Котёнок Котаева

Глава 1. Вирус на первом дежурстве

Коста

— Котаев, отдай текст.

— Я его ещё не дочитал.

— Ты держишь один лист уже пять минут.

— И все пять надеюсь, что слова на нём соберутся во что-нибудь живое. Пока не собрались.

Пресс-секретарь вытаскивает карточку у меня из пальцев и разглаживает угол. На нём я успел написать: «Мы не торгуем нефтью» — прямо над фразой «здоровье является главным ресурсом современного человека».

Какая мёртвая хуйня. Они позвали врача разговаривать с людьми и выдали ему текст для памятника.

— Скажешь своими словами, — решает она. — Только прилично.

— Выбери что-нибудь одно.

Она поднимается на носки и цепляет петличку к вороту моей футболки. Пальцы скользят слишком близко к коже.

— Не шевелись.

— Ты уже обеими руками у меня на груди и ещё командуешь. Мне нравится, как начинается городская профилактика.

— Я креплю микрофон.

— Конечно. И свидетелей вокруг полбольницы. Я совершенно спокоен.

Она дёргает провод сильнее необходимого. Не убить, так, блядь, придушить за счёт республиканского бюджета.

Главный холл сегодня не похож на больницу. Стойки с буклетами перекрывают половину прохода, у входа проверяют давление, дальше показывают первую помощь на пластиковом манекене. Между столами ходят посетители, волонтёры и сотрудники с лицами людей, которым велели создать атмосферу праздника в девять утра. Оператор ищет хороший свет. Фотограф уже нашёл меня и теперь не теряет.

Телефон в руке вибрирует.

На экране — фотография: чёрное кружево врезается в бедро, два пальца оттягивают тонкую резинку и скользят под неё — прямо между ног.

«К восьми освободишься?»

Печатаю: «Не снимай. Вечером стяну зубами».

— Коста.

Пресс-секретарь успевает заглянуть в экран и морщится.

— А ты не читай мои сообщения. Вдруг там что-нибудь такое, после чего тебе придётся менять программу мероприятия.

— Мне придётся менять врача. Убери телефон.

Я ставлю беззвучный режим и прячу его в карман. На это мероприятие она сама выбила именно меня, поэтому угрозу заменить врача можно считать утренним флиртом. Слабым, конечно, но пресс-служба вообще медленно учится.

— Где невролог? — спрашивает оператор. — Мы хотели снять короткий блок про признаки инсульта.

— Новая врач должна принести памятки, — отвечает пресс-секретарь и оглядывается к дверям. — Вот, кажется…

Я поворачиваю голову.

Девушка в белом халате идёт через холл и наглядно доказывает: двух рук ей не хватило ещё у дверей. Остановиться и попросить помощи она, блядь, всё равно не догадалась. Телефон зажат между плечом и ухом, под мышкой — толстая синяя папка, в другой руке — стакан воды, поверх папки ползёт пачка буклетов. Каштановый хвост развалился, несколько прядей прилипли к щеке. В огромных голубых глазах сосредоточенность человека, который сейчас либо донесёт всё разом, либо погибнет при исполнении чужой просьбы.

— Да, конечно, — говорит она в телефон. — Я подойду после мероприятия. Нет, мне не трудно, я всё равно буду в корпусе, просто я ещё не совсем понимаю, где находится… Нет, найду. Обязательно.

Кто-то отступает от стойки прямо ей под ноги. Она уворачивается, цепляет носком металлическую опору и зачем-то бросается спасать стенд, который сама же уронила. Стенд валится на меня. Следом летит она — молча, с выражением оскорблённого удивления.

Ну заебись. Девушку поймай. Стенд поймай. И не перепутай, кого из них ставить на ноги.

Ловлю её за талию, плечом упираюсь в стенд и удерживаю обоих на ногах. У стенда ног больше, но помогает это почему-то нихуя. Стакан опасно наклоняется.

— Воду отдай.

— А зачем? Я могу сама.

— Затем, что рук у тебя две, вещей — четыре, а инстинкта самосохранения я пока вообще не увидел. Мне интересно, чем это закончится, но отжимать твой халат посреди холла я не планировал. Воду.

Она послушно вкладывает стакан мне в ладонь и тут же пытается перехватить сползающую папку. Буклеты разъезжаются веером. Телефон всё ещё зажат между щекой и плечом.

— Я перезвоню, — выдыхает она в трубку. — Простите. Нет, не вы. Здесь просто… человек.

Завершает вызов и поднимает на меня глаза.

Голубые глазищи распахнуты так, что кот из «Шрека» уже собирает манатки: его главный трюк только что спиздили.

На бейдже крупно: «Гера Александровна Чудо. Врач-невролог».

Вот, значит, какое неврологическое чудо нам прислали.

— Чудо? — спрашиваю.

— Это фамилия.

— Я вижу. Очень своевременная.

Она бросает взгляд на мою руку у себя на талии. Я не отпускаю, пока она не встаёт обеими ногами нормально. Мягкая, тёплая даже через халат и явно готовая извиниться за то, что мне пришлось её поймать.

— Спасибо. И простите, пожалуйста. Я вас не заметила, потому что мне нужно было донести материалы, а потом позвонили из отделения, и я решила, что смогу одновременно… В общем, обычно я не падаю на людей.

— На людей и не надо. На меня можно. Только в следующий раз без ебучего стенда между нами.

Она моргает.

— Я вообще стараюсь, если что, не падать.

— Жаль. У тебя неплохо получается.

— Коста Эхсарович, я действительно не хотела…

— Коста. Эхсаровичем я становлюсь, когда отец злится или на меня жалуются. Ты пока не успела ни то ни другое.

Щёки у неё розовеют. Мгновенно. Никаких жеманных пауз, отрепетированных взглядов и игры в непонимание. Чудо понимает всё — и сразу не знает, куда деть глаза.

Вот это уже забавно.

— Я не собиралась предъявлять вам… тебе… Я только сегодня официально вышла, и мне сказали, что материалы нужны здесь. Потом попросили после мероприятия посмотреть одного пациента, потому что коллега не успевает, но это не имеет отношения к папке. Папку я должна была просто передать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вместо ответа она выдаёт мне всю цепочку событий: папку, коллегу, отделение и сегодняшний день. Сбивается, поправляет себя, снова произносит «попросили» и краснеет ещё сильнее, когда замечает, что я не перебиваю.

Мне интересно, сколько она может говорить на одном вдохе.

— Дыши, Чудо. Не обязательно запихивать весь сегодняшний день в одно предложение.

— Я дышу.

— Уже лучше. А то у нас мероприятие про здоровье, мне неудобно будет потерять невролога до первого комментария.

Пресс-секретарь забирает у неё пачку буклетов.

— Гера Александровна, останьтесь рядом, пожалуйста. Возможно, попрошу вас сказать несколько слов про первые признаки инсульта.

— Да, конечно.

Естественно. Четвёртое «конечно» за несколько минут. Этой девушке можно вручить чужой шкаф, назвать его временной просьбой — и она, блядь, потащит, ещё и поблагодарит за доверие.

Я возвращаю ей стакан.

— Держи двумя руками. С медициной у тебя, надеюсь, безопаснее.

Голубые глаза распахиваются ещё шире.

— Намного.

Не оправдывается. Не заикается. Просто отвечает.

Хорошо.

Оператор зовёт меня к стойке. Я встаю перед камерой, снимаю с петлички перекрутившийся провод и жду, пока фотограф перестанет командовать моим подбородком. В холле становится теснее. Кто-то смеётся у стола с тонометрами, ребёнок мучает манекен непрямым массажем сердца, волонтёр пытается вернуть на место плакат.

— Начали, — говорит оператор.

— Если у человека внезапно изменилась речь, появилась слабость в руке или перекосило лицо, не ждите, что он сейчас посидит, выпьет воды и придёт в себя. Запомните время, вызывайте помощь и не занимайтесь самодеятельностью. Инсульт не уважает ваши планы, не даёт собраться и не предупреждает заранее. Чем раньше человек попадёт к врачам, тем больше у них возможностей ему помочь.

— Коста, короче, — шипит пресс-секретарь за камерой.

— Это и было короче. Полную версию ты не переживёшь.

Оператор опускает камеру, но запись не выключает. И в этот момент рядом со стойкой раздаётся женский голос:

— Сядь. Ты чего?

Мужчина лет шестидесяти пытается ответить. Вместо слов выходит смазанный набор звуков. Буклет выскальзывает у него из правой руки. Угол рта с той же стороны уходит вниз.

Гера оказывается возле него раньше, чем жена успевает снова произнести имя.

Ещё секунду назад она не знала, куда поставить стакан. Теперь ставит его на ближайший стол, кладёт рядом папку и говорит ровно:

— Не давайте ему воду. Пожалуйста, отойдите на шаг. Я невролог.

Волонтёр уже протягивает мужчине бумажный стакан. Гера накрывает его руку своей, забирает воду и ставит подальше.

Меняется вся. Подбородок поднимается, плечи расправляются, голос становится ниже и перестаёт ломаться. В этом мягком теле прятался врач, который никого не спрашивает, можно ли ему быть уверенным.

Я уже рядом.

— Что видишь?

— Острое начало. Асимметрия лица справа, речь нарушена, правая рука ослабла. Подозрение на ОНМК.

— Проход освободили. Каталку сюда. Приёмное предупредить. Давление, сатурация, глюкоза. Камеру от пациента убрали.

Люди двигаются сразу. Не потому, что я ору. Я не ору. Просто сейчас в моём голосе нет ни одного лишнего варианта.

Мужчина в сознании, дыхание самостоятельное. Пока медсестра надевает манжету, Гера присаживается перед ним.

— Посмотрите на меня. Как вас зовут?

Он пытается сказать. Речь распадается.

— Улыбнитесь. Теперь поднимите обе руки и удерживайте.

Правая начинает опускаться почти сразу.

Жена тянется к сумке.

— У него давление, я сейчас дам таблетку…

— Не давайте ничего, — спокойно останавливает Гера. — Скажите, когда он последний раз точно говорил и двигался как обычно. Не когда вы поняли, что ему плохо. Последний момент, когда всё было нормально.

— Я не знаю… Только что… Мы на входе…

— Вы кому-нибудь звонили по дороге?

— Дочери. Он с ней говорил.

— Откройте журнал вызовов. Во сколько закончился разговор?

Женщина с трудом попадает пальцем в экран.

— Одиннадцать тридцать четыре.

— Во время разговора речь была обычной?

— Да. Он ещё шутил с внуком.

— Последний раз без симптомов — одиннадцать тридцать четыре, — говорит Гера уже мне.

— Фиксируем.

Медсестра называет давление и сатурацию. Глюкоза без критического снижения. Каталку подвозят с другой стороны, мы укладываем мужчину без суеты. Я контролирую дыхание и гемодинамику, Гера коротко повторяет симптомы и время начала, приёмное подтверждает готовность.

Камера остаётся за спинами. Правильно. Сегодня ей достанутся наши руки, голоса и быстрая работа — не лицо человека, которому сейчас страшно.

В приёмном нас уже ждут. Монитор, венозный доступ, повторная оценка, вызов дежурной команды, нейровизуализация — дальше каждый делает своё. Гера передаёт картину без единого лишнего слова. Я слышу её и понимаю, что с такой неврологией можно идти в любую смену.

Мы не спасли человека за пять красивых минут. Мы вовремя довели его туда, где решат, что происходит и какое лечение ему доступно. Именно так и должна работать больница. Без ебучего чуда. Даже если невролога зовут Чудо.

Когда пациента увозят на исследование, Гера отступает к стене и только тогда выдыхает.

— Гера.

Она поворачивается.

— Хорошая работа.

— Я только заметила симптомы. Это должен заметить любой невролог.

— Должен. Заметила ты. Не отнимай у себя хорошую работу — желающих и без тебя найдётся до хрена.

Она смотрит внимательно, уже без паники и розовых щёк. Так ей тоже идёт.

— Спасибо.

— Вот сейчас было достаточно одного слова. Можешь же, когда захочешь.

— Я не всегда говорю слишком много.

— С пациентом — ни одного лишнего слова. А со мной ты начинаешь с папки, сворачиваешь к коллеге, через отделение добираешься до сегодняшнего утра. Я не жалуюсь. Мне, блядь, интересно, куда тебя занесёт к концу следующей демагогии и вспомнишь ли ты, что я вообще спросил.

Обижается. Не сильно — только губы сжимает и глаза становятся ещё больше. Я улыбаюсь, и она сразу понимает, что я её дразню.

— Это было невежливо.

— Невежливо было бы не слушать. А я честно прошёл весь маршрут: папку запомнил, коллегу не потерял, до отделения добрался.

— Я не поняла, к чему ты это сказал.

— К тому, что мне нравится тебя слушать. Гадаю, успеешь ли ты вернуться к моему вопросу до того, как мы оба выйдем на пенсию.

Возвращаемся в холл. Мероприятие пережило отсутствие главного красивого врача и даже не развалилось. Пресс-секретарь идёт к нам с журналисткой, оператор держится рядом. Гера вспоминает о своих вещах и бросается к стойке.

Папка лежит на краю стола. Она хватает её, задевает локтем высокий держатель с буклетами, пытается поймать его другой рукой и толкает манекен. Пластиковый мужчина складывается в поясе прямо на неё.

— Простите, — вырывается у Геры.

Я успеваю перехватить манекен за плечо.

— Котёнок, замри. Ещё одно движение — и придётся оказывать помощь всему оборудованию.

Она замирает. С первого слова. Я ставлю пластмассового пострадавшего обратно и забираю у неё папку.

— Я не котёнок.

— Для начала перестань извиняться перед мужиком без пульса, сознания и нижней половины тела.

— Я сказала это машинально. Он начал падать, а когда на кого-то падает предмет, нормальный человек… Я понимаю, что он пластиковый. Я врач и прекрасно отличаю манекен от живого человека.

— Сегодня я уже видел. Как врач ты охуенная. С остальным будем разбираться по мере разрушений.

Она запинается не словом — дыханием. Потом всё-таки находит голос:

— Не нужно со мной ни в чём разбираться.

— Не переживай. Домой я тебя пока не тащу. Но если потащу — папку бросишь здесь. Руки тебе понадобятся для другого.

Краснеет до ушей. Даже шея под воротом становится розовой. Ещё слово о том, для чего именно ей понадобятся обе руки, — и вспыхнет целиком. Так и подмывает проверить.

В голове даже не запускается привычный расчёт: куда позвать, во сколько освободиться, что окажется под халатом. Не тот интерес. Мне просто хочется ещё раз её задеть и посмотреть, какую новую реакцию она выдаст. Мягкое круглоглазое бедствие в халате. Никаких фильтров и пауз. Я ещё ничего толком не сказал, а она уже пережила рядом со мной маленькую жизнь.

Любопытный котёнок.

Журналистка подносит микрофон.

— Коста Эхсарович, можно пару вопросов? Нам сказали, вы только что спасли посетителя.

— Вам сказали красиво, но неправильно. Мы заметили опасные симптомы и не потеряли время. Что будет дальше, решат обследование и профильная команда.

— А что должны сделать обычные люди, если увидят такое рядом с собой?

Я поправляю съехавшую петличку и поворачиваюсь к камере. Геру закрываю плечом: объектив уже нацелился на её лицо, а она явно не давала согласия становиться местной знаменитостью.

— Запомнить три вещи: лицо, речь, рука. Внезапно перекосило лицо, речь стала непонятной, одна рука ослабла — вызывайте скорую и отмечайте время, когда человек ещё говорил и двигался как обычно. Не поите, не кормите, не подбирайте таблетки по совету родственников и не ждите, что «отлежится». И ещё: лицо пациента вы в материал не ставите. Ни его, ни жены. Хотите красивую картинку — снимайте меня, я к тяжёлой публичной жизни подготовлен. Человека оставьте в покое.

— А молодая врач рядом с вами…

— Гера Александровна Чудо, невролог. Она первой увидела симптоматику. Камеру убери, пока она сама не скажет «да».

— Я согласна, — немедленно говорит у меня за плечом Гера. — Если это нужно для объяснения симптомов. Только я не уверена, что хорошо выгляжу, и вообще я сегодня не готовилась, потому что мне сказали просто принести…

Я поворачиваю голову.

Ну разумеется. Стоило произнести «если она согласится», и котёнок уже согласился, объяснил причину и почти извинился перед камерой за лицо.

— Дыши, — напоминаю.

— Я дышу.

— Это мы сегодня уже проходили.

Пресс-секретарь сияет так, что оператору можно выключать дополнительный свет.

— Встаньте рядом. Буквально один короткий комментарий.

Я кладу ладонь Гере на локоть и разворачиваю к объективу. Она мгновенно напрягается, но не отстраняется. Просто перестаёт понимать, куда смотреть: на камеру, на меня или на мою руку.

— В объектив, котёнок.

— Я просила меня так не называть.

— Нет, ты спорила. Сейчас не спорь. В объектив.

Она открывает рот. Закрывает. Поворачивается к камере.

Охуенно. Ладонь на локте, два слова — и она молча делает ровно то, что я сказал.

Вечером ссылка прилетает сразу в три рабочих чата.

На видео нет лица пациента. Есть Гера, которая одним движением убирает чужую руку со стаканом воды. Есть мой голос, после которого холл расступается. Есть наши спины, каталка и короткая передача в приёмном. Потом монтаж перескакивает на интервью: я говорю про лицо, речь и руку, а из-за моего плеча выглядывают огромные голубые глаза.

И, конечно, ебучая петличка прекрасно записала финал.

«Котёнок, замри».

«Я не котёнок».

«Как врач ты охуенная».

Под роликом уже несколько тысяч просмотров. Новые комментарии появляются с каждой секундой.

«Кто этот реаниматолог?»

«Это Котаев. Он всегда такой».

«Невролог Чудо — это реально фамилия?»

«Он назвал её котёнком. Всё, официально смотрю этот сериал».

Ниже кто-то ставит на паузу момент, где моя ладонь лежит на её локте, и обводит нас сердцем.

Пиздец. Мы человека в приёмное везли, а интернет уже выдал нам отношения.

Я пересматриваю кусок ещё раз.

Не себя. С собой всё понятно.

Геру.

В первые секунды она стоит за моим плечом, растерянная и мягкая. Потом замечает мужчину — и лицо меняется. Ни одного лишнего движения. Ни одного «простите». Врач включается мгновенно и до самой передачи не отпускает ситуацию.

А после снова извиняется перед манекеном.

Сука, это даже не смешно. Это прекрасно.

Телефон снова вибрирует. Хозяйка чёрного кружева спрашивает, скоро ли я.

«Выезжаю».

Котёнок остаётся в рабочем чате, чёрное кружево — в планах на вечер. Всё лежит на своих местах.

Утром порядок держится ровно до сообщения от пресс-службы.

«Руководство хочет видеть Косту Эхсаровича и Геру Александровну сегодня в двенадцать. Обсудим серию образовательных роликов. После вчерашнего вас уже воспринимают как пару врачей».

Под ним почти сразу появляется ответ:

«Да, конечно. Я смогу».

Я усмехаюсь.

Конечно, она сможет. Её ещё толком не спросили, а она уже наверняка перестроила день и придумала, перед кем извиниться за неудобное время.

Печатаю:

«Буду. Только ничего ей больше не предлагайте до встречи. Она вам из вежливости сейчас весь день отдаст».

Три точки возле её имени загораются мгновенно.

«Я вообще-то в этом чате».

«Вижу, котёнок. Поэтому предупреждаю их, а не тебя».

Вот и поговорили.

Пришёл на мероприятие открыть рот перед камерой — ушёл с вирусным роликом и врачебной парой.

Охуенно продуктивное дежурство, Котаев. Ещё и котёнка завёл.

Глава 2. Ролик, который никто не просил

Гера

— Мам, там ничего такого нет.

— Конечно. Поэтому ты уже четвёртый раз объясняешь мне, что там ничего такого нет.

— Не четвёртый. Второй. Первые два раза я объясняла, почему так странно выгляжу.

— Ты выглядишь нормально. Доктор красивый.

— Красивый, — соглашаюсь я, потому что спорить с очевидными симптомами бессмысленно. — Очень. Но это не имеет отношения к тому, что он держит меня за локоть.

— Я про локоть ничего не спрашивала.

Вот поэтому с мамой опасно разговаривать до завтрака. Она задаёт один невинный вопрос, а через минуту я уже защищаю локоть, который никто не обвинял.

Телефон лежит на подушке экраном вверх. На экране Коста Котаев говорит своё «в объектив, котёнок», одной рукой поворачивает меня к камере, а я слушаюсь с готовностью человека, которому пообещали закончить этот кошмар сразу после комментария.

Ролик заканчивается и запускается заново.

Пока мама рассматривает красивого доктора, я пытаюсь разобрать чемодан. Три футболки уже вытащены. Две лежат в шкафу. Третья почему-то висит на гостиничном чайнике, хотя я совершенно точно не принимала решения хранить одежду рядом с кипятком.

— Он просто помог мне правильно повернуться к камере, — говорю я. — Все торопились, пациенту нужна была помощь, а потом журналистка начала задавать вопросы. Я вообще не собиралась сниматься. Я принесла памятки.

— Это я уже слышала. Ещё я слышала «котёнок».

— Я сказала ему, что я не котёнок.

— Очень убедительно?

Я смотрю на огромные голубые глаза, выглядывающие из-за мужского плеча. Девушка на экране явно не возражает — она только просит дать ей несколько секунд, чтобы научиться возражать правильно.

— Я старалась.

Мама смеётся, а я открываю комментарии. «Котаев, отдай невролога, тебе и так весь город пишет». «Это новая медицинская дорама?»

Нет. Это мой первый рабочий день. Просто интернет почему-то решил, что у меня уже второй сезон.

— У меня всё хорошо, — говорю я и снимаю футболку с чайника. — Больница большая, отделение тоже, заведующая спокойная. Гостиница тоже хорошая. Здесь шкаф. Чайник. Завтрак внизу. Я разбираю вещи.

Вместе со свитером из шкафа выезжают четыре пустые вешалки, стукаются друг о друга и падают мне на голову.

— Я слышу, — сообщает мама.

— Это не.... Они были неправильно сложены.

— Вешалки?

— Да. Нет. То есть мной. Я их неправильно повесила.

Мама снова смеётся, а я собираю их с пола и замечаю время.

До встречи с пресс-службой двадцать три минуты. Ехать пятнадцать. Волосы не собраны, халат ещё в чехле, ключ-карту я видела последний раз возле телефона, который уже у меня в руке.

— Мне пора.

— Подожди. Сегодня ни на что не соглашайся сразу. Сначала подумай.

— Хорошо.

— Гера.

— Я подумаю.

— До того, как скажешь «да».

— Мам, я умею не соглашаться.

Мы обе молчим.

Получается некрасиво. Особенно со стороны родной матери.

— Всё, вечером позвоню, — обещаю я и отключаюсь.

Ключ-карта обнаруживается через семь минут в кармане джинсов на дне чемодана. Я вытаскиваю её, роняю, загоняю под кровать и благодарю, когда наконец достаю.

На встречу я опаздываю на четыре минуты.

В кабинете пресс-службы меня ждут три человека, открытый ноутбук и два листа, на которых фамилия Чудо напечатана рядом с фамилией Котаев. Самого Котаева нет.

— Простите, пожалуйста. Я вышла вовремя, но вернулась за картой, а потом водитель привёз меня к другому корпусу. Это не его вина. Я сама назвала главный вход. В общем, я понимаю, что опоздала.

Пресс-секретарь улыбается и двигает ко мне стул.

— На четыре минуты, Гера Александровна. Мы переживём. Коста после смены, подойдёт, как освободится.

— Хорошо.

Я сажусь и сразу вспоминаю мамин запрет, который ещё не успел остыть.

«Хорошо» — не «да». Пока всё под контролем.

На верхнем листе написано: «Медицина рядом». Ниже — «образовательный проект городской больницы» и наши имена. На фотографии Коста смотрит прямо в объектив, а я выглядываю из-за его плеча, готовая предъявить комиссии диплом, паспорт и справку о том, что попала туда случайно.

— Ролик за ночь набрал хорошие просмотры, — начинает пресс-секретарь. — Вы с Костой объяснили серьёзную тему понятно и без запугивания. Руководство предлагает короткие видео о признаках опасных состояний, первой помощи и своевременном обращении к врачу. Плюс фотографии для сайта.

— Я умею объяснять пациентам, — отвечаю я. — То есть это часть моей работы, конечно. Пациенты обычно не сидят по ту сторону камеры и не просят смотреть в маленькую точку, пока рядом светит лампа. С камерой у меня получается… Ну, вы видели. Не то чтобы совсем плохо. Медицинскую часть я не перепутала. Я могу проверять сценарии, объяснять другому врачу или вообще говорить за кадром. Там я, наверное, не забуду собственное имя перед объективом.

Девушка за ноутбуком прячет улыбку в ладони.

— Нам как раз нравится, что вы не выглядите заученно.

Это очень вежливый способ сообщить человеку, что его растерянность хорошо смотрится в интернете.

— Мы не просим вас решать сейчас, — продолжает пресс-секретарь. — Попробуем один ролик. Потом ещё несколько, если вам будет комфортно. Пока не найдём другого врача, если вы будете категорически против конечно, а пока вы просто поможете нам запустить проект.

Мама велела сначала подумать.

Я думаю.

Ролики могут помочь людям, а медицинскую часть лучше сразу сделать правильно. «Пока не найдём другого» — это почти отказ, только добрый и отсроченный. Все трое уже ждут от меня одного короткого звука.

— Хорошо. Если временно и если я смогу видеть текст заранее, я помогу.

Где-то далеко мама тяжело вздыхает, хотя находится за тысячу километров и технически не может знать, что я опять не справилась.

Дверь открывается.

— Потрясающе, — раздаётся за моей спиной. — Я закончил смену, а вы уже оформили Чудо в бессрочное пользование?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Коста входит в тёмных скрабах* и со стаканом кофе. Ночная смена успела только нарисовать ему тени под глазами. Всё остальное в нём по-прежнему занимает слишком много места: рост, плечи, голос и уверенность, что комната рада его видеть.

Мама права. Доктор красивый.

Я это признаю спокойно. Красивые мужчины существуют. Высокие здания тоже существуют, но я не планирую с ними отношений.

Коста садится рядом, вытягивает длинные ноги и забирает лист у меня из рук.

— Что успела пообещать?

— Я ничего не.... Я я согласилась помочь с одним роликом. Временно.

— Котёнок, ты вчера согласилась на встречу раньше, чем они закончили приглашение. Сегодня слово «временно» тебя не спасёт.

— Я подумала.

— Сколько?

— Достаточно.

— Две секунды?

— Не две. Больше.

Он смотрит на пресс-секретаря.

— Правда, она думала?

— Есть план на шесть роликов за три недели, — невозмутимо отвечает она.

Коста медленно поворачивается ко мне.

— Охуенно ты подумала. Ещё минута — и вела бы утренний эфир до пенсии.

— Нет нет, я не согласилась бы.

— Конечно. Ты бы просто помогла временно, пока телевидение ищет другого невролога.

Он не злится. Ему весело, что я снова попала ровно туда, куда мама просила не попадать.

Пресс-секретарь кладёт перед ним сценарий.

— Поэтому мы дождались тебя. Прочитай.

— «При возникновении судорожного приступа необходимо сохранять спокойствие», — читает он таким официальным голосом, что спокойствие тоже начинает звучать как приказ. — Прекрасно. Человек падает, родственники в панике, а я выхожу с лицом государственной услуги. Кто это писал?

Девушка за ноутбуком осторожно поднимает руку.

Коста переводит на неё взгляд — и улыбается уже мягче.

— Не обижайся. Медицински всё правильно. Просто текст умер до того, как мы успели его снять. Я анестезиолог-реаниматолог, оживлять мёртвое — моя профессиональная слабость.

Она смеётся.

Конечно. Коста вообще не начинает флиртовать. Похоже, он начал где-то при рождении и с тех пор просто не выключает эту функцию.

— Пойдёмте в студию, — сдаётся пресс-секретарь. — Там скажете живее.

Студией оказывается бывший кабинет с белой стеной, камерой и кольцевой лампой. Два высоких стула пока отставлены к стене, на полу две метки. Я сразу занимаю свою и испытываю осторожную гордость.

Сегодня я вижу метку. Личный рост существует.

Пока оператор настраивает свет, я открываю сценарий в телефоне. Экран показывает моё лицо крупным планом.

Я случайно включила фронтальную камеру.

Закрыть её можно одним касанием. Вместо этого я смотрю себе в глаза и тихо говорю:

— Ты врач. Ты закончила ординатуру. Ты умеешь разговаривать с людьми. Камера — это просто телефон на штативе. Она не знает, что у тебя левый глаз при волнении становится больше правого. Это вообще физически невозможно. Голову держим прямо. Не улыбаемся странно. Лучше совсем не улыбаемся. Нет, совсем тоже страшно…

— Левее, — произносит Коста у самого уха. — И подбородок выше. Продолжай, мне нравится твоя предсъёмочная конференция.

Я вздрагиваю, телефон выскальзывает из пальцев, и я машинально дёргаюсь за ним. Коста ловит его одной рукой. Вторую кладёт мне на живот и притягивает спиной к себе, не давая шагнуть прямо в штатив.

Ладонь большая. Горячая. Даже сквозь халат слишком...это всё слишком.

Коста стоит у меня за спиной, и расстояния между нами больше нет. После ночной смены он обязан пахнуть больницей и усталостью. Вместо этого от него пахнет кофе, чистой тканью и ночной сменой без единой причины пахнуть так хорошо. Несправедливо. Особенно когда его ладонь лежит у меня на животе.

— Ты давно здесь стоишь? — спрашиваю я.

— Достаточно, чтобы узнать про глаз, голову и угрозу странной улыбки.

— Камера включилась случайно. Я проверяла, как выгляжу. То есть я не разговариваю с собой постоянно. Иногда это помогает сформулировать мысль, но обычно я делаю это внутри, просто сейчас внутри было слишком громко, и я…

Его ладонь чуть сильнее прижимает меня к нему.

— Тише, котёнок. Ты опять пытаешься объяснить мне всю свою жизнь за один выдох.

— Я не котёнок.

— А дрожишь почему?

— Я не дрожу.

— Конечно. Это у меня ладонь внезапно завибрировала. Бывает.

Щёки вспыхивают. Следом уши. Потом меня предают колени — они краснеть не умеют и выбирают дрожь.

Коста замечает всё. В медовых глазах нет тяжёлого мужского внимания — только весёлое любопытство кота, которому перед носом шевельнули шнурком.

— Отпусти меня, пожалуйста.

— Вот. Можешь же нормально попросить.

Он убирает руку сразу и отдаёт телефон. Оператор ставит высокие стулья на метки. Я сажусь на один, Коста занимает второй.

Он уже убрал ладонь, а я всё ещё зачем-то держу живот втянутым.

— В кадр помещаетесь, — говорит оператор. — Но Косте надо ближе. Иначе между вами ещё одного врача можно посадить.

— Не надо, — отвечаем мы одновременно.

Коста смеётся и переставляет свой стул. Его колено оказывается рядом с моим.

— Она компактная, — сообщает он. — Меня родители сделали с запасом. Разберёмся.

— Смотри в объектив, — просит оператор.

Я смотрю. Потом на текст. Потом проверяю, смотрит ли Коста. Он смотрит на меня.

— Почему ты не смотришь в камеру?

— Потому что ты занята моим лицом. Не хочу мешать.

— Я проверяла, готов ли ты.

— Я всегда готов. Вопрос обычно в том, готова ли девушка.

Пресс-секретарь кашляет за камерой.

— Коста.

— Что? Мы же хотели естественность.

Он наклоняется ко мне, опирается рукой о спинку моего стула и говорит уже тише:

— Расслабь плечи. Иначе зрители решат, что я держу тебя здесь силой.

— Ты наклонился слишком близко.

— Ничего, они же сериал смотрят.

По спине проходит дрожь. Ладони на мне нет. Хорошо. Есть его голос возле уха, мужское плечо за моим и организм, который решил жить отдельной, крайне непрофессиональной жизнью.

Бабочки в животе расправляют крылья и начинают совещание без повестки, председателя и малейшего уважения к моей репутации.

Коста отстраняется раньше, чем я успеваю подобрать ответ.

Оператор включает запись.

— Если у человека начались судороги, — говорит Коста в объектив, — не прижимайте его к полу всей семьёй и не пытайтесь разжать зубы ложкой, пальцами или силой своего авторитета. Уберите то, обо что он может удариться, подложите под голову что-нибудь мягкое и засеките время. Если приступ длится больше пяти минут, повторяется, человеку трудно дышать или это случилось впервые — вызывайте скорую. Когда судороги закончатся, проверьте дыхание и поверните человека на бок, если он без сознания, но дышит. А теперь наш невролог объяснит, что рассказать врачам.

Он поворачивается ко мне.

Я знаю текст. Сама исправляла. Там всего три предложения.

Коста кладёт два пальца мне под подбородок и чуть поднимает лицо.

— Глазами сюда, Гера.

— Я смотрю.

— На меня — да. Объектив левее.

— Я не на тебя смотрела. То есть смотрела, потому что ты ко мне обратился. Это нормальная реакция на имя. Если человека зовут, он обычно…

— Котёнок.

— Что?

— Ты сейчас объяснишь зрителям, почему повернула голову, или всё-таки расскажешь про приступ?

За камерой кто-то смеётся.

Коста тоже улыбается, не убирая пальцев с моего подбородка.

— Я расскажу.

— Умница. Давай, неврологиня, спасай ролик.

— Невролог.

— А я реаниматолог. Сейчас оба займёмся тем, что умеем.

Он убирает руку. Я поворачиваюсь к объективу.

— Врачам важно знать, с чего начался приступ, сколько он длился, были ли раньше похожие эпизоды, травма, температура, новые лекарства или другие необычные симптомы. Не пытайтесь сами поставить диагноз. Просто запомните или запишите то, что видели.

— Стоп. Отлично, — говорит оператор. — Ещё один дубль. И в конце посмотрите друг на друга. Так вы живее смотритесь.

Живее мне уже некуда. Скоро кардиомонитор понадобится мне.

На втором дубле я не забываю текст, но Коста меняет первую фразу. На третьем он спорит за «силу авторитета». На четвёртом я отодвигаю ногу от его колена, задеваю провод кольцевой лампы и гашу свет во всей нашей маленькой медийной медицине.

Три человека одновременно говорят:

— Не трогай!

Я уже соскользнула со стула и наклонилась к вилке. Медленно выпрямляюсь.

— Я хотела вставить обратно.

— Именно этого все и испугались, — говорит Коста. — Стой. Я сам.

Он подключает лампу, выпрямляется передо мной и берёт меня за талию. Просто поднимает и ставит на полшага дальше от провода. Вместе с халатом, достоинством и остатками способности мыслить.

— Вот здесь безопасно, — произносит сверху. — Для техники. За тебя пока не ручаюсь.

— Я не собиралась ничего ломать.

— Ты и вчера не собиралась. Стенд до сих пор приходит в себя.

Он отпускает. Я возвращаюсь на стул, Коста садится рядом и смотрит на мои пальцы, вцепившиеся в край халата.

— Готова?

— Да.

— Ты всегда говоришь «да» раньше, чем понимаешь вопрос?

— Нет. Сейчас я поняла. Ты спросил про дубль.

— Сейчас — да. А утром тебе предложили один пробный ролик, и через минуту получилось шесть.

— Я согласилась временно.

— Удобное слово. Особенно для людей, которые уже составили тебе расписание.

В голове открывается пустая папка с доказательствами того, что я умею отказывать.

Оператор уже тянется включить запись, когда дверь распахивается.

— Коста, в приёмном пациент с повторными судорогами. Между приступами в сознание не пришёл. Дежурный врач просит тебя срочно. Невролог тоже нужен.

Улыбка исчезает с лица Косты ещё до конца фразы.

— Сколько длится этот?

— Подёргивания справа начались минуты три назад. В дороге был генерализованный, бригада ввела препарат первой линии.

Он уже идёт к двери.

— Гера, со мной.

Мне не нужно соглашаться. Я просто иду.

Телефон со сценарием успеваю сунуть в карман халата.

В приёмном шумно ровно до дверей противошоковой палаты. Возле каталки голоса становятся короче, движения — точнее.

Мужчина лет тридцати пяти лежит с закрытыми глазами. Голова повёрнута вправо, правая рука ритмично подёргивается. На обращение не реагирует. Монитор уже подключают.

Фельдшер передаёт на ходу:

— Первый приступ на работе, с генерализацией, закончился до нашего приезда. В дороге повторился, около двух минут. После препарата судороги прекратились, но в сознание не пришёл. Пять минут назад снова началось с правой руки.

Коста становится у изголовья. Дальше — ни одного лишнего слова.

— Повторные приступы без восстановления сознания — работаем как со статусом. Время отмечаем. Дыхательные пути свободны?

— Да.

— Сатурация?

— Девяносто один.

— Кислород через маску. Мониторинг продолжаем. Аспиратор рядом. Венозный доступ есть?

— Есть.

— Глюкоза?

Медсестра называет показатель. Критического снижения нет. Коста оценивает дыхание, уровень сознания, положение головы и готовность оборудования на случай, если пациент перестанет самостоятельно защищать дыхательные пути. По его команде сверяют уже введённую дозу и готовят следующий противосудорожный препарат по протоколу.

Я становлюсь с другой стороны каталки.

— Кто видел начало первого приступа?

Мужчина у двери поднимает руку.

— Я. Мы вместе работаем.

— Подойдите ко мне. До падения он жаловался на головную боль, тошноту, слабость? Говорил или двигался необычно?

— Сказал, что сильно болит голова. Потом замолчал посреди фразы и посмотрел вправо. Голова повернулась, правая рука задёргалась, а дальше уже весь…

— Я поняла. При падении ударился?

— Мы успели подхватить.

— Раньше приступы были? Эпилепсия, травмы головы, инсульт, диабет? Новые лекарства? Алкоголь или другие вещества за последние сутки?

— Приступов точно не было. Остального не знаю. Жена уже едет.

Подёргивания прекращаются. Медсестра называет время. Сатурация на кислороде поднимается. Мужчина не открывает глаза, на боль реагирует, но двигательный ответ справа заметно слабее. Я оцениваю зрачки, положение глаз, реакцию лица и конечностей.

Коста смотрит на меня через каталку.

— Что у тебя?

— Первый приступ начался очагово: остановка речи, поворот глаз и головы вправо, потом правая рука и генерализация. Сейчас двигательный ответ справа слабее. Это может быть постприступный парез, но списывать на него дебют с сильной головной болью и очаговой симптоматикой нельзя. Нужна срочная КТ головы и параллельно лабораторный поиск причины.

— Согласен. На КТ сейчас. Рентгенолога предупредите. Гера, передай дежурному неврологу, что везём.

Он не повторяет мою мысль громче, чтобы она стала его. Просто принимает информацию и сразу ведёт команду дальше.

Я коротко передаю дежурному неврологу обстоятельства начала, повторные приступы, отсутствие восстановления сознания и очаговые признаки. Рядом Коста следит за дыханием, сатурацией, давлением и ритмом. Каждый делает своё, и время не уходит на лишние объяснения.

— На КТ идём вместе, — говорит Коста. — Я контролирую дыхание и гемодинамику. Ты отслеживаешь неврологическую динамику. Любое изменение — сразу мне. Остальные не устраивают экскурсию вокруг каталки. Поехали.

И все начинают двигаться одновременно.

Я снова смотрю на Косту и вижу не рост, не красивое лицо, не мужчину, который развлекается моими щеками. Врача. Он замечает всю комнату сразу: монитор, руки медсестры, свободный проход, положение головы пациента, готовый аспиратор. Рядом с ним никто не гадает, кто принимает решение, но и никто не превращается в мебель.

Вчера я успела это заметить. Сегодня — рассмотреть.

После КТ пациента переводят в реанимацию, неврологи продолжают диагностический поиск. Окончательного диагноза ещё нет. Есть дыхание под контролем, прекращённые судороги, срочное исследование и не потерянное время.

Когда двери за каталкой закрываются, я вспоминаю про телефон в кармане. Достаю его. На экране всё ещё открыт сценарий — три предложения о судорогах, которые внезапно перестали быть роликом.

Коста кивает на экран.

— Полезная вещь. Если забудем, что делать при судорогах, дочитаем.

Я смеюсь. Слишком громко для коридора и слишком легко после напряжения.

Он прислоняется плечом к стене. Усталость возвращается к его лицу, но медовые глаза остаются внимательными.

— А заикание куда делось?

— Я не заикаюсь с пациентами.

— Значит, это всё-таки я на тебя так действую.

— Не только ты. То есть рядом с тобой чаще, но не потому, что ты… Не лично из-за тебя. Ты просто говоришь так, что я сначала пытаюсь понять, серьёзно ты спрашиваешь или опять издеваешься, а пока я понимаю, ты уже задаёшь следующий вопрос. И ещё всё время трогаешь меня и подходишь слишком близко. Это тоже мешает думать. Не всем. Мне. Иногда. Да.

Он улыбается медленно, с откровенным удовольствием человека, которому только что добровольно выдали больше информации, чем он просил.

— Я задал один вопрос.

— Я знаю.

— А в ответ ты успела признаться, что из-за меня заикаешься, сбиваешься и забываешь, как думать, когда я тебя трогаю. Один вопрос, Гера. Всего один.

— Ты специально это делаешь.

— Конечно. Мне нравится смотреть, как ты пытаешься ничего не сказать и рассказываешь вообще всё.

Бабочки, которые в приёмном благоразумно соблюдали тишину, снова оживают.

— Я не говорила, что так реагирую на твои руки, — возражаю я и сразу понимаю, что именно это сейчас и подтвердила.

Взгляд Косты опускается на мои пальцы, сжавшие телефон, потом возвращается к лицу.

— Не говорила. Ты просто вцепляешься во всё, что рядом, и начинаешь объяснять мне, что не дрожишь. Мне хватает. Я наблюдательный, котёнок.

— Не называй меня так.

— А ты не дрожи у меня под руками так убедительно. Я могу неправильно понять.

Сердце ударяется о рёбра. Он видит реакцию и усмехается — довольный, нахальный, совершенно не смущённый.

Вот и всё: ему весело. Он бросает искру и смотрит, загорелась ли. На моих щеках можно проверять без приборов.

А моё тело не умеет отличать его обычный флирт от события государственного масштаба.

— Нам нужно вернуться в студию, — говорю я.

— Вот. Коротко, уверенно, без экскурсии по собственной голове. Работа делает с тобой чудеса, Чудо.

— Мы закончили работу.

— Тогда держись. Сейчас опять начнёшь объяснять.

Он идёт по коридору. Я смотрю ему в спину секунду. Потом ещё половину — исключительно чтобы контролировать состояние коллеги после ночной смены.

Возможно, мама сегодня права подозрительно часто. Это начинает раздражать.

Первое рабочее «мы» случилось не перед камерой. Коста принял мои выводы без лишних вопросов, я поняла его с полуслова, а на КТ мы уже повезли пациента одной командой.

Это ничего не значит.

Его руки тоже ничего не значат. Ладонь на животе — чтобы я не влетела в штатив. Пальцы под подбородком и голос возле уха — работа с кадром. Коста флиртует так же естественно, как дышит, и ничего не обещает.

Мне обещания не нужны. Отношения тоже. Я приехала работать, у меня чемодан не разобран, ну частично, футболка живёт на чайнике, а личная жизнь последние несколько лет прекрасно обходилась без моего участия.

Организм, к сожалению, не спросили.

Телефон вибрирует.

В служебном приложении больницы — уведомление отдела кадров:

«Гера Александровна, вам предоставлено жилое помещение в двухкомнатной служебной квартире для сотрудников больницы. Получение ключей и заселение — через два дня. Просим подтвердить ознакомление и открыть вложение с условиями размещения».

Я читаю дважды.

Жилое помещение. В двухкомнатной квартире.

Формулировка не говорит, что вся квартира моя. Почему тогда не написано просто «комната»? Может быть, у больницы нет однокомнатных. Может быть, вторую используют как гостевую. А если там уже кто-то живёт, об этом ведь сообщают крупно, а не прячут человека во вложении. Надо открыть его, спокойно прочитать и только потом нажать кнопку.

Я нажимаю «Подтвердить».

Кнопка исчезает. Вложение начинает загружаться.

Ну и хорошо. Не гостиница, не чемодан на кровати, не одежда рядом с чайником. Своё жилое помещение, настоящая дверь и шкаф.

Я всё ещё не понимаю, зачем в уведомлении подчёркивают две комнаты.

Но что вообще может быть не так с двухкомнатной служебной квартирой?

Глава 3. Котёнка назначили мне

Коста

За три часа сна телефон успевает нагреться от женского внимания сильнее, чем я — под одеялом.

Открываю один глаз. На часах без четверти семь. Среда. На мне ничего, кроме простыни, а в сообщениях уже собралась вполне приличная программа на вечер.

Лика прислала фотографию из примерочной. Чёрное платье заканчивается ровно там, где у приличных платьев обычно начинается совесть. В зеркале видно голое бедро и её ладонь под грудью.

«Завтра надеть?»

Пишу:

«Надень. Я проверю, сколько оно на тебе продержится».

Следом голосовое от Дианы:

— Ты живой вообще? Я тебе два часа назад написала.

Отвечаю тоже голосом, потому что пальцы ещё не проснулись:

— Я спал. Врачи иногда делают эту странную вещь — ложатся и закрывают глаза. Не сердись. К девяти оживу окончательно и позвоню. Извинюсь голосом, он у меня убедительный.

Она присылает смеющийся смайлик и велит не забыть. Без обиды, допроса и попытки выяснить, кому я ответил раньше.

Вот за это я люблю взрослую жизнь. Никто никого не тащит к алтарю за член и не требует поклясться в вечности до завтрака. Я не обещаю женщинам то, чего не собираюсь давать, не изображаю целомудренную жертву обстоятельств и не проверяю, кому они пишут кроме меня. Им со мной хорошо. Мне с ними — охуенно. Если перестаёт устраивать формат, мы разговариваем ртом, а не устраиваем археологические раскопки в переписке.

В третьем диалоге как раз лежит вопрос посерьёзнее.

«Коста, я хочу встречаться нормально. Не только когда у обоих есть время».

Я сажусь, провожу ладонью по лицу и перечитываю. С этой девушкой мы виделись четыре раза: трахались громко, расходились спокойно и не дали друг другу ни единой причины делать вид, что пятый закончится общей ипотекой.

Печатаю честно:

«Ты мне нравишься. Но “нормально” в твоём смысле я не предложу. Если тебе уже мало того, о чём мы договорились, я пойму. Уговаривать остаться не буду».

Ответ приходит почти сразу:

«Хоть не врёшь».

«Я вообще удобный. Просто не для семейной жизни».

Она ставит сердечко и пишет, что подумает. Пусть думает. Я свой ответ знаю.

Мне двадцать девять, я отлично живу, отлично трахаюсь и ещё лучше работаю. В свободные вечера у меня женщины. В несвободные — реанимация. Иногда реанимация отжирает и свободные, женщины ругаются, я приезжаю позже и быстро возвращаю миру гармонию. Система годами работает без единого желания её чинить.

Телефон снова вибрирует. На этот раз рабочий чат.

Тридцать семь непрочитанных сообщений за три часа — больница тоже скучала, просто выражает чувства значительно хуже.

Листаю объявления о переводах, консультациях и сломанном принтере, пока не вижу знакомую фамилию.

«Коллеги, изменения на пятницу. Гера Александровна Чудо после утреннего приёма консультирует пациента в терапии, с 16:00 подменяет Людмилу Сергеевну на дежурстве в неврологии. В 12:00 пресс-служба ждёт её на съёмку оставшихся роликов. Гера согласилась».

Ниже Рита из пресс-службы уточняет: оставшихся роликов пять. Ей отвечают, что в терапии консультация срочная и займёт всего полчаса. Людмила Сергеевна благодарит Герочку за спасение. Кто-то ставит сердечко.

Я читаю ещё раз. Утренний приём. Съёмка. Консультация. Чужая ночь.

И между всем этим аккуратное «Гера согласилась», которое снимает ответственность со всех сразу.

Охуительно устроились.

Нахожу её номер и звоню.

Она отвечает на четвёртом гудке:

— Да, Коста? Прости, я телефон в сумке не сразу нашла. Он был в боковом кармане, а я почему-то искала в основном, хотя сама туда положила, чтобы как раз быстро достать. Ты что-то хотел?

Проснулся окончательно.

— Добрый вечер, Чудо. Ты в пятницу решила проверить, сколько часов в сутках можно отработать до того, как организм подаст на тебя в суд?

Небольшая пауза. Она явно открывает внутренний архив и пытается понять, о какой именно просьбе я узнал.

— Если ты про дежурство, там правда сложная ситуация. У Людмилы Сергеевны заболел сын, муж в командировке, а бабушка сможет приехать только послезавтра. Она не могла оставить его одного с температурой, и я сказала, что подменю. Я всё равно хотела быстрее познакомиться с работой отделения ночью. Днём и ночью поступают разные пациенты. То есть болезни те же, конечно, но маршрут и нагрузка…

— Стоп. Дежурство я понял. Утренний приём перед ним ты тоже решила изучить научно?

— Это мой приём.

— Съёмка в двенадцать?

— Рита сказала, что займёт сорок минут.

— Пять роликов за сорок минут? Вчера вы один снимали дольше, чем некоторые люди строят брак.

— Мы уже знаем текст.

— А консультация в терапии?

— Там пациент с онемением, лечащий врач попросил посмотреть после приёма. Это может оказаться срочно.

— Может. Поэтому консультацию ты проведёшь. Свою работу — тоже. А всё остальное какого хера собралось на тебе одним праздничным набором?

Она вздыхает. Не обиженно — терпеливо. Так разговаривают с человеком, который не понимает очевидного.

— Потому что это разные люди просили. Рита не знала про дежурство. Людмила Сергеевна не знала про съёмку. Врач из терапии вообще ни при чём. Я сама должна была посмотреть время и сразу сказать, что не смогу всё. Но я уже согласилась, а теперь неудобно отменять. Я справлюсь, правда. Если ты думаешь, что я не выдержу ночь…

— Не перекладывай на меня чужую хитрожопость, котёнок. Я видел, как ты работаешь. Ты выдержишь и ночь, и день после неё, и ещё полбольницы на себе унесёшь, если они будут достаточно жалобно смотреть. Вопрос не в том, справишься ли ты. Вопрос — с какого хера ты должна доказывать это на графике, который три разных человека собрали из твоих кусков.

— Они не специально.

— Это меня прямо успокоило. Значит, тебя разъебали по времени нечаянно.

— Коста.

— Что?

— Не надо ничего делать.

Вот со мной «не надо» у неё получается быстро, чисто и без консилиума.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Зачем ты вообще это делаешь?

Отличный вопрос. Сон окончательно сдох.

— Да хер его знает. Увидел твою пятницу и подумал: они здесь все охуели или решили проверить, сколько просьб помещается в одном неврологе? А ещё я не люблю, когда котят обижают толпой. Я котят люблю, Гера.

— Я не котёнок.

— Тогда всё хуже. Получается, я полез в это исключительно потому, что они охуели.

— Я задам один вопрос человеку, который составляет дежурный график.

— Один?

— Смотря как ответит.

— Пожалуйста, не ругайся.

— Поздно просишь. Я уже проснулся.

Она начинает объяснять, почему действительно может выйти.

— Я перезвоню.

— Коста, не надо…

Завершаю вызов и открываю рабочий чат. Сонный палец попадает не в карточку дежурного администратора, а в значок трубки над общей перепиской.

Экран показывает: «Групповой аудиовызов начат».

Блядь.

Я хотел позвонить одному человеку. Телефон решил собрать свидетелей.

Первой подключается Рита.

— Коста? Это общий звонок.

— Вижу.

Подключаются ещё двое. Потом пять. В кружочках появляются заведующая неврологическим отделением, Людмила Сергеевна, дежурный администратор и Гера. Отлично. За десять секунд я случайно созвал комиссию, которую обычно пришлось бы собирать неделю.

— Раз уж все здесь, слушайте внимательно. Я сейчас не обсуждаю, способна ли Гера отработать ночь. Способна. Я обсуждаю, почему каждый откусил от её пятницы по удобному кусочку, а потом в чате появилась фраза «Гера согласилась» — и ни одной живой души, которая посмотрела бы на весь график целиком. Одни повесили на неё консультацию. Другая отдала своё дежурство. Пресс-служба забрала обед и решила, что пять роликов рождаются за сорок минут. Теперь у нового врача нет ни перерыва, ни дороги домой, ни времени поспать перед ночью, зато у всех всё закрыто. Согласие, выжатое из человека усталостью, — не расписание. Это коллективная наглость с красивой формулировкой.

В звонке повисает тишина.

Гера первая пытается её спасти:

— Я не была уставшей, когда соглашалась. То есть уже была немного, но я всё понимала и никому не жаловалась.

— Вот это и есть самая неудобная часть, — отвечаю. — Ты не жаловалась.

Заведующая неврологией кашляет.

— Коста, ты не имеешь отношения к нашему графику.

— Слава богу. Иначе я бы сейчас ещё объяснял, почему новый специалист за двое суток не обязан стать универсальной затычкой во все свободные клетки.

— Выражения выбирай.

— Я уже выбрал. Остальные были хуже.

Рита вмешивается прежде, чем заведующая успевает ответить:

— Съёмку перенесу. Мы поставили время до сообщения о дежурстве и не знали, что оно изменилось.

— Спасибо. Один взрослый человек найден.

— Не за что, — сухо говорит Рита. — Иди дальше искать, желательно молча.

— Молча я плохо ищу.

Людмила Сергеевна говорит тихо:

— Я правда не знала про остальное. Гера, если заведующая найдёт другого человека, я не буду настаивать.

— Я могу выйти, — сразу отвечает Гера.

Господи. Даже после публичного освобождения котёнок пытается добровольно вернуться в капкан и прикрыть за собой дверцу.

Заведующая вздыхает:

— Дежурство пока оставляем за Герой, потому что замены действительно нет. Утренний приём после него передам другому врачу, отсыпной оформим. Консультацию в терапии проведёт дежурный невролог, если она не требует именно Геру. Так вас устроит, Коста Эхсарович?

— Меня устраивает, когда врачи работают, а не проверяют на себе, через сколько часов без сна начинается медицина по вдохновению.

— Значит, договорились. И в следующий раз звони лично.

— Я и собирался. Но получилось эффективнее.

Кто-то фыркает. Рита отключается. За ней остальные.

Последней остаётся Гера.

— Ты обещал один вопрос.

— Я задал. Просто его услышали двадцать три человека.

— В чате тридцать один участник.

— Восемь прогульщиков. Разберёмся позже.

— Теперь все подумают, что я попросила тебя вмешаться.

— Все только что слышали, как ты просила меня не вмешиваться.

— Это не лучше.

— Для меня — значительно. Наконец-то ты при свидетелях сказала «не надо». Правда, не тому человеку, но прогресс ебать какой красивый.

Она молчит секунду.

— Я не слабая, Коста.

Веселье во мне выключается сразу.

— Знаю.

— Тогда не нужно меня спасать.

— Я тебя не спасал. Я заставил людей открыть график и воспользоваться глазами. Это разные вещи.

— Мне всё равно неприятно.

Вот теперь «нет» звучит не смешно. И я его слышу.

— Понял. Общий звонок был лишним.

— Очень.

— Но расписание всё равно было охуевшим.

— Коста.

— Всё, молчу. До завтра, Чудо.

Она отключается.

Под общей перепиской висит наше вчерашнее видео. Гера в белом халате стоит рядом со мной и спокойно объясняет, что нужно запомнить о начале приступа. Комментарии уже уверены, что между нами химия, судьба и тайный больничный роман.

У меня между нами новый невролог, которого я уважаю, и двадцать три свидетеля того, как она на меня обиделась.

Очень, блядь, перспективное начало.

• • •

На следующий день я вижу Геру в приёмном раньше, чем успеваю поздороваться.

Она стоит у каталки, собрав волосы в низкий хвост, и светит пациенту в глаза маленьким фонариком. Не заикается. Не рассыпает вещи. Не рассказывает всей комнате, почему выбрала именно этот карман халата.

Невролог у неё включается без разминки.

Меня вызвали из реанимации из-за снижения уровня сознания. Мужчину привезли после первого в жизни судорожного приступа. Судороги прекратились ещё до поступления, глюкоза в допустимых пределах, на нативной КТ свежей крови не увидели. В карте уже стоит удобная версия: затянувшееся постприступное состояние.

Удобные версии вообще охуенно живучие. Особенно когда пациент не может с ними поспорить.

— Что изменилось? — спрашиваю, становясь у изголовья.

Дежурный врач отвечает:

— В машине скорой открывал глаза и называл имя. Здесь стал сонливее, команды выполняет через раз. Дыхание самостоятельное, гемодинамика стабильная. Температура тридцать восемь и два.

Проверяю проходимость дыхательных путей, характер дыхания, сатурацию, пульс и давление. Во рту слюна, но сейчас он справляется. Кислород уже идёт через маску, аспиратор рядом.

— Доступы?

— Два периферических. Кровь взяли.

— Мониторинг продолжаем. Всё для защиты дыхательных путей приготовить сейчас, не после ухудшения.

Гера убирает фонарик.

— Коста, он не просто сонный после приступа. Посмотри на динамику осмотров.

Она подаёт мне лист. В бригаде пациент правильно назвал себя, понял простую просьбу и двигал обеими руками. Двадцать минут назад уже путал слова. Сейчас на обращение открывает глаза ненадолго, назвать предмет не может, правая рука отвечает слабее.

— После приступа слабость может сохраняться, — замечает дежурный врач.

— Может, — спокойно соглашается Гера. — Но здесь углубляется нарушение сознания, а не идёт восстановление. И очаговые симптомы меняются. Это нельзя закрыть словом «постприступный» и ждать.

У двери появляется женщина, запыхавшаяся, с сумкой в руке.

— Я жена. Что с ним?

Гера сразу подходит к ней.

— Мы выясняем. Мне нужно очень быстро задать несколько вопросов. До приступа он болел? Была температура, головная боль, странное поведение, жалобы на запахи или вкус?

— Голова болела третий день. Вчера вечером его знобило, но он сказал, что устал. А сегодня утром всё спрашивал, не горит ли проводка. Ничего не горело. Потом забыл код от подъезда и разозлился. Он никогда… Я подумала, не выспался.

Гера поворачивается ко мне. Голос остаётся ровным, но в глазах уже собрана вся картина.

— Несколько дней головной боли и температуры, изменение поведения, обонятельные ощущения перед приступом, теперь нарастающее угнетение сознания и очаговая симптоматика. Нужно исключать энцефалит, в том числе герпетический. КТ без кровоизлияния этот вопрос не закрывает. Нужны инфекционист, исследование ликвора после оценки безопасности пункции, МРТ и ЭЭГ. И эмпирическую терапию при таком подозрении нельзя откладывать до всех результатов.

Никакого робкого «мне кажется». Она не ставит окончательный диагноз по одной красивой догадке. Она видит угрозу и открывает маршрут, который первая версия уже почти захлопнула.

— Слышали невролога, — говорю команде. — Инфекциониста сюда. Лабораторию предупредить. Готовим обследование по протоколу, лечение начинаем без ожидания полного комплекта ответов. Жене объясните, что происходит. Сейчас приоритет — сознание и дыхание.

Пациент внезапно напрягает правую руку. Пальцы начинают ритмично сокращаться, угол рта дёргается, глаза уходят вправо.

— Повторный фокальный приступ, — говорит Гера. — Время.

Дальше комната перестаёт разговаривать лишними словами.

По моей команде вводят противосудорожный препарат по протоколу. Подёргивания прекращаются, но сознание не восстанавливается. Дыхание становится шумнее, во рту скапливается слюна, защитная реакция слабеет.

— Сознание углубляется, защитные рефлексы слабеют. Дыхательные пути сам не защитит. Преоксигенация. Аспиратор. Готовим интубацию. Монитор и капнографию подключили?

— Да.

— Гера, динамика?

Она остаётся с другой стороны каталки, не мешая работать у изголовья.

— На голос глаза больше не открывает. На боль слева локализует, справа ответ слабее. Зрачки равные, реакция есть. Девиация взора уменьшилась после прекращения приступа.

— Принял.

Команда готовит оборудование и препараты. Я быстро проверяю всё сам: отсос работает, кислород идёт, трубка и резервный вариант под рукой. После введения препаратов выполняю интубацию, подтверждаю положение трубки по капнографии и аускультации, настраиваем вентиляцию. Сатурация держится, гемодинамика стабильна.

Теперь у диагностики есть время. Не бесконечное — нормальное медицинское время, которое мы только что не дали болезни сожрать.

Гера передаёт неврологу и инфекционисту собранный анамнез, последовательность приступов и изменения осмотра. Никто уже не говорит «просто после приступа». Обсуждают МРТ, ЭЭГ, исследование ликвора, инфекционные и аутоиммунные причины. Правильный список шире одной версии и честнее одного быстрого диагноза.

Пациента переводят в реанимацию.

Я иду рядом с каталкой до дверей. Гера — с другой стороны. Мы не переглядываемся для камеры, не улыбаемся и не играем в больничную пару. Она следит за неврологической динамикой. Я — за вентиляцией, монитором и тем, чтобы на поворотах никто не выдернул ни одну линию.

Обычная работа. Только почему-то второй раз подряд мы в ней понимаем друг друга с полуслова.

• • •

После передачи пациента Гера догоняет меня в коридоре.

— Коста.

По голосу понимаю: благодарить не будет.

— Да, доктор Чудо?

— Я хочу договорить про вчера.

— А я надеялся, что ты бежала сообщить, какой я молодец.

