Военный. Закрою собой

Глава 1

Вера

С хлеба приходится стряхивать пыль. Я провожу ладонью по серой корке, понимаю, что только размазываю грязь, и переворачиваю буханку чистой стороной к женщине. Она берёт её обеими руками, словно я протягиваю что-то хрупкое, и прячет за пазуху. Пакетов у нас больше нет.

Над входом в подвал ещё держится вывеска «Продукты». Буква «ы» висит отдельно, на проволоке, и постукивает о кирпич каждый раз, когда с пустыря тянет ветром. Четвёртый день ловлю себя на том, что прислушиваюсь к этому стуку. Пока могу различить его среди далёких разрывов, мне кажется, здесь ещё не совсем страшно.

— Доченька, а это точно на двоих? Мне ещё соседке надо, она по лестнице не поднимется, — напоминает старушка в выцветшем платке, не отводя глаз от коробки.

— На двоих. И сахар возьмите, я положила два пакетика, — отвечаю я, придвигая свёрток к её ладони, чтобы она могла проверить сама.

— Ты бы тоже ехала. Молодая ведь. У тебя мама, наверное, места себе не находит, — говорит старушка и вдруг удерживает мою руку.

Я привычно собираюсь улыбнуться, но на этот раз не успеваю. Мама умерла пять лет назад, и отвечать об этом среди коробок с хлебом почему-то совершенно невыносимо.

— Папа волнуется. Я ему вечером позвоню. Вам помочь дойти до ступенек? — спрашиваю я, осторожно высвобождая пальцы.

Она качает головой и отходит, прижимая свёрток к груди. Я смотрю ей вслед чуть дольше, чем нужно. Папе обещан звонок ещё со вчерашнего дня. Последнее моё сообщение он прочитал ночью: «У нас спокойно, я поела». Ни первое, ни второе тогда не было правдой.

Меня зовут Вера Соколова, мне двадцать два года, и ещё совсем недавно самым убедительным доказательством моего упрямства был спор с преподавателем на защите диплома. Журналистика, хороший текст, право задавать неудобные вопросы — всё это казалось важным и серьёзным. Сейчас важнее выяснить, почему машина с водой не дошла до дальнего укрытия.

Сюда я приехала с группой гуманитарного центра. Прошла инструктаж, расписалась в нескольких листах, честно выучила, куда бежать при обстреле. Оказалось, знать дорогу к укрытию и заставить себя сделать первый шаг — разные умения. В первый день я застыла у машины, прижимая к животу ящик тушёнки, и водитель буквально втолкнул меня под лестницу. Теперь я двигаюсь быстрее. Очень хочется считать это смелостью, хотя, возможно, я просто успела привыкнуть.

По вечерам пишу в маленький блог «Голос изнутри». У него триста подписчиков, среди которых папа, две мои бывшие однокурсницы и несколько людей, которых я никогда не видела. Мне хочется, чтобы они знали про Надю, которая отмечает выданный хлеб огрызком карандаша, и про мальчишку, берегущего единственный чистый носок для потерянного котёнка. Я не называю адресов, не показываю позиции и спрашиваю разрешения прежде, чем снять чьё-то лицо. Координатор объяснил это ещё до выезда, а после первой ночи под обстрелом повторять не понадобилось.

— Вер, оставь телефон. Они уже подъехали, — зовёт Надя, поправляя сползающий рукав кофты.

Я убираю аппарат в застёгнутый карман. Экран треснул ещё вчера, когда рюкзак упал с борта, но пока работает. На нём непрочитанный вопрос папы: «Ты когда домой?»

Во двор заходят трое военных. Один сразу спускается к людям, второй остаётся у угла здания, а старший подходит к нашему столу.

— Кто здесь отвечает за раздачу? — спрашивает он, переводя глаза с Нади на меня.

— Мы от центра. Координатор с машинами, — отвечаю я и показываю бейдж, хотя он уже смотрит на лестницу.

— Раздачу заканчивайте. Людей поднимаем и вывозим, дальше оставаться нельзя, — говорит офицер, поднося к уху трескучую рацию.

До этого слова «дальше нельзя» звучали по нескольку раз в день и означали то одну улицу, то конкретный час. Сейчас по тому, как его товарищ торопит очередь, я понимаю: он пришёл не предупредить на будущее.

— На всех хватит мест? Внизу ещё лежачая женщина, — спрашиваю я, придерживая картонную крышку, которую подхватывает ветер.

— Её вынесут. С вами кто-нибудь ещё? — уточняет он уже нетерпеливо.

Надя называет двоих водителей. Я вспоминаю дальний подвал и быстро заглядываю в тетрадь. Двенадцать фамилий, записанных вчера при свете фонарика. Среди них три детских. Воду туда обещали доставить утром, но машина повернула обратно после обстрела.

— На окраине остаются люди. Они не знают, что нужно выходить, связь туда не пробивается, — говорю я, протягивая ему лист.

Он забирает тетрадь, сверяется с чем-то у себя и задаёт Наде два коротких вопроса. Я успеваю обрадоваться: сейчас пошлёт машину, и всё решится без моего привычного желания спорить со всем миром.

— По этому адресу уже передали. Сбор у школы, их должны вывести через задний проход. Вы едете с этой группой, — говорит офицер и возвращает записи, указав подбородком на людей у машины.

— Должны или вы точно знаете, что вывели? — уточняю я, слыша, как неприятно повышается мой голос.

— Сейчас выясняют. Оставаться вам нельзя, — повторяет он, уже не отводя взгляда.

— Я не оставлю их без воды, если туда никто не дошёл, — отвечаю я и сразу чувствую, как стыдно звучит эта красивая фраза рядом с реальными носилками.

Офицер замечает, что я собираюсь обойти стол, и придерживает меня за локоть. Я дёргаюсь прежде, чем успеваю подумать. Не от боли — от внезапного ощущения, что за меня опять всё решили.

— Не хватайте меня, я вас слышу, — говорю я сквозь зубы, глядя на его руку.

Он отпускает сразу, а я остаюсь стоять с нелепо поднятым плечом.

— Тогда услышьте до конца. Если вы исчезнете, мы будем искать ещё и вас. Это люди и время, — произносит он без прежнего нажима, отчего становится только хуже.

Я отворачиваюсь к коробкам. Мне хочется ответить, что я не просила меня спасать. Но рядом двое бойцов осторожно выносят женщину, укрытую одеялом до подбородка, и сказать подобную глупость вслух уже не получается.

Надя сворачивает листы, подбирает карандаш и кладёт остатки хлеба в сумку. У неё здесь жила сестра, она знает дворы и проходы лучше, чем я — район, в котором выросла. Сегодня утром в дальнем подвале она оставила соседского мальчишку, пока искала его бабушку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Через двор туда пять минут. Проверим и сразу к школе, — негромко говорит она, стараясь не встретиться со мной глазами.

Мы сообщаем женщине из нашей группы, куда идём, оставляем ей лист с фамилиями и просим передать координатору. Мне кажется, так мы поступаем ответственно.

Канистры берём небольшие, иначе далеко их не унести. У меня в рюкзаке ещё бинты, две пачки печенья и сменная футболка. Каски остались в машине, которая увезла первую группу; бронежилетов нам на раздачу не выдали. Раньше я сердилась из-за их тяжести. Сейчас с удовольствием согласилась бы на лишние десять килограммов, только бы они оказались между мной и открытой улицей.

Надя идёт первой. Я стараюсь ставить ноги туда, куда наступает она, и не смотреть на окна. В одном висит занавеска с подсолнухами; ветер надувает её, словно кто-то машет нам из квартиры.

— Здесь пригнись, дальше быстрее пройдём, — предупреждает Надя, оглянувшись через плечо.

Я киваю. От ручки канистры ладонь болит сильнее, чем от вчерашних ссадин, а дыхание никак не удаётся сделать бесшумным. На часах половина шестого. Низкое солнце попадает прямо в глаза.

У нужного спуска нас встречает девочка лет восьми. Она стоит не на улице, а в глубине, держась за металлические перила. На её коленях огромные серые пятна. Оказывается, мальчики только что ползали под трубой и искали путь во второй двор.

— Нам сказали ждать, а никто не приходит, — говорит она, глядя на канистру так, что я опускаю её ещё до последней ступеньки.

— Сейчас соберёмся и пойдём вместе. Вещи только те, что сможете унести, — отвечает Надя, уже протискиваясь между людьми.

Здесь пахнет сырой одеждой и картошкой, хотя картошки давно нет. Вдоль стены сидят взрослые, один мужчина лежит, подложив под голову свёрнутое пальто. На столе батарейный фонарь, рядом кружки. Я пересчитываю лица и путаюсь: девочка перебежала к матери, один из мальчишек спрятался за Надей.

Мужчина на полу не может встать без помощи. У него распухла нога, и женщина рядом всё повторяет, что до школы он не дойдёт. Я достаю телефон, поднимаю его над головой, хотя знаю: внизу сети нет. На экране снова вспыхивает папино сообщение. Впервые за весь день я хочу домой так сильно, что приходится стиснуть зубы.

— Я поднимусь к двери и попробую позвонить. Не выходите пока на улицу, — говорю я Наде, убирая телефон в карман.

— Только до площадки, Вер, — отвечает она, и по тому, как крепко сжимает ручку сумки, я понимаю: ей тоже страшно.

Я делаю два шага к лестнице. Сначала где-то снаружи грохочет, и по перилам пробегает мелкая дрожь. Успеваю подумать, что нужно вернуться под перекрытие, к стене, как учили. Потом потолок толкает меня вниз.

Не понимаю, как оказываюсь на полу. Во рту песок, левая рука горит, а правая нога будто осталась в другом месте. Я пытаюсь подтянуть её и не могу. Сверху сыплется мелкая крошка, поэтому зажимаю лицо сгибом здоровой руки и перестаю двигаться.

Пыль не даёт вдохнуть. От кашля так болит грудь, что я пугаюсь собственного следующего вдоха. Хочу позвать Надю и не могу произнести её имя.

Слева кто-то плачет, потом кашляет. Я различаю детский голос, и это одновременно облегчение и новый ужас. Живые. Там живые, но я не знаю, как им помочь. Ближе к заднему проходу мелькает фонарик. Кажется, слышу Надю, которая зовёт людей к себе. Пытаюсь ответить и выдаю только сипение.

Телефон придавлен бедром. Я думаю о том, что папа опять получит молчание вместо обещанного звонка. Он будет смотреть на часы в машине, снижать громкость навигатора, чтобы не пропустить вызов, и сердиться на меня. Пусть сердится. Только бы у меня осталось время выслушать его.

Я пробую крикнуть ещё раз. В ушах звенит, собственный голос доносится издалека, и я не уверена, что сказала хоть слово. Слёзы текут к вискам, но стереть их нечем. Впервые здесь я жалею, что осталась. Без красивого продолжения про чужие жизни и долг. Просто жалею, потому что мне двадцать два и я не хочу умирать.

Луч света скользит по стене и останавливается на моей руке.

— Здесь девушка, живая. Подсвети ниже, ногу сначала освобождаем, — произносит мужской голос, перекрывая кашель и скрежет камня.

Я пытаюсь повернуть голову к нему, но чья-то ладонь удерживает меня за висок, осторожно, без рывка.

— Слышишь меня? Не двигайся, мы тебя видим, — говорит тот же мужчина уже ближе, наклоняясь в узкую щель.

В полосе света различаю грязную щёку, край каски и серые глаза. Он смотрит не сквозь меня и не поверх, а прямо на меня, проверяя, понимаю ли я. Почему-то именно это помогает не закричать, когда у ноги начинают двигать тяжёлый обломок.

— Там дети... Надя... — выговариваю я, цепляясь пальцами за рукав у самого запястья.

— Ими занимаются. Сейчас твоя очередь, — отвечает он и коротко оглядывается на кого-то за спиной.

Мне хочется спросить, всех ли нашли, но сил хватает только кивнуть. Люди рядом переговариваются, обломок приподнимается, боль вспыхивает в голени и почти сразу меняет место: меня осторожно вытягивают, поддерживая под спиной. Я не помогаю им, как ни стараюсь. Моё тело стало тяжёлым и непослушным, совершенно чужим.

Когда меня поднимают, я вижу у выхода край неба. Ещё светло. Это кажется удивительным: снаружи всё ещё тот самый день, в котором я обещала вечером позвонить отцу.

Мужчина прижимает меня к себе, чтобы пронести через узкий проём. От его одежды пахнет пылью и потом, ремень больно упирается под рёбра, но я держусь за ткань и не хочу, чтобы меня передавали кому-нибудь другому.

— Держись, куколка, выходим, — говорит он, наклоняя голову так, что я наконец могу разобрать слова сквозь звон.

Я бы обязательно разозлилась на «куколку», если бы мы встретились в другом месте. Сейчас закрываю глаза и подчиняюсь. Только не выпускаю его рукав, даже когда пальцы начинают разжиматься сами.

Глава 2

Глава 2

Макар

Она не отпускает мой рукав, хотя глаза уже закрыты. Приходится укладывать её на носилки вместе со своей рукой и ждать, пока фельдшер по одному разожмёт пальцы. На костяшках кровь, под ногтями бетонная пыль. Я успеваю подумать, что ногти обломаны совсем коротко: пыталась выбраться сама.

— Плечо левое, нога была зажата обломком, сознание теряла. Сколько пролежала, точно не скажу, — докладываю я, отступая, чтобы не мешать.

Фельдшер уже слушает девушку, одновременно задавая вопросы мне и санитару. У него получается не путаться в ответах. Я такой способности за двенадцать лет службы не приобрёл: когда трое говорят разом, первым делом хочется приказать всем замолчать.

— На улицу выйди, Макар, ты весь проход занял, — говорит он, поднимая на меня усталые глаза.

Я должен выйти. Вместо этого смотрю на серое пятно у неё на виске и пытаюсь вспомнить, ударилась ли она головой, когда мы проходили через пролом. Нет. Я закрывал её собой. Но спрашивать всё равно тянет, и фельдшер, заметив это, добавляет, что врач сейчас осмотрит её полностью. Только после этого я освобождаю дверь.

Во дворе позднее солнце режет глаза. Прошло меньше часа с тех пор, как мы вернулись с позиций, но я успел покрыться пылью поверх старой грязи. Хочется снять бронежилет и встать под воду. Вместо этого проверяю связь и зову Токарева.

— Гром, слышу. Всех, кто оставался, вывели к машинам. По списку сходится, — отвечает он после короткого треска, и я наконец позволяю себе прислониться к стене.

Токарев перечисляет фамилии, сверяясь со списком. Лейтенант умеет навести порядок там, где я уже начинаю ругаться, и сейчас его ровный голос успокаивает. Мне предстоит доложить за группу, решить вопрос со сменой и забрать людей из двора, где всё ещё небезопасно.

— Дети? И женщина, которая была с ней? — уточняю я, отворачиваясь от открытой двери медпункта.

— Трое детей с сопровождающими. Надежда сама назвалась, у неё ушиб, от госпитализации отказывается. Сказала, пока про Веру не узнает, никуда не поедет, — сообщает Токарев, слегка повышая голос: рядом с ним запускают двигатель.

Вера. Значит, её зовут Вера.

До этого она была для меня ещё одной гражданской, которую приходится доставать из разваленного дома, пока над головой продолжают бить. Я зол именно на это: на лишние минуты, на белые от напряжения губы моего бойца, который держал осыпающийся край, на собственную невозможность оставить человека под обломками. Но злость всегда охотнее находит конкретное лицо, чем признаёт, что мир устроен безобразно и с этим ничего не сделать.

— Передай женщине, что Вера у медиков, жива. Пусть едет с остальными, подробности через координатора, — отвечаю я и убираю рацию, прежде чем сказать что-нибудь лишнее.

Мы шли к школе на контроль эвакуации, когда ударило совсем рядом. После доклада о людях в соседнем доме свернули через двор. Я видел, как из заднего прохода выбралась женщина с мальчишкой под мышкой, и сначала решил, что они успели все. Потом она схватила меня за разгрузку и стала повторять про девушку у лестницы. Не о себе, не о том, что у неё кровь на лице, — про девушку.

Под обломками я сперва заметил кисть. Она медленно двигалась в пыли, будто хозяйка ещё пыталась кому-то показать, где лежит. Один из моих бойцов держал свет, двое освобождали подход, остальные отводили людей. Обломок над её голенью держался на перекошенном лестничном ограждении, и я никак не мог подсунуть руку, не задев рану. И всё это время я думал только о том, чтобы не выдернуть её раньше, чем высвободим ногу. Спешка бывает очень похожа на помощь, пока не услышишь крик.

Она всё же закричала, когда обломок сдвинули. Коротко, со злостью, словно рассердилась на боль. А потом спросила про детей. Я не сразу разобрал слова, но увидел, как она пытается повернуться назад, туда, откуда мы её вытаскивали.

К дверям медпункта подходят двое санитаров с новым раненым. Я подхватываю край носилок и помогаю занести его в соседнюю комнату. Это полезнее, чем стоять у стены и следить за врачом, который ничего мне не должен докладывать каждые полминуты.

Когда возвращаюсь, у входа лежит знакомый рюкзак. Ремень порван, наружу вывалились мокрая тетрадь и упаковка печенья. В пакете для личных вещей блестит экран телефона, перечёркнутый трещинами. Один угол вдавлен внутрь. Я нагибаюсь, подбираю тетрадь и закрываю её, успев увидеть фамилии и цифры напротив. Никаких громких заголовков, только отметки, кому сколько воды.

— Волонтёрская группа подтвердила личность. Соколова Вера Сергеевна, двадцать два. Координатор спрашивает, куда дальше направят, — говорит подошедший дежурный, держа в руках её документы.

— После решения врача. Вещи соберите и подпишите, чтобы не потерялись, — отвечаю я, укладывая тетрадь поверх рюкзака.

В помещении становится тише. До меня доносится голос врача, затем неразборчивый ответ Веры. Значит, пришла в себя. Я заглядываю через открытый проход и вижу, как она пытается приподнять голову, а фельдшер просит её лежать спокойно. На соседней койке мужчина с перевязанной кистью следит за всем с тем безучастным терпением, которое появляется у людей только от большой усталости.

— Давно знакомы? — спрашивает врач, заметив, что я опять стою у двери.

— Из завала вытащили. Час назад, — отвечаю я, и он коротко усмехается, ничего не поясняя.

— Сейчас наблюдаем. Сотрясение, ушиб голени, загрязнённая рана плеча. Признаков тяжёлой травмы при осмотре не вижу, но после завала за один взгляд выводов не делают, — объясняет он, записывая что-то в карте.

— Утренней машиной можно? — уточняю я и сразу замечаю, как он перестаёт писать.

— Если будет можно, я скажу. Пока дороги стоят, торопить вообще некуда, — отвечает врач, без раздражения возвращаясь к записи.

Я киваю. Это нормальный ответ, и спорить с ним незачем. Оттого особенно противно поймать себя на облегчении. Девушка не поедет утром — значит, будет здесь. Мне следовало бы думать лишь о том, что ей окажут помощь, а я почему-то уже успел добавить к этому её присутствие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вера вздрагивает, когда фельдшер касается повязки. Левое плечо освобождено от разрезанного рукава, остальное закрыто простынёй. Ссадина выглядит хуже, чем оказалась: много грязи, засохшей крови, рваный край ткани. Врач объясняет ей, что сначала обезболит, затем закончит обработку и наложит швы. Она слушает, не отрывая глаз от его рук.

— Только скажите раньше, если будет больно, — просит она хрипло и пытается улыбнуться, словно извиняется за собственный страх.

— Как раз затем и предупреждаю. Потерпеть молча от вас никто не требует, — отвечает врач, придвигая лоток.

Я стою слишком близко. Уже собираюсь отойти, когда Вера поворачивает лицо в мою сторону. Взгляд ещё мутный, но на секунду задерживается. Узнала или просто увидела человека, который не занят иглами и бинтами?

— Дети вышли? — спрашивает она, с трудом переводя дыхание после кашля.

— Вышли. Надя тоже. Они едут с эвакуационной группой, — отвечаю я, опускаясь на корточки рядом с койкой, чтобы ей не приходилось поднимать голову.

Она закрывает глаза, и из-под ресницы к виску скатывается слеза. Я видел достаточно облегчения, чтобы не путать его с жалостью к себе. Девушка отворачивается, но врач просит пока не двигаться. Тогда она нащупывает здоровой рукой край матраса и сжимает его.

— Дай лучше мне, только спокойно, — говорю я, подставляя ладонь под её пальцы.

Она хватается сразу. Не заигрывает, не благодарит взглядом, просто держит, пока ей страшно. От этого простого доверия мне вдруг становится тесно в собственном бронежилете.

В двадцать шесть я уже знал, как невыносимо оказаться рядом, когда помочь больше нельзя. Сейчас мне тридцать один, а это знание никуда не делось. Я могу выбрать маршрут, проверить людей, вытянуть девушку из-под обломков. Но если позволить себе считать, что однажды сумел защитить — значит, сумею всегда, расплата придёт быстро.

Лену я не успел защитить. Она погибла пять лет назад, беременная, на седьмом месяце. Я был на задании; когда добрался после удара, никто уже не ждал от меня ни решения, ни чуда. В памяти навсегда осталось это отсутствие спешки у людей, которые стояли рядом. Они торопились до моего приезда, а теперь только избегали смотреть в глаза.

Холод пробирает так внезапно, что приходится упереться локтем в край койки. Вера шевелит пальцами, возвращая меня к себе. Я чуть меняю положение руки, чтобы ей было удобнее держаться. Врач работает, время идёт, за дверью кто-то требует чистую воду. Здесь всё ещё можно сделать по-другому. Надо позволить этим людям делать свою работу.

Когда заканчивают, пальцы Веры постепенно слабеют. Она устала даже от того, что старалась не мешать. Фельдшер укрывает её, проверяет капельницу и поправляет свёрнутое одеяло под голенью. На лице появляется раздражённая складка: что-то неудобно, но она уже не может объяснить.

— Рюкзак здесь. Документы целы. Телефон повреждён, связь потом дадут, — говорю я, стараясь заранее ответить на вопросы, которые она наверняка задаст.

— Папе надо... — шепчет она, не открывая глаз, и пальцы снова цепляются за мою ладонь.

— Запишут номер и позвонят. Отдыхай, — обещаю я негромко, хотя пока даже не знаю, помнит ли она этот номер.

Дежурная медсестра слышит и подходит с листком. Вера путается, начинает заново, сердится на себя. Наконец диктует одиннадцать цифр и успокаивается только после того, как медсестра повторяет их.

— Не уходите пока, — просит Вера уже почти во сне, повернув ко мне лицо.

Я остаюсь ещё на минуту. Не потому, что не могу отпустить руку незнакомой девушки, говорю я себе. Просто её дыхание сейчас должно выровняться. Убедиться в этом — разумно.

Потом снимаю её пальцы с ладони и укладываю кисть на одеяло. На коже остаются пыльные полосы. За дверью рация снова зовёт Грома, и это помогает встать.

Сумерки на дворе густые, синие. Я почему-то ожидал, что за порогом будет тот же солнечный свет. У машины ждёт Токарев. Он смотрит сначала на меня, потом на светлое окно, но вопроса, которого я уже готов сердито не услышать, не задаёт.

— По людям всё закрыли. Двоих передали медикам, остальных забрал центр. Координатор просил спасибо передать, — докладывает он, прислоняя папку к капоту.

— Потом передашь. Что по нашим? — спрашиваю я, принимая папку.

Мы возвращаемся к обычному разговору: кто сменяется, кому нужно отдохнуть, что не успели подвезти. Один из бойцов порезал ладонь в завале и скрыл, потому что не хотел лишней возни. Я отправляю его на обработку и слушаю недовольное бормотание, впервые за вечер почти не раздражаясь. Упрямство не принадлежит исключительно гражданским.

— Сначала закончим передачу, потом спать. Ты после своих дел тоже, — говорю я, возвращая ему папку с пометками.

В комнате, которую мы используем под рабочую, пахнет остывшим чаем. На столе чужая кружка с отколотой ручкой, на моей койке чей-то свернутый бушлат. Я убираю его на соседнее место и наконец снимаю бронежилет. Без привычного веса плечи ноют ещё сильнее.

Работы хватает, чтобы не вспоминать Веру каждые полминуты, но недостаточно, чтобы не вспомнить совсем. Она появляется в голове не так, как Лена, — не ударом. Скорее неуместной подробностью: пальцы на рукаве, сердитая складка на лбу, попытка улыбнуться врачу. Я ловлю себя на желании узнать, как она говорит, когда не приходится бороться за каждый вдох.

Она очнётся, позвонит отцу и поедет домой. Спасение не даёт мне права хотеть за неё чего-то другого.

Позже захожу в медпункт ещё раз — узнать срок эвакуации, теперь уже вместе с дежурным по транспорту. Врач оставляет Веру под наблюдением на ближайшие трое суток, с пересмотром по состоянию. Открытой дороги всё равно пока нет. Я записываю решение и больше не задаю вопросов, на которые мне уже ответили.

Девушка спит. Её вещи убраны под койку, поверх одеяла лежит здоровая ладонь. Вид обыкновенный, почти мирный, если не замечать бинтов и светомаскировки на окнах. Я задерживаюсь у порога ровно на столько, чтобы она вдруг нахмурилась во сне.

— Если проснётся, скажите, что Надя добралась. Она будет спрашивать, — прошу я медсестру, уже взявшись за дверную ручку.

— Скажу. А вы идите спать, командир, — отвечает она с такой усталой уверенностью, что возражать неловко.

Возвращаюсь в свою комнату и ставлю будильник. До подъёма остаётся немного, но всё же достаточно, чтобы попытаться уснуть. За стеной кто-то тихо смеётся, затем кашляет. Я закрываю глаза и впервые за этот день вспоминаю не обломки, а то, как Вера рассердилась на собственную забывчивость, диктуя номер.

Завтра она, скорее всего, рассердится на меня. В этом я почти уверен. И почему-то мысль о том, что у неё хватит сил со мной спорить, оказывается приятнее любой благодарности.

Глава 3

Вера

Я просыпаюсь от обиды. Кто-то забрал у меня канистру, и я никак не могу объяснить, что её нужно отнести детям. Ещё секунда — и я понимаю, что никакой канистры нет. Есть одеяло, в которое вцепилась моя правая рука, тусклая лампа за матовым плафоном и чужой кашель совсем близко.

Плечо болит. Не так, как вчера, когда я не знала, что именно во мне сломалось, а сосредоточенно, в одном месте. При попытке сесть к нему присоединяются голова и нога. Я укладываюсь обратно, сердитая на эту слаженную забастовку, и осторожно поворачиваю лицо к проходу между койками.

— Далеко собралась? — спрашивает парень в медицинской одежде, перехватывая мою кружку, прежде чем я успеваю задеть её локтем.

— Пока только понять, где я. Выше этого планы ещё не поднимались, — отвечаю я и морщусь: голос скрипит, словно долго молчала.

— Медпункт при полевой базе. Вчера вечером привезли. Воду маленькими глотками, сразу не вставай, — поясняет он, помогая мне приподнять голову.

Вчера вечером. Значит, та часть ночи, в которой я диктовала папин номер, не приснилась. Помню мужскую ладонь, белый край лотка, собственное раздражение от того, что забываю цифры. Остальное складывается плохо, и я не тороплюсь. Стоит потянуть за одно воспоминание — в ушах звенит сильнее.

На мне чужая просторная рубашка, левый рукав не застёгнут. Под ним повязка; правую голень поддерживает свёрнутое одеяло. Я шевелю пальцами ноги и с неожиданным облегчением вижу, что они слушаются. До этого боялась проверить.

— Надя? И люди, которые были в подвале? — спрашиваю я, отставляя воду обеими руками, чтобы не расплескать.

— Добрались до эвакуационного пункта. Нам передали, тебя отдельно просили успокоить, — отвечает он с улыбкой, будто ждал именно этого вопроса.

Я выдыхаю слишком резко, и сразу приходится кашлять. Парень даёт мне салфетку, а я закрываю ею рот и жду, пока успокоится дрожь. Из подвала я помню только свет фонарика и голос Нади. Уже успела придумать несколько страшных продолжений.

Телефон лежит в пакете на тумбочке. Я узнаю цвет чехла и тянусь к нему раньше, чем успеваю вспомнить про плечо. Экран вдавлен, на кнопку аппарат не откликается. В нём контакты, фотографии, незаконченные заметки — всё то, что вчера считалось частью меня, а теперь умещается в испорченный кусок пластика.

— Позвонить можно будет? Отец не знает, где я, — прошу я, положив пакет обратно.

— Координатор с ним связался. Скажу дежурной, что ты уже можешь говорить сама, — обещает парень, проверяя запись на листе у кровати.

Утро здесь узнаётся не по солнцу. Окна закрыты так, что через щели пробиваются узкие полосы света, и я не могу определить, с какой стороны двор. Просто в помещении становится больше голосов, приносят чай, кто-то просит выключить лампу над его лицом. Обыкновенная больничная жизнь продолжается в нескольких километрах от разваленного дома. От этого трудно привыкнуть к собственной постели: слишком недавно подо мной был битый бетон.

Врач приходит с чашкой, которую оставляет у двери, и долго расспрашивает меня о голове. Где болит, тошнит ли, помню ли своё имя. Последний вопрос раздражает, но я отвечаю и только потом понимаю, что он видит это раздражение и совсем не обижается.

— С плечом справились, голень сильно ушиблена. За головой понаблюдаем ещё, поэтому геройствовать сегодня не нужно, — говорит он, поправляя край повязки.

— А через сколько я смогу уехать? — спрашиваю я, стараясь не смотреть на оставленную чашку: он так и не успел сделать ни глотка.

— Ориентируемся на трое суток наблюдения, дальше по состоянию. Раньше обещать не буду. И дорога пока закрыта, — отвечает врач, присаживаясь на край соседнего свободного стула.

Я молчу. Трое суток звучат как чужая жизнь: столько воды можно развезти, столько фамилий уточнить. Но если он сейчас попросит меня пройти до двери, я вряд ли сумею доказать свою незаменимость. От этой очевидности злиться хочется ещё сильнее.

— Я могу хотя бы связаться с группой? У меня в тетради люди, которых надо отметить, — объясняю я, проводя ладонью по одеялу, чтобы занять пальцы.

— Можешь. Только не вместо сна и лечения, — соглашается он и наконец забирает свою чашку.

Он приходит, когда я пытаюсь снять с булки бумажную салфетку. Та прилипла намертво. Я ковыряю корку здоровой рукой, ненавижу эту булку и поднимаю глаза только после того, как у тумбочки останавливаются чужие ботинки.

Без каски его сразу не узнаю. Темноволосый, жёсткая линия рта, щетина, которую утром явно никто не собирался брить. На переносице след от пыли или старой царапины. Он не похож на человека, который должен помнить, кому нужна ещё одна салфетка, но замечает мою возню, берёт чистую из пачки и молча кладёт рядом.

— Вера Соколова? Макар Громов. Командир группы, которая вас вытаскивала, — представляется он, оставаясь у тумбочки.

— Значит, имя вы всё-таки узнали, — говорю я, прежде чем успеваю придумать что-нибудь более благодарное.

Он вопросительно приподнимает бровь. Я смотрю на его руки, вспоминаю, как держалась за рукав, и заставляю себя сказать нормальные слова.

— Спасибо. За меня и за остальных, — добавляю я уже тише, поднимая взгляд к его лицу.

— Остальным тоже досталось, но все из подвала вышли. Вам повезло, — отвечает он после короткой паузы, словно принимает благодарность и сразу прячет её подальше.

— До решения врача остаётесь здесь. По территории одна не ходите, к выходу только с сопровождающим, — говорит он таким тоном, каким, наверное, выдаёт распоряжения своим людям.

— Я что, под арестом? — спрашиваю я, отодвигая булку и чувствуя, как постепенно возвращается голос.

— Вы после сотрясения на военном объекте. Здесь не прогулочный двор, — отвечает он и смотрит на мою ногу, будто это дополнительный аргумент.

Вроде бы разумно. Только сказано так, что хочется немедленно встать и доказать обратное.

— Я работаю с гуманитарным центром. У меня документы, а не желание гулять у вас под окнами, — произношу я, стараясь не перейти на крик.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Документы не помешали вам уйти после предупреждения, — напоминает Макар, и на этот раз я отвожу глаза первой.

— Я пошла проверить людей. Плохое решение, согласна. Только от этого я не становлюсь вашей подчинённой, — отвечаю я, медленно разглаживая край одеяла.

Он какое-то время смотрит на меня молча. Я готовлюсь к новому приказу, а он неожиданно кивает.

— Не становитесь. Медицинские ограничения объяснит врач, а порядок выхода с базы объясняю я. Самовольно обратно в квартал вас не выпустят, — говорит он чуть ровнее, положив на тумбочку лист с номером координатора.

Я беру лист. На нём ещё короткая приписка: Надя ждёт звонка. Мне немедленно делается стыдно, что я успела мысленно назначить его тюремщиком. Но благодарность не отменяет раздражения, и от этого внутри становится ещё неудобнее.

— Можно было начать с этого, — замечаю я, показывая бумажку.

— Можно было вчера уехать с первой группой, — отвечает он, и только уголок рта выдаёт, что он заметил нашу перепалку.

Задеть меня у него получилось. Я уже набираю воздух для достойного продолжения, но за дверью зовут Грома, и он поворачивается на голос. Выясняется, это его позывной.

— Если понадобится что-то по выезду, передайте через дежурного, — говорит он напоследок, ненадолго возвращая взгляд ко мне.

Я киваю, не глядя на него. Как только дверь закрывается, тут же злюсь на себя за эту мелочность. Человек пришёл сообщить, что живы люди, за которых я боялась всю ночь. Я могла бы поблагодарить ещё раз.

Позже дают телефон. Сначала звоню Наде: она кричит в трубку громче, чем нужно, перебивает сама себя и уверяет, что у неё пустяковый синяк. Дети с родными, мужчина, который не мог ходить, у медиков. Она всё время возвращается к тому, как оставила меня у лестницы, а я стараюсь говорить спокойно, чтобы она перестала просить прощения за то, что выбралась раньше.

— Ты бы ещё за взрыв извинилась. Надь, я правда жива. И меня кормят, даже слишком усердно, — говорю я, поглядывая на остывшую кашу.

— Смотри у меня, больше никаких самостоятельных походов. Я сама хороша, но ты-то молодая, — отвечает она и шумно втягивает воздух носом.

Мне тоже хочется плакать. Я обещаю связаться после решения по выезду и некоторое время смотрю на клавиатуру, не решаясь набрать папу. Его номер помню сейчас без ошибки. Одиннадцать цифр оказываются страшнее всех слов, которые ещё предстоит произнести.

— Верочка? — спрашивает он сразу, хотя на экране у него чужой номер, и у меня сжимается горло.

— Пап, я в медпункте. Уже разговариваю, ворчу, всё как обычно, — отвечаю я, разглядывая свои пальцы, чтобы не расплакаться.

Он не смеётся. Просит сказать, что болит, кто меня смотрел, когда отправят дальше. Я пытаюсь отделаться плечом, но сама же добавляю про голову и ушибленную ногу. Лгать после вчерашнего больше не хватает сил.

— Я могу приехать. Скажи только, куда, — произносит папа после долгой паузы, и я представляю, как он стоит возле своей машины с открытой дверью.

— Сейчас сюда не пускают. Мне дадут маршрут до города, потом сообщу, где встречать, — объясняю я, стараясь говорить увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

Он выдыхает. За его спиной раздаётся сигнал автомобиля; значит, действительно на улице. Мне хочется спросить, ел ли он и кто сменит его за рулём, если он опять всю ночь не спал. Но отец раньше меня произносит, что после маминых похорон больше всего боится такого звонка.

Я закрываю глаза. Пять лет мы обходим этот разговор, и теперь он всё равно настигает нас, только между нами сотни километров.

— Я домой поеду, пап. Как разрешат, так поеду, — обещаю я, прижимая телефон к щеке.

— Ты мне нужна дома, а не смелая где-то там, — отвечает он тихо, и спорить на этот раз совсем не хочется.

После звонка долго сижу, глядя на выключенный экран. Я действительно собираюсь домой. Но от этого никуда не исчезают двенадцать фамилий из Надиных записей, люди, с которыми успела познакомиться, и чувство, что мой отъезд похож на бегство.

К обеду мне разрешают пройти с медсестрой до умывальника. Я умудряюсь устать на этой короткой дороге и сердито изучаю себя в маленьком зеркале. На щеке царапины, волосы свалялись, под глазами грязноватые тени. Если человек с таким лицом уверяет, что готов немедленно таскать канистры, ему действительно стоит немного полежать.

Медсестра помогает сменить рубашку на мою запасную футболку. Повязку на плече поправляет под приспущенным рукавом, не раздевая меня больше необходимого. Я благодарна за эту незаметную заботу: после вчерашнего хочется хотя бы самой решать, что и кому видно.

Макар появляется в проходе, когда я ещё поправляю приспущенный рукав футболки. Он сразу останавливается и отворачивается к стене. Неловкость всё равно успевает прокатиться по спине, но это уже моя неловкость, а не чужое вторжение.

— Документы принёс. Войти можно? — спрашивает он, не двигаясь с места.

— Можно, я уже всё, — отвечаю я и зачем-то разглаживаю ткань на здоровом плече.

