Капли на сердце

«КАПЛИ НА СЕРДЦЕ»: Ария Коваль

Закончив престижную академию, Эвелин Флетчер вместе с лучшим другом начинает стажировку в крупной маркетинговой компании.

Острый ум и креативный подход помогают ей быстро справляться с проектами и находить свое место в новом кругу общения.

В жизни Эвы появляются люди, рядом с которыми она впервые за долгое время может почувствовать себя в безопасности. Ее окружают дружба, забота и трепетные отношения — кажется, все складывается так, будто она наконец попала в историю со счастливым концом.

Но что скрывается в прошлом Эвелин? Почему она вздрагивает от внезапного стука в дверь и тревожится, получив сообщение? Тайны, которые Эва пыталась оставить позади, возвращаются, грозя разрушить хрупкое спокойствие.

Это история о любви и утрате, семейных тайнах и выборе себя. О людях, которые становятся домом, — и о тех, кто когда-то им был.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

От автора

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или историями случайны — даже если вам покажется, что вы узнали в ком-то знакомого. Не спешите предъявлять ему счет за поступки героя.

Эта история затрагивает тяжелые темы, которые могут быть непростыми для восприятия. Если вам понадобится сделать паузу, пожалуйста, воспользуйтесь этой возможностью. Книга никуда не убежит. В отличие от некоторых ее героев, она умеет подождать.

И еще одно: это не сказка, поэтому обещать счастливый финал я не стану. Здесь не все раны заживают, не каждое прощание превращается в новое начало, а любовь не всегда может все исправить. Иногда лучший исход — не тот, где все обретают свое «

долго и счастливо

», а тот, где человек находит силы сделать следующий шаг.

Спасибо, что отправились в эту историю вместе со мной.

Приятного чтения!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Предупреждение

В книге присутствуют откровенные сцены, эпизоды насилия и сцены смерти. Также затрагиваются темы утраты, горя, психологических травм; упоминаются попытки самоубийства.

Некоторые сцены и темы могут вызвать сильные эмоции или оказаться тяжелыми для восприятия.

Пожалуйста, учитывайте это, приступая к чтению.

Берегите себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пролог

Я выбегаю из дома, не успев закрыть дверь.

Холод ударяет в грудь. На мгновение воздух заканчивается — я открываю рот, но вдохнуть не получается. Под босыми ногами хрустит ледяная корка.

На мне только тонкая футболка и домашние шорты.

— Вернись, дурная! Не хватало еще, чтобы ты заболела.

Его голос догоняет меня у ступеней. Я вздрагиваю и едва не падаю, цепляясь ладонью за перила.

Не оборачивайся.

Во дворе темно. Свет из открытой двери ложится на дорожку длинным прямоугольником. Я тороплюсь выйти за его край, хотя за ним негде спрятаться.

— Ты хоть понимаешь, какой сейчас холод? Немедленно вернись.

Ступни обжигает так сильно, будто я наступаю не на лед, а на раскаленный металл. Мартовский ветер забирается под футболку.

Я проверяю карманы шорт, хотя знаю, что они пустые. У меня нет телефона. Нет ключей.

За спиной слышатся шаги.

Я добираюсь до дерева у ограды и прижимаюсь к стволу. Шершавая кора царапает плечо. До ворот еще далеко, а ноги уже начинают неметь.

В соседнем доме горит свет в окне. Я смотрю на него, пытаясь вспомнить имя женщины, которая живет там. Мы здоровались. Однажды она спросила, не холодно ли мне без шарфа.

— Посмотри, до чего ты себя довела, — произносит он. — Стоишь босая на льду. А потом кто будет тебя лечить?

Он спускается на одну ступень.

Я отступаю.

— Не подходи.

Слова выходят едва слышными. Я сама удивляюсь, что смогла их произнести.

Он останавливается и тяжело вздыхает.

— Опять эти больные фантазии. Тебе снова кажется, что кто-то хочет причинить тебе вред?

Я сжимаю край футболки. Хочется возразить, но я не могу подобрать слов, которые он не повернет против меня.

Он смотрит на мои босые ноги, затем поднимает глаза.

— Видимо, придется снова ходить к психиатру, раз твои эпизоды вернулись. Я-то думал, мы с этим справились.

В окне соседнего дома гаснет свет.

Я продолжаю смотреть на него еще несколько секунд.

— Давай в дом. Хватит закатывать истерику. Ты не сделала задание, которое я тебе дал, поэтому никаких походов в гости. Возвращайся, я приготовлю горячий чай, чтобы ты не подхватила простуду.

Зубы стучат так сильно, что больно челюсти. Я разжимаю пальцы и отхожу от дерева.

Он прав.

Мне некуда идти. Даже если я доберусь до ворот, за ними ничего не изменится. Кто-нибудь увидит меня, вызовет помощь, а он спокойно объяснит, что произошло. Расскажет о моих

эпизодах

. Принесет обувь и укроет плечи.

Я делаю шаг к дому, потом еще один.

Я прохожу мимо, стараясь его не задеть.

В прихожей слишком тепло. Оттаивающие ступни начинает колоть, и я останавливаюсь на коврике. За спиной закрывается дверь.

Сбегать бесполезно. Я еще слишком юна.

Нужен другой способ. Не несколько минут во дворе и не ночь у чужих людей.

Нужно придумать, как исчезнуть из этой реальности на длительный срок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

В семь утра выясняется, что у меня нет утюга.

Есть две кружки, одна кастрюля, матрас с распродажи, аккуратно застеленный новым покрывалом, и растение, которое хозяйка квартиры попросила не убивать. Утюга нет.

Я стою посреди комнаты с блузкой в руках и смотрю на складку, пересекающую ее ровно там, где она будет видна всем. Просто блеск.

Телефон вибрирует на подоконнике.

Алек

:

Ты уже проснулась?

Я фотографирую блузку и отправляю ему.

Я:

Нет. Это мой призрак готовится опозориться.

Алек:

Не переживай. Меня будут оценивать по обаянию. Тебя — по умению выжить. Одежда в данном случае вторична.

Я:

Спасибо. Ты умеешь поддержать.

Алек:

Знаю. Встретимся у входа без десяти девять?

Я:

Если победю складку.

Алек:

Побежу.

Почему для некоторых слов существуют десятки правил, а для момента, когда мне нужно заявить о намерении одолеть несчастную складку, не находится нормальной формы? На корректное употребление всех этих конструкций можно потратить жизнь.

Я:

Ты прекрасно понял, мистер академик.

Алек:

Вот теперь точно проснулась.

Мы с Алеком дружим уже три года. Вместе учились, познавали прелести студенческой жизни, проводили выходные с его семьей. Теперь мы собираемся вместе проходить стажировку в крупной компании по маркетингу и пиару.

В ванной включаю горячую воду, вешаю блузку подальше от брызг и оставляю ее отпариваться. Пока зеркало медленно затягивается белёсой дымкой, проверяю сумку.

Документы. Блокнот. Две ручки. Зарядка. Кошелек. На всякий случай еще один блокнот. Паспорт.

Эвелин Флетчер

. Скорее бы его заменить, красивая обложка не выручает.

В пригласительном письме написано, что первые дни стажировки будут посвящены адаптации. Формулировка вежливая и пугающе расплывчатая. Под ней может скрываться что угодно: от знакомства с проектами до трех недель сортировки таблиц.

Пока блузка приходит в приемлемое состояние, я завариваю гречишный чай и ем тост прямо над тарелкой. От кружки поднимается теплый, чуть вишневый аромат. Кухонный стол шатается, если опереться на левый край. Вчера я подложила под ножку сложенный рекламный буклет, но сегодня он пропал без вести.

Допив чай, я замечаю на полу рядом с растением забытую упаковку удобрений. На ней обещают активный рост, насыщенный цвет и укрепление корневой системы. Мне бы такую.

Я перевожу взгляд на листья.

— Хотя бы ты здесь должен процветать.

Растение молчит. Вероятно, не хочет брать на себя лишних обязательств.

Через двадцать минут я уже одета: светлые брюки высокой посадки, оливковая блузка, ремень в тон блузке. Серьги маленькие, обувь достаточно удобная, чтобы не пожалеть о выборе на третьем этаже.

Я останавливаюсь перед зеркалом у двери и поправляю воротник.

Темные волосы собраны в высокий пучок, но несколько прядей уже выбились у висков. Приглаживаю их пальцами — без особого успеха. Серо-голубые глаза сегодня кажутся светлее обычного. Возможно, дело в блузке. Или в том, что я слишком внимательно разглядываю себя, пытаясь найти хоть что-нибудь, что еще можно исправить.

Густые брови придают лицу решительность, которую я сейчас не вполне ощущаю. Скулы и линия челюсти достаточно выражены, чтобы даже без макияжа я не выглядела сонной; пухлые губы немного смягчают эти в меру резкие черты. Я провожу по нижней губе большим пальцем, стирая лишний блеск.

Отступаю на шаг. При моем росте зеркало показывает меня почти целиком, если встать у противоположной стены. Брюки хорошо сидят на бедрах и не скрывают подтянутую фигуру. Выпрямляю спину и перестаю теребить подвеску.

В зеркале у двери отражается девушка, которую вполне можно принять за человека, знающего, что он делает. Не переживаю, что выгляжу старше своих двадцати лет.

Для первого дня достаточно.

Я выключаю свет, выхожу на площадку и запираю дверь.

На улице довольно тепло. Конец мая уже ведет себя как лето: солнце лежит на фасадах, деревья вдоль тротуара покрыты густой зеленью, а в воздухе смешиваются запахи разогретого асфальта и свежей выпечки из открытой пекарни.

Сиэтл с утра никуда не опаздывает — он просто движется так, будто медленной скорости не существует. Автобус отходит от остановки, велосипедист проскальзывает между машинами, у перехода собирается толпа. Стоит загореться зеленому, и все одновременно устремляются вперед.

Я подстраиваюсь под этот темп.

По дороге открываю сайт агентства. Не потому, что не изучила его раньше. Просто теперь фотографии офисов и описание проектов выглядят иначе: совсем скоро я окажусь внутри, а не буду рассматривать компанию как один из вариантов будущего.

В разделе последних работ — запуск гостиничного комплекса, серия мероприятий для технологического бренда, благотворительный вечер, презентация коллекции предметов интерьера.

Красивые фотографии. Хорошо выбранные площадки. Много публикаций. Но что происходило между первой встречей с клиентом и этими безупречными снимками. Сколько раз менялась концепция? Кто убедил заказчика отказаться от неудачной идеи? Что сорвалось за час до открытия?

В академии нам рассказывали о таких вещах. Иногда даже давали возможность столкнуться с ними. Здесь за ошибки платят не баллами.

Телефон снова вибрирует.

Алек:

Я на месте.

До встречи еще пятнадцать минут.

Я:

Ты заболел?

Алек:

Почему?

Я:

Пришел раньше.

Алек:

Решил начать новую жизнь

.

Я:

До обеда продержишься?

Алек:

Ауч

Я убираю телефон и жду, когда автобус остановится в нужном месте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Радует, что остановка в нескольких минутах от офиса.

Алек стоит у входа, прижимая к груди два бумажных стакана. На плече висит кожаная сумка, свободной рукой он пытается достать телефон из кармана.

Заметив меня, он поднимает голову и улыбается — чуть прищурившись, с привычной уверенностью, что сейчас ему обрадуются. Темно-каштановые волосы зачесаны наверх, но одна прядь уже выбилась из укладки. Прямой нос, четко очерченная челюсть с легкой щетиной: сегодня я почему-то замечаю, насколько взрослее он выглядит в этом костюме.

Графитовый пиджак хорошо сидит на широких плечах, белая рубашка расстегнута у ворота. Высокий, подтянутый, в начищенных туфлях — к первому рабочему дню он явно готовился. Правда, непринужденная поза и насмешливый изгиб губ немного мешают образу серьезного молодого специалиста.

Я останавливаюсь перед ним.

— Ты похож на человека, которому сегодня продадут дорогую страховку.

Он поднимает глаза.

— А ты — на того, кто ее продаст.

— Значит, у нас есть запасной план, если с практикой не выгорит.

Алек протягивает мне стакан.

— Без сахара.

Я смотрю на кофе, потом на него.

— Начинать день с кофеина — клише. Предпочитаю чистый адреналин.

— Тогда сначала зайди к моему брату. После разговора с ним этот стакан покажется тебе успокоительным.

— Ты сейчас продаешь мне кофе или отговариваешь от стажировки?

— Тренируюсь работать с возражениями.

Я забираю стакан.

— Ладно. Считай, первую сделку закрыл.

— Всегда знал, что у меня талант.

— Не сбей статистику второй.

Он улыбается, и я наконец позволяю себе посмотреть вверх.

Здание занимает угол оживленной улицы в центре города. За сплошным остеклением отражаются соседние высотки, голубое небо и зеленые кроны деревьев. Тонкие линии делят фасад на строгие прямоугольники; нижние этажи отделаны светлым камнем, а над входом тянется узкий металлический козырек.

Все выглядит новым, но без стерильности выставочного макета. В широких кашпо у дверей растут небольшие деревья, через стекло видны мягкие кресла и панели теплого древесного оттенка. Над входом — лаконичная надпись:

BRADFORD COMMUNICATIONS

.

Никакой позолоты и попыток поразить размером букв. Достаточно здания, в котором даже отражения выглядят продуманными.

Я поправляю ремень.

Алек замечает.

— Нервничаешь?

— Нет.

Он смотрит на меня.

— Ладно. Немного.

— Я тоже.

— Ты же начал новую жизнь.

— В ней пока не отменили тревожность.

Я смеюсь, и плечи наконец немного расслабляются.

Некоторое время мы молчим, наблюдая за входящими сотрудниками. Кто-то проходит с телефоном у уха, кто-то несет пакет из пекарни. Мужчина в сером костюме здоровается с охранником по имени и спрашивает о его дочери.

Обычное утро.

— Еще можно выбрать другую компанию, — говорит он.

— Ты решил сбежать, не войдя?

— Я просто напоминаю: журналистика тоже имеет свои перспективы.

— Ты сам сказал, что хочешь заниматься продажами.

— И полностью отвечаю за свои слова.

— А я хочу понять, как идеи превращаются в работающие кампании. Поэтому мы здесь.

— Звучит так, будто ты уже проводила со мной собеседование.

— И ты его провалил.

Он усмехается и тянется к двери.

— Идем, пока моя новая жизнь не закончилась.

У стойки регистрации нас просят назвать фамилии и предъявить документы. Алек делает это без запинки. Я тоже, хотя паспорт почему-то оказывается не в том отделении сумки, где лежал еще утром.

Пока нам оформляют пропуска, я рассматриваю холл.

На стене — большой экран с роликами последних мероприятий. В углу — несколько кресел, занятых людьми с ноутбуками. Длинную стойку регистрации освещают тонкие подвесные светильники, а возле лифтов стоит высокий стол с живыми цветами.

За нами приходит сотрудница отдела кадров — Мишель.

— Доброе утро. Рада, что вы вовремя.

Я сдерживаю желание уточнить, что мы приехали раньше.

В лифте она рассказывает о вводной встрече, документах и доступах. Алек задает вопрос о своем отделе, но больше наблюдает за ямочками на щеках Мишель.

На нужном этаже двери открываются в светлое пространство со стеклянными переговорными, рабочими столами и несколькими закрытыми кабинетами. Здесь уже кипит работа. Звонит телефон. Кто-то обсуждает сроки доставки оборудования. Девушка у окна произносит в гарнитуру:

— Нет, восемьдесят гостей не могут незаметно превратиться в сто сорок.

Я невольно смотрю в ее сторону.

Она замечает мой взгляд и устало улыбается, не прекращая разговора.

Восемьдесят в сто сорок. Вот это уже похоже на ответы, которых не было на сайте.

Нас проводят в небольшую переговорную. Следующие полчаса уходят на документы, правила работы и краткую экскурсию. Я записываю имена и должности, отмечаю, где находится кухня, и стараюсь не отвлекаться на фрагменты чужих обсуждений за стеклом.

Не получается.

В соседней комнате на экране открыта презентация. Даже отсюда видно, что на одном слайде слишком много текста.

Я отворачиваюсь прежде, чем начинаю мысленно его редактировать.

— Ваш руководитель уже ждет, — сообщают Алеку после вводной встречи. — Отдел продаж в другом крыле. Сейчас вас проводят.

Он поднимается и поправляет пиджак.

— Ну что, увидимся в обед?

— Если тебя не назначат директором до двенадцати.

— Если назначат, можешь рассчитывать на мою поддержку. Проявишь себя — возьму секретаршей.

— Мечтай.

Он смеется, легко касается моего плеча и выходит вслед за сотрудницей. Без него переговорная кажется тише. Я рассматриваю вид из окна, проверяю, убрала ли паспорт в сумку, и только потом замечаю мужчину за стеклянной стеной.

Высокая фигура идет по коридору, разговаривая с кем-то по телефону. В свободной руке — тонкая папка. На нем черный костюм; угольные волосы уложены чуть аккуратнее, чем я привыкла видеть. На запястье — кожаный ремешок часов. Он рассеянно крутит его пальцами, когда ведет внутренний монолог. Привычка, о которой он сам не помнит.

Он слушает собеседника, затем коротко отвечает:

— Нет. Сначала подтверждение, потом обещания клиенту.

Я знаю этот голос.

Слышала его за завтраками у Аманды, в спорах с Алеком, в коротких разговорах у двери, когда Рид приезжал на выходные и снова куда-то торопился.

Рид Мерсер.

Дьявол пиара с репутацией сухаря.

Старший брат Алека.

Последнее — единственная характеристика, которую я до сих пор могла подтвердить лично. Остальные мне предстоит проверить.

Здесь его голос звучит иначе. Или просто теперь я замечаю, как на него реагируют: сотрудник у ближайшего стола поднимает голову, ловит взгляд Рида и показывает на часы. Тот кивает, не замедляя шага.

Закончив разговор, он останавливается у переговорной.

— Доброе утро.

— Доброе.

Его взгляд на секунду задерживается на моем блокноте.

— Уже все записала?

— Пока только то, что мне рассказали.

— Разумное ограничение.

Сотрудница отдела персонала появляется рядом с ним и передает папку с моими документами.

— Вводную часть мы закончили. Доступы будут готовы в течение дня. Рабочее место подготовлено рядом с вашим кабинетом.

Я перевожу взгляд с нее на Рида.

Рядом с его кабинетом?

До этого момента выражение «

стажировка в подразделении Рида Мерсера

» представлялось мне довольно широким. Отдел, команда, несколько специалистов, у которых можно учиться. Возможно, редкие встречи с руководителем.

Судя по расположению моего стола, редкими они не будут.

— Спасибо, — говорит он.

Сотрудница уходит, оставив нас вдвоем.

Рид открывает дверь переговорной.

— Идем.

Мы проходим мимо нескольких рабочих столов. Он называет сотрудников, коротко представляет меня и показывает место у стеклянной стены своего кабинета. На столе уже стоят монитор, клавиатура и пустой держатель для пропуска.

— Можешь оставить вещи, — говорит Рид. — Начнем у меня.

— С чего?

Он смотрит на меня.

— С разговора о том, что ты собираешься здесь делать.

Я выдерживаю его взгляд.

— Работать.

— Это базовый минимум, на который я рассчитываю.

На семейных выходных я бы ответила ему сразу.

Здесь делаю вдох и напоминаю себе, что он пока не сказал ничего несправедливого.

— Тогда нам есть что обсудить.

Уголок его рта едва заметно двигается.

— Похоже на то.

Рид придерживает дверь кабинета, пропуская меня внутрь.

Глава 2

В кабинете Рида нет ничего, что помогло бы начать непринужденный разговор.

Ни семейных фотографий, ни сувениров из поездок, ни даже растения, состояние которого можно было бы дипломатично обсудить. Только стол, два кресла для посетителей, стеллаж с папками и большой экран на стене. У окна стоит низкий диван, но выглядит он так, будто на нем тоже принято сидеть с прямой спиной.

— Садись.

Я выбираю кресло напротив стола, кладу блокнот на колени и жду, пока он займет свое место.

Он не садится сразу. Оставляет папку рядом с ноутбуком, убирает телефон экраном вниз и лишь потом смотрит на меня.

— Что ты знаешь о нашем подразделении?

— Вы занимаетесь коммуникационными стратегиями, сопровождением запусков и работой со СМИ.

— Это написано на сайте.

— Ты спросил, что я знаю, а не где прочитала.

Он отодвигает кресло.

— Хорошо. Что не написано на сайте?

Я на секунду задумываюсь.

— Что у вас довольно разные клиенты. Значит, либо команда умеет быстро переключаться между рынками, либо нагрузка распределена по специализациям. Судя по кейсам, вы часто объединяете работу со СМИ и мероприятия в одну кампанию. Но почти нигде не публикуете измеримые результаты.

— И какой вывод?

— Пока никакого. Возможно, цифры закрыты соглашениями. Возможно, красивые фотографии проще показывать будущим клиентам.

Рид садится.

— А возможно, ты не нашла нужный раздел.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается.

Конечно. Первый же разговор — и я успела сделать замечание компании, в которую только что пришла.

Но оправдываться поздно.

— Тогда буду рада его изучить.

Он открывает ноутбук.

— Результаты действительно закрыты. Но привычку проверять предположения прежде, чем делать выводы, лучше приобрести сейчас.

Я открываю блокнот.

— Записать?

— Если иначе не запомнишь.

Поднимаю на него глаза. Он смотрит совершенно спокойно.

Похоже, это будет длинное лето.

— Что ты хочешь получить от практики? — спрашивает Рид.

— Опыт работы над реальными проектами.

— Какой именно?

— Хочу участвовать в разработке кампаний. Понять, как выбирают стратегию, как работают с клиентом, как оценивают результат.

— Участвовать — широкое понятие. Можно присутствовать на совещании и тоже считать себя участником.

— Я хочу делать работу, которую можно использовать.

— Лучше.

Он произносит это без улыбки, но я все равно ощущаю маленькое, совершенно неуместное удовлетворение.

— Какие задачи ты уже выполняла самостоятельно?

Я рассказываю о проектах в академии: исследованиях аудитории, материалах для студенческого издания, коммуникационном плане для образовательной программы. Стараюсь говорить конкретно — что делала, какие решения предлагала, что получилось.

Рид несколько раз прерывает меня вопросами.

— Это была твоя идея или команды?

— Моя. Исследование проводили вдвоем.

— Кто редактировал итоговый текст?

— Преподаватель. После первой версии я переписала вступление и убрала часть аргументов.

— Почему?

— Они звучали убедительно, но не подтверждались данными.

Он слегка кивает.

— Что тебе дается хуже?

Вот этого вопроса я ждала.

И все равно хочется ответить что-нибудь удобное. Например, что я слишком ответственная. Или чрезмерно требовательная к себе. Недостатки, которые приличные люди произносят на собеседованиях с надеждой, что их примут за достоинства.

— Мне сложно вовремя остановиться, если я вижу, как можно улучшить работу.

Рид откидывается на спинку кресла.

— Ты сейчас описала качество или предупредила, что будешь срывать сроки?

— Пока сроки я не срывала.

— Здесь задачи могут идти одновременно. На каждую нельзя потратить столько времени, сколько хочется.

— Значит, придется научиться расставлять приоритеты.

— И спрашивать, если они неочевидны.

Я записываю это, хотя вполне способна запомнить. Просто на бумаге замечание выглядит менее личным.

— Скажи, — продолжает Рид, — клиент просит отправить журналистам анонс сегодня. В нем дата, которую площадка еще не подтвердила. Что ты делаешь?

— Запрашиваю подтверждение.

— Площадка не отвечает. Клиент торопит.

— Предлагаю убрать точную дату или перенести рассылку.

— Он говорит, что все согласовано устно, и требует отправить как есть.

Я вспоминаю фразу, которую услышала в коридоре.

Сначала подтверждение, потом обещания клиенту.

Повторить ее было бы слишком просто.

— Объясняю риск. Если дата изменится, нам придется исправлять информацию у всех, кто ее получил. И спрашиваю тебя, можем ли мы выпускать анонс без подтверждения.

— Меня нет на связи.

— Тогда не отправляю до решения ответственного за проект.

— Даже если клиент недоволен?

— Он будет еще менее доволен, если гости приедут не в тот день.

Рид чуть наклоняет голову.

— А если он скажет, что практикантка не должна учить его вести бизнес?

— Я не учу его вести бизнес. Я объясняю, почему не могу подтвердить то, чего мы пока не знаем.

— Ты уже раздражена.

— Мы обсуждаем воображаемого клиента.

— И он уже тебе не нравится.

Я закрываю рот. Очень хочется сказать, что некоторым людям достаточно тридцати секунд, даже воображаемым.

Судя по выражению Рида, он и без этого понял.

— Ты не обязана соглашаться с клиентом, — говорит он. — Но он должен слышать твою позицию, а не твое отношение к его умственным способностям.

— Я ничего не сказала о его способностях.

— Твое лицо сказало.

Я машинально провожу пальцами по щеке.

Рид замечает движение, и в его глазах на секунду появляется что-то похожее на веселье.

Разумеется. Ему весело.

— Это поправимо, — добавляет он.

— Лицо?

— Привычка отвечать прежде, чем ты решила, чего хочешь добиться ответом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я опускаю руку. С этим спорить сложнее.

Рид поворачивает ноутбук ко мне. На экране короткое письмо:

«

Нам не нравится предложенный вариант. Все выглядит слишком обычно. Хотим что-нибудь громкое. Ждем новые идеи сегодня

».

Я читаю дважды.

— Что бы ты ответила?

— Для начала уточнила бы, что именно не устраивает. Формат, визуальная часть, охват…

— Клиент уже трижды отвечал: все.

— Тогда предложила бы короткий звонок и несколько конкретных направлений, между которыми можно выбрать.

— Сегодня?

— Если команда успеет подготовить их сегодня.

— А если нет?

— Назвала бы реальный срок.

— Напиши.

Я поднимаю взгляд.

— Сейчас?

Рид молча пододвигает ноутбук ближе.

Ладно.

Я ставлю блокнот на край стола и печатаю ответ. Сначала слишком длинный. Затем удаляю половину вводных фраз и оставляю предложение созвониться, уточнить приоритеты и согласовать срок новых вариантов.

Рид читает.

— «

К сожалению

» убери.

— Почему?

— Нам пока не о чем сожалеть.

Я удаляю.

— И не обещай три новых концепции до разговора. Возможно, проблема вообще не в концепции.

Снова удаляю.

После правок письмо становится короче почти вдвое.

И, к моему раздражению, лучше.

— У тебя все разговоры проходят в таком формате? — спрашиваю я.

— В каком?

— Вопрос, еще вопрос, неправильный ответ.

— Ты дала несколько правильных.

— Спасибо за щедрость.

Он возвращает ноутбук на свою сторону стола.

— Ты хотела работать над реальными задачами.

— Я не жалуюсь на задачи.

— Тогда на что?

Хороший вопрос.

На то, что мне хочется сразу справляться? На то, что он замечает каждую попытку спрятать неуверенность за остроумием? На то, что мне не нравится чувствовать себя ученицей, хотя именно для этого я сюда пришла?

— Пока ни на что, — отвечаю я.

Рид смотрит на меня чуть дольше обычного.

— Не нужно защищать каждый ответ, Эва. Иногда я уточняю, потому что хочу понять, как ты думаешь.

Я отвожу взгляд к блокноту.

— А иногда?

— Потому что ответ не подходит.

На этот раз я все-таки улыбаюсь.

— Удобная система.

— Рабочая.

Он берет ручку и поворачивает ее между пальцами.

— Я не буду давать тебе поблажки из-за Алека.

— Я их не просила.

— Знаю. Поэтому и говорю сразу. Здесь ты стажер, хоть и на ставке. Я отвечаю за твою работу и за то, чему ты научишься. Если не понимаешь задачу — спрашиваешь. Если ошиблась — сообщаешь, пока ошибку можно исправить. Если считаешь, что я неправ, — объясняешь почему.

— Можно письменно? Чтобы у моего лица не было возможности вмешаться.

— Можно.

Он отвечает так серьезно, что я не сразу понимаю: это тоже шутка.

Сухая.

Почти обезвоженная.

— И еще, — добавляет Рид. — Не соглашайся на срок, который не сможешь выдержать, только потому, что неудобно отказать.

Я записываю.

— Это относится и к твоим заданиям?

— В первую очередь. Мне нужен результат, а не сюрприз за десять минут до сдачи.

Список в блокноте уже занимает половину страницы.

Спрашивать. Проверять. Не обещать лишнего. Сообщать об ошибках.

Ничего необычного.

Почему тогда все звучит так, будто мне выдали инструкцию к устройству, которое я давно использую неправильно?

— Упорство у тебя есть, — говорит Рид. — И дерзость в речи, и остроумие. Это сильные стороны. Ты быстро реагируешь и не боишься формулировать собственную позицию.

Я поднимаю глаза. После такого количества уточнений похвала звучит неожиданно.

— Но пока ты ассистент, — продолжает он. — Не каждый сотрудник и тем более клиент будет рад такой манере общения. Сначала пойми, с кем разговариваешь и что можешь себе позволить.

— То есть остроумие разрешено по предварительному согласованию?

— Желательно с собственным здравым смыслом. И не забывай про сервис. Клиенты приносят нам деньги. Они платят за работу, а не за возможность посоревноваться с тобой в колкостях.

— Даже если начинают первыми?

— Особенно тогда. Хорошая реплика не всегда полезная.

Формулировка достаточно неприятная, чтобы оказаться верной.

— А упорство направляй на задачу, — добавляет Рид. — Не на попытку доказать, что ты всегда права.

— Я не считаю, что всегда права.

— Тогда тебе будет проще учиться.

Хочется ответить. Очень. Но я успеваю спросить себя, чего добьюсь следующим замечанием. Ничего полезного.

Рид замечает мою паузу.

— Вот. Уже лучше.

Я выдыхаю через нос.

— Ты невыносим.

— А ты говоришь это своему руководителю в первый рабочий день.

На секунду в кабинете становится тихо.

Затем я вижу едва заметный изгиб его губ и позволяю себе расслабиться.

Совсем немного.

— Запомни главное, — говорит он. — Держи лицо. Ты можешь растеряться, разозлиться, не знать ответа. Но сначала разберись, что происходит, и только потом реагируй.

Я провожу ручкой под новой строчкой.

— А если человек переходит границы?

Рид перестает крутить ручку.

— Тогда обозначаешь их. Если не помогает — заканчиваешь разговор и приходишь ко мне. Держать лицо не значит терпеть все подряд.

Эту фразу записывать не хочется. Ее я запомню.

— Сегодня изучишь, с кем мы работаем и что сейчас происходит на их рынках. Отдельно посмотри упоминания клиентов и конкурентов. Не каждое упоминание заслуживает внимания. Попробуй понять, какие заслуживают.

В целом, неплохо для начала.

— И почта, — продолжает он. — Тебе дадут доступ к проектному ящику. Начни с последних цепочек, потом посмотри историю активных проектов. Нужно разобраться, кто принимает решения, что уже согласовано и где остаются вопросы.

— Отвечать?

— Пока нет. Если увидишь срочное письмо, сообщи мне.

— Поняла.

— К концу дня хочу краткую сводку. Что узнала, что кажется важным, какие вопросы появились.

Я смотрю на список задач.

— Только это?

Рид поднимает бровь.

И я сразу понимаю, как прозвучал вопрос.

— То есть…

— Я услышал.

Он отодвигает папку к краю стола.

— Сначала разберись в том, что уже происходит. Потом будешь предлагать, что должно происходить дальше.

Я закрываю блокнот.

— Хорошо.

— Эва.

Останавливаюсь, еще не успев подняться.

— Краткая сводка. Не исследование на сорок страниц.

— Тридцать девять допустимо?

— Одна. В крайнем случае две.

— Ты сильно ограничиваешь мой творческий потенциал.

— Рассчитываю направить его в полезное русло.

Я выхожу из его кабинета.

Ничего такого, чего бы я не ожидала от этого диалога.

Рид Мерсер полностью оправдал свою репутацию. Даже похвалить умудрился так, что мне пришлось мысленно проверить, не нарушила ли я при этом какую-нибудь должностную инструкцию.

Ладно. Буду воспринимать этот тяжелый случай — повадки шефа, его сухость и, возможно, врожденную черствость — как возможность личностного роста.

За своим столом я ставлю сумку подальше от ног и включаю компьютер.

Все работает. Неплохое начало.

Я настраиваю рабочее пространство, открываю новостную ленту, затем список клиентов. На отдельном листе пишу три заголовка:

Важно. Проверить. Спросить.

В почте — десятки цепочек. Незнакомые имена, вложения, пометки о согласовании. Кто-то обсуждает дату запуска. Кто-то просит заменить фотографию. В одном письме всего два слова:

Не подходит.

Следом — длинный ответ, из которого я пока не могу понять, что именно не подошло.

Кажется, Мишель говорила что-то про плавную адаптацию и наставничество.

Возможно, под плавностью подразумевалось, что до рабочего места меня довели пешком, а не забросили с вертолета. Наставничество, надо полагать, уже состоялось: мне объяснили, как держать лицо, и оставили наедине с перепиской.

Видимо, в этом отделе такая текучка, что тратить ресурсы на обучение новичков просто невыгодно. Сначала нужно убедиться, что очередной ассистент переживет знакомство с руководителем.

Я придвигаю клавиатуру, открываю первое письмо и начинаю читать.

Глава 3

Эвелин, шестнадцать лет

Первое, что я узнаю об академии: здесь нельзя выбрать все курсы сразу.

Второе: женщина, которая сообщает мне об этом, совершенно невосприимчива к аргументу «

но мне интересно

».

— Я не сомневаюсь, — говорит она, просматривая мою анкету. — Однако интерес не увеличивает количество часов в сутках.

На ее столе лежит расписание вводной недели. Рядом — ключ от моей комнаты и пластиковая карточка с фотографией, на которой я выгляжу так, будто поступила сюда для проведения налоговой проверки.

— Можно взять дополнительное направление со второго семестра?

— После оценки результатов первого.

— А посещать открытые лекции до этого?

Женщина наконец поднимает глаза.

— Можно.

— И пользоваться материалами других факультетов?

— Можно.

Я беззвучно соглашаюсь. Уже лучше.

Она пододвигает ко мне ключ.

— Для начала заселитесь. Знакомство с куратором завтра в десять. Сегодня вечером встреча студентов вашего корпуса.

Я благодарю ее, забираю документы и выхожу.

За дверью шумно.

Родители разговаривают с сотрудниками, студенты сравнивают номера комнат. Девушка у лестницы обнимает мать и просит перестать плакать. Чуть дальше мужчина в дорогой рубашке объясняет сыну, с кем нужно познакомиться в первую очередь.

Комната оказывается меньше, чем на фотографиях.

Кровать, письменный стол, шкаф, узкая полка над столешницей. В общей прихожей — еще одна дверь, ведущая к соседке, и ванная, которой нам предстоит пользоваться вдвоем.

На столе — памятка с правилами проживания.

Я оставляю чемодан у стены и читаю ее стоя.

«

После десяти вечера нельзя шуметь. Гостей необходимо регистрировать. Электроприборы с открытой нагревательной спиралью запрещены. При неисправностях нужно обратиться к администратору

».

Переворачиваю лист. Больше ничего.

Я перечитываю его с начала.

Ни слова о том, во сколько нужно выключать свет в своей комнате. Ни слова о том, что нельзя закрывать дверь.

Проверяю замок. Он работает изнутри.

Некоторое время я стою, положив пальцы на маленькую металлическую защелку.

Я возвращаюсь к своему чемодану. Раскладываю одежду. Книги ставлю на полку по размеру, потом переставляю по предметам. Зарядку протягиваю за столом, документы убираю в верхний ящик. Последней достаю небольшую жестяную коробку с чаем. Ставлю ее рядом с книгами.

Теперь комната немного больше похожа на мою.

Соседка появляется, когда я застилаю кровать. Заглядывает через открытую дверь и держит перед собой упаковку печенья.

— Будешь?

Я автоматически смотрю на часы.

— Сейчас?

Она тоже смотрит на часы, будто пытается понять, что пропустила.

— Ну… да?

Я беру одно печенье.

— Спасибо.

Она рассказывает, откуда приехала, спрашивает о моих предметах и предупреждает, что иногда сушит волосы очень рано. Я говорю, что мне это не помешает.

— Если что, скажешь.

Простая фраза.

Я киваю чуть позже, чем следовало бы.

Библиотека становится местом, где меня проще всего найти.

У окна на втором этаже есть стол с удобной розеткой и видом на дорожку между корпусами. В обед там много людей, но ближе к вечеру соседние места освобождаются.

Я раскладываю книги и обещаю себе уйти через час.

Через два часа обнаруживаю, что пропустила ужин.

Через три нахожу в сумке печенье и решаю, что проблема исчерпана.

На следующий вечер беру с собой нормальную еду.

Читаю о том, как люди выбирают, чему доверять. Как меняется смысл сообщения в зависимости от того, кто его произносит. Почему хороший аргумент не всегда убеждает, а неудачная формулировка может испортить даже полезное предложение.

Мне нравится разбирать это по частям.

Еще больше нравится замечать, как отдельные куски начинают соединяться.

На семинаре нам предлагают разработать продвижение небольшого городского события. Почти вся группа начинает с названия и оформления. Я спрашиваю, кто должен прийти.

— ВСЕ, — отвечает парень напротив.

— Тогда придется проводить его везде.

Он хмыкает.

Преподаватель просит нас продолжить.

Через сорок минут на доске три аудитории, совершенно разные причины прийти и одна перечеркнутая идея, которая сначала нравилась всем.

В том числе мне.

Работать с людьми оказывается сложнее, чем с книгами. Люди не открываются на нужной странице и иногда считают свой свободный вечер достаточной причиной не отвечать на сообщение.

Приходится учиться договариваться. Вспоминать, как это — быть частью общества.

К ноябрю я перестаю вздрагивать от каждого стука в дверь.

Сначала все равно выпрямляюсь, закрываю лишнюю вкладку и только потом говорю: «

Входите

».

На общей кухне по вечерам кто-нибудь обязательно заваривает чай. Я узнаю, кто любит обсуждать преподавателей, кто постоянно теряет ложки, и кто способен приготовить ужин из продуктов, которые остальные уже считают безнадежными.

Меня зовут на вечеринки.

Иногда я прихожу. Ненадолго, без желания стать центром внимания. Сижу у окна, слушаю чужие истории, возвращаюсь раньше остальных.

В комнате можно оставить книгу раскрытой.

Можно открыть окно, если душно.

Можно не доесть ужин.

Никому не требуется объяснять, почему.

Однажды соседка роняет в ванной флакон. Раздается резкий треск, и я вскакиваю со стула прежде, чем успеваю подумать.

— Все нормально! — кричит она. — Только теперь у нас очень дорогой пол.

Я стою посреди комнаты, слушая, как она собирает осколки.

Потом приношу совок.

Она благодарит и жалуется на неудобную полку.

Зимой мой план наконец утверждают.

Куратор просматривает результаты первого семестра и проверяет мое расписание.

— Где вы собираетесь отдыхать?

Я указываю на свободное окно в четверг.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он смотрит на меня.

— Это была шутка, — поясняю я.

— Надеюсь.

Он разрешает посещать часть дополнительных занятий и ставит подпись на заявлении.

— Если нагрузка окажется чрезмерной, мы пересмотрим план.

Он возвращает документы.

Я улыбаюсь.

Весной я начинаю бегать по утрам.

Сначала до дорожки за спортивным корпусом и обратно. Потом дальше.

Мне нравится выходить, пока кампус еще не проснулся. В окнах кое-где горит свет, садовник поливает клумбы, у служебного входа разгружают продукты.

Возвращаюсь голодная, с прохладными руками и ясной головой.

На столе ждут задания. В шкафу — одежда, которую я выбираю сама. За окном — обычное утро, от которого ничего не нужно угадывать.

Иногда я ловлю себя на том, что весь день ни разу не проверила телефон.

Тогда проверяю.

Отвечаю на вопросы об учебе. Сообщаю оценки. Пишу, что занята.

Кладу телефон обратно.

Жизнь продолжается.

О летних каникулах начинают говорить задолго до окончания занятий.

Кто-то летит к морю. Кто-то собирается месяц ничего не делать. Соседка обсуждает поездку с друзьями и раскладывает на кровати вещи, хотя до отъезда еще несколько недель.

Я смотрю академический календарь.

Дата окончания учебного года.

Дата начала следующего.

Между ними слишком много пустого места.

На следующий день спрашиваю администратора, можно ли остаться.

— Вы участвуете в летней программе?

— Нет.

— Тогда, к сожалению, нет. Часть корпуса закрывается на обслуживание, остальные комнаты распределяют между участниками.

— А если я буду заниматься самостоятельно?

Она сочувственно улыбается.

— Нужны официальные основания. Поговорите с куратором, возможно, на будущее найдется подходящий проект.

На будущее.

До конца года остается время. Я спрашиваю еще у двух преподавателей, проверяю объявления и нахожу несколько программ.

На одну уже закончился набор.

Для другой нужен опыт, которого у меня пока нет.

Третья длится всего неделю.

Чемодан лежит раскрытым на полу.

Я складываю одежду, а книги оставляю на столе до последнего. Беру больше, чем собиралась. Одну из них уже читала, но все равно кладу сверху.

Соседка уехала утром. В общей прихожей непривычно тихо.

Перед уходом я проверяю шкаф, ящики и ванную. Выключаю лампу. Поворачиваюсь к комнате.

Без моих вещей она выглядит почти так же, как в день приезда.

Только теперь я знаю, как меняется свет на стене после обеда. Как скрипит стул, если наклониться вправо. Как ночью звучит ветер в ветвях за окном.

Внизу сдаю ключ. Пальцы не сразу разжимаются.

Администратор желает хорошего лета.

— Спасибо, — отвечаю я.

Дорогу почти не помню.

Когда машина останавливается у дома, я еще несколько секунд сижу неподвижно. Все на месте.

Дерево у ограды. Ступени. Дверь.

Я достаю чемодан, благодарю водителя и иду по дорожке.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю позвонить.

— Вот и наша студентка.

Он улыбается, забирает у меня чемодан и целует в висок. Я успеваю заметить соседку у ограды: она поднимает руку, приветствуя нас.

— С приездом, дорогая!

— Спасибо.

— Для тебя даже пирог испекли, — говорит он. — Персиковый, твой любимый. Видишь, как мы тебя здесь ждали?

— Решила побаловать после экзаменов, — отзывается соседка.

— Правильно. Теперь пусть отдыхает, я о ней позабочусь.

Он поднимает чемодан через порог. Закрывает дверь. Еще мгновение на его лице держится улыбка.

— Почему не позвонила, когда выехала?

Я уже собираюсь ответить, что сообщила время приезда вчера. Но останавливаюсь.

— Прости.

— Я должен сам догадываться, где ты и что с тобой?

— Нет.

Он ставит чемодан у стены.

— У людей хватает воспитания подумать о тебе. Пирог принесли. А от тебя даже звонка не дождешься.

Из кухни пахнет персиками и сладким тестом.

— Я поблагодарила ее.

Он смотрит на меня.

— Ты сейчас будешь спорить?

— Нет.

— Тогда убери вещи. Не оставляй посреди прихожей.

Я берусь за ручку чемодана.

— И переоденься к ужину. Не в то, в чем собиралась лежать на кровати. Я пригласил соседей.

Опустив голову, я иду к лестнице. На первой ступени задерживаюсь, чтобы поднять чемодан обеими руками и не задеть стену.

Весь учебный год я училась говорить точнее, задавать вопросы и отстаивать свою позицию.

Теперь нужно вспомнить, как молчать.

Глава 4

К середине первой недели я уже знаю, где находится кухня, какой принтер не стоит трогать без крайней необходимости и что слово «

согласовано

» не обязательно означает, что что-то согласовано.

Иногда оно означает «

нам нравится направление

».

Иногда — «

мы еще покажем руководителю

».

А в одной особенно содержательной переписке — «

почему вы решили, что это согласовано?

».

Я откидываюсь на спинку кресла.

Первые дни Рид давал мне отдельные материалы: справки, подборки публикаций, небольшие задания. Сегодня поручил разобраться в переписке по активным проектам и собрать сводку — что происходит, где остаются вопросы и на что стоит обратить внимание.

Постепенно незнакомые имена обретают смысл. Одна сотрудница отвечает за площадки, другая собирает материалы для СМИ. Представитель клиента любит писать «

срочно

», но сам отвечает через два дня.

Телефон загорается рядом с клавиатурой.

Алек:

Я пережил знакомство со всем отделом

.

Я:

Они тоже?

Алек:

Пока рано судить.

Следом приходит фотография его рабочего стола: монитор, блокнот и маленький кактус.

Алек:

Мне выдали коллегу. Неразговорчивый, но мы уже нашли общий язык.

Я:

Не трогай его. В отличие от остальных, он может дать сдачи.

Алек:

Обед через двадцать минут?

Я смотрю на открытые вкладки. В новостной сводке пока три ссылки, в почте — еще несколько непрочитанных цепочек.

Я:

Не смогу. Хочу сначала закончить с почтой.

Алек:

Эва, это рабочая почта. Она размножается

.

Я:

Тогда тем более нельзя терять время.

Алек:

Ты серьезно?

Я:

Поем позже

.

Алек:

Если начнешь кусать сотрудников, знай: я предупреждал.

Сотрудники пока в безопасности.

Вложенная презентация не открывается. Нажимаю на ссылку еще раз.

«

У вас нет доступа к этому ресурсу

»

.

Проверяю учетную запись. Рабочая. Открываю папку другого проекта. Тот же результат.

До сегодняшнего утра мне хватало документов, которые присылали напрямую. Теперь выясняется, что между почтой и проектными каталогами проходит государственная граница.

Заполняю заявку в техническую поддержку, прикладываю снимок экрана и получаю автоматический ответ:

«

Ваша заявка зарегистрирована. Специалист свяжется с вами

»

.

Сроков нет. Разумно с их стороны.

Пока жду, возвращаюсь к доступным материалам. Сравниваю опубликованное интервью с перепиской о его подготовке и замечаю расхождение в цифрах. Возможно, данные обновили позже.

Через несколько минут приходит ответ поддержки:

«

Доступ к проектным каталогам предоставляется по запросу руководителя подразделения

»

.

Поворачиваюсь к кабинету.

Рид стоит у окна с телефоном у уха. Заметив меня через стекло, вопросительно поднимает брови. Я показываю на монитор, затем на дверь. Он жестом просит подождать.

Через минуту выходит.

— Что случилось?

— Почта открывается, проектные папки нет. Поддержка говорит, нужен твой запрос.

Рид читает сообщение, достает телефон и что-то печатает.

— Отправил. Тебе нужен доступ на чтение ко всем активным проектам отдела.

— Спасибо.

Он смотрит на мой лист.

— Есть что-нибудь срочное?

— Нашла расхождение в цифрах между справкой и публикацией. Хочу проверить, не было ли обновления.

— В каком проекте?

— «ЭКО Технолоджис».

— Посмотри версию справки на дату интервью, не последнюю.

Рид замечает пустой стакан из-под кофе.

— Ты ходила на обед?

— Еще нет.

— Перерыв не нужно заслуживать.

— Я знаю. Просто хочу разобраться с доступом.

— Разбирайся. Потом поешь.

Через пятнадцать минут поддержка сообщает: «

Доступ предоставлен

».

Я открываю папку. «

У вас нет доступа к этому ресурсу

»

.

Смотрю на сообщение, затем на письмо. У этих двух утверждений явно разные представления о действительности. Перезагрузка браузера, приложений и компьютера не помогла.

Можно написать еще одно письмо. Приложить еще один снимок экрана. Дождаться предложения сделать то, что я уже сделала.

Но мне это не подходит.

ИТ всегда тянут резину. Возможно, у них есть веские причины, очередь заявок и особая философия обращения со временем. У меня пока есть только задание, которое без доступа не выполнить.

Нахожу во внутреннем справочнике номер кабинета IT-службы.

Лично будет быстрее. И, надеюсь, эффективнее.

У Рида идет видеозвонок. Отправляю ему короткое сообщение.

Я:

Иду в IT с ноутбуком. Обновление доступа не помогло.

В IT-службе тише, чем у нас.

Вдоль стены стоят открытые стеллажи с коробками. На одном из столов — несколько разобранных устройств и отвертки разных размеров.

На двери распечатка:

Если вы уже перезагрузили устройство, мы все равно спросим.

Под ней кто-то дописал ручкой:

Да, еще раз.

Я стучу в открытую дверь.

— Здравствуйте. У меня не открываются проектные папки. По заявке доступ уже предоставили, но ничего не изменилось.

Мужчина за ближайшим столом поднимает голову.

— Номер заявки?

Показываю письмо на телефоне.

Он проверяет что-то на экране и указывает на свободное место рядом.

— Ставьте ноутбук.

— Я уже выходила из учетной записи и перезапускала браузер.

— Отлично.

Он придвигает устройство к себе.

— Теперь выйдем из учетной записи и перезапустим браузер.

Я смотрю на распечатку. По крайней мере, здесь последовательны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Специалист переключается между окнами, проверяет настройки.

— Профиль создался раньше, чем вас привязали к проектной группе. Сейчас обновим.

— Это надолго?

— Минут десять. Может, меньше.

Я отхожу к стене, чтобы не стоять над его плечом.

Желудок напоминает, что гранола на завтрак и матча были довольно давно.

На телефоне два новых сообщения от Алека.

Алек:

Ты ела?

Алек:

Молчание принимаю за признание вины.

Я:

Я в IT.

Алек:

Они кормят?

Я:

Пока только обещаниями.

Алек:

Смотри не привыкни.

Собираюсь ответить, когда за спиной раздается голос:

— Новенькая?

Оборачиваюсь.

В дверях стоит высокий мужчина. Рукава голубой рубашки закатаны до предплечий — ровно, не небрежно, так что видно, что он делает это привычно. Темные волосы коротко острижены, без лишнего, и от этого кажется, что он вообще не тратит на себя много времени. От широких бровей лицо кажется увереннее — и, пожалуй, чуть упрямее. Он поправляет ремешок часов. Явно дорогих. Не тех, что покупают, чтобы показать, а тех, что просто носят.

Он смотрит сначала на меня, потом на ноутбук перед специалистом.

— Это настолько заметно? — спрашиваю я.

— Ты еще читаешь объявления на дверях.

Я невольно оглядываюсь на распечатку.

— Полезная привычка.

— Обычно проходит после третьего визита.

Он улыбается и протягивает руку.

— Максвелл. Но друзья зовут меня Максом.

Пожимаю ее.

— Эвелин. Для друзей — Эва.

— Тогда постараюсь не задерживаться на официальной части, Эва.

— Оптимистично.

Он указывает на свободный стул.

— Из какого отдела?

— Пиара и маркетинга. У Рида Мерсера.

Макс чуть приподнимает брови.

— Серьезная школа.

Я сажусь.

— Это вежливая формулировка?

— Достаточно точная. Как первая неделя?

— Пока мне чаще предлагают подумать еще раз, чем подтверждают, что я подумала правильно.

Макс берет второй стул и садится напротив.

— Значит, все по плану.

— По его плану?

— Обычно других он не признает, пока ему не докажут, что они лучше.

Я улыбаюсь.

— Похоже на него.

— Он уже спрашивал, почему ты выбрала именно этот вариант?

— Несколько раз.

— А после ответа?

— Спрашивал еще что-нибудь.

— Да, это Рид.