— Ты молодец с пациентом. А вчера ты объявил всей больнице, что я не умею решать за себя.

Мимо нас вывозят пустую каталку. Беру Геру за плечи и переставляю ближе к стене, освобождая проход. Она позволяет — слишком занята своей обидой, чтобы испугаться рук.

— Нет. Я объявил, что они прекрасно умеют решать за тебя. Между этим и «ты не умеешь решать» — разница до хрена.

— Я сама согласилась.

— На каждую просьбу отдельно. Полного графика тебе не показал никто. И дело даже не в тебе. Я сам врач. Увидел эту пятницу и подумал: они здесь все охуели или решили проверить, через сколько часов врач перестаёт быть врачом?

— Но ты тоже не показал мне, что собираешься говорить. Просто позвонил всем и решил, что так будет лучше.

Попала. Отпускаю её и прислоняюсь плечом к стене.

— Общий звонок я начал случайно.

— А продолжил?

— С огромным удовольствием.

Она смотрит строго. На Гере строгость держится красиво секунд пять, потом голубые глаза становятся ещё больше, и человек начинает подозревать, что сейчас она сама извинится за правильную претензию.

— Я не хотела сказать, что ты сделал всё неправильно, — начинает она. — Расписание правда было тяжёлым, и сегодня я бы, наверное, уже пожалела, что согласилась. Просто я новая. Мне важно, чтобы коллеги понимали: на меня можно рассчитывать. А после твоего звонка получилось, что мне нужен мужчина из другого отделения, который придёт и громко объяснит за меня. Я благодарна, что ты заметил, но…

— Не извиняйся за слово «но». Оно у тебя единственное пытается выжить среди сплошных «да, конечно».

Она поджимает губы.

— Ты опять смеёшься.

— Нет. Слушаю. Просто у меня лицо красивое, на нём серьёзность долго не держится.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Гера, если бы я считал тебя слабым врачом, не потребовал бы от всей команды действовать по твоему наблюдению. Ты за несколько минут вытащила из анамнеза то, что у всех лежало перед носом, и не дала удобной версии закрыть диагностику. Мне хватило пары дней, чтобы понять, чего ты стоишь как врач. Именно поэтому меня бесит, когда твоей готовностью помочь закрывают чужие дыры.

Она молчит. Не потому, что нечего ответить. У неё внутри сейчас готовится речь минут на семь, я почти вижу, как выстраивается очередь из уточнений.

— Я не считаю тебя слабой, — добавляю. — Я считаю тебя опасно вежливой. Это совсем другая проблема.

— И ты решил её криком на тридцать одного человека.

— Двадцать три. Восемь не явились.

Губы у неё всё-таки дрогнули.

— Не решай за меня в следующий раз. Пожалуйста.

Просьба нормальная. Я киваю.

— Если речь не о пациенте — сначала скажу тебе.

— Спасибо.

— А если после этого ты снова согласишься на трое суток без сна, я соберу уже очное совещание. С проектором. Пусть все видят график крупно.

— Коста.

— Предупредил заранее. Всё по правилам.

Она качает головой и уходит. Через три шага оборачивается:

— И я не котёнок.

— Вот видишь. Мне отказывать у тебя получается охуенно.

Она снова краснеет, цепляет карманом халата ручку двери, освобождает его и скрывается за поворотом.

Я смотрю ей вслед и усмехаюсь.

Болезни она говорит «нет» с первого раза. Мне — со второго. Остальная больница пока пользуется льготным режимом.

Разберёмся.

• • •

Письмо из жилищного отдела приходит ближе к вечеру.

«Уважаемый Коста Эхсарович! Уведомляем, что с сегодняшнего дня второе жилое помещение в закреплённой за вами двухкомнатной служебной квартире предоставлено врачу-неврологу Гере Александровне Чудо. Просим передать второй комплект ключей от входной двери и обеспечить доступ в квартиру после окончания смены».

Я перечитываю только один раз. Со зрением у меня всё отлично. Это у жилищного отдела, судя по всему, тяжёлое поражение здравого смысла.

Набираю номер в подписи.

— Зарина Аркадьевна, добрый вечер. Скажите, у вас там слово «предоставлено» случайно не означает «мы пошутили и сейчас всё отменим»?

— Добрый вечер, Коста Эхсарович. Не означает.

— Тогда объясните, почему в моей квартире сегодня заводится невролог.

— Потому что квартира служебная и двухкомнатная. За вами закреплена одна комната и право пользования общими помещениями.

— Я там четыре года живу.

— Четыре года не превращают больничное имущество в ваше личное.

— Я не претендую на больничное имущество. Я претендую на право не проснуться однажды и не обнаружить нового сотрудника у холодильника.

— Поэтому мы вас уведомили заранее.

Смотрю на часы.

— За два часа до её заселения — это не заранее. Это медицинское наблюдение в динамике.

— Гостиницу Гере Александровне оплачивают до сегодняшнего дня. Другого свободного жилья сейчас нет. Она принята по программе привлечения специалистов и имеет такое же право пользоваться квартирой, как и вы.

— Переселите меня.

— Некуда.

— Её.

— Некуда.

— Прекрасный жилищный отдел. Два варианта — и оба «некуда».

— В квартире две изолированные комнаты, Коста Эхсарович. Общие кухня, ванная и коридор. Вы взрослые люди и работаете в одной больнице.

— С последним вы сильно рискуете.

— Договор у вас на одну комнату. Вторая всё это время пустовала.

— Там мой тренажёр.

— Перенесёте.

— Сушилка.

— Сложите.

— Я чувствую, вам вообще не больно разрушать чужую жизнь.

— Я распределяю жилой фонд. Боль наступает позже.

Уважаю. Зарина Аркадьевна за годы работы научилась не бояться ни врачей после суток, ни их интонаций.

— Гера знает, с кем будет жить?

— Во вложении указаны ваши фамилия, имя, отчество и правила совместного проживания. Она подтвердила ознакомление вчера.

Я закрываю глаза.

Чудо увидела слова «двухкомнатная квартира», нажала кнопку, а читать вложение решила потом. Я готов поставить на это зарплату.

— Когда она получает ключи?

— После смены. В девятнадцать часов сотрудник отдела будет у подъезда. Второй комплект сейчас у вас, поэтому встретить её должны вы.

— Я не комендант.

— Нет. Вы человек с ключами.

— У меня на вечер планы.

— Предупредите соседку. Правила проживания запрещают мешать друг другу, а не иметь личную жизнь.

Вот и славно.

— Хорошо. Я встречу.

— Благодарю за понимание.

— Не торопитесь. Понимание ещё не приехало.

Она желает мне хорошего вечера и отключается. Пишу Гере:

«После смены не уезжай. В семь стой у служебного входа с чемоданами. Ключи у меня».

Ответ появляется быстро:

«Спасибо, но я могу доехать сама. Там два чемодана и сумка, ничего тяжёлого, если не считать книги. Книги тяжёлые, конечно, но у чемоданов есть колёса. Один иногда заедает, но я уже поняла, в какую сторону его нужно наклонять».

Я смотрю на сообщение и уже вижу, как она одновременно катит два чемодана, держит сумку зубами и объясняет прохожим, что помощь ей совершенно не нужна.

«Гера. В семь. У входа. Ничего не наклоняй».

Три точки бегают по экрану долго.

«Хорошо».

Ни «конечно», ни «простите».

Со мной у котёнка действительно быстро идёт профессиональный рост.

Лика напоминает о платье и спрашивает, к девяти ли приезжать.

Печатаю:

«К десяти. И платье не снимай».

Отказываться от вечера я не собираюсь. Гера получает отдельную комнату, а не право переписывать мою жизнь. Я получаю соседку, а не жену. Две комнаты, общий холодильник и взрослая договорённость — справлюсь.

Смотрю на фамилию «Чудо» в письме жилищного отдела.

Два чемодана, один из которых надо зачем-то наклонять. Котёнок, которого больница официально назначила мне. И Лика в чёрном платье к десяти.

Охуенно спокойный вечер намечается.

Глава 4. Ключи и чужая женщина

Гера

Гостиница отпускает меня под честное слово.

Ключ-карта исчезла за одиннадцать минут до выезда. Мы с администратором проверили стойку, сумку и чемодан. Потом она записала мой номер и сказала вернуть карту, когда та найдётся.

Не если.

Когда.

У неё большой опыт работы с людьми, которые выбирают для важных вещей надёжное место, а потом не могут его вспомнить.

Теперь я стою у служебного входа больницы с двумя чемоданами, сумкой и пакетом документов. Вечер медленно остывает. Над крышами ещё лежит свет, горы вдали темнее неба, а я впервые за четыре дня не знаю, куда должна вернуться после работы.

Технически — знаю. Адрес есть во вложении, которое я вчера не открыла: нажала «подтвердить» раньше, чем оно загрузилось, и оставила на потом. «Потом» — вместительное место. Там уже лежит половина моих правильных решений.

Без трёх минут семь из стеклянных дверей выходит Коста.

Он успел переодеться после смены: тёмная футболка, чёрные брюки, часы на запястье. Даже усталость на нём выглядит дорогой и хорошо сидит в плечах. В одной руке ключи от машины, второй он уже тянется к моему чемодану.

— Я сама могу, — начинаю я. — Ты только скажи, куда ехать. Я решила, что жилищный отдел попросил тебя отвезти меня и передать ключи. Мне неловко: у тебя наверняка планы, а здесь два чемодана, хотя вещей не так много. Просто зимняя одежда и книги. Книги можно было оставить, но я их уже купила, а бросать…

Коста забирает ручку чемодана вместе с продолжением моей речи.

— Чудо, ты за десять секунд успела оправдать чемоданы, книги и мой пропавший вечер. Себя не надо. За тобой я приехал добровольно. Давай второй чемодан.

— Он иногда плохо едет.

— Я врач, Гера. Если у чемодана остановится колесо, постараюсь не растеряться.

Я отпускаю ручку. Колесо второго чемодана застревает в шве между плитками, сам чемодан разворачивается, бьёт меня под колено — и я уже по-настоящему лечу в Косту.

Он успевает бросить ручку первого, ловит меня обеими руками за талию и принимает прямо на грудь. Уезжающий чемодан останавливает носком. Пакет с документами остаётся у меня под мышкой. Это можно считать успехом.

— Не дёргайся, — говорит Коста, удерживая меня ещё секунду. — Я пока не понял, кого спасать первым: тебя или чемодан.

— Чемодан. Там книги.

— Книги не пострадают, так что тебя - ты мягче. Тебя ловить приятнее.

Щёки немедленно разогреваются. Коста ставит меня на ноги, забирает вторую ручку и кивает на сумку.

— Всё. До квартиры несёшь только её. Остальное я довезу без новых пострадавших.

— Я не специально.

— Вот это в тебе и тревожит больше всего.

Он грузит вещи в машину. Я открываю сумку, чтобы убрать телефон, и на асфальт падает гостиничная ключ-карта.

Мы оба смотрим на неё.

Коста медленно поднимает глаза.

— Даже спрашивать не буду.

— Она была в чехле телефона. Я не помню, что бы туда её клала.

— Конечно. Сама забралась, а теперь решила прогуляться.

Я протягиваю руку, но Коста поднимает карту раньше меня и убирает в карман.

— Отдай, пожалуйста. Я завтра занесу её в гостиницу.

— Нет. Утром отвезу сам.

— Мне нетрудно. От больницы до гостиницы семь минут, я посмотрела маршрут и поставила метку.

— Я не сказал, что тебе трудно. Я сказал, что отвезу сам. На сегодня приключений с картой достаточно.

— Но…

— Гера.

Я закрываю рот.

— Хорошо.

— Вот и заебись.

В машине телефон Косты загорается на держателе. На экране появляется женское имя и фотография чёрного платья.

Я отворачиваюсь к окну раньше, чем успеваю прочитать сообщение.

Владикавказ проплывает мимо в тёплом вечернем свете. Между домами несколько раз открываются горы — огромные, спокойные, занятые собой. Я тоже хотела бы научиться просто присутствовать и не объяснять окружающим, почему занимаю место.

— Далеко квартира? — спрашиваю я.

— Минут десять. Сумку больше не открывай. Я пока не готов узнать, что ещё ты вынесла из гостиницы.

— Я ничего не вынесла.

— Ага, вероятно это так и есть.

Коста смеётся и сворачивает во двор.

Дом оказывается обычным: светлая девятиэтажка, лавка, детский велосипед возле клумбы. Я почему-то ждала табличку «служебное жильё». Без неё всё выглядит слишком настоящим.

У подъезда нас ждёт Зарина Аркадьевна из жилищного отдела больницы. Я узнаю её по папке, строгому лицу и способности посмотреть на два чемодана так, что они сами выстраиваются ровнее.

— Добрый вечер, Гера Александровна. Паспорт с собой?

Я достаю паспорт. Коста забирает у меня пакет с документами и велит сначала заселиться, а гостиничное имущество спасать завтра.

На пятом этаже Зарина Аркадьевна достаёт акт, а Коста открывает дверь своим ключом и вкатывает первый чемодан внутрь.

— Спасибо, — говорю я. — Дальше я правда сама. Ты и так довёз меня, поднял вещи, спас карту. Мне сейчас покажут комнату, передадут ключи — и можешь ехать дальше.

Коста молча приносит второй чемодан. Потом закрывает дверь, кладёт гостиничную карту в маленькую чашу на тумбе, бросает рядом ключи и начинает снимать обувь.

— Ты разуваешься.

— Наблюдательная. Поэтому решила стать неврологом?

— Но ты же сейчас уедешь.

Он выпрямляется во весь свой невозможный рост.

— Куда?

— По своим делам.

— Чудо, я домой приехал. К своим делам.

— Домой?

— Я здесь живу.

У тумбы стоят мужские кеды. На крючке висит его куртка. Из кухни пахнет кофе. Всё это было здесь и минуту назад, но только теперь предметы складываются в предложение, которое мне совершенно не нравится.

Зарина Аркадьевна раскрывает папку.

— Комната справа закрепляется за вами. Коста Эхсарович проживает в комнате слева. Кухня, ванная, коридор и лоджия — в общем пользовании.

Я ещё раз смотрю на мужские кеды, его куртку и ключи в чаше. Минуту назад это были просто вещи. Теперь каждая из них подтверждает одно и то же: Коста не привёз меня в служебную квартиру. Он привёз меня к себе домой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты здесь живёшь?

— Уже четыре года. И до сегодняшнего дня считал, что достаточно убедительно.

Я отступаю. Пятка упирается в маленький чемодан, тот едет назад, толкает большой, а большой прижимает пакет с документами к двери. Коста ногой возвращает оба чемодана к стене, выдёргивает пакет, берёт меня за плечи и разворачивает к узкой банкетке.

— Села.

— Я, наверное, пока постою и послушаю.

— Ты уже постояла. Ещё полшага — и мне снова придётся ловить тебя вместе с багажом. Села.

Он усаживает меня и кладёт пакет на колени.

— Отлично, — сообщает Зарине Аркадьевне. — Один жилец размещён. Осталось объяснить ему, почему он живёт со мной и узнал об этом после знакомства с моими кедами.

— Всё указано во вложении, — спокойно отвечает она.

Коста смотрит на меня.

Я смотрю на закрытую папку. Там действительно могло быть указано всё: фамилия Косты, отдельные комнаты, общая кухня, правила пользования ванной и просьба не умирать от стыда в присутствии сотрудника жилищного отдела. Я нажала «подтвердить» раньше, чем файл загрузился.

— Я думала, мне предоставляют отдельную квартиру, — признаюсь я. — Не в собственность, конечно. Просто увидела слова «двухкомнатная служебная квартира» и решила, что две комнаты — это характеристика жилья, а не количество жильцов. А когда ты написал про ключи, подумала, что тебя попросили меня довезти. Ты же давно здесь работаешь, знаешь город, у тебя машина… Я не поняла, что въезжаю именно к тебе. Ты тоже ничего не сказал.

— Написал: «Ключи у меня». Что ещё добавить? «И трусы в левом ящике, готовься к совместному будущему»?

Уши вспыхивают первыми. Зарина Аркадьевна листает документы. Её выдержку хочется попросить в служебное пользование вместе с комнатой.

— Я н-не обвиняю тебя, — торопливо объясняю я. — И жилищный отдел тоже. Это я не прочитала. Просто ты привык жить один, у тебя порядок, планы, личная жизнь. Мы мужчина и женщина, всё-таки. Не в том смысле, что из этого обязательно что-то следует. Ничего не следует. Но совместный быт может быть неудобным, а я даже не спросила, согласен ли ты.

Коста медленно поворачивается к Зарине Аркадьевне.

— Видите? Она ещё куртку не сняла, а уже пытается сделать так, чтобы мне было удобно жить без неё.

— Коста Эхсарович, дайте Гере Александровне освоиться.

— Даю. Сижу рядом и любуюсь, как она сама себя выселяет.

— Я могу на несколько дней вернуться в гостиницу и поискать другое жильё, — говорю я. — Номер больница больше не оплачивает, но я могу сама. Это не проблема.

— Блядь, вот и гостиница. Я же сказал, Зарина Аркадьевна: ещё минута — и она сама выселит себя из собственной комнаты ради моего удобства.

Коста опускается передо мной на корточки. Теперь его лицо ровно напротив моего, ладони лежат на моих коленях поверх документов, а отступать некуда — за спиной стена, по бокам чемоданы и официально распределённый жилой фонд.

— Слушай внимательно, Чудо. Да, я сегодня охуел, когда мне сообщили, что через два часа ты въезжаешь. Не из-за тебя — из-за того, что за меня всё решили и поставили перед фактом. Потом перенёс Лику на десять, прикинул, куда уберу сушилку с дорожкой, и пережил эту информацию. Всё. Ты мне не мешаешь.

— Но мужчина и женщина…

— В больнице мужчины и женщины сутками дежурят на одном этаже, все дружно спят в комнатах отдыха и едят на одной кухне. Никто от общего чайника не беременеет. Здесь две изолированные комнаты и две двери с замками. Тебя не ко мне в кровать заселяют.

Он выдерживает паузу, замечает, до какой степени я покраснела, и ухмыляется.

— Пока, по крайней мере. И не делай глаза, как у кота из Шрека: я не предлагаю. Если начну — ты не перепутаешь, поверь.

— Коста Эхсарович, — снова произносит Зарина Аркадьевна.

— Да что я? Человек должен сразу понимать условия проживания.

Он поднимается, но ладонь оставляет у меня на плече.

— Комната тебе положена. Другого жилья нет. Какого хера ты должна платить за гостиницу, чтобы взрослый мужик не переживал из-за второй зубной щётки? За себя я уже решил: соседка мне не мешает. А ты решай за себя, не за мой быт, моих женщин и душевный покой. У тебя есть настоящая причина уехать?

Настоящая причина требует сказать: «Мне страшно жить рядом с мужчиной, который умеет одним голосом превращать мой позвоночник в тёплую верёвку».

Для официального акта формулировка не подходит.

— Нет.

— Тогда расписывайся.

Зарина Аркадьевна наконец протягивает ручку.

— За каждым из вас закреплена отдельная комната. Ваша — одиннадцать целых восемь десятых квадратного метра. Общие помещения указаны в акте. Второй комплект входных ключей вам передаст Коста Эхсарович. Номер для заявок по ремонту — на последней странице.

Коста заглядывает в документ через моё плечо.

— Почти двенадцать квадратов полной женской независимости. Дверь закрывается, замок работает. Можешь не пускать меня внутрь и делать там всё, что захочешь.

— Я и не собиралась тебя пускать.

— Вот и отлично. Пять минут в квартире — и котёнок уже устанавливает границы. Жилищный отдел творит чудеса.

Я расписываюсь. Коста забирает у меня ручку и вручает акт Зарине Аркадьевне раньше, чем я успеваю проверить подпись в третий раз. Потом достаёт из чаши свою связку, отделяет запасной комплект и кладёт мне на ладонь.

— Твой. Постарайся хотя бы до утра не найти ему более надёжное место.

— Я не теряю ключи постоянно.

— Ну это мы ещё посмотрим.

Зарина Аркадьевна уходит. Дверь закрывается.

Мы остаёмся вдвоём.

Квартира сразу становится тише и меньше.

Коста подбрасывает связку ключей на ладони.

— Ладно, соседка, краткий вводный инструктаж. Большая чёрная кружка моя — не из сентиментальности, просто в остальные кофе приходится наливать дважды. В холодильнике пока всё общее. Завтра заедем за продуктами, и выберешь себе полку. А сегодня откроешь холодильник и нормально поешь. Если ляжешь голодной только потому, что тебе неловко взять еду, разбужу и накормлю сам. Будет ещё неловче.

Я как раз собиралась её начать.

— Хорошо.

Он открывает дверь справа.

В моей комнате стоят кровать, шкаф, стол, складная сушилка и беговая дорожка. На сушилке висят тёмные скрабы Косты. На дорожке лежат две гантели и коробка с обувью.

— Я всё уберу, — говорит он. — Вторую комнату мне четыре года разрешали считать гардеробной, и спортивным залом. Теперь здесь официально завёлся невролог.

Я снова предлагаю помочь. Коста смотрит на меня, на сушилку, на чемоданы в коридоре и принимает решение за всех.

— Нет. Сядь на кровать и наблюдай. Ты сегодня уже попробовала управлять двумя чемоданами. Дорожка для первого вечера — слишком высокий уровень сложности.

Сначала он уносит к себе скрабы, коробку с обувью и гантели. Потом складывает сушилку и ставит её на лоджии. За дорожкой возвращается последней: поднимает полотно до щелчка, наклоняет тренажёр на колёсики и разворачивает к двери.

Я всё-таки встаю и хватаюсь за дверную ручку, чтобы придержать створку. Делаю шаг назад, врезаюсь плечом в косяк и от неожиданности отпускаю дверь. Она качается обратно прямо перед Костой.

Он останавливается, удерживая дорожку за раму.

— Простите.

Коста переводит взгляд с меня на дверь.

— Это мне или косяку?

— Тебе. Я хотела помочь, а чуть не закрыла дверь прямо перед тобой.

— Плечо ушибла?

— Нет.

Он оставляет дорожку на колёсах, подходит и кладёт ладонь мне на плечо.

— Не ври.

— Немного. Но всё нормально.

— На кровать.

— Я могу хотя бы дверь…

— Гера, я ловить тебя в третий раз за один вечер пока не планировал. Села.

Я возвращаюсь на кровать. Коста ждёт, пока я действительно сяду, после чего выкатывает дорожку в коридор и отвозит её на лоджию.

— Спасибо, — говорю я, когда он возвращается.

— Вот. Одного раза достаточно. Все живы, косяк обвинений не предъявляет.

Через двадцать минут моя комната полностью освобождена. Чемоданы стоят у стены, скрабы, обувь и гантели переехали к Косте, а сушилка с дорожкой — на лоджию.

Следующие полтора часа уходят на поздний ужин, постель и бытовые мелочи. Коста разогревает еду и остаётся на кухне, пока я не доедаю. Потом я застилаю кровать, убираю документы и минут десять ищу зарядку в чемодане, который уже проверила дважды.

Коста приносит из кухни блокнот и объявляет, что нам нужны правила.

Я сажусь за стол и открываю чистую страницу.

— Ты правда будешь записывать?

— Чтобы ничего не перепутать.

— Пиши, если так спокойнее. Только коротко, Чудо. Я хочу успеть закончить до прихода Лики.

— Я люблю, когда всё понятно. Тогда никто не молчит из-за мелочей, а потом внезапно не злится.

Коста садится на край стола и скрещивает руки на груди.

— Я уже чувствую, что у нас будет очень содержательная семейная жизнь. Пиши. Первое: в мою комнату без стука не заходишь. Я в твою тоже. Даже если из моей спальни доносятся звуки, после которых в больнице вызывают реанимационную бригаду, дома сначала предполагаем благоприятный исход. Если действительно начну умирать, постараюсь сообщить без эротической интонации.

Ручка останавливается над страницей.

— Это обязательно записывать полностью?

— Нет. Пиши короче: «Стоны — не повод открывать дверь».

Я записываю только: «Не входить без стука».

Коста заглядывает через моё плечо, видит сокращённую версию и продолжает:

— Второе: кухня общая. Не исчезай, когда я прихожу, и не спрашивай разрешения взять чашку. Только большую чёрную не трогай — она пережила больше ночных смен, чем некоторые ординаторы. Третье: о гостях предупреждаем, разрешения не просим. Четвёртое: моих гостей ты не кормишь, не поишь и не провожаешь до остановки. Они пришли ко мне — я ими занимаюсь.

Последняя фраза звучит совершенно обычно. Моё воображение почему-то решает уточнить, чем именно он занимается со своими гостями.

Я сильно нажимаю на ручку и ставлю точку.

— Хорошо. Я поняла.

— Не всё. Сегодня в десять придёт Лика.

Я смотрю на часы. Девять тридцать семь.

— Это заранее?

— Котёнок, для человека, которому о новой соседке сообщили за два часа, это почти образцовая коммуникация. Ты успеешь познакомиться с мыслью, принять её и написать отдельное положение о чужих женщинах на общей территории.

— Я не против. Это твоя личная жизнь. Могу уйти погулять, если вам будет неудобно. Или посижу в комнате. Наушники почти разряжены, но к десяти…

Коста наклоняется и забирает ручку из моих пальцев.

Двумя пальцами поднимает мой подбородок, пока я не перестаю смотреть на блокнот и не встречаюсь с ним глазами.

— Нет. Ты не уходишь ночью из собственной квартиры из-за моей женщины. Закрываешь дверь и занимаешься чем хочешь. Если стены тонкие, завтра предъявим Зарине Аркадьевне. И не стучи ко мне из вежливости: на второй стук я могу решить, что ты просишься к нам.

Он дописывает внизу крупно: «ГЕРЕ НЕ НАДО НИКУДА УХОДИТЬ».

— Это не правило совместного проживания.

— Теперь правило. Я здесь дольше, у меня право законодательной инициативы.

В десять ноль две раздаётся звонок.

Я стою на кухне и пытаюсь понять, на какую полку поставить чай, чтобы не нарушить эмоциональную связь Косты с чёрной чашкой. Он открывает дверь.

Лика входит в квартиру вместе с прохладным воздухом и запахом духов. Чёрное платье держится на тонких бретелях, открывает спину и заканчивается значительно выше колен. Она высокая, красивая и чувствует себя у чужой двери увереннее, чем я — в комнате, которая теперь считается моей.

Коста кладёт ладонь ей на поясницу, притягивает к себе и целует. Не для представления, не украдкой. Просто потому, что хочет.

Мне бы отвернуться. Вместо этого я стою с пачкой чая в руках и думаю, что люди, оказывается, умеют так спокойно касаться друг друга. Без предварительного обсуждения, правильно ли они выглядят, достаточно ли хотят и не пора ли уже заканчивать.

Лика первой замечает меня.

— Ого. А это та самая невролог из ролика?

— Так вот из-за кого ты перенёс меня на десять, — добавляет она и смотрит на Косту.

— Комнату освобождал. Ты ко мне приехала или расписание обсуждать?

— К тебе.

— Тогда иди сюда.

Он берёт её за затылок и целует снова — глубже, медленнее. Лика прижимается к нему всем телом, а я внезапно начинаю очень внимательно читать название чая у себя в руках.

— Познакомишь? — спрашивает она, когда Коста наконец отпускает её.

— Гера, это Лика. Лика, это Гера. Та самая невролог из ролика и с сегодняшнего вечера моя соседка.

— Только соседка, — уточняю я. — У нас разные комнаты. И Коста мне вообще не… В таком смысле. Он, конечно, красивый. Это очевидно. И врач хороший. И вещи донёс. Но лично мне он не нравится. То есть как человек нравится нормально, а как мужчина я его не рассматриваю. Я сейчас вообще никого не рассматриваю.

Коста поворачивает голову ко мне.

— На меня смотри, Чудо, раз уж рассказываешь, как я тебе не нравлюсь.

Я смотрю. Это сразу портит и речь, и доказательную базу.

— У нас ничего не было.

— Я знаю. Было бы — ты бы не путалась, нравится тебе мужчина или нет.

Лика смеётся.

— Значит, Коста всё-таки завёл котёнка.

— Я не котёнок.

— Она самая, — подтверждает Коста. — Идём, Лик. В отличие от Геры, ты давно знаешь, зачем пришла.

Он уводит Лику в комнату. Дверь закрывается.

Я остаюсь на кухне с чаем, который больше никуда не надо ставить.

Наушники заряжаются четыре минуты и выключаются сразу после первой песни.

Сначала за стеной тихо. Я разбираю один чемодан, раскладываю бельё, вешаю халаты. Новая комната постепенно узнаёт мои вещи. На столе появляется зарядка. На подоконнике — расчёска, которую я принесла туда вместе с книгами и не заметила. В шкафу висят свитеры. Теперь он точно мой знакомый.

Потом Лика стонет.

Один раз. Негромко.

Я замираю со сложенной футболкой в руках.

Через несколько секунд она произносит имя Косты совсем другим голосом. Кровать коротко ударяется о стену.

У правил обнаруживается важный недостаток: записанная фраза «не входить без стука» никак не объясняет, куда девать слух.

Я надеваю разряженные наушники. Они не включаются, зато немного закрывают уши. Сажусь на кровать и открываю статью о дифференциальной диагностике первого судорожного приступа. Заголовок читаю четыре раза. На пятом понимаю, что ниже всё это время изучала фамилии авторов.

За стеной Коста что-то говорит — низко, долго, почти неразборчиво. Лика отвечает коротким стоном.

Мне не больно. Ревновать Косту нелепо: четыре дня назад я не знала о его существовании, а он не давал мне ничего, что можно было бы принять за обещание. Он красивый мужчина с активной личной жизнью. Я — невролог из комнаты напротив. Между этими фактами нет трагедии.

Есть только стены.

И моё тело, которое неожиданно слишком хорошо понимает интонацию его голоса.

Я всегда считала секс шумным собранием, на котором от меня ждут правильного участия. Можно присутствовать, можно стараться, можно заранее знать, чем всё закончится. Желания для этого не требуется. Сейчас за стеной явно происходит что-то совсем другое. Лика не старается звучать довольной. Коста не спрашивает, всё ли он делает правильно.

Они просто хотят.

От этой мысли мне становится жарко, стыдно и одиноко одновременно. Не из-за Косты. Из-за языка, на котором двое людей рядом разговаривают телом, а я всю жизнь считала, что у меня к нему нет слуха.

Кровать снова касается стены.

Я встаю за водой.

В коридоре дверь комнаты Косты открывается раньше, чем я дохожу до кухни. Он выходит в одних домашних брюках, босой, с растрёпанными волосами. На груди и плече краснеют тонкие следы ногтей.

Я забываю, зачем вышла.

Коста смотрит на мои наушники.

— Разрядились?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что они у тебя на ушах, а по лицу видно: не помогли.

В комнате за его спиной раздаётся смех.

Коста проходит мимо меня к кухне, открывает холодильник и достаёт воду. Ни тени смущения. Он стоит посреди общего коридора полуголый, пьёт из бутылки и смотрит на меня медовыми глазами, пока я пытаюсь убедить лицо не сообщать ему все новости сразу.

— Я не слушала, — говорю я. — Специально. То есть слышала, конечно, потому что это невозможно совсем не слышать, но я занималась своими делами. Читала статью. И вы не обязаны быть тише. Хотя уже поздно, и дом многоквартирный, но я не знаю местных правил, возможно, после одиннадцати. Сейчас ещё нет одиннадцати. В общем, я не жалуюсь.

— Чудо, расслабься. Лика жива, я не закончил, а ты вышла за водой очень не вовремя. Сейчас вернусь, ещё минут десять будет громко, а потом дам вам обеим поспать. Справишься?

Я киваю.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на наушниках и становится внимательнее.

— Точно?

— Да. Просто я не знала, что стены такие тонкие. Я привыкну.

Коста смотрит ещё секунду, проверяя, не отвечаю ли я из вежливости, и кивает.

— Закрой дверь плотнее. Утром куплю тебе нормальные беруши. За счёт жилищного отдела.

— Не надо ничего покупать.

— Поздно. Я уже чувствую ответственность за культурную программу.

Он забирает бутылку и возвращается к Лике. Я закрываю свою дверь, прижимаю к стене подушку и всё-таки дочитываю первый абзац статьи.

Дальше ночь ведёт себя приличнее.

• • •

На следующее утро, в пятницу, в шесть сорок я уже одета на работу и иду на кухню за водой. С чужой женщиной сталкиваюсь второй раз.

Лика выходит из комнаты Косты в его футболке. Чёрное платье она несёт на согнутой руке, волосы собраны на затылке, на лице нет косметики. Без каблуков и тёмных губ она выглядит моложе и почему-то ещё красивее.

Мы обе останавливаемся.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе. Ты не знаешь, где у него чистые полотенца? Коста заснул, а я не хочу рыться в шкафах.

Я знаю только одно полотенце. Зарина Аркадьевна выдала его вместе с комплектом постельного белья. Оно лежит в прозрачной упаковке на стуле и украшено синим вышитым логотипом больницы.

Через минуту Лика стоит перед ванной в футболке Косты и держит казённое полотенце с надписью «Здоровье начинается с заботы».

К этому невозможно подготовиться. Это просто происходит.

— Спасибо, — говорит она, рассматривая вышивку. — Очень тематично.

— Оно новое. Совсем. Я даже упаковку только сейчас открыла. Если хочешь, потом можешь оставить его здесь, я постираю. Не потому что ты не можешь сама постирать. Ты вообще не обязана заниматься полотенцем после того, как… После ванной. Я просто живу здесь и могу положить его в машинку вместе со своими вещами.

— Гера, я верну его чистым.

— Необязательно. То есть обязательно вернуть, потому что оно числится в акте, но не обязательно тебе стирать.

Лика смеётся и скрывается в ванной.

Я иду на кухню. Чай кажется единственным действием, которое ещё можно совершить достойно. Ставлю чайник, достаю две чашки, потом вспоминаю про Косту и ставлю третью. Потом вспоминаю, что он спит, и убираю. Затем решаю, что он может проснуться, и возвращаю.

Чайник ещё не закипел, когда на кухню входит Коста.

Теперь на нём только тёмные спортивные брюки. Он проводит ладонью по волосам, смотрит на три чашки, на раскрытую упаковку от полотенца и на закрытую дверь ванной.

— Я проспал минут десять. За это время ты успела открыть филиал гостеприимства для моих женщин?

— Лике понадобилось полотенце. Я не могла сказать, что у нас нет. То есть у тебя, наверное, есть, но я не знаю где, а будить тебя из-за полотенца было бы странно. Я отдала своё, но оно новое. И предложила чай. Это обычная вежливость. Я не обслуживаю твоих гостей, если ты об этом. Просто человек вышел утром, ему может хотеться пить.

Коста подходит вплотную сзади. Его ладонь ложится мне на живот. Одним движением он прижимает меня спиной к своей груди и сдвигает вместе с собой на полшага вправо. На короткое мгновение я чувствую его всей спиной. Второй рукой он открывает шкаф над моей головой и достаёт большую чёрную чашку.

Моё тело прекращает выполнять второстепенные функции. Например, дыхание.

— Дыши, котёнок, — произносит он у самого уха. — Я всего лишь достаю чашку.

— Я д-дышу. Ты мог попросить меня отойти.

— Мог.

Он не убирает ладонь. Большой палец медленно проходит по мягкому месту над поясом джинсов.

— Но тогда я бы не узнал, какой у тебя милый животик. Мягкий.

Я немедленно втягиваю его.

Пальцы Косты сжимаются чуть крепче.

— Не втягивай.

— Я не…

— Гера.

Всего одно слово. Низкое, спокойное, не допускающее спора. Я перестаю изображать плоский живот.

Его ладонь расслабляется, но не уходит.

— Вот так. Мне нравится, когда есть за что держать.

Я поворачиваю голову. Коста близко. Медовые глаза смеются, губы тоже. Для него это игра, привычный флирт, маленькое утреннее развлечение между кофе и работой.

Для меня его ладонь занимает половину тела.

Дверь ванной открывается. Коста отпускает меня и берёт чашку.

Лика возвращается уже в платье, с влажными волосами и больничным полотенцем на плече. Она переводит взгляд с моего лица на Косту и улыбается слишком понимающе.

— Я смотрю, вы быстро привыкли друг к другу, — замечает Лика.

— Нет, — начинаю я. — Мы не… Коста мне вообще не нравится в таком смысле. Он, конечно, очень красивый. Очень. И врач хороший. И человек, наверное, тоже хороший, когда не издевается. Но как мужчину я его не рассматриваю. Я сейчас вообще не хочу отношений, а реагирую просто потому, что он подошёл сзади полуголый, прижал меня к себе и начал трогать живот. На такое любой человек отреагирует.

Коста опирается бедром о стол и с явным удовольствием слушает, как я сама закапываю последнюю разумную версию ответа.

— На меня посмотри и повтори последнюю часть.

Я послушно поднимаю глаза. На полуголом Косте самодовольство выглядит неприлично хорошо.

— Я не хочу отношений.

— Не эту. Где я тебя прижал и начал трогать.

— Я только объяснила Лике, почему растерялась.

— Объяснила. Особенно хорошо прозвучало, что я прижал тебя к себе и начал трогать.

— Я не это имела в виду.

— А я именно это услышал.

Лика смеётся первой. Следом Коста. Потом приходится смеяться и мне, потому что другого достойного выхода из разговора уже нет.

Мы пьём чай втроём.

Это худшее развитие моей идеи о вежливости и, возможно, самое странное утро в жизни. Лика сидит напротив с полотенцем больницы на коленях. Коста пьёт кофе стоя и лениво проводит пальцами по тонкой царапине на груди.

— Платье цело? — спрашивает он.

— Одна бретель держится на честном слове.

— В следующий раз приезжай без него. Сэкономим время.

Лика бросает в него салфеткой. Коста ловит её одной рукой и ухмыляется, а мне срочно становится интересна инструкция на коробке с чаем.

Лика спрашивает, давно ли я во Владикавказе. Я отвечаю, что четыре дня, но из города успела увидеть больницу, гостиницу, горы из окна машины и теперь ещё её спину в чёрном платье.

— Я не в том смысле, — добавляю сразу. — То есть спина красивая, платье тоже. Я просто перечисляла увиденное по порядку, а получилось, что поставила вас в один ряд с достопримечательностями. Хотя это скорее комплимент. Наверное.

Лика смеётся, допивает чай и смотрит на часы. Коста не спасает меня ни одним словом. Только проводит языком по внутренней стороне щеки, пряча улыбку, которую я всё равно вижу.

Она уходит без спешки. Коста целует её у двери, обещает написать и закрывает за ней дверь. Потом берёт из чаши на тумбе гостиничную карту и убирает её в бумажник.

— Завезу по дороге. Ты — на работу.

— Но гостиница совсем рядом. Я могу сама зайти, это займёт несколько минут…

— Гера.

Я закрываю рот. Коста кладёт бумажник рядом с ключами от машины.

Никаких оправданий. Никакой неловкой попытки назвать Лику просто знакомой. Он не стыдится женщины, с которой провёл ночь, и не заставляет её уходить незаметно.

В этом есть честность, от которой трудно защищаться.

Когда дверь закрывается, я забираю чашки со стола.

— Прости, если я сделала всё ещё неловче. В следующий раз просто напиши, что придёт гостья. Я не буду вмешиваться.

Коста забирает чашки из моих рук и ставит обратно на стол.

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза.

— Женщины будут приходить. Я буду предупреждать и не полезу трахаться на общей кухне. Ты при этом не уходишь из дома, не запираешься из вежливости и не обслуживаешь моих гостей. Это твоя квартира не меньше, чем моя. Всё. Поняла?

— Да.

— Что ты сделаешь в следующий раз?

— Останусь дома.

— Умница.

Он говорит жёстко, но не сердито. Просто ставит границу там, где я уже приготовилась исчезнуть ради чужого удобства.

— Лика мне не неприятна, — тихо отвечаю я. — И я не ревную. На всякий случай. Вдруг ты решил, что поэтому я странно себя веду. Мне просто непривычно. В гостинице я всё время была почти не дома, а здесь за одну ночь оказалось слишком много чужой жизни рядом.

Коста смотрит внимательно. Потом отодвигает от меня чашки, чтобы я снова не начала спасаться уборкой.

— Я не решил, что ты ревнуешь. Я решил, что ты снова пытаешься всем сделать удобно за свой счёт. Не надо. Если я мешаю — говори. Если не мешаю — не решай за меня, что должна исчезнуть. Договорились?

— Договорились.

— Отлично. И полотенце в следующий раз тоже не выдавай. Они приходят ко мне — я сам найду им полотенце, налью чай и разберусь со всем остальным. Ты никого не обязана обслуживать только потому, что первой проснулась.

— Хорошо.

— Вот теперь хорошо.

• • •

После утреннего приёма я успеваю вернуться домой, поесть и даже поспать перед дежурством. Это и есть то самое свободное окно, которое Коста выбил из моего графика на глазах у всего рабочего чата.

Без десяти четыре я снова в больнице. Коста идёт по коридору из операционного блока в тёмных скрабах, на ходу читает сообщение и едва не проходит мимо. Потом возвращается на два шага и забирает у меня стакан кофе.

— Ты ела?

Я начинаю отвечать, что обедала почти полностью, если не считать салат, который пришлось оставить из-за консультации. Он молча возвращает кофе только после того, как я показываю контейнер с ужином в сумке.

— Сегодня я тоже остаюсь на ночь, — говорит он. — Утром освобожусь позже тебя. Дойдёшь домой, закроешь дверь и спишь. Если кто-то будет стонать, это уже не моя зона ответственности.

— Очень смешно.

— Мне тоже нравится. Добро пожаловать домой, Чудо.

Он уходит. Я ещё несколько секунд стою в коридоре со стаканом и новым ключом в кармане.

Домой.

Слово пока большое. Ключ маленький. Но он уже поворачивается в нужном замке.

В субботу утром я заканчиваю дежурство раньше Косты и первой возвращаюсь домой.

Он сказал, что освободится позже. Моя уставшая голова переводит «позже» как минимум в час абсолютного одиночества. Этого хватит, чтобы принять душ, выпить чай и уснуть раньше, чем квартира снова наполнится Костой.

Внутри тихо.

Я закрываю дверь, снимаю рабочую одежду и иду в ванную. После ночи в больнице горячая вода возвращает мне способность чувствовать собственное тело, но не желание надевать на него что-нибудь приличное. Кожа должна дышать.

Достаю старую футболку и мягкие короткие шорты. Лифчик после дежурства кажется орудием пыток, поэтому под футболкой остаюсь только я. На ноги натягиваю первые попавшиеся носки. Один синий, второй серый. Их различия сейчас волнуют только их самих. Они не успели собраться в комплекты.

Мне не нужно выглядеть хорошо.

Меня никто не увидит.

Я всего лишь быстро налью чай и уйду спать.

На кухне ставлю чайник. Банка с сахаром обнаруживается у задней стенки верхнего шкафа. Кухню явно обустраивал человек ростом метр девяносто, не предусмотревший, что однажды здесь поселится невролог значительно ближе к полу.

Я поднимаюсь на носки и вытягиваю руку. Пальцы касаются банки, но ухватить её не получается. Приходится потянуться ещё сильнее.

Футболка ползёт вверх, открывает живот и собирается под грудью. Шорты тоже не проявляют никакой готовности стать длиннее.

Ничего страшного.

Квартира пустая.

Чайник шумит, поэтому я не слышу ни ключа в замке, ни входной двери. Только в какой-то момент понимаю, что больше не одна.

Оборачиваюсь, продолжая держать одну руку над головой.

Коста стоит в дверях кухни.

Он уже переоделся после смены: чёрная футболка, тёмные джинсы, сумка через плечо. Вернулся значительно раньше, чем обещанное «позже» успело стать полноценным часом.

Его взгляд останавливается на открытом животе.

Опускается ниже.

На шорты.

На голые ноги и два разных носка.

Потом медленно возвращается наверх, и я внезапно вспоминаю вообще обо всём: о задравшейся футболке, отсутствии лифчика и том, что домашние шорты покупались не для встреч с мужчинами в дверях кухни.

Я резко дёргаю футболку вниз. Шорты от этого, к сожалению, длиннее не становятся.

— Ты уже вернулся.

Коста молчит.

— Ты говорил, что освободишься позже. Не в смысле, что должен был предупредить. Я просто думала, что успею выпить чай и лечь спать до твоего прихода. Поэтому так оделась. Хотя я не специально так оделась. Я в ней сплю. Иногда. Я просто не думала ...Неважно.

Ни одной привычной шуточки.

Ни одного «котёнка».

Он всё ещё смотрит.

Я снова поднимаю руку к шкафу, потому что сахар остался там, а занять себя больше нечем.

— Ты не подашь мне сахар?

Коста наконец переводит взгляд на банку.

И впервые за всё наше знакомство не говорит ничего.

Глава 5. Шортики

Коста

— Коста?

У котёнка, оказывается, есть задница.

И какая, блядь.

Круглая, полная, плотно обтянутая короткими серыми шортами. Над ней белеет полоска живота. Выше футболка натянулась на большую грудь и задралась, пока Гера тянулась к верхней полке.

До этой секунды она прекрасно помещалась у меня в голове отдельными деталями. Огромные глаза. Нелепые объяснения. Мягкий живот, который вчера лежал под ладонью совершенно безобидно. Хороший невролог. Бытовое бедствие в человеческом обличье.

Теперь детали, сука, собрались.

Получилась девушка, которую я хочу трахнуть.

Не любовь. Не судьба. Обычное здоровое желание снять с красивой девушки шорты и заняться тем, для чего мне никогда не требовалось менять жизнь. С этой частью всё просто. Секс ещё ни разу не мешал мне нормально работать, спать и существовать. Если желанная девушка живёт за соседней стеной, это даже экономит время на дорогу.

Нюанс: это Гера.

Мягкая, смешная, домашняя катастрофа в разных носках. Один голубой, второй жёлтый. Даже они не договорились, зато грудь, живот и бёдра сегодня выступили единым фронтом.

— Коста, ты меня слышишь? Сахар. Он стоит слишком высоко. Я не жалуюсь, просто не понимаю, зачем хранить его там, где до него может дотянуться только человек твоего роста или человек с табуреткой, а табуретки я не нашла. Наверное, она есть на лоджии, но там теперь сушилка и дорожка, и я решила сначала… Ты в порядке?

Я после дежурства. Член уже проснулся. Гера, судя по сонному лицу, ещё нет. А виновата банка сахара, которую какой-то длинный долбоёб однажды поставил под потолок.

В полном, блядь, порядке.

Сбрасываю сумку на стул.

— Стой где стоишь. Ты и так уже достаточно улучшила моё утро.

Гера остаётся лицом к столешнице. Верхний шкафчик открыт, на дальней полке две одинаковые белые банки. Обхожу стол, встаю справа от неё, на полшага сзади. Её правое плечо оказывается перед моей грудью, но спиной ко мне она не прижата — между нами ещё есть воздух.

Пока есть.

Тянусь правой рукой над её головой. Гера пытается подвинуться влево, задевает бедром край столешницы, и моя левая ладонь ложится на её правый бок, чтобы она не шарахнулась дальше.

Убрать её стоило сразу.

Не собираюсь.

Под пальцами тепло и мягко. Не та мягкость, которую хочется похлопать и отпустить. В неё хочется впиться пятернёй, опустить руку ниже и сжать так, чтобы округлое бедро поддалось ладони.

Футболка снова ползёт вверх. Большой палец касается голой кожи.

Вчера я держал этот живот и забавлялся тем, как быстро котёнок теряет слова. Сегодня вижу под ним край шорт и уже представляю совсем не разговор: как посажу Геру на столешницу, разведу её полные бёдра, соберу футболку под грудью и заставлю забыть все длинные объяснения хотя бы на то время, пока буду вылизывать её между ног.

Вот же пиздец в коротких шортах мне подселили.

И нам с ней ещё жить вместе.

Впрочем, соседство трахаться не мешает. Мешает херня, которую люди начинают придумывать после: обещания, ожидания и прочее хозяйство, которого я никому не предлагал.

Гера перестаёт двигаться. Не прижимается, не отталкивает. Просто замирает и смотрит на мою руку у себя на талии.

Я не получаю от неё ни шага навстречу, ни слова. Начинаю убирать ладонь сам.

Она ловит меня за запястье.

— Подожди. Я не сказала, что мне неприятно. Я вообще ничего не сказала, потому что не успела понять. Вчера ты тоже меня трогал, но вчера это было… по-другому. А сейчас ты молчишь, стоишь очень близко и смотришь так, что я не знаю, нужно мне отойти или сделать вид, что ничего особенного не происходит. И я не хочу делать неправильные выводы. Ты со всеми флиртуешь. У тебя женщины, которые знают, зачем приходят, красиво одеваются и не роняют ложки. Я немножко не твой формат. Это нормально. Я не расстраиваюсь и не прошу меня разубеждать. Просто не хочу, чтобы из-за шорт мы оба решили что-то, чего на самом деле нет.

Говорит тихо, торопливо, но ладонь с моего запястья не снимает.

Не потекла. Не отдалась мне мысленно за один взгляд. Стоит, краснеет и пытается построить вокруг себя разумную стену, пока сама же держит мою руку у своего мягкого бока.

Вот теперь мне действительно интересно.

— Во-первых, не рассказывай мне, какой у меня формат. Я с ним знаком дольше тебя и пока справлялся без консультаций. Во-вторых, шорты ничего за нас не решили. Они просто показали мне задницу, которую ты неделю прятала под одеждой. Я увидел. Захотел. Всё. Ты не обязана хотеть меня в ответ, не обязана верить мне и точно не обязана переодеваться, чтобы мне было проще жить. Но за меня не решай, на каких девушек у меня встаёт. Здесь я, блядь, специалист.

Гера поворачивает голову вправо и едва не утыкается носом мне в грудь. Чтобы посмотреть в лицо, ей приходится запрокинуть голову. Её губы оказываются прямо под моими — но до них ещё нужно сознательно наклониться.

Я не наклоняюсь.

Моё запястье она по-прежнему держит.

— Я не говорила, что не хочу тебя.

Говорит — и сама пугается собственной фразы.

— То есть я не сказала, что хочу. Я сказала, что не говорила обратного. Это разные вещи. Сейчас я вообще не могу дать тебе точный ответ, потому что ты пришёл, встал рядом, положил руку, и у меня временно… Не мыслительные функции. Они есть. Я врач. Просто они сейчас работают не в том порядке.

— Прекрасно. Тогда ничего дальше не происходит. Моя рука остаётся там, где ты сама её удержала. Всё остальное подождёт, пока твои мыслительные функции выстроятся в очередь.

Слова спокойные. Внутри — нихера не спокойно.

Мне нравится, что она не падает в руки по первому свисту. Члену — не нравится. Через час, когда я лягу один и вспомню её пальцы на своём запястье, мы с ним это обсудим.

Гера медленно отпускает меня. Я оставляю ладонь на месте. Не сжимаю сильнее, не веду ниже. Она сама удержала мою руку. Этого достаточно, чтобы оставить. Недостаточно, чтобы вести дальше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И ещё, — продолжает она, уже увереннее. — Я не прятала фигуру. Я просто так одеваюсь. Мне удобно. И не неделю, мы знакомы меньше недели.

— Не цепляйся к срокам. Твоя задница появилась в моей жизни сегодня. Для меня это новая эра.

У неё дёргаются губы.

Кот из «Шрека» такими глазами разоружал целые армии. Гере зачем-то выдали к ним грудь, бёдра и короткие шорты. Нечестная, блядь, комплектация.

— Ты всё превращаешь в шутку, — говорит она.

— Нет, котёнок. Шучу я про новую эру. А трахнуть тебя хочу совершенно серьёзно.

Гера закрывает глаза.

Член под брюками одобряет ясность формулировки и требует рассказать подробнее. Например, как именно я хочу согнуть её над этой столешницей, задрать футболку до лопаток, вдавить ладонь в мягкий живот и войти сзади, придерживая за полные бёдра.

Молчу. Котёнку на сегодня хватит одного честного предложения.

Правой рукой снимаю с полки ближайшую белую банку и протягиваю ей. Гера выпускает моё запястье окончательно, берёт банку, открывает и смотрит внутрь.

— Коста, это соль.

Смотрю.

Соль.

За четыре года на этой кухне я ни разу их не путал.

— Проверка внимательности, — объявляю. — Ты прошла. Я тоже: подтвердил, что твоя задница способна нарушать навигацию в знакомом помещении.

— Ты просто ошибся.

— Не порть красивую медицинскую картину бытовой правдой.

Она всё-таки смеётся. Тихо, сонно, прижав банку к груди. И сразу делает хуже, потому что теперь тонкая футболка обтягивает грудь плотнее.

Снимаю вторую банку, ставлю сахар перед ней, забираю соль.

— А теперь села.

— Я хотела только чай и спать. Я ела ночью. Примерно в два. Было печенье, и ещё медсестра дала мне половину бутерброда, но я не уверена, что половина считается отдельно от целого. Наверное, по калорийности считается, но я сейчас не о калорийности. В общем, я не голодная.

— Ты перечислила крошки и назвала их едой. Села, Гера.

Она смотрит на стул, потом на меня. Не садится.

— Тебе не нужно меня кормить только потому, что ты теперь решил… то, что решил. Я не хочу, чтобы всё сразу стало странным.

— Странным всё стало в момент, когда я вместо сахара подал соль. Кормил я тебя ещё до того, как захотел снять с тебя шорты, поэтому не мешай одно с другим. После ночи ты ешь, потом спишь. Моё желание трахнуть тебя к пирогу отношения не имеет.

— Ты очень часто произносишь это слово.

— Какое? Пирог?

Она смотрит укоризненно.

— Ладно. Садись, и ближайшие пять минут я никого не трахаю даже лексически.

Гера фыркает и садится. Не потому, что растаяла. Потому что действительно устала, а спорить со мной дольше, чем разогревается еда, сейчас не может.

Достаю из холодильника оставшийся осетинский пирог, отрезаю большой кусок и ставлю в микроволновку. Пока греется, поднимаю с пола упавшую ложку, мою и кладу возле её кружки.

Сахар она добавляет сама, сначала заглянув в банку.

— Правильно, — говорю. — Доверие после предательства восстанавливается постепенно.

— Ты сам назвал это проверкой.

— Я соврал. Не привыкай, обычно делаю это изящнее.

Ставлю перед ней тарелку. Она отламывает маленький кусочек, жуёт и всё это время думает. У Геры всё написано на лице: сомнение, смущение, снова сомнение, потом попытка разложить происходящее по аккуратным внутренним папкам.

— У тебя всё равно будут женщины, — говорит наконец.

Не вопрос. Факт, который она выкладывает на стол раньше меня.

Умная.

— Будут. Я не стал другим мужиком от одного вида твоих бёдер и не собираюсь обещать отношения, которых ты даже не просила. Я хочу тебя. Врать, что после этого перестал хотеть всех остальных, не стану.

— Мне кажется, второй факт появился потому, что ты не спал и неожиданно увидел меня почти раздетой.

— Ты в футболке и шортах, а не почти раздетая. Не преувеличивай мои достижения. И не надейся, что я посплю и ослепну.

Гера опускает глаза к тарелке.

— Я не надеюсь. Я просто пока не знаю, что с этим делать.

— Ничего. Ешь пирог. Когда поймёшь, скажешь. До этого я не полезу дальше твоей талии и не превращу квартиру в охоту на невролога. Но штаны из-за меня не надевай. Это твой дом, ходи в чём хочешь. За собственный член я отвечу сам.

Она поднимает на меня глаза. Уже не испуганные. Внимательные.

— Я всё равно могу надеть штаны, если захочу.

— Конечно. Только не выдавай их за гуманитарную помощь Котаеву.

Улыбка всё-таки появляется.

Не соблазняющая. Не обещающая. Просто тёплая и немного неловкая. Гера этой улыбкой ничего не добивается — даже не понимает, что она со мной делает.

Вот в чём новая проблема.

С обычным желанием я умею обращаться: увидел, захотел, получил согласие, трахнул так, чтобы оба остались довольны, и никому не пришлось придумывать судьбу. Гера в эту удобную схему пока не помещается. Она сидит передо мной с пирогом, спорит за право носить штаны и искренне считает, что не мой формат.

А я уже вижу, как мои пальцы оставят вмятины на её мягких бёдрах. Как большая грудь выскользнет из-под задранной футболки. Как она сначала попытается что-то объяснить, потом собьётся на вдохе и наконец замолчит не потому, что я приказал, а потому, что ей станет охуенно.

Мне не нужна жена. Не нужна любовь. Не нужен ремонт привычной жизни.

Мне нужно проверить, что останется от её здравого смысла, когда я доберусь между этих бёдер, и насколько громким бывает тихий котёнок.

Совместное проживание этому точно не помешает.

Скорее, блядь, наоборот.

• • •

В воскресенье нас ждут на перенесённую съёмку к одиннадцати.

К этому времени я уже в больнице: с утра провёл анестезию на экстренной операции, передал стабильного пациента в палату пробуждения и собирался спокойно выпить кофе до встречи с пресс-службой. Спокойствие сдохло в приёмном отделении, где я увидел Геру.

Она сидит возле каталки и держит за руку девушку лет тридцати пяти. Рядом мнётся её муж, медсестра ждёт назначений, а дежурный врач показывает Гере результаты первичного осмотра.

Я остаюсь у двери.

В работе у Геры исчезает всё лишнее. Голос остаётся мягким, но в нём нет ни заикания, ни суеты, ни одного ненужного слова.

— Расскажите ещё раз самое начало, — просит она. — Не где болит сейчас, а как появилась боль.

— Наклонилась за сумкой — и ударило. Я подумала, давление.

— Сразу заболело максимально сильно или нарастало несколько минут?

— Сразу. Будто в голову чем-то ударили. Потом вырвало.

Гера уточняет время, спрашивает о потере сознания, боли в шее, лекарствах, прошлых приступах. Проверяет речь, движения глаз, силу в руках и ногах, чувствительность. Просит женщину коснуться пальцем кончика носа. Никакой показательной суеты, никаких обещаний, что всё обязательно пустяк.

— У меня мигрени бывают, — говорит пациентка. — Наверное, опять она. Сейчас уже немного легче.

— Может оказаться и так, — спокойно отвечает Гера. — Но эта боль началась иначе: внезапно и сразу на максимуме. Даже при нормальном осмотре такой приступ нельзя оставлять без срочной проверки. Нам нужно исключить кровоизлияние и другие сосудистые причины.

Муж бледнеет.

— Это опасно?

— Я пока не говорю, что кровоизлияние есть. Я говорю, почему мы не имеем права его пропустить. Сейчас вас направят на КТ головы, а я передам всю информацию коллегам.

Женщина кивает. Гера остаётся рядом, пока каталку разворачивают к выходу, ещё раз коротко проговаривает медсестре время начала и характер боли. Только когда пациентку увозят, расправляет плечи и замечает меня.

— Ты давно стоишь? Я пришла раньше, а в приёмном попросили посмотреть. У неё неврологический статус без явного дефицита, но громоподобная боль с мгновенным достижением максимума, рвота и боль в шее. Поэтому срочная нейровизуализация и дальше по результатам. Я сейчас внесу запись и…

— Гера.

Она обрывает себя на полуслове.

— Я не проверяю тебя. Мне хватило того, как ты разговаривала с пациенткой.

— Я знаю. Просто ты стоял и молчал, а когда на меня молча смотрят, я начинаю объяснять. Не всегда, конечно. С пациентами я могу молчать. И на консилиумах. В общем, дело не в молчании, а в том, как именно ты…

— Дыши, Чудо. Как врач ты мне всё уже показала. Сейчас я смотрю на тебя.

Подхожу ближе. Халат застёгнут, волосы собраны аккуратно, на ногах брюки. Ни одного сантиметра вчерашнего безобразия.

А хочу я её не меньше.

Вот это уже интереснее.

— У тебя голос меняется, когда ты работаешь, — говорю. — Для пациентов — то, что надо. А мне от него в брюках тесно.

Гера оглядывается на медсестру за стойкой и краснеет уже не смущённо, а возмущённо.

— Мы в приёмном отделении. Здесь люди, Коста. И я только что осматривала пациентку, поэтому связывать мой рабочий голос с твоими брюками как минимум неуместно. Я понимаю, что ты шутишь, но всё равно…

Наклоняюсь к её уху, чтобы неуместность осталась строго между нами.

— Я не шучу. Хочу услышать, как этим голосом ты говоришь мне: «ниже».

Она приоткрывает рот. Я не отхожу.

— А теперь закрой его и идём. Тебе сейчас спокойно рассказывать людям о профилактике, а не представлять мои руки.

Губы смыкаются. В глазах остаётся возмущение, которому катастрофически мешают розовые щёки.

Она проходит два шага рядом со мной и тихо пытается возразить:

— Я ничего не представляю. Просто ты сказал это прямо в ухо, а потом велел не представлять, и мозг, естественно, сначала должен понять, что именно ему нельзя…

Смотрю на неё.

— Потому что ты до сих пор идёшь не в ту сторону.

Она останавливается, разворачивается и чуть не сталкивается с санитаром.

Вот теперь котёнок вернулся.

• • •

Рита встречает нас в маленькой съёмочной комнате с лицом человека, который уже пожалел о медицине, рекламе и личном знакомстве с Котаевым.

— Сегодня два ролика. Коротких, — объявляет она. — У нас остаётся пять, снимем хотя бы два. Текст вы знаете. Без импровизации, споров, спасения мебели и внезапной клинической практики в кадре.

— Пациентов и мебель ты убрала. На чём теперь держаться искусству?

— На утверждённом сценарии. Встаньте на метки.

Гера занимает свою сразу. Я — соседнюю. Оператор смотрит в монитор и просит нас встать ближе. Делаю шаг, и котёнок ровно в ту же секунду отползает на полшага.

