Жестокий мажор, ненавижу!. Из книги Жестокий секс с вибратором

Глава 1

Я ненавижу этот звук.

Собеседник обещает заняться этим позже, и я уже открываю рот: когда позже? Завтра? Через неделю? Но в трубке гудки. Сижу и слушаю, хотя давно пора отключиться. Может, связь оборвалась?

Убираю телефон от щеки, вытираю мокрую ладонь о колено. В тетради семь зачёркнутых имён. Последнее обвожу, потом тоже зачёркиваю, и ручка протыкает лист.

— Вика, ужинать! — кричит мама из кухни.

— Иду! — кричу слишком резко и сразу морщусь. Мама ни при чём. Выдыхаю, разжимаю сведённые пальцы. Только бы за столом голос не сорвался.

Есть не хочется с самого утра. Стоит поднести ложку ко рту, вспоминаю сумму, и всё. Двести тысяч за операцию на сердце. Даже мысленно не получается представить, откуда их взять.

Мама ковыряет остывшую гречку; вилка дрожит, постукивая о тарелку. Она замечает, куда я смотрю, и улыбается. Под глазами совсем тёмные круги. В последний приступ тоже пыталась улыбнуться. Ей воздуха не хватало, а она меня успокаивала.

— Как дела с работой? — спрашивает она, пытаясь сделать голос беззаботным.

— Хорошо, — вру я. — Завтра встреча с новым учеником.

Завтра собиралась обойти кафе, найти подработку официанткой. Репетиторство приносит три тысячи в неделю, если повезёт. За сколько недель я заработаю маме жизнь?

Утром в кардиоцентре я переспросила врача, всё ли входит в эти двести тысяч. Он перечислил: сама операция, расходники, лекарства, несколько дней наблюдения. Потом добавил про возможные осложнения, и я поняла, что названная сумма ещё может вырасти.

В телефоне остались мои торопливые записи с опечатками. Пыталась выяснить всё сразу, а мама трогала меня за локоть: «Викуля, мы подумаем». На третьем «подумаем» хотелось рявкнуть, чтобы перестала. Что тут думать? Врач только что объяснил, почему ждать нельзя, она ведь слышала.

В коридоре она остановилась у окна и сказала, что операцию делать не будет.

— На что ты жить будешь, если мы квартиру заложим? И учебу бросишь из-за меня. Нет, Викуля. Я свое пожила.

Мне двадцать. Вчера ещё спорила с преподавателем, вечером выбивала деньги за уборку квартиры. А перед мамой в коридоре растерялась: вцепилась в её руку и не знала, как попросить, чтобы она больше такого не говорила.

— Мам, закрой эту тему. Пожалуйста. Я найду.

— Где?

Пришлось спрятать лицо у неё на плече. Мама пахла своим кремом, тем самым, которым мазала мне обветренные руки, а я боялась обнять покрепче: вдруг сделаю больно. Она гладила меня и молчала. Хорошо хоть молчала. Работу я найду, хоть ночную уборку, хоть склад, могу чужие курсовые за деньги писать. Только не надо говорить, что уже пожила. Мам, ну пожалуйста.

После ужина листаю вакансии на ноутбуке. Официантку возьмут на полный день — пары можно вычеркнуть. На складе отпускают в четыре утра. Курьеру платят неплохо, но автомобиль нужен свой. Возвращаюсь к первому объявлению, перечитываю условия и всё-таки отправляю отклик. Может, получится договориться о сменах.

Считаю, сколько часов останется между парами и учениками. Если выйти в ночную смену, утром успею к первой. Доехать бы. Потом прикидываю, что можно продать: ноутбук, мамину цепочку, книги. Учебники оставлю. В лучшем случае ещё сорок тысяч, и то вряд ли сразу.

До двухсот все равно пропасть.

Телефон лежит рядом с тетрадью, где записаны имена людей, у которых я уже просила взаймы. Некоторые честно сказали, что денег нет. Другие обещали перезвонить и исчезли. Несколько человек посоветовали открыть сбор, выставить мамины документы и фотографии в интернете.

Мама запретила. Она всю жизнь боялась жалости сильнее бедности.

Чёрный экран отражает моё лицо. Под глазами тушь, губы искусаны. А если не успею? Воздух застревает в груди. Я расстёгиваю ворот свитера, хотя по спине ползёт холод, и делаю вдох. Ещё один. Не сейчас. Разреветься можно потом.

Горло стянуто. Ладони снова мокрые. Под рёбрами тяжёлый ком — не голод, страх. Свитер давит на шею, хотя ткань свободная. Хочется лечь на пол и не вставать до утра. Вместо этого смотрю на искусанные губы в отражении и думаю, что если мама увидит, сразу всё поймёт.

Телефон звонит. Незнакомый номер.

— Алло?

— Добрый вечер. Это Виктория Семенова? — голос женщины, дорогой, уверенный. Из тех, что привыкли, чтобы им не отказывали.

— Да, это я.

— Вас беспокоит Елена Петровна Зверева…

Зверева. Я узнаю голос, и пальцы немеют. Два года назад эта женщина сказала, что Данила больше не хочет меня видеть. Теперь звонит будто незнакомой. На городских билбордах лицо её мужа. От этих плакатов я отворачиваюсь.

Фамилия бьёт под дых. В ушах на секунду пусто. Потом слишком громко — собственный пульс. Коленки слабеют даже сидя. Я сжимаю край стола, будто от этого голос в трубке станет ненастоящим.

— Елена Петровна? — собственный голос кажется чужим. — Что с Данилой?

Имя срывается раньше мысли. Не «ваш сын». Данила. Горло сразу сухое. Два года я не произносила его вслух, а тело отвечает, как будто он в соседней комнате: жар в груди, глупый стук в животе, память про его руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он дома, — отвечает она после паузы. — Завалил сессию. Нужна помощь с пересдачами. Я видела ваши рекомендации, Виктория.

— Вы уверены, что он захочет меня видеть? — спрашиваю, вцепившись в телефон.

Пауза. Слишком долгая.

Пальцы на трубке белые. Я помню его рот в жёлтом свете кухни, кровь на воротнике, как он сказал «не звони». Помню, как держала его голову, пока ехала скорая. Помню запах его футболки. От этих картинок одновременно тошнит и тянет ближе.

— Приезжайте завтра в шесть, — голос становится тише. — Поговорим. Адрес пришлю.

— Я ищу работу, — выдавливаю, чувствуя, как горят щёки. — Какую оплату вы предлагаете?

— Двести тысяч рублей.

Телефон выскальзывает из рук. Ловлю его в последний момент.

— Простите, что?

— Двести тысяч. За два месяца работы. До заседания комиссии по пересдачам.

У меня пересыхает во рту. Двести тысяч? За два месяца? Разом мне столько не платили никогда. Это вся нужная сумма для мамы.

И его имя в одной фразе с этими деньгами. Стыдно, как дёшево это звучит внутри: спасти маму ценой того, что снова увижу человека, от которого до сих пор ноет под рёбрами.

— Это... очень щедрое предложение, — бормочу я.

— У моего сына специфический характер. Предыдущие репетиторы долго не задерживались. Поэтому я готова хорошо платить тому, кто справится.

Специфический характер. Перевожу: охреневший сынок, которого все боятся поставить на место. Прижимаю телефон крепче. Двести тысяч. За эти деньги я готова объяснять дроби даже шкафу.

Сердце стучит так, что мешает слушать. Не только из-за суммы. Из-за того, что завтра я снова увижу его лицо.

— И всё-таки почему я? — спрашиваю. Сердце стучит так, что мешает слушать.

— Обычная ставка не помогает, — отвечает она. — Мне нужен результат и человек, который не сбежит после первого конфликта.

— Что он делал с предыдущими преподавателями?

— Ничего противозаконного, если вас это беспокоит.

Ответ не успокаивает. Скорее наоборот.

— Он срывал занятия, унижал их, провоцировал. Один мужчина продержался три дня. Девушка до него ушла через сорок минут. Данила умеет находить слабые места.

Я смотрю на закрытую дверь маминой комнаты. За ней скрипит кровать, потом слышится сдавленный кашель.

Слабые места. У меня их полно, и он все знает. Знает, как я держалась за лямку рюкзака. Знает, как краснела, когда он смотрел слишком долго. Знает про речку и про футболку, которой перевязал мне палец.

— А если я не справлюсь?

— Получите оплату за отработанные дни. Но судя по вашему голосу, Виктория, вы не привыкли отступать.

Она произносит моё имя так же, как тогда, перед прощанием. Спину холодит. Хочется спросить, что Даниле обо мне рассказали. Но за стеной снова кашляет мама.

— Завтра в шесть, — повторяю я, утыкаясь лбом в холодное окно. — Я приеду.

Стекло остужает кожу. Дыхание оставляет пятно. За ним тёмный двор, и в голове уже не двор — его плечи в дверном проёме, мокрые волосы, голос «Вика». Живот сжимается. Не от страха одного.

— Отлично. Завтра в шесть. Адрес скину в сообщении.

После звонка смотрю на её номер и никак не могу сохранить. Зверева. За два года столько раз хотела сама набрать, да всё боялась услышать то же самое. Теперь она предлагает двести тысяч. За занятия с Данилой. Почему именно мне?

Ладони дрожат, когда сохраняю контакт. Под свитером соски вдруг чувствительные от холода окна и от его имени в одной минуте. Глупо. Он меня ненавидит. А тело помнит, как хотелось, чтобы он остался на той кухне живой и близкий.

— Кто звонил? — спрашивает мама.

— Новый ученик. Очень хорошо платят.

В воскресенье к шести приезжаю на Рублёвку. За воротами вижу три этажа стекла и мрамора и на секунду проверяю адрес: точно сюда? У входа машины, на одной такой можно было бы закрыть все наши проблемы.

Звоню в домофон. Ворота открываются бесшумно.

Каблуки вязнут в гравии, приходится идти медленно. На посвящении год назад я в этом чёрном платье себе нравилась. Теперь поправляю подол, замечаю нитку у шва и пытаюсь незаметно её оторвать.

Платье обтягивает грудь и бёдра сильнее, чем хотелось бы для «работы». Я выбирала его не для него. Вру себе. Хочется выглядеть не как та девочка с реки. Хочется, чтобы он, если выйдет, хотя бы на секунду задержал взгляд. И стыдно за это желание до дрожи в пальцах.

Дверь открывает горничная. Молодая, в форменном платье.

— Виктория Семенова?

— Да.

— Проходите, пожалуйста. Елена Петровна ждет вас в гостиной.

В коридоре стараюсь смотреть на спину женщины, которая меня ведёт. Всё равно отвлекаюсь на люстру, потом на картины. Куда ни поверни голову, есть на что уставиться.

Елене Петровне около сорока пяти, но с тех пор, как мы виделись, она почти не изменилась. Гладкое лицо, костюм без единой складки. Встаёт мне навстречу, и я вдруг замечаю, сколько между нами пустого места: гостиная огромная.

На столике папка из университета. Пока сажусь, успеваю прочитать красные пометки на верхнем листе: пропуски, незачёты. Ниже предупреждение деканата и прикреплённая фотография студенческого билета. Тянусь взглядом к снимку, но Елена Петровна кладёт сверху ладонь. Приходится смотреть на неё.

Успеваю увидеть край лица. Его. Горло перехватывает. Хочется отодвинуть её ладонь и досмотреть — губы, шрам, глаза. Делаю вид, что мне нужен только список долгов.

— Вы уже пробовали университетских преподавателей? — спрашиваю.

— Лучших. Данила не считает их авторитетами.

— А меня посчитает?

Она впервые улыбается по-настоящему. Улыбка усталая, почти виноватая.

— Вы ему были дороги, — произносит она, отводя глаза. — Я надеюсь, он хотя бы вас услышит.

«Были дороги» садится в грудь и ниже. Тёплая, больная точка. Я сглатываю. Помню, как он смотрел на мой рот, когда думал, что я не вижу. Помню, как его колено касалось моего под столом, будто случайно, и я не отодвигала.

Почему остальные отказались, хочется спросить сразу. Позади закрывают дверь, и я вздрагиваю так заметно, что Елена Петровна оборачивается. Ставлю сумку на колени, вцепляюсь в ручки. Хорошее начало. Теперь она решит, что я ещё и боюсь здесь находиться. А я боюсь.

Боюсь увидеть его. Боюсь не увидеть. Боюсь, что голос выдаст, как я соскучилась.

— Мне понадобится доступ к его учебному кабинету, списку долгов и переписке с преподавателями. И вы не будете отменять мои решения после каждой его жалобы.

Елена Петровна поднимает брови.

— Вы давно не общались, — она прижимает ладонь к папке. — Данила изменился.

— Если вы хотите результата, я должна понимать, что договор заключен со мной, а не с его настроением.

Несколько секунд она изучает меня так внимательно, что хочется проверить, не размазалась ли тушь. Потом открывает папку и подвигает ко мне расписание.

— Хорошо. Но есть вещи, о которых Данила говорить не станет. Не давите на него, когда поймете, что именно задели.

— Что вы имеете в виду?

— Поймете сами.

Она показывает на диван. Сажусь на самый край, колени сведены, ступни поставлены рядом. Только теперь замечаю, как натёр задник туфли. Пульсирует, зараза, с каждым ударом сердца.

— Чай? Кофе?

— Спасибо, ничего не нужно.

Под её взглядом особенно мешает сбитая набойка. Убираю ногу под стул, потом злюсь на себя и возвращаю обратно. Ну увидит она мои туфли.

— Расскажите о себе. Образование, опыт работы.

— Учусь на втором курсе с повышенной стипендией. Репетиторством занимаюсь два года. Помогаю первокурсникам с математикой, статистикой и академическим письмом.

— Хорошо. А почему вы согласились на такую сумму, не узнав подробности?

Челюсть сводит. Она будто большим пальцем надавила на синяк. Открываю рот, закрываю. Соврать красиво сейчас не получится.

— У меня сложная семейная ситуация. Деньги нужны очень срочно.

— Понимаю, — она опускает взгляд на мои руки. — Даниле двадцать один. Второй курс вашего университета. До комиссии два месяца. Если не закроет долги...

Она не договаривает, но я понимаю. Скандал. Позор для семьи кандидата в мэры.

Двадцать один. Я считала эти два года по месяцам. Он стал старше на фотографиях, а в памяти всё ещё сидит на крыше гаража и говорит не врать. И всё ещё падает на мой кухонный пол.

— В чем проблема? Он не способный?

— О нет, мой сын очень умный. Проблема в характере. Данила не любит, когда ему указывают. Предыдущие преподаватели жаловались, что он не появляется на консультациях, хамит и может уйти посреди занятия.

— Понятно.

— Но есть еще одно условие, — продолжает Елена Петровна. — Данила не должен знать реальную сумму, которую мы вам платим. Скажем ему, что это стандартная ставка. И еще... он может быть довольно резким в общении. Надеюсь, вы не из пугливых?

Резким в общении. Что это означает? Орет? Бьет посуду? Бросается учебниками?

Или смотрит так, что хочется подойти и одновременно выйти.

— Меня сейчас другое пугает, — отвечаю, сжимая колени. Договаривать не приходится.

Колени сведены так сильно, что ноет. Между ними тепло от чужого дома, где пахнет дорого и чужо — и где где-то есть его комната. Я не должна думать про его комнату.

— Отлично. Тогда можете начинать завтра. Занятия каждый день с четырех до семи. Программу долгов и расписание пересдач я пришлю вам вечером.

Она протягивает мне конверт. Заглядываю внутрь — там пятьдесят тысяч рублей. Наличными.

Я не сразу беру конверт. Он кажется слишком тяжелым для обычного аванса.

— Нам нужно оформить расписку или договор.

— Договор подготовят к завтрашнему дню.

— Тогда деньги лучше оставить у вас до подписания.

Елена Петровна смотрит на меня с новым выражением. Кажется, ожидала, что я схвачу конверт и поблагодарю судьбу.

— Они вам нужны, — произносит она.

Не спрашивает. Знает.

— Очень. Но я не хочу потом услышать, что должна вашей семье что-то, чего не было в условиях.

Она медленно кивает и все-таки кладет конверт передо мной.

— Правильно. С Данилой всегда требуйте, чтобы условия были названы вслух. Иначе он придумает их за вас.

Под её взглядом мне жарко. Достаю блокнот, записываю сумму и условия аванса. Мы обе подписываем лист; я фотографирую его, оставляю ей оригинал. Только после этого беру конверт. Завтра прочитаю весь договор.

Щёки горят. Конверт в пальцах — мамина операция и цена за то, что я снова войду к нему в комнату. Хочется отдать всё обратно. Хочется завтра прийти раньше шести.

— Аванс, — уточняет она, убирая лист. — Остальное получите после экзаменов.

Пятьдесят тысяч. Аванс, который ещё нужно отработать. Бумага конверта шуршит под пальцами, и этот тихий звук заглушает всё остальное. Я разжимаю руку: на краю уже залом. Только бы сейчас не выдать, насколько меня трясёт.

— Спасибо, — выговариваю с трудом. Во рту сухо, язык цепляется за нёбо.

— Не благодарите раньше времени. Возможно, через неделю вы проклянете тот день, когда согласились.

— А где сейчас Данила? Может, поговорим?

Вопрос вылетает слишком быстро. Голос садится. Я хочу увидеть его сегодня. Хочу проверить, остался ли шрам, тот же ли рот, не выдумал ли я за два года человека, которого до сих пор хочется коснуться.

— Его нет дома. Встретитесь завтра.

В автобусе держу сумку на коленях и никому не даю поставить рядом пакет. Пятьдесят тысяч. Всё время тянет расстегнуть молнию, проверить конверт, но здесь нельзя. Прижимаю его через ткань. На операцию пока не хватает, зато теперь есть с чего начать. Только бы мама дождалась.

За окном фонари. В стекле — моё лицо и поверх него память: его колено, его смех, его «не вздумай исчезнуть». Платье трётся о бёдра на каждой кочке. Я думаю не про договор. Думаю, как он посмотрит на это платье завтра.

Дома мама уже спит. Прячу конверт под матрас, сажусь к ноутбуку: завтра надо как-то разговаривать с Данилой. На странице семейного фонда нахожу новые фотографии. Высокий, тёмные волосы; смотрит поверх людей с таким лицом, будто ему все должны. Таким я видела его в универе. Редко попадался на общих лекциях, а когда замечал меня, отворачивался.

Тогда отворачивался — а у меня всё равно сжималось под рёбрами. Смотрела на его профиль и вспоминала, как когда-то имела право трогать. Как поправляла ему воротник перед школьной съёмкой. Как пальцы знали его шею.

На третьем снимке отец положил ему руку на плечо. Данила стоит чуть боком, будто сейчас выскользнет из-под ладони. Я увеличиваю фотографию. Шрам у брови на месте. Провожу по нему пальцем, опоминаюсь и убираю руку с экрана.

Палец остаётся тёплым. Смешно. Это стекло. А я глажу его лицо, как тогда, когда ему было пятнадцать и можно было. Ниже снимка — рот. Я смотрю слишком долго. Вспоминаю не поцелуй — его не было. Вспоминаю, как хотелось. Как однажды на крыше наши лица оказались слишком близко, и я думала, что сейчас… Он отвернулся к городу. Я всю ночь не спала.

Когда-то мы делили один велосипед. Я сидела на раме, он ругался, что мешаю рулить. Спина у него под лопатками была горячая, футболка мокрая от солнца. Я держалась не за руль — за него. Пальцы на его животе, случайно, и он ничего не сказал. Только сильнее крутил педали. Я до сих пор помню это касание лучше некоторых настоящих дней.

На гаражной крыше обещали никогда друг другу не врать. Господи, что я завтра ему скажу? «Здравствуй» — и дальше?

Два года назад он пришел ко мне ночью. Без куртки, с разбитой губой и кровью на воротнике. Сказал, что поссорился с отцом, и попросил никому не звонить. Потом потерял сознание прямо на кухне.

Я вызвала скорую. Потом полицию, потому что врач увидел на его спине старые синяки. Данила пришел в себя уже в машине и смотрел на меня так, будто я совершила предательство.

Помню не только взгляд. Помню, как он упал, и я успела подхватить. Тяжёлый. Горячий лоб. Губы во вкусе железа, когда я трясла его и звала по имени. Как прижимала ухо к груди, слушая сердце. Как потом, уже в коридоре больницы, хотелось залезть к нему на кушетку и не отпускать руку. Мне было восемнадцать, и я впервые поняла, что боюсь не только за друга. Что если он умрёт — умрёт и то место во мне, которое принадлежало только ему.

На следующий день телефоны семьи Зверевых не отвечали. Через сутки их охрана забрала у меня мобильный якобы для проверки. Еще через день Елена Петровна сообщила, что Данила уехал и больше не хочет меня видеть.

Позже в местном паблике появилась короткая заметка о конфликте в семье известного бизнесмена. Без имени Данилы, но с деталями, которые знала только я. Я писала ему десятки сообщений, объясняла, что ничего не рассказывала. Все оставались непрочитанными.

Его мать смотрела, как я беру деньги. Ни слова о том, почему два года назад меня выставили из их жизни. Теперь я им снова понадобилась. От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

Она даже не спросила, хочу ли я снова увидеть её сына. Сразу назвала цену. Похоже, заранее знала, что я соглашусь.

Я достаю визитку Елены Петровны, собираясь позвонить и отказаться. В соседней комнате мама тяжело кашляет. Потом наступает тишина, и я вскакиваю проверить, дышит ли она.

Мама переворачивается, устраивает ладонь под щекой. Жду, пока снова заснёт, и возвращаюсь к себе. С ноутбука смотрит Данила, которого я открыла полчаса назад. Захлопываю крышку. Мама вздыхает за стеной, я замираю: опять разбудила?

Под веками всё равно остаётся его рот со снимка. И тот, разбитый. Два рта. Один хочется коснуться. Ко второму — прижаться и проверить, что живой.

Я поеду. Даже если Данила ненавидит меня. Даже если его мать специально привела меня в этот дом. Сначала спасу маму. С прошлым разберусь потом.

Перед сном всё-таки лезу за коробкой. Фотография на дне: мне четырнадцать, Даниле пятнадцать. Он щурится, держит меня за плечи; я помню, как мешало солнце, а он велел не вертеться. Переворачиваю. Его почерк: «Дикий цветочек, не вздумай исчезнуть». Провожу по буквам большим пальцем.

Не смогла выбросить этот старый снимок. Каждый раз возвращала: вдруг он однажды всё-таки вспомнит, что тоже дорожил нашей дружбой.

Его рука на моих плечах на снимке. Тогда это было просто. Сейчас я смотрю на эту ладонь и вспоминаю, какая она стала позже — больше, с венами, со сбитыми костяшками. Вспоминаю, как хотелось, чтобы эта рука осталась на мне не по-дружески. Чтобы спустилась ниже. Чтобы он наконец перестал притворяться, что не видит, как я смотрю на его рот.

Убираю фотографию в сумку с учебниками. Хочу положить ее перед Данилой и заставить вспомнить, кем мы были до того, как он решил меня ненавидеть.

До утра ворочаюсь, подкладываю подушку то так, то иначе. С закрытыми глазами вспоминается Данила на новом снимке. Лучше бы не открывала его страницу. Достаю старую фотографию, прячу обратно. Никак не пойму, на кого из них завтра приду смотреть.

Кровать узкая, упираюсь коленом в стену. Голова раскалывается. Злюсь на его мать: зачем позвонила? На него. На себя больше всех, потому что обрадовалась, как только услышала фамилию.

А облегчение.

Он здесь.

Господи, какая же я дура.

Под одеялом жарко, хотя в комнате зябко. Тело не слушается ночи: в груди стук, низ живота тянет без спроса. Думаю не про статистику. Думаю, как он пахнет сейчас. Думаю, что будет, если завтра он подойдёт слишком близко. Если скажет «Вика» тем голосом. Если посмотрит на платье так, как я боялась и хотела.

Сжимаю подушку. Не трогаю себя. Обещаю не трогать. Потом всё равно вспоминаю его спину на велосипеде, колено под столом, разбитый рот — и утыкаюсь лицом в наволочку, злясь на то, как легко он живёт у меня под кожей после двух лет молчания.

Утром умываюсь, смотрю, сильно ли опухли глаза. Сорок минут продержалась та девушка. Вспоминаю это, когда вытираю лицо, и вешаю полотенце. Мне придётся дольше, другого выхода нет.

В зеркале губы искусаны. Грудь под футболкой предательски заметная после бессонной ночи. Надеваю то же чёрное платье и чувствую ткань на коже слишком остро. Это не для него. Вру опять.

Трогаю фотографию в сумке. Уголок упирается в палец. Не достаю. Не проверяю, улыбался ли он мне когда-нибудь по-настоящему.

Через несколько часов узнаю, осталось ли от того мальчишки хоть что-нибудь.

И сколько боли поместится между четырьмя и семью.

И сколько меня останется, если он посмотрит — и отвернётся снова.

Глава 2

Я ненавижу понедельники.

Особенно такие, когда собственная мать встаёт между тобой и дверью гаража с папкой из деканата.

— В четыре у тебя занятие.

— У меня картинг, — цежу, даже не глядя на папку.

— Отмени. — Мать поджимает губы. — Преподаватель уже приглашён.

Папка ложится на капот. Я снимаю её, пока зажим не процарапал краску. Она это видит. У неё вообще отлично получается замечать то, за что удобно уцепиться.

— Машину бережёшь. А всё остальное можно ломать?

— Мам, не начинай. Я вчера уже выслушал, какой я охуенный провал.

— Вчера ты обещал поговорить с преподавателем статистики. Сегодня он позвонил мне сам. Ты заблокировал его номер.

— Душный мужик.

Ключи с полки. Мать даже руку не протягивает.

— Отец подпишет распоряжение по твоему счёту в пятницу. Если комиссия не увидит прогресса, карточки заблокируют.

Ключ впивается в ладонь. Вот сука. Разворачиваюсь так резко, что она отступает от капота.

— А квартиру у университета тоже отберёт? Или оставит, чтобы я мог туда водить преподавателя?

— Данила.

— Давай весь список. Счёт, квартира, тачка. Что ещё, блядь? Трусы тоже ваши?

Она смотрит на ключи. По шее как кипятком. Всё. Даже отвечать не надо.

Брелок бьётся о стену, когда я швыряю связку обратно. Двадцать один год, торгуюсь за право выйти из дома. Если б кто рассказал — заржал бы первым.

— Три часа, — говорит она. — Просто попробуй три часа не воевать.

Наверху в телефоне одиннадцать сообщений от Макса. Пишу, чтобы ехали без меня, и кидаю мобильный на кровать.

Распечатки на столе. Мать притащила их, пока я был в душе: раздвинула мои вещи, убрала пепельницу, поставила второй стул, даже воду поставила. Стул я отодвигаю к стене.

В четыре ровно — шаги.

Голову не поднимаю. Листаю чат без толку, челюсть ещё сводит после гаража. Сейчас начнётся: соберись, потенциал, бла-бла. Да ебал я этот потенциал.

— Данила, это Виктория. Я говорила тебе о занятиях.

Сначала туфли. Каблук невысокий, у пряжки потёртость. Потом край чёрного платья, тонкое запястье, сумка, прижатая к животу.

Потом лицо.

Блядь.

Телефон едва не падает. Ловлю, чехол хрустит. В груди один тяжёлый удар — и пусто. Вдохнуть нечем. Нахуй. Только не она.

Вика Семенова стоит в моих дверях.

Узнаю сразу. Даже палец, которым давит шов сумки: так же держалась за лямку, когда боялась отвечать у доски.

Только теперь смотрит прямо.

Два года её не было. Тело, кажется, не в курсе. Платье сидит не как школьная форма — чёрная ткань на груди, вырез на ключицах. Ноги длиннее, чем в памяти. Губы те же, чуть обветренные. Большим пальцем бы провести и сразу пожалеть.

В штанах тяжелеет мгновенно, и я злюсь уже на это. Двадцать один, а реакция как в четырнадцать. Не «впервые». Вика. От этого хуже.

— Здравствуй, Данила.

Два года этот голос не звучал вживую.

Выпрямляюсь, ладони на матрасе. Пальцы дрожат. Мать смотрит — прячу их под телефон. Лишь бы не увидела, что я уже не на неё смотрю. На талию. На то, где ткань кончается на бёдрах.

Член дёргается тупо, без всякой поэзии. Просто стоит. Два года память была картинкой, теперь картинка дышит в трёх метрах.

— Ты охренела? — это уже матери.

— Виктория учится на том же факультете. У неё прекрасные результаты, и преподаватели…

— Я не про результаты.

Мать молчит. Не удивлена. Значит, знала, кого ведёт. Вчера собеседование, меня предусмотрительно сплавили к отцовскому помощнику.

Вика ставит сумку. Наклоняется — платье натягивается, и я ловлю себя на том, что смотрю, как ткань обрисовывает соски. Отвожу глаза. Возвращаю. Не могу.

— Программу я получила. Начнём со статистики.

Начнём.

Как будто можно войти через два года, открыть тетрадь и попасть в нужную строку. Как будто меня не тянет схватить за запястье. Как будто в штанах не стоит от голоса.

— Начнём. Мам, оставь нас.

Она медлит.

— Если понадобятся материалы…

— Я умею пользоваться принтером.

Уходит. Вика придерживает дверь, не даёт захлопнуться до конца.

Это я тоже замечаю.

Между нами стол. Раньше забиралась на кровать с ногами и отбирала наушники. Сейчас стоит, вцепившись в сумку. Ремень пересекает грудь. Думаю не про дисперсию. Думаю, как этот ремень снять и проверить ладонью, тёплая ли ткань.

В горле сухо. Ниже — нет. Жмёт. Сдвигаюсь на кровати, чтобы стояк не торчал совсем уже по-идиотски.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как тебя там? Виктория?

Подбородок дёргается.

— Ты прекрасно помнишь.

— Тогда не будем тратить время на знакомство.

Киваю на бумаги. Она подходит, видит одно кресло, смотрит на стул у стены. Ждёт, что подам.

Не подаю.

Сама подтаскивает. Ножки цепляют ковёр. Сумка сползает, ловит на ходу, садится молча. Платье задирается на бедре. Полоска кожи. Забываю, куда смотрел. Ладонь туда сама просится. И дальше.

Молчание лезет под кожу хуже ругани. Ёрзаю. Штаны садятся окончательно. Ненавижу, что она это делает, даже не стараясь.

— Прежде чем начнём, я хочу поговорить.

— Почасовая ставка включает разговоры?

— Данила.

Так звала в ту ночь. Кровь во рту, жёлтый свет кухни, «всё будет хорошо».

Потом чужие руки. Вопросы. Отец в коридоре больницы.

Дальше не надо. Лучше рот. Как складываются губы вокруг моего имени. Стояк от этого не падает.

— Доставай учебник, Семенова.

Папку вытаскивает медленно.

— Хорошо. Но делать вид, что мы чужие, я не собираюсь.

— На работе полезно соблюдать дистанцию.

Попадаю. Облизывает пересохшую губу, глаза вниз. На шее жилка. Смотрю и забываю следующую фразу.

Язык по нижней губе — быстро, нервно. В штанах сразу совсем плохо. Представляю, что будет, если притянуть её через стол. Грудь ходит чаще. Чёрное платье при таком взгляде почти ничего не прячет. Соски слабо проступают. Не должен. Замечаю. Хочется прикусить ткань там, где натянуто сильнее.

Тянет вниз. Член упирается в ширинку так, что расстегнуть бы и сидеть дальше — пусть видит. Не расстёгиваю. Бедро под столом сжимаю до боли.

Список долгов. Ждал оправданий. Она предлагает дисперсию. Заебись, приехали.

— Мне нужно понять твой уровень. Вот пять заданий. Первые два простые.

— Оставь. Заплачу кому-нибудь, решат.

— На устную пересдачу вместо тебя тоже кто-нибудь пойдёт?

— Хочешь?

— Нет.

Коротко. Без улыбки.

Её вопрос тонет: я добрался до колонки. Возвращаюсь — она уже тянется к пульту. Перехватываю раньше. Рука так и остаётся в воздухе.

Пальцы почти столкнулись. Запястье тонкое. Даже на расстоянии кажется тёплым. Ногти, сгиб локтя, платье снова на груди, когда отдёргивается. Поймать бы эту руку. Положить бы её себе между ног и спросить, это тоже в программе.

— Чужие вещи без разрешения не трогают.

Губы у неё сжаты. Любуюсь, гад.

— Тогда убери звук сам. Я не стану перекрикивать колонку.

— Мне нормально. — Откидываюсь. Пусть первая сорвётся.

Смотрит на часы, пишет на полях.

— Что пишешь?

— Сколько времени ты тратишь на выпендрёж.

— Жалобу мамочке?

Шея сразу горячая.

— Тебе. Потом посчитаешь, сколько осталось до отчисления. Первое задание, кстати. Бесплатно.

Перегибаюсь. Она перечёркивает время, ставит новое, на меня даже не глядит. Упрямая.

С такого угла вырез ближе. Тень между грудей. Туда бы рот. Или пальцы. Дышу носом, чтобы не было слышно. Член снова дёргается. Статистика, блядь. Самый горячий предмет на свете, если её объясняет Семенова.

Почерк. Та же петля у «д». Этим почерком подписывала открытки. Потом этим же именем отец подписал распечатки, которые положил передо мной.

Зубы стиснуты — убавляю музыку.

— Давай свою хрень.

Кладет лист. Первый пример — минута. Второй — две. В третьем нарочно путаю знак. Замечает сразу.

— Здесь вычитание в другом порядке.

Ручка на строке.

— Ошибка в условии. Или ты уверена, что знаешь лучше?

Раньше полезла бы в черновик перепроверить, даже будучи правой. Сейчас разворачивает лист.

— Уверена.

Исправляю. Не купилась. Сука. Когда ответ сходится, уголок рта чуть живой. Жаром прошибает. Хочу, чтобы ещё раз. Хочу стереть. Одновременно, да.

Улыбка бьёт в пах. Губы влажные после того облизывания. Смотрю слишком долго. Думаю, как они выглядят растянутыми. Как звучало бы имя, если не вот так. Ноет. Колено двигаю под столом — будто поможет.

— Значит, база есть. Сначала разберём пропущенные темы, потом проекты.

— Ты всегда такая зануда?

— Когда человек притворяется глупее, чем он есть.

Усмехаюсь.

— А ты всегда притворяешься лучше?

Ручка зависает над тетрадью.

Наконец-то.

Звонок Макса режет тишину. Беру по видео, сразу на громкой.

— Зверь, ты где? Мы через сорок минут к Алексу. Там девчонки с менеджмента, можешь Кристине не сообщать.

— Занят.

— Чем?

Камеру поворачиваю. Вика закрывается листом, но он уже видит.

— О, Семенова! Так вот почему она после пар пропадает.

— Выключи камеру.

— Зачем? Макс свой.

— Я сюда заниматься пришла.

— С кем? — хохот. — Со Зверем? Ты жить устала?

Встаёт, к окну, из кадра. Я веду телефон следом. Ловит взгляд.

Свет в спину. Платье на просвет почти ничего не оставляет: бельё, талия, грудь. Смотрю, не моргая. Подойти сзади, к стеклу, проверить руками после двух лет. Встать нельзя — стояк не спрятать. Сижу.

— Данила. Выключи.

Палец на красной кнопке. Можно оборвать. Вместо этого:

— Не стесняйся. Ребятам полезно знать, какие услуги ты оказываешь.

Макс присвистывает.

— Почём отличницы нынче?

Лист от лица. Этот взгляд с детства: ну скажи им. Сейчас сказал сам. Тошнит. Следующую гадость подбираю, лишь бы перестала ждать. Лишь бы не видеть, как дрожат губы и розовеет шея над вырезом.

— Для своих скидка. Только в очередь, блядь.

Подходит, наклоняется к экрану.

Грудь почти у глаз. Платье падает вперёд — кожа, ямка, край белья. Пахнет шампунем и злостью. Мысль на секунду вылетает: член пульсирует так, что думать нечем. Затылок бы схватить и уткнуться туда, куда смотрю. Или сделать ещё гаже. Иначе поцелую.

— Подготовка к статистике, Максим. Тебя тоже записать? У тебя зачёт с третьей попытки или с четвёртой?

Улыбка у него сползает.

— Эй, полегче.

— Тогда следи за языком.

Отступает. Я сбрасываю.

В штанах ещё не проступило, но близко. Сижу, ноги врозь, и понимаю гадкую вещь: хочу её сильнее, чем хочу её унизить.

— Смелая, что ли?

— Ты без зрителей вообще разговаривать умеешь?

— Не понравилось? Дверь там.

Глядит на дверь. Коротко. И всё. Уйти не может. Что-то держит сильнее обиды.

Деньги. Конечно.

Отодвигаю тетрадь, локоть на её место.

— Принеси воды.

Бутылка за спиной, она это знает.

— Возьми сам.

— Мать нанимала тебя помогать мне.

Бутылку отодвигаю дальше.

Молча достаёт договор. Уголок расправляет, подвигает, тычет в строку.

— Образовательные услуги. Видишь? Не бытовое обслуживание.

Беру. Второй лист она не успевает придержать. Сумма.

Двести тысяч.

Смотрю на неё. На цифры.

— Неплохо. Обычно мать столько не платит.

— Значит, обычно с тобой легче.

Перечитываю. Нихуя себе ставки. Мать врала в глаза. Вика ждёт договор, я мну край.

Смотрю на руку и хочу пальцы в рот. Чтобы, забирая бумагу, задела бедро. Чтобы поняла, что я твёрдый, и всё равно осталась.

— Полтинник уже получила?

— Это между мной и твоей матерью.

— Уже получила. На что потратила?

— Верни договор.

Не возвращаю. Откидываюсь, смотрю снизу вверх. Она стоит, я сижу. Мелочь, а ей от этого ещё неуютнее.

Отсюда грудь ближе. Не прячусь. Платье. Соски, когда дышит чаще. Губы снова почти облизывает и стопорится. Стоит так, что больно. Злой стояк, без поэзии. Хочу её на этом столе. Чтобы статистика полетела на пол.

— Кроссовки могла бы купить новые. Или сумку. У этой молния расходится.

Машинально глядит на сумку — и понимает, что я это видел. Подбородок вверх.

— Мои вещи тебя не касаются.

— А мои деньги тебя касаются?

— У твоих родителей есть деньги. У тебя пока только доступ.

Улыбка сама сходит.

Встаю. Отойти не успевает: за ней стол. Не касаюсь. Кладу договор рядом с её рукой и остаюсь близко.

Ладонь расстояния. Шампунь бьёт в голову. Шрам у большого пальца — бутылка на речке, ей четырнадцать, я перевязал футболкой и соврал матери, что сам толкнул. Плакала от злости, чтоб меня не наказали. Сейчас эту руку хочется схватить. Стискиваю зубы.

Тепло без касания. Грудь почти к футболке, если вдохнуть глубже. Вдыхаю. Член почти у живота — не касается, но если опустит глаза, поймёт. Не опускает. Смотрит в лицо. Я — в рот.

Ищу, чем наказать.

Отступаю, пока не заметила взгляд на губах. Пока не заметила, что стоит, будто мне снова семнадцать и она в моей футболке на этой кровати.

— Садись. Покажи, за что тебе платят.

Сорок минут объясняет дыру в программе. Перебиваю, требую с начала, прикидываюсь тупее, чем есть. На четвёртом круге кладёт ручку.

Голос слушаю и смотрю на рот. На грудь, когда к тетради. На колени. Раздвинуть бы ей ноги своей и сделать вид, что случайно. Не делаю. Сижу с камнем и решаю примеры, чтобы не схватить за бедро.

— Повтори условие сам, — говорит уже жёстче.

— Экзаменуешь? — ухмыляюсь, хотя внутри всё ещё стоит и мешает думать.

— Хочу понять, где ты потерялся. Давай. Я слушаю.

Повторяю почти слово в слово, сам удивляюсь, что не сбился. Ждал, что обрадуется. Не обрадовалась. Смотрит ровно, как будто я просто вернул карандаш.

— Вот и хорошо. Дальше решаешь ты.

Вот это бесит сильнее, чем колонка. Голос у неё ровный, без торжества, и от этого хуже, чем если бы орала. Решаю уже не чтобы понять, а чтобы заткнулась. Кивает. Только тогда доходит: развела. Села и вытянула из меня условие, как занозу. Имба, Семенова, пять баллов, сука.

Прядь сползает на шею. Смотрю на это место дольше, чем нужно. Губами бы убрать. Зубами — ещё лучше, под ухом, и спросить, помнит ли, как уже было. Не спрашиваю. В штанах от этой мысли снова тесно.

Вытаскивает ещё один лист. Не задания — таблица. Даты консультаций, номера аудиторий, чьи-то фамилии. Возле моей группы красным, как синяки.

— Откуда это? — цепляю край резче, чем собирался.

— Мама прислала. Завтра сдаёшь первый проект.

Держит бумагу двумя пальцами, пока я не ослабляю. Не вырывает. Просто не отдаёт.

— Отнесёшь за меня.

— Проверить помогу. Сдашь сам.

Пальцы разжимает так, что край листа щёлкает меня по костяшке. Глупо жжёт.

Мы в одном корпусе, я это знаю и всё равно почти там не появляюсь. Выходит, Макс её видел. Не я. Представляю это чёрное платье в том коридоре — кто смотрит, куда смотрит, и как смотрел бы я сам, если бы не строил из себя труп после больницы. Злость приходит вместе с стояком. Одно другое не отменяет.

— Стипендиатка? Поздравляю. Далеко пойдёшь.

— Спасибо.

Слышит издёвку. Не подхватывает. Даже бровью не ведёт. От этого злее, чем если бы огрызнулась.

— Декан любит такие истории, — говорю уже тише, потому что сам слышу, какая это дрянь. — Девочка без связей, зато с желанием учиться. Наверняка тебя уже ставят всем в пример.

— Тебя тоже ставят. Только другой стороной.

Смеюсь коротко, зло. Тянется за расписанием. Не отдаю, прячу в ладонь, как в гараже ключи.

— Знаешь, сколько там людей, которые со мной здороваются раньше, чем с преподавателем?

— Знаю, — отвечает. — Это не помогает тебе сдать статистику.

— Я сейчас не о статистике.

Рука замирает. Поняла: разговор вышел из комнаты.

— Универ не трогай. Данила, не надо туда это тащить.

Тихо. Почти просит.

Голос садится — и снова тянет вниз. Когда просит, хочется наоборот. За волосы. Сказать, что универ давно не про пары. Поцелуй сейчас был бы наказанием нам обоим.

Складываю расписание в карман. Следит за руками, свою убирает. Больше не тянется.

В половине седьмого у неё звонок.

Глядит на экран, берёт на ходу, дверь прикрывает. Из коридора: «Выпила? Не вставай, я скоро». Таким голосом мне сегодня не ответила.

Мягким. Тёплым. От которого стояк забывает про месть. Сижу, слушаю, как говорит с кем-то другим, и хочу этот голос обратно. Вернуть в комнату. Поставить на колени у стола — не из нежности. Из злости. Два года была в голове, теперь живая, с грудью под чёрным платьем и ртом, который я всё равно хочу.

У сумки молния. Между тетрадями краешек фотографии. Вытаскиваю.

Две секунды не понимаю, что в руках.

Мы. Ещё мелкие. Моя рука у неё на плечах, нос обгорел, гаражи сзади. На обороте мой почерк.

«Дикий цветочек, не вздумай исчезнуть».

В коридоре скрип. Кладу на стол — поздно, видит.

— Не трогай.

Быстро. Тянется. Накрываю ладонью.

Наклоняется. Грудь почти накрывает руку. Тепло. Шевельни пальцами вверх — коснёшься. Не шевелю. Стояк отвечает сам, глупо, по-пацански: детский снимок и взрослые сиськи над рукой в одной секунде.

— Это что, часть методики? Напомнить, как дружили, чтоб я вёл себя хорошо?

— Я взяла его для себя.

Рука тянется и стопорится.

— Зачем?

— Хотела понять, осталось ли от тебя хоть что-нибудь.

Под рёбрами нож. Скалюсь, губы почти не слушаются. Смотрит на эту улыбку — пальцы белеют.

Рот. Ударить и поцеловать в одну мысль. Показать, что осталось не только память. Что стоит на неё сейчас, после всего. Что платье всё равно хочется задрать.

— Осталось. Память, например.

— Тогда вспомни, почему я вызвала скорую.

В ушах гул. Слышу, как втягивает воздух, как ноготь по столу. Остальное проваливается.

— Не надо.

— Ты потерял сознание. Я испугалась, Данила. Мне казалось, ты умираешь.

— Я сказал, хватит, блядь.

Молчит. Убираю руку. Забирает снимок, прячет аккуратно, будто чинит.

Хочу спросить про сообщения. Про деньги, которые ей якобы обещали. Про то, как страх можно назвать историей. Рот открыть — и придётся слушать ответ. Здесь. В своей комнате, где и без неё иногда нечем дышать.

И где до сих пор стоит. Злость желание не убила. Сделала грязнее.

— Время вышло.

До семи двадцать минут.

На часы. Сглатывает. Обводит последнее задание — круг кривой. Ручка дрожит. Остаться не предлагаю.

Горло, когда глотает. Пальцы на ручке. Платье на груди, когда наклоняется. «Сиди». «Раздевайся». Не то и не другое.

— Завтра продолжим отсюда. — Голос держит.

— Думаешь, я тебя жду?

Смотрю, как медлит у стола.

— Я работать прихожу. Ты прекрасно понял.

Собирает. Молния, папка. Перестала торопиться: не хочет показать, как рвётся прочь.

Спина. Бёдра. Сумка снова на груди. Окликнуть. Прижать к двери с той стороны, где мать не услышит. Не встаю, пока не отвернётся: стояк скажет быстрее слов.

— И оденься завтра нормально. Ты на занятия приходишь, а не за гуманитарной помощью.

Пальцы у неё останавливаются на ремне сумки, как будто ткань вдруг стала чужой.

Оборачивается. Я уже приготовился к слезам и зря: глаз сухие, губы сжаты так, что белеет кайма. Грудь поднимается резко, один раз, и я смотрю сразу на всё это — на рот, на вырез, на то, как она держит сумку — и понимаю заранее, что завтра снова буду сидеть с каменным членом и делать серьёзное лицо, будто мне и правда нужна дисперсия.

— А ты приготовь задания, — говорит она. — Красивое кресло за тебя пересдачу не пройдёт.

Дверь закрывается тихо. Меня всё равно колотит, как после пощёчины, хотя она даже голос не повысила.

Внизу мать пытается её остановить. Вика отвечает, что опаздывает на автобус, — ровно, без объяснений. Через минуту скрипит калитка. Я стою у окна и смотрю, как она идёт к дороге, придерживая сумку обеими руками, будто та сейчас разъедется по шву.

Ветер дёргает край платья. Ноги, спина, сумка, прижатая к груди. Хочется выбежать следом и прижать её к забору — не сказать «прости», а просто накрыть это платье ладонями, пока злость не перестанет стоять в ширинке. Не выбегаю.

Она так и не оглядывается.

Беру телефон. В отдельной папке лежат три старых скриншота: отец переслал их, когда я уже был далеко от дома, в закрытом пансионе, где меня держали после больницы и заодно «успокаивали», отобрав телефон.

Открываю первый.

Имя Вики. Её фотография. Строка: «Он рассказал мне сам. Подробности могу прислать».

Во втором собеседник спрашивает про оплату. В третьем она — или тот, кто притворяется ею, — пишет: «Главное, чтобы Зверевы не узнали, откуда информация».

Давлю пальцами на веки, пока не вспыхивают круги. Зачем она притащила сегодня ту детскую фотографию. Отцовская фраза про цену дружбы всплывает так вовремя, что хочется швырнуть телефон в стену следом за расчёской, которой здесь нет.

Тогда я не хотел ему верить.

Двести тысяч. Каждый день с четырёх до семи. Цифры сами складываются в расписание, и от этого тошнит сильнее, чем от скриншотов.

Выхожу из папки и открываю Макса. Там уже смеющийся смайлик и вопрос: «Ну что, отличница отработала?»

Печатаю, не давая себе подумать: «Она теперь каждый день у меня».

Он отвечает сразу: «Серьёзно? А в универе строит из себя».

На забытом черновике Вика дважды подчеркнула мой правильный ответ — жирно, почти дырку. Можно было просто не писать Максу ничего. Пусть этот день закончится на подчёркнутой строчке.

Вместо этого отправляю: «Завтра перед первой парой познакомлю вас поближе».

И только после этого расстёгиваю джинсы. Стояк так и не спал: всё ещё вижу её рот, грудь под чёрным платьем, спину, которая не обернулась у калитки. Хочу её. Даже если завтра снова буду гадом.

Замок идёт туго. Член выскакивает тяжёлый, у головки уже мокро, злой, как всё, что я сегодня сказал. Обхватываю и жму сильнее, чем нужно, — не чтобы себе было хорошо, а чтобы стало больно. Наказание. Себе. Ей тоже, хотя её в комнате давно нет.

В голове это выходит не красиво и не нежно. Та же комната, тот же стол, только теперь она не держит ручку.

Вика стоит, где стояла час назад, в этом чёрном платье, будто занятие ещё не кончилось. Я задираю подол до белья и прижимаю её животом к тетради, чтобы помялись и статистика, и её гордость. Платье сползает с груди. Она тяжёлая, круглая, пальцы тонут сразу и оставляют следы. Соски в этой картинке уже твёрдые — беру один в рот через ткань, потом сдёргиваю вырез и кусаю. Шипит моё имя тем голосом, каким сегодня звала разговаривать, и от этого рука на члене срывается быстрее.

Потом остаются только губы. Те самые, которые она облизала, когда я заговорил про дистанцию. Теперь они мокрые уже не от её языка. Держу за затылок и толкаюсь в рот. Смотрит снизу вверх зло, с тем блеском, с каким закрывала лицо от Макса. Не просит остановиться. Терпит. И именно эта злая терпеливость добивает сильнее любой стон.

Дальше — кровать, на которую она когда-то забиралась с ногами, ещё до всей этой дряни. Платье до талии, колени в стороны. Вхожу сразу, без подготовки: в злости мне не нужен её комфорт, нужен только звук, с которым она выгибается и вцепляется в простыню. Грудь качается. Накрываю ладонью, мну, смотрю, как пальцы пропадают. Шепчу в шею про двести тысяч и про то, за что якобы платят, а сам двигаюсь жёстче, потому что даже здесь, у себя в башке, она не уходит.

Рука уже скользкая. Дышу сквозь зубы. Бедро сводит так, что пяткой упираюсь в матрас, иначе сваливаюсь набок.

Представляю, как она кончает против себя — сжимается, кусает губу и смотрит тем же взглядом, каким смотрела на детский снимок. Кончаю следом, грязно, зло, звук глушу подушкой, чтобы мать внизу не услышала. Потом сижу и смотрю, что осталось: ладонь, живот, черновик, где она дважды подчеркнула мой ответ.

Потолок белый и пустой. Член ещё подёргивается. В комнате пахнет её шампунем, которого уже нет, и мной.

Завтра она снова сядет напротив — в том платье или в другом, без разницы. И я снова буду смотреть на рот и на грудь и делать вид, что мне нужна дисперсия.

Вытираюсь футболкой. Телефон лежит на одеяле. Максу сообщение уже ушло, его не вернуть.

«Завтра перед первой парой познакомлю вас поближе».

Фраза теперь ещё гаже. Потому что я только что кончил на неё у себя в голове и всё равно хочу ещё.

Глава 3

Я просыпаюсь раньше будильника и первым делом проверяю телефон.

Девятнадцать сообщений за ночь, охренеть. Один сфоткал деньги: хватит за час? Другому интереснее за конспекты. Открываю его профиль, хотя не собиралась ничего отвечать. Кажется, этот постоянно со мной здоровается в столовой.

Среда, два дня прошло. Я ещё в понедельник радовалась работе, маме обещала купить продуктов, а теперь сижу под одеялом, блокирую номера. Телефон прикрываю зачем-то, словно она может прочитать с кухни.

Под одеялом тепло, и это злит отдельно. Ночью снился не универ и не объявления. Снилось, как он в понедельник стоял слишком близко и смотрел на рот. Как чёрное платье тогда натянулось, когда я наклонялась к столу, и как его взгляд упал ниже, чем должен. Просыпаюсь с пульсом в горле и с глупой, стыдной тяжестью между ног, будто тело не в курсе, что этот человек выставил меня на посмешище.

Сжимаю бёдра. Не помогает. Только становится заметнее, что я мокрая. Двадцать лет, а веду себя как в девятом классе, когда он впервые взял меня за руку и я всю ночь не могла уснуть. Ненавижу, что память тела длиннее памяти головы.

Сохраняю сообщения. Куратор просила ничего не удалять. Потом отключаю уведомления от незнакомых номеров. Пальцы слушаются плохо, дважды нажимаю не туда.

Из кухни доносится звон ложки.

Мама сидит перед остывшей кашей. На столе лежит вчерашнее заключение. Она прикрывает его салфеткой, когда я вхожу.

— Я уже видела, мам, — говорю, останавливая её руку.

— Это рекомендации, Викуль. — Мама не поднимает глаз.

— Врач дал две недели. — У меня перехватывает голос, и мама наконец смотрит на меня.

Она поправляет салфетку. Будто от этого срок станет длиннее.

Я наливаю ей воды, придвигаю таблетки. Пятьдесят тысяч аванса почти разошлись на обследования, лекарства и накопившиеся счета. Остальные деньги по договору положены после пересдач. Через два месяца.

Вчера ночью я написала Елене Петровне. Объяснила про операцию, попросила изменить порядок выплат, предложила дополнительные занятия. Ответ пришел утром: «Сегодня в разъездах. Завтра поговорим. Если Данила занимается, что-нибудь придумаем».

Если Данила занимается.

— Хорошо, что нашлась эта работа, — говорит мама.

Я киваю и начинаю мыть чистую чашку.

На выходе беру термос. В нем мой чай. Пакетик на поллитра, чтобы не покупать в университете.

В зеркале в прихожей серый свитер кажется слишком плотным на груди. Соски всё ещё чувствительные после сна. Надеваю куртку поверх, будто это что-то скроет. Ничего не скроет. Просто не хочу, чтобы кто-то смотрел туда, куда в понедельник смотрел он.

В автобусе перечитываю сообщение Елены Петровны. До завтра нужно удержаться. Провести сегодняшнее занятие, показать выполненный проект. Дальше я смогу попросить другую схему оплаты, возможно, заниматься в библиотеке.

Планы получаются аккуратными, пока я не выхожу у факультета.

На стеклянной двери висит листок.

Сначала вижу знакомый серый свитер. Потом собственную руку с папкой. Кадр со вчерашнего видео обрезан так, что кажется, будто я тянусь к Даниле.

Под фотографией крупно: «ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. ОБСЛУЖИВАНИЕ ВКЛЮЧЕНО».

Внизу мой номер из учебного чата.

Рядом стоят две первокурсницы. Одна узнает меня, опускает глаза. Вторая продолжает смотреть, пока я отдираю скотч. Бумага рвется пополам. Кусок с лицом остается на стекле.

Жар поднимается от шеи к ушам так быстро, что щиплет глаза. Не от холода. От того, что на фотографии моя рука рядом с ним выглядит как приглашение. Как будто я сама подставила шею.

— Подожди.

Лена возникает рядом, фотографирует объявление и помогает снять остатки. Я мну их в кулаке.

— Не выбрасывай, — тихо говорит она.

Разжимаю пальцы. На ладони размокший клочок с моим номером.

В холле пахнет кофе. У стенда стоят Данила, Макс и Алекс. Все трое смотрят на нас. Макс улыбается первым.

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Рубашка сидит на нём так, что видно плечи. Вены на запястьях, где ткань завернута. Адамово яблоко двигается, когда он сглатывает. Я смотрю на это и сразу ненавижу себя: после объявления на двери у меня всё равно тянет низ живота только от того, как он стоит. Как будто понедельник не закончился. Как будто моё тело помнит его запах в той комнате лучше, чем текст листовки.

Его взгляд опускается на термос. Потом — ниже, на свитер, на то, как я прижимаю сумку к груди. Секунда. Но я её ловлю. И глупо, по-девчачьи, сжимаюсь внутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Пальцы длинные. Костяшки зажили. Если отдам термос, его кожа коснётся моей, и я не уверена, что рука не дрогнет. Поэтому прячу вещь так резко, будто он тянется не за чаем.

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

Только глаза. Он смотрит на мой рот, когда я говорю «купи себе». Смотрит так, как в понедельник у стола. У меня сразу горят губы, хотя он их не трогал.

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Холодный воздух лижет кожу. Представляю, что он видел полоску спины, и от этой мысли по позвоночнику идёт противная, сладкая дрожь. Дёргаю край вниз до боли в пальцах.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой странице почти нет.

Под столом сводит бёдра. Не от страха даже. От того, что весь корпус уже решил, кто я такая, а тело всё равно помнит, как Данила в понедельник смотрел на вырез. Стыдно до тошноты. И всё равно тепло там, где не должно быть тепло на паре статистики.

На перемене мы идем к куратору. Она смотрит фотографии. На третьей сдвигает брови, придвигает мне лист. Нужно назвать тех, кого видела сама. Вывожу «Зверев», и ручка протыкает бумагу. Сжимаю зубы. Лена касается моего локтя. Куратор отодвигает дырявый лист, молча дает новый.

— Зверева и остальных вызову сегодня. По анонимному каналу придется выяснять отдельно. Если будет что-то еще, сообщайте сразу.

— А до этого мне куда идти? — вырывается у меня.

Она поднимает глаза.

— На занятия, Виктория. Пропускать из-за них вы не должны.

Киваю. Она права, наверное. Только обратно по коридору все равно идти мне.

Возле столовой Данила перехватывает меня без друзей.

— Довольна?

Я крепче прижимаю папку.

Папка упирается в грудь, и я вдруг остро чувствую, как ткань свитера трётся о кожу. Он стоит близко. Пахнет тем же, чем пахла его комната: дорогим гелем и чем-то горьким. Хочется шагнуть назад. Хочется шагнуть вперёд. Делаю ни то ни другое.

— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Голос садится — низкий, знакомый, тот самый, от которого в понедельник у меня пересохло во рту. Сейчас снова. Сглатываю. Вижу, как его взгляд дёргается к моему горлу.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

«Рот закрой» бьёт ниже пояса совсем не так, как должно. Злость вспыхивает первой. Под ней — короткое, постыдное сжатие. Я прикусываю внутреннюю сторону губы, чтобы не выдать ни то ни другое.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Тепло его груди почти касается свитера. Я чувствую это кожей раньше, чем глазами. Он выше. От него жарко. Если вдохнуть глубже, грудь коснётся рубашки. Не вдыхаю. Между ног пульсирует глупо и молодо, как тогда, у реки, когда ему было столько же, сколько сейчас мне, и я ещё не умела врать себе.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.

Хочется вернуть того мальчишку хотя бы на минуту. Спросить, куда он делся.

Хочется поправить воротник. Пальцы зудят. Если коснусь шеи, он почувствует, что у меня холодные руки и горячее всё остальное. Сжимаю папку вместо его воротника.

— Правду, — говорю я. — Проект ты сегодня сдал?

— Сдал, — отвечает Данила, дёрнув манжету. — Но ты отвлекаешься. Жалобы пишешь. Со мной споришь.

— Это не мешает тебе учиться, — выговариваю, подавив дрожь в голосе.

Он произносит это без нажима. Ему даже повышать голос не нужно. У меня в телефоне сообщение его матери, у мамы на столе заключение врача. Он знает, на какую чашу весов положить один несчастный поднос.

Когда он говорит «не мешает», смотрит не в глаза. Смотрит на рот. Потом на то, как поднимается свитер на вдохе. Я чувствую соски — глупо, остро, сквозь бельё. Хочется скрестить руки. Не скрещиваю: это будет ещё заметнее.

— В четыре, — повторяет он. — Чай с лимоном. Ты же умеешь.

Весь остаток дня я мысленно отказываюсь. Придумываю короткие, убийственные ответы. В одном из них разворачиваюсь и ухожу, а он бежит следом.

В другом — он догоняет, хватает за запястье, прижимает к стене за аудиторией. Этот вариант я обрываю сразу. Потому что в нём я не бью его. В нём я поднимаю лицо.

После последней пары звоню маме с пустой лестницы. Она отвечает не сразу. Я успеваю спуститься на пролет, подняться обратно и представить такое, что к моменту ответа уже почти не дышу.

— Телефон в комнате оставила, — объясняет она. — Чего ты испугалась?

— Ничего. Обедала?

— Сейчас собираюсь. Ты когда будешь?

— После семи.

Она рассказывает про соседку, которая принесла яблоки. Я слушаю, прижав лоб к холодному стеклу. На улице первокурсники перебрасывают друг другу чей-то шарф. Одна девушка смеется так громко, что слышно сквозь закрытое окно.

— Викуль, ты там не надрывайся, — говорит мама. — Если тяжело, найдем другой выход.

Я зажмуриваюсь. Так хочется сказать: тяжело. Очень. Забери меня отсюда, как забирала из детского сада, когда я разбивала коленки. Приди, возьми за руку, скажи этим людям, что со мной так нельзя.

Но мама даже по лестнице теперь спускается с остановками.

— Все нормально. Просто день длинный.

После звонка открываю своё объявление о репетиторстве. Напоминаю о себе двум прежним ученикам, предлагаю выходные. Только бы ответили.

В половине четвертого сажусь в автобус к Зверевым.

Данила встречает у ворот. Смотрит на мою сумку, на лицо.

Потом — снова на губы. Короче, чем в универе. Достаточно, чтобы во рту стало сухо.

— Пунктуальная.

— Я до семи. Как договаривались.

— Посмотрим.

В гостиной Макс, Алекс и двое незнакомых парней. На столе чипсы, газировка, пустые кружки. Я останавливаюсь у дивана с папкой в руках.

Проверяю время. Без двух минут четыре. Выкладываю на стол учебники и договор, раскрываю его на странице с расписанием.

— Сначала решим, сколько времени займет встреча.

Данила даже не смотрит на бумагу.

— А вот и помощь, — объявляет Данила. — Вика, чайник на кухне. Лимон в холодильнике.

— Я пришла заниматься.

— Мы слышали, — говорит Макс. — Ты всем уже объяснила.

Алекс поднимает телефон. Я поворачиваюсь к Даниле.

— Без камеры.

— Алекс, убери.

Тот закатывает глаза, но кладет мобильный экраном вниз. Меня раздражает мгновенное облегчение. Данила сам привел меня сюда, а я уже благодарна за то, что он запретил снимать.

На кухне пахнет свежей выпечкой. В раковине чисто, на сушилке ни одной тарелки. Для моего спектакля все готово.