В его голосе нет ни раздражения, ни желания посплетничать. Скорее удовольствие человека, которому хорошо знакома обсуждаемая особенность.

— Вы давно работаете вместе?

— Несколько лет. Первый серьезный разговор состоялся, когда я предложил обновить систему хранения файлов. Он спросил, какую проблему мы решаем. Я ответил: система устарела.

— Недостаточно убедительно?

— Как выяснилось, совершенно. Пришлось вернуться с цифрами, сроками и расчетом потерь.

— И он согласился?

— Да. А потом добился бюджета, который я сам считал маловероятным.

Я на секунду задумываюсь. Макс снова смотрит на меня.

— У него репутация сложного руководителя. Заслуженная. Он может вернуть работу из-за одной непроверенной цифры и никогда не скажет «сойдет», если не сойдет.

— Это я уже заметила.

— Зато ты будешь знать, за что отвечает каждый вывод в твоем тексте.

Я перевожу взгляд на ноутбук.

— А репутация сухаря?

— Тоже заслуженная.

Смеюсь.

— Спасибо за честность.

— Но, если он говорит, что берет вопрос на себя, можно перестать проверять, сделал ли он это. Сделал. И спорить с ним можно, — добавляет Макс. — Только лучше приходить с аргументом, а не с надеждой обаять.

— Последний вариант не работает?

— Если выяснишь обратное, обязательно сообщи. Здесь многие будут признательны.

— Готово, — говорит специалист.

Я открываю папку на ноутбуке. На экране появляются документы.

— Спасибо.

Закрываю ноутбук и поднимаюсь. Макс встает следом, отодвигает свой стул, освобождая проход, и подходит к двери.

— Я тебя провожу.

Он придерживает ее, пропускает меня вперед и выходит в коридор.

— Если будут еще проблемы с техникой, приходи ко мне, — говорит он. — Или напиши.

— Даже если я уже перезагрузила устройство?

— Особенно тогда. Нам будет с чего начать.

Я улыбаюсь.

— Договорились.

У лифтов он нажимает кнопку вызова и останавливается чуть в стороне.

— Был рад познакомиться, Эва.

— Взаимно, Макс.

На моем столе стоит бумажный пакет. Рядом — бутылка воды и сложенная салфетка.

Я останавливаюсь.

Проверяю, мой ли это стол. Блокнот на месте, ручка лежит поперек листа, пустой стакан все еще у монитора. Мой.

Из кабинета выходит Рид.

— Доступ восстановили?

— Да.

— Хорошо.

Я показываю на пакет.

— Это…

— Обед.

Очень содержательно.

— Я вижу. Откуда он?

— Из кафе внизу.

— Рид.

Он переводит взгляд на меня.

— Я заказал себе. Взял и тебе.

Я заглядываю внутрь. Контейнер с рисом, овощами и курицей. Еще теплый.

— Спасибо. Не стоило.

— Стоило. Ты потратила на доступ больше часа. Не нужно теперь пытаться наверстать его за счет перерыва.

В голосе нет раздражения. Только констатация, с которой почему-то хочется поспорить меньше обычного.

— Алек нажаловался?

— Нет.

— На всякий случай уточняю.

— Если бы Алек пожаловался, здесь, вероятно, была бы записка.

Я смотрю на салфетку. Рид тоже.

— Не проверяй. Он не писал.

Я усмехаюсь и с благодарностью улыбаюсь.

— Спасибо, — повторяю уже без возражения.

— В половине третьего зайди со сводкой.

Он уходит, а я сажусь. Отодвигаю бумаги, открываю контейнер.

Несколько секунд просто смотрю на еду. Потом беру вилку.

Телефон оповещает о новом сообщении, когда я успеваю съесть примерно половину.

Алек:

Последняя проверка перед объявлением тебя в розыск

.

Я фотографирую контейнер.

Я:

Жива. Ем.

Алек:

Кто спас?

Я:

Твой брат

.

Ответ приходит не сразу.

Алек:

Проверила срок годности?

Я смеюсь и едва не роняю вилку.

К половине третьего сводка занимает две страницы. Рид читает ее при мне.

— С цифрами разобралась?

— Да. На дату интервью использовали предварительные данные. Позже их обновили. На основной вывод разница не влияет.

— Хорошо. Исправь сводку и подготовь ответ клиенту по приглашениям. Коротко: что нужно подтвердить перед отправкой. Сначала покажешь мне.

Письмо он возвращает один раз.

— Убери «

снова

». Напиши, что изменилось и к чему это приводит. Без оценки клиента.

Я исправляю. Вторую версию Рид читает без замечаний.

— Отправляй.

За своим столом я перечитываю текст и нажимаю кнопку.

Ничего особенного не происходит. Никто не поздравляет меня с началом самостоятельной работы. Девушка рядом продолжает обсуждать доставку баннеров.

Но письмо в папке «

Отправленные

».

Я выключаю компьютер в то время, когда собиралась, а не на час позже. Исправленная сводка лежит в папке проекта. Завтрашние вопросы записаны отдельно.

У лифта меня ждет Алек.

— Ну что? — спрашивает он. — Все сотрудники целы?

— Сегодня да.

Он заглядывает мне в лицо.

— Ты довольна.

— Мне разрешили отправить письмо.

Алек молчит секунду.

— Самой? Без взрослых?

Я толкаю его локтем. Он смеется.

Вижу уведомление из системы поддержки:

«

Заявка закрыта. Оцените качество обслуживания

»

.

Ставлю самую высокую оценку.

— Что там? — спрашивает Алек.

— Забираю обратно часть несправедливых суждений об IT.

— Сильный день. Поела, отправила письмо, признала неправоту.

— Не преувеличивай. Только часть.

За стеклом еще светло. По тротуару спешат люди, у светофора собирается толпа. Алек предлагает пройтись до следующей остановки, и я соглашаюсь.

У выхода он придерживает дверь.

— У меня есть предложение.

— Уже страшно.

— Пойдем в бар. Я угощаю.

Я смотрю на него.

— По какому случаю такая щедрость?

— Мы пережили первые дни стажировки. Ты отправила письмо, я не продал ничего, что нам не принадлежит. По-моему, есть что отметить.

— Последнее звучит как довольно низкая планка.

— Не обесценивай мои достижения.

Его смех распространяется по улице, и мы вместе переходим дорогу.

Глава 5

На совещании я сижу ближе к двери.

Не потому, что планирую сбежать. Просто остальные места уже заняты, а ассистенту, судя по всему, не полагается двигать людей ради удобного обзора экрана.

Передо мной распечатка брифа.

Новая выставочная галерея в Сиэтле. Пространство для современного искусства, частных показов и встреч с художниками. Открытие через два месяца.

Пожелание владельца сформулировано коротко:

Хочу, чтобы об этом говорили все.

Я обвожу слово «ВСЕ».

Очень конкретная аудитория. Мы уже встречались.

— Клиент не хочет обычный вечер с шампанским и речами, — говорит Гаррет, стоящий у экрана. — Ему нужен инфоповод, который выйдет за пределы культурной хроники.

Рид сидит во главе стола. Перед ним только ноутбук. Он не делает записей и пока не задает вопросов.

На первом слайде появляется название: «

Событие, на которое невозможно попасть

».

— Мы строим кампанию вокруг закрытости, — продолжает Гаррет. — Никакого публичного списка гостей. Никакой открытой регистрации. Только слухи о том, кто приглашен.

Он переключает слайд.

На экране имена актеров, музыкантов и несколько фотографий людей, которых я узнаю даже без подписей.

— Через новостные блоги запускаем информацию о закрытом вечере. Дальше появляются сообщения, что эти люди уже приехали. Отмечаем их в публикациях, создаем ощущение события, о котором знают все, но подробностей не знает никто.

Я перестаю делать заметки.

— А само мероприятие? — спрашивает девушка напротив. Вроде ее зовут Анжелика и она занимается соц сетями.

— Пространство оформляем, снимаем детали, короткие видео. Свет, бокалы, музыка. Без общего плана. Присутствие гостей оставляем за кадром.

— То есть гостей не будет?

Гаррет улыбается.

— В этом и идея. Мы продаем не посещаемость, а статус. Когда в списке оказываются все, никто не заинтересован публично объяснять, почему именно его там не было.

Я смотрю на экран. Потом на Гаррета. Потом снова на экран.

Кажется, мое лицо успевает высказаться раньше меня.

— Эва, — говорит Рид.

Поднимаю глаза.

— Поделись.

В переговорной становится тише.

— Чем?

— Тем, о чем ты сейчас подумала.

Я кладу ручку. Можно сказать, что у меня есть вопросы. Но он уже видел выражение моего лица.

Ну, поехали.

— Эта идея была в сериале, — отвечаю я. — Закрытая вечеринка без гостей, на которой якобы побывали все знаменитости. Потом похожую механику использовали агентства. Несколько раз.

Гаррет перестает улыбаться.

— В нашей сфере многое строится на—

Не даю ему закончить отговорку, представленную как аргумент.

— И я не понимаю, как это должно сработать сейчас. Раньше можно было выпустить заметку со списком имен. Сейчас от такого события будут ждать публикаций самих гостей. С разных телефонов, с разными ракурсами. Кто-нибудь обязательно спросит актера о вечере, на котором его не было.

— Мы не говорим, что они—

Снова перебиваю Гаррета и перевожу взгляд на слайд. Имена все еще там.

— Здесь предполагается именно это. И если кто-то опровергнет свое присутствие, в новостях окажется не открытие галереи, а история о том, как она его выдумала.

Рид не меняет выражения лица. Я не знаю, хорошо это или плохо. Он переводит взгляд на Гаррета.

— Откуда концепция?

— Это переработанный подход. Я адаптировал—

— Откуда?

Гаррет судорожно дышит. Никто не двигается. Рид закрывает ноутбук.

— Плагиат неприемлем. Тем более, когда чужую механику приносят на внутреннее согласование как собственную разработку.

— Рид, мы еще не показывали ее клиенту.

— Я был бы расстроен, будь оно иначе.

Гаррет смотрит на него, будто ждет следующего вопроса. Но вопросов больше нет.

— Собери вещи и покинь рабочее место. Кадровая служба свяжется с тобой по оформлению увольнения.

Я чувствую, как мои пальцы показывает.

— Ты серьезно?

— Да.

Это занимает меньше минуты. Ни повышенного голоса, ни длинной речи. Гаррет забирает телефон со стола, отключает презентацию и выходит. Дверь закрывается слишком громко.

Рид поворачивается к остальным.

— Концепцию переделать. Завтра в одиннадцать встреча с заказчиком. К утру мне нужны варианты, которые можно защитить.

Кто-то уже открывает календарь.

— Возвращайтесь к работе.

Я поднимаюсь вместе с остальными.

— Эва, останься.

Снова сажусь. Теперь до двери совсем близко.

Рид некоторое время смотрит на пустой экран.

Я не нахожу удобного положения для рук. Скрещиваю их на груди. Закрытые позы - зло. Возвращаю обратно на колени.

— Я не хотела, чтобы его уволили, — говорю наконец.

Он переводит взгляд на меня.

— Это не твое решение.

— Но—

— И не твоя ответственность.

Я замолкаю. В коридоре проходят люди. Через стекло видны чужие силуэты, но никто не смотрит внутрь.

— Ты правильно заметила проблему, — продолжает Рид. — Сходство с чужой концепцией, отсутствие проверки механики, риск для репутации клиента. Все по делу.

Похвала не приносит облегчения.

— Но?

— Если критикуешь — предлагай.

— Ты попросил меня высказать мнение.

— Ты его высказала. Теперь у тебя есть возможность сделать следующий шаг.

Я смотрю на него внимательнее.

Рид пододвигает ко мне бриф.

— Предложи свою концепцию открытия.

— К завтрашнему утру?

— Да. С референсами, логикой продвижения и предварительным бюджетом. Не набор красивых картинок. Мне нужно понимать, как это работает.

В животе становится холодно. Потом — неожиданно горячо.

— Если вариант окажется рабочим, поедешь со мной на презентацию, — добавляет он. — И расскажешь клиенту сама.

Я смотрю на обведенное слово «

все

».

— А текущие задачи?

— Перенесем. Это проект — приоритет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты действительно дашь мне представить идею?

— Если будет что представлять.

Понятно. Здесь хотя бы ничего не обещают без условий.

— Во сколько ты будешь завтра в офисе?

— В восемь.

— Хорошо.

Первый час я трачу на идеи, которые не нравятся мне самой.

Закрытый ужин с художниками. Ночной показ. Выставка с дополненной реальностью. Красиво. Возможно, дорого. Возможно, уже было вчера.

Я открываю фотографии галереи и план помещений. Широкие окна на улицу. Несколько выставочных залов. Центральное пространство под высоким стеклянным куполом. Небольшой внутренний двор.

Потом смотрю работы художников, заявленных на первый сезон. Городские отражения. Геометрия. Тело в движении. Портреты. Свет и память. Я возвращаюсь к фотографии фасада.

Галерея хочет, чтобы о ней говорили все. Значит, начинать нужно не за закрытой дверью.

После обеда у меня появляется название: «

Сотворяя мгновение

».

В день открытия галерея меняет привычный вечерний маршрут города. С наступлением сумерек в ее окнах оживают работы художников: не случайные анимации поверх фасада, а специально подготовленные цифровые продолжения выставки. Отражения, линии, цвет.

Люди на улице видят их бесплатно. Внутри гости проходят через несколько пространств, каждое из которых по-разному раскрывает тему города и света.

На входе — инсталляция, реагирующая на движение. Не просто фон для фотографии: световой след ненадолго остается после человека, соединяясь со следами других гостей.

Человек еще не успел снять верхнюю одежду, а уже что-то изменил.

В основном зале — сама выставка. Без перекрывающих ее декораций и экранов. Здесь не нужно соревноваться с музыкой или ждать, пока закончится выступление, чтобы рассмотреть работу. Искусство остается причиной, по которой все происходит. А в соседних залах появляются дополнительные события — небольшие живые продолжения экспозиции.

Среди городских пейзажей выступает певица. Камерный голос, мягкий свет, музыка, напоминающая звуки ночного города.

В зале геометрической абстракции проходит короткий показ коллекции местного дизайнера, созданной вместе с художником. Линии с полотен продолжаются в крое и ткани.

Рядом с работами о движении тела — танцевальная группа. Несколько коротких выступлений за вечер, после которых пространство снова затихает.

В портретном зале — фотобудки с художественным светом. Гости получают собственный снимок, связанный с визуальным языком экспозиции, а не просто фотографию на фоне логотипа.

Под куполом — интерактивный театр. Актер собирает из ответов зрителей небольшую историю о городе и памяти.

В течение вечера художник создает большую работу из цветовых импульсов, выбранных посетителями. Каждый оставляет небольшую часть, но результат нельзя увидеть заранее. Кто-то участвует сразу. Кто-то возвращается после выставки. Чужие решения соединяются, меняют друг друга, постепенно становятся чем-то цельным.

В финале, когда работа завершена, ее цифровая версия появляется в окнах галереи. Снаружи ее видят прохожие. Внутри — люди, которые участвовали в ее создании.

Один момент. Два ракурса. Настоящие гости, настоящая реакция.

Они не просто были на открытии. Они сделали то, что на нем появилось.

Вот теперь у вечера есть не только программа. У него есть собственная история.

К пяти часам у меня готовы схема залов и первая версия программы.

К семи становится понятно, что все выступления нельзя запускать одновременно.

К девяти офис пустеет. За стеклом кабинета Рида темно. Коллеги давно разошлись, разговоры стихли. Я одна. Иногда над головой щелкает система вентиляции. Из коридора доносится шум уборочной тележки.

На экране открыты смета, расписание, медиаплан и письмо техническому подрядчику. Никаких выдуманных звезд. Пусть реальные люди рассказывают о том, что с ними произошло.

Алек:

Ты еще в офисе?

Я:

Да.

Алек:

Мне начинать волноваться?

Я:

Пока рано. Я придумываю открытие галереи.

Алек:

Всю галерею?

Я:

Только вечер. Но ощущается примерно одинаково.

Он предлагает привезти еду.

Я смотрю на сэндвич рядом с ноутбуком и отвечаю, что все есть. На этот раз это правда.

В половине одиннадцатого печатаю материалы и собираю папку.

Дома еще полчаса смотрю на потолок, мысленно переставляя гостей из одного зала в другой.

Потом все-таки засыпаю.

Глава 6

В семь пятьдесят пять я кладу папку на стол Рида.

Он уже в кабинете.

— Доброе утро.

— Доброе.

Рид открывает папку.

Я сажусь напротив.

Он читает молча. Переворачивает страницы, возвращается к схеме, открывает ссылки на ноутбуке. На программе задерживается дольше. На бюджете — еще дольше.

Я успеваю пожалеть о трех формулировках и одном шрифте.

Наконец он кладет лист передо мной.

— Здесь переделай.

Бюджет. Кто бы сомневался.

— Слишком дорого?

— Наоборот.

Чего? Поднимаю глаза.

Рид указывает на технический блок.

— У тебя несколько живых событий и сложная интерактивная часть, а оборудование рассчитано почти без резерва. Одна неисправность — и целый зал перестает работать. Или не происходит финал, ради которого все затевалось.

— Я хотела показать, что концепцию можно реализовать разумно.

— Разумно — не значит дешево. Клиент просил масштабное открытие. У него есть средства, чтобы сделать его хорошо.

Он передвигает лист ближе.

— Добавь техническую репетицию, резерв оборудования, координатора в каждый зал и полноценную команду съемки. Отдельно — продвижение до события и после. Не рассчитывай, что все каналы подхватят его бесплатно только потому, что нам нравится идея. На артистах тоже не нужно экономить до потери смысла. Если певица не держит зал, а показ выглядит как студенческая репетиция, гости это запомнят.

Подаю знак, что поняла.

— И подумай, как они будут чувствовать себя между событиями. Где сядут, как поймут расписание, кому зададут вопрос. Пока у тебя прекрасно двигаются стрелки. Люди так аккуратно не двигаются.

Смотрю на схему.

— Подари им вечер, Эва. Эмоции, которые захочется унести с собой. Не только повод что-нибудь опубликовать.

Рид закрывает папку.

— У тебя час на правки.

— Мы берем эту концепцию?

— Да.

— А что с предложениями от менеджеров?

Лицо босса передает весь спектр хмурости. Совершенно точно, это — Люцифер.

— Они вышли из конкурса, когда запросили больше времени на подготовку.

Скорее тогда, когда я одна провела вечер в офисе в компании клавиатуры и энергетика.

— Значит, я еду?

Он смотрит на меня.

— Ты собираешься представить ее по телефону?

В машине я держу исправленную папку на коленях.

Рид просматривает короткую версию презентации.

— Начнешь с задачи клиента. Потом идея. Потом путь гостя. Не рассказывай сначала про оборудование.

— Я помню.

— Референсы — не обещание повторить чужую работу.

— Они показывают технологию и принцип взаимодействия.

— Хорошо. Цены называешь как предварительные. Участие артистов и согласование с художниками тоже.

Он убирает планшет.

— Если зададут вопрос, на который не знаешь ответа, не придумывай.

— Скажу, что уточню.

— Верно.

За окном проезжают витрины и мокрые от утреннего дождя тротуары.

— Ты всегда так готовишь сотрудников к встречам? — спрашиваю я.

— Только тех, кто едет впервые.

— Потом уже не волнуются?

— Потом знают, из-за чего стоит волноваться.

Очень поддерживающе. Но почему-то становится легче.

Джеймс Прескотт выходит нам навстречу еще до того, как помощница успевает объявить о нашем приезде.

— Рид! Наконец-то ты приехал не объяснять, почему мне чего-нибудь нельзя.

Он улыбается и пожимает ему руку, другой коротко хлопнув по плечу.

Рид отвечает заметно свободнее, чем разговаривает в офисе.

— Это зависит от того, что ты сегодня попросишь.

— Всего лишь незабываемое открытие. Ничего невозможного.

— Тогда начнем с кофе.

О, класс, снова кофе. Почему никто не предлагает минеральную воду или кислородный коктейль?

Прескотт поворачивается ко мне.

— А вы, должно быть, подкрепление?

— Эвелин Флетчер, — представляет меня Рид. — Работает с нашей командой над концепцией открытия.

— Рад познакомиться, Эвелин. Проходите.

В его кабинете на стене висит большая абстрактная работа. Рядом с аккуратно разложенными документами — образцы материалов для галереи и чашка, оставившая круглый след на одном из листов.

Прескотт замечает мой взгляд.

— Уже третью неделю выбираю оттенок пола. Надеюсь, ваша часть проекта окажется веселее.

— Постараемся, — отвечаю я.

Мы садимся. Рид коротко обозначает задачу, потом поворачивается ко мне.

— Эва.

Я подключаю презентацию. На экране появляется первый слайд.

«

Сотворяя мгновение

».

— Мы предлагаем сделать открытие событием, которое выходит за стены галереи. Сначала город видит цифровые продолжения выставки в ее окнах. Затем гости входят внутрь и сами становятся частью световой истории. А в финале работа, созданная с их участием, появляется снаружи — перед людьми, которые наблюдали за галереей с улицы.

Показываю входную инсталляцию, основной выставочный зал и визуализацию финала.

— Один вечер соединяет два пространства: галерею и город. Не все смогут попасть внутрь, но увидеть результат смогут и те, кто просто проходит мимо.

Джеймс Прескотт наклоняется вперед.

— То есть люди на улице увидят, что создали гости?

— Да. Художник будет работать с выбранными ими цветами в течение вечера. Но до финала никто не узнает, какой получится работа. Даже участники.

Потом я перехожу к дополнительной программе.

— События в отдельных залах поддерживают тему экспозиции и дают гостям разные способы с ней взаимодействовать. Музыка, мода, танец, фотография, театр. Но они не конкурируют с основной идеей. Можно не попасть ни на одно выступление и все равно прожить весь вечер: увидеть выставку, оставить свой цветовой импульс и дождаться общего результата.

На визуализации пространства под куполом Джеймс останавливает меня.

— Здесь действительно можно разместить проекцию?

— Принципиально — да, — отвечает Рид. — Конкретное решение выберем после технического осмотра. Оно не должно мешать самим работам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прескотт еще раз рассматривает изображение.

— А если люди будут только фотографироваться и не смотреть выставку?

— Основной выставочный зал остается свободным от выступлений и дополнительных декораций. В соседних пространствах программа идет повторяющимися блоками. Гостю не нужно спешить или выбирать между выставкой и единственным показом. Мы оставляем ему время на само искусство.

Рид подключается, когда разговор переходит к реализации. Он объясняет этапы: согласование с художниками, разработка цифровых адаптаций, выбор артистов и подрядчиков, технический осмотр, репетиция, подготовка прессы и приглашений. Показывает, кто за что отвечает и когда клиент принимает решения.

— Мы не ждем, что все случится само, — говорит он. — До открытия создаем интерес к художникам и пространству. На самом событии даем редакциям и авторам качественный доступ. Снимаем общий момент изнутри и с улицы. После — продолжаем историю, а не заканчиваем ее фотографией ленточки.

Джеймс долго смотрит на последний слайд.

Я уже выключаю мысленно половину своих надежд.

— Да-а, — произносит он наконец. — Вот это вы намудрили.

Рид неподвижен.

Я пытаюсь вспомнить нормативные значения ударов сердца в минуту.

— Совсем не то, что я представлял.

Сердце прощается с привычным ему местом нахождения.

Затем Прескотт хлопает в ладони. Один раз. Второй. И начинает смеяться.

— Отлично. Просто отлично! Вот об этом будут говорить. Не о том, кто пришел бесплатно выпить, а о том, что здесь произошло.

Я не сразу понимаю, что можно выдохнуть.

— Начинаем. Договор готов подписать уже сейчас. Завтра пришлю к вам сына, он со мной ведет этот проект. Оформите с ним бумаги на подрядчиков, согласуете контакты и рабочие вопросы.

Рид кивает.

— Подготовим пакет сегодня.

— Отличная идея, Рид. Как всегда удивил!

Я опускаю глаза к папке.

— Это идея Эвелин. Нашего юного дарования.

Я поднимаю голову.

Рид произносит это спокойно, будто сообщает еще один подтвержденный факт.

Прескотт поворачивается ко мне.

— Тогда рад, что вы решили прийти на эту встречу, Эвелин.

— Я тоже, — отвечаю я.

И только потом понимаю, насколько искренне это прозвучало.

К вечеру о сделке знает весь офис.

Меня поздравляют у кухни, возле кулера и один раз из-за перегородки, не показавшись целиком. Я отвечаю «

спасибо

» так часто, что слово начинает звучать странно.

На столе лежит бриф с новыми пометками. Теперь это уже не упражнение. Теперь галерея действительно откроется так, как я придумала. От этой мысли хочется одновременно улыбаться и проверить все документы заново.

— Даже не начинай, — говорит Алек у меня за спиной.

Оборачиваюсь. Он стоит в проходе с двумя банками газировки.

— Ты видишь, что я делаю?

— Да. Собираешься испортить себе праздник ответственностью.

— У меня появились реальные причины для ответственности.

— И реальная причина порадоваться.

Он ставит одну банку передо мной.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Алек улыбается чуть мягче.

— Я знал, что ты быстро доберешься до чего-нибудь интереснее рабочей почты.

Из кабинета выходит Рид.

— Алек, рад тебя видеть.

— Поздравляю со сделкой. Обоих.

— Спасибо.

— Особенно приятно, что сотрудника, которого я привел, пока не вернули по гарантии.

Я закатываю глаза.

Рид смотрит на брата.

— Гарантийные условия были слишком расплывчатыми.

— Зато комплектация отличная.

— Эй, я все еще здесь, — напоминаю я.

— Поэтому и говорю приятное.

У входа в отдел появляется Макс. В простой футболке и с телефоном в руке. Он убирает телефон в карман и подходит к нам.

— Привет. Слышал, все прошло хорошо.

Пожимает руку Риду.

— Поздравляю.

Потом смотрит на меня.

— И тебя, Эва. Хорошая работа.

— Ты еще не видел проект.

— Зато видел, как ты подходишь к задачам.

Он улыбается.

— Покажешь потом? Интересно, чем ты заставила клиента аплодировать.

— Ты уже и это знаешь?

— Рид рассказал.

Я перевожу взгляд на Рида. Он никак не комментирует.

Алек протягивает Максу вторую банку газировки.

— Она теперь будет делать вид, что ничего особенного не произошло.

— Тогда не будем ей помогать, — спокойно отвечает Макс.

Он снова смотрит на меня.

— Тебе идет довольный вид.

— Я стараюсь выглядеть профессионально.

— Получается и то и другое.

Отвечаю улыбкой, прежде чем успеваю придумать что-нибудь остроумное.

— Может, поужинаем где-нибудь? — предлагает Макс. — Повод хороший.

Я уже собираюсь согласиться из вежливости. Потом честно оцениваю, сколько сил уйдет на дорогу, разговоры, музыку и необходимость держать спину прямо.

— Я бы с удовольствием, но сегодня слишком устала для выхода в свет.

— Тогда не выходим, — тут же предлагает Алек.

Мы смотрим на него. Он указывает в сторону кабинета Рида.

— У вас большой экран, диван и доставка в радиусе трех нажатий. Давайте устроим киновечер. Как в старые времена.

— В старые времена мы не использовали кабинет твоего брата, — говорю я.

— Потому что у нас не было к нему доступа.

Рид смотрит на часы. Потом на нас.

— При условии, что завтра здесь не будет пахнуть картошкой.

— Значит, пицца, — решает Алек.

— Это не то, что я сказал.

— Но никто не возражал.

Через сорок минут на низком столе в кабинете стоят коробки с едой, бумажные тарелки и несколько бутылок газировки.

Я сижу на диване, сняв кардиган. Впервые этот диван не кажется частью испытания на осанку.

Макс занимает кресло у окна. Рид закрывает ноутбук и убирает его со стола. Алек принес еще газировки. Надеюсь, рекламные паузы в этом тимбилдинге предусмотрены.

Сам фильм мы выбираем дольше, чем еду.

— Только без тяжелого, — прошу я.

— Значит, не документальное про устройство финансовых рынков, — говорит Макс.

— Жаль, — сухо замечает Рид.

Алек поворачивается к нему.

— Ты шутишь?

— Не мешай человеку сохранять репутацию, — говорю я.

Макс раскатывается смехом.

Предложения сыплются одно за другим. Боевик. Комедия. Фильм, который все видели. Фильм, который никто не хочет признавать, что видел.

Алек предлагает «Девять ярдов».

— Брюс Уиллис, Мэттью Перри. Идеальное сочетание людей, которым не стоило бы проводить столько времени вместе.

— Ты про фильм или про нас? — спрашивает Макс.

— Я оставляю пространство для интерпретации.

— Подойдет, — подхватил Рид.

Я устраиваюсь удобнее.

— Согласна.

Алек берет банку газировки, но, прежде чем включить фильм, поднимает ее над головой.

— Прошу минуту внимания.

— Только не речь, — предупреждаю я.

— Именно речь.

Он становится рядом с экраном.

— За мою дорогую и уникальную подругу Эвелин.

Я прикрываю глаза с желанием провалиться сквозь землю.

— Алек.

— Которая способна превратить чужое «

что за бред

» в проект, под которым люди готовы поставить подпись.

Макс поднимает свою банку.

— Это еще начало пути, — напоминает Рид. — Теперь проект нужно реализовать.

Алек поворачивается к нему.

— Как-то душно стало, а ведь мы еще даже не чокнулись.

Макс опускает голову, пряча улыбку.

Я не прячу.

Рид смотрит на брата пару секунд.

— Продолжай.

— Благодарю за согласование. Так вот: за Эву. За ее упрямство, мозги и совершенно невыносимую привычку делать больше, чем от нее ждут. Пусть хотя бы сегодня она не открывает рабочую почту.

— Вот здесь я двумя руками «за», — говорит Рид.

Я поднимаю газировку.

— И за людей, которые умеют вовремя отключать ноутбуки.

— Мы работаем над этим, — отвечает Алек.

Банки тихо стукаются краями.

Фильм начинается не сразу: сначала Алек спорит с Максом о звуке, Рид просит убрать коробку с пульта, а я смеюсь, потому что пульт все это время лежит у меня под ногой.

Через полчаса я уже не думаю о бюджете.

Алек комментирует сцену раньше, чем она заканчивается. Макс спокойно просит дать людям на экране договорить. Рид передает мне салфетку, когда я едва не роняю кусочек пиццы на диван.

Я смотрю на них и ловлю себя на простом, почти забытом чувстве. Мне хорошо. Не потому, что сегодня меня похвалили. И не только потому, что идею приняли.

Здесь можно устать и сказать об этом. Можно смеяться слишком громко. Можно на несколько минут перестать быть полезной, собранной и готовой ответить на любой вопрос.

Алек замечает, что я отвлеклась, и чуть наклоняется ко мне.

— Ты чего?

— Ничего.

— Проект опять считаешь?

Я качаю головой.

— Нет. Все нормально.

Он принимает этот ответ и возвращается к фильму.

Когда-то мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы сказать ему эти слова и действительно иметь их в виду. Сейчас трудно представить, что мы вообще могли не знать друг друга.

Глава 7

Эвелин, семнадцать лет

На второй год я приезжаю в академию раньше, чем нужно.

Заселение начинается в десять. В девять двадцать я уже стою перед закрытой дверью администрации с чемоданом и папкой документов.

Я ставлю чемодан рядом со скамейкой и проверяю время. Потом расписание приема, приклеенное к стеклу. Ничего не изменилось.

Вокруг еще тихо. У входа в учебный корпус моют ступени, по дорожке проезжает маленькая машина с садовым инвентарем. Девушка на соседней скамейке спит, положив голову на свернутую куртку. Я ей немного завидую.

Мобильный вибрирует в ладони.

Ричард:

Доехала?

Я:

Да. Жду заселения.

Ричард:

Позвони, когда получишь комнату. И не забудь, что я говорил

.

Я не забыла.

Не тратить деньги на ерунду. Не заводить сомнительные знакомства. Не выставлять себя неблагодарной. Помнить, сколько он для меня сделал.

Последнее особенно важно.

Я убираю телефон в сумку.

До открытия администрации еще тридцать семь минут.

Здесь они почему-то не кажутся долгими.

Мне дают ту же комнату.

Администратор сообщает об этом между делом, пока сверяет документы. Я стараюсь ответить так же спокойно.

— Хорошо. Спасибо.

На лестнице приходится остановиться и перехватить чемодан другой рукой. В этот раз он тяжелее: я привезла больше книг и почти всю одежду, которую действительно ношу.

На стене над розеткой осталась маленькая царапина. В прошлом году я задела ее металлической застежкой сумки и переживала, что при выселении заставят платить за ремонт.

На подоконнике лежит полоска солнечного света. Откуда-то снаружи доносится скрежет колес, потом чей-то смех.

Закрываю дверь. Проверяю защелку.

Нужно разобрать вещи, купить продукты, посмотреть, не изменилось ли расписание. В папке лежит список курсов, составленный еще в июле.

Но сначала я просто сижу.

Никто не спрашивает, почему я закрыла дверь.

Никто не входит проверить, чем я занята.

Через несколько минут звоню Ричарду.

— Комнату получила?

— Да. Ту же.

— Ну вот. А ты переживала.

Я не говорила ему, что переживала.

— Все в порядке, — отвечаю я.

Он задает еще несколько вопросов. Уточняет, сколько денег осталось после дороги. Напоминает звонить регулярно.

— Не хотелось бы узнать от посторонних, что ты там вытворяешь.

Я смотрю на свой закрытый чемодан.

— Я приехала учиться.

— Надеюсь.

Когда разговор заканчивается, открываю окно в поисках свежего воздуха.

В прошлом году я спрашивала у куратора, можно ли взять больше предметов.

В этом спрашиваю, какие программы позволяют остаться в академии летом.

Он отрывается от моего учебного плана.

— Вы уже думаете о каникулах?

— Хочу заранее разобраться в условиях.

— Летние программы публикуют весной.

— А проекты, которые продолжаются после окончания семестра?

Куратор снимает очки.

— Такие бывают. Исследования, редакционная работа, сопровождение мероприятий. Но участие не всегда предполагает проживание.

— Можно начать работать раньше?

Он некоторое время смотрит на меня. Я стараюсь не торопить.

— Можно. Но сначала стоит убедиться, что вы справляетесь с основной нагрузкой.

— В этом году я лучше распределила предметы.

Куратор опускает взгляд на лист.

— Вижу. Вы оставили себе свободный вечер.

— Два.

Он проводит пальцем по расписанию.

— Здесь факультатив.

— Он раз в две недели.

— Значит, полтора.

Я молчу. С математикой не поспоришь.

Куратор возвращает мне план.

— В редакции готовят большой выпуск об истории академии. Понадобятся люди для работы с архивом. Я пришлю контакт.

— Спасибо.

Первое занятие по коммуникационным проектам начинается с объявления, что в этом году мы будем работать с настоящими заказчиками.

По аудитории проходит оживление.

Преподаватель выводит на экран бриф городского образовательного фестиваля. Лекции, мастерские, встречи с представителями разных профессий. Нужно предложить кампанию, которая поможет привлечь молодую аудиторию.

Я читаю описание.

«

Школьники старших классов, студенты, молодые специалисты, родители, преподаватели

».

Пять аудиторий. Одна кампания.

Отличное начало.

— Работа в парах, — говорит преподаватель.

Кто-то тихо стонет.

Я понимаю этого человека. В прошлом году одно групповое задание закончилось тем, что в ночь перед сдачей я правила чужие тексты. Один участник заболел, второй потерял файл, а третья считала, что ее часть и так прекрасна. Она была единственной, кто хорошо выспался.

Преподаватель начинает читать фамилии. Я уже прикидываю, сколько времени оставить на непредвиденное.

— Эвелин Флетчер, вы работаете с Алеком Мерсером.

Парень через два ряда от меня поднимает голову.

Взъерошенные волосы, серая толстовка, телефон на столе. Тетради не видно.

Он смотрит на преподавателя.

— У меня есть право отказаться?

Несколько человек смеются. Преподаватель — нет.

— Есть право вовремя сдать работу.

— Щедро.

— Мерсер.

— Я услышал.

Он откидывается на спинку стула.

— Распределение не обсуждается, — продолжает преподаватель. — Вы должны научиться работать не только с теми, кого сами выбрали.

Мерсер снова смотрит в телефон.

После занятия приходится подходить к нему самой.

Алек медленно складывает вещи в сумку. Остальные уже выходят из аудитории.

— Эвелин, — представляюсь я.

— Поздравляю.

— Мы работаем вместе.

— Это я тоже услышал.

Я поправляю папку в руках.

— Когда тебе удобно обсудить проект?

— Разве нам не дали три недели?

— Дали. Поэтому лучше начать сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он застегивает сумку.

— Ты всегда такая предусмотрительная?

— Обычно.

— Тяжело, наверное.

Я смотрю на его лицо. Под глазами тени, лицо уставшее. У меня тоже было не лучшее лето, но это не мешает мне разговаривать нормально.

— Сегодня после занятий? — спрашиваю я.

Алек наконец поднимает глаза.

— В библиотеке, полагаю.

— Да.

— Конечно.

— В четыре.

Он пробормотал что-то одобрительное.

В четыре он не приходит.

В четыре десять я открываю бриф.

В четыре двадцать пишу своему горе-напарнику:

«Мы договорились встретиться»

.

Ответа нет.

Я составляю список вопросов организаторам, выписываю сроки и создаю общий документ.

Алек появляется в четыре тридцать семь. Без извинений. Садится напротив, кладет сумку на соседний стул.

— Начала без меня?

— Ты опоздал.

— Но ты, вижу, справилась.

Он мельком смотрит на разложенные листы. Мне приходится положить ручку, чтобы не сломать ее.

— Нам нужно уточнить аудиторию, — говорю я. — В брифе слишком широкий список. Я подготовила вопросы организаторам. Можешь посмотреть.

Подвигаю лист. Алек не берет его.

— Напиши, что нам нужны молодые, активные и заинтересованные. Это все любят.

— Нам нужен работающий план.

— Нам нужна оценка.

— Для нее тоже придется что-то сделать.

Он откидывается на спинку стула и смотрит в окно. Несколько секунд я жду.

— Ты собираешься участвовать? — спрашиваю я.

— Я здесь.

— Физически — да.

Впервые за все время, он переводит взгляд на меня.

— Слушай, если тебе так важно, можешь руководить. У тебя уже все разложено.

— Мне не нужно руководить тобой.

— Приятная новость.

Я закрываю альбом с записями. Алек замечает движение, но молчит.

— Так уж сложилось, что мы в паре, — говорю я. — Заменить партнера нельзя. Я тоже не выбирала это распределение, но проект сдавать собираюсь.

— Я не мешаю.

— Пока ты только это и делаешь.

Он чуть приподнимает брови. Сердце бьется быстрее, чем мне нравится. Но я продолжаю:

— Не готов ничего делать — прекрасно. Сделаю все сама. Только потом тебе объяснять преподавателю, почему на защите ты ни слова не сказал. Твое имя на чужую работу я ставить не буду.

Он смотрит на меня молча. Я убираю лист с вопросами обратно.

— Реши, что тебе подходит. И сообщи сегодня. Мне нужно понимать объем.

В библиотеке переворачивают страницу. Кто-то за соседним столом тихо кашляет.

Я открываю ноутбук. Пальцы немного дрожат, поэтому сначала просто смотрю на экран.

— А у тебя характер, — произносит Алек.

— У меня сроки.

Он опускает взгляд на бриф. Потом протягивает руку.

— Дай вопросы.

Я не сразу двигаюсь.

— Что?

— Посмотрю.

Подвигаю лист. Он читает его уже не мельком.

Первые несколько минут Мерсер только внимательно изучает. На вопрос о вместимости площадки говорит:

— Нормально.

На пункт о прошлогодних участниках:

— Это стоит спросить.

Я отмечаю согласованное. Не благодарю за то, что он наконец начал делать свою часть работы.

— Здесь два одинаковых вопроса.

— Они про разные вещи.

— Тогда раздели. Сейчас им будет проще ответить на один и забыть второй.

Я перечитываю. Он прав. Однако это раздражает значительно меньше, чем его молчание.

— Хорошо.

Вношу изменение.

— Нужно посмотреть прошлые кампании, — говорю я. — И понять, какие каналы у них уже есть.

— Посмотрю.

Я поднимаю глаза.

— Когда?

Алек смотрит на часы.

— Завтра вечером.

— Конкретнее.

Он коротко усмехается.

— К шести, Эвелин. По местному времени.

— Хорошо.

На этот раз его сарказм хотя бы сопровождается сроком.

Мы делим задачи. Я готовлю письмо и разбираю программу. Он изучает прошлое продвижение и партнеров. В конце Алек фотографирует лист с договоренностями.

— Пришли общий документ.

— Уже создала.

— Почему-то не удивлен.

Он встает, закидывает сумку на плечо.

— До завтра.

Когда он уходит, еще некоторое время сижу неподвижно. Разговор мог закончиться хуже. Я слишком хорошо знаю, насколько хуже. Но он взял вопросы. И согласился работать. Пока этого достаточно.

На следующий день материалы приходят в пять пятьдесят восемь.

Я замечаю время раньше, чем открываю файл. Таблица короткая. Несколько примеров, ссылки, комментарии. В двух местах пусто. Но она существует и в ней есть смысл.

Возле одной организации написано:

«

Большой охват. Не наша аудитория. Не выбирать только ради красивой цифры

».

У другого партнера:

«

Маленькая страница, зато живые вопросы под публикациями. Можно попробовать совместный формат

».

В конце отдельный пункт:

«

Организаторы везде рассказывают, кто выступит. Почти нигде — что человек получит после посещения

».

Писать первой ведь не признак слабости?

Я:

С последним пунктом согласна. Нужно развить.

Ответ приходит через несколько минут.

Алек:

Ужас. Придется.

Я не понимаю, улыбаюсь ли. Кажется, немного.

На следующую встречу он приходит вовремя.

Садится напротив и достает ноутбук.

— Я изучила программу, — начинаю я. — Думаю, можно разделить продвижение по темам. Выбор профессии, практические навыки, знакомство с работодателями.

— Можно.

— Но сначала нужна основная аудитория.

— Старшеклассники.

— Почему?

Он пожимает плечом.

— Им еще есть что выбирать.

— Студентам тоже.

— Да. Но у них уже есть свои мероприятия и доступ к преподавателям. А школьникам здесь предлагают прийти в незнакомое место и послушать незнакомых людей. Нужно объяснить, зачем.

Кажется, мы делаем успехи в общении.

— Нам нужно продвигать фестиваль целиком.

— Целиком он никому не нужен.

Я поднимаю глаза. Алек смотрит на экран.

— Я имею в виду, — добавляет он после паузы, — человек не приходит на двадцать мероприятий сразу. Выбирает одно или два. Можно начать с них.

Он придвигает ноутбук. На экране открыт пример публикации.

— Здесь заголовок: «

Встреча с представителями творческих профессий

». Звучит так, будто всех заставят написать отчет. А внутри у них человек, который рисует персонажей для игр.

Я наклоняюсь ближе.

— Можно показать его работу.

— И предложить принести свой рисунок. Если он готов разбирать.

— Надо уточнить у организаторов.

— Уточним.

Это первое «

мы

», которое он произносит без насмешки. Я замечаю, но ничего не говорю.

Рано радовалась, мы все-таки спорим.

Я считаю, что рано выбирать школьников основной аудиторией. Алек — что без предварительной гипотезы мы соберем сведения обо всем и ни о чем.

— В документе это выглядит как принятое решение, — говорю я.

Он разворачивает ноутбук к себе и меняет заголовок. «

Гипотеза для проверки

».

— Теперь можно продолжить?

— Можно.

— Какое облегчение.

Я смотрю на него.

— Тебе необязательно комментировать каждую правку.

— А тебе необязательно смотреть так, будто я уже провалил защиту.

— Пока ты дал мне мало причин думать иначе.

Он перестает печатать.

Мне кажется, сейчас снова встанет и уйдет. Но Алек только кивает.

— Справедливо.

И возвращается к таблице.

К концу встречи у нас готов план исследования.

— К пятнице, — говорит он.

— Хорошо.

Алек закрывает ноутбук, но не убирает его сразу. Смотрит куда-то мимо моего плеча.

В библиотеке зажигают верхний свет. За окном стало темнее.

— Ты что-то хотел добавить? — спрашиваю я.

Он моргает.

— Нет.

Собирает вещи. Его телефон издал сухое жужжание. На экране появляется имя, которое я не успеваю прочитать. Алек переворачивает его.

— Все? — спрашивает он.

— На сегодня — да.

— Тогда до пятницы.

Он уходит быстрее, чем в прошлый раз.

В четверг Алек сам пишет первым.

Алек:

Поговорил с двумя организациями. Одна готова помочь, второй нужны конкретные форматы. Добавил в документ.

Через минуту приходит еще сообщение.

Алек:

И вопрос: почему мы зовем людей на фестиваль, а не предлагаем собрать себе программу?

Я открываю переписку.

Я:

Что ты имеешь в виду?

Алек:

Несколько вопросов про интересы. На выходе — три подходящих события. Не весь список.

Я представляю это. Несложный тест с обещанием определить будущее человека. Просто помощь с выбором.

Я:

Может сработать. Особенно для тех, кто не знает, с чего начать.

Алек:

Да. Только не называй это профориентацией. У нас фестиваль, а не магический шар.

Я улыбаюсь. Впервые его язвительность направлена не на меня.

Я:

Разберем завтра.

Алек:

Уже набросал схему.

Я смотрю на последнее сообщение. Не безнадежен.

В пятницу он приходит с распечаткой.

— Ты все равно пишешь на бумаге, — говорит, положив ее передо мной.

На полях оставлено место для замечаний.

— Спасибо.

— Не благодари раньше проверки. Вдруг там ужас.

Схема не ужасная. Ее нужно сократить, убрать два слишком широких вопроса и не обещать персональную рекомендацию там, где у нас всего три темы. Но в основе есть хорошее решение. Я говорю ему об этом.

Алек смотрит на лист.

— Ладно.

Ни улыбки, ни привычной колкости. Просто тихое «

ладно

».

Мы работаем почти час. Он принимает часть моих изменений, с одной спорит. Потом предлагает вариант лучше.

В какой-то момент я замечаю, что больше не слежу за временем, чтобы понять, когда он начнет собираться.

Когда мы заканчиваем, Алек спрашивает:

— Ты всегда сначала предполагаешь худшее?

Я закрываю ручку.

— Не всегда.

Он смотрит на меня так, будто не верит.

— А ты всегда делаешь вид, что тебе все равно? — спрашиваю я.

Несколько секунд он молчит. Потом убирает распечатки в сумку.

— До понедельника, Эвелин.

Я понимаю, что ответа не будет.

— До понедельника.

Вечером я заканчиваю свою часть исследования.

Телефон вибрирует.

Алек:

Последний разговор перенесли на понедельник. На наши сроки не влияет. Остальное загрузил.

Он предупредил сам.

Я открываю общий файл. Материалы на месте.

Я:

Хорошо. В понедельник посмотрим вместе.

Ответа больше нет.

Я беру книгу, которая не относится ни к одному предмету.

Глава 8

После дня, в который ты придумываешь открытие галереи, презентуешь его заказчику и получаешь аплодисменты, почему-то все равно наступает обычное утро с почтой и таблицами. И сообщением от технического подрядчика, которое начинается со слов «

в целом реализуемо

», а затем на полстраницы объясняет, почему это пока не следует считать хорошей новостью.

Следом приходит письмо от Нолана Прескотта. Его отец обещал направить сына в офис на следующий день после подписания договора, но планы изменились. Прескотт младший просит перенести встречу на три дня позже: ему необходимо закончить дела по другому объекту.

Это дает несколько дней, чтобы собрать исходные данные по галерее и разобраться с остальными задачами отдела.

Вчерашняя папка лежит рядом с клавиатурой. На обложке — «

Сотворяя мгновение

». Сегодня название выглядит чуть менее волшебным. Особенно рядом с пунктом о мощности электросети.

— Доброе утро, — говорит Рид, проходя к кабинету.

— Доброе. Подрядчик ответил.

Он останавливается.

— Есть критические ограничения?

— Пока просит план с размерами окон и данные по электрике. Без них не подтвердит оборудование. И Нолан перенес встречу на три дня.

— Видел. Данные запроси у Прескоттов. Меня в копию.

— Сейчас все сделаю.

К десяти я успеваю отправить три письма и поправить график согласований.

Из коридора доносится негромкий женский голос:

— Простите, я, кажется, пришла не совсем по правилам.

Поднимаю голову.

У стойки администратора стоит пожилая женщина в светлом плаще. В одной руке небольшая красная сумка, в другой — папка с завязками, из которой выглядывают цветные закладки.

— У вас назначена встреча? — уточняет администратор.

— Нет. Но я могу записаться. Просто по телефону я дважды начинала объяснять и оба раза решила, что проще прийти.

Она улыбается — немного виновато, но без растерянности.

— Меня зовут Беатрис Уитмор. Я пишу книги.

Рид выходит из кабинета, видимо, услышав неразбериху.

— Доброе утро. Чем можем помочь?

Женщина поворачивается к нему.

— Надеюсь, тем, чего я совершенно не умею. Рассказывать о своих книгах людям, которые меня еще не знают.

— Новое издание?

— Новая серия. Первая книга выходит через несколько месяцев. Издательство занимается своей частью, но мне хотелось бы сделать немного больше.

Она прижимает папку к себе.

— Только не заставляйте меня танцевать в интернете. На это у меня есть и медицинские, и нравственные возражения.

Я опускаю глаза, пряча улыбку. Рид не улыбается, но отвечает достаточно мягко:

— Для начала поговорим о книгах.

Он показывает на небольшую переговорную.

— Проходите.

Беатрис следует за ним.

Через несколько минут Рид появляется в дверях.

— Эва, возьми планшет и присоединяйся к нам.

На столе уже лежит книга.

На обложке — старый дом, садовая калитка и чашка с тонкой трещиной.

Название: «

Последний чай в доме на холме

».

Уитмор замечает мой взгляд.

— Чашка там действительно важна. Это не решение человека, который оформлял обложку.

— А дом?

— Тоже. Калитка невиновна.

Рид представляет меня:

— Эвелин Флетчер. Работает в нашем отделе пиара и маркетинга.

— Очень приятно, — говорит Беатрис. — Можно называть вас Эвой?

— Конечно.

Она протягивает мне книгу.

— Тогда это вам. Если после прочтения решите, что со мной лучше не связываться, хотя бы будет понятно почему.

— Пока мы ничего не решили, — замечает Рид.

— Знаю. Но я уже принесла подарок, поэтому уходить буду с более легкой сумкой.

На ее руках тонкие кольца. Одно чуть свободно сидит на пальце, и она время от времени незаметно поправляет его.

Я открываю блокнот.

— Расскажите о серии, — просит Рид.

Беатрис устраивает папку перед собой.

Главная героиня ее книг — бывшая библиотекарша, переехавшая в небольшой прибрежный город. Она собирается жить спокойно, читать, ухаживать за садом и не вмешиваться в чужие дела.

— Последнее, разумеется, у нее не получается, — говорит Беатрис. — Иначе было бы очень коротко.

В серии запланированы три книги. Первая уже отредактирована, вторая закончена в черновике. Издательство готовит продажи и несколько стандартных публикаций.

— Но, когда я спрашиваю, с кем мы будем разговаривать о книге, мне отвечают: «

С читателем

», — добавляет она. — Мне кажется, читатель мог бы оказаться немного конкретнее.

Я перестаю писать.