Медсестра выходит, оставляя нас в проходе у койки. Макар отдаёт паспорт и поясняет, что к вечеру меня переведут в маленькую комнату рядом с медпунктом: здесь нужны места для новых раненых, а я уже могу обойтись без постоянного присутствия медиков. Осмотры продолжатся, до дежурной несколько шагов.

— И запирать не будете? — спрашиваю я, пряча паспорт в карман рюкзака.

— Дверь запирается изнутри. Для вашего удобства, — отвечает он и смотрит на меня так, что я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

Я встаю, собираясь сама переставить рюкзак, и тут пол слегка уходит в сторону. Не падаю, только вынужденно хватаюсь за край тумбочки.

Макар оказывается рядом раньше, чем я успеваю разозлиться на головокружение. Поддерживает под здоровую руку, второй ладонью придерживает спину. Ничего особенного: человеку помогли не свалиться. Только от его близости я забываю, что собиралась сказать.

— Сначала сядь, потом будешь доказывать, что здорова, — произносит он совсем близко, и голос неожиданно перестаёт казаться мне чужим.

— Я не просила... — начинаю я сердито, но осекаюсь, потому что сама всё ещё держусь за его предплечье.

Он помогает опуститься на койку. Остаётся рядом на корточках, убеждается, что я смотрю осмысленно, и лишь после этого убирает руку со спины. Мне становится неловко: собиралась возмутиться его прикосновением, а теперь почему-то хочется задержать.

— Ты мне не отец и не муж, чтобы решать за меня всё подряд, — говорю я тише, глядя на шов его рукава.

— Не отец и не муж. Но сейчас ты едва стоишь, Вера, — отвечает он, не повышая голоса, и наше неожиданное «ты» остаётся между нами.

Я поднимаю глаза. В серой радужке есть тёмный ободок, которого раньше не замечала. На виске у него мелкая ссадина. Мне хочется спросить, не там ли он её получил, в нашем подвале, и пальцы сами чуть ослабевают на его руке.

Он тоже замолкает. Смотрит на моё лицо так внимательно, что я не сразу понимаю: головокружение его больше не интересует. По крайней мере, не только оно. Между нами совсем мало места, и я внезапно вспоминаю, как устроено дыхание: вдохнуть, выдохнуть, не задерживать его без всякой причины.

— Отпусти, я уже не падаю, — прошу я едва слышно, убирая собственную руку первой.

Он отпускает сразу. Ещё секунду остаётся передо мной, потом встаёт и поднимает рюкзак. Никакого поцелуя, конечно, не происходит.

— Позову медсестру, чтобы проверила. Вещи пока поставлю здесь, — говорит Макар, и в голосе снова появляется привычная собранность.

Я киваю. Хочется вернуть разговор на безопасную почву, съязвить о его командирских замашках, но слова не идут. Он уходит, а я сижу и растираю ладонь большим пальцем, будто на ней осталось что-то видимое.

К вечеру меня переводят в соседнюю комнату. Здесь бывшая кладовая при медицинском корпусе: шкаф у стены, две койки, из которых пока занята только моя, и маленькое окно на двор. Никто не стоит под дверью с заданием ловить беглянку. Часовой у выхода с территории, как выясняется, охраняет выход, а не лично Веру Соколову.

На тумбочке паспорт, бумага с Надиным номером и книжка, которую оставил санитар. Я открываю её и перечитываю одну страницу три раза. Каждый раз замечаю только то, что во дворе слышны шаги. Не его ли?

Раздражённо закрываю книгу. Пожалуйста, Вера, только не это. У тебя швы, сотрясение, расстроенный отец и полная неопределённость впереди; можно хотя бы сегодня обойтись без влюблённости в первого мужчину, который не дал тебе упасть?

Перед сном встаю проверить дверь. Замок легко поворачивается изнутри. Я запираю его сама, возвращаюсь к койке и впервые за сутки чувствую себя не только спасённой, но и способной что-то решить. Осталось понять, почему из всех моих собственных решений самым опасным выглядит желание увидеть Макара ещё раз.

Глава 4

Макар

На третий день я встречаю её у двери медпункта. Вера держит папку под мышкой и спорит с санитаром из-за какого-то списка. Ногу ещё бережёт, левое плечо старается не поднимать, зато голос уже тот, который положен человеку с её упрямством. Увидев меня, она замолкает. Санитар пользуется паузой и уходит с таким облегчением, будто я только что принял у него тяжёлую смену.

— Вас выписали на хозяйственные работы? — спрашиваю я, остановившись у ступенек.

— Я помогаю разобрать фамилии. Не волнуйтесь, обороноспособность базы не пострадает, — отвечает она, прижимая папку здоровой рукой.

— Голова не кружится? — уточняю я, глядя на то, как она перенесла вес на здоровую ногу.

— Когда не командуют, почти нет, — отвечает она и тут же отводит глаза, словно сама понимает, что огрызнулась без причины.

Я пропускаю её в здание, затем иду к врачу. Он считает, что при сохранении нынешнего состояния утром можно отправлять Веру дальше. Осмотр перед выездом, затем перевязки по месту, осторожный режим ещё какое-то время. Он перечисляет ограничения, а я слушаю слишком внимательно и замечаю это лишь тогда, когда ловлю его взгляд.

— Для сопровождающих всё запишу. Не придётся запоминать, — говорит он, пододвигая к себе карту.

— Завтра идёт наш транспорт до пересадочного пункта. Мне согласовали сопровождение, могу взять её в машину, — поясняю я, стараясь, чтобы это прозвучало деловым вопросом.

— Если не будет ухудшения, пусть едет. Условия по дороге ей объясним, — отвечает врач, возвращаясь к записям.

Приказ на сопровождение появился утром. Нужно проводить машины и забрать на обратном пути людей для группы. Я не выдумывал поездку ради Веры, но, когда распределяли места, слишком быстро предложил своё. Токарев ничего не сказал. Он вообще последнее время проявляет редкое благоразумие и молчит именно там, где мне хочется услышать возражение.

Вечером иду к её комнате. Дверь закрыта, за ней шуршит бумага. Я стучу и жду разрешения, неожиданно вспоминая, как легко привык входить в любое помещение на базе.

— Завтра в шесть выезжаем. После утреннего осмотра проводим до машины, — говорю я, остановившись на пороге.

Она сидит у маленького стола. Волосы вымыты, собраны на затылке, на носу след от карандаша. Рядом открытый рюкзак, аккуратно сложенная одежда и телефон, который так и не включился. Обыкновенная девушка собирается домой. Мне нечего здесь делать дольше, чем требуется для сообщения о выезде.

— Выезжаем — это вы тоже? — спрашивает она, откладывая карандаш.

— Я сопровождаю транспорт. До пересадочного пункта поедешь со мной, дальше тобой займётся центр, — отвечаю я, и официальное «вы» снова куда-то исчезает.

— Значит, дошло до личной доставки. Испугался, что опять потеряюсь? — замечает Вера, закрывая рюкзак не с первого раза.

— Испугался, что ты снова решишь, будто можешь всё одна, — отвечаю я резче, чем собирался.

Она перестаёт возиться с молнией. Я вижу, как меняется её взгляд, и понимаю: сейчас можно остановиться, объяснить спокойно. Вместо этого продолжаю, потому что собственный страх мне неприятен, а превратить его в обвинение гораздо легче.

— После предупреждения полезла в опасный квартал. Ты вообще думала, чем это закончится? — спрашиваю я, опираясь ладонью о дверной косяк.

— Думала. Плохо, как выяснилось. Но ты каждый раз говоришь так, будто я поехала сюда развлекаться, — отвечает она и осторожно поднимается со стула.

— А со стороны это выглядит как попытка доказать, что тебе правила не писаны, — бросаю я, уже понимая, насколько несправедливо это звучит.

Вера подходит ближе. Я ожидаю привычной колкости, но у неё дрожит подбородок. Злость держит крепко; она и сама, наверное, боится, что если позволит себе другой голос, то расплачется.

— Я не просила считать меня героиней. И дурой считать тоже не просила. Ты вытащил меня, спасибо. Только потом говорить со мной можно по-человечески, — произносит она, глядя мне прямо в лицо.

Я молчу. Она поднимает руку, чтобы отодвинуть меня от косяка, и я рефлекторно перехватываю запястье. Движение получается слишком быстрым, привычным, а она всего лишь хотела пройти.

— Отпусти, — требует Вера, даже не пытаясь вырываться, и это неподвижное ожидание действует отрезвляюще.

Я разжимаю пальцы. На коже следа почти нет, но она проводит по запястью другой рукой, и мне хочется провалиться вместе с собственной уверенностью, что я всегда понимаю, как нужно поступать.

— Не надо было хватать. Извини, — говорю я, отступив от двери.

Она смотрит недоверчиво. Возможно, ждала, что я приплету к извинению ещё одно объяснение, почему сама виновата. Я не приплетаю, и после паузы Вера кивает.

— К шести буду готова, — отвечает она, снова повернувшись к столу.

В рабочей комнате Токарев раскладывает бумаги по завтрашней поездке. Мы сверяем состав машин, связь, порядок передачи людей. Затем обсуждаем дела группы на время моего отсутствия. Я заставляю себя слушать каждое слово, а когда замечаю, что снова думаю о Вере, прошу повторить последнюю фамилию. Лучше показаться рассеянным здесь, чем пропустить что-то на дороге.

— Ты бы лёг пораньше. Я смену приму, если вопросы останутся, разберусь, — говорит Токарев, закрывая папку.

— Лягу. До утра буди только по делу, — отвечаю я, убирая со стола всё, что уже не нужно.

Это получается не сразу, но несколько часов я всё же сплю. Просыпаюсь от собственного движения: во сне пытался до кого-то дотянуться. Обычно знаю, до кого, ещё прежде, чем открываю глаза. Сегодня на секунду путаюсь, и именно эта секунда заставляет сесть на койке.

Вера выходит с медсестрой вовремя. На ней чистая футболка и лёгкая куртка, левый рукав свободно прикрывает повязку. Рюкзак несёт медсестра; Вера явно недовольна этим, но спорить не пытается. Врач даёт ей бумаги и повторяет, что делать, если в дороге станет хуже. Девушка слушает серьёзно. Мне следовало бы раньше заметить: она умеет слушать, когда с ней не разговаривают как с провинившейся школьницей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всё разрешили. Не надо на меня так смотреть, — сообщает она, остановившись возле пассажирской дверцы.

— Я смотрю на лямку рюкзака. Давай помогу устроить вещи, — отвечаю я, забирая рюкзак.

Перед посадкой ей дают каску и бронежилет; сопровождающий помогает подогнать ремни, чтобы не давили на свежую повязку. Видно, что в непривычном весе ей трудно, но теперь она не отказывается. Старая машина тоже не располагает к удобству. Стекло у пассажирского места в мелких царапинах, замок двери закрывается только со второго раза. Я проверяю его ещё раз, прежде чем обойти капот. Вера наблюдает за мной сквозь стекло, не комментируя.

— Если затошнит, скажи сразу. Остановимся, когда будет возможность, — прошу я, пристёгивая собственный ремень.

— Обязательно доложу, товарищ командир, — отвечает Вера, но без прежней злости, и поворачивается к окну.

Мы выезжаем вместе с транспортом, по согласованному маршруту. Впереди машина сопровождения, позади остальные. Я держу связь и смотрю на дорогу. Вера молчит первые минут двадцать, за что я сперва благодарен, а затем начинаю беспокоиться: не побледнела ли сильнее, не закрыла ли глаза от дурноты.

Она просто смотрит наружу. Когда проезжаем мимо обгоревшей автобусной остановки, пальцы у неё сжимаются на коленях. Когда дорогу пересекает собака, она выпрямляется, провожает её взглядом и только потом откидывается обратно. Я замечаю слишком многое. Должен видеть яму перед колёсами, а вижу, как девушка переставила руку, чтобы рукав не тёр шов.

За полями появляются редкие дома, у одного сохранился сад. Вера смотрит на него так, будто увидела знакомого человека. Потом спрашивает, есть ли у меня дом, куда можно вернуться. Я отвечаю, что есть жильё. Разницу она замечает сразу, но не торопится давить.

— Почему ты всё время стараешься сказать похуже, чем думаешь? — спрашивает она после долгого молчания, не поворачиваясь ко мне.

— С чего ты взяла, что думаю лучше? — отвечаю я, объезжая выбоину.

— С того, что о людях из подвала ты сам узнал. И папин номер записать помог. А потом делаешь вид, будто я тебе только мешаю, — говорит Вера, наконец посмотрев на меня.

Я сжимаю руль сильнее. Конечно, можно ответить, что это работа. Она действительно работа: уточнить, все ли вышли, передать сведения, помочь связаться с близкими. Но сидеть у койки, пока девушка заснёт, меня никто не назначал. Об этом мы оба почему-то молчим.

— Ты не знаешь, о чём я думаю, — произношу я и сам слышу в голосе излишнюю жёсткость.

— Тогда скажи. Или тебе нравится, когда тебя боятся? — спрашивает она уже тише, но вопрос попадает слишком точно.

Я не отвечаю. Впереди контролируемый пункт, где транспорт должен дождаться машины, задержавшейся после погрузки. Нас направляют на площадку за бетонной стеной. Я паркуюсь у края, глушу двигатель и докладываю о прибытии. Время ожидания несколько минут; из-за капота соседней машины видна каска бойца, у ворот переговариваются сопровождающие. Здесь можно позволить себе повернуться к ней, не рискуя пропустить дорогу.

Вера снимает каску, кладёт на колени и смотрит прямо. Она утомлена поездкой, на лбу след от края подшлемника, губы пересохли, но во взгляде нет попытки спрятаться от меня. От этого становится ещё труднее держаться за удобную грубость.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась, — говорю я, положив руки на колени, подальше от неё.

Она ненадолго опускает глаза. В салоне тихо, только где-то рядом щёлкает остывающий металл. Мне хочется добавить, что ей всё же стоило бы держаться от меня подальше, и я уже почти произношу это. Но Вера первой поворачивается ко мне всем корпусом, бережно переставляя раненую руку.

— Тогда перестань пугать, — просит она, и прежняя колкость исчезает из голоса.

Протягиваю руку к её щеке. Останавливаюсь почти у самой кожи, оставляя ей возможность отвернуться, но Вера сама касается моей ладони. Тёплая, живая, совершенно здесь. Всё, что я последние дни пытался заглушить работой, вдруг становится простым и понятным: я хочу поцеловать эту девушку. Не спасти ещё раз, не удержать, не доказать ей что-нибудь. Поцеловать.

Она подаётся навстречу, и оставшееся расстояние исчезает.

Сначала касаюсь осторожно, потому что любое лишнее движение может причинить ей боль. Потом Вера кладёт ладонь мне на шею, и эта неожиданная смелость лишает меня последних разумных слов. Она целуется неловко, торопится, словно боится, что я передумаю. Я ловлю её нижнюю губу, чувствую, как она выдыхает, и на несколько секунд забываю, зачем вообще собирался удерживать дистанцию.

Очень легко было бы решить, что так теперь будет всегда: она рядом, доверяет, тянется ко мне, значит, можно не думать о завтрашнем дне. Именно от этой лёгкости я и прихожу в себя. Не от чужого голоса, не от рации. От понимания, как быстро успел поверить, что получил что-то своё.

Отстраняюсь первым. Вера не сразу убирает руку с моей шеи, и это маленькое промедление оказывается больнее любого вопроса. Она смотрит растерянно, но без сожаления. Сожаление я сейчас принесу сам.

— Это ничего не значит, — говорю я, глядя в лобовое стекло, и собственный голос кажется чужим.

В салоне становится так тихо, что слышно, как она поправляет рукав. Мне хочется немедленно забрать слова обратно, но я держусь за них с упрямством человека, который боится не обмануть, а признаться.

— Понятно, — отвечает Вера после паузы и поворачивается к окну.

Она не спрашивает, зачем я тогда поцеловал. Не напоминает про руку на щеке. Просто забирает себя из этого разговора, и я внезапно понимаю, что с её злостью было гораздо легче. Со злостью можно спорить. Перед молчанием остаётся только увидеть, что натворил.

По связи сообщают, что транспорт готов продолжать движение. Вера надевает каску, а я отвечаю, запускаю двигатель и занимаю своё место в колонне. Дорога та же: пыль, плохое покрытие, открытые поля. Только теперь каждое движение Веры напоминает о том, как она только что доверилась мне. Я не имею права сердиться на неё за собственный испуг, а больше сердиться не на кого.

До пересадочного пункта она не произносит ни слова. Один раз я спрашиваю, нормально ли себя чувствует, и она отвечает коротким кивком. Больше не пристаю. Если бы боль можно было распознать так же легко, как дурноту после сотрясения, сейчас не понадобилось бы никаких вопросов.

На месте нас встречает женщина из гуманитарного центра. Проверяет фамилии, принимает медицинские бумаги, объясняет Вере, где размещают гражданских до дальнейшего выезда. Палатки стоят возле уцелевших складских корпусов; за оградой площадка для транспорта. Это ещё не дом и не окончательная безопасность, но здесь можно дождаться следующего этапа эвакуации.

Вера благодарит женщину, берёт свой рюкзак и чуть поворачивается ко мне. Я успеваю надеяться, что она сейчас что-нибудь скажет. Даже обидное. Но она только спрашивает, всё ли забрала.

— Документы у тебя, вещи тоже. Координатор знает про перевязку, — отвечаю я, удерживая ремень её рюкзака, пока она устраивает его на здоровом плече.

— Спасибо, — произносит Вера ровно, высвобождая ремень из моей руки.

Вот и всё. Она уходит рядом с женщиной, немного прихрамывая на правую ногу, и мне приходится заставить себя не идти следом. Я остаюсь у машины, пока они не заходят под навес. Потом возвращаюсь к делам, ради которых сюда направили транспорт: документы, люди, обратная дорога. Это занимает несколько часов и всё же не помогает забыть её лицо.

На базе Токарев докладывает о смене. Я слушаю, задаю вопросы, расписываюсь там, где нужно. Со стороны день, вероятно, ничем не отличается от обычного. Только я несколько раз засовываю телефон в карман и снова достаю, как будто там может появиться сообщение, которого никто не обещал.

К вечеру звоню на пересадочный пункт под предлогом уточнить, завершена ли передача всей группы. Она завершена. С Веры сняли дорожную броню, разместили с гражданскими, медик её осмотрел. Дежурный сообщает это без всякого особого смысла, а я благодарю слишком быстро.

Мне бы испытать облегчение: доставил, передал, теперь девушка поедет домой. Вместо этого вспоминаю, как Вера сказала «тогда перестань пугать», и опускаю телефон на стол. Она попросила о самом простом, а я ответил поцелуем и ложью.

Глава 5

Вера

На второй день я начинаю узнавать шаги дежурной по тому, как звякает связка ключей у неё на поясе. До этого мне казалось, что ничего хуже ожидания быть не может. Оказывается, может: каждый раз поднимать голову в надежде увидеть человека, который не собирается возвращаться.

Макар передал меня координатору и уехал. Уточнил, где я буду спать, кому показывать плечо, когда отправляется транспорт, а потом даже не обернулся. Мне досталось место на раскладушке, а вместе с ним — слишком много времени вспоминать наш поцелуй.

Ничего не значит. Хорошо. Тогда почему он так смотрел на меня перед тем, как отстраниться? Почему до сих пор помню, как дрогнула его рука у моей щеки?

К вечеру начинает болеть голова. Медик велит больше отдыхать, а я при каждой попытке закрыть глаза снова оказываюсь рядом с Макаром в машине.

Пересадочный пункт занимает бывшее общежитие. В комнате нас шестеро; остальные живут в палатках во дворе. Соседка бережёт цветок в пластиковой миске и каждый вечер переставляет его подальше от сквозняка. Когда она предлагает мне подержать миску, пока меняет воду в бутылке, я испытываю неожиданную благодарность. Хоть кто-то здесь уверен, что от меня есть польза.

С папой разговариваю с телефона дежурной. Свой после падения я сумела включить, но стоит пошевелить треснувший экран, изображение пропадает. Папа выслушивает новости о дороге, задаёт одни и те же вопросы, и я отвечаю терпеливо, пока не слышу, как он предлагает приехать за мной сам.

— Ты здесь заблудишься раньше, чем меня найдёшь. Пап, дождись уже дома, я сообщу про поезд, — прошу я, поворачиваясь к стене, чтобы он не услышал дрожь в голосе.

— В твоём возрасте я по Москве без навигатора ездил. С дорогой разберусь, — возражает он и шумно выдыхает в трубку.

— Лучше купи те сырники, которые ты всё время пережариваешь. Я ужасно по ним соскучилась, — говорю я, проводя пальцем по облупившейся краске на подоконнике.

— Сама и будешь жарить, раз такая умная, — бурчит папа, но в конце у него наконец слышится что-то похожее на смех.

После звонка я замечаю во дворе похожую на Макарову машину и бросаюсь к окну. За рулём чужой человек. Соседка с цветком деликатно отворачивается.

Вечером отменяют отправку автобуса. По дороге, которую собирались использовать, больше не пропускают транспорт. Координатор собирает нас в коридоре и говорит, что утром попробуют вывезти людей другим маршрутом, вместе с машинами гуманитарного центра. Все начинают спрашивать одновременно. У лестницы плачет девушка, которой обещали сегодня встречу с сыном.

Пропускаю её к координатору, а сама подхожу позже. Меня внесли в список; медик разрешает ехать при условии, что я не буду таскать вещи и постараюсь поспать в дороге.

На рассвете во дворе пахнет выхлопами и остывшей кашей. Я стою возле грузовика, придерживая лямку рюкзака здоровой рукой. Мне помогают подняться на скамью вдоль борта, выдают каску и жилет, проверяют застёжки. Под тентом уже сидит пожилой мужчина с перевязанным предплечьем. Он подбирает ноги, освобождая мне место, и придерживает мою сумку, пока я устраиваюсь.

— У вас тоже все вещи в одном рюкзаке? — спрашивает он, кивнув на потёртую ткань.

— Остальные дома. Я сюда ненадолго собиралась, — отвечаю я и сразу жалею об этой подробности.

У него возле ног маленькая дорожная сумка. Он понимающе кивает, а я отворачиваюсь к прорези тента: рядом человек везёт на коленях всё, что у него осталось.

Мы выезжаем не сразу. Сначала ждём отставшую машину, потом документы, потом стоим у выезда, пока сопровождающие обсуждают что-то по рации. На одной из остановок я спускаюсь размять затёкшую ногу и вижу Макара.

Он стоит возле головной машины вполоборота, слушая Токарева. Несколько секунд просто смотрю на его знакомый профиль. Глупое сердце уже успевает решить за нас обоих, зачем он приехал, когда до меня долетают слова о смене маршрута и группе сопровождения.

Макар поворачивается раньше, чем я успеваю спрятаться за бортом. Взгляд задерживается на моём лице, опускается к плечу. Он произносит что-то Токареву и подходит.

— Медик тебя смотрел перед посадкой? — спрашивает он, останавливаясь рядом, так близко, что я различаю пыль на его ресницах.

— Да. И разрешил ехать, прежде чем ты передумаешь, — отвечаю я, перехватывая лямку и стараясь смотреть ему прямо в глаза.

— Я не собирался возвращать тебя в палату, — замечает Макар и поправляет перекрутившийся ремень у меня на жилете.

Его пальцы касаются ткани возле ключицы. Я замираю, совершенно на себя злая. Он тоже это замечает: слишком быстро убирает руку и отступает.

— Ты с нами до города? — уточняю я, кивнув на машины, чтобы вопрос звучал как можно безразличнее.

— До следующего пункта. Нашу группу поставили на сопровождение после изменения маршрута, — объясняет он, оглядываясь на человека у рации.

Забираюсь обратно, отказываюсь от протянутой руки и тут же больно ударяюсь голенью о край ступеньки. Макар удерживает борт, пока я устраиваюсь, но ничего не говорит. От этого его молчания злиться ещё труднее.

Дорога оказывается длиннее обещанного. Нас несколько раз останавливают, пропуская встречные машины. Под тентом душно; мужчина рядом дремлет, уронив подбородок на грудь. Девушка с медицинской сумкой раздаёт воду и проверяет, не тошнит ли меня. От её внимательного взгляда становится спокойнее.

К середине дня я съедаю печенье, потом ещё долго собираю крошки с ладони. Голова неприятно гудит от тряски. Через щель видны столбы, пустые поля, полоса низких строений. Я пытаюсь представить себе вокзал, людей с чемоданами, табло отправления. Всё время получается Макар у дверцы машины.

Взрыв застаёт меня за этим совершенно мирным занятием.

Впереди что-то грохочет, грузовик резко тормозит, и мы все валимся в одну сторону. Я ударяюсь плечом о чужую сумку, вскрикиваю и цепляюсь за край скамьи. Старик падает на колени. Девушка с медикаментами пытается удержать его, но новый толчок бросает её на борт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кто-то снаружи кричит, чтобы мы легли. Я сползаю вниз, прижимаю подбородок к груди и чувствую, как чужие ботинки упираются мне в бедро. Сквозь прорезь под тентом виден дым. Потом поверх него проносится короткая светлая вспышка, и я перестаю смотреть.

Задний борт опускается с таким лязгом, что я вздрагиваю сильнее, чем от первых выстрелов. Там Макар. Не понимаю, откуда он успел появиться. Он помогает спуститься старику, передаёт его бойцу, затем протягивает руку мне.

— На землю и к стене справа. Видишь серые ворота? Туда, за остальными, — приказывает он, придерживая меня за ремень жилета, пока я ищу ногой опору.

Подол футболки цепляется за выступ у борта. Я дёргаюсь, ткань трещит, и меня наконец отпускает. Куртка соскальзывает с рюкзака; успеваю подхватить её здоровой рукой и бегу, как могу. Каска лезет на глаза. Голень отзывается на каждый шаг, но остановиться страшнее, чем наступить снова.

У серых ворот меня подхватывает девушка с сумкой и втягивает в проход. Внутри темнее, пахнет старым маслом. Мы пригибаемся за бетонной перегородкой; мужчина с перевязанной рукой сидит на полу, рядом кто-то громко дышит. Я считаю людей и опять сбиваюсь, потому что всё время смотрю на вход.

Макар появляется последним. Переглядывается с бойцом у проёма, слушает рацию, коротко отвечает. Я не разбираю слов и от этого злюсь: пока он говорит своим спокойным чужим голосом, мне кажется, он забыл, что я здесь.

— Это засада? Мы теперь застряли? — спрашиваю я, когда он наконец приседает возле меня, и никак не могу разжать пальцы на куртке.

— Колонну обстреляли. Дальше по этой дороге сейчас не пойдём, — отвечает он, заглядывая мне под край каски.

— А те, кто остался в машинах? — уточняю я, пытаясь разглядеть двор через его плечо.

— Людей выводят с другой стороны. Токарев там, он доложит, — говорит Макар и осторожно отводит мою руку от ремня, который я всё ещё сжимаю.

Только тогда замечаю кровь у него на правом рукаве. Сначала думаю, что она чужая. Потом вижу, как он морщится, меняя положение, и внутри всё обрывается.

— У тебя плечо. Макар, там кровь, — произношу я, наклоняясь ближе, и собственный голос вдруг становится почти неслышным.

— Задело по касательной. Пакет в подсумке, слева, — отвечает он, показывая здоровой рукой, куда мне смотреть.

Я достаю аптечку, роняю упаковку на колени и никак не могу ухватиться за её край. Он подсказывает, где надорвать. От этой деловитости хочется расплакаться: я только что боялась остаться на дороге, а теперь сижу возле него и пытаюсь не смотреть, как темнеет ткань.

В укрытии ему помогают освободить плечо, не заставляя поднимать руку. Под разорванным рукавом тянется красная полоса. Я отвожу глаза всего на секунду, потом беру протянутый перевязочный пакет. Макар придерживает его на месте, пока я закрепляю. Из-за моего левого плеча закреплять повязку неудобно; он это замечает и поддерживает мой локоть.

— Не тянись через меня. Ближе сядь, — говорит он, передвигая собственную руку так, чтобы мне не пришлось поднимать больное плечо.

— Ты можешь хоть минуту не командовать? — спрашиваю я, наклоняясь к повязке и чувствуя, как по носу ползёт пот.

— Попробую. Только не обещаю, — отзывается он, и я слышу в голосе слабую усмешку.

Я проверяю, держится ли повязка, и только тогда замечаю, что дрожу. Макар достаёт салфетку, вытирает кровь с моих пальцев. Смотрю на его склонённую голову и совершенно некстати вспоминаю, как ещё утром приготовила для него несколько обидных слов.

Нас переводят глубже в ангар. В соседнем отсеке уже находятся остальные; раненых осматривает медик, между людьми ходит Токарев, сверяя имена. Двор с этой стороны держит группа прикрытия. Выстрелы становятся реже, однако Макар всё равно прислушивается, прежде чем ответить мне. Он не может принадлежать этому разговору целиком, и сейчас я впервые не обижаюсь.

Футболка расползлась по шву и прилипла к животу. Я снимаю жилет с помощью девушки-медика, ухожу за перегородку и стягиваю испорченную вещь, оставаясь в топе. Надеваю куртку, а футболку собираюсь выбросить, но почему-то сворачиваю и убираю в рюкзак. Дома постираю. Эта простая мысль кажется невероятно смелой.

Когда возвращаюсь, Макар стоит у прохода. Он уже успел снова куда-то сходить; на ботинках свежая пыль, повязка съехала к краю рукава. Я поправляю её, и он опускает взгляд на мои руки.

— Сядь хотя бы ненадолго, — прошу я, показывая на низкий ящик возле стены.

— Это мне сейчас говорят? — уточняет Макар, но всё-таки садится и отодвигается, освобождая место рядом.

Я сажусь так близко, что наши колени соприкасаются. Несколько минут молчим. В соседнем отсеке ищут чью-то сумку, женщина зовёт по имени мужа. Я слушаю эти голоса и никак не могу согреться, хотя куртка застёгнута до подбородка.

— Я увидел тебя у борта и подумал, что не успею, — произносит Макар, глядя на мои побелевшие пальцы.

Я прижимаюсь лбом к его здоровому плечу. Он осторожно обнимает, и я цепляюсь за его куртку, как в первый раз под завалом. Только теперь знаю его имя и то, как трудно ему бывает произнести что-нибудь кроме приказа.

— Ты опять потом скажешь, что ничего не значит? — спрашиваю я у самого его воротника, не решаясь поднять голову.

Макар медлит. Я уже жалею о вопросе, когда его ладонь касается затылка. Он убирает прядь с моей щеки, дожидается, пока я посмотрю на него, и наклоняется.

Поцелуй начинается осторожно. Мне бы тоже быть осторожной, помнить о его плече, о людях за стеной, о собственных обещаниях больше не попадаться. Вместо этого я сжимаю пальцами ворот и отвечаю так жадно, что он тихо втягивает воздух. Отстраняюсь первой, испугавшись, что сделала больно.

— Не в плече дело, — негромко говорит Макар, удерживая мою ладонь у себя на груди.

Я краснею и почему-то начинаю улыбаться. Он касается губами уголка моего рта, и улыбка исчезает; всё внимание собирается в этом коротком прикосновении. Хочется забраться ближе, почувствовать его тепло сквозь мешающую куртку. Но у прохода окликают командира, и Макар закрывает глаза на секунду, прежде чем повернуться.

Следующие несколько часов проходят в ожидании. Макар то уходит к бойцам у ворот, то возвращается проверить нас. Когда Токарев сообщает о подготовленном укрытии неподалёку, свет под потолком уже желтеет. До эвакуационного пункта сегодня не добраться; впереди повреждён участок дороги, раненых уже увозят доступным транспортом, остальных соберут в проверенном доме. Мы поднимаемся. Макар помогает разобрать вещи возле выхода, упрямо пользуясь больной рукой, и я сердито забираю у него лёгкую сумку.

— Вот эту я сама. А рюкзак пусть кто-нибудь другой несёт, — говорю я, опережая его возражение, и передаю тяжёлое подошедшему бойцу.

Он смотрит на меня несколько мгновений, затем молча кивает. Пока этого достаточно.

Перед выходом медик помогает мне надеть жилет поверх куртки и поправить каску. Из ангара выходим вместе с последними. У обочины дымит повреждённая машина; мне хочется спросить про водителя, но медик уже уводит людей в другую сторону. На улице заметно посвежело. Впереди виден дом с выбитыми окнами, возле двери ждёт Токарев. Я поднимаю воротник куртки и стараюсь не отставать от Макара. Он идёт медленнее, чем мог бы, и на каждом неровном участке оглядывается, проверяя, успеваю ли я за ним.

Глава 6

Макар

У дома Вера цепляется носком за разбитую ступеньку, и я подхватываю её левой рукой. Слишком резко: она втягивает воздух сквозь зубы, прижимая ладонь к своему плечу. Я успеваю забыть, что ранен здесь не один. Вот и вся моя забота — тащу человека за собой и радуюсь, что не отстаёт.

— На правую ногу можешь наступать? — спрашиваю я, удерживая её за локоть, пока она ищет опору.

— Могу. Только не устраивай мне ещё один забег, — отвечает Вера и пробует улыбнуться, хотя губы у неё совсем белые.

Впереди уже маячит Токарев; он проверил дом с двумя бойцами и теперь пропускает внутрь тех, кто вышел из ангара. Мы последние. За нами закрывают дверь, и в сумрачной прихожей становится непривычно тихо.

Здание пострадало, но не развалилось: выбиты окна с улицы, обрушен угол крыши над кухней. В жилой половине целы перекрытия и две небольшие комнаты. Здесь устроили временный сбор, пока дорогу к эвакуационному пункту осматривают и готовят транспорт. Во дворе и у соседних построек наши. Я всё равно сначала проверяю задний выход и только потом разрешаю себе опереться на стену. Правое плечо напоминает о себе тупым, неприятным жаром.

— Дальше без вас справимся, командир, — замечает Токарев, наблюдая, как я пытаюсь снять ремень автомата, не поднимая руку. — Фельдшер в большой комнате, ему уже передали про плечо, — добавляет он и протягивает ладонь к ремню.

— Люди из второй машины все здесь? — спрашиваю я, позволяя ему помочь.

Лейтенант отвечает по порядку. Двух увезли раньше, с теми, кто смог пройти по запасной дороге; остальных сверили по списку. Пропавших среди наших гражданских нет. Про погибшего водителя он говорит тише, хотя Вера стоит достаточно близко и всё равно слышит. Она опускает голову, сжимая лямку рюкзака. Мне нечем смягчить это известие. Я и сам ещё не успел осознать, что мужчина, у которого утром просил не отставать от головной машины, больше никуда не поедет.

— Мне надо знать, когда будет связь с пунктом, — говорю я Токареву, возвращая ему рацию после короткого доклада.

— Позову. До утра отсюда никого не поведут, — отвечает он и кивает на приоткрытую дверь, за которой шуршат упаковками перевязочных средств.

Вера идёт за мной. Хочется сказать, чтобы села и отдохнула, но стоит мне открыть рот, как она предупреждающе поднимает брови. Видимо, лимит моих приказов для неё на сегодня исчерпан. С этим можно было бы поспорить, если бы я не видел, как упрямо она прижимает рюкзак к себе. Ей нужно занятие; без него начнёт трясти ещё сильнее.

Фельдшер предлагает снять куртку и негромко ругается, увидев повязку. Не из-за Веры — та сделала всё, что могла в ангаре. Из-за меня: я успел пропитать её кровью, пока помогал разгружать оставшуюся машину. Вера мгновенно распрямляется, словно ругали её, и я впервые за вечер почти улыбаюсь.

— Это он её растревожил, — говорит она, показывая на меня подбородком. — Пока шли, совершенно не берег руку, — добавляет с такой обидой, будто я испортил аккуратно отремонтированную ею вещь.

— Он сейчас посидит смирно, — обещает фельдшер и ставит передо мной табурет, не оставляя возможности притвориться занятым.

Рана оказывается поверхностной, хотя выглядит отвратительно. Пуля задела правое плечо по касательной; мне в который раз за сегодняшний день повезло. После обработки и новой повязки рука всё ещё болит, зато кровь больше не сочится по коже. Фельдшер объясняет ограничения и велит показаться на перевязку утром. Я киваю, получаю в ответ недоверчивый взгляд и киваю ещё раз, уже без попытки подняться посреди его слов.

Вера достаёт из рюкзака футболку, порванную при выходе из машины, и теребит грязный край. На ней самой куртка поверх топа; в доме холоднее, чем кажется с улицы. Я прошу принести ей что-нибудь сухое, а фельдшер тем временем усаживает на моё место и проверяет её плечо, голень, спрашивает о головокружении. При мне она держалась бодрее. Здесь, когда можно перестать изображать стойкость, отвечает тихо и смотрит в пол.

Он не находит ничего, что требовало бы срочно вывозить её отдельно, но напоминает о наблюдении и отдыхе. И никаких подвигов.

— Это вы ему скажите, — бурчит Вера, застёгивая куртку после осмотра. — Я сегодня уже наработалась героем, — поясняет она, бросая на меня косой взгляд.

Фельдшер приносит ей чистую широкую футболку из вещей для эвакуируемых. Она исчезает за ширмой, а я отворачиваюсь к заставленному сумками столу. Возле стены пожилая женщина придерживает цветок в пластиковой миске. Самое дорогое, что ей удалось спасти.