Достаю пять чашек. Ставлю шестую и тут же убираю обратно. Потом возвращаю. Если я сейчас начну считать себя лишней даже на кухне, до семи не выдержу.

Чайник щелкает. Я режу лимон слишком толсто, переделываю один ломтик. Руки трясутся. Приходится поставить нож и упереться ладонями в стол.

За стеной смеются.

Данила заходит, когда я расставляю чашки на подносе.

— Не отравишь? — он наклоняет голову, разглядывая мои руки.

— Не дождёшься, — отвечаю, сильнее сжав ручки подноса.

Он смотрит не только на руки. Смотрит, как свитер обтягивает грудь, когда я держу поднос. Как прядь прилипла к шее от пара. Я чувствую этот взгляд кожей — горячей полосой от ключиц вниз. Соски предательски твердеют. Ткань сразу становится тесной. Хочется сказать ему отвернуться. Хочется, чтобы смотрел ещё.

Между бёдер тянет сладко и стыдно. Молодое, дурацкое тело не отличает унижение от желания. Пульс бьётся там, где его не должно быть слышно. Если он подойдёт ещё на шаг, я боюсь, что запах выдаст меня раньше слов.

Он придерживает поднос и наклоняется. Взгляд цепляется за мой рот. До его губ сантиметры, и у меня предательски тянет под ребрами. Прикусываю щеку. Не смей. Только не сейчас.

Дыхание его тёплое. Чувствую его на нижней губе. Если подамся вперёд — соприкоснёмся. На секунду представляю, как его рот накрывает мой, грубо, как он говорил сегодня в коридоре. Представляю его ладонь на талии, под свитером, на голой коже. Внизу становится мокро так явно, что я сжимаю бёдра под столом кухни, хотя стола между нами нет.

Конечно, замечает. Зрачки у него тёмные. Он видит, что я не отстраняюсь сразу. Видит, как я смотрю на его рот в ответ. Отпускает поднос не сразу. Большой палец на мгновение задевает мой мизинец. Искры по запястью. Глупо. Как в шестнадцать.

— Вот видишь. Можем же нормально.

— Отойди, горячее.

Голос садится. Не от чая. От того, что «горячее» относится не только к подносу.

В гостиной для подноса освобождают середину стола. Ставлю чашки, оставляю свою возле папки и сажусь на край дивана.

Садясь, чувствую, как влажное бельё липнет. Приходится свести колени. Данила это, кажется, тоже замечает — взгляд на секунду падает ниже пояса и возвращается, будто ничего не было. Уши горят.

— А сахар? — спрашивает незнакомый парень.

Молча приношу сахарницу.

— Ложку тоже можно.

На столе лежит пять ложек.

Я смотрю на него. Он смотрит на Данилу, ожидая разрешения засмеяться. Данила крутит свою ложку за тонкую ручку.

— Передай человеку, Вик.

От короткого «Вик» перехватывает горло. Так он звал меня наедине. Сжимаю ложку, пока узор не впечатывается в палец. Не называй меня так. При них не смей.

Имя короткое, как касание. Удар в грудь и ниже. Помню, как он шептал его у реки, когда перевязывал мне палец футболкой. Помню, как губы касались виска. Сейчас это же имя звучит как команда. А тело всё равно отзывается: тепло между ног, тяжесть в груди, глупое желание, чтобы он сказал его ещё раз — без зрителей.

Кладу ложку возле чужой чашки. Сажусь снова.

— Расскажи о себе, — предлагает Макс.

— Ты со мной второй год учишься.

— Ну, мы же не все знаем. Где живешь, например?

Называю район. Один из незнакомых парней присвистывает.

— Сюда добираться дольше, чем работать.

— Я успеваю.

— А мать чем занимается? — спрашивает Алекс.

Данила поднимает на него глаза.

Я замечаю это движение и почему-то жду, что он остановит. Как остановил камеру. Но Данила отпивает чай.

— Сейчас не работает, — отвечаю, придвигая чашку ближе.

— А отец? — Алекс лениво крутит телефон, не отводя глаз.

— Его нет. — Я смотрю в чай, пока голос не становится ровнее.

— Понятно. Поэтому у нас такая самостоятельная.

Я беру чашку. Держу обеими руками, чтобы не дребезжала о блюдце. В голове крутится: дома осталась мамина каша, я так и не убрала ее в холодильник.

— Денег сколько дают? — спрашивает второй незнакомый парень.

— За статистику или за гостеприимство? — уточняет Макс.

Смеются. Чай обжигает язык. Я проглатываю, не почувствовав вкуса.

— Данила, достань проект.

— Мы отдыхаем.

— Я работаю. У тебя в расчете два спорных места. Преподаватель наверняка отметил.

Он смотрит на меня долго. Затем тянется к лежащей на кресле папке и бросает ее на стол. На первой странице действительно две красные пометки.

Долгий взгляд снова цепляет рот, потом глаза. В этом взгляде нет шутки Макса. В нём есть то, что было на кухне. Хочу и ненавижу. Хочу, чтобы гости провалились. Хочу, чтобы он выгнал их и остался смотреть так только на меня. Стыдно до дрожи. Сжимаю карандаш сильнее, чем нужно.

— После гостей.

— Хорошо. Я пока посмотрю.

Переворачиваю лист, достаю карандаш. Зачеркиваю ошибку, которую вчера показывала трижды. Вокруг продолжается разговор, но теперь я могу смотреть в бумагу.

Макс кладет телефон поверх расчетов.

— Ты чего такая деловая? Мы общаемся.

Я передвигаю его телефон обратно.

— А я отвечаю на вопрос, за что мне платят.

Кто-то коротко хмыкает. У Макса дергается щека. Данила откидывается в кресле и больше не просит меня ничего принести.

Один из незнакомых парней достает мелочь и кладет возле моей чашки.

— За чай. Без обид.

Я смотрю на монеты. Их три. Одна крутится, пока он придерживает ее ногтем.

— Забери, — выговариваю, глядя на его пальцы.

— Что, мало? — он толкает монету ко мне, явно довольный тишиной.

Макс наклоняется посмотреть, сколько там. Алекс смеется в ладонь. Данила переводит взгляд на деньги, потом на меня. Ждет. Пальцы сводит.

Сумка рядом, до двери несколько шагов. Если уйду, первым делом придётся позвонить Елене Петровне. Представляю, как буду подбирать слова, объяснять, почему не закончила занятие, и остаюсь сидеть.

Пододвигаю блюдце к парню. Чашка звякает.

— Раз платишь за обслуживание, начинай с того, чтобы научиться разговаривать.

— Да пошутили же.

— Я тоже. Смешно?

Он собирает монеты, прячет в карман. Я делаю вид, что ищу ластик, потому что смотреть на них больше не могу. Под столом колено трясется так сильно, что приходится прижать его ладонью.

Данила опускает глаза.

Пусть отвернется.

Гости уходят через час. Я слышу, как в прихожей один спрашивает, всегда ли у Зверева такие занятия. Ответ тонет в хлопке двери.

Собираю чашки. Свою почти не тронула.

— Хорошо себя вела, — говорит Данила за спиной.

Ставлю поднос обратно.

Голос сзади. Близко. Тепло его дыхания касается шеи над воротом свитера, и по коже бегут мурашки вниз, к груди, ещё ниже. Соски снова реагируют быстрее меня. Я делаю вид, что занята чашками.

— Тебе понравилось сидеть и смотреть? — спрашиваю, не выпуская поднос. Ручка режет ладонь, но отпустить страшно: пальцы сразу задрожат.

Он молчит, и я впервые за весь день позволяю себе повернуться к нему всем телом.

Поворачиваюсь — и расстояние снова схлопывается. Грудь почти задевает его рубашку. Я чувствую запах чая на его дыхании и своё собственное глупое желание подняться на носки. Смотрю в ключицу, потом выше, на рот. Нельзя. Смотрю всё равно.

— Моя мать тебе когда-то ужин разогревала. Помнишь? Или это тоже было обслуживание?

Лицо меняется сразу. Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Не лезь, блядь, туда.

— Почему? Сегодня ты разрешил расспрашивать о моей семье кому попало.

— Ты сама сюда пришла.

— Репетитором! — выкрикиваю, ударив чашкой о блюдце.

На последнем слоге голос дает петуха. Я стискиваю челюсти, но подбородок дрожит. Данила смотрит на него. Видит, сука. Все видит.

Смотрит на дрожащий рот так, будто хочет его закрыть не ладонью. Будто хочет накрыть губами. Эта мысль приходит сама и жжёт. Я ненавижу её. И держусь за поднос, чтобы не сделать шаг навстречу.

— Что я тебе сделала, Данила?

Он отводит взгляд к окну. Несколько секунд мне кажется, что сейчас ответит. По-настоящему, без ухмылки.

— Не надо изображать, что не знаешь.

— Я не знаю.

— Зато считать умеешь. Сколько тебе еще осталось получить?

Я хватаю ручку подноса. Он придерживает другую сторону, не дает поднять.

Пальцы встречаются на металле. Его теплее. Большой палец накрывает край моей ладони — не случайно, слишком долго для случайности. Пульс прыгает в точку касания и вниз, между бёдер, где до сих пор влажно после кухни.

— Завтра будь повежливее. И надень что-нибудь приличное.

— Моя одежда тебя не касается.

— Здесь все меня касается.

«Всё» звучит так, будто он имеет в виду не свитер. Будто он видел, как я сжалась на диване. Будто знает про утро под одеялом. Щеки горят. Отпускает. Чашки ударяются друг о друга, я едва удерживаю поднос.

На кухне долго держу руки под водой. Сначала слишком горячей, потом холодной. На пальце красная полоска от ручки подноса.

Вода не смывает то, что он оставил касанием. Между ног всё ещё чувствительно. Стыдно мыть посуду и чувствовать собственное тело так остро в чужом доме. Хочется зажать ладонь между бёдер прямо здесь, у раковины, только чтобы сбить это. Не делаю. Кусаю губу до боли.

У окна фотография Данилы с матерью. Обнимает её, щурится от солнца. Наклоняюсь ближе. Таким его видят сегодняшние гости.

За дверью слышатся шаги. Я поспешно вытираю руки, отворачиваюсь к раковине.

— Ты закончила? — спрашивает Данила.

— Сейчас.

В тёмном стекле видно его плечо. Вчера ещё хотела спросить про ту ночь. Теперь боюсь: и это перескажет друзьям.

— Вик.

Оборачиваюсь слишком быстро. Надеюсь раньше, чем успеваю себя остановить.

Снова это имя. Короткое. Бьёт в грудь. Соски отзываются раньше мозгов, и я молю, чтобы свитер это скрыл.

Он протягивает забытую в гостиной чашку.

— Эту тоже.

Чашку беру, блюдце ударяется о раковину. Вот зачем обернулась? Он всего посуду принёс, а я готова улыбаться, вперёд подалась, дура.

Пальцы снова встречаются. Чашка между нами. Его костяшки касаются моих. Секунда, в которой я почти прошу не убирать руку. Почти. Убираю первой.

Смотрю на воду. Только позвал — и я забыла, сколько наговорил. Будто опять у подъезда ждёт, как раньше, и ничего не было.

Пока домывала, он успел устроиться за ноутбуком. Ставлю ложку и подхожу: ну, теперь-то начнём? Данила показывает формулу, приходится вглядываться. Вчера ведь вместе решали, почему я не помню?

Приходится наклониться к экрану. Плечо касается его плеча. Ткань рубашки тёплая. Пахнет им вплотную. Я смотрю в формулу и вижу только его запястье рядом с клавиатурой. Хочется положить свою ладонь сверху. Хочется, чтобы он развернул кресло и притянул меня на колени, как в самой стыдной утренней мысли. Делаю вид, что проверяю знак.

До семи разбираем замечания. Данила заговаривает о другом, я возвращаю его к формулам.

Иногда он замолкает слишком надолго. Тогда я чувствую взгляд на профиле, на губах, на том, как свитер сползает с плеча, когда тянусь к ручке. Не поправляю сразу. Не потому что хочу. Потому что пальцы не слушаются. Потом поправляю резко, до красной полоски на коже.

Темнеет. В автобусе плачу у окна. Соседка молча протягивает салфетку. Не могу даже выговорить спасибо, только киваю.

Плачу не только от унижения. Ещё от того, что уехала с желанием, которое некуда деть. Тело гудит. Бёдра сжаты. В голове его рот в сантиметре от моего и глупое «Вик». Ненавижу его. Хочу его. В одном вдохе.

Дома мама спрашивает, устала ли я.

— Немного. Сегодня много задач.

Она гладит меня по плечу. Я быстро накрываю ее руку своей, чтобы не заметила дрожь.

Отправляю Елене Петровне проект: «Разобрали ошибки. Данила понял». Заменяю «понял» на «решил». Завтра просить денег.

Потом пишу Лене: «Я дома».

Ответ приходит сразу: «Я ждала».

Я перечитываю эти два слова, пока телефон не гаснет.

Через минуту экран загорается снова. Алекс отметил меня в студенческом канале. На снимке пять чашек и моя раскрытая папка. Подпись: «Подготовка к экзаменам. Полный пансион».

Лица нет. Всем и так понятно.

Сохраняю фотографию. Приближаю край стола.

На листе под чашкой видна моя фамилия. И вторая страница договора, которую я доставала показать время занятий.

Та самая страница, где указан мой домашний адрес.

Кладу телефон экраном вниз. Под одеялом снова слишком тепло. Сжимаю подушку, сжимаю бёдра, злюсь на себя так же, как утром. Он сегодня меня унизил при всех. А я всё равно помню, как его палец задел мой на подносе, и как от этого повело.

Глава 4

Я просыпаюсь раньше будильника и первым делом проверяю телефон.

Девятнадцать сообщений за ночь, охренеть. Один сфоткал деньги: хватит за час? Другому интереснее за конспекты. Открываю его профиль, хотя не собиралась ничего отвечать. Кажется, этот постоянно со мной здоровается в столовой.

Среда, два дня прошло. Я ещё в понедельник радовалась работе, маме обещала купить продуктов, а теперь сижу под одеялом, блокирую номера. Телефон прикрываю зачем-то, словно она может прочитать с кухни.

Под одеялом жарко. После вчерашнего вечера тело не выключилось: помнит его взгляд на договоре, пальцы над листом, как сказал «Семенова». Сжимаю телефон крепче. Не сейчас.

Сохраняю сообщения. Куратор просила ничего не удалять. Потом отключаю уведомления от незнакомых номеров. Пальцы слушаются плохо, дважды нажимаю не туда.

Из кухни доносится звон ложки.

Мама сидит перед остывшей кашей. На столе лежит вчерашнее заключение. Она прикрывает его салфеткой, когда я вхожу.

— Я уже видела, мам, — говорю, останавливая её руку.

— Это рекомендации, Викуль. — Мама не поднимает глаз.

— Врач дал две недели. — У меня перехватывает голос, и мама наконец смотрит на меня.

Она поправляет салфетку. Будто от этого срок станет длиннее.

Я наливаю ей воды, придвигаю таблетки. Пятьдесят тысяч аванса почти разошлись на обследования, лекарства и накопившиеся счета. Остальные деньги по договору положены после пересдач. Через два месяца.

Вчера ночью я написала Елене Петровне. Объяснила про операцию, попросила изменить порядок выплат, предложила дополнительные занятия. Ответ пришел утром: «Сегодня в разъездах. Завтра поговорим. Если Данила занимается, что-нибудь придумаем».

Если Данила занимается.

Его имя в сообщении матери бьёт ниже груди. Глупо. Даже здесь.

— Хорошо, что нашлась эта работа, — говорит мама.

Я киваю и начинаю мыть чистую чашку.

На выходе беру термос. В нем мой чай. Пакетик на поллитра, чтобы не покупать в университете.

В автобусе перечитываю сообщение Елены Петровны. До завтра нужно удержаться. Провести сегодняшнее занятие, показать выполненный проект. Дальше я смогу попросить другую схему оплаты, возможно, заниматься в библиотеке.

Планы получаются аккуратными, пока я не выхожу у факультета.

На стеклянной двери висит листок.

Сначала вижу знакомый серый свитер. Потом собственную руку с папкой. Кадр со вчерашнего видео обрезан так, что кажется, будто я тянусь к Даниле.

Живот холодеет. Потом — против воли — тепло: на фотографии я рядом с ним, почти касается плечо. Стыдно, что замечаю это раньше текста.

Под фотографией крупно: «ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. ОБСЛУЖИВАНИЕ ВКЛЮЧЕНО».

Внизу мой номер из учебного чата.

Рядом стоят две первокурсницы. Одна узнает меня, опускает глаза. Вторая продолжает смотреть, пока я отдираю скотч. Бумага рвется пополам. Кусок с лицом остается на стекле.

— Подожди.

Лена возникает рядом, фотографирует объявление и помогает снять остатки. Я мну их в кулаке.

— Не выбрасывай, — тихо говорит она.

Разжимаю пальцы. На ладони размокший клочок с моим номером.

В холле пахнет кофе. У стенда стоят Данила, Макс и Алекс. Все трое смотрят на нас. Макс улыбается первым.

Смотрю на него раньше, чем решаю. Чёрная рубашка, открытые запястья. Вчера эти руки были над моим договором. Сегодня хочется и ударить, и чтобы он подошёл один.

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Его взгляд опускается на термос.

Потом ниже — на грудь под свитером, на сумку у бедра. Я чувствую этот взгляд кожей. Соски отзываются от холода холла и от него сразу. Прижимаю термос плотнее, будто это поможет.

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Помню и другое: как эти же пальцы гладили край стола, пока я смотрела на его рот. Как хотелось, чтобы он коснулся не бумаги.

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Чувствую холод и чужие взгляды. Поправляю, злясь, что думаю, видел ли он полоску кожи.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой странице почти нет.

На перемене мы идем к куратору. Она смотрит фотографии. На третьей сдвигает брови, придвигает мне лист. Нужно назвать тех, кого видела сама. Вывожу «Зверев», и ручка протыкает бумагу. Сжимаю зубы. Лена касается моего локтя. Куратор отодвигает дырявый лист, молча дает новый.

— Зверева и остальных вызову сегодня. По анонимному каналу придется выяснять отдельно. Если будет что-то еще, сообщайте сразу.

— А до этого мне куда идти? — вырывается у меня.

Она поднимает глаза.

— На занятия, Виктория. Пропускать из-за них вы не должны.

Киваю. Она права, наверное. Только обратно по коридору все равно идти мне.

Возле столовой Данила перехватывает меня без друзей.

Один. Это хуже. С ним наедине тело сразу вспоминает, как стоять слишком близко.

— Довольна?

Я крепче прижимаю папку.

— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Низкий голос садится в живот. Смотрю на его рот, отвожу глаза к папке.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

Пустая аудитория пахнет мелом и им. Если войду — окажемся за закрытой дверью. Представляю на секунду, как он прижимает меня к парте. Выгоняю картинку. Остаюсь на пороге.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

Смотрю на эту щеку, на шрам над бровью. Хочется провести пальцем. Хочется ударить.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Близко. Пахнет его одеколоном и жвачкой. Грудь почти касается моей, если вдохну глубже. Под свитером всё сжимается. Колени слабеют у косяка. Он смотрит на мой рот. Я смотрю на его. Ещё секунда — и кто-то из нас сделает глупость.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.

Хочется вернуть того мальчишку хотя бы на минуту. Спросить, куда он делся.

И спросить, почему взрослый смотрит на мои губы так же, как тогда на крыше — только злее.

— Правду, — говорю я. — Проект ты сегодня сдал?

— Сдал, — отвечает Данила, дёрнув манжету. — Но ты отвлекаешься. Жалобы пишешь. Со мной споришь.

— Это не мешает тебе учиться, — выговариваю, подавив дрожь в голосе.

Он произносит это без нажима. Ему даже повышать голос не нужно. У меня в телефоне сообщение его матери, у мамы на столе заключение врача. Он знает, на какую чашу весов положить один несчастный поднос.

— В четыре, — повторяет он. — Чай с лимоном. Ты же умеешь.

Весь остаток дня я мысленно отказываюсь. Придумываю короткие, убийственные ответы. В одном из них разворачиваюсь и ухожу, а он бежит следом.

В другом — не ухожу. Остаюсь в пустой аудитории, и он всё-таки наклоняется. Этот вариант вычёркиваю чаще.

После последней пары звоню маме с пустой лестницы. Она отвечает не сразу. Я успеваю спуститься на пролет, подняться обратно и представить такое, что к моменту ответа уже почти не дышу.

— Телефон в комнате оставила, — объясняет она. — Чего ты испугалась?

— Ничего. Обедала?

— Сейчас собираюсь. Ты когда будешь?

— После семи.

Она рассказывает про соседку, которая принесла яблоки. Я слушаю, прижав лоб к холодному стеклу. На улице первокурсники перебрасывают друг другу чей-то шарф. Одна девушка смеется так громко, что слышно сквозь закрытое окно.

— Викуль, ты там не надрывайся, — говорит мама. — Если тяжело, найдем другой выход.

Я зажмуриваюсь. Так хочется сказать: тяжело. Очень. Забери меня отсюда, как забирала из детского сада, когда я разбивала коленки. Приди, возьми за руку, скажи этим людям, что со мной так нельзя.

Но мама даже по лестнице теперь спускается с остановками.

— Все нормально. Просто день длинный.

После звонка открываю своё объявление о репетиторстве. Напоминаю о себе двум прежним ученикам, предлагаю выходные. Только бы ответили.

В половине четвертого сажусь в автобус к Зверевым.

Данила встречает у ворот. Смотрит на мою сумку, на лицо.

На губы. На то, как свитер обтягивает грудь на ветру. Я чувствую этот взгляд до остановки автобуса в спине.

— Пунктуальная.

— Я до семи. Как договаривались.

— Посмотрим.

В гостиной Макс, Алекс и двое незнакомых парней. На столе чипсы, газировка, пустые кружки. Я останавливаюсь у дивана с папкой в руках.

Проверяю время. Без двух минут четыре. Выкладываю на стол учебники и договор, раскрываю его на странице с расписанием.

— Сначала решим, сколько времени займет встреча.

Данила даже не смотрит на бумагу.

— А вот и помощь, — объявляет Данила. — Вика, чайник на кухне. Лимон в холодильнике.

— Я пришла заниматься.

— Мы слышали, — говорит Макс. — Ты всем уже объяснила.

Алекс поднимает телефон. Я поворачиваюсь к Даниле.

— Без камеры.

— Алекс, убери.

Тот закатывает глаза, но кладет мобильный экраном вниз. Меня раздражает мгновенное облегчение. Данила сам привел меня сюда, а я уже благодарна за то, что он запретил снимать.

На кухне пахнет свежей выпечкой. В раковине чисто, на сушилке ни одной тарелки. Для моего спектакля все готово.

Достаю пять чашек. Ставлю шестую и тут же убираю обратно. Потом возвращаю. Если я сейчас начну считать себя лишней даже на кухне, до семи не выдержу.

Чайник щелкает. Я режу лимон слишком толсто, переделываю один ломтик. Руки трясутся. Приходится поставить нож и упереться ладонями в стол.

За стеной смеются.

Данила заходит, когда я расставляю чашки на подносе.

— Не отравишь? — он наклоняет голову, разглядывая мои руки.

— Не дождёшься, — отвечаю, сильнее сжав ручки подноса.

Он придерживает поднос и наклоняется. Взгляд цепляется за мой рот. До его губ сантиметры, и у меня предательски тянет под ребрами. Прикусываю щеку. Не смей. Только не сейчас.

Жар ударяет от груди вниз. Под свитером мокро у лопаток. Соски твердеют от его близости, не от пара чайника. Поднос дрожит. Если он шагнёт ещё — упрусь ему в грудь или поцелую первой. Не знаю, что хуже.

Его пальцы рядом с моими на ручке. Горячие. Помню зелёнку. Помню, как хотелось эти пальцы в рот ещё в библиотеке, которой не было вчера. Сейчас хочется так же. Стыдно до дрожи в коленях.

Конечно, замечает. Отпускает поднос не сразу.

Большой палец задевает мой мизинец. Коротко. Намеренно. Искра по руке в живот. Он усмехается уголком рта, как человек, который всё посчитал.

— Вот видишь. Можем же нормально.

— Отойди, горячее.

В гостиной для подноса освобождают середину стола. Ставлю чашки, оставляю свою возле папки и сажусь на край дивана.

Юбка задирается, когда сажусь. Поправляю. Данила смотрит. Не прячется.

— А сахар? — спрашивает незнакомый парень.

Молча приношу сахарницу.

— Ложку тоже можно.

На столе лежит пять ложек.

Я смотрю на него. Он смотрит на Данилу, ожидая разрешения засмеяться. Данила крутит свою ложку за тонкую ручку.

— Передай человеку, Вик.

От короткого «Вик» перехватывает горло. Так он звал меня наедине. Сжимаю ложку, пока узор не впечатывается в палец. Не называй меня так. При них не смей.

Имя садится ниже живота, тёплое и чужое в этой комнате. Между бёдер тянет от одного слога. Ненавижу свой слух.

Кладу ложку возле чужой чашки. Сажусь снова.

— Расскажи о себе, — предлагает Макс.

— Ты со мной второй год учишься.

— Ну, мы же не все знаем. Где живешь, например?

Называю район. Один из незнакомых парней присвистывает.

— Сюда добираться дольше, чем работать.

— Я успеваю.

— А мать чем занимается? — спрашивает Алекс.

Данила поднимает на него глаза.

Я замечаю это движение и почему-то жду, что он остановит. Как остановил камеру. Но Данила отпивает чай.

— Сейчас не работает, — отвечаю, придвигая чашку ближе.

— А отец? — Алекс лениво крутит телефон, не отводя глаз.

— Его нет. — Я смотрю в чай, пока голос не становится ровнее.

— Понятно. Поэтому у нас такая самостоятельная.

Я беру чашку. Держу обеими руками, чтобы не дребезжала о блюдце. В голове крутится: дома осталась мамина каша, я так и не убрала ее в холодильник.

— Денег сколько дают? — спрашивает второй незнакомый парень.

— За статистику или за гостеприимство? — уточняет Макс.

Смеются. Чай обжигает язык. Я проглатываю, не почувствовав вкуса.

— Данила, достань проект.

— Мы отдыхаем.

— Я работаю. У тебя в расчете два спорных места. Преподаватель наверняка отметил.

Он смотрит на меня долго. Затем тянется к лежащей на кресле папке и бросает ее на стол. На первой странице действительно две красные пометки.

— После гостей.

— Хорошо. Я пока посмотрю.

Переворачиваю лист, достаю карандаш. Зачеркиваю ошибку, которую вчера показывала трижды. Вокруг продолжается разговор, но теперь я могу смотреть в бумагу.

Макс кладет телефон поверх расчетов.

— Ты чего такая деловая? Мы общаемся.

Я передвигаю его телефон обратно.

— А я отвечаю на вопрос, за что мне платят.

Кто-то коротко хмыкает. У Макса дергается щека. Данила откидывается в кресле и больше не просит меня ничего принести.

Один из незнакомых парней достает мелочь и кладет возле моей чашки.

— За чай. Без обид.

Я смотрю на монеты. Их три. Одна крутится, пока он придерживает ее ногтем.

— Забери, — выговариваю, глядя на его пальцы.

— Что, мало? — он толкает монету ко мне, явно довольный тишиной.

Макс наклоняется посмотреть, сколько там. Алекс смеется в ладонь. Данила переводит взгляд на деньги, потом на меня. Ждет. Пальцы сводит.

Сумка рядом, до двери несколько шагов. Если уйду, первым делом придётся позвонить Елене Петровне. Представляю, как буду подбирать слова, объяснять, почему не закончила занятие, и остаюсь сидеть.

Пододвигаю блюдце к парню. Чашка звякает.

— Раз платишь за обслуживание, начинай с того, чтобы научиться разговаривать.

— Да пошутили же.

— Я тоже. Смешно?

Он собирает монеты, прячет в карман. Я делаю вид, что ищу ластик, потому что смотреть на них больше не могу. Под столом колено трясется так сильно, что приходится прижать его ладонью.

Данила опускает глаза.

Пусть отвернется.

Гости уходят через час. Я слышу, как в прихожей один спрашивает, всегда ли у Зверева такие занятия. Ответ тонет в хлопке двери.

Собираю чашки. Свою почти не тронула.

— Хорошо себя вела, — говорит Данила за спиной.

Голос у самого затылка. Мурашки вниз по шее. Хочется обернуться и ударить. Хочется, чтобы прижался грудью.

Ставлю поднос обратно.

— Тебе понравилось сидеть и смотреть? — спрашиваю, не выпуская поднос. Ручка режет ладонь, но отпустить страшно: пальцы сразу задрожат.

Он молчит, и я впервые за весь день позволяю себе повернуться к нему всем телом.

Смотрю на рот. На открытый ворот. На то, как рубашка обтягивает плечи. Он смотрит в ответ — ниже лица. Оба знаем.

— Моя мать тебе когда-то ужин разогревала. Помнишь? Или это тоже было обслуживание?

Лицо меняется сразу. Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Не лезь, блядь, туда.

— Почему? Сегодня ты разрешил расспрашивать о моей семье кому попало.

— Ты сама сюда пришла.

— Репетитором! — выкрикиваю, ударив чашкой о блюдце.

На последнем слоге голос дает петуха. Я стискиваю челюсти, но подбородок дрожит. Данила смотрит на него. Видит, сука. Все видит.

Смотрит на дрожащий рот так, будто сейчас закроет его своим. Я вижу это и не отступаю.

— Что я тебе сделала, Данила?

Он отводит взгляд к окну. Несколько секунд мне кажется, что сейчас ответит. По-настоящему, без ухмылки.

— Не надо изображать, что не знаешь.

— Я не знаю.

— Зато считать умеешь. Сколько тебе еще осталось получить?

Я хватаю ручку подноса. Он придерживает другую сторону, не дает поднять.

Пальцы сталкиваются на горячем фарфоре. Жар снова вниз. Не отпускаю первой.

— Завтра будь повежливее. И надень что-нибудь приличное.

— Моя одежда тебя не касается.

— Здесь все меня касается.

Слово «всё» тяжёлое. Смотрит на свитер, на бёдра. Я чувствую взгляд как ладонь. Хочется закрыться. Хочется, чтобы потрогал уже и перестал говорить загадками.

Отпускает. Чашки ударяются друг о друга, я едва удерживаю поднос.

На кухне долго держу руки под водой. Сначала слишком горячей, потом холодной. На пальце красная полоска от ручки подноса.

У окна фотография Данилы с матерью. Обнимает её, щурится от солнца. Наклоняюсь ближе. Таким его видят сегодняшние гости.

За дверью слышатся шаги. Я поспешно вытираю руки, отворачиваюсь к раковине.

— Ты закончила? — спрашивает Данила.

— Сейчас.

В тёмном стекле видно его плечо. Вчера ещё хотела спросить про ту ночь. Теперь боюсь: и это перескажет друзьям.

— Вик.

Оборачиваюсь слишком быстро. Надеюсь раньше, чем успеваю себя остановить.

Имя снова бьёт в живот. Грудь поднимается слишком заметно. Он это видит.

Он протягивает забытую в гостиной чашку.

— Эту тоже.

Чашку беру, блюдце ударяется о раковину. Вот зачем обернулась? Он всего посуду принёс, а я готова улыбаться, вперёд подалась, дура.

Пальцы задевают его. Снова искра. Вода шумит, и я почти не слышу, как сглатываю.

Смотрю на воду. Только позвал — и я забыла, сколько наговорил. Будто опять у подъезда ждёт, как раньше, и ничего не было.

Пока домывала, он успел устроиться за ноутбуком. Ставлю ложку и подхожу: ну, теперь-то начнём? Данила показывает формулу, приходится вглядываться. Вчера ведь вместе решали, почему я не помню?

Сажусь ближе, чем нужно. Колени почти касаются. Он не отодвигает стул. Я тоже. Под столом тепло от его ноги. Думаю о формулах. Думаю о его бедре. Пишу цифры криво.

До семи разбираем замечания. Данила заговаривает о другом, я возвращаю его к формулам.

Темнеет. В автобусе плачу у окна. Соседка молча протягивает салфетку. Не могу даже выговорить спасибо, только киваю.

Дома мама спрашивает, устала ли я.

— Немного. Сегодня много задач.

Она гладит меня по плечу. Я быстро накрываю ее руку своей, чтобы не заметила дрожь.

Отправляю Елене Петровне проект: «Разобрали ошибки. Данила понял». Заменяю «понял» на «решил». Завтра просить денег.

Потом пишу Лене: «Я дома».

Ответ приходит сразу: «Я ждала».

Я перечитываю эти два слова, пока телефон не гаснет.

Через минуту экран загорается снова. Алекс отметил меня в студенческом канале. На снимке пять чашек и моя раскрытая папка. Подпись: «Подготовка к экзаменам. Полный пансион».

Лица нет. Всем и так понятно.

Сохраняю фотографию. Приближаю край стола.

На листе под чашкой видна моя фамилия. И вторая страница договора, которую я доставала показать время занятий.

Та самая страница, где указан мой домашний адрес. Кладу телефон экраном вниз. Завтра снова четыре часа. И я снова поеду.

Глава 5

Я дважды проверяю входную дверь.

Потом возвращаюсь в комнату, увеличиваю фотографию еще раз. Номер дома читается отчетливо. Квартира тоже. Под публикацией уже спрашивают, далеко ли ехать от университета.

Пишу администратору канала. Отправляю снимок куратору, хотя почти полночь. Наконец открываю переписку с Данилой.

«На фотографии мой адрес. Там живет мама. Удали».

Он читает сразу.

«Я не выкладывал».

От злости перестаю попадать по буквам.

«Снимали у тебя. Твои друзья».

Несколько минут ничего не происходит. Потом фотография исчезает. Вместо нее появляется такая же, только край стола обрезан.

Данила пишет: «Все».

Смотрю на это короткое слово. Ему хватило одного сообщения, чтобы убрать адрес. Вчера он мог так же убрать все остальное.

Одно «Все» — и под рёбрами глупый тёплый удар. Ненавижу, что даже злость на него включает тело.

На мамин кашель выхожу в коридор. За дверью скрипит кровать, потом тихо. Берусь за ручку, но не открываю: только разбудила бы. Стою ещё немного и слушаю.

Администратор прочитал и не ответил. Зато под фотографией новые комментарии: кому-то не хватило обрезанной части. Сохраняю и это. На кухне заряжается мамин телефон. Открываю настройки, нахожу запрет незнакомых звонков и держу палец над переключателем. Из клиники ведь тоже звонят с разных номеров. Возвращаю всё как было.

Кладу телефон. В тёмном стекле отражаются мамины тапочки под столом. До этого вечера хотя бы здесь не было чужого смеха.

Теперь даже дверь не помогает.

Прошу соседку утром заглянуть к маме. Она обещает суп. Спасибо. Про университет рассказать не получается: стираю начатое сообщение.

До утра дремлю у себя с телефоном в руке.

Во сне его рот близко, как в пустой аудитории. Просыпаюсь с горячим лицом и сухими губами. Стыдно даже в темноте.

В четверг надеваю темную юбку до колен и белую блузку. Вчера Данила велел выглядеть прилично. Я долго стою перед зеркалом, пытаясь понять, сама ли выбрала эту одежду. Потом переодеваться уже некогда.

Блузка тонкая. Если будет смотреть — увидит. Знаю и не меняю. Застёгиваю пуговицу у горла до упора. Пульс бьётся в пальцах.

Мама замечает синяки под глазами.

— Опять ночью училась? — мама тревожно всматривается в моё лицо.

— Да, — отвечаю, опуская голову к сумке.

Она кладет мне в сумку яблоко. Руки у нее тонкие, ногти неровно подстрижены. Раньше мама каждое воскресенье делала маникюр под какой-нибудь старый фильм. Теперь ей трудно долго сидеть, наклонившись.

В автобусе приходит ответ куратора: «Сохраните исходную публикацию. Сегодня зайдите после занятий».

Следом сообщение Данилы: «Перед первой парой. У библиотеки».

Я пишу: «Что тебе нужно?»

«Поговорить про твою жалобу».

От его имени снова тепло в груди. Злость сверху. Тело не выбирает очередь.

Он ждет возле ячеек для сумок. Здесь тихо, за стеклом библиотекарша расставляет журналы. Мне становится немного легче: хоть кто-то рядом.

Смотрю на руки раньше лица. Потом на рот. Потом заставляю поднять глаза. Джинсы сидят низко. Не смотрю туда. Смотрю.

— Адреса больше нет, — говорит Данила вместо приветствия.

— А у тех, кто сохранил? — спрашиваю; от бессонной ночи голос хриплый.

— Да кому он нахер сдался? — Данила раздражённо отмахивается.

Я показываю ночной комментарий про дорогу от университета. Он читает, поджимает губы.

— Это шутка.

— Пусть пошутят про твой дом.

Он убирает мою руку с телефоном. Не сильно. Так, словно я мешаю ему пройти.

Кожа к коже. Коротко. Жар от запястья вверх. Отдёргиваю слишком поздно: он уже почувствовал, как я вздрогнула.

— Куратор вчера устроила нам разбор. Сегодня опять пойдешь?

— Пойду.

— Упрямая.

Достаю две книги, которые собиралась сегодня вернуть. Из одной выглядывает наша с мамой фотография. Море, два года назад. Засунула вместо закладки и забыла. Теперь вытаскиваю, пока не загнулся край.

Снимок скользит на пол. Данила поднимает раньше меня.

— Отдай.

Он держит снимок. Мама там прикрывается от солнца рукой, смеётся, ветер надувает рукав. Я рядом, загорелая, навалилась ей на плечо. Тогда можно было так обнимать её, не спрашивая, не больно ли.

— Ольга Викторовна почти не изменилась.

— Сейчас изменилась. Отдай, пожалуйста.

Он поднимает глаза.

— А мне что?

Не понимаю. Протягиваю ладонь увереннее.

— Это моя фотография, — повторяю, уже не скрывая дрожь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вижу, — он усмехается, отводя руку от моей ладони.

Он держит ее за угол. Мне страшно дернуть: надорвется. От этого простого страха становится стыдно. Взрослая, двадцать лет, стою и прошу вернуть бумажку.

— Поцелуй меня, — говорит Данила.

Я втягиваю воздух и давлюсь им. Библиотекарша переворачивает страницу, шелест режет по ушам. Данила ждет. Большим пальцем поглаживает край снимка, а смотрит мне в рот.

Жар бьет в лицо, под блузкой мгновенно мокнет спина. Он заметил. Запомнил, как я обернулась. Хочется содрать с себя его довольный взгляд.

Между ног тепло без спроса. Колени слабеют. Смотрю на его рот и вспоминаю, как вчера на кухне губы оказались в трёх сантиметрах. Губы сами чуть приоткрываются. Ненавижу их за это.

Под тонкой блузкой соски твердеют от взгляда, не от холода библиотеки. Если наклонится — почувствует. Если поцелует — не знаю, оттолкну ли сразу.

— Не делай этого.

— Чего?

Он наклоняется ближе. Я вижу маленький шрам над бровью, помню, как он появился. Данила держит фотографию возле моего плеча. Тянусь к ней, оказываюсь почти вплотную, и он резко отстраняется.

Его дыхание касается щеки. Пахнет жвачкой и им. Живот сжимается сладко и мерзко сразу. Ещё секунда — и я бы коснулась его рта сама. Он отступает раньше, чем я успеваю себя остановить.

— Передумал. Не заслужила.

Прячет снимок в нагрудный карман.

— Я не собиралась тебя целовать.

Вру. Тело собиралось. Спина мокрая, во рту сухо, пульс бьёт в горле.

Он улыбается. Со стороны все выглядело так, как ему нужно.

— В четыре, Семенова.

Проходит мимо библиотекарши, придерживает ей дверь. Она благодарит. Я стою с двумя книгами в руках и не могу произнести ни слова.

На первой паре Лена подсовывает мне половину булочки.

— Попробуй хоть кусочек, — просит Лена, прижав локтем шуршащий пакет.

— Не лезет, — шепчу, но беру булочку: её растерянный взгляд трудно выдержать.

Отламываю кусочек. Во рту сухо, проглотить удается только с водой. Рассказываю про фотографию, тихо, пока преподаватель подключает проектор.

Не рассказываю, что хотела наклониться. Что до сих пор чувствую его взгляд на губах.

— После пары заберём, — Лена тянется к телефону, сердито сдвинув брови.

— Он ушёл. И не потому не отдаёт, что забыл. — Я придерживаю её руку. От этих слов становится ещё стыднее.

Она замолкает. Потом придвигается ближе, прижимается плечом к моему. Я чуть не плачу от этого неловкого, осторожного движения.

На семинаре мы с Леной отвечаем вдвоем. Она переключает слайды, я объясняю расчет. Первые две минуты все идет нормально. Потом в заднем ряду звякает ложка о стакан.

Я сбиваюсь на середине числа.

Снова звенят монеты. Смотрю на формулу, не оборачиваясь. Затылок горит. Знаю каждую букву, а объяснить не могу.

Колени дрожат. Под юбкой холодно и слишком голо после библиотеки, будто все видят, что он смотрел мне в рот.

— Продолжайте, Семенова, — говорит преподаватель.

Лена касается моего локтя.

— Дисперсия, — подсказывает едва слышно.

Я повторяю за ней. В заднем ряду кто-то шепчет: «Сахар не положили».

— Кто сейчас разговаривал? — преподаватель встает.

Тишина. Он проходит к последним столам. Я опускаю взгляд на свои записи. Хочется дождаться звонка, выйти и никогда больше не стоять перед ними.

— Виктория, продолжайте. Я слушаю.

На этот раз дочитываю объяснение с листа. Плохо, деревянно, почти не отрывая глаз. Вопрос о методе задают обычный, но я слышу подвох даже в нем. Отвечаю резко и тут же извиняюсь.

После пары преподаватель задерживает нас.

— Расчет хороший. За него оценку и получите. Но материал вы знаете лучше, чем сегодня рассказали.

Киваю. Он говорит без упрека, а мне все равно хочется оправдаться. Рассказать, что раньше я могла отвечать. Что у меня не всегда трясутся руки.

Лена забирает мой лист, складывает вместе со своими.

— Пойдем. Мы сдали.

В коридоре я останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Вода бьет слишком высоко, попадает на блузку. Лена прикрывает меня собой, пока я промокаю мокрое пятно салфеткой. Обе молчим. Кажется, еще одна мелочь, и я сяду прямо на пол.

Мокрое пятно на груди. Думаю, как он посмотрел бы. Злюсь, что думаю.

После занятий куратор показывает мне распечатку удаленного снимка. На ней адрес обведен ручкой. Я узнаю свой почерк в примечании к договору и отвожу глаза.

— Алекс утверждает, что не заметил документы. Зверев говорит, что попросил удалить, как только вы сообщили.

— Попросил. Через несколько часов после публикации.

— Поняла. Первую публикацию тоже оставьте у себя.

Рассказываю про фотографию матери. Краснею на слове «отобрал». Куратор обещает поговорить с Данилой. Но до завтра он успеет придумать что-нибудь ещё.

На выходе звонит Елена Петровна. Я отхожу к окну.

Она получила расчеты, говорила с преподавателем. Проект принят с замечаниями. Это хороший результат после двух занятий.

— Я завтра переведу еще пятьдесят тысяч в счет оплаты, — говорит она. — Остальное пока обещать не могу. Мне нужно понимать, что он не бросит на середине.

Я благодарю. Слишком быстро, будто она может передумать.

— И еще… Данила вчера привел друзей. Часть занятия ушла на них. А потом фотография моих документов оказалась в интернете.

Повисает тишина.

— Какая фотография?

Объясняю. Сначала путаюсь, потом говорю все: чай, насмешки, телефон, адрес. Про утро у библиотеки слова застревают в горле.

Не говорю про «поцелуй меня». Не говорю, что хотела.

— Пришлите мне это, — просит она уже другим голосом. — Я разберусь. Сегодня вы работаете по расписанию. Никаких гостей быть не должно.

После звонка отправляю снимок. Сижу на подоконнике, пока в коридоре не гаснет половина света. Мне впервые за день удается глубоко вдохнуть.

Отправляю реквизиты. Пятьдесят тысяч. В уме прибавляю, вычитаю, снова прибавляю. До операции все еще не хватает.

Еще вчера мне казалось, что рассказать ей невозможно. Придется произнести вслух, как стояла с подносом, как они смеялись, как я осталась. Оказалось, можно говорить коротко. Не объяснять каждую свою слабость. Просто сообщить, что произошло.

Открываю чат с Данилой. Хочу потребовать фотографию. Набираю: «Верни сегодня снимок мамы». Отправляю, пока не передумала.

Он читает. Ответа нет. Смотрю на время. До автобуса двенадцать минут. Успею купить воды и пройти пешком. На улице ветер, я застегиваю пальто до горла. Прохожие не знают моей фамилии. Вот бы так остаться. Можно идти с опущенной головой, не гадая, чей смех раздается за спиной. Можно просто успеть на свой автобус.

Юбка липнет к коленям от ветра. Думаю о четырёх часах. О его рте. О том, что снова войду в дом, где он может попросить ещё раз.

У Зверевых открывает Данила.

— Маме позвонила?

— Она сама позвонила.

— Удобно получилось.

За его плечом слышен смех. Я останавливаюсь.

Он в футболке. Руки голые. Смотрю на костяшки раньше, чем на лицо. Потом заставляю смотреть в глаза.

— Она сказала, гостей не будет.

— А они уже были здесь, когда она позвонила. Мне выгнать людей?

— Да.

Он смотрит на меня с неприятным интересом.

Взгляд скользит по блузке, по юбке. Я чувствую его кожей. Соски снова отзываются. Стыдно стоять в дверях при чужом смехе и знать, что тело его ждёт.

— Проходи. Фотографию забрать хочешь?

В гостиной Макс, Алекс и трое парней. Одного узнаю со вчерашнего вечера. Остальные поворачиваются ко мне сразу, как по команде.

— Пицца на кухне, — говорит Данила. — Принеси, и начнем.

— Принеси сам.

Макс присвистывает. Данила достает фотографию, ставит на каминную полку. Рядом горит толстая свеча. Пламя колышется, когда он убирает руку.

— Не урони, — говорит он. — Тут сквозняк.

Под ложечкой проваливается. Дергаюсь к полке, упираюсь в грудь Данилы. Он даже не шелохнулся.

Под ладонью сердце. Жаркое, частое. На секунду забываю про снимок. Помню только, какая у него грудь твёрдая и как пахнет с близка. Отдёргиваюсь, будто обожглась.

— Сначала пиццу.

— Ты больной.

Улыбка пропадает.

— А ты охуела, смотрю.

На кухне открываю коробку. Пицца уже нарезана, нужно только перенести на доску. Беру прихватки, хотя дерево едва теплое. Мне необходимо занять руки, чтобы не вернуться и не ударить его.

И чтобы не вернуться и не прижаться снова.

Когда ставлю еду на стол, незнакомый парень отодвигается, освобождая место возле себя.

— Сюда садись, — парень хлопает по месту рядом с собой.

— Постою. — Я отступаю, не выпуская доску.

— Данила, можно твою помощницу одолжить? — он поворачивается к Звереву, уже смеясь.

Он тянется к моей руке. Я отступаю, задеваю стол коленом. Банка газировки качается, Макс ловит ее.

— Андрей, руки убрал, блядь, — отрезает Данила.

— Что ты сразу? Просто поговорить.

— Я сказал, убрал.

В комнате тихо. Андрей убирает руку, раздраженно усмехается.

— Понял. Твое не трогаем.

Данила ничего не отвечает. Я смотрю на него, жду хотя бы этого ответа. Он берет кусок пиццы и садится в кресло.

«Твоё». Слово садится ниже живота. Мерзко. Тепло. Хочу, чтобы он сказал это вслух мне, не им. Хочу ударить его за то, что промолчал.

— Семенова, сюда.

— Фотографию.

— Сядь сначала.

Указывает на ковер рядом с креслом. Несколько секунд я даже не могу поверить, что правильно поняла.

Ковер у его ног. Если сяду — все увидят, как юбка задерётся на коленях. Если сяду — он будет смотреть сверху. В горле ком. Между бёдер всё равно тянет. От стыда и от него сразу.

— Нет.

— Тогда стой. Мне все равно.

Он берет со стола мою папку, которую я положила у края. Открывает, пролистывает. Внутри подготовленные задачи на сегодня, расписанные по шагам. Я вчера дописывала их после полуночи.

— Раз заниматься не хочешь…

Переворачивает папку. Листы рассыпаются по ковру.

Бросаюсь за листами, юбка натягивается на коленях. Тяну страницу из-под ботинка. Подошва прижимает крепче. Поднимаю глаза. Парень ухмыляется, потом отпускает.

На коленях, перед ними. Ткань натянута. Чувствую взгляды на бёдрах. Хочется закрыться руками. Поднимаю лист и знаю, что Данила смотрит туда же.

— Смотри, сама устроилась, — замечает Макс.

Смех короткий, довольный. Я собираю листы по номерам. На третьем черная полоса от подошвы. Когда поднимаюсь, Данила держит передо мной фотографию. Уже забрал с полки. Я даже не заметила.

— За старание.

Протягиваю руку. Он отдергивает свою.

— А спасибо?

— Спасибо. Отдай, — прошу, сжав руку в воздухе.

— Не так, — он кривит рот, и у меня холодеет затылок.

Он поворачивает кисть костяшками вверх. В другой руке зажат снимок. Я смотрю на его пальцы и понимаю, чего он ждет, раньше, чем произносит.

— Поцелуй. И скажи, что благодарна за работу.

Мне кажется, кто-то сейчас рассмеется иначе. Скажет ему, что хватит. В комнате шестеро парней, и хоть одному должно стать неловко.

Алекс перестает жевать. Отводит глаза. Но не говорит ничего.

— Данила, пожалуйста.

— Что, трудно поблагодарить?

Мама смеется на маленьком снимке. Ветер взъерошил ей волосы. Сегодня утром она положила мне яблоко, которое до сих пор лежит в сумке.

Нагибаюсь. Шею сводит, зубы стукают друг о друга. Касаюсь губами костяшек, и пальцы Данилы дергаются. Отпрядываю, едва удержавшись на ногах.

Кожа солёная, тёплая. Запах его рук. Губы горят в одной точке. В животе обрыв — стыд и что-то ещё, от чего хочется провалиться. Он дёрнулся. Значит, тоже почувствовал. Это не делает легче. Делает хуже: теперь я знаю, что его тело ответило на мой рот.

— Спасибо за работу.

Воздуха хватает на шепот. Нижнюю губу саднит: прокусила изнутри. Только бы не заставил повторить.

Он не заставляет. Вкладывает фотографию в мою ладонь и на секунду сжимает пальцы вместе с ней.

Тепло его ладони поверх снимка. Пульс в пальцах. Хочу вырвать руку. Хочу, чтобы подержал дольше. Выдёргиваю.

Выдергиваю руку. Никто не смеется. Не знаю, отчего это хуже. Стою посреди комнаты и чувствую, как холодеет лицо. Хочется оказаться за дверью, но ноги будто забыли, как ходить.

Губы помнят костяшки. Бельё влажное. В этой комнате, при них. Тошнит от себя.

— Все, расходимся, — говорит Данила.

— Мы только…

— Все нахер вышли.

Парни поднимаются. Макс хлопает его по плечу, что-то шепчет. Данила не отвечает. Андрей проходит мимо меня, даже не посмотрев.

Слышу, как закрывается входная дверь. Кладу фотографию в сумку, глубоко, в карман на молнии. Проверяю, не загнулся ли угол. Только потом достаю телефон.

— Кому пишешь? — спрашивает Данила.

— Твоей матери. Занятие началось с опозданием.

Он смотрит на экран. Я открываю переписку, набираю время. Пальцы трясутся, и скрыть это уже невозможно.

— Ты же получила фотографию, — бросает он, следя за моими пальцами на экране.

Я поднимаю голову. Он стоит совсем рядом, и теперь я вижу, что у него тоже изменилось лицо. Только жалеть его у меня не получается.

Смотрит на мои губы. Знает, где они только что были. Я тоже знаю. Воздух между нами густой.

— Ты правда думаешь, что теперь все нормально?

Он запускает пятерню в волосы, дергает у корней. Смотрит на мои губы и тут же отворачивается.

— Садись. Давай твои задачи.

В течение следующего часа я объясняю материал так, словно разговариваю с пустым креслом. Он отвечает, пишет, один раз ошибается. Я исправляю без комментария. Когда он пытается поймать мой взгляд, смотрю в тетрадь.

Смотрю в тетрадь, а чувствую рот. Костяшки. Его дёрнувшиеся пальцы. Свожу колени под столом. Он замечает. Не комментирует.

Ровно в семь закрываю папку.

У двери Данила достает деньги.

— Купи Ольге Викторовне фруктов. Или что ей нужно.

Купюры остаются между нами.

— Это за что?

— Ни за что. Просто возьми.

— Сегодня я уже слышала про благодарность.

Он резко опускает руку.

— Не все связано с тобой.

— Тогда переведи ей сам. Номер ты можешь спросить. И объясни, от кого.

Он убирает деньги. Я беру сумку, но он заступает дорогу.

— Андрею я бы не позволил тебя тронуть.

Смотрю на его руку. Губы снова жжет, желудок скручивается. Данила замечает, прячет пальцы в кулак.

Та самая рука. Костяшки, которые я целовала при них. Смотрю и вспоминаю тепло кожи. Смотрю и хочу ударить. Смотрю и хочу, чтобы он взял меня за затылок и поцеловал уже нормально — без зрителей, без снимка, без цены. От этой мысли тошнит сильнее, чем от ковра.

— А тебе кто позволил? — спрашиваю я.

Он молчит. Впервые не находит ответа сразу. Я обхожу его и открываю дверь.

Плечом задеваю его грудь. Снова сердце. Снова жар. Не останавливаюсь.

— Завтра в четыре, — говорит он мне в спину. — И без твоих спектаклей.

На улице набираю Лену. Не могу говорить, только дышу в трубку. Она не торопит. Спрашивает, где я, и остается на линии, пока не приезжает автобус.

— Он отдал? — наконец спрашивает.

— Да.

— Что случилось?

Я смотрю на людей у остановки. Мужчина поправляет ребенку шапку, девушка листает афишу. Говорить рядом с ними невозможно.

Губы ещё горят. Если скажу «поцеловала его руку» — Лена услышит всё остальное, чего я не произнесу.

— Завтра расскажу. Когда выйду из дома, — отвечаю, отвернувшись от людей.

— Можешь сегодня ко мне приехать.

— Мама ждет.

Лена выдыхает. Готовлюсь услышать, что сама виновата, раз продолжаю ходить в этот дом. Куратор предупреждала сохранять сообщения. А я даже телефон не включила, когда нужно было.

— Я утром тебя у остановки встречу, — говорит она. — Вместе пойдем.

Закрываю глаза. Я уже не умею нормально попросить остаться со мной. Только молчу в трубку и надеюсь, что Лена поймет.

— Хорошо, — отвечаю наконец. — Встреть, пожалуйста.

Она повторяет время автобуса, как обычную договорённость. До дома держу телефон на коленях, экран не гашу.

Дома мама разбирает яблоки. Одно испортилось, и она вырезает темный бок маленьким ножом.

— Соседка столько принесла, нам не съесть. Возьми завтра ребятам.

Я ставлю сумку на стул. Отворачиваюсь, чтобы снять пальто.

— Хорошо, мам.

Сажусь к ней на кровать. Мама рассказывает сериал, путает героев, сама над собой смеётся. Я тоже улыбаюсь. Она уже закончила, а я всё не выпускаю её руку; приходится сделать вид, что рассматриваю ногти.

Перед сном приходит сообщение Елены Петровны: «Реквизиты получила. Завтра утром переведу».

Показываю маме. Она читает дважды, выдыхает.

— Вот видишь. Понемногу справимся.

У себя вынимаю фотографию из сумки. Улыбка мамы расплывается. В висках бьет тот смех, губы тянет тереть до крови. Прячу снимок под белье.

Телефон загорается. Пишет Данила.

«Не забудь завтра задачи. Третью я решил».

Под сообщением фотография тетради. В углу стола стоит нетронутая чашка, рядом мои позавчерашние монеты за чай.

Я увеличиваю снимок. Долго смотрю на эти монеты.

Потом выключаю телефон, не отвечая.

Умываюсь. Холодная вода не снимает вкус его кожи с губ. Ложиться в узкую кровать и думать о пальцах — предательство. Думаю всё равно.

Свет выключаю. За стеной мама уже дышит ровно. Я лежу на спине, ладонь на животе, обещаю себе не опускать её ниже. Обещание держится минуты три.

Представляю не ковёр и не смех. Представляю, как было бы без них: он один, дверь закрыта, берёт меня за затылок и целует так, как просил у библиотеки. Глубоко. Зло. Рука под блузку, на грудь, большой палец по соску. Я в этой картинке не отталкиваю.

Ладонь сама уходит под резинку. Мокро уже. Стыдно до слёз и всё равно веду пальцем ниже, нахожу клитор — чувствительный, припухший после целого дня, когда тело не выключалось. Кружу медленно, кусаю край подушки.

Думаю, как он стоит надо мной у кресла и говорит «Вик». Как сажает к себе на колени, а не на ковёр. Как его пальцы — те самые, солёные — оказываются там, где сейчас мои. Два. Медленно. Он смотрит в лицо и не ухмыляется. Говорит моё имя. Я в этой лжи двигаюсь быстрее.

Тру быстрее, сильнее, точно по той точке, от которой сводит бёдра. Представляю его рот на шее, стояк через джинсы у меня между ног, как он прижимает меня к двери прихожей уже без гостей и шепчет «не смей уходить». Оргазм приходит резко, с тихим всхлипом в наволочку, с судорогой в животе, с его именем, которое не произношу вслух.

Потом долго лежу, не вынимая руки. Пусто и гадко, и всё равно легче. Вытираю пальцы о простыню. Отворачиваюсь к стене.

Губы всё ещё помнят его руку. Я жду, пока это пройдёт. Не проходит.

Глава 6

Я просыпаюсь от удара.

Спросонья кажется, упал стул. Уже собираюсь перевернуться на другой бок, когда мама зовёт — имя у неё получается по слогам, как у человека, которому не хватает воздуха. Вскакиваю и сразу путаюсь в одеяле, бьюсь коленом о край кровати.

Мама на полу. Вцепилась в покрывало и пытается подтянуться, будто одеяло её выдержит. Подбегаю и только тогда понимаю, что под ногами мокро: стакан с тумбочки, она, наверное, хотела попить. Почему не позвала сразу, зачем ждала, пока упадёт.

Холод поднимается от живота к горлу так резко, что руки на секунду перестают слушаться. В ушах сначала пусто, потом наоборот слишком громко — её дыхание, моё, своё же, чужое.

— Мам?

Она поднимает глаза, открывает рот и не может ответить. Только смотрит.

Диспетчеру сначала называю не тот номер квартиры. Потом исправляюсь, повторяю адрес целиком, спотыкаюсь на подъезде. Она спрашивает про маму, и мне приходится замолчать, чтобы расслышать свои же ответы. Да. Нет. Сейчас посмотрю. Пожалуйста, только приезжайте.

Мама сжимает моё запястье. Пальцы слабые и всё равно держат.

— Я здесь. Уже едут.

Повторяю это ещё раз. Других слов нет, хотя во рту их полно.

Открываю медикам. На площадку выходит соседка, спрашивает, что случилось, но я уже бегу за документами. В кухонном ящике не могу найти папку и вываливаю всё на стол. Вот же она. Сверху лежала, прямо перед глазами.

На носилках мама пытается прикрыть колени рубашкой. Поправляю за неё: пальцы у неё совсем не слушаются. Только тогда замечаю, как трясутся мои собственные руки, и прячу их за спину.

— Я с вами, — говорю врачу.

Надеваю пальто поверх домашней футболки.

Под пальто голая кожа. Холод подъезда. Не думаю ни про кого. Только про её лицо.

В приемном отделении маму увозят за двери. Меня оставляют с ее сумкой и вопросами, на которые я отвечаю автоматически. Дата рождения. Адрес. Телефон родственника.

Пишу свой.

Другой номер не вспоминается.

Лена звонит, когда я сижу возле автомата с кофе. Сначала не понимаю, почему она спрашивает, где я. Потом вспоминаю: пятница, остановка, мы договорились идти вместе.

— Маму увезли.

Лена больше ничего не спрашивает про университет.

— В какую больницу?

Называю. Через сорок минут она приходит с водой и пакетом из пекарни. Садится рядом, забирает у меня мамину сумку. Только замечаю, что все это время держала ее на весу.

Плечи ломит. Челюсть сведена. Если расслаблю зубы — завыю.

Врач выходит ближе к девяти.

Маму стабилизировали. Она под наблюдением, сейчас к ней нельзя. Он спрашивает, где мы планировали операцию, просматривает принесенное заключение.

— Откладывать дальше нежелательно. Нужно согласовать сроки с хирургами, пока состояние позволяет готовить ее к вмешательству.

— У нас было две недели.

— После сегодняшнего приступа рассчитывать на прежний срок нельзя.

Цепляюсь за его спокойствие.

— Она сейчас не умирает?

Врач смотрит на меня внимательнее.

— Сейчас мы ей помогаем. Состояние серьезное. Если изменится, вам сообщат.

Киваю, а шея не держит голову. Вцепляюсь в край сиденья. Скажите, что выживет. Ну скажите же, пожалуйста.

Звоню в клинику, где мы уже обсуждали операцию. Координатор просит прислать новое заключение. Хирург сможет оценить документы сегодня; если подтвердит возможность перевода, место найдут на ближайшие дни. В счете по нашему договору все те же двести тысяч.

Пока я записываю адрес почты, приходит перевод от Елены Петровны. Пятьдесят тысяч. Как обещала.

Проверяю перевод. Пересчитываю остаток. Первый аванс ушел на обследования и долги. От него осталось чуть больше денег на продукты. Для оплаты счета не хватает ста пятидесяти тысяч.

Лена берет листок с моими подсчетами.

— Я могу десять. Сейчас переведу.

— Подожди. Сначала поговорю с Еленой Петровной.

Рассказываю без вступления. Приступ, больница, операция раньше срока. Прошу оставшуюся оплату вперед или в долг. Обещаю отработать, вернуть, написать любую расписку.

Елена Петровна молчит, пока я не выдыхаюсь.

— Вика, половину всей суммы вы уже получили авансом. Остальное я смогу выплатить после пересдач. Давать еще деньги под обещание я не готова.

— Я не прошу подарить.

— Я понимаю. Но мы договаривались о работе.

Объявление о посадке заглушает её голос. Переспрашиваю. Они с мужем улетают на неделю, просит писать про маму. Если нужен другой врач, даст контакты. Благодарю, хотя сейчас даже фамилию не запомнила бы.