Беатрис замечает.

— Что?

— Ничего. Я тоже так думаю.

Мерсер переводит взгляд на меня.

— Тогда задай вопросы.

Я начинаю с того, что кажется простым.

Кто читал предыдущие книги. Какие письма приходили. О чем спрашивали на встречах. Были ли читатели, которые возвращались снова.

Беатрис постепенно перестает поглядывать на Рида и разговаривает со мной.

Рассказывает, что чаще всего ей пишут женщины. Некоторые обсуждают загадку, другие — героиню. Одна читательница прислала фотографию своего сада, потому что решила, что вымышленная библиотекарша одобрила бы ее розы.

— А вы ответили? — спрашиваю я.

— Разумеется. Розы были чудесные.

— Можно посмотреть такие письма? Без личных данных. Нам будет полезно понять, что люди запоминают.

Она слегка смущается.

— Не все хорошие. Иногда мне объясняют, что я совершенно не разбираюсь в полицейской работе.

— Это тоже полезно.

— Вы очень оптимистично смотрите на критику.

— На конкретную — да.

Беатрис улыбается.

Рид задает вопросы о сроках, договоре с издательством и бюджете. Она отвечает без уклончивости, достает нужный лист и называет сумму, которую готова выделить.

Не огромную. Но достаточную для того, чтобы не пытаться сделать все бесплатно.

— Я не жду, что через неделю обо мне заговорит весь мир, — говорит она. — Хотелось бы найти людей, которым понравятся эти книги. И, если получится, поговорить с ними не только через обложку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я записываю эту фразу. В ней уже больше смысла, чем в половине формулировок, которые мне попадались в брифах.

Когда основные вопросы заканчиваются, Рид резюмирует встречу.

— Эва подготовит предварительное предложение. Форматы, сроки, бюджет. После согласования решим, как запускать работу. У вас есть контакт издательства?

— Да. Я предупрежу их, что пришла.

— Хорошо. Нужно согласовать зоны ответственности, чтобы не делать одно и то же дважды.

Беатрис переводит взгляд на меня.

— Получается, мы будем общаться?

— Да, — отвечаю я.

— Замечательно.

Она произносит это так просто, будто я уже успела сделать что-то полезное.

Мы договариваемся о следующей встрече. Рид выходит ответить на звонок, а я записываю контакты и перечень материалов, которые Беатрис пришлет.

Позже провожаю мисс Уитмор до выхода.

Беатрис останавливается возле дивана, чтобы убрать документы в сумку. Из папки выскальзывает небольшой снимок. Успеваю поднять его раньше, чем он падает под кресло.

На фотографии женщина примерно сорока лет стоит на ветру, прижимая к себе шляпу. Рядом смеется девочка.

— Спасибо, — говорит Беатрис. — Это моя дочь и внучка.

Она принимает фотографию, но не сразу убирает.

— Живут далеко. Разница во времени делает из наших разговоров отдельное мероприятие.

— Часто видитесь?

— Реже, чем хотелось бы. Чаще, чем было бы возможно, если бы дочь не была такой упрямой.

В ее голосе слышится нежность. Она смотрит на меня и чуть склоняет голову.

— Вы немного напоминаете ее в юности.

Я не знаю, что ответить.

— Правда?

— Не внешностью. Хотя волосы похожи. Она тоже сначала старалась все записать, а потом разрешала себе разговаривать.

Я опускаю взгляд. Беатрис легко касается моего запястья.

— Не замечание. Просто вспомнила.

— Я понимаю.

На снимке ее дочь щурится от солнца. У уголков глаз видны тонкие морщинки. Я задерживаю взгляд на ее лице. И вдруг пытаюсь представить другое — знакомое, дорогое сердцу лицо — чуть старше, чем помню.

Тонкие складочки возле глаз. Несколько светлых прядей, которые уже не хочется закрашивать. Очки на кончике носа, поверх которых на меня смотрели бы с притворной строгостью.

Мне хочется знать, каким был бы этот взгляд сейчас. Сохранилась бы привычка убирать волосы за ухо? Изменился бы смех? На мгновение воображение почти справляется, и от этой близости болит под ребрами.

Осторожно отдаю фотографию.

— Эва?

Поднимаю голову.

— Да. Простите, задумалась.

Беатрис не спрашивает о чем. Просто убирает снимок в папку.

— Пришлю письма и контакты сегодня. А книгу все-таки прочитайте.

— Прочитаю.

— Тогда до встречи.

Она уходит, а я еще несколько секунд стою у двери.

Потом возвращаюсь к столу и кладу книгу рядом с папкой галереи.

Рид вызывает меня через десять минут.

— Первое впечатление? — спрашивает он.

— Ей не нужен образ, придуманный с нуля. У нее уже есть голос, читатели и понимание того, что она пишет. Нужно соединить это в понятную кампанию.

Он одобрительно опускает подбородок.

— Предложение к концу недели.

— Я веду клиента?

— Если договоримся с ней об условиях — да.

— Хорошо.

Я стараюсь не улыбаться слишком заметно.

— И еще один клиент, — говорит он, открывая файл. — Люсьен Беллами. Бренд одежды и аксессуаров для животных. Пока возьмешь текущие коммуникации и ближайший запуск.

— Новый?

— Нет. Давно работает с агентством.

Это звучит обнадеживающе.

— Менеджеры менялись несколько раз.

До этого момента.

— Почему?

— Прочитай историю проекта. Потом сформулируешь вопрос точнее.

Он отправляет мне ссылку.

— Стратегические решения сначала согласовываешь со мной. Сроки и материалы — твоя зона ответственности.

Издаю невнятное «

м-гм

».

— И Эва.

Останавливаюсь у двери.

— Галерея остается командным проектом. Не нужно вести его так, будто тебе одной поручили все открытие.

— Я понимаю.

— Хорошо. Тогда посмотрим, как это будет выглядеть в расписании.

У Люсьена Беллами красивый сайт.

Очень красивый.

На главной странице небольшая собака в песочного цвета попоне стоит на фоне серой стены и смотрит так, будто одобрила съемку исключительно из уважения к команде.

Ниже — шлейки, дождевики, вязаные изделия и переноски. Никаких крыльев, корон или надписей «

мамин малыш

». В карточках подробно описаны материалы, застежки и особенности посадки.

Потом я открываю переписку.

«Это не карамельный. Это цвет печенья, которое забыли в духовке. У нас другая коллекция»

.

Следующее письмо:

«

Прошу не называть изделие костюмчиком. Мы никого не готовим к утреннику»

.

И еще:

«

Вы фотографировали застежку или прятали ее от правосудия?

».

У одного материала двенадцать версий.

У другого — семнадцать.

Я откидываюсь на спинку кресла. Хлоя за соседним столом замечает название на экране.

— Тебе дали Беллами?

— Да.

Она молчит секунду.

— Сочувствую.

— Все настолько плохо?

— Он однажды двадцать минут объяснял мне, почему фотография оскорбляет его коллекцию.

— И почему?

— Собака лежала.

Я смотрю на нее. Хлоя разводит руками.

Ну спасибо за клиента, Рид. Видимо второе имя моего босса — Люцифер.

Открываю ту самую съемку.

Собака действительно лежит. Ткань собралась складками, застежки не видны, силуэт изделия почти не читается.

Письмо Люсьена все равно неприятное. Но теперь хотя бы понятно, откуда взялась претензия.

На звонок он соглашается через сорок минут.

Подключается без приветственной улыбки. Мужчина средних лет, сиреневая рубашка, очки в тонкой оправе. Позади него рейл с маленькими изделиями и широкий рабочий стол.

— Итак, — произносит он с заметным французским акцентом. — Новое лицо. Надеюсь, старые файлы вам все-таки передали.

— Эвелин. Рада познакомиться.

— Люсьен. Пока оставим радость открытым вопросом.

Я открываю заметки и борюсь с желанием придушить француза.

— Я изучила материалы по ближайшему запуску. Хочу уточнить несколько вещей, прежде чем менять тексты.

— Их нужно не менять. Их нужно тихо проводить за дверь и сделать вид, что мы никогда не были знакомы.

— Что в текущей версии больше всего не соответствует коллекции?

Люсьен снимает очки.

— «Очаровательные наряды для ваших любимцев».

Он произносит это медленно, с выражением человека, которому предложили попробовать испорченное блюдо.

— Очаровательные. Наряды. Я два месяца выбирал ткань, которая не раздражает кожу. Два месяца, Эвелин. У нас регулируемая посадка. Застежка не давит, когда животное лежит. А ваша компания предлагает мне радоваться, потому что собачка будет похожа на праздничную салфетку.

Я смотрю на карточку товара. В ней действительно есть все, что он перечислил. В рекламном тексте — ничего.

— Вы хотите, чтобы мы начали с назначения вещи, — говорю я. — А внешний вид показывали, как часть решения.

Он слегка щурится.

— Я хочу, чтобы красота не выглядела оправданием бесполезности. Да, именно это.

— Тогда расскажите про эту модель. Почему здесь изменен крой?

Пауза.

Люсьен смотрит на экран, будто проверяет, не собираюсь ли я смеяться. Потом берет с рейла небольшую попону.

— Потому что предыдущая посадка подходила не всем. Видите этот участок? На фотографии — почти ничего. На животном — вся разница.

Он показывает шов, поворачивает изделие, объясняет, как распределяется нагрузка.

Интересно, мой блокнот вместит весь объем его самооценки?

Через несколько минут спрашиваю, кто тестировал модель.

— Моя собака. И еще несколько животных клиентов. Манекены, к сожалению, очень сговорчивы и не жалуются на неудобство.

— А у вас какая собака?

Он впервые смотрит не в камеру, а куда-то вниз.

— Сейчас познакомлю вас с человеком, без которого здесь ничего не происходит.

Наклоняется и поднимает пожилого терьера с серой мордой. Тот явно не планировал участвовать в деловых переговорах.

— Гастон, — представляет его Люсьен. — Художественный руководитель. Работает за еду, но условия диктует как акционер.

— Главный тестировщик?

— Главный критик. Тестировщика еще можно уговорить.

Гастон зевает.

— Похоже, достаточно строгий.

Уголок рта Люсьена чуть двигается.

— Сегодня он великодушен. Обычно на этом месте уже отворачивается.

Разговор длится дольше запланированного.

Я узнаю, что некоторые ткани Беллами отверг уже после того, как увидел хорошие фотографии. Что клиенты часто выбирают размер по весу, хотя нужно смотреть на строение животного. Что ему важен не просто цвет, а то, как материал меняется при разном свете.

Он все еще резок. Особенно когда мы возвращаемся к срокам.

— Новые тексты хочу увидеть сегодня. Пока у нас обоих свежо ощущение катастрофы.

Я смотрю на часы. В сутках по-прежнему только двадцать четыре часа.

— Сегодня пришлю структуру и список тезисов. Полную версию — завтра после обеда.

— Это несколько абзацев, Эвелин. Не роман с тремя поколениями семьи.

— Для них мне нужно проверить все характеристики. И я не хочу отправлять то, что вы снова будете исправлять семнадцать раз.

Люсьен смотрит на меня.

— Вы читали переписку.

— Да.

— И каковы впечатления? Только не говорите «

интересно

». Так говорят о платьях, которые никто не купит.

Я выбираю слова.

— В части материалов действительно потерялся смысл продукта. Но нам будет проще работать, если замечания будут про конкретную проблему, а не про способности команды.

Он медленно надевает очки.

— Вы очень прямо говорите.

— Иначе я могу неправильно понять, что нужно исправить.

Несколько секунд он молчит. Потом опускает взгляд на терьера.

— Завтра после обеда, — говорит наконец. — Но структуру сегодня. Мне необходимо знать, что корабль хотя бы повернул в нужную сторону.

— Договорились.

Мы заканчиваем звонок.

Я остаюсь сидеть перед погасшим экраном. Потом выдыхаю. Сочувствие Хлои все еще кажется уместным, но уже не настолько безнадежным.

Рид проходит мимо, когда я собираю тезисы.

— Поговорила с Беллами?

— Да.

— Как прошло?

— Он недоволен прежними текстами.

— Это я знаю.

— Не без причины.

Рид останавливается.

— Здесь все про конструкцию, комфорт и ткань. А здесь мы обещаем, что питомец будет очаровательно выглядеть.

Он читает.

— Что предложишь?

— Сначала переписать основное сообщение. Потом собрать истории конкретных моделей. Не превращать бренд в шутку.

— Подготовь.

— Уже в процессе.

Рид уже собирается идти, но я спрашиваю:

— Почему ты отдал его мне?

Он поворачивается.

— Хотел посмотреть, какой вопрос ты задашь после чтения переписки.

— Я не задавала.

— Зато позвонила клиенту.

Некоторое время смотрю ему вслед. Почему у меня чувство, что я выиграла роль подопытного?

Книгу Беатрис я забираю домой.

Собираюсь прочитать первые двадцать страниц — только чтобы понять тон и не предлагать продвижение вслепую.

На сороковой странице становится ясно, что чай в названии был не случайным. На шестидесятой я уже подозреваю соседа. Потом начинаю подозревать женщину, которая слишком охотно помогает главной героине.

Телефон загорается рядом.

Алек:

Как день?

Я:

У меня теперь писательница и дизайнер одежды для собак.

Алек:

Звучит как начало хорошего анекдота.

Я:

Один из них уже прислал мне фотографии швов.

Алек:

Пожалуйста, скажи, что писательница.

Я смеюсь.

Я:

Не угадал. А у тебя как? Ты разобрался с той презентацией?

Алек:

Да. Выяснилось, если не пытаться уместить все на один слайд, люди начинают понимать, о чем я говорю.

Я:

Революционный подход. Пообедать успел?

Алек:

Вот оно. Стоило один раз спросить, ела ли ты, и теперь это навсегда.

Я:

Успел?

Алек:

Да. Даже сидя. Очень достойный день.

Я:

Тогда я спокойна. Как мама?

Ответ приходит не сразу.

Алек:

Вчера сказала, что у нее все хорошо. Сегодня обещал ей позвонить, так что мне пора.

Я:

Передай ей от меня привет. И скажи, что я помню про рецепт супа.

Алек:

Она помнит, что ты помнишь. Там уже серьезная система взаимных обязательств.

Я:

В отличие от тебя, я хочу научиться его готовить, а не просто приезжать на готовое.

Алек:

У к

аждого своя стратегия. Не сиди до ночи над швами.

Я:

Я читаю детектив.

Алек:

Убийца - любовница. До завтра, Эва.

Я:

До завтра, Шерлок.

Откладываю телефон.

Переворачиваю страницу. Сосед снова ведет себя подозрительно.

Глава 9

За три дня Люсьен Беллами успевает одобрить структуру текстов, отвергнуть слово «практичный» и прислать фотографию застежки с подписью:

«

Вот. У этой детали есть достоинство. Постарайтесь его сохранить

».

Беатрис отправляет мне читательские письма, которые я собираюсь быстро просмотреть, а в итоге читаю почти час. Одна женщина благодарит ее за героиню, которая после шестидесяти не превратилась в человека, существующего исключительно ради детей и внуков. Другая пишет, что угадала убийцу на двадцать третьей странице.

Я угадала значительно позже.

По галерее наконец приходят планы помещений и технические данные. Я раскладываю все по папкам, обновляю график и готовлю материалы к приезду Нолана Прескотта.

— Сначала документы, потом рабочие вопросы, — говорит Рид. — Сегодня не нужно заново продавать концепцию. Прескотт уже согласился. Теперь нам нужны решения и контакты.

Рид переворачивает страницу.

— Хорошо подготовила.

— Здесь еще не подтвержден срок готовности бокового зала, — отвечаю я. — Отдельно отметила.

Он просматривает нужный пункт.

— На встрече уточним.

Нолан приезжает за пять минут до назначенного времени.

Я как раз возвращаюсь от кулера, когда администратор поднимает голову:

— Эвелин, мистер Прескотт на встречу.

Мужчина у стойки поворачивается ко мне.

Он моложе, чем я представляла. Высокий, статный, в светло-сером костюме, который сидит на нем безупречно. Белоснежная рубашка, расстегнутая у воротника, придает образу раскрепощенности. Смуглая кожа, медового оттенка словно хранит в себе летнее солнце. Волосы острижены под машинку, ровно и без затей, и от этого черты лица кажутся четче и резче. Светлые зеленые глаза смотрят открыто и чуть насмешливо, а широкая белоснежная улыбка делает лицо неожиданно мягким, почти мальчишеским. В одной руке он держит телефон, в другой — тонкая папка.

— Эвелин?

— Да. Доброе утро.

— Нолан. Рад наконец познакомиться.

Он протягивает руку.

— Взаимно. Проходите, Рид уже ждет.

— И простите за перенос. Пришлось задержаться на другом объекте.

— Мы успели получить технические данные, так что время пригодилось.

— Тогда я буду считать, что невольно помог.

Нолан улыбается. Мои губы невольно складываются в улыбку, и я веду его в переговорную.

Рид встает навстречу.

— Нолан.

— Привет. Отец просил передать, что он все еще доволен.

— Прошло три дня. Хороший показатель.

Нолан смеется и пожимает ему руку.

— Обычно на второй он начинает задавать вопросы, которые меняют половину проекта.

— Здесь тоже начал.

— Но половину еще не меняем?

— Пока нет.

Нолан располагается в кресле.

— Как Макс? Все еще пытается убедить тебя, что выходные существуют?

— Теперь делает это между собственными встречами.

— Значит, без изменений. Передавай ему привет.

— Передам. Но можешь и сам написать. Он пока не поручил мне вести свою переписку.

— Зная Максвелла, это только вопрос времени.

Они говорят легко, без необходимости объяснять шутки. Я отмечаю про себя, что Нолан знаком не только с Ридом, но и с Максом.

Список согласований от их затянувшейся прелюдии короче не становится.

Первые двадцать минут посвящены документам.

Сроки. Порядок согласований. Этапы оплаты. Ответственные со стороны клиента.

Нолан не подписывает все, не читая. Проверяет несколько пунктов, уточняет формулировку о дополнительных расходах и делает пометку на своем экземпляре.

— По площадке и текущим вопросам можете обращаться ко мне, — говорит он. — Финальный бюджет подтверждаем с отцом. С художниками у нас работает куратор, ее контакт я пришлю.

Нолан поворачивается ко мне.

— Нам понадобится согласовать цифровые адаптации работ до того, как подрядчики начнут подготовку контента. У вас уже есть список того, что нужно от каждого автора?

— Предварительный. После технического осмотра уточним форматы.

Подвигаю портфолио.

— Пришлите мне тоже. Так будет проще собрать ответы.

— Направлю после встречи.

Рид делает отметку в календаре.

— Срок согласования здесь важен. Если он сдвигается, мы пересматриваем график, а не пытаемся компенсировать все за последние два дня.

— Безусловно, — отвечает Нолан.

Когда основные документы согласованы, я открываю рабочую схему.

На экране появляются залы галереи.

— Нужно уточнить, какие помещения точно будут готовы к открытию. Здесь часть гостей проходит через боковой зал, но по плану там еще не завершены работы.

— Завершат, — говорит Нолан. — Но у входа поставят временную перегородку. Я покажу на месте.

— Она повлияет на ширину прохода?

— Возможно. Уточню у руководителя работ.

— И здесь нам нужна зона, где люди смогут остановиться, не перекрывая вход. Если все начнут снимать световую инсталляцию сразу за дверью, дальше будет сложно пройти.

Разговор становится предметнее. Нолан знает площадку и не пытается отвечать за тех, кто должен подтвердить технические решения.

Технический осмотр назначаем на следующую неделю. Нолан обещает собрать контакты и подтвердить готовность помещений. Я — направить общую таблицу и список вопросов куратору.

Нолан подписывает последний лист и передает его через стол.

Рид забирает документы и встает.

— Спасибо, что приехал. Пакет передам администратору, тебе отправят копии.

Нолан тоже поднимается. Они пожимают друг другу руки.

— Спасибо. До осмотра площадки?

— Если раньше ничего не возникнет. Эва проводит тебя.

— Хорошо. И Максу все-таки передай привет.

— Напишу ему, что ты экономишь на сообщениях.

Нолан усмехается. Рид выходит, а я отключаю экран и собираю распечатки.

— Отец не преувеличивал, — говорит Нолан.

Поднимаю глаза и хмурюсь.

— Что именно?

— Когда рассказывал о тебе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Местоимение звучит неожиданно, но я не придаю ему большого значения.

— И что он говорил?

— Что ты сначала объяснила ему идею, а потом спокойно ответила на все вопросы. Даже когда он специально пытался найти слабое место.

Я вспоминаю паузу перед аплодисментами.

— Это было специально?

— Возможно, не все. Но вопросы он задает всегда.

— Значит, правильно подготовились.

Лицо Нолана сильнее расслабляется.

— Ты давно здесь работаешь?

— Недавно. Я прохожу стажировку.

Он не скрывает удивления.

— Тогда быстро начала.

— Удачно совпали задача и возможность ее взять.

— Думаю, не только в совпадении дело.

Я убираю последнюю распечатку в папку.

— Это станет понятно после открытия.

Нолан смотрит на меня чуть внимательнее.

— Ты всегда оставляешь похвалу на потом?

— Предпочитаю сначала закончить работу.

— Понятно.

Он берет пиджак со стула.

— Можно все-таки на «ты»? Мы, кажется, будем часто разговаривать.

— Можно.

Нолан замечает книгу рядом с моим блокнотом.

— Детектив?

— Да.

— Рабочий или для себя?

— Начинался как рабочий.

— И перестал?

— Примерно на пятидесятой странице.

— Хороший знак.

— Для книги — да. Для моего времени не очень.

Ну почему он так заразительно улыбается?

— Расскажешь, когда дочитаешь. Мне нужно что-нибудь без деловой переписки.

— Тогда подходит. Писем там мало. Подозрительных разговоров значительно больше.

— Уже заинтересован.

У моего стола Хлоя поднимает голову.

Смотрит на нас, потом на экран. Слишком быстро, чтобы это выглядело случайностью.

— Схему пришлю сегодня, — говорю Нолану. — Вместе со списком контактов со стороны агентства.

— Да, отлично.

Он стоит чуть в стороне, не заглядывая в монитор. Потом показывает взглядом на книгу.

— Получается, у тебя не только наша галерея?

— Еще запуск детективной серии и бренд одежды для животных.

— Неожиданное сочетание.

— Мне тоже так показалось.

— А одежду для животных ты уже проверила лично?

Я смотрю на него. Нолан невозмутим.

— На животных, — уточняет он.

— Главный тестировщик у клиента свой. Очень серьезный специалист.

— Тогда я спокоен.

С ним легко поддерживать разговор. Это приятное качество, но к списку рабочих задач отношения не имеет. Нолан поправляет пиджак на руке.

— Я пришлю контакты до вечера. А если будет удобно, можем как-нибудь выпить кофе. Без схемы электросети.

Я тихо смеюсь.

— Снова кофе.

— Часто предлагают?

— Скорее часто слышу этот способ продолжить знакомство.

— И он не работает?

— Для рабочей встречи — вполне. Но вне рабочего времени мы все еще остаемся агентством и заказчиком.

Мой собеседник не выглядит ни обиженным, ни смущенным.

— Тогда чай.

Я приподнимаю брови.

— Замена напитка не меняет обстоятельства.

— Согласен. Поэтому я еще подумаю, как организовать чай без условного кодекса деловой этики между нами.

— Он не совсем условный.

— Значит, придется подумать основательно.

Я качаю головой, все еще улыбаясь.

— Хорошо, Эвелин. Начнем с контактов. Здесь, надеюсь, никаких нарушений?

— Если отправишь их вовремя — никаких.

— Тогда не стану рисковать.

Нолан прощается и направляется к выходу.

Хлоя выдерживает примерно двенадцать секунд.

— Хорошо прошла встреча?

— Да. Подписали документы, согласовали ближайшие задачи.

— Я не только об этом.

Открываю рабочую почту.

— Он представитель клиента.

— Ты ему это довольно ясно объяснила.

Поворачиваюсь к ней. На лице Хлои самая хитрая улыбка из существующих.

— Все. Больше ничего не говорю.

— Отлично.

Она опускает глаза в свой экран.

Через несколько секунд добавляет:

— Но чай, как попытка обойти возражение — находчиво. Присвой ему за это хотя бы один балл.

— Если он так же находчиво соберет согласования, я буду очень довольна.

— Ужасно романтичный ответ, Эва.

— Зато честный.

Хлоя хихикает и наконец возвращается к работе.

Во второй половине дня Люсьен присылает замечания.

«Практичный» звучит так, будто мы продаем ведро. Давайте найдем слово, которое не обижает ткань».

Слово действительно не лучшее. Предлагаю другую формулировку, добавляю пояснение и отправляю.

Потом занимаюсь Беатрис.

В ее письмах несколько раз повторяется одно и то же: читателям нравится наблюдать, как обычные разговоры постепенно превращаются в улики. Из этого можно сделать короткую серию публикаций. Не просто «угадайте убийцу», а небольшие сцены, в которых что-то не сходится. Кто-то помнит лишнюю подробность. Кто-то отвечает на вопрос, который ему не задавали.

Уже представляю, как Беатрис скажет, что люди и без ее помощи достаточно подозрительны.

Телефон издает звуковой сигнал. Новое сообщение от незнакомого номера.

Нолан:

Это Нолан. Контакты отправил на почту. И подтвердил боковой зал: перегородка временная, ее уберут до открытия.

Я:

Спасибо. Получила. Итоги встречи тоже отправила.

Ответ приходит почти сразу.

Нолан:

Уже читаю. Там я обещал меньше, чем помнил. Приятный сюрприз

.

Я:

Остальное сохранила для следующей встречи.

Нолан:

Теперь буду готов.

Возвращаюсь к предложению для Беатрис.

Через несколько минут приходит еще одно сообщение.

Нолан:

Нашел пока только один бесспорный повод для чая: дочитать тот детектив и обсудить, кто раньше вычислил убийцу.

Я смотрю на книгу.

Я:

У тебя еще нет книги.

Нолан:

Поправимо. Название я запомнил.

Я:

И не пытайся получить финал из отзывов.

Нолан:

Так плохо думаешь обо мне?

Я:

Предпочитаю заранее определить правила.

Нолан:

Заметил. Тогда без отзывов.

На этом разговор заканчивается.

Через пару минут в почте появляется отдельное письмо с подтверждением сроков по боковому залу.

Домой ухожу вовремя.

Это отдельное достижение, учитывая, что в списке задач осталось несколько пунктов. Ни один из них не станет хуже от того, что я посмотрю на него утром.

По дороге звонит Алек.

— Как представитель заказчика?

— Приехал.

— Уже хорошо. Судя по опыту отдела, это не всегда обязательная часть встречи.

— Подписали документы. Согласовали осмотр.

— И ты все записала.

— Разумеется.

Друг заливается смехом.

Вовремя успеваю придержать дверь подъезда плечом.

— А у тебя как день?

— Мне вернули презентацию.

— За что?

— Сказали, что слишком много текста.

— Ты опять пытался уместить все на один слайд?

— Я называю это уважением к времени аудитории.

— А аудитория?

— Неблагодарна.

Поднимаюсь по лестнице.

— Хочешь, посмотрю?

— Завтра. Сегодня я должен немного пообижаться, иначе корректировка будет недостаточно искренней.

— Хорошо. Могу послушать жалобы.

— Нет, у меня другой вопрос. Почему ты разговариваешь таким голосом?

Останавливаюсь у двери своей квартиры.

— Каким?

— Довольным.

— У меня хороший день.

— Подробности будут?

Я достаю ключ.

Можно рассказать про договор. Про Люсьена. Про идею для Беатрис.

— Нолан позвал меня на кофе, — говорю наконец.

На другом конце становится тихо.

— Прескотт?

— Ага.

— На рабочий кофе?

— Свидетели говорят, что нет.

Алек несколько секунд молчит.

Дверь квартиры поддается со второго раза.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Пытаюсь придумать, как задать вопросы и не прозвучать как мой брат.

Я смеюсь, словно мне показали одно из тех видео с котиками.

— Пока не получается?

— Совсем. Начать хочется со сроков и целей.

— Тогда лучше не начинай.

— Ладно. Ты сама хочешь?

Смотрю на свое отражение в вечернем свете в оконном стекле.

— Да, — отвечаю я. — Хочу.

— Тогда сходи.

Так просто.

Ни предупреждения, что я ничего не понимаю. Ни списка причин, по которым лучше остаться дома.

— И потом расскажи, — добавляет Алек.

— О кофе?

— О чем сочтешь нужным.

— Договорились.

После разговора готовлю ужин и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз столько улыбалась за день.

Глава 10

В галерее пахнет краской и древесиной.

На фотографиях пространство выглядело почти готовым. В действительности возле стены стоят коробки, один из проходов закрыт пленкой, а под куполом лежит длинный кабель, аккуратно обведенный оранжевыми конусами.

На моем плане никаких конусов нет.

Нолан выходит из бокового зала вместе с мужчиной в рабочей куртке.

— Доброе утро.

Он пожимает руку Риду, затем здоровается со мной.

— Это Дэниел, руководитель строительных работ. Сегодня поможет нам не обещать невозможного.

— Лучше сразу не обещать, — говорит Дэниел.

— Поэтому мы и здесь, — отвечает Рид.

Нолан замечает, куда я смотрю.

— Кабель временный. До открытия уберут.

— Вместе с конусами?

— Если ты не решишь включить их в концепцию.

— Пока они слишком уверенно заняли место художника.

Он улыбается и показывает на папку.

— Все-таки бумага?

— На ней удобно отмечать изменения.

— Я уже начинаю узнавать систему.

— Тогда будешь предупреждать об изменениях до того, как я распечатаю план.

— Постараюсь.

За моей спиной щелкает входная дверь. Мужчина с планшетом и рулеткой представляется Оуэном, техническим подрядчиком, и сразу просит показать окна.

Рид остается с Дэниелом у входа, уточняя сроки готовности помещений, а мы с Ноланом идем дальше.

Первое изменение появляется через десять минут.

Входная инсталляция не может оставаться там, где я ее разместила. На плане места достаточно. В действительности между регистрацией, гардеробом и проходом в основной зал слишком тесно. Особенно если представить людей, которые решат остановиться и снять свой световой след.

Я прохожу от двери к стене. Потом обратно. Возможно больше двух раз.

— Можно сдвинуть ее за поворот, — говорю я. — Сначала гости сдадут вещи, затем попадут в световую зону.

Нолан останавливается в указанном месте.

— Здесь она не будет видна от входа.

— Зато человек сможет задержаться, не перекрывая проход.

Он оглядывается, оценивая расстояние.

— И рядом достаточно места для тех, кто ждет.

Оуэн проверяет потолок.

— Этот вариант проще.

Дальше выясняется, что музыка из соседних залов слышна в основном. А проекция под куполом потребует решения, которое заметно отличается от моей красивой картинки.

Я записываю. Потом записываю еще.

Оуэн предлагает проверить окна после наступления темноты. Нолан достает телефон и договаривается о доступе.

На визуализации линии города проходили над актером, словно зрители стояли внутри чьего-то воспоминания. Мне нравилась эта картинка. Очень.

— Мы можем пока оставить несколько вариантов, — говорит Оуэн. — После теста станет понятнее.

— Хорошо. Главное, чтобы свет поддерживал действие, а не отвлекал от него.

Я закрываю папку на пальце, оставив закладку между страницами.

Пока Нолан обсуждает с подрядчиком вечернюю проверку, я прохожу в следующий зал.

Здесь тише.

Несколько картин уже висят на стенах, остальные стоят у перегородки, прикрытые защитным материалом. На полу рядом — перчатки и пустая упаковка.

Живопись прошлого века должна стать одной из частей открывающей выставки. Позже к ней присоединятся современные работы: город, увиденный разными людьми в разное время. Машинально останавливаюсь перед большим пейзажем.

Вечерние окна отражаются в мокром асфальте, но ни одно отражение не повторяет источник точно. Здание на полотне выглядит строгим, почти холодным. Внизу оно распадается на теплые полосы цвета.

Подхожу ближе, потом отступаю на несколько шагов.

Мама всегда просила сначала посмотреть издалека. Папа утверждал, что он так и делает, просто предпочитает расстояние от удобной скамейки.

Я чуть улыбаюсь и закусываю щеки изнутри.

В детстве походы в музеи не были испытанием на правильные ответы. Мне разрешали не любить то, что считалось великим, задавать странные вопросы и задерживаться перед работой, которую взрослые уже успели посмотреть.

Позже появились книги, занятия, альбомы с тяжелыми страницами. Мама учила замечать, как художник строит изображение. Папа — не стесняться собственного мнения, если я могу объяснить, откуда оно взялось.

Я рассматриваю край холста. Потом читаю ярлык.

Эдмунд Хейл. «Окна после дождя». 1964. Холст, масло.

Хмурюсь.

Возвращаю взгляд к картине.

Название знакомое. Но у «Окон после дождя» другая композиция: улица показана с противоположной стороны, а свет сосредоточен в витрине на первом этаже.

Эту работу я тоже помню.

В старом выставочном каталоге репродукция занимала целый разворот. Тогда мне особенно понравилось одинокое освещенное окно наверху — маленькое, почти незаметное среди темных.

Достаю телефон и нахожу электронную версию каталога. Приходится пролистать несколько страниц. Есть.

«Город остается», 1971.

Я смотрю на соседнюю картину. На ее табличке как раз напечатано название, которое должно быть здесь. Похоже, ярлыки просто поменяли местами.

— Нашла что-то интересное?

Несколько мгновений и реальность снова нагоняет меня. В зал входят Нолан и Рид.

— Здесь перепутаны таблички.

Нолан подходит ближе.

— В каком смысле?

— Это «Город остается». Хейл написал его в семьдесят первом. А «Окна после дождя» — соседняя работа, шестьдесят четвертый год.

Показываю страницу каталога. Нолан наклоняется к подписи.

— Действительно.

Он фотографирует оба ярлыка.

— Отправлю куратору. Хорошо, что заметила до открытия.

— Лучше проверить остальные. Возможно, перепутали не только эти.

— Попрошу.

— Ты знала эту работу? — спрашивает Рид.

— Видела в каталоге. Но сначала не совпала дата.

Мерсер смотрит на меня, а затем отходит ответить на звонок.

Нолан отправляет фотографии куратору.

— Часто смотришь такие каталоги?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Когда интересно. Я люблю живопись.

— Тогда здесь есть что посмотреть. Отец несколько лет собирал эту часть коллекции. Некоторые работы давно не выставлялись.

Я оглядываюсь на соседнюю стену.

— До завершения осмотра успею.

Прохожу зал медленно.

Не потому, что работ много. Просто здесь наконец не нужно искать, где поставить стойку, как развести потоки и что убрать из прохода.

Перед небольшой картиной у дальней стены я задерживаюсь дольше.

Почти пустая комната. Стул, открытая дверь, полоска света на полу. Цветов немного, но отойти сразу не получается.

— Эту отец долго выбирал, — говорит Нолан за моей спиной.

Я не слышала, как он подошел.

— Между ней и чем?

— «Комнатой в полдень». Тоже Хейл, чуть позже. Там было больше цвета.

— И что решил?

— Купил обе.

— Разумный выход из сложного положения.

Нолан останавливается рядом, не закрывая обзор.

— Тебе эта нравится?

— Да.

— Почему?

Смотрю на полотно.

— Здесь много воздуха. И дверь открыта, но не видно, куда она ведет. Можно довольно долго смотреть и придумывать разное.

Он чуть склоняет голову.

— А я сначала решил, что художник не закончил.

Я поворачиваюсь к нему.

— Такое тоже бывает.

Нолан искренне смеется.

— Отец прочитал мне примерно двадцатиминутную лекцию.

— Напрасно. Ты не обязан видеть то же, что он.

— А ты можешь объяснить без лекции?

Еще раз смотрю на картину.

— Она удерживает внимание. Хотя здесь почти ничего не происходит. Для меня этого достаточно.

Нолан молчит несколько секунд. Потом делает шаг назад, чтобы увидеть работу целиком.

— Ладно. Так понятнее.

Он не изображает внезапного восторга. И мне это нравится.

— Родители тоже собирали картины? — спрашивает он.

— Несколько. Но больше мы ходили на выставки.

— С детства?

— Да. Потом я занималась историей искусства.

В моменте я не поняла, как так просто и легко ответила.

Нолан снова смотрит на полотно.

— Мне, кажется, не хватало человека, который разрешил бы не понимать сразу.

— Можно начать сейчас.

Он поворачивается ко мне.

— Буду иметь в виду.

Я перевожу взгляд на следующую работу.

Разговор заканчивается без попытки превратить его в расспросы обо мне. Это тоже приятно.

Оуэн проведет вечерний тест. Дэниел пришлет обновленный план. Я пересоберу маршрут и расписание выступлений. Изменений достаточно, чтобы проект не казался сказкой.

Когда подрядчик уходит, Нолан заканчивает переписку с куратором.

— Ярлыки проверят сегодня.

— Спасибо.

Он смотрит на мою папку.

— Много исправлений?

— Достаточно.

— И все еще работает?

Я оглядываюсь на зал.

— Теперь будет работать лучше.

— Мне нравится этот ответ.

Нолан достает телефон.

— Кстати. У меня тоже есть небольшое обновление.

На экране — фотография книги Беатрис.

— Ты купил книгу Уитмор?

— Ты сказала, что без книги обсуждение не начнется.

— Я сказала, что у тебя ее нет.

— Решил не спорить с очевидным.

Он действительно запомнил название.

— И как?

— Библиотекарша пока кажется человеком, которому стоит задавать меньше вопросов.

— Она только начала.

— Тогда предупреждение принято.

Рид возвращается от Дэниела с копией плана.

— Готова?

— Да.

Нолан пожимает ему руку, затем поворачивается ко мне.

— Обновленные материалы пришлю сегодня.

— Я тоже.

— До встречи, Эвелин.

— До встречи.

В офисе я сначала переношу изменения в схему.

Потом отправляю итоги осмотра.

После обеда успеваю проверить тексты Люсьена и закончить первый вариант предложения для Беатрис. У нее получается не шумная кампания с обещанием охватить всех, а несколько понятных способов встретиться со своим читателем.

К вечеру приходят материалы от Нолана: обновленный план, контакт куратора, подтверждение доступа на вечерний тест и фотография двух правильных ярлыков под картинами.

В письме одна короткая строка:

Теперь каждая работа снова называется собой.

Перед уходом телефон загорается еще раз.

Нолан:

Дошел до первой странной чашки.

Я беру его в руки.

Я:

Не все странные чашки — улики.

Нолан:

Теперь подозреваю, что это отвлекающий маневр.

Я:

Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть данный факт.

Нолан:

Ты очень неохотно делишься ценной информацией.

Я:

Рабочую уже отправила.

Ответ появляется почти мгновенно.

Нолан:

Справедливо

.

На столе остается утренний план — исписанный и зачеркнутый. На экране открыт новый. Он немного отличается от того, который я защищала перед Прескоттом.

Зато теперь я представляю не только свет в окнах. Я вижу человека, который остановится у картины. Гостей, которым не придется тесниться в дверях. Художника, работающего на глазах у тех, кто выбрал для него цвета.

Сохраняю файл и выключаю компьютер.

Глава 11

Беатрис просматривает предложение медленно.

Небольшие загадки для читателей, встречи в независимых книжных магазинах, несколько коротких записей о новой серии. Все без необходимости превращаться в человека, который ежедневно рассказывает незнакомцам о своей жизни.

— Мне нравится, что здесь есть место для меня, — говорит она наконец.

— В каком смысле?

— Я боялась, что мне покажут женщину, которой я должна стать, чтобы все получилось.

Она касается листа с предложениями.

— А здесь можно остаться собой. Только немного чаще выходить из дома.

Мы согласовываем первый этап. Беатрис напишет три короткие сцены. Я свяжусь с магазинами и подготовлю календарь.

У двери она оборачивается.

— Вы уже дочитали?

— Да.

— Угадали?

— Почти в конце.

Мисс Уитмор довольно улыбается.

— Тогда все работает.

Люсьен звонит, когда я возвращаюсь к столу.

Ну что ж, поехали.

— Эвелин, у нас неприятность. Этот серый должен был оставаться серым, а теперь он решил, что ему интереснее быть сиреневым.

Я открываю присланные фотографии пробной печати.

— Вы сравниваете с утвержденным образцом?

— Разумеется. Я положил их рядом. Гастон на одном выглядит приличным пожилым господином, а на другом — участником очень сомнительного спектакля. И бумага. Зачем они поменяли бумагу? Мы обсуждали…

— Месье Беллами—

— Я не собираюсь начинать все заново, но если они считают, что можно просто выбрать приблизительный оттенок…

Он говорит все быстрее.

Я дважды пытаюсь задать вопрос, но он разогнался быстрее Формулы-1. Попробуем нестандартные методы.

— Monsieur Bellamy, un instant, s’il vous plaît.

(Месье Беллами, одну минуту, пожалуйста.)

На другом конце становится тихо. Даже слишком.

— Vous parlez français?

(Вы говорите по-французски?)

— Oui. Si vous préférez, nous pouvons continuer en français.

(Да. Если вам удобнее, мы можем продолжить на французском.)

— И вы молчали? — спрашивает он уже на привычном всем языке. — Пока я пытался объяснить, что у цвета может быть дурной характер?

— До сих пор у вас получалось.

Он коротко выдыхает. Сработало.

Я прошу его сфотографировать оба образца рядом при дневном свете и прислать маркировку бумаги.

— Nous allons vérifier ce qui a changé avant de refaire quoi que ce soit.

(Мы проверим, что изменилось, прежде чем что-либо переделывать.)

— Très bien. Je vous envoie les photos.

(Хорошо. Я пришлю вам фотографии.)

Теперь он хотя бы отвечает на вопросы.

Перед завершением звонка добавляет:

— В следующий раз начнем с французского. Я буду раздражаться значительно точнее.

— Надеюсь, это не понадобится.

— Не будем требовать невозможного, Эвелин.

Когда разговор заканчивается, поднимаю голову.

Рид стоит у края моего стола с папкой в руках.

— Беллами?

— Да. Пробная печать не совпала с утвержденным образцом. Проверим, в чем причина.

Человек, с репутацией Люцифера щурится.

— Ты свободно говоришь по-французски?

— Достаточно, чтобы обсуждать цвет без потерь.

— Вчера — Хейл. Сегодня — французский.

— Они не очень связаны.

— Да. Абсолютно не связаны.

Он смотрит на меня чуть внимательнее обычного, затем кладет папку на стол.

— Здесь правки по календарю галереи. И еще одна задача: нужен предварительный анализ целевой аудитории потенциального клиента в Остине.

— Что за компания?

— Новый ИТ-хаб. Разрабатывают решения для работы с базами данных, хотят выйти на корпоративных клиентов. Материалы пришлю.

— К какому сроку?

— Первый обзор завтра. Без попытки исследовать весь рынок за ночь.

— Хорошо.

Рид возвращается в кабинет.

Календарь со скрипом, но вмещает задачу в расписание.

К четырем Беатрис присылает первую загадку.

Люсьен отправляет фотографии, на которых наконец можно увидеть разницу между образцами, а не угадывать ее по освещению.

Я передаю материалы подрядчику, затем открываю презентацию компании из Остина.

Через полчаса понимаю, что слова «

единое пространство возможностей

» одинаково мало объясняют и искусство, и базы данных.

Телефон напоминает о наличии социальной среды.

Нолан:

Дочитал.

Я:

Кажется, ты установил рекорд по скорости чтения.

Нолан:

Мотивация была довольно интересной.

Мои щеки предательски порозовели.

Нолан:

Предлагаю обсудить осужденного за чаем. Если у тебя будет желание.

Я:

А кодекс деловой этики?

На этот раз ответ приходит не сразу.

Нолан:

Чай не решает этот вопрос. Так что без лазеек: я приглашаю тебя не на рабочую встречу. Отдельно от проекта. И отказ никак не повлияет на галерею.

Я перечитываю сообщение.

Он не делает вид, будто я неправильно поняла приглашение.

Я:

Галерею не обсуждаем.

Нолан:

Договорились.

Я:

И никаких просьб согласовать что-нибудь между чаем и десертом.

Нолан:

Запомнил. Блокноты оставляем в офисе.

Смотрю в календарь.

Я:

В четверг после работы?

Нолан:

Отлично.

В четверг я ухожу из офиса только с сумкой. Без пачки бумаг для домашнего задания.

Нолан ждет у входа в небольшое кафе. Убирает телефон, когда замечает меня.

— Привет.

— Привет.

— Как прошел твой день?

— Подошел к концу.

— Хорошо. Тогда не спрашиваю подробностей.

— Правильное начало.

Внутри негромко разговаривают, звенят чашки. Мы садимся у окна.

В меню чайных напитков больше, чем ожидала. Некоторые названия требуют пояснений.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нолан смотрит на свою страницу.

— Предлагаю заказать два разных.

Поднимаю глаза.

— Нам?

— Да. Выберем два, которые тебе интересны. Попробуешь оба, понравившийся оставишь себе. Второй возьму я.

— А если тебе не понравится?

— Значит, узнаю что-нибудь важное о наших вкусах.

— Ты так пытаешься угадать мой?

— Для начала изучить.

— Звучит почти как исследование целевой аудитории.

— Ни в коем случае. Мы ведь договорились не работать.

— Верно.

Просто слова, просто общение, просто улыбка, которая не сходит с моего лица.

Выбираем черный чай с вишней и пряностями и зеленый — с жасмином и цитрусом.

Первый оказывается слишком сладким для меня. Нолан принимает эту информацию без разочарования и забирает его себе.

— Один вопрос уже закрыт.

— Не люблю, когда чай похож на десерт, особенно в вечернее время.

— Я запомню.

Он говорит это просто. Будто ему действительно пригодится.

Книгу обсуждаем первые минут пятнадцать. Нолан тоже подозревал соседа.

— У него слишком подробное объяснение, где он был, — говорит Нолан.

— Именно поэтому я на него и подумала.

— А оказалось, он просто неприятный человек.

— Неприятные люди тоже иногда ни в чем не виноваты.

— Полезное напоминание.

Он отставляет чашку.

— А как ты оказалась на практике у Рида?

— Подала заявку. Прошла собеседование.

— И добровольно согласилась?

Смотрю на него.

— А нужно было сопротивляться?

— У него репутация Люцифера.

Кажется, это общепринятый термин в адрес моего руководителя. Интересно, в Сиэтле каждый второй или третий столкнулся лично с Ридом.

— Наслышана.

— Уже после того, как пришла?

— Нет.

— И не передумала?

— Я искала практику, где можно чему-нибудь научиться. Не место, в котором меня будут хвалить за присутствие.

В кивке Нолана словно чувство гордости промелькнуло.

— С этим ты точно не ошиблась.

Я рассказываю немного об учебе. О проектных заданиях, первых работах и о том, почему выбрала коммуникации. Нолан слушает, не пытаясь превратить каждую фразу в следующий личный вопрос.

— А ты как познакомился с ним и Максом? — спрашиваю я.

— В бизнес-школе. Мы примерно в одно время решили, что неплохо бы научиться подстраховывать предков.

— От чего?

— От нас самих в семейном бизнесе.

Его улыбка заразительна.

— У каждого были свои обстоятельства. Но общая идея примерно такая: сначала разобраться, потом принимать важные решения с уверенным лицом.

— У Макса тоже семейный бизнес?

— Да. Он же сын владельца вашей компании.

На секунду перестаю вращать чашку за ручку.

— Я не знала.

Нолан замечает удивление.

— Он не особенно это обсуждает.

— В офисе точно не обсуждает.

— Макс предпочитает, чтобы его работу оценивали без поправки на фамилию. И добиваться своего привык сам.

Я вспоминаю его встречи, задержки в офисе, легкость, с которой он разговаривает с людьми. Ни разу он не ссылался на отца. Даже там, где это могло бы сократить разговор.

— Похоже на него, — говорю я.

— Поэтому тема обычно и не возникает.

Нолан рассказывает, как они с Максом работали над заданием и слишком поздно поняли, что выбрали разные исходные данные. Рид обнаружил это за несколько минут.

— И что сказал?

— Сначала ничего. Посмотрел на нас так, что мы сами все объяснили.

Я делаю глоток чая. Представить нетрудно.

Когда он спрашивает, чем я занимаюсь вне работы, мне приходится подумать.

Не потому, что ответ слишком личный. Просто работа в последнее время занимает почти все пространство.

— Читаю. Иногда хожу на выставки. Смотрю фильмы с Алеком.

— С Мерсером?

— Да.

— Вы давно дружите?

— С академии.

— Мы несколько раз встречались у Макса. Алек тогда в основном спорил с братом.

— Они умеют.

— И кто обычно выигрывает?

— Зависит от того, кто рассказывает.

Нолан подается корпусом вперед и кладет руки на стол.

— А ты чью сторону занимаешь?

— Ту, с которой меньше мешают смотреть фильм.

— Разумно.

Он некоторое время смотрит в окно.

— Ты всегда хотела жить в Сиэтле?

— Я хотела самостоятельности.

Ответ выходит короче, чем остальные.

— А ты? — перевожу разговор. — Больше домосед или предпочитаешь путешествия?

— Что-то среднее. По работе приходится часто ездить в другие города и страны. Иногда остаюсь на день дольше, если есть возможность что-нибудь посмотреть.

— Не устаешь?

— Устаю. Особенно когда из поездки помнишь только аэропорт и переговорную.

— Тогда зачем остаешься еще на день?

— Чтобы помнить что-нибудь другое.

Ох. Мне нравится ответ.

— Но вернуться домой все равно приятно, — добавляет он. — Закрыть дверь, никуда не собираться. Побыть с самим собой.

— Без встреч?

— Хотя бы до утра.

— Это я понимаю.

Мы задерживаемся дольше, чем я планировала.

В какой-то момент я замечаю, что не смотрю на часы. Не держу в голове следующее письмо. Не репетирую объяснение, почему мне нужно уходить. Просто разговариваю.

Нолан рассказывает, как однажды перепутал время отправления поезда и провел целый день в городе, куда вообще не собирался.

— Что делал?

— Сначала злился. Потом ел. Затем понял, что злиться на сытый желудок уже не так убедительно, и пошел гулять.

— Нашел что-нибудь интересное?

— Книжный магазин. Мост. Очень настойчивого продавца сыра.

— Купил?

— Конечно. Он вложил в этот разговор больше сил, чем я в подготовку поездки.

На этот раз даже не пытаюсь сдержать смех.

Нолан отвозит меня домой.

Музыка играет негромко. Мы еще немного разговариваем, потом замолкаем.

У подъезда он паркуется и выходит первым.

Когда я открываю дверь, уже стоит рядом. Протягивает руку. Я принимаю ее и выбираюсь из машины. Он не отпускает сразу, но и не удерживает.

Пальцы расходятся естественно, когда мы идем к подъезду.

— Спасибо за вечер, — говорю я.

— Тебе понравилось?

Поворачиваюсь к нему.

— Да.

Нолан улыбается.

— Мне тоже.

Можно пожелать спокойной ночи и войти. Вместо этого еще секунду стою перед ним.

Он чуть наклоняется ближе. Не торопится, и я успеваю понять, что собирается сделать. Его губы мягко касаются моей щеки. Коротко. Очень бережно.

От этого прикосновения тепло поднимается к лицу — не резкое, смущающее, а тихое, будто кто-то осторожно приблизился к месту, которое я привыкла защищать.

Нолан отстраняется. Не ждет от меня немедленного ответа.

— Спокойной ночи, Эвелин.

Я поднимаю на него глаза.

— Доброй ночи.

