SexText - порно рассказы и эротические истории

Без гарантий










 

Глава 1. Серпантин

 

– Мама, я на серпантине. Давай по порядку, что случилось?

– Флорист отказался! – Голос мамы гремит из динамиков. Судя по интонации, до свадьбы осталось два часа, а жених только что сбежал.

Прижимаюсь ближе к скале, пропуская встречный автобус. Справа мелькает море, далеко внизу, за невысоким ограждением. Солнце бьёт в лобовое стекло, а впереди третий километр ползёт фура с арбузами.

– Совсем отказался?

– А как можно отказаться не совсем? Позвонил и сказал, что у них на наше число другая свадьба. Заказ больше, денег больше. Представляешь?

– Предоплату вернул?

Мама замолкает.

Ну конечно.

– Мам?

– Ника платила наличными, – наконец признаётся она.

– Расписку взяла?

– Мариша, ну какая расписка? Мы цветы заказывали, не квартиру покупали!

– И сколько она отдала?

Мама называет сумму.

Я смотрю на фуру. На её пыльном борту кто-то вывел пальцем: «Не гони, мама ждёт».

Моя, похоже, уже не ждёт ничего хорошего.

– Пришли мне номер флориста и всю переписку. Попробую разобраться.

– Только, пожалуйста, без твоих угроз! – тут же предупреждает мама.Без гарантий фото

– Я ещё ничего не сказала.

– Я тебя знаю. Ты сначала начинаешь разговаривать этим своим голосом, а потом люди трубки бросают.

– Мам, у меня нормальный голос.

– Когда ты с семьёй разговариваешь, нормальный. А когда с посторонними, прямо мурашки по коже.

Усмехаюсь. Мама сама способна довести до белого каления кого угодно, но резкий голос у нас в семье, конечно, только мой.

Фура наконец сворачивает на площадку, пропуская машины. Я проезжаю мимо, благодарно мигнув аварийкой.

– Ладно, – вздыхает мама. – Главное, чтобы ты приехала. Ника с утра вся на нервах. Тимур с ней уже не справляется.

– А что он должен делать?

– Ну как что? Успокаивать!

– Мама, он жених, а не успокоительное.

– Вот приедешь, сама увидишь. И только попробуй опять просидеть всё время с ноутбуком.

– Не просижу.

– Марина, – произносит мама с подозрением.

– Что?

– Ты сейчас на меня злишься?

С вопросом она, конечно, опоздала минут на десять.

– Нет, мам. Просто мне дорогу смотреть надо.

– Ну всё, не мешаю. Езжай аккуратно. И флористу позвони сегодня, хорошо?

– Хорошо.

Она отключается, не дождавшись, пока я попрощаюсь.

В салоне наконец тихо. Только шины шуршат по асфальту. Обычно после таких разговоров перезваниваю, чтобы убедиться, что мама не обиделась. Иногда приходится извиняться, хотя к концу разговора уже сама не понимаю, за что именно.

А сегодня решила не перезванивать.

В машине жарко. Кондиционер сдался ещё на перевале, и теперь из решёток дует воздух, от которого можно сушить волосы. На заднем сиденье подпрыгивает коробка с образцами салфеток для свадебного стола.

«Молоко», «сливки» и «жемчуг».

Вчера показывала их Нике по видеосвязи. Она обиделась, решив, что мне всё равно. А я просто не вижу разницы между тремя оттенками белого.

До Чаячьего Мыса сорок километров, до свадьбы двадцать два дня. Очень надеюсь, что за это время мы хотя бы с салфетками определимся.

Телефон снова звонит.

Ника.

– Марин! Ты где? – выпаливает сестра, едва я отвечаю.

– В горах. Скоро буду.

– Мама тебе звонила?

– Угу. Про пионы.

– Ты только не ругайся, ладно? Я знаю, что нужно было взять расписку. Но он же такой милый был! И салон красивый, и нам шампанское предложили…

– Ник, я не ругаюсь.

– По голосу слышу, что ругаешься.

– Это у меня такой голос. Мама только что объяснила.

Ника коротко смеётся, но тут же возвращается к своему вопросу.

– Марин, а если мы вообще не найдём пионы?

– Найдём другие цветы.

– Ты не понимаешь! – возмущается Ника. – Я уже всё под них придумала!

– Тимур знает, что его могут бросить из-за пионов?

– Дура!

– Нет, правда. Он мне сегодня ночью написал. В половине четвёртого. Спросил: «Марина, извините, а пионы – это обязательно?»

Ника не выдерживает и смеётся.

– Бедный мой!

– Ты ему хоть спать давай. Ему ещё до свадьбы дожить надо.

– Да я не специально! Мы разговаривали, потом поссорились, потом помирились. А потом я опять вспомнила про арку…

Она продолжает рассказывать, как Тимур пытался убедить её, что никто из гостей не отличит пионы от крупных роз. Я слушаю вполуха, пока дорога не выходит из сосен на открытый склон.

Здесь ветер сильнее. Машину слегка ведёт вправо, и я крепче берусь за руль.

– Марин? – зовёт Ника уже тише.

– Слушаю.

– А если я передумаю?

– Насчёт пионов?

– Насчёт свадьбы.

Я больше не улыбаюсь.

– Вы опять поссорились?

– Да нет же! Мы с Тимуром нормально. Просто… – Она шумно выдыхает. – Не знаю. Страшно как-то. Все уже столько всего приготовили, гости приедут, папа Тимура деньги потратил. А я иногда думаю: вдруг не смогу? Встану перед этой аркой и сбегу.

– Ник, свадьбу можно отменить. Даже если ресторан оплачен.

– Да я не хочу отменять! Я Тимура люблю.

– Тогда зачем сбегать?

– Не знаю, Марин! – почти кричит сестра.

Ну вот, довела. Ника и без меня на взводе, а я устроила ей допрос.

– Ладно, извини. Приеду, обниму тебя, а потом будем думать. Только давай без побегов до моего приезда.

– Постараюсь, – бурчит она, но уже спокойнее.

Некоторое время молчим. Я пытаюсь придумать, чем ещё её отвлечь, и вдруг вспоминаю кое-что.

– Слушай, если ты дойдёшь до арки трезвая и вовремя, я станцую у тебя на свадьбе. Босиком. На столе.

– Чего?! – Ника даже не сразу верит услышанному.

– Ты слышала.

– Ты? На столе?

– Нет, соседка из тридцать второй квартиры. Конечно, я.

– Поклянись!

– Клянусь.

Ника заливается смехом.

– Марин, я сейчас Тимуру расскажу!

– Только попробуй. Он ещё до свадьбы найдёт хорошего психиатра и отменит всё сам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Господи, я представляю мамино лицо! – выдыхает Ника сквозь смех.

Я тоже представляю. Пожалуй, зря пообещала.

– Ладно, всё. Езжай осторожно. Я тебя жду, – говорит Ника, отсмеявшись.

– Скоро буду, Ник.

– Люблю тебя.

– И я тебя.

Она отключается.

Смеяться уже не хочется. Ника ведь не шутила насчёт побега.

Мы с ней не виделись почти месяц. По телефону всё сводилось к цветам, платью, рассадке и десяткам других срочных вопросов. Я даже не помню, когда последний раз спрашивала, как у неё дела, и дослушивала ответ до конца.

Сейчас приеду, наконец поговорим.

Телефон звонит в третий раз.

«Олег Викторович».

Сворачиваю на площадку над обрывом. Под колёсами шуршит гравий. Останавливаюсь подальше от края, глушу двигатель и отвечаю.

– Слушаю, Олег Викторович.

– Ты уже в Чаячьем Мысе? – Ладыгин, как обычно, обходится без приветствия.

– Буду примерно через час.

– Хорошо. Там у Ладо один вопрос возник. Нужно решить.

Я закрываю глаза.

Один вопрос. От этих двух слов у меня всегда портится настроение.

– Какой именно? – Уже заранее жалею, что ответила.

– Он собирается строить второй корпус «Белой террасы». Участок на мысу, старый дом, синие ставни. Собственник Ремезов. Продавать отказывается.

– И вы хотите, чтобы я с ним поговорила?

– Не просто поговорила. Получила согласие на сделку, – поправляет Ладыгин.

– На каких условиях?

– Условия хорошие. Коммерческое предложение есть в материалах. Подпись нужна до свадьбы.

– За двадцать два дня? – переспрашиваю я.

– Достаточно времени.

Спорить о сроках с ним бесполезно. Особенно когда он уже всё решил.

– Для чего? Чтобы уговорить человека, который уже отказался продавать собственный дом?

– Ты сначала изучи дело, Марина.

– Это же дело Шевчука, – вспоминаю я. – Он ведь уже занимался этим участком.

– Было его.

– Что значит «было»?

– Шевчук уволился, – сообщает Ладыгин так буднично, словно речь идёт о перенесённом совещании.

– Из-за Ремезова?

– Марина, мне сейчас некогда обсуждать причины чужого увольнения, – обрывает меня начальник.

– А мне нужно понимать, с чем я имею дело.

– Вот и разберись. У тебя это хорошо получается.

В бардачке нахожу ручку. Снимаю колпачок зубами и записываю на ладони: «Ремезов. Мыс. 22 дн.».

– Хорошо, – говорю я. – Пришлите все материалы Шевчука. Включая переписку с собственником.

– Пришлю.

– Только я ничего не обещаю. Если человек не хочет продавать, заставить его мы не можем.

– Тебя никто не просит заставлять, – спокойно возражает Ладыгин. – Тебя просят договориться.

– А если не получится?

– Получится, Марина. Ты же сестра невесты. Ладо тебе доверяет.

Ладыгин не даёт мне возразить:

– Закроешь сделку, в сентябре поговорим о партнёрстве.

Ручка замирает у меня в пальцах.

– Олег Викторович…

– Что?

Три года я жду этого разговора. И столько же времени стараюсь не вспоминать, почему он вообще понадобился.

– Вы серьёзно?

– Я похож на человека, который шутит такими вещами?

Нет. На это он совершенно не похож.

– А если Ремезов не согласится?

– Тогда не поговорим. – Ладыгин делает паузу. – Марина, после истории с Сотниковым я взял тебя под своё имя. Ты ведь помнишь?

Большой палец сам находит безымянный на левой руке.

Кольца нет уже три года, а я до сих пор иногда пытаюсь его повернуть.

– Помню, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Хорошо. Мне бы не хотелось снова возвращаться к этому разговору.

– Я поняла.

– И ещё. Стрельников сегодня с утра интересовался, свободна ли твоя позиция.

Не успеваю ничего спросить. Ладыгин отключается.

Я опускаю телефон на колени.

Вот так. Пять минут разговора, и у меня снова есть работа, срок и очень хорошая причина не подвести начальство.

Внизу, в бухте, блестит стеклянными фасадами «Белая терраса». А выше, на самом мысу, стоит маленький дом. Отсюда он кажется тёмной точкой среди выгоревшей травы. Рядом растёт большое дерево.

Смотрю на него и пытаюсь представить человека, который отказался от суммы, предложенной Ладо.

Может, ему просто не нужны деньги.

Может, он считает, что дом стоит дороже.

А может, Шевчук уже предложил ему всё, что только можно, и мне теперь предстоит повторить этот разговор с тем же результатом.

Открываю рабочую почту. Материалов пока нет.

Зато мама прислала номер флориста, фотографию визитки и сообщение: «Мариша, только не откладывай. Ника переживает».

Пересылаю ей короткое «Получила».

Потом снова смотрю на запись на ладони.

Меня ведь никто не спросил, хочу ли я за это браться. Ни мама с флористом, ни Ника со свадьбой, ни Ладыгин с чужим домом.

Да им и незачем. Я говорю «да» раньше, чем меня успевают спросить.

 

 

Глава 2. Мелочи

 

Рынок у автостанции открывается в шесть, и к семи под его навесами уже нечем дышать.

Мамин список в телефоне называется «Мелочи». Сорок два пункта. Вперемешку продукты на сегодня и то, что нельзя забыть к свадьбе. Вычёркиваю брынзу, пока женщина за прилавком отрезает мне кусочек на пробу и протягивает прямо на кончике ножа.

– Невеста? – спрашивает она.

– Сестра невесты.

– А, значит, ты и тащишь.

Я смотрю на пакеты у своих ног.

– Пока только продукты. Жениха сами привезут.

Женщина смеётся и зовёт следующего покупателя.

Персики больно оттягивают пальцы, над абрикосами висят осы. Под брезентом пахнет пылью, дынями и нагретой тканью. Хочется на воздух, хотя снаружи наверняка не легче.

У последнего прилавка пожилой продавец заворачивает инжир в широкий зелёный лист. Ранний, дорогущий. Покупательница рядом возмущается ценой, а он только пожимает плечами.

Лист сминается у него в пальцах.

До меня доходит горьковатый, молочный запах. Откуда-то я его знаю. Останавливаюсь, так и не донёсши пакет до другой руки.

– Девушка, вам сколько?

– Не надо, спасибо.

– Попробуйте. Уже сладкий.

– Нет, правда.

Отхожу слишком быстро. Персики стукаются друг о друга, и я только за углом рынка замечаю, что сжимаю ручки пакета до боли.

Ника ждёт меня в кафе на набережной. Сидит под огромным зонтом в соломенной шляпе и машет обеими руками. Перед ней два стакана лимонада, в моём лёд уже растаял.

– Марин! Ты загорела!

– Обгорела. Это разные вещи.

Вчера мы два часа выбирали место для свадебной арки. Ника бегала по пляжу с телефоном, а я стояла рядом, прикрывая ладонью экран от солнца. Теперь плечи ноют даже под рубашкой.

– Я же говорила, намажься кремом! – Ника пододвигает мне стакан.

– А ещё говорила, что мы выйдем на десять минут.

– Зато место какое нашли!

Сажусь, пристраиваю пакеты у стула.

– Расписку нашла?

– Не совсем. – Ника достаёт телефон. – Мы записывали заказ на листке, и я его сфотографировала. Смотри.

На снимке дата, количество цветов и сумма. Уже кое-что.

– Почему вчера не сказала?

– Забыла, Марин! Я это фото полвечера искала. – Она придвигается ближе. – Только флористу пока не звони. Тимур обещал сам с ним поговорить.

– Тимур? Сам?

Ника убирает телефон и вскидывает подбородок.

– Он вообще-то взрослый человек. И свадьба его тоже.

– Я разве спорю?

– По лицу вижу, что собираешься.

Приходится улыбнуться.

– Ладно. Пусть поговорит. Только переписку сохраните.

– Сохраним, – с облегчением говорит она. – Представляешь, мы иногда и без тебя справляемся.

– Начинаю подозревать.

Тянусь за лимонадом, и Ника замечает запись на моей ладони.

– Опять на себе пишешь?

– Ага. Бумага ведь такая редкость.

Вчерашнее «Ремезов. Мыс. 22 дн.» почти стёрлось. Достаю ручку, перечёркиваю двадцать два и рядом вывожу двадцать один.

Ника берёт меня за руку. Смотрит не на цифры, а на безымянный палец. А большой палец у меня опять трёт безымянный, где раньше было кольцо.

– Марин, – тихо говорит она. – Три года уже.

– Знаю.

– Ты ведь понимаешь, что Сотников тебе врал? Это не твоя вина.

– Я подписала.

– Потому что любила.

– Потому что не проверила.

Ника не отпускает мою руку. Сидим так, пока я наконец не прошу:

– Давай не сегодня, – прошу я.

Она наконец отпускает мои пальцы.

– Ладно. Не сегодня.

И тут же тянется к пакету.

– Персик можно? Я с утра ничего не ела.

– Бери. Только они, кажется, уже побитые.

Ника выбирает самый мягкий, откусывает и сразу хватается за салфетку. Сок течёт по подбородку.

– Красиво ешь, – замечаю я.

– Зато вкусно. – Она вытирает губы и вдруг вспоминает: – Кстати, Тимур сказал, его отец тобой страшно доволен.

– За что? Я ещё даже не встречалась с Ремезовым.

– Он уверен, что ты разберёшься с «этим упырём с мыса».

– Это Гордей Артурович так сказал?

– Ну да. – Ника пожимает плечами. – Он его терпеть не может.

– А Ремезов чем занимается?

– Хирург. В нашей больнице работает. Говорят, характер ужасный, зато руки золотые. Тут половину посёлка, кажется, он зашивал.

Хирург. Достаю телефон и записываю. По крайней мере, теперь понятно, где его искать.

Ника заглядывает мне через плечо.

– Марин, ты хоть поешь сначала.

– Сейчас закажу.

– Только не начинай с официантом разговаривать своим рабочим голосом.

Смотрю на неё. Она невинно откусывает персик.

Мама, конечно, уже успела пожаловаться.

Вечером возвращаюсь в номер с гудящей головой. Плечи горят, даже рубашку снять неприятно.

Из офиса наконец прислали материалы Шевчука. Девяносто страниц: выписки, оценки, предложения о покупке, письма Ремезову без ответа. За весну Шевчук трижды приезжал сюда и так ни о чём не договорился.

За дом и участок предлагают в полтора раза больше рыночной цены. Ремезов даже на письма не отвечает.

В конце папки нахожу служебную записку Ладыгину. Майскую.

«Олег Викторович, повторяю: собственник не продаст ни за какие деньги. Причины личные, связаны с Ладо, подробности ниже. Сделка невозможна. Прошу снять меня с дела и не передавать его никому из сотрудников, чьей репутацией вы дорожите».

Перечитываю последние слова. Потом возвращаюсь к середине.

«Подробности ниже».

А ниже ничего нет.

Прокручиваю страницу, проверяю вложения. Может, скан обрезали? Нет. После подписи Шевчука документ заканчивается.

Смотрю на дату. Май.

Сейчас июль. Ладыгин получил предупреждение ещё два месяца назад, но вчера поручил дело мне. И ни словом не обмолвился о личных причинах отказа.

Встаю, иду к двери и проверяю замок. Заперто.

Возвращаюсь к ноутбуку. Открываю записку снова.

«…не передавать его никому из сотрудников, чьей репутацией вы дорожите».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шевчук что-то выяснил. Ладыгин это прочитал ещё в мае. А мне прислали папку без самого интересного.

За окном темнеет бухта. Внизу у «Белой террасы» загораются огни, доносится музыка. Кажется, кто-то репетирует свадебный выход.

В сентябре Ладыгин обещал поговорить о партнёрстве. Именно поговорить. А Стрельников уже интересовался, свободна ли моя должность.

Второй раз проверяю замок, когда иду в ванную.

Он ведь не рассчитывает, что я договорюсь с Ремезовым? Или ему как раз нужно, чтобы я провалилась?

Сажусь на край кровати. Перед глазами всё та же фраза Шевчука.

«…чьей репутацией вы дорожите».

Встаю и проверяю замок в третий раз.

 

 

Глава 3. Мыс

 

В восемь утра Ремезов не берёт трубку. В девять тоже. В десять я уже знаю наизусть, сколько гудков проходит до сброса.

Пробую в одиннадцать, на этот раз с телефона в гостиничном номере. Может, на незнакомый номер всё-таки ответит.

Отвечает. На пятом гудке.

– Если вы из «Белой террасы», идите к чёрту. Если нет, говорите.

– Эдуард Петрович, меня зовут…

Гудки.

Кладу трубку. Ещё раз набрать? Он ведь даже имени моего не услышал. Хотя, кажется, ему и не нужно.

Открываю папку Шевчука. Девяносто страниц, и нигде ни слова о том, что хозяин дома согласился хотя бы выслушать предложение. Зато есть телефон, который он, судя по всему, прекрасно умеет отключать.

В гостинице мне посоветовали съездить к нотариусу. Контора тут одна, недалеко от автостанции. Не уверена, что узнаю что-нибудь новое, но сидеть в номере и слушать гудки уже надоело.

На первом этаже жёлтого дома, между аптекой и парикмахерской, работает вентилятор. Он гоняет по маленькому кабинету тёплый воздух и чей-то сладкий парфюм.

Женщина за столом берёт мою визитку, поправляет очки на цепочке и читает название фирмы.

– Ладыгин. Опять.

– Добрый день, – говорю я. – Марина Вершинина.

– Вижу.

Она кладёт визитку перед собой, но не предлагает сесть.

– Коллега мой к вам обращался? Шевчук.

– Три раза приходил. Худой такой, в галстуке. В мае, в такую жару, всё равно в галстуке. – Женщина возвращает визитку. – Если вы за сведениями о доме, то сразу скажу: ничего не дам.

– Я не прошу закрытых сведений. В материалах дела есть выписка и документы о наследстве. Собственник один, обременений нет.

– Тогда что вам от меня нужно?

Хороший вопрос. Шевчук трижды был в этой конторе, а итог его работы я вчера прочитала в служебной записке. Три визита к нотариусу ради служебной записки «сделка невозможна»? Надо хотя бы выяснить, зачем он сюда ездил.

– Хочу понять, почему Шевчук трижды приходил сюда, а потом отказался от дела. Вы ведь с ним разговаривали?

– Разговаривала. Только о чём, вам не скажу.

– Понимаю.

Женщина снимает очки. Настороженность в её лице вдруг сменяется чем-то другим, куда более личным.

– Эдуард Петрович моему внуку руку собрал. После мотоцикла. В городе сказали, что придётся ампутировать, а он взялся. Мальчишка теперь пальцами шевелит, представляете?

– Повезло вашему внуку.

– Повезло, что этот человек не отвернулся. – Она аккуратно складывает очки. – Вот и вы не трогайте его. Ему хватило.

– Чего хватило?

– Юристов.

Я успеваю только открыть рот. Женщина уже придвигает к себе папку и вежливо улыбается.

Разговор окончен.

На улице останавливаюсь у машины и ещё раз перечитываю адрес. Неизвестно, поедет ли Ремезов на встречу, если его пригласить. Зато дом никуда не денется.

Дорога к мысу начинается за последними заборами. Сначала асфальт, потом белая щебёнка. Сосны здесь все наклонены в одну сторону. Видно, ветер дует с моря круглый год. На одной из ям машина цепляет днищем камень, и я сбрасываю скорость почти до пешеходной.

К шестому повороту начинаю жалеть, что не оставила машину у начала дороги.

Но дом стоит именно там, где отмечен на плане: на краю мыса, один, без соседей. Белёные стены, у земли облупилась штукатурка, синие ставни закрыты. Сбоку наружная лестница ведёт на второй этаж, к отдельной двери. Во дворе растёт огромный инжир; ветки нависают над крышей.

Теперь понятно, что за дерево я видела с площадки над бухтой.

Глушу мотор, и сразу слышно, как в траве надрываются цикады, а внизу бьётся о камни море.

На калитке висит фанерная табличка с ровными чёрными буквами:

«ЮРИСТАМ НЕ ОТКРЫВАЮ. ОСТАЛЬНЫМ ТОЖЕ».

– Очень гостеприимно, – говорю себе под нос.

Толкаю калитку. Она поддаётся. Для верности прикрываю её и пробую ещё раз: не заперта. Смотрю на табличку и всё-таки вхожу. Если хозяин появится, у него будет полное право выставить меня за ворота. Желательно после того, как мы поговорим.

Во дворе чисто. Возле стены стоят ведро с прищепками и ласты, на верёвке сохнет голубая рубашка с закатанными рукавами. На крыльце – старая скамья.

Стучу в дверь.

Жду. Стучу ещё раз, сильнее.

– Эдуард Петрович! Я Марина Вершинина, из фирмы «Ладыгин и Брусилов». Мне нужно с вами поговорить.

Из дома ни звука.

Обхожу его, надеясь найти кого-нибудь во дворе. За задней стеной почти сразу начинается обрыв. Ветер бьёт в лицо, снизу доносится глухой удар волны о камни. Подхожу к краю, но долго там не стою: под ногами осыпается мелкая щебёнка.

Пахнет нагретой сосновой корой. А потом ветер меняется и приносит запах инжира – тот самый, что вчера на рынке.

Отступаю от обрыва. Опять этот запах. Даже здесь от него не уйти.

У ворот на щебёнке видны глубокие следы шин. Кто-то выезжал недавно. Может, сам Ремезов, и я просто опоздала.

Уже собираюсь возвращаться к машине, когда замечаю под скамьёй сумку.

Старая кожа, обтёртые до светлого углы, латунный замок. Она стоит в тени, расстёгнутая, и внутри поблёскивают металлические инструменты.

Присядаю, не прикасаясь к ним. Такая сумка была у врача, который приходил ко мне в детстве, когда я болела ангиной. Только та всегда была закрыта.

На ручке болтается выцветшая бирка. Разбираю надпись:

«П. Ремезов».

Не Эдуард Петрович. Просто П. Ремезов.

У самого замка на коже засохло тёмное пятно. По краям бурое, в середине почти чёрное.

Я наклоняюсь ближе.

Похоже на кровь.

Выпрямляюсь и оглядываю пустой двор. Рубашка на верёвке чуть шевелится от ветра, ставни закрыты, никто не выходит на мои стуки.

Почему хирург оставил сумку с инструментами открытой на крыльце? И если на коже действительно кровь, то чья?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 4. Лифт

 

Стеклянный лифт «Белой террасы» ползёт вверх по скале. Под ним остаётся бассейн, дальше открывается бухта, а за ней море до самого горизонта.

Обычно у этого окна все достают телефоны. Мне сейчас не до фотографий.

В одной руке коробка с образцами свадебных салфеток, на другом локте чужая кожаная сумка. Тяжёлая. Ремень всё время сползает. Поставить сумку на пол не хочется: там мокрые следы от чьей-то обуви.

Уже в машине, когда ехала с мыса, мне пришло в голову, что я могла оставить сумку под скамьёй. Даже должна была. Чужой двор, чужая вещь. Но инструменты лежали открыто, на коже было пятно, похожее на кровь, а хозяин не отвечал ни на звонки, ни на стук. Я забрала сумку, решив, что найду Ремезова и верну её лично.

Только теперь не знаю, где его искать. В больнице? Дома он может появиться когда угодно. И телефон, судя по утреннему разговору, он больше не возьмёт.

Надо было хотя бы оставить записку.

Кроме меня, в кабине ещё двое. Пожилая горничная держит перед собой стопку свежих полотенец. Мужчина у стеклянной стены стоит к нам вполоборота. Рубашка на нём помята, рукава закатаны выше локтей, а одна пуговица застёгнута не в ту петлю. Тёмные волосы на висках выгорели почти до рыжего.

Он так увлечён видом, что даже не повернул головы, когда я вошла со своим грузом.

Лифт вдруг дёргается.

Коробка выскальзывает у меня из пальцев, ударяется о пол, и крышка отлетает в сторону. Салфетки рассыпаются. Следом раздаётся неприятный металлический скрежет, и кабина замирает.

Где-то между четвёртым и пятым этажом.

Я хватаюсь за поручень. Внизу, за стеклом, маленький голубой бассейн. До него очень далеко, и лучше бы сейчас не смотреть.

– О господи, – выдыхает горничная.

Она прижимает полотенца к груди, потом пытается отступить от стекла, но места почти нет.

– Всё нормально, – говорю я. – Сейчас вызовем диспетчера.

Нажимаю кнопку связи. Жду. Из решётки доносится треск, потом тишина.

Нажимаю ещё раз.

– Тут должна быть связь. Она обязана работать.

– По закону? – спрашивает мужчина у стекла.

Поворачиваюсь к нему.

– В том числе.

– Тогда можете сообщить лифту, что он нарушает ваши права.

Вот только шутников мне сейчас и не хватало.

– А вы можете помочь, вместо того чтобы острить?

Он наконец отходит от окна и смотрит не на меня, а на горничную.

Та уже опускается на корточки. Полотенца рассыпаются по полу, рядом с моими салфетками. Она хватает ртом воздух, но вдохи получаются короткими, частыми. Лицо побелело, на лбу выступил пот.

Я приседаю рядом.

– Вам плохо? Подождите, сейчас…

Что именно сейчас, не представляю. Телефон в кармане, одной рукой нужно придерживать сумку, другой я всё ещё вцепилась в поручень.

Мужчина мягко отодвигает меня плечом и опускается перед горничной на одно колено. Прямо на рассыпанные салфетки.

– Зоя Михайловна. Посмотрите на меня.

– Эдуард Петрович, я не могу. Мне воздуха не хватает.

– Я вижу. Давайте помедленнее. Вот так.

Он берёт её за запястье, проверяет пульс. Шутки кончились. Теперь говорит тихо и спокойно.

Эдуард Петрович.

Имя цепляет слух. Я смотрю на его руки, на коротко остриженные ногти и белый шрам поперёк костяшки. Неужели?.. Но сейчас не до этого.

– Смотрите на меня, не на окно, – повторяет он. – Не нужно пытаться вдохнуть сразу много. Дышим спокойно. Я с вами.

Зоя Михайловна кивает, хотя глаза у неё полны слёз.

Я наконец освобождаю руку и достаю телефон. Сеть ловит. Звоню на ресепшен и сообщаю, где остановился лифт. Девушка отвечает, что техническую службу уже вызвали.

– У нас человеку плохо, – добавляю я. – Скажите им, чтобы поторопились.

– Что говорят? – спрашивает мужчина, не оборачиваясь.

– Механика вызвали.

– Хорошо. Зоя Михайловна, слышали? Нас уже вытаскивают.

Она пытается ответить, но вместо слов получается всхлип. Мужчина не торопит её. Продолжает что-то тихо говорить, проверяет пульс и ждёт, пока дыхание выровняется.

Я собираю полотенца, хотя сейчас никому не до них. Просто стоять рядом без дела ещё хуже. Одно оказывается под его коленом. Он чуть сдвигается, чтобы я могла его вытащить.

– Спасибо, – говорю я.

– Не за что.

Впервые за всё время он поднимает на меня глаза. Усталые, с тенями под ними. А потом снова поворачивается к Зое Михайловне.

Зоя Михайловна постепенно успокаивается. Когда ей удаётся сделать нормальный вдох, она шумно выдыхает и смущённо оглядывает полотенца у меня на руках.

– Извините. Я вам тут всё уронила.

– Переживём, – говорю я. – Полотенца целы.

– А вы очень испугались? – спрашивает её мужчина.

– А вы бы не испугались? – Зоя Михайловна вытирает глаза уголком фартука. – Это вам хорошо, Эдуард Петрович. Вы тут стоите, как дома.

– Я тоже не в восторге. Просто на лестнице было бы ещё хуже.

Она коротко смеётся. Совсем немного, но ему, кажется, этого достаточно.

Я перекладываю полотенца ей на руки. Приходится наклониться за коробкой, и тут ремень кожаной сумки съезжает с локтя.

Я успеваю поймать ремень у самого пола. Пока снова перекидываю его на локоть, мужчина замечает выцветшую бирку на ручке.

На секунду его лицо меняется. Он смотрит на сумку, потом на меня.

– Где вы это взяли?

От его тона сама собой выпрямляю спину.

– Нашла.

– Где?

– На крыльце одного дома. На мысе. Она лежала открытая, и там…

– Вы взяли её с крыльца?

– Да. Я хотела найти хозяина.

Он даже моргает от удивления.

– А спросить разрешения не пробовали?

– Я стучала. Никто не открыл. Калитка была открыта.

– Это не приглашение.

– Это не запор.

Слышу собственный ответ и злюсь ещё сильнее. Он ведь прав: меня никто не звал.

– На сумке было тёмное пятно. Похожее на кровь. Инструменты лежали открыто. Я подумала, что могло что-то случиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– И увезли её в гостиницу. Для сохранности?

– Именно.

Он протягивает руку к сумке, но я отодвигаю локоть.

– Вы хоть понимаете, что забрали чужую вещь?

– Прекрасно понимаю. Поэтому и собиралась вернуть её владельцу.

– Тогда возвращайте.

Он протягивает ладонь.

– Вы её хозяин? – спрашиваю я.

– Да.

Зоя Михайловна переводит взгляд с него на меня. Кажется, ей снова хочется оказаться где-нибудь в другом месте.

Я вспоминаю бирку: «П. Ремезов». Не «Э. П.». Значит, сумка принадлежит кому-то из семьи.

– Простите, но откуда мне знать?

– Серьёзно? – Он даже усмехается, только глаза остаются холодными. – Вы забрали её без разрешения, а теперь просите меня доказать, что она моя?

Щёки начинают гореть.

Лифт вздрагивает и медленно трогается. Зоя Михайловна охает, потом почти сразу облегчённо выдыхает. Над дверью загорается цифра пять.

Я могла бы просто отпустить ремень, сказать, что ошиблась, и закончить этот нелепый разговор. Но после его последней фразы уступать особенно не хочется.

– Я приехала поговорить с Эдуардом Петровичем Ремезовым, – говорю я. – Сумку отдам ему. Лично.

Мужчина молчит. Несколько секунд просто рассматривает меня, и в этом взгляде уже нет ни капли прежней насмешки.

Двери открываются. Из коридора тянет прохладой кондиционера и запахом лилий.

– Зоя Михайловна, вы как? – спрашивает он.

– Уже лучше. Спасибо вам, Эдуард Петрович.

– Если снова станет плохо, присядьте и позовите кого-нибудь. Не бегите сразу работать.

– Да куда я побегу, – вздыхает она и выходит с полотенцами.

Мужчина пропускает её, затем поворачивается ко мне.

– Эдуард Петрович Ремезов. А вы, должно быть, новая. Вместо того, который в галстуке.

Я смотрю на него. Потом на сумку, которую всё ещё упрямо держу.

Конечно. Хирург. Рубашка с закатанными рукавами. Зоя Михайловна назвала его по имени и отчеству ещё несколько минут назад.

Провалиться бы сквозь пол. Хотя, пожалуй, с меня на сегодня хватит поездок в неисправном лифте.

– Марина Вершинина, – представляюсь я. – «Ладыгин и Брусилов».

– Я понял.

Он осторожно высвобождает ремень из моих пальцев. Я наконец отпускаю его.

– Мне правда жаль, – говорю я. – Я не знала, чья это вещь.

Эдуард Петрович поднимает сумку за ручку. Большим пальцем разглаживает потрёпанную кожу рядом с биркой.

– Это сумка моего отца, Вершинина. Он держал её в руках в последний день своей жизни.

Я уже открываю рот, чтобы извиниться ещё раз, но он не даёт.

– Вы её не нашли. Вы её украли.

Он выходит в коридор.

Двери закрываются. Я так и остаюсь в лифте среди рассыпанных салфеток. Даже коробку не подняла.

 

 

Глава 5. Визитки

 

Вечером вижу Ремезова на террасе бара «Белой террасы». За стеклянным ограждением темнеет бухта, от столиков пахнет лаймом и горячим хлебом.

Он сидит у самого края, вытянув ноги. Перед ним стакан воды, раскрытый кулёк с сушёной вишней и салфетка с тремя косточками. Кожаная сумка стоит у его ботинка. Даже здесь он не выпускает её из виду.

Я собиралась поговорить с ним завтра. Во всяком случае, так убеждала себя после лифта. Но раз уж он здесь…

Подхожу к столику.

– Эдуард Петрович. Можно пять минут?

– Нет.

Он даже головы не поворачивает.

– Вы не знаете, о чём я хочу поговорить.

– Зато знаю, кто вы. Этого достаточно.

За соседним столиком официант открывает бутылку. Хлопает пробка, кто-то смеётся. Ремезов берёт вишню, кладёт в рот и наконец смотрит на меня.

– Садитесь, Вершинина. Вы же всё равно не уйдёте.

Уходить я и правда не собиралась. Только зачем ему об этом знать?

Сажусь напротив и достаю визитку.

– Прежде всего хочу извиниться за сумку. Мне не следовало её брать. Я не знала, что она принадлежала вашему отцу.

– Теперь знаете.

– На коже была кровь. Я постучала, никто не открыл. Испугалась, что что-то случилось.

– Поэтому решили унести вещь с чужого крыльца?

– Я уже признала, что поступила неправильно.

– А я услышал.

Он выплёвывает косточку в ладонь и кладёт к остальным. Смотрит на визитку, но не берёт.

– Откуда кровь? – спрашиваю я. – Если можете сказать.

– Рыбак на дальнем причале распорол ногу о винт. Ночью. Пришлось зашивать у себя на крыльце, при фонаре. Потом отвёз его в больницу, а сумку забыл. Утром приехала вы. – Ремезов делает глоток воды. – Всё? Теперь вам спокойнее?

– Да. Спасибо.

– Не за что. А теперь до свидания.

Он поворачивается к морю.

Я кладу ладонь на визитку, чтобы её не сдуло ветром. На этом следовало бы остановиться. Но Ладыгин ждёт от меня совсем другого разговора.

– Мне поручено обсудить с вами предложение Гордея Артуровича Ладо.

– Вот и добрались.

– Вы его хотя бы рассмотрите?

Ремезов берёт карточку, читает моё имя и должность. Переворачивает.

– «Старший юрист», – произносит он. – А младший к вам прилагается?

– При необходимости. Сейчас вам придётся довольствоваться мной.

– Какая жалость.

Он разрывает визитку надвое, складывает половинки и рвёт снова. Четыре кусочка ложатся на салфетку рядом с косточками.

Я смотрю на них, достаю вторую карточку и протягиваю ему.

– Вы забыли мой номер.

Ремезов хмыкает. Вторую визитку он рвёт уже без всякой церемонии.

– У вас они когда-нибудь заканчиваются?

– В коробке ещё почти двести. Фирма заказывает оптом.

– Тогда вам повезло. У меня времени хватит.

Достаю третью. Ремезов протягивает руку, но я пока придерживаю карточку пальцем.

– У меня времени как раз нет.

– Все вы так говорите.

– Через двадцать дней свадьба моей сестры. Я здесь до неё, и мне нужно успеть разобраться с вашим участком.

Он перестаёт тянуть визитку.

– Чья свадьба?

– Ники Вершининой и Тимура Ладо.

Несколько секунд он молчит. Потом забирает карточку, но не рвёт. Кладёт её передо мной.

– Тогда тем более нечего обсуждать. Отгуляете свадьбу и уедете. А я останусь у себя дома.

– Вы даже не знаете, какие условия предлагает Ладо.

– Знаю.

– Откуда? Я ещё не называла сумму.

– А до вас сюда никто не приезжал? – Он отодвигает стакан. – Ваш коллега с галстуком приносил бумаги. И цифры тоже.

Шевчук виделся с ним. Вот только из его папки этого никак не узнать.

– Предложение остаётся в силе. За дом и участок вам готовы заплатить в полтора раза больше рыночной стоимости. Если хотите, покажу расчёты.

– Не захочу.

– Почему?

– Потому что я здесь живу.

– Я понимаю. Но цена действительно хорошая.

– Для кого?

Вот и ответь. Ладо получит землю, фирма – гонорар. Я, может быть, разговор о партнёрстве. А Ремезов?

– Для вас она тоже может быть выгодной, – говорю я.

– Вершинина, я знаю, сколько стоит мой дом. И сколько стоит земля под ним. Девять лет назад мне всё очень подробно объяснили. С участием юристов.

– Что произошло девять лет назад?

Он берёт со стола сумку и встаёт.

– Доброй ночи.

– Подождите. – Я тоже поднимаюсь. – Я не собираюсь вас заставлять. Но почему вы даже не хотите разговаривать?

– А чем мы сейчас занимаемся?

– Пока вы только рвёте визитки.

– Только две. Третью пожалел.

Он собирается пройти мимо. Встаю у края столика, не преграждая дорогу, но он останавливается сам.

– Вы уходите каждый раз, когда разговор касается продажи, – говорю я. – Может, дело не в деньгах? Тогда скажите прямо. Мне хотя бы будет что передать клиенту.

– Передайте, что я не продаю.

– Это я уже знаю.

– Прекрасно. Значит, мы закончили.

Он делает шаг, но я не выдерживаю:

– Или вы боитесь, что я всё-таки сумею вас убедить?

Ремезов оборачивается. Насмешка исчезает с его лица. Он возвращается к столику и наклоняется чуть ближе, чтобы не говорить на всю террасу.

– Вы серьёзно думаете, что ваш начальник прислал вас сюда, потому что верит в эту сделку?

Я вспоминаю майскую записку Шевчука. Ладыгин знал, что тот считает сделку невозможной.

– Я приехала работать, Эдуард Петрович. Не обсуждать Ладыгина.

– А стоило бы обсудить. Хотя бы с ним самим.

– Что вы имеете в виду?

– Спросите у него, почему он сменил юриста. И чего вообще ждёт от вас.

И ведь с Ладыгиным об этом я так и не поговорила.

– Вы его знаете? Шевчука?

– Достаточно.

– И что вы сказали ему?

Ремезов выпрямляется. Отвечать он явно не собирается.

– Я уже имел дело с людьми, которые приходят с визитками и обещают всё уладить. Больше не хочу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Я не обещала всё уладить.

– Вот это разумно.

Он берёт сумку за ручку и уходит между столиками. Официант отступает, пропуская его.

Стою возле стола. Догнать бы его и спросить, что там было у Шевчука с Ладыгиным. Но я только что получила ответ на один вопрос: денег Ремезову не нужно. Во всяком случае, наших.

На салфетке лежат вишнёвые косточки и две порванные визитки. Третья осталась целой.

Убираю её в сумку.

Завтра придётся снова идти к нему. И на этот раз разговор о цене лучше даже не начинать.

 

 

Глава 6. Парковка

 

На подземной парковке «Белой террасы» гудят лампы. После почти бессонной ночи от этого звука начинает ломить виски.

Подхожу к своей машине и останавливаюсь. За ней, почти вплотную к заднему бамперу, стоит старый зелёный внедорожник, весь в пыли. Выезд перекрыт. На заднем стекле кто-то вывел пальцем: «помой меня, Эдик».

Узнать хозяина нетрудно.

Смотрю на часы. Восемь сорок. В половине десятого Ника будет ждать меня на примерке платья в городке за перевалом. Дорога займёт минут сорок, если не попадётся грузовик, а опаздывать нельзя: портниха расписала всё время по минутам. Предоплату за примерку я внесла ещё до приезда.

Заглядываю в салон. Пусто. Звоню на ресепшен.

– Доброе утро. У вас на парковке зелёный внедорожник перекрыл мне выезд. Можете связаться с владельцем?

– Это не наш гость, Марина Андреевна, – отвечает девушка. – Врач. Его вызывали в номер к ребёнку.

– А где он сейчас?

– Боюсь, не могу сказать. Мы можем передать ему…

– Передайте, пожалуйста, что я жду возле машины.

Сбрасываю вызов и достаю из сумки блокнот. На листке пишу: «Вы перегородили выезд. Позвоните мне», ниже оставляю номер телефона. Приподнимаю дворник внедорожника и закрепляю записку.

Восемь сорок четыре.

Отхожу к колонне и достаю ключи. Перекладываю их из одной руки в другую, хотя машина всё равно заперта за чужим бампером. С вечера мне не даёт покоя разговор на террасе. Особенно совет Ремезова спросить у Ладыгина, почему тот сменил юриста.

Может, сегодня удастся получить ответ. Если он сначала позволит мне уехать.

В восемь пятьдесят одну открываются двери лифта.

Эдуард выходит с отцовской сумкой в руке. Волосы влажные, на спине тёмной футболки расплылись мокрые пятна. Похоже, он и не ложился. Заметив меня возле колонны, чуть замедляет шаг.

– Доброе утро, Вершинина.

– Вы специально так припарковались?

Он переводит взгляд с моей машины на свою.

– Как?

– Так, чтобы я не могла выехать.

– Я всегда ставлю машину задом. Удобнее потом уезжать.

– Удобнее вам, – замечаю я. – А мне сейчас вообще никак.

Он подходит к внедорожнику, вытаскивает записку из-под дворника и читает.

– Номер сохраню.

Складывает листок и убирает в карман.

– Лучше просто отгоните машину. Я опаздываю.

– Сейчас.

Он осторожно ставит сумку на капот, открывает и начинает перебирать инструменты. Я жду, пока он закроет её, но Ремезов снова приподнимает крышку и заглядывает внутрь.

– Вы издеваетесь? – не выдерживаю я.

– Проверяю инструменты после вызова. – Он наконец поднимает голову. – У ребёнка из четыреста двенадцатого рыбья кость застряла в горле. Теперь всё в порядке.

– Я рада за ребёнка. Правда. Но у меня тоже есть дела.

– Верю. – Он защёлкивает замки сумки. – Вчера, например, у вас нашлось время обойти мой дом и постоять у обрыва.

Слова застают врасплох. Я действительно долго разглядывала берег за домом, но рядом никого не было.

– Откуда вы знаете?

– Следы ваших каблуков на щебёнке ни с чьими не перепутаешь.

– Вы за мной следили?

Ремезов хмурится.

– Я вернулся домой и увидел, что кто-то ходил по моему двору. Посмотрел следы. Вы называете это слежкой?

В кармане вибрирует телефон. Ника. Сбрасываю вызов, чтобы не устраивать при ней ещё одну ссору.

– Эдуард Петрович, – говорю, стараясь не сорваться, – моя сестра ждёт меня на примерке. Если вам нужно ещё что-то высказать о вчерашнем разговоре, давайте в другой раз.

Он берёт сумку и на мгновение задерживает руку на ручке.

– Вы думаете, я с вами играю?

– Не знаю, что ещё думать. Вы стоите передо мной и не даёте уехать.

– А я просто хочу, чтобы вы оставили меня в покое. И мой дом тоже.

– Тогда переставьте машину, и хотя бы на сегодня ваша проблема решится.

Он открывает водительскую дверь, но садиться не торопится.

– Хотя вряд ли, – произносит он. – Вы ведь та самая Вершинина. Поручительница Сотникова.

У меня холодеют пальцы.

– Что вы сказали?

– Глеб Сотников. Двести сорок миллионов, вкладчики, суды. Вы подписывали ему документы. Ваше имя тогда мелькало в газетах.

Отступаю и упираюсь спиной в бетонную колонну. Холод проходит сквозь тонкую блузку.

– При чём здесь Глеб?

– При том, что теперь вы приехали договариваться о моей земле от имени Ладо. – Ремезов смотрит на меня без прежней насмешки. – Тогда вы тоже сначала подписывали, а потом разбирались?

В груди поднимается знакомая тошнота. Три года я стараюсь не вспоминать, сколько раз слышала этот вопрос. На допросах, в коридорах суда, от людей, которым достаточно было прочитать заголовок.

– Я теперь всё проверяю, – отвечаю я. Приходится откашляться, чтобы договорить. – Каждую бумагу.

– Заметил.

Он произносит это тихо, без улыбки. Так даже обиднее.

– Кто вам рассказал? – спрашиваю я.

Ремезов на секунду задерживается у открытой двери.

– Это не секрет, Вершинина.

– Для человека, который живёт здесь, довольно старые новости.

Он ничего не отвечает. Ставит сумку на пассажирское сиденье, заводит двигатель. Мотор кашляет, потом оживает. Внедорожник выруливает из ряда, освобождая мне выезд, и едет к шлагбауму.

Когда шлагбаум опускается за ним, я всё ещё стою у колонны, прижимая ладонь к холодному бетону.

Восемь пятьдесят шесть.

Ника звонит снова.

– Марин, ты выехала? – В её голосе тревога вперемешку с раздражением. – Мы же договорились!

– Сейчас еду. Немного задержалась на парковке.

– У нас примерка через полчаса!

– Помню. Предупреди портниху, что я могу опоздать. И не начинай без меня, ладно?

– А что случилось? – Ника уже не сердится, только беспокоится.

– Ничего страшного. Просто не могла выехать.

Ника недовольно вздыхает, но обещает предупредить портниху. Я не объясняю ей, из-за кого задержалась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сажусь за руль. Ключ уже в замке зажигания, но я так и не поворачиваю его.

Статьи про Глеба выходили три года назад, в другом городе. Моё имя мелькало в середине текста, без фотографий. После вмешательства Ладыгина найти публикации стало непросто. Даже люди из прежнего окружения давно перестали спрашивать меня о той истории.

А Ремезов назвал и сумму, и мою роль в деле. Слишком подробно для человека, который всего лишь листал старую газету.

Может, он сам разыскал статьи. Но зачем хирургу из Чаячьего Мыса копаться в старом деле о вкладчиках, если он даже разговаривать со мной не хочет?

Может, не искал. Может, ему это просто принесли.

 

 

Глава 7. Дегустация

 

– Вершинина, у тебя лицо человека, который приехал на море и пожалел об этом ещё до первого купания.

Яся выбирается из автобуса с двумя кофрами, рюкзаком и штативом. Камера болтается у неё на шее, волосы за лето выгорели, а нос уже начал облезать. Она сгружает один кофр мне под ноги и обнимает так крепко, что я едва удерживаюсь на ногах.

– Привет. Я тоже рада тебя видеть.

– Не сомневаюсь. Бери большой, он тяжелее. Я тебе за это потом красивую фотографию сделаю.

– У меня их и так достаточно.

– С тех времён, когда ты ещё улыбалась? Не считается.

Беру кофр за ручку. Яся снимает свадьбы уже много лет, но Никину согласилась снимать бесплатно. Спорить с ней бесполезно, мы это давно выяснили.

Идём по набережной к гостинице. У Яси хватает сил одновременно тащить кофр, оглядывать витрины и допрашивать меня.

– Ну? Что случилось? Ты мне ночью написала, что всё ужасно, и пропала.

– Я была занята.

– Чем?

Перехватываю кофр поудобнее. Пальцы уже болят от ручки.

– Работой.

– Марин, я тебя сто лет знаю. После работы ты обычно злая, а не вот такая. Рассказывай.

Пока идём, рассказываю про поручение Ладыгина, дом на мысу, сумку, застрявший лифт. Про утреннюю парковку тоже. И про Глеба, которого Ремезов зачем-то вытащил из моего прошлого.

Яся останавливается так резко, что я чуть не налетаю на её кофр.

– Подожди. Он тебе на парковке про Сотникова сказал?

– Да.

– Откуда он вообще о нём знает?

– Вот и я хотела бы понять.

Яся поправляет ремень камеры, съехавший с плеча.

– И после этого ты всё ещё собираешься уговаривать его продать дом?

– Это моя работа.

– Да поняла я. Ты ему хоть раз сказала что-нибудь не про сделку?

– Ясь, пожалуйста.

Она смотрит на меня ещё секунду, потом подхватывает кофр.

– Ладно. Сначала покормите фотографа. Потом я ещё раз спрошу.

На веранде ресторана «Белой террасы» уже накрыт длинный стол. Под белым тентом не так жарко, но ветер всё время приподнимает края скатерти. Официанты приносят маленькие тарелки, забирают, ставят новые. Ника то пробует соус, то заглядывает в меню, то спрашивает у Тимура, не слишком ли острый салат.

– Ты же любишь острое, – напоминает он.

– Я люблю. Но гостям-то как?

– Тогда скажем повару, чтобы перца было поменьше.

– А ты сам попробовал?

Тимур послушно берёт вилку. Ника смеётся и наконец откладывает меню. Тимур осторожно поправляет ей бретельку, съехавшую с плеча. Она даже не замечает.

Яся устраивается рядом со мной и первым делом фотографирует Нику. Та тут же выпрямляется.

– Ясь, только не сейчас! Я с полным ртом.

– Вот именно сейчас. Будет доказательство, что невеста вообще ест перед свадьбой.

На экране телефона между вазой и солонкой появляется мама. Она не смогла приехать, зато намерена участвовать в дегустации на расстоянии.

– Покажите мне рыбу поближе! – требует она. – Нет, не эту, соседнюю. Мариша, ты почему ничего не ешь?

– Ем, мам.

– Я вижу, как ты ешь. Ты только вилкой водишь.

Пододвигаю к себе тарелку. Мама удовлетворённо кивает и переключается на десерты.

Во главе стола сидит Гордей Артурович Ладо. Загорелый, в безупречно выглаженной рубашке, с тяжёлыми часами на запястье. Он почти ничего не пробует. Больше наблюдает, как официанты обслуживают стол и как реагируют гости. Один раз подзывает управляющего из-за пятна на бокале, которого я даже не заметила.

Когда официант уносит очередную тарелку, Ладо поворачивается ко мне.

– Марина Андреевна, как там у нас дела на мысе?

Ника перестаёт вертеть в руках вилку. Только бы Ладо не завёл разговор о доме за праздничным столом. Но он уже завёл.

– Работаю над этим, Гордей Артурович.

– Что именно удалось сделать?

– Пока недостаточно, чтобы говорить о результате. Я бы предпочла обсудить это отдельно.

– То есть результата нет, – заключает он и отпивает воду.

– Пока нет, – соглашаюсь я. – Как только появится, вы узнаете первым.

Он чуть приподнимает бровь. Похоже, ожидал другого ответа.

– Пап, – вмешивается Тимур, – у нас вообще-то дегустация. Попробуй суп. Ника говорит, он отличный.

– Я ещё не решила, – возражает сестра, но улыбается ему.

Ладо берёт ложку. Я тоже собираюсь попробовать суп, но в этот момент замечаю человека на ступенях веранды.

Ремезов.

Яся прослеживает мой взгляд и опускает камеру.

– Марин, – шепчет она. – Это он?

На Эдуарде та же тёмная футболка, что утром. На лице усталость, волосы чуть взъерошены. Администратор догоняет его и что-то говорит, показывая в сторону входа, но Эдуард даже не останавливается.

У меня неприятно сжимается живот. После разговора на парковке я меньше всего хочу видеть его здесь. Особенно рядом с Ладо.

Он подходит к столу и останавливается напротив хозяина гостиницы.

– Гордей Артурович.

Ладо неторопливо кладёт ложку.

– Эдуард. Какая неожиданность. Присаживайтесь, у нас дегустация.

– Спасибо, не нужно. – Ремезов не снимает с него глаз. – Вы прислали ко мне очередного юриста. Я пришёл сказать: больше не надо.

Официант с подносом замирает возле стола. Ладо жестом отсылает его.

– Не понимаю, к чему такая спешка, – отвечает он. – Можно было позвонить.

– Я звонил. – Голос у Ремезова тихий, но за столом все замолкают. – Больше никого ко мне не отправляйте. Если следующий человек опять зайдёт за калитку без разрешения, я обращусь в полицию.

У меня горят щёки. Он сейчас говорит обо мне, и все это понимают. Ника смотрит в тарелку. Тимур переводит взгляд с отца на Ремезова.

– Эдуард Петрович, – вмешиваюсь я, – мы уже обсуждали мой визит.

Он наконец поворачивается ко мне.

– Обсуждали. Я думал, вы поняли.

– Я извинилась за сумку. И услышала, что вы не хотите никого видеть у себя дома. Но зачем говорить об этом на семейной встрече?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А где ещё? – Он коротко смотрит на Ладо. – Я уже говорил вашим коллегам. Без толку.

Слышу, как мама спрашивает из телефона, кто пришёл. Тимур тянется убавить звук, но Ника опережает его и выключает микрофон.

– Давайте не будем устраивать сцену, – произносит Ладо. Его спокойствие начинает меня злить сильнее, чем слова Ремезова. – Марина Андреевна делает свою работу.

– Я заметил.

Ремезов снова смотрит на меня. На этот раз не отводит взгляда.

– Вам самой-то не надоело? Чужие сумки, чужие свадьбы, чужие сделки. Вы хоть чем-нибудь своим занимаетесь, Вершинина?

Яся кладёт камеру на колени. Даже ей сейчас не до фотографий.

Встаю слишком резко. Стул царапает плитку, и несколько человек за соседними столами оборачиваются.

– Вы имеете полное право отказаться от сделки, – говорю я. – Но не надо так разговаривать со мной при моей семье.

– Это ваша семья? – Он коротко кивает на Ладо. – Поздравляю.

– Марин, не надо, – тихо просит Ника.

Я слышу её. Только остановиться уже не получается.

– Вы ничего обо мне не знаете, Эдуард Петрович. Прочитали старые статьи и решили, что теперь можете говорить со мной как угодно?

На мгновение он отводит глаза. Утром на парковке ему не помешало ни моё молчание, ни то, что я едва могла говорить.

– Я пришёл к Ладо, – отвечает Ремезов. – Не к вам.

– Потому что вы заговорили обо мне при моей сестре! Если у вас ко мне претензии, выскажите их мне. Не здесь.

Он переводит взгляд на Нику, потом на Ладо.

Ремезов замечает наконец, что Ника сидит, прижав салфетку ко рту. Он сжимает челюсти и больше ничего мне не говорит.

– Я предупредил, Гордей Артурович, – говорит он уже Ладо. – Надеюсь, в этот раз меня услышали.

Он разворачивается и идёт к ступеням. Я смотрю ему вслед, всё ещё готовая ответить, если он снова остановится. Но Эдуард не оборачивается.

Ладо снова берёт ложку.

– Как видите, Марина Андреевна, процесс идёт.

У меня находится ответ и на это. Но Ника отодвигает стул, и я так и не произношу его. У неё в глазах слёзы.

– Ник, – начинаю я. – Прости. Он сам пришёл, я не…

– Я видела, что он сам пришёл! – перебивает она. – Но ты могла просто помолчать. Хоть сегодня.

– Он при всех начал…

– Я знаю! – Она вытирает щёку ладонью. – Я всё слышала. Марин, это моя дегустация. Я хотела хотя бы один день выбирать еду и не думать о папиных делах, о твоей работе, о том, кто с кем воюет. Неужели я многого прошу?

Тимур встаёт рядом с ней.

– Ник, пойдём. Не надо сейчас ничего решать, – негромко говорит он.

– Я и не решаю ничего! – Ника всхлипывает и сердито отмахивается, когда он пытается обнять её. – Я даже суп выбрать не могу.

Она уходит в сторону дамской комнаты. Тимур догоняет её у дверей, что-то говорит вполголоса. Ника кивает, и они скрываются внутри коридора.

Мама на экране машет рукой, пытаясь понять, куда все подевались. Из динамика доносится её растерянное: «Ну вот». Смотреть ей в лицо сейчас не хочется.

Яся придвигает к себе телефон и заканчивает звонок.

– Потом перезвоним, – тихо говорит она.

Хочу поблагодарить её, но вместо этого сажусь и придвигаю тарелку. Томатный суп уже остыл. Пробую ложку. Сладкий до приторности.

Ладо о чём-то негромко беседует с управляющим. Ему, похоже, всё равно, что из-за его вопроса Ника ушла в слезах. Официанты снова ходят между столами. Только место Ники пустует, а Тимур всё не возвращается.

– Марин, – Яся наклоняется ко мне, чтобы её не слышали остальные. – Ты как?

– Нормально.

Она смотрит на мою ложку, которую я так и держу над тарелкой, и ничего не говорит.