— Спасибо, — выдавливаю. Губы еще шевелятся, когда в трубке уже гудки. Прижимаю к ним кулак, чтобы не завыть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Обзваниваю тех, кому ещё могу: мамину коллегу, тётю, мать бывшего ученика. Обещают кто сколько может и называют дни, как будто дни сами превращаются в деньги. Пишу суммы на обороте счёта, путаю цифры, зачёркиваю, пишу снова коряво.

Ни одна из этих сумм не успевает стать нужной.

Лена возвращается с телефоном. Её мама нашла другую клинику: документы посмотрят, возможно, выйдет дешевле. Срок пока не говорят.

— Давай отправим везде, — говорит Лена.

Пересылаю заключение и не могу на неё смотреть. Получается, я торгуюсь за мамину операцию. Ищу, где подешевле, как за холодильник. Лена видит, что я отворачиваюсь, и наклоняется ближе.

В горле стоит ком, который не проглотить и не сплюнуть. Ладони мокрые, оставляют пятна на краю счёта. Под рёбрами пусто так, что вдох приходится брать маленький, иначе больно. На этом пластиковом стуле хочется сложиться и стать меньше, чем я есть.

— Ты ищешь помощь. Это нормально.

Хочется огрызнуться, чтобы не жалела. Вместо этого спрашиваю, не нужно ли ей на пары.

— Уже предупредила, — отвечает Лена и не выпускает мою руку.

— Из-за меня пропускаешь.

Пытаюсь улыбнуться — губы деревянные, улыбка не выходит.

— Я сама решила. — Она сжимает пальцы крепче, до тепла.

Открывает пакет. Булочка помялась, сахар осыпался на дно и липнет к пальцам. Делим пополам. Я ем маленькими кусочками и запиваю водой, потому что иначе Лена будет сидеть и смотреть, проглотила ли я хоть что-то.

Пациентка ругает мужа за забытые очки. Отворачиваюсь. Вот бы мама тоже сейчас ругалась на меня из-за ерунды.

Мамина коллега предлагает пять тысяч. Благодарю, прошу пока не переводить. Лена чертит две колонки: обещано, получено. Иначе уже путаюсь в чужих долгах.

Лена уходит на час за моими вещами. Соседка откроет ей квартиру запасным ключом. Я остаюсь ждать врача и отвечаю на сообщение куратора: сегодня меня не будет, мама в больнице.

Прикрепляю справку, которую выдали в приемном отделении.

Почти сразу приходит сообщение от Макса: «Теперь прогулы официальные?»

Не сразу разбираю, что написал Макс. Тру глаза, становится больнее. Откуда они узнали? Сейчас мне нечем на это отвечать.

Сохраняю сообщение, убираю телефон.

К маме пускают ненадолго. Она лежит с закрытыми глазами, но открывает их, когда я касаюсь руки.

— На занятия не пошла?

— Мам, перестань.

Она пытается улыбнуться. Я поправляю одеяло, хотя оно лежит ровно.

— Деньги пришли. Часть уже есть.

Не говорю, сколько. Она смотрит на меня дольше, чем мне хочется.

— Викуль, только не делай глупостей.

— Каких?

— Ты меня поняла.

Обещаю прийти вечером и целую её в лоб. До коридора дотягиваю нормально, а там принимаюсь застёгивать куртку и застреваю. Молния выскакивает, ноготь царапает палец. Блядь, ну не сейчас. Тяну ещё раз, сквозь слёзы.

В начале пятого звонит Данила.

Имя на экране бьёт отдельно от всего, что сейчас в этой больнице. Вчера были его костяшки и его рот. Сегодня мама на капельнице. Эти две вещи не должны стоять рядом в одной голове, а стоят.

— Ты где?

— В больнице.

Пауза.

— Что случилось?

Рассказываю коротко. Слышно, как он закрывает дверь. Смех на заднем плане исчезает.

— Мать же перевела тебе деньги.

— Пятьдесят. Нужно еще сто пятьдесят.

— А остальные? — он хмурится, и мне хочется швырнуть ему счёт.

— Потрачены. Не на сумку, Данила. На обследования, лекарства. Я могу показать.

Он молчит. Я прижимаю телефон сильнее.

Голос низкий, близко к уху, будто он стоит за плечом, а не в трубке. Даже здесь тело отмечает тембр раньше, чем я успеваю разозлиться. От этой отметки тошнит.

— Дай в долг. У меня останется оплата за занятия. Отдам ее тебе, остальное заработаю.

— Когда? — перебивает он с раздражением.

— Не знаю. Но отдам. — Я прижимаю ладонь к холодному подоконнику.

— Все так говорят, — хмыкает Данила; у меня стискивается горло.

Я закрываю глаза. На подоконнике возле меня стоит забытый стакан. По внутренней стенке ползет кофейная капля.

— Тогда скажи нет. Только не начинай сейчас.

— Приезжай. Поговорим.

— Ты можешь дать? — спрашиваю, боясь, что уже отключился.

— Могу, — отвечает он после паузы, почти небрежно.

Он отключается прежде, чем я успеваю спросить об условиях.

Нахожу Лену, переодеваюсь в туалете. Она привезла джинсы, свитер и зарядку. Объясняю, куда еду. Лена смотрит на меня так, что хочется спрятать телефон.

В зеркале туалета опухшие глаза, искусанные губы. Вчера эти губы касались его руки. Сегодня еду просить деньги. Лицо горит.

— После вчерашнего? — Лена отступает от меня на шаг.

— Он может дать деньги. — Я не могу на неё смотреть.

— За что? — Лена понижает голос, и я только качаю головой.

Она берет меня за локоть.

— Узнай сначала. Ничего не обещай, пока не услышишь все.

Киваю. Слишком старательно. Лена хмурится.

У Зверевых тихо. В прихожей стоит чемодан, который, видимо, решили не брать. Данила открывает сам. Смотрит на мое лицо, на пакет с домашней одеждой.

— Ты спала вообще? — он хмурится, придерживая дверь.

Смотрит слишком внимательно — не на пакет, на рот и на шею. Такой же взгляд был вчера у библиотеки. Хочется поднять воротник и закрыться. Проходя, задеваю его плечом: после больничного холода чужое тепло бьёт слишком сильно, и я делаю вид, что этого не заметила.

В гостиной На каминной полке нет свечи. Зато кресло стоит на том же месте. Я выбираю стул подальше.

Кладу перед ним счет и заключение.

Он читает долго. Я слежу за пальцем, которым он ведет по строчкам. Вчера целовала эти костяшки. Сегодня опять прошу.

Губы сами вспоминают соль его кожи, хотя я смотрю только на бумагу. Свожу колени под стулом и злюсь на себя: в этой комнате тело включает память раньше, чем голова успевает сказать «не сейчас».

— Сколько точно не хватает?

— Сто пятьдесят. Лена предложила десять, еще можно собрать…

— Я спросил точную сумму. — Данила обрывает меня взмахом руки.

— Сто пятьдесят.

Он возвращает документы, но счет оставляет.

— Дам. На условии.

Жду.

— Переезжаешь сюда на неделю.

Смотрю на него, не сразу понимая.

— Зачем? — у меня пересыхает во рту.

Во рту сухо. В животе тепло и страх вместе. «Здесь» значит его дом, его коридор, его дверь рядом. Значит ночь, в которую он может постучать. Значит я буду слышать, как он дышит за стеной.

— Будешь рядом. Занятия, поручения. Всё, что скажу. — Он откидывается в кресле, не сводя с меня глаз.

Взгляд тяжёлый, низкий. Скользит по свитеру. Я знаю этот взгляд. Знаю, чем он кончается у меня в голове. Сжимаю край стула.

— Занятия и так каждый день.

— Значит, тебе несложно.

Он говорит так, будто предлагает сократить дорогу. Даже пожимает плечом.

— Мать с отцом уехали. Комнат хватает.

Пустой дом. Мы двое. Слова садятся ниже груди.

— Я должна ездить к маме, — говорю, придавив ладонью рот.

— Будешь ездить. Возвращаться будешь сюда.

— А университет?

— На неделю можешь забыть, — он пожимает плечом.

— Нет, — отрезаю, подавшись вперёд.

Слово выходит раньше страха. Данила смотрит на меня внимательнее.

— Мне осталось только стипендию потерять. Я буду ходить на пары, когда смогу. И к маме. Это не обсуждается.

— Ты еще условия ставишь, блядь?

— Говорю, что не смогу выполнить.

Он откидывается на спинку кресла. Жду, что потребует теперь.

— Ладно. Пары, больница. Все остальное время мое.

— Что значит твое?

Голос садится. «Моё» вчера уже звучало в этой гостиной — тогда про Андрея. Сейчас он говорит это мне. Пульс поднимается в горло и ниже, против воли.

— Готовишь, приносишь, делаешь, что прошу. Не споришь при людях. Ночью остаёшься здесь. Семь дней.

Ночью. От этого слова сразу жарко. Представляю его дверь и свою, и что будет, если постучит. На стуле слабеют колени, и я это чувствую раньше, чем успеваю разозлиться.

— Я не вещь, Данила, — выталкиваю сквозь стиснутые зубы.

— А я не благотворительный фонд.

Я собираю документы. Складываю медленно, угол к углу. Нужно встать. Пока могу.

— Просто в долг нельзя? — спрашиваю, чувствуя, как губы прилипают к зубам.

— Можно. Вернёшь через неделю, — он не отводит глаз.

— Ты знаешь, что нечем. — Я опускаю бумаги на колени, чтобы не видел дрожь.

— Тогда отработаешь. Неделю здесь, и долг закрою. — Он наклоняется ко мне, уже уверенный в ответе.

Наклоняется. Пахнет им. Слишком близко после вчерашнего рта на его руке. Смотрю на губы и отвожу глаза.

Он следит за моими руками. Прячу ободранный палец под лист: хоть это ему не показывать.

— Я буду жить отдельно. Ты не заходишь без стука. Мой телефон остается у меня.

— Заебись. Список составила?

— И никаких твоих друзей в моей комнате.

У него дергается щека.

— Мне не нужны они в твоей комнате.

Колени мерзнут даже в джинсах. Поджимаю ступни под стул.

Смотрю на телефон координатора внизу счёта. Можно уйти, искать дальше. Ещё день звонков. Мама будет ждать.

— Сначала деньги, — говорю я.

Он кивает, словно только этого и ждал.

Данила берёт два листа, записывает сумму на каждом. Я прошу указать, что семь дней работы погашают долг полностью. Он морщится, но дописывает. Подписываем.

Фотографирую оба экземпляра. На своем отдельно записываю часы посещений больницы и занятий. Он ставит рядом подпись, потом бросает ручку на стол.

— Все? Или нотариуса позвать?

Не отвечаю.

— А если маме станет хуже ночью? — спрашиваю, когда он берет телефон для перевода.

— Поедешь.

— Без твоего разрешения.

Он поднимает голову.

— Ты думаешь, я тебя к батарее пристегну?

Я смотрю на каминную полку. Он прослеживает взгляд и понимает. Вчера хватило фотографии и горящей свечи. Никакой батареи не понадобилось.

Губы снова жжёт память. Он видит, куда я смотрю.

— Я должен знать, где ты, — говорит он уже суше.

— Напишу, когда уеду. Не буду ждать ответа.

Он постукивает телефоном по колену. Наконец кивает.

Дописываю на обоих листах: уехать в больницу могу всегда. Данила ждёт, уставившись в окно. Буквы налезают друг на друга. Перехватываю ручку, выравниваю строчку. Он вздыхает. Да потерпи ты, сука. Семь дней ведь получил.

— У тебя совсем нет других дел? — вырывается у меня.

— Есть. Пересдачи.

— Для них тебе не нужно, чтобы я здесь спала.

Спала. Слово зависает. Я слышу его сама и краснею. Он тоже слышит. Смотрит на рот.

Он забирает ручку, задевает мой ноготь. Дергаюсь, будто обожглась. Данила замирает, потом со стуком кладет ручку на стол.

Касание короткое. Искры по пальцу. Оба делаем вид, что это ручка.

— Мне нужно, чтобы ты была здесь. Я уже сказал.

Снова спросить зачем? Не решаюсь. Убираю свой лист в папку, отдельно от маминых документов.

Перевод приходит через несколько минут. Сто пятьдесят тысяч. Я смотрю на уведомление, пока Данила не спрашивает, проверила ли.

Сразу связываюсь с координатором. Хирург изучил документы; перевод согласуют с лечащим врачом. Оплачиваю выставленный счет, отправляю подтверждение. Мне сообщают, когда утром привезти оригиналы документов.

После подтверждения оплаты меня отпускает. И тут же ломит плечи, зубы стучат о край стакана. Черт, только бы не разреветься перед ним.

Данила пододвигает стакан воды. Я беру его, выпиваю половину. Благодарность уже поднимается к горлу, привычная, мучительная. Прижимаю край стакана к губам и молчу.

Пальцы на стекле рядом с местом, где только что были его. Не смотрю на него, пока пью.

— Поехали за вещами, — говорит он.

В машине пишу Лене. Адрес она знает, но я отправляю еще раз. Объясняю про неделю, деньги, отдельную комнату. Она звонит сразу.

— Вика, выйди из машины. Давай поговорим.

— Счёт уже оплачен, — говорю, прижав телефон к щеке.

— Это не значит, что ты обязана…

— Я знаю. Лен, пожалуйста. Я вечером позвоню.

Данила смотрит на дорогу. Впервые за весь разговор не вмешивается.

Его руки на руле — вены, костяшки, всё то, что вчера было у моего рта. Отворачиваюсь к окну, пока не вспомнила вкус целиком.

В квартире пахнет утренним кофе. На кухне лежит полотенце, которым соседка вытерла воду. Мамины тапочки стоят возле кровати, аккуратно, носками вперед.

Данила останавливается в прихожей.

— Обувь сними, — говорю я.

Он смотрит на меня, потом разувается.

Пока он разувается, держусь за вешалку. Раньше Данила всё здесь знал: ключи находил, кружку брал. Кухонное окно закрывал лучше меня, оно заедало. Чуть не прошу проверить, а потом вспоминаю, зачем мы здесь.

Теперь идёт следом как чужой — и одновременно как человек, который здесь уже всё знает. Слишком большой для этой прихожей. Слишком близко к маминым тапочкам.

Собираю белье, свитер, учебники. Из ящика достаю фотографию с мамой, заворачиваю в чистую футболку. Данила видит, но ничего не говорит.

У книжной полки Данила трогает старый задачник. Внутри его пометки: два года назад объяснял мне решение.

— Это еще осталось?

— Книги я не выбрасываю.

Он вытаскивает сборник наполовину, потом задвигает обратно. Я жду насмешки про бедность, про старые вещи. Уже готова ответить, но он молчит.

Мамин планшет звенит в соседней комнате. Будильник на лекарства, я не отключила. Данила вздрагивает и убирает руку от книжной полки. Открывает рот, но молчит. Я и сама не знаю, что сказать.

Отключаю сигнал «После еды», заодно снимаю вечерний. Кто теперь напомнит ей про таблетки? Медсестра, конечно. Проверяю, точно ли выключила звук, и возвращаю планшет на место.

Возвращаюсь. Данила уже держит мою сумку.

В дверях появляется соседка. Я объясняю, что временно поживу ближе к работе. Прошу поливать цветы и забирать почту.

— А этот молодой человек…

— Со мной занимается, — отвечаю раньше него.

У Данилы дергается угол рта. Бесит. До зуда в ладонях бесит эта улыбка. Дергаю молнию сумки, закусываю ткань.

Перед уходом проверяю плиту. Потом еще раз. Данила ждет у двери с моим пакетом в руке.

По дороге заезжаем в больницу. Он остается в машине. Я передаю документы, уточняю утреннее время. Маме говорю, что деньги нашлись и врачи согласуют перевод.

— В долг? — мама перестаёт улыбаться.

— Частично. Отработаю, — отвечаю, не поднимая глаз.

Она гладит мои пальцы. Я смотрю на одеяло, пока не приходит медсестра.

У Зверевых Данила поднимается со мной на второй этаж. Открывает комнату рядом со своей. Светлая кровать, большой шкаф, пустой стол. На подушке аккуратно лежит сложенное полотенце.

Стена между нами тонкая, я это знаю сразу. Услышу, если он повернётся во сне. Он услышит меня.

Ставлю сумку у стены. Проверяю дверь. Замок есть, ключ торчит изнутри.

— Прямо тюрьму ожидала? — спрашивает он.

Вынимаю ключ, кладу в карман.

— Завтра завтрак в семь, — продолжает Данила. — Кофе знаешь какой. С расписанием разберемся после больницы.

— Хорошо.

Перекладываю завёрнутую в футболку фотографию из сумки в ящик. Достаю обратно: не запирается. Прячу снимок во внутреннем кармане.

— Долго еще? — спрашивает Данила.

— Минуту.

Передвигаю тумбочку: зарядка короткая, экран должен быть виден с кровати. Данила смотрит, как я двигаю мебель.

Достаю домашнюю одежду. Наш стиральный порошок. Трогаю нитку на разошедшемся рукаве и закрываю шкаф, чтобы не расплакаться сейчас.

Он стоит в дверном проёме и смотрит. Не на сумку. На меня. На кровать за моей спиной. Я чувствую этот взгляд лопатками. Грудь тяжелеет. Хочется сказать «уйди». Хочется, чтобы остался и не смотрел так.

— И сейчас принеси чашку ко мне.

Спускаюсь на кухню. Нахожу кофе, сахар, его любимую чашку. Здесь все знакомо, только теперь наверху стоит моя сумка. После занятия я больше не сяду в автобус домой.

Его дверь приоткрыта. Стучу, жду ответа. Данила сидит у стола, смотрит в телефон.

— Поставь рядом.

Ставлю чашку. На экране всплывает сообщение Макса: «Она реально теперь у тебя живет?»

В ушах нарастает гул. Провожу языком по разбитой губе и чувствую соль. Он уже успел написать.

В лице жар, в животе обрыв. Слово «живёт» в чужом чате не звучит как работа — звучит так, будто я легла в его постель. У стола слабеют колени. Хочется вылить кофе ему на клавиатуру и одновременно спросить, так он это и думает.

— Ты уже рассказал?

Данила переворачивает телефон.

— Они видели, как мы забирали вещи. Что мне отвечать?

— Правду. Что я работаю.

Он усмехается, но ничего не говорит.

Смотрит на чашку, потом на мой рот. Между нами метр и целая неделя впереди. Я выхожу, пока не сказала лишнего.

У себя запираю дверь, проверяю ручку. Теперь можно телефон достать, без него над душой.

В студенческом чате новая запись. Фотография моей сумки на заднем сиденье машины. Под ней: «Повышение. Теперь с проживанием».

Так и стою. Документы мамы сверху положила, искать не придётся. Деньги в клинике.

Данила смеётся за стеной. Надеюсь, не над этим.

Смех низкий, его слышно сквозь штукатурку. Ложусь на кровать не раздеваясь и кладу ладонь на живот, будто так можно удержать всё, что поднимается изнутри. В дверном проёме он смотрел иначе, чем в гостиной, и тело это помнит без спроса.

Отправляю Лене одно сообщение: «Я здесь».

За стеной смех не сразу затихает. Я тоже.

Глава 7

За стеной щёлкает замок.

Вика принесла кофе и заперлась. Даже воды не слышно за дверью. Может, уснула? Допиваю свой остывший, прислушиваясь, и несу чашку в мойку. Не пойду к ней, захочет — выйдет сама.

Макс прислал снимки, нас с Викой видно возле машины. Значит, они с Алексом поэтому подъехали к её дому? Я-то думал, увидели знакомую тачку, решили поздороваться. Растягиваю фотографию пальцами: вот её сумка, рука. Лица почти нет, благо хоть так.

Я знал. Заметил их через дорогу. Не остановил.

Листаю снимки. Подпись про проживание жжёт глаза. Раскатали губу, суки. Я ногтем скребу чехол, представляя, как выбиваю телефон из чужой руки.

Макс спрашивает: «Как первый вечер?»

Оставляю сообщение без ответа. Минуту спустя опять лезу в телефон: у Вики недавний вход. Лене? Или куратор у нас тоже не спит?

Пойти постучать? Уже представляю её лицо, когда откроет. Даже если пошлёт, хотя бы поговорим. Остаюсь лежать, проверяю перевод. Прошёл, всё нормально. Сам ищу повод снова открыть телефон.

Прошёл. Сто пятьдесят тысяч.

Теперь она здесь.

За стеной. В моём доме. Могу постучать и увидеть, в чём спит. Член поднимается от этой мысли сразу, зло, без спроса. Не иду. Лежу и слушаю тишину, как идиот.

Завтра она встанет по будильнику, соберёт документы и поедет в больницу. Сумка готова. Пытаюсь вспомнить, куда поставила её, когда вошла. Даже распаковываться толком не стала.

Встаю, выхожу за водой. На полу возле ее двери тонкая полоска света. Останавливаюсь рядом. С той стороны слышно шуршание бумаги, затем тихий голос:

— Да, я будильник поставила. Конечно, приеду.

Мать. Она говорит с матерью.

Я делаю шаг назад, чтобы не скрипнула половица. Мой дом. Могу стоять где хочу. Но почему-то не хочу, чтобы Вика открыла дверь и увидела меня здесь.

Возвращаюсь без воды. В детстве она звонила ночью, молчала, а я нёс всякую чушь, лишь бы не бросила трубку. Теперь рядом с ней кто-то другой.

В половине седьмого слышу шаги в коридоре. Поднимаюсь, натягиваю футболку. Возле ее комнаты пахнет шампунем. Дверь закрыта.

Мокрые волосы за этой дверью. Пар. Шея. Стояк утром от чужого шампуня — отдельный вид позора. Стучу всё равно.

Ровно в семь стучу.

— Твой хозяин проголодался.

За дверью тишина. Потом поворачивается ключ. Вика стоит в джинсах и сером свитере, с собранными волосами. Уже одета для выхода. В руках телефон.

Без макияжа. Тени под глазами. Свитер широкий, и всё равно видно грудь. Смотрю туда на полсекунды дольше, чем нужно, и злюсь, что она это, скорее всего, заметила.

— Я слышала будильник, — говорит она.

— Тогда где завтрак?

— Сейчас будет. В восемь уезжаю в больницу.

Говорит спокойно. Как секретарь, который зачитывает расписание. Меня раздражает эта готовность: я ждал сонную, растерянную, а она уже успела собраться без моего участия.

Хотел увидеть её сонной. В футболке. Без джинсов. Не получил.

Спускаюсь следом. На кухне достает яйца.

— Яичницу? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Блины, — отвечаю, нарочно потянувшись к её телефону.

Она смотрит на часы.

— Быстро не получится.

— У тебя почти час.

Вика ставит яйца обратно, открывает телефон, ищет рецепт. На экране на секунду появляется переписка с Леной. Последнее сообщение: «Напиши, когда выедешь».

Я отодвигаю ее телефон от края стола.

Она сразу забирает его.

— Уронить могла, — говорю.

— Я вижу, где он лежит.

Муку она отмеряет чашкой, сверяясь с рецептом в телефоне. У её матери всё получалось без рецепта. Мы с Викой таскали горячие блины, обжигались, нас ругали. Отворачиваюсь к окну.

— Мама тебя не научила?

Венчик останавливается.

— Другому. Не мешать занятым людям, например. — Вика отворачивается к миске; я вижу, как покраснела шея.

Усмехаюсь, собираюсь съязвить про благодарность. Но Вика поворачивается: бледная, с тенями под глазами. Ей бы просто приготовить завтрак и успеть.

Первый блин рвется. Вика складывает его на отдельную тарелку.

— Этот мне? — спрашиваю.

— Этот никому.

Встаю, подхожу к плите. Она сразу сдвигается, оставляя между нами миску. Я беру лопатку, поддеваю край следующего блина.

— Рано переворачиваешь.

— Я разобралась.

Она задевает мои пальцы и отдергивает руку. По предплечью ползут мурашки. Ебаный блин, лопатка, кухня. Я уже не помню, зачем встал.

Кожа к коже на секунду. Член дёргается от лопатки, блядь. Вика отворачивается к шкафу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Покажи, если умеешь, — говорит. — Только не держи меня.

Переворачиваю блин. Получается. Кладу ей на тарелку, возвращаю лопатку.

— Видишь? Слушаться полезно.

— Блины печь полезно. Остальное ты добавил сам.

Сажусь. Она не смотрит в мою сторону. Через десять минут передо мной тарелка, сметана, кофе. Свою чашку Вика ставит у другого края стола.

— Сюда сядь, — говорю, отодвигая соседний стул.

— Мне удобно здесь, — она держит чашку обеими руками.

— А мне нет. Подай кусочек. — Я отталкиваю вилку и жду, когда поднимет глаза.

Она замирает с чайником в руке.

— Вилка рядом, — выговаривает Вика, не меняя позы.

— Возьми и покорми меня. — Я улыбаюсь, хотя от её взгляда уже сводит челюсть.

Хочу её пальцы у своего рта. Хочу, чтобы наклонилась, и свитер отошёл от груди. Говорю про вилку, думаю не про вилку.

Вика медленно ставит чайник. Подходит, берет нож и вилку. Я откидываюсь на спинку стула. Жду, пока возразит, начнет спорить. Она молча режет блин на четыре части.

Пододвигает тарелку ко мне.

— Нарезала. Дальше сам.

Я перехватываю вилку, когда она кладет ее на стол. Оба держимся за холодную ручку. Она смотрит мне прямо в глаза.

Близко. Пахнет блинами и её шампунем. Если дёрнуть руку на себя — она нагнётся. Если нагнётся — увижу вырез свитера. Стояк упирается в ширинку под столом. Не отпускаю вилку сразу.

Можно заставить. Напомнить про деньги, про неделю, про вчерашнюю подпись. Я уже открываю рот, но телефон Вики начинает звонить.

Она выпускает вилку и отходит к окну.

— Да, слушаю. Документы со мной.

Я слышу только ее ответы. Перевод в клинику согласован, ее ждут утром. Она благодарит, уточняет вход. Когда возвращается, я киваю на стул.

— Поешь.

— Не успеваю.

— До восьми двадцать минут.

Она смотрит на часы. Садится, берет один блин. Ест быстро, маленькими кусочками. Перестаю дергать ногой. Жрет. Ну слава богу. И тут же бесит: какого хера мое утро зависит от ее блина?

Смотрю, как двигается горло, когда глотает. Вчера целовала мои костяшки. Сегодня режет мне блины и смотрит в тарелку. Хочу эту тарелку смахнуть и поставить её на стол вместо еды.

— Рубашку мне выбери, — говорю, когда она встает.

— Зачем?

— На встречу с ребятами.

Вика закрывает глаза на секунду.

— Данила, у меня время.

— Это две минуты.

Иду наверх, не проверяя, идет ли следом. Слышу шаги, и от этого становится легче. Послушалась. Хоть в чем-то.

В комнате открываю шкаф. Достаю две рубашки, бросаю на кровать.

— Черную, — говорит она с порога.

— Почему?

— Сам спросил.

— Помоги надеть.

Она смотрит на мои руки.

— Ты умеешь.

Беру черную рубашку, отворачиваюсь, переодеваюсь. Вика остается у двери, глядя в коридор. Застегиваю две пуговицы, остальные оставляю.

Знаю, что она видит спину. Хочу, чтобы смотрела. Плечи, живот. Пусть смотрит и злится, что смотрит.

— Здесь заело, — говорю.

Она не двигается.

— Пожалуйста, дикий цветочек.

Слова вылетают раньше, чем успеваю решить, говорить ли их. Вика поворачивается сразу. Резко. На шее у меня пульсирует жилка: поймала, блядь. Я ведь знал, что она обернётся.

— Не называй меня так, — шепчет, глядя на расстёгнутую рубашку.

Смотрит не в глаза. На грудь. На пуговицы. Член тяжелеет от шёпота.

— Раньше нравилось, — бросаю и сразу вижу, как у неё дрогнул рот.

Подходит. Холодные пальцы скользят под край рубашки, расправляя ткань. Втягиваю живот, задерживаю вдох. Ее ресницы почти касаются моей груди.

Пальцы ледяные. Кожа под ними горит. Если сдвинет ладонь на сантиметр в сторону — накроет сосок. Не сдвигает. Я стою и не дышу, чтобы не толкнуться ей навстречу бёдрами.

Подними глаза, Вик. Она застегивает пуговицу, отступает.

— Больше не заедает.

Хочется поймать ее за запястье, вернуть. Прижать к шкафу и доказать, что заедает не рубашка. Сказать что-нибудь такое, чтобы снова посмотрела, как секунду назад. Но она уже идет к лестнице.

— К шести сюда, — бросаю вслед.

Вика останавливается.

— Когда закончу в больнице. Напишу.

— Я сказал к шести.

— А вчера подписал другое.

Она уходит. Входная дверь закрывается, и дом сразу становится слишком тихим.

Тру пуговицу большим пальцем. Под ней до сих пор покалывает кожа. Сам бы застегнул за секунду, идиот.

В штанах тесно. Сижу на краю кровати и не расстёгиваю. Не заслужил. Пуговица ещё тёплая от её пальцев.

В университете по субботам открыты спортивный корпус и библиотека. Мы договаривались встретиться после тренировки. Макс ждет у раздевалки, Алекс сидит на подоконнике, крутит ключи.

— Ну что, семейный завтрак? — спрашивает Макс.

— Отъебись.

— Чего сразу? Мы рады за тебя.

Алекс показывает телефон. В канале уже обсуждают, сколько Семеновой доплачивают за ночные смены. Под записью смеется парень с нашего потока, который вчера просил у нее конспект.

Я узнаю фамилию. Почему-то именно она раздражает сильнее остальных.

Ночные смены. В голове сразу её свитер, холодные пальцы под рубашкой. Хочу выбить телефон Алексу за то, что они это произносят вслух.

— Адрес больше не выкладывайте, — говорю.

— Да поняли. Ещё в четверг объяснил, — Алекс раздражённо убирает телефон.

— И к дому не подъезжайте.

Макс смотрит на меня внимательнее.

— А к твоему можно?

— Сегодня нет.

— Так мы тебе мешаем?

Он улыбается, но в голосе появляется неприятная нота. До сих пор я сам давал ему повод, сам подкидывал фотографии. Теперь хочу забрать часть развлечения, и он это замечает.

— У меня подготовка, — отвечаю.

Алекс смеется. Макс тоже, через секунду. Я не смеюсь.

После тренировки сталкиваемся с куратором у лестницы. Она останавливает меня по фамилии. Макс успевает отойти, но остается в пределах слышимости.

— По поводу публикаций еще поговорим в понедельник, — говорит куратор. — Виктория сейчас занята состоянием матери. Это не значит, что ее заявление исчезло.

— Можете не напоминать, — цежу, замечая, как Макс замедлил шаг.

— Тогда дождусь вас в понедельник, — отвечает куратор, не понижая голоса.

Она уходит. Ремень сумки режет ладонь. Разжимаю пальцы по одному.

Макс подходит ближе.

— Опять защитники. Может, ей уже медаль выдать?

— Завали ебало.

Он поднимает брови. Я вижу, как усмешка медленно сползает.

— Ты определись, Зверев. Сам начал, теперь все виноваты?

Ответить нечего. Поэтому я прохожу мимо и толкаю дверь сильнее, чем нужно.

У выхода из библиотеки замечаю Лену. Она прижимает к боку пачку распечаток, другой рукой пытается застегнуть сумку. Одна страница падает. Наклоняюсь, поднимаю. Вверху фамилия Семеновой.

— Отдай, — говорит Лена.

— Все за нее делаешь?

— Распечатала задания. Ей сейчас некогда.

Я рассматриваю лист. Те же задачи, которые Вика собиралась разбирать со мной. На полях карандашом отмечено, с чего начать.

— Она попросила?

— А тебе для помощи обязательно нужно сначала попросить?

Отдаю лист. Лена прячет его в середину пачки, словно я успел что-то испортить.

— Как она? — спрашиваю.

Лена перестает застегивать сумку.

— Ты серьезно сейчас?

— Я про мать.

— У Вики спроси.

Хочу ответить, что спросил бы, если бы она не разговаривала со мной как с посторонним. Но Лена смотрит слишком прямо. При ней это прозвучит жалобой, и я промолчу лучше, чем доставлю ей такое удовольствие.

— Перестань ее снимать, — говорит она. — Вы уже не шутите. Она на обычной паре ответить не может.

— Раньше могла.

— Вот именно.

Лена уходит, придерживая дверь плечом. Из пачки снова торчит край листа. Я смотрю, пока она не скрывается за стеклянным переходом. Я выбирал, что выложить. Лена собирала ей задания. Заебись, Зверев.

Открываю три старых скриншота от отца. Викино имя, обещанная плата за семейный скандал. Помню строки, но снова увеличиваю их пальцами.

Тогда она тоже говорила, что хотела помочь.

Перечитываю, пока не трещит башка. Еще вчера от этих строк хотелось разнести стену. Сейчас вспоминаются ее холодные пальцы, и злость вязнет где-то в горле.

Пальцы под рубашкой. Ресницы у груди. Злость должна убивать стояк. Не убивает.

Отец присылает вопрос о крупном переводе. Он до сих пор видит движение денег на счете, который открыл мне несколько лет назад.

«Личные расходы», — отвечаю.

«Не делай глупостей».

Убираю телефон в бардачок. Его короткое указание раздражает сильнее, чем должно.

Звонит мать. Спрашивает, как занятия, не приехали ли опять друзья. Я говорю, что дома тихо. Это правда. Про то, кто теперь занимает соседнюю комнату, молчу.

— Вика написала, что операция оплачена, — говорит она. — Ты с ней разговаривал?

— Да.

— Не дергай ее завтра. Пусть побудет с матерью.

Я смотрю на закрытый бардачок.

— Разберемся.

— Данила, я серьезно.

Говорит тем голосом, которым обычно напоминает про пересдачи. Я знаю, что она может позвонить Вике сама, узнать про расписку, потребовать, чтобы я вернул все назад. И все равно отвечаю:

— Я понял.

Не завожу машину. Рассказала ли она матери про условия? Представляю Ольгу Викторовну, плечи сами подаются вперёд. Ей я бы это не повторил.

Это ничего не меняет, говорю себе. Вика сама согласилась.

Повторяю про себя еще раз. Со второго раза убедительнее не становится.

Домой возвращаюсь раньше шести. Вики нет. На кухне убрано, блины накрыты тарелкой. Я поднимаю ее, съедаю один холодным. Потом второй.

На столе в гостиной лежит мой экземпляр расписки. Я оставил его рядом с пультом. Теперь угол листа попал под стакан, бумага вздулась от воды.

Поднимаю стакан, провожу ладонью по влажному пятну. Вика свой экземпляр убрала в папку, сфотографировала, наверняка отправила Лене. Она считает дни. А я вчера даже лист не убрал.

Складываю его и убираю в ящик. Потом достаю обратно. Читаю строку про полное погашение долга.

Через неделю заберёт свитер, зарядку, записи. Скажет, что выполнила условия. А я останусь с кофе, который могу приготовить без неё.

В груди тянет так, что прижимаю кулак к ребрам. Сука. Позвать бы ее. Только в доме пусто.

Почти отправил вопрос, где она. В больнице, придурок, ты же знаешь. А Максу заняться нечем: сфоткал пустой стул возле моего в раздевалке, подписал «Прислуги не хватает?». Сжимаю зубы, перечитываю эту херню.

Не отвечаю. Обнаруживаю, что всё ещё держу лист, и кладу его перед собой. Пятно не разгладишь. Провожу по бумаге ладонью, пока она не распрямляется.

Сообщение приходит в половине седьмого: «Еду. Перевод закончили поздно».

Я набираю «Мы договаривались» и стираю. Договаривались как раз о том, что она может ездить к матери. Я сам расписался рядом.

Она входит около семи, с пустым пакетом в руках.

— Как мама?

— Операция завтра утром.

Вика снимает пальто. На рукаве белый след от больничной стены или мела. Хочется стряхнуть его, но она проходит мимо.

Устала. Хочется прижать к стене и целовать до тех пор, пока не перестанет быть такой ровной. Хочется и одновременно стыдно хотеть этого сейчас.

— Все будет хорошо, — говорю.

— Ты не знаешь.

— Я могу узнать, кто оперирует.

— Я уже знаю. И с врачом разговаривала.

Она говорит без злости. Просто сообщает, что помощь не нужна. Мне это нравится еще меньше, чем ее возражения.

— Тогда займись делом. В ванной полотенца поменяй.

Вика останавливается возле лестницы.

— Сейчас? — она замирает, ухватившись за перила.

— Пока руки свободны, — бросаю, не выдержав её усталого взгляда.

Она поднимается молча. Я слышу, как открывается шкаф с бельем, и иду следом.

У двери ванной протягивает чистое полотенце.

— Старые куда? — Вика смотрит мимо меня, на шкаф.

— В корзину. И спину мне помоешь, — добавляю, загородив дверь плечом.

Спину. Говорю это и сразу вижу её мокрой. Руки на кафеле. Волосы тяжёлые. Стояк поднимается от одной фразы, гадко и вовремя.

Вика не сразу реагирует. Потом смотрит на меня так, будто проверяет, не ослышалась ли.

— Нет. Мы говорили об уборке и занятиях. — Вика выпрямляется, словно приготовилась к удару.

— Договор внимательно читала? — спрашиваю, чувствуя, как наливается злостью лицо.

Она складывает полотенце на полку. Очень аккуратно. Я вижу, как у нее побелели пальцы.

— Мне перечитать вслух?

— Можешь вернуть деньги.

Слова привычные. Я произношу их и жду той же реакции, что вчера. Но Вика поднимает голову.

— Деньги ушли по счету. Операция завтра. Ты это знаешь.

— Тогда не спорь.

— Я буду делать то, о чем мы договорились. В твою ванну я не полезу.

Она разворачивается к выходу. Я встаю на пути. Не касаюсь, но прохода не оставляю.

Тепло её тела на расстоянии ладони. Если шагнёт, упрётся грудью. Не шагнёт. Стою и чувствую, как тесно в джинсах от этой ванной, в которую она не пойдёт.

— Ты опять решила, что можешь устанавливать правила?

— Отойди.

— Иначе что? Куратору позвонишь? — бросаю, чувствуя, как сводит челюсть.

— Если придется.

Я ржу, и звук бьет от кафеля. Вика вздрагивает, подтягивает рукава на пальцы. Меня отпускает. Боится. Значит, еще могу до нее добраться.

— Расскажешь, как добровольно приехала жить ко мне?

— Расскажу, на каких условиях.

— А я покажу, как ты здесь работаешь.

В телефоне нахожу запись из холла, вчера сохранил с камеры. Вика входит с сумкой, я придерживаю ей дверь. Пересматриваю, хотя знаю, что дальше. Со стороны мы просто зашли в дом; ни её голоса, ни того, на каких условиях приехала. Другие ролики не открываю: помню лестницу, кухню, гостиную.

Показываю экран.

Она смотрит долго. Сначала на изображение, потом на меня.

— Ты это тоже отправил?

— Пока нет.

Я не отправлял именно этот ролик. Остальных достаточно. Но мне нравится слово «пока». С ним она перестает смотреть на выход.

— Где еще камеры? — спрашивает Вика.

— Испугалась?

— В моей комнате есть?

Камер там нет. В ванной тоже. Только холл и вход. Я мог бы ответить сразу. Вместо этого выдерживаю паузу.

— Тебе есть что скрывать?

По её лицу доходит, что я сейчас сказал. Она ведь подумала про дверь. Про ночь в соседней комнате, когда все разойдутся. А я стою перед ней и ещё ухмыляюсь.

Думаю о той же ночи. О том, постучит ли. О том, впустит ли. Стояк от этой паузы — отдельная гадость.

Она достает свой телефон.

— Повтори про камеры. Я запишу. — Она держит телефон перед собой; пальцы дрожат, но взгляд не отводит.

Я убираю мобильный в карман.

— Камеры в холле. Не выдумывай.

— А ролики зачем собираешь?

— На память, — усмехаюсь, пряча телефон.

— Удали.

— Командовать будешь у себя дома.

Вика смотрит на проход за моим плечом. Я отступаю. Она проходит, задев плечом, не оглядывается.

Плечо. Шампунь. Тепло. Хочу развернуть её и прижать к этой стене. Не разворачиваю.

Возле своей двери останавливается.

— Неделя закончится в следующую пятницу. Я уйду. Это тоже написано.

— Посмотрим.

Она поворачивается. Впервые за вечер в лице появляется что-то кроме усталости.

— Нет, Данила. Посмотри сейчас.

На фотографии моя подпись, впопыхах поставленная. Я ведь тогда и не думал, что она сунет расписку мне в лицо, заставит прочитать.

Вика закрывает дверь. Щелкает ключ.

Щёлкаю по записи из холла, выбираю пересылку Максу. Стою у её комнаты, даже отойти не смог, охренеть.

Ее сумка на экране выглядит совсем легкой.

Палец зависает над отправкой.

За стенкой тишина. Представляю, как она садится на край кровати в том свитере. Представляю, как снимает его. Палец так и не нажимает. Убираю телефон. В штанах всё ещё тесно от её плечика в дверном проёме.

Глава 8

Просыпаюсь от звонка, а телефон молчит. Который раз уже? В три смотрела, потом в четыре. Теперь полшестого. Кладу его рядом с подушкой, но спать больше не пробую.

В шесть тридцать встаю.

Воскресенье. Кто-то досыпает, а я вспоминаю время маминой операции и проверяю заряд: восемь процентов. Читаю фотографию расписки снова.

Проверяю. Подпись никуда не исчезла.

Вчера эта подпись ему нисколько не помешала.

На полотенце чёрное — тушь. Даже умыться вчера не смогла. Тру пятно под краном, только развожу грязь. Данила увидит, опять начнёт. Может, вниз отнести? Хотя потом спросит, куда дела полотенце.

Злюсь на себя за эту мысль больше, чем за бессонную ночь.

Стук раздаётся в семь.

— Подъём, принцесса.

Открываю уже одетая. Данила прислоняется к косяку, окидывает взглядом моё лицо.

— Выглядишь пиздец.

— Зато вовремя.

Прохожу мимо него, придерживая лямку сумки. В ней документы, зарядка, вода, мамина расчёска. Понадобится ли расчёска? Вчера мама попросила привезти, значит, привезу.

— Куда собралась? — он отстраняется от косяка, заметив сумку.

— После завтрака в больницу. — Я прохожу боком, лишь бы не задеть его.

— Мне тоже доброе утро, — бросает вслед с обидной усмешкой.

Я не отвечаю.

На кухне пахнет кофе. Значит, кнопку нажимать он всё-таки умеет. Достаю яйца, ставлю сковородку. Руки дрожат, и скорлупа первого яйца проваливается в миску.

За спиной отодвигается стул.

— Ты сегодня до вечера там?

— Не знаю.

— У тебя на всё такой ответ? — Данила раздражённо сдвигает чашку.

— На время окончания операции у меня другого нет.

Вылавливаю скорлупу. Она ускользает, белок тянется за пальцами. Телефон вибрирует возле локтя, я бросаю всё и хватаю его мокрой рукой.

Не больница.

Лена: «Не открывай общий. Я сохраняю».

Следом приходит сообщение от незнакомого номера.

«Номер люкс уже освоила? Сколько стоит экскурсия?»

Прикреплено видео.

Я узнаю прихожую раньше, чем себя. Вот открывается дверь, вот Данила входит первым, вот я переступаю порог с сумкой. Останавливаюсь, чтобы снять кроссовки. Смешная, согнутая, держусь за стену. На записи нет ни больницы, ни расписки. Только девчонка, которая приехала к богатому парню с вещами.

Сверху наложено: «Когда частные уроки вышли на новый уровень».

Смотрю на Данилу.

Он перестаёт крутить чашку.

— Ты отправил.

Не вопрос. Незачем спрашивать.

— Максу, — отвечает он, медленно отставляя чашку.

— А Макс всем остальным. — Мне холодно даже возле плиты.

— Покажи, — голос Данилы резко меняется.

Прижимаю телефон к груди.

— Не трогай.

Он тянется к своему. Я слышу короткий выдох, потом смешок из динамика. Мой приезд показывают под музыку. Удобно: можно не слышать, как человек спрашивает, где ему оставить обувь.

— Убери это, — говорю.

— Уже написал.

— Ты вчера тоже мог написать. До того, как отправил.

На сковородке начинает гореть масло. Выключаю конфорку, промахиваюсь, выключаю соседнюю. Данила встаёт и сам поворачивает ручку.

— Сядь.

— Не командуй мной хотя бы сейчас.

Палец скользит по экрану. В общем чате уже двести сообщений. Кто-то выставил опрос: «Зачёт автоматом или почасовая оплата?» Девочка, с которой мы вместе готовили доклад осенью, пишет: «Главное, чтобы потом нам про тяжёлую жизнь не рассказывала».

Под её сообщением смеющиеся лица.

Я помню, как ночью исправляла ей список литературы. Она тогда прислала сердечко. Сейчас тоже прислала. Только другому человеку, за удачную шутку обо мне.

Колени подламываются. Падаю на стул, больно ударившись локтем.

Моя фотография с мамой. Та самая, которую Данила забрал у библиотеки. Теперь поверх нашего моря нарисована банковская карта.

«Семейный бизнес. Дочь работает, мама одобряет».

— Это откуда?

Голос такой тихий, что он наклоняется.

Поворачиваю экран.

С лица Зверева медленно исчезает всё.

— Макс снял тогда на столе, — говорит он.

— Когда ты заставлял меня просить вернуть?

Он молчит.

— Она сегодня на операцию идёт. А они её...

Ладонью закрываю рот, слова не идут. Слёзы текут на пальцы, вытираю. Ну почему мне хочется убрать мамину фотографию? За что её прятать? Она ведь ничего им не сделала, вообще знать их не знает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Данила протягивает руку к моей щеке.

Я отшатываюсь.

Он замирает, потом кладёт на стол салфетки.

— Я разберусь.

— Ты уже разобрался. Со мной.

Он звонит при мне.

— Удаляй. Видео, картинку, всё. Сейчас.

Ответ слышно даже без громкой связи:

— Ты сам скинул, чего психуешь?

Данила смотрит на меня.

— Сука, удаляй сейчас.

— Да понял. Мать я не делал, это Алекс...

Зверев обрывает звонок.

У меня в голове пищит, как от удара по уху. Алекс, Макс. Какая разница. Тру щеку, не попадаю в слезы. Пальцы холодные, лицо горит.

Лена звонит через минуту.

— Вика, я куратору отправила. Там и время, и имена. Ты где?

— Скоро в больнице, — выговариваю; от Лениного голоса щиплет нос.

— Я приеду.

— Не надо, пожалуйста. Побудь на связи.

— Буду. И слушай меня: с учёбой разберёмся. Я материалы забрала. Завтра объясню, почему тебя нет.

Я киваю, хотя она не видит.

— Спасибо.

Перед тем как отключиться, Лена замолкает, будто решает, говорить ли ещё что-то.

— Что? — спрашиваю я.

— Марина написала, чтобы ты убрала фамилию из нашей презентации.

Смотрю на свои пальцы. На указательном засох яичный белок.

— Я делала половину, — говорю, глядя на раскрывшийся шов сумки.

— Знаю. Поэтому я отправила преподавателю наш файл и историю правок. Ты остаёшься в списке.

— Она сама тебе написала?

— Да.

Ладонь с телефоном липнет к щеке. Марина ведь вчера прислала мне слайд: «Зацени, имба?» Я еще выбирала ей шрифт. Давлю ногтем на белок у кутикулы. Больно. Хорошо, хоть за эту боль понятно, кого винить. Сейчас бы просто швырнуть телефон.

— Не ругайся с ней, — прошу.

— Я и не ругаюсь. Я не отдаю ей твою работу.

Закрываю глаза. Данила слышит разговор. Не отворачиваюсь, пусть слышит.

После звонка сохраняю сообщения в отдельную папку. Не перечитываю. Просто сохраняю, пока меня не вышвырнули из чата или не стёрли то, чего якобы никогда не было.

Данила стоит у окна.

— Записи из ванной нет, — произносит он.

— Ты вчера уже сказал.

— И из твоей комнаты.

— Зато из прихожей хватило.

Он отворачивается.

Я выливаю яйца на остывающую сковородку, снова включаю плиту. Ему ещё нужен завтрак. От этой мысли опять подкатывает тошнота, но плакать больше не хочется.

— Оставь, — говорит Данила. — Я отвезу.

Он выключает конфорку.

— Я могу сама.

— Можешь. Я предлагаю.

Смотрю на часы. С ним быстрее. Ненавижу, что даже сейчас приходится это считать.

— Тогда едем.

Заряжаю телефон в машине. Маме пишу: «Уже рядом». Стираю: ещё далеко. Заставлю волноваться. Отправляю: «Еду, скоро буду». Замираю.

Ответ приходит на светофоре.

«Не забудь поесть».

Отворачиваюсь к стеклу.

У больницы Данила паркуется и глушит двигатель.

— Дальше сама, — говорю, уже отстегнув ремень.

— Я подожду с тобой. — Он прячет ключи и смотрит на меня; я первая отвожу глаза.

На спор нет сил. Выхожу, он забирает с заднего сиденья бутылку воды и идёт следом. Не пытается взять меня под локоть. Хорошо. Сегодня любое прикосновение кажется требованием.

К маме меня пускают ненадолго. Она лежит с убранными волосами, маленькая среди белых подушек, и сразу замечает мои глаза.

— Не спала?

— Волновалась.

Это хотя бы правда.

Достаю расчёску, показываю, как будто привезла важную вещь. Мама улыбается.

— Спасибо, доченька.

Сажусь осторожно, держу её руку. Облизываю сухие губы. Страшно тебе, мам? Не спрашиваю. Если кивнет, ноги больше меня не удержат.

— Ты после операции поспишь, — говорю. — А я тут побуду.

— Не пропускай университет из-за меня.

— Сегодня воскресенье, мам.

— Точно. Я совсем запуталась.

Она гладит большим пальцем мои костяшки.

— Лена тебе помогает?

— Очень.

— Хорошая девочка.

Мамин снимок лежит в сумке. Смотрю, как она поправляет одеяло. Она не знает про мем. И не должна.

Пусть не знает хотя бы сегодня.

— А Зверевы? Всё нормально с занятиями?

— Сейчас есть время на больницу. Я договорилась.

Мама прикрывает глаза, устаёт даже от короткого разговора. Я поправляю край одеяла, хотя он лежит ровно.

— Ты мне кое-что расскажешь потом? — вдруг спрашивает мама.

Сердце проваливается.

— Что? — спрашиваю, едва шевеля губами.

— Почему от телефона вздрагиваешь. — Мама не отпускает мою руку.

Переворачиваю его экраном вниз. Поздно.

— Просто сегодня страшно.

Мама смотрит так, как смотрела в детстве, когда я пыталась спрятать разбитую коленку под длинной юбкой. Она не верила юбке. Но сначала давала мне самой заговорить.

— Ладно, — говорит наконец. — Потом.

Я наклоняюсь и прижимаюсь щекой к её ладони. Она тёплая. Хочется запомнить именно это, удержать в голове вместо всех картинок, которые лезут туда без спроса.

— Только ты не переживай за меня сейчас.

— Не получается, — шепчет мама и улыбается.

Когда за мной приходит медсестра, цепляюсь за мамину ладонь так крепко, что она открывает глаза.

— Викуль.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Иди. Потом увидимся.

Держусь за это «потом» весь коридор.

Данила ждёт у стены. Увидев меня, выпрямляется.

— Что сказали?

— Всё по плану.

Он кивает.

Сажусь напротив закрытой двери. Данила устраивается через стул, ставит между нами воду. На свободное место кладу сумку.

Я не разговариваю.

Первый час всё время проверяю телефон. Второй перестаю различать людей, выходящих из дверей. На третьем Данила приносит чай и завёрнутый в бумагу бутерброд.

— Тебя сейчас саму укладывать придётся.

— Поставь.

Он ставит. Я отламываю хлеб, жую без вкуса. Мама просила поесть. Пока могу сделать хотя бы это.

Телефон снова вибрирует.

В чате Данила написал: «Прекратите распространять. Семенова работает репетитором. Остальное выдумано».

Ниже Алекс отвечает: «Начальник ревнует».

Через минуту Алекс удаляет своё сообщение. Следом появляется ещё одно от другого человека. Потом смеющийся стикер. Оказывается, приказать заткнуться легче, чем заставить поверить в то, что сам неделю разрушал.

— Напиши, что запись прислал ты, — говорю.

Он поднимает глаза.

— Я пытаюсь это прекратить.

— А получается, будто они всё выдумали сами.

Данила держит телефон неподвижно. Я смотрю на дверь. Мне нельзя сейчас ждать ещё и его порядочности.

Новое сообщение появляется через несколько минут.

«Видео отправил я. У меня не было её разрешения. Удалите копии».

Читаю один раз.

— Этого мало, — говорю.

— Знаю.

Хотелось, чтобы сейчас съязвил, можно было бы ответить. Но он молчит. А видео у остальных всё равно осталось.

Читаю пометку Лены: обязательно спросит. Закрываю определение рукой, и ничего в голове не остаётся, ни одного слова. Мы же это проходили, кому-то объясняла сама. Открываю снова. Ну давай хоть начало.

Рядом лежит Данилин телефон. Он загорается, и я успеваю увидеть имя Макса.

Зверев сбрасывает вызов.

— Ответь, — говорю. — Вдруг ему смешно.

— Не начинай.

От этих двух слов внутри становится пусто.

— Я и не начинала.

Прячет телефон, заглядывает в конспект. Я прикрываю рукой подчёркнутые места, неудобно перед ним.

— Тебе завтра сдавать?

— Не тебе.

Закрываю файл совсем. Раньше спорила с ним над задачами, ручку отбирала. Теперь стыдно признаться, что не понимаю. Ему особенно.

Лена пишет: «Никаких новостей?» Отвечаю, что нет. Хоть ей можно ответить, и не надо объяснять, почему молчу.

Через четыре часа выходит врач.

Встаю так резко, что сумка падает. Данила поднимает её, пока я пытаюсь понять первые слова.

Операция закончилась. Прошла успешно. Мама в реанимации, состояние стабильное, ближайшее время за ней будут внимательно наблюдать. Про посещение скажут отдельно.

— Она живая?

Врач смотрит мне в лицо и повторяет спокойно:

— Да. Операция прошла успешно.

Я благодарю его слишком много раз. Провожаю глазами, сажусь, снова встаю. Надо позвонить Лене. Надо записать, что он сказал, пока всё не перепутала.

На экране расплываются буквы.

Данила приседает передо мной.

— Слышала?

Киваю.

— Я слышала.

Дрожь добирается до зубов. Не могу свести колени, они ходят ходуном. Плечи ломит, будто я сама тащила больницу все четыре часа.

Он держит бутылку, пока я откручиваю крышку. Пальцы не слушаются. Воду проливаю на джинсы, смеюсь каким-то сломанным смешком и тут же плачу.

— Не смотри на меня.

Данила поворачивает голову. Просто поворачивает и сидит рядом, пока я вытираю лицо рукавом.

Мама жива.

Вдыхаю. Воздух царапает горло, и я смеюсь сквозь слезы.

Записываю номер для вечернего звонка. Пора уходить, но застываю у выхода: вдруг сейчас понадоблюсь?

— Мы недалеко, — говорит Данила.

— Я знаю.

На улице обидно светло. Человек может четыре часа не понимать, как ему жить дальше, а снаружи всё это время продают кофе и ищут свободное место на парковке.

Возле машины Данила достаёт ключи, но дверь не открывает.

— Ты можешь уехать домой.

Смотрю на него, ожидая продолжения.

— Сегодня, — добавляет он.

— По договору пятница.

— Я помню.

— Тогда что ты сейчас предлагаешь?

Он проводит ладонью по лицу.

— Долга больше нет. Сто пятьдесят тысяч возвращать не нужно.

Сначала я ничего не чувствую. Как будто он заговорил на другом языке.

— За что?

Данила кривится.

— Обязательно за что-то?

— С тобой да.

Он отворачивается к стоянке. Между нами проходят женщина с пакетом и мальчик, который волочит по асфальту игрушечную машину. Я жду, пока они отойдут.

— Это из-за чата?

— Вика.

— Чтобы я забрала жалобу? Сказала, что всё было шуткой? — От вопроса немеют губы.

— Ничего забирать не надо.

— Тогда напишешь это. На обоих экземплярах. Без новых условий.

Он смотрит, раздувая ноздри. Челюсть перекатывается под кожей.

— Напишу, — выдыхает сквозь зубы.

— И ещё, — говорю, пока он не сел за руль. — Деньги не означают, что между нами всё нормально.

Его пальцы сжимаются на дверце.

— Я понял.

— Ты можешь через час сказать, что я неблагодарная. Поэтому говорю сейчас.

— В машину садись, Семенова.

От его тона плечи сами поднимаются. Расправляю их, давлю ремнем сумки на ключицу. Все тот же Данила. Утром смотрел, как я реву. Потом четыре часа сидел рядом. Поди разбери, от чего сейчас сильнее трясет.

Я помню и то и другое.

Открываю дверь сама.

Всю дорогу обратно я жду, что он передумает. Остановится, усмехнётся, спросит, неужели я опять поверила. Данила ведёт молча. Я проверяю новости от больницы и отвечаю Лене: «Операция прошла. Собираюсь домой».

Она присылает: «К себе?»

Пишу: «Да».

Перечитываю ответ.

Дома первым делом достаю расписку. Данила приносит свою, садится за кухонный стол. Я стою, не снимая куртки, и читаю каждое слово, которое появляется под его рукой.

Он подтверждает, что освобождает меня от возврата ста пятидесяти тысяч и от обязательства жить у него неделю. Никаких встречных условий. Дата, подпись. На обоих листах одинаково.

— Оплата занятий отдельно, — напоминаю.

— Знаю, — он отбрасывает ручку.

— Я продолжу готовить тебя к пересдачам, — говорю, удерживая лист за края.

— Всё ещё собираешься приходить? — он вскидывает голову.

— Закончить работу, — уточняю, чувствуя, как краснеют щёки.

Фотографирую оба листа. Свой убираю в папку. Руки всё ещё дрожат, и край бумаги долго не попадает в прозрачный карман. Данила наблюдает.

— Теперь веришь?

— Теперь у меня есть написанное.

— А если я попрошу остаться?

Поднимаю голову. Вопрос почти обычный. Так мог бы спросить человек, к которому я сама приехала на выходные. На плите стоит сковородка с недожаренными яйцами. Я смотрю на неё и вспоминаю утреннюю картинку с маминым лицом.

— Я хочу домой!

Он резко отодвигает стул.

—Это мы уже обсудили!

Наверх поднимаюсь одна. Вещей немного: свитер, бельё, зарядка. Фотографию заворачиваю в футболку. На кровати остаётся вмятина от сумки, и я машинально разглаживаю покрывало. Потом останавливаюсь. Пусть будет вмятина.

Перед уходом возвращаюсь к столу.

— Записи.

Данила достаёт телефон.

— Не только сегодняшний, — уточняю. — Из университета тоже. И где гости.

Он поднимает на меня взгляд.

— Всю, блядь, галерею?

— Ты заставил меня всё это запомнить.

Некоторое время слышно только, как гудит холодильник. Потом Данила разворачивает экран ко мне и открывает галерею. Я узнаю лестницу, чашки на столе, спину. Хочется отвести глаза. Заставляю себя смотреть до конца.

Удаляет ролик из переписки с Максом, затем сохранённые видео. Показывает очищенную папку удалённых. На чужих телефонах копии остались.

— И больше не снимай меня.

— Хорошо.

— Я не заберу жалобу.

— Ты уже сказала.

Застёгиваю сумку. Теперь можно уйти. Сумка режет пальцы. Перехватываю ручки, не двигаюсь. Смотрю на его рот, отвожу глаза. Черт, уходи уже, Вика.

— За маму спасибо.

Он поднимает глаза.

— А за всё остальное?

— Ты правда хочешь услышать?

Данила подходит. Ручки сумки впиваются в ладони, но я чувствую только тепло от его груди. Пульс бьет в горло.

— Я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня без этого лица.

— Тогда дай мне причину.

Данила подходит, и я забываю, что собиралась сказать. Он смотрит на мои губы. За ним

открытая дверь, у порога кроссовки. Можно обойти его. Я вижу, куда поставить ногу, но стою.

— Вика...

Он наклоняется. Его дыхание касается щеки, у меня обрывается вдох.

Данила целует меня.

Не мягко. Не «на пробу». Как человек, который два года это копил и больше не будет

спрашивать.

Рот горячий, жадный, сразу открытый. Он ловит нижнюю губу зубами — коротко, до

вспышки — и сразу углубляет поцелуй, язык толкается в рот так, будто ему мало воздуха,

мало меня, мало всего, что я ещё не отдала. Сумка падает с плеча, ударяется о ногу. Я даже не

вздрагиваю. Пальцы сами вцепляются в его футболку на груди, сминают ткань, чувствуют под

ней жар и жёсткое сердце.

Он прижимает меня к краю стола. Бедро входит между моих ног — не случайно, плотно,

до упора. Я чувствую его стояк через джинсы сразу, тяжёлый, уже твёрдый, и от этого внизу

сжимается так резко, что в глазах темнеет. Стону ему в рот. Он отвечает низким звуком и трётся бедром выше, прямо туда, где у меня уже мокрое бельё. Искры по позвоночнику. Колени разъезжаются сами.

Рука на затылке — пальцы в волосах, тянет назад, открывает шею, не отпускает рот.

Второй рукой сжимает талию, потом выше, под свитер, на голую кожу. Ладонь обжигающая.

Большой палец проводит под косточкой лифчика, не забираясь ещё, только обещая. Соски

твердеют так, что ткань становится пыткой. Я выгибаюсь ему навстречу, грудью в грудь, и

чувствую, как он вздрагивает.

Поцелуй становится ещё злее. Он пьёт меня. Язык, зубы, дыхание вперемешку. Губы

мокрые, опухшие уже через минуту. Слюна на подбородке. Мне плевать. Хочу ещё. Хочу,

чтобы он забрался мне в рот глубже, чтобы не осталось места думать про маму, про жалобу,

про адрес на договоре. Между ног пульсирует жадно, по-щенячьи, я трусь о его бедро сама,

стыд отстаёт на три удара сердца.

— Блядь, Вик, — выдыхает он в губы и сразу берёт снова, как будто имя тоже было

поцелуем. Его стояк упирается мне в живот, когда он чуть приподнимает меня на стол. Я обхватываю его бок коленом. Чувствую, какой он твёрдый, какой горячий даже через джинсы, и

представляю на секунду, как это было бы без ткани — и от этой картинки меня прошибает так,

что пальцы на его плечах белеют. Он жмёт бёдрами в ответ, ритмично, почти как если бы уже

был во мне. Мокрый след, наверное, уже остался на его ноге. Мне должно быть стыдно.