Голос звучит почти как обычно. Уже в подъезде я медленно выдыхаю.

Ничего грандиозного не произошло. Не было признаний, обещаний или попытки решить, что теперь между нами.

Он просто поцеловал меня в щеку. А я все еще чувствую это прикосновение.

В пятницу работа идет легче.

Не потому, что задач меньше. Их как раз достаточно.

Подрядчик подтверждает замену пробной печати для Люсьена. Я отправляю клиенту понятный план исправления и получаю короткое:

«

Теперь можно снова любить серый

».

Один из книжных магазинов готов обсудить встречу с Беатрис. Мы согласовываем звонок.

По галерее собираю недостающие ответы и обновляю календарь. Коллеге помогаю поправить письмо клиенту, которое слишком долго пытается объяснить простую задержку.

Потом заканчиваю обзор по Остину.

Вместо одной широкой «корпоративной аудитории» выделяю несколько групп. Отдельно отмечаю людей, которые будут пользоваться продуктом, и тех, кто выделяет на него бюджет.

Рид просит зайти к нему после обеда.

— На следующей неделе я уезжаю в Остин, — говорит Рид. — На встречу с потенциальным клиентом. Макс едет со мной.

— Разумно.

Он удивленно поднимает глаза.

— Почему?

— Кто-то должен разговаривать с айтишниками на «ты», пока вы проверяете, существуют ли у их обещаний сроки.

Рид смотрит на меня несколько секунд.

— Думаешь, я не умею?

— Думаю, после твоего «

привет

» люди сразу открывают таблицу.

Уголок его рта едва заметно двигается.

— Тогда тем более хорошо, что едет Макс.

Я улыбаюсь.

— Обзор посмотрел, — продолжает он. — Полезный. До понедельника уточни две группы, которые отметил. Остальное возьмем на встречу.

Вношу в заметки на телефоне.

— И еще. Твое вознаграждение увеличили на десять процентов. С этого месяца.

Поднимаю голову.

— За практику?

— Да. Ты хорошо справляешься со своими клиентами и берешь задачи отдела. Это должно отражаться не только в нагрузке.

Я смотрю на него.

Цифра небольшая только до тех пор, пока не вспоминаешь, сколько всего она может изменить.

— Спасибо, — говорю я.

— Продолжай в том же темпе. Но без попытки доказать, что можешь работать за троих.

— Хорошо.

Мне хочется улыбаться. Я не особенно стараюсь это скрыть.

Блокирую экран телефона с заметками и встаю.

— Эва.

Останавливаюсь у двери.

Рид отодвигает лист с моим обзором.

— Еще один разговор.

Снова поворачиваюсь к нему.

— Я никогда толком не знал, как вы с Алеком начали близко общаться, — говорит он.

Смотрю на него, пытаясь понять, откуда появился этот вопрос.

— Мы вместе делали учебный проект.

— Это я знаю. И что потом ты стала проводить время с нашей семьей. Он все время был рядом. Но о

других

твоих близких друзьях я не знаю и не слышал даже упоминаний.

В полной растерянности стою и молчу. Чувствую себя прозрачной.

— Нолан неплохой парень, — продолжает он.

А. Вот теперь понимаю.

— Он что-то сказал?

— Нет. И мне не нужен отчет о том, где вы встречаетесь.

Я медленно расслабляю пальцы.

Рид смотрит прямо, но без привычной требовательности.

— Сейчас он заказчик, а мы исполнители. Личное общение идет рядом с рабочим. Это две параллельные линии.

— Я понимаю.

— Я не сомневаюсь, что понимаешь правила.

Он делает короткую паузу.

— Просто рядом с человеком, который нравится, не всегда легко их удержать.

Я опускаю взгляд.

Нолан тоже говорил, что встреча не должна влиять на проект.

Вчера это казалось достаточным.

— Мы не обсуждали галерею, — отвечаю я. — И я не собираюсь согласовывать что-либо вне рабочего процесса.

— Хорошо.

Уже берусь за ручку двери, когда он добавляет:

— Я не прошу тебя отказаться от встречи, Эва. Только быть осторожной. Если что-то начнет мешать работе или тебе самой, не нужно справляться с этим в одиночку.

Смотрю на него.

В этой фразе нет запрета. Нет скрытого требования заслужить право решать за себя. Просто предложение, которым можно воспользоваться.

— Спасибо, — говорю я тише.

Рид кивает и возвращается к документам.

У своего стола я некоторое время не открываю компьютер.

Потом вижу сообщение от Алека.

Алек:

Рид уже сообщил, что оставляет вас без присмотра?

Я:

Да. Вместе с Максом.

Алек:

И как вы планируете пережить эту свободу?

Я:

Работать. Но теперь на десять процентов радостнее.

Он звонит почти сразу.

— Тебя повысили?

— Вознаграждение.

— Отлично. Поздравляю.

— Спасибо.

— Я говорил, что они быстро поймут, кого взяли.

— Не начинай.

— Ладно. Скажу еще раз вечером.

За стеклом кабинета Рид разговаривает по телефону. На столе перед ним все еще лежит мой обзор.

— Алек?

— Да?

— Рид сегодня спросил, как мы начали дружить.

— Надеюсь, ты не рассказала про первую встречу.

— Почему?

— Я там был неотразим.

— Ты опоздал на тридцать семь минут.

— Ты до сих пор помнишь?

— Некоторые вещи забыть трудно.

Мы смеемся, как и всегда.

Но после звонка я еще немного сижу, держа телефон в руке.

Рид знает про проект. Знает, что Алек и я стали дружить, и что я стала приезжать к ним.

Между этими двумя фактами осталось важное, о чем мы никогда ни с кем не разговаривали.

Глава 12

Эвелин, семнадцать лет

После защиты нашего проекта мы с Алеком продолжаем разговаривать.

Сначала — об ответе организаторов фестиваля. Потом — о преподавателе, который способен объяснять одну мысль сорок минут и все равно оставить вопросы. Затем поводы заканчиваются. Сообщения остаются.

Алек иногда приходит в библиотеку с двумя сэндвичами и садится напротив. Я перестаю спрашивать, почему он не занимается своими заданиями, если он явно не собирается. Он перестает удивляться, что я все еще здесь.

В один день может полчаса рассказывать о каком-нибудь фильме, спорить, смеяться. В другой почти не говорит. Сидит рядом, смотрит в окно. Иногда уходит так резко, будто вспомнил о чем-то важном. Иногда, наоборот, слишком долго не собирается домой.

О его отце я узнаю в холле учебного корпуса.

Мы сидим за небольшим столом. Я правлю текст, Алек листает что-то в телефоне. На экране появляется входящий звонок. Он смотрит на имя и убирает звук.

Через минуту приходит сообщение.

Алек читает, затем кладет телефон экраном вниз.

— Все хорошо? — спрашиваю я.

— Да.

Возвращаюсь к тексту.

— Если тебе нужно ответить, я подожду.

— Не нужно.

Он произносит это слишком быстро.

Я поднимаю глаза.

Алек проводит ладонью по лицу.

— Мама. Спрашивает, приеду ли на выходные.

— Не хочешь?

— Не знаю.

Я жду.

Он смотрит на край стола.

— Дома теперь странно. После смерти отца.

Я медленно откладываю ручку.

— Я не знала.

— Не очень подходящая тема для знакомства.

Внутри что-то болезненно сжимается. Слово «

после

» мне знакомо.

После — это когда по привычке хочется позвонить человеку, которому уже нельзя позвонить. Когда видишь что-то смешное и на мгновение знаешь, кому расскажешь. Когда утро начинается нормально, а потом вспоминаешь.

Я смотрю на Алека.

Впервые его молчание кажется не стеной, которую он ставит передо мной. Скорее местом, где он застрял.

Я тоже знаю это место.

— Давно? — спрашиваю я.

Он пожимает плечом.

— Достаточно, чтобы люди перестали спрашивать. Недостаточно, чтобы стало легче.

Мне хочется сказать, что я понимаю. Но эти слова потребуют объяснения, а их я не готова дать.

— Мне очень жаль, — произношу тихо.

Алек выдавливает из себя кивок.

Я остаюсь сидеть рядом с ним, хотя текст можно закончить в комнате.

Флешку я собираю вечером.

Несколько любимых фильмов. Разных — чтобы Алек не мог сказать, что я предлагаю ему исключительно грустные истории о людях, которые долго смотрят в окно.

К одному добавляю короткую подпись в наименовании:

«

Этот не ругать первые двадцать минут

».

К другому:

«

Если не понравится, разрешаю жаловаться

».

Мы говорили, что посмотрим что-нибудь вместе, но так и не выбрали.

По пятницам Алек ходит в бассейн. Поздно, когда почти никого нет.

Однажды объяснил, что договорился с Сюзи, которая сидит на администрации спортивного корпуса. Она пускает его без лишних вопросов, а потом уходит домой. Он заканчивает и выходит через дверь с внутренней защелкой. Тогда мне показалось странным, что ему разрешают оставаться одному.

Алек отшутился:

— Видимо, я произвожу впечатление человека, способного пережить сорок минут без надзора.

Теперь я знаю, где его найти.

В коридоре спортивного корпуса тихо.

За стойкой никого. Свет над администрацией выключен, на столе лежит перевернутая табличка. Сюзи уже ушла.

Я отправляю Алеку сообщение.

Я:

«

Жду тебя в укрытии твоего тайного (уже нет) места. Принесла фильмы»

.

Ответа нет.

Сажусь на скамью напротив двери бассейна.

Сначала просматриваю расписание. Потом отвечаю на письмо. Затем просто смотрю на дверь.

Мне кажется, что жду уже долго.

Я:

«

Ты скоро?

».

Тишина.

Можно уйти и отдать завтра. Но почему-то не ухожу.

Подхожу к двери и осторожно открываю ее.

— Алек?

Запах хлора.

Гладкая вода, длинные полосы отраженного света. Несколько секунд я смотрю слишком невнимательно.

Потом замечаю его. Он в воде. Не двигается.

Я не сразу понимаю, что вижу.

— Алек!

Он не отвечает.

Флешка выпадает из кармана, когда я бросаю сумку на пол.

— Помогите!

Мой голос ударяется о стены.

Никто не приходит. Я уже знаю, что за дверью пустой коридор, но все равно кричу еще раз.

Потом прыгаю в воду.

Дальше я запоминаю не все.

Мокрую одежду, которая мешает двигаться. Его плечо под ладонью. Собственное дыхание — слишком громкое, слишком быстрое.

Я добираюсь до него и тащу к краю. Не думаю о том, что не справлюсь. На эту мысль нет времени.

У низких ступеней удается вытащить его из воды. Колено скользит по плитке, и я почти падаю рядом.

— Алек. Пожалуйста.

Он не отвечает.

Когда-то нас учили оказывать первую помощь. Тогда это были упражнения, чужой спокойный голос и уверенность, что все происходит понарошку. Сейчас я пытаюсь вспомнить только самое необходимое.

Помогаю ему дышать.

Зову по имени.

Руки дрожат так сильно, что я злюсь на них.

— Пожалуйста, Алек. Пожалуйста.

Он кашляет.

Резко.

Я отдергиваюсь, потом сразу снова тянусь к нему.

Алек поворачивается на бок, судорожно втягивает воздух.

Этот звук почти причиняет боль.

Я сажусь рядом и начинаю плакать.

Совсем не тихо.

Не так, как умею, когда нужно, чтобы никто не заметил.

Слезы мешают видеть, дыхание сбивается, а я все равно повторяю:

— Ты здесь. Ты здесь.

Будто он может снова исчезнуть, если я перестану говорить.

Телефон лежит в сумке у двери.

Я приношу его и опускаюсь рядом с Алеком.

— Я вызываю скорую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поднимает голову.

— Не надо.

Я смотрю на него, не понимая.

— Ты был в воде. Ты не…

Слова застревают.

Алек забирает телефон.

— Эва, пожалуйста.

— Отдай.

— Не нужно никому звонить.

Теперь я злюсь по-настоящему.

От страха. От того, что он все еще слишком бледный и кашляет, а я не знаю, что происходит внутри его тела.

— Отдай мне телефон.

Алек смотрит в сторону.

— Это не было случайностью.

Я перестаю тянуться к его руке.

В бассейне слышно, как вода стекает с нашей одежды на плитку.

— Что?

Он закрывает глаза.

— Я сам.

Сначала мне кажется, что я неправильно поняла.

Затем становится холоднее, чем было в воде.

— Почему?

Алек долго молчит.

Я уже думаю, что не ответит.

— Я не успел с ним попрощаться.

Голос хриплый от недавнего кашля.

— Все произошло, пока меня не было. Я думал, успею приехать. Мы еще разговаривали… Я сказал, что позвоню позже.

Он проводит мокрой ладонью по лицу.

— Все время думаю об этом «

позже

».

Я смотрю на него.

Теперь понимаю не только слова. Понимаю, как одна последняя фраза может стать местом, из которого невозможно выйти.

— Все равно нужна помощь, — говорю я.

— Только не сейчас. Пожалуйста. Я не могу сейчас ни с кем разговаривать.

— Алек…

— Давай просто уедем отсюда.

Он возвращает мне телефон.

Я держу его обеими руками.

Мне не становится спокойнее оттого, что Алек может сидеть и говорить. Но он просит снова, тихо, уже без попытки отнять у меня решение.

И я уступаю, потому что сама напугана и слишком хочу поверить, что худшее уже закончилось.

В открытом шкафу возле раздевалки находятся полотенца.

Одно кладу Алеку на плечи, другим пытаюсь вытереть волосы. Ткань быстро становится влажной.

Он переодевается в вещи из своей сумки. Я остаюсь в мокрой одежде и заворачиваюсь в большое полотенце.

У двери нахожу флешку. Поднимаю, вытираю и прячу в карман.

— Куда поедем? — спрашивает Алек.

— В общежитие тебя не пустят.

— Тогда ко мне.

— Там кто-нибудь есть?

Он качает головой.

— Мама в санатории. После всего ей стало хуже. Брат не живет со мной.

Я смотрю на него.

— Ты сегодня не останешься один.

— Хорошо.

До его дома час.

Я вызываю такси.

Всю дорогу мы сидим рядом на заднем сиденье. Я держу его за руку и прислушиваюсь к дыханию.

Он замечает, но ничего не говорит.

Дом Мерсеров большой и тихий.

Алек включает свет в прихожей. На стене висит семейная фотография. Я отвожу взгляд раньше, чем успеваю рассмотреть.

Он дает мне сухой свитер. Рукава закрывают пальцы. Потом ставит чайник.

Я стою у входа в кухню и слежу за каждым его движением. Он достает две чашки. Ставит на стол. Открывает шкаф. Совершенно обычные действия.

От этого снова хочется плакать.

В гостиной горит камин.

Алек включил его, потому что мы оба никак не можем согреться.

Я сижу на диване, обхватив чашку ладонями.

Он — рядом, но не близко.

Между нами достаточно места, чтобы поставить еще одного человека.

Мы долго молчим.

Потом я говорю:

— Это не выход.

Алек смотрит на огонь.

— Знаю.

— Ты сейчас говоришь, потому что я жду такого ответа?

Он опускает голову.

— Не знаю, что сказать.

Я ставлю чашку на стол.

— Тогда не говори правильное.

Несколько секунд слышно только потрескивание.

— Я устал, — произносит он. — Все время делать вид, что могу дальше нормально учиться, отвечать маме, разговаривать с людьми. Иногда получается. Потом снова…

Он не заканчивает.

Я знаю, что стоит вместо последнего слова. Снова пусто. Снова больно. Снова случается что-то обычное, что нужно было рассказать человеку, которого больше нет.

— Мои родители тоже умерли, — говорю я.

Алек поворачивается.

Я смотрю на свои руки.

Голос еще держится. Я цепляюсь за это.

— Мы ехали домой. У нас был хороший день. Совершенно обычный хороший день.

На последних словах дыхание ломается. Я замолкаю, чтобы восстановить его.

— Потом авария. Я помню их в машине. Помню, как звала. А дальше… не все.

Алек медленно придвигается ближе.

— Эва…

Качаю головой.

Если сейчас остановлюсь, больше не смогу сказать.

— Я лежала в больнице. Когда смогла понимать, что происходит. К тому времени похороны уже прошли.

Алек закрывает глаза.

Я смотрю на огонь, но вместо него вижу больничную тумбочку. Стакан. Чужую руку, поправляющую одеяло.

— Я тоже не попрощалась.

Теперь слезы текут, и остановить их уже нельзя.

— До сих пор иногда думаю, что должна была что-нибудь сделать. Хотя не знаю что. Просто… сделать.

Он берет меня за руку.

Пальцы у него холодные.

— Ты не могла.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты тоже не мог.

Он резко втягивает воздух.

На лице появляется то выражение, которое я видела у него несколько раз и не понимала.

Теперь понимаю.

Он пытается удержать себя. Не получается.

Алек плачет почти без звука.

Сначала отворачивается.

Потом я обнимаю его, и он прижимается ко мне так крепко, будто все это время держался только за собственные плечи.

— Я даже не помню, что ответил ему в последний раз, — говорит он.

Я глажу его по спине.

— Это не значит, что он не знал, как ты его любишь.

Алек качает головой.

— Я должен был приехать.

— Тебе хотелось приехать.

— Должен был.

Прижимаюсь щекой к его плечу.

— Когда я вспоминаю своих родителей, сначала тоже вижу тот день. Хотя у нас были годы. Столько хорошего. А я все время возвращаюсь туда, где уже ничего не могла изменить.

Он молчит.

— Я не хочу, чтобы ты остался только в своем последнем разговоре с отцом.

Алек отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на меня.

Глаза красные.

У меня, наверное, тоже.

— А ты?

Смотрю на него.

— Я тоже не хочу.

Мы сидим рядом, уже не пытаясь скрыть слезы.

Я рассказываю немного.

Как папа делал ужасные фотографии и отказывался это признавать. Как мама читала последнюю страницу книги раньше первой, если слишком волновалась за героев. Как дома спорили о музыке.

Алек слушает.

Потом рассказывает, как его отец приезжал за ним раньше, чем нужно, и утверждал, что просто оказался неподалеку. Как однажды весь вечер искал очки, которые лежали в кармане рубашки. Как умел слушать, не перебивая.

В этих рассказах они ненадолго перестают быть только людьми, которых не стало.

Я снова вижу папу за столом.

Алек улыбается, вспоминая что-то свое.

Потом улыбка исчезает.

— Не становится легче, — говорит он.

— Не сразу.

Я беру его руку обеими ладонями.

— Я не думаю, что твой отец хотел бы, чтобы ты ушел за ним. И мои родители не хотели бы.

Алек смотрит на наши руки.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что они любили нас живыми. Со всеми нашими глупостями, спорами, планами, которые им иногда не нравились.

Он закрывает глаза.

— Мы можем скучать по ним, — продолжаю я. — Злиться. Плакать. Иногда совсем не понимать, как дальше. Но нужно дать себе помощь, Алек. Не только терпеть.

Он долго молчит. Встает подкинуть дров в камин. Возвращается на диван и мягко опускается рядом.

— Я начну ходить к психотерапевту, — говорит он. — Сам не справляюсь.

Я сжимаю его пальцы.

— Хорошо.

Позже он спрашивает:

— Если твоих родителей нет… где твой дом сейчас?

Я перестаю двигаться.

Алек этого еще не замечает.

— Кто заботится о тебе?

Вопрос простой. Добрый.

Я слышу, как камин негромко щелкает.

Смотрю на край стола. Чашка стоит слишком близко к краю. Нужно бы подвинуть. Но я не могу поднять руку.

В груди становится тесно.

Я пытаюсь вдохнуть, и воздух будто останавливается на полпути.

— Эва?

Алек поворачивается ко мне.

Я качаю головой. Не знаю, означает это «

не спрашивай

» или «

я не могу ответить

».

Он замечает дрожь и сразу придвигается.

— Хорошо. Не нужно.

Обнимает.

Я сначала сижу неподвижно. Потом цепляюсь за ткань его футболки.

— Не нужно рассказывать, — повторяет он. — Я понял.

Он не понял.

Не мог.

Но мне впервые не нужно исправлять это.

Алек держит крепче.

— Тогда я позабочусь о тебе, — говорит тихо.

От этих слов становится больнее и легче одновременно.

Я прячу лицо у него на плече.

— Ты не должен…

— Знаю.

Он касается ладонью моих волос.

— Но хочу.

Я плачу снова.

Теперь не пытаюсь остановиться.

В ту ночь Алек не звонит матери.

Не звонит своему брату.

Никто из них не узнает, что произошло в бассейне.

Но я не обещаю молчать, если ему снова станет опасно.

— Я больше не могу быть единственным человеком, который знает, — говорю я. — Мне страшно.

Алек смотрит на меня.

— Я понимаю.

Позже он берет телефон и открывает страницу центра психотерапии.

Находит форму записи.

Я вижу, как он заполняет ее и нажимает «Отправить». От этого еще не становится спокойно. Но появляется следующий шаг.

Когда слезы наконец заканчиваются, у меня начинает болеть голова.

Алек смотрит на нетронутый чай.

— Мы оба очень плохо умеем проводить вечер.

Я вытираю щеки рукавом.

— У меня вообще-то был план.

— Да?

Достаю из кармана флешку.

— Фильмы.

Алек смотрит на нее. Потом на меня.

— Ты пришла с фильмами?

В качестве подтверждения отдаю ему флешку.

Он осторожно берет ее и несколько секунд просто держит.

— Спасибо.

Я не спрашиваю, за что именно.

Пока он оформляет доставку еды, я устраиваюсь на другом конце дивана.

Он замечает и двигает подушку между нами.

— Можешь лечь.

— Я не сплю.

— Я тоже так обычно говорю.

Открываю рот, чтобы ответить, и зеваю.

Алек чуть улыбается. Эта улыбка слабая. Но настоящая.

Он подключает флешку к телевизору.

Первым появляется мой комментарий к фильму.

«

Этот не ругать первые двадцать минут

».

— Очень жесткие условия, — говорит он.

— Ты согласен?

— Попробую.

Потом поворачивается ко мне.

— И еще.

Я напрягаюсь прежде, чем успеваю понять, что он собирается сказать.

— Искусственное дыхание не будем считать нашим поцелуем.

Я смотрю на него.

— Алек.

— Просто уточняю. Чтобы потом не оказалось, что я пропустил важный этап дружбы.

Из меня вырывается короткий смешок.

— Ты невозможный.

— Мне уже говорили.

Он убирает улыбку и тихо добавляет:

— Я правда понимаю, что это не смешно.

Смотрю на него.

— Я знаю.

И больше не шутит об этом.

Глава 13

Когда я возвращаюсь к столу, кабинеты уже пусты.

Рид и Макс ушли раньше: впереди командировка, и, видимо, сборы тоже требуют места в расписании.

Я отправляю последние правки по Остину и проверяю задачи на понедельник, когда приходит вопрос от Алека.

Алек:

Ты когда заканчиваешь?

Я:

Через двадцать минут.

Алек:

Тогда приезжай. Еду заказываю я.

Я:

А фильм выбираю я?

Алек:

Мы уже выбрали. Ты не можешь отказаться от «Судной ночи», потому что внезапно нашла трехчасовую драму.

Улыбаюсь.

Киномарафон мы планируем вторую неделю.

Сначала не совпали свободные вечера. Потом я решила, что перед таким количеством фильмов нужно хотя бы приблизительно понимать, когда мы собираемся спать. Алек назвал это попыткой превратить отдых в производственный процесс.

Я:

Я помню.

Алек:

Отлично. Жду.

Хлоя собирается одновременно со мной.

У зеркала возле выхода она поправляет платиновые волосы и довольно выдыхает.

— Следующая неделя без руководства. Ты представляешь?

— Они остаются на связи, и задач от этого не меньше.

— Не разрушай мне пятницу, Эва.

Я улыбаюсь.

Мы выходим из офиса и идем к лифтам.

Хлоя нажимает кнопку, потом смотрит на телефон. Экран не загорается — кажется, ей просто нужно чем-то занять руки.

— Какие планы на вечер?

— Еду к Алеку. Собираемся смотреть фильмы.

— Здорово.

Пауза.

— А у него есть девушка? — спрашивает она наконец, стараясь придать вопросу случайный тон.

Хлоя сразу поднимает ладонь.

— Если это слишком личное, не отвечай.

— Насколько я знаю, девушки нет.

Она довольно кивает чуть быстрее, чем нужно.

— Понятно.

— Но все остальное лучше спрашивать у него.

— Конечно. Я же не прошу тебя проводить переговоры.

— Хорошо.

Двери лифта открываются и Хлоя заходит первой.

— Ужасно неудобно, когда твоя подруга работает в коммуникациях, но отказывается помогать с коммуникациями.

— Я могу проверить письмо на грамматические ошибки.

— Спасибо. Очень щедро.

Мы обе смеемся. На удивление, Хлоя с каждым днем мне все больше нравится.

До квартиры Алека я собираюсь не торопясь. Идя по улицам, наслаждаюсь шумом и скоростью города.

Лучший друг открывает дверь с двумя пакетами в руках.

— Ты вовремя.

— Ты, судя по всему, тоже.

— Я здесь живу.

— Но еда могла опоздать.

Он отступает, пропуская меня.

На столе уже стоят стаканы и салфетки. На телевизоре открыта страница первого фильма.

Я снимаю обувь.

— Ты подготовился.

— К некоторым событиям я отношусь ответственно.

— Страшно представить критерии отбора.

— Сегодня в них входили ты, еда и люди с очень плохими решениями.

Беру один пакет и несу в гостиную.

Алек смотрит на меня.

— Что?

— Ничего.

— У тебя лицо человека, который принес новости.

Ставлю пакет на стол.

— Хлоя интересовалась, есть ли у тебя девушка.

Он замирает с коробкой в руках. Потом улыбается с таким неприкрытым любопытством.

— И что ты ответила?

— Что нет. Остальные вопросы предложила адресовать тебе.

— Безупречная работа.

Он садится рядом.

— Я вольная птица, Эва.

— Птица, которая только что заказала ужин на двоих.

— Это не ограничивает мою свободу.

Я усмехаюсь.

Он становится немного серьезнее.

— Если без шуток, меня пока устраивают несерьезные отношения. Без планов на общее будущее после второго свидания.

— Тогда так и говори.

— Я говорю.

Смотрю на него.

— Всем?

— Тем, с кем это имеет значение.

Взрослые люди, разберутся со своими ожиданиями.

— Включай фильм, вольная птица.

Первую часть мы почти не комментируем.

Во второй Алек начинает объяснять, чего именно не стал бы делать на месте героев.

— Ты бы вообще не вышел из дома, — говорю я.

— Вот. Уже лучшее решение, чем у половины персонажей.

— Тогда фильма не будет.

— Зато все живы.

На экране кто-то снова доверяется человеку, которому явно не следовало доверять. Алек выразительно смотрит на меня.

— Не начинай, — предупреждаю я.

— Я молчу.

— Очень громко.

Он смеется.

В перерыве ставим чайник и открываем окно.

Я стою у подоконника, пока Алек собирает пустые упаковки.

— Ты довольна прибавкой? — спрашивает он.

— Да.

— Только не решай теперь, что обязана делать на десять процентов больше.

Я молчу.

Алек вздыхает.

— Уже решила?

— Нет. Просто хочется не разочаровать.

— Тебя оценили за работу, которую ты уже делаешь. Не выдали аванс за будущий подвиг.

Смотрю в окно. На улице кто-то выгуливает собаку. Она упирается возле дерева, не разделяя намерения хозяина идти дальше.

— Часть отложу, — говорю я.

— Отлично. А на часть купи себе что-нибудь.

— У меня все есть.

— Не обязательно нужное, Эва.

Я почти возражаю всем своим видом. Алек замечает и улыбается.

— Подумаю, — отвечаю я.

— Серьезный прогресс.

Перед следующим фильмом он спрашивает про Нолана.

Я рассказываю про два чайных напитка, книгу, про то, как легко оказалось разговаривать, когда никто не ждет от тебя готового решения. Алек слушает, устроившись на другом конце дивана.

— Мне было спокойно, — говорю я.

— Хорошо.

— И все?

— Ты ожидала допрос?

— Немного.

— Я стараюсь расти как личность.

Улыбаюсь.

Алек берет чашку.

— Один вопрос все-таки можно?

— Смотря какой.

— Ты рядом с ним все время пытаешься быть безупречной?

Вопрос неожиданно точный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вспоминаю, как выбирала ответ на приглашение. Как обозначила границы. Как вчера смеялась над историей о поездке и не думала, какое впечатление произвожу.

— Не все время.

— Тогда мне нравится.

Алек возвращает чашку на стол и тянется за пультом.

Я не сразу отворачиваюсь к экрану.

Иногда он умеет сказать ровно то, после чего больше ничего не нужно объяснять.

Наш киномарафон заканчивается раньше, чем серия фильмов.

Алек утверждает, что может смотреть еще.

Я напоминаю, что последние десять минут он провел с закрытыми глазами.

— Слушал диалоги.

— Ты спросил, почему герой сменил куртку. Это другой герой.

Он смотрит на экран, потом на меня.

— Ладно. Продолжим завтра.

Я остаюсь на ночь в гостевой комнате.

Здесь давно лежат мои запасные вещи. Зубная щетка, простая футболка, книга, которую все время забываю забрать.

Раньше это смущало, а теперь кажется удобным.

Перед сном проверяю телефон.

Нолан:

Как вечер?

Я:

Киномарафон с Алеком. «Судная ночь».

Нолан:

Неожиданно.

Я:

Ты ожидал документальный фильм о живописи?

Нолан:

Теперь вижу, что начал делать выводы слишком рано.

Улыбаюсь.

Я:

Правильное наблюдение.

Нолан:

Приятного вечера. И спокойного времени суток, когда марафон закончится.

Он не пытается продолжить разговор любой ценой.

Желаю доброй ночи и проваливаюсь в сон.

В понедельник выясняется, что с первой площадкой для Беатрис мы поторопились.

Магазин готов провести встречу, но требует заранее гарантировать количество гостей и продажи.

Беатрис читает письмо и звонит мне.

— Я правильно понимаю, что должна сначала найти читателей, а потом прийти туда, где мы собирались их искать?

— Пока ничего не обещайте, я уточню условия.

После разговора с менеджером становится ясно, что площадке нужен автор с уже большой аудиторией.

У нас другая задача.

Я связываюсь с остальными магазинами из списка и договариваюсь о двух звонках.

Одна владелица читала предыдущую книгу Беатрис и предлагает обсудить небольшой вечер для ее читательского клуба.

Это еще не подтвержденная встреча, но подходящий вариант.

Я сообщаю Беатрис, что календарь немного сдвинется, а от самой идеи мы не отказываемся.

— Хорошо, — отвечает она, — я пока продолжу придумывать людям неприятности на бумаге.

К вечеру мы созваниваемся с издательством, сверяем даты и оставляем несколько дней на выбор площадки.

Во вторник я приезжаю в офис Прескоттов.

После вечернего теста осталось подтвердить проект инсталляций. Материалы уже посмотрели все, кому предстояло с ними работать. Теперь нужно зафиксировать решения, а не начать обсуждение заново.

Нолан встречает меня у лифта.

— Доброе утро.

— Доброе.

Он забирает со стойки пропуск и передает мне.

— Сегодня у тебя все-таки папка.

— Сегодня у нас рабочая встреча.

— Вижу, границы обозначены еще до переговорной.

— Экономлю наше время.

Он улыбается и ведет меня по коридору.

Мы остаемся вдвоем после короткого звонка с подрядчиком.

Я открываю итоговую схему, отмечаю подтвержденные пункты и переношу последнюю дату в календарь.

— Тогда эта версия идет в работу, — говорю я. — После письменного подтверждения.

Нолан не отвечает.

Поднимаю глаза.

Он смотрит на меня, а не на экран.

— Что-то не так?

— Нет.

— Тогда мне нужен ответ.

Он чуть улыбается.

— Я готов наблюдать за этим вечно.

На секунду перестаю двигать курсором.

— За согласованием проекта?

— За тем, как ты работаешь. Сейчас ты за пять минут разложила все так, что никто уже не может сделать вид, будто не понял свою задачу.

Похвала приятная.

Особенно потому, что он заметил не только результат.

Но я все еще сижу с открытым рабочим документом.

— Вечно не получится. У меня в час следующий звонок.

Уголки его губ ползут вверх.

— Тогда не буду задерживать. Версию подтверждаю. Письмо сейчас отправлю.

— Спасибо.

Я сохраняю файл.

Только потом позволяю себе улыбнуться.

Нолан провожает меня к лифту.

— Все прошло в рамках деловой этики, — замечает он. — Проект согласован, сроки подтверждены. Даже чай не предлагал.

— Очень профессионально.

— Надеюсь, это где-нибудь отметят.

— В итогах встречи. Отдельным пунктом.

Мы останавливаемся у лифта, когда из соседнего коридора выходит его отец.

Заметив меня, Джеймс Прескотт сразу улыбается.

— Эвелин! Рад вас видеть.

— Добрый день, мистер Прескотт.

Он пожимает мне руку.

— Как наша галерея?

— Сегодня подтвердили проект инсталляций. Двигаемся по графику.

— Прекрасно. Хотя о вас я теперь слышу не только в связи с галереей.

Нолан поворачивает голову.

— Папа.

Прескотт старший смотрит на него с совершенно невинным выражением.

— Что? Ты ведь не переставая говоришь об Эвелин.

Несколько секунд молчим все трое.

Я первой отвожу взгляд к закрытым дверям лифта, чтобы не улыбнуться слишком явно.

— У нас общий проект, — говорит Нолан.

— Разумеется.

Отец снова поворачивается ко мне.

— Не буду вас задерживать. Хорошего дня, Эвелин.

— И вам.

Он уходит дальше по коридору.

Нолан смотрит ему вслед. Потом — на меня.

— Прости за неловкий разговор.

В его лице впервые замечаю настоящее смущение. Не растерянность, которую можно легко превратить в шутку. Он явно не планировал, что я это услышу.

— Мне приятно, — отвечаю я.

Нолан поднимает глаза.

Я выдерживаю его взгляд.

Потом показываю на лифт.

— Но в рамках деловой этики я должна сейчас уйти и продолжить работать.

Он улыбается.

— Конечно.

Двери открываются.

Я захожу внутрь.

— Подтверждение не забудь.

— Уже отправил.

Когда лифт закрывается, улыбка остается. Я вижу ее в отражении и не пытаюсь убрать.

На следующий день Хлоя кладет на мой стол конверт.

— Тебе.

Поднимаю глаза.

— От кого?

— От человека, который умеет пользоваться курьерской службой.

На конверте мое имя.

Внутри книга.

Не Беатрис. Другой автор, которого я упомянула в кафе всего один раз.

Между страницами записка:

Финал проверен. Можно читать.

Я смотрю на нее чуть дольше, чем собиралась.

Хлоя не уходит.

— Хорошая книга? — спрашивает она.

— Не знаю. Еще не читала.

— Зато рекомендатель ответственный.

Поднимаю на нее глаза.

Она улыбается и возвращается к столу.

Я:

Получила посылку. Спасибо.

Нолан:

Надеюсь, понравится.

Я:

Но лучше больше не присылай личное в офис.

После отправки фраза кажется строже, чем я хотела.

Добавляю:

Я:

Саму книгу я очень рада получить.

Ответ приходит быстро.

Нолан:

Понял. В следующий раз отдам лично.

Я выдыхаю.

Он не спрашивает, чего именно я боюсь.

Не объясняет, что это всего лишь книга.

Просто слышит просьбу.

Нолан:

Кстати, когда можно будет воспользоваться этим способом доставки?

Я закусываю губу, так как ждала его предложения.

Я:

В субботу, если у тебя нет других планов.

В субботу мы встречаемся возле небольшого книжного магазина.

— Сегодня все строго по инструкции, — говорит он после приветствия.

Я улыбаюсь.

— Ты быстро учишься.

— Стараюсь.

Внутри книжного тесно. Между стеллажами приходится расходиться боком. На подоконнике стоят книги, у кассы спит большая рыжая кошка.

Нолан останавливается возле нее.

— Сотрудник?

— Скорее владелец.

Кошка открывает один глаз, оценивает нас и снова засыпает.

— Похоже, встреча не согласована, — замечает он.

Я негромко смеюсь.

Мы расходимся по разным полкам.

Мне нравится, что Нолан не идет следом, пытаясь превратить каждый мой выбор в разговор.

Через несколько минут возвращается с двумя книгами.

Одну показывает мне.

— Хорошая?

— Не читала.

— Значит, придется самостоятельно принимать решение.

— Тяжелое испытание.

Он кивает с преувеличенной серьезностью.

Я поворачиваюсь к полке с альбомами. Там, между двумя большими томами, стоит тонкий каталог. Обложка глубокого синего цвета. Белая линия у корешка. Я узнаю его раньше, чем читаю название.

Такой был у мамы. Именно в нем я впервые увидела работы Хейла.

Достаю книгу.

Обложка потертая. Внутри — знакомое расположение фотографий, короткие тексты, репродукция на развороте. Я почти ожидаю увидеть карандашную отметку возле одного абзаца. Но это другой экземпляр. Конечно, другой.

Провожу пальцем по нижнему краю страницы.

— Нашла что-то? — спрашивает Нолан.

Закрываю каталог не сразу.

— У нас был такой дома.

Он смотрит на обложку.

— Тот самый художник из галереи?

— Да.

— Ты по нему узнала картину?

— Ага.

Нолан ждет.

Я знаю, что могу сейчас рассказать больше. Что должна, наверное, если собираюсь продолжать с ним общаться вне работы.

Но слово «

должна

» портит все еще до того, как я открываю рот.

— Давно его не видела, — говорю я.

— Будешь брать?

Проверяю цену. Она небольшая. Все равно на секунду задумываюсь. Не о деньгах. О том, что придется принести домой вещь, которую я помню из другой жизни.

— Да.

С каталогом в сумке выходим на улицу.

Нолан предлагает пройтись.

Некоторое время молчу, и он не торопится это исправить.

Потом спрашивает:

— Я тебя чем-то расстроил?

Поворачиваюсь к нему.

— Нет.

— Хорошо.

Он произносит это без обиды.

Мне становится неловко за то, что оставила его гадать.

— Просто вспомнила кое-что.

— Понял.

Мы идем дальше.

У перекрестка Нолан останавливается рядом. Наши руки почти соприкасаются. Он поворачивает ладонь вверх — едва заметное предложение, которое можно не принять.

Я смотрю на нее. Потом вкладываю свою руку в его. Нолан не сжимает пальцы слишком крепко, но держит уверенно.

От этого простого движения становится легче вернуться туда, где я нахожусь сейчас.

Улица. Суббота.

Человек рядом, которому я пока не рассказала всего и который не требует сделать это немедленно.

— Книга тебе понравилась? — спрашивает он, когда мы переходим дорогу.

— Я только начала.

— И?

— Пока ты хорошо справляешься с рекомендациями.

— Осторожная похвала.

— Могу испортить ее замечанием о курьере.

Он смеется.

— Не нужно. Урок усвоен.

Домой возвращаюсь до вечера.

Кладу каталог на стол. Рядом — книгу, которую прислал Нолан.

Два совершенно разных тома. Один возвращает меня назад. Другой появился потому, что кто-то слушал, когда я говорила.

Я завариваю чай и открываю каталог.

В этот раз уже не ищу чужие пометки. Просто рассматриваю картины. На одном развороте задерживаюсь дольше.

Мама любила эту работу.

Я помню, как спорила с ней: мне казалось, что художник выбрал слишком тусклые цвета. Теперь вижу, что они не тусклые. Просто тихие.

Беру телефон.

Я:

Нашла сегодня тот самый каталог.

Алек отвечает почти сразу.

Алек:

Хейл?

Я:

Да.

Алек:

Купила?

Я:

Купила.

Некоторое время нового сообщения нет. Потом:

Алек:

Хочешь приехать? Или позвонить?

Смотрю на открытую книгу.

За окном еще светло.

В квартире тихо, но сегодня эта тишина не кажется пустой.

Я:

Пока просто посмотрю. Потом позвоню.

Алек:

Хорошо. Я здесь.

Оставляю телефон рядом.

И переворачиваю страницу.

Глава 14

Алек отвечает после второго гудка.

— Ну?

Я сижу на полу возле дивана. Каталог открыт на журнальном столике.

— Что — ну?

— Ты написала, что позвонишь. Я успел придумать четыре версии разговора.

— Какие?

— В одной ты собираешься открыть собственную галерею. В другой выяснилось, что Хейл подделывал подписи на картинах.

Я улыбаюсь.

— А остальные?

— Слабее. Не хочу портить впечатление.

Провожу пальцем по краю страницы.

— Просто захотела поговорить.

Алек сразу перестает шутить.

Не демонстративно.

Просто слышит.

— Как ты?

Смотрю на репродукцию.

— Не знаю. Увидела каталог и сначала обрадовалась. Потом стало грустно. А сейчас… вроде нормально.

— Все вместе тоже можно.

Я подтягиваю колени к груди.

— Мама ставила его на нижнюю полку. Чтобы я могла брать сама.

— Ты рассказывала.

— Помнишь?

— Конечно.

От этого почему-то становится легче.

Не только я помню, что у меня был дом. Кто-то еще знает про нижнюю полку. Про мамин каталог. Про то, что раньше я могла войти в комнату и не думать, как долго мне разрешено там остаться.

— Нолан был рядом, когда я его нашла, — говорю я.

— Ты ему рассказала?

— Только что такой был дома.

— И?

— Ничего. Он не расспрашивал.

Алек некоторое время молчит.

— Тебе хотелось, чтобы спросил?

Думаю.

— Не знаю.

— Тогда пока можно не знать.

Я закрываю каталог, оставив палец между страницами.

— Иногда кажется, что нечестно. Он рассказывает про семью, про поездки. А я выбираю слова так, будто прохожу собеседование.

— Эва, вы только начали встречаться.

— Мы еще даже не обсуждали, как это называется.

— Тем более. Ты не обязана выдавать полную биографию за две чашки чая.

Улыбаюсь.

— Их было больше.

— Тогда скидка на доставку биографии. Но не бесплатная подписка.

Я смеюсь.

Алек ждет.

Потом добавляет уже серьезно:

— Расскажи, когда захочешь. Не когда решишь, что должна.

Рид возвращается в Сиэтле раньше, чем я ожидаю.

Я замечаю его через стекло кабинета, когда снимаю плащ.

На столе дорожная сумка.

Рядом — кофе.

Он просматривает почту с таким видом, будто командировка была коротким отвлечением от настоящего рабочего дня.

Через час вызывает меня.

— Как дела?

— По галерее подтвердили проект. Беллами согласовал печать. С первой площадкой для Беатрис не договорились, разговариваем с двумя другими.

— Причина? — уточняет Рид.

Коротко объясняю.

Он открывает мои заметки в системе.

— Правильно, что не обещала продажи.

Мне хочется добавить, что я еще могла попробовать убедить магазин. Но теперь сама слышу, как это прозвучит. Будто отказ нужно обязательно победить, даже если победа нам не подходит.

— Что с Остином? — спрашиваю я.

— Они согласны продолжить переговоры и запросили предложение. Если подпишемся, то только доход с первого транша позволить расширить уровень влияния и перейти в статус корпорации, не говоря о полной сумме сделки.

Я выпрямляюсь.

Рид замечает, но не комментирует.

— Твой обзор пригодился. Особенно разделение пользователей и тех, кто утверждает бюджет.

— Они согласились?

— Не сразу. Потом их технический директор объяснил то же самое своими словами.

Я улыбаюсь.

Рид переворачивает лист.

— Скоро будет общий звонок. Подготовь вопросы по аудитории и подключайся. Время пришлю.

— Я тоже?

Он поднимает глаза.

— Ты делала анализ.

— Да.

— Значит, можешь объяснить, как пришла к выводам.

Я записываю задачу.

Ручка движется чуть медленнее обычного.

— Не нужно готовить речь на сорок минут, — добавляет Рид.

Поднимаю голову.

— Я не собиралась.

Он смотрит на мой блокнот.

— Пока.

Время до обеда пролетает незаметно.

Макс встречается мне у кофемашины.

— Слышал, тебя подключают к Остину.

— Новости быстро распространяются.

— Так уж вышло, что твой руководитель по совместительству мой друг.

Он ставит чашку под носик.

— Не волнуйся. Там вполне приятные люди.

— До этой фразы я и не волновалась.

Макс ехидно, но по-доброму ухмыляется.

— Один из них задает вопрос, а потом отвечает на него сам минут семь.

Я смотрю на него.

— Ты справишься.

— Потому что умею слушать?

— Потому что умеешь потом спросить то, на что он так и не ответил.

Это неожиданно приятное и простое объяснение.

Нолан пишет, когда я заканчиваю письма по смежным проектам отдела.

Нолан:

У тебя завтра вечером есть планы?

Я:

Пока нет.

Нолан:

Хочу пригласить тебя на ужин. Ко мне. Я готовлю, ты имеешь право честно оценить результат.

Я читаю сообщение еще раз.

До слова «

ужин

» все понятно. После «

ко мне

» мысли начинают расходиться в разные стороны.

Я хочу увидеть его. Но дом — не стол у окна в кафе. Не прогулка, которую можно закончить на ближайшем перекрестке.

У меня нет опыта, который подсказал бы, что обычно подразумевают под таким приглашением. И спрашивать прямо отчего-то кажется сложнее, чем ответить.

Кладу телефон рядом с клавиатурой.

Потом снова беру.

Начинаю писать и стираю.

Приходит новое сообщение.

Нолан:

Не хотел тебя смутить. Просто сейчас такой период жизни, когда хочется побыть дома и быть собой. Не в рабочей обстановке и не в переговорной позиции с тобой. Но если тебе пока некомфортно, можем поужинать где-нибудь еще.

Я медленно выдыхаю.

Он не пытается истолковать мое молчание в свою пользу.

И оставляет мне выбор так, что им действительно можно воспользоваться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Перечитываю сообщение.

Понимаю, что хочу именно этого: увидеть его не между встречами, не с телефоном в руке и не за обсуждением галереи.

Я:

Я за. Тогда вино с меня, раз ты готовишь.

Нолан:

Договорились. Есть продукты, которые ты не ешь?

Я:

Я всеядна.

Нолан:

Очень удобный гость.

Я:

Пока ты не услышал оценку ужина.

Нолан:

Я готов рискнуть.

Перед выходом из дома дважды переодеваюсь.

Первый вариант слишком рабочий. Второй выглядит так, будто я собираюсь доказать, что это не рабочая встреча. Вариант номер три меня вполне устраивает.

Расстегнутая рубашка в вишнево-белую полоску свободно сидит на плечах — я стянула ее узлом на талии. Широкие отвороты рукавов добавляют образу расслабленной. Молочные шорты с высокой посадкой сидят идеально, тонкий коричневый ремень подчеркивает талию. Волосы мягкими волнами лежат на плечах.

Смотрю в зеркало. Именно то, что нужно для домашней обстановки.

Бутылка вина стоит возле сумки.

Я выбрала ее в небольшом магазине по дороге домой и честно сказала консультанту, что не знаю меню.

Он справился с этой неопределенностью лучше меня.

Пишу Алеку, куда еду.

Алек:

Хорошего вечера. И не проверяй у него маркировку картин.

Улыбаюсь.

Я:

Только если будет ошибка.

В этот раз решаю добраться на такси.

Нолан открывает дверь в рубашке с закатанными рукавами. В одной руке кухонное полотенце.

— Привет.

— Привет.

Он смотрит на меня и улыбается чуть медленнее, чем обычно.

— Ты красивая.

Я опускаю глаза на секунду.

— Спасибо.

Передаю ему вино.

— Моя часть договора.

— Свою почти выполнил.

Он отступает, пропуская внутрь.

Из прихожей тянется длинный коридор с несколькими дверями. Одна приоткрыта: виден край письменного стола и стопка книг возле монитора. Дальше — просторная гостиная, соединенная с кухней.

Здесь много воздуха и света.

Большой диван, низкий стол, кресло возле окна. На спинке кресла лежит толстовка, под ним на полу — раскрытый журнал. На полках книги стоят вперемешку с керамикой, фотографиями и небольшими вещами, привезенными, наверное, из поездок.

Я почему-то ожидала больше безупречных поверхностей и предметов, к которым страшно прикоснуться.

Здесь же хочется поставить сумку, снять обувь и устроиться в кресле с ногами.

На кухонной стойке лежит надрезанный лимон. Рядом разделочная доска, мельница для перца и открытая упаковка пасты.

Пахнет базиликом и чем-то еще, от чего я сразу вспоминаю, что с обеда прошло достаточно времени.

Нолан замечает мой взгляд.

— Паста с морепродуктами. Пока все идет по плану.

Из кухни доносится короткий сигнал.

Он поворачивает голову.

— Хотя план требует моего присутствия.

Я предлагаю помочь.

Нолан дает мне салатницу.

Мы несколько минут занимаемся простыми вещами: я режу овощи и ставлю тарелки, он возвращается к плите.

В широкой сковороде прогреваются морепродукты. Нолан добавляет пасту, осторожно перемешивает и пробует соус.

— Серьезный вид, — замечаю я.

— Сейчас решается судьба ужина.

— И как?

Он протягивает мне чистую ложку с небольшим количеством соуса.

Пробую.

Базилик, томаты, немного остроты.

— Кажется, доставка сегодня не понадобится.

Нолан улыбается.

— Хорошо. Я бы не успел незаметно переложить ее в свою посуду.

Пока он раскладывает пасту, я режу хлеб.

Слишком тонкий ломтик ломается.

— Можно считать художественным решением, — говорит он.

— Лучше съесть до подачи.

— Разумно.

Протягиваю ему половину.

Он берет ее прямо из моей руки. На секунду наши пальцы соприкасаются.

Нолан открывает вино и разливает по бокалам. За ужином рассказывает, как научился готовить. Не на курсах. Просто несколько лет назад понял, что невозможно всю жизнь выбирать еду по времени доставки.

— И начал с этого блюда? — спрашиваю я.

— Нет. Начал с того, что сжег кастрюлю.

— С едой?

— Почти без нее. Это и было основной ошибкой.

Я смеюсь.

Он смотрит с явным облегчением.

— Что?

— Счастлив, что ты пока довольна.

Пробую еще кусочек.

— Пока даже очень.

Нолан улыбается.

Потом спрашивает, как прошла моя неделя.

— Меня привлекли еще к одному проекту. Скоро буду на общем звонке с потенциальным клиентом.

— Ты рада?

— Да. Пока больше рада, чем волнуюсь.

— Хорошее соотношение.

— Еще нашла спортзал с круглосуточным режимом работы. Как раз для меня.

— Планируешь тренироваться ночью?

— Планирую не отказываться от тренировки только потому, что задержалась в офисе.

Нолан чуть склоняет голову.

— Справедливо. Хотя иногда можно просто поехать домой.

— Это я тоже пытаюсь освоить.

Он улыбается.

Я делаю глоток вина.

— И смотрю местную афишу. Даже не ожидала, что здесь столько всего. Небольшие выставки, концерты, спектакли. Вчера нашла выступление в помещении, которое раньше было мастерской.

— Хочешь сходить?

— Думаю. Пока у меня список длиннее, чем свободное время.

— Покажешь?

Беру телефон.

Он придвигается немного ближе, чтобы посмотреть экран.

Мы выбираем два события, которые интересны обоим. Ничего еще не решаем, просто сохраняем.

Мне нравится, как легко в разговоре появляется это «

обоим

».

После ужина я помогаю убрать со стола.