Синхронность охуительная. Направление подкачало.

— Стоять, Чудо. Ты от меня уже на целого невролога отошла.

— Я не ухожу. Я просто решила, что для информационного ролика необязательно стоять настолько близко. Особенно после того, что ты сказал в коридоре. Это не претензия. Я понимаю, что ты всегда так разговариваешь, просто расстояние помогает мне сосредоточиться на тексте, а не на том, что именно ты имел в виду под…

— Всё, — останавливаю её. — Не сдавай пресс-службе мою порнографию бесплатно.

Оператор давится смешком. Рита медленно прикрывает глаза.

— Я не хочу знать, — говорит она. — Мне нужен один приличный дубль. Коста, подойди. Гера, останься на месте.

На этот раз подхожу сам и оставляю между нашими плечами пол-ладони. Не касаюсь. Гера замечает расстояние, выдыхает и кивает оператору.

Запись начинается.

Она говорит первой. Спокойно, ясно, без единой запинки. Я вступаю по тексту, не перебиваю и не добавляю ни одного слова от себя. Мы заканчиваем с первого раза.

В комнате на секунду становится тихо.

— Можете же, — выдыхает Рита. — Не разбегайтесь. Сейчас переставим свет для второго.

Гера смотрит на меня с подозрением.

— Ты ни разу меня не перебил. И ничего не добавил.

— Я вообще многое умею ртом. Перебивать — самое скучное.

Краснеет от ключиц до ушей. Красиво, сука.

— Ты специально говоришь так, чтобы я не знала, что отвечать.

— Не отвечай. Я не для беседы это сказал. Красней дальше, тебе идёт.

Рита зовёт оператора к монитору за перегородкой, ассистент уносит стойку со светом в соседнюю комнату. На площадке остаёмся вдвоём.

У Геры завернулся внутрь левый край воротника.

— Не двигайся.

Она уже поднимает руку к шее.

— Воротник. Руку опусти, я поправлю.

Поднимаю пальцы и останавливаю их у самой ткани. Между костяшками и её кожей остаётся воздух. Гера видит и начинает быстро, но очень серьёзно:

— Только воротник. То есть если я сейчас соглашусь, это относится именно к воротнику, не ко всей области шеи и не к тому, что было утром. Я не думаю, что ты специально всё перепутаешь, просто лучше обозначить сразу, потому что потом мне будет неловко объяснять, а я и сейчас объясняю дольше, чем собиралась.

— Я не идиот, Гера. Сказала про воротник — трогаю воротник. Больше ничего.

Она несколько секунд смотрит мне в глаза, проверяя не шутку, а меня.

— Хорошо. Поправь.

Только после этого поддеваю ткань у её шеи и медленно расправляю. Работы на секунду. Я трачу три. Костяшки едва касаются кожи, под ней бьётся быстрый пульс, но ниже воротника я не веду.

Хотя знаю, куда хотел бы.

От ямки между ключицами — под халат, по тёплой коже, накрыть ладонью полную грудь. Сжать, услышать, как весь Герын здравый смысл ломается на одном вдохе, и наконец выяснить, заикается ли котёнок, когда мой большой палец проходит по соску.

Не сегодня.

Опускаю руку первым.

Гера ещё несколько секунд стоит, задрав подбородок. Потом тоже вспоминает, что воротник уже спасён.

В комнату заглядывает Рита.

— Во втором ролике мне нужна не коллегиальная дистанция. Вы рассказываете о командной работе, а выглядите как два врача из враждующих больниц. Коста, руку ей на талию. Гера, не каменей.

Рита снова исчезает за дверью. Я становлюсь перед Герой, чтобы она видела и меня, и мою ладонь. Останавливаю её в сантиметре от правого бока.

— Для дубля рука будет здесь.

Она смотрит сначала на ладонь, потом на меня.

— Поверх халата. И только пока снимают. Потому что утром было утром, а сейчас мы на работе, и я не хочу делать вид, что это одно и то же.

— Услышал.

Не двигаюсь. Гера думает долго и сосредоточенно. Я не тороплю.

Потом сама делает полшага ко мне.

— Хорошо.

Ладонь ложится ей на талию поверх халата. Подтягиваю Геру ещё на несколько сантиметров — ровно туда, где нам обоим уже понятно, что это не случайность. Большой палец устраивается на боку, на том самом месте, где утром была голая кожа.

— Умница.

От одного слова она вздрагивает сильнее, чем от руки.

Вот оно.

Не «котёнок». Не грязная шутка. Простое одобрение — и тело отвечает мне раньше её разумной головы.

Член снова упирается в брюки. Ему бы сейчас не профилактический ролик. Ему бы поставить Геру лицом к стене, прижаться сзади и тихо объяснить возле уха, за что ещё я собираюсь её хвалить.

Я держу руку на месте.

Входит оператор, проверяет кадр, просит Геру чуть развернуть плечи. Она выполняет, но бок из-под ладони не убирает. Запись ещё не началась, и это маленькое несоответствие её собственному правилу мне нравится до неприличия.

— Так хорошо, — решает оператор. — Не двигайтесь. Я позову Риту.

Дверь снова закрывается. Красный огонёк не горит.

Гера замечает это. Я тоже.

«Только пока снимают».

Убираю ладонь сразу.

Она переводит взгляд с моей руки на меня. Не отходит, хотя я её больше не держу. Просто стоит рядом и думает с таким лицом, будто сейчас собирается сообщить мне результаты очень неприятного обследования.

— Коста, я понимаю, что происходит. Ты мне нравишься. Очень. И меня к тебе тянет — я не собираюсь называть это обычным смущением только потому, что так было бы удобнее. Но я не смогу просто переспать с тобой, а утром спокойно встретить здесь другую женщину. Я не ищу отношений. Сейчас вообще не ищу. Но если я с кем-то сплю, для меня это уже не «просто». А ты не станешь отказываться от других — и не должен, потому что ничего мне не обещал. Я не хочу тебя переделывать. И себя под твои правила тоже. Поэтому мне лучше не начинать. Наверное, вообще.

Последние слова выходят тише, но подбородок она не опускает. Щёки горят, пальцы сцеплены перед животом, а смотрит прямо на меня.

Не торгуется. Не просит сделать её исключением. Не ждёт, что я красиво совру про других женщин. Просто кладёт между нами своё «хочу» и поверх него — «не буду».

Умная.

Неудобная, блядь.

И от этого я хочу её ещё сильнее.

Член под брюками требует апелляции. Отклонено. Он у меня отвечает за удовольствие, а не за решения.

— Принял. Менять свои правила я не собираюсь. Уговаривать тебя на то, от чего тебе потом будет хреново, — тоже. Но про «не мой формат» больше не неси херню. Я впервые за четыре года перепутал сахар с солью. Тут, блядь, диагноз окончательный.

У неё дёргаются губы. Потом Гера медленно кивает.

Я не торгуюсь за секс. Слишком дохуя женщин говорят мне «да», чтобы делать вид, будто её «нет» — начало переговоров.

Дверь открывается. Возвращаются Рита и оператор.

— По местам. Второй ролик — и отпускаю вас, — объявляет Рита.

Встаём на метки.

Красный индикатор загорается.

Только тогда возвращаю ладонь Гере на талию — ровно туда, куда она разрешила.

Она вздрагивает, но не отходит. Набирает воздух и смотрит в объектив.

Умная голова невролога только что объявила меня абсолютным противопоказанием.

Мягкое тело под моей ладонью заключение явно не читало.

Её решение оставалось решением.

Мои правила — моими.

Но когда красный огонёк снова погаснет, между нами останутся её правильное решение и моё охуенно неправильное желание.

Тесно им будет, блядь.

Глава 6. Дубль без камеры

Коста

Красный огонёк горит.

Гера смотрит в объектив и говорит о доверии между врачом и пациентом. Голос ровный, спокойный, профессиональный. От него мне ещё в приёмном стало тесно в брюках. А пять минут назад этим же голосом она совершенно разумно объяснила, почему между нами ничего не будет.

Моя ладонь лежит у неё на талии поверх халата.

Только для кадра. Только пока снимают.

Я услышал.

Поэтому держу пальцы неподвижно и не проверяю, насколько мягче станет её бок, если сжать. Не веду большой палец к животу. Не притягиваю ближе, хотя Гера стоит так, что одного движения хватит, чтобы прижать её к себе от плеча до бедра.

У меня, оказывается, дохуя выдержки.

Жаль, члену об этом никто не сообщил.

— Когда пациент и врач слышат друг друга, решение принимается быстрее и становится понятнее, — заканчивает Гера.

Я произношу свою фразу следом. Без импровизации, мата и подробного рассказа о том, что ещё можно сделать быстрее, если котёнок перестанет считать Котаева абсолютным противопоказанием.

— Снято, — говорит оператор.

Огонёк гаснет.

Руку убираю сразу.

Гера на секунду задерживает вдох. Потом поправляет халат у талии, хотя там ничего не сбилось, и отходит к краю площадки.

Правильное решение снова на месте.

Моё желание — тоже.

— Хорошо, — объявляет Рита, просматривая запись. — Финальную фразу доснимем крупнее, потом две перебивки — и всё. Переставляем свет.

Съёмочная группа начинает двигаться. Один ассистент снимает рассеиватель, второй отклеивает от пола чёрный кабель, оператор тащит штатив к другой стене. За последние два часа мы успели снять один ролик, половину второго и отдельный сериал о том, как пресс-служба пытается удержать Котаева в утверждённом тексте.

Гера стоит возле стены и никому не мешает.

Секунд десять.

Потом замечает кабель.

Его только что освободили от скотча, чтобы передвинуть стойку. Толстая петля лежит поперёк прохода, а парень со светом идёт к ней спиной и из-за огромного чёрного рассеивателя собственных ног не видит.

Гера подхватывает петлю и тянет к стене.

Действие само по себе разумное. Просто на другом конце кабеля второй ассистент в ту же секунду начинает катить стойку.

Петля вырывается у Геры из пальцев, скользит по полу и захлёстывает левую щиколотку. Она пытается освободить ногу, отступает правой и попадает пяткой на кабель. Равновесие заканчивается. Локтем Гера цепляет узкий рекламный стенд на колёсах, тот послушно едет от стены и начинает заваливаться прямо на неё.

Я стою справа, у монитора. До Геры два шага.

На первый успеваю поймать стенд левой рукой за металлическую раму. На втором захожу ей за спину и обхватываю правой поперёк живота. Геру по инерции отбрасывает назад — ровно мне на грудь. Стенд зависает над нами под углом, кабель всё ещё держит её левую щиколотку, правая пятка прижимает свободный конец к полу, а моя рука держит мягкое тёплое тело так крепко, как пять минут назад было нельзя.

— Не двигайся. Сначала ноги освободим.

Она замирает. Ассистент оставляет стойку со светом, освобождает кабель и отводит его к стене. Только когда обе ноги Геры снова стоят на полу нормально, я выпрямляю рекламный стенд и убираю руку с её живота.

— Цела?

— Да. Я просто хотела убрать провод, потому что Артём шёл спиной и мог не заметить. Я не видела, что стойку уже начали двигать, поэтому кабель натянулся. Это не из-за того, что я опять полезла куда не надо. То есть я полезла, но в этот раз там действительно мог упасть человек.

Всё. Разговаривает много. Значит, цела.

Рита смотрит на нас так, будто перед ней только что сам собрался весь рекламный бюджет.

— Вот это мне и нужно, — говорит она оператору. — Он ловит её, она ему доверяет, всё живое. Идеальная естественная химия.

Гера разворачивается к ней всем телом. Кабель уже убран, стенд стоит, но неврологическое достоинство лежит где-то на полу и требует срочной реабилитации.

— Я не успела ему довериться. Я падала. Коста оказался ближе всех и поймал меня автоматически. Это скорее хороший двигательный ответ и нормальная скорость реакции. Химия предполагает взаимное притяжение, а здесь была потеря равновесия из-за внешнего механического фактора. Если вы оставите только момент, где он меня держит, без кабеля, причина будет выглядеть совсем другой.

— Именно, — довольно говорит Рита.

Гера хмурится. Начинает сначала — теперь медленнее, с определений и, кажется, готова добраться до законов Ньютона.

Я слушаю секунд двадцать. Потом забираю у ассистента бутылку воды, вкладываю Гере в ладонь и киваю на дверь.

— Пойдём, доктор Чудо. Пока ты не доказала пресс-службе, что между нами действует исключительно сила тяжести.

— Но они неправильно поняли.

— Они зарабатывают на неправильном понимании. Ты им сейчас ещё график нарисуешь, они поставят его на обложку и подпишут: «Любовь по законам физики».

За спиной смеются. Гера снова вспыхивает, но идёт рядом. Рита даёт нам пять минут, а котёнку действительно надо отдышаться подальше от людей, которые уже монтируют её падение в естественную химию.

В конце коридора есть маленькая комната персонала. В воскресенье эта часть этажа закрыта для пациентов, а комнату временно превратили в склад: у стены стоят коробки с водой, на шкафу лежат запасные плакаты, возле окна сложены чехлы от света. Посередине — стол и три стула.

Пропускаю Геру внутрь, захожу следом и прикрываю дверь. Замок не трогаю.

— Сядь. Выпей.

Она садится на край стула и делает несколько глотков. Я остаюсь у двери. Между нами метра два, стол и всё её здравомыслие.

— Я могла остаться там. Со мной всё нормально.

— Могла. Ещё немного — и ты бы поставила диагноз кабелю, выдала Рите заключение и извинилась перед стендом за недостоверную причинно-следственную связь. Здесь хотя бы оборудования меньше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

У неё дёргаются губы, но улыбка не получается. Она крутит крышку бутылки и смотрит на мои руки.

Не на лицо.

На руки.

Правая пять минут назад лежала у неё на талии. Потом убралась, как было велено. Левая удержала стойку. Обе сейчас спокойно висят вдоль тела и ведут себя приличнее хозяина.

— Я тебя сюда не целоваться привёл, котёнок.

Голубые глаза поднимаются мгновенно.

— Я не думала, что ты…

— Думала. Просто надеялась, что я сам не замечу. Не повезло: наблюдательность у меня профессиональная. Но ты сказала «не начинать». Я услышал. Сейчас отдышишься, перестанешь краснеть за всю съёмочную группу — и вернёмся.

Она закручивает крышку до хруста пластика.

— Ты очень легко это говоришь.

— А должен был упасть рядом со стендом и потребовать пересмотра решения? Гера, я не торгуюсь за секс. Тем более с женщиной, которая хочет меня и всё равно говорит «нет». Там не кокетство, там нормальная причина.

— Я знаю.

— Тогда почему смотришь так, будто я недостаточно расстроился?

Гера опускает бутылку на колени и долго подбирает слова.

— Не недостаточно. Я вообще не хочу, чтобы ты расстраивался. Просто… Вчера утром ты сказал, что хочешь меня. Потом в коридоре говорил всё это про мой голос. На съёмке держал меня так, что я действительно почти не слышала текст. А когда я объяснила, почему ничего не получится, ты сразу согласился. Это правильно. Я именно этого и хотела. Наверное. Но теперь кажется, что всё было очень серьёзно только для моего организма, а ты просто переключился на следующий дубль.

Вот она где, настоящая проблема.

Не в кабеле. Не в стенде. Даже не в моих женщинах, которые никуда не делись.

Котёнок испугался не того, что я полезу дальше. Того, что мне слишком легко не лезть.

Отталкиваюсь от двери и подхожу к столу. Не к ней — пока только чуть ближе. Опираюсь ладонями о край напротив её колен.

— Посмотри на меня. Я согласился не потому, что мне всё равно. Ты сказала правду: тебе одного вечера будет мало, а я больше не обещал. Если после этого начну тебя уговаривать, получится, что мне важнее нырнуть под твои шорты, чем то, как ты себя будешь чувствовать утром. Я много чего о себе хорошего думаю, но мудаком себя пока не считаю.

— Я тоже не считаю.

— Спасибо. Заключение невролога приобщим к личному делу.

Она всё-таки улыбается. Совсем чуть-чуть. Потом снова становится серьёзной.

— А если я не передумала насчёт всего остального, но всё равно хочу тебя поцеловать?

Вот теперь член получает официальное подтверждение, что насчёт котёнка был прав, и пытается встать ещё сильнее. Некуда, блядь, но он старается.

Я выпрямляюсь.

Гера тоже встаёт. Между нами остаётся столешница — последний медицинский барьер. Она обходит угол и останавливается напротив. Близко, но не касается. Взгляд несколько раз срывается на мои губы и возвращается к глазам.

— Тогда не называй это проверкой или способом разобраться. Ты и так знаешь, что хочешь меня. Мои правила поцелуй тоже не изменит. Всё останется таким же неудобным, как было.

— Я понимаю.

— Хорошо. Тогда скажи нормально, чего хочешь. Ты сама сказала «мне лучше не начинать», поэтому первый шаг сегодня за тобой.

Гера набирает воздух. Щёки горят, пальцы сжимают пояс халата, но взгляд она не прячет.

— Поцелуй меня. Я просто попробую...

Тихо. Без заикания.

Охуенно.

Подхожу вплотную. Провожу костяшками по горячей щеке и запускаю пальцы под волосы на затылке.

— Только не обманывай себя, котёнок. Я не умею сосаться для галочки. Если станет слишком — остановишь меня. До этого веду я.

— Я попросила один поцелуй, а не инструктаж на три страницы.

Господи.

У неё всё-таки есть когти. Просто выпускает по одному и строго после внутреннего согласования.

Наклоняюсь и прижимаюсь к её губам.

На первом вдохе Гера замирает. Потом ладони ложатся мне на грудь, сминают ткань халата, и котёнок поднимается на носочки навстречу. Что за милота, охуеть.

Этого движения хватает, чтобы всё аккуратное во мне закончилось.

Второй рукой обхватываю её за талию и притягиваю к себе. Провожу языком по нижней губе. Она резко вдыхает, приоткрывается — и отвечает так, что идея об одном поцелуе сразу становится самой смешной медицинской ошибкой за сегодня.

Гера целуется не робко. Не выверенно и не особенно опытно, зато так честно и невинно, ёбнуться можно. Цепляется за плечи, тянется выше, прижимается грудью и забывает, что между нами должна оставаться хоть какая-то разумная дистанция. Я меняю наклон её головы, углубляю поцелуй, чувствую тихий звук, она что мяукнула?

Я окончательно понимаю: спокойной жизни за соседней стеной больше не будет.

Я ещё на кухне хотел её поцеловать. Поймать тот самый мяу видимо, на котором она каждый раз теряла объяснение, и узнать, что сделает её язык, когда разумная речь наконец перестанет помогать.

Теперь знаю.

Её язык касается моего неуверенно только в первый раз. Потом Гера обнимает меня за шею, запускает пальцы в волосы и сама делает поцелуй глубже.

Блядь.

Поворачиваю нас и веду к столу. Два коротких шага — её бёдра упираются в край. Подхватываю за талию и усаживаю на столешницу. Теперь её лицо почти на уровне моего. Ей приходится развести колени, чтобы я встал ближе. Эх блядь, терпение - друг мой чудесный.

Гера замечает положение. Замирает.

Я тоже не двигаюсь. Держу её за талию, смотрю в потемневшие глаза и даю вспомнить всё, что она решила пять минут назад.

Она не отстраняется.

Наоборот, сжимает ткань у меня на плечах и сама тянет обратно.

Вот теперь поцелуй становится жадным.

Моя ладонь скользит по её боку под распахнутым халатом. Под тонкой тёмно-синей кофтой — тепло. Большой палец проходит по краю ткани, задевает полоску голой кожи. Гера вздрагивает, но не закрывается. Я задерживаю пальцы у самого подола.

Она отрывается от моих губ только затем, чтобы поймать запястье. Смотрит на собственную руку так, будто не вполне верит, что та сейчас делает, и сама заводит мою ладонь под кофту.

Ну всё, пиздец приплыли.

Консилиум закончен. Организм Геры Александровны принял решение без особого мнения лечащего невролога.

Голая кожа горячая. Провожу ладонью по мягкому боку, медленно веду к животу и накрываю его целиком. Гера сразу пытается втянуть.

Сжимаю пальцы.

— Даже не начинай. Я всё это время думаю именно о твоём миленьком животике. Ты втягиваешь его, будто мне нужна картинка из рекламы, а я хочу держать тебя мягкую, всю. Вот так. Ты прячешься под халатами, потом выходишь в этих ебучих шортах и ещё удивляешься, почему я тебя трахнуть хочу.

Она смеётся прямо в поцелуй. Дыхание сбивается, живот под рукой расслабляется. Я провожу большим пальцем по маленькой складке над поясом брюк и чувствую, как по ней проходит дрожь.

— Коста…

— Хочешь ещё — скажи.

Она краснеет ещё сильнее. Пальцы на моей шее сжимаются.

— Хочу...

— Умница котёнок.

Вот на этом слове её колени обхватывают мои бёдра.

Я целую её очень жадно и веду ладонь выше. Край бюстгальтера встречает пальцы раньше, чем заканчивается моя выдержка. Останавливаюсь под грудью. Не потому, что не знаю дорогу. Хочу почувствовать, что она сделает дальше.

И Гера блядь делает.

Накрывает мою руку своей и двигает вверх.

Какой же мягкий сука котёнок к меня.

Полная грудь ложится в ладонь поверх тонкой чашки. Тяжёлая, мягкая, ровно такая, какой я представлял её с утра, только горячее. Обхватываю, сжимаю, провожу большим пальцем по соску. Он твердеет под тканью сразу. Гера всхлипывает, запрокидывает голову и прижимается сильнее, будто ей самой мало одного прикосновения.

Целую шею под ушком. Медленно спускаюсь к ключице, чувствуя, как её дыхание бьётся.

— Я сегодня уже представлял тебя без этой кофты. Как вытащу грудь из лифчика и возьму обеими руками. Как проведу языком по соску, потом сильнее обхвачу его губами, а ты сначала попробуешь молчать, потому что мы в больнице и ты очень разумная. Ненадолго попробуешь. Я бы всё равно добился, чтобы ты забыла, за какой дверью мы спрятались.

— Коста…

Теперь имя звучит иначе. Ни предупреждения, ни попытки остановить.

Только моё.

Прижимаюсь бёдрами. Она чувствует через одежду, насколько именно мне понравилось её решение, и резко втягивает воздух. Она пытается отвернуться, да хуй там, размечталась.

И я снова её целую, медленно двигаю большим пальцем по затвердевшему соску. Её ноги обхватывают меня крепче.

Одного поцелуя, значит.

У невролога очень широкое определение единицы.

Свободной рукой провожу от колена вверх по внутренней стороне бедра поверх брюк. Не добираюсь до самого горячего места — пока. Гера всё равно подаётся навстречу и тихо стонет. Что за мур-мур.

— Шире раздвинь свои ножки, котёнок.

Колени расходятся ещё немного. Подтягиваю её к самому краю стола и вжимаюсь между бёдер. Теперь она чувствует мой член очень отчетливо. Гера вздрагивает, а потом сама обхватывает меня ногами и тянет ближе.

Вот так. Умничка, надо будет её потом за ушком погладить.

Именно такой я хотел увидеть её с тех пор, как заметил эти ебучие шорты: не растерянной, не послушной по привычке, а голодной. Той, которая сама держит меня ногами, сама ведёт руку под одежду и всё равно умудряется краснеть, будто это не она сейчас собирается откровенно выебать меня.

Провожу пальцами выше по бедру. Под ладонью горячо даже через ткань. До застёжки брюк остаётся несколько сантиметров. Я уже знаю, что найду под ней: мокрую киску и окончательно сдохший здравый смысл.

Ещё минута — и я уложу её на этот стол. Расстегну брюки, отодвину бельё и заставлю кончить раньше, чем пресс-служба успеет переставить свет.

Гера отрывается от поцелуя, тяжело дышит и прижимается лбом к моему виску.

— Коста, пожалуйста…

На этот раз мне не нужно уточнять. Хотя хер знает, что именно она просит.

В дверь стучат.

Заебись - спасибо.

— Коста! — за дверью прекрасно слышно Риту. — Пять минут закончились. У нас свет выставлен и один невролог исчез вместе с главным героем кампании.

Гера дёргается. Я придерживаю её за талию, чтобы она не попыталась соскочить со стола прямо на коробки.

— Две минуты, — отвечаю через дверь.

— Одну. Потом захожу.

— Тогда увидишь больше естественной химии, чем планировала.

За дверью становится тихо.

— Полторы, — решает Рита и уходит.

Гера закрывает лицо ладонями.

— Она всё поняла.

— Рита всё поняла ещё на первом стенде. Сейчас у неё просто появились клинические подтверждения.

Осторожно убираю руку из-под кофты, расправляю ткань и помогаю Гере встать. Ноги держат. Не идеально, но до съёмочной дойдёт.

Она поправляет халат, приглаживает волосы и смотрит на меня так, будто пытается одновременно запомнить поцелуй и отменить его задним числом.

— Я не передумала.

— Знаю.

— Это ничего не изменило.

— Изменило. Теперь ты знаешь, как я целуюсь, и тебе точно зашло, а я знаю — как твоя грудь, охуительно ложится мне в ладонь. Но правила остались прежними.

Гера снова краснеет, но не спорит.

Я открываю дверь первым и проверяю коридор. Пусто. Пропускаю её вперёд, и мы возвращаемся к камере двумя взрослыми врачами, которые совершенно точно не провели последние десять минут на столе в комнате персонала.

Рита осматривает Геру, потом меня.

— Даже спрашивать не буду.

— Правильное решение. Береги психику пресс-службы.

— На метки, Котаев.

Гера занимает свою. Я встаю рядом, руки держу при себе. Оператор поправляет кадр и просит меня начать первым.

Красный огонёк загорается.

— При внезапной асимметрии лица, нарушении речи или слабости в руке немедленно вызовите скорую помощь, — говорю я.

Всё правильно. Кроме того, что смотрю не в объектив.

Гера прижала губы друг к другу, стараясь вернуть им обычный вид. На шее под ухом розовеет мой засос. Она чувствует мой взгляд, поворачивает голову — и забывает свою следующую фразу.

— Стоп, — говорит Рита. — Вы оба текст знаете. Что именно сейчас произошло?

— Невролог задумалась. Это профессиональное.

— Невролог ждала свою реплику, — возражает Гера. — Просто Коста смотрел не туда, и я решила, что он хочет что-то сказать.

— Хотел. Но пока хотел передумал.

Рита медленно выдыхает.

— Ещё дубль. Оба смотрят в камеру. Никто ничего не хочет хотя бы двадцать секунд.

Невыполнимые требования в этой больнице любят формулировать уверенно.

Оператор снова включает запись.

Я смотрю строго в объектив и произношу:

— При внезапной аси́мметрии лица…

— Асимметри́и, — автоматически поправляет Гера. — Ударение на второй «и», после «р». И «симметри́я» произносится так же. Я понимаю, что смысл от ударения не меняется, но ролик будут пересматривать, и потом неправильный вариант начнут повторять, поэтому лучше сразу…

Она замечает красный огонёк.

Замолкает.

Оператор опускает голову к камере. Плечи трясутся. Рита смотрит на потолок, будто там можно обменять нас на двух менее естественных врачей.

— Спасибо, доктор Чудо. Неврологические функции сохранены. У анестезиолога после закрытой комнаты временно пострадало ударение.

Гера издаёт звук, для которого в неврологии ещё не придумали названия.

Третий дубль мы снимаем с первого раза.

Потому что профессионалы.

И потому что Рита обещает в следующий раз приклеить к полу уже нас.

• • •

Дома Гера первой занимает ванную и выходит почти через час. Из коридора сразу проскальзывает к себе, даже головы не поднимает.

Пока она прячется в комнате, я успеваю принять душ, переодеться, сварить кофе и несколько раз вспомнить, как она сама положила мою ладонь себе на грудь.

Не лучший способ успокоить член.

Он с моим решением остановиться не согласен и весь вечер подаёт апелляцию. Я объясняю, что право голоса у него совещательное. Помогает хуёво.

Гера выходит на кухню с мокрыми волосами, в широкой футболке и домашних брюках. Садится напротив, кладёт ладони на стол и ничего не берёт. Ни чай, ни воду, ни спасительную кружку, за которую обычно можно держаться во время сложных разговоров.

Значит, пришла подготовленной.

— Ты со всеми так?

На этот раз не заикается. Только сцепляет пальцы.

Я мог бы заставить её уточнять. Про поцелуй, про руки, про стол, про то, как она до сих пор краснеет, когда вспоминает хоть один пункт. Но вопрос и так понятный.

— Нет. Со всеми по-разному. Женщины, представь себе, тоже разные. Сегодня я хотел именно тебя — не любую, которая оказалась рядом и сказала «да». Твои губы, твою грудь, твои пальцы у меня в волосах. В той комнате я думал только о тебе.

Гера выдыхает. Не с облегчением — скорее потому, что услышала то, за чем пришла.

Я не даю ей превратить половину правды в целую.

— Но не путай «я хотел именно тебя» с «теперь я хочу только тебя». Поцелуй не переписал мою жизнь. Я люблю женщин, люблю секс и не считаю свободу болезнью, которую надо срочно вылечить правильной девушкой. У меня будут другие, если я захочу. У тебя могут быть другие мужчины. Я не потребую верности и не пообещаю свою.

Она кивает. Смотрит на собственные пальцы, потом снова на меня.

— Я помню. Я не надеялась, что ты выйдешь из комнаты другим человеком. Мне просто показалось… — Гера делает паузу, но не уходит от фразы. — Показалось, что ты хотел не просто женщину, которая оказалась рядом. Что дело было во мне. Я понимаю, что рановато так расуждать, но так устроен - мой мир.

— Не показалось. Я с тех пор хочу тебя так, что в собственной кухне потерял сахар. Для меня это уже чрезвычайное происшествие. И после стука в дверь я не продолжил не из-за недостатка интереса. Ещё минута — и я бы расстегнул на тебе брюки. Ещё две — и вся ваша съёмочная группа выучила бы, как звучит их тихий невролог, когда ей очень хорошо.

Щёки у неё становятся пунцовыми. Она не отводит глаз.

Храбрый котёнок.

— Почему не продолжил?

— Потому что ты пришла за поцелуем, а не за тем, чтобы я выиграл спор у твоего здравого смысла, пока у тебя дрожат ноги. Ты меня хотела. Я видел. Но утром всё равно проснулась бы рядом с тем же мужчиной, от которого решила отказаться. Только после многочисленных оргазмов и с ещё большим количеством мыслей, от которых тебе хреново.

Гера закрывает глаза на последней фразе, потом снова открывает.

— Вот поэтому я не могу повторять. Я не умею… отделять. Сегодня ты целуешь меня так, будто я у тебя одна... ну или я хочу так думать, а завтра из твоей спальни может выйти другая женщина. Ты ничего плохого не сделаешь, потому что честно предупредил. Но мне всё равно будет плохо. Я не хочу следить, кто тебе пишет, ждать, когда ты придёшь, или надеяться, что однажды стану единственной. И тем более не хочу просить тебя стать тем, кем ты быть не собираешься.

Говорит тихо, но твёрдо. Не пытается продать мне отношения. Наоборот — отказывается от единственного формата, который я сейчас могу дать.

Мне это не нравится.

Именно поэтому уважаю.

— Тогда больше не повторяем. Тебе нужно, чтобы после ночи со мной в нашем коридоре не появились чужие туфли. А я пока не собираюсь закрывать дверь перед всеми остальными. Значит, не дожимаю тебя до удобного мне «да» и не рассказываю сказки про то, что надо просто расслабиться.

Она смотрит удивлённо, будто ожидала длинного торга.

— Ты опять очень легко согласился.

— Гера, я могу два часа рассказывать, как хочу тебя. Начну с бёдер, к утру доберусь до груди, где именно тебя разложу и что именно я вылижу из твоего воспаленного разума и поверь, я ни разу не повторюсь. Но если после всей этой прекрасной речи тебе всё равно будет нужно другое, я просто зря охрипну. Я сплю с женщинами, которым подходят мои правила. Уламывать тебя до нужного ответа — херовая прелюдия.

Она опускает взгляд. На секунду. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда мне ничего не нужно.

— Не ври хотя бы себе, котёнок. Тебе не нужны отношения, но если мы спим, тебе нужен мужчина без других женщин. А этого я не предлагаю.

Уголок её губ дёргается.

— И ещё одно. Я услышал и сам к тебе снова не полезу. Но смотреть буду. Хотеть — тоже. Если завтра выйдешь в шортах, не требуй от меня нейтрального лица. Я порядочный мужчина, а не слепой.

— Ты сам сказал, что не считаешь себя порядочным.

— Я сказал, что не мудак. Не путай редкое достижение с безупречной репутацией.

Она всё-таки смеётся. Напряжение не исчезает, но становится живым, нашим, а не аккуратной стеной из правильных слов.

Потом Гера поднимается.

— Завтра на съёмке мы просто работаем.

— Именно. Я встану на свою метку и буду смотреть в камеру. К тебе не полезу. А ты постарайся хотя бы раз не следить за моими руками.

— Я не буду смотреть.

Врёт уже увереннее.

Прогресс.

• • •

На следующий день Рита выцепляет нас ближе к вечеру. До этого больница успевает прожевать мою смену, выплюнуть обратно и потребовать бодро рассказать в камеру, почему профилактика лучше лечения.

Гера приходит в съёмочную на две минуты позже меня. Волосы собраны, халат застёгнут, лицо спокойное. Вчерашний след под ухом исчез. Я всё равно его вижу.

— Вставайте ближе, — просит оператор.

Подхожу ровно настолько, сколько нужно для кадра. Руки оставляю в карманах.

Гера замечает.

Во время первого дубля смотрит в объектив. Во время второго — в текст. Между ними трижды переводит взгляд на мой правый карман, будто ладонь может выбраться оттуда самостоятельно и нарушить вчерашнюю договорённость.

Я умею не трогать женщину. Просто обычно никогда не думал об этом каждую ебучую секунду.

Съёмка заканчивается за двадцать минут. Рита задерживает меня у монитора обсудить следующую дату. Гера уже собирает папку и может уйти. До дома дорогу знает, её отделение этажом ниже моего, сопровождение неврологу не назначено.

Она ждёт у двери.

Ничего не просит. На меня почти не смотрит. Просто стоит, пока я заканчиваю разговор, и выходит в коридор вместе со мной.

До служебного лифта идём молча. Впервые тишина между нами не кажется пустой. В ней слишком хорошо поместились вчерашний пиздец.

Лифт приходит пустой. Заходим. Гера встаёт у панели, нажимает свой этаж и зачем-то мой. Потом отходит к стене и прижимает папку к груди.

Я держу руки в карманах.

Она смотрит на них.

Лифт останавливается. Двери открываются в пустой коридор неврологии.

Гере нужно сделать два шага.

Она не делает ни одного.

Двери ждут. Потом начинают закрываться.

— Твой этаж, котёнок.

Гера смотрит на исчезающий коридор, потом на меня.

— Я знаю.

Двери сходятся.

Она остаётся.

Не для ролика. Не потому, что я держу. И уж точно не по ошибке.

Охуенно у котёнка получается ничего не хотеть.

Глава 7. Мне нельзя хотеть

Гера

Утром Коста перестаёт материться.

По этой внезапной тишине я понимаю: всё серьёзно.

Мужчину привезли после судорог. В машине скорой приступ закончился, в приёмном он открыл глаза, назвал имя и попытался сесть. Я успела объяснить, почему вставать пока не нужно, когда его правая кисть сжалась, голова повернулась в ту же сторону и всё тело выгнулось на каталке.

Вокруг сразу становится тесно.

Кто-то отодвигает столик. Медсестра включает кислород. Санитар убирает подушку, которую никто не успел попросить убрать. В дверях появляется Коста — и из его голоса исчезает всё, чем он обычно заполняет коридоры.

— Время?

— Меньше минуты. Второй приступ без полного восстановления сознания. Начало было справа: кисть, потом голова и глаза.

Он кивает.

Не переспрашивает. Не повторяет мои слова громче, чтобы они стали его. Просто принимает их и сразу распределяет действия.

Он говорит коротко и спокойно. После каждой команды кто-то уже делает нужное, никто никому не мешает, и даже страх отступает к стене, потому что в центре комнаты для него больше нет места.

Я остаюсь слева от каталки, слежу за зрачками и движениями. Коста встаёт у изголовья. Когда лекарство не останавливает судороги, он уже готов поддерживать дыхание.

Мне всегда казалось, что большие мужские руки обязательно должны быть немного неловкими. Кости крупнее, пальцы длиннее, сила появляется раньше осторожности.

У Косты всё наоборот.

Он касается пациента ровно там, где нужно, и каждое движение выглядит простым только потому, что он сделал его сотни раз. Поправляет положение головы. Плотнее прижимает маску. Проверяет оборудование одним взглядом и называет следующее действие прежде, чем кто-нибудь успевает растеряться.

Монитор меняет звук.

У меня внутри всё проваливается, а его голос остаётся прежним.

Через несколько минут судороги прекращаются. Дыхание приходится взять под контроль, пациента готовят к срочному исследованию. Я ещё раз проверяю реакцию на боль и вижу разницу между сторонами.

— Справа слабее. Может быть после приступа, но с учётом начала нужно исключать острое поражение.

Коста поворачивается ко мне. Сейчас его глаза кажутся не медовыми, а янтарными — прозрачными и очень внимательными.

— Услышали Геру? Асимметрию и время фиксируем. Гера, до КТ с нами.

И снова никаких лишних слов.

Мне освобождают место у каталки, будто оно с самого начала было моим.

Когда пациента увозят, возле двери остаётся женщина с его курткой в руках. Она задаёт один и тот же вопрос несколько раз, потому что страх редко понимает ответ с первого раза. Я объясняю, что приступ остановили, дыхание поддерживают, причину будут искать прямо сейчас. Не обещаю хорошего. Обещаю только, что её муж не останется один.

Коста заканчивает передачу бригаде и встаёт рядом. Не перебивает меня, не забирает разговор, не добавляет уверенности голосом там, где медицина пока не может её дать. Просто ждёт, пока женщина кивнёт и наконец ослабит пальцы на куртке.

Потом двери закрываются.

Тишина после экстренной ситуации всегда приходит с опозданием. Всё уже закончилось, а руки ещё помнят, что надо торопиться.

Молодая медсестра снимает перчатки и не может попасть ими в контейнер. С первого раза промахивается, со второго тоже.

Коста поднимает перчатки сам.

— Ира, на меня посмотри. Ты вовремя сказала про падение сатурации и всё сделала правильно. Не ищи сейчас момент, где могла быть быстрее. Мы успели. Иди выпей воды.

Она кивает и уходит к раковине.

Только тогда Коста проводит ладонью по лицу и выдыхает.

— А теперь кто-нибудь верните мне мой прекрасный характер. Без него я чувствую себя голым, а это, конечно, подарок отделению, но не в рабочее время.

Кто-то смеётся. Напряжение отпускает комнату.

Привычный Коста возвращается сразу весь: громкий, красивый и совершенно довольный собой. По дороге к посту он успевает отобрать у меня свою ручку и посоветовать проходящему хирургу не хмуриться — морщины ему не идут.

Мир снова стоит правильно.

Только мой почему-то немного накренился.

До сегодняшнего утра всё было проще. Коста был очень красивым мужчиной, которого мне хотелось вопреки здравому смыслу. Красота — понятная опасность. На неё можно не смотреть. От неё можно отойти подальше. В крайнем случае вспомнить чужие туфли в нашем коридоре и быстро вылечиться.

Теперь я увидела, какой он, когда кому-то страшно.

Увидела, как он слышит людей. Как не отнимает чужую работу. Как держит целую комнату и потом первым замечает одну дрожащую руку.

От этого невозможно отойти на безопасное расстояние.

Коста оборачивается у поста и ловит мой взгляд.

— Чудо, если продолжишь так смотреть, мне придётся либо раздеться, либо попросить официальный отзыв. Сразу предупреждаю: раздеться быстрее.

Я опускаю глаза на историю болезни.

— Я думала о пациенте.

— Разумеется. Поэтому смотришь на мою грудь.

— Я смотрела не на грудь. Я хотела сказать, что ты очень хорошо вёл команду.

Улыбка у него меняется. Совсем немного, но я уже умею замечать.

— Ты тоже хорошо сработала. Фокальное начало поймала сразу. И с женой правильно поговорила.

— Это моя работа.

— Моя тоже. Но тебя это не остановило. Поэтому и ты не спорь.

Я открываю папку, хотя нужная страница уже передо мной.

Коста наклоняется, забирает из моих пальцев свою ручку и говорит почти у самого уха:

— Не делай вид, что хорошую работу можно принять только от меня. Тебе тоже можно быть охуенным врачом, котёнок.

Он уходит. Там, где его дыхание касалось щеки, ещё тепло, и мне совершенно неуместно хочется его догнать.

Вот теперь становится по-настоящему страшно.

Мне нравятся не только его руки.

• • •

К вечеру Рита снова ставит нас перед камерой.

Коста выполняет своё обещание: встаёт на метку, прячет руки в карманы и ни разу меня не касается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это должно помогать.

Не помогает.

Сегодня я смотрю на его карманы и думаю не только о неприличном. Это уже серьёзное ухудшение. Гораздо безопаснее было помнить, что вчера одна из этих ладоней находилась под моей одеждой, чем видеть, как утром обе не дрогнули, когда вокруг стало страшно.

Во время первого дубля я смотрю в объектив. Во время второго — в текст. Между ними взгляд всё равно спускается к правому карману Косты, и он замечает это уже на третий раз.

Ничего не говорит.

Только проводит большим пальцем по краю ткани.

Я забываю следующую фразу.

Рита терпеливо закрывает глаза.

— Гера Александровна, профилактика сердечно-сосудистых заболеваний существует. Начните с неё. Профилактику Котаева мы снимем отдельным роликом, когда её изобретут.

Коста сообщает, что против профилактики Котаева категорически возражает. Оператор смеётся. Я начинаю текст заново и больше не ошибаюсь, потому что смотрю только в камеру и мысленно представляю Косту большим больничным шкафом.

Шкаф получается слишком красивым.

Но хотя бы молчит.

После съёмки я могла уйти первой. Собираю бумаги медленно, жду, пока Рита отпустит Косту, и выхожу вместе с ним.

До служебного лифта мы идём молча.

Вчера между нами уже был поцелуй, его ладонь под моей одеждой и моё очень правильное решение больше этого не повторять. Сегодня к ним добавился Коста у изголовья каталки — спокойный, точный, настоящий.

К вечеру моё правильное решение всё ещё существует, но убедительности в нём заметно меньше.

В лифте я нажимаю кнопку своего этажа и кнопку этажом выше — для него. Отхожу к задней стене и прижимаю папку к груди.

Коста оставляет руки в карманах.

Двери открываются на моём этаже.

За ними знакомый коридор, пост и кабинет, где меня не ждёт ничего опаснее незаполненных карт.

Нужно сделать два шага.

Я не делаю ни одного.

— Твой этаж, котёнок.

— Я знаю.

Створки закрываются.

Лифт трогается, и только теперь я понимаю, что сделала.

Коста достаёт руки из карманов.

Моё сердце воспринимает это как отдельное событие.

На следующей остановке двери открываются уже для него. Он смотрит на меня ещё секунду, потом поворачивается к выходу.

Я хватаю его за край скраба.

Ткань натягивается между моими пальцами и его спиной.

Коста замирает одной ногой в коридоре и медленно оглядывается.

— Не уходи, — говорю я.

Голос дрожит, но ни один слог не ломается. Кажется, впервые рядом с ним мне удаётся сказать самое страшное без заикания.

Он возвращается. Двери закрываются за его плечом.

— Я ничего не передумала, — предупреждаю сразу. — Насчёт твоих правил. Они мне всё ещё не подходят.

— Вижу. Ты держишься за меня с очень принципиальным лицом.

Я разжимаю пальцы, но он перехватывает мою руку и снова кладёт себе на скраб.

Не удерживает. Просто возвращает туда, откуда я сама её убрала.

— Тогда говори, для чего меня остановила.

Можно свалить всё на тяжёлый день и адреналин. Добавить, что вчерашний поцелуй просто не закончился и поэтому крутится в голове. Длинные объяснения я всегда строю быстрее, чем произношу короткую правду.

Всё это будет правдой.

И всё это будет трусостью.

— Насчёт сейчас, — отвечаю я. — Я хочу закончить то, что мы вчера остановили.

Коста смотрит так, что халат внезапно кажется лишней одеждой.

— Скажи нормально, котёнок.

У меня горят щёки. Но руку со скраба я не убираю.

— Поцелуй меня.

Он забирает папку, ставит её в угол и нажимает нижнюю кнопку. Потом поворачивается ко мне целиком.

Сначала ладонь ложится на талию. Вторая — на стену возле моего плеча. Коста делает один шаг вперёд, и я отступаю, пока обе лопатки не касаются прохладного металла.

Я стою к нему лицом. Он — передо мной, между краями распахнутого халата, но не вжимает меня в стену. Между нами остаётся немного воздуха — достаточно, чтобы остановиться.

Я сама убираю это расстояние, обхватываю его за шею и тянусь вверх.

Коста накрывает мои губы своими. Сразу глубоко, без вчерашней осторожности.

Вчера он будто проверял, не испугаюсь ли я собственного желания. Сегодня проверять уже нечего. Его губы горячие, язык скользит навстречу моему, пальцы на талии сжимаются — и всё, что я с утра старательно держала под контролем, перестаёт мне подчиняться.

Я прижимаюсь ближе.

Когда я прижимаюсь ближе, его возбуждение упирается мне в низ живота. От этого простого и совершенно недвусмысленного ответа кровь бросается в лицо.

— Весь день, — говорит он, отрываясь от меня всего на вдох. — Весь ебучий день смотришь на мои руки, а потом остаёшься в лифте и ещё пытаешься разговаривать.

— Я уже не разговариваю.

— Наконец-то медицина совершила чудо.

Я целую его сама, чтобы он тоже ненадолго замолчал.

С первого раза получается неловко: задеваю его зубы и почти сбиваюсь с дыхания. Но Коста не перехватывает поцелуй сразу. Даёт мне выбрать движение, попробовать ещё раз, провести языком по его нижней губе.

Его пальцы сильнее впиваются в мою талию, и дыхание на мгновение сбивается.

Я это слышу. Внутри становится светло и жарко одновременно.

Я могу не только теряться рядом с ним.

Могу сделать так, чтобы Коста тоже перестал дышать ровно.

Коста не забывает, что двери могут открыться: его спина остаётся между мной и коридором.

Я об этом уже не помню.

Только после этого ладонь проходит под халатом и скользит по боку.

Коста целует шею, находит чувствительное место под ухом. Я запрокидываю голову и сама подаюсь ему навстречу. Его ладонь накрывает грудь через тонкую ткань формы, большой палец медленно проводит по затвердевшему соску, и у меня срывается дыхание.

— Тише, — шепчу я.

— Лифт старый. Пусть порадуется, что в нём происходит хоть что-то приятное.

Я прячу лицо у него на шее, потому что смеяться и дрожать одновременно очень неудобно.

Лифт замедляется.

Коста сразу убирает ладонь с груди, но не отходит. Створки расходятся на нижнем служебном уровне. За ними пустой коридор, белая дверь и тележка с чистым бельём.

Несколько секунд мы просто смотрим наружу.

Пальцы на моей талии разжимаются. Между нами достаточно места, чтобы я вышла.

Я нажимаю кнопку своего этажа сама.

Потом беру Косту за ворот скраба и возвращаю к себе.

— Я не закончила.

В его глазах появляется то выражение, от которого разумные женщины, наверное, уходят в безопасный коридор.

Мой безопасный коридор уже остался за закрытыми дверями.

— Хорошо, — произносит Коста. — Тогда дальше не отвлекайся.

Двери закрываются.

Он целует меня медленнее, но от этого только хуже. Ладонь спускается с талии на живот. Пальцы доходят до пояса брюк и останавливаются.

Я накрываю его запястье.

Коста сразу замирает.

Вчера на этом месте я бы отступила. Сегодня смотрю ему в глаза, другой рукой развязываю шнурок на своих брюках и сама веду его ладонь ниже.

У Косты вырывается короткое ругательство.

Оно почему-то придаёт мне смелости.

— Блядь, Гера. Вот так. Сама.

Я провожу его ладонь под пояс. Дальше он понимает без объяснений.

— Ноги шире.

Я развожу их, не отрывая ступней от пола. Коста остаётся передо мной. Левой рукой обнимает за талию и прижимает к себе: если колени подведут, я всё равно не упаду. Правая ладонь скользит под бельё спереди.

Первое прикосновение заставляет меня вцепиться в его плечи.

— На меня смотри.

Я открываю глаза.

Коста больше не улыбается. Следит за моим лицом так внимательно, будто между нами нет ни лифта, ни больницы, ни завтрашнего утра. Только его пальцы и моё тело, которое отвечает быстрее, чем я успеваю смутиться.

Он не торопится. Сначала проводит пальцами по влажной коже, потом находит клитор. Первое круговое движение почти невесомое. Следующее сильнее, и мои бёдра сами подаются навстречу. Коста замечает, запоминает и повторяет точно так же.

Я всегда считала, что знаю собственное тело. Оно было тихим, понятным и очень вежливым. Никогда не требовало лишнего внимания. Никогда не ставило меня в неловкое положение посреди рабочего дня.

Рядом с Костой оно, кажется, решило прожить все пропущенные приключения сразу.

— Не закрывайся, — говорит он у моих губ. — Ты сама осталась. Сама меня вернула. Теперь не прячься.

Я и не прячусь.

Целую его, когда становится слишком хорошо. Двигаюсь навстречу его руке, потому что мне мало. Сквозь ткань чувствую, как сильно он возбуждён, и впервые не пугаюсь того, что это сделала я.

Лифт ползёт наверх. За дверями остаются этажи, чужие кабинеты и все разумные причины остановиться.

Коста держит меня крепче. Пальцы находят точный ритм, от которого тепло внизу живота собирается в одну ослепительно яркую точку.

— Я не смогу тихо, — предупреждаю я, сама не зная зачем.

— Тогда целуй меня.

Я прижимаюсь губами к его губам. Первый звук всё равно срывается, и Коста сильнее целует меня, заглушая его. Не смеётся. Не торопит. Только продолжает двигать пальцами и удерживает меня, когда ноги начинают слабеть.

— Коста…

— Я здесь. Кончай, котёнок. Я держу.

Его голос снимает последнюю тонкую преграду, которую я всё ещё пыталась удержать.

Удовольствие накрывает резко и совсем не похоже на волны. Скорее на свет, который вспыхивает сразу во всём теле. Я выгибаюсь, цепляюсь за Косту и несколько секунд могу только дышать ему в шею, пока дрожь проходит от живота до пальцев.

Он не отстраняется, пока дрожь не стихает. Не говорит ничего победного. Просто держит и медленно гладит большим пальцем по моей талии, пока я снова не вспоминаю, как стоять.

Лифт звенит.

Коста реагирует раньше меня. Убирает руку, подтягивает пояс моих брюк и одним движением завязывает шнурок. Я успеваю запахнуть халат, а он уже встаёт чуть впереди, закрывая меня собой.

Двери открываются.

Снаружи ждут две сотрудницы лаборатории с контейнером для проб. Обе сначала смотрят на Косту, потом на моё лицо и снова на Косту.

Он совершенно спокойно поднимает папку с пола.

— Проходите, девушки.

Мы выходим. Они заходят в лифт с одинаково профессиональными лицами.

Когда створки сходятся, одна из них всё-таки опускает взгляд на кривой узел на шнурке моих брюк.

Я поворачиваюсь к закрытым дверям.

— Спасибо, — шепчу я лифту. — И прости, пожалуйста.

За спиной наступает тишина.

Потом Коста очень медленно спрашивает:

— Ты сейчас извинилась перед лифтом или...?

— Он ни в чём не виноват.

— Вот это воспитание. Меня ты хватаешь за одежду, не выпускаешь из лифта, потом командуешь продолжать. А железной коробке — спасибо и пожалуйста. Если завтра он пришлёт тебе цветы, я не удивлюсь.

Я оборачиваюсь. Коста стоит с моей папкой под мышкой, довольный и совершенно непереносимый.

— Я ещё попросила его никому не рассказывать.

— Тогда можешь быть спокойна. Я молчу, у лифта нет дара речи, а лаборатория славится исключительной сдержанностью. К нашему выходу из больницы об этом будут знать только те, кто сегодня на работе. Остальным сообщат утром. Но ничего страшного они не видели. Ты просто красная, у меня скраб перекошен, а мы вдвоём вышли на чужом этаже из лифта, который до этого катал нас вверх и вниз. Решат, что искали выпавшую серьгу.

Я закрываю лицо ладонями.

— Я их не ношу на работе.

— Вот это и вызовет вопросы.

Смех вырывается раньше, чем я успеваю его удержать. Сначала один, совсем неуместный звук, потом ещё один. Коста смотрит на меня и тоже смеётся — негромко, без обычного спектакля для всего коридора.

После того, что случилось, я ожидала стыда, паники и немедленного желания исчезнуть.

Вместо этого стою на незнакомом этаже с кривым узлом на шнурке и смеюсь вместе с мужчиной, которого мне нельзя хотеть.

Наверное, паника просто задерживается.

— Больше этого не будет, — говорю я, когда получается снова дышать.

Коста кивает очень серьёзно.

— Конечно. Первый раз ты продержалась до следующего вечера. Теперь у нас есть ориентир.

Я решительно иду направо.

Дверь в конце коридора оказывается заперта.

Возвращаюсь мимо Косты и выбираю левую. Он идёт рядом, но настолько медленно, будто специально даёт мне возможность ошибиться ещё раз.

Вторая дверь тоже не открывается.

— Лестница возле лифта, котёнок.

Я смотрю через весь коридор. Указатель действительно висит там, где мы только что стояли.

— Ты мог сказать сразу.

— Мог. Но мне было интересно, вернулась ли к неврологу пространственная ориентация. Нет. Зато ноги уже держат — хорошая новость.

Коста не прикасается ко мне. Только идёт рядом — неспешно, подстраиваясь под мой шаг, — и подробно разрабатывает официальную версию для лаборатории. Мы проверяли лифт на пригодность к перевозке неврологических пациентов. У меня внезапно отказали ноги, он оказал экстренную помощь. Кривой узел на шнурке — неизбежное последствие качественного лечения, а все подробности защищены врачебной тайной.

К тому моменту, когда мы добираемся до моего отделения, колени снова слушаются.

С сердцем хуже.

• • •

Домой я прихожу позже Косты и сразу закрываюсь в комнате.

Через дверь доносится его голос:

— Котёнок, еда в холодильнике. Если решила поужинать одним стыдом, предупреждаю: в нём мало белка.

— Я поем.

— Вот и умница. Я проверю.

— Не надо проверять.

— Тогда пришли фотографию пустой тарелки. Лицо можешь не показывать, я его сегодня достаточно рассмотрел.

Я прислоняюсь лбом к двери и улыбаюсь.

Это опаснее лифта.

Телефон звонит, когда я пытаюсь решить, сначала принять душ или сначала перестать улыбаться.

Мама.

Я ложусь поперёк кровати и отвечаю.

Она спрашивает про работу, квартиру и город. Я рассказываю про горы, которые видны между больничными корпусами. К вечеру они становятся синими и будто подходят ближе, пока никто не смотрит. Рассказываю про пациентов, про отделение и про то, что всё ещё не купила нормальный чай.

Про лифт не рассказываю.

Это удаётся легко ровно до тех пор, пока мама не спрашивает о мужчине из роликов.

— Он просто коллега, — говорю я. — Очень громкий. Но сегодня был тяжёлый пациент, и Коста так хорошо всё организовал…

Замолкаю.

Мама тоже.

— Значит, Коста, — произносит она наконец.

— Я не собиралась называть имя.

— Оно само вырвалось. Бывает.

За стеной что-то падает. Коста ругательно спрашивает кастрюлю, почему ни одна крышка в этом доме ей не подходит.

Мама слышит мужской голос.

— Коллега рядом?

— Он мой сосед.

— Громкий?

— Очень.

— И хорошо работает?

Я закрываю глаза.

— Мам.

Она смеётся, но потом спрашивает серьёзно:

— Он тебя не обижает?

— Нет. Наоборот. Он всё время замечает, когда кому-то плохо. Сегодня — медсестру. Вчера — меня. Это немного мешает спокойно считать его бессовестным. Это я…

Слова заканчиваются там, где начинается правда.

Это я сегодня сама не вышла из лифта.

Сама его удержала.

Сама попросила продолжать.

И сама теперь улыбаюсь не из-за того, что он сделал пальцами. По крайней мере, не только из-за этого.

— А ты сама чего хочешь? — мягко спрашивает мама.

— Привыкаю к новому месту.

Это не совсем ложь.

Мы говорим ещё немного. О доме, её соседке и моих коробках, которые я обещала разобрать сразу после переезда. Имя Косты больше не звучит.

Оно всё равно остаётся в комнате.

После звонка я открываю заметки и пишу:

«Я умею хотеть».

Смотрю на строчку.

Удаляю.

Звучит так, будто я получила сертификат после короткого курса.

Я умела и раньше. Просто моё желание всегда было тихим и необязательным. Его можно было не заметить, отложить, заменить вежливостью. Я долго считала, что именно так и должно быть.

С Костой ничего нельзя не заметить.

Но опасность даже не в том, как моё тело отзывается на его руки.

Косту можно хотеть в закрытом лифте. Это всего несколько этажей, несколько поцелуев и очень плохая идея с понятными границами.

Мне нельзя хотеть его утром у каталки. Нельзя — когда он успокаивает медсестру, ставит мне еду в холодильник или ругается за стеной на крышку от кастрюли.

Нельзя хотеть, чтобы завтра он снова оказался рядом.

А я уже хочу именно так.

Телефон вибрирует в ладони.

В рабочем чате появляется сообщение от ответственной за график:

«Коллеги, вопрос закрыт. Гера Александровна согласилась завтра выйти в дополнительную ночную смену, после дежурства посмотреть пациента в хирургии и остаться на досъёмку двух роликов. Спасибо, Гера!»

Я перечитываю дважды.

Про смену меня спросили: «Если совсем некому». Про консультацию — «Если после ночи останутся силы». Рита просила только заранее посмотреть тексты роликов.

Три отдельных условия каким-то образом превратились в одно моё согласие.

Под сообщением появляются благодарности.

Я набираю: «Я не это имела в виду».

Не отправляю.

Стираю и пишу:

«Хорошо».

Сказать Косте «не уходи» у меня получилось с первого раза.

Написать коллегам «нет» не получается даже со второго.

Глава 8. График, который съел котёнка

Коста

Гера пишет в общий чат одно слово.

«Хорошо».

Над ним уже висит чужое бодрое сообщение: Гера Александровна согласилась выйти в дополнительную ночь, утром посмотреть пациента в хирургии и остаться на съёмку. Три просьбы, три разных человека, один котёнок — и всем, блядь, удобно.

За стеной её комнаты тихо. После лифта она ушла туда с красными щеками, криво завязанными брюками и очень серьёзным обещанием, что больше такого не будет. Я обещание оценил. Особенно ту часть, где через десять минут она всё ещё не вышла ужинать, потому что, видимо, лежала и подробно объясняла себе, как именно больше не будет моих пальцев у неё в трусиках.

Я стою на кухне, читаю её «хорошо» и уже не улыбаюсь.

Эту больничную арифметику я видел. Несколько дней назад из её приёма, съёмки, консультации и чужого дежурства уже собирали пятницу, в которой Гере предлагалось не спать, не есть и каким-то образом остаться неврологом. Тогда я случайно созвал общий звонок, громко объяснил всем устройство суток и ещё громче получил от Геры за то, что полез спасать взрослую женщину без её просьбы.

Больница, значит, нихера не запомнила.

Я — запомнил.

Откладываю телефон, дохожу до её комнаты и стучу. Не врываюсь, хотя дверь между нами после сегодняшнего лифта выглядит формальностью, которую мой член предлагает отменить первой.

Гера открывает не сразу. Волосы влажные после душа, на ней большая футболка и те самые серые шорты, с которых началась моя отдельная бытовая катастрофа. Голые ноги, мягкий живот под тонкой тканью, припухшие после поцелуев губы. Всё это живёт в трёх шагах от моей кровати и пока не имеет никакого отношения к вопросу, с которым я пришёл.

Пока.

— На что ты согласилась?

Она понимает без уточнений. Отводит взгляд к телефону у себя в руке и начинает осторожно, с самого безопасного края:

— Ирина спросила про ночь, если больше совсем некому. Не сказала, что некому, а спросила на случай, если не найдут. Ольга написала про пациентку в хирургии — только если после дежурства у меня останутся силы. А Рита просто прислала тексты и спросила, смогу ли я утром доснять ролики. Я каждой ответила отдельно. Не «да» на всё, а… разные ответы. Потом Наталья Андреевна собрала их в одно сообщение. Я хотела написать, что это не совсем так, но Ирина уже поблагодарила, сказала про температуру у сына, и я… Я понимаю, что это глупая причина. Просто поправлять при всех стало неудобно.

Вот за эту последнюю часть мне хочется выйти на балкон и заорать в город. Не на Геру. На человека, который придумал вежливость без предохранителя и выдал её женщине с такими глазами.

— Поэтому ты написала «хорошо».

— Да. И теперь это выглядит так, будто я добровольно взяла ночь, утро и съёмку после них. Хотя со сменой я справлюсь. Правда. В хирургии, возможно, действительно нужен невролог, а ролики можно доснять быстро, если мы оба не будем… отвлекаться. Но всё вместе получилось немного… много.

На последнем слове она краснеет до ключиц. Лифт в разговор не вмешивается, но присутствует между нами целиком.