В маленькой комнате нам отводят место у дальней стены. Остальные устраиваются в бывшей гостиной; Веру оставляют здесь, чтобы после сотрясения она могла немного поспать в тишине. На полу сухо, оконный проём со двора закрыт плотным щитом. Дверь не запирается, зато её можно притворить, и есть уцелевшая кушетка с довольно чистым матрасом. Я раскладываю поверх выданные одеяла и стараюсь не морщиться от каждого движения.

— На втором одеяле будешь сидеть ты, — заявляет Вера, когда я собираюсь передать его ей, и придерживает край ладонью.

— Мне оно не нужно, — отвечаю я, проверяя, достаточно ли места осталось у стены.

— Прекрасно. Тогда я тоже посижу на полу, — возражает она и делает движение, будто действительно собралась сесть на доски.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В большой комнате кто-то громко просит найти зарядку, потом двое начинают выяснять, одинаковые ли у них телефоны. На фоне этих вполне мирных звуков наше упрямство выглядит особенно нелепо. Я сдаюсь первым, сажусь на край кушетки и получаю вторую половину одеяла на колени.

Вера не торжествует. Просто устраивается рядом, оставляя между нами ладонь свободного места, и выдыхает так глубоко, будто до сих пор боялась занять слишком много воздуха. В её волосах застряла белая пыль. Я заметил её ещё в ангаре, но теперь могу осторожно стряхнуть. Вера замирает под моей рукой.

— Там что-то есть? — спрашивает она, пытаясь посмотреть вверх, будто сможет разглядеть собственную макушку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уже нет, — отвечаю я и убираю руку, пока простое движение не стало чем-то другим.

Нам приносят воду, хлеб и две открытые банки. Я делю еду на найденной тарелке; выходит неровно, и Вера молча передвигает большую часть обратно ко мне. Приходится делить заново у неё на глазах. Когда она наконец начинает есть, я чувствую облегчение совершенно несоразмерное происходящему. Всего лишь человек жует хлеб. Кружка в её руках больше не дрожит.

— Ты на всех так смотришь? — интересуется она, заметив мой взгляд, и прячет рот за ладонью, чтобы договорить не с набитым ртом.

— Как? — уточняю я, хотя прекрасно понимаю вопрос.

— Будто я могу сбежать между первым и вторым кусочком, — объясняет Вера и приподнимает остаток хлеба для наглядности.

— Сегодня я бы не удивился, — признаюсь я, и она впервые смеётся по-настоящему, коротко, но без прежнего надрыва.

От этого смеха меня ведёт сильнее, чем от её близости в ангаре. Там страх всё смешал, и можно было списать на него наши поцелуи. Здесь Вера просто ест хлеб, а я думаю, как выглядела бы она за обычным кухонным столом.

Слишком легко я устраиваю её в жизни, которую давно никому не показываю, даже себе.

Токарев заглядывает сообщить время утреннего сбора. Мы уточняем порядок смены охраны, он показывает список пассажиров. Старший здесь назначен, связь работает; от моего сидения у дверей положение не станет надёжнее.

Когда возвращаюсь, Вера пытается расчесать волосы пальцами. Увидев меня, неловко прячет руки за спину. Куртку она держит на плечах поверх чистой футболки.

— Я выгляжу ужасно, да? — спрашивает она с неожиданной для меня тревогой и тут же сердится на себя за этот вопрос.

— Ты выглядишь человеком, которому пришлось очень многое пережить за день, — отвечаю я, подходя ближе. — И которого я до сих пор не могу оставить в покое, — добавляю уже тише, останавливаясь на расстоянии шага.

Она поднимает лицо. От моей последней фразы у неё меняется взгляд: настороженность остаётся, но за ней появляется надежда, и мне хочется взять сказанное назад. Надежда требует больше честности, чем я привык позволять себе. Гораздо удобнее сейчас поправить ей куртку, велеть ложиться и выйти.

— Не надо снова решать за меня, что я должна подумать, — просит Вера, угадав эту заминку, и касается моей левой руки.

Её пальцы прохладные. Я накрываю их своими и почему-то вспоминаю, как в ангаре она пыталась удержать повязку, не глядя на собственные испачканные ладони. У Веры хватало причин отойти подальше от раненого мужчины с чужой кровью на форме. Она осталась. Но эта её помощь ничего мне не обещала; я не хочу однажды перепутать благодарность с правом на неё.

— Ты мне ничего не должна за то, что я тебя вывел, — говорю я, глядя ей в лицо, и впервые не прячу смысл за резкостью.

— Я знаю, — отвечает она и крепче сжимает мои пальцы. — А ты мне не должен за повязку. С этим разобрались? — спрашивает уже с той колкостью, за которую хочется одновременно одёрнуть её и поцеловать.

Я выбираю второе. Медленно касаюсь её губ, позволяя ей самой сократить оставшееся расстояние. Она делает это без торопливости: берёт меня за ворот, подтягивается чуть ближе, и моя осторожность перестаёт быть единственным, что удерживает нас рядом. Вера тоже выбирает. Сейчас, когда вокруг не стреляют, когда её не приходится закрывать собой и не нужно командовать, куда бежать.

Она целует неумело, иногда сбивается, пугается собственной смелости, но не отворачивается. Я успеваю узнать это о ней за несколько минут и не хочу знать меньше. Когда её ладонь касается края моей повязки, я перехватываю запястье. Вера сразу отстраняется.

— Больно? — спрашивает она, всматриваясь в моё лицо и уже готовая убрать обе руки.

— Если навалишься всем весом, будет, — признаюсь я и перемещаю её ладонь на грудь. — Здесь можно, — добавляю, пока она не успела извиниться за само желание прикоснуться.

Она слегка улыбается. Потом проводит пальцами по старому рубцу у ключицы, видимому в расстёгнутом вороте, и улыбка исчезает. Обычно после такого взгляда спрашивают, где и когда. Вера не спрашивает, оставляя мне возможность не рассказывать сегодня.

Мы садимся. Я стаскиваю грязную куртку, осторожно освобождая правую руку, а Вера помогает, не комментируя моё упрямство. Её куртка ложится рядом. Когда я снова целую её, она обхватывает меня за шею с левой стороны и прижимается щекой к моей. Впервые за долгое время чьё-то дыхание рядом не заставляет меня вздрагивать во сне, а даёт возможность бодрствовать без постоянного ожидания удара.

Мне хочется её. Глупо подбирать для этого менее прямые слова, особенно самому себе. Но ещё сильнее хочется, чтобы завтра она не вспоминала сегодняшний вечер как продолжение того ужаса, из которого едва выбралась. Я останавливаюсь раньше, чем намеревался, провожу большим пальцем по её щеке и пытаюсь понять, не принимает ли она мою остановку за отказ.

— У меня раньше никого не было, — произносит Вера прежде, чем я успеваю спросить, и смотрит не на меня, а на ворот моей футболки.

Она смотрит на меня настороженно, словно готовится защищать своё признание. Мне хочется объяснить, что дело не в её неопытности. Я просто привык отвечать за происходящее решением, а здесь оно принадлежит не только мне.

— Не потому, что жду от тебя обещаний, — добавляет Вера, разглаживая ткань у меня на груди. — Просто не хочу притворяться, будто всё умею, — заканчивает она и наконец поднимает глаза.

— Со мной тебе вообще не нужно притворяться, — отвечаю я, хотя понимаю, как много сам от неё скрываю.

Она чуть наклоняет голову, принимая эти слова с осторожностью, которую я заслужил. Я не обещаю ей красивой жизни и возвращения без ран. Не говорю, что умею быть нежным с первого раза и никогда не ошибаюсь. Вместо этого слушаю, когда она просит не торопиться, и поправляю одеяло, чтобы колючий край матраса не касался её голени. Такие маленькие действия даются мне лучше признаний. Сегодня нужно научиться хотя бы им.

Вера сама тянется ко мне снова. В тесной комнате становится тепло, хотя щели в щите по-прежнему пропускают холодный воздух. Я помню о её плече и о своём; это делает наши движения медленнее, иногда неловкими. Она тихо смеётся, когда я не могу справиться со сбившимся одеялом одной рукой, и этот смех неожиданно помогает нам больше, чем любые уверения. Мы не обязаны выглядеть безупречно. Нам достаточно быть внимательными друг к другу.

Позже она лежит рядом, прижавшись ко мне правым боком, чтобы не тревожить левое плечо. Между нами больше нет той ладони свободного места. Я осторожно укрываю её, а она ловит мою руку и оставляет у себя на талии, будто опасается, что вместе с движением я снова отдалюсь.

— Ты теперь жалеешь? — спрашивает Вера почти беззвучно, разглядывая собственные пальцы поверх моих.

— Нет, — отвечаю я и поворачиваю к ней лицо, чтобы она не искала второе значение в моём молчании.

Пока это правда. Я не жалею о ней, о её доверии, о том, что наконец позволил себе быть рядом. Но мысли об утре уже подступают: списки, транспорт, её возвращение в Москву. Я не знаю, как удержать сегодняшний вечер и одновременно выполнить то, что обязан. Это моё затруднение, и я хотя бы сейчас не перекладываю его на Веру.

Она спрашивает, можно ли немного поспать. От вопроса неприятно сжимается грудь: человек лежит в моих объятиях, но всё ещё ждёт распоряжений. Я глажу её по волосам и говорю, что до сбора разбудят. Потом отвечаю на два коротких сообщения по рации, не вставая с кушетки; Вера терпеливо ждёт, пока я снова положу руку рядом.

Из большой комнаты доносится кашель. На улице меняются голоса, и я по-прежнему прислушиваюсь. Вера засыпает быстрее, но несколько раз вздрагивает, и каждый раз я шёпотом напоминаю ей, где мы находимся.

Спустя какое-то время её пальцы разжимаются. Я остаюсь лежать, глядя в темноту над дверью. Мне не становится вдруг легко; прошлое не исчезает, и завтрашних решений меньше не делается. Просто сейчас я знаю, для чего стоит сохранить эту короткую тишину. Вера дышит ровно, тёплая ладонь лежит у меня на груди, и я наконец позволяю себе закрыть глаза.

Глава 7

Вера

Просыпаюсь от того, что мне холодно в спину. Первое движение — нащупать край одеяла, второе — проверить, здесь ли Макар. Его нет рядом. Он сидит на низком стуле у двери, уже одетый, и, наклонив голову, застёгивает ремешок часов. Правой рукой двигает осторожно. Я смотрю на этот жест, ещё не понимая, почему от самого обычного утреннего занятия делается тревожно.

Ночью всё казалось проще. Не легче и не безопаснее, а именно проще: можно попросить обнять, можно признаться, что страшно, и не получить в ответ раздражённый приказ. Теперь между нами всего несколько шагов, но я уже не уверена, что имею право их пройти.

— Доброе утро, — говорю я и подпираю ладонью щёку, стараясь не выдать, как внимательно жду ответа.

— Проснулась? Через час начнут собирать людей, — отзывается Макар, поднимая на меня взгляд, и сразу переводит его на свёрнутую куртку у моих ног.

Я сажусь слишком быстро. Голова напоминает о себе неприятной тяжестью, и приходится переждать, прежде чем потянуться к одежде. Он делает движение ко мне, но останавливается. Заметил, что мне нехорошо, и всё-таки остался у двери.

— Ты давно не спишь? — спрашиваю я, просовывая здоровую руку в рукав.

— Достаточно, — отвечает он, прижимая часы к запястью, хотя застёжка уже закрыта.

Хочется пошутить, что на вопросы у военных выдают ограниченное количество слов. Не решаюсь. Аккуратно ставлю правую ногу на пол; голень ноет меньше, чем после вчерашнего перехода.

Макар всё-таки подходит и ставит рядом кружку с водой. Не касается меня. Я беру кружку обеими руками и делаю два глотка, чтобы не спрашивать сразу то, что уже стоит между нами.

— Вера, нам нужно поговорить о вчерашнем, — начинает он наконец и отступает к стене, оставляя мне пространство, в котором я совсем не нуждаюсь.

— Давай. Только нормальными словами, — прошу я, ставя кружку на пол, и сцепляю пальцы, чтобы они не дрожали у него на виду.

Макар смотрит на щит, закрывающий окно. Снаружи кто-то проверяет двигатель: гул поднимается, стихает, снова поднимается. Я успеваю сосчитать три таких попытки, прежде чем он отвечает.

— Вчера я позволил себе слабость. Сейчас ты уедешь, и лучше оставить всё здесь, — говорит он ровно, но здоровая рука сжимается возле ремня.

Мне становится жарко. Так жарко, что хочется стащить куртку и распахнуть окно, которого здесь даже нет. Я ещё держусь за его формулировку, ищу в ней спасительное объяснение. Может, он говорит о своей ране, о том, что заснул, пока другие дежурили? Но Макар смотрит прямо на меня. Ошибиться не получается.

— Слабость — это я? — уточняю я, и собственный голос звучит тоньше, чем хотелось бы.

— Это мой поступок, — отвечает он после паузы, будто разница должна меня утешить.

Я медленно встаю. Нет никакого эффектного порыва: нога болит, одеяло цепляется за ботинок, приходится наклониться и освободить его. Почему-то эта возня унижает сильнее, чем его слова. Хочется красиво отвернуться, выйти с прямой спиной, а вместо этого я стою перед ним с растрёпанными волосами и не могу найти второй носок.

Макар поднимает его с пола. Я принимаю, не благодаря, и вижу, как у него дёргается щека.

— Вчера ты так не думал, — произношу я, надевая носок и поднимаясь снова. — Или думал, а я была слишком занята, чтобы заметить? — добавляю и всё-таки смотрю ему в лицо.

— Я не должен был давать тебе повод ждать от меня того, чего не смогу дать, — отвечает он, и на этот раз в голосе появляется усталость.

— А что именно я уже потребовала? Кольцо, ключи от квартиры, рапорт об увольнении? — спрашиваю я, перечисляя на пальцах и ненавидя себя за то, что почти плачу.

Он молчит. Вчера умел спросить, больно ли мне, удобно ли, не замёрзла ли. Сегодня почему-то считает, что ответы о моём будущем ему известны без вопросов.

— Я командир. Через несколько часов вернусь к своим, и никто не знает, что будет дальше, — говорит он, понизив голос, когда за дверью слышатся шаги.

— Я это видела, — отвечаю я и невольно касаюсь собственной повязки. — Мне не нужно объяснять, где мы находимся, — добавляю уже тише, потому что вспоминать вчерашнюю дорогу вслух совсем не хочется.

Лицо у Макара меняется. Вчера нам повезло, в следующий раз может не повезти. Но опасность существовала и до того, как он меня поцеловал. Почему расплачиваться за неё мы должны только сейчас?

Я подхожу к нему, оставляя между нами один шаг. Он не отступает. Вблизи видно, как плохо он спал: под глазами тени, на скуле высохшая царапина, ворот застёгнут неровно. Мне хочется поправить. Хочется даже теперь, когда он делает всё, чтобы я перестала тянуться к нему.

— Ты боишься, — говорю я, и это выходит без злорадства, почти с удивлением. — Не дороги и не тех, кто стрелял. Того, что я перестану быть человеком, которого надо передать следующему сопровождающему, — заканчиваю я, глядя ему в глаза.

— Не надо объяснять мне, что я чувствую, — просит он жёстко, но не повышает голоса.

— Тогда объясни сам, — отвечаю я и развожу руками, предлагая ему наконец воспользоваться этой возможностью.

Он смотрит на меня так долго, что я замечаю, как мучительно даётся ему этот разговор. Но сочувствие не отменяет обиды.

— Я не умею быть с человеком наполовину, — произносит Макар наконец, глядя на моё плечо. — А целиком у меня сейчас не получится, — добавляет он, и пальцы его разжимаются возле ремня.

Хочется сказать, что мне хватит того, что он сможет дать, только бы не исчезал. Но после вчерашней близости я не обязана торговаться за право не чувствовать себя отвергнутой.

— Значит, скажи это. Не называй нашу ночь ошибкой только потому, что тебе страшно продолжать, — прошу я, и от напряжения у меня дрожит подбородок.

Макар подходит вплотную. Поднимает левую руку, но не касается сразу, словно ждёт, что я отстранюсь. Я не отстраняюсь. Его ладонь ложится мне на щёку, и предательские слёзы всё-таки собираются под ресницами. До этого я держалась прекрасно. Нужно было всего лишь не быть нежным после жестокости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты не ошибка, — говорит он тихо, вытирая большим пальцем влагу под моим глазом.

Я закрываю глаза. Если сейчас он поцелует, я отвечу; честность с собой у меня хотя бы в этом осталась. Но не хочу, чтобы поцелуй стал аккуратной крышкой на разговоре, который он намерен забыть. Когда его губы касаются моих, я держу ладонь у него на груди, не притягивая и не отталкивая.

— Это не ответ на всё остальное, — шепчу я, отстранившись немного, и чувствую под пальцами его неровное дыхание.

— Знаю, — отзывается он, опуская лоб к моему, и впервые за утро не пытается выглядеть спокойным.

Мы стоим так, пока я не начинаю дрожать от неудобной опоры на больную ногу. Макар замечает раньше меня, усаживает на край кушетки и садится рядом. Его движения осторожные, совсем не похожие на утреннюю деловитость. Я касаюсь его шеи, провожу пальцами по коротким волосам на затылке; он закрывает глаза и выпускает воздух так медленно, будто до этого долго терпел боль.

Я целую его сама, сердитая и растерянная. Мне нужно запомнить, как он отвечает, когда перестаёт отталкивать. Макар обнимает меня одной рукой, другой поддерживает одеяло у моей спины. Наши поцелуи становятся глубже, я устраиваюсь ближе и на несколько минут перестаю следить за каждым словом, которое мы ещё не сказали.

Когда его ладонь скользит под край моей футболки, меня снова захватывает желание. Оно не спрашивает, сердита ли я и разумно ли сейчас тянуться к человеку, который собирается меня отпустить. Я прижимаюсь к нему, а потом осторожно беру его руку и оставляю поверх ткани. Не потому, что не хочу. Именно потому, что хочу слишком сильно и легко соглашусь на видимость примирения вместо самого примирения.

Макар останавливается вместе со мной. Только придерживает за талию, пока я собираюсь с мыслями, а потом поправляет сползшее с моих колен одеяло. Я смотрю на его руку и с трудом подавляю желание прижаться губами к костяшкам. Ещё пять минут назад собиралась выбежать отсюда, хлопнув дверью; теперь даже подняться рядом с ним тяжело.

В дверь стучат. Токарев сообщает, что можно идти на повторный осмотр, потом будет завтрак и посадка. Макар отвечает, и мы отодвигаемся друг от друга. Ни у кого не возникает удобного повода забыть, где мы находимся. За стеной люди собирают остатки своих вещей; наша личная беда не самая большая в этом доме.

Фельдшер осматривает нас обоих и меняет повязки. Моё плечо выглядит лучше, чем кажется по ощущениям, у Макара края раны не расходятся. Нам повторяют, когда показываться медикам, и он слушает внимательно, даже слишком.

За завтраком женщина с цветком рассказывает о московской племяннице, которая совершенно не умеет выращивать герань. Она возмущается так искренне, что я впервые за утро улыбаюсь. Совсем забыла, что существуют и такие заботы.

Макар помогает вынести её сумку к машине. Правую руку бережёт, берёт только лёгкое. Мне хочется верить, что послушался ради меня, хотя, наверное, просто ради собственной руки.

До места посадки идём вместе с остальными. Я вижу следы вчерашнего обстрела и отвожу взгляд, пока не начинает тошнить. Макар не заслоняет мне всё собой, но оказывается с той стороны, с которой удобнее придержать, если оступлюсь. Я позволяю ему. Обида не делает меня внезапно здоровой, и желания упасть ради гордости у меня нет.

У машины нас сверяют по списку. Сопровождающая женщина из гуманитарного центра проверяет моё имя, записывает московский контакт отца и объясняет, где будет пересадка. Телефон у неё работает; я прошу на минуту и слышу папино дыхание раньше слов. Оно обрывается, когда я называю себя.

— Пап, меня везут дальше, домой. Я жива, всё хорошо настолько, насколько сейчас может быть, — говорю я, отворачиваясь от толпы, и стараюсь не расплакаться уже по другой причине.

— Ты только доедь. Остальное потом, — отвечает он после долгого выдоха, и на заднем плане я слышу знакомый щелчок автомобильного поворотника.

Папа всё это время продолжал работать: возил людей, принимал оплату, а сам ждал звонка. От этой мысли меня обдаёт стыдом. Я почти забыла о человеке, который так боялся меня не дождаться.

Возвращаю телефон. Координатор даёт мне памятку с номером центра и просит сообщить, когда доеду. Бумажка чуть влажная по сгибу; я разглаживаю её на ладони и прячу в документы. Мне впервые за утро предлагают понятное действие, которое я действительно могу выполнить.

Макар стоит возле задней дверцы. Пока я разговаривала, он уже проверил, где мне сидеть, куда положили рюкзак и у кого вода. Он всё умеет устроить, кроме прощания. Я подхожу и останавливаюсь рядом, не заставляя его угадывать, хочу ли обнять.

— Я не стану доказывать тебе свои чувства новой глупостью, — говорю я, глядя на застёгнутый ворот его куртки. — Но и делать вид, что ничего не было, не собираюсь, — добавляю и поднимаю лицо.

— Доедь домой, Вера, — просит он; теперь это звучит именно просьбой, хотя голос почти не меняется.

— Доеду. А потом решу, что делать дальше, — отвечаю я и осторожно касаюсь его здоровой руки.

Он сжимает мои пальцы всего на секунду. Этого недостаточно, чтобы поверить в счастливое продолжение, но достаточно, чтобы я ещё долго вспоминала. Я забираюсь в машину с помощью сопровождающей, сажусь у окна и пристёгиваюсь. Макар закрывает дверцу и отходит. Он остаётся на пыльной обочине, чуть щурясь на утреннее солнце, и смотрит вслед, пока машина не трогается.

Когда дом остаётся позади, я прижимаю ладонь к стеклу. Вчера Макар научил меня, как много может значить близость. Сегодня приходится учиться другому: даже очень нужного человека нельзя удержать одной своей смелостью.

На повороте его уже не видно. Я убираю руку, поправляю рюкзак под ногами и достаю выданную координатором памятку. На обороте чистое место. Прошу у соседки ручку и записываю всё, что нужно сделать по приезде: показаться врачу, восстановить телефон, связаться с центром. Строчки выходят кривые от тряски, но постепенно пальцы перестают дрожать. Дорога идёт дальше, и я еду вместе с ней.

Глава 8

Макар

На базе мне первым делом велят зайти в медпункт. Я собираюсь отмахнуться, но фельдшер уже знает, где и чем меня перевязывали, — Токарев успел передать вместе со сводкой. Можно спорить с лейтенантом о его излишней заботе, только рука действительно плохо слушается. Приходится снять куртку и сесть, пока мне объясняют, сколько времени понадобится, чтобы плечо перестало напоминать о себе при каждом движении.

Несколько дней без нагрузки на правую руку, перевязки, повторный осмотр. В остальном мне разрешают работать. В коридоре пытаюсь застегнуть рукав, теряю пуговицу и минуту смотрю на неё под скамейкой.

Вера подняла бы её. Не стала бы жалеть, просто сунула в карман и спросила, умеет ли командир пришивать пуговицы или это делают специально обученные люди. Я почти слышу её интонацию и злюсь на себя. Прошло всего несколько часов, а пустой коридор уже занят ею.

Токарев ждёт у нашего рабочего помещения. Это бывшая учительская в школе, которую приспособили под часть тылового узла. За стеной размещаются связисты, дальше склад; на подоконнике до сих пор стоит горшок с засохшей землёй. Я не называю это своим кабинетом, хотя все остальные давно привыкли. Здесь у меня стол, узкая койка за шкафом и дверь, которую иногда удаётся закрыть на десять минут.

— Дошли до медиков? — спрашивает лейтенант, провожая взглядом мою повязку, видимую над расстёгнутым воротом.

— Сам видишь, — отвечаю я, усаживаясь за стол и придвигая к себе донесения.

Он кладёт сверху ещё один лист. Из эвакуационного пункта подтвердили, что транспорт с гражданскими принят, людей разместили до следующей пересадки. Я пробегаю имена, хотя знаю, какое ищу. Соколова на месте. Никаких дополнительных отметок о состоянии. Значит, доехала нормально.

— Дальше им через центр помогут с билетами, — поясняет Токарев, опираясь пальцами о край стола. — Если понадобится уточнение по нашим пассажирам, контакт здесь, — добавляет он и показывает на номер внизу.

Я благодарю и перехожу к делам группы. Что-то приходится проверять дважды: ловлю себя на том, что прочитал абзац, а содержание не удержал. Раздражает не рассеянность сама по себе, а то, как легко она пролезает туда, где ей не должно быть места. К вечеру я прошу Токарева сверить со мной расчёт людей на завтрашние задачи. Не говорю, почему понадобилась лишняя пара глаз. Ему и так достаточно одного взгляда на мои записи.

Когда остаюсь один, достаю чистый лист и собираюсь набросать отчёт о сопровождении. Вместо него перед глазами стоит Вера у дверцы машины. Не плачущая, не умоляющая. Сердитая и бледная, с рюкзаком, который ей кто-то помог поднять. Мне гораздо удобнее было бы помнить её упрямство, но в память лезет то, как она забрала у меня свою руку.

С эвакуацией всё в порядке: Вера добралась до следующего пункта. С остальным такой ясности нет. Я мог отправить её домой, не наговорив лишнего, но почему-то решил выполнить оба дела одновременно.

Первую ночь почти не сплю. Плечо мешает повернуться, в соседней комнате негромко разговаривают, дважды вызывают к телефону. Даже когда всё стихает, тело остаётся настороже. На секунду проваливаюсь в сон и просыпаюсь от чужого крика, который существует только у меня в голове. Сажусь, упираюсь ногами в пол и долго разглядываю светлую полоску под дверью.

Вера не забрала с собой мои кошмары. В ту ночь рядом с ней я тоже просыпался; просто было на что отвлечься, кроме темноты. Поправить ей одеяло, проверить, не замёрзла ли, услышать сонное недовольное мычание, когда двигался слишком осторожно и всё равно будил. Сейчас я смотрю на вторую половину койки, где она никогда не лежала, и ощущаю её отсутствие с нелепой физической точностью.

На следующий день у меня уточняют обстоятельства засады. Я разбираю по минутам то, что успел увидеть, отделяю своё от услышанного потом. В отчёт не попадает ни геройства, ни красивого объяснения, почему погиб водитель. Есть повреждённая машина, время вызова, люди, которых успели вывести. Чем тщательнее я подбираю слова, тем сильнее злюсь на ту лёгкость, с которой утром подобрал слово для Веры.

Я назвал слабостью то, чего сам хотел. Помню, как подошёл к ней, как взял за руку. Никаких сомнений тогда не было.

После перевязки я пытаюсь заняться снаряжением, но слишком резко поворачиваюсь, и плечо отзывается так, что приходится зажмуриться. Сидящий напротив боец молча тянется помочь. Я отрезаю, что справлюсь, и вижу, как у него меняется лицо. Он ничего не сделал. Просто оказался рядом в неудачную минуту.

— Подожди, — останавливаю я его, прежде чем он успевает выйти. — Ремень придержи. И не принимай на свой счёт, я не на тебя злюсь, — добавляю, вытягивая здоровую руку.

Парень кивает без всяких многозначительных улыбок. Это даже хуже: он принимает мою резкость как привычное дело, которое не стоит обсуждать. Я не хочу, чтобы так стало на самом деле. Когда возвращается Токарев, отдаю ему часть задач, связанных с выходом на местность. У меня есть работа здесь. Доказывать пуле, что она попала в несговорчивого человека, смысла нет.

На третий день из центра сообщают: Вера доехала до Москвы, отец встретил, обещала показаться врачу. Новость приходит среди сведений о других эвакуированных. Я читаю весь список, а потом возвращаюсь к одной строке. Она дома. Два коротких слова должны были всё расставить по местам.

Не расставляют.

Соседний стул пустует, и я почему-то представляю, как она села бы на него, закинув ногу на ногу и стараясь не показать, что больно. Вера наверняка спросила бы, откуда у меня такая ужасная кружка. На боку давно стёрлась половина надписи, ручка приклеена. Я мог бы выбросить её в любой день. Почему-то именно сейчас думаю, что купить другую не составляет труда.

На странице гуманитарного центра нахожу её короткую благодарность координатору. Обычные слова, никаких намёков мне. Рядом маленькая фотография: летний свет, обрезанный край чьей-то руки, улыбка без осторожности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Как она живёт, куда любит ходить? Следовало спрашивать у самой Веры, пока была возможность. Убираю телефон, досадуя на то, что так мало успел узнать.

К концу первой недели работа снова идёт ровнее. Повязка становится меньше, руку уже можно поднять без той резкой боли. Я всё ещё не получаю разрешения нагружать её как прежде и не спорю, чем заметно радую фельдшера. Он принимает это на свой счёт. Пусть принимает: мне сейчас незачем разрушать хоть чьё-то удовлетворение.

Ночью сложнее. Днём у каждой мысли есть дело, которое можно поставить перед ней; ночью остаются потолок, простыня и память. Я вспоминаю, как Вера касалась моей шеи. Как замолчала перед признанием, что у неё раньше никого не было. Не из стыда, а из опасения, что я немедленно начну обращаться с ней иначе.

Желание накрывает так резко, что я переворачиваюсь на спину и долго лежу неподвижно. В пустой комнате не с кем спорить и не от кого прятать то, что происходит с телом. Я позволяю себе вспомнить её близость до конца, ловлю губами её имя, а после остаюсь лежать с той же тоской, от которой пытался избавиться. От этого становится смешно и горько. Тридцать один год, двенадцать лет службы, а способ убедить себя, что не скучаешь, всё такой же бесполезный, как в юности.

В умывальнике холодная вода. Провожу мокрой ладонью по лицу и смотрю в зеркало. Пора побриться, сменить футболку и хоть немного поспать. Вместо этого стою, пока от открытого крана не начинает ломить зубы.

Утром Токарев приносит поправленный график. Я проверяю и задерживаю его, когда он уже собирается уходить.

— По гражданским всё закрыли? — спрашиваю я, перелистывая бумаги без всякой надобности.

— По той колонне — да. Кого надо, передали родственникам, остальных центр ведёт дальше, — отвечает он и остаётся стоять у стола, словно понимает, что это ещё не весь вопрос.

— Соколова никаких просьб не передавала? — уточняю я, убирая ладонь с листа, который успел помять.

— Мне нет. Ты можешь попросить координатора передать ей свой номер, — предлагает Токарев после короткой паузы и смотрит прямо, без усмешки.

Мне хочется сказать, что я спрашивал не об этом. Он позволит отговориться; лейтенант умеет не лезть туда, куда его не пригласили. Но я устал от собственной изобретательности.

— Пока не надо, — отвечаю я и откладываю папку в сторону.

Токарев кивает и уходит, оставляя мне одно простое действие: попросить передать Вере номер. Я долго смотрю на закрывшуюся дверь, потом разглаживаю помятый лист, хотя никакой надобности в этом нет.

Почти две недели без неё складываются из таких маленьких отступлений. Я открываю телефон, нахожу контакт центра, закрываю. Вечером обещаю себе подумать утром; утром появляются задачи, за которые можно спрятаться без стыда. Плечо заживает заметно быстрее, чем проходит привычка прислушиваться к шагам за дверью.

Однажды ловлю себя на том, что убрал со второго стула мешок со снаряжением. Стою с ним посреди комнаты и злюсь уже без прежней уверенности. Никто не собирается приходить. Стул может быть занят, так даже удобнее. Ставлю мешок у шкафа и не возвращаю обратно.

Перед сном беру телефон и набираю короткое сообщение координатору. Прошу, если Вера не возражает, передать ей мой личный номер. Перечитываю. Никаких обязательств, никакого приказа возвращаться, всего одна возможность поговорить. Палец замирает над кнопкой отправки.

Из коридора зовут: уточнение по завтрашнему выезду. Я гашу экран и выхожу, оставляя сообщение в черновиках. Вопрос решается за несколько минут, но, вернувшись, я уже не открываю телефон. Ложусь поверх одеяла и смотрю на пустой стул, очень хорошо понимая, что на этот раз помешало мне вовсе не дежурство.

Глава 9

Вера

Папа стоит у выхода с платформы и смотрит на каждую девушку с рюкзаком. Хочется крикнуть, но я почему-то не могу. За время дороги столько раз представляла эту встречу, а теперь растерялась.

Он оборачивается, делает несколько быстрых шагов и забирает рюкзак. Потом обнимает, прижимая мою голову к своему плечу, и я сразу перестаю думать, как выгляжу. От папиной куртки пахнет машиной и знакомым средством после бритья. Я цепляюсь за неё здоровой рукой и несколько секунд просто стою.

— Осторожно, у меня здесь повязка, — шепчу я, когда он сжимает крепче, и касаюсь левого плеча.

— Господи, Вера... Покажи, — просит он, отступая на полшага, и водит взглядом по моему лицу, словно пытается пересчитать все повреждения.

— Дома покажу. Врач уже смотрел, ничего страшного не осталось, — отвечаю я, поправляя съехавшую лямку, которой на плече больше нет.

Папа замечает этот бессмысленный жест, но молча ведёт к машине. Долго укладывает маленький рюкзак на заднее сиденье. Ему тоже нужно чем-то себя занять.

По дороге он рассказывает, что купил творог, но не уверен, тот ли, который я люблю. Ещё есть суп; если не захочу суп, можно быстро приготовить омлет. Я слушаю так внимательно, будто от выбора ужина зависит всё на свете. Когда на светофоре рядом резко сигналят, вздрагиваю и ударяюсь коленом о панель. Папа обрывает разговор, потом делает радио тише, хотя оно и так едва слышно.

Дома ничего не изменилось: на столе мои старые квитанции, возле ноутбука засохшая ручка. Я была уверена, что сразу почувствую облегчение. Вместо этого сажусь на кровать и не знаю, куда положить руки.

Папа приносит тарелку супа прямо в комнату. Обычно за еду возле компьютера он меня ругает; теперь подстилает полотенце на стол и ставит рядом хлеб. От этой уступки становится стыдно за каждое моё прежнее раздражённое «потом поем».

— Расскажешь, что произошло? — спрашивает он, присаживаясь на край стула и стараясь смотреть на меня спокойно.

— Расскажу. Только сначала можно в душ? — прошу я и касаюсь волос, которые, кажется, навсегда пропахли чужим дымом.

В ванной долго стою перед зеркалом, пока вода нагревается. Плечо выглядит терпимо, синяк на голени начал желтеть. Когда раздеваюсь, вспоминаю руку Макара, придерживающую ворот моей футболки, и невольно закрываю глаза.

Вечером рассказываю папе об обстреле, о детях, о дороге. Про Макара сначала получается скупо: командир, вывел, помог. Отец слушает, не перебивая, и только раз спрашивает фамилию. Я произношу её слишком мягко. Сама слышу и замолкаю.

— Громов, значит, — повторяет папа, отводя глаза к окну. — Хорошо, что он рядом оказался, — добавляет после паузы, а я киваю так быстро, что снова начинает болеть голова.

Первую ночь дома сплю с включённой лампой. Папа заглядывает, думает, что я уснула с книжкой, и тянется к выключателю. Я останавливаю его. Не объясняю, просто прошу оставить. Он гладит меня по волосам и уходит, прикрыв дверь неплотно, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты в коридоре.

Утром идём на осмотр. Мне меняют повязку, назначают контроль, повторяют про отдых после сотрясения. Вернуться к обычным занятиям можно будет по самочувствию. Про поездки я пока не спрашиваю, боясь выдать себя.

Проходит несколько дней. Я восстанавливаю телефон, отвечаю координатору центра, передаю сведения о том, что видела. Ничего не публикую сгоряча. В заметках слишком много чужих лиц и подробностей, которые мне доверили не для того, чтобы они немедленно оказались в блоге. Раньше я думала, что главное — успеть рассказать. Теперь перечитываю и понимаю, что иногда важнее сначала спросить разрешения.

Макар не звонит. Каждый раз, когда экран загорается, успеваю обрадоваться прежде, чем вижу имя. Он мог бы передать просьбу через центр, если бы захотел. Перебираю оправдания, в которые сама уже не верю.

Я выхожу в магазин, встречаю соседку, пытаюсь поработать над текстом для редакции. Всё получается медленнее прежнего. Усталость накатывает среди дня, громкие звуки раздражают, а ночью в голове прокручивается утро в доме. Не наша близость, хотя её я тоже вспоминаю, а его пальцы на застёжке часов. Тогда уже нужно было понять, что он собрался уходить.

Папа замечает, что я плохо ем. Предлагает пригласить подругу, потом осторожно спрашивает, не хочу ли поговорить с человеком, который помогает пережившим такое. Я собираюсь отрезать, что со мной всё нормально, и останавливаюсь. Слишком часто слышала эти слова от Макара. Со стороны они, оказывается, совсем не успокаивают.

— Дай мне немного времени. Если не станет легче, я сама попрошу, — отвечаю я и придвигаю к себе тарелку, чтобы он перестал смотреть на неё с отчаянием.

— Я могу дать время. Не могу догадаться, если ты молчишь, — говорит папа, снимая очки и потирая переносицу.

Тут я срываюсь: спрашиваю, почему меня обязательно нужно чинить, как его машину. Папа поднимает голову, и по лицу видно, что попала больно. Становится ещё хуже.