Ставлю ложку на стол. Я хотела, чтобы Ремезов перестал говорить обо мне при Нике, и в ответ сама повысила голос. Теперь он ушёл, Ника плачет, а я сижу за её столом и не знаю, идти ли следом.

Наверное, надо. Только что я ей скажу? Что была права?

Ника ведь и так всё слышала. А суп она так и не выбрала.

 

 

Глава 8. Соперник

 

После дегустации я собираюсь подняться в номер и наконец позвонить Нике. Не с оправданиями. Просто узнать, как она. Но в холле «Белой террасы» меня окликают раньше, чем я дохожу до лифта.

– Мариночка! Живая! А мне сказали, тебя здесь едят.

Денис Стрельников стоит у стойки регистрации с маленьким чемоданом и телефоном в руке. В белых кедах, без единой складки на рубашке. Улыбается своей обычной офисной улыбкой. Только зачем он приехал за сотни километров?

– Денис? Ты что здесь делаешь?

– Соскучился. – Он подходит и целует меня в щёку, не дав отвернуться. – Ну и поработать немного приехал. Как ты?

От него пахнет одеколоном. Слишком сладким для такой жары.

– Кто тебя прислал?

– Олег Викторович, конечно. Решил подстраховать. У тебя свадьба сестры, мама, непростой собственник. Зачем мучить тебя одну?

Несколько дней назад Ладыгин обещал поговорить со мной о партнёрстве, если я закрою сделку. А перед тем как отключиться, сообщил, что Денис интересовался моей должностью.

Интересно, с какого момента «подстраховать» означает «прислать конкурента».

– Я не просила помощи, – говорю я.

– Поэтому я и приехал сам. – Денис подхватывает чемодан. – Пойдём, у нас через десять минут связь с шефом.

– У нас?

– У нас, Мариночка. Он просил, чтобы мы оба были.

Денис уже направляется к лестнице, не дожидаясь моего согласия. Я достаю телефон. От Ники сообщений нет. Хочу написать ей хотя бы два слова, но Стрельников оборачивается.

– Ты идёшь? Я зал на втором этаже забронировал.

– Иду.

Он пропускает меня вперёд, положив ладонь мне на спину. Я отступаю на полшага. Денис делает вид, что не замечает.

В бизнес-зале прохладно. Через стеклянную стену видна бухта, на столе стоит графин с водой и два стакана. Денис раскладывает ноутбук, зарядку, телефон, достаёт из чемодана папку. На всё у него уходит меньше минуты.

– Ты даже распаковаться не успел, – замечаю я.

– Главное – правильно расставить приоритеты.

Он ставит ноутбук между нами, но поворачивает экран к себе. Когда включается камера, мне приходится придвинуться почти вплотную к его плечу, чтобы попасть в кадр.

Отодвигаю стул.

Денис поворачивает ноутбук следом.

– Сиди нормально, Марин. Нас же обоих должно быть видно.

– Тогда поставь его посередине.

– Так он и стоит.

Сама разворачиваю экран. Денис усмехается, но спорить не успевает: раздаётся сигнал вызова.

Ладыгин появляется на экране в своём кабинете. За его спиной виден шкаф с папками. Он смотрит на меня, потом на Дениса.

– Марина. Что на мысе?

Ни «здравствуйте», ни вопроса, как доехал новый сотрудник.

– Собственник отказывается обсуждать продажу. Я пытаюсь выяснить причины. Они явно не только в цене.

– Пытаешься, – повторяет Ладыгин. – А Гордей Артурович час назад мне звонил. Сказал, что у них на дегустации был скандал.

Денис смотрит себе под ноги, но довольную ухмылку спрятать не успевает.

– Ремезов пришёл без приглашения, – отвечаю я. – Потребовал, чтобы к его дому больше никого не присылали. При всех.

– И ты решила с ним поспорить.

– Он начал говорить обо мне и моей семье.

– Ты могла промолчать.

Смотрю на Ладыгина. Ему неинтересно, что именно сказал Ремезов. Он уже выслушал версию Ладо и сделал выводы.

– Возможно, – признаю я. – Но Эдуард Петрович сам пришёл на семейное мероприятие. Я не устраивала эту встречу.

– А отвечала ему ты, – спокойно напоминает начальник. – При клиенте.

– Там была моя сестра, Олег Викторович. Она из-за всего этого расплакалась. Я прекрасно понимаю, чем закончился разговор.

– Тогда тем более странно, что мне приходится это объяснять.

Я сжимаю колпачок ручки под столом. За дверью кто-то смеётся в коридоре. Здесь же так тихо, что слышно, как работает ноутбук.

– Вы хотите, чтобы я извинилась перед Ладо?

– Хочу, чтобы ты перестала принимать всё на свой счёт. Это работа. Если собственник провоцирует, ты не обязана отвечать на каждую реплику.

– А если он переходит на личное?

– Будешь держать себя в руках, – говорит Ладыгин. – Иначе не сможешь работать с этим клиентом.

Я открываю рот, но он уже переводит взгляд на Дениса.

– Стрельников. Что у тебя?

Денис чуть подаётся к камере.

– С Гордеем Артуровичем контакт есть. Он хочет получить участок и готов обсуждать условия. Я займусь документами и финансовой частью. Чтобы Марина могла спокойно работать с собственником.

– Ты уже встречался с Ладо? – спрашиваю я.

– По телефону поговорили. Пока ехал. – Денис улыбается мне. – Не переживай, без тебя ничего не подписывали.

– Я об этом не спрашивала.

– Ну, значит, не угадал.

Ладыгин постукивает пальцем по столу.

– Что с Ремезовым?

– С ним тоже успел связаться, – отвечает Денис. – Предварительно. На той неделе.

Поворачиваюсь к нему всем корпусом.

– На той неделе?

– Да. Подумал, стоит выяснить, с кем мы имеем дело. Он человек непростой.

– Ты звонил Ремезову до моего приезда? – переспрашиваю я.

– Звонил. – Денис слегка пожимает плечами. – Не понимаю, почему ты так удивляешься.

– Потому что это дело передали мне. И ты не сказал ни слова о разговоре с собственником.

– Марин, ну не начинай. Мы же в одной фирме.

Он кладёт мне руку на плечо. Я снимаю её двумя пальцами и отодвигаюсь.

– Ты не ответил. О чём вы говорили?

Денис убирает ладонь, но улыбка остаётся.

– О предложении. О том, согласится ли он вообще разговаривать с кем-нибудь из нас. Не согласился, как видишь.

– И всё?

– А что ещё?

Я вспоминаю парковку. Глеб Сотников. Двести сорок миллионов. Ремезов называл подробности, которые никто здесь не должен был знать.

– Стрельников, – вмешивается Ладыгин. – Марина. Личные разногласия обсудите после звонка.

– Это не личные разногласия, – возражаю я. – Мне важно знать обо всех контактах с собственником. Иначе я не смогу вести переговоры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Теперь знаешь, – отрезает начальник. – Дальше работаем так: Денис ведёт Ладо, документы, расчёты. Ты занимаешься Ремезовым.

– Вы разделяете одну сделку между двумя юристами?

– Именно, – подтверждает Ладыгин.

– Но предложение собственнику зависит от условий клиента. Нам придётся согласовывать каждый шаг. Я не могу вести переговоры, не зная, о чём Денис договорился с Ладо.

– Будете согласовывать. Вы взрослые люди, я надеюсь.

Денис удовлетворённо кивает. Моё мнение его, конечно, не интересует. Мне хочется спросить, не придумал ли он этот порядок ещё до приезда.

– И ещё, – продолжает Ладыгин. – Срок прежний. До свадьбы.

– Олег Викторович, а наш разговор о сентябре? – спрашиваю я. – Он остаётся в силе?

Ладыгин не отвечает сразу. Снимает очки, кладёт их рядом с клавиатурой.

– Остаётся. Но теперь результат нужен от вас обоих. Кто закроет сделку, тот и получит место партнёра. Кабинет на девятом этаже. Второму найду достойную рекомендацию.

Денис поворачивает ко мне голову. Всего на секунду. Потом снова смотрит в камеру.

– Понял, Олег Викторович, – говорит он.

Переспрашивать бесполезно. Я прекрасно расслышала.

– Вы сказали, что Денис ведёт клиента, а я собственника, – произношу я. – Как мы определим, кто именно закрыл сделку, если подписи будут зависеть от работы обоих?

Ладыгин надевает очки.

– Когда будет результат, тогда и определим. Мне сейчас нужны не споры, а подписанные документы. Всё ясно?

Денис снова кивает.

– Да, Олег Викторович.

– Ясно, – говорю я.

– Тогда работайте.

На экране появляется уведомление о завершении вызова.

Некоторое время мы с Денисом сидим молча. Потом он закрывает ноутбук, откидывается на спинку стула и потягивается.

– Ну вот. Теперь всё по-честному, – говорит Денис.

– Что именно?

– У нас одинаковые шансы. Ты работаешь со своим Ремезовым, я с Ладо. Кто справится, тот и молодец.

– Ремезов не мой. И шансы у нас не одинаковые.

– Почему? – Денис делает круглые глаза. – Потому что я не успел поссориться с собственником на глазах у клиента?

Я встаю и убираю ручку в сумку. Колпачок треснул. Сжала всё-таки слишком сильно.

– На той неделе, когда ты ему звонил, ты уже знал, что дело поручат мне?

Денис смотрит на меня снизу вверх. Улыбка становится осторожнее.

– Не помню, в какой день Олег Викторович окончательно решил. Какая разница?

– Для меня большая.

– Марин, – говорит он почти ласково, – ты всегда слишком серьёзно относишься к служебным вопросам.

– А ты недостаточно серьёзно относишься к чужим делам.

Он смеётся и поднимается. Подхватывает чемодан, который так и простоял возле его стула.

– Не злись. Я правда хочу помочь. Тебе ведь сейчас нельзя ещё раз ошибиться. После той истории.

«История». Прямо как неловкость на корпоративе, а не то, что три года назад чуть не разрушило мне жизнь.

– После какой именно, Денис?

Он задерживается у двери.

– Ну что ты сразу? Я же не со зла.

– Я спросила, после какой истории.

– Марин, не надо. – Денис качает головой с притворным сожалением. – Ты и так сегодня достаточно перенервничала. Отдохни.

Он выходит, не дождавшись ответа. Ещё в дверях достаёт телефон и набирает номер.

Я остаюсь одна.

Возвращаюсь к столу, открываю телефон и нахожу переписку с Ладыгиным.

«Олег Викторович, Денис контактировал с Ремезовым ещё до моего назначения. Прошу уточнить, какие сведения он передал собственнику».

Читаю написанное. Формально придраться не к чему. Но если я отправлю это сейчас, Ладыгин просто перешлёт вопрос Денису. А тот снова скажет, что хотел помочь.

Стираю сообщение.

На парковке Ремезов говорил о Глебе так, будто специально подготовился. Я тогда решила, что кто-то подсунул ему старые статьи. Теперь появился человек, который действительно звонил ему ещё до моего приезда.

Это ничего не доказывает. Даже если Денис переслал ссылки, я пока не знаю, что ещё он сказал.

Пишу Ясе: «Денис здесь. Приехал из офиса. Шеф поставил нас работать вместе».

Она отвечает почти сразу: «Тот, который всё время тебя Мариночкой называет?»

«Он».

«Покажешь. Я его для тира сфотографирую».

На секунду улыбаюсь. Потом перечитываю последнюю реплику Дениса. «После той истории». Он отлично знает, чего мне стоили эти три года. И всё равно произносит это так легко.

Выхожу в коридор. За окнами темнеет, у лифтов уже никого нет.

Завтра спрошу у Ремезова, о чём они говорили на самом деле. Не об участке, не о цене. О Денисе.

 

 

Глава 9. Вишня

 

– Сестра невесты! – окликает меня торговка брынзой, едва я захожу под навес. – Опять тащишь?

– А кто же ещё?

Она смеётся и предлагает кусочек сыра на кончике ножа. В прошлый раз я купила у неё почти килограмм. Сегодня отказываюсь: сумка и так оттягивает плечо.

Мамин список «Мелочи» вырос до пятидесяти одного пункта. Персики нужны покрепче, чтобы не превратились в кашу к вечеру. Ещё надо найти мешочки с лавандой и маленькие баночки мёда для гостей. Мама вчера прочитала, что такие подарки сейчас в моде. Тимур предложил заказать их готовыми, но мама сказала, что на рынке будет душевнее.

Наверное, потому что ходить по рынку предстоит мне.

Пробираюсь между прилавками с овощами и останавливаюсь у черешни. Здесь хоть немного тянет сквозняком. Достаю телефон, чтобы вычеркнуть персики, и слышу знакомый голос.

– Баба Нюра, вы мне опять самое твёрдое откладываете?

– А тебе мягкое подавай? В прошлый раз сказал, что кислая.

– Я сказал, что у вас кислая. Это разные вещи.

Оглядываюсь.

Ремезов стоит спиной ко мне у прилавка с сушёными ягодами. В простой светлой рубашке с закатанными рукавами. Баба Нюра, маленькая женщина в соломенной шляпе, пересыпает тёмную сморщенную вишню из банки в бумажный кулёк.

– Прошлогодняя, Эдик. Другой пока нет. Не нравится, компот вари.

– Из этой? Да она кастрюлю насквозь прожжёт.

Старушка шлёпает его по руке, когда он тянется за ягодой. Он смеётся, запрокинув голову. Я останавливаюсь у соседнего прилавка.

До сих пор Ремезов при мне только злился, насмехался или делал вид, что меня нет. А тут позволяет бабе Нюре командовать собой и смеётся. Даже лицо у него другое.

Я, пожалуй, могла бы пройти мимо. После вчерашней дегустации это было бы разумнее всего.

Но вчера вечером Денис признался, что звонил ему ещё до моего приезда. А на парковке Ремезов вдруг назвал Глеба Сотникова, сумму, дело вкладчиков. Не похоже на случайно услышанную сплетню.

Подхожу к прилавку.

– Доброе утро, Эдуард Петрович.

Он оборачивается ещё с улыбкой. Стоит услышать имя Дениса, и улыбка пропадает.

– Было доброе, – отвечает он.

Баба Нюра переводит взгляд с него на меня.

– Знакомые, что ли?

– К сожалению, – говорит Ремезов.

Я делаю вид, что не слышала.

– Хотела спросить о Денисе Стрельникове. Он вам звонил на прошлой неделе?

Эдуард берёт кулёк, но оставляет его на прилавке.

– Вершинина, вы нарочно выбираете места, где побольше народу?

– Нет. Просто встретила вас. Ответить можете?

– Могу. Но не при бабе Нюре.

– А я и не слушаю! – возмущается старушка, придвигаясь ближе.

Ремезов смотрит на неё.

– Вот именно поэтому.

Он отходит к пустому краю прилавка, за которым лежат деревянные ящики. Я иду следом. Отсюда видно весь проход, но чужие разговоры уже не разобрать. Баба Нюра принимается громко перекладывать банки.

– Звонил, – говорит Эдуард. – Ещё до вашего приезда. Вежливый такой. Спросил, не хочу ли я поговорить с другим юристом, раз со Шевчуком ничего не получилось.

– И всё?

– Нет, конечно. Рассказал, что вместо Шевчука ко мне пришлют девушку с непростым прошлым. Потом отправил ссылки на статьи. Чтобы я, как он выразился, понимал, с кем имею дело. И добавил: если не захочу разговаривать с вами, могу иметь дело с ним.

Прижимаю телефон к ладони. Значит, я не ошиблась. Денис всё устроил заранее, а вчера сидел рядом со мной перед камерой и улыбался.

– Что именно он вам прислал?

– Про вашего Сотникова. Суммы, фамилии, суд. Достаточно, чтобы узнать вас по имени.

– И вы поверили всему, что там написано?

– Я прочитал.

– Там не написано, чем всё закончилось. Меня оправдали.

Он долго смотрит на меня, потом отвечает совсем другим голосом:

– Меня тоже.

Хочу что-то ответить, но не нахожу слов.

– Только толку? – тихо добавляет он. – Про обвинение пишут на первой странице. А про оправдание потом, мелким шрифтом. Если вообще пишут.

Он отворачивается, поправляет край бумажного кулька. Я вспоминаю, как на парковке он произнёс имя Глеба. Спокойно, почти с удовольствием.

– Тогда вы понимаете, что сделали? – спрашиваю я.

– На парковке?

– Да. Вы знали, насколько это больно. И всё равно заговорили при мне о Сотникове.

– Хотел посмотреть, как вы себя поведёте.

Сначала даже не верится, что он сказал это вслух.

– Проверили?

– Проверил.

– И как результат?

– Вы сдержались. Не ожидал.

– А я от вас не ожидала, что вы станете играть в такие игры. Вы ведь лучше других знаете, что бывает после этих статей.

Он не спорит. Молчит, глядя куда-то мне за плечо, и я впервые не могу понять, что у него на уме.

– Послушайте, – говорю уже спокойнее. – Я работаю на Ладо, да. И дом ваш я должна попытаться купить. Но я не знала, что Денис вам звонил. Тем более не просила его пересылать статьи обо мне.

– А мне какое дело, кто из вас чего не просил?

– Может, и никакого. Но я не отвечаю за каждую выходку Стрельникова.

Он смотрит на меня. Я держу его взгляд, хотя очень хочется отвернуться первой.

– Ладно, – наконец говорит он. – Со Стрельниковым вас путать не буду.

– Спасибо.

– За это рано благодарить. Дом всё равно не продаётся.

– Я помню.

За моей спиной баба Нюра с грохотом ставит банку на прилавок.

– Эдик! Ты там до обеда разговаривать собрался? Вишню забирай!

Ремезов возвращается, подхватывает кулёк и вдруг высыпает несколько ягод себе на ладонь. На костяшке у него белеет тот самый шрам, который я заметила в лифте.

– Держите, – предлагает он.

Я смотрю на ягоды.

– Зачем?

– Мировая. Временная.

– Вы же только что сказали, что дом не продаётся.

– А я не дом вам предлагаю, Вершинина. Вишню.

Беру одну. Она жёсткая, кислая до слёз. Я едва успеваю не скривиться, но он, конечно, замечает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ну как?

– Ужасно.

– Вот и мне нравится.

Он улыбается краешком рта. Я тоже чуть не улыбаюсь, но вспоминаю про Дениса.

– Эдуард Петрович, подождите.

Он уже повернулся к выходу. Я машинально хватаю его за рукав и тут же отпускаю.

– Простите. Стрельников ведь не только статьи вам прислал? Он что-то предложил?

Ремезов опускает глаза на рукав, потом снова смотрит на меня. Улыбки больше нет.

– Предложил.

– Что именно?

– Не деньги. Кое-что поинтереснее. – Он на секунду замолкает. – Пока не решил, как это назвать. Подарком или угрозой.

– В смысле угрозой? Чем он вам угрожал?

– Это вы у своего коллеги спросите.

Он уходит, и я остаюсь возле прилавка, с кислым привкусом во рту и телефоном в руке. Набрать Дениса хочется прямо сейчас. Только что он мне скажет? Что хотел помочь? Эту версию я уже слышала.

– Девонька, – окликает баба Нюра. – А за вишню кто заплатит?

Оборачиваюсь.

– Так он же её у вас купил.

– Взял, а деньги забыл! – Она указывает на пустое место у весов. – Заболтала ты его. Эдик у меня сроду ничего не забывает.

Смотрю вслед Ремезову. Он уже сворачивает за угол и даже не оборачивается.

– Сколько с него?

Баба Нюра называет сумму. Достаю кошелёк и расплачиваюсь.

– Скажи, что он тебе должен, – советует старушка, убирая деньги в жестяную коробку. – А то ещё забудет.

– Обязательно скажу.

И скажу. Только сначала выясню, чем именно Стрельников угрожает Ремезову.

Похоже, придётся снова с ним встретиться. На этот раз не ради дома.

 

 

Глава 10. Больница

 

В районной больнице пахнет хлорамином и варёной капустой. Под потолком гудят лампы, на скамейках сидят курортники с обгоревшими плечами и местные с папками анализов. Перед окошком регистратуры стоят трое. Когда они отходят, подхожу.

– Подскажите, пожалуйста, где найти Эдуарда Петровича Ремезова?

– На перевязке. Вы к нему записаны? – Медсестра поднимает глаза от журнала.

– Нет. Мне поговорить с ним нужно. Не как с врачом.

– А-а, по личному. – Она закрывает журнал. – По личному к нему не ходят. Идите, садитесь. Если выйдет, сами спросите.

– А когда он выйдет?

– Когда закончит.

Ну что ж, ждать так ждать.

Сажусь на свободный край скамейки. Рядом мальчик лет семи прижимает к груди руку, замотанную в полотенце. На ткани тёмное пятно. Его мать держит мальчика за плечи и то и дело заглядывает ему в лицо.

– Мам, мне будут шить? – спрашивает он.

– Сначала врач посмотрит. Потерпи немного, зайчик.

Мальчик кивает, но здоровой рукой ещё крепче вцепляется в её футболку.

Через двадцать минут дверь перевязочной открывается. Ремезов выходит в хирургической форме, с маской, спущенной на подбородок. Увидев мальчика, сразу направляется к нему, но замечает меня и останавливается.

– Вершинина? Нет.

– Я ещё ничего не сказала.

– И не надо. Я на работе.

– Вижу. Подожду, пока освободитесь.

Он смотрит на меня ещё секунду, затем опускается на корточки перед мальчиком.

– Ну что, боец? Что с рукой?

– Банку открывал, – тихо отвечает тот. – С огурцами.

– Победил банку?

– Она меня. Разбилась.

– Бывает. – Эдуард осторожно поддерживает его ладонь. – Пальцами пошевелить можешь? Вот так. Молодец. Пойдём посмотрим, что там у тебя.

Мальчик поднимается сам. Пока они идут к перевязочной, он уже рассказывает, что банка была большая и папа обычно открывает её ножом.

Дверь закрывается.

Я достаю телефон. В почте письмо от Дениса: он разослал Ладо «финальный пакет предложений». «Финальный». А сам приехал только вчера. Просматриваю вложения, но нахожу только знакомые расчёты. Денис уже ведёт себя так, будто осталось получить подпись.

Перечитываю письмо ещё раз и убираю телефон. На рынке Ремезов так и не сказал, что именно предложил ему Стрельников. Сейчас, похоже, придётся это услышать.

Проходит ещё минут сорок. Мальчик выходит с белой повязкой на руке и леденцом на палочке. Показывает матери большой палец здоровой руки, потом оборачивается к двери.

– Спасибо, Эдуард Петрович!

– Банки пока не трогай, – доносится из перевязочной. – Пусть папа открывает.

– Ладно!

Мать благодарит врача вполголоса и уводит сына. Ремезов кивает им вслед и вытирает руки бумажным полотенцем. Но стоит ему посмотреть на меня, как улыбка исчезает.

– Вы всё ещё здесь?

Встаю.

– Пять минут. Больше не прошу.

– У нас, кажется, уже были эти пять минут. И не раз.

– Вы мне за вишню должны, – напоминаю я. – Баба Нюра сказала, что вы забыли заплатить.

Он на мгновение приподнимает брови.

– Вот ведь. Сколько?

– Ответите на вопрос, и будем в расчёте.

– Дорого берёте, Вершинина.

За его спиной появляется крупный бородатый мужчина в такой же хирургической форме. Он останавливается, с любопытством глядя на нас.

– Эдик, это кто?

– Юрист Ладо.

– А, та самая? Которая твою сумку забрала?

– Я её вернула, – говорю я.

– Ясно. – Он переводит взгляд на Эдуарда. – И чего ей надо?

– Тихон, иди работать.

– Я вообще-то за тобой пришёл.

Ремезов бросает полотенце в ведро. Попадает с первого раза.

– Подождёшь немного.

Тихон приваливается плечом к стене. Уходить явно не собирается.

– Ну, спрашивайте, – обращается ко мне Эдуард. – Вы ведь из-за Стрельникова пришли?

– Да. Он предложил вам что-то, что вы назвали угрозой. Что именно?

– Тишину.

– Не понимаю.

– Очень просто. Денис сказал, что у Гордея Ладо хорошая память. И хорошие юристы. – Ремезов произносит это без насмешки, почти дословно. – История, которая девять лет назад была во всех газетах, может так и остаться в прошлом. А может снова всплыть. Всё зависит от того, как пойдут переговоры.

Жду, что он добавит хоть слово. Без толку.

– Он прямо так и сказал?

– Смысл был именно такой. Слова подбирал аккуратно.

– Это шантаж, – вырывается у меня громче, чем следовало.

Медсестра в окошке поднимает голову. Двое пациентов на скамье у соседней двери замолкают.

Эдуард замечает это раньше меня.

– Поосторожнее со словами, Марина Андреевна. Вы же юрист.

– Я знаю, что означает это слово. И я не поручала Денису вам угрожать.

– А кто поручал?

И ведь не скажешь, что это не наше дело.

– Вы понимаете, что такое нельзя оставлять без последствий? – говорю тише. – Я разберусь, почему он позволил себе такой разговор.

– Разберётесь со своим коллегой? – Эдуард усмехается. – Ну попробуйте.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Он собирается уйти, но я делаю шаг к нему.

– Эдуард Петрович, подождите. Я не знала об этих угрозах. И уж точно не собираюсь действовать так же.

– На рынке вы просили не путать вас со Стрельниковым, – напоминает он. – Я помню. Только доверять вам с чего?

– Пока не с чего, – признаю я. – Но я пришла сама, чтобы узнать, что произошло. И делать вид, будто ничего не было, не собираюсь.

– Мой отец тоже верил людям, которые приходили лично, – говорит Ремезов.

Тут уже нечего возразить.

Он смотрит не на меня, а куда-то мимо, на дверь в конце коридора.

– Они приходили к нему с бумагами. Объясняли, что хотят помочь. Предлагали продать дом, пока есть возможность. Очень вежливые люди. – Эдуард проводит ладонью по лицу. – Отец верил, что всё можно решить по-человечески. А потом умер. Не дождался даже моего оправдания.

Тихон больше не улыбается. Он выпрямляется у стены, но не вмешивается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Где? – спрашиваю я, хотя уже страшно услышать ответ.

– На крыльце нашего дома. На том самом, с которого вы взяли его сумку.

Перед глазами встаёт крыльцо, лавка, старая кожа с потёртой ручкой. Я помню, как решила, что оставлять такую вещь под открытым небом безответственно. Как забрала её и потом пыталась объяснить Ремезову, что хотела сделать как лучше.

– Я не знала, – тихо говорю я.

– Я знаю, – отвечает он. – Только от этого ничего не меняется.

Он отступает к двери ординаторской.

– Эдуард Петрович…

Но он уже входит в ординаторскую и закрывает дверь. Она хлопает, и несколько человек в коридоре оборачиваются.

Стою на месте, вцепившись в ручку сумки. Пальцы заболели, а разжать их сразу не получается.

– Ну что, юристка, – негромко говорит Тихон. – Достучалась.

– Я не хотела его задеть.

– Верю. – Он глядит на дверь ординаторской, затем снова на меня. – Только вы, похоже, не очень понимаете, во что влезли.

– Тогда объясните.

Тихон молчит. По коридору проносят каталку, и мы оба отступаем к стене.

– Спросите его как-нибудь, кто был тот пациент девять лет назад, – наконец говорит он. – Только не здесь. Он при людях об этом не разговаривает.

– Какой пациент?

– У него спросите.

Тихон уходит в ординаторскую. Медсестра уже зовёт следующего пациента, у окошка спорят из-за талона. Никому здесь не до нашего разговора.

На улице жарко. Спускаюсь к стоянке, роняю ключи прямо в пыль. Приходится присесть, чтобы достать их из-под машины.

Сажусь в машину, но двигатель не завожу. Стрельников угрожал Ремезову старым делом, и это ещё придётся выяснять с начальством. Только почему Тихон заговорил о пациенте?

Открываю телефон, нахожу номер Дениса. Теперь мне предстоит работать с человеком, который, похоже, решил выбить подпись угрозами. И если Ладыгин об этом знает, у меня проблемы гораздо серьёзнее, чем сорванная сделка.

 

 

Глава 11. Потоп

 

До Дениса я так и не дозваниваюсь. По дороге из больницы мне звонят из «Белой террасы»: Гордей Артурович просит зайти к нему, как только вернусь.

Просит. Очень вежливое слово.

Его кабинет на последнем этаже. За стеклянной стеной лежит бухта, а дальше виден мыс и белый дом с синими ставнями. Отсюда он кажется совсем маленьким. Странно даже, что из-за него столько шума.

На столе из чёрного камня нет ни папок, ни телефона, ни единого листа бумаги. Я держу свою папку на коленях, пока Ладо не указывает на кресло напротив.

– Садитесь, Марина Андреевна.

Сажусь и сразу понимаю, почему мне приходится смотреть на него снизу вверх. Гостевое кресло заметно ниже. На секунду хочется встать и продолжить разговор стоя, но это будет слишком уж похоже на обиду из-за мебели.

– Мне рассказали про вашу поездку в больницу, – начинает Ладо.

– Уже?

– Чаячий Мыс маленький. Новости здесь разносятся быстро. Особенно когда они касаются моих дел. – Он чуть отодвигает стакан с водой. – Вы опять выясняли отношения с Ремезовым при посторонних.

– Я пыталась выяснить, что ему предложил Стрельников.

– И выяснили?

– Да.

Ладо ждёт. Улыбка на его лице остаётся вежливой, но пальцы перестают двигать стакан.

– Денис предложил Ремезову не возвращаться к старому делу, если переговоры пройдут так, как вам нужно, – говорю я. – Сам Ремезов воспринял это как угрозу.

– А вы назвали это шантажом. На весь коридор.

Значит, до него дошло не только содержание разговора.

– Я сказала то, что подумала. Денис не имел права так разговаривать с собственником.

– Уверены, что знаете весь разговор?

– Нет. Поэтому собираюсь поговорить с Денисом. Но угрожать человеку его прошлым недопустимо, какие бы цели мы ни преследовали.

Ладо поднимает на меня глаза. Очень светлые, почти бесцветные. В первый раз замечаю, что у Тимура такие же, только у него взгляд совсем другой.

– Денис действует быстро, – говорит Ладо. – И, как правило, получает результат. Вы действуете осторожно. Олегу это нравится. Мне не всегда.

– Осторожность в таких переговорах не помешает. Если Ремезов обратится с жалобой, сделка точно не ускорится.

– Вы сейчас о моих рисках беспокоитесь или о репутации своего коллеги?

– О том, чтобы мы вообще могли продолжать переговоры.

Ладо откидывается в кресле. Некоторое время разглядывает дом на мысу, словно я уже сказала всё, что его интересовало.

– Мне пятьдесят восемь, Марина Андреевна. Я не собираюсь ещё девять лет уговаривать одного человека. Мне нужен участок под второй корпус, и я хочу решить вопрос до свадьбы сына. Назовём это подарком Тимуру.

– Ваш сын просил такой подарок?

Ладо поворачивается ко мне. По его лицу не понять, рассердился он или просто удивлён вопросом.

– Тимур пока многого не просит. Молодой ещё. Не обо всём задумывается.

– Тогда, может быть, стоит сначала выяснить, хочет ли он именно этот подарок?

– Вы приехали обсуждать желания моего сына? – Голос остаётся спокойным, но улыбка исчезает. – Я, кажется, плачу вашей фирме за другое.

Сжимаю ручку. Действительно. Ещё немного, и он спросит, когда я в последний раз перечитывала договор об оказании услуг.

– Вы правы. Но подпись Ремезова нельзя получить только потому, что вам нужен участок к определённой дате. Он не продаёт дом.

– Пока не продаёт.

– Его отец умер там, Гордей Артурович. Для него это не просто недвижимость.

Ладо медленно ставит стакан на стол. До этого момента он ни разу не перебил меня, а сейчас я вдруг жалею, что заговорила об отце Эдуарда.

– Я знаю, где умер его отец.

– Простите, я не хотела…

– Знаю, – повторяет он. – И вам советую не рассуждать о том, чего вы не знаете.

Вот теперь мне действительно хочется встать. Не из-за кресла.

– Тогда расскажите, – предлагаю я. – Почему он так категорически против продажи? Что произошло девять лет назад?

– Это не относится к предмету вашей работы.

– Если из-за той истории собственник отказывается даже говорить с представителями вашей компании, очень даже относится.

Ладо наклоняется вперёд и впервые смотрит прямо мне в лицо.

– Вы снова собираетесь учить меня, как вести дела?

Я выдерживаю его взгляд. Вопрос не требует ответа. Ему достаточно, чтобы я замолчала.

– Нет, – говорю наконец. – Я пытаюсь понять, на каких условиях возможна сделка.

– Вот этим и займитесь.

Разговор мог бы закончиться здесь, но Ладо не предлагает мне уйти.

– Есть ещё один вопрос. Семейный.

Я настораживаюсь.

– Какой?

– Через несколько недель у моего сына свадьба. Приедут партнёры, друзья семьи, люди, с которыми я работаю много лет. Для них это будет не только праздник, но и знакомство с родственниками Тимура. – Ладо чуть разводит руками. – Ваша сестра мне нравится. Ника хорошая девушка. И Тимур её любит.

– Я рада.

– А вот с вами, Марина Андреевна, у нас пока не складывается.

Он говорит это почти ласково. Я уже успеваю подумать, что сейчас последует предложение вести себя приличнее за свадебным столом, когда он продолжает:

– Вы ведь понимаете, что снова начнётся, если кто-нибудь вспомнит историю с Сотниковым? Публикации, вопросы. Люди любят чужие неприятности. Я не хочу, чтобы праздник сына превратился в обсуждение вашего прошлого.

Ручка скользит в ладони. Перехватываю её крепче.

– Я не собираюсь обсуждать Сотникова на свадьбе.

– В прошлый раз вы тоже не собирались устраивать сцену. Однако на дегустации ваша сестра плакала.

Попал. Ещё как попал.

– Это было из-за Ремезова. И из-за работы, которую вы сами поручили моей фирме.

– Вот и отделяйте работу от семьи. – Ладо снова улыбается. – Если ваше имя опять окажется рядом со скандалом, я попрошу Тимура объяснить Нике, что на свадьбе вам лучше не появляться.

Несколько секунд смотрю на него. Потом кладу ручку поверх папки, чтобы не сломать колпачок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Вы предлагаете моей сестре выбирать между мной и семьёй мужа?

– Я предлагаю вам не ставить её перед таким выбором.

– Ника сама решит, кого приглашать на свою свадьбу.

– Разумеется. – Он кивает так охотно, будто мы наконец договорились. – И я надеюсь, вы не станете усложнять ей жизнь. Она сейчас и без того волнуется.

Вспоминаю Нику после дегустации. Как она вытирала размазанную тушь и не хотела на меня смотреть. Ладо наверняка помнит это не хуже моего.

– Я услышала вас, Гордей Артурович.

– Отлично. Тогда надеюсь скоро получить хорошие новости по участку.

Он поднимается. Мне тоже приходится встать.

– И передайте Олегу Викторовичу, что я рассчитываю на вас, – добавляет Ладо, провожая меня к двери. – Очень не хотелось бы разочароваться.

– Передам.

В лифте нажимаю кнопку своего этажа и прислоняюсь к стене. Смотрю на цифры над дверью. Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать.

На этот раз лифт работает безупречно. Даже обидно.

В коридоре моего этажа пахнет мокрой штукатуркой. У дальней стены стоят два сотрудника гостиницы. Один держит ведро, другой разговаривает по рации.

Первым делом думаю, что кто-то разлил воду у автомата со льдом. Потом слышу шум из-за своей двери.

Не журчание. Настоящий ливень.

– Девушка, подождите! – окликает меня сотрудник с рацией, когда я подхожу к номеру. – Там авария. Не заходите пока.

Он открывает дверь сам. Я остаюсь на пороге.

С потолка над кроватью льётся вода. По стене бегут тёмные полосы, ковёр промок почти до входа. На постели лежит мой раскрытый ноутбук. Вода попадает прямо на клавиатуру, стекает по экрану. Рядом, на чемодане, распласталось голубое платье, которое я приготовила на свадьбу. Ткань потемнела, подол свисает в лужу.

– У нас трубу прорвало, – говорит сотрудник. – Сейчас перекроют.

– Электричество отключили?

– Да, на этаже отключили. Только вы не проходите, пожалуйста, сейчас принесут…

– Там мои вещи.

Включать мокрый ноутбук нельзя, это я прекрасно знаю. И всё равно хватаю его с пола: вдруг ещё можно что-нибудь спасти.

Сотрудник заслоняет дверной проём, сам проходит к кровати и осторожно поднимает компьютер за корпус.

– Возьмите. Только мокрый он весь.

– Вижу. Спасибо.

Вода капает ему с локтей. Из коридора приносят полотенца и пластиковые мешки. Я фотографирую потолок, постель, чемодан, вещи на полу. Снимаю ещё пару кадров покрупнее. Потом доказывай, что всё это испортили именно в гостинице.

Сотрудник начинает собирать воду, но мне от этого не легче. На его месте я бы тоже не знала, с чего начинать.

– Можно чемодан? – прошу я.

Он вытаскивает его за ручку. Колёса оставляют две мокрые полосы на ковре.

Платье соскальзывает на пол. Поднимаю его, пытаюсь отжать подол и сразу бросаю эту затею. Белая салфетка, которую мне кто-то протягивает, тут же становится голубой.

– Чем его красили-то? – растерянно спрашивает сотрудник.

– Хороший вопрос. Я тоже теперь хочу знать.

Ноутбук молчит. Я даже не пробую нажать кнопку питания.

Спускаюсь в холл с чемоданом, мокрым платьем в пакете и компьютером под мышкой.

За стойкой регистрации девушка в льняной блузке что-то быстро печатает. Она поднимает голову, и взгляд у неё сразу падает на мои вещи.

– Марина Андреевна, нам очень жаль. На техническом этаже авария. Мы уже вызвали мастера.

– Мне нужен другой номер. И акт о повреждении имущества, пожалуйста. – Ставлю ноутбук на край стойки, подложив под него полотенце.

– Конечно. Акт подготовим.

– Когда?

– Как только инженер закончит осмотр.

– Хорошо. Куда я могу сейчас переселиться?

Девушка смотрит в монитор. Нажимает несколько клавиш, потом ещё раз. Я жду.

– К сожалению, свободных номеров нет.

– Совсем? – Не верю собственным ушам. – А если кто-то заселится через час, вы тоже предложите ему спать в коридоре?

– У нас сейчас высокая загрузка. В первую очередь размещаем гостей свадебного торжества.

– Так я сестра невесты.

– Я знаю, – тихо отвечает девушка. – Но ваш номер оформлен на юридическую фирму. Как служебное проживание.

– Какая разница, кто его оплачивает? Номер непригоден для проживания. Вы обязаны предложить замену или помочь с размещением в другом месте.

Девушка опять смотрит на экран. На секунду мне кажется, что сейчас она позвонит управляющему и вопрос решится. Вместо этого она складывает руки на стойке.

– Гордей Артурович распорядился не продлевать ваше служебное размещение. И новых номеров вам не выделять.

В груди становится неприятно холодно.

– Когда он распорядился?

– Я не могу сказать.

Может, ещё утром. А может, сразу после нашего разговора. Важно другое: про аварийную трубу он знать заранее не мог, зато теперь у него появился отличный повод оставить меня без комнаты.

– Позовите управляющего, – прошу я.

– Он на совещании.

– Тогда соедините меня с ним. Я подожду.

Она берёт трубку, звонит. Ждёт ответа, слушает, что-то негромко говорит. Я вижу, как напряжённо у неё сжаты пальцы на телефонном шнуре.

– Управляющий подтвердил, что сейчас переселить вас некуда. Мы оформим возврат за неиспользованные дни проживания и составим акт. Простите.

– Возврат меня не согреет сегодня ночью.

– Понимаю.

Нет, пожалуй, не понимает. Но виновата не она, и срываться на ней бессмысленно.

– Мне нужен письменный отказ в переселении, – говорю я. – С указанием причины. И копия акта, когда он будет готов. Отправьте мне всё на почту.

– Да, Марина Андреевна.

Отхожу от стойки. Белый диван в холле кажется сейчас самым удобным местом на свете, хотя это, конечно, неправда. Сажусь на краешек, ставлю чемодан рядом. На пакете с платьем проступает мокрое пятно.

Телефон загорается. Ника.

Я смотрю на её имя и не отвечаю. Если услышу её голос, боюсь сказать что-нибудь такое, о чём потом пожалею.

Через минуту приходит сообщение:

«Марин, Тимур говорит, папа ему сказал, что тебе пока лучше пожить где-нибудь в другом месте. Это из-за потопа? Ты не обиделась?»

Читаю дважды.

Тимур уже знает. Ника тоже. Получается, о моём выселении все успели поговорить, кроме меня.

Пишу: «В номере прорвало трубу. С вещами всё нормально. Позже позвоню».

Смотрю на мокрое платье. С вещами, конечно, не всё нормально, но ей сейчас совершенно незачем об этом переживать.

Из-за потопа гостей переселяют, извиняются, ищут свободные комнаты. Из-за разговора с Ладо мне отказывают даже в этом.

Открываю список контактов и нахожу Ясю. Она хотя бы не станет спрашивать, не обиделась ли я.

Нажимаю вызов.

– Марин? – отвечает она. – Ты чего?

– Ясь, можно у тебя сегодня переночевать?

– Можно. А что случилось?

– Меня из гостиницы выселили.

На том конце замолкают.

– Как это, выселили? – наконец спрашивает Яся.

Смотрю на мокрый пакет с голубым платьем.

– Вот приеду, расскажу. Только кровать у тебя хоть какая-нибудь есть?

 

 

Глава 12. Наём

 

Я просыпаюсь оттого, что чья-то пятка упирается мне в ухо.

– Ясь, убери ногу.

– Я сплю, – доносится из-под одеяла.

– Во сне отвечаешь?

– У меня талант.

Яся подтягивает колени, и мне наконец удаётся повернуться на бок. В гостевом доме тёти Ларисы она снимает крошечную комнату с односпальной кроватью. Ночью мы пытались лечь рядом, потом валетом. Неудивительно, что Яся предпочитает путешествовать одна.

На стуле висит моё голубое платье. За ночь оно почти высохло, только по подолу остались разводы. Ноутбук лежит на полотенце у окна. После потопа включать его пока не решаюсь.

Вчера вечером Яся заставила меня поесть. Пока я рассказывала про Ладо, она молчала, что для неё редкость. А потом сказала:

– Ну и семейка. Ника-то знает?

Я покачала головой. При мысли о сестре снова стало противно. Не из-за неё. Из-за того, что теперь любая моя ссора с её будущим свёкром может испортить ей свадьбу.

В семь утра уже сижу на подоконнике с телефоном. Вчерашние объявления исчезли, а новые либо вдвое дороже гостиницы, либо за городом, откуда до мыса придётся добираться через перевал.

– Всё занято, – говорю я. – Весь посёлок. До конца августа.

– Июль, детка. – Яся зевает и шарит рукой по кровати в поисках телефона. – Тут даже собачьи будки сдают. Я вчера видела объявление про сарай. С видом на море, между прочим.

– Тебе смешно.

– Нет. Мне тесно. У тебя колено всю ночь было у меня под ребром.

– Спасибо, что пустила. Но сегодня найду что-нибудь.

Я листаю дальше. Маленькие комнаты без окон, апартаменты по цене, за которую хотелось бы получить хотя бы лодку в придачу. А потом появляется объявление агентства «Чайка-тур».

«Гостевая квартира. Второй этаж частного дома, отдельный вход по наружной лестнице. Мыс. Вид на море, тишина. Хозяин не беспокоит. Свободно с сегодняшнего дня».

Открываю фотографии.

Белая стена. Синяя ставня. Над перилами нависает ветка инжира.

Увеличиваю снимок. Ошибиться трудно. Я стояла у этого дома с чужой медицинской сумкой в руках.

– Ясь.

– Что? – Она ещё не открыла глаза.

– Кажется, нашла.

– Слава богу. Где?

Поворачиваю телефон к ней. Яся приподнимается на локте, щурится. Потом садится и забирает у меня телефон.

– Нет.

– Да.

– Марина, это же дом Ремезова!

– Я вижу.

– Того самого, который тебя терпеть не может. Которому твоя фирма предлагает продать дом. Ты вообще представляешь его лицо, когда он тебя там обнаружит?

Представляю. А объявление всё не закрываю.

– Там отдельный вход, – говорю я. – Я буду жить наверху. Он внизу.

– Очень успокоила. Ещё скажи, что у тебя к нему исключительно жилищный интерес.

Кладу телефон на колени.

– Мне нужно где-то жить, Ясь. Ладо сделал так, что в своей гостинице мне больше не рады. В других гостиницах номеров нет. А здесь свободно.

– И совершенно случайно живёт человек, от которого тебе нужна подпись.

– Не случайно, – признаю я. – Но если агентство сдаёт комнату, почему я не могу её снять?

– Можешь. Только не делай вид, будто не понимаешь, что делаешь.

Попадает. Я ведь сама весь вчерашний вечер возмущалась тем, как Денис разговаривал с Ремезовым. А теперь собираюсь поселиться у него в доме, чтобы он не смог от меня отделаться.

– Я не стану ему угрожать, – говорю я.

– А он тебе?

Смотрю на фотографию дома. Вчера он рассказал мне про отца в больничном коридоре. Я до сих пор не знаю, что можно сказать человеку после такого.

– Договор сначала посмотрю. Если там всё нормально, сниму.

Яся отдаёт телефон.

– Ладно. Но номер агентства мне скинь. А то тебя этот хирург съест, и я даже не буду знать, где искать останки.

– Ясь, он врач.

– Вот именно. Ему потом и справку выпишут.

Всё-таки смеюсь.

В «Чайка-туре» прохладно. Кондиционер гудит над дверью, на стойке стоит тарелка с карамельками, а за столом сидит девушка с ногтями цвета арбуза. Она заканчивает разговор с клиентом и улыбается.

– Доброе утро! Что ищем?

– Комнату на мысу. Объявление с синими ставнями ещё актуально?

– Ага. Вам на сколько?

– До конца июля.

Она разворачивает ко мне календарь и отмечает даты.

– Оплата вперёд. Залог не нужен. Но вы имейте в виду: это не совсем квартира. Комната на втором этаже, удобства общие, кухня внизу. Наружная лестница отдельная. Вас устроит?

После ночи на одной кровати с Ясей меня устроит и лестница.

– Горячая вода есть?

– В летнем душе. Бак на солнце нагревается. А в комнате бойлер старый, не работает. Я сразу предупреждаю, чтобы потом без претензий.

– Покажите договор.

Девушка достаёт папку. На её столе фотография: рядом с ней стоит огромный бородатый мужчина в медицинской форме.

– Это Тихон? – спрашиваю я.

– Мой дядя. Вы знакомы?

– Встречались в больнице.

– Значит, знакомы с нашими врачами. – Она протягивает бумаги. – Вот. Хозяин у нас тоже хирург. Нелюдимый, зато с жильцами обычно проблем нет. Он доверенность ещё весной выписал, чтобы самому этим не заниматься.

Смотрю на первую страницу. Наймодатель – Ремезов Эдуард Петрович. Его имя напечатано чёрным по белому. Могла бы и догадаться, чьё это объявление.

– Он знает, что комната свободна?

– Конечно. Мы по доверенности работаем. Объявление висит с его разрешения.

– Я имею в виду, он знает, что сегодня кто-то въедет?

Девушка задумывается.

– Я после оформления передам. Он же нас для этого и нанял. Ключи у агентства, договоры оформляем мы.

Не самый удобный ответ. Для него уж точно.

Читаю договор от начала до конца. Потом перечитываю полномочия представителя и условия досрочного расторжения. В приложении указан второй этаж, комната, доступ к кухне и летнему душу. Срок – до тридцать первого июля. Если собственник захочет выселить меня до окончания договора, одного его желания недостаточно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А от комнаты ключ есть? – спрашиваю я, возвращая листы.

– Нет, там не запирается. – Девушка даже не удивляется вопросу. – Но вы не бойтесь. У нас на мысе не воруют.

Меня это, мягко говоря, не радует.

– Совсем нет замка?

– Ну, дверь есть. Закрывается. Просто на ключ не запирается. – Она улыбается. – Можете посмотреть, прежде чем платить.

Если сейчас поеду смотреть комнату и встречу Ремезова, боюсь, о договоре не будет и речи.

– Оформляем.

Подписываю бумаги, оплачиваю проживание. Девушка выдаёт два экземпляра договора, один мне, другой хозяину, и ключ от калитки на синей ленточке.

– Один? – уточняю я.

– Один. От калитки. Второй у хозяина. С лестницей осторожно, ступени местами неровные.

Прячу ключ в сумку. По дороге к выходу замечаю на стойке вазу с искусственными пионами. Надо же. Хоть кому-то они достались.

К полудню я снова стою перед белым домом. На этот раз с чемоданом и договором, сложенным в отдельную папку.

Открываю калитку выданным ключом. Во дворе никого. В тени инжира стоит небольшой стол. У крыльца – старая скамья, под которой я тогда нашла медицинскую сумку. Сейчас её нет. Под навесом пустое место для машины.

Поднимаюсь по наружной лестнице, придерживая чемодан, чтобы колёса не били по ступеням. Ступени белёные, с трещинами. На середине приходится остановиться и перевести дух: солнце успело раскалить перила.

Наверху одна комната. Кровать под окном, стол, табурет, шкаф с облезшим по краям зеркалом. Белые стены, деревянный пол. Никакой роскоши, зато чисто, а из окна видно море, не кусочек между корпусами, а всю бухту.

Оставляю чемодан у кровати. Прикрываю дверь, чтобы не тянуло с лестницы.

Возвращаюсь к чемодану. В нём платье, пара рубашек и вещи, которые удалось забрать из гостиницы. Ноутбук я всё ещё боюсь включать. Кладу его на сухое полотенце возле окна, подальше от прямого солнца. Пусть хотя бы окончательно просохнет.

Платье расправляю и вешаю на ставню снаружи. Подол с пятнами свисает над перилами. Если Ника увидит, что стало с платьем, расстроится больше меня. Придётся искать, кто возьмётся его отстирать.

Достаю телефон. Сообщений от Ладыгина нет, от Дениса тоже. Зато Яся спрашивает: «Заселилась? Живая?» Отвечаю фотографией вида из окна.

Она присылает: «Красиво. Покойся с миром».

Убираю телефон и сажусь на край кровати.

Я ехала помочь Нике со свадьбой и надеялась хотя бы на пару спокойных дней. Вместо этого осталась без номера, почти без ноутбука, да ещё поселилась у человека, который не желает со мной разговаривать.

Впрочем, сегодня мне и самой не хочется с ним разговаривать. Слишком хорошо помню, как вчера он стоял в больничном коридоре и рассказывал про отца.

К вечеру раскладываю оставшуюся одежду и нахожу в шкафу свободную вешалку. Вешаю на неё рубашку, которую вчера даже не успела намочить.

Ближе к восьми во двор въезжает машина.

Сначала скрипит щебёнка. Потом хлопает дверца. Несколько шагов – и тишина.

Подхожу к окну. Ремезов стоит возле лестницы. В руке у него потёртая медицинская сумка. Он смотрит не на дверь моей комнаты, а на голубое платье, развешенное на ставне.

Вот и встретились.

– Вершинина! – зовёт он снизу. – Спуститесь, пожалуйста.

«Пожалуйста» звучит так, что лучше бы он его не добавлял.

Беру папку с договором. На лестнице на секунду задерживаюсь, чтобы не споткнуться о треснувшую ступеньку. Он ждёт под деревом, не двигаясь. Смотрит на лестницу, на меня, опять на платье.

– Вы что здесь делаете?

– Живу, – отвечаю я и протягиваю ему экземпляр договора для хозяина.

Он не берёт.

– Я вижу, что вы здесь. Как вы сюда попали?

– Через агентство. Они сдают комнату по вашей доверенности. Всё оплачено до тридцать первого июля.

Он наконец забирает бумаги. Бегло просматривает первую страницу, перелистывает приложение. На подписи представителя задерживается.

– Они должны были согласовать заселение со мной.

– Вам обещали сообщить сегодня. Мне сказали, что вы поручили им оформлять жильцов самостоятельно.

– И вы, конечно, совершенно случайно выбрали именно эту комнату?

Не отвечаю сразу. Зачем оскорблять его глупой ложью?

– Мне негде жить. Из гостиницы меня выселили, свободных номеров в посёлке нет. А это объявление было в интернете.

– Понятно. – Он складывает договор, но не отдаёт. – Ваш Ладо решил взять меня измором?

– Ладо понятия не имеет, где я поселилась.

– Пока не имеет.

Выпрямляюсь. Зря он думает, что меня сюда прислал Ладо.

– Послушайте, я сняла комнату законно. Вмешиваться в вашу жизнь не собираюсь.

Ремезов оглядывает двор и снова смотрит на меня.

– Вершинина, вы уже третий раз приходите ко мне без приглашения. Сначала на крыльцо, потом на работу. Теперь привезли чемодан. Что мне думать?

Возразить нечего. Да и список он составил далеко не полный.

– Думайте, что хотите. Но договор у меня на руках.

– Это ещё не значит, что вы останетесь здесь.

– Я ничего не нарушила. Если хотите расторгнуть договор раньше срока, придётся решать вопрос в установленном порядке.

– В установленном порядке, – повторяет он. – Господи, как же я от вас устал.

– Взаимно, Эдуард Петрович.

Он усмехается без всякого веселья.

– Я выкину ваш чемодан с обрыва.

– Тогда я подам иск. – Я пытаюсь говорить спокойно, хотя после вчерашнего потопа мне совершенно не хочется снова остаться на улице. – И потребую возмещения убытков. Вы же понимаете, как это работает.

– Да уж. У меня была возможность изучить.

Могла бы на этом остановиться. Достаточно сказать, что оплатила проживание и никуда не уйду. Но во мне всё ещё сидят вчерашний разговор с Ладо, его угрозы, мокрый ноутбук и чувство, что распоряжаться моей жизнью теперь может кто угодно.

– Оправдания ведь никто не читает, – произношу я. – Читают обвинение.

Он перестаёт улыбаться.

У меня сразу пропадает желание спорить. Я повторила то, что он говорил на рынке, только сейчас эти слова звучат совсем иначе. В больнице он рассказал мне, что его отец не дожил до оправдания. А я взяла и повторила их ему в лицо.

– Эдуард Петрович…

– Всё, – перебивает он негромко. – Договор оставьте себе.

Он складывает свой экземпляр вдоль сгиба, аккуратно, край к краю, и убирает в карман рубашки. Потом ставит медицинскую сумку на скамью у крыльца.

– Слушайте правила. Наверху бойлер не работает. Горячая вода в летнем душе во дворе. Плиты у вас нет, готовить можно внизу, на моей кухне. Холодильником пользоваться можно. Мои вещи не трогать.

Я киваю, не перебивая.

– И ещё. Я встаю в пять. Хожу громко. Если вам мешает, ищите другую комнату.

– Не помешает.

Он забирает сумку. Я всё ещё стою посреди двора с папкой в руках.

– Мне правда жаль, – говорю я.

Ремезов оборачивается.

– Чего именно?

И за что тут благодарить? За возможность пожить в чужом доме? За то, что он всё ещё терпит у себя юриста Ладо?

– Того, что сказала.

Он некоторое время смотрит на меня, потом коротко кивает. Ни прощения, ни нового упрёка.

– Спокойной ночи, Вершинина.

– Спокойной ночи.

Он уходит в дом. Дверь за ним остаётся приоткрытой.

Поднимаюсь наверх. Теперь, когда спор закончился, усталость наваливается сразу. Хочется закрыть дверь и наконец побыть одной.

Беру дверь за ручку и по привычке ищу защёлку.

Её нет.

Приглядываюсь. На дереве возле косяка аккуратно заделаны старые отверстия. Когда-то здесь стоял замок, а потом его сняли. Ни крючка, ни щеколды.

Спускаюсь на пару ступенек и смотрю на дверь первого этажа. Там то же самое: одна ручка, а под ней гладкое дерево.

Похоже, в этом доме нет ни одного замка.

 

 

Глава 13. Без замков

 

В первую ночь я подпираю дверь табуретом.

Дверь от этого, конечно, не запирается. Зато табурет хотя бы загремит, если кто-нибудь попробует войти. Придвигаю его к ручке, отхожу к кровати, возвращаюсь и поправляю ещё раз.

Хорошо хоть Эдуард Петрович этого не видит.

За окном шумит море. На ветру поскрипывают ставни, внизу шуршат листья инжира. Дом старый, деревянные половицы то и дело потрескивают, и каждый раз я поднимаю голову от подушки.

Никто, разумеется, не приходит.

В половине третьего я перестаю делать вид, что сплю. Поднимаюсь, цепляю ногой табурет и едва не падаю. Он с грохотом отскакивает к стене.

– Замечательно, – бормочу я.

Поднимаю его, снова ставлю к двери и сажусь у окна.

Над бухтой луна. Внизу сияет «Белая терраса», хотя давно за полночь. Из гостиницы я уехала меньше двух суток назад. Там были электронные замки, охрана и круглосуточная стойка регистрации. Правда, когда мне потребовалась помощь, всё это оказалось бесполезным.

Здесь у меня только табурет у двери. Ещё неизвестно, что надёжнее.

В пять утра внизу хлопает дверь. Потом на дворе скрипит щебёнка.

Не соврал. Ходит он громко.

К семи окончательно сдаюсь и спускаюсь на кухню.

Она просторная, с белёными стенами, синей плиткой над плитой и длинным столом, на котором остались следы от ножей. Пахнет жареными яйцами и слегка подгоревшим хлебом.

Ремезов стоит у плиты босиком. На нём старые шорты и футболка, надетая наизнанку. Швы торчат наружу, ворот перекосился. Он переворачивает хлеб на сковороде и даже не сразу смотрит в мою сторону.

– Доброе утро, – говорю я.

– Для кого как. – Он ставит сковороду на соседнюю конфорку. – Вы спали?

– Конечно.

– Тогда зачем всю ночь двигали мебель?

Останавливаюсь у стола.

– Вы слышали?

– Вершинина, у вас пол – это мой потолок. Табурет ездил по нему с часу ночи. Под утро я уже думал подняться и помочь вам переставить шкаф.

Мне становится неловко. Ненадолго.

– А вы попробуйте поспать в комнате, которая не запирается.

– Я в такой живу.