— Завтра покажешь Наталье Андреевне все три переписки и сама выберешь, что оставляешь.

Гера поднимает на меня глаза.

— Я могу и без тебя с ней поговорить. Правда. Я просто сегодня почему-то не смогла написать при всех, но это не значит, что я совсем… что со мной теперь везде нужно ходить.

— Можешь. В прошлый раз ты именно это мне и сказала. Поэтому я сейчас стою здесь, а не ору в рабочий чат. Видишь, как охуенно быстро я обучаюсь.

Она смотрит внимательно, будто проверяет, нет ли за словами уже начатого группового звонка.

— И ты не пойдёшь разбираться за меня?

— Нет. Сначала пойдёшь ты. Если захочешь, чтобы я постоял рядом, позовёшь. Говорить за тебя всё равно не буду — я уже один раз получил по башке и, представь себе, даже запомнил за что.

Гера медленно кивает. Потом вспоминает, что стоит передо мной в коротких шортах, и берётся за край двери.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Мне сейчас приходится одновременно уважать твою самостоятельность и представлять, как я снова заставлю эти ноги разойтись. Очень тяжёлая внутренняя работа.

Дверь закрывается перед моим лицом быстро и с безупречной точностью.

Из-за неё через несколько секунд доносится приглушённое:

— Спокойной ночи, Коста.

Улыбаюсь.

— После такого пожелания она спокойной уже не будет, котёнок.

Ответа нет.

Зато внизу двери на мгновение появляется тень. Она всё ещё стоит с другой стороны.

Ухожу, пока способность уважать её границы окончательно не вступила в конфликт с тем, что у меня в штанах. Побеждаю я. Член, сука, требует пересчёта голосов, но в квартире сегодня один хозяин — и это не он.

На следующий день к обеду котёнок лишается еды.

Не всей сразу. Сначала забывает завтрак на нашей кухне. Потом оставляет нетронутый йогурт в холодильнике отделения. К половине второго сидит над контейнером с гречкой, держит вилку в руке и вместо первого нормального куска слушает Илью из хирургии.

Я вижу их через открытую дверь комнаты персонала, когда иду к себе после консультации. У меня в руках кофе, в голове пациент из реанимации и ни одной уважительной причины останавливаться.

Останавливаюсь.

Илья придвинул стул к её столу и улыбается с надеждой молодого красивого мужика, который ещё не знает, что напротив него женщина способна превратить простой отказ в пояснительную записку на две страницы. Он ей подходит гораздо лучше меня. Свободен, приличен, не устраивает на общей кухне утренние выставки чужих туфель и, вероятно, умеет приглашать на ужин без подробного плана того, чем закончится вечер.

Гера всё это тоже должна понимать.

Мне от понимания не легче ни на хер.

— Я могу сегодня заехать за вами после смены, — говорит Илья. — Или в другой день, когда вы не дежурите. Здесь рядом есть хорошее место.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гера кладёт вилку. Краснеет, конечно. Она краснеет, когда мужчина придерживает дверь, когда медсестра хвалит её причёску и когда я просто оказываюсь ближе вытянутой руки. По её щекам вообще нельзя принимать решения — слишком отзывчивые.

Зато отвечает она сама.

— Спасибо. Вы очень милый, правда, но я… я не пойду. И не только сегодня. Простите, сейчас опять получится длиннее, чем нужно. Просто вы мне ничего плохого не сделали, и поэтому придумывать дежурство или занятость будет нечестно. Мне не нужен этот ужин. То есть ужин мне как раз нужен, я с утра не ела, но не… не с вами. Господи. Простите.

Мягко. Подробно. Совершенно ясно.

Вот где, оказывается, пряталось её «нет».

Илья слышит. Не начинает торговаться за чай, прогулку и право доказать, что он не такой, как все хирурги. Только кивает, встаёт и бросает взгляд на почти полный контейнер.

— Понял. Тогда извините. Я вас от обеда отвлёк. Сам с утра ничего не ел, вот и пришёл сюда на запах.

Гера уже тянется к крышке, собираясь отдать ему половину.

Вхожу в комнату, открываю холодильник и достаю завёрнутый кусок осетинского пирога, который оставил себе на потом. Кладу перед Ильёй.

— Этот забирай. Её обед оставь в покое.

Илья смотрит на пирог, на меня и снова на пирог. Умный парень: берёт еду и не предлагает обсудить мужскую конкуренцию возле микроволновки.

— Спасибо, Коста.

— Ешь уже.

Он благодарит Геру за разговор и уходит с пирогом. Даже вслед ничего не добавляю.

Внутри у меня всё равно ходит крупный злой зверь, которому никто не объяснил, почему после того, как вчера Гера кончила от моих пальцев, сегодня какой-то хирург может сидеть напротив и строить планы на её вечер.

Объяснить есть кому. Я сам.

Она не моя. Я ей это сообщил чётко, подробно и, кажется, не один раз. У неё есть право ужинать с Ильёй, трахаться с Ильёй, выйти за него замуж и родить ему маленьких вежливых хирургов. У меня есть право продолжать жить так, как жил.

У зверя остаётся право охуевать.

Сажусь напротив. Гера так и держит вилку над нетронутой гречкой.

— Я могла поделиться с ним своей едой.

— Могла. Ты бы отдала ему половину, потом вторую, потому что он с утра не ел, а сама снова осталась бы с холодным кофе. Поэтому хирург получил мой пирог, ты сейчас ешь свою гречку, а я наслаждаюсь прекрасным характером. Характер, конечно, калорий не содержит, зато у меня его дохуя.

Она пытается не улыбнуться. Получается плохо. Берёт вилку и наконец начинает есть.

Телефон вибрирует в кармане. На экране имя, которое ещё неделю назад гарантированно перенесло бы остаток дня из больницы в кровать.

Лика.

«Котаев, мы поссорились, а я пропустила?»

Последний раз я видел её утром в нашей кухне. Лика сидела напротив Геры с казённым полотенцем на коленях, спокойно пила кофе и ждала, когда я провожу её до двери. Я поцеловал её, пообещал написать и не написал.

Лика не случайная женщина, имя которой пришлось бы искать в старых сообщениях. Мы встречались достаточно долго, чтобы она знала, где у меня лежат полотенца, какой кофе я варю утром и чего от меня не надо ждать вечером. Удобно, честно, без обид и попыток незаметно оставить в ванной вторую щётку. Именно так мне всегда нравилось.

После Лики у меня никого не было.

Повторяю это про себя, потому что мысль звучит как чужая.

Ни одной женщины.

Я не болел, не уезжал, не давал обет и не лишился доступа к женскому полу. Телефон исправно предлагал варианты: мне писали, звали, присылали фотографии, после которых обычный Коста Котаев уже называл бы адрес и проверял запас презервативов. Я смотрел, отвечал, откладывал телефон — и ни одну так и не позвал.

Какого хуя я вообще не трахался все эти дни?

Член исправен. Проверено лично и неоднократно. Желание никуда не делось — достаточно увидеть, как котёнок напротив облизывает вилку, и брюки сразу становятся теснее. В любовь я не впал. От свободы не отказался. Утром не проснулся другим мужчиной, который внезапно хочет одну женщину, общий плед и парные кружки.

Я просто несколько дней подряд не ехал туда, где меня ждали. Возвращался в квартиру, где Гера жила за стеной, до которой три шага. А ночью вспоминал не присланные мне фотографии. Вспоминал её серые шорты, мягкий животик под ладонью, губы после поцелуя и то, как вчера она кончила от моих пальцев, пряча лицо у меня на шее.

Нормальный Котаев на этом месте уже трахнул бы котёнка, не переставая трахать остальных. Очень простая, веками проверенная мужская логистика.

Но Гера не умела просто. С ней каждое движение что-то значило, даже если она потом двадцать минут объясняла, что ничего не значит. А мне, оказывается, хотелось не кого-нибудь вместо неё и даже не кого-нибудь до неё. Мне хотелось снова добраться именно до этой мягкой, краснеющей катастрофы — и сделать так, чтобы на этот раз между нами не открылись двери лифта.

Вот же охуительная хуета свалилась мне на голову.

Палец зависает над клавиатурой. Можно написать правду: мы не поссорились, я просто сам не понимаю, какого хера делаю. Но Лика не обязана разбираться в моём внезапном воздержании раньше меня.

Убираю телефон. Лике не отвечаю. Собственному члену — тоже.

Гера успевает заметить имя на экране. Взгляд на секунду гаснет, но вопросов она не задаёт. Просто съедает ещё одну ложку и вытирает губы салфеткой.

— Наталья Андреевна сможет принять меня после обеда, — говорит она. — И если твоё предложение… постоять рядом ещё действует, можешь пойти со мной. Не разбираться за меня, просто пойти. Только сначала я скажу сама. Не потому, что тебе нельзя говорить, а потому что это мой график и я… В общем, ты понял.

— Понял. Ты говоришь, я красиво стою рядом и не открываю ебало, пока меня не спросят. Красиво стоять умею. С молчанием будет труднее, но ради науки попробую.

Гера всё-таки смотрит. Взгляд задерживается, щёки снова розовеют, и только потом она вспоминает про гречку.

Мой обед уже ушёл с Ильёй. Зато аппетит, сука, вернулся такой, что пирог всё равно не помог бы.

• • •

Наталья Андреевна раскладывает перед Герой распечатанный график и три переписки. Я остаюсь у окна, опираюсь бедром о подоконник и честно пытаюсь выполнять роль мебели.

Получается до первого «но».

Гера не жалуется и никого не обвиняет. Показывает своё сообщение Ирине: выйдет в ночь, если не найдут другого человека. Отдельно — ответ Ольге: посмотрит пациентку утром, если будет в состоянии и если консультацию нельзя передать дежурному неврологу. Рите она вообще подтвердила только получение текста. Первые две фразы у неё выходят слишком быстро, на третьей она сбивается, поправляет себя и всё-таки договаривает: готова оставить ночную смену, но после неё уйдёт домой. Хирургия и съёмка должны выбрать другое время.

Наталья Андреевна слушает, листает сообщения и хмурится не на Геру — на собственную распечатку.

— Тогда ночную с вас тоже снимем. После дневной работы оставаться тяжело.

Она поворачивается ко мне, словно я здесь главный представитель здравого смысла.

— Меня не спрашивайте. Пусть отвечает сама.

Гера бросает короткий взгляд. Не благодарный. Проверяющий. Я остаюсь у окна и не открываю больше ничего, кроме бутылки воды.

— Ночь я возьму. То есть я хочу оставить именно её. У Ирины действительно не с кем оставить ребёнка, а другого дежурного пока не нашли. Но дневную работу я закончу после передачи пациентов и утром не останусь ни в хирургии, ни на съёмку. Простите, я, наверное, опять объясняю слишком подробно. Если такой вариант отделению не подходит, тогда лучше сразу искать замену на ночь.

Наталья Андреевна кивает и делает пометки. Потом доходит до общего сообщения и вздыхает:

— Здесь всё-таки стоит ваше «хорошо». Я поняла, что вы подтвердили итоговый вариант.

Гера уже открывает губы, чтобы взять ошибку на себя целиком.

Вот здесь моё обещание молчать заканчивается. Не потому, что она не справилась. Потому что вопрос уже не к ней.

— Вот поэтому график называется официальным, а не «кто что понял из общего чата». Гера сейчас сама сказала, что берёт одну ночь. Значит, вы ставите одну ночь, время передачи смены и отдых после неё. Всё остальное согласовываете отдельно — уже после того, как показываете человеку итоговую нагрузку. Её «хорошо» под чужим пересказом не даёт никому права выкинуть условия из её собственных ответов. И перестаньте закрывать новым неврологом каждую дыру только потому, что она не посылает вас нахуй на первой строчке сообщения. Вы этого врача сюда не для круглосуточного затыкания графика искали. Если после ночи у неё снова внезапно вырастет консультация, съёмка или ещё один ебучий рабочий день, я принесу эту бумагу главврачу и спрошу, кто её подписал. Не кто согласился работать. Кто решил, что отдых между сменами — необязательное украшение.

Замолкаю, когда Гера поворачивает голову. В прошлый раз такой взгляд закончился длинной речью о взрослых женщинах, которых не надо вытаскивать из каждой лужи. Сейчас она только выдыхает и снова смотрит на Наталью Андреевну.

Наталья Андреевна проводит ручкой по строкам, перечёркивает утреннюю консультацию и вписывает отсыпной. Рите звонит при нас. Та слышит про ночную смену, коротко ругается на общий график и переносит съёмку без попытки выжать из двух врачей бодрость после дежурства.

В коридор мы выходим вместе. Гера несёт исправленную распечатку, я — её бутылку, которую она оставила на столе. До поворота молчим. Вокруг обычный больничный день: каталки, звонки, быстрые шаги, чужие разговоры.

— Ты всё-таки говорил, — замечает она. — Не за меня, я понимаю. И только после того, как я закончила. Просто очень… подробно и громко. Наталья Андреевна всё поняла немного раньше тебя.

— Я тоже понял раньше. Но меня уже было не остановить. Я обещал не отвечать за тебя, а не превращаться в немого Котаева — это вообще разные услуги.

Гера прижимает губы друг к другу, но улыбка всё равно пробивается. Я протягиваю ей забытую воду. Наши пальцы соприкасаются, и эта короткая херня действует сильнее, чем должна после вчерашнего лифта. Она тоже не сразу отнимает руку.

— Спасибо, — говорит тихо. — За то, что дал мне сказать первой. И за то, что потом сказал то, что я… Я бы так не смогла. Не потому, что не думаю, а потому что у меня половина слов по дороге извинилась бы и вернулась обратно.

— Ты прекрасно справилась. И с графиком, и с Ильёй. С Ильёй особенно.

Голубые глаза поднимаются мгновенно.

— Ты слышал? Тогда зачем вошёл с таким лицом, будто он уже успел сделать что-то ужасное? И зачем отдал ему свой пирог? Ты сам говорил, что у тебя могут быть другие женщины. Я даже на ужин не пошла, Коста. Я ему отказала. Очень ясно. Ну… в конце было ясно.

Свободу, взрослых людей и отсутствие обещаний я помню. Ревность, зараза, — нет. Она появляется, когда другой мужик смотрит на Герины губы, и сразу ведёт себя так, будто квартира, лифт и мои руки что-то оформили без моего участия.

— Потому что я ревновал. Прав на тебя у меня нет, обещаний я тебе не давал и своих правил не менял. Всё это я отлично помню. А потом вижу рядом с тобой красивого хирурга — и мне хочется вынести его вместе со стулом в коридор. Не вынес. Но желание, сука, было.

Гера перестаёт улыбаться и прижимает бутылку к груди.

— Это нечестно. Ты можешь… то есть я понимаю, что можешь. Ты сразу сказал. Но тогда сердиться на мой ужин, которого даже не было, немного… Нет, не немного. Совсем нечестно.

— Совсем. Честным сейчас будет не обещать, что я внезапно исправился, а сказать как есть: я ревную тебя без всякого права и пока нихера не понимаю, что с этим делать. За тебя решать не буду, Илью вместе со стулом не вынесу. Но нравиться мне его красивая челюсть не обязана.

Она тихо смеётся и остаётся рядом. Смотрит на меня так, что я уже вижу её без халата: у стены, на узкой кровати, с моими плечами между мягких бёдер.

В кармане снова вибрирует телефон.

Лика.

Гера слышит звук и первой отступает на шаг.

Вот и вся наша честность: ей нельзя хотеть мужчину с моими правилами, мне нельзя ревновать женщину, которой я этих правил не предлагаю менять. Но мы оба стоим посреди коридора и дышим так, словно только что опять закрылись двери лифта.

— Тебе пора, — говорит она.

— Нам обоим.

Расходимся в разные стороны.

Лике я снова не отвечаю.

• • •

Ночью мы встречаемся уже возле палаты пробуждения.

Мужчину привозят из операционной слишком сонным для полученной анестезии и прошедшего времени. Речь смазана, правая рука поднимается хуже левой. Я проверяю проходимость дыхательных путей, сатурацию и давление, пока Гера встаёт с другой стороны каталки. Она просит пациента улыбнуться, назвать имя, удержать перед собой обе руки — и сразу просит глюкометр.

Глюкоза — 2,2 ммоль/л.

Глюкозу вводят через уже установленный венозный доступ. Через несколько минут мужчина становится заметно бодрее, отвечает яснее, обе руки держит увереннее. Удобно было бы назвать причину найденной и выдохнуть, но Гера не закрывает на этом вопрос: очаговые симптомы появились после операции, поэтому пациента всё равно везут на срочную КТ головы под мониторингом. К моменту передачи он стабилен, дышит сам, слабость почти ушла.

Гера выходит в коридор последней. Пока передаёт пациента, голос у неё ровный, плечи расправлены. Дверь закрывается — и котёнок на секунду прислоняется затылком к стене.

Я протягиваю ей воду и завёрнутый пирог.

— Комната дежурного свободна. Съешь и ляг.

— Я не могу уйти из отделения. То есть могу дойти до комнаты, она же здесь, но спать во время дежурства…

— Ты не уходишь. Телефон при тебе, медсестра знает, где ты, следующий осмотр по времени. Пока тебя не зовут, у тебя есть законное право не стоять в коридоре из принципа.

Она собирается спорить. Потом замечает пирог, вздыхает и идёт рядом.

В комнате узкая кровать вдоль правой стены, стол у окна и раковина возле двери. Гера моет руки, съедает пирог и выпивает половину бутылки. Сама ставит таймер на двадцать пять минут, снимает обувь и ложится поверх покрывала.

Я не сажусь охранять её сон. У меня свой пациент, назначения и две медсестры, которые справляются без красивого мужчины рядом, но не откажутся потом припомнить, сколько времени он отсутствовал.

Когда возвращаюсь, таймер ещё не звонил. Гера уже проснулась. Сидит на краю кровати, босая, с отпечатком складки на щеке и смотрит в одну точку, пока сознание собирает себя обратно.

Ставлю свежую воду на стол.

— Сколько спала?

Она моргает, смотрит на экран телефона и отвечает с той серьёзностью, с которой обычно сообщает результаты осмотра:

— Двадцать минут. Таймер ещё не звонил, я сама проснулась. И мне лучше. Правда. Я уже понимаю, где нахожусь, какой сегодня день и почему у меня на щеке, вероятно, отпечаталось покрывало.

Мягкая, сонная, невозможная женщина отчитывается о двадцати одной минуте так серьёзно, словно я принимаю у неё смену. Не моя, если верить словам. Член, как обычно, документы не читал.

— Тогда обувайся. Тебя скоро позовут.

Поворачиваюсь к двери.

— Коста.

Останавливаюсь и оглядываюсь.

Гера уже стоит. Обувь надела, волосы пригладила, халат застегнула. Сонная полоса на щеке осталась, и от неё в груди делается совсем не то, что должно делать от следа покрывала.

Она подходит сама. Медленно, будто каждый шаг ещё можно отменить. Останавливается вплотную, кладёт ладони мне на грудь и тут же краснеет от того, куда именно их положила.

— Я сейчас… Подожди, пожалуйста, не перебивай, иначе я не договорю. То, что было в лифте, и то, чего мне хочется сейчас, не означает, что я передумала насчёт всего остального. Это звучит нелогично. Я понимаю. Но рядом с тобой у меня почему-то все короткие решения получаются телом, а потом я пытаюсь догнать их словами. Поэтому мне нужно сказать до того, как я…

Я не двигаюсь и не перебиваю. Гера должна сама закончить либо фразу, либо расстояние между нами.

Фраза проигрывает. Она поднимается на носки и целует меня.

Первый поцелуй осторожный только потому, что Гера всё ещё учится начинать. Второй уже смелее: губы раскрываются, язык касается моего, пальцы сжимаются на груди. Я держу руки при себе и позволяю ей самой продолжить столько, сколько захочется.

На третий меня не хватает.

Обхватываю ладонью затылок, разворачиваю нас и прижимаю её спиной к закрытой двери. Замок оказывается возле второй руки; поворачиваю его, не отрываясь от её губ. Гера слышит щелчок, но не замирает. Подаётся ближе, мягкой грудью прижимается к моей, ведёт ладонями к плечам.

Теперь целую жёстче, глубже, забираю её сбившееся дыхание и возвращаю своё. Вчера в лифте я держал её на ногах. Сегодня Гера сама пришла ко мне и всё равно дрожит так, будто я уже раздел её догола.

Ладони проходят по талии и заныривают под халат. Тонкая ткань скраба тёплая, под ней мягкий животик вздрагивает от каждого движения. Стаскиваю халат с её плеч и бросаю на стул у стола.

— Я два дня представлял тебя без халата.

— Он свободный. Под ним, наверное, и так всё… Не всё. Я не это хотела сказать.

— Свободный, но не волшебный. Нихрена не спрятал, только добавил мне фантазий.

Она вспыхивает до груди и всё равно сама берётся за край скраба. Поднимает, застревает руками у груди — ткань цепляется за бейдж. Я снимаю его, кладу на стол и помогаю стянуть верх через голову.

Под ним светлый бюстгальтер и столько мягкой белой кожи, что вопрос о моём внезапном воздержании закрывается окончательно. Я хотел раздеть именно её и знал: с Герой надо дождаться момента, когда она сама поднимет на меня руки. И я, блядь, дождался.

Отстёгиваю бюстгальтер, стягиваю бретели с плеч. Гера делает короткий вдох, когда тяжёлая грудь освобождается, но не закрывается. Смотрит на меня — щёки горят, голубые глаза потемнели, губы влажные после поцелуя.

Ебать.

Накрываю грудь ладонями и сжимаю обе сразу. Большими пальцами провожу по твёрдым соскам. Гера выгибается навстречу так резко, словно тело опять ответило раньше, чем она успела придумать для него приличное объяснение. Какой же мягкий Котёнок.

— Коста…

Целую её шею, ключицу, спускаюсь ниже. Один сосок беру губами, прохожусь языком; вторую грудь продолжаю медленно мять в ладони. Гера запускает пальцы мне в волосы. Не направляет — просто держится.

Веду её вдоль стены к кровати. Край матраса упирается под колени, Гера садится, а я остаюсь перед ней. Её ноги оказываются по обе стороны от моих бёдер; халат лежит на стуле, скраб — на полу, и вся правильная больничная собранность заканчивается там, где начинается голая грудь в моих руках.

Вгрызаюсь в её губы. Гера отвечает сразу, без попытки договорить оставшуюся у двери речь. Ладони скользят под мой скраб, по животу, ниже. От первого несмелого касания кончиками пальцев член дёргается под брюками так, что она чувствует это и отдёргивает руку, мгновенно заливаясь краской.

Ловлю её ладонь и возвращаю себе под скраб, к груди.

— Куда торопишься, чудо? Я с тобой ещё не закончил.

Развязываю пояс её брюк. Не тяну ткань сразу — смотрю на неё. Гера сглатывает, ложится вдоль кровати и сама приподнимает бёдра. Боже, что за умничка.

Снимаю с неё рабочие туфли, стягиваю брюки вместе с бельём и опускаюсь перед кроватью на колени. Её бёдра остаются у самого края матраса, мои плечи — между разведённых ног. Теперь от мягкого котёнка меня не отделяет ни халат, ни камера, ни открывающиеся двери лифта. Только несколько сантиметров воздуха, которые я собираюсь вылизать.

Гера смотрит на меня и только сейчас до конца понимает, что я собираюсь сделать. А что за испуг? Какого хрена?

Ну окей, исправим.

— Коста, я… Я не знаю, что нужно…

— Ничего. Лежи и не мешай.

Провожу ладонями от коленей вверх. Внутренняя сторона бёдер мягкая и горячая, кожа мелко дрожит под пальцами. Целую одно бедро, второе, с каждым разом выше. Гера поднимает ноги и сама кладёт мне на плечи. Боится, но делает, заебись, и спасибо, что не извиняется.

Раздвигаю большими пальцами мокрые складочки, провожу языком снизу вверх и задерживаюсь на набухшем клиторе. Гера резко втягивает воздух. Всё её тело сразу собирается вокруг одного прикосновения: живот напрягается, бёдра приподнимаются, колени пытаются сойтись у моих ушей. Удерживаю их ладонями и повторяю — медленнее, точнее, уже зная, где она вздрогнет сильнее.

Она выгибается. Пятки прижимаются к моей спине, пальцы находят волосы и сжимаются в них.

— Ко… Коста… я…

Дальше остаётся только моё имя, и даже оно каждый раз ломается по-разному.

Весь день у неё что-то просили: ночь, консультацию, съёмку, удобное «хорошо» под уже готовым решением. Я хочу быть первым сукиным сыном, который сегодня не попросит у неё больше ни хрена — ни правильного ответа, ни благодарности, ни руки на моём члене. Поэтому просто держу её бёдра и даю столько, сколько могу.

Обхватываю клитор губами, прохожусь языком медленно, потом быстрее. Гера уже не пытается быть тихой. Стонет в голос, сбивается на вдохах, снова произносит имя и вскидывает бёдра навстречу. Я прижимаю её к матрасу ладонями и делаю то, о чём думал с того утра в серых шортах: добираюсь до неё без одежды, камеры и единой ебучей помехи между моим желанием и её удовольствием.

Она кончает от моего языка резко и вся сразу. Выгибается, прижимает пятки к моей спине и тянет меня ближе, пока дрожь проходит по животу, бёдрам, срывается в пальцы. Я не отнимаю у неё ни секунды: продолжаю, а когда удовольствие становится слишком острым и ноги начинают слабеть у меня на плечах, замедляюсь и мягко отпускаю. Она почту мурлычет, вот же кайф.

Провожу языком по внутренней стороне бедра и поднимаюсь.

Гера лежит растрёпанная, раскрасневшаяся, с открытой грудью и совершенно потерянными голубыми глазами. Именно такой я представлял её ночами. Только фантазия, сука, не знала, как она произносит моё имя, когда уже не может собрать его целиком.

Наклоняюсь над ней. Она касается моего лица, проводит большим пальцем по нижней губе и сама тянется за поцелуем. Я не прячу ни её вкус, ни то, что только что сделал; целую медленно, пока смущение в её глазах не проигрывает желанию.

Член между нами твёрдый до злости. Гера чувствует его животом. Её ладонь снова скользит по моему боку к поясу брюк, на этот раз не отдёргивается, и пальцы находят пряжку.

Телефон в нагрудном кармане заходится рабочим вызовом.

Блядь.

На экране — операционная. Отвечаю, накрыв Герину ладонь своей.

— Котаев. Да. Срочная? Понял. Готовьте зал, я иду.

Сбрасываю вызов. Её пальцы всё ещё лежат на моём ремне.

— Меня ждут в операционной, — говорю у самых её губ. — Сейчас одеваемся, выходим и возвращаемся к работе. А куда ты сама потянулась, котёнок, я запомнил.

Гера кивает и краснеет так, будто пять минут назад не лежала передо мной голая. Но руку убирает не сразу. Вот это маленькое запоздалое упрямство я и забираю с собой на следующий раз.

Мы быстро одеваемся. Она застёгивает бюстгальтер и натягивает скраб, я подаю ей брюки, туфли и халат. Потом оба моем руки у раковины; Гера поправляет волосы и умывается прохладной водой. Через минуту перед зеркалом снова стоят два врача. Только у одного член упирается в брюки, а у второй губы слишком красные для короткого сна.

У двери я открываю замок. Гера касается моей спины — легко, кончиками пальцев. Не удерживает, просто просит этим движением обернуться.

Она уже застегнула халат и собрала волосы, но щёки всё ещё розовые, а взгляд остаётся там, на узкой кровати.

— Иди. Я… я в порядке. Правда.

В коридор выхожу с каменным членом и её вкусом на языке. Голова уже снова занята пациентом — иначе я бы не имел права идти в операционную.

А её пальцы на моей пряжке я, сука, действительно запомнил.

• • •

Утром Наталья Андреевна присылает исправленный график.

После ночной смены у Геры стоит отдых. Съёмка перенесена. Возле каждой подмены появилась дата согласования. Значит, вчера мы всё-таки не зря потратили время и часть моего прекрасного характера.

Проверяю остальные дни.

В субботу фамилия Геры снова стоит в чужой ночной смене. Рядом короткая пометка: «Согласовано устно».

Дата согласования — понедельник.

Открываю общий чат. Просьбу именно об этой, субботней подмене отправили вчера, во вторник.

Смотрю на дату в графике. Потом на дату сообщения.

Нет, блядь. Это уже не чужая невнимательность и не котёнок, которому стало неудобно поправить общий чат.

Кто-то записал её «да» раньше, чем вообще задал вопрос.

Я делаю снимок экрана и открываю историю изменений.

Ну не заебался ли я влезать в эту хуйню? Защитник котят с поясом непрошеного целомудрия.

Глава 9. Коготочки

Коста

История изменений отвечает на один вопрос и подкидывает три новых.

Строку с субботней сменой добавили в понедельник утром. Просьбу о подмене отправили во вторник. В графе редактора вместо фамилии стоит общая учётная запись отделения.

Охуительно.

Кто-то не просто решил, что Гера согласится. Кто-то заранее вписал её согласие, а потом задал вопрос, на который ответ уже не требовался.

Открываю наш диалог и отправляю ей два снимка экрана. Следом пишу:

«Ты это согласовывала?»

Ответ приходит почти сразу.

«Нет. Я впервые увидела просьбу вчера. Возможно, Наталья Андреевна перенесла дату по ошибке, когда исправляла график. Я сейчас уточню. Только, пожалуйста, не звони никому раньше меня. Я сама».

Последние два слова Гера ставит отдельным сообщением.

Сама.

Убираю телефон на стол и не звоню.

Очень хочется. У меня уже готова прекрасная речь про календарь, причинно-следственные связи и ебучую машину времени, которой, судя по графику, обеспечили одну неврологию. Но вчера Гера сама выбрала смену, сама обозначила границы и только потом разрешила мне открыть ебало.

Сегодня разрешения нет.

Значит, молчу.

Через несколько минут в рабочем чате появляется её сообщение. Не извинение. Не осторожное «возможно, произошла путаница». Гера пишет, что устного согласия на субботнюю ночь не давала, просит убрать её фамилию до обсуждения подмены и отдельно просит больше не указывать согласование до её ответа.

Три предложения. Ни одного «простите».

Котёнок, блядь, отрастил когти.

Я ставлю под сообщением короткое «принято», чтобы у любого желающего снова переписать прошлое остался свидетель с прекрасной памятью и отвратительным характером. Больше ничего не добавляю.

Уже подвиг.

К обеду спускаюсь на этаж ниже передать заключение по пациенту и нахожу Геру в смотровой. Дверь открыта. Внутри сидит молодая женщина, ладонью придерживает левую сторону шеи. Рядом Сергей Павлович, один из самых опытных врачей отделения, листает результаты обследований с лицом человека, который уже всё решил.

Гера стоит у выключателя и просит приглушить свет.

— У неё обычная мигрень, — говорит Сергей Павлович. — Боль, тошнота, свет раздражает. Зрачки у людей бывают разными.

— Бывают, — спокойно отвечает Гера. — Но слева зрачок уже, и в полумраке разница стала заметнее. Левое веко немного опущено. Вместе с новой односторонней болью в шее это похоже на частичный синдром Горнера.

Ни одного лишнего движения. Ни одного сломанного слога.

— Неврологического дефицита сейчас нет.

— Сейчас нет. Утром у неё на несколько минут онемела правая кисть, и она не смогла удержать чашку. Я не утверждаю, что это диссекция внутренней сонной артерии. Я говорю, что мы не можем закончить осмотр, пока её не исключили. Нужна срочная КТ-ангиография сосудов головы и шеи.

Сергей Павлович смотрит на неё поверх очков.

Гера не повышает голос и не отводит глаз.

Вот эта женщина вчера краснела, потому что положила руки мне на грудь. Сейчас она мягким голосом не оставляет более опытному врачу ни одной приличной возможности отмахнуться от опасного сочетания симптомов.

И я, оказывается, горжусь.

Не просто хочу снова раздвинуть ей ноги. Не просто помню, как она стонала, прижимая пятки к моей спине. Стою в коридоре с папкой под мышкой и горжусь чужой, вообще-то, женщиной так, будто имею к её упрямству хоть какое-то отношение.

Вот ещё одна хуета, которой не было в моих планах.

Сергей Павлович перечитывает запись, ещё раз смотрит на пациентку и кивает медсестре:

— Оформляйте ангиографию.

Только когда женщину увозят, Гера замечает меня в дверях.

Профессиональная уверенность остаётся на месте. Краснеют только щёки.

— Ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы понять: мягкая ты ровно до тех пор, пока кто-нибудь не пытается выписать пациентку, не проверив сосуды.

— Я не была жёсткой. Я просто… там сочетание признаков. Если боль новая и с этой же стороны птоз и миоз, это нельзя объяснить только мигренью.

— Чудо, я тебя хвалю. Не надо срочно выдавать мне клиническое обоснование собственной охуенности.

Она поправляет край халата и всё-таки улыбается.

Позже ангиография подтверждает её подозрение. Пациентку госпитализируют, а Гера выходит из ординаторской с тем же лицом, с каким утром написала в чат своё первое нормальное «нет».

Я встречаю её у окна.

— График исправили, — говорит она первой. — Наталья Андреевна сказала, что строку перенесли из старого черновика и не проверили дату. Я попросила показать, откуда она появилась. Старого черновика с моей фамилией не нашли.

— Потому что его, скорее всего, не было.

— Скорее всего. Она убрала смену и обещала выяснить, кто правил файл. И я справилась сама.

Последнюю фразу Гера произносит мягко, но мне она предназначена точнее любого укола.

— Справилась.

— Поэтому не спасай меня каждый раз, пожалуйста. Я знаю, что иногда долго объясняю и что мне трудно отказать. Но если ты всё время будешь входить раньше, чем я успею сказать сама, я так и не научусь. И ещё… помощь — это почти единственное место, где я обычно не чувствую себя неловкой. Когда человеку что-то нужно, я понимаю, что делать. Посмотреть пациента. Выйти на смену. Подменить. Ответить. А когда нужно сказать, что я не буду, мне кажется, будто я делаю человеку хуже специально. Я понимаю, что это не совсем разумно. Просто у меня это не выключается от одной хорошей речи, даже если речь была очень громкая и с большим количеством… слов.

Мат она не произносит даже в пересказе моего мата.

Вместо этого стоит передо мной с огромными голубыми глазами и объясняет, почему собственное удобство для неё звучит почти как чужая боль.

— Я не собираюсь делать из тебя женщину, которая посылает всех нахуй до завтрака, — отвечаю я. — Во-первых, больница не переживёт двух таких сотрудников. Во-вторых, я не собираюсь тебя переделывать. Мне нравится, что ты помогаешь. Не нравится, когда чужие люди называют твою помощь своей до того, как ты открыла рот. Хочешь — согласишься. Хочешь — откажешься. Но вписать твоё «да» до вопроса — уже не доброта, а охуевшая попытка распоряжаться тобой. Меня такое бесит независимо от того, чья фамилия стоит в строке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гера слушает внимательно. Потом чуть наклоняет голову.

— Независимо?

— Не цепляйся к редким благородным формулировкам, котёнок. Конечно, с твоей фамилией бесит сильнее.

Она краснеет, но не прячет улыбку.

— Хорошо. Тогда в следующий раз сначала дай мне попробовать самой.

— Уже дал. Я полчаса молчал. У меня, возможно, начались необратимые изменения личности.

— Двадцать три минуты.

— Ты считала?

— Я отправила тебе сообщение в девять двенадцать, а график исправили в девять тридцать пять.

— Вот поэтому с неврологами нельзя красиво преувеличить. Сразу достают точное время и портят мужчине легенду.

Гера смеётся. Тихо, тепло, совершенно не похоже на женщину, которая несколько часов назад заставила опытного врача изменить решение одним спокойным «мы не можем закончить осмотр».

Контраст действует на меня хуже серых шорт.

Я хочу её в халате, без халата, уверенную у постели пациента и всю красную на моём члене. Хочу услышать, как этот спокойный голос снова ломается на моём имени. Хочу закончить то, что вчера остановила операционная.

А ещё вечером ко мне должна приехать Лика.

Я написал ей после утреннего сообщения. Коротко: «Сегодня после десяти. Если не передумала».

Лика ответила: «Не передумала. Но ты мне должен очень убедительное объяснение».

Объяснение у меня простое. Несколько дней я не трахался вообще, потому что вместо привычных женщин зациклился на одной мягкой неврологической катастрофе. Сегодня эта хуета закончится. Я проведу вечер с Ликой, верну жизнь в нормальный рабочий режим и перестану смотреть на дверь Гериной комнаты как на единственный вход в рай.

План прекрасный.

Он разваливается ещё до конца смены.

Возле общего принтера лежит лист, исписанный знакомым аккуратным почерком. Я беру его только потому, что сверху крупно написано: «После смены».

Чтобы не передумать

Дождаться конца его смены.

Найти Косту одного и закрыть дверь.

Сказать сразу: «Сегодня я хочу сама».

Не объяснять про благодарность и его правила.

Опуститься перед ним на колени раньше, чем испугаюсь.

Если он замолчит — не пугаться и не убегать.

Внизу: «Не извиняться».

— Коста!

Гера появляется из-за угла, видит лист в моей руке и застывает.

Краснеет не постепенно. Сразу вся — щёки, уши, шея, даже полоска кожи над воротом скраба.

Подходит, выдёргивает бумагу и складывает пополам.

— Это не то, что ты подумал.

— Я дочитал до «опуститься перед ним на колени». Версий у меня осталось немного.

— Это был личный список.

— Моё имя стоит во второй строке, котёнок. Я заинтересованная сторона.

Она выдёргивает лист из моей руки и складывает пополам.

— Ты не должен был читать.

— Ты не должна была оставлять его на крышке общего принтера. Ещё немного — и неврология провела бы утреннее обсуждение твоих планов на мои штаны.

Она закрывает глаза.

— Забудь.

— Уже поздно. Я представил.

Гера открывает губы, закрывает и уходит так быстро, что край халата цепляется за ручку двери. Она дёргается назад, тихо извиняется перед ручкой и только потом скрывается в коридоре.

Представил, блядь, слишком хорошо.

Лика приезжает в десять.

До десяти ещё четыре часа.

После строчки про колени — пиздец каких длинных.

• • •

В резервную раздевалку за операционным блоком захожу уже после передачи смены. Здесь два ряда узких шкафчиков, длинная лавка и дверь с обычной защёлкой. Вечером помещение пустует: дежурные давно переоделись, дневные ушли, следующий поток появится только утром.

Я успеваю снять халат и открыть шкафчик.

Дверь за спиной закрывается.

Щёлкает защёлка.

Оборачиваюсь.

Гера стоит у двери без халата, в тёмно-синем скрабе. В одной руке смятый лист. В другой — сложенное вдвое чистое полотенце из комнаты отдыха.

Подготовилась. Даже о собственных коленях подумала.

Щёки уже розовые, дыхание чуть быстрее обычного, но не уходит.

— Значит, не передумала.

Гера качает головой.

— Нет.

— Тогда скажи, зачем пришла. Не по списку. Своими словами.

Она подходит. На полпути едва не разворачивается, но останавливается передо мной и поднимает лицо.

— То, что я сейчас хочу сделать, не означает, что мне стали подходить твои правила. И не означает, что я возвращаю тебе… то, что было вчера. Это не благодарность и не обязанность. Я просто всё время принимаю твоё желание как что-то огромное, готовое и уверенное, а своё — как ошибку, которую нужно долго проверять. Мне хочется хотя бы один раз не ждать, пока ты решишь, что будет дальше. И понять, могу ли я тоже… повлиять на тебя. Не только случайно задеть или остаться в лифте, а специально.

Господи, блядь.

Я собирался трахнуть Лику, чтобы доказать себе, что прежняя жизнь никуда не делась. А котёнок пришёл в закрытую раздевалку с полотенцем и намерением проверить, способен ли Коста Котаев потерять контроль.

Способен.

Уже.

— Посмотри на меня, Гера.

Она смотрит.

— Если пришла расплачиваться за вчерашнее — разворачивайся и открывай дверь. Мне оплата не нужна. Если сама хочешь — вставай на колени. Не знаешь как — научу. Проверять тебя я не буду.

Гера сглатывает. Потом кладёт полотенце на лавку и обеими ладонями берётся за край моего скраба.

— Я хочу сама.

Вот теперь можно перестать быть хорошим человеком.

Не двигаюсь.

Это сложнее, чем кажется. Вся моя нормальная мужская природа требует прижать её к шкафчикам, забраться руками под форму и показать, что именно она сделала одним тихим «хочу». Но сегодня её план. Её закрытая дверь. Её пальцы, которые поднимают край моего скраба и на секунду останавливаются на животе.

Гера проводит ладонями выше, по груди. Дыхание у неё сбивается так, будто раздевают сейчас её.

Пытается снять мой бейдж. Зажим выскальзывает, карточка падает, ударяется о лавку и уезжает под соседний шкафчик.

Она закрывает глаза.

— Я потом достану.

— По хуй. Продолжай уничтожать врача.

— Я не уничтожаю.

— Котёнок, ты пришла сюда по письменному плану. Не обесценивай организационную работу.

Она смеётся одним коротким нервным выдохом. Напряжение отпускает плечи, но не пальцы. Стягивает с меня верх, складывает на край лавки и смотрит на голую грудь так внимательно, что кожа под её взглядом становится чувствительнее.

Потом касается губами ключицы.

Осторожно. Почти невесомо.

Следующий поцелуй ложится ниже. Я упираюсь ладонями в край шкафчика за спиной, чтобы не схватить её раньше времени.

— Ты всегда такой… напряжённый? — спрашивает она, проводя пальцами по животу.

— Нет. Это ты меня довела. Руку ниже, котёночек.

Гера вспыхивает до самых ушей.

Но руку ведёт.

Медленно проходит кончиками пальцев по животу, добирается до шнурка и принимается развязывать. Со второй попытки. На первой пальцы путаются, и она сердито поджимает губы, будто это узел виноват в том, что руки у неё дрожат.

Я не помогаю.

Стою, смотрю и охуеваю от того, что моя тихая, краснеющая от одного грязного слова Гера сама стягивает узел на моих брюках. Не потому, что я прижал, уговорил или довёл поцелуями до состояния, в котором думать уже нечем. Она весь день собиралась с духом, заперла дверь и теперь делает именно то, за чем пришла.

Шнурок наконец поддаётся.

Её ладонь ложится на член поверх белья.

— Блядь.

Вылетает вслух, громко и совершенно бездарно. Никакого тебе остроумия, Котаев. Одна честная реакция организма.

Несколько дней я какого-то хуя вообще не трахался. Впервые не из-за дежурств, температуры или отсутствия желающих. Просто ни одна женщина не вызывала желания снять штаны, и я ещё умудрялся не задавать себе очевидный вопрос.

Теперь ответ стоит передо мной, красный до ушей, и осторожно проводит ладонью от основания вверх.

Вот же пиздец.

Котёнок лишил меня секса, ни разу не попросив об этом, а теперь одним прикосновением возвращает всё желание разом.

Гера вздрагивает от моего мата, но ладонь не убирает. Только поднимает глаза.

— Т-так?

— Ещё два таких движения — и на колени ты встать не успеешь.

Щёки у неё становятся ещё ярче, зато во взгляде появляется что-то новое. Маленькое, тёплое, почти неверящее удовольствие.

Ей понравилось.

Понравилось, что это я выругался из-за её руки. Что у меня напрягся живот, сбилось дыхание и закончились красивые слова. Понравилось увидеть, что она может сделать со мной намеренно.

Гера повторяет движение.

Сука.

Накрываю её запястье ладонью, останавливаю.

— Полотенце на пол.

Она послушно расстилает его между моих ног. Я сажусь на лавку, спиной к шкафчикам, развожу колени и смотрю на неё.

— Иди сюда.

Гера сглатывает.

Не спорит, не принимается снова объяснять, что это ничего не меняет, и не прячет испуганные глаза. Просто опускается коленями на сложенное полотенце и оказывается передо мной — в тёмно-синем скрабе, со сбившимся дыханием и таким румянцем, будто мы не заперты в пустой раздевалке, а всё отделение собралось посмотреть, как она исполняет собственный план.

Я видел женщин на коленях. Много раз.

Казалось бы, организм давно должен был перестать воспринимать эту картину как отдельное событие.

Нихуя.

Потому что ни одна из них не была Герой.

Она берётся за край белья, освобождает член и замирает всего на секунду. Этой секунды хватает, чтобы я успел представить её губы там, куда сейчас смотрят огромные голубые глаза, и окончательно перестал быть человеком, способным принимать разумные решения.

Касаюсь пальцами её подбородка, поднимаю лицо.

— На меня смотри.

Гера кивает.

— И делай то, ради чего закрыла дверь.

Она осторожно сжимает меня у основания. Вторую ладонь кладёт на бедро, словно ей всё-таки нужна опора, и касается языком головки.

У меня каменеют мышцы живота.

Не от техники. Никакой отточенной техники у неё пока нет. Первое движение слишком осторожное, второе — чуть увереннее. Она пробует, прислушивается, поднимает на меня глаза после каждого сбившегося вдоха и запоминает.

Вот это и убивает.

Она учится не вообще. Не по своему ебучему листику и не по тому, как должно быть правильно.

Она учится мне.

Обхватывает головку губами, медленно втягивает глубже — и пальцы на моём бедре тут же сжимаются, когда из груди у меня вырывается низкий хрип.

Запускаю ладонь в её волосы, собираю пряди на затылке. Не толкаю. Просто держу, открывая её лицо, и смотрю, как Гера краснеет ещё сильнее от одного этого жеста.

— Медленнее, — говорю хрипло. — Да. Вот так. И глаза не прячь.

Она слушается.

Проводит языком снизу вверх, снова обхватывает губами, а рукой начинает двигаться навстречу. Неловкость никуда не исчезает. Гера всё ещё волнуется, иногда сбивается, слишком сильно думает и едва заметно хмурится, когда ей кажется, что она делает что-то не так.

Но каждый раз, когда у меня напрягаются пальцы в её волосах, повторяет именно это движение.

Умница.

Мягкая, стеснительная, красная до ушей умница, которая сейчас доведёт меня до совершенно позорного состояния и сама ещё не понимает, насколько быстро.

Она берёт немного глубже.

— Блядь, Гера…

Замирает и сразу отстраняется.

— Я… я что-то не т-так?

Удерживаю её за подбородок, не позволяя спрятать лицо.

— Если бы ты делала что-то не так, я бы сказал. А сейчас я держусь за лавку, потому что иначе уложу тебя на неё и забуду, что сегодня ты сюда пришла со своим планом. Больше глупых вопросов не задавай.

Она смотрит на мою руку, вцепившуюся в край лавки.

Потом — на меня.

И улыбается.

Совсем чуть-чуть. Смущённо, неверяще, но уже без прежнего страха.

— Продолжай, котёнок.

На этот раз она наклоняется сама.

Берёт увереннее, плотнее обхватывает губами и повторяет всё, на что я уже отреагировал. Медленно проводит рукой, скользит языком, снова смотрит снизу вверх — и у меня перед глазами на секунду темнеет.

Какого хуя эта женщина вообще считала, что не мой формат?

Она мой персональный пиздец.

Я хотел трахнуть её с того утра, когда увидел серые шорты. Потом хотел в лифте, на съёмке, дома, в каждом пустом кабинете, мимо которого она проходила в своём свободном халате. Но даже в самых подробных фантазиях не представлял, что Гера будет смотреть на меня вот так: стесняться до дрожащих ресниц и всё равно не отводить глаз, потому что я приказал.

Волосы у неё мягкие. Губы горячие. Ладонь уже не дрожит.

А я, блядь, дрожу.

Едва заметно, от напряжения в бёдрах, но Гера чувствует. Её пальцы сжимаются сильнее, язык снова проходит там, где меня особенно ведёт, и остатки выдержки разлетаются к хуям.

— Котёнок, сейчас кончу. Если не хочешь — отстранись.

Она не отстраняется.

Только крепче упирается ладонью в моё бедро и поднимает глаза.

Уточняет без единого слова.

— Тогда до конца, — говорю я. — Не останавливайся.

Гера снова обхватывает меня губами.

Первый толчок вышибает из груди воздух. Я затягиваю её волосы в кулак, второй рукой хватаюсь за край лавки и матерюсь так, что кафель наверняка запоминает каждое слово.

Она не пугается.

Не отходит.

Продолжает двигать ладонью, пока член пульсирует у неё в пальцах, а живот сводит от резкой, почти болезненной разрядки. Доводит меня до конца — осторожно, упрямо, с тем самым тихим вниманием, от которого всё происходящее действует сильнее любой отработанной ласки.

Это чудо сглатывает весь мой белок до последней капли.

Потом медленно отстраняется.

В раздевалке остаются моё тяжёлое дыхание, гул вентиляции и абсолютная, невозможная тишина со стороны Косты Котаева.

Гера всё ещё стоит передо мной на коленях. Губы влажные, щёки пылают, глаза огромные и тревожные — но под тревогой уже прячется довольство.

Она добилась именно того, чего хотела.

Заставила меня замолчать.

Меня.

Женщина, которая заикается, когда я называю её красивой, только что лишила меня речи с первой попытки и теперь смотрит так, будто сама не верит в собственный талант.

Я начинаю смеяться.

Не над ней.

От чистого охуевания.

— Что? — сразу пугается она. — Я что-то сделала не так?

Поднимаю её с пола, усаживаю к себе на бёдра и целую, не давая закончить. Гера сначала замирает, потом обхватывает меня за шею и отвечает. Её мягкая грудь прижимается к моей, колени стоят по обе стороны от бёдер, а у меня после оргазма снова появляется совершенно нездоровый интерес к жизни.

— Ты сделала всё именно так, как хотела, — говорю у её губ. — Заставила меня замолчать. Поздравляю. Свидетелей нет, поэтому в больнице тебе всё равно не поверят.

Она прячет лицо у меня на плече. Но я чувствую улыбку кожей.

Телефон на полке коротко вибрирует.

Экран загорается.

«Лика: Буду в десять. Вино привезу сама».

Гера видит имя раньше, чем экран гаснет.

Её тело не отстраняется сразу. Сначала становится неподвижным. Потом она аккуратно убирает ладони с шеи и встаёт.

— Тебе нужно переодеваться, — говорит слишком ровно.

Я сам позвал Лику утром.

Не назло Гере, не ради великой проверки собственной свободы и не потому, что собирался что-то кому-то доказывать. Хотел знакомую женщину, хороший секс и вечер без единого сложного вопроса.

По крайней мере, утром был уверен, что хотел.

— Нужно, — отвечаю я.

Гера поднимает с пола мой скраб, кладёт рядом и начинает сворачивать полотенце. Очень внимательно. Будто ровные края сейчас спасут её от мысли, что через несколько часов в нашей квартире будет другая женщина.

— Не делай вид, что тебе всё равно.

Пальцы на полотенце замирают.

— Мне н-не всё равно. Но ты её пригласил.

Вот и весь разговор.

Не обвиняет. Не просит отменить. Не придумывает себе прав на мужчину, который несколько минут назад кончил от её губ, а до этого честно предупредил, что прав у неё нет.

Почему-то от этого становится только хуёвее.

Гера подхватывает полотенце.

— Я пойду первой. И бейдж под шкафчиком.

Дверь закрывается.

Несколько секунд сижу на лавке со спущенными брюками и смотрю на телефон.

Лику можно отменить одним сообщением.

Не отменяю.

Не из принципа. Не потому, что отменённая встреча внезапно превратит меня в верного мужчину или что-то пообещает Гере. Всё гораздо проще: утром я позвал Лику, потому что хотел её. Она красивая, знакомая, лёгкая. У нас никогда не было проблем ни с постелью, ни с выходом из неё.

С какого хуя один минет в раздевалке должен был переписать мне всю жизнь?

Вот и я думаю — ни с какого.

Натягиваю брюки, достаю из-под шкафчика бейдж и еду домой.

К десяти выясняется, что думал я хуёво.

• • •

Лика ждёт у двери квартиры, прислонившись к стене. На ней короткое тёмное пальто, в руке бутылка вина, на губах спокойная улыбка женщины, которая бывала здесь достаточно раз и не собирается изображать случайную гостью.

Гера пришла на несколько минут раньше. Она уже успела переодеться в широкую футболку и домашние брюки. Открывает дверь на звонок вместе со мной и, увидев Лику, замирает босиком посреди коридора.

Лика смотрит на неё, на меня, снова на неё.

— Добрый вечер, — говорит Гера. — Проходите. Я могу поставить чай. Или бокалы. То есть для вина, наверное, бокалы. Чай к вину не обязателен. Хотя если вы хотите…

— Гера, — останавливаю я.

— Да. Я у себя.

Она улыбается Лике — вежливо, мягко, до невозможности правильно — и уходит в комнату. Дверь закрывает тихо.

Лика снимает пальто и протягивает мне бутылку.

— Открыть сейчас или потом?

— Потом.

Она улыбается.

— Вот теперь узнаю Костаева.

Проходит в мою комнату без приглашения. Знает, где включается свет, куда положить сумку и на какой стороне кровати обычно оставляет одежду. Никаких неловких пауз, разговоров о том, что всё это значит, и утренних вопросов, которых я не заказывал.

Именно за этим я её и позвал.

Закрываю дверь, ставлю бутылку на стол.

Лика подходит сама. Кладёт ладони мне на грудь, проводит ими вверх, обхватывает шею и целует.

Знакомые духи. Знакомые губы. Знакомый тихий звук, который она издаёт, когда я притягиваю её за талию.

Ладонь сама проходит по спине и скользит под тонкую ткань. Лика прижимается ближе, закидывает руку мне на плечо, отвечает глубже. Всё начинается точно так же, как начиналось десятки раз.

Только меня не ведёт.

Не накрывает привычным голодом. Не хочется сжать её сильнее, опрокинуть на кровать, добраться до кожи. Я продолжаю целовать по памяти и с каждой секундой всё отчётливее понимаю, что тело рядом со мной — не то.

Блядь.

Лика касается губами шеи. Её пальцы спускаются по животу к ремню.

А я вспоминаю совсем другие пальцы.

Дрожащие. Осторожные. Сначала путающиеся в шнурке, потом сжимающиеся увереннее. Голубые глаза снизу вверх. Мягкие волосы, затянутые в кулаке. Красные щёки и тихое довольство женщины, которая впервые поняла, что способна заставить меня потерять контроль.

Пальцы Лики касаются пряжки.

Перехватываю её запястье.

Она останавливается.

— Что?

— Ничего.

— Тогда отпусти.

Не отпускаю.

Лика переводит взгляд с моей руки на лицо. Несколько секунд смотрит внимательно, потом сама высвобождает запястье и отступает.

— Ты меня сейчас не хочешь.

— Хотел, когда позвал.

— Возможно. Но я приехала сейчас.

Сказать нечего.

Лика поправляет задравшийся край кофты. Спокойно, без обиды и без попытки выяснить, кто виноват в том, что ещё минуту назад казалось гарантированным.

— Дело не в тебе, — произношу я.

— Я знаю, что со мной всё в порядке. Поэтому и не собираюсь помогать тебе закончить начатое из вежливости.

— Лика…

— Не надо, Коста. Я не спрашиваю почему. Сегодня ты не со мной — мне этого достаточно.

Вот так просто.

Она не называет имя Геры. Не устраивает мне разбор головы и не сообщает, что я чувствую. Только видит факт, который я сам ещё пытаюсь обойти: я привёл красивую женщину в спальню, закрыл дверь, начал её целовать — и не захотел продолжать.

Физически со мной всё охуительно.

Вот с желанием началась какая-то хуйня.

Я могу сейчас вернуть Лику, прижать к двери, провести ладонью там, где ей нравится, и тело в конце концов сделает всё, что умеет. Только от одной этой мысли становится мерзко.

Не из-за неё.

Из-за того, что я буду трахать одну женщину, а видеть перед собой другую.

Лика берёт с кровати сумку и надевает пальто.

— Прости.

Она поднимает на меня брови.

— Ты сейчас серьёзно извинился?

— Не привыкай.

— Даже не собиралась.

Уголок её губ дёргается, но прежней лёгкости уже нет.

— Когда снова захочешь именно меня — можешь написать. Если мне к тому времени тоже захочется, отвечу.

Правильно.

И честно.

И почему-то окончательно хуёво.

Провожаю её до двери. Лика забирает со стола бутылку.

— Вино могла бы оставить. Мне тяжело.

— Переживёшь.

Целует меня в щёку и уходит.

Дверь закрывается.

Утром я хотел Лику. Сейчас — нет.

Между этими двумя фактами одна закрытая раздевалка, полотенце на кафеле и Гера, которая решила проверить, может ли на меня повлиять.

Проверила, блядь.

На кухне горит свет.

Гера стоит у раковины спиной ко мне и действительно моет кружку. Не третий раз — судя по горе пены, уже пятый.

Подхожу, перекрываю воду.

Она не оборачивается.

— Лика ушла.

— Я слышала дверь.

— Мы не трахались.

Гера резко оборачивается. Лицо вспыхивает целиком — от шеи до линии волос.

— Коста…

— Что?

— Не н-нужно мне это рассказывать.

— Нужно.

— Почему? Я не спрашивала. И ты не должен передо мной отчитываться. Мы всё заранее обсудили, я понимаю, что ты можешь приглашать женщин, и если сегодня…

— Котёнок.

Она замолкает.

— Я сказал, что мы не трахались. Не надо за две секунды устраивать вокруг этой фразы собрание.

Гера опускает глаза на мокрую кружку.

— З-зачем ты тогда мне это сказал?

Вот он, правильный вопрос.

Подхожу ближе, забираю кружку из её рук и ставлю в раковину. Пальцы у неё холодные и мокрые. Сама вся тёплая, красная и такая старательно разумная, что хочется встряхнуть.

— Потому что не хочу, чтобы ты сидела за стеной и представляла то, чего не было.

Она поднимает глаза.

Не улыбается. Но дыхание становится глубже, а напряжённые плечи едва заметно опускаются.

— Я не обещаю, что стану твоим, Гера. Не знаю, что будет через неделю, и не стану сейчас придумывать красивый ответ, чтобы тебе стало спокойно. Но сегодня Лика была в моей комнате. Она меня целовала. А я не смог её трахнуть.

Щёки Геры вспыхивают ещё ярче, но она не отводит взгляда.

— Не потому, что физически не смог, — добавляю я. — Потому что не захотел. После тебя — не захотел.

Она молчит.

Мне и самому не особенно нравится слышать это вслух. Несколько дней я какого-то хуя не трахался, хотя желающих вокруг меньше не стало. Сегодня получил от Геры всё, о чём фантазировал с момента появления серых шорт, привёл домой Лику — и обнаружил, что привычная, удобная, охуительно устроенная жизнь больше не работает как раньше.

Не сломалась.

Просто впервые дала сбой именно там, где я был уверен в себе больше всего.

— И что это значит? — тихо спрашивает Гера.

— Пока только то, что я сказал. Сегодня я не захотел другую женщину.

— Но завтра можешь захотеть.

Не обвинение. Обычная осторожность человека, который уже пытается понять, насколько сильно ему будет больно.

— Могу, — отвечаю честно. — А могу не захотеть. Завтра ещё не наступило. Я говорю тебе про сейчас.

Гера смотрит на меня долго. Потом кивает, словно получила результаты очень важного обследования и пока не решила, хорошие они или всё-таки опасные.

— Мне достаточно, — говорит она.

Врёт.

Во лжи котёнок тоже не специалист: слишком ровно держит спину, слишком тщательно выговаривает каждое слово и смотрит прямо на меня, потому что боится первой опустить глаза.

Ей нихуя не достаточно.

Но она не просит больше, чем я могу дать, а я не придумываю обещание, которое завтра придётся забрать.

Лика ушла.

Я стою на кухне перед Герой и впервые не хочу никакой другой женщины.

Для одного вечера это и так дохуя.

Глава 10. Не потому что надо

Гера

— Мне достаточно, — говорю я и сразу понимаю, что соврала.

Слово остаётся на кухне между мокрой кружкой и ладонью Косты, перекрывшей воду. Он смотрит внимательно и не спорит. Кажется, тоже услышал всё, чего я не сказала.

Не обещает.

Именно это я в нём уважаю сильнее всего и сейчас почти ненавижу.

Ухожу в комнату. Закрываю дверь, переодеваюсь для сна и долго складываю на стул одежду, которую можно было просто бросить. Из соседней комнаты не доносится ни Ликиного голоса, ни шагов. Она ушла. Коста не стал с ней спать.

От этой мысли внутри становится легко.

Потом стыдно за лёгкость.

Потом я вспоминаю закрытую раздевалку, его пальцы в моих волосах и короткое мгновение после, когда самый громкий мужчина в больнице действительно не смог ничего сказать.

Стыд отступает первым.

Утром Коста ведёт себя обычно.

То есть занимает половину кухни, варит кофе и ругается на тостер:

— Прибор с одной функцией не имеет права выполнять её настолько хуёво.

На нём тёмные брюки и футболка, волосы ещё влажные после душа. Он беззастенчиво красив. Настолько, что это уже не внешность, а нарушение общественного порядка.

Я вхожу и останавливаюсь у двери.

Вчера я узнала, как звучит Коста, когда ему слишком хорошо.

Сегодня нужно сесть за стол и съесть творог.

Человеческая психика совершенно не подготовлена к совместному проживанию после такого.

— Доброе утро, котёнок. Ты сейчас либо вспоминаешь раздевалку, либо пытаешься определить степень прожарки тоста на расстоянии. Судя по цвету лица — раздевалка.

— Я думала о завтраке.

— Тогда у тебя очень сексуальные отношения с творогом.

Сажусь. Коста ставит передо мной чашку, потом тарелку с горячим тостом. Не упоминает Лику. Не говорит, что она ушла из-за меня. Не пытается сделать из своего отказа подарок, за который я должна быть благодарна.