Вместо стыда — адское, тупое хочу.

Он целует угол рта, нижнюю губу, снова глубоко. Рука под свитером накрывает грудь

поверх белья, сжимает. Я вскидываюсь, стон ломается. Сосок между его пальцами даже через

тонкую ткань — и я готова кончить от этого, как дура, стоя с расстёгнутой

сумкой на полу.

Дверь позади него всё ещё открыта. Кроссовки у порога. Можно отказаться. Я притягиваю его за шею ближе и целую сама — жадно, мокро, с зубами, как он. Чтобы он понял: причина есть. Что я смотрю на него. Что тело уже сдалось и орёт громче головы.

Он рычит в поцелуй и прижимает меня так, что стол сдвигается. Чашка где-то звякает. Его

ладонь скользит вниз по животу, к краю джинсов, большой палец цепляет пуговицу — и

замирает. Не расстёгивает. Только держит там, где пульс бьётся ниже пупка, и целует ещё

глубже, ещё злее, будто если отпустит рот — я исчезну.

Я не исчезаю.

Дышу им.

Держусь за него, как за единственную твёрдую вещь в этой кухне.

Когда он всё-таки отрывается, нитка слюны тянется между ртами. Губы горят. Подбородок

мокрый. Глаза у него чёрные. Стояк всё ещё вжат мне в бедро, и я не отодвигаюсь.

— Вот, — хрипло говорит он. — Смотри.

Я смотрю.

И больше не могу сделать то лицо, которого он не хотел.

Глава 9

На секунду я перестаю понимать, где стою.

От поцелуя не сразу соображаю отпустить сумку. За спиной край стола, и я вспоминаю расписку. Только что подписал, разрешил уйти, а я целуюсь с ним.

Губы горят. Во рту вкус его. Между бёдер тянет так сильно, что хочется прижаться ближе и одновременно оттолкнуть. Колени не держат.

Упираюсь ладонью ему в грудь.

Он отступает не сразу. Но отступает.

— Подожди.

Выходит шёпот. Ненавижу собственный голос. Мне нужно крикнуть, чтобы он услышал, а горло опять сводит.

— Что? — он хмурится, словно не ожидал сопротивления.

— Я не просила, — говорю, всё ещё упираясь ему в грудь.

Под ладонью бьётся сердце. Быстро. Как моё. Ткань футболки тёплая, и пальцы сами хотят сжать её, а не отталкивать.

Данила смотрит на мою руку, оставшуюся между нами.

— Ты тоже...

— Не заканчивай.

Он сжимает челюсть.

Сейчас скажет, что я отвечала. Что хотела, только ломалась. До боли сжимаю губы. Не смей, Зверев. Хоть раз заткнись раньше, чем я тебя ударю.

Опускаю сумку на пол. Пальцы болят, на ладонях красные полосы.

— Я ещё не ушла не потому, что разрешила тебе всё.

— Я понял, — отвечает он, глядя на мою ладонь.

— Правда? — голос срывается, и я злюсь ещё сильнее.

Он делает ещё шаг назад.

Данила отступает, и у меня тянет под рёбрами. Смотрю на его рот, где ещё секунду назад были мои губы. Ненавижу. Хочу обратно. От этой мысли живот скручивается так, что сгибаюсь.

Отворачиваюсь.

— Чёрт.

— Вика.

— Помолчи.

Он замолкает. Без усмешки, без приказа посмотреть на него. Я смотрю сама. Сбившиеся волосы, напряжённые плечи. Знакомое лицо, в котором я неделю ищу мальчишку из прошлого и нахожу человека, умеющего сделать мне больно.

— Я тебя ненавижу, — говорю.

— Знаю.

— Нет. Ты думаешь, это часть игры.

Данила переводит взгляд на сумку.

— Уходишь? — он кивает на сумку, но смотрит мне в лицо.

— Собиралась, — выговариваю, не узнавая себя.

— А сейчас? — спрашивает тише; у меня подкашиваются колени.

Не отвечаю. Потому что ответ пугает сильнее его вопроса. Потому что сейчас между ног мокро только от поцелуя, и это стыдно сильнее любых его записей.

Телефон звонит, и мы оба вздрагиваем.

Лена.

Поднимаю трубку сразу, ухожу к окну. Она спрашивает про маму, про дорогу, про то, добралась ли я домой. Говорю, что ещё собираю вещи.

— Он не выпускает?

— Нет. Я могу выйти.

Произношу это, глядя на открытую дверь. Зверев слышит каждое слово.

— Вика, я могу приехать.

— Я напишу тебе через час.

— Не пропадай, — просит Лена с такой тревогой, что мне становится стыдно.

— Напишу, — обещаю, прижав телефон к щеке.

Лена успевает сказать ещё одно:

— В общий пока не заходи. Там спорят.

— О чём?

— Кто виноват. Некоторые пишут, что ты сама всё спровоцировала.

Смотрю на отражение в стекле. На мне обычные джинсы, свитер, куртка. Можно переодеться во что угодно, а они всё равно найдут причину.

— И Марина?

— Своё сообщение удалила. Но я сохранила.

— Она хоть извинилась? — спрашиваю, заранее сжав зубы.

— Нет, — Лена выдыхает в трубку, сдерживая злость.

Представляю завтрашний коридор. Попросят конспект, а я буду вспоминать, кто смеялся под маминым снимком.

— Ладно, — говорю. — Потом.

Не хочу отдавать им даже этот разговор.

После звонка ещё держу телефон у лица. Лена не сказала ничего плохого. Не спросила, сколько можно. Но мне почему-то хочется оправдываться даже перед ней.

— Она считает меня последним ублюдком, — замечает Данила.

— А ты дал ей другой материал?

— Я не про это, — Данила хмурится.

— А что ей думать после твоих записей? — спрашиваю, пока не отвернулся.

Он поднимает мою сумку и ставит на тумбу у выхода.

— Вот. Чтобы не искать.

В голосе злость. И всё же сумка теперь ближе к двери, а не за его спиной. Слежу за его руками, не отрываясь. Помню эти пальцы на затылке секунду назад. Кожа на шее ещё помнит.

— Ты зачем меня поцеловал?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Потому что крышу сносит, — выдыхает Данила, запустив пальцы в волосы.

— Прекрасное объяснение.

— Другого нет.

— Есть. Ты увидел, что я действительно уйду.

Данила отворачивается, трёт затылок. Ухо краснеет. Попала.

— Не хочу, чтобы ты уходила, — говорит наконец.

— Поэтому надо сделать так, чтобы я потом вообще боялась сюда заходить?

— Я не собирался тебя пугать.

— Вчера собирался. Утром получилось. Ты сам видишь, как это звучит?

Он молчит. Скребёт ногтем край тумбы, смотрит в пол. Ну давай, придумай что-нибудь.

Сажусь на край дивана. До двери по-прежнему несколько шагов. Зачем я их считаю? Могу же встать и уйти.

Могу.

Данила остаётся стоять.

— Я в тебя влюбился, блядь.

Я не сразу поворачиваюсь.

Жду смешка. Продолжения. Телефона, который сейчас покажется из-за спины.

Потом поднимаю глаза.

— Не надо.

— Я серьёзно.

— Сегодня у моей мамы была операция. Я не выдержу ещё одного твоего развлечения.

Он садится напротив. Между нами столик с журналом Елены Петровны. Упираюсь взглядом в заголовок, стараясь дышать ровно. В груди всё равно колотит так, будто он сказал это не сейчас, а два года назад, когда ещё можно было поверить сразу.

— Это не развлечение.

— А что? Новая причина, по которой я должна остаться?

— Не должна.

Смотрю на него так долго, что он первым отводит глаза.

— Мне страшно тебя потерять, — произносит он.

Под ложечкой щекочет. Бабочки, чтоб их. Здесь, после всего? Вжимаю ладони между коленями. Он наклонил голову, и я до ломоты в пальцах хочу коснуться затылка. Помню его таким: злым, побитым, молча ждущим рядом.

Я остаюсь сидеть.

— Ты сделал всё, чтобы потерять.

— Знаю.

— Хватит говорить «знаю». Ты сегодня столько всего знаешь, что мне от этого уже тошно.

Он вскидывает голову.

— А что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Я её сказал!

Вздрагиваю. Зверев замечает, сжимает руки так, что белеют костяшки.

— Я её сказал, — повторяет тише.

Щёлкает холодильник. Вспоминаю про немытую сковородку. Уже не надо. Прижимаю ладони к коленям, чтобы не встать.

— Ты мог позвонить мне, — говорю. — Когда мы снова встретились. Просто поговорить. Вместо того чтобы отправлять мои фотографии всем подряд.

— Ты бы выслушала?

Смеюсь. Один раз, коротко.

— После того, как выслушивала тебя всю эту неделю? Серьёзно?

Данила смотрит на свои руки.

— Тогда, два года назад...

Я перестаю дышать.

— Что тогда?

— Ты не всё понимаешь.

— Так объясни.

Молчание.

Я наклоняюсь вперёд.

— Я вызвала скорую. Ты упал, Данила. Я испугалась, что ты умрёшь у меня на полу. Если ты до сих пор злишься за это, скажи прямо.

Он резко поднимает глаза. На мгновение мне кажется, что сейчас наконец услышу то, ради чего столько раз возвращалась к этому разговору.

— Не сейчас, — говорит он.

Откидываюсь назад.

— Тогда не используй это против меня. Нельзя намекнуть, что я виновата, и опять закрыть рот.

Он проводит рукой по волосам.

— Я не умею с тобой нормально.

— Со мной или вообще?

Ответа нет.

— Ты из комнаты выходил — и всё, — тяну рукав на ладонь, чтобы не мять пальцы. — Шёл к ним, тусил. А я домой ехала, телефон боялась достать. Сколько ещё там накидали, чего завтра ждать? Ты об этом думал?

Он поднимает голову, но я не даю перебить:

— Это тебе могло казаться нашей ссорой. Моей жизнью это было целиком. Даже мама спрашивала, почему я молчу за ужином.

Данила откидывается в кресле, словно ему стало тесно.

— Я не думал, что ты...

— Что я уношу это домой? Конечно, уношу. У меня нет кнопки, чтобы выключить тебя на пороге.

Данила трёт глаза костяшками. У меня болит затылок, сводит челюсти. Сесть бы рядом, уткнуться ему в плечо. И ударить по этому плечу. Сильно.

— Я не знаю, как это исправить, — говорит он.

— Начни с того, что не будешь делать снова.

Телефон Данилы вибрирует на столике. На экране сообщение Макса, и первые слова видны нам обоим: «Ну что, скромница уже простила?»

Поднимаюсь.

Зверев перехватывает телефон, но поздно.

— Я ему ничего не писал.

— А он уже привык получать отчёты. — Меня передёргивает.

— Вика, сядь.

— Нет.

Я иду к тумбе. Он не заступает дорогу, только встаёт вслед за мной.

— Это не про нас, — говорит.

Оборачиваюсь.

— Пока он может так тебе написать и ждать ответа, это очень даже про нас.

Данила смотрит на экран. Большой палец зависает над клавиатурой. Я жду знакомого: сейчас уберёт телефон, скажет, что сам разберётся, велит не лезть.

Вместо этого нажимает вызов.

— Ещё раз так напишешь — пошёл нахуй.

Я стою у двери и слушаю половину разговора.

— Да, тебе говорю. И Алексу передай. Охуели оба… Сам знаю, что говорил. Сейчас меня слушай.

Он замолкает. Ответа я не разбираю, но по тому, как меняется его лицо, понимаю: Макс напомнил ему собственные слова.

— Да, я говорил. Поэтому со мной и разговаривай. Её не трогай.

Заканчивает звонок и кладёт телефон экраном вверх.

— Лучше?

— Не спрашивай так, будто я должна поставить тебе оценку.

Зверев отворачивается к окну.

Я остаюсь у тумбы. Не беру сумку, но и обратно не иду. Между этими двумя действиями проходит столько времени, что начинают затекать ноги.

— Завтра в университете ты что сделаешь? — спрашиваю.

— Скажи, — отвечает он, расправляя плечи. — Сделаю.

— Не мне ответь красиво. Куратору скажи, откуда взялись записи. И про объявление с номером. При мне.

Его лицо каменеет.

— Хочешь устроить показательный суд?

— Ты уже устроил. Только надо мной.

Он открывает рот, закрывает. Я вижу, как трудно ему согласиться на то, что нельзя решить одним приказом друзьям.

— Хорошо.

— Если я не смогу прийти из-за мамы, всё равно скажешь.

— Хорошо, Вика.

Мне хочется поверить. Так хочется, что я крепче упираюсь пятками в пол.

— Это не обещание, что я останусь, — предупреждаю, глядя на его сжатые пальцы.

— Понял, — Данила опускает руки. — Я тебя слышу.

Только после этого возвращаюсь к дивану. Сажусь не рядом с ним, а на прежнее место. Куртка мешает, тянет плечи. Расстёгиваю, снимаю и кладу на колени.

Данила смотрит на куртку, но ничего не говорит.

Сидим молча. За окном зовут собаку. Скоро звонить в больницу, потом Лене насчёт семинара. Смотрю на часы.

— Я не знаю, что к тебе чувствую, — говорю наконец.

Он смотрит прямо на меня.

— Знаешь, — упрямо отвечает он.

— Данила. — От усталости мне трудно даже разозлиться.

— Ладно, — он сдаётся, отворачиваясь к окну.

— Мне нравится быть рядом с тобой. Иногда. А потом я вспоминаю, как ты заставлял меня поднимать листы перед твоими друзьями, и хочу, чтобы ты исчез.

Он опускает голову.

— Я помню.

— Я тоже. Поэтому не рассказывай, что один поцелуй всё объяснил.

— Не рассказываю.

— Расскажешь. У тебя на лице написано. — Отвожу глаза, боясь снова поверить.

Он усмехается, ловит мой взгляд. Перестаёт.

— Ты всегда читала по лицу.

— Когда-то было проще.

Он встаёт. Вздрагиваю. Данила сразу замирает.

— Воды принесу.

Киваю.

Он возвращается с двумя стаканами. Один ставит передо мной, из другого пьёт сам. Я смотрю на воду и вспоминаю, как в детстве он тайком подливал мне компот, когда я оставалась у них на ужин. Ему казалось, что я стесняюсь попросить.

Я и правда стеснялась.

— Ты помнишь нашу кухню? — спрашиваю.

— Помню.

— Тот стол, который шатался.

— Под ножкой картонка лежала.

Закрываю глаза. Лучше бы он не помнил таких мелочей. С человеком, который всё забыл, было бы легче.

Когда открываю глаза, он стоит возле кресла и ждёт.

— Сядь, — говорю.

Данила садится. Я придвигаюсь к краю дивана, протягиваю руку. Он смотрит на неё так, будто не понимает, что делать.

Берёт. Медленно, будто я могу ударить. Подушечкой пальца задевает мою ладонь, по руке рассыпаются мурашки. Дёргаюсь, но не отнимаю. Данила сглатывает. Я смотрю на его горло, забыв моргнуть.

Тепло его ладони поднимается выше запястья, хотя он держит только пальцы. Между бёдер снова тянет. Стыдно. Не отпускаю.

— Я не простила тебя.

— Слышу.

— Не превращай это в шутку потом.

Он качает головой.

Подхожу ближе и задеваю коленом его колено. Даже через джинсы это бьёт вверх по бедру, сразу, глупо сильно. Берусь за ворот футболки и притягиваю. Данила не двигается, пока я не касаюсь его губ. Тогда выдыхает мне в рот — горячо, сбито — и сжимает пальцы на моём запястье так, будто боится, что я сейчас отниму руку.

Поцелуй уже не тот, короткий, у стола. Он целует глубже. Язык. Соль. Я отвечаю раньше, чем успеваю решить, что это ошибка. Грудь касается его груди через свитер. Соски твердеют от этого трения сразу, стыдно и сладко, и я чуть не стону ему в рот. Между ног тянет так, что хочется сесть ближе, стереть это расстояние бёдрами.

Когда отстраняюсь, он остаётся неподвижным. Смотрит на мой рот. Дышит так, будто бежал.

— Можно? — спрашивает тихо.

— Да.

Он целует снова, жадно, сбивая мне дыхание. Вцепляюсь в футболку. От его ладони на затылке по спине идёт дрожь, колени становятся ватными. Другая рука ложится на талию, большой палец заходит под край свитера — только кожа, только тепло — и я вздрагиваю всем телом. Под тканью мокро уже не «немного». Стыдно до ушей. Не отодвигаюсь.

Отрываюсь первой, упираюсь лбом ему в лоб.

— С ума меня сведёшь, — шепчет Данила.

Я чувствую его неровный выдох на губах и больше не могу вспомнить, что собиралась ответить. В голове только его рот и то, как низко тянет.

Он целует угол рта, потом шею, там, где бьётся пульс. Я запрокидываю голову, и от этого простая вещь — его губы под ухом — проходит вниз живота горячей волной. Рука под свитером поднимается выше, накрывает грудь поверх лифчика. Мнёт осторожно, будто спрашивает ещё раз. Я прижимаюсь сама, подаюсь в ладонь. Сквозь кружево большой палец находит сосок, трёт кругом, и меня прошивает до самого низа. Тихий звук вырывается сам. Не стон даже — выдох, который я не успела проглотить.

Сажусь ему на колени, не помня, как решилась. Джинсы к джинсам. Между нами твёрдое, крупное, и я замираю, поняв, что это. Он стоит. Через две ткани. Упирается мне туда, где уже мокро. Данила шипит сквозь зубы. Не двигает бёдрами. Держит меня за талию и ждёт, хотя я чувствую, как напряжены у него бёдра.

— Вик.

Киваю ему в шею, потому что голоса нет. Он расстёгивает джинсы на мне медленно, смотрит в лицо. Пуговица. Молния. Прохладный воздух на бёдрах. Я поднимаюсь, помогаю спустить ткань. Его пальцы гладят внутреннюю сторону бедра — там кожа тоньше, и от этого касания сводит низ живота. Останавливаются у края белья. Бельё уже мокрое, тёмное пятно, которое не спрятать. Он это чувствует. Выдыхает, уткнувшись мне в ключицу, и на секунду его рука дрожит.

— Господи, Вик…

Сдвигает ткань в сторону. Палец скользит между складок, сразу находит, где я мокрая, и поднимается к клитору. Кружит не грубо — медленно, будто учится, куда я вздрагиваю сильнее. Я вцепляюсь ему в плечо. Двигаюсь сама, короткими стыдными толчками на его руку. Жар собирается низко, густо, между ног пульсирует так, что я кусаю его футболку, чтобы не застонать вслух.

Второй палец входит осторожно. Тесно. Не больно ещё — полно, странно, до мурашек на пояснице. Он целует меня, когда я начинаю сжиматься вокруг пальцев. Кружит клитор большим пальцем в том же ритме, в каком двигается внутри. Меня накрывает резко: сначала волна внизу, потом она идёт вверх по животу, к груди, к горлу. Я кончаю у него на коленях тихо и сильно — дрожу, сжимаюсь на его пальцах, не могу разжать зубы на ткани. Перед глазами на секунду пусто. Между ног пульсирует так сладко, что хочется и остановить его, и чтобы не убирал.

Он не смеётся. Не говорит ничего пошлое. Гладит спину, пока я не могу поднять голову. Пальцы ещё внутри, неподвижные. Я чувствую собственную мокроту на его руке и краснею до шеи.

Потом я сижу рядом и поправляю волосы, не зная, куда смотреть. Данила тоже молчит. Это неожиданно помогает: он хотя бы не выглядит человеком, которому всё заранее известно.

— Не улыбайся, — прошу, когда замечаю движение его губ.

— Я не смеюсь над тобой.

— Всё равно пока не надо.

Он кивает.

Проверяю время. До звонка в больницу пять минут. Иду за телефоном, ставлю будильник на вечернюю проверку маминого состояния, нахожу нужный номер. Данила остаётся на диване. Не задаёт вопросов, когда я выхожу в прихожую.

Мама пока под наблюдением. Новых тревожных новостей нет. Следующий звонок в указанное время, про посещение сообщат завтра.

Повторяю всё вслух, чтобы не перепутать.

Потом звоню Лене.

— Я сегодня останусь здесь.

Она молчит так долго, что я успеваю зажмуриться.

— Ты сама решила?

— Да.

— Телефон держи рядом, — Лена просит совсем тихо.

— Буду.

— Если захочешь уехать, просто напиши. Без объяснений.

Сжимаю губы.

— Спасибо.

Возвращаюсь к Даниле. Он встаёт, увидев моё лицо.

— Мама?

— Всё без изменений. Под наблюдением.

Он выдыхает.

Я тоже.

— Я останусь сегодня, — говорю.

Он делает шаг ко мне, но останавливается.

— Со мной?

— Да. Сегодня. Я не знаю, что будет завтра.

— Завтра тоже будешь здесь.

И сразу, увидев, как я напряглась, поправляется:

— Я хочу, чтобы была.

Смотрю на него.

— Вот так и говори.

Данила кивает. Смотрит упрямо, исподлобья. Я вижу это и всё равно остаюсь.

До вечера сидим внизу. Данила предлагает доставку, я нахожу суп, проверяю состав. Он нетерпеливо протягивает руку и забирает телефон. Я ещё выбрать не успела, а он уже что-то нажимает.

— Дай закончить.

Возвращает. Без комментария, но пальцы разжимает с заметным усилием.

Едим за кухонным столом. Он ставит передо мной хлеб, а я машинально подвигаю к нему салфетки. Отдёргиваю руку.

— Что? — спрашивает.

— Ничего.

— Вика.

— Я не хочу каждую обычную вещь проверять. Можно ли мне тебе что-то подать или ты опять решишь, что я обязана.

Он берёт салфетку сам.

— Не обязана.

Киваю и смотрю в тарелку. Хорошо бы этих слов хватало. Хорошо бы тело тоже их услышало и перестало выпрямляться, когда он произносит моё имя таким тоном.

После еды Данила уносит тарелки. Одну роняет в мойку слишком громко. Я вздрагиваю, он оборачивается. Мы смотрим друг на друга через кухню, и мне хочется заплакать от того, насколько всё испорчено в самых мелочах.

— Она скользкая, — говорит он.

— Я поняла.

Ненадолго становится смешно. Не весело, просто смешно: Зверев объясняет мне, почему гремит посудой в собственном доме.

Он тоже замечает и качает головой. Потом я спрашиваю про завтрашние задания. Он приносит тетрадь, показывает решённый пример. В последней строчке ошибка. Обвожу её карандашом и жду, что сейчас начнётся.

— Где? — спрашивает Данила.

Показываю.

Он исправляет. Сидит рядом, нахмурившись над цифрами, а я смотрю на его руку и вспоминаю, зачем вообще впервые пришла в этот дом.

Наверх забираю сумку. Проверяю расписку, прячу поглубже. После сегодняшнего разговора она нужна мне сильнее прежнего.

Зверев ждёт на лестнице.

— Ты передумала?

— Нет.

— Тогда почему так долго? — в его голосе прорывается нетерпение.

— Потому что мне нужно время. Ты можешь дать мне хотя бы его?

Он отходит. Умываюсь, смотрю в зеркало. Усталое лицо. Ничего волшебно не исправилось.

В зеркале виден край двери. Она не заперта. Я специально оставила её такой, но всё равно несколько раз оборачиваюсь, прислушиваясь к шагам.

Заново собираю волосы. Хоть это движение получается привычным.

Мне двадцать. А смотрю на себя, как перед первым свиданием: губы припухли, прядь прилипла к щеке. От страха холодеют ладони. Хочу его. Между ног ещё чувствительно после его пальцев, и от этой памяти становится жарче. Господи, хоть бы завтра не пожалеть. Открываю кран, подставляю запястья под воду.

Проверяю сообщения из больницы. Ничего нового. Телефон остаётся в руке, когда я открываю дверь. Данила стоит у окна. Оборачивается так быстро, будто всё это время ждал моих шагов.

— Это для меня впервые, — говорю.

Он поворачивается.

— Вика...

— Я хочу, чтобы ты знал. И чтобы не торопил.

Он подходит, останавливается рядом.

— Если передумаешь, скажи.

— Скажу.

— Давай здесь, — прошу. — В этой комнате.

Он замечает ключ возле лампы. Отводит взгляд, ничего не спрашивает.

— Здесь так здесь.

Я сажусь на кровать, а он остаётся рядом. Несколько секунд смотрим друг на друга. Неловко, непривычно. Я ещё помню, как утром он велел мне сесть на кухне, и злюсь, что память не умеет выбирать подходящий момент.

— Не говори, что я твоя, — прошу.

Данила выдыхает.

— А что говорить?

— Моё имя.

Он кивает. Касается моей щеки. От тепла ладони снова защипало глаза.

На тумбочке остаётся телефон со включённым звуком. Данила замечает, куда я смотрю.

— Если позвонят, поедем.

Киваю. Потом беру его за руку.

— Я хочу остаться с тобой. Сейчас.

Он целует медленно, уже не как внизу — глубже, дольше, будто теперь можно не торопиться. Снимает свитер через голову. Потом лифчик. Смотрит на грудь так, будто боится моргнуть. Соски уже твёрдые от воздуха и от него. Накрывает ладонями, мнёт, собирает тяжесть, берёт сосок в рот. Язык горячий. Лёгкие зубы. Я ложусь, потому что стоять больше нельзя, и выгибаюсь ему навстречу, когда он сосёт сильнее.

Целует живот, край белья, смотрит вверх. Я киваю. Голоса опять нет.

Бельё снимает сам, медленно, по бёдрам. Целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше, потом выше, туда, где я ещё мокрая после его пальцев. Стыдно. Ноги хочется свести. Он держит колено и не даёт. Язык ложится на клитор сразу тепло и плоско. Не играет вокруг долго — учит давление. Кружит. Коротко втягивает. Отпускает. Снова. Меня поднимает с простыни. Пальцы входят — один, потом два — уже легче, чем внизу, потому что тело его помнит. Он лижет и двигает пальцами вместе, и оргазм собирается иначе: не резко, а густо, от матки вверх. Я кончаю с его ртом между ног, сжимаюсь на пальцах, кусаю запястье, чтобы не застонать на весь дом. Дрожь идёт долго. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за волосы, когда становится слишком чувствительно — почти больно, сладко до слёз.

Он снимает футболку, джинсы. Я вижу его целиком и на секунду пугаюсь. Тяжёлый, горячий, у головки влажный, больше, чем казалось через ткань. Беру в руку. Кожа натянута, пульс бьёт в ладонь. Он шипит и кладёт руку поверх моей, показывает ритм, потом убирает — иначе кончит раньше.

Тянется к джинсам на полу. Достаёт фольгу. Смотрит на меня.

— Надену.

Киваю. Смотрю, как он раскатывает презерватив вниз — до основания, пальцем по кругу, проверяет. Резина матовая. Член под ней всё равно выглядит слишком большим. Стыдно, что смотрю так долго. Ещё стыднее, что от этого снова тянет внизу.

— Скажи, если больно.

Киваю.

Ложится между бёдер. Головка упирается туда, где я уже открыта и всё равно узкая. Входит медленно. Жжёт по кругу. Растягивает сильнее пальцев, сильнее языка, сильнее всего, к чему я успела привыкнуть за вечер. Я кусаю его плечо, не подушку — чтобы не кричать. Слёзы на ресницах от напряжения, не от обиды. Полно. Слишком. Он замирает на середине.

— Живая?

— Дальше. Только… медленно.

Входит до конца одним долгим движением. Бёдра встречаются. Я чувствую его целиком, до упора, и на секунду не могу вдохнуть. Больно и тесно сразу. Потом боль тупеет, остаётся давление — глубокое, чужое, моё. Он гладит бедро, целует висок, шепчет имя. Не двигается, пока я сама не киваю и не сдвигаю бёдра.

Движет мелко. Потом глубже. Каждый толчок отдаётся внутри тянущей волной. Я цепляюсь за его спину, ногти на лопатках. Он шепчет только моё имя и больше ничего — ни «моя», ни гадости. Ладонь между нами находит клитор. Кружит мокро, в том же ритме, в каком входит. Жар собирается снова, уже иначе, изнутри, там, где он двигается. Оргазм накрывает тихо и глубоко: я сжимаюсь на нём так сильно, что он стонет мне в шею, и волна идёт от паха к животу, к груди, к пальцам ног. Перед глазами мокро. Я слышу собственный сдавленный звук и его имя, которое не успела проглотить.

Он срывается следом — вжимается до упора, дрожит, пульсирует внутри, стонет мне в шею хрипло, коротко. Я чувствую, как он кончает: горячо, толчками, и от этого сжимаюсь ещё раз, уже слабо, почти плача.

Мы лежим. Он ещё внутри. Пульсирует. Через презерватив тепло всё равно доходит. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно — тогда уже больно-сладко, и я чуть сдвигаюсь.

Он выходит осторожно. Пустота после него резкая. Снимает презерватив, завязывает, не показывая мне. Между ног ноет, тянет, мокро.

На простыне кровь. Не лужа — тёмные мазки там, где были бёдра, и след ближе к середине, смешанный с тем, что осталось от меня. Смотрю дольше, чем нужно. Это я. Это было.

Данила тоже видит. Не шутит и не говорит, что ничего страшного. Берёт футболку с пола, прижимает к простыне рядом, не ко мне. Потом целует плечо.

— Нормально. Так бывает.

Киваю. Горло перштт...

Не говорит «моя». Только дышит в волосы.

Тело сытое и пустое сразу. Грудь ещё помнит его рот. Внутри помнит, как он входил. Я не придвигаюсь к груди. Если придвинусь — завтра будет больнее признавать, что хотела. Кладу ладонь рядом с его рукой. Он не хватает. Просто лежит так же. За окном темнеет. Телефон на тумбочке молчит. Я слушаю его дыхание и своё и не обещаю себе ничего дальше этой комнаты.

Глава 10

Вика лежит рядом и слушает тишину. Я знаю, что она не спит: стоит машине проехать за окном, как её пальцы замирают на краю одеяла.

Телефон возле лампы повёрнут экраном вверх.

— Новости будут утром, — говорит она, заметив мой взгляд.

Киваю. Притягивать её к себе хочется почти до злости, но я помню, как она просила не торопить. Поэтому просто кладу руку рядом.

Член уже твёрдый от того, что она дышит у плеча. Футболка её тонкая, бедро касается моего через простыню. Хочу задрать край, провести ладонью по животу, проверить, мокрая ли после вчерашних поцелуев. Не делаю. Пальцы чешутся.

Через несколько секунд она сама касается моих пальцев.

Вика держится за мой мизинец, словно удобнее так спать. Подвигается, и я боюсь пошевелиться, хотя сам же хотел, чтобы осталась. Грудью упирается мне в бок. Сосок через ткань. Стояк упирается в бельё так, что больно. Ну что, Зверев, дождался? Дышать-то можно, она рядом уже лежит. Касаюсь губами её волос, совсем осторожно.

Пахнет её шампунем и соном. Хочу лизнуть шею. Хочу раздвинуть ей колени и войти медленно, как она просила — не сразу. Лежу и считаю вдохи, чтобы не сорваться.

Смотрю в потолок.

— Ты не спишь? — спрашивает Вика.

— Нет, — отвечаю, повернувшись к ней.

— Я тоже, — Вика едва улыбается; я чувствую, как расслабляются плечи.

Поправляет подушку. В гостевой кровать уже моей; мог бы позвать к себе, но Вика сама решила остаться здесь.

У стены стоит её собранная сумка.

— Что с нами будет? — спрашивает тихо.

Готов пообещать, что всё наладится. Прижму покрепче, успокоится, потом разберёмся. Смотрю на неё и выговариваю, как есть:

— Не знаю.

Она кивает, будто именно такого ответа ждала.

Хочется вместо ответа поцеловать её в припухший рот. Вчера этот рот был на мне. Помню. Стояк не даёт забыть.

— Завтра не передумай насчёт куратора. — Она говорит осторожно, и я сразу напрягаюсь.

Я лежу рядом с ней, а она напоминает про завтрашний разбор.

Бесит это напоминание. Только что была со мной, а теперь к куратору? Завтра придётся стоять, объясняться? Стискиваю челюсть, не выдержу, ещё что-нибудь ляпну.

Потом замечаю, что её рука больше не касается моей.

Холодно сразу. Будто выдернули провод.

— Не передумаю, — говорю.

Вика ещё немного смотрит на меня. Хочет что-то добавить, но отворачивается к лампе и выключает свет.

Темнота не помогает. Теперь я особенно хорошо слышу, как она дышит.

Дожидаюсь, пока дыхание выровняется. Осторожно касаюсь её плеча. Вика не просыпается, только придвигается ближе, и я замираю.

Плечо голое. Тёплое. Ладонь сама скользит на сантиметр ниже, к ямке у ключицы. Останавливаюсь. Не торопить. Блядь.

Пальцы на ее плече покалывает. Осторожно выдыхаю в темноту. Мне хорошо, блядь. До одури хорошо. Страшно шевельнуться.

До рассвета не сплю. Вспоминаю её в больнице, над распиской. Потом — как стонала мне в рот, когда я держал её за затылок. Потом поворачиваюсь, проверяю, не проснулась ли.

Под утро всё-таки проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от вибрации.

Первое чувство — паника. Тянусь к телефону, уверенный, что звонят из больницы. Но это мой. Семь двенадцать, понедельник, сообщение от Макса.

«К одиннадцати на разбор идёшь? Или начальница уже отменила?»

Ниже фотография двери кабинета куратора. На ней бумажное объявление о приёме студентов. Макс обвёл время красным.

Убираю яркость, смотрю на Вику.

Она спит, положив ладонь под щёку. На стуле её свитер. Смотрю на него, как на чужую вещь, найденную у себя.

Одеяло сползло до талии. Блузка задралась. Полоска кожи над резинкой. Хочу провести языком. Стояк утренний, злой, от одной этой полоски. Смотрю и уже ненавижу себя за то, что смотрю.

Открываю сообщения, пришедшие ночью. Два от Алекса, одно из группы, где мы обычно договариваемся о встречах. Там уже придумали мне новое прозвище. Прислали картинку с поводком, подписали её именем Вики.

Я могу заблокировать их. Могу написать, что они идиоты. Вчера я уже пытался, и несколько часов казалось, что достаточно выбрать сторону.

Смеются уже надо мной. Шея мгновенно мокнет; тру её ладонью.

Макс спросит, чем она меня взяла. Алекс заржёт. Сам знаю, что отвечал бы на их месте. Ртом. Ногами. Тем, как смотрит, когда кончает. От этого ещё паршивее.

Вика тихо вздыхает во сне.

Убираю телефон. Как будто она может прочесть экран с закрытыми глазами.

Смотрю на ее щеку, прижатую к ладони. Сам бы разбил ебало тому, из-за кого она прячет телефон. От собственной мысли скулы сводит. Удобно устроился, да?

Мне становится тесно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В штанах тоже тесно. Хочу разбудить её руками между ног и одновременно выставить за дверь, пока Макс не добил. Два желания в одной башке.

Вечером хотел пойти. Сейчас представляю, как куратор спросит, зачем рассылал записи, и ответить нечего. Потому что мудак? Так и записать ей? А за дверью Макс, потом Алекс. С ними тоже придётся говорить.

Он улыбнётся. Говорить ничего не придётся.

Сажусь на кровати. Вика шевелится, и я замираю, словно меня поймали.

Что за херня?

Это мой дом. Моя жизнь. Почему я уже думаю, можно ли встать, чтобы её не расстроить?

Потому что она спит, отвечает какая-то вполне здравая часть меня.

Я не слушаю.

Над отцовским «не делай глупостей» нахожу старые скриншоты. Знаю, что там написано, читаю. Три картинки, на каждой её имя. Вопрос про оплату. Увеличиваю так, что строчка не помещается целиком, приходится двигать пальцем вправо.

Перечитываю, хотя знаю наизусть.

Вика сказала, что вызвала скорую, когда я упал. Я помню пол под щекой. Помню её голос, слишком громкий, перепуганный. Дальше всё рвётся на куски.

Это ничего не доказывает, говорю себе.

Ни в одну сторону.

Вчера можно было спросить. Она сама просила объяснить. Я сказал «не сейчас», потому что боялся ответа, который разрушит удобную ненависть.

Зато теперь эти картинки снова под рукой.

С ними проще встать.

Одеваюсь тихо. Нахрена крадусь, если уже решил её разбудить? Не попадаю в рукав, выворачиваю футболку обратно, злюсь ещё сильнее. Макс со своими сообщениями. И я, который полез их читать.

На футболке её запах. Натягиваю и чувствую рот у ключицы. Член дёргается. Сука.

— Данила?

Оборачиваюсь.

Вика приподнялась на подушке. Смотрит сонно, без настороженности, и меня словно бьют под рёбра.

Одеяло на бёдрах. Волосы на щеке. Губы припухшие. Хочу залезть обратно и заткнуть себе рот её языком. Выбираю другое.

— Который час?

— Рано ещё.

Она тянется к телефону. Проверяет экран, выдыхает.

— Я маме потом позвоню. Ты вниз?

Можно сказать «да». Принести воду. Спросить, что она будет на завтрак. В одиннадцать зайти в кабинет, пережить несколько неприятных минут.

Я смотрю на неё и выбираю другое.

— Вчера было ошибкой.

Она не понимает.

— Что? — Вика замирает с телефоном в руке.

— Всё это, — отвечаю, отводя взгляд к её сумке.

Взгляд меняется медленно. Сначала недоумение, потом неподвижность. Она садится, придерживая одеяло.

Одеяло падает с груди. Вижу край белья. Смотрю туда, пока говорю гадость. Мразь.

— Ты про что сейчас?

— Про нас, Вика. Не надо придумывать лишнего.

— Я ничего не придумывала. Ты сам сказал... — Вика пытается поймать мой взгляд.

— Мало ли что я сказал. — Я наконец поворачиваюсь к ней, нарочно медленно.

Замолкает.

Вика подтягивает одеяло выше. Сразу легче дышать: не улыбается, не тянется ко мне. Заебись. Вот теперь знакомо. Только под грудиной что-то крутит, и я расправляю плечи, будто футболка стала мала.

Нужно только выдержать её лицо.

И не смотреть на рот, который вчера шептал моё имя.

— Посмотри на меня, — просит она.

Я смотрю.

— Это опять наказание?

— За что тебя наказывать?

Она сглатывает.

— Не знаю. У тебя причины обычно выясняются потом.

Она говорит ровно, а я уже стискиваю зубы до боли. Крикни. Ударь. Что угодно, только не смотри так.

Хочу вжать её в подушку и трахнуть до слёз, чтобы перестала смотреть. Хочу встать на колени. Получается только стоять.

— Ты действительно решила, что теперь всё по-другому?

— Нет. Я тебе вчера именно это и говорила.

Она помнит разговор целиком. Мне нужно, чтобы помнила только то, чем можно её уколоть.

— Тогда в чём проблема? Приятно провели время. Разошлись.

Вика смотрит на меня, и я вижу момент, когда до неё доходит смысл.

Руки у неё больше не дрожат. Лежат на одеяле неподвижно.

— Выйди.

Я усмехаюсь.

— Из собственного дома?

— Из комнаты. Мне нужно одеться.

Это так просто, что я теряюсь. Она не просит остаться, не цепляется, не пытается вернуть вчерашнее. Требует освободить ей место.

Представляю, как она одевается за этой дверью. Как проводит ладонью по местам, где была моя. Стояк не спадает даже сейчас. Тошнит от него.

— Не устраивай сцену.

— Я прошу тебя выйти.

Слышу свой голос прежде, чем успеваю решить, говорить ли:

— А ночью тебя моё присутствие устраивало.

Её лицо белеет.

Теперь можно остановиться. Я уже получил, чего добивался. Дистанцию, страх, ту самую тишину, в которой все ждут моего следующего слова.

Но она произносит:

— Ты обещал не делать из этого оружие.

И я, как трус, бью именно туда.

— Не изображай святую. Сама осталась. А теперь ведёшь себя так, будто я тебе что-то должен.

— Я не про деньги.

— А про что? Про любовь? Смешно, Семенова.

По щеке у нее катится слеза. Грудь отпускает, я даже выдыхаю. Вот. Теперь не одному хреново. Вика стирает слезу костяшкой, и меня снова мутит.

Смотрю на мокрую дорожку и вспоминаю, как вылизывал эту щеку ночью. Хочу стереть языком. Говорю следующее.

— Обычная шлюха, — говорю.

Тихо. Отчётливо.

Слово оставляет во рту мерзкий привкус. Я ведь успел задержать вдох. Успел увидеть ее губы, еще припухшие после моих поцелуев. И сказал.

Вика поднимает глаза.

Она смотрит мимо моего лица. Веки даже не дрожат. Живот проваливается: лучше бы дала пощечину.

— Выйди, Данила.

Отступаю к двери. Хочется хлопнуть ею, но она встаёт сразу, как только я оказываюсь в коридоре, и закрывает сама.

Поворачивается ключ.

Остаюсь перед дверью в своей футболке, босиком, с телефоном в руке.

За стеной слышно, как она открывает сумку.

Я жду плача. Шага ко мне. Моего имени.

Вместо этого звякает молния.

На двери остаётся светлая царапина возле замка. Никогда раньше её не замечал. Теперь смотрю так пристально, будто от этой полоски зависит, что будет дальше.

Из комнаты доносится голос Вики.

— Лен, можешь говорить?

Потом пауза. Длинная. Слышу только, как она пытается вдохнуть.

— Да. Я дура.

Зажмуриваюсь.

Лены не слышно. Наверное, говорит ей, что я скотина. Правильно говорит. Вика шепчет что-то ещё, отходит от двери, и слова становятся неразборчивыми.

Я поднимаю руку, собираюсь постучать.

Могу сказать, что соврал. Что не думал так. Но она спросит, зачем сказал, и мне придётся ответить без привычной усмешки. Признать, что хотел сделать ей больно ровно в ту минуту, когда она доверяла мне больше всего.

Когда пускала к себе в постель. Когда держала за мизинец. Когда кончала тихо, чтобы мама в больнице не стала причиной остановиться.

Опускаю руку.

Кофемашина льёт прямо в поддон. Чашку, блядь, забыл. Останавливаю, лезу в шкаф, потом чуть не роняю кружку на пол. Ловлю за ручку, вытираю край пальцем.

Тишина.

Горелым несёт, ворот футболки к лицу тяну, а там её запах. Ночью утыкалась в меня, спала ведь.

Член снова поднимается от ворота. Дрочить на это после «шлюха» — дно. Стою над раковиной и дышу её шампунем, как больной.

Телефон снова вибрирует. Макс: «Ты живой?»

Лезу в чат, там вчерашнее признание про видео. Смайлов под ним наставили, кто-то написал «ну наконец-то». До сих пор отвечают.

Сейчас они будут обсуждать, как Семенова поставила Зверева на место.

Печатаю раньше, чем успеваю придумать оправдание:

«Репетитор больше у меня не живёт. Спектакль с обиженной девочкой окончен».

Слово «спектакль» стираю, потом набираю. Пускай читают.

Отправляю.

Почти сразу Макс ставит смеющееся лицо.

Макс ржёт. Добился своего. Ну молодец, блядь. Только палец дрожит, не остановлю.

За спиной скрипит ступенька.

Вика стоит на лестнице с сумкой и телефоном. Волосы собраны неровно, у виска выбилась прядь. На щеке мокрый след, который она, видимо, не заметила.

— Уже рассказал?

Я блокирую экран.

— Ничего я не рассказывал.

— Мне хватает того, что ты написал.

Проходит мимо. Я отодвигаюсь, хотя она не просит.

Она нагибается к кроссовкам, и я узнаю ракурс. На той записи, которую скинул Максу, тоже была согнутая спина, волосы у лица. Сейчас могу отвернуться, а всё равно смотрю. На зад. На шею. На то, как свитер обтягивает грудь, когда она наклоняется. Вика поправляет сумку, закрываясь от меня.

Хочу остановить рукой за талию. Хочу сказать «останься, я выебу тебя на этой лестнице и потом извинюсь нормально». Стою.

— Вика.

Она выпрямляется.

— Что ещё?

Я хотел спросить про маму. Предложить отвезти. Как будто можно вставить нормальную фразу между всем сказанным и её уходом.

— Занятия отменяются, — произношу вместо этого.

Она смотрит на меня несколько секунд.

— Я обсужу работу с Еленой Петровной.

— Я сказал... — повышаю голос, делая шаг за ней.

— Я услышала. — Она останавливает меня взглядом, и я не договариваю.

Достаёт папку. Вижу край расписки с моей подписью. Проверяет, на месте ли документ, убирает обратно. Не показывает мне. Больше ничего не доказывает.

У неё звонит телефон.

— Лен, я выхожу. Да. К себе, потом в больницу.

Стою рядом и слушаю, как она договаривается с другим человеком о своей жизни. Без меня. Так и должно быть после того, что я сказал. Но злость опять толкает под язык что-то ядовитое.

Прикусываю щёку.

Вика заканчивает разговор.

— К куратору я сегодня не успею. Я написала, что буду у мамы. Ты обещал прийти сам.

Смотрю на неё.

— После всего ты ещё хочешь, чтобы я...

— После чего, Данила?

Молчу.

Она ждёт. Я отвожу взгляд первым.

Смотрю на рот. На то место на шее, где ночью был мой зубы. Смотрю и молчу.

— Заявление я не заберу, — говорит она. — И сегодняшнее сообщение тоже сохраню.

Поворачивается к двери.

— Ключ от комнаты на тумбочке наверху.

Я киваю зачем-то. Будто принимаю номер в гостинице. Будто это всё, что осталось сказать девушке, которой ночью боялся помешать спать.

Вика открывает дверь сама.

На пороге задерживается, и я успеваю подумать: сейчас обернётся.

Она поправляет лямку сумки и выходит.

Дверь закрывается негромко.

Я остаюсь в прихожей. За стеклом вижу, как она идёт к воротам. Не оглядывается ни разу. Когда перестаю её видеть, продолжаю смотреть туда же.

Потом возвращаюсь на кухню и удаляю своё сообщение.

Слишком поздно: его уже процитировали.

«Спектакль окончен, актриса свободна?» — написал Алекс.

Выделяю его сообщение, открываю ответ. Хочу ответить. Смотрю на собственные слова над его вопросом и закрываю чат.

Макс звонит. В первый раз сбрасываю, во второй принимаю.

— Ты что там устроил? — спрашивает он вместо приветствия. — То не трогать, то сама виновата. Определись уже.

— Я не говорил, что она виновата.

Он смеётся.

— Да ладно. Все всё поняли.

Сдавливаю телефон, пока чехол не хрустит.

— Что именно?

— Даня, ну не начинай. Ты же сам написал. Могу дальше по чату не разгонять, если опять передумал.

Стою перед окном. Ворота закрыты, Вики давно нет.

— Не разгоняй, — прошу, сжав переносицу.

— Договорились. Куратору что говорить будем? — Макс перестаёт смеяться.

— Правду, — выдавливаю, не открывая глаз.

— Какую из твоих? — его усмешка возвращается, и я опускаю руку.

Мне нечего ответить.

Макс замолкает, потом говорит уже без смеха:

— Я за тебя всё на себя брать не собираюсь.

— А я просил? — огрызаюсь, чувствуя, как горит лицо.

— Пока нет, — отвечает он уже холодно.

Отключаюсь. Перед глазами скачет максов смайл. Я тру переносицу, давлю, пока не становится больно. Они сейчас ржут. Про Вику, про меня, без разницы. И я утром сам принес им свежую порцию.

Кофе остыл в кружке. Я не помню, когда успел его налить.

Пишет мама. Спрашивает, почему Вика просит перенести занятия и обсуждать дальнейший график только с ней.

Значит, уже написала. Не угрожала, не пыталась напугать меня чужим вмешательством. Вышла из дома и сделала то, что сказала.

Я набираю: «Не сошлись характерами».

Смотрю на фразу. Удобная, почти смешная. Ею можно закрыть всё: фотографию с моря, гостевой чай, моё сегодняшнее слово. Два человека не сошлись характерами, ничего особенного.

Удаляю.

«Я отменил сегодняшнее занятие».

Отправляю это.

Мама отвечает не сразу:

«Данила, у неё мать после операции. Не добавляй ей проблем».

Ставлю телефон на стол экраном вниз.

Открываю мамин чат. «Я ее выгнал». Три слова, палец не жжет отправку. Она позвонит. Придется услышать себя вслух. Стираю до пустой строки.

Не отвечаю. Хочется швырнуть колонку в стену. Цепляюсь за край стола. Даже огрызнуться больше некому.

В десять сорок пять приходит напоминание от куратора. Меня ждут в одиннадцать. Ещё в субботу куратор предупредила о встрече.

Кладу ключи от машины на стол.

Беру.

Снова кладу.

Представляю кабинет, папку с распечатанными сообщениями, чужой спокойный голос. «Вы подтверждаете, что отправили запись?» Да. Подтверждаю. Для этого даже не нужно долго говорить.

Набираю: «Сегодня не смогу».

Стираю.

Вместо ответа выключаю звук.

В одиннадцать я всё ещё на кухне.

В одиннадцать десять поднимаюсь наверх. В гостевой комнате заправлена кровать, на тумбочке лежит ключ. Даже стакан с водой отнесён вниз.

Она убрала за собой. После всего, что я сказал, ещё потратила время, чтобы оставить мне аккуратную комнату.

Сажусь на край кровати.

Простыня ещё тёплая с её стороны, если прижать ладонь. Нет. Холодная уже. Кажется тёплой.

Пробую думать, что ей так будет лучше. Забудет, найдёт другого. Складно получается, пока не вспоминаю, как она на меня посмотрела.

Пока не вспоминаю её бёдра под одеялом и то, как держала мизинец.

Но если я хотел ей добра, зачем написал в чат?

Зачем выбрал именно то слово?

Ответ есть. Я не хотел, чтобы ей было лучше без меня. Хотел, чтобы она ушла с ощущением, будто виновата сама.

Замечаю волос на покрывале. Подцепляю пальцами, не знаю, куда деть. Вчера хотел попросить её не собирать волосы. Промолчал. Почему утром не смог?

Теперь вспоминаю это как достижение.

Из её комнаты виден сад. Солнце ложится на пустую кровать. Всего три ночи, а ищу её повсюду, даже в соседней комнате.

Кладу волос на ладонь. Представляю, как он пах у меня на груди. Член тяжелеет снова — зло, поздно, без неё. Сжимаю кулак. Не дрочу. Не заслужил даже это.

На тумбочке пусто. Даже зарядку забрала. Не придумать повода позвонить.

Открываю переписку с ней.

Последнее её сообщение ещё про больницу, про приезд позавчера. Тогда ничего не случилось. Листаю назад, натыкаюсь на фотографию задания. Я отправил её сам, хотя собирался ждать, пока Вика напишет.

Набираю её имя.

Стираю. Не потому, что решил оставить в покое. Потому что боюсь увидеть прочитанное сообщение без ответа.

Телефон загорается в ладони.

Сообщение куратора: «Вы не пришли. Встречу перенесём. Обращение Семеновой остаётся в работе».

Читаю дважды.

Вчера Вика просила только не передумать.

В комнате пахнет её шампунем. Я наклоняюсь, упираюсь локтями в колени и наконец перестаю придумывать себе благородные причины.

Позже мать пишет мне, что Вика отказалась продолжать занятия. Договор закрыли, полученные сто тысяч оставили ей. Возврата не требует. Мне велит оставить Вику в покое.

Я всё испортил.

Она могла уйти вчера, и я уговорил её остаться.

Уговорил остаться в этой кровати. Потом сам вытолкнул. Сижу на её стороне, вдыхаю подушку и понимаю, что стояк на пустую простыню — самое честное, что у меня сегодня осталось.

Глава 11

С её ухода прошло два дня.

Среда. Я знаю это потому, что смотрел на дату в телефоне. В остальном понедельник никак не заканчивается: стоит закрыть глаза, и Вика опять сидит передо мной на кровати.

«Обычная шлюха».

Мой голос. Моё слово. Даже интонацию помню, до последнего звука.

И её рот в ту секунду. Припухший. Мой. После этого слова больше не мой.

Сплю кусками по двадцать минут. Просыпаюсь с ощущением, что сейчас нужно куда-то бежать, потом вспоминаю, что она ушла, и остаюсь лежать. Стояк каждое утро, злой, на пустую сторону кровати.

Родители ещё в Дубае. Мама пишет про занятия, отец про какие-то документы. Я отвечаю так коротко, что скоро начнут звонить.

На столе бутылки колы. Виски после первого стакана убрал: стало хуже. Во рту мерзкий привкус, словно пил всю ночь.

Макс звонит снова.

Переворачиваю телефон.

Вчера он прислал сообщение: «Куратор всех опрашивает. Ты хоть предупреди, если решил молчать».

Не ответил.

На разговор я не пришёл, зато чат всю неделю читает мои сообщения. Там выясняют, кто пересылал первым. Алекс отнекивается от картинки с Викиной матерью. Макс зовёт его в личку, а через минуту в общей беседе уже другое объяснение.

Я наблюдаю за этим с кровати.

Заебись устроился. Подушка под башкой, чужая жизнь на экране.

Вчера открыл учебник на нашем последнем занятии. У примера Викина галочка: значит, вернуться и решить ещё раз. Смотрел на неё дольше, чем на само задание.

Сначала захотел стереть.

Потом положил ластик обратно.

Провожу по галочке пальцем. Графит размазывается, и я отдергиваю руку, как идиот. Хватит. Хоть учебник оставь в покое, придурок.

Пальцем по её галочке — и сразу вспоминаю, как этот же палец был у неё между ног. Как она сжала бёдра. Как сказала тихо, чтобы я не останавливался. Стираю графит и хочу выть.

Учебник раскрыт. Ни одного примера за два дня. В университете это назовут пропусками и неподготовленностью. Дома я могу сколько угодно называть это бессонницей.

Представляю, как она догоняет учёбу между поездками к матери. Раньше одним сообщением заставлял ждать. Теперь даже написать не решаюсь.

Приходит новое уведомление. Куратор предлагает четверг, девять утра. Просит подтвердить, что буду.

Закрываю.

Вместо фотографии пусто. Проверяю снова. Может, просто убрала снимок? Закрываю чат. Открываю.

Набрал «как мама» и стёр. Нельзя использовать Ольгу Викторовну как повод, когда всё, чего я хочу, — получить ответ от её дочери.

И увидеть её рот. И услышать, как она снова скажет «Данила» не как проклятие.

Скрипит лестница.

Поднимаю голову, прежде чем успеваю подумать. Смешно: дом пустой, она не может ходить там в носках. Но я уже слушаю.

Тишина.

Следующий звонок от Кристины.

Сбрасываю. Мы расстались ещё до возвращения Вики в мою жизнь. Кристине нравилось говорить, что у нас просто сложный период. Мне нравилось не объяснять второй раз. Вспоминаю, сколько раз отмахивался: потом поговорим. Теперь это «потом» долбится в телефон, и сводит зубы от знакомого рингтона.

Когда звонят в дверь, я сначала не двигаюсь.

Потом слышу голос через открытое окно:

— Данила! Я вижу машину. Открывай.

Смотрю на часы. Начало третьего.

Спускаюсь, открываю. Кристина стоит на пороге с маленькой сумкой через плечо. Платье, укладка, раздражение, которое она не пытается скрыть.

Красивая. Знакомая. И ни хуя не то. Смотрю на её рот и вижу другой.

— Ты вообще на себя смотрел?

— Зачем приехала?

Она проходит в прихожую, пока я держу дверь.

— Макс сказал, ты пропал. На пары не ходишь, трубку не берёшь. Я подумала, может, случилось что-то.

— Уже проверила. Я живой.

Кристина оглядывается. На тумбе больше нет Викиной сумки, и я машинально смотрю туда вслед за ней.

Она замечает.

— Репетиторша всё-таки съехала? — Кристина кивает на пустую тумбу; в голосе слишком много довольства.

Я закрываю дверь слишком сильно.

Кристина вздрагивает, потом поднимает подбородок.

— Чего психуешь? Ты сам написал.

Кристина устраивается в гостиной на диване, а я торчу возле столика. Чай не предлагаю. Она уже услышала, что я сказал, но уходить не собирается. Повторять? Опять будет выяснять, чем не угодила.

Зато на свою обиду у меня всегда находятся силы.

— Крис, мы не вместе.

— Я помню.

Она произносит это так, будто делает мне одолжение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И не будем.

Смотрит на меня. Улыбка исчезает.

— Из-за Семеновой? — она поднимает подбородок.

— Мы раньше расстались, — отвечаю, чувствуя, как устал от этого разговора.

— А сейчас из-за неё киснешь? — Кристина разглядывает меня с неприятной улыбкой.

Молчу.

Кристина наклоняется, кладёт ладонь мне на запястье. Я убираю руку.

Кожа не та. Запах не тот. Член даже не дёргается. Два дня назад Вика держала мизинец — и стояло до боли. Сейчас красивая девка на диване, и внутри ноль.

— Не надо.

Она откидывается на спинку дивана.

— Понятно. Значит, правда влюбился.

Она скривила рот, будто попробовала прокисшее. У меня дергается плечо. Не хочу слышать это слово от нее.

— Это тебя не касается.

— Да весь факультет уже касается. Ты её сначала на посмешище выставил, потом защищал, потом опять поливал. Очень трогательно.

Отворачиваюсь к окну.

— Уходи.

— Она хотя бы благодарна? Или решила, что за помощь её семье ты ещё и жениться должен?

Резко поворачиваюсь.

— Кто тебе сказал про семью?

— Сам догадайся. В чате только об этом и говорят.

Кристина пожимает плечами. У меня перед глазами лицо Ольги Викторовны на поганом меме. Она когда-то вытирала мне кровь с подбородка. Зубы сводит. Крис смотрит, ждет, что отвечу. Я не сразу разжимаю челюсть.

— Не смей говорить о её матери.

— Господи, Даня. Я вообще-то о тебе беспокоюсь.

— Тогда заткнись, блядь.

— Ты знаешь, что про меня спрашивают? — продолжает она. — Сначала ты таскал меня везде с собой, потом перестал отвечать. Теперь все обсуждают её. А я должна улыбаться и делать вид, что ничего не происходит.

— Не должна. Но Семенова здесь ни при чём.

— У тебя теперь любое предложение с её фамилии начинается.

Крис следит за моим лицом. Ждет, когда фыркну: да брось, какая Семенова. Еще неделю назад сказал бы. Сейчас от одной мысли мутит. Я двигаю стакан по столу, оставляя мокрый круг. Кристина закатывает глаза.

Узнаю этот взгляд. Сам так на нее смотрел, на Вику.

— Мы встречались полгода, — говорит она. — Ты хоть это помнишь?

— Помню, — отвечаю, не глядя на неё.

— Тогда почему со мной так разговариваешь? — у неё впервые дрожит голос.

Я тру переносицу. С ней тоже толком не поговорил. «Потом, Крис». Раз десять подряд. Но Вика здесь при чем?

Кристина встаёт. Подходит близко, смотрит прямо в лицо.

— Нищебродка тебя выдрессировала, Даня. Имба. Скинь ссылку на курсы, тоже так хочу.

Рука дергается к ее плечу. В последний момент вцепляюсь в собственное запястье. Большой палец продавливает кожу до боли.

Она видит. Отступает.

— Ты совсем больной?

— Возможно. Вали уже.

Некоторое время стоим молча. Я слышу, как работает холодильник на кухне. Всё слишком похоже на утро понедельника: опять выбираю слова, которые выгонят человека быстрее всего.

Кристина первая отводит взгляд.

— Дай телефон. Такси вызову, — произносит Кристина, поправляя ремень сумки.

— Своим вызови, — бросаю с облегчением: уезжает.

— Сел, пока до тебя дозванивалась, — она вытягивает руку и нетерпеливо шевелит пальцы.

Протягивает мне свой телефон. Чёрный экран. Я не проверяю, разрядился ли. Хочу закончить разговор.

Разблокирую свой и протягиваю ей.

— Быстро.

— Спасибо за любезность.

Она садится на край дивана, начинает что-то набирать. Я отхожу на кухню за водой. Пью прямо из бутылки, опираюсь на стол. Голова гудит.

— Я в туалет зайду, — слышу из гостиной.

Машинально киваю, хотя она меня не видит.

Возвращаюсь к дивану. На столике пульт, пустой стакан. Телефона нет, он всё ещё у неё. Надо забрать.

Сажусь на минуту.

Следующее, что слышу, — резкий звонок возле уха.

В комнате темно. Я лежу поперёк дивана, шея затекла. Телефон на столике, экран светится именем Макса. Восемь вечера.

Провалился почти на шесть часов.

— Да? — отвечаю, с трудом разлепив глаза.

— Ты совсем охренел? — Макс орёт так, что сводит висок.

Сажусь, тру лицо.

— Чего тебе?

— Чат открой.

В его голосе нет смеха. От этого просыпаюсь окончательно.

— Что там?

— Данила, открой. Сейчас.

Убираю телефон от уха, нахожу университетскую беседу. Сотни сообщений. Поднимаюсь выше, мимо смайликов, вопросов, чужих имён.

Вижу своё.

Несколько файлов. Отправлены в четырнадцать восемнадцать.

Первый кадр узнаю. Листы на полу, край стола, Вика наклоняется, чтобы собрать их. Следующий ролик — гостиная, мои друзья, её рука с чашкой.

Потом тот момент, когда я требовал благодарности за возвращённую фотографию.

На записи слышен мой голос.

Телефон скользит в потной ладони. Перехватываю двумя руками. Сука. Сука, только не это.

Это не пересланный кем-то старый мем. Длинные куски, которые я не выкладывал целиком. С паузами, с её отказами, с моими приказами. Именно те секунды, которые удобнее было обрезать, когда хотелось выглядеть хозяином положения.

Под файлами подпись:

«Просили подробностей? Получите. Семенова очень старалась».

От моего имени.

Смотрю на кадр, где она на коленях собирает листы. Юбка натянута. Тогда стояло. Сейчас тоже стоит — от чужого видео её унижения. Хочу вырвать себе хуй за это.

— Это не я отправил, — говорю.

Макс молчит.

— Слышишь? Не я.

— А кто?

Я смотрю на время. Четырнадцать восемнадцать. Кристина была здесь. Мой разблокированный телефон был у неё.

— Крис.

— Даня...

— Она брала телефон, — повторяю, и собственные слова звучат жалко.

— Ты понимаешь, как это звучит?

Ясно, как звучит. Горло перехватывает, хочется заорать Максу прямо в ухо: не я. Хоть сейчас, блядь, не я.

Открываю галерею. Записей там нет. Я удалял их при Вике, очистил папку удалённых, показал ей экран.

Несколько секунд держусь за это как за спасение.

Потом вспоминаю.

Сохранённые сообщения.