Он достаёт из шкафчика вторую тарелку и выкладывает на неё два яйца, ломоть хлеба и половину помидора. Помидор посыпает крупной солью, затем ставит всё передо мной.

– Это мне?

– Нет, табурету.

Я поднимаю глаза. Он невозмутимо садится напротив со своей тарелкой.

– Я не просила завтрак, – замечаю я.

– А я не спрашивал. Считайте, налог за ночной шум.

– У вас тут на всё налоги?

– Пока только на табурет. Но вы ещё не успели освоиться.

Вилка уже у меня в руке. Я так голодна, что спорить дальше не хочется. Яйца, к моему неудовольствию, оказываются очень вкусными.

Ремезов ест молча, изредка поглядывая на часы. Я украдкой рассматриваю кухню: старый буфет, чашки разных размеров, выцветшую занавеску на окне. На подоконнике лежит карандаш, возле холодильника висит магнит в виде красного краба.

Чужой дом, чужой распорядок. Если мы не договоримся сейчас, через два дня начнём ругаться из-за каждой чашки.

Достаю из сумки ручку и лист бумаги.

– Что вы делаете? – спрашивает он.

– Устанавливаю правила совместного проживания.

– У нас уже есть договор.

– В договоре не сказано, кто когда занимает кухню и душ.

– Да ладно? – Он отодвигает тарелку. – И что предлагаете?

– Сейчас увидите.

Пишу крупно, чтобы читалось с другого конца кухни. Ремезов встаёт из-за стола и подходит сзади. Я слышу, как он ставит тарелку в раковину, потом замечаю его руку возле моего плеча. Он опирается ладонью о край стола и наклоняется посмотреть.

Близко. Особенно после нашего вчерашнего разговора во дворе.

Я торопливо заканчиваю четвёртую строку.

«Правила общежития.

Кухня с семи до восьми и с девятнадцати до двадцати – моя.

Душ: утром мой, вечером ваш.

Не заходить без стука.

Не обсуждать работу на кухне».

– Прекрасно, – говорит он у меня над ухом. – А мне когда завтракать?

– До семи. Вы же в пять встаёте.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны.

Я подхожу к холодильнику и прикрепляю лист магнитом-крабом.

– Можете внести предложения.

– С удовольствием.

Он берёт карандаш с подоконника. Почерк у него ровный и крупный, почти печатный. Такой же я видела на табличке у калитки.

Под моими пунктами появляются ещё три:

«5. Не обсуждать работу нигде.

Не трогать инжир.

Не подпирать двери табуретами. Это мой табурет».

Читаю дважды.

– А если я захочу инжир?

– Купите на рынке.

– У вас тут целое дерево.

– Вот его и не трогайте.

Он отвечает спокойно, но улыбка исчезает. Я смотрю на него, потом на дерево за окном. Спорить о фруктах не хочется, тем более что инжир я и не собиралась есть.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Но с табуретом вы жестоки.

– Переживёте.

Ремезов моет тарелку, вытирает руки полотенцем и направляется к выходу. У порога останавливается, проверяет что-то в кармане.

– Кухню после себя убирайте.

– Я вообще-то умею мыть посуду.

– Не сомневаюсь. Вы юрист, у вас наверняка на это есть инструкция.

Дверь за ним прикрывается не до конца. Через минуту во дворе заводится машина.

Я смотрю на холодильник. Семь пунктов. Надо будет ещё подумать насчёт восьмого.

После обеда еду с Никой на примерку. В мастерской жарко, портниха просит сестру стоять смирно, а Ника то поворачивается к зеркалу, то тянется за телефоном. К вечеру у меня ноют ноги от шпилек, а в волосах обнаруживаются две булавки, которые сестра сунула туда, чтобы не потерять.

Возвращаюсь на мыс вся в пыли. Во дворе тихо, машины Ремезова нет.

Летний душ стоит за камышовым плетнём, почти под инжиром. Внутри деревянная решётка под ногами, на гвозде мыльница, над головой бак. Вода за день успела хорошо нагреться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Смываю с себя пыль и липкую жару. Наконец-то можно ни с кем не разговаривать, никуда не ехать и ничего не решать.

Со двора доносится знакомый хруст щебёнки.

– Девятнадцать сорок, Вершинина.

Я закрываю глаза.

Ну конечно.

– Добрый вечер, Эдуард Петрович!

– По вашим правилам вечером душ мой.

– Я почти закончила.

– Это вы двадцать минут назад закончили. Я ещё с дороги воду слышал.

– У вас удивительный слух.

– Особенно после сегодняшней ночи.

Я выключаю воду и тянусь за полотенцем, которое повесила на верхнюю перекладину плетня. Пальцы нащупывают только мокрый камыш.

Смотрю вниз. Полотенце лежит с наружной стороны, в пыли у его ног.

Ремезов тоже его замечает. Поднимает, встряхивает и держит в руке.

– Отдайте, пожалуйста, – говорю я.

– Надо же. Сразу «пожалуйста».

– Я учусь хорошим манерам. Вы отдавать собираетесь?

Он склоняет голову набок.

– А если нет?

– Тогда я выйду как есть. И вам придётся объяснять соседям, почему вы вдруг перестали смотреть людям в глаза.

Секунду он молчит, потом смеётся. Негромко, с хрипотцой. Наконец-то не поддевает меня. Даже непривычно.

Он отворачивается к дому и протягивает полотенце за спину, поверх плетня.

– Берите. Я не смотрю.

Чтобы дотянуться, приходится привстать на носки. Мокрые пальцы скользят по его ладони. Ремезов вздрагивает и тут же разжимает руку.

Полотенце едва не падает обратно.

– Держите крепче, – бурчит он.

– Это вы отпустили.

Он ничего не отвечает и уходит к крыльцу. Я остаюсь за плетнём с полотенцем в руках. Кожа уже остывает, а я всё не вытираюсь.

Ночью снова не спится.

Табурет я оставила возле стола. После утреннего разговора двигать его к двери было бы уже совсем глупо. Но каждый шорох всё равно заставляет прислушиваться.

Надеваю футболку и выхожу на наружную лестницу. Камень ещё хранит дневное тепло. Сажусь на верхнюю ступеньку, подтягиваю колени и смотрю на море.

Снизу слышится тихий звук. Не шаги. Будто кто-то перелистывает плотную бумагу.

Наклоняюсь через перила.

Ремезов сидит на нижней ступеньке. В руках у него фотография. Из приоткрытой кухонной двери падает полоска света, и я успеваю разглядеть женщину в платье в горошек. Она стоит на этой самой лестнице, смеётся, придерживая подол, который подхватил ветер.

Я откидываюсь обратно. Ещё решит, что я подглядываю.

– Можете не прятаться, Вершинина, – говорит он, не оборачиваясь. – Я слышал, как вы вышли.

– Не прячусь. Просто не хотела мешать.

– Уже поздно.

Не пойму, шутит он или нет. Поэтому молчу.

Некоторое время мы сидим каждый на своей ступеньке. Внизу, под обрывом, прибой шуршит по камням. Ремезов снова смотрит на фотографию.

– Вы вчера заметили, что двери не запираются, – говорит он наконец.

– Трудно было не заметить.

– И всю ночь подпирали свою табуретом.

– Привычка.

– Понимаю.

Это неожиданно. Я думала, сейчас снова последует шутка.

Он проводит пальцем по краю фотографии.

– Мама болела два года. Под конец ей стало страшно оставаться в закрытой комнате. Даже дверь, которую можно открыть изнутри, её пугала. Она просыпалась ночью и просила отца выпустить её к морю.

Я смотрю на гладкие деревянные двери внизу.

– Он снял замки?

– Все. С кухни, со спален, даже с кладовки. Чтобы она могла выйти, когда захочет, и ни у кого не просить.

Ремезов переворачивает фотографию и какое-то время разглядывает оборотную сторону. Я не тороплю его.

– Она умерла весной, – продолжает он. – Отец потом собирался вернуть замки. Инструменты приготовил, новые купил. Но так и не поставил.

– Почему?

Он чуть пожимает плечом.

– Не знаю. Наверное, не хотел.

Я представляю, как его отец ходит по дому с новыми замками, выбирает место, а потом убирает их обратно в ящик.

– И сколько так прошло?

– Двадцать пять лет.

– А вы не хотите поставить?

Теперь он оборачивается. Лица почти не видно, только полоска света ложится на щёку.

– Я? Тем более нет.

Он поднимается, придерживая фотографию двумя пальцами, и уходит на кухню. Дверь остаётся приоткрытой.

Сижу ещё немного, пока камень не остывает под ногами. Потом поднимаюсь к себе.

Табурет стоит возле стола. Дверь в комнату я оставила открытой, и ветер шевелит занавеску.

Три года я проверяю замки по два раза. Иногда возвращаюсь с лестницы только затем, чтобы ещё раз дёрнуть ручку.

А здесь нечего проверять.

Прикрываю дверь и ложусь. Табурет не трогаю.

 

 

Глава 14. Оса

 

К вечеру над инжиром начинают кружить осы. Плоды трескаются от спелости, сок выступает на кожице, и сладкий запах стоит во всём дворе.

Я устраиваюсь за столиком под деревом. На тарелке два персика, брынза и хлеб, рядом банка холодного лимонада. После целого дня свадебных хлопот даже ужин без разговоров кажется роскошью.

Во дворе скрипит калитка. Ремезов возвращается с работы, ставит отцовскую сумку на скамью возле крыльца и идёт к умывальнику. Я поднимаю руку вместо приветствия. Он кивает и отворачивает кран.

Оса садится на край банки.

– Только тебя не хватало, – бормочу я и отгоняю её ладонью.

Она описывает круг над столом и снова лезет к лимонаду. Отмахиваюсь ещё раз. Насекомое исчезает из виду, и я наконец беру банку.

Боль такая резкая, что я не сразу понимаю, что случилось. Выплёвываю лимонад на землю, прижимаю ладонь ко рту. Оса падает на стол, пытается взлететь и ползёт по доскам, волоча крыло.

– Чёрт!

Ремезов оборачивается от умывальника.

– Что у вас?

– Оса. – Отнимаю ладонь от губы. – Ужалила, зараза.

– Куда?

– В губу. Ничего страшного.

Произношу это автоматически. А потом чувствую знакомое покалывание языка, и мне становится совсем не смешно.

У меня с детства тяжёлая аллергия на осиный яд. Я знаю, как это начинается. И знаю, что делать.

Только шприц-ручки с адреналином со мной нет. Она осталась в сейфе «Белой террасы». После потопа я собиралась заехать за ней каждый день. И каждый день забывала.

Пытаюсь встать. Столик задевает бедро, персик скатывается с тарелки и падает в пыль.

– Вершинина? – Голос Ремезова меняется.

– Мне надо в гостиницу. Там мой…

Не договариваю. Губа распухает прямо на глазах, горло будто стягивают изнутри. Вдыхаю и слышу тонкий свист.

Ремезов уже возле меня.

– У вас аллергия на укусы?

Киваю. Говорить всё труднее.

– Адреналин с собой?

– В гостинице, – выдавливаю я. – В сейфе.

Он коротко ругается себе под нос, берёт меня за запястье и смотрит на часы. Потом осторожно придерживает за плечи.

– Не вставайте. Ложитесь сюда.

– На землю?

– Да, Марина. Сейчас не до чистой одежды.

Он помогает мне опуститься под деревом и приподнимает ноги. Земля ещё тёплая после дневной жары. Я пытаюсь сделать полный вдох, но воздух словно застревает где-то посередине.

– Смотрите на меня, – говорит Ремезов. – Я сейчас вернусь.

Его рука исчезает с моего плеча, и меня охватывает такая паника, что хочется схватить его за рубашку.

– Не уходите.

– Я за сумкой. Она в двух шагах. Слышите меня?

Я киваю, хотя он уже отходит.

Вижу снизу ветки инжира и кусочек вечернего неба. Где-то совсем близко щёлкают латунные замки. Ремезов опускается рядом со своей старой сумкой, раскрывает её и достаёт ампулу.

– Аллергия раньше была такой сильной? – спрашивает он, готовя шприц.

– Да.

– Хорошо, что сказали. Не двигайтесь.

Он приподнимает подол моей юбки, освобождая бедро. В его движениях нет ни суеты, ни колебаний. Пока он набирает лекарство, в телефоне на громкой связи слышен чужой голос. Ремезов называет адрес и коротко сообщает: «Анафилаксия. Отёк горла». Потом кладёт аппарат рядом на землю.

– Сейчас введу адреналин. Будет неприятно.

– Делайте уже, – пытаюсь сказать я. Получается только хрип.

Игла входит в бедро. Я вздрагиваю и хватаюсь за его плечо.

– Всё. Дышите, как можете. Не пытайтесь вставать.

Сердце колотится так сильно, что я чувствую его даже в ушах. Горло по-прежнему сдавлено, но свист понемногу становится тише. Ремезов не убирает руки с моего запястья, то и дело смотрит на часы и следит за моим дыханием.

– Мне страшно, – говорю я, когда удаётся выдавить два слова подряд.

Он всматривается мне в лицо. Ни одной ехидной реплики. Даже страшнее от этого.

– Знаю, – отвечает он. – Я с вами.

Не знаю, сколько проходит времени. Несколько минут растягиваются так, что я успеваю подумать о Нике. Она будет ругаться, что я не приехала помогать с рассадкой гостей. Потом мама спросит, почему я не взяла лекарство, если знаю об аллергии.

И обе будут правы.

Ремезов снова проверяет мой пульс.

– Слышите меня хорошо?

– Да.

– Дышать легче?

– Немного.

– Тогда едем. Я уже предупредил больницу.

Ремезов убирает телефон в карман, быстро относит сумку к машине и возвращается за мной. Поднимает на руки, не давая самой вставать. Я цепляюсь за его шею, хотя наверняка ему мешаю. От его рубашки пахнет больницей и чем-то травяным. Этот запах я помню ещё с нашей встречи в лифте.

Внедорожник подпрыгивает на щебёнке. Спинка сиденья откинута, я лежу полубоком, прижав ладонь к распухшей губе. Ремезов ведёт быстро, но на поворотах притормаживает и то и дело спрашивает, как я дышу.

Потом звонит телефон. Он включает громкую связь.

– Тихон, мы едем. Анафилаксия после укуса осы. Адреналин ввёл. В сознании, дыхание пока затруднено. Встреть нас у приёмного.

Из динамика доносится короткое:

– Понял.

– Эдуард Петрович, – зову я.

– Что?

– Моя банка…

Он быстро смотрит на меня.

– Какая ещё банка?

– Лимонад. Там оса.

– С банкой разберусь, – отвечает он и снова переводит взгляд на дорогу. – Вы пока собой займитесь.

Хочу возмутиться, но сил хватает только на слабую улыбку.

Дальше всё запоминается кусками. Свет над дверью приёмного отделения. Чьи-то руки, которые помогают переложить меня на каталку. Тихон, говорящий непривычно быстро и без своего обычного «ну-ну». Холодный воздух из больничного кондиционера.

Потом меня накрывает усталость, и я закрываю глаза.

На рассвете просыпаюсь в палате.

Первым делом пробую вдохнуть поглубже. Получается. Горло ещё саднит, губа тяжёлая и горячая, но воздух проходит свободно. На сгибе локтя пластырь, возле кровати стойка для капельницы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рядом на стуле спит Ремезов.

Голова откинута к стене, рот слегка приоткрыт, рубашка помята. Он сидит боком, неудобно подвернув одну ногу. Правая рука лежит на краю моего одеяла возле запястья.

Под глазами у него тёмные круги, волосы слиплись на висках. Ночь, похоже, была тяжёлая. Я осторожно шевелю пальцами, и он сразу просыпается.

– Что? – Ремезов выпрямляется, оглядывает меня и только потом, кажется, понимает, где находится. – Как дышите?

– Уже нормально.

– Точно?

Делаю глубокий вдох специально для него.

Он берёт меня за запястье, смотрит на часы. Пальцы у него тёплые, на костяшках старые шрамы.

– Сто два, – сообщает он. – Жить будете.

– Очень обнадёживающий прогноз.

– Для вас – отличный.

Хочу улыбнуться, но губа тут же отзывается болью. Морщусь.

– Не надо строить лица, – говорит он. – Пока не получится.

– Я хотела сказать спасибо.

Ремезов отпускает мою руку и встаёт. На миг кажется, что сейчас отшутится, как обычно. Но он смотрит на меня серьёзно.

– Где ваша шприц-ручка, я уже знаю. А почему вы её не забрали после переезда?

Отвожу глаза к окну.

– Забыла.

– И вы решили, что аллергия тоже об этом забудет?

– Эдуард Петрович, я поняла.

– Нет, Вершинина. – Он понижает голос. – Если бы я вернулся на полчаса позже, разговор был бы совсем другой.

Я вспоминаю, как на несколько секунд осталась под инжиром одна. Как пыталась вдохнуть и не могла.

– Я правда поняла, – говорю тише.

Он молчит, потом снимает со спинки стула куртку.

– Ампулу вы мне должны. Сорок рублей.

– Переведу.

– Наличными. Я вам не доверяю.

Вот теперь я всё-таки улыбаюсь. Осторожно, одним уголком рта.

Ремезов подходит к двери, но перед тем как выйти, оборачивается.

– И ещё. Без адреналина из дома больше не выходите. Никаких «потом заеду».

– Хорошо.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Он смотрит на меня дольше обычного, потом молча выходит.

Некоторое время я смотрю на пустой стул. На сиденье осталась вмятина от его тела, а у ножки валяется смятый бумажный стаканчик из-под кофе.

Позже медсестра приносит воду и проверяет пластырь у меня на локте.

– Как самочувствие?

– Лучше. А Эдуард Петрович давно ушёл?

– Только что. – Она ставит стакан на тумбочку. – Мы ему ещё ночью сказали, что вы под наблюдением, всё нормально. А он сел возле кровати и никуда. Это даже не его дежурство было.

Я разглаживаю край одеяла.

– Он хирург. Наверное, просто беспокоился о пациентке.

Медсестра смотрит на меня с едва заметной улыбкой.

– Может быть. Только ночью он с вами разговаривал, когда вы спали.

– Что говорил?

– Не знаю. Тихо очень. Я мимо шла, услышала только конец.

Она замолкает, будто решает, стоит ли повторять. Я жду.

– «Не смей. Не на моём крыльце. Слышишь? Только не на этом крыльце».

Медсестра подаёт мне стакан и выходит.

Я остаюсь одна. За окном понемногу светлеет, где-то в коридоре катят тележку, звенит посуда.

Вспоминаю его лицо во дворе, когда я не могла вдохнуть. То, как он сказал: «Я с вами». И как крепко держал меня за руку, пока мы ждали, чтобы адреналин подействовал.

На том самом крыльце умер его отец.

 

 

Глава 15. Хризантемы

 

К полудню меня выписывают. Врач ещё раз объясняет, что делать при повторной реакции, напоминает, что при ухудшении самочувствия нужно сразу вызывать помощь, и протягивает рекомендации.

– Шприц-ручка всегда при вас. Не в номере, не в машине. При вас, – повторяет она, глядя поверх очков.

– Я поняла.

Второй раз за утро произношу это с совершенно искренним чувством. Вчера я едва не умерла из-за собственной забывчивости. Очень убедительный способ усвоить урок.

У входа в больницу стоит белый пикап Тихона. В кузове – рыбацкие сети, у кабины пристроен ящик с инструментами. Сам Тихон ждёт, прислонившись к дверце.

– Ну что, юристка, живём?

– Вроде бы.

– Садись. Эдик велел довезти тебя до дома и проверить ремень безопасности.

– Я умею пристёгиваться.

– Я ему тоже так сказал. – Тихон дёргает ремень, когда я защёлкиваю замок. – А он велел проверить.

– Он всегда такой?

– Ещё хуже. Просто ты не видела его в операционной.

Он заводит мотор, и в кабину пробирается запах моря, бензина и рыбы. Опускаю стекло.

– Тихон, можно заехать в «Белую террасу»? Там в сейфе мой адреналин.

– Не надо. В бардачок загляни.

Открываю его и вижу знакомую шприц-ручку. Рядом лежит новая, в коробке с аптечной наклейкой.

– Откуда это?

– Эдик утром в гостиницу съездил. Как он у них твоё лекарство забирал, не знаю. Зато менеджер теперь точно запомнит, где у них сейфы.

– А вторая?

– Его запас. Одну с собой носи, другую оставь дома. Он ещё сказал, чтобы ты не спорила.

Беру коробку. Вчера Ремезов сидел возле моей кровати, потом успел съездить в гостиницу, раздобыть лекарство и отправить за мной Тихона. А сам ушёл на операцию. Не представляю, когда он успел всё это сделать.

– Он не спал всю ночь, – говорю я.

– Ага. Курортнику аппендицит вырезает. Тоже, между прочим, недоволен, что отпуск испорчен.

Улыбаюсь и кладу шприц-ручки в сумку. Обе. Потом думаю, что вторую действительно надо будет оставить в доме.

Дорога тянется через сосны. Тихон включает радио, ловит местные новости и почти сразу выключает: диктор жалуется на перебои с электричеством. Хочу расспросить Тихона об Эдуарде. Но с чего начать, чтобы не выдать себя с головой?

– Тихон, а вы давно его знаете?

– С детства. Тут почти все друг друга с детства знают.

– А его отца знали?

Тихон перестаёт улыбаться. Пропускает грузовик, потом отвечает:

– Петра Ильича тут все знали. Терапевт. Сорок лет людей лечил. Меня пацаном от дифтерии вытащил.

– Он и дом построил?

– Своими руками. Камень с берега на тачке таскал. – Тихон кивает в сторону мыса. – И лестницу снаружи пристроил. Жена любила возвращаться с моря прямо наверх, чтобы через кухню не ходить.

Я вспоминаю фотографию женщины в платье в горошек. Эдуард показывал её не мне, но я успела разглядеть, как она смеётся на той самой лестнице.

– А девять лет назад? – спрашиваю осторожно.

Тихон сворачивает на площадку у обочины. Я собираюсь спросить, что случилось, но он просто глушит мотор, опускает стекло и достаёт сигареты.

– Можно? – спрашивает он, кивнув на пачку.

– Только в окно, пожалуйста.

Он усмехается, выходит из машины и закуривает снаружи. Я тоже выбираюсь размять ноги. С дороги видна бухта и белые корпуса гостиницы, а над ними – мыс с маленьким домом.

– Когда началась история с тем парнем, – говорит Тихон, – к Петру Ильичу журналисты ездили. То одни, то другие. Спрашивали, почему сын убил человека. Как будто отец обязан был за него отвечать.

– Его же потом оправдали.

– Потом. – Он стряхивает пепел. – А тогда в дом приходили и те, кто разговаривать не хотел. Предлагали продать участок. Мол, на адвокатов деньги пригодятся. Пётр Ильич выставлял их за калитку. Один раз сам Ладо приехал. Привёз цветы.

– Какие?

– Белые хризантемы. Большой букет, с лентой.

– Зачем?

– Не знаю. Извиниться хотел? Или сделать вид, что хотел. – Тихон морщится. – Пётр Ильич взял букет, дошёл до обрыва и выкинул в море. Потом сел на крыльцо. Там его и нашли.

Тихон замолкает и смотрит на огонёк сигареты. Я тоже молчу. Вчера я лежала в пыли в нескольких шагах от того крыльца. Эдуард склонился надо мной, держал моё запястье и повторял, что я должна дышать.

– Ремезов был рядом?

– В городе, на работе. Приехал часов через шесть. Опоздал. А оправдали его ещё через четыре месяца.

Тихон тушит сигарету, кладёт окурок в карманный футляр и открывает водительскую дверцу.

– Поехали. Эдик мне велел до дома довезти, а не экскурсии устраивать.

Сажусь следом. Перед самым поворотом на мыс всё-таки спрашиваю:

– Если Ладо столько лет не мог купить участок, почему опять взялся за него сейчас?

Тихон качает головой.

– Спроси у того, кто тебе это поручил. Я в их головах не разбираюсь.

Дома тихо. Машины Эдуарда нет, зато на кухонном столе стоит стакан воды. Под солонкой лежит записка: «Выпить. Лечь. Не геройствовать».

Почерк у него резкий, буквы едва не залезают друг на друга.

Выпиваю воду. Потом поднимаюсь наверх, ложусь поверх покрывала и почти сразу засыпаю. Просыпаюсь ближе к вечеру, когда солнце уже ушло с окна. Горло больше не болит, только губа неприятно тянет при улыбке.

Спускаюсь на кухню за чаем. На холодильнике всё те же правила. Под седьмым пунктом появилась свежая строчка, написанная карандашом:

«8. Адреналин всегда с собой. Это не обсуждается».

– Боже, какой зануда, – говорю вслух.

Но сначала перекладываю одну шприц-ручку в сумку, а вторую ставлю в доступное место на полке. Только потом включаю чайник.

Вечером Эдуард возвращается поздно. Слышу, как он моет руки под краном во дворе, как закрывается дверца его машины. Думаю спуститься и поблагодарить за лекарства, но прежде, чем решаюсь, в мою дверь стучат.

Он стоит на пороге в чистой рубашке с закатанными рукавами. На этот раз никуда не смотрит, только на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Как самочувствие?

– Уже хорошо. Спасибо за шприц-ручки.

– Пульс дайте.

– Вы хотя бы сначала спросили, как я себя чувствую.

– Спросил. Теперь руку.

Протягиваю запястье. Он берёт его осторожно, прикладывает два пальца и смотрит на часы. Я пытаюсь сосчитать вместе с ним, но на двадцатом ударе сбиваюсь. Слишком уж близко стоит.

– Восемьдесят восемь. Нормально. – Он отпускает мою руку. – Вторую ручку куда положили?

– Внизу на полку. Первую ношу с собой. Можете проверить.

– Проверю.

Не сомневаюсь.

Он уже собирается уйти, когда я останавливаю его:

– Тихон рассказал мне про вашего отца.

Эдуард оборачивается, и приветствие, которое он уже собирался произнести, так и остаётся невысказанным.

– Тихон любит поговорить.

– Он рассказал про хризантемы.

Эдуард смотрит на мою руку, которую только что держал, потом переводит взгляд на лестницу.

– Что вы хотите услышать, Вершинина?

– Почему Ладо так нужен этот дом?

– Лучше спросите, почему он вспомнил о нём именно сейчас. – Голос у него тихий, без привычной насмешки. – И почему прислал ко мне вас. Сестру невесты своего сына.

– Я здесь работаю. Меня назначили на сделку.

– Знаю. Только вам самой это не кажется странным?

Кажется. Но если соглашусь, придётся задать те же вопросы Ладыгину, а я всё ещё надеюсь, что не понадобится.

– Вы думаете, это не совпадение?

– Я ничего не думаю за вас. Вы юрист. Разберитесь.

Он начинает спускаться. Я подхожу к перилам.

– Эдуард Петрович. Тот пациент… Девять лет назад. Кто он был?

Ремезов останавливается на ступеньке. Не оборачивается сразу, и я уже решаю, что он промолчит.

– Девятнадцать лет, – говорит он наконец. – Совсем мальчишка. И очень похож на младшего брата.

Его шаги стихают внизу.

Я остаюсь у перил. Смотрю на гостиницу по ту сторону бухты, на огни ресторана, где через несколько недель будет свадьба. На людей, для которых эта история, кажется, давно закончилась.

У Гордея Ладо два сына. Вернее, было два.

Младшего я знаю с тех пор, как Ника привела его знакомиться с семьёй.

Тимур.

 

 

Глава 16. Газеты

 

В одиннадцать вечера на мысе гаснет свет.

Сначала щёлкает холодильник внизу, потом за окном исчезают огоньки соседних домов. Я сижу у себя на кровати с телефоном в руке и ещё несколько секунд смотрю на экран, пока глаза привыкают к темноте.

Три процента заряда. Прекрасно.

Через бухту «Белая терраса» сияет вовсю. У гостиницы свой генератор. Даже подсветка бассейна работает.

Спускаюсь по наружной лестнице на кухню. Эдуарда дома нет, его машины во дворе тоже. После разговора у моей двери я не особенно жду новой встречи, но в темноте старый дом кажется чужим. К тому же хочется чая, а чайник без электричества бесполезен.

Найду хотя бы свечи.

В ящике под столом лежат ложки, батарейки и какие-то гайки. На полке возле плиты – банки с крупой. Открываю буфет, шарю рукой на нижней полке, но нащупываю только стопку тарелок.

Под окном низкий шкаф с отломанной ручкой. Выдвигаю стоящий в нём деревянный ящик – может, там найдётся огарок или фонарик.

Вместо них вижу газеты.

Не целые номера. Вырезки, аккуратно сложенные по датам. На верхней заголовок обведён простым карандашом:

«Смерть на операционном столе: родственники погибшего требуют отстранить хирурга».

Открываю фонарик на телефоне и сажусь прямо на плитку. Статья пожелтела по краям, сгиб почти протёрся. На фотографии Эдуард Ремезов прикрывает лицо ладонью, уходя от камеры. На костяшке пластырь – тот самый палец, на котором сейчас белеет шрам.

Пробегаю глазами первые строки.

«Девятнадцатилетний Артём Ладо, старший сын девелопера Гордея Ладо, скончался после экстренной операции в городской клинической больнице. Молодой человек поступил с тяжёлой травмой грудной клетки после дорожно-транспортного происшествия. Операцию проводил дежурный хирург Эдуард Ремезов…»

Артём.

Я ещё вчера не знала его имени. Теперь оно написано чёрным по белому и повторяется в каждой следующей вырезке.

«Семья погибшего обвиняет врача в халатности».

«Сторона потерпевших требует возбуждения уголовного дела».

«Интересы семьи Ладо представляет юридическая фирма „Ладыгин и Брусилов“».

Перечитываю последнюю строку.

Потом ещё раз, уже медленнее.

Моя фирма.

Девять лет назад я училась на втором курсе и готовилась к зачёту по гражданскому процессу. А юристы, к которым я потом так стремилась попасть на работу, представляли в суде семью человека, умершего на столе Ремезова.

В соседней вырезке напечатана фотография Гордея Ладо у входа в суд. Он намного моложе, чем сейчас. Стиснул губы, смотрит мимо журналистов. Рядом стоит адвокат. Подпись с фамилией мелкая, я подношу экран ближе, но прочитать не успеваю.

Телефон гаснет.

Нажимаю кнопку. Ничего. Три процента кончились, а зарядить его негде.

Сижу на полу в темноте, всё ещё держа газету. В голове одна мысль: Ладыгин знал. Не мог не знать. Шевчук в своей майской записке предупреждал, что причины отказа Ремезова личные и связаны с Ладо. А мне прислали папку без объяснений и велели добиться подписи до свадьбы.

Я ведь видела ту записку. «Подробности ниже», хотя ниже ничего не было. Смотрела на пустое место и убеждала себя, что остальное выясню потом.

Потому что в сентябре Ладыгин обещал поговорить о партнёрстве.

Дурацкое слово «поговорить». Сколько всего я успела за него отдать.

Снаружи шуршит щебёнка. По кухонному потолку скользит свет фар, затем хлопает автомобильная дверца.

Я пытаюсь убрать вырезки в ящик, но спешу, они выскальзывают из рук. Когда дверь открывается, я всё ещё сижу на полу среди газет.

Эдуард появляется с фонариком. Луч сначала попадает мне в лицо, потом медленно опускается к вырезкам.

– Я искала свечи, – говорю я.

– В буфете. Верхняя полка.

– Я там смотрела.

– На верхней не смотрели.

Он проходит мимо, достаёт две свечи, одну ставит на стол и зажигает. Обычная хозяйственная свечка, в жестяной подставке. Света немного, но теперь хотя бы видно его лицо.

Он даже не удивляется. Лучше бы накричал.

– Эдуард Петрович…

– Прочитали?

Я киваю.

– Всё, что успела.

Он садится на табурет, которым я в первую ночь подпирала дверь, и ждёт. Не спрашивает, зачем рылась в его вещах. Не предлагает объяснений.

– Тимур знает? – спрашиваю я.

– Да. Ему было семнадцать. Он тогда весь вечер сидел в больничном коридоре. Я вышел к нему первым, ещё до того, как приехал отец.

Я представляю Тимура, который недавно прислал мне сообщение о пионах. Он шутит, краснеет от Никиных поцелуев, поправляет ей волосы. И он же девять лет назад сидел на больничном стуле и ждал брата.

– А Ника?

– Не знаю. Это лучше у неё спросите.

Собираю вырезки обратно. Они разложены по датам; стараюсь не сбить порядок. Один лист застревает между пальцами и начинает рваться по сгибу.

– Осторожно, – говорит Эдуард.

– Простите.

Он тянется помочь, но передумывает, когда видит, что я справилась. Снова убирает руки на колени.

– Почему вы не сказали? – спрашиваю я. – Мы ведь столько раз разговаривали. В лифте, на террасе, потом на рынке…

– И что бы вы сделали?

– Не взяла бы это дело.

Он внимательно смотрит на меня. Я отвожу глаза первой.

– Вы уже его взяли, Вершинина. Дальше вам обещали партнёрство. Если бы я рассказал в первый день, вы бы назвали это попыткой сорвать сделку.

Хочется возразить. Но не могу уверенно сказать, что он ошибается.

– Я не знала, что моя фирма участвовала в том процессе.

– Теперь знаете.

– Они добивались вашего обвинения.

– Добивались. – Он проводит большим пальцем по шраму. – Потом меня оправдали. Слова «оправдан» в газетах было куда меньше, чем слова «убийца».

Смотрю на его руки. Вчера этими руками он вводил мне адреналин. И всю ночь не уходил от моей кровати.

– Я разговаривала с Тихоном, – говорю после паузы. – Про вашего отца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он отворачивается к свече.

– Знаю.

– Я ведь работаю на людей, которые…

– Не надо. – Он перебивает негромко, но так, что я замолкаю. – Вы не знаете, что было с моим отцом. И я не хочу слушать, как вы сейчас всё это назовёте.

– Простите.

– Сердце, – говорит он чуть погодя. – Так написали в свидетельстве. А что с ним сделали до этого, в бумагах нет.

Трескается фитиль. Эдуард смотрит на огонёк и, кажется, уже забыл, что я сижу напротив. Или просто хочет, чтобы я ушла.

– Завтра вы позвоните Ладыгину, – произносит он наконец. – И скажете, что узнали. А потом решите, что с этим делать.

– Вы уверены, что он расскажет мне правду?

– Не уверен. Зато посмотрим, что вы спросите.

Он поднимается, берёт фонарик и открывает дверь во двор.

– Свечу оставьте. Идите спать.

Обычно его приказы действуют мне на нервы. Сегодня я даже не спорю.

Поднимаюсь по наружной лестнице, держась за перила. Неровные ступени ещё тёплые после дня. Камни для них когда-то таскал с пляжа Пётр Ильич, которого я никогда не видела. Теперь кажется, что я знаю о нём больше, чем имела право узнать из чужих газет.

У себя кладу разряженный телефон на стол, сажусь на кровать и расстёгиваю сандалии.

Три года назад я поверила Глебу Сотникову и поставила подпись, даже не прочитав всё как следует. После этого стала проверять каждую бумагу по нескольку раз. Думала, больше такого не допущу.

А в этот раз документы я проверила. Не спросила только самого главного.

Кому на самом деле нужна эта сделка и почему именно мне поручили её закрыть?

 

 

Глава 17. Часовня

 

– Ника, подбородок чуть ниже! Тимур, руку ей на талию. На талию, я сказала, а не на почку!

Яся отступает на пару шагов и приседает с камерой. Над нами белеет старая часовня с облупившейся дверью и ржавым крестом. Ветер задувает снизу, с моря, и Никина фата норовит улететь. Тимур ловит её уже в третий раз.

– Может, снимем без неё? – предлагает он.

– Только попробуй, – предупреждает Ника, смеясь. – Я ради этой фаты всю причёску переделала.

– А я ради этой фаты сегодня со скалы слечу, – ворчит Яся. – Так, молодые, замерли. Марин, отражатель подними!

Поднимаю круглый серебристый диск. Ветер тут же выворачивает его у меня в руках.

– Не туда! Ты меня сейчас ослепишь!

– Ясь, ты сама велела его поднять!

– Поднять, а не направить в фотографа!

Тимур начинает смеяться, Ника вслед за ним. Яся успевает сделать несколько кадров, пока они не позируют, и довольно опускает камеру.

– Вот. Теперь на людей похожи. Перерыв пять минут.

Ника подбирает подол и уходит вместе с Тимуром к машине за водой. Я остаюсь с отражателем у часовни. Отсюда видно и «Белую террасу», и дом на мысу. Между ними блестит бухта. Даже отсюда заметны синие ставни.

– Ну? – Яся плюхается на камень и вытягивает ноги.

– Что?

– Ты мне три дня пишешь «всё нормально». При этом у тебя лицо такое, будто ты кого-то уже убила и теперь ищешь, куда спрятать тело.

– Очень смешно.

– Я не шучу. – Она расстёгивает чехол от камеры, но так и не убирает её. – Марин, что случилось?

Приходится рассказать. Про осу и ночь в больнице. Про то, что Ремезов не уходил от моей кровати. Про белые хризантемы, которые его отец выбросил в море. И про газетные вырезки, найденные вчера во время отключения света.

Яся слушает необычно тихо. Потом лезет в рюкзак, достаёт шоколадку и ломает её пополам.

– На. Съешь.

– Я не голодная.

– Мне тоже не весело. Бери.

Шоколад успел подтаять. Приходится держать его за обёртку, чтобы не испачкать пальцы.

– И ты после всего этого продолжаешь жить у него? – спрашивает она.

– А где мне жить?

– У тёти Ларисы послезавтра освобождается комната. Я тебе вчера написала.

– Я видела.

– И ответила «посмотрим». Что смотреть-то? Тебя выгоняют из гостиницы, ты перебираешься в дом к человеку, которого твоя фирма затаскала по судам. Теперь выясняется, что история связана с семьёй жениха Ники. Марин, тебе самой не страшно?

Страшно. Только совсем не так, как ей кажется.

– Я не знала об Артёме, – говорю я.

– Зато теперь знаешь.

Слышим голоса на тропе. Ника идёт к нам, придерживая фату, Тимур остался у машины разговаривать по телефону.

Яся бросает взгляд на сестру и замолкает. Проще всего и мне промолчать. Но с Никой мы всё откладываем такие разговоры «на потом», а это «потом» у нас никогда не наступает.

– Ник, можно тебя спросить?

– Только не про цветы, – вздыхает она, опускаясь рядом. – Я сегодня официально невеста, а не начальник отдела снабжения.

– Ты знаешь, как умер Артём?

Она перестаёт улыбаться.

– Брат Тимура?

– Да.

– Знаю. Тимур рассказал зимой. – Ника теребит кружево на рукаве. – А что?

– Ты знала, что оперировал его Ремезов?

– Знала.

– И не сказала мне?

Ника поднимает глаза. Судя по лицу, только сейчас до неё доходит, почему я завела этот разговор.

– Марин, я думала, ты в курсе. Ты же ведёшь этот дом. – Она сглатывает. – После того случая на дегустации я хотела поговорить, но мы поссорились. Потом у тебя гостиница, потом больница… Я не знала, с чего начать.

– С того, что этот человек девять лет живёт под обвинением твоего будущего свёкра.

– Я знаю! – Она говорит громче, чем собиралась, и сразу опускает голос. – Тимур его не винит. Он говорит, Артёма привезли в таком состоянии, что шансов почти не было. А доктор всё равно взялся. Отец не может с этим смириться. Ему обязательно нужен виноватый.

Яся отламывает ещё кусочек шоколада и молча протягивает его Нике. Та берёт, даже не посмотрев.

– Но ты всё равно выходишь в эту семью, – говорю я.

– В какую «эту»? – Ника вскидывает голову. – Я выхожу замуж за Тимура. Не за его отца. Ты бы тоже, наверное, не за маму замуж выходила, а, Марин?

Яся давится смешком. Даже мне приходится прикусить губу.

– Ладно, – говорю я. – Сравнение засчитано.

– Я серьёзно, Марин. – Ника поправляет фату, которая всё время съезжает на плечо. – Тимур любит брата. И ему тоже тяжело. Мы с ним про это говорили. Просто я не хочу, чтобы наша свадьба стала ещё одним поводом для их ссоры.

Она встаёт, отряхивает подол и смотрит на меня уже мягче.

– Прости, что не сказала. Правда думала, ты знаешь.

– Я тоже должна была спросить раньше.

Ника неожиданно обнимает меня, сминая между нами фату. От неё пахнет лаком для волос и знакомыми духами, которые она у меня вечно ворует.

– Только не ругайся с Тимуром из-за его папы, ладно?

– Постараюсь.

– А то он и так сегодня весь день ловит мой наряд по всему мысу.

Она целует меня в щёку и убегает обратно к машине.

Яся провожает её взглядом.

– Смотри-ка. Выросла девочка.

– А ты сомневалась?

– Я до сих пор помню, как она в четырнадцать лет пыталась проколоть себе ухо степлером. У меня есть основания.

Она закидывает на плечо ремень камеры и вдруг замечает мою сумку.

– А это у тебя что?

– Где?

– В боковом кармане. Ты телефон доставала, я видела.

Не успеваю ответить. Яся вытаскивает бумажный кулёк, разворачивает край. Внутри сушёная вишня, тёмная, твёрдая, с косточками.

– Господи. Ты это зачем купила?

– Для дома.

– Какого дома? Ты сушёную вишню терпеть не можешь. Ты в девятом классе выплюнула компот мне на юбку!

– Он был кислый.

– Он был нормальный. Это ты из него ягоды выбирала, как улики.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Забираю кулёк, стараясь не рассыпать содержимое.

– Ремезов такую ест. Когда задумывается, косточки в ладони перекатывает.

Яся молча смотрит на меня. Потом медленно снимает с плеча камеру и снова садится.

– Марин. Ты же понимаешь, что сейчас сказала?

– Что он любит вишню.

– Нет. Что ты следишь, какую вишню он любит. И утром пошла к бабе Нюре, купила целый килограмм и притащила сюда, на фотосъёмку, вместо того чтобы спокойно подарить вечером.

– Я собиралась отдать её после съёмки. Забыла выложить из сумки.

– Ага. – Яся усмехается, но глаза у неё серьёзные. – Слушай, я не собираюсь тебя допрашивать. Только не говори мне, что ты живёшь там исключительно ради сделки.

С тропы доносится Никин голос:

– Яся! У нас свет уходит!

– Иду! – кричит она и снова обращается ко мне: – Пожалуйста, будь осторожна. В прошлый раз, когда ты решила кому-то довериться, мы с тобой полгода по адвокатам ходили. Я второго такого захода не выдержу.

– Ясь…

Она сжимает моё плечо.

– Всё. Больше не лезу. Отражатель не забудь.

Яся бежит к часовне, а я остаюсь сидеть на камне с кульком вишни на коленях. Бумага шуршит от ветра. На ладони остаётся тёмная крошка, и я машинально стряхиваю её.

Утром я действительно стояла перед бабой Нюрой и выбирала ягоды потвёрже. Она предложила понежнее, а я отказалась: знала, какие Эдуард берёт себе.

Только зачем купила целый килограмм, до сих пор не могу объяснить даже себе.

 

 

Глава 18. Уведомление

 

– Олег Викторович, мне нужно обсудить одну вещь. Это важно.

Сижу в машине возле калитки Ремезова. Мотор выключен, окна закрыты, на сиденье падает горячее солнце. Можно было бы позвонить из комнаты, но у старого дома слышимость такая, что иногда я знаю, когда Эдуард открывает холодильник.

– Слушаю, – отвечает Ладыгин.

– Я нашла материалы девятилетней давности. Наша фирма представляла семью Ладо в деле о смерти его старшего сына. Оперировал Ремезов. Это не просто старый спор о земле.

– Я знаю, Марина.

Молчу. Он говорит об этом так спокойно, что я не сразу нахожу ответ.

– Вы знали и не сказали мне?

– У тебя были материалы. Надо было изучить историю объекта.

– В присланном деле об этом ни слова. Записка Шевчука обрывается на «подробности ниже».

– Значит, Шевчук плохо оформил передачу дел. Он уволился, я уже объяснял.

Сильнее прижимаю телефон к уху.

– Олег Викторович, прежнее представительство семьи Ладо и нынешние переговоры с Ремезовым требуют хотя бы оценки на конфликт интересов. Не говоря уже о репутационных рисках.

– Не учи меня моей работе. – Голос становится суше. – Ты представляешь Ладо, как и фирма девять лет назад. Ремезова мы не представляли. Что именно ты называешь конфликтом?

– То, что вы отправили меня к человеку, который считает нашу фирму частью причины смерти его отца. И дали двадцать два дня, чтобы получить подпись.

– Я не просил тебя лечить его обиды.

В машине душно. Приоткрываю окно и сразу слышу стрёкот цикад. На крыльце дома никого нет, но я всё равно говорю тише:

– Я хочу понимать, что вы от меня скрыли.

– Марина. – Ладыгин делает паузу. – Ты хочешь отказаться от поручения?

Вот он, вопрос, ради которого мне всё-таки и следовало звонить.

Если скажу «да», Ремезов избавится от меня, а дело перейдёт Денису. И сентябрьское партнёрство, которого я ждала три года, можно будет даже не обсуждать. После истории с Сотниковым мне и так некуда особенно уходить.

– Пока нет, – отвечаю я.

– Хорошо. Тогда занимайся сделкой. И не переходи на личности.

– С собственником, который не хочет продавать, это довольно трудно.

– Ты справишься. – Он говорит мягче, но легче от этого не становится. – Стрельников сообщил, что Ладо рассматривает другие способы решить вопрос. Я не хочу знать подробностей, пока они не оформлены законно. Ты меня поняла?

– Какие способы?

– Обсуди с Денисом.

– Олег Викторович…

Связь обрывается.

Смотрю на телефон. Перезванивать бесполезно: Ладыгин сказал всё, что собирался.

На экране высвечивается сообщение от Ники с фотографией очередных салфеток. «Это точно жемчуг? Или молоко? Я уже с ума схожу».

Отвечаю: «Жемчуг. Бери». Хотя различить их всё равно не могу.

А затем ещё несколько минут сижу в машине, собираясь с духом, чтобы войти в дом.

Под вечер спускаюсь на кухню с бумажным кульком. Эдуард стоит у раковины, моет руки. По закатанным рукавам понимаю: только вернулся из больницы.

Кладу вишню на стол.

Он оборачивается, замечает подарок и поднимает брови.

– Это что?

– Плата за табурет.

– За какой ещё табурет?

– Которым я подпирала дверь. Вы же обещали выставить счёт за порчу имущества.

– Не обещал. – Он подходит к столу и разворачивает бумагу. – Откуда это?

– От бабы Нюры.

– Сколько взяли?

– Килограмм.

Эдуард смотрит сначала на вишню, потом на меня.

– Вы её ненавидите.

– Откуда знаете?

– На рынке попробовали одну и так скривились, что баба Нюра на меня обиделась. Решила, я вас отравил.

– Может, вы и отравили. Она до сих пор кислая.

Он берёт ягоду и пробует.

– Нормальная.

– У вас странный вкус.

– А вы зачем купили килограмм того, что терпеть не можете?

– Вы же едите.

Ответ вылетает раньше, чем успеваю придумать что-нибудь умнее. Он задерживает на мне взгляд, потом молча садится к столу.

Сажусь напротив. Вишнёвые косточки он складывает на блюдце, хотя раньше перекатывал в ладони. Мне хочется узнать, чем он занимался сегодня в больнице, сколько больных принял. Вместо этого я говорю:

– Я позвонила Ладыгину.

– И?

– Рассказала про газеты.

– Он удивился?

– Нет.

Эдуард невесело усмехается и высыпает пару ягод на ладонь.

– Конечно, нет.

– Я спросила, почему не предупредил меня. Сказал, должна была сама выяснить.

– Вы же любите всё выяснять.

– Пожалуйста, не начинайте.

Он перестаёт улыбаться.

– Ладно. Что дальше?

– Не знаю.

– То есть от сделки вы не отказались.

Молчу.

– Ясно, – говорит он и кладёт косточку на блюдце.

– Не всё так просто, Эдуард Петрович. Если я откажусь, дело возьмёт Стрельников. Он уже звонил вам и пересылал статьи. Думаете, с ним будет легче?

– Вы хотите, чтобы я вас пожалел?

– Нет. Я хочу, чтобы вы хотя бы выслушали.

Эдуард отодвигает блюдце. Смотрит на меня долго, а потом кивает.

– Говорите.

– Я три года собирала себя по кускам после Сотникова. Работа у Ладыгина – единственное, что мне удалось сохранить. Если сейчас уйду, Денис с удовольствием займёт моё место. Но я больше не хочу делать вид, будто не вижу, что здесь происходит.

В комнате становится тихо. За окном стрекочет кузнечик, где-то на улице хлопает калитка.

– И что вы собираетесь делать? – спрашивает Эдуард.

– Пока не решила.

Он опускает глаза к рукам.

– Знаете, девять лет назад ко мне тоже приходили люди, которые ещё ничего не решили. Сначала сочувствовали. Потом говорили: «Нам нужно подумать». А потом не брали трубку.

– Я не они.

– Надеюсь.

Так спокойно сказано, что я даже не нахожу, на что обидеться.

– Вы ведь тоже могли уехать, – говорю я. – В другой город, на другую работу. Зачем остались здесь, если Ладо вам жить не даёт?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– После смерти отца дом остался мне. – Эдуард потирает шрам на костяшке. – Куда мне его деть? Продать Ладо, чтобы больше не вспоминать, что здесь случилось?

– Нет, конечно.

– Вот и я так решил.

– А мальчика вы почему взялись оперировать? – спрашиваю почти шёпотом. – Если состояние было настолько тяжёлым.

Он откладывает вишню. Кажется, сейчас встанет и уйдёт, но остаётся сидеть.

– Потому что ему было девятнадцать. Потому что я мог попытаться. Шанс был маленький, процентов пять, но был. – Он проводит рукой по лицу. – В ту ночь мне казалось, что этого достаточно. Потом я много раз думал, правильно ли сделал.

– Если бы вы отказались, он бы умер без операции.

– Возможно. – Эдуард смотрит на меня. – Вы не знаете, как это, Вершинина. И лучше не узнавать.

Он устало трёт переносицу. Спорить дальше ему, похоже, уже не хочется. Вместо очередного возражения подвигаю к нему стакан воды.

– В больнице вы каждый день рискуете, – говорю я.

– Не так. – Он встаёт и начинает складывать вишнёвые косточки в ладонь. – Здесь я знаю, когда можно справиться, а когда лучше отправить человека в город. Тогда я этого не хотел знать.

Он споласкивает блюдце и ставит сушиться. Я остаюсь за столом. Не уверена, что он рассказал мне всё. Но в первый раз чувствую: он говорил не для того, чтобы меня задеть.

Поздно ночью сижу в комнате с документами на телефоне. Ноутбук после потопа всё ещё работает с перебоями, и я боюсь окончательно его добить. За окном открыто, от моря тянет прохладой.

Ближе к часу ночи слышу машину. Она останавливается у калитки, мотор негромко урчит. Потом раздаются два коротких, сухих стука. Машина уезжает, не выключая фар.

Подхожу к окну. Внизу темно. Машина уже скрылась за поворотом.

Эдуард, должно быть, спит. Будить его из-за звука у калитки не хочется, но от слов Ладыгина весь вечер неспокойно. Накидываю халат, беру фонарик и спускаюсь по лестнице.

На фанерной табличке прикреплён прозрачный файл. Внутри официальный бланк с печатью.

«Уведомление. Администрация муниципального образования „Чаячий Мыс“ сообщает о проведении обследования технического состояния жилого дома в связи с поступившим обращением о возможной непригодности строения для проживания. Просим обеспечить доступ представителей комиссии».

Ниже стоит сегодняшняя дата, время осмотра – 10:00.

Не вижу ни фамилии заявителя, ни понятного основания, почему всё решено так срочно. А ещё замечаю, что бумагу прикрепили ночью, вместо того чтобы вручить собственнику.

Снизу мелким шрифтом: «По обращению заинтересованного лица».

От этой формулировки становится не по себе.

«Другие способы». Ладыгин не захотел знать подробностей.

Переключаю телефон с фонарика на камеру, фотографирую бумагу и проверяю время: час восемь.

Смотрю на дом. В окне кухни темно, а до осмотра осталось меньше девяти часов. Утром Эдуард наверняка откроет дверь комиссии сам. И, судя по тому, как он разговаривает с людьми Ладо, добром это не кончится.

Придётся разбудить его сейчас.

 

 

Глава 19. Доверенность

 

В десять ноль три к дому подъезжает белый микроавтобус с гербом администрации на двери.

Я стою на крыльце с чашкой кофе. Успела выпить только половину, остальное за ночь превратилось в горькую необходимость. Эдуард почти не спал. После того как я показала ему уведомление, он долго ходил по кухне, пару раз выходил во двор, а под утро сел возле окна. Я слышала его шаги сквозь пол.

Из микроавтобуса выходят трое: мужчина в соломенной шляпе с папкой, женщина с рулеткой в чехле и молодой парень с фотоаппаратом. Последним появляется четвёртый.

Белые кеды. Белые брюки. Улыбка, с которой Денис обычно заходит на переговоры, если заранее знает, что ему ничего не будет.

– Мариночка! – Он машет мне через калитку. – А ты тут какими судьбами?

– Живу здесь, Денис.

– Надо же. – Он бросает взгляд на дом. – У вас прямо служебный роман с объектом недвижимости.

– Я снимаю комнату. По договору.

За спиной скрипит дверь. Эдуард выходит на крыльцо, проходит мимо меня и направляется к калитке. На нём обычная рубашка, но спина такая напряжённая, что я сразу ставлю чашку на перила.

Он останавливается перед калиткой, не открывая её.

– Уходите.

Мужчина в шляпе поднимает папку.

– Эдуард Петрович, администрация. Мы проводим обследование по обращению. Вам направляли уведомление.

– На забор повесили. Ночью. Так теперь уведомляют?

– Мы не можем отвечать за доставку, – осторожно говорит мужчина. – У нас поручение.

– По чьему обращению?

– Заинтересованного лица.

– Имя у него есть?

Мужчина открывает папку, начинает искать бумагу. Денис подходит ближе.

– Эдуард Петрович, давайте без скандала. Люди работают. Пустите, посмотрят дом, и все разойдутся.

– Я вас не приглашал, Стрельников.

– Я с комиссией.

– Я вижу. Уходите.

Парень поднимает фотоаппарат. Щёлкает затвор.

Эдуард резко поворачивается к нему. Пальцы на щеколде сжимаются так, что металл тихо звякает.

Мне совершенно ясно, зачем здесь Денис. Один снимок разъярённого Ремезова у калитки – и завтра снова можно печатать заголовки про неуравновешенного хирурга, который мешает законной проверке. А в каком порядке эта проверка назначена, никто уже не спросит.

Подхожу к калитке и становлюсь рядом с Эдуардом.

– Эдуард Петрович, пожалуйста, отойдите на минуту.

Он оборачивается так резко, что я едва не отступаю.

– Что вы сказали?

– Дайте мне с ними поговорить.

– Вы на них работаете.

– На фирму, да. Но сейчас я вижу, что они пытаются сделать. – Понижаю голос, чтобы не слышали с дороги. – Если вы начнёте кричать, Денис получит то, за чем приехал. Не давайте ему этого.

Эдуард смотрит на меня с явным недоверием.

– А вы что предлагаете?

– Оформим доверенность на представление ваших интересов при этом осмотре. Простую письменную, прямо сейчас. Я смогу запросить основания проверки и внести возражения. Вам не придётся спорить с каждым из них.

– И какой вам от этого толк?

Вопрос справедливый. Я вчера сказала Ладыгину, что остаюсь в сделке. Теперь предлагаю помощь человеку, у которого фирма должна купить дом. Сама бы себе не поверила.

– Денис пытается обойти и вас, и меня. Я не хочу позволить ему это сделать.

– Только поэтому?

– Сейчас давайте разберёмся с комиссией. Остальное обсудим после.

Денис со стороны дороги громко вздыхает.

– Мариночка, вы там долго шептаться будете? У людей рабочее время.

Эдуард бросает на него короткий взгляд, потом отходит к дому.

Я успеваю подумать, что он решил вовсе не участвовать, но он возвращается с паспортом и блокнотом. Кладёт их на капот своего внедорожника, достаёт из кармана ручку.

– Пишите. Только про продажу дома ни слова.

– Ни слова, – обещаю я.

Открываю паспорт. В блокноте нахожу чистый лист и аккуратно вывожу: «Я, Ремезов Эдуард Петрович…» Указываю паспортные данные, мои данные, конкретное поручение – представление интересов собственника при сегодняшнем обследовании, получение и подписание документов, подачу замечаний и возражений. Без права распоряжения имуществом.

Проверяю написанное. Затем даю ему прочитать.

Эдуард пробегает глазами текст, возвращается к строке о полномочиях и только после этого подписывает.

Подпись размашистая, с длинным хвостом. Он даже в напряжении пишет уверенно.

– Готово, – говорю я и убираю паспорт в его руки. – Теперь позвольте мне.

Он отступает от калитки. Не уходит, остаётся рядом.

Открываю щеколду, но сама выхожу только на дорожку, за границу двора. Денис улыбается шире.

– Ну, наконец-то.

– Доброе утро. Марина Вершинина, представитель собственника, – говорю я, показывая лист. – Для начала представьтесь, пожалуйста, и покажите документ, на основании которого назначено обследование.

Мужчина в шляпе представляется председателем комиссии. Достаёт удостоверение и распоряжение. Я фотографирую оба документа, сверяю даты.

– В уведомлении нет номера входящего обращения, – говорю я. – Собственнику его не вручали, а прикрепили к калитке после часа ночи. По какой причине обследование назначено так срочно?

– Поступил сигнал о возможном аварийном состоянии, – отвечает председатель.

– От кого?

Он переглядывается с женщиной.

– Это мы ещё уточним.

– Уточните сейчас. И запишите моё возражение по порядку уведомления. Я также прошу выдать копию основания, на которое вы ссылаетесь.

Денис опирается локтем на калитку.

– Марина, ну что ты начинаешь? Дом старый. Пускай люди посмотрят, может, хозяину ещё и помогут.

– Денис, ты член комиссии?

– Я представляю инвестора.

– Тогда отойди, пожалуйста. Это не осмотр для инвестора.

У него на мгновение исчезает улыбка. Мужчина в шляпе кашляет, а женщина убирает рулетку обратно в чехол.