Нолан ставит посуду в машину. Я забираю свой бокал и подхожу к полке возле окна.

На фотографии он моложе. Рядом его отец. Оба в куртках, волосы растрепаны ветром.

— Это вы где? — спрашиваю я.

Нолан оглядывается.

— На побережье. Несколько лет назад.

Подходит ближе.

— Отец тогда утверждал, что знает короткую дорогу. Мы возвращались к машине в темноте.

Я рассматриваю фотографию.

Они смеются. Не смотрят в объектив.

— Хороший снимок. Такой живой.

Он берет рамку, поправляет подставку.

— У тебя есть любимая семейная фотография?

Вопрос обычный.

Я могла бы перевести разговор. Сказать, что не люблю фотографироваться. Но сегодня мне не хочется.

— Есть, — отвечаю я. — Только она сейчас не у меня.

Нолан возвращает рамку на полку.

Я смотрю на нее еще секунду.

— Мои родители умерли.

Он сразу поворачивается ко мне.

Без резкого движения.

Но все внимание теперь здесь.

— Эвелин…

— Давно. Не очень давно. Иногда сама не знаю, как правильно об этом говорить.

Он молчит.

Мне легче, когда он не пытается подобрать ответ раньше меня.

— Я не рассказала раньше не потому, что…

Останавливаюсь.

Не знаю, как закончить.

Нолан отвечает прежде, чем я успеваю придумать оправдание:

— Ты не должна была рассказывать раньше.

Я поднимаю глаза.

Он стоит рядом.

Не касается меня без предупреждения.

— Хочешь сесть? Я приготовлю чай.

— Да, было бы здорово.

На диване я обхватываю чашку ладонями.

Нолан садится рядом, оставляя немного места.

Несколько секунд смотрю на чай.

Потом говорю:

— Папа был адвокатом. Занимался интеллектуальной собственностью.

— Теперь понятно, почему ты так внимательно относишься к согласованиям.

Я чуть улыбаюсь.

— Он утверждал, что внимательно относиться нужно ко всему, под чем собираешься поставить подпись.

— Хороший совет.

— Мама считала, что он иногда злоупотребляет им даже при выборе доставки.

Нолан смеется негромко.

Я тоже.

И продолжать становится легче.

— Она была оценщиком искусства. Дома постоянно появлялись каталоги, книги, фотографии. Я могла часами их рассматривать.

— Значит, ярлыки в галерее с самого начала были обречены.

— Мама заметила бы быстрее.

Провожу большим пальцем по ручке чашки.

— Папа шутил, что она умеет определить стоимость всего в доме, кроме его работы по выходным. А мама отвечала, что за эту работу он обычно получает ужин.

Нолан улыбается.

Я вижу кухню.

Папу у двери с телефоном в руке.

Маму, которая делает вид, что сердится, хотя уже достает еще одну тарелку.

— Они часто так разговаривали, — добавляю я. — Спорили, но… это было хорошо.

Я рассказываю про нижнюю полку с каталогом. Про папины фотографии. Про снимок, на котором половина маминого лица, мои закрытые глаза и совершенно четкий куст на заднем плане.

— Куст, вероятно, был доволен, — замечает он.

Я смеюсь.

Потом слезы все-таки подступают.

Неожиданно.

Ставлю чашку.

— Прости.

— Не нужно.

Нолан чуть поворачивается ко мне.

— Можно тебя обнять?

— Да, — шепотом отвечаю ему.

Он обнимает спокойно. Не слишком крепко.

Я сначала держу руки на коленях, потом касаюсь его плеча.

На кухне негромко работает посудомоечная машина. За окном слышно, как проезжает автомобиль.

Все продолжается.

Мне не приходится объяснять, почему я могу смеяться, а через минуту плакать. Он просто остается рядом.

Позже мы возвращаемся к обычному разговору.

Не потому, что Нолан решает меня отвлечь.

Я сама спрашиваю про деревянную фигурку на полке.

Оказывается, ее купили в поездке после долгого спора с продавцом, который объяснял, что она приносит удачу.

— Принесла? — спрашиваю я.

— Я благополучно вернулся домой. Пока считаю хорошим результатом.

Чай давно остыл.

Я замечаю время на телефоне и удивляюсь: казалось, мы только недавно убрали со стола.

— Уже поздно, — говорю я. — Мне пора домой.

Нолан смотрит на часы.

— Я могу поехать с тобой на такси. Провожу и вернусь.

Предложение теплое и невероятно заботливое.

И все же мне хочется закончить этот вечер самой: доехать, открыть дверь своей квартиры, немного побыть в тишине.

Не потому, что рядом с ним неуютно.

Скорее впечатлений слишком много, и я пока не умею быстро в них разбираться.

— Спасибо. Но мне будет комфортнее добраться самой.

— Хорошо.

Никаких уточнений.

Ни тени обиды.

— Только машину все-таки закажу я, — добавляет он. — И напиши, пожалуйста, когда будешь дома.

— Напишу.

Он берет телефон, а я иду за сумкой.

В прихожей Нолан помогает мне надеть сумку через плечо. Его руки на секунду задерживаются у воротника рубашки, поправляя ткань.

Я поворачиваюсь.

— Спасибо за ужин.

— Тебе спасибо, что пришла. И что поделилась со мной частью своего прошлого.

Несколько секунд молчим.

Мне не хочется уходить поспешно, будто я уже сказала слишком много и теперь должна спрятаться.

Нолан смотрит на меня.

— Я бы хотел тебя поцеловать. Если ты не возражаешь?

Внутри все замирает на короткое мгновение.

Не от страха.

От того, что он спрашивает, а не решает за меня.

— Да, мне бы этого хотелось.

Он поднимает руку и осторожно касается моей щеки. Его пальцы теплые. Я успеваю почувствовать это прежде, чем он наклоняется и целует меня в губы.

Нежно.

Без торопливости, от которой пришлось бы пытаться угадать, что делать дальше.

Я закрываю глаза.

Сначала почти не двигаюсь — слишком непривычно ощущать его так близко. Потом сама делаю маленький шаг к нему.

Нолан мягко обнимает меня за талию.

Моя ладонь ложится ему на грудь. Под пальцами ткань рубашки, под ней — движение дыхания.

В груди у меня все иначе.

Трепетно, неровно.

Но так тепло.

Он целует так бережно, что мне не нужно прятать собственное смущение. Можно не знать, как правильно. Не стараться выглядеть увереннее.

Просто быть здесь.

Рядом с ним.

Когда Нолан отстраняется, я не сразу открываю глаза.

Его ладонь все еще у моей щеки.

— Все хорошо? — спрашивает тихо.

Смотрю на него.

— Даже очень.

Улыбка появляется сама.

Он отвечает такой же.

Телефон негромко вибрирует у него в кармане.

Машина приехала. Нолан провожает меня вниз, открывает дверь такси и ждет, пока я устроюсь.

— Напишешь?

— Как и обещала.

— Буду ждать.

Я улыбаюсь ему прежде, чем он закрывает дверь.

По дороге домой смотрю в окно, но почти не замечаю улиц.

На щеке все еще словно чувствуется его ладонь.

Когда машина останавливается у моего дома, мне хочется написать ему еще до того, как достану ключи. Но я сначала поднимаюсь в квартиру. Снимаю кеды и ставлю сумку на стул.

Каталог все еще лежит на столе.

Подхожу и поправляю обложку, хотя она никуда не съехала.

Потом беру телефон.

Я:

Я дома. Спасибо за вечер.

Следом пишу.

Я:

Мне было хорошо сегодня.

Ответ приходит быстро.

Нолан:

Мне тоже. Спокойной ночи, Эвелин.

Оставляю телефон рядом с каталогом.

Умываюсь, переодеваюсь и выключаю свет в коридоре.

Перед сном вспоминаю его губы. Теплую ладонь у щеки. То, как он остановился, чтобы спросить. И слова, сказанные немного раньше.

Ты не должна была рассказывать раньше.

После них мне захотелось рассказать.

А после поцелуя — встретиться снова.

Глава 15

В переговорной Макс подключает ноутбук к экрану.

Рид проверяет, все ли присоединились. Я сажусь рядом.

— Готова? — спрашивает Макс.

— Сейчас выясним.

Он улыбается.

Компания начинает рассказывать о клиентах. Постепенно выясняется, что продуктом интересуются одни люди, преимущества оценивают другие, а окончательное решение задерживается у третьих.

— Поэтому мы хотим больше работать с теми, кто управляет бюджетом, — объясняет один из руководителей.

— А вы знаете, на каком именно этапе разговор останавливается? — спрашиваю я.

— Обычно после демонстрации.

— Из-за стоимости?

— Не всегда.

Я чуть подаюсь вперед.

— Возможно, человеку, которому понравился продукт, потом трудно объяснить остальным, зачем его покупать. Можно посмотреть несколько случаев, где интерес был, но сделку так и не заключили?

На несколько секунд становится тихо.

Потом технический директор наклоняет голову и отступает на шаг.

— Да. Кажется, у нас есть такие истории.

Разговор меняется.

Вместо общих слов появляются конкретные вопросы клиентов и причины отложить решение.

Макс закрывает ноутбук.

— Ну что, никто никого не съел.

— Ты обещал приятных людей.

— Старался не создавать завышенных ожиданий.

Рид встает.

— Хороший вопрос, Эва. Теперь у нас будет материал для предложения.

— Спасибо.

Отвечаю спокойно.

Радоваться начинаю уже в коридоре.

Я:

У нас все прошло отлично

.

Алек отвечает почти сразу.

Алек:

У тебя или у компании?

Я:

Сегодня у всех. Как твоя защита первого месяца?

Алек:

До первого места еще далеко. Но в успешных середнячках держусь уверенно.

Улыбаюсь.

Я:

Ты доволен?

Алек:

Да. Хотя теперь придется работать дальше. Очень неудобная система.

Я:

Поздравляю.

Алек:

Взаимно. Надо отпраздновать. Ты в обед свободна?

Мы договариваемся, и я собираюсь убрать телефон, когда звонит Нолан.

— Привет.

— Привет. Уже можно поздравлять?

— Можно.

— Тогда поздравляю.

— Ты даже не спросил, как прошло.

— По голосу слышно.

Я останавливаюсь возле окна.

— Правда хорошо. Меня слушали, отвечали. Не пришлось доказывать, что я там не случайно.

— А ты думала, придется?

Смотрю на отражение в стекле.

— Немного.

Нолан не начинает объяснять, почему я зря волновалась.

Просто говорит:

— Рад за тебя.

И я улыбаюсь еще шире.

— А у тебя как день?

— Пока сильно уступает вчерашнему вечеру.

На секунду смущенно отвожу взгляд, хотя он не может этого видеть.

— У меня тоже.

Пауза получается короткой.

Но очень теплой.

— Когда увидимся? — спрашивает он.

— Давай вечером решим? Мне нужно сначала понять, сколько работы осталось.

— Хорошо. Буду отвлекать позже.

— Договорились.

К Люсьену я приезжаю перед обедом.

Его мастерская совсем не похожа на аккуратные фотографии, которые он присылал: на большом столе лежат образцы тканей, возле стены стоят манекены, один стул полностью занят эскизами.

— На него не садитесь, — предупреждает Люсьен. — Там будущее.

Он проводит меня дальше, показывает несколько новых работ, потом возвращается к тому, ради чего я приехала.

— Ну? Мы готовы?

— Материалы подтверждены, все согласовано. Можно запускаться.

— Даже печать?

— Даже она.

Люсьен довольно выдыхает.

— Невероятно. Я думал, мы проведем с тем серым остаток моей жизни.

Мы вместе просматриваем финальные материалы, и он подтверждает запуск.

Впервые за все время не просит ничего передвинуть или заменить.

— Спасибо, Эвелин, — говорит уже у двери. — Получилось быстрее, чем я ожидал. И именно так, как я хотел.

Я улыбаюсь.

— Тогда дальше смотрим на результат.

— Обязательно. Но сегодня я намерен немного порадоваться.

— Хороший план.

Когда возвращаюсь в офис, Хлоя поднимает голову.

— Ну как?

— Запускаемся.

— Значит, хороший день продолжается.

Она кивает в сторону моего стола.

Там стоит Алек.

— Привет, — говорит он. — Надеюсь, ты помнишь про обед.

— Помню. Не слишком долго ждал?

— Нет. Меня развлекали.

Хлоя слишком старательно возвращается к экрану.

Я перевожу взгляд на Алека.

Он улыбается совершенно невинно.

— Пойдем?

За столом в кафе я выдерживаю минут пять.

Потом все-таки спрашиваю:

— О чем вы говорили?

Алек откладывает меню.

— С Хлоей?

— Нет, с охраной. Конечно, с Хлоей.

Он тихо посмеивается.

— О работе. О том, где здесь можно пообедать. Потом она спросила, чем я занимаюсь.

— И?

— Я ответил.

Смотрю на него.

Алек поднимает ладони.

— Эва, ты сама предложила нам общаться напрямую.

— Я не возражаю.

— Ты очень строго не возражаешь.

Мне становится смешно.

— Просто не хочу потом оказаться между вами, если в этих

коммуникациях

будут недопонимания.

Он перестает дразнить.

— Не окажешься. Обещаю. Я довольно прямолинейно обозначаю, чего жду от

коммуникаций

.

Кому-то из нас все еще семнадцать.

Дальше говорим о защите Алека.

Он рассказывает, где справился хорошо, а где пришлось отвечать не так уверенно, как хотелось. Не обесценивает результат, но и не изображает победителя.

Мне нравится слушать его таким.

Потом он спрашивает о моей встрече. Я рассказываю про Остин и Люсьена. Про загадки для читателей от Беатрис.

Алек откидывается на спинку стула.

— Ты сейчас понимаешь, что у тебя получилось?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да.

— Без твоего обычного «

но можно было лучше

»?

Я уже собираюсь что-то добавить.

Замечаю его взгляд и закрываю рот.

Потом улыбаюсь.

— У меня получилось.

— Вот. Это можно отмечать.

Поднимаю стакан.

Он касается его своим.

К концу дня все необходимое сделано.

Я отправляю последнее письмо и вижу сообщение Нолана.

Нолан:

Я долго пытался перефразировать слишком прямолинейное сообщение

.

Я:

И как твои успехи?

Нолан:

В уровне эрудиции отдам тебе первенство.

Мне приятно, что даже, когда он подбирает слова, честно в этом признается.

Нолан:

Эва, я хочу тебя увидеть.

Некоторое время смотрю на экран. Потом отвечаю:

Я:

Я тоже хочу тебя увидеть.

Он предлагает встретиться недалеко от офиса.

Нолан ждет у входа в небольшое кафе.

Когда замечает меня, убирает телефон.

— Привет.

— Привет.

Я подхожу ближе, и на секунду мы оба замедляемся.

Вчера он спрашивал, можно ли меня поцеловать.

Сегодня я сама касаюсь его руки и коротко целую в щеку.

Нолан улыбается.

— Хороший день?

— Да.

— Тогда постараемся не испортить.

Внутри людно. Мы перекусываем, берем напитки с собой и решаем пройтись.

Первые несколько минут я рассказываю о встрече. Потом замечаю, что говорю почти без остановки.

— Прости. Ты, наверное, уже пожалел, что спросил.

— Нет.

Он смотрит на меня.

— Ты довольная. Мне нравится.

Я отвожу глаза к стакану.

Смущение все еще появляется неожиданно. Но уже не заставляет немедленно менять тему.

Нолан рассказывает о своем дне. Не самом удачном. Одну встречу перенесли после того, как он уже приехал, вторая затянулась, а человек, обещавший короткий ответ, прислал документ на двадцать страниц.

— Ты прочитал?

— Да.

— И?

— Ответ мог быть коротким.

Я смеюсь.

Нолан берет меня за свободную руку.

Так естественно, что я замечаю это уже после того, как наши пальцы переплетаются.

Некоторое время идем молча.

Потом он говорит:

— Спасибо за вчера.

Поворачиваюсь к нему.

— За ужин обычно благодарят хозяина.

— Я не про ужин.

Я понимаю.

Смотрю перед собой.

— Мне было страшно начинать этот разговор.

— Я заметил.

— И все равно рада, что рассказала.

Он чуть сжимает мою ладонь.

— Я тоже.

Больше ничего не спрашивает.

И я сама добавляю:

— Обычно после такого люди либо начинают очень осторожно со мной обращаться, либо делают вид, что ничего не услышали.

— А как лучше?

Думаю.

— Наверное, как вчера.

Нолан чуть опускает голову.

— Хорошо.

Мне нравится, что он спросил. Не решил, будто теперь знает обо мне достаточно, чтобы угадывать.

Мы останавливаемся возле ограды небольшого сквера.

Я допиваю чай и смотрю, как ветер двигает ветки над дорожкой.

— Ты часто так гуляешь после работы? — спрашиваю я.

— Реже, чем стоило бы.

Поворачиваюсь к нему.

— Хотя теперь есть причина делать это чаще.

Нолан улыбается.

— Это была довольно прозрачная реплика, да?

— Очень.

— Учту.

— Не обязательно исправлять.

Он становится чуть серьезнее.

— Я не хочу, чтобы мы виделись только тогда, когда у нас случайно осталось время.

Я смотрю на наши руки.

— У меня не всегда получается заранее понимать, когда я освобожусь.

— У меня тоже. Но мы можем пробовать договариваться.

Это звучит просто.

Не как требование отдать ему все свободные вечера.

Как желание быть частью некоторых из них.

— Можно, — отвечаю я.

Нолан улыбается.

Мы выбираем вечер для того самого выступления, которое сохранили за ужином. В этот раз не просто добавляем его в список. Покупаем билеты.

Позже он провожает меня до такси.

Я уже не пытаюсь заранее подобрать правильное прощание. Останавливаюсь рядом и поднимаю на него глаза. Нолан касается моей щеки, когда заправляет прядь волос за ухо.

Я сама тянусь ближе. Он целует меня мягко, и знакомое со вчера тепло возвращается почти сразу. Только сегодня я меньше думаю.

Не пытаюсь запомнить каждое движение или понять, достаточно ли уверенно держу руку у него на плече.

Мне просто нравится.

Когда мы отстраняемся, Нолан улыбается совсем близко.

— Кажется, я начинаю привыкать к этому.

— Довольно прозрачна реплика.

И мы снова смеемся.

Дома пишу ему, что добралась.

Потом достаю телефон еще раз и открываю переписку с Алеком.

Я:

Я подумала. Сегодня действительно был хороший день.

Алек:

Наконец-то официальное заключение.

Улыбаюсь.

Глава 16

Эвелин, семнадцать лет

Алек смеется так громко, что я перестаю разбирать собственные слова.

— Нет, подожди. Ты пропустила самое важное.

Мы поднимаемся к входной двери. Он несет свою сумку и мою, хотя я уже дважды предлагала забрать хотя бы одну.

— Что именно?

Алек останавливается, выпрямляет спину и принимает выражение человека, которому очень мешает наше существование.

— «

Я не стану повторять дважды

».

Он произносит это медленно, старательно выговаривая каждое слово.

Я начинаю смеяться снова.

— И потом повторяет.

— Трижды, Эва. Он повторяет трижды.

— Потому что на второй раз сам забывает, с чего начал.

Алек открывает дверь.

— А жилет?

— Не трогай жилет.

— Он выглядит так, будто получил кафедру по наследству вместе с карманными часами.

Я пытаюсь ответить, но вместо этого только смеюсь.

В доме пахнет выпечкой.

Из кухни доносится звон посуды.

— Вы хотя бы вошли, прежде чем кого-то обсуждать? — спрашивает мама Алека.

Мы переглядываемся.

— Мы обсуждаем образовательный процесс, — отвечает он.

— Очень содержательно, судя по всему.

Она появляется в дверях кухни, вытирая руки полотенцем.

Аманда оказалась красивой женщиной с каштановыми волосами, мягкими волнами спадавшими на плечи. На ней был простой бежевый джемпер, а в вырезе поблескивал маленький золотой кулон. Я знала, что ей чуть больше сорока, но почему-то ожидала увидеть кого-то гораздо старше и строже.

Алек оставляет сумки возле лестницы и подходит к ней.

Она обнимает его сразу. Одной рукой касается затылка, второй прижимает к себе.

— Привет, мам.

— Привет, дорогой.

На секунду он перестает улыбаться и просто стоит в ее объятиях.

Мама Алека вернулась домой пару недель назад. Ей стало легче. Каждому требуется свое время, чтобы отпустить горе.

Я отвожу взгляд к сумкам.

Потом она смотрит на меня. Улыбается.

— А теперь представь мне свою чудную девушку.

— Мам, нет.

— Нет, — одновременно с ним говорю я.

Она переводит взгляд с него на меня.

Алек отступает на шаг.

— Здесь точно нет огонька.

— Совсем, — подтверждаю я.

— Единственная романтика, которая нас объединяет, — «Реальная любовь».

— И то мы спорим из-за половины сюжетов, — добавляю я.

Его мама качает головой и прикрывает глаза.

— Простите. Значит, я неправильно поняла.

— Это Эвелин, — говорит Алек. — Я тебе рассказывал.

Она подходит ближе.

— Очень рада наконец познакомиться, Эвелин.

— Я тоже. Можно просто Эва.

— Хорошо, Эва. Чай будешь?

Я едва заметно подаюсь вперед.

Алек снова подхватывает сумки.

— Отнесу вещи наверх.

— В гостевой чистое постельное, — говорит его мама. — Полотенца в шкафу.

Он поворачивается ко мне.

— Если она начнет показывать мои детские фотографии, требуй право на адвоката.

— Не обещаю.

— Ауч. Предательство произошло быстрее, чем я ожидал.

Он уходит, а мы остаемся на кухне.

На столе стоит миска с тестом.

Рядом — лимоны, терка и форма для выпечки.

— Вы печете пирог?

— Лимонный. Алек раньше утверждал, что он слишком кислый, но почему-то всегда съедал половину.

Она возвращается к столу и натирает цедру.

Я стою у края кухни, не совсем понимая, где можно устроиться.

— Садись, — говорит она, заметив. — Или помогай, если тебе так удобнее.

— Помогу.

Она передает мне лимон и нож.

— Выжми сок. Только косточки нам не нужны.

— Это я могу гарантировать.

— Уже хорошо. С моим сыном такие гарантии действуют не всегда.

Улыбаюсь.

Она спрашивает об академии. Не об оценках. О том, нравится ли мне там, удобно ли жить в общежитии, успела ли я привыкнуть к расписанию.

Я рассказываю про библиотеку, в которой никак не могут отрегулировать отопление. Про столовую. Про преподавателя, которого мы обсуждали у двери.

— Значит, жилет все-таки виноват? — уточняет она.

— Жилет ни в чем не виноват. Но сильно отвлекает.

Она мило хихикает и берет у меня миску с соком.

Разговор переходит к фильмам. Потом к книгам. Потом она объясняет, почему у нее не приживаются комнатные растения, хотя все знакомые уверяют, что это самые неприхотливые сорта.

— Они просто не знают, какие у меня способности, — говорит она.

Я смотрю на небольшой горшок у окна.

— Этот экземпляр выглядит бодро.

— Не сглазь. Мы только начали доверять друг другу.

Она выливает тесто в форму, и я подаю ей лопатку.

Мы не обсуждаем ничего важного. Наверное, именно поэтому мне становится так хорошо. Не нужно выбирать, о чем можно рассказать, а о чем лучше промолчать. Не нужно объяснять, почему я приехала, и доказывать, что не доставлю неудобств.

На столе мука.

Закипает чайник.

Наверху Алек чем-то гремит, потом негромко ругается.

Его мама закатывает глаза.

— Надеюсь, он не пытается снова починить ручку шкафа.

Я улыбаюсь.

И вдруг понимаю, как давно не слышала таких слов.

Обычных.

Домашних.

Сказанных с уверенностью, что человек наверху никуда не исчезнет и через несколько минут спустится на кухню.

— Чай покрепче или не очень? — спрашивает она.

— Не очень, пожалуйста.

Она достает еще одну чашку.

Не гостевую, которую берегут для особого случая.

Просто чашку из шкафа.

К вечеру начинается дождь.

Сначала тихий. Потом капли так часто ударяются в окна, что отдельные звуки сливаются.

Мама Алека уходит наверх с книгой, оставив нам пирог и наказ не сидеть до утра.

Алек обещает.

Слишком легко, чтобы это выглядело убедительно.

Мы выбираем ужастик.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Ты сам предложил.

— Я проверял твою рассудительность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Поздно менять версию.

Первые двадцать минут он комментирует все.

Почему героиня не включает свет. Зачем мужчина идет в подвал. Как можно купить дом, не поинтересовавшись, что произошло с предыдущими владельцами.

Я смеюсь и прошу его помолчать.

Через час он действительно молчит. Сидит чуть ближе к краю дивана и внимательно смотрит на экран.

Я подтягиваю плед к подбородку.

— Теперь никто не принимает плохих решений? — тихо спрашиваю я.

— Принимают.

— Но ты не комментируешь.

— Не хочу пропустить важное.

На экране медленно открывается дверь.

В ту же секунду где-то в доме раздается скрип.

Мы оба поворачиваем головы. Потом смотрим друг на друга.

— Ветер, — говорит Алек.

Снова слышится звук.

Низкий, протяжный. Следом — короткий стук.

Я опускаю плед.

— Это не похоже на ветер.

— Большой дом. Много возможностей издавать неприятные звуки.

В коридоре что-то шуршит.

Алек берет пульт и ставит фильм на паузу.

Теперь дождь слышно особенно хорошо.

Я встаю.

— Пойду посмотрю.

— Ты только что осуждала героиню за это решение.

— Я не иду в подвал.

— В фильмах нельзя разделяться, Эва. Первое правило.

Оглядываюсь на него.

— Тогда пойдем со мной.

Он вздыхает и начинает выбираться из-под пледа.

Я уже делаю несколько шагов в коридор.

Звук доносится из-за двери, ведущей в гараж.

Я останавливаюсь.

Слышно, как что-то скребет по полу.

Потом поворачивается ручка. Дверь открывается.

На пороге появляется высокая фигура в черном плаще почти до пола.

Я взвизгиваю.

Очень громко.

Фигура замирает.

Из гостиной прибегает Алек.

— Что?!

Хватает меня за локоть и тоже смотрит на дверь.

Потом выдыхает.

— Рид?!

Человек в плаще медленно переводит взгляд с него на меня.

На плечах блестят капли дождя.

В одной руке сумка, в другой — связка ключей.

— Приятно, что меня здесь ждали, — говорит он.

Я закрываю лицо ладонью.

Алек начинает смеяться.

Сначала тихо.

Потом уже не может остановиться.

— Ты бы себя видела.

— А ты бы себя слышал.

Он сразу перестает смеяться.

— Я прибежал на помощь.

— Очень громко.

Рид закрывает дверь в гараж и ставит сумку.

— Я могу уйти и попробовать войти еще раз. Через парадную дверь.

— Не надо, — быстро говорю я.

Он снимает плащ.

Без него выглядит гораздо менее пугающе.

Он был очень высоким — все сто девяносто, — и рядом с ним я вдруг почувствовала себя почти хрупкой. Плащ сидел на широких плечах тяжело и строго, но из-под него выглядывала простая черная футболка, обтягивающая крепкую, накачанную фигуру.

Иссиня-черные густые пряди были уложены назад, чуть небрежно, будто он только что провел по ним рукой. Четкие, будто высеченные черты лица: прямая линия носа, твердый подбородок, резко очерченные скулы. Легкая небритость смягчала эту почти суровую правильность и делала лицо живым. Светлые глаза смотрели прямо и спокойно, и от этого взгляда мне почему-то захотелось отвести свои.

Запястье перехватывал темный кожаный ремешок часов, и пальцы трогали его, не думая — так, как трогают шрам или кольцо. Наверное, часы отца.

— Рид, это Эвелин Флетчер, — говорит Алек. — Эва, мой брат Рид.

Рид смотрит на меня внимательнее.

— Значит, Флетчер.

Не понимаю, вопрос это или просто повторение фамилии.

— Можно по имени, — отвечаю я.

Он чуть улыбается.

— Хорошо. Эвелин.

— Эва.

— Эва, — соглашается он. — Извини. Я не знал, что в доме проходит проверка на прочность нервной системы.

— Мы смотрели фильм.

Он заглядывает в гостиную.

На экране застыла темная фигура в дверном проеме.

Рид снова смотрит на свой плащ.

— Понятно.

Алек поднимает его сумку.

— Ты надолго?

— На ночь. Мама вернулась, хотел посмотреть, как она.

— Уже наверху. Читает.

Рид молчит, и молчание сходит за согласие.

— Зайду к ней.

Он поворачивается ко мне.

— Рад познакомиться. Я бы поболтал, но день был длинный. Боюсь, сейчас из меня не лучший собеседник.

— Конечно. Спокойной ночи.

— И вам. Постарайтесь больше никого не убить криком.

Алек улыбается.

Рид забирает сумку и идет к лестнице.

Я смотрю ему вслед.

Теперь, когда первое впечатление перестает состоять только из плаща, замечаю сходство. Не столько во внешности. В движениях. В том, как оба брата ненадолго опускают голову, прежде чем ответить.

Только Алек почти всегда пытается превратить паузу в шутку. Рид, кажется, не считает это необходимым.

Мы возвращаемся в гостиную. Алек садится на диван и тянется к пульту. Я остаюсь стоять рядом.

— А почему он не приезжал раньше?

Он поднимает глаза.

Я сразу добавляю:

— Если не хочешь, не отвечай.

Алек кладет пульт.

— Каждый переживает горе по-своему.

Он некоторое время смотрит на остановленный кадр.

— Рид всего на четыре года старше нас. Но после смерти папы ему пришлось разбираться с его делами в семейном издательстве. И свое обучение не запускать.

Я молчу.

— Он все время куда-то едет, кому-то звонит. Иногда кажется, что ему проще, пока есть следующая задача.

Алек проводит рукой по волосам.

— Мы договорились, что он будет навещать маму, когда может. А я о себе позабочусь сам.

Последние слова повисают между нами.

Он замечает, как меняется мое лицо.

— Эва.

Я смотрю на него.

— Теперь я знаю, что не со всем могу справиться один.

Не говорю, что он меня напугал.

Он и так помнит.

Алек касается моей руки.

— Я хожу на встречи. Все нормально. Не всегда легко, но я хожу.

— Знаю.

Он откидывается на спинку и смотрит на экран.

— Продолжим?

Я тоже поворачиваюсь к телевизору. Темная фигура все еще стоит в дверях.

— Нет.

— Согласен.

Мы выбираем комедию.

Глава 17

— Ты выбираешь так, будто от этого зависит репутация семьи.

Алек стоит по другую сторону витрины.

Передо мной — лимонный пирог. Не совсем такой, как печет его мама. У этого сверху слишком ровная белая глазурь.

— Просто вспомнила наше первое знакомство с Ридом.

Алек сразу улыбается.

— Великолепный был вечер.

— Для кого?

— Я до сих пор жалею, что не видел твоего лица в первую секунду.

— Зато я видела твое.

— Я оценивал угрозу.

— Очень громко.

Продавщица терпеливо ждет, пока мы закончим.

Я покупаю два куска пирога. Один протягиваю Алеку уже на улице.

— Это не мамин, — предупреждает он.

— Я заметила.

— Она, кстати, спрашивала про тебя.

Останавливаюсь возле скамьи.

— Что именно?

— Когда ты приедешь. Ей кажется, что мы тебя совсем потеряли из-за работы.

— Мы виделись недавно.

— Эва, фотография в переписке не считается визитом.

Сажусь, придерживая коробочку с пирогом.

— Я приеду.

Алек устраивается рядом.

— Сама ей напиши. А то она решит, что я тебя уговариваю.

Я достаю телефон.

В нашей переписке последнее сообщение от нее — фотография нового растения на кухонном окне.

Аманда Мерсер:

Этот пока не знает, куда попал

.

Я тогда посмеялась, ответила и собиралась позвонить. Потом закрутилось. Сейчас исправлю ситуацию.

Я:

Соскучилась. Можно приехать к вам на ужин как-нибудь в выходные?

Ответ приходит, пока я еще держу телефон.

Аманда Мерсер:

Конечно, дорогая. Только скажи когда. Алек тоже пусть приезжает. Рида захватите силой.

Показываю ему экран.

— Тебя и брата пригласили за компанию.

— Я давно подозревал.

До выступления мы с Ноланом встречаемся у входа.

Он замечает меня первым и идет навстречу.

Я уже не останавливаюсь в нерешительности. Обнимаю его. Коротко, но сама.

— Привет.

— Привет.

Нолан целует меня у виска и отступает ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо.

— Ты замерзла?

— Немного. Решила пройтись.

Он касается моих пальцев.

— Значит, сначала внутрь.

В бывшей мастерской пахнет деревом. Высокие окна темнеют под потолком, вдоль кирпичных стен стоят стулья.

Никакого торжественного фойе.

Люди снимают пиджаки и кардиганы, здороваются со знакомыми, осторожно протискиваются между рядами.

Мне нравится сразу.

Нолан смотрит по сторонам.

— Хорошее место.

— Ты говоришь это, пока не протестировал стулья.

— Предлагаешь начать с проверки?

— У меня уже есть опыт неверных решений.

Наши места сбоку, довольно близко к небольшой сцене.

Нолан садится и на секунду замирает.

Потом поворачивается ко мне.

— Ты была права.

— Совсем плохо?

— К финалу мы станем гораздо ближе к искусству. Физически.

Я смеюсь.

Он берет меня за руку, когда свет начинает гаснуть.

Первую композицию я слушаю, не двигаясь.

Потом перестаю замечать неудобный стул.

Вблизи видно, как музыканты переглядываются перед вступлением. Один почти незаметно кивает другому, кто-то улыбается после удачного перехода.

На записи всего этого нет.

Я поворачиваюсь к Нолану, чтобы понять, нравится ли ему.

Он смотрит на сцену. Спокойно, внимательно. Не проверяет телефон. Когда замечает мой взгляд, чуть склоняется ко мне.

— Что?

Качаю головой.

— Ничего.

Он улыбается и снова поворачивается к музыкантам.

После выступления мы остаемся снаружи под небольшим навесом.

Начался дождь. Не сильный, но достаточно уверенный, чтобы люди задерживались у дверей, раскрывая зонты.

— Ну как? — спрашиваю я.

Нолан расправляет плечи.

— Спина требует компенсацию. Все остальное довольно.

— Мне понравилась предпоследняя.

— Та, где ты перестала дышать?

Смотрю на него.

— Я дышала.

— Очень осторожно.

Улыбаюсь.

Он предлагает продолжить вечер.

— Хочешь поесть? Здесь недалеко есть небольшое место.

— Хочу.

Дождь почти перестал. Мы идем рядом, стараясь держаться под козырьками зданий.

На переходе Нолан берет меня за руку.

Я уже жду этого движения.

И все равно каждый раз чувствую короткое, теплое волнение.

В кафе почти все столы заняты.

Нам достается маленький, возле стены. Официант предупреждает, что кухня скоро закрывается, и мы быстро выбираем ужин.

Нолан рассказывает, как однажды приехал на концерт не в тот зал.

— Совсем не в тот?

— В городе было два мероприятия с похожими названиями.

— И ты не заметил?

— Билет купил помощник. Я был уверен, что все правильно.

— Ты сейчас пытаешься разделить ответственность?

— Пока получается плохо?

— Очень.

Он смеется.

— Главное, я понял это уже после начала.

— Ушел?

— Нет. Сидел в середине ряда. Не хотелось, чтобы из-за моей ошибки вставали еще восемь человек.

Я представляю его среди незнакомой публики.

— И как?

— Неожиданно хорошо. Но с тех пор проверяю, куда иду.

Официант приносит еду.

Некоторое время мы заняты тарелками, потом Нолан спрашивает, как я провела день.

Рассказываю про встречу с Алеком.

Про пирог.

Про приглашение его мамы.

— Вы давно знакомы? — спрашивает он.

— С академии. Семья Алека стала довольно близка мне.

Эмоции на лице Нолана отражают тепло.

— Хорошо, что у тебя здесь есть такие люди.

Я смотрю на него.

Он не произносит это с жалостью.

Просто рад за меня.

— Да, — отвечаю я. — Хорошо.

Нолан вспоминает, как отец учил его водить и в конце первого занятия вышел из машины со словами, что прогулки недооценивают.

Я смеюсь.

— Ты плохо водил?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я был уверен, что хорошо. Это несколько осложняло обучение.

Он улыбается, потом спрашивает:

— А тебя кто учил?

— Папа давал порулить.

Ответ выходит легко.

Я замечаю это уже после.

— Он был терпеливый?

— Сначала.

Нолан начинает смеяться раньше, чем я успеваю продолжить.

— Однажды попросил остановиться и минуту просто смотрел в окно. Я решила, что сделала что-то ужасное.

— А на самом деле?

— Он пытался придумать, как еще объяснить мне, что зеркало существует не для того, чтобы поправлять волосы.

Я тоже смеюсь.

Рассказываю еще немного.

Про наши короткие поездки по вечерам. Про то, как мама отказывалась садиться с нами, пока папа не объявит меня безопасной для общества.

Нолан слушает.

Не меняется в лице из-за того, что я говорю о них в прошедшем времени. А я могу закончить историю там, где она смешная.

Счет он забирает раньше меня.

Я все-таки протягиваю руку.

— Давай разделим.

Нолан поднимает глаза.

— Я пригласил тебя поесть.

— На выступление мы пошли по моей идее.

Он чуть улыбается.

— Тогда в следующий раз приглашаешь ты?

Я думаю секунду.

— Хорошо.

Он передает карту официанту.

На улице дождь полностью прекратился. И город вновь наполнился теплым воздухом лета.

Нолан предлагает проводить меня до дома.

По дороге обсуждаем музыку, потом спорим о фильме, который я люблю, а он считает переоцененным.

Спор получается достаточно серьезным, чтобы я остановилась посреди тротуара.

— Ты просто не понял финал.

— Очень вероятно. Объяснишь?

Я смотрю на него с подозрением.

— Ты сейчас смеешься?

— Немного. Но объяснение все равно хочу услышать.

Я начинаю рассказывать.

Нолан слушает с таким внимательным видом, что на середине сама смеюсь.

— Ты ужасный.

— Пока это единственный аргумент, с которым мне трудно спорить.

У двери своего дома я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Спасибо за вечер.

— Тебе спасибо. Даже за стулья.

Улыбаюсь, все еще держа его за руку.

Нолан наклоняется ко мне. Первый поцелуй — нежный, уже почти знакомый. Я касаюсь его плеча, подаюсь ближе. Он обнимает меня за талию, и между нами не остается расстояния.

Не знаю, в какой момент все меняется.

Только что мы улыбались. Теперь я цепляюсь пальцами за ткань его пиджака, а он целует меня глубже, уже не скрывая, как не хочет отпускать.

Я отвечаю прежде, чем успеваю смутиться.

Слышно, как неровно он втягивает воздух. Мое дыхание тоже сбивается — приходится на мгновение отстраниться, но Нолан остается совсем близко, касается губами уголка моего рта, щеки.

Потом — шеи.

Я закрываю глаза.

От этого осторожного прикосновения по плечам проходит дрожь. Ладонь сама поднимается к его затылку. Нолан задерживается, словно прислушиваясь к моей реакции. Я только крепче обнимаю его, и он целует меня еще раз — чуть ниже, так нежно, что у меня слабеют колени.

Весь вечер я могла разговаривать с ним, смеяться, спорить. Сейчас не могу придумать ни одного слова.

Он возвращается к моим губам, и я забываю обо всем, кроме тепла его рук и того, как сильно мне хочется быть ближе.

Когда мы наконец отстраняемся, оба дышим неровно.

Нолан касается лбом моего лба.

Несколько секунд молчим.

Потом он негромко смеется — почти беззвучно, на выдохе.

— Что? — спрашиваю я.

Он немного отводит голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— С тех пор как ты появилась, я все время думаю о тебе. Даже когда нахожусь на важных встречах с инвесторами.

Смотрю на него.

Мне хочется ответить так, чтобы он понял.

Без шутки.

Без привычной осторожности, за которой можно спрятать самое важное.

Я беру его лицо в ладони и коротко целую в губы.

— Я никогда не чувствовала того, что чувствую рядом с тобой.

Последние слова произношу тише.

Но взгляд не отвожу.

Нолан накрывает мою ладонь своей и поворачивает голову, целуя пальцы.

Улыбается.

— Мне очень хорошо с тобой, Эва.

Я тоже улыбаюсь.

Теперь уйти еще труднее.

И все-таки достаю ключи.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он целует меня еще раз — мягко, неторопливо. Потом отпускает, хотя наши пальцы задерживаются друг на друге.

Открываю дверь и оборачиваюсь.

Нолан все еще стоит рядом.

— Напишешь? — спрашивает он.

— Я же уже почти дома.

— Тогда просто пожелай мне спокойной ночи еще раз.

Смеюсь.

— Хорошо.

В квартиру поднимаюсь с ключами, зажатыми в ладони.

Ставлю сумку на стул и некоторое время просто стою посреди прихожей.

Щеки горят.

Я касаюсь шеи и улыбаюсь, снова вспоминая, как он смотрел на меня после моих слов.

Потом достаю телефон.

Я:

Спокойной ночи, Нолан.

Он отвечает почти сразу.

Нолан:

Теперь точно спокойной. До скорой встречи.

Прижимаю телефон к груди на короткую, совершенно нелепую секунду.

Никто этого не видит. И я позволяю себе не смущаться.

Чуть позже замечаю сообщение от мамы Алека. Нужно выбрать время для ужина. Договариваюсь с ней и добавляю:

«Пирог не пеките специально ради нас».

Ответ приходит через минуту.

«Тогда специально ради себя. Вам оставлю по кусочку».

Улыбаюсь и отправляю Алеку время.

Потом ложусь на диван и открываю книгу Нолана.

Читаю несколько строк. Возвращаюсь к началу. Перед глазами все равно его лицо — совсем близко. Улыбка после моих слов. Рука, которая не сразу отпустила мою.

Глава 18

Перед выходом я перекладываю пакет из одной руки в другую и проверяю телефон.

Алек:

Если ты выбираешь, что надеть, напоминаю: мама видела тебя в моей толстовке и с температурой. Впечатление уже сформировано.

Смотрю на свое отражение в зеркале. Волнистые волосы рассыпались по плечам мягкими прядями — я так и не стала их укладывать. Белоснежная футболка свободно облегает плечи и падает на бедра. Голубые шорты в тонкую белую полоску с завязками на поясе сидят легко и по-летнему несерьезно.

Впереди спокойные выходные в доме Аманды.

Я:

Иду.

В пакете — сервировочное блюдо и банка варенья из маленького магазина возле дома.

Алек замечает пакет сразу.

— Ты опять пытаешься пройти входной контроль?

— Нет.

— Эва.

— Это не взятка. Просто не могу ехать к ней с пустыми руками, сколько бы она не просила.

Он забирает у меня пакет.

— Ладно. Но если там еще и брошюра с рекомендациями, которую ты написала от руки, я все выброшу.

Смеюсь и иду рядом.

— Нам пора выдвигаться, — говорит Рид, уже направляясь к машине. — Дорога и так займет около четырех часов, а мама ждет нас к ужину.

— Ты слышала, Эва? — Алек открывает передо мной заднюю дверь. — Ужин. Неофициальный дедлайн.

— Слышала. Спасибо за напоминание.

Рид едет на своей машине: говорит, так будет быстрее и нам не придется разбираться с общественным транспортом. Он садится за руль, Алек устраивается рядом, а я занимаю место сзади.

Когда мы выезжаем из Сиэтла, Алек поворачивается ко мне через плечо.

— Итак, предлагаю темы для разговора. Работа? Погода? Наши планы на выходные? Или обсудим, почему Рид выглядит так, будто уже пожалел, что нас взял?

— Я не выгляжу так, будто пожалел, — говорит Рид, не отрывая взгляда от дороги.

— Вот видишь, Эва? Он даже не стал отрицать, что выглядит именно так.

— Я просто слежу за дорогой.

— Разумеется. А я просто слежу за тем, чтобы поездка не превратилась в четырехчасовое молчание.

Я улыбаюсь и устраиваюсь поудобнее.

— А какие у нас планы на выходные?

— Отличный вопрос, — говорит Алек. — План простой: вы оба снимаете с лица угрюмые маски работников, и мы все наслаждаемся спокойными выходными в домашней обстановке.

— Я не ношу маску, — хладнокровно отвечает ему Рид.

— Конечно. Это твое лицо просто напоминает человеку, что он забыл отправить отчет.

— Алек, — предупреждает Рид.

— Вот. Уже почти улыбнулся.

— Не заметила, — говорю я.

— Эва, я рассчитывал на твою поддержку.

— Я поддерживаю идею выходных. Насчет улыбки Рида ничего обещать не могу.

Алек театрально вздыхает, но не сдается. Он рассказывает какую-то историю с работы, перескакивает на планы, шутит про то, что в доме Аманды даже пирог, скорее всего, организован лучше, чем наша стажировка. Я отвечаю, подхватываю его шутки, задаю вопросы. Постепенно поездка перестает казаться долгой.

Рид тоже иногда включается в разговор. Не часто, но достаточно, чтобы Алек не мог объявить его окончательно пропавшим. Он все еще напряжен, обе руки уверенно держат руль, а внимание не отрывается от дороги. Но когда я смеюсь над очередной шуткой Алека, Рид бросает на меня короткий взгляд в зеркало — и уголок его губ едва заметно приподнимается.

К вечеру мы въезжаем в Спокан.

Аманда открывает дверь почти сразу, будто все это время ждала у окна. Сначала обнимает Алека, потом меня, а Рида притягивает к себе, не дав ему даже снять куртку.

— Наконец-то. Я уже решила, что вы остановились где-нибудь по дороге и забыли, куда ехали.

— Я предлагал остановиться, — говорит Алек. — Но Рид не разрешил.

— Я предлагал заправиться, — поправляет Рид.

— Подробности.

Аманда смеется и забирает у меня пакет.

— Что это?

— Блюдо и варенье. Я не смогла приехать с пустыми руками.

— Эва, ты знаешь, что тебе не нужно ничего привозить.

— Знаю. Но мне все равно хотелось.

Она заглядывает в пакет и довольно улыбается.

— Тогда сегодня эти подарки точно появится на столе.

В доме пахнет запеченными овощами и чем-то пряным. На кухне уже накрыт стол, и Аманда, не оставляя нам времени на расспросы, приглашает всех ужинать.

За едой разговор быстро становится общим. Обсуждаем новости, дорогу, город, работу. Аманда спрашивает Алека, как продвигается стажировка, и он рассказывает о новых задачах и о том, что начальство почему-то ожидает от него самостоятельности.

— Странно, — говорит он. — Я думал, за самостоятельность полагается доплата.

— Тебе полагается благодарность за то, что ты наконец перестал жаловаться на каждое поручение, — отвечает Рид.

— Я не перестал. Просто научился жаловаться продуктивнее.

Аманда переводит взгляд на меня.

— А как у тебя, Эва? Тебе нравится работа?

— Да. Иногда бывает непросто, но мне нравится, что мне доверяют настоящие проекты. И команда хорошая.

— Ты ведь быстро освоилась, — замечает Алек. — Уже спасала нас от нескольких катастроф.

— Одной, — уточняю я.

— Просто ты не видела остальные.

Аманда улыбается, но взгляд у нее задерживается на мне чуть дольше обычного.

— У тебя кто-то появился?

Я на мгновение теряюсь, потом все-таки улыбаюсь.

— Да. Есть парень. Мы только начинаем узнавать друг друга, так что пока все довольно новое.

— Как его зовут?

— Нолан.

— И тебе с ним хорошо?

— Думаю, да, — отвечаю я. — Очень.

— Тогда я рада за тебя.

Аманда произносит это просто и тепло, без лишних вопросов. Я чувствую, как в груди становится легче.

Она откладывает вилку и добавляет:

— Раз уж мы заговорили о новых знакомствах… У меня тоже кое-кто появился.

Алек перестает жевать. Рид поднимает глаза от тарелки.

— Кто? — спрашивает он.

— Его зовут Бен. Мы учились в одной школе, но давно не виделись. Недавно случайно встретились в городе, разговорились и поняли, что у нас до сих пор много общего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И давно вы встречаетесь? — уточняет Алек.

— Совсем недавно. Не делайте такие лица, мальчики. Я не собираюсь отчитываться перед комиссией.

— Мы не делаем никаких лиц, — говорит Рид.

— Ты сейчас делаешь ровно то лицо, которое делаешь, когда считаешь чужое решение неразумным, — замечаю я.

Алек хмыкает.

— Она права.

Аманда смотрит на сыновей с мягкой строгостью.

— Я взрослая и не нуждаюсь в том, чтобы вы меня охраняли. После смерти вашего отца мне понадобилось время, чтобы снова почувствовать себя собой. Но прошло уже несколько лет. Я не забыла его и не пытаюсь заменить. Я просто хочу позволить себе быть счастливой.

На столе ненадолго становится тихо.

Рид первым кивает.

— Мы не хотели тебя расстроить.

— Знаю. Но вы можете не беспокоиться за меня.

— Чем занимается Бен? — спрашиваю я, чтобы вернуть разговору прежнюю легкость.

— Он строитель. Работает сам на себя, берет небольшие проекты. Кажется, все эти годы был занят тем, что чинил и перестраивал дома.

— Звучит полезно, — говорит Алек.

— Очень. Он уже починил заедающую дверь в кладовую. Я даже не успела попросить.

— Тогда я его одобряю, — заявляет Алек.

— А если он не сможет есть в больших объемах твой фирменный пирог? — спрашивает Рид.

— За это можешь не переживать, — отвечает Аманда. — Завтра он предложил прокатить нас на своей парусной яхте по озеру Хейден. Дорога займет минут сорок. Хотите познакомиться?

Алек смотрит на Рида.

— Я не против.

Рид кивает.

— Хорошо.

Аманда улыбается, и напряжение, появившееся за столом, постепенно растворяется. Разговор снова переходит на легкие темы — планы на завтра, погоду и то, кто из нас первым уснет в машине на обратном пути.

На следующий день знакомство с Беном проходит неожиданно легко. Он оказывается спокойным, простым в общении и совсем не старается произвести впечатление. Руки у него крупные, с коротко остриженными ногтями, а на запястье виден светлый след от часов. Бен говорит о работе без хвастовства и легко поддерживает разговор, когда Алек начинает расспрашивать его о ремонте старых домов.

К вечеру мы уже на яхте. Вода озера Хейден темнеет под низким небом, а берег медленно отдаляется. Ветер прохладный, свежий. Аманда сидит рядом с Беном, и они разговаривают так, будто давно нашли общий ритм.

Обед прошел хорошо. Парни приняли Бена, хотя Рид, кажется, только сейчас перестает смотреть на него с подозрением.

Я нахожу Рида у кормы. Он стоит у перил, наблюдая за тем, как вода расходится за яхтой. Солнце уже почти скрылось, и воздух заметно похолодел. Я беру пледы со скамьи и подхожу к нему.

— Держи. Скоро станет совсем холодно.

Рид оборачивается, смотрит на плед и принимает его.

— Спасибо.

Некоторое время мы молчим. Я опираюсь на перила рядом с ним.

— Ты раньше катался на парусниках?

— Несколько раз. В детстве мы с отцом часто рыбачили. Не на таком, конечно. У него была небольшая лодка.

— Ты любил это?

— Да. Хотя рыбалка была скорее поводом провести время вместе. Мы редко возвращались с уловом.

— И что делали, если ничего не ловили?

Рид едва заметно улыбается.