Раньше я скидывал туда всё подряд: задания, адреса, фотографии, ролики, которые хотел оставить под рукой. Открываю переписку с самим собой, прокручиваю назад.

Вот они.

Пятница. Четверг. Лестница в университете. Чашки. Викино лицо.

Никакой записи из спальни не существовало. Но этих файлов достаточно, чтобы чужие люди придумали всё остальное. Я сам научил их так смотреть.

Я помню, как Вика стояла возле стола и смотрела мне на руки. Дождалась, пока исчез последний файл. Она тогда видела только содержимое одного телефона.

Уши горят. Сижу, прижав локти к ребрам, как будто сейчас прилетит.

Тогда удалил несколько файлов, торопясь спросить, останется ли она. Другие папки не проверил. Всё, что её пугало, мне казалось мелочью.

Ну вот оно, твое потом. Жри.

Открываю один из старых роликов и сразу выключаю звук. На долю секунды слышу собственное «поцелуй». Вика тогда стояла перед друзьями, а я ждал, что она подчинится.

Сегодня эту паузу слушают сотни людей.

Больше не включаю. Помню все, до последней секунды.

Помню вкус кожи на костяшках. Как дёрнулся член, когда её губы коснулись руки. Как хотел затащить её наверх и выебать без зрителей. Сохранил ролик вместо этого. Герой, блядь.

— Удаляй из чата, — говорит Макс.

Возвращаюсь в беседу. На секунду зависаю: если стереть, опять останутся только слухи о том, кто и что отправил.

Сохраняю экран с отправителем и временем, затем удаляю публикации для всех. Пальцы дважды промахиваются мимо нужной кнопки.

К тому времени один ролик уже переслали в соседнюю группу.

Вижу его там под другим названием.

«Репетиторство с полным обслуживанием».

Ниже кто-то спрашивает номер Вики.

— Макс, кто администратор второй группы?

Он называет имя.

— Напиши ему убрать. Это без её согласия.

— Уже написал.

— И Алекс пусть прекратит, — требую, сминая пустую бутылку.

— Он говорит, что это ты выложил.

Закрываю глаза.

— Я знаю, что он говорит.

Отключаюсь и звоню Вике. Вызов обрывается. Пробую ещё раз, понимаю, что делаю, и опускаю телефон.

Пишу одно сообщение:

«С моего телефона разослала Кристина. Я удаляю публикации».

Оно остаётся без ответа. Затем исчезает возможность дозвониться.

Не пытаюсь зайти с другого номера.

Сижу и смотрю на её имя. В понедельник я заставил её уйти. Сегодня с моего аккаунта людям предложили посмотреть, как я её унижал. У неё нет ни одной причины поверить моему объяснению.

И объяснение не меняет того, кто всё это устроил.

Набираю Кристину.

Отвечает быстро.

— Проснулся?

— Ты отправила записи?

— Какие записи?

Смотрю на пустой стакан рядом с телефоном. Она вернула его сюда, пока я спал. Ушла и закрыла дверь.

— Не начинай. В четырнадцать восемнадцать телефон был у тебя.

Пауза.

— Ну и что? Ты же сам всё это хранил.

Встаю.

— Ты отправила? — переспрашиваю, уже поднимаясь с дивана.

— Да. И что ты сделаешь? — отвечает она с вызывающим смешком.

Замахиваюсь телефоном. Останавливаюсь, ногти скребут чехол. Кладу на стол, включаю громкую. Пальцы ходят ходуном. Врезать бы в стену, чтоб кости хрустнули.

— Зачем? — выдыхаю, упершись ладонями в стол.

— А зачем ты меня унижал ради неё? — голос Кристины становится резким.

— Я сказал, что мы не вместе.

— Из-за этой девочки ты выставил меня дурой. Пусть теперь сама попробует.

— Она тебе ничего не сделала. — Упираюсь ладонью в стол.

— Не надо было лезть.

Кристина говорит спокойно. Я смотрю на её помаду на стакане, сглатываю. Записи уже у всех. Обратно их не соберёшь.

— Удаляй всё к хуям. Сейчас.

— Я ничего себе не оставляла.

— И никому больше не отправляй, — цежу сквозь зубы.

— Поздно, Даня. Все уже посмотрели.

Она отключается.

Беру ключи. До Крис двадцать минут, сейчас приеду, пусть попробует мне в лицо так сказать. Сжимаю кольцо, оно впивается в палец. И вдруг вспоминаю, как Вика просила остановиться. Я ведь и её заставлял смотреть мне в лицо. Кладу ключи.

В штанах камень. Не от Крис. От ролика, от «поцелуй», от того, что сотни людей сейчас дрочат на её юбку на ковре. Хочу ехать и крушить. Кладу ключи обратно.

Беру стакан, ставлю в раковину.

Возвращаюсь.

В общем чате уже спорят, почему публикации исчезли. Пишут, что Семенова опять пожаловалась. Её там нет: вышла несколько минут назад.

Набираю ответ. Первую версию стираю. В ней слишком много про то, что я не виноват в сегодняшней отправке.

Во второй оставляю только то, за что действительно могу отвечать.

«Записи сделаны в моём присутствии и сохранены мной без согласия Семеновой. Сегодня их отправили с моего телефона, пока он был у другого человека. Семенова не давала разрешения на публикацию. Прекратите пересылать и писать ей».

Отправляю.

Почти сразу появляется ответ: «А раньше разрешала?»

Долго смотрю на него.

«Нет».

Это слово тоже отправляю.

Куратор ждёт завтра к девяти. Пишу, что приду, прикладываю скриншот. Объясняю сегодняшнюю рассылку: аккаунт мой, записи тоже у меня хранились. Исправляю текст. Всё тянет написать про Кристину раньше, чем про себя.

Про Кристину тоже пишу. Отдельно от собственных действий.

Ответа нет. Смотрю на часы: вечер. Несколько дней прятался, теперь жду немедленного ответа. Заебись.

Возвращаюсь к сохранённым сообщениям. Палец уже тянется удалить всё, как будто чистый экран способен сделать чистым меня.

Останавливаюсь.

Пишу куратору, что сохранил файлы и принесу на встречу. Отдельно дописываю: больше не рассылаю. Смотрю на это обещание.

В кабинете она включит звук. Я услышу своё «поцелуй», и куда деваться? В окно смотреть, на папку у неё в руках? Наклоняюсь, прижав ладонь к животу. Подташнивает. А Вика тогда стояла перед нами. Некуда ей было отвернуться, я же требовал, чтобы смотрела.

В одном кадре виден Макс. В другом Алекс держит телефон.

Я не стану обещать им, что прикрою. Но и делать вид, будто без них был бы хорошим, больше не получится.

В другой группе администратор удаляет ролик. В третьей он всё ещё есть.

Один администратор отвечает почти сразу:

«Ты сначала сам выложил, теперь командуешь?»

Набираю резкость, стираю. Он не обязан угадывать, в какой именно момент Зверев решил перестать быть сволочью.

«Уберите ради неё. Она не соглашалась».

Ответ приходит через минуту:

«Убрал. За сохранённые копии не отвечаю».

Копии ещё всплывут. Для кого-то смешной ролик. Для Вики завтра снова идти мимо этих людей.

Я представляю, как она поправляет лямку сумки перед входом. Как ищет глазами свободное место. Как замолкают те, кто секунду назад смеялся.

Представляю и другое, хуже: как кто-то из них смотрит на её рот и вспоминает мой приказ. Как представляет её на коленях не за листами. Меня от этого стоит и тошнит в одну секунду. Хочу переломать им пальцы. Хочу, чтобы она снова была только моей — и именно это слово меня добивает.

Мне хочется оказаться рядом. Но первым человеком, от которого ей пришлось защищаться в этом коридоре, был я. Нельзя забыть это, даже если очень хочется.

Пишу ещё одно требование убрать публикацию.

Потом ещё.

Каждый раз приходится заново читать подпись под её лицом.

У неё ведь сегодня больница. Доехала? Как там мать? Открываю контакт, хотя знаю, что писать нельзя. Даже спросить. Возвращаюсь в общий чат и ищу запись.

У ворот проезжает машина, и я поднимаю голову.

Снова жду невозможного.

Я открываю Ленину страницу, нахожу кнопку сообщения и замираю. Через неё можно попросить Вику прочитать объяснение. Можно передать, что я люблю её, что Кристина призналась, что я не хотел.

Смотрю на пустую строку.

Люблю. Слово стоит в пальцах тяжелее, чем «шлюха». Не отправляю. Не имею права писать его через подругу, когда сам вытолкал её из кровати.

Лена наверняка сейчас нужна Вике. Ей и без меня есть кого успокаивать, какие сообщения сохранять, на какие вопросы отвечать. Я уже отнял у них достаточно времени.

Закрываю страницу, ничего не отправив.

Потом включаю свет. На полу возле дивана смятая футболка, на столе бутылки. Собираю их и несу на кухню. Бутылки гремят в пакете. Завязываю ручки, развязываю, снова завязываю. Лишь бы не стоять без дела. До завтра осталось несколько часов, а меня уже колотит.

Телефон вибрирует. Макс пересылает ответ администратора: удалено. Следом приходит снимок ещё одного чата, куда запись успели унести.

Сажусь на пол возле дивана. Здесь лежал и спал, пока от моего имени рассылали Викино унижение. Но началось оно задолго до того, как я закрыл глаза.

Открываю будильник. Ставлю на семь.

Завтра нужно приехать к куратору раньше, чем в коридорах появится Вика.

Если она вообще сможет туда прийти.

Глава 12

Я знаю, что они видели.

Ещё не дохожу до университетского корпуса, а уже слышу из чьего-то телефона свой голос. Тихий, почти неразборчивый. Следом голос Данилы:

— Поцелуй. И скажи, что благодарна за работу.

Парень у ограды поднимает голову. Узнаёт меня. Касается локтем приятеля, и тот поворачивает экран к себе.

В ушах горячо, как от пощечины. Оригинал пришел, можно выключать звук.

Голос его садится ниже груди раньше, чем успеваю разозлиться. Тело помнит приказ лучше, чем голова. Между рёбер сладко и мерзко. Ненавидеть бы этот рефлекс.

Вчера я увидела рассылку около восьми. Вернулась из больницы, поставила чайник, открыла сообщение Лены. Она написала: «Вик, сначала позвони мне». Ниже было ещё несколько строк, но я уже нажала на пересланное.

Я на полу. Собираю листы возле чужих ботинок. Я с подносом. Я наклоняюсь к его руке, чтобы забрать мамину фотографию.

Никакой постели. Ни одного кадра той ночи.

Слава богу. И всё равно смотрела ролик до конца, будто ждала увидеть, как он целует меня уже без зрителей. Не увидела. Выключила. Руки тряслись.

Под видео обсуждали плату, просили продолжение. Будто его придерживали для следующей перемены.

Отправитель — Данила.

Потом его сообщение: Кристина, его телефон, он удаляет.

Я перечитала дважды. Вспомнила, как стояла возле стола и ждала, пока он очистит галерею. Как позволила себе поверить хотя бы этому.

Заблокировала его. Вышла из общей беседы. Чайник успел остыть.

Лена дозвонилась обычным звонком. Сначала я молчала, а она слушала, как я дышу. Потом спросила, сможет ли приехать. Я отказалась. Не хотела открывать дверь даже ей.

Утром долго держала в руках чёрную футболку. В ней не было ничего особенного. Закрытая. Всё равно проверила вырез, натянула ткань ниже и тут же возненавидела себя за это.

Тяну вырез до хруста шва. Да отвали уже от футболки, Вика.

После ночи с ним вырез кажется слишком открытым. Кожа помнит его рот у ключицы. Проверяю в зеркале, не видно ли следа. Нет следа. Есть память.

Надеваю джинсы, собираю хвост. Кладу в сумку тетради и пакет с мамиными чистыми вещами. После занятий поеду в больницу.

Ленин автобус застрял. Пишу ей: «Не спеши». Потом смотрю на вход и жалею, что не попросила поторопиться.

Можно развернуться.

Но завтра здесь будут те же лица. А пропущенную работу никто за меня не сдаст.

На первой ступеньке спотыкаюсь. Парень с телефоном негромко смеётся.

— Осторожно. Тебе сегодня ещё на колени вставать.

Его приятель поднимает камеру.

Я прохожу мимо. Пальцы в кармане впиваются в ключи от нашей квартиры. Дома можно запереться.

Колени сами вспоминают ковёр. Юбка. Его взгляд сверху. Тошнит. И тянет внизу живота — коротко, гадко, как удар.

В холле кофе, мокрые куртки. Девушка спорит из-за пропуска. Счастливая: ей хотя бы надо только достать его из сумки.

Кто-то касается моего плеча, протискиваясь мимо. Отшатываюсь, бьюсь сумкой о перила. Парень даже не замечает. У меня ледяные ступни, а до второго этажа еще целый пролет.

Любое касание теперь чужое. Плечо горит, будто это были его пальцы. Не были.

Возле автомата стоит Андрей.

Тот самый. Его рука, тянущаяся ко мне, Данилино раздражённое «руки убрал» — всё вспоминается сразу.

«Твоё не трогаем». Слово до сих пор садится в живот. Его слово. Не моё.

— Семенова! Кофе принесёшь?

Он показывает пластиковый стаканчик. Рядом хихикают две девушки, имён которых я не знаю.

— Сам донесёшь.

Получается тихо. Приходится повторить, потому что он нарочно подносит ладонь к уху.

— Ого. А Зверю носила.

— Пропусти.

Андрей стоит посередине прохода. Можно обойти, но для этого нужно протиснуться между ним и стеной. Я останавливаюсь.

— Прайс поменялся? После рекламы?

Под ребрами дергает, рот наполняется слюной. Сглатываю. Только не блевани здесь, не дай им еще и это.

Сзади подходят студенты, которым нужно наверх. Один раздражённо просит не загораживать лестницу. Андрей отступает к автомату, будто сам собирался.

Я прохожу. На спине остаётся его голос:

— Не забывай своих первых клиентов!

Возле аудитории вынимаю телефон. Пишу Лене, что уже здесь. Три раза стираю последнее слово, потому что попадаю мимо букв.

На нашем столе лежит бумажный стаканчик. Пустой. На боку маркером выведено: «За хорошее обслуживание».

Несколько монет внутри.

Я смотрю на них слишком долго. За соседним рядом кто-то перестаёт разговаривать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не трогай, — говорит Марина. — Вдруг чужое.

— Чьё? — спрашиваю, чувствуя, как деревенеет лицо.

Она пожимает плечами.

— Откуда я знаю?

Она снимает. Телефон на меня нацелен. Так вот зачем ей стакан: ждёт, когда сорвусь. С удовольствием бы швырнула ей в лицо, с этой мелочью вместе. Только весь универ будет ржать, как я орала. Зажимаю зубами губу.

— Убери телефон.

— Я себя снимаю, — Марина усмехается в экран.

— Тогда поверни к себе, — говорю; во рту пересохло.

Марина закатывает глаза. Кто-то шепчет ей что-то, она улыбается.

Лена появляется в дверях запыхавшаяся, с расстёгнутой курткой. Одного взгляда ей хватает.

— Это твоё? — спрашивает она Марину, показывая на стаканчик.

— Вы обе теперь ненормальные?

Лена фотографирует надпись и стол, ставит стаканчик на подоконник. Садится рядом со мной. Куртку не снимает.

— Дай руку.

— Не надо.

Она кивает. Вместо руки кладёт между нами пачку салфеток. Не обнимает, не начинает говорить, что всё будет хорошо. Просто достаёт тетрадь.

Салфетки белеют между нами. Упираюсь языком в нёбо, больно, зато подбородок перестает трястись. Сейчас разревусь, Лен. Не смотри.

Преподавательница входит со стопкой распечаток. Проверяет присутствующих, объявляет самостоятельную. Я слышу свою фамилию и отвечаю с опозданием.

С заднего ряда доносится:

— Ей индивидуальные консультации нужны.

Смешок. Ещё один.

Преподавательница поднимает голову.

— Кто сказал?

Тишина.

— Телефоны убрали. Начинаем.

Получаю свой вариант и вместо задания слушаю, о чём шепчутся сзади. Лена двигает ко мне черновик. Надо хоть номер записать, но пальцы мокрые, ручка скользит. Вытираю их о джинсы под столом.

В условии три строки. Я читаю их, возвращаюсь к первой, снова дохожу до конца. Ничего не остаётся.

Рядом Лена переворачивает лист, чтобы мне было видно её вариант. Я закрываю его ладонью.

— Не надо.

Она убирает. Понимаю, что обидела. Но списывать не буду. Хоть одну задачу сама.

Пишу фамилию. Потом формулу. Ошибаюсь в знаке и так сильно зачёркиваю, что рвётся бумага.

На перемене преподавательница задерживает меня.

— Виктория, у вас почти пустой лист.

Я стою перед столом. Лена ждёт возле двери.

— Можно сдать позже? — прошу, глядя на испорченный лист.

— Что случилось? — преподавательница откладывает ручку, и от её внимания мне ещё труднее говорить.

Нужно сказать. Всего несколько слов. Но за спиной ещё собирают вещи, и мне мерещится поднятый телефон.

— Я напишу вам. Лично.

Она смотрит внимательнее.

— Хорошо. Сегодня до вечера.

Не обещает поставить оценку, не начинает расспрашивать при всех. Я забираю сумку и выхожу, держась за этот маленький промежуток до вечера.

Лена говорит, что куратор ответила ей утром. Материалы получила, просит записать новые эпизоды. Данила назначен на девять.

На часах девять сорок.

— Пришёл? — вопрос вырывается раньше, чем успеваю себя остановить.

Имя во рту тёплое. Ненавижу, что спрашиваю.

— Не знаю, — Лена осторожно смотрит на меня.

Я киваю слишком быстро, словно и не хотела знать.

У доски объявлений стоит Кристина. Белое платье, аккуратно уложенные волосы. Вокруг неё три девушки. Одна сразу смотрит на мой стакан воды.

Я купила его в автомате, потому что во рту совсем сухо. Теперь жалею, что держу что-то в руках.

— Вика, — зовёт Кристина. — Ты сообщение Данилы читала?

Лена перестаёт идти.

— Нам некогда.

— Я не с тобой разговариваю.

Кристина делает шаг, перекрывая дорогу мне. Можно повернуть обратно. И я почти поворачиваю, но она произносит:

— Очень трогательно, как он теперь оправдывается. В понедельник спектакль закончил, в среду снова начал.

— Отойди.

— Ты серьёзно поверила, что он ради тебя будет со всеми ссориться?

Лена становится рядом.

— Пропусти её.

— Да пусть сама ответит. На видео такая послушная, а тут даже поговорить нельзя.

Люди притормаживают. Дверь аудитории за спиной открыта, но преподавательница уже вышла другим проходом. Где-то щёлкает крышка бутылки. Я слышу этот звук отчётливее слов.

«Послушная». Слово бьёт туда же, куда его «Вик». Туда, где тело ещё помнит, как слушалось.

— Ты рассылала? — спрашиваю.

Кристина на мгновение перестаёт улыбаться.

— А снимал кто? — она вскидывает подбородок.

— Я спросила, ты рассылала? — говорю, сдавив стакан до хруста.

— Все уже видели, Вика. Что ты теперь выясняешь?

Она тянется к стакану и касается края пальцем.

— Принесла ему? Он сегодня без прислуги?

Я отвожу руку. Вода выплёскивается на футболку.

Холод на груди. Ткань липнет к соскам. Кто-то смотрит. Я знаю, куда смотрят. Хочется закрыться руками и одновременно ударить всех.

Кто-то ахает нарочно громко. Кристина улыбается снова.

— Ну вот. Даже здесь скилл нулевой.

Я толкаю её свободной ладонью в плечо.

— Отойди от меня!

Она отступает, тут же возвращается и замахивается. Я поднимаю руку, удар приходится по предплечью. Хватаю её за запястье. Толкаю ещё раз, уже сильно.

Кристина спиной ударяется о доску. Под стеклом дрожат объявления.

— Не трогай меня, — говорю ей в лицо.

Сама всё ещё держу её. Вижу свои белые пальцы на чужой коже, но не сразу разжимаю.

— Вика. Отпусти, — говорит Лена.

Я отпускаю.

Вокруг вовсе не тишина. Кто-то смеётся, кто-то требует разойтись, девушка справа уже говорит в телефон: «Она на Кристину кинулась».

Начало опять останется за кадром.

— Ты больная, — шепчет Кристина. — Тебя вообще нельзя сюда пускать.

Лена встаёт между нами.

— Ты первая замахнулась. Я видела.

— А толкнула меня кто?

Мокрая футболка липнет к животу. Кулак все еще сжат, ногти впились в ладонь. Смотрю на Кристину, на ее разинутый рот. Еще раз. Прямо туда. Меня трясет от того, как сильно хочется. Разжимаю пальцы о бедро.

Ставлю стакан на подоконник. Промахиваюсь, Лена успевает подхватить.

— Пойдём.

В туалете я запираюсь в кабинке.

— Я здесь, — говорит она снаружи.

Отвечаю, что слышу. Прижимаю ладонь ко рту. Сначала не получается плакать, только рвано втягиваю воздух. Потом всё-таки получается, и остановиться уже невозможно.

В груди ломит. До костей, до сведенных плеч. Я скучаю по нему, сука.

Так хочется уткнуться в его футболку, что тошно. Приехал бы, обнял. Вслед за этой мыслью слышу его «обычная шлюха» и закрываю рот кулаком. Ещё бы позвонить ему самой.

Ночью ведь ждал моего ответа. И в больницу обещал поехать, если понадобится. Теперь тоже цепляюсь за обещанное, хоть утром он меня сам добивал. Почему у меня не получается его просто ненавидеть?

В кабинке холодно. Ладонь на животе сама. Не ниже. Обещаю. Думаю о его рте у ключицы и о том, как держал за затылок. Думаю и не трогаю. Не здесь. Не после ролика.

Но возвращаться к нему нельзя.

Не потому, что больно стоять одной в туалетной кабинке.

Лена стучит очень тихо.

— Куратор может принять нас сейчас.

— Не могу, — выдыхаю, прижимаясь лбом к дверце.

— Тогда напишем. Я рядом, — Лена говорит тише, почти шёпотом.

Выходя, вижу, что она держит мой пакет с мамиными вещами. Я даже не заметила, когда отдала.

Мы садимся на скамью возле лестницы. Лена набирает имена, время, место. Про толчок я прошу тоже написать. Она смотрит на меня, потом добавляет.

Я читаю перед отправкой. В тексте всё выглядит коротким. Несколько строк вместо утра, которое никак не заканчивается.

Мама звонит, когда мы идём на следующую пару.

— Викуль, ты сегодня приедешь?

У неё ещё слабый голос. Я останавливаюсь возле окна.

— Приеду. Вещи взяла.

— Не торопись. Учись спокойно.

— Угу.

Мама подробно рассказывает про соседку, а я копаюсь в сумке, лишь бы Лена не увидела лицо. Про голос спрашивает — отвечаю, что в коридоре шумят. Лучше бы про соседку дальше.

После звонка всё-таки захожу в аудиторию.

Парень занял наше место рюкзаком. Видит меня, даже не шевельнётся. Лена просит убрать. Вздыхает, сбрасывает на пол и задевает меня локтем, будто места мало, а я мешаю ему тут.

Я сажусь.

Следующие полтора часа записываю почти каждое слово. Механически, не понимая половины. Но в тетради остаётся текст. Завтра смогу прочитать. Это лучше пустого листа.

Один раз сзади включают знакомое «поцелуй». Преподаватель прерывает объяснение и требует выключить телефон. Я не оборачиваюсь. Лена записывает время на полях.

Голос из динамика бьёт между ног раньше, чем в уши. Свожу колени. Пишу формулу криво.

До конца занятий долго.

В столовую не идём, покупаем булочки и устраиваемся на лестнице. Кусок застревает во рту. Жую, смотрю в одну точку, пока Лена не забирает пакет. Заворачивает недоеденное и суёт мне в сумку.

Куратор отвечает перед последней парой: ждёт завтра утром, без остальных. В конце спрашивает, нужна ли мне помощь сейчас. Перечитываю вопрос. Не понимаю даже, о чём могу попросить.

Нужна. Только я не знаю, какую можно попросить.

Чтобы все забыли мой голос? Чтобы у Андрея в телефоне ничего не осталось? Чтобы я могла наклониться за упавшей ручкой и не ждать смешка?

Чтобы его рот снова был только моим — и чтобы я имела право этого хотеть. Этого просить нельзя.

Отвечаю, что приду. Про маму пишу отдельно: она после операции, пожалуйста, звоните мне. Следом добавляю сегодняшнюю съёмку, хотя уже сообщала про столько всего. Отправляю.

Из аудитории выходит Марина.

— Ты на меня тоже пожаловалась?

Я убираю телефон в карман.

— Ты меня снимала.

— Господи, там даже лица почти нет. Я удалила.

— Только у себя? — спрашиваю, с трудом сдерживая раздражение.

— А где ещё? — Марина вскидывает брови.

Она раздражённо отбрасывает волосы. Рядом останавливается её подруга, смотрит то на неё, то на меня.

— Покажи.

— Я не обязана тебе телефон отдавать.

Знаю. Даже спорить уже нет сил.

— Тогда не говори, будто я должна тебе поверить.

Марина достаёт телефон сама, поворачивает экран. Пустая переписка. Я не успеваю разобрать название, она уже убирает руку.

— Всё. Успокоилась?

— Ты отправляла кому-нибудь ещё?

— Семенова, отстань. Разбирайся со своим Зверевым.

Она задевает меня сумкой. Её подруга задерживает взгляд на моём предплечье. Подтягиваю рукав. Зачем прячу? От стыда жарко, хотя виновата не я.

На паре открываю тетрадь с самого начала. Ещё ровные записи, аккуратно выделенные определения. Между страницами квитанция из аптеки, которую забыла выбросить. Дата за несколько дней до маминого приступа.

Тогда мне казалось, что самая большая проблема — где взять деньги.

Мама жива. Расправляю угол тетради. Почему тогда хочется забиться под стол и переждать всех?

Лена наклоняется ко мне:

— Тебе воды?

Качаю головой. Потом всё же беру её бутылку. Один глоток получается, второй тоже. Она отворачивается к доске, словно ничего особенного не произошло.

На экране телефона появляется неизвестный номер. Первое сообщение — знак вопроса. Следующее спрашивает, свободна ли я вечером.

Мой номер раздавали ещё до этой рассылки. Я помню объявление, помню, как просила убрать. Хочется наорать. Голосовым, длинным, до сорванной глотки.

Вместо этого сохраняю сообщение и блокирую номер.

Телефон кладу экраном вниз. Он снова загорается, и я вздрагиваю всем телом. Но это больница напоминает время посещения. Обычное уведомление.

До конца пары остаётся двадцать минут. Преподаватель просит объединиться по двое, и Лена без вопроса придвигает свой лист. Она ещё здесь. Уйдёт после задания.

В первом примере Лена ошибается, и я показываю, где. Исправляет, поворачивает тетрадь: теперь так? Говорю, что да. Собственный голос удивляет. Ответила громко, Лена услышала.

Не шёпот. Не плач.

Кто-то с соседнего ряда оборачивается, и я опять прикрываю тетрадь. Ответ уже записан, пускай. Обвожу номер. Рядом следующая задача, её надо успеть хотя бы начать, пока не кончилась пара.

Шея затекла, больно повернуться. Лене скоро на работу. Она договаривается встретиться вечером и несколько раз повторяет, чтобы я звонила, если что. Обещаю набрать после больницы. Встаёт, а я чуть не хватаю её за рукав.

На выходе Лена возвращается за забытым шарфом и заодно кладёт мне в сумку булочку. Я пытаюсь возразить, но она застёгивает молнию.

— Съешь в автобусе. Там никто тебя не знает.

Я хочу сказать, что она этого не знает. Сдерживаюсь. Лена весь день со мной, а я опять цепляюсь к словам. Дотрагиваюсь до её рукава.

— Спасибо.

Она накрывает мои пальцы. Руку не отнимаю. Нужно ее тепло, знакомое, Ленкино.

От университета до остановки семь минут. Нужно только выйти.

Данила стоит возле ворот.

Узнаю его и ускоряю шаг, прежде чем успеваю подумать. Сумка сползает, поправляю ремень и останавливаюсь. Данила стоит у ворот.

Тело узнаёт раньше глаз. Грудь тяжелеет. Колени слабеют на ровном асфальте. Хочу пройти мимо. Хочу врезаться в него лицом.

— Вика.

Останавливаюсь в шаге.

— Посмотрел?

— Я хотел поговорить.

— Сегодня все хотели. Можешь занять очередь.

Он смотрит на пятно на моей чёрной футболке. На красную полосу у меня на руке.

Взгляд скользит по мокрой ткани на груди. Я чувствую его кожей, как тогда в холле. Соски отзываются от холода и от него. Ненавижу этот ответ.

— Кто это?

— А тебе какая разница? — отвечаю, прикрывая рукой мокрый рукав.

— Я был у куратора. Рассказал про записи. Про Кристину тоже.

— Поздравляю.

Его лицо дёргается.

— Это она отправила. Я понимаю, что ты не веришь, но…

— Верю.

Он замолкает.

— Допустим, верю. Заставлял ты. Записи сохранил ты. Что меняется? — спрашиваю, сжимая лямку сумки.

Данила опускает глаза.

— Ничего, — отвечает не сразу.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я тебя ненавижу, — добавляю, не дождавшись ответа.

Вру. Ненавижу и хочу, чтобы взял за затылок, как ночью. Оба слова правдивые. Произношу только одно.

Он делает движение ко мне. Я отступаю, но он успевает взять меня за руки.

Тепло его ладоней. Знакомое. Пульс в пальцах. Между ног тянет сразу, коротко, предательски. Хочу вырваться. Хочу, чтобы сжал крепче.

— Подожди. Пожалуйста.

— Отпусти.

Он сжимает пальцы на больном предплечье. В глазах вспыхивает белое, дыхание застревает. Опять держит. Опять я не могу уйти.

Выдёргиваю руку и бью его по щеке.

В ладони обжигает. Голова Данилы дергается, пальцы разжимаются. У него на щеке красный след, у меня звон в ушах. Отскакиваю.

Ладонь горит. Помнит его скулу. Помнит, как гладила эту щеку ночью. Сейчас ударила. Обе памяти в одной кости.

— Я сказала отпустить.

Он стоит неподвижно.

— Прости.

— Не подходи ко мне. Не жди у дома. Ещё раз удержишь — вызову полицию.

Он собирается ответить, но я уже ухожу к остановке. За поворотом не выдерживаю, оглядываюсь. Всё ещё у ворот. Тогда почему я смотрю и никак не могу отвернуться?

Смотрю на его рот. На красный след своей ладони. Представляю на секунду, что не бью, а целую туда же — зло, до крови, как он целовал меня. Представляю и иду дальше, пока ноги слушаются.

В автобусе достаю телефон и пишу Лене: «Вышла. Еду к маме».

Глава 13

Щека горит, когда Вика скрывается за поворотом.

Ладонь ещё чувствует её запястья. Тонкие. Пульс бил мне в пальцы. Стояк поднялся в ту же секунду, когда она сказала «ненавижу» — потому что смотрела на рот, а не в сторону. Пощёчина отрезвила хуй знает насколько. В штанах всё равно тесно.

Ладони помнят её запястья. Отпустить просила, я прекрасно слышал. Собирался договорить, а она уходила. Остановиться до сих пор не могу.

Пощёчина оказалась понятнее слова.

Хочу, чтобы ударила ещё. Хочу вжать в стену и вылизать ей ладонь. Хочу, чтобы больше никогда меня не касалась. Три мысли в одной щеке.

У ворот кто-то смеётся. Поворачиваюсь так резко, что парень с телефоном отступает. Он вообще смотрел в другую сторону.

Видел не все.

Утром час провёл у куратора. После увидел Вику с Леной в коридоре. Спрятался за дверью: при всех подходить нельзя. Удобное объяснение.

Стоял за дверью. Помогал, блядь.

Смотрел, как качается сумка у бедра. Как мокрая футболка липнет к груди. Думал о сосках под тканью и о том, что не имею права думать. Стоял с камнем в штанах за учебной дверью. Герой.

В кабинете спрашивали иначе.

— Вы заставляли её поднимать бумаги? — куратор перестала листать распечатки и посмотрела на меня.

— Я их уронил, — ответил, дёрнув манжету.

Куратор остановила запись.

— Я спросила не об этом.

Пришлось ответить.

Она не позволила начать с Кристины. Сначала были мои сообщения, объявление с телефоном, ролики. Потом вчерашняя рассылка. Я сидел напротив, впервые слушая свои объяснения без Максова смеха на заднем плане.

Договор про деньги тоже назвал. Сказал, что долг отменил ещё в воскресенье. Она записала и попросила не связывать это с жалобой Семеновой. Будто я уже успел предложить обмен.

Сжал колено под столом. Не предлагал ведь, какого хера? Только про деньги зачем-то сказал первым.

Под столом член тяжёлый от одной мысли, как она стояла на ковре. Куратор включает звук — моё «поцелуй». Слышу и вспоминаю, как дёрнулся тогда. Слышу и хочу провалиться.

Куратор попросила показать сообщение, которое я написал в понедельник. Я нашёл скриншот. Положил телефон на стол так, чтобы она прочитала сама.

— Прочитайте вслух, пожалуйста.

— Вы же видите.

Она ждала. Пришлось произнести про репетитора, про спектакль, про обиженную девочку. На последнем слове я запнулся.

— Вы понимали, что это продолжит обсуждение?

Сказал, что был зол. Она снова спросила, понимал ли я.

Да. Понимал. Более того, на это и рассчитывал. Хотел успеть выставить её смешной прежде, чем кто-нибудь заметит, что мне самому плохо.

Что я кончал на её запах в пустой комнате. Что люблю. Что от слова «шлюха» до сих пор стоит и тошнит вместе.

Вентилятор дул прямо на стол, гонял лист. Куратор придержала бумагу, глядя на меня, а я уставился на её палец. Скажи уже, что можно идти, пожалуйста.

Потом спросил, когда будут разговаривать с Викой. Куратор ответила, что обсудит это с ней напрямую.

— Я могу присутствовать.

— Зачем?

Чуть не ляпнул, что останусь, поддержу. А ей каково будет про понедельник рассказывать при мне? Она и в лицо-то едва смотрит. Оттянул ворот, сглотнул. Куратор не торопила, от этого хуже.

Хотел услышать каждое слово. Перебить. Сказать, что было иначе. Хотя помнил, как было.

Как трахал её рот языком и потом утром выставил за дверь. Как есть.

— Она сама решит, кто ей нужен рядом, — сказала куратор.

До лестницы дошёл злой. Она всё решила про меня, нахуя спрашивала? Про телефон вспомнил, когда посмотрели: не заблокировал, так и нёс перепиской наружу, всем показывал. Охренеть.

Никто не шёл за мной. Никто не пытался оправдаться. Я стоял в коридоре и злился ещё сильнее.

— Данила.

Макс подходит со стороны парковки. Алекс рядом, руки в карманах. Оба смотрят на мою щёку.

След её ладони. Хочу, чтобы видели. Хочу спрятать.

— Искали тебя, — говорит Макс. — Как прошло?

— Как думаешь?

— Меня завтра вызывают.

Алекс фыркает.

— Репетиторша твоя теперь всем устроит. Мало ей сегодняшнего цирка.

Хватаю его за ворот и толкаю к ограде. Металл звенит. Алекс ударяется затылком, пытается отодрать мои пальцы.

— Ещё раз.

— Ты охренел?

— Про цирк, сука, повтори.

Макс вцепляется мне в предплечье.

— Отпусти его!

Я отталкиваю Алекса. Тот поправляет куртку, вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит уже без улыбки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты сам нам записи скидывал. Сам ржал. Теперь что, все должны угадать, когда у тебя любовь включилась?

В животе горячо, в ушах гудит. Попал, сука. До хруста в костяшках хочется заткнуть.

Любовь. Слово как удар под дых. И как рука на члене. Оба сразу.

— Копии снеси. Нахер все.

— Удалил я. Вчера ещё.

— И ту картинку с её матерью, — добавляю, почувствовав тошноту.

— Не я делал!

— Пересылал?

Он отворачивается.

Макс смотрит на меня.

— Кристину я понял. Но остальное мы вместе делали, Даня. Ты это там сказал?

— Сказал.

У него дёргается щека.

— И про меня? — Макс перестаёт смотреть мне в глаза.

— И про тебя, — отвечаю, чувствуя его руку на плече.

Макс убирает руку с моего плеча.

— Я вчера тебе помогал.

— Помню.

Он ждет, что прикрою. Я так же ждал от Вики после оплаты операции.

— Про вчерашнее я тоже сказал, — добавляю.

Алекс бросает, что с нами обоими невозможно разговаривать, и уходит. Макс остаётся.

— Она тебя послала?

Смотрю туда, где исчезла Вика.

Губы. Сумка. Мокрый рукав. Хочу догнать и трахнуть в подъезде до слёз и извинений. Хочу, чтобы села в автобус и больше никогда меня не видела.

— Не трогай её, — говорю слишком резко. Макс вскидывает голову, но я уже иду к машине.

Водитель спрашивает адрес. Чуть не называю её подъезд. Сжимаю кулак в кармане.

— Домой.

Родители возвращаются завтра. Мама утром прислала время прилёта и попросила ответить насчёт занятий. Я напечатал «потом» и стёр. Убираю телефон, ничего не отправив.

В спортзале пахнет резиной. Натягиваю перчатки, даже не включив основной свет. Груша качается после первого удара. После второго приходится шагнуть за ней.

Бью и вижу её рот. Бью и вижу ковёр. Бью и вспоминаю, как она сжималась на моих пальцах. Груша не стонет. Мне нужно, чтобы стонала.

Груша уходит от удара, а я чуть следом не падаю. Вынес плечо, тренер заебался поправлять. Возвращаюсь в стойку, растираю запястье. Болит. Хватит. Всё равно поднимаю руки.

Упираюсь ладонями в колени. Воздуха не хватает. Пот капает на пол.

В голове всё ещё её голос.

«Заставлял ты. Записи сохранил ты».

Снимаю перчатки зубами и здоровой рукой. Сажусь у стены. Легче не стало. Чужие телефоны целы, копии тоже.

В зале стояк на мокрые штаны. Смешно. Трахать грушу не буду. Жить с этим — буду.

Звонит Кристина.

— Ты меня подставил, — говорит вместо приветствия.

— Правда? — спрашиваю, опуская перчатки на пол.

— Мне из университета написали. Ты что наговорил? — Кристина почти кричит.

— То, что случилось, — отвечаю, сжав больное запястье.

— А про её нападение сказал? Она меня к стене швырнула!

Вспоминаю красную полосу на Викиной руке.

— Ты её трогала?

— Она первая полезла! Спроси кого угодно.

В трубке звякает чашка. Крис что-то пьёт, пока мы разговариваем. Почему-то думаю о Вике: доехала до больницы или ещё нет? Что она скажет матери, когда та спросит про голос?

— Я приеду.

— Даня, давай спокойно…

Отключаюсь.

Прошу водителя ехать быстрее. На жёлтом он тормозит, я уже готов орать, но перед капотом появляется коляска. Замолкаю. Растираю ноющее запястье и жду зелёного.

Кристина открывает сама. На плече кардиган, волосы убраны. За её спиной светлая прихожая, зеркало, мои ботинки в отражении.

— Наконец-то можем нормально поговорить.

— Можем, — отвечаю, не замечая её протянутой руки.

Она пропускает меня в гостиную. На диване лежит телефон. Кристина забирает его раньше, чем садится.

Грудь в вырезе. Раньше бы смотрел. Сейчас смотрю и вижу другую грудь — Викину, под мокрой футболкой у ворот. Член реагирует на ту, которой нет в комнате.

— Ты понимаешь, что она делает? Строит из себя жертву, а сама…

— Ты рассылала записи из моего телефона, — перебиваю, глядя ей в глаза.

— Из твоего. Не я её унижала. — Кристина подаётся вперёд.

— Я это уже признал, — отвечаю; челюсть сводит от каждого слова.

Она на секунду замолкает.

— И что теперь? Хочешь, чтобы я тоже перед всеми унижалась?

— Удали всё, что осталось. Напиши тем, кому отправляла отдельно.

— Я никому отдельно не отправляла.

— Тогда скажи это куратору. — Сжимаю пальцы на перчатке.

Кристина кладёт телефон экраном вниз.

— Твой отец знает, чем ты занимаешься? Звереву сейчас только скандала с какой-то девкой не хватало.

— Отца, блядь, не трогай.

Она замечает. Конечно, замечает. Подходит ближе, голос становится мягче.

— Даня, ты можешь всё остановить. Скажи, что вы поругались, что она преувеличивает. Семьи договорятся. Зачем тебе это?

Смотрю на её руку у меня на груди.

Ее ноготь цепляет ворот. Я отцепляю палец за пальцем. Накрывает отвращением, будто снова услышал свой понедельничный голос. Нет уж. Хватит, блядь.

Кожа не та. Запах не тот. Даже злиться на неё хочется без стояка. Весь стояк — Викин. Даже здесь.

— Мы не сойдёмся, Крис.

Она отдёргивает руку.

— Да кому ты нужен с этой истерикой? Бегаешь за своей шлюхой…

Моя ладонь оказывается у неё на горле раньше, чем она договаривает.

Прижимаю к стене. Кристина хватает меня за запястье, царапает. Я вижу её раскрытый рот и собственный большой палец возле подбородка.

Слово «шлюха» — Викино. Моё. То, которым я её ударил утром в постели. Слышать его из другого рта нельзя. Рука сама.

— Не смей…

Она не может ответить.

Отпускаю.

Кристина отшатывается, кашляет, прижимая руку к шее. Между нами два шага, которые я только что должен был сделать сам.

Не возбуждён. Страшно. Рука помнит чужое горло и её запястья у ворот — две разные памяти, одна тварь.

— Убирайся, — выговаривает она.

Я стою. Хочется закончить угрозу, заставить согласиться, получить хоть одно «да».

Она поднимает телефон.

— Убирайся из моего дома.

Выхожу. За спиной щёлкает замок.

В машине водитель смотрит на царапины и молчит. Я тоже. Не говорю себе, что просто держал. Видел, как она пыталась вдохнуть.

Вика даже не знает, где я был. А я уже успел ещё раз использовать её имя, чтобы сделать то, чего хотел сам.

Дома долго держу руки под водой. Потом надеваю чистую футболку. Телефон лежит на раковине. От Кристины одно сообщение: «Я это так не оставлю».

Не отвечаю.

Макс звонит, когда я выхожу из ванной.

— Ты где? — от Максова голоса я сразу выпрямляюсь.

— Дома, — отвечаю, хватая с раковины часы.

— Тут Андрей с ребятами за спорткорпусом. Они Семенову не выпускают.

— Что?

— Я после тренировки вышел, услышал. Она говорит, чтобы отошли. Там человек шесть.

Уже иду к двери.

В голове сразу: чужие руки на её сумке. На талии. На том месте, где ночью была моя ладонь. Стояк от ярости. Хочу переломать им пальцы и потом самому её трогать. Логика ублюдка.

— Зови охрану.

— Даня… — он запинается; слышу чужой смех.

— Сейчас, Макс. Не жди меня. — Почти ору, уже сбегая по лестнице.

Беру ключи. Водитель ещё внизу, возле машины. Называю университет. Пока едем, набираю Макса снова. Он не отвечает. Пишу: «Где вы?» Смотрю на экран до боли в глазах.

Вика уехала. Я видел, как она шла к остановке. Почему снова там?

Я перестаю чувствовать пальцы на телефоне. Шестеро. Ждали ее? Сука, давай быстрее, где этот поворот?

Машина ещё не остановилась окончательно, а я уже берусь за ручку. Водитель резко говорит моё имя. Жду эти две секунды, выскакиваю, бегу вдоль корпуса.

Слышу Макса:

— Отойди от неё, я сказал.

Потом Андрея:

— Ты-то чего? Зверь попросил посторожить?

За углом Вика. Сумка прижата к животу. Перед ней Андрей, справа ещё двое, остальные возле скамейки. Один держит телефон. Макс пытается встать между ними.

— Нам тоже покажешь, как надо благодарить? — спрашивает Андрей.

Благодарить. Её рот на моих костяшках. Моё слово в чужой пасти. Хочу вырвать ему язык.

— Уйди с дороги.

Вика смотрит мимо его плеча, на проход. Он переступает следом, закрывает выход.

— А то что? Опять жалобу напишешь?

Она пробует обойти с другой стороны. Андрей хватает её за ремень сумки, тянет к себе. Вика держится обеими руками.

Бью его сбоку.

Он падает на скамейку, соскальзывает на асфальт. Я хватаю его за куртку, поднимаю, снова замахиваюсь.

Кровь. Хочу бить, пока не забудет её имя. Хочу, чтобы она видела и не боялась меня так же.

— Данила!

Макс оттаскивает меня. Рывком освобождаюсь.

— Положи телефон, — говорю парню справа.

Тот опускает руку.

— Мы ничего не делали.

— Я видел.

— Ты сам разрешал!

Шагаю к нему. Он отступает, спотыкается о чужую ногу. Я хватаю его за ворот, и ткань натягивается у горла.

— Ещё слово…

— Хватит! — кричит Вика.

Оборачиваюсь. Вика распластала ладонь по стене, подбородок втянут. Смотрит на мой кулак. У меня внутри все падает: она и от меня шарахнулась.

Разжимаю пальцы.

Из прохода выходят охранник и женщина с пропуском на шнурке. Макс машет им. Двое у скамейки сразу пытаются уйти.

— Стоять, — говорит охранник. — Что здесь происходит?

Все начинают одновременно.

Андрей показывает на меня. Парень с телефоном прячет его в карман. Я слышу «сами разговаривали», «она психанула», «он налетел».

— Снимал вот этот, — перебиваю. — А он держал её сумку.

— А нос мне кто разбил? — орёт Андрей.

— Я.

Охранник смотрит на него, потом на меня. Просит женщину вызвать помощь и остаётся у выхода. Макс называет фамилии. Впервые без сокращений и кличек.

Вика медленно опускается на скамейку с другого края.

Подхожу. Она сразу поднимает голову.

— Не трогай.

Останавливаюсь.

Хочу сесть вплотную. Хочу взять за затылок и проверить, цела ли. Хочу уткнуться лицом ей в живот. Стою.

— Ты как здесь оказалась?

— Из больницы шла. Через двор ближе до остановки.

Зубы стучат на согласных. Пакета с мамиными вещами уже нет. Пока бил грушу, выяснял с Кристиной отношения, Вика успела съездить в больницу.

— Они давно…

— Какая разница?

Она смотрит на мои руки.

— Ты сейчас будешь говорить, что защитил меня?

— Нет, — отвечаю, не решаясь сесть рядом.

— Они твоими словами разговаривают, Данила. — Она смотрит на меня, не мигая.

На щеке снова начинает пульсировать след её ладони.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты можешь уйти домой. А я завтра опять сюда приду.

Вика закрывает лицо. Плечи дёргаются. Я присаживаюсь рядом, оставляя между нами место, но рука всё равно тянется к её спине.

Тёплый свитер. Лопатка под ладонью. Хочу провести ниже. Не провожу. Член тяжёлый от её плача. Мразь.

Она отстраняется.

Убираю руку.

— Позвать Лену?

— Я сама.

Достаёт телефон. Не может разблокировать с первого раза. Пальцы соскальзывают. Я смотрю в сторону, чтобы хотя бы этого не приходилось делать под моим взглядом.

Смотрю на рот. На то, как дрожит нижняя губа. Хочу забрать эту дрожь языком. Смотрю в стену.

— Лен, — говорит она. — Можешь приехать?

Пауза.

— Нет. В университет. Я потом расскажу.

Она слушает, кивает, забыв, что Лена не видит. Потом убирает телефон в сумку.

Язык упирается в зубы. Люблю, Вик. Так, что ребра ломит, когда ты отворачиваешься. За спиной Андрей сплевывает кровь. Прикусываю язык. Сейчас еще признания ей не хватало.

Вика проводит ладонями по лицу.

— Если хочешь что-то сделать, скажи им правду. Всю. Как начал. Что разрешал.

— Скажу.

Она отворачивается. Моего обещания ей недостаточно, и требовать другого взгляда я больше не могу.

Охранник зовёт нас под навес у служебного входа. Вика встаёт сама. Я двигаюсь следом, но она останавливается, пропуская меня вперёд. Проверяет, где буду стоять.

Раньше я бы обиделся.

Женщина с пропуском приносит воду. Спрашивает Вику, нужно ли вызвать врача. Та мотает головой, потом просит дать минуту. Стакан держит двумя руками.

Смотрю на эти руки и вспоминаю, как они держали мой член. Как дрожали. Как потом гладили волосы. Смотрю и затыкаюсь.

Андрей зажимает нос салфетками. Мало ему. Сам вздрагиваю от этой мысли, прячу саднящую руку в карман.

— Она сама через нас пошла, — говорит парень с телефоном.

— Потому что там проход, — отвечает Макс.

— Мы не трогали её.

— Андрей держал сумку.

— За меня не говори! — огрызается тот со ступенек.

Женщина просит разговаривать по одному. Записывает фамилии, сверяет студенческие билеты. Вика достаёт свой, кладёт на край стола возле двери. Я вижу маленькую фотографию и поворачиваюсь к парню.

— Видео сохрани. Для объяснения того, что здесь было. Никому больше не отправляй.

— Ты мне не командуй.

Правда. Не командую.

Прошу женщину записать, что велась съёмка. Парень сразу говорит, что телефон был просто в руке. Макс возражает, и они опять начинают спорить.

Вика сидит молча.

Я понимаю, что она уже слышала достаточно мужских голосов на сегодня. Отхожу к другой стороне навеса и отвечаю охраннику оттуда. Как приехал. Что увидел. Кого ударил.

Не говорю, что имел право.

Когда спрашивают, почему к ней пристали, называю записи. Объясняю про университетский чат. Андрей поднимает голову.

— А раньше нормально было?

— Раньше я делал то же самое.

Андрей пялится, забыв про салфетку. Не ждал, что скажу. Мы же только ржали, да? Складываю руки за спиной, сжимаю больное запястье.

Приезжает Лена. Куртка застёгнута криво, на шее тёмный вязаный шарф. Она сразу идёт к Вике, наклоняется перед ней. Не ко мне.

Слышно только:

— Поедем?

Вика кивает.

Лена уточняет, кому передать объяснение. Вика перебивает: напишет сама. Я отвлекаюсь на её голос, и охраннику приходится повторить вопрос.

Хочу предложить машину. Водитель ждёт, им не придётся стоять на остановке. Но Вика уже заказывает такси, показывает Лене экран. У них получается без меня.

Такси скоро будет. Опираюсь о стену: под коленями тянет. Без меня справилась. Жалею себя.

Когда они уходят, Вика не оборачивается. Лена оборачивается один раз.

Хочу, чтобы обернулась. Хочу последний раз увидеть рот. Не оборачивается. Смотрю ей в спину и думаю, как эта спина прогибалась подо мной. Думаю и стою.

— Не приезжай к ней, Данила.

Я молчу.

— Ты услышал?

— Да.

Они скрываются за углом. Макс остаётся рядом со мной. Достаёт телефон, открывает переписку, потом протягивает его женщине. На экране сообщение Андрея: «У спортзала твоя знаменитость». Ниже несколько смеющихся лиц.

— Это когда ты получил? — спрашиваю.

— До того, как вышел.

— И пошёл посмотреть?

Он не отвечает сразу.

— Да. Потом увидел, что происходит.

Макс мнет телефон в руках. Смотрю на него, уже тянет сказать «ссыкло». Во рту пересыхает: утром сам торчал за дверью, пока она шла по коридору.

Наконец разрешают уйти, предупредив, что ещё вызовут. Андрей уезжает с приятелем; тот напоследок орёт мне что-то через плечо. Макс просится со мной. Говорю, что сегодня не подвезу.

В машине включаю телефон. Отец звонил дважды. Мама написала: «Что у вас случилось?»

Значит, началось.

Можно набрать отца. После его звонка спрашивать начнут совсем других. Только придётся рассказывать ему про Вику, а потом выслушивать, что он с самого начала говорил.

Открываю сообщение матери. Пишу, что в университете разбирают жалобу на меня. Что расскажу сам. На вопрос, связана ли она с Викой, отвечаю «да».

Экран гаснет. Отражение в стекле смотрит на меня: красная щека, разбитая губа, царапины. Герой, мать его.

Губу я прикусил ещё в спортзале. Даже здесь хочется приписать себе чужую драку.

Дома дохожу до гостевой и останавливаюсь в дверях. Пустой стол. Ключ я сам убрал в ящик, мог бы достать, запереть и не заглядывать сюда. Вместо этого стою, трогая косяк, пока не слышу шаги внизу.

Пахнет ещё ею, если долго стоять. Или кажется. Член поднимается на пустую кровать. Кладу ладонь на косяк, не на себя.

Открываю ящик. Закрываю.

До полуночи далеко. Открываю её имя. Написать некуда, только смотреть.

И снова думаю о том, что знаю дорогу к её дому.

Думаю войти. Думаю поставить её к двери и извиняться ртом между ног, пока не простит. Думаю, что после сегодняшнего не имею права даже на это.

Глава 14

Он стоит у моей двери в три часа ночи.

Сначала я вижу его в глазок: мокрые волосы, опущенная голова, рука на косяке. Смотрит вниз, будто на площадке есть что-то важнее закрытой двери.

Не открываю.

— Я знаю, что ты там, — говорит он.

Отступаю на шаг. Телефон в руке. Достаточно набрать номер и назвать адрес — вчера сама предупредила, несколько часов назад. Данила стучит ещё раз.

— Вика. Пожалуйста.

За стеной включается вода. Кто-то из соседей тоже не спит. Сразу представляется утро: меня спросят про ночного гостя, и я начну объяснять даже здесь, в собственном подъезде.

— Уходи, — говорю через дверь.

Он поднимает голову.

— Мне нужно поговорить.

— Мне не нужно.

Тишина тянется так долго, что я снова прикладываюсь к глазку. Он всё ещё там. В круге стекла — мокрый рот, капля на ресницах. Живот сжимается против воли. Хочется открыть и одновременно хочется, чтобы он уже исчез. Стою босиком на холодном полу, и от его голоса по коже идут мурашки.

— Я просила не приезжать, — говорю, сжав цепочку в ладони.

— Знаю.

— Тогда почему приехал?

Данила молчит. Трёт ладонью мокрый лоб и зажмуривается. Меня передергивает: ну скажи уже хоть что-нибудь.

Я снимаю цепочку, оставляя дверь закрытой. Слышу собственное дыхание. Ругаю себя, снова набрасываю цепочку и только тогда поворачиваю замок.

Данила отходит от порога. Дождь блестит на куртке. На щеке след, который я оставила днём. Узнаю его и сразу отвожу взгляд.

Пальцы помнят, как оставляли этот след. Губы помнят его рот. Между бёдер тепло только от того, что он стоит в метре.

— Пять минут, — говорю. — Здесь.

Он кивает.

— Я не должен был приезжать.

— Ты уже приехал.

Капля с его волос падает на воротник. Рука сама поднимается — принести полотенце. Одёргиваю себя, вцепляюсь в цепочку. Металл холодный, помогает. Он ещё рот не открыл, а я уже готова бегать вокруг. Дура.

Лена уехала в одиннадцать: утром забирать брата. Перед уходом заставила поесть, проверила зарядку. Я обещала сразу лечь.

Не сказала ей, что каждый шорох в коридоре заставляет поднимать голову.

Ждала именно этого. И боялась именно этого.

— Что у тебя с рукой? — спрашиваю.

Данила смотрит на царапины.

— Был у Кристины, — отвечает, пряча запястье в рукав.

— После меня? — сильнее упираюсь плечом в дверь.

— Да, — выдыхает он, не глядя на меня.

Пальцы сами сильнее сжимают дверь.

— Зачем? — спрашиваю, уже жалея, что открыла.

— Требовал удалить остальное, — отвечает, разминая пальцы.

— Это она? — киваю на царапины; в горле становится сухо.

Он молчит слишком долго.

— Схватил её за горло.

Я перестаю смотреть на царапины. Смотрю на его лицо.

— Ты серьёзно?

— Да.

— А потом приехал сюда? — у меня немеют пальцы на цепочке.

— Не потом. До спорткорпуса ещё.

Он поправляет время, как будто в этом дело. Вспоминаю его руку на вороте того парня, Андрея у скамейки. Даже тогда не всё видела.

— Я этого не просила.

— Знаю.

— Хватит повторять.

Слова выходят громче, чем хотелось. Данила вздрагивает. Я тоже. Прислушиваюсь к квартире за стеной, потом снова смотрю на него.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас сказала, что она заслужила?

— Нет.

— Тогда зачем рассказываешь?

— Потому что ты спросила, — Данила опускает голову.

Мне нечего ответить. Хотела правды. Получила такую, от которой хочется закрыть дверь обеими руками и ещё придвинуть стул.

Данила делает шаг назад.

— Я уйду.

И вот теперь я должна позволить.

Он бережёт запястье, застёгивая куртку. Вспоминаю его здесь после отцовских побоев. Уже открываю рот, хотя знаю: лучше отпустить.

Нет. Сейчас не тогда.

— Подожди.

Он замирает.

Я снимаю цепочку. Отступаю, пропуская его, и сразу говорю:

— Куртку оставь здесь. Пройдём на кухню.

Он разувается молча. Я закрываю дверь сама. Ключ оставляю в замке, телефон не выпускаю из руки.

Когда он проходит мимо, пахнет дождём и холодом. Плечо задевает мой рукав. Я сглатываю. Соски отзываются на сквозняк и на него сразу — глупо, явно под тонкой футболкой. Скрещиваю руки на груди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Данила садится на стул, на котором сидит мама. Прошу пересесть. Он встаёт без вопроса, и почему-то именно это едва не доводит меня до слёз.

Мамина кружка сушится возле раковины. Я помыла её ещё до операции и с тех пор не убирала в шкаф. Будто мама просто вышла и скоро вернётся допивать чай.

— Как она? — спрашивает Данила.

— Вчера ходила по палате. Немного.

— Хорошо.

Киваю. Не благодарю снова. Мы уже говорили об этом.

Он смотрит на стол. Здесь лежит распечатанное письмо преподавательнице, которое я собиралась перечитать утром. Отправила вечером, получила ответ: работу разрешили переписать в понедельник.

Я накрываю лист тетрадью.

— Из-за сегодняшнего? — спрашивает он.

— Из-за вчерашнего. Уже пятница.

Три двенадцать.

— Я не смогла написать самостоятельную. Смотрела на задание и ничего не понимала.

Данила опускает голову.

— Не надо так делать.

— Как?

— Сидеть так, будто теперь я должна тебя утешать.

Он выпрямляется, наши колени почти касаются. Я отдёргиваю ногу, бьюсь о ножку стола. Зажмуриваюсь. Уйди уже, хватит. Поднимаю глаза — он смотрит на дверь, и у меня обрывается внутри. Только не уходи. Чёрт, как же достало.

От почти-касания коленей вниз по бедру проходит жар. Я сильнее прижимаю ноги друг к другу. Он это, кажется, видит. Не комментирует.

Я наливаю себе воду. Ему не предлагаю, потом всё-таки достаю второй стакан и ставлю на стол слишком резко, так что вода плещет на край.

— Ты знаешь, что они оставили мне на парте?

Он качает головой.

Тогда рассказываю: монеты, надпись, Маринин телефон, который она не убрала вовремя. На него не смотрю. Если посмотрю, опять начну подбирать слова так, чтобы не звучало жалко.

— Я стояла и боялась взять этот стаканчик. Понимаешь? Обычный стаканчик, Данила. Чтобы из этого опять не сделали смешное видео.

Он закрывает глаза.

— Утром у автомата Андрей спрашивал, поменялся ли прайс. Вечером уже решил, что может держать мою сумку. А между этим я ездила к маме, и она просила, чтобы я училась спокойно.

Голос ломается на середине, и я злюсь на себя за это, но договариваю.

— Ты сегодня вернёшься домой к родителям и расскажешь свою версию. А я пойду мимо тех же людей.

— Я рассказал маме, — говорит он и сцепляет руки между коленями.

— Что именно?

— Что жалоба на меня. Что связана с тобой. Остальное скажу, когда они прилетят.

— И после этого ты решил, что тебе сюда можно?

— Нет.

— Но приехал.

Он смотрит прямо, почти не моргая, и в этом взгляде есть жадность — не к телу пока, к тому, чтобы я смягчилась.

— Хотел, чтобы ты посмотрела на меня по-другому. Хоть ненадолго.

Вот оно. Плечи сведены, глаза красные. Ему плохо. Мне — держать ладонь на краю стола, чтобы не протянуть руку.

Его взгляд падает на рот, потом на грудь под кофтой, которую я ещё не надела. Чувствую этот взгляд кожей. Соски твердеют. Хочется закрыться. Хочется, чтобы смотрел.

— А мне кто даст ненадолго?

Он не отвечает.

В ладони вибрирует телефон. Сначала кажется, что пора вставать: мой старый будильник остался в комнате. Я даже забыла, что всё ещё держу мобильный.

Неизвестный номер. Видео.

Экран успевает показать скамейку, кусок стены, мою сумку. Я переворачиваю телефон.

Данила встаёт.

— Покажи, — требует он, подавшись ко мне.

— Сядь, пожалуйста. — Я прижимаю телефон к груди и жду, пока он отступит.

Он садится. Я делаю снимок сообщения, не открывая ролик. Отправляю в папку, которую создала для куратора. Уже знаю, куда нажать. От этой новой привычки хочется разнести телефон о стену.

— Вот, — говорю. — Это моё «ненадолго».

Данила смотрит на аппарат. Я вижу, как ходят мышцы у него на скулах.

— Найду этого уебка.

— И схватишь за горло?

Он отводит взгляд.

— Мне нужно, чтобы они перестали. А не чтобы я завтра читала, что тебя опять кто-то довёл.

Мне холодно в этой футболке. Из окна тянет, зубы вот-вот застучат, а попросить закрыть не могу. Решит, что ещё из-за него трясусь. Днём от камер пряталась, теперь вот в собственной кухне.

Данила видит. Тянется к спинке стула, где висит мамина кофта, но останавливается, посмотрев на меня.

Беру её сама. Надеваю.

— Ты опять вспомнил то, что было два года назад? — спрашиваю.

Он смотрит на меня так, что ответ уже понятен.

— Вика…

— Я вызвала помощь. Ты лежал у нас и не отвечал. Что я должна была сделать?

Данила проводит ладонью по лицу.

— Мне показывали сообщения.

— Чьи? — спрашиваю, не отрывая от него глаз.