Просто садится напротив и смотрит, как я ем.

Это почему-то интимнее, чем если бы он снова начал рассказывать, что хотел бы сделать со мной на этом столе.

Я невольно смотрю на столешницу.

Коста прослеживает мой взгляд, медленно проводит ладонью по краю стола и улыбается.

— Стол, кстати, всё ещё свободен вечером. У него хорошая высота, крепкие ножки и очень плохая репутация в моей голове.

Я роняю ложку в творог.

Коста улыбается.

Мир возвращается на место. Только теперь я знаю, как заставить его замолчать, и это маленькое тайное знание греет изнутри весь день.

Мы почти не встречаемся в больнице. Его вызывают в операционную, я ухожу в отделение, потом на консультации. Один раз вижу Косту в конце коридора. Он разговаривает с родственником пациента, наклонив голову и убрав из голоса обычную громкость. Потом замечает меня.

Взгляд проходит по лицу, задерживается на губах и опускается ниже.

Никто вокруг не замечает.

Я чувствую его взгляд под халатом кожей.

Вечером возвращаюсь первой, принимаю душ и долго стою перед открытым шкафом. Мне хочется надеть что-нибудь красивое. У меня нет ничего, что я сама назвала бы красивым для такого случая. Есть удобное, чистое, мягкое и одна блузка, которую мама заставила купить для собеседований.

Выбираю большую светлую футболку и домашние брюки.

Если сегодня что-то произойдёт, я не хочу начинать с женщины, которой не являюсь.

Коста приходит позже. По звуку входной двери я уже умею отличать его от соседей: два быстрых поворота ключа, короткий удар обуви о тумбу — и квартира сразу заполняется им.

— Чудо, ты дома?

— На кухне.

Он появляется в дверях, снимая часы. Взгляд на секунду становится тем самым — тяжёлым, тёплым, совсем не рабочим. Потом Коста замечает две тарелки на столе.

— Ебать, котёнок. Это ужин на двоих или я опять слишком красиво понял обычный ужин?

— Я приготовила ужин. Это не специально для тебя. Я всё равно готовила себе, просто увеличила количество продуктов. Немного. Примерно в три раза, потому что ты больше и после смены обычно ешь много, но это расчёт порций, а не…

— Гера.

— Да?

— Спасибо.

Тепло поднимается к щекам медленнее, чем обычно. Я успеваю заметить, что он действительно устал: у глаз тонкие тени, плечи чуть опущены. Коста моет руки, садится, пробует еду и первые несколько минут не превращает ужин в сексуальное преследование.

Мы говорим о дне. О пациентах — без деталей, которые нельзя приносить домой. О Рите, приславшей новый текст ролика с пятью словами, которые никто не произносит в обычной жизни. О тостере, который Коста с утра успел проклясть дважды и один раз официально приговорить к мусорному ведру.

Легко.

Почти спокойно.

Пока Коста не спрашивает:

— Ты весь вечер собираешься сказать что-то страшное или у тебя просто вилка неудобная?

Я смотрю на свою руку. Действительно уже несколько минут перекладываю вилку между пальцами.

— Не страшное. Наверное. Я хотела объяснить насчёт вчерашнего.

— Если собираешься снова сказать, что тебе достаточно, не трать время. Ты вчера соврала хуёво, а сегодня у тебя лицо ещё честнее.

— На кухне я соврала.

— Я заметил.

Он откладывает вилку.

Я делаю вдох. Потом ещё один, потому что первый уходит не туда.

— Мне недостаточно. Я… я не прошу тебя изменить правила прямо сейчас и не собираюсь делать вид, что одна ночь должна всё решить. Но если мы продолжим, я не смогу относиться к этому как к чему-то отдельному. У меня так не получится. Я уже думаю о тебе не только тогда, когда ты меня касаешься. Наверное, это было понятно. Просто я должна сказать вслух, чтобы потом не обвинять тебя в том, о чём ты предупредил.

Коста слушает, не перебивая.

— И всё-таки хочешь продолжить?

Один вопрос. Без уговаривания. Без обещания награды.

— Да.

Коста медленно откидывается на спинку стула.

— Тогда расскажи, чего именно боишься. Не моих женщин — с ними всё понятно. Того, что будет между нами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я опускаю взгляд на тарелку. Можно снова уйти в длинные формулировки, выбрать самые аккуратные слова и спрятаться внутри них.

Но вчера я уже составила план, чтобы не убегать.

Сегодня плана нет.

— У меня… у меня был мужчина до тебя. Мы долго встречались. Он не был плохим и не делал ничего насильно. Просто ему всё время казалось, что я слишком мало хочу. Я старалась. Соглашалась, когда не хотелось, читала, что нужно делать, пыталась правильно реагировать. От этого становилось только хуже. В конце он сказал, что я фригидная. Не со злостью. Скорее как итог, который объяснял нас обоих. И я… я поверила, потому что другого объяснения у меня не было.

У Косты меняется лицо.

Не становится холодным. Наоборот — всё живое в нём собирается слишком близко к поверхности.

— Обожаю мужиков, которые плохо ебутся и оформляют женщине своё достижение как диагноз.

Я вспыхиваю.

— Он не врач, поэтому это не был настоящий диагноз.

— Спасибо, невролог. А я уже собирался требовать у него историю болезни и печать.

Несмотря на всё, я улыбаюсь.

Коста встаёт, обходит стол и опирается бедром о край рядом со мной.

— Слушай сюда, Гера. Я не собираюсь ебать тебя на оценку, а потом торжественно сообщать, что предыдущий мужик ошибся. Он ошибся уже тогда, когда решил, что ты обязана хотеть столько, сколько удобно ему. Со мной ты ничего изображать не будешь. Хочешь — говоришь. Не хочешь — тоже говоришь. Передумаешь, когда я уже буду внутри, — остановишь, и я остановлюсь. Но одного не делай: не лежи подо мной и не гадай, правильно ли ты стонешь и достаточно ли хорошо тебе сейчас. Мне не нужна правильная Гера. Мне нужна честная.

От его слов щёки горят сильнее, но я не отвожу глаз.

— Я х-хочу тебя. Очень. Просто не хочу снова лежать рядом с мужчиной и думать, что я всё делаю не так. Не хочу ждать, когда всё закончится, и радоваться, что опять смогла быть удобной.

Коста наклоняется, упирается ладонями в край стола по обе стороны от меня и ловит взгляд.

— Тогда сегодня ничего не делай правильно. Только честно.

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке. От простого движения внутри становится тесно.

— Я не жду чуда, — говорю тише. — И не хочу, чтобы ты думал, будто должен меня… исправить.

— Котёнок, вчера ты встала передо мной на колени и довела до состояния, в котором я держался за лавку, чтобы не разнести раздевалку к хуям. Исправлять тебя поздно. Ты опасная.

— Н-но ты… ты всё равно не замолчал. Ты там очень подробно… матерился.

— До определённого момента. Дай мужчине хоть немного драматизма.

Теперь я смеюсь по-настоящему.

Коста ждёт, пока смех стихнет. Потом наклоняется, но не целует. Останавливается так близко, что его дыхание касается губ.

— Что ты хочешь сегодня?

Вчера он сказал, что больше ни о чём спрашивать не будет. Сегодня этот вопрос нужен не ему.

Мне.

Чтобы услышать собственный ответ.

— Т-тебя.

Медовые глаза темнеют.

— У тебя или у меня?

Я смотрю в коридор. Дверь его комнаты приоткрыта. Там была Лика. Не только вчера — много раз до меня. Глупо ревновать к комнате, кровати и женщине, которая знала Косту раньше.

Но сегодня не хочу делить с ними даже стены.

— У меня.

— Иди.

Одно слово проходит по телу горячей линией.

Я встаю. Ноги слушаются, хотя не сразу понимают, куда их ведут. У двери своей комнаты оборачиваюсь.

Коста сначала заходит к себе. Возвращается с презервативами в руке, останавливается напротив и смотрит, не исчезло ли моё решение за время, пока он прошёл несколько шагов.

Я открываю дверь шире.

Он входит.

• • •

Моя комната всё ещё выглядит временной. У стены стоят две неразобранные коробки, на спинке стула висит халат, возле кровати лежит книга, которую я уже неделю открываю на одной странице.

Коста закрывает дверь и кладёт презервативы на тумбу.

В маленьком пространстве его становится слишком много. Высокий, сильный, уверенный мужчина посреди моих коробок и простого покрывала выглядит почти невозможным.

Я сама его сюда привела.

Эта мысль помогает не отступить.

Подхожу и кладу ладони ему на грудь. Сердце под футболкой бьётся быстрее, чем он показывает лицом.

— Ты волнуешься, — шепчу я.

— Передо мной женщина, которую я с того утра в шортах пытаюсь не трахнуть в каждом подходящем углу. Если бы я сейчас не волновался, меня стоило бы показать врачу.

— Ты сам врач.

— Поэтому случай безнадёжный.

Целую его первой.

Коста даёт мне несколько секунд вести. Я успеваю почувствовать его губы, провести языком по нижней, запустить пальцы во влажные после душа волосы. Потом его ладони накрывают мою талию, и всё меняется.

Он не становится резким. Просто забирает темп себе. Углубляет поцелуй, притягивает ближе, ведёт ладонями вдоль спины до бёдер. Мягко сжимает их через домашние брюки — уверенно, без спешки, пользуясь правом, которое я сама ему дала.

— Вот так я тебя и представлял, — говорит у моих губ. — В своей комнате, в этой огромной футболке, которая снова делает вид, что под ней ничего нет. Бесполезная вещь. Я уже знаю всё, что она прячет.

Коста берётся за край ткани. Я поднимаю руки сама.

Футболка застревает на секунду в волосах. Я тороплюсь освободиться, задеваю локтем его подбородок и замираю.

— Прости.

— Не успели раздеться, а котёнок уже бьёт меня в лицо. Нравится ход твоих мыслей.

— Я не специально.

— Тогда у тебя природный талант.

Он стягивает футболку окончательно и бросает на стул. На мне простой мягкий бюстгальтер. Никакого кружева и ни одной мысли о том, что сегодня его кто-то увидит. Я почти начинаю объяснять, почему не подготовилась, но Коста смотрит на грудь жадно и спокойно. Ни тени разочарования.

— Даже не начинай, — предупреждает он. — Сейчас ты скажешь, что бельё обычное, грудь большая, живот мягкий и вообще я привык к другим женщинам. Я действительно привык. Поэтому точно знаю, чего хочу. Тебя — вот такую. Без упаковки для собеседования.

Щёки горят. Но я не закрываюсь.

Коста расстёгивает бюстгальтер и медленно снимает бретели с плеч. Грудь освобождается в его ладони. Он сразу сжимает её, проводит большим пальцем по соску, наблюдая, как тот твердеет.

Вторую ладонь кладёт на живот.

Не обходит мягкость. Не делает вид, что её нет. Гладит, сжимает бок, спускается к поясу брюк и снова поднимается к груди. Для его рук во мне нет частей, которые следует пропустить.

Я перестаю втягивать живот.

Коста это замечает.

Ничего не говорит. Только целует меня так медленно, что благодарность успевает превратиться в желание раньше, чем я начинаю её объяснять.

Я снимаю с него футболку. На этот раз бейджей нет, ничего не падает. Пальцы проходят по груди, животу, доходят до ремня.

Вчера я уже держала его. Знала вес, тепло и то, как меняется его дыхание. Но тогда меня держал план, записанный на листке. Пока я шла по нему, можно было не думать о том, что будет дальше.

Сейчас плана нет.

Только Коста, его кожа под ладонями и моё желание увидеть его без одежды.

Расстёгиваю ремень. Он помогает снять брюки, остаётся в тёмном белье. Возбуждение видно так явно, что я снова краснею, хотя вчера видела и чувствовала гораздо больше.

— Нравится? — спрашивает он.

Я киваю.

— Словами, котёнок. Сегодня мы никуда не торопимся.

— Очень.

— Охуительно. Хоть одна честная рецензия без клинического обоснования.

Коста улыбается — не самодовольно, а почти счастливо — и целует меня снова.

Домашние брюки спускаются по ногам. Я выхожу из них и остаюсь в белье перед мужчиной, который не скрывает ни взгляда, ни возбуждения. Раньше мне всегда хотелось скорее лечь, выключить свет, перестать занимать пространство.

Сейчас я стою.

Коста опускается передо мной на одно колено, целует живот и проводит губами по краю белья. Потом стягивает его вниз. Я держусь за его плечи, переступаю через ткань и оказываюсь совсем обнажённой.

Он остаётся ниже, ладони лежат на моих бёдрах.

Вчера в комнате дежурного я не знала, куда смотреть. Сегодня смотрю на него.

— На кровать, — говорит Коста. — Ляг на спину.

В голосе появляется спокойная власть, от которой колени становятся мягче.

Я ложусь. Подушка мешает, я отбрасываю её к стене и тут же думаю, что потом нужно будет поднять. Коста снимает бельё, и эта мысль исчезает.

Теперь я вижу его целиком: длинное сильное тело, узкие бёдра, напряжённый член.

Вчера я смотрела на него с расстояния одного вдоха и думала только о губах и ладонях. Сегодня впервые представляю его внутри и смотрю ещё внимательнее.

— Он… он правда весь поместится?

— Вчера тебя размер не пугал.

— Вчера я не представляла его… внутри.

— А сейчас?

Я сглатываю.

— Сейчас очень подробно.

Уголок его губ поднимается.

— Охуительно. Тогда на меня смотри.

Коста наклоняется надо мной. Ладонь ложится на грудь, большой палец медленно обводит сосок, а губы проходят по шее вниз. Он не торопится добраться до главного. Будто главное уже происходит: я лежу перед ним голая, не прячусь и не прошу выключить свет.

Его ладонь скользит по животу, уходит между бёдер. Я сжимаю колени раньше, чем успеваю решить, что не буду.

Коста разводит их обратно.

Не рывком. Не больно. Просто надавливает ладонью на внутреннюю сторону бедра и смотрит, пока я сама не расслабляюсь под его рукой.

— Не прячься от меня, — говорит тихо. — Я слишком долго хотел тебя вот такую.

Пальцы проходят по влажным складочкам снизу вверх, задевают чувствительную точку. По телу проходит первая дрожь. Коста повторяет то же движение, медленнее, сильнее, и целует грудь, когда я выгибаюсь ему навстречу.

Один палец входит внутрь. Потом второй.

Я замираю. Коста сразу останавливается, но руку не убирает. Другой ладонью растирает моё бедро, пока напряжение не тает.

Потом начинает двигаться.

Плавно. Глубоко. Не отводя от меня взгляда. Когда я сжимаюсь вокруг его пальцев, дыхание у него становится тяжелее, а у самой моей кожи срывается тихий мат.

Мне становится мало.

Не ощущений — их уже слишком много. Мало расстояния между этим теплом, его руками и тем, чего я жду.

Коста понимает. Или чувствует, как я начинаю двигаться навстречу его пальцам.

Останавливает руку.

Я невольно тянусь за ней.

— Коста…

— Скажи.

— Я хочу…

Он не помогает. Ждёт, пока я сама найду слова.

— Хочу тебя внутри.

Последнее слово произносится почти без голоса.

Коста наклоняется и целует так, словно ждал именно этих слов.

— Умничка доктор.

Шорох упаковки звучит в тихой комнате удивительно громко.

Коста надевает презерватив, возвращается между моих ног и подхватывает одну под колено. Прижимает к себе, открывая шире, и останавливается у самого входа.

— На меня смотри.

Я смотрю.

Он входит медленно, понемногу, давая телу привыкнуть к каждому новому ощущению и оставаясь так близко, что каждый мой вдох рассыпается между нашими губами.

Плотнота пугает и тут же оказывается именно тем, чего я хотела. Я цепляюсь за его плечи, вслушиваюсь в себя и впервые не стараюсь показать, что всё уже хорошо.

Дышу.

Жду.

И когда тело перестаёт сопротивляться новому ощущению, сама двигаю бёдрами.

Коста входит глубже.

Звук срывается с губ раньше, чем я успеваю его спрятать.

— Вот так, — говорит Коста у самых губ. — Котёнок, какая же ты узенькая.

Первые движения медленные. Он выходит почти полностью и возвращается, давая привыкнуть к каждому толчку. Одна рука удерживает бедро, пальцы другой вплетаются в волосы. Я чувствую его везде: внутри, на коже, в тяжёлом дыхании, которое он уже не пытается скрыть.

Я не сравниваю. Не оцениваю. Не проверяю, достаточно ли хорошо и правильно ли я двигаюсь навстречу.

Я просто хочу его ещё.

Поднимаю бёдра в такт. Коста матерится мне в шею, подхватывает под поясницу и внезапно замирает.

— Держись за меня.

Я только успеваю обхватить его за шею.

Коста переворачивается на спину, не выходя из меня. Я оказываюсь сверху — колени по обе стороны от его бёдер, ладони упираются в грудь, волосы падают на лицо.

В таком положении он входит ещё глубже.

Я замираю.

— Коста, я не… я не знаю, как.

Его ладони ложатся на мои бёдра.

— И не надо. Делаешь только то, что я говорю. Сядь ровно. Руки оставь на мне.

Я выпрямляюсь.

Его взгляд проходит по моему телу снизу вверх, и того, как он смотрит, хватает, чтобы я снова забыла о неловкости.

— Теперь двигайся. Медленно. Я тебя держу.

Первое движение почти незаметное. Я не поднимаюсь — только качаю бёдрами, привыкая к новому углу. Коста ведёт меня ладонями, не позволяя ни поспешить, ни отстраниться.

Коста сжимает бёдра сильнее.

— Ещё.

Я повторяю.

Он выдыхает сквозь зубы, и в этом звуке столько удовольствия, что я поднимаюсь выше и опускаюсь на него смелее.

— Блядь, Гера. Вот так.

Слова проходят сквозь меня жаром.

Я больше не пытаюсь сделать всё правильно. Просто разглядываю его без спешки и знаю: мышцы напрягаются под моими ладонями из-за меня. Дыхание срывается из-за меня. И каждое матерное слово тоже моё.

Я начинаю двигаться быстрее.

Коста даёт мне несколько движений, а потом его пальцы впиваются в мои бёдра.

— Не спеши, котёнок. Ритм держу я.

Одна его ладонь остаётся на бедре, вторая скользит между нами. Большой палец касается клитора, и я теряю ритм.

Коста удерживает ритм за меня.

Он продолжает двигать мои бёдра, каждый раз опуская на себя ровно так, как нужно моему телу, и не даёт спрятать ни одного звука.

Напряжение в животе затягивается тугим узлом. Ноги дрожат. Пальцы соскальзывают с его груди.

— К-коста…

— Знаю. Ещё, котёнок. На меня смотри.

Его большой палец сильнее прижимается к самой чувствительной точке.

— Вот так. Кончай моя сладкая.

Я смотрю.

Медовые глаза почти тёмные. Челюсть напряжена. Он сам давно уже не спокоен, но держит меня так уверенно, будто во всём мире сейчас есть только моё удовольствие и его руки.

Оргазм накрывает так резко, что я теряю опору.

Тело сжимается вокруг него, дрожь проходит от живота до коленей, а Коста не останавливает мои бёдра, пока последняя волна не отпускает меня.

Я ещё не успеваю вернуться в тело, когда Коста садится, прижимает меня к груди и целует долго, жадно, почти грубо.

— Теперь моя очередь.

Он обхватывает меня за талию и переворачивает на спину, всё ещё оставаясь внутри. Одной рукой собирает мои запястья над головой, вторую подводит под бедро и входит сильнее.

После оргазма каждый толчок отзывается острее. Жёстче. Глубже. Меня ещё трясёт, а Коста уже больше не сдерживается.

Он матерится мне в губы, удерживает там, где ему нужно, и двигается так, как сначала только обещал его голос. Под моими ладонями напрягается его спина, дыхание рвётся, контроль трещит вместе с кроватью. Коста ведёт меня, но его самого уже тоже несёт.

— Гера. Глаза.

Я открываю глаза.

Коста смотрит прямо. Без улыбки, без привычной насмешки — с таким желанием, что у меня снова сводит живот.

От этого мне не страшно.

Мне хорошо.

Его движения сбиваются. Ещё два глубоких толчка — и Коста напрягается всем телом, кончая с моим именем на выдохе.

Несколько секунд мы лежим неподвижно.

Его вес распределён на руках, но я всё равно чувствую его всем телом. Не хочу, чтобы он отстранялся.

Обхватываю его крепче.

Коста открывает глаза.

— Вот теперь можешь составить список замечаний. Только учти: повторная проверка обязательна.

Я начинаю смеяться. Тихо, прямо ему в плечо.

Смех после секса кажется вещью, про которую мне раньше никто не рассказал.

Коста целует меня в висок, осторожно выходит и уходит в ванную. Возвращается быстро — уже без презерватива, с влажным полотенцем и стаканом воды. Помогает мне привести себя в порядок так естественно, что я не успеваю смутиться до конца. Потом ложится рядом и притягивает к себе.

Я пью воду, положив голову ему на грудь.

Сердце всё ещё бьётся быстро.

— Значит, я не… — начинаю и останавливаюсь.

Коста гладит ладонью мою спину.

— Не заканчивай эту фразу. И не тащи в мою постель чужой приговор. Его здесь не было. Здесь были мы с тобой. Мне этого достаточно.

В его «достаточно» нет лжи.

Моё тело ещё помнит каждое движение, и впервые мне не хочется смотреть на себя чужими глазами.

Со мной ничего не произошло внезапно. Я не починилась и не стала другой женщиной.

Я просто хотела Косту.

И он услышал.

• • •

Подушка лежит у стены.

Я замечаю её, когда Коста возвращается с кухни с тарелкой нарезанного сыра, поднимаю и расправляю примятый угол.

— Даже не начинай, — предупреждает Коста. — В этой квартире мебель получает от тебя больше уважения, чем мужчина, который, между прочим, только что очень старался.

— Я сказала тебе спасибо.

— Один раз. А подушку ты уже гладишь. Начинаю ревновать к предметам интерьера.

Я укладываю подушку на место и снова забираюсь под покрывало. Коста садится рядом и кормит меня сыром, потому что тарелку почему-то держит у себя.

После близости я ожидала неловкой тишины. Или торопливого сна. Или необходимости доказать, что всё прошло хорошо и я не жалею.

Коста не даёт ни одному ожиданию сбыться.

Он говорит.

О том, что моя кровать скрипит на честном слове. О том, что коробки у стены пора разобрать, иначе однажды он в темноте погибнет под книгами по неврологии. О том, что большой футболке придётся оформить официальный отпуск, потому что свою функцию она окончательно провалила.

Я слушаю, касаюсь пальцами его груди и постепенно понимаю: он тоже остаётся.

Не навсегда.

Сегодня.

Телефон на тумбе подаёт сигнал рабочего чата. На экране успевает появиться: «Коллеги, кто сможет взять пятничную ночь?»

Я автоматически тянусь к аппарату.

— Я могу. У меня в субботу только…

Коста перехватывает телефон раньше.

— Даже не думай.

— Я только отвечу, что могу.

— Нихуя ты сегодня больше не можешь. Если после меня у тебя остались силы на пятничную ночь, значит, я слишком рано остановился. Телефон сюда.

— Но там, возможно, действительно некому…

— Ты даже не знаешь, кого просят заменить.

Смотрю на погасший экран. Он прав. В сообщении нет ни фамилии, ни причины, ни отделения — только привычный призыв к тому, кто первым согласится.

— Я могла бы уточнить.

— Завтра уточнишь. А сегодня, когда ты не можешь, я буду тебя кормить, трахать и не давать тебе делать вид, будто сутки без сна — это нормальный способ провести пятницу.

Я всё равно начинаю объяснять, что дежурства составляются заранее, люди иногда заболевают внезапно, а врач не может просто выключить телефон, если коллегам нужна помощь.

Коста выслушивает до конца. Даже не перебивает. Потом спрашивает, кого именно я собралась подменить.

Я не знаю.

Спрашивает, почему я уже отвечаю за чужую проблему, даже не зная, в чём она.

На этом месте я замолкаю и устраиваюсь ближе.

Он переворачивает телефон экраном вниз и кладёт подальше. Ладонь снова скользит по моему бедру — лениво, без требования продолжения.

Через некоторое время загорается уже его экран.

Имя я узнаю сразу.

Лика.

«Вчера не сложилось. Если сегодня действительно хочешь меня — я свободна».

Коста читает сообщение. Экран не закрывает и телефон не прячет.

Печатает:

«Сегодня нет».

Два слова.

Не «больше не пиши».

Не «у меня Гера».

Не «я выбрал».

Сегодня нет.

Я знала его правила до того, как позвала в свою комнату. Повторила их себе за ужином. Сказала вслух, что не обвиню его потом.

От этого совсем не легче.

— Всё хорошо, — произношу слишком быстро.

Коста поворачивает голову.

Я уже встаю, нахожу футболку и натягиваю её через голову.

— Гера.

— Я хочу пить. Вода закончилась. И кружка на кухне осталась грязная.

— Ты её перед ужином вымыла.

— Всё равно проверю.

Он не удерживает.

На кухне я включаю воду и беру первую попавшуюся кружку. Она действительно чистая. Мою ещё раз.

Коста приходит не сразу. Останавливается в дверях уже в брюках. Несколько секунд смотрит, как я мою чистую кружку, потом подходит сзади и обнимает за талию. Не разворачивает, не требует разговора. Просто прижимается грудью к моей спине и кладёт подбородок мне на макушку.

— Я не скажу тебе сейчас, что Лики больше никогда не будет. Я пока этого не знаю. Но и делать вид, что ты для меня такая же, как она, не стану. Не такая, Гера. Уже нихуя не такая. И то, что сейчас было между нами, — не просто секс. Вот это я знаю точно.

Я закрываю кран.

— Это должно помогать?

— Не знаю, котёнок. Красиво напиздеть сейчас было бы проще. Я не буду.

Поворачиваюсь в его руках.

Вчера его молчание казалось мне победой.

Сейчас оно только болит.

Кладу щёку ему на грудь. Он обнимает крепче.

Этого недостаточно.

Но он не пытается сделать вид, что одной честности достаточно, чтобы мне перестало быть больно.

Возвращается со мной в комнату, ложится позади и просто держит. Не целует так, чтобы я забыла. Не предлагает продолжения. Не отпускает.

Этой ночью я всё равно остаюсь.

• • •

Утром мы едем в больницу вместе.

Коста ведёт одной рукой, второй время от времени касается моего колена. Снова и снова — проверяет, не исчезла ли я после ночи. Я смотрю в окно на влажные улицы, деревья и горы, которые прячутся в светлом тумане.

Возле больницы движение замедляется.

На фасаде здания напротив разворачивают новый рекламный баннер. Рабочие уже закрепили верхний край, и огромное полотно опускается вниз, открывая два знакомых лица.

Наших.

Коста на фотографии стоит позади меня. Одна ладонь лежит на талии, другая придерживает локоть. Я чуть повернула к нему голову и улыбаюсь не в камеру — ему. Под снимком крупно написано что-то о врачах, которым можно доверять.

— Ебать, — с уважением говорит настоящий Коста рядом. — Мы красивые.

Я смотрю на женщину со своим лицом.

На плакате она не сомневается. Не знает про Лику, правила и разницу между «сегодня нет» и «никогда». Стоит в его руках так спокойно, как я сама рядом с ним ещё не умею.

Весь город увидит нас именно такими.

И впервые я завидую женщине, которой никогда не существовало.

Глава 11. Котёнка увидели все

Коста

Печатный Котаев, сука, продвинулся в отношениях дальше настоящего.

На фасаде напротив он уже во всём разобрался. Держит Геру так, будто имеет на неё все права, которые я в жизни старательно не оформляю. Ладонь лежит на талии, она прижата к боку, а моя физиономия размером с половину здания сообщает городу: эта женщина со мной.

Настоящий я только что вслух восхитился нашей красотой и теперь смотрю не на плакат — на Геру.

Она молчит дольше, чем нужно для оценки удачного кадра. Лицо спокойное, но пальцы сжали ремень сумки, а в глазах появилось то выражение, после которого котёнок обычно начинает объяснять, что всё хорошо, ещё до того, как его спросили.

Вчера я объяснил ей, что ничего не обещаю. Ночью проснулся от её ладони у себя на груди. Утром увидел нас размером с дом и первым делом сказал «мы».

Очень последовательный мужчина. Самому приятно.

— Тебе не нравится фотография?

Гера наконец переводит взгляд с плаката на меня.

— Там кажется, что мы…

Она замолкает.

— Что мы?

— Что мы в-вместе.

На плакате действительно кажется.

В жизни мы живём в одной квартире, впервые проснулись в одной постели, я отказался от женщины, с которой годами не было ни одного сложного вопроса, и пока не готов назвать всё это словом, после которого у людей появляются права на моё завтра.

Зато уже готов разбить ебало любому, кто посмотрит на Геру дольше, чем требуется для чтения слогана.

Очень удобная система. Главное — не пытаться искать в ней логику.

— Рекламщики старались, — отвечаю я. — Им платили за убедительность.

Гера кивает и снова поднимает лицо к плакату.

Ей не нравится ответ.

Мне тоже.

У входа в больницу нас догоняет санитар из приёмного. Сначала смотрит на меня, потом на Геру, потом разворачивается к билборду и расплывается в такой улыбке, будто лично застал нас голыми.

— Коста Эхсарович, удачная фотография.

— Иди работай, Руслан.

— Я иду. Просто город должен знать своих героев.

— Город узнал. Теперь пусть не пялится на моего невролога.

Гера спотыкается на ровном асфальте.

Я ловлю её за локоть, санитар исчезает за дверями, а слово «моего» остаётся между нами.

Выпустил случайно. Возвращать невролога в общую собственность больницы почему-то не хочется.

Гера поднимает на меня глаза. Улыбка у неё тихая, слишком понимающая и совершенно беззащитная перед моим желанием снова сделать что-нибудь, чего я себе не объясню.

— Ты сейчас ничего не скажешь? — интересуюсь я.

— А что я должна сказать?

— Обычно после одного моего слова ты строишь семь предложений, два уточнения и запасной выход. А тут молчишь. Развращаешься рядом со мной, котёнок.

Она всё-таки краснеет до ушей.

Теперь порядок.

• • •

К обеду у нас одновременно освобождается несколько часов. У меня заканчивается плановая работа, вечером дежурство. У Геры после обхода нет консультаций. Мы встречаемся у лифта уже переодетые: она собирается домой, я — к родителям.

В этот момент звонит мать.

— Ты приедешь?

— Приеду.

— Один?

Смотрю на Геру.

Она стоит рядом, прижимает к груди сумку и поправляет сползающий ремешок. Моя соседка. Мой невролог. Женщина, которой я вчера сказал, что не собираюсь становиться её мужчиной, а потом полночи не выпускал из своих рук.

— Нас двое, — отвечаю я.

Мать молчит секунду.

— Привози.

И отключается раньше, чем я успеваю понять, какого хуя только что сказал «нас».

Решения в этом не было. Никакого торжественного желания познакомить Геру с семьёй — тоже. Просто в моей квартире теперь жил котёнок. Не мой, ничего мне не обещавший и уже объяснивший, почему мои правила ему не подходят. Но уехать туда, где мать накрывает стол на половину республики, а его оставить одного, мой внутренний долбоёб почему-то счёл жестоким обращением с животными.

И самая неприятная часть — секс здесь вообще ни при чём. Трахнуть Геру я хотел всегда, в любой обстановке и желательно несколько раз. Но даже если бы она больше никогда меня к себе не подпустила, я всё равно только что сказал матери: «Нас двое».

Вот с этой хуйнёй предстояло как-то жить.

— Поехали, — говорю Гере.

Она идёт за мной так доверчиво, будто я не везу её прямо в следующий приступ собственного охуевания.

До меня окончательно доходит уже в машине. Вчера — «я не обещаю, что стану твоим». Сегодня — родительский дом и семейный обед. Если бы такую хуйню исполнял кто-нибудь из моих друзей, я бы первый объяснил ему, что именно он делает и каким местом думает.

Себе объяснить не получается.

— Куда мы едем?

Она успела пристегнуться, сложить сумку на колени и открыть навигатор, хотя адреса ещё не знает. Телефон в её руках строит маршрут к последней точке — нашей квартире.

— Обедать.

— Я поняла, что не в операционную. Где?

— У моих.

Навигатор выскальзывает у неё из пальцев и падает в сумку.

— У твоих кого?

— Котёнок, если сейчас скажешь «родителей», я начну волноваться за неврологию.

— Коста, ты не говорил, что мы едем знакомиться с твоей семьёй.

— Потому что мы не едем знакомиться. Мы едем есть. Мать позвонила, спросила, заеду ли я между сменами, а я какого-то хуя сказал, что буду не один. Она теперь приготовит столько еды, будто нас не двое, а отделение после суточного дежурства. Всё. Никаких смотров, свадебных платков и комиссии по твоей пригодности.

— Я не думала про комиссию.

Думала.

По тому, как она выпрямляет спину и проверяет волосы в отражении окна, там уже заседает комиссия, составляет протокол и голосует против неё единогласно.

— На тебе чистый скраб, сверху пальто, на лице написано, что ты хороший человек. Моя мать примет тебя быстрее, чем меня после первого класса с разбитым окном.

— Ты разбил окно?

— Нет. Оно не выдержало моего темперамента.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чем именно ты в него бросил?

— Мячом. Но версия про темперамент лучше объясняет дальнейшую жизнь.

Гера смотрит на меня ещё несколько секунд, потом начинает расстёгивать пальто.

— Ты давно знал?

— Что у меня есть родители? Лет двадцать восемь.

— Что повезёшь меня.

— Минут пятнадцать.

— И решил, что этого достаточно, чтобы я подготовилась?

— Ты невролог, а не делегация Министерства здравоохранения. Тебе не нужен доклад. Сядешь. Поешь. Если отец будет молчать и смотреть — он не против тебя, он так думает. Если сестра начнёт улыбаться, не верь ни одному слову. Если мать положит ещё еды, сопротивление бесполезно. Я пробовал с детства.

Гера прижимает ладонь к щеке, будто проверяет температуру.

— Я красная?

— Пока умеренно. У тебя ещё есть запас до двери.

— Очень смешно.

— Мне — да.

Она отворачивается к окну, но я вижу улыбку в отражении.

У родителей дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать звонок второй раз.

Мать сначала целует меня в щёку, потом отодвигает в сторону, чтобы рассмотреть Геру.

— Ты Гера? Проходи, девочка. Он сказал: «Нас двое» — и отключился. Я ещё на экран посмотрела, вдруг чужой мужчина с номера моего сына звонит.

Из комнаты доносится голос отца:

— Номер был его. Манеры тоже.

— Очень смешно, — сообщаю обоим.

— Мы пока только начали, — обещает мать и уже снимает с Геры пальто. — Замёрзла? Руки холодные. Коста, не стой в дверях, дай человеку пройти. Ты её привёз или собой загородить решил?

— Спасибо. Я Гера. То есть Гера Александровна, но дома, наверное, просто Гера. Если вам удобно. Мне всё удобно. Не в смысле, что обязательно должно быть удобно, я…

— Мама, — перебиваю я, пока котёнок не представился ещё по паспорту и СНИЛСу. — Это Гера. Гера, это моя мать. Она уже решила, что ты мёрзнешь, волнуешься и нуждаешься в двух тарелках супа. Обжалованию не подлежит.

— Не слушай его, — говорит мать. — Раздевайся.

Из комнаты выглядывает сестра.

Смотрит на Геру.

На мою руку, всё ещё лежащую у Геры на локте.

На меня.

И улыбается.

Вот этой улыбке я только что просил не верить.

— Так это котёнок?

В прихожей становится тихо.

Гера вспыхивает целиком.

Я убираю руку с её локтя.

Поздно, конечно. Но человеческий организм в опасной ситуации сначала совершает бессмысленное действие и только потом включает мозг.

— Это Гера. И я никого не заводил.

Из комнаты доносится голос отца:

— А кто сказал, что завёл?

Сестра складывает руки на груди.

— Я спросила, это тот самый котёнок или в больнице есть второй.

— В больнице много людей. Некоторых даже можно называть по имени.

— А ты, значит, никого не заводил.

— Именно.

— Хорошо, Коста. Мы все поверили. Особенно после того, как ты сказал маме «нас двое», привёз её к обеду и до сих пор держишь за локоть.

Гера опускает лицо, но прячет не смущение.

Она смеётся.

Тихо, зараза.

Мать уводит её к столу. Сестра идёт следом, уже печатая что-то в телефоне. Я остаюсь в прихожей на секунду дольше, снимаю куртку и встречаюсь взглядом с отцом.

Эхсар сидит во главе стола, опираясь предплечьями о подлокотники. На меня смотрит спокойно. Именно так он смотрел, когда я в семнадцать вернулся под утро и попытался пройти мимо, держа ботинки в руках.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Отлично. Я тоже ничего.

— Ты уже всем рассказал.

— Я сказал, что не заводил.

— Громко сказал.

И отворачивается к Гере.

Охуенная у меня семья. Даже отец умеет устроить допрос двумя словами, одно из которых «ничего».

За столом мать кормит Геру с той решительностью, которую в нашей семье принимают за любовь и не обсуждают. Перед котёнком появляются суп, мясо, салат, пирог и ещё одна тарелка, назначение которой не успевает выяснить даже она.

— Так ты невролог? — спрашивает мать, передавая ей хлеб.

— Да. Я недавно приехала, поэтому пока только привыкаю к отделению и к городу. Но мне очень нравится. То есть работать нравится. Город тоже. Я просто его почти не видела, кроме дороги до больницы и…

— И квартиры Косты, — заканчивает сестра.

Гера так резко опускает ложку, что та звякает о край тарелки.

— С-служебной квартиры. Она не его. В смысле он там жил раньше, но больница поселила меня туда из-за путаницы с жильём. Мы не планировали жить вместе.

— Особенно я, — подтверждаю я. — Прихожу со смены, а у меня на кухне невролог. Ещё и босиком.

— Почему босиком? — спрашивает мать.

— Обувь сняла, — говорит отец. — Воспитанная.

Сестра кивает с совершенно серьёзным лицом:

— Повезло. Мог попасться невролог в сапогах.

— Родные, сука, — говорю я.

Гера зажимает губы, но всё равно смеётся. Уже второй раз за сегодня моя семья доводит её до смеха быстрее, чем я, и мне это почему-то нравится сильнее, чем должно.

Мать пользуется моментом и подкладывает ей ещё мяса.

— Спасибо, правда. Мне уже достаточно.

— Она так говорит, когда врёт, — сообщаю я.

Гера поворачивается ко мне.

— Я не вру.

— Вчера тоже говорила, что тебе достаточно. История показала обратное.

Пауза длится ровно столько, чтобы смысл добрался до всех.

Мать поджимает губы.

Сестра давится водой.

Отец медленно опускает вилку.

Гера становится цвета гранатового сока.

Я понимаю, что произнёс это за семейным столом, только когда исправлять уже нечего.

— Я имел в виду еду, — говорю я.

— Конечно, — отвечает отец.

Сестра уходит смеяться в салфетку.

Гера смотрит на меня с таким потрясением, будто вчера я не делал с ней ничего неприличнее совместного заполнения документов.

Наклоняюсь к её уху.

— Ешь, котёнок. Хуже уже не будет.

— Для тебя, возможно.

Вот теперь я улыбаюсь.

В присутствии моей семьи Гера заикается сильнее. Не потому, что её давят. Наоборот. Мать спрашивает о работе, отец — о переезде, сестра хочет знать, правда ли я в больнице такой же невыносимый, как дома. Никто не устраивает проверку. Никто не намекает на свадьбу и не ищет в Гере подвох. Её просто включают в разговор так быстро, что она не успевает построить привычную стену из вежливых формулировок.

— Коста на работе очень… профессиональный, — осторожно говорит она.

— Ты сейчас выбирала слово? — спрашивает сестра.

— Да.

— И не выбрала «громкий»?

— Я хотела быть вежливой.

— Котёнок, ты живёшь со мной. Поздно беречь репутацию.

— Я не берегу твою репутацию. Я берегу семейный обед.

Сестра хлопает ладонью по столу.

Мать смеётся первой. Потом отец. Гера пугается собственного ответа и тут же пытается объяснить, что не хотела меня обидеть.

Я не слушаю объяснение.

Смотрю на неё среди моих людей и не могу понять, какого хуя всё выглядит настолько естественно.

Она сидит на краю стула, всё ещё держит спину слишком ровно, краснеет каждый раз, когда сестра произносит «котёнок», и уже второй раз незаметно откладывает мне кусок пирога, потому что решила, будто я мало ел.

Я привёз её сюда первый раз. Но мать уже спорит, сколько ей положить, отец слушает про работу, сестра ржёт над нами обоими — и никто не ведёт себя так, будто за столом появился чужой человек.

Вот эта нормальность и бьёт сильнее всего.

Поебались. Отлично поебались. На этом взрослые люди с моей системой ценностей обычно расходятся по своим делам, а не проверяют, передали ли женщине салат, не слишком ли жирное мясо и почему она моргает дольше обычного.

Мои руки помнят её голой. Мать уже заворачивает ей пирог домой. Отец слушает её рассказ о работе. Сестра называет котёнком и явно собирает материал против меня.

А я сижу посреди всего этого и охуеваю не от них.

От себя.

— Всё, — говорю, забирая у матери ложку, которой та собирается положить Гере ещё. — Хватит. Она сейчас уснёт лицом в пироге, а мне потом нести её в машину.

Гера выпрямляется с таким достоинством, какое вообще возможно после третьего куска пирога.

— Я не усну. И моргаю нормально. Можно я хотя бы помогу убрать со стола? Я понимаю, что вы меня не для этого позвали, и я не пытаюсь заслужить обед мытьём посуды. Просто мне правда неудобно сидеть, пока вы всё делаете.

Мать открывает рот, но я успеваю раньше:

— Сиди, — говорю я раньше, чем мать успевает ответить. — Ты уже пережила знакомство с моей семьёй и даже никого не лечила. На сегодня общественная нагрузка выполнена.

Гера хмурит брови. Не грозно — у котёнка это пока выглядит так, будто он вспомнил о неоплаченном счёте.

— Коста, я не настолько устала, чтобы не донести две тарелки. И я только что сказала, что не пытаюсь ничего заслужить. Я просто хочу помочь твоей маме.

— А я только что видел, как ты собиралась положить вилку в стакан и остановилась исключительно потому, что там была вода. Поэтому сейчас ты сидишь, мать командует кухней, а я изображаю единственного человека в доме, который ещё понимает масштаб угрозы.

Она бросает взгляд на вилку, словно та может выступить свидетелем защиты.

— Я просто задумалась.

— Именно это меня и пугает. Когда ты не думаешь, у меня хотя бы есть шанс угадать направление падения.

Она, конечно, встаёт.

Потому что отказать чужому человеку Гере сложно, а позволить чужой матери убрать за ней тарелку — вообще почти невозможно.

Я отвлекаюсь на отца. Всего на несколько секунд.

Этого хватает.

Гера собирает две тарелки и поворачивает к кухне. У дверного проёма стоит раскрытый складной стул, который доставали к столу, но не понадобился. Она обходит его боком, делает шаг назад, пропуская мать, и цепляется икрой за нижнюю перекладину.

Стул со скрежетом едет по полу.

Гера дёргается, верхняя тарелка соскальзывает. Сестра успевает подхватить её обеими руками. Гера от неожиданности отступает в другую сторону и локтем задевает блюдо с остатками пирога. Отец ловит блюдо у самого края стола.

Я ловлю Геру.

Одной рукой за талию, второй за плечо. Разворачиваю на себя раньше, чем она успевает упасть на стул или попытаться спасти ещё что-нибудь ценой собственной головы.

Несколько секунд никто не говорит.

Потом сестра начинает смеяться.

За ней мать. Отец ставит блюдо в центр стола и качает головой. Смеются не над Герой — от облегчения и от того, как за один вдох трое взрослых людей поймали две тарелки, пирог и одного невролога.

Но Гера этого ещё не понимает.

— Простите. Я… я не увидела стул. Тарелка целая? И блюдо? Я сейчас всё уберу, правда, только…

— Стоять, — говорю ей.

Она замирает у меня в руках.

— С тобой всё нормально?

— Да.

— Нога?

— Нормально. Я только зацепилась.

Провожу ладонью по её боку, проверяя, не ударилась ли. Гера начинает краснеть уже по другой причине. Под моими пальцами тёплая, мягкая, целая.

Только тогда отпускаю плечо. Ладонь с талии не убираю.

— Я же сказал сидеть.

— Я хотела помочь.

— Ты приехала сюда поесть и отдохнуть, а не обслуживать чужой дом. Тарелки переживут дорогу до кухни без невролога.

Мать забирает у неё посуду.

— И не чужой, — поправляет она. — Просто дом. А ты просто Гера. Садись, девочка.

У Геры меняется лицо.

Совсем немного. Исчезает напряжение вокруг губ, плечи опускаются. Для всех остальных мать сказала обычную добрую фразу. Я слышу, как точно она попала.

Гера всё ещё боится оказаться лишней в любом месте, куда её не пригласили официальным письмом.

А здесь ей просто разрешили сидеть за столом и ничего за это не отрабатывать.

Я веду её обратно, придерживая за локоть.

За спиной тихо щёлкает камера телефона.

Резко оборачиваюсь.

Сестра уже опустила руку.

— Удали.

— Что?

— Фотографию.

— Какую фотографию?

Телефон на столе у матери подаёт сигнал.

Почти одновременно вибрирует аппарат отца.

Потом мой.

Открываю семейный чат.

На экране я веду Геру к стулу, держа за локоть. Она смотрит на меня снизу вверх, я — на неё. По фотографии можно решить, что вокруг вообще никого нет.

Подпись сестры: «Коста никого не завёл. Просто новый домашний питомец».

Следом летят смеющиеся рожи, сердечки и вопрос тётки, почему о котёнке узнаёт последней.

— Дай телефон.

— У тебя свой есть.

— Мне нужен тот, с которого это отправили.

Сразу три телефона оказываются прижаты к груди тремя совершенно невиновными людьми.

Гера садится и закрывает лицо ладонями.

Уши у неё пылают.

Плечи дрожат.

Сначала я думаю, что она сейчас умрёт от стыда прямо у моих родителей. Потом слышу смех.

Котёнок смеётся так тихо, что почти не слышно за общим шумом.

И какого-то хуя я перестаю пытаться отобрать телефон.

• • •

После обеда мать выдаёт нам два контейнера еды, пакет с пирогом и указание приехать ещё раз, когда Гера «не будет так торопиться обратно».

Гера благодарит её у двери долго, сбивчиво и с таким количеством обещаний принести что-нибудь к следующему обеду, будто уже согласилась на него.

Я забираю пакеты и её пальто.

Надеваю на неё сам, потому что котёнок продолжает говорить и дважды промахивается рукой мимо рукава.

Отец смотрит.

Сестра смотрит.

Мать смотрит.

— Даже не начинайте, — предупреждаю я всех троих.

— Мы молчим, — отвечают все трое.

Хором, сука.

До моего дежурства ещё почти два часа. Навигатор предлагает короткую дорогу обратно к больнице.

Я еду в другую сторону.

— Мы пропустили поворот, — сообщает Гера, сверяясь с экраном. — Больница теперь сзади, эта дорога на девять минут дольше, а пробка у рынка всего три минуты. Я не спорю, просто навигатор считает иначе.

— Пусть твой навигатор посмотрит в окно и запомнит нормальную дорогу. Эта электронная женщина второй раз за день пытается испортить мне маршрут, а ты ещё предоставляешь ей слово в моей машине.

— Она не женщина. Это программа с женским голосом.

— Голос женский, характер мерзкий, в отношения лезет без приглашения. Выключай обеих.

Гера послушно гасит экран, но по улыбке видно: мысленно она уже приняла сторону навигатора.

— Я покажу тебе город, — объясняю я. — Нельзя жить во Владикавказе и знать только квартиру, больницу и магазин, в котором ты покупаешь йогурты с грустными фруктами.

Гера начинает доказывать, что фрукты там совершенно обычные. Объясняет серьёзно, с подробностями про состав и срок годности, пока сама не понимает, что защищает персик, который плавает в кислом молоке и ждёт смерти.

— Ты всё равно их ешь, — заканчивает она уже со смехом.

— Потому что в нашем доме продукты должны знать: шанс есть у всех.

В нашем доме.

Сначала я привёз женщину к родителям. Теперь везу показывать ей город и называю квартиру общей. Прекрасный темп. Ещё немного — и сам себе кольцо куплю, чтобы вообще никого не напрягать участием.

Я веду вдоль Терека и показываю не достопримечательности, а свой Владикавказ. Где ночью делают кофе, который способен вернуть к жизни после дежурства. Через какой двор быстрее выйти к набережной. В каком месте летом невозможно припарковаться, потому что половина города одновременно вспоминает о свежем воздухе. Какой поворот навигатор предлагает только тем, кого ненавидит лично.

Гера слушает так, будто я выдаю ей не список полезных мест, а секретный доступ к городу. Поворачивается всем корпусом, когда боится пропустить нужный дом, спрашивает, где лучше видно горы, и снова записывает что-то в телефон.

— Что ты там пишешь?

— Кофе после дежурства. Набережная. Двор, через который можно срезать.

— Добавь: «Коста всё равно повезёт, потому что не доверяет навигатору».

Она поднимает глаза.

— Ты не всегда будешь рядом.

Фраза обычная. Правильная. Ничего другого я ей не обещал.

Какого-то хуя она мне не нравится.

Возле набережной останавливаю машину.

— У нас сорок минут. Выйдем.

Гера напоминает, как недавно я превратил двадцать три минуты в полчаса, и впервые использует старый спор против меня. Я сообщаю, что невролог начал вести архив моих преступлений, но время всё-таки проверяю.

На улице прохладнее, чем казалось из машины. Ветер тянет от воды, забирается под воротник. Через десять метров Гера прячет кисти в рукава пальто, но продолжает смотреть по сторонам с тем же восторгом.

Встаю перед ней и застёгиваю верхние пуговицы.

— Мне не холодно, — начинает она.

— Конечно. Поэтому руки исчезли, нос красный, а зубы сейчас вступят в разговор. Стой спокойно.

Она стоит. Поднимает подбородок, чтобы мне было удобнее, и следит за моими пальцами так внимательно, будто я раздеваю её, а не делаю ровно наоборот.

Последнюю пуговицу оставляю расстёгнутой. Провожу костяшками по тёплой коже над воротом.

— Вот теперь можешь продолжать врать.

— Я не врала. Мне было не очень холодно.

— У котёнка появилась шкала. Скоро научимся различать «не голодна» и «ещё не падаю лицом в тарелку».

Гера краснеет и идёт дальше.

Через минуту отстаёт, разглядывая воду. Я замедляюсь. Потом ещё раз, когда она останавливается у продавца с открытками. В третий просто возвращаюсь, забираю холодную ладонь из рукава и сцепляю наши пальцы.

— Я не потеряюсь, — говорит она, глядя на наши руки.

— Знаю. Но я за последние пять минут трижды обернулся проверить, где ты. У меня скоро шея заболит, а она мне нужна для работы и красивого профиля.

— Можно было просто идти медленнее.

— Можно было. А можно так.

Большим пальцем растираю её холодные костяшки. Гера больше не спорит. Идёт рядом, иногда задевая меня плечом, и моя ладонь вокруг её пальцев выглядит настолько естественно, что это уже начинает раздражать.

Вчера я трахал эту женщину. Сегодня держу за руку на набережной и знакомлю со своим городом. Завтра, по собственным словам, могу захотеть другую.

Охуительная конструкция. Надёжная, как табуретка с двумя ножками.

Нас окликают возле кофейни. Сослан учился со мной в школе, второго парня я видел пару раз в общей компании. Сначала они замечают меня. Потом Геру. Потом наши сцепленные руки.

Сослан улыбается.

— Билборд видел. Вживую вы ещё убедительнее.

— Рекламный эффект, — отвечаю я. — Это Гера, невролог из нашей больницы.

— Та самая Гера Александровна? — спрашивает его приятель. — Вас теперь весь город знает.

Он обращается к ней, но смотрит не как на врача с плаката. Задерживается на лице, опускает взгляд к её руке в моей и снова поднимает.

Одной секунды мне хватает, чтобы он начал меня раздражать.

Гера смущённо здоровается. Конечно, заикается. Конечно, улыбается, потому что не умеет встречать людей иначе, даже если видит впервые.

— Если Коста показывает вам город только между больницей и домом, я могу исправить, — предлагает он. — Дадите номер — приглашу на кофе без медицинской рекламы.

Пальцы Геры вздрагивают в моей ладони.

Она открывает губы.

— Не даст, — говорю я.

Парень наконец смотрит на меня.

— Я вообще-то у неё спросил.

— А я вообще-то рядом стою. Экономлю тебе время.

— Коста, — тихо произносит Гера. — Я м-могу сама ответить.

— Можешь.

Не отпускаю её руку. Наоборот, подтягиваю ближе, и она оказывается мягким боком у моего плеча.

Сослан переводит взгляд с меня на Геру и откровенно веселится.

— Так она с тобой или ты просто снова охуел?

Правильный ответ — второй. Безопасный — «мы коллеги». Честный по моим собственным правилам — она свободная женщина, которой я ничего не обещал.

Только этот тип всё ещё ждёт номер, и каждый ответ вдруг звучит как разрешение попробовать ещё раз.

— Она со мной, — говорю я.

Гера перестаёт дышать.

А я слышу собственные слова и мысленно добавляю к списку сегодняшней хуеты ещё один пункт. Родители. Город. Теперь вот это.

Сослан хмыкает, хлопает меня по плечу и уводит приятеля, пока у того окончательно не отказал инстинкт самосохранения.

Гера молчит, пока мы не отходим от кофейни.

— Я действительно могла ответить сама.

Говорит мягко. Даже не упрекает. От этого звучит хуже.

— Могла. Ты бы сначала поблагодарила, потом извинилась, потом объяснила, почему не хочешь, а через пять минут он ушёл бы с твоим номером, потому что тебе стало неловко его расстраивать.

— Я не настолько безотказная. И номер я бы не дала.

— Отлично. Значит, я правильно ответил и сэкономил всем время.

Она смотрит на меня снизу вверх, напряжённо сдвинув брови.

— Ты ревновал?

Вопрос выходит тихо и с запинкой на первом слове, будто Гера сама не верит, что решилась его задать.

Можно пошутить. Сказать, что просто не понравился его пиджак, голос или сам факт существования. Нормальный Коста обязательно выкрутился бы красиво.

— Да.

Гера тут же краснеет до ушей.

— Но ты говорил, что можешь захотеть другую женщину.

— Говорил.

— Тогда это… не очень честно.

— Вообще ни разу не честно, — соглашаюсь я. — Ещё вопросы?

Она явно ждала не этого. Я тоже.

Смешно было бы объяснять ей, что моя свобода всегда казалась мне естественной, пока рядом с ней не появился первый мужик, который решил воспользоваться своей. Но ничего смешного я сейчас не нахожу.

— Я не знаю, — признаётся она. — У меня их очень много, но я пока не умею правильно их задавать.

— Не задавай правильно. Задавай мне.

Гера молчит. Ладонь не забирает.

У машины отдаю ей кофе и открываю дверь. Прежде чем сесть, она вдруг касается пальцами моей куртки у груди.

— Я бы не дала ему номер.

— Знаю.

Вот теперь знаю.

Она садится. Я закрываю дверь и несколько секунд стою рядом, глядя на собственное отражение в стекле.

Утром печатный Котаев показался мне слишком уверенным. К вечеру настоящий уже привёз Геру в семью, провёл по своему городу, отогнал первого заинтересованного мужика и вслух сказал, что она со мной.

При этом обещаний по-прежнему не дал ни одного.

Я не продвинулся дальше плаката.

Я просто, блядь, окончательно запутался.

• • •

Через два дня я заканчиваю в операционной раньше и спускаюсь на этаж ниже.

Гера стоит у окна возле ординаторской и говорит по телефону. На ней тёмно-синий скраб и расстёгнутый халат, волосы собраны, между бровями тонкая складка.

— Да, Наталья Андреевна, конечно. Я останусь. Не волнуйтесь, правда. Ребёнок важнее. Я передам свои утренние консультации и… да. До завтра.

Она отключается и видит меня.

Улыбка появляется сразу.

У меня — нет.

Я приехал за ней. В машине лежит еда, которую мать велела разогреть сегодня, потому что завтра «будет уже не то». Дома я собирался разобрать две её коробки, которые до сих пор стоят у стены. Потом собирался раздеть Геру, посадить на тот самый кухонный стол и проверить, действительно ли у него хорошая высота.

План был охуительный.

Котёнок только что отдал нашу ночь чужому больному ребёнку.

Звучит так, будто я окончательно охуел.

Наверное, потому что я окончательно охуел.

— Ты остаёшься? — спрашиваю я. — Ты здесь с восьми утра, завтра снова на работу, а сейчас собираешься взять ещё и ночь. Откажись.

— У Натальи Андреевны сын с температурой. Муж в командировке, оставить ребёнка не с кем. Утренние консультации передадут, после смены я посплю. Коста, я уже согласилась.

— Позвони и скажи, что не можешь.

— Но я могу.

Вот это её спокойное «могу» действует хуже крика.

— Физически человек может дохуя. Это не значит, что каждую дыру в графике надо немедленно затыкать собой.

— Она не вписала меня в график заранее. Не решила за меня и не попросила через кого-то. Она позвонила, объяснила ситуацию, и я сама сказала «да».

— Я слышал.

— Тогда почему ты говоришь со мной так, будто я снова позволила собой воспользоваться?

Потому что я приехал забрать её домой.

Потому что последние два дня она была рядом в каждом плане, который я строил, хотя я ни разу не спросил, хочет ли она в них находиться.

Потому что после первой ночи с Герой мне хочется вторую, третью и все остальные, но произнести «все» вслух я всё ещё не готов.

Ни один ответ не подходит для больничного коридора.

— Я говорю, что ты устала.

— Я не ребёнок.

— Я это в постели заметил.

Гера вспыхивает. Бросает быстрый взгляд на закрытую дверь ординаторской и понижает голос:

— Не говори так здесь.

— Здесь никого нет.

— Здесь больница.

— Спасибо. А я думал, почему вокруг врачи.

Она прижимает телефон к груди. Не отступает, но собирается с силами так заметно, что мне хочется одновременно остановиться и довести её до конца.

— Ты не можешь распоряжаться моими сменами, Коста.

— Я не распоряжаюсь твоей сменой. Я говорю: позвони и откажись.

— Это и есть распоряжаться. Просто громко.

Пауза.

Котёнок попал точно.

— Я не обязана ехать домой только потому, что ты решил за мной приехать, — продолжает она. Голос дрожит, слова начинают цепляться друг за друга, но Гера не замолкает. — Ты не с-спросил, свободна ли я. Не сказал, что у нас планы. Просто решил. И я понимаю, что ты заботишься. Правда понимаю. Мне это… очень нравится. Иногда даже слишком. Но ты не можешь утром говорить, что не знаешь, захочешь ли завтра другую женщину, а вечером вести себя так, будто уже имеешь право на всё моё время. Я тогда не понимаю, где мне стоять. Рядом с тобой или достаточно далеко, чтобы не мешать твоим правилам.

В коридоре тихо.

Издалека доносится звонок телефона. За дверью лифта меняются цифры этажей.

А у меня перед глазами Гера на нашей кухне, Гера за столом у родителей, Гера на набережной в моих руках, Гера подо мной, надо мной, спящая у меня на груди.

Я действительно отвёл ей место рядом.

Только назвать его отказываюсь.

Охуительно устроился.

— Сейчас не лучшее место для разговора, — говорю я.

— Я знаю.

— Тогда почему мы его ведём?

— Потому что ты начал командовать в коридоре.

Снова точно.

Двери лифта открываются. Выходят две медсестры. Я отступаю, пропускаю их, разворачиваюсь и толкаю дверь на служебную лестницу.

Не хлопаю.

Очень хочется.

Спускаюсь на один пролёт. Здесь нет окон, только серые стены, металлические перила и гул вентиляции. Дверь наверху закрывается за спиной.

Гера не обязана идти следом.

Идёт.

Слышу её шаги. Медленные сначала, потом быстрые.

— Коста.

Не останавливаюсь.

— Коста, пожалуйста, не уходи.

Вот теперь останавливаюсь.

На площадке между этажами разворачиваюсь. Гера стоит на две ступени выше. Поэтому наши лица почти на одном уровне. Одной рукой держится за перила, другой сжимает край халата. Щёки горят после спора, дыхание сбилось.

— Я не ухожу от тебя. Я иду к машине.

— Это сейчас одно и то же.

У неё получается сказать это почти без запинки.

— Ты остаёшься на смену. Я не буду стоять рядом и делать вид, что мне нравится.

— Я не прошу, чтобы тебе нравилось.

— Тогда чего ты просишь?

Гера смотрит на меня долго. Взгляд срывается на губы, возвращается к глазам. Пальцы сильнее сжимают ткань халата.

— Не уходи от меня злым.

— Я злой.

— Я вижу.

— И буду злой, даже если останусь.

— Тогда останься злым.

Всё внутри меня на секунду становится очень тихим.

Не потому, что она уступила. Гера остаётся на смену. Не забирает ни одного слова. Просто не хочет, чтобы я унёс злость и оставил её одну додумывать, вернусь ли вообще.

— И что мне делать злым рядом с тобой?

Она краснеет ещё сильнее.

Смотрит на лестницу вверх, вниз, потом снова на меня.

— П-поцелуй меня.

Я уже трахал её до дрожи.

