Заголовок
Текст сообщения
ГЛАВА 1. АНЯ. ДЕНЬ 0. «Десять и один»
ДЕНЬ 0. ОСТАЛОСЬ 100.
Мои ладони лежат на груди незнакомого мужчины, а камера над дверью крупным планом снимает, как у меня трясутся пальцы.
— Руки выше, — говорю я.
Получается писк. Как у школьницы на линейке.
Он поднимает руки выше. Медленно, без суеты, будто у него впереди вся жизнь, а у меня тридцать секунд.
— Давай, — говорит он негромко. — Только медленно. Нас снимают.
Ярцев Глеб Игоревич, двадцать пять лет. Капитан хоккейной команды. Человек, которого полгода вся страна называет кобелём.
И мне надо его обыскать. В первый же час шоу, под камерой, которая пишет каждую мою ошибку.
Вблизи он огромный. Я дышу ему куда-то в ключицу, и чтобы увидеть лицо, приходится задрать подбородок.
Плечи загораживают полкоридора. Серая толстовка натянута на спине так, что видно, как под ней ходят мышцы, когда он сводит лопатки.
Тёмные волосы коротко сбриты на висках, а сверху длиннее и падают на лоб. На старый белый шрам, который рассекает левую бровь надвое.
Нос с горбинкой, ломаный, наверное, не раз. Щетина дня в два. Жёсткий рот, нижняя губа полнее верхней, и я смотрю на неё на секунду дольше, чем положено куратору.
Глаза почти чёрные, под тяжёлыми веками. Ресницы длинные и густые. Для такого лица это просто нечестно.
Само лицо скучающее. Он смотрит поверх моей головы. Так ждут автобус.
Провожу ладонями по бокам. Сверху вниз, как учили на инструктаже, от подмышек к поясу.
Сквозь ткань он горячий, как батарея в январе. Под пальцами твёрдые рёбра, и на каждом вдохе они поднимаются мне навстречу.
На третьем ребре он перестаёт дышать.
Я тоже.
— Щекотно? — спрашиваю, чтобы хоть что-то спросить.
— Нет.
Толстовка ползёт вверх вместе с его руками. Между краем ткани и резинкой чёрных тренировочных штанов открывается полоска живота.
Смуглая кожа. Пресс, как стиральная доска. И тёмная дорожка волос от пупка вниз, под резинку.
Я смотрю туда. Глаза отказываются возвращаться.
В наушнике хрюкает Юля из аппаратной:
— Гранина, ты его обыскиваешь или знакомишься?
Уши у меня вспыхивают так, что, наверное, видно с крыши.
Задние карманы. Господи. Регламент требует проверить задние карманы.
Обхожу его, как памятник. Сзади он ещё шире. Кладу ладонь на правый карман, а под тонким трикотажем твёрдая, круглая, абсолютно мужская задница.
Пусто. Левый тоже пусто. Отдёргиваю руку, как от горячего чайника.
— Нашла что-нибудь интересное? — спрашивает он, не оборачиваясь.
Голос низкий, ленивый. От него у меня что-то тянет под рёбрами.
— Ничего.
— Жаль.
Возвращаюсь вперёд. Карман-кенгуру. Сую туда руку и упираюсь костяшками ему в живот. Мышцы под тканью мгновенно каменеют.
Он втягивает воздух сквозь зубы. Тихо. Но я стою так близко, что этот вдох шевелит волосы у меня на макушке.
Телефон. Зарядка. Две апельсиновые жвачки. Вот откуда этот запах: апельсин и холод, как на катке, когда открывают ворота для заливочной машины.
И сложенный вчетверо листок, потёртый на сгибах.
Разворачиваю. Десять фамилий от руки. Без пояснений.
— Что это?
— Список.
— Список чего?
Он наконец опускает взгляд. На меня. Ведёт им от глаз к губам и обратно, медленно, и мне кажется, что теперь обыскивают меня. Только без рук.
— Личное.
Регламент бумагу не запрещает. Складываю листок и засовываю ему обратно в карман, потому что руки у него всё ещё подняты.
Пальцы скользят по его животу сквозь ткань. Он сглатывает, и над воротом дёргается кадык.
— Можно опускать? — спрашивает он.
— Нет, — зачем-то говорю я.
Пауза. Бровь со шрамом медленно ползёт вверх.
— То есть да. Опускай. Всё. Свободен.
Он опускает руки, сначала одну, потом вторую. Уходит в холл, не оглядываясь.
А у меня на ладонях остаётся его тепло, как от кружки с чаем, которую долго держала. Вытираю ладони о джинсы. Не помогает.
Час назад я вообще не знала, что буду кого-то обыскивать.
Час назад я была младшим редактором шоу «Сто дней». Резала чужие слёзы на нужную длину и склеивала чужие поцелуи так, чтобы зритель не переключил канал.
Меня зовут Аня Гранина, мне двадцать два. В шесть утра меня назначили куратором участников, потому что настоящий куратор вчера написал заявление и уехал в аэропорт.
Никто не спросил, хочу ли я.
— Почему я? — всё-таки спрашиваю я.
— Потому что ты месяц сидела с операторами, пока ставили камеры, и знаешь их лучше всех. — Вера Павловна, наш главный продюсер, тычет пальцем в его фото так, что бумага вот-вот порвётся. — И потому что до вечера мне больше некого поставить.
Она стучит ногтем по фотографии.
— У него в контракте спонсорский пункт. Сто дней без единого романтического эпизода. Иначе клуб теряет спонсора.
— А я?
— А ты следишь, чтобы он дожил до сотого дня чистым. Ни поцелуя. Ни объятия. Ни руки на коленке. — Она поднимает палец. — Доказанных. Чего нет в записи, того не было. Только запись у нас везде.
Она забирает у меня кофе и пьёт без спроса.
— Сорвётся он, вылетишь ты. А Глушко дружит со всеми каналами страны. Будешь монтировать свадьбы в Сургуте.
— Я монтирую подводки. Я не умею с живыми людьми.
— С живыми у нас умеет одна Зоя Витальевна на вахте. И та контракт не подписывала.
Вот так. Десять участников, сорок шесть камер, сто дней.
Камеры пишут круглосуточно. В прямой эфир идёт вечерний час и воскресное голосование, остальное мы режем в выпуски. Исходники лежат в архиве до конца сезона.
Приз получает пара, в которую поверят зрители, поэтому все играют в любовь напоказ.
Все, кроме одного. Ему любить нельзя.
А мне нельзя его упустить.
На инструктаже первокурсник Тёма Пух поднимает руку раньше, чем я дочитываю первый пункт.
— А хомячка можно?
Из кармана его куртки на меня с укоризной смотрит хомяк.
— Его зовут Кекс. Он тихий.
— Регламент запрещает животных.
— А кот в аппаратной?
— Кот жил здесь до вас. Кот не участник.
Рыжий кот по кличке Продюсер с утра занял кресло ведущей, и спорить с ним никто не решился. Тёма уходит сдавать Кекса охране с видом человека, у которого отняли смысл жизни.
В одиннадцать первая исповедальня. Комната сто восемь: стул, лампа, одна камера.
Смотрю трансляцию в аппаратной, потому что протокол велит отсмотреть каждого в первый день. Продюсер лежит у меня на коленях и громко урчит.
Ярцев садится на стул широко, расставив колени, как на скамейку штрафников. Локти на бёдрах. Пальцы сцеплены в замок.
Крупные кисти, сбитые костяшки, вена от локтя к запястью. Я зачем-то смотрю на эти руки и вспоминаю его рёбра под толстовкой. Как они поднимались мне навстречу.
Кот перестаёт урчать и смотрит на меня с подозрением.
— Сто дней? — говорит Ярцев в объектив. — Легко. Я и так никого не хочу.
Он поднимает глаза прямо в камеру. Прямо на меня.
— Спросите тех, кто меня знает. Я полгода ни на кого не смотрю.
Запись заканчивается. Я сижу и чувствую этот взгляд кожей на шее, как будто он стоит у меня за спиной.
Пишу в блокноте: «стабилен, риск низкий». И впервые за утро пишу то, во что сама не верю.
К полудню заселены все десять.
— Аня. — Вера Павловна идёт от ворот и морщится уже издалека. — Небольшое изменение состава. У нас одиннадцатая. Канал утвердил ночью, минуя тебя.
— Кто?
Ворота открываются раньше, чем она успевает ответить.
Во двор входит девушка с чемоданом на колёсиках. Длинные светлые волосы, короткая кожаная куртка, ноги от ушей. Идёт так, будто под ней подиум, а не треснувший асфальт.
Я её не знаю.
Ярцев знает.
Он стоит у крыльца, привалившись плечом к стене, и за одну секунду его лицо меняется. Скука слетает с него, как плёнка с нового телефона.
Челюсть сжимается. Пальцы, которые расслабленно висели вдоль бедра, медленно собираются в кулак.
— Катя Гордеева, — читает Вера Павловна с планшета и довольно поправляет причёску. — Его бывшая. Ну вот. Теперь будет интересно.
Катя останавливается в полуметре от него. Поднимается на носки и что-то говорит ему на ухо, почти касаясь губами.
Он не отстраняется.
Он стоит и смотрит поверх её головы. Прямо на меня.
У меня на ладонях до сих пор его тепло. У него в кармане десять чужих фамилий, и я до сих пор не знаю, чьих.
А сорваться он, кажется, может уже сегодня.
ГЛАВА 2. АНЯ. ДНИ 1–3. «Правила дома»
ДЕНЬ 1. ОСТАЛОСЬ 99.
Ярцев ест яблоко у окна, и это самое неприличное, что я видела в этом доме за сутки.
Откусывает медленно. Сок течёт по нижней губе, и он стирает его большим пальцем, а потом этот палец облизывает. Не глядя. Ему просто лень искать салфетку.
Я стою посреди общей комнаты с блокнотом и забываю, что хотела записать.
Вокруг делят пары. Приз дают паре, значит, нужна пара. Логика простая.
Их тут десять, плюс Катя. Тёма, у которого вчера отобрали хомяка, Оля в очках, Рол, Кристина, Гоша, Даша, близнецы Шмелёвы, которые отзываются друг за друга, и Вика, которая за сутки ни разу не выпустила из рук расчёску.
— Играем на камеру, делим призовые, никто никому ничего не должен, — шепчет Рол Кристине, прикрыв ладонью петличку микрофона.
— По рукам.
Жмут руки деловито, как будто взяли ипотеку. Для камеры это просто рукопожатие, а шёпот глотает ладонь. Гоша уговаривает Вику «пятьдесят на пятьдесят». К обеду в доме три фиктивных союза, считая близнецов, которые заключили союз сами с собой.
Ярцеву пару не предлагает никто.
Подхожу ближе, чем нужно для разговора. Это ошибка. От окна тянет солнцем, от него апельсином, и я начинаю дышать ртом.
— Тебя это не задевает?
— А должно?
— Ты один остаёшься.
— Я не за призом приехал.
Он наконец смотрит на меня. Снизу, с подоконника. Взгляд ползёт по моей толстовке, по шее, задерживается на губах.
— Яблоко хочешь?
— Нет.
— Врёшь, — спокойно говорит он и снова откусывает.
* * *
В аппаратной пахнет кофе и паникой.
Юля вешает на стену лист с таблицей.
— Ставки на срыв Ярцева. Три к одному, что не выдержит и месяца. Я поставила двести.
— Юля, это не смешно.
— Гранина, ты его вчера щупала на всю страну. Мне можно всё.
За соседним столом Ева монтирует вчерашний материал. За её спиной у штатива стоит Рем, наш оператор.
Высокий, жилистый, в чёрной футболке. Чёрные волосы до подбородка заправлены за ухо. На предплечьях выпуклые мышцы от камеры, которую он таскает на плече по двенадцать часов.
На Еву он не смотрит. Так старательно не смотрит, что это видно всем.
Пишет что-то в общий чат. Телефон Евы пикает.
— Скажи оператору, что у него в кадре опять дрожит рука, — говорит она в монитор.
— Скажи монтажёру, что рука дрожит не от этого, — отвечает Рем в стену.
Между ними три метра и чат. Спросить, что у них было, я не решаюсь.
— Аня! — Тёма влетает в аппаратную. — Мне ночью Суфлёр записку под дверь подсунул! Написал, что мне пойдёт борода!
— Кто?
— Ну Суфлёр. Подсказывает участникам реплики. Никто не знает, кто он.
Юля фыркает. Вера Павловна проходит мимо с чаем, слышит и хмыкает. Мне почему-то кажется, что не просто так.
ДЕНЬ 2. ОСТАЛОСЬ 98.
Воскресенье. Первое голосование.
— Задание недели, — объявляет ведущая Нина Цой с эфирной улыбкой. — Ночь в одной комнате с тем, кого выберут зрители. Участник: Глеб Ярцев.
Цифры бегут вверх. Катя: восемьдесят один процент.
У меня мёрзнут пальцы. Сразу все десять, как будто я сунула их в сугроб.
— Ну что, куратор, — Вере Павловне весело. — Работай.
Перечитываю регламент. На четвёртый раз нахожу дырку.
«Ночь в одной комнате». Без требований к темноте, к двери, к тишине.
— Комната сто двенадцать. Свет всю ночь. Камера прямая. Дверь на фиксаторе.
Вера Павловна смотрит на меня чуть дольше обычного.
— А ты не такая безнадёжная, как я думала.
* * *
Вечером ловлю его в узком коридоре у лестницы и докладываю. Жду благодарности.
— Ты решила за меня.
Он делает шаг. Я делаю шаг назад и упираюсь лопатками в стену.
— Я тебя спасла.
— Я не просил.
Он ставит ладонь на стену рядом с моей головой. Не касается. Между его запястьем и моим ухом сантиметров пять, и от его руки идёт жар, как от печки.
Камера над нами видит только его спину. Я это знаю. Он, кажется, тоже.
— Ты предпочёл бы закрытую дверь и выключенный свет? — спрашиваю я.
Он молчит. Смотрит на мой рот, и я понимаю, что облизала губы. Когда успела, не помню.
— Просто скажи «спасибо». Один раз. Не сложно.
Он наклоняется. Щетина проходит в миллиметре от моей щеки, я чувствую её кожей, как статику от свитера.
— Спасибо, — говорит он мне в ухо. Тихо, хрипло, по слогам.
И уходит в сто двенадцатую. Пытается хлопнуть дверью, но та упирается в фиксатор и с грохотом отскакивает обратно, открытая настежь.
Я стою у стены и не могу вспомнить, как отклеиться от неё.
Катя проходит мимо и подмигивает.
— Не парься. Он всегда такой. Сначала.
* * *
Ночью дежурю у монитора. Потому что регламент. Или потому что не могу уйти.
Катя сидит на краю кровати в шёлковой комбинации на тонких бретельках. Бретелька то и дело сползает с плеча, и она не поправляет.
Ярцев на стуле у окна, как можно дальше. В комнате жарко, батареи шпарят. Он стягивает толстовку через голову, и под ней белая футболка, мокрая на спине.
— Может, хоть поговорим, — говорит Катя.
— Свет горит. Дверь открыта. Говори.
— Раньше тебе свет не мешал.
Он молчит. К трём ночи засыпает прямо на стуле, запрокинув голову. Шея открыта, кадык, щетина на горле. Рука свесилась почти до пола.
Я смотрю на эту руку минут десять. На длинные пальцы. Представляю, какие они горячие.
Потом он открывает глаза. Сразу, без перехода. И смотрит в камеру.
Как будто знает, что я тут. Что я одна в аппаратной в три ночи и пялюсь на его шею.
Катя поворачивается к объективу и улыбается. Тоже прямо мне.
Я выключаю монитор раньше, чем должна.
ДЕНЬ 3. ОСТАЛОСЬ 97.
В журнале ночной записи пустая строка. Камера в прачечной с полуночи пишет картинку, но не пишет звук.
Иду разбираться сама. Разбуди оператора в семь утра, и он весь день будет мне это припоминать.
В прачечной темно. Пахнет порошком и железом. Гудит одна машина.
За колонной, в углу, куда камера физически не достаёт, кто-то дышит. Ровно, тяжело, с выдохом на счёт.
Он подтягивается на трубе под потолком.
Без футболки. В одних тренировочных штанах, которые держатся на бёдрах непонятно на чём. Футболка висит на вентиле.
Спина блестит от пота. Мышцы под лопатками собираются и расходятся, как у зверя, который потягивается.
Раз. Подбородок над трубой. Два. На плечах вздуваются жилы.
Я не дышу, чтобы не спугнуть. Или чтобы не выдать, что стою тут уже минуту.
На десятом он спрыгивает. Бесшумно, для такого веса это странно. Поворачивается.
Грудь ходит часто. Капля пота ползёт от ключицы вниз, по рельефу, к пупку. Над ключицей тонкий белый шрам, старый, ровный, как от лезвия.
— Ярцев.
— Гранина.
Он берёт футболку и вытирает ею грудь. Медленно. Не отводя от меня глаз.
— Ты знаешь, где камеры не видят, — говорю я. Это не вопрос.
— Знаю.
— Откуда?
— Три дня хожу по дому. Смотрю.
Он подходит. Шаг, ещё шаг. Пахнет солью и апельсином. От разогретой кожи тянет теплом даже через полметра.
— А зачем ты сюда пришёл в темноту?
— А тебе не бывает нужно постоять в темноте?
Мне бывает. И он, кажется, видит это по моему лицу, потому что смотрит слишком внимательно.
Мы стоим в слепом углу. Нас никто не видит. Впервые за три дня на нас не смотрит ни одна камера, и у меня от этого горит кожа на шее.
— Покажи мне их все, — говорю я.
— Зачем?
У меня в голове два ответа. Выбираю тот, что звучит безопаснее.
— Чтобы туда не заходить.
Он долго смотрит. Не верит ни одному слову. Натягивает футболку, мокрая ткань липнет к животу.
Проходит мимо. Плечом почти задевает моё плечо, почти, на ширину вдоха.
У двери останавливается.
— Завтра в шесть, — говорит он, не оборачиваясь. — Оденься теплее. В каморке холодно.
ГЛАВА 3. АНЯ. ДНИ 4–7. «Карта»
ДЕНЬ 4. ОСТАЛОСЬ 96.
В каморке под лестницей действительно холодно. И темно, как в шкафу.
Ярцев закрывает дверь, и свет из коридора гаснет полоской на полу.
— Здесь ни одна камера не достаёт, — говорит он у меня над ухом. — Метр на полтора.
Метр на полтора. Я знаю это без него, потому что стою, упираясь носом в старые лыжи, а спиной чувствую его грудь.
Не касаюсь. Между нами, наверное, сантиметр. Но этот сантиметр горячий, и я ощущаю его лопатками, затылком, каждым позвонком.
Он тянется мимо меня к выключателю. Рука проходит над моим плечом, рукав толстовки шуршит у самого уха.
Щёлк. Ничего.
— Лампочки нет, — говорит он.
— Я заметила.
Голос у меня садится. Я разворачиваюсь, чтобы выйти, и утыкаюсь лицом ему в грудь.
Тёплая ткань. Под ней сердце, и бьётся оно быстрее, чем у человека, которому скучно.
Он не отходит. Он вообще не двигается. Только выдыхает мне в волосы, длинно, как будто долго держал этот воздух в себе.
— Ты серьёзно три дня искал дырки в наблюдении? — говорю я ему в толстовку.
— Я серьёзно три дня не сплю. Надо было чем-то заняться.
— У нормальных людей хобби рыбалка.
— Мне запретили любить сто дней подряд. Пришлось найти другое.
Нащупываю ручку двери у себя за спиной. Пальцы соскальзывают дважды.
— У меня есть получше, — говорю я. — Карта.
— Тогда зачем просила показать?
— Хотела проверить, что ты нашёл сам. — Пальцы наконец находят ручку. — Это место на карте есть. Значит, ты пока не умнее операторов.
* * *
В аппаратной Ева монтирует в наушниках, Юля спит на диване после ночной смены, кот спит на Юле.
Набираю код на ящике под столом Евы и достаю заламинированный лист. Пять точек красным маркером: прачечная, чёрная лестница, каморка под лестницей, переход на крышу, аппаратная.
— Чертили операторы, когда ставили камеры, — шепчу я. — Знают они, Вера Павловна и я.
— И теперь я.
Он встаёт у меня за спиной и читает через плечо. Подбородок почти у моего виска. Его ладонь ложится на стол рядом с моей.
Мизинец к мизинцу. Сантиметр.
Я смотрю на этот сантиметр, будто от него зависит рейтинг всего сезона. Его мизинец не двигается. Мой тоже.
От его руки идёт тепло, и моя кожа его ловит. Вся. До локтя.
— Аппаратная тоже в списке, — тихо говорит он.
— Тут камер нет. Это наша комната.
— То есть сейчас нас никто не видит.
Ева в наушниках. Юля храпит. Кот дёргает лапой во сне.
— Никто, — говорю я.
Он молчит. Его дыхание касается моей щеки, тёплое, медленное, с апельсином. Мизинец так и не двигается, и это хуже, чем если бы двинулся.
— Зачем тебе так важно, чтобы я не попался?
Хороший вопрос. У меня есть честный ответ и есть тот, что говорят вслух.
— Если попадёшься ты, работу потеряю я.
— А если я хочу попасться?
Я поворачиваю голову. Его лицо так близко, что я вижу каждую ресницу и белую нитку шрама в брови.
— Кому?
Он смотрит на мои губы. Секунду. Две. Кадык дёргается.
— Забудь, — говорит он и выходит.
Карта у меня в руках дрожит. Сквозняка в аппаратной нет.
Ночью не сплю. Простыня горячая, подушка горячая, я переворачиваю её холодной стороной, и через минуту холодной стороны нет.
«А если я хочу попасться».
Вспоминаю прачечную. Каплю пота от ключицы вниз. Его грудь у моего лица в каморке, твёрдую, тёплую.
Прижимаю ладонь к шее. Пульс колотится в неё, как в дверь.
В нашей съёмной трёшке Юля сопит на матрасе в коридоре, Ева шуршит наушниками за стенкой. Мне жарко, хотя батарею я выключила ещё в десять.
В четыре утра сдаюсь и пишу в блокноте список продуктов на завтрак. Так безопаснее.
ДЕНЬ 5. ОСТАЛОСЬ 95.
— Регина Штейн. — Женщина с планшетом стоит у меня за спиной и руки не протягивает. — Наблюдатель от спонсора.
— Аня Гранина. Куратор.
— Знаю. Вчера Ярцев провёл сорок минут вне зоны видимости камер. С сотрудницей проекта.
— Мы обсуждали регламент.
— Сорок минут регламента.
Ногти впиваются мне в ладонь. Замечаю, только когда белеют пальцы.
Регина ставит галочку в графе. Аккуратно, как расписывается за посылку.
— Первая галочка. Наберётся три, подаю рапорт. Я не тороплюсь, Гранина. У меня контракт до финала.
ДЕНЬ 6. ОСТАЛОСЬ 94.
Четверг. Внеплановое голосование: рейтинг просит добавки.
— Задание недели участнику Ярцеву, — объявляет Нина Цой. — Поцелуй на выбывание. Партнёр по выбору зрителей.
На экране имя. Катя, конечно.
Внутри у меня что-то натягивается, как струна, которую крутят лишний оборот.
Катя выходит на середину холла. Короткое платье, голые колени, губы блестят. Она встаёт к нему вплотную, кладёт ладони ему на грудь.
Туда, где в первый день лежали мои.
Мои ладони вдруг начинают чесаться. Я прячу их в карман толстовки и сжимаю диктофон так, что трещит пластик.
Катя гладит его через футболку. Медленно, по-хозяйски, от груди к плечам. Пальцы с длинным бежевым маникюром знают, куда идти. Они там уже были.
— Отказываюсь, — говорит Ярцев в камеру.
Он снимает её руки со своей груди. Аккуратно, двумя пальцами за запястья, как снимают с куртки репей.
И смотрит поверх её головы. Опять на меня. Я стою за оператором, и он находит меня в толпе за полсекунды, как шайбу в свалке у ворот.
— Отказ фиксируется штрафным баллом, — говорит Нина.
— Понимаю.
Рейтинг за минуту прыгает так, что у Юли на экране загорается красная стрелка.
— В чате пишут, что он бревно! — Юля в восторге, листает комментарии трансляции. — А рейтинг растёт. Бревно, которое не целует красотку по приказу, — это уже герой.
* * *
В коридоре меня догоняет Катя.
— Хорошо ты придумала со сто двенадцатой. Свет, фиксатор. Умно.
— Спасибо.
— Только зря. — Она улыбается. — Он всё равно смотрел не на меня.
* * *
Вечером отсматриваю исповедальни.
Катя долго молчит перед камерой. Потом закидывает ногу на ногу.
— Все думают, я тут за деньгами. Я за ним.
Пауза. Она смотрит в объектив, как будто через него можно увидеть кого-то конкретного.
— Вы не знаете, какой он, когда ему не скучно. Я знаю. Восемь месяцев знала. — Её голос становится мягким, почти мурлыкающим. — Когда ему не скучно, он не отпускает до утра.
Я останавливаю запись. Щёки горят, как от пощёчины.
Не знаю, что задевает больше. Что она сказала. Или что я хочу узнать, правда ли это.
ДЕНЬ 7. ОСТАЛОСЬ 93.
Эдуард Глушко, руководитель канала, приезжает без предупреждения. Свитер цвета горчицы, улыбка на все тридцать два зуба.
— Гранина! Хорошие новости. Отказ Ярцева собрал рекордный охват. Я усиливаю формат.
— Как?
— Куратор переезжает в корпус. Живёт с участниками, круглосуточно, под камерами.
— Я не участник.
— С сегодняшнего дня почти участник. Комната триста пять. — Он заглядывает в бумагу. — Через стенку с триста второй.
Триста вторая: Ярцев.
В конце коридора хлопает дверь душевой.
Он выходит в одном полотенце на бёдрах. Полотенце белое, короткое, держится на одном честном узле.
Волосы мокрые, тёмные до черноты, падают на лоб. Вода бежит по плечам, по груди, по дорожке волос вниз, и пропадает под краем полотенца.
Он идёт по коридору босиком, оставляя на линолеуме мокрые следы. Не торопится. Ему вообще некуда торопиться.
— Что происходит? — спрашивает он.
Я забываю, что происходит.
— Куратор теперь живёт здесь, — сияет Глушко. — За стенкой от вас. Для формата.
Ярцев смотрит на дверь триста пятой. Потом на меня. Медленно, сверху вниз и обратно, и капля воды срывается с его подбородка мне под ноги.
— Стены тут тонкие, — говорит он. — Имей в виду.
ГЛАВА 4. ГЛЕБ. ДНИ 8–9. «Самец и конфорка»
ДЕНЬ 8. ОСТАЛОСЬ 92.
За стеной скрипит матрас, и у меня встаёт.
Просто так. Без разрешения. Она там переворачивается на другой бок, шуршит одеялом, бормочет что-то в диктофон, а моё тело слушает, как пёс, которому свистнули.
Первая ночь через стену. Я уже знаю, как она ворочается: три раза налево, один направо, потом долгий вздох.
«Стены тут тонкие. Имей в виду». Сам сказал. Дурак. Оказалось, это работает в обе стороны.
В шесть сдаюсь. Натягиваю серую футболку, иду на кухню. В такую рань там обычно ни души.
Сегодня там Аня. Стоит у плиты спиной ко мне. Толстовка с карманом-кенгуру, мужская, ей до середины бёдер. Под подолом голые ноги, бледные, с синяком на колене цвета сливы.
На правой ноге носок. На левой нет.
Короткие волосы торчат после подушки. На шее, под самой линией волос, родинка. Я смотрю на неё дольше, чем смотрят на родинки.
Над холодильником мигает красная лампочка камеры.
В одной руке у Ани чайник, на весу, в другой диктофон.
— День восьмой, — шепчет она в диктофон. — Самец обозначает территорию. Каждое утро в шесть занимает единственную рабочую конфорку, чтобы всем было понятно, кто тут главный. Сегодня проспал.
Она не знает, что я стою в дверях.
Я смеюсь. Впервые за полгода по-настоящему, из живота.
Аня разворачивается. Красная сразу, от шеи до кончиков ушей.
— Ты давно тут стоишь?
— Достаточно.
— И что смешного?
— Ничего. Просто смешно.
Она смотрит, пытаясь понять, издеваюсь ли я. Глаза серые, злые и растерянные одновременно. Нижняя губа обкусана с краю.
Потом взгляд сползает ниже. На мой живот, где футболка задралась, когда я прислонился к косяку.
Секунда. Она моргает и возвращается к лицу. Я делаю вид, что не заметил. Мышцы под её взглядом всё равно сжимаются, как у школьника на медосмотре.
— Конфорка твоя, — говорю я. — Территорию уступаю.
— Мне чайник не нужен. Я проверяла, берёт ли кухонный микрофон шёпот.
— Диктофоном?
— Для сравнения, — говорит она с достоинством человека, которого поймали.
Диктофон маленький, потёртый, кнопка треснула.
— Записываешь заметки редактора?
— Записываю всё, что нельзя сказать людям. Диктофон не отвечает и не ябедничает Вере Павловне.
Тянусь за чайником, потому что она так и держит его на весу. Берусь сверху, и мои пальцы накрывают её.
Пальцы ледяные, как из-под крана. Костяшка на правой руке ободрана, а заусенцы обкусаны до красных точек.
Я не убираю руку. Секунду, две. Большой палец ложится ей на косточку запястья, и под ним прыгает пульс.
Быстро. Очень.
У неё дёргается горло. Она не отнимает пальцы. Смотрит на мою ладонь и не моргает.
— У тебя горячие руки, — говорит она тихо.
— Всегда.
— Это ненормально.
— Это хоккей.
Вру. Объяснять, что со мной творится с первого дня, я не собираюсь.
Забираю чайник. Она забирает свои пальцы, прижимает к груди, как чужие, и уходит, зацепившись плечом за косяк.
Я остаюсь с чайником. Ладонь гудит, как после броска в штангу.
Резинку она крутит на пальце. Я заметил ещё в первый день. Медленно, значит, спокойна. Быстро, значит, врёт. Себе в том числе.
В дверях она крутила её так, что чуть не оторвала палец.
* * *
За завтраком читаю лица, как перед вбрасыванием.
Тёма Пух счастливый, как всегда. Оля читает про митоз. Катя довольная, потому что смотрит на меня.
Я смотрю в тарелку.
Про видео я думаю каждый день. Сегодня особенно. Я не спал с той девушкой. Я вывел её из чужой спальни, довёз до дома к трём и дал слово молчать.
Держу его уже полгода. Тяжелее всего держать, когда хочется рассказать одному человеку. Конкретному. С серыми глазами.
Список из десяти фамилий лежит в кармане, сложенный вчетверо. Трогаю его по привычке, хотя помню каждую фамилию наизусть.
Аня видела его в первый день. Я сказал: личное. Она не стала давить, и мне от этого почему-то хуже.
* * *
Вечером иду в подвальный спортзал. Три тренажёра и груша, которую забыли выбросить после ремонта.
Футболку снимаю сразу. Бью час, пока плечи не начинают гореть.
В голове упрямо стоит её босая нога на холодном кафеле и родинка на шее. Бью, чтобы выбить. Не выбивается.
Дверь открывается. Вера Павловна, с чашкой чая, будто зашла случайно.
— Не спишь, не ешь толком, теперь ещё и грушу бьёшь, — говорит она. — Мне тебя до финала довести надо, Ярцев. Целым.
— Со мной всё в порядке.
— С тобой не всё в порядке уже неделю. Я двадцать лет читаю лица в эфире. Думаешь, твоё не прочитаю?
Молчу. Груша ещё качается. Беру полотенце и вытираю грудь, потому что стоять мокрым перед главным продюсером как-то странно.
Она отпивает чай. Взгляд скользит по моему торсу, по шраму над ключицей, по ссадинам. Без интереса, как оценщик.
— Рейтинг растёт на твоём отказе. Теперь ещё и на новой жиличке. Наверху счастливы.
— Я стараюсь быть скучным.
— Старайся лучше. — Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. — Держись подальше от того, что делает тебя интересным. Интересное я ставлю в вечерний эфир.
Уходит, не дожидаясь ответа.
ДЕНЬ 9. ОСТАЛОСЬ 91.
Катя находит меня в холле ровно тогда, когда туда выходит Аня с планшетом.
Садится на диван вплотную, бедро к бедру. От неё пахнет ванилью и чем-то сладким, дорогим. Я помню этот запах слишком хорошо. Он мне больше ничего не говорит.
Она кладёт руку мне на плечо. Тёплая, длинные пальцы, бежевый маникюр. Будто мы всё ещё пара и не было марта. И моего молчания вместо объяснений.
— Помнишь этот диван? — говорит она. — У нас был такой на Марата.
— Не помню диван.
— Зато помнишь всё остальное.
Снимаю её руку. Просто снимаю, как убирают предмет с чужого места.
— Катя. Мы не пара.
— Мы были парой восемь месяцев. Это не стирается оттого, что ты решил, что стирается.
Аня проходит мимо и не смотрит в нашу сторону. Специально. Видно по спине, слишком прямой, и по пальцу, на котором вертится резинка. Быстро.
Катя это замечает. Придвигается ещё ближе, и её колено касается моего.
— Хватит.
— Чего хватит? Я сижу рядом с бывшим.
— Ты садишься рядом с бывшим ровно тогда, когда рядом кто-то ещё.
Она замирает. Быстрого ответа у неё вдруг нет. Ресницы дрожат, и это уже не игра.
— Может, мне надо, чтобы хоть кто-то тут поверил, что у нас было по-настоящему, — говорит она тихо.
Не знаю, что с этим делать. Поэтому встаю и ухожу.
И ловлю себя на том, что рад: Аня видела, как я ушёл. Злюсь на себя за это уже в коридоре.
* * *
Вечером Тёма подходит с блокнотом. Лицо серьёзное. У Тёмы оно бывает раз в три дня, и обычно это катастрофа с хомяком.
— Я тебе список составил. Как не влюбиться за сто дней. Ты же не хочешь потерять спонсора.
Беру блокнот. Почерк круглый, детский.
«Первое: не смотреть на неё дольше трёх секунд. Второе: не разговаривать после отбоя. Третье: не пить чай на ночной кухне. Четвёртое: если пьёшь чай, то не с ней».
— Тёма. Здесь всё про одного человека.
— Про Катю, конечно. Она красивая, все смотрят. Ты в зоне риска.
Не поправляю.
— Пользуйся, — говорит Тёма. — Я такой же составил про Олю на прошлой неделе.
— И как?
— Нарушил все четыре пункта за полчаса. Теперь мы вместе разбираем митоз по вечерам.
— Значит, список не работает.
— Работает! — Он оскорблён. — Просто лучше нарушить его нарочно, чем случайно.
Уходит довольный.
Дочитываю до конца. Пятый пункт вписан явно позже. Другой ручкой.
«Пятое: если нарушил первые четыре, не ври себе, что это ничего не значит».
Почерк не Тёмин. Острый, торопливый, с наклоном влево.
Я его не знаю. Но блокнот забираю с собой.
ГЛАВА 5. ГЛЕБ. ДНИ 10–12. «Шесть секунд»
ДЕНЬ 10. ОСТАЛОСЬ 90.
Свидание вслепую я проигрываю ещё до свечей.
Голосовали вчера. Сегодня Нина Цой улыбается в камеру, как стоматолог перед уколом.
— Час в комнате при свечах с участницей по выбору зрителей. Имя узнаете, когда она войдёт. Одна стена зеркальная, за ней техническая комната.
Выбор зрителей я знаю заранее. Катя, с отрывом.
Меня просят прийти пораньше, прогнать свет. Прихожу и торможу в дверях.
Аня стоит на коленях у зеркальной стены и зажигает свечи длинной спичкой. Толстовка задралась на пояснице. Полоска кожи над джинсами, две ямочки у позвоночника.
Спичка гаснет. Вторая тоже. Пальцы у неё дрожат так, что пламя прыгает.
— Помочь?
Она вздрагивает, не оборачиваясь.
— Нет. Реквизитор заболел, свечи на мне. Всё по списку: свечи, свет, ты.
— Я после света?
— Ты после света. Не мешай.
Наконец зажигает последнюю. Встаёт, отряхивает колени и смотрит куда угодно: на свечи, на зеркало, на огнетушитель. Только не на меня.
Про дрожащие руки не спрашиваю. Ответ у меня есть, и он слишком мне нравится.
Час я сижу и молчу.
Катя в красном платье, вырез до приличий не дотягивает. Говорит без остановки. Про Марата, про диван, про то, какими удобными мы были друг для друга.
Под столом её ладонь ложится мне на бедро. Тёплая, знакомая. Ползёт вверх по ткани и знает дорогу.
Я жду реакции от тела. Тело молчит, как выключенный телевизор.
Снимаю её руку, кладу обратно на её колено.
А позавчера на кухне девушка с холодными пальцами заставила меня забыть, как называется чайник.
Смотрю в зеркальную стену. В технической комнате кто-то забыл выключить настольную лампу, и чем ниже прогорают свечи у стекла, тем лучше видно, что за ним. Силуэт с планшетом у монитора. Она не садится ни на секунду за весь час.
— Ты хоть раз на меня посмотри, — говорит Катя.
— Смотрю.
— Ты на стекло смотришь.
Не отвечаю. Она права.
Свечи гаснут одна за другой, дешёвый воск прогорает быстрее регламента. В коридоре Катя останавливается рядом.
— Раньше ты хотя бы делал вид, что слушаешь.
Мимо, не поднимая головы, проходит Аня с планшетом. Резинка на пальце крутится так, что я почти слышу свист.
Весь вечер я думаю о взгляде, которого не было.
ДЕНЬ 11. ОСТАЛОСЬ 89.
В два ночи иду в прачечную.
Слепые зоны ни при чём. Просто там тихо, пахнет порошком, и за стеной никто не бормочет и не ворочается.
Включаю свет над одной машиной. Тёплый круг на кафеле, остальное в темноте.
Дверь открывается почти сразу.
Аня. С корзиной белья на бедре, босиком. Короткие пижамные шорты и тонкая майка на лямках. Нитка от шва торчит у ключицы, и я хочу её убрать.
Ночью в прачечной сквозняк. Она ёжится, перехватывает корзину повыше, к груди, и я, как идиот, смотрю на потолок.
— Ты тоже, — говорит она.
— Тоже что?
— Не спишь.
— За стеной кто-то ходит и разговаривает с диктофоном.
— Я стараюсь тише.
— Не помогает.
— А ты тогда не слушай.
— Пробовал. Уши не закрываются.
Она хмыкает и тут же давит улыбку, как окурок.
Проход между машинами узкий, на одного с корзиной. Она идёт боком. Я отступаю, чтобы дать место, и всё равно мы сталкиваемся.
Её плечо врезается мне в грудь. Корзина падает, бельё разлетается по кафелю. Белая простыня, чьи-то носки, и что-то кружевное, про что я решаю не думать.
Мы наклоняемся одновременно. Моя рука накрывает её запястье.
Сначала я просто хочу помочь. Потом понимаю, что не помогаю.
Пальцы смыкаются вокруг запястья. Кожа прохладная, тонкая, гладкая, как ракушка изнутри. Большой палец ложится на жилку, и под ним сразу частит, как мотор на перегазовке.
Один.
Она поднимает глаза. Серые, огромные в этом свете. Зрачки залили радужку почти целиком.
Два.
Лицо в двадцати сантиметрах. Чувствую, как она дышит: мятой, коротко, через раз. Лямка майки сползла, на бледном плече пупырышки от сквозняка.
Три.
Она не вырывается. Смотрит на мои губы, и по нижней у неё скользит кончик языка, быстро, одним касанием.
Меня прошибает так, что я чуть не стискиваю её сильнее.
Четыре.
У меня в голове ровно одно слово. Оно короткое, и оно не про бельё.
Пять.
Лоб у неё влажный. Над верхней губой блестит капелька. Я хочу её слизнуть. Держусь.
Шесть.
— Отпусти, — говорит она первой. Шёпотом. — Нас не видно, зато слышно.
Микрофон. Он висит над сушилкой, и красный огонёк у него горит ровно и терпеливо.
Отпускаю. Пальцы разжимаются медленнее, чем надо. На её запястье белый след, который тут же розовеет.
Аня собирает бельё быстро, не глядя на меня. Простыню комкает в охапку. Носки роняет и подбирает дважды.
— Спокойной ночи, — говорит она хрипло и уходит.
Дверь закрывается.
Упираюсь лбом в холодный бок стиральной машины. Железо обжигает кожу, и это единственное, что сейчас помогает.
За спиной сушилка докручивает чьи-то носки. Микрофон над ней молчит и всё помнит.
Ничего не случилось. Только теперь я точно знаю, что случилось бы.
ДЕНЬ 12. ОСТАЛОСЬ 88.
За завтраком Аня садится через два стола.
Ест, не поднимая головы. На запястье тёмный ободок, наверное, резинка. Или то, что осталось от моих пальцев.
Я знаю, что это резинка. Но смотрю.
Зоя Витальевна проходит с чайником для вахты и на секунду останавливается возле меня.
— Плохо спишь, — говорит она. Не спрашивает.
— Как вы поняли?
— По лицу. Мой так не спал, когда влюбился. На двадцатом году брака.
— Я не влюбляюсь.
— Конечно. — В голосе ни капли иронии, и это хуже иронии. — Просто не спишь.
Хочу возразить. Нечем.
Уходит, будто вбила гвоздь.
К обеду в аппаратной шум. Юля вешает на стену новую таблицу.
— Принимаем ставки на день первого срыва Ярцева. Диапазон от тринадцатого дня до сотого.
— Юля, — говорит Ева, не отрываясь от монтажа. — Ты ведёшь тотализатор на живого человека.
— Я веду тотализатор на историю. Все ставки идут в фонд на корпоратив.
Рем у соседнего монитора ставит камеру на штатив. Лицо закрытое. Пишет в чат. Телефон Евы пикает.
— Ставлю на девяносто девятый, — читает она вслух. — Знаю по себе, сколько можно продержаться.
— По себе он знает, — фыркает Юля. — Скажи ему, что ставка подозрительно конкретная.
Ева ещё секунду смотрит в экран, потом закрывает чат. Слишком аккуратно закрывает.
Я торчу в дверях дольше, чем надо. В холле Катя наверняка найдёт способ сесть ещё ближе.
— Ярцев! — замечает меня Юля. — Твоя ставка на себя? Бесплатно, по акции для главного объекта.
— Сто. Не сорвусь.
— Скучно, — вздыхает она. — Никто на такой не поставит.
Вечером кот Продюсер лежит на моей хоккейной сумке. Я так и не разобрал её почти за две недели.
— Слезай.
Кот вылизывает лапу с полным равнодушием к моим проблемам.
Сдвигаю сумку. Он перетекает вместе с ней, будто без костей, и остаётся лежать.
— У тебя контракт лучше моего. Тебе даже спонсора держать не нужно.
Сдаюсь. Груша сегодня обойдётся без меня: перчатки в сумке, сумка под котом.
Утром выясняется, что кот проспал на ней до рассвета. Юля ловит меня у аппаратной и суёт под нос планшет с куском ночной записи. Подпись уже готова: «Капитан уступил капитанство».
Прошу прокрутить. Потом ещё раз. Ради кота, конечно. На третий раз замечаю угол кадра.
В дверях стоит Аня. С кружкой. Смотрит, как я сплю.
Ролик идёт тридцать секунд. Она не двигается ни одну из них.
ГЛАВА 6. ГЛЕБ. ДНИ 13–14. «Вырежьте это»
ДЕНЬ 13. ОСТАЛОСЬ 87.
Тёма Пух вбегает на завтрак с лицом победителя олимпиады.
— Кекса вернули! Охрана разрешила держать его в аппаратной, если он не в кадре.
— Регламент запрещает животных, — бубнит Гоша.
— Аппаратная же рабочее помещение. Я лично уточнил у Веры Павловны.
Оля улыбается в тарелку. Тёма замечает и расцветает сильнее, чем из-за хомяка.
После завтрака ко мне подходит Регина Штейн. Без приветствия.
— Вторая.
— Что вторая?
— Галочка. Прачечная, два часа ночи, одиннадцать минут вне кадра. Оба.
Молчу. Спорить с фактом глупо.
— Я не тороплюсь, Ярцев. Но я считаю.
Она уходит, а у меня горит большой палец. Тот, под которым шесть секунд колотилась её жилка.
После обеда вызывают в комнату сто десять. Раз в месяц положен отчёт представителю клуба, под камерой.
На экране не тренер. Помощник по спонсорским контрактам, мужчина в сером костюме, читает с листа.
— Совет директоров смотрит эфиры. Ваш отказ от поцелуя оценили положительно. Продолжайте в том же духе, и контракт продлят без разговоров.
— А если не продолжу?
— Спонсор уходит, клуб режет бюджет команды. Первыми под сокращение пойдут те, у кого контракт кончается весной. Десять человек из вашего списка.
Достаю листок с фамилиями и кладу на стол перед камерой.
— Я помню. Не нужно напоминать через монитор.
Он кивает, как будто купил товар, и отключается раньше регламента.
Складываю листок обратно. Десять фамилий весят больше, чем клюшка.
* * *
Ближе к вечеру в холле выдают письма от родных. Раз в две недели, разрешённый формат.
Мне ничего. По спонсорскому пункту письма мне не положены: вдруг в конверте окажется что-нибудь романтическое, а читать каждый конверт юристам «Арктура» лень. Проще запретить. Сам подписывал.