— С твоим именем. Про деньги за рассказ журналисту. — Он глотает воздух, словно слова царапают горло.

— Я никому ничего не продавала. Покажи.

Руку протягиваю, не замечая.

Он достаёт телефон. Три картинки. Моя фотография, чужие фразы. Ни даты полного разговора, ни ссылки на аккаунт.

— Это не мои сообщения, — говорю, возвращая телефон. — Ты хоть проверял?

Данила молчит.

— Зато наказать меня мог.

Он поднимает глаза.

— Мог, — повторяю. — Не спросить. Не показать. Решить за нас обоих и годами держать это при себе.

Телефон лежит между нами. От этих трёх картинок уже ничего не хочется: ни объяснять, ни доказывать.

— Спроси того, кто тебе это принёс, — говорю. — А со мной больше так не разговаривай.

Он кивает, глядя в стол.

И я тоже молчу.

— Я не отзову жалобу.

— Я не просил.

— Говорю заранее.

Он кивает.

На столе его рука. Та самая, которую я целовала ради фотографии. На костяшке свежая ссадина. Смотрю, пока перед глазами не начинает расплываться.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорю. — И хочу, чтобы остался. Меня от этого тошнит.

Данила не двигается.

— Не говори, что понимаешь.

— Не буду.

Закрываю лицо и больше всего боюсь, что он полезет обнимать. Сил отталкивать нет. Но Данила сидит тихо, слышно холодильник, дождь. Можно реветь, получается. Хотя при нём я не хотела, лучше бы в ванной закрылась.

Потом он тихо спрашивает:

— Подойти?

Я киваю не сразу.

Он подходит, и я вцепляюсь в футболку. Тяну, утыкаюсь лбом ему под рёбра. От него пахнет дождём и своим, Данилиным. Горло разрывает. Он гладит меня по плечу, костяшками задевает шею. Меня пробирает дрожью до пяток, я ещё крепче стискиваю ткань.

Ничего не говорит.

От этого я плачу ещё сильнее.

Под футболкой его тело горячее после улицы. Слышу сердце. Чувствую ладонь на шее — осторожную, почти робкую — и от этого касания тянет вниз живота так сильно, что я прижимаюсь ближе, чем собиралась. Бедро к бедру. Он замирает.

— Я тебя не простила.

— Слышал.

— Утром это не исчезнет.

Он опускается на стул рядом. Мы сидим неудобно, почти не помещаясь между столом и подоконником. Я могу отодвинуться, но не отодвигаюсь.

Вспоминаю его в воскресенье, когда из операционной наконец вышел врач. Как Данила поднял мою упавшую сумку. Как потом отдал расписку. Это тоже он, и от этого всё запутаннее.

Мне хочется одного человека. Боюсь я того же самого.

Поднимаю голову и целую его.

Его губы холодные. С дождя. Я грею их своими — медленно сначала, потом жаднее. Во рту соль слёз и он. Язык касается его осторожно, он отвечает глубже. Колени слабеют на неудобном стуле. Соски трутся о его грудь через две футболки, и от этого трения меня прошивает до пальцев ног.

Я касаюсь ещё раз, чувствую, как он судорожно втянул воздух. Отстраняюсь, не отпуская футболку.

— Не решай за меня, — шепчу.

— Не решаю.

Целую снова, уже зло, больно вцепившись в его плечо. Данила отвечает, и у меня шумит в голове. Ненавижу, до дрожи ненавижу — и не могу оторваться. Его выдох горячий на щеке. Мой тоже сбился.

Между ног мокро. Я чувствую это, когда сдвигаюсь у него на колене. Он тоже чувствует — рука на талии сжимается. Стояк упирается мне в бедро даже сидя. Крупный, твёрдый, через джинсы. Я не отодвигаюсь.

Данила касается моей щеки.

— Вик, меня сносит. Останови сейчас.

— Не хочу останавливать.

Встаю. Он не идёт следом, пока я не беру его за руку.

У двери своей комнаты останавливаюсь. Вспоминаю утро понедельника, его голос, собранную сумку. Если сейчас скажу нет, он должен уйти. Я ещё раз проверяю это вслух.

— Если передумаю?

— Остановимся.

Смотрю на него. Потом сама открываю дверь.

В комнате темно. Из кухни тянется узкая полоса света. Я закрываю дверь и кладу телефон на тумбочку экраном вниз. Он стоит, не тянет, смотрит на рот.

Целую его стоя. Руки заходят под мокрую футболку: кожа горячая, мышцы натянуты, как после улицы. Он снимает с меня кофту, потом футболку. Холод воздуха ударяет в грудь, соски твердеют сразу. Он смотрит и выдыхает сквозь зубы — будто это бьёт его сильнее, чем пощёчина днём.

Накрывает ладонями. Мнёт уверенно, не сразу грубо: большой палец ведёт по кругу, пока сосок не становится совсем твёрдым. Я запрокидываю голову. Он наклоняется и берёт грудь в рот — сначала плоско языком, потом уже тепло и лёгкие зубы. Вцепляюсь ему в волосы и стону тихо, иначе вырвется на всю квартиру.

Он садится на край кровати. Я остаюсь между его колен. Целует живот, край трусов и поднимает глаза. Ничего не спрашивает. Ждёт. Я киваю и сама помогаю стянуть бельё.

Сначала целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше. Потом выше, ближе, туда, где я уже мокрая. Не бросается сразу на клитор: ведёт языком рядом, дышит на меня, и только когда бёдра сами подаются вперёд, ложится плоско и медленно. Тепло расходится волной. Он меняет давление — то шире, то уже, кружит, коротко втягивает и отпускает, будто учит, от чего я вздрагиваю сильнее. Колени подгибаются. Он держит меня за бёдра, не даёт отступить, и всё равно не торопит. Когда я уже не могу стоять ровно, входит палец, потом второй, и я сама начинаю двигаться им навстречу, насаживаясь, пока язык не сбивается с круга на прямое, короткое движение.

Кончаю стоя, с его ртом между ног. Это накрывает быстро и глубоко: дрожь идёт от паха вверх по животу до горла, пальцы путаются у него в волосах. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за плечо, когда становится слишком чувствительно, почти больно.

Он поднимается. В джинсах стоит так явно, что смотреть стыдно и всё равно смотрю. Сама тянусь к пуговице. Руки дрожат. Расстёгиваю, спускаю ткань, достаю его. Тяжёлый, горячий, у головки уже влажный. Впервые так близко, в руке, без ткани. Обхватываю — он шипит моё имя.

Опускаюсь на колени сама. Хочу. И ещё потому, что он смотрит так, будто сломается, если я сейчас передумаю. Мне нужно решить это за себя.

Беру в рот осторожно. Головка на языке солоноватая, гладкая, больше, чем казалось через джинсы. Челюсть сразу ноет. Он не толкается: держит себя у основания, второй рукой гладит волосы, будто боится резкого движения.

— Тише. Зубы. Вот так… да.

Двигаюсь сама. Втягиваю щёки. Слюна стекает к запястью. Стыдно и тесно во рту — и всё равно хочется взять глубже. Он упирается в нёбо. Я давлюсь, отстраняюсь, снова беру. Слёзы от рефлекса, не от обиды. Он вытаскивает сразу, как только я кашляну.

— Всё, Вик. Всё. Иди сюда.

Поднимает, целует мокрый рот. Кладёт на кровать сначала на живот, потом на бок, потом всё-таки ставит на колени у изголовья и смотрит — жду ли. Я киваю и прогибаюсь сама.

Он не входит сразу. Сначала ладонь проводит по спине от затылка до копчика, медленно, будто заново учит, где я. Потом пальцы снова между ног: клитор уже слишком чувствительный после рта, и он это чувствует — гладит не прямо, а рядом, кружит, пока я не прогибаюсь глубже и не толкаюсь навстречу. Второй рукой мнёт грудь, сосок между пальцами, не щиплет ещё — держит.

Головка упирается. Растягивает сильнее, чем в первый раз: уже не девственность, но всё ещё тесно, всё ещё жжёт по кругу. Я кусаю подушку. Он гладит поясницу большим пальцем и входит не рывком — одним долгим движением до конца, пока бёдра не встречаются с моими.

Замирает.

— Живая?

— Двигай.

Движет. Сначала мелко, давая привыкнуть к тому, как я обхватываю его изнутри. Потом глубже — уже не тот осторожный мальчик из первой ночи. Ритм тяжелеет. Ладонь подтягивает меня за бедро и ставит так, как ему нужно, чтобы входить плотнее. Другая заходит под грудь, мнёт, и только тогда щиплет сосок в такт толчкам. Я толкаюсь назад сама. Слышу, как кожа встречается с кожей. Слышу его низкий звук у себя над лопатками.

Спереди его палец находит клитор. Не тычет — кружит в том месте, которое уже выучил ртом, и делает это в том же ритме, в каком входит сзади. Жар собирается снова, гуще, ниже живота, пока простыня не сминается в кулаке, а имя не уходит в подушку. Оргазм накрывает так, что ноги разъезжаются. Я сжимаюсь на нём и слышу, как он срывается следом: вжимается до упора, дрожит, стонет мне в лопатку, пальцы на груди до следов.

Мы падаем набок. Он ещё внутри и пульсирует. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно.

Он выходит осторожно. Целует плечо. Не говорит «моя». Молчит так, как я тогда просила. Только дышит в волосы.

Позже лежу, отвернувшись к окну. Дождь стал тише. Данила рядом, но к груди его я не прячусь. Держу одеяло у подбородка и слушаю, как он дышит.

Между ног ноет. Во рту ещё остался его вкус. На груди, наверное, останутся следы пальцев. Тело сытое и пустое сразу. Хочется придвинуться. Не придвигаюсь. Если придвинусь, утром будет больнее.

— Ты не спишь? — спрашивает.

— Нет.

Он проводит пальцами по краю подушки. До меня не дотрагивается.

— Завтра…

— Уже сегодня.

— Сегодня я пойду, если вызовут снова.

— Иди.

— Вика, я…

— Только не обещай сейчас, — прошу, с трудом сглатывая.

Я устала так, что слова приходится выталкивать. Хочу спать. Хочу проснуться в том же мире, в котором заснула, хотя бы один раз.

— Не уходи молча, — говорю. — Разбуди меня.

Он отвечает после паузы:

— Хорошо.

Закрываю глаза. Последнее, что чувствую, — его ладонь поверх одеяла возле моей руки. Не держит. Просто лежит рядом.

Просыпаюсь от будильника.

Семь пятнадцать. Светло. Сначала нащупываю телефон, выключаю звук, потом поворачиваюсь.

Подушка пуста.

Холод с той стороны кровати бьёт сразу. Простыня ещё хранит запах его кожи и секса. Между ног тянет сладкой болью — доказательство, что ночь была. А его нет.

Прислушиваюсь. Ни воды в ванной, ни шагов. На кухне не звенит посуда. Натягиваю футболку и выхожу в коридор.

Его обуви нет.

В прихожей пустота почти физическая. Там, где ночью капало с куртки, уже сухо. Я всё равно заглядываю в ванную, потом на кухню. Оба стакана стоят там, где мы их оставили. На спинке стула висит мамина кофта.

Он ушёл.

На тумбочке — листок, вырванный из моей тетради. Сразу не заметила, потому что его придавило основание лампы.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Читаю, держа бумагу обеими руками. Почерк его: сильный нажим, перекладина последней буквы уходит вверх.

Не разбудил.

Я просила всего об одном. Даже не остаться. Просто сказать, прежде чем закрыть дверь.

Удар такой, будто снова схватили за горло, только изнутри. В груди пусто и больно сразу. Губы ещё помнят его. Тело ещё помнит, как он входил сзади и спрашивал, живая ли я. А на бумаге написано «ошибка». Я. Ночь. Всё это вместе.

Сажусь на край кровати. Во рту сухо. Хочется позвонить и услышать, что именно он имел в виду: приехать, остаться, меня.

Челюсть ломит. Разжимаю зубы и ловлю себя на том, что опять ищу ему оправдание. Опять, сука.

Комкаю листок. Не бросаю. Сижу с ним в кулаке, пока острый угол не впивается в ладонь.

Потом расправляю и кладу в ящик.

Чтобы вечером не убедить себя, что он написал что-то другое.

Включаю свет в ванной и щурюсь. На щеке отпечаталась подушка, глаза опухшие. На шее слабый след его рта. Между бёдер чувствительно, когда сажусь на край ванны. Разглядываю себя секунду, будто должна увидеть что-то другое, потом отворачиваюсь к полотенцу.

Люди будут смотреть и думать о своих видео. Никто не узнает, что произошло здесь.

Если он не расскажет.

Умыться бы и идти одеваться. А я стою у раковины и вспоминаю, не доставал ли он телефон. Раньше мне бы в голову такое не пришло проверить.

И вспоминаю его во мне. И на коленях передо мной. И записку поверх этого. Тошнит от смеси.

Открываю переписку. Он заблокирован. Ночью не разблокировала. Хоть здесь не успела все отменить.

Можно написать. Спросить прямо. Можно отправить фотографию записки и одно слово, которое он заслужил.

Закрываю переписку. Не потому, что нечего сказать. Если увижу ответ, буду читать, пока не опоздаю. Если не увижу, тоже.

Вспоминаю под душем, как пересел с чужого стула, как ждал у двери. На каждую такую мелочь я успела обрадоваться: мой Данила, ещё мой, оказывается.

Вода по груди — там, где он мял. По животу. Ниже, где ещё ноет. Я прислоняюсь лбом к плитке и плачу беззвучно, потому что ночь была настоящей, а утро сделало её дешёвой.

Он даже не успел ничего доказать. Я сделала это за него.

Обжигает плечи, я дёргаю кран и упираюсь лбом в плитку. За стеной ночью был Данила. Сама к нему лезла, аж живот сводило от желания. Снова и снова вспоминаю, хотя уже замёрзла стоять под этой водой. Господи, сколько можно?

Вытираюсь. Достаю чистую футболку и кофту с длинными рукавами. На предплечье темнеет след вчерашнего удара Кристины. Провожу пальцем рядом, не касаясь синяка.

Это тоже не исчезло.

Как не исчезло ощущение его ладони на груди и пустая подушка.

На кухне мою его стакан, зачем-то проверяю на свету. Чистый. Убираю в шкаф, мамину кружку оставляю на сушилке. Завтра спрошу врача про выписку. Обязательно спрошу, хватит гадать самой.

Стакан был у его рта. Теперь в шкафу. Я вытираю руки о полотенце дольше, чем нужно, чтобы не сесть на тот же стул и не разреветься снова.

Мама присылает сообщение: «Доброе утро, моя хорошая». Я смотрю на него дольше, чем нужно, потом отправляю сердечко и спрашиваю, как спала.

Лене пишу: «Встретимся у куратора».

Она отвечает сразу:

«Ты поспала?»

Я начинаю набирать «да». Стираю.

«Он приезжал».

Экран темнеет, пока я жду. Приходится коснуться его снова.

«Ты сейчас одна?»

«Да. Ушёл».

Подруга звонит. Я принимаю, но долго ничего не говорю.

Горло держит комок. Если скажу «он назвал это ошибкой», голос сломается посреди кухни.

— Я не буду спрашивать зачем, — произносит она.

Закрываю глаза.

— Спроси. Я сама не знаю.

— Тебе сейчас нужен этот разговор?

— Нет, — отвечаю, уткнувшись лбом в ладонь.

— Тогда у главного входа. Скоро буду, — Лена говорит твёрдо, и я наконец выдыхаю.

Лена слушает, как я перебираю вещи. Телефон, пропуск, ключи. От двери, которую сама ему открыла.

— Вика, — говорит Лена. — Встречу не отменяем?

— Нет.

И впервые за утро мне не приходится заставлять себя отвечать.

В автобусе приходит уведомление от Марины. Я её не блокировала: мы ещё в одной учебной группе, у нас общие задания. Она присылает ролик и пишет: «Может, хватит уже людей обвинять?»

На первом кадре моя ладонь у плеча Кристины.

Я включаю без звука. Всего несколько секунд. Толчок, Кристина у доски, моё перекошенное лицо. Воды нет. Её руки у стакана нет. Замаха тоже: в середине резкая склейка.

Вот какую меня им удобно показывать.

Сохраняю сообщение. Пальцы больше не дрожат. Меня трясёт где-то глубже, но снаружи ничего не видно.

Под сиденьем автобуса всё ещё ноет тело после него. И поверх этого — записка. Две боли в одной кости.

Пишу Марине: «Сохрани полный файл».

Она отвечает смеющимся значком.

Хочу поставить Марину на моё место перед потоком. Пусть ей тоже велят не дёргаться, пока снимают. От этой мысли дышать на секунду легче. Представляю её красное, перекошенное лицо — и впервые за утро расправляю плечи. Дышать получается. Даже страшно, как легко это выходит.

Открываю снимки переписки. Вчера мне нужно было, чтобы поверили. Сегодня хочется увидеть их лица в тот момент, когда они это прочитают. Хочется ответа — любого, лишь бы не смешок.

В кармане нащупываю сложенный листок и замираю. Это только список вещей для мамы. Записку я оставила в ящике, но пальцы всё равно дрожат, будто в кармане та самая бумага.

Лена ждёт у ступенек. Смотрит внимательно и не обнимает первой. Я сама подхожу ближе, на секунду прижимаюсь лбом к её плечу и отступаю.

— Покажи куратору это тоже, — говорю и открываю Маринино сообщение.

Лена смотрит ролик. Лицо у неё меняется.

— Я была рядом. Расскажу.

На лестнице парень толкает приятеля, узнав меня. Смотрю в ответ, пока не отвернётся. Мне от этого не легче.

До кабинета остаётся ещё один коридор.

Идём вместе. Возле двери проверяю время и убираю телефон. За стеклом секретарь раскладывает бумаги. Обычная пятница, обычная работа.

Стучу.

Данила назвал эту ночь ошибкой. А я сейчас назову вслух всё остальное.

Глава 15

В библиотеке я больше не плачу.

Выбираю стол у окна, раскладываю тетрадь, телефон, распечатки. Со стороны можно решить, что готовлюсь к семинару. Только на верхнем листе фамилия Кристины Беловой, а вместо конспекта — даты и чужие сообщения.

Прошла неделя с той ночи.

Данила держится на расстоянии. Во вторник мы встретились возле лестницы: он остановился, я прошла мимо. Ни слова. У меня между лопатками пекло до самого поворота. Хоть бы окликнул. Только бы не окликнул.

Смотрела на его руки раньше лица. Помнила, как эти руки держали за запястья у ворот. Помнила, как гладили ночью. Прошла мимо и всю лестницу чувствовала тепло между лопаток, будто он всё равно положил ладонь.

Записка лежит дома в ящике.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Я не перечитываю. Помню даже место, где ручка продавила бумагу.

У куратора мы с Леной были в пятницу. Рассказали про стаканчик, ролики, Кристину. Отдельно — про спорткорпус. Я назвала свой первый толчок, чтобы потом не услышать, что скрыла. Показала присланную Мариной склейку.

Нас выслушали. Попросили сохранить полные файлы. Других тоже вызывали, и от этого стало тише.

Тише не значит закончилось.

Лена показывает мне сообщения со своего телефона. Я вышла из беседы ещё после рассылки, но выйти из неё оказалось проще, чем перестать быть её темой.

— Можешь не смотреть, — говорит она.

Могу. Только потом не пойму, почему в коридоре смеются именно на этом слове, почему кто-то спрашивает про чаевые. Лучше увидеть здесь, рядом с Леной, чем снова застыть посреди лестницы.

В среду куратор назначила следующую встречу. Новые публикации тоже попросила прислать. Отправила. Вечером появилась ещё одна.

Наверное, работа шла. Я видела, как Андрея вызвали из аудитории, слышала, что Макс разговаривал отдельно. Но пока они выходили из кабинета обратно к друзьям, я всё проверяла, свободен ли проход.

За каждым поворотом я стискивала телефон. На лестнице переставала дышать. До завтра? До понедельника? Сколько еще, блядь? От ответа куратора светился экран, а у меня дрожало колено.

Я открыла поиск по фамилии Беловой. Сначала просто хотела понять, почему ей всё так спокойно.

В чатах научились обходиться без фамилии. Скидывают чашки, монеты — все понимают. На вопрос по учёбе никто не ответил, зато Марина через пять минут распределила работу. Меня пропустила. Прихожу, смотрю на них, а они убирают телефоны. До сих пор хочется спросить, что смешного.

Лена добилась, чтобы мы сдавали свою часть отдельно.

Самостоятельную переписала в понедельник. Нормально написала, без дрожи, успела проверить. Держала тетрадь с оценкой перед носом, пока не опомнилась. Оказывается, достаточно, чтобы сзади не смеялись.

Кристина всем рассказывает, как я на неё кинулась. Коротко, понятно, слушать удобно. Мою папку с доказательствами надо ещё открыть, вчитаться. Смотрю, как она идёт по коридору, и завидую тому, как легко у неё выходит.

Скрепка впивается в ладонь. Разгибаю ее, снова сгибаю. Сколько можно ждать, пока прочитают?

— Семенова?

Поднимаю голову. Антон, из соседней группы. Очки, тёмная толстовка, ноутбук под мышкой. Мы иногда сидим на общих лекциях. Раньше я почти не замечала его.

— Что? — пальцы замирают на скрепке.

Он смотрит на верхний лист.

Я переворачиваю его.

— Я могу кое-что показать, — говорит Антон. — Про Белову.

— Зачем? — спрашиваю, прижимая лист ладонью.

Он не садится, пока я не убираю сумку со стула.

— В прошлом году она выложила мои фотографии. Из закрытой переписки. Придумала подпись, и все решили, что знают обо мне достаточно.

Открывает телефон. Не фотографии — сообщения под ними.

«Пусть теперь всем объясняет».

Ниже Кристина смеётся и просит переслать в другую группу.

— Академ взял тогда, — говорит Антон, дёрнув плечом. — В этом семестре вернулся. Думал, забудут. Ага, забыли. Что случилось — не помнят, зато ржут, как только вхожу. Прикинь, даже объяснять новичкам приходится.

Смотрю на него внимательнее. Щеки теплеют. Раньше даже не здоровалась.

— Ты жаловался?

— Да. Сказали, разберутся. Потом удалили публикацию. А копии остались.

Последние слова мне знакомы настолько, что не хочется слышать продолжение.

Антон открывает ноутбук.

— Я сохранил переписку. Там не только я. И не только ты.

Читаю: платья, доставка, кто-то плакал после пары. Кристина спрашивает про вечеринку, ей отвечают и рассказывают про звонок родителям. Листаю назад, ищу, где хоть одна написала: вы что творите? Ничего. Будто только мне от этого дурно.

— Откуда это?

— Мне прислала девушка, которая была в чате. После вашей истории согласилась рассказать сама.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как её зовут?

Он называет имя. Я знаю её в лицо.

— Хочу поговорить с ней.

Антон кивает, будто ждал именно этого.

Внизу одного снимка вижу знакомую фамилию. Мою.

«Не снимайте сначала. Дождитесь, пока Семенова взорвётся».

Я перестаю листать.

Вспоминаю красную точку на Маринином экране. Стаканчик, монеты. Они не просто смеялись над тем, что уже получили. Они ждали следующего.

— Это когда? — голос садится.

— До четверга, — Антон придвигает экран, нахмурившись.

Смотрю на дату. Да.

Сгибаю край распечатки так сильно, что ноготь белеет.

— Мне нужна копия.

— Дам. Но есть способ, чтобы это увидели не только у куратора.

Антон разворачивает экран: приглашение на воскресенье, к Зверевым. Вечер благотворительный, с партнёрами, гостями, покажут проекты. Читаю, догадываясь, к чему ведёт.

Кристина тоже идёт. Рестораны Беловых помогают с ужином, вот она на снимке с коробкой подарков детям. Улыбается, милая, хоть сейчас маме показывай: посмотри, какая девочка.

— Они там будут рассказывать, как заботятся о людях, — говорит Антон.

Аж зубы сводит от этой улыбки. Интересно, сохранится, когда покажут переписку? Я бы посмотрела, вживую.

— Ты предлагаешь прийти и показать?

— Вставить наши материалы в показ. Самое важное в начале. Надолго нам не дадут.

— Как попасть внутрь? — спрашиваю, уже сжимая в кармане ключи.

— У отца охранное агентство. Они работают на вечере. Я помогал с подготовкой, знаю координатора. Кейтерингу нужны помощники на смену.

Смотрю на него.

— Не думай, что я стану невидимой в белой рубашке. Меня в этом доме знают.

— Знаю.

— И если меня остановят? — тру о джинсы вспотевшие ладони.

— Тогда не получится.

Он не улыбается. Верю.

Я работала там всего одну неделю, жила с пятницы до понедельника. Знаю лестницу, кухню, гостевую комнату. Не каждый замок и не все привычки охраны.

Дорогу к Данилиной комнате помню телом. Поворот, скрип ступеньки — и уже горячо под ребрами. Ненавижу себя за это.

Помню его дверь. Помню, как стояла с чашкой. Помню кровать, в которой он просил не торопить и потом назвал шлюхой. Колени сами знают расстояние до этой двери.

— А Зверев? — спрашивает Антон.

— Что?

— Его сообщения тоже оставляем? — Антон смотрит на меня поверх экрана.

Представляю Елену Петровну перед экраном. Наняла меня, спрашивала про маму. Теперь увидит, что делал её сын. И поймёт: принесла запись намеренно.

— Оставляем.

Антон закрывает ноутбук.

— Тогда встречаемся завтра.

В субботу нас четверо. Я, Антон, девушка из закрытого чата и парень, которому Кристина однажды испортила выступление на студенческом конкурсе. Он умеет собирать видео, но всё время молчит.

Девушка показывает переписку на своём телефоне. Листает назад, вперёд, открывает соседние сообщения. На одном из них её собственный смеющийся значок.

— Ты тоже была там, — говорю.

Она убирает волосы за ухо.

— Была.

— И сейчас просто хочешь выйти сухой?

Антон просит меня тише. Я смотрю на него так, что он замолкает.

Девушка не спорит. Говорит, что даст объяснение со своим именем. Я забираю копии и записываю её номер. Хоть теперь не спрячется за картинкой без имени.

Для показа выбираем несколько сообщений. Про ожидание моей реакции. Про Антона. Про то, как удобнее переслать запись, чтобы не отвечать за неё самой. Потом признание Данилы в рассылке видео и его фразу про окончившийся спектакль.

На экране фамилии, даты. Никакой музыки.

Есть ещё фотографии с вечеринок. Кристина пьяная, смеющаяся, с чужими руками на плечах. Я задерживаюсь на них дольше, чем нужно. Представляю, как её мать закроет лицо, как зашепчутся гости.

— Это тоже? — спрашивает парень у ноутбука.

Смотрю на снимок, потом на своё отражение в чёрной рамке экрана.

— Нет. Дальше.

Злюсь даже на это решение. Так и чешется палец: добавить. Пусть ее мать тоже поплачет. Оставляем кадр, где она смеётся над телефоном, и следом переписку о травле. Изображение одно не доказывает ничего. Слова — её собственные.

Лена узнаёт о плане вечером.

— Ты понимаешь, что они сделают потом? — Лена хватает меня за рукав.

— А сейчас что делают? — выдёргиваю руку.

— Вика, это не ответ. — Она отступает, прижимая ладонь к груди.

Я знаю. Но другого у меня нет.

— Материалы уже есть. Их можно передать.

— Я передала. И в понедельник мне снова придётся заходить в аудиторию.

Она долго молчит.

— Ты хочешь, чтобы закончилось, или чтобы им стало больно?

— Сейчас — второе.

Говорю и улыбаюсь. Лена смотрит на мой рот, я перестаю. Щеки сводит, как после долгого плача.

Мама дома со вчерашнего дня, складывает полотенца. С трудом, а забираю — сердится. Врач назначил контроль; заявку в фонд при клинике на восстановление мы подали. Координатор обещала в понедельник ответить, больше ничего неизвестно.

— Мне нельзя даже полотенце донести?

— Можно. Только не всё сразу.

Мы улыбаемся друг другу. На несколько секунд я почти забываю про воскресенье.

Мама спрашивает, почему я задумчивая. Говорю, что взяла разовую смену. Это правда, только не вся. Она просит не переутомляться, и я отворачиваюсь к шкафу.

В воскресенье: брюки, белая рубашка, волосы в пучок. В сумке пропуск, который выдали после оформления смены, и накопитель с коротким роликом.

Антон ждёт у служебного входа. Его пропускают как помощника организаторов. Меня сверяют со списком. Охранник узнаёт, хмурится.

— Вы теперь здесь работаете?

— Сегодня, — отвечаю, расправив плечи.

Он звонит координатору. Я стою, не отводя глаз. Потом мне показывают, куда пройти.

Меня отправляют расставлять воду у зала. Беру поднос, обхожу коробки, никому не мешаю. От запаха тошнит. Считаю шаги до лестницы.

Показ готовят внизу. Ноутбук стоит в небольшой комнате рядом с залом, там же лежат запасные микрофоны.

Я знаю только дверь. Всё остальное вижу впервые.

Координатор зовёт техника проверить звук. Антон пристаёт к помощнику с вопросом, а я прохожу с водой, ставлю поднос и лезу за накопителем.

Пальцы скользят, накопитель никак не попадёт в разъём. Царапаю корпус. Блин, Вика, соберись, не тупи.

Копирую ролик на ноутбук, ставлю первым в открытом списке показа. Проверяю путь к местной копии и вытаскиваю накопитель.

— Ты охуела? Что делаешь?

Данила стоит в дверях.

Черный костюм, белая рубашка. От его голоса подкашиваются ноги. Смотрю на ворот, на загорелую шею и злюсь еще сильнее. Он переводит взгляд на ноутбук. Скулы каменеют, ладонь упирается в косяк.

Шея. Запах. Костюм сидит так, что хочется расстегнуть ему пуговицу и одновременно выйти из комнаты. Колени слабеют. Между бёдер тепло без спроса — от голоса, не от плана.

— Работаю. Пропусти, — говорю, закрывая сумку дрожащими пальцами.

Он не двигается.

— Что там?

— Твои слова. Её слова, — отвечаю, удерживая его взгляд.

Данила смотрит на экран. Может подойти, убрать файл, позвать кого-нибудь. Я отступаю от стола, потому что не хочу стоять между ним и ещё одной вещью, которую он решит отнять.

— Здесь родители, блядь.

— Знаю.

— Они не забудут, — Данила сжимает губы.

— Я тоже.

Он делает шаг ко мне. Я поднимаю ладонь.

Близко. Пахнет им — тем же, что в гостевой. Если не уберу руку, коснусь груди. Рубашка белая, как моя. Думаю, как она сминалась у меня под пальцами ночью. Думаю и держу ладонь в воздухе.

— Не трогай.

Останавливается.

— Я хотел объяснить про утро.

— У тебя была ручка. Объяснил.

На секунду лицо у него становится совсем пустым.

— Я не про тебя написал.

Податься к нему было бы так легко. Упереться лбом в грудь, закрыть глаза. Я почти делаю этот шаг и вспоминаю записку. Она всё ещё дома, в ящике.

Грудь в двух сантиметрах. Сердце бьётся так, что, кажется, он слышит. Хочу лизнуть ямку у ворота. Хочу ударить туда же. Остаюсь на месте.

— Ты обещал разбудить меня.

Данила молчит.

— Даже этого не сделал. А теперь просишь поверить тебе ещё раз?

— Я люблю тебя.

Он говорит тихо. Без привычной злости, и от этого больнее.

Слово садится ниже живота. Тёплое. Жестокое. Губы сами чуть приоткрываются. Хочу, чтобы повторил. Хочу, чтобы забрал назад. Слышу и мокну — коротко, стыдно, в этой комнате с чужим ноутбуком.

— Сейчас это ничего не объясняет.

За стеной проверяют микрофон. Чей-то голос считает до трёх.

Я беру поднос.

— Отойди.

Данила смотрит на ноутбук, потом снова на меня.

— Ты понимаешь, что начнётся?

— Не всё.

Впервые отвечаю без уверенности, которую весь день изображала. Он слышит. Но я уже стою у двери.

Данила отступает.

Кристину вижу по красному платью. Смеётся, обнимается с какой-то девушкой, пока мать поправляет именную карточку. Я ставлю воду и замечаю, что отодвинула бутылку от её руки.

Отец Данилы говорит в микрофон про помощь. В первом ряду сидит Елена Петровна. До этой секунды я старалась её не искать. Теперь нашла и чуть не поворачиваю обратно к выходу.

Антон стоит возле стены. Не кивает, не подбадривает. Просто смотрит на меня.

Включается экран.

Сначала фотография Кристины. Следом сообщение: «Не снимайте сначала. Дождитесь, пока Семенова взорвётся».

Кто-то перестаёт разговаривать на середине фразы.

Дальше переписка про Антона. Просьба переслать фотографии. Смех. Потом Данилино имя над признанием в рассылке.

Я не успеваю прочитать всё заново. Помню.

— Выключите! — говорит мать Кристины.

Техник бросается к двери. Отец Данилы оборачивается к экрану, потом к гостям.

Успевает появиться фраза про спектакль.

Свет вспыхивает. Экран гаснет. Не проходит и минуты.

Но телефоны уже подняты.

Кристина стоит возле стола. Рот приоткрыт. Она ищет глазами кого-то, кто сейчас объяснит за неё, и я узнаю это движение раньше, чем успеваю почувствовать радость.

Потом чувствую.

Горячую, до покалывания в пальцах. Да. Вот так, Крис. Подними голову. Улыбнись им теперь. Я почти смеюсь, и от этого еще сильнее колотится сердце.

Кристина замечает меня.

— Это она, — произносит так громко, что поворачиваются ближайшие гости.

Я не прячусь за подносом.

Отец Данилы говорит в микрофон о технической ошибке. Кто-то требует убрать телефоны. У соседнего стола спрашивают, настоящая ли переписка. Женщина рядом отвечает, что сейчас всё можно нарисовать.

Значит, даже этого мало.

Антон оказывается у служебной двери. Показывает мне идти. Я ставлю поднос на край стола. Руки дрожат, и одна бутылка падает набок, катится до чужого локтя.

Данила смотрит с другого конца зала.

Я выдерживаю его взгляд. Потом выхожу.

Взгляд тяжёлый, как ладонь на затылке. Иду и чувствую его между лопаток до самой двери. Хочу обернуться. Не оборачиваюсь.

У служебного выхода меня окликает координатор. В руке рация, на лице такое выражение, будто я разбила весь заказанный сервиз.

— Вы куда? Смена не закончилась.

Я останавливаюсь.

— Это вы включили?

Смотрю на пропуск у себя на груди. На нем мое имя. Спрятаться за белой рубашкой не вышло.

— Я.

Антон стоит рядом. Координатор смотрит на него, потом снова на меня.

— Оставьте пропуск. С вами свяжутся.

Снимаю ленту через голову. Волосы цепляются за застёжку. Несколько секунд не получается освободить их, и это почти доводит меня до слёз. Не крик из зала, не чужие взгляды. Дурацкая застёжка.

Антон протягивает руку. Я отстраняюсь, справляюсь сама.

Выхожу без куртки, соображаю уже на улице. Возвращаюсь — официантки в раздевалке замолчали. Попадаю в рукав, хочется спросить, чего шептались. Ещё здесь разбираться? Забираю вещи, пусть думают что хотят.

Ничего не говорю.

Антон у калитки, смотрит присланную запись экрана. Я только вышла, а кто-то успел разослать.

— Видела её лицо?

— Видела.

— Имба. Просто разнос.

Ему легче, видно. Улыбается, запускает ролик заново, хочет, чтобы тоже посмотрела, а я отворачиваюсь. Хватит на сегодня.

— Твой отец знает, что ты помогал?

Улыбка исчезает.

— Узнает.

— А координатор? Техник?

Антон убирает телефон.

— Мы не их разоблачали.

— Но спрашивать будут с них тоже.

Координатор у служебной двери. Смотрю туда, пока Антон молчит. Ведь меня никто не заставлял заходить, я сама решила.

Приходит сообщение Лены: «Ты вышла?»

Лена предлагает встретить, но я отказываюсь. Обещаю написать из дома. Дойти бы молча. Антон идёт к машине, я — на автобус. Хоть пройдусь. Люди на остановке о нашем вечере знать не знают, постою рядом, ни на кого не глядя. Разблокирую Данилу на остановке. Неделю молчала, а сейчас подавай ответ, немедленно. Противно самой. Набираю сообщение, с силой ударяя пальцем по экрану.

Отправляю: «Теперь ты понял, как это?»

Сразу звонит. Нет, разговаривать не буду. Из его голоса столько себе придумаю, что опять забуду, зачем злилась. Сбрасываю. Голос в голове всё равно есть. Низкий. «Я люблю тебя». Садится туда же, куда садился у ноутбука. Свожу колени на остановке. Люди не видят. Появляется сообщение:

«Ты не такая. Не становись мной».

Вглядываюсь в сообщение, чувствую, как под глазом дёргается мышца.

В зале даже так не злилась. Вот же сволочь.

Ты серьёзно? Ему показали его же слова, а виноватая опять я. Удобно устроился, сука.

Пишу: «Уже стала. Спасибо за урок».

Блокирую снова. Легче не становится.

В автобусе смеются над телефоном. Смотрю, не выдержав. Мультфильм там, никакой Вики. Отворачиваюсь, стискивая ремень. Думала, выйду из дома и всё пройдёт?

Не прошло. На каждый смешок поворачиваюсь. Мама спит, оставила еду и записку про лекарства. Завожу будильник, ем стоя. Потом понимаю, что не помню вкуса.

Потом пишу Лене, что добралась. Накопитель кладу к университетским распечаткам. Завтра понедельник, теперь и меня спросят, что я натворила. Отвечу. Вспоминаю Петра Зверева у микрофона. «Ошибка», как быстро придумал. А когда гости подняли телефоны, он не сразу нашёлся. Я ударила по тому, что он собирался показывать гостям. Он это заметил. Мама кашляет за стеной. Я иду проверить, нужна ли вода.

Мне есть что терять. Сегодня я особенно ясно это понимаю.

Глава 16

Вчера я видел, как Вика уронила бутылку.

Кристинино лицо вспоминать было приятно. Свои сообщения — не очень. Про Вику лучше не думать: сама пришла. Повторял, что сама, стояла ведь спокойно, когда Беловы разорались. А то мутить начинало.

Не думать не получается. Поднос. Белая рубашка. Как сказала «не трогай», а губы были приоткрыты после моего «люблю». Стояк в отцовском кабинете от этой картинки — отдельный вид идиотизма.

А бутылку вспомнил только сейчас, перед кабинетом отца.

Она пыталась поставить поднос. Не удержала.

— Долго будешь там топтаться?

Открываю дверь.

На столе распечатано моё сообщение. Рядом фотография экрана, где под текстом наш семейный логотип. Ага, вот оно. Перевожу глаза на отца, жду. Сначала про слова спросит или про испорченный вечер?

— Закрой.

Закрываю. Сажусь, хотя меня не приглашали.

Он поднимает глаза.

— Ты позволил ей это включить?

— Да.

Ладонь сама сжимается на краю кресла. Следы Кристининых ногтей уже почти зажили, но кожа натягивается неприятно.

— Почему?

— Потому что это правда.

Он откидывается на спинку. Так спокойно, что я перестаю дышать.

— Белов сегодня приостановил обсуждение контракта. У меня с утра четыре звонка. Люди спрашивают, что за представление мы им устроили.

— Спроси у его дочери, зачем она...

Отец ударяет ладонью по столу.

Я дергаюсь. Плечи сами прикрывают шею, зубы клацают. Сука. Снова как в пятнадцать.

Он замечает. Конечно, замечает.

— Я спрашиваю тебя. Твоя репетиторша вошла в мой дом. Ты смотрел, как она лезет к оборудованию. Молчал. А теперь сидишь здесь и рассуждаешь о правде?

Репетиторша. Слово как пощёчина. Хочу сказать: она жила у нас в гостевой, держала меня за мизинец, кончала мне в рот шёпотом. Говорю про правду.

— Сообщение моё. Кристина его не придумывала, — говорю, давя ногтем на шов кресла.

— Вот поэтому исправлять будешь ты, — отрезает отец.

— А старую переписку ты проверял? Вика сказала, что не писала журналисту. — От вопроса самому становится холодно.

— Опять ей веришь? — Он смотрит так, что я вжимаюсь в спинку. — Мы сейчас обсуждаем вчерашний вечер.

Я замолкаю. Опять разрешаю ему выбрать, на что отвечать.

Он толкает ко мне лист.

«Я, Виктория Семенова, признаю, что распространила смонтированные материалы, создающие ложное представление...»

Дальше не могу читать. Возвращаюсь к началу. Её имя уже напечатано. Внизу оставлено место для подписи.

— Она не станет, — выговариваю, с трудом отрывая взгляд от листа.

— Ты плохо объясняешь людям, чего от них хотят. — Отец даже не повышает голос.

Открывает папку. Беловы требуют разбирательства. Следом проект решения комиссии, фамилия Вики через строчку.

— Здесь даже подписи нет.

— Пока.

— Ты не можешь просто отчислить её, — выговариваю, сминая край папки.

— Зато могу сделать так, чтобы руководство занялось этим всерьёз. Они очень ценят нашу помощь.

Провожу пальцем по незаполненной дате.

Я назвал куратору всех. А отец снова оставил одну Семенову.

— Они уже разбирают травлю.

— Значит, объединят материалы. Семеновой предложат закончить конфликт. Разумное решение для всех.

— Для неё там ничего разумного.

Отец встает. Упираюсь ладонями в подлокотники, но ноги не слушаются. Сижу. Взрослый мужик, блядь. Двадцать один год.

— Данила, мне сейчас некогда воспитывать тебя заново.

Он произносит это почти устало. Я смотрю на его ремень, потом заставляю себя поднять глаза.

— Что ей нужно сделать?

— Завтра в десять прийти в университет. Прочитать заявление. Отправить запись в те же беседы, куда разошёлся вчерашний ролик. Удалить свои обвинения, забрать жалобу.

— А если откажется?

— Будет защищаться перед комиссией. И искать, чем оплачивать восстановление матери.

Я встаю.

— Операция оплачена.

— Я говорю о дальнейшем курсе. После выписки ей предложили программу нашего фонда при клинике. Заявку пока только согласовывают.

На другом листе имя Ольги Викторовны. Обследования, занятия, сумма. Оплата еще не подтверждена. Смотрю на фамилию, потом на отца.

— Она знает, чей фонд?

— Ей назвали программу. Остальное её не интересовало.

Не верю ему. Но бумага передо мной настоящая, с контактами координатора.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты к больной женщине полез, блядь?

— Я распоряжаюсь нашими деньгами. — Он расправляет манжету, не глядя на меня.

— Она к вечеру вообще отношения не имеет!

— Тогда дочери стоило подумать, прежде чем устраивать его финал.

Пинаю ножку кресла, обходя. В стопе вспыхивает боль, но не останавливаюсь. Перевернуть бы стол, чтобы все его папки разлетелись к херам.

— Лекарства тоже запретишь продавать?

— Не передёргивай. Пусть покупают что хотят. Я не обязан оплачивать им частную программу. Найдут другую. Подешевле. Попозже.

Он делает паузу именно перед последним словом.

Я вспоминаю Вику у больничной двери. Как она спрашивала, сколько ещё ждать, и тут же извинялась перед медсестрой.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Отлично. А ты?

Телефон на столе вибрирует. Отец переворачивает его экраном вниз.

— Я не обсуждаю это весь день. До завтрашнего вечера история должна закончиться. Утром заявление, потом запись. И чтобы больше я вас вместе не видел.

— Причём здесь это?

— При том, что ты теряешь голову. Передашь условия и прекратишь общение. Иначе мы вернёмся к этому разговору.

Теряю голову. Правильно говорит. Хочу её каждый день с понедельника. Хочу заткнуть ей рот поцелуем и извинением сразу. Отец это видит.

— Она уже запретила мне подходить, — отвечаю с внезапной злостью.

— Так соблюдай. После того как сделаешь, что я сказал.

Собираю листы. Он придерживает край папки.

— Копии возьми. Оригиналы останутся здесь.

Внизу разбирают навес. Со стульев, которые сейчас складывают, гости читали мои сообщения. Потом жали отцу руку.

Достаю телефон. Открываю свой ответ куратору за тот четверг.

Я могу написать снова.

Курсор мигает. Из кабинета слышен голос отца: он уже разговаривает с кем-то о вчерашнем мероприятии. Спокойно объясняет, что произошла личная ссора молодых людей.

Убираю телефон.

Хожу по комнате, перечитываю: «С целью привлечения внимания». «Из ревности». «Приношу извинения за причинённые переживания». Каждая строчка хуже предыдущей.

На слове «ревность» сминаю край страницы.

Ревность. Хотел, чтобы она была только моей, и выставил на весь факультет. Хотел трахать без зрителей — сохранил ролик. Гений.

На личном счёте меньше стоимости курса. Семейную карту отец контролирует, перевод в ту же клинику не пропустит.

Есть машина. Часы. Есть вещи, которыми я хвастался, пока она считала деньги у больничной кассы.

Но вместо того чтобы звонить и выяснять, сколько за них дадут, я снова беру лист с её именем.

Говорю себе: сначала остановить отца. Пусть она прочитает. Переживёт ещё один день. Потом я найду выход.

Впиваюсь пальцами в переносицу. Ей пережить. Мне посидеть в машине. Красавчик.

В общей беседе уже обсуждают завтрашнее утро.

Алекс пишет: «Семенова идёт на пересдачу извинений».

Следом кто-то добавляет стаканчик. Ещё один — монеты.

Макс: «Откуда знаешь?»

«Кри сказала. Приходи, если успеешь».

Я читаю это несколько раз. Они ещё не слышали её согласия. Уже выбрали, где стоять с телефонами.

Пишу: «Никаких съёмок».

Алекс отвечает почти сразу: «Ты определись уже».

Под его сообщением появляются смешки. Моего запрета хватает ровно на несколько секунд. Сам научил, блядь.

Стираю следующий ответ. Смотрю на бумаги.

Макс звонит после обеда.

— Ты видел, что они пишут? Она будет извиняться? — Макс говорит резко, без приветствия.

— Пока не знаю, — отвечаю, убирая лист под подушку.

Он молчит. Слышу на другом конце, как хлопает дверь, потом становится тише.

— Кристина всем говорит, что договорились родители. Будто Семенова призналась, что врала.

— Она ещё ни в чём не призналась.

— Тогда откуда это?

— Догадайся, — бросаю, сдавив телефон.

Макс выдыхает мне в ухо.

— Слушай, я сегодня у куратора был. Она спрашивала про вчерашнее. Я сказал, что часть файлов видел раньше. Что они не вчера появились.

— Молодец.

— Не начинай. Я не тебе докладываю.

Да пошел он. Легко пиздеть, когда не сидел напротив отца, глядя на ремень. Потираю ладони о джинсы. Потом вспоминаю его имя в той же папке. Как свидетеля, который якобы подтвердит провокационное поведение Семеновой.

— Тебя туда вписали, — говорю.

— Куда?

Объясняю. Он перебивает на середине:

— Я этого не говорил. Покажи.

Пересылаю фотографию только той страницы. Макс сразу просит остальные.

— Там не про тебя.

— Данила, там про нас всех. Ты понимаешь, что они делают?

Макс назовёт это шантажом. Я отдёргиваю палец от кнопки, сжимая мокрый лист.

— Сам разберусь, заебал.

— Ты уже разбирался. У спортзала.

Сжимаю телефон.

— Закончил?

— Да. Только моё имя пусть уберут. Я куратору напишу сам.

После звонка сижу на кровати, не снимая обуви. Он хотя бы сказал, чего не делал. Мне в моей странице отказываться не от чего.

Открываю мамин контакт. Вернётся поздно, но можно позвонить, рассказать про угрозы.

Но я уже знаю первый вопрос: почему ты снова принёс Семеновой беду?

Откладываю телефон. После Вики позвоню. Когда будет чем оправдаться.

К шести вечера я нахожу оправдание, с которым могу выйти из дома: если Вика окончательно возненавидит меня, отец потеряет повод лезть дальше.

Натягиваю куртку, зажёвываю футболку молнией. Дёргаю, рву ткань. Плевать. Лишь бы выйти.

У её подъезда водитель спрашивает, ждать ли.

— Да.

Поднимаюсь медленно. На знакомой площадке пахнет жареным луком. Перед дверью стоит маленький пакет с пустыми коробками от лекарств.

Я не должен быть здесь.

Звоню.

— Кто?

— Данила. Нужно передать документы.

Голос за дверью. Низкий после сна. Член дёргается от одного слога. Сука.

— Оставь и уходи.

— Это касается твоей мамы, — говорю громче, приблизившись к двери.

За дверью тишина. Потом щёлкает замок. Цепочка остаётся натянутой.

Вика смотрит через щель. Домашняя футболка, собранные волосы. На щеке след от подушки.

Без лифчика. Это видно сразу. Соски под тонкой тканью. Хочу смотреть в глаза и смотрю туда. Хочу войти и прижать её к этой двери цепочкой на шее. Стою в коридоре с папкой отца и стояком. Дно.

— Что с ней?

— Сейчас ничего. Открой.

— Говори так.

Показываю лист с названием программы. Она забирает его, не снимая цепочки. Читает стоя, прижимая дверь плечом.

— Откуда у тебя это?

— От отца.

Она поднимает глаза.

— Подожди.

Дверь закрывается. Слышу негромкий разговор в квартире. Потом Вика выходит в коридор, прикрывает за собой дверь. Ключ остаётся у неё в руке.

Футболка. Шорты. Голые колени. Пахнет её домом и сном. Хочу уткнуться лицом ей в шею и забыть про листы. Протягиваю бумаги.

— Мама отдыхает. Быстро.

Протягиваю остальные страницы.

— Завтра в десять ты должна прочитать это в университете. И записать извинение.

Она смотрит на первую строчку. На вторую.

— За правду? — Вика поднимает голову; губы у неё белеют.

— За способ, которым ты решила её показать, — отвечаю, глядя на край листа.

Смотрю на рот. Припухший ото сна. Хочу поцеловать до крови и сказать «прости» в эти губы. Говорю про заявление.

— Здесь написано другое.

Я молчу.

— Здесь написано, что я всё придумала. Данила, ты вообще читал?

— Да.

Она медленно опускает лист. Смотрит мне прямо в лицо, и у меня под воротником течет пот.

— И принёс?

— Отец требует закрыть историю.

— Тогда пусть его сын расскажет, как она началась.

— Я уже рассказал.

— А теперь пришёл забрать назад? — она вскидывает подбородок.

Соседняя дверь скрипит. Вика мгновенно прижимает бумаги к груди, закрывая имя матери. Женщина проходит с пакетом, оглядывается. Я смотрю на красные Викины пальцы, вцепившиеся в листы.

Грудь под бумагой. Ткань натягивается. Смотрю и ненавижу себя.

Потом произносит совсем тихо:

— Нет.

— Посмотри остальные бумаги.

Она перелистывает. Читает дольше, чем заявление. Прикусывает губу.

Хочу этот зуб вместо своего. Хочу, чтобы перестала кусать и дала мне.

— Это проект. Они ещё ничего не решили.

— Решат.

— Ты это знаешь или пугаешь меня?

Могу сказать правду.

— Отец добьётся.

Она держит листы обеими руками. Я вижу, как сильно прижаты большие пальцы.

— Сегодня я отнесла новые материалы куратору. Сказала, что включила запись на приёме. Ничего не скрывала.

— Этого мало.

— Для чего? Чтобы мне разрешили учиться?

Не отвечаю. Она переворачивает последнюю страницу, снова видит имя матери. Сразу меняется в лице.

— Что он собирается сделать?

— Не подтвердит финансирование курса, — отвечаю, уставившись на лист.

— Мне сегодня сказали ждать звонка координатора.

— Вот и дождёшься.

Вика втягивает щеки, словно получила по зубам. А я стою. Даже не запнулся. Навык, сука, отточен на ней.

Вика достаёт телефон.

— Я сама спрошу.

Она звонит по номеру на листе. Слышно короткое приветствие. Вика называет мать, уточняет фамилию сотрудницы. Отворачивается, слушает.

— Нет, не отменяйте заявку. Я спрашиваю, когда будет решение. Нам нужно понимать сроки.

Пауза.

— Поняла. Спасибо.

Опускает руку.

— Подтверждения ещё нет. Они не знают, когда начнётся курс.

Можно искать другую программу. Но я вытаскиваю из её рук заявление, будто другого выхода нет.

Пальцы сталкиваются. Жар. Она вздрагивает. Я тоже. Не отпускаю сразу.

— Хочешь ждать и проверять?

— Не трогай.

Возвращаю лист.

Она фотографирует каждую страницу. Не спрашивает разрешения. Отправляет кому-то, и я почти надеюсь, что Лене.

На экране мелькает имя Лены. Вика выключает звук и кладёт телефон в карман. Теперь эти бумаги останутся не только у нас двоих.

— Ты понимаешь, что после этого они сделают? — спрашивает Вика. — Выложат моё извинение рядом с теми роликами. Будут показывать каждому, кто попробует заступиться. Я сама скажу, что мне можно не верить.

— Они отстанут.

— Кто тебе обещал? Кристина?

Вспоминаю беседу. Стаканчики под сообщением Алекса.

— Это закончится.

— Ты знаешь, что Марина сделала сегодня? — спрашивает она. — Придвинула мне стул. Сама. После недели, когда рядом нельзя было сесть. А потом спросила, хватит ли мне голоса на завтра.

Я смотрю на дверь за её спиной.

— Она уже знала, — продолжает Вика. — Я ещё думала, что речь про встречу с куратором. Представляешь? Ответила ей. Нормально ответила. Сказала, что приду.

— Не слушай Марину.

— А кого? Тебя? Ты принёс то же самое, только напечатанное.

С нижней площадки доносится шум лифта. Она ждёт, пока стихнет.

— Лена сегодня вышла со мной из аудитории. Ей вслед крикнули, что завтра будем извиняться вдвоём. Она даже не обернулась. А я обернулась. Всё время оборачиваюсь, Данила. Сначала ищу телефон, потом лицо.

Она делает короткий вдох.

— И ты предлагаешь самой встать перед камерой.

Алекс выберет место напротив. Уже вижу его телефон, вспоминаю собственный смех.

— Можно записать без них, — говорю.

— А смотреть будут без них тоже?

Ответа нет.

— Ты же понимаешь. Поэтому и принёс сюда вечером, когда я одна. Не в университет. Не при кураторе. Даже Лены нет.

Хочу возразить. Но я дождался пустого подъезда. Не выходил из машины, пока похожая на Лену женщина не повернулась.

Она не знает. А я не скажу.

Хотел её одну. Без свидетелей. Как всегда хотел. Только вместо рта — папка.

— Долг ты тоже вернёшь? — спрашивает она.

— Он закрыт. У тебя документ.

— У меня много документов. Вот ещё принесли.

Она приподнимает стопку. Бумага задевает мне рукав.

— Это не про долг.

— А мне уже всё равно, как вы это называете.

За стеной включают воду. Кто-то моет посуду, ложка стукает о раковину. Вика трет переносицу. Я смотрю на ее пальцы, не ухожу.

— Ты даже сейчас не можешь на меня посмотреть.

Поднимаю глаза. По щекам у нее текут слезы. Стирает запястьем, зло, до красноты. Ключ в другой руке звякает о стену.

Слёзы на губах. Хочу слизать. Стою.

— Уходи.

— Сначала ответь.

— Я сказала, уходи, — голос Вики срывается.

— Завтра тебя будут ждать. Не усложняй.

Она отступает к двери, но ключ не сразу попадает в замок. Я делаю движение помочь. Она резко убирает руку.

— Не смей.

За дверью кашляет её мать.

Вика замирает. Мы оба слушаем. Слышно, как скрипит кровать, потом снова тихо.

— Я не буду врать, — повторяет она уже шёпотом.

— Тогда объясни ей, почему программа сорвалась.

Вика качается к стене, упирается лопатками. Рот приоткрыт, воздух не идет. Я делаю шаг, она выставляет ключ вперед.

Я хочу забрать фразу. Поздно.

— Это ты сейчас сказал?

— Вика...

— Не называй меня так.

В её руке дрожит ключ. Я замечаю старый шрам у основания большого пальца и цепляюсь за него взглядом, лишь бы не смотреть выше.

Выше — рот. Грудь. То место на шее, куда целовал. Если посмотрю — не скажу то, что велел отец. Смотрю на шрам.

— Ты была развлечением, — произношу. — Пока не начала создавать проблемы. Сделай, что требуют, и держись от меня подальше.

Голос скрипит, как чужой. Я сглатываю, раздирая сухое горло. Хоть бы она не поверила. Хоть бы послала нахер.

Вру. Она была всем. Ртом, руками, тихим «Данила» в темноте. Говорю «развлечение», а член стоит от её слёз. Если поверит — легче уйти. Если не поверит — не заслуживаю.

Но ей от этого не легче.

— Ты вчера позволил включить запись.

— Надо было остановить.

— И ночью сюда пришёл тоже развлечься?

Молчу.

— Скажи.

Я киваю.

Она бьёт меня по лицу. Голова поворачивается, щёку обжигает. Я остаюсь на месте.

Ладонь знакомая. Та же, что вчера у ворот. Та же, что гладила меня ночью. Горит щека, стоит член. Не двигаюсь.

— Я попросила только разбудить меня, — говорит она. — Даже этого оказалось много.

Бьет снова. Во рту вкус крови, зубы царапнули щеку. Закрываю глаза. Ее дыхание рядом рвется, я слышу каждый вдох.

Хочу поймать за запястье и прижать к стене. Хочу, чтобы била, пока не устанет. Не ловлю.

— А теперь ты пришёл с моей мамой на бумажке.

Рядом с ключом у неё зажат угол распечатки. Мне хочется вырвать его, разодрать весь этот чёртов текст. Но я стою.

— Передай, что приду, — говорит Вика.

Открываю глаза.

— Завтра?

— Да. Прочитаю. Ради мамы. Это ты хотел услышать?

Я киваю снова. Тупо, как будто шея умеет только это.

Смотрю на рот. На мокрые ресницы. Хочу сказать «люблю» ещё раз и знаю, что после «развлечения» это будет ещё одной пощёчиной.

— А теперь послушай меня. Не звони. Не приходи. Через маму тоже не пробуй. Если понадобится что-то передать, отправляйте официально.

— Мне так проще.

Смотрит на меня и уходит. Слышу: щёлкает замок, потом цепочка, продолжаю стоять, хотя больше она не откроет.

Я спускаюсь на полпролёта и сажусь на ступеньку.

Телефон вибрирует. Отец: «Результат?»

Пишу: «Придёт».

Ответ: «Хорошо».

Ни слова, что с ней будет потом.

Пальцем провожу по экрану, будто буквы станут чётче. Не становятся. Щека ещё болит, трогаю ладонью. Просила уйти, а я должен объяснить, да? Чтоб совсем добить.

Внизу машина. Завтра утром Вику встретят с телефонами. Едва не согласился и на это.

Я набираю отцу: «Никакой съёмки без её согласия».

Стираю.

Ему как раз нужна запись.

В машину сажусь, держась за щёку. В стекле вижу собственный рот, кривится.

«Тогда объясни ей».

Сам сказал, никто не подсказал. Отец не слышал этого.

На губах вкус крови. На щеке — её ладонь. В штанах до сих пор тесно от домашней футболки в щели двери. Еду домой и не расстёгиваюсь. Не заслужил даже это.

— Домой? — спрашивает водитель.

Киваю.

В беседе новое сообщение: «Завтра в десять. Не опаздывайте».

Под ним Кристина поставила сердце.

Глава 17

В три ночи я пробую прочитать извинение вслух.

Дохожу до слов «с целью привлечения внимания» и останавливаюсь. За стеной мама переворачивается в кровати. Я жду, пока снова станет тихо, и начинаю сначала. Если говорить быстро, не думая, получится. Мне нужно всего несколько минут.

На третьей попытке звонит Лена.

— Ты не спишь? — Лена говорит шёпотом.

— Учу текст, — отвечаю, с трудом разжимая челюсть.

Она молчит так долго, что я смотрю, не оборвалась ли связь.

— Вика, не подписывай ничего сегодня. Утром пойдём вместе.

— Ты видела сумму? Тогда не надо про подпись. — Слова вылетают зло, почти со свистом.

Лена молчит, и мне становится стыдно. Она ночью со мной сидит на телефоне, а я на неё срываюсь. Извиняюсь, едва разжимая зубы. Обещает прийти к девяти и остаётся слушать, как я перебираю бумаги.

Из ящика выпадает записка Данилы.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Кладу обратно. Сейчас мне нужен его вчерашний текст. Там тоже всё решено за меня, только места для подписи больше.

Мама просит застегнуть часы. Замочек маленький, у неё не выходит. Встаю сзади, чтоб не видела. Вчера тоже держалась за меня, пока шли. Дайте только помочь ей, хоть что подпишу, хоть что прочту.

— Ты куда так рано?

— В университет. Потом позвоню насчёт программы.

— Опять деньги? — мама застывает, придерживая браслет.

— Пока документы.

Мама поворачивается. Быстро наклоняюсь за сумкой.

Папку дважды роняю, на остановке уже грязная. Лена забирает у меня и в автобусе снова раскрывает. Утыкаюсь в окно. Да знаю я, что там написано, не спрашивай только.

— Я посижу рядом, — говорит она.

Киваю. Только на это хватает сил.

В холле нас ждут.

Наши, знакомые лица. От этого хуже. Марина сидит на подоконнике, Алекс держит телефон горизонтально. Между ними свободный стул. На спинке листок: «Семенова. Работа над ошибками».

Стул пустой, а я уже вижу себя на нем. Ноги деревенеют. Лена упирается мне в спину: я встала посреди прохода.

— Не занимайте, — говорит Марина кому-то за моей спиной. — У человека выступление.

Смех прокатывается к лестнице. Несколько студентов оборачиваются, ещё не понимая, над чем смеются.

Лена снимает листок.

— Не трогай, — тянет Марина. — Такой контент испортишь.

Алекс переводит камеру на Лену. Я встаю между ними, хотя сама хочу спрятаться за неё.

— Меня ждали? Вот я.

Кристина появляется возле деканата. Светлый костюм, гладкие волосы. Смотрит на папку в моих руках и улыбается.

— Можно было обойтись без этого цирка, — говорит она. — Просто признать, что ты перегнула.

— Я ничего не выдумывала, — говорю, сильнее сжимая папку.

— У тебя было время подумать. — Кристина лениво расправляет манжету.

У стены Данила. Я замечаю его не сразу и злюсь на себя: всё равно первым делом смотрю, как он выглядит. Щека чистая. А у меня ладонь заныла, стоило увидеть его рот.

Он делает шаг. Я поднимаю папку между нами.