— Прости, — выдавливаю я, сминая салфетку в ладони. — Я сама не понимаю, что со мной делать, — признаюсь после паузы и смотрю на чашку, лишь бы не видеть его обиды.

— Скучаешь по нему? — спрашивает отец неожиданно тихо и ставит очки на стол.

Я киваю. Теперь уже бессмысленно перечислять причины, по которым можно скучать по человеку, сохранившему тебе жизнь. Папа не об этом спрашивает, и я не об этом молчу.

— Он знает? — уточняет он, терпеливо дожидаясь, пока я подниму глаза.

— Да. Только решил, что мне будет лучше без него, — отвечаю я и слышу, как жалко звучит эта короткая версия всего, что произошло.

Папа долго молчит. Потом спрашивает, сколько Макару лет, есть ли семья. Я знаю возраст и то, что он сейчас один; о прошлом почти ничего. Самой становится неуютно от того, как мало могу рассказать. В госпитальных коридорах и под обстрелами люди узнают друг друга очень быстро, но не во всём. Я видела, как он ведёт себя, когда страшно, и не знаю, как разговаривает за спокойным завтраком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вера, благодарность и любовь иногда трудно различить, — замечает отец осторожно, будто заранее видит, как я ощетиниваюсь.

— Я не собираюсь выходить замуж из благодарности, — отвечаю я резче, чем нужно, и отодвигаю чашку. — Просто хочу поговорить с ним без сборов и чужих людей вокруг, — добавляю, стараясь удержать голос ровным.

— Ты хочешь вернуться туда? — спрашивает папа, и его пальцы замирают на краю стола.

Вот теперь начинается настоящая ссора. Я говорю, что могу снова работать с центром, что там нужны люди, что не собираюсь бежать через поле за человеком, который меня не ждёт. Отец слышит только первое: снова уехать. Он встаёт, проходит до окна и возвращается, не зная, куда деть страх, который только начал отпускать.

— Я не переживу ещё одного такого звонка. Или дня, когда звонка нет, — произносит он, упираясь ладонью в спинку стула.

У меня уже готово жестокое: ты не понимаешь. Но взгляд падает на фотографию мамы у стены, и я проглатываю слова. Пять лет назад он тоже ждал известий, на которые никак не мог повлиять. Я была рядом.

— Я помню, пап, — говорю я, подходя к нему, и он сразу понимает, о чём я. — Поэтому не хочу исчезать и ничего не объяснять, — добавляю, касаясь его руки.

Он не обнимает в ответ, но и не отстраняется. Просит хотя бы дождаться, пока окончательно поправлюсь, и не принимать решений ночью. С этим я могу согласиться. С обещанием никогда не возвращаться — нет, и он слышит разницу даже в том, как я молчу.

На десятый день дома снова иду к врачу, потом в гуманитарный центр. Головная боль почти прошла, плечо заживает, но нагрузку ещё приходится ограничивать. Приношу заключение и сразу говорю координатору, что тяжёлые ящики таскать не смогу.

В центре знают меня по прошлой работе. Проверяют, какие задачи могу выполнять, куда разрешён допуск и где есть место. Несколько раз перечитываю условия, особенно строки о перемещениях и транспорте.

Мне предлагают поехать с группой к тыловому узлу: приём поступлений, помощь с историями эвакуированных, тексты для центра после согласования. В том районе служит Макар. Я не скрываю от координатора, что знаю его, и прошу, если возможно, передать, что хотела бы поговорить. Она обещает передать через дежурного, но отдельно предупреждает: его присутствия никто гарантировать не может. Я соглашаюсь. Надежда у меня пока остаётся.

Папе говорю о работе с центром и оставляю номер координатора. До конца договорить о месте назначения не решаюсь: он и слово «выезд» слышит с таким лицом, что я начинаю путаться. Стыдно уже сейчас. Утешаю себя тем, что буду на связи и расскажу всё, когда доберусь, но это слабое утешение, я сама понимаю.

Собираю рюкзак днём. На этот раз проверяю документы, лекарства, зарядку, а не пытаюсь уместить в нём одно желание поскорее оказаться рядом с Макаром. Папа уезжает на заказ раньше, чем за мной приходит машина центра. Я оставляю на кухне записку с маршрутом до города прибытия и обещанием позвонить. Последнюю строчку переписываю дважды, прежде чем решаюсь попросить прощения.

Поезд идёт долго. Затем нас встречают, проверяют документы и пересаживают в общий транспорт. За окном сменяются утро и вечер. Я звоню папе; он отвечает сухо, но не сбрасывает. Рассказываю, с кем еду и когда будет следующая связь. Он просит сообщить сразу по прибытии.

К узлу добираемся на следующий день. Нас проводят на приёмную территорию центра, по другую сторону которой начинаются служебные помещения базы. Я предъявляю паспорт, жду проверки и очень стараюсь не смотреть на каждого мужчину в форме. Получается плохо: координатор замечает и без улыбки велит сначала зарегистрироваться.

После оформления мне показывают, где можно оставить вещи. Потом дежурный сообщает, что Громову передали о посетительнице; он занят, придётся подождать. Я соглашаюсь слишком быстро и остаюсь одна в небольшой комнате с двумя стульями и столом, на котором лежит журнал выдачи пропусков.

Рюкзак стоит у моих ног. Я разминаю затёкшие пальцы, вспоминаю все заготовленные фразы и одну за другой отвергаю. Здесь уже не помогут ни дорога, ни документы, ни волонтёрская работа. Через несколько минут он войдёт, увидит меня и захочет или не захочет остаться в этой комнате. Вот этого я боюсь больше всего.

Глава 10

Макар

О посетительнице сообщают, когда я возвращаюсь с совещания. Дежурный произносит фамилию, потом добавляет, что девушка ждёт в приёмной, и я перестаю застёгивать куртку.

Около двух недель я представлял, что скажу, если она позвонит. Теперь иду от рабочего корпуса к приёмной и не могу собраться с мыслями. Сбавляю шаг только перед входом.

Вера поднимает голову. Она сидит на стуле, поставив рюкзак между ботинками, и держит в руках сложенную бумагу. Волосы чистые, собраны кое-как; на щеке отпечаток от дороги или от собственной ладони. С виду почти такая, какой я её помню. Только сейчас она замечает меня и мгновенно выпрямляется, будто приготовилась, что начну ругать.

— Ты опять здесь? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подобрать нормальные слова, и останавливаюсь в дверях.

— Здравствуй, Макар, — отвечает она с подчёркнутой вежливостью, разглаживая бумагу на коленях.

Закрываю дверь, отодвигаю второй стул и сажусь напротив. Вера ждёт, явно недовольная таким приветствием.

— Здравствуй. Как ты добралась? — спрашиваю уже спокойнее и замечаю, что её пальцы перестали так сильно сжимать лист.

Вера рассказывает о поезде, общей машине, документах. Говорит обстоятельно, словно заранее готовилась доказывать, что не прокралась под проволокой. Я слушаю и понимаю, как мало она ожидала от этой встречи хорошего. И всё-таки приехала.

— Ты могла сначала связаться со мной, — говорю я, когда она заканчивает, и сам слышу, насколько неудачно выбрал претензию.

— Через центр? Я просила передать, что хочу поговорить. А твоего номера у меня нет, — отвечает Вера, глядя прямо на меня. — Ты ведь его не оставил, — добавляет после короткой паузы и кладёт бумагу на стол.

Вчерашний черновик лежит в телефоне во внутреннем кармане. Собирался предложить связаться, да только Вера этого не знает.

— Не оставил, — соглашаюсь я, отводя взгляд к её рюкзаку.

Она ждёт. Я рассматриваю заевший бегунок на молнии и думаю, что мог дать ей номер у машины. Тогда мы говорили бы сейчас о чём-нибудь другом.

— Я испугался, когда услышал, что ты приехала, — признаюсь я, возвращаясь к её лицу. — Дорога, этот район... Ты помнишь, чем закончился прошлый выезд, — заканчиваю тише, увидев, как она напряглась.

— Помню. Поэтому оформляюсь через центр и собираюсь работать в тыловом узле. Меня никто не посылает туда, где я не имею права быть, — отвечает она, убирая руки со стола. — Но если ты не хочешь меня видеть, скажи именно это, — просит Вера и опускает взгляд впервые с начала разговора.

Я подаюсь к ней. Вера замирает, и я останавливаюсь с протянутой рукой. Не хочу, чтобы она снова отстранилась, как у машины.

— Хочу. Я очень хотел тебя увидеть, — произношу я и наконец беру её за руку.

Вера выпускает воздух, будто до этого задерживала его всё время, пока шла из машины сюда. Её ладонь ложится в мою, но она не улыбается. Поднимает глаза, полные слёз, и сердито моргает, стараясь с ними справиться. Я смотрю на неё и вспоминаю утро перед отъездом с такой ясностью, что становится стыдно физически.

— Я не должна была приезжать, чтобы это услышать, — говорит она, высвобождая пальцы и проводя ладонью под глазами.

— Не должна была, — подтверждаю я и остаюсь сидеть, не пытаясь вернуть её руку прежде, чем закончит.

Она говорит, что скучала. Дома было трудно, отец помог, врачи тоже, но желание увидеть меня осталось. Веру смущает признание, что на работу в центре согласилась не только ради самого дела. Мне трудно скрыть, как я этому рад.

— Я тоже скучал, — отвечаю я, когда она умолкает. — И повёл себя с тобой скверно. Сначала утром, потом всё это время, — добавляю, глядя, как она теребит манжету.

Вера встаёт. На секунду я уверен, что собирается уйти, и тоже поднимаюсь. Она делает шаг ко мне, упирается ладонями в грудь и опускает голову. Я обнимаю осторожно, помня о её плече. От неё пахнет дорожной пылью, мылом и чем-то знакомым, что я безуспешно пытался вспомнить в пустой комнате.

Она начинает плакать уже в мою куртку. Тихо, с досадой на собственные слёзы; я чувствую, как напрягается у меня под руками, пытаясь остановиться. Ничего не требую. Глажу по спине и держу рядом, пока сама не поднимает лицо.

— Вид у меня теперь совершенно убедительный, — замечает Вера, криво улыбаясь и промокая щёки салфеткой из кармана. — Сразу видно, опытный волонтёр, справляется с любой нагрузкой, — добавляет она и хмыкает сквозь последний всхлип.

— Сначала чай. Потом будешь убеждать кого угодно, — отвечаю я и невольно улыбаюсь, всё ещё придерживая её за локоть.

Нахожу кулер, беру у сотрудницы центра две кружки. Пока наливаю воду, замечаю в стекле двери собственное отражение: плечи наконец опустились, даже лицо другое.

Она с аппетитом ест печенье. Оказывается, с утра боялась отойти: вдруг я приду, не найду и исчезну. Я остаюсь рядом, пока она доедает.

Потом разбираемся с ближайшими днями. Центр действительно оформляет её для работы с заявками и материалами об эвакуированных; местному медику ещё нужно подтвердить, что нагрузки ей подходят. Поселят в гражданском корпусе, через двор от приёмной. К моим служебным помещениям у неё свободного доступа не будет, да он и не нужен для её работы.

— Если думаешь, что я теперь буду сидеть у ворот с бутербродами, то очень зря, — предупреждает Вера, заметив, как внимательно я читаю её направление. — У меня есть собственный график, — добавляет и забирает лист из моих рук.

— Бутерброды жалко, — замечаю я, и она смотрит на меня с таким изумлением, будто впервые обнаружила способность шутить.

Смех получается короткий, но после него разговаривать легче. Она диктует номер, и я сразу звоню, чтобы сохранила мой. Вера подписывает контакт просто: «Макар». Несколько секунд смотрит на экран и убирает телефон в карман.

— Если занят и не отвечаешь, я могу написать? — спрашивает она, уже без прежней колкости, и проверяет, плотно ли закрыла молнию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Можешь. При первой возможности отвечу, — обещаю я, зная, что здесь важно выполнить именно это небольшое обещание.

Мне нужно к своим. Вера замечает взгляд на часы и предлагает разобраться с заселением сама. Договариваемся встретиться вечером у гражданского корпуса. Если служебные дела задержат, предупрежу звонком.

До вечера успеваю сделать больше, чем ожидал, хотя дважды ловлю себя на улыбке без причины. Заканчиваю смену, передаю задачи Токареву. Впервые за долгое время мне действительно есть куда пойти после работы.

Вера открывает дверь своей комнаты в чистой футболке, ещё с влажными после душа волосами. На стуле сушится куртка, возле кровати стоит знакомый рюкзак. Комната маленькая, с узким шкафом и лампой на тумбе, зато здесь тепло и есть настоящая простыня. Она замечает мой взгляд и смущённо поправляет край покрывала.

— Только поселилась. Пока даже чайник не нашла, — говорит она, отходя в сторону и пропуская меня внутрь.

— Успеешь, — отвечаю я и закрываю дверь, когда она сама поворачивается ко мне.

Вера берёт меня за ворот и целует первой. Отвечаю так жадно, что она смеётся мне в губы, а потом перестаёт смеяться. Пальцы у неё на моей шее дрожат.

Она спрашивает о плече; я показываю, что уже лучше, и спрашиваю о её левом. Получается нелепая проверка повреждений. Мы улыбаемся и снова прижимаемся друг к другу, оставив куртки на стуле.

Близость возвращается не с первого движения. Я по-прежнему замечаю каждую её заминку, она следит, не напрягся ли я. Но постепенно осторожность перестаёт мешать. Вера садится на кровать, притягивает меня рядом и проводит губами по моей щеке. Я обнимаю её, слышу, как сбивается дыхание, и позволяю себе никуда не торопиться.

Позже она лежит, положив голову мне на грудь, и водит пальцем по старому шраму. Я ловлю её руку и целую ладонь. Здесь не слышно стрельбы, только шаги в коридоре и вода за стеной. Обычные звуки чужого дома, где мы наконец оказались вдвоём в её маленькой комнате.

— Завтра ты опять передумаешь? — спрашивает Вера, не поднимая головы, и её палец замирает у меня на груди.

— Нет, — отвечаю я, убирая волосы с её лица. — Завтра у тебя оформление, у меня работа. Вечером постараемся увидеться, — добавляю и жду, пока она посмотрит на меня.

Вера кивает и снова прижимается щекой к моей груди. Мне хочется сказать что-нибудь ещё, но она уже дремлет, и я только поправляю одеяло.

Когда мне пора уходить, она подаёт куртку и стоит рядом, пока я одеваюсь. У дверей обнимает ещё раз, быстро, словно добавляя то, что не успела сказать. Я целую её в висок и выхожу в коридор, где пахнет стиральным порошком и разогретым ужином. Дверь закрывается за спиной, но на этот раз я знаю: можно вернуться.

Глава 11

Вера

На столе перед Макаром лежат мой паспорт, заключение врача и два листа, которые я уже начинаю ненавидеть. Вчера главным было увидеть его. Сегодня выясняется, что для жизни рядом нужно ещё правильно заполнить графу о временном проживании.

После вчерашнего примирения трудно видеть Макара собранным и чужим, в застёгнутой до воротника форме. Он замечает мой взгляд и откладывает ручку.

— Решение ещё можно изменить. Ближайший транспорт в тыл уйдёт послезавтра, — напоминает он, подвигая паспорт ко мне.

— Я умею читать расписание. И решение принимала, когда оформляла выезд, — отвечаю я, пряча документ в карман и удерживая желание обидеться на сам вопрос.

— Здесь ты остаёшься сотрудником гуманитарного центра. Мои бойцы не будут возить тебя на задания, а я не стану подписывать за тебя чужие разрешения, — продолжает Макар, постукивая пальцем по нижнему листу.

В списке разрешённых работ всё, о чём мы говорили вчера: учёт заявок, помощь на выдаче, связь с родственниками эвакуированных. Тексты после проверки, без лиц и адресов, по которым можно навести удар. Настоящая работа, на которую меня приняли отдельно от него.

— А если мы поссоримся? Мне сразу собирать рюкзак? — спрашиваю я и, несмотря на решимость, сжимаю колени под стулом.

Макар отводит глаза к окну. Мне хватает этой паузы, чтобы понять: вопрос попал туда, куда я целилась.

— Нет. Это не должно зависеть от наших ссор, — отвечает он наконец и возвращает мне второй экземпляр договора.

— Тогда договорились. Правила безопасности выполняю. Твоё настроение угадывать не обещаю, — произношу я уже спокойнее, а он коротко проводит ладонью по лицу, пряча улыбку.

Плечо позволяет обычную нагрузку, сотрясение больше не отзывается тошнотой, голень почти не болит. На слове «почти» Макар настораживается. Врач велел увеличивать нагрузки постепенно, и длинную пробежку он вычёркивает. Даже обидно: я уже представила, как мужественно её переживу.

В половине шестого за стеной роняют ведро, и я вскакиваю раньше будильника. В моей комнате тесно, зато ключ от двери лежит под телефоном. Вчера я несколько раз его проверила. Сюда можно вернуться, закрыться и остаться одной — оказывается, это важно, даже когда любишь.

Макар ждёт у крыльца. Без автомата через плечо он кажется непривычно домашним, хотя на поясе у него рация, а взгляд всё время возвращается к воротам.

— На прогулку в таком виде? — спрашивает он, разглядывая шнурки, которые я второпях завязала огромными петлями.

— Это модно. В Москве ты бы ничего не понял, — отзываюсь я, но всё-таки присаживаюсь на ступеньку и перевязываю ботинки.

Мы переходим на лёгкий бег. Меня раздражает осторожность Макара, пока я не замечаю, как он бережёт собственное правое плечо. Мы оба здесь с ограничениями, просто он носит свои молча. Темп позволяет мне отвечать на вопросы, а перед самым поворотом он сам переходит на шаг.

На обратном пути он показывает вход в укрытие, запасной проход между зданиями и место сбора гражданских. От главного корпуса туда можно добраться, не выходя на открытый двор. Я запоминаю поворот у трубы, а он заставляет меня показать маршрут самой.

— Если меня рядом не будет, за кем пойдёшь? — уточняет Макар, остановившись у неприметной металлической двери.

— За ответственным от центра. А если потеряюсь — вернусь к последней точке сбора, не побегу тебя искать, — отвечаю я, повторяя вчерашний инструктаж уже без раздражения.

— Вот это мне и нужно услышать, — замечает он и поправляет лямку моего небольшого рюкзака, перекрутившуюся на плече.

После завтрака занимаюсь с фельдшером. На столе лежат перевязочные пакеты, перчатки и учебный жгут. Руки сразу становятся неловкими: вспоминается чужая кровь на запястье после обстрела колонны. Он замечает, что я застыла, и оставляет передо мной одну запечатанную упаковку.

— Давайте сначала разберём вашу аптечку. Спешить сейчас некуда, — предлагает фельдшер, садясь напротив, и это простое разрешение возвращает мне голос.

Я спрашиваю, что действительно могу сделать, а когда начну мешать; почему нельзя выдёргивать из раны то, что в ней осталось; кому передавать сведения о пострадавшем. Он поправляет меня без насмешки. После занятия я не чувствую себя способной спасти любого. Зато знаю, чего больше не стану делать наугад.

Оружие инструктор показывает отдельно, на проверенном разряженном образце: куда не направлять ствол, почему найденное нельзя хватать. Макар стоит в дверях первые несколько минут, а затем его вызывают. Я провожаю его глазами и получаю замечание: слушать надо того, кто ведёт занятие. Заслуженное, между прочим.

Рабочие дни складываются совсем не так героически, как я себе представляла. Я сверяю номера коробок с накладными, разыскиваю исчезнувшую заявку на инсулин, переписываю карандашные пометки так, чтобы следующий человек мог их прочитать. Помогаю на раздаче, но тяжёлые ящики двигаю вместе с другим сотрудником. Вечером пальцы пахнут картоном и хозяйственным мылом, а спина ноет от стула с проваленным сиденьем. Я никогда прежде не думала, что из всех испытаний именно этот стул окажется самым настойчивым.

На третьи сутки удаётся соединить пожилую женщину с сыном: две цифры в записной книжке смазаны, и нам приходится уточнять их через центр. Услышав знакомый голос, она прижимает телефон обеими руками. Я отворачиваюсь, давая им побыть вдвоём хотя бы так. Вечером пишу об этом без фамилий и адресов, а координатор проверяет заметку перед отправкой. Мне важнее, чтобы женщину услышали, чем чтобы читатели оценили мою наблюдательность.

Макар появляется у меня урывками. Приносит батарейки для фонаря, заходит на минуту и остаётся на ужин, потому что я ставлю вторую тарелку. При других он сдержан, но больше не делает вид, что мы случайные знакомые. Иногда всё равно царапает вопросом, почему я одна у ворот, даже не успев поздороваться.

— Водитель привёз не те списки, передаю правильные. И со мной дежурный, — объясняю я, показывая папку и чувствуя, как портится настроение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не заметил его, — признаёт Макар, разжимая пальцы на ремне сумки.

— Значит, сначала спроси. Я не прошу верить в моё бессмертие, только иногда верить мне, — говорю я тихо, чтобы не развлекать водителя нашим спором.

Вечером он приходит и спрашивает, как прошёл день. Именно спрашивает, а не начинает проверку. Для него это, кажется, труднее утреннего выхода, и я не обесцениваю попытку шуткой.

К концу недели я узнаю по звуку генератор и стучащую трубу у умывальника. Пугает другое: стоит привыкнуть, и можно решить, что вокруг безопасно. Макар напоминает об этом без лекций, проверяя перед сном мой фонарь.

В субботу на складе протекает крыша, и несколько часов мы спасаем картонные упаковки от воды. Я не таскаю тяжёлое, зато ползаю у нижних полок и вытираю лужи, успевая перепачкаться сильнее всех. Вечером Макар встречает меня у служебного корпуса, смотрит на мокрые колени и протягивает полотенце, которое принёс заранее.

— В душевой гражданского блока снова нет воды. Нам разрешили пользоваться этой, я проверил, сейчас свободно, — говорит он, придерживая дверь, пока я стягиваю прилипшую к ладони рабочую перчатку.

— У тебя такой вид, будто сейчас вручишь мне медаль за героическое спасение печенья, — замечаю я, проходя мимо него, и наконец слышу короткий смех.

— За печенье дадут вторую. Первая будет за то, что перестанешь спорить и согреешься, — отвечает он, оставляя полотенце на сухой полке.

Я хватаю его за рукав прежде, чем он успевает выйти. Он оглядывается, и смешное выражение сразу исчезает с его лица. Под этим взглядом мне внезапно становится неловко за грязную футболку, за волосы, за собственное слишком очевидное желание, чтобы он остался.

— Побудь со мной, — прошу я, переставая прятать просьбу за шутками.

Он запирает дверь только после моего кивка. Горячая вода идёт не сразу; мы оба отскакиваем от первой холодной струи, и я смеюсь, уткнувшись лбом ему в грудь. Неловкость отступает вместе с этим смехом. Макар помогает мне снять одежду, а я касаюсь его зажившего плеча, спрашивая взглядом, не больно ли. Он качает головой и целует мои пальцы.

Под водой он осторожно смывает с моей спины пыль, проводит ладонью по плечам. Увидев свежую царапину на предплечье, хмурится; я тут же объясняю про острый край коробки. Мне уже не хочется ни скрывать мелкие повреждения, ни показывать их как доказательство собственной полезности. Я устала и хочу, чтобы обо мне позаботились. Оказывается, это можно произнести вслух и не стать от этого слабее.

— Я сегодня совсем вымоталась, — признаюсь я, прислоняясь к нему спиной и закрывая глаза.

— Тогда не будем никуда торопиться, — отвечает он, отодвигая мокрую прядь от моего лица.

Его губы касаются шеи, и я поворачиваюсь к нему, забывая о воде, которая стекает между нами. Весь день я чувствовала себя частью бесконечной очереди чужих просьб; сейчас его внимание принадлежит только мне. Макар целует меня медленно, дожидаясь моего ответного движения, а я сама притягиваю его ближе. Он поддерживает мои бёдра, и прохладная стена касается разогретой кожи. Ничего не приходится доказывать, никого — догонять.

— Так удобно? — спрашивает он возле моего уха, придерживая меня обеими руками.

— Удобнее, чем на складском стуле, — выдыхаю я, и он смеётся уже в поцелуй, прежде чем вновь стать серьёзным.

Он входит осторожно, следя за моим лицом. Я обнимаю его за плечи, забывая приготовленную шутку, и прижимаюсь щекой к щеке. Движения становятся увереннее, вода глушит дыхание, а я удерживаю его возле себя не потому, что боюсь потерять, а потому, что мне хорошо с ним. Когда напряжение наконец отпускает, Макар не сразу меняет положение: держит, пока я сама не опускаю ноги на пол.

Потом он заворачивает меня в большое полотенце. Я стою, почти засыпая у него под рукой, и наблюдаю, как он вытирает лужу, которую мы оставили у порога. Это почему-то трогает меня сильнее слов, которыми он раньше пытался закрыть любой разговор о будущем.

— Я всё время пытаюсь угадать, доволен ты мной или нет, — тихо говорю я, когда он поднимает голову.

— А я всё время боюсь ошибиться, — отвечает Макар и долго разглаживает край полотенца у моего плеча.

Мы выходим в прохладный вечер. Во дворе уже зажгли лампу над входом, кто-то зовёт опоздавших к ужину. Он берёт меня за руку, а я рассказываю про женщину и найденный номер. Макар слушает внимательно, не перебивая. Завтра мне снова рано вставать, и ноги ещё будут ныть, но сейчас я впервые думаю о предстоящем дне без необходимости убедить себя, что выдержу его ради любви.

Глава 12

Макар

В третий раз проверяю строку в графике и не понимаю, почему не сходится смена. Смотрю на вчерашний лист, а мешает это заметить Верин смех за окном. Она стоит у крыльца с Токаревым. Радоваться надо: перестала вздрагивать от каждого хлопка, разговаривает с людьми. Вместо этого я разглядываю руку лейтенанта на перилах рядом с её плечом и мысленно передвигаю её подальше.

В кабинет стучат, и я отзываюсь слишком резко:

— Войдите, — бросаю я, переворачивая неверный лист и пряча его под папку.

Алина останавливается у порога, приподняв брови. Координатор снабжения приезжает дважды в неделю и не позволяет забывать о неоплаченных расходниках. На ней светлая куртка, которую в здешней пыли хочется немедленно во что-нибудь завернуть.

— Если сегодня принимаешь только пленных, я могу зайти позже, — замечает она, положив на край стола накладные.

— Извини. Что у тебя? — спрашиваю я и наконец отрываюсь от окна.

Я делаю две пометки для ответственного по хозяйству. Алина ждёт, пока подпишу получение, и забирает ручку прямо у меня из пальцев.

— Третью неделю вижу одно и то же лицо. Ты вообще отдыхаешь? В город поедешь — позвони. Хотя бы кофе выпьем без этих ведомостей, — предлагает она, складывая бумаги и ненадолго касаясь моего рукава.

Раньше мог бы отшутиться, оставить ответ подвешенным. Теперь это было бы удобно для меня и нечестно для неё.

— Спасибо, но встречаться не будем. У меня есть женщина, — отвечаю я спокойно, убирая руку со стола.

Алина смотрит на меня ещё секунду, затем кивает. Ей неприятно, и она не обязана это скрывать. Я уже собираюсь спросить про недостающую партию батарей, когда за окном снова смеётся Вера. Токарев теперь действительно касается её плеча, стряхивая что-то с ткани. Всего одно движение, а я встаю так резко, что стул задевает стену.

— Остальное передай дежурному, пожалуйста. К ведомости вернусь после обеда, — говорю я Алине, замечая, как сухо это прозвучало, но уже двигаясь к двери.

При моём появлении Вера перестаёт улыбаться. Должно быть, у меня очень выразительное лицо.

— Мне нужно с тобой поговорить, — произношу я, беря её за предплечье и разворачиваясь к пустующей раздаточной.

Она не делает ни шага.

— Макар, отпусти руку, — просит Вера негромко, глядя прямо на мои пальцы.

Я разжимаю их. Только сейчас замечаю, как напрягся рядом Токарев, и злость становится ещё неприятнее: лейтенант явно готов вмешаться, если потребуется. Мой собственный заместитель ждёт, не придётся ли защищать девушку от меня.

— Пожалуйста, давай отойдём, — повторяю я, уже не касаясь её.

Она передаёт Токареву лист, с которым работала, и идёт первой. В пустой раздаточной пахнет картоном. Вера останавливается у окна, я оставляю дверь приоткрытой.

— Тебя что-то рассмешило? — спрашиваю я, заранее понимая, насколько нелепо это звучит.

— Да. Токарев рассказывал, как они искали пропавший мешок и нашли в нём спящую кошку. Тебе нужно письменное объяснение? — отвечает она, складывая руки на груди.

Она справедливо злится, а я всё ещё подбираю вопрос, который выставит виноватым другого.

— Я видел, как он к тебе прикасался, — говорю наконец, удерживая голос достаточно тихим, чтобы нас не слышали во дворе.

— Снимал кусочек упаковки с плеча. А я видела, как Алина трогала твой рукав. Мне следовало ворваться и потащить тебя сюда? — уточняет Вера, кивнув в сторону окна.

— С Алиной ничего нет. Я только что сказал ей об этом, — отвечаю я, и девушка на мгновение отводит глаза.

В голове уже прозвучали предупреждение Токареву и приказ держаться подальше. Произнести их — дело нескольких секунд. Потом можно сколько угодно объяснять себе, что просто люблю. Я опираюсь ладонями о стол, удерживая злые слова.

— Я не хочу, чтобы ты видел во мне человека, которого приходится караулить, — говорит Вера, и злость в её голосе уступает усталости.

— Не в тебе дело, — отвечаю я, поднимая голову.

— Но руку ты схватил мне. И смеялась я, по-твоему, как-то неправильно. Значит, разбираться с этим тоже приходится мне, — возражает она, потирая предплечье, хотя следа на коже не осталось.

От этого движения особенно паршиво. На выходах привычка немедленно хватать и действовать спасает. Здесь опасности не было, пока я сам не вышел во двор.

— Ты права. Я приревновал и повёл себя как идиот, — признаю я, отходя от стола, чтобы между нами стало больше места.

— Приревновать можно. Командовать мной из-за этого нельзя, — отвечает Вера и наконец опускает руки.

Тянусь к ней и останавливаюсь: Вера отступает плечом к окну. Ладно, Громов, стой, где стоишь. Сейчас тебе не рады.

— Прости. При людях это больше не повторится. И без людей тоже, — говорю я, чувствуя, насколько непривычно звучит обещание, за которым невозможно поставить караул.

— Хорошо. Сейчас мне нужно работать, — произносит Вера после паузы и проходит к двери, не оглядываясь на меня.

Я возвращаюсь в кабинет один. Алины уже нет, на столе лежит папка с пометкой о следующей доставке. Несколько минут стою над ней, потом вызываю Токарева. Он входит с тем самым листом, который Вера передала ему во дворе, и докладывает по делу. Нам надо изменить порядок разгрузки, чтобы машины не перекрывали проход к укрытию. Я слушаю до конца и только потом убираю бумаги.

— За утреннее извини. Это была моя дурость, к тебе никаких претензий, — говорю я, выдерживая его настороженный взгляд.

— Принято, — коротко отвечает лейтенант, но расслабляется лишь тогда, когда я возвращаюсь к схеме разгрузки.

Днём Вера выходит уточнить списки у приехавшего водителя. Я уже набираю воздуха, чтобы вмешаться, но прикусываю язык. Она разбирается сама, а я занимаюсь проездом. Отказ Алине тоже не мешает закончить общие дела: документы и ответ по расходникам передаю через дежурного. Вечером всё сдано, и я наконец иду в гражданский блок. Стучу к Вере тише, чем собирался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она открывает в длинной футболке, с мокрыми после умывания висками. На столе остывает чай, рядом лежит блокнот. От этого простого вида так тянет шагнуть к ней, что приходится сцепить руки за спиной.

— Можно войти? — спрашиваю я, задержавшись на пороге.

— Можно. Только без допроса, — отвечает Вера и отходит, пропуская меня в комнату.

Она не делает вид, будто ничего не случилось. Мы пьём чай, говорим о дне, потом возвращаемся к утру. Я рассказываю об Алине ровно то, что было, не стараясь превратить её в назойливую поклонницу. Вера слушает, поворачивая чашку за ручку, и вдруг признаётся, что ей тоже хотелось вести себя глупо: рассмеяться погромче, чтобы я точно услышал.

— Но кошка действительно смешная. У тебя остался шанс попросить Токарева рассказать, — добавляет она, впервые за вечер улыбаясь мне без осторожности.

— Пожалуй, воздержусь. Он и так сегодня узнал обо мне достаточно, — отвечаю я, и её улыбка становится шире.

Вера убирает чашку из моих рук, садится рядом и касается губами уголка рта. Я провожу ладонью по её щеке. Утром она не позволяла себя касаться, и теперь я осторожничаю, боясь спугнуть её тепло.

— Я скучала по тебе. Нормальному, — шепчет Вера, потянув меня за воротник к себе.

— Нормального придётся ещё подождать, — отзываюсь я, но она уже целует меня, и слова теряют нужный нам смысл.

Я отвечаю жаднее, чем собирался. Вера обнимает меня за шею, потом нетерпеливо принимается за пуговицы рубашки. Я помогаю, стараясь не зацепить её руки. Хочется прижать её ближе; уже не хочется победить в споре, которого не должно было быть.

Мы перемещаемся на кровать. Она освобождает мне место, сама обнимает ногами и притягивает к себе. Я вхожу медленно, давая нам обоим привыкнуть к этой близости после длинного дня, и на секунду упираюсь лбом в её лоб. Вера гладит мою спину, потом её пальцы сжимаются крепче. Я ловлю её движение, отвечаю ему, не торопя то, что и без того лишает меня последних связных мыслей. Она прячет лицо у моей шеи, когда удовольствие становится слишком сильным, и я следую за ней, крепко прижимая её к себе.

Потом долго устраиваемся на узкой кровати. Подушка норовит упасть, Вера тянет из-под меня простыню. Всё это успокаивает лучше красивых обещаний. Она здесь, живая, неудобно устроившаяся, не созданная исключительно для того, чтобы облегчать мне жизнь.

— Я испугался, когда увидел вас вдвоём, — признаюсь я, глядя в потолок и чувствуя её руку на груди.

— Чего именно? — спрашивает она, переставая возиться с простынёй.

Хочу ответить про Токарева, но это было бы слишком просто. Передо мной на миг возникает другое лицо, и я сглатываю. Вера ждёт, не пытаясь заполнить молчание.

— Что всё хорошее снова закончится, пока я смотрю в другую сторону, — выговариваю наконец, придерживая её ладонь своей.

Она не обещает невозможного. Лишь подвигается ближе и оставляет свет включённым, когда я не сразу отвечаю на вопрос, можно ли его погасить. Я лежу рядом и впервые всерьёз думаю о том, что должен рассказать ей правду.

Глава 13

Вера

Просыпаюсь от того, что рядом становится холодно. Макар сидит у стола, повернувшись ко мне спиной. Лампа освещает край его руки и белую полоску бумаги, которую он держит между пальцами. Сначала думаю, что это записка, но потом различаю глянцевый угол фотографии.

До рассвета далеко, за стеной перестали разговаривать. Макар наклоняется вперёд, словно хочет встать, и остаётся на месте. Я смотрю на его затылок, не решаясь позвать.

— Макар, тебе плохо? — спрашиваю я наконец, приподнимаясь на локте.

Он закрывает фотографию ладонью. Это задевает меня раньше, чем я успеваю подумать. Кого он там прячет?

— Нет. Разбудил тебя? — отзывается он и поворачивает голову, не поднимая глаз.

— Я замёрзла без тебя, — отвечаю я, натягивая на плечи кофту.

Он порывается вернуться, но я сажусь на соседний стул. Фотографии не касаюсь, хотя любопытство так и тянет посмотреть.

— Ты вчера сказал, что хорошее может снова закончиться. Что случилось тогда? — спрашиваю я, стараясь не звучать так, будто беру интервью.

Макар трёт переносицу и долго смотрит на погасший экран телефона. Потом разворачивает снимок ко мне. На нём молодая женщина в смешной вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Она улыбается не фотографу, а кому-то за его плечом. Снимок старый, потёртый на сгибе; лицо осталось целым, будто пальцы каждый раз обходили его стороной.

— Лена. Моя жена, — произносит он негромко и поправляет фотографию, лежащую чуть наискосок.

Я подозревала, что у его страха есть имя, и всё равно готовой не оказываюсь. Он разворачивает снимок ещё немного; пальцы выдают то, чего он не позволяет лицу.

— Расскажешь о ней? — прошу я, переводя взгляд со стола на его лицо.

— Мы познакомились, когда я учился в училище. Она приезжала к подруге. Я целый вечер старался сказать что-нибудь умное, а в итоге помог донести сумки и забыл спросить номер, — рассказывает Макар, и у него едва заметно меняется рот, будто он помнит, как тогда над собой ругался.

Он рассказывает, что Лена покупала чашки по одной: целый сервиз казался скучным. Что всегда мёрзла и забирала его свитер. Я смотрю на смешную шапку, и женщина с фотографии становится ближе; наверное, ещё и сердилась, когда он задерживался.

— Через год поженились. Я тогда решил, что всё устроилось. Служба, дом… Даже смешно, как легко это было решить, — продолжает он, проводя ногтем по белому краю снимка.

Он замолкает. Я почти спрашиваю, не принести ли воды, лишь бы встать, но заставляю себя остаться.