– Эдуард Петрович, – начинает председатель, заглядывая мне за плечо. – Мы бы хотели осмотреть помещения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Он меня уполномочил, – отвечаю я. – Для внутреннего осмотра нужно его согласие и надлежаще оформленные основания. Пока мы не понимаем, что именно послужило поводом и почему уведомление выглядит так. Осмотреть фасад с общей дороги вы можете сейчас. Возражать против этого мы не будем.

Эдуард стоит у крыльца, скрестив руки. Не вмешивается, но глаз с меня не сводит.

Парень с фотоаппаратом снова поднимает камеру.

– Вы можете фиксировать то, что доступно с дороги, – говорю я. – Но прошу отметить в материалах, что представитель инвестора присутствует при осмотре, хотя не входит в состав комиссии.

– Запишем, – нехотя отвечает председатель.

– И ещё: я хочу ознакомиться с актом до того, как вы уедете.

На этот раз Денис уже не смеётся.

Комиссия остаётся около двадцати минут. Снимает фасад с дороги, измеряет доступные участки, фотографирует забор и дерево. В итоговом акте указано, что снаружи явных повреждений, требующих немедленных мер, не обнаружено, а внутренний осмотр не проводился. О пригодности дома для проживания комиссия сегодня не решает.

Я читаю акт, добиваюсь, чтобы замечание об уведомлении и присутствии Дениса внесли в приложение, и расписываюсь за получение копии. Председатель фотографирует мою доверенность для материалов обследования. На снимке целиком виден лист: мои данные, данные Эдуарда и его подпись. «Копию заверим и приложим к протоколу», – обещает председатель. Мне не нравится, что этот документ теперь окажется у них, но иного способа подтвердить мои полномочия сегодня нет.

Микроавтобус трогается первым. Денис задерживается у своей машины. Он уже не улыбается и не зовёт меня Мариночкой.

– Ты понимаешь, что сейчас сделала?

– Не дала провести проверку как попало.

– Ты представила интересы человека, у которого наш клиент пытается купить дом. В письменном виде. С его подписью.

– А ты привёл инвестора на обследование частного жилья. Может, обсудим, кто из нас поступил разумнее?

– Расскажешь это Ладыгину.

Он открывает дверцу, потом оборачивается:

– Я думал, ты умнее, Марина.

– Я тоже, Денис.

Он садится за руль и уезжает.

Только когда его машина скрывается за поворотом, я замечаю, как сильно стиснула бумаги. Внизу листа отпечатался мокрый след от большого пальца.

Эдуард подходит со стороны крыльца. Останавливается рядом и смотрит на акт.

– Значит, пока дом не снесут?

– Пока у них нет даже заключения о его состоянии. Но это не значит, что они отстанут. Будут действовать аккуратнее.

Он берёт копию акта, пробегает глазами и возвращает мне.

– Спасибо.

Говорит негромко, почти бурчит. А я ведь приготовилась к очередному замечанию, не к благодарности.

– Не за что, – отвечаю я. – В следующий раз, прежде чем кого-нибудь выгонять, дайте мне хотя бы посмотреть бумаги.

– Вы собираетесь и в следующий раз здесь быть?

Смотрю на калитку, где ещё остались два свежих отверстия от ночных креплений. Потом на лист доверенности в своей руке.

– Пока не знаю.

Эдуард не спорит. Просто идёт на кухню и возвращается с моей чашкой кофе. Протягивает её.

– Остыл, – предупреждает он.

– Ничего. Я сегодня уже не привередничаю.

Делаю глоток. Кофе горький и холодный. Эдуард остаётся рядом, не пытается забрать бумаги и не задаёт вопросов про Ладыгина.

Денис уже наверняка набирает его номер. Ну и пусть звонит. Я допиваю кофе и убираю доверенность в сумку.

 

 

Глава 20. Дротики

 

В «Сырой доске» пол слегка покачивается под ногами. Бар стоит на сваях прямо над водой, и каждый раз, когда к берегу подходит волна, под досками что-то глухо постукивает. Здесь пахнет жареной хамсой, морем и пивом.

Тихон сидит в углу с аккордеоном. На третьей попытке берёт нужную ноту и довольно кивает сам себе. За соседним столом ему аплодируют, хотя он ещё даже не начал играть.

– Это обязательно? – спрашиваю я, разглядывая мишень на стене.

– Что именно? – Эдуард ставит передо мной второй бокал местного белого вина.

– Проигрывать вам при свидетелях.

– Я ещё ни одного дротика не бросил.

– Вот именно. У вас вид человека, который уже всё решил.

Он усмехается и подвигает ко мне три дротика.

– Начинайте, Вершинина. Только не зажмуривайтесь.

– Я не зажмуриваюсь.

Первый дротик попадает в пробковую доску рядом с мишенью. Второй в единицу. Третий, к моему удовлетворению, в двадцатку.

– Двадцать один, – объявляю я.

– Очень хорошо. Для человека, который целился в середину.

Он бросает без размаха и даже не смотрит, куда попал первый дротик. Дротики ложатся кучно. Сорок шесть очков.

– Ну и что теперь? – спрашиваю я.

Эдуард поднимает с лавки рядом с собой бумажный кулёк. Тот самый, с сушёной вишней, который Яся вытащила у меня из сумки возле часовни. Несколько тёмных ягод выкатываются на стол.

– Правда или вишня.

– Это что ещё за игра?

– Проигравший либо отвечает на вопрос, либо съедает горсть. Без сахара.

– Вы специально принесли её сюда?

– Хотел посмотреть, насколько вы любите правду.

Вишню эту я уже пробовала. Выбор несложный.

– Спрашивайте.

Он собирает дротики, кладёт их на стол и только потом садится напротив.

– Почему вы подписали бумаги Сотникову?

Тихон начинает играть что-то медленное. Я тянусь к вину, делаю глоток и морщусь. Вино тоже кислое. Сегодня у меня явно не тот вечер.

– Он попросил, – говорю я. – Утром. Мы пили кофе на кухне, он положил передо мной документы и сказал, что это обычная формальность. Что всё уже проверили юристы.

Эдуард молчит, не подталкивает меня.

– Я спросила, почему он не подпишет сам. Он обиделся. Сказал, что странно слышать такой вопрос от женщины, с которой собираешься жениться. – Поворачиваю бокал за ножку. – И я подписала. Даже не дочитала.

– Вы?

– Представляете? – Я пытаюсь улыбнуться, но получается плохо. – На работе я за лишнюю запятую могу заставить перепечатать договор. А дома вдруг решила, что, если любишь человека, проверять его нельзя.

Он смотрит на меня так внимательно, что хочется отвернуться.

– Мне очень хотелось хоть раз кому-нибудь поверить, – добавляю я. – Без оговорок и приложений.

– И что было потом?

– Потом выяснилось, что ответственность на мне, а он ни при чём. Я ещё некоторое время пыталась доказать обратное. Даже когда стало понятно, что бесполезно.

Тихон сбивается на переходе, сердито качает головой и начинает сначала. Я благодарна ему за эти несколько секунд шума.

– Кстати, – говорю я, – обычно после такой истории люди начинают меня жалеть.

– Хотите, чтобы я пожалел?

– Нет.

– Тогда не буду.

Вот за это ему, пожалуй, можно простить его дротики.

Эдуард поднимается и бросает снова. Двадцать, пятнадцать, мимо. На этот раз я не тороплюсь: восемнадцать, ещё восемнадцать и пять.

– Сорок один, – с удовольствием считаю я. – У вас тридцать пять. Правда или вишня, Эдуард Петрович?

Он берёт сухую ягоду, разглядывает её и кладёт обратно.

– Правда.

Вопрос у меня давно вертится на языке. Я даже бокал отставляю.

– У вас была кто-нибудь? После той истории?

– До неё, – поправляет он, усаживаясь. – Алина. Анестезиолог. Мы собирались пожениться в сентябре.

В животе неприятно тянет. Сама ведь спросила про Алину. Теперь слушай.

– И что случилось?

– В мае начались статьи. Потом проверки, разговоры в больнице. Алине предложили место в другой клинике. Она уехала.

– Одна?

Он кивает.

– Сказала, что больше не может находиться рядом со всем этим. Я её понял.

– Она могла хотя бы дождаться, пока всё закончится.

– А когда бы оно закончилось? – Он берёт со стола косточку и кладёт на салфетку. – Меня ведь не оправдали на следующий день.

– Вы бы её не бросили.

Он поднимает на меня глаза.

– С чего вы взяли?

– Вы сидели у моей кровати всю ночь. Хотя у вас была смена, другие пациенты и куча причин уйти.

– Вы были пациенткой.

– Очень удобный ответ.

– Зато правда.

Спорить дальше бессмысленно. Он прекрасно понял, что я имела в виду.

В соседнем конце бара Тихон наконец попадает в мелодию. Кто-то просит сыграть погромче. Эдуард предлагает ещё партию, но я отказываюсь: два бокала вина уже достаточно убедили меня в том, что сегодня у меня плохая координация.

Из бара выходим за полночь. Причал скрипит, и я останавливаюсь на середине, потому что каблук опять застревает между досками.

– Только не смейтесь, – предупреждаю я.

– Я молчу.

– У вас лицо смеётся.

Снимаю босоножки и беру их за ремешки. Эдуард протягивает руку.

– Давайте.

– Я могу сама.

– Я вижу. Вы даже идёте почти прямо.

– Я выпила два бокала, а не бутылку.

– Два бокала кислого местного вина. По моим наблюдениям, это хуже.

Он всё-таки забирает босоножки. Идёт рядом, приноравливая шаг к моему, а я осторожно ставлю ноги на тёплые доски. Вдоль берега тянутся редкие огни. Над бухтой низко висит луна.

– Вы часто сюда приходите? – спрашиваю я.

– Когда Тихон играет. Если не прийти, он обижается.

– А если прийти?

– Обижается, если попросить что-нибудь другое.

Хохочу вместе с ним. Хорошо хоть на пару минут забыть про Ладыгина и утреннюю историю у калитки.

У дома начинается щебёнка. Наступаю на острый камень и неловко дёргаюсь. Эдуард тут же придерживает меня за локоть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ушиблись?

– Жить буду. Но ваши дорожки когда-нибудь меня добьют.

– Могу предложить тапочки.

– Нормальные?

– Нет. Мои.

До лестницы он идёт рядом, не отпуская моего локтя, хотя я давно стою уверенно. От него пахнет морем, пивом и знакомой горькой травой. Мне следовало бы отодвинуться. Вместо этого я разглядываю его руку и думаю о том, как спокойно он держал меня за запястье в больнице.

У нижней ступени останавливаемся. Он протягивает босоножки. Я беру их, но ремешок цепляется за его палец. Приходится подойти совсем близко.

Эдуард смотрит на меня, потом на наши руки. Его большой палец освобождает ремешок. А руку он почему-то не убирает.

– Вершинина.

– Да?

Мне кажется, он сейчас меня поцелует. Я уже готова поднять лицо, и от этой мысли становится одновременно смешно и страшно. Мне давно не семнадцать, но сейчас это не очень помогает.

Он выдыхает, почти сердито.

– Не делай так. Пожалуйста.

– Как? – спрашиваю я, хотя отлично понимаю, что он имеет в виду.

– Так, чтобы я к тебе привык.

Он выпускает ремешок и проходит мимо меня в дом.

Дверь остаётся приоткрытой. Я стою у лестницы с босоножками в руках, и вдруг понимаю, что именно изменилось.

Не слова про привычку. Вернее, не только они.

Он впервые сказал мне «ты».

 

 

Глава 21. Запястье

 

На пляже под «Белой террасой» горят факелы. Между ними расставлены белые пуфы, из старой лодки сделали бар, а с помоста гремит музыка. Гордей Ладо устроил вечеринку для Ники и Тимура и, похоже, не пожалел ни денег, ни электричества.

Я прихожу в зелёном платье на тонких бретелях. Купила его в городе после Никиной примерки. Яся тогда оглядела меня и присвистнула:

– Ну наконец-то.

Теперь понятно, о чём она говорила. Платье короткое, спина открыта, и чужие взгляды я чувствую даже затылком. Даже хочется несколько раз одёрнуть подол. Но я не одёргиваю.

Ника замечает меня первой.

– Марин! Ты пришла!

– А я обещала.

– Нет, ты правда пришла! Без ноутбука!

Она хватает меня за руку и тащит к танцующим. Я успеваю поставить сумку возле Яси, прежде чем сестра закружит меня посреди пляжа. Песок попадает в босоножки, музыка оглушает, а Ника смеётся так заразительно, что я тоже начинаю смеяться.

– Видишь? – кричит она. – Ты умеешь отдыхать!

– Не делай поспешных выводов!

Телефон всё-таки лежит в сумке. За вечер я уже четыре раза проверила почту. Но сегодня отвечать никому не собираюсь. Особенно Ладыгину.

У бара стоит Эдуард. Белая рубашка, рукава закатаны, в руке бутылка пива. Ника рассказывала, что Тимур лично его пригласил. Днём я видела их возле гостиницы: Тимур говорил что-то долго и серьёзно, держа ладонь Эдуарда обеими руками, а тот слушал и в конце кивнул.

Сейчас Эдуард ни с кем не разговаривает. Просто стоит возле стойки и смотрит в мою сторону. Стоит мне встретиться с ним глазами, как он отворачивается к морю.

Ну конечно. У лестницы вчера попросил не делать так, чтобы он привык, а сегодня явился сам.

– Мариночка, потанцуем?

Денис возникает рядом с бокалом розового коктейля. Я даже ответить не успеваю: он кладёт руку мне на талию и пытается развернуть к себе.

– Нет, Денис. Спасибо.

– Да брось. Мы с тобой одна команда, – весело говорит он. – Давай хоть на людях сделаем вид, что не ссоримся.

– Я не ссорюсь. Я не хочу танцевать.

Он пропускает мои слова мимо ушей. Ладонь сползает ниже, к пояснице.

– Ладо смотрит, – сообщает Денис. – Не заставляй его думать, что у нас проблемы.

С террасы и правда наблюдает Гордей Артурович. Он стоит с бокалом возле перил, чуть в стороне от гостей. Когда замечает, что я смотрю, приподнимает бокал. Мне от этого ничуть не легче.

– Убери руку, – говорю я Денису.

– Марин, ну что ты начинаешь? Это же просто танец.

Отступаю. Он не отпускает.

– Я сказала, убери руку.

– Руку убери.

Последнее произношу не я.

Эдуард стоит у Дениса за спиной. Голос у него тихий, и от этого мне становится не по себе. Денис оборачивается с привычной улыбкой.

– Доктор! И вы здесь? А мы вот танцуем.

– Она отказалась.

– Мы сами разберёмся.

– Тогда отпусти её.

Денис поворачивается ко мне, даже усмехается. И в этот момент Эдуард берёт его за запястье. Я знаю эти пальцы: они считали мой пульс, когда я не могла вдохнуть. Сейчас они сжимают чужую руку совсем иначе.

Денис резко выпрямляется.

– Эй! Ты что творишь?

Эдуард отводит его кисть от моей спины. Денис пытается вывернуться и морщится.

– Отпусти, псих!

– Я хирург, – произносит Эдуард сквозь зубы. – И знаю, что бывает с суставами, когда их выворачивают.

Он говорит это спокойно. Вот что пугает сильнее всего.

Рядом продолжают танцевать, но возле нас уже образуется круг свободного места. Ника останавливается с бокалом в руке. Яся поднимает камеру. Гордей Ладо смотрит с террасы, даже не пытаясь вмешаться.

– Эдуард, отпусти его, – требую я.

Никакой реакции.

– Эдуард! Я сказала, отпусти!

Он разжимает пальцы. Денис отдёргивает руку, растирает запястье и делает шаг назад.

– Ну и нравы у вас тут. – Он силится улыбаться, хотя лицо побледнело. – Мариночка, ты себе компанию подобрала.

Не отвечаю. Подхватываю Эдуарда за рукав и веду прочь от бара, за перевёрнутую лодку, туда, где музыка звучит глуше. Только там отпускаю его.

– Ты что устроил?!

– Он не убирал руку.

– Я видела. Она была у меня на спине, если ты не заметил.

– Я заметил.

– Тогда почему не дал мне самой разобраться?

– Он тебя не слушал.

– И ты меня не слушал! – Злость возвращается с такой силой, что я стискиваю кулаки. – Я два раза сказала Денису убрать руку. Потом два раза попросила тебя отпустить его. Сколько ещё нужно сказать, чтобы мужчины наконец меня услышали?

Эдуард смотрит мимо меня, в сторону факелов. Челюсть напряжена. Он явно собирается что-то возразить.

– Даже не начинай, – предупреждаю я. – Не надо рассказывать, что ты меня защищал. Я понимаю, зачем ты подошёл. Но ты не имел права решать за меня, что делать дальше.

Он медленно переводит взгляд на моё лицо.

– Ты права, – говорит он.

От неожиданности даже не сразу нахожу, что сказать.

– И всё?

– Нет. Я до сих пор хочу врезать ему.

– Прекрасно. Только делать этого не надо.

– Я знаю.

Он произносит это без улыбки. И я не уверена, что он сам себе верит.

– Послушай меня, Эдуард. – Понижаю голос. – Ты мне не хозяин. Ты не можешь хватать людей за руки только потому, что они ко мне прикоснулись. Если мне нужна будет помощь, я скажу. Понял?

Некоторое время он молчит. Сзади доносится громкий Никин смех, нарочито весёлый. Наверное, пытается отвлечь гостей.

– Понял, – наконец отвечает Эдуард.

– Надеюсь.

Разворачиваюсь и иду к свету. Колени слегка подрагивают. Я злюсь на Дениса, на Эдуарда и немного на себя, потому что среди всего этого успела почувствовать то, в чём пока не готова признаться даже себе.

Яся ловит меня возле пуфов.

– Марин, ты как?

– Нормально.

Она поднимает камеру, но тут же опускает.

– Я сняла, как Денис к тебе приставал. И как Ремезов подошёл. На всякий случай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ясь, пожалуйста, не выкладывай эти кадры в сеть.

– Сама не выложу. Но удалять не буду.

Понимаю, почему она так говорит. И всё равно неприятно от мысли, что эту сцену можно будет пересматривать.

– Просто оставь у себя, – прошу я.

– Оставлю. Слушай, пойдём воды возьмём. У тебя лицо белое.

– Я сама.

Я подхожу к стойке, прошу стакан воды со льдом. Бармен ставит его передо мной и отворачивается к другим гостям.

– Красивое платье.

Денис уже снова здесь. В руке всё тот же коктейль. На его запястье проступают красные следы от пальцев.

– Чего тебе?

– Да ничего. Просто беспокоюсь. Вдруг у твоего доктора и дома такой характер?

– Оставь меня в покое.

Он склоняется ближе, и от резкого запаха рома меня тошнит.

– Интересно, Ладыгин знает, у кого ты ночуешь?

Я поворачиваюсь к нему.

– Ты прекрасно знаешь, что я снимаю комнату. Я говорила тебе об этом вчера, при комиссии.

– Конечно знаю, – ласково соглашается он. – Просто начальнику может быть любопытно, насколько тесно ты общаешься с собственником.

Он поднимает бокал в насмешливом салюте и уходит к танцующим.

Я остаюсь у стойки. Лёд в стакане потрескивает, вода переливается через край, потому что я слишком сильно сжала стекло.

Вчера Денис видел договор найма. Сегодня увидел руку Эдуарда на своём запястье. Этого ему уже хватит, чтобы придумать историю, которую Ладыгин охотно выслушает.

А Яся ещё и сняла всё на камеру.

Отставляю стакан и ищу её среди гостей. Нужно предупредить, чтобы никому не отправляла запись. Сейчас, пока это просто чужой неудачный вечер, а не очередной материал против Ремезова.

 

 

Глава 22. Девятый пункт

 

До мыса шесть поворотов. Обычно я проезжаю их за несколько минут, но сегодня иду пешком.

Яся предлагала подвезти. Я отказалась, ещё раз попросив не выкладывать кадры с пляжа в сеть. Она посмотрела на меня странно и сказала, что сама ничего публиковать не собирается.

Теперь я иду по щебёнке в босоножках, которые совершенно не предназначены для таких прогулок. На пятке натирает ремешок. В другой вечер я бы остановилась и сняла обувь, но сейчас хочется поскорее добраться до дома. А ещё немного помучиться по дороге. Глупость, конечно. Ноги ни в чём не виноваты.

На кухне горит свет.

Эдуард сидит за столом в рубашке с расстёгнутым воротом. Перед ним стакан воды, блюдце и целая горка вишнёвых косточек. Сушёную вишню он, похоже, доел почти всю. Одна косточка закатилась под мой табурет.

Он поднимает голову, едва скрипит половица.

– Ты пришла.

– Как видишь.

– Я думал, останешься у Яси.

– А ты бы не хотел?

– Хотел, чтобы ты вернулась. – Он откладывает ягоду. – Но не знал, вернёшься ли.

Вместо ответа прохожу к раковине. Наливаю стакан воды, выпиваю половину. Вода, как всегда в этом доме, отдаёт железом.

– Марин.

От того, как он произносит моё имя, хочется обернуться. Не оборачиваюсь.

– Я был неправ.

Ставлю стакан на стол.

– В чём именно?

– В том, что схватил его. И что не отпустил сразу, когда ты попросила.

– Хорошо, что понимаешь.

– Я с половины двенадцатого сижу и пытаюсь разобраться, почему вообще так сделал.

Он смотрит на свои руки. На правой костяшке белеет шрам. В другой день обязательно спрошу, откуда он. Сегодня не решаюсь.

– И разобрался?

– Я ревновал, – говорит он без всякой попытки спрятаться за шутку. – Увидел его руку у тебя на спине и перестал соображать. Это не оправдание. Просто так было.

Никаких «он сам виноват» и «я бы ещё раз». Я ждала их всю дорогу и даже подготовила ответы. Теперь не знаю, куда девать свою злость.

– Ты мог ему что-нибудь повредить.

– Мог. – Эдуард сжимает пальцы, потом медленно разжимает. – В какой-то момент я хотел сломать ему запястье. Не напугать. Сломать. Когда понял, что собирался сделать, сам испугался.

Я подхожу к столу, но садиться не тороплюсь.

– В больнице, когда я задыхалась, ты говорил со мной так спокойно. А на пляже…

– В больнице я знаю, что делать. – Он поднимает на меня взгляд. – С тобой, оказывается, не знаю.

Мне неприятно слышать, что он хотел причинить Денису боль. Даже если Денис вёл себя отвратительно, это ничего не меняет. Обиду я пока не отпустила.

– Давай договоримся, – предлагаю я и наконец сажусь.

У него чуть приподнимается бровь.

– Юридически?

– По-человечески. Если ты ревнуешь, так и говори. Мне, словами. Не хватай никого за руки.

– Согласен.

– Если мне нужна помощь, я попрошу. Если я могу говорить и говорю «не надо», ты меня слушаешь.

– Согласен.

– И с первого раза, Эдуард.

– С первого, – повторяет он серьёзно.

Этого оказалось удивительно трудно добиться от стольких людей, что я даже не сразу верю.

Он некоторое время рассматривает меня, потом спрашивает:

– А если ты не можешь попросить? Как тогда, с осой?

– Тогда помогай, конечно. Я не собираюсь умирать из принципа.

Он выдыхает, и я вижу, как у него расслабляются плечи.

– Ладно. Усвоил.

– Будем надеяться.

Эдуард встаёт, берёт карандаш с подоконника и подходит к холодильнику. Там по-прежнему висит листок с нашими правилами, прижатый магнитом-крабом. Под восьмым пунктом он выводит новый. Пишет медленно, с непривычной для него осторожностью.

Я наклоняюсь, чтобы прочитать через его плечо.

«9. Ревность говорить словами. Руками не трогать никого, кроме того, кто разрешил».

– Насчёт чужих рук согласна, – говорю я. – А вот последняя часть у тебя какая-то подозрительная.

– Что не так?

– Уточни объект разрешения. И срок действия.

Эдуард поворачивается, смотрит на меня с совершенно серьёзным лицом.

– Срок действия пока не установлен. Жду переговоров.

Я не выдерживаю и смеюсь. Он тоже улыбается, только на этот раз не язвительно и не одним уголком рта. Даже кажется моложе.

– Смотри, – предупреждаю я, – я ещё могу потребовать заверить всё у нотариуса.

– Нет уж. Я уже боюсь твоих юридических инициатив.

Он кладёт карандаш обратно. Снова садится, но не притрагивается к вишне.

– Марин, можно ещё спросить?

– Спрашивай.

– Ты сказала, что я тебе не хозяин. – Он с трудом подбирает слова. – Я не хочу им быть. Не хочу, чтобы ты оставалась здесь из-за договора, из жалости или потому, что тебе некуда идти.

– А чего хочешь?

Он смотрит мне в глаза. И на этот раз не отводит взгляда.

– Чтобы ты сама захотела остаться.

Снаружи шумит ветер. Холодильник гудит, потом замолкает. Мне вдруг становится слишком тихо на этой кухне.

– Ты ведь понимаешь, что это совсем другой разговор? – спрашиваю я.

– Да.

– И что я пока не знаю, что ответить?

– Понимаю.

Сердце у меня бьётся слишком быстро. Он замечает это, конечно. Смотрит на мою руку, лежащую на столе, но не касается. Его собственное правило написано минуту назад.

– Мне надо спать, – говорю я.

– Иди.

– Спокойной ночи.

– Спокойной, Марин.

Поднимаюсь на второй этаж. На верхней ступеньке останавливаюсь и сажусь, прижав колени к груди. Зелёное платье всё ещё пахнет дымом факелов и одеколоном Дениса. Скорее бы снять его и отправить стираться.

Эдуард был неправ. Я знаю это совершенно точно. Не хочу, чтобы он когда-нибудь ещё так поступил. И всё-таки, когда он появился возле нас на пляже, я на короткую секунду почувствовала облегчение: кто-то заметил, что со мной делают то, чего я не хочу.

Облегчение быстро сменилось злостью. Но оно было.

Я привыкла сама разбираться со всем. А сейчас сижу на лестнице в чужом доме и думаю о человеке, который попросил меня остаться не ради сделки и не ради помощи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внизу гаснет свет. Я жду, что услышу его шаги, но Эдуард не поднимается.

Наверное, так и просижу здесь до утра, если не заставлю себя спуститься.

 

 

Глава 23. Мама

 

– Мариша, здесь даже зеркало нормального нет!

Мама стоит посреди моей комнаты и рассматривает старый шкаф с потемневшим стеклом. В руках у неё пакет с пирожками, на плече сумка, с которой она обычно ездит в гости на один вечер. Только сегодня приехала утренним автобусом, на три дня раньше, чем собиралась, и без предупреждения.

– Привет, мам, – говорю я. – Я тоже рада тебя видеть.

Она ставит пакет на кровать, обнимает меня и тут же отстраняется, чтобы оглядеть с ног до головы.

– Ты похудела. Опять не ешь нормально?

– Ем. Просто сейчас утро.

– А замок где?

– Какой?

– На двери! – Мама толкает её пальцем. – Тут же ничего не запирается.

– Я заметила.

– И как ты здесь спишь?

– Нормально.

Мама критически оглядывает кровать, присаживается на краешек и тут же встаёт.

– У Ларисы комната освобождалась. Ника говорила.

– Я знаю. Решила остаться здесь.

– Мариша…

Вот теперь начнётся. Мама всегда так произносит моё имя перед разговором, в котором уже всё решила за нас обеих.

– Ты только не сердись, – просит она. – Я понимаю, у тебя работа, объект рядом. Но почему нужно жить именно у этого человека?

– У Эдуарда Петровича Ремезова. У него есть имя.

– Я прекрасно знаю, как его зовут. Мне Гордей Артурович рассказал.

Сажусь на табурет возле окна.

– Что именно?

Мама наконец перестаёт обследовать комнату и присаживается на край кровати.

– Что его сын погиб на операции у этого врача. И что тогда была страшная история, суды, газеты. Марин, я не говорю, что он специально… Но ты же понимаешь, почему Гордей Артурович не хочет иметь с ним дела.

– А про то, что Ремезова оправдали, он рассказал?

– Сказал, что формально его вины не нашли.

– Не «формально», мама. Оправдали.

Она складывает руки на коленях, явно собираясь проявить терпение.

– Хорошо. Оправдали. Но вчера он на празднике чуть Денису руку не сломал! Ника мне позвонила, рассказала. И Гордей Артурович тоже.

– Денис меня не отпускал. Я просила убрать руку.

– Денис? – Мама искренне удивляется. – Он ведь такой воспитанный.

– С тобой, может быть. Со мной вчера вёл себя по-другому.

– Не ожидала от него такого, – признаётся она. – Но и хватать человека за руку так, чтобы все смотрели, тоже нельзя.

– Я и не доводила. С Эдуардом мы уже поговорили об этом.

Мама смотрит на меня внимательнее.

– Вы поговорили?

– Да. Представь себе, люди иногда так делают.

Ей не нравится моя интонация. Вижу по тому, как она поправляет складку на юбке, хотя никакой складки там нет.

– Денис, между прочим, вчера звонил. Спрашивал, нужна ли помощь со свадьбой. Очень вежливо разговаривал.

– Денис тебе звонил?

– А что такого? Он у тебя на работе не последний человек. Гордей Артурович говорит, вы оба претендуете на повышение. – Она улыбается, почти застенчиво. – Может, вам стоило бы не соперничать, а… Ну, ты понимаешь.

– Нет, мам. Не понимаю.

– Марина, не делай вид. Вы оба свободные, успешные. Он внимательный, ты умная. Хорошая пара могла бы получиться.

Мама улыбается. Похоже, уже мысленно посадила Дениса рядом со мной за свадебный стол.

– Мам, я не собираюсь встречаться с Денисом.

– Но почему? Ты ведь толком не пробовала.

– Потому что не хочу.

Она разочарованно вздыхает, потом гладит меня по колену.

– Ладно, не будем сейчас. Лучше посмотри, Гордей Артурович прислал таблицу рассадки. – Она достаёт телефон, листает сообщения. – Тебя посадили за двенадцатый стол. У выхода, рядом с Денисом. Там, правда, не самый лучший вид на молодых, но всё равно очень красиво. Сейчас перешлю.

Мой телефон вибрирует. Открываю таблицу. Двенадцатый стол, действительно у самого выхода. Ближе к сцене сидят какие-то дальние знакомые семьи Ладо, а я, сестра невесты, отодвинута в самый конец зала.

Гордей Артурович ничего не забывает.

– Мам, можешь пока заняться рассадкой? У Ники столько дел, а у меня сегодня…

– Ой, нет, Мариш. Я в этих схемах путаюсь. Ты у нас лучше всех умеешь. – Мама уже встаёт. – Я лучше пирожки отнесу на кухню. Голодная ты, наверное.

– Мам, подожди…

Поздно. Она выходит в коридор, и я слышу её шаги по лестнице.

На кухне Эдуард стоит возле плиты с туркой. Небритый, в старой футболке. Наверняка спал не больше нескольких часов, если вообще ложился. Когда мама появляется в дверях, он чуть отступает, освобождая ей проход.

– Доброе утро.

– Здравствуйте. Лидия Сергеевна, мать Марины.

Мама произносит это официальным тоном, которым обычно разговаривает с заведующей поликлиникой.

– Эдуард, – отвечает он. – Кофе будете?

– Нет, спасибо.

Она ставит пакет с пирожками на стол.

– Я вот дочери привезла. У вас тут, наверное, некогда готовить.

Эдуард переводит взгляд на пакет, потом на меня. Я стою на нижней ступеньке и с опаской жду, что мама скажет дальше.

– Пирожки всегда кстати, – говорит он. – Особенно с утра.

– С капустой, – уточняет мама, хотя её никто не спрашивал.

– Тогда тем более.

Он улыбается, и я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Мама явно готовилась к совсем другому разговору.

У Эдуарда звонит телефон. Он достаёт его из кармана, смотрит на экран и сразу становится серьёзным.

– Извините, отвечу.

Выходит во двор, под инжир. Я остаюсь у лестницы, потому что мама уже открывает шкафчики в поисках тарелок. Дверь во двор не закрывается, и его голос отлично слышен.

– Арсений Павлович, здравствуйте. Нет, не разбудили. – Он слушает, привалившись плечом к стене. – Да, помню. Первого сентября.

Поднимаю голову.

– Я обещал, – продолжает Эдуард после долгой паузы. – Значит, буду. И кафедру, и отделение, я понимаю. Нет, второго такого предложения не будет. – Он трёт большим пальцем шрам на костяшке. – Нет. Ничего меня здесь не держит. Доработаю лето и приеду. До встречи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Звонок заканчивается. Он остаётся под деревом, глядя куда-то за обрыв.

Мама хлопает дверцей холодильника.

– Одни яйца и пиво. Марин, а ты говоришь, нормально питаешься!

Я почти не слышу её. Первого сентября. Кафедра и отделение. Доработать лето и уехать.

Значит, у него давно всё решено. Здесь он просто ждёт, пока закончится сезон. А я-то решила, что вчерашнее «останься» для него тоже что-то значило.

– Мариш, ты чего? – спрашивает мама.

– Ничего. Я наверх.

Выхожу из кухни. Эдуард оборачивается со двора и видит меня у лестницы. По лицу понимаю: догадался, что я слышала.

– Марин…

Не останавливаюсь. Сейчас я не готова слушать объяснения. Если заговорим, могу спросить то, на что не хочу получать ответ.

В комнате беру телефон. На экране всё ещё открыта рассадка Ладо.

Двенадцатый стол у выхода.

Сажусь на кровать и начинаю переставлять гостей. Знакомое занятие. Здесь хотя бы понятно, что делать, если что-то стоит не на своём месте.

 

 

Глава 24. Ночесветки

 

К дикому пляжу за мысом ведёт старая железная лестница. Она спускается почти отвесно, и днём мне всякий раз кажется, что ночью я сюда ни за что не полезу.

Однако сейчас одиннадцатый час, а я стою наверху с фонариком и примеряюсь ногой к первой ступеньке.

Маму к вечеру наконец переселили в «Белую террасу», в номер для гостей свадьбы. Она тут же позвонила сообщить, что там хотя бы есть нормальное зеркало и подушки. Я пообещала завтра зайти. С Никой тоже поговорила, про цветы и рассадку, старательно обходя всё, что касается меня самой.

Яся прислала фотографию Тихона за аккордеоном, рядом три сердечка и подпись: «Даже не спрашивай». Лучше и не буду.

Эдуард весь день на работе. После услышанного вчера утром мы так и не поговорили. Он вернулся поздно, поел на кухне, а я просидела наверху, прислушиваясь к шагам. Очень взрослое поведение. Особенно для женщины, которая умеет вести переговоры на несколько миллионов.

Фонарик выхватывает очередную ржавую перекладину. Спускаюсь осторожно, держась за холодные перила.

Внизу мелкая галька, почти чёрная в темноте. Море тихое. Над ним столько звёзд, что останавливаюсь прямо на ступеньке. С берега видна узкая полоска огней посёлка, но сюда их свет не достаёт.

Снимаю платье, складываю на камень вместе с босоножками и фонариком. В белье захожу в воду по колено, потом чуть глубже. Вода тёплая, только возле берега поднимается прохладный песок.

Делаю шаг, и у моих ног вспыхивают голубоватые искры.

Замираю. Провожу ладонью по поверхности. За пальцами тянется светящийся след. Провожу ещё раз, шире, и за рукой тянется целая россыпь огоньков.

– Да ладно… – выдыхаю я.

Смеюсь, шевелю ногами, поднимаю брызги. Каждая капля на мгновение загорается и гаснет. Можно, конечно, подумать, что у меня наконец совсем сдали нервы. Но уж очень красиво.

– Ночесветки, – раздаётся с берега.

Я резко оборачиваюсь и чуть не падаю на скользком камне.

Эдуард стоит у воды босиком, в шортах и футболке. В одной руке полотенце.

– Ты следил за мной?

– Ты взяла мой фонарик.

– И что?

– Он висел у двери. Я хотел узнать, куда он делся.

– Ради фонарика полез по лестнице ночью?

– Нет, – признаётся он, и по голосу слышно, что улыбается.

– Вот и я думаю.

Снова провожу рукой по воде. Искры разбегаются в стороны.

– Смотри, какая красота! Иди сюда, с берега ничего не видно.

– Вижу.

– Не всё. Эдуард, ну иди!

Он колеблется. Потом кладёт полотенце на сухой камень, снимает футболку и входит в воду. Вокруг его ног вспыхивают те же голубые огоньки. Он смотрит вниз с таким удивлением, что я не удерживаюсь от улыбки.

– Ты будто впервые видишь, – говорю я.

– Каждый раз забываю, как это выглядит.

Он останавливается рядом, не касаясь меня. Вода доходит ему почти до груди. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

После вчерашнего утра между нами столько несказанного, что я почти жалею, что позвала его. С огоньками было проще.

– Первого сентября, – произношу я.

Эдуард перестаёт смотреть на воду.

– Ты слышала.

– У вас маленький двор. А ты говорил громко.

– Я не собирался скрывать.

– Тогда мог бы и рассказать.

Он набирает воздух, словно хочет возразить, но передумывает.

– Мог бы, – соглашается он.

Приятно, конечно, что он больше не спорит с очевидным. Только легче от этого не становится.

– Кто такой Арсений Павлович?

– Зарецкий. Мой учитель. Когда началась история с Артёмом, почти все знакомые постепенно перестали брать трубку. Он не перестал. Звонил, ругался, спрашивал, как дела. Потом меня оправдали, а он предложил вернуться в город, к нему в клинику.

– И ты отказался?

– Тогда да. Отец умер, дом остался. Я не хотел никуда уезжать. – Эдуард проводит мокрой ладонью по волосам. – Но Зарецкий не отстал. Три года назад я пообещал, что, когда он соберётся передать отделение, приеду.

– А кафедра?

– Тоже его предложение. Он уходит на пенсию. Хочет, чтобы я занял его место. Сейчас всё надо оформлять, к первому сентября быть там.

Я смотрю на воду между нами. Светящиеся точки появляются и исчезают. Стоит замереть, как поверхность снова становится обычной тёмной водой.

– Он сказал, что второго предложения не будет.

– И, скорее всего, прав.

– Ты хочешь поехать?

Эдуард не отвечает сразу.

– Я хочу снова много оперировать, – говорит наконец. – Здесь бывают тяжёлые случаи, ты сама видела. Но возможностей совсем не столько, сколько в большой клинике. Мне этого не хватает. – Он трогает шрам на руке. – И я обещал ему. Он на меня рассчитывает.

Я киваю, хотя от его слов у меня становится холодно сильнее, чем от воды.

– А ещё ты сказал, что тебя здесь ничего не держит.

Он поворачивается ко мне.

– Марин…

– Я не подслушивала. Просто стояла на лестнице и услышала. Ты ведь знал, что я дома.

– Знал.

– Значит, всё равно так думаешь?

Эдуард смотрит на меня долго и очень серьёзно. Потом качает головой.

– Нет.

– Тогда зачем сказал?

– Потому что разговаривал с человеком, которому обещал приехать. И не хотел сейчас начинать объяснять ему то, в чём сам ещё не разобрался.

– Удобно.

– Не спорю.

Вчера целый день придумывала, что скажу ему наедине. А теперь стою перед ним в море, в одном белье, и ничего умного в голову не приходит.

– Мне не нравится, что я узнаю о твоих планах случайно, – говорю я.

– Знаю. Прости.

Ещё одна неожиданность. За два дня я слышу от него больше извинений, чем за всё предыдущее знакомство. Приходится отвернуться, чтобы он не заметил слёз.

Вода шелестит между нами. Эдуард делает шаг ближе, но останавливается, оставляя мне возможность отойти.

– Можно? – спрашивает он, глядя на мою руку.

Я протягиваю ему ладонь.

Его пальцы обхватывают мои. Ни капли вчерашней резкости. Он просто держит, пока я сама не переплетаю наши пальцы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Я весь день думал о тебе, – говорит он почти шёпотом.

– Надеюсь, на работе ты иногда отвлекался на пациентов.

Он тихо смеётся.

– Иногда.

Я поднимаю голову. Он так близко, что вижу, как мокрые пряди прилипли к его лбу. Свободной рукой он осторожно отводит волосы от моего лица. Большой палец скользит по щеке и останавливается у губы, которую ужалила оса. Та давно зажила, но я всё равно вздрагиваю.

Эдуард замечает.

– Больно?

– Нет.

Я не отвожу его руку. Наоборот, прижимаюсь щекой к ладони. Он наклоняется. Мне не нужно гадать, что будет дальше. Я закрываю глаза и сама чуть подаюсь навстречу.

Но поцелуя нет.

Открываю глаза. Эдуард стоит неподвижно, смотрит на мои губы. Потом медленно убирает руку и отпускает пальцы.

– Не надо, – произносит он так тихо, что я едва слышу.

– Что именно?

– Сейчас не надо.

У меня неприятно сжимается горло.

– Почему?

Он отступает. Вокруг него вспыхивает вода, и в темноте между нами снова образуется целый метр пустоты.

– Пойдём на берег. Ты замёрзла.

– Я не замёрзла, Эдуард. Я спросила, почему.

Он выходит из воды, берёт полотенце. Я иду следом, сердито переступая по гальке. На берегу становлюсь перед ним. Поднялся ветер, и теперь мне действительно холодно. Но уходить я не собираюсь.

– Скажи нормально. Не надо мне ничего угадывать.

Эдуард опускает полотенце. Смотрит сначала на меня, потом в сторону дома, которого отсюда не видно за скалой.

– Я продам дом.

Сначала думаю, что ослышалась.

– Что?

– Через неделю. Позвони Ладыгину. Пусть готовит документы. Ладо получит свой корпус, а у тебя останется шанс на сентябрь. Я согласен на сделку.

– Ты шутишь?

– Нет.

– Девять лет не соглашался, а теперь вдруг решил? Из-за Зарецкого?

– Не только.

– Тогда из-за чего?

Он молчит. Я вижу, что ответ у него есть, но он не собирается произносить его вслух.

– Эдуард, ты же сам рассказывал про отца. Про то, что он здесь жил, что не хотел отдавать дом. А теперь ты просто продашь его Ладо?

– Я помню, что рассказывал.

– Тогда объясни мне!

Он набрасывает полотенце мне на плечи. Я хочу оттолкнуть его руки, но кожа уже покрылась мурашками, и я только крепче кутаюсь.

– Девять лет, Марин, – говорит он устало. – Я девять лет с ними воюю. Может, хватит.

– А твой отец?

Он отворачивается. Ну вот, задела. И сильнее, чем собиралась.

– Отца уже не вернуть, – отвечает он после паузы. – И меня это место не спасло.

– Но почему именно сейчас?

Эдуард смотрит на меня так, что я на мгновение забываю о холоде. Потом берёт с камня футболку.

– Скажи Ладыгину. Он будет доволен.

– А ты?

Он не отвечает. Идёт к лестнице, на первой ступеньке оборачивается.

– Не стой долго на берегу. Холодно.

Железо скрипит под его ногами. Я остаюсь у воды, пока его шаги не стихают наверху. Потом подбираю с камня платье, босоножки и фонарик. Полотенце не снимаю.

На мелководье всё ещё вспыхивают голубые искры. Несколько минут назад мы тут смеялись и брызгались водой.

Я смотрю на старую лестницу и пытаюсь понять, как мы за несколько минут дошли от почти случившегося поцелуя до продажи дома, за который он держался девять лет.

И всё никак не могу избавиться от мысли: он делает это из-за меня.

 

 

Глава 25. Поцелуй

 

За ночь так и не засыпаю.

Сижу у окна, поджав ноги, и смотрю, как над бухтой светлеет небо. На стуле сохнет платье, в котором я вчера ходила на пляж. Полотенце Эдуарда лежит рядом, ещё пахнет морем.

«Я продам дом».

Он сказал о продаже дома почти буднично. А я всё прокручиваю в голове эти слова. Перед глазами хризантемы на обрыве, табличка на калитке, фотография его родителей и снятые с дверей замки.

В половине шестого внизу хлопает дверь. Потом слышу воду во дворе.

Спускаюсь в ночной рубашке, накинув полотенце на плечи. Босые ступни сразу чувствуют прохладу каменных ступеней.

Эдуард стоит возле крана. Нагибается, подставляет ладони под струю, долго трёт одну о другую. Увидев меня, выключает воду.

– Доброе утро, – говорит он.

По лицу видно, что и ему не спалось.

– Я не возьму.

Он выпрямляется.

– Что именно?

– Твой дом. Не соглашусь на такую сделку.

– Вершинина, дом покупает Ладо, а не ты.

– Не начинай. – Подхожу ближе. Щебёнка впивается в пятку; приходится переступить на гладкий камень возле крана. – Девять лет ты отказывал им всем. Даже после того, что с тобой сделали. А вчера вдруг решил продать. Почему?

Эдуард берёт полотенце, но я качаю головой: моё у меня на плечах.

– Потому что устал, – отвечает он. – Я ведь имею право устать?

– Имеешь. Только ты в глаза мне не смотришь.

Он всё-таки смотрит. Серые глаза, красные от бессонной ночи. В такие моменты трудно помнить, что надо сердиться.

– Если я не продам, у тебя не будет сделки, – произносит он. – А без неё Ладыгин, скорее всего, откажет тебе в партнёрстве.

– Он и с ней может отказать. Обещал только поговорить.

– Ты сама понимаешь, что без этой сделки разговора не будет.

– Это моя работа. Я в ней разберусь.

– Ты уже один раз осталась без работы из-за чужого решения. Я не хочу, чтобы снова так получилось. – Он замолкает, потом добавляет: – Помнишь нашу встречу в лифте? Ты с коробкой салфеток ещё тогда чуть меня не отчитала. – Он вздыхает. – Сколько же на тебе всего висит, Марин.

Прислоняюсь к стене, чтобы не стоять напротив него, как на допросе. Из кухни тянет вчерашним кофе. Рано ещё даже для птиц: где-то разок свистнул дрозд и умолк.

– Ты думаешь, я не справлюсь?

– Нет. – Эдуард говорит это сразу, даже обижается немного. – Я думаю, ты будешь винить себя. За всё, что от тебя не зависит. Знаю, как ты свои замки проверяешь.

– А ты свои руки до красноты отмываешь, – отвечаю я, кивнув на его пальцы. – Только я не предлагаю ради этого продать твой дом.

Он опускает глаза на ладони. Потом усмехается.

– Ладно. Попала.

– Я серьёзно, Эдуард. Ты уедешь первого сентября. Будешь заведовать отделением, снова оперировать. Это хорошая работа, ты её хочешь. Но дом-то зачем отдавать? Чтобы мне дали кабинет на девятом этаже?

– Дом будет стоять пустым.

– А если ты захочешь вернуться?

– Не знаю.

Вот теперь слышу честный ответ. Пусть даже он мне не нравится.

– Ты вчера сказал, что девять лет с ними воюешь. Но ведь дело не только в Ладо. Твой отец даже замки снял, чтобы мама могла выходить к морю, когда захочет. А теперь ты хочешь отдать этот дом тем, от кого столько лет его защищал.

Эдуард отворачивается к дереву. У инжира уже отросли тёмные плоды, тяжёлые для тонких веток.

– Не надо про отца, – просит он.

Замолкаю. Очень хочется договорить заготовленную за ночь речь, но вижу его лицо и понимаю: ещё одно слово, и он просто уйдёт.

– Хорошо, – говорю тише. – Не буду. Только послушай меня. Я не хочу получить то, что мне нужно, ценой того, что дорого тебе.

– А если мне уже не дорого?

– Тогда скажи это. И я поверю. Наверное.

Он смотрит на дом: на синие ставни, на открытое окно его комнаты, на пустую лестницу. Слишком долго смотрит для человека, которому всё равно.

– Ты упрямая, Вершинина.

– Мама считает, что это недостаток.

– Я начинаю её понимать.

Он усмехается, но тут же становится серьёзным.

– Я вчера хотел тебя поцеловать.

От неожиданности даже перестаю чувствовать камень под ногами.

– Я заметила.

– А потом подумал, что ты приехала сюда из-за работы. Вся эта история с домом… Я не хочу, чтобы ты однажды решила, будто должна мне за что-нибудь.

– И поэтому решил продать дом? – Не выдерживаю, коротко смеюсь. Хотя ничего смешного. – Логика у тебя, доктор, удивительная.

– Знаю.

– Ты меня вообще спросить не пробовал?

Эдуард делает шаг ко мне и останавливается.

– Хорошо. Спрошу. Чего ты хочешь, Марин?

Обычно на такие вопросы у меня готов ответ. Когда Нике что-то нужно, я знаю, где это достать. Когда звонит Ладыгин, знаю, какие документы запросить. А сейчас смотрю на мокрые следы возле крана и не могу произнести даже самого простого.

Поднимаю голову.

– Я хочу, чтобы ты перестал решать за меня.

– Постараюсь.

– И чтобы не продавал дом ради моей карьеры.

– Услышал.

– И ещё…

Он ждёт. Не торопит, не помогает закончить фразу. От этого становится совсем неловко.

– Да господи, – выдыхаю я. – Иди сюда.

Кладу ладони ему на лицо и сама тянусь к его губам.

Эдуард сперва замирает. Я успеваю подумать, что сейчас он снова отступит, но его рука ложится мне на затылок. Пальцы осторожно задерживаются в волосах, другая ладонь обнимает за талию.

Он отвечает на поцелуй, и я придвигаюсь ближе. Щетина царапает подбородок, от него пахнет мылом. Где-то рядом капает плохо закрученный кран, но мне некогда его закрывать.

Полотенце съезжает с плеч, цепляется за локоть, а потом падает на щебёнку.

Когда мы отстраняемся, Эдуард ещё держит меня. Смотрит недоверчиво. Кажется, всё ещё ждёт от меня подвоха.

– Ты понимаешь, что делаешь? – тихо спрашивает он.

– Да.

– Уверена?

– Эдуард, не превращай первый поцелуй в опрос перед операцией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он коротко смеётся и опускает лоб к моему.

– Это плохая идея.

– Скорее всего.

– У нас обоих потом будут проблемы.

– Они у нас уже есть.

Вот с этим он не спорит. Вместо ответа целует меня ещё раз, коротко, и улыбается, когда я сама подаюсь навстречу.

За его плечом солнце касается края крыши. На мокром камне золотится тонкая полоска света. Я замечаю её только тогда, когда Эдуард убирает руку с моей талии.

– Мне через час на смену, – говорит он с явным сожалением.

– Значит, на этот раз отпущу.

Он поднимает с земли полотенце, стряхивает щебёнку и протягивает мне.

Забираю его, не отводя взгляда. Дом он пока не обещал оставить. Я тоже ничего не обещала. И всё-таки утром мы сумели сказать друг другу больше, чем за весь вчерашний вечер.

Поднимаюсь на первую ступеньку, а он окликает:

– Марин.

– Что?

– Насчёт дома мы ещё поговорим.

Киваю. И впервые мне хочется не подготовить аргументы к этому разговору, а просто дождаться, когда он вернётся.

 

 

Глава 26. Инжир

 

В семь Эдуард уходит на смену. Завтрак так и остаётся на столе. У калитки он оглядывается. Я жду, что скажет ещё что-нибудь, но Эдуард только машет рукой.

Стою у кухонного окна с туркой в руках. На подбородке саднит кожа от его щетины. Если Ника заметит, начнётся допрос, к которому я совершенно не готова.

В девять сестра звонит сама.

– Марин, всё пропало!

– Доброе утро и тебе.

– Кондитер отказался делать торт с мастикой. Говорит, жара, всё поплывёт. Предлагает голый торт! Ты представляешь, что мама сказала?

– Предположу, что приличных слов было мало.

– Она сказала, что её дочь выйдет замуж за Тимура без торта. Вот прямо так и сказала. Марин, ну что нам делать?

Открываю рот, чтобы попросить телефон кондитера, и осекаюсь. В голове уже складывается список: проверить договор, спросить про холодильник, выяснить, сколько часов торт простоит в зале. Привычный порядок действий. Надёжный.

– А Тимур что говорит? – спрашиваю вместо этого.

– Что ему нравится голый торт.

– Ну вот. Пусть он и поговорит с кондитером.

Ника замолкает. Я слышу на заднем плане мамин голос, потом скрип двери.

– Марин, ты серьёзно?

– Вполне. Он ведь тоже женится. И с кондитером сможет договориться.

– Но ты лучше умеешь!

– Ник, у тебя ведь жених есть. Давай хотя бы торт оставим ему.

– У тебя точно всё хорошо? – В голосе сестры появляется неподдельное беспокойство. – Ты какая-то… не такая.

Смотрю на отражение в тёмном стекле шкафа. Волосы торчат после ночи без сна, губы припухли. Хорошо, что Ника меня не видит.

– Всё хорошо. Просто сегодня хочу заняться своей жизнью.

– Какими? У тебя там работа же.

– Вот именно. – Улыбаюсь. – Позвони Тимуру, ладно? Только сначала дай ему позавтракать.

– Ха-ха. Очень смешно.

– Люблю тебя.

– И я тебя, вредина. Но если торт будет ужасный…

– Я станцую на столе. Всё равно обещала.

Она смеётся и отключается.

Сажусь на табурет, всё ещё держа телефон. Ника не обиделась. Мама, конечно, позвонит позже. А свадебный торт так и остался не моей заботой.

Рабочую почту открываю сразу после кофе. Ладыгин спрашивает, изменилось ли решение собственника. Отвечаю: «Ремезов рассматривает предложение. Подтверждённого согласия на сделку нет».

Звонить начальнику не хочется. Особенно после вчерашнего разговора на пляже. Но врать тоже не собираюсь.

Денис присылает короткое «Ну как наш упрямый хирург?». Следом ещё одно: «Есть новости, Мариночка?» Оставляю оба без ответа. Пусть сам занимается своей перепиской.

К обеду иду на рынок. Покупаю хлеб, брынзу, персики. У старика в конце ряда замечаю ящик с инжиром.

– Берите, девушка. Сегодня собран, – говорит он и показывает плод, лопнувший у самой ножки. – Вот такой самый сладкий.

– А если я сразу есть не буду?

– Тогда не берите мягкий. К вечеру расползётся.

Выбираю несколько крепких плодов. Старик заворачивает их в широкие листья и подаёт мне пакет.

На кухне кладу покупку в миску. Смотрю и улыбаюсь: шестой пункт правил запрещает трогать инжир Эдуарда. Про рыночный ничего не сказано.

К вечеру придумываю как минимум четыре повода выйти во двор. Ни одним не пользуюсь. В половине девятого наконец слышу машину у калитки и стараюсь не броситься к окну.

Эдуард появляется на кухне в рабочей одежде. Увидев меня, останавливается на пороге.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

Он моет руки в раковине, хотя, судя по покрасневшей коже, на работе делал это уже не раз. Вытирает их и садится напротив. Между нами стол и миска с инжиром.

– Купила, значит, – замечает он.

– Твой трогать нельзя. Я проверила правила, ограничений на чужой нет.

Эдуард берёт плод, рассматривает, но не ест.

– Утром, – начинает он и замолкает.

– Если сейчас скажешь, что поцелуй был ошибкой, я в тебя этим брошу.

– Ты его сначала взвесь. Швырять продукты впустую жалко.

Я не выдерживаю и улыбаюсь, но он почти сразу становится серьёзным.

– Не поцелуй, Марин. Я про то, что будет дальше.

– А что будет?

– Вот этого и не знаю.

Он кладёт инжир обратно в миску. Большим пальцем проводит по белому шраму на руке.

– Мне тридцать семь. Первого сентября я должен быть в городе, у Зарецкого. Я дал ему слово. И не хочу обещать тебе то, чего не смогу выполнить.

– Я тебя не просила ничего обещать.

– Пока не просила.

Меня цепляет это его «пока». Опять сам решил, чего я захочу через месяц, через год, когда-нибудь.

– Слушай, – говорю я. – Я сама разберусь, что мне нужно. Договорились?

– Это уже похоже на тебя.

– А ты кто такой, чтобы заранее говорить, что для семьи не годишься? Тебя кто-то назначил главным экспертом?

Он усмехается, но в глазах улыбки нет.

– Я был женат. Ты знаешь, как это закончилось. Потом похоронил отца. За полтора года почти всё, что было, развалилось. Не хочется снова строить из себя человека, у которого всё под контролем.

– Ну уж этим ты точно не рискуешь, – бормочу я.

– Что?

– Ничего. Продолжай.

Он долго рассматривает царапины на столе.

– Я вчера сказал, что хочу продать дом ради тебя, – произносит наконец. – Это правда. Но не вся. Мне надоело, что каждый в той истории что-то потерял. Артём погиб. Тимур остался без брата. Ладо без сына. У меня не стало отца, работы, потом Алины. И с тех пор всё одно и то же. Вот и подумал: пусть хоть у тебя получится.

Так и тянет возразить: нельзя же подарить мне чужую жизнь, как букет цветов. Но он сидит, уставший после смены, с мокрыми от воды пальцами, и спор сегодня будет слишком похож на наказание за честность.

– Эдуард, – говорю я тихо. – Я ведь могу получить партнёрство и без этого дома. А могу не получить даже с ним.

– Знаю.

– Тогда зачем?

– Не знаю, – признаётся он. – Наверное, хотел хоть что-нибудь для тебя сделать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты уже сделал.

Он поднимает взгляд.

– Что?

– Дал мне жить в этом доме. Спас, когда ужалила оса. Слушал, когда я злилась. И сегодня утром… – На этом месте голос предательски сбивается. – В общем, ты понял.

Он опускает глаза на стол. Рука лежит совсем близко от моей, но Эдуард не тянется ко мне.

– Иди спать, Марин, – просит он. – Я сегодня после смены еле живой. Если мы сейчас начнём разговаривать о завтрашнем дне, я наговорю того, за что потом придётся отвечать.

Встаю. Очень хочется подойти и поцеловать его снова, но на этот раз он сам попросил остановиться. Я не стану делать вид, что не услышала.

У двери оборачиваюсь.

Эдуард сидит, опустив голову, и крутит между пальцами тот самый инжир. Он не смотрит на меня, хотя знает, что я ещё здесь.

– Спокойной ночи, – говорю я.

– Спокойной, Марин.

Поднимаюсь по лестнице и не сразу нахожу выключатель в своей комнате. Утром он так крепко держал меня при поцелуе. А сейчас сам попросил уйти.

А ведь я ещё даже не решила, уходить ли.