— Придумывали оправдания. Отец говорил, что рыба сегодня просто не в настроении. А я отвечал, что она наверняка слышит его шутки и специально уплывает.

— Справедливо.

— Он смеялся. Говорил, что у меня ужасный характер.

— Похоже, это семейное.

Рид тихо фыркает и опускает взгляд на свои часы. Его пальцы берутся за ремешок и медленно проводят по нему.

— Это часы твоего отца?

Он на мгновение задерживает пальцы на ремешке.

— Да. Он говорил, что время — самая важная ценность. Его нельзя вернуть, как бы сильно ты этого ни хотел. Поэтому он учил меня не тратить его на то, что ничего не значит.

— Хорошие слова.

— Я не всегда умел им следовать.

— Думаю, никто не умеет.

Рид молчит, глядя на темную воду.

— Я давно заметила, что ты теребишь ремешок, — говорю я. — Но не тогда, когда просто молчишь. Только когда явно о чем-то размышляешь и пытаешься решить, стоит ли говорить это вслух.

Он поворачивает голову ко мне.

— И что, по-твоему, я сейчас решаю?

— Не знаю. Может быть, рассказывать ли мне еще одну историю про отца.

В его взгляде появляется что-то мягкое.

— Может быть.

— Тогда я подожду.

Рид смотрит на меня дольше, чем обычно. В его лице нет привычной сдержанности, за которой он прячет каждую реакцию. Только спокойствие и тихая грусть.

— Он бы тебе понравился, — говорит он наконец. — Он умел слушать. Даже когда делал вид, что занят.

— Думаю, да.

— И наверняка сказал бы, что ты слишком легко замечаешь то, что люди пытаются скрыть.

— А ты бы согласился?

— Я бы сказал, что это не всегда плохо.

Я улыбаюсь. Он тоже, совсем немного, но без усилия.

Алек подходит к нам и по-семейному обнимает за плечи, зацепив нас обоих. Рид качается от неожиданности, но не отстраняется.

— Как уютно. Почти сентиментально, — говорит Алек. — Предлагаю закончить вечер в знакомом нам баре недалеко от кампуса. Помните, как мы проводили там вечера, когда учились в академии?

— Ты проводил, — поправляем мы с Ридом одновременно.

— Детали. В любом случае, я собираюсь туда сегодня.

— Прекрасный план, но я пас, — говорит Рид.

— Я тоже откажусь, — добавляю я.

Алек театрально прижимает руку к груди.

— Вот так всегда. Хотя знаете, что в этом плане лучше всего? Мне не придется соревноваться с братом за девушек и параллельно отбивать парней от Эвы.

Я смеюсь.

— Я не знала, что мне нужна охрана.

— Никому не нужна, пока она не понадобится.

— Ладно, отправлюсь один.

— Постарайся не спасать никого без запроса, — говорю я.

— Ничего не обещаю.

Мы снова смеемся. Ветер крепчает, и я подтягиваю плед к плечам. Рид возвращается к перилам, а Алек устраивается рядом с нами. Некоторое время мы стоим втроем, слушая плеск воды и голоса с палубы.

В воскресенье мы собираемся в дорогу после завтрака. Аманда напоследок крепко прижимает к себе меня.

— Спасибо за эти выходные, — говорю я. — Мне было очень хорошо.

— Приезжай еще. Ты всегда желанная гостья.

— Обязательно.

Аманда чуть отстраняется и заглядывает мне в глаза.

— И пусть у тебя все сложится с Ноланом. Не торопись, но и не бойся быть счастливой.

Я улыбаюсь.

— Постараюсь.

Мы выезжаем из Спокана и некоторое время обсуждаем работу. Рид спрашивает о сроках по одному из проектов, я уточняю детали, и разговор постепенно становится почти таким же, как в офисе.

— Вы можете хотя бы сделать вид, что я здесь? — наконец говорит Алек, поправляя солнцезащитные очки.

Я смотрю на него в зеркало.

— Мы тебя видим.

— Нет. Вы обсуждаете работу, а я пытаюсь поспать.

— Ты сам виноват, что вернулся домой только под утро.

Алек чуть поворачивается ко мне.

— Ночь была продуктивной.

Я приподнимаю бровь.

— Очень убедительно.

— Я говорю о культурной и социальной активности.

— Конечно.

— Не верь ему, — говорит Рид. — Он вчера слишком поздно вернулся.

— Смотря под каким углом посмотреть. Было уже утро, так что я вернулся рано.

— Это не одно и то же, — говорю я.

Алек снова откидывается на сиденье.

— Я окружен людьми, которые не ценят продуктивность.

— Закрой глаза и отдохни, — советую я. — Пока мы не начали обсуждать еще один проект.

— Вот теперь ты звучишь как настоящий руководитель.

Я улыбаюсь и поворачиваюсь к окну. Дорога тянется вперед, ровная и светлая.

В доме Аманды было то редкое чувство уюта, которое не нужно заслуживать или объяснять.

Глава 19

Беатрис ловит меня, когда я подхожу к книжному магазину.

— Скажите честно, я выгляжу так, будто готова выступать?

— Вы выглядите так, будто хотите сбежать, — отвечаю я.

На другом конце слышится короткий смешок.

— Значит, все заметно.

— Только мне. Остальные будут рады вас видеть.

Беатрис волнуется перед презентацией книги сильнее, чем показывала на наших встречах. Я напоминаю ей, что сегодня никто не ждет безупречного выступления. Люди пришли послушать автора и поговорить о книге — именно это ей и предстоит сделать.

— А если я забуду, что хотела сказать?

— Тогда ответите на первый вопрос. А если вопросов не будет, я задам свой.

— Надеюсь, не про источник вдохновения.

— Только если у нас закончатся другие темы.

Она улыбается, уже спокойнее.

В магазине почти все готово. Стулья расставлены, книги лежат у кассы. Я здороваюсь с представителями издательства и замечаю, что кондиционер работает на полную мощность.

— Можно попросить его выключить? — говорю одному из них. — Он гудит, и из-за него будет плохо слышно.

Он прислушивается и зовет коллегу. Через минуту шум стихает.

Беатрис ждет у стола. Я возвращаюсь к ней.

— Все хорошо?

— Теперь да.

Посетители занимают места. Я оглядываюсь на вход и замечаю дочь Беатрис с маленькой внучкой. Они приехали незаметно, как мы и договаривались, чтобы не испортить сюрприз.

Когда Беатрис видит их, ее лицо меняется.

— Вы знали?

— Боюсь, я к этому причастна, — признаюсь я.

Она обнимает дочь, потом приседает, чтобы поздороваться с внучкой. На мгновение вокруг будто становится тише, хотя люди продолжают входить и искать места.

Презентация проходит тепло и просто.

Беатрис читает отрывок, отвечает на вопросы, движется на одной волне вместе с читателями. В какой-то момент ее внучка поднимает руку и спрашивает, кто из героев самый добрый.

— Вот это сложный вопрос, — говорит Беатрис. — Наверное, тот, кто старается быть добрым, даже когда у него не очень получается.

Зал смеется.

Когда все заканчивается, люди подходят за автографами. Я помогаю передавать книги, освобождаю место у стола и слежу, чтобы внучке Беатрис хватило времени рядом с бабушкой.

Когда гости расходятся, Беатрис берет меня за руку.

— Спасибо, что была рядом.

— Вы прекрасно справились.

— Я не только про презентацию.

Я понимаю.

— Я рада, что приехала.

Она обнимает меня.

Потом дочь зовет их вместе сфотографироваться у книжной витрины, и я отхожу в сторону.

На улице уже темно. Я вызываю машину и только тогда замечаю сообщения Нолана.

Нолан:

Как проходит презентация?

Нолан:

Я освободился. Во сколько тебя ждать?

Мы собирались поужинать у него. Днем мне казалось, что после мероприятия останется достаточно сил.

Теперь я стою у входа и понимаю, что хочу только домой. Снять обувь, переодеться и немного побыть в тишине.

Пишу:

Я:

Все прошло хорошо, но я очень устала. Можно сегодня перенести ужин? Хочу добраться домой и отдохнуть.

Нолан:

Конечно. Тебе вызвать машину?

Я:

Спасибо, я уже вызвала.

Позже приходит звонок.

— Привет, — говорит Нолан.

— Привет.

— Ты еще на улице?

— Да. Машина скоро будет.

Он немного молчит.

— Я хотел тебя увидеть, — говорит он. — Но не хочу, чтобы ты ехала через силу.

— Мне тоже хотелось с тобой увидеться. Тем более я обещала…

— Мы договорились поужинать. Это можно сделать в другой вечер.

Слышу, как он ставит что-то на стол.

— Эва, мое желание тебя увидеть не значит, что тебе нельзя устать.

Опускаю взгляд к тротуару.

— Спасибо.

— За отмененный ужин меня еще не благодарили.

Я тихо смеюсь. Машина останавливается у обочины.

— Такси приехало.

— Иди отдыхай, пчелка.

Дома я успеваю поесть и принять душ, прежде чем снова беру телефон. Пишу максимально прозрачную реплику.

Я:

Хочешь завтра прийти ко мне?

Отправляю сообщение и на секунду замираю.

Как легко оно далось.

В этой квартире бывал только Алек. Я вообще никогда никого сюда не приглашала. И все же мысль о Нолане у себя не пугает так, как должна бы.

Нолан:

С удовольствием. Во сколько?

На следующий день я готовлю курицу в кисло-сладком соусе с рисом и делаю глинтвейн.

Когда Нолан приходит, ставит на стол десерт и оглядывается по сторонам.

— У тебя уютно, — говорит он.

— Это комплимент квартире или хозяину?

— Пока квартире. Хозяина надо оценить после ужина.

Я улыбаюсь.

Нолан снимает куртку и проходит на кухню.

— Чем помочь?

— Можешь налить глинтвейн.

— Хорошее задание. Не требует от меня вмешательства в твой рецепт.

Мы ужинаем за маленьким столом. Курица ему нравится, и он берет добавку. Мне становится легче: я готовила без большого плана, но все получилось именно так, как хотелось.

После ужина Нолан ставит чашки на столик и предлагает включить подкаст про современных художников и их нетипичное видение искусства.

— Ты уверен, что это не рабочая встреча? — спрашиваю я.

— В нем нет ни одной галереи и ни одного вопроса о согласованиях.

— Тогда можно попробовать.

Подкаст оказывается интереснее, чем я ожидала. Мы слушаем, потом спорим о том, где заканчивается провокация и начинается искусство. Нолан смеется над моими доводами, я — над его попытками защищать художника, которого он, кажется, сам не очень понимает.

Вечер получается простым и чудесным.

Когда он собирается уходить, Нолан останавливается у двери.

— Спасибо за уют и вкусный ужин.

— Спасибо, что пришел.

Он целует меня мягко и задерживает ладонь у моей шеи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом смотрю из окна, пока машина Нолана не скрывается за поворотом.

Телефон вибрирует.

Сообщение от

него

.

Ричард:

Как у тебя дела?

Я сажусь за стол и отвечаю коротко:

Я:

Все нормально. Работаю.

Несколько минут ничего не происходит.

Потом приходит следующее сообщение.

Ричард:

Надеюсь, ты помнишь, что я очень жду тебя дома в августе. У тебя особенный день рождения — двадцать один год. Хотелось бы отметить его вместе, как договаривались.

Я перечитываю сообщение.

Пальцы становятся холодными.

Меня начинает трясти.

Я кладу телефон и сажусь на диван, но дрожь не уходит. Тогда сворачиваюсь, обхватив себя руками, и начинаю плакать.

Август.

Мой двадцать первый день рождения.

Мне осталось всего одно лето.

Я закрываю глаза и пытаюсь вдохнуть ровно.

Справлюсь.

Глава 20

Не справилась.

Пальцы все еще дрожат.

Мне осталось всего одно лето.

Я повторяю это про себя, будто от повторения слова станут менее настоящими.

Потом тянусь за телефоном и открываю переписку с Алеком.

Я:

Ты не спишь?

Он звонит сразу.

— Эва?

Пытаюсь ответить, но голос срывается.

— Я дома, — говорю наконец. — Со мной все в порядке.

— Ты одна?

— Да.

— Хочешь, я приеду?

Закрываю глаза.

— Да, если можно.

— Уже еду.

Алек появляется через двадцать минут с большим пакетом.

Ставит его на кухонный стол и начинает доставать покупки.

Клубнику.

Сыр.

Мясные нарезки.

Бутылку джина.

Я стою в дверях и смотрю на него.

— Привез первую помощь, — объясняет он. — Как в старые добрые.

— В старые добрые мы столько не зарабатывали.

— Теперь можем позволить себе сыр, который не нужно опознавать по этикетке.

Я слабо улыбаюсь.

Алек замечает, но не делает из этого события.

Убирает клубнику в раковину, достает тарелки.

Не спрашивает, где они стоят.

Знает.

Потом подходит ко мне.

— Пойдем сядем?

Я устраиваюсь на диване, поджав ноги.

Алек садится рядом.

Некоторое время молчим.

— Он написал, что ждет меня дома в августе, — говорю я. — На день рождения.

Алек смотрит на телефон в моей руке.

— Ричард?

Опускаю голову.

Алек придвигается ближе, но не обнимает, пока я сама не наклоняюсь к нему.

Несколько секунд я сижу, прижавшись щекой к его плечу.

Потом он говорит:

— Эва, я знаю тебя почти четыре года.

Я поднимаю голову.

Он смотрит прямо на меня.

Без привычной улыбки.

— За это время я не видел рядом с тобой почти никого, кроме себя, моей мамы и Рида по особым праздникам. Недавно появился Нолан. Но я всегда вижу, как ты вздрагиваешь от сообщений Ричарда.

— Алек…

— Эва, нет. Дай мне закончить.

Он произносит это мягко, но я замолкаю.

— Я обещал тебе не спрашивать. Но еще я обещал заботиться о тебе. И не могу спокойно смотреть, как тебя трясет всякий раз, когда он пытается выйти на связь.

Опускаю взгляд.

Алек проводит ладонью по лицу.

— Что бы там ни было, это точно не семейная идиллия. Ты избегаешь этой темы. А от незнания я начинаю представлять самое страшное. И тогда получается, что я не был рядом, когда ты нуждалась во мне.

Его голос становится тише.

— Я не могу просто отмахнуться от этого.

Я делаю глубокий вдох.

— Алек, ты самый близкий человек в моей жизни.

Слова выходят неровно, но я продолжаю.

— Я бесконечно люблю тебя. И ценю все, что ты для меня сделал и продолжаешь делать. Ты впустил меня к себе. Рядом с тобой и твоими близкими я снова почувствовала, что такое семья.

Он чуть качает головой, собираясь ответить.

Теперь

я

останавливаю его.

— Подожди. Пожалуйста.

Алек замолкает.

— Ты не стоял в стороне. Ничего не упустил. Последние годы я была в академии, и ты был рядом. Я не была дома. Не видела Ричарда. Я была в безопасности.

Глаза начинают щипать.

— И во многом благодаря тебе. Ты помог мне снова смеяться. Хотеть куда-то идти, что-то пробовать. Радоваться обычному дню, а не просто ждать, когда он закончится.

Алек смотрит на меня, не отводя глаз.

— Ты подарил мне столько прекрасного, — говорю я. — Иногда мне кажется, что ты все, что у меня есть.

Он берет мою руку.

Я сжимаю его пальцы.

— Но есть вещи, о которых я не могу рассказать. Моменты. Воспоминания. Это мое болезненное прошлое, Алек. И я прошу тебя уважать мой выбор не посвящать тебя в него.

Он молчит долго.

Потом соглашается.

— Хорошо.

Я выдыхаю.

Но он еще не отпускает мою руку.

— Ты можешь хотя бы в общих чертах сказать, чего боишься сейчас? Почему для него так важны твой день рождения и то, чтобы ты была дома?

Я смотрю на наши руки.

На его большой палец, неподвижно лежащий поверх моих пальцев.

Слезы уже текут по щекам, но я не пытаюсь сразу их вытереть.

— С тех пор как Ричард стал моим опекуном, у нас есть определенная договоренность.

Алек не перебивает.

— Я всегда хотела получить ответ на один вопрос. Он обещал ответить в мой двадцать первый день рождения.

Глотать становится трудно.

— Если я буду прилежно себя вести. Слушаться его. Не нарушать домашних правил. И если мы обязательно отметим этот день дома.

Алек остается совершенно неподвижным.

Только пальцы чуть крепче сжимают мои.

— Ты пыталась найти ответ другим способом?

Я хмурюсь с сожалением.

— Это не то, что можно найти в книгах или интернете. Он сделал так, что ответ только у него в голове. И он ни за что не скажет раньше.

Алек опускает глаза.

Я вижу, как напрягается его челюсть.

— Посмотри на меня, — прошу я.

Он поднимает голову.

— Я действительно в безопасности. Сейчас мне ничего не угрожает.

— Но ты боишься возвращаться.

Я молчу секунду.

— Я начинаю думать, стоит ли эта тайна того, чтобы снова оказаться там с ним.

Произнести это вслух оказывается труднее, чем я ожидала.

Потому что раньше вопроса почти не было.

Была дата.

Условия.

Обещанный ответ.

А теперь у меня есть жизнь, в которую не хочется приносить его правила.

Алек осторожно притягивает меня к себе и целует в висок.

Так, как делал много раз, когда слов уже не хватало.

— Скажешь мне, когда решишь? Поедешь или нет.

— Скажу.

— Хорошо.

Не просит назвать вопрос.

Не спрашивает о правилах.

Я прижимаюсь к нему и позволяю себе еще немного поплакать.

Позже Алек ставит на стол тарелки с закусками.

Я мою клубнику.

Он находит лед и смотрит на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Немного?

— Немного.

Джин получается слабым.

Алек утверждает, что сегодня мы должны сохранять способность отличать коврик у дивана от подушки.

Я сажусь напротив и беру первую ягоду.

Она сладкая.

Совершенно не похожа на ту водянистую клубнику, которую мы иногда покупали возле академии, когда очень хотелось убедить себя, что весна уже наступила.

Алек приносит небольшую коробку с настольной игрой.

— Предупреждаю: жалость не повлияет на результат.

— Ты никогда не выигрывал меня, даже из жалости.

— А вот сейчас было больно.

Я улыбаюсь.

Мы раскладываем карточки.

Первые несколько ходов я все еще думаю о разговоре.

Потом Алек делает что-то настолько нелепое, что мне приходится поднять глаза.

— Зачем?

Он смотрит на стол.

Потом на меня.

— Это сложная стратегия.

— Ты перепутал правила.

— Стратегия включает неожиданность.

Я начинаю смеяться.

По-настоящему.

Алек довольно откидывается на спинку стула.

— Вот теперь можно продолжать.

Про Хлою спрашиваю между партиями.

Алек выбирает кусок сыра и пожимает плечами.

— Мы останемся просто коллегами.

— Вы поговорили?

— Да. Ей нужен парень. А я взгляды на жизнь не пересмотрел.

Смотрю на него.

Он поднимает брови.

— Что?

— Ничего. Просто рада, что ты сказал ей прямо.

— Я же обещал.

Он делает глоток и снова улыбается.

— Не хочу принадлежать одной девушке, когда могу осчастливить множество красоток. Пусть даже на одну ночь.

Закатываю глаза.

— Какая самоотверженность.

— Наконец-то ты оценила масштаб моей щедрости.

— Главное, чтобы красотки тоже считали себя осчастливленными.

— Я собираю обратную связь, результаты опроса передам тебе лично в руки.

Бросаю в него скомканную салфетку.

— Агрессия проигрывающего.

— Мы еще не начали следующую партию.

— Я смотрю вперед.

Он уходит поздно.

У двери обнимает меня чуть дольше обычного.

— Если снова накроет, звони.

— Хорошо.

— Не жди, пока станет совсем плохо.

После его ухода убираю тарелки. Джин остается почти нетронутым. Клубники — ни одной.

Я принимаю душ, ложусь и долго смотрю в темноту.

На следующий рабочий день мы всей командой едем в галерею. До открытия остается две недели. Подготовка в самом разгаре.

Возле входа стоят упакованные элементы конструкции, по залу тянутся защищенные кабели. Несколько человек осторожно перемещают основание для одного из объектов.

Хлоя сразу уходит к куратору выставки. Они сверяют список гостей и обсуждают последние подтверждения.

Макс с техническим директором направляется к блоку управления.

Рид останавливается возле группы инженеров.

Через минуту все заняты своим.

Нолан встречает меня в дальнем зале.

— Привет.

— Привет.

Он смотрит на меня чуть внимательнее, чем обычно.

— Как ты?

— Нормально.

Сегодня это уже почти правда.

Нолан поворачивается к установленным объектам.

— Тогда покажу, что изменилось.

Мы проходим зал за залом, сверяя визуальное наполнение с утвержденным планом.

В одном месте нужно скорректировать свет. В другом — заменить временную табличку. Часть работ еще закрыта защитным материалом, но уже видно, как все будет выглядеть вместе.

Я останавливаюсь перед знакомым полотном Хейла.

— Теперь понятно, почему вы хотели оставить вокруг него больше пространства.

Нолан подходит ближе.

— Получилось?

— Да.

Он смотрит на картину, потом на меня.

— Кстати. Не хотела бы ты стать моей парой на открытии?

Поворачиваюсь к нему.

На мгновение забываю, что собиралась сказать про соседний объект.

Мне приятно.

Настолько, что улыбка появляется раньше ответа.

— Хотела бы, — говорю я. — Но в тот вечер я буду здесь работать.

Нолан чуть склоняет голову.

— То есть придешь, но не со мной.

— Именно.

— Я почти не сомневался, что ты так ответишь.

— И все равно спросил?

— Попытаться стоило.

Улыбаюсь.

— Если все пойдет хорошо, в какой-то момент я смогу перестать следить за происходящим.

— Буду ждать этого момента.

Я снова поворачиваюсь к объекту.

Нолан обходит меня и останавливается сзади.

Сначала думаю, что он хочет посмотреть на работу с того же расстояния. Потом слышу его голос совсем близко к уху.

— Знаешь, чего я еще жду?

Замираю.

— Чего?

— Когда смогу касаться тебя без всех этих условностей.

Говорит тихо.

Так, что слышу только я.

— Целовать на глазах у всех. Не вспоминать каждый раз, в офисе мы или у меня дома.

Щеки становятся горячими.

Я смотрю прямо перед собой, хотя больше не вижу ни картины, ни стены.

— Нолан…

— Целовать твою шею, — продолжает он еще тише. — И чувствовать, как у тебя по коже бегут мурашки.

Они уже бегут. От плеч до запястий.

Я непроизвольно делаю маленький шаг назад, и ноги на секунду становятся ненадежными.

Его ладонь ложится мне на живот, поверх свитера.

Поддерживает.

От этого только труднее вспомнить, где мы находимся.

— Осторожнее, — говорит Нолан уже обычным голосом. — Нам не нужно, чтобы команда службы пиара упала на объекте, где еще ведутся работы.

Отстраняется и подмигивает.

Я поворачиваюсь к нему.

Он выглядит неприлично довольным.

— Это было нечестно.

— Согласен.

— И непрофессионально.

— Очень.

Смотрю на него еще секунду.

Потом все-таки смеюсь.

Он убирает руку, прежде чем в зал входят монтажники. А я пытаюсь вернуть лицу температуру человека, который просто проверял выставку.

Макс появляется через несколько минут.

— Здесь все хорошо?

Нолан отвечает раньше меня:

— Да. Осталось несколько мелочей.

Макс смотрит на объект.

Я — тоже. Очень внимательно.

— Свет поправить? — спрашивает он.

— Немного, — отвечаю я. — На правой части.

Он согласно наклоняет голову и направляется к техническому директору.

Я медленно выдыхаю.

Нолан касается моих пальцев — коротко, почти незаметно.

Потом отходит к следующей работе.

— Продолжим?

Смотрю на него с укором.

Он улыбается и поднимает руки у груди.

— Теперь исключительно по делу.

К концу обхода большая часть вопросов решена.

Мы собираемся возле входа, обсуждаем сроки оставшихся работ и договариваемся о следующей проверке.

Рид задает инженерам последний вопрос.

Хлоя закрывает список гостей.

Макс ищет телефон, который все это время держал в руке.

Все обычное.

Рабочее.

Я стою рядом с Ноланом и чувствую, как он ненадолго касается моего локтя.

Перед уходом он наклоняется чуть ближе.

— А когда ты сегодня закончишь работать?

Поднимаю на него глаза.

— Напишу.

— Буду ждать.

Глава 21

Макс смотрит на экран, потом на меня.

— Еще раз. Почему мы не начинаем с демонстрации продукта?

— Потому что они уже ее видели.

— Не все.

— Но те, кто видел, не смогли объяснить остальным, зачем им менять привычную систему. Еще одна демонстрация не решит эту проблему.

Рид откидывается на спинку кресла.

— Что предлагаешь?

— Показать не сам продукт, а переход. Что придется изменить, сколько времени это займет и кто будет сопровождать команду.

Макс поворачивается к Риду.

— У них есть такие материалы?

— Есть часть, — отвечает он. — Остальное придется собрать.

— Тогда это можно сделать отдельным блоком, — говорю я. — Не перегружать первое предложение, но дать человеку то, с чем он сможет пойти к руководству.

Рид кивает.

— Хорошо. Запросим данные.

Мы обсуждаем еще несколько деталей. Теперь мне проще говорить, даже когда я не уверена, что со мной согласятся.

Когда Макс уходит, я задерживаюсь у двери.

— Можно еще минуту?

Рид поднимает глаза.

— Да.

— Я хотела спросить про новые проекты.

— Что с текущими?

— По Беллами основная работа закончена. У Беатрис сейчас поддержка после презентации. До открытия галереи неделя, но там уже понятный объем задач. У меня есть время еще на один проект.

Он несколько секунд смотрит на меня.

— Ты уверена, что это свободное время, а не желание занять каждый час?

— Уверена. Если объем окажется больше, чем предполагаю, скажу. Я помню твои наставления.

Рид чуть улыбается.

— Хорошо.

Я уже собираюсь поблагодарить, когда он добавляет:

— Ты в последнее время светишься, Эва.

На секунду теряюсь.

— Правда?

— Довольно заметно. Тебе идет эта улыбка.

Смотрю на него, не зная, как ответить.

Рид закрывает файл на экране.

— Хотя я все-таки ставил на Алека.

Я начинаю смеяться.

— Мы всегда были только друзьями.

— Знаю. Мне неоднократно объясняли.

— Он?

— Мама. Когда я однажды задал неосторожный вопрос.

Улыбка становится шире.

Рид замечает.

— В любом случае этот новый вид тебе идет. Теплый. И весьма приподнятый.

— Ты сейчас надо мной смеешься?

— Немного.

Он снова поворачивается к компьютеру.

— Направлю два проекта на почту. Посмотри и выбери тот, который готова вести.

— Спасибо.

— И сначала прочитай оба. Не бери первый только потому, что он пришел раньше.

Рид снова оказался прав. Второй проект амбициознее, хоть и описан довольно скромно.

Нолан просит освободить вечер в пятницу.

Я:

Это приглашение или похищение?

Нолан:

Приглашение. Но место пока не скажу.

Я:

Мне нужна хотя бы подсказка, что надеть.

Нолан:

То, в чем тебе удобно. Просто накинь что-нибудь теплое

.

В итоге я выбираю молочное платье-комбинацию и длинный кардиган в тон.

Потом смотрю на обувь и все-таки оставляю ту, в которой можно пройти больше нескольких метров.

Нолан встречает меня у дома.

Когда я сажусь в машину, он на секунду задерживает взгляд.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто рад тебя видеть.

— Ты очень внимательно радуешься.

Он улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Мы выезжаем из города.

Я смотрю в окно, потом на Нолана.

— Теперь можно узнать?

— Еще немного.

— Ты понимаешь, что я могу начать угадывать?

— Рассчитываю на это.

Предлагаю несколько вариантов.

Он отрицает все с одинаково серьезным видом.

Когда машина сворачивает к невысокому зданию с куполом, я замолкаю.

Смотрю вперед.

Потом на него.

— Обсерватория?

— Сегодня она только для нас. Почти. Без человека, который умеет пользоваться телескопом, я решил не рисковать.

Я снова смотрю на здание.

— Ты это организовал?

— Да.

— Нолан…

Он берет мою руку.

— Хотел сделать тебе что-нибудь необычно приятное.

Сотрудник встречает нас у входа и проводит наверх.

Внутри прохладно.

Я застегиваю кардиган, слушаю объяснения и стараюсь не задавать сразу все вопросы, которые приходят в голову.

Нолан стоит рядом.

Иногда касается моей спины, пропуская вперед.

Когда я впервые смотрю в окуляр, несколько секунд ничего не говорю.

То, что привыкла видеть на фотографиях, оказывается здесь. Не на странице. Не на экране.

Я отстраняюсь и смотрю на Нолана.

— Посмотри.

Он наклоняется к телескопу.

Сотрудник объясняет, что именно мы видим, и я слушаю так внимательно, будто завтра мне предстоит экзамен.

Только этот хочется сдавать.

Позже нам показывают еще несколько объектов и отвечают на вопросы.

Потом, когда мы остаемся вдвоем, Нолан тихо говорит:

— Мне нравится, как ты смотришь на вещи, которые тебя увлекают.

— Как?

— Будто все остальное может немного подождать.

Ужин для нас двоих накрыт на небольшой террасе рядом с обсерваторией.

Махровые пледы на спинках кресел.

Над нами — открытое небо, которое за городом кажется гораздо глубже.

Я подхожу к столу и останавливаюсь.

— Ты действительно все продумал.

— Погоду, к сожалению, согласовать не удалось. Но пока она сотрудничает.

Нолан отодвигает для меня кресло.

Мы ужинаем.

Разговариваем.

Нолан рассказывает, как в детстве пытался найти созвездия по книге и каждый раз уверенно показывал отцу разные звезды.

— Он тебе верил?

— Делал вид. Пока я не объявил, что нашел одно созвездие дважды в противоположных сторонах неба.

Я смеюсь.

Потом некоторое время смотрю на него.

— Можно спросить кое-что личное?

— Конечно, — почти сразу отвечает Нолан.

Я провожу пальцем по краю бокала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты часто рассказываешь про отца. Но почти никогда про маму.

Останавливаюсь.

— Прости. Возможно, это бестактно.

— Нет.

Он отвечает спокойно.

Смотрит в сторону купола, потом снова на меня.

— Я еще учился в школе, когда она ушла от отца к его партнеру по бизнесу.

Я не сразу нахожу слова.

Нолан чуть пожимает плечами.

— Это было давно. Сейчас мы довольно редко общаемся. Без большой драмы. Просто так сложилось.

— Тебе с ней трудно?

Он думает.

— Не то чтобы трудно. Скорее мы не очень близки. А с отцом мне комфортно.

Нолан протягивает руку через стол.

Я вкладываю в нее свою.

— Спасибо, что рассказал.

— Спасибо, что спросила.

Мы просто остаемся рядом.

По дороге обратно я почти не смотрю на телефон.

В какой-то момент Нолан спрашивает:

— О чем думаешь?

— Что мне очень понравилось.

Он улыбается.

— Хорошо.

— Нет, я серьезно.

Поворачиваюсь к нему.

— Я не ожидала. И не только обсерватории. Всего вечера.

Он ненадолго касается моей руки.

— Тогда сюрприз удался.

У моего дома мне не хочется прощаться. Я достаю ключи и смотрю на Нолана.

— У меня есть лимонный пирог.

Он приподнимает брови.

— Тот самый?

— Почти. По рецепту мамы Алека, но готовила я.

— Это приглашение?

— Да.

Он улыбается.

— Тогда с удовольствием.

На кухне я разрезаю пирог и сразу предупреждаю:

— Возможно, он немного кислее, чем нужно.

Нолан пробует.

Я жду. Ладони медленно становятся влажными.

— И?

— Если это ошибка, не исправляй ее в следующий раз.

Довольно улыбаюсь и сажусь напротив.

Мы пьем гречишный чай и обсуждаем вечер.

Когда я убираю тарелки, Нолан благодарит за десерт и берет телефон.

Через несколько секунд в комнате начинает тихо играть музыка.

Я поворачиваюсь.

— Что ты делаешь?

Он кладет телефон на стол и подходит ко мне.

— Через неделю открытие.

— Я помню.

— И ты будешь там сотрудницей. Очень занятой, ответственной сотрудницей, которую я не смогу все время держать рядом.

Протягивает руку.

— Поэтому приглашаю тебя на танец сейчас.

Я смотрю на его ладонь.

Потом на него.

— Здесь мало места.

— Нам хватит.

Я вложила пальцы в его руку. Нолан сжал их — не сильно, но так, что стало ясно: он никуда не торопится и никуда меня не отпустит.

Он оказывается прав.

Для этого танца почти не нужно двигаться.

Он притянул меня к себе за талию. Одна его рука легла на мою поясницу, вторая осталась держать мою ладонь — где-то у своей груди. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров, и я вдруг остро ощутила, что дышать стало неудобно. Как будто воздух между нами стал плотнее.

Мы медленно покачиваемся в такт музыке.

Я подняла глаза и поняла, что он уже смотрит. Не в сторону, не на пол, не на чашку. Прямо. И от этого взгляда у меня по спине пошло тепло, растеклось, как мед, который мы только что ели. Его руки так тепло ощущаются через ткань платья.

— Нолан.

— Ммм?

— Я... — я сглотнула. — Рядом с тобой я чувствую что-то новое. Не то, что раньше. Как будто внутри включается свет.

Он не усмехнулся, как я боялась. Не пошутил. Только чуть наклонил голову.

— Ты удивительная, Эвелин. — его голос стал ниже, глуше. — Я тоже ничего подобного раньше не испытывал. У меня дух захватывает рядом с тобой.

Музыка тянулась, а мы уже не танцевали. Просто стояли, покачиваясь. Моя рука сама скользнула ему на плечо. Его ладонь на пояснице чуть прижала меня ближе.

И я не поняла, кто из нас был первый. Может, оба.

Первое касание губ вышло осторожным, почти вопросительным. Он как будто ждал разрешения. Я поднялась на носки и ответила, и вопрос исчез.

Второй поцелуй был другим. Глубже, дольше, с вдохом в вдох. Я запустила пальцы ему за ворот рубашки за шеей, и Нолан издал низкий звук, который отозвался у меня где-то под ложечкой. Мы начали двигаться, не глядя. Шаг. Еще шаг. Пока лопатки не уперлись в стену.

Он оторвался от моих губ ровно настолько, чтобы выдохнуть мне в шею, и это был не поцелуй — сначала просто тепло, а потом губы. Он провел ими по моей шее вниз, к плечу. Одной рукой нашел лямку платья, и она медленно поехала вниз по руке. Ключица. Плечо. Я услышала свой собственный стон — тихий, тонкий, будто не мой.

— Эва, — Нолан вернулся губами к моему уху. — Ты дрожишь.

— Да.

Он прижал меня к стене корпусом, и я почувствовала. Низом живота. Твердость — теплую, живую, ничем не замаскированную. У меня внутри мгновенно стало горячо, между ног плеснуло жаром, как будто перевернули стакан.

Я нашла пальцами пуговицы на его рубашке. Желание прикоснуться к его коже отключило все остальное. Первая поддалась легко, вторая — хуже, руки слушались плохо. Нолан, кажется, улыбнулся мне в шею, но не помог. Ждал. Третья, четвертая. Я развела полы рубашки и положила обе ладони ему на его смуглую грудь. Твердая, теплая, с редкими волосками, с сердцем где-то под ладонью, которое билось быстро-быстро.

— У тебя сердце как сумасшедшее, — прошептала я.

Его руки вернулись к моему телу. Одна легла на ягодицу, сжала — уверенно, по-хозяйски, но мягко. Я выгнулась навстречу, не думая. Вторая рука пошла ниже: по бедру, к подолу, и дальше — по внутренней стороне, медленно, выше и выше.

Вот здесь у меня все оборвалось. Внутренняя поверхность бедра — то место, которого, никто другой никогда не касался. Оно было новое. Ничейное. И теперь по нему медленно скользили его пальцы. Я задрожала так, что пришлось схватиться за его плечо.

— Вот ты где, — тихо сказал Нолан. — Я думал, ты так и будешь держаться.

Вторая его ладонь поднялась на грудь и накрыла ее через платье. Большой палец прошелся по соску, и стон вышел громче, чем я ожидала. Я услышала его — свой голос — и смутилась, и не смогла остановиться.

А потом его рука легла мне между ног.

— Ты горячая, — выдохнул Нолан мне в шею. — Вот здесь. Просто невероятно горячая.

Дрожь усилилась. Я как будто перестала быть собой и превратилась в один сплошной нерв.

— Эва. Все в порядке?

Я кивнула, но потом поняла, что этого мало, и вжалась лбом ему в плечо.

— Да. Да, только... — я сглотнула. — Нолан, у меня никого не было. Ну, ты понял. Никогда. Я не хочу раздувать из первого раза ничего особенного, просто я вообще не знаю, как и что делается.

Я ждала хоть чего-нибудь: смеха, удивления, легкого разочарования.

Нолан поймал мой взгляд. Придержал его. И поцеловал — в губы, очень нежно, как будто снял с меня груз.

— Тогда мы не будем торопиться, — сказал он спокойно. — Будем идти постепенно, шаг за шагом. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, а не чтобы быстро.

— Я тебя не смутила?

— Ты? — он почти рассмеялся. — Ни на секунду. Ты не смутила меня, Эва. Но я хотел бы показать тебе твои границы. Где тебе приятно, где не очень. Это можно?

Я медленно кивнула.

— Словами, — попросил он. — Мне нравится, когда ты отвечаешь.

— Да, — повторила я, и голос вышел хриплым.

Он взял меня за руку и повел. Через коридор, в спальню, где было темнее. Он поцеловал меня у кровати. Мягко. А потом обошел со спины, собрал мои волосы обеими руками и перекинул их на одно плечо. Губы легли на открывшееся плечо. Я вздрогнула и замерла.

Его ладонь легла мне на живот. Второй рукой он нашел молнию сбоку и медленно потащил ее вниз. Звук расходящейся молнии в тишине был неприлично громким.

— Нолан, — прошептала я. Только имя, потому что больше слов не было.

— Не пугайся, — он прижался губами к моему затылку. — Мы сегодня не будем заниматься сексом. Просто я хотел бы сделать тебе приятно. Если ты позволишь.

Тут я почувствовала — спиной, поясницей — как он твердо упирается мне туда. Плотно. Через ткань. Я прикусила губу.

— Эва.

— Да?

— Ответишь на мой вопрос?

— Мне бы этого хотелось, — выдохнула я.

— Хорошо, — и он потянул платье с плеч.

Оно упало на пол тихо, шелестом. Я осталась в одном белье — тонкое кружево, белое, то самое, которое я выбрала утром, еще не зная, что это имеет значение. И тут же захотелось прикрыться, но руки Нолана вернулись к талии.

— Бесподобна, — сказал он так просто, что пришлось поверить.

Он развернул меня и помог лечь. Подождал, пока я устроюсь, поправлю волосы под головой, потом сам подтянул мне повыше подушку. Заботливо. Смешно почти. А потом навис сверху — и вся заботливость разом превратилась в другое.

Он поцеловал меня. Глубоко, медленно. Спустился к шее, к ключице. Опустился ниже. И через тонкое кружево сжал губами сосок.

Я взвизгнула. Коротко, по-дурацки, и тут же стыдливо прикрыла рот.

— Еще, — Нолан подул на влажное место через ткань, и меня продрало дрожью от шеи до коленей.

Он остался держаться на одном локте, а вторую руку опустил по животу вниз, под резинку трусиков. И коснулся.

Горячо. Так, что я дернулась. Его пальцы заскользили там, медленно, по кругу, обводя, дразня. Я услышала свой стон и не стала его давить — сил не было.

— Вот так, — пробормотал он мне в грудь. Плавно ускорился.

Губы шли вверх: ключица. Ложбинка. Легкий поцелуй между грудей. Потом мочка уха, и он потянул ее зубами, и я изогнулась под ним, как будто по мне прошел ток.

Я начала извиваться. Бедра двигались сами, навстречу его пальцам, и это было одновременно правильно и унизительно, и очень хорошо.

— Ты невероятно горячая, — сказал Нолан, и его голос был уже не такой ровный. — Просто невероятно. Чувствуешь?

Я не могла ответить. Могла только держать его за плечо и дышать через рот.

Он кружил, кружил, надавливал чуть сильнее там, где собирался весь жар, и в какой-то момент внутри будто подтянулась струна.

— Нолан... — выдохнула я. — Нолан, я, я сейчас...

— Знаю, — он ускорился, надавил на самый центр. — Давай. Кончи для меня.

И струна лопнула.

Волна шла откуда-то из низа живота, раскатывалась, накрывала, трясла. Я вцепилась ему в плечо и крикнула — его имя, громко, совсем не так, как обычно кричат в приличных квартирах.

Он украл крик. Накрыл мой рот своим и поцеловал глубоко, требовательно, как зверь, который добрался до добычи. И держал, пока я не обмякла и не начала снова чувствовать собственные руки и ноги.

Дрожь ушла не сразу. Сердце долго возвращалось на место.

Когда вернулось — Нолан отстранился и посмотрел на меня сверху. Растрепанный, с расстегнутой рубашкой, с тяжело поднимающейся грудью.

— Ты была великолепна, — сказал он.

И я потянулась к нему, поцеловала, а потом опустила руку — вниз, по его животу, к пряжке ремня. Там, через брюки, все еще было твердо. Заметно. Непростительно.

Он перехватил мою кисть.

— Стой.

— Но ты же...

— Я сказал, что сделаю приятное тебе, — Нолан переплел наши пальцы и поднес мою руку к губам. — И это не значит, что ты теперь мне что-то должна.

— А если я хочу?

— Тогда тем более. — Он поцеловал мои костяшки. — Давай исследовать друг друга. Постепенно. По шагам. Иначе я сорвусь и точно не сдержу обещание не заниматься сегодня сексом.

— И что будет?

— А ты как думаешь.

Я рассмеялась — тихо, в подушку, обессиленно и счастливо.

Нолан наклонился и поцеловал меня еще раз. Потом сел, стал застегивать рубашку, и почему-то именно это — неспешные, обычные движения — показалось мне самым интимным за весь вечер.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — А мне пора ехать. Завтра ранний созвон с клиентами, у них там другой континент, и они не верят в мой часовой пояс.

— Ладно.

Он помог мне найти платье, подал его, отвернулся, пока я одевалась, хотя уже видел гораздо больше. Мы прошли в прихожую. Нолан натянул пиджак, поправил воротник, обернулся.

— Значит, открытие через неделю, — сказала я, чтобы не молчать.

— Через неделю, — он улыбнулся. — И там ты будешь с бейджем. А сегодня — вот это.

Он притянул меня, поцеловал в лоб, как будто ставил печать, и вышел. Замок щелкнул. Я осталась стоять в пустой прихожей, слушая, как внизу закрывается дверь подъезда, и чувствуя, что между ног у меня все еще тепло, а внутри — свет, который включили и пока не собираются гасить.

Потом возвращаюсь в комнату.

На столе остались чашки, убираю посуду и гашу свет.

Уже в постели замечаю сообщение.

Нолан:

Добрался. И все еще думаю о тебе.

Я улыбаюсь в темноте.

Я:

Я тоже

.

Сегодня я не пыталась ничего заслужить.

Не старалась оказаться опытнее, увереннее или смелее, чем есть. И мне было хорошо.

Глава 22

— Пенная вечеринка, — громогласно выдает Макс.

Я медленно поднимаю глаза от планшета.

— Нет.

— Ты даже не подумала.

— Я представила, как мы потом сидим в отделе кадров и пишем объяснительные.

Макс откидывается на спинку кресла.

— Зато мероприятие запомнят.

— Особенно те, кто будет спасать технику.

Мы уже полчаса придумываем корпоративный вечер для сотрудников. Пока в документе есть только дата, примерное количество участников и фраза «

без обязательных выступлений

».

Последнее мы согласовали сразу.

— Тогда теннис, — предлагает Макс.

— Ты хочешь дать нашим коллегам ракетки после квартальной отчетности?

Он задумывается.

— Есть риск, что мячи им не понадобятся.

Я улыбаюсь и вычеркиваю еще один вариант.

— В академии наш преподаватель стратегического планирования играл в теннис, — вспоминаю я. — Умудрялся объяснить через него все. Конкуренцию, переговоры, распределение бюджета.

— Харт?

Поднимаю голову.

— Ты у него учился?

— За несколько лет до тебя. Он все еще говорил, что ракетка — продолжение личности?

Начинаю смеяться.

— На третьей лекции.

— Нам на второй. Видимо, стал осторожнее.

— А жилеты?

— Существовали уже тогда. Боюсь, они старше кафедры.

Я закрываю лицо ладонью.

Макс довольно улыбается.

— Он однажды вернул нам проект со словами: «

Вы вышли на корт, не проверив натяжение струн

».

— Вам повезло. Про наш сказал, что мы принесли ракетку на футбольный матч.

— За что?

— Мы придумали кампанию для местной кофейни. Красивую. Сложную. С приложением, системой бонусов и мероприятиями. А потом выяснилось, что у владельца два сотрудника и денег только на новую вывеску.

Макс смотрит на меня с притворным недоверием.

— Не верю. У тебя не может быть неудачных проектов.

— Очень даже может.

— Нет. Это кофейня не соответствовала твоему масштабу.

Бросаю в него стикер.

Он ловит и приклеивает к столу.

— Ладно. Гольф?

— Только если ты объяснишь, зачем для корпоративного вечера нужен отдельный спортивный бюджет.

— Мини-гольф.

Я представляю коллег с клюшками.

— И Викторию из бухгалтерии в гольфах?

Макс замирает.

— Гольф в гольфах.

— Теперь мы оба это представили.

— Вычеркивай скорее.

В итоге мы останавливаемся на командном игровом вечере прямо в офисе: короткие задания, смешанные команды, еда и никаких испытаний на физическую выносливость.

Макс придумывает раунд с нелепыми изобретениями.

Я предлагаю добавить задания на объяснение слов и поиск решения при ограниченных ресурсах.

— Только не называй это так в программе, — просит он. — Люди решат, что мы снова заставляем их работать.

Переименовываю.

Он читает через мое плечо.

— «

Спасти ситуацию за пять минут

». Уже честнее.

К вечеру в офисе становится тихо.

В какой-то момент мы перебираемся на пол возле низкого столика в зоне отдыха: там удобнее раскладывать карточки и листы. Верхний свет уже выключен, горят только настенные лампы.

Все разошлись.

Перед нами открытые коробки с закусками, картошка фри и две банки газировки.

Макс берет картофелину и использует ее вместо указки.

— Именно тогда я понял, что регби не мое.

— После первой тренировки?

— После первого столкновения. Я все еще пытался разобраться, куда бежать, а люди вокруг уже прекрасно знали, кого сбивать.

Смеюсь.

— И ты больше не пришел?

— Пришел. Нужно было забрать куртку.

Я придвигаю к нему соус.

— У меня так с плаванием.

— Тебя кто-то сбил в бассейне?

— Нет. Просто я терпеть не могу плавать.

— Совсем?

— И воду тоже. Смотреть на нее могу. Желательно с суши, в одежде и без предложений «

давай хотя бы по колено

».

— Учту. Пенную вечеринку действительно зря предложил.

Я улыбаюсь и делаю глоток газировки.

Макс некоторое время смотрит на меня.

— Что?

Он качает головой.

— Просто еще не видел тебя такой.

— С картошкой?

— Легкой. Веселой. Простой. Ты, оказывается, можешь обсуждать обычные вещи, а не только быть зубастой акулой проектов.

Бросаю в него картофелину.

Она падает ему на колено.

Макс смотрит вниз.

— Вот. Зубастая.

— Ты сам не всегда разговариваешь по-человечески. Иногда кажется, что тебе удобнее перейти на двоичный код.

— Он оставляет меньше места для недопонимания.

— И для собеседника.

Он смеется, подбирает картофелину и откладывает на салфетку.

Я провожу пальцем по холодной банке.

— Я не со всеми могу вот так разговаривать, — признаюсь я. — Не думать, правильно ли сказала. Не подбирать каждое слово.

Макс уже не шутит.

Я смотрю на него и улыбаюсь.

— А с тобой получилось.

— Рад быть в числе избранных, — отвечает он просто.

Потом подвигает ко мне коробку.

— Значит, вот куда ушла моя дружба.

Поднимаем головы.

Рид стоит у входа в зону отдыха с пиджаком в руке.

Смотрит на нас.

На еду.

На разложенные листы.

— Макс, я оскорблен. Ты променял меня на Эву.

Макс спокойно открывает вторую банку газировки.

— Она делится картошкой и не спрашивает о сроках каждые двадцать минут.

— Сильные аргументы.

Рид подходит ближе.

— Вы здесь забаррикадировались? Надолго еще?

— Уже закончили, — говорю я.

Беру планшет и протягиваю ему.

— Проект мероприятия готов. Здесь программа, материалы, бюджет и варианты распределения по командам.

Он просматривает документ.

Мы с Максом молчим.

Потом Рид чуть улыбается.

— Хорошо. Это можно провести.

Макс поворачивается ко мне.

— Слышала? Почти восторг.

— Особенно удачно, что нет обязательных выступлений, — добавляет Рид.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы подумали о тебе, — отвечает Макс.

Рид возвращает мне планшет, не удостоив его ответом.

— Эва, тебя подвезти? Уже поздно.

— Спасибо. Я вызову такси.

Он кивает.

— Хорошо.

Макс тут же поднимает руку.

— Тогда можешь подвезти меня.

Рид смотрит на него.

— На тебя предложение не распространялось.

Макс медленно прижимает ладонь к груди.

— После стольких лет. Вот так, при свидетелях.

Я начинаю смеяться.

— Я доверял тебе, — продолжает он. — Отдал лучшие годы…

Рид вздыхает.

— Ладно, Шекспир. Поехали.

Макс мгновенно встает.

— Знал, что ты одумаешься.

Мы быстро убираем коробки и собираем листы.

Пока я складываю планшет в сумку, Макс задерживается рядом.

— Ты интереснее, чем сама о себе думаешь.

Смотрю на него.

— И нам нужно как-нибудь сходить всем вместе в караоке. Нельзя же постоянно смотреть фильмы в кабинете Рида.

— Ты поешь?

— Это выяснится слишком поздно.

— Теперь мне немного страшно.

— Правильное настроение для хорошего вечера.

Рид ждет у лифта.

Макс подхватывает сумку и идет к нему, на ходу объясняя, почему караоке необходимо включить в планы.

Я вызываю такси.

Когда убираю планшет в сумку, под согласованной программой, замечаю приписку Макса:

«

Пенная вечеринка отклонена. Пока

»

.

Стираю последнее слово.

И, все еще улыбаясь, выключаю планшет.

Глава 23

Нолан открывает дверь с телефоном у уха.

Увидев меня, улыбается и отступает, пропуская внутрь.

— Я удивлен. На пробном образце краска выглядела совершенно иначе. Попроси их проверить оттенок при выставочном освещении, прежде чем заказывать всю партию.

Я снимаю кофту.

Он забирает ее у меня, вешает в шкаф и беззвучно произносит:

Привет.

Улыбаюсь в ответ.

— Хорошо. Завтра посмотрим вместе, — говорит он в телефон и заканчивает звонок.

Потом сразу обнимает меня.

Я прижимаюсь к нему, уткнувшись носом в рубашку.

— Проблемы?

— Пока только с краской. Очень надеюсь, что на этом список закончится.