— Она погибла пять лет назад. Была на седьмом месяце. Мы ждали сына, — говорит Макар, уже не глядя ни на меня, ни на фотографию.

Лампа слегка гудит. Никогда раньше не замечала этого звука, а теперь он кажется невыносимым. Хочется выключить её, остановить время, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сидеть с пустыми руками. Вместо этого я кладу ладонь на стол рядом с его рукой. Не сверху. Пусть возьмёт, если захочет.

— Я был на задании. Дом попал под обстрел. Когда доехал, спасатели уже работали, но до нашей квартиры ещё не добрались, — продолжает он тихо, с остановками, будто выбирает, какую часть воспоминания сможет вынести вслух.

Я смотрю на его пальцы. На костяшках светлеют старые следы, которых раньше я не замечала среди других шрамов. Макар сжимает руку, словно тоже вспоминает о них.

— Я помогал разбирать. Звал её, хотя мне уже говорили… Я нашёл её сам. Она была мёртвая, Вера. И он тоже, — заканчивает он, выдохнув последние слова почти беззвучно.

Придвигаю стул. Ножка скребёт по полу, и от нелепого шума хочется заплакать. Макар поворачивается ко мне; у него такое лицо, что я сразу забываю приготовленные слова.

— Ты не обязан рассказывать дальше, — произношу я и протягиваю ему руку.

Он берёт её слишком крепко. Потом замечает это, ослабляет пальцы и вдруг прячет лицо в мою ладонь. Я встаю, обнимаю его за плечи. Макар сначала застывает, словно прикосновение застало его врасплох, а потом наклоняется ко мне. Его дыхание сбивается. Он пытается выровнять его, сердится на себя, и от этого становится только хуже.

— Я должен был вывезти её раньше. Не ждать, пока всё станет совсем плохо. Мы говорили об этом, я обещал разобраться с дорогой, — выговаривает он мне в кофту, цепляясь за ткань у талии.

В голове всплывают чужие утешения, которые мне говорили после смерти мамы. Она не мучилась. Так лучше. Держись, ты молодая. Я ненавидела каждое, хотя понимала, что люди хотят помочь. Теперь сама стою в нескольких словах от такой же бесполезной жестокости.

— Я не знаю, что тогда можно было сделать. Меня там не было, — отвечаю я, гладя его по затылку.

Он поднимает голову. В мокрых глазах мелькает удивление, и я глажу его щёку, не зная, что ещё сказать.

— Но ты поехал к ней, как только смог. Ты искал её. Ты любил их, Макар, — добавляю я, удерживая его лицо ладонями, чтобы он видел, что я не просто заполняю тишину.

Он дышит тяжело, с приоткрытым ртом, будто только что вернулся с долгого подъёма. Я убираю со стола пустую чашку, наливаю воды из бутылки. Стакан он принимает обеими руками. Я опускаю глаза: ему явно неприятно, что я смотрю на дрожащие пальцы.

— Когда тебя нашли под завалом, я увидел её. На секунду, но хватило, — признаётся Макар, опуская стакан на стол.

От его слов внутри неприятно холодает. Мне хочется спросить, кого он видит теперь, когда целует меня. Вопрос постыдный рядом с таким горем, но он возникает, и я ничего не могу с ним сделать. Макар замечает, как меняется моё лицо.

— Ты другая. Я не потому с тобой, что хочу что-то вернуть, — говорит он, проведя большим пальцем по моему запястью.

Я киваю не сразу. Вспоминаю наши споры, его редкий смех, то, как слушал мой рассказ о женщине с записной книжкой. Тогда он смотрел именно на меня.

— Я боюсь потерять именно тебя. И каждый раз делаю всё, чтобы ты сама ушла, — продолжает Макар с горькой усмешкой, которую я вижу чаще, чем хотела бы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне иногда очень хочется хлопнуть дверью. Но сегодня я хочу остаться, — признаюсь я, садясь возле него на край кровати.

Он поднимается вслед за мной. Фотографию он убирает в бумажник. Придерживаю край, чтобы не загнулся, и он благодарно касается моей руки.

— Я ведь не умею обещать, что со мной ничего не случится, — говорю я, когда Макар устраивается рядом, тяжело опустив плечи.

— Знаю, — отвечает он и всё-таки смотрит так, словно ему очень хотелось услышать обратное.

— Зато могу не исчезать без предупреждения и говорить, когда мне страшно. Попробуй тоже, — предлагаю я, беря его руку в свои.

Он кивает. Мы некоторое время сидим молча, и тишина постепенно перестаёт давить. Его ладонь теплеет, перестаёт быть жёсткой в моих пальцах. Я провожу по нему рукой и наклоняюсь, чтобы поцеловать. Он не сразу отвечает; я отстраняюсь, но Макар сам находит мои губы.

— Побудь ближе, — просит он хрипло, касаясь моей щеки.

Я помогаю ему снять футболку. Обычно в этих движениях есть спешка, нетерпение, а сейчас я медлю, давая ему возможность передумать. Провожу ладонью по старому шраму на боку, по зажившему плечу. Мне хочется запомнить не каждый рубец, а то, как постепенно ослабевает привычная настороженность под моей рукой. Он позволяет мне прикасаться к нему, не пытаясь немедленно перехватить инициативу.

Я снимаю кофту и футболку, забираюсь к нему на кровать. Макар сдвигается, освобождая место, потом обнимает за талию. Я целую его шею, задерживаюсь губами у плеча. Он пахнет водой и мылом, тепло выдыхает мне в волосы; я обнимаю его теснее.

Он ложится на спину, а я сажусь сверху, наклоняясь к его лицу. Принимаю его в себя медленно, наблюдая, как меняется его дыхание. Макар придерживает меня за бёдра, но не торопит. Я сама выбираю движение, подстраиваюсь, целую его всякий раз, когда мне хочется снова встретиться с ним взглядом. Он обнимает крепче, и моя уверенность понемногу смешивается с тем самым волнением, которое между нами всё ещё кажется новым.

— Я люблю тебя, — произносит Макар тихо, не отпуская моей ладони.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, наклоняясь к нему так близко, что следующие слова уже не нужны.

Когда удовольствие лишает меня ровного дыхания, он прижимает меня к груди. Мы остаёмся так, пока я не перестаю дрожать, а потом устраиваемся бок о бок. У него усталое лицо, красные веки. Он позволяет мне убрать влажную прядь со лба, поймав руку, прижимает к губам.

За окном начинает светлеть. Макар засыпает ненадолго, потом вздрагивает и открывает глаза. Я провожу рукой по его груди, давая понять, где он, и он узнаёт комнату раньше, чем успевает испугаться окончательно. Мне тоже удаётся уснуть, уткнувшись в его плечо.

Утром он молча целует меня в лоб и идёт умываться. Я тянусь к телефону проверить время. На экране несколько пропущенных от отца и короткое сообщение: он звонил в центр, знает, где я, просит не делать вид, будто всё в порядке. Я сажусь на кровати. Сказать ему правду следовало ещё до возвращения, целиком, без удобных оговорок. Набираю номер, пока не успеваю снова придумать причину отложить разговор.

Глава 14

Макар

Вера приходит с телефоном в руке. Садится, тут же встаёт и проходит к окну. Я откладываю бумаги, ожидая, пока она повернётся.

— Отец едет сюда. Вернее, в город, где у центра пересадочный пункт. Я отправила адрес, — говорит она наконец, глядя на тёмный экран.

— Когда будет? — уточняю я, придвигая ей стул.

— Послезавтра утром. Он уже купил билет. Я не стала спорить по телефону, иначе мы опять наговорили бы друг другу лишнего, — отвечает Вера и садится, положив руки на колени.

Обо мне отец знает. О том, насколько близко к опасному району она работает, Вера старалась не говорить. Теперь он позвонил координатору, а дочь объяснила остальное. Не могу осуждать его желание приехать.

— Я поеду с тобой. Если согласуют выезд, — говорю я, беря её за руку.

Она смотрит на меня с таким облегчением, что я крепче сжимаю её руку.

— Только не начинай говорить, что никому меня не отдашь. Он и так уверен, что я совсем потеряла голову, — просит Вера, слегка сжав мои пальцы.

— Постараюсь не подтвердить это в первые пять минут, — обещаю я, и она выдыхает что-то похожее на смех.

К вечеру получаю разрешение на короткий выезд с плановым транспортом в тыловой узел. Токарев принимает дела, записывает, когда я должен выйти на связь. В назначенное утро выезжаем; Вера засыпает у меня на плече. Я смотрю на мелькающие за окном целые дома и пытаюсь представить разговор, который нам предстоит.

Сергей Соколов — сухой мужчина с седыми висками, в старой куртке и тщательно вычищенных ботинках. Увидев Веру у входа в центр, бросает сумку и обнимает дочь так, что у неё меняется лицо. Я отвожу взгляд, давая им время.

В переговорной пахнет вчерашним кофе. Сергей аккуратно вешает куртку на спинку стула и только после этого смотрит на меня.

— Значит, вы и есть Макар, — произносит он, не протягивая руки.

— Макар Громов. Здравствуйте, Сергей, — отвечаю я и остаюсь стоять, пока Вера не садится между нами.

Вера расспрашивает о дороге. Отец отвечает через слово, замечая всё: усталые глаза, заживший след на плече над воротом. На меня смотрит, только когда дочь упоминает, что меня ждут обратно к вечеру.

— Хотел бы несколько минут поговорить с вами без дочери, — говорит он, разглаживая ладонью рукав своей рубашки.

— Пап, только без суда за закрытыми дверями. Я схожу за водой и вернусь, — предупреждает Вера, поднимаясь и бросая на меня короткий взгляд.

Я киваю. Стоит двери закрыться, Сергей наклоняется вперёд.

— Вам тридцать один. Ей двадцать два. Она ещё верит, что любую беду можно переспорить. Вы-то должны понимать, куда её занесло, — начинает он, удерживая голос тихим, но от этого не менее злым.

— Понимаю, — отвечаю я и кладу руки на стол, чтобы не скрещивать их на груди.

— Тогда зачем позволяете оставаться? Нравится, что девчонка смотрит на вас как на героя? — спрашивает он, и последнюю часть произносит с таким презрением, что у меня сводит челюсть.

Он знает обо мне несколько фактов и уже вынес решение. Но я представляю его у телефона, когда Вера не отвечает, и удерживаю готовую вырваться резкость.

— Она работает по оформленному направлению. На задания с моей группой не ходит. Если станет опаснее, гражданских должны вывезти, — объясняю я, не превращая разговор в перечисление своих заслуг.

— Должны. Вы так и скажете мне, если опоздают? — переспрашивает Сергей, резко выпрямляясь на стуле.

Я молчу, вспоминая обстрелянную колонну. На ней тоже должны были вывезти людей в безопасное место.

— Гарантии, которую вы хотите, здесь нет, — произношу я и смотрю ему в лицо.

— Прекрасно. Тогда зачем всё это? У вас работа, приказ. У неё есть дом, — говорит Сергей, обводя рукой комнату, будто этим движением может убрать всё, что привело нас сюда.

Я собираюсь ответить и замолкаю: Вера входит с бутылкой и бумажными стаканчиками. Ставит их перед нами, сама остаётся у стола.

— Пап, я слышала. Дома я тоже думала о людях, которые здесь остались. Макар не единственная причина моей работы, — говорит она, откручивая крышку слишком старательно.

— Но главная причина того, что ты снова поехала, — возражает Сергей, и Вера перестаёт возиться с бутылкой.

— Да. Я хотела к нему. Об этом следовало сказать прямо, а я боялась нашего разговора, — признаётся она, глядя на отца.

Он смотрит на дочь уже иначе, без готовой следующей фразы. Вера садится напротив и ждёт.

— После мамы у меня только ты. Я не хочу однажды узнать из новостей, что тебя больше нет, — произносит Сергей, проведя ладонью по рту.

Вера присаживается рядом, касается его руки. Он не отстраняется, но смотрит на меня, словно ответ всё ещё зависит от моего решения.

— Я люблю вашу дочь, — говорю я, выбирая наконец единственные слова, которые не требуют объяснений.

— И что вы будете с этой любовью делать? Жениться собираетесь? Возить её за собой по таким вот комнатам? — спрашивает он, кивнув на облупленный край подоконника.

Я поворачиваюсь к Вере. Она насторожена: дальше ближайших дней мы почти не заглядывали.

— Я хочу с ней жить. Дома, куда возвращаются оба. Про свадьбу мы ещё не решали, — отвечаю я, заметив, как Вера медленно выдыхает.

— А когда этот дом появится? После какой именно войны? — уточняет Сергей с усталой злостью.

— Я не назову вам дату. Сейчас не могу уйти со службы просто потому, что мне захотелось другой жизни. Но это не значит, что другой жизни я не хочу, — говорю я, с трудом удерживаясь от обещаний, которые понравились бы всем троим.

Ещё час говорим о работе, деньгах, о том, как часто она сможет приезжать. Сергей повторяет некоторые вопросы. Вера повышает голос и сама снижает его, когда отец отворачивается. За окном идут люди с пакетами, а бумажные стаканчики перед нами давно пусты.

На обратный поезд отец возьмёт билет завтра. Вера помогает найти гостиницу, переписывает адрес в его блокнот. Он мог бы сохранить его в телефоне, но позволяет ей возиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я всё равно хочу, чтобы ты вернулась домой. Моё мнение за час не изменится, — предупреждает Сергей, застёгивая куртку.

— Я услышала. И буду звонить сама, чтобы тебе не приходилось искать меня через чужих людей, — отвечает Вера, поправляя загнувшийся край его воротника.

Перед уходом он задерживает меня у двери. Вера уже вышла к машине и оборачивается, проверяя, не начали ли мы снова.

— Она не умеет вовремя останавливаться. Не пользуйтесь этим, — говорит Сергей, глядя мне в глаза без прежней злости.

— Не буду, — отвечаю я и принимаю его протянутую руку.

Рукопожатие короткое, жёсткое. Он отпускает мою ладонь, берёт сумку. Я придерживаю дверь, и он едва заметно кивает.

Обратно Вера молчит. Оживляется, только получив от отца фотографию гостиничного чайника: других достопримечательностей в номере нет. Напряжение между её бровями наконец разглаживается.

Я принимаю дела у Токарева, к Вере прихожу после ужина. Она оставила мне еду, хотя не знала, освобожусь ли я. От вида тарелки и двух вилок почему-то становится тяжело дышать.

— Ты правда думал о доме? — спрашивает она, присаживаясь на край стола.

— Думал. Просто не знал, имею ли право втягивать тебя в свои планы, — признаюсь я, коснувшись её колена.

— Можно хотя бы рассказывать о них. Вдруг у меня тоже есть соображения? Например, насчёт кровати пошире, — замечает Вера, накрывая мою руку своей.

Я смеюсь, тяну её к себе, и она охотно соскальзывает со стола ко мне на колени. Целует первой. Я держу её за спину, медленно провожу ладонью вдоль позвоночника. Её рука ложится на мой затылок, у самого уха раздаётся смешок. Вера расстёгивает мою рубашку, а я помогаю ей выбраться из футболки, не переставая целовать.

До кровати два шага. Я укладываю её и задерживаюсь над ней, разглядывая лицо, которое ещё днём было бледным и напряжённым. Она притягивает меня ближе, нетерпеливо задевает губами подбородок. Я вхожу в неё, чувствуя, как она обнимает меня ногами, и больше не могу думать о сказанном в переговорной. Она отвечает на каждое движение, пальцы крепко держат меня за плечи. Я замедляюсь, чтобы снова поцеловать её, потом поддаюсь её нетерпению, пока дыхание не сбивается у нас обоих.

После Вера устраивается у меня под боком. Еда осталась на столе, чай давно остыл. Она тянется за пледом, я помогаю укрыть нам ноги и наконец позволяю себе расслабиться.

— Спасибо, что поехал со мной, — говорит она, поворачиваясь ко мне лицом.

— Я боялся, что ты передумаешь возвращаться, — признаюсь я после паузы, поглаживая её плечо.

Она всматривается в меня, потом неспешно целует в щёку.

— Тогда в следующий раз скажи это до того, как мы уедем, — просит Вера, оставляя ладонь у меня на груди.

Я киваю. На столе загорается её телефон: отец желает спокойной ночи. Она отвечает при мне, не пряча экран, и передаёт ему от меня привет. Я смотрю, как она нажимает отправку, и представляю, как однажды её отец приедет в гости в наш дом.

Глава 15

Вера

Меня будит удар. Лампа над дверью гаснет, что-то сыплется на подоконник. Несколько секунд я лежу, не понимая, где окно и почему в ушах такой звон. В коридоре кричат, и тело двигается раньше, чем возвращаются мысли.

Натягиваю брюки. Ботинки стоят там, где я их оставила. У стула выданные жилет и каска, под ним рюкзак. Я попадаю ногой мимо ботинка, злюсь, пробую ещё раз. В памяти вспыхивает утренняя дорожка и Макар, заставивший меня показать вход в укрытие. Я повторяю нужный поворот, пока надеваю жилет дрожащими руками.

— Вера, выходи! К внутренней лестнице! — зовёт Макар из коридора, стуча в мою дверь.

Он уже в снаряжении. Лицо в свете фонаря кажется чужим, на щеке полоска пыли. Я шагаю к нему, и он быстро проверяет, застёгнут ли мой жилет, поправляет каску, которую я успела надеть на ходу. У стены стоит женщина из центра, босой пяткой наступая на развязанный шнурок. Я наклоняюсь помочь, а Макар тем временем смотрит за угол.

— Все идут вниз. Не задерживаемся у окон, — командует он, пропуская нас к лестнице.

В укрытии тесно, кто-то плачет, уткнувшись в ладони. Координатор сверяет фамилии, и я с готовностью отзываюсь. Макар говорит в рацию у выхода. Смотрю на его спину, чтобы не исчез незаметно.

Новый удар приходится ближе, по стене идёт пыль. Когда грохот стихает, координатор раздаёт воду, а я помогаю соседке натянуть носок. Не получается попасть пяткой, и мы виновато смеёмся. У входа появляется Макар, и смех тут же обрывается.

Он сообщает, что основной проход повреждён. Старший узла дал команду вывести гражданских через резервный выход, пока между ударами есть промежуток. Токарев уже принимает первую группу. Я встаю вместе со всеми, но Макар задерживает мой взгляд на секунду дольше, чем чужие.

— Держись за тем, кто впереди. Если остановится — тоже останавливайся, — напоминает он негромко, проверив застёжку у меня под подбородком.

Я киваю. Хочется спросить, что происходит, кто стреляет, насколько всё плохо. Но его рука на моей каске задерживается всего на мгновение, и я понимаю: ответов, которые мне нужны, у него тоже может не быть.

За хозяйственным корпусом через проход лежит секция навеса, пахнет горелой проводкой. На месте знакомого окна чёрный проём. Я вдруг вспоминаю кружку на столе, будто от неё хоть что-нибудь зависит.

Макар идёт с замыкающими. Впереди между зданиями появляются и исчезают люди, слышен приглушённый голос Токарева. Мы успеваем миновать навес, когда со стороны ворот раздаётся треск, а затем очередной взрыв глушит остальные звуки. Меня бросает коленями на землю. Кто-то сверху прижимает мою голову, пока по спине сыплется мелкий мусор.

Поднимаюсь не сразу. Макар тянет меня под защиту стены, затем оборачивается к двум бойцам позади. Один показывает на заваленный промежуток между зданиями. Путь, по которому только что прошли остальные, скрыт дымом. Я различаю в рации голос Токарева, но не слова; Макар отвечает коротко и указывает в другую сторону.

— Идём к карьеру. Остальных выводят, они впереди, — объясняет он, наклоняясь к моему уху, чтобы перекричать звон.

Я боюсь, что он говорит это только ради меня. Через несколько шагов рация снова оживает, и я слышу, как он уточняет число людей. Ответ Токарева вырывает воздух у меня из груди: наша группа действительно прошла. Макар велит бойцам придерживаться края балки; они отходят чуть в сторону, оставаясь в поле зрения, пока я спотыкаюсь на неровной земле.

Склон под ногами осыпается. Рюкзак цепляется за сучок, и на секунду мне кажется, что меня кто-то держит. Я дёргаюсь так резко, что теряю равновесие. Макар освобождает лямку, ставит меня на ноги, но не ругает. От того, как сосредоточенно он двигается, страшнее, чем от крика.

Мы спускаемся в балку. Теперь здания закрыты складкой земли, и грохот доносится будто из другой комнаты, слишком близкой, чтобы можно было расслабиться. Макар останавливается, проверяет меня фонарём, прикрыв свет ладонью. Я смотрю на грязь у себя на коленях, пытаясь понять, где грязь, а где кровь.

— Голова кружится? Где-нибудь болит? — спрашивает он, осторожно касаясь моей каски.

— Колени. Я упала на них. В остальном цела, — отвечаю я, заставляя себя не говорить привычное «нормально», которое ничего не объясняет.

Он опускает взгляд, убеждается, что я могу опереться на обе ноги. Его пальцы задерживаются на моей руке. Я сжимаю их крепко, почти болезненно; он отвечает и сразу отпускает, потому что в рации снова треск.

Двое бойцов уходят проверить соединение с остальными у развилки, а мы поднимаемся вдоль старой выработки. Здесь совсем другой запах — сырой камень и прелые листья. Под нависающим краем скалы темнеет неглубокий грот. Снаружи его закрывает осыпь, внутри у стены лежит свёрнутый брезент. Макар объясняет, что это резервное укрытие, отмеченное ещё при подготовке маршрута. Я рассматриваю брезент: здесь бывали наши, это не случайная дыра.

На брезенте я придерживаю руками дрожащие колени. Макар ставит воду, проверяет аптечку, достаёт из рюкзака запасной фонарь. Первый я нащупываю в кармане. Рюкзак собран, нужное на месте — хоть что-то я сегодня сделала правильно.

— По чуть-чуть. Потом ещё попьёшь, — говорит Макар, придерживая бутылку, когда я слишком жадно прикладываюсь к горлышку.

Он пытается связаться с Токаревым. Ответ пробивается кусками, пока он не отходит к краю каменной ниши. Я слышу, как он называет нашу точку, повторяет, что со мной всё в порядке, и спрашивает о проходе. Потом рация замолкает, оставив после себя ровное шипение.

— Что теперь? — спрашиваю я, когда он возвращается за рюкзаком.

— Проверю ближнюю развилку и встречу наших. Нужно понять, откуда можно вывести тебя к остальным. Отсюда плохо проходит связь, — объясняет он, присаживаясь передо мной.

Я смотрю на вход, за которым начинается темнота, и не представляю, как останусь здесь одна.

— Я могу идти. Возьми меня с собой, — прошу я, уже поднимаясь на ноги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Там придётся возвращаться, если проход закрыт. Здесь ты укрыта. Я буду недалеко, — отвечает Макар, поддерживая меня за локоть.

На языке готово упрямое «нет». Но за его спиной лежит аптечка, на моих коленях порванная ткань. Пойду следом — ему придётся смотреть не на дорогу, а на мои ноги. Я опускаю глаза, стараясь унять подступившие слёзы.

— Сколько? — спрашиваю я, отпуская его рукав.

— Рассчитываю на пятнадцать минут. Через двадцать выходи на связь, даже если я не успею вернуться. Сам выйду раньше, если получится, — обещает он, показав мне запасную портативную рацию, которую дали на выходе из укрытия.

Он оставляет её рядом с моей рукой, ещё раз объясняет, кому отвечать. Свою держит при себе. Мы проверяем, что я слышу его снаружи грота. Его голос узнаётся даже сквозь шорох динамика. Я повторяю название точки сбора и ловлю его короткий одобрительный кивок.

— Если связь пропадёт, жди здесь. Координаты переданы, люди знают, где искать. В темноту за мной не ходи, — говорит он, возвращаясь ко мне и поправляя край брезента под моей ногой.

Я киваю, но теперь уже не могу смотреть спокойно. Тянусь к нему обеими руками, и он прижимает меня к себе. Броня между нами твёрдая, ремень давит на щёку, пахнет пылью. Я цепляюсь за него так, будто мои пальцы могут удержать не человека, а всё, что мы ещё не успели сделать.

— Я ещё не высказалась про дом, — шепчу я ему в шею, стараясь, чтобы голос не сорвался.

— Значит, разговор не закончен, — отвечает Макар, проведя ладонью по моей спине.

Он целует меня, коротко и сильно. Я запоминаю касание губ, царапнувшую щёку щетину. Хочется потребовать обещания, которое отменит всё снаружи, но вместо этого я поправляю ему воротник: край завернулся под ремень и будет натирать. Он перехватывает мою руку, прижимается губами к пальцам и отстраняется.

— Я тебя люблю. Слышишь? — говорю я, задержав его за ладонь в последний раз.

— Слышу. И я тебя, — отвечает он, посмотрев прямо на меня, прежде чем повернуться ко входу.

Я проверяю время. Экран телефона запотевает от ладони, на нём всё ещё висит отцовское пожелание спокойной ночи. Пытаюсь отправить ему короткое сообщение, что жива, но сеть пропала. Кладу телефон рядом с рацией, чтобы видеть минуты, и заставляю себя заняться коленями. На одном только ссадина, второе ударено сильнее. Осторожно снимаю грязь вокруг повреждения, закрываю его чистой салфеткой. Руки слушаются лучше, когда им находится работа.

Снаружи больше не слышно Макаровых шагов. Я сижу, прислонившись к холодному камню, и слежу за тёмным входом. Фонарь лежит возле ноги, вода и аптечка — под рукой. Когда рация шипит, я вздрагиваю и подношу её ближе, но слов пока не различаю. Прошла всего четвёртая минута. Я смотрю на цифры и начинаю ждать пятую.

Глава 16

Макар

До выработки остаётся метров тридцать, когда слева хлопает так, что земля под ногами будто проваливается. Успеваю повернуться к откосу, но всё равно падаю. Каменная крошка сыплется за ворот, во рту скрипит песок. Несколько секунд лежу, ожидая следующего разрыва, и только потом понимаю: подняться не получается.

Левый бок печёт под бронёй. Пробую опереться на локоть, и боль обрывает вдох на середине. Между боковым краем плиты и поясом что-то тёплое. Ладонь сразу становится мокрой.

Вот ведь дрянь.

Рация хрипит у плеча. Я успел найти Токарева на связи, передал, где мы с Верой, и получил ответ: к карьеру попробуют подойти со стороны старой дороги. Теперь нужно сообщить, что своим ходом я оттуда не выйду. Нажимаю тангенту, однако вместо позывного получается кашель. От него темнеет в глазах.

Грот совсем близко. Вижу светлый камень у входа, на котором Вера оставила флягу.

— Вера, не выходи на открытое! — выговариваю я, увидев движение у камня; голос выходит непривычно тонким.

Она останавливается у края откоса, смотрит на меня, и лицо у неё меняется. Приседает, быстро перебирается вдоль осыпи. Я хочу приказать ей вернуться, но она уже рядом и подсовывает мне под голову сложенный рукав.

— Смотри на меня. Ты можешь говорить? — спрашивает она, убирая с моего лица песок дрожащими пальцами.

— Рацию возьми. Токарев знает, где мы, — отвечаю я и пытаюсь нащупать крепление, однако Вера опережает меня.

Она нажимает кнопку слишком рано и отпускает раньше, чем заканчивает фразу. Приходится показать ещё раз. Мне стыдно за внезапное раздражение: она ведь не боец, вчера занималась коробками с детским питанием, а сейчас сидит рядом с моей кровью. И всё-таки слушает, поправляет хват и повторяет сообщение уже отчётливо.

В ответ доносится треск. Разбираю своё имя, потом связь обрывается.

Новый разрыв звучит дальше, но Вера вздрагивает всем телом. Накрываю её пальцы ладонью, стараясь удержать. Ей кажется, что я снова командую, а я всего лишь проверяю, здесь ли она. Взгляд цепляется за её левое плечо. Там под курткой ещё розовый след от того завала. Зачем я снова привёл её к этому?

Нет. Сейчас нельзя уходить в эту привычную яму. Она здесь, живая, и ждёт от меня того, что я ещё могу сделать.

— Под выступом аптечка. Я пока останусь так, — говорю я, показывая глазами на вход; длинная фраза забирает слишком много воздуха.

Вера возвращается почти сразу. Руки у неё не становятся увереннее, но движения делаются точными. Она помнит, где лежит перевязочный пакет. Помнит, что нельзя просто стащить с меня всё снаряжение одним рывком. Когда цепляется застёжка, девушка тихо ругается; это злое, совершенно мирное слово почему-то помогает мне лучше её уговоров.

Она открывает место ранения и на секунду застывает. Я вижу только её лицо, но мне хватает.

— Не смотри на кровь. Смотри, что делаешь, — прошу я, удерживая взгляд на ней.

— Я и смотрю. Помолчи уже, — отвечает Вера сердито и прижимает повязку; по щеке у неё ползёт грязная полоска от слезы.

Хочется усмехнуться. Похоже, время моих приказов на сегодня вышло. Вместо улыбки получается судорожный выдох, и она тут же наклоняется ближе.

Не знаю, сколько проходит минут. Солнце ещё не поднялось над краем карьера, но серого света хватает, чтобы разглядеть её разбитую костяшку. Откуда? Она ударилась, пока бежала ко мне? Мысль вязнет.

— Макар, глаза открой. Я боюсь, когда ты вот так замолкаешь, — говорит Вера, и на последнем слове голос у неё наконец ломается.

Открываю. Пытаюсь ответить, что всё под контролем, но даже сейчас не могу заставить себя сказать такую глупость. Она поймёт. Уже поняла.

— Мне тоже не нравится, — выдыхаю я, чуть сжимая её пальцы.

Вера шумно втягивает воздух, будто только теперь разрешила себе дышать. За моей спиной начинается пологая борозда, ведущая под выступ. До неё несколько шагов; подниматься в полный рост не нужно. Я пробую помочь здоровой рукой, она придерживает меня, тянет за край снаряжения. Мы перемещаемся так медленно, что мне хочется выругаться. Каждый короткий рывок приходится пережидать.

Наконец открытое небо исчезает из глаз. Камень над нами закрывает склон. Вера опускается рядом, всё ещё прижимая повязку, и сердито отбрасывает со лба волосы. Ей неудобно, колено попало на острый щебень, но она не двигается.

— Поправь ногу, — прошу я, заметив, как она кривится.

— Ты серьёзно сейчас за мою ногу переживаешь? — спрашивает она с таким возмущением, что я всё-таки улыбаюсь.

Затем меня знобит. Это хуже боли: холод забирается под кожу, хотя воздух становится теплее. Вера накидывает на меня то, что находит в аптечке, устраивает куртку вокруг плеч и вновь берётся за рацию. Стараюсь следить за её словами, но они распадаются.

Пять лет назад я тоже куда-то не успевал. В памяти мелькает знакомая дверь, заклинившая после удара. Я знаю, что за ней, и всё равно хочу отодвинуть время, заставить себя прийти раньше. Потом чужая ладонь касается щеки, и дверь пропадает.

— Это я, Вера. Посмотри на меня, — говорит она почти у самого уха, не позволяя мне отвернуться.

— Знаю, — отвечаю я после паузы и нахожу её руку.

Больше всего боюсь снова остаться один в том месте, из которого нельзя выбраться усилием воли. Но Вера здесь, сердится, что я закрываю глаза, и от её голоса возвращается ощущение времени. Мне впервые не нужно скрывать от другого человека, как мало у меня осталось сил.

Из рации вдруг вырывается знакомый голос. Вера подаётся вперёд, отвечает, затем прижимает аппарат к плечу, чтобы освободить руку. Я различаю позывной Токарева и слово «носилки». Хочется уточнить, откуда они идут, но Вера качает головой раньше, чем я успеваю заговорить.

— Услышали нас. Макар, услышали, — сообщает она, наклоняясь так близко, что я вижу пыль на её ресницах.

Киваю едва заметно. Хрип рации теперь слышится совсем рядом. Человек на другом конце связи знает, где мы, а Вера держит мою руку и больше не даёт ей упасть на холодные камни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

Вера

Рация лежит у моего колена, и я боюсь шевельнуться: вдруг именно в этом положении нас слышат. Только что Токарев сказал, что к нам идут. Я переспросила два раза, пока он не велел отвечать короче и беречь заряд. Раньше я бы обиделась на этот тон. Теперь готова слушать его сколько угодно, лишь бы снова не остаться с треском вместо голоса.

Макар лежит под каменным выступом, но ноги всё ещё на свету. Я смотрю на подошвы его ботинок и ненавижу себя за то, что не могу сделать больше. До сухого углубления, которое мы называли гротом, совсем немного. Метр, может быть, полтора. А для нас это расстояние, которое нужно преодолеть.

— Ещё чуть-чуть. Я помогу, только сразу скажи, если не сможешь, — предупреждаю я, наклоняясь к его лицу.

Он пытается кивнуть и почти незаметно отталкивается правой ногой. Я подхватываю край его снаряжения, упираюсь пятками в землю. Нас хватает на несколько сантиметров. Потом ещё на несколько. Макар закрывает глаза, и я останавливаюсь, не зная, от боли он замолчал или снова уплывает куда-то, где не слышит меня.

Когда его ботинки наконец оказываются в тени, сажусь прямо в пыль. Ладони дрожат так сильно, что не получается завернуть угол лёгкого покрывала. Мне казалось, если по-настоящему любишь человека, в нужный момент найдутся и силы, и правильные слова. Ничего подобного. Я люблю его до тошноты, а единственное, что могу сейчас, — не убирать руку с повязки и слушать указания по рации.

От него пахнет землёй, потом и кровью. Несколько часов назад я прижималась к его плечу и злилась, что он снова собирается куда-то идти. Теперь готова отдать всё, чтобы услышать обычное недовольное замечание. Пусть велит застегнуть куртку, убрать волосы, отойти от двери. Я даже спорить сразу не стану.

— Ты говорил, у вас здесь всё по расписанию. Что-то помощь задерживается, — говорю я, пытаясь достать привычную насмешку из пересохшего горла.

— Жалобу напишешь, — шепчет Макар; один уголок его рта едва приподнимается.

На секунду у меня внутри отпускает. Вот он. Не другой, не исчезнувший под бледностью и болью, а мой невыносимый человек, способный даже сейчас ответить. Но улыбка сразу пропадает, он снова смотрит мимо меня, и я цепляюсь за его руку.

Я не спрашиваю, любит ли он меня, не заставляю давать обещания. Всё это вдруг кажется жестоким: требовать от раненого мужчины ещё и утешать меня. Лучше рассказываю, что Токарев на связи, что аптечка рядом, что я никуда не отошла. Самые обыкновенные вещи, которые могу подтвердить.

— Я слышу тебя, — произносит Макар с усилием и поворачивает голову на мой голос.

— Тогда потерпи. Я же могу разговаривать без остановки, ты сам жаловался, — отвечаю я и осторожно убираю прилипшую к его виску травинку.

Где-то над карьером хлопает. Пригибаюсь прежде, чем понимаю, что делаю. Макар пытается приподнять здоровую руку, будто собирается прикрыть меня, и я возвращаю её ему на грудь. Ругаюсь уже вслух. Не на него — на этот нелепый жест, который срабатывает раньше мысли. Даже лежать спокойно ему приходится учиться.

Время меряется не минутами. Вот на краю повязки появилось новое пятно. Вот он ответил на имя. Вот я снова проверила, не запуталась ли ткань возле лица. Вода во фляге гремит совсем рядом, но я не решаюсь ничего менять без медика. На инструктаже всё было понятно, пока вместо человека передо мной лежал учебный манекен.

Рация оживает, и я вскидываюсь так резко, что сводит шею. Токарев просит назвать, что вижу у входа. Я описываю светлый камень, поваленный куст, ржавую железку в осыпи. Он не обещает быть здесь через секунду. Говорит, что приближаются, и эта честность страшнее утешения, зато за неё можно держаться.

Вскоре снаружи осыпаются мелкие камни. Я замираю. Голова понимает: это могут быть свои, а тело готовится закрыть Макара собой, совершенно бесполезно и без всякого расчёта. Потом слышу знакомый голос.

— Вера, это мы. Не вставай, — окликает Токарев, появляясь у края укрытия; взгляд его сразу опускается на раненого.

Лицо у лейтенанта серое от пыли, один рукав надорван. За ним протискивается мужчина с медицинской сумкой, следом — двое бойцов со сложенными носилками. Людей вдруг становится так много, что я не знаю, куда деть колени и руки. Продолжаю прижимать повязку, даже когда фельдшер уже рядом.

— Дальше я. Вы хорошо помогли, теперь освободите мне место, — говорит он спокойно и накрывает мои пальцы своими.

Не сразу понимаю, что можно отпустить. Кажется, стоит отнять ладонь, и всё, что я удерживала последние минуты, выскользнет. Фельдшер не дёргает меня, повторяет просьбу, глядя прямо в глаза. Отодвигаюсь и прижимаю испачканные руки к себе.

Макар отзывается на вопросы. Медленно, с паузами, но отвечает. Медик работает, а я слежу за его лицом в надежде прочесть то, чего никто не говорит. Он не хмурится сильнее, не торопится беспорядочно. Это пока единственные хорошие новости, которые я могу себе позволить.

Токарев приседает возле меня и коротко спрашивает, цела ли я. Хочу сразу кивнуть, но замечаю, что по тыльной стороне кисти подсохла собственная кровь. Ерунда, царапина о камень. Показываю её, потому что он смотрит так, что соврать не получится.