 

 

Глава 27. Не сегодня

 

Спать не получается.

Сначала лежу, слушаю, как за окном шуршит инжир. Потом начинаю считать: до ста, до двухсот, сбиваюсь и начинаю заново. Внизу по-прежнему горит свет. От кухонной лампы освещены первые ступени лестницы.

Эдуард попросил меня уйти. Я ушла. Вполне взрослый поступок. И всё равно хочется вернуться и спросить: меня он пытается убедить, что всё это плохая идея, или себя?

На шестой сотне откидываю простыню.

Ну уж нет. С числами на сегодня хватит.

На кухню спускаюсь тихо. Дверь приоткрыта. Эдуард стоит у холодильника с карандашом и перечитывает листок с нашими правилами.

– Ты всё ещё здесь? – спрашиваю.

Он оборачивается. Карандаш выскальзывает из пальцев, стукается об пол и закатывается под шкаф.

– А где мне быть? Я тут живу, – отвечает он, но сразу смотрит на лестницу. – Ты почему не спишь?

– Пробовала. Не вышло.

В этой кухне я уже успела с ним и поссориться, и помириться. Стол, холодильник с крабом-магнитом, открытая форточка. Всё знакомое. А стоять перед ним вдруг неловко, как перед человеком, которого вижу впервые.

– Что читаешь? – киваю на листок.

– Наши достижения. Девятый пункт особенно удался.

Подхожу и смотрю поверх его плеча.

«Ревность говорить словами. Руками не трогать никого, кроме того, кто разрешил».

– Ты сам написал, – напоминаю я.

– Помню.

– И всё ещё ждёшь переговоров о сроке действия?

Эдуард медленно поворачивается ко мне.

– Марин, ты сейчас серьёзно?

– Абсолютно.

Он не делает ни шага. И даже руки держит опущенными, хотя взгляд то и дело задерживается на моих губах.

– Тогда говори, чего хочешь.

Вместо ответа беру его ладонь, ту самую, со шрамом. Она горячая, пальцы чуть шершавые. Подношу к лицу, прижимаю к щеке.

– Вот так можно, – говорю я.

– А дальше?

Говорит тише обычного. Даже поддеть меня не пытается. Неужели всё настолько плохо?

– Дальше я сама скажу.

Он касается большим пальцем моей скулы. Осторожно, почти вопросительно. Я поворачиваю голову и целую его ладонь.

– Мне кажется, ты плохо усвоил переговорную часть, – шепчу я.

– Я стараюсь.

– Тогда поцелуй меня.

На этот раз он не отступает. Притягивает к себе за талию, наклоняется, и я перестаю думать о том, правильно ли всё делаю. У него тёплые губы, от рубашки пахнет мылом. Обнимаю его за шею, пальцами нахожу короткие волосы у затылка.

Эдуард целует меня снова, уже без вчерашней осторожности. Я прижимаюсь к нему, он делает шаг назад и упирается в холодильник. Тот сердито гудит. Магнит-краб съезжает набок, листок с правилами падает на пол.

– Документы теряем, – замечает он, не отпуская меня.

– Потом поднимем.

– Ты сейчас вообще на себя не похожа.

– Я и сама это заметила.

Он тихо смеётся, и я целую его ещё раз, прежде чем он успевает сказать какую-нибудь умность.

Когда под ногами мешается ножка стула, Эдуард подхватывает меня за бёдра и усаживает на край стола. Миска с инжиром опасно качается. Он успевает отодвинуть её в сторону, и мы оба смеёмся. Недолго.

Я держу его за плечи. Между нами почти не остаётся места; чувствую, как быстро бьётся его сердце. Эдуард гладит меня по спине поверх ночной рубашки, и от этой простой ласки хочется зажмуриться.

Мне хорошо. Я ведь именно за этим и спустилась.

Но мысль о доме никуда не исчезает.

Вспоминаю вчерашний берег, его «через неделю», то, как он отводил глаза утром. И вдруг понимаю: если мы сейчас продолжим, я ещё долго не решусь заговорить о сделке. Не из-за него. Просто мне самой будет страшно испортить то, что между нами происходит.

Кладу ладонь ему на грудь.

– Подожди.

Эдуард останавливается сразу.

– Что-то не так?

– Нет. То есть… – Ищу слова, злюсь на себя за эту неловкость. – Я хочу тебя. Но не сегодня.

Он медленно отступает, оставляя мне место, чтобы слезть со стола. На лице мелькает разочарование, и мне даже хочется извиниться. Но он ничего не требует.

– Хорошо, – говорит он.

– Ты не будешь спрашивать почему?

– Могу спросить. Но ты ведь не обязана объяснять.

Смотрю на него, не сразу находя ответ. Рядом с Глебом всё было иначе: приходилось подбирать причину, достаточно убедительную, чтобы не началась ссора.

– Я объясню, – произношу наконец. – Только ты послушай, ладно?

Эдуард кивает и опирается на стол рядом со мной.

– Позвони Ладо утром. Скажи, что дом не продаётся. Не потому, что я прошу. Потому что ты сам этого не хочешь.

Он молчит. Его взгляд уходит к окну, за которым темнеет двор.

– Ты всё равно хочешь решить за меня, – замечает он.

– Наверное. – Неприятно признавать, но он прав. – Я хочу, чтобы ты не боялся передумать. Даже если это оставит меня без партнёрства.

– Ладыгин не простит тебе такую работу.

– Это мне с ним разговаривать. А тебе с Ладо. Впервые, может быть, без Дениса и прочих посредников.

Эдуард поднимает упавший листок, расправляет угол и прижимает его крабом к холодильнику.

– Утром, – говорит он.

– Обещаешь?

Он оборачивается, и я вдруг замечаю, насколько он устал.

– Я не люблю обещать то, чего ещё не сделал. Лучше позвоню.

Сползаю со стола. Он протягивает руку, чтобы помочь, но не удерживает меня, когда я отхожу к двери.

– Спокойной ночи, Марин.

– Спокойной.

Поднимаюсь наверх, даже не включив свет на лестнице. На губах остался вкус поцелуя, и хочется разозлиться: почему взрослые люди не могут просто поцеловаться, не таща за собой всю свою жизнь?

Утром будит телефон. Половина восьмого.

Сообщение от Ладо.

«Марина Андреевна, доброе утро. Денис сообщил, что Ремезов вчера вечером согласился продать дом. Поздравляю. Жду вас обоих к десяти, обсудим условия».

Перечитываю дважды.

Вчера вечером. Значит, до того, как я спустилась на кухню. До разговора про девятый пункт и его «утром».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эдуард позвонил Денису. Тому самому Денису, который только недавно хватал меня на пляже и которому Эдуард едва не сломал руку.

Зачем ему понадобился именно он?

 

 

Глава 28. Громкая связь

 

Во дворе нет машины Эдуарда.

Звоню ему. Гудки идут один за другим, потом включается голосовая почта. Пишу: «Ты вчера звонил Денису?» Сообщение доставлено, но не прочитано.

В половине восьмого он, скорее всего, уже в больнице. На смене может не отвечать часами. Вчера я бы стала ждать и придумывать объяснения. Сегодня хватаю джинсы, первую попавшуюся футболку с перил и иду к машине.

Уже возле больницы замечаю, что футболка его. Слишком свободная в плечах, выгоревшая от солнца. Ну и ладно.

За стойкой в приёмном отделении сидит знакомая медсестра. Узнаёт меня сразу.

– Ремезова ищете?

– Да. Он здесь?

– На операции. Митрофаныча ночью привезли с ущемлённой грыжей. Вряд ли быстро освободится.

Она смотрит на часы, потом на меня.

– Присядьте. Как выйдет, скажу.

Сажусь в коридоре. Кто-то везёт мимо каталку, медбрат просит подвинуться. Пахнет хлоркой и мокрым полом. Я уже знаю этот коридор, хотя когда приехала в Чаячий Мыс, совсем не собиралась бывать здесь так часто.

На телефоне 8:35. До встречи с Ладо чуть больше часа. Ладыгину пока не звонила: что я ему скажу, если сама ничего не понимаю?

Эдуард появляется из-за двери операционного блока минут через сорок. Снимает маску, что-то говорит Тихону. Увидев меня, останавливается.

– Марин? Что случилось?

Я поднимаюсь со стула.

– Ты вчера говорил с Денисом?

Тихон переводит взгляд с меня на Эдуарда, морщится и возвращается за дверь.

Эдуард молчит недолго.

– Пойдём на улицу.

– То есть да?

– Да, – отвечает он. – Пойдём, пожалуйста. Тут люди.

Во дворе за корпусом стоит старая скамейка под акацией. Рядом мусорные контейнеры, чуть дальше хозяйственный сарай. Утреннее солнце уже прогрело бетон. Эдуард садится, потирает лоб и ждёт, пока я устроюсь рядом.

Я остаюсь стоять.

– Зачем ты ему позвонил?

– Вчера, около восьми. – Он смотрит на меня снизу вверх. – Сказал, что согласен обсуждать продажу.

– А мне не сказал.

– Я знал, как ты отреагируешь.

– Поэтому сообщил человеку, которому меньше всего доверяешь?

Эдуард проводит ладонью по лицу. Кожа на руках после перчаток красная.

– Именно поэтому. Я понимал, что ты придёшь, начнёшь спорить. А я… – Он с досадой качает головой. – Я тебя послушаю. Стрельников бы сразу раззвонил всем, и отступать стало бы труднее.

Сажусь рядом. Скамейка жалобно скрипит.

– Ты себе путь назад перекрыл.

– Да.

– А заодно мне. Ладо уже назначил встречу на десять.

– Он и мне написал. Я видел.

Некоторое время мы оба молчим. В доме напротив хлопает форточка. На крыше сарая сидит кот и наблюдает за нами с таким вниманием, что хочется попросить его уйти.

– Эдуард, посмотри на меня.

Он поворачивает голову.

– Я вчера пришла на кухню не для того, чтобы выторговать у тебя дом. Ты ведь это понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда почему ты ведёшь себя так, будто, если продашь его, мы перестанем чего-то бояться?

– Потому что мне страшно, – отвечает он неожиданно резко. – Ты думаешь, я не вижу, что Ладыгин делает? Что будет, когда он узнает про нас? Тебя уже однажды выставили крайней. Я не хочу смотреть, как это повторится.

– А я не хочу, чтобы ты спасал мою карьеру без моего согласия.

– Значит, мы оба не хотим.

– Значит, пора наконец спросить друг друга.

Он усмехается, совсем невесело.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты сам решил, нужен тебе этот дом или нет. Не Денис. Не Ладыгин. Даже не я.

– Я ведь знаю, что ты потеряешь, если сделки не будет.

– Пока только шанс на партнёрство. Не саму должность. Ладыгин ничего не гарантировал.

– Ты говоришь так спокойно.

– Это я вид делаю. Если сейчас встану, начну ходить кругами. – Кладу ладонь на скамейку между нами. – Мне страшно, Эд. Но решать за тебя я всё равно не буду.

Он накрывает мою руку своей.

– Я не хочу уезжать с этого мыса победительницей, если ради этого ты останешься без места, куда тебе хочется возвращаться, – говорю я. – И я не хочу, чтобы ты думал, будто обязан меня спасать.

Он кивает, не поднимая головы.

– Я вчера это понял. Поздно, но понял.

– Тогда позвони Ладо.

– Сейчас?

– Сейчас. Я рядом.

Эдуард отпускает мою руку и достаёт телефон. На экране несколько пропущенных. Он находит нужный номер, проверяет его ещё раз и включает громкую связь.

– Гордей Артурович, Ремезов.

– Эдуард! – Голос Ладо слышен на весь двор. – Ну наконец-то. Ждём вас в десять, всё подготовим. Есть повод отметить…

– Приезжать не будем. Я передумал. Дом не продаётся.

Пауза затягивается. Откуда-то из телефона слышится шум кондиционера, чей-то приглушённый голос.

– Это Вершинина вас отговорила? – спрашивает Ладо уже совсем другим тоном.

Эдуард смотрит на меня. Я сижу неподвижно, даже дыхание задерживаю.

– Решение моё, Гордей Артурович. Не нужно искать виноватых.

– Вы понимаете, что отказываетесь от очень выгодных условий?

– Понимаю.

– Тогда нам больше не о чем говорить.

– Похоже на то.

Ладо отключается. Эдуард убирает телефон в карман.

– Вот и всё, – говорит он. – Шампанское не пригодилось.

– Ему, наверное, ещё пригодится.

Эдуард фыркает. Потом встаёт со скамейки, проходит два шага и возвращается.

– Марин. Я правда хотел уехать отсюда и оставить всё позади. Просто когда появился кто-то, с кем хочется разговаривать, а не воевать, оказалось не так просто взять и перечеркнуть девять лет.

– Не надо сейчас решать всё сразу. Мы даже про сентябрь толком не поговорили.

– Поговорим, – соглашается он. – Только ты обещай, что не станешь скрывать, если на работе начнут давить.

– Не обещаю, – отвечаю я и вижу, как он хмурится. – Я сделаю лучше. Скажу тебе, когда это случится.

– Ловко выкрутилась.

– Учусь у тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он улыбается и снова садится рядом.

До десяти остаётся меньше получаса. Встречу Ладо отменил одним предложением. Но мне ещё предстоит объяснить начальнику, почему сделка, о которой ему наверняка уже доложили, снова сорвалась.

Эдуард совсем вымотан после операции и нашего разговора. Но уже не горбится, как в начале встречи, а сидит, откинувшись на спинку скамейки.

– Ты не жалеешь? – спрашиваю.

– Спроси вечером, – отвечает он. – Я пока привыкаю.

Я тоже.

 

 

Глава 29. Летний душ

 

К вечеру вода в баке летнего душа успевает нагреться. Стою под тёплой струёй, закрыв глаза, и смываю с себя пыль, которую за день успела собрать на рынке и по дороге к аптеке.

С утра всё перевернулось. Вчера Эдуард собирался продать дом, сегодня сам отказал Ладо. Мне ещё нужно объясниться с Ладыгиным, разобраться с документами, ответить Нике про свадебный торт. Но сейчас я просто стою в душе и слушаю, как ветер трогает камышовый плетень.

Во двор въезжает машина. Хлопает дверца, под ногами Эдуарда хрустит щебёнка. Шаги узнаю сразу и невольно улыбаюсь.

– 19:40, Вершинина, – слышится снаружи. – Душ по вечерам мой. Мы так договаривались.

– Тогда заходи.

За плетнём наступает тишина.

– Марин?

– Я сказала: заходи.

– Ты уверена?

Вместо ответа отвожу мокрые волосы с лица.

– Уверена. И это не просьба помочь мне с краном.

Камышовая дверца скрипит.

Открываю глаза. Он стоит внутри, в тесноте между мной и плетнём, в рабочей одежде, и вода из лейки уже брызжет ему на рубашку, расползаясь по груди тёмными пятнами. Смотрит он не в лицо, а на меня всю, медленно, сверху вниз, так же, как в лифте в первый день. Только теперь на мне ничего нет, и от одного его взгляда у меня твердеют соски, хотя он ещё ни разу до меня не дотронулся.

– Я тебя хочу, – говорит он. – Так, что даже шутить сейчас не получается.

– Тогда дай я.

Расстёгиваю его рубашку и смеюсь, потому что одна пуговица опять сидит не в той петле, а мои пальцы тоже путаются. Мокрая ткань липнет к телу, я стаскиваю её с его плеч, и она падает на решётку пола. Загар у него кончается у локтей и у ворота, ниже он светлый, а на груди темнеют мокрые волосы. Кладу ладони ему на грудь и чувствую, как под ними тяжело и быстро колотится сердце.

– Можно? – спрашивает он. – Марин. Можно тебя трогать?

Девятый пункт на холодильнике: руками не трогать никого, кроме того, кто разрешил. Он помнит о нём даже сейчас.

– Можно.

Сначала он касается меня совсем легко, едва-едва: плечи, ключицы, мокрая шея. Потом его ладони ложатся мне на талию и тянут к нему, и я прижимаюсь к нему вся, грудью к его груди, животом к пряжке ремня, холодной после горячей воды. Он целует меня под струёй, вода заливает нам лица, лезет в рот, я отплёвываюсь и смеюсь ему в губы, а он не смеётся. Он целует мою шею, плечо, ямку над ключицей и делает это так медленно, словно у него впереди целая ночь и спешить ему некуда.

Я хватаюсь за его ремень.

И тут лейка над нами хрипит, плюётся последними каплями и затихает. Вода в баке кончилась.

Мы стоим в темноте, мокрые, и я хохочу так, что приходится держаться за его плечи.

– Весь бак извела, – говорит он мне в волосы. – Я ещё с калитки слышал, как вода льётся.

– Я тебя ждала.

– Я знаю. Весь бак на меня ждала.

– Пойдём наверх. Я сегодня кое-что купила в аптеке.

Он смеётся тихо и счастливо.

– Ты всё проверила.

– Это единственное, что я сегодня проверила.

Он снимает с плетня полотенце, одно, и тянется накинуть его мне на плечи.

Тянусь за полотенцем – и не могу дотронуться до его руки.

Секунду назад мне было хорошо. Я хотела его, сама позвала под душ, смеялась над пуговицами. А теперь стою и не могу пошевелиться. Смотрю на него и вдруг вспоминаю другую кухню, чужую рубашку, собственный смех. Я тогда сама сказала: «Да не буду я ничего проверять». Потом пришлось вспомнить каждое слово.

Эдуард ни в чём не виноват. Я знаю. Только как теперь объяснить ему, почему я отстранилась?

Эдуард замечает, что я замерла. Его руки останавливаются.

– Марин. Что случилось?

– Не знаю.

Сама слышу, как жалко это прозвучало. Обхватываю себя руками, хотя ещё недавно в душе было жарко.

– Замёрзла? – спрашивает он.

– Нет. Да. Не в этом дело. – С трудом поднимаю на него глаза. – Прости. Я сейчас вспомнила Глеба. Не хочу вспоминать, но…

Он не торопит меня. Даже убирает руки, чтобы я не чувствовала себя зажатой в этом крошечном душе.

– Он сделал тебе что-то? – тихо спрашивает.

– Я не могу сейчас рассказывать. Только, пожалуйста, не думай, что дело в тебе.

– Не буду.

– Я сама тебя позвала. И теперь стою тут…

– Марин, – перебивает он мягко. – Ты позвала. А потом передумала. Всё. Этого достаточно.

Я киваю, но от этого вдруг ещё сильнее хочется плакать. Слишком просто он произносит то, что раньше всегда требовало оправданий.

Эдуард протягивает полотенце. Я беру его сама и кутаюсь до подбородка. Он поднимает с пола мокрую рубашку, отжимает над решёткой, но надевать не спешит.

– Тебе холодно, – замечаю я, потому что нужно же хоть что-нибудь сказать.

– У меня летний душ. Подозреваю, это обычное его состояние.

Я тихо фыркаю. Слёзы всё-таки скатываются по щекам, и становится стыдно, что он их видит.

– Ты злишься?

Эдуард смотрит с таким удивлением, что я опускаю глаза.

– На что?

– Ну… Я тебя позвала, а теперь ничего не будет.

– Сейчас я больше переживаю, как бы ты не простыла. Иди переоденься. Остальное подождёт.

– А если я потом опять испугаюсь?

– Тогда опять остановимся.

Он не обещает, что в следующий раз я не испугаюсь. И не просит попробовать ещё раз. С ним можно просто стоять и молчать.

Поднимаемся по наружной лестнице. Я закутана в полотенце, Эдуард идёт рядом с мокрой рубашкой в руке.

У комнаты останавливаюсь. Дверь, как и все двери в этом доме, не запирается.

– Я, наверное, пойду спать, – говорю.

– Иди. Я тут немного посижу.

Он опускается на верхнюю ступеньку. Мне становится неловко.

– Эдуард, тебе завтра на работу. Не нужно меня караулить.

– Я и не караулю. Просто не хочется сразу уходить.

– Ты точно не обиделся?

– Нет. – Он вздыхает, смотрит на мокрую рубашку. – На Глеба, если честно, немного злюсь. Хотя в глаза его не видел. Но это моя злость, тебя она не касается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сажусь рядом на минуту, касаясь плечом его плеча.

– Спасибо, – говорю я.

– За что?

– Что не требуешь объяснений.

Эдуард поворачивается ко мне.

– Захочешь – расскажешь. Не захочешь – не надо.

Встаю и ухожу в комнату. Свет не включаю; только переодеваюсь в сухую рубашку и ложусь. Дверь оставляю приоткрытой.

Эдуард сидит за ней. Иногда слышу, как он меняет положение на ступеньке, как шуршит что-то у него в пальцах. Потом наступает тишина. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мне удаётся уснуть.

Утром просыпаюсь раньше него. На кухне ещё темно, чайник холодный. Спускаясь по лестнице, замечаю на нижней ступеньке три вишнёвые косточки, аккуратно положенные в ряд.

Невольно улыбаюсь.

А возле калитки вижу конверт, засунутый между досками.

Внутри распечатка фотографии. Лист из блокнота, на котором я возле машины оформила доверенность Эдуарда, его подпись, моя. Внизу синяя печать администрации и пометка: «Копия верна. Приложение к протоколу».

Перечитываю пометку. Председатель комиссии фотографировал документ для материалов проверки. Я сама видела.

К распечатке приклеен жёлтый листок. Почерк узнаю сразу.

«Интересный документ, Мариночка. Представитель собственника против клиента фирмы. Ладыгину переслать? Или договоримся? Д.»

Денис.

 

 

Глава 30. Крыша

 

– Я его убью.

Эдуард держит жёлтый стикер двумя пальцами. На столе лежат конверт и распечатка доверенности. Я нашла их у калитки десять минут назад, а теперь смотрю на его руки и жалею, что начала разговор с записки Дениса.

– Пункт девять, – напоминаю я.

– Это не ревность, Марин. Это желание избавить посёлок от одного паразита.

– Очень благородно. Но с Денисом разберусь я.

Он бросает стикер рядом с конвертом.

– Он тебя шантажирует.

– Вижу. Я тоже умею читать.

– И ты собираешься спокойно на это смотреть?

– Нет. Собираюсь выяснить, чего он хочет, и решить, что делать. Без сломанных носов и других услуг хирургии.

Эдуард упирается ладонями в стол. Молчит так долго, что я уже готовлюсь повторить всё сначала.

– Хорошо, – произносит он наконец. – Сама.

– Спасибо.

– Но если он снова тебя тронет…

– Ты скажешь мне. Словами. Помнишь, что у нас на холодильнике написано?

– Помню. – Он морщится. – Очень громко скажу.

Я не удерживаюсь от улыбки.

Он собирает листы, вкладывает их обратно в конверт и протягивает мне. Даже не предлагает выбросить. Пожалуй, это уже прогресс.

– Кофе будешь? – спрашивает он.

– Буду.

О вчерашнем душе ни слова. Я ему за это благодарна. Даже не знаю, выдержала бы сейчас ещё один разговор о Глебе, о том, почему испугалась и почему до сих пор спрашиваю, не обиделся ли мужчина, когда я прошу остановиться.

Эдуард ставит турку на плиту, достаёт хлеб, а потом кивает на заднюю дверь.

– Пойдём наверх. Пока солнце не напекло.

На крышу ведёт приставная лестница у задней стены. Я поднимаюсь первой, придерживаясь за тёплые перекладины. Наверху плоская площадка; отсюда видно всю бухту, гостиницу Ладо и дальнюю полоску берега. Эдуард передаёт мне чашки, сам приносит хлеб и кофе. Я захватила брынзу и два персика.

Устраиваемся у края. Внизу уже шумят машины, а здесь слышно только море да чаек. Одна садится неподалёку и сразу начинает поглядывать на наш завтрак.

Эдуард отламывает хлеб, но есть не торопится. Я несколько раз собираюсь заговорить. После того, что было ночью, спрашивать о прошлом кажется почти жестокостью. И всё-таки он сам сказал, что я могу спрашивать.

– Эдуард… Ты рассказывал об Артёме. Но не о том, как всё было. В ту ночь.

Он смотрит на меня, затем переводит взгляд на море.

– Хочешь знать?

– Да. Если сможешь рассказать. Не сможешь, не надо.

Он долго вертит в пальцах кусочек хлеба.

– Его привезли часа в три. После аварии. Мотоцикл столкнулся с грузовиком. Тяжёлая травма груди, большая кровопотеря. Когда я увидел его, шансов почти не было.

– Те самые пять процентов?

– Примерно. Двое старших коллег считали, что оперировать бесполезно. Он мог умереть на столе. И, скорее всего, умер бы без операции. – Эдуард проводит рукой по лицу. – Я решил попробовать.

Чайка делает два осторожных шага в нашу сторону. Эдуард её не замечает.

– Четыре часа мы боролись за него. В семь десять сердце остановилось. Снова. Реанимация не помогла. – Он опускает глаза на хлеб. – Потом я вышел в коридор. Там сидел Тимур. Семнадцать лет, куртка насквозь мокрая, с рукавов капает на пол. Он спросил, где брат.

– А Ладо?

– Ехал из аэропорта. Я сообщил Тимуру первым. До сих пор помню, как он смотрел на меня, пока я говорил.

Он кладёт хлеб на парапет. Чайка тут же хватает его и взлетает, а Эдуард даже не поворачивает головы.

– Потом приехал Гордей. Потом появились юристы. Сначала вопросы, потом жалобы, экспертизы, газеты. Меня отстранили через неделю. Алина ушла через месяц.

– Я читала материалы, – тихо говорю я. – Не всё, но достаточно, чтобы понять, как с тобой обошлись.

– В материалах не было отца. – Эдуард запинается и смотрит на свои руки. – Он звонил каждый вечер. Спрашивал, поел ли я. Говорил, что всё наладится. Последний раз сказал: «Не продавай дом, Эдик. Им особенно. Дом – это где тебя ждут». А утром его нашли на крыльце.

Я беру его за руку. На тыльной стороне ладони белеет старый шрам.

– Это тогда? – касаюсь его пальцем.

– Да. Во время операции задел осколок ребра, перчатку прорезало. Не почувствовал. Уже потом, в коридоре, увидел кровь на манжете.

– Почему ты раньше не рассказывал?

Эдуард поворачивается ко мне.

– А кому? Тут все эту историю знают. Точнее, думают, что знают. Одни считают, что я убийца. Другие жалеют. От обоих хочется спрятаться.

Что я могу ему сказать? Официально его оправдали, а девять лет из жизни никто не вернёт. Сижу рядом и держу его за руку.

Телефон вибрирует в кармане шорт. На экране Ника.

– Возьми, – говорит Эдуард, заметив мой взгляд. – А то она решит, что ты пропала.

Нажимаю на ответ.

– Марин! Ты не представляешь! Тимур сам договорился с кондитером. Сам! Торт будет с живыми цветами!

– Вот видишь. У тебя жених не только для фотографий пригоден.

– Не начинай! – Ника смеётся. – И ещё. Я забрала у тебя рассадку. Сама доделаю. Тебя посадила за первый стол. Рядом с собой!

– Гордей Артурович уже видел план?

– Увидит. Я его будущая невестка, он как-нибудь переживёт. – Она шумно выдыхает. – Марин, я тут ещё кое-что вспомнила. Ты обещала танцевать на столе. Босиком! И не вздумай делать вид, что забыла.

Эдуард поворачивает голову.

– Ник, – говорю я, стараясь не смотреть на него, – я тогда ещё на серпантине была. Человек за это время мог измениться.

– Ты? За три недели? Не смеши! Всё, целую. Тимур зовёт. Люблю!

Она отключается.

Эдуард смотрит на меня с таким удовольствием, что я сразу понимаю: зря не отошла с телефоном подальше.

– На столе? – уточняет он.

– Не спрашивай.

– Босиком?

– Ремезов, я тебя умоляю.

Он начинает смеяться. Сперва тихо, потом от души. Прижимает ладонь к лицу, но это не помогает.

– Ты же видел, как она переживала! – оправдываюсь я. – Я хотела её отвлечь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– И придумала станцевать на столе? Вершинина, ты опасный человек.

– Я не станцую.

– Станцуешь. Обещала.

Он всё ещё улыбается, но последнее слово произносит уже серьёзно. Отпускает мою руку и тянется за чашкой.

– Отец говорил, что слово даёшь прежде всего себе. – Эдуард смотрит на тёмную поверхность кофе. – Я девять лет его держал. Дом не продавать. Ладо даже к калитке не подпускать.

– А теперь?

– А позавчера чуть не согласился. Из-за тебя.

– Я тебя об этом не просила.

– Знаю. – Он усмехается без веселья. – Ты мне это уже не раз объяснила.

Я молчу, ожидая продолжения.

– Дело ведь не только в доме, – говорит он. – Я так привык жить, что любой новый человек мне кажется временным. Сейчас ты уедешь, я опять останусь здесь, и всё будет как прежде. Только я уже не хочу, чтобы было как прежде.

С моря налетает ветер, шевелит волосы у меня на висках. Не знаю, что на это ответить. Я сама ещё не представляю, где буду в сентябре и что останется от моей работы.

– Я тоже не знаю, как дальше, – признаюсь я.

– А я и не прошу тебя знать. – Эдуард отодвигает чашку. – Просто хотел сказать.

Он наклоняется и целует меня в висок. Щетина щекочет кожу, от рубашки пахнет свежим бельём и кофе.

Сижу рядом, не отпуская его руки. Никто не названивает, не требует ответа к обеду. Даже непривычно.

И всё равно мне страшно: когда он говорит, что хочет другой жизни, я начинаю надеяться, что в ней найдётся место и для меня.

 

 

Глава 31. Инжирный лист

 

К вечеру жара наконец спадает. Я сижу на нижней ступеньке и читаю сообщение от Ники: она прислала ещё три фотографии торта и просит выбрать, на каком лучше смотрятся цветы.

Ответить не успеваю. Эдуард выходит во двор с ведром.

– Пункт шесть отменяется, – объявляет он.

– Какой ещё пункт?

– «Не трогать инжир». Урожай созрел. Если сегодня не соберём, завтра осы всё съедят.

Я поднимаю голову к дереву. На ветках висят тяжёлые фиолетовые плоды. Некоторые уже лопнули, и возле них действительно кружат осы.

– Может, пусть едят? – предлагаю я. – Я с ними однажды познакомилась. Знакомство мне не понравилось.

– Поэтому наверх полезу я. А ты подержишь лестницу.

– Ремезов, у тебя своеобразное представление о разделении труда.

– Ты ещё не видела, как я заставляю Митрофаныча заполнять журналы.

Он ставит лестницу к стволу, проверяет, не скользит ли она, и поднимается. Я упираюсь ногой в нижнюю перекладину. На волосы сыплется мелкая сухая кора, а сверху то и дело раздаётся недовольное бормотание.

– Что там? – спрашиваю.

– Ветка мешает. И осы решили, что у нас конфликт интересов.

– Ты с ними только не дерись. У нас девятый пункт.

Он смеётся и выбирается чуть левее. Срывает спелые плоды, кладёт в ведро, подцепляет листья локтем. Один лист надламывается, на пальцах выступает белый сок.

Когда Эдуард спускается, от ведра пахнет сладостью. А от его рук чем-то другим. Сырой зеленью, чуть горьким молочным соком.

Пальцы сами разжимаются на ручке ведра. Он едва успевает подхватить его.

– Марин? – Эдуард сразу становится серьёзным. – Что случилось? Оса?

– Нет. Просто запах.

– Неприятный?

Я качаю головой. Смотрю на его руки, испачканные соком инжирного листа, и никак не могу вспомнить, что собиралась сказать.

– Всё хорошо, – выговариваю наконец. – Пойду помою плоды.

Он не удерживает меня вопросами. Только напоминает, чтобы я не трогала сок голыми руками и сполоснула ведро.

Весь вечер этот запах не выходит из головы.

Ночью я спускаюсь к его комнате. На кухне темно, за открытым окном шелестит дерево. Стою перед дверью и прислушиваюсь. В этом доме ни одну дверь не запереть. А я боюсь даже постучать.

Стучу.

– Да? – отзывается Эдуард.

– Это я.

– Заходи, Марин. Открыто.

Он лежит поверх простыни в футболке и шортах. Над кроватью горит маленькая лампа, на полу раскрыта книга. Комната тесная: полка с книгами до потолка, стол у окна и узкая кровать, на которой одному хорошо, а двоим придётся договариваться.

– Я не спать пришла, – говорю я. Потом понимаю, как это прозвучало, и добавляю: – То есть не обязательно. Можно я просто побуду рядом?

Эдуард откладывает книгу и придвигается к стене.

– Можно. Только предупреждаю, кровать маленькая. Я, возможно, пинаюсь.

– Возможно?

– Давно не проверял.

Усаживаюсь на край и снимаю тапочки. Он поднимает простыню, приглашая лечь рядом. Места действительно мало. Поворачиваюсь набок, утыкаюсь лбом ему в плечо и неожиданно успокаиваюсь.

– Ты чего притихла? – шепчет он.

– Думаю, как мы тут поместимся, если ты начнёшь пинаться.

– Придётся держать тебя крепче.

Он не обнимает, пока я сама не кладу его руку себе на талию. Просто лежит рядом, давая привыкнуть.

Через несколько минут я чуть отстраняюсь и касаюсь белого следа у него справа на животе.

– Это после операции?

– Аппендицит. Мне было девять.

– Отец тогда уже работал в посёлке?

– Конечно. Он первым понял, что это не обычная боль в животе. Дорогу после шторма размыло, пришлось искать, на чём меня довезти до больницы. Я до сих пор помню, как он на всех кричал, чтобы шевелились.

– А я думала, твой отец не умел кричать.

– Со мной умел. Особенно когда я потом жаловался на кривой шов.

Я целую светлую полоску. Эдуард вздрагивает.

– Щекотно, Вершинина.

– Терпи. Изучаю материалы дела.

– Только заключение не пиши. Мне твоих документов на всю жизнь хватит.

Смеюсь и снова придвигаюсь к нему. Эдуард касается губами моего виска, потом щеки. Я сама поворачиваюсь за поцелуем. Его ладонь остаётся на моей талии, никуда не торопится. От этого ещё сильнее хочется прижаться к нему.

– Можно? – спрашивает он, когда я беру его руку и подношу к лицу.

– Да.

Кладу щёку на его ладонь.

Запах инжира всё ещё держится на коже. Наверное, совсем слабый, но мне его хватает.

И вдруг я снова маленькая.

Мне девять. Лето, пыльная дорога, за изгородью чужой сад. Отец поднимает меня на плечи, чтобы я достала инжир с нижней ветки. Плод лопается у меня в пальцах, липкий сок попадает на ладонь. Хозяйка выходит на крыльцо и начинает ругаться, а отец смеётся и бежит со мной по дороге. Я хватаюсь за его волосы, боюсь упасть, но даже не прошу остановиться. С ним не страшно.

Мама в городе, Ника ещё совсем маленькая. Никто не спрашивает, кому звонить, что покупать и когда всё будет готово. Я могу просто сидеть у папы на плечах и есть украденный инжир.

Потом отец уйдёт, и всё станет иначе.

Слёзы текут неожиданно. Одна попадает Эдуарду на ладонь. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Марин, ты чего? Больно? Я что-то сделал?

– Нет. – Хватаю его за запястье. – Только руку не убирай.

– Хорошо. Не уберу.

Пытаюсь улыбнуться, но вместо этого всхлипываю. Злюсь на себя: пришла к человеку ночью, а теперь лежу и плачу непонятно из-за чего. Хотя всё я прекрасно понимаю. Просто говорить об этом пока не могу.

– Хочешь рассказать? – тихо спрашивает он.

– Не сейчас.

– Тогда не надо.

Эдуард гасит лампу. Ложится на бок, притягивает меня спиной к себе и накрывает простынёй. Его ладонь остаётся у моей щеки. Вторая рука спокойно лежит на моей талии.

– Так удобно? – спрашивает он.

Киваю. Он, конечно, не видит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Да.

– Тогда спи. Я здесь.

– А ты?.. – Начинаю и запинаюсь. Он ведь прекрасно слышит.

– А я тоже здесь. Никуда не собираюсь.

Утыкаюсь лицом в его руку и плачу ещё немного. Эдуард молчит. Даже не пробует меня развеселить. Потом я успокаиваюсь и начинаю различать другие звуки: скрип ставни, море под обрывом, его дыхание у моего затылка.

С Глебом я всегда спала на самом краю. Старалась проснуться раньше, чтобы успеть приготовить завтрак, разобрать письма, проверить телефон. Здесь край кровати у самого моего локтя, но отодвигаться не хочется.

Засыпаю, прижав его ладонь к щеке.

Под утро просыпаюсь оттого, что он осторожно шевелит рукой.

– Затекла? – шепчу я.

– Отнялась напрочь. Если Митрофаныч узнает, что я сам себя довёл до инвалидности, год смеяться будет.

– Так убери её.

– Ты просила не убирать.

Поворачиваюсь к нему. Эдуард лежит с открытыми глазами, сонный, растрёпанный. На щеке след от наволочки. Ничего героического. Обычный человек, которому я, похоже, всю ночь не давала нормально спать.

– Уже можно, – говорю я и целую его в подбородок.

Он вытягивает руку, шипит от затёкших пальцев, а потом снова обнимает меня, теперь другой.

Скоро зазвонит его будильник. Начнутся смены, звонки, мои документы. Но пока мы лежим вдвоём, и никто ничего от меня не просит.

Я закрываю глаза ещё на минуту.

 

 

Глава 32. Письмо

 

В одиннадцать я прихожу в бар «Белой террасы». Денис уже сидит за столиком у стеклянной стены. Перед ним стакан со льдом. Тот самый столик, возле которого Эдуард однажды порвал мои визитки.

Увидев меня, Денис откидывается на спинку кресла и улыбается.

– Мариночка. Какая ты загорелая. Отдых явно пошёл тебе на пользу.

Не сажусь сразу. Вспоминаю его записку, приклеенную к копии доверенности. До сих пор хочется разорвать её прямо у него перед носом.

– Чего ты добиваешься?

– Присядь. На нас смотрят.

Оглядываюсь. За стойкой бармен протирает стаканы, в дальнем углу завтракает пара постояльцев. Никто не обращает на нас внимания. Но я всё-таки сажусь.

– Ну? – спрашиваю.

– Всё очень просто. Ты пишешь Ладыгину, что выходишь из дела по личным причинам. Сестра, свадьба, усталость. Можешь даже пожаловаться, что тебе тяжело. Рекомендуешь передать переговоры мне. И снимаешь свою кандидатуру на партнёрство.

Денис говорит так спокойно, что мне хочется плеснуть ему в лицо воду из стакана.

– А взамен?

– А взамен я забуду про доверенность. Про твоего хирурга тоже. – Он поднимает стакан. – Медсёстры, кстати, видели, как ты выходила из больницы в его футболке. Посёлок маленький, Марин.

Я кладу телефон на стол экраном вниз.

– Откуда у тебя фотография доверенности?

– Ты сейчас не о том спрашиваешь.

– О том. Документ фотографировал председатель комиссии. Мне любопытно, как копия попала к тебе.

– Выяснишь потом. Если будет кому выяснять.

Он говорит это с той же улыбкой. Вот что раздражает больше всего: даже теперь он не способен разговаривать без своей ласковой «Мариночки».

– Зачем тебе моё заявление? – спрашиваю я. – Ладо с тобой и так общается. Получай свою сделку.

Денис ставит стакан. Лёд стукается о стекло.

– Потому что в сентябре Ладо вернётся к своим гостиницам. А мы останемся в фирме. – Улыбка наконец исчезает. – Шесть лет я таскаю Ладыгину документы, веду чужие переговоры, слушаю, что мне надо ещё поработать. После Сотникова все ждали, что твоё место освободится, а он берёт тебя под своё имя. И опять всё для тебя.

– Ты правда считаешь, что всё это мне подарили?

– Нет, – отвечает он после паузы. – Считаю, что тебе всегда находят человека, который тебя прикроет. А мне приходится самому. У моего отца, если интересно, остались одни долги.

Улыбка у него пропадает, и на миг становится видно, сколько злости он накопил. Почти жалко его. Почти. Шантажировать меня он от этого права не получил.

– Знаешь, что самое смешное? – говорю я. – Если бы ты пришёл и предложил честно разделить работу по делу, я бы хотя бы выслушала. А ты вместо этого лезешь в чужие документы и следишь за мной.

Денис снова улыбается.

– Так ты напишешь письмо?

– Нет.

Он медленно отодвигает стакан.

– Не торопись с ответом.

– Я не тороплюсь. Я тебе отказываю.

– Ладыгину не понравится, что его сотрудница представляет собственника против интересов клиента. И живёт у этого собственника.

– Не понравится. – Я встаю. – Но если ты отправишь ему доверенность, я приложу к своему объяснению всё, что знаю об этой проверке. Включая твоё участие. Пусть разбирается не только со мной.

Денис поднимает голову. Теперь в нём ни капли любезности.

– Думаешь, сможешь это доказать?

– Попробую. А ты подумай, нужны ли тебе такие переговоры перед партнёрством.

Выхожу из бара. На улице яркое солнце, и только у дверей замечаю, что всё это время сжимала телефон так сильно, что на ладони остался след от чехла.

Денис может отправить материалы хоть сегодня. Я сказала «нет», но проблема никуда не делась.

Днём сижу на кухне у Эдуарда с кадастровой картой на телефоне. Ноутбук окончательно вышел из строя, а возиться с ним сейчас некогда. Мне нужен другой вариант сделки, потому что на старый Эдуард согласия не даст. И я не хочу, чтобы давал.

Открываю публичную карту, сверяю границы с выпиской. Сначала кажется, что просто ошиблась масштабом. Потом нахожу второй номер.

У Ремезовых два участка.

Основной, с домом, двором и инжиром, расположен наверху, на мысу. Второй тянется узкой полосой ниже по склону почти к самой воде. В реестре он значится отдельно. Его больше двадцати лет назад купил Пётр Ильич Ремезов. На участке стоит нежилое хозяйственное строение. Лодочная.

Я снова просматриваю документы Шевчука. Девяносто страниц переписки, схем и предложений, а о нижнем участке ни слова. В начале работы я тоже запросила сведения только о доме и земле под ним.

– Ну и молодец, Вершинина, – бормочу себе под нос.

Открываю план «Белой террасы», который Денис прислал на прошлой неделе. Второй корпус, бассейн, дорожки для гостей. И спуск к морю. Без него проект теряет главное, ради чего Ладо так уцепился за мыс: короткий выход к собственному пляжу.

Проектировщики уже рассматривали другой маршрут через землю гостиницы. На полях есть пометки: сложный рельеф, большая стоимость работ. Вариант отвергли.

А нижний участок Ремезовых лежит именно там, где спуск был бы удобнее всего.

Раздвигаю пальцами карту, увеличиваю схему, проверяю ещё раз.

Дом можно оставить Эдуарду. Предложить Ладо купить только нижний участок, а права прохода и подъезда оформить отдельно, если стороны договорятся. Разрешения, границы, строительство – там ещё масса вопросов. Наконец у меня есть что предложить Ладо, кроме чужого дома.

Заношу в телефон заметки: оба кадастровых номера, доступ к берегу, возможный сервитут, отдельная оценка. Дальше нужны документы и согласие самого собственника.

И тут думаю о сентябре.

Если получится, Ладыгин, возможно, всё-таки поговорит со мной о партнёрстве. Не обещал же ничего большего. Эдуард сохранит дом, а Ладо получит то, что нужно его гостинице.

Слишком уж удобно всё складывается. Я знаю по работе: когда решение кажется простым, значит, чего-то ещё не увидела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нужна ручка. Моя перестала писать ещё утром. В баре Денис заметил бы, как я ищу её в сумке, и наверняка отпустил бы какую-нибудь мерзкую шутку.

Эдуард на смене. Захожу в его комнату, чтобы взять карандаш со стола. Он стоит в стакане у окна, рядом с несколькими ручками без колпачков. Отодвигаю стакан и замечаю под ним плотный белый конверт с синим логотипом городской клиники.

Конверт распечатан. Край сложенного письма торчит наружу. На верхней строчке знакомое имя: «Эдик».

Надо взять карандаш и уйти.

Вытаскиваю письмо.

«Эдик. Пишу рукой, потому что ты не отвечаешь на звонки, а это неприлично даже для гения. Первого сентября жду тебя. Учёный совет назначен на двадцатое августа, но после моего выступления это формальность. Кафедра, отделение, квартира при клинике. Ты обещал. Второго раза не будет: если не ты, отдадут Сорокину, а он за год развалит всё, что мы строили.

И ещё одно. Алина вернулась. Три месяца как заведует анестезиологией. Она сама просила тебя. Сказала, что хочет работать с лучшим. Подумай, Эдик. Вы оба повзрослели. Может быть, второй раз будет. Хотя бы в этом.

Твой А. П. Зарецкий».

Перечитываю последние строки. Один раз, второй. Даже не пытаюсь сделать вид перед собой, что увидела их случайно.

Алина вернулась.

Три месяца работает там, куда он собирается первого сентября. Зарецкий знает их историю и, похоже, очень хочет снова свести вместе.

Эдуард мне этого не говорил.

Вкладываю письмо обратно в конверт, возвращаю стакан на место. Карандаш возвращаю в стакан, даже не взглянув, какой стороной поставила. Беру свою сумку и выхожу на кухню.

Сажусь перед телефоном. На экране всё ещё открыта карта нижнего участка.

В баре Эдуард говорил про Алину спокойно. Она ушла, когда его травили. Выбрала себя. Он не винил её за это. Тогда мне показалось, что история осталась позади.

Может, так и есть. Может, он действительно не придаёт значения её возвращению. Только о письме хотелось бы узнать от Эдуарда, а не после того, как я залезла в его бумаги.

Стыдно за то, что прочитала. И обидно, что он промолчал.

Вчера ночью он держал меня до утра, ни о чём не спрашивал, ни к чему не подталкивал. А теперь выясняется, что у него уже есть почти готовое место в другой жизни. Квартира, работа, знакомые люди. Алина.

Открываю заметки и перечитываю цифры по нижнему участку. Работа хотя бы поддаётся проверке.

С Эдуардом я пока не знаю даже, о чём спрашивать.

 

 

Глава 33. Лодочная

 

Лодка Тихона называется «Ласточка». Название написано на борту выцветшей синей краской. Внутри пахнет соляркой, мокрыми сетями и яблоками.

– Тихон, ты что, на рынок собрался? – спрашиваю я, заметив ящик у штурвала.

– Яблоки для Яси, – объясняет он, не поворачиваясь. – Говорила, любит. Вот и привёз.

– Я говорила, что одно яблоко съем, – отзывается Яся с носа. – Одно, Тиша. Не ящик.

– Значит, остальные завтра съешь.

Яся прячет улыбку за камерой. Снимает Тихона у штурвала, потом море, потом поворачивает объектив в нашу сторону.

– Нас не надо, – предупреждаю я.

– Господи, Марин, вы же красиво сидите!

– Ясь.

– Не буду никуда публиковать без спроса, – обещает она и наводит камеру на берег. – Меня отель попросил посёлок снять для сайта. Скинули ссылку на общую папку, туда и складываю. Ваша личная жизнь в заказ не входит.

Эдуард тихо смеётся рядом. Я толкаю его локтем.

– Тебе весело?

– Я вообще молчу. Впервые за день.

Тихон выводит лодку из бухты. Волна подхватывает корму, нас немного покачивает. Эдуард садится ближе, придерживает меня за спину, когда лодка поворачивает. Не прижимает к себе, просто страхует, пока я устраиваюсь удобнее.

Из воды мыс выглядит иначе. Белый дом с синими ставнями кажется совсем маленьким. Под ним тянутся сосны, а у самой воды стоит серый деревянный сарай с перекошенной дверью. Его почти скрывают камни.

– Вот здесь, – говорю я и показываю на берег. – Нижний участок.

Эдуард прослеживает взглядом мою руку.

– Что с ним?

– Я кое-что нашла. В документах два участка, а не один. Дом и двор остаются тебе. Ладо можно предложить купить только землю внизу, со спуском к морю. Для его нового корпуса именно выход к пляжу важнее всего.

Он смотрит на лодочную, не перебивая.

– Конечно, придётся проверять разрешения и условия доступа, – продолжаю я. – Пока это только вариант. Но если договориться об отдельной продаже, дом трогать не потребуется.

– Ты читала письмо Зарецкого, – произносит Эдуард.

Я закрываю рот. Повернуться к нему оказывается труднее, чем час назад посмотреть на карту.

– Откуда знаешь?

– Карандаш. Я ставлю его остриём вверх. Ты поставила вниз.

Я вспоминаю стакан на столе, конверт под ним. Ну конечно. В жизни не догадалась бы следить за карандашом, а он догадался сразу.

– Да, – признаюсь я. – Прочитала. Не имела права. Прости.

– Ручку искала?

– Карандаш. А потом увидела письмо и не остановилась.

Ветер относит волосы с его лба. Он смотрит на воду, а я жду, что он скажет. За спиной тихо гудит мотор. Яся опускает камеру, Тихон сосредоточенно изучает берег.

– Ты мог мне сказать, что Алина вернулась, – произношу я.

– Мог.

– И что Зарецкий хочет, чтобы вы снова работали вместе. А может, и не только работали.

Эдуард наконец поворачивается ко мне.

– Вот этого он за меня решать не будет.

– Тогда почему ты промолчал?

– Потому что боялся, что ты решишь, будто я к ней возвращаюсь. И уедешь, не дав мне объяснить.

– А сейчас можешь объяснить?

Он проводит ладонью по колену, хотя песка на нём нет.

– Алина отличный анестезиолог. Лучший, с кем я работал. И я не забыл, что когда-то её любил. Но когда началась травля, она ушла. Не от злости. Ей было страшно, она выбрала работу в другом месте. – Эдуард делает паузу. – Я могу это понять. Только стоять с ней у операционного стола снова не хочу. В самый тяжёлый момент мне нужно знать, что человек рядом не уйдёт. А я буду помнить, как она однажды ушла из моей жизни.

Я слушаю, глядя на лодочную. Он не пытается сделать Алину виноватой во всём и не предлагает мне сравнивать нас. От этого немного легче.

– Зарецкий знает, что ты так думаешь?

– Нет. Мы ещё не говорили об этом.

– А про меня?

– Тоже нет.

Это неприятно слышать, хотя ответ я подозревала.

– Если бы он знал, что мы с тобой… – Я замолкаю, не найдя подходящего слова. – Ты бы всё равно поехал?

Эдуард долго не отвечает. Тихон сбавляет ход, и лодку начинает качать сильнее. Я хватаюсь за борт.

– Не знаю, Марин, – говорит он наконец. – Не хочу врать.

Киваю. Можно было бы обидеться за эту честность, но после письма я уже знаю, насколько хуже было бы услышать красивое обещание, которому он сам не верит.

– А это что за строение? – спрашиваю я, снова указывая на берег.

Эдуард поднимает глаза.

– Лодочная. Отец построил, когда мне было двенадцать.

– Ты там лодку держал?

– И лодку, и удочки, и всё, что мама запрещала тащить в дом. – Он улыбается, но ненадолго. – Она тогда уже болела. По ночам я слышал, как ей трудно дышать. Спать не мог, уходил сюда. Ложился на старые сети.

На воде вспыхивает солнечный блик. Эдуард щурится, но продолжает смотреть на серый сарай.

– Отец иногда приходил утром. Садился у стены, молчал. Я тоже. Потом шли домой завтракать. Он не спрашивал, чего я там ночую. И так знал.

– А сейчас там что-нибудь осталось?

– Мои сети. Его удочка. Может, ещё старая банка с гвоздями. Девять лет не заходил, – добавляет он тише.

У меня сразу пересыхает во рту.

Я только что предложила продать место, куда он уходил, когда болела мать. Где отец приходил посидеть рядом с ним. Мне казалось, я наконец придумала, как оставить ему самое дорогое, а о нижнем участке даже не спросила.

– Эдуард, – начинаю я, – прости. Я не знала, что это для тебя значит.

Он качает головой.

– Ты не обязана знать всё.

– Но должна была спросить. Прежде чем предлагать чужую землю клиенту.

– Ты ещё ничего ему не предложила.

– Потому что сначала хотела показать тебе.

– Вот и показала.

Он не сердится. От этого мне только тяжелее.

– Я откажусь от этой идеи, – говорю я. – Найду что-нибудь другое.

– Подожди. – Эдуард берёт мою руку. – Я разве сказал, что не согласен?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты сказал, что девять лет туда не заходил.

– Да. И сам теперь думаю, зачем столько времени обходил её стороной. – Он разглядывает лодочную. – Отец строил её, чтобы мне было куда уйти, когда дома становилось невыносимо. А я девять лет не захожу туда, потому что боюсь вспомнить, как он приходил за мной.

– Это не причина продавать её, – возражаю я.

– Знаю. Но и держаться за неё только из страха тоже не хочу.

Он сжимает мою ладонь, потом отпускает. Не торопит меня с ответом.

На носу Яся поднимает камеру. Щёлкает затвор, потом ещё раз. Первый снимок она делает на фоне мыса, второй, наклонившись ближе, когда рука Эдуарда лежит на моей.

– Ясь, – окликаю её.

Она отрывается от объектива.

– Да, помню. Не выкладывать. – Она улыбается. – Но себе я хоть один оставлю? Вы тут наконец на людей похожи, а не на участников судебного процесса.

– Один, – разрешаю я. – И только себе.

Эдуард усмехается, а я больше не прошу удалить снимки. Сейчас не хочется прятать, как он держит меня за руку.

Тихон разворачивает «Ласточку» к бухте. Лодочная медленно исчезает за поворотом берега.

У Эдуарда есть причина не продавать ни доски отцовского сарая. А у меня есть способ сохранить его дом, если он всё-таки решится.

А я всё пыталась убедить его, что одно ничем не мешает другому. Видно, ошиблась.

 

 

Глава 34. Руки

 

Ночью в его комнате душно. Ветер стих ещё до заката, и теперь занавеска висит неподвижно. Окно распахнуто, но толку никакого.

Эдуард лежит рядом в старых шортах. На мне его футболка, которая доходит почти до колен. Мы оба не спим, хотя уже давно пора.

– Тут как в автоклаве, – ворчит он и переворачивает подушку холодной стороной вверх.

– В чём?

– Инструменты стерилизуют в такой штуке. Горячий пар под давлением.

– Прекрасно. Значит, к утру можно будет на нас операции проводить.

– Если не сваримся раньше.

Я смеюсь и придвигаюсь к нему. Он обнимает меня одной рукой, осторожно, едва касаясь плеча. После разговора на лодке мы мало говорили. Ужинали почти молча. Я думала, что он сердится из-за письма, а теперь чувствую: что-то другое не даёт ему покоя.

– Эдуард?

– М-м?

– Ты чего такой тихий?

Он убирает руку с моего плеча и закидывает обе за голову.

– Хотел спросить кое-что.

– Спрашивай.

– Поехали со мной.

Поворачиваюсь к нему.

– Куда?

– В город. Первого сентября.

Жду, что он добавит что-нибудь. Эдуард смотрит в потолок.

– При клинике есть квартира. Три комнаты. Балкон, с него реку видно. Зарецкий обещал помочь с оформлением.

– А-а, – тяну я. – Даже квартиру уже нашёл.

Он поворачивает голову.

– Ты же понимаешь, что я не собираюсь решать за тебя? Я предлагаю.

– Хорошо. Тогда начнём с простого. А моя работа?

– Там много юридических фирм. С твоим опытом…

– Что с моим опытом?

– Ты найдёшь место, Марин. Я не сомневаюсь.

Сажусь, подтягиваю колени к груди. Простыня прилипла к спине; отлепляю её раздражённым движением.

– А я сомневаюсь. Три года шла к партнёрству здесь, а ты предлагаешь начать с нуля в чужом городе. Я пока даже не знаю, хочу ли этого.

Эдуард тоже садится.

– Ладыгин тебя шантажирует этим партнёрством. Ты же сама рассказывала.

– Рассказывала. И всё равно это моя работа. Мои клиенты, дела, люди, с которыми я десять раз ругалась и потом находила общий язык. Я не готова вычеркнуть их только потому, что тебе первого сентября нужно быть в клинике.

– Я не просил вычёркивать.

– Ты предлагаешь мне переехать в квартиру при твоей клинике. Туда, где будет твоё отделение. Где работает Алина. – Последнее слово всё-таки вырывается резче, чем я хотела.

– Марина, Алина здесь ни при чём.

– Знаю, ты говорил. Но тебе хоть раз пришло в голову спросить, чего я сама хочу от сентября?

Эдуард смотрит на меня с досадой. Не на меня, кажется, злится, а на то, что опять не сумел сказать как надо.

– Я хочу, чтобы ты была рядом, – произносит он. – Не вместо твоей работы. Не вместо твоей жизни. Рядом со мной. Вот и предложил.

Так легко сейчас обнять его, сказать «поехали», а потом разбираться. Вот только он запомнит одно «поехали».

– Ты уже всё представил: клиника, квартира, балкон. А где в этом я? Не та, которая ждёт тебя после дежурства, а я сама?

– Я думал, мы вместе это решим.

– Тогда надо было сначала спросить, чего хочу я.

Молчим. За окном вдалеке лает собака. Эдуард поднимается, наливает воды из графина и протягивает мне стакан. Беру, хотя пить не хочется.

– С Глебом всё тоже начиналось красиво, – говорю после паузы. – У него была квартира, работа, планы. И я сначала была в этих планах. А потом как-то незаметно стала человеком, который всё должен согласовывать. Куда поедем, с кем будем встречаться, во сколько вернуться. Даже когда он меня предал, я ещё какое-то время думала, как сделать так, чтобы он не расстроился.

Эдуард не перебивает. Только садится на край кровати чуть дальше от меня.

– Я не Сотников, – произносит он.

– Конечно, не он. И я тебя ни в чём не обвиняю. Просто теперь боюсь однажды проснуться и понять, что опять живу чужой жизнью. Пусть даже рядом с хорошим человеком.

– А я боюсь уехать, оставить тебя здесь и через месяц услышать, что у нас не получилось. – Он сцепляет пальцы. – Мне хочется, чтобы ты была рядом. После работы, утром, ночью. И я не умею делать вид, что мне всё равно.

– Не надо делать вид.

– Тогда скажи, как мне хотеть этого и не давить на тебя.

Подвигаюсь ближе. Провожу пальцем по белому шраму у него на руке. Он смотрит на мою ладонь, но сам не касается.

– Можно потренироваться, – говорю я.