Тёма читает вслух письмо от мамы про хомяка, все смеются. Я стою у стены и ищу глазами второго человека без конверта.
Аня сидит у монитора одна. Нашёл сразу.
Сажусь на соседний стул.
— Тебе тоже никто не пишет?
— Мне некому писать сюда. У мамы в Сургуте новая семья и трое младших, ей не до писем. Отца я не видела с садика.
Говорит ровно, как зачитывает регламент. Только пальцы стягивают рукав толстовки вниз, до самых костяшек.
Хочу сказать что-то подходящее. Все слова то слишком большие, то слишком маленькие.
— У меня тоже. Контракт.
— Знаю. Видела список.
— Список не про письма.
— Ага. — Она наконец поворачивается. — Но выглядит так же одиноко.
Сидим молча минуту. Её плечо в сантиметре от моего, и через две ткани я чувствую, какое оно тёплое. Не касаюсь. Камеры в потолке дышат красным.
Две недели любую тишину тут приходилось чем-то затыкать. Эту не надо.
ДЕНЬ 14. ОСТАЛОСЬ 86.
Вечером отменяют задание: перестановка декораций. Свободный вечер, на проекте это событие.
Катя использует его по-своему. Находит меня на кухне и садится напротив. Локти на столе, подбородок на ладонях.
— Помнишь, как мы на Марата жарили сырники в два ночи? У тебя всегда подгорали.
— Катя. Не сегодня.
— Что изменилось?
— Ничего. Устал.
Она смотрит долго. Потом на дверь, в которую минуту назад вышла Аня с чашкой чая.
— Думаешь, я не вижу? Как ты на неё смотришь. На меня ты так не смотрел даже в первый месяц.
Не отвечаю. Отвечу, и придётся сказать вслух то, что я сам себе пока не разрешил.
Катя встаёт первой.
— Осторожнее, Ярцев. Ей платят за то, чтобы ты не влюбился.
В дверях оборачивается. Красивая и злая, и на секунду похожа на ту, с которой я начинал.
— Забавно выйдет, если сорвёшься именно на ней.
* * *
В полночь иду на ту же кухню за водой. Знаю почти наверняка, кого там встречу.
Аня сидит на столе, поджав ноги, босые пятки упёрлись в край. Из-под толстовки торчат голые колени. Тонкие шорты, бледные бёдра на холодной столешнице.
Диктофон у самых губ.
— День четырнадцатый. Объект не спит вторую неделю. Куратор тоже. Гипотеза…
Видит меня. Диктофон исчезает в кармане быстрее, чем она успевает закончить слово.
— Гипотеза какая?
— Профессиональная тайна редактора.
— У кураторов нет тайн от объектов наблюдения.
— У этого есть.
Наливаю воду из-под крана.
Сажусь рядом на стол, не спрашивая. Она не отодвигается.
Расстояние между нашими бёдрами сантиметров десять. Я чувствую его кожей, как чувствуют раскалённую плиту, даже не касаясь.
Подаю ей стакан. Она берёт, и её пальцы на секунду закрывают мои. Мокрые, холодные.
Пьёт маленькими глотками. Капля срывается с нижней губы, ползёт по подбородку, по шее. Скатывается к ключице и пропадает в вороте.
Я провожаю её взглядом до самого ворота. Аня видит, куда я смотрю.
Она ставит стакан на стол и не убирает руку. Её мизинец лежит в полутора сантиметрах от моего.
— Катя сказала, что я на тебя смотрю, — говорю вдруг. Сам не знаю зачем.
— И как ты смотришь?
— Не знаю. Перестать не получается.
Она опускает взгляд на свои руки. Резинка на пальце крутится быстро-быстро.
— Не говори так. — Почти беззвучно. — Я это потом из головы не вырежу.
— А если я не хочу, чтобы ты вырезала?
Её дыхание сбивается. Я слышу, как воздух входит неровно, двумя рывками. Грудь под толстовкой поднимается, и ткань натягивается на твёрдых точках.
Я смотрю на её рот. Позволяю себе секунду, больше нельзя.
В коридоре щёлкает рация на вахте. Обычный ночной звук.
Мы оба вздрагиваем. Красная лампочка над холодильником, ещё одна над плитой. Сорок шесть камер, и две смотрят на нас в упор.
Аня соскальзывает со стола первой. Колени у неё подгибаются, она хватается за край.
— Спокойной ночи, Ярцев.
Голос уже рабочий, ровный, как у диктора. Только ухо, которое она не успела спрятать под волосами, горит до самой раковины.
Я остаюсь со стаканом и держу его там, где держала она.
В три ночи иду в исповедальню. Комната сто восемь, стул, красная лампочка.
Запись по протоколу смотрит куратор. Для отчёта.
Поэтому и говорю то, что говорю.
— За полгода я впервые кого-то захотел, — говорю в объектив.
Голос ровный. Внутри наоборот.
— И это единственный человек в этом доме, к которому мне нельзя подходить.
Смотрю прямо в лампочку, будто через неё виден человек у монитора. Скулы горят. Ладони мокрые, я вытираю их о колени.
— Смешно, да? Вырежьте это.
Знаю, что не вырежут. Материал хранится весь сезон. Знаю и то, кто будет смотреть первой.
Останавливаю запись сам, не дожидаясь сигнала.
В коридоре тихо. Под дверью триста пятой света нет. Либо спит, либо притворяется.
Кладу ладонь на её дверь. Просто кладу, плашмя. Дерево тёплое: рядом батарея.
Стою так, пока в душевой не щёлкает выключатель. Потом убираю руку.
Восемьдесят шесть дней. Раньше это число значило, сколько терпеть до льда.
Теперь значит, сколько терпеть до неё.
ГЛАВА 7. АНЯ. ДНИ 15–17. «Крупным планом»
ДЕНЬ 15. ОСТАЛОСЬ 85.
Ночную запись из исповедальни я отсматриваю в шесть утра. Дольше терпеть физически не могу.
Глеб сидит на стуле, широко расставив колени, и смотрит прямо мне в лицо. Знает, что смотрю.
«За полгода я впервые кого-то захотел».
Я останавливаю кадр на слове «захотел». Губы у него приоткрыты, нижняя блестит. На шее дёргается жилка.
Сижу в аппаратной одна, и у меня горят бёдра. Изнутри, как после горячей ванны. Сжимаю колени. Не помогает.
Пересматриваю три раза. На четвёртый просто смотрю на его рот.
Если он про меня, что мне с этим делать? В протоколе такого пункта нет.
Закрываю файл. В ту же секунду звонит Вера Павловна.
Она ждёт в монтажной раньше завтрака. Плохой знак: ради хороших новостей Вера Павловна так рано не встаёт.
— Глушко распорядился, — говорит она, не поднимая глаз. — В сегодняшнюю подводку идёт нарезка мартовского видео. Ярцева.
— Того самого?
— С датой и подписями. Наверху считают, что пора поддать жару.
— Это то, из-за чего он вообще здесь!
— Поэтому и пойдёт. Зритель любит грешников. Особенно крупным планом.
— Он знает?
— Увидит вместе со всеми. Реакции тоже материал.
Открываю рот. Вера Павловна опережает меня на полсекунды.
— Плакать будешь в триста пятой, Гранина. Монтаж через час.
В аппаратной Юля уже собирает графику. Красные буквы, тревожная музыка в заготовке. И та самая подпись, с которой ролик полгода назад ушёл в сеть: «Ярый опять взялся за своё».
— Почему «опять»? — спрашиваю я.
— Потому что два сезона подряд его фоткали в клубах после матчей. Каждый раз с новой девушкой. Он ни разу ничего не опроверг. — Юля пожимает плечами. — Вот «опять» и легло как родное.
— Это неправильно, — говорю я через её плечо.
— Это работа. — Юля не оборачивается. — Откажусь я, смонтирует тот, кому всё равно. А так хоть музыку выберу не самую мерзкую.
Мне нечего ответить. Я сама так рассуждала в институте. Про одного человека, которого помню слишком хорошо.
* * *
Вечером все одиннадцать собираются в холле перед экраном. Совместный просмотр, реакции на камеру.
Кадры мутные, телефонные. Тёмная квартира, музыка, силуэт Глеба в дверях спальни, рядом девичий силуэт в его куртке.
Голос Нины за кадром нарочно медленный: «Двенадцатое марта. Ночная вечеринка клуба. Капитан выводит из чужой спальни девушку, которая не держится на ногах. Его собственная девушка в это время в соседней комнате».
Каждый додумывает остальное сам. Внизу крупно: «СКАНДАЛ, КОТОРЫЙ СТОИЛ ЕМУ РЕПУТАЦИИ».
Кристина присвистывает. Гоша толкает Рола локтем, оба смеются.
Я смотрю не на экран. Я смотрю на Глеба.
Он сидит на диване, спина прямая, локти на коленях. Лицо ровное, как лёд после заливки. А вот руки выдают. Пальцы сцеплены в замок, и костяшки белеют так, что хочется разжать их своими.
Вена от локтя к запястью вздулась. Челюсть ходит под щетиной. Кадык дёргается дважды, будто он глотает камень.
Катя подсаживается и прижимается плечом. Он не отталкивает и не принимает.
Смотрю на неё. Лицо у Кати на секунду дёргается. Так дёргается Юля, когда в эфир уходит её ошибка.
Отвожу глаза раньше, чем она замечает.
— Ярый, ну намекни, — говорит Гоша. — Кто была та девчонка? Хоть красивая?
Мне хочется запустить в Гошу пультом. Куратору такое не положено.
Ловлю Глеба в коридоре, когда все расходятся. Камера над нами горит красным, мне всё равно.
— Скажи хоть слово в свою защиту. — Тише, чем хотела, но зло.
— Нечего говорить.
— Тебя унизили перед всей страной, а ты сидишь как памятник!
— А что мне делать? Плакать в камеру?
Я подхожу вплотную. Ему приходится опустить голову, мне задрать подбородок. От него пахнет апельсиновой жвачкой и потом после целого вечера под лампами.
Тыкаю его пальцем в грудь. Раз. Второй. Как в стену, за которой быстро и тяжело стучит сердце.
— Объясни! Одно слово, чтобы они не думали про тебя то, что думают!
Он смотрит на мой палец у себя на груди, и я замираю.
— Ты тоже так думаешь?
Открываю рот. Секунда. Две. Он видит эту паузу.
— Вот именно, — говорит тихо. — Даже ты не уверена.
Уходит раньше, чем я успеваю сказать «нет».
Палец ещё чувствует его рёбра. Прижимаю его к губам, как дура.
ДЕНЬ 16. ОСТАЛОСЬ 84.
Утром Тёма Пух решает восстановить справедливость лично. Встаёт посреди завтрака с ложкой каши, как с флагом.
— Вы все неправильно поняли! Глеб не кобель. Я точно знаю!
— Откуда? — спрашивает Кристина.
— Он мне почти рассказал!
— Что?
— Ну... не рассказал. Но была такая пауза, в которой явно что-то было.
Гоша хохочет так, что роняет кашу на стол. Камера над раздачей снимает всё.
Оля хватает Тёму за рукав и утаскивает, шепча «сядь, пожалуйста, ты делаешь хуже».
Тёма хотя бы встал. А я вчера молчала две секунды, и этих двух секунд мне хватит надолго.
К обеду иду туда, куда регламент не пускает: в архив исходников. Ева застаёт меня там раньше, чем я нахожу нужную папку.
— Что ищешь?
— Полную версию мартовского видео. Не ту, что в эфире.
— Аня. Это не твоя история.
— Ева, пожалуйста. Пять минут.
Ева вздыхает и отодвигается.
— Папка заблокирована на уровне продюсера. Доступ у Глушко и у Веры Павловны. Хочешь спросить, сначала придумай, как объяснить зачем.
Молчу. Если объяснять зачем, придётся признать, что дело давно не в регламенте.
— Найдёшь неприятности, — говорит Ева. — Но я тебя сегодня в архиве не видела.
ДЕНЬ 17. ОСТАЛОСЬ 83.
В аппаратной пахнет настоящим кофе, а у нас тут только растворимый из банки. Оборачиваюсь.
В дверях стоит незнакомый мужчина с двумя стаканчиками.
Высокий, светло-русые волосы собраны в короткий хвост, пара прядей выбилась у виска. Льняная рубашка с закатанными рукавами, загорелые предплечья, на левом запястье кожаный ремешок.
Глаза тёплые, карие, смеющиеся, и в уголках от этого уже протоптаны лучики.
От него пахнет кофе и зелёным яблоком. Из нагрудного кармана торчит хвостик огрызка.
— Макар Лис. — Он протягивает стаканчик. — Психолог проекта. С сегодняшнего дня официально при команде.
— Аня Гранина.
— Знаю. Мне за утро рассказали шестнадцать версий, и ни одна не совпадает с другой.
Беру кофе. Пальцы у него тёплые и сухие. Касание ровно на время передачи стакана, ни секундой дольше. Странное облегчение.
— Какая вам больше понравилась?
— Где вы десять дней живёте под камерами и не сошли с ума. Редкий навык.
— Или редкая глупость.
— Иногда это одно и то же. — Он кивает на мою руку. — Заусенец вы уже почти победили. Дайте ему шанс выжить.
Только тут я замечаю, что грызу палец.
Он берёт меня за запястье двумя пальцами, как берут птицу, и отводит руку от рта. Мягко. Секунда, и отпускает.
— Пойдёмте на десять минут за периметр? У ворот кофейня, там пекут нормальные булки. Участникам нельзя, сотрудникам можно.
Соглашаюсь быстрее, чем успеваю подумать.
* * *
За воротами плечи опускаются сами, будто кто-то убрал ладонь с моего затылка.
— Расскажите про Ярцева, — говорит Макар, когда мы садимся у окна. — Вы, похоже, единственная, кто его хоть чуть-чуть понимает.
— Я его не понимаю. Позавчера он спросил, думаю ли я про него то же, что все, и я не смогла сразу ответить «нет».
— А на самом деле нет?
Молчу дольше, чем нужно для простого ответа.
— Вот видите, — мягко говорит он. — Тут я вам не нужен.
— А у вас самого есть с кем про такое поговорить?
Он замирает со стаканчиком у губ.
— У меня есть работа. Она отлично затыкает такие вопросы.
— Удобная штука психология. Разбираешь чужое, своё откладывается само.
— Профессиональная деформация. — Он улыбается, и лучики у глаз становятся глубже.
С ним легко. Обидно легко. Дыхание ровное, в животе тихо, никто не стучит там молотком.
У ворот Макар придерживает мне калитку.
— Один совет бесплатно. Он просил «вырежьте это» на камеру, Аня. Не мне и не Вере Павловне. Тому, кто смотрит. Подумайте, что вы с этим сделаете.
Я иду по двору и понимаю, что он уже видел запись.
Значит, видела и Вера.
ГЛАВА 8. АНЯ. ДНИ 18–21. «Одно слово»
ДЕНЬ 18. ОСТАЛОСЬ 82.
Регина Штейн ловит меня у монитора и приставляет планшет к груди, как табличку «Не влезай».
— Слышала про архив. Куратор интересуется закрытыми материалами без санкции продюсера.
Пальцы сами находят резинку на запястье.
— Я ничего не открыла. Папка заблокирована.
— Формально вы ничего не нарушили, галочку не ставлю. Но память у меня хорошая.
Вечером на кухне Гоша, который днём выиграл на дегустации три бокала вина, цепляется к Оле.
— Ты правда думаешь, что твой ботан-хомячок тебя любит? — Он кивает на пустой стул Тёмы. — Или ты просто самая доступная, вот он и подкатывает?
Оля замирает с чашкой. Грубить в ответ она не умеет.
— Гоша, хватит, — говорю я резко.
— Да шучу, куратор. Расслабься.
Открывается дверь. Входит Глеб.
Он не произносит ни слова. Пересекает кухню за три шага и берёт Гошу за воротник так, что тот встаёт на цыпочки.
— Повтори. — Тихо, без крика.
— Ярцев, я... это шутка...
— Повтори. Глядя в глаза.
Гоша молчит. И правильно: повтор означает драку, вылет Глеба и сорванный контракт. А меня ждут свадьбы в Сургуте.
Камера в углу горит красным и снимает каждую секунду.
Глеб стоит чуть боком. Футболка на спине натянулась так, что видно каждый позвонок.
Страшно мне не за Гошу. Страшно, что за одну секунду рухнет всё, что я берегла восемнадцать дней.
Подхожу и кладу ладонь Глебу на грудь. Раскрытую, плашмя, пальцами врозь. Медленно, как кладут руку на бок чужого, очень нервного коня.
Футболка влажная, горячая. Под ней жёсткая плита мышц, и ладонью я чувствую всё сразу: рёбра, вдох, который он забыл выдохнуть, и сердце. Оно бьётся так, что основание моей ладони подпрыгивает.
Быстро. Гоша столько не весит.
— Отпусти, — говорю тихо. Одно слово.
Он смотрит на меня. Гоши для него больше нет, в кухне только я.
Зрачки огромные, ноздри раздуваются. На шее у уха бьётся жилка, и мне почему-то хочется прижать к ней губы.
Пальцы разжимаются. Гоша шлёпается на пятки, кашляет и выскакивает из кухни, не дожидаясь второго раза.
— Ты в порядке? — спрашиваю, не убирая руку.
— Теперь да.
Голос у него хриплый, низкий, и он вибрирует у меня под ладонью. Я чувствую его пальцами, как басы из-за стены. По руке до плеча, дальше в грудь, вниз.
Колени становятся ватными. Хорошо, что за спиной стол.
Убираю руку, только когда вспоминаю про красный огонёк. Камера всё это время смотрела прямо на нас.
Ладонь пылает ещё минут десять, будто я держала её над конфоркой.
Оля молча сжимает мои пальцы. Без «спасибо», зато крепко.
В дверях стоит Катя. Гоша её не интересует, Оля тоже. Она смотрит на мою ладонь, которая только что лежала на груди Глеба.
Лицо у неё совершенно пустое. Для Кати это непривычно.
Регина возникает в проёме. Ждала снаружи, не иначе.
— Новая графа, — говорит она мне. — Теперь лично на вас. Контакт куратора с объектом перед камерой дольше пяти секунд. Это ваша первая.
Ставит галочку спокойно, как наливают чай.
— У Ярцева их две. У вас одна. Получит он третью или вы ещё две, рапорт уйдёт наверх. На обоих.
Уходит. Смотрю на свою ладонь, которая теперь считается уликой.
ДЕНЬ 19. ОСТАЛОСЬ 81.
Юля встречает меня с телефоном наперевес.
— Клип с кухни собрал два миллиона. Заголовок «Куратор укротила капитана одним словом». Зрители уже придумали имя паре.
— Мы не пара.
— Поздно, Аня. Интернет решил быстрее вас.
Глеб меня избегает. Старательно, с размахом, как всё, что он делает. На завтраке садится к Кате. Спина прямая, плечи вросли в стул.
— Наконец-то нормальный завтрак, — говорит Катя достаточно громко. — Без надзора и без чужих рук на груди.
Намёк понимают все. Гоша на том конце стола уходит носом в тарелку.
После обеда перехватываю его в коридоре, у окна.
— Ты меня избегаешь.
— Я тебя защищаю.
— От чего?
— От новой графы. От рапорта. От того, что будет, если Регина решит, что ты рядом со мной не по работе.
— Не тебе решать, от чего меня защищать.
— А кому? — Голос становится жёстче. — Тебе? Ты от меня не отходишь. А Регина считает.
Он стоит, скрестив руки. Рукава натянуты на бицепсах. Мне до зуда хочется взяться за этот узел из мышц и расцепить.
— Мне решать, чем я рискую.
Он смотрит долго и качает головой. Сдаётся, но не соглашается.
— Хорошо. Решай.
Уходит. Его «решай» холодит сильнее, чем всё, что он сказал за неделю.
Нахожу Еву на пожарной лестнице. Там курят, потому что внутри камеры, а снаружи одна, и та смотрит на дверь.
— Выглядишь так, будто тебя переехал монтажный стол. — Ева щелчком отправляет пепел в пролёт.
— Он меня теперь избегает. Из благородства.
— Самый противный вид. С подлецом хоть понятно, за что злиться.
— И что делать?
— Ждать. Я вот давно жду, что один человек скажет мне одно слово. Получается неплохо. Годы летят.
— Ты про кого?
— Про погоду, — отвечает Ева слишком быстро для человека, который говорит про погоду.
Не давлю. У каждого в этом доме своя закрытая папка.
ДЕНЬ 20. ОСТАЛОСЬ 80.
Утром уезжает Даша. Собирает чемодан за десять минут, обнимает всех по очереди и говорит в исповедальне, что сто дней без мамы не потянет. Участников снова десять, и дом сразу кажется больше.
Глеб весь день в подвальном спортзале, мы не пересекаемся. Юля пытается меня развеселить новой строчкой в таблице ставок.
— «Через сколько дней сорвётся куратор». Ева поставила на двенадцать. Рем на семь.
— Рем за день пишет три слова. Откуда у него мнение обо мне?
— У Рема мнение про всех. Просто не все читают его переписку с Евой так внимательно, как я.
Спросить, что она имеет в виду, не успеваю: входит Вера Павловна. Смотрит на таблицу, потом на меня.
— Гранина. Ещё одна такая кухня, и в триста пятую заселится другой куратор.
Срывает лист со стены и уносит с собой. Юля провожает его взглядом, как уплывающий выигрыш.
ДЕНЬ 21. ОСТАЛОСЬ 79.
Ночью не могу уснуть. За стеной тихо. Глеб, похоже, тоже не спит, но без диктофона.
Простыня подо мной скомкана, ноги раскиданы. Ладонь всё ещё помнит его грудь. Кладу её себе на живот.
Не помогает.
В два ночи спускаюсь в аппаратную. Под предлогом проверки журнала. Настоящую причину я знаю, просто не произношу.
Мониторы светятся синим, гудит стойка. Под своим паролем не захожу: журнал входов по утрам читает Вера Павловна. Сажусь за компьютер Евы. Пароль она как-то назвала при мне, думая, что я не запомню.
Запомнила. Пальцы чуть подрагивают на клавишах.
Заблокированная папка остаётся заблокированной. Но в общей корзине пересъёмок, куда сгружают всё лишнее, лежит файл без защиты.
«март_исходник_полная».
Загружен в двадцать три сорок, два часа назад. Под общим входом, которым пользуется полдома. Так не забывают. Так оставляют, чтобы нашли.
Кто и зачем, я подумаю завтра.
Надеваю наушники, чтобы не разбудить вахту. Открываю.
Та же тёмная квартира, тот же силуэт в дверях. Только длиннее: сорок семь секунд, а в эфир ушло меньше половины.
Глеб в белой футболке, растрёпанный, без привычной маски скуки. Лицо сосредоточенное, злое и очень тёплое одновременно.
Он выводит из комнаты девушку. Лица в кадре нет: на неё накинута его куртка, капюшон, она едва держится на ногах. Из-под капюшона выбился кончик косы.
Глеб идёт рядом. Не тащит. Одна его огромная ладонь лежит у неё на плече так осторожно, будто он боится сломать. Второй рукой он прикрывает ей голову от косяка.
Я смотрю на это и забываю про скандал. Ищу его в кадре и не нахожу.
Он просто ведёт к выходу человека, за которого отвечает.
Глаза начинает щипать, и я быстро моргаю.
Досматриваю до конца, туда, где официальную версию обрезали. Телефон уже опускается, картинка ползёт в пол.
И в последние секунды женский голос за кадром тихо выдыхает одно слово. С коротким смешком.
— Ярый.
Останавливаю запись.
«Ярый». Сейчас его так зовёт полстраны. Но в первую неделю я перерыла про него всю сеть, и до той подписи под роликом этого слова нет нигде. Ни в одной статье, ни в одном комментарии. Так его звали только свои. Раздевалка клуба.
Значит, снимала не случайная свидетельница с телефоном.
Снимала своя.
Отматываю последние секунды ещё раз. Ещё. Голос не становится узнаваемым. Слишком тихо, слишком коротко.
Но в этом доме живёт минимум одна женщина, которая стояла рядом с той раздевалкой достаточно долго, чтобы знать это прозвище.
И она спит сейчас в этом же корпусе. За одной из этих тонких стен.
ГЛАВА 9. АНЯ. ДНИ 22–25. «Команда против всех»
ДЕНЬ 22. ОСТАЛОСЬ 78.
Женский голос из записи не отпускает вторые сутки. Прокручиваю его в голове по дороге в аппаратную, а ночью он прокручивается сам.
До марта «Ярым» его звала только раздевалка. Перебираю, как колоду, всех, кто мог стоять рядом с той раздевалкой. Ни одна карта не ложится.
Спросить Глеба не могу. Тогда придётся объяснять, откуда у меня запись.
Откладываю мысль в ящик, где уже лежат его список из десяти фамилий и вопрос «Ты тоже так думаешь?». Ящик почти не закрывается.
Глеб после той кухни держится на расстоянии вытянутой клюшки. Вежлив до ломоты в зубах. «Доброе утро, Гранина». «Спасибо, Гранина». Ни одного взгляда дольше секунды.
Мне бы радоваться перемирию. А хочется, чтобы он нахамил. Что угодно, лишь бы не эта вежливость.
Ладонь по ночам горит. Я прячу её под подушку, а она горит и там.
Утром Юля влетает в аппаратную с листом бумаги, как со знаменем.
— Месяц в доме! Ну, почти. Вера подписала праздник.
— Какой?
— С конкурсами, гирляндой и худшим романсом сезона. Нина ведёт. Зоя Витальевна делает вид, что не в курсе.
— Звучит как повод для моей второй галочки.
— Уже принимаю ставки, на какой минуте. — Юля чиркает в листе. — Пока лидирует сорок пятая.
Ева читает с экрана чата, не оборачиваясь:
— «Оператор считает, что месяц с таким составом уже подвиг».
— Спасибо, что оценил, Рем, — отвечает Юля.
Рем сидит в двух метрах от неё и молча протирает объектив.
* * *
Ловлю Катю в холле будто случайно. Начинаю издалека, как учили на семинаре по интервью: сначала безопасное, потом нужное.
— Ты же из спортивной тусовки. Весь клуб знаешь, наверное.
— Хоккейный мир маленький. Знаю почти всех.
— А «Ярый» откуда взялось? Это же не журналисты придумали.
Катя смотрит чуть дольше, чем требует простой вопрос. Пальцы с бежевым маникюром крутят браслет.
— Раздевалка. Давно. Почему спрашиваешь?
— Собираю детали для сценарных карточек.
— Странное время для карточек.
Браслет у неё в пальцах перестаёт крутиться.
— А кто тебе сказал, что не журналисты?
— Никто. Догадалась.
— Как?
Слишком быстро для светской болтовни. Я отступаю первой.
— Забудь. Любопытство.
Катя уходит. До конца коридора спина у неё прямая, как на построении. Она поняла. И теперь прикидывает, что именно я знаю.
ДЕНЬ 23. ОСТАЛОСЬ 77.
Двор украшают гирляндой из старых удлинителей, обмотанных цветной изолентой. Весь бюджет праздника, похоже, ушёл на изоленту.
Марго приводит на площадку дочь. Пятилетняя Соня в розовой куртке идёт прямиком к Тёме Пуху, как к давнему знакомому.
— Ты будешь в моей команде, — заявляет она.
— В какой команде?
— Против всех. У меня уже есть кот.
Кот Продюсер спрыгивает с подоконника и садится точно у ног Сони. Контракт подписан молча и с достоинством.
— А что мы делаем в команде против всех? — спрашивает Тёма, уже очарованный до последнего волоса.
— Защищаем территорию. И едим сладкое без разрешения.
— Договорились.
Марго смотрит на них с усталой нежностью человека, которому наконец можно выпить чаю.
— Она за вечер вербует весь дом, — говорю я.
— Это не в меня, — отвечает Марго тихо.
Её взгляд уходит мне за плечо. В дверях мелькает незнакомый мужчина в очках, с папкой. Марго роняет кисточку для грима.
Мужчина проходит мимо, не заметив её. Марго ещё секунду стоит с пустыми руками и не нагибается.
Не спрашиваю. Поднимаю кисточку сама и молча сую ей в карман фартука.
ДЕНЬ 24. ОСТАЛОСЬ 76.
Катя ловит меня возле кухни. Голос лёгкий, звонкий, как ложечка о стакан.
— Готовишься к празднику?
— Готовлюсь к тому, что дом сгорит от гирлянды.
— Или к тому, что выключат свет и все наконец расслабятся. У нас в клубе на одной вечеринке тоже погас свет. Кое-что тогда случилось.
— Что именно?
— Ты же любишь собирать детали. Вот и собери.
Она уходит. А я остаюсь с ощущением, что Катя не гадала. Она вспоминала.
* * *
К вечеру одна секция гирлянды начинает мигать и угрожает спалить конструкцию. Я сижу под ней на перевёрнутом ящике с отвёрткой и мотком изоленты.
Глеб появляется, как всегда, без шума. Серая толстовка, рукава до локтей, на костяшках свежие царапины.
— Помощь нужна?
Первая его фраза за неделю без «Гранина» в конце.
— Электрик нужен. Не ты.
Он всё равно садится на корточки и берёт два оголённых провода. Кисть огромная, а пальцы работают аккуратно: клюшку изолентой он перематывал, наверное, тысячу раз.
Я смотрю на эти пальцы и забываю про электрика.
— Ты всё ещё меня защищаешь? — спрашиваю, не поднимая головы.
— Всё ещё.
— От чего на этот раз?
— От Регины. Случится что-то при всех, крайней будешь ты.
— У тебя контракт.
— У меня контракт. У тебя должность. Её отбирают за один пост с кривой подписью.
— То есть ты молчишь из математики.
— Из математики и ещё из чего-то. Результат один.
— А если мне не нужна такая защита?
— Продолжу. Просто тише.
Он крутит провод. Медный усик впивается ему в подушечку пальца, и он шипит сквозь зубы.
— Дай.
Я хватаю его руку раньше, чем успеваю подумать. Переворачиваю ладонью вверх. На указательном пальце вспухает красная капля.
Рука тяжёлая и горячая, как камень, который весь день пролежал на солнце. Ладонь грубая, в мозолях от клюшки, а кожа на внутренней стороне запястья тонкая. Под моим большим пальцем толкается жилка.
Он не шевелится. Дышит через нос. Смотрит мне в макушку.
Раз. Я вытираю каплю краем рукава.
Два. Дую на ранку, потому что мама всегда так делала.
Три. Он втягивает воздух шумно, носом, и пальцы вздрагивают у меня в ладони.
Четыре. Я вспоминаю про Регину и пять секунд.
Отпускаю.
— Живой, — говорю. Голос садится.
— Пока да. — Он сжимает палец в кулак и прячет в рукав, как улику. — Ты считала.
— Что?
— Секунды. Губами шевелила. До четырёх.
— Тебе показалось.
Улыбается одним углом рта, и ямочка на щеке, о которой я не знала, делает мне что-то нехорошее в районе рёбер.
— В следующий раз досчитай до пяти, — говорит он вдруг.
Гирлянда загорается ровным светом. Мы оба смотрим на неё дольше, чем нужно, чтобы оценить работу.
— Спасибо за электрику.
— Обращайся.
Он уходит, но сегодня хотя бы не как от пожара.
ДЕНЬ 25. ОСТАЛОСЬ 75.
Накануне праздника дом гудит, как аппаратная за минуту до эфира.
Юля заставляет меня примерить платье. Зелёное, короткое, с открытой спиной, из реквизита костюмеров.
— Ты в нём как подарок, — говорит Ева и дёргает молнию на боку. Холодные пальцы задевают рёбра, я вздрагиваю. — Осталось решить, кому разворачивать.
— Я не буду это носить.
— Будешь, — отзывается Юля. — На то, что ты его наденешь, у меня один к трём. Не подводи меня.
Смотрю в зеркало. Спина голая до самой поясницы, коленки торчат. Это вообще кто?
И первая мысль, чёрт бы её побрал, про Глеба. Как он посмотрит на эту спину.
Вечером лежу под одеялом и смотрю, как по потолку ползут цветные пятна. Гирлянда во дворе горит всю ночь, Юля забыла её выключить.
Из-за стены доносится глухой стук. Два раза, тихо, костяшкой.
Замираю.
Стены тут тонкие. Он сам сказал.
Стук повторяется. Два раза, чуть настойчивее.
Лежу с открытыми глазами. Потом поднимаю руку и стучу в ответ. Один раз.
Тишина. Такая долгая, что я успеваю пожалеть.
И глухой смешок. Сквозь штукатурку, на грани слышимости.
Я зарываюсь лицом в подушку и улыбаюсь так, что болят щёки.
ГЛАВА 10. АНЯ. ДЕНЬ 26. «Худший романс»
ДЕНЬ 26. ОСТАЛОСЬ 74.
Зелёное платье оказывается ошибкой уже на крыльце.
Вечерний воздух лижет голую спину холодным языком. Я иду через двор, как человек, которого забыли одеть, и придерживаю локтями несуществующую кофту.
Глеб стоит у забора с жестяной кружкой лимонада.
Он видит меня, и кружка останавливается на полпути ко рту.
Взгляд идёт медленно и честно. От лица к горлу. По плечам. Вниз по бёдрам до колен и обратно, будто проверяет, не ошибся ли.
Кадык у него поднимается и опускается. Один раз. Тяжело.
Кожа помнит каждый сантиметр, по которому он прошёл. Как будто по мне провели ладонью.
Нина Цой стучит по микрофону, и у меня появляется повод отвернуться.
— Конкурс на худшее исполнение романса! — объявляет она с восторгом профессионала. — Приз победителю: неделя свободы от посудомойки!
Тёма и Соня выходят первыми, единой командой против всех. Поют что-то невозможное про рябину и фальшивят на каждой второй ноте.
Соня забывает половину слов и заменяет своими, ещё трагичнее. Кот Продюсер сидит в первом ряду, как рецензент.
Двор взрывается смехом.
— Семьдесят на тридцать, что это войдёт в нарезку, — говорит Юля, снимая на телефон. — Ставки принимаю до монтажа.
Марго уносит охрипшую Соню спать. Соня через плечо машет коту, кот не снисходит.
Зоя Витальевна стоит на крыльце с чашкой чая и смотрит на двор, как на сериал, который давно знает наизусть.
— Праздник, — говорит она мне, не поворачивая головы. — Всё можно. Потом все удивляются.
— Вы на что-то намекаете?
— На платье. Удачное.
Регина Штейн стоит с планшетом у края площадки. Смена у неё, похоже, круглосуточная.
— Отдыхаете хоть иногда? — спрашиваю, проходя мимо.
— У меня рабочий вечер, Гранина. Как и у вас.
— Даже на празднике?
— Особенно. На праздниках случается всё, ради чего меня сюда прислали.
Отхожу и чувствую её взгляд между лопаток. Голых.
Макар ловит меня у стола с лимонадом. На плече гитара, рукава льняной рубашки закатаны ещё выше обычного.
— Вы не участвуете?
— У кураторов нет права на худшее исполнение. Только у участников.
— Жаль. У вас вышло бы искренне плохо, а это высшая форма мастерства в нашем конкурсе.
Смеюсь, впервые за вечер.
— А вы почему не поёте?
— Психологам по протоколу нельзя проявлять слабость на камеру. Шутка. У меня просто отвратительный слух.
Он уходит к сцене вручать гитару Ролу. Хоть один разговор за вечер обошёлся без второго дна.
* * *
Катя выходит на сцену одна. Короткое белое платье, голые руки. Поёт так, что романс перестаёт быть худшим, и смотрит строго на Глеба.
Он старательно смотрит куда угодно ещё.
И на меня тоже не смотрит. Я это замечаю, потому что слежу так же старательно.
И вдруг его взгляд находит меня через весь двор. Секунда длится дольше, чем можно при сорока шести камерах.
У меня пересыхает во рту.
Свет мигает один раз. Потом второй.
— Началось, — говорит кто-то в толпе, ещё смеясь.
Свет гаснет полностью.
Темнота падает разом. Кто-то вскрикивает, кто-то хохочет, романс обрывается на полуслове.
У соседних домов окна тоже чёрные.
— Весь квартал лёг! — кричит охранник от ворот, светя телефоном. — Генератор запустим минут через двадцать, раньше не прогреется!
Двадцать минут без камер. Все понимают это одновременно.
— Ставки в темноте не принимаются! — вопит Юля. — Я ничего не вижу, это нечестно!
Меня берут за руку. Ладонь сухая, жёсткая, пахнущая чаем. На секунду думаю, что это Глеб.
— Не угадала, — шепчет Зоя Витальевна. В мою ладонь ложится холодный металл. — Ключ. От подвала.
— Зачем мне ключ?
— Бойлерная. Камер там нет. — Пауза. — Надоели вы мне оба.
Она растворяется в темноте раньше, чем я успеваю спросить, откуда она знает.
Иду через двор на ощупь, по голосам и по запаху шашлыка. У двери в подвал врезаюсь в стену.
Стена тёплая, дышит и пахнет апельсином.
— Ты тоже, — говорит Глеб надо мной. Не вопрос.
— Мне Зоя Витальевна ключ сунула. Сама. Я не просила.
— А мне без ключа. «Иди к подвалу». Всё.
Я стою, уткнувшись носом ему в грудь, и не отодвигаюсь. Он тоже. Его ладонь едва касается моего локтя.
Проворачиваю ключ. За дверью узкая лестница вниз, в бойлерную. Зона номер ноль. Её нет ни на одной нашей карте, о ней знает только вахта.
— Спускаемся? — спрашивает он у меня над макушкой.
— Ты первый. Тебе пригибаться.
Ключ в кулаке нагрелся. Сжимаю так, что на ладони останется отпечаток.
* * *
В бойлерной темно и тепло. Трубы тянутся вдоль стены, как спящие звери, и от них идёт ровный жар.
Котёл, видимо, сидит на резервном питании. Единственный свет здесь от него: красный глазок на щитке, размером с монету.
В этом свете я вижу Глеба. Ему приходится пригнуться под трубой, и он всё равно задевает макушкой штукатурку. Чихает от пыли. Смущённо ругается шёпотом.
Мне вдруг так смешно, что я зажимаю рот ладонью.
— Не смейся над человеком, который ударился головой, — говорит он с достоинством.
— Прости, капитан.
— Извиняешься и ржёшь. Одновременно.
Сажусь на нижнюю ступеньку. Скидываю босоножки. Бетонный пол тёплый, как песок на пляже вечером, и замёрзшие ступни оттаивают за секунду.
Глеб опускается рядом. Плечо к плечу, бедро к бедру. Сквозь платье его бедро греет сильнее труб.
От этого касания у меня подгибаются пальцы на ногах.
— Двадцать минут, — говорю я, чтобы хоть что-то сказать.
— Ты считаешь минуты?
— Я всегда считаю. Профессиональная деформация.
— И сколько уже?
— Шесть сорок. Нет, сорок две.
— Теперь я тоже считаю.
Я слышу, как он дышит рядом. Ровно, медленно, с задержкой на выдохе.
— Не хочу, чтобы они кончались, — говорит он негромко.
— А раньше хотел?
— Раньше считал дни до льда. Сейчас считаю что-то другое. Мне это не нравится.
— Цифра не нравится или то, что она значит?
— То, что значит.
Щёлкаю резинкой на пальце. Просто чтобы занять руки.
— А если просто перестать бояться?
— Приходило. Потом вспоминаю про список в кармане.
— Список не обязан решать за тебя.
— Полгода решает. Я привык.
Он поворачивает голову, и его дыхание тёплой струйкой бьёт мне в висок.
Красный огонёк отражается в его зрачках двумя маленькими точками.
— Аня.
— Что?
— То, что я сказал в исповедальне. Ты же смотрела.
— Да.
— И что?
Горло сжимается. Платье вдруг слишком тонкое, а ступенька слишком узкая для двоих. Его рот в сантиметре от моего виска, и я не двигаюсь, чтобы не сломать этот сантиметр.
Молчу. Котёл гудит, в трубе булькает вода, а он ждёт и не торопит.
— У меня то же самое, — говорю я наконец.
ГЛАВА 11. АНЯ. ДНИ 26–28. «Слепая зона»
ДЕНЬ 26. ОСТАЛОСЬ 74.
После моего «то же самое» Глеб молчит так долго, что я успеваю испугаться собственной смелости.
Потом он находит моё лицо в темноте. Раньше, чем я решаю, правильно это или нет.
Ладонь у него сухая, шершавая, пахнет металлом. Большой палец ложится на скулу и ведёт к уголку рта. Медленно, будто проверяет, настоящая ли я.
— Аня.
Просто имя. Так говорят, когда наконец нашли то, что искали по всем карманам.
Он наклоняется. Я чувствую его дыхание раньше губ: апельсиновая жвачка и лимонад. Нижняя губа у него полнее верхней, и первой меня касается именно она. Мягко, осторожно.
Щетина царапает мне подбородок. У меня вырывается звук, тихий и глупый, почти всхлип.
Он слышит. Рука с моей щеки уходит в волосы на затылке, пальцы забираются под них и мягко, но без вариантов тянут мою голову назад.
Дальше он целует по-настоящему.
Медленно. Глубоко. Языком раскрывает мне рот и забирает оттуда весь воздух, потом возвращает его выдохом. Мокро, жадно, так, что колени сами сдаются.
Я вцепляюсь в его футболку. Под тканью камень, и этот камень дышит рывками, как после последнего круга.
Мы уже стоим. Не помню, как встали. Платье задралось на бёдрах.
Он разворачивает меня и прижимает спиной к трубе.
Труба толстая, крашеная, тёплая, как бок печки. Голой спиной я чувствую её каждым позвонком. А спереди на меня надвигается его тело, ещё горячее, и я между ними, как ломтик хлеба в тостере.
— Скажи, если стоп, — выдыхает он мне в губы.
— Не стоп.
— Точно?
— Глеб. Не стоп.
Он тихо смеётся, и этот смех я чувствую всем ртом.
Его ладонь протискивается мне за спину, между кожей и трубой. Плашмя, у поясницы, где кончается вырез платья. Идёт вверх по позвонкам неторопливо, с нажимом, и мозоли цепляются за кожу сухим шорохом.
Я выгибаюсь навстречу, как Продюсер, когда его наконец гладят правильно.
— Медленно, — говорит он низко, больше себе, чем мне.
Рот спускается на подбородок, на горло. Он находит жилку под челюстью и прихватывает её губами, и у меня вылетает его имя вместе со всем воздухом.
Вторая рука поднимается по боку. Платье тонкое, почти ничего не скрывает. Большой палец находит грудь и проводит по соску, через ткань, раз, потом ещё раз, чуть сильнее.
Сосок твердеет мгновенно. Я слышу, как Глеб резко втягивает воздух сквозь зубы.
— Ты без…
— Платье с открытой спиной, — шепчу я. — Конечно, без.
— Я знаю. Я весь вечер знаю. — Он утыкается лбом мне в плечо и говорит глухо, прямо в кожу. — Думал, ты меня убьёшь.
Мои руки лезут под его футболку сами. Спина влажная, мышцы ходят под пальцами. Он вздрагивает всем телом.
— Можно? — спрашивает он, и его ладонь ложится мне на бедро.
— Да.
Рука идёт вверх. Подол ползёт за ней. Грубая ладонь по внутренней стороне бедра, горячая, как утюг, и там, где кожа тонкая и нежная, каждая мозоль чувствуется отдельно.
Ноги разъезжаются сами. Я не командую.
Его пальцы находят край белья. Задерживаются. Он целует меня в висок.
— Скажи ещё раз.
— Да, Глеб. Господи. Да.
Он отодвигает ткань и касается меня там, где я уже вся мокрая.
Я дёргаюсь всем телом. Он замирает.
— Тихо, — шепчет он. — Тихо, Гранина. Сорок шесть камер, помнишь?
— Тут нет…
— Я знаю. Просто тихо.
Он ведёт пальцами медленно, снизу вверх, раскрывая меня и собирая влагу. Потом находит маленькую точку, которая сразу вспыхивает, и начинает кружить. Лёгкий нажим, пауза, снова круг.
Я цепляюсь за его плечи так, что ногти оставляют борозды. Труба гудит у меня за спиной, крашеный металл греет позвоночник, и в этом гуле тонет мой голос.
Один палец входит в меня. Медленно, на сустав, потом глубже. Второй рядом. Я сейчас умру, а он не торопится.
Большой палец остаётся снаружи и продолжает свои круги. Теперь они быстрее. Точнее. Я не вижу его лица, только чувствую: дыхание рваное у моего уха, щетина царапает ключицу, плечи каменные, и вся эта сила работает сейчас на меня одну.
Глубоко, ниже пупка, собирается узел. Я знаю его по своим ночам, но чужая рука ни разу не доводила его до этого. Он сворачивается туже и туже.
— Аня, — говорит Глеб, и голос у него срывается на выдохе. — Давай. Я держу.
Он берёт меня под бедро второй рукой и приподнимает, прижимая к трубе. Пальцы внутри загибаются, находят то самое место, и узел лопается.
Я кусаю его за плечо. Прямо через футболку, в твёрдую мышцу, чтобы не закричать. Тело выгибается, ноги дрожат и не держат. Перед закрытыми глазами вспыхивает красный огонёк, потом белый, потом ничего.
Он не отпускает. Движения замедляются, мягко ведут меня вниз. Целует мне макушку, висок, горячую щёку.