— Со мной пойдёте. Рядом с носилками тесниться не надо, там каждый шаг на счету, — предупреждает он, указывая на выход.

— Я только буду видеть его? — спрашиваю я; страшнее всего оказывается произнести эту маленькую просьбу.

— Будете, — отвечает Токарев и на секунду сжимает моё здоровое плечо.

Когда Макара перекладывают, он стонет. Я прикусываю губу, чтобы не рвануться помогать туда, где уже работают люди, которые умеют. Мне остаётся собрать аптечку и флягу. Эти вещи до странного простые. Закрыть молнию. Поднять ремень. Не забыть рацию. Делать хоть что-нибудь, пока чужие руки держат его жизнь увереннее моих.

Мы выходим из укрытия. Носилки покачиваются передо мной, и я всё время спотыкаюсь, потому что смотрю только на лицо Макара. Токарев один раз придерживает меня за локоть и велит следить под ноги. Злюсь на себя, опускаю глаза. Щебень, корень, кусок проволоки. Ещё шаг. Я больше не должна становиться человеком, которого тоже придётся вытаскивать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

У машины пахнет горячим металлом. Сначала забирают Макара, затем фельдшер показывает мне, куда сесть, чтобы не мешать. Я вжимаюсь в узкое место у двери, держу сумку на коленях и вдруг понимаю, как сильно меня трясёт. Зубы стучат; сжать их не получается.

— Так бывает после, — говорит медик, заметив моё состояние, и протягивает упаковку салфеток.

После. Слово слишком хорошее, чтобы верить ему целиком. Мы ещё едем, Макар бледен, я по-прежнему не знаю, чем всё закончится. Но карьер уже остаётся позади, и рядом с ним человек, который умеет больше, чем я. На этой мысли держусь всю дорогу.

В приёмном отделении меня останавливают у дверей. Всё происходит быстро: вопросы, каталки, чьи-то ноги в медицинских брюках. Фамилию Макара я повторяю несколько раз, словно от моей дикции зависит, правильно ли его спасут. Когда спрашивают, кем прихожусь, запинаюсь. Жена? Нет. Родственница? Тоже нет. Неужели сейчас это важнее всего?

— Мы вместе. Пожалуйста, запишите мой телефон, — прошу я женщину за столом и разворачиваю перед ней экран дрожащей рукой.

Она записывает. Никто не требует доказать, насколько я его люблю. Мне объясняют, куда его повезут дальше и где ждать известий. Ранение серьёзное, потребуется операция; больше пока ничего обещать не могут. Я цепляюсь за слово «операция», потому что это действие, а не пустота.

В туалете долго отмываю ладони. Вода сначала розовая, потом прозрачная, но под ногтями остаются тёмные полоски. Хочется тереть до боли. Останавливаюсь, увидев себя в зеркале: чужая испуганная девушка, которая сейчас просто раздерёт кожу. Макару от этого не станет легче.

Телефон ловит сеть. Пишу отцу, что жива, нахожусь в госпитале и позвоню, как только смогу. Не сообщаю подробностей в общем чате, не открываю камеру. За этой стеной лежит любимый человек, а рядом ждут другие люди; их страх не материал для моего блога.

Возвращаюсь в коридор и сажусь, держа телефон обеими руками. Впервые можно плакать, но слёз нет. Есть жажда, боль в пояснице и невозможное желание услышать, как Макар недовольно зовёт меня по имени. Пусть хотя бы один раз.

Через несколько часов выходит врач. Я вскакиваю так резко, что сумка падает на пол.

— Операция закончена. Сейчас он под наблюдением, состояние остаётся серьёзным, — сообщает врач, дожидаясь, пока я перестану хватать воздух.

— Он жив? — спрашиваю я, хотя ответ уже содержится в сказанном, просто мне нужно услышать его отдельно.

— Жив. И помощь на месте он получил вовремя, — отвечает врач, слегка наклоняя голову.

Сажусь обратно. Только теперь начинают течь слёзы, тихо, без всхлипов. Врач задаёт ещё какой-то вопрос, приходится попросить его повторить. Записываю время, когда можно снова узнать о Макаре, проверяю заряд телефона. Сейчас позвоню папе. Скажу, что операция закончилась, и попрошу немного поговорить со мной.

Глава 18

Макар

На потолке тёмная точка. Пока пытаюсь понять, что это — крепление, мошка или грязь, — за стеной с грохотом проезжает тележка. Я дёргаюсь, и слева под рёбрами вспыхивает боль. Сразу вспоминаю карьер. Руку Веры, скользкую от моей крови. Её голос в рации.

Нужно найти её.

Пробую приподняться, но тело словно оставили где-то отдельно, выдав мне взамен тяжёлую, неповоротливую вещь. Во рту сухо, к коже тянутся провода, рядом стоит прозрачный пакет с жидкостью. Понимаю, где нахожусь, только не понимаю, сколько времени прошло.

— Вера где? — спрашиваю я у женщины, которая появляется возле кровати; голос едва выходит из горла.

Она смотрит на экран, поправляет что-то сбоку и лишь потом переводит взгляд на меня. От этой паузы хочется схватить её за руку, потребовать ответа. Не делаю этого. Не потому, что стал выдержаннее: рука пока поднимается с трудом.

— Девушка, которая приехала с вами? Она здесь, в госпитале. Сейчас позову врача, — отвечает медсестра, проверяя, не мешает ли мне край подушки.

Здесь. Я повторяю это слово про себя и замечаю, что могу снова вдохнуть, насколько позволяет боль. Значит, не осталась в карьере. Не потерялась по дороге. Всё остальное можно спросить потом.

Врач приходит через несколько минут. Объясняет коротко, без особенного сочувствия в голосе, за которое я ему благодарен: операция закончена, повреждение серьёзное, ближайшие дни требуют наблюдения. Я слышу слова о лёгком, кровопотере и дренировании. Запоминаю не всё. Достаточно того, что трубки нельзя трогать, а попытка встать сейчас не сделает меня крепче.

— Сколько я здесь? — спрашиваю я, дождавшись, когда он закончит осмотр.

— Вас привезли вчера. Сегодня будем смотреть по состоянию, — отвечает врач, записывая что-то в листе у кровати.

Вчера. Для меня между камнями и белым потолком прошло несколько мгновений. Для Веры — целая ночь, о которой я ничего не знаю.

— Я хочу, чтобы ей сообщали обо мне. Вере Соколовой, — говорю я медленно, стараясь произнести фамилию отчётливо.

Врач уточняет, кому разрешаю передавать информацию. Отвечаю на вопросы, называю её ещё раз. Удивительно, сколько сил может потребовать простая просьба, если уже не спрячешь слабость за приказным тоном.

— Как только посещение будет возможно, её позовут. Пока отдыхайте, — обещает врач и возвращает ручку в карман.

Мне не нравится это «пока». В нём можно уместить час, сутки, целую жизнь. Однако человек передо мной не обязан устранять мои страхи в ущерб работе. Закрываю глаза и обнаруживаю, что от одного этого движения устал так, будто опять выбирался из карьера.

Когда просыпаюсь в следующий раз, за окном уже другой свет. Вера сидит рядом в чистой толстовке. Чужая, явно великоватая ей вещь, рукава закрывают ладони. На коленях у неё пакет с моими документами, и держит она его так крепко, словно собирается не дать никому забрать.

Несколько секунд просто смотрю. Хотел сказать многое: что помню, как она пришла, что слышал её даже тогда, когда не мог ответить. Вместо этого замечаю царапину на кисти.

— Руку обработали? — спрашиваю я, переводя взгляд с повязки на её лицо.

Вера коротко смеётся и тут же прижимает кулак к губам. Плечи у неё дрожат. Протягиваю ладонь, она берёт её осторожно, обеими руками.

— Да, командир. И я поела, и даже поспала немного. Теперь можно поговорить о тебе? — отвечает она, пытаясь улыбнуться; глаза всё равно становятся мокрыми.

— Можно, — соглашаюсь я, не отпуская её пальцев.

Мне легче после обезболивания, но до обычной силы далеко. Она это видит, подвигает стул и не заставляет меня тянуться. Рассказывает, как Токарев нашёл их, как довезли сюда, кто помог ей с одеждой. Я помню обрывки, которые не складывались в цепочку; её рассказ возвращает им порядок. Самое страшное она произносит буднично, а на какой-то мелочи вдруг замолкает.

— Я не могла отмыть руки. Всё казалось, что там ещё осталось, — признаётся Вера, разглядывая нашу сцепленную ладонь.

Не нахожу ответа, который не был бы пустым. Целовать её кисть сейчас неудобно, обнять тоже не получится. Большим пальцем медленно провожу по костяшкам. Она смотрит на меня, и я наконец выговариваю то, что должен был сказать сразу.

— Ты мне помогла. Я помню, — говорю я тихо и чувствую, как её пальцы сжимаются.

Вера качает головой: помощь медиков кажется ей настоящей, а своё участие она уже уменьшила до случайности. Слишком хорошо знакомая привычка — считать важным только то, что ещё не сумел сделать.

— Я так боялась. Всё время думала, что неправильно держу, неправильно говорю, — признаётся она и опускает глаза на пакет.

— Мне было важно, что ты не замолчала, — отвечаю я, дождавшись её взгляда.

Ненадолго становится тихо. Она поправляет край одеяла, который вовсе не нуждается в этом. Я не останавливаю. Возможно, ей тоже нужно маленькое дело, чтобы не думать только о том, чего она не может изменить.

Разрешённое время быстро заканчивается. Медсестра заглядывает в палату, и Вера сразу поднимается. Я неожиданно сжимаю её руку сильнее. Пугаюсь собственного движения: неужели снова стану удерживать человека, потому что мне страшно? Разжимаю пальцы, однако она не отходит.

— Я буду в городе. Телефон включён, номер оставлен, завтра приду, — говорит Вера, наклоняясь ко мне; она не обещает невозможного, и от этого словам легче поверить.

— Поцелуй меня перед уходом, — прошу я, глядя ей в лицо.

Она касается губами моих губ осторожно, без суеты. От неё пахнет мылом и тем самым дешёвым чаем, который почему-то всегда бывает в больничных коридорах. Хочется вернуть её, задержать ещё на минуту. Вместо этого успеваю пожелать ей поспать. Вера улыбается уже по-настоящему и только тогда выходит.

На третий день меня переводят в обычную палату. Здесь за окном видно тополь, а сосед ворчит на телефон, который разряжается быстрее, чем он успевает рассказать родным новости. Его раздражение кажется почти роскошью. Я тоже хочу однажды злиться на батарейку, а не на то, что не могу самостоятельно помыться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Учусь просить помощь до того, как боль заставит звать громче. Учусь не злиться на санитарку за то, что она видит меня беспомощным. Получается плохо. После одной неловкой попытки обойтись без неё сижу на краю кровати, стиснув зубы, пока перед глазами не перестаёт плыть стена.

— Вы можете сердиться, только руку давайте, — говорит она без обиды и подставляет мне опору.

Приходится дать. Почему-то именно это оказывается труднее, чем терпеть перевязку.

Токарев звонит днём. Я задаю слишком много вопросов подряд, он ждёт, пока я остановлюсь перевести дыхание. Сообщает то, что сейчас могу знать: связь с нашими восстановлена, раненых вывезли, моими делами занимается он. Доходит не сразу. Пока я лежу здесь, работа продолжается без меня. Бойцы не исчезли, порядок не рухнул оттого, что я выпал из него.

— Гром, лечись. От тебя сейчас другого не требуется, — добавляет Токарев уже менее официально; в трубке слышен шум, и я понимаю, что удерживаю его от дел.

— Вере спасибо сказал? — спрашиваю я перед тем, как закончить разговор.

— Ты сам ей скажи ещё раз. Она тебе скорее поверит, — отвечает он и впервые за звонок усмехается.

Вечером Вера приносит чай и маленькую записную книжку. Сначала думаю, что она собирается работать, и чувствую облегчение: хоть что-то в её жизни осталось своим. Но книжка оказывается для меня. На первой странице её почерком записаны вопросы врачу, которые я успел задать ей вчера и, по всей видимости, тут же забыл.

— Будешь вспоминать — допишешь. Только не составляй план побега, — предупреждает она, устраивая блокнот на тумбочке.

— Поздно принесла. Я уже выяснил, что до двери не доберусь, — отвечаю я и впервые могу пошутить об этом без злости на собственное тело.

Вера ставит второй стул рядом. Я смотрю, как она достаёт свою тетрадь, расправляет загнувшуюся обложку. Мы можем посидеть молча; ей не обязательно развлекать меня, а мне — демонстрировать, что опасность уже позади.

До выздоровления далеко. Это написано в её усталости, в моём дыхании, в листе назначений над кроватью. Но впервые за эти дни будущее не выглядит одним большим вопросом. Завтра придёт врач, потом будет перевязка, потом Вера. Можно прожить этот порядок по одному дню, не требуя от себя сразу вернуться прежним.

Глава 19

Вера

На двенадцатый день после операции я уже знаю, какая ступенька возле входа качается и в каком автомате чай не пахнет пластмассой. Узнаю медсестёр по шагам, здороваюсь с женщиной из соседней палаты, которая каждое утро приносит мужу домашний компот. У госпиталя появляется свой порядок, и я держусь за него, как за поручень на лестнице.

Сегодня в сумке чистые футболки для Макара и чай. Проверяю, ничего ли не забыла.

Отец звонит, когда я снимаю куртку. На экране его фотография, и у меня мгновенно напрягаются плечи. Мы разговаривали почти каждый день, но последнее время он спрашивал только, где я ночую и сколько ещё собираюсь там оставаться. Вчера сообщил, что приедет. Я сама объяснила, как найти госпиталь; это лучше, чем заставить его рыскать по чужому городу и накручивать себя ещё сильнее.

— Я у входа. Спустись, — говорит отец, едва я принимаю вызов; за его спиной хлопает автомобильная дверь.

— Подожди, я сейчас, — отвечаю я и оглядываюсь на дверь палаты.

Макар сидит у окна. Ему уже разрешают понемногу ходить, но до окна он добирается с остановкой. Нельзя устраивать рядом с ним очередную сцену. Говорю, что встречу папу, оставляю сумку и выхожу, стараясь не показать, как сильно меня трясёт от одной предстоящей встречи.

У отца помятое лицо и знакомая дорожная куртка. Он молча обнимает меня, так крепко, что больно рёбрам. Я стою, уткнувшись ему в плечо, и впервые за эти дни позволяю себе на несколько секунд почувствовать себя дочерью, которой тоже нужна помощь.

Потом он отстраняется и разглядывает меня.

— Похудела. Под глазами круги. Ты себя в зеркало видела? — спрашивает отец, проводя большим пальцем по моему подбородку.

— Видела. Там всё ещё я, — отвечаю я с неловкой улыбкой, но он не улыбается в ответ.

Мы поднимаемся к отделению. Отец несёт пакет с яблоками, которые я не просила привозить, и всё время перекладывает его из руки в руку. Раньше замечала за ним это движение перед трудным разговором. Значит, разговор всё-таки будет, несмотря на наше недолгое объятие.

У двери комнаты для посетителей он останавливается.

— Я снял номер, отдохнём и утром поедем домой. Врачи им занимаются, ты здесь больше ничего не сделаешь, — говорит отец, глядя поверх моего плеча, словно решение уже принято.

— Пап, я не просила забирать меня. Я остаюсь, — отвечаю я тихо; в коридоре слишком много людей, которые и без нас живут на пределе.

Он ставит пакет на стул. Одно яблоко выкатывается к ножке, но никто не наклоняется за ним. Я почему-то смотрю именно на него, круглое, с жёлтым пятном, пока отец объясняет, чего стоили ему последние дни. Он звонил, не мог понять, насколько тяжёлое ранение, слышал мой голос и видел, как я тоже лежу там, под камнями.

— Я ещё на прошлой встрече понял, что ты меня не слышишь. Но ты хотя бы теперь должна одуматься, — добавляет он, с усилием понижая голос.

— Я слышу. Мне от этого не легче, папа, — отвечаю я и наконец поднимаю глаза.

Он пытается взять меня за локоть, будто мы всё ещё можем просто повернуться к лестнице. Отдёргиваю руку раньше, чем успеваю придумать вежливую просьбу. Отец замирает, смотрит на свои пальцы, потом на меня. У него такое лицо, словно это я ударила его.

— Не тащи меня, пожалуйста. Я сама могу идти и сама решу, куда, — говорю я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

— А я что, должен смотреть, как ты себя губишь? — спрашивает он уже громче, и женщина у поста оборачивается.

Делаю шаг в комнату для посетителей, отец идёт следом. Здесь можно хотя бы не пугать весь этаж. Закрываю дверь неплотно и встаю у стола. Мне хочется, чтобы он сел, выпил воды, увидел меня, а не свою единственную дочь в воображаемом гробу. Но как попросить об этом человека, который пять лет назад действительно потерял жену?

— Когда мама умерла, ты тоже всё время говорил мне, что делать. Поесть, лечь, не плакать. А мне иногда нужно было, чтобы ты просто посидел рядом, — произношу я; эта старая обида выходит неожиданно даже для меня.

Отец смотрит на дверь. Впервые за разговор у него нет готового ответа.

— Я не знал, как с тобой говорить, — признаётся он наконец и проводит ладонью по затылку.

— Я знаю. Только сейчас опять так получается, — отвечаю я мягче, чем собиралась.

Отец спрашивает, что будет после госпиталя. Я отвечаю честно: сначала лечение, потом восстановление, многое ещё неизвестно. Продолжу работать с центром, допишу материалы. Один уже взяла редакция, попросили прислать следующий. Я собираюсь вернуться к работе, как только у Макара станет больше сил.

— Ты хоть понимаешь, какая это жизнь — всё время ждать? — спрашивает отец, наконец опускаясь на стул.

— Уже понимаю немного. Но решение остаться я принимаю сама, — отвечаю я, усаживаясь напротив.

Дверь приоткрывается. Макар стоит в проёме, придерживая рукой косяк. Вслед за ним появляется медсестра и бросает на меня выразительный взгляд. Видимо, уговорил проводить его. Она показывает на стул, и я сразу подвигаю его поближе.

Отец встаёт, затем неловко опускается обратно. Макар садится медленно, осторожно устраивая левую руку. В больничной футболке, с впалыми щеками он выглядит совсем не так, как при нашей прошлой встрече. Но голову держит прямо и на жалость не рассчитывает.

— Сергей, я услышал голоса. Вера, ты в порядке? — спрашивает он, переводя взгляд с отца на меня.

— Да. Мы разговариваем, — отвечаю я, касаясь его плеча, чтобы он понял: защищать меня от папы сейчас не нужно.

Отец мнёт ручки пакета, который успел забрать с собой. Говорит, что пришёл не устраивать скандал. Что хочет для меня нормальной жизни. Макар слушает, и я вижу, как ему тоже непросто не перебить, не занять всё пространство одним уверенным обещанием.

— Я тоже хочу, чтобы у неё была жизнь. Своя, — говорит он после паузы и смотрит уже на меня.

— А вы можете обещать, что она не останется одна? — спрашивает отец; голос у него ниже, чем прежде, и в нём почти нет злости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет. Такого обещания никто не может дать. Могу обещать, что не буду решать за неё и скрывать от неё то, что касается нас обоих, — отвечает Макар, не отводя глаз.

Мне страшно, что папа услышит только первое слово. Но тот молчит. Смотрит на повязку, угадывающуюся под футболкой, потом на наши руки на столе. Я сама положила ладонь рядом с Макаровой, и он не тянет её к себе, только касается мизинцем.

— Мне трудно вам доверять, — признаётся отец устало, словно заканчивает долгую смену.

— Понимаю. Давайте не будем делать вид, что одного разговора достаточно, — предлагает Макар; последние слова даются ему на выдохе, и я уже начинаю тревожиться.

Отец замечает это раньше, чем я успеваю попросить сделать паузу. Поднимается, достаёт из пакета яблоки, раскладывает их на столе. Собирался увезти меня, а теперь обсуждает, можно ли Макару фрукты и где я покупаю продукты. Перемена слишком маленькая для красивого примирения, но впервые за долгое время мы говорим о том, что действительно можем сделать друг для друга.

Перед уходом отец обнимает меня у двери.

— Я сегодня побуду в городе. Поужинаем вместе, если сможешь, — говорит он, уже не назначая время за меня.

— Смогу. Я позвоню, пап, — обещаю я и ненадолго прижимаюсь щекой к его куртке.

Возвращаюсь к Макару. Он устал; обратный путь до палаты занимает больше времени, чем хотелось бы нам обоим. Когда он ложится, я поправляю подушку и только тогда разрешаю себе выдохнуть.

— Ты мог остаться в палате. Я бы справилась, — говорю я, присаживаясь рядом.

— Знаю. Но это касается и меня, — отвечает он, ловя мой взгляд.

Некоторое время мы молчим. Я собираюсь убрать со стула сумку, когда он просит подождать. По тому, как произносит моё имя, сразу понимаю: сейчас будет важное. Сердце начинает стучать быстрее, хотя никаких причин для испуга нет.

— Вера, я хочу на тебе жениться. Не потому, что лежу здесь, и не чтобы твоему отцу стало спокойнее. Хочу, чтобы у нас был дом и общая жизнь. Ты выйдешь за меня? — спрашивает Макар, крепко удерживая мою ладонь; к концу длинной фразы на щеках у него проступает слабый румянец.

Макар смотрит серьёзно, без своей обычной уверенности, будто впервые не знает, что я сделаю. Ответ на секунду застревает у меня в горле.

— Да. Только кольцо потом вместе выберем, — отвечаю я, улыбаясь сквозь слёзы, и наклоняюсь к нему.

Он целует меня, придерживая за затылок. Осторожно, недолго; я сама отстраняюсь, когда слышу, как меняется его дыхание. Впереди ещё лечение, разговоры, нерешённые вопросы, и мы не отменяем их этим поцелуем. Просто теперь я знаю, что он предлагает мне место рядом, а не готовую судьбу, в которую остаётся только послушно войти.

Глава 20

Макар

Приказ умещается на нескольких листах. Четыре месяца лечения, обследований, реабилитации и ожидания — в строчках, напечатанных одинаковым шрифтом. Я перечитываю свою фамилию, хотя знаю, что ошибки нет. Увольнение по состоянию здоровья оформлено. Можно забрать документы.

В кабинете душно. Сотрудник за столом ждёт, когда я распишусь, и мне вдруг хочется объяснить ему, что это не обычная подпись. Двенадцать лет я точно знал, как представляться, кому звонить, где моё место утром. Теперь от прежнего порядка остаётся папка, которую можно унести под мышкой.

Беру ручку. Подпись выходит знакомой, резкой. В этом движении ничего не изменилось.

— Всё получили? Проверьте по списку, — предлагает сотрудник, поворачивая ко мне последний лист.

Проверяю. Благодарю. Никаких прощальных речей здесь не требуется, и я рад этому. Со своими уже поговорил; Токарев вчера опять велел не пропадать, словно подозревал, что с гражданским паспортом я утрачу способность пользоваться телефоном.

Вера ждёт в коридоре. Увидев папку, поднимается, но не бросается поздравлять. Мы столько раз обсуждали этот день, что ей известны обе половины моего настроения. Я хочу уехать с ней. И всё равно не знаю, куда деть руки, когда больше не нужно держаться за привычную жизнь.

— Готово? — спрашивает она, беря свою сумку.

— Да. Можем ехать, — отвечаю я и сам нахожу её ладонь.

На улице ветер, пахнет мокрой листвой. Стою рядом с машиной чуть дольше необходимого, глядя на ключи. За руль мне уже разрешили, хотя долгие поездки всё ещё выматывают. Сегодня дорога недлинная, с остановкой по пути. Вера заранее купила воды и ничего не сказала о моей выносливости — только поставила бутылку в держатель с моей стороны.

Когда город остаётся позади, Вера открывает на телефоне список покупок. Читает про соль, лампочки и губки, отмечает уже купленное. Я слушаю и постепенно перестаю сжимать руль. Впервые сегодняшний день наполняется чем-то, кроме печатей и итоговых решений.

— Занавески ты точно забрал? — уточняет она, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

— Лежат сзади. И твой ящик с книгами тоже, — отвечаю я, замечая её облегчение.

Дом мы нашли вместе, пока я ещё проходил восстановление. Вера листала объявления, я придирался к фотографиям крыш и расстоянию до дороги. Одного красивого вида на воду было мало: требовались нормальное отопление, связь и возможность добраться до врача. Сергей ездил смотреть два варианта, присылал снимки сырого подвала и советовал не верить людям, которые называют плесень особенностью старого дерева.

Этот дом оказался скромнее первого, зато сухим. Хватило моих накоплений и ещё осталось на необходимый ремонт. Мы договорились не бросаться менять всё сразу. Вера настояла на этой договорённости с таким видом, будто я уже заказал ей дворец, хотя максимум, на который меня тогда хватало, — спорить о водонагревателе.

Поворот к озеру узнаю по покосившемуся указателю. Дорога идёт среди деревьев, потом открывается вода. У берега темнеет камыш, на противоположной стороне тянется лес. Никакой торжественности, обычный вечер. Только Вера замолкает и убирает телефон.

Останавливаюсь у калитки. Она выходит первой, дожидается меня, и мы вместе поднимаемся на веранду. В прошлый приезд здесь стояли банки с краской. Теперь пахнет вымытыми досками и чем-то яблочным: соседка обещала проветрить дом перед нашим приездом и, похоже, оставила на столе пирог.

Вера проводит рукой по подоконнику, потом разворачивается ко мне.

— Можно уже не собирать сумку на завтра? — спрашивает она, и улыбка у неё неожиданно дрожит.

— Можно. Разберём всё по шкафам, — отвечаю я и обнимаю её здоровой рукой.

Она прижимается осторожно, всё ещё помнит госпитальную кровать. Я притягиваю её ближе. Рана зажила, осталось тянущее ощущение и новая осторожность в движениях, которая бесит меня больше боли. Но сейчас мне хватает сил держать Веру, пока она утыкается носом в ворот моей рубашки.

Внутри обнаруживается маленькая катастрофа: нет чайника. Обсуждали его, выбирали, даже спорили о цвете, а купить забыли. Вера смотрит на меня поверх пустой полки и начинает смеяться. Я тоже смеюсь, сперва тихо, потом не могу остановиться. Так начинается наш первый вечер дома: ставим воду в кастрюле и пьём из разных кружек.

За окном темнеет. Достаю свечи, которые купил по дороге без всякой практической необходимости. Вера наблюдает, как я расставляю их на столе, и впервые за день в её взгляде появляется знакомое лукавство.

— Это входит в обязательное обустройство или у тебя свои планы? — спрашивает она, опираясь бедром на край стола.

— У меня давно на тебя планы, — отвечаю я, подходя ближе.

Она сама берёт меня за ворот рубашки и тянет к себе. Поцелуй получается совсем не больничным: в нём есть нетерпение, которое мы слишком долго откладывали, и её улыбка, мешающая нам обоим. Ладонь ложится мне на грудь. Вера на мгновение замирает возле нового шрама, потом поднимает глаза.

— Скажешь, если заболит? — спрашивает она негромко; пальцы всё ещё удерживают ткань.

— Скажу. Только не смотри на меня как на пациента, — прошу я, касаясь губами её виска.

Вера отстраняется ровно настолько, чтобы я увидел её лицо.

— С пациентами я обычно так не целуюсь, — отвечает она, и голос у неё становится ниже.

Мне нравится это «обычно», нравится её дерзость, вернувшаяся без оглядки на капельницы. Целую её снова, медленно расстёгиваю пуговицы на её рубашке. Она торопится помочь мне, путается пальцами, сердится на маленькую застёжку, и всё становится до смешного настоящим. Я так долго представлял себе этот вечер, что едва не пропустил бы его за ожиданием какой-то особенной, идеальной минуты.

В спальне прохладно. Вера забирается под одеяло и протягивает мне руку. Ложусь рядом, слышу её тихий смех, когда холодная ладонь касается моей спины, и притягиваю девушку к себе. Дальше нам уже незачем спешить. Мы привыкаем друг к другу заново, останавливаемся, когда нужно, возвращаемся к поцелуям. Она находит мою руку под одеялом, переплетает наши пальцы, и я целую её в плечо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Позже она лежит щекой у моего плеча. В комнате темно, только у двери видна узкая полоска света из коридора. Свечи я успел погасить, а лампу забыл. Раньше поднялся бы сразу. Сейчас мне лень и слишком хорошо, чтобы шевелиться.

— Завтра купим чайник, — напоминает Вера сонно, проводя пальцем по моей ладони.

— Сначала выспимся, — отвечаю я и целую её в волосы.

Папка с документами осталась в прихожей. Знаю, что ещё не раз открою её, пытаясь привыкнуть к произошедшему. Но утром мне предстоит проснуться здесь, услышать Веру на кухне, найти свои вещи в нашем шкафу. Для первого дня такой жизни у меня уже достаточно планов.

Глава 21

Вера

Просыпаюсь от холода: ночью Макар утащил к себе почти всё одеяло. Лежу на самом краю, смотрю на его спокойное лицо и возмущаюсь шёпотом. Столько серьёзных разговоров о совместном будущем, а главное упустили — спать с ним совершенно невозможно.

Тяну ткань на себя. Он не просыпается, только обнимает меня крепче. Несколько секунд раздумываю, стоит ли будить, потом забираюсь ближе и устраиваю ледяные ноги возле его тёплых икр. Это действует лучше будильника.

— Вер, ну пожалей человека, — просит Макар хриплым спросонья голосом, не открывая глаз.

— Человек приватизировал одеяло. Приходится спасаться как умею, — отвечаю я, стараясь не засмеяться слишком громко.

Он накрывает меня, поправляет край у плеча и целует в лоб. Можно ещё немного полежать. За окном кричат незнакомые птицы, в комнате стоят закрытые коробки, и всё это наше, даже неподатливый шкаф, который вчера не хотел принимать чемодан. Мне нравится думать о нём как о первой домашней трудности.

Но Макар уже окончательно проснулся. Смотрит в окно, потом на часы. Я знаю этот взгляд: день начался, а ему не поступило ни задачи, ни сообщения. Раньше его утро было расписано другими людьми и обстоятельствами. Теперь оно стоит перед ним пустое, как полка, на которую ещё не придумали, что поставить.

— У нас серьёзное поручение. Без чайника дальше жить нельзя, — напоминаю я, поворачиваясь к нему.

— Ещё занавески, — добавляет он и наконец улыбается.

После завтрака выясняется, что карниз расположен выше, чем мы оба представляли. Макар приносит стремянку, я спрашиваю, кто будет держать, а кто вешать. Он отвечает привычным движением руки — отойди, разберусь — и тут же останавливается. Вижу, как взгляд его падает на левый бок.

Поднимаюсь сама. Он придерживает стремянку, передаёт кольца и снизу ворчит, что складка справа длиннее. Когда спускаюсь, Макар целует меня в шею, и я требую повторить: первый поцелуй не успела оценить.

Дальше доходит очередь до книг. Я раскладываю их на полу, ищу тонкую тетрадь с заметками и нахожу старый чек из больничного буфета. На обороте записано время звонка врачу. Держу бумажку в руке дольше, чем нужно, потом складываю и убираю между страницами. Выбросить пока не получается.

Макар замечает, но не расспрашивает. Просто садится рядом, помогает вытаскивать книги. Вот учебник, который я так и не вернула подруге, вот роман с заломленным углом, вот папка с распечатками. Мне приятно, что мои вещи занимают здесь место. Не умещаются в одну гостевую полку, которую можно быстро освободить при необходимости.

— Стол бы сюда поставить, возле окна. Для работы, — говорю я, примеряясь взглядом к пустому углу.

— Я думал, тут будет кресло, — отвечает Макар и смотрит туда же.

На кухне есть стол, но за ним завтракают, чистят овощи, складывают сумки. Я уже представляю, как буду каждый раз убирать ноутбук и раздражаться на него за то, что сама промолчала. Поэтому объясняю сразу: мне нужен угол, где можно оставить открытую тетрадь, уйти и вернуться к той же странице.

Макар слушает, потом берёт рулетку. У стены возле камина для кресла оказывается достаточно места. А стол он обещает подобрать по размерам, чтобы не покупать первый попавшийся.

— Сразу предупреждаю, красивые слова вместо ровной столешницы не принимаются, — говорю я, присаживаясь на подоконник.

— Хорошо, что предупредила. Я только на них и рассчитывал, — отвечает он, записывая размер на обрывке картона.

Успеваем съездить в посёлок за чайником. К обеду заходит сосед, который помогал нам смотреть дом. У него небольшая столярная мастерская. Он приносит банку крепежа для расшатавшейся полки, потому что Макар спрашивал о ней ещё до переезда. Мужчины обсуждают дерево, петли и какие-то свои загадочные размеры, а я открываю ноутбук на временно свободном кухонном столе.

Редактор ответил на мой материал. Несколько замечаний, просьба уточнить одну фамилию и вопрос, возьмусь ли за продолжение. Несколько раз перечитываю последнее. Мне предлагают работу не потому, что жалеют, и не потому, что я чья-то любимая женщина. Просто текст получился, и нужен следующий.

Когда поднимаю голову, сосед уже собирается уходить, а Макар смотрит на маленькую деталь в руках с таким вниманием, какого я давно не видела. Потом рассказывает: можно будет иногда помогать в мастерской, когда окрепнет, начать с простой работы. Пока без обещаний, на пробу.

— Ты раньше этим занимался? — спрашиваю я, поворачивая к нему ноутбук, чтобы одновременно показать хорошие новости.

— Для себя понемногу. Там учиться придётся, — отвечает он, проводя пальцем по краю деревянной планки.

Он снова рассматривает планку и прячет её в ящик, чтобы не потерялась. Похоже, ему действительно хочется попробовать.

К озеру выбираемся ближе к вечеру. Идём медленно, потому что после домашних дел Макар устал, хотя старается не показывать. На берегу снимаю кеды, ступаю в воду и сразу вскрикиваю: она гораздо холоднее, чем кажется с веранды. Макар смеётся, стоя на сухом песке.

— Ну и где твоё знаменитое хладнокровие? — спрашивает он, наблюдая, как я переступаю с ноги на ногу.

— Дома осталось. Неси сюда полотенце, полезный человек, — отвечаю я, брызгая водой в его сторону.

Он успевает отступить, но на джинсах остаются тёмные точки. Смотрю на его лицо и запоминаю улыбку, которой не нужно предшествовать ничему страшному. Потом мы сидим на скамейке, пока ноги сохнут. Я рассказываю про будущий материал, Макар спрашивает, понадобится ли ехать. Отвечаю, что часть разговоров проведу по телефону, а остальное спланирую позже. Он кивает; это обычный разговор о работе, и я очень его ценю.

Ужин выходит поздним. Суп разогреваю дважды, потому что мы отвлекаемся: сначала ищем половник, потом оказывается, что для мусора не купили пакеты. Макар предлагает завести список на холодильнике. Пишу крупно «Пакеты» и ниже добавляю «Второе одеяло». Он читает, медленно поворачивает голову и улыбается так, что мне становится жарко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После ужина разжигаем камин. Кресло стоит у стены, где ему теперь положено быть, но я устраиваюсь на диване рядом с Макаром. Он кладёт ладонь мне на колено, и от этого простого движения внутри всё теплеет. Целый день мы занимались домом, разговаривали с людьми, решали мелкие задачи. Теперь наконец можно посмотреть друг на друга без продолжения в виде очередного дела.

— Хороший день? — спрашивает он, убирая прядь волос с моего лица.

— Очень. Хотя полка ещё висит криво, — отвечаю я, наклоняясь к нему.

Он целует меня, придерживая за подбородок. У него тёплые губы и лёгкий запах дыма в волосах; я запускаю туда пальцы, придвигаюсь ближе. Макар притягивает меня к себе, и я перестаю думать о списке покупок, хотя до этого он крутился в голове весь вечер. Мы смеёмся, когда я нечаянно задеваю ногой оставленную коробку. Убираем её подальше и возвращаемся друг к другу.

Позже я лежу, укрывшись пледом, а Макар сидит рядом и медленно гладит меня по спине. Огонь становится ниже. На подоконнике сохнут мои кеды, возле дивана лежит его рулетка, на столе осталась открытая тетрадь. Завтра всё это будет ждать нас на своих местах. Думаю, именно к такому беспорядку я и хотела однажды вернуться домой.

Глава 22

Макар

За зиму я привыкаю к тому, как скрипит третья ступенька на веранде и где Вера оставляет очки, когда не может их найти. Привыкаю к запаху кофе, который она заваривает слишком крепко. Даже к тишине понемногу привыкаю, хотя первые недели просыпался от неё чаще, чем от любого звука.

Теперь у озера снова мягкая земля. Вчера я ходил помогать в мастерскую, вернулся с опилками в волосах и впервые за долгое время устал приятно. Вера отправила свой материал, до ночи переписывалась с редактором, а потом уснула поперёк кровати. Утром приходится осторожно отвоёвывать подушку.

Она открывает глаза, смотрит на меня и улыбается. Я лежу на спине без футболки; во сне одеяло сползло до пояса. Весенний свет падает сбоку и делает рубец на левой стороне груди особенно заметным. Тянусь за тканью раньше, чем понимаю, зачем это делаю.

— Болит? — спрашивает она, приподнимаясь на локте.