Думал, после этого станет легче. Организм получит всё, чего требовал с утра в серых шортах, и перестанет реагировать на каждый её вдох как на личное приглашение.

Нихуя.

Теперь я знаю, какая Гера на вкус, как сжимается вокруг меня, как выглядит сверху, когда забывает стесняться. Моё тело не успокоилось. Оно выучило её и требует повторить весь материал без выходных.

А котёнок стоит на ступени выше, спорит со мной, не отдаёт смену и сама просит поцелуй.

— К стене, — говорю я.

Гера сглатывает.

Спускается на площадку. Делает два шага назад, пока лопатки не касаются холодной стены.

Я остаюсь на месте.

— Халат сними.

Она медленно стягивает его с плеч. Складывать негде. Гера оглядывается на перила.

— На перила.

— Он помнётся.

— Гера.

— Да.

Гера аккуратно перекидывает халат через перила и снова прижимается к стене. Тёмно-синий скраб подчёркивает грудь, талию и всё остальное, что ещё недавно пряталось под больничной одеждой, а теперь имею несчастье помнить на ощупь.

Подхожу.

— Руки мне на плечи.

Она кладёт ладони осторожно, будто мы снова на первой съёмке. Пальцы дрожат.

— Крепче.

Гера обхватывает плечи. Я ставлю ладонь рядом с её головой и наклоняюсь, но останавливаюсь в нескольких сантиметрах.

— Ты сама меня остановила.

— Я знаю.

— Сама попросила остаться.

— Да.

— И смену всё равно не отдашь.

Щёки у неё становятся почти алыми.

— Не отдам.

Вот за это и целую.

Не мягко. Не осторожно. Вжимаю её в стену всем телом, захватываю губы, провожу языком глубоко и жадно, забирая дыхание, которое она пыталась сохранить для следующего объяснения.

Гера тихо стонет и тянется ко мне. Пальцы впиваются в плечи. Она уже не отвечает по правилам и не думает, правильно ли двигает губами. Просто целует меня обратно — горячо, неловко, с такой честной жадностью, что член упирается в брюки почти больно.

Одной рукой обхватываю её затылок. Вторую запускаю под верх скраба.

Кожа на животе горячая. Провожу ладонью вверх, накрываю грудь через мягкую ткань белья и сжимаю.

Гера выгибается.

— Тише, котёнок.

Она кивает прямо в поцелуе.

На лестнице слышно всё: вентиляцию, наше дыхание, далёкий удар двери двумя этажами ниже. Никто сюда не идёт. Но больница остаётся больницей, и я не собираюсь превращать её в зрительный зал.

Отрываюсь от губ. Гера тянется следом.

— Ноги шире.

Она смотрит на меня огромными глазами.

Потом переставляет одну ступню.

Мало.

Касаюсь коленом внутренней стороны её бедра и развожу сильнее. Встаю между ног, удерживая у стены собственным телом.

— Коста, мы… здесь…

— Ты знала, куда пошла за мной.

— Я хотела поговорить.

— Поговорили. Ты остаёшься, я бешусь, а теперь целую тебя так, как хочу.

— Я просила поцеловать.

— Пока только это и делаю.

У неё дрожат губы. Не от страха. Гера слишком сильно пытается не улыбнуться.

— Ты невозможный.

— Зато заняты обе руки.

Провожу пальцами вниз по животу. Под поясом скраба ладонь останавливается.

Смотрю на неё.

Гера понимает без вопроса. Краснеет, прикрывает глаза на секунду, потом сама ослабляет завязанный шнурок на брюках.

Вот так.

Не длинная речь. Не список. Один маленький узел, который она развязала для меня сама.

Запускаю ладонь под пояс и бельё.

Она уже мокрая.

От поцелуя, от ссоры, от моего голоса — мне похуй от чего именно. Главное, что не потому, что надо. Не ради благодарности, не ради правильной реакции и не чтобы удержать меня рядом.

Гера сама попросила.

Провожу двумя пальцами по влажным складочкам, снизу вверх, медленно. На чувствительной точке задерживаюсь и слегка нажимаю.

Её колени подгибаются.

Прижимаю сильнее к стене бедром.

— Стой.

— Я с-стою.

— Плохо стоишь. Держись за меня.

Она обхватывает мою шею. Прячет лицо рядом с ухом, и я чувствую жар её щеки.

Пальцы двигаются снова. Уже не осторожно. Я знаю, как она откликается, где дыхание начинает рваться, после какого движения прижимается ко мне всем телом. В постели изучал медленно. Сейчас пользуюсь знаниями нагло и без единой лишней лекции.

Гера пытается свести ноги.

Не даю.

Удерживаю коленом, второй рукой сжимаю ягодицу через ткань и веду пальцами быстрее.

— Коста…

Моё имя выходит скомканным, тёплым, почти без голоса.

— Я здесь.

— Я…

— Не объясняй. Просто держись.

Она кивает у моей шеи. Потом губами касается кожи под ухом — не целует даже, просто пытается куда-то деть дыхание.

Я вхожу в неё двумя пальцами.

Гера резко втягивает воздух и сжимается вокруг них. Мокрая, горячая, мягкая. Та же женщина, которую я уже имел целиком, но сейчас мне достались только несколько сантиметров тесного пространства под больничным скрабом — и этого хватает, чтобы у меня потемнело в голове.

Большим пальцем продолжаю ласкать клитор. Двумя другими двигаюсь внутри, подбирая ритм по тому, как напрягаются её бёдра.

— Вот так, котёнок. Не думай. Ты уже всё сказала.

Гера тихо всхлипывает. Пальцы на моей шее сжимаются сильнее. Она снова произносит моё имя — на этот раз совсем неправильно, с обломанным первым звуком.

Охуительно.

Я хочу расстегнуть свои брюки, развернуть её к стене и войти сзади так глубоко, чтобы она забыла и про смену, и про мои правила, и про весь ебучий коридор за дверью.

Не делаю.

Она попросила поцелуй. Потом сама развязала шнурок и пустила мою руку под одежду. Трахнуть её она не просила, а я не стану устраивать полноценный секс на больничной лестнице только потому, что у обоих снесло крышу.

Но от своих пальцев котёнка всё равно доведу до конца.

Сильнее прижимаю пальцы внутри, меняю угол, и Гера перестаёт держать колени. Полностью повисает на мне, пряча лицо в шее. Я удерживаю её у стены бедром и ладонью на ягодице, не позволяя сползти.

— Коста… я сейчас…

— Знаю. Кончай. Я тебя держу.

Её накрывает сразу.

Тело напрягается, внутри она сжимается вокруг моих пальцев, плечи мелко дрожат. Гера кусает собственную губу, чтобы не закричать, и всё равно выдыхает моё имя мне в шею.

Я продолжаю двигать рукой медленнее, пока последние волны не отпускают её. Потом останавливаюсь.

Не убираю пальцы сразу.

Держу Геру, слушаю, как она пытается вспомнить дыхание, и думаю только об одном: я нихуя не решил.

Не стал её мужчиной от одного семейного обеда.

Не перестал быть собой после одной ночи.

Не получил права распоряжаться её временем, даже если теперь знаю, как она звучит, когда кончает от моих рук на этой ебучей лестнице.

Но уходить злым уже не хочется.

Хочется унести её отсюда, запереть дома и продолжить без формы, стен и остатка здравого смысла.

Убираю руку. Поправляю бельё и брюки, затягиваю шнурок. Гера всё ещё держится за мои плечи.

— Ноги работают?

Она осторожно переносит вес с одной на другую.

— Наверное.

— Это не медицинский ответ.

— Я сейчас не как врач.

— Слава богу.

Снимаю халат с перил и помогаю ей надеть. Сначала один рукав, потом второй. Волосы выбились из хвоста, губы припухли, лицо такое, что в отделение её выпускать нельзя ещё минут пять.

Провожу большим пальцем по нижней губе.

— Смена остаётся?

Гера смотрит виновато.

Но кивает.

— Да.

— Блядь.

— Я предупреждала.

— Ты только что кончила от моих рук, а через минуту уже снова объясняешь мне, где я неправ.

— Это не связано.

— Я начинаю понимать.

Она собирается объяснить подробнее, но я целую её ещё раз. Коротко. Уже без злости.

— Это ничего не решило, — шепчет Гера.

— Решило. Я больше не хочу уйти.

— А остальное?

— Остальное как было. Ты остаёшься на дежурство. Я всё ещё считаю это хуёвой идеей. Ты всё ещё считаешь, что я охуел.

— Я не говорила этого.

— У тебя было такое лицо.

Она прячет улыбку и поправляет халат.

Наверху хлопает дверь.

Мы успеваем отойти друг от друга до того, как на лестнице появляются шаги. Гера берётся за перила и поднимается первой. На третьей ступени оборачивается.

— Ты придёшь домой?

Вопрос осторожный. Не «когда». Не «будешь ждать». Она всё ещё не считает, что может требовать.

— Я там живу, котёнок.

— Я имела в виду… ты будешь дома, когда я вернусь? Завтра. После смены.

— Встречу. И привезу тебе завтрак.

Она кивает и уходит наверх.

Я остаюсь на площадке ещё на минуту.

Член стоит так, будто переговоры закончились полной победой, хотя лично я получил только мокрую руку и новую проблему.

Гера не отдала смену.

Не уступила.

И всё равно остановила меня одним «не уходи».

Котёнок, блядь, действительно отрастил когти. Просто царапает ими пока не меня.

Себя защищает.

И это действует сильнее всего.

Телефон вибрирует в кармане.

Мать.

Отвечаю, спускаясь дальше.

— Да.

— В субботу все едем в Фиагдон. На три дня. Отец уже договорился насчёт дома. Геру возьми, ей нужно хоть немного увидеть горы, а не только вашу больницу.

Обычно семейные поездки я согласовываю долго, громко и в итоге приезжаю отдельно, потому что не собираюсь подстраивать жизнь под общий выезд.

Сейчас даже не думаю.

— Хорошо. Мы будем.

За спиной становится тихо.

Оборачиваюсь.

Гера стоит у двери на верхней площадке. Видимо, вернулась сказать что-то ещё и услышала.

— Кто «мы»? — спрашивает она.

— Я и ты.

— Ты только что согласился за меня?

Мать всё ещё на линии.

— Да, — отвечаю обеим сразу.

Гера медленно открывает губы.

Я уже вижу, как внутри неё собирается длинная, вежливая и очень сердитая речь о мужчине, который только что получил по голове за одну команду и тут же полез распоряжаться её выходными.

— Если не хочешь — скажешь, — добавляю я. — Но сначала подумай. Три дня, горы, нормальная еда и ни одного рекламного ролика.

— Коста, дело не только в том, хочу ли я в горы. Ты опять… ты же только что… Мы буквально пять минут назад говорили о том, что нельзя решать за меня, а теперь ты сообщил своей маме, что я еду, хотя даже не спросил, свободна ли я. И я, возможно, свободна, но это совершенно не…

Мать смеётся в телефоне.

Я тоже.

Гера краснеет и продолжает объяснять.

Котёнок, скорее всего, поедет со мной в Фиагдон. Правда, сначала закончит эту речь и заставит меня отдельно признать, что я опять охуел.

А пока она сердито заикается на верхней площадке, меня наконец догоняет простая хуета.

Ещё недавно я не мог сказать, захочу ли её завтра.

Сегодня уже занял для неё место в своём следующем выходном.

Никому ничего не обещал.

Просто какого-то хуя снова сказал «мы».

Глава 12. Горы не умеют молчать

Гера

В пятницу вечером Коста всё-таки спрашивает, хочу ли я поехать.

Не сообщает, не ставит перед фактом и даже не добавляет, что уже всё решил. Просто входит на кухню, останавливается напротив стола и произносит с таким выражением лица, будто нормальный вопрос требует от него особой силы воли:

— Ты свободна до понедельника?

— Да.

Он шумно выдыхает.

— Хорошо. Теперь вторая, самая унизительная для меня часть. Хочешь поехать с нами в Фиагдон?

Я выдерживаю паузу. Не потому, что сомневаюсь. Хочется запомнить мужчину, который вчера согласился за меня, сегодня признал, что охуел, а теперь стоит посреди собственной кухни и честно ждёт ответа.

— Хочу.

— Слава богу. А то я уже чувствовал, как у меня от вежливости сводит челюсть.

Так я оказываюсь в семь утра перед домом его родителей с дорожной сумкой, рюкзаком и твёрдым намерением никому не мешать.

Последнее заканчивается первым.

Во дворе стоят две машины, пять человек и столько вещей, будто семья Котаевых собирается не на три дня в горы, а основывать там отдельное поселение. Из открытого багажника торчат пледы. Возле калитки выстроились пакеты с едой. Отец Косты держит ящик с инструментами, мать — ещё одну сумку, младшая сестра — стакан кофе и телефон. Работает пока только телефон.

Коста забирает мою сумку сразу.

— Я сама донесу.

— Знаю. Именно поэтому забрал.

— Она не тяжёлая.

Он взвешивает её в руке и смотрит на меня.

— Котёнок, ты едешь на три дня. Зачем тебе в горах то, что весит как пациент после праздничного застолья?

— Там одежда. И обувь. И аптечка. Небольшая. Ещё зарядные устройства, средства гигиены, две книги, потому что я не знала, какую захочу читать, хотя, скорее всего, не успею ни одну, и запасной свитер. В горах может быть холодно.

— Я понял. Если нас отрежет от цивилизации, ты откроешь филиал аптеки, библиотеки и магазина трикотажа.

— Зато у меня всё есть.

— Теперь у меня всё есть, — поправляет он и убирает сумку в багажник.

Я наклоняюсь за большим тёмным пакетом у заднего колеса.

— Этот не трогай.

— Почему?

— Потому что там банки.

— Я аккуратно.

— Именно этой фразой обычно начинается всё, что я потом ловлю.

Пакет уже в моих руках. Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к багажнику и задеваю локтем открытую дверцу машины.

Удар получается негромким, но убедительным.

— Простите, — говорю я раньше, чем успеваю подумать.

Сестра Косты медленно опускает телефон.

— Она сейчас извинилась перед машиной?

— Перед дверцей, — уточняет Коста. — Машина целиком пока не заслужила.

Щёки нагреваются.

— Я сказала машинально.

— Не оправдывайся. Дверца стояла на твоём пути и вела себя вызывающе.

Он забирает у меня пакет, проводит пальцами по локтю, проверяя, не ушиблась ли я, и разворачивает меня за плечи в сторону крыльца.

— Стой здесь.

— Я могу помочь.

— Уже помогла. Теперь я знаю, что кузов крепкий.

— Коста, не командуй девочкой, — говорит его мать, подходя с сумкой.

— Я не командую. Я создаю вокруг неё зону, где предметы временно лишены права нападения.

Отец ставит ящик в соседнюю машину и спокойно произносит:

— Дверь была открыта.

— Папа, не разрушай красивую версию.

Все смеются. Не надо мной — вместе со мной, хотя я понимаю это не сразу. Мать Косты суёт мне в руки тёплый свёрток в салфетке. Пахнет тестом, сыром и чем-то домашним, от чего утро внезапно перестаёт быть ранним.

— Поешьте в дороге. Он наверняка сказал, что выехал после завтрака.

— Я сказал, что накормлю её.

— Сказать и накормить — разные вещи.

— Мама, я врач. Я способен организовать женщине завтрак.

— Тогда почему она держит мою лепёшку?

Коста смотрит на свёрток у меня в руках, потом на мать.

— Потому что в этой семье невозможно выиграть тендер на кормление.

Пока они спорят, отец переставляет его машину ближе к бордюру. Между пассажирской дверью и тротуаром остаётся ровная полоса без ям, сумок и торчащих ножек складного стула.

Коста замечает мой взгляд.

— Не обольщайся. Он бережёт подвеску.

Отец закрывает машину.

— Я берегу невролога. Подвеска у тебя крепче.

Мне снова становится жарко, хотя утренний воздух прохладный.

В первую машину садятся родители Косты. Его сестра устраивается у нас сзади, объяснив матери, что обязана лично проследить, не высадит ли брат меня после первого длинного объяснения. Я занимаю переднее сиденье. Коста проверяет, пристегнулась ли я, убирает ремень моей сумки из-под двери и только потом заводит двигатель.

— Я могла проверить сама.

— Могла.

— Но ты всё равно проверил.

— Я живу с тобой почти две недели. У меня уже сформировались профессиональные деформации.

— Ты анестезиолог. Мои ремни и сумки не относятся к твоей профессии.

— Теперь относятся. У меня появилась узкая специализация: обеспечение жизнедеятельности одного невролога, который считает окружающую мебель социально активной.

С заднего сиденья раздаётся голос сестры:

— Ты с ней всегда так разговариваешь?

— Нет. Иногда она спит.

— Я не так много сплю.

— Вот именно. Это мой единственный отпуск.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть улыбку. Не получается. Коста видит отражение в стекле и улыбается тоже.

Город остаётся позади постепенно. Сначала редеют дома, потом дорога становится свободнее, и горы, которые во Владикавказе всё время присутствуют между зданиями, начинают приближаться. Я привыкла видеть их как красивую границу горизонта. Издали они казались почти плоскими, нарисованными поверх неба.

Теперь дорога идёт прямо к ним.

Я достаю телефон, открываю карту и сразу убираю. Синяя линия ничего не объясняет. На экране нет воздуха, который становится прозрачнее, нет света на склонах и ощущения, что привычный размер мира меняется с каждым поворотом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Записываешь маршрут? — спрашивает Коста.

— Хотела. Потом решила просто смотреть.

— Правильное решение. Навигатор здесь всё равно считает, что он главный. Мы с ним давно не сошлись характерами.

— Ты не сошёлся характерами с тостером, кастрюлей и навигатором.

— Техника первая начала.

Сестра смеётся, потом достаёт из сумки ещё один свёрток.

— Мама сказала проследить, чтобы Гера поела.

— Я уже ем.

— Это было сорок минут назад.

— Двадцать семь, — уточняю я, глядя на часы.

Коста бросает на меня быстрый взгляд.

— Не помогай им устанавливать график кормления. Они потом будут являться по таймеру.

Сестра протягивает мне кусок пирога между сиденьями. Я беру, потому что отказать его семье почти так же трудно, как ему, только у них для этого не требуется приближаться и смотреть медовыми глазами.

Через несколько минут сестра засыпает, положив голову на свёрнутую куртку. В машине становится тише. Коста ведёт одной рукой, вторую держит на рычаге, иногда касается моих пальцев, когда я кладу ладонь рядом. Не берёт специально. Не требует. Просто оставляет руку так, чтобы я могла решить сама.

Я двигаю пальцы ближе.

Он переплетает их с моими сразу.

После вчерашней лестницы прикосновение кажется почти невинным. Именно поэтому от него внутри становится теплее, чем от всех его грубых слов и уверенных рук.

Мы останавливаемся у смотровой площадки над Кадаргаванским каньоном. Родители уже ждут возле своей машины. Воздух здесь холоднее. Внизу, между скалами, шумит Фиагдон, и огромный камень застрял над водой так, будто кто-то бросил его и передумал отпускать.

Я подхожу ближе к ограждению.

Коста тут же оказывается рядом.

— За перила не перегибайся.

— Я не собиралась.

— Хорошо. Значит, моё предупреждение сработало заранее.

— Или я умею смотреть вниз, не падая.

— Эту гипотезу мы пока не подтвердили достаточным количеством наблюдений.

Он расстёгивает свою куртку, снимает и кладёт мне на плечи.

— Мне не холодно.

— Конечно. Поэтому у тебя пальцы ледяные.

— Здесь ветер.

— Я заметил. Куртка как раз для этого изобретена.

Она пахнет им. Кофе, прохладным воздухом и чем-то тёплым, что я уже узнаю раньше, чем успеваю назвать. Рукава закрывают пальцы. Коста застёгивает молнию до середины, проводит ладонью по моему плечу и отходит к отцу, который зовёт его посмотреть что-то в багажнике.

В больнице Коста тоже всегда знает, что делать. Там его уверенность принадлежит профессии: обучению, опыту, десяткам решений, которые он принимает быстрее других. Здесь ему не нужны халат, бейдж и люди, освобождающие проход от одного голоса.

Он знает, где лучше остановиться. Как закрепить ремень на багажнике. Какой поворот после Дзивгиса не нужно отдавать навигатору. О чём спорит отец, когда говорит слишком спокойно. Как заставить сестру надеть шапку, не произнеся ни одного слова о заботе.

Коста не становится другим.

Просто здесь я впервые вижу, что дело не в белом халате. Он и без него замечает всё вокруг и первым понимает, что нужно сделать.

И мне от этого становится опасно хорошо.

• • •

Гостевой дом стоит выше дороги, на склоне неподалёку от Верхнего Фиагдона. Двухэтажный, деревянный, с широкой верандой и окнами на долину. За домом начинаются тёмные сосны. Внизу блестит река, а горы стоят так близко, что кажется, вечером они должны заглянуть в окна.

Хозяин оставил ключ отцу Косты. Семья бывает здесь не первый раз, поэтому все сразу расходятся по знакомым делам. Мать открывает кухню. Сестра выбирает комнату. Отец проверяет отопление. Коста обходит дом, дёргает ручки, открывает воду, находит заедающую защёлку на двери веранды и начинает разбираться с ней раньше, чем снимает куртку.

Я пытаюсь помочь разгрузить машины.

К третьему пакету Коста перехватывает меня у лестницы.

— Что у тебя в руках?

— Еда.

— Чья?

— Ваша. То есть наша на эти три дня. Я не присваиваю еду, просто не знаю, как правильно сказать.

— Правильно сказать: «Коста, возьми тяжёлый пакет».

— Он не тяжёлый.

— Я уже слышал эту семейную легенду про твою способность носить всё самой. Отдай.

— Там только банки и контейнеры.

— Именно. Если уронишь, моя мать сначала спасёт еду, потом тебя, а меня добьёт за то, что позволил. Отдай, пока все живы.

Он забирает пакет и одновременно ногой отодвигает с моего пути свёрнутый удлинитель.

Я замечаю.

— Ты всё убираешь передо мной.

— Я и без тебя люблю порядок.

С крыльца сестра громко спрашивает:

— С каких пор?

Коста даже не оборачивается.

— С тех пор, как в моём доме появилось природное явление с голубыми глазами.

Мне приходится смотреть под ноги, чтобы скрыть лицо. Это полезно: возле ступеньки лежит ещё один пакет.

Я обхожу его.

Коста удовлетворённо кивает.

В доме быстро становится шумно и тепло. Приезжают дядя Косты с женой и двоюродный брат. На кухне сразу не хватает свободных поверхностей. Кто-то режет сыр, кто-то открывает окна, кто-то спорит, где лежат шампуры, хотя готовить собираются только вечером. Я остаюсь в центре этого движения и всё время пытаюсь найти место, где буду полезна.

Мать Косты отправляет меня на веранду с салфетками.

Там сестра раскрывает складной стол.

— Подержишь край?

— Конечно.

Я ставлю салфетки на лавку и берусь за столешницу. Стол тяжёлый, но вдвоём мы легко переворачиваем его ножками вниз. Одна металлическая распорка не встаёт в паз. Сестра наклоняется, тянет её на себя, я придерживаю край и одновременно пытаюсь расправить рукав свитера, который завернулся под ладонью.

Раздаётся щелчок.

Стол встаёт.

Мой рукав остаётся внутри механизма.

Я осторожно тяну руку.

Стол едет за мной.

— Подожди, — говорю я. — Кажется, я…

Сестра выпрямляется.

— Что?

— Я прикрепилась.

Несколько секунд мы обе смотрим на серую ткань, зажатую между распоркой и рамой. Потом сестра начинает смеяться.

— Не двигайся. Я позову Косту.

— Не надо звать Косту. Мы можем просто поднять фиксатор обратно.

Мы пробуем.

Стол складывает одну ножку и наклоняется на меня.

Я удерживаю столешницу свободной рукой. Сестра ловит край.

— Теперь точно не двигайся.

— Я и не двигаюсь. Стол движется вместе со мной.

На веранду выходит отец Косты. Оценивает стол, мою вытянутую руку и сестру, которая уже не может нормально дышать от смеха.

— Что случилось?

— Ничего серьёзного, — отвечаю я. — Рукав попал в фиксатор. Мы сейчас освободим.

— Коста! — зовёт он в дом.

— Не надо было…

Поздно.

Коста появляется в дверях с отвёрткой в руке. Сначала смотрит на меня. Потом на стол. Потом снова на меня.

— Я оставил тебя без наблюдения на четыре минуты.

— Я не виновата. То есть частично виновата, потому что держала край, но механизм закрылся сам.

— Конечно. Дверь утром тоже напала первой.

Он ставит отвёртку на лавку, подходит и кладёт ладонь мне на талию.

— Не тяни ткань. Порвёшь.

— Я уже не тяну.

— Хорошо. Стол отпусти.

— Он упадёт.

— Я держу.

Он действительно держит — одной рукой стол, другой меня. Я разжимаю пальцы. Коста передаёт стол отцу, приседает возле механизма и приподнимает металлическую распорку. Сестра освобождает ткань.

Рукав остаётся целым.

Коста проводит пальцами по моей кисти, проверяя, не защемило ли кожу.

— Больно?

— Нет. Только неловко.

— Это у тебя хроническое. Жизни не угрожает.

Из дома выходит мать.

— Что опять?

Сестра отвечает сквозь смех:

— Рукав зажало. Мы хотели сами, но стол начал складываться.

Дядя Косты, услышавший последнюю фразу, заглядывает на веранду.

— Фиксатор придерживать надо было.

Коста выпрямляется, не убирая ладони с моей талии.

— Спасибо. В следующий раз это обязательно поможет. Всё, стол цел, невролог тоже. Больше двух врачей к механизму не подпускайте.

Смеются все.

Я тоже.

Не потому, что мне не стыдно. Щёки горят так, будто к веранде подключили отдельное отопление. Но Коста всё ещё держит меня, его отец спокойно защёлкивает механизм правильно, сестра расправляет мой рукав, а мать уносит салфетки на уже безопасный стол.

Никто не раздражается.

Никто не спрашивает, почему со мной всё время что-нибудь происходит.

Мне просто освобождают руку, и через минуту все снова говорят одновременно. Сестра сдвигает мне место на лавке, мать ставит передо мной тарелку. Ничего страшного не случилось.

• • •

После обеда мы едем выше по ущелью. Отец Косты ведёт первую машину. Коста — вторую. На этот раз сзади сидят его дядя и сестра, поэтому разговаривать приходится через их спор о музыке.

Дорога становится уже. Склоны поднимаются по обе стороны, свет ложится на камень большими неровными пятнами. Коста знает каждый поворот. Заранее сбрасывает скорость перед участками, где асфальт хуже, сигналит знакомой машине, спорит с отцом по телефону о месте для остановки и всё равно успевает следить, застегнула ли я куртку.

— Я застегнула.

— Вижу.

— Тогда почему смотришь?

— Потому что могу. Не отвлекай водителя сложными вопросами.

У небольшого подъёма машины останавливаются. Дальше идём пешком — недолго, по широкой тропе над долиной. Я сначала стараюсь держаться рядом с женщинами. Потом Коста каким-то образом оказывается слева от меня, со стороны склона, и идёт медленнее обычного.

— Ты можешь идти быстрее, — говорю я.

— Могу.

— Но не идёшь.

— Тоже верно.

— Из-за меня?

Он останавливается и смотрит вниз, на мои ботинки.

— У тебя нормальная обувь, дорога сухая, подъём несложный. Я не считаю, что ты сейчас упадёшь.

— Спасибо.

— Я просто знаю, что если уйду вперёд, ты по дороге увидишь камень с усталым выражением лица, решишь ему помочь и окажешься где-нибудь в соседнем ущелье.

— У камней нет выражения лица.

— Вот. Ты уже начала рассматривать.

Я смеюсь и всё-таки беру его за руку.

Он на секунду сбивается с шага.

Потом сжимает пальцы и ведёт дальше.

С вершины небольшого подъёма дом кажется игрушечным. Дорога тонкой полосой огибает склон, крыши лежат в долине, а над ними стоят горы — не декорация, не фон и не красивое завершение города. Здесь они занимают почти всё. От этого собственные мысли должны были стать меньше.

Мои, наоборот, звучат яснее.

Я люблю Косту.

Не только его руки, после которых тело перестало казаться неправильным. Не только красивое лицо, голос и способность войти в любое помещение так, будто его там ждали.

Я люблю, как он идёт рядом, хотя мог бы давно быть впереди. Как прячет заботу за руганью, но всё равно поправляет матери капюшон. Как спорит с отцом, а через минуту молча принимает у него тяжёлую сумку. Как с утра переставил машину к ровному бордюру и сделал вид, будто это случайность.

Люблю мужчину целиком.

А он по-прежнему обещает мне только сегодняшний день.

Горы всё равно остаются прекрасными. Только радость от них уже не получается лёгкой.

На обратном пути я начинаю отставать. Не от усталости — хочется смотреть вокруг, запоминать цвет камня, узкие полосы снега высоко на склонах, тень от облака, которая медленно проходит по долине.

Коста возвращается за мной.

— Почему отстала?

— Хотела ещё немного посмотреть.

Он встаёт рядом. Не торопит.

Внизу слышны голоса его семьи. Сестра зовёт нас и машет рукой. Коста отвечает так громко, что птицы над склоном меняют направление.

— Можно было просто помахать, — говорю я.

— Я вырос среди людей, которые машущую руку считают началом отдельного разговора.

— Здесь ты очень…

Слово не находится.

— Красивый? Сильный? Охуенный? Не ограничивай себя, место большое.

— Свой.

Улыбка у него меняется. Становится тише.

— Я здесь вырос, котёнок.

— Я знаю. Просто в больнице тебя всё время кто-нибудь зовёт: из операционной, из приёмного, с другого этажа. А здесь ты никуда не спешишь. Всё знаешь, всех слышишь… и сам спокойнее.

Коста некоторое время смотрит на меня.

— Котёнок, ты сейчас очень красиво объяснила, почему пялишься на мою задницу весь подъём.

Я вспыхиваю.

— Я не… То есть я смотрела не только туда.

— Вот теперь верю. Пошли, пока семья не решила, что я использовал горы для развращения невролога.

— Ты именно это сейчас делаешь.

— Нет. Для развращения я выбрал дом. Там теплее.

Он говорит это легко, с привычной наглой улыбкой, и идёт вниз, не отпуская моей руки.

Я иду рядом.

На несколько минут мне удаётся поверить, что сегодняшнего дня достаточно.

• • •

К вечеру дом заполняется запахами мяса, дыма и горячего теста. На веранде зажигают гирлянду. Отец Косты с дядей спорят у мангала. Мать несколько раз отправляет всех в дом за тарелками, и каждый возвращается не с тем. Сестра включает музыку, двоюродный брат меняет её через тридцать секунд, потом они одновременно требуют у Косты выбрать сторону.

Коста выбирает выключить колонку.

Шум не уменьшается.

Я сижу за столом в его куртке и слушаю истории, половину которых семья рассказывает одновременно. Про то, как Коста в детстве полез чинить соседскую антенну, хотя никто его не просил. Про разбитое окно, которое всё-таки не выдержало мяча, а не темперамента. Про первую машину отца, заглохшую на этой же дороге, и восемнадцатилетнего Косту, который объявил, что сейчас всё исправит, а потом два часа держал фонарик.

— Я руководил процессом, — возражает он.

— Ты потерял ключ, — говорит отец.

— Нашёл же.

— В своём кармане.

— Тем более. Никому не пришлось далеко ходить.

Семья смеётся хором. Я тоже, и Коста смотрит на меня через стол так, будто мой смех — отдельная часть истории, ради которой её вообще рассказывали.

Позже мать начинает распределять комнаты.

Родителям достаётся спальня внизу. Дяде с женой — вторая. Сестра и двоюродный брат занимают маленькие комнаты наверху. Для нас остаётся последняя, с окном на долину.

Одна.

— Ваши вещи уже там, — говорит мать.

Я перестаю разглаживать салфетку на коленях.

— Наши?

— Твоя сумка и вещи Косты.

— Я поняла, что наши в смысле принадлежат нам. Я хотела уточнить, почему они в одной комнате. Не потому, что это обязательно проблема, просто мы могли бы…

— Могли бы ходить ночью по разным углам и будить весь дом, — заканчивает сестра. — Но мама решила сохранить сон семьи.

Щёки обжигает.

— Мы не обязательно будем… ходить.

— Котёнок, — вмешивается Коста, — не объясняй моей семье, что именно мы можем делать ночью в одной комнате. Они переживут неизвестность.

— Я не это объясняла.

— Тогда тем более остановись, пока отец не вышел на веранду.

Отец сидит напротив.

— Я здесь.

Коста закрывает глаза.

Сестра сгибается над столом от смеха. Мать совершенно спокойно собирает пустые тарелки, будто только что не поселила нас в одной спальне под наблюдением всей семьи.

Я пытаюсь предложить другой вариант:

— Я могу лечь на диване в гостиной. Он большой, и мне правда всё равно. Я обычно сплю спокойно, никому не помешаю, а утром встану раньше и…

Коста кладёт ладонь мне на колено под столом.

Не сжимает. Просто останавливает.

— Мы разберёмся, — говорит он уже без шутки. — Никто не будет решать за тебя, где ты спишь.

Последние слова предназначены мне, хотя слышат все.

Я киваю.

После ужина он первым поднимается наверх. Я остаюсь помочь убрать чашки, но его мать забирает у меня поднос.

— Иди. Ты сегодня достаточно помогла мебели.

Сказано так ласково, что я снова смеюсь.

Наверху тихо. Музыка осталась внизу, голоса приглушают стены. Дверь нашей комнаты открыта. Коста стоит у окна, расстегнув ворот рубашки. На кровати лежат две сумки. Одна моя, вторая его. Между ними — широкое покрывало и кровать, на которой двоим точно не будет тесно.

Он оборачивается.

— Дверь пока открыта специально. Чтобы ты не решила, что семейный заговор уже вступил в силу.

— Я не думаю, что это заговор.

— Ты десять минут объясняла столу, почему можешь спать на диване.

— Я объясняла не столу.

— Моя семья в такие моменты мало отличается. Все молчат и ждут, когда ты закончишь.

Я ставлю рюкзак на кровать и открываю молнию. Она расходится слишком легко.

Косметичка, которую я положила сверху, скатывается на покрывало, раскрывается и высыпает всё содержимое прямо между нами.

Тюбик крема. Расчёска. Зубная нить. Резинка для волос. Маленькие ножницы. Бальзам для губ. Два пластыря, упаковка салфеток и три пакетика чая, которые каким-то образом оказались внутри.

Один пакетик падает Косте на ботинок.

Он поднимает.

— Ромашка.

— Она успокаивает.

— Ты ехала на три дня с моей семьёй и взяла личное успокоительное?

— Я не клала его специально. Наверное, он остался после дежурства.

Коста садится на край кровати и начинает складывать вещи обратно в косметичку. Делает это с неожиданной аккуратностью. Отдельно закрывает ножницы, чтобы не порезали ткань, собирает резинки, возвращает чай.

— Ты можешь остаться здесь, — говорит он, не поднимая головы. — Можешь отправить меня на диван. Можешь закрыть дверь изнутри и спать одна. Ни моя мать, ни сестра, ни я не будем считать, что ты согласилась на что-то ещё вместе с комнатой.

— Я знаю.

— Хорошо.

Он застёгивает косметичку и ставит рядом с моей сумкой.

— Я приму душ и посижу внизу. Решишь — скажешь.

— Коста.

Он смотрит.

— Останься.

В медовых глазах появляется знакомое тепло. Но он не приближается.

— Спать?

Вопрос простой. Ответ тоже должен быть простым.

У меня не получается.

— Я не знаю, будем ли мы сразу спать. То есть… спать. Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я х-хочу, чтобы ты остался здесь. Со мной. А дальше мы потом разберёмся.

Коста улыбается.

— Вот теперь понял. Останусь. А с остальным разберёмся без семейного совета и твоего объяснения на сорок минут.

Он встаёт, берёт чистую одежду и выходит в душ.

Дверь оставляет открытой.

Решение остаётся у меня.

• • •

Пока Коста внизу, я переодеваюсь в мягкие домашние брюки и тонкую футболку. Потом долго стою у окна.

В темноте горы почти исчезают. Остаются редкие огни на другом склоне, чёрный силуэт хребта и шум реки, который днём терялся за разговорами. Дом постепенно затихает. Хлопает дверь внизу. Кто-то смеётся. Потом слышны шаги Косты на лестнице.

Он входит уже после душа. На нём тёмные домашние брюки и футболка. Волосы влажные, на предплечье висит полотенце. Останавливается у двери.

— Последний шанс отправить меня к родственникам. Дальше они заснут, и мне придётся стучать, а это унизительно.

— Закрой дверь.

Он закрывает.

Не на замок.

Я подхожу и поворачиваю защёлку сама.

Щелчок получается тихим.

Коста перестаёт улыбаться.

В комнате ничего не меняется. Та же кровать, сумки, стул возле стены, свет от маленькой лампы. Меняюсь я — или только впервые не прячусь за тем, что всё произошло случайно.

Я люблю его. От этого не исчезает ни его честность, ни моё понимание, что однажды сегодняшнего дня мне станет мало. Всё остаётся. Но сейчас я не хочу прятать собственное желание за страхом перед завтрашним утром.

— Коста.

Он ждёт.

Сердце бьётся так громко, что, наверное, его слышно внизу.

— Я х-хочу тебя. Сейчас.

Коста подходит.

Не касается. Останавливается вплотную.

— Тогда покажи, котёнок.

Раньше я ждала бы, когда он решит. Сейчас кладу ладони ему на грудь и целую первой.

Коста отвечает сразу, но руки оставляет вдоль тела.

Это почти нечестно. Его губы двигаются жадно, язык проходит по моему, дыхание тяжелеет — а ладони не помогают, не направляют, не забирают у меня ни одного решения.

Я сама поднимаюсь на носки. Сама обхватываю его за шею. Сама прижимаюсь ближе и чувствую, как под мягкой тканью брюк напрягается член.

Коста отрывается от губ.

— Ты начала. Я пока смотрю.

— Это очень… мешает.

— Что именно?

— То, что ты ничего не делаешь.

— Неправда. Я из последних сил не укладываю тебя на кровать. У меня сейчас идёт огромная внутренняя работа.

— Я её не вижу.

— Зато скоро почувствуешь. Но сначала покажи, чего хотела сама.

От этих слов стеснение не исчезает. Оно остаётся горячим на щеках, заставляет пальцы дрожать, сбивает дыхание. Только больше не останавливает.

Я снимаю с него футболку. Коста поднимает руки, помогая, и снова опускает вдоль тела. Передо мной знакомая грудь, сильные плечи, живот, который напрягается под моими пальцами.

Провожу ладонями вниз медленно. Не потому, что боюсь. Хочу почувствовать весь путь.

Коста следит за каждым движением.

— Дальше, котёнок.

Расстёгиваю брюки. Пальцы не слушаются на пуговице, и на секунду хочется отступить, пошутить, объяснить, что я волнуюсь. Коста не торопит. Только смотрит так, что волноваться становится отдельным видом удовольствия.

Брюки опускаются ниже. Под тёмным бельём его возбуждение уже невозможно не замечать.

Я провожу ладонью поверх ткани.

Коста резко втягивает воздух.

— Вот так, — произносит он тихо. — Не спрашивай, правильно ли. Смотри, что со мной делаешь.

Смотрю.

Мышцы живота напряглись. Пальцы сжались. Медовые глаза стали почти тёмными, а на скулах появилось то жёсткое выражение, от которого раньше мне хотелось отойти подальше и одновременно остаться.

Теперь остаюсь.

Сдвигаю бельё и обхватываю его ладонью. Он горячий, тяжёлый, твёрдый. Уже знакомый — и всё равно каждый раз слишком настоящий для спокойного дыхания.

Коста матерится вполголоса.

Я улыбаюсь.

— Нравится?

— Нет, блядь. Я просто стою голый по пояс с твоей рукой на члене и вспоминаю все молитвы сразу.

— Ты сказал, что будешь смотреть.

— Я смотрю. И с каждой секундой сильнее сомневаюсь в собственном решении.

Я двигаю ладонью ещё раз. Медленнее.

Его бёдра подаются навстречу раньше, чем он успевает остановиться.

Вот что я хотела увидеть.

Не красивого опытного мужчину, который всё знает заранее. Косту, у которого из-за меня срывается дыхание.

Толкаю его в грудь.

Не сильно. Он всё равно садится на край кровати, потому что понимает.

Я остаюсь между его коленями.

— Гера, — предупреждает он, когда я наклоняюсь.

— Что?

— Ничего. Просто хочу, чтобы ты знала: моя выдержка уже собрала вещи и уехала обратно во Владикавказ.

Я касаюсь губами головки.

Коста замолкает.

Не надолго.

— Вот какого хуя ты краснеешь так, будто я тебя заставил, если сама только что закрыла дверь, раздела меня и решила добить языком? — говорит он хрипло. — Не отдавай мне эту победу, котёнок. Она твоя.

От его слов становится легче дышать.

Я провожу языком медленнее, потом обхватываю его губами. Ладонь остаётся у основания и двигается вместе со мной. В раздевалке я всё время боялась ошибиться. Сейчас уже знаю его дыхание, движение бёдер, напряжение пальцев на покрывале.

И знаю, что могу остановиться.

Поэтому не останавливаюсь.

Коста запускает пальцы в мои волосы, собирает их на затылке, но не направляет. Просто держит, чтобы видеть лицо.

— Глаза подними.

Я смотрю.

Он выдыхает тяжёлое, длинное ругательство и всё-таки проводит большим пальцем по моей щеке.

— Ты ещё не понимаешь, что делаешь с мужчиной, когда смотришь снизу вот так.

Я отстраняюсь на вдох.

— Понимаю немного больше, чем в прошлый раз.

— Намного больше. В прошлый раз ты проверяла, получится ли. Сейчас, сука, пользуешься результатами исследования.

Я снова наклоняюсь, но Коста удерживает меня за волосы.

Не тянет. Останавливает.

— Хватит.

— Тебе не нравится?

Он поднимает меня одним движением и ставит между своих ног.

— Мне слишком нравится. А я не собираюсь кончить раньше, чем доберусь до женщины, которая сегодня полдня ходила передо мной в моей куртке и делала вид, что горы виноваты во всём происходящем.

Он снимает с меня футболку.

Теперь руки не держит при себе.

Ладони сразу накрывают грудь, сжимают, большие пальцы проходят по соскам. Коста целует живот, мягкий бок, след от резинки на коже. Не оставляет мне времени решить, какой частью тела нужно смущаться первой.

Я расстёгиваю бюстгальтер сама и бросаю рядом. Домашние брюки Коста стягивает вместе с бельём. Мне приходится опереться на его плечи, чтобы переступить через ткань.

Он остаётся сидеть, а я стою перед ним обнажённая.

В первый раз было страшно занимать столько места в его взгляде.

Сейчас я хочу ещё.

Коста разводит мои бёдра ладонями и проводит языком по коже чуть выше колена. Медленно поднимается, целуя внутреннюю сторону бедра. Я сжимаю пальцы на его плечах.

— Коста…

— Тише. Семья внизу.

— Ты сам всегда говоришь громко.

— У меня голос поставлен. А ты сейчас начнёшь заикаться, и внизу сразу поймут, чем мы тут заняты.

Он касается языком влажных складочек, и ноги действительно перестают держать.

Я упираюсь коленом в край кровати. Коста подхватывает под бёдра и укладывает на покрывало, не прекращая ласки. Несколько медленных движений языком — и всё, что я собиралась сказать о тонких стенах, исчезает.

Пальцы сжимаются в его волосах.

Он поднимает голову.

— Вот так держись. Не за покрывало. Оно тебе ничего хорошего не делает.

— Я и не…

Коста снова касается меня языком.

Слова заканчиваются.

Он знает моё тело лучше, чем в первый раз. Не потому, что выучил набор правильных движений. Чувствует каждую реакцию: где я напряглась, когда пытаюсь стать тише, после какого прикосновения бёдра сами подаются навстречу.

Я не лежу неподвижно. Не жду, когда удовольствие со мной случится. Держу его голову, открываюсь сильнее, двигаюсь к губам сама.

Коста замечает.

Отстраняется ровно настолько, чтобы сказать:

— Охуенно. Ещё утром извинялась перед дверью, а сейчас сама прижимаешь меня к себе. Очень последовательный котёнок.

— Не разговаривай.

Он замирает.

Я тоже.

— Что ты сказала?

Щёки горят, но я не забираю пальцы из его волос.

— П-пожалуйста, не разговаривай сейчас.

Улыбка у него становится совершенно неприличной.

— Моя женщина только что приказала мне заткнуться. В доме моего отца. Историческая поездка.

— Коста.

— Молчу.

Он не молчит, конечно. Матерится мне в кожу, когда я выгибаюсь, коротко хвалит, заставляет не прятать движения. Но длинных речей действительно больше нет.

Удовольствие возвращается быстро. Я уже знаю его начало: дрожь в животе, жар, от которого становится трудно держать ноги, желание сжаться и одновременно открыться сильнее.

Коста не даёт мне уйти от ощущения. Обхватывает бёдра, удерживает там, где ему нужно, и продолжает, пока я не закрываю ладонью губы, чтобы не закричать.

Он отводит мою руку.

— Не кусай себя. Дыши.

Я дышу ему в ладонь.

Оргазм проходит по телу медленно, глубоко, без резкого края. Бёдра дрожат у его плеч, пальцы стискивают волосы, а внутри остаётся только тепло и его имя, которое я всё-таки произношу слишком громко.

Коста поднимается надо мной.

— Вот теперь можно разговаривать?

— Не очень.

— Прекрасно. Значит, моя очередь объяснять.

Он целует меня. Я чувствую собственный вкус и не отворачиваюсь. Обхватываю его за шею, прижимаю ближе, провожу ладонью по члену. Коста вздрагивает.

— Я ещё не закончила.

— Блядь, конечно. Зачем мужчине в горах спокойная ночь, если он привёз невролога с планом убийства.

Я улыбаюсь ему в губы.

— У меня нет плана.

— Это и пугает.

Он достаёт презерватив из бокового кармана сумки.

Я смотрю.

— Ты взял их с собой.

— Я взял чистое бельё, зубную щётку и презервативы. Последовательность приоритетов можешь не анализировать.

— Но ты сказал, что ничего не ожидаешь.

— Я ничего от тебя не ждал. Но презервативы всё равно взял. Я не святой, котёнок. Я очень, блядь, надеялся.

Он надевает презерватив, потом ложится рядом и поворачивает меня на бок, спиной к своей груди. Подкладывает руку под шею, вторую проводит по животу и притягивает ближе.

Положение новое. Очень тесное. Его тело окружает меня сзади, дыхание касается затылка, ладонь накрывает грудь. Коста сгибает мою верхнюю ногу и укладывает себе на бедро.

— Удобно?

— Да.

— Не торопись отвечать.

Я прислушиваюсь к себе. Подушка под головой, спина прижата к его груди, бедро лежит на его ноге. Ничего не тянет, не давит.

— Удобно, — повторяю. — И очень… близко.

— В этом весь смысл.

Он входит медленно.

Первое ощущение — плотность. Потом тепло. Коста не двигается, пока я сама не прижимаюсь к нему сильнее и не выдыхаю.

— Вот так, — говорит он у моего уха. — Ты сама закрыла дверь. Сама подошла. Сама меня раздела. Не смей потом рассказывать себе, что просто разрешила мне взять своё. Сегодня ты выбрала меня первой.

Я поворачиваю голову, насколько могу.

— Я знаю.

— Хорошо. Тогда двигайся.

Я отвожу бёдра и возвращаюсь, глубже принимая его в себя. Коста выдыхает мне в шею и сразу перехватывает ритм.

Не резко. Не торопясь.

Каждое движение чувствуется полностью. Он входит сзади, но не оставляет меня одну перед собой. Ладонь с груди скользит вниз, прижимает живот, потом оказывается между бёдер. Вторая рука обхватывает меня поперёк талии.

Я могу только лежать внутри его объятий, двигаться навстречу и слушать, как у самого уха ломается его привычная уверенность.

— Мягкая вся, — говорит Коста, сжимая грудь. — И какого хуя я раньше считал, что мне достаточно увидеть тебя один раз и забыть к утру?

Сердце пропускает удар.

— Ты так считал?

— Котёнок, я вообще много хуйни считал до твоих шортиков. Сейчас не время для исторического обзора.

Пальцы находят чувствительную точку. Я сжимаюсь вокруг него.

Коста стонет и входит глубже.

— Ещё раз.

Я не понимаю, что именно должна повторить, но тело понимает. Поднимаю бедро выше, двигаюсь назад, сжимаю его внутри.

— Вот. Умница. Не лежи тихо. Покажи, как хочешь.

Я показываю.

Не словами. Прижимаюсь ягодицами, веду его ладонь ниже, переплетаю пальцы и сама усиливаю нажим. Коста на секунду останавливается.

— Блядь, Гера.

В его голосе нет насмешки. Только чистое охуевание.

И это делает со мной больше, чем любая похвала.

Он ускоряется. Кровать едва слышно поскрипывает, но дом молчит. За окном шумит река. В темноте нет ни больничных дверей, ни камеры, ни таймера до следующего этажа. Только его тело за моей спиной, рука между ног и голос у самого уха.

Коста говорит долго, грязно и так точно, что каждое слово будто касается отдельно. Обещает, что запомнит, как я сама потянулась к нему. Рассказывает, что сделает, когда мы вернёмся домой и между нашей кроватью и его семьёй не будет одного лестничного пролёта. Матерится, когда я двигаюсь навстречу слишком смело, и тут же требует повторить.

Я повторяю.

Удовольствие снова поднимается — уже острее. Коста чувствует, прижимает пальцы сильнее и не меняет ритм.

— Не уходи от меня. Вот здесь оставайся.

Я и не ухожу.

Второй оргазм накрывает вместе с глубоким толчком. Я прижимаюсь затылком к его плечу, сжимаю его пальцы своими и теряю дыхание.

Коста продолжает двигаться медленнее, удерживая меня, пока дрожь не становится мягче. Потом снимает мою ногу со своего бедра и вместе со мной перекатывается вперёд. Я оказываюсь на животе, он — сверху, всё ещё внутри.

Коста подтягивает под мои бёдра край покрывала, чуть приподнимая таз. Ладонью опирается рядом с моей головой, не наваливаясь всем весом.

Теперь каждое движение глубже.

Я поворачиваю лицо к нему. Коста целует висок, щёку, находит губы и двигается жёстче — без прежней осторожности, но всё ещё чувствуя каждую мою реакцию.

Мне хорошо. Не правильно, не достаточно, не так, как должно быть.

Просто хорошо.

Я цепляюсь пальцами за его предплечье и двигаюсь навстречу. Коста произносит моё имя сквозь зубы. Ритм сбивается. Ещё несколько глубоких толчков — и он замирает, прижимаясь ко мне всем телом, но удерживая вес на руках.

Несколько секунд мы не говорим.

Потом Коста осторожно выходит, снимает презерватив и уходит в маленькую ванную при комнате. Возвращается с водой и полотенцем.

— Не вставай.

— Я могу сама.

— Можешь. Но сегодня сама уже достаточно поработала. Лежи.

Он помогает мне привести себя в порядок, укрывает, ложится рядом и подтягивает к себе. Я устраиваюсь головой у него на груди.

Сердце бьётся быстро.

Не только после секса.

Коста проводит ладонью по моей спине.

— О чём думаешь?

— О том, что внизу твоя семья.

— Поздно. Они были там весь процесс.

Я прячу лицо у него на груди.

— Не говори так.

— Хорошо. Сделаем вид, что после щелчка замка все внезапно потеряли слух и жизненный опыт.

— Мы были тихо.

— Ты — почти. Я собой горжусь меньше.

Я ударяю его ладонью по груди. Он ловит руку и целует пальцы.

— Не переживай. В этой семье уважают частную жизнь. Просто обсуждают её коллективно.

— Это не помогает.

— Тогда думай о горах.

Я закрываю глаза.

Горы никуда не исчезли. Стоят за окном, огромные и тёмные. Но теперь внутри громче другое.

Я люблю мужчину, который обнимает меня после секса, спорит с техникой, кормит, ловит и сегодня весь день держал меня рядом.

И именно поэтому его «сегодня» больше не кажется мне достаточным.

Она делает его невыносимо ясным.

• • •

Просыпаюсь от света.

Он проходит сквозь неплотные шторы, ложится на стену и на руку Косты у меня на животе. Ночью я уснула в его объятиях. Утром ничего не изменилось: грудь прижата к моей спине, колено лежит между моими ногами, дыхание касается волос.

Я не двигаюсь.

Несколько минут можно не думать, что внизу его семья, что моя одежда разбросана по комнате и что вчера я сама закрыла дверь.

— Если продолжишь так напряжённо притворяться спящей, у тебя заболит шея, — говорит Коста.

— Ты давно не спишь?

— Достаточно, чтобы понять: ты уже мысленно оделась, поздоровалась со всеми и умерла за завтраком.

Я переворачиваюсь к нему.

— Я не умерла.

— Пока мы наверху.

Он целует меня медленно, ещё сонно, и ладонь на талии сжимается сильнее. Тело отзывается сразу — тёплой тяжестью внизу живота, дрожью, желанием придвинуться ближе.

Коста чувствует и улыбается мне в губы.

— Нет, котёнок. Если начнём, моя мать сама поднимется выяснять, почему её сырники остывают.

— Она не станет.

— Ты плохо знаешь женщин моей семьи.

Он всё-таки целует ещё раз. Коротко, но после него мысль об остывших сырниках перестаёт казаться угрозой.

Потом встаёт первым и подаёт мне свою футболку.

— Надень.

— У меня есть моя.

— Твоя лежит возле двери. Если пойдёшь за ней голая, завтрак окончательно сорвётся.

Я забираю футболку и жду, пока он отвернётся.

Коста не отворачивается.

— Ты серьёзно?

— Я уважаю твою стеснительность, но всю ночь провёл внутри тебя. Утром она выглядит немного формальной.

— Это не значит, что я теперь должна спокойно раздеваться при тебе всегда.

— Не должна. Но можешь. Я, если что, возражать не буду ни сегодня, ни в обозримом будущем.

Натягиваю футболку через голову и уже под ней нахожу бельё. Коста наблюдает с выражением человека, которому показали фокус и отказались объяснить секрет.

— Ты сейчас оделась, не показав мне ничего нового.

— Да.

— Жестокая женщина.

— У тебя было достаточно времени ночью.

Он замирает, потом медленно улыбается.

— Вот это сейчас сказала моя заикающаяся булочка, которая вчера извинилась перед машиной?

Я быстро натягиваю мягкие брюки.

— Я не твоя булочка.

— Хорошо. Спускайся, чужая булочка. Посмотрим, поверит ли тебе семья.

За столом уже все.

Разговор на секунду обрывается, когда мы входим вместе. Не полностью. Отец Косты продолжает размешивать сахар, дядя — резать хлеб, мать — раскладывать сырники. Только сестра смотрит сначала на меня, потом на футболку Косты, которая заканчивается на середине бёдер, и молча придвигает ко мне тарелку.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает с такой серьёзностью, что становится ещё хуже.

Коста садится рядом.

— Если кому-то хочется что-нибудь сказать, сначала вспомните, что я знаю семейные тайны всех присутствующих.

— Мы молчим, — отвечает отец.

— Папа, от вашего молчания у неё сейчас загорятся волосы.

Мать ставит передо мной сметану.

— Ешь, Герочка. На свежем воздухе нужно хорошо завтракать.

Никто не спрашивает, почему я в его футболке. От этого краснею ещё сильнее.

Разговор постепенно возвращается. Обсуждают дорогу, погоду и следующую поездку. Мать Косты считает, что в октябре здесь будет особенно красиво, и спрашивает:

— Гера, в следующий раз тоже поедешь?

Я ещё не успеваю проглотить кусочек сырника.

— Поедет, — отвечает Коста.

Все смотрят на него.

Он смотрит на меня.

— Блядь.

Сестра кладёт вилку.

— Долго продержался.

— Я хотел сказать, что она поедет, если захочет.

— Но сказал без этой малозначительной части, — замечает отец.

Коста проводит ладонью по лицу.

— Котёнок, я снова охуел. Исправляюсь. В октябре поедешь с нами, если захочешь?

В его голосе есть раздражение — только на самого себя. И что-то ещё. Уверенность, что в октябре я всё ещё буду рядом.

— Поеду, — отвечаю я.

Улыбка появляется сразу.

Он под столом кладёт ладонь мне на колено. Просто держит, пока мать добавляет мне ещё один сырник, а сестра объявляет, что теперь будет фиксировать каждую официальную попытку брата спрашивать разрешение.

После завтрака Косте звонят.

Он смотрит на экран, и пальцы на моём колене на секунду замирают.

— Я выйду.

Имя я не вижу. Узнаю позже, когда иду наверх за свитером и слышу его голос с открытой веранды.

— Лика, нет.

Я останавливаюсь на лестнице.

Подслушивать нельзя. Спуститься обратно — значит пройти мимо двери и всё равно услышать.

— Потому что не хочу приезжать, — говорит Коста. После паузы добавляет: — Ты здесь ни при чём. Я просто не хочу.

У меня внутри становится легче.

Слишком рано.

— Не знаю, что будет потом. Сегодня ответ — нет.

Тишина длится несколько секунд.

— Нет, я никого не обманываю. Гера знает, какой я. Не жди меня. Если захочу — позвоню сам.

Он отключается.

Я успеваю подняться ещё на две ступеньки прежде, чем дверь веранды открывается.

— Слышала? — спрашивает Коста.

Лгать бессмысленно.

— Да.

Он подходит ближе, но не касается.

— Я мог бы сказать, что между нами давно ничего нет. Это было бы удобно и пиздёж. Сегодня я не хочу к ней. Вчера не хотел. Все эти дни — тоже. Что будет потом, не знаю.

От честности должно становиться проще.

Мне не становится.

— Я понимаю.

— Нет. Ты сейчас опять собираешься понять меня так хорошо, что самой станет больно.

Он берёт меня за подбородок и поднимает лицо.

— Не надо делать вид, что тебе всё равно.

— Я не делаю. Мне больно.

У него напрягается челюсть.

— Знаю.

Вот она — та самая правда, которую я знала до поездки, до его семьи, до комнаты и утра в его футболке.

Только ночью она лежала где-то далеко, за горами.

Теперь стоит между нами.

Коста проводит большим пальцем по моей щеке.

— Я не поеду к ней сегодня.

— Я услышала.

Сегодня.

Он не врёт. Не прячет телефон. Не делает из меня глупую девочку, которую можно успокоить правильными словами.

И всё равно одного честного «сегодня» мне уже мало.

— Я возьму свитер, — говорю я.

Коста отпускает.

Оставшийся день проходит хорошо. Именно это оказывается труднее всего.

Мы гуляем по дороге над долиной. Сестра фотографирует нас, пока Коста пытается вытащить из моих волос сухую травинку. Его мать учит меня заворачивать начинку в тесто и хвалит слишком щедро. Отец вечером разливает чай и рассказывает историю, которую все, кроме меня, слышали много раз.

Коста остаётся рядом.

Не давит. Не требует разговора. Только иногда касается поясницы, подаёт руку на ступеньках и смотрит так, будто понял больше, чем я сказала.

В понедельник после обеда мы уезжаем.

Горы медленно отступают за окнами. Его сестра на этот раз едет с родителями, и в машине тихо. Коста держит руль одной рукой. Вторую кладёт между нами ладонью вверх.

Я смотрю несколько секунд, потом вкладываю свою.

Это не решение.

Просто я всё ещё люблю его.

Телефон Косты подключён к машине. Сообщение появляется на экране над панелью, когда до города остаётся меньше получаса.

Рита: «Финальное мероприятие подтвердили на четверг, в одиннадцать. Гера после ночного дежурства, но Наталья Андреевна сказала, что к десяти её отпустят. Текст пришлю вечером».

Коста читает и медленно убирает ногу с газа.

— Кто, блядь, опять подтвердил тебя без тебя?

— Наверное, Наталья Андреевна. Если меня отпустят к десяти, я успею переодеться и…

— Я не спрашивал, успеешь ли ты. Я спросил, какого хуя твоё время снова поделили люди, которым даже в голову не пришло позвонить тебе.

Я перечитываю сообщение.

Вчера меня спросили, хочу ли я приехать сюда ещё раз.

Сегодня за меня уже решили, что после ночного дежурства я успею на съёмку.

До города ещё полчаса.

А мне уже хочется обратно.

Глава 13. Парковка и плохая идея

Коста

До города ещё полчаса. До человека, который решил поставить Геру перед камерой после ночного дежурства, — немного больше. И это единственная причина, по которой он пока живёт спокойно.

Котёнок перечитывает сообщение так внимательно, будто между строк может появиться вопрос, который ей забыли задать. Хрен там. В сообщении есть её смена, время съёмки и чужое обещание отпустить её к десяти. Самой Геры в собственном расписании нет.

Она вытаскивает ладонь из моей, чтобы открыть переписку с Ритой. После вчерашнего звонка Лики я замечаю это сразу и злюсь на себя за то, что вообще заметил.

— Я отвечу, — говорит она.

Моя рука уже почти тянется за её телефоном. Останавливаю. В горах я один раз охуел, решив за неё. Второй подряд будет не характером, а тупостью.

— Отвечай, котёнок. Я пока представлю, как увольняю маркетинг в полном составе.

— И никому не позвонишь?

— Какая ты требовательная после знакомства с моей семьёй. Нет, не позвоню. Но если начнёшь сообщение с извинения, телефон всё-таки отберу.

Гера тихо фыркает, печатает, стирает половину и показывает мне экран:

«Рита, я буду после ночного дежурства и не подтверждала участие в одиннадцать. Давайте обсудим другое время».