— Тише. Всё. Я здесь.
Я утыкаюсь носом ему в грудь и дышу. Дышу, как будто вынырнула.
Он тоже дышит тяжело. И мне в бедро упирается твёрдое и очень настойчивое доказательство, что для него ничего не кончилось.
Тянусь вниз рукой. Он ловит моё запястье.
Тем же захватом, что и в прачечной. Пальцы смыкаются точно по тому месту, где был след.
— Нет.
— Почему?
— Двадцать минут. А я хочу медленно. — Говорит тихо, с трудом. — И чтобы над головой никто не топал.
— Глеб…
— Сегодня тебе, Гранина.
Он поправляет мне платье. Опускает подол, разглаживает ладонью. Пальцы у него дрожат. У капитана, от чьего броска гудит борт.
Потом встаёт на одно колено и долго шарит по бетону в поисках моей босоножки. Находит. Надевает мне на ногу, как хрустальную туфельку, и вдруг коротко смеётся.
— Что?
— Левая. А нога правая. Ты даже не заметила.
Наверху резко вспыхивает свет. Под дверью появляется тонкая яркая линия.
Мы замираем. Он встаёт, и я вижу его лицо в отсвете: взъерошенные волосы, красные скулы, припухший рот. Зрачки на всю радужку.
— Иди первой, — говорит он. — Я выйду через три минуты.
— Будешь считать?
— Уже начал.
ДЕНЬ 27. ОСТАЛОСЬ 73.
Просыпаюсь в своей комнате и почти не помню, как дошла.
На бедре четыре синих пятна: там его пальцы держали меня на весу. На ключице красная полоска от щетины. Я глупо улыбаюсь потолку.
На кухне Глеб стоит у плиты с железной кружкой. Волосы мокрые, футболка серая. Под ней на плече круглая отметина от моих зубов, я это знаю и краснею с ног до головы.
— Ты спал?
— Минут сорок. Остальное считал камеры от подвала до твоей двери. Одиннадцать.
Он молча протягивает мне кружку. Внутри что-то похожее на гудрон.
— Что это?
— Кофе. Рецепт деда. Три ложки на стакан воды и кипятить, пока не станет страшно.
Делаю глоток и сразу понимаю, что зря.
Глеб смотрит на моё лицо и смеётся. По-настоящему, откинув голову. Ноги у меня подкашиваются, и кофе тут ни при чём.
— Ты специально.
— Специально я бы сварил вкусно.
Камера над холодильником мигает красным. Мы оба делаем рабочие лица. Получается плохо.
Он понижает голос.
— Не смотри так на мои пальцы, Гранина. Тут камера.
Я роняю взгляд в кофе. Уши полыхают.
— И что теперь? — шепчу в кружку.
— Никому ни слова. Ни Тёме, ни Юле, ни зеркалу.
— А если не удержим?
— Разберёмся. Вместе. — Он забирает у меня кружку и допивает с того края, где были мои губы.
ДЕНЬ 28. ОСТАЛОСЬ 72.
Журнал отсмотра, письма Глушко про смету, спор с Юлей про музыку. Ловлю себя на том, что улыбаюсь отчёту о расходе электричества.
Счастье длится ровно до одиннадцати. В аппаратную влетает Ева.
Ева никогда не влетает. Ева стучит, даже когда дверь открыта.
— Аня. Срочно. Авария вырубила не всё. Одна камера была на резервном питании. В подвале. В бойлерной.
Я грызу заусенец до крови.
— Там слепая зона номер ноль.
— Была. Полгода назад поставили одну для проверки трубопровода и забыли снять. Котёл сидит на своём аккумуляторе, чтобы трубы не перемёрзли, а камеру повесили на тот же контур. Свет погас везде, кроме неё.
Перед глазами красный глазок на щитке и его ладонь у меня под бедром.
— Запись есть?
— Есть. И хуже. В журнале отметка: файл скачан час назад.
Кровь отливает от лица так быстро, что звенит в ушах.
— Кем?
— Имени нет. Доступ у шести человек с паролем уровня редактора. Включая меня и тебя.
Позавчера в темноте нас было двое. Теперь выходит, что трое.
И этот третий уже держит в руках всё: и мой голос, и его «Давай. Я держу».
ГЛАВА 12. АНЯ. ДНИ 29–30. «Шесть фамилий»
ДЕНЬ 29. ОСТАЛОСЬ 71.
«Файл скачан». Два слова сидят в голове со вчерашнего дня, как заноза.
Ночью не сплю. Пароль уровня редактора у шестерых. Минус я, минус Ева. Остаются Глушко, Рем и двое технарей из смены. Вера Павловна ходит под своим продюсерским доступом, а он в журнале пишется отдельной строкой. Отдельной строки нет.
Плюс те, кто мог подсмотреть пароль: Катя, которая знала про свет заранее, и Кристина, которая весь праздник крутилась у аппаратной. Шесть фамилий.
Простыня сбилась в жгут. Я переворачиваюсь на бок, и ладонь сама ложится на бедро, где синяк. Нажимаю. Больно. И приятно. Тело помнит всё с точностью до секунды: мозоли на его пальцах, шорох, с которым подол полз по бедру, гул трубы за спиной.
Рявкаю на себя шёпотом: «Ты расследуешь катастрофу». Тело в ответ показывает мне его руки.
За завтраком я сижу с подносом на краю стола и чувствую его раньше, чем вижу.
Глеб проходит мимо с тарелкой. Свежевыбритый, волосы мокрые, футболка обтягивает плечи. Спокойный, ровный, чужой. Камеры довольны.
— Соль передай, — говорит он, остановившись у моего локтя.
Подаю солонку. Его пальцы берут её снизу, и мизинец проходит по внутренней стороне моего запястья.
Один раз. Сверху вниз, по самой тонкой коже, там, где бьётся жилка. Как будто случайно. Только случайности не бывают такими долгими.
— Спасибо, Гранина.
Он идёт дальше. А горячая полоска на запястье ползёт к локтю, к плечу и ниже, туда, где ей совсем нечего делать за завтраком.
Скрещиваю ноги под столом. Тёма что-то говорит про хомяка. Я киваю в такт, не слыша ни слова.
Рассказать Глебу надо сегодня. При камерах нельзя, а наедине мы пока не умеем.
Первую версию отрабатываю в холле. Катя пьёт кофе у окна, как часовой на посту.
— Как спалось после праздника? — спрашиваю нейтрально.
— Отлично. А тебе?
— Так себе. Авария, темнота, всякое.
— Могу представить. — Полуулыбка мне сразу не нравится. — Темнота открывает возможности. Пока не выясняется, что камеры работали не там, где ждали.
Я замираю на долю секунды. Она это видит.
— Что-то не так, Гранина?
— Удивилась формулировке.
— Я вообще точная. Спроси у Глеба.
Она отходит с чашкой. Смотрю ей в спину и не могу понять, выпад это или привет от человека, который знает.
Кристину вычёркиваю за пять минут. У аппаратной она, оказывается, красила ресницы: там стеклянная дверь и лучший свет в доме. Вычёркиваю карандашом. Мало ли.
Глушко застаю у окна с телефоном. Он обрывает звонок на полуслове.
— Гранина! — Улыбка во весь рот. — Как настроение после нашего маленького форс-мажора?
— Бодрое. Авария всех напугала.
— Аварии случаются. А рейтинг, между прочим, плюс четыре пункта. — Он вытирает платком чистые пальцы.
Гладкий, как новый пол в студии. Зацепиться не за что.
Вечером Юля вешает в аппаратной новый лист. Заголовок: «Кто скачал?». Под ним шесть фамилий и проценты.
— Ставки до отбоя, — гордо сообщает она. — Я поставила на Катю, восемьдесят процентов уверенности. Рем на Глушко.
Я срываю лист со стены и комкаю.
— Ты чего?
— Его видит каждый, кто заходит в аппаратную. Включая того, кто скачал.
Юля открывает рот и медленно закрывает. До неё дошло.
— Я дура, — говорит она тихо.
— Ты Юля. Это лечится хуже.
ДЕНЬ 30. ОСТАЛОСЬ 70.
В два часа ночи зову Еву в аппаратную. Нужно вдвоём перечитать журнал доступа.
Юля стоит на стрёме у двери. Из оружия у неё чайник: если что, она просто шла за водой.
— Если кто-то идёт, я свистну, — шепчет она.
— Ты умеешь свистеть?
— Научусь за пять секунд.
Пробует. Получается шипение, как у спущенного колеса. Ева закрывает лицо ладонью.
Сверяем строки журнала с расписанием смен. Не отсеивается никто: файл скачали в те минуты, когда в здании были все шестеро.
— Значит, мог любой, — шепчу я.
— Или тот, кому нужнее всех.
За дверью визг и грохот. Юля роняет чайник, и тот катится через весь коридор, звякая крышкой на каждом стыке плитки.
На шум прибегает Тёма Пух. Всклокоченный, в пижаме с хомяками.
— Что тут происходит? Секретное совещание?
— Мы просто работаем, Тёма.
— В два ночи? С упавшим чайником?
Смотрю на Еву. Врать за меня она явно не собирается.
— Вы готовите сюрприз! — сам придумывает Тёма и сияет. — Для кого-то из участников. Я угадал?
— Тёма…
— Не спрашиваю для кого! Скажите, если нужна помощь с реквизитом.
Уходит счастливый. Мы с Евой переглядываемся. Его версия лучше правды.
Когда коридор затихает, Ева закрывает журнал.
— Вошли через общую учётку, под которой сидит полдома. Пароль редактора ввели уже внутри. Система пишет только время и уровень доступа. Ни имени. Взлома снаружи не было. Свой.
В чёрном экране отражаемся мы обе, бледные, как после смены на морозе.
— Значит, завтра он снова поздоровается со мной в холле.
— Ты сказала Глебу?
— Нет.
— Скажи. — Ева смотрит прямо. — Узнает не от тебя, и запись станет самой маленькой из ваших проблем. Поверь специалисту по молчанию.
Щёлкаю резинкой на запястье. Ева права, как всегда, в самый неудобный момент.
— Завтра ночью. На крыше.
— В надстройке? Там же ветер и голуби.
— Там слепая зона. Я проверила по карте.
— Ты проверила по карте, — повторяет Ева, и впервые за этот месяц в её голосе слышится улыбка. — Господи, Гранина. Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит?
— Понимаю, — говорю я и разворачиваю карту ещё раз.
ГЛАВА 13. АНЯ. ДНИ 31–32. «Бархат»
ДЕНЬ 31. ОСТАЛОСЬ 69.
В аппаратной перегорает удлинитель. Старый, ещё от прежней команды. Дымит, но, к счастью, не горит.
Через десять минут появляется Рем. Молча кладёт на стол новый удлинитель, свёрнутый аккуратным кольцом.
— Спасибо, — говорит Ева, не оборачиваясь.
Он разворачивается к двери, и из кармана его толстовки на секунду выглядывает что-то маленькое, тёмно-синее, бархатное.
Коробочка. Ровно такого размера, в какой кладут то, что дарят не просто так.
Он прячет её одним движением. Мышца под скулой дёргается раз, другой. Ева смотрит ему в спину дольше, чем нужно для «спасибо за удлинитель».
— Что это было? — спрашиваю тихо, когда дверь закрывается.
— Не знаю, — говорит Ева и с треском переключает вкладку.
На пожарной лестнице вечером она молча крутит в пальцах незажжённую сигарету.
— Видела, как он пишет в общий чат? — наконец произносит она. — «Оператор считает». «Оператор полагает». Про свет, про Гошу, про погоду. Хоть бы раз написал «я».
— Может, он боится, что это «я» прочитаешь ты.
— Может. — Она щёлкает зажигалкой и не прикуривает. — Иди работай, Гранина.
Больше не спрашиваю. Она и так сказала больше, чем планировала.
В коридоре меня догоняет Тёма с мотком обгоревшей гирлянды. Лицо провинившегося школьника.
— Хотел украсить комнату Оли сердцем из лампочек. Три замыкания за час. Теперь я эксперт.
— Тёма, после трёх замыканий не экспериментируют.
— Сначала проверю на комнате Гоши. Он всё равно спит крепко.
Смеюсь и на минуту забываю про файл. Тёма вдруг серьёзнеет и смотрит мне за плечо, на лестницу к крыше.
— Ты тоже с гирляндами поаккуратнее. Коротнёт, и весь дом увидит.
И уходит раньше, чем я успеваю спросить, о чём он.
Вера Павловна ловит меня после обеда. Телефон, как всегда, экраном вниз, лицо такое, будто она что-то подозревает, но пока не знает что.
— Усталый вид, Гранина. От работы или от чего-то другого?
— Много монтажа.
— Если проблема, скажи сейчас. Узнаю сама, будет хуже.
В коридоре у выхода дежурит Регина. Без планшета, и уже это настораживает сильнее любой галочки.
— У меня сигнал, что кто-то в доме получил доступ к материалу, не предназначенному для эфира. — Пауза, ровно такая, чтобы я успела испугаться. — Рапорт не подаю. Неделя вам. Личное решение, не служебное.
— Почему?
— Потому что я тоже когда-то стояла на вашем месте. Мне неделю никто не дал.
Она уходит. Семь дней. Я не знаю даже, с чего начать первый.
ДЕНЬ 32. ОСТАЛОСЬ 68.
В час ночи на крыше ветер.
Настоящий, холодный, с запахом асфальта и далёкой реки. Дверь, которую Зоя Витальевна почему-то забыла запереть, скрипит на всю лестницу, и я придерживаю её ладонью, чтобы не хлопнула.
Глеб сидит на парапете спиной к городу. Огни внизу мелкие, как крошки на чёрной скатерти, и он весь чёрный на их фоне. Только белая футболка светится в темноте.
— Антенна в порядке? — спрашивает он.
Так было в моей записке: «Час ночи. Проверить антенну».
— Ловит, — говорю я. — Пока.
Он спрыгивает, и от глухого стука кроссовок о бетон у меня дёргается колено.
— Холодно?
— Нет.
Вру. Руки ледяные, я прячу их в рукава. Он поворачивает меня спиной к ветру и встаёт позади.
Ветер кончается. Весь остаётся у него на спине.
Его грудь у меня за спиной горячая и твёрдая, как стенка бани. Я вся помещаюсь у него в тени. Руки обхватывают меня поперёк рёбер, ладони ложатся на живот, и я чувствую каждый палец через тонкую ткань.
Подбородок опускается мне на макушку. Его дыхание ерошит волосы.
Так мы стоим. Лопатками я слышу, как у него бьётся сердце. Затылком чувствую, что ему тяжело просто стоять.
— Мне нужно тебе сказать, — начинаю я, глядя на огни.
— Про файл.
Вздрагиваю.
— Ева намекнула. Я не сплю с вечера.
— Кто-то скачал запись из бойлерной. Я не знаю кто. Не знаю, что с ней собираются делать.
Его руки сжимаются на моём животе сильнее. Не больно, но так, как держат то, что могут потерять.
— Значит, я уйду, — говорит он ровно.
— Что?
— Завтра. Скажу Глушко, что формат не выдерживаю, и уйду сам. Без меня у файла не будет героя. Нет героя, нет скандала.
— Ты бросишь всё из-за непроверенной угрозы?
— Это я могу. Остальное нет. Ты работу сохранишь.
— А контракт? Спонсор? Десять фамилий в списке?
— Список как-нибудь разгребу. А если тебя выгонят из-за меня, это я не разгребу.
Голос у него ровный, а руки нет. И это меня добивает.
Я разворачиваюсь в его руках. Носом упираюсь ему в ключицу, приходится запрокинуть голову, чтобы видеть глаза.
— Нет.
— Аня…
— Нет. Ты не уйдёшь. Уйдёшь сейчас, и все решат: сбежал, значит, было от чего. Спонсор, Регина, полстраны. Ты потеряешь всё, а я останусь с файлом и с подписью «та самая куратор».
— Тогда что мне делать?
— Ждать. Со мной. Как нормальные люди. Без геройства.
Он слабо усмехается. Тревога из глаз не уходит.
— Хорошо. Жду. С тобой.
Поднимаюсь на цыпочки и беру его лицо в ладони. Щетина колется о кожу, скулы горячие, и мои замёрзшие пальцы тают на них.
Целую сама.
Сначала просто губы. Осторожно, на пробу. Он вздыхает мне в рот и замирает, как будто боится спугнуть. Потом руки на моей спине сползают вниз, ладони ложатся на талию, подхватывают, и я уже стою на его кроссовках.
Он целует глубже. Медленно, обстоятельно, и каждый раз, когда его язык касается моего, я забываю, зачем мы сюда поднялись.
Я вплетаю пальцы ему в волосы. Мягкие сверху, колючие у висков, там, где сбрито. Он низко стонет прямо мне в рот, и этот звук я чувствую коленками.
Отрываюсь первой, запыхавшаяся. Лоб к его подбородку.
— Мы же договорились ждать.
— Мы договорились не уходить, — поправляет он хрипло. — Про остальное уговора не было.
— Юридически не подкопаешься, — шепчу я ему в шею.
Он смеётся мне в волосы.
Потом мы сидим за надстройкой, где не дует, и говорим обо всём, кроме файла. Про его деда и кофе, от которого страшно. Про мою маму в Сургуте. Про то, почему коньки точат с вечера. Когда я смотрю на телефон, там без десяти четыре.
Спускаемся порознь, с интервалом в десять минут. Я первая.
На последнем пролёте перед дверью сидит кот Продюсер. Смотрит на меня жёлтыми глазами, как судья в ночном суде.
— Ты ничего не видел, — шепчу я.
Кот моргает один раз, медленно. Это не обещание.
И откуда-то снизу, из темноты у вахты, доносится скрип стула и спокойный голос Зои Витальевны:
— Хорошая антенна. Три часа ловит.
ГЛАВА 14. АНЯ. ДНИ 33–35. «Восемьдесят девять»
ДЕНЬ 33. ОСТАЛОСЬ 67.
Третий день ношу в себе Регинину неделю, как горячий камень в кармане.
Сижу на подоконнике у аппаратной. Из-за угла возникает Макар с зелёным яблоком. Рукава льняной рубашки закатаны, на запястье кожаный ремешок. Садится рядом и ничего не спрашивает.
— Плохие новости? — всё-таки спрашивает он. — Давай на «ты». На «вы» плохие новости звучат как диагноз.
— Давай. Не знаю, плохие они или отложенные.
— Расскажешь?
— Не могу. Узнаешь лишнее, придётся докладывать.
Он кивает. Не обижается и не давит. Это в моём окружении редкость.
— Тогда просто посижу. Это я умею лучше всего, у меня диплом.
Сидим молча. Он хрустит яблоком. Плечо у него тёплое, спокойное, ничего не дёргает за нерв. Я прислоняюсь на пару секунд, и дышать становится легче.
ДЕНЬ 34. ОСТАЛОСЬ 66.
Под дверью записка от Зои Витальевны: «Зайди. Есть разговор».
На вахте пахнет чаем и старой бумагой. Кот Продюсер спит на журнале посещений, как охранник на посту.
— Файл у меня, — говорит Зоя Витальевна без вступления.
Достаёт из-под стойки флешку.
— Вот он. Скачала и стёрла из общего архива. И из зеркала.
— Какого зеркала?
— Студия раз в сутки копирует всё на отдельный сервер. Вы, молодые, про него не помните, пока не припечёт.
Смотрю на неё и не сразу понимаю, что услышала.
— Вы?
— Я. Ключи у меня от всех технических помещений, включая серверную. А пароли вы все пишете на бумажках под клавиатурой.
— Зачем вам это?
— Кнопки перепутала. — На лице ни один мускул не двигается. — Хотела одну папку, открыла другую. Возраст.
Не верю ни единому слову. Но спорить с таким лицом бесполезно.
— Спасибо. Не знаю, как отплатить.
— Не благодари. Чаю попей.
Забираю флешку. Пальцы дрожат. Впервые за шесть дней у меня разжимаются плечи.
Глеба нахожу на чёрной лестнице. Он ждёт на втором пролёте, в слепой зоне, у окна с пыльным стеклом.
— Ну? — спрашивает он. Руки глубоко в карманах, весь подобран.
— Всё. Флешка у меня. Файл стёрт. Зоя Витальевна, кнопки, чай.
Он выдыхает так, будто не дышал с самой крыши.
— Пронесло.
— Повезло, — соглашаюсь я. А сама думаю, что Зоя Витальевна ничего не делает просто так. Даже чай.
Он вытаскивает руки из карманов и делает шаг. Один. Я оказываюсь между его грудью и стеной. Стена холодная, лопатки сразу в меловой пыли.
— Спасибо, что не дала мне уйти.
— Спасибо, что послушал. Первый раз за всё время.
Он смеётся, тихо, в сантиметре от моего лица. Потом наклоняется, и губы у него оказываются под ухом, на тонкой коже за мочкой. Я ждала их совсем в другом месте.
Целует. Дышит. Снова целует, на этот раз ниже, на шее, в ямке над ключицей. Щетина скребёт, и от каждого прикосновения по телу уходит дрожь, как по натянутой проволоке.
Рука ложится мне на бок под свитер. Ладонь тёплая, с мозолями, она ползёт по рёбрам, останавливается под самой грудью и там замирает.
Я выгибаюсь и хватаю его за толстовку на загривке.
— Десять секунд, — шепчет он мне в шею. — Потом пойдём.
— Двенадцать, — поправляю я. — Я считала.
Он фыркает. Щекотно.
— Гранина.
— Ярцев.
— Нас сейчас кто-нибудь увидит.
— Тут нет камер.
— Тут есть Тёма.
Мы затихаем. Где-то внизу правда слышен голос Тёмы: он с кем-то обсуждает митоз.
Он отстраняется. Ворот толстовки перекручен, губы красные. Вид как после драки, которую он выиграл.
— Потом, — говорит он одними губами.
И уходит вниз, спиной вперёд, глядя на меня до последней ступеньки.
В аппаратной пересказываю новость Еве и Юле в официальной версии, про перепутанные кнопки.
— Восемьдесят процентов на Катю, и мимо. — Юля достаёт из ящика смятый лист «Кто скачал?» и жирно его зачёркивает. — Зои Витальевны у меня в таблице даже не было. Надо поставить ей памятник. Или хотя бы новый чайник.
— Она просила не благодарить.
— Тогда поставим тайно. Ночью.
Ева слушает вполуха и крутит колпачок от маркера. Думает про Рема, это видно. Но при слове «пронесло» почти улыбается.
— Хоть одна хорошая новость. Не привыкай.
ДЕНЬ 35. ОСТАЛОСЬ 65.
Утро тише всех предыдущих. Юля без сплетен. Регина с планшетом не появляется.
Позволяю себе поверить, что всё кончилось. Даже пою в душе.
У вахты меня ловит Зоя Витальевна.
— Ты не первая, девочка, — говорит она вдруг посреди разговора про график уборки. — В прошлом году тут одна тоже по лестнице бегала. Влюблённая и напуганная.
— И что с ней случилось?
— Ушла. Вовремя. — Зоя Витальевна поправляет спицы в клубке. — Придёт время выбирать, выбирай головой.
— Это угроза?
— Это опыт. Иди, чай стынет.
Вечером экран в холле включается для внеочередного объявления. До воскресного эфира ещё два дня.
— Внеочередное голосование, — объявляет Нина Цой. Улыбка профессиональная, глаза блестят. — Участница Гордеева подала заявку на добровольное сближение с участником Ярцевым. По регламенту решение за зрителями.
Катя стоит прямо под экраном и даже не поднимает головы.
Цифры бегут вверх. Кто-то присвистывает, Юля шепчет «ого».
Восемьдесят девять процентов «за» меньше чем за минуту.
— Заявка утверждена. Участники Гордеева и Ярцев проведут следующие семь дней в одной комнате. Отказ карается дисквалификацией.
Спонсор возражать не станет, я знаю почему. «Арктуру» нужен капитан, который устоял. Чем сильнее его толкают, тем дороже стоит каждое его «нет».
Смотрю на Глеба. Лицо у него, как у капитана, которому за секунду до сирены забили в пустые ворота.
Семь дней. Одна комната. И женщина, у которой рядом с ним есть право на каждую ночь.
Регина делает пометку в планшете и проходит мимо меня к выходу.
— Интересное совпадение, Гранина. Один риск исчез, и тут же появился другой, куда удобнее для эфира.
— Думаете, это подстроено?
— Я делаю отметки. Думают наверху.
Катя ловит мой взгляд и улыбается. Не зрителям. Мне.
Глеб догоняет меня у лестницы, пока холл гудит.
— Аня.
— Не здесь. Камера.
— Пять секунд. Регина разрешает. — Он понижает голос до шёпота. — Ничего не будет. Слышишь? Семь дней в одной комнате, и всё.
— Ты правда думаешь, что зрители купятся? Что вы просто смотрите в разные углы?
— Мне плевать на зрителей. Ты веришь?
Он берёт мою руку, будто пожимает на прощание. Для камеры ничего особенного.
Но пальцы под моей ладонью разворачивают её вверх, и большой палец проходит по линии на ладони. От запястья к основанию пальцев, медленно, как по карте.
— Я вернусь, — говорит он. — Через семь дней.
— А если не вернёшься?
— Тогда найдёшь меня на льду. Или в бойлерной.
Он отпускает и уходит. В конце коридора на секунду оборачивается.
Взгляд долгий и тяжёлый, на все семь дней вперёд.
А в дверях холла, спиной к камере, уже ждёт Катя.
ГЛАВА 15. АНЯ. ДНИ 36–38. «Чужая полка»
ДЕНЬ 36. ОСТАЛОСЬ 64.
Катя переезжает в триста вторую утром. Один чемодан и улыбка, как с рекламы стоматологии.
Я стою в дверях с планшетом. По регламенту переезд фиксирует куратор. Именно сегодня я жалею, что не заболела вчера.
Она раскладывает вещи на чужой полке. Шёлковая комбинация, кружевная ночнушка, духи с ванилью. Каждую кладёт аккуратно и подолгу, и каждая ложится рядом с его футболками.
— Не переживай, — говорит она. — Я ничего у тебя не отниму.
— У меня нечего отнимать.
— Конечно, — соглашается она слишком быстро.
Глеб стоит у окна спиной к нам и разглядывает двор внимательнее, чем тот заслуживает.
В стекле его отражение. И он ловит в нём моё.
Секунда, две. На скуле ходит желвак.
Катя проходит мимо и кладёт ладонь ему на пояс. Будто здесь так принято. Бежевый маникюр задерживается на ремне на лишнюю секунду.
Я записываю в планшете: «Размещение завершено, 09:40». Руки не дрожат. Я за этим слежу.
— Кровати раздельные, — говорит Вера Павловна, входя с чашкой кофе. — Камеры все семь дней, без перерыва.
— Кровати меня и не волновали, — отвечает Глеб.
— А что волнует?
Он смотрит на меня в отражении. Не отвечает.
Вера ловит меня в коридоре и не даёт опомниться.
— Эту неделю монтируешь ты. Лично. Никому не передавай.
— Почему я?
— Ты аккуратная. Мне нужно красиво. Пошло Глушко и без тебя смонтирует. Справишься?
Честный ответ: не знаю, смогу ли я семь дней на это смотреть. Его я не даю.
— Справлюсь.
Вечером монтирую их первый день. Катя на экране шутит про размер шкафа. Глеб молчит. Кот Продюсер запрыгивает мне на колени и требует миску, которую унесли на другой этаж.
— Извини. У меня профессиональная катастрофа.
Кот щурится с осуждением. Так умеют только коты и очень уставшие редакторы.
ДЕНЬ 37. ОСТАЛОСЬ 63.
В холле Юля затеяла фанты. Первыми попались Тёма с Олей.
— Задание, — читает Юля с бумажки. — Поцеловать соседа. Или отдать приз.
— Какой приз? — Тёма подозрителен.
— Шоколадка. Одна на двоих.
— За шоколадку я готов на многое.
Оля краснеет раньше, чем договаривает «только не думай, что это что-то значит».
Целуются коротко и неловко. И тут же отворачиваются в разные стороны, оба пунцовые.
— Шоколадку, — требует Тёма, не глядя на неё.
— Забирай всю.
К ужину они сидят в противоположных углах столовой. Гоша переводит взгляд с одного на другую.
— Вы поссорились?
— Нет, — хором отвечают оба.
— Мы едим. На разных концах. Как коллеги, — добавляет Тёма.
Оля роняет вилку от избытка спокойствия. Юля в углу уже чертит в блокноте новую строчку: «Помирятся за три дня». Один к двум.
У прачечной я натыкаюсь на Катю. Она пришла за забытым полотенцем.
— Как первая ночь? — спрашиваю нейтрально, насколько умею.
— Тихая. — Игры в голосе нет. — Лежит на спине, как по линейке, лицом в потолок. Дышит, будто считает.
Меня обжигает картинка: его грудь поднимается ровно, а в метре от неё чужое тело. Не моё.
— Тебе обидно?
Катя смотрит долго. Решает, говорить ли честно.
— Знаешь, что смешно? Я его правда любила. Не для камер. До сих пор кажется, что и он меня тоже.
— Почему тогда расстались?
— В марте он пропал. Неделю не брал трубку. Потом пришёл и сказал, что всё. Без объяснений.
Она пожимает плечами. Слишком легко для такой истории.
— Может, у тебя выйдет узнать, что было в марте. У меня нет.
Уходит с полотенцем. А я остаюсь с вопросом, который запретила себе задавать: а вдруг ей не кажется?
В гримёрке Марго укладывает Нине волосы перед эфиром. Соня сидит рядом и раскладывает кисточки по цветам.
— Тётя Аня, а правда, Катя и Глеб теперь женятся?
— Соня! — Марго чуть не прижигает Нине ухо щипцами.
— Они просто живут в одной комнате. Временно.
— Взрослые так говорят, когда не хотят объяснять, — сообщает Соня и возвращается к кисточкам.
Выхожу с чувством, что пятилетка в этом доме видит яснее меня.
ДЕНЬ 38. ОСТАЛОСЬ 62.
Перед монтажом отсматриваю ночную запись триста второй. Протокол требует полного просмотра.
Картинка зеленоватая, ночная. Две кровати под прямым углом.
Катя уходит в душ, потом возвращается в тонкой комбинации, и бретелька сползает ей на локоть. Глеб сидит на краю своей кровати, спиной к ней. Футболку он стягивает одним движением через голову.
Я вижу его спину. Каждый позвонок. Лопатки, которые расходятся, когда он тянется к подушке. Белый шрам на брови, когда он поворачивает голову.
Рот сам собой наполняется слюной.
Я знаю эту спину. Знаю, какая она на ощупь и как ходит ходуном у меня под ладонями.
И пока Катя в тридцати сантиметрах от неё поправляет волосы, мне хочется разбить монитор.
Он ложится. Лицом к потолку. Катя что-то говорит, он не отвечает. Через час она, кажется, засыпает. Он нет.
Потом садится. Обхватывает голову руками и говорит в темноту:
— Скучаю по льду. Правда скучаю. Без него меня как будто нет.
Пауза. Потом тише:
— Досижу эти сто дней, а там уже кто-то другой в моих коньках.
Катя на соседней кровати лежит с закрытыми глазами и дышит не как спящая. Глеб этого не знает. Две камеры слышат всё.
Я знаю, что из этого сделают. Слёзный ролик про сломленного спортсмена. Страна неделю будет обсасывать его слабость.
Вырезаю из рабочей сборки. Исходник трогать я не имею права, а сборку могу. Без согласования, без записи в журнале правок. На место его голоса ставлю пустой ночной коридор и растягиваю на полторы минуты.
Первый раз в жизни я режу материал ради человека в кадре.
Ева заходит с кофе и останавливается у меня за плечом.
— Красивый коридор. Целых полторы минуты между отбоем и утренним планом.
— Технический сбой, — говорю слишком быстро.
Она смотрит на меня. На экран. Снова на меня.
— Ладно. Технический сбой.
Пьёт кофе, глядя в монитор. Заметила всё и решила не выдавать.
Через час приходит Вера Павловна с выборочной проверкой. Без предупреждения, чтобы редакторы не расслаблялись.
Гонит дорожку и притормаживает на моём коридоре.
— Полторы минуты пустого коридора. Ни тени, ни шороха. Слишком ровно для живой камеры.
Ладони у меня мокрые. Лицо, надеюсь, держится.
— Техники чистили шумы. Картинка могла застыть.
Вера смотрит ещё секунду.
— Передай техникам, пусть шумы не трогают. А то однажды уберут что-нибудь важное.
Уходит, не обернувшись. Предупреждение это или просто усталость, я не понимаю.
Резинка щёлкает по пальцу дважды. Моя тайна прожила в этом доме час. Теперь про неё знают двое. А может, и трое.
ГЛАВА 16. АНЯ. ДНИ 39–42. «Бревно»
ДЕНЬ 39. ОСТАЛОСЬ 61.
К обеду я такая разбитая, что Макар замечает без профессиональных вопросов.
— Собирайся. До смены час, и проведёшь ты его не здесь.
— У меня монтаж.
— У тебя круги под глазами с блюдце. Монтаж подождёт.
За периметром воздух другой. Ни камер, ни взглядов. Лицо держать не надо.
Макар везёт меня к реке, покупает шаурму в киоске на набережной и суёт мне в руки.
— Ешь. Потом поговорим, если захочешь. Не захочешь, просто ешь.
На обратном пути я засыпаю в его машине раньше, чем замечаю, что закрыла глаза.
Просыпаюсь от тишины. Мотор выключен. На мне его пиджак, воротник пахнет зелёным яблоком. Прядь, которая лезла мне в рот, кто-то аккуратно заправил за ухо.
— Сколько я спала?
— Двадцать минут. — Он смотрит вперёд, не на меня. На руле лежат его ладони, длинные, смуглые, спокойные. — Не хотел будить.
— Мог разбудить. Я бы не обиделась.
— Мог. Не хотел.
Смотрю на его профиль. Солнце через лобовое стекло ложится на скулу, на щетину цвета ржи. Он красивый. Без всяких усилий.
Момент удобный. Я сонная, мягкая, и он знает это. Макар не двигается ни на сантиметр. Ждёт, пока я решу выйти.
И я вдруг ясно понимаю, что рядом с ним мне хорошо, как в тёплой воде, и что моё тело при этом не делает ровно ничего. Ни стука в рёбрах, ни жара в бёдрах. Просто тихо.
Тело хочет жёстких ладоней и колючего подбородка.
— Спасибо, — говорю у двери корпуса.
— Обращайся. Шаурма у меня тоже терапия, просто без чека.
К вечеру Гоша уже рассказал половине этажа, что видел из окна меня спящей в машине психолога.
— Прям картина. «Куратор и специалист по чужим срывам».
— Это шаурма и двадцать минут сна. Не роман века.
У автомата с водой я натыкаюсь на Глеба. Он упирается ладонью в верх автомата, рукав задран, под кожей жилы.
Автомат гудит. Глеб наклоняется, будто разглядывает кнопки у меня за плечом, и его лицо оказывается у моей шеи.
— От тебя пахнет яблоком, — говорит он тихо.
Голос ровный. Но ноздри раздуваются, а смотрит он мимо меня, в стену.
— Это шаурма с яблочным соусом.
— Хорошо провела время?
— Психолог следит за состоянием команды. Я команда.
— Полезное задание.
Достаёт бутылку и уходит. На пластике у автомата остаётся влажный отпечаток его ладони. Я смотрю на него, как идиотка, пока он не высыхает.
ДЕНЬ 40. ОСТАЛОСЬ 60.
У аппаратной меня ждёт Регина с цветным графиком, расчерченным по дням.
— Любопытный рейтинг. — Она показывает пик над днём тридцать восемь. — И в этот же день пропали полторы минуты эфира.
— Такое бывает.
— Конечно. — Она проводит ногтем по пику. — Я пока ничего не сопоставляю, Гранина. Просто смотрю внимательнее. У меня для этого целая графа.
Вечером дверь исповедальни приоткрыта, и голос идёт в коридор. Без умысла с моей стороны. Почти.
— Я знаю, как это выглядит, — говорит Катя камере. — Бывшая, которая вцепилась и не отпускает.
Голос у неё дрожит. Впервые на моей памяти.
— Но я помню, каким он был до марта. Тёплым. А теперь стучу в закрытую дверь, и никто не открывает.
Отхожу на цыпочках, как шпионка, которую вот-вот поймают. Злиться на Катю почему-то больше не получается.
ДЕНЬ 41. ОСТАЛОСЬ 59.
Вечерняя сцена: «разговор о будущем». Свет выставлен, микрофоны закреплены.
— Мотор, — командует режиссёр.
Катя открывает рот для заготовленной фразы. И тут на столик с реквизитом прыгает кот Продюсер. Ваза с искусственными цветами летит на пол.
— Уберите животное!
— Он директор по атмосфере, — говорит Юля у монитора, давясь смехом.
Тут же вбегает Зоя Витальевна с полотенцем наперевес и прижимает недовольного Продюсера к груди.
— Говорила же: на серьёзное его не пускать. — У двери она оборачивается. — Фальшь не любит.
Кота уносят под аплодисменты группы. Тёма провожает их взглядом, полным зависти. Его так никто не обнимает.
После съёмки я перехватываю Глеба у лестницы. Редкая минута без Кати.
— Как ты это выдерживаешь?
— Считаю дни. Как обычно.
— И как считается?
— Медленно. — Прямой взгляд, первый за два дня. — Рядом не та.
Любой мой ответ будет слишком большим или слишком маленьким.
— Осталось чуть-чуть. Потерпи.
— Терплю. Плохо, но терплю.
Его взгляд я чувствую спиной до самого поворота. Оборачиваюсь. Никого.
ДЕНЬ 42. ОСТАЛОСЬ 58.
Седьмая, последняя ночь общей комнаты. Вера велела мне быть на смене лично.
На мониторе зелёная ночная картинка. Катя в шёлковой комбинации садится на край кровати Глеба. Колено касается его бедра, плечо касается его плеча.
— Последняя ночь, — шепчет она. Камера ловит каждое слово. — Скажешь мне правду?
— Какую?
— Ты любил меня хоть немного? Или тебе просто было удобно?
Он молчит. Счётчик в углу экрана щёлкает. Четыре секунды. Пять.
— Любил. Тогда да.
У меня что-то проседает под рёбрами. Катя кладёт ладонь ему на грудь. Туда, где на кухне лежала моя ладонь и чувствовала, как у него стучит сердце.
Он голый по пояс. Её пальцы расходятся на его коже, ползут вверх, к ключице, к тонкому шраму. Мышцы под ними напрягаются.
Мне хочется встать и пойти туда. Растолкать их обоих, схватить её за запястье, увести его.
Я сижу. Держусь за край стола так, что белеют пальцы.
Катя тянется губами к его лицу. Медленно, уверенно, как человек, который считает момент своим по праву.
Глеб перехватывает её запястье за секунду до касания.
Отводит её руку в сторону. Ни слова. Качает головой и отодвигается на длину вытянутой руки.
Потом поднимает глаза на объектив. Прямо в красную точку. Секунда, две.
У меня на плечах оседает горячее, тяжёлое, как будто он положил на них ладони.
Катя застывает. Ей ответили на камеру без единой фразы, и она это понимает.
Я гашу монитор раньше положенного. Попадаю по кнопке со второго раза.
Через десять минут влетает Юля.
— Он её отодвинул! Молча! На камеру!
— Видела.
— Рейтинг за три минуты минус сорок процентов! Все ждали поцелуя!
— Месяц назад он отказался от поцелуя, и его носили на руках.
— Месяц назад его заставляли. — Юля машет на монитор. — А сейчас она сама к нему тянется, чуть не плачет, а он отворачивается. Зритель жалеет её.
Звонит телефон. Глушко, без приветствия.
— Гранина, канал платит за историю, а получает бревно, которое отталкивает женщину на глазах у всей страны.
— Он никому ничего не должен, Эдуард Аркадьевич.
— Формату он должен. Рейтингу. Объясните ему это, вы же куратор.
Бросает трубку. Сижу с гудящей головой и не знаю, кого жалеть сильнее.
Через час Катя перехватывает меня в коридоре у аппаратной. В халате поверх комбинации, глаза сухие, подбородок вверх.
— Хочешь знать, почему он меня не тронул?
— Катя, не надо.
— Надо, Гранина. — Она делает шаг ближе. — В марте он был не со мной. Спроси, кого он вывел из той комнаты. Только он не скажет.
— Почему?
— Он ей слово дал.
Злости в глазах нет. Только усталость.
— А слово он держит. Даже когда вся страна зовёт его кобелём.
Уходит по коридору, не дожидаясь вопросов.
Я стою. Резинка на пальце натянута до боли. Перед глазами девушка в его куртке и кончик косы из-под капюшона.
Кому, чёрт возьми, он дал это слово?
ГЛАВА 17. АНЯ. ДНИ 43–44. «Пункт девятнадцать»
ДЕНЬ 43. ОСТАЛОСЬ 57.
Сорок минут смотрю на девушку в дверях.
Один и тот же кадр из мартовского ролика. Спина Глеба, тёмный коридор, тонкий силуэт рядом с ним. Лица нет, имени нет. Ни в подписях, ни в восьмистах тысячах репостов.
На ней мужская куртка, рукава свисают ниже пальцев.
— Кто ты такая, — говорю я монитору.
Монитор молчит. Четыре утра, чай остыл, в голове крутится Катино: «Он ей слово дал».
В восемь меня выдёргивает из аппаратной Юля.
— Срочно! Общий сбор в холле, Нина стоит с барабаном! С настоящим, как в лотерее!
В холле уже все десять. Даша уехала на третьей неделе, и с тех пор никто не спорит, чья очередь мыть плиту.
Тёма держит Олю за рукав, чтобы не потерять в толпе. Оля делает вид, что не замечает, и смотрит строго в потолок. Шоколадка обошлась им дороже, чем казалось.
Нина Цой сияет в камеру, как зазывала у карусели.
— Задание недели! «Испытание доверия»! Участники разбиваются на пары. Пару сковывают наручниками на двадцать четыре часа. Душ, обед, лестница, сон. Всё вместе.
— Звучит как налоговая проверка, — бормочет Гоша.
— Нас десять, — замечает Оля, не поворачивая головы к Тёме. — Пять пар. Всё сходится.
— Почти. — Нина улыбается шире. — Вера Павловна?
Вера Павловна выходит вперёд с папкой.
— Гранина. Согласно пункту девятнадцать вашего контракта, вы одиннадцатый жилец корпуса. Задания касаются и вас.
— Я не читала девятнадцатый пункт.
— Знаю. Его никто не читает.
Барабан крутится, бумажки шуршат. Тёма и Оля. Гоша и Кристина. Рол разворачивает бумажку, видит «Вика» и картинно хватается за сердце.
Близнецы Шмелёвы вытягивают друг друга и требуют пересдачи. Им отказывают. Катя получает Макара: он вызвался сам, чтобы число сошлось.
Остаюсь я. И один человек у стены.
Нина запускает руку в барабан в последний раз. Бумажка там одна. Разворачивает её медленно, смакуя паузу.
— Ярцев и Гранина!
Холл взрывается аплодисментами. Глеб отрывается от стены и смотрит на меня через весь зал. Молча.
У меня деревенеют пальцы. Ручка выскальзывает и стучит об пол.
Юля обнимает меня, как будто провожает на фронт.
— Держись, — шепчет она и сует мне в карман толстовки что-то плоское и квадратное. — На всякий случай, Гранина.
Нащупываю фольгу. Уши вспыхивают так, что их, наверное, видно на общем плане.
— Юля!
— Я ничего не говорила, — отвечает она с самым невинным лицом на свете.
ДЕНЬ 44. ОСТАЛОСЬ 56.
В восемь утра на моём левом запястье защёлкивается холодный металл. Второй браслет садится на правое запястье Глеба.
Цепь между нами тридцать сантиметров. Одна школьная линейка. На такой дистанции не стесняются только в метро.
В столовой его скованная рука лежит на столе между нами, мои пальцы в паре сантиметров от его. Кожа под металлом у него уже покраснела. Мне почему-то хочется на неё подуть.
— Ну что. Завтракаем. — Глеб разглядывает цепь, как новую клюшку.
Я тянусь за хлебом, он за сахаром, и цепь дёргает мою руку так, что хлеб улетает на соседний стол.
— Ты как медведь на рыбалке.
— Медведи едят быстро.
— А я не спала. У меня сегодня скорость ленивца.
Он замедляется. До конца завтрака подносит ложку ко рту так аккуратно, будто я фарфоровая, и это бесит сильнее, чем летающий хлеб.
К обеду выясняется, что лестница создана не для людей в наручниках. Подниматься можно только боком, шаг в шаг. Мы идём как два краба, и операторы снизу ловят нас с трёх ракурсов.
За нами пыхтит Тёма Пух с блокнотом. Оля прикована к нему и тащится следом с лицом заложницы.
— Совет первый: двигайтесь боком. Стратегически выгодно. Совет второй: если нужен душ, договаривайтесь заранее. Импровизация опасна.
— У тебя есть личный опыт наручников? — спрашивает Глеб без тени улыбки.
— У меня есть опыт слушать, как другие про них рассказывают. Это почти то же самое.
— Это совсем не то же самое, — говорит Оля потолку.
Душ превращается в дипломатическую операцию.
В мужской душевой одна кабинка с занавеской. Я захожу первой. Глеб остаётся снаружи, скованная рука уходит ко мне за край занавески. Сам он стоит спиной, лицом к кафельной стене, как первоклассник в углу.