— Не надо.

Останавливается.

Заместитель декана выходит из кабинета с моей кураторкой. Она хмурится, увидев телефоны.

— Мы договаривались о разговоре, — говорит ей Лена. — Это что?

— Семенова хотела сделать заявление, — отвечает мужчина. — Раз уж конфликт стал публичным...

— Я не давала согласия на съёмку, — произношу.

Алекс опускает телефон к животу. Объектив по-прежнему смотрит на меня.

— Уберите, — требует куратор.

Он отворачивается. За его плечом поднимается другой экран.

Заместитель декана предлагает пройти внутрь. Кристина остаётся рядом, будто ей принадлежит право проверить, достаточно ли низко я опущу голову.

— Сначала скажи при всех, что наврала, — шепчет она. — Потом бумажки.

Я открываю папку.

Первый лист. Моё имя. Я ночью сложила всё в нужном порядке, чтобы не думать здесь. Читаю начало про себя, ловлю воздух ртом.

— Ну? — торопит Кристина. — Мама ждёт хороших новостей.

Рядом кто-то перестаёт смеяться.

У меня леденеет язык. Она знает. Сука, знает про маму.

Вчера это было на нашей площадке. Сегодня Кристина повторяет перед всеми, улыбаясь.

Я представляю маму за кухонным столом. Она сейчас, наверное, проверяет звук на телефоне, чтобы не пропустить координатора. А здесь ждут, когда я заплачу за этот звонок своим голосом.

Лист шуршит в руках. Я прижимаю его к папке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не спеши, — говорит Лена.

Кристина косится на неё.

— Она сама согласилась. Тебя кто спрашивает?

Папка дрожит в руках. Алекс поправляет хват, выбирает кадр. На записи я буду одна, с листком, сама читаю. Ни отца Данилы, ни маминых лекарств. Только я. Очень удобно.

Я смотрю на Данилу. Он смотрит на неё. Но это ничего не меняет: лист принёс он.

— В воскресенье я включила запись на приёме Зверевых, — говорю.

Голос петушится. Прижимаю язык к зубам, пробую вдохнуть глубже. Кристина смотрит на дрожащий лист. Пусть смотрит.

— Представленные сообщения настоящие. Их полные версии и объяснения участников переданы куратору. Я не стану называть их подделкой.

Кристина перестаёт улыбаться.

— Семенова, — начинает заместитель декана.

— Я отвечу за то, что сделала на приёме. Но это не отменяет того, что делали со мной.

— Она опять устраивает шоу, — бросает Марина.

— Ты снимала стаканчик с монетами. Покажи полную запись.

Марина соскальзывает с подоконника.

— У меня ничего нет.

— Значит, не рассказывай, чего там не было.

Я поворачиваюсь к Кристине. Она близко, мне не нужно повышать голос.

— Ты писала, чтобы сначала довели меня, а потом снимали. Антон сохранил переписку. Девушка из вашей беседы готова подтвердить её.

— Ты больная. Тебя лечить надо.

Она тянется к папке. Я прижимаю её к груди. Лена встаёт сбоку, куратор отводит Кристинину руку.

— Достаточно. Все в кабинет.

— Я её не трогала! — Кристина смотрит уже на телефоны. — Вы видели?

Язык липнет к нёбу. Смотрю на телефоны, на Кристинин рот: она уже говорит свою версию. По новой. Сейчас все начнется опять. В ногах такая тяжесть, что больно стоять.

— Я ухожу, — говорю.

— В кабинет, Виктория, — повторяет заместитель декана.

— Из университета.

Лена резко берёт меня за локоть.

— Не решай сейчас.

Но я уже произнесла. Мне хочется закончить хоть что-нибудь самой. Забрать сумку и больше не входить в этот холл, не угадывать, куда направлена камера.

В кабинете стоит длинный стол. Куратор предлагает присесть, наливает мне воды. Я остаюсь у двери.

— Вы можете продолжать обучение, пока идёт разбирательство, — говорит она. — Никто вас сейчас не отчислил.

— А завтра снова выставят стул?

Она не отвечает сразу.

Заместитель декана достаёт чистый лист.

— Если решение окончательное, заявление оформляется письменно.

Я беру ручку.

Лена произносит моё имя. Я знаю этот голос: так она просила не отправлять презентацию на приём. И снова не слушаю.

Пишу «по собственному желанию». Рука дёргается на последнем слове.

На слове «желанию» ручка заедает. Нажимаю сильнее. Учиться хочу. Домой хочу. Хочу, чтобы отъебались уже все. Буква выходит черной, жирной, с дыркой посередине.

Подписываю. Забираю копию с отметкой о принятии.

Куратор задерживает меня у двери.

— Материалы о травле останутся в работе. Ваше заявление об уходе их не отменяет.

Киваю. Сейчас мне трудно даже сказать спасибо.

В коридоре Марина вытягивает шею, пытается прочитать верхний лист. Я переворачиваю папку.

— Подписала? — спрашивает она.

— Отойди, — выдыхаю, выставляя локоть.

— Народ, она подписала!

Кто-то строчит в телефон, и я пытаюсь возразить, но Лена уже отвечает за меня. Подписала заявление об уходе, слышите? Громко, чтобы отвернувшимся досталось. А я рада, что хоть сама могу пока помолчать.

Марина пожимает плечами.

— Какая разница? Всё равно ушла.

Прижимаю папку к животу: там крутит. Разница есть, есть, блядь. Только сил еще раз открыть рот уже не осталось.

На выходе Данила стоит всё там же.

— Вика.

Прохожу мимо. Он пахнет знакомо, даже здесь ловлю. Подкашиваются колени. Еще шаг к нему — и попрошу забрать меня. Давлю эту просьбу зубами, прохожу.

У гардероба меня догоняет смешок:

— Чаевые забыла.

По плитке катится монета. Я не оборачиваюсь. Лена выходит следом, сжимая мой локоть до боли.

На улице меня тошнит. Стою у стены, жду, когда отпустит. Лена держит волосы, хотя рвать нечем.

— Зачем заявление? — спрашивает она наконец.

— Не могла больше.

— Можно было выйти на сегодня. Подумать.

— Ты думаешь, я не понимаю?

Получается громко. Она отдёргивает руку.

— Я с тобой всю ночь. Я тебе помочь пытаюсь.

— Тогда не объясняй сейчас, какая я дура.

— Я этого не сказала.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки. За стеклянной дверью ходят люди, и я снова замечаю направленный на нас телефон.

— Пойдём отсюда, — говорит Лена.

Мы идём. Не миримся сразу. Её молчание рядом всё равно лучше, чем пустое место.

Координатор звонит, когда мы доходим до остановки.

Подтверждения от фонда не будет. Запланированное место в программе могут держать до конца недели, если мы найдём другой способ оплаты.

— Это окончательно?

— По этой заявке отказ. Я пришлю вам информацию письменно.

Я называю мамино имя, словно она могла перепутать. Ольга Викторовна Семенова. После операции. Дома, ждёт начала курса.

Женщина повторяет, что понимает.

— Не закрывайте место пока.

— До пятницы, Виктория.

Сажусь на скамейку. Всё-таки сделали.

Хочется вернуться. Прочитать любую Кристинину гадость. Только бы мама получила помощь.

Лена протягивает воду. Я не могу открыть крышку.

— Это я, — выговариваю. — Я сейчас всё испортила.

— Это они отказали.

Ленины слова доходят, но внутри все равно скребет: я. Я. Надавливаю кулаком на желудок, согнувшись над коленями.

Мама удивляется раннему возвращению. Говорю про отказ программы; об университете молчу.

Я набираю врача, который назначил восстановление. Спрашиваю, можно ли ждать, какие есть другие варианты. На середине начинаю плакать.

— Мы без лечения останемся?

Он просит не отменять назначенные лекарства и прийти на ближайший осмотр. Обещает обсудить доступные программы. Я слышу только пятницу.

До неё три дня.

Во вторник вечером ищу работу. Пишу, что умею объяснять математику, согласна убирать, могу с подносами. Рядом расписание маминых приёмов.

На целый день не выйду, в других местах опыта требуют. Соглашаюсь хоть на пробную смену. Лена спрашивает, сколько заплатят, и я только тут замечаю: про оплату не написали. Уточняю. Прочитали, ответа нет даже вечером.

В среду звонит координатор воскресного приёма, спрашивает, как мы подменили запись. Рассказываю. Больше меня на мероприятия не возьмут, сообщает сухо. Мне и самой неловко проситься.

— За ту смену заплатят?

Прижимаю телефон к уху, закрываю глаза. За смену. После всего. Щеки горят, но деньги нужны.

— За отработанное время. С вами свяжутся.

Антон пишет, что его отца тоже вызвали разговаривать. Спрашивает, как я. Я набираю длинный ответ, стираю и прошу сохранить все материалы. Он обещает.

Стараюсь не открывать чаты без дела. Всё равно вижу фотографию пустого стула с подписью про освободившееся бюджетное место. Рядом отметили Лену: «Следующая?»

Она присылает мне конспект без объяснений.

Во вторник собиралась разобраться с этой темой, пропущенной из-за больницы. Достаю тетрадь, ручку. Всё, что могу сейчас, — найти чистую страницу. Подержу открытой, вдруг соберусь. Нет, убираю обратно, сегодня не выйдет.

Вечером Лена приносит контейнер с гречкой. Ставит на кухне, достаёт из сумки зарядку. Я машинально спрашиваю, надолго ли она.

— До автобуса.

— Можешь не сидеть со мной из жалости.

Она медленно закрывает молнию на сумке.

— Я злюсь на тебя. Очень. Но ужин от этого никуда не делся.

Я отворачиваюсь к раковине. У неё на ладони чернила: видимо, писала номер кабинета. Она сегодня была на парах, отвечала, куда-то ходила.

— Тебя из-за меня трогают.

— Я вижу.

— Если тебе нужно отойти... — выдавливаю, уставившись в тарелку.

— Не выгоняй меня заранее, ладно?

Сажусь напротив. Рассказываю про звонок с приёма, про работу. Лена слушает, потом открывает свои записи и выписывает время, когда может остаться с мамой, если мне предложат смену.

— Я не смогу каждый день, — предупреждает.

— Я и не прошу.

— Знаю. Поэтому сама говорю.

Мы едим остывшую гречку. Я впервые за день доедаю всё.

В четверг нахожу две платные уборки. Женщина по телефону перечисляет комнаты и спрашивает, есть ли свои перчатки. Я говорю, что есть, хотя их нет. Покупаю по дороге. Считаю остаток после проезда и снова сверяю с суммой курса.

Цифры не сходятся даже близко.

Домой возвращаюсь с красными руками. Мама берёт у меня пакет с хлебом.

— Ты больше не ходишь на пары? — мама перестаёт разбирать пакет.

Сажусь, не разуваясь.

Рассказываю. Про заявление, холл, бумаги Данилы. Пропускаю ночь с ним, но всё остальное впервые говорю без «не волнуйся».

Мама долго молчит.

— Почему ты одна это решала?

— Я хотела, чтобы тебе стало лучше.

— А мне теперь как спрашивать о тебе, если ты каждый раз говоришь, что всё хорошо?

Я закрываю лицо руками.

Мама гладит меня по голове и вдруг закрывает рот рукой. Я сначала не понимаю, почему перестала, потом вижу плечи. Она плачет. Хватаюсь за колени, чтобы не затрясти её: мам, не надо, пожалуйста.

— Ты можешь подать другое заявление? — спрашивает.

— Не знаю. Узнаю.

В пятницу узнаю, что приказ не подписали. Несу отзыв, жду отметку на своей копии. Куратор говорит, что уход остановили. Про учёбу будем решать отдельно, но сейчас я хотя бы числюсь студенткой.

Перед осмотром поправляю маме шарф. Рядом мужчина ругается из-за парковки. Завидую его раздражённому голосу.

Когда нас вызывают, я поднимаюсь раньше мамы и сразу тяну её за руку.

— Подожди, — просит она.

Убираю руку. Мама встаёт, опираясь на стул, и я жду рядом, хотя ноги уже готовы бежать дальше. Это я тороплю её, как будто она нарочно медленно поднимается.

На приёме первым делом выкладываю отказ фонда.

Врач отодвигает лист, чтобы освободить место для выписки.

— Сначала послушаю Ольгу Викторовну.

Перебиваю маму, когда рассказывает про сон. Про лестницу тоже уточняю, пока врач не поворачивается обратно к ней. Ладно, подожду. Начинаю записывать вопросы сзади на заявлении, чтобы не забыть.

Пишу мелко, неровно. Мама касается моего запястья, когда я слишком сильно нажимаю ручкой.

— Бумагу порвёшь.

Ослабляю пальцы. Слушаю дальше. Мне нужно запомнить, что спросить у другой программы, когда они наконец ответят.

Врач меняет назначения и советует другую программу, заявку принимают. Когда место будет, неизвестно. Уцепляюсь за возможность перезвонить, а мама уже тянет меня к выходу. Подставляю ей руку. Всё, идём, знаю, устала, я сейчас договорю только.

Дома считаю таблетки в упаковке. На ближайшие дни хватает. На частный курс денег нет.

— Это из-за меня, — говорю маме.

— Что именно?

— Всё.

Она устало закрывает глаза.

— Я заболела раньше твоего приёма, Вика.

— Но я могла прочитать.

— А если бы потом попросили ещё что-нибудь?

Я молчу. Не знаю. В понедельник я тоже думала, что нужно только прочитать.

Кладу маме голову на плечо. Гладит меня, просит сварить суп, хоть какой-нибудь. Поднимаюсь к холодильнику: посмотрю, что осталось. Мне легче, что попросила. Уж с этим справлюсь, поужинаем, остальное пусть до завтра.

В субботу приходит сообщение с незнакомого номера: «Курс восстановления вашей матери оплачен. Подтверждение направлено в клинику».

Я перечитываю. В голове сразу Кристинин голос. Мама ждёт хороших новостей.

Никому не отвечаю. Звоню по сохранённому номеру координатора.

Она проверяет заявку, просит подождать. Я стою посреди кухни, сжимая полотенце.

— Да, оплата поступила вчера. Программа на шесть месяцев, по назначениям врача. В понедельник согласуем начало.

— Фонд? — пальцы впиваются в полотенце.

— Нет. Другой плательщик, — координатор отвечает осторожно.

— Кто? — переспрашиваю, перестав дышать.

Имя плательщика не говорит, он попросил. Ладно, пришлите тогда условия. Проверяю фамилию в письме, да, точно мамина, и спрашиваю, придётся ли возвращать деньги. Больше я на красивое обещание не соглашусь, пусть объяснят сразу.

— Нет. Для вашей семьи это безвозмездная оплата.

Место за нами сохранили.

Сажусь на пол с полотенцем.

Мама зовёт из комнаты. Не сразу отвечаю. Боюсь сказать вслух раньше, чем пойму каждую строчку.

Потом иду к ней.

— Оплатили.

Мама надевает очки, читает, возвращается к началу. Стою рядом, наконец могу вдохнуть полной грудью.

— Кто?

— Не сказали.

Думаю про Данилу. Как держал тот лист, как велел объяснять маме самой. Перед глазами даже край бумаги, загнувшийся возле его пальца. Пытаюсь отогнать, но вспоминается всё равно.

— Ты думаешь, он? — спрашивает мама.

Качаю головой.

— Я не знаю.

От мысли о нём теплеют ладони. Обиднее всего именно это: ещё не знаю, кто перевёл деньги, а уже хочу верить. Зажимаю губы. Нет, его слова я тоже помню, никуда они не делись.

Возвращаюсь на кухню. Открываю его заблокированный контакт. Долго держу палец над экраном.

Потом закрываю.

Пишу Лене: «Мамин курс оплатили. Позвоню».

Ответ: «Жду».

Убавляю огонь, достаю тарелки. Маме оплатили курс. Университет, работу и себя ещё нужно собрать.

Даниле я сегодня не напишу.

Глава 18

Монета катится мимо моего ботинка.

Вика даже не оборачивается. Лена уводит её к выходу, а я смотрю на мелочь возле ножки стула. Кто-то позади хмыкает. Не успеваю увидеть кто.

— Довольны? — спрашиваю, сдавив зубами щёку.

— А ты нет? — Алекс растягивает рот в улыбке.

У него в руке телефон. Я мог остановить его раньше. В понедельник. В тот четверг. Когда сам впервые отправил снимок Семеновой.

Сейчас закрываю объектив ладонью.

— Убрал, сука.

— Она сама ушла. Мы тут при чём?

Сжимаю кулак, Алекс дергается назад. Разжимаю. Он тут же скалится, и во рту появляется горечь. Ссыкло. Я ведь сам его таким вырастил.

В кабинет кураторки вхожу без приглашения. Она поднимает голову от бумаг.

— Семенова подделала материалы? — спрашивает прежде, чем я успеваю открыть рот.

— Нет, — отвечаю, сжав лист пополам.

— Тогда почему ей предложили подписать такое заявление? — Куратор отодвигает бумаги и смотрит прямо на меня.

Кладу на стол свою копию. Вчера не отправил её Максу. Сегодня уже поздно делать вид, что это просто семейный разговор.

— Отец распорядился. Я передал.

— Вы ей угрожали?

Я смотрю на строчку про ревность.

— Да.

Рассказываю про программу, комиссию, лестницу. Куратор просит записать. Пишу все, с именем отца.

Дома отец уже знает.

— Даже этого не смог, — говорит вместо приветствия.

— Она не будет извиняться.

— Зато освободила нам время. Сама решила вопрос с университетом.

Он поправляет манжету. Я вспоминаю, как Вика держала папку у груди.

— Мать её оставь в покое.

— Благотворительная заявка отклонена. Я не собираюсь повторять.

— Я найду деньги.

— Попробуй, — отец криво усмехается.

Он возвращается к разговору по телефону. Я стою перед ним ещё несколько секунд. Потом ухожу. В этот раз он даже не повышает голос.

Во вторник вечером достаю часы, которые он подарил мне на совершеннолетие. Фотографирую коробку, документы, браслет. Ловлю себя на том, что протираю стекло рукавом, будто собираюсь похвастаться покупкой.

Отправляю запрос на оценку.

В среду называю предложенную цену грабежом. Человек напротив пожимает плечами. Я прошу больше. Он закрывает коробку и пододвигает обратно.

Выхожу с ней, дохожу до машины. Сижу за рулём минут десять.

Потом возвращаюсь.

Продажа вместе с остатком личных накоплений даёт нужную сумму. В пятницу перевожу двести тысяч за шестимесячную программу. Звоню координатору, пока деньги не подтверждают. Прошу сообщить семье об оплате, не называя меня.

— Это не заём? — координатор делает паузу, ожидая ответа.

— Нет. Никаких обязательств, — говорю, потирая голое запястье.

Кладу телефон экраном вниз. Через секунду переворачиваю. Вика еще не знает, даже знать не должна. А большой палец уже листает чат, ищет ее имя. Идиот.

Я всё равно жду.

Вечером отец замечает голое запястье.

— Где часы?

Отвечаю. Он некоторое время смотрит на меня, потом требует показать перевод.

Я показываю.

— Ты взял мои деньги, чтобы выставить меня идиотом?

— Часы ты подарил мне, — говорю, убирая руку со стола.

— Всё, что у тебя есть, я тебе дал.

— А я оплатил курс. Деньги уже в клинике.

Он хватает телефон. Я удерживаю, и мы на секунду оказываемся вплотную. Его пальцы сжаты на моём запястье.

— Отпусти, — говорю.

Рядом появляется мать.

— Пётр.

Отец разжимает руку. Смотрит на неё, потом снова на меня.

— Раз такой самостоятельный, собирайся. Документы возьми. Машина остаётся здесь.

Мать делает шаг ко мне.

— Подождите оба.

— Елена, не вмешивайся.

— Я вмешаюсь. Это мой сын тоже.

Отец поворачивается. Я подаюсь к матери: страшно за нее.

— Я уйду, — говорю.

Она просит меня остаться. Я поднимаюсь наверх. Складываю в рюкзак одежду, зарядку, ноутбук. Убираю паспорт во внутренний карман и возвращаюсь проверить его ещё раз.

У двери мать протягивает куртку. Я забыл её на вешалке.

— Позвони, где будешь.

Киваю. Ключи от машины оставляю на тумбе.

Отец говорит вслед, что семейная карта уже заблокирована. Проверяю только на улице. Правда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

До Макса дохожу пешком. Под конец начинается дождь. Когда он открывает дверь, я не сразу могу сказать, зачем пришёл.

— Можно пожить?

Он смотрит на рюкзак.

— Заходи.

Максова мать дает полотенце: «Поел?» Я вытираю лицо, задерживаю ткань у глаз. Горло сводит так, что не ответить. Мотаю головой, прячусь в полотенце.

Ночью слышу родителей Макса в коридоре. Мою фамилию. Стискиваю зубы: имеют право обсудить, кого пустили, а я всё равно злюсь.

Утром Макс ставит рядом кружку.

— Мои согласны на неделю. Дальше поговорим.

— Я заплачу.

— Сначала найди работу.

Я открываю рот и закрываю. Он ничего обидного не сказал.

В университет возвращаюсь в понедельник. Семеновой нет. Её стул занят чужой сумкой. Марина здоровается так, будто прошлой недели не было.

— Тебе теперь тоже стипендию выбивать? — спрашивает Алекс.

Кто-то прыскает. Я понимаю, откуда он узнал про отца. Уже разболтал.

— Отъебись.

— Не агрись. Репетиторство еще свободно.

Макс толкает его плечом, проходит к аудитории. Я иду следом, чувствуя знакомое желание разнести что-нибудь, чтобы все замолчали.

После пар мотаюсь по вакансиям. То обещают перезвонить и забывают, то смена на время занятий. На складе спрашивают: завтра сможешь? Да смогу, конечно. Записываю адрес, смотрю, как доехать.

На складе мне выдают жилет, показывают, где оставить вещи. Мужчина рядом спрашивает имя. Просто имя, без фамилии. Отвечаю и почему-то жду продолжения.

— Данила, эти коробки сюда. Тяжёлые вдвоём.

Через час весь мокрый. Надо снять толстовку, но для этого придётся отойти. Никто не держит. Жду всё равно, пока старший посмотрит в мою сторону, и злюсь на себя.

К обеду путаю место разгрузки. Старший возвращает меня назад.

— Сначала смотри на маркировку.

Говорит нормально. Я слышу насмешку и огрызаюсь. Он поднимает брови.

— Что не так?

Ничего. Со мной не так.

Молча беру коробку. Потом выдавливаю, что сам перепутал. Он кивает и уходит. Жду, что позовёт остальных, кому-нибудь расскажет. Пять минут проходит, никто не подходит.

Максу говорю: нормально. В комнате по привычке трогаю запястье, ищу часы.

Тру белую полоску на запястье. У неё универ, у меня часы, сука. Сдавливаю руку до боли.

В среду возвращаюсь со смены с больными плечами. Макс играет на компьютере. Я прошу потише. Он убавляет звук, даже не спорит, а меня всё равно бесит его спокойная спина.

Вика молчит. Даже сейчас.

Она заблокировала меня. Сам просил скрыть имя плательщика. Ночью всё равно открываю чат и жду ответа на неотправленное сообщение.

В пятницу, через неделю после ухода из дома, срываюсь.

Отец написал «Нагулялся?», следом мать позвонила. Сбросил, потом набрал. Услышал её «Даня» — такое усталое — и опять оборвал. Хватит.

Ключи Макса лежат на полке.

— Возьму машину ненадолго.

Он поворачивается.

— Давай я с тобой, — Макс встаёт, увидев ключи у меня в руке.

— Мне двадцать один. Я могу выйти один?

— Можешь. Только машину оставь.

Макс зовёт, а я уже бегу по лестнице. Под дождём добираюсь до машины, пристёгиваюсь и завожу. Всё, поехал.

С отцом ругаюсь, пока жму на газ. Нихуя не нагулялся, пап. Выеду на трассу, развернусь, отпустит меня.

Пропустил поворот. Вернусь на следующем. Дворники размазывают дождь, куда еду — уже не узнаю, а скорость не сбрасываю.

Телефон звонит. Макс. Не отвечаю.

Поздно вижу, что дорога поворачивает. Тормоз, руль — всё разом. Машина скользит боком, а я смотрю на ограждение: не уйду.

Ремень дёргает, перед лицом белое, больно. Пытаюсь вздохнуть, не получается. Что за хуйня, ну вдохни. Слышал удар. Темно.

Потом слышу чужой голос. Меня просят не двигаться.

Я пытаюсь сказать, что и так не могу.

Глава 19

Утром спрашивают фамилию. Называю, пытаюсь попросить воды, но медсестра уже поправляет трубку. Свет мешает открыть глаза. Отключаюсь, не успев расспросить.

Врач говорит про операцию, повреждённый позвоночник и спинной мозг. Переспрашиваю, и он повторяет медленнее. Пытается поймать мой взгляд.

Я смотрю на одеяло.

— Ноги почему не двигаются? — спрашиваю, вцепившись в край одеяла.

Объясняет снова. Говорит о восстановлении. Я перебиваю:

— Я встану?

— Сейчас нельзя сказать, насколько восстановятся движения.

— А если не восстановятся?

Он не прячет глаза.

— Мы будем работать с тем, что есть. Сейчас вам нужна помощь, дальше будем оценивать изменения.

Жду срока. Неделю, месяц, пусть год. Он вместо этого касается ноги и спрашивает, чувствую ли. Слежу за его рукой. Молчу.

Ничего. Смотрю, как его пальцы касаются ноги. Двигайся, сука. Ну давай. Воздух выходит изо рта короткими толчками.

Мать приезжает первой. Отец входит за ней. Несколько минут молчит, потом произносит:

— До чего тебя довела эта девица.

— Она в машине не сидела. — Горло дерёт от каждого слова.

— Ты понял, о чём я.

— Я взял ключи. Я был за рулём.

Говорить больно. Но он опять сваливает на Вику.

Мать просит его выйти. Он возражает, медсестра повторяет просьбу. Дверь закрывается.

Я спрашиваю, пострадал ли кто-нибудь ещё.

— Других пострадавших нет, — отвечает мать.

Плачу только после этого. От облегчения и от того, что со мной всё равно произошло.

Макс приходит через несколько дней. Садится на стул, смотрит на меня, потом на свои руки.

— Машина? — спрашиваю.

— Сейчас неважно.

— Для меня важно.

— Разбита. Разберёмся потом.

Я говорю, что верну деньги. Не кивает.

— Сначала поправляйся. Потом будем решать.

Алекс появляется вместе с ним в другой день. Приносит пакет фруктов. Рассказывает, что все спрашивают, как я. Телефон у него всё время в ладони.

— Только не снимай, — говорю.

— Да кому ты нужен?

Он садится ближе к кровати, заводит разговор о преподавателе, который потерял ведомость. Макс отвечает. Я слушаю знакомые голоса и несколько минут почти успокаиваюсь.

Потом Алекс спрашивает:

— А с девчонками теперь как?

Макс перестаёт говорить.

— В смысле? — уточняю я.

Алекс переводит взгляд вниз, на одеяло, и усмехается.

— Ну, ты понял. Или ещё не проверяли?

Я чувствую, как жар поднимается к лицу. Смотрю на дверь. Она приоткрыта. За ней разговаривают две медсестры.

— Закрой рот, — говорит Макс.

— Да я спросил. Мы что, чужие?

Рвусь вперед, простреливает спину. Рука соскальзывает с поручня, я падаю обратно. Алекс увидел. Сука, успел увидеть. Прячу лицо, повернувшись к окну, сжимаю простыню. Ткань влажная под ладонью, а ноги под ней не двигаются.

— Всё, понял. Неудачно пошутил.

Я киваю на дверь.

Он забирает куртку. Пакет с фруктами оставляет, будто мы нормально попрощались.

Макс остаётся, приходится попросить и его. Он ничего плохого не сказал. Только видел, как я дёрнулся, чтобы встать, и рухнул обратно. Сейчас будет говорить со мной, а я помнить это.

На следующий день вижу фотографию своей палаты в беседе. Я на краю снимка, лицо обрезано. Подпись: «Зверь временно на парковке».

Пишу Алексу. Он отвечает, что это шутка. Что лица почти не видно. Что я раньше нормально реагировал.

У меня горят уши. «Лица не видно». Знакомо до тошноты, я сам так говорил.

Теперь требую удалить. Он удаляет. Через час снимок присылает другой знакомый с вопросом, правда ли всё настолько плохо.

Назавтра Макс ругается с Алексом прямо под моей дверью. Я слышу каждое слово. Потом прогоняю обоих. Макс оставляет зарядку и говорит, что завтра позвонит.

Звонит. Я не беру.

Кристина пишет: «Как ты, любимый?» Блокирую. Ни сил, ни желания объяснять, почему это слово мне противно.

Меня учат менять положение, просить помощи, не рваться вперёд со злости. Руки работают. Остальное требует времени, которого никому не хочу давать.

Когда впервые пересаживают в кресло, прошу закрыть дверь. Сотрудница закрывает. Я почему-то ожидал, что придётся спорить.

Мать поправляет плед у меня на коленях. Я отталкиваю её руку.

— Сам.

Она отступает. Я поправляю. Потом не могу дотянуться до упавшего телефона и всё равно зову её.

После хирургического отделения меня переводят на реабилитацию. Мать помогает передать в университет документы: пересдачи откладывают по состоянию здоровья. Домой возвращаюсь только через несколько недель. Отец организовал уход и занятия, перестроил комнату на первом этаже. Теперь ему снова удобно говорить, что без него я пропаду.

У входа новый пандус. Порог убрали. Я смотрю на светлую полосу пола, где раньше лежал другой паркет. Дом успел измениться, пока меня не было.

Кровать, поручни, свободный проход. Старый стол перенесли вниз. Книги стоят в чужом порядке, и это тоже бесит.

Первым делом отец велит поставить в комнате камеру.

— Для безопасности. Чтобы персонал видел, когда тебе нужна помощь.

Я смотрю на маленькую коробку в руках монтажника.

— Нет.

— Данила, не начинай.

— Здесь меня переодевают, — отвечаю, чувствуя, как горят уши.

— Никому не интересны твои капризы.

Голос сам становится громче. Я требую убрать коробку. Отец смотрит мимо меня, прямо на монтажника, и начинает объяснять, где удобнее повесить камеру.

Мать встаёт перед ним.

— Он сказал нет.

Они спорят в дверях. Я сижу посреди комнаты и не могу даже уйти подальше: проход занят. В конце концов монтажник уносит камеру. Договариваются о кнопке вызова. Будет рядом.

Коробку унесли, а меня все еще трясет. Руки скользят по ободам. Смотрю на угол, жду, что монтажник сейчас вернется.

В коридоре нашего дома тоже висела камера. Я смотрел, куда идёт Вика, сколько стоит у двери, когда выходит. Мне казалось, я имею право, потому что это мой дом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь отец решает, можно ли снимать меня. Челюсти сводит.

Вечером прошу мать стучать. Она спрашивает, даже когда несёт лекарства?

— Всегда, — отвечаю, с трудом поднимая на неё глаза.

На следующий день стучит. Я долго не отвечаю, проверяю, войдёт ли без разрешения. Не входит. Наконец говорю: можно. Сам слышу, насколько устало получилось.

Специалист приходит утром. Объясняет, что сейчас мы работаем не только ради возможности ходить. Нужно учиться делать больше самостоятельно.

— А ходить я буду?

Он не обещает.

— Тогда зачем всё это?

— Чтобы вам было легче жить каждый день.

Я отворачиваюсь. Сегодня мне не хочется учиться так жить.

На следующий день делаю часть упражнений. Потом два дня отказываюсь. Кричу на человека, который помогает мне пересесть, за то, что он спросил разрешения второй раз.

— Вы торопитесь или отменяем? — спокойно спрашивает он.

Его спокойствие бесит. Моя злость тоже.

Однажды слышу, как отец обсуждает меня по телефону. Говорит, что я восстанавливаюсь, врачи довольны, скоро всё будет хорошо. Потом входит и спрашивает, почему я опять отказался от занятия.

— Ты же сказал, врачи довольны.

Он останавливается у стола.

— Людям необязательно знать всё.

— А мне?

— Тебе нужно перестать себя жалеть.

Отец переступает возле кровати, с пятки на носок, на другую ногу. Стоит себе, не замечает, что делает. Отвожу глаза, а всё равно перед ними его ботинки. Сел бы уже, не могу так разговаривать.

— Закрой дверь с той стороны.

Он уходит, хлопнув. Я вздрагиваю. Потом несколько минут пытаюсь разжать руки. Следующее занятие снова пропускаю, хотя специалист пришёл вовремя.

Ночью глаз не сомкну, днём засыпаю даже за едой. Не будили бы вообще. Сначала думаю: устал, бывает. Потом доходит, что я сейчас пожелал, и до утра уже страшно. Кто-нибудь бы зашёл, посидел рядом.

Говорю об этом врачу, когда он спрашивает прямо. Сначала пытаюсь отшутиться. Потом не получается.

Меняется расписание посещений. Приходит психиатр, обсуждает со мной помощь. Я раздражаюсь, отвечаю односложно. Всё равно жду следующего разговора, хотя матери говорю, что он бесполезен.

Макс пишет, спрашивает по учёбе. Ищет повод. Отвечаю не всегда.

Вики среди сообщений нет.

Она знает про кнопку, которой зову помочь? Или увидит впервые, здесь? Воображаю, как при Вике нажимаю, и ворот мешает дышать. Стягиваю его. Окно открыто, откуда такая духота-то взялась.

Мать однажды садится напротив без подноса. Я замечаю это раньше, чем её лицо.

— Хочу позвонить Виктории.

— Нет.

— У меня остался её номер, — мать поправляет неподвижную складку юбки.

— Я сказал нет, блядь.

Она сжимает ладони.

— Ты всё время ждёшь телефон.

— И что? Приведёшь её посмотреть, как хорошо вы меня устроили?

— Я хочу попросить её приехать, — повторяет она, сжав рот.

Мать опускает глаза. Я понимаю, что попал.

— Она мне ничего не должна, — говорю. — Слышишь?

— Слышу.

— И за деньги тоже.

— Я попрошу о встрече. Она может отказаться.

За окном мокрые листья возле колеса садовой тележки. Смотрю в землю. Сверху было легче.

— А если согласится? Мам…что я ей скажу, черт подери?

Мать не отвечает сразу.

— Тогда скажешь ей сам, готов ли говорить.

Хочу запретить ещё раз. Вместо этого спрашиваю, который час.

Она уходит. Я слушаю шаги в коридоре, жду, заговорит ли по телефону.

На тумбе лежит расчёска. Беру её, потом кладу обратно. Зубцы расчески стучат о тумбу. Перехватываю ручку, стискиваю. Хоть причесаться, блядь. Не встретить ее таким.

Через минуту беру снова.

Глава 20

Мать стучит дважды. Я успеваю сунуть расчёску под плед и тут же ненавижу себя за это движение.

— Даня, Вика приехала. Можно?

Не отвечаю. За дверью тихо, только звякнула молния куртки. Могу сказать, что передумал. Мать обещала спросить, и вот спрашивает. Никто не войдёт, пока я не разрешу.

Под пледом сразу тяжелеет. Один звук её имени — и член дёргается, как у больного на голову. Месяцы без неё, а тело помнит рот, бёдра, как она сжималась. Сука. Не сейчас.

— Да.

Сипло.

Дверь открывается, и Вика оказывается совсем рядом. Живая, рядом.

На пороге моей комнаты.

Старая куртка расстёгнута. Волосы убраны, под глазами тени. Она держит сумку обеими руками, будто приехала на собеседование и теперь жалеет, что согласилась.

Смотрит мне в лицо. Потом ниже.

Вот оно.

Короткое движение глаз, которое я ждал с того момента, как мать набрала её номер. Колёса, плед, неподвижные колени. Вика прикусывает губу.

Сухой язык цепляется за зубы. Выставить ее, сейчас же. Вика переступает порог, и я подаюсь навстречу, забыв про кресло. Сука. Как же скучал.

Хочу схватить её за запястье и вжать в себя. Хочу, чтобы она села мне на колени — какие есть — и я задрал ей свитер. Стояк поднимается быстро, зло, бесполезно. Плед это почти не скрывает, если смотреть внимательно. Она смотрит внимательно. Я ненавижу её за это и хочу трахнуть до звона в ушах.

— Оставишь нас? — спрашиваю мать.

Она смотрит на Вику, дожидается кивка и выходит. Дверь остаётся приоткрытой.

Вика замечает расчёску. Из пледа торчит чёрный зубчатый край. Я вытаскиваю её и швыряю на стол.

Не попадаю.

Расчёска ударяется о ножку и остаётся лежать возле колеса.

Вика дёргается поднять.

— Не надо.

Замирает.

— Хорошо.

От ее «хорошо» хочется заорать. Говорит мягко, смотрит осторожно. Я стискиваю обод, кожа скрипит о резину.

— Ну что, насмотрелась, блядь?

— Данила…

— Можешь не подбирать выражений. Кресло настоящее.

Она снимает куртку. Не вешает, держит на сгибе локтя.

Свитер обтягивает грудь. Я пялюсь. Не прячусь. Помню эти сиськи в ладонях, как соски твердели мне в рот, как она стонала в подушку, когда я входил сзади. Член наливается до боли. Хочу сказать: подойди, сука, потрогай, проверь, живой ли я хоть здесь. Не говорю.

— Твоя мама сказала, что ты согласился поговорить.

— А что ещё сказала? Плохо ест? Не слушается? Приедь, Семенова, проведи воспитательную беседу?

— Что тебе тяжело, — Вика сильнее сжимает куртку.

— Ей тоже тяжело. Всем вокруг теперь ужасно тяжело.

Поворачиваю колёса. Правое задевает край коврика, который утром зачем-то притащила мать. Кресло встаёт криво. Исправляю, чувствуя на затылке Викин взгляд.

— Я не знала, что ты уже дома, — говорит она.

— Новости плохо доходят?

— Лена сказала про аварию. Потом узнала у Макса, что ты в больнице. Я думала позвонить.

— Но не позвонила.

Она молчит несколько секунд.

— Да.

На языке вертится: другого нашла? Кто теперь тебя целует? От одной картинки жарко в шее, но я давлю вопрос. Хватит, Зверев. Только вошла, а ты уже готов ее выпроводить.

Картинка всё равно приходит: чужой рот на её губах, чужие пальцы между ног. В висках стучит. Хочу убить этого выдуманного мужика и трахнуть её здесь, в этом кресле, чтобы она забыла любые рты.

Только это я приходил к ней с бумажками про мать.

Это мой номер она заблокировала.

— Правильно сделала, — говорю.

Вика ставит сумку на пол.

— Можно сесть?

Киваю на стул у стены. Она придвигает его сама, оставляя между нами расстояние. Не приседает возле ног, не тянется поправить плед. Садится напротив, и теперь мне не приходится задирать голову.

Теперь ее рот совсем близко. Я помню вкус этих губ и не знаю, куда деть взгляд.

Сидела напротив с учебником, злилась на мои ошибки. Я смотрел на её рот, притворяясь, что слушаю. Пальцы и сейчас сжаты так же.

Рот. Нижняя губа, которую я кусал. Язык, которым она брала меня в ту ночь у себя — первый раз, осторожно, со слюной на подбородке. Стояк дёргается под пледом так явно, что я чуть не стону. Сдвигаю плед выше. Поздно, если она смотрела.

Хочу кончить ей на эти губы. Хочу, чтобы она села и сама взяла в рот, здесь, пока мать внизу варит свой чёртов чай. Хочу одновременно выставить её нахуй и никогда не отпускать.

Сглатываю, не выдержав её взгляда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне нужно спросить про маму.

— Зачем?

— Лечение оплатил ты?

Смотрю на полоску засохшей воды на стекле, лишь бы не на неё.

— В клинике подтвердили перевод ещё тогда, — продолжает Вика. — Но имени не назвали. Я всё это время думала… Хочу услышать от тебя.

— Я, — отвечаю, не отрывая взгляда от стекла.

Она выдыхает так, будто до этой секунды держала воздух в лёгких.

— Спасибо.

Вот и всё. Поблагодарить, убедиться, что жив. Лене потом доложит: такой же мудак.

Спасибо. За маму. Не за то, что я ебал её до тряски и свалил запиской. Не за то, что дрочил на неё в этой комнате, пока ноги не слушались, и кончал в кулак с её именем в зубах. Спасибо, блядь.

— Передашь матери, что не за что.

— Я сама тебе говорю.

— Услышал.

Вика опускает глаза на мои руки. На голое запястье.

— А твои часы?

Машинально прикрываю его ладонью. Поздно.

— Снял.

— Ты ведь всегда в них ходил.

— Следила? — усмехаюсь, пряча голое запястье.

— Ты стучал ими по столу, когда я заставляла переписывать задания.

Помнит эту чушь. Из всего, что могло остаться от меня, помнит раздражающий стук.

И то, как я целовал. И то, как кончала мне на пальцы. Если помнит стук часов — помнит и остальное. От этой мысли член снова твердеет. Я почти усмехаюсь в голос: парализованный стояк, охуенный набор.

— Продал, — бросаю. — Всё? Проведём опись остального имущества?

— Чтобы оплатить? — она смотрит на моё запястье, и я убираю руку под плед.

Под пледом касается члена. Даже это короткое касание своей же ладонью бьёт током. Сжимаю обод свободной рукой до боли.

— Только не начинай. Я не последний кусок хлеба отдал.

Она поднимает голову.

— Зачем ты всё время стараешься сделать хуже то, что сделал нормально?

Я усмехаюсь.

— Нормально? Твоя мать должна была остаться без программы, потому что мой отец решил тебя дожать. Я принёс тебе условия. Сам. А потом перевёл деньги. Прямо герой.

— Я не назвала тебя героем.

— Но уже почти простила?

Она отодвигается. Совсем немного, спинка стула скрипит.

Я ненавижу этот звук.

— Нет, Данила.

Отвечает сразу.

— Тогда зачем сидишь?

— Потому что хотела тебя увидеть. И сказать спасибо за маму. Одно другое не отменяет.

Сжимаю обод колеса. Хочется отъехать подальше, но за спиной кровать, а разворачиваться сейчас не буду. Не под её взглядом.

Хотела увидеть. Смотрит. А я хочу затащить её на кровать за этой спиной и выебать так, чтобы «спасибо» кончилось стоном. Хочу любить её тихо. Получается только это.

— Как она?

— Лечится. Устаёт после поездок, иногда ругается, когда я хватаю её под руку раньше, чем она попросит. На прошлой неделе сама сварила суп. Потом полдня отдыхала.

Улыбается, на щеке появляется знакомая складка. У меня в груди тянет, будто содрали корку. Отворачиваюсь к стеклу. Еще миг — полезу обнимать.

Улыбка попадает ниже пояса так же, как в грудь. Хочу провести большим пальцем по этой складке. Хочу лизнуть. Хочу, чтобы она улыбалась мне, пока я у неё внутри.

— Передавала тебе привет.

— Рассказала ей?

— Что ты заплатил, я только сейчас узнала точно. Про аварию сказала. Она переживала.

— Даже после всего? — от удивления сразу хрипну.

— Не все люди хотят, чтобы тебе стало больно.

На столе загорается телефон. Я переворачиваю его экраном вниз так резко, что Вика замолкает.

Всего лишь Макс. Спрашивает, можно ли заехать вечером.

Смотрю на имя Макса, а вспоминаю фотографию из палаты. Лицо попало наполовину, одеяло. И эта подпись про парковку. Под ней знакомые аватарки, всех знаю лично.

— Видела? — спрашиваю.

— Что? — Вика замирает.

— Фотографию, — выталкиваю сквозь зубы.

Она не отвечает сразу.

Этого достаточно.

— Конечно. Весь универ посмотрел.

— Лена показала. Я попросила больше мне такое не пересылать.

— Чтобы не портить настроение?

— Чтобы не разносить дальше, — Вика хмурится.

— Благородно, заебись.

Вика крепче сжимает куртку.

— Я написала Максу. Спросила, кто снял. Он сказал, что разберётся с Алексом.

— Уже разобрался. Удалили. Все извинились словами «да мы просто». Можешь поставить галочку.

— Он ещё что-то говорил? — спрашивает она.

Делаю вид, что не понял.

— Алекс.

— Хуйню обычную. Про меня.

Вика ждёт ответа. Как ей пересказать Алекса? Перед глазами его лицо возле больничной тумбы. Наклонился, заговорил потише, будто по-дружески спрашивал. Про девчонок. Я тогда ещё не знал, что у меня с ногами, а он уже про это.

Про то, стоит ли ещё. Про то, не отсохнет ли. Я чуть не разбил ему лицо стаканом. Сейчас от одной памяти стоит снова — зло, назло им всем, назло креслу. Работает, суки. Работает на неё.

— Это не для тебя разговор.

Вика кивает. Не выпытывает, и я неожиданно чувствую облегчение.

— Он не имел права тебя снимать, — говорит она.

— Ему казалось, мы друзья.

— Поэтому можно?

Качаю головой.

Хотел бы сказать, что заткнул. Сам до утра обновлял чат.

Вика смотрит на перевёрнутый экран, и я понимаю, что она знает это ожидание без объяснений.

— Только не пересылай мне, если появится ещё, — прошу.

— Не буду.

— И обсуждать меня с Леной не надо.

Она хмурится.

— Я могу рассказать подруге, что мне тяжело после встречи с тобой. Но подробности про твоё здоровье ей пересказывать не стану.

Хочу запретить вообще обсуждать меня. Потом замечаю, как она стиснула куртку.

У костяшек натянулась кожа. Немного — и уйдёт.

— Ладно, — говорю.

Вика разжимает пальцы.

Отодвигаю телефон к кувшину. Хоть несколько минут без экрана.

Она смотрит на меня внимательно.

И я смотрю в ответ: на рот, на шею, на то, как поднимается грудь. Хочу спросить, дрочила ли она после меня. Хочу сказать, что я дрочил. Каждую ночь почти. На её «Вик», на то, как брала в рот, на кровь на простыне в первый раз. Кончал быстро и злился, что быстро.

— Не смей, — говорю.

— Что?

— Говорить, что теперь я понял.

Вика кладёт куртку на соседний край стола.

— Я собиралась сказать, что Алекс поступил мерзко.

Закрываю рот.

— Ты ждал, что я буду рада?

— Не знаю.

— Знаешь. Поэтому и кусаешься с порога.

Хочу ответить, но она продолжает, уже другим голосом:

— Я помню, как у меня звонил телефон после того объявления с моим номером. Ночью. На паре. В больнице. Открываешь сообщение и сначала видишь, что человек хочет с тобой сделать, а потом номер. Даже имени нет.

Под футболкой потеет спина. Тяну ворот, будто он душит. Каждый неизвестный номер из ее рассказа бьет по вискам.

И бьёт по стояку наоборот — гасит. Хорошо. Хоть на минуту можно думать не членом.

— Вика…

— Подожди. Ты спросил прощения? Нет. Ты спросил, простила ли я. Как будто это я должна была успеть что-то сделать, пока ты лежал в больнице.

Она замолкает, сглатывает.

— Я у двери сейчас стояла и вспоминала, как уходила отсюда с вещами. Не только твою аварию. И мне за это было стыдно. Представляешь?

Опускаю взгляд.

Расчёска лежит на полу зубцами вверх.

— Не должно быть, — говорю.

— Вот и не заставляй меня.

Она вытирает глаза, зло, растирая тушь. Я тянусь, успеваю убрать руку на плед. Прижать бы к себе, стереть большим пальцем. И не услышать «не трогай». От желания ноют плечи.

И стоит снова. От слёз. От туши. От того, что она плачет из-за меня и всё равно сидит. Я больной ублюдок. Я влюблённый ублюдок. Разницы нет.

— Я написал куратору, — произношу.

— Знаю. Она сообщила.

— После того вторника. Всё, что было. Про отца тоже.

— Она сказала, приложат к материалам.

— А заявление? Твоё, об уходе? — спрашиваю, отведя глаза от салфетки.

Вика смотрит на сложенную салфетку.

— Уход остановили ещё тогда. Теперь согласовывают, как закрыть пропуски и перейти в другую группу. Лена присылает задания. — Она разглаживает салфетку ногтем.

— Отец может…

— Не надо.

Тихо, но я сразу останавливаюсь.

— Не хочу снова зависеть от того, какое у него сегодня настроение.

Проводит ладонью по колену, будто стирает пятно.

Колено. Я смотрю слишком долго. Помню, как раздвигал эти колени. Как она сказала «двигай». Член ноет.

— В чате уже написали, что я выторговала себе возвращение. Одна девочка прислала, предупредить хотела. Я теперь даже благодарить за такие предупреждения не знаю как.

— Кто написал?

Она усмехается.

— И что ты сделаешь?

Слова попадают точно туда, где и так саднит.

Смотрю на свои ноги.

Вика замечает.

— Я не про это.

— Конечно.

— Данила, я спрашивала то же самое, когда ты мог бегать. Пойдёшь бить? Напишешь, что запрещаешь? Завтра ещё один человек решит, что ему можно, если тебя рядом нет.

Киваю, уставившись в пол. Не могу ей сказать, как часто обновлял тот чат.

— Значит, ничего не могу сделать.

— Можешь не требовать, чтобы я забыла.

Она проводит пальцем по шву куртки. На манжете торчит нитка, и я вдруг вспоминаю монету у её ботинка в тот вторник.

— Ты слышала, что крикнули, когда ты уходила?

— Про чаевые?

Киваю.

— Слышала. Там трудно было не услышать.

— Я хотел…

Она поднимает глаза, и я осекаюсь. Хотел заступиться. Хотел догнать. Хотел сказать, что нельзя. Все собирался. Все потом.

Хотел ещё прижать её к стене и выебать так, чтобы весь холл заткнулся. Хотел быть человеком. Получилось ни то ни другое.

— Я стоял там, — говорю вместо этого.

— Да.

Вика теребит нитку, но та не отрывается.

— Знаешь, что хуже всего? Я ведь сначала подумала поднять. Автоматически. Деньги упали, значит, нужно поднять. И только потом поняла, что они именно этого ждут. Чтобы я нагнулась, а кто-нибудь снял.

Помню пустой стакан на записи, звон мелочи. Смотрел тогда. Не весь ролик, несколько секунд. Закрыл, потому что было противно.

Очень удобно: мне хватило закрыть.

— Ты не подняла, — произношу.

— Это что-то меняет?

Нет. Она видит ответ раньше, чем я успеваю открыть рот.

— Я потом дома обувь снимала и всё смотрела на шнурки. Мне казалось, они сейчас засмеются. Дома, Данила. Где их вообще нет.

У меня сводит челюсть.

Мне нечего предложить ей за эти слова. Нечем отделаться.

И я впервые не предлагаю.

В комнате слышно, как на улице машина проезжает по гравию. Прежде я бы сразу узнал отцовский двигатель. Сейчас не уверен.

Вика тянется к своей сумке.

— Уже уходишь? — вырывается у меня, прежде чем успеваю прикусить язык.

Вика медленно убирает руку от сумки.

— Воду хотела достать, — отвечает, нахмурившись.

Она пьёт из маленькой бутылки. На крышке следы зубов. Раньше я отобрал бы бутылку, открутил, назвал бестолковой. Потом ещё ждал бы, чтобы улыбнулась.

Смотрю на следы зубов и думаю только одно: эти зубы были у меня на члене. Осторожно. Первый раз. Я тогда чуть не кончил ей на язык за минуту. Сейчас от этой памяти снова каменеет. Плед предатель.

— Тебе налить? — спрашивает.

— Я могу сам.

— Хорошо.

Беру кувшин. Рука работает, чёрт возьми. Всё получается: вода льётся в стакан, ни капли мимо. Но оттого, что я мысленно праздную такую ерунду при ней, становится тошно.

— Не надо приходить из-за денег, — говорю.

— Я услышала тебя ещё в начале.

— Просто потом окажется, что я должен быть благодарен за визиты.

Она закручивает крышку.

— А сейчас ты за что на меня злишься?

— Потому что ты сидишь и смотришь! — ору, сжимая край пледа.

Вика вздрагивает. Я вижу это и всё равно не могу остановиться.

— На меня теперь все смотрят. Как пересаживаюсь, сколько съел, выпил ли таблетки. Сегодня мужик поправлял мне штаны, потому что я не справился. Хочешь подробностей?

— Нет.

— А это теперь моя жизнь. Не прогулки с тобой, не поездки. Вот эта комната и люди, которым приходится…

Давлюсь воздухом. Колесо скрипит под ладонью.

И под пледом всё ещё стоит. Вот подробность, которую я ей не скажу: пока мужик поправлял штаны, я думал о её пизде. О том, как она кончала мне на пальцы. О том, что я всё ещё хочу её ебать, даже если ноги — мясо.

— Приходится помогать, — тихо говорит Вика.

— Не договаривай за меня.

Она замолкает.

Пообещай, что встану. Тогда хоть за вранье накричу. А она только смотрит мокрыми глазами.

— Ты испугалась, когда вошла.

— Да.

— Вот.

— Я боялась, что ты умереть мог. Потом увидела тебя и всё равно испугалась. Я не умею правильно на это смотреть, Данила.

— Так не смотри. Иди домой.

Вика медленно встаёт.

У меня внутри всё обрывается.

Вместе с обрывом — паника в паху, в груди, везде. Не уходи. Сядь. Дай потрогать хотя бы руку. Дай засунуть язык тебе в рот и проверить, что ты ещё моя, даже если я хуй знает чей.

— Мать просила тебя остаться? — спрашиваю зло. — Дежурить? Уговаривать меня есть?

— Нет.

— Не верю.

— Она попросила приехать. Я приехала. Ты сам разрешил войти.

— Ошибся, — бросаю, вцепившись в обод.

Она берёт куртку.

И я произношу, точно знаю, куда ударить:

— Мне не нужна ты.

Вика застывает, держа один рукав. Так же застывала тогда, у себя в коридоре, когда я говорил, что просто развлекался.

Врёт весь я. Нужна. До дрожи. До стояка, который не уходит, пока она в комнате. До мысли кончить ей на свитер, лишь бы оставить след. Нужна так, что сейчас от собственного рта тошнит.

Вика сглатывает, отводит глаза. Я узнаю этот взгляд, и меня мутит. Умею же. Все еще, блядь, умею.

Она продевает руку в рукав со второй попытки.

— Хорошо. Я уйду.

— Вика…

— Не надо кричать ещё раз. Я слышу.

Выговаривает ровно, прикусив губу. Знаю, как болят эти губы после поцелуев. Сейчас сам заставил ее кусать их до белизны.

Рву ноготь о плед. Ради неё отпускаю? Тогда почему задыхаюсь?

Но я просто не выдержал, что она увидела меня таким.

— Я не знаю, что дальше, — выговариваю.

Вика останавливается возле стула.

— Врачи тоже не знают, сколько восстановится. Они говорят про занятия, про то, что можно научиться. А я утром открываю глаза и сначала секунду не помню. Потом пытаюсь…

Провожу ладонью по лицу.

— Иногда лучше бы вообще не просыпаться.

Она бледнеет.

Мгновенно жалею, что сказал. Сейчас останется от страха, и я никогда не пойму, зачем приходит.

— Врач знает? — спрашивает Вика.

Киваю.

— Я разговариваю с ним. С другим тоже. Который по голове.

— С психиатром?

— Да. Можешь не смотреть так. Мне помогают.

Вика опускается обратно на стул, не снимая куртки.

— Это хорошо.

— Чего хорошего?

— Что ты сказал им.

Смотрю на её сцепленные руки. Ноготь большого пальца обломан почти до мяса.

— Я не хочу, чтобы ты меня спасала.

— Я не знаю, как это делать.

Поднимаю голову.

Она плачет беззвучно, даже не вытирает лицо.

Хочу лизнуть эту слезу. Хочу вжать её лицом себе в шею и кончить от одного запаха. Хочу, чтобы она осталась. Хочу умереть, если уйдёт. Каша.

— Я сама последние недели еле… — Не заканчивает. — Не могу обещать, что вытащу тебя. И не могу сидеть здесь, пока ты опять делаешь мне больно.

— Зачем тогда пришла?

— Потому что ты мне не чужой, идиот.

Последнее слово срывается. Она прижимает салфетку ко рту, отворачивается, а я сижу и не знаю, куда деть руки.

За дверью скрипит половица. Мать не входит.

— Не зови её, — прошу.

— Я не собиралась.

Молчим. Её дыхание выравнивается. Прикусываю щёку: сейчас опять ляпну, только бы не молчать.

— Ты можешь приходить… — начинаю и останавливаюсь.

Она ждёт.

— Не потому что должна.

— Я поняла. — Она перестаёт теребить рукав.

— И не обещай каждый день. Потом не придёшь, а я… — Смотрю на её сумку, уже не скрываясь.

Слова кончаются.

Я. Буду дрочить на дверь. Буду ждать десять часов как приговор. Буду ненавидеть кресло и любить тебя так, что сдохну.

Вика смотрит прямо мне в лицо.

— Могу завтра. Ненадолго. В десять мне удобно, потом у мамы дела.

Тянет сказать «нет». Просто чтобы последнее слово за мной осталось. Хватит уже.

— В десять нормально, — отвечаю.

Она кивает и встаёт.

— Если передумаешь, скажи маме. Я спрошу перед тем, как ехать.

— Ты меня разблокируешь?

Вика задерживает взгляд на телефоне.

— Пока нет.

Сжимается горло, но я киваю.

У двери она оборачивается:

— Расчёску поднять?

Смотрю вниз. Черная, зубцами вверх.

— Да. Пожалуйста.

Вика кладёт её на стол, рядом со стаканом. Не касается моего плеча. Не целует на прощание.

Хочу крикнуть: поцелуй. Хоть в щёку. Хоть в волосы. Дай мне кончить потом на эту точку. Молчу.

— До завтра.

— До завтра.

Её шаги удаляются по коридору. Слышен тихий голос матери, короткий ответ. Потом закрывается входная дверь.

Жду в тишине. Подтягиваю плед, хотя не холодно.

Стояк не спал. Тупой, злой, живой. Я зажимаю его ладонью через ткань и несколько секунд просто дышу, лбом в обод. Потом расстёгиваюсь. Дрочу быстро, грубо, без смазки, на её рот, на «идиот», на то, как прикусила губу у двери. Кончаю себе на живот тихо, с судорогой в плечах, с её именем в зубах.

Вытираюсь краем футболки. Смотрю на сперму и смеюсь без звука. Вот и весь Зверев. Инвалид с членом и запиской, которую она, наверное, до сих пор держит в ящике.

И закрываю лицо руками.

Зажимаю рот. Не хватало, чтобы за дверью услышали. Ладонь мокрая, дышать нечем, а я вспоминаю, как она сидела здесь. Обнял бы, хоть руку взял. Вместо этого наговорил. Подношу пальцы к носу, ищу её запах. Да откуда ему взяться-то, идиот.

На столе вибрирует телефон. Макс прислал знак вопроса.

Пишу, что можно вечером.

Потом стираю с экрана мокрый след и открываю часы.

До десяти ещё целая ночь.

Ночь, в которую я снова буду её ебать в своей башке и ненавидеть себя за то, что не попросил остаться.

Глава 21

В десять я стою перед знакомой дверью и жду ответа на стук.

Елена Петровна написала: Данила не передумал. Всю дорогу я придумывала, о чём буду говорить. Теперь в голове пусто.

— Входи.

Он у окна. Стул, на котором я сидела вчера, стоит рядом, но сам Данила смотрит во двор.

— Привет, — говорю, неловко придерживая сумку.

— Привет. — Он наконец поворачивается, но смотрит мне на плечо.

Сажусь. На столе стакан, телефон, расчёска. Плед ровный, волосы влажные. Отвожу глаза, пока не поймал взгляд.

Мокрые волосы. Шея. Хочу смотреть и не смотрю. Под курткой сразу тепло.

— Я до одиннадцати, — говорю. — Потом с мамой поедем.

— Можешь и раньше.

Куртку я пока не сняла. Сцепляю пальцы на молнии.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он долго смотрит на меня.

— Нет.

Расстёгиваю куртку.

Первые двадцать минут не знаем, куда девать паузы. Рассказываю про мамины ботинки: неудобные, зато красивые, ни за что не переубедишь. Данила спрашивает, что я сделала. Признаюсь, что просто взяла ей другие с собой.

Он кивает.

Тянет спросить, как спал. Прикусываю язык. Достаю книгу, которую сунула в сумку перед выходом.

— Это для кого? — спрашивает он.

— Для меня. Не знала, захочешь ли разговаривать.

— И будешь сидеть здесь, читать про себя?

— Могу вслух.

Смотрит на обложку.

— Булгаков?

— Другого под рукой не было.

— Врёшь. Ты выбирала.

Я у полки полчаса простояла, пока выбрала. Теперь делаю вид, что взяла первую попавшуюся. Данила смотрит, приходится спрятаться за обложкой. Хотелось, чтобы мы снова о книжке спорили.

— Будешь слушать?

— Давай.

Читаю первые страницы «Мастера и Маргариты». Голос сначала чужой, слишком старательный. Потом перестаю следить за каждым вдохом.

Слушает. Смотрит на рот, когда я читаю. Чувствую взгляд губами. Сбиваюсь на «Маргарите» и делаю вид, что страница трудная.

Без пяти одиннадцать закрываю книгу.

— Уже?

— Я говорила, что ненадолго.

— Помню.

Он смотрит на обложку, и я оставляю её на столе.

У выхода Елена Петровна предлагает машину. Отказываюсь: автобус скоро, до остановки близко. На улице обнаруживаю, что всё это время сжимала в кармане ключи.

Лене пишу первой. Она отвечает почти сразу:

«Как ты?»

Не «как он».

От этого хочется заплакать сильнее, чем за весь час в комнате.

На второй день наших утренних встреч Данила встречает меня недовольным взглядом.

— Ты страницу не заложила.

— А ты дальше читал?

— Прикинул, сколько еще терпеть, блядь.

На столе лежит полоска бумаги. Закладку он сделал сам.

Я улыбаюсь. Он замечает и отводит глаза.

Сегодня могу остаться до обеда: маму сопровождает соседка, вечером у меня уборка. Рассказываю об этом, пока устраиваюсь на стуле. Данила хмурится при слове «уборка», но ничего не предлагает.

Это молчание мне нравится больше предложения денег.

Через полчаса из коридора доносится его фамилия. Мужской голос спрашивает Елену Петровну, где оставить бумаги. Данила резко оборачивается.

— Отец?

— Не знаю, — отвечаю, опустив книгу на колени.

Он не слушает следующую страницу. Я останавливаюсь.

— Продолжай, — говорит.

Продолжаю. Через несколько минут он перебивает:

— Ты это уже читала.

— А ты не слушал.

— Теперь слушаю.

Когда приносят обед, я тянусь убрать книгу с края стола. Данила одновременно протягивает руку к подносу, и наши пальцы сталкиваются.