— Нет. Просто прохладно, — отвечаю я и сам слышу, насколько неубедительно это звучит в нагретой солнцем комнате.

Она не спорит, не сдёргивает одеяло. Ложится ближе, щекой на подушку рядом со мной. От этой осторожности неловко сильнее. Мы давно живём вместе, она видела меня таким, каким я сам себя видеть не хотел бы: с дренажем, со спутанными после операции мыслями, беспомощным перед обычной молнией на одежде. Странно теперь прятать от неё зажившую кожу.

И всё-таки я прячу. В полутьме легче забыть, как выглядит тело. Днём взгляд сам находит неровности, белёсую полосу на животе, свежую стянутость возле рёбер. Я воспринимал их как неудобства, пока был занят только тем, что нужно делать дальше. Теперь времени смотреть на себя стало больше.

— Я иногда думаю, что ты не на меня смотришь, а снова видишь тот карьер, — признаюсь я, не поворачивая головы.

Вера долго молчит. Я уже жалею, что сказал, но она касается моей руки поверх одеяла.

— Иногда вспоминаю. Особенно когда ты во сне задерживаешь дыхание. Проверяю, всё ли хорошо, хотя понимаю, что ты просто спишь, — отвечает она и утыкается лбом мне в плечо.

Я занят своим возвращением к обычной жизни, а её страх всё время остаётся где-то на краю внимания. Она улыбалась, отвозила меня на осмотры, спорила из-за тяжёлых коробок. Я и не спрашивал, как ей спится.

— Почему не говорила? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

— Говорю сейчас. Ты тоже не сразу начал, — отвечает Вера, слегка приподнимая бровь.

Тут возразить нечего. К специалисту я впервые пошёл после настойчивого предложения врача, а потом трижды собирался отменить следующую встречу. Не нравилось сидеть напротив человека и подбирать слова для того, с чем привык справляться молча. Особенно раздражало, что он не пугался моих пауз и не торопился заполнить их за меня.

Теперь встречи стоят в календаре рядом с работой и обследованиями. Иногда возвращаюсь злой, иногда вымотанный. Вера не требует отчёта. Если захочу — расскажу, если нет — она просто оставит мне ужин. А я учусь говорить заранее, что мне нужно побыть одному, вместо того чтобы молча отталкивать её.

— Мы можем поговорить и об этом. О твоём страхе тоже, — предлагаю я, проводя ладонью по её волосам.

— Можем. Но сейчас я просто хочу полежать с тобой, — отвечает она, устраиваясь удобнее.

Отпускаю край одеяла. Она кладёт руку мне на грудь, вдали от рубца, и некоторое время водит пальцем по старому следу возле плеча. Там кожа почти ровная, о нём легко забыть.

— Этот я помню. Ты тогда делал вид, что вообще ничего не случилось, — говорит Вера, рассматривая тонкую полоску.

— Надо было впечатлить журналистку, — отвечаю я, чувствуя, как её палец замирает.

— Получилось. Ещё немного, и написала бы материал о самом упрямом пациенте, — обещает она с такой серьёзностью, что я невольно улыбаюсь.

Потом её взгляд переходит на живот. Это ранение гораздо старше. Про него я никогда толком не рассказывал: достаточно было сказать, что от осколка, и сменить тему. Сейчас вспоминаю мокрые носки на батарее, чужой спор у окна госпитальной палаты, Ленино письмо, которое перечитывал, пока бумага не стала мягкой. Память приносит не только тот день, которого я избегаю.

Вера ждёт. Я сам начинаю говорить, медленно, путаясь в последовательности. После первого серьёзного ранения боялся вернуться к своим и обнаружить, что меня уже считают ненадёжным. В двадцать с небольшим казалось, что скрыть боль можно даже от врача.

— Ты им говорил потом, что боялся? — спрашивает Вера, опуская ладонь на одеяло.

— Нет. Они сами знали, — отвечаю я и задумываюсь, почему это доходит до меня только сейчас.

О Лене рассказываю тоже. Не всю нашу жизнь сразу, а одну мелочь: она присылала мне фотографии двора, где после дождя невозможно было пройти, и подписывала, что дома условия тоже требуют хорошей подготовки. Вера улыбается. Мне сначала трудно смотреть на её улыбку, потом становится легче. Пять лет я помнил Лену прежде всего погибшей. Сейчас удаётся вспомнить её живой, сердитой из-за промокших туфель.

Новый рубец Вера касается последним. Проводит ладонью рядом, осторожно, едва задевая кожу. Я напрягаюсь, но не отвожу её руку.

— Здесь неприятно? — спрашивает она, сразу останавливаясь.

— Уже нет. Оставь так, — прошу я и накрываю её пальцы своими.

Она поднимает глаза, и от её взгляда мне становится неловко уже по другой причине. Вера смотрит на мои губы, потом придвигается ближе.

Вера целует меня. Я тянусь навстречу, но она мягко удерживает за плечо, улыбается у самых губ. Отпускаю её талию, позволяя ей придвинуться так, как удобно. Мне нравится смотреть на неё снизу, видеть, как серьёзность постепенно сменяется озорством.

— Побудь немного смирным. У тебя, кажется, свободное утро, — говорит она тихо и касается губами моего виска.

— Для тебя освободил, — отвечаю я, запуская пальцы в её волосы.

Она смеётся, возвращается к поцелую. Одеяло сползает окончательно, но мне уже не хочется его поправлять. Вера рядом, тёплая, настойчивая, хорошо знающая, как сбить меня с мысли. Я позволяю ей вести, и эта простая уступка приносит неожиданное облегчение. Можно не угадывать следующий шаг, а отвечать на её прикосновения, слышать, как меняется её дыхание, и оставаться с ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Позже она лежит у меня на груди и лениво перебирает цепочку на своей шее. Солнце добралось до края кровати. За стеной несколько раз вибрирует оставленный на столе телефон, но мы оба притворяемся, что не слышим.

— Через две недели в это время ты уже не сможешь валяться. У нас запись в ЗАГС, — напоминает Вера, поднимая голову.

— У нас запись чуть позже. Я проверял, — отвечаю я и получаю лёгкий толчок в плечо.

Мы выбрали простые кольца. Коробочка лежит в ящике, рядом с документами, которые теперь имеют отношение к совсем другим делам. Сергей обещал приехать заранее, помочь со столом на веранде. Вера обсуждает с ним цветы и ругается, когда он хочет привезти еды на целую деревню. Я слушаю их разговоры и всё ещё иногда удивляюсь, что они происходят в моём доме.

Телефон вибрирует снова. Вера вздыхает, выбирается из-под одеяла, ищет рубашку на полу. Протягиваю ей свою, она надевает, не застёгивая верхние пуговицы, и уходит отвечать. Несколько секунд смотрю ей вслед. Потом поднимаюсь, открываю окно и стою, слушая, как вода тихо ударяется о камни у берега. Сегодня я могу вдохнуть глубже, чем вчера. Замечаю это и улыбаюсь.

Глава 23

Вера

У платья всего одна неприятная особенность: застёжка на спине. В магазине продавщица справилась с ней за секунду, а я уже минут десять выворачиваю руку и рискую явиться завтра в загс с вывихом. Макар наблюдает за моими мучениями из дверей. На нём новая рубашка, пока ещё не заправленная в брюки, и выражение человека, который имеет готовое решение, но благоразумно ждёт приглашения.

— Если сейчас предложишь разрезать, я передумаю выходить за тебя, — предупреждаю я, встречаясь с ним взглядом в зеркале.

— Хотел предложить помощь, но твой вариант тоже рассмотрим, — отзывается он и наконец подходит.

Платье белое, почти без отделки. Мы нашли его в соседнем городке, куда поехали за краской для веранды. Краску так и не купили, зато продавщица до сих пор передаёт Макару приветы.

Его пальцы скользят вдоль моей спины, застёжка поддаётся. Я удерживаю платье у груди и вдруг перестаю улыбаться. Завтра я надену его уже по-настоящему. Не для примерки, не чтобы проверить длину перед зеркалом. В папке на комоде лежат наши паспорта, на кухонном столе — кольца, которые Макар сегодня дважды перекладывал, опасаясь забыть.

— Ты волнуешься? — спрашиваю я, разглядывая его через зеркало.

— Нет, я просто проверяю документы каждые полчаса от нечего делать, — признаётся он, и уголок его рта дёргается.

Я оборачиваюсь и прижимаюсь лбом к его груди. Ещё недавно казалось, что главное — выбраться живыми, а дальше всё устроится само. Оказалось, дальше приходится узнавать человека в подробностях, которых не замечаешь под обстрелом. Мы оба ещё учимся жить вместе. Завтрашняя подпись не избавит нас от этой работы, но мне хочется поставить её рядом с его подписью.

— Я тоже боюсь, — говорю я ему в рубашку, поглаживая пальцами жёсткий край воротника.

Макар чуть отстраняется, чтобы увидеть моё лицо. Я тороплюсь поднять голову, пока он не успел решить, будто речь о нас.

— Не свадьбы. Того, что начну реветь и испорчу все фотографии, — объясняю я и смеюсь, потому что глаза уже щиплет.

— Значит, будут фотографии с мокрым носом, — отвечает он, убирая прядь у меня со лба с такой осторожностью, что становится только хуже.

Я целую его прежде, чем успеваю придумать достойное возражение. Он отвечает не сразу: сначала кладёт ладонь мне на щёку, большим пальцем стирает всё-таки убежавшую слезу. От этого маленького движения внутри становится тесно. Платье мешает обнять его как следует, и я с досадой оглядываюсь на кровать.

— Сними с меня эту красоту и повесь повыше, пожалуйста. Если помнётся, завтра сама продавщица меня не простит, — прошу я, поднимая руки к его плечам.

Он вешает платье на дверцу шкафа, возвращается ко мне и останавливается совсем близко. В комнате пахнет выстиранным бельём и нагретым деревом; окно распахнуто, с озера тянет прохладой. Я разглаживаю его рубашку, хотя только что собиралась её снять. Нелепая забота, и он её понимает: перехватывает мою руку, целует пальцы, потом притягивает к себе.

В эту ночь нам не приходится торопиться. Макар смотрит на меня открыто, без прежней попытки спрятать нежность за резкостью. Я касаюсь его лица, а он закрывает глаза и поворачивается к моей ладони. Именно это и доводит меня до окончательной влюблённости: сильный мужчина, который больше не отбирает у себя право нуждаться во мне.

Позже я лежу у него под боком и слушаю, как за окном трётся о стену яблоневая ветка. Макар лениво перебирает мои волосы. Заснуть бы, завтра рано вставать, но я не могу перестать думать о том, что завтра он станет моим мужем.

— А вдруг я перепутаю палец? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

— Вера, я подскажу, — обещает он с такой серьёзностью, что я всё-таки смеюсь.

Утром выясняется, что перепутать палец — самая малая из возможных неприятностей. Я не нахожу вторую серёжку, Макар не может справиться с воротником, а отец звонит с парковки у загса, куда приехал на сорок минут раньше. Услышав его голос, я едва не роняю телефон.

— Пап, мы договорились, что ты приедешь сразу к дому, — напоминаю я, зажимая мобильный между ухом и плечом.

— Я подумал, что дочь у меня одна, а дел на сегодня других нет, — отвечает он после короткой паузы и кашляет, будто виноват в этом.

Макар забирает у меня телефон и подаёт платок, заранее приготовленный во внутреннем кармане пиджака. Вот предусмотрительный же человек.

В загсе светло и немного душно. За соседней дверью плачет чей-то младенец. Перед нами женщина за столом, рядом отец с телефоном и Макар, непривычно прямой в гражданском костюме. Я сжимаю его руку и успокаиваюсь. Нам не требуется особенная обстановка, чтобы происходящее стало настоящим.

На вопрос сотрудницы я отвечаю отчётливо. Макар произносит своё «да» чуть ниже обычного и смотрит при этом на меня. Когда приходит время обменяться кольцами, его пальцы оказываются холодными. Я замечаю это и улыбаюсь. Значит, не одна я тут собиралась проявить чудеса выдержки.

— Поздравляю, жена, — произносит он уже на улице, наклоняясь ко мне, пока отец убирает телефон.

— Спасибо, муж. Теперь тебе официально придётся слушать мои советы по ремонту, — отвечаю я, поправляя ему сбившийся воротник.

К вечеру мы втроём накрываем стол на веранде. Отец привозит торт и сначала упорно отказывается садиться во главе, а потом увлекается спором с Макаром о том, чем лучше укрепить ступени. Я слушаю их, и мне хочется сохранить этот обыкновенный разговор целиком. Месяцы назад они едва могли находиться в одной комнате. Теперь оба одновременно велят мне оставить тяжёлый чайник и оба замолкают под моим взглядом.

Когда отец уезжает, мы спускаемся к озеру. Подол цепляет траву, и Макар предлагает понести меня. Я отказываюсь, зато крепче держу его за руку. На берегу никого нет; вода подхватывает закатный свет, чуть колышется у досок причала. Здесь нам хотелось сказать друг другу то, чего не скажешь перед чужим столом и приготовленным бланком.

— Я не умею обещать красиво, — начинает Макар, поворачиваясь ко мне всем телом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я жду. Он смотрит на наши руки, проводит большим пальцем по моему новому кольцу и только потом поднимает глаза.

— Постараюсь говорить с тобой даже тогда, когда захочется закрыться и всё решить одному. Если опять начну — напоминай, — просит он, и в конце слышится неловкая усмешка.

— Напомню. А я постараюсь сначала услышать тебя, а уже потом спорить, — обещаю я и чувствую, как он тихо смеётся, притягивая меня ближе.

Не очень торжественные клятвы. Зато наши. Я кладу ладонь ему на грудь и целую его, всё ещё привыкая к тонкому ободку на пальце. С веранды доносится забытый сигнал посудомоечной машины. Макар вздыхает мне в волосы, а я прячу улыбку у него на плече: семейная жизнь уже требует нашего присутствия, но пару минут она вполне может подождать.

Глава 24

Макар

В доме опять нет стены. Я почему-то знаю, что ещё секунду назад она была на месте, и всё равно бегу к пролому, спотыкаясь о кирпичи. Пахнет пылью, палёной проводкой и чем-то сладковатым. Во сне запах всегда приходит раньше остального. Потом уже я вижу лестницу, которая обрывается на середине, и белую дверь, лежащую поперёк коридора.

Лена должна быть за ней. Если успею поднять дверь, она выйдет; мы сядем в машину и уедем туда, где ничего этого нет. Я верю в такую простую возможность, пока не наклоняюсь и не замечаю под слоем серой пыли её руку. На пальце кольцо. Я знаю его маленькую царапину и начинаю тереть металл, словно от этого зависит, откроет ли она глаза.

— Лена, подожди, я сейчас, — обещаю я, царапая ладони об острый край обломка.

Дверь не поддаётся. Я тяну сильнее, хотя помню, что на самом деле двери здесь не было. Не было и шанса поговорить: я приехал после удара, когда спасать уже было некого. Но сон не принимает этих объяснений. В нём я всякий раз опаздываю на несколько секунд и всякий раз мог бы успеть, если бы лучше старался.

Кто-то произносит моё имя. Я дёргаюсь так, что сбрасываю с себя одеяло, и несколько мгновений не понимаю, почему сижу на кровати. Руки пустые. Ни кирпича, ни пыли. В горле саднит, под рёбрами тянет старый шов. Я дышу слишком часто и не могу остановиться.

— Макар, мы дома. Это я, Вера, — повторяет жена негромко, оставаясь на своей половине кровати.

Она не хватает меня за плечи, как в первый раз. После того случая мы договорились: сначала позвать, дать увидеть комнату, а уже потом прикасаться. Вера включает лампу, и свет падает на её голые колени, на смятое одеяло, на книгу, оставленную лицом вниз. Я читаю заглавие дважды, прежде чем буквы перестают расползаться.

— Можно к тебе? — спрашивает она и протягивает руку, не касаясь меня.

Я киваю. Её ладонь ложится между лопаток; она просто держит её там, пока я разглядываю комнату. Шкаф. Открытая дверь. Мои брюки на стуле. Чёрт бы их побрал, эти брюки, до чего же хорошо, что они висят именно здесь. Я упираюсь ступнями в пол и жду, когда собственное сердце перестанет мешать слышать.

— Опять тот дом, — выговариваю я, наконец находя её руку.

— Я поняла. Воду принести? — предлагает Вера, убирая волосы с сонного лица.

Я отпускаю её, и она идёт на кухню. Хочется попросить, чтобы не уходила даже туда, но дверь остаётся открытой, слышно, как она достаёт стакан. Я сижу на краю кровати и испытываю нелепый стыд. Мы женаты чуть больше недели. На фотографиях, которые вчера прислал её отец, я похож на нормального счастливого человека. А сейчас она снова ходит по дому среди ночи, потому что мне приснился кошмар.

Когда Вера возвращается, я пью так торопливо, что вода попадает на подбородок. Жена садится рядом, забирает пустой стакан, но не начинает утешать. Я благодарен ей за это молчание: в нём можно наконец расслышать собственные мысли.

— Думал, после свадьбы будет легче, — признаюсь я, поворачивая новое кольцо на пальце.

— Было легче, и ещё будет. Одна плохая ночь не отменяет остальных, — отвечает она и накрывает мою руку своей.

Я знаю эти слова. Их почти так же говорил специалист, к которому меня направили во время реабилитации. Тогда я слушал из вежливости и ждал, когда он выпишет нужную бумагу. Потом всё-таки пришёл ещё раз. Не из-за бумаги. Но между пониманием и умением жить с этим, оказывается, довольно длинная дорога.

— Там всё по-другому, — продолжаю я, глядя на кольцо. — Во сне она ждёт меня. А я знаю, что опоздал, и всё равно не могу перестать бежать, — добавляю я уже тише, сжимая пальцы Веры.

Жена придвигается. Я чувствую её плечо у своего плеча и вдруг вспоминаю не развалины, а Ленину смешную привычку оставлять записки на холодильнике. Она писала список продуктов, а внизу приписывала, что соскучилась. Даже если я уходил на час. Я так долго видел перед собой только последний день, что почти разучился вспоминать её живой.

— Она терпеть не могла, когда я молчал за завтраком, — говорю я, сам удивляясь тому, о чём заговорил. — Ставила передо мной кружку и спрашивала, объявлена ли у нас в семье радиотишина, — заканчиваю я, поднимая глаза на Веру.

У жены появляется осторожная улыбка. Она не отводит взгляда, не пытается переменить тему. Я рассказываю ещё немного: про записки, про неудачный пирог, который мы потом ели ложками прямо из формы. Про то, как мы спорили об имени для сына и каждый делал вид, что уступит другому. В какой-то момент голос перестаёт слушаться. Я опускаю голову, а Вера притягивает меня к себе.

Я плачу недолго, уткнувшись ей в плечо. Потом болят глаза, но удаётся произнести то, что прежде застревало в горле: я любил их. И люблю Веру. Одно не превращает другое в ложь, хотя внутри меня слишком долго жил какой-то жестокий счётчик, требовавший расплачиваться за каждый хороший день.

— Тебе не тяжело это слушать? — спрашиваю я, отстраняясь настолько, чтобы увидеть её лицо.

— Мне тяжело видеть, как ты мучаешься. Но я не собираюсь ревновать тебя к памяти, — отвечает она после раздумья, проводя пальцами по моей щеке.

Она не говорит, что понимает всё до конца. За это я люблю её сейчас ещё сильнее. Вера никогда не встречала Лену, не жила в том доме, не видела его после обстрела. Она сидит со мной в нашей спальне и не требует выбросить целую жизнь, чтобы ей досталось больше места.

— Я завтра позвоню и попрошу назначить встречу пораньше, — решаю я, кивая на телефон у лампы.

— Хорошо. Только сейчас не устраивай себе допрос до утра, — просит Вера, забираясь под одеяло и освобождая место рядом.

Я ложусь, но сон пока не идёт. Жена поворачивается ко мне, подкладывает ладонь под щёку. У неё след от подушки на виске и покрасневшие от недосыпа глаза. На свадебных снимках она была ослепительно красива; сейчас я смотрю на неё и с трудом сдерживаю желание разбудить весь дом признанием, хотя будить здесь, кроме неё, некого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Иди ближе, — прошу я, отводя одеяло.

Вера устраивается у меня под боком. Я целую её в лоб, потом в губы, и она отвечает мягко, без торопливости. Мы оба понимаем, что мне сейчас не нужно ничего доказывать. Ни силу, ни способность немедленно забыть кошмар. Я хочу обнять жену, а она хочет остаться в моих объятиях. Этого на эту минуту достаточно.

Позже мы выключаем свет, и я долго слушаю, как Вера дышит рядом. Сон не обещает быть хорошим, завтра мне всё равно придётся сделать трудный звонок, а Лена не перестанет сниться по моему приказу. Но теперь я не лежу неподвижно, изображая спокойствие перед единственным человеком, который и так замечает каждую перемену в моём дыхании.

— Не спишь? — шепчет Вера, нашаривая мою руку под одеялом.

— Уже почти, — отвечаю я и придвигаюсь к ней, позволяя себе поверить собственным словам

Глава 25

Вера

К вечеру я отправляю текст редактору. Последний абзац переписываю четыре раза: получается слишком торжественно для истории о людях, которые просто возят продукты одиноким старикам. Прежде казалось, что писать стоит только о том, от чего перехватывает дыхание. Теперь я думаю иначе.

Макар высовывается в дверь и молча демонстрирует тарелку. Я поднимаю палец: ещё минуту. Он ставит ужин на край стола и наклоняется прочитать заголовок. От близости его щеки и совершенно домашнего запаха жареного лука я окончательно теряю рабочий настрой.

— Если найдёшь опечатку, можешь гордиться собой, но вслух не говори, — предупреждаю я, закрывая ноутбук.

— Я пришёл кормить. Унижение противника в план не входило, — отвечает он, отодвигая мне стул.

Я забираю тарелку и иду за ним на веранду. Там ещё тепло; низкое солнце подсвечивает верхушки ив, на воде лежит длинная неровная дорожка. Макар садится рядом, и мы несколько минут молча едим, передавая друг другу хлеб. В сущности, ради таких вечеров и стоило выбирать жизнь за пределами бесконечного ожидания беды. Без причины наряжаться, без повода произносить большие слова. Сидеть с любимым человеком и знать, где лежит соль.

Сначала я принимаю его молчание за обычную усталость. Потом замечаю, что он уже доел, но продолжает держать вилку, рассматривая царапину на ручке.

— Что случилось? — спрашиваю я, откладывая свою тарелку.

— Ничего страшного. Токарев звонил, — отвечает Макар, кладёт вилку и откидывается на спинку стула.

Я не задаю вопросов о том, что он не может мне рассказать. С тех пор как он уволился, такие разговоры случаются редко и всякий раз оставляют его мыслями далеко отсюда. Люди, с которыми он служил, продолжают свою жизнь, и эта жизнь не становится безопасной только потому, что мы поселились возле озера.

— Всё думаешь, что должен быть с ними? — уточняю я, осторожно касаясь его локтя.

— Иногда. Сегодня рассказал ему про свадьбу, а потом поймал себя на том, что оправдываюсь, — признаётся он с досадой и трёт ладонью затылок.

Хочется немедленно сказать что-нибудь правильное, но я спрашиваю, что ответил Токарев. Макар усмехается раньше, чем начинает говорить.

— Спросил, почему его не пригласили. Сказал, что ради свадебного торта готов был бы выслушать даже мою речь, — передаёт он, и плечи у него понемногу расслабляются.

— Значит, мы задолжали ему торт. Когда приедет, испечём, — решаю я и придвигаю к нему вазочку с последним печеньем.

Макар накрывает мою руку, потом поднимается и начинает убирать посуду. Я помогаю. Вдвоём мы неплохо управляемся, даже если оба иногда тянемся к одной и той же чашке.

Позже идём на берег. Макар несёт плед и две кружки чая; я захватываю средство от комаров, потому что прошлый романтический вечер закончился моими претензиями ко всей местной фауне. Он расстилает плед на сухом месте, подальше от воды. Я устраиваюсь между его коленями, прижимаюсь спиной к груди и вытягиваю ноги. Он смеётся, когда я без спроса натягиваю на себя половину пледа.

— С таким мужем можно было бы рассчитывать и на целый, — замечаю я, оглядываясь через плечо.

— Муж хочет дожить до завтра с двумя ногами, а не отдать одну комарам, — возражает Макар, но всё-таки укрывает меня удобнее.

Сумерки постепенно съедают дальний берег. Наша веранда ещё видна: там горит лампа, которую он починил на прошлой неделе. Возле двери оставлены мои садовые перчатки, а у перил сушится его футболка. Дом обрастает нашими следами, и я уже не могу вспомнить, каким пустым он был в первый день.

— Ты не жалеешь, что мы здесь? — спрашивает Макар, проследив за моим взглядом.

— Сегодня — точно нет. А зимой я ещё намерена пожаловаться на снег и дорогу, — отвечаю я, откидывая голову ему на плечо.

Он целует меня в висок. Нам предстоит работать, ездить в город, заводить друзей. Когда-нибудь, если получится, растить детей. Этот дом нужен нам, чтобы было куда возвращаться, а не чтобы спрятать друг друга от всего на свете.

— Я ведь не хочу, чтобы ты всю жизнь закрывал меня собой, — говорю я, поворачиваясь к нему. — Хочу, чтобы ты сам тоже остался живой и был рядом, — добавляю я, касаясь его лица.

Макар не отвечает сразу. В полумраке видно, как он сжимает губы, прежде чем едва заметно кивает. Раньше я приняла бы эту паузу за упрямство. Теперь понимаю: он действительно обдумывает услышанное, вместо того чтобы отмахнуться удобным обещанием.

— Постараюсь помнить, — говорит он, берёт мою кружку и ставит рядом со своей.

Я сама тянусь к нему. Его ладонь ложится мне на затылок, пальцы запутываются в волосах. Поцелуй начинается почти лениво, но вскоре мне приходится опереться рукой о его плечо. Макар улыбается у самых моих губ; я люблю это мгновение, когда он ещё собирается что-то сказать и вдруг передумывает.

Озеро понемногу темнеет, а мы задерживаемся на берегу дольше, чем собирались. Мне тепло под пледом, хотя вечерний воздух уже касается щёк прохладой. Макар держит меня близко, и между нами не остаётся ни недоговорённого утреннего спора, ни тревожного телефонного разговора. Они не исчезают из жизни; просто сейчас мы выбираем побыть мужем и женой, которым по-прежнему трудно оторваться друг от друга.

Когда собираемся домой, я едва нахожу сброшенную туфлю. Макар светит телефоном, придерживая плед под мышкой, и с нарочитой строгостью наблюдает, как я стряхиваю с подола траву.

— Что? — спрашиваю я, заметив его улыбку.

— Ничего. Очень тебя люблю, — отвечает он, подаёт мне руку и помогает подняться.

На веранде мы сталкиваемся в дверях, потому что каждый пытается пропустить другого. Я смеюсь, он притягивает меня к себе на короткий поцелуй, и только потом мы наконец входим. Ноутбук на столе мигает новым письмом, в чайнике осталось ровно на две чашки. Я включаю свет и зову Макара помочь найти печенье. У нас впереди целый вечер, который можно потратить на что угодно, и это до сих пор кажется мне роскошью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Пять лет спустя

Озеро

Вера

Сквозь сон я слышу смех и сперва сердито натягиваю одеяло на голову. Потом узнаю голос дочери и выбираюсь из своего укрытия. Алина смеётся так заразительно, что сердиться на неё дольше минуты совершенно невозможно.

Макарова половина кровати пуста. На стуле нет его старых джинсов, у двери исчезли крошечные розовые сандалии. Значит, он опять встал вместе с дочерью и увёл её вниз, чтобы не разбудила меня. Вчера они договаривались посмотреть уток до завтрака. Трёхлетний человек давно имеет собственное мнение по всем семейным вопросам.

Набрасываю халат и выглядываю с веранды. Они на причале: Алина сидит между коленями Макара и водит мокрым пальцем по доске. Он держит её за пояс и следит за рисунком с такой серьёзностью, словно дочь подписывает документ государственной важности. Калитка на дорожке к воде закрыта за ними; Макар поставил её, когда Алина научилась бегать.

Я спускаюсь в сад. Под подошвы домашних туфель забивается мокрая трава; приходилось ведь уже сто раз говорить себе, что к озеру надо переобуваться. Макар поднимает голову, замечает меня и улыбается. За пять лет я выучила эту улыбку: сначала чуть прищуриваются серые глаза, потом становится мягче рот. На висках у него прибавилось седины, а я всё ещё помню, как боялась лишний раз посмотреть ему в лицо.

— Мама, у нас рыбка пропала! — сообщает Алина, протягивая мне руку, но не вставая, пока отец её не отпустит.

На доске расплывается вода. От рыбки остался один хвост, и дочь считает это несправедливостью. Приседаю рядом, рассматриваю её работу со всем положенным вниманием.

— Она уплыла на завтрак. Нам тоже пора, — объясняю я, подхватывая Алину под мышки.

— Папа сказал, она будет жить тут, — возражает дочь, поворачиваясь к Макару за подтверждением.

— Папа не уточнил, что недолго. Придётся нарисовать другую, — признаёт он, встаёт и забирает оставленную на причале кружку.

Алина обдумывает эту новость, потом решает, что следующая рыба будет фиолетовой. Я соглашаюсь. В нашей семье давно никто не удивляется ни фиолетовым рыбам, ни тому, что медведь из детской книжки обязан спать под одеялом, иначе простудится. Макар целует меня в висок, пока я несу дочь к дому. Его щетина колется, и Алина тут же требует точно такой же поцелуй. Ему приходится наклоняться ко мне снова, только теперь с другой стороны.

На кухне пахнет кашей. Я пересаживаю дочь за стол, достаю тарелки и успеваю заметить, как Макар трет переносицу. Движение знакомое: ночью спал неважно. Прямого вопроса при Алине не задаю. Она всё слышит, даже когда занята собственным чрезвычайно важным спором с ложкой.

— Сегодня нам нужны продукты, новые сандалии и дедушка, именно в таком порядке, — напоминаю я, усаживаясь напротив мужа.

— Дедушка тоже кончился? — спрашивает Алина, встревоженно глядя на меня поверх тарелки.

— Нет, соскучился. Это другое, — отвечает ей Макар, вытирая каплю молока у неё на подбородке.

Я улыбаюсь, но муж не поддерживает улыбку. Он смотрит в окно, словно там можно найти довод, который убедит меня без разговора. Так и есть: через несколько секунд он говорит о дороге, о том, что в городе сегодня будет многолюдно, что Алина вчера поздно уснула. Наконец предлагает поехать самому, а нам с дочерью остаться дома.

— Я всё куплю. Твоему отцу позвоню, можем пригласить его завтра сюда, — заканчивает он, придвигая к себе нетронутую чашку.

Мы уже говорили об этом в прошлые выходные. Тогда был дождь, и я действительно предпочла остаться. До того он предложил перенести поездку из-за моего насморка. По отдельности каждое предложение разумное, заботливое. Вместе они понемногу превращают наш дом в место, из которого надо иметь уважительную причину выйти.

Я заставляю себя доесть. Если начать спорить прямо сейчас, обязательно скажу что-нибудь лишнее. Алина уже собирает ложкой остатки варенья и ничего не подозревает. Через несколько минут я отправляю её выбрать одежду для поездки, зная, что перебор платьев и переговоры с плюшевым зайцем займут достаточно времени.

— Макар, мне не нужен свободный день дома. Мне нужно съездить в город и увидеть отца, — говорю я, когда дочь скрывается за дверью.

— Я не запрещаю, — отвечает он слишком быстро и ставит чашку так осторожно, что это выдаёт его сильнее любого стука.

— Тогда не уговаривай меня каждый раз отказаться. Я слышу твоё беспокойство, но я уже начинаю заранее готовить доводы, прежде чем сообщить, что куда-то собираюсь, — объясняю я, стараясь смотреть ему в лицо, а не на стиснутую ладонь.

Он отводит взгляд. В эту минуту мне и жалко его, и ужасно хочется хлопнуть чем-нибудь громким. Я люблю нашего ребёнка, мужа, этот дом, но мне необходимо выходить за калитку без ощущения, что совершаю поступок с последствиями.

Два года назад у меня прервалась вторая беременность. Алина тогда только научилась уверенно ходить. Мы ещё не успели решить, кому расскажем первым, а уже сидели в больничном коридоре, где Макар держал в руках мой пуховик и никак не мог попасть телефоном в карман. Врач говорил с нами, я кивала, потом дома снова и снова искала причину: подняла дочь, мало отдыхала, куда-то слишком быстро шла. Макар всякий раз останавливал эти поиски. Он повторял, что я ни в чём не виновата, и сам начал жить так, будто теперь обязан предугадать любую случайность.

Первое время мне даже нравилось, что он рядом каждую свободную минуту. Я тоже боялась: вставала ночью проверить Алину, вздрагивала от незнакомого номера на экране. Потом мы понемногу справились с самым острым, научились говорить об этом друг с другом и с теми, кто мог помочь. Только некоторые привычки остались. Макар почти всегда за рулём; если у меня задерживается встреча, я заранее пишу, чтобы не волновался. Это меня устраивает, пока забота не начинает выбирать вместо меня, с кем встречаться и когда возвращаться домой.

— Вчера ты долго была у компьютера. Я подумал, что тебе лучше отдохнуть, — произносит он, помолчав.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я устала от статьи. От примерки детской обуви устану иначе. Для разнообразия, — отвечаю я, и он всё-таки поднимает на меня глаза.

Улыбка появляется у него ненадолго. Потом он проводит рукой по лицу и признаётся, что не выспался, что уже с утра не может избавиться от дурных мыслей. Мне сразу становится совестно за желание хлопнуть дверью. Но совесть не делает меня менее взрослой, а его тревогу — более точным прогнозом.

— Я понимаю, почему тебе страшно. И мне иногда страшно. Только сидеть дома всякий раз, когда это случается, мы не сможем, — говорю я, пересаживаясь ближе.

— Знаю. Похоже, опять за тебя решил, что лучше, — отвечает Макар и касается моей руки.

Мы ещё раз обговариваем дорогу: выедем без спешки, возьмём всё нужное для Алины, вернёмся до позднего вечера. Макар слушает, понемногу расслабляя плечи.

В дверях возникает дочь в нарядном платье и резиновых сапогах. На голове у неё зимняя шапка, съехавшая на одну бровь. Мы с Макаром одновременно поворачиваемся к ней и не выдерживаем. Алина сердится на наш смех, пока отец не приседает и не начинает серьёзно выяснять, куда именно она намерена отправиться. После переговоров остаётся платье; сапоги и шапку меняем на вещи по погоде.

До города едем чуть больше часа. Алина объясняет зайцу, что дедушка живёт высоко, но падать оттуда не собирается, потому что у него есть окна. Я сижу рядом с Макаром и время от времени поправляю маршрут на экране. Он держит обе руки на руле, перестаёт отвечать дочери только на сложной развязке. Я замечаю это и напоминаю себе, что внимательность на дороге ещё не означает тревогу.

В обувном магазине Алина немедленно выбирает блестящие туфельки, в которых невозможно гулять. Я пытаюсь объяснить разницу между красиво и удобно. Макар молча приседает перед дочерью, снимает с полки сандалии нужного размера и предлагает проверить, умеют ли они быстро ходить. Алина заинтересовывается. Через десять минут по магазину шагает маленькая комиссия: она впереди, отец следом, оба рассматривают собственные ноги.

— Эти бегают лучше, но те блестят, — сообщает дочь, остановившись передо мной с таким огорчением, что продавщица отворачивается скрыть улыбку.

— Блестящие подождут праздника. Сегодня выбираем, в чём ходить каждый день, — отвечает Макар и поправляет ремешок у неё на щиколотке.

Макар стоит на коленях перед дочерью, с розовой коробкой в руках. Пять лет назад я не могла бы его таким представить. Он замечает мой взгляд и поднимает бровь. Я качаю головой и улыбаюсь: всё хорошо.

Отец встречает нас во дворе своего нового дома. Из Москвы он перебрался ближе к нам год назад; сначала уверял, что просто нашёл удачный вариант квартиры, а теперь честно признаётся, что без внучки ему скучно. Работу таксистом оставил не сразу, ещё несколько месяцев брал редкие заказы. Сейчас гораздо охотнее соглашается отвезти Алину в парк, и платы за это не берёт, хотя пассажир достаётся чрезвычайно требовательный.

Дочь вырывается из моей руки, но Макар успевает напомнить ей про парковку. Алина возвращается, послушно берёт его за палец и оставшиеся десять шагов преодолевает с выражением страшного терпения. Отец протягивает к ней руки раньше, чем они подходят.

— Ну что, проверять, правильно ли дед живёт, приехала? — спрашивает он, поднимая внучку к себе.

— Мы купили ноги, — объявляет Алина и выставляет вперёд новый сандалик.

Отец торжественно поздравляет нас с приобретением. Макар смеётся, а я вижу, как легко они теперь стоят рядом, и вспоминаю госпитальный коридор. Сколько же сил мы тогда потратили, доказывая друг другу то, что сейчас помещается в обычном рукопожатии.

Отец заверяет, что ничего особенного не готовил, и достаёт из духовки целую форму мяса. Макар помогает ему на кухне, Алина обнаруживает коробку карандашей, купленную специально к её приезду. Мне достаётся диван у окна и неожиданная возможность десять минут ни за кем не следить. Я закрываю глаза и слышу, как дочь диктует деду требования к будущему рисунку: дом большой, утка синяя, папа обязательно рядом.