— Не смотри, — говорю я.
— Я смотрю на плитку. Она очень интересная.
Толстовку снимаю с одной руки, со второй она так и висит на цепи. Остаюсь в футболке и шортах. Вода бьёт горячая, футболка сразу липнет к коже.
Сквозь пар вижу его ладонь у края занавески. Раскрытая, пальцы чуть подрагивают. Брызги стекают по его мозолям и капают на мой браслет, и я чувствую каждую каплю.
Рука у него каменная, словно он держит над собой штангу.
Я стараюсь не думать о том, что он слышит. Шорох ткани. Плеск. Мои вдохи.
Переодеваться в наручниках помогает только Юлина смекалка: сухую футболку она заранее распорола по боковому шву и сколола булавками. Глебу досталась такая же. Моя толстовка, промокшая на цепи насквозь, болтается между нами, как флаг капитуляции.
Теперь моя очередь стоять снаружи.
Он заходит в кабинку, и цепь утягивает мою руку за занавеску. Я упираюсь взглядом в плитку. Она действительно очень интересная.
Звук воды меняется: теперь струя бьёт в широкие плечи. Я не вижу, но слишком точно представляю, как она ползёт вниз. По спине, по рёбрам, по животу.
Он выдыхает под душем. Долго и низко, как после тренировки.
Шуршит мыло. Он двигает руками, и цепь на моём запястье качается в такт.
Мне жарко. Душно. Я стою в мужской душевой с красными ушами и держусь за цепь, как за поводок.
Цепь вдруг натягивается. Один раз, резко. Потом провисает.
Он знает. Знает, что я стою здесь и слушаю, как он моется. И не говорит ни слова.
Я почти благодарна ему за это.
С зубными щётками хуже.
Я держу пасту, он держит щётки, цепь повисает между нами и дёргается при каждом движении. На третьей попытке паста летит ему на футболку. Огромное белое пятно ровно на груди.
— Это не смешно, — говорит Глеб, разглядывая пятно.
— Ещё как.
— Мне ходить в этом весь день.
— Будешь рекламой мятной свежести.
Смеюсь, пока не начинает болеть живот. Прижимаюсь лбом к холодному краю раковины и не могу остановиться.
Когда поднимаю голову, он смотрит на меня.
Не на пятно. На меня.
Волосы у него ещё мокрые, по виску ползёт капля. Лицо серьёзное и какое-то беззащитное. Такое я видела у него только на мониторе, в три часа ночи, когда он думал, что все спят.
Я перестаю смеяться.
Он поднимает руку, цепь натягивается, я вздрагиваю. А он просто убирает мокрую прядь с моей щеки. Пальцы горячие, шершавые от мозолей. Задевают ухо, и я поворачиваю голову ему навстречу, как кошка под ладонь.
— У тебя пена, — говорит он тихо.
— Где?
— Везде.
В коридоре гремят шаги, и мы отшатываемся друг от друга так, что цепь звенит на весь этаж.
Зоя Витальевна ловит нас у столовой ближе к вечеру. Спицы с алым вязаньем в одной руке, взгляд на наручниках, полный профессионального сочувствия.
— Тяжело вам. Раньше на вахте лежал запасной ключик. Как раз для таких случаев.
— У вас есть ключ? — Я вцепляюсь в её рукав свободной рукой.
— Был. Где-то был. Может, в третьем ящике. Может, в подсобке. Найду, принесу.
— Когда?
— Как найду.
Она уходит со спокойствием человека, у которого впереди вечность и полклубка шерсти.
— Издевается, — говорит Глеб.
— Или проверяет какую-то свою теорию.
Перед отбоем Юля присылает мне фото доски в аппаратной. Таблица ставок. «Продержатся до утра без драки». Коэффициент 1,4.
Ниже приписка мелким почерком, с тремя восклицательными знаками: «Сорвутся до утра!!!»
Коэффициент 1,1.
ГЛАВА 18. АНЯ. ДЕНЬ 44. «Зона номер два»
ДЕНЬ 44. ОСТАЛОСЬ 56.
Ужин в столовой звенит. Шесть пар, шесть цепей, лязг металла вместо тоста.
Тёма протягивает Оле хлеб, она говорит «спасибо» в тарелку, и на секунду уши у обоих становятся одного цвета.
Через стол от нас сидят Катя и Макар. Он грызёт зелёное яблоко и слушает её, не перебивая.
— Ты на меня смотришь, как на кино, — вдруг говорит Катя негромко, но я слышу. — Ждёшь, чем кончится.
— Я смотрю на человека. Профессия такая.
Катя усмехается. Криво, по-настоящему, забыв, где у неё лучший ракурс.
Глеб ест правой, скованной, и каждый раз, когда он подносит вилку ко рту, моё запястье едет следом. Колено Глеба под столом упирается в моё. Я его не убираю. Он тоже.
Он не поднимает глаз от тарелки. Но цепь на секунду натягивается, и я понимаю: он слушает. Меня. Каждый мой вдох.
В полночь нас укладывают в общем холле. Два матраса вплотную, цепь между ними, три камеры смотрят с потолка.
Справа Гоша дышит выразительно. Кристина шипит на него шёпотом, и их цепь звякает.
Лежу на спине и слушаю, как дышит Глеб. Ровно. Слишком ровно для спящего.
— Не спишь, — шепчу.
— Нет.
— Почему?
— Считаю камеры. Над нами три. И пять мест, где нет ни одной.
Во рту сухо. Цепь лежит у меня на запястье и мелко подрагивает. Дрожит не моя рука.
— Пойдём, — говорит он очень тихо. — Покажу кое-что.
— Мы скованы. Куда нам деться?
— В туалет. — Лицо совершенно серьёзное. — По регламенту не откажут.
Идём по тёмному коридору боком, шаг в шаг. Дежурная камера в конце провожает нас красным огоньком. Пишет, как двое бредут в туалет. Самый скучный кадр сезона.
Вахта пустая. Кот Продюсер спит на журнале, подёргивая ухом.
— Туда, — шепчет Глеб и кивает на дверь за поворотом.
Чёрная лестница. Зона номер два. Серые стены, пыльная лампочка под потолком. Пахнет мелом и холодным камнем.
На моей карте она обведена красным маркером.
— Ты нашёл повод.
— Нашёл.
— Зачем?
— Хотел посмотреть, что будет, если нас никто не видит.
— И как? Интересно?
— Пока я только смотрю.
Цепь между нами вдруг кажется очень короткой.
— Нам нельзя, — говорю я.
— Знаю. Скажи остановиться, и я остановлюсь.
Гудит лампочка. Внизу капает вода. Моё дыхание громче, чем нужно.
— Скажи, — просит он.
Не говорю. Это и есть ответ.
Он целует меня так, будто с той ночи на крыше держал это в кулаке и наконец разжал пальцы.
Резко. Жадно. Без осторожности бойлерной. Здесь никто не обещает остановиться вовремя.
Я врезаюсь спиной в стену. Холод кирпича пробивает футболку, а спереди наваливается его жар: грудь, живот, бёдра, всё твёрдое и тяжёлое.
Цепь звякает над головой. Он берёт моё скованное запястье вместе со своим и прижимает к стене над моей головой. Металл холодит кожу. Свободной рукой я хватаюсь за его футболку.
— Чёртова цепь, — выдыхаю я ему в рот.
— Не мешает.
— Мешает!
— Привыкнешь.
Мы смеёмся на выдохе, рвано, и смех тут же снова становится поцелуем, глубоким, с языком, и колени у меня делаются ватными.
Его свободная ладонь ложится на мою талию под футболку. Сухая, шершавая, в мозолях от клюшки. Ведёт вверх, сминает ткань, находит грудь. Большой палец проходит по соску, раз, другой, и я стону ему в рот.
— Тихо, — шепчет он.
— Не могу.
— Я знаю.
Он наклоняется и берёт губами мой сосок через футболку. Мокро, жадно, с зубами. Ткань становится прозрачной, и я прижимаюсь затылком к кирпичу, чтобы не закричать.
Рука с цепью над головой напрягается. Вторая вцепляется ему в волосы, дёргает.
— Глеб. Пожалуйста.
Он отрывается. Дышит надо мной тяжело, и глаза в тусклом свете у него совсем чёрные.
— Скажи.
— Да. Пожалуйста. Да.
Тогда я вспоминаю про карман.
Достаю из шортов плоский квадратик в фольге и поднимаю перед его лицом. Весь день перекладывала его из толстовки в шорты и обратно, как контрабанду.
Он смотрит на фольгу. Потом на меня.
— Откуда?
— Юля. — Я задыхаюсь от смеха. — «На всякий случай, Гранина».
— Убью Юлю.
— Скажешь спасибо.
— Скажу.
Рвёт фольгу зубами. Одной рукой, вторая занята цепью и моим запястьем. Я смотрю, как напрягается его шея, и забываю дышать.
Он спускает штаны ровно настолько, чтобы хватило. Я вижу его в сумраке: тяжёлый, твёрдый, красивый до неприличия. Презерватив он надевает одним уверенным движением, и у меня внутри всё сжимается.
Мои шорты и бельё он стаскивает с одной ноги, на вторую нет ни терпения, ни свободной руки. Цепь дёргается, мы оба шипим сквозь зубы, ругаемся, смеёмся и ругаемся снова.
Потом он поднимает меня.
Одной рукой, за бедро. Подхватывает и вжимает в стену, и я обхватываю его ногами так легко, будто мы репетировали. Спина скользит по кирпичу.
Он входит медленно. Только в самом начале.
— Медленно, — говорит он себе хриплым шёпотом. Это не мне.
Я чувствую, как он раскрывает меня. Туго, до сладкого жжения, от которого перехватывает дыхание. Он замирает, когда доходит до конца. Лоб упирается в моё плечо. Всё его тело дрожит.
— Господи. Гранина.
— Двигайся.
— Дай секунду.
— Не дам.
Он тихо смеётся, и этот смех проходит по мне изнутри.
Потом двигается.
Сначала глубоко и медленно, выходя почти полностью и возвращаясь до упора. Я слышу, как мокро это звучит, и стучу затылком в стену.
Цепь над головой звенит в такт. Лампочка мигает. Я не вижу ничего, кроме его лица в сантиметре от моего: сжатая челюсть, полуприкрытые глаза, пот на виске.
Темп растёт. Он больше не спрашивает. Берёт меня резко, толчок за толчком, и я цепляюсь ногтями за его плечо, под ними скользкая от пота кожа.
— Тише, — повторяет он, а сам рычит мне в шею.
Я хватаю зубами ворот его футболки, чтобы не крикнуть. Хлопок, соль, его запах.
Внизу хлопает дверь.
Шаги.
Неторопливые, шаркающие. Кто-то поднимается по лестнице.
Глеб замирает на полувздохе. Остаётся во мне, глубоко, неподвижно. Отпускает моё бедро, вжимает меня в стену всем весом, и его ладонь ложится мне на рот, мягко, плотно, без слов.
Стоим и слушаем, как шаги берут одну ступеньку. Вторую.
Его сердце колотится мне в грудь. А внутри он пульсирует, горячий, и от этой неподвижности у меня дрожат бёдра. Он чувствует. Резко втягивает воздух носом.
Шаги останавливаются.
Кто-то кашляет. Чиркает зажигалкой. Ева, думаю я. Ева вышла покурить.
Десять секунд. Двадцать. Тридцать.
Глеб смотрит мне прямо в глаза. Страх пополам с желанием, не понять, чего больше. Губы беззвучно складывают: «Не двигайся».
Я не двигаюсь. Пыль с лампочки медленно оседает ему на плечо.
Шаги разворачиваются и спускаются вниз.
Он ждёт ещё несколько ударов сердца. Потом убирает ладонь с моего рта. Медленно. Палец за пальцем.
— Прости.
— Замолчи, — шепчу я, и сама прижимаю его голову к себе.
То, что начинается дальше, быстрее и злее.
Он берёт меня так, будто доказывает этой лестнице и всему дому, что мы им не принадлежим. Бёдра бьются о мои с глухим звуком. Моя спина горит от кирпича. Я чувствую, как внутри, глубоко, ниже пупка, узел затягивается.
— Глеб. Я сейчас…
— Давай. Я держу.
Он просовывает свободную руку между нами и находит пальцами то место, где всё уже звенит. Круг, нажим, круг. Я выгибаюсь, как лук.
— Аня, — говорит он низко, хрипло, на самом краю. — Аня.
Узел лопается.
Я кричу ему в плечо, беззвучно, широко раскрытым ртом. Тело бьётся, ноги сжимают его бока, перед глазами белое, потом красное, потом ничего.
Он следом. Глухо, рвано, с последним толчком, в который вкладывает всё. Выдыхает мне в волосы, долго, со стоном. Я чувствую, как он вздрагивает внутри меня, раз, другой, третий.
Только наше дыхание и цепь, которая всё ещё позвякивает.
Он опускает меня осторожно, придерживая за талию. Ноги не держат. Я сползаю по стене, он садится рядом на корточки и не убирает руку.
Плакать я начинаю тихо, без причины. Просто текут слёзы, и всё.
— Эй. Эй.
— Всё хорошо. Мне хорошо. Просто… — Я смеюсь и всхлипываю одновременно. — Я никогда так. Ни с кем.
Он прижимается губами к моему виску. Большой палец стирает мокрое с моей щеки.
— Я тоже, — говорит он очень тихо. — Так ни с кем.
Возвращаемся в холл тем же маршрутом, боком, шаг в шаг. Шорты на мне перекручены, бирка торчит сбоку, как флажок. Глеб замечает её у самого матраса и молча заправляет пальцем.
Ложусь на спину. Футболка мятая, волосы в пыли, спина саднит от кирпича, губы горят.
Камеры ничего не знают. Я закусываю щёку изнутри, чтобы не улыбнуться во весь рот.
Глеб ложится рядом и молчит так долго, что я решаю: заснул.
— Аня.
— Что?
— Я позвал тебя не из-за слепой зоны.
Хочу спросить, из-за чего тогда. Он отвечает раньше, как всегда, без слов.
Находит мою скованную руку и переплетает пальцы. Просто держит.
До утра.
ГЛАВА 19. АНЯ. ДНИ 45–49. «Сутки»
ДЕНЬ 45. ОСТАЛОСЬ 55.
Наручники снимают в восемь ровно. Запястье без браслета лёгкое до неприличия. Рука всё время ищет, за что дёрнуть.
Глеб потирает красный след на коже и смотрит в пол.
— Ты в порядке?
— Нормально.
Худшая ложь за всё наше знакомство.
После обеда нахожу его в спортзале. Футболка мокрая насквозь. Груша скрипит на цепи. Он бьёт ровно, зло, без счёта.
— Ты прячешься, — говорю с порога.
— Тренируюсь.
— Четыре часа подряд?
Он ловит грушу обеими руками и замирает. Пот стекает по виску к челюсти.
— Сто дней контракта. Спонсор. Десять фамилий. Регина с планшетом. Мне нельзя.
— А ночью было можно?
Молчит.
— Значит, жалеешь.
— Нет. — Сразу, без паузы. — Ни секунды. Дай мне два дня. Я придумаю, как никого не утопить.
Ухожу почти спокойная. Слово «забудем» он так и не сказал.
ДЕНЬ 46. ОСТАЛОСЬ 54.
Ева садится рядом с кружкой кофе и смотрит на замерший кадр на моём мониторе.
— Опять девочка в дверях. Ты расследуешь или влюблена?
— Не твоё дело.
— Так и думала. Ты копаешь, как будто тебе нужен повод. Простить его целиком или разлюбить.
— Я не хочу разлюбить.
— Тогда ищи. — Она дует на кофе. — Только правда обычно некрасивая.
Потом, уже в дверях, говорит куда-то в коридор:
— Два идиота у одной двери. И каждый уверен, что она открывается в другую сторону.
По её лицу видно, что сказала лишнее.
Внизу, у вахты, Тёма Пух протягивает Оле шоколадку на вытянутой руке, как на прививке.
— Возвращаю долг. Ты тогда отдала мне шоколадку целиком.
— Ты ел её три дня.
— Растягивал удовольствие.
Оля впервые за неделю смотрит на него прямо.
— Тёма. Ты ужасно целуешься.
— Я знаю, — убито соглашается он.
— Надо потренироваться. — Оля выхватывает шоколадку и уходит по коридору. Даже шея у неё красная.
ДЕНЬ 47. ОСТАЛОСЬ 53.
Утром на моём столе лежит флешка без записки. Так делает только Рем: кладёт вещи туда, где они нужны.
Внутри клубный ролик с мартовской вечеринки. Музыка, бокалы. На заднем плане, у лестницы, снова она.
Три секунды. Лицо отвёрнуто, видна только щека и кончик косы. Я увеличиваю кадр, пока он не рассыпается на квадраты.
Ей лет шестнадцать. Максимум семнадцать.
Школьница на закрытой вечеринке взрослых мужиков.
Рем у студии перематывает кабель и не поднимает глаз.
— Откуда это?
— Клуб присылал архив на монтаж ещё весной. Я всё храню.
— Ты знал, что я ищу?
— Ты не очень пряталась.
Стою с флешкой в ладонях, как с птенцом. Девочка в дверном проёме. Слово, которое Глеб дал не мне и не Кате.
Ей.
ДЕНЬ 48. ОСТАЛОСЬ 52.
Глеб стучит в дверь моей комнаты в час ночи.
Открываю в растянутой толстовке, с зубной щёткой во рту.
— Два дня прошли, — говорит он.
— Два с половиной.
— Я округлил вниз.
— И пришёл сказать это сейчас? Пока у меня паста на подбородке?
Он молча стирает пасту большим пальцем и убирает руку. Подбородок ещё долго помнит, где он был.
— Пойдём на кухню. Там чайник.
На кухне горит одна лампа. Кот Продюсер смотрит на нас с холодильника, как начальник смены на опоздавших.
— Способа нет, — говорит Глеб и щёлкает чайником. — Но бегать больше не буду. Раньше я считал дни до конца контракта. А теперь считаю…
Он замолкает, будто сам поймал себя на фразе.
— Продолжай.
— Нет. Слишком хорошо звучит. Подозрительно.
Я смеюсь в кружку. У него дёргается щека. У Ярцева это считается улыбкой.
Он отставляет свою кружку, берёт меня за руку и тянет к двери.
— Куда?
— В душевую. Камер там нет, по регламенту.
— Ближайшая душевая женская, Ярцев.
— В час ночи там никого.
— Ты и это проверял?
— Дважды.
Шесть кабинок без дверей, кафель цвета больничных стен, лампа над входом мигает, как нервный глаз.
Он продевает в дверную ручку ножку пластикового стула. Поворачивается ко мне, и я вижу, что он волнуется сильнее меня.
— Скажи, если стоп.
— Не стоп.
Я стягиваю толстовку через голову. Потом майку. Шорты. Медленно, потому что под его взглядом любая скорость кажется неприличной.
Он стоит у двери и смотрит. Взгляд идёт по мне, как ладонь: плечи, грудь, живот, бёдра. Руки сжаты в кулаки.
Включаю воду. Пар поднимается к потолку.
Он раздевается следом. Я смотрю, потому что имею право. Тяжёлые плечи, жёлтый синяк на боку от перил в день наручников, тонкий шрам над ключицей. Он уже совсем готов, и ему не неловко.
На полочку у кабинки ложится квадратик фольги.
— Из аптечки на вахте, — говорит он. — Лежали рядом с зелёнкой.
— Ты покраснел.
— От пара.
Он заходит под воду следом за мной. Струя бьёт ему в плечи и срывается с ресниц. Он берёт с полки мой шампунь, детский, с ромашкой.
— Повернись.
Поворачиваюсь спиной. Он выдавливает пену мне на макушку и начинает мыть волосы.
Медленно. Подушечками больших шершавых пальцев. Давит на виски, на затылок, ведёт к ушам. Глаза закрываются сами. Кто бы знал, что на голове столько нервов.
— Откинь голову.
Откидываю. Он смывает пену, подставив ладонь ребром ко лбу, чтобы не залило глаза.
Вода течёт по спине. Его ладонь идёт за ней вдоль позвоночника, вниз, к пояснице, и обратно, к лопаткам. Тёплая, мокрая, ленивая.
— Не останавливайся.
Кладу ладони на мокрый кафель, холодный и скользкий. Лбом прижимаюсь к стене. Он подходит вплотную, грудь прижимается к моей спине, горячая тяжесть упирается в поясницу.
Руки обхватывают меня за талию. Одна идёт вверх, накрывает грудь. Вторая вниз.
Он целует меня в шею, в изгиб плеча. Каждое касание медленное, влажное, с языком.
— Медленно, — говорит он, и голос ломается. — Гранина. Я хочу медленно.
— Я не против.
Шуршит фольга. Потом его ладонь накрывает мою на кафеле, пальцы переплетаются с моими.
И он входит.
Совсем иначе, чем на лестнице. Глубоко, неторопливо, по сантиметру. Я чувствую его всего, целиком, и колени подгибаются.
Он держит. Рукой поперёк живота, другой поверх моей на стене.
— Хорошо? — шепчет в ухо.
— Да. Господи. Да.
Он двигается. Вода стучит по плечам, пена течёт по бёдрам, а я слышу только его дыхание, с каждым толчком всё более рваное.
— Аня.
— Что?
— Я тебя…
Он осекается. Втягивает воздух и прижимается лицом к моему мокрому плечу.
Я не прошу договорить. Просто сжимаюсь вокруг него, он глухо стонет, и ладонь с моего живота скользит ниже.
Пальцы находят меня. Я откидываю голову ему на плечо. Он целует меня в висок, в скулу, в мокрые ресницы.
Это накатывает медленно, как вода в переполненной ванне, и переливается через край без крика, на одном длинном выдохе. Я дрожу, он держит меня обеими руками и через пару толчков вздрагивает сам. Тяжело, молча, только пальцы на моём бедре сжимаются до синяков.
Мы стоим под водой, пока она не начинает остывать.
Он вытирает меня полотенцем так бережно, будто меня выдали ему под расписку. Волосы, плечи, руки, пальцы по одному. В его бровях капли, шрам в мигающем свете кажется серебряным.
— Ты что-то начал говорить.
— Не помню.
— Врёшь.
— Вру. — Он даже не спорит. — Потом, Гранина. Сегодня мы просто моемся.
Перед выходом он вынимает стул из дверной ручки и ставит к стене, ровно туда, откуда взял. Выравнивает ножки по шву плитки. Конспиратор. Я смеюсь, и он смеётся тоже, глухо, почти беззвучно.
В комнате я засыпаю с мокрой головой, не успев даже снять его полотенце с плеч.
ДЕНЬ 49. ОСТАЛОСЬ 51.
В восемь утра на моём столе лежит белый лист.
Напротив сидит Регина Штейн. Тонкая папка, планшета нет. Лицо спокойное и вежливое, как квитанция.
— Садитесь, Гранина.
Она разворачивает лист ко мне. Фотография, снятая на телефон ночью в холле. Тёмная, но резкая.
Два матраса. Цепь между ними. Пальцы, сплетённые так, как по заданию не сплетают.
Лиц нет. Остальное понятно любому.
— Пункт четыре-шесть. Личный контакт куратора с объектом наблюдения. Штраф триста тысяч с куратора лично, и это не самое неприятное.
— Кто снял?
— Кто-то из участников. Прислали анонимно. Мне всё равно кто.
— У участников нет телефонов.
— У кого-то, как видите, есть.
— Мы были скованы по заданию!
— Дежурная камера: вышли «в туалет» в два десять, вернулись без трёх минут три.
Сорок семь минут. А туалет на этаже в другой стороне.
— Мы искали, где потише.
— Нашли.
Ладони влажные. Спрятать их некуда.
— Чего вы хотите?
— Даю вам сутки. Увольняетесь сами, тихо. Вере Павловне я скажу, что вас переманили на другой канал.
— А если нет?
Она закрывает папку, как крышку пианино.
— Тогда завтра в это же время я подаю рапорт. И уйдёте вы уже по-другому.
ГЛАВА 20. ГЛЕБ. ДЕНЬ 50. «Не радуйтесь»
ДЕНЬ 50. ОСТАЛОСЬ 50.
Аня не пришла на завтрак.
Проверяю дважды. Столовая, восемь утра, десять стульев и одиннадцатый, на который она садится боком, чтобы быстро встать.
Стул пустой.
Тело помнит душевую лучше головы. Горячая вода. Её мокрая спина под моей ладонью, узкая, скользкая, с ямочками внизу. Запах ромашки в её волосах. Её «не останавливайся», сказанное в кафель.
Я кладу ложку. Каша давно остыла.
Тёма рассказывает Оле сон, в котором выиграл миллион и потратил его на кота. Оля слушает и смотрит на него прямо. Прогресс.
Я смотрю на дверь.
Входит Регина Штейн. Планшета нет, в руке лист бумаги, сложенный вдвое. У моего стола она останавливается и улыбается. Вежливо, ровно. Так улыбаются в банке, когда отказывают в кредите.
— Доброе утро, Ярцев. Пятидесятый день. Поздравляю.
Уходит. Лист шуршит у неё в пальцах.
В коридоре первого этажа стеклянная перегородка. За ней кабинет Веры Павловны. Если встать у кулера, видно всё.
Встаю у кулера. Наливаю воду. Не пью.
По коридору идёт Аня. Синяя толстовка, рукава закатаны. Волосы торчат во все стороны.
Резинка на пальце крутится. Быстро.
У двери кабинета она набирает воздуха, как перед нырком, и входит.
Я считаю. На четыреста десятой секунде дверь открывается.
Она выходит серая, как стена за ней. Идёт, глядя перед собой, и тычет пальцем в телефон, не видя экрана.
— Аня.
Она вздрагивает. Поднимает глаза, но смотрит мимо, на кулер, на стену. Будто выстраивает кадр, в который я не помещаюсь.
— Привет.
— Ты не завтракала. Что было у Веры Павловны?
— Работа.
Резинка делает ещё три оборота. Кончик пальца синеет.
Врёт. Плохо. Я знаю, как выглядит человек, который молчит о главном. Сам такой восьмой месяц.
— Аня.
— Глеб, правда. Рабочий вопрос. Потом расскажу.
На шее над воротом розовое пятно. Моё. Я оставил его в душевой и до сих пор не знаю, гордиться или извиняться.
— Хорошо.
Она кивает и идёт дальше. Спина прямая, смотреть больно.
Надо было сказать «нет, сейчас». Взять за плечо.
Я сказал «хорошо». Это ошибка, и я понимаю это раньше, чем она доходит до поворота.
Из кабинета выходит Глушко. Горчичный свитер, листает что-то в телефоне на ходу. За ним Вера Павловна.
— У ночного проекта Тамма доля выше, — говорит он. — Это вопрос формата, Вера.
— У Тамма двадцать минут эфира и голая женщина в кадре.
— Именно. А у вас сто дней и мужчина, который не прикасается к женщинам. Сделайте так, чтобы прикасался. Или чтобы страдал. Мне подойдёт и то и другое.
Замечает меня и расцветает, как будто встретил старого приятеля.
— Ярцев! Полсотни дней, да? Красавец. Держись.
Вера Павловна задерживается. Смотрит на меня, как на лошадь, на которую поставила, а заезд смотреть не хочет.
— Сегодня в семь экватор. Будь в форме.
— Я всегда в форме.
— Знаю. Это и пугает.
К обеду Регина находит меня в зале. Я под штангой, футболка мокрая, камера в углу.
— Минута есть, Ярцев? Вас кто-то прикрыл. Не радуйтесь.
Штанга на плече тяжелеет на полкило.
— От чего?
— Вот и я думаю, от чего. Вы мне скажите.
— Не понимаю.
— Так и думала. — В дверях она оборачивается. — Те, кто прикрывает, потом выставляют счёт.
Ставлю штангу на стойку. Руки дрожат. Глупо, я годами держу вес.
Кто прикрыл, от чего? Я знаю, кого спросил бы первой. Но она сегодня уже сказала «потом».
За кулисами перед эфиром не продохнуть от лака для волос.
Нина Цой должна выйти через двенадцать минут. Я стою в коридоре за декорацией и жду, пока позовут.
Из гримёрки выглядывает Макар и что-то шепчет Марго. Та кивает и уводит Соню. Макар возвращается внутрь, дверь остаётся приоткрытой.
Высокий, светлый, рубашка с закатанными рукавами, ремешок на запястье. Такой нравится людям сразу. Мне даже обидно, что не к чему придраться.
На полу гримёрки сидит Нина. Шпильки рассыпаны по плитке. Колени подтянуты к груди, дышит часто и мелко, как после спринта, хотя никуда не бежала.
Макар опускается на пол напротив и берёт её за запястья.
— Нина. Дыши со мной.
— Не могу, — шепчет она. — Я сейчас грохнусь прямо в кадре.
— Не грохнешься. Вдох. Раз. Два. Три. Четыре.
Она вдыхает, дрожит.
— Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.
Он держит её запястья обеими руками, как поручень в тряском автобусе. Они дышат вместе. Минуту. Две. Щёки у Нины розовеют.
— Двенадцать минут.
— Одиннадцать.
— Я не выйду.
— Выйдешь. А потом сядешь в машину, и мы поедем есть пельмени.
Нина смеётся. Всхлипывает. Смеётся ещё раз.
— Только не говори Вере.
— Я психолог, а не доносчик.
Отступаю за декорацию, пока меня не заметили. Жду, что разозлюсь. Он каждый день рядом с Аней, у него есть и время, и право.
Не злюсь. Он сидит на полу и считает чужие вдохи. Мне хочется, чтобы кто-нибудь так посчитал мои. Только попросить я бы не смог.
Эфир экватора идёт в большом зале. Сцена, три камеры, пятьсот человек в партере и пятьсот тысяч онлайн.
Нина выходит в блестящем платье. Никто не догадается, что десять минут назад она сидела на плитке.
— Пятьдесят дней, — говорит она в камеру. — Половина пути. И у нас особенный сюрприз.
Экран за её спиной загорается. Раздевалка, сумки, запотевшее зеркало. Девять человек в форме клуба набились в кадр так плотно, что видны одни лица.
Моя команда.
— Привет, Ярый! — орёт кто-то из последнего ряда.
Челюсть сводит. Я киваю экрану, больше ничего не могу.
Вратарь Виктор Рыжов выходит вперёд. Здоровенный, плечи в раму не влезают, ручка за ухом. Шайбы ловит грудью, а тут держит листок, как гранату.
— Значит, так. Капитан. Мы рады, что ты… в общем, мы…
Он подносит листок к самым глазам.
— Почерк плохой. Бык писал.
— Я писал нормально! — вопит слева Бык.
— Тут написано «мы рады, что ты жив». Это что?
— «Жив-здоров», Витька!
В зале хохочут. Я тоже, до слёз. Давно так не смеялся.
Потом Бык, двухметровый, с лицом медведя, затягивает «Я свободен» на мотив песни про кузнечика. Ни слуха, ни голоса, ни стыда. Остальные подпевают так же плохо, и кто-то показывает язык в камеру.
С марта никто из них не звонил. Я решил, что всё понятно.
А они, выходит, просто не знали, что сказать. И вот сказали. Кузнечиком.
Нина поднимает микрофон.
— И напоследок вратарь хочет сказать кое-что ещё.
ГЛАВА 21. ГЛЕБ. ДЕНЬ 50. «Если что»
ДЕНЬ 50. ОСТАЛОСЬ 50.
На экране Виктор Рыжов снова шагает вперёд. Листка уже нет.
Он стоит руки по швам и впервые за вечер не улыбается. Смотрит прямо в объектив. В меня.
— Капитан. Если что, мы всё поймём. Слышишь? Всё.
В зале становится тихо.
Это просто слова. Но бьют они под рёбра так, что мне надо бы сесть, а я стою у края сцены, и на меня смотрят пятьсот человек.
Они знают, что я что-то несу. Что у молчания есть причина. И готовы понять заранее, без объяснений.
Эту мысль я ставлю на полку и обещаю достать позже.
Считаю по привычке. Звено, запасные, вратарь. Одного не хватает.
Стаса нет.
— А где Стас Кайда? — спрашивает Нина.
— На сборах! — бодро кричит Бык. — Вызвали! Привет передаёт!
Бык не врёт. Он правда в это верит. Я киваю экрану.
В зал входит человек в тёмном пальто.
Я замечаю его краем глаза. Он идёт вдоль стены, ровно, без спешки, и останавливается в десяти метрах от сцены.
Тренер Кайда. Валерий Петрович. Шесть лет назад взял меня, девятнадцатилетнего, в клуб, потом сделал капитаном. Научил падать и вставать молча.
Он смотрит на меня, и я вижу: чует. Про март он не знает, я уверен. Но понимает, что с видео что-то не так. И что его сын не может смотреть мне в глаза.
Не здоровается и не двигается. Смотрит, пока Нина не объявляет следующий блок.
Потом поворачивается и уходит.
Про Стаса я знаю с апреля.
Он пришёл ко мне ночью в общежитие клуба. Пьяный, лицо серое. Стоял в дверях и не мог зайти.
— Глеб.
— Что?
— Прости.
Мы стояли минуты две. Потом он развернулся и ушёл по коридору, держась за стену.
Ролик слил он. Полная запись к тому времени уже ходила по чату девушек команды, а в ней наверняка была её коса, и любому, кто знает их семью, хватило бы одного взгляда.
Стас успел первым. Обрезал так, чтобы смотрели на меня, и выложил сам. От неё остался только силуэт в дверях.
Он отдал толпе меня, чтобы никто не узнал её. Умно. Подло. И я не знаю, как поступил бы сам на его месте.
Я не могу его ненавидеть до конца. Только за то, как он это сделал. И за то, что теперь я молчу вместо неё.
Кто снимал, я не знаю. Этот вопрос я пока не задаю даже себе.
Нина зовёт меня на сцену.
— Ярцев. Пятьдесят дней. Ни одного романтического эпизода, ни одного нарушения. Что вы чувствуете?
Свет бьёт в лицо. На краю сцены стоит Регина Штейн, планшет прижат к груди. Лицо у неё ровное, как стол.
— Устал.
— И?
— Хочу домой. Но не прямо сейчас.
Нина смеётся. Зал аплодирует. Регина делает отметку в планшете и смотрит на меня на секунду дольше, чем нужно.
— Подтверждено, — говорит она в микрофон на лацкане, и слышно это всему залу. — Пятьдесят дней. Условия контракта соблюдены.
Аккуратная отметка. И ложь. В её списке нет самого главного: бойлерной, чёрной лестницы, душевой в час ночи.
Но на секунду я позволяю себе поверить. Как в детстве: закрыть глаза и сделать вид, что тебя не видно.
Ночью под моей дверью записка. Её почерк, два слова: «Зона три».
Каморка под лестницей. Дверь за вахтой, шкаф со шваброй, пыльная лампочка, которую кто-то всё-таки вкрутил. Мигает. Пахнет хлоркой и старым деревом. Камер нет.
Она уже внутри. Сидит на перевёрнутом ведре в синей толстовке, руки спрятаны в рукава.
— Я пришла первой. Чтобы ты не успел передумать.
— Я не передумываю.
Закрываю дверь. Щёлкает замок. Между полкой и стеной расстояние одного шага.
Она встаёт. Ниже меня на голову. Худая, глаза серые, смотрят куда-то левее моего плеча. Ссадина на костяшке, заусенцы обкусаны. Я знаю их наизусть, и это пугает больше камер.
— Расскажи мне про март.
— Не могу.
— Почему?
Она спрашивала и раньше. Но так тихо ещё никогда.
— Я обещал молчать. Человеку. Если скажу, сломаю того, кто не виноват вообще ни в чём.
Она не давит. Свет дёргается у неё на лице.
— Мне нельзя знать?
— Тебе я хочу сказать. Но не могу.
Она долго молчит. Потом делает шаг и берёт моё лицо в ладони.
Руки холодные. Заусенцы царапают скулу. Она держит моё лицо, как полную чашку без ручки.
— Хорошо. Тогда не говори. Мне тоже надо тебе кое-что сказать.
Горло у неё дёргается. Она вдыхает, чтобы начать, и выдыхает пустоту.
Пять секунд. Десять. Я считаю про себя и боюсь дойти до пятнадцати.
— Потом.
Я не спрашиваю. Любой нормальный человек потребовал бы: «Что?» Но я знаю, что такое «не могу сказать». Я сам там живу.
— Потом, — повторяю я.
Она целует меня.
Медленно. Её губы чуть сухие, пахнут чаем с мятой. Она целует так, будто пишет что-то на моей коже и не хочет, чтобы я прочёл сразу.
Лампочка гаснет.
Темнота пахнет мокрой тряпкой и её шампунем с ромашкой. Я не двигаюсь, чтобы не спугнуть.
Её сердце стучит мне в грудь через две толстовки. Быстро. Слишком.
— Ты дрожишь.
— Холодно.
Врёт. Я не спрашиваю.
Её ладони ложатся мне на грудь, идут вниз по животу. Останавливаются у ремня.
— Гранина.
— Тише.
Пряжка щёлкает. Тихо, но в темноте громче шайбы о борт.
Она опускается. Я чувствую, как скользит по мне её тело: грудь по животу, пальцы цепляются за ткань. Колени тихо стукаются об пол.
Я упираюсь спиной в шкаф. Швабра падает с грохотом на весь этаж, и мы оба замираем, как воры.
За стеной кто-то проходит по коридору, не останавливаясь.
— Швабра, — шепчет она. И смеётся. Нервно, коротко.
— Извини, швабра, — выдыхаю я.
Она стягивает с меня штаны вместе с бельём до середины бёдер. Воздух касается кожи, и я вздрагиваю от холода и от того, что будет дальше.
Ничего не вижу. Только слышу, как она дышит, часто, рывками, и чувствую это дыхание на себе.
— Гранина, не спеши, — говорю я, и голос у меня идёт вразнос.
— Дай мне.
Она берёт меня в ладонь. Пальцы холодные, и я шиплю сквозь зубы. Она тихо смеётся и согревает меня дыханием, а потом губами.
Горячо и мокро. Пальцы на ногах поджимаются сами.
Я упираюсь затылком в полку. Сверху сыплется пыль. Мои пальцы находят её волосы, коротко остриженные, торчащие, и вплетаются в них, не давя, просто держась.
Она двигается. Сначала осторожно, пробуя. Потом глубже. Язык скользит по самой чувствительной коже, и я забываю, как называется всё, что было до этой секунды.
— Господи, — шепчу я в темноту. — Гранина.
Она отвечает низким звуком, и он отдаётся у меня в позвоночнике.
Мышцы живота сводит. Бёдра дрожат. Я стискиваю зубы, и наружу выходит только хриплый выдох сквозь нос.
Хочу сказать: помедленнее. Подожди, я тоже хочу тебя. Язык не слушается.
Она не медлит.
Странно. Она торопится, как будто за ней гонятся. Каждое движение сжатое, быстрое, чуть отчаянное, как у человека, который платит наличными и боится, что не хватит.
Пальцы у неё на моих бёдрах впиваются так, что завтра будут синяки. Я чувствую, как у неё дрожат плечи.
— Эй. Эй.
Она не отвечает. Только ускоряется.
Тело берёт верх над головой. Мышцы сжимаются, дыхание срывается, и в темноте, в пыли, в двух метрах от вахты у меня внутри всё натягивается в одну тугую струну.
— Я сейчас…
Она не отстраняется.
Я кончаю с её именем на языке, вцепившись в полку так, что трещит дерево. Выдох выходит долгий, рваный. Так выныривают из-подо льда.
Она остаётся ещё секунду. Потом осторожно отпускает, поправляет на мне одежду. Её ладони дрожат.
Я нахожу её лицо в темноте. Щёки мокрые.
— Аня.
— Всё хорошо. — Голос садится, но она старается звучать весело. — Всё очень хорошо, Ярцев.
Я поднимаю её с пола, сажусь на ведро и усаживаю её к себе на колени. Она прячет лицо мне в шею. Мокрая щека, сбитое дыхание, дрожь.
— Теперь ты.
— Потом, — шепчет она. — Всё потом.
Она обнимает меня крепко, как перед отъездом.
Я глажу её по голове и думаю: она ни разу не посмотрела мне в глаза. Пока горел свет, смотрела левее плеча. А потом свет погас, и можно стало не смотреть совсем.
Лучшая ночь на проекте. Только подарок получил я один.
А счёт, похоже, пришёл ей.
ГЛАВА 22. ГЛЕБ. ДНИ 51–55. «Нарезка»
ДЕНЬ 51. ОСТАЛОСЬ 49.
В шесть утра Тёма сидит на кухне над листом бумаги и жуёт ручку. Вид бессонный и совершенно счастливый.
— Ярый, ты мне нужен. Помнишь список «Как не влюбиться»? Я его переписал. Пункт один: «Не смотреть». Два: «Не думать». Три: «Не разговаривать». Я нарушил все.
— Результат?
— Новый пункт одиннадцать. «Если влюбился, скажи кому-нибудь. Вслух. Громко. Хотя бы коту».
— Хороший пункт.
— Я сказал коту вчера. Он ушёл, но, по-моему, понял. — Тёма смотрит на меня таким доверчивым лицом, что мне неловко. — А ты кому-нибудь говорил? Вслух. Коту или человеку.
— Нет.
— А надо. Не знаю почему. По тебе видно.
Чайник свистит. Я наливаю кипяток в две кружки.
Он прав. Только я не знаю, с какого слова начинать.
ДЕНЬ 52. ОСТАЛОСЬ 48.
Подарок на экватор объявляет Глушко, румяный и довольный. Решил чужую проблему за чужой счёт и гордится.
— Ярцев! Час льда. Городская арена, закрытая для нас. Зрители проголосовали, что вам надо покататься. Только улыбайтесь. Рейтинг любит счастливых спортсменов.
Мне всё равно, чего он хочет. Я пятьдесят два дня не стоял на льду.
Арена пустая, гулкая, пахнет холодом и резиной. В углу возятся операторы. Рем у борта с камерой на плече, как всегда, молчит.
Зашнуровываю коньки. Руки делают это без меня.
— Ярцев, — говорит Рем. Первые слова, которые я слышу от него за весь проект. — Первый круг медленно. Не успею поймать, если ты сразу полетишь.
— Понял.
Выхожу на лёд в тренировочных штанах и майке без рукавов: на скорости жарко, а камере плевать. Первые метры качаюсь, как новорождённый телёнок. Сзади кто-то сдавленно хихикает.
Голова забыла. Ноги нет.
Толчок. Второй. Третий. И я лечу.
Ветер в лицо, борт уходит назад, бёдра работают, как поршни. Я разворачиваюсь на скорости, режу лёд так, что летят брызги, и наконец ни о чём не думаю.
Ни про март, ни про контракт, ни про камеры. Ору что-то нечленораздельное. Из угла, где операторы, орут в ответ.
Торможу у борта. В ушах звенит, по спине течёт пот, и я стягиваю майку через голову, иначе сварюсь.
Тут я вижу её.
Аня стоит у самого борта, обхватив планшет. Нос красный от холода, глаза круглые. Она смотрит на мои плечи, на грудь, на живот, по которому стекает пот, и забывает закрыть рот.
Так на меня никто не смотрел. Как на счастливого, и этого достаточно. И немного как на еду.
— Ты летаешь.
— Я катаюсь.
— Нет. Ты летаешь.
Я выезжаю к ней, снимаю перчатку и протягиваю руку через борт.
Она смотрит на камеры. На Рема, который наводит объектив в другую сторону.
Берёт мою руку.
Её пальцы ледяные. Мои горят после льда и скорости. Моя мозоль к её ободранной костяшке. Она сжимает мою ладонь крепче, чем нужно, и я чувствую, как у неё в запястье стучит жилка, быстро, как мотор.
Секунду. Две. Три. Я большим пальцем глажу её ссадину. Очень медленно, один раз.
Она выдыхает так, будто я провёл по другому месту.
— Потом, — шепчет она.
— Опять?
— Прости.
— Не извиняйся.
Отпускает. Холод её пальцев держится на моей ладони ещё минут десять. Я возвращаюсь на лёд, и мне хватает того, что она у борта и смотрит.
ДЕНЬ 53. ОСТАЛОСЬ 47.
Ночью в прачечной гудят три машины. Я сижу на подоконнике и жду, пока досохнут носки. Зона номер один, камер нет.
Дверь открывается. На пороге Катя с корзиной белья. Волосы собраны, лицо без макияжа.
— Можно?
— Не мой дом.
Она загружает барабан и говорит, не оборачиваясь:
— Ты изменился. Глаза стали живые.
— Катя.
— Я не ревную. Я с марта ждала, когда ты снова станешь тем, кого я знала. А ты стал, но не для меня.
Мне нечего ответить. Я должен ей объяснение с марта.
— Мне иногда кажется, что у тебя кто-то есть. Нет, не отвечай. Я хочу ошибаться. Но если не ошибаюсь, ей повезло. Ты за меня так не держался.
Она берёт пустую корзину и идёт к двери.
— Береги её. Хоть кого-то из нас береги.
Машины гудят. Носки давно сухие, а я сижу.
ДЕНЬ 54. ОСТАЛОСЬ 46.
Решение я принимаю в четыре утра. Хватит ждать «потом».
Хочу её тайну, значит, надо отдать свою. Всю нельзя. Но столько, чтобы она поняла, почему я такой. Скажу, что имени назвать не могу, и пусть решает сама.
Днём в коридоре меня ловит Рем. Камера на плече. Стоит и смотрит.