Целует меня в висок.

— Ты голодна?

— Да.

— Тогда ужин почти готов.

Заглядываю ему за плечо.

На кухонной стойке стоят бумажные пакеты.

Нолан прослеживает мой взгляд.

— Я сказал «

готов

», а не «

приготовил

».

За ужином рассказываю про корпоративные игры.

Про пенную вечеринку, которую предложил Макс, но которая была отклонена по соображениям нравственной безопасности.

Про кофемашину, которую я нарисовала по не самым удачным объяснениям. Мы пробовали все активности на себе, так что пришлось временно побыть художником.

Нолан просит показать.

Находит на фотографии мой рисунок и несколько секунд рассматривает его с серьезным видом.

— Не пытайся придумать комплимент, — предупреждаю я.

— Я пытаюсь найти чашку.

— Ее нет. В этом часть проблемы.

Он возвращает телефон.

— Значит, Макс плохо объяснял.

— Именно.

— Мне нравится эта версия.

Я улыбаюсь и беру бокал.

Мне хорошо от того, как обычно выглядит этот вечер.

Еда в коробках. Его рука рядом с моей.

Можно не следить за временем и не думать, правильно ли я что-нибудь сказала.

После ужина Нолан ставит стаканы в шкаф, но ненадолго замирает с одним в руке.

— Ты все еще работаешь? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня.

— Немного. Думаю о художниках для европейской площадки.

Сажусь возле стойки.

— Уже ищете?

— Пока обсуждаем, что можем им предложить. Не хочется открывать еще одну галерею с теми же условиями, что у всех.

Я задумываюсь.

Предлагаю мастерские, помощь с производством работ, долгосрочное продвижение вместо нескольких публикаций перед выставкой.

Нолан слушает, объясняет, что уже обсуждали.

Потом мне приходит другая мысль.

— А если дать им процент от общего оборота галереи?

Он поднимает глаза.

— Не только от продажи собственных работ?

— Да. Чтобы каждый был заинтересован в общем результате.

Нолан придвигается ближе.

— Покажи, как ты это представляешь.

Он приносит бумагу.

Я рисую большой прямоугольник и несколько маленьких внутри.

— Допустим, здесь выставляются пять художников. Продажи их работ оплачиваются по обычной схеме. Но дополнительно есть общий процент, который распределяется между участниками.

— Поровну?

— Это нужно считать. Я пока про принцип. Художнику становится выгодно не только продать свою картину, но и привести аудиторию, участвовать в общих событиях, познакомить людей с другими авторами.

Нолан берет ручку и добавляет стрелку.

— Тогда это может быть программа на год. Не отдельная выставка.

— Только с прозрачными условиями. И отчетами, которые можно проверить.

Мы обсуждаем еще несколько деталей.

На листе появляются его заметки рядом с моими. Где-то сразу находим решение, где-то оставляем вопрос.

Внизу я пишу:

Почему художник захочет остаться после первого года?

Нолан читает и жестом соглашается

— Вот с этим тоже нужно разобраться.

Потом смотрит на часы.

— Я пригласил тебя поужинать.

Оглядываю стол.

Остывший чай.

Две ручки.

Лист, почти целиком заполненный нашими записями.

— Мы поужинали.

— А потом я заставил тебя работать.

— Не заставил. Мне интересно.

Он улыбается, забирает у меня ручку и кладет на стол.

— Тогда продолжим в другой раз.

Протягивает руку.

Я вкладываю в нее свою.

— А сейчас?

— Сейчас хочу показать тебе кое-что еще.

Нолан зовет меня на балкон.

Снаружи прохладно, но я замечаю это не сразу.

Внизу движутся машины. Светятся окна, вывески, линии вдоль улиц. На темном стекле соседнего здания отражаются огни.

Я подхожу к ограждению.

— Красиво.

— Да.

Поворачиваюсь.

Он смотрит не на город.

Улыбаюсь, немного смутившись.

— Что?

Нолан становится рядом.

— Иногда ты такая же.

Перевожу взгляд на огни.

— Большая и шумная?

Он громко смеется.

— Яркая. Особенно когда увлекаешься чем-нибудь. Начинаешь говорить быстрее, забываешь про чай.

— И про то, что пришла не на совещание.

— И это тоже.

Он достает небольшую коробочку.

Я сразу смотрю на нее.

Потом на него.

— Нолан…

— Открой.

Внутри — серьги.

Тонкие, изящные. Небольшие светлые камни ловят свет даже здесь, на балконе.

Осторожно касаюсь одной пальцем.

— Они очень красивые.

— Я надеялся, что они тебе понравятся.

Смотрю внимательнее, и радость смешивается с растерянностью.

— Но они, наверное, слишком дорогие. Я не могу…

Нолан мягко накрывает мою руку своей.

— Эва. Я выбрал их специально для тебя.

Поднимаю глаза.

— Мне хотелось сделать тебе подарок. И, поверь, я могу позволить себе подарить серьги своей девушке.

Несколько секунд просто смотрю на него.

— Ты впервые назвал меня своей девушкой.

Он улыбается, но в следующую секунду становится серьезнее.

Забирает коробочку, чтобы поставить на небольшой столик, и осторожно обнимает меня.

— Для меня ты не просто девушка, с которой я встречаюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кладу ладони ему на грудь.

Нолан смотрит мне в глаза.

— Я жду твоих сообщений. Хочу рассказывать тебе то, что раньше оставил бы при себе. Рядом с тобой я могу за один вечер смеяться, волноваться и забывать, что собирался сказать.

Он аккуратно берет меня за локти.

— Я люблю тебя, Эва.

Я замираю.

Слышу шум машин далеко внизу.

Чувствую его ладонь у щеки.

Еще мгновение назад я думала о серьгах, о том, как принять такой подарок и не сказать ничего нелепого.

Теперь не могу произнести вообще ничего.

Мне тепло.

И страшно от того, как много значат эти слова.

— Нолан, я…

Он ловит мой взгляд.

— Тебе не нужно говорить это в ответ.

Смотрю на него, все еще растерянная.

— Я не жду, — добавляет он тихо. — Ты здесь, рядом со мной. Сейчас это главное.

Пальцы сами крепче сжимают ткань его рубашки.

Я подаюсь ближе и обнимаю его.

Он сразу обнимает в ответ.

Не пытается заглянуть мне в лицо.

Не возвращается к вопросу, которого так и не задал.

Можно просто постоять вот так.

Когда я чуть отстраняюсь, Нолан касается моего плеча.

— Замерзла?

— Немного.

Он ненадолго уходит в квартиру и возвращается с пледом.

Накидывает мне на плечи, поправляет край.

Потом становится сзади и обнимает поверх пледа.

Я накрываю его руки своими.

Смотрю на город.

На светящиеся окна.

На машины, которые отсюда кажутся почти бесшумными.

Мне хочется сказать что-нибудь важное.

Но я пока не знаю, какие слова будут честными и достаточно точными.

Поэтому только теснее прижимаюсь к Нолану.

Он целует меня в висок.

И мы остаемся смотреть на огни.

Глава 24

Мое черное платье висит на дверце шкафа в маленькой переговорной.

Строгое, удобное, с аккуратным вырезом. Я выбрала его заранее: достаточно нарядное для открытия и достаточно сдержанное, чтобы не отвлекать внимание от работы.

Но возле моего стола стоит другая вешалка.

На ней длинный чехол.

Останавливаюсь, не снимая сумку с плеча.

— Хлоя?

Она выглядывает из переговорной с серьгой в руке.

— Если ты про доставку, это тебе.

— От кого?

— Там конверт. Я не открывала, хотя характер у меня достаточно слабый.

Улыбаюсь и нахожу карточку, прикрепленную к чехлу.

На плотной бумаге всего несколько слов:

Brille, ma chère étoile.

(Сияй, дорогая звезда.)

Ниже — подпись.

Люсьен Беллами.

Я провожу пальцем по краю карточки и осторожно расстегиваю молнию.

Сначала вижу блеск.

Потом — светло-голубую ткань, почти серебряную под офисными лампами.

Хлоя подходит ближе.

— О…

Я молчу.

Достаю платье из чехла, стараясь не задеть длинные нити бисера.

— Это за проект? — спрашивает она.

Следующие пять минут я нахожусь в ступоре.

Люсьен говорил, что хочет меня поблагодарить. Я думала, речь о цветах.

Хлоя помогает мне переодеться.

Сначала я боюсь даже взяться за платье как следует. Оно тяжелое, прохладное, и мне все время кажется, что одно неловкое движение может что-нибудь испортить.

— Дыши, — говорит она, застегивая его у меня на спине. — Ты не музейный экспонат примеряешь.

Поворачиваюсь к зеркалу.

И забываю, что хотела ответить.

Платье оставляет плечи открытыми. Жесткий корсетный лиф собран из вытянутых, заостренных деталей, похожих на лепестки. Они поднимаются над грудью, обрамляя глубокий вырез, и сходятся тонкими сверкающими линиями у талии.

По бокам, чуть ниже, выступают скульптурные складки. Они делают талию еще тоньше.

Но больше всего поражает юбка.

Длинные нити бисера и прозрачных бусин спускаются почти до пола, открывая мои длинные ноги при движении. Под ними угадывается короткая основа, а впереди проходит высокий разрез. По бокам мерцающие пряди становятся длиннее, собираются в небольшой шлейф и ложатся на пол.

Я чуть поворачиваюсь.

Свет пробегает по платью от лифа до самого подола.

— Оно… — начинаю я.

— Да, — отвечает Хлоя.

— Ты даже не знаешь, что я собиралась сказать.

— Знаю. И если там было слово «

слишком

», можешь не продолжать.

Смотрю на отражение.

Платье роскошное.

Не просто красивое — такое, которое хочется рассматривать, замечая новые детали. И оно на мне.

Мне трудно это совместить.

— Я собиралась работать, — говорю наконец.

Хлоя встречается со мной взглядом в зеркале.

— Красиво одетым людям тоже разрешают работать.

Я смеюсь, и от этого становится немного легче.

Люсьен предусмотрел и обувь. Серебряные босоножки на шпильках подходят идеально.

Застегиваю тонкие ремешки и выпрямляюсь.

Теперь я еще выше.

На секунду приходит знакомая мысль: буду возвышаться над половиной гостей, некуда деть руки, придется следить за каждым шагом.

Потом снова смотрю в зеркало.

Нет. Сегодня я не стану сутулиться только потому, что заняла чуть больше пространства.

Собираю волосы в пучок, оставляя две передние пряди у лица. Надеваю серьги Нолана.

Хлоя отступает на шаг.

— Все. Больше ничего не трогай.

Я осторожно касаюсь одной серьги.

— Даже волосы?

— Особенно волосы. А то они зацепится за блеск, и мне нужно будет заново наносить тебе помаду.

Перед выходом фотографирую платье в зеркале и отправляю снимок Люсьену.

«Я до сих пор не верю, что это мне. Спасибо за такой невероятный подарок. В нем невозможно не чувствовать себя особенной».

Ответ приходит, когда я убираю свое черное платье в чехол.

«Вот и договорились. Не забудь сегодня получить удовольствие от вечера».

Смотрю на сообщение и улыбаюсь.

Хлоя заканчивает грандиозные сборы себя самой. Она ко всему относится с широким размахом.

Платиновые волосы, длинные и гладкие, падают на спину почти до талии — уложены так, что ни одна прядь не смеет выбиться. Платье на ней смелое и сложное: темный, будто графитовый, лиф с мягкими складками, перехваченный у талии широким лаковым ремнем, и длинная струящаяся юбка, что перетекает из глубокого винного в более сливовый оттенок. Разрез почти до бедра, при каждом движении открывает ногу, и ткань идет волнами, как вода.

На ногах — тонкие винные босоножки с ремешками и мелкой фурнитурой. Хлоя поправляет ремень, проводит ладонью по подолу и наконец оборачивается ко мне с видом человека, который только что закончил важнейшее в жизни дело.

Мы с ней приезжаем в галерею вместе.

Она еще в машине отвечает на два сообщения, уточняет время прибытия гостей и кому-то напоминает, что дополнительные места в зоне отдыха должны быть готовы до начала основной программы.

У входа ее встречает сотрудница площадки.

— Я тебя найду, — говорит Хлоя мне и сразу уходит с ней в зал.

Я остаюсь на секунду возле гардероба.

Поправляю сумку в руке.

Потом поднимаю голову.

И улыбаюсь.

Галерея готова.

Совсем.

Без коробок у стен, временных проводов и защитных покрытий. Свет ложится на работы именно так, как мы обсуждали. Цветы не закрывают обзор, люди свободно проходят между объектами, нигде не образуются тесные скопления.

Из соседнего зала доносится музыка.

Официант проходит мимо с подносом бокалов.

Я медленно иду дальше.

Еще недавно здесь спорили о расположении табличек.

Теперь гости останавливаются у картин, разговаривают, фотографируют, улыбаются друг другу.

Получилось.

Гораздо красивее, чем я успела представить.

Макса я замечаю возле входа в главный зал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На нем атласный костюм цвета холодного неба переливался при каждом шаге, будто жидкий металл. Пиджак с широкими острыми плечами сидел на нем дерзко и чуть небрежно, руки были спрятаны в карманах свободных брюк со стрелками. Под пиджаком черная двубортная рубашка с блестящими пуговицами добавляла образу глубины и сдержанной строгости.

Потом он замечает меня и оборачивается.

Открывает рот.

Закрывает.

— Что? — спрашиваю я.

Макс оглядывается, словно ищет кого-то за моей спиной.

— Мне нужно предупредить службу безопасности.

— Зачем?

— У нас в экспозиции появился ранее незаявленный объект.

Смеюсь.

Он подходит ближе и оглядывает платье, не скрывая восхищения.

— Эва. Я сейчас попробую сказать что-нибудь нормальное.

— Не перенапрягайся.

— Ты потрясающе выглядишь.

От его внезапно серьезного тона я смущаюсь сильнее, чем от шуток.

— Спасибо. Ты выглядишь невероятно стильно.

Макс поправляет лацкан.

— Я старался. Но теперь понимаю, что зря.

Он действительно меня удивил. Раньше в его образах была сдержанность и комфорт. Сейчас видно, что костюм явно дизайнерский, и на этот вечер он собирался не 15 минут.

— Я так понимаю, прибавку можно больше не обсуждать?

Оборачиваюсь на голос Алека.

Они с Ридом подходят к нам со стороны входа.

Рид идет чуть впереди, в темно-синем костюме глубокого, почти ночного оттенка. Пиджак сидит на нем безупречно, под ним черная рубашка с расстегнутым воротом. Он держит руки в карманах, и в этой расслабленной уверенности есть что-то хищное. Черные пряди, в которых на свету проскальзывал синеватый отлив, небрежно зачесаны назад, на щеках легкая небритость, а взгляд тяжелый и внимательный.

Алек рядом с ним выглядит почти беззаботно. Молочный льняной пиджак мягко ложится на плечи, под ним легкая светлая рубашка, расстегнутая слишком низко. Широкие шоколадные брюки в едва заметную полоску придают образу расслабленную небрежность. Волосы у него заметно отрасли, он стал еще больше похож на брата. Лицо открытое, дерзкое, и в уголке губ прячется ленивая усмешка.

Алек смотрит на мое платье, потом выразительно поднимает брови.

— Ты уже всю потратила.

— А я не знала, что сотрудников отдела продаж зовут на подобные мероприятия.

Он прижимает ладонь к груди.

— Удар ниже пояса.

— Ты первый начал.

— Старший брат в руководстве и лучшая подруга среди организаторов дают определенные бонусы.

Алек обнимает меня, осторожно, чтобы не задеть бисер.

Тихо говорит возле уха:

— Правда очень красиво.

Я сжимаю его руку.

— Спасибо.

— А еще…

— Алек, дай ей хотя бы ответить, — спокойно перебивает Рид.

Брат отступает, подняв ладони.

Рид смотрит на меня.

На этот раз я не пытаюсь угадать, слишком ли нарядно одета.

— Ты прекрасно выглядишь, Эва.

— Спасибо.

Его взгляд переходит на зал.

— И здесь все получилось.

Мне почему-то хочется поблагодарить еще раз.

Но к нам уже подходит Джеймс Прескотт.

Он в замечательном настроении.

Это видно еще до того, как он начинает говорить.

— Вот вы где. Я как раз хотел собрать вас вместе.

Пожимает руку Риду, здоровается с остальными.

— Невероятный вечер. Гости в восторге. Несколько человек уже спросили, кто занимался организацией.

Макс улыбается.

Хлоя, успевшая подойти к нам, незаметно выдыхает.

— Спасибо вам, — продолжает Джеймс. — За внимание к деталям и за то, что все это выглядит так легко. Хотя я прекрасно понимаю, сколько работы стоит за этой легкостью.

Я смотрю на ребят.

На усталую, довольную улыбку Хлои.

На Макса, который наконец перестал проверять телефон.

— Пожалуйста, не проведите весь вечер на посту, — добавляет Джеймс. — Выпейте шампанского. Посмотрите выставку. Сегодня вы это заслужили.

Его окликают из соседнего зала.

Он еще раз благодарит нас и возвращается к гостям.

Алек провожает его взглядом.

— Приятный человек. Особенно последняя часть речи.

Анжелика появляется почти сразу после его ухода.

Телефон у нее в руке, лицо сияет.

— У нас выполнен план по охватам.

Хлоя поворачивается к ней.

— Уже?

— Да. За первые полтора часа. И публикации продолжают выходить.

Анжелика показывает экран Риду.

Он просматривает цифры и кивает.

— Отлично. Спасибо. Проверь, пожалуйста, у видеографов, сняли ли они общие планы и несколько обзорных проходов по залам. Нам нужны материалы для портфолио проектов и будущих заказчиков.

— Хорошо. Сейчас уточню.

Когда она уходит, Рид убирает руки в карманы и смотрит на нас.

— Хорошо поработали. Все.

Макс чуть склоняет голову, принимая похвалу с преувеличенным достоинством.

Рид не реагирует.

— Теперь действительно можно отдохнуть.

Потом поворачивается ко мне.

— И отдельно спасибо тебе, Эва. Ты собрала свою часть работы и не потеряла из виду общий результат. Сегодня это особенно заметно.

Я чувствую, как теплеет лицо.

— Спасибо.

На секунду не знаю, куда смотреть.

Хлоя касается моего локтя, улыбается.

Макс поднимает бокал.

Алек глубоко вздыхает.

— Можете сколько угодно отвешивать ей комплименты, но прямо по курсу человек, которого она сейчас будет рада видеть больше нас.

Я оборачиваюсь раньше, чем успеваю сделать вид, что это не так.

Нолан идет к нам через зал.

Его белый костюм словно светится в полумраке коридора. Свободный двубортный пиджак сидит на нем нарочито небрежно, полы распахнуты, а под ним — ничего, кроме загорелой смуглой кожи и тонкой золотой цепочки. Широкие брюки мягко струятся при каждом шаге, а белые кроссовки завершают этот почти дерзкий, безупречный образ.

Он здоровается со всеми.

Благодарит Рида, Макса, Хлою.

Говорит что-то о гостях, об отличных отзывах, о том, как хорошо все работает.

Я слышу каждое слово.

Но одновременно замечаю, как его взгляд снова и снова возвращается ко мне.

Наконец он оказывается рядом.

— Можно я украду Эву?

— У нее, между прочим, есть собственное мнение, — отвечает Алек.

Нолан смотрит на меня.

Протягивает руку.

Я вкладываю в нее свою.

— И она не любит, когда о ней говорят в третьем лице.

Алек подмигивает.

— Тогда вопросов не имею.

Нолан ведет меня в зал, где художник прямо во время вечера собирает единую работу из отдельных элементов.

Мы останавливаемся чуть в стороне.

Неподалеку гости наблюдают, как на большом основании постепенно складывается композиция. Кто-то фотографирует, кто-то негромко обсуждает детали.

Нолан поворачивается ко мне.

Теперь смотрит открыто, не пытаясь одновременно поддерживать разговор с остальными.

— Ты невероятная.

Улыбаюсь.

— Макс уже предлагал включить меня в экспозицию.

— Понимаю его.

Он чуть отступает, не отпуская моей руки.

Я двигаюсь, и бисер на платье отзывается тихим шелестом.

Нолан замечает.

— Роскошно, Эва. Очень под стать этому вечеру.

— Подарок Люсьена. За помощь с проектом.

— Он прекрасно тебя увидел.

От этих слов мне становится особенно приятно.

Нолан подходит ближе.

— Твоя рабочая часть уже закончилась?

— Да. Твой отец официально разрешил нам отдыхать и наслаждаться вечером.

— Значит, сейчас ты гостья?

Я отвечаю коротким наклоном головы.

Он задумчиво смотрит на мои губы.

— Тогда уточню. Мне все еще нужно соблюдать ваш рабочий кодекс этики или я уже могу поцеловать свою возлюбленную?

Я стараюсь сохранить невозмутимое лицо.

— Это возможно. Хотя я не уверена, насколько этично целовать одного из представителей заказчика непосредственно на—

Нолан не дает мне закончить.

Притягивает ближе к нему и целует своим теплом.

Я улыбаюсь ему в губы.

Потом перестаю пытаться договорить.

Кладу свободную руку ему на плечо.

Вокруг продолжается вечер.

Играет музыка.

За нашими спинами разговаривают гости, в соседнем зале кто-то танцует. Художник добавляет новую деталь к своей работе.

Но я больше ни за чем не слежу.

Не проверяю время.

Не ищу взглядом Хлою.

Сейчас у меня нет ни одного пункта в списке дел.

Только Нолан, его руки на моей спине и поцелуй, который мне больше не хочется прерывать.

Глава 25

Рид находит меня возле входа в маленький зал.

— Есть минута?

Я сразу выпрямляюсь.

— Что-то случилось?

— Нет. Наоборот.

Он смотрит на мой телефон, который я все еще держу в руке.

— Можно больше не проверять рабочий чат.

Улыбаюсь и убираю его в сумку.

Рид останавливается рядом. Некоторое время мы смотрим на гостей: кто-то фотографирует работы, кто-то разговаривает с художниками. Официант меняет опустевшие бокалы на подносе.

Все продолжается без моего участия.

— Ты хорошо справилась, Эва.

Поворачиваюсь к нему.

— Спасибо.

— Не только сегодня. На всем проекте. Ты слышала замечания, предлагала решения и доводила их до результата. С тобой можно работать, не проверяя каждый шаг.

От этих слов мне почему-то становится теплее, чем от всех сегодняшних комплиментов платью.

— Мне было важно не подвести вас.

— Не подвела.

Он чуть улыбается.

— Рад, что Алек три года назад привел к нам домой такой бриллиант.

На секунду я совсем теряюсь.

Рид замечает и, кажется, решает меня спасти.

— Возьми на понедельник выходной.

— Правда?

— Как следует отдохни. Скоро начинаем работу по Остину, там спокойных дней будет немного.

Я моргаю.

— Начинаем?

Он смотрит на меня.

Потом понимает.

— Ты еще не видела письмо?

Качаю головой.

— Они согласились подписать договор. Не стали ждать финального этапа презентации.

— Рид…

— Да.

Я улыбаюсь.

Потом еще шире.

— Серьезно?

Он довольно улыбается, и я, не успев подумать, обнимаю его.

На мгновение Рид замирает.

Потом осторожно касается моей спины.

— Это невероятно, — говорю я, отстраняясь. — Прости. Я просто…

— Все в порядке.

— Так. Видимо, на дворе конец света.

Мы оба поворачиваемся.

Алек стоит в нескольких шагах и смотрит на брата с преувеличенным потрясением.

— Рид обнимается. Добровольно. При свидетелях.

— Ты что-то хотел? — спрашивает Рид.

— Убедиться, что это мой брат.

Я начинаю смеяться.

Рид качает головой, но уголок его рта дергается.

— Мне пора. Эва, еще раз спасибо.

— Хорошего вечера.

Он прощается с нами и уходит.

Алек провожает его взглядом.

— Нужно было сфотографировать.

— Не смей.

— Поздно. В памяти уже сохранил.

Мы медленно идем по галерее.

Теперь я могу задержаться у работы, которая мне нравится, не объясняя себе, зачем остановилась. Алек рассказывает о забавном разговоре с одним из гостей, я — о письме по Остину.

Он радуется так искренне, будто договор подписали лично с ним.

— Вот видишь. А ты переживала.

— Я еще не перестала.

— Знаю. У тебя это фоном.

Слегка толкаю его плечом.

В соседнем зале замечаю Нолана.

Он разговаривает с парой гостей. Слушает мужчину, потом что-то отвечает женщине, и та смеется.

Я невольно замедляю шаг.

Алек смотрит на меня.

— Никогда не видел у тебя такого взгляда.

— Какого?

— Эва.

— Что?

Он улыбается.

— Ладно. Не буду заставлять тебя признаваться под давлением.

Опускаю глаза, но улыбку спрятать уже не получается.

Несколько шагов идем молча.

— Он сказал, что любит меня, — произношу я.

Алек больше не шутит.

— А ты?

Провожу пальцами по ремешку сумки.

— Я не ответила.

— Не смогла или не захотела?

Думаю.

— Не смогла.

Он кивает.

— А чувствуешь?

Я снова смотрю на Нолана.

— Возможно. Просто мне страшно. Я раньше ничего такого не испытывала. Иногда кажется, что все слишком быстро.

Алек некоторое время молчит.

— Чувства вообще плохо соблюдают расписание.

Улыбаюсь.

— Это твой профессиональный вывод?

— Многолетние наблюдения. Кому-то нужны месяцы, кому-то годы, чтобы рассказать, что у него в сердце. Ромео и Джульетта вообще за несколько дней успели прожить целую драму.

— Не самый обнадеживающий пример.

— Согласен. Финал брать не будем.

Смеюсь, а он мягко касается моего локтя.

— Я к тому, что регламентированных сроков нет. Не нужно говорить раньше, чем почувствуешь. Но и запрещать себе только потому, что страшно, тоже не нужно.

Смотрю на него.

Алек становится серьезнее.

— Ты как никто достойна любви и заботы, Эва. Рискни. Позволь себе любить.

Потом чуть склоняет голову.

— Только обо мне не забывай.

Обнимаю его за руку.

— Не получится.

— Хорошо. Я бы все равно напоминал.

Нолан подходит через несколько минут.

— Какие у вас планы дальше?

Алек сразу отпускает мою руку.

— Я только проводил Золушку до принца. Моя работа здесь закончена.

— Алек…

— Что? Карета на месте, платье есть. Даже туфли пока обе.

Он целует меня в висок, прощается с Ноланом и уходит, прежде чем я успеваю придумать ответ.

Нолан смотрит ему вслед с улыбкой.

Потом поворачивается ко мне.

— Устала?

— Немного.

— Могу отвезти тебя домой, или поедем ко мне?

Ответ приходит легко.

— К тебе.

Его водитель отвозит нас к нему.

Дверь за нами закрылась, и дом Нолана наполнил меня своей тишиной — теплой, пахнущей деревом, кофе и его одеколоном, который я заметила с прошлых визитов. Я добралась до прихожей первой и, наконец, позволила себе то, о чем мечтала последние пару часов: наклонилась и потянулась к ремешку.

— Стой, — Нолан придержал меня за локоть. — Ты так и равновесие потеряешь.

— Я справлюсь.

— Давай помогу.

Он подвел меня к креслу у стены, нажал мне на плечо — мягко, но так, что спорить расхотелось, — и сам опустился на корточки передо мной. Поддел ремешок ногтем, расстегнул пряжку, вытянул шпильку и поставил ее на пол рядом. Вторую снял так же аккуратно, как будто это была хрупкая вещь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом взял мою стопу в ладонь и начал разминать икру.

Я смотрела на него сверху и чувствовала, как внутри что-то тает. Подушечки его пальцев шли по мышце медленно, глубоко, до самого места, где собирается усталость, и от этого по ноге растекалось тепло, и хотелось закрыть глаза.

— Ты высоко дышишь, — заметил он, не поднимая головы. — Корсет не пережимает? Можем ослабить.

— Нет, — я мотнула головой. — Дело не в платье. Просто рядом с тобой я теряюсь. Как будто забываю, как дышать ровно.

Он поднял на меня взгляд. Улыбнулся уголком рта.

— Хорошо.

Нолан выпрямился, взял меня за подбородок и поцеловал. Сначала нежно — долго, вдумчиво, как будто пробовал на вкус. Потом глубже, и я услышала свой вздох, который он забрал себе.

— Хочешь шампанское? — спросил он, отстранившись. — И закуски. У меня есть сыр, виноград, кажется оставался инжир.

— Нолан.

— Ммм?

— Можно я сначала в ванную? Освежиться.

— Конечно. — Он махнул рукой в сторону коридора. — Иди в гостевую спальню, там ванна, никто не помешает. Расслабься, полежи, не торопись. Я быстро приму душ, потом занесу тебе одежду и оставлю на кровати — сойдет?

— Сойдет.

— Тогда занимайся собой, а я займусь нарезками. Как раз шампанское успеет охладиться.

Ванная была большой и почему-то очень уютной: светлый камень, мягкий свет, полка с полотенцами, сложенными так ровно, что жалко было трогать. Я заперла дверь, выдохнула и начала выпутываться из платья. Корсет не хотел поддаваться, молния шла с трудом, и я поняла, что дышать мне мешало не оно, а Нолан. Его близость, его руки, его спокойный голос.

Вода пошла прохладная, и это было правильное решение. Она смыла с кожи весь вечер — паркет, духоту зала, чужие взгляды, — и оставила только дрожь. Но дрожь не утихла. Наоборот, стала заметнее, как будто внутри что-то стучало и просилось наружу.

Я смыла косметику, распустила пучок и долго стояла, глядя на себя в зеркало. Господи, Эва, отпусти контроль хоть ненадолго.

Потом взяла полотенце, обмоталась и поняла, что накинуть на себя что-то еще не готова. Совсем.

Так, в одном полотенце, которое еле-еле прикрывало ягодицы, я и пошла на кухню.

Свет там был приглушенный, только над столешницей. На столе уже тарелки с сыром, фруктами и хлебом. Нолан стоял у холодильника спиной ко мне, и я сразу увидела, что он уже успел сходить в душ: волосы взъерошенные, влажные на затылке, белая футболка, серые хлопковые шорты. Обычный. Домашний. И от этого — еще более невыносимый.

Он услышал шаги и обернулся не сразу.

— Ты как-то быстро, — сказал он, не поворачиваясь. — Не нашел ничего в твоем стиле, так что мои футболка и спортивные брюки станут твоими компаньонами на вечер.

— Ладно.

Он закрыл холодильник, обернулся — и остановился.

Просто замер, глядя на меня. На полотенце. На плечи. На распущенные влажные волосы.

— Вот это, — наконец выговорил он, — мне нравится гораздо больше.

Я подошла. Между нами было три шага, потом два, потом ни одного.

— Все хорошо? — тихо спросил он.

— Лучше, чем когда-либо.

Я поцеловала его. Обеими руками обняла за шею, вжалась, почувствовала сквозь футболку его тепло, потом отстранилась на ладонь и сказала то, что держала в себе весь вечер:

— Я тебя люблю.

Нолан замер. Удивление у него на лице было настоящим — он моргнул, как будто не расслышал.

— Эва...

— И знаешь, что еще. Ты как будто вернул мне искру. Ту, которую я уже считала потерянной. — Я положила ладонь ему на грудь. — Спасибо.

Он не стал отвечать словами. Поцеловал. Сначала медленно, потом глубже, потом так, что у меня подкосились колени. И тогда он подхватил меня за бедра, приподнял — легко, будто я ничего не весила, — и усадил на кухонный стол. Сам встал между моих ног, и полотенце полностью оголило мои ноги.

Столешница была холодная, а его руки — горячие, и от контраста меня повело. Я сжимала его плечи, блуждала пальцами по его коже, и каждый вдох между поцелуями становился все короче.

Нолан вдруг замедлился. Уперся лбом мне в висок и выдохнул.

— Дай мне немного прийти в себя.

— Зачем?

— Потому что, если так пойдет дальше, я уже не смогу остановиться.

— Не хочу, чтобы ты останавливался.

— Эва. Ты сидишь на моем столе в полотенце. Ты хоть представляешь, как соблазнительно ты выглядишь?

Я откинула голову и посмотрела на него из-под ресниц — как умею, когда хочу что-то получить.

— Я хочу тебя, — сказала я. — Во всех смыслах. Так что продолжай.

— Это правда не обязательно сегодня, если ты не—

Я не дала ему договорить. Поцеловала — прямо в середину фразы. А когда отпустила, сказала:

— Займись со мной любовью. Я на все сто процентов уверена, что хочу тебя.

Он смотрел на меня еще секунду. Потом улыбнулся — так, как будто сдался.

— Ну раз ты

так

просишь.

И вернулся к моим губам. Пошел вниз: по шее, к ключице, в ложбинку между грудей — полотенце разошлось еще сильнее, и ему это, кажется, нравилось больше всего на свете.

— Ты, — пробормотал он куда-то мне в кожу, — самое аппетитное, что вообще было на этом столе.

Потом подхватил меня за бедра, и я инстинктивно обхватила его ногами, и он понес меня в спальню. Мимо гостиной, через коридор. Шампанское так и осталось не открытым.

В спальне горел только ночник — маленький, на тумбочке, — и через незадернутое окно в комнату просачивался свет города, полосами ложился на кровать. Нолан поставил меня на ноги возле постели и почти не разорвал поцелуй. Я нащупала край его футболки и потянула вверх. Он помог, стянул через голову, отбросил. Грудь — теплая, широкая, знакомая уже по прошлому разу, но теперь все было иначе. Теперь мы знали, куда идем.

Он взялся за полотенце и медленно размотал его. Оно упало.

— Какая ты красивая, — сказал Нолан очень просто. Без нажима, без комплимента в голосе. Просто факт.

Он поцеловал меня, прижал к себе, и я почувствовала низом живота, как он упирается в меня через шорты — твердо, требовательно.

— Устраивайся, — шепнул он.

Я забралась на кровать, легла, подтянула колени. И стала смотреть, как он снимает шорты, потом боксеры. Как забирается следом, как матрас прогибается под его весом.

Мой взгляд сам сполз ниже, и я не стала делать вид, что не смотрю.

— Ты выглядишь великолепно, — сказала я.

Нолан коротко рассмеялся и опустился надо мной. Навис на локтях. Поцеловал.

Потом спустился. Взял в рот одну грудь, потом вторую, прикусил сосок — и я вскрикнула, и он сделал это еще раз, уже мягче. Пошел ниже. Поцеловал пупок, и от этого стало щекотно и одновременно невыносимо.

Он вернулся к моим губам, а рукой опустился между ног. Надавил — там, где все уже собралось в один горячий комок. Я выгнулась.

Пальцы скользнули ниже, и он начал двигаться — по кругу, плавно, а потом чуть сильнее. Я слышала свои стоны и уже не пыталась их сдерживать.

А потом он придавил сильнее и осторожно ввел один палец внутрь.

Я нахмурилась. Не от боли — от ощущения. Что-то новое, тесное, будто в меня входит не воздух, а он сам.

— Тише, — Нолан поцеловал меня в висок. — Это я тебя немного подготовлю. Тебе некомфортно?

— Все хорошо. Просто... странно.

— Странно — это нормально.

Он не стал спешить. Двигался внутри медленно, находил места, о существовании которых я даже не подозревала, а большим пальцем продолжал кружить сверху, и я почувствовала, как снова поднимается та самая волна. Она шла изнутри, от его пальца, росла, ширилась, и когда лопнула, я вцепилась в его плечо и глухо простонала ему в шею.

Он держал меня, пока дрожь не отпустила. А потом потянулся к тумбочке, выдвинул ящик, достал презерватив.

Шорох упаковки. Он сел на колени между моих ног, и я смотрела, как он разворачивает и надевает, и почему-то именно в эту секунду мне стало по-настоящему страшно.

Нолан, наверное, это прочитал на моем лице. Наклонился, погладил меня по бедру.

— Смотри на меня, — сказал он. — Хорошо?

— Хорошо.

Он лег сверху, устроился, прижался к моему входу — и толкнулся.

Вошел неглубоко. Я почувствовала, как меня растягивает, как тело медленно сдается, и это было так странно, что я перестала дышать.

Он вышел и вошел снова. Чуть глубже.

Еще раз. Еще.

А потом вошел до конца — и я почувствовала давление. Не боль. Плотное, полное, твердое ощущение того, что он теперь внутри целиком, до самого конца, и меня как будто заполнили до краев.

— Сильно больно? — выдохнул он, замирая. Голос у него был сорванный.

— Нет, не больно. Только... чувствую тебя.

— Дыши. Просто дыши.

Я вдохнула. Потом еще раз. И тело отпустило, и стало не так тесно, и я поняла, что могу двигаться навстречу.

Он начал двигаться — плавно, ровно, длинными движениями, не торопясь, будто давая мне запомнить каждое. И это было хорошо. Так хорошо, что я вцепилась ему в спину и обхватила ногами.

Потом толчки стали сильнее. Он нашел ритм, и я подхватила его, и комната начала наполняться звуками: его дыхание, мое, влажный шлепок их тел, скрип кровати.

— Так нормально, тебе приятно? — спросил он, и я поняла, что он правда ждет ответа.

— Да. Хочу больше.

Он перекатился, увлекая меня за собой, и мы оказались на боку, лицом к лицу, нога перекинута через его бедро. Он вошел снова — под другим углом, — и я вскрикнула, потому что там стало совсем иначе, глубже, точнее. Мы двигались медленно, глядя друг на друга, почти в упор, и от этого было даже более неловко, чем от всего остального, и я не могла отвернуться.

Потом он снова подмял меня под себя. Подтянул мои бедра себе на колени, и вошел глубже, чем раньше, и толчки стали резче, ритмичнее, и с каждым следующим у меня из горла вырывался звук.

— Эва, — выговорил он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня. — Господи, Эва.

И в какой-то момент волна снова поднялась — уже третья за вечер, и самая большая. Она собиралась где-то там, где он был, и я почувствовала, как все внутри стягивается вокруг него.

— Нолан, я...

— Давай, — он ускорился. — Давай вместе.

Он толкнулся последний раз, глубоко и сильно, и я рассыпалась. Меня накрыло, затрясло, и я крикнула его имя. Нолан дернулся следом, застонал — глухо, мне в шею, — и прижал меня к себе всем телом, так крепко, что я перестала понимать, где его дыхание, а где мое.

Долго мы не двигались. Только сердца — оба, слишком быстрые, слишком громкие.

Он вышел аккуратно. Убрал презерватив, отбросил в сторону мусорной корзины, потом вернулся и лег рядом, подтянув меня себе на грудь.

И начал гладить. Просто так. По груди, по животу, по ребрам — медленно, кончиками пальцев, будто заново меня изучал.

— Больно? — спросил он тихо.

— Нет. Совсем.

— Хорошо.

Я лежала на его плече, слушала, как успокаивается его сердце, и чувствовала удивительное спокойствие. Как будто внутри меня навели порядок. Как будто все, что было сжато, дрожало и просилось наружу, наконец нашло, куда выйти.

— Ты как? — Нолан поцеловал меня в макушку.

— Как будто меня только что переставили на правильное место.

Он тихо засмеялся, и от этого смеха по его груди пошла вибрация, и мне стало еще теплее.

Он дотянулся до одеяла, натянул его нам на ноги. Выключил ночник, и в комнате остался только свет города полосами на потолке. Мы лежали и говорили о чем-то незначительном — про открытие, про его ранние звонки, про то, что шампанское так и не выпито, — и слова становились все короче, все медленнее.

Некоторое время мы еще лежим без сна. Я слушаю его дыхание, чувствую теплую ладонь у себя на животе.

— Я люблю тебя, — говорю тихо.

Теперь слова даются легче.

Нолан целует меня в волосы.

— Я люблю тебя.

Последнее, что я помню, — как его рука на моем животе поднялась и опустилась вместе с моим дыханием, а потом замерла.

Мы уснули так, как есть. Кожа к коже. Его ладонь на мне. Мои волосы у него под подбородком.

Глава 26

Я проснулась от того, что постель рядом была пустой.

Тело помнило вчерашнее — не болью, а странной, почти неприличной легкостью. Я потянулась, чувствуя, как простыня скользит по голой коже, и улыбнулась в потолок, как идиотка.

С кухни доносилось шипение масла и тихое бормотание Нолана.

Я натянула первую вещь, которая попалась под руку — его футболку, серую, с растянутым воротом. Трусы искать было лень, штаны тем более.

Босая, я вышла на кухню.

Нолан стоял у плиты, спиной ко мне, и лопаткой переворачивал омлет. Лопатки у него двигались, когда он тянулся за солью, и я засмотрелась на это так, будто не видела мужчину впервые в жизни.

— Доброе утро, — сказала я.

Он обернулся, и его лицо сделалось таким, будто я вошла с букетом.

— Доброе, — сказал он. Потом посмотрел на мои ноги, потом выше, и я поняла, что он все понял про футболку и отсутствие всего остального. — Ты вообще собираешься одеваться в моей квартире?

— Посмотрим.

— Меня устроит, если ты всегда будешь только в моей футболке. Достань, пожалуйста, стаканы, — он кивнул на верхнюю полку шкафа. — Смузи почти готов.

Стаканы стояли высоко, на самой верхней, куда я дотягивалась только на цыпочках. С моими почти метр восемьдесят это было непривычно высоко. Я потянулась, вытянув руку, и почувствовала, как футболка поползла вверх по спине — сначала чуть-чуть, потом до поясницы, потом выше, пока прохладный воздух не лизнул голые ягодицы.

За спиной стало тихо.

— Ты специально? — спросил он.

— Клянусь, нет.

Он подошел. Без спешки, шаг за шагом, и я слышала его затылком. Руки легли по обе стороны от меня — ладони на столешницу, предплечья по бокам, — и меня накрыло его теплым телом, еще не остывшим от плиты, пахнущим маслом и сном. Ловушка. Самая лучшая ловушка в моей жизни.

Он прижался губами к низу моей шеи, туда, где кожа тонкая и отзывается мурашками до самых пяток. Поцеловал один раз, второй, чуть прикусил.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он в шею. — После вчерашнего. Ничего не болит?

Я замерла со стаканом в руке. Я читала истории про ужасы: что будет больно, что будет саднить, что на следующий день ты ходишь, как будто тебя разобрали и собрали неправильно. Я готовилась к худшему.

— Знаешь, — сказала я, — вопреки всем страшным историям... хорошо. Правда хорошо. Ничего не болит.

Он выдохнул мне в затылок — с облегчением, как будто держал это в себе с самого утра.

— Слава богу.

— Ты переживал?

— Я вчера полчаса лежал и слушал, как ты дышишь, чтобы понять, не мучаю ли я тебя.

Я засмеялась, и от смеха футболка задралась еще выше.

Нолан наклонился, развернул меня, взял за бедро и аккуратно, медленно поднял мою правую ногу, положив ее на край гарнитура. Столешница была холодной под пяткой, и от этого контраста низ живота стянуло. Я стояла раскрытая, на одной ноге, держась за полку, и чувствовала себя одновременно нелепо и совершенно правильно.

За спиной шорох ткани — он спустил штаны. Потом тишина, а потом его пальцы, влажные, коснулись меня между ног. Он провел ими медленно, вдоль складок, размазывая, изучая, как будто ему все еще не верилось, что это можно. Я услышала свой собственный вздох и удивилась ему.

— Ты настоящий наркотик — с этими словами он вошел одним резким толчком.

Я вцепилась в полку обеими руками, стакан звякнул. Вчера было первым разом, растянутым, осторожным, полным остановок и вопросов. Сегодня было иначе — он вошел весь, до конца, и я почувствовала, как он заполняет меня целиком, до того места, где кончается мое тело и начинается он.

Первые движения были медленными. Он держал меня за ноги, подтягивая на себя, и с каждым толчком моя поднятая нога съезжала по столешнице, а пятка скользила по гладкому краю. Потом он нашел ритм, и я перестала считать.

Футболка собралась у меня под мышками. Его губы опять нашли мою шею, потом плечо, потом мочку уха — он целовал все, до чего дотягивался, и дышал громко, прямо мне в волосы.

— Эва, — сказал он, и это было не имя, а что-то другое. Признание.

Я не могла ответить. Только подавалась назад, навстречу, и слушала, как шлепается его кожа о мою.

Он ускорился. Я почувствовала, как внутри все подтягивается в тугой узел, как он растет и растет, и когда он наконец лопнул, у меня подкосилась единственная опорная нога. Нолан придержал меня за талию, вжался глубже и застонал мне в затылок, и я почувствовала, как он выходит — резко, тепло, — и как горячее брызгает мне на поясницу, на голую спину, между лопаток.

Мы оба замерли. Плита продолжала шипеть. Где-то за окном проехала машина.

— Омлет горит, — сказала я.

— Да и черт с ним.

Он отпустил меня, и я медленно опустила ногу. Колени были как ватные.

В душе я стояла долго, под почти горячей водой, смывая с себя утро. Между ног было липко и хорошо. Я вымыла голову, намылилась дважды, и все равно, когда вышла, кожа пахла им.

Он ждал на кухне с двумя тарелками. Омлет действительно подгорел по краю, но Нолан щедро залил его кетчупом и сделал вид, что так и задумано. Смузи он все-таки взбил — в два стакана, тех самых, с верхней полки.

Мы ели молча, то и дело поглядывая друг на друга и отводя глаза, как школьники.

— Пойдем гулять? — спросил он, доедая.

— Пойдем, — сказала я.

И мы пошли — по улице, под утренним солнцем, держась за руки, и я все думала, что вот это, оказывается, и есть счастье: не что-то большое и громкое, а горячая еда, простая футболка и человек, который спрашивает, не болит ли у тебя что-нибудь.

Выходные мы провели у него, наслаждаясь друг другом. Но как бы сильно Нолан меня не отговаривал, я напросилась вернуться домой.

— Цветку на моем окне придется заказывать панихиду, если я не вернусь.

— Так и знал, что в рейтинговой таблице я иду после него, — драматично заявляет мой парень.

Нолан отвозит меня домой и дает наставление как следует отдохнуть,

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В понедельник я все-таки не еду в офис.

Хотя дважды открываю рабочую почту. На третьей попытке приходит сообщение от Рида.

Люцифер:

Выходной предполагает отсутствие ответов на письма, Эва.

Смотрю на экран.

Я:

Я только читала.

Ответ появляется почти сразу.

Люцифер:

Это тоже считается.

Откладываю телефон.

Через минуту он вибрирует снова.

Макс Брэдфорд:

Если он написал тебе про выходной, не спорь. У него сегодня хорошая статистика обнаружения нарушителей.

Улыбаюсь.

Я:

Ты тоже отдыхаешь?

Макс Брэдфорд:

Теперь да.

Завариваю чай и устраиваюсь у окна. Впервые за долгое время свободный день не кажется промежутком, который срочно нужно заполнить чем-нибудь полезным.

Глава 27

Во вторник на моем столе лежит распечатанный договор по Остину.

Останавливаюсь возле него, даже не сняв сумку.

На последней странице — подписи. Настоящие.

Такой проект выпадает один на миллион, и наша команда вытянула этот билет.

Провожу пальцем по краю бумаги.

— Не исчезнет.

Поднимаю голову.

Алек стоит с двумя стаканами лимонада. Один протягивает мне.

— Я тоже проверил.

— Ты уже видел?

— Я работаю в продажах. Иногда нам разрешают смотреть договоры.

Беру лимонад, мысленно похвалив друга, что он не принес кофе.

— Спасибо.

Он наклоняет голову на листы.

— Поздравляю.

Улыбаюсь.

— Еще рано. Мы только начинаем.

— Можно порадоваться до того, как ты придумаешь себе следующую причину переживать.

Смеюсь и наконец снимаю сумку.

На совещании Рид распределяет задачи по проекту Остина.

Теперь все звучит иначе.

Не «

если согласуют

».

Не «

можно будет предложить

».

Есть сроки, ответственные и первый рабочий этап.

Я делаю пометки, пока Макс объясняет, какие данные нам понадобятся и что получится собрать автоматически.

— Эва, коммуникационную часть ведешь ты, — говорит Рид. — Согласования пока через меня, но встречи по своему направлению можешь планировать самостоятельно.

Несколько секунд смотрю на него.

— Хорошо.

Макс придвигает ко мне распечатку. На свободном поле нарисована маленькая акула.

Сжимаю губы, чтобы не рассмеяться.

Рид замечает.

— Что-то хотите добавить?

— Нет, — отвечаем мы с Максом одновременно.

Он смотрит на нас с укором, но продолжает совещание.

У меня появляется собственный график встреч. Не список поручений от Рида, а расписание, которое я составляю сама.

На первом звонке я дважды проверяю, включен ли микрофон. На втором уже не думаю об этом. К третьему понимаю, что могу задавать уточняющие вопросы, не извиняясь за каждый.

После одного из обсуждений клиент пишет:

«Спасибо, Эвелин. Теперь последовательность работы понятна».

Я перечитываю короткое письмо.

Потом закрываю его и возвращаюсь к документу.

Подготовка, точнее

оперативная

подготовка благотворительного вечера приходит в наш рабочий чат в четверг.

Хлоя сразу присылает несколько вопросов по гостям и площадке.

Макс отвечает первым:

«Пенной вечеринки не будет».

Следом появляется сообщение Рида:

«Рад, что этот вопрос уже решен».

Я смеюсь прямо за столом.

Потом открываю вложение. Список партнеров, предварительная программа, задачи агентства.

Среди участников — компания Прескоттов.

Телефон почти сразу загорается. Видимо рассылка ушла на всех гостей вечера.

Нолан:

Вижу, скоро снова встретимся на работе.

Я:

Надеюсь, в этот раз ты не будешь мешать сотрудникам выполнять обязанности.

Нолан:

Смотря какие сотрудники.

Я:

Очень ответственные.

Нолан:

Тогда придется дождаться конца вечера.

В пятницу мы ужинаем у меня.

Нолан привозит еду, а я заранее убираю со стола рабочие бумаги, чтобы не повторить наш разговор со схемами до полуночи.

Он замечает стопку на подоконнике.

— Домашнее задание?

— Это только его часть.

Рассказываю ему про Остин. Про первые встречи. Про то, как на одном звонке человек десять минут объяснял мне задачу, а потом выяснилось, что мы обсуждаем разные версии документа.

Нолан слушает, иногда задает вопросы.

Мне нравится, что можно говорить с ним не только о нас.

— Ты стала увереннее, — замечает он.

Пожимаю плечами.

— Я все еще волнуюсь.

— Это не одно и то же.

Задумываюсь.

Он прав.

Я действительно переживаю перед встречами. Но больше не думаю, что любой вопрос обязательно покажет, насколько мало я знаю.

— А у тебя как с европейской площадкой? — спрашиваю я.

Нолан ставит бокал на стол.

— Двигается. Пока много согласований.

— Наша схема с художниками выдержала встречу с цифрами?

Он улыбается.

— Я еще разбираюсь.

— Если понадобится посмотреть вместе, скажи.

Нолан касается моей руки.

— Скажу.

Я начинаю рассказывать про Макса, который прислал мне документ с картинкой акулы. Нолан смеется. Говорит, что я симпатичнее.

Позже, когда мы убираем тарелки, он задерживает меня возле раковины и обнимает сзади.

— Я соскучился.

Поворачиваю голову.

— Мы весь вечер вместе.

— Знаю.

Оставляю полотенце на столешнице и разворачиваюсь в его руках.

— Я тоже.