– В чём?

– В том, чтобы не хватать то, чего хочется.

– Это ты сейчас про себя или про меня?

– Про нас обоих.

Я мягко толкаю его в плечо, и он ложится на спину. Поднимаю его руки, укладываю на подушку над головой и держу за запястья.

– Пункт девять, – напоминаю ему. – «Ревность говорить словами. Руками не трогать никого, кроме того, кто разрешил». Сейчас я не разрешаю. Руки останутся здесь.

– Хорошо, – отвечает он хрипловато.

Его запястья тёплые. Эдуард лежит тихо и смотрит на меня снизу вверх. Хватило бы одного поцелуя, чтобы мы оба отложили разговор о сентябре, Зарецком и Денисе ещё на день.

Наклоняюсь ближе. Он чуть приподнимает голову, но руки остаются на месте.

Я останавливаюсь.

Если останусь, утром сама же сделаю вид, что разговора не было. Не захочется портить ночь задним числом.

Отпускаю его запястья и слезаю с кровати.

– Ты куда? – спрашивает он.

– Наверх. Мне нужно подумать.

Он медленно опускает одну руку, но я тут же показываю на подушку.

– Я разве разрешала?

Эдуард возвращает руку на место. В его глазах мелькает улыбка.

– Понял, начальник.

– Не называй меня так.

– Тогда сколько держать? У меня завтра две плановые операции. Хирург без рук больнице не понравится.

Смеюсь, хотя комок в горле никуда не делся.

– Держи, пока не скажу.

Беру тапочки и выхожу в коридор. Он не зовёт меня назад.

Во дворе душно, как и в комнате. Поднимаюсь по наружной лестнице босиком, тапочки болтаются в руке. На середине останавливаюсь, услышав голос Эдуарда из открытого окна внизу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Марин.

– Что?

– Насчёт лодочной. Завтра скажи, какие бумаги нужны. Если с Ладо договоримся об условиях, я продам нижний участок. Пока не передумал.

Держусь за перила. Не ожидала, что он заговорит об этом сейчас.

– Ты уверен?

– Нет. – Он коротко смеётся. – Но я подумал о том, что ты сказала. Отец строил лодочную, чтобы мне было куда возвращаться. И ещё говорил, что дом там, где тебя ждут. Дом я оставлю. А с лодочной, может, пора что-то решать.

– Спасибо, Эдуард.

– Только не благодари меня за сделку. Я ещё даже с Ладо не говорил.

– Хорошо. Не буду.

– А про сентябрь ты мне не ответила.

– Не ответила, – признаю я. – Пока не могу.

Он не спорит. Слышу, как скрипит кровать, когда Эдуард поворачивается.

– Спокойной ночи, Марин.

– Спокойной.

Поднимаюсь в свою комнату. Здесь тоже жарко, зато никто не смотрит на меня и не ждёт ответа. Сажусь на край кровати, потом ложусь, потом опять сажусь.

Он хочет, чтобы я была рядом. И я хочу того же. Но ни один из нас пока не знает, как устроить это так, чтобы другой не пожертвовал своей жизнью.

Снова ложусь и смотрю в окно. Очень хочется спуститься к нему, обнять и сказать, что руки можно опустить.

Но если сейчас вернусь, вопрос про сентябрь останется таким же открытым.

Убираю подушку с лица и закрываю глаза. Завтра всё равно придётся встать и разговаривать. Сначала с Эдуардом об условиях, потом с Ладо.

Ни на один из этих разговоров у меня пока нет готового ответа.

 

 

Глава 35. Компромисс

 

У Ладо в кабинете холодно. Я ещё не успеваю сесть, а уже жалею, что не взяла жакет. Кондиционер гудит над дверью, на чёрной столешнице стоят два нетронутых стакана воды.

Денис здесь. Белые кеды, нога на ногу, телефон в руке. При моём появлении он даже не поднимается.

– Мариночка. Говорят, ты придумала, как спасти положение.

– Доброе утро, Денис.

Кладу на стол распечатки. Кадастровая карта, схема второго корпуса, варианты прохода к морю. Всё разложено по порядку, с закладками: после смерти ноутбука приходится обходиться бумагой. Вчера распечатывала документы в аптеке у автостанции. Девушка за прилавком долго разглядывала слово «сервитут» и наконец спросила, лечат ли таким что-нибудь.

Гордей Артурович наблюдает за мной из-за стола.

– Слушаю, Марина Андреевна.

– Дом Ремезова не продаётся, – начинаю я. – И я больше не предлагаю обсуждать его продажу.

Денис тихо прыскает.

– Прекрасное начало.

Не поворачиваюсь к нему.

– У семьи Ремезовых два участка. Верхний, с домом, и нижний, отдельный. На нижнем стоит лодочная. А ещё через него можно проложить спуск к воде для вашего нового корпуса.

Передвигаю к Ладо план, показываю карандашом линию берега.

– У ваших архитекторов был другой вариант, по земле гостиницы. Его отложили из-за сложного рельефа и стоимости. Я посмотрела схему. Нижний участок решает проблему короткого выхода к морю, не затрагивая дом.

– И вы предлагаете мне купить сарай? – Ладо наконец берёт карту.

– Землю под спуск. Лодочная – отдельный вопрос. Потребуются проект, согласования, уточнение границ и условий доступа. Я не обещаю, что это будет просто. Но такой вариант можно обсуждать.

– А мыс? – спрашивает он.

– Останется за Ремезовым. Вместе с домом и инжиром.

Денис откидывается на спинку кресла.

– Гордей Артурович, мы изначально договаривались о всём мысе. Марина предлагает отказаться от половины проекта, потому что…

– Потому что второй корпус вы строите на уже купленной земле, – перебиваю я. – И вам нужен удобный спуск к пляжу. Я проверила это по вашим же документам.

– Ты проверила не всё, Мариночка.

– Тогда скажи, что именно я пропустила.

Улыбка у Дениса остаётся, а вот отвечать он не спешит.

Ладо откладывает карту.

– Денис. Дайте ей закончить.

Я перевожу дыхание. Пальцы замёрзли так, что неудобно держать карандаш.

– С террасы нового корпуса будет видно старый дом. Белый, с синими ставнями. Посмотрите сами, он стоит удачно. Необязательно сносить всё, что мешает чертить прямые линии.

– Красиво рассуждаешь, – негромко замечает Денис.

– А ты попробуй посмотреть на план.

– Достаточно, – говорит Ладо.

Он подтягивает к себе лист с границами участка, долго рассматривает его и вдруг проводит пальцем по крошечному прямоугольнику у воды.

– Пётр строил эту лодочную сам?

– Да, – отвечаю я.

– Я ему предлагал материалы. Хорошие, не эти его доски. – Ладо на секунду отвлекается от карты. – Он отказался. Сказал, пусть сын видит, что отец умеет делать что-то своими руками.

Я молчу. До сих пор представляла Ладо и Петра Ремезова людьми, которые всегда смотрели друг на друга через забор. А ведь было время, когда они просто соседствовали. Разговаривали о досках, о море, о детях.

– Пётр упрямый был, – произносит Ладо. – И сын такой же.

Потом замолкает. О Петре он всё-таки сказал «был».

– Эдуард согласен обсуждать нижний участок, – говорю я.

Ладо резко поднимает голову.

– Сам согласился?

– Я сначала поговорила с ним. Рассказала, что нашла на карте, и спросила, имеет ли смысл готовить предложение. Он сказал, что готов его рассмотреть.

– То есть цену вы ещё не согласовали.

– Нет. И не стану называть сумму за него.

Угол рта у Ладо дёргается. Не пойму, раздражён он или ему неожиданно понравился ответ.

– Вы ведь живёте у Ремезова, Марина Андреевна.

Денис перестаёт вертеть телефон.

– Снимаю верхнюю комнату. По договору найма, – отвечаю я.

– Я знаю про договор. Я спрашиваю другое. Почему вы принесли мне компромисс, а не очередное предложение, от которого он откажется?

Я смотрю на Ладо. Очень хочется ответить как юрист: интересы клиента, анализ документов, оценка рисков. И всё будет правдой, только не всей.

– Потому что увидела другой вариант. И потому что он не обязан продавать дом, в котором хочет жить.

– А вы хотите, чтобы он там жил?

– Да.

Денис поворачивается ко мне так резко, что кресло скрипит.

– Наконец-то.

– Денис, – произносит Ладо, не глядя на него. – Помолчите.

Денис уже открывает рот, но под взглядом Ладо снова закрывает.

Ладо встаёт и подходит к окну. Отсюда виден мыс. Белый дом на нём кажется игрушечным, но я уже знаю, сколько людей пытались сдвинуть его с места.

– Я подумаю, – говорит Ладо.

– Гордей Артурович, до свадьбы три дня. Чтобы согласовать условия, нам понадобится время.

– Я слышал вас, Марина Андреевна. – Он поворачивается. – Но прежде поговорю с Ремезовым. Сам. Без юристов.

У меня неприятно холодеет под рёбрами.

– Вы хотите встретиться с ним сегодня?

– Когда он согласится. Передайте, что я приеду один.

– Это неразумно, – немедленно вступает Денис. – После всего, что было, такие встречи лучше проводить при представителях. Вы сами понимаете…

– Я понимаю больше, чем тебе кажется, – отвечает Ладо. И впервые за весь разговор в его голосе появляется усталость. – После смерти Артёма мои представители наговорили за меня много всего. Легче мне не стало.

Он снова смотрит на мыс.

– Пусть доктор скажет мне сам. Я тоже кое-что хочу спросить.

Денис подхватывает свою папку. Я собираю распечатки медленнее обычного, надеясь услышать ещё что-нибудь. Но Ладо уже отвернулся.

В лифте мы с Денисом едем вдвоём. Стеклянные стены открывают вид на бассейн, возле которого натягивают свадебный тент. Белая ткань цепляется за стойку, двое рабочих спорят и тянут её каждый в свою сторону.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты довольна? – спрашивает Денис.

– А должна?

– Ты свела их лицом к лицу. Отца, который потерял сына, и хирурга, у которого тот умер на руках. Из-за лодочной.

– Ладо сам захотел разговора.

– И ты даже не попыталась его отговорить.

– Попробовала бы – ты первым сказал бы, что я что-то скрываю.

Денис смотрит на меня без привычной улыбки.

– Не думай, что всё уже решила, Марина. Ладо пока ничего не купил.

Двери открываются. Он выходит и даже не придерживает их для меня.

Выхожу следом, прижимая папку к боку.

Официально они будут говорить об участке и лодочной. Но я видела лицо Ладо при упоминании Петра. И знаю, как Эдуард реагирует на имя Артёма. Зачем я вообще предложила им встретиться?

 

 

Глава 36. Общая папка

 

В два часа дня я стою в канцтоварах у автостанции. Передо мной женщина выбирает тетрадь для внучки и никак не может решить, нужны ей поля или нет. Я уже минут пять рассматриваю стойку с ручками. Кажется, нормальная шариковая должна быть единственной вещью в моей жизни, с которой не возникнет споров.

Звонит Ладыгин.

– Марина. Где ты?

– В посёлке. А что случилось?

– Почту открой.

Не поздоровался. Это у него привычное. Но голос такой, что я выхожу из очереди и становлюсь у двери, подальше от чужих ушей.

В почте письмо от Стрельникова. Ладыгин просто переслал его мне. Тема: «К сведению. Конфиденциально».

Четыре вложения.

Открываю первое, и у меня сразу немеют пальцы. Скан доверенности, которую я заполняла на капоте во время проверки. Моё имя. Подпись Эдуарда. Синий штамп администрации.

Во втором файле пляж у «Белой террасы». Факелы, моё зелёное платье. Денис держит ладонь у меня на спине, а Эдуард перехватывает его запястье.

Третья фотография сделана на лодке. Мы с Эдуардом сидим рядом, он держит мою руку. Позади мыс и белый дом. На четвёртой – наши пальцы крупным планом.

Знакомый свет, знакомый ракурс. Я сто раз видела такие снимки у Яси.

– Объяснишь? – спрашивает Ладыгин.

Прижимаю телефон к уху сильнее.

– Олег Викторович, сначала я хочу узнать, откуда у Стрельникова эти документы.

– А я хочу узнать, почему мой сотрудник подписывается представителем другой стороны. Нашего оппонента, Марина. И почему мне об этом сообщают не ты, а Стрельников.

За моей спиной звякает дверной колокольчик. Две девушки проходят мимо, пахнет сладкими духами и бумагой.

– Доверенность оформляли для проверки, – отвечаю я. – Саму проверку организовали с нарушениями. Я не скрывала от собственника, чьи интересы представляю по делу.

– От него, может, и не скрывала. От меня скрыла.

Вот тут возразить нечего.

– Мне надо было сразу рассказать, – признаю я. – Я могу объяснить все обстоятельства.

– В понедельник. В офисе. С документами.

«В понедельник», – повторяет он. Вот и всё. Разговор назначен, возражения не принимаются.

– Стрельников показывал это Ладо?

– Пока нет. По его словам. Он готов подождать до свадьбы. Если сделка состоится, я этих фотографий не видел. Если сорвётся…

Ладыгин не заканчивает. И не нужно.

– Вы ведь понимаете, что он меня шантажирует?

– Я понимаю, что мне придётся отвечать перед клиентом за своего юриста, – сухо говорит начальник. – До свадьбы закрой вопрос с землёй. А в понедельник поговорим о твоём поведении отдельно.

– Вы даже не хотите узнать, что было на самом деле?

– Хочу. Но не по телефону. И не тогда, когда у меня перед глазами доверенность с твоим именем.

Связь прерывается.

Я смотрю на ручку, которую всё ещё держу в другой руке. Кажется, взяла её со стойки машинально. Возвращаю на место и выхожу из магазина.

За дверью духота, от которой перехватывает дыхание. Иду к гостевому дому тёти Ларисы. Не звоню Ясе. Если я сейчас услышу её обычное весёлое «Марин, привет», могу наговорить лишнего.

Она сидит на веранде за ноутбуком. Рядом лежат карты памяти и тарелка черешни. Увидев меня, машет рукой.

– Марин! Иди сюда. Я вчера лодку разбирала, у меня вы с Эдуардом такие…

– Видела, Ясь.

Она замолкает, не закончив фразу.

– Что видела?

– Фотографии. Те, что ты сделала на лодке. И с пляжа. Они у Ладыгина.

Яся не сразу отвечает.

– Не поняла. Как у Ладыгина?

Сажусь напротив и открываю письмо. Поворачиваю экран к ней. Она берёт телефон, увеличивает одну фотографию, потом другую.

– Нет, – говорит она совсем тихо. – Нет, я же их не отправляла.

– Тогда откуда они у Дениса?

Яся придвигает ноутбук, открывает какую-то папку, начинает листать файлы. Щёлкает по строчкам так быстро, что я не успеваю следить.

– Отель попросил фотографии посёлка для сайта и буклета. Менеджер по маркетингу, Катя. Прислала ссылку на общую папку, сказала загрузить всё, что годится. Я и загрузила пляж, лодку… вас.

– Я просила не выкладывать снимки с нами.

– Не выкладывать в сеть, Марин. А это была рабочая папка. Я думала, их сначала отберут, а то, что личное, не возьмут. – Она прикусывает губу. – Я даже не посмотрела, у кого доступ.

– Ты же знаешь, что Стрельников здесь крутится. Я тебе говорила.

– Знаю. Но я не подумала, что он может зайти в папку отеля. Я вообще не думала о нём, когда снимала.

Меня обдаёт злостью. На Дениса, на фотографии, на этот несчастный файл с моей фамилией. И на Ясю тоже – потому что она сидит прямо передо мной, а Денис сейчас неизвестно где.

– Ты всегда так, Ясь. Снимешь всё подряд, а потом разбирайся, куда оно попало!

Она отнимает руки от клавиатуры. И вдруг я вижу, как быстро пропадает с её лица привычная насмешка.

– Я снимала тебя, потому что ты улыбалась, – говорит она. – На лодке. Ты вообще не смотрела в камеру. Сидела рядом с ним и улыбалась. Я хотела, чтобы у тебя осталось такое фото.

С ответом у меня плохо.

– Я же помню тебя после Глеба, – продолжает Яся. – Даже на собственном дне рождения ты всё время проверяла телефон. Я подумала: вот, наконец она никуда не торопится. Хотела потом показать тебе.

Передо мной лежит её телефон. На экране мы с Эдуардом, и она права: я даже не замечаю объектива.

– Ясь, прости, – выговариваю я. – Не надо было на тебя кричать.

Она отворачивается и проводит ладонью под глазом.

– Надо было проверить доступы. Это правда.

– Надо было. Но не ты меня шантажируешь.

– А кто достал скан доверенности? – Она возвращает мне телефон. – Его же среди моих файлов не было.

– Не было. Тут кто-то ещё постарался. И я выясню кто.

Яся кивает. Мы обе надолго замолкаем.

– Ладыгин тебя уволит? – спрашивает она наконец.

– Не знаю. Если сделка сорвётся, очень постарается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А Эдуард?

– Эдуарду ещё не рассказала.

– Расскажи, Марин. Только не пытайся всё решить сама, как всегда.

Хочу возразить, но в последнее время это слышу от всех, кому небезразлична.

– Ладно. Расскажу.

Яся разворачивает ноутбук.

– А я разберусь с этой папкой. Там должна остаться история доступа. Кто заходил, что скачивал. Не обещаю, что найду, но попробую.

– Только ничего не удаляй, – прошу я. – Ни файлов, ни переписки с отелем. Всё может пригодиться.

– Поняла, юристка. – Она шмыгает носом. – И между прочим, ты мне должна кофе.

– За что?

– За моральный ущерб. Два больших.

Я фыркаю. Яся подхватывает, и мы через стол обнимаемся, едва не опрокинув чашку.

По дороге к мысу перечитываю сообщение Ладыгина. Вернее, смотрю на прикреплённые снимки. Денис выбрал те, по которым всё выглядит хуже всего. Одна фотография доказывает, что я подписала доверенность; остальные – что мне дорог человек, который её выдал. Этого ему и хватило.

Яся не знала, что снимки попадут к нему. Я знаю это точно.

Про самого Дениса знаю пока только одно: он не остановится из-за того, что ему отказали в баре.

 

 

Глава 37. Рядом

 

Перед выездом рассказываю Эдуарду о письме Стрельникова, которое мне переслал Ладыгин. Показываю фотографии и копию доверенности. Он долго рассматривает экран, а потом возвращает мне телефон.

– Денис, значит, всё-таки отправил.

– Отправил. Но Ладо пока не видел. Ладыгин дал мне срок до свадьбы.

– И что теперь?

– Буду разбираться. С Ясей уже поговорила. – Я касаюсь его руки. – И ещё. Гордей Артурович хочет приехать сюда один. Поговорить с тобой без юристов.

Эдуард молчит, затем кивает.

– Пусть приезжает.

Больше вопросов он не задаёт. Только просит не прятать от него следующую беду, если она появится.

Винодельня «Склон» прячется под виноградником. Внизу, в каменном подвале, прохладно даже после жаркого дня: от стен тянет сыростью, между бочками расставлены столы, под сводами висят маленькие фонари. Ладо собрал здесь родню перед свадьбой. Судя по голосам, все уже успели попробовать вино.

Я стою у входа и приглаживаю платье. То самое, которое пережило потоп. Большую часть пятен удалось отстирать, остальные заметны только если знать, где искать.

Эдуард рядом, в тёмной рубашке. Пуговицы застёгнуты правильно. Я сама застегнула их перед выходом, хотя он уверял, что справится.

– Мы ещё можем уйти, – говорит он.

В голосе нет ни обиды, ни просьбы. Просто оставляет мне возможность передумать.

– Можем, – соглашаюсь я. – Только тогда завтра все начнут гадать, почему мы не пришли. Мама узнает от Дениса, Ладо увидит фотографии. А Ника решит, что между нами случилось что-то ужасное.

– Вполне возможно, случится, когда нас увидят.

Я смотрю на него. Эдуард не поправляет воротник, не прячет рук. Просто ждёт, что я скажу.

– Ты сам хочешь войти?

– Хочу, чтобы ты не пожалела.

– Вот за меня не решай. – Беру его ладонь. – Пойдём.

На первых шагах мне действительно хочется развернуться. За ближним столом дядя Тимура что-то рассказывает соседке и машет вилкой; на дальнем конце официант разливает красное. Обычный семейный ужин. Пока нас не замечают.

Первой поднимает голову Ника. Вижу, как округляются её глаза. Следом замолкает Тимур, потом мама, сидящая рядом с Денисом. Разговоры затихают один за другим.

Гордей Артурович смотрит на Эдуарда с противоположного конца длинного стола.

Я останавливаюсь.

– Добрый вечер. Это Эдуард Ремезов. Мы пришли вместе.

Под сводами гудит вентиляция. Мама медленно опускает бокал. Денис, наоборот, поднимает свой. Ещё немного – и тост произнесёт.

И тут Ника вскакивает.

– Я так и знала! – кричит она.

Локтем задевает бокал, и красное вино разливается по белой скатерти. Тимур подхватывается, хватает салфетки, а Ника даже не смотрит на лужу.

– Марин! Ну наконец-то! Тимур, я же тебе говорила!

– Ника, сядь, – шепчет мама так громко, что её прекрасно слышно.

– Почему? Я рада!

Тимур подходит к нам. Сначала вопросительно смотрит на меня. Я киваю. Тогда он протягивает руку Эдуарду.

– Рад вас видеть, Эдуард Петрович. Садитесь к нам, пожалуйста.

Эдуард на мгновение задерживается, затем пожимает ему руку.

– Спасибо, Тимур.

У дальнего конца стола Ладо всё ещё молчит. Эдуард смотрит прямо на него. Ника дёргает меня за рукав, предлагает место, официант несёт чистую скатерть. Всё это происходит одновременно, а я жду, что скажет Гордей Артурович.

Он чуть наклоняет голову. Один короткий кивок. Затем поворачивается к сидящему рядом родственнику.

Ни приглашения, ни запрета.

Мы садимся возле Ники. Под столом моя рука остаётся в руке Эдуарда. Пытаюсь отпустить, чтобы он мог нормально поесть, но он только переплетает наши пальцы крепче.

– Ты хоть вилку держать умеешь левой? – шепчу я.

– Сейчас проверим.

Проверка заканчивается тем, что вилка падает на каменный пол.

Ника давится смехом, Тимур подаёт ему новую, а Эдуард наклоняется ко мне:

– Видишь? Сразу нашёлся повод, чтобы уйти.

– Сначала съешь хоть что-нибудь. Ради меня и бедного официанта.

Мама за весь ужин почти не разговаривает со мной. Один раз ловлю её взгляд, и она отворачивается к Денису. Тот что-то говорит ей тихо, с сочувственным лицом. Мне даже не нужно слышать слова, чтобы понять: добром это не кончится.

Пытаюсь слушать Нику. Она рассказывает, что Тимур вчера перепутал коробки с гостевыми подарками и чуть не отправил всё в соседний ресторан. Я смеюсь вместе с ней, но иногда всё-таки смотрю к дальнему концу стола.

Ладо больше не обращается к нам. Эдуард тоже туда не смотрит. Зато, когда Тимур спрашивает о работе в больнице, отвечает спокойно, без привычных коротких колкостей. Я замечаю, чего ему это стоит, по его руке: он всё ещё держит мою.

Уходим раньше остальных. На воздухе тепло, пахнет виноградными листьями и пылью с дороги. После подвала даже дышится легче.

– Ну что? – спрашиваю я, когда мы садимся в машину.

Эдуард заводит двигатель, но не трогается.

– Ты зря из-за меня с матерью поссорилась.

– Я с ней ещё не ссорилась. Пока она только молчит. Это у нас первая стадия.

– А вторая?

– Она позвонит и скажет: «Я тебе ничего не навязываю, но…» После этого держись.

Он усмехается, однако быстро становится серьёзным.

– Я видел, как на тебя смотрели.

– И я видела. – Кладу ладонь ему на колено. – Знаешь, чего не видела? Чтобы ты убежал.

Эдуард отворачивается к ветровому стеклу, потом выезжает со стоянки.

Дом остаётся в стороне. Вместо привычного поворота к мысу он ведёт машину вниз по старой дороге, к соснам.

– Куда мы едем?

– Хочу показать тебе одно место.

– Ты уже показал мне и крышу, и дерево, и больницу. Осталось что-нибудь, чего я не видела?

– Осталось.

Машина останавливается там, где заканчивается асфальт. Внизу у воды темнеет лодочная. С моря тянет прохладой. За камнями слышен прибой, а вокруг тихо.

Эдуард открывает перекошенную дверь не сразу. Упирается плечом, она поддаётся рывком и жалобно скрипит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Отец обещал починить, – говорит он, прислушиваясь к скрипу.

– Ты мог починить сам.

– Мог.

Мы оба понимаем, почему не починил. Он ведь вообще не заходил сюда много лет.

Эдуард включает фонарик. Луч пробегает по старым сетям, перевёрнутой лодке, удочке на стене. Под потолком паутина, в углу мешковина. Пахнет деревом, пылью и чем-то острым, похожим на смолу.

Он подходит к удочке, но не трогает её.

– Отец всегда вешал здесь всё на свои места. Даже когда уставал так, что еле стоял.

– Ты ведь рассказывал, как он приходил сюда к тебе по утрам.

– Да. – Эдуард светит на доски возле стены. – Садился там. Если я ночевал здесь, не спрашивал, зачем. Приносил завтрак. Иногда просто сидел и ждал, пока я заговорю.

Я встаю за его спиной и обнимаю. Он накрывает мои руки своими.

– После газет я сюда не заходил, – произносит он. – Сначала всё собирался. Потом решил, что не хочу вспоминать.

– А сегодня?

– Сегодня захотел.

Стоим так, пока он сам не поворачивается ко мне. В темноте его лицо освещено снизу фонариком, и выглядит он совсем непривычно – не суровым хирургом, а усталым человеком, который наконец добрался до дома.

– Ты сегодня взяла меня за руку перед всеми, – говорит он.

– Ты тоже меня.

– Я уж и не помню, когда кто-нибудь так делал. Отец, наверное. До всей этой истории.

Никаких умных слов не находится. Поднимаюсь на носки и целую его.

Фонарик выскальзывает из его руки и падает на пол. Луч упирается в стену, оставляя нас почти в темноте. Он осторожно обнимает меня за талию. Я прижимаюсь к нему ближе.

– Марин, – шепчет он. – Если тебе страшно…

– Страшно. – Я прижимаюсь лбом к его плечу. – Но сейчас не из-за тебя.

Он не торопит. Ждёт, пока я сама снова подниму лицо. Закрывает за нами дверь.

Расстёгиваю его рубашку, и пуговицы на этот раз слушаются, потому что сегодня я сама их застёгивала. Он тянет моё платье вверх, оно цепляется за серёжку, мы оба дёргаем, и я ойкаю. Он выпутывает серёжку по-врачебному, и платье наконец летит на перевёрнутую лодку. Сам он, выпрямляясь, бьётся затылком о её корму и шипит, а я смеюсь, уткнувшись ему в грудь.

– Отец её специально так поставил, – говорит он. – Чтобы я рос и пригибался.

– Не вырос?

– Вырос. Пригибаться разучился.

Он расстилает на полу мешковину с сетями и укладывает меня на них. Сеть колет спину, пахнет солью, и мне всё равно. Я мокрая с той минуты, как он закрыл за нами дверь.

Он достаёт из кармана брюк презерватив, и я снова смеюсь: оказывается, теперь он тоже всё проверяет.

Он возится с упаковкой, наконец вскрывает её пальцами. Потом наклоняется надо мной, упираясь ладонями в доски по обе стороны от моей головы, и замирает.

– Смотри на меня, – говорю я. – Я хочу видеть.

Он входит в меня медленно, глядя мне в лицо, до конца, и мы оба выдыхаем одновременно. Мне туго и чуть больно: слишком долго у меня никого не было, и он чувствует это сразу и останавливается, не двигаясь, пока я не кладу ладони ему на поясницу и не тяну к себе. Обхватываю его ногами, доски под нами скрипят, а сквозь щели в стене видно чёрное море, в котором вспыхивают редкие зелёные искры.

Он двигается во мне глубоко, тяжело и неторопливо, и всякий раз, когда он погружается до упора, у меня вырывается стон, который я не пытаюсь сдержать, потому что здесь некому слышать, кроме моря. Одна его рука лежит у меня под затылком, чтобы сеть не царапала, а другой он приподнимает моё бедро, угол меняется, и теперь при каждом толчке он задевает клитор. Я вскрикиваю, он повторяет это движение раз за разом, пока я не теряю счёт и не кончаю под ним, вжимаясь в него всем телом и выкрикивая его имя.

Он не останавливается, а только замедляется и ждёт, пока я снова начну дышать. Потом прижимается лбом к моему лбу и снова начинает, быстрее, и кончает, вздрагивая, с долгим стоном мне в губы.

Мы лежим на старых сетях. Он гладит мою спину, на которой отпечатались ячейки, и смеётся, когда нащупывает их пальцами.

– Отец сидел вон там, – говорит Эдуард и указывает на стену. – Утром, когда приходил за мной.

– Помню. Ты говорил.

– Я думал, больше не смогу здесь находиться.

– А сейчас?

Эдуард касается губами моих волос.

– Сейчас не хочу уходить.

Я лежу рядом и слушаю море. За эти недели он столько раз говорил мне, что не создан для отношений, для чужих ожиданий, для жизни на виду. Сегодня он пришёл туда, куда боялся заходить, и не остался один.

Я тоже боялась встать с кем-то рядом перед людьми. После Глеба это казалось самым глупым, что можно сделать.

А сегодня взяла Эдуарда за руку и не отпустила. Даже когда все смотрели.

До завтра ещё дожить надо. А сегодня мы рядом, и я не прячу руку.

 

 

Глава 38. Табличка

 

Утром слышу под окном машину. Не знакомый скрип пикапа Эдуарда и не гул гостиничного внедорожника. Выглядываю.

У калитки стоит старый автомобиль. Из него выходит Гордей Артурович Ладо, один, без водителя. На нём светлая рубашка, рукава закатаны. Он не идёт сразу к дому. Долго смотрит на фанерную табличку, которую Эдуард прибил к забору: «Юристам не открываю. Остальным тоже».

Я отхожу от окна, хотя Ладо вряд ли мог меня заметить.

Внизу хлопает москитная сетка. Эдуард появляется во дворе в старых шортах и растянутой футболке. Даже не переоделся. Подходит к калитке, останавливается.

Мужчины стоят друг напротив друга. Руки не подают. Я не слышу слов, вижу только, как Ладо один раз кивает. Эдуард открывает калитку и пропускает его внутрь.

Они идут вниз по тропе, к лодочной. Один грузный, седой, другой высокий и худой. Между ними остаётся достаточно места, чтобы прошёл ещё один человек.

Мне ужасно хочется побежать следом.

Вместо этого сажусь у окна. Телефон лежит рядом, экран загорается от сообщений Ники: она хочет знать, выбрала ли я цвет ленты для стульев. Отвечаю «белую», хотя не помню, какие варианты она присылала.

Потом пытаюсь читать письмо от Ладыгина. Третью строчку перечитываю четыре раза. Ничего не понимаю.

Проходит час. Потом ещё полчаса.

Я даже начинаю считать шаги по комнате, но быстро бросаю: с каждым кругом хочется идти быстрее.

Когда они появляются на тропе, смотрю на часы. Час сорок.

Ладо поднимается тяжело, держась за перила. Лицо у него красное, влажное. Эдуард идёт следом, не подхватывает его под руку и не торопит. Держится рядом, достаточно близко, чтобы помочь, если понадобится.

Возле машины Ладо останавливается. Говорит что-то короткое. Эдуард кивает.

Машина уезжает.

Я бегу вниз по лестнице, забыв про тапочки. Гравий колет ступни, но замечаю это только возле калитки.

– Эдуард! Ну что? Как всё прошло?

Он провожает машину взглядом. Приходится позвать его ещё раз.

– Эдик?

– Подожди минуту, Марин.

Жду. Он снимает табличку с забора. Тянет осторожно, чтобы не расколоть фанеру, но один гвоздь выходит с сухим треском. Переворачивает надписью к забору и прислоняет к столбу.

– Решил сменить правила? – спрашиваю я.

– Пока просто убрал.

Он смотрит на пустое место, где висела табличка, и только потом поворачивается ко мне.

– Ладо спрашивал про Артёма. Про ту ночь.

Я делаю шаг ближе.

– Вы смогли поговорить?

– Не сразу. Сперва он спрашивал, почему я не приехал к нему после похорон. Потом опять про экспертизы. – Эдуард проводит ладонью по лицу. – Я ему сказал, что не знал, как войти в его дом. Что боялся услышать вопрос, на который не мог ответить.

– А он?

– Ответил, что всё равно ждал. Много лет.

Эдуард замолкает. В саду стрекочут цикады. Он смотрит куда-то поверх моего плеча.

– Он спросил, что Артём сказал перед операцией. Оказывается, в документах этого нет. Артём ненадолго пришёл в себя ещё в приёмном. Открыл глаза и спросил, будет ли больно. А я сказал, что нет.

Эдуард сглатывает.

– Я тогда даже не задумался, что соврал. Хотел, чтобы он не боялся. Ладо спросил, почему никто ему об этом не рассказал. А я не знаю почему, Марин. Надо было мне. Давно.

Беру его за руку. Сначала она остаётся неподвижной, потом Эдуард сжимает мои пальцы.

– Гордей Артурович плакал, – говорит он тихо. – Я помню его в больничном коридоре. На заседаниях. Ни слезинки. А сегодня сидел у стены, где отец обычно сидел, и плакал. И я ничего не мог сделать.

– Тебе не нужно было ничего делать, – отвечаю я. – Ты был рядом.

Он смотрит на меня. В глазах усталость, но уже нет той настороженности, с которой он выходил к калитке.

– Насчёт участка вы говорили? – спрашиваю осторожно.

– Да. Он согласился на нижний. Завтра к десяти у нотариуса. Попросил, чтобы договор подготовили без сюрпризов.

Я выдыхаю так шумно, что Эдуард усмехается.

– Рано радуешься. Мы ещё ничего не подписали.

– Знаю. Но это уже разговор, а не война.

– Он хочет назвать причал именем Артёма. И сказал, что лодочную разберут аккуратно. Доски мне отдадут, если захочу.

– А ты хочешь?

Эдуард оборачивается к тропинке.

– Хочу. Думаю, отец не возражал бы, если из его досок получилось бы что-то ещё.

Я не спрашиваю, что именно. Он сам пока не знает.

До вечера телефон не умолкает.

Ладыгин пишет: «Ладо подтвердил. Нотариус завтра в десять. Если всё пройдёт чисто, разговор о сентябре в силе. Фотографий я не видел».

Перечитываю последнее предложение. Смешно: вложения были, письмо было, а фотографий он не видел. Впрочем, от Ладыгина это почти похвала.

Ника звонит первой.

– Марин! Тимур сказал, что папа вернулся совершенно другим! Что там произошло?

– Они поговорили с Эдуардом. Наедине.

– И всё? Просто поговорили?

– Ник, иногда это сложнее, чем подписать договор.

– Боже мой. – Она шумно выдыхает. – Я очень хочу, чтобы у нас всё было хорошо. У всех. Даже у папы Тимура. Он, знаешь, иногда такой…

– Знаю, – перебиваю я мягко. – Не надо ничего объяснять.

После неё звонит мама. Я уже приготовилась к расспросам, но она начинает с другого:

– Мариша, ты ела сегодня?

– Мам, ты серьёзно?

– Совершенно. Голос у тебя уставший.

– Ела.

– Хорошо. Гордей Артурович звонил. Сказал, что Эдуард… – Она делает паузу, будто подбирает слово. – Очень порядочный человек. Я, наверное, погорячилась насчёт него.

Тут даже шутить не хочется.

– Спасибо, мам.

– Ты его привези послезавтра на свадьбу. К первому столу. Только пусть рубашку погладит. И ты тоже не забудь.

– Постараюсь, – говорю я, глядя на растянутую футболку Эдуарда, в которой он ещё утром вышел во двор.

Приходит сообщение от Тихона: «Ну-ну. Эдика не узнать. Улыбается как дурак».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Яся присылает три сердечка и пишет: «За фотографии прости ещё раз. Папку не бросила, разберусь. Только вы с Эдуардом не ссорьтесь, ладно?»

Хочется ответить, что мы и не собирались. Но с нами лучше ничего не обещать заранее.

Вечером поднимаемся на крышу. Эдуард жарит рыбу, которую принёс Тихон, я режу помидоры. Солнце опускается за бухту. Внизу по набережной ходят люди, уже зажигаются огни «Белой террасы».

– Как думаешь, отец одобрил бы этот компромисс? – спрашиваю я.

Эдуард переворачивает рыбу и пожимает плечами.

– Он бы сперва спросил, зачем продавать хорошую лодочную. Потом узнал бы, что дом остаётся, и предложил бы всем поесть.

– Практичный человек.

– Ужасно. Поэтому мы с матерью его и любили.

Он говорит спокойно, не пытается перевести разговор. Ещё месяц назад я бы от него такого не услышала.

На краю крыши вибрирует телефон. Эдуард мельком смотрит на экран, но не берёт.

– Кто? – спрашиваю я.

– Нина Степановна. Жена Зарецкого.

– Возьми. Вдруг что-то случилось.

– Наверное, про совет. – Он подвигает решётку над углями. – Позже перезвоню.

Телефон замолкает. Через минуту начинает вибрировать снова.

Эдуард смотрит на него дольше, чем в первый раз, и снова возвращается к рыбе.

– Эдик, – говорю я. – Два звонка подряд.

– Вижу.

В третий раз он отодвигает телефон подальше от края крыши.

– Ну возьми же. Она ведь не просто так набирает.

Эдуард откладывает щипцы, вытирает ладони полотенцем и поворачивается ко мне.

– Марин, я всю жизнь отвечаю на звонки из больницы. Днём, ночью, в отпуске. Ты сама видела. – Он устало улыбается. – Сегодня мы пережили столько, что я просто хочу посидеть с тобой. Поесть рыбы. Один вечер. Без разговоров про кафедру, сделки и чужие ожидания. Можно?

Отвечать мне нечего. Я-то сама каждый раз хватаюсь за телефон, даже когда он звонит из другой комнаты.

– Можно, – говорю я наконец. – Но завтра обязательно перезвони.

– Обязательно.

Он целует меня в лоб, снимает рыбу с огня. Один бок подгорел.

– Так и задумано, – сообщает Эдуард, когда я рассматриваю чёрную корку.

– Ну конечно. Это у тебя новое блюдо? «Рыба после компромисса»?

– Авторское. Не придирайся.

Ужинаем прямо руками, макая хлеб в сок помидоров. Смеёмся над тем, как Ника будет заставлять нас танцевать на свадьбе. На небе появляются первые звёзды.

Я почти перестаю смотреть на телефон.

Почти.

Когда убираю тарелки, вижу его на прежнем месте, возле чашки.

Нина Степановна звонила три раза подряд, поздним вечером. Если бы речь шла только об учёном совете, разве она не могла бы подождать до утра?

 

 

Глава 39. Сегодня ты

 

После ужина мы спускаемся с крыши в его комнату. Здесь прохладнее. Окно открыто, ветер чуть шевелит выцветшую занавеску с синими цветочками, и откуда-то снизу тянет морем.

Эдуард ставит на стол пустые чашки. Стою посреди комнаты. Платье липнет к спине, а я даже не пытаюсь его снять.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

– Нет.

– Марин, с таким лицом обычно говорят, что случилось.

– Я думаю, как попросить тебя кое о чём.

Эдуард прислоняется к столу, скрещивает руки.

– Попробуй словами. Я почти всегда их понимаю.

– Сегодня ты, – говорю я.

Он приподнимает бровь.

– Я что?

– Ведёшь. – От смущения хочется рассмеяться, но я заставляю себя договорить. – Я весь день принимаю решения. На работе, дома, за Нику, иногда даже за тебя. А сегодня хочу, чтобы ты сам всё решил. Хотя бы на один вечер.

– Даже куда ставить чашки?

– Особенно чашки. Они у тебя вечно в самых неподходящих местах.

Он улыбается, но не подходит.

– Ты уверена, что именно этого хочешь?

– Не очень. – Выдыхаю и наконец смеюсь. – Но попробовать хочу.

– Тогда договоримся сразу. Скажешь, что тебе не нравится, я остановлюсь. Без обид и вопросов.

– Я знаю, Эдик. Ты уже останавливался. Поэтому я и могу это предложить.

Он кивает и, взяв меня за подбородок, поднимает моё лицо к своему, а потом долго и внимательно смотрит.

– Не двигайся, – говорит он тихо. – Я хочу запомнить.

Не двигаюсь.

Раздевает он меня сам, пуговицу за пуговицей, и каждый раз касается губами открывшейся под ней кожи. Я тянусь помочь с очередной пуговицей, но он перехватывает мои руки, целует пальцы по одному и опускает их вдоль тела.

– Здесь.

Я оставляю их там.

Платье падает на пол, следом бельё. Он опускается передо мной на колени и смотрит снизу, положив ладони мне на ноги. Потом целует бедро сбоку, то место, куда колол адреналин. Следа там давно нет, но он всё равно целует.

– Тут был синяк, – говорит он мне в кожу. – Сиреневый. Ты неделю в шортах ходила, а я делал вид, что не смотрю.

– Ты подглядывал?

– Я наблюдал. По месту жительства. Это мне больница велела.

Поднявшись, он укладывает меня на узкую кровать на спину и ложится рядом на бок, не раздеваясь. Его рука скользит по груди, по животу, по ногам, не спешит, останавливается, когда я подаюсь к нему, и начинает снова, когда я уже не могу ждать.

Когда я начинаю двигаться ему навстречу, он мягко кладёт ладонь мне чуть ниже пупка.

– Не торопись. Я решаю.

Замираю, и это по-настоящему сводит меня с ума: не знать, что будет дальше, и ничем не управлять. Его пальцы спускаются ниже, кружат по клитору и останавливаются, потом всё повторяется и опять обрывается, пока я не начинаю дышать ртом, комкая в кулаках простыню.

– Эдуард… Ну пожалуйста…

– Я знаю.

Он входит в меня пальцами, медленно и глубоко, находит то место внутри, о котором я сама толком не знала, давит на него, отпускает и нажимает снова. Меня выгибает на кровати, но он прижимает меня ладонью к матрасу и не даёт уйти от этого. Я кончаю так быстро, что сама не успеваю понять, что случилось, а он не останавливается, только меняет темп. Я ещё пытаюсь отдышаться, когда всё начинается снова. Второй раз я кончаю с криком, закрыв лицо локтем.

Только тогда он раздевается. Я смотрю на него в свете из окна и не помогаю, потому что он не просил.

Он достаёт с полки пачку, я слышу, как рвётся фольга, а потом он ложится на меня, и его тяжесть вдавливает меня в кровать. Мне это нравится. Коленом он разводит мне ноги, берёт оба моих запястья в одну руку и поднимает над головой, не сжимая, просто удерживая, так что вырваться я могу в любую секунду, но не вырываюсь.

– Отпустить?

– Не надо.

Он держит мои руки, но я знаю: стоит попросить, и отпустит. А просить не хочется. Впервые за весь этот сумасшедший месяц мне не нужно ни за кого решать, ничего исправлять и никуда спешить.

Он входит в меня и не начинает двигаться. Я жду, а он не начинает. Держит меня так, между «сейчас» и «ещё», пока я не перестаю ждать и не обмякаю под ним вся, до кончиков пальцев. Только тогда я чувствую его по-настоящему, всего, до упора.

– Ты моя, – говорит он очень тихо и тут же осекается. – Нет. Не так. Ты со мной.

– Я с тобой, – шепчу я. – Двигайся. Ну пожалуйста.

Он двигается медленно, глубоко и долго, глядя мне в лицо, потом быстрее. Пальцы на моих запястьях сжимаются, дыхание у него сбивается, а свободную руку он просовывает между нами и находит клитор. Он целует меня жадно и мокро, я кусаю его за губу, и у него вырывается глухой, хриплый звук, какого я от него никогда не слышала. Я срываюсь первой, почти беззвучно, потому что воздуха не хватает даже на крик. Он следом, через несколько толчков, а потом падает, тяжёлый и мокрый, отпускает мои руки, и я сразу обнимаю его ими за шею.

Потом он осторожно выходит из меня, придерживая презерватив, перекатывается на бок и закидывает на меня ногу, не давая отодвинуться. Так мы и проваливаемся в сон. Раньше я не выносила, когда во сне на мне лежит чужая рука или нога, и всегда отодвигалась. Сегодня я даже не пытаюсь.

Просыпаюсь от вибрации.

Сначала не понимаю, где нахожусь. За окном темно, Эдуард дышит мне в затылок. На тумбочке светится экран телефона.

Без двадцати три.

«Нина Степановна З.»

Вызов снова пропущен. Пятый за ночь.

Сразу становится не по себе.

– Эдик, – зову я и трогаю его за плечо. – Проснись. Тебе звонят.

Он что-то сонно бормочет и поворачивается на другой бок.

– Эдуард, пожалуйста. Это Нина Степановна. Уже пятый раз.

Эдуард садится так резко, что кровать скрипит. Берёт телефон, смотрит на экран и принимает вызов.

– Да, Нина Степановна. Простите. – Голос у него охрип после сна. – Что случилось?

Я подтягиваю простыню к груди.

Сначала он слушает, не перебивая. Потом выпрямляется, и мне уже по одной его спине понятно: случилось что-то страшное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Когда? – спрашивает он. – Какое сейчас состояние? Он в сознании?

Молчание.

– Да. Я понял. А что врачи говорят? – Эдуард опускает голову. – Он успел что-нибудь сказать?

В комнате так тихо, что я слышу, как море бьётся о камни под обрывом.

– Во сколько совет? – спрашивает он наконец. – В двенадцать. Понял. – Он смотрит в окно, словно уже прикидывает дорогу. – Да, если не приеду, Сорокин. Я знаю. Передайте, что выезжаю сейчас.

Разговор заканчивается. Эдуард сидит неподвижно, с телефоном в руках.

– Эдик? – осторожно зову я. – Что там?

Он не поворачивается.

– Зарецкий. Инсульт. Ещё вчера вечером. В девять.

Я медленно сажусь рядом.

– Нина Степановна звонила, потому что он хотел со мной поговорить, – продолжает Эдуард. – Пока мог. Хотел сам сказать что-то насчёт совета. А теперь не может. Речь нарушена.

– Мне очень жаль.

Он кивает, но взгляд у него остановившийся.

– Я видел звонки. Три раза за ужином. Решил, что перезвоню утром.

– Ты же не знал, – говорю я.

– Не знал. – Эдуард произносит это без облегчения. – И не спросил.

Он встаёт. Находит одежду, начинает быстро одеваться. Я поднимаю с пола его ремень и протягиваю.

– Что теперь?

– Совет перенесли. На сегодня, в двенадцать. Без Зарецкого. Если меня не будет, отделение отдадут Сорокину.

– А Зарецкий?

– В реанимации. Нина Степановна сказала, последнее, что он успел произнести: «Эдик обещал».

Эдуард замирает с рубашкой в руках. Потом начинает застёгивать пуговицы, путает петли и сердито распускает всё обратно.

Я смотрю на часы.

До нотариуса остаётся чуть больше семи часов. Совет в полдень, а до города пять часов езды. Если он выедет сейчас, успеет к заседанию. Если останется к десяти на сделку – нет.

Всё сходится до минуты. Только вот совместить поездку и сделку невозможно.

Он тянется к полке за отцовской сумкой.

 

 

Глава 40. Без хвостов

 

– Подожди, Эдик.

Он снимает с полки отцовскую сумку и ставит её на кровать. Рубашка застёгнута кое-как, одна пола ниже другой. Эдуард замечает мой взгляд, пытается поправить пуговицы и бросает это занятие.

– Марин, мне ехать надо.

– Я понимаю. Послушай только. Десять минут, ладно?

Поднимаю с пола его футболку и натягиваю через голову. Простыня остаётся у кровати. Я босая, пол ледяной, но сейчас не до этого.

– Договор по нижнему участку можно подписать в простой письменной форме. Нотариус для самой сделки не обязателен. Я вчера подготовила проект, он наверху. Ты читаешь, мы подписываем, утром я отвожу договор Ладо к десяти. Он подписывает свою часть, я занимаюсь регистрацией. А ты едешь на совет. Всё успеем.

Эдуард застёгивает сумку. Не спешит отвечать, и я уже знаю, что ему не понравилось.

– Нет.

– Почему? Если дело во времени, я сама принесу бумаги. Две минуты на подпись.

– Марина, я не буду сейчас подписывать договор.

Он даже голоса не повышает. А я уже готова кричать за двоих.

– Но вчера ты согласился. Вы с Ладо всё обсудили. Он ждёт тебя утром.

– Вчера мы договорились о нижнем участке. Я своих слов не забираю. Но сейчас подписывать ничего не буду.

– Какой?

Он смотрит на меня так, что я жалею о вопросе.

– Зарецкий лежит в реанимации. Нина Степановна пыталась дозвониться пять раз. Я видел её звонки и не ответил. Он хотел со мной поговорить, пока ещё мог.

– Ты не мог знать, что случится инсульт.

– Не мог, – соглашается Эдуард. – Но мог снять трубку.

От этого ответа мне нечего возразить. Он садится на край кровати, чтобы надеть ботинок, и никак не попадает пяткой внутрь. Я машинально тянусь помочь, но останавливаюсь.

– Эдик, ты ведь не виноват в том, что с ним произошло.

– Знаю. – Он наконец справляется с ботинком. – Только легче от этого не становится.

Несколько секунд слышно, как за окном скребёт по стене ветка инжира.

– Я тебе не предлагаю остаться, – говорю уже мягче. – Просто решить вопрос до отъезда.

– Не хочу решать судьбу отцовской земли посреди ночи, пока думаю, успею ли к человеку, которому обещал приехать. Я даже договор толком не читал.

Он прав. Любому клиенту я бы сама сказала: не подписывайте, пока не прочитаете. Но с Эдуардом я вдруг готова забыть собственные правила.

– Хорошо. Прочтёшь в дороге. Приедешь, мы всё оформим позже. Только скажи об этом Ладо, пожалуйста. Он ведь ждёт.

Эдуард поднимает голову.

– Ты сейчас пытаешься договориться со мной как с клиентом?

– А как мне ещё с тобой разговаривать, когда ты отвечаешь одним словом?

– Я отвечаю, что уезжаю, – говорит он, не поднимая глаз.

– Я это слышала!

Голос взлетает сам собой. Эдуард замолкает, а я уже не могу остановиться.

– Завтра свадьба. Ладо ждёт в десять, Ладыгин ждёт результатов. Если сделка сорвётся, Денис этим воспользуется. Ты знаешь, что он способен сделать.

– Знаю.

– И всё равно уедешь?

– Да.

Вот теперь он смотрит прямо на меня. Не прячется, не оправдывается. От этого ещё больнее.

– Зарецкий звал меня работать рядом с собой, когда все остальные предпочитали со мной не связываться, – говорит Эдуард. – Сегодня решают, кто возглавит его отделение. Я дал ему слово приехать. И приеду.

– А мне ты что обещал?

Он молчит.

Глупый вопрос. Я ведь знаю ответ.

– Ничего, – произношу за него. – Ты же всегда говорил: «Не обещаю, а делаю». Вот и делаешь. Собираешь сумку.

Эдуард встаёт. Тянется к моему плечу, но руку убирает.

– Я сейчас не могу быть сразу везде, Марин. Мне нужно уехать и разобраться хотя бы с тем, что я ещё могу исправить. Целиком. Без хвостов.

– Без хвостов, значит?

– Не так я сказал. – Эдуард на секунду закрывает глаза.

– А я услышала именно так. Сделка, дом, я. Всё, что мешает тебе уехать с чистой совестью.

Он выдыхает через нос, устало проводит ладонью по лицу.

– Ты не хвост. Господи, Марин. Не надо.

– Тогда не говори со мной так, будто я очередная обязанность, от которой ты устал.

– Я устал не от тебя.

Хочется поверить. Настолько сильно, что приходится отвернуться к окну.

– Я предупреждал тебя, – продолжает он тише. – Я не умею этого. Быть рядом, когда на меня рассчитывают. Не так, как тебе нужно. Ты хотела поверить, что со мной будет иначе, а я… я тоже хотел.

– Не надо сейчас решать за меня, что мне нужно.

Он сжимает ручку сумки. Потом разжимает пальцы.

– Ты права.

– Ты же не только к Зарецкому едешь, – говорю я. – Ты и от меня уезжаешь. Потому что испугался. У нас только начало что-то получаться, а ты уже решил, чем всё закончится.

Эдуард молчит. Хоть бы возразил! Сказал бы, что я ошибаюсь, что он не пытается сбежать от нас обоих.

– Может быть, – отвечает он.

За окном одна за другой начинают подавать голос птицы. Скоро рассвет.

– Я не просила у тебя гарантий, – говорю я, с трудом узнавая свой голос. – Я попросила остаться до десяти утра. Всего-то.

Он делает шаг ко мне, касается щеки ладонью со шрамом. Я отворачиваюсь прежде, чем успеваю передумать.

– Квартира твоя до конца лета, – произносит он. – Живи сколько хочешь.

– Не нужна мне твоя квартира, Эдуард.

– Знаю.

Он подхватывает сумку и уходит через кухню во двор. Я стою, пока не слышу, как хлопает дверца машины. Мотор заводится не сразу, пару раз кашляет, потом фары проводят светлой полосой по стене и занавеске.

Машина отъезжает.

Он оставил двери приоткрытыми. Обе: во двор и на кухню. Как всегда.

Прикрываю створки одну за другой. Замков здесь нет. Упираюсь лбом в тёплое дерево.

Потом сползаю на пол. Его футболка на мне, пахнет им, и от этого хочется сорвать её и тут же обнять себя крепче.

Когда я приехала сюда, больше всего боялась дома без замков. А теперь сижу перед закрытой дверью и боюсь, что он не вернётся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 41. Канал

 

К девяти утра я успеваю трижды открыть договор на телефоне, хотя прекрасно помню каждую строчку. Ладыгин не отвечает. От Эдуарда ни слова.

В нотариальной конторе тот же вентилятор, который гонял тёплый воздух в день моего первого приезда. На этот раз пахнет лаком для волос и кофе. Сажусь под вентилятором, но легче не становится.

Женщина в очках на цепочке узнаёт меня сразу.

– А где Эдуард Петрович?

– Уехал. Срочно.

Она какое-то время смотрит на меня. Потом молча наливает воду в стакан и придвигает его по столу.

– Выпейте. Лица на вас нет.

– Спасибо.

Вода холодная. Пью понемногу, заставляя себя не смотреть на часы.

В девять пятьдесят восемь входят Ладо и Денис. Гордей Артурович в светлом костюме, свежевыбритый, с папкой под мышкой. Стрельников идёт следом, в своих неизменных белых кедах. Увидев меня одну, Денис замедляет шаг.

– Доброе утро, Марина Андреевна, – говорит Ладо. – А где наш собственник?

Встаю. Мне кажется, если останусь сидеть, он ещё до ответа всё поймёт.

– Эдуард Петрович не приедет. У его наставника случился инсульт, сейчас он в реанимации. Эдуард срочно выехал в город, к полудню должен быть на учёном совете.

Ладо смотрит на часы, прежде чем ответить.

– То есть договора не будет?

– Сегодня не будет. Я могу подготовить другой день, согласовать подписание…

– Он уехал, – повторяет Ладо. – Даже не позвонил.

– Он узнал об инсульте среди ночи. Пожалуйста, дайте ему время.

– Время? – Ладо тихо усмехается, но в этой усмешке ничего весёлого. – Девять лет я ждал от него разговора. Вчера мы поговорили. Он рассказал мне о последних минутах Артёма. Я ему поверил, Марина Андреевна. А сегодня он опять исчезает.

Я вспоминаю, как Эдуард выходил от лодочной вчера утром. Как молча снимал с калитки табличку. Если Ладо сейчас решит, что всё было притворством, то у него для этого есть причина. Но правда от этого не меняется.

– Он не уехал от вас. Зарецкий ему очень дорог.

– Вы не знаете, от кого он уехал. – Гордей Артурович отворачивается к окну. – Девять лет назад мой младший сын услышал о смерти брата раньше меня. Я зашёл в коридор, а Ремезов уже говорил с Тимуром. До меня он так и не дошёл. Вчера объяснил почему. И я, старый дурак, подумал, что теперь будет иначе.

Он прижимает папку к груди и медлит у стола.

– Гордей Артурович, – вмешивается Денис. Голос у него мягкий, почти сочувственный. – Есть ещё одно обстоятельство. Я долго не хотел вас тревожить, но теперь, думаю, вы должны увидеть.

Он открывает свою папку и выкладывает на стол фотографии. Одну за другой, чтобы каждый снимок мы успели рассмотреть.

Мы с Эдуардом на лодке. Его рука в моей. Пляж. Доверенность, написанная мной на капоте.

Нотариус смотрит на бумаги, потом снимает очки и отворачивается. Я вдруг остро чувствую, что стою в той же конторе, где когда-то обещали не давать мне сведений об Эдуарде.

– Это откуда у тебя? – спрашиваю Дениса.

– Разве сейчас важно откуда? – Он даже не смотрит на меня. – Важно, что произошло с нашей сделкой.

Ладо поднимает лист с доверенностью.

– Представитель собственника. Вершинина Марина Андреевна, – читает он. – Это вы?

– Да. Доверенность выдана для участия в проверке дома. Там нет ни слова о продаже.

– Вы действовали от его имени?

– Во время проверки, организованной администрацией. У меня были основания считать её незаконной. Денис приехал туда как представитель инвестора, хотя в состав комиссии не входил.

– Мы можем потом обсудить процедурные тонкости, – вставляет Денис.

– Нет, сейчас, – отвечаю я. – Раз уж ты принёс эти бумаги, расскажи, как они у тебя оказались.

– Марина Андреевна. – Ладо кладёт доверенность поверх фотографий. – Вы живёте у Ремезова. Вы с ним близки. При этом от моего имени убеждали меня в компромиссе, а от его имени участвовали в проверке. И именно сегодня, когда мы должны были подписать договор, его здесь нет.

– Всё, что я говорила вам об участке, было правдой. Я не скрывала, что живу в его доме. И не обещала вам подписи, которой у меня нет.

– А чего я ещё не знаю?