— Береги её.
Второй раз за два дня. Я чуть не роняю бутылку с водой.
— Рем…
— Она хорошая. Редкая.
Пожимает плечами и уходит. Я считаю, кто в этом доме уже знает то, что я прячу. Катя. Рем. Тёма с котом. Смешнее всего, что я один думаю, будто у меня получается.
Вечером Зоя Витальевна зовёт меня к телефону на вахте. Глушко.
— Ярцев. Завтрашний вечерний выпуск будет особенный. Рекомендую смотреть вместе со всеми.
— Что там?
— Сюрприз. Очень сильный формат, Ярцев. Вам понравится.
Он смеётся и кладёт трубку. Затылок мёрзнет, будто сквозняк. Дверь на улицу закрыта.
Тут же, у вахты, меня ловит Аня в синей толстовке, с двумя кружками чая. Над вахтой горит красный глаз камеры. Она протягивает мне кружку, пальцы задевают мои и трясутся.
— Завтра, — говорит она почти беззвучно. — После эфира. Я хочу тебе сказать.
— Обещаешь?
— Обещаю.
На секунду она смотрит прямо. И отводит глаза.
Я пью чай и думаю, что завтра будет лучший день за этот год.
ДЕНЬ 55. ОСТАЛОСЬ 45.
В шесть вечера весь дом собирается в холле. Оля с Тёмой сидят рядом, между ними расстояние в ладонь. Катя на подоконнике держит бокал с соком.
Аня у стены. Планшет прижат к груди, лицо собранное. Я улыбаюсь ей.
Она не улыбается в ответ. Нервничает. Сегодня все нервничают.
На экране Нина Цой.
— Добрый вечер! Сегодня кадры, которых вы не видели. Начнём с самых откровенных признаний.
Тёма напрягается.
— У меня чутьё, Ярый. Сейчас что-то будет.
Экран мигает. Комната сто восемь. Красная лампочка. Стул. Мой профиль.
— За полгода я впервые кого-то захотел, — говорит мой голос из динамиков.
В холле перестают жевать.
— И это единственный человек в этом доме, к которому мне нельзя подходить.
А на экране уже не моё лицо. Крупный план. Катя. Она стоит у плиты и улыбается тёплой, чуть растерянной улыбкой, которой у неё никто не видел.
Реплика ложится на улыбку. Ни одного шва.
По холлу проходит вздох. Кто-то выдыхает: «Да ладно».
Катя на подоконнике прижимает ладонь ко рту. Глаза огромные, мокрые. По щеке катится слеза.
Она плачет от счастья. Она думает, что это про неё.
Я не слышу ни Нину, ни Тёму. Я говорил это человеку, который смотрит мои записи. Единственному.
Я поворачиваю голову.
Аня стоит у стены там же, где стояла. Пальцы побелели на краю планшета. Губы белые, подбородок дрожит.
Она не отводит взгляд. Смотрит прямо мне в глаза, не мимо, не левее плеча.
В этом взгляде нет ни удивления, ни оправданий. Так смотрит человек, который знал, что это случится.
В голове у меня одна мысль, спокойная, как лёд перед игрой.
Единственный человек, которому я сказал правду.
Единственный, кто мог её украсть.
ГЛАВА 23. АНЯ. ДНИ 49–57. «Просто материал»
ДЕНЬ 49. ОСТАЛОСЬ 51.
Шесть дней назад. То, чего Глеб не видел.
Сначала я нашла того, кто нас снял.
Фотографию Регина оставила у меня на столе. Я двадцать минут разглядывала её, как чужой кадр на перемотке.
Снято низко, с уровня матраса. Телефон лежал на полу или в руке у того, кто притворялся спящим. В холле той ночью спали двенадцать человек. Ближе всех к нашему стоял матрас Кристины.
Я зашла к ней в десять утра. Она красила ресницы перед зеркалом и не удивилась.
— Ты, — сказала я.
— Я, — согласилась Кристина.
— Зачем?
— Контент. Ты же сама учишь: хороший кадр нельзя упускать.
Я никогда так не говорила. Но говорила похожее, и достаточно часто, чтобы не спорить.
— Телефон откуда?
— Сдала старый, оставила новый. Ты правда думала, что сдают все?
— Кому ты отправила?
— Помощнику Глушко. За минуту эфира для моего романса. Он обещал.
— Он передал Регине.
— Значит, передал. Не обижайся, Гранина. Это же просто материал.
Я вышла и минуту стояла в коридоре, упираясь лбом в холодную стену. «Просто материал». Моя любимая фраза. Оказывается, она бьёт в солнечное сплетение.
К Вере Павловне я пошла на следующее утро в восемь.
Вера сидела за ноутбуком. Кофе, очки на кончике носа, телефон, как всегда, экраном вниз.
— Говори.
И я сказала половину. Что у Регины есть фото. Что я готова уйти. Про лестницу и душевую ни слова.
Вера сняла очки.
— Аня, я двадцать лет в профессии. Если бы я увольняла каждого, кто влюбился на проекте, у меня не осталось бы штата.
— Я уйду сама. Сегодня.
— Уйдёшь ты, а фото останется. — Она постучала дужкой очков по столу. — Регина отправит его в «Арктур». Пункт четыре-шесть это ты. А контракт это он. И клуб. Сколько у него там фамилий в кармане? Десять?
Я молчала.
— Я могу это закрыть. Одним звонком.
— Чем я заплачу?
— Правильный вопрос. Ты быстро учишься.
Она сказала в трубку три фразы, ни одну я не расслышала.
— Рапорта не будет. Теперь цена. Мне нужен материал. Исповедальня Ярцева. Полный архив.
— Нет.
— Аня.
— Нет. Это его личное.
— Это материал проекта. Договор подписан. — Ровно, как ценник зачитывает. — Одним звонком закрыла, одним открою. Я не уговариваю.
Надо было сказать, что так не делают. А в голове крутились десять чужих фамилий. И его голос в исповедальне про детство, тихий, без имён. Это он и так отдал камере. Это почти не считается.
Я сказала:
— Только про детство.
— Только про детство, — кивнула Вера.
Я дала ей доступ. Она взяла остальное сама. Я догадывалась уже тогда, пожимая ей руку, и не спросила. Не хотела услышать ответ. Ладонь у Веры была сухая и прохладная. На сделках она не потеет.
— Плакать будешь дома, — сказала она, не глядя на меня. — У тебя планёрка через десять минут.
Днём я поднялась к триста второй. Заперто. Я постояла, держась за ручку, и была почти рада, что его нет.
Следующие пять дней я собиралась ему сказать. В каморке открыла рот и сказала «потом».
На льду, когда он стоял у борта без майки, дымясь на холоде, сказала «потом». У вахты, с кружкой чая, когда в сетке уже стояло «Откровенные признания», пообещала «завтра».
Скажу, и он пойдёт к Вере, я его знаю. И тогда всё зря. А ещё перед глазами стояло его лицо в каморке. Тихое. Он наконец решил кому-то поверить, и этим кем-то была я.
В день эфира я стояла у стены и смотрела на экран. Вера монтировала сама, и монтировала хорошо. Его реплика легла на улыбку Кати так, будто их сняли в одну секунду.
Пальцев на планшете я не чувствовала. Себя тоже.
ДЕНЬ 56. ОСТАЛОСЬ 44.
Он не смотрит на меня с первой секунды утра.
Я стою у кухни с графиком недели. Он выходит из спортзала в мокрой серой майке. Видит меня и идёт дальше. Как мимо пустого места.
— Глеб. График.
Берёт лист двумя пальцами, как квитанцию. На шее бьётся жилка.
— Спасибо, Гранина.
Гранина.
Мне будто плеснули кипятком в лицо.
Надо сказать всё прямо тут, у кухни. Про Веру, про цену. А во рту каша.
— Можно мне объяснить…
— Мне не нужны объяснения. — Он уже идёт по коридору и не оборачивается. — График я получил.
За поворотом хлопает дверь на лестницу.
Резинка на моём пальце тянется, тянется и рвётся. Хлопает по запястью красной полосой.
В аппаратной Юля шепчет, что у вчерашней нарезки рейтинг вдвое выше обычного, а Глушко звонил трижды.
— Что с тобой? Лицо серое.
— Так всегда на третьей неделе.
— Сейчас девятая.
— Поэтому и серое. — Я выхожу, пока не разревелась.
Пойти домой? До трёшки, где Юля спит на матрасе в коридоре, час на электричке. А здесь у меня комната триста пять, казённый матрас и камера в углу.
Катя ловит меня у чёрной лестницы.
— Аня, подожди. Я хотела сказать спасибо.
— За что?
— Ты же видела запись. Могла вырезать. Не вырезала.
— Я не…
— Нет-нет, решала не ты, я знаю. Но ты не спрятала. — Она вытирает щёку. — Я с марта ждала, что кто-нибудь скажет: он тебя хотел. Вот сказал. Пусть без имени. Но я-то знаю.
Улыбается. Мне хочется под лестницу. Под землю.
Может, он и правда говорил про неё. Откуда мне знать. Но я помню, как он смотрел на меня на льду.
— Рада за тебя, — выдавливаю я.
Она сжимает мою руку и уходит лёгкая, будто ей вернули долг. Пусть по ошибке.
И эта ошибка моя.
ДЕНЬ 57. ОСТАЛОСЬ 43.
Тёма и Оля объявляют операцию в семь утра. Выскакивают из-за угла в тёмных футболках, у Тёмы на голове чёрная шапка.
— Вы с Глебом ходите по одному коридору, не поворачивая голов, как бывшие в одном лифте, — говорит Оля. — Операция «Примирение». Три этапа.
Этап первый: записка. «Мне жаль. Давай поговорим. А.»
— Подпись «А». Аня? Артём?
— Загадка! — радуется Тёма.
— Он решит, что это я.
— А разве нет? — Оля поправляет очки с видом отличницы, которая решила задачу первой.
Этап второй: свечи. Двенадцать штук из хозяйственной кладовки, на машинах и подоконнике прачечной. Этап третий: кот.
— Зачем кот?
— Кот вносит тёплую атмосферу, — объясняет Тёма.
Кот Продюсер сидит на стиральной машине и смотрит на нас как человек, которому заплатили недостаточно.
Через двадцать минут Глеб заходит в прачечную. Смотрит на свечи, на записку в руке, на кота. На меня, которую втолкнули в дверь и закрыли с той стороны.
— Это ты?
— Нет. Тёма и Оля.
— Понятно.
Он стоит у стены, скрестив руки. Свечи рисуют на его лице золотые пятна. Скула, шрам на брови, щетина, рот, который я знаю лучше, чем хотела бы. Дышит ровно, а костяшки белые.
Гудят две машины. Жарко. Пахнет порошком и воском. И им.
Я делаю шаг. Он не двигается.
Ещё шаг. Между нами полметра, и я чувствую, как нагревается воздух.
— Глеб. Я хочу…
Кот решает, что пора действовать, и прыгает на подоконник. Три свечи падают, одна катится в бельевую корзину. Корзина вспыхивает.
— У нас огонь! — кричит в замочную скважину Тёма.
Глеб уже у корзины. Хватает её за ручки, швыряет в раковину и выкручивает кран до упора. Рукав футболки прожжён, на предплечье красная полоса ожога. Он на неё даже не смотрит.
Сигнализация уже визжит.
Через минуту двор полон народа. Зоя Витальевна в тапках и пальто поверх ночной рубашки, кот Продюсер у неё под мышкой.
— Кто поджёг?
— Мы хотели как лучше, — шепчет Тёма.
— Ага, — говорит Зоя Витальевна. — Видно.
И уходит в корпус.
Мы с Глебом стоим во дворе рядом. Просто так вынесло толпой. От него пахнет дымом и мокрым бельём. Рука с ожогом висит вдоль тела, я вижу, как дрожат пальцы.
Мне хочется схватить эту руку, подуть на ожог, прижать к щеке.
— Глеб.
— Не надо.
— Я просто хочу…
— Аня, — говорит он тихо, и я вздрагиваю от того, что он назвал меня по имени. — Не сегодня.
Это не прощение. Но это не «Гранина».
Я цепляюсь за это всю ночь.
ГЛАВА 24. АНЯ. ДНИ 58–59. «Три секунды»
ДЕНЬ 58. ОСТАЛОСЬ 42.
Я решаю, что хватит плакать. Надо работать.
Это единственное, что я умею. Когда всё рушится, я открываю монтажку и разбираю чужое на части.
Ева заходит в аппаратную в одиннадцать вечера с двумя пакетами лапши и садится рядом.
— Что делаем?
— Ищем исходник. Улыбку Кати из нарезки. Вера не снимала новое, она взяла готовое.
— Только по Кате у нас сто сорок часов сырья.
— Я собираюсь найти пятнадцать секунд.
Сидим до трёх ночи. Лапша остывает нетронутой. Ева берёт вечера, я утра. Гоним на ускоренной, тормозим на каждом лице Кати и сверяем свет.
Находим на двадцатом часу. День тридцать седьмой, кухня. Катя у плиты, на сковородке чадит котлета, Тёма в дверях рассказывает, как кот стащил вторую, и она улыбается. Именно так. Тот же угол, тот же свет.
— Над котлетой, — уточняет Ева.
— Ладно, над котлетой.
— Вера Павловна взяла улыбку над котлетой и приклеила к признанию. — Ева откидывается на спинку. — Хочется поставить ей памятник. А потом сломать.
— Это надо показать. Он не говорил это Кате. Он говорил в пустую комнату, и я знаю, кому.
Ева смотрит на меня долго.
— Если ты это покажешь, ты подставишь Веру. Она закрыла рапорт. Ты ей должна.
— Знаю.
Она вздыхает и берёт палочки. Лапша слиплась в один комок, но Ева ест её с видом заговорщицы.
— Ладно. Сделаем так, чтобы никто не понял, что это ты. Я тебя прикрывала дважды. Прикрою в третий. Дальше не рассчитывай.
Папка получает рабочее название «Котлета». Хоть что-то в этой истории смешное.
ДЕНЬ 59. ОСТАЛОСЬ 41.
Макар увозит меня за периметр в шесть вечера.
Я не просила. Он просто останавливается у двери аппаратной и говорит:
— Ты не ела с утра. Я записал.
— Ты следишь за мной.
— Я за всеми слежу, это моя работа. За тобой чуть внимательнее.
Едем молча. Дворники смахивают со стекла морось. У светофора он включает печку, и только тогда я понимаю, как замёрзла.
Набережная оказывается в пяти минутах, на том берегу, ровно напротив нашего корпуса. Отсюда видны окна второго этажа.
Ветер, мокрая скамейка, река цвета мокрого асфальта. Светлые пряди липнут Макару к щеке, он убирает их запястьем с кожаным ремешком. В пакете из ларька у моста два чая, два пирожка с капустой и зелёное яблоко. Яблоко он оставляет себе.
— Ешь.
— Я не голодная.
— Ешь.
Ем. Чай обжигает язык. Я не помню, когда в последний раз ела сидя.
— Расскажи, — говорит он.
— Нечего.
— Ты сто раз вытаскивала из людей признания. Попробуй разок своё.
Молчу долго. Пакет шуршит на скамейке. Макар грызёт яблоко и не торопит. Чайки ссорятся у бетонного бортика.
— Была подруга. Лена. С первого курса. Громкая. Когда она смеялась, у соседей включался свет.
Я сжимаю стаканчик.
— На третьем курсе я снимала курсовую. Документалку. Про неё, как она выбирается из тяжёлого года. Она сама предложила: «Снимай, мне будет легче, если кто-то увидит».
— И?
— Однажды ночью на кухне она рассказала мне про отца. Как он пьёт. Как она в двенадцать лет волокла его домой из подъезда, пока соседи смотрели в глазки. Камера лежала на полке. Я сказала, что выключена. Она не была выключена.
— И ты это оставила.
— Да. — Голос становится плоским, как у диктора. — В финальном монтаже. Её голос на чёрном экране. Лучшая сцена в фильме. Приз на студенческом фестивале, диплом и десять тысяч. Я выходила на сцену, а в зале сидела её мать и хлопала вместе со всеми.
— А Лена?
— Посмотрела за неделю до фестиваля. Не кричала. Сказала: «Ты же знала, что это нельзя».
Смотрю на реку, чтобы не смотреть на него.
— Я знала, Макар. Всё знала. Но кадр был такой хороший. Она ушла из университета. Трубку не берёт до сих пор.
Вытираю лицо рукавом.
— Я тогда решила, что кадр важнее. Я и сейчас так решила. Отдала Вере его исповедальню. Сказала «только про детство», а сама понимала. Опять выбрала работу.
Макар долго смотрит на меня.
— Тебя прижали, Аня. И спасала ты не кадр.
— Результат тот же.
— Мотив многое меняет. Ты годовой давности сейчас сидела бы в монтажной и резала чужое кино.
Я смеюсь. Мокро, нервно, на всхлипе.
— Я и вчера сидела. До трёх ночи.
— А сейчас ты здесь. — Он улыбается.
Что происходит дальше, я потом разбираю по кадрам.
Макар придвигается. Медленно, как человек, который сто раз взвесил, можно ли.
Тёплая ладонь ложится мне на щёку. Сухая, спокойная, большой палец под глазом. Он смотрит, как будто спрашивает разрешения.
Я не говорю «нет».
Я могла бы отвернуться. Не отворачиваюсь. Река шумит где-то далеко, как телевизор у соседей.
Эту секунду, когда я не отвернулась, я потом буду прокручивать чаще всего.
Он целует меня. Мягко, бережно, почти не дыша. Губы пахнут чаем и яблоком. Он, видимо, побрился к этой встрече: подбородок гладкий, и я сразу замечаю, чего не хватает: царапины, жара, давления затылком в стену.
Раз. Мне тепло.
Два. Мне спокойно, впервые за неделю.
Три. Это очень хорошо и очень чужое.
Он отстраняется сам.
— Вот. Теперь ты знаешь.
— Макар…
— Подожди. Ты смотришь сквозь меня. Не страшно. Просто я хочу, чтобы кто-то однажды смотрел на меня так, как ты смотришь на него.
Ровно, без обиды. Как диагноз, который он сам себе поставил давно.
Я сижу с остывшим чаем и не знаю, куда деть руки.
— Прости.
— Не за что. Я должен был проверить. — Он встаёт и отряхивает брюки. — Теперь не придётся гадать.
К машине идём молча. Щека ещё помнит его ладонь. Хочется стереть и хочется оставить.
Макар открывает мне дверь и ведёт себя так, будто ничего не случилось. Самый добрый поступок за эти дни.
У ворот я краем глаза цепляю окно на втором этаже корпуса.
В окне человек. Спиной к свету, лица не разобрать.
Но я знаю эту посадку плеч.
Занавеска дёргается и закрывается.
Он видел.
ГЛАВА 25. АНЯ. ДНИ 60–62. «Условие»
ДЕНЬ 60. ОСТАЛОСЬ 40.
Ночью я не сплю. Утром третий раз заливаю кипятком один и тот же чайный пакетик и замечаю это, только когда вода выходит прозрачной.
В десять Глеб проходит мимо аппаратной, и я вижу его через стеклянную дверь. Лицо пустое. Ни злости, ни боли. Белая стена, на которой ничего нельзя написать.
Это хуже, чем «Гранина».
Я выскакиваю в коридор.
— Глеб. Подожди. Там было…
Он останавливается. Не оборачивается. Серая футболка, стриженый затылок, жилка на шее. Я стою в полуметре, и от его спины идёт жар, как всегда. Только теперь он не для меня.
— Ты занята. У тебя график.
— Это не то, что ты думаешь, это…
— Я ничего не думаю. — Он перебивает так спокойно, что у меня горят щёки. — Я видел. Из окна.
Он идёт дальше. Я считаю шаги до угла. Двенадцать. Ни разу не сбивается.
Три секунды на набережной. Он видел их все, от первой до последней.
В гримёрке меня перехватывает Соня.
Она сидит на подоконнике с альбомом, нос в розовом фломастере.
— Тётя Аня, смотри, что я нарисовала.
На листе две фигуры. Одна в большой серой кофте, с огромными ушами вместо волос. Другая высокая, с квадратными плечами. Между ними забор.
— Это ты. Это Глеб. Это забор.
— Почему у меня уши?
— Чтобы слышать. Ты же всё время сидишь в наушниках и слушаешь.
— А забор почему?
— Вы поссорились. Мама сказала.
За спиной Сони Марго закрывает лицо ладонью.
— Я сказала «поссорились», — шепчет она. — Больше ничего. Клянусь.
— А где калитка? — спрашиваю я.
Соня хмурится над рисунком.
— Калитку нарисуй сама. Я только детали рисую.
Беру фломастер. Рисую калитку, кривую, на одной петле.
— Годится. Ручку не забудь. С его стороны.
Соня придирчиво осматривает работу, дует на фломастер и убирает альбом в рюкзак, как галерист.
Выхожу из гримёрки с планом на одну калитку. Ручка с его стороны. Значит, открывать ему.
После обеда меня ловит Вера Павловна.
— Гранина. В кабинет.
Закуривает под табличкой «Не курить», которую сама и повесила.
— Рейтинги растут. Нарезка сработала лучше, чем я рассчитывала. А вы все ведёте себя странно. Ева сидит по ночам в аппаратной, Юля нервничает, Рем молчит больше обычного, а это уже достижение.
— Мы просто работаем, Вера Павловна.
— Не ври. У тебя плохо получается, могу дать пару уроков. — Она наклоняется вперёд. — Но если ты копаешь под монтаж, я узнаю. Я всегда узнаю.
— Вы же знаете, что это нечестно.
— Знаю. И что?
Крыть мне нечем.
— Вот и хорошо. — Она тушит сигарету. — Иди работай, Аня. Мир нечестный. Привыкай.
В коридоре до меня доходит, что Вера Павловна меня сейчас предупредила. Как умеет: сверху вниз и сквозь дым.
От угрозы было бы легче.
ДЕНЬ 61. ОСТАЛОСЬ 39.
Контрнарезка готова к полуночи.
Четыре минуты двадцать секунд. Полная исповедальня Глеба, без склеек. Рядом исходник Катиной улыбки: кухня, день тридцать седьмой, кот и украденная котлета, метка времени в углу кадра.
Не вся правда. Но видно, как всё склеили.
Ева держит флешку.
— Ты уверена?
— Нет.
— Нормально. Значит, голова ещё работает. — Она прячет флешку в карман. — Два дня ждём. Потом это уже никому не будет нужно.
Она уходит на пожарную лестницу, а я остаюсь одна с готовым файлом.
На экране замершее лицо Глеба в исповедальне. Красная лампочка, свет на скуле, приоткрытый рот.
Он смотрит прямо в камеру и говорит, что хочет человека, которого нельзя. Таким беззащитным я его вживую не видела ни разу.
Он знал, что я смотрю. Он оставил это мне, а я отдала.
Включаю диктофон.
— Заметка редактора. День шестьдесят первый. Монтаж готов. Я не знаю, нужно ли это показывать.
Красный огонёк мигает и ждёт. Я жду вместе с ним, что скажу что-нибудь умное хотя бы себе.
Не говорю. Выключаю.
ДЕНЬ 62. ОСТАЛОСЬ 38.
Утром решаю: Вера Павловна подождёт. Сначала он. Пусть сам решает.
Пишу записку на листке из блокнота. Зачёркиваю. Пишу снова. Новую резинку, Юлину, с бусиной, перекручиваю на пальце так, что палец белеет.
«Глеб. Я хочу показать тебе кое-что. Это важно. Прошу один раз».
Подсовываю под дверь триста второй. Ответа нет.
Весь день я вздрагиваю от каждого скрипа двери. Рем молча ставит передо мной кофе. Юля начинает анекдот про Продюсера и забывает концовку. Зоя Витальевна на вахте протягивает банку варенья и ничего не спрашивает.
К вечеру ясно: он не ответит.
Захожу в аппаратную. Евы нет. Гудят мониторы, на экране всё то же лицо. Сажусь в кресло. Закрываю глаза на минуту, не больше.
— Аня.
Я вздрагиваю так, что кресло качается.
В дверях стоит Глеб. Мокрые после душа волосы, руки в карманах. Лицо спокойное, плечи каменные.
Он смотрит прямо на меня. Впервые с той ночи у прачечной.
Заходит. Окидывает взглядом мониторы, пустой стул Евы, мою куртку на диване. Наклоняется надо мной, упёршись ладонью в столешницу рядом с моим локтем.
Волосы пахнут дешёвым общажным мылом, и с чёлки мне на руку падает капля. Тёплая. Я не двигаюсь.
Он смотрит на экран, где замерло его лицо.
— Это что?
— Я хотела тебе показать.
— Что?
— Правду. Что Вера сделала. Что я…
— Хватит.
Тихо. А бьёт, как дверью.
— Я ничего не хочу смотреть. У меня одно условие.
Я киваю.
Он переводит взгляд с экрана на меня. Так, наверное, он стоит на вбрасывании: уже знает, куда уйдёт шайба.
— Хочешь, чтобы я поверил? Удали всё, что у тебя есть на меня.
Холод проходит по рукам до самых пальцев.
— При мне, — добавляет он. — Архив. Копии. Диктофон. Всё до последнего файла.
ГЛАВА 26. АНЯ. ДНИ 62–63. «Удалить всё»
ДЕНЬ 62. ОСТАЛОСЬ 38.
— Всё, — повторяет Глеб. — До последнего файла.
На столе остывает чай, который Ева оставила в семь вечера. На экране замерло его лицо из исповедальни.
Камер в аппаратной нет. Они в коридоре, на лестнице, над вахтой. Здесь только шесть мониторов, диван и гвоздь с картой.
Я сижу в кресле, и у меня не слушаются руки.
— Глеб, этот материал нужен, чтобы…
— Знаю, зачем он нужен.
— Если я сотру контрнарезку, у меня ничего нет против Веры. Ничего, что доказало бы, как это склеили.
— Знаю. — Ровно, без нажима. — Я хочу посмотреть, что ты выберешь.
Он встаёт у меня за спиной. Не касается. Я слышу, как он дышит, медленно, с задержкой на выдохе, и затылком чувствую жар его груди.
Начинаю с архива.
Папка «ЯРЦЕВ_ИСПОВЕДАЛЬНЫЕ». Двадцать шесть файлов. Выделяю все. Нажимаю «удалить». Система спрашивает, уверена ли я.
— Уверена, — говорю ей вслух.
Файлы исчезают один за другим, быстро, как снег с горячего капота.
Три флешки в ящике стола. Втыкаю каждую, форматирую. Глеб молча считает: раз, два, три.
Потом облачный архив. Его кадры с первого дня. Ворота, обыск, мои ладони у него на рёбрах. Пятнадцать минут сырого материала, где он стоит с поднятыми руками и говорит: «Только медленно. Нас снимают».
Лучший кадр, что у меня есть.
— Не жалко? — Его голос над ухом, низкий, чуть хриплый.
— Ещё как.
— И всё равно?
— И всё равно.
Удаляю.
Дальше труднее.
Контрнарезка. Четыре минуты двадцать секунд. Четыре ночи с Евой, лапша из пакетов, Катин смех над котлетой. Единственное доказательство, что Вера склеила чужое лицо с чужими словами.
Мой палец стоит над кнопкой.
— Подожди, — прошу я. Сама не знаю кого.
— Я жду, — говорит Глеб.
Если нажму, останется только слово против слова. А слово главного продюсера весит в этом доме больше моего.
Нажимаю.
На мониторе пустая папка и курсор, который мигает, будто спрашивает: а дальше?
Дальше самое страшное.
Файл называется «ДОМ». Сорок страниц. Я писала его три года, сначала как заявку на документальный фильм, потом как дневник. Про дом, где люди играют в любовь для камер, и про тех, кто их снимает.
Ради этого файла я сюда и пришла.
В заявке есть глава про Глеба. Девять страниц. Я написала их в первую неделю, пока ещё думала, что он просто хороший герой.
Глеб наклоняется. Ладонь ложится на спинку кресла, голое предплечье касается моей шеи. Сухая кожа, жёсткие волоски. Я перестаю дышать.
— Что это?
— Заявка. Про дом. Про них всех. И про тебя.
— Покажи.
Я прокручиваю файл. Он читает через плечо. Я знаю наизусть, что там написано: «Он молчит так, как молчат люди, у которых есть право на тишину».
— Это ты про меня?
— Да.
— Красиво.
— Это материал.
— Нет, — говорит он тихо. — Удаляй.
— Глеб…
— Написано хорошо. Но про меня.
По голосу слышно: он и сам не верит, что я нажму.
Я выделяю файл и нажимаю.
Три года уходят одним щелчком. Потом я чищу корзину. Потом ещё раз, на всякий случай.
Мониторы гудят так же ровно, как минуту назад.
Остаётся диктофон.
Маленький, серебристый, с трещиной на кнопке. Лежит в кармане толстовки, как всегда.
Кладу его на стол между нами.
— Двести сорок записей.
— Что на них?
— Заметки редактора. Я наговаривала всё. Про людей, про эфиры, про себя.
— Про меня?
— Про тебя сто сорок.
Он берёт диктофон. Большой палец ложится на кнопку воспроизведения.
— Можно?
— Давай.
Из динамика звучит мой голос. В записи он всегда выше и противнее.
«День восьмой. Самец обозначает территорию. Каждое утро в шесть занимает единственную рабочую конфорку, чтобы всем было понятно, кто тут главный. Сегодня проспал».
Он улыбается краем рта. Я так давно этого не видела, что забываю моргнуть.
— Ты знала, что я стою в дверях.
— Нет. Потом услышала, как ты смеёшься.
Он перематывает. Я обзываю его бревном, жалуюсь на камеры. Потом мой ночной голос, сонный, без всякого редакторского тона:
«У него ладони горячие. Я думаю о них неприлично часто».
Глеб замирает.
На шее у него над воротом ползёт красное. Поднимается к ушам, к скулам, до самого шрама в брови. Кадык дёргается раз, другой.
Я смотрю на свои колени. Посмотрю на него и умру прямо тут, под мониторами.
Он молчит. Нажимает ещё раз.
«Он не должен этого знать, но я боюсь, что хочу его».
Тишина. Только динамик шипит.
— Это у тебя самое настоящее. — Голос у него садится. — И ты стираешь.
— Ты просил.
Он вкладывает диктофон мне в руку. Пальцы шершавые и задерживаются на моих дольше, чем нужно.
— Нажми.
На экранчике: «Удалить все записи?» Двести сорок голосов. Все мои «хороший кадр» и все «я ненавижу себя за это».
Нажимаю.
Экран мигает: «Память пуста». Диктофон весит столько же, сколько минуту назад. Рука почему-то не верит.
— Всё, — говорю я.
— Хорошо.
Он идёт к двери. На пороге останавливается.
— Крыша. Завтра, в час ночи. Если придёшь.
— Приду.
— Я не знаю, приду ли я сам.
— Тогда я буду ждать.
Дверь закрывается. Я сижу над пустым диктофоном, и руки мне впервые за много лет нечем занять.
ДЕНЬ 63. ОСТАЛОСЬ 37.
Ева находит меня в восемь утра у окна аппаратной. Во дворе Тёма с Олей скармливают Продюсеру остатки омлета, и кот ест с таким видом, будто это он их кормит.
— Ты что-то сделала.
— Откуда ты знаешь?
— У тебя лицо человека, который выбросил в окно собственную квартиру и удивляется, как легко дышится.
— Я стёрла контрнарезку.
Ева ставит кружку на стол очень аккуратно. Это плохой знак.
— Повтори.
— Вчера ночью. При Глебе. Архив, копии, диктофон. Заявку на «Дом».
Ева молчит. Выдыхает через нос.
— Дура.
— Знаю.
— Я потратила на это сорок часов.
— Знаю. Прости.
— Не извиняйся. — Она садится на диван. — Знаешь, как я работаю с файлами? Я никогда ничего не стираю до конца. Всегда оставляю хвостик.
— Ты…
— Я не сказала, что сделала копию. — Она встаёт, берёт кружку. — Я сказала, что умею хранить.
ГЛАВА 27. АНЯ. ДЕНЬ 63. «Технический перерыв»
ДЕНЬ 63. ОСТАЛОСЬ 37.
Вечером в аппаратной тесно, как в лифте.
Рем стоит за спиной Евы с камерой на плече. Вера Павловна велела снимать «закулисье» для финальной нарезки. Красная лампочка не горит: при Еве Рем почему-то никогда не пишет.
Я стою у второго монитора с планшетом и делаю вид, что проверяю график.
— Вот, — Ева нажимает кнопку. На экране серый прямоугольник: «ТЕХНИЧЕСКИЙ ПЕРЕРЫВ. 01:00–02:30».
— Красиво.
— Чтобы никто не спрашивал, кто гуляет по лестнице в час ночи. — Она не оборачивается. — Девяносто минут. И не думай, что я вас люблю. Мне просто надоело твоё лицо на мониторе.
Между камерой Рема и её плечом ровно сантиметр. Я снимаю кадр глазами, как всегда, и такие вещи вижу сразу.
Он не касается. Держит объектив так, будто этот сантиметр самое важное, что у него осталось.
Спина у Евы каменная.
Телефон Евы лежит на пульте экраном вверх. Жужжит и вспыхивает:
«Арс: Ну что, подумала? Жду до вторника».
Мы с Ремом читаем это одновременно. Не нарочно. Он так стоит, я так стою.
Ева хватает телефон и улыбается. По-настоящему, всем лицом. Я у неё такой улыбки ни разу не видела. Пальцы быстро набирают ответ.
У Рема лицо не меняется. Только костяшки на рукоятке камеры белеют, и объектив опускается на сантиметр.
— Я выйду, — говорит он тихо. Первые слова за вечер, не про свет.
Ева смотрит на закрывшуюся дверь.
— Кто такой Арс? — спрашиваю я.
— Никто. Друг. — Она отворачивается к монитору. — У тебя свои проблемы. Иди на крышу.
Я оглядываюсь у двери. Улыбки на её лице уже нет. Палец гладит стекло телефона, как кошку.
Ночью на вахте горит лампа. Зоя Витальевна раскладывает пасьянс. Журнал, на котором обычно спит Продюсер, пустой.
Договорились идти с интервалом в пять минут. Я выдерживаю две и догоняю Глеба у вахты.
Он замедляется у стойки. Зоя Витальевна не поднимает головы.
— Чай. Хочется чаю. Пойду налью.
Встаёт, поправляет платок, берёт чайник и уходит в подсобку. На гвозде остаётся большой железный ключ на бечёвке. Прямо на виду.
— Это от крыши? — шепчу я.
— От технической надстройки.
— Она его оставила?
— Она пошла пить чай, — говорит Глеб и кладёт ключ в карман.
За спиной звенит ложка о стакан. Чай, видимо, действительно очень нужен.
Крыша.
Ветер холодный, пахнет мокрым асфальтом. Внизу горят окна корпуса. Камер нет. Труба, низкая надстройка и стул с забытой газетой.
Глеб отходит к перилам и встаёт спиной ко мне. Я встаю рядом. Не касаюсь.
— Холодно, — говорю я.
— Да.
— Я шёл тебя наказать, — говорит Глеб.
Я не двигаюсь.
— Восемь дней. Каждое утро думал: сегодня всё ей скажу. А ловил себя на том, что хочу спросить, как ты спала.
— Я плохо спала.
— Знаю. Слышал через стену.
Он поворачивается.
— Вчера я пришёл в аппаратную посмотреть, как ты откажешься. Был уверен. Откажешься, значит, я правильно ушёл.
— А я не отказалась.
— Ты стёрла всё. Даже то, что тебе дороже всего. Я стоял и думал: вот дурак. Столько дней боялся, что ты как все.
Он берёт мою руку, ту, что без резинки. Ладонь у него горячая и грубая, и мои замёрзшие пальцы тонут в ней целиком.
— Расскажи мне. Всё. С самого начала.
И я рассказываю.
Про Регину и фотографию. Про Кристину и её «просто материал». Про кабинет Веры Павловны и цену, которую там назвали.
— Я сказала «только про детство», а сама понимала, что она возьмёт всё. Мне было страшно потерять работу. Страшнее, чем потерять тебя. В тот момент.
— А сейчас?
— Восемь ночей слушала через стену, как ты не стучишь.
Он молчит. Большой палец ходит по моему запястью, по жилке, туда и обратно.
Рассказываю про Лену. Про курсовую, про ночь на кухне, про кадр, который был слишком хороший. Начинаю ровно, как диктор. На середине голос ломается.
— Это не случайность, Глеб. Я смотрю на людей и вижу кадр. Всегда. Даже когда ты смотрел на меня в каморке.
— Что ты видела?
— Свет на твоей скуле. Очень красивый.
Он тихо смеётся.
— И что чувствовала?
— Что хочу, чтобы это длилось. И что я сволочь, потому что хочу сохранить кадр.
Он притягивает меня к себе. Обнимает неловко, как человек, который не привык, но очень хочет научиться. Подбородок ложится мне на макушку. Сердце у него стучит быстро и громко, у самого моего уха.
— Макар, — говорит он мне в волосы.
Я замираю.
— Я видел. Из окна.
— Он поцеловал меня. Три секунды. Я не остановила. Но он остановил сам.
— Знаю. Он хороший.
— Да.
— Это хуже.
Я смеюсь. Мокро, в его свитер.
— Намного хуже.
Ветер гоняет по крыше газету.
— Я прощаю, — говорит Глеб тихо. — Не спрашивай почему. Идеальная мне не нужна. Мне надо, чтобы ты возвращалась.
Я поднимаю голову. Под тусклой лампочкой над дверью он такой, каким не бывает в кадре: усталый, с красными глазами.
— Я возвращаюсь.
— Знаю.
На крыше есть один тёплый угол. Вентиляционная труба гудит и греет бетон на пару метров вокруг.
Угол занят.
Кот Продюсер лежит клубком на единственном нагретом квадрате. При нашем появлении открывает один глаз.
— Как он сюда попал? — шепчу я.
— Зоя Витальевна, наверное, принесла.
— Она всё знает?
— Аня. Это Зоя Витальевна.
Мы садимся спинами к кирпичной стенке. Кот закрывает глаз, подвигается ровно настолько, чтобы мы поместились, и тут же вытягивает лапы так, что занимает больше места, чем раньше.
— Он издевается.
— Он директор по атмосфере.
Глеб снимает куртку и накидывает мне на плечи. Она тяжёлая, пахнет катком и им. Подкладка тёплая от его спины, а дрожать я почему-то не перестаю.
— Аня.
— Что?
— Я хочу тебя поцеловать.
— Спрашиваешь?
— В первый раз спрашиваю. Потому что в первый раз хочу, чтобы ты выбрала.
На чёрной лестнице я не выбирала. Меня несло, как лодку по порогам, и я даже не заметила, когда сорвалась.
Сейчас никто не гонит. До конца перерыва больше часа, и кот сопит у бедра.
— Выбираю, — говорю я.
ГЛАВА 28. АНЯ. ДНИ 63–68. «Строка восьмая»
ДЕНЬ 63. ОСТАЛОСЬ 37.
Он целует меня медленно, под лампочкой над дверью. Ладонь на моей щеке шершавая и чуть дрожит, губы сухие от ветра. Он целует так, будто до конца перерыва у нас неделя, и я начинаю в это верить.
Куртка сползает с плеча, и он поправляет её, не отрываясь. Я смеюсь ему в губы.
— Что?
— Ты очень аккуратный.
— Это комплимент?
— Это наблюдение.
Расстёгиваю две пуговицы у ворота его свитера. Свет падает на тонкий шрам над ключицей. Веду по нему кончиком пальца. Он закрывает глаза.
Мы не торопимся. Раньше у нас никогда не было на это времени.
— Можно? — шепчет он, и пальцы замирают у края моей кофты.
— Да.
— Точно?
— Глеб.
— Я просто хочу, чтобы ты была уверена.
— Господи, Ярцев, — говорю я и сама стягиваю кофту через голову, потому что мне надоело ждать.
Кот поднимает голову, смотрит на нас с презрением, встаёт и уходит. Хвост трубой.
Я утыкаюсь лбом Глебу в плечо, чтобы не хохотать в голос.
— Освободил тёплое место, — выдыхает он. — Тактичный.
Он стягивает куртку с моих плеч и расстилает на нагретом котом бетоне. Над головой редкие звёзды, но настоящие.
Я стою на коленях в бюстгальтере и джинсах, ветер лезет под каждую бретельку. Глеб смотрит так, как смотрят на то, что нельзя трогать, пока не разрешат.
— Разрешаю, — говорю я.
Горячие ладони идут по бокам вверх, к застёжке. Щелчок я скорее чувствую, чем слышу. Он целует меня в ложбинку между грудей, потом левее.
Я запрокидываю голову к звёздам. Спина мёрзнет, грудь горит под его ртом, и меня трясёт от этой разницы.
Он стаскивает свитер через голову, и под лампочкой я наконец вижу его как следует. Тёмные волоски на груди, твёрдый живот, дорожка вниз, под пояс. Шрам над ключицей, шрам в брови. Кожа смуглая и влажная даже на холоде.
— Что? — спрашивает он, поймав мой взгляд.
— Ничего. Просто красивый.
— Не говори так, у меня и так руки трясутся.
Они правда трясутся. Пуговица на моих джинсах сдаётся только со второго раза. Он тянет их вниз вместе с бельём, медленно, не отрывая глаз от моего лица.
И я вдруг понимаю, чего хочу.
— Ложись на спину. Я хочу сама.
Он послушно откидывается на куртку и закидывает руки за голову. Грудь ходит часто. Глаза блестят.
— Командуй, Гранина.
Я сажусь на него верхом. Он подо мной весь твёрдый, бёдра каменеют под моими.
— Презерватив.
— В кармане. Юля выдала целую пачку. Сказала, что теперь это оптовый заказ.
Я хихикаю, нахожу фольгу и надеваю сама, медленно, и слышу, как у него сбивается дыхание. Ладони ложатся мне на бёдра. Держат, не давят.
— Медленно, — говорит он хрипло.
— Я знаю.
Опускаюсь.
Без спешки, по чуть-чуть, пока он не оказывается во мне весь. У меня закатываются глаза. Рот открывается сам, но звука нет.
Глеб замирает. Пальцы впиваются мне в бёдра.
— Двигайся, — шепчет он. — Если хочешь.
— Хочу.
Двигаюсь. Сначала осторожно, раскачиваясь, привыкая. Холод щекочет спину, жар идёт снизу, и я между ними, как стрелка компаса, которая нашла север.
Он смотрит на меня снизу вверх. В зрачках лампочка. Лицо открытое, без маски, без его вечного «скучно».
Я наклоняюсь и целую его. Он отвечает жадно, пальцы путаются у меня в волосах. Я двигаюсь быстрее, он подаётся навстречу, и мы ловим общий ритм.
— Гранина, — выдыхает он в мой рот. — Ты…
— Тише. Нас услышит кот.
Он смеётся, и смех отдаётся во мне изнутри. Я смеюсь тоже. Хохотать и дрожать от желания одновременно, оказывается, можно.
Он садится, обхватывает меня за спину и прижимает к себе. Теперь мы лицом к лицу: грудь к груди, живот к животу, его дыхание у меня в ямке между ключицами.
— Аня.
— Да.
— Я хочу, чтобы ты запомнила.
— Что?
— Что я тебя выбрал. Сам. Контракт тут ни при чём.
Горло перехватывает. Я прижимаюсь лбом к его лбу и двигаюсь медленнее, глубже, так, что каждый раз он стонет мне в рот.
Жар собирается долго. Никакой вспышки, как тогда в бойлерной. Он копится, тяжелеет, и я перестаю чувствовать ветер на спине.
— Глеб. Я…
— Давай. Я здесь.
И я отпускаю.
Меня трясёт. Я прячу лицо у него в шее и глушу крик о его кожу. Он обнимает так, что трещат рёбра, и через секунду вздрагивает сам. Глухо, тяжело, с моим именем мне в волосы.
Мы сидим, сцепившись, и дышим. У него колотится сердце, а у меня по щекам текут слёзы.
— Ты плачешь.
— Немного.
— Почему?
— Потому что мне хорошо.
Он целует меня в висок, укладывает на куртку и накрывает нас своим свитером. Свитер почти не греет.
— Это самолёт, — говорит он про самую яркую точку.
— Это звезда.
— Самолёт, Гранина.
Лежим, пока Глеб не смотрит на часы. До конца перерыва двенадцать минут. Одеваемся, путаясь в рукавах, и спускаемся по одному.
На вахте горит лампа. Зоя Витальевна сидит на месте, будто никуда не уходила. Продюсер на журнале. Пасьянс разложен.
— Как чай? — спрашиваю я.
— Крепкий, — отвечает она, не поднимая головы.
Ключ уже висит на гвозде. Когда Глеб успел его вернуть, я не видела. Ключи в этом доме возвращаются сами.
ДЕНЬ 64. ОСТАЛОСЬ 36.
Утром ноет всё тело, на колене ссадина от бетона, и я улыбаюсь в зубную щётку, как дура.
До будильника успеваю сделать то, на что не решалась год: пишу Лене. Длинно, путано, с тремя «прости» в первом абзаце. Отправляю, не перечитывая, и сразу прячу телефон под подушку, будто он может укусить.
В аппаратной Юля смотрит на меня, как физик на неожиданный результат опыта.
— Ты светишься.
— Это лампа над мониторами.
— У меня таблица. «Помирятся ли Ярцев и Гранина до семидесятого дня». Кто-то анонимно поставил три тысячи на «уже». Подозреваю Зою Витальевну.