— Нормально?

— Ужасно. Ни одного мата, ни одной угрозы, человек после такого может даже не испугаться. Отправляй.

Она краснеет и нажимает кнопку. Рита почти сразу отвечает: «Поняла. Перенесём на половину двенадцатого».

— Это на тридцать минут позже, — растерянно произносит Гера.

— Не придирайся. Маркетинг совершил временной прорыв.

До дома она снова кладёт ладонь в мою. Я веду машину, держу её пальцы и думаю совсем не о съёмке.

До котёнка моя жизнь была устроена охуительно удобно. Захотел женщину — позвонил. Не захотел — не позвонил. Никого не ждал, ни по кому не скучал и уж точно не считал, сколько раз за дорогу мягкий большой палец погладил мне костяшку.

Теперь я не обещал Гере ни хрена, от прежней жизни официально не отказался и всё равно уже который день не хочу в ней никого, кроме неё.

Вот эта самодеятельность собственного организма бесит особенно.

До четверга остаётся три дня. Я не возвращаюсь к сообщению и не решаю за неё ничего; просто вижу Геру в больничных коридорах, слышу её тихое «доброе утро» и каждый раз замечаю, как моя рука сама тянется поправить ей воротник.

В четверг в одиннадцать двадцать семь я жду у служебного лифта с батончиком в кармане и членом, который за последние недели окончательно решил, что голубой медицинский костюм придумали лично для его морального разложения.

В половине двенадцатого двери лифта разъезжаются, и из него выходит моя персональная причина ненавидеть рабочую форму. Голубой костюм, белый халат, собранные волосы, огромные глаза. Под глазами усталость, которую гримёр замазал, но не победил.

Гера видит меня, улыбается, делает шаг — и её чуть ведёт в сторону. Я успеваю перехватить её за талию прежде, чем пальцы коснутся стены.

— Полегче, котёнок. Ты после ночного дежурства или решила эффектно войти?

— Я нормально. Просто лифт… Коста, отпусти, на нас смотрят.

— Пусть смотрят. Может, кто-нибудь догадается принести врачу завтрак. Что ты ела?

Она отводит глаза, и я уже знаю ответ.

— Большой кофе. С молоком, поэтому не совсем натощак. И ещё у медсестры была конфета, но я не помню, съела её или положила в карман.

— Охуенный рацион. Особенно неизвестная конфета. С такой доказательной базой тебе только медицинскую рекламу снимать.

Достаю батончик, который сунул в карман утром. Не из предусмотрительности — просто я уже знаю, с кем живу. Протягиваю, и именно в этот момент оператор включает камеру.

Гера автоматически поворачивается к объективу. На её ладони лежит батончик. Рита показывает начинать, и мой невролог, не успев понять, откуда в сценарии появилась еда, честно произносит:

— Даже при напряжённом графике важно помнить о регулярном питании. Но медицинская организация не должна создавать впечатление, что сладкий батончик заменяет полноценный приём пищи или подходит всем без ограничений. Поэтому мы не будем рекламировать конкретный продукт.

Оператор медленно опускает камеру. Рита закрывает лицо планшетом, а я смотрю на котёнка и понимаю, что люблю её за профессию совершенно отдельной частью организма.

— Это не реквизит, — говорю я. — Это твой завтрак, который опоздал часов на пятнадцать.

Гера переводит взгляд на батончик, словно впервые его видит.

— А почему ты дал его во время дубля?

— Потому что надеялся незаметно спасти невролога от голодной смерти. Не учёл, что невролог начнёт защищать население от моего батончика.

Рита выглядывает из-за планшета и осторожно спрашивает:

— Можно мы это оставим?

— Нет, — отвечаем мы с Герой одновременно.

Съёмку останавливают на десять минут. Увожу Геру в пустой кабинет рядом со студией, усаживаю на стул и ставлю перед ней чай, бутерброд и опороченный батончик.

— Я не упаду, — предупреждает она, разворачивая салфетку. — У меня просто голова немного закружилась, когда лифт остановился. Там душно, я быстро встала, а потом сразу свет… В общем, это не обязательно из-за еды.

— Конечно. Еда вообще ни при чём. Бутерброд сейчас здесь как независимый консультант. Откуси и дай ему высказаться.

Гера краснеет до ушей, но кусает. Я сажусь напротив и смотрю, как она ест: медленно, аккуратно, будто хлеб тоже нужно убедить, что она никому не доставляет неудобств.

Я мог бы сказать «я предупреждал», но это будет звучать как победа в споре, которого не было. Котёнку сейчас нужен чай, еда и тишина, а не мой комментарий к её самочувствию.

Гера доедает половину и протягивает бутерброд мне.

— Даже не думай. Я тебя не для обмена кормлю.

— Он большой.

— Я тоже. Справляйся с обоими обстоятельствами.

Она давится смешком, откусывает снова — и в этот момент дверь распахивается. На пороге появляется медсестра послеоперационной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Коста Эхсарович, извините. Пациент из второй послеоперационной стал хуже. Давление держится, сатурация нормальная, но он как-то странно отвечает.

Шутки заканчиваются раньше, чем она договаривает.

Через минуту мы уже у второй койки послеоперационной. Мужчину привезли после эндопротезирования коленного сустава меньше часа назад.

Я видел его сразу после пробуждения: он назвал имя, пожаловался на пересохшие губы, одинаково сжал мне обе руки и спросил, когда сможет позвонить жене. Теперь лежит с открытыми глазами и ничего не спрашивает. Дышит сам, но на обращение поворачивает голову с задержкой. Правая рука остаётся на простыне, левая двигается; когда медсестра просит улыбнуться, один угол губ почти не поднимается.

Гера оказывается у второй стороны кровати. Не мешает, не забирает у меня пространство. Просто смотрит на пациента — и вся её домашняя мягкость исчезает из движений, оставляя точность.

— Когда он последний раз был таким, как обычно? — спрашивает она.

— Двенадцать восемнадцать, — отвечаю я. — Выполнял команды, двигал обеими руками, речь была ясная.

На часах двенадцать сорок семь. Проверяю проходимость дыхательных путей, частоту дыхания и монитор: сатурация девяносто три, давление сто семьдесят два на девяносто шесть, ритм неровный. Даю кислород, прошу экспресс-глюкозу, второй венозный доступ и анализы. Медсестра повторяет назначения вслух.

— Сергей Павлович, посмотрите на меня, — говорит Гера. — Поднимите обе руки.

Левая поднимается. Правая едва отрывается и снова ложится.

— Улыбнитесь.

Асимметрия становится отчётливее.

— Скажите, где вы сейчас.

Он пытается ответить. Получается несколько смазанных звуков.

Гера переводит взгляд на меня:

— Новая правосторонняя слабость, асимметрия лица и нарушение речи. Это не замедленное пробуждение.

Я набираю внутренний номер.

— Активируем инсультный маршрут. КТ готовить сейчас. Последнее нормальное состояние — двенадцать восемнадцать. Сообщите ответственному неврологу и заведующему, поднимите данные по антикоагулянтам.

Глюкоза — шесть и восемь. Не гипогликемия.

Зрачки равные, судорог не было. Дыхание пока держит, но сознание меняется, поэтому я остаюсь у головы, слежу за вентиляцией и не позволяю кровати двинуться раньше, чем всё необходимое будет рядом.

Гера коротко передаёт картину по телефону. Без лишнего слова, без своей обычной попытки смягчить голос, чтобы никого не побеспокоить. Называет время, динамику, сторону дефицита и то, что пациент уже успел полностью проснуться после анестезии.

Мы не заканчиваем друг за друга фразы. Нам не нужно.

Когда каталка идёт к выходу, Гера движется справа, удерживая контакт с пациентом. Я — у головы. В дверях нас встречает дежурный невролог, принимает информацию, и дальше пациент уходит по срочному маршруту на нейровизуализацию.

Только после закрывшихся дверей замечаю, что держу Геру за локоть. Не потому, что она сейчас упадёт. Мне нужно убедиться: она рядом.

Она переводит взгляд на мою руку, потом на меня:

— Я доем, — говорит тихо.

В другое время я бы нашёл, что ответить. Сейчас просто киваю.

С женщинами у меня всегда было просто. С Герой, сука, простого не осталось. Только самое важное.

Пациента принимает инсультная команда. Дальше всё будут решать снимки, время и противопоказания, а мы возвращаемся за остывшим чаем и половиной бутерброда.

Телефон Геры на столе вспыхивает три раза подряд. Наталья Андреевна просит после съёмки «ненадолго» зайти в хирургию. Рита сообщает, что уличные кадры получится доснять только в семь. Ира благодарит за ночь.

Гера читает, прикрывает глаза и несколько секунд просто сидит.

Она дочитывает сообщения и поднимает на меня глаза.

— Я сейчас отвечу сама, — говорит она, даже не глядя на меня.

— Уже понял. У меня лицо такое громкое?

— Очень. И ещё ты сжал кулак.

Разжимаю кулак и откидываюсь на спинку стула.

Гера пишет Наталье Андреевне, что в хирургию не придёт без срочной консультации. Рите отвечает, что будет готова к семи только после сна и еды. Потом перечитывает оба сообщения, краснеет, добавляет к первому «пожалуйста» и отправляет.

— Всё, — выдыхает она и смотрит на меня. — Можешь разжать челюсть. Я слышу, как у тебя зубы трутся.

— Неправда. Это больница трещит под давлением моей выдержки.

— Ты очень выдержанный.

— Издеваешься над уставшим мужчиной. Отлично. Значит, жить будешь.

Через десять минут укладываю её в комнате отдыха, ставлю рядом воду и еду, закрываю шторы. Гера сама включает на телефоне беззвучный режим, но потом ловит меня за рукав.

— Если будет что-то срочное, разбуди.

— Если будет срочное, разбудит вся больница. А если не будет — попробуй хотя бы три часа не спасать человечество. Оно переживёт. Я проверю.

— А ты куда?

— Работать. Иногда я здесь не только красивый.

— Я знаю.

Сказано сонно, без привычной паники после комплимента. Я наклоняюсь, целую её в лоб и ухожу раньше, чем решу, что три часа сна котёнку совершенно не нужны, если запереть дверь.

К семи Гера появляется на улице уже поевшей, выспавшейся и снова розовеет каждый раз, когда я поправляю на ней воротник дольше необходимого. Последний кадр Рита снимает с пятого дубля: два раза Гера сбивается под моим взглядом, один раз я честно сообщаю оператору, что виноват, ещё один портит ветер.

В семь сорок вечера финальная съёмка заканчивается.

Гера выглядит живой. Всё ещё уставшей, но уже не прозрачной. На последнем дубле не путает текст, не извиняется перед камерой и даже не падает ни на один предмет больничного имущества.

Лично я считаю это сильным финалом кампании.

Рита обнимает её, благодарит нас обоих и обещает больше никогда не ставить съёмку после дежурства.

Я обещаю запомнить.

На парковке темно. Основной поток уже разъехался, дальний ряд у хозяйственного корпуса почти пустой. Моя машина стоит под фонарём, который перегорел ещё на прошлой неделе и впервые принёс обществу реальную пользу.

Гера садится рядом, закрывает дверь и не пристёгивается. Я завожу двигатель, но она накрывает мою руку на коробке передач.

— Сначала пристегнись, котёнок.

— П-подожди. Я хотела… сначала сказать спасибо.

Она поворачивается ко мне всем телом. Щёки уже розовые, хотя я ещё ничего не сделал. В этом и проблема: я действительно ничего не сделал, а последние десять часов хотел её так, что белый халат можно было признать формой издевательства.

— За еду, сон или за то, что я весь день никого не послал нахуй при свидетелях? Уточняй, котёнок. Подвиги должны быть зафиксированы.

— За всё, — выговаривает она и вместо ремня кладёт ладонь мне на бедро. Пока невысоко.

— Тогда благодарность большая. Дома разверну полностью.

— Я не хочу ждать до дома.

Член реагирует раньше мозга. Мозг следом сообщает, что мы стоим на больничной парковке, вокруг камеры, окна и как минимум один охранник, которому совершенно незачем знать, насколько благодарен мне невролог.

— Котёнок.

— Что?

— Ты сейчас очень уставшая, сидишь в машине на территории больницы и гладишь мужчину, который весь день держался исключительно из уважения к твоей профессии. Подумай, прежде чем двигать руку выше.

Она думает ровно секунду. Потом медленно ведёт ладонь по внутренней стороне бедра и накрывает напряжённую ткань брюк.

— Я поспала. Поела. И думаю уже несколько часов.

Вот тебе и мягкий котёнок. Вырастил когти и сразу полез ими мне в ширинку. Выключаю двигатель прежде, чем от благодарности мы въедем в стену родной больницы.

— Перебирайся на заднее сиденье, котёнок. Домой я в таком состоянии по городу не поеду: либо въедем в стену, либо будем объяснять охране, почему у водителя расстёгнуты брюки.

— А на заднем сиденье, значит, всё можно? — заикается она и тут же краснеет от собственной смелости.

— Там хотя бы я не отвечаю за рулевое управление. Двигайся.

Выхожу, обхожу машину и открываю заднюю дверь со стороны Геры. Она выбирается из переднего пассажирского кресла и на секунду задерживается рядом со мной. Вокруг тихо, лишь издалека светятся окна приёмного; кладу ладонь ей на поясницу.

— Последний шанс сесть вперёд, пристегнуться и всю дорогу рассказывать, что имела в виду невинную благодарность.

— Н-не невинную, — выговаривает она, снова краснея.

Залезаю в салон через заднюю дверь со стороны водителя и устраиваюсь спиной к спинке, сдвинувшись к центру. Гера медлит секунду, потом забирается следом и закрывает дверь. Теперь между моими бёдрами ей есть место.

Гера сидит рядом, колени вместе, руки на них. Только дыхание выдаёт, что минуту назад эта скромная женщина проверяла ладонью мою способность водить машину.

— Иди сюда.

Она придвигается, оставляя между нами ещё слишком много воздуха.

— Ближе.

— Там почти не осталось места.

— На мне осталось.

Гера смотрит вниз, наконец понимая, куда именно я предложил ей сесть.

— Коста, я не знаю, как…

— Сейчас узнаешь. Колени по обе стороны от моих бёдер. Сама, котёнок. Я хочу увидеть, как сильно ты на самом деле не хотела ждать до дома.

Кладу ладони ей на талию, но не тяну. Гера краснеет так, будто я приказал раздеться посреди парковки, набирает воздух и всё-таки ставит колени по обе стороны от моих бёдер. Рабочие брюки натягиваются, мешая развести ноги удобнее.

— Вот теперь плохая идея стала организационно сложной, — сообщаю я.

Гера тихо смеётся мне в шею, уже устраиваясь удобнее.

— Ты сам сказал сесть сверху.

— Я не знал, что больница одела тебя против разврата.

— Больница меня не одевала.

— Не защищай её. У нас с ней сегодня сложные отношения.

Она поднимает лицо. Голубые глаза огромные, щёки горят, губы приоткрыты. Моя мягкая, невозможная женщина прижимается ко мне через одежду и всё ещё выглядит так, будто случайно зашла не в ту машину.

Хватаю её за затылок и целую так, как хотел весь ебучий день: жадно, глубоко, без пробного касания. Нахожу её губы, прикусываю нижнюю, провожу языком по её языку — и Гера отвечает сразу, цепляется за мои плечи, прижимается грудью и двигает бёдрами, будто натянутой ткани между нами вообще нет.

— Вот так, — отрываюсь на полвдоха и снова кусаю её нижнюю губу. — Весь день краснела, глаза прятала, хорошего врача изображала. А сама уже решила залезть на меня прямо под окнами отделения.

— Я не решила именно под окнами.

— Место не согласовала? Какая безответственность.

Она снова целует меня, явно рассчитывая заткнуть. Херово меня знает: позволяю ей несколько секунд целовать меня молча, а потом шепчу прямо в поцелуй — медленно, грязно, почти не отрываясь. Рассказываю, как хотел запереть дверь кабинета, когда она сидела передо мной с бутербродом; как считал минуты, пока она спала за стеной; как на финальном кадре смотрел не в камеру, а на её грудь под голубой тканью и прикидывал, сколько секунд понадобится, чтобы снять с неё дома эти ебучие брюки.

— А потом ты решила залезть ко мне на колени посреди парковки, — заканчиваю я. — Умная женщина. Приоритеты наконец-то на месте.

Гера прячет лицо у меня на плече.

— Не прячься. Сама начала.

— Ты это каждой говоришь?

— Нет. Другим не приходится объяснять, что после твоих серых шортиков я ни с кем не трахался. Даже Лике отказал, хотя она позвонила первой.

Она замирает и поднимает голову.

— То есть совсем ни с кем?

Блядь. Одно слово — и её ладони уже лежат не так. Она не отстраняется, но тело становится осторожнее.

— Ни с кем. До тебя была Лика. После — тишина, злость и я, который не понимает, какого хрена ему больше никто не нужен.

— А ты хотел?

— Я хотел понять, какого хуя не хочу. Потом ты влезла мне под кожу, в кровать, в семью и теперь в машину. На исследования времени не осталось.

Гера смотрит ещё секунду, потом тихо произносит «хорошо», снова прижимается ко мне и целует.

Вот это её «хорошо» сносит мне крышу сильнее любой грязной фразы.

Просовываю руки под край халата, добираюсь до мягких боков, веду ладонями выше. Она выгибается, когда накрываю грудь через тонкую ткань. Соски уже твёрдые.

— Котёнок пришёл благодарить подготовленным.

— Я ничего не готовила.

— Тем хуже. Значит, ты всегда такая под моей рукой.

Расстёгиваю верхние кнопки, сдвигаю чашку бюстгальтера и провожу большим пальцем по соску. Гера вздрагивает всем телом. Смотрит на затемнённое окно, на далёкие фонари, потом снова на меня.

— Нас могут увидеть?

— Если кто-нибудь подойдёт вплотную и очень захочет умереть.

— Коста.

— Стёкла тёмные. Дальний ряд пустой. Но мы всё равно в больнице. Поэтому брюки останутся на тебе, а вести себя тихо будет твоей задачей.

— Почему моей?

— Потому что я в себе уверен.

Она смотрит с таким недоверием, будто совсем недавно не провела со мной ночь под одной крышей с моей семьёй.

— Ты не был тихим.

— Клевета. Я был эмоционально убедительным.

Гера смеётся, и я ловлю смех поцелуем. Одновременно расстёгиваю пуговицу на её брюках. Она приподнимается на коленях, сама тянет молнию вниз. Снять брюки здесь не получится, зато моя ладонь проходит внутрь.

Под бельём горячо и мокро. Веду пальцами по влажным складочкам снизу вверх, раздвигаю их и возвращаюсь к клитору. Смех у Геры ломается на резком вдохе, бёдра сами подаются мне навстречу.

Большой палец находит клитор. Я прижимаю его, веду коротко, жёстко — и Гера дёргается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо.

— Вот так, котёнок. Не убегай от того, чего сама захотела.

Она пытается спрятать лицо, но я ловлю подбородок.

— Не прячься в моё плечо. Я хочу видеть, как ты сама двигаешься под моей рукой.

— Я не могу одновременно.

— Можешь. В горах ты сама закрыла дверь. Сегодня сама полезла ко мне. Не заставляй меня самое интересное додумывать.

Гера заставляет себя открыть глаза. Дышит часто, губы искусаны, щёки пылают. Двигается навстречу моим пальцам сначала едва заметно, потом смелее.

Господи, какая же она красивая, когда перестаёт думать, как выглядит, и просто движется навстречу.

Её ладонь опускается между нами и находит ремень.

— Что делаешь?

— Благодарю убедительно.

Чуть не смеюсь, но она расстёгивает ремень, справляется с пуговицей и проводит рукой по члену поверх белья. Теперь уже я замолкаю.

— Вот, — шепчет Гера. — Тебе всё-таки иногда полезно.

— Что именно?

— Молчать.

Котёнок окончательно охуел, и мне это нравится до потери остатков разума.

Оттягиваю бельё, освобождая член. Гера обхватывает ладонью осторожно, но не робко. Она уже знает, как мне нравится. Медленно ведёт вверх, большим пальцем собирает влагу на головке и повторяет движение.

Движение моих пальцев сбивается. Она, конечно, замечает. Не прячет глаза и делает ещё раз — намеренно, сильнее.

— Не играй со мной, котёнок.

— Ты первый начал.

— Я всегда начинаю. Это не повод пытаться меня убить.

— Я не пытаюсь.

— Тогда у тебя природный талант.

Сдвигаю мокрое бельё в сторону и медленно ввожу в неё два пальца. Даю привыкнуть, потом начинаю двигать глубже и жёстче, а большим пальцем не отпускаю клитор. Гера всхлипывает и сжимает меня ладонью так, что перед глазами на секунду темнеет.

— Осторожнее.

— Больно?

— Нет. Заебись. Именно поэтому осторожнее.

Она краснеет ещё сильнее, но руку не убирает. Начинает двигать в одном ритме с моими пальцами. В машине жарко, тесно, стёкла медленно запотевают.

— Дома я бы уже стащил с тебя всё, — говорю у её виска. — Сначала поставил бы на колени. Потом уложил. Потом посадил сверху и держал за бёдра, пока ты не перестала бы краснеть от каждого собственного движения. Но здесь нельзя. Поэтому сейчас будешь кончать от моих рук в своих ебучих рабочих брюках и запомнишь, чья это была плохая идея.

— Моя, — выдыхает она.

— Умница.

Она двигается на пальцах, прижимается лбом к моему и продолжает ласкать меня. Щёки горят, пальцы дрожат, иногда она прячет звук у меня на плече — и всё равно не останавливает ни себя, ни меня.

И это, блядь, действует на меня сильнее всего. Ускоряю пальцы, сильнее прижимаю большой к клитору. Гера сжимается внутри, бёдра начинают дрожать.

— Коста…

— Знаю. Не тормози. Двигайся как хочется.

Она прикусывает губу, пытаясь удержать звук.

— Не прячь звук. Мне нравится слышать, что я с тобой делаю.

— Здесь больница.

— Пусть слышат, как хорошо я работаю. Только потише, котёнок.

Она кивает, хотя я не просил. Ладонь на члене теряет ритм, потом снова находит. Я чувствую, как она приближается, и не отвожу глаз.

— Давай, котёнок. Сама ко мне полезла — сама забирай.

Гера выгибается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо, тело сжимается вокруг моих пальцев. Оргазм накрывает её резко, от моих рук, прямо в тесной тёмной машине; стон она успевает спрятать у меня на шее.

Я продолжаю медленнее, пока дрожь не проходит.

Когда дрожь слабеет, я хочу убрать руку, но Гера ловит меня за запястье, тяжело дышит и шепчет:

— Не останавливайся, блядь.

Мы оба замираем; голубые глаза Геры становятся круглыми от собственного голоса.

— Я не хотела ругаться. То есть хотела, чтобы ты не останавливался, а это… само. Я почти никогда так не говорю.

— Котёнок.

— Что?

— Это было самое прекрасное, что я слышал за день. А я слышал, как ты отказала Наталье Андреевне.

Она прячет лицо у меня на шее:

— Не напоминай.

— Теперь буду добиваться повторения.

— Не надо.

— Поздно. У меня появилась цель в жизни.

Её плечи дрожат от смеха. Ладонь всё ещё держит мой член и снова начинает двигаться. Вот теперь смеяться перестаю я.

— Держись за мой взгляд, котёнок. Рукой продолжай.

Гера поднимает лицо и, всё ещё краснея, говорит:

— Не останавливайся. Ты уже знаешь, что делаешь. Доведи до конца.

Она глотает воздух, кивает и усиливает движение. Я убираю пальцы из её белья, обхватываю талию и прижимаю к себе. Целую грудь, шею, губы, матерюсь между поцелуями и рассказываю ей всё, что сделаю дома, если она после этой парковки ещё сможет смотреть мне в глаза.

Гера слушает, краснеет и не останавливается.

Когда понимаю, что долго не выдержу, накрываю её руку своей и задаю ритм.

— Вот так. Сильнее. Не вздумай жалеть меня сейчас.

Она добавляет нажим — и меня сносит.

Успеваю дотянуться до пачки салфеток в кармане двери, потому что доминантный мужчина обязан думать о последствиях хотя бы за три секунды до них. Гера доводит меня ладонью, не отводя глаз, и я кончаю с её именем сквозь зубы, прижав её к себе так крепко, что между нами не остаётся воздуха.

Несколько секунд слышно только наше дыхание.

Гера тихо говорит мне в шею:

— Это была очень плохая идея.

— Неправда. Идея была охуенная. Парковка плохая.

Она улыбается мне в шею, не торопясь слезать с колен.

Я привожу в порядок нас обоих, застёгиваю её брюки, поправляю бюстгальтер и не удерживаюсь — ещё раз провожу пальцем по соску.

Гера вздрагивает и негромко произносит:

— Коста.

— Проверяю качество выполненной работы.

— Ты говорил, что молчал у Натальи Андреевны героически.

— Запас закончился.

Она остаётся у меня на коленях. Не торопится пересаживаться, гладит пальцами мой затылок. Я целую её в висок и думаю, что именно так, наверное, выглядит всё, чего я никогда не хотел: одна женщина, её ладонь на моей шее, общее утро, моя семья, её вещи в квартире и абсолютное нежелание выпустить её из рук.

Очень похоже на отношения, хотя назвать это ими я пока не готов. Вопросов дохуя.

Я ещё не назвал её своей женщиной. Но другую рядом с собой уже не представляю.

Телефон звонит в кармане двери. Гера начинает слезать, но я придерживаю её за талию.

— Сиди, — говорю я. — Сейчас отключу.

Достаю телефон. На экране — Лика. Гера видит имя, и её ладонь замирает у меня на плече.

Можно сбросить. Сделать вид, что не заметил. Перезвонить позже, когда Гера не будет сидеть рядом и видеть имя на экране.

Я никогда не прятал от Геры правду и сейчас не начинаю.

Принимаю вызов.

— Да.

Лика говорит громко. Не настолько, чтобы разобрать каждое слово, но достаточно, чтобы услышать раздражение.

— Был занят.

— Нет, не заболел.

— Я не приеду. Ни сегодня, ни завтра.

Она спрашивает про две недели. Потом — про женщину. И наконец прямо: наши встречи закончились или я просто решил взять паузу?

Говорю спокойно, почти лениво — так, как всегда разговаривал с женщинами, которым ничего не обещал.

— Сейчас я тебя не хочу. Если когда-нибудь захочу увидеться — позвоню сам. А ты меня не жди.

Рядом щёлкает дверная ручка. Гера соскальзывает с моих колен и выбирается через заднюю пассажирскую дверь. Я не удерживаю её.

— Гера.

Сбрасываю звонок, не дослушав Лику, и выбираюсь следом.

— Подожди.

Гера стоит у задней пассажирской двери, но не поворачивается.

— Я не собирался к ней.

— Я знаю.

— Тогда какого хуя ты уходишь?

Она медленно оборачивается. Щёки ещё розовые после моих рук, губы припухли от поцелуев, одна пуговица на халате пропущена. Мой котёнок. Не злой, не холодный — просто растерянный и уже почти заплакавший.

— Потому что ты ей не отказал. Не совсем.

— Я, блядь, сказал, что не еду к ней. Ни сегодня, ни завтра.

— Вот именно, — тихо произносит Гера. — А послезавтра?

Ответ застревает где-то между горлом и моей охуенной честностью.

— Я не знаю, что будет послезавтра.

Она кивает, будто именно это и хотела услышать. Только глаза опускает.

— Я знаю. Ты ничего мне не обещал. Просто после твоей семьи, после нас, после того, как ты сказал, что больше ни с кем не был… я почему-то решила, что других уже не будет. Даже если мы это вслух не назвали.

Последние слова она выговаривает с трудом, запинаясь и краснея так, будто виновата в том, что поверила мне больше, чем я позволял.

И мне, сука, нечем от неё отбиться.

— Я отвезу тебя домой.

— Не надо. Я вызвала такси.

— Отмени.

— Нет.

Тихо, без объяснений. Я слышу её «нет» и не спорю. Котёнок уже вызвала такси.

Пока я слушал Лику, она успела вызвать такси. Машина уже сворачивает на парковку.

Я могу открыть дверь своей машины, посадить её, увезти домой и по дороге объяснить всё так убедительно, что она снова начнёт понимать меня лучше себя.

Поэтому остаюсь на месте.

Гера садится в такси. Перед тем как закрыть дверь, смотрит на меня.

— Я напишу маме и несколько дней поживу в гостинице. Мне нужно подумать.

— О чём?

— О том, смогу ли я дальше быть рядом и каждый вечер бояться следующего утра.

Дверь закрывается, машина уезжает.

Я стою на больничной парковке с её запахом на руках и впервые понимаю: честность не делает меня правым.

Домой возвращаюсь через час. В прихожей нет её мягкой сумки. На кухне нет голубой чашки. Дверь комнаты открыта, часть вещей исчезла вместе с чемоданом.

— Котёнок?

Никто не отвечает. В квартире впервые некого ловить.

Глава 14. Не моя временная женщина

Коста

Гериного голубого шарфа на крючке нет.

Стою в прихожей и смотрю на пустое место так долго, будто эта мягкая тряпка могла самостоятельно вызвать такси, собрать чемодан и съебаться от мужчины, который слишком гордился своей честностью.

Не могла.

Это сделал мужчина.

В квартире ничего не произошло. Стены не раздвинулись, свет не погас, сосед сверху всё так же двигает мебель с упорством человека, которому по ночам является новый план комнаты. Только исчезли несколько Гериных вещей — и мои квадратные метры внезапно перестали быть домом. Отличный результат для мужика, который всю жизнь следил, чтобы ни одна женщина не занимала в его жизни слишком много места.

На кухне нет её чашки. Не в сушилке, не возле чайника, не на краю стола, где она оставляла её каждый раз, хотя дважды обещала ставить в шкаф. Исчез пакет с ванильным чаем, баночка мёда и маленькая ложка, которой Гера размешивала сахар так сосредоточенно, словно от этого зависело кровоснабжение головного мозга.

Мои вещи остались на местах.

Очень удобно.

Можно снова жить так, как я жил до неё: приходить когда захочу, приводить кого захочу, не объяснять никому, почему полотенце висит не на том крючке и какого хуя в холодильнике поселилась гречка в трёх одинаковых контейнерах.

Телефон вибрирует в кармане. Лика.

Следом приходит сообщение от женщины, с которой я не виделся месяца два. Потом ещё одно — от имени, которое раньше вызывало приятные воспоминания и совершенно конкретную реакцию организма.

Сейчас все три выглядят как рекламная рассылка.

Ещё неделю назад я бы выбрал одну, договорился о времени и к вечеру вспомнил, за что люблю взрослые отношения без лишних вопросов. Сейчас представляю чужие духи в прихожей, чужие туфли возле Гериных кроссовок — и внутри поднимается такое раздражение, будто эти женщины уже без разрешения полезли в мой шкаф.

Никто не полез. Никто даже не виноват.

Это я каким-то образом успел завести котёнка, потерять котёнка и теперь охраняю от других женщин пустую квартиру.

Выключаю звук и иду в комнату Геры.

Она забрала не всё. На спинке стула висит кардиган. На подоконнике лежит резинка для волос. Из-под кровати торчит один серый носок.

Наклоняюсь, достаю.

Второй нахожу возле шкафа. Третий — между стеной и тумбочкой.

Три одинаковых носка.

Или один котёнок действительно настолько опасен в быту, или где-то в мире сейчас существует четвёртый носок, которому ещё хуже, чем мне.

Раскладываю находки на кровати, фотографирую и открываю переписку с Герой.

«Ты забыла троих».

Смотрю на сообщение.

Стираю.

Это не про носки. И она поймёт.

Я тоже понимаю, поэтому впервые за много лет не знаю, что написать женщине.

Сплю херово. В половине третьего захожу на кухню, открываю холодильник и обнаруживаю, что Гера оставила мне кастрюлю супа. На крышке записка её почерком: «Разогреть. Не только кофе».

Даже уходя, котёнок позаботился, чтобы я не сдох.

Охуенно.

Ем холодным прямо из кастрюли и злюсь на неё, на себя и особенно на то, что суп вкусный.

Утром квартира выглядит ещё пустее. Не потому, что стало светло. Просто ночью можно было делать вид, что Гера на дежурстве.

В девять она пишет:

«Я приеду после смены за оставшимися вещами. Тебе удобно около семи?»

Мне неудобно, что она вообще собирается их забирать.

«Приезжай».

Без котёнка. Без шутки. Без просьбы остаться.

В больнице её вижу дважды. Сначала — через стекло ординаторской. Гера стоит у стола, объясняет что-то пациентке и показывает на снимке, где именно врачи будут смотреть изменения. Спокойная, собранная, с привычно мягким голосом. Будто вчера не сидела у меня на коленях и не уехала через пять минут. А я до сих пор вижу её лицо, стоит закрыть глаза.

Потом встречаемся у лифта.

Она прижимает к груди историю болезни и останавливается в двух шагах. Раньше я бы забрал папку, поправил воротник, провёл костяшками по шее — просто потому, что мог.

Сейчас руки приходится оставить в карманах.

— Доброе утро, Коста Эхсарович.

Эхсарович.

Вот, значит, как выглядит пиздец в официальной форме.

— Доброе, Гера Александровна.

Двери открываются. Она заходит. Я остаюсь снаружи, хотя мне тоже наверх.

— Ты не едешь?

— Передумал.

— Понятно.

Ей нихрена не понятно. Мне тоже.

Двери закрываются между нами.

Остаюсь перед серым металлом и чувствую себя редким долбоёбом. Мог войти, мог встать рядом, мог сказать хоть что-нибудь нормальное. Вместо этого подарил ей пустой лифт и своё охуительное достоинство. Достоинство довольно. Мужчина — не очень.

К семи я успеваю отработать смену, дважды послать маркетинг в пределах трудового законодательства и купить продукты, которые Гера обычно ест. Последнее особенно бесит. Она приехала забрать вещи, а я стою возле холодильника и выбираю йогурт без кусочков фруктов, потому что с кусочками котёнок почему-то не любит. Возле кассы добавляю к покупкам голубую чашку — почти такую же, как та, которую она увезла.

Рука сама снимает её с полки. Голова запоздало интересуется, нахуя покупать чашку женщине, которая больше здесь не живёт. Ответа нет. Есть только дурацкая уверенность, что голубая должна стоять рядом с моей чёрной, иначе утро выглядит неправильно.

Домой прихожу раньше неё. Убираю носки в пакет. Ставлю чайник. Переставляю чашки, чтобы не было видно свободного места. Возвращаю всё обратно, потому что это уже клиника, а я всё-таки реаниматолог.

Ключ поворачивается в замке в семь десять.

Гера входит тихо, снимает пальто и на секунду замирает в прихожей. Смотрит на меня, на закрытую дверь своей комнаты, на мои руки.

Я не двигаюсь навстречу.

Если сейчас поймаю, она растает. Я это знаю. Она тоже знает. Поэтому ловить нельзя.

— Привет, — говорит она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привет.

— Я быстро. Там кардиган и несколько вещей. Кажется, зарядка ещё возле кровати.

— И трое носков.

— Трое?

— Одного цвета. Одного размера. В разных частях комнаты. У меня есть вопросы к их происхождению.

Губы у неё дрогнули. Почти улыбнулась.

— Наверное, один был запасной.

— Запасной к какой ноге?

— Я не помню.

— Вот поэтому нельзя оставлять котёнка одного. Размножает носки и не контролирует популяцию.

Она всё-таки улыбается, и на одну секунду квартира снова становится нормальной.

Этой секунды хватает, чтобы тело сделало выводы без участия мозга. Плечи отпускает. Рука почти тянется к её талии. В голове уже готова мерзко удобная версия будущего: сейчас рассмешу ещё раз, потом коснусь, потом она останется. Я умею вести женщину туда, куда хочу. С Герой эта способность ощущается не преимуществом, а оружием, которое лучше не доставать.

Потом Гера опускает глаза.

— Я соберу вещи.

— Чай готов.

— Не надо.

— Я не предлагаю навсегда поселиться возле чайника. Просто выпей чай.

— Коста…

— Гера.

Она вздыхает и идёт на кухню. Не потому, что уступила. Потому что тоже не хочет начинать этот разговор стоя в прихожей с пальто в руках.

Садится на своё место. Я ставлю перед ней новую голубую чашку.

Она смотрит на неё дольше, чем нужно.

— Это новая?

— Старая уехала в гостиницу. Кухня без неё выглядела как человек без зуба.

— Ты купил мне чашку?

— Я восстановил интерьер. Не романтизируй хозяйственные расходы.

— У нас не сложные отношения.

— Конечно. Ты живёшь в гостинице, я разговариваю с посудой. Обычная пятница.

Гера обхватывает чашку ладонями, но не пьёт.

Я сажусь напротив.

— Давай без хождения вокруг стола. Я не изменял тебе, потому что мы не договаривались об эксклюзивности. Я ничего от тебя не скрывал. После тебя у меня никого не было. К Лике я не собирался. Сейчас не собираюсь. Я сказал ей это при тебе.

— Я знаю.

— Тогда объясни мне, какого хуя мы сидим как люди, которые делят имущество после двадцати лет брака.

Гера краснеет, но подбородок поднимает.

— Потому что мне больно.

Три слова. Тихие. Без обвинения.

И вся моя заранее подготовленная речь идёт нахуй.

Я был готов отбиваться от претензий. Объяснять правила. Напоминать, что не изменял и не лгал. На её боль у меня нет ни одного аргумента, потому что она не спорит с фактами. Она просто сидит напротив, греет ладони о мою новую чашку и расплачивается за мою честность тем, о чём я предусмотрительно не думал.

— Я не хотел сделать тебе больно.

— Я знаю. Ты вообще ничего плохого не сделал специально. Ты сразу сказал, что не обещаешь отношений. Я услышала. Правда услышала. Просто сначала думала, что смогу… что это будет только физически. Потом ты начал кормить меня, защищать, знакомить с семьёй. Спал рядом. Не приводил других женщин. И я решила, что между нами что-то изменилось, хотя ты этого не говорил.

— Изменилось.

— Для меня — да. Для тебя тоже, наверное. Но не одинаково.

— Не решай за меня.

— Я не решаю. — Она торопливо качает головой. — Именно поэтому я ушла. Я не требую, чтобы ты менялся. Не хочу проверять твой телефон, считать женщин или спрашивать, где ты был. Но я не смогу жить с тобой и каждый раз думать: сегодня ты выбрал меня, а завтра можешь выбрать кого-то ещё, потому что ничего не обещал.

— То есть тебе нужно обещание?

— Мне нужно не бояться утра.

Вот где она меня ловит.

Не кольцом. Не словом «отношения». Не требованием стать другим мужчиной.

Утром.

Тем самым следующим утром, которое я всю жизнь оставлял за дверью спальни, чтобы никому ничего не объяснять.

Я всегда считал это взрослым и удобным: никаких обещаний, никаких сцен, каждое удовольствие заканчивается вовремя. А потом появилась Гера и наполнила утро собой — сонным лицом, спутанными волосами, чашкой с двумя ложками сахара, серыми шортами, от которых у меня вставало раньше, чем включался чайник. Теперь она боится именно того времени суток, которое я успел полюбить больше ночи.

— Я не буду врать тебе ради того, чтобы ты вернулась сегодня, — говорю медленно. — Не скажу «навсегда», если сам ещё не понял, что именно способен дать. Но и делать вид, что ты для меня такая же, как остальные, не стану. Ни одна из них не жила здесь. Ни одну я не вёз к семье. Ни с одной не жрал холодный суп в три часа ночи и не думал, почему в квартире стало слишком тихо.

Гера смотрит на меня поверх чашки.

— Это очень похоже на объяснение, почему я особенная. Но не на ответ.

— Котёнок научился спорить.

— Котёнок устал угадывать.

Сказано мягко. Даже без злости.

От этого бьёт сильнее.

Встаю, обхожу стол и останавливаюсь рядом. Гера напрягается, но не отодвигается. Провожу пальцами по её щеке. Она закрывает глаза на одну секунду и тут же открывает.

Кожа тёплая. Знакомая. Под большим пальцем дёргается едва заметная жилка, дыхание у неё становится мельче, и мой член немедленно предлагает свой способ закончить разговор. Очень убедительный. Очень привычный. Именно поэтому — нет.

— Если поцелую, ты останешься?

— Наверное, — честно шепчет она.

— Поэтому не поцелую.

Моя рука соскальзывает с её лица.

Отнять её тяжелее, чем должно быть. Будто вместе с ладонью я сам убираю последнюю возможность оставить Геру сегодня. В члене пульсирует, в голове матерится всё живое, но на этот раз я не путаю собственное желание с правильным решением.

Гера смотрит так, будто именно этого от меня не ожидала.

— Я не хочу возвращать тебя членом, — объясняю. — Он у меня талантливый, но переговорщик из него хуёвый. Утром ты снова проснёшься с тем же вопросом.

Щёки у неё вспыхивают. Моя Гера всё ещё способна покраснеть даже в разгар расставания.

— Ты мог сказать менее… подробно.

— Мог. Но ты бы решила, что перед тобой другой мужчина.

Она кивает, встаёт и идёт за вещами.

Я не помогаю собирать. Стою в дверях, смотрю, как она складывает кардиган, зарядку, косметичку и пакет с тремя носками. На дне шкафа остаётся одна домашняя футболка.

— Забыла.

Гера смотрит на неё.

— Пусть пока полежит.

Не обещание вернуться. Но и не окончательная точка.

Я не трогаю футболку.

У двери забираю у неё тяжёлую сумку и несу до такси. Она не спорит. Перед тем как сесть, касается моей руки.

Коротко. Будто проверяет, что я всё ещё здесь.

— Спасибо за чай.

— Пожалуйста, Гера Александровна.

Машина увозит её обратно в гостиницу.

На следующий день нас вызывают вместе.

Мужчину из терапевтического отделения находят без сознания после коротких судорог. К моменту нашего прихода он дышит, но на обращение не отвечает. Медсестра уже подключила монитор и подготовила кислород.

Работа забирает всё личное раньше, чем мы успеваем посмотреть друг на друга.

Я становлюсь у головы, проверяю дыхательные пути, дыхание, пульс и давление. Прошу глюкозу, венозный доступ, кровь на электролиты и газовый состав. Гера с другой стороны оценивает зрачки и реакцию на боль, сравнивает движения конечностей, уточняет у врача отделения, сколько длился приступ и что пациент получал до него.

— Глюкоза нормальная, — докладывает медсестра.

— Зрачки равные, фотореакция есть. Явной асимметрии движений не вижу, — говорит Гера. — После приступа прошло меньше десяти минут. Наблюдаем динамику сознания, но причину ищем сейчас.

Я прошу готовить перевод под мониторинг. Она коротко перечисляет, что нужно исключить со своей стороны. Ни одного лишнего слова. Ни одного личного взгляда, пока пациент не начинает открывать глаза и выполнять простую команду.

Когда его передают в отделение интенсивной терапии, мы остаёмся в коридоре вдвоём.

Адреналин ещё шумит в крови. В работе с Герой всё по-прежнему правильно: она видит детали, я быстро превращаю их в действие, мы не мешаем друг другу и понимаем короткие фразы. Самое хуёвое — это никуда не исчезло вместе с её чемоданом. Наоборот. Стоит увидеть её собранной возле пациента, и желание забрать домой становится не меньше, а опаснее.

Раньше я бы положил ладонь Гере на поясницу. Она бы покраснела, но не ушла.

Сейчас между нами помещается каталка, два дежурных врача и вся моя прежняя свобода.

— Спасибо, коллега, — говорит она.

Коллега.

Лучше бы послала нахуй.

— Не за что, коллега.

Она делает шаг к лифту. Я замечаю, что воротник халата загнулся внутрь. Рука поднимается сама и останавливается в воздухе.

Гера тоже замечает.

Несколько секунд мы смотрим на мою ладонь.

Потом я опускаю её.

— У тебя воротник, — говорю.

Она поправляет сама.

— Спасибо.

И уходит.

Вечером снова нахожу три носка на кровати. Перекладываю их в верхний ящик, рядом с оставленной футболкой.

Телефон вспыхивает сообщением от Лики. Удаляю диалог, не открывая. Потом второй. Третий.

Не ради Геры. Она этого не видит и не просила.

Просто понимаю: свобода, которой я так дорожил, почему-то требует от меня делать то, чего я больше не хочу.

Гера пишет ближе к полуночи:

«До встречи по графику и медийным обязанностям я останусь в гостинице. Мне нужно немного времени. Пожалуйста, не приезжай».

Перечитываю дважды.

«Не приезжай» бесит сильнее, чем должно. Не потому, что мне запретили. Потому что я точно знаю: если приеду, она откроет. Если поцелую — впустит. Если раздену — будет стонать моё имя и на несколько часов перестанет помнить, почему ушла.

А утром вспомнит.

Раньше я бы приехал. Встал под дверью, заговорил её, прижал к стене, поцеловал — и через час котёнок снова лежал бы подо мной, красный, мягкий и готовый простить всё, чего я даже не обещал не делать.

Именно поэтому не еду.

Пишу одно слово:

«Хорошо».

Потом кладу телефон экраном вниз и решаю не пользоваться тем, как легко её тело забывает все разумные доводы рядом со мной.

Если Гера вернётся, то не потому, что я снова заставил её забыть собственное «нет».

А потому, что у неё появится причина сказать мне «да».

Глава 15. Нет — и всё

Гера

В гостинице всё осталось таким же, как в мой первый день во Владикавказе.

Светлые стены. Узкая кровать. Чайник, который выключается так громко, словно сообщает об этом всему этажу. Два одинаковых полотенца и зеркало напротив входа, где невозможно не увидеть себя сразу после того, как убежала от мужчины, которого любишь.

Я изменилась.

Наверное. Пока изменения выглядят как женщина в гостиничной пижаме, которая десять минут держит в руках чайный пакетик и никак не может решить, положила она сахар или только подумала об этом. Очень взрослая, самостоятельная женщина. Особенно если не смотреть на чемодан, перегородивший половину комнаты.

Не сильно. Я всё ещё ставлю чемодан поперёк прохода, спотыкаюсь о него через минуту и прошу прощения у двери, когда задеваю её локтем.

Но теперь хотя бы понимаю, почему мне больно.

Это не потому, что со мной что-то не так. Не потому, что Коста красивее, опытнее и мог бы выбрать женщину, которая не краснеет от слова «бедро». Не потому, что я оказалась недостаточно лёгкой для отношений без обязательств.

Я просто не умею любить временно.

У меня любовь почему-то сразу расползается по всей жизни. Ей мало постели и закрытой двери. Она лезет в продукты, графики, запасные носки, в вопрос, ел ли Коста, в желание услышать его ключ в замке. Я могла сколько угодно называть это физическим влечением, но физическое влечение не оставляет человеку суп и не скучает по тому, как он матерится на неработающий чайник.

Телефон лежит рядом на подушке. Последнее сообщение от Косты — «Хорошо».

Я просила не приезжать. Он не приехал.

Всю ночь мне хотелось одновременно поблагодарить его и обидеться.

Утром звонит мама.

— Ты опять в гостинице? — спрашивает она после второй минуты разговора.

Я смотрю на однотонную стену.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя голос гостиничный.

— Как это?

— Ты говоришь тише, чем обычно, и всё время прислушиваешься, не идёт ли кто-нибудь по коридору. Что случилось?

— Ничего. Просто… в квартире временно неудобно.

— Сосед?

Я молчу.

— Красивый анестезиолог? — уточняет мама.

— Почему сразу красивый?

— Некрасивого ты бы уже описала по фамилии, должности и стажу. А этого две недели называешь только соседом.

Закрываю глаза.

— Мам, мы поссорились.

— Вы успели стать парой?

— Нет. В этом и проблема.

Мама ждёт. Она умеет ждать лучше всех знакомых мне людей и поэтому обычно получает правду.

— Он сразу сказал, что отношений не обещает, — начинаю я. — А я сразу сказала, что мне такое не подходит. Потом мы почему-то продолжили жить вместе, работать, целоваться, ездить к его семье и… в общем, продолжили. Я решила, что он изменил мнение. Он решил, что ничего не обещал. Технически он прав.

— А тебе от его технической правоты легче?

— Нет.

— Тогда зачем она тебе?

Я перебираю край одеяла.

— Чтобы не обвинять его в том, чего он не делал.

— Можно не обвинять человека и всё равно не соглашаться на то, от чего тебе плохо.

Это звучит очень просто. Наверное, важные вещи вообще часто звучат просто, пока не приходится делать их самой.

— Я его люблю, — говорю впервые вслух.

От признания становится не легче и не страшнее. Просто всё внутри наконец получает правильное имя. Не слабость. Не ошибка. Не последствия совместного проживания с очень красивым мужчиной. Любовь — большая, неудобная и совершенно не умеющая помещаться в те границы, которые Коста обозначил в самом начале.

Слова не ломают комнату. Чайник не взрывается. Потолок остаётся на месте.

Только я начинаю плакать.

— Ох, Герочка.

— Всё нормально. Я не поэтому… То есть поэтому, но это не значит, что нужно срочно приезжать или звонить ему. И вообще ты не знаешь его номер.

— Пока не знаю.

— Мам.

— Не буду вмешиваться. Но послушай меня: любовь не делает тебя обязанной соглашаться. Даже если мужчина очень красивый.

— Он не только красивый.

— Вот теперь я уверена, что всё серьёзно.

После разговора я долго сижу на кровати, потом умываюсь, собираю волосы и еду в больницу.

Работа помогает до тех пор, пока не появляется расписание.

В ординаторской меня встречает Илья с таким лицом, будто уже виноват, но надеется, что я ещё не заметила.

— Гера Александровна, у меня просьба. Очень неудобно, правда. У ребёнка сегодня выступление, жена не успевает, а у меня вечерняя часть дежурства. Ты не могла бы подменить? Я потом обязательно…

Раньше я сказала бы «да» до того, как он закончил.

Отказ уже стоит где-то за зубами, но выпустить его страшно. Илья не давит. Он выглядит усталым и виноватым, у него действительно важная причина. Именно поэтому моё «нет» немедленно начинает казаться жестоким, эгоистичным и почти преступным. В голове выстраивается очередь оправданий, каждое очень убедительно объясняет, почему чужая необходимость важнее моего сна.

Сейчас открываю календарь.

— Сегодня у меня консультации до шести, а завтра утренний обход.

— Я знаю, но там только до полуночи. Если всё спокойно, можно будет поспать.

Слово «только» всегда очень маленькое до тех пор, пока его не добавляют к чужой ночи.

Илья ждёт. Ему действительно нужно попасть к ребёнку. Он не плохой человек и не пытается специально воспользоваться мной. Просто однажды я согласилась, потом ещё раз, и теперь моё время кажется окружающим свободным местом в расписании.

— Я не смогу взять дежурство целиком, — произношу и сразу чувствую, как начинает гореть лицо. — То есть я понимаю, что выступление важно. Я могу остаться до восьми, чтобы ты успел, если найдётся человек на ночь. Или взять твою следующую субботнюю консультацию. Но до утра не останусь.

— Там правда обычно спокойно.

Сердце стучит так, будто я отказываюсь спасать пациента, а не оставаться после полного рабочего дня ещё и на ночь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всё равно нет.

Слово выходит тише, чем хотелось, но не рассыпается. Я жду, что Илья обидится. Что в его лице появится то самое выражение, после которого я обычно сдаюсь и начинаю спасать всех сразу. Ничего не появляется.

Илья смотрит на меня секунду, затем кивает.

— Понял. Спасибо, что предложила до восьми. Я спрошу Артура.

Он уходит.

Ничего не рушится.

На меня не перестают смотреть как на хорошего врача. Ребёнок не остаётся без отца. Больница не закрывается из-за одного моего «нет».

Я сажусь и несколько секунд просто дышу.

В рабочем чате появляется сообщение Риты: «Коллеги, на следующей неделе нужен короткий дополнительный ролик. Гера и Коста предварительно согласны, время уточним».

Предварительно я не согласна.

Пальцы дрожат, пока печатаю:

«Рита, я пока не подтверждала участие. Пришлите, пожалуйста, дату и продолжительность, после этого я отвечу».

Стираю «извините» в начале.

Отправляю.

Сообщение остаётся на экране. Ни молнии, ни увольнения, ни коллективного осуждения. Только две синие галочки. Удивительно, сколько лет я боялась знаков препинания в собственных предложениях.

Через минуту Рита отвечает: «Конечно. Моя ошибка».

Оказывается, иногда достаточно одного предложения.

Хотя внутри меня оно заняло примерно двадцать семь лет.

До обеда Косту не вижу. После обеда вижу сразу слишком близко.

Он выходит из лестничной двери, я поворачиваю за угол, и мы едва не сталкиваемся. Коста успевает поймать меня за локти. Тепло его ладоней проходит через халат мгновенно.

— Осторожнее, котёнок.

Он произносит это привычно. Потом лицо меняется, и руки разжимаются.

— Извини.

Коста никогда не извиняется за прикосновения.

Мне становится ещё больнее.

Потому что его ладони уже знают мои локти, талию, бёдра и каждое место, где я начинаю дрожать. А теперь он держит их вдали от меня так осторожно, будто я стала не женщиной, которую он целовал до потери мыслей, а свежим ожогом. Хочется самой вернуть его руки. Хочется вспомнить, зачем я ушла. Оба желания одинаково сильные, и от этого внутри тесно.

— Всё нормально.

— Нет. Нормально ты жила у меня дома. А сейчас мы посреди коридора изображаем незнакомых врачей и оба врём.

— Мы не незнакомые.

— Охуенно. Уже легче.

Он выглядит невыспавшимся. Ворот хирургического костюма расстёгнут, волосы растрёпаны, под глазами тени. Всё равно красивый так, что рядом с ним хочется одновременно заикаться и совершать ошибки.

— Ты ел? — спрашиваю я.

Коста смотрит на меня несколько секунд.

— Нет.

Достаю из сумки контейнер с сырниками. Я взяла их два, потому что в гостинице завтрак включён, а привычка кормить Косту почему-то тоже включилась.

Протягиваю.

— Возьми.

— Ты ушла от меня и всё равно носишь мне еду.

— Я не перестала о тебе беспокоиться.

Это почти признание, только в контейнере с сырниками. Говорить о чувствах Косте страшно. Кормить его значительно проще. Еда не требует обещаний и не спрашивает, что будет послезавтра.

— Вот это и делает всё совсем хуёво, Гера.

Он забирает контейнер, но не открывает.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Из приёмного отделения зовут невролога. Почти одновременно у Косты звонит служебный телефон.

Через несколько минут мы оказываемся у одной кровати.

Женщине утром провели небольшую урологическую операцию под спинальной анестезией. Чувствительность и движения должны постепенно возвращаться, но медсестру насторожило, что слабость в ногах не уменьшается, а усиливается. Пациентка жалуется на резкую боль в спине и не чувствует, когда её касаются ниже определённого уровня.

— Сначала было одинаково с обеих сторон, — говорит медсестра. — Сейчас левая нога почти не двигается.

Коста уже просматривает анестезиологическую карту и время введения препаратов. Я прошу пациентку согнуть колени, пошевелить стопами, сравниваю силу и чувствительность справа и слева. Проверяю, где именно меняется ощущение прикосновения.

Слабость асимметричная и нарастает. Это не похоже на обычное равномерное окончание блока.

— Есть задержка мочи и новая сильная боль в спине, — говорит врач отделения.

— Ждать нельзя, — отвечаю я. — Нужно срочно исключать компрессию спинного мозга или корешков, в том числе гематому. Нужны экстренная визуализация и нейрохирург.

Коста поднимает голову от карты.

— Согласен. Я организую мониторинг и перевод. Поднимайте нейрохирурга, МРТ предупреждаем сейчас.

Он не повторяет за мной громче. Не объясняет всем, что я имела в виду. Не забирает решение.

Просто делает так, чтобы оно немедленно стало действием.

Мы работаем рядом без лишних слов. Он следит за жизненно важными показателями и готовностью к транспортировке, я фиксирую динамику неврологического дефицита и передаю картину нейрохирургу. Личное между нами исчезает до тех пор, пока пациентку не увозят.

После закрывшихся дверей личное возвращается сразу.

Сначала запах его кожи и знакомого одеколона. Потом память о ладонях. Потом всё остальное — гостиничная кровать, пустая половина ночи, голубая чашка на его кухне. Моё тело вообще не понимает, что мы сейчас пытаемся принять разумное решение. Оно видит Косту и голосует за немедленную отмену разума.

Коста стоит напротив, сжав челюсть. Я знаю, что ему хочется коснуться меня. Мне хочется сильнее.

Ни один из нас не двигается.

— Хорошо увидела, — говорит он.

— Медсестра хорошо заметила изменение.

— Она заметила, что что-то не так. Ты сказала, что именно нельзя пропустить.

От похвалы становится тепло и неловко.

— Спасибо.

— Не говори мне «спасибо» таким голосом. Я и так держусь на честном слове, а оно у меня последнее время ненадёжное.

Я краснею.

Конечно. Даже когда у меня разбито сердце, этот мужчина способен одной фразой отправить всю кровь к лицу. Очень полезная физиологическая особенность. Можно не делать анализы — достаточно поставить рядом Косту и наблюдать кровообращение в реальном времени.

Коста коротко улыбается и уходит первым.

К вечеру нас вызывают на встречу с Натальей Андреевной, заведующей PR-направлением и сотрудницей отдела кадров. На столе лежат распечатки смен, съёмок и сообщений из рабочего чата.

Раньше я бы села возле Косты. Сейчас выбираю стул напротив. Он замечает, но ничего не говорит.

Наталья Андреевна начинает с того, что никто не хотел создавать мне неудобства. Рита извиняется за сегодняшнее сообщение. Отдел кадров объясняет, что неофициальные замены вообще не должны попадать в итоговый график без подтверждения обеих сторон.

Все смотрят на меня.

Ладони становятся влажными. Я вытираю их о халат под столом.

Хочется найти глазами Косту и получить от него привычную уверенность. Он сидит напротив и действительно смотрит на меня. Не спасает. Не кивает, что говорить. Просто остаётся рядом — такой большой, злой за меня и непривычно тихий. И я вдруг понимаю: если сейчас справлюсь сама, он будет гордиться сильнее, чем если разнесёт этот кабинет вместо меня.

— Я не думаю, что кто-то делал это специально, — начинаю я. — И я действительно соглашалась помогать. Но иногда я соглашалась на одно дежурство, а потом в расписании появлялись ещё консультации или съёмка. Или я писала «ладно» человеку лично, а в общем чате это уже звучало как утверждённое решение. Я понимаю, что сама должна была уточнять. Просто… мне сложно отказывать, и я не хочу, чтобы это считалось согласием на всё остальное.

Голос дрожит. Я делаю вдох.

— Поэтому я прошу, чтобы замена смены подтверждалась отдельно мной и ответственным за график. И чтобы съёмка не ставилась в отдых после дежурства без отдельного вопроса. Если я отказываюсь, это не значит, что я не хочу помогать больнице или плохо отношусь к коллегам. Это значит только то, что я не могу именно сейчас.

Наталья Андреевна кивает и делает пометку.

— Это разумно. Так и закрепим.

Я ждала спора. Объяснений. Может быть, раздражения.

Получаю правило на одном листе.

Коста молчит.

Ни разу не перебивает. Не добавляет, что предупреждал. Не рассказывает, сколько раз находил меня без еды и сна. Только сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на всех так, что новое правило, вероятно, переживёт даже смену руководства.

После встречи я выхожу в коридор. Коста идёт следом.

— Гера.

Останавливаюсь возле стеклянной двери, ведущей в закрытый переход между корпусами.

— Ты специально молчал? — спрашиваю я.

— Да.

— Тебе было трудно?

— Невыносимо. У меня минимум семь охуительных замечаний, два предложения уволить людей и одна речь минут на сорок.

Я улыбаюсь.

— Почему не сказал?

— Потому что говорила ты. И, котёнок, у тебя получилось без моей артиллерии.

Щёки снова нагреваются.

— Я боялась.

— Видел.

— Но всё равно сказала.

— Тоже видел.

Он делает шаг ближе. Я чувствую знакомый запах, тепло, то, как тело сразу вспоминает его раньше головы.

— Я скучаю, — говорит Коста.

У меня сжимается горло.

Он не улыбается и не прячет признание в шутке. От этого два слова становятся опаснее всех его грязных обещаний. Я скучала по его голосу за стеной, по тяжёлым шагам, по огромному телу, которое занимало половину кухни, по ощущению, что рядом со мной человек, способный поймать и меня, и всё, что я опять уронила.

— Я тоже.

— Вернись домой.

Вот оно.

Самое простое слово, которое я хочу сказать больше всего.

Да.

Вместо него получается:

— Нет.

Внутри что-то рвётся сразу после произнесённого слова. Я хочу забрать его обратно, прижаться к Косте, сказать, что передумала, и уехать домой. Но тогда завтра снова проснусь рядом с ним счастливой и испуганной одновременно. Моё «нет» — не отказ от него. Это единственное, чем я сейчас могу защитить возможность когда-нибудь остаться.

Коста замирает.

Я тороплюсь объяснить, пока смелость не закончилась:

Слова толкаются, цепляются друг за друга. Я слышу собственное заикание и ненавижу его, потому что именно сейчас хочется говорить красиво и чётко. Потом понимаю: Коста не отводит глаз. Ему не нужна красивая речь. Он ждёт правду, даже если я буду собирать её по одному дрожащему слогу.