После обеда Макар уводит Алину мыть руки, а я остаюсь с отцом на кухне. Он складывает остатки еды по контейнерам. Один придвигает ко мне, хотя я ещё ничего не просила. Любимый человек у нас в семье обязательно должен быть сыт.

— Вы с Макаром поссорились? — спрашивает отец, не отрываясь от крышки, которая никак не желает закрываться.

— Утром спорили. Уже поговорили, — отвечаю я и принимаюсь помогать ему с контейнером.

Он кивает. Раньше непременно спросил бы, из-за чего, и заранее выбрал виноватого. Сейчас он удерживается от расспросов. Мне хочется пожаловаться, но я спохватываюсь прежде, чем утренний разговор превращается в подробный пересказ.

— Он за нас переживает. Иногда слишком, — добавляю я, отдавая отцу закрытый контейнер.

— Узнаю кое-кого, — отзывается он и смотрит на меня с виноватой усмешкой.

Я обнимаю его сбоку. Папа неловко прижимает меня рукой, свободной от полотенца. Мы не начинаем вспоминать все прежние ссоры: для этого дня достаточно и того, что оба понимаем, о чём речь. Из коридора доносится требование Алины показать ей, как дедушка поливает цветы, и отец охотно пользуется поводом уйти от слишком серьёзного разговора.

Домой возвращаемся засветло. Дочь засыпает в машине, прижимая к груди зайца и новый рисунок. Макар заносит её в комнату, я разбираю продукты и обнаруживаю в сумке не один, а три отцовских контейнера. Словно мы живём не возле магазина в посёлке, а на необитаемом острове. Улыбаюсь и отправляю папе фотографию полного холодильника.

Позже мы сидим на качелях на веранде. Дверь в дом открыта, из детской слышен ровный шум маленького вентилятора. В траве уже стрекочут насекомые; озеро видно только по светлой полоске вдоль берега. Макар обнимает меня за плечи, и я устраиваюсь удобнее, согнув ноги под собой.

— Хорошо съездили, — говорит он, глядя на пакеты с обувью у двери.

— Это признание я запомню для следующей субботы, — предупреждаю я, поднимая к нему лицо.

Он улыбается, но потом становится серьёзным. Спрашивает, давно ли я чувствую, будто должна оправдываться перед ним. Я отвечаю честно: не каждый день и не во всём, но достаточно давно, чтобы сегодня разозлиться. Макар выслушивает, не перебивая. Мне приходится остановиться самой, когда замечаю, что уже привожу третий пример там, где он понял с первого.

— Я не хочу сделать вас несчастными из страха, что с вами что-нибудь случится, — произносит он наконец, убирая руку с моей спины, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я не несчастная. Я злюсь на отдельные вещи, и ты можешь со мной об этом разговаривать, — отвечаю я, возвращая его ладонь на место.

Он склоняется ко мне, касается губами щеки, потом подбородка. Я поворачиваюсь навстречу и забываю подготовленное продолжение; он понимает это по моей улыбке и целует снова.

Качели тихо скрипят, Макар притягивает меня ближе. Вдруг я смеюсь ему в губы: из кармана его рубашки выпадает маленькая розовая заколка. Он нашёл её утром на причале и так и проходил с ней весь день. Этот человек может сколько угодно делать грозное лицо; тайное содержимое его карманов давно выдаёт его с головой.

— Оставь, это ценное имущество, — просит он, когда я пытаюсь пристроить заколку ему на волосы.

— А я думала, тебе идёт, — возражаю я, но послушно кладу её рядом с пустыми чашками.

Мы возвращаемся в спальню чуть позже. Я закрываю дверь, привычно проверяю, слышно ли будет дочь, и подхожу к мужу. Он не торопится, да и мне некуда спешить. Мы соскучились за длинный день, хотя почти всё время провели вместе.

Перед сном Макар спрашивает, какие у меня планы на следующую неделю. Я рассказываю о новой статье, о встрече с героиней в городском центре, о том, что хочу наконец сходить в парикмахерскую. Он слушает, потом уточняет день, чтобы побыть с Алиной. Ничего особенного не происходит: двое взрослых договариваются, как устроить неделю. Именно поэтому я засыпаю спокойнее, чем проснулась.

Круги на воде

Макар

Я просыпаюсь сидя. Некоторое время не понимаю, кто кричал: сам или человек, который ещё секунду назад звал меня из-за завала. Потом замечаю руку Веры на одеяле и закрываю рот. Воздуха всё равно не хватает, будто я действительно бежал и теперь никак не могу остановиться.

— Макар, посмотри сюда, — зовёт жена, включая лампу у кровати.

Я поворачиваюсь к ней. Волосы растрепались, на плече сползла бретелька ночной рубашки. Всё это настоящее, знакомое, но голову не удаётся убедить так же быстро, как глаза. Вера ждёт, пока я узнаю её, и только потом касается моего запястья.

— Прости, разбудил, — выговариваю я, стараясь не смотреть на дверь детской.

— Я уже проснулась. Дай руку, — отвечает она и разжимает мои пальцы.

Последние дни сон и так был паршивый, но такого тяжёлого кошмара не случалось давно. Почти два года я не оказывался в том доме настолько отчётливо. Иногда видел обрывки, просыпался, прислушивался к дыханию жены и снова засыпал. Сейчас я помню даже крошку штукатурки у Лены на губе. Чем старательнее пытаюсь стереть её из памяти, тем яснее становится.

Рассказываю Вере о сне, сажусь удобнее, опускаю ноги на пол. На коврике лежит маленький заяц: Алина вчера принесла его пожелать нам спокойной ночи и забыла. Я поднимаю игрушку, провожу пальцем по длинному уху. Один шов разошёлся, Вера собиралась починить.

— Я выйду на веранду, немного посижу, — говорю я, поставив зайца на тумбочку.

— Хорошо. Только надень тапки, пол после дождя холодный, — отвечает Вера, поворачиваясь за моей кофтой к стулу.

Принимаю кофту и надеваю. Вера взъерошивает мне волосы, как делает это с Алиной, когда та выбирается из слишком тесного свитера. Я почти улыбаюсь.

На веранде пахнет мокрыми досками. Дождь закончился к вечеру, но на перилах ещё блестят капли. Я сажусь на ступеньку, упираюсь локтями в колени и смотрю в сторону озера. Отсюда вода почти не видна. Зато можно разглядеть тёмную крышу мастерской, которую достроили прошлой осенью, и силуэт яблони у дорожки.

Вчера я делал столешницу для соседей. Сейчас стараюсь мысленно вернуться к ней: где осталась неровность, какой участок ещё надо пройти шкуркой. Получается ненадолго. Потом снова встаёт перед глазами разрушенный дом.

Вера выходит спустя несколько минут с двумя кружками. Дверь в дом оставляет приоткрытой, чтобы слышать дочь. Садится на ступень выше, касается коленом моей спины и подаёт чай. Я отодвигаюсь, освобождая ей сухое место рядом.

— Ты замёрзнешь, — замечаю я, разглядывая её босые щиколотки.

— Тогда подвинься ещё немного, я их на тебя положу, — предлагает она и устраивается удобнее, не дожидаясь ответа.

Я усмехаюсь и натягиваю край своей кофты ей на колени. Чай горячий, приходится пить маленькими глотками. Вера молчит. Я беру её руку и прижимаю к губам.

— Сегодня всё слишком отчётливо, — признаюсь я, глядя в кружку.

— Я заметила. Хочешь побыть один, пока допьёшь? — спрашивает она, чуть приподнимая голову.

— Нет. Побудь ещё, — прошу я и накрываю её ступню ладонью.

Она кивает и остаётся. Мы сидим, пока чай не остывает. Потом возвращаемся в спальню, я заглядываю к Алине и поправляю сбившееся одеяло. Дочь спит, разметав руки, её ладонь лежит рядом с лицом. Я задерживаюсь в дверях дольше, чем нужно. Вера не торопит, но ждёт меня в коридоре, и я наконец закрываю детскую.

К утру всё-таки удаётся поспать. Просыпаюсь от того, что Алина пытается пристроить зайца мне под подбородок. Она нашла его на тумбочке, рассмотрела порванное ухо и решила, что больному требуется компания. Я не возражаю, хотя заяц мешает повернуть голову.

— Ты сегодня тоже маленький, — объявляет дочь, накрывая нас одеялом почти до носа.

— А кто тогда будет делать тебе завтрак? — интересуюсь я, стараясь не рассмеяться.

Алина задумывается. Потом решительно отправляется на кухню искать маму: вопрос явно требует участия второго взрослого. Я слышу, как Вера сначала что-то переспрашивает, потом смеётся. Несколько минут лежу, глядя на пришитый набок заячий глаз, и позволяю им решить всё без меня.

После завтрака приходит сообщение от Сергея, бывшего сослуживца. Он ещё на неделе предупреждал, что будет неподалёку и заедет, если мы дома. Я подтверждаю, что ждём его, и ставлю телефон рядом с чашкой. После такой ночи мне особенно хочется его увидеть.

Сергей появляется к обеду. Машину слышно ещё за поворотом, и Алина немедленно объявляет, что приехал дедушка. Я объясняю, что это другой Сергей, мой знакомый. Её такое совпадение явно не устраивает: взрослые опять устроили путаницу там, где всё могло быть просто.

Он выходит из машины, потягивается и несколько секунд осматривается. У Сергея короткая седая борода, которой раньше не было. Я узнаю его всё равно прежде, чем он поднимает голову. Подхожу, обнимаю, чувствую привычный хлопок по спине — осторожнее, чем в молодости, но с той же силой.

— Ну ты устроился, Гром. А я думал, только на фотографиях такие места бывают, — произносит он, заглядывая мне через плечо в сторону воды.

— На фотографиях не видно, сколько комаров. Пойдём, накормим тебя, — отвечаю я и забираю у него пакет, который он пытается вручить.

В пакете яблоки, пирог и коробка для Алины. Дочь прячется за Верой, пока не узнаёт, что внутри конструктор. После этого проявляет осторожную вежливость и соглашается показать гостю дом. Сергей наклоняется к ней, слушает объяснения про главное правило: зайца с больным ухом трогать можно, но бережно. Он обещает выполнить требования, причём совершенно серьёзно. Вера ловит мой взгляд и улыбается.

За обедом говорим о дороге, о соседях, о работе. Сергей уволился через год после меня и долго не мог решить, чем заняться. Теперь помогает родственнику в небольшой мастерской, где ремонтируют технику. Рассказывает об этом с удивлением, словно ещё сам не привык к тому, что люди могут сердиться целый день из-за сломанной дверцы холодильника. Я понимаю его лучше, чем хотелось бы.

Алина заканчивает первой и увлекает Веру в комнату собирать конструктор. Мы с Сергеем остаёмся на веранде. Он отказывается от добавки, поворачивает чашку ручкой к себе и какое-то время смотрит на озеро. Я не тороплю: у нас обоих осталась привычка начинать важный разговор не с того, ради чего открываешь рот.

— Спишь плохо? — спрашивает он наконец, переводя взгляд на меня.

— Бывает. Сегодня особенно, — отвечаю я, не принимаясь объяснять синяки под глазами работой.

Сергей кивает, будто я сообщил понятный факт, и мне сразу проще. Он рассказывает, что поначалу не мог привыкнуть к собственной квартире. Вечером ходил по комнатам, проверял окна, злился на телевизор и на жену, которая не хотела его выключать. Она в какой-то момент просто сняла батарейки с пульта и положила перед ним. Не на всю жизнь, не в знак капитуляции: предложила один вечер посидеть и поговорить, если иначе они снова поссорятся.

— Я тогда чуть не решил, что она надо мной издевается, — признаётся Сергей и проводит ладонью по бороде.

— Знакомо, — отзываюсь я, взглянув на открытую дверь дома.

Вера смеётся там над чем-то вместе с Алиной. Я вспоминаю утро перед поездкой в город и собственные доводы, казавшиеся безупречными.

Разговор незаметно переходит на людей, которых мы оба знали. Сергей спрашивает о Токареве, я рассказываю, что тот недавно звонил. Потом называем Ваню и Славу, вспоминаем их нелепый спор из-за чужой кружки. Я уже начинаю улыбаться, когда Сергей произносит Костино имя. Улыбка пропадает сама, и несколько секунд мы слышим только скрип качелей на другом конце веранды.

— У него сын в этом году школу заканчивает, — говорит Сергей, положив руки на стол.

Я пытаюсь сопоставить это с маленьким мальчиком на фотографии, которую Костя показывал нам когда-то. Не получается. В моей памяти ему всё ещё лет семь, он держит велосипед за руль и щурится на солнце. Сергей достаёт телефон, находит новый снимок. С экрана смотрит длинный нескладный парень, похожий на отца тем, как немного кривит рот перед камерой.

— Совсем взрослый, — выговариваю я, возвращая телефон, и зачем-то поправляю чашку.

— Костя бы сказал, что пора перестать сутулиться, — замечает Сергей, пытаясь усмехнуться.

Пальцы Сергея лежат спокойно, но большой всё время трёт край ногтя. Мы оба помним тот бой. Он был рядом с Костей; сегодня вспоминает, что перед выходом тот попросил напомнить про звонок сыну.

— Я всё думаю, почему он меня тогда оттолкнул. Увидел раньше? Или просто я под ногами мешался? — спрашивает Сергей, глядя мимо меня.

Говорю то, что помню: где стоял Костя, откуда шли мы, как всё произошло быстро. Сергей слушает, иногда кивает. Когда замолкаю, он не спорит, как бывало прежде, и не просит повторить ещё раз.

— Жене его звонишь? — спрашиваю я, стараясь дать разговору продолжение, в котором можно что-то сделать.

— На прошлой неделе говорил. У них всё нормально, насколько это возможно, — отвечает он, убирая телефон в карман.

Прошу передать привет и прислать мне номер: прежний потерялся при смене телефона, а искать новый я откладывал. Боялся, что сказать будет нечего. Но можно хотя бы спросить, как дела у сына, и выслушать ответ.

Из дома выходит Вера с дочерью. Алина несёт постройку, которая держится главным образом на её упрямстве, и торжественно вручает её Сергею. Он рассматривает результат, задаёт несколько серьёзных вопросов. Выясняется, что это гараж для всех машин, даже тех, которые не помещаются. От него немедленно требуют показать, как убрать колёса у настоящей машины, чтобы она влезла. Сергей смеётся впервые за последние полчаса и зовёт меня на помощь.

После чая мы идём в мастерскую. Мне легче говорить, когда руки чем-то заняты. Показываю столешницу, недоделанный ящик для инструментов, полку, которую обещал Вере ещё в начале месяца. Сергей проводит ладонью по доске, хвалит обработку и тут же находит кривой стык на ящике. Я отнимаю у него карандаш прежде, чем он успевает пометить все недостатки. Мы спорим минут десять, пока не обнаруживаем, что спорим почти с удовольствием.

Перед отъездом он задерживается у калитки. Несколько раз поворачивает ключи в руке, потом говорит, что нам стоило бы встречаться чаще. Не только по памятным датам и не обязательно для разговоров о прошлом. Я соглашаюсь и предлагаю в следующий раз приехать с женой.

— Она проверит, правда ли здесь так красиво. Моим фотографиям не поверит, — отвечает Сергей, глядя на дом.

— Пусть приезжает. Вера найдёт, чем вас занять, — обещаю я и хлопаю его по плечу перед тем, как он садится в машину.

Когда гость уезжает, возвращаюсь в мастерскую убрать инструмент. На верстаке лежит телефон. Я нахожу номер специалиста, с которым иногда созваниваюсь, и пишу, что сон снова ухудшился, хотелось бы поговорить раньше назначенного срока. Ответ приходит не сразу; я успеваю подмести пол и убрать карандаши. Предлагают время на следующей неделе. Подтверждаю и записываю его, пока не придумал уважительную причину отказаться.

Вечером мы с Верой укладываем Алину. Она велит передать Сергею, чтобы приезжал ещё, но конструктор больше не покупал: сначала надо достроить этот. После трёх сказок и переговоров о свете дочь наконец засыпает. Я выхожу в гостиную и останавливаюсь у окна, глядя на последние блики над водой.

— Хорошо, что он приехал, — замечает Вера, подходя сзади и обнимая меня поперёк груди.

— Да. Я не знал, как мне его не хватало, — отвечаю я, накрывая её руки своими.

Вера рассказывает, что Алина включила Сергея в ближайший день рождения, хотя до него ещё несколько месяцев. Поворачиваюсь к жене. На рукаве у неё пятно краски: они с дочерью успели ещё порисовать.

— Вера, я записался на разговор. Во вторник, — сообщаю я, разглаживая пальцем складку возле пятна.

— Хорошо. Я побуду с Алиной, — отвечает она просто и поднимает ладонь к моей щеке.

Целую её. Вера придвигается ближе, пальцы скользят по моему затылку, и мне наконец удаётся перестать считать часы до следующей ночи. На диване сбита подушка, с кресла свисает детская кофта. Я убираю её, чтобы мы могли сесть рядом.

Позже, когда мы лежим рядом, Вера устраивает голову у меня на плече. Я рассказываю ей про Костиного сына и фотографию. Она слушает, перебирая мои пальцы. Я замолкаю, но она легко сжимает мою руку, и я продолжаю.

Перед сном я вспоминаю обещание прислать Сергею снимок мастерской. Пишу ему, что жду их с женой. Он отвечает почти сразу: дома, доехал, обязательно выберутся. Я кладу телефон, обнимаю Веру и замечаю, что впервые за весь день не прислушиваюсь к собственному сердцу. Жена ещё не спит; я целую её в волосы и закрываю глаза.

Новый виток

Вера

Я смотрю на две полоски и почему-то думаю, что надо вытереть раковину. На бортике осталась вода, рядом лежит Макарова бритва, а я держу в руках маленькую вещь, которая только что изменила нашу жизнь. Мысль слишком большая, а вот раковину я точно могу вытереть.

Кладу тест на сухую полку, достаю полотенце. Пальцы слушаются плохо. Я рассчитывала, что буду прыгать от радости, если снова увижу две полоски, но вместо этого просто дышу и не отрываю от них глаз. Радость есть, огромная, до боли под рёбрами. Рядом с ней страх, который оказался здесь раньше, чем я успела позвать Макара.

Из спальни доносится сонное покашливание мужа. Хочется позвать его, но сначала привыкнуть к мысли: я снова беременна. После Алины, после той потери — снова.

Мы говорили об этом, обследовались, ждали. Я думала, что подготовилась, но счастливому известию оказалось трудно поверить.

Убираю тест в коробочку и выхожу. Макар уже сидит на кровати, щурясь от утреннего света. Его волосы взъерошены, на щеке отпечатался шов наволочки. Я торопливо отворачиваюсь: сейчас он всё прочитает у меня на лице.

— Ты рано сегодня, — замечает он, протягивая ко мне руку.

— Проснулась и больше не уснула. Ты ещё полежи, я начну завтрак, — отвечаю я, наклоняясь поцеловать его в лоб.

Он удерживает меня ненадолго, целует в щёку. Я почти говорю, но из детской слышится голос Алины. Дочь требует срочно найти одну носочную пятку: она почему-то опять оказалась сверху. Макар вздыхает с притворным отчаянием и идёт исправлять положение. Я остаюсь у двери с улыбкой, от которой начинает дрожать рот.

На кухне всё как обычно. Алина уговаривает отца дать ей варенье до каши, он объясняет правила, она предлагает изменить правила. Я режу яблоко и понимаю, что совсем не слышу смысла их разговора. В голове одна мысль догоняет другую. Когда записаться на приём? Как сказать Макару? Что делать, если он побледнеет и я снова увижу тот больничный коридор в его глазах?

Откладываю нож, мою руки и возвращаюсь к столу. Сегодня вечером мы поговорим вдвоём. До этого мне нужно разобраться, что я хочу ему сказать.

— Ты яблоко обидела? — спрашивает Алина, заметив оставленную половинку.

— Нет, задумалась. Оно дождётся, — отвечаю я, пододвигая дочери свою тарелку.

Макар смотрит на меня внимательнее. Я встречаю его взгляд и улыбаюсь. Макар хмурится, но при дочери расспрашивать не начинает. Позже, когда он уходит в мастерскую, я звоню в клинику и записываюсь на ближайший свободный приём. Назвав своё имя, впервые произношу вслух, зачем звоню. От этих слов становится страшнее и радостнее одновременно.

Открываю рабочие заметки, перечитываю один абзац шесть раз и сообщаю редактору, что закончу завтра. Срок позволяет. В саду Алина с Макаром поливают цветы: он держит лейку, а она решает, какому кусту хочется пить сильнее.

Макар протягивает мне свободную руку, и я беру её. Он спрашивает глазами, всё ли хорошо, а я киваю. Я всё скажу, только не на ходу и не через детскую голову.

Днём еду в магазин одна. Муж остаётся с Алиной, попросив только захватить хлеб. В тележке оказываются рыба, овощи, его любимый сыр и персики. Я задерживаюсь у полки с вином, потом прохожу мимо. Хочется устроить праздничный ужин, но праздничным его сделает совсем не бутылка.

У кассы я замечаю, как хочется всем сообщить свою новость. Но первым должен узнать Макар. От этой мысли впервые за день улыбаюсь без усилия.

Вечером укладывание Алины затягивается. Она требует ещё одну сказку, потом воду, потом объяснение, почему у луны нет кровати. Из детской доносится терпеливый голос мужа, и я накрываю стол, стараясь не шуметь посудой. Зажигаю две свечи, достаю хорошие тарелки, которыми мы пользуемся реже, чем следовало бы. Коробочку с тестом прячу в карман.

Макар входит на кухню и останавливается у двери. Смотрит на стол, на меня, опять на стол. Я замечаю, как у него меняется лицо: сперва удивление, потом попытка вспомнить дату.

— Я что-то пропустил? — осторожно спрашивает он, не делая следующего шага.

— Пока ничего. Садись, — отвечаю я и протягиваю руку через стол.

Он обходит стул и подходит ко мне. Так даже лучше, хотя я почему-то рассчитывала сначала накормить его. Макар касается моего плеча, наклоняет голову, пытаясь поймать взгляд. От знакомого движения у меня вдруг перехватывает горло.

— Вера, скажи уже. Я с утра вижу, что ты сама не своя, — просит он, присаживаясь рядом.

Я достаю коробочку, кладу перед ним и больше не пытаюсь придумать красивое начало.

— Тест положительный. Макар, я снова беременна, — говорю я, не выпуская его руки.

Он замирает. Смотрит на коробочку, потом поднимает глаза. Секунду я готова провалиться сквозь землю, потому что всё происходит ровно так, как я боялась. Потом Макар выдыхает, опускает голову и прижимает мою ладонь к своим губам.

— Ты уверена? — спрашивает он, поднимаясь и сразу вновь приседая передо мной.

— Сегодня увидела. К врачу уже записалась, — отвечаю я и провожу пальцами по его волосам.

Он обнимает меня за талию, осторожно, будто пытается запомнить, где теперь можно держать руки. Я смеюсь сквозь слёзы и притягиваю его ближе. Мой совершенно взрослый, сильный муж стоит передо мной на коленях, смотрит в лицо и не может решить, чему верить сначала — мне или собственному счастью.

— Я так хотел, — признаётся он негромко, проводя ладонью по моей спине.

— Я знаю. Я тоже, — отвечаю я, прислоняясь лбом к его лбу.

Я тяну его к стулу. Рыба остывает, на салфетку капает воск. Макар поправляет подсвечник — и я узнаю тот прежний взгляд, которым он проверял всё вокруг после больницы.

— Мне страшно, — говорю я раньше, чем он успевает начать перечислять меры предосторожности.

Рассказываю, как утром стояла в ванной, как весь день ждала вечера, как боялась его напугать. Макар слушает, не выпуская моих пальцев.

— Надо было сказать сразу, — произносит он и тут же морщится от своего тона. — Не потому что ты обязана. Потому что я хотел бы побыть рядом с тобой и утром тоже, — добавляет он, сжимая мою руку.

— В следующий раз постараюсь не устраивать из признания целый спектакль, — обещаю я, и мы оба начинаем смеяться от неудачного выбора слов.

Макар вытирает большим пальцем влагу у меня под глазом. Он тоже боится; признаётся в этом без привычного перечисления всего, что надо срочно проверить. Я прошу пойти со мной на первый приём, и он кивает прежде, чем я заканчиваю. С Алиной побудет отец. Пока сообщим ему только то, что нам нужно ненадолго уехать вдвоём; про беременность расскажем после приёма, когда сами немного привыкнем.

— А мне можно хотя бы порадоваться вслух? — спрашивает Макар, наконец потянувшись к своей тарелке.

— Очень нужно. Я целый день готовилась бояться, а радоваться почти не успела, — отвечаю я и смеюсь уже без слёз.

За ужином начинаем строить планы. Сначала совсем практичные: где стоит Алинин старый комод, кому мы отдали кроватку, нужно ли возвращать её или проще купить другую. Макар вспоминает, что в маленькой комнате до сих пор скрипит половица, и обещает заняться ею. Я сразу прошу не разбирать половину дома до первого приёма, а он делает вид, будто именно это и собирался предложить.

Потом речь заходит о моей работе. Я хочу продолжать писать, просто придётся иначе распределять время и не брать всё сразу. Макар рассказывает о заказах в мастерской, о том, что часть можно перенести. Мы несколько раз уходим слишком далеко вперёд, вплоть до того, как будем водить двоих детей в сад, и каждый раз возвращаемся к остывшей рыбе. Мне нравится это смешное чередование великих планов и ужина. В нём есть что-то вполне посильное.

Когда со стола убрано, я беру мужа за руку и веду в гостиную. Мы садимся рядом; я поджимаю ноги, он накрывает их пледом. Хочется, чтобы он обнял меня, и Макар понимает без объяснений. Я устраиваюсь у него на груди и слушаю, как понемногу выравнивается его дыхание.

— Ты будешь сердиться, если я начну слишком суетиться? — спрашивает он, касаясь губами моей макушки.

— Буду. Но сначала скажу, что мне на самом деле нужно, — отвечаю я, поднимая лицо к нему.

Он целует меня, и я забываю о всех придуманных заранее ответах. Сквозь усталость пробивается желание остаться с ним наедине. Я кладу ладонь ему на щёку, отвечаю на поцелуй и придвигаюсь ближе. Макар на секунду отстраняется, смотрит мне в глаза; я сама притягиваю его обратно.

Позже мы долго лежим, разговаривая шёпотом. За стеной спит Алина, в гостиной горит лампа, оставленная в углу. Я рассказываю, как в магазине чуть не сообщила новость кассиру, и Макар тихо смеётся мне в волосы. Потом спрашивает, где тест. Я киваю на кухню, и он встаёт, приносит коробочку и ставит её на тумбочку рядом с моим телефоном.

Провожу пальцем по коробочке, вспоминая, как утром боялась позвать его. Макар ложится рядом, осторожно кладёт руку мне на живот, и я накрываю её своей. Мы ещё долго не засыпаем, а когда я наконец начинаю дремать, слышу, как он тихо целует меня в висок.

Закрою собой

Макар

Год спустя

Миша засыпает только после того, как я обхожу с ним гостиную в двенадцатый раз. Сыну четыре месяца, и он уже умеет добиваться своего с завидной выдержкой. Я останавливаюсь — он открывает глаза. Продолжаю идти — снова спит. Простая система, главное не пытаться её обмануть.

На диване Вера складывает детские вещи. У неё на коленях наша дочь, которая наотрез отказывается признать, что выросла из любимой кофты. Алине четыре, и она уверена: если потянуть рукава посильнее, вопрос решится. Жена помогает ей снять кофту с застрявшей головой, а я отворачиваюсь, чтобы не рассмеяться и не разбудить сына.

— Папа, ты смеёшься? — подозрительно спрашивает Алина, наконец выбравшись наружу.

— Только внутри, — признаюсь я, покачивая Мишу у плеча.

Ответ кажется ей достаточно странным, чтобы задуматься. Пользуюсь паузой и уношу сына в спальню. Опускаю в кроватку медленно, придерживаю ещё несколько секунд. Он морщит нос, чмокает губами и продолжает спать. Я стою над ним, пока Вера не заглядывает в дверь.

— Можно отойти. Он не заметит, — шепчет она, притягивая меня за край рубашки.

Я следую за ней в коридор. Внизу хлопает входная дверь: приехал её отец. Мы ждали его к ужину, но он привёз продукты раньше и теперь выслушивает от Алины всё, что произошло за день. Судя по интонациям, трагедия с кофтой занимает в этом рассказе центральное место. Вера опускает голову мне на грудь на одну короткую минуту, и я придерживаю её за затылок.

— Устала? — спрашиваю я, касаясь губами её волос.

— Очень. Но ещё десять минут, и я снова смогу разговаривать как человек, — отвечает она, обнимая меня крепче.

Я отправляю её полежать, сам спускаюсь на кухню. Сергей уже разгружает сумки, Алина стоит на стуле и руководит размещением фруктов. Её ни в коем случае нельзя назвать маленькой при Мише: она старшая сестра, что накладывает на остальных определённые обязательства. Например, спрашивать её мнение о цвете его носков и не переставлять кроватку зайца, который тоже считается членом семьи.

Маленькую комнату мы подготовили к рождению сына, инструменты переехали в мастерскую, а на веранде появился длинный стол. Качели пришлось передвинуть, освобождая место коляске. Когда-то я опасался, что здесь окажется слишком тихо. Сейчас иногда мечтаю спокойно допить чашку чая, не вставая.

Во время беременности жены я делил время на дни между приёмами. Хотелось забрать у неё всю усталость, а получалось главным образом готовить ужин, гулять с Алиной и слушать, когда Вере нужно было выговориться. Иногда я снова начинал командовать, и она останавливала меня одним взглядом.

День рождения Миши помню обрывками: белая дверь, остывший кофе, сообщение Сергея, что Алина легла спать. Потом я увидел Веру с сыном на руках. Бледная, усталая, она улыбнулась так, что я едва удержался на ногах. Взял её за руку и стоял, пока не разрешили взять ребёнка.

Вчера я забыл положить Алине сменную футболку в садик и привёз её отдельно; позавчера Вера искала очки, которые всё время были у неё на голове. Дочь теперь внимательно проверяет нас обоих, потому что родители с рождением Миши стали на удивление рассеянными.

Сергей достаёт персики. Вспоминаю вечер год назад: свечи, остывшую рыбу и коробочку, которую Вера положила передо мной. Из-за волнения ничего не съел, только потом ночью доедал персик над раковиной. Сейчас Алина объясняет деду, почему один фрукт надо оставить специально маме.

Ужин накрываем на веранде. Миша просыпается вовремя, словно тоже приглашён, и Вера выходит к нам с ним на руках. Волосы она успела расчесать, но футболку менять не стала; на плече маленькое мокрое пятно. Я встаю, подвигаю ей стул и забираю сына, чтобы она могла поесть. Алина тут же показывает брату свою ложку. Миша смотрит на неё с таким вниманием, что дочь делает вывод: он уже всё понимает, просто говорить ему пока лень.

За столом вспоминаем недавних гостей. Сергей, мой сослуживец, приезжал с женой и привёз инструмент. Мы возились с полками, а женщины устроили возле дома такой разговор, что пришлось самим следить за чайником. Я давно не слышал, чтобы Вера столько смеялась, и предложил собираться чаще.

Её отец слушает, разрезая персик для внучки. Несколько лет назад он с трудом выносил моё присутствие. Теперь спрашивает, не подтекает ли кран, который мы вместе меняли в прошлый приезд. Мне нравится отвечать на этот вопрос и видеть его тапки у порога нашего дома.

После ужина Сергей предлагает нам с Верой пройтись. Он останется с детьми: Алина пока соберёт с ним пазл, Миша лежит в кроватке рядом с открытой дверью спальни и разглядывает собственный кулак. Вера сначала отказывается, потом ловит мой взгляд и умолкает. Я уже взял со стула её кофту.

— Мы минут на двадцать, — предупреждает она отца, заглядывая напоследок к сыну.

— Я умею пользоваться телефоном. Если что, позвоню, — отвечает Сергей и демонстративно кладёт мобильный рядом с коробкой пазла.

Алина машет нам, не поднимая головы. Ей досталась важная работа: искать все кусочки с красной крышей. Мы выходим в сад, закрываем за собой калитку и спускаемся к воде. После шумного дома тишина кажется почти непривычной. Вера идёт рядом, касается меня плечом, и я беру её за руку.

На причале прохладнее, чем наверху. Я надеваю ей кофту, она сама продевает руки в рукава и неожиданно обнимает меня за шею. Приходится перехватить её за талию, чтобы не потеряла равновесие. Жена целует меня и улыбается так, будто только что придумала что-то нехорошее.

— Вот теперь можно здороваться нормально, — говорит она, проводя пальцами по моей щеке.

— Добрый вечер, — отвечаю я и притягиваю её обратно, потому что одного поцелуя явно недостаточно.

Мы садимся на скамью у берега. Я вытягиваю ноги, Вера устраивается рядом и прислоняется ко мне. В доме загорается свет. Отсюда видно, как Сергей проходит мимо окна, а за ним торопится наша дочь. Телефон лежит у меня в кармане, звук включён. Вера замечает, куда я смотрю, но на этот раз лишь усмехается: мы оба ещё привыкаем к коротким минутам, когда можно принадлежать только друг другу.

— Помнишь, как ты велел мне не закрывать глаза? — спрашивает она, вдруг становясь серьёзной.

Я поворачиваюсь к ней. Понимаю сразу, о каком дне речь. Помню пыль в её волосах, кровь на рукаве, злость на тех, кто не успел вывезти людей. Ещё помню, как она смотрела, пытаясь понять, куда я её несу.

— Ты всё время пыталась что-то сказать, — отвечаю я, накрывая её пальцы своей ладонью.

— Наверное, хотела выяснить, куда делся телефон. Совершенно разумный вопрос под завалом, — предполагает Вера и невесело усмехается.

Я не поддерживаю шутку сразу: трудно спокойно вспоминать, насколько мало тогда отделяло нас от другого исхода. Вера придвигается ближе и целует меня в уголок рта.

— А потом я спорила с тобой из-за каждого слова, — продолжает она уже теплее, поправляя край моей рубашки.

— И сейчас иногда споришь, — напоминаю я, перехватывая её руку прежде, чем она добирается до пуговицы.

— Сейчас ты иногда слушаешь. Прогресс заметен, — заявляет жена, наконец улыбаясь по-настоящему.

Я смеюсь, и она кладёт голову мне на плечо. Хочется рассказать ей, как я до сих пор иногда просыпаюсь и проверяю, лежит ли она рядом. Но сейчас лучше запомню, как она поправляет за ухом прядь волос и греет пальцы в моей руке.

— Я тебя люблю, Вера, — говорю я, поворачиваясь, чтобы видеть её лицо.

— Знаю. Но всё равно говори, мне нравится, — отвечает она, проводя большим пальцем по моему кольцу.

Она целует меня снова, долго, без спешки. Я забываю про время, пока не слышу из дома далёкий голос Алины. Не зов, просто очередное распоряжение деду. Вера смеётся у моих губ и отстраняется, прижимаясь лбом к моему лбу. Наши двадцать минут, кажется, закончились.

Обратно идём медленно. Она рассказывает о тексте, который хочет написать, когда немного наладится режим: о семьях, заново привыкших к обычной жизни. Спрашивает, согласился бы я когда-нибудь поговорить для такой статьи. Я не отвечаю сразу. Она тоже не торопит, только сжимает мою руку на последних ступенях.

— Возможно. Сначала покажешь вопросы, — говорю я и открываю перед ней дверь.

— Договорились, — отвечает Вера, задерживаясь на пороге ради ещё одного короткого поцелуя.

Сергей остаётся у нас ночевать. После того как дети засыпают, мы ещё немного пьём чай втроём, а потом он уходит в гостевую. Вера собирает чашки, я перехватываю у неё поднос и отношу на кухню. Возвращаюсь, гашу свет на веранде, закрываю дверь. Жена стоит у лестницы и ждёт меня. Мне нравится, что она ждёт, хотя могла бы уже подняться сама.

В спальне тихо. Мы разговариваем вполголоса, смеёмся, когда я не сразу нахожу выключатель, и несколько минут никак не можем оторваться друг от друга. Вера кладёт руки мне на плечи; я целую её шею, чувствую, как она придвигается ближе, и опять думаю, до чего мне повезло с этой невозможной женщиной. У неё хватает сил спорить со мной, утешать меня, сердиться, смеяться и всё равно каждый вечер возвращаться в мои объятия.

Позже, когда она уже дремлет рядом, из кроватки слышится тихое кряхтение. Я поднимаюсь первым, поправляю сыну одежду и беру его на руки. Вера приоткрывает глаза, вопросительно смотрит на меня. Я киваю: пока всё хорошо, ещё поспи. Она протягивает руку, касается моей ладони и снова устраивается на подушке.

Миша недовольно сопит у меня на плече. Я начинаю ходить по комнате, аккуратно обходя скрипучую половицу, до которой так и не добрались руки. За окном темнеет озеро; на стуле висит Верино платье, возле двери стоят Алины сандалии. В этом доме без меня вполне могли бы справиться со многим. Но сейчас сын успокаивается именно у меня на руках, жена может ещё немного поспать, и я продолжаю идти, уже не считая круги.

Конец.

Конец