ДЕНЬ 65. ОСТАЛОСЬ 35.
Новый человек приезжает утром. Узнаю об этом по суете в холле: Юля поправляет волосы, Гоша прячет носки.
— Исполнительный продюсер, — шепчет Юля. — Назначили сверху. Тридцать три. Умный и красивый.
— Это обязательное условие?
— Для исполнительных продюсеров всегда.
Он входит вместе с Верой Павловной. Высокий, растрёпанный, очки съехали на кончик носа. В одной руке папка, в другой кружка с отколотым краем. Улыбка кривая, чуть виноватая.
— Даниил Ковач. Исполнительный продюсер. Прошу не вставать, я не генерал.
Никто и не собирался.
Мне он говорит только: «Вы Гранина? График на неделю к вечеру».
У гримёрной что-то со стуком падает на пол.
Марго стоит на пороге с пустой рукой. Под ногами кисточка для румян, самая дорогая, которую она никому не даёт подержать.
Она смотрит на Даниила. Он на неё. Секунду. Потом он отводит взгляд и уходит в аппаратную.
Марго не нагибается за кисточкой. Она белее собственной пудры.
Вторая кисточка за сезон. Первую она уронила на двадцать третий день, когда в дверях мелькнул мужчина с папкой. Теперь я знаю, как его зовут.
Из гримёрной выходит Соня. Задирает голову и смотрит вслед Даниилу. Долго. Слишком долго для пятилетнего ребёнка.
— Мама. Он на кого-то похож.
— Ни на кого, — быстро отвечает Марго. — Иди рисуй.
— На кого-то, — упрямо повторяет Соня.
Марго подхватывает её на руки и уносит. Дверь гримёрной закрывается тихо, но плотно.
Я что-то сейчас видела. Знать бы ещё что.
ДЕНЬ 68. ОСТАЛОСЬ 32.
Записка на моём столе, почерк Веры Павловны, острый, с нажимом: «Гранина. В 15:00 у меня. Глушко приедет. Форма одежды: нейтральная».
Нейтральная. Значит, ничего хорошего.
В кабинете накурено. Вера за столом, Даниил с кружкой у окна, Глушко в тёмно-синем костюме посередине.
— Гранина, — улыбается Глушко. — Хорошие новости. Формат устал, нужен ход, который встряхнёт всех разом.
— На семьдесят пятый день в дом приезжают гости из прошлого. — Вера Павловна стряхивает пепел. — Бывшие, родня, друзья детства. По одному на каждого. Прямой эфир.
— Участники согласны? — спрашивает Даниил.
— Гости согласны. Участники узнают за час до эфира.
— Это жестоко.
— Это рейтинг, — говорит Глушко и протягивает мне лист.
Десять строк. Рядом с каждой фамилией помета: чей гость, какой эффект.
«Пух А., одноклассница. Эффект: комический».
«Беркут О., старший брат. Эффект: трогательный».
«Гордеева К.: ?» Карандашом приписано: «Обсудить».
Пятая строка. Шестая. Седьмая.
Восьмая.
«8. Ярцев Г. Гость: Кайда С., лучший друг. Эффект: драматический. Привезти лично. Контакт: Кайда В. (отец), главный тренер клуба».
Я перечитываю её трижды. Поднимаю голову. Глушко улыбается: для него это просто фамилия.
— Что-то не так, Гранина?
— Всё в порядке.
А в голове стучит Катино: «Спроси, кого он вывел из той комнаты».
Лучший друг. Хоккейная вечеринка. Значит, через семь дней в дом войдёт человек, который знает ответ.
ГЛАВА 29. АНЯ. ДНИ 69–71. «Чёрная резинка»
ДЕНЬ 69. ОСТАЛОСЬ 31.
Список гостей лежит у меня под подушкой.
Глупо, это просто лист из принтера. Но я всю ночь чувствую его спиной, как горошину у принцессы.
В шесть утра достаю лист. «8. Ярцев Г. Гость: Кайда С.». За ночь ничего не поменялось.
В дверь стучат. Один короткий, один длинный. Я знаю этот стук.
— Не спишь? — спрашивает Глеб через щель.
Прячу лист под матрас так быстро, что чуть не сворачиваю шею.
— Сплю.
— Врёшь. Свет горит.
Открываю. Он стоит в коридоре в серых тренировочных штанах, низко на бёдрах, с полотенцем на плече. Волосы мокрые и торчат во все стороны, на груди капли после душа.
Одна ползёт от ключицы вниз, по рёбрам, по прессу, к тёмной дорожке волос. Я слежу за ней, и она добирается до резинки штанов и пропадает.
Нельзя смотреть. Буду смотреть, расскажу всё.
— Что? — говорит он.
— Ничего. Капля.
— Где?
— Уже нигде.
Он оглядывает пустой коридор. Камера в конце смотрит в другую сторону.
Шаг. Ладонь ложится мне на затылок, губы находят мои. Десять секунд, не больше. Горячий рот с привкусом зубной пасты, пальцы в коротких волосах. Он держит так, будто хочет унести меня с собой.
Потом отпускает. Я стою с мокрыми губами и подогнутыми коленями.
— Идём завтракать, — говорит он как ни в чём не бывало, только голос ниже обычного.
— Через пять минут.
— Через пять минут ты скажешь «через пять минут», — предсказывает он. — Жду у кухни.
Из зеркала на меня смотрит очень плохая врунья с красными ушами.
Сказать ему нельзя. Участников предупредят за час до эфира, так велел Глушко. И есть ещё март, про который Глеб молчит восемь месяцев. Прийти к нему с этим самой значит влезть туда, куда он меня не звал.
В аппаратной включаю флешку Рема.
Клубный ролик с мартовской вечеринки. Три секунды у лестницы. Девушка, повёрнутая в сторону: щека и кончик косы. Стоп-кадр.
Коса светло-русая, тугая, с чёрной резинкой на конце. Так заплетаются девочки, которые занимаются спортом и не любят, когда волосы лезут в лицо.
Ева заходит с кофе и встаёт за спиной.
— Опять она. У тебя навязчивая идея.
— У меня коса.
Открываю сайт клубной школы. Раздел «Юные таланты». Хоккеисты, фигуристы, шлемы, медали. На сорок втором снимке я перестаю листать.
Награждение. Дети в три ряда на льду. В третьем ряду девочка с медалью на шее. Рядом мужчина в тёмном пальто с каменным лицом. Валерий Кайда.
Подпись: «Елизавета Кайда, 17 лет, юношеская лига. Серебро».
Следующее фото. Та же девочка на скамейке у борта, с рюкзаком. Коса через плечо. Чёрная резинка на конце.
— Аня, — тихо говорит Ева. — Что ты нашла?
— Дочку тренера.
— И что?
Я тычу пальцем в подпись. Семнадцать лет.
— Это ребёнок, Ева.
ДЕНЬ 70. ОСТАЛОСЬ 30.
Глеб печёт блины. Ну, пытается.
Он стоит у плиты в фартуке с петухом, который выдала Зоя Витальевна, и переворачивает третий блин. Тот шлёпается на пол. Продюсер оценивает потерю и уходит довольный.
— Это был план, — говорит Глеб.
— Накормить кота?
— Накормить тебя. Кот был побочным эффектом.
Я смеюсь. Сижу на табуретке у окна, подобрав ноги. Камера над плитой смотрит красным глазом, и сегодня мне всё равно: она видит двух людей, которые завтракают.
На предплечьях мука, жилы ходят, когда он встряхивает сковородку. Мука и на скуле, белым мазком. Он не замечает.
Я встаю и стираю её большим пальцем. Кожа тёплая, щетина шуршит под пальцем.
Он ловит мою руку, подносит к губам и целует ладонь, в самую мякоть у основания пальцев. Одну секунду.
Две.
Три.
Четыре.
На пятой меня выдёргивает голос Регины в голове: «Пять секунд, Гранина». Отнимаю руку.
— Ты считала.
— Я профессионал.
— Ты слишком красная для профессионала.
Возвращаюсь на табуретку. Ладонь горит, будто я подержалась за сковородку.
— Глеб. Расскажи про тренера.
Он замирает с лопаткой.
— Про какого?
— Про Кайду. Он был на экваторе. Странно смотрел.
Блин начинает дымиться. Глеб не замечает.
— Он меня сделал. Я пришёл в клуб в девятнадцать, злой, никому не нужный, с разбитой бровью. Он спросил: «Падать умеешь?» Я сказал, что умею. Он велел показать. Я грохнулся так, что сломал клюшку.
Он усмехается.
— А он говорит: «Это ты не упал, это ты сдался. Падать надо так, чтобы встать». И учил меня вставать. Двадцать раз в день, пока не получилось.
— Он любит тебя?
— Он не умеет. Орёт, требует. А когда проигрываем, у него руки дрожат.
Если я права, Глеб восемь месяцев молчит ради дочери человека, который научил его вставать.
— Глеб. А если бы кто-то узнал про март?
Он поднимает глаза.
— В смысле?
— Просто если.
— Аня. — Он говорит тихо, не зло. — Ты что-то знаешь?
— Нет. Не вру, — вру я.
Он смотрит долго. Потом кладёт мне на макушку тяжёлую ладонь. Просто кладёт и держит.
— Расскажешь, когда сможешь.
— Потом? — Голос у меня хрипит.
— Потом. Мой любимый ответ. Научился у одной женщины.
Блин горелый, пересоленный и лучший в моей жизни. Я глотаю его вместе с враньём.
ДЕНЬ 71. ОСТАЛОСЬ 29.
— Нет, — говорит Глушко.
Я стою перед ним в кабинете Веры Павловны с исправленным списком. Вера за столом, Даниил у окна с кружкой.
— Эдуард Аркадьевич, у меня юридические сомнения. Гость Кайда С. связан с участником Ярцевым одним спонсорским договором.
— Прекрасно. Значит, спонсор будет доволен. — Он вытирает платком чистые пальцы. — Список согласован. Мне нужна ваша подпись, а не мнение.
— Я не могу подписать, если…
— Тогда подпишет другой куратор. Их в штате много.
Вера Павловна смотрит на меня без выражения. Этот взгляд я знаю: «выбирай, но быстро».
— Эдуард, — лениво говорит Даниил от окна. — Давайте юридическую часть посмотрю я. Список не трогаем, просто проверю подводные камни. Мне нужно два дня.
Глушко щурится, пожимает плечами.
— Хорошо.
И уходит. Следом Вера, не глядя на меня. Даниил остаётся.
— Вы ничего не сказали про Кайду, — говорит он, когда дверь закрывается.
— Я сказала про юридические риски.
— Слишком красиво. Люди, которые боятся юристов, так не говорят. — Он отхлёбывает из отколотой кружки. — Вы боитесь за кого-то.
— За участника.
— За какого?
Я молчу.
— Не отвечайте. Если этот список кому-то навредит, мне нужно знать до эфира. После будет поздно. У вас два дня.
— Спасибо.
— Не за что. — Он берёт папку. — И, Гранина. Скажите вашей гримёрше, что кисточки лучше хранить в футляре.
— Какой гримёрше?
— Любой.
Он уходит. Я стою и пытаюсь сообразить, о чём это было. Шутка? Шифр?
Или привет женщине, которая в день его приезда так и не подняла кисточку с пола.
ГЛАВА 30. АНЯ. ДНИ 72–74. «Одиннадцать минут»
ДЕНЬ 72. ОСТАЛОСЬ 28.
На репетицию Глеб приходит последним и садится сзади, на крайний стул у стены.
Я чувствую его раньше, чем вижу: затылок нагревается, как от лампы. Разворачиваюсь будто за планшетом. Он сидит, широко расставив колени, в чёрной футболке, которая на плечах вот-вот лопнет.
Руки сложены на груди. Взгляд ленивый, тяжёлый, и останавливается он на моих губах.
Одну секунду. Потом Глеб отворачивается к сцене с таким скучающим лицом, будто там показывают чужой хоккей.
Мне становится жарко от шеи до живота. Я поправляю воротник и сваливаю всё на кондиционер.
— Задание, — объявляет Нина со сцены. В чёрном платье, с планшетом, как завуч перед контрольной. — Неожиданная встреча. Бывший, учительница, двоюродная тётя с пирогом, неважно. Работаем парами. Задача: чтобы в эфире это выглядело естественно.
— А что естественного в репетиции? — спрашивает Гоша.
— Ничего. Поэтому и репетируем.
Первыми выходят Тёма и Оля. Оля с самым ледяным лицом на свете изображает девушку из Тёминого прошлого. Имя Тёма выбирает сам. Зря.
— Здравствуй, Тёма. Как ты?
— Привет. — Пауза. — Анг… Ангел…
— Ангелина, — подсказывает Нина.
— Анге… Анге…
— Тёма. Её зовут Ангелина.
— Я знаю! У меня слово застряло. Оно большое.
— Оно из восьми букв.
— Вот именно.
Оля давится смехом и падает лицом в ладони. Нина закрывает глаза.
С третьей попытки Тёма выдыхает «Ангелина» с видом альпиниста на вершине, и зал аплодирует. За спиной я слышу короткий низкий смешок. Тот самый, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах.
Следом выходит Гоша. Он играет Кристину, Кристина играет Гошу. Даниил отворачивается к стене, плечи ходят ходуном.
— Ты поступила со мной подло! — басит Кристина.
— Это было необходимо, — пищит Гоша.
— Я тебя любил!
— Я знаю, дорогой, это было очень мило!
Нина бьёт планшетом по колену и всхлипывает от смеха. А ведь так держалась.
Потом наступает очередь Кати.
— Я пас, — говорит она из угла.
— Репетиция обязательна.
— Мне некого играть.
Тишина. Даниил смотрит в планшет. Катя встаёт и выходит на середину одна, в джинсах и белой рубашке, без каблуков. Говорит тихо, глядя в точку у выхода:
— Привет. Я не думала, что мы снова увидимся. Ты хорошо выглядишь. Лучше, чем я надеялась. Я тоже хорошо. Правда.
Голос ровный. А пальцы мнут край рубашки так, что белеют костяшки.
— Если хочешь, поговорим. Если нет, я пойму.
Нина молчит секунду.
— Спасибо, Катя. Это было очень точно.
Катя возвращается на место. Глаза сухие. А я думаю про знак вопроса в списке напротив её фамилии. Кого она сейчас встречала?
Оборачиваюсь на последний ряд. Стул Глеба пуст.
В коридоре меня ловит Макар.
За локоть не хватает. Встаёт напротив, на расстоянии вытянутой руки, и ждёт, пока я подниму голову. Из кармана торчит зелёное яблоко.
— Ты не в порядке.
— Я нормально.
— Аня. Мне за это платят: смотреть, кто в порядке, а кто нет.
Хочется рассказать. Прямо тут. Ему, который стоял со мной на набережной и сам забрал свои три секунды обратно.
Но Макар обязан докладывать. Про нас с Глебом он уже промолчал. Второй раз ставить его в такое положение нельзя.
— Я не могу. Дело не в доверии.
— Знаю. — Он кладёт ладонь мне на плечо. Тёплую, без нажима.
— Мне нужно сделать одну вещь. Одной.
— Это опасно?
— Для меня нет. Для другого человека, возможно.
— Тогда делай аккуратно. Если станет плохо, я на связи. В любое время.
— Спасибо.
— Не благодари. Ты у меня в блокноте «особый случай». С пометкой «звонить, не спрашивая причин».
Я смеюсь. Его ладонь соскальзывает с плеча, и тут я замечаю, что за поворотом коридора кто-то стоит. Тень, высокая и неподвижная.
Выглядываю. Пусто. Только хлопает дальняя дверь.
ДЕНЬ 73. ОСТАЛОСЬ 27.
Ночью я лежу в комнате триста пять поверх одеяла. Батареи шпарят, как назло.
Диктофон на подушке. Пустой, с трещиной на кнопке. Выбросить рука не поднялась.
Нажимаю. Красная точка.
— Заметка редактора. День семьдесят третий. Завтра я иду к девочке, которой семнадцать. И не знаю, что ей скажу.
Голос хрипит, как с простуды.
— Хочу, чтобы никто не пострадал. Это невозможно. Хочу хотя бы не сделать хуже.
Выключаю.
За стеной скрипит пол. Три шага к окну, три обратно. Медленные, тяжёлые, с паузой у подоконника. Так меряют комнату, когда в ней тесно плечам.
Он тоже не спит.
Поворачиваюсь на бок, лицом к стене. Обои в мелкий цветочек, прохладные. Кладу на них ладонь. Кажется, я слышу, как он стоит по ту сторону.
Шаги затихают.
Я не дышу.
Тук.
Один раз. Костяшками, тихо, в тот самый метр, где моя рука.
Сердце начинает колотиться так, что подушка подпрыгивает. Бью по стене двумя пальцами. Тук-тук.
Пауза. Потом снова один, тише. Он сам испугался, что постучал.
Я прижимаюсь к стене всем телом. Холодные цветочки липнут к щеке. Закрываю глаза и представляю, что он стоит так же, лбом в стену. Между нами двадцать сантиметров кирпича.
Я зажимаю рот кулаком, потому что чуть не говорю его имя вслух.
Тук, говорит стена. Спокойной ночи.
— Спокойной, — шепчу я в обои.
ДЕНЬ 74. ОСТАЛОСЬ 26.
На городской арене гудят лампы, резиновые дорожки у борта мокрые от растаявшего снега.
В семь вечера я стою у входа в куртке Евы и шапке Юли, надвинутой на брови. Телефон, планшет и диктофон остались в общаге. Записать мне не на что.
На льду десять девочек в чёрных трико. Тренер хлопает в ладоши, считая такты.
Третья слева: светлая коса через плечо, чёрная резинка на конце. Прыжок, приземление, разворот. Губы сжаты в нитку. Ошибаться при посторонних ей нельзя, это видно даже от входа.
Я сажусь на скамейку у борта. Три недели назад здесь катался Глеб, а я стояла на этом же месте с планшетом. Сейчас планшета нет. Я просто жду.
В восемь девочки расходятся. Лиза остаётся. Надевает чехлы на лезвия, переобувается, достаёт бутылку воды. Потом поднимает голову и смотрит прямо на меня.
— Вы из проекта.
Ни испуга, ни удивления.
— Откуда ты?..
— Вы стояли у входа и смотрели на меня одиннадцать минут. Я считала.
Хороший кадр бы вышел, если бы не было так стыдно.
— Я Аня.
— Знаю. Вы куратор. Вас показывали, когда Глеб вышел на лёд. — Она садится напротив, ставит рюкзак между ног. — Мне нельзя было смотреть. Я смотрела в туалете, на телефоне.
Что-то похожее на улыбку появляется и сразу пропадает.
— Вы пришли про март.
Она не спрашивает.
— Да.
— Кто сказал?
— Никто. Я нашла. Коса. На видео с вечеринки видно косу с чёрной резинкой. Потом снимок на сайте клуба.
Лиза трогает косу, будто впервые её видит.
— Глупая резинка. Из-за неё всё.
На рюкзаке брелок-конёк, на ногтях облезлый голубой лак. Семнадцать лет. Выглядит на пятнадцать.
— Можно я сама? А то вы будете вопросы задавать, а я этого не вынесу.
— Лиза, ты не обязана.
— Да знаю я. — Она пожимает плечами. — Вы без телефона пришли. Я бы заметила, если бы вы записывали.
Я киваю.
— Мне в январе семнадцать исполнилось. И я до этого вообще нигде не была. Школа, каток, домой. Папа дневник проверял, Стас на тренировки возил. Все девочки уже везде были, а я как в монастыре.
— А в марте?
— А в марте решила: всё, хватит. Одноклассница сказала, у хоккеистов тусовка. Я папе наврала, что ночую у Полинки. Полинка прикрыла.
— И ты пошла.
— В джинсах и чужой куртке. Своя слишком детская. — Она крутит бутылку в руках. — Стас был где-то в другой комнате. Если б он меня увидел, орал бы на весь дом. Он громкий.
Пальцы перестают вертеть бутылку.
— Кто-то дал мне стакан. Сказал, сок. Я выпила.
Тишина. Над ареной гудит лампа.
— Это был не сок.
Я не двигаюсь.
ГЛАВА 31. АНЯ. ДЕНЬ 74. «Слово»
ДЕНЬ 74. ОСТАЛОСЬ 26.
Ледовая машина ползёт по кругу. На пустой арене голос Лизы звучит громче, чем надо. Она натягивает рукава куртки на кисти и сжимает их в кулаках.
— Не сок. Что-то с водкой, сладкое, из красного ведра. Я до того пила только газировку.
— Тебе было плохо?
— Не как в кино. Просто странно и очень страшно. Комната вертелась, ноги не слушались. Я нашла какую-то спальню, закрыла дверь и села на пол. Думала, как пойду домой. Что скажу. Что сделает папа.
Она сглатывает.
— Я не плакала. Казалось, заплачу, и станет хуже.
Поднимает глаза. Серые, большие, слишком взрослые.
— Потом пришёл Глеб.
Я грызу заусенец до крови и не замечаю.
— Ему кто-то сказал, что в спальне плохо девочке. Он открыл дверь. Я увидела, как у него поменялось лицо.
— Он узнал тебя?
— Не сразу. Темно, я в чужой куртке, накрашенная, как дура. Понял только, что я школьница.
Лиза рассказывает ровно, как доклад у доски.
— Он присел на корточки. Далеко, у самой двери. Сказал: «Привет. Меня зовут Глеб. Я тебя не обижу. Хочешь, уйдём отсюда?»
— И ты?
— Сказала, что мне семнадцать и я хочу домой. Он спросил, где я живу. Я назвала улицу, и он замолчал.
— Почему?
— Узнал. Он у нас дома почти как старший сын. — Она усмехается. — Знает, как папа ходит по коридору, когда я опаздываю.
Лиза встаёт, делает три шага вдоль борта и возвращается. Кроссовки скрипят по резине.
— Он снял куртку и накинул на меня. Сказал: «Идём тихо, я отвезу». Взял за плечо. Так, что я чувствовала: захочу, вырвусь. Мы вышли в коридор.
— И там…
— Там кто-то снимал. Я потом всю запись слышала, у Стаса в телефоне. В конце женский голос, одно слово: «Ярый».
Я слушала этот голос в архиве раз двадцать. Узнать так и не смогла. Но в марте прозвище знали человек десять, и одна из них сейчас живёт со мной в одном корпусе.
Я заставляю себя кивнуть.
— Глеб довёз меня почти в четыре утра. Остановился за углом, чтобы папа не увидел машину. Сидел со мной час, пока я не перестала трястись. Дал воды. И жвачку.
— Жвачку?
— Чтобы пахло мятой, а не этой дрянью. — Она морщится. — Потом спросил, дойду ли сама. Я кивнула. Он сказал: «Хорошо. Я посижу здесь, пока ты не зайдёшь в подъезд».
Лиза смотрит на лёд.
— А я попросила: «Только не говори папе».
— Почему?
— Потому что он перестанет мне верить. Узнает про вечеринку и закроет на замок до восемнадцати.
— Он не стал бы…
— Вы его не знаете. Он не злой. Он просто всё контролирует. Говорит: «Я тебя берегу». — Она пожимает плечами. — Глеб пообещал: «Слово. Никому. Даже если спросят».
Тут у неё в первый раз дрожит голос.
— Я не думала, что он будет держать его так долго.
Я вспоминаю, как закрылось его лицо, когда я спросила про март. Слово, которое у него выпросила в машине перепуганная девчонка. Восемь месяцев он носит его, как камень в кармане, и ни разу не достал.
Хочется сейчас же поехать в дом, найти его и просто постоять рядом.
А я сижу на холодной скамейке и слушаю чужую правду.
Лиза садится рядом, плечом к плечу. Пальцы у неё ледяные. Я стягиваю перчатку.
— Держи.
— У вас руки замёрзнут.
— У меня горячие.
Она берёт перчатку, натягивает на правую руку и чуть улыбается.
— Через два дня пришло видео, — говорит она. — Я на уроке. Одноклассница шепчет: «Лизка, это твой Глеб?» Я говорю: «Какой мой?» А она показывает экран.
— Ты узнала себя?
— По кроссовкам. Лица не видно. Куртка его, а кроссовки мои. Свои кроссовки я узнаю где угодно.
Пальцы в моей перчатке сжимаются.
— Глеб ведёт девушку по коридору. Подпись: «Ярый опять взялся за своё». Двести тысяч просмотров к вечеру. Я сидела в ванной и читала комментарии. «Кобель». «Таких надо гнать». А он меня, вообще-то, спас.
— Ты хотела сказать?
— Пошла к Стасу. Говорю: «Это я там на видео. Надо всем рассказать, что Глеб не виноват». А он сначала смеётся, потом белеет. И говорит: «Лиза, ты ничего не скажешь».
— Почему?
— Потому что это он выложил.
Я замираю.
Восьмая строка списка. «Кайда С.». Завтра он войдёт в дом и обнимет Глеба при камерах.
— Запись ему кто-то скинул, кто, не говорит. А порезал и подписал он сам. Там в конце моя коса была, а её в клубе все знают. Он вырезал. Оставил одного Глеба. Чтобы все смотрели на него, а не на меня.
— Это подло.
— Знаю. Я не простила. Три недели с ним не разговаривала. Потом он приполз.
— И что ты сказала?
— «Не у меня прощения проси». Он пошёл к Глебу. Пьяный. Сказал одно слово.
— Какое?
— Не знаю. Глеб не говорит.
Она смотрит на свою руку в чужой перчатке.
— В мае Глеб сам пришёл ко мне. Стоял у школьных ворот, как идиот, в капюшоне. Сказал: «Лиза. Хочешь, я всё расскажу? Скажи слово, и я сделаю». А это стоило бы ему папы. И Стаса.
Вот что значило его «про март не сейчас».
— И ты отказалась.
— Я испугалась. — Она не оправдывается, просто говорит. — Папа узнает, Стаса из команды выгонят, меня запрут. И всё из-за меня. Я теперь каждый вечер ваш проект смотрю и считаю, сколько он ещё протянет.
— И сколько выходит?
— Не знаю. Пока он молчит, у меня всё нормально. Ну, типа нормально. Я понимаю, что это свинство.
Она отводит глаза.
— Но по-другому не могу.
Тянусь щёлкнуть резинкой на запястье. Резинка осталась в общаге вместе с телефоном, и палец щёлкает по голой коже.
Человек, которого я люблю. И девочка, которая мёрзнет рядом в одной моей перчатке. Одна и та же правда может спасти его и добить её.
Такой выбор я уже делала. Год назад. Лена тоже сказала: «Не для записи». И тоже просила.
А я оставила кадр.
— Лиза. Я ничего не покажу.
Молчит.
— Клянусь. Ни слова. Ни Вере Павловне, ни Глушко, ни Еве, ни Рему.
— Глебу можно, — вдруг говорит Лиза. — Ему можно.
— Нет. Это твоя история. Ты решишь, когда.
— Вам не хочется? — тихо спрашивает она. — Вы же редактор. Это ж бомба для вашего шоу.
— Ещё как.
— И что?
— Всё равно не буду.
Лиза долго смотрит на меня. Потом поднимается и закидывает рюкзак на плечо, как после каждой тренировки.
Снимает перчатку и протягивает мне. Я прошу у неё ручку и пишу на обороте её абонемента свой номер. Она смотрит и молча убирает абонемент в карман.
— Знаете, что самое смешное? — Без вызова, почти устало. — Все говорят одно и то же. Папа: «Я тебя берегу». Стас: «Я тебя защищаю». Глеб: «Слово». Теперь вы: «Не покажу».
Она поправляет косу. Чёрная резинка на конце качается, как маятник.
— Но вы же всё равно это покажете. Все показывают.
Уходит по резине, не оборачиваясь. Коньки в руке, спина прямая. Хлопает дальняя дверь.
Я сижу на скамейке и держу перчатку, тёплую от её пальцев.
Завтра в доме эфир. Приедет её брат, и мы с Глебом оба будем улыбаться ему в лицо.
ГЛАВА 32. ГЛЕБ. ДЕНЬ 75. «Агелна»
ДЕНЬ 75. ОСТАЛОСЬ 25.
Я бреюсь второй раз за день.
Первый раз был в шесть утра. Вспомнил, как позавчера ночью стена ответила мне двумя ударами, и лезвие дёрнулось. Я заклеил подбородок и решил, что хватит думать о ней с бритвой в руке.
Не помогло. Сейчас шесть вечера, до эфира час, карточки с гостями раздали только что, а я опять думаю о ней. О том, как она лежала по ту сторону, прижавшись ухом к обоям. Или не ухом.
На пластыре у меня улыбка. Нарисована шариковой ручкой.
— Для эфира, — объясняет Тёма. — Чтобы зритель видел, что у тебя всё хорошо.
— У меня пластырь на лице.
— Ну да. Но весёлый.
Сам он стоит у соседней раковины. Рубашка застёгнута вкривь, через пуговицу, галстук висит верёвкой. На ладони что-то написано.
— Что там?
Он прячет руку за спину.
— Имя. На случай. Оно у меня не выходит.
— Ты три года был в неё влюблён.
— Я не забыл. Оно не выходит.
Смотрит в зеркало и произносит, как на экзамене:
— Ан-ге-ли-на.
Получается идеально. Тёма сияет.
— Видел?
— Видел. В зеркале всё легко.
Он сразу вянет.
В коридоре у столовой Аня держит планшет двумя руками, будто его могут отнять.
На ней белая рубашка, заправленная в джинсы. Короткие волосы убраны за уши, шея открыта: тонкая, с родинкой под линией волос и жилкой, которая быстро дёргается. На запястье резинка, и Аня её не трогает. Значит, пока держится.
Над дверью горит красный глаз камеры. Я делаю шаг вбок и закрываю Аню собой хотя бы наполовину. Теперь между нами меньше полуметра. От неё пахнет кофе из автомата, а под ним чем-то своим, тёплым. Я наклоняюсь на сантиметр ближе, чем можно.
— Порядок гостей, — говорит она, не поднимая головы. — Одноклассница Тёмы, брат Оли, мать Рола. У Кати вопрос, придёт ли кто-нибудь.
— А Стас?
Она листает экран. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы найти строчку, которая стоит последней.
— Последним. Как десерт.
— Аня. Что бы ни было сегодня, к нему не подходи.
Она поднимает глаза. Серые, ясные, прямо в мои. Последние дни она смотрела мне куда-то в плечо.
В груди что-то отпускает.
— Я редактор, Глеб. Я подхожу ко всем.
— К нему нет.
— Почему?
Потому что он умеет улыбаться так, что ему верят. Вчера звонил на вахту, выспрашивал у Зои Витальевны, как я «настроен». А когда врёт, у него дрожит левый угол рта.
— Потому что он громкий.
Она смотрит дольше, чем смотрят на ответ, в который поверили. Кончик языка проходит по нижней губе.
Я смотрю на эту губу. Ничего не могу с собой сделать.
— Хорошо, — тихо говорит Аня. — Учту.
«Учту». Я сам так отвечаю, когда не собираюсь слушаться.
Пальцы у неё побелели на краю планшета. Хочется накрыть их ладонью. Всего на секунду. Камера смотрит. Я сжимаю кулак в кармане и выхожу первым.
В зале для встреч белый свет, теней нет. Это придумал Глушко: он считает, что без теней никто не прячет лицо.
Зря. Прячут и без теней.
Мы сидим на двух диванах плечом к плечу, как в метро. Нина Цой в голубом платье у шлюзовой двери улыбается в камеру.
— Первый гость для Артёма Пуха. Встречайте.
Дверь открывается. Входит высокая девушка в красном пальто, с тортом. На торте глазурью: «Я СКУЧАЛА».
Тёма встаёт так резко, что галстук подпрыгивает.
— Артём. Привет.
Он открывает рот, закрывает. Опускает глаза на ладонь и читает, как со шпаргалки:
— Здравствуй, Агелна.
Камера наезжает на его ладонь. Чернила размазались, и вместо «Ангелины» там что-то вроде названия африканского государства.
— Ангелина, — мягко говорит девушка.
— Я так и сказал.
— Ты сказал «Агелна».
— Это акцент. Я в детстве жил на юге.
— Ты жил в соседнем подъезде.
— На юге подъезда.
Она хохочет по-настоящему, запрокинув голову. Ставит торт и обнимает его так быстро, что он не успевает опустить руки.
— Ты меня в школе никак не называл. «Слушай, ты домашку сделала?» Три года.
— Я боялся ошибиться.
— Ты ошибся сейчас.
— Зато вслух.
Оля рядом со мной поправляет очки. Раз, второй, третий.
— Это просто одноклассница, — шепчет она себе.
— Да.
— Пусть он будет счастлив. Только пусть оставит мне кусок торта.
В глубине зала, за камерой, стоит Аня. Одна ладонь на планшете, другая у горла. Она не смотрит на гостей. Она смотрит на меня.
Я улыбаюсь ей краем рта, так, чтобы не заметил объектив.
Она опускает ресницы. Щёки розовеют, от скул до самых ушей. Я знаю, докуда доходит этот румянец и как он выглядит ниже воротника. Думать об этом в прямом эфире нельзя.
Я думаю.
— Следующий гость для Оли Беркут, — объявляет Нина. — Человек, который «просто проверит, всё ли у неё в порядке».
Оля бледнеет.
— Только не он.
Платон Беркут входит боком, иначе не помещается в проём. Два метра три сантиметра.
Плечи пловца, очки толще Олиных, волосы хохлом. На футболке надпись «Дрожжи любят тебя». В руках стеклянная банка с чем-то серо-зелёным.
Женская половина зала разом выпрямляется на стульях. Юля из-за камеры шепчет: «Господи, в очках, с банкой, с ума сойти».
— Здравствуйте. Я старший брат. Принёс сестре пробу.
— Что это? — спрашивает Нина.
— Культура. Я вырастил для неё дрожжи. Они похожи на нашу бабушку.
Нина моргает. Профессионалы тоже иногда моргают.
— Платон, мы в эфире, — шипит Оля.
— Знаю. Пусть страна видит родственную заботу. — Он поворачивается ко мне. — Вы Глеб? Вы встречаетесь с моей сестрой?
— Нет.
— А вы? — Он смотрит на Тёму, у которого во рту торт.
Тёма давится.
— Мы поцеловались на спор.
— Я не спрашивал про спор. Я спрашивал про наличие.
— Платон!
Он берёт Тёму за запястье и смотрит на часы.
— Сто тридцать. Для спокойного много. Для влюблённого нормально.
Тёма сидит с вытянутой рукой, как на приёме у врача. Зал смеётся. Я тоже. Даже Катя в углу хмыкает, не разжимая губ.
А я считаю: ещё два гостя. Потом Стас.
Рол встречает мать, как звезда красную дорожку. Вскакивает, раскидывает руки к камере:
— Дорогие хейтеры! Я вас вижу. И люблю. По очереди.
Страна ненавидит его второй месяц, монтаж обожает.
В дверь входит маленькая круглая женщина в вязаной кофте поверх нарядного платья, с кастрюлей. На лице написано слово «пельмени».
— Ролик. Ты ел?
Всё. Звезда превращается в мальчика у доски.
— Мам, мы в эфире.
— Я знаю. Я для этого платье надела. Ты ел?
— Конечно.
— Врёшь. У тебя щёки впали.
— Это скулы.
— Скулы у тебя были в десятом классе. Садись.
Он садится. Она накладывает пельмени в миску прямо под камерами. Нина пытается вставить фразу про тёплую встречу и не пробивается.
— Смотрите, — говорит мать Рола в объектив. — Мой сын ест. Он хороший мальчик. Будете обижать, я приду.
Рол начинает смеяться. По-человечески, не на камеру: плечи ходят, ложка дрожит.
— Мам, ты только что пригрозила телевидению.
— Пусть знают.
Я случайно ловлю взглядом Катю. Она на подлокотнике, руки на коленях, лицо гладкое. Но глаз от кастрюли не отрывает. Так смотрят в чужое окно, где горит свет.
— Для Гордеевой гость задерживается, — слишком быстро говорит Нина. — Мы вернёмся к этому.
Дверь шлюза не открывается. Катя улыбается ровно, на все зубы.
Рол перестаёт смеяться. Оборачивается к ней, один раз, без позы. Потом громко, слишком громко:
— Мам, положи ещё!
Я это вижу. Больше никто, кажется.
— И наш последний гость, — говорит Нина.
Голос на полтона выше обычного. Ей тоже выдали сценарий.
Ищу глазами Аню. Спина прямая, резинка на запястье скручена в жгут. Смотрит на меня, на шлюз ни разу.
Губы шевелятся. Одно слово, я читаю его без звука:
«Дыши».
— Для Глеба Ярцева. Лучший друг и партнёр по звену. Станислав Кайда!
Дышать я, конечно, перестаю. Глупая привычка, с детства.
Дверь открывается.
ГЛАВА 33. ГЛЕБ. ДНИ 75–76. «Один вопрос»
ДЕНЬ 75. ОСТАЛОСЬ 25.
Тот же зал, тот же белый свет. На пороге Стас.
— Ярый!
Он влетает, как на лёд после свистка. Метр девяносто, плечи как дверь, рыжеватая щетина, клубная куртка нараспашку, майка мокрая у ворота. Пахнет раздевалкой, дорогим одеколоном и поездом. В зале сразу становится тесно.
Не дожидаясь, пока я встану, хватает меня под рёбра, поднимает, ставит. Жмёт так, что хрустит спина.
— Брат! Я так скучал! Ты исхудал!
Смеюсь. На третьей секунде, как отрабатывал.
Он притягивает меня за шею и говорит в самое ухо, быстро, одним выдохом:
— Улыбайся. Пожалуйста. Просто улыбайся.
Я улыбаюсь. Улыбка у меня как маска вратаря: закрывает всё лицо, кроме глаз.
— Стас, — говорит Нина. — Как вы оцениваете состояние Глеба?
— Отличное! Лучшее за год! Я с ним в одном звене играю, я вам скажу: он здесь отдыхает.
— А видео? — подкидывает Нина.
— А что видео? — Стас хохочет громче всех. — Все видели, как Ярый ведёт девушку по коридору! Я ему говорил: «Включай хоть фонарь!»
— А я ему: «И без фонаря снимут», — подыгрываю я.
Зал смеётся. Даже Платон с банкой хмыкает.
Где-то в аппаратной Глушко сейчас потирает руки. Рейтинг такое любит.
Стас держит меня за плечи, крепко, как держат, чтобы не развернулся и не ушёл. Я стою с улыбкой и смотрю на его рот.
Левый уголок дрожит.
А потом я вижу её.
Аня стоит у стены, где кончается свет. Планшет прижат к груди. На последнем блоке куратору разрешён один вопрос гостю. Так решил Глушко: «для живости».
Она поднимает глаза, и лицо у неё становится спокойным. Это хуже крика. Так она смотрит, когда нашла нужный кадр.
— Наш куратор тоже хочет сказать пару слов, — говорит Нина.
Аня делает шаг. Не к Стасу, к свету. Свет ложится на шею, на открытую ключицу в вырезе рубашки, и я очень некстати вспоминаю, какой вкус у этой кожи.
— Добрый вечер. Стас, я коротко.
Голос ровный, как линейка.
— Конечно! — сияет он.
— Вы видели это видео до того, как оно разошлось по сети?
Тишина. Такая, за которую канал платит по секундам. Режиссёр у второй камеры вжимает наушник в ухо: ему туда явно орут. Тёма перестаёт жевать. Платон опускает банку.
Стас теряется на две секунды. Я считаю.
Раз.
Два.
— Нет. То есть как все. Увидел, когда оно уже было везде.
— Спасибо, — говорит Аня.
Ни «а вы уверены», ни «откуда подпись». Она опускает глаза в планшет, будто спросила, который час.
Нина подхватывает что-то про «невероятную встречу». В ушах гудит.
Улыбка у Стаса неподвижная, как наклейка на стекле. Он только что соврал в прямой эфир. А Аня никого не назвала. Ни Лизу, ни вечеринку, ни ту ночь.
Откуда она знает? Ногти впиваются в ладонь. А следом поднимается что-то похожее на гордость. Вот за это мне и стыдно.
Коридор за залом пустой. Из-за двери музыка: Нина закрывает эфир. Камера над дальней дверью смотрит на выход, нас не видит.
Стас прислоняется к стене, и улыбка съезжает с него, как занавес после спектакля.
— Она что-то знает?
— Нет.
Самое быстрое слово, какое у меня есть. И враньё: я понятия не имею, что именно знает Аня. Знаю только, что такие вопросы просто так не задают.
— Тогда зачем вопрос?
— Редактор. Профессиональное.
— Ладно. — Он тяжело дышит и вытирает пот со щетины рукавом, как школьник. — Глеб. Про ту ночь. Я хотел…
— Не надо. Я восемь месяцев молчу, Стас.
Он замирает.
— Не ради тебя. Ради Лизы. Начнёшь сейчас каяться, и я сорвусь. Не начинай.
Он смотрит на меня серыми глазами сестры. У Лизы они прямые. У него бегают.
— Ты бы мне сказал, если бы она что-то знала?
— Нет.
Правда. Тоже быстро. Он кивает без обиды: знает, что заслужил.
— Держись от неё подальше, Стас.
— От Граниной?
— От неё.
— Сам бы держался, — тихо говорит он.
— Это не ответ.
— Ответ. Ты весь эфир смотрел на неё. Я считал. — Он отталкивается от стены. — Лиза смотрит дома, с отцом. Диван, чай, всё как всегда. Позвоню, скажу, что всё хорошо.
— Скажи.
— До сотого, Ярый. Если выживем.
Дверь за ним закрывается. Из зала всё ещё хлопают.
Самое плохое: он мне до сих пор друг. Это не отменяется.
ДЕНЬ 76. ОСТАЛОСЬ 24.
В три ночи я не сплю.
Выхожу в коридор босиком, якобы за водой. На самом деле к двери. Триста пятая, за моей стеной.
Под ней узкая полоса света. Она тоже не спит.
Кладу ладонь на дерево. Слышно, как скрипит матрас. Как она вздыхает, коротко и сердито, словно проигрывает спор самой себе.
Один стук, и она откроет. Не постучу: камера в конце коридора. И сказать мне нечего, пока я не знаю, что она знает.
Убираю руку. Раз уж вышел за водой, иду к кухне.
За дверью горит одна лампа, и я слышу голос Кати.
— …просто никто не пришёл. Мать, тётя, подруга, с которой три года жили в одной комнате. Ассистент сказал: «Никто не смог». Знаешь, как это звучит, когда про тебя?
— Как? — спрашивает Рол.
— Как «не захотели».
Ровно, без интонации. Так читают чужой текст с листа.
Я не должен слушать. Стою.
Камера над плитой смотрит красным глазом. Катя сидит на подоконнике, Рол за столом, спиной к ней. Перед ним миска.
— Твоя мама принесла кастрюлю. Под камеры.
— Она всегда так.
— Тебе повезло.
— Знаю.
— Не знаешь. Ты при всех на неё глаза закатывал.
— Было, — соглашается Рол. — Самое глупое за месяц. А я месяц делаю глупости профессионально.
Скрипит стул. Он идёт к плите, вылавливает из маминой кастрюли три пельменя, кладёт на чистую тарелку и ставит на подоконник рядом с Катей.
— Это что?
— Ужин.
— Я не ем после шести.
— Ты вообще не ешь. У тебя на тарелке зелень и вода.
— Я на диете.
— Ты на сцене. Это другое.
Тишина. Долгая. Потом звякает вилка.
— Невкусно? — спрашивает Рол.
— Вкусно, — тихо говорит Катя.
Сознаётся. За все эти недели у неё в голосе первый раз что-то живое.
— Кать, я сегодня весь день играл. Твоя очередь отдохнуть. Завтра можешь снова меня ненавидеть.
Она хмыкает.
— Договорились.
— Только вилку верни.
— Не верну.
Вилка звякает о тарелку. Дважды.
Я ухожу, не выпив воды.
Восемь месяцев мы с Катей были вместе. Рестораны, банкеты после побед, Новый год у её мамы.
Ни разу не видел, чтобы она ела при людях.
ГЛАВА 34. ГЛЕБ. ДНИ 77–80. «Руку забинтуй»
ДЕНЬ 77. ОСТАЛОСЬ 23.
Клип с вопросом Ани собрал четыре миллиона просмотров. Мне сообщает об этом Макар, пока я бью по груше.
Левой. Тупо, в одно место. Груша качается и бьёт в ответ.
Футболку я снял на третьем раунде. Пот собирается у пояса, костяшки горят. Это приятнее, чем думать.
— И левый крюк просел, — добавляет он со скамейки. Жуёт яблоко, закинув ногу на ногу. Кот Продюсер на мате смотрит на грушу, как на телевизор. — Ты бьёшь кого-то.
Я останавливаю грушу ладонью.
— Мак. Тебе тут все всё рассказывают. Куда ты это деваешь?
— В карман. — Огрызок отправляется туда же, у него там специальный. — Ты про себя спрашиваешь?
— Ни про кого. Просто спросил.
— Хорошо. В этом доме трое знают то, чего знать не должны. Я один из них.
— А остальные двое?
— Не скажу. Но одну ты каждое утро ищешь глазами в столовой.
Аня. Конечно.
Он смотрит на мои разбитые костяшки, и в карих глазах ни грамма осуждения. Видит насквозь и этим не пользуется.
Это бесит сильнее, чем если бы пользовался.
Вера Павловна вызывает меня после обеда.