Мой парень занял все пространство, этот запах, как занял и саму кухню: прислонился к столешнице, поставил меня между своих ног, и теперь мне некуда идти, и я не хочу никуда идти.

Поцелуй получается длинным. Он не спешит, и это хуже всего, потому что от неспешности у меня начинает дрожать все: колени, руки, дыхание. Пальцы у меня на его затылке, и Нолан тихо мычит мне в губы.

Тяну за футболку, нахожу горячую золотистую кожу под ней, провожу ладонями по груди. Он выдыхает через нос и прикусывает мою нижнюю губу, и я чувствую, как все во мне стягивается в одну точку.

— Нолан.

— Ммм.

— Пойдем.

— Куда? — спрашивает он, хотя прекрасно знает.

— Здесь недалеко. Буквально четыре шага налево.

— Это в спальню?

— Это в спальню.

Нолан берет меня за талию, разворачивает к кровати и прижимает. Его руки идут под мою футболку — вверх, по спине, потом вперед, и он накрывает ладонями грудь через тонкую ткань, и я выгибаюсь ему навстречу.

— Сними, — говорю я.

Он стягивает футболку через голову, и я остаюсь в лифчике и домашних шортах, и это, пожалуй, менее соблазнительно, чем кружево, но Нолан смотрит так, будто перед ним сцена из кино.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Иди сюда.

Он садится на край кровати, ставит меня между колен, и расстегивает лифчик — ловко, с первого раза, застежка спереди, и он говорит «

о, удобно

», и от этого я краснею, как дура. Лямки сползают, он их снимает, откладывает в сторону и берет мою грудь в ладони, а потом наклоняется и целует между ними, и в ложбинку, и в висок, когда поднимается обратно.

Мои пальцы находят пуговицу его джинс. Расстегиваю, тяну молнию. И когда тяну — задеваю, и чувствую через ткань, какой он твердый, и он резко втягивает воздух.

— Ты издеваешься, — говорит он.

— Немного.

Нолан поднимается, снимает джинсы сам. Затем стаскивает с меня шорты вместе с трусиками, и я стою перед ним в одних носках, и говорю «

носки тоже

». Парень притягивает меня и усаживает к себе на колени, и я обхватываю его ногами, и теперь между нами только его боксеры.

И я тянусь рукой вниз. Просовываю пальцы под резинку и обхватываю его.

Нолан выдыхает — длинно, сдавленно. Теплый. Тяжелый. Большой у меня в ладони, и я обхватываю плотнее и провожу вверх-вниз, и он запрокидывает голову.

— Осторожно, — говорит Нолан, — а то я кончу прямо сейчас, и это будет стыдно.

— Не будет.

— Будет.

Он берет мою руку и убирает, а сам тянется между моих ног. И вот тут я перестаю быть спокойной.

Пальцы находят меня — уже влажную, уже раскрытую, — и скользят по всей длине, снизу вверх, и я вцепляюсь ему в плечо. Он находит то место, где собралось все, и надавливает, и описывает круги, и я слышу свой стон и не узнаю его.

— Вот так? — спрашивает Нолан.

— Да. Да, вот так.

Он вводит один палец, и я сажусь на него глубже, и от этого становится тесно и правильно. Двигается внутри, а большим пальцем продолжает снаружи, и я начинаю сама подмахивать бедрами, это неприлично, и мне плевать.

— Нолан, давай.

— Давай, — соглашается он и садится выше, подтягивая меня к себе. — Только ты ляжешь.

Он разворачивает меня, укладывает на спину, подтягивает подушку мне под голову. Тянется к карману джинсов, берет квадратик, разрывает зубами, раскатывает — быстро, привычно, — и я смотрю на это, и внутри поднимается та самая дрожь, которая просится наружу.

Нолан ложится между моих ног. Прижимается. И входит.

Медленно. Он снова осторожничает, хотя уже не первый раз, и от этой осторожности хочется плакать и одновременно торопить его.

— Весь, ты нужен мне полностью, — я начинаю умолять.

Нолан толкается до конца, и я чувствую давление — знакомое, плотное, то самое, которое уже стала узнавать, — и тело отпускает, и он это чувствует и начинает двигаться.

Плавно. Ровно. Долго.

Я обхватываю его ногами за спину и тяну на себя.

— Сильнее.

Нолан приподнимается на локтях, находит другой угол — и толчки становятся резче. Кровать скрипит по-другому, ритмично, и это самый громкий звук в квартире, и мне кажется, что соседи снизу все слышат.

Моя рука сползает вниз, между нами, и я касаюсь себя там, где он входит, — чувствую, как растянута, как он двигается внутри, и это ощущение изнутри и снаружи одновременно сносит мне голову.

— Хорошо? — выдыхает он.

— Да. Не останавливайся.

Он ускоряется. На лбу скапливается капля пота, лицо сосредоточенное, и он смотрит на меня не отрываясь, и это отдельное удовольствие — быть такой нужной.

Волна поднимается. Собирается внизу живота, тянет все выше, стягивает.

— Нолан, я сейчас кончу, — говорю я.

— Давай.

Еще несколько движений — и меня накрывает. Она идет изнутри, раскатывается, трясет, и я вскрикиваю и выгибаюсь под ним, и Нолан толкается глубже, прижимает меня к матрасу и держит, пока волна не проходит.

Он кончает почти сразу за мной. Коротко, сдавленно, с рычанием где-то в горле, и падает мне на грудь всем весом, и мне тяжело, и я не хочу, чтобы он вставал.

Долго мы дышим. Потом он выходит, убирает презерватив и ложится рядом. Я утыкаюсь носом ему в шею. Мокрые от пота, оба. Мой торшер горит, и в окно кто-то идет мимо, и свет от фонаря ползет по потолку, и мне кажется, что теперь все в порядке.

— Твоя квартира маленькая, — говорит Нолан куда-то мне в макушку, — но такая компактная.

— В свое время это был единственный вариант для переезда в Сиэтле.

— Я не жалуюсь.

— Главное, что в итоге мы в одной постели.

Он обнимает меня крепче.

Глава 28

Я прихожу в офис раньше обычного.

В почте уже есть ответ по Остину и уточненная программа благотворительного вечера.

Открываю календарь.

Переношу одну встречу, добавляю время на подготовку, отмечаю вопрос, который нужно обсудить с Хлоей. В этот раз личный. Хочу организовать для Нолана свидание, нужна консультация эксперта.

Рядом останавливается Рид.

— Доброе утро.

— Доброе.

Он смотрит на экран.

— Успеваешь?

На этот раз я сначала проверяю список.

— Да. Но по мероприятию мне понадобится помощь с партнерскими материалами.

— Подключи Хлою. Если объем окажется больше, скажи.

Рид идет дальше.

Через несколько минут появляется Макс. Кладет на край моего стола пакетик кислых яблочных мармеладок.

— Откуда ты узнал, что я такие люблю? — спрашиваю я. — Даже Алек не посвящен в данную гастрономическую тайну.

Макс пожимает плечами.

— Не знал. Они у меня в запасах лежат. В очень больших количествах. Рад, что угадал.

Улыбаюсь и открываю пакетик.

— Удачный выбор.

Он кланяется и идет к Риду.

Я заглядываю в кабинет Мерсера с папкой под мышкой примерно через час.

Друзья стоят у стола с бокалами в руках. На лице у Макса такая улыбка, будто он только что узнал, что человечество полностью отменило бумагу и перешло на электронику.

— Я что-то пропустила? — спрашиваю я. — У кого-то день рождения?

— Лучше, — говорит Макс.

Рид поднимает бокал.

— Договор с командой из Остина зарегистрирован. Первый платеж прошел.

На секунду я просто смотрю на него.

— Уже?

— Сегодня утром, — отвечает Рид. — Проект оплачен.

Макс протягивает мне бокал.

— С этим контрактом мы сможем расширить компанию. Выйти на другой уровень.

Принимаю бокал.

— Тогда поздравляю вас обоих. Это огромная победа.

Мы чокаемся. Виски обжигает горло, но я не спешу ставить бокал. Радость за них кажется такой простой и правильной, что хочется задержать ее еще на минуту.

Макс опирается на край стола.

— Кстати, завтра на благотворительный вечер можно взять родителей. Компания выделила билеты для близких сотрудников и частично компенсирует дорожные расходы. Ты приведешь своих?

Моя улыбка немного гаснет.

— Нет.

— Почему? — Макс говорит без нажима, просто заинтересованно. — Было бы здорово познакомиться с ними. Посмотреть, кто тебя вырастил.

— Макс, — негромко перебивает Рид.

Он знает, что этой темы я избегаю. В его голосе нет упрека, только осторожное предупреждение.

Я ставлю бокал на стол.

— Мои родители погибли, когда мне было пятнадцать. Я не хотела бы это обсуждать.

Макс сразу меняется в лице.

— Эва, прости. Я не знал. Это ужасно. Мне жаль, что тебе пришлось расти в детском доме.

На секунду я молчу.

А потом смеюсь.

Не потому, что смешно. Просто вся сцена кажется настолько нелепой, что смех вырывается сам.

— Не переживай. Детского дома не было. У меня был опекун, но он занятой человек и завтра не придет.

— Эва, я правда…

— Все хорошо, Макс.

Говорю это слишком быстро.

Рид замечает. Он знает, как мне неприятно, когда разговор задерживается на этой теме, поэтому спокойно переводит его на дела: спрашивает Макса о последних приготовлениях к завтрашнему вечеру, меня — о папке. Постепенно разговор снова становится обычным.

До благотворительного вечера остается меньше суток, поэтому мы обсуждаем последние детали.

Зона для детей сотрудников уже подготовлена: материалы привезли, ведущая подтвердила время, а Хлоя прислала финальный план рассадки. Макс сверяется со списком гостей и рассказывает, как завтра будет устроено движение между залами.

— Главное, не забыть про боковой проход, — говорит он. — Там будет слишком тесно, если все одновременно пойдут к стойке регистрации.

— Я проверю, — отвечаю я.

— Ты и без того завтра весь вечер будешь носиться по залам. Будешь лавировать между гостями, как маленькая балерина, только без пачки и под музыку потяжелее.

Макс усмехается, явно не вкладывая в слова ничего особенного.

Но в голове будто щелкает выключатель. Последние дни легкости и жизни сегодняшним моментом тают мгновенно.

Моя маленькая балерина.

Голос Ричарда звучит так отчетливо, словно он стоит прямо за моей спиной.

Посмотри видео, Эвелин. Ничего страшного. Просто смотри.

Я не хочу смотреть.

Ты должна знать, как все устроено.

На экране чужие движения, чужая кожа, кадры, которые ребенку не следует видеть. Я отворачиваюсь, но он возвращает мое лицо к телефону.

Не отворачивайся, когда я с тобой разговариваю.

Воспоминание исчезает — и тут же приходит другое.

Невероятная девочка, подойди ближе.

Он стоит слишком близко. Его голос тихий, почти ласковый.

Ты совсем выросла. Кожа у тебя такая гладкая.

Я пытаюсь вдохнуть.

Воздух не проходит.

Станцуй мне, моя маленькая балерина.

Комната становится слишком яркой, слишком тесной. Стол перед глазами будто отодвигается, а пальцы немеют.

— Эва? — голос Рида доходит издалека. — Ты меня слышишь?

Пытаюсь ответить, но получается только короткий звук.

Рид оказывается рядом и осторожно поддерживает меня за локти.

— Посмотри на меня. Эва, ты здесь. Ты в кабинете. Слышишь?

Сердце бьется так быстро, что каждый удар отзывается болью.

Макс ставит передо мной стакан воды.

— Что сделать? — спрашивает Рид. — Как тебе помочь?

— Алек, — выдыхаю я.

Слово дается с трудом. Воздуха не хватает.

Рид сразу поворачивается к Максу.

— Найди Алека. Срочно.

Рид помогает мне сесть в кресло, остается рядом, но не прикасается без необходимости.

— Постарайся дышать вместе со мной. Медленно. Не надо глубоко, просто медленно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он показывает вдох и выдох.

Я пытаюсь повторить.

Слезы уже текут по щекам, но постепенно кабинет перестает качаться. Голос Рида становится различимее. Свет больше не режет глаза так сильно.

— Хорошо, — говорит он. — Ты справляешься.

Я не чувствую, что справляюсь.

Но продолжаю дышать.

Дверь открывается, и в кабинет входит Алек.

Увидев меня, он сразу оказывается рядом.

Опускается на колени и обнимает, осторожно, но крепко.

— Я здесь, — шепчет он. — Ты в безопасности. Я рядом.

Я хватаюсь за его рубашку.

— Я… я только ненадолго отпустила контроль, — говорю сквозь сбившееся дыхание. — И все… все вернулось.

— Знаю. Тише. Я рядом.

Он гладит меня по спине.

— Он у себя дома. А ты здесь, со мной. С Ридом. С Максом. Никто не даст тебя в обиду.

Рид и Макс стоят рядом. Они стараются не показывать тревогу, но я вижу, что не понимают, что произошло.

— Скажи, чем помочь, — просит Рид.

Алек поднимает на него глаза.

— Отвези нас ко мне. Там мы побудем вдвоем. Ей будет спокойнее.

Рид кивает сразу.

— Конечно.

Макс подает мою сумку. Алек не отпускает меня, пока я не встаю. Потом обнимает за плечи и ведет к выходу.

Я сижу на заднем сиденье, прижавшись к Алеку.

Он держит меня за руку и иногда тихо повторяет, что мы уже едем домой.

Рид ведет машину молча.

Уличные огни скользят по окну, расплываясь в длинные полосы. Напряжение постепенно уходит, оставляя после себя тяжелую усталость.

Я кладу голову Алеку на плечо.

— Все хорошо, — говорит он.

Хочу ответить, но слова вязнут.

Сквозь дрему слышу, как Рид спрашивает:

— Ты уверен, что мне все еще не нужно знать подробностей? Это совсем не похоже на «

мы справимся сами

».

Алек не сразу отвечает.

— Все сложно.

— Ты это и раньше говорил. Но одно дело не говорить о ее прошлом, другое — наблюдать острую паническую атаку среди рабочего дня.

Чувствую, как тело Алека напрягается.

— Алек, вам всего по двадцать лет, — Рид продолжает. — Не хочешь делиться со мной, расскажите маме, или предложи Эве обратиться к специалисту. Но с этим нужно что-то делать.

— Сейчас ей нужно только прийти в себя.

Я хочу открыть глаза, высказаться, но не могу.

Силы уходят.

Алек крепче обнимает меня, и я проваливаюсь в сон.

Глава 29

Эвелин, пятнадцать лет

У крыльца Ричард задерживается, пропуская меня вперед.

Над дверью висят разноцветные флажки. На каждом — по букве. Я читаю надпись не сразу, будто надеюсь, что слова сложатся во что-то другое.

«

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ

».

Опекун ставит мой чемодан на ступеньку и поворачивается ко мне.

— Ну вот, Эвелин. Теперь можешь чувствовать себя как дома.

Смотрю на флажки, потом на него.

— Почему мне не дали забрать мои вещи?

Он берет чемодан.

— Все необходимое здесь.

— Но мои вещи остались в доме родителей.

На секунду его лицо становится непроницаемым.

— Не стоит сейчас об этом беспокоиться. Сначала нужно освоиться.

Он открывает дверь.

Я еще раз смотрю на надпись.

Домой

.

Слова кажутся чужими. Как и сам дом, как и мужчина, который забрал меня из больницы. За последние дни я успела услышать, что родители погибли, что теперь все будет иначе, что мне нужно держаться и быть сильной.

Никто не объяснил, почему все произошло так быстро.

Никто не спросил, готова ли я уехать из своего города, школы и жизни, которую знала.

Я переступаю порог.

Ричард ведет меня наверх, к комнате в конце коридора.

Внутри все чисто и аккуратно. Светлые стены, узкая кровать, шкаф, письменный стол и небольшая лампа. Постельное белье — бледно-голубое, с мелким рисунком.

Вещи, которые выбрали для меня, пока я лежала в больнице.

— Соседка помогла, — говорит Ричард. — Мисс Гувер. Очень милая домохозяйка. Она знала, что нужно девушке твоего возраста.

Касаюсь покрывала.

— Спасибо.

— Сегодня вечером придут несколько моих знакомых. Коллеги, соседи. Все хотят познакомиться с тобой.

Смотрю на чемодан у двери.

— Когда я смогу навестить могилы родителей?

— Обсудим это позже.

— Но когда?

Ричард смотрит на меня.

Он ничего не говорит резкого. Не повышает голос. И все же в его молчании есть что-то холодное, отчего я чувствую себя так, словно задала неуместный вопрос.

— А пока освойся, Эвелин, — произносит он наконец. — Тебе нужно отдохнуть.

Он выходит, оставляя дверь открытой.

Я остаюсь стоять посреди комнаты.

Все здесь на своих местах.

Кроме меня.

К вечеру дом наполняется голосами.

Ричард представляет меня всем как Эвелин. Его дочь.

Люди подходят по очереди, улыбаются, пожимают мне руку. Говорят, что рады познакомиться, что я могу обращаться к ним за помощью, что теперь у меня есть близкие рядом.

Я отвечаю так, как меня учили: благодарю, улыбаюсь, не перебиваю.

— Какая ты красивая, Эвелин.

— Совсем бледненькая, — замечает одна женщина. — Ей нужно больше гулять и хорошо кушать.

— Она очень худая, — соглашается мужчина, которого Ричард представил коллегой.

Кто-то спрашивает, скучаю ли я по старой школе.

Кто-то — чем любила заниматься.

Кто-то говорит, что Ричард наверняка позаботится, чтобы мне здесь было хорошо.

Вопросы приходят один за другим. Я отвечаю коротко, стараясь не смотреть на часы.

Мне говорят комплименты, но я не знаю, как их принимать.

Они все смотрят на меня с добротой и любопытством, а я все еще не могу поверить, что родителей больше нет. Что не вернусь в свою комнату. Что не увижу друзей в коридорах школы. Что мои вещи остались там — вместе с прежней жизнью.

Я не знаю, куда она делась.

Мне не объяснили, почему никто не позволил мне вернуться за ней.

Когда гости уходят, я помогаю Ричарду собрать чашки и тарелки.

Он складывает их на поднос.

— Хорошо, что все смогли прийти и познакомиться с тобой.

Ставлю чашку на край стола.

— Ричард, пожалуйста. Я хочу навестить могилы родителей.

Он не отвечает.

— И я хочу понять, что случилось с моими вещами. С домом. С моей школой. Все так резко отвернулись от меня, будто я больше не имею права ничего спрашивать.

Ричард продолжает собирать посуду.

Я сглатываю.

— Словно от Эвелин Ре…

— Ты теперь ФЛЕТЧЕР.

Он произносит это громко.

Чашка у меня в руках едва не выскальзывает.

Впервые с больницы его лицо меняется. Исчезает спокойное выражение, которым он встречал гостей. Он смотрит на меня так, будто наконец перестал притворяться.

Ричард ставит поднос на столик и садится в кресло.

— Подойди сюда.

Я остаюсь на месте.

— Эвелин. Подойди.

В его голосе нет просьбы.

Медленно подхожу, но не слишком близко.

Ричард откидывается на спинку кресла и рассматривает меня.

— Я понимаю, что тебе очень хочется увидеть, где похоронены родители. Я доволен, что ты рассказала о своем желании.

Мои пальцы сжимаются.

— Когда я смогу туда поехать?

— Я решу.

— Вы говорили, что мы обсудим это позже.

— Именно. Позже.

Он делает небольшую паузу.

— Ты умная и талантливая девочка. Думаю, уже поняла, что теперь все будет иначе. Театр можно закончить.

Не понимаю, о чем он.

Он продолжает, не отводя глаз:

— Ты принадлежишь мне, Эвелин. Целиком и навсегда, — его рот разъезжается в страшной улыбке. — Полностью

моя

.

Он проводит языком по зубам.

— Я буду решать,

что

ты можешь делать,

о чем

можешь просить и

с кем

можешь говорить. Правила устанавливаю я.

Мне становится трудно дышать.

Ричард кладет руку на подлокотник кресла.

— И я решу, когда ты увидишь своих родителей.

— Почему вы так со мной разговариваете?

На лице у него появляется новая тонкая улыбка.

— А теперь станцуй для меня.

Я не сразу понимаю услышанное.

— Что?

— Ты не ослышалась. Я прошу тебя станцевать.

В груди поднимается ярость — горячая, почти спасительная.

— Нет. Я не буду делать ничего из того, что вы просите.

Монстр подносит руку к лицу и теребит подбородок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Было глупо думать, что ты сразу выполнишь мою просьбу.

Второй рукой он тянется к карману и достает кулон. На тонкой цепочке висит стрекоза.

Я узнаю его. Это украшение подарил папа маме на годовщину их совместной жизни.

— Отдай его мне! — я не сдерживаю злость.

— Всенепременно. Как только ты станцуешь для меня.

— Проблемы со слухом? Повторю. Я. Не. Буду.

Чудовище подрывается с кресла. Бросает кулон на пол и одним тяжелым нажимом ноги превращает мамино украшение в горстку пыли.

Меня прошибает током.

Разворачиваюсь и бегу к входной двери.

Тяну за ручку.

Заперто.

— Откройте!

Дергаю снова, сильнее.

— Помогите! — кричу я, ударяя ладонью по двери.

Тишина.

Собственный голос возвращается ко мне эхом из прихожей.

Я вдруг понимаю: никто меня не слышит.

Ричард подходит сзади и хватает меня за ворот футболки. Я резко оборачиваюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко.

— Отпустите!

— Ты сама усложняешь то, что могло быть очень просто.

Он тащит меня по коридору. Я сопротивляюсь, но не могу освободиться. Он крупнее меня в несколько раз. Мы спускаемся по лестнице вниз.

У подвала нет окон.

Ричард отпускает меня у двери и указывает на маленький столик. На нем стоит колокольчик.

— Когда будешь готова станцевать, позвони в него.

Я смотрю на колокольчик.

Потом на него.

— Вы не можете так со мной поступать.

— Могу. И буду, пока ты не научишься слушаться. А так как мы не ограничены временем, это может продолжаться очень долго.

Он закрывает дверь.

Раздается щелчок замка.

Я стою в темноте и слушаю, как его шаги удаляются наверх.

Только тогда до меня по-настоящему доходит: флажки на крыльце были не приветствием. Они означали, что теперь меня отсюда не выпустят.

Глава 30

Просыпаюсь резко, словно падаю с высоты.

Несколько секунд не понимаю, где нахожусь. Незнакомый потолок, полоска света на стене, чужое одеяло. Сердце колотится, и я дергаюсь, пытаясь сесть.

— Эва. Все хорошо.

Алек рядом. Он садится на край кровати и осторожно гладит меня по спине.

— Ты у меня дома. В безопасности.

Смотрю на него, и комната постепенно возвращается на свое место. Я в кровати своего лучшего друга.

Кабинет Рида. Паника. Машина. Алек, который держал меня за руку всю дорогу.

— Ты проспала как младенец, — говорит он. — Даже не проснулась, когда я уронил пульт.

— Ты уронил пульт?

— Неважно. Главное, что он пережил.

Я выдыхаю и понемногу расслабляюсь.

Алек встает.

— Завтрак готов. Пойдем?

Квартира у него такая, как всегда: свежая, светлая и уютная. В гостиной приоткрыто окно, на кухне пахнет цитрусами и печеньем. На столе стоят тарелки, рядом — миска с фруктами.

Все обычное.

Именно поэтому я чувствую себя здесь спокойнее.

Мы садимся напротив друг друга. Алек подвигает ко мне чашку, ждет, пока я сделаю несколько глотков.

Потом откладывает вилку.

— Эва, нам все-таки нужно поговорить о вчерашнем.

Пальцы сами собой сжимаются вокруг чашки.

— Я знаю.

— Раньше я не требовал от тебя объяснений, на которые ты не была готова. Не буду и сейчас заставлять говорить больше, чем ты можешь. Но панические атаки случаются все чаще. И теперь другие люди становятся свидетелями твоей боли.

Опускаю взгляд.

Алек говорит тихо, без обвинения. От этого еще труднее отмахнуться.

— Ты однажды дала мне совет, — продолжает он. — Сказала, что вдвоем не всегда можно справиться с такой болью. Что иногда нужно позволить другим помочь.

— Это не одно и то же.

— Тогда объясни мне. Пожалуйста. Я люблю тебя, Эва. Мне больно смотреть, как больно тебе, и притворяться, что все в порядке.

Хочется ответить. Рассказать хотя бы часть.

Но от стыда и страха мысли путаются. Злюсь на себя за то, что даже с Алеком не могу быть честной.

— Я могла бы рассказать, — говорю наконец. — Хотела бы. Но если хоть кто-нибудь узнает от меня что-то о Ричарде, наш уговор перестанет иметь силу.

Алек хмурится.

— Что включает в себя этот уговор?

Делаю глубокий вдох.

— Он сказал, что в мой двадцать первый день рождения расскажет, где похоронены родители. Если я буду выполнять его условия и не расскажу никому, что происходит.

На кухне становится тихо.

Алек не перебивает.

Я понимаю, что уже сделала шаг туда, откуда не вернуться. Произнесла вслух то, что столько лет держала запертым.

Он медленно откидывается на спинку стула.

— Он тебя шантажирует.

Я не спорю.

— И не думаю, что все закончится твоим днем рождения, — продолжает Алек. — Пока Ричард считает, что у него есть власть над тобой, он будет заставлять тебя ждать. И вообще не факт, что он когда-нибудь скажет правду. Он явно не в себе.

Он смотрит на меня пристально.

— Почему соседи ничего не сделали?

— Потому что он все разыграл безупречно. Для всех он был идеальным человеком: забрал сироту, дал ей дом, позаботился о ней. Улыбался, помогал, говорил нужные слова. А дома снимал маску.

Челюсть Алека напрягается.

— Он бил тебя?

— Нет.

Он застывает, словно не ожидал такого ответа.

— Наказывал — да. Жестоко. Хватал, тряс. Но не бил. Тогда это могли заметить.

Алек отворачивается и с силой сжимает руки.

Некоторое время молчит. Потом снова смотрит на меня, уже осторожнее:

— Он прикасался к тебе так, как опекун не должен прикасаться?

Из глаз потекли слезы, но я не всхлипываю. Только сильнее стискиваю чашку.

— Он никогда не насиловал меня, — и на выдохе говорю, — Физически. Но его слова и поступки… Он делал со мной то, что взрослый не должен делать с ребенком. Черт, да ни с одним даже взрослым человеком нельзя поступать так.

Я смотрю на потолок и пытаюсь проморгаться.

— Это тоже было насилием. Жестоким. Только от него не оставалось следов, которые можно было показать кому-то.

Алек медленно выдыхает через нос.

— Не представляю, как мне теперь спокойно жить, зная это. И не понимаю, как ты вообще можешь думать о том, чтобы вернуться к нему, а не пойти в полицию и все рассказать.

Слова звучат резко, но я знаю, что он говорит из страха за меня.

— Это тяжело, — отвечаю. — Но представь: если бы ты не знал, где похоронен твой отец. Если бы у тебя была хоть крошечная надежда когда-нибудь узнать. Ты бы совсем не рассматривал возможность пойти на сделку с дьяволом?

Алек молчит.

Я тоже.

Тишина тянется, пока кофе остывает в чашках.

Наконец он плавно выдыхает и, будто пытаясь вернуть разговору немного воздуха, говорит:

— С твоими аргументами, как всегда, тяжело спорить.

Уголки моих губ приподнимаются.

— Я старалась.

— Ты все еще не решила, ехать ли к нему на день рождения?

Смотрю на стол.

— Раньше я бы не задумываясь сказала, что вернусь. Это казалось единственным способом узнать, где родители. Но теперь я старше. У меня есть счастливые воспоминания — вы, работа, Нолан.

Его имя произносить легко. Даже сейчас.

— Я не могу просто отгородиться от Ричарда и сказать «

нет

». Это может быть единственный шанс добраться до правды.

Алек крутит чашку в руках.

— Тогда, может, я попробую помочь.

Поднимаю на него глаза.

— Как?

— Поискать информацию. Не только в открытых источниках.

— Я много раз пыталась. Ничего не нашла.

— Попробую проверить закрытые базы. Компьютер Макса может помочь.

Я сразу напрягаюсь.

— Нельзя никому говорить. Совсем никому.

— Не буду. Я воспользуюсь его компьютером как инструментом — и только. У Макса защита такая, что он, кажется, проверяет даже свои пароли на прочность. Никакие личные данные ему не нужны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Смотрю на Алека. Он не говорит, что все точно получится. Не обещает невозможного. Просто предлагает попробовать.

— Ладно, — говорю я. — Но, пожалуйста, осторожно.

— Как всегда.

— Я очень надеюсь, что осторожнее, чем в тот раз, когда Аманда застала тебя с презервативами, которые ты стащил у Рида.

Алек стонет и закрывает лицо ладонью.

— Я думал, мы никогда не будем это вспоминать.

— А потом она прочитала тебе лекцию про пестики и тычинки.

— Вот именно.

— Довольно подробную, насколько я помню.

— Я был слишком молод, чтобы задавать уточняющие вопросы.

Смеюсь. Он тоже, хотя и качает головой.

Напряжение немного отпускает.

Алек поднимается и собирает чашки.

— Ладно, тебе пора привести себя в порядок.

Я моргаю.

— Зачем?

— Я обещал Нолану вернуть тебя до благотворительного вечера.

Вскидываю голову.

— Нолану? Я ему не написала!

— Я написал. Вчера, когда мы с Ридом увезли тебя из офиса. Сказал, что ты очень устала. Он не стал расспрашивать, но взял обещание позаботиться.

Облегчение перемешивается с чувством вины.

— Я совсем забыла…

— Ты ни перед кем не обязана отчитываться за то, что тебе плохо.

Он забирает мою чашку и ставит в раковину.

— Поднимайся, собирайся. Нолан скоро заедет за тобой. А тебе еще нужно нарядиться и снова покорить всех в галерее.

Смотрю на него.

— Ты думаешь, я смогу пойти?

Алек подходит ближе и обнимает меня.

— Решать тебе. Если захочешь остаться, останешься. Если захочешь поехать на вечер — я помогу тебе собраться. Только не делай вид, что с тобой ничего не произошло.

Прижимаюсь к его плечу.

— Хорошо.

Алек отстраняется, заглядывает мне в лицо и кивает в сторону лестницы.

— А теперь вперед. Нолан ждет, а ты обещала всем снова их покорить.

На этот раз я встаю сама.

Глава 31

Алек

После разговора с Эвой я долго не мог прийти в себя.

Стоило закрыть глаза, как я снова слышал ее слова:

он хватал меня, тряс… делал со мной то, что взрослый не должен делать с ребенком.

Я не знал, что именно сделал бы, окажись Ричард Мразь Флетчер передо мной. Но придумал десятки вариантов — от того, чтобы просто ударить его, до того, чтобы стереть с лица земли все, что ему дорого. Ни один не казался достаточным.

Но Эва просила осторожности. И, как бы сильно меня ни разрывало изнутри, нельзя было превратить ее страх в еще одну причину для тревоги. Я не мог действовать так, чтобы лишить ее последней надежды узнать о ее родителях. Поэтому сделал единственное, что мог: выслушал ее и предложил поискать информацию.

На благотворительный вечер, как и все члены команды, я приехал заранее. Эва выбрала платье, в котором, как и всегда, выглядела сногсшибательно: строгое черное, облегающее фигуру и плавно расширяющееся к полу. Высокая горловина переходила в асимметричную драпировку, обрамляющую шею и одно плечо, а второе оставляя открытым. Длинный шлейф мягко скользил за ней, когда она шла. В этом платье Эва была одновременно хрупкой и невероятно сильной. Черные шпильки на ее ногах отлично дополняли статный образ.

В академии она комплексовала из-за своего высокого роста. Я пришел на помощь и быстро избавил ее от предрассудка. Поведал, что уверенные в себе состоявшиеся парни не переживают о таком. Да и позвоночник скажет

спасибо

, ведь не нужно будет постоянно нагибаться.

Гости общались у столов, официанты разносили напитки, а в детской зоне ведущая помогала детям раскрашивать маски. Все шло по плану.

Эва стояла у входа в галерею. Улыбалась паре гостей.

Я не стал отвлекать ее посреди разговора. Дождался, пока гости отойдут, тогда подошел и обнял.

— Привет, Золушка.

— Я не теряла туфли.

— Пока.

Она тихо засмеялась. Хороший знак.

— Как ты? — спросил я.

Эва на миг задержала на мне взгляд.

— Лучше, чем вчера.

— Хорошо.

Я не стал задавать следующий вопрос. Просто напомнил, что она может в любой момент уйти или найти меня.

— Я могу побыть здесь, — сказала она. — Правда.

— Я знаю. А если передумаешь — просто скажи.

Она сжала мою руку. Нежно и с благодарностью.

— Скажу.

Нолана довольно быстро перехватили гости. Он поговорил с кем-то из партнеров, а затем отец позвал его к себе.

Я предложил Эве проверить детскую зону.

— Ты просто ищешь повод стащить конфету, — сказала она.

— Я не отрицаю.

Моей ошибкой было предложить проверку мелких персон. Там было шумно. Дети увлеченно раскрашивали маски. Одна девочка все никак не могла решить, какого цвета сделать свою.

— А если одну половину синей, а другую золотой? — предложила Эва.

Девочка подумала и кивнула.

— Тогда она будет похожа на луну.

— Или на очень нарядную сову, — добавил я.

Эва фыркнула, а девочка рассмеялась.

Когда та попросила помочь закрепить ленту, Эва посмотрела на меня.

— Алек, поможешь?

Я приложил руку к груди.

— Я никогда не мог отказать прекрасной принцессе.

Девочка торжественно вручила мне маску. Я завязал ленту так, что узел получился кривым, и Эва поправила его. Это заняло всего несколько секунд, но ее улыбка стала свободнее.

Макс появился у входа в детскую зону, сверился со списком гостей.

— Алек, можешь помочь мне с гостями? Нужно проверить, все ли из списка уже зарегистрировались.

— Конечно.

Конечно нет.

Я работаю в отделе продаж и посещаю подобные мероприятия, чтобы бесить брата и проводить время с подругой. Ну и возможно, чтобы налаживать контакт с противоположным, желательно раскрепощенным, полом.

Обращаюсь к Эве:

— Я скоро вернусь.

— Иди. Мы здесь справляемся.

Проверка списка заняла меньше времени, чем я ожидал.

Освободившись, я направился к бару — и сразу заметил девушку, с которой познакомился раньше. Она стояла у стойки и, похоже, уже успела привыкнуть к тому, что люди узнают ее.

— Алек, — сказала она, увидев меня. — Я думала, ты растворился среди гостей.

— Старался не отвлекать тебя от важных дел.

— Мои важные дела закончились.

Селена Моррис. Она инфлюэнсер: вела популярный блог о моде и городских событиях, публиковала фотографии с выставок и вечеров вроде этого. Ее голубое платье блестело при каждом движении, а улыбка явно обещала, что скучать она не намерена. Последнее мне подходит.

— И чем ты займешься теперь? — спросил я.

— Решу, стоит ли дать тебе еще один шанс меня развлечь.

— Непростая задача. Но я люблю вызовы.

Селена засмеялась и сделала глоток.

— Найди меня позже, Алек.

— Обязательно.

Она легко коснулась моей руки и направилась к группе гостей.

— Вижу, у тебя вечер складывается удачно.

Я обернулся. Рядом стоял Джеймс Прескотт.

— Вы только что наблюдали за мной?

— Я владелец галереи. Наблюдать за гостями — почти часть должностных обязанностей.

— Тогда вы должны были заметить, что она ушла первой.

— Я заметил. И заметил, что ты уже собираешься за ней.

Джеймс улыбнулся.

— Скоро я окажусь единственным известным холостяком в этой компании. У Алека замечена дама, у Нолана появилась милая девушка. Несправедливо.

— У вас еще есть время все исправить.

— Вот только не уверен, что хочу соревноваться с собственным сыном.

Мы оба смеемся.

В этот момент к сцене выходит Эдвард Брэдфорд. Отец Макса. Скрытный тип. Говорят, он себя неважно чувствует в последнее время, поэтому почти не посещает мероприятия компании, а дела ведут Макс и Рид.

Разговоры в зале постепенно стихают. Джеймс и я поворачиваемся к сцене. К нам присоединяется Нолан. Больно довольный, видимо уже обменялся любезностями и слюнями с Эвой.

Эдвард начинает с благодарности гостям и партнерам. Говорит о важности семьи — не только той, с которой мы связаны кровью, но и той, которую создаем в работе. О людях, без которых компания не стала бы тем, чем является. О ценных сотрудниках, о доверии клиентов и о том, что его нельзя принимать как должное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это хорошая речь. Но слишком отрепетированная.

Он говорит, что компания развивается все быстрее. Новые проекты требуют все больше сил, а он в силу возраста уже не всегда поспевает за темпом, который сам же когда-то задал.

— Максвелл, — говорит Эдвард со сцены, обращаясь к сыну. — Ты показываешь отличные результаты.

Макс поднимает бокал в его сторону. В зале аплодируют.

— Я горжусь твоими достижениями, — продолжает Эдвард. — И я горжусь тем, как ты вырос, сын.

Затем он обращается к Риду.

— В нашу первую встречу, когда Максвелл привел домой друга, я сразу заметил в Риде хватку бизнесмена. Рад видеть, как ты растешь в компании и берешь на себя новые проекты.

Рид принимает слова сдержанно, но с благодарностью.

Эдвард делает паузу.

— Я уже сказал, что не всегда успеваю за темпом. Поэтому решил передать бразды правления компанией Максвеллу, а Рида назначить ключевым партнером.

На секунду в зале воцаряется тишина.

Кажется мой брат покорил новую вершину.

Затем гости начинают аплодировать. Макс и Рид переглядываются. Хлоя хлопает рядом с ними, а несколько сотрудников поднимают бокалы.

— Вот это заявление, — говорит Джеймс.

Эдвард сходит со сцены, пожимает руки нескольким гостям и направляется к нам.

Мы обмениваемся поздравлениями и любезностями. Джеймс говорит, что удивлен таким внезапным заявлением друга.

— Они заслужили доверие, — отвечает Эдвард. — Я уверен в них.

Нолан тоже поздравляет его.

— Спасибо, что доверяете нам столько совместных проектов.

— Я слышал об открытии галереи, — говорит Эдвард. — И о молодой женщине, которая его курировала. Кажется, теперь вы с ней вместе?

Нолан улыбается.

— Да. И за это я тоже благодарен вам.

— Надеюсь однажды познакомиться с ней лично.

— Она сегодня здесь.

Джеймс смотрит на меня, потом на Нолана.

Видимо пора вмешаться.

— Эвелин, скорее всего, снова в рабочем амплуа, — говорю я. — Заводит знакомства и превращает гостей в будущих клиентов.

Эдвард смеется. Но смех обрывается. Его взгляд застывает где-то в глубине зала. Лицо резко бледнеет.

Как там снимается заклятие «Остолбеней»?

Он подносит руку ко рту и начинает кашлять.

— Эдвард? — спрашивает Джеймс.

Брэдфорд отворачивается и снова кашляет, на этот раз сильнее.

— Все в порядке, — выговаривает он. — Просто немного першит в горле.

Нолан хмурится.

— Вам нужен врач?

— Нет. Не стоит беспокоиться.

Он пытается улыбнуться, но выглядит так, словно ему хочется поскорее уйти. Эдвард прощается с нами слишком быстро и направляется к выходу.

Джеймс поворачивается к Нолану.

— Нам нужно проверить презентацию и подготовиться к выступлению. Пойдем.

— Конечно.

Они прощаются со мной и уходят.

Я остаюсь один у бара.

Поворачиваюсь — и почти сразу замечаю Селену. Она стоит у стойки, смотрит на меня поверх бокала и улыбается так, будто ждала, когда я освобожусь.

Вспоминаю ее слова:

Найди меня позже.

Не хочу больше заставлять ее ждать.

Глава 32

— Мы могли бы обсудить это напрямую с вами? — спрашивает женщина.

Она стоит рядом с мужчиной, который представился ее мужем, и держит в руках бокал шампанского. Итан и Клэр Мэдисон. Они оба выглядят чуть старше меня и очень заинтересованы тем, что я рассказываю о работе агентства.

— Сейчас я стажируюсь, — отвечаю. — Но могу организовать для вас встречу с нашей командой. Там вы обсудите задачу и поймете, какой формат сотрудничества подойдет лучше всего.

— Мы хотим работать именно с вами, — говорит мужчина. — Нам понравилось, как вы объяснили процесс. Без посредников.

На секунду теряюсь.

— Я не могу обещать, что буду вести проект самостоятельно. Но могу передать команде вашу информацию и обязательно сказать, что вы хотите встретиться со мной.

Женщина обменивается взглядом с мужем.

— Этого достаточно, — говорит она. — Мы все равно хотим начать именно с вами. Хоть с агентством, хоть вне его.

Мужчина достает визитку и протягивает ее мне.

— Позвоните, когда будет удобно.

Принимаю карточку.

— Спасибо. Я передам ее руководителям и договорюсь о встрече.

Убираю визитку в клатч. Она лежит там рядом с помадой и телефоном, но почему-то ощущается весомее, чем должна.

Макс стоит неподалеку от сцены и разговаривает с гостями. Когда появляется пауза, я подхожу к нему.

— Поздравляю с назначением.

Он улыбается, но заметно смущается.

— Спасибо. Пока пытаюсь привыкнуть к тому, как это звучит.

— Хорошо звучит. Ты заслужил.

— Надеюсь. Хотя теперь, кажется, от меня будут ждать еще больше.

— Это потому что ты справишься.

Макс опускает взгляд, пряча улыбку, и качает головой.

— Вот за это я и люблю вашу команду. Умеете поддержать, даже когда человек не просил.

К нам подходит Рид.

— И тебя поздравляю, — говорю я. Беру его за руку и мягко сжимаю. — Твои старания дали плоды.

— Спасибо.

Он отвечает пожатием, сдержанно, но тепло.

— Теперь вам обоим придется чаще выступать с речами, — замечаю я.

— К этому я пока не готов, — говорит Рид.

— Уже поздно. Повышение вступило в силу.

К нам на минуту присоединяется Алек.

— Боюсь, вынужден откланяться, — объявляет он. — Я познакомился с одной особой, и перспективы вечера заметно улучшились.

Рид даже не смотрит на него.

— Хоть что-то в этом мире стабильно. Алек нашел очередную девушку.

— Во-первых, это она нашла меня. Во-вторых, не завидуй, братишка.

Он прощается со всеми, подмигивает мне и уходит в сторону бара.

— И он даже не притворяется, что собирается вернуться, — замечает Макс.

— Зачем? — говорю я. — Он честно предупредил. В этом весь Алек. Прекрасный в своей честности и простоте.

Макс проверяет телефон.

— Мне нужно уточнить пару моментов по гостям. Оставлю вас.

Он уходит, и мы с Ридом остаемся вдвоем.

— Насколько твои ожидания от стажировки совпали с реальностью? — спрашивает Рид.

Думаю, пока он не успел перечислить все проекты и дедлайны, через которые я прошла за последние месяцы.

— Превзошла все ожидания.

Он чуть улыбается.

— Даже с рабочими чатами в выходные?

— Почти.

Рид собирается что-то сказать, но свет в зале меняется. На сцену выходит Джеймс Прескотт. Гости постепенно поворачиваются к экрану, где появляется заставка презентации нового филиала компании в Европе.

— Похоже, сейчас будет главное объявление, — говорит Рид.

Мы смотрим в сторону сцены.

Джеймс начинает с планов по расширению галереи, рассказывает о партнерах и возможностях для художников. Его речь звучит уверенно и спокойно. На экране сменяются слайды: новый зал, примерная схема работы, график мероприятий.

Потом появляется раздел о взаимодействии с художниками.

Я перестаю слышать Джеймса.

На экране — личный кабинет для авторов: продажи и начисления, доступные для просмотра в понятном формате. Календарь мероприятий, в которых художники смогут участвовать. Возможность видеть, как работы находят аудиторию, а не просто ждать отчета с цифрой в конце месяца.

Я знаю эти пункты.

Я обсуждала их с Ноланом у него дома. Мы сидели над черновиками, делали пометки, спорили о том, что художник должен получать от галереи кроме денег. Я написала на листе вопрос:

Что художник получает, кроме денег?

Смотрю на слайд, будто от одного взгляда слова могут измениться. Нолан не сказал мне, что собирается включить наши наброски в презентацию. Не предупредил, что отдал их в работу.

Может быть, он считает, что просто воспользовался хорошей мыслью. Может быть, для него это общая идея, возникшая в разговоре. Но для меня она большим. Я вложила в нее время, внимание и то, что успела понять о работе с художниками. А теперь она стоит на большом экране как часть проекта.

В груди поднимается глухая злость.

Рядом Рид слушает презентацию, ничего не замечая. Я пытаюсь сосредоточиться на его лице, на бокале в собственной руке, на музыке, которая тихо звучит между слайдами. Но внутри все уже сжалось.

Я чувствую себя использованной.

И глупой — за то, что приняла наш разговор за что-то значимое для него. Задетой — потому что мою работу не признали. Злой — потому что мне не рассказали, что эти идеи перешли в реальность.

В глазах щиплет, слезы уже близко. Я моргаю, сглатывая.

И тогда замечаю Нолана. Он стоит недалеко от сцены. На мгновение наши взгляды встречаются.

Он видит мое лицо и хмурится, будто не понимает, что произошло. В его глазах тревога. Он начинает пробираться через толпу ко мне.

Я не хочу, чтобы он подходил. Не сейчас.

— Рид, прости, — говорю я, отступая. — Мне нужно выйти.

Он оборачивается.

— У тебя все нормально?

— Да. Просто… мне нужно на воздух.

Разворачиваюсь и быстро иду в сторону выхода.

За спиной слышу, как Нолан зовет меня по имени. Не останавливаюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Визитка в клатче упирается в пальцы, когда я сжимаю его сильнее. Еще недавно я радовалась, что кто-то хочет работать именно со мной.

А теперь не могу перестать думать о том, почему любимый человек, воспользовался моей идеей так, словно меня в ней не было.

Я почти добираюсь до выхода, когда слышу за спиной:

— Эва, подожди.

Нолан догоняет меня у дверей, ведущих на улицу. Я останавливаюсь, но не поворачиваюсь.

— Что случилось? Почему ты уходишь?

— Ты серьезно спрашиваешь?

Он замолкает.

Я оборачиваюсь. В зале по-прежнему звучит презентация. За его плечом мелькают гости, на экране сменяются слайды.

— Ты взял нашу идею и представил ее как часть вашего проекта, даже не предупредив меня, — говорю я. — И дело не только в идее. Я доверяла тебе. Я думала, мы обсуждаем это вместе, а ты уже готовил презентацию и решил ничего мне не говорить.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Но не сказал ни слова.

— Эва, ты драматизируешь. Это был разговор, мы обсуждали варианты. Я не присваивал твою работу.

Слова ударяют сильнее, чем я ожидала.

— Не говори мне, что я драматизирую.

— Дослушай меня, пожалуйста. Я объясню.

— Нет. Не сейчас. Оставь меня. Мне нужно на улицу.

Я обхожу его, направляясь к дверям.

Нолан хватает меня за руку.

— Подожди!

Он тянет меня к себе, и я резко отшатываюсь. Все происходит слишком быстро: каблук скользит по полу, равновесие теряется. Я падаю, успевая выставить ладонь.

Боль простреливает запястье. На секунду вокруг все будто замирает.

— Эва…

Нолан делает шаг ко мне, но между нами сразу оказывается Рид.

— Она сказала оставить ее.

Голос Рида спокойный, но жесткий.

Нолан останавливается.

— Я просто хотел…

— Не сейчас, — повторяет Рид.

Он поворачивается ко мне и оценивает ситуацию.

— Ты ушиблась?

Рид осторожно поднимает меня. Запястье ноет, но, кажется, ничего серьезного.

Нолан стоит в стороне. Теперь его лицо изменилось — растерянность и боль сменили раздражение.

Я взглянула на него лишь мельком.

Мерсер подхватывает мой клатч, пропускает меня вперед.

Глава 33

Когда мы выходим на улицу, прохладный воздух касается лица. Только теперь я понимаю, что все это время почти не дышала.

— Поехали. Отвезу тебя домой, — говорит Рид.

Он открывает пассажирскую дверь и ждет, пока я устроюсь на сиденье.

— Хочешь, включу музыку? Можем поговорить или просто помолчать.

Я сажусь, аккуратно придерживая подол платья.

— Давай пока помолчим.

— Хорошо.

Рид не задает вопросов, пока мы выезжаем с парковки.

Проходит несколько минут. Уличные фонари скользят по стеклу.

— Можешь записать Алеку голосовое, — говорит Рид. — Он, наверное, сейчас занят своей новой знакомой, но все равно ответит, как только увидит.

Я почти улыбаюсь.

— Не хочу портить ему вечер.

Я смотрю в окно. Город скользит за окнами машины.

Что-то внутри решает заговорить вместо меня.

— Мне тяжело, когда меня не признают. Особенно люди, которым я доверяю. Я не готова спокойно принять обман, даже если кому-то он кажется незначительным.

Рид не перебивает.

— И я не ожидала этого от Нолана, — продолжаю я. — Уверена, он не хотел сделать мне больно специально. Но он не сказал мне о проекте, а когда я расстроилась, не принял мои эмоции.

— То, что он не хотел тебя ранить, не отменяет того, что тебе больно, — говорит Рид. — Ты имеешь право злиться. И имеешь право не обсуждать это с ним, пока не будешь готова.

Я сжимаю пальцы рук.

— Спасибо.

— Не за что.

Машина движется по почти пустой улице. В салоне тихо, и после шума вечера эта тишина кажется просторной.

Я поворачиваюсь к Риду.

— Ты когда-то спрашивал про моих родителей.

Он бросает на меня короткий взгляд, но не уточняет, не передумала ли я.

— Возможно даже несколько раз.

— Я не рассказывала, потому что не знала, как начать.

Рид мягко смотрит на меня, а потом снова переводит взгляд на дорогу.

— Начни с того, что тебе легче всего сказать. Если действительно хочешь поделиться.

Я долго смотрю на свои руки.

— Они были для меня всем. До того, как погибли, я не понимала, насколько мне повезло. Мама умела сделать интересным что угодно — музей, старую книгу, даже прогулку по незнакомой улице. Она учила меня смотреть внимательнее. Отец… — Я сглатываю. — Он всегда говорил, что честность важнее удобства. И что я не должна соглашаться с кем-то только потому, что у него больше власти или громче голос.

Рид молчит, давая мне продолжить.

— Они учили меня отстаивать свое мнение, но не боялись и сами менять свое, если узнавали что-то новое. И все время предлагали попробовать то, чего я раньше не делала. Даже если у меня не получалось. Особенно если не получалось.

— Вот откуда французский и знание истории искусств? — спрашивает он. — в академии их не преподают.

Медленно поворачиваю голову на него и улыбаюсь уголком рта.

— Незнание не давало покоя, да? Я тоже терпеть не могу интригу.

— Просто умею замечать полезные и уникальные вещи.

В его голосе слышится привычная суховатая шутка, и мне становится немного легче.

— Родители давали мне возможность попробовать все. Вместе с мамой мы изучали искусство. Она же учила меня французскому. Могла остановиться перед картиной и начать рассказывать о художнике так, будто тот только что вышел за кофе и скоро вернется. Даже Моне.

— Звучит так, будто она умела сделать любую историю живой.

— Именно. А папа был адвокатом. Так что мой острый язык и привычка спорить — его заслуга.