Он касается костяшками моего пальца. По руке будто током — оба отдергиваемся. Я цепляю книгу, едва не роняю. Данила смотрит в тарелку.

Костяшки. Те самые. Губы помнят соль. Жар идёт от пальца вверх по запястью и вниз в живот. Свожу колени под стулом. Прячу ладонь.

— Я сам, — бросает он.

— Я книгу забирала.

Он смотрит на мою ладонь, потом на поднос.

— Понял. Извини.

Он трет большим пальцем обод кресла. У меня все еще покалывает ладонь. Прячу ее за книгой.

Отхожу к окну, пока он устраивается. Он ест сам. Он замечает мое молчание. Поднимаю книгу:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Читать за едой неприлично?

— Вслух особенно. Можно подавиться.

— Боишься Булгакова? — спрашиваю, пряча улыбку за страницей.

— Твоего. Актерка имба, Семенова.

Я смеюсь. Он тоже, совсем коротко. Потом морщится, и я пугаюсь, но он сразу показывает ладонью: всё нормально.

На третий день я едва не разворачиваюсь у калитки.

У дороги стоит парень с телефоном. Сначала не узнаю его. Потом вспоминаю: был возле столовой, когда Марина собирала мелочь в стакан.

Он тоже узнаёт меня.

— Семенова? Ты теперь тут работаешь?

Опускает телефон, но не убирает.

Я прохожу мимо.

— Сиделка на максималках? — бросает вслед.

Охранник выходит из будки. Парень отворачивается, делает вид, что разговаривает по телефону.

Меня пропускают. За воротами я останавливаюсь и смотрю на собственные руки. Они дрожат так, что ключи стучат о пряжку сумки.

Можно вернуться домой. Данила подумает, что случилось что-то с мамой. Елена Петровна предложит чай. Никому не придётся рассказывать.

Вместо этого набираю Лену.

— Он снимал? — спрашивает она.

— Не знаю. Телефон держал.

— Не возвращайся к нему. Запомни время. Я на связи.

Данила сразу замечает, что со мной что-то не так.

Сначала говорю, что замёрзла. Он смотрит на мои руки, и я устаю врать.

Рассказываю.

В глазах Данилы темнеет. Ободы скрипят под ладонями, кресло дергается вперед. Замираю: сейчас начнется.

— Что за уебок?

— Имени не знаю, — отвечаю, стискивая ключи.

— Покажешь на фотографии?

— А потом?

Он открывает рот, закрывает.

Я жду.

— Потом спросим охрану, что они видели. Если есть запись, сохраним. Ты решишь, куда отправлять.

Смотрю на него, не веря, что он остановился сам.

— Без твоего отца, — говорю.

— Без него.

Чуть позже охранник подтверждает время, обещает передать просьбу ответственному за камеры. Я записываю его имя. Данила остаётся рядом, но не отвечает вместо меня.

После разговора мне всё ещё страшно.

Оба ждем, что станет легче.

Но мы просто возвращаемся к книге.

Нахожу парня у ворот на старой фотографии потока, с краю стоит. Куратору надо её отправить, а я смотрю, как он лыбится. Захлопываю ноутбук. Иду мыть чашку.

Потом возвращаюсь.

Ночью приходит сообщение с незнакомого номера. Фотографии нет. Только вопрос: «Сколько стоит сиделка с дополнительными услугами?»

Я читаю его дважды. В первый раз не понимаю, почему опять. Во второй понимаю слишком хорошо.

Отправляю куратору сообщение и фотографию. Убираю чат подальше, чтобы не открывать случайно. Данила этого не увидит. Завтра спросит, как спала, а я, если перешлю, не смогу нормально ему ответить. Опять заплачу.

Мама замечает, что я перестала есть.

— Снова они?

Киваю.

Она садится напротив, передвигает ко мне тарелку, но не уговаривает.

— Ты хочешь туда ходить?

— К Даниле?

— Да.

— Хочу. Наверное, это глупо, — опускаю глаза на тарелку.

— Я спросила не поэтому.

У неё на запястье след от манжеты тонометра. Смотрю туда, чтобы не видеть лицо.

— Ты не должна за меня рассчитываться, — говорит мама.

— Я знаю.

— Тогда посмотри на меня и скажи ещё раз.

Поднимаю глаза.

— Я знаю, мам.

Она накрывает мою ладонь. Мне хочется, чтобы сейчас запретила. Решила вместо меня, кто он такой и что делать дальше.

Но мама только спрашивает, допить ли мне чай.

Куратор спрашивает, он ли написал. Отвечаю: «Не знаю». Номер чужой, доказательств нет. Кручу в руках чашку, цепляю пальцем щербинку. Могла бы назвать его, очень хочется назвать. Смотрю на отправленный ответ.

На четвёртый день я приезжаю позже, к двум. У мамы утром приём, Даниле накануне передала через Елену Петровну.

В комнате уже Константин Павлович, специалист по реабилитации. Невысокий седой мужчина поправляет что-то возле кровати.

— Я подожду снаружи, — говорю.

Данила смотрит на него, потом на меня.

— Можешь остаться.

— Точно?

Кивает.

Ставлю стул, куда показывают. Сижу рядом, удерживая руки на коленях. Константин Павлович спокойно объясняет, что они делают, и спрашивает самого Данилу, когда нужна пауза.

Один раз тот злится:

— Да не получается, блядь!

— Вижу. Отдохнём и разберём, что мешает.

Данила выдыхает сквозь зубы, вытирает потный лоб. Потом тянет ко мне руку. Вкладываю свою.

Пальцы сцепляются с моими, крепко, до боли. По руке идет дрожь. Данила закрывает глаза, держится, и я не шевелюсь.

Его ладонь горячая, мокрая. Пульс бьёт мне в пальцы. Хочу поднести эту руку к губам. Сижу и держу. Между нами врач и вся эта комната, а тело всё равно отвечает так, будто мы одни.

После занятия мы молчим. Он устал, я боюсь сказать что-нибудь глупое вроде «зато сегодня лучше».

— Больно сжал? — спрашивает наконец.

— Немного, — признаюсь, шевеля затёкшими пальцами.

Сразу отпускает.

— Надо было сказать.

Я смотрю на следы его пальцев.

Красные полукруги. Хочу оставить. Хочу, чтобы остались до дома.

— Надо было.

Он не просит остаться дольше. Сам напоминает, что я собиралась забрать мамины результаты.

Дома я впервые за несколько дней засыпаю до полуночи.

На пятый день не еду.

Утром меняют время оплаченной уборки, а вечером обещала помочь маме с документами. Пишу Елене Петровне заранее и полчаса смотрю в телефон.

Ответ: передала, все хорошо.

Я всё равно чувствую себя виноватой.

Лена называет меня дурой, потом извиняется. Я говорю, что заслужила. Она сердится уже по-настоящему:

— Нет. Просто у тебя тоже есть жизнь.

На шестой день Данила спрашивает, тяжёлая ли была работа.

— Обычная.

— Спина болит?

Пожимаю плечами.

Он придвигает ко мне подушку со свободного стула. Я беру. Ни упрёка за вчера, ни намёка на то, как ждал.

Прижимаю подушку к спине. Смотрю на его руку, только что подавшую ее. Тянет коснуться, погладить запястье. Отвожу глаза, но щеки уже горят.

Читаем понемногу. До конца романа далеко. Данила заявляет, что следующим выберет сам, иначе я принесу Достоевского и окончательно испорчу ему настроение.

— Принесу, — обещаю.

— Не сомневался.

Когда звонит врач, оставляю Данилу разговаривать. Из коридора слышно: опять ночью просыпался. Прислоняюсь к стене и жду, невольно слушая, хотя неловко. Хорошо, что рассказал хотя бы врачу. Передо мной бы ещё держался, знаю его.

Перед уходом он спрашивает про куратора.

— Ответила. Новое сообщение тоже приобщат. По поводу группы и пропущенных занятий обещали отдельный ответ.

— Это слишком долго, — Данила раздражённо трёт лоб.

— Да.

— Я могу сам написать, что ты здесь не работаешь.

Представляю своё имя в его сообщении. Подтверждение, что бываю в этом доме. Новые вопросы: а зачем, а кем, а как часто?

— Не хочу.

Данила откидывается в кресле. Несколько секунд смотрит в сторону, потом кивает.

— Хорошо.

Жду привычной колкости.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Думаешь, всё равно напишу?

Молчу.

Он опускает глаза.

— Не напишу.

В автобусе проверяю телефон. Стыдно за подозрительность, но листаю снова. Ни упоминаний, ни сообщений от него.

Дома мама просит разобрать покупки. Пока раскладываю их, приходит фотография страницы учебника от Лены. Снизу приписка: «Вот это завтра разбираем вместе».

Ошибку нахожу в условии: сама неправильно переписала. Переделываю, и дальше получается, только в конспект заглядываю. Час так проходит. Замечаю, когда тянусь за телефоном, — совсем про него забыла.

На седьмой день он просит задержаться после чтения.

Книга остаётся раскрытой у меня на коленях.

— Я должен сказать про тот вечер. Когда принёс условия отца.

Пальцы немеют раньше, чем успеваю ответить.

— Говори.

— Он запретил мне приближаться к тебе. Обещал сделать хуже, если не послушаюсь. Я решил, что надо тебя оттолкнуть.

Смотрю на строчки. Буквы расплываются.

— Оттолкнуть можно было иначе.

— Да.

— Ты говорил про мою маму, — произношу с трудом, не поднимая головы.

— Знаю.

— Нет. Дослушай. Я потом сидела возле её кровати и думала, что должна вернуться, сказать всё, что вы хотите. Потому что иначе виновата буду я.

Данила опускает голову.

— Я специально сказал так. Чтобы согласилась. Это не было защитой.

У меня дрожат губы.

— А после той ночи? Когда я попросила разбудить?

Он смотрит на книгу.

— Испугался разговора. Ушёл. Написал гадость, чтобы ты не ждала.

— Я ждала.

Он зажмуривается.

— Знаю.

— Нет, этого ты тоже не знаешь.

Тишина становится такой плотной, что слышно, как я цепляю ногтем бумагу.

— Тогда расскажи, — просит он.

С записки перескакиваю на ванную: зачем я туда заглядывала, если уже видела, что обуви нет? Данила молчит. Рассказываю и про сообщение маме. Пальцы дрожали, набирала с ошибками, пришлось стереть и написать заново.

Данила слушает. Не касается меня, не перебивает признаниями.

— Прости, — говорит, когда я заканчиваю. — За первый снимок. За записи. За то, что позволял им смеяться. За мать. За каждое возвращение, после которого делал хуже.

Я закрываю книгу.

— Мне хочется тебе поверить.

— А получается?

— Иногда.

Он кивает.

— Я люблю тебя, Вика.

Опять. Страшно.

Слово снова садится ниже груди. Тёплое. Больное. Губы сами отвечают раньше головы.

— Ты уже говорил.

— Помню.

— И я люблю. Но мне от этого не перестало быть больно.

Взгляд у него меняется. Он тянется ко мне и останавливает руку над подлокотником.

Я сама накрываю её ладонью.

Кожа к коже. Пульс. Жар в ладонь и дальше. Не убираю.

Не знаю, сколько мы так сидим. Потом наклоняюсь ближе. Он смотрит на мои губы, но ждёт. Последние сантиметры преодолеваю сама.

Целую его, неловко задев носом. Данила выдыхает мне в губы, я чувствую дрожь его руки. Еще секунду держусь за плечо: под пальцами тепло, напряженная мышца. В животе все переворачивается.

Рот знакомый и новый сразу. Соль. Осторожность. Он не углубляет, пока я сама не приоткрываю губы. Тогда отвечает — коротко, голодно, и сразу сдерживается. Колени слабеют на стуле. Хочу ещё. Отстраняюсь, он сразу отпускает.

— Не обещай, что теперь всё будет хорошо, — прошу.

— Не буду.

Он держит мою руку осторожно. И мне впервые хочется остаться без попытки объяснить себе, зачем.

Елена Петровна зовёт на ужин. Я успеваю кивнуть, прежде чем узнаю, что Пётр Зверев тоже дома.

Данила замечает.

— Можем здесь поесть.

Смотрю в сторону коридора.

— Нет. Я хочу услышать, что он скажет.

За столом те же приборы, салфетки. Пётр Зверев во главе. Смотрю на его руки, вспоминаю мамино имя на листе.

Данила сидит сбоку от меня. Убирает локоть, когда я задеваю его, и тихо спрашивает, удобно ли. Киваю, хотя нет.

Елена Петровна предлагает салат. Благодарю. Все старательно занимаются тарелками, как будто можно переждать неловкость и перейти к обычному семейному вечеру.

Под столом касаюсь Данилиных пальцев. Он не сразу отвечает. Потом осторожно берёт мою руку, оставляя мне возможность убрать её.

Большой палец гладит костяшку. Тихо. Скрыто. Тепло поднимается по руке. Свожу колени и оставляю ладонь в его.

Пётр Зверев первым нарушает молчание:

— Виктория, я должен извиниться.

Кладу вилку.

— За что именно?

Он смотрит на жену, но она молчит.

— За давление. За программу вашей матери. Я не имел права использовать её состояние.

— И университет, — добавляю.

— И университет.

Ему трудно произносить это перед сыном. Я вижу. Мне от этого не легче.

— Я чуть не потерял Данилу, — говорит он. — Только тогда понял…

— Я взял машину, — перебивает Данила. — Не сваливай мою аварию на Вику. И не объясняй ею, почему ей было нельзя угрожать.

Отец сжимает салфетку.

Жду привычного приказа замолчать.

Его нет.

— Вы правы, — произносит Пётр Зверев, глядя на меня.

Я могла бы закончить здесь. Поблагодарить за ужин, уйти. Но Данила рядом, а три картинки, которые Данила показал ночью на моей кухне, снова стоят перед глазами.

— Те скриншоты, про журналиста. Их вы дали Даниле? — спрашиваю, чувствуя, как леденеют пальцы.

Данила поворачивается ко мне.

Елена Петровна перестаёт двигаться.

— Он, — отвечает Данила, глядя на отца. — Я спрашивал тебя после приёма. Ты опять не ответил.

Пётр Зверев смотрит в тарелку.

— Сейчас не время.

— А когда?

Мой голос звучит громче, чем хотелось.

— Вика их не писала? — спрашивает Данила.

Отец не отвечает.

Стул подо мной становится неудобным, хочется встать. Но я остаюсь.

— Я никому не продавала рассказ о вашей семье. Если вы собираетесь извиняться, скажите, что показали ему.

Елена Петровна тихо ставит стакан.

— Петя. Ответь.

Он проводит рукой по лицу. Впервые за ужин не подбирает красивых слов.

— Переписка была поддельной.

Данила отпускает мою руку.

Холодно сразу. Пусто. Пальцы помнят его тепло и не находят.

Я слышу собственный вдох. Два года назад я обнимала избитого мальчика и звала на помощь. Всё это время он думал, что я торговалась о цене.

— Ты знал? — спрашивает Данила.

Отец кивает.

— Зачем? — Данила говорит негромко. — Ты видел, что я с ней делал.

— Хотел прекратить ваши отношения.

Я смотрю на Петра Зверева. Ни слова о том, что тогда мне тоже было страшно. Что я сидела возле его сына на полу и не знала, дышит ли он.

— Вы мне телефон вернули, — вспоминаю. — А до этого его забрали ваши люди.

Он молчит.

— Я скорую ему вызвала. Думала, он сейчас умрёт. А вы сделали из меня… — Не хватает воздуха. — Что я вам сделала?

Отец открывает рот. Не хочу слышать.

— Вика, — произносит Данила.

Поворачиваюсь к нему.

— Он тебе соврал. Но унижал меня ты.

Данила отводит глаза. Мне хочется забрать последние слова, потому что ему больно. Вместо этого крепче сжимаю край деревянного стола.

Я отодвигаю тарелку.

На вилке остался салат, проглотить не могу. Пётр Зверев поправляет салфетку; смотрю на его пальцы и думаю, что он теперь встанет из-за стола. А мне что делать со всем, что услышала?

Губы ещё помнят поцелуй. Рука ещё помнит его пальцы. И всё равно нужно уйти.

— Мне нужно домой, — говорю.

Данила не удерживает.

В прихожей Елена Петровна подаёт куртку. Я беру её сама, благодарю и выхожу на крыльцо.

Данила просит мать оставить их. Хочется вернуться, удержать от ссоры. Пусть сами. Спускаюсь с крыльца.

Разглаживаю закладку, машинально убранную в карман. На обороте Данилиным почерком номер страницы.

Губы помнят поцелуй, а от ужина ком в горле.

Я прячу закладку обратно.

Телефон в руке светится открытым диалогом с Леной.

Пишу: «Можешь поговорить?»

На этот раз не добавляю, что всё хорошо.

На остановке прижимаю закладку к губам — глупо, коротко — и убираю. Автобус ещё не видно. Щеки горят от холода и от него сразу.

Глава 22

Отец берёт стакан. Сейчас допьёт, скажет, что устал, пойдёт спать. Знаю, как поднимется, придерживая стул. После сказанного Вике он ещё сможет уснуть.

Как в тот вечер два года назад.

— Кто сделал переписку?

— Данила, мы оба сейчас…

— Кто?

Он ставит стакан.

— Это неважно.

— Для тебя, блядь, — говорю, не узнавая собственного голоса.

Мать стоит у двери. Я попросил оставить нас, но она не ушла далеко. Раньше меня это взбесило бы. Сейчас рад, что слышит.

— Я хотел убрать её из твоей жизни, — говорит отец. — Ты лежал в больнице, уже вмешалась полиция. Нужно было остановить скандал.

— И ты решил, что виновата девчонка, которая вызвала скорую?

— Я виноват. Сказал уже.

Сказал уже.

Будто закрыл вопрос.

Во рту пересыхает. Я так сжимаю зубы, что отдаёт в скулах, а пальцы уже немеют.

— Покажи телефон, — произношу.

— Что?

— Свой. Разблокируй и дай мне. Я посмотрю, что там у тебя.

Он сразу меняется в лице.

— Не переходи границы.

Смеюсь. Выходит мерзко, с хрипом.

— У тебя они есть, да?

Мать заходит в столовую.

— Петя, выйди.

Он смотрит на неё так, словно услышал это впервые. Она повторяет. Отец отбрасывает салфетку, уходит, и я остаюсь перед недоеденным ужином.

Вика сказала: «Унижал меня ты».

Хочу возразить ей сейчас, когда не слышит. Объяснить, что поверил. Что мне было девятнадцать, я ненавидел этот дом и думал, будто она предала единственное, чего отец ещё не отобрал.

Но мне было двадцать один, когда я рассылал записи её унижения.

Когда трахал её и утром называл шлюхой. Когда стоял с камнем от её слёз в подъезде.

Мать убирает тарелку. Не гладит по голове.

— Позвать кого-нибудь помочь тебе вернуться в комнату?

— Сам.

Отъезжаю от стола. Не попадаю в поворот, задеваю ножку стула. Мать молча отодвигает его, и от этой осторожности хочется разбить всё вокруг.

До комнаты добираюсь сам.

Телефон лежит там, где оставил. Викино имя вверху старого диалога. Можно написать. Сообщение не дойдёт, но можно выбрать другой номер. Мамин телефон лежит на кухне.

Сижу и смотрю на экран, пока он не гаснет.

Думаю о её рте за ужином. О пальцах под столом. Стояк в кресле после признания отца — отдельный вид наказания.

Утром Вика не приезжает.

Мать передаёт, что ей нужен день. Я спрашиваю, только ли день. Мать отвечает, что не знает.

Расчёска летит в стену.

На этот раз попадаю.

Константин Павлович приходит в два. Говорю, что заниматься не буду.

— Что-то болит?

— Всё.

Он придвигает стул, спрашивает подробнее. Я отвечаю грубо. Он выслушивает и предлагает начать с того, что сегодня посильно.

Хочется послать его нахуй следом за отцом. Пусть все наконец поймут, как мне плохо.

Потом смотрю на расчёску у плинтуса.

— Давайте, — говорю.

Ни хрена не получается. Я устаю раньше обычного, злюсь, требую попробовать ещё раз. Константин Павлович останавливает меня, когда начинаю торопиться.

Вики нет. Некому увидеть, что я стараюсь.

Некому смотреть на рот, пока читает. Некому держать руку, когда злюсь. Член помнит её ладонь лучше, чем нога — пол.

Занятие всё равно заканчиваю.

Вечером приезжает Макс. Садится на стул, где позавчера сидела Вика, и спрашивает, что случилось.

Рассказываю про сообщения.

Он долго молчит.

— Охренеть, — говорит наконец.

Жду, что добавит что-нибудь про отца. Он вместо этого спрашивает:

— Ты с ней поговорил?

— Она ушла.

— А ты? — Макс резко подаётся вперёд.

— Я в кресле, Макс. За ней не побегал.

Он смотрит мне в лицо.

— Я спросил, что ты сказал.

Опускаю глаза.

Макс не утешает. Приносит воды, ставит возле руки. Раньше я решил бы, что демонстративно жалеет. Сейчас беру стакан и пью.

— Алексу не рассказывай, — прошу, крутя стакан в ладонях.

— Не собирался, — Макс отводит глаза.

Потом Макс говорит, что Андрей опять обсуждал Вику. Уже не в общем чате, в компании после пар. Назвал её моей бесплатной сиделкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стакан стукается о стол.

В голове сразу её колени. Её рот. Слово «сиделка» рядом с этим — хочу выбить Андрею зубы.

— И что, вы посмеялись? — спрашиваю, чувствуя, как стучит в висках.

Макс стискивает челюсть.

— Я сказал ему заткнуться.

— Молодец.

Он встаёт так резко, что стул скрипит.

— Хочешь, я сейчас уйду и приведу сюда Андрея? Будет стоять, пока ты орёшь? Тебе это поможет?

Молчу.

— Да ржал я с тобой, было, — Макс упирается локтями в колени. — И разгребаю. Только какого хуя мне теперь за Андрея отвечать? За Алекса? Ты звал, Даня, сам разговаривай.

Кулаки сводит: сейчас бы врезать ему. За «ты звал». За то, что стоит и может выйти, когда захочет.

А потом уши обжигает от стыда.

— Сядь, — говорю. — Не уходи.

Макс садится.

Макс замечает на экране входящее сообщение и отворачивается.

Алекс.

«Ты чего пропал? Всё ещё дуешься?»

Алекс записывает на улице, половину слов задувает. Переживают там, собраться хочет, ко мне приехать. Под конец спрашивает, пустит ли «главная медсестра», про свидания между процедурами шутит. Серьёзно, до сих пор смешно?

Макс тянется остановить запись. Я отодвигаю телефон.

Дослушиваю.

Пишу про его девушку и стираю. Хотел, чтобы отъебался. А дальше? Встретит Вику в универе и снова начнёт про медсестру, я поддержал. Она и у калитки руки прятала.

Пишу: «Она тебе не медсестра».

Ответ приходит сразу.

«Ой, всё. Даже пошутить нельзя».

Смотрю на ответ. Можно отшутиться, показать, что я нормальный, всё ещё понимаю приколы. Наклоняю телефон к себе, хотя он и не пытается прочитать.

Набираю: «Не приходи».

«Серьёзно из-за неё?»

Курсор мигает. Я стираю длинную фразу, которую начал. Отправляю только: «Из-за тебя».

Блокирую.

Потом всё равно лезу в старые фотографии. Ночами играли, жаловались друг другу на баб, сколько всего. Что теперь вычёркивать? Злюсь, смотрю, всё равно назад не добавляю.

— Он раньше тоже так говорил, — произношу.

Макс кивает.

— Да.

— А я смеялся.

Он не отвечает.

Ну скажи, что не один я. Все же ржали. Макс молчит, ничего не добьёшься. Сам понимаю, почему.

Я откладываю телефон. На столе остаётся мокрый круг от стакана. Тру его большим пальцем, пока Макс не протягивает салфетку.

Макс наконец вытаскивает ноутбук, просит помочь с заданием. Узнаю, Вика это объясняла. Только мне интереснее было разглядывать её колени под столом, придумывать, чем смутить. Мог бы послушать, сейчас бы пригодилось. Разворачиваю экран.

Открываю учебник.

На следующий день мать стучит перед завтраком.

— Вика спрашивает, можно ли после обеда.

Я отвечаю слишком быстро.

— Да.

Потом весь день думаю, что она услышит в этом «да». Как легко я сдался. Насколько нужен мне её визит.

Когда приходит, едва здороваюсь.

Она садится на прежний стул. Куртку снимает, сумку оставляет возле ног. Я разглядываю шов на её рукаве и не знаю, с чего начать.

Под свитером грудь. Смотрю на шов, чтобы не смотреть туда. Член всё равно поднимается. Кресло не спрячет, если она опустит глаза.

— Как ты? — спрашивает.

— Отец признался. Ничего нового не сказал.

— Я спросила про тебя.

Поднимаю голову.

— Хреново.

— Мне тоже.

Она не улыбается. И почему-то именно это даёт мне возможность говорить.

— Я хотел всю вину на него свалить. Сразу, как ты ушла. Думал: если бы не он, я бы…

Запинаюсь.

— Что?

— Не знаю. Я ведь даже не спросил тебя тогда.

Вика смотрит на свои руки.

— А потом сразу обвинял. Когда наконец показал скриншоты, я сказала, что они чужие. Ты снова ушёл. — Вика стискивает пальцы.

— Помню.

— Я пыталась угадать, что сделала. Два года.

Сжимаю ладони между коленями. Хочу попросить прощения ещё раз, но сейчас это будет просьба прекратить разговор.

— Расскажи, — говорю.

Она рассказывает недолго. Самое страшное помещается в нескольких фразах: считала себя виноватой, перебирала сказанное, боялась, что неправильно объяснила что-то врачам.

— Я тебя спасать позвала, — заканчивает. — А ты смотрел потом так, будто я тебя продала.

Я киваю. Не потому что согласен закончить. Потому что иначе начну оправдываться.

Она берёт книгу со стола, но не открывает.

— Сегодня не хочется читать.

— Не надо.

Сидим рядом. Я спрашиваю про её мать. Вика говорит, что та снова ругается из-за соли в еде, но до ближайшего магазина уже дошла с ней и не попросила повернуть обратно.

— Хочет тебя увидеть, — добавляет.

— Зачем?

— Сама скажет.

Думаю про лестницу в их доме. Про чужие взгляды. Про то, как буду сидеть перед женщиной, чьим лечением угрожал.

— Не сейчас, — говорю.

— Хорошо.

Она не торгуется. Облегчение такое сильное, что мне становится неловко.

Когда она собирается уходить, телефон у неё выпадает из кармана на стул. Экран загорается, я успеваю увидеть уведомление от Лены.

Отвожу взгляд.

Вика поднимает телефон, задерживает в руках.

— Можешь написать мне вечером, — говорит.

— Ты разблокировала?

Кивает.

Ну подумаешь, разблокировала, а я улыбаюсь как идиот. Тянет вскочить навстречу, и от этого дёргаюсь в кресле.

Мне и есть двадцать один.

Просто вскочить не могу.

Хочу поцеловать её за это «можешь написать». Хочу затащить на колени — и не могу даже встать. Злость и стояк вместе. Сжимаю подлокотники.

— Что написать? — спрашиваю, сжав ладони, чтобы не потянуться к ней.

Она смотрит на меня с удивлением. Потом улыбается, впервые за весь визит.

— Что хочешь. Только не спрашивай через каждую минуту, где я.

— Я так делал?

Улыбка исчезает.

Делал, конечно. Стоило ей пропасть из сети, начинал спрашивать. Она объясняла, где была, а я ещё мог придраться. От стыда отвожу глаза.

— Не буду, — говорю.

Дочитал до закладки, пишу вечером. За сорок минут без ответа успеваю проверить связь и решить, что обиделась. Потом приходит сообщение: с мамой была, сейчас дома.

Все сорок минут я держу телефон рядом.

Но второго сообщения не отправляю.

Потом она присылает фотографию кастрюли. Мама сварила слишком много супа и предлагает передать.

В углу фотографии знакомая чашка, у плиты. Рассматриваю кухню: они там ужинают, а мне суп предложили. Надо бы написать, я чего завис, она ответа ждёт.

Пишу, что суп буду.

И добавляю спасибо.

На десятый день наших утренних встреч я чувствую прикосновение к стопе.

Сначала думаю, что придумал.

Вижу, как Константин Павлович поправляет что-то у стопы, и вдруг чувствую давление. Слабое, незнакомое. Замираю. Может, показалось, пока смотрел на руку?

— Подождите.

Он останавливается.

— Что такое?

Я пытаюсь объяснить. Голос срывается, приходится повторить. Вика поднимается со стула, но остаётся на месте.

Он просит отвернуться и повторяет проверку. Ошибаюсь. Каждый неправильный ответ бесит: я же только что чувствовал, куда теперь делось? Пытаюсь угадать по его движениям.

— Не угадывай, — говорит он. — Если не чувствуешь, так и скажи.

Один раз чувствую. Потом ничего. Потом снова.

Смотрю на Вику. У неё дрожат губы.

— Это правда? — спрашиваю у него.

— Похоже, есть изменение. Нужно, чтобы тебя осмотрел врач.

— Я смогу ходить?

Он не отвечает сразу.

— Сегодня этого не узнаем.

Ещё бы он сказал, когда узнаем. Жду продолжения. Он молчит.

Вика подходит ближе.

— Можно? — спрашивает тихо.

Притягиваю её сам. Вика обнимает за плечи, щекой утыкается в меня. Шевелится, и я ослабляю руки. Слишком крепко схватил, даже не заметил.

Грудью упирается в плечо. Пахнет её шампунем. Член поднимается сразу, жёстко, стыдно — врач ещё в комнате. Держу её за спину и думаю о стопе, чтобы не думать о бёдрах.

— Почувствовал, — говорю ей в волосы.

— Слышала.

Смеётся сквозь слёзы, вытирает щёку у моего плеча. Закрываю глаза, прижимаюсь к её волосам. Ничего сейчас не спрашивайте.

На следующий день врач подтверждает: чувствительность на маленьком участке изменилась. Про занятия слушаю внимательно. Вдруг теперь скажет больше?

Я снова спрашиваю про ходьбу.

Ответ не становится определённее.

Мать плачет за дверью, когда врач уходит. Отец заглядывает поздравить с хорошей новостью. Киваю, смотрю на ногу. Он ещё стоит, потом тоже уходит.

Нога не шевелится.

Смотрю на неё, пока в висках не начинает ломить.

А если дальше ничего? Уже всем рассказал. Теперь боюсь даже пошевелиться, чтобы это чувство не пропало.

Вика замечает, как я замолчал.

— Хочешь побыть один?

— Нет, — выдыхаю, поймав её за рукав.

Она остаётся. Читает пару страниц. Я перебиваю, спорю с её объяснением поступка героя, она сердится и предлагает мне самому дочитать.

Беру книгу.

Теперь читаю я. На длинной фразе спотыкаюсь, возвращаюсь к началу, раздражённо выдыхаю. Вика подносит чашку ко рту и ждёт, не подсказывая. Поэтому терпеливо пробую ещё раз, уже помедленнее.

Смотрю, как чашка касается её губ, и сбиваюсь снова. Хочу быть этой чашкой. Читаю дальше.

— Я хочу с тобой выйти куда-нибудь, — говорю позже.

— Куда?

Теряюсь. Думал, начнёт успокаивать, обещать, что скоро встану.

— Не знаю. Не здесь сидеть.

— Во двор можно.

Смотрю на окно. За ним дорожка, мокрые кусты, ворота.

Там видят.

— Потом.

Вика кивает.

— Я не тороплю.

Тогда почему шея горит, как после пощёчины?

Вечером сам прошу Макса приехать. Не потому, что случилось плохое. Хочу кому-нибудь рассказать про стопу ещё раз.

Он слушает и улыбается. Потом спрашивает, можно ли пожать мне руку или я сейчас начну орать про жалость.

— Пошёл нахуй, — говорю, не сдержав улыбки, и протягиваю ладонь.

Мы смеёмся. Смеяться оказывается можно и над тем, что произошло со мной, если я тоже хочу. Если никто не достаёт телефон раньше, чем спросит.

Макс возвращает зарядку и футболку. Пахнет его домом, той неделей до аварии. Не отдаю футболку в стирку.

— Про машину помню, — говорю.

Он садится.

— Я знаю.

— Сейчас ничего не могу отдать.

— Сейчас не прошу.

Расправляю футболку. Неделя у Макса тогда казалась дном. Злость на отца, поиски работы, Викино молчание. Я ещё не знал, как скучать по тому времени.

— Спасибо, что приезжаешь.

Макс смотрит на меня, потом отворачивается.

— Не начинай, Зверь.

— Сам не начинай.

Выбираю знакомый фильм. Хочется знать хотя бы про этот вечер, чем закончится.

На следующий день отец приходит вместе с матерью. Вика собирается уходить, застёгивает сумку. Отец просит её задержаться.

Она сразу настораживается.

— По поводу университета, — начинает он. — Я могу решить вопрос с группой и пропусками. Или оплатить перевод, если вам неприятно туда ходить.

Вика перестаёт застёгивать молнию.

— Я вас не просила.

— Понимаю. Это благодарность за Данилу.

— Пап, — говорю.

Он поднимает ладонь, не глядя на меня.

Знакомое движение. Сейчас старшие договорятся, а я посижу.

— Опусти руку.

Мать смотрит на меня. Отец медленно поворачивается.

— Я разговариваю с Викторией.

— Тогда слушай, что она отвечает.

Он замолкает.

Вика стоит возле стула, бледная, с сумкой в руках.

— Я не работаю у вашего сына. Не надо платить за то, что я к нему прихожу.

— Я не это имел в виду.

— А я именно это услышала.

Елена Петровна касается его локтя.

— Петя, хватит.

На несколько секунд всё замирает. Отец смотрит на меня, будто ещё можно попросить поддержки.

— Не звони никому за неё, — говорю.

Он уходит первым.

Мать тихо извиняется и закрывает дверь.

Вика опускается на стул.

— Меня трясёт, — произносит, разглядывая руки.

Я хочу сказать, что теперь он ничего не сделает. Но не знаю этого.

— Видел.

— Мне иногда хочется согласиться. Чтобы больше не думать, как возвращаться, кто что скажет. Чтобы просто стало легче.

— Это не делает тебя… — начинаю, сжав ладонь на колене.

— Знаю. Только легче с ним уже было. До следующего условия.

Смотрю на её сумку. Молния так и осталась раскрытой.

— Ты хочешь вернуться?

Вика долго молчит.

— Хочу учиться. С Леной сидеть после пар. Переживать из-за зачёта, а не из-за того, что меня снимут возле автомата.

— А перевод?

— Узнавала. Можно попробовать. Но опять документы, разница в предметах. И я не хочу уходить только потому, что они решили меня выжить.

Она трёт лицо ладонями.

— Я ещё не решила, Данила. Не надо решать за меня.

— Не буду.

Говорю и понимаю, как трудно будет выполнить.

Хочется запереть ворота, усадить её рядом.

От собственной мысли становится не по себе: ей тоже пришлось бы просить выпустить.

Она встаёт, собирает вещи. Я смотрю, как убирает книгу в сумку, и вдруг спрашиваю:

— Пройдёмся до калитки?

Вика замирает.

— Сейчас?

— Если не опаздываешь.

— Не опаздываю.

Куртку мать держит, пока попаду в рукав. Вика в коридоре, зову её у пандуса. Боюсь сам съехать. Подходит, ждёт, чтобы объяснил, как помочь, а мне стыдно на неё смотреть.

Во дворе пахнет мокрой землёй.

Охранник поднимает глаза. Я первым киваю ему, хотя хочется развернуться.

Вика кладёт ладонь мне на плечо.

У калитки она наклоняется и целует меня. Быстро, в губы. Прямо здесь, где могут увидеть.

Волосы щекочут щёку, целую, придерживая за талию. Она отодвигается, я за ней, не подумав, как это смотрится. Ну и что, пусть видит. Минуту назад хотел до калитки, теперь выпускать не хочу. Сминаю ткань её куртки.

Рот тёплый. Знакомый. Хочу углубить сразу, язык, зубы, затащить обратно в дом. Кресло между нами. Член упирается в ширинку от одного этого наклона. Держу талию и не тяну ниже — ещё не имею права.

Вика чуть отстраняется. Смотрит на мои губы, потом в глаза. Щёки розовеют.

— Ты чего?

— Ничего, — отвечаю хрипло.

Она улыбается так близко, что хочется снова поцеловать. Господи, как скучал. Приходила, читала, сидела рядом, а я смотрел на неё и держал руки при себе. Сейчас можно коснуться щеки. Провожу пальцем, только чтобы проверить: не отойдёт. Не отходит.

Ладонь задерживается у неё на боку.

Под курткой — тепло тела. Ребро. Хочу ниже, к бедру. Останавливаюсь на талии. Пульс бьёт в ладонь.

— Ещё раз можно? — спрашиваю.

Вика отвечает поцелуем. Я успеваю только вдохнуть, а потом уже не до слов. Она первая касается моей щеки, большим пальцем проводит возле рта. Колени у неё прижимаются к краю кресла.

Целую глубже. Она отвечает. Язык. Тихий звук у неё в горле. Хочу эту калитку закрыть и снять с неё всё прямо здесь. Отпускаю не сразу. Но отпускаю.

Стояк болит. Пусть болит. Лучше, чем пустая комната.

— До завтра? — спрашивает она.

— Да.

Смотрю ей вслед, пока не скрывается за поворотом. Потом разворачиваюсь к дому. Обратно ещё надо добраться.

Во дворе холодно. В штанах нет. Еду к дому и улыбаюсь как дурак: поцеловала при охране. Моя. Пока — моя.

Глава 23

Через три месяца я опаздываю на пару.

Не потому, что не смогла войти в корпус. Автобус простоял на перекрестке, а потом я свернула за кофе. Бегу по лестнице, придерживая крышку стакана, и Лена машет мне от двери.

— Семенова, ты где ползала?

— Кофе брала, — выдыхаю, придерживая ноющий бок.

Она смотрит на стакан. Потом на меня.

— Мне?

— Разбежалась, — прячу стакан за спину, улыбаясь.

Лена фыркает и пропускает вперед. Я сажусь, достаю тетрадь. Только когда перестает колотиться сердце, понимаю, что впервые за долгое время принесла сюда кофе и не подумала о монетах.

Ставлю стакан на подоконник. Поближе к себе.

С возвращением пришлось повозиться. Отзыв успела подать до приказа, но пропущенные темы за меня никто не сдал. Несколько недель звонила, ходила договариваться, засыпала над задачами. Иногда хотелось забрать документы уже окончательно. В другую группу перевелась сама, хотя Лена осталась в прежней. На общих лекциях теперь заранее занимаем друг другу место.

Сегодня преподаватель вызывает меня к доске.

Я встаю. На секунду немеют пальцы, ручка выпадает из руки. Сзади кто-то кашляет.

В висках стучит. Живот холодеет, как тогда у стеклянной двери. Плечи сами поднимаются к ушам. Сзади кто-то кашляет.

Просто кашляет.

Воздух возвращается в грудь куском. Поднимаю ручку. Ладони липкие. Иду отвечать.

На третьей строчке нахожу ошибку, зачеркиваю. Лена из-за спины преподавателя показывает большой палец. Я едва не смеюсь.

После пары у лестницы встречается Марина.

У нее телефон в руке. Мое тело реагирует раньше головы: живот стягивается, плечи поднимаются, во рту мгновенно сухо. Колени становятся ватными на двух ступеньках. Хочется прикрыть лицо. Марина опускает экран.

— Там список консультаций обновили, — говорит.

— Видела.

Она кивает. Я тоже. Проходим мимо.

Марина извинилась ещё раз. После первого «ты слишком близко принимаешь» я не собиралась её слушать, но теперь она сказала только «прости». Помолчали. Я кивнула и пошла. Дальше разговаривать мне не хотелось.

Кристине объявили дисциплинарное взыскание, потребовали прекратить публикации. В университетском канале написали, что переписка на приёме настоящая. Я открывала эту поправку несколько раз, проверяла, не убрали ли. Данила снова ходил на встречи, принёс сообщения целиком, с датами. Отцовские тоже. Я к тому времени устала ходить и каждый раз всё повторять.

От этого не исчез каждый сохраненный ролик. Иногда очередной умник все еще присылает ссылку. Теперь я не открываю ее одна посреди ночи. И преподавательница, которая тогда попросила написать лично, знает, почему я иногда выхожу из аудитории до звонка.

Неделю назад какой-то парень из соседнего потока спросил, не освободилось ли у меня время для частных уроков. С улыбочкой. Я сначала обрадовалась: новый ученик, можно меньше ездить на уборки. Потом увидела телефон его приятеля.

До сих пор стыдно за первую радость.

Я остановилась и попросила повторить. Громче, при преподавателе, который выходил из кабинета. Парень тут же начал объяснять, что просто интересовался математикой. Я достала листок, написала стоимость занятия и положила ему на ладонь.

— Тогда вот. Оплата вперед.

Он не позвонил. Зато я потом десять минут сидела в туалете, прижав руки к животу. Победительницей себя не чувствовала. Но из корпуса не убежала.

Лене рассказала вечером. Она сначала расхохоталась, потом спросила, трясет ли еще. Я сказала, что да. Она приехала с мороженым, и мы ели его прямо из ведерка, пока мама ворчала, что ложки опять пропали.

Ложка стучала о пустое ведёрко. Я впервые за вечер не вздрагивала от резкого звука.

— Ты после обеда к нему? — спрашивает Лена.

— После четырех.

— А до четырёх? — Лена прищуривается.

— Ем с тобой. Ты же три сообщения прислала про столовку.

— Проверяла, не забыла ли ты, что у тебя подруга существует.

Толкаю ее плечом. Лена толкает в ответ, чуть не роняет папку и матерится. Мне смешно. Так просто, до складки поперек живота. Несколько человек смотрят, и я смеюсь еще.

Телефон вибрирует.

Данила прислал фотографию страницы. Одно предложение подчеркнуто, на полях его почерком: «Семенова, это вообще законно так душнить?»

Велела дочитать.

Пишу: «Не ной. Приду, проверю».

«Угрожаешь?»

«Мотивирую».

Он присылает средний палец, потом сердце. Я закусываю губу, чтобы не улыбаться слишком заметно.

От сердца в чате теплеет ниже груди — и ниже. Глупо. Я в столовке, вокруг люди, а тело уже помнит его рот, ладонь на затылке, как он говорит «Вика» хрипло. Сжимаю стакан крепче. Между бёдер тепло без спроса. Приходится свести колени под столом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Господи, — вздыхает Лена. — Опять.

— Что?

— Ничего. Картошку ешь, пока влюбленный взгляд ее не остудил.

К Зверевым приезжаю с пакетом маминых сырников. Елена Петровна встречает в коридоре, смотрит на пакет и улыбается.

— Опять Ольга Викторовна нас кормит?

— Сказала, Данила слишком худой.

— Он слышит! — доносится из комнаты.

— Значит, зря я шептала.

Елена Петровна забирает куртку. Петр Зверев выходит из кабинета, здоровается. Я отвечаю. Он больше не пытается задержать меня разговором про помощь, учебу, правильные решения. Данила сказал ему, что сам решает, с кем встречаться. Я сказала то же.

С отцом он ссорился и после признания. Однажды я слышала из сада такой крик, что остановилась под окном. Данила требовал перестать говорить о нем с врачами так, будто его нет в комнате. Петр Зверев отвечал про расходы. Я сжимала ремень сумки, снова готовая броситься между ними.

Потом Данила сам закрыл дверь. Вечером написал: «Не приезжай сегодня. Злой как собака». Я ответила: «Завтра?»

«Завтра. Соскучился уже».

Раньше такой вечер закончился бы ссорой. Теперь он иногда успевал предупредить, что злой, а я училась не искать угрозу в каждом вопросе. Срывались всё равно: расходились по комнатам, потом звонили. Но бумаг с маминым именем больше не было. Куртку я теперь оставляла в прихожей и не вспоминала про неё, пока не собиралась домой.

Для Петра Зверева прощения у меня пока нет. Придумывать его за семейным столом не собираюсь.

В комнате Данила и Константин Павлович. Занятие заканчивается, но Данила просит еще попытку. Я останавливаюсь в дверях.

— Подожду.

— Останься, — бросает он. Потом смотрит на специалиста. — Можно?

Тот показывает мне, куда сесть.

Данила поправляет кресло, проверяет тормоза. Я жду возле двери и смотрю на его руки. Бровь поднял — опять злится, что не сразу удобно. Наконец устраивается, берётся за опору.

Он поднимается с помощью специалиста.

У меня ладонь прилипает ко рту.

Не впервые. На занятиях они пробовали раньше, я знаю. Но знать и видеть, как его плечи оказываются выше моих глаз, совсем разное.

Горло сжимается. Хочется коснуться его спины, проверить, настоящий ли. Под рёбрами всё дрожит.

— Не считай вслух, — предупреждает Данила.

Я даже не заметила, что шевелю губами.

Он стоит недолго. С поддержкой, с огромным усилием. Потом садится, шумно выдыхает, проводит ладонью по лицу.

— Пять секунд, — говорит Константин Павлович.

— Охуеть марафонец.

— На сегодня достаточно.

Данила открывает рот, ловит его взгляд и закрывает. Смотрит на меня.

— Ты сейчас разревешься?

Качаю головой. По щеке уже течет.

— Ага, вижу.

Он протягивает руку. Подхожу, сжимаю пальцы. Горячие, влажные, немного дрожат.

От его ладони тепло идёт вверх по руке и вниз — в живот, глупо и сладко. Хочу наклониться и поцеловать эти пальцы при специалисте. Не наклоняюсь.

Ходить самостоятельно он пока не может. Чувствительность вернулась не везде, одна нога слушается чуть лучше другой. Бывают дни, когда даже привычное дается труднее. Врачи осторожничают, Данила бесится. Но теперь после плохого занятия не вычеркивает следующее.

Константин Павлович уходит, напомнив об отдыхе. Данила провожает его тяжелым взглядом.

— Не смотри так, — говорю. — Он не виноват, что ты хочешь все сразу.

— А ты, значит, не хочешь?

— Хочу.

Он замолкает.

— Очень, — добавляю. — Но сырники стынут.

Смотрит на меня еще секунду и вдруг смеется. Я вытираю щеку рукавом.

— Имба переход, Семенова. Просто имба.

— Училась у лучших.

Ставлю пакет на стол. Когда поворачиваюсь, Данила все еще смотрит. Уже не на сырники. У меня теплеет шея, я поправляю ворот, хотя он и так лежит ровно.

Взгляд тяжёлый, тёплый. Скользит по губам, по груди, возвращается к глазам. Соски отзываются сквозь бельё. Я чувствую себя прозрачной.

— Что?

— Иди сюда.

— Командуешь? — спрашиваю, не пряча улыбки.

— Уговариваю. Хреново получается?

Подхожу. Он берет меня за руку, тянет совсем немного. Останавливаюсь между столом и креслом, наклоняюсь. Наши носы сталкиваются, Данила тихо ругается.

Смеюсь прямо ему в губы.

Он отвечает поцелуем, и смех обрывается. Ладонь ложится мне на затылок, пальцы осторожно перебирают выбившиеся волосы. По спине бегут мурашки, живот сжимается до сладкой боли. Я держусь за его плечо и забываю, что собиралась сказать.

Рот горячий. Язык медленный. Я стону ему в поцелуй совсем тихо и чувствую, как он улыбается губами. Между бёдер тянет. Хочется сесть к нему, прижаться грудью, остаться так до ужина.

Когда отстраняюсь, он тоже дышит неровно.

— Опять вся помада на мне?

— У меня бальзам.

— Значит, бальзам.

Провожу большим пальцем возле его рта. Данила целует ладонь. У меня подкашиваются колени, и я сама злюсь на эту слабость: столько месяцев, а от одного взгляда все еще срывает крышу.

От поцелуя в ладонь мокро. Стыдно и светло сразу.

— Вчера скучал, — говорит он.

— Я с мамой была.

— Знаю. Не отчитывайся.

Провожу пальцами по его затылку. Короткие волосы щекочут ладонь. Он закрывает глаза, приваливается к прикосновению, как усталый кот. Только рот по-прежнему злой.

— Еще скажи, что мурчу, получишь.

— Мурчишь, — шепчу ему на ухо, давясь смехом.

— Семенова. — Он ловит меня за пальцы, но сам уже улыбается.

Целую его снова, прежде чем придумает угрозу. На этот раз медленнее. Он не торопит, но пальцы на моей ладони сжимаются так, что я слышу его ответ без слов.

В дверь стучат.

Мы отстраняемся одновременно. У меня пылают щеки, Данила смотрит на дверь с таким лицом, что я начинаю смеяться.

— Макс, — сообщает Елена Петровна.

— Пусть сдохнет под дверью.

— Я слышу, урод! — отвечает Макс из коридора.

Заходит с ноутбуком и пакетом. Останавливается, разглядывает нас, ухмыляется.

— А. Понял. Очень неудобно получилось.

— Тебе уйти не неудобно?

— Мне удобно сырник взять.

Смотрит на меня. Я киваю. Он берет один, откусывает, протягивает Даниле ноутбук. Встречаться втроем сначала было тяжело. Макс однажды попытался вспомнить старую шутку, увидел мое лицо и замолчал. Потом сказал, за что просит прощения. Без «мы же все».

Я не забыла. Но теперь, когда он входит, мне не нужно прятать телефон.

Они спорят над заданием. Данила вернулся к учебе по согласованному расписанию: часть материала разбирает дома, на некоторые занятия ездит. На первую поездку собирался сорок минут, обматерил рубашку, погоду и меня за предложение взять другую куртку. Через пять минут извинился. Я все равно обиделась, и мы ехали молча.

Обратно он сам спросил, где остановиться за кофе.

С Алексом они больше не общаются. Макс тоже перестал звать его сюда. Первое время Данила ловил себя на том, что хочет переслать ему смешное видео. Теперь отправляет Максу. Иногда мне. Я половины не понимаю, о чем честно сообщаю.

Про разбитую машину они поговорили ещё месяц назад. Я сидела у окна с конспектом и слышала, как Данила несколько раз начинал с «я верну». Макс наконец перебил: возвращать будешь, когда поймем как, сейчас давай хотя бы без исчезновений.

У Данилы краснеют уши. Уже вижу, как собирается огрызнуться, но он спрашивает про страховку. Макс отвечает. Дальше долго считают, уточняют; никому не смешно. Сижу с конспектом, делая вид, что занята.

Позже я спросила, почему он сам поднял эту тему.

— Потому что ключи я взял, — ответил Данила. — А он все вокруг ходит, будто мне про долг нельзя говорить.

Потом Данила никак не мог отвернуть крышку. Забрала бутылку, открыла и поставила перед ним. Он так посмотрел, что я подняла бровь: ну? Помолчал, выдавил «спасибо». Таким же тоном ответила. Он первый фыркнул, а я уже не смогла удержаться. Смеялись, пока не выдохлись.

— Ты в мемах вообще ноль, — объявляет он.

— Зато статистику тебе кто объяснил? — щурюсь, стукнув пальцем по его тетради.

Макс ржет с набитым ртом.

Когда он уходит, Данила становится тише. Смотрит на время, потом на меня.

— Вечером остаешься?

— Да. Мама знает, — отвечаю, чувствуя, как теплеют щёки.

— Я не про это спрашивал.

Знаю, про что. От его взгляда покалывает под ключицами. Я переставляю стакан, выравниваю книгу. Данила замечает и перехватывает мою руку.

Пульс прыгает ему в пальцы. Между ног уже тепло — с поцелуя у стола не прошло. Грудь тяжёлая. Хочется, чтобы он сказал это прямо, и страшно, что скажет.

— Не убирайся. Посмотри на меня.

Поднимаю глаза.

Он волнуется. Вижу по тому, как дергается мышца у виска. Как большой палец неподвижно лежит на моем запястье, хотя обычно гладит.

— Я хочу тебя, — говорит. — И боюсь облажаться. Вот так. Сказал.

У меня пересыхает во рту.

Слова садятся ниже живота. Хочу. Боюсь. Одно не отменяет другое. Сжимаю его пальцы в ответ.

— Я тоже боюсь.

Он отпускает руку.

— Меня?

Думаю. Отвечаю не сразу.

— Сейчас нет. Что опять станет больно, боюсь. Что утром будешь смотреть мимо. Что я сама испугаюсь.

Данила кивает, уставившись на наши руки.

— Я рядом буду. Утром тоже.

Он больше ничего не добавляет. Я подхожу, касаюсь губами его лба.

Иногда целуемся, а я вдруг слышу смех из гостиной. Отстраняюсь, смотрю в окно. Данила сначала спрашивал, что сделал не так. Теперь просто ждёт рядом.

Он целует мои пальцы, а я улыбаюсь и не убираю руку. Сегодня хочется самой подойти ближе. Без того, чтобы он догадался, убедил, попросил. От этого даже немного неловко. Данила смотрит исподлобья, потом выдыхает, и я понимаю: тоже боялся.

Ужинаем, потом звоню маме. Вместо расспросов велит вернуть контейнер от сырников. Данила слышит и обещает наполнить его перед возвращением. Мама смеётся, я тоже: только бы не решила кормить нас каждый день.

Пока он отдыхает, пытаюсь заниматься. Стоит ему проснуться, я уже смотрю мимо учебника. Улыбнётся — и приходится искать строчку заново. Сижу полчаса, согревшись до самых ушей, хотя он даже не трогает меня.

Тело помнит, что вечером будет. Бельё влажнеет без причины. Я переворачиваю страницу и не вижу ни одной цифры.

Когда приходит время, Данила пересаживается на кровать привычным способом, не изображая передо мной того, что пока не получается. Я жду, куда он попросит передвинуть кресло. Помогаю и сажусь рядом.

— Скажешь, если что-то не так? — спрашивает.

— Скажу. Ты тоже.

Он кивает. Я убираю волосы с его лба, целую. Чувствую, как он выдыхает, как напряжение понемногу уходит из плеч. Подтягивает меня ближе, но останавливается, чтобы посмотреть в лицо.

— Вика.

Просто имя. У меня от него в груди горячо.

И ниже. Имя как касание. Я киваю, потому что голоса нет.

Целую его сама. Медленно, глубоко. Во рту вкус чая и его. Язык гладит мой, не торопит. От этого поцелуя тянет всё тело: грудь, живот, внутренняя сторона бёдер. Сажусь ближе, потом — осторожно — к нему на кровать, лицом к лицу, колени по бокам его бёдер, не всем весом. Смотрю, нормально ли. Он кивает, руки на моей талии. Пальцы горячие, чуть дрожат.

— Если тяжело…

— Ты лёгкая. Иди сюда.

Свитер снимаю сама. Его футболку — вместе. Кожа к коже. Соски касаются груди, и я вздрагиваю всем позвоночником. Он тоже — выдох срывается. Ладони поднимаются, накрывают грудь, мнут тепло, не грубо: большие пальцы кружат по соскам, пока они не становятся твёрдыми и чувствительными до боли. Наклоняется, берёт сосок в рот. Влажно, горячо. Я запрокидываю голову и держусь за его плечи, чтобы не осесть всем весом.

— Данила…

— Слышу.

Целует шею, ключицу, снова грудь. Между ног уже мокро, бельё липнет. Я трусь о него через ткань — чувствую, что стоит. Не везде одинаково, не как раньше, но твёрдый, живой, и от этого у меня щиплет глаза. Хочется плакать и смеяться сразу.

— Можно? — спрашиваю, касаясь пояса.

— Можно. Только… не везде чувствую как раньше. Не пугайся, если…

— Хорошо.

Снимаем остальное. Воздух холодит бёдра. Стыдно секунду — и проходит, когда он смотрит не как на задачу, а как на меня. Я глажу его живот, ниже, беру в руку. Тёплый, тяжёлый. Он шипит сквозь зубы, когда попадаю туда, где чувствительность есть. Смотрит на меня снизу вверх — злой рот, мягкие глаза. Я веду медленно, смотрю на его лицо, учу заново, где ему хорошо.

— Сядь так, чтобы тебе было удобно, — говорит. — Я так лучше контролирую.

Киваю. Сажусь сверху снова. Он направляет себя. Головка касается входа — горячая. Вхожу сама, медленно. Растягивает. Не больно как в первый раз — тепло, плотно, знакомо и новое сразу. Каждый сантиметр отдаётся в живот. Опускаюсь до конца и замираю, лбом в его лоб. Дышим в одно.

— Живая? — шепчет, и в голосе улыбка, которую он прячет.

— Ты тоже.

Двигаюсь сама. Мелко. Он держит бёдра, помогает ритму. Внутри полно, сладко. Одна рука уходит между нами — палец на клиторе, точный, влажный, кружит в такт моим движениям. Я стону ему в рот. Грудь качается, он ловит её ладонью, сжимает, снова берёт сосок губами, не отпуская клитор.

Жар собирается быстро, светло, волнами от той точки, где его палец. Не из злости. Из того, что он здесь, смотрит, не убегает утром в записке. Ноги дрожат. Кончаю на нём, сжавшись вокруг, с тихим всхлипом в шею, с мокрыми ресницами. Он не останавливает палец сразу — доводит до конца, пока я не отталкиваю запястье: слишком.

Дышу. Он всё ещё твёрдый во мне. Смотрит, ждёт.

— Ещё можно, — шепчу. — Если ты…

Кивает. Двигаюсь снова, уже медленнее, глубже. Его ладони на моей заднице помогают. Второй раз накатывает мягче, длиннее. Я прячу лицо у него в шее и кончаю ещё раз — тише, с дрожью в бёдрах. Он выдыхает моё имя и следует за мной — не резко, с судорогой в плечах, вжимается, держит меня за талию, пока не проходит.

Лежим так. Я не слезаю сразу. Чувствую, как он пульсирует внутри, как колотится сердце под щекой. Целую его мокрый висок.

— Не облажался, — шепчу.

Он смеётся хрипло, почти без звука.

— Запиши, Семенова. Редкость.

Между нами мокро и тепло. Я осторожно схожу, ложусь рядом, кладу ногу ему на бедро. Он накрывает меня одеялом и целует в волосы. Руки не убирает.

Ночью просыпаюсь и на секунду пугаюсь пустоты рядом. Простыня холодеет там, где должна быть его рука. Сердце ударяет так сильно, что больно глотнуть. Между ног ещё чувствительно после него — и поверх этого старый страх: сейчас найду листок.

Потом слышу:

— Воды хочешь?

Данила на другой стороне кровати, тянется к стакану. Обычное движение, обычный вопрос. Я выдыхаю, упираюсь лбом в подушку.

Тело ещё помнит его внутри. Между ног чувствительно, приятно ноет. А паника — старая, от той записки. Смешивается.

— Хочу, — отвечаю, всё ещё комкая край подушки.

Он передает воду, смотрит внимательнее.

— Решила, ушел?

Киваю. Стыдно, но врать сил нет.

Ждёт, пока допью, потом забирает стакан. Не приходится слушать, что пора забыть. Придвигаюсь к нему, кладу руку на грудь. Сердце бьётся часто.

— Я тогда все слышала, — шепчу. — Утром. Каждое слово.

— Помню.

— Иногда опять слышу.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Я здесь.

Лежим молча. Сначала я считаю удары под пальцами. Потом сбиваюсь. Данила целует меня в волосы, и я снова засыпаю.

Утром он будит меня, потянув за кончик хвоста.

— Ты мне руку отлежала.

Приподнимаюсь, вижу его лицо совсем близко. Помятое, сонное, недовольное. Улыбаюсь так широко, что щеки болят.

Под одеялом голая нога касается его. Кожа к коже. Между ног тупая сладкая тяжесть. Тепло. Настоящее. Не записка. Я прижимаюсь грудью к его боку и только после этого верю, что утро другое.

— Что? — хмурится.

— Ничего.

— Страшный?

— Ужасно.

Он притягивает меня за затылок, целует в нос. Я морщусь, прячу лицо в его плече. Он смеется, и от этого смеха внутри все расправляется.

Перед выходом искали перчатки. Данила нашёл одну под книгой, я вторую в его же кармане. Протянула, он посмотрел на неё и рассмеялся.

— Сам туда засунул.

— Бывает.

— Не говори таким голосом. Как будто я дед. — Данила щурится, пряча улыбку.

— Ты хуже. Деды хоть слушают.

Поймал за рукав. Обернулась, ещё улыбаясь, и вдруг от его взгляда похолодело внутри. Так он смотрел раньше, перед какой-нибудь гадостью. Данила выпустил ткань.

— Хотел поцеловать.

Я положила его руку обратно себе на запястье.

— Так целуй.

Притянул, я наклонилась сама. Пахло пастой, кофе, хотелось улыбнуться, но не отодвинулась. Держала пальцы у его щеки и целовала ещё раз. Можно постоять вот так, пока внутри не отпустит.

Губы помнят ночь. Тело — тоже. И утро, в которое он не ушёл.

В кофейню пойдём после завтрака. Вчера Данила проверял дорогу с Максом, сюрприз готовил. Выругался и спросил у меня про вход: точно ли там без ступенек?

У ворот он замирает. На улице людно. Я вижу, как напрягается шея, как он переставляет ладони на ободах.

— Передумал?

— Нет. Подожди секунду.

Жду. Не хватаюсь за ручки, не болтаю, чтобы заполнить паузу. Холодный воздух щиплет нос, в кармане вибрирует телефон. Лена наверняка прислала задачу, которую обещала.

Данила выдыхает.

— Пошли, дикий цветочек.

Замираю от этих слов. Он замечает, сразу смотрит мне в лицо.

Смотрю на его профиль. Он ждет, пока я достану телефон. На экране Ленина задача, ниже сообщение мамы: «Контейнер не забудь».

Я отвечаю обеим. Данила отворачивается, дает закончить. Раньше полез бы смотреть, кто пишет. Сейчас ворчит только на ветер.

— Холодно? — спрашиваю.

— Немного. — Он втягивает голову в плечи.

Поправляю шарф. Он не отстраняется, приподнимает подбородок, позволяя заправить край под куртку. Я цепляю костяшками теплую шею, Данила ловит мой взгляд.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

От обычного «пожалуйста» щиплет глаза. Моргаю, прячу телефон. Можно идти.

Я беру его за руку. Сжимаю. Потом отпускаю, чтобы мог двигаться дальше.

— Пошли.

К кофе выбираю сырник. Данила поворачивает голову, смотрит ошалело.

— Ты издеваешься?

— Немного.

— Охуенная девушка мне досталась.

Наклоняюсь, целую его в щеку. Щетина колется, губы мерзнут. Данила ловит мою ладонь, задерживает у своего лица. Смотрит снизу вверх так, что пустеет голова.

Мы оба улыбаемся первыми.

КОНЕЦ

Конец