Кабинет со стеклянной стеной. На столе её телефон, повёрнутый ко мне динамиком.
— Закройте дверь, Ярцев. Камеры здесь выключены на пять минут. Звонок на громкой связи.
Она жмёт кнопку. Голос я узнаю с первого слога: низкий, сухой, топором тёсанный.
— Глеб?
— Здравствуйте, Валерий Петрович.
Тренер Кайда. Человек, который научил меня падать.
— Видел эфир. Стас красиво говорил. Только эта девчонка, куратор. Гранина. Что за вопросы про видео?
— Она работает.
— Это я заметил. — Пауза. — Глеб, спрошу прямо. Лиза три дня сама не своя. Закрылась. На всё отвечает «нормально». Ест одна, а раньше ела со мной.
В животе холодеет.
— Может, школа.
— Может. Ты ей не звонил? Ничего не слышал?
— Нет.
Это правда. Я ни словом не вру, и от этого только хуже.
— Я отец, Глеб. Должен знать, что у ребёнка в голове. А она мне уже год ничего не говорит.
— Если бы что-то случилось, она бы вам сказала.
— Мне? — Он коротко, без радости усмехается. — Ты правда так думаешь?
Мне нечем ответить.
— Держись там. Жду на льду.
Гудки. Вера Павловна переворачивает телефон экраном вниз.
— У вас лицо человека, которого сейчас ударят.
— Всё хорошо.
— Ярцев, я таких лиц видела больше, чем вы шайб. Скажете «всё хорошо» с таким лицом ещё раз, внесу в протокол как симптом.
В коридоре я считаю назад. Три дня.
Три дня назад Аня вернулась в дом в десять вечера. Сказала, что была в монтажной. На ней была чужая куртка, а волосы под шапкой пахли льдом.
Этот запах я знаю, как свою кожу. Тогда я не спросил.
Теперь складываю. Каток. Чужая куртка. Вопрос Стасу. И Лиза, которая третий день ест одна.
Дни 78 и 79 я обхожу Аню, как яму.
За завтраком сажусь на другой край стола. На репетиции эфира она стоит через две камеры от меня, и её взгляд я чувствую левой лопаткой. Прямой, как палец.
Вечером восьмидесятого дня на моей тумбочке записка. Листок из блокнота, сложен вдвое. Почерк мелкий, чуть набок.
«Каморка. После отбоя. Не придёшь, значит, струсил. А.»
Читаю четыре раза. Прячу в карман. Достаю.
— Любовное письмо? — спрашивает Тёма с соседней кровати.
— Нет.
— Тогда почему у тебя лицо как у любовного письма?
Я гашу свет. Не пойду. Утром скажу ей, чтобы отстала.
Через час я уже обуваюсь.
ДЕНЬ 80. ОСТАЛОСЬ 20.
Каморка за вахтой пахнет мокрой тряпкой. Лампочка дёргается. Шкаф со шваброй там же, где в день экватора.
Аня сидит на перевёрнутом ведре, колени подтянуты, руки спрятаны в рукава. Она приходит первой. Всегда.
— Закрой дверь.
Закрываю. Щёлкает замок.
— Ты была у неё.
Вылетает раньше, чем я решаю это сказать. Аня моргает.
— У кого?
— Не делай такое лицо. Неделю назад ты вернулась в чужой куртке. И волосы пахли катком.
— Глеб, давай я скажу, зачем позвала.
— Сначала я. — Выдыхаю. — Не лезь. Это не твоя история.
— Уже моя.
Она встаёт. Ведро скрипит по полу. Подходит на шаг ближе, и каморка сразу делается меньше.
— С каких пор? — хриплю я.
— С тех пор как ты положил мне руку на голову и сказал «потом».
Под дых. Точно, без замаха.
— Ты не понимаешь.
— Понимаю.
— Нет! — Лопается то, что я держал восемь месяцев. — Ты думаешь, это кадр! Взять, вырезать, смонтировать! А это живой человек! Ей семнадцать!
Цифра повисает между нами. Аня не двигается.
Я бью кулаком в стену в десяти сантиметрах от её виска. Сыплется штукатурка, гремит упавшая швабра, лампочка гаснет и вспыхивает снова.
Аня не вздрагивает. Смотрит на мою руку, потом на меня. Без страха. С жалостью, от которой ещё хуже.
На костяшке кровь. Я только что ударил стену рядом с женщиной, которую люблю.
— Аня. Прости. Я не хотел…
— Ты промахнулся нарочно.
— Я мог…
— Нет.
Она берёт мою руку прохладными пальцами, поворачивает костяшками к свету и стирает кровь краем рукава. Ткань скребёт по ране, я дёргаюсь, она шепчет «тише» и не отпускает.
— У меня такая же была. От штатива. Помнишь?
— Помню.
— Ты всё помнишь. — Она коротко, влажно смеётся. — И всё держишь в себе. Вот это страшно.
Когда я успел отступить, не помню. Спиной упираюсь в холодный шкаф, рука у неё в руках, а она стоит почти вплотную. Между нами ладонь воздуха, и тот тёплый.
— Ты была у неё? — повторяю тихо.
— Не отвечу. Ты сам так делаешь. Про март молчишь, потому что дал слово. Хорошо. Я тоже дала.
Я перестаю дышать.
— Что ты знаешь?
— Достаточно, чтобы задать Стасу вопрос, никого не задев.
— Ты задела.
— Кого?
Я замолкаю. Назвать имя не могу. Даже здесь. Даже ей.
— Вот, — шепчет Аня. — И я не могу. Поэтому один вопрос. Ни одного имени.
— Ты не знаешь, что у тебя в руках.
— Знаю. У меня материала на два эфира. Я не показала. И не покажу.
Она кладёт обе ладони мне на живот.
Поверх футболки. Плашмя, не двигаясь. Пальцы чуть дрожат, я чувствую каждый, и мышцы под ними каменеют.
— Аня.
— Молчи. Ты весь трясёшься.
Правда. Меня колотит, как перед первой игрой во взрослой команде. Она рядом, а мне нельзя.
Она поднимается на носки. Щека на секунду касается моего плеча, и я не двигаюсь, потому что знаю: если двинусь, всё случится прямо тут. Потом она выпрямляется. Глаза мокрые, но прямые.
Я наклоняюсь. Лбом к её лбу.
Это ещё не поцелуй. Две головы, которые держат друг друга, чтобы не упасть.
Её дыхание на моей губе. Тёплое, с запахом мятной жвачки. Её пальцы медленно ползут по моему животу вверх, к рёбрам, цепляют ткань. Я слышу, как она сглатывает.
— Не хочу, чтобы это было злым, — выдыхаю я.
Не знаю, что имею в виду. Каморку. Март. Нас.
— Тогда сделай добрым.
Её губы в сантиметре от моих. Нижняя дрожит. Она ждёт.
Одно движение. Я знаю, как это делается.
Я не двигаюсь.
Если поцелую сейчас, это будет поцелуй про март, про Стаса, про кровь на костяшке. Про что угодно, кроме неё.
Аня открывает глаза. Понимает.
Её пальцы отпускают ткань. Лоб отходит от моего. Руки соскальзывают с живота, и под футболкой остаются два горячих следа.
— Я пойду.
— Иди.
Она берёт планшет, открывает дверь. На пороге оборачивается.
— Глеб. Руку забинтуй.
Уходит. Швабра на полу, штукатурка в углу, лампочка мигает.
Я стою с разбитой рукой. Живот до сих пор помнит её ладони, а губы остались ни с чем.
Бинт мне выдаёт Зоя Витальевна. Молча, вместе с ватой и зелёнкой. И смотрит поверх алого вязанья так, будто точно знает, чего я сейчас не сделал.
ГЛАВА 35. АНЯ. ДЕНЬ 81. «До шести»
ДЕНЬ 81. ОСТАЛОСЬ 19.
Ладони у меня всё ещё помнят его живот.
Я проснулась с этим в шесть. Лежала, смотрела на свои руки и чувствовала под пальцами жёсткие мышцы сквозь футболку и дрожь, которую он не мог остановить. Сжала кулаки. Помогло, как стакан воды от икоты: на пять секунд.
В 07:42 мне пишет призрак.
Я в аппаратной, читаю расписание третий раз и не понимаю ни строчки. Телефон вибрирует рядом с остывшим кофе.
Пустой аккаунт. Ни аватарки, ни имени, серый кружок.
«Спросите у Гордеевой, чей телефон снимал».
Перечитываю дважды. Кофе в стакане идёт мелкой рябью. Это у меня дрожит рука.
— Что там? — Юля выныривает из-за монитора с таблицей. Заглядывает через плечо и шумно втягивает воздух. — Это он!
— Кто?
— Суфлёр!
— Юля. Суфлёра не существует.
— Тогда кто написал? — Она тычет пальцем в экран. — Он никогда не ошибается. Ставлю на то, что это правда.
— Ты на всё ставишь.
— И почти всегда выигрываю.
Ева, не отрываясь от чата:
— Один раз он ошибся. Про погоду.
— Это был прогноз. Прогнозы не считаются.
Юля смотрит на меня, как на график, где что-то подозрительно выросло.
— Что у тебя с лицом?
— Ничего.
— У тебя лицо человека, которого вчера почти поцеловали.
— Откуда ты знаешь?
— Пять лет считаю, кто с кем как смотрит. — Юля прищуривается. — Ставлю на каморку.
— Юля!
— Могила.
Я выхожу в коридор с телефоном в руке.
Гордеева. Женский голос на записи, тот самый, что говорит «Ярый». Это была моя догадка. Теперь у догадки есть свидетель без имени.
И откуда у призрака мой номер?
В девять приходит сообщение от Веры Павловны. Три слова: «Кабинет. Сейчас. Одна».
В кабинете их трое. Вера за столом. Регина Штейн у окна, с планшетом, как с оружием.
И Кристина, в своём лучшем свитере, на краешке стула, ладони зажаты между коленями. На меня она не смотрит.
— Закройте дверь, Гранина, — говорит Вера.
Закрываю.
Регина не оборачивается. Смотрит во двор, где Тёма несёт кота на плече, как шарф.
— У спонсора есть фотография и свидетель.
— Фотография старая, — говорю я. — Вера Павловна всё закрыла.
— Рапорт закрыла. Фотографию нет.
— Вчера в двадцать три сорок, — тихо говорит Кристина в пол. — Ты вышла из каморки за вахтой. Замок щёлкнул изнутри. Через минуту вышел Ярцев.
— Это ложь.
— Она готова повторить под протокол, — спокойно говорит Регина. — Плюс вопрос, который вы задали в эфире. Личный интерес куратора к участнику и выпад против игрока клуба, который спонсирует «Арктур». Это уже не просто пункт четыре-шесть.
Она наконец поворачивается.
— Вера Павловна, я жду.
Вера сидит неподвижно. Телефон лежит перед ней экраном вниз.
— Слушаю.
— Либо куратор покидает проект сегодня до восемнадцати ноль-ноль, либо «Арктур» расторгает договор со всем проектом. С сегодняшнего числа. Девятнадцать дней до финала. Подумайте, что это значит для команды.
Проходит мимо меня к двери. Духи у неё сухие, как бумага.
— Ничего личного. Формат.
Все вокруг меня очень любят это слово.
Кристина встаёт, чтобы идти следом. Я перехватываю её на пороге.
— Зачем?
Она теребит рукав свитера. Нос красный, глаза тоже.
— Мне пообещали эфир. Отдельную линию. «История Кристины». У меня же ничего нет, Ань. Ни Ярцева, ни хоть чего-нибудь.
— У тебя была я.
Она всхлипывает и уходит за Региной.
Я остаюсь в дверях. Резинка на запястье перекручена так, что режет кожу, а я не помню, когда её крутила.
— Вера Павловна.
— Иди, — говорит она, не поднимая глаз. — До шести. Подумаем.
Заявление я пишу на обороте программки эфира, сидя на ступеньке у аппаратной. Блокнот остался в комнате, а ноги туда не идут.
«Прошу уволить меня по собственному желанию».
Число, подпись. Строчка кривая, на слове «собственному» ручка рвёт бумагу. Звучит как приговор, выглядит как записка в школу.
Перечитываю и пытаюсь понять, хочу ли плакать.
Не получается. Получается считать. Девятнадцать дней до финала. Денег на карте до конца месяца. Лена так и не ответила на моё письмо.
И Глеб.
Его имя я сегодня даже мысленно не договариваю, от него сводит живот. Вчера его губы были в сантиметре от моих и так и не дошли.
В 17:10 вхожу в аппаратную и кладу программку на стол.
— Это что? — спрашивает Ева.
— Заявление.
Слышно, как гудит монитор над Юлей и как за стенкой кто-то роняет термос.
Они все здесь.
Ева, Рем, Юля, Марго. У стены Макар, рукава закатаны, руки в карманах. В дверях Нина Цой в голубом платье, которое не успела сменить после утренней записи.
Я никого не звала.
— Я пока не отправила, — говорю я. — Вера Павловна решит.
— Нет, — говорит Ева.
Ева ниже всех ростом, но, когда она встаёт, остальным хочется выпрямиться.
— Если ты уходишь, я ухожу следом.
— Не надо.
— Мне хочется. Это важнее, чем надо.
Рем молча подходит к столу и кладёт рядом с моим заявлением связку ключей. Шкаф с оптикой, кладовка, старая тележка. Ключи звякают.
Рем за смену говорит слов десять. Сейчас не тратит ни одного.
Ева на секунду хватает его за рукав. Костяшки белеют. Она держит так, будто он собрался прыгать с вышки. Потом отпускает.
Оба делают вид, что ничего не было. Давно отрепетировали.
— Я не буду вести следующий эфир, — вдруг произносит Нина.
Все оборачиваются.
— Нина, тебе нельзя. Контракт.
— Ах да. Контракт, — тянет она, достаёт телефон и, набирая, идёт к окну.
Не Вере Павловне. Я понимаю это по тому, как она набирает: быстро, без поиска в списке.
— Алло. Это я.
В тот же миг у стены вспыхивает телефон в кармане Макара.
Он смотрит на экран. Потом через всю аппаратную на Нину.
Она смотрит на него.
ГЛАВА 36. АНЯ. ДЕНЬ 81. «Не стукач»
ДЕНЬ 81. ОСТАЛОСЬ 19.
17:14. Нина смотрит на Макара, Макар на Нину. Моё заявление лежит на столе рядом с ключами Рема.
— Слушаю, — говорит Макар в трубку.
Они стоят в шести шагах друг от друга и разговаривают по телефону.
— Мне нужно, чтобы ты был рядом, — говорит Нина в окно.
— Я здесь, — отвечает Макар, глядя на неё.
— По-настоящему.
— Я стою у стены.
— Это не по-настоящему.
Макар молчит. Слышно, как он дышит в трубку, ровно, будто считает до десяти.
Юля шёпотом спрашивает у меня:
— Они понимают, что мы всё слышим?
— Не смотри. Это личное.
— Это шесть шагов.
— Всё равно личное.
— Мне хотя бы ставку принять.
— Юля.
— Всё, молчу.
Марго подходит к столу последней. Фартук в пятнах тонального крема, волосы наспех собраны карандашом.
— У меня на карте двенадцать тысяч четыреста, — говорит она, и не понять, шутит или нет. — Аренда восемнадцать. Соне ещё кроссовки.
— Марго…
— Если проект закроют, я не знаю, что делать. — Она кладёт на стол заколку, рядом с ключами. — Я с вами. Просто считаю вслух. Чтоб честно.
Никто не смеётся. Мне почему-то хочется.
Юля вдруг всхлипывает. Сидит с ноутбуком на коленях и плачет молча, одними плечами, продолжая печатать в таблице.
— Ты что делаешь?
— Веду ставки. — Она шмыгает носом. — «Аня остаётся». Один к тысяче. Ставлю свои.
— Это же проигрышная ставка.
— Знаю. Поэтому и ставлю.
Я стою посреди аппаратной с заявлением в руках, а вокруг люди, которых в первую неделю я считала мебелью. Горло болит так, будто я проглотила тёрку.
Дверь открывается без стука.
— Лис, — говорит Глушко с порога. — Нам нужно поговорить.
За ним входит Даниил с папкой.
Макар опускает телефон. Нина тоже. Оба смотрят на Глушко с одинаковым вежливым ужасом.
— Вы знали, — говорит Глушко. Без вопроса.
— О чём?
— Что куратор встречается с участником. У Кристины Лебедевой записаны даты. С двадцать шестого дня, Лис. Почти два месяца.
Макар молчит.
— Вы психолог проекта. Вы обязаны были доложить.
— Я психолог. Не стукач.
— Это одно и то же.
— Нет.
Макар делает шаг вперёд. И я вижу то, чего не видела за все эти недели: у него сводит челюсть. Скулы твёрдые, ремешок на запястье натянут, потому что кулак сжат.
— Девчонка работала по двадцать часов. Он восемь месяцев слушает от всей страны, что он кобель, и молчит. Они держались друг за друга, чтобы не развалиться. Кому от этого вред?
— Лис…
— Вам? Спонсору? Телевизору?
Он повышает голос. Не сильно, но у меня деревенеют руки: до сих пор Макар говорил только вполголоса и по делу.
— Два месяца я вам твержу, что формат трещит. Люди у вас серые ходят! А вы мне про рейтинг.
— Достаточно, — говорит Глушко.
— Нет, недостаточно!
Рем делает полшага вперёд и замирает. Ева снова берёт его за рукав.
Нина отходит от окна. Три шага, и она рядом с Макаром. Кладёт ладонь ему на предплечье. Рука маленькая, но ложится тяжело, как печать.
Он замолкает. Под её пальцами жилы на его руке отпускают, одна за другой. Он даже не смотрит на неё. Только выдыхает, длинно, до самого дна.
— Я напишу объяснительную, — говорит он тише. — И заявление, если надо.
— Не надо, — вклинивается Даниил из-за плеча Глушко. — Эдуард Аркадьевич, вернёмся к этому завтра. Сегодня у нас другой вопрос.
Глушко оглядывает нас, как коробку с неисправными игрушками.
— До шести, — бросает он и выходит.
Даниил задерживается. Подходит ко мне и говорит тихо, чтобы слышала только я:
— Гранина. Ничего не подписывайте, не позвонив мне.
— Я уже написала заявление.
— Видел. Пока не отдавайте.
Он кивает остальным и уходит. По лицу видно, что в голове у него крутятся сразу три сценария.
— Ну, — говорит Юля, вытирая нос рукавом. — Обновить ставки?
— Нет, — говорит Ева.
Без десяти шесть Вера Павловна вызывает меня одну.
В кабинете горит только настольная лампа. Окно чёрное, в нём отражаются она и я: две женщины над столом, у обеих каменные лица, только по-разному.
Телефон лежит экраном вниз.
— Сядь.
Сажусь.
— Я не буду тебя увольнять.
Я моргаю. Она не торопится.
— Двадцать лет я выбираю цифры. Не людей. А сегодня мне докладывают, что в аппаратной полсмены выкладывает на стол ключи. Ради младшего редактора.
Она замолкает. Я тереблю резинку.
— Цифры так не умеют. Надоело.
Телефон на столе коротко вибрирует.
Вера не берёт его, не переворачивает, даже не смотрит. Это странно: сколько я её знаю, она проверяет каждый звонок.
Откладываю это в память, как кадр в папку «Разное». Пока не нужно, но пусть лежит.
— Условие, — говорит Вера. — Регина требует, чтобы ты была вне контакта с участниками. Я предлагаю перевод. С завтрашнего дня ты работаешь в монтажной за периметром. Формально ты больше не куратор. Нет контакта, нет нарушения. Регина согласится.
— То есть мне нельзя видеть Глеба.
— Подходить нельзя. Видеть можно. Он у тебя будет на каждом мониторе.
Говорит ровно, без насмешки. А я понимаю, что не смогу даже встать с ним рядом.
— Это то же самое, что увольнение.
— Не то же. Тебе заплатят.
— Вера Павловна.
— Аня. — Она впервые за разговор поднимает на меня глаза. — Это всё, что я могу сделать, не потеряв проект. Бери.
— Хорошо. — Голос у меня плоский, как объявление в электричке.
— Заявление отдай.
Протягиваю ей мятую программку. Вера разглаживает бумагу ладонью, читает «по собственному желанию» и вдруг, не меняясь в лице, рвёт пополам.
— Больше так не пиши. Это некрасиво.
В коридоре второго этажа пусто, все на ужине.
Я иду к лестнице с пустыми руками: ни планшета, ни заявления. Руки не знают, куда себя деть. Камера над дверью провожает красным глазом.
Из-за поворота выходит Глеб.
Серая футболка, мокрые волосы, полотенце на шее. Видимо, из душа. Идёт навстречу, и мы оба замираем в трёх шагах, как два человека на узком мосту.
Камера смотрит на нас. Подходить нельзя. Говорить нельзя.
— Гранина, — тихо говорит он, глядя куда-то мимо моего плеча.
Голос низкий, хриплый. Тем же голосом он вчера сказал: «Не хочу, чтобы это было злым».
— Что случилось? У тебя лицо как…
Я иду вперёд, как идут мимо незнакомого. Он сдвигается к стене, пропуская. На долю секунды тыльная сторона моей ладони скользит по его руке, по краю бинта на костяшках. Кожа горячая после душа. Пальцы задевают пальцы.
Одна секунда. Потом моя рука горит до самой лестницы.
— Потом, — шепчу я, проходя.
— Не люблю это слово, — говорит он мне в спину.
Я не оборачиваюсь. Только на лестнице разжимаю кулак. К костяшке прилипла белая нитка от его бинта.
Я её не стряхиваю.
ГЛАВА 37. АНЯ. ДНИ 82–86. «Пятачок у сетки»
ДЕНЬ 82. ОСТАЛОСЬ 18.
Монтажная в подвале соседнего здания, за парковкой. Шесть мониторов, стол в кольцах от кружек, чайник с накипью.
Здесь нет окон, нет камер. И нет его.
Зато есть сорок шесть потоков в реальном времени и возможность вырезать из них любой кусок.
Монтажёр Игнат, лысый, с усами, как у моржа, и с кульком семечек в нагрудном кармане, ставит передо мной кружку.
— Чай. Крепкий.
— Спасибо.
— Не за что. — Он садится рядом, надевает наушники и добавляет, не глядя на меня: — Тут раньше работала девчонка. Рыдала в углу. Я ей кружку ставил.
— И что с ней стало?
— Режиссёром стала. — Пожимает плечами. — Но сначала плакала.
Я не плачу. Смотрю на нижний левый монитор. В потоке номер девять Глеб сидит на кровати и смотрит в стену.
Двадцать минут. Не двигается.
Голова опущена, ладони висят между колен. Я знаю, какие они на ощупь. Вчера одна из них задела мою, и я ушла.
Хочется закричать ему через экран: встань, поешь, сделай хоть что-нибудь.
Вместо этого вырезаю десять секунд, где он трёт переносицу. Складываю в папку. Называю «потом».
ДЕНЬ 83. ОСТАЛОСЬ 17.
За сутки в подвале я узнаю о доме больше, чем за восемьдесят дней внутри.
Например, что Тёма пишет Оле записки. Это видно по потоку с кухни: он зачёркивает, пишет, складывает листок в самолётик. Самолётик не летит. К четвёртому на экране появляется кот Продюсер и устраивается на нём, как на подушке.
В лог идёт:
«Пух А. 14:07. Пишет любовное письмо. Результат: самолёт, кот»
.
Вечером большой эфир. Нина всё-таки ведёт. На мониторе голубое платье, улыбка до ушей и ни одной запинки. Только один раз, на паузе, она чуть поворачивает голову к тёмному углу студии.
Там стоит Макар. Просто стоит, руки за спиной.
Нина беззвучно шевелит губами. Я читаю: «Спасибо».
Он не двигается, но ухо у него, кажется, розовеет. В лог я это не пишу. Это личное.
Позже в подвал спускается Даниил Ковач, пригибаясь под трубами. Ставит два стаканчика и садится на край стола.
— Гранина. Пять минут. Кофе за мной.
Очки сползли на кончик носа, на запястье чернильное пятно. Одна нога болтается, и сам он кажется слишком большим для этого подвала.
— Пункт четыре-шесть. Я его перечитал. Если спонсор докажет нарушение, штраф ложится на куратора лично.
— Сколько?
— Триста тысяч.
Я ставлю стакан на стол. Аккуратно, будто он треснет.
— У меня нет такой суммы.
— Знаю. Поэтому говорю. Договор можно оспорить, это моя работа. Пока Регина считает вас вне проекта, счёт она не выставит.
— То есть я жива, пока меня никто не видит.
— Примерно так. — Улыбка кривая, будто он давно ею не пользовался. — И ещё. Соня нарисовала меня. С усами. Понятия не имею, что делать с этим рисунком.
— И что вы с ним сделали?
— Повесил на холодильник.
Он слишком быстро встаёт и слишком быстро уходит. Игнат снимает наушник.
— Это что было?
— Кажется, я видела, как человек влюбляется в маму пятилетнего ребёнка.
— Бывает, — сочувственно говорит Игнат и снова надевает наушники.
ДЕНЬ 84. ОСТАЛОСЬ 16.
Ночью я открываю почту.
Письмо Лене, отправленное три недели назад, висит в «Отправленных». Рядом ни строчки. Только серая надпись «Прочитано».
Пишу предложение и стираю. Другое тоже стираю. Пальцы попадают в соседние буквы.
Остаётся короткое.
«Лена. Я не прошу прощения. Просто хочу, чтобы ты знала: на этот раз я сделала по-другому. Девочка попросила не показывать. Я не покажу».
Отправляю, пока не передумала.
Ответа нет. Но впервые за год мне не стыдно открывать почту.
ДЕНЬ 85. ОСТАЛОСЬ 15.
К Кате мне нельзя. Ни подойти, ни позвонить, ни написать.
На мониторе вижу одно: Катя то и дело трогает задний карман джинсов. Телефон у неё забрали на входе, а рука всё ищет.
Так ищут вещь, которая однажды сделала лишнее.
Пишу записку.
«Катя. Про телефон. Не про Глеба. А.»
Макар выслушивает меня на парковке с лицом человека, которому суют подержать чужого ребёнка.
— Я не курьер.
— Знаю.
Он вздыхает и смотрит на листок, как на что-то кусачее.
— Давай.
Кладёт в карман, где у него огрызок.
ДЕНЬ 86. ОСТАЛОСЬ 14.
Пять дней тишины. Живьём я не видела Глеба с того вечера в коридоре.
Только мониторы. Он ест, тренируется, проигрывает Тёме в шахматы. Всё как у людей. А по ночам не спит: лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок.
Я знаю точно, потому что смотрю на него до трёх, пока Игнат не говорит: «Иди».
В комнате у парковки я считаю до тысячи, чтобы уснуть. На тысяче двухстах пяти сдаюсь. Натягиваю куртку Евы, выхожу.
Двор пустой, горит один фонарь. За сеткой периметра тёмный дом, на третьем этаже светятся три окна. Может, одно из них его.
Иду вдоль сетки медленно, просто чтобы быть ближе.
В одном месте проволока проседает. Про это место мне говорил Макар: он два месяца смотрит, куда поворачиваются камеры. Пятачок в десять шагов, который не видит ни одна.
Вхожу в него и останавливаюсь. За сеткой хрустит иней.
— Аня.
Он стоит в двух шагах, с той стороны. Толстовка, капюшон, руки в карманах. Изо рта идёт пар.
— Тёма рассказал, — говорит Глеб. — Про заявление, про монтажную. Он от Макара слышал. Я три ночи выходил во двор. После трёх.
После трёх. Когда Игнат выгоняет меня из подвала.
— Камеры…
— Макар сказал: «Хочешь постоять, иди туда, где не видно».
Я прижимаю ладонь к проволоке. Холод режет кожу, через мелкие ромбы тянет ветром. Глеб вынимает руку из кармана и прижимает свою с другой стороны.
Нас разделяют проволока и три сантиметра воздуха.
Его пальцы длиннее моих и закрывают их полностью, как рукавица. Тепло проходит сквозь металл, слабое, как от чашки, которую только что поставили.
Передвигаю один палец. Просовываю кончик в ромб, насколько получается, до первого сустава. Проволока впивается в кожу.
Глеб замечает. Медленно, не отводя глаз, подставляет свой. Кончик к кончику, и между ними только тонкая железная нить.
Всё равно касание.
— Мне сказали, что тебя больше нет в доме, — тихо говорит он. — Не поверил. Потом поверил. Потом полчаса бил грушу.
— Я видела. Поток номер четырнадцать.
— Подглядываешь.
— Работаю.
Мы смеёмся в воротники, тихо, как на последней парте.
— Аня.
— М?
— Четырнадцать дней.
— Что?
— Осталось четырнадцать. — Он смотрит прямо, через проволоку. — Они хотят сломать меня на сотый день. Вопрос уже, наверное, готов. Я знаю какой.
Пар у него изо рта рвётся, короткими клочками.
— На сотый день я скажу всё.
— Глеб…
— В эфире. Пусть забирают контракт.
— Подожди…
— Мне нечего больше защищать. — Он отнимает руку и отступает на шаг. На месте пальцев остаётся холодный воздух.
— Не отвечай. Ты скажешь «не надо», и я не смогу.
— Глеб!
Он разворачивается и уходит в темноту. Не оглядывается. Иней хрустит всё тише.
Я стою у сетки. Кончик пальца горит. Ладонь примёрзла к проволоке, и я отдираю её, как пластырь.
Он не назвал ни одного имени.
Но в его «всё» есть девочка с косой и чёрной резинкой на конце. Семнадцать лет.
Лиза.
ГЛАВА 38. АНЯ. ДНИ 87–88. «Ухо»
ДЕНЬ 87. ОСТАЛОСЬ 13.
Сорок семь секунд. Я слушаю их двести первый раз.
Шум вечеринки. Чужой смех за стеной. Чья-то рука в кадре, и в самом конце, за полсекунды до чёрного экрана, один выдох.
«Ярый».
Женский голос, почти шёпот. Конец слова тянется дольше, чем нужно, и обрывается коротким смешком.
Я снимаю наушники. В ушах звенит.
На соседнем мониторе поток номер четырнадцать. Глеб после груши, без футболки, льёт себе на шею воду из бутылки.
Капли бегут между лопаток, по позвоночнику, прячутся под резинкой штанов. Он упирается ладонями в колени, и мышцы на плечах перекатываются.
Я смотрю на это ровно три секунды. Потом сворачиваю окно.
Работать надо. А кончик пальца до сих пор помнит холодную проволоку и его тёплую подушечку.
— Хватит, — говорит Игнат.
Он сидит за соседним столом с семечками. Шелуха лежит на салфетке аккуратной горкой.
— Мне ещё раз.
— Ты ставила двести раз.
— Двести один.
— Вот я и говорю.
Он подкатывается на стуле, без спроса надевает мои наушники и закрывает глаза. Я нажимаю воспроизведение.
Сорок семь секунд он не двигается. Только усы шевелятся. На последнем слове открывает глаза.
— Это Гордеева.
— Откуда ты знаешь?
— Она «доброе утро» так же тянет. Конец слова, как у нас в деревне гусей зовут. Я её утренние включения с первого дня слушаю. У меня ухо.
— Игнат. Ты гений.
— Я монтажёр, — говорит он скромно. — Это разное. Гения не берут в подвал.
Я смеюсь в голос, первый раз за неделю. Потом смех проходит, а голос в наушниках остаётся.
Очень хочется, чтобы это оказался кто-то, кого не жалко.
Макар приходит в полшестого, без предупреждения. Стоит в дверях подвала с недоеденным яблоком.
— Я передал.
— И?
— Она прочитала. Скомкала. Сунула в карман. Потом достала, разгладила и спрятала обратно.
— То есть?
— Я не знаю, что это значит. Я психолог, не гадалка.
— Ты всё замечаешь.
— Замечаю. Толковать не берусь. — Он откусывает яблоко. — Завтра в пять Глушко велел участникам смотреть промо для финала. Гордееву приведу сюда. Тридцать минут. Камер здесь нет, я проверил. Слушать не буду, но стоять буду за дверью.
— Спасибо.
— И ещё. Нина просила передать, что она передала.
— Что именно?
— Кате. На гриме. Что ты не враг. Катя ревела, Нина красилась рядом. Подробности я не уточнял.
Он уходит гордый, как школьник, которому поставили пять за поведение.
— Хороший парень, — говорит Игнат ему вслед. — Но бестолковый.
— Это называется «влюблённый».
— Тогда ты тоже бестолковая, — вздыхает он и сплёвывает шелуху.
ДЕНЬ 88. ОСТАЛОСЬ 12.
Ровно в пять Макар открывает дверь.
За ним Катя. Серая куртка, волосы гладко собраны, лицо идеальное. Только глаза по краям покраснели.
За Катей, на безопасном расстоянии, Рол. Чёрная рубашка расстёгнута на две пуговицы, взгляд ленивый, и ямочка на щеке, которую он в эфире обычно держит в резерве.
— Он зачем? — шёпотом спрашиваю я Макара.
— Говорит, сумку понесёт.
— У неё нет сумки.
— Он сказал, воображаемую.
Рол поднимает руки.
— Я не вмешиваюсь. Я здесь как мебель. Как кот. Но если ты её обидишь, я после финала напишу такой пост, что Глушко повесит меня на люстру.
— Я не собираюсь её обижать.
— Все не собираются.
— Рол, — тихо говорит Катя, не оборачиваясь. — Иди.
Он уходит. Дверь закрывается. Мы остаёмся вдвоём.
Катя кивает на экран.
— Это мой ролик? Сколько там меня?
— Минута сорок.
— Мало.
— Остальное ушло на Рола.
Она фыркает. Смешок выходит коротким, невольным, и тут же гаснет.
— Включи.
На экране Катя в клубной куртке выходит на лёд и машет в камеру. Потом смеётся на кухне.
— Я так не смеюсь.
— Смеёшься. Когда не видишь камеру.
— Левая сторона лучше. Возьмите левую…
— Катя.
Она замолкает. Я ставлю паузу и разворачиваю стул к ней.
— Я не про ролик.
— Знаю.
Я включаю сорок семь секунд. Молча.
Катя слушает до конца. Лицо остаётся прежним. На последнем слове закрывает глаза.
— «Ярый», — говорит она вместе с записью. Тише, но слышно.
В подвале так тихо, что слышно, как гудит кулер.
— Ты не отпираешься.
— Устала. — Она садится на край стула Игната. — Знаешь, сколько я ждала, что кто-нибудь придёт и спросит?
— Ты сама подсказала: «Спроси, кого он вывел».
— Подсказала. И сама не пришла. Трусиха, да? — Она трёт ладонью лоб. — Ладно. Расскажу. Не перебивай и не жалей меня. Я не вынесу.
Катя говорит медленно, будто диктует.
— Двенадцатое марта. Клубная вечеринка. Мы с Глебом были вместе. Я думала, что вместе. Он весь вечер смотрел на дверь. Потом вышел. Я решила: за кем-то.
— Ты пошла следом.
— С телефоном. Не знаю зачем. Мне казалось, если не сниму, потом не смогу поверить, что мне не показалось.
— Что?
— Что он смотрит на другую. — Она усмехается, без радости.
— И что там было?
— Девушка. Совсем юная. На ней его куртка, еле шла. Он держал её за плечо. Осторожно. Вот эта осторожность меня и добила.
— Почему?
— Со мной он так никогда не делал. — Она говорит это просто, как про погоду, и мне хочется отвернуться. — Лица я не видела. Только косу, светлую, с чёрной резинкой.
Под столом я сжимаю своё колено. До боли.
— Я сказала «Ярый». Захотелось назвать. Чтобы услышал, если вдруг обернётся.
— Он не обернулся.
— Нет.
— А потом?
— Утром написал Стас. Спросил, правда ли, что я видела, как Глеб ушёл с кем-то. Я ответила: да, у меня даже видео есть. Он попросил переслать. Я переслала.
— Не думая?
— Совсем. Мне было больно, и я хотела, чтобы кто-то кроме меня знал.
Она говорит чуть быстрее, чем нужно.
— К следующему утру миллион. Я лежала и обновляла страницу. Читала каждый комментарий. «Кобель». «Мразь». Каждую ночь. Мне казалось, это справедливо. Он же мне изменил.
— И?
— Потом пересмотрела своё. Целиком. А там ничего. Мужчина ведёт девушку и держит её, чтобы не упала. Остальное люди дописали сами. А он молчал. И с каждым месяцем мне было хуже.
— Ты поэтому пришла на проект?
— Меня позвала Регина. Спросила: «Хочешь вернуться к нему?» Я сказала: «Да». Хотела узнать, зачем он молчит. Узнала. Он молчит ради кого-то. Со мной он бы так не стал.
Она вдруг вскидывает ладонь, будто ловит что-то у меня на лице.
— Только не смей меня жалеть.
— Я не жалею.
— Жалеешь. Глаза видно.
Голос у неё становится ниже и жёстче. Настоящий.
— Я это рассказываю, чтобы ты не сделала так же.
Пальцы у меня холодеют.
— Что?
— Ты уже знаешь про ту девочку, — тихо говорит Катя. — Ты не спросила, кто она.
Она кивает на мои руки, где резинка натянута до белизны.
— И ты не удивилась косе.
ГЛАВА 39. АНЯ. ДНИ 88–92. «Монтируй оба»
ДЕНЬ 88. ОСТАЛОСЬ 12.
— Не говори мне, — перебивает Катя, хотя я не успела открыть рот. — Я не хочу знать, кто она. Но скажу, что поняла. Когда у тебя в руках чужая история, кажется, будто это ты решаешь, кого спасать.
Она встаёт.
— Я выбирала почти девять месяцев. И выбрала неправильно. — Голос у неё становится деловым. — Могу подтвердить официально. На камеру, под протокол. Что снимала я и отдала Стасу.
— Это снимет с Глеба половину обвинений.
— А вторую половину?
— Вторая половина называется «а кто эта девушка». Любое твоё слово потянет её за собой.
— Поэтому я и не пришла раньше. — Катя берёт куртку. — Теперь знаешь ты.
У двери она замирает.
— Пожалуйста. Реши так, чтобы потом можно было смотреть в зеркало.
За порогом Рол изучает потолок. По лицу ясно, что ухо у него всё это время было прижато к двери.
— Сумка, — говорит он и протягивает воображаемую.
— Заткнись.
— Понял. Несу молча.
Они уходят по коридору. Катя идёт прямо, как по льду. Рол на шаг сзади, с вытянутой рукой, в которой ничего нет.
Макар становится в проёме.
— Ты бледная.
— Знаю.
— Воды?
— Просто постой.
Он стоит. Кажется, это всё, что мне сейчас нужно.
ДЕНЬ 89. ОСТАЛОСЬ 11.
Телефон вибрирует в три часа ночи.
Незнакомый номер. Этот звонок я ждала.
— Алло.
В трубке дышат. Осторожно, через раз.
— Это Лиза.
Я сажусь на кровати.
— Привет, Лиза.
— Я не хотела будить. Вы не показали?
— Нет. Я обещала.
— Папа спросил, не знаю ли я вас. Сказал: «Эта девчонка что-то роет». Я ответила, что нет.
— Хорошо.
— Я папе не вру. Молчу, но не вру. — Она тихо смеётся, одним выдохом. — Сегодня соврала.
— Лиза.
— Мне страшно. Я думала, станет легче, когда расскажу. Стало хуже. Теперь кто-то знает.
— Я понимаю.
— Нет.
— Не до конца, — честно говорю я. — Но постараюсь.
— Глеб в порядке?
Я закрываю глаза.
— Держится.
— Передайте, что я смотрю эфир.
— Не могу. Меня к нему не пускают.
— Тогда не передавайте. Просто знайте. Я смотрю каждый раз и думаю: сегодня скажет.
— Он не скажет. Он держит слово.
Вру. Или нет. Перед глазами сетка, иней и его «на сотый день я скажу всё».
— Я знаю. — Голос ломается. — И это хуже всего.
Гудки.
Спать этой ночью я уже не буду.
В полдень я иду в аппаратную за исходниками, с папкой и серым после бессонницы лицом.
Там странная тишина: Юля не стучит по клавишам.
— Они разговаривают, — шепчет она. — Ева и Рем. Вслух.
Ева сматывает кабель. Рем рядом, на расстоянии вытянутой руки.
— Подай, пожалуйста, объектив, — говорит Ева ровно, глядя на кабель.
Рем протягивает, не глядя.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Лица у обоих каменные, и они стоят чуть ближе, чем нужно для объектива.
— Первые слова за пять месяцев, — шепчет Юля. — Веду таблицу. Ставлю на три слова завтра.
— Юля, я тебя слышу, — говорит Ева. — Ставлю на два.
Рем один раз фыркает, не оборачиваясь.
Входит Марго с Соней, та несёт рисунок.
— Мама, это опять дядя Даниил. С усами. Первого он на холодильник повесил.
— У него нет усов.
— Теперь есть. Я нарисовала.
Марго закрывает глаза. Похоже, про холодильник она слышит впервые. Я забираю папку и выхожу. У каждого в этом здании есть кто-то, на кого он боится посмотреть. А на своего я могу смотреть только через монитор.
ДЕНЬ 90. ОСТАЛОСЬ 10.
Вера Павловна находит меня в подвале в девять утра. Дальше порога не идёт, морщится на запах сырости и семечек.
— Игнат, оставь нас.
Игнат берёт семечки и уходит, на пороге подмигивает мне. Кажется, это значит «держись».
— Глушко хочет финальный выпуск с расследованием. Спонсор требует доказательств. Через три дня файл уходит юристам, потом только правки.
— Вера Павловна. А если то, что спасёт Глеба, разрушит кого-то другого…
Она смотрит долго. Телефон лежит рядом с рукой, экраном вниз.
— Правильный выбор тот, после которого можно смотреть в зеркало. Остальное цифры.
Почти слово в слово как у Кати. Совпадение. Конечно, совпадение.
— И, Гранина. Монтируй оба. На всякий случай.
Она уходит, а я так и сижу с открытым ртом. Откуда она знает, что я собиралась именно так?
ДЕНЬ 91. ОСТАЛОСЬ 9.
Прежде чем собрать хоть кадр, я открываю студийный архив исповедальни. Свои копии я стёрла при Глебе. Этот архив не мой, его не сотрёшь, и у монтажной в подвале к нему есть доступ.
Тридцать первый день. Ночь. Глеб на стуле в одной футболке.
«Если я расскажу, сломаю человеку жизнь. Если не расскажу, сломаю свою. Я выбираю свою».
Он тихо смеётся.
«Звучит благородно. На самом деле просто удобно. Свою не жалко».
Запись кончается.
Подвал пустой, Игнат ушёл спать. Кладу ладонь на экран, на замершую грудь в серой футболке. Стекло тёплое от долгой работы. Тот же изгиб ключицы, те же губы, чуть приоткрытые.
Я знаю, какие они на вкус. И что они умеют, когда он молчит.
— Глупая, — говорю я монитору.
Монитор не спорит.
Пока сохраняется нарезка, дописываю дневной лог.
«Пух А., 11:40. Репетирует признание перед зеркалом. Застревает на втором слове. Зеркало молчит. Пух А. обижается».
«Ярцев Г., 12:30. Бьёт грушу. Левый крюк вернулся».
Я отматываю назад. Он бьёт чище, будто больше никого не видит на месте груши. Дописываю:
«Ярцев Г., 12:31. Дышит ровно»
, хотя в протоколе такой графы нет.
Первый файл я собираю за ночь. Сорок семь секунд. Показания Кати, которых пока нет, но будут. Потом всё, что найдёт любое расследование: клубный сайт, снимки, дата рождения.
Ни одного слова Лизы, только открытый доступ. Лиза с серебром юношеской лиги. Лиза с отцом на льду.
В три ночи останавливаю монтаж. Файл идеальный. На девятой минуте коса с чёрной резинкой встаёт рядом со снимком Лизы на льду, и любой зритель поймёт: вот она.
Тогда Глеб чист. Кайда-старший узнаёт всё из телевизора. А страна, девять месяцев писавшая «кобель», найдёт новое слово.
Носить его будет семнадцатилетняя девочка в школьной форме.
Сохраняю. «Вариант 1». Открываю новую папку.
ДЕНЬ 92. ОСТАЛОСЬ 8.
Второй файл короче на восемь минут. Собираю днём, при Игнате, который ни о чём не спрашивает.
Ни косы, ни клубного сайта. Только обрезанный ролик, который видела вся страна, тишина и Глеб, который девяносто дней смотрит в камеру и молчит.
Красиво. И меня от него мутит. Страна решит то же, что решила в марте. Кобель. Молчит, потому что нечего сказать.
Называю «Вариант 2».
Игнат ставит передо мной кружку и смотрит в экран. Два значка рядом, дата одна.
— Я бы не вмешивался. Но выбирать, когда вторые сутки на ногах, нельзя.
— Знаю.
— Ты всё равно не поспишь. Тогда хоть чай выпей.
Беру кружку. Пальцы обжигает, и я не отпускаю.
Завтра в двенадцать файл уходит на юридическую проверку. Первый спасает Глеба. Второй не трогает Лизу. Курсор дрожит между ними.
Игнат молча придвигает ко мне кулёк семечек. Я не беру. Он не убирает.
ГЛАВА 40. АНЯ. ДНИ 93–95. «Удалить»
ДЕНЬ 93. ОСТАЛОСЬ 7.