— Не потому, что я тебя не люблю. Я люблю. Очень. И не хочу делать из тебя другого мужчину. Мне нравится, что ты громкий, что ты ругаешься, что говоришь ужасные вещи и почему-то умеешь после них быть самым надёжным человеком в комнате. Я не прошу тебя стать тихим, романтичным или перестать нравиться женщинам. Но я не могу быть соседкой, с которой ты спишь, пока тебе удобно. Не могу быть тайной, временной женщиной или… бонусом к служебной квартире. Я не смогу каждый день ждать, когда тебе снова захочется прежней жизни.

Говорю всё быстрее, запинаюсь, переставляю слова, но не останавливаюсь.

— Я не требую свадьбу. Не прошу обещать мне всю жизнь прямо сейчас. Мне нужно знать, что пока мы вместе, других нет. Не только сегодня. Не только потому, что ты несколько недель никого не захотел. А потому, что ты выбрал. Если ты не можешь, я пойму. Правда. Только тогда я останусь в гостинице и буду учиться жить без тебя, потому что рядом я так не смогу.

Коста молчит.

Впервые за всё время нашего знакомства Коста Эхсарович Котаев молчит не ради эффекта.

Ему действительно нечего ответить — пока.

Я делаю шаг назад. Автоматическая дверь начинает закрываться и зажимает край моего халата.

Меня дёргает назад.

— Да ёб твою… дверь!

Коридор замирает вместе с Костой.

Я тоже замираю.

Дверь послушно открывается, выпуская халат.

— Я не хотела, — шепчу я. — То есть двери я хотела сказать что-нибудь неприятное, но не именно это. Она меня зажала.

Коста смотрит на меня так, будто только что увидел восьмое чудо света.

— Повтори.

— Нет.

— Хотя бы последнее слово.

— Дверь?

Он закрывает глаза и смеётся. Не громко. Устало и почти счастливо.

— Господи, котёнок. Ты признаёшься мне в любви, выставляешь условия, посылаешь больничную дверь — и думаешь, что я сейчас способен принять решение.

— Я не выставляю условия. Я объясняю, на что могу согласиться.

Коста перестаёт смеяться.

— Знаю.

Он подходит, освобождает окончательно смятый край халата и разглаживает ткань ладонью. Не касается тела, хотя пальцы проходят совсем рядом.

— И впервые не стану отвечать быстрее, чем понял вопрос.

— Хорошо.

— Но и ты пойми одну вещь. Я не отпускаю тебя потому, что мне похуй. Я отпускаю, потому что если сейчас прижму к этой ебучей двери, ты скажешь «да» раньше, чем решишь. А мне нужно твоё настоящее.

В глазах начинает щипать от слёз.

Он всё понял. Не пообещал немедленно всё, чего я хочу, не попытался заговорить меня и даже не воспользовался тем, что рядом с ним у меня плохо работают колени. Просто услышал. Наверное, именно поэтому сейчас хочется нарушить собственное решение сильнее всего.

— Оно у тебя уже есть.

— Нет, Гера. Пока у меня есть женщина, которая любит меня и всё равно уходит. Остальное я проебал сам.

Он наклоняется, касается губами моего лба и сразу отступает.

— Иди в гостиницу, котёнок.

— А ты?

— А я впервые в жизни попробую стать мужчиной, к которому ты вернёшься не после хорошего секса и красивой речи. А потому, что рядом со мной тебе больше не придётся бояться следующего утра.

Коста уходит по коридору, не оборачиваясь.

Я остаюсь возле двери, прижимаю ладонь ко лбу и понимаю: моё «нет» ничего между нами не уничтожило. Оно впервые оставило место для правильного «да».

Глава 16. Выбор Котаева

Коста

Котёнок сказал мне «нет».

Слово до сих пор звучит в голове отдельно от всего остального. Не тихое. Не жалкое. Не то, которое можно обойти улыбкой, поцелуем или правильно поставленной ладонью. Маленькое Герино «нет» каким-то образом оказалось размером с мою охуевшую жизнь.

Не испугалась. Не перепутала. Не заикнулась на половине и не согласилась, потому что я стоял слишком близко.

Посмотрел своими огромными голубыми глазами и сказал:

«Нет».

Я должен злиться.

Вместо этого со вчерашнего вечера хожу по больнице с ощущением, что Гера впервые доверила мне что-то действительно ценное. Не тело — его она уже отдавала. Не удовольствие — с ним мы разобрались настолько подробно, что некоторые стены служебной квартиры до сих пор можно опрашивать как свидетелей.

Она доверила мне границу.

И теперь всё зависит от того, что я с ней сделаю.

Можно обидеться, назвать это несовместимостью и вернуться туда, где ни одна женщина не задавала вопросов о послезавтра. Телефон полон простых решений. Только от одной мысли о них внутри не свобода, а брезгливое раздражение. Будто мне предлагают обменять живую Геру — со всеми её страхами, заиканием, тремя носками и нежностью — на аккуратную пустоту, которая раньше считалась идеальной.

Раньше было проще. Женщина хочет большего — я повторяю правила. Не устраивает — дверь никто не запирал. Удобная система: честная, чистая и совершенно безопасная для человека, который никогда не оставался один в квартире с тремя женскими носками и кастрюлей супа.

Гера не потребовала от меня стать другим.

Она просто отказалась ломать себя об того, кем я был.

И вот это, сука, оказалось сильнее любого ультиматума.

Утром начинаю с Лики.

Её имя на экране не вызывает ни желания, ни привычного предвкушения. Только неприятную ясность: если оставлю хотя бы одну такую дверь приоткрытой, каждое обещание Гере будет красивым пиздежом. Не потому, что обязательно войду. Потому что заранее обеспечу себе возможность.

Звоню сам. Она отвечает после второго гудка.

— Что случилось?

— Ничего. Поэтому разговор будет коротким.

— У тебя коротких разговоров не бывает.

— Сегодня медицинское чудо. Я больше не позвоню тебе ради секса. Ни через неделю, ни через месяц, ни когда мне станет скучно или хуёво. И ты мне не звони в расчёте, что я передумаю.

На другом конце становится тихо.

— Та женщина?

— Гера.

— Значит, всё-таки она.

— Она.

— А если у вас не получится?

Хороший вопрос. Старый я обязательно оставил бы себе эту дверь. Не обещал, не закрыл, сохранил удобный запасной выход.

Именно так я жил: никогда не врал, зато очень внимательно формулировал правду, чтобы она ничего от меня не требовала. Удобная мужская магия. Формально чист, фактически всегда стоишь одной ногой за порогом.

— Тогда я останусь мужчиной, который проебал Геру. Но к тебе запасным вариантом не вернусь. Это будет нечестно и к тебе тоже.

Лика долго молчит, потом выдыхает:

— Ты впервые говоришь со мной как с человеком, а не как с красивым номером телефона.

— Не преувеличивай. Раньше нас обоих устраивало, что разговаривать необязательно.

Она смеётся.

— Иди к своему неврологу, Коста.

— Собираюсь.

— Надеюсь, она тебя помучает.

— Уже. Профессионально.

Заканчиваю разговор и пишу ещё двум женщинам. Без длинных прощаний, покаяния и внезапной любви ко всему человечеству. Просто сообщаю, что встреч больше не будет.

Удалять номера не обязательно. Я не подросток, которого контакт в телефоне способен затащить в постель против воли.

Но удаляю.

Экран на секунду становится непривычно пустым. Никакого трагического ощущения отрезанной свободы. Ни хера. Только облегчение — тяжёлое, взрослое и немного пугающее. Как будто наконец закрыл дверь не потому, что за мной гонятся, а потому, что выбрал, где хочу остаться.

Не для Геры. Она не станет проверять.

Для себя. Чтобы не оставлять собственным правилам лазейку, в которую потом можно будет красиво отползти.

На следующий день захожу к Наталье Андреевне с проектом нового порядка подтверждения смен и медийных задач. Проект подготовил отдел кадров после встречи. Я прочитал его ночью, добавил два пункта и шестнадцать комментариев, из которых половина содержала слова, не рекомендованные для внутренней документации.

В чистовой версии мат убрали.

Смысл оставили.

— Коста Эхсарович, — начинает Наталья Андреевна, — мы уже договорились, что всё изменим. Необязательно было приходить лично.

— Обязательно. Потому что «изменим» в больнице иногда означает «повесим новый лист рядом со старым и продолжим как привыкли». Мне нужен приказ, отдельное подтверждение замен и нормальный интервал между ночным дежурством и съёмкой.

— Гера Александровна просила не это.

— Правильно. Она просила уважать её ответ. Об остальном прошу я — как врач, которого тоже снимают, и как человек, которому надоело смотреть, как хороший специалист превращается в бесплатную заплатку для дыр в расписании.

— Вы сейчас говорите за неё?

Вот он, вопрос, на котором старый Коста уверенно бы поскользнулся.

— Нет. За себя она вчера сказала сама. Я говорю за себя и подписываюсь под правилами, которые будут одинаковыми для всех. Гера мне не подчиняется. Я не буду решать, когда она может работать, отдыхать или сниматься. Но если её имя снова появится в графике без подтверждения, у вас появлюсь я. Очень громко.

Наталья Андреевна снимает очки.

— Вы умеете сформулировать нормальное предложение без угрозы?

— Умею. Но тогда люди не чувствуют серьёзность момента.

Она прячет улыбку и ставит подпись.

К обеду порядок уходит заведующим отделениями и PR-службе. Гера получит его общей рассылкой. Моего имени в документе нет.

Так и должно быть.

Ещё сутки уходят на жилищный отдел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Смешно: с женщинами я годами решал всё одной честной фразой, а чтобы официально закрепить за Герой её собственное место в квартире, нужны подписи, печати и сотрудница, которая трижды спрашивает, точно ли мы не родственники. На четвёртый раз отвечаю, что собираюсь исправить этот недостаток, и она перестаёт задавать вопросы.

Служебную квартиру выделяли сначала мне, потом туда подселили Геру на основании нового договора, который почему-то всё ещё лежал «на оформлении». Фактически она имела право жить там, но комплект ключей числился один, а все бытовые вопросы проходили через меня.

Очень удобная территория Котаева.

Очень хуёвая основа для общего дома.

Я провожу в кабинете сорок минут, спорю с администратором, нахожу подпись руководителя и получаю два официальных экземпляра договора плюс новый комплект ключей.

Теперь Гера не живёт у меня.

Мы оба живём там.

Остаётся самое сложное — не документы, не женщины и не правила. Слова.

С ними у меня обычно проблем нет. Я могу говорить во время интубации, семейного ужина, секса и собственной казни. Иногда одновременно.

Но речь, от которой зависит, вернётся ли Гера, не складывается.

Пишу три варианта в заметках. Первый похож на административный приказ. Второй — на признание человека, которому недавно провели лоботомию. В третьем слово «котёнок» встречается девять раз, а смысл не встречается вообще.

Больше всего бесит не отсутствие слов. Бесит страх. Я могу спокойно держать чужую жизнь на ладонях, когда монитор орёт и времени на решение несколько секунд. А перед дверью гостиничного номера боюсь, что Гера посмотрит своими голубыми глазами и скажет ещё одно «нет». Правильное. Заслуженное. Такое, после которого придётся уйти и жить с пониманием, что выбрал женщину слишком поздно.

Удаляю всё.

Покупаю цветы.

Просил у девушки в магазине что-нибудь нежное, но не похоронное, красивое, но не такое, будто я украл клумбу возле ресторана, и достаточно серьёзное для женщины, которая послала автоматическую дверь.

Она собрала огромную композицию с белыми розами, какой-то зеленью и двумя длинными ветками, торчащими вверх как антенны.

Выглядит так, будто я несу украшение для торжественного открытия нового корпуса.

Идеально.

К гостинице приезжаю после восьми. Сижу в машине пять минут, смотрю на свет в её окне и понимаю мужчин, которые репетируют предложение перед зеркалом. Ебать, вот откуда такие мысли.

Свет горит. Значит, она там. В нескольких этажах от меня ходит по маленькой комнате, наверняка цепляется пижамой за мебель, ставит чайник и пытается не думать обо мне. От этой картинки грудную клетку стягивает сильнее, чем от любой ревности. Чужой мужчина рядом с ней когда-нибудь — мысль неприятная. Гера одна из-за меня сегодня — невыносимая.

Не предложение.

Пока.

Просто обещание, которое я обязан выдержать.

Поднимаюсь на этаж и стучу.

Гера открывает не сразу. На ней серые домашние шорты и широкая футболка.

И у меня на секунду заканчивается вся взрослая речь. Я пришёл обсуждать верность, дом и будущее, а смотрю на голые ноги и думаю, что Вселенная — бессовестная сука. Она могла выдать котёнку длинные домашние штаны. Могла хотя бы не напоминать мне в решающий момент, насколько сильно я хочу эту женщину во всех доступных положениях.

Те самые шорты.

Мой организм мгновенно вспоминает, с чего началась его самостоятельная жизнь, и предлагает решить конфликт старым надёжным способом.

— Даже не начинай, — предупреждаю собственный член.

Гера моргает.

— Я н-ничего не сказала.

— Ты — нет. Это у меня организм решил, что серые шорты означают амнистию.

Она опускает взгляд, понимает, с кем именно я веду переговоры, и вспыхивает до ушей.

— Коста…

— Всё, договорился. До конца разговора ведёт себя прилично. Можно войти?

Гера замечает букет. Глаза становятся ещё больше.

— Это мне?

— Нет, котёнок. Я обычно хожу по гостинице с цветами и жду, кто откроет мне в коротких шортах. Конечно, тебе.

— Он очень… большой.

— Я просил нежный. У флориста своё представление о моей личности.

Гера отступает, впуская меня.

Комната слишком маленькая для меня, неё и букета. Ставлю цветы в ведёрко для охлаждения напитков, потому что ваза гостиничного номера сдаётся первой.

Гера остаётся возле двери.

— Ты зачем приехал?

— Сделать то, что ты просила.

— Я просила не приезжать.

— Три дня назад. Я выдержал. Можешь отметить в календаре: Коста Котаев способен выполнять просьбы дольше одного полового акта.

Она краснеет, но не улыбается.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Достаю из внутреннего кармана договор и кладу на стол. Рядом — ключи.

— Что это?

— Твоё право жить в квартире без моего разрешения. Отдельный комплект. Договор оформлен на нас обоих. Ты больше не подселённая ко мне женщина и не гостья на моей территории.

Гера подходит, берёт бумаги и читает первую страницу. Пальцы начинают дрожать.

— Ты сделал это сегодня?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты права. Я поселил тебя в своей жизни так же, как в квартире: дал место, кормил, ловил, трахал, защищал — и всё равно оставил за собой право однажды сказать, что это была временная договорённость. Очень удобно для меня. Очень хуёво для тебя.

Она поднимает глаза.

В них нет прежней готовности поверить мне только потому, что я говорю уверенно. Гера слушает. Хочет поверить — вижу. Но больше не отдаёт мне решение за нас двоих. И, сука, именно сейчас я понимаю, насколько красивой она становится, когда остаётся мягкой и всё равно не сдаёт себя.

— Коста…

— Не перебивай. Я долго молчал. Сейчас имею законное право на большой объём речи.

Гера прижимает договор к груди и кивает.

Я становлюсь напротив. Не касаюсь. Если начну с прикосновения, дальше говорить будет значительно труднее, а член опять решит, что его назначили заведующим переговорами.

— Когда ты появилась в больнице, я действительно не увидел женщину. Увидел странного маленького врача, который разговаривает с пациентами спокойно, а со мной — как будто я внезапная проверка на профпригодность. Ты всё роняла, краснела и соглашалась на любую просьбу. Я решил, что завёл котёнка. Покормить, защитить, снять с верхней полки. Никакой трагедии.

Уголки её губ дрогнули.

— Потом ты вышла в этих ёбаных серых шортах, и у котёнка внезапно обнаружилась задница. Моя спокойная благотворительная деятельность закончилась в ту же секунду.

— Коста.

— Это важная часть хронологии. Не мешай.

Она закрывает ладонью пылающую щёку.

— Я захотел тебя. Сначала именно так — просто трахнуть. Красиво, долго, с удовольствием, потом объяснить, что никто никому ничего не должен. Рабочая схема. Только ты почему-то не поместилась в неё. Я видел тебя с пациентами. Видел, как ты замечаешь то, что другие пропускают. Как боишься заговорить со мной в коридоре и не боишься спорить, когда человеку опасно. Как моя семья за один вечер решила, что ты наша, а я вместо того, чтобы охуеть и сбежать, сидел рядом и думал, куда поставить твою чашку дома.

Гера уже не прячет глаза.

— Я говорил, что ничего не обещаю, потому что считал это честностью. На самом деле это была страховка. Я мог делать всё, что делает мужчина в отношениях, получать от тебя всё, что получает мужчина в отношениях, и в любой неудобный момент напоминать: мы же не договаривались. Я не врал тебе. Но устроился, сука, очень выгодно.

— Ты не пользовался мной.

— Не специально. От этого не легче.

Подхожу ближе. Между нами остаётся один шаг.

— Ты спросила, что будет послезавтра. Теперь отвечаю. Послезавтра других женщин не будет. Через неделю не будет. Пока мы вместе — не будет вообще. Не потому, что ты запретила. Не потому, что мне временно никто не нравится. Потому что я выбрал тебя и закрыл остальные двери сам.

Она втягивает воздух.

Пальцы сильнее сжимают бумаги. Её выдаёт всё: быстрый пульс на шее, дрогнувшие губы, колени, которые она едва заметно сводит вместе. Но мне уже мало знать, что тело согласно. Я жду, пока согласится вся Гера — со страхом, разумом и тем будущим утром, которого она больше не хочет бояться.

— А если мы поссоримся?

— Будем орать. Ты, скорее всего, тихо и с пояснениями. Я — громко, талантливо и с матом. Потом разберёмся. Но я не пойду трахать другую женщину, чтобы доказать себе свободу.

— Если тебе станет скучно?

— С тобой? Котёнок, я за две недели нашёл носок в холодильнике и чайный пакетик в аптечке. Я мечтаю хотя бы об одном скучном дне.

— Носок был не в холодильнике.

— Значит, у нас ещё и неизвестный диверсант. Тем более не уйду.

Она улыбается сквозь слёзы.

— Я не стану тихим, Гера. Не перестану материться, смотреть на красивых женщин и говорить вещи, от которых ты краснеешь до ключиц. Не стану идеальным мужчиной из твоей головы.

— У меня нет идеального мужчины в голове.

— Теперь есть. Просто у него сложный характер.

Смех у неё срывается вместе со слезами.

— Но я стану твоим, — заканчиваю я. — Не на ночь. Не пока удобно. Не до следующего звонка. Твоим мужчиной. И ты будешь моей женщиной — не тайной, не временной и не бесплатным приложением к квартире. Если всё ещё захочешь.

Гера смотрит на меня долго. Потом на ключи. Снова на меня.

— Ты "удалил" женщин из своей жизни ради меня?

— Нет. Я прекратил связи ради себя. Потому что больше их не хочу. Ради тебя я приехал сюда и честно говорю, чего хочу вместо них.

— Чего?

— Тебя. Дома. Утром. После дежурства. Злую на дверь. Сонную на кухне. Голую в моей постели. Врачом рядом со мной. Женщиной, которую я выбрал. Всю.

Гера роняет ключи.

Звон металла режет тишину, и напряжение наконец трескается. Я смотрю на ключи у наших ног и думаю, что это, пожалуй, самое точное признание от Геры Чудо: женщина только что услышала, как я закрыл прежнюю жизнь и отдал ей ключ от общей, — и немедленно уронила доказательство.

Они ударяются о пол с громким звоном.

Мы оба смотрим вниз.

— Я волновалась, — шепчет она.

— Конечно. Ключи напали первыми.

Наклоняемся одновременно, сталкиваемся лбами. Она охает, я матерюсь, потом мы оба начинаем смеяться.

Поднимаю ключи и вкладываю ей в ладонь.

— Так что, Гера Александровна? Вернёшься домой?

Она закрывает пальцы вокруг кольца с ключами.

— Д-да.

Одно слово.

Правильное.

Настоящее.

Беру её лицо в ладони и всё равно не целую.

— Ещё один вопрос. Ты возвращаешься потому, что поверила мне, или потому, что я стою близко и у тебя снова закончился кислород?

— Я поверила. Но кислород тоже заканчивается.

— Отлично. Значит, документы подействовали.

Она прижимается щекой к моей ладони.

— Коста.

— Что?

— Поцелуй меня.

Теперь можно.

Целую её медленно. Без жадности первых разов, без попытки доказать, кто ведёт. Просто прижимаюсь губами, чувствую, как она выдыхает, как пальцы цепляются за мою рубашку. Провожу языком по её нижней губе, она открывается мне и сама подаётся ближе.

В этом поцелуе нет привычной победы. Я не добился своего, не переиграл её, не заставил забыть отказ. Она сама вернулась ко мне — и от этой простой мысли внутри поднимается такое дикое, почти злое облегчение, что хочется прижать сильнее и одновременно держать осторожно, как единственное, что я однажды уже умудрился выпустить из рук.

Терпения хватает на несколько секунд. Потом оно заканчивается.

Подхватываю Геру под бёдра и усаживаю на край стола. Бумаги съезжают, ведёрко с цветами опасно качается.

Ловлю его одной рукой.

— Я знала, что они упадут, — шепчет она мне в губы.

— Это ты на них плохо влияешь.

Ставлю ведёрко на пол и возвращаюсь между её коленей.

Гера обхватывает меня ногами.

— Мы в гостинице, — напоминает она.

— Я заметил. Кровать маленькая, стены тонкие, цветы похожи на похороны моей свободы. Очень символично.

Она смеётся, но ладони уже тянут рубашку из брюк.

Перехватываю запястья.

— Домой.

— Что?

— Первый секс после того, как ты стала моей женщиной, будет дома. В нашей квартире. Не в номере, куда ты сбежала от меня.

Гера краснеет от слов «моя женщина». Я чувствую, как её колени сильнее сжимают мои бока.

— А до дома?

— Будешь терпеть.

— Это далеко.

— Двадцать минут.

— С пробками тридцать.

— Котёнок внезапно разбирается в дорожной обстановке.

— Я просто уточняю.

— Уточнила. Слезай.

Она не двигается.

— Гера.

— Я три дня тебя не видела.

Вот и вся её инициатива: тихая, красная, с глазами опустившимися на мою грудь — котёнок способный снести мне остатки контроля.

Отпускаю её запястья, провожу ладонями по бёдрам под шортами и сжимаю мягкую задницу.

— Я тоже, котёнок. Поэтому если сейчас не слезешь, домой мы уедем нескоро.

Она медленно разжимает ноги.

В машине Гера сидит рядом и держит ладонь на моём бедре. Не двигает выше. Просто держит.

Этого хватает, чтобы дорога превратилась в персональный круг ада.

— Ты специально?

— Что?

— Положила руку туда, где я не могу её снять, потому что пообещал довезти тебя домой.

— Я просто соскучилась.

— Если ладонь поднимется ещё на два сантиметра, соскучится уже дорожная полиция.

Гера прячет улыбку и оставляет руку на месте.

Дом встречает нас тишиной.

Она входит первой. Останавливается в прихожей, замечает свой шарф на крючке, домашнюю футболку на спинке стула и голубую чашку на кухонном столе.

Поворачивается ко мне.

— Ты ничего не убрал.

— Три носка убрал. Они жили слишком независимо.

Гера ставит сумку на пол.

— Я дома?

Закрываю дверь на замок.

— Да.

— И ты… мой?

— Полностью. Но сейчас тебе придётся проверить качество передачи имущества.

Она краснеет, улыбается и делает шаг ко мне сама.

Ловлю за талию, прижимаю к двери и наконец целую так, как держал в себе все эти дни. Жадно. Глубоко. Сминаю её губы, веду языком навстречу, чувствую, как она цепляется пальцами за волосы и тянется всем телом.

Вот теперь сдерживаться незачем. Её мягкий живот прижат к моему, грудь сминается о торс, бёдра раздвигаются, принимая меня ближе. Я чувствую её всю через тонкую одежду и охуеваю от того, насколько сильно соскучился не только по сексу. По весу её тела. По тёплым пальцам в волосах. По тихому звуку, который она издаёт перед тем, как окончательно перестаёт думать.

Три дня назад я мог бы взять это без единого обещания. Она бы позволила. Сегодня каждое её движение принадлежит мне именно потому, что я сначала отдал ей выбор. От понимания собственничество внутри становится почти звериным: моя. Не потому, что не смогла уйти. Потому что ушла — и вернулась сама.

— Вот теперь, — говорю между поцелуями, — слушай внимательно. Я три дня не трогал тебя, не приезжал, не тащил обратно и даже позволил ебучему букету занять половину машины. Моё правильное поведение закончилось у этой двери.

— Я заметила.

— Ещё ничего не заметила.

Подхватываю её, она обнимает меня ногами. Несу в комнату, не отрываясь от губ. Гера смеётся, когда задеваю плечом косяк.

— Осторожно.

— Это квартира узкая. Я идеален.

— Ты ударился.

— Зато тебя не уронил. Приоритеты, котёнок.

Кладу её на кровать и остаюсь сверху, удерживая вес на руках. Волосы рассыпались по подушке, щёки горят, грудь быстро поднимается под футболкой.

Гера подо мной выглядит одновременно знакомой и совершенно новой. Та же мягкость, те же огромные глаза, та же привычка поджимать пальцы на ногах, когда волнуется. Только между нами больше нет недосказанного «пока». Я могу смотреть на неё и не считать минуты до утра, когда придётся снова объяснять собственные правила.

Несколько секунд просто смотрю.

— Что? — шепчет она.

— Запоминаю, как выглядит женщина, ради которой я добровольно закрыл все запасные выходы.

— И как?

— Очень довольная собой.

— Я не довольная. Я волнуюсь.

— Врёшь. Глаза счастливые.

Она пытается отвернуться. Беру за подбородок.

— Не прячь. Я слишком долго ждал именно этого взгляда.

Гера снова смотрит на меня.

— Ты точно не пожалеешь?

— О том, что выбрал тебя? Нет. О букете — возможно. Ни хуя он не нежный.

Она смеётся. Целую улыбку, потом спускаюсь к шее. Медленно провожу губами по коже, прикусываю там, где пульс бьётся быстрее всего. Гера выгибается и запускает пальцы мне под рубашку.

— Сними, — просит она.

— Что именно?

— Рубашку.

— Уточняй сразу. У меня большие планы.

Сажусь на колени, расстёгиваю пуговицы. Гера смотрит. Раньше обязательно отвернулась бы, а сейчас взгляд скользит по груди, животу, ремню и задерживается ниже.

— Нравится?

Она краснеет.

— Да.

— Громче.

— Мне нравится.

— Умница.

Сбрасываю рубашку и тяну с неё футболку. Под ней мягкий домашний бюстгальтер. Расстёгиваю, освобождаю грудь и накрываю ладонями.

Тяжёлая, тёплая, идеально ложится в руки. Большими пальцами обвожу напряжённые соски и наблюдаю, как по коже пробегает мелкая дрожь. Гера кусает нижнюю губу, будто пытается удержать звук, и это действует на меня грязнее любого крика. Слишком нежная снаружи. Слишком отзывчивая под моими ладонями. Моё персональное наказание за все годы, когда я считал, что любую женщину можно спокойно отпустить после ночи.

Гера закрывает глаза.

— Нет. Сегодня будешь смотреть, как я тебя хочу. Хватит прятаться внутри собственной головы.

Она открывает глаза, когда я провожу большими пальцами по соскам. Дыхание сбивается. Наклоняюсь, обхватываю один губами, ласкаю языком, второй перекатываю между пальцами. Она стонет тихо, всё ещё помня стены.

— Это наш дом, котёнок. Здесь можно не шептать.

— Соседи.

— Переживут. Они пережили меня до тебя — заслужили услышать улучшенную версию.

Гера смеётся и тут же всхлипывает, когда слегка прикусываю сосок.

— Коста.

— Да. Именно.

Спускаюсь ниже, целую мягкий живот. Она напрягается по привычке, пытается втянуть его.

Кладу ладонь сверху.

— Даже не думай. Я три недели мечтаю добраться до тебя, и твоей попытки уменьшиться. Лежи красиво.

— Я не умею красиво.

— Ты лежишь голая подо мной. Уже справилась.

Снимаю шорты вместе с бельём. Гера остаётся передо мной полностью открытой и всё равно не закрывается руками. Только колени пытаются сойтись.

На секунду меня накрывает не похоть — хуже. Гордость. Она лежит передо мной обнажённая, красная до груди, до сих пор смущённая собственным желанием, но больше не пытается стать меньше. Позволяет смотреть. Доверяет. И мой член от этого становится таким твёрдым, что собственные брюки начинают казаться орудием пытки.

Развожу их ладонями.

— Ты сама попросила показать, что я выбрал тебя. Смотри.

Провожу языком по внутренней стороне бедра, медленно приближаясь туда, где она уже влажная. Гера приподнимается на локтях.

— Коста, ты…

— Да.

— Но я хотела тоже…

— Успеешь. Сегодня у нас длинная программа.

Прижимаю её бёдра к постели и касаюсь языком клитора.

Вкус, тепло, первый резкий толчок её тела навстречу — всё сразу бьёт в голову. Гера тихо всхлипывает, и звук проходит по позвоночнику прямо вниз. Я держу её крепко, раскрываю шире и не даю спрятаться ни от ласки, ни от моего взгляда. Хочу видеть, как она теряет аккуратность. Как хорошая, стеснительная Гера перестаёт думать о стенах, соседях и правильных словах.

Гера резко втягивает воздух. Веду медленно, дразню, чередую язык и губы, пока её пальцы не находят мои волосы. Она сначала только держится, потом осторожно тянет меня ближе.

Вот так.

Не просьба из вежливости. Не согласие, потому что я начал.

Её собственное желание.

— Сильнее, — выговаривает она.

Поднимаю взгляд.

— Что сильнее?

Щёки вспыхивают до ушей.

— Ты понимаешь.

— Понимаю. Но хочу услышать.

— Л-ласкай сильнее.

— Где?

— Коста.

— Котёнок.

Она закрывает лицо ладонью.

— Я сейчас уйду.

— Голая?

Гера начинает смеяться, и я пользуюсь тем, что она перестала думать, возвращаюсь к клитору жёстче и быстрее. Смех обрывается. Бёдра дёргаются, пальцы снова вплетаются в волосы.

Добавляю два пальца, медленно ввожу, чувствую, как она принимает, как сжимается вокруг них. Нахожу ритм, от которого её спина выгибается над постелью.

Веду пальцы вверх, нащупывая место, от которого её бёдра сами приподнимаются к моей ладони. Язык не прекращает движения. Всё её тело отзывается на мои руки и голос — влажное, дрожащее, уже совсем не тихое. Это не последовательность ласк. Это охуительная власть: точно знать, где прикоснуться, как удержать, когда замедлиться, чтобы Гера перестала контролировать каждую реакцию раньше, чем успеет её испугаться.

И ещё более охуительная ответственность — не взять больше, чем она сама сейчас отдаёт.

— Вот здесь? — спрашиваю, усиливая движение.

— Да.

— Теперь умеешь отвечать.

— Н-не разговаривай.

— Поздно. Ты выбрала Костаева. В комплект входит голосовое сопровождение.

Довожу её почти до края и замедляюсь.

Гера открывает глаза, растерянная и возмущённая.

— Почему?

— Потому что я обещал длинную программу. И потому что хочу, чтобы первый раз сегодня ты кончила со мной внутри.

Поднимаюсь. Она тянется ко мне, целует сама — жадно, не смущаясь собственного вкуса на моих губах. Пальцы находят ремень.

Её внезапная жадность срывает во мне последний тонкий слой приличий. Гера целует неумело, зато честно: тянет ближе, ловит язык, дышит рвано и всё время касается, будто проверяет, действительно ли получила меня целиком. Я позволяю несколько секунд. Потом приходится оторваться, иначе длинная программа закончится, не пережив ремня.

— Сними всё, — просит она.

— Вот теперь узнаю свою женщину.

Раздеваюсь под её взглядом. Когда освобождаю член, Гера замирает, будто видит меня заново.

Её глаза медленно опускаются и становятся ещё больше. Щёки вспыхивают, но взгляд не убегает. Я чувствую себя последним самодовольным ублюдком — и мне ни капли не стыдно. Женщина, которая недавно боялась произнести лишнее слово, рассматривает меня так, что член дёргается у неё на глазах.

— Что?

— Я успела забыть, какой ты…

— Какой?

Она сглатывает.

— Большой.

— Отлично, продолжай.

— Самоуверенный.

— Это уже про меня целиком.

Она проводит ладонью от основания к головке. Медленно. Проверяя реакцию. Я сжимаю зубы.

— Котёнок, сегодня я и так на пределе. Не проверяй, насколько быстро закончится твоя длинная программа.

— Я соскучилась.

— Это ты уже говорила в машине. Очень опасная универсальная отговорка.

Тянусь к тумбочке, достаю презерватив и надеваю под её внимательным взглядом. Гера всё ещё краснеет, но не отворачивается.

Накрываю её ладонь своей, задаю несколько движений, потом убираю.

Она продолжает сама. Сначала осторожно, прислушиваясь к каждому моему вдоху. Потом увереннее. Большой палец скользит по головке, ладонь сжимается плотнее, и у меня темнеет в глазах. Хочется перевернуть её немедленно, войти до конца и показать, что именно она делала со мной все эти дни, даже когда находилась в другой части города.

— Повернись.

Румянец доходит у Геры до плеч, но она поворачивается, встаёт на колени и опирается ладонями о матрас. Делает всё медленно, прекрасно понимая, какой вид мне открывает. Когда-то серые шорты только обозначили эту задницу. Сейчас передо мной вся мягкая, круглая красота, из-за которой моя налаженная жизнь пошла по пизде.

Провожу ладонью по ягодице.

Мягкая плоть тёплая и упругая под ладонью. Я медленно оглаживаю обе ягодицы, развожу их, большим пальцем прохожу вдоль мокрых складочек снизу вверх. Гера вздрагивает и сильнее прогибается, хотя наверняка ещё не поняла, что сама подаётся мне навстречу.

— Знаешь, сколько раз я представлял тебя раком?

— Нет.

— Я тоже сбился.

Сжимаю мягкие ягодицы, развожу и снова касаюсь пальцами между ног. Гера уже влажная, раскрытая для меня. Она опускает голову, волосы падают вперёд.

Собираю их в ладонь и мягко тяну, заставляя поднять лицо.

— Не прячься. Спину прогни.

Гера медленно прогибается: опускает плечи ниже, приподнимает бёдра и отдаёт мне именно то положение, которое я потребовал.

— Хорошая девочка.

Ладонь опускается на ягодицу с коротким звонким шлепком.

Кожа под рукой мгновенно розовеет. Не ярко, только тёплым следом моих пальцев. Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается тёмное, тяжёлое удовольствие. Не от боли — от того, что Гера доверяет мне определить эту грань и знает: я не промахнусь.

Гера вздрагивает и оглядывается.

— Больно?

— Нет.

— Нравится?

Она краснеет сильнее.

— Я не знаю.

Провожу по месту удара, успокаивая кожу, и повторяю немного сильнее.

Её бёдра сами подаются назад.

— Теперь знаешь?

— Д-да.

— Скажешь, если хватит.

— Скажу.

Ещё один шлепок. Потом второй по другой ягодице. Между ними глажу, раздвигаю и ласкаю клитор пальцами, пока Гера не начинает двигаться навстречу моей руке.

— Вот какой котёнок прятался под халатом. Краснеет, заикается и сам подставляется.

— Я не подставляюсь.

— Конечно. Это кровать движется.

Она смеётся, и я вхожу одним плавным движением.

Смех превращается в стон.

Её тело обхватывает меня сразу — горячо, плотно, до короткой вспышки перед глазами. Вся моя грязная самоуверенность на секунду сдыхает. Остаётся только необходимость не двинуться слишком резко и не кончить как мальчишка после первого толчка. Великолепный Коста Котаев, покоритель женщин. Три дня без котёнка — и уже ведёт внутренние переговоры с собственными яйцами.

Останавливаюсь глубоко, держу её за бёдра и даю привыкнуть. Внутри горячо и тесно настолько, что на несколько секунд из моей головы исчезают все красивые речи.

— Коста?

— Жив. Проверяю, как охуенно узко в тебе.

— И как?

— Подозрительно. Сейчас перепроверю.

Начинаю двигаться медленно. Вывожу почти полностью и возвращаюсь глубже. Гера сжимает простыню, подаётся назад, ловит мой ритм.

С этой стороны она кажется ещё мягче: тонкая талия между моими ладонями, круглая задница встречает каждое движение, волосы рассыпаны по спине. Я смотрю, как исчезаю в ней, как влажно блестит кожа, и контроль превращается в физическое усилие. Хочется вбиваться жёстко, заставить кровать ударяться о стену и наконец вытрахать из себя страх, что мог её потерять. Вместо этого держу темп. Сначала Гера должна почувствовать не мою панику, а то, что я никуда не тороплюсь и не исчезну после.

— Не терпишь? — спрашиваю у её уха, наклоняясь сверху.

— Что?

— До дома. Говорила, далеко.

— Коста…

— Тридцать минут пережила. Горжусь.

Она пытается ответить, но я ускоряюсь. Держу за волосы одной рукой, второй нахожу клитор. Теперь слова у неё рассыпаются окончательно.

— Так лучше?

— Да.

— Громче.

— Да, Коста.

— Ещё.

— Быстрее.

Вот она — моя мягкая, красная до ушей женщина, которая знает, чего хочет именно сейчас, и не боится попросить.

Её просьба действует сильнее любого стона. Гера не угадывает, чего хочу я, не старается быть удобной и не ждёт команды. Она сама требует больше. И я даю — с охуевшей радостью мужчины, которому доверили не только тело, но и право довести его до предела.

Даю ей быстрее. Жёстче. Подстраиваю движения пальцев под каждый толчок, чувствую, как она приближается.

— Не останавливайся, — выдыхает она. — Пожалуйста.

— Не остановлюсь. Сегодня можешь не просить вежливо.

Она поворачивает голову, ловит мой взгляд через плечо.

— Тогда не останавливайся, блядь.

Меня прошивает от её редкого, всё ещё непривычного мата.

— Вот теперь идеально.

Ускоряюсь ещё. Гера вскрикивает, тело напрягается подо мной, внутри сжимается волнами. Я держу её, пока оргазм проходит через всё тело, пока колени не начинают дрожать и она не опускается грудью на постель.

Её накрывает резко. Живот сжимается, ягодицы дрожат под моими ладонями, пальцы судорожно хватают простыню. Я продолжаю двигаться ровно настолько, чтобы продлить каждую волну, и наблюдаю, как из неё уходит контроль. Гера не выглядит аккуратной. Она растрёпанная, влажная, громкая и такая красивая, что у меня сводит челюсть от необходимости не закончить вместе с ней.

Вот ради этого стоило закрыть все двери. Чтобы никогда больше не гадать, кому достанется эта женщина после меня. Никому. Я, блядь, выбрал. Она тоже.

Не выхожу. Замедляюсь, целую между лопаток, даю ей отдышаться.

— Всё хорошо?

— Очень.

— Продолжать можешь?

Она поворачивает лицо к подушке, щёки пылают.

— Ты обещал длинную программу.

— Умница.

Медленно выхожу, переворачиваю её на спину и снова устраиваюсь между ног. Теперь хочу видеть всё. Подкладываю под бёдра подушку, вхожу медленно, наблюдая, как меняется её лицо.

После оргазма она ещё слишком чувствительна. Первое движение заставляет её задрожать и крепче обхватить меня ногами. Я не спешу. Даю принять всю длину, останавливаюсь глубоко и провожу ладонью от колена к бедру, дальше по животу, к груди. Теперь подо мной не отдельные части красивого тела. Вся Гера — моя женщина, и я наконец позволяю этой мысли занять голову без аварийного выхода.

— Глаза не закрывай.

— Мне стыдно.

— За что?

— Я не знаю. Ты так смотришь.

— Как мужчина, который три дня представлял, что может больше никогда тебя не увидеть здесь. Привыкай.

Она поднимает ладони к моему лицу.

— Я тоже боялась.

— Больше не будешь.

— Ты не можешь обещать, что мы никогда не поссоримся.

— Не могу. Обещаю другое: ни одна ссора не сделает тебя временной.

Гера целует меня первой.

Двигаюсь внутри медленно, глубоко, не отрываясь от её губ. Она обнимает ногами, ладони скользят по спине. В этой позе нет места игре в равнодушие. Только её тело под моим и взгляд, который не прячется.

Каждый толчок прижимает нас теснее. Её соски трутся о мою грудь, дыхание смешивается с моим, ногти оставляют на спине горячие дорожки. Так значительно опаснее, чем сзади. Там можно спрятаться за похотью, ритмом, видом её задницы. Здесь Гера смотрит прямо на меня, и вместе с удовольствием приходится чувствовать всё остальное: нежность, страх, облегчение и дикое желание остаться в этом теле не только до собственного оргазма.

Постепенно темп снова становится жёстче. Беру её запястья, прижимаю над головой одной рукой. Второй провожу по груди, животу, нахожу клитор.

Она выгибается подо мной, но руки не вырывает. Наоборот — пальцы раскрываются, отдавая мне контроль. От этого доверия окончательно срывает тормоза. Вхожу глубже, меняю угол, большим пальцем веду по набухшему клитору короткими точными кругами. Гера уже слишком чувствительна, и каждый раз её живот вздрагивает раньше, чем она успевает вдохнуть.

— Коста… я больше не могу.

— Сможешь. Не торопись.

— Ты всегда такой уверенный?

— Нет. Только когда прав.

Она смеётся и тут же стонет, потому что меняю угол. Её ноги выше обхватывают меня, движение становится глубже.

— Вот так?

— Да.

— Тогда держись.

Я веду её снова — голосом, ладонью, каждым движением. Говорю, какой красивой она становится, когда перестаёт извиняться за удовольствие. Как буду трахать её утром, если она снова выйдет на кухню в серых шортах. Как посажу на стол, пока остывает кофе. Как теперь ни одна женщина, кроме неё, не войдёт в мою комнату.

Слова выходят грязными и почему-то честнее всех признаний, которые я репетировал в машине. Я не обещаю ей отвлечённое «навсегда». Я рассказываю наше завтра так, как умею: её голая задница на кухонной столешнице, кофе, который опять остынет, мои руки на её бёдрах и закрытая дверь, за которой больше не будет никого чужого.

Гера краснеет, заикается, просит меня замолчать и одновременно прижимается ближе.

— Выбери что-нибудь одно, котёнок.

— Не молчи. Просто… не говори так подробно.

— Это невозможно. Ты связалась с человеком широкого словарного запаса.

Под её смехом нахожу нужный ритм. Второй оргазм приходит медленнее. Я чувствую его раньше неё — по тому, как меняется дыхание, как пальцы впиваются в мои запястья, как бёдра начинают встречать каждый толчок.

— Отпусти себя, — говорю тихо. — Я держу.

Она смотрит прямо на меня, когда её накрывает. Не прячет лицо. Не кусает губы до боли. Произносит моё имя — громко, растерянно, счастливо.

Вторая волна разворачивается медленнее и глубже. Я чувствую, как она сначала замирает, потом вся подаётся вверх, будто хочет принять ещё больше. Влажные сокращения обхватывают член одно за другим. Её голос ломается на моём имени, глаза блестят, и у меня окончательно исчезает возможность держаться отдельно от неё.

Этого хватает.

Через несколько движений кончаю следом, прижавшись лбом к её лбу и удерживая её под собой так, будто всё ещё есть риск, что исчезнет.

Оргазм вышибает воздух и остатки мыслей. Я вхожу глубоко в последний раз, замираю, стиснув зубы, и чувствую, как всё тело сводит от долгой, почти болезненной разрядки. Гера не отводит взгляда. Держит меня за плечи, принимает весь вес и то хриплое, совершенно некрасивое «блядь», которое я выдыхаю ей в щёку.

Вот как, оказывается, ощущается мой выбор. Я потный, растрёпанный, до сих пор внутри своей женщины и абсолютно не желаю оттуда уходить.

Несколько минут никто не говорит.

Для нашей пары это почти клиническая смерть.

Гера первой проводит пальцем по моей щеке.

— Ты жив?

— Нет. Но умер очень довольным.

— Тебе нельзя умирать. У нас документы на двоих.

Открываю глаза.

— Котёнок шутит после секса. Всё, развитие завершено, можно выпускать в дикую природу.

— Я никуда не пойду.

Три простых слова.

Прижимаю её крепче.

— Правильный ответ.

Через десять минут несу Геру в душ, потому что ноги у неё дрожат, а она пытается доказать, что может дойти сама.

Тело у неё расслабленное, тёплое, щёка лежит у меня на плече. Я чувствую слабую улыбку кожей и понимаю, что раньше после секса всегда любил пространство: отвернуться, вдохнуть, вернуть себе отдельность. Сейчас нести её кажется естественнее, чем отпустить на пол.

— Можешь, — соглашаюсь. — Но зачем, если у тебя есть большой мужчина с официальным доступом?

— Доступ к квартире, не ко мне.

Останавливаюсь посреди коридора.

— Справедливо. Доступ к тебе каждый раз отдельный.

Гера смотрит на меня и улыбается.

— Сейчас можно.

— Спасибо. А то пришлось бы вернуть на кровать и ждать нового заявления.

После душа заворачиваю её в полотенце и веду на кухню. Разогреваю суп, который она оставила мне, делаю чай и усаживаю на столешницу, потому что стул слишком далеко от меня.

— Ты правда ел его холодным? — спрашивает она.

— Был эмоционально нестабилен.

— Там была записка.

— Я прочитал. Но мужчина в кризисе имеет право игнорировать бытовую инструкцию.

Гера качает головой и берёт ложку.

— Коста.

— Что?

— Спасибо, что не приехал в первый вечер.

— Никогда больше не благодари меня за отсутствие. Мне не понравилось.

— Но мне было нужно.

— Поэтому и не приехал.

Она касается босой ступнёй моего бедра.

— И спасибо, что приехал сегодня.

— А вот это можешь повторить. Желательно с подробностями.

— Не начинай.

— Я уже закончил дважды. Сейчас кормлю.

Гера давится супом и краснеет.

Я смеюсь, забираю у неё ложку и вытираю каплю с подбородка.

После еды она замечает на столе новый календарь смен, который я купил по дороге. Берёт его и решает немедленно повесить на стену.

— Оставь, — говорю я. — Завтра повесим.

— Я могу сейчас.

— Эта фраза уже стоила больнице двух переработок и одной эмоциональной катастрофы.

— Здесь просто крепление.

Через минуту Гера стоит на стуле, тянется к крючку и умудряется зацепиться рукавом домашней кофты за металлический выступ. Рядом начинает сползать рамка с нашей рекламной фотографией.

Ловлю рамку одной рукой, Геру — второй.

Стул отъезжает.

Котёнок повисает у меня на плече вместе с календарём.

— Я почти повесила.

— Ты почти устроила финал с участием травматологии.

Ставлю её на пол, забираю календарь и проверяю рукав.

— Не порвался?

— Нет.

— Стена цела?

Гера смотрит на стену.

Открывает губы.

Закрывает.

И не извиняется перед предметом.

— Вот, — говорю я. — Уже полезные изменения.

Она смеётся и обнимает меня за талию.

Я вешаю календарь сам. Вписываю её смены синим, свои — чёрным. Свободные дни обвожу одним кругом.

— Что это? — спрашивает Гера.

— Наше время.

— А если у тебя планы?

— Они Есть. Ты.

Она снова краснеет.

Наклоняюсь и целую кончик её носа.

— Привыкай, котёнок. Теперь я собираюсь планировать тебя надолго.

Эпилог. Котёнок Котаева

Коста

Через пять месяцев

— Я отвечу после обеда.

Останавливаюсь возле двери ординаторской.

Гера сидит за столом, держит телефон возле уха и краснеет так, будто сейчас не проверяет собственный график, а отказывает человеку в пересадке жизненно важного органа.

— Нет, я не могу согласиться сразу. Мне нужно посмотреть смены и наши планы. Да, я понимаю, что вам очень надо. Нет, я не обиделась. Я просто отвечу позже.

Наши планы.

У котёнка появились планы и право не отдавать своё время тому, кто первым попросил.

Я прислоняюсь плечом к косяку и жду.

— Хорошо. До свидания.

Гера кладёт телефон на стол и несколько секунд смотрит на него с опаской.

— Он не взорвался, — сообщаю я.

Она вздрагивает и оборачивается.

— Ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы услышать, как моя женщина отказалась немедленно отдать кому-то выходной. Очень возбуждающее зрелище.

— Я не отказалась. Я сказала, что подумаю.

— Именно. Раньше ты думала уже после того, как соглашалась. Обычно ночью. На чужом дежурстве.

Щёки у неё розовеют сильнее.

Подхожу, упираюсь ладонями в подлокотники кресла и наклоняюсь.

— Горжусь тобой, котёнок.

Она улыбается.

— Я всё равно, наверное, помогу. У неё ребёнок заболел.

— Помоги. Только сначала проверь, можешь ли. Я не воспитываю в тебе бессердечную суку. Мне моя добрая нравится.

— Очень романтично.

— Я пять месяцев в отношениях. Не требуй от меня невозможного.

Целую её в висок и замечаю открытую историю болезни.

— Как пациент?

Гера сразу становится серьёзнее.

— Лучше. Слабость уменьшается, речь восстановилась почти полностью. На контрольном осмотре динамика хорошая, но я оставлю наблюдение и ещё раз поговорю с родственниками.

— Умница.

— Я врач, Коста.

— Одно другому не мешает.

Она пытается посмотреть строго, но у неё не получается. Никогда не получается, когда я стою близко.

За пять месяцев Гера научилась говорить «нет», проверять расписание и не извиняться перед мебелью каждый раз, когда задевает угол.

Передо мной она всё ещё краснеет.

Некоторые вещи в мире устроены правильно.

— Сегодня к родителям не опаздываем, — напоминаю я.

— Я помню. В семь.

— В шесть тридцать выезжаем.

— Ехать пятнадцать минут.

— Остальные пятнадцать заложены на то, что ты потеряешь серьгу, вернёшься проверить утюг и застрянешь рукавом в двери.

— Я больше не застреваю в дверях.

В этот момент карман её халата цепляется за ручку ящика.

Гера дёргается назад. Ящик выезжает.

Ловлю его прежде, чем содержимое оказывается на полу.

Она смотрит на ручку.

Потом на меня.

— Это был ящик.

— Конечно. С дверями вопрос закрыт.

Освобождаю ткань и целую её в нос.

— В шесть двадцать, котёнок.

— Почему стало ещё раньше?

— Появился ящик.

К родителям приезжаем в шесть пятьдесят восемь. Гера потеряла не серьгу, а резинку для волос, утюг не проверяла, зато трижды возвращалась за контейнером с пирогом, который всё время держала в руках.

Мать открывает дверь раньше, чем я нажимаю звонок.

— Наконец-то. Гера, заходи, милая. Коста, сними обувь нормально, не бросай посреди коридора.

— Я тоже рад тебя видеть, мама.

Она уже обнимает Геру и забирает пирог.

С тех пор как котёнок официально вернулся в квартиру, моя семья окончательно перестала скрывать, кто из нас им нужнее.

За столом отец Эхсар наливает мне минералку и кивает на Геру, которая помогает матери раскладывать еду.

— Хорошая.

— Знаю.

— Не испорти.

— Пап, прошло пять месяцев. Можно уже признать, что я справляюсь?

— Когда будет пятьдесят лет, обсудим.

Сестра садится напротив и внимательно смотрит на меня.

Слишком внимательно.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Телефон убери.

— Он просто лежит.

— Камерой в мою сторону.

— Совпадение.

Гера возвращается с тарелкой. Мать сразу подкладывает ей осетинский пирог, мясо и салат. Потом ещё один кусок пирога.

— Спасибо, мне хватит.

— Ты почти ничего не ешь.

— Она ест, — вступаю я. — Я слежу.

— Поэтому она такая худенькая?

Смотрю на мягкую грудь, округлые бёдра под платьем и живот, который Гера больше не пытается прятать от меня.

— Мама, у нас с тобой разные диагностические критерии худобы.

Гера краснеет.

— За столом, — предупреждает отец.

— Я ничего не сказал.

Сестра фыркает. Мать качает головой. Гера берёт вилку и делает вид, что очень занята салатом.

Я люблю эти ужины.

Раньше семейный стол был местом, где меня спрашивали, когда я перестану менять разных женщин и найду одну нормальную. Теперь нормальная сидит рядом, касается коленом моего бедра под столом и всё ещё не понимает, почему моя ладонь уже десять минут лежит в кармане пиджака.

Там кольцо.

Я собирался сделать предложение дома.

Купил свечи. Заказал ужин. Спрятал коробочку в шкафу за пачкой гречки, потому что туда Гера добровольно не заглядывает. Подготовил речь без единого мата — достижение, достойное отдельной государственной награды.

Потом сестра заметила коробочку, когда мы снимали пальто, немедленно шепнула матери, мать заплакала заранее, отец достал бутылку — и кольцо так и осталось у меня в кармане за семейным столом.

План медленно идёт по пизде.

То есть всё происходит в точности как должно происходить в нашей семье.

— Коста, — говорит сестра, — а к вам домой теперь никакие женщины не приходят?

Мать роняет ложку.

Отец закрывает глаза.

Гера перестаёт жевать.

Я ахуеваю от вопроса.

— Потому что у меня уже есть одна женщина, — отвечаю я. — И, как выяснилось, её мне хватает настолько, что свободного времени не остаётся даже на здоровый сон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гера начинает кашлять. Подаю воду, глажу по спине.

— Ты в порядке?

— Да. Просто не ожидала.

— За пять месяцев можно было привыкнуть, что я говорю правду.

Сестра не убирает телефон.

— И всё? — спрашивает она.

— Что «всё»?

— Одна женщина, общий дом, семейные ужины. Ты так и будешь делать вид, что это временно?

Умрёт молодой, отвечаю.

Но позже. Сейчас она очень удачно подвела меня к моменту, который я сам откладывал весь вечер.

Достаю коробочку.

Гера смотрит сначала на неё, потом на меня.

Вилка выпадает из её пальцев и звякает о тарелку.

Мать всхлипывает.

— Мам, я ещё ничего не сказал.

— Говори уже.

— Вот поэтому я хотел сделать это дома.

— Мы м-можем выйти, — предлагает Гера и начинает вставать.

Ловлю её за руку.

— Сядь, котёнок. Поздно спасать интимность момента. Семейное мероприятие запущено.

Гера опускается на стул. Лицо становится таким красным, что белое платье рядом кажется ещё светлее.

Я смотрю на коробочку, на родных, на свою женщину и понимаю, что речь без мата сейчас не пригодится.

К счастью, я никогда особенно на неё не рассчитывал.

— Всё, Гера Александровна. Я пытался сделать красиво, но мама плачет, сестра снимает, а отец уже открыл бутылку, поэтому не ебёт. Иди сюда.

— К-куда?

— Замуж, котёнок. Куда ещё?

Она смотрит на кольцо так, будто я предложил ей провести трепанацию чайной ложкой.

— Ты… ты сейчас серьёзно?

— Я пять месяцев трахаю только одну женщину, добровольно согласовываю с ней гостей и знаю, где лежат её запасные резинки для волос. Я, блядь, никогда не был серьёзнее. Семья - простите, слов других не подобрать.

— Коста, вопрос задай нормально, — требует мать сквозь слёзы.

— Я бы задал, если бы мне не мешали.

Встаю и опускаюсь перед Герой на одно колено. Нет ну а хули, она у меня цветочек, любит такое.

За столом становится тихо.

Даже сестра перестаёт хихикать.

Беру Герину руку. Пальцы у неё холодные и дрожат.

Впервые в жизни задаю вопрос, на который мне действительно страшно услышать ответ:

— Гера Александровна Чудо, будешь моей женой?

Она открывает губы.

Закрывает.

Снова открывает.

— Д-да.

Одного слога хватает, чтобы вся семья одновременно заговорила. Нет заорала.

Мать плачет уже официально, громко. Сестра визжит. Отец хлопает меня по плечу так, что я едва не теряю равновесие.

Надеваю кольцо Гере на палец, поднимаюсь и притягиваю к себе.

— Всё. Котёнок официально чипирован.

— Коста!

— Что? Ошейник с фамилией Котаева получишь после свадьбы.

Она прячет пылающее лицо у меня на груди. Родные ржут хором.

Вот теперь всё правильно.

Не красиво. Не тихо. Не так, как пишут в инструкциях к предложениям руки и сердца.

Зато наше.

Домой возвращаемся поздно. Гера всю дорогу рассматривает кольцо при свете фонарей, а потом замечает, что я смотрю на неё.

— Что?

— Проверяю, не передумала ли.

— За двадцать минут?

— Ты успела три раза спросить, точно ли размер подходит, дважды позвонить маме и один раз предложить вернуть кольцо, если оно слишком дорогое. У котёнка насыщенная внутренняя жизнь.

— Оно правда выглядит дорогим.

— Оно выглядит твоим.

Гера проводит пальцем по камню.

— Я никогда не думала, что у меня будет такое.

— Кольцо?

— Всё.

Убираю одну руку с руля и переплетаю наши пальцы.

— Теперь будет.

В квартире горят свечи, которые я зажёг перед отъездом с помощью таймера. На столе ждёт ужин, уже холодный. Посреди кухни стоит ваза с цветами — на этот раз нормального размера и ахуенно нежный букет.

Гера останавливается.

— Ты всё подготовил.

— Да. А потом моя семья захватила мероприятие.

— Мне понравилось.

— Конечно. Ты получила кольцо, пирог и коллективный крик. Полный осетинский пакет.

Она поворачивается ко мне.

— Мне понравилось, что ты волновался.

— Я не волновался.

— Ты держал коробочку в кармане весь ужин и почти не матерился.

— Это не волнение. Это героический самоконтроль.

Гера подходит ближе, кладёт ладони мне на грудь. Кольцо блестит на пальце.

— Спасибо.

— За что именно? Сегодня список большой.

— За то, что выбрал меня. И продолжил выбирать.

Вот эта женщина умеет взять мою самую красивую речь, сократить до шести слов и сделать лучше.

Обхватываю её талию.

— А теперь я хочу посмотреть, как моё кольцо выглядит на тебе без платья.

Гера краснеет мгновенно.

— Я думала, мы поедим.

— Ужин уже холодный. Ты горячая. Я расставил приоритеты.

— Коста.

— Невеста.

Она вздрагивает от нового слова. Улыбка становится растерянной и счастливой.

— Скажи ещё раз.

— Моя невеста.

Целую её. Гера отвечает сразу, поднимается на носки и обнимает за шею. Платье застёгнуто сзади на маленькие пуговицы. Я расстёгиваю первую, вторую, на третьей терпение заканчивается.

— Не рви, — предупреждает она мне в губы.

— Тогда не двигайся.

— Но ты меня т-так целуешь...

— Терпи организационные сложности.

Она смеётся. Я справляюсь с пуговицами, спускаю платье с плеч. Под ним светлое бельё, которое она явно выбрала не для семейного ужина.

— Котёнок что-то знал?

— Нет.

— Тогда почему на тебе это?

Гера краснеет до груди.

— Я хотела красиво выглядеть для тебя.

— Получилось. Теперь хочу некрасиво.

— Это как?

Подхватываю её и усаживаю на кухонный стол, сдвинув тарелки в сторону.

— Растрёпанной, громкой, в моей сперме и совершенно неспособной вспомнить, что мы ещё и врачи.

Она обхватывает меня ногами.

— Свечи могут упасть.

— Я поставил их далеко. За пять месяцев совместной жизни я научился учитывать радиус поражения котёнка.

Целую шею, провожу ладонями по бёдрам. Гера сама тянется к моему ремню.

— Спешишь?

— Д-дааа.

— Какая умничка.

— Я буду послушной.

Ох ты ж бляяяядь.

Ловлю её губы, расстёгиваю бельё, веду пальцами по уже влажным складочкам. Гера дрожит, кольцо царапает кожу на моей шее, когда она притягивает меня ближе.

— Кольцо, — говорю я.

— Что?

— Кольцо. Сегодня хочу чувствовать его каждый раз, когда ты меня касаешься.

Она смотрит на свою руку, потом медленно проводит ею по моей груди вниз.

— Так?

— Именно так, невеста.

Через несколько минут ужин окончательно теряет шанс. Гера сидит на краю стола, держится за мои плечи и уже не пытается говорить тихо. Я веду её короткими командами, целую, дразню пальцами и каждый раз называю невестой, чтобы видеть, как от одного слова у неё снова вспыхивают щёки.

Потом несу в спальню.

Не потому, что на кухне нельзя.

Потому что у нас впереди вся ночь, общий дом и достаточно времени, чтобы испортить ещё несколько поверхностей.

Утром просыпаюсь от тихого стука.

Гера стоит у шкафа в моих шортах и футболке. На полу лежит коробочка от кольца. Рядом — флакон духов и одна серьга.

— Что произошло?

— Ничего. Я хотела убрать коробочку, задела полку, но всё поймала.

— Всё лежит на полу.

— Но оно не разбилось.

Встаю, подхожу и замечаю ещё одну вещь в её ладони — кольцо.

— Почему сняла?

— Я испугалась, что поцарапаю во сне.

Забираю, снова надеваю ей на палец и целую костяшки.

— Не потеряешь?

— Постараюсь.

— Плохой план. Давай я лучше буду следить. Может на клей посадим? Или может и правда чипируем?

Она смеётся и прижимается ко мне.

На кухне остывает вчерашний ужин. В телефоне уже двенадцать сообщений от семьи. Через час нам обоим на работу. На полу лежат вещи, которые котёнок «поймал».

Гера задевает локтем флакон на краю полки. Успеваю подхватить его у самого пола.

Так и живём: котёнок роняет вещи, я ловлю котёнка.

И больше, блядь, не отпускаю.

Конец