Вопрос повисает между нами. Не знаю, какой ответ он считает правильным. Денис, кажется, знает.

– Я не устраивала никакого срыва, – говорю я. – Эдуард узнал об инсульте ночью. Я тоже только ночью узнала.

– Надеюсь, что так. – Ладо возвращает лист на стол. – Но доверять вам эту сделку я больше не могу.

– Гордей Артурович…

– Пожалуйста, не продолжайте. Вы сестра Ники. Ради неё я пока не хочу делать из этого историю на весь посёлок.

Денис собирает снимки. Углы листов цепляются друг за друга, он неторопливо их выравнивает.

– У нас есть другой путь, – произносит он. – Без присутствия собственника. Надо кое-что проверить. Поедемте к вам в кабинет, там спокойно расскажу.

– Поедемте, – отвечает Ладо после паузы.

Он уходит первым. Денис задерживается на пороге и, убедившись, что Гордей Артурович не смотрит, подмигивает мне.

Я едва удерживаюсь, чтобы не швырнуть ему вслед стакан.

Женщина за столом надевает очки.

– Я ведь говорила вам в первый день, – произносит она негромко. – Не трогайте его. Ему юристов хватило.

– Я помню.

– Похоже, не очень.

Не спорю. Сегодня у меня на это совсем нет сил.

На улице жарко, хотя ещё утро. Иду к машине, но дойти не успеваю: в одиннадцать четыре звонит Яся. Сбрасываю, и сразу приходит сообщение: «Марин, открой канал посёлка. Срочно».

Нахожу «Чаячий Мыс. Новости и объявления».

Пост появился десять минут назад. Без подписи. Я узнаю снимки раньше, чем успеваю прочитать текст: лодка, пляж, наши с Эдуардом руки. Есть и фотография, на которой он держит Дениса за запястье.

Под ними текст. Про столичную юристку, которая живёт у хирурга Ремезова и одновременно работает на инвестора. Про старое дело девятилетней давности, про доверенность, про сорванную сделку. В конце вопрос, на кого же на самом деле работает госпожа Вершинина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сто сорок комментариев.

Первые два успеваю увидеть, хотя совсем не хочу.

«Это же поручительница Сотникова?»

«Опять доктора травят. Сколько можно?»

Закрываю комментарии. Поздно. Глеба Сотникова я старалась забыть три года, а здесь его фамилия появилась рядом с моей за десять минут.

В одиннадцать двенадцать звонит Ладыгин.

– Ты уже видела?

– Да. Я не выкладывала эти фотографии, Олег Викторович. И не передавала их Денису.

– Я спрашиваю не об этом. Ладо отозвал поручение у тебя. Фирма остаётся в деле, вести его будет Стрельников.

– Он сам принёс фотографии. Откуда у него копия доверенности? Он был на проверке, которую инициировали без надлежащего уведомления…

– Марина, – прерывает Ладыгин. – Я не буду сейчас разбирать с тобой комиссию. Ты отстранена.

Делаю вдох. Вокруг идут люди, у аптеки кто-то спорит о сдаче. Обычное утро, и только у меня от этих двух слов немеют пальцы.

– Когда мне приехать в офис?

– В понедельник в девять. С пропуском.

– Понятно, – говорю я.

– Я предупреждал тебя.

– Да, Олег Викторович. Предупреждали.

Он отключается, не попрощавшись.

Сажусь на низкий бордюр у аптеки. В витрине рядом с кремом от загара стоят шприц-ручки с адреналином. Я покупала здесь одну из них. Здесь же распечатывала карты участка, когда искала выход для Ладо и Эдуарда.

Ещё вчера всё почти получилось. Дом остаётся, Ладо согласился разговаривать, Эдуард наконец смог вспомнить прошлое без ссоры.

А сегодня у Дениса мои фотографии и доверенность, у Ладо нет причин мне верить, а к понедельнику, похоже, у меня не будет работы.

Телефон снова загорается. Сообщение от Ники: «Марин, что происходит? Мне все звонят».

Вот и ещё один человек, которому придётся всё объяснять.

 

 

Глава 42. Подпись

 

Мама открывает дверь номера в «Белой террасе» и остаётся стоять на пороге. На ней шёлковый халат, под косынкой торчат бигуди. За её плечом виден бассейн, голубой и совершенно пустой.

– Заходи, раз пришла.

Вчера она звала меня на свадьбу к первому столу. Сегодня даже не спрашивает, как я добралась.

Ника сидит на кровати, поджав ноги. Нос красный, под глазами размазанная тушь. Рядом телефон, открытый на посёлковом канале. На экране мы с Эдуардом в лодке.

– Ник, – начинаю я.

– Не надо пока, Марин.

Сажусь в кресло у стены, но тут же встаю. Сидеть не получается. Мама закрывает дверь и подходит к окну.

– Тётя Валя звонила, – сообщает она. – В одиннадцать. Из дома. Её дочка здесь отдыхала, вот она и подписана на этот канал. Представляешь? Тётя Валя! Теперь весь наш подъезд знает. Наверняка уже и лифтёрша.

– Мам, я не могу отвечать за то, кто что читает.

– А я могу? – Она резко оборачивается. – Три года назад я полгода слышала за спиной про Глеба Сотникова. Теперь опять твоя фамилия в каком-то скандале. И опять соседки первые узнают!

– Я ничего не украла. И Эдуард тоже.

– А фотографии? Ты ведь не скажешь, что они чужие.

– Нет. Это мы с ним.

Мама разводит руками. С её точки зрения, вопрос закрыт.

– Значит, правда. Живёшь у него, работаешь на Ладо, подписываешь за Ремезова бумаги. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

– Подписывала я не за Ремезова, – отвечаю, стараясь говорить медленно. – Он выдал мне доверенность для конкретной проверки. Я действовала от его имени, чтобы остановить незаконный осмотр. Полномочий продавать дом у меня никогда не было.

– Вот ты сейчас говоришь, и у меня голова кругом. Проверки, доверенности… А люди видят снимки. И думают чёрт знает что.

– Люди могут думать что угодно. Я не могу жить так, чтобы тётя Валя осталась довольна.

Мама дёргает плечом. Обычно после такой фразы я первая начинаю извиняться. Сегодня молчу.

– Ты вчера сама сказала, что Эдуард порядочный человек, – напоминаю я. – Что Ладо с ним помирился. Что нужно привести его на свадьбу.

– Вчера было вчера! – Мама повышает голос, потом оглядывается на Нику и уже тише добавляет: – Сегодня Гордей Артурович звонил. Он видел всё это.

Ника утирает нос бумажной салфеткой. Салфетка сразу становится чёрной.

– Что он сказал? – спрашиваю я.

Мама смотрит на сестру. Ника медлит, мнёт салфетку и наконец поднимает голову.

– Он сказал, что если ты придёшь, он не придёт.

Несколько секунд я слышу только гул кондиционера.

– На свадьбу собственного сына?

– Он очень разозлился, Марин. – Ника всхлипывает, но договаривает. – Говорит, что ему вчера опять поверить захотелось, а сегодня все над ним смеются. И фотографии, и то, что Эдуард уехал… Он думает, что его обманули.

– Ник, вы же с Тимуром знаете, что это неправда.

– Знаем! – Она вскидывает глаза. – Ты думаешь, я тебе не верю? Верю. Только папа Тимура тоже часть нашей семьи. Он всё оплатил, позвал своих партнёров, половину гостей. Я не могу просто сказать ему, чтобы он не приходил!

– А мне, значит, можешь.

Слова вырываются раньше, чем я успеваю их удержать.

Ника опускает голову. Я сразу понимаю, куда попала, и сама себе противна. Она ведь не Денис. Не Ладыгин. Она моя сестра, которой завтра выходить замуж.

– Прости, – говорю я. – Не надо было так.

– Я не знаю, что делать, – шепчет она. – Сегодня утром мне всё казалось таким хорошим. Тимур сказал, его папа наконец поговорил с доктором. А потом мне начали звонить. И мама плачет, и папа Тимура злится, и Тимур пытается всех успокоить… Я уже боюсь брать телефон.

Она тянется за очередной салфеткой, но коробка пустая. Мама быстро подаёт ей свою, из сумочки.

– Марин, пожалуйста, – произносит Ника. – Не приходи завтра. На свадьбу. Я знаю, как это ужасно звучит. Но я хочу выйти за Тимура и хоть один раз не бояться, что сейчас все поссорятся.

Смотрю на неё, потом на платье под прозрачным чехлом возле шкафа. Под кроватью туфли, одна завалилась набок. Мы три недели решали, какие будут цветы, какую ленту привязать к стульям и что делать, если ветер сорвёт фату.

До свадьбы один день, и я оказываюсь самой неудобной деталью из всех.

– Хорошо, Ник. Я не приду.

Ника вскидывает глаза. Видно, что такого лёгкого согласия она не ожидала.

– Марин…

– Я серьёзно. Ты не обязана сегодня разбираться ещё и со мной.

Пытаюсь улыбнуться.

– Только тушь смой. А то Яся увидит и отберёт у тебя право появляться перед объективом.

Ника издаёт что-то среднее между смешком и всхлипом. Потом начинает плакать сильнее.

Мама отворачивается к окну. Я вижу, как она прижимает к носу край халата. Подойти к ним обеим хочется так сильно, что приходится сунуть руки в карманы.

В дверь стучат. Входит Тимур, высокий, большой, в мятой льняной рубашке. Окидывает взглядом номер, сразу всё понимает. Ничего не спрашивает, садится к Нике и обнимает её. Она прижимается лбом к его плечу.

Я направляюсь к выходу.

– Марина Андреевна, – окликает Тимур. – Можно вас на минуту?

В коридоре пахнет лилиями. Их поставили в огромные вазы, и от запаха у меня начинает болеть голова. Тимур закрывает дверь и остаётся рядом, чуть сутулясь.

– Я не верю этому посту, – говорит он без вступлений. – И Ника не верит. Пожалуйста, не думайте, что она вас бросила.

– Я знаю, Тимур.

– Она очень боится отца. Все боятся. Я тоже, если честно. – Он мнёт рукав рубашки. – Но я не позволю, чтобы на свадьбе вас называли обманщицей. Слышите?

Я киваю. Не знаю, получится ли у него, но сейчас важнее то, что он вообще это говорит.

– Эдуард Петрович не сбежал бы просто так, – продолжает Тимур. – И тогда, девять лет назад, не сбежал. Я сидел в больнице, в мокрой куртке. Все проходили мимо, никто ничего не говорил. А он вышел. Сел передо мной на корточки и рассказал про Артёма. Мне семнадцать было. – Тимур на секунду замолкает. – Я потом долго думал, почему именно он. Отец ведь до сих пор этого ему не простил. А я помню, что хоть кто-то со мной разговаривал как со взрослым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Эдуард мне рассказывал, – тихо отвечаю я.

– Тогда вы знаете, почему я ему верю.

Он снова мнёт рукав, теперь уже у локтя.

– Я вас не только из-за этого позвал. Мне кажется, Денис что-то затеял.

Сразу становится холодно, хотя кондиционер в коридоре едва работает.

– Что именно?

– Отец говорил с ним час назад, у себя в кабинете. Я был в приёмной, дверь не закрыли. Отец спросил, что теперь будет с мысом, если Ремезов уехал. А Денис ответил… – Тимур тяжело сглатывает. – Сказал, что подпись Ремезова у них уже есть. К понедельнику оба участка будут оформлены на гостиницу. С домом. Всё целиком.

Молчу. Больше всего хочется переспросить, точно ли он не ослышался.

– Ты точно слышал про оба участка? – спрашиваю.

– Да. Отец переспросил. Даже рассердился: как можно оформить дом без собственника? А Денис засмеялся. Сказал, что это юридическая техника, в подробности лучше не вникать.

– И Гордей Артурович?

– Больше не спрашивал.

Тимур смотрит на меня с таким беспокойством, что я заставляю себя говорить спокойно.

– Спасибо, что рассказал. Иди к Нике. Побудь с ней.

– А вы?

– Проверю кое-что.

Он медлит, но возвращается в номер. Дверь закрывается, а я достаю телефон.

Подпись Эдуарда у Дениса действительно есть. На доверенности, которую мы с Эдуардом составляли на капоте машины. Председатель комиссии фотографировал её для материалов осмотра, и Денис знал об этом с самого начала.

Но там были полномочия только на проверку. Ни продажи, ни получения денег. Простая копия подписи не даёт права распоряжаться чужим домом.

Я снова вспоминаю слова Тимура: «Юридическая техника».

Надо выяснить, какие бумаги Денис собирается подавать. И сделать это раньше понедельника.

 

 

Глава 43. Пункт десять

 

Пишу Эдуарду сразу после разговора с Тимуром:

«Денис говорит, что у него есть твоя подпись. Ты что-нибудь подписывал для него?»

Сообщение не прочитано. Совет назначен на двенадцать, сейчас без двадцати три. Может, заседание затянулось. Может, он у Зарецкого в реанимации. Я не знаю даже, доехал ли он.

Звоню. «Абонент недоступен».

Потом набираю отдел регистрации нашей фирмы. Девушка на линии сначала узнаёт мой голос, а потом заметно смущается.

– Марина Андреевна, простите, мне нельзя предоставлять сведения по делу Стрельникова. Вы… у нас отмечено, что вы временно отстранены.

– Мне хотя бы нужно знать, подавались ли документы по участку Ремезова.

– Я не могу посмотреть. Доступ закрыт, – отвечает девушка ещё тише.

– Поняла. Спасибо.

Она ещё пытается что-то сказать, но я прощаюсь первой.

Весь день на меня смотрят как на человека из той самой публикации. Даже по телефону это слышно.

На мыс возвращаюсь около четырёх. Калитка открывается без усилия. Во дворе тихо, только в ветках инжира кто-то настойчиво стрекочет. Смотрю на место, где вчера висела табличка. Теперь на столбе остались два гвоздя.

Поднимаюсь к себе. На кровати чемодан, возле стены ноутбук, который так и не ожил после потопа. Начинаю собираться, чтобы не передумать: вещи из шкафа, зарядки, документы, косметичка.

В нижнем ящике лежит моя шприц-ручка с адреналином. Рядом вторая, новая, в коробке с аптечной наклейкой. Её принёс Эдуард, чтобы запасная всегда была под рукой. Долго держу коробку, потом кладу обе в боковой карман чемодана. Оставлять такую вещь здесь глупо.

Голубое платье снимаю со ставни. После гостиничного потопа я так и не привела его в порядок. Ткань сухая, но на подоле остались разводы, которые придётся чем-то выводить. Интересно, зачем я вообще его берегла. Для свадьбы, на которую меня не позвали.

Сворачиваю платье и укладываю поверх остальных вещей.

Внизу на кухне хочу оставить ключ от калитки. Он висит на синей ленточке, которую мне выдали при заселении. Кладу его на стол со следами ножа и поднимаю глаза на холодильник.

Листок с правилами всё ещё на месте. Красный магнит-краб держит его за угол, бумага немного покоробилась от влажности. Наши девять пунктов, написанные в разное время, разными почерками.

Но под девятым теперь есть ещё один.

«10. Квартира твоя до конца лета. Не платить. Не уезжать из-за меня. Э.»

Сначала думаю, что неверно прочитала. Подхожу ближе. Буквы Эдуарда, только неровнее обычного. Последняя строка упирается в нижний край листа.

Значит, он успел написать это, когда уходил. Пока я сидела за дверью его комнаты и слушала, как он собирается.

Не уезжать из-за меня.

А из-за чего мне здесь оставаться? Чтобы утром встречать соседей, которые читали про меня в канале? Чтобы каждый раз, услышав машину, выглядывать, хотя знаю, что Эдуард в городе и не отвечает на звонки?

И это короткое «Э.» в конце ранит сильнее всей нашей ссоры.

С подоконника беру карандаш. Думаю написать под его записью что-нибудь своё. «11. Не оставлять людей, если они просят остаться». Или просто «Не могу».

Ничего не пишу. Кладу карандаш обратно.

Снаружи раздаётся знакомый кашель двигателя. Пикап Тихона останавливается у крыльца. Он выбирается из кабины, поправляет кепку и смотрит на мой чемодан, который виден через открытую дверь.

– Ну-ну, – говорит он. – Переезд, значит.

– Эдуард тебе позвонил?

– В пять утра. С трассы. Сказал, чтобы я заехал к тебе, посмотрел, как ты.

– А мне он ничего не сказал.

Тихон садится на ступеньку. Доска тихонько поскрипывает под ним.

– Тебе, похоже, он и так наговорил лишнего.

– Не надо его оправдывать, Тиш.

– Не оправдываю. Сам дурак, это я ему ещё скажу. – Он заглядывает в открытую дверь. – Только просил он меня о таком первый раз. Обычно считает, что всех нужно оставить в покое, и сам справится.

Я усмехаюсь. Справится. Вот уж в чём Эдуард настоящий специалист.

– Я сегодня уеду, – говорю я. – У меня есть машина.

– В город поедешь?

– Пока не знаю. Наверное, к Ясе. Или в гостиницу какую-нибудь.

– Ко мне поехали. Над баром комната есть, свободная. Постель чистая, окно на море. Правда, по пятницам я внизу играю, так что тишины не обещаю.

– Играй, – отвечаю я. – Я даже послушаю.

Он поднимается и берётся за ручку чемодана. Потом замечает, как я ищу в сумке ключи и никак не могу попасть в маленький карман.

– Слушай, а за руль ты сейчас точно хочешь?

– Нет, – признаюсь после паузы.

– Тогда оставь машину здесь. Завтра пригоню, когда отоспишься. Давай ключи.

Отдаю. Обычно я бы начала спорить, что прекрасно справлюсь сама. Сегодня совсем не хочется.

Выходим во двор. Тихон несёт чемодан, а я задерживаюсь у калитки. Смотрю на дерево, лестницу, летний душ за плетнём. За эти три недели я успела привыкнуть к этому двору сильнее, чем к квартире, где прожила три года.

У забора лежит снятая Эдуардом табличка. Переворачиваю её надписью вверх.

«ЮРИСТАМ НЕ ОТКРЫВАЮ. ОСТАЛЬНЫМ ТОЖЕ».

Краска облупилась на букве «Ю». Вчера он снял эту фанеру после разговора с Ладо. Я тогда решила, что хотя бы одна дверь в его жизни наконец открылась.

Тихон уже ждёт у машины. Он молчит и не сигналит. Хоть за это спасибо.

Тянусь повесить табличку обратно, но останавливаюсь. Не моё это решение. Ставлю её к забору той же стороной вниз, как оставил Эдуард.

– Готова? – спрашивает Тихон.

– Да.

В кабине пахнет солёной верёвкой и кофе из термоса. Пикап трогается, и дом исчезает за поворотом быстрее, чем я ожидала.

В кармане вибрирует телефон. Мама пишет: «Мариша, ты как?»

В сообщении нет ни просьбы что-нибудь найти, ни указания, кому перезвонить. Просто вопрос.

Начинаю набирать ответ. «Нормально». Стираю. «Потом расскажу». Тоже стираю. Боюсь, она сразу позвонит, а я сейчас просто не смогу разговаривать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Убираю телефон и смотрю в окно.

Он оставил мне дом до конца лета. Даже попросил не уезжать из-за него.

А вот вернётся ли сам, не написал.

 

 

Глава 44. Голосовое

 

В комнате над баром пахнет мокрым деревом. Пол слегка дрожит, когда волна ударяет в сваи. Тихон принёс бутылку белого вина и два стакана, но стаканы так и стоят на подоконнике. Я пью прямо из горлышка.

Вино кислое, местное. Кажется, такое же мы пили с Эдуардом в тот вечер, когда играли в дротики. Тогда Тихон тоже что-то играл внизу, и Эдуард смеялся, когда я промахивалась.

Как давно это было? Две недели? Меньше?

В девять открываю переписку с ним. Последнее моё сообщение всё ещё без ответа. Звоню. «Абонент недоступен».

Приходит письмо от Ладыгина: «Уведомление об отстранении от ведения дела». Всё сухо, по пунктам. Такое письмо я сама могла бы составить, не задумываясь.

От Дениса сообщение. Одно солнышко. Ни слова.

Внизу Тихон играет медленную мелодию. Иногда слышно, как скрипит его стул, как кто-то просит песню повеселее. Он не торопится менять музыку.

К десяти бар наполняется людьми. Разговаривают громко, смеются, стучат бутылками о стол. Я лежу поверх покрывала и рассматриваю потолок. Там трещина в форме чайки. Если немного повернуть голову, становится похожа на кривую букву «У».

Не знаю, почему именно это меня сейчас занимает.

В какой-то момент снизу доносится моё имя.

– Это та самая, из канала? – спрашивает мужской голос.

Музыка обрывается.

– Пей своё пиво, Гена, – говорит Тихон. – А то я тебе его сейчас на голову вылью.

Кто-то нервно смеётся, кто-то шикает. Через минуту Тихон снова начинает играть.

Спустилась бы к Тихону, сказала спасибо. Только внизу полно людей, а я сегодня никого видеть не хочу.

К одиннадцати бутылка почти пуста. Вино уже не кажется кислым. Комната покачивается. Не всё, конечно, из-за волн. Ставлю бутылку на пол, чтобы не опрокинуть.

Беру телефон.

Эдуард наконец был в сети. Под моими сообщениями появились две отметки о прочтении.

Он видел. И не ответил.

Нажимаю на значок микрофона. Сначала просто держу палец и молчу. Потом слышу собственный голос:

– Знаешь, что меня больше всего злит? Ты даже не спросил, как я там. Доехал до города, занялся своей жизнью, а я осталась объяснять всем, почему ты исчез. Ты умеешь говорить про проценты, про случайности, про то, как нельзя никому верить. А сам испугался, как только у нас получилось что-то настоящее. Тебе проще сидеть за своей табличкой или уйти в больницу, чем признаться, что ты хочешь быть с кем-то. Ты трус, Ремезов. Слышишь? Трус. Я тебя… – Голос обрывается, приходится сглотнуть. – Да иди ты к чёрту.

Отпускаю палец. Голосовое уходит.

Сорок семь секунд.

Смотрю на него с ужасом. Ещё можно удалить для всех. Большой палец зависает над экраном.

Но не удаляю.

Через минуту появляется отметка: прослушано.

Сажусь ровнее. Жду.

Ответ приходит текстом, через несколько минут.

«Знаю».

Одно слово. Без точки.

– Ну и что мне теперь с тобой делать? – спрашиваю у телефона.

Он, разумеется, молчит.

Открываю почту. Письмо Ладыгина всё ещё на экране, под ним кнопка «Ответить». Нажимаю.

Пишу долго. Два раза стираю начало. Всё пытаюсь объясняться перед Ладыгиным, как на планёрке, хотя больше не обязана. На третий раз получается:

«Олег Викторович. Я приняла решение уволиться по собственному желанию. Оригинал заявления передам в кадровую службу. В понедельник на встречу с пропуском не приду, пропуск оставлю у охраны.

Отдельно прошу сохранить материалы проверки дома Ремезова. Осмотр был проведён с нарушениями, а Стрельников присутствовал при нём как представитель инвестора, не входя в состав комиссии. Я действовала по доверенности собственника только в рамках этой проверки и не распоряжалась его имуществом.

Мне не стыдно за эту работу. Мне стыдно за то, что три года я работала в фирме, которая девять лет назад участвовала в травле человека, не заслужившего этого.

Марина Вершинина».

Перечитываю. В одном месте пропустила запятую. Исправляю. Надо же, запятую я ещё способна заметить.

Нажимаю «Отправить».

Минуту сижу, глядя на экран. Потом кладу телефон на подушку, ложусь рядом и закрываю глаза.

Внизу Тихон доигрывает. Раздаются редкие хлопки, кто-то двигает стулья. Затем музыка смолкает. Слышно только море.

Не помню, когда засыпаю.

Просыпаюсь от жажды. На часах двадцать минут первого. Голова тяжёлая, язык прилип к нёбу. Я сажусь и чуть не опрокидываю два стакана на подоконнике. Рядом с ними стоит полный кувшин воды. Наверное, Тихон заглядывал, пока я спала.

Выпиваю стакан. Потом ещё половину. Кажется, теперь могу читать, не закрывая один глаз.

На телефоне письмо от Ладыгина. Отправлено в двадцать три пятьдесят восемь.

«Принято».

Вот зараза. В разговоре всегда требовал от меня длинных объяснений, а теперь решил отделаться одним словом. И точку не забыл поставить. Вот ведь гад.

Листаю переписку выше. Голосовое Эдуарду, сорок семь секунд. Его ответ. Потом письмо начальнику. Вижу свои фразы и вспоминаю, каким голосом их произносила.

Проверяю, не натворила ли ещё чего-нибудь. К счастью, больше никому не писала. На мамино «Мариша, ты как?» так и не ответила.

Работы, похоже, больше нет. С Ладо говорить бессмысленно. Сестра попросила не приходить на её свадьбу. А человеку, к которому мне хочется прижаться сейчас сильнее всего, я только что сказала, что он трус.

Он ответил: «Знаю».

Отставляю стакан и ложусь обратно. Не укрываюсь, хотя с моря тянет холодом.

Может, утром я пожалею об этом письме. О голосовом, скорее всего, пожалею точно. Но сейчас у меня даже сил на сожаление нет.

Только спать не получается. Слишком тихо стало без музыки. Каждые пару минут проверяю телефон. Может, всё-таки позвонит?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 45. Облако

 

После письма Ладыгину сон окончательно пропадает. Сижу на подоконнике, обхватив прохладный кувшин обеими руками, и смотрю в телефон.

«Подпись Ремезова у нас уже есть».

Тимур передал слова Стрельникова ещё днём. Тогда я надеялась, что Денис просто блефует. Но вряд ли он стал бы обещать Гордею Ладо оба участка к понедельнику, не подготовив документы.

Открываю рабочее облако.

На часах без двадцати час. Уже суббота. Письмо об увольнении я отправила в пятницу вечером, доступы мне, скорее всего, закроют только в понедельник. По крайней мере, так у нас обычно и происходит: человек уходит, а его имя ещё неделю висит в списке сотрудников. Ладыгин от этого бесится, системному администратору всё равно.

Пароль набираю неправильно. Потом ещё раз. Пальцы после вина не вполне мои, а третьей попытки система может и не дать.

Наконец открывается список папок.

Моя «Ладо_Мыс» на месте. Карты, письма, проект компромисса, который я печатала в аптеке. Всё разложено по датам. Даже обидно, что здесь такой порядок, а с остальной жизнью я разобраться не сумела.

Рядом папка «Ладо_Мыс_КС».

Денис любит приписывать к названиям свои инициалы. И ещё любит оставлять доступ «для всего отдела», чтобы потом все видели, сколько он работает. Ладыгин уже ругал его за это на планёрках.

Открываю. Получается.

Первым лежит договор купли-продажи. Пробегаю глазами привычные строки и останавливаюсь на словах «жилой дом».

Не нижний участок с лодочной, о котором договаривались Эдуард и Ладо. Оба. Земля на мысу и дом отца.

Покупатель – ООО «Белая терраса». Продавец – Ремезов Эдуард Петрович, от имени которого действует Стрельников Денис Сергеевич.

– Ну ты и сволочь, Денис, – говорю вслух.

В комнате никого. Снизу доносится смех и стук отодвигаемого стула. Бар ещё не совсем уснул.

Цена в договоре почти втрое ниже той, которую Ладо предлагал изначально. Смотрю на цифры, проверяю количество нулей. Не ошиблась.

Договор датирован четвергом.

Открываю следующее вложение. Доверенность, якобы нотариальная: право продать оба участка, подписывать договоры и получать деньги. Выдана Эдуардом на имя Дениса. Дата – среда. Нотариус Пышкин, городской нотариальный округ.

В среду Эдуард никуда не уезжал. Утром был в больнице, вечером мы вместе сидели на винодельне, потом вернулись на мыс. Даже если бы он захотел тайно продать дом, к городскому нотариусу за пятьсот километров никак не успел бы.

Увеличиваю подпись.

Широкая, с длинным хвостом вправо. Знакомая. Слишком знакомая.

Нахожу у себя скан той доверенности, которую мы составили на капоте машины в день проверки. Я вписала полномочия только для осмотра, Эдуард прочитал каждую строчку, прежде чем поставить подпись. Председатель комиссии тогда сфотографировал лист для материалов.

Открываю оба изображения рядом.

Излом хвоста, нажим, крошечная точка возле последней буквы. Совпадает всё. Это не две похожие подписи. Это одна и та же подпись, перенесённая в другой файл: даже сбой по краю линии совпадает пиксель в пиксель.

Подпись перенесли из копии. И приклеили к документу, который Эдуард никогда не видел.

Меня начинает трясти. Ставлю кувшин подальше от коленей, потому что вода уже плещется через край.

Третий файл – подтверждение подачи документов на регистрацию. Пятница, восемнадцать сорок. Статус: «На рассмотрении». В заявлении отмечено, что стороны просят провести регистрацию в кратчайший срок. Номер заявления переписываю отдельно: по нему можно следить за ходом дела.

Всего несколько часов назад я сидела над баром, стараясь не смотреть на телефон. А Денис в это время подавал бумаги, чтобы забрать дом.

Последний файл называется «Пояснение_черновик».

Открываю и читаю:

«Доверенность, использованная при подготовке сделки, была получена мной от Вершининой М. А., состоявшей в близких отношениях с собственником. Об обстоятельствах получения подписи мне известно не было. Прошу проверить действия Вершининой М. А.»

Дальше не дочитываю. Закрываю файл, потом снова открываю.

Значит, вот зачем ему понадобилась публикация. Весь посёлок уже видел фотографии, где я держу Эдуарда за руку. У начальства лежит доверенность с моим именем. А теперь Денис приготовил объяснение, по которому это я достала подпись для мошенничества.

Три года назад я доверилась Сотникову и подписала то, чего не проверила. Теперь проверяла всё до запятой. Составила законную доверенность, чтобы защитить человека от незаконного осмотра.

Денис использовал именно её.

Телефон скользит из пальцев на подоконник. Поднимаю его и открываю сведения о файлах. Когда загружены, кем изменены, кому открыт доступ. Делаю снимки экрана. Скачиваю сами документы и историю изменений. Каждому файлу даю понятное имя, чтобы потом не разбираться среди десятка «скан_последний_новый».

На личную почту отправляю один архив, на запасной адрес – второй. Ясе пересылаю копии и короткое сообщение: «Срочно. Посмотри журнал доступа к фотографиям. Денис готовит подставу».

Раньше я бы трижды перечитала письмо, прежде чем отправить. Сейчас отправляю сразу.

В час ночи архивы уходят. Проверяю, открываются ли вложения на телефоне. Открываются.

Хорошо. Хотя бы это.

Теперь нужен Эдуард. Только собственник может заявить, что доверенность поддельная, и потребовать остановить регистрацию. Нужно действовать до понедельника, а лучше сегодня. Если документ проведут, вытаскивать дом обратно придётся уже через суд.

Открываю нашу переписку.

Голосовое, которое я отправила вечером. Его ответ: «Знаю».

До сих пор не могу поверить, что наговорила ему всё это. И всё же даже за возможность извиниться сейчас ухватилась бы обеими руками.

Набираю номер. Вместо гудков слышу, что абонент недоступен.

Пробую ещё раз. Бесполезно.

Внизу на короткое мгновение оживает аккордеон. Несколько нот, потом тишина. Тихон, наверное, убирает инструмент.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Соскальзываю с подоконника и ищу босоножки под кроватью. Одну нахожу у двери, вторая застряла под тумбой. Выдёргиваю её за ремешок.

Тихон знает, как связаться с Эдуардом. Пусть даже разбудит всех знакомых в городе.

Дом ещё можно спасти.

И я очень не хочу объяснять Эдуарду, почему не попыталась.

 

 

Глава 46. Нет

 

Спускаюсь в бар, на ходу поправляя ремешок босоножки. На лестнице ступенька скрипит так громко, что я вздрагиваю. Внизу никого не слышно.

Половина второго. Стулья стоят на столах вверх ножками, в зале пахнет выдохшимся пивом и мокрыми досками. Тихон за стойкой пьёт чай. Аккордеон лежит рядом, раскрытый на пару складок. Даже Тихон больше не играет.

– Не спится, юристка? – спрашивает Тихон.

– Мне нужен Эдуард. Другой номер, рабочий телефон больницы, хоть кто-нибудь, кто может до него достучаться.

Тихон ставит чашку.

– Что стряслось?

Пододвигаю ему телефон. Пытаюсь объяснить коротко, но на словах «генеральная доверенность» он останавливает меня ладонью.

– Погоди. Он что, дом продал?

– Нет. В том и дело, что не продавал. Подпись взяли с другого документа. Денис подготовил договор сразу на оба участка и подал его на регистрацию. А если всё вскроется, у него уже готово объяснение, что бумаги ему передала я.

Тихон вглядывается в экран. Прочитать договор без очков у него не выходит. Он достаёт их из нагрудного кармана, надевает и снова смотрит.

– Стрельников этот? В белых кедах?

– Он.

– Сукин сын.

Сказано тихо, без привычного «ну-ну». Я даже оборачиваюсь на пустой зал.

– Эдик звонил мне, – добавляет Тихон. – Час назад примерно.

– Откуда?

– Из больницы. Он там один остался.

– У него всё хорошо? С Зарецким что?

Тихон отворачивается, достаёт из термоса ещё одну чашку и наливает мне чай. Я стою, не садясь, пока он не подвигает табурет ногой.

– Сядь, Марина. Вся белая.

Сажусь. Табурет качается, и приходится придержаться за стойку.

– Совет был в полдень, – говорит Тихон. – Эдика выбрали. Единогласно. Даже Сорокин за него проголосовал. Зарецкий в реанимации, но в сознании. Речь пока не восстановилась. Эдик к нему заходил, рассказал про отделение. Тот руку ему сжал.

– Значит, всё-таки успел, – говорю я.

Хочу, чтобы Эдуард был здесь. Чтобы я могла поздравить его сама. Или хотя бы обнять, а не узнавать обо всём ночью от Тихона.

– Успел. Только радости у него мало.

Тихон крутит чашку за ручку. Я жду. Не подгоняю.

– Позвонил мне из кабинета Зарецкого. Спрашиваю: «Эдик, ну как ты?» Молчит. Я подождал. Потом слышу: часы тикают, стул скрипит. И говорит: «Тиша, я получил всё, что обещал. А идти мне некуда».

– У него квартира в городе.

– Я про квартиру знаю, – терпеливо отвечает Тихон. – Ты тоже знаешь, что он не про неё.

Смотрю в чай. На поверхности плавает крошка от заварки. Вытаскиваю её ложкой и кладу на блюдце. Потом зачем-то вылавливаю вторую.

– Он сказал, что вернётся?

– Не сказал. Я и спросить не успел. Положил трубку.

Телефон вдруг начинает звонить, и я дёргаюсь так, что чай выплёскивается на стойку.

Мама.

В половине второго ночи.

– Мам? Что случилось? Ника?

– Ника в номере, не пугайся. – У мамы усталый голос. – Мариша, у нас беда. Лепестки привезли красные! Представляешь? На дорожку к арке, а должны быть белые. Ника ревёт, Тимур уже спит, флорист не отвечает. Найди, пожалуйста, кого-нибудь до утра. Ты же всегда знаешь, кому позвонить.

Мама замолкает, ожидая привычного «хорошо».

Я и правда знаю, что делать. Можно позвонить в магазин за перевалом. Или попросить тётю Ларису. На худой конец купить белые розы и оборвать лепестки самим. Я даже прикидываю, сколько понадобится цветов.

Тихон молча протирает пролитый чай.

Передо мной лежит телефон с поддельной доверенностью. Сегодня у Ники свадьба, на которую она сама попросила меня не приходить. А где-то в городе Эдуард сидит в чужом кабинете и не отвечает мне, хотя видит сообщения.

– Нет, мам.

– Что?

– Я не буду искать лепестки.

Мама замолкает. В трубке что-то шуршит, потом она снова заговаривает.

– Мариша, ты не поняла. Они красные. Ника белые заказала.

– Поняла. Пусть будут красные.

– Но как же…

– Мам, я не приду на свадьбу. Ника меня попросила, и я согласилась. А теперь ты просишь ночью решать вопрос с лепестками. Я не могу. Не сегодня.

– Ты на меня обиделась?

Вот оно. Сейчас я обычно начинаю уверять, что всё хорошо. А потом ещё час оправдываюсь, чтобы мама не плакала.

– Я устала, – говорю вместо этого. – И у меня очень серьёзные неприятности. Не с цветами.

– Какие неприятности?

Мама уже не говорит про дорожку. Слышно, как в другой комнате что-то падает и она на ходу спрашивает: «Ника, это ты?»

– Расскажу потом. Сейчас мне нужно разобраться с одним делом.

– Ты хоть в безопасности?

Никогда не думала, что от этих слов станет так трудно говорить.

– Да, мам. Я у Тихона. Помнишь, музыкант из бара? Он со мной. Всё нормально.

– Хорошо. – Она шумно выдыхает. – А лепестки… Ты правда думаешь, красные подойдут?

– Правда. Скажи Нике, что она будет идти как королева. И иди спать.

– Мариша…

– Мам, спокойной ночи.

– Спокойной, доченька. Ты звони, если что.

Отключаюсь.

Тихон ставит передо мной салфетку. Я только сейчас замечаю, что держу чашку на весу и у меня на пальцах чай.

– Ну-ну, – произносит он. – Ты чего такая суровая стала?

– Маме отказала.

– Первый раз, что ли?

– Вот так – первый.

Он присвистывает, потом убирает телефон подальше от мокрого места.

– Если бы мне моя мать позвонила посреди ночи из-за лепестков, я бы тоже отказал. Но ты, я смотрю, пока не привыкла.

Улыбаюсь. Не очень получается.

Мама всегда звонила мне, когда нужно что-то исправить. С детства. Ника плачет – поговори с Никой. Папа сердится – не спорь с папой. На работе Ладыгин звал меня всякий раз, когда остальные юристы разводили руками. Я привыкла отвечать сразу. А если не могла помочь, ещё и чувствовала себя виноватой.

Эдуард, кажется, умеет другое: не браться за то, где можно ошибиться. До недавнего времени он в операционной так и делал. Мы оба нашли способ не рисковать, только способы у нас разные.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты мне лучше скажи, как ему дозвониться, – прошу я.

Тихон берёт телефон, листает контакты. Останавливается на номере городской больницы и диктует мне добавочный.

– Это дежурный пост. Если с мобильным опять ничего не выйдет, попросишь соединить с отделением. Только я бы сначала попробовал его обычный номер ещё раз.

– Почему?

– Он ведь тебе ответил вечером?

– Одним словом.

– Значит, прочитал. – Тихон убирает телефон. – Эдик, когда совсем не хочет разговаривать, даже одним словом не отвечает.

Я записываю номер на салфетке. Ручки под рукой нет, и Тихон даёт мне карандаш, которым обычно отмечает заказы.

– Спасибо, Тиш.

– За чай не благодари. Он из пакетика.

Из-за двери доносится быстрый стук по ступенькам. Кто-то настойчиво дёргает ручку, и над входом звякает колокольчик.

Мы оба оборачиваемся.

 

 

Глава 47. Логи

 

Дверь распахивается, и в бар влетает Яся.

На ней пижамные штаны в клубнику и огромная толстовка. Под мышкой ноутбук. Волосы торчат во все стороны. Даже расчёску, похоже, не взяла.

– Марина Вершинина, – начинает она прямо с порога, – в час ночи прислала мне папку с документами и написала «срочно». Без «привет», без «как дела». Я уже приготовилась звонить в полицию. Потом открыла файлы и поняла, что в полицию мы ещё успеем.

– Ясь, ты почему не спишь?

– Очень смешной вопрос. Ты время видела?

– Потому и спрашиваю.

– А я тебя спрашиваю: почему ты не отвечаешь на сообщения? – Она шлёпает ноутбук на стойку и только теперь замечает Тихона. – Тиш, чай есть?

– Пакетик остался.

– Два давай. Не жадничай.

Яся разворачивает экран ко мне.

– Весь вечер разбиралась со снимками. С теми, что Денис взял из папки гостиницы. Помнишь, я обещала узнать, кто туда заходил?

Киваю. Она обещала это ещё тогда, когда мы сидели на веранде с черешней и она клялась, что никому наших фотографий не отправляла.

– Нашла журнал скачиваний. Я до сих пор вижу историю той общей папки: снимки мои, и клиентам я должна объяснять, куда они пропадают. – Она показывает пальцем на строку. – Вот. Вторник, двадцать три ноль восемь. Пользователь «d.strelnikov». Скачал только кадры с вами. Ни рассветов, ни отеля, ни даже моей прекрасной чайки.

– А где остальные сотрудники?

– В истории открытий много кто есть. Но скачивание этих файлов отмечено только одно. Вот это. – Яся увеличивает таблицу. – И Катя из маркетинга переслала мне их переписку. Сама. Я её спросила, кто просил доступ.

На скриншоте сообщение Дениса:

«Катюш, спасибо за доступ. Только фотографу не говори, что я смотрел. Она нервная. Пусть думает, что для сайта».

– Нервная! – Яся тычет в экран так сильно, что тот наклоняется назад. – Вот сейчас я действительно нервная. Представляешь, он ещё и меня выставил истеричкой!

Тихон ставит перед ней чай.

– Ты ноутбук только не добивай. Он у тебя ни в чём не виноват.

– Я знаю. – Яся поправляет экран, берёт чашку и обжигается. – Ай! Тихон, кипяток же!

– Чай, – невозмутимо отвечает он. – Ты сама просила.

Я вдруг начинаю смеяться. Совсем некстати, посреди ночи, когда у меня на телефоне поддельная доверенность и, возможно, уголовное дело впереди. Яся смотрит на меня, затем тоже смеётся. И замолкает первой.

– Марин, – говорит она тихо, – я черновик увидела. Там, где он на тебя всё валит. Ты как вообще?

– Никак. Пока не знаю.

Она сдвигает ноутбук, обходит стойку и обнимает меня. Не успеваю подняться, так что мы оказываемся почти нос к носу, она согнувшись, я на высоком табурете.

От Яси пахнет сонным теплом, кремом для рук и чем-то фруктовым. Я утыкаюсь ей в плечо.

– Я не отдавала ему фотографии, – шепчет она мне в волосы. – Правда, Марин.

– Знаю. Теперь точно знаю.

Только сейчас понимаю, сколько сил потратила, чтобы не сомневаться в ней всё это время. От этого хочется обнять её крепче. Обнимаю.

– Ну хватит, – говорит Яся через минуту, шмыгая носом. – У меня нос потёк, а бумажных платков нет.

Тихон молча подаёт целую пачку салфеток.

– Видишь, – говорит она, забирая одну, – с ним удобно. Даже на жалость давить не приходится.

– Я всё слышу, – отзывается Тихон.

Яся возвращается к ноутбуку и открывает папку с доказательствами. Мы вместе проверяем, какие файлы сохранились, читаются ли даты и видно ли имя пользователя. Она пересылает мне оригиналы журналов, а не только снимки экрана.

– Теперь нужно срочно связаться с Эдуардом, – говорю я. – Без заявления собственника они могут закончить регистрацию. И доверенность якобы от него.

– Ты ему звонила?

– Два раза. Недоступен.

– А написать?

– Написала раньше. Он ответил.

Яся приподнимает брови.

– Ну и что за трагедия у тебя на лице, если ответил?

– Я назвала его трусом. Голосовым.

Она медленно опускает чашку.

– Голосовым?

– Да.

– Ты была пьяная?

– Немного.

– Насколько немного?

– Достаточно, чтобы не удалить запись, пока могла.

Тихон кашляет в кулак. Я даже не смотрю в его сторону: знаю, что он улыбается.

– А он что? – спрашивает Яся.

– Написал: «Знаю».

– И всё?

– И всё.

Яся вытягивает руку.

– Дай телефон.

– Зачем?

– Не буду ничего от твоего имени писать, успокойся. Просто дай.

Передаю. Она открывает переписку, смотрит на время последнего ответа и возвращает телефон мне.

– Марин, ты теперь чего ждёшь? Чтобы он прислал официальное разрешение на звонок?

– Мне страшно, что он не возьмёт трубку.

– Не возьмёт – будем искать через больницу. Ты же слышала, Тихон номер дал. Но не позвонить из-за того, что страшно, тоже не выход. Особенно когда его дом на кону.

Тихон, всё это время молчавший, кивает.

– Попробуй ещё раз. Я бы на его месте взял.

– Ты не на его месте.

– Слава богу, – говорит Тихон. – У меня свой бар и никаких юристов в доме.

– Пока, – вставляет Яся.

Он смотрит на неё поверх очков. Я замечаю этот взгляд, но не комментирую. Не до чужих загадок.

На часах два сорок.

Эдуард может спать. Может сидеть у Зарецкого. Может просто не захотеть со мной разговаривать. Ни на что из этого я повлиять не могу.

Нажимаю вызов.

Яся кладёт ладонь мне на плечо. Тихон убирает аккордеон под стойку, чтобы не мешать.

Первый гудок обрывается почти сразу.

– Марин? – слышу я.

Голос у Эдуарда хриплый, сонный. Но моё имя произносит сразу, без обычного «алло».

Я крепче прижимаю трубку к уху.

– Эдик. Не отключайся, пожалуйста.

– Не отключусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 48. Звонок

 

В баре слишком тихо для этого разговора. Я киваю Тихону, показываю на дверь и выхожу на причал.

– Ты где? – спрашивает Эдуард.

– У Тихона. Сейчас на улице. Ясь с ним в баре.

– Ты не одна?

– Нет. – Переступаю через мокрый канат и останавливаюсь у перил. – Эдик, ты сам где?

– В кабинете Зарецкого.

На фоне его голоса тихо тикают часы. Тихон не придумал.

– Не спишь, значит.

– Не получается. Марин, я хотел…

– Подожди. У нас неприятность. Сначала расскажу про дом, потом поговорим. Ладно?

Он замолкает на секунду.

– Что с домом?

Сажусь на сухой участок доски, подальше от края. Море в темноте едва различимо. Только слышно, как вода трётся о сваи.

Рассказываю о папке Дениса, договоре сразу на два участка, нотариусе Пышкине, поддельной доверенности и заявлении на регистрацию. Объясняю, как сравнила подписи. Сначала запинаюсь, потом беру себя в руки и докладываю всё по порядку. Как привыкла на работе. Иначе сейчас не объясню.

– И ещё, – добавляю я. – Он приготовил письмо, в котором обвинит меня. Будто это я достала у тебя доверенность на продажу.

Эдуард выдыхает в трубку. Долго молчит.

– В среду я из посёлка не выезжал, – говорит наконец. – И Пышкина этого не знаю. В жизни не видел. Я только тебе подписывал бумагу для осмотра. Остальные доверенности… Есть старая, агенту, на квартиру в городе. Всё.

– Я знаю. Но теперь это надо заявить официально. И лучше до утра.

– Говори, что делать.

У меня от этих слов вдруг сжимается горло. Не спорит. Не спрашивает, почему я опять вмешиваюсь. Просто слушает.

– На Садовой есть дежурная нотариальная контора. Я нашла номер. Сначала проверь у них реквизиты доверенности, которая якобы выдана Пышкиным. Если она есть в реестре – оформляй отмену, требуй подтверждение. Потом подавай заявление, чтобы никакой переход права без твоего личного участия не регистрировали. Это можно сделать через личный кабинет. Я пришлю инструкцию и номера участков.

– Так. Нотариус, заявление. Потом?

– Полиция. Подделка документа, попытка продать недвижимость без ведома собственника. Все файлы у меня. Перешлю тебе и дежурному следователю, если понадобятся.

– Хорошо.

– И не жди, пока кто-нибудь сам всё остановит. Документы уже поданы. Вчера в восемнадцать сорок.

В трубке раздаётся скрип стула.

– Денис, значит, не просто хотел меня запугать, – говорит Эдуард.

– Не просто. И Ладо, кажется, не задавал лишних вопросов. Тимур услышал их разговор и предупредил меня.

– Тимур? – В голосе Эдуарда слышится удивление. – Вот уж от кого не ждал.

– Он тебе верит. Давно. Ещё с истории с Артёмом.

В трубке стучит что-то деревянное. Эдуард молчит.

– Пришли мне всё сейчас, – говорит он. – Я выезжаю на Садовую. И пришли номер Тимура. Потом с ним поговорю.

Пересылаю архив, не отключаясь. Он подтверждает, что письмо пришло.

– Марин… Ты ведь уже не ведёшь это дело, – произносит Эдуард осторожно.

– Не веду. Меня отстранили. А вечером я написала Ладыгину, что увольняюсь.

– Ты серьёзно?

– К сожалению, вполне. Только отправила письмо после вина. Наверное, надо было выбрать более торжественную обстановку.

– Он что ответил?

– «Принято». С точкой. Даже здесь не удержался.

Эдуард тихо усмехается, но сразу становится серьёзным.

– Марин, из-за меня ты потеряла работу.

– Не надо. Я сама её оставила. У меня было достаточно причин и до тебя. Просто наконец перестала делать вид, что ничего не замечаю.

Он молчит. Потом спрашивает:

– А с Никой?

– Она попросила не приходить на свадьбу.

– Прости.

– За Нику тебе извиняться точно не надо. Давай ты сначала спасёшь свой дом.

Ветер поднимается с моря. Прижимаю телефон к уху плечом, чтобы натянуть кофту, и едва не роняю его на доски.

– Марин, – зовёт Эдуард, – ты там?

– Тут. Просто холодно.

– Иди в помещение.

– Сначала договорим. – Застёгиваю молнию. – Ты хотел что-то сказать.

Он не отвечает сразу.

– Я не знаю, как.

– Скажи как получится. Я постараюсь не составлять протокол.

На том конце слышится короткий смешок. Потом он снова становится тихим.

– Я сижу в кабинете Зарецкого. В его кресле. Оно неудобное, большое, кожа на подлокотнике протёрлась. На столе его очки и фотография жены. У него даже кружка стоит там же, где много лет стояла. Я всё это помню ещё ординатором.

Слушаю, глядя на тёмные пятна воды между досками.

– Сегодня меня поздравляли, – продолжает он. – Сорокин руку пожал. Я к Зарецкому сходил. Он в сознании, понимает. Я сказал ему, что получил отделение, и он сжал мне руку. Я думал, вот теперь мне станет легче. Столько лет к этому шёл.

– А не стало?

– Я вернулся в кабинет. Посидел. Потом зашёл в квартиру, которую мне выделили при клинике. В холодильнике пусто, чемодан так и стоит неразобранный. Я даже чай не стал делать. Ушёл обратно.

Хочу спросить, зачем он мне это рассказывает, но уже знаю ответ.

– Я уехал не только из-за Зарецкого, – говорит Эдуард. – Ему я должен был приехать. А от тебя я сбежал. Ты просила остаться до десяти, хотя бы поговорить, а я обрадовался, что появился повод не отвечать тебе.

Снимаю ладонь с перил. Дерево мокрое, на коже остаётся тёмная полоска.

– Эдик, ты мог потерять своё место. И Зарецкий действительно болен.

– Да. Это всё правда. Только я и без того испугался. Когда с тобой стало хорошо, я сразу начал ждать, что за это придётся заплатить. Вот как с отцом. Как с Артёмом. Думал, у меня опять кого-то отнимут, если я позволю себе…

Он не договаривает.

– Быть счастливым? – подсказываю я.

– Да.

Долго сидим молча. У причала хлопает незакреплённый конец верёвки. Где-то за спиной скрипит дверь бара.

– Я зря назвала тебя трусом, – говорю наконец. – Хотела сделать больно. Извини.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ты имела право злиться.

– Злиться – да. Говорить такое – нет. – Я тру глаза свободной рукой. – Я ведь тоже хороша. Ты собирался уезжать, а я вместо того, чтобы сказать, как мне страшно тебя отпускать, сунула тебе под нос договор. «Подпиши, и всё будет в порядке». Даже сейчас вспоминать стыдно.

– Я заметил, что тебе страшно, – отвечает он. – Просто сделал вид, что не заметил.

От этого признания больнее, чем от любой попытки оправдаться. Но он хотя бы говорит правду.

– Ты сказала тогда, что хочешь, чтобы я сам принимал решения, – продолжает Эдуард. – А утром я принял самое лёгкое. Для себя. Сел в машину и уехал.

– Теперь уже не переделаешь.

– Знаю. И не прошу забыть.

Я поднимаю глаза. Небо над морем уже не совсем чёрное. На горизонте появилась бледная полоса.

– Марин, а что ты хотела сказать мне утром? – спрашивает он. – До того, как достала договор.

Я закрываю глаза. Помню, как стояла перед ним в его футболке. Если бы тогда нашлось одно нужное слово, возможно, он всё равно уехал бы. Но хотя бы знал, что я пытаюсь удержать не сделку.

– Не по телефону, Эдик. Если решусь, скажу в лицо.

– Хорошо. – Слышно, как он передвигает стул. – Я тебя услышал.

Некоторое время молчим. А потом он спрашивает:

– Свадьба во сколько?

– В пять. Но меня туда не зовут.

– А ты хочешь быть там?

Вспоминаю Нику в гостиничном номере, тушь под глазами, Тимура, который вышел за мной в коридор, красные лепестки, из-за которых мама звонила ночью.

– Хочу. Это же моя сестра. Только не знаю, как она на это посмотрит.

– Поговори с ней. И, Марин… Если ты решишь прийти, я тоже приеду. После полиции. Не знаю, успею ли к пяти, дорога пять часов.

Я едва не прошу его ехать быстрее. Потом вспоминаю, как он вчера выбежал из дома, путаясь в пуговицах и шнурках. Нет уж. Пусть сначала спокойно соберётся.

– Сначала разберись с документами. И веди осторожно.

– Договорились.

– Я не прошу тебя ничего обещать, Эдик.

– Я понимаю. – Слышно, как он поднимает что-то с пола. – Только ты не отключайся пока, ладно? Я куртку найду.

– Куда она делась?

– Понятия не имею. Наверное, оставил у Зарецкого. У него тут весь мой шкаф уже собрался.

Слушаю, как он открывает дверцу, ругается вполголоса, роняет связку ключей. Так странно: мы далеко друг от друга, я сижу у моря, он собирается ехать через полгорода, а разговор наконец похож на обычное утро двух людей, которым не хочется класть трубку.

– Нашёл, – говорит он.

– Молодец. Теперь езжай.

– Скоро позвоню.

Связь прерывается.

Несколько секунд сижу с телефоном у уха. Потом опускаю руку.

На экране сообщение от Эдуарда. Он уже переслал мне фотографию своего паспорта и номера участков, чтобы я ничего не перепутала в обращении.

А следом пришло ещё одно:

«Скажешь в лицо. Я подожду».

 

 

Глава 49. Свадьба

 

В шесть десять утра телефон вибрирует так настойчиво, что я едва не роняю его с кровати.

Я вернулась с причала под утро. Яся спит рядом, свернувшись поверх покрывала в своих клубничных штанах. На подоконнике стоит кувшин, а в телефоне одно за другим появляются сообщения от Эдуарда.

Сначала фотографии документов. Отмена доверенности, оформленная у дежурного нотариуса. Подтверждение, что заявление о запрете регистрационных действий без личного участия собственника подано. Все снимки кривые, в углу одного торчит его большой палец.

«Проверь, всё пришло?»

«Пришло. Спасибо. Теперь в полицию», – пишу я.

Он отвечает почти сразу: «Уже еду».

Хочется позвонить и просто послушать его голос. Вместо этого открываю документы и проверяю реквизиты. Номера участков совпадают. Имя Дениса в отменённой доверенности написано правильно. И адрес дома.

На этот раз всё надо сделать до конца.

В восемь двадцать две он присылает фотографию талона из дежурной части с номером регистрации заявления. Следом пишет:

«Пышкина вызвали. Меня попросили остаться для объяснений. Как закончим, выеду».

Смотрю на это «выеду» и зачем-то прикидываю расстояние. Пятьсот километров. Пять часов в лучшем случае. Церемония в пять. Если он застрянет в городе, может не успеть даже к банкету.

Не пишу ему об этом. Он и сам умеет считать.

Отправляю в регистрирующий орган обращение с копиями его заявления и талона из полиции. Прикладываю оба изображения подписи, выписку о поданных документах и файлы Дениса. Потом ещё раз всё открываю. На третьей странице один из сканов загружается вверх ногами. Исправляю и отправляю заново.

В девять ноль семь проверяю отправленное обращение. Рядом с входящим номером появилась отметка: «Принято». Открываю дело по номеру из папки Дениса. Там пока по-прежнему «На рассмотрении».

Обновляю страницу. Ничего не меняется.

Значит, дом ещё не переоформили, а возражение собственника теперь зарегистрировано официально. Этого мало, чтобы успокоиться. Но хотя бы мы успели заявить о подделке.

Кладу телефон на одеяло.

– Ясь, – шепчу я. – Ясь, просыпайся.

Она что-то недовольно мычит и натягивает подушку на голову.

– Дом ещё не переоформили. И наше заявление приняли.

Подушка летит в сторону.

– Что?

Показываю экран. Яся долго щурится, потом резко садится и обнимает меня так крепко, что у меня трещат рёбра.

– Марин! Получилось!

– Пока только приняли возражение. А регистрация всё ещё на рассмотрении. Ещё полиция, проверка, всё это…

– Да я понимаю! – Она трясёт меня за плечи. – Но теперь у них есть твои документы. Можно хотя бы обрадоваться?

Обнимаю её. Хоть пару минут можно не думать о бумагах.

Потом пересылаю документы Тимуру. Не Нике: у неё сегодня свадьба, и ей и без того досталось. Пишу: «Эдуард ничего не продавал. Доверенность подделана. Вот подтверждения. Покажи отцу, пожалуйста».

Тимур отвечает: «Покажу. Спасибо, Марина Андреевна».

В одиннадцать я наконец иду в душ. Горячая вода кончается на середине мытья головы, и приходится смывать шампунь почти холодной. Зато глаза перестают слипаться.

Телефон звонит ровно в полдень.

Ника.

– Марин? – говорит она, и я слышу, как у неё рядом кто-то шуршит платьем. – Ты можешь разговаривать?

– Могу. Ты как? Жива?

– Пока да. Мне второй глаз красят, поэтому я буду говорить быстро. Тимур всё показал. Папе тоже.

Я присаживаюсь на край кровати.

– И что Гордей Артурович?

– Сначала сказал, что ему нужно проверить бумаги. Тимур ответил, что проверять надо было вчера, а не сегодня. Они час разговаривали. Папа потом вышел очень злой.

– На меня?

– На всех подряд, кажется. – Ника выдыхает. – Марин, прости меня. Я вчера такое тебе сказала… Я знаю, ты бы никогда не обманула нас. Просто мне стало страшно. Я подумала: сейчас свадьбу отменят, Тимур с отцом поссорится, мама заплачет, и я опять окажусь между ними.

В трубке слышится чей-то возмущённый возглас: «Ника, не моргай!»

– Прости, – повторяет сестра уже тише.

– Ладно, Ник. Только ты ведь могла просто мне позвонить и спросить, что происходит.

– Могла. И должна была. – Она шмыгает носом. – Я после свадьбы ещё раз извинюсь. Нормально. Без визажиста и этих ресниц.

У меня вырывается смешок.

– Договорились.

– Ты придёшь?

– Ника, твой свёкор вчера сказал, что уйдёт, если я появлюсь.

– А это моя свадьба, – перебивает она. – И Тимура. Мы хотим, чтобы ты была. Гордей Артурович сказал: «Пусть приходит». Я сама слышала. Марин, ну пожалуйста.

Она опять начинает плакать. Визажистка стонет где-то рядом.

– Не реви, – говорю я. – Я приду. Только постарайся сохранить хотя бы один глаз к церемонии.

– Дура! – Ника смеётся сквозь слёзы. – Люблю тебя.

– Я тебя тоже.

Яся, проснувшаяся от разговора, уже роется в моём чемодане.

– Голубое платье где? – спрашивает она, не дожидаясь, пока я отключусь.

– Под полотенцем.

– Какое полотенце? У тебя их три. Марина, ты вещи собирала или место преступления заметала?

Ника хохочет в трубку.

– Это Яся? Скажи ей, я её обожаю.

– Она слышит.

– Тогда скажи, что я не моргаю!

Связь прерывается под возмущённое: «Ника!»

Яся вытаскивает голубое платье. Смотрит на подол, на котором после потопа остались бледные разводы, и качает головой.

– Ну, ничего. Вечером там темно будет.

– Спасибо, обнадёжила.

– У меня есть булавки и хорошая камера. Остальное от судьбы зависит.

– Ты фотограф, а не священник.

– Сегодня я ещё и твой личный спасатель. Одевайся.

В пять у часовни на скале ветер чуть не уносит арку вместе с белой тканью.

Сижу в последнем ряду. Ника велела быть рядом с мамой, но я пока не готова к первому. Вдруг Гордей Артурович передумает? Не хочу, чтобы сестра запомнила собственную свадьбу из-за очередной ссоры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На дорожке к арке красные лепестки. Улыбаюсь. Мама так и не нашла белые, зато красные на светлом камне выглядят ничуть не хуже.

Ника выходит из-за часовни под руку с маминым братом. Фату хватает ветер, она одной рукой придерживает её, другой цепляется за дядин локоть. На секунду кажется, что сейчас рассмеётся и побежит обратно. Но нет. Выпрямляется и идёт дальше.

Ровно в пять.

Я смотрю на часы. Конечно, смотрю.

Тимур ждёт у арки в светлом льняном костюме. Когда сестра подходит, он начинает плакать. Не пытается отвернуться, только вытирает щёку тыльной стороной ладони. Ника тянется к нему и делает то же самое, пачкая ему лицо тушью.

– Ну всё, – шепчет рядом незнакомая женщина. – И я сейчас зареву.

Я уже реву. Стараюсь только не сопеть слишком громко.

Ладо сидит в первом ряду. В какой-то момент он поворачивается, замечает меня и задерживает взгляд. Потом коротко кивает.

Я отвечаю таким же кивком. Разговаривать будем в другой день.

На банкет все спускаются к «Белой террасе». Над бассейном горят гирлянды, под тентом стоят круглые столы, официанты бегают с подносами. Мама находит меня ещё у входа и берёт за руку.

– Мариша, ты похудела, – говорит она вместо приветствия.

– Мам, мы два дня не виделись.

– И что? Я же вижу.

Она ведёт меня к первому столу и усаживает рядом с собой. Под скатертью находит мою ладонь и крепко сжимает. Ника издалека показывает нам два больших пальца. У неё на щеке теперь блестит невестина тушь, а на груди у Тимура расплылось маленькое серое пятно от слёз. Оба счастливы.

На столе пионы. Не знаю, как они в итоге их нашли, но спрашивать сегодня не буду.

В час дня Эдуард прислал: «Выехал».

С тех пор никаких сообщений. Я проверяю экран каждые пять минут. Иногда чаще. Мама замечает, но молчит и только пододвигает мне тарелку с закуской.

После первого тоста Ника отбирает у ведущего микрофон.

– Я хочу кое-что напомнить моей сестре! – объявляет она.

У меня сразу плохое предчувствие.

– Двадцать два дня назад она поклялась мне, что, если я дойду до арки трезвая и вовремя, она станцует на моей свадьбе! Босиком! На столе!

Отовсюду раздаются смешки. Мама отпускает мою руку.

– Марина, – шепчет она, – не вздумай.

Ника поднимает бокал.

– Я дошла! Ты обещала!

Смотрю на сестру, на хохочущего Тимура. Яся уже снимает. От неё помощи не дождёшься.

А ведь обещала.

– Только туфли мне подержи, мам, – прошу я.

– Мариша!

Снимаю босоножки. Официант у нашего стола в ужасе смотрит на меня, потом на хрустальные бокалы. Я показываю на центральную вазу.

– Уберите, пожалуйста. И горячее тоже. Я ненадолго.

Он растерянно кивает. Мама закрывает лицо ладонью, но уже смеётся.

На стул забираюсь сама. На стол помогает подняться Тимур, подставив руку. Скатерть скользкая, рядом стоит тарелка с заливным, и я осторожно переступаю через неё.

– Ника, – предупреждаю я, – если упаду, ты мне будешь оплачивать реабилитацию.

– Не упадёшь! – кричит она. – Тимур поймает!

– Я поймаю! – обещает жених, хотя пока не отпускает мою руку.

В это время у сцены появляется Тихон с аккордеоном. Когда успел? Ещё недавно он таскал штативы за Ясей. Теперь садится на стул, растягивает мехи и начинает играть ту самую быструю мелодию, под которую в «Сырой доске» не могут усидеть даже самые хмурые рыбаки.

Я танцую.

Первые секунды страшно, потом смешно. Пытаюсь не наступить в тарелку, почти теряю равновесие, хватаюсь за край стола. Ника визжит от восторга. Яся снимает, не опуская камеры. Мама смотрит сквозь пальцы, но смеётся громче всех.

Даже Ладо хлопает в такт. Сдержанно, раза два, но я замечаю.

На последнем аккорде Тихон с таким торжеством сводит мехи, что гости подхватывают аплодисменты. Я стою на столе, растрёпанная, босая, и понятия не имею, как теперь спускаться.

Ника протягивает мне микрофон.

– Скажи что-нибудь!

– Я обещала только танец!

– Ну скажи! – просит она и улыбается так, как улыбалась в детстве, когда подбивала меня на очередную глупость.

Беру микрофон. Смотрю вниз на маму, на Тимура, на гостей за соседними столами. На людей, которые ещё вчера обсуждали фотографии из посёлкового канала и решали, кому верить.

– Во-первых, – говорю я, стараясь отдышаться, – не обещайте сестре ничего по телефону. Она запомнит. Даже если вы надеетесь, что забудет.

Все смеются. Я тоже.

– А во-вторых… Я очень рада, что ты сегодня вышла замуж, Ник. И что ты позволила мне быть здесь. Спасибо.

Сестра прижимает пальцы к губам. Мама уже ищет в сумочке салфетку.

Собираюсь отдать микрофон. И вдруг решаю: нет, ещё одну вещь скажу сама. Пока хватает смелости.

– И ещё. Меня многие спрашивали про Эдуарда Ремезова. Правда ли я представляла его интересы. Правда. Я защищала его дом, потому что проверка была незаконной. Я ушла из фирмы, потому что больше не хочу участвовать в таком. А Эдуарда я люблю.

Последняя фраза выходит тише, чем всё остальное. Но микрофон её подхватывает.

На террасе затихают разговоры. Даже где-то у бассейна перестают звенеть вилки.

– Не знаю, приедет ли он сегодня, – добавляю я. – Он очень далеко. Но я хочу, чтобы вы услышали это от меня, а не из чужого канала.

Опускаю микрофон.

Яся медленно отводит камеру от лица. Ника смотрит куда-то мне за спину и вдруг широко улыбается.

Я оборачиваюсь.

Эдуард стоит у ступеней со стороны парковки.

Всё та же тёмная рубашка, измятая после дороги, одна пуговица опять застёгнута не туда. Волосы растрёпаны, щёки покрыты щетиной. В руке отцовская сумка.

Эдуард смотрит только на меня. Проводит ладонью по лицу, улыбается, а глаза мокрые. И плевать ему сейчас на гостей.

Мне хочется спрыгнуть прямо сейчас.

Но сначала нужно понять, куда поставить ногу, чтобы не раздавить чужое заливное.

 

 

Глава 50. Ветка

 

– Марин, стой! – кричит снизу Тимур. – Я тебя сниму.

– Звучит угрожающе.

Он смеётся, подставляет руку, но я смотрю не на него.

Эдуард идёт между столами. Гости расступаются, кто-то тихо произносит его фамилию. После публикации в посёлковом канале его здесь узнают даже те, кто никогда не видел. Эдуард, кажется, этого не замечает. На плече ремень отцовской сумки, рубашка измята, волосы взъерошены после дороги.

Подходит к столу и протягивает ладонь.

– Слезай, Вершинина. Пока ты не угробила чужой банкет.

– Поздно. Репутацию уже не спасти.

Он улыбается, но руку держит неподвижно. Не тянет к себе, ждёт. Ну конечно. Даже сейчас.

Осторожно ставлю ступню на край стула, перехватываю его пальцы и спускаюсь. Он придерживает меня за талию, наклоняется, и я чувствую знакомую горькую зелень и запах дорожной пыли на рубашке.

Мне ужасно хочется поцеловать его. Прямо сейчас, на глазах у всех.

– Ты доехал, – говорю вместо этого.

– Как видишь.

– Я думала, не успеешь.

– Сам так думал.

Эдуард касается губами моего виска. Потом смотрит поверх моего плеча, туда, где сидит Гордей Ладо.

– Гордей Артурович, можно вас на минуту?

Ладо медленно встаёт. Тимур перестаёт улыбаться, а Ника тут же перехватывает у ведущего микрофон.

– Только быстро, пожалуйста, – предупреждает сестра. – У меня вообще-то свадьба.

– Ник, прости, – говорю я.

– За что? Ты уже на стол залезла. Хуже не будет.

Гости смеются, но недолго. Эдуард поднимает из сумки сложенные бумаги.

– Вы сегодня получили документы от Тимура?

– Получил, – отвечает Ладо.

– Тогда вы знаете, что я не подписывал доверенность на продажу дома. Подпись взяли с другой бумаги, которую я давал Марине для осмотра.

Денис сидит недалеко от выхода. До сих пор он внимательно разглядывал тарелку, а теперь отодвигает стул.

– Гордей Артурович, – начинает он, – я могу всё объяснить. Там техническая ошибка, сейчас вообще не время…

– А когда время? – спрашивает Эдуард.

Говорит он без крика. Только пальцы на моей ладони чуть сжимаются, и я чувствую, каких усилий ему стоит не сорваться.

– Сегодня утром я подал заявление о подделке. Полиция его зарегистрировала, а в регистрирующем органе приняли моё возражение. Дом ещё не переоформлен. Марина проверила. Теперь вы будете объяснять, почему подавали документы от моего имени.

– Доказательств, что это я… – Денис осекается, заметив, что на него смотрит Тимур.

– Есть и документы, и журнал доступа к файлам, – говорю я. – Их уже передали вместе с заявлением. А твоё объяснение, в котором ты собирался обвинить меня, я тоже сохранила.

Денис открывает рот, но ничего не произносит. Впервые, кажется, не находит подходящей интонации.

Ладо переводит взгляд с него на Эдуарда.

– Денис сказал мне, что с бумагами всё в порядке, – произносит он наконец. – А я решил не спрашивать лишнего. Очень уж хотелось получить землю.

Он поворачивается к Денису.

– На этом наша работа закончена. Прошу вас уйти.

– Гордей Артурович, вы же понимаете…

– Понимаю. Поздно, но понимаю.

Денис подхватывает телефон со стола. К выходу он идёт быстро, не оглядываясь. Тимур отступает, пропуская его. Уже у лестницы к парковке Дениса останавливают двое в форме. Я не слышу, о чём они говорят, вижу только, как он достаёт документы и начинает что-то доказывать, привычно размахивая рукой.

– Эдику хоть торт оставьте! – раздаётся из-за соседнего стола.

Кто-то смеётся. Ника первой выдыхает и подаёт знак музыкантам. Тихон пробует аккордеон, зал постепенно возвращается к свадьбе.

Но Ладо не садится.

– Эдуард, – говорит он, – я девять лет искал виноватого. Нашёл тебя, потому что ты был рядом. Когда выяснилось, что я ошибался, извиниться оказалось сложнее, чем обвинять.

Эдуард разжимает пальцы, но ладонь остаётся в моей.

– Мы уже говорили об этом на мысу, – отвечает он.

– Говорили. Я просто хочу, чтобы сын услышал. – Ладо кивает на Тимура. – И чтобы ты услышал ещё раз.

Эдуард наконец кивает.

– Слышал.

Ладо опускается на стул. Тимур подходит к отцу и кладёт ладонь ему на плечо. Ника озирается на стол, потом на мужа. Ей, кажется, срочно нужен стакан воды.

– Ник, – зову её, – ты мне обещала нормальную свадьбу. Где торт?

– Ты сначала обуйся, ненормальная! – отзывается она и наконец смеётся.

Чуть позже мы с Эдуардом уходим с террасы к перилам, подальше от музыки. Я босиком, туфли остались у мамы. Он снимает сумку с плеча и ставит на скамью.

– Ты как? – спрашиваю.

– Устал. Я сегодня столько разговаривал с незнакомыми людьми, что на год хватит.

– А Пышкин?

– Его вызвали давать объяснения. Что он скажет, пока неизвестно. Следователь предупредил: быстро это не закончится.

Эдуард смотрит на море. За час он ни разу не спросил, чем закончится дело Дениса или кого ещё привлекут к ответственности. Кажется, сейчас его больше интересует, что будет с домом.

– Зато ты успел возразить, пока дом не переоформили.

– Благодаря тебе.

– И тебе. Без собственника я могла бы сколько угодно грозно писать письма.

Он проводит ладонью по затылку и оглядывается на зал. Оттуда доносится мамин смех. Она разговаривает с Никой, что-то показывает ей на столе, и обе смеются ещё громче.

– Ты правда сказала это при всех? – спрашивает он.

– Что именно?

– Марина.

Вот теперь я краснею. Только этого не хватало после танца на столе.

– Да, – говорю. – Вообще-то хотела сказать тебе лично. Но ты задержался.

– Я стоял у ступеней. Всё слышал.

– И всё равно решил прийти?

Он поворачивается ко мне. Улыбка исчезает.

– Я приехал к тебе, Марин. Остальное уже потом.

Мне приходится опереться локтями о перила. Иначе, кажется, снова полезу куда-нибудь, где стоять неудобно.

Телефон вибрирует в моей сумочке. На экране Ладыгин. Показываю Эдуарду имя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Возьми, – говорит он. – Вдруг предложит отработать свадьбу.

Принимаю вызов.

– Марина, Ладо мне звонил. – Олег Викторович переходит к делу без приветствия. – Стрельников больше у нас не работает. Твоё письмо я готов не учитывать. Возвращайся, в сентябре обсудим партнёрство.

Смотрю на белые скатерти, на Нику, которая пытается уговорить маму выйти танцевать. Ещё месяц назад я представила бы этот разговор до мельчайших подробностей. Как сижу в его кабинете, не перебиваю, стараюсь не показать радости.

– Нет, Олег Викторович.

В трубке становится тихо.

– Ты меня услышала?

– Услышала. И спасибо за предложение. Но я не вернусь.

– Ты из-за Ремезова? Подумай, что теряешь.

– Думаю как раз об этом. И о том, что уже чуть не потеряла.

Он начинает что-то говорить о перспективе и стаже, но я мягко перебиваю:

– Вы вчера ответили на моё письмо «принято». Давайте на этом и остановимся.

Отключаюсь. Телефон ещё несколько секунд держу в руке, потом убираю в сумку.

– Ну? – спрашивает Эдуард.

– Теперь я безработная. Официально и добровольно.

– Ужасное состояние. Я пробовал. Долго не выдержал.

– А меня зачем-то успокаивает.

Он не шутит в ответ. Просто берёт мою руку и подносит к губам.

– Я заезжал домой, – говорит он и наклоняется к сумке. – Поэтому немного опоздал.

Из бокового отделения, завёрнутую в чистую ткань, достаёт ветку инжира. Три широких листа, пара спелых плодов. Один лопнул у самого хвостика.

– С нашего дерева, – произносит он.

Беру ветку. На месте среза выступает белый сок, листья пахнут терпко, почти горько. Вот что всё лето было у него на руках. Я и раньше догадывалась, а теперь знаю точно.

– Шестой пункт, – напоминаю.

– Отменяется.

– Уверен? Я, между прочим, могу собрать весь урожай.

– Справимся.

Слово простое, а я стою с этой нелепой веткой и боюсь поднять глаза. Потом всё-таки поднимаю.

– Я тебя люблю, Эдик.

Он осторожно убирает с моей щеки прилипший лист.

– Я слышал, – говорит. – Но повтори потом. Без микрофона.

Ночью возвращаемся на мыс.

Во дворе темно, только со стороны бухты долетает музыка. Табличка по-прежнему лежит у забора лицом вниз. Эдуард поднимает её, смотрит на надпись, а потом ставит обратно, к стене. Сегодня исправлять ничего не собирается.

На кухне я кладу ветку на стол. Он замечает ключ от калитки на синей ленточке, тот самый, который я оставила здесь перед отъездом.

– Забыла? – спрашивает.

– Оставила.

Эдуард молчит. Я поднимаю ключ и надеваю ленточку на запястье.

– Больше оставлять не собираюсь.

На кухне он прижимает меня к холодильнику, магнит-краб падает, правила слетают на пол, и мы их не поднимаем. Он целует меня в губы, в шею, в ключицы, жадно, не давая вздохнуть, и прямо здесь стягивает с меня платье. Оно падает на ветку инжира, которую я положила на стол.

Расстёгиваю его рубашку, но пуговицы сидят не в своих петлях и не поддаются, я дёргаю сильнее, и одна отлетает и укатывается под буфет.

– Это была последняя приличная рубашка, – говорит он мне в губы.

– Купим неприличную.

Он сажает меня на стол, тот самый, изрезанный ножами, и, не отрываясь от моих губ, лезет в карман брюк за презервативом.

Прошлой ночью я сидела над баром и думала, что больше его не увижу. Днём думала, что он не успеет. А он здесь, горячий, пыльный, небритый, и я трогаю его лицо, колючие щёки, веки, рот, проверяю пальцами, что он настоящий и никуда не делся.

Он входит в меня одним глубоким движением, и мы оба вскрикиваем. Сейчас мне не нужны ни прежняя осторожность, ни долгие разговоры: я сама притягиваю его ближе. Стол скрипит, ветка инжира падает на пол, и в кухне остро пахнет сорванной зеленью. В голове не остаётся ни нотариусов, ни доверенностей, ни перевала.

– Ещё, – говорю я ему в шею, и он слушается.

Меня накрывает быстро, неожиданно для меня самой, и я вцепляюсь ему в волосы, почти плача. Он следом, не разжимая рук, будто стоит ему меня отпустить – и он сам снова окажется за пятьсот километров.

Поднимаемся наверх не сразу. Когда возвращаемся за водой, под моей пяткой оказывается листок с правилами. Я поднимаю его, разглаживаю и замечаю десятый пункт. Заодно подбираю с пола ветку инжира и кладу на край стола.

«Не уезжать из-за меня».

– Я уехала не только из-за тебя, – говорю тихо.

Эдуард встаёт рядом.

– Знаю. И всё равно рад, что ты вернулась.

Потом мы сидим на полу у открытой кухонной двери. Он прислоняется плечом ко мне, берёт ветку с края стола, чтобы она не упала, и долго перебирает пальцами лист.

– Марин.

– М?

– Я тебя люблю.

Я поворачиваюсь к нему. Произносит уверенно, а сам почему-то уставился на инжир. Даже на меня не смотрит.

– Скажи ещё раз, – прошу я.

Он поднимает голову, улыбается и говорит снова. А я целую его, пока он не начинает смеяться.

Позже, когда кухня совсем стихает, Эдуард вдруг вспоминает:

– Мне утром надо позвонить в город. Председателю совета.

Я перестаю гладить его по руке.

– Зачем?

– Скажу утром. – Он поднимает голову с моего плеча. – Только не строй пока версий, ладно?

– А если уже построила?

– Тогда хотя бы не составляй к ним приложения.

Смеюсь, но спокойнее не становится. В городе у него ждут новое отделение, кабинет Зарецкого и та жизнь, к которой он шёл столько лет.

Эдуард целует меня в висок, устраивается рядом. Когда его дыхание выравнивается, я осторожно укладываю ветку на подоконник.

Утром он кому-то позвонит. А я пока просто останусь рядом.

 

 

Глава 51. Подарок

 

На следующий день Ладо собирает близких на поздний завтрак. Вчерашний банкет закончился далеко за полночь, и сегодня на террасе у бассейна никто не торопится. Кто-то пьёт кофе уже из третьей чашки, кто-то прячется за тёмными очками. Дядя Ники с таким серьёзным видом изучает стакан рассола, что я не выдерживаю и отворачиваюсь, чтобы не рассмеяться.

Мы с Эдуардом приезжаем вместе. На мне вчерашнее голубое платье, другого чистого на мысу не нашлось: чемодан остался у Тихона, над баром. Сверху рубашка Эдуарда, потому что на подоле теперь ещё и пятно от инжирного сока. Я собиралась убрать его с утра, но мы проспали завтрак и чуть не проспали этот.

Эдуард тоже не особенно наряден. На подбородке белеет крошечный кусочек салфетки. Порезался, когда брился. Хирург, называется.

У входа он поправляет мне воротник.

– Если мама спросит, скажи, что это моя рубашка, – предупреждает.

– Она заметит.

– Тогда скажи, что ты её украла.

– Она и этому поверит.

Смеёмся, пока Ника не замечает нас и не начинает махать обеими руками. Места за первым столом она уже распределила: мама справа от меня, Эдуард слева. Напротив Гордей Артурович, рядом Тимур. На табличках ещё вчера были совсем другие фамилии.

– Это самоуправство, – шепчу сестре, когда она подходит.

– Я замужняя женщина. Мне можно, – отвечает Ника и целует меня в щёку.

Мама разглядывает нас с Эдуардом с той сосредоточенностью, с какой обычно изучает подозрительные цены на рынке. Замечает его подбородок, рубашку на мне и протягивает ему корзинку с хлебом.

– Ешьте, Эдуард Петрович. Худой вы какой. Мариша вас совсем не кормит?

– Пока не жаловался, – отвечает он, выбирая кусок.

– А правила на холодильнике зачем повесила? – спрашивает мама. – Он мне вчера рассказал.

Я поворачиваюсь к Эдуарду.

– Ты уже и это успел?

– Не всё. Самые интересные пункты оставил на потом.

– Она с шести лет правила пишет, – вмешивается мама. – На двери своей комнаты повесила: «Без стука не входить. Маму это тоже касается». И, представляете, обиделась, когда я вошла!

Мама сама начинает смеяться, ещё не договорив. А я эту историю помню совсем не такой смешной.

– Потому что ты не постучала, мам.

– Я же твоя мать!

– Именно поэтому я тебя и предупредила.

Эдуард опускает голову. По тому, как у него двигаются плечи, понимаю: смеётся. Мама тоже улыбается, хотя ещё минуту назад собиралась возмущаться.

Ладо до сих пор не произнёс ни слова. Пьёт кофе, глядя на мыс по другую сторону бухты. После вчерашнего разговора он кажется старше. Тимур что-то ему говорит вполголоса, отец отвечает коротким кивком.

Эдуард откладывает хлеб.

– Марин, – произносит тихо. – Помнишь, я хотел поговорить после утреннего звонка?

Салфетка у него на подбородке отклеивается с одного края. Невыносимо хочется её снять, лишь бы не слышать того, что он сейчас скажет.

– Помню.

– Я позвонил.

Он встаёт, и Ника, заметив это, перестаёт объяснять Тимуру, почему тот должен съесть ещё один персик.

– Простите, можно я скажу? – обращается Эдуард к столу. – Недолго. Обещаю.

– Вот это враньё, – бормочу я.

– Марина поможет, если затяну, – добавляет он, услышав меня.

Несколько человек улыбаются. Он берёт стакан воды, но пить не становится, только крутит его в ладонях.

– Вчера я приехал сюда из города. Там мне предложили возглавить отделение и преподавать на кафедре. Я этого долго добивался. И согласился.

Я поднимаю голову. По спине пробегает холодок.

– Сегодня в семь утра я отказался.

Моя ложечка ударяется о блюдце. Мама под столом находит мою руку и сжимает её.

– Зарецкий всё ещё в больнице, – продолжает Эдуард. – Нина Степановна была с ним, когда я звонил. Он пока не может говорить. Я попросил её передать, что не приеду первого сентября, и она повторила ему мои слова. Он сжал ей руку. Дважды.

Эдуард останавливается. Я знаю, каким голосом он рассказывал о своём наставнике прежде, и сейчас слышу, как трудно ему произнести даже несколько фраз.

– Может, он хотел меня отругать, – говорит он наконец. – На него похоже. Нина Степановна считает, что он всё понял. Я тоже надеюсь.

– А отделение? – спрашивает Тимур.

– Отдадут другому. Наверное, Сорокину. – Эдуард пожимает плечами, но отвечает серьёзно: – Зарецкому я обещал приехать на совет. Приехал. Проработать всю жизнь рядом с ним не обещал.

Он переводит взгляд на меня.

– Я остаюсь здесь. В районной больнице. Если, конечно, меня после такого отпуска обратно пустят.

– Пустят, – раздаётся с дальнего края стола голос человека, которому, судя по лицу, не стоило смешивать вино с коньяком. – Полпосёлка без тебя некому зашивать.

Все смеются, а я сижу и не знаю, что сделать первым: обнять его или как следует отчитать. Отказался от отделения – и мне ни слова.

Он склоняется ко мне.

– Марин, я решил не из-за вчерашней ссоры, – говорит вполголоса. – И не для того, чтобы тебе что-то доказать. Я там посидел в пустом кабинете и понял, что хотел это место ещё до всего, что случилось с отцом. А сейчас у меня другая жизнь. Мне она нравится.

– Ты мог сказать мне раньше, – шепчу я.

– Мог. Побоялся, что не успею договорить, а ты уже найдёшь три причины, почему надо ехать.

Я машинально тянусь к стакану, хотя пить не хочу. Он слишком хорошо меня изучил.

– Всего три?

– Для начала.

И вот теперь я улыбаюсь. Он возвращается на место, но вместо вилки достаёт из кармана несколько сложенных листов в клетку.

– А это что? – спрашиваю.

– Набросал ночью. Пока ты спала.

– Эдуард, ты спал не больше трёх часов.

– На четвёртом листе почерк совсем плохой. Учти.

Разворачиваю бумаги. Наверху крупными буквами написано: «ДОГОВОР ДАРЕНИЯ. ЧЕРНОВИК». Ниже – наши имена и описание дома с земельным участком. Даритель: Ремезов Эдуард Петрович. Одаряемая: Вершинина Марина Андреевна. Доля: одна вторая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Читаю последнюю строчку трижды: «Доля: одна вторая».

– Ты с ума сошёл, – говорю я.

– Возможно. Но с адресом не ошибся. Проверь.

– Это не смешно.

– Я и не шучу.

Он сидит напротив, положив руки на стол. Большой палец то и дело разглаживает уголок черновика.

– Твой отец просил тебя сохранить дом, – напоминаю я.

– Помню. Поэтому его никто и не покупает.

– Эдик, половину дома не дарят на тетрадных листах за завтраком.

– Знаю, Вершинина. Это черновик. Я позвонил нотариусу, она согласилась принять нас в понедельник. Если ты захочешь, оформим всё как положено, а потом зарегистрируем переход права.

Я провожу пальцем по краю листа, возвращаюсь к строке с долей. Конечно, он об этом подумал, а я пока только пытаюсь понять, что чувствую.

– И налог за подарок я заплачу немаленький. Мы с тобой ведь не родственники.

– Я помню. – Он придвигает ко мне стакан воды. – У нотариуса всё посчитаем. Если решишь, что сейчас слишком дорого, не будем спешить.

Ещё неделю назад я бы принялась возражать: не решать за меня, не брать на себя мои заботы. А сейчас он и не решает. Просто ждёт.

– У меня такое чувство, что ты подготовился лучше, чем к операции.

– К операции у меня хотя бы ассистент есть.

Я смотрю на его подпись внизу. До боли знакомая линия с длинным хвостом. Странно видеть её на бумаге, которой не нужно ни от кого защищаться.

– Почему половину? – спрашиваю.

– Потому что другая половина уже твоя, – отвечает он, потом поправляется: – В смысле, я хочу, чтобы была. Я же обещал не говорить красиво.

– А если мы поругаемся? По-настоящему, не как в пятницу?

– Значит, поругаемся. С этим домом или без него. Только если ты решишь уйти, тебе не придётся сначала спрашивать меня, можно ли забрать свои вещи.

На миг вспоминаю квартиру Глеба. Там я даже стул боялась переставить: ещё скажет, что всё испортила.

Эдуард замечает моё молчание.

– Не надо сейчас решать, – говорит он. – Я и без подписи хочу, чтобы ты осталась.

От этих слов становится легче. Даже немного смешно: человек только что предложил мне половину дома, а я сильнее всего рада, что могу сказать «нет» и он выдержит.

– Я прочитаю, – обещаю.

– Конечно.

– И исправлю ошибки.

– На это и рассчитывал.

Ладо всё это время молчал, но теперь ставит чашку на блюдце.

– Тогда и мне придётся кое-что сказать, – произносит он.

Эдуард поворачивается к нему.

– Гордей Артурович, если опять про сделку…

– Нет. Никакой сделки. – Ладо качает головой. – Я пересмотрел проект. Спуск к морю можно провести по моей земле. Дороже и длиннее, зато без вашего нижнего участка. Архитекторы недовольны. Пусть привыкают.

Я едва не спрашиваю, сколько они потеряют на изменении проекта, но вовремя прикусываю язык. Теперь это не моя работа.

– А причал будет? – спрашивает Эдуард.

Ладо смотрит на него поверх чашки.

– Будет. На моей земле. Я хочу назвать его именем Артёма. Если ты не против.

Эдуард отодвигает стакан. Он медлит с ответом. Я уже почти готова сменить тему.

– Я не против, – произносит он. – Приду, когда откроете.

– Приходи.

Тимур кладёт руку отцу на плечо. Ладо накрывает её своей, и они так сидят, пока Ника не начинает шумно искать салфетки. Их на столе достаточно, но она всё равно требует ещё.

Я наконец снимаю с подбородка Эдуарда клочок бумаги. Он смотрит на меня с удивлением.

– Это что было?

– Тебя спасаю. Выглядишь как человек, которого нельзя подпускать к хирургическим инструментам.

– Спасибо. А документ?

Он кладёт рядом ручку, синюю, совсем новую. На колпачке остался маленький ценник.

– Я ведь сказал: решать тебе.

Черновик не сделает меня собственницей, даже если мы сейчас распишемся на каждой странице. Настоящие документы ещё придётся проверить у нотариуса, а потом зарегистрировать. Всё это я отлично знаю. И всё-таки от его подписи внизу страницы у меня горло перехватывает.

Эдуард придвигает ко мне лист и наклоняется поближе, чтобы слышала только я.

– Ну что, Вершинина. Подпишешь или сначала прочитаешь дважды?

 

 

Глава 52. Ключ

 

– Вершинина, к тебе клиентка. С курицей.

Яся заглядывает в мой кабинет, прижимая к груди стакан кофе. Волосы у неё собраны кое-как, под глазами тени. Завтра свадьба, и она уже вторую ночь не спит, потому что вдруг обнаружила: быть невестой гораздо сложнее, чем снимать чужих невест.

– С какой курицей? – переспрашиваю я.

– Рыжей. Живой. Я бы тоже не поверила, если бы не видела.

С улицы доносится возмущённое кудахтанье.

Год назад в этом здании была аптека, где я распечатывала документы для Ладо. Теперь здесь моя контора: две комнаты, старый кондиционер и витрина, за которой вместо крема от загара висит табличка «ЮРИСТ ВЕРШИНИНА. С 9 ДО 18. ПОСЛЕ 18 НЕ ГОРИТ».

Надпись придумал Эдуард. Яся нарисовала. Первую неделю я каждый вечер проверяла почту в шесть ноль одну, потом в шесть пятнадцать и ещё раз дома. Теперь иногда ухожу даже в пять пятьдесят девять. Ничего страшного пока не случилось.

В дверь входит баба Нюра с Виноградной улицы. Под мышкой у неё рыжая курица, которая явно не разделяет хозяйкиной решимости добиться справедливости.

– Здравствуйте, Марина Андреевна. У меня гражданский спор.

– Добрый день. Садитесь, пожалуйста.

Баба Нюра придвигает к столу второй стул, поправляет курицу под мышкой и деловито откашливается.

– Ей тоже?

– А она у нас сторона спора?

– Главная свидетельница!

Баба Нюра ставит курицу на стол. Та немедленно делает шаг к моей папке с доверенностями.

– Осторожнее, – говорю я и перекладываю папку на подоконник. – Документы она мне ещё не подписывала.

Яся смеётся и исчезает за дверью. Предательница. Я прекрасно слышу, как она хохочет уже на улице.

История оказывается серьёзной. Курица принадлежит соседке, третий год перелетает через забор, клюёт рассаду, обрывает клубнику и несётся под крыльцом бабы Нюры.

– Так вот я вас спрашиваю, – подытоживает клиентка, – яйца чьи?

Смотрю на курицу. Она смотрит на меня одним глазом и пытается дотянуться клювом до карандаша.

– Начнём с рассады, – предлагаю я. – Вы записывали, что именно она испортила?

– Записывала! У меня тетрадь есть. За три года.

Тетрадь действительно находится в сумке. Исписана мелко, на некоторых страницах следы земли. Баба Нюра перечисляет помидоры, огурцы и клубнику, не заглядывая в записи. Я только успеваю записывать.

– А соседка знает, что птица ходит к вам?

– Знает. Говорит, курицу за руку не поймаешь.

– За руку, конечно, не поймаешь, – соглашаюсь я. – Но можно сначала спокойно предъявить ей расчёт ущерба. И фотографии приложить, если есть.

– Есть! – Баба Нюра достаёт телефон. – Вот, смотрите, на моём помидоре сидит.

На снимке курица сидит не на помидоре, а посреди грядки, но соседство с расклёванным плодом выглядит вполне убедительно.

Через полчаса у нас готова претензия. Никаких угроз и требований посадить птицу под арест. Баба Нюра, правда, настаивает, чтобы про яйца там тоже было сказано. Приходится отдельно объяснить, что в первую очередь мы просим возместить испорченную рассаду.

– Всё-то вы, юристы, усложняете, – ворчит она, но бумагу складывает очень бережно.

Расплачивается банкой сушёной вишни.

– Это доктору, – предупреждает. – Слышала, заведующим стал.

– С весны заведует хирургией.

– Ну вот. Пусть ест. Для мозгов полезно.

Курица на прощание пытается клюнуть ручку. Провожаю обеих до двери и возвращаюсь в кабинет уже без надежды заняться бумагами до обеда.

Прошёл почти год с того дня, когда Ника обнимала меня на своей свадьбе и кричала, что я исполнила обещание. Опять июль. За окнами жара, на автостанции водители спорят о кондиционерах, в бухте прибавилось яхт.

Мы с Эдуардом всё ещё живём на мысу. Дом не продан. Я даже перестала каждый раз уточнять про себя, чей он.

На том воскресном завтраке я всё-таки подписала его тетрадные листочки. Не договор, конечно, а обещание прийти к нотариусу и самой решить, готова ли я принять подарок. В понедельник мы действительно пришли в жёлтый дом. Нотариус проверила документы, мы обсудили налог, а потом оформили дарение как положено.

Когда зарегистрировали переход права, половина дома и участка стала моей. На налог пришлось отложить серьёзную сумму. Зато теперь я хотя бы знаю, зачем три года училась не тратить всю зарплату сразу.

Нотариус сняла очки и спросила, не собираемся ли мы передумать ещё раз.

– Говорила же вам, девушка, не связывайтесь, – вздохнула она. – Ну да ладно. Счастья вам.

Ника с Тимуром живут в городе. Сестра беременна и уже предупредила, что никаких пожеланий по цветам детской комнаты не принимает. Маме сказала позже, чем мне. Мама два дня обижалась, а потом приехала с пирожками и списком детских магазинов.

Вообще мама изменилась. Не сразу, конечно. Первые месяцы всё ещё начинала разговор словами «Мариша, срочно». А потом однажды позвонила в воскресенье и спросила:

– Ты как?

Я так растерялась, что ответила:

– Нормально. А что случилось?

Она рассмеялась. Теперь спрашивает почти каждое воскресенье. Иногда я рассказываю, иногда просто слушаю, как она выбирает на рынке помидоры. Оказывается, можно разговаривать и никуда при этом не спешить.

У Дениса дело закончилось условным сроком. Пышкин лишился полномочий нотариуса. От этих новостей я не почувствовала той радости, которой когда-то ждала от победы над противником. Скорее облегчение: наконец всё стало официальным и больше не нужно доказывать очевидное.

В декабре Ладыгин прислал письмо. Всего три строки: «Шевчук был прав. Я ошибся в людях. Удачи». Я не ответила. Но письмо сохранила в отдельной папке. Не для суда, просто на память.

Эдуард теперь заведует хирургическим отделением районной больницы. Ругается, что бумаги занимают больше времени, чем пациенты, зато, когда возвращается домой после тяжёлой смены, у него снова тот взгляд, который я заметила в первые дни знакомства. Усталый, внимательный. Он делает то, ради чего пришёл в медицину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К Зарецкому ездит раз в месяц. Профессор учится говорить заново, медленно, по слогам. В последний приезд сумел произнести Эдуарду: «Пра-виль-но». Эдик после этого долго сидел на крыльце с отцовской сумкой. Я вынесла ему чай и села рядом. Он не стал ничего объяснять. Я не спрашивала.

На земле Ладо в мае открыли небольшой деревянный причал. На столбе вырезано: «Причал Артёма». Мы пришли вместе.

Ладо и Эдуард стояли на конце настила минут десять, почти не разговаривали. Потом Гордей Артурович взял его руку в обе свои. Яся опустила камеру, но не сразу.

Вечером она прислала мне один снимок: два мужчины смотрят на воду, а позади них пустой берег. Я сохранила его в телефоне.

Яся сама переехала к морю осенью. Всё снимала, снимала, а потом заявила, что больше не хочет каждую неделю ездить за пятьсот километров ради красивого заката: можно жить там, где он красивый каждый день.

Тихон всю зиму делал вид, что не замечает, как она каждый вечер сидит у него за стойкой. А в марте принёс ей жестянку из-под монпансье. Внутри было кольцо.

Яся утверждает, что едва не съела его вместе с конфетами.

Завтра у них свадьба на «Ласточке». Ника отвечает за ромашки, Тимур за доставку гостей, а я получила единственное поручение: проследить, чтобы невеста хотя бы утром поела.

Вечером заезжаю на мыс. Калитка открыта, а на ней висит старая фанерная табличка. В сентябре мы перевернули её чистой стороной наружу. Эдуард долго возился с краской, потому что хотел сделать надпись ровно, но к концу всё равно сбился:

«ЮРИСТАМ ОТКРЫВАЮ. ОДНОЙ».

Банка вишни гремит в сумке. Во дворе пахнет тёплой землёй и спелым инжиром. На крыльце сидит Эдуард, рядом отвёртка, стамеска и кучка свежих стружек.

Сперва не понимаю, что изменилось. Потом замечаю на двери в кухню латунный замок.

Останавливаюсь посреди дорожки.

– Ты что делаешь?

– Замок врезаю, – отвечает он и поднимает голову. – Третий час. Твой дуб оказался крепче, чем я рассчитывал.

– Мой?

– Половина твоя, половина моя. Можешь выбрать, какая именно древесина досталась тебе.

Подхожу ближе. Замок похож на тот, что на отцовской сумке, только новый, блестящий. Дверь двадцать шесть лет стояла без него. Я помню, как в первое утро дважды проверяла ручку и не могла поверить, что запереть её нечем.

– Ты же сам говорил, что здесь замки не нужны.

– Говорил. – Он осторожно откладывает инструмент. – Отец снял их, когда мама ещё была жива. Не хотел, чтобы она чувствовала себя запертой. Чтобы могла в любой момент выйти к морю. Я к этому привык.

– А теперь?

Эдуард вытирает ладони о шорты и встаёт.

– А теперь нас двое. Мне хорошо без замков, а ты привыкла проверять их дважды. Я подумал: почему это должно быть только по-моему?

Нечего ответить. Снова смотрю на дверь. Самое удивительное, что он не купил новый замок вчера, когда я расстроилась, и не предложил его как утешение после ссоры. Целый год смотрел, как я по привычке проверяю двери, и молчал. А потом просто взял и сделал.

– И где ключ? – спрашиваю.

– Вот.

Он достаёт из кармана новенький латунный ключ на синей ленточке. Узнаю её сразу: на ней с первого дня висел ключ от калитки. Теперь на кольце два ключа.

Эдуард кладёт связку мне в ладонь.

– Это твой. Если захочешь закрыть дверь, закроешь. Я спорить не стану.

– А если захочу оставить открытой?

– Тогда оставишь.

Он говорит совершенно серьёзно. Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться.

– Ну и зачем ты тогда третий час мучился?

– Чтобы у тебя был выбор, Марин.

Я уже собираюсь обнять его, когда замечаю на ленточке ещё что-то. Маленькое кольцо из белого золота. Гладкое, без камней. Оно почти не блестит в тени крыльца, и я не сразу понимаю, что вижу.

Поднимаю глаза.

Эдуард стоит, сжав в пальцах стамеску. Замечает мой взгляд и торопливо кладёт её на ступеньку.

– Я речь готовил, – говорит он. – Даже записал. Потом прочитал и понял, что вышла выписка из истории болезни.

– Эдик…

– Дай договорить, ладно? А то я сейчас вообще всё забуду.

Киваю. В горле пересыхает. Даже ответить сразу не получается.

– Я не знаю, что с нами будет через десять лет. Не знаю, перестану ли раздражаться, когда ты проверяешь документы на отпуск, а ты, наверное, так и будешь возмущаться, что я не умею складывать рубашки.

– Не умеешь, – подтверждаю шёпотом.

Он улыбается, наконец выдыхает.

– Но я хочу, чтобы ты оставалась здесь. И завтра, и послезавтра, и когда мы состаримся. Марин, выйдешь за меня?

Слышу, как где-то за спиной трещит цикада. В ладони лежат два ключа и кольцо. Эдуард не торопит меня. Стоит и ждёт ответа, а я всё ещё держу в ладони кольцо вместе с ключами.

– Да, – говорю. – Господи, Эдик, конечно, да!

Он обнимает меня, и ключи звякают между нашими ладонями. Мне приходится рассмеяться ему в плечо, потому что я вот-вот расплачусь, а он так неловко целует меня в висок, что попадает в волосы.

Снимаю кольцо с ленточки и протягиваю ему. Эдуард берёт его осторожно, как что-то хрупкое. Со второго раза надевает на мой палец.

– Прости, – бормочет. – Я ведь даже репетировал.

– Судя по всему, не на мне, – шучу я.

Он смеётся, а я смотрю на кольцо. Три года после Глеба я иногда по привычке крутила на безымянном пальце то, чего там уже не было. Когда перестала, даже не заметила.

– Только сразу предупреждаю, – говорю, поднимая на него глаза. – Завтра у Яси на свадьбе на стол я не полезу.

– Хорошо, – отвечает Эдуард слишком спокойно.

– Ты мне не веришь?

– Верю. Просто помню, как ты умеешь держать обещания.

Он берёт мою руку, целует прямо в кольцо, а потом поворачивается к новой двери.

– Ну что, Вершинина, проверять будем?

Вкладываю ключ в замок. Он поворачивается легко, с первого раза. Я пробую ещё раз, чтобы убедиться.

Эдуард тактично смотрит в другую сторону.

 

 

Глава 53. Без гарантий

 

Яся выходит замуж босиком.

На «Ласточке» для гостей едва хватает места, поэтому часть родни стоит на пристани и кричит поздравления оттуда. Тихон растерянно поправляет ворот рубашки. Ника с утра просила его надеть другую, но он упёрся: в этой когда-то впервые повёз Ясю на съёмку. Теперь ткань тянет на плечах, а бороду всё-таки пришлось подстричь.

– Не плачь заранее, – шепчет ему Яся, когда они берутся за руки.

– Я не плачу.

– У тебя борода мокрая.

– Это от моря.

Она фыркает. Потом сама начинает плакать, не дождавшись первой торжественной фразы.

Ника держит камеру, которую Яся доверила только ей. В волосах у сестры белые ромашки, живот под платьем уже заметен, и Тимур всё время пытается усадить её на складной стул.

– Ещё раз предложишь, – предупреждает Ника, не отрываясь от видоискателя, – будешь снимать сам.

Он мгновенно отступает.

Когда Яся говорит «да», Тихон закрывает глаза. Потом отвечает так громко, что даже на берегу слышат. Тихон украдкой вытирает щёки, а Яся смеётся сквозь слёзы.

– Ника, свет справа! – вдруг командует Яся сквозь слёзы.

– У тебя собственная свадьба, Ясь!

– Знаю! Поэтому и переживаю!

Мы смеёмся все вместе. Эдуард стоит у меня за спиной, положив ладони мне на плечи. Кольцо на пальце пока непривычное, я то и дело поворачиваю его к свету. Он замечает.

– Не жмёт? – спрашивает тихо.

– Нет.

– А то вчера ты его уже трижды проверила.

Он берёт мою руку, поворачивает кольцо так, чтобы оно не цеплялось за ткань рукава.

– Я же юрист.

– Очень серьёзная профессия, – соглашается он, а сам улыбается так, что я знаю: ещё долго будет меня этим дразнить.

В «Сырой доске» после свадебного ужина невозможно протиснуться к стойке. Кто-то принёс цветы, кто-то поставил на стол миску с раками, Тихон достал аккордеон, хотя все обещали дать ему сегодня отдохнуть.

Яся танцует между стульями, подхватив сарафан, и каждые пять минут подходит ко мне обнять. Похоже, она решила наверстать всё время, пока держала камеру вместо того, чтобы участвовать в чужих праздниках.

– Марин! – кричит она мне через музыку. – А ты чего сидишь?

– Берегу силы.

– Для чего?

– Для замужества. Это, говорят, непросто.

Яся толкает меня плечом. Не сильно, но мой стул качается, и я хватаюсь за край стола.

– Ой, нашла о чём переживать! У тебя жених врач, пусть сам разбирается!

Эдуард, стоящий у стойки с бокалом воды, слышит и поднимает бровь.

– За что меня тут уже записали ответственным?

– За всё, – отвечаем мы с Ясей одновременно.

Тихон меняет мелодию. Первые ноты знакомые, быстрые, такие же, как на Никиной свадьбе. Яся оборачивается ко мне с открытым ртом. Да, подруга, я тоже узнала эту мелодию.

Вчера я клялась Эдуарду, что ни за что не стану танцевать на столе. Сегодня ничего никому не обещала.

– Только тарелки уберите, – прошу ближайшего гостя.

– Ты куда? – не сразу понимает Яся.

– Поздравлять тебя. Лично.

Снимаю босоножки и залезаю сначала на стул, потом на стол. Тот качается, кто-то придерживает ножку, а я уже смеюсь так, что едва попадаю в такт.

– Марина! – вопит Яся.

– Не снимай! – отвечаю ей. – Тебе сегодня нельзя работать!

– Я не снимаю! Я любуюсь!

Эдуард запрокидывает голову и хохочет. На него оборачивается половина бара. Тихон раздувает мехи ещё шире, а Ника из дальнего угла грозит мне пальцем. Не могу разобрать, осуждает она меня или гордится.

Танцую недолго. Когда музыка заканчивается, Эдуард подаёт руку, и я спускаюсь, стараясь не задеть вазу с цветами.

– Ты ведь говорила… – начинает он.

– Что не полезу. Да. Но я передумала.

– Имеешь право.

Эдуард смотрит на мою босую пятку: кажется, я наступила на крошку от хлеба и теперь пытаюсь стряхнуть её, не наклоняясь.

– Спасибо за разрешение, – фыркаю я.

– Я не разрешал. Я просто держу стол, чтобы ты не свалилась.

И действительно, ладонь у него лежит на краю столешницы. Убирает он её только тогда, когда обе мои ноги оказываются на полу.

Уходим за полночь. В баре ещё играют, над бухтой висит луна, а Эдуард несёт мои босоножки, зацепив их двумя пальцами за ремешки.

– Ты их хоть надеть собираешься? – спрашивает он.

– На дорожке слишком приятно босиком.

– Там щебень.

Я поднимаю ногу, показывая совершенно целую пятку. Эдуард лишь качает головой.

– Ты сегодня невероятно романтичен.

– Я просто знаю, сколько заноз можно загнать в пятку.

– Не порти момент.

Он смеётся и замедляет шаг, подстраиваясь под меня.

На мысу тихо. Во дворе шелестит инжир, от спелых плодов пахнет сладко, в траве стрекочут цикады. Табличка на калитке немного перекосилась; завтра Эдуард наверняка пойдёт за молотком. Или попросит меня прочитать надпись и решить, как её лучше закрепить. У нас теперь многое решается вдвоём, хотя спорить мы от этого меньше не стали.

У входной двери останавливаюсь. Новый латунный замок блестит в лунном свете. Вчера я проверяла его дважды. Сегодня ключ на синей ленточке висит у меня на шее, а к новому кольцу на безымянном пальце я ещё не привыкла.

Открываю дверь, пропускаю Эдуарда и не запираю за нами.

Он замечает. Конечно, замечает. Но ничего не говорит, только ставит мои босоножки у стены, чтобы утром я не искала их по всему дому.

– Не собираешься проверять? – спрашивает наконец.

– Нет.

– Уверена?

– Знаю, где ключ. Если захочу, закрою.

Он кивает и больше не допытывается.

В спальне открыто окно. Занавеска в мелкий синий цветок шевелится от ветра, на кровати всё то же покрывало, которое Эдуард собирается заменить уже год. Кровать тоже обещал купить пошире. Мы даже съездили посмотреть, выбрали, поссорились из-за размеров и вернулись домой без покупки.

Оказывается, на этой вполне помещаемся. Правда, если не пытаться спать на разных краях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эдуард ставит на тумбу стакан воды и смотрит на меня. Я стою посреди комнаты и никак не могу перестать улыбаться.

– Что? – спрашивает он.

– Ничего. Просто ты здесь.

– Я здесь живу, Марин.

– Знаю. Всё равно нравится.

Он подходит ближе. Я обнимаю его за шею, чувствую под пальцами тёплую кожу и короткие волосы у затылка. За день мы столько раз касались друг друга мимоходом, что теперь хочется наконец никуда не спешить.

– Сегодня никто не ведёт, – говорю я.

– Это как?

– Не знаю. Давай попробуем.

Я стаскиваю с него рубашку, он с меня платье, одновременно, руки у нас путаются, и мы смеёмся. Платье застревает у меня на голове, и, пока я из него выпутываюсь, он целует меня в живот.

– Помочь? – спрашивает он оттуда.

– Не мешай. Я почти.

Мы падаем на нашу узкую кровать, где помещаемся только вплотную.

Он целует меня в губы, в подбородок, в шею, а я его в плечо, в ключицу, в шрам на костяшке. За год мы выучили друг друга наизусть: я знаю, где он вздрагивает, он знает, где я выгибаюсь. И всё равно каждый раз находится что-то новое. Сегодня это родинка у него под лопаткой, которую я нащупываю пальцами и никак не могу поверить, что пропустила её за целый год.

Его ладонь скользит у меня между ног, а я уже мокрая, и он выдыхает мне в шею. Обхватываю рукой его член, твёрдый, горячий, и он тихо, низко стонет и подаётся мне в ладонь.

Мы больше не пользуемся презервативами. Решили это в мае, вместе, за кухонным столом, где решаем всё.

Я переворачиваю его на спину, он переворачивает меня обратно, мы хохочем, и я снова оказываюсь сверху. Тогда он садится и обхватывает меня, так что мы оказываемся лицом к лицу, я у него на коленях. Опускаюсь на него медленно, по чуть-чуть, нарочно, и он смеётся сквозь зубы: «Издеваешься». Издеваюсь. Имею право.

Между нами ничего нет, кожа к коже. Он весь во мне, горячий, и я чувствую, как он пульсирует. Его лоб касается моего, его руки у меня на спине, мои у него на шее.

– Никто не ведёт, – шепчет он.

– Никто.

Мы двигаемся вместе, не я и не он, а вместе, сбиваемся, смеёмся и снова находим ритм. Его бёдра поднимаются мне навстречу ровно тогда, когда я опускаюсь. По спине течёт пот, ставня тихонько стучит о стену. Я чувствую, как он дрожит, сдерживаясь, и дрожу сама.

Свет мы так и не включили. Луна лежит полосой поперёк кровати, и я вижу его только кусками: скулу, плечо, его руку у меня на бедре. Остальное я знаю на ощупь. Он перехватывает мою руку и целует пальцы.

Он берёт моё лицо в ладони.

– Марин.

– М?

– Ничего. Проверяю, что ты тут.

– Тут. Дверь не заперта, а я всё равно тут.

Кончаю я первой, вцепившись ему в плечи, в голос, ни капли не стесняясь: будить тут некого, до ближайших соседей полмыса. Он держится ещё чуть-чуть, ровно столько, чтобы я успела это заметить и засмеяться, а потом сдаётся сам, выдыхает моё имя мне в ключицу и держит так крепко, что я чувствую каждый его палец на своих рёбрах.

Мы не расцепляемся, просто падаем на бок, переплетённые: его нога между моих, моя голова у него на груди. Сердце у меня под щекой стучит быстро, потом всё медленнее, медленнее.

Гораздо позже лежу у Эдуарда на плече и слушаю его дыхание. Он сонно проводит ладонью по моей спине, потом берёт запястье, и большой палец сам находит пульс.

– Ты серьёзно? – спрашиваю.

– Что?

– Опять считаешь.

Он чуть сильнее прижимает большой палец к внутренней стороне моего запястья и делает вид, что занят исключительно работой.

– Профессиональная привычка.

– Ну и сколько?

– Много, – отвечает он и улыбается мне в волосы. – Жить будешь.

Устраиваюсь удобнее, подложив ладонь под щёку. Эдуард ждёт продолжения: уже знает, что просто так я его не отпущу.

– Долго?

– Без гарантий.

Я смеюсь и утыкаюсь ему в грудь. Он целует меня в макушку, а потом поправляет край простыни, потому что от окна тянет прохладой.

Дверь во двор осталась незапертой. Ключ висит там, где я его оставила, и утром я смогу повернуть его в замке. Или не повернуть. И сегодня мне совершенно не нужно вставать и проверять.

Эдуард отпускает моё запястье, но ладонь оставляет рядом. Я нахожу его пальцы в темноте и переплетаю со своими.

За окном шуршит инжир. Где-то внизу море ударяется о камни. Эдуард уже дышит ровно, а я ещё немного лежу с открытыми глазами.

Потом придвигаюсь ближе и засыпаю.

Конец

Оцените рассказ «Без гарантий»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 21.09.2026
  • 📝 446.2k
  • 👁️ 9
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Ольга Вереск

Глава 1


Я ненавижу этот звук.
Собеседник обещает заняться этим позже, и я уже открываю рот: когда позже? Завтра? Через неделю? Но в трубке гудки. Сижу и слушаю, хотя давно пора отключиться. Может, связь оборвалась?
Убираю телефон от щеки, вытираю мокрую ладонь о колено. В тетради семь зачёркнутых ...

читать целиком
  • 📅 28.09.2026
  • 📝 282.4k
  • 👁️ 58
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Марат Беркут

Глава 1


Вера
С хлеба приходится стряхивать пыль. Я провожу ладонью по серой корке, понимаю, что только размазываю грязь, и переворачиваю буханку чистой стороной к женщине. Она берёт её обеими руками, словно я протягиваю что-то хрупкое, и прячет за пазуху. Пакетов у нас больше нет.
Над входом в под...

читать целиком
  • 📅 08.10.2026
  • 📝 455.0k
  • 👁️ 21
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 ТИАВЕРРА

Глава 1. Вирус на первом дежурстве


Коста
— Котаев, отдай текст.
— Я его ещё не дочитал.
— Ты держишь один лист уже пять минут.
— И все пять надеюсь, что слова на нём соберутся во что-нибудь живое. Пока не собрались.
Пресс-секретарь вытаскивает карточку у меня из пальцев и разглаживает угол. На нём...

читать целиком
  • 📅 15.10.2026
  • 📝 319.1k
  • 👁️ 9
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Елена Смирнова

Глава 1. Спор


ДЕМИД
— В восемь ужин. Будешь дома.
Отец говорит это спокойно, не отрываясь от планшета, будто вопрос уже решён и обсуждать там нечего. За широкими окнами гостиной темнеет сентябрьский вечер, мокрая после дождя дорожка блестит под фонарями, а двое рабочих таскают коробки из грузового...

читать целиком
  • 📅 01.11.2026
  • 📝 467.3k
  • 👁️ 2
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Ария Коваль

«КАПЛИ НА СЕРДЦЕ»: Ария Коваль


Закончив престижную академию, Эвелин Флетчер вместе с лучшим другом начинает стажировку в крупной маркетинговой компании.
Острый ум и креативный подход помогают ей быстро справляться с проектами и находить свое место в новом кругу общения.
В жизни Эвы появляются люди...

читать целиком