Просыпаюсь в шесть, без будильника, с чётким ощущением: сегодня всё решится.
Тело проснулось раньше головы и лежит под чужим пледом, ждёт, что я скажу. Во сне был он, и сон ещё не ушёл с губ.
Хорошо, говорю я потолку. Встаю.
В подвал спускаюсь первой. Игната нет, на его столе остывший чай и кулёк семечек. Монитор я с вечера не выключила. Два значка стоят рядом, как два человека на вокзале.
«Вариант 1».
«Вариант 2».
Открываю первый.
Девять минут тринадцать секунд. Смотрю от начала до конца, рука всю дорогу на паузе. Вдруг я ошибаюсь. Вдруг в этом файле есть на чём стоять.
Сорок семь секунд. Тёмный коридор. Коса.
Лиза с серебряной медалью. Лиза в белом платье на льду. Лиза с отцом.
В конце титр. Я набирала его ночью, чёрным по белому.
«Правда о двенадцатом марта».
Читаю эту строчку минуту. Правда. Девочка из кадра её не просила. Ей нужна была тишина.
И тогда я вспоминаю Лену.
Год назад. Ночь, кухня, камера на полке. Лена косится на неё: «Выключена?» Я говорю: «Да». Она писала.
Лена рассказывает про отца, про то, что было, когда ей было двенадцать, и говорит: «Это не для записи». А я потом собираю из этого лучшую сцену фильма. Мастер на курсе сказал: «Это же просто материал». До сих пор слышу, как это звучало.
Рука на мыши холодная.
Правая кнопка. «Удалить».
Система спрашивает: «Вы уверены?»
Нет. Я никогда не уверена. Это моя главная проблема и моя главная профессия: сомневаюсь и всё равно режу.
Нажимаю.
Значок исчезает. Без звука. Столько лет я верила, что в такие моменты должна играть музыка.
Открываю корзину и удаляю оттуда тоже. Потом папку с исходниками. Резервную копию в облаке. И чёрную папку в дальнем углу диска, которую я оставила «на всякий случай» и сама же ненавидела.
Через десять минут от «Варианта 1» не остаётся даже названия.
И вдруг замечаю, что дышу. Глубоко, как после долгого нырка.
Легко.
— Ты что наделала? — Игнат стоит в дверях с кружкой. Он появляется бесшумно, как умеют только люди с усами и опытом.
— Удалила.
— Первый?
— Да.
— Из облака тоже?
— И из облака.
Он обходит стол, садится и открывает ноутбук.
— Хорошо. Теперь зеркало.
— Что?
— У студии всё дублируется. Раз в сутки копия уходит на отдельный сервер. Ты не знала? — Он стучит по клавишам. — Тоже удалю.
— Игнат, ты…
— Я старый. Мне можно. Забыл, где что лежит. Рассеянный. В личном деле написано.
— Там не написано.
— Значит, допишут.
Он нажимает «Ввод» так, как в кино взрывают мост.
— Всё. Ни хвоста.
Резинка у меня на пальце скручена восьмёркой, палец под ней посинел.
— Спасибо.
— Не за что. Я ничего не делал.
Он снова протягивает мне семечки. На этот раз я беру. Пересоленные и горчат. Самое вкусное, что я ела за неделю.
Потом пишу Лизе на тот номер, с которого она звонила.
«Файла нет. Совсем».
Ответ приходит через минуту.
«Спасибо».
Одно слово, даже без восклицательного знака. Перечитываю его раз пять, пока Игнат не говорит:
— Хватит. Экран сломаешь.
Вера Павловна принимает второй файл в одиннадцать. Смотрит одна, за закрытой дверью. Я стою в коридоре и слышу, как звук выключается. Включается. Снова выключается.
Через сорок минут дверь открывается.
— Принято.
— И всё?
— Больше ничего. — Папку она держит, как утюг. — Первый вариант, я так понимаю, не сохранился. Глушко, конечно, назовёт этот мёртвым материалом.
— Пусть.
— Уже назвал. И сказал, что у него идея получше. Поэтому файл, возможно, вообще не пойдёт в эфир.
— То есть я два дня работала впустую?
— Ты два дня решала. Это не впустую.
Хочется спросить, откуда она знает, что первого больше нет. Об этом знаем только я, Игнат и Лиза. И прошло всего несколько часов.
Не спрашиваю. Телефон лежит у неё на папке экраном вниз.
ДЕНЬ 94. ОСТАЛОСЬ 6.
Разговор в коридоре я слышу случайно.
Несу папки в аппаратную, и из-за приоткрытой двери кабинета Глушко доносится голос Регины.
— …лучше любого монтажа. Живая реакция. Без подготовки.
— Именно, — отвечает Глушко. — Прямой вопрос. Пусть сам. Правда, ложь или молчание. Любой вариант работает.
— А если ответит честно?
— Тем лучше. Сорок миллионов в прямом эфире. Вы такое видели?
Я стою, прижимая папки к груди. Кто этот «сам», я прекрасно знаю.
Бегу в аппаратную. Юля за ноутбуком, Ева у окна.
— Юля. Что за формат финала?
— Говорят, прямой вопрос. Зрители задают вопросы участникам, голосование две недели.
— Какие вопросы?
— Закрытый список. До эфира не видит никто, даже Нина. Даниил спросил у Веры Павловны. Она сказала: «Формат». Один раз и очень вежливо.
Ева щёлкает зажигалкой, не закуривая.
— Это про него, — спокойно говорит она. — Про Ярцева.
Никто не отвечает.
Я смотрю во двор. Кот Продюсер, толстый и величественный, идёт вдоль сетки, как главнокомандующий на обходе. Хочется взять его на руки и спрятаться вместе с ним.
ДЕНЬ 95. ОСТАЛОСЬ 5.
В десять вечера приходит сообщение от Лизы.
«Я пересмотрела ваш вопрос Стасу. Он врёт плохо».
Улыбаюсь. Печатаю:
«Он твой брат».
«Тем более знаю».
Минута тишины. Потом:
«Аня. Можно спросить?»
«Спрашивай».
«Если бы вы были мной. Вы бы сказали?»
Могла бы ответить красиво. Что это её решение, что давить нельзя, что любой выбор правильный. Но красиво я уже наотвечалась.
«Не знаю. Мне было бы страшно. Но я бы хотела, чтобы это решила я, а не страна».
Долгая пауза. Точки появляются и исчезают.
«Хорошо. Спасибо, что не сказали, что надо».
Больше она ничего не пишет.
Я кладу телефон на колени и смотрю в стену. За ней никого. А я привыкла, что в доме за стеной всегда кто-то стучит, ржёт или храпит.
В голове крутится мысль, кривая, недоделанная: если решает она, то и спрашивать всё это время надо было её.
ГЛАВА 41. АНЯ. ДЕНЬ 96. «Течёт труба»
ДЕНЬ 96. ОСТАЛОСЬ 4.
Сегодня я собиралась лечь в десять и не думать.
В полночь я стою у служебного входа, за которым мне нельзя.
Куртка Евы, шапка Юли. В кармане ключ, который мне никто не давал. Утром он лежал в моём кроссовке, на ключе алая шерстяная ленточка. Я вставляю его в замок наугад, и он поворачивается легко, как родной.
За дверью узкий коридор, сырой линолеум, в конце вахта.
Зоя Витальевна сидит там в синем халате, с вязанием. Чай на блюдце. Поднимает на меня глаза без всякого удивления, будто я опоздала минуты на две.
— Зоя Витальевна…
Она молча откладывает вязание и берёт со стойки связку ключей. В кармане халата вибрирует телефон. Она смотрит на экран ровно секунду и убирает его обратно.
— Идём.
У двери с табличкой «Хозяйственная часть» она останавливается. За дверью шкаф, швабры и металлическая лестница вниз.
— Бойлерная. Там теплее, чем наверху.
— Я не…
— Он ещё не знает. Его я отправлю чуть позже.
— Откуда вы…
Она смотрит на меня спокойно, не мигая.
— Я вахтёр, деточка.
Как будто это объясняет всё. Может, и объясняет.
Она уходит наверх, шаркая тапками. А я смотрю на ленточку на своём ключе. Того же алого цвета, что и вязание у неё на столе.
Бойлерная пахнет ржавчиной и теплом.
Трубы вдоль стены те же. Только теперь горит лампа без плафона, и на бетоне лежит пятно света. Зона ноль. Нет на карте, нет в списке. Ту забытую камеру у щитка сняли через неделю после той ночи, от неё остался светлый квадрат на крашеной стене.
Я сажусь на табуретку у дальней стены и жду, как в очереди к зубному.
В двенадцать сорок наверху открывается дверь. Шаги по железной лестнице. Один человек, тяжёлый, неторопливый.
Потом в светлом пятне появляется Глеб.
Тёмная толстовка, волосы торчат после капюшона. Три дня щетины. В руке пустое ведро. Он останавливается на последней ступеньке и смотрит на меня так, будто проверяет, не мерещусь ли я.
— Меня Зоя Витальевна прислала, — говорит хрипло. — Сказала, труба течёт.
— Течёт?
Он оглядывается. Все трубы сухие.
— Наврала, — говорит Глеб.
— Ага.
— У неё хорошо получается.
— Ты поверил?
— Я ведро взял, Гранина.
Я смеюсь, зажимаю рот ладонью, но смех не лезет обратно. Он ставит ведро на бетон, и в углу его рта появляется полуулыбка. Я её сто раз отматывала на мониторе, знаю покадрово.
— Привет.
— Здравствуй, Гранина.
Он косится на щиток.
— Камера?
— Сняли. Я проверила по журналу. Два раза.
— Три, — поправляет он. — Ты всегда проверяешь три.
Он выдыхает, и плечи у него опускаются, как после долгой смены на льду.
— Я думал, не увижу тебя до сотого.
— Я тоже.
— Аня.
— Подожди. — Я встаю. — Сначала я. Мне надо сказать.
Говорю быстро, пока не передумала.
Что в семьдесят четвёртый день пошла на каток в куртке Евы. Что нашла Лизу по резинке на косе. Что она сидела рядом со мной у борта, натянув рукава на кулаки, и рассказала всё. Про вечеринку, про сок, который не был соком.
Про куртку на её плечах, про жвачку, про час за углом её дома, про «слово, никому, даже если спросят».
Глеб не двигается. Только желваки ходят под кожей.
Про Стаса. Про подпись «Ярый опять взялся за своё». Про май, ворота школы, капюшон.
Когда я говорю «май», у него дёргается скула.
— Она тебе сама?
— Сама. Я не давила. Я сказала, что не покажу. Она сказала: все так говорят.
Он хмыкает, без улыбки.
— Узнаю Кайду.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Она разрешила. «Глебу можно», так и сказала. — Я сглатываю. — Чтобы ты знал: я знаю всё. И я не покажу.
Он молчит. Минуту, две. В трубах щёлкает остывающий металл. Я считаю щелчки и сбиваюсь на двадцать третьем.
Потом он делает шаг ко мне.
Берёт мою ладонь обеими руками и прижимает к своему лицу. Не целует. Просто держит у щеки.
Щетина колет подушечки пальцев. Кожа под ней горячая, чуть влажная. Его пульс бьётся мне в основание ладони, часто, неровно. Он поворачивает голову на сантиметр, и мой большой палец оказывается у уголка его губ.
Глеб закрывает глаза. Ресницы дрожат.
У меня подгибаются колени. Не фигурально, по-настоящему: приходится упереться второй рукой в его грудь, чтобы не качнуться. Под ладонью толстовка и сердце, громкое, как стук в стену.
— Спасибо, — говорит он в мою руку.
Губы касаются самой середины ладони, на «с». Я вздрагиваю вся, до пяток.
— Подожди. Есть второе.
— Не хочу второго.
— Придётся.
Он открывает глаза.
— Я не покажу, и ты не скажешь. В эфире, на сотый день. Ни имени, ни марта, ни слова. Ты обещал: «Скажу всё».
— Аня…
— Слушай. — Чем тише я говорю, тем твёрже выходит. — Если скажешь ты, имя Лизы узнает вся страна. От тебя, не от неё. Назавтра ей напишет вся школа. Ты читал комментарии.
— Читал.
— Тогда не делай так.
— Они заберут контракт. Тебя уволят. Все эти сто дней…
— Пусть. Ты девять месяцев держишь слово. Сломаешь в последний день, и всё это было зря.
Он смотрит на меня очень долго. Так смотрела Лиза на катке, когда решала, говорить или нет.
— А если спросят? — тихо говорит он.
— Придумаем.
— Я не умею придумывать.
— Знаю.
— Умею падать и вставать. Это всё.
— Для начала достаточно.
Голос у меня всё-таки дрожит.
Он опускает мою руку и отходит к трубе. Упирается лбом в железо. Стоит спиной. Плечи ходят.
— Я больше не хочу, — глухо говорит он.
— Чего?
— Быть тем, кто молчит. Девять месяцев я хороший. И девять месяцев мне хреново.
— Глеб.
— Я не знаю, как просить. Ни разу в жизни не просил.
Он оборачивается. Глаза красные, но сухие.
— Останься.
Без «пожалуйста».
— Не на час. Не… — Он морщится, ищет слово и не находит. — Просто останься. Здесь. Чтобы было тихо.
Четыре года я резала на монтаже чужие признания. Должна уметь сказать хоть одно своё.
Не умею.
Я подхожу, беру его за толстовку обеими руками и тяну вниз, к себе. Он сгибается послушно, всем своим ростом, и упирается носом мне в висок.
— Останусь.
ГЛАВА 42. АНЯ. ДНИ 96–97. «Прямой вопрос»
ДЕНЬ 96. ОСТАЛОСЬ 4.
— Иди сюда, — хрипло говорит он.
И целует меня, долго и жадно, как пьют воду после тренировки.
Губы сухие, обветренные. Сначала он просто прижимается ими к моим, потом раскрывает их, и во рту у меня становится тесно от его вкуса. Чай, соль, он.
— Это и есть добрый? — шепчу я ему в губы.
— Это только разминка.
Он смеётся тихо, прямо мне в волосы. Я ни разу не слышала, чтобы он так смеялся.
На ящике в углу стоит фонарик, обмотанный алой изолентой. У Зои Витальевны так помечено всё, от чайника до швабры. У стены лежит сложенное ватное одеяло. В прошлый раз его здесь не было.
— Она нам постелила, — говорит Глеб. — Боюсь спросить, откуда она знает.
Он щёлкает кнопкой фонарика, свет прыгает по трубам.
— Чтобы лучше тебя видеть.
— Так говорил волк.
— Волк был прав.
Он опускает меня на одеяло, придерживая затылок ладонью. Бетон под ним тёплый, как печная плита. Глеб встаёт на колени рядом и расстёгивает мою куртку, каждую кнопку отдельно, как шнурует коньки перед игрой.
Ладони у него шершавые, тяжёлые. Там, где они проходят по рёбрам сквозь свитер, кожа сначала сжимается, а потом тянется следом.
Свитер он задирает до шеи, останавливается и смотрит.
Бельё на мне простое, серое. Мне вдруг неловко.
— Глеб, оно…
— Красивое.
— Оно серое.
— Мне нравится серое.
— Ты врёшь.
— Нет, — говорит он, и голос садится. — Я вообще сейчас не умею врать.
Он наклоняется и целует меня в ямку между ключицами. Потом ниже. Грудь, живот, косточка бедра. Щетина царапает кожу, меня выгибает дугой, и я хватаюсь за его волосы.
Он выпрямляется, стягивает толстовку и футболку одним движением. Фонарик чертит на его груди косую полосу: тёмные волосы, тонкий шрам над ключицей.
Его тоже трясёт, хоть здесь жарко. Я кладу ладони ему на грудь, и сердце колотится прямо мне в руки.
— Ты боишься?
— Я не боюсь. — Он морщится. — Нет. Боюсь. Что это в последний раз.
— Не в последний.
— Не говори, чего не знаешь.
— Тогда замолчи и делай.
Он выдыхает со смешком.
Джинсы он снимает так, как снимают бинт с раны, не отрывая глаз от моего лица. Я лежу в одном белье на Зоином одеяле, вокруг гудят трубы, и впервые в жизни не хочу прятаться.
Он целует меня в колено. Потом выше, по внутренней стороне бедра, там, где кожа самая тонкая.
— Глеб…
— Тише. Здесь же камеры нет.
— Здесь труба.
— Что?
— Она слышит.
Он смеётся в моё бедро, и я чуть не умираю от этого смеха.
Бельё исчезает. Его ладони разводят мои колени, осторожно, спрашивая, и рот находит меня там, где всё давно ждёт.
Первое касание языка. Медленное, широкое, на пробу.
Я зажимаю кулаком рот и глотаю звук, который рвётся из горла. Второй рукой хватаюсь за одеяло. Он не торопится. Слушает меня, как слушают музыку, находит один ритм, потом другой, останавливается, возвращается.
Когда я начинаю дрожать, его пальцы крепче держат мои бёдра.
Я смотрю на ржавую трубу под потолком и не вижу её.
— Глеб, я сейчас…
Он не останавливается. Только поднимает глаза из-под бровей, и взгляд у него такой, с каким выходят один на один с вратарём. Я рассыпаюсь.
Всё тело вскидывается. Я кусаю собственную руку, чтобы не закричать, и труба за стеной отзывается гулким ударом.
Он ждёт, пока я перестану дрожать, потом поднимается поцелуями вверх и ложится рядом на локоть. Волосы взлохмачены, губы блестят, и вид у него такой, будто это он только что выиграл.
— Это ты стучала? — шепчет он.
— Это труба.
— Лучшая в доме.
Я смеюсь и тащу его на себя за плечи.
— Иди сюда.
— Подожди.
Он тянется к джинсам, достаёт фольгу.
— Юля выдала ещё пачку. Сказала, постоянным клиентам скидка.
— Ты её поблагодарил?
— Сказал, что мы её любим.
Я хохочу, уткнувшись носом ему в шею, и в этот момент он входит.
Медленно. Очень медленно, будто боится, что я исчезну. Я чувствую каждый сантиметр и забываю выдохнуть. Ноги сами обхватывают его бёдра, пятки упираются ему в поясницу.
Он замирает и опускает лоб на мой.
— Открой глаза.
— Они открыты.
— Тогда не закрывай.
Он начинает двигаться. Неторопливо, глубоко, глядя на меня в упор. От каждого толчка жар доходит до самых пальцев ног.
Капля пота срывается с его виска мне на щёку.
— Медленно, — говорит он, больше себе.
— Не останавливайся.
— Не остановлюсь.
Я веду ногтями по его спине. Он вздрагивает и шумно выдыхает. Мы дышим в одном ритме, как два человека, которые вместе несут что-то тяжёлое по узкой лестнице.
— Гранина, — выдыхает он. — Ты…
Не договаривает. Целует меня глубоко, жадно, и ритм ускоряется. Одна его рука находит мою, переплетает пальцы и прижимает к одеялу рядом с моей головой. Вторая скользит между нами.
Это слишком.
Всё во мне сжимается и отпускает, без вспышек, волнами, одна за другой. Он чувствует. Зубы у него стискиваются, и в последний миг он выдыхает мне в губы:
— Аня.
Без «Гранина». Мне хватает.
Он падает рядом, тяжёлый, мокрый, горячий, и обнимает так, что у меня хрустят рёбра. Мы лежим и дышим.
Потом он говорит, глядя вверх:
— Я люблю тебя.
Без всякой подготовки, как ставят точку.
Я поворачиваю голову. Он смотрит на трубу.
— Я не умею это говорить, — продолжает он ровно. — Сто дней думал, как. Так и не придумал.
Слёзы текут сами, в уши, в волосы.
— Я знаю.
— Откуда?
— Ты считаешь мои секунды, — говорю я. — Четыре на ладони. Шесть на запястье. Человек, который так считает, уже всё сказал.
Он поворачивается и вытирает мне щёку большим пальцем.
— И я тебя, — говорю я. — Тоже не умею это говорить. Буду тренироваться.
— Каждый день, — говорит он. — Я капитан. Прослежу.
Потом мы лежим, укрывшись его толстовкой. Он перебирает мои пальцы по одному, будто пересчитывает.
— Я весь день репетировал, что скажу, если спросят в эфире. Получилось «не знаю». Бездарно.
— Придумаем.
— Куда мы денемся.
Наверху хлопает дверь.
— Если нас найдут, что скажем?
— Что течёт труба. Зоя Витальевна подтвердит.
Он смеётся беззвучно, так, что дрожит одеяло.
Мы одеваемся молча, трогая друг друга дольше, чем нужно. Он застёгивает мою куртку до самого горла и поправляет ворот. Мы уходим через разные двери с интервалом в десять минут.
Я иду по коридору с его запахом на коже. Апельсиновая жвачка, ржавчина, он. Если завтра конец, начало у меня уже было.
ДЕНЬ 97. ОСТАЛОСЬ 3.
В десять утра в холле вешают экран на всю стену. Рядом Глушко с пультом, в идеально выглаженной рубашке. Не хватает только оркестра.
Позвали всех, даже меня из подвала. Ева с кружкой, Рем у штатива, Юля с ноутбуком, Нина в голубом, Макар у стены. На диванах участники: Тёма с Олей, Рол, Катя, Гоша, Кристина. Глеб сидит на подлокотнике с краю.
Он поднимает на меня глаза. Одну секунду. Под рубашкой у него на спине следы от моих ногтей. Я помню, где.
— Друзья, — говорит Глушко. — Финал пройдёт в новом формате. Никаких монтажей. Прямой вопрос. Каждый участник отвечает в эфире на вопрос, который выбрали зрители. Голосование шло две недели.
Он щёлкает пультом.
«Тёма Пух: Готов ли ты признаться Оле в чувствах при всей стране?»
«Оля Беркут: Что ты решишь, если ответ будет «да»?»
«Рол: Кому ты на самом деле звонишь по ночам?»
«Катя Гордеева: Ты простила бы его?»
Холл шумит, смеётся. А в самом низу, отдельной строкой, белыми буквами:
«Глеб Ярцев: С кем ты был в ночь на двенадцатое марта?»
Всё стихает.
Я смотрю на Глеба. Руки на коленях, лицо пустое. Только костяшки побелели.
— Ответ обязателен, — почти довольно говорит Глушко. — Соврёте, вылетите. Промолчите, тоже вылетите. Скажете правду… ну, это ваше право.
— Это вопрос зрителей, — добавляет Регина из угла, не отрываясь от планшета.
Тишина такая, что слышно, как кот Продюсер зевает на подоконнике.
Тёма вскакивает.
— Мне признаться? При всей стране? Я при Оле соль попросить не могу!
— Ты только что признался, — тихо говорит Оля. — При всей стране.
Тёма краснеет до ушей и садится. Рол читает свою строку вслух и откидывается на спинку дивана.
— «Кому ты на самом деле звонишь по ночам». Мама, выключи телевизор.
Катя коротко смеётся, и холл на секунду выдыхает.
Глеб единственный не смеётся. Он встаёт не торопясь, как перед вбрасыванием. Ещё раз смотрит на свою строку. Потом оборачивается и находит меня. Смотрит спокойно, прямо. Так смотрят, когда решение уже есть, но вслух его не скажешь.
И одними губами:
«Придумаем».
Я киваю. Он выходит. Дверь тихо закрывается.
— Гранина, вы бледны, — улыбается Глушко. — Всё в порядке?
— Это нельзя.
— Это формат.
— Это шантаж.
— Это рейтинг, — вежливо поправляет он. — Подумайте, как будет красиво.
Я стою у стены. Три дня до сотого.
Ночью в бойлерной мы шептали друг другу «придумаем». А вопрос к тому времени уже две недели висел в голосовании.
В кармане вибрирует телефон. Лиза.
«Я видела».
ГЛАВА 43. ГЛЕБ. ДНИ 98–99. «Вопрос в холле»
ДЕНЬ 98. ОСТАЛОСЬ 2.
Вопрос висит в холле уже сутки.
Белые буквы на тёмном экране, три метра в ширину. Каждый, кто идёт в столовую или на тренировку, читает их по дороге.
«С кем ты был в ночь на двенадцатое марта?»
Я прохожу мимо в восемь утра и читаю в сотый раз. В девять снова. Буквы не меняются.
— Он на меня смотрит, — шепчет Тёма, догоняя меня с тарелкой. — У экрана есть глаза?
— Нет.
— А мне кажется, есть.
— Тёма, это лампа.
— Лампа тоже может смотреть, — серьёзно говорит он и уходит, прижимая тарелку к груди.
Я иду дальше. И вижу её.
Аня выходит из кабинета Глушко в десять двадцать.
Планшет прижат к груди, как щит. Лицо белое. Ворот свитера съехал, и я смотрю туда, где под кожей бьётся жилка. У самого края воротника тёмное пятнышко. След. Мой.
Меня простреливает с головы до ног. Я хватаюсь за кулер.
Она меня не видит. Идёт быстро, кроссовки скрипят по линолеуму. Следом спешит Даниил с папкой.
— Гранина, это бесполезно. Формат закреплён договором. Спонсор подписал, Вера Павловна подписала.
— Найдите пункт.
— Я искал.
— Найдите ещё.
Она сворачивает к кабинету Регины Штейн, стучит и входит, не дожидаясь ответа.
Дверь не закрывается до конца. Я стою у кулера, как в день экватора, и слышу каждое слово.
— …вопросы о третьих лицах формат не предусматривает, — говорит Аня.
— Вопрос задан участнику.
— Ответ заденет третьих лиц. Они могут пострадать.
— Это вопрос зрителей. — Голос Регины ровный, как линейка. — Пух отвечает в прямом эфире. Беркут отвечает. Почему Ярцеву должно быть проще?
— Потому что Тёму спрашивают про Тёму. А Ярцева про чужую жизнь.
— Под этим вопросом больше голосов, чем под всеми остальными вместе. Это арифметика. А «пострадают» у вас эмоции. Идите работать.
Аня выходит. Шаг стал короче. Проиграла и знает это.
И всё равно идёт к следующей двери.
За час она обходит весь коридор. Вера Павловна. Нина. Юрист канала, который смотрит на неё как на вирус. Стучит во все двери подряд, без всякой надежды.
Я пью воду, которую не хочу.
Она воюет за меня с целым каналом. Из-за вопроса, на который я и так не собираюсь отвечать. Она проиграет. А я всё равно не отвечу.
Она проходит в двух метрах и не поворачивает головы. Только ресницы вздрагивают, и два пальца чуть шевелятся на планшете.
Это наш язык. Его в этом доме никто не знает.
Ночью я не сплю.
Лежу на спине, слушаю, как сопит Тёма. Каждые десять минут встаю, хожу по коридору, пью воду, возвращаюсь. В потолке трещина, похожая на реку. По ней можно добраться до бойлерной, если закрыть глаза.
Я закрываю.
Одеяло, пахнущее пылью. Её колени у меня на боках. Её пальцы у меня в волосах и тихий голос: «Не останавливайся».
Открываю глаза. Не помогло. Хоть иди под холодный душ.
В два ночи спускаюсь к вахте. Там хотя бы никто не сопит.
Одна лампа, старый стол, шкаф с ключами. И Зоя Витальевна в синем халате, с вязанием на коленях. Она, кажется, вообще никогда не спит.
— Садись.
Я сажусь на табуретку. Она наливает чай в стакан с подстаканником и берётся за спицы. Вязание алое и уже длиной с мою клюшку.
Мы молчим минут пять.
— Зоя Витальевна, у вас есть дети?
— Нет.
— А внуки?
— Нет.
— Тогда кто это будет носить?
— Кот. Продюсер, например.
Я смеюсь шёпотом, дом спит.
— Правду говорят вовремя, — произносит она вдруг. — Или не говорят никогда. Середины нет.
— Это про меня?
— Пей чай. Остынет.
Чай крепкий, горький, с чабрецом. Я не понимаю, к чему она. Бабушкины присказки.
Но у двери комнаты я останавливаюсь и повторяю про себя: «Или не говорят никогда». И сам не знаю, зачем запоминаю.
ДЕНЬ 99. ОСТАЛОСЬ 1.
В три часа дня на кухне только Рол.
Сидит на столе, свесив босые ноги, и грызёт яблоко. В это время он обычно репетирует злодея перед зеркалом в ванной. Сегодня не репетирует.
— Садись.
— Не хочу.
— Садись, Ярый. Здесь слепая зона. Три метра справа от плиты. Макар показал.
Я оглядываюсь. Камера над плитой правда смотрит в другую сторону. Сажусь. Рол протягивает второе яблоко. Я не беру.
Он откусывает своё и жуёт, глядя в окно, где кот Продюсер караулит воробьёв на заборе.
— Я сегодня без роли, — говорит наконец. — Один раз.
— Хорошо.
— Ты завтра что-то сделаешь.
Я молчу.
— Не отвечай. У тебя лицо человека, который уже решил. У меня такое было, когда я матери сказал, что бросаю институт.
— И что мать?
— Дала подзатыльник и накормила. — Он усмехается. — А потом ходила на все мои показы. В первом ряду, с пельменями в термосе.
Смотрит прямо, без ухмылки.
— Ты за них не в ответе.
— За кого?
— За всех. Команда, спонсоры, тренер. Они взрослые. Ты шесть лет тащишь их на себе, и никто ни разу не спросил, хочешь ли ты.
Я сжимаю кулак под столом.
— Это не…
— Это да, — перебивает он мягко. — У тебя каждый вечер на лице написано: сорвусь, и десять человек без работы. Так вот. Ты не бог. Ты хоккеист.
— Спасибо за диагноз.
— Это комплимент. — Он слезает со стола. — Хоккеисты умеют падать.
У порога оборачивается.
— Если завтра получится, я хочу место в первом ряду. Мама тоже.
— Рол. С чего вдруг?
Он пожимает плечами.
— Мне это однажды сказал человек, которому тоже никто не разрешал уставать. Работает.
Он уходит. Огрызок остаётся на столе, как улика.
Я сижу один и смотрю на камеру, которая смотрит мимо.
Вспоминаю вратаря Виктора Рыжова. Руки по швам, без листка. «Если что, мы всё поймём. Слышишь? Всё».
Они не видели листка и ничего не знали про март. Но были готовы понять заранее.
Всё это время я считал, что держу их. А они, получается, держали меня.
И решение, которое я три недели гонял по кругу, вдруг складывается само. Целиком. Даже страшно, какое оно простое.
Я иду к вахте.
— Зоя Витальевна. Мне нужна Гранина. Сегодня ночью, на крыше.
Она не поднимает глаз от спиц.
— В полночь. Ключ от надстройки третий слева.
ГЛАВА 44. ГЛЕБ. ДНИ 99–100. «Двадцать секунд»
ДЕНЬ 99. ОСТАЛОСЬ 1.
Ночью я поднимаюсь на крышу.
Техническая надстройка, зона четыре. Сюда не доходит ни одна камера, и ночью здесь пахнет холодным железом. Она уже там.
Стоит у парапета, спиной к лестнице, в куртке Евы и шапке с помпоном. Изо рта идёт пар.
— Ты пришла раньше.
— Я всегда прихожу раньше. — Она оборачивается. — Говори.
Встаю рядом и достаю из кармана листок, сложенный вчетверо, протёртый на сгибах.
— Десять фамилий. С марта ношу. Рыжов, Быков, Лапин, Мельник, Сычёв и ещё пять. Все, чей контракт зависит от моего молчания. Про каждого знаю, у кого ипотека, у кого ребёнок пошёл в садик.
— Глеб.
— На вопрос я не отвечу. И молчать не буду, за молчание вылет. Значит, нужен скандал больше видео. Такой, чтобы про март до утра никто не вспомнил. А Лиза останется ни при чём.
— Какой?
Я рассказываю. Коротко. Листок. Студия. Микрофон. Её имя.
Она слушает и дважды открывает рот, чтобы перебить. Оба раза закрывает.
— Ты с ума сошёл.
— Возможно.
— Контракт.
— Потеряю.
— Десять человек.
— Рыжов сказал: «Мы всё поймём».
— Репутация.
— Девять месяцев «кобель». Хуже не будет.
— А я? — Голос тихий. — Пункт четыре-шесть, Глеб. Триста тысяч с куратора. Я не смогу…
— Аня.
Она замолкает.
— Я не прошу разрешения. Скажи, что думаешь.
Она стоит, обхватив себя за локти.
— Одно условие.
— Любое.
— Ты не сделаешь этого без меня. Вера ставит меня на финал, у пульта, «монтажёром прямого эфира». Но я хочу быть не за монитором в углу. Рядом. Если ты рушишь свою жизнь, то с моей подписью.
— Штраф…
— Мне плевать на штраф.
— Тебе не плевать.
— Не плевать. Но ты дороже. — Она делает шаг ближе, берёт меня за рукав. — Ненамного, не обольщайся. Я вчера стучала во все двери подряд, ни одна не открылась. А эту ты открываешь сам. Пусти меня.
— Хорошо.
— И ещё. — Она поднимает подбородок. — Если ты не поцелуешь меня при трёх камерах, я тебя ударю.
— Три камеры?
— И наблюдатель.
— Это условие или угроза?
— Это профессиональное. Я знаю, где лучший кадр.
Я смеюсь, и пар от смеха смешивается с её паром.
Она подходит вплотную, и её руки, ледяные, как шайбы из морозилки, ныряют мне под куртку, под толстовку, на живот.
Я шиплю сквозь зубы. Пресс каменеет сам.
— Аня.
— Греюсь.
— Ты издеваешься.
— Очень немного.
Пальцы ползут выше по рёбрам. Я прижимаю её к себе вместе с руками и целую в лоб, в висок, в уголок рта. Губы у неё холодные, обветренные, и я согреваю их своими.
Она отвечает жадно, цепляется за мою спину под одеждой, и мелкая дрожь переходит с неё на меня. Хочется посадить её на парапет, стянуть эту дурацкую куртку и найти под ней тёплую кожу. Ей хочется того же, я чувствую.
— Не здесь, — выдыхает она мне в губы. — Замёрзнем.
— Мы бы не заметили.
— Заметили бы, когда нас найдёт Зоя Витальевна.
— Она бы принесла чай.
Она смеётся и прячет лицо у меня на груди.
— Я боюсь, — говорит она в ткань.
— Я тоже.
Мы садимся на бетон у стенки надстройки. Я накрываю нас курткой, она забирается мне под руку. Дышим друг другу в шею. Волосы у неё пахнут холодом и ромашкой.
Мы молчим. Иногда она целует меня в ключицу, коротко, как ставят печать. Иногда я нахожу губами её макушку.
Так и сидим, пока не начинает светлеть.
ДЕНЬ 100. ОСТАЛОСЬ 0.
В студии пахнет горячим пластиком и пудрой.
Два яруса кресел, сцена, диваны. Камеры на площадке, на кранах, под потолком.
Я сижу на третьем диване слева, руки на коленях. Пальцы не дрожат. Это странно.
Рядом Тёма. На нём галстук, надетый правильно, и это тревожнее всего.
— Если я упаду в обморок, ты меня подними.
— Подниму.
— Но так, чтобы никто не видел.
— Тут камеры даже под потолком.
— Тогда так, чтобы не показывали.
— Тёма. Дыши.
Он дышит. Громко, с присвистом, как больной бегемот. С другой стороны Оля держит его за руку обеими руками, будто его сейчас унесёт сквозняком.
Я смотрю в одну точку: у режиссёрского пульта в левом углу сцены стоит человек в тёмной толстовке с планшетом.
Вера Павловна вернула её на финал под формулировкой «монтажёр прямого эфира». Формально придраться не к чему.
Аня встречает мой взгляд и кивает. Один раз, коротко. Это и есть наше «пора».
Ровно в восемь Нина выходит на сцену. Голубое платье, улыбка на все камеры.
— Добрый вечер, страна. Сто дней назад одиннадцать человек вошли в этот дом. Сегодня узнаем, кто вышел другим. Первым отвечает Артём Пух.
Тёма встаёт на подгибающихся ногах. Оля шепчет «иди», и он идёт.
Под лучом он стоит, как у доски на экзамене, к которому не готовился.
— Артём, вопрос зрителей. «Готов ли ты признаться Оле в чувствах при всей стране?»
Тёма открывает рот. Закрывает. Открывает.
И из-за кулис выходит кот Продюсер.
Не спеша, с достоинством, прямо через луч света. Запрыгивает на пульт ведущей и ложится на кнопки.
Секунда тишины. Кто-то хохочет в задних рядах, и следом смеётся весь зал.
— Его нет в сценарии! — Нина смеётся в ладонь. — Мы его не звали!
Тёма вдруг расправляет плечи.
— Оля, — говорит он в микрофон. Голос неожиданно ровный. — Я не умею красиво. Месяц пытался. Писал самолётики. Они не летают. Ты единственный человек, с которым мне не страшно называть имена. Включая своё. Я тебя люблю. Вот.
Оля поправляет очки. Потом платье. Выходит на сцену и берёт микрофон.
— Мой вопрос: «Что ты решишь, если ответ будет "да"?» Решу «да». Я решила ещё раньше. Просто мне надо было, чтобы ты сказал первым. Это эволюционно.
Зал взрывается. Из-за кулис вылетает Платон с банкой дрожжей и кричит: «Я одобряю!»
Тёма оседает на диван. Оля поднимает его за руки и целует. Быстро и неловко, на глазах у всей страны.
Я улыбаюсь. Первый раз за весь день.
Рол выдерживает паузу в три секунды и говорит в камеру:
— Маме. Каждую ночь. Мам, привет.
Зал ревёт.
Катя отвечает тихо.
— «Простила бы ты его?» Уже простила.
И смотрит на меня. Я киваю.
Остаётся одно.
— Глеб Ярцев, — говорит Нина.
Я встаю и иду по сцене. Свет бьёт в лицо.
В первом ряду я вижу Кайду-старшего в тёмном пальто, с каменным лицом, и рядом Стаса, который смотрит в пол. Регину Штейн с планшетом в углу. В третьем ряду плотной группой сидит вся моя десятка. Вратарь Рыжов поднимает большой палец. Бык жуёт козырёк кепки.
Я встаю на отметку.
— Вопрос зрителей, — произносит Нина. Голос у неё впервые за вечер дрожит. — «С кем ты был в ночь на двенадцатое марта?»
За спиной вспыхивает экран. Белые буквы, три метра. И цифры.
Двадцать.
Девятнадцать.
В зале так тихо, что слышно, как кот на пульте переворачивается на другой бок.
Семнадцать. Шестнадцать. Пятнадцать.
Страна ждёт. Все, кто писал «кобель» и «мразь».
Четырнадцать. Тринадцать.
Страшно было вчера. Сейчас пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.
Десять. Девять.
Кайда-старший сидит неподвижно. Стас прикрыл глаза рукой.
Восемь.
Я вспоминаю школьный двор, капюшон. Девочку в синей форме. «Нет», — сказала она тогда. Одно слово. Я его уважаю.
Семь. Шесть. Пять.
Четыре.
Три.
Я засовываю руку в карман толстовки и достаю листок.
Десять фамилий. Девять месяцев в кармане.
Два.
Я разворачиваю его. В студии кто-то охает.
Один.
Сухо пищит сигнал.
Я рву листок. Пополам. Ещё раз. Ещё.
Бумага шуршит, как дождь. Клочки разлетаются по сцене, оседают на полу, на пульте, на спящем коте.
Тишина тянется ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел подумать: а если никто не встанет?
ГЛАВА 45. ГЛЕБ. ДЕНЬ 100. «Спасибо, капитан»
ДЕНЬ 100. ОСТАЛОСЬ 0.
В третьем ряду кто-то вскакивает.
— Мы всё поймём! — орёт Виктор Рыжов на всю студию. Голос срывается. — Слышишь, капитан?!
— Мы с тобой, капитан! — подхватывает Бык.
Встаёт вся десятка, один за другим, и никто не садится.
Я смотрю на бумажный снег у себя под ногами. Плечам вдруг легко, как после жима, когда штангу забрали.
Поворачиваюсь к режиссёрскому пульту. Аня стоит у монитора. Резинка на запястье перестала крутиться.
Я иду к ней.
Через всю сцену, мимо камер. По дороге беру у ассистента микрофон.
— Аня Гранина.
Голос бьёт из колонок под потолком на полсекунды позже, чем я говорю.
— Редактор. Куратор. Человек, из-за которого я перестал верить тому, что про меня пишут.
В студии никто не дышит.
— Это ответ на другой вопрос, — говорю я чётко, чтобы слышали все. — Не «с кем я был в марте». А «с кем я хочу быть сейчас».
Подхожу вплотную. Кладу микрофон на пульт.
— Кадр хороший?
— Лучший, — шепчет она.
— Три камеры.
— И наблюдатель.
Я целую её.
В бойлерной было тихо. На крыше тоже. Этот поцелуй громкий, на глазах у страны.
Одна рука ложится ей на затылок, пальцы зарываются в короткие волосы, и я запрокидываю ей голову. Вторая находит поясницу под толстовкой и прижимает к себе.
Она дрожит под толстовкой. Губы открываются мне навстречу, на вкус кофе и нервы.
Руки взлетают мне на шею, планшет падает на пол с глухим стуком. Под моим большим пальцем стучит пульс у неё на горле. Она встаёт на цыпочки и тянется ко мне всем телом.
Тишина. Потом собственное сердце. Потом чей-то вдох.
А потом студия взрывается.
Крики, свист, топот. Тёма вопит «Я знал!», Платон размахивает банкой. Потом Юля расскажет, что Ева и Рем в аппаратной вскочили одновременно и пожали друг другу руки. Сама Юля в это время принимала последние ставки.
— Остановитесь!
Регина Штейн вскакивает с места. Планшет у неё в руках дрожит.
— В соответствии с пунктом четыре-шесть договор между «Арктуром» и клубом расторгается. Контракт участника Ярцева аннулирован. Куратор Гранина штрафуется на триста тысяч рублей.
Аня замирает у меня под рукой.
— Принято, — говорит Глушко.
Все оборачиваются. Он стоит у пульта и смотрит в телефон, как на выигрышный лотерейный билет.
— Простите. Сорок один миллион онлайн. Рекорд.
— Эдуард Аркадьевич, — говорит Вера Павловна.
Она поднимается с кресла у пульта, не торопясь, при включённом микрофоне.
— Штраф списывается на производственные расходы. Пока я здесь работаю.
— Но, Вера Павловна…
— Пока я здесь работаю.
Глушко замолкает.
Зал аплодирует. Не знаю кому. Всем сразу.
Я прижимаю Аню к себе.
— Ты в порядке?
— Нет, — шепчет она. — Но очень хорошо.
И в этот момент со второго ряда поднимается человек.
Сначала я вижу косу. Светлую, с чёрной резинкой на конце.
Потом школьную куртку и рюкзак в обеих руках. Потом лицо.
Лиза.
Рядом стоит Зоя Витальевна в синем халате, с пропуском на цепочке, и держит руку у девочки на плече. Лицо невозмутимое, как у бабушки на утреннике.
— Нет, — шепчу я.
Лиза поднимается на сцену ровными шагами, будто идёт по линейке. Камеры разворачиваются.
— Лиза, — говорит Кайда-старший.
Он не встаёт. Только смотрит на дочь, и лицо у него становится серым.
Она проходит мимо. Нина беспомощно протягивает микрофон, и Лиза берёт его двумя руками.
— Меня зовут Лиза.
Голос тонкий, хриплый, но слышно каждое слово.
— Я та девушка с видео.
Микрофон шуршит в её пальцах.
— Двенадцатого марта я была на вечеринке, где мне нельзя было быть. Мне семнадцать. Мне дали стакан. В нём было не то, что я думала. Мне стало плохо. Он меня вывел.
Она не смотрит на меня. Смотрит в камеру, в самый центр.
— Глеб Ярцев отвёз меня домой. Остановился за углом, чтобы папа не увидел машину, и час сидел со мной, пока я не перестала трястись. Дал воды. И жвачку.
Она сглатывает.
— Он не сделал ничего плохого. Он сделал единственное хорошее, что кто-то сделал той ночью. Я просила его молчать. Я боялась папу. Он молчал девять месяцев. Читал, как его называют. И молчал.
Лиза наконец поворачивается ко мне.
— Прости меня.
Я качаю головой. Говорить не могу.
— Я хотела сказать сама. Если решать должна я, то пусть я.
Завтра ей напишет вся школа. Она знает это лучше меня. И всё равно стоит тут.
И вдруг встаёт Катя.
Она поднимается с дивана, прямая и бледная.
— Видео снимала я, — говорит она в зал, без микрофона. — Телефон мой. Я отправила запись Стасу Кайде. Подпись «Ярый опять взялся за своё» не моя.
Она смотрит на Стаса. Он сидит рядом с отцом, опустив голову.
— Я, — говорит Стас.
Одно слово, хриплое, почти беззвучное. Но слышат все.
Левый угол рта у него не дрожит. Я думал, что захочу его ударить. Не хочу. Хочу, чтобы он посмотрел на сестру.
Кайда-старший поворачивается к нему. Не кричит. Смотрит так долго, что мне хочется отвернуться. Потом поворачивается к Лизе.
— Почему ты мне не сказала? — спрашивает тихо.
— Ты бы меня запер, — отвечает Лиза без злости. — Ты бы меня берёг.
Он закрывает глаза.
Руки у него дрожат. Я видел это после проигрышей. Так ни разу.
Он открывает глаза и смотрит на меня через всю студию.
— Спасибо, капитан.
Больше он не говорит ничего. Поднимается на сцену, берёт Лизу за руку, как маленькую, и уводит. Стас идёт следом, в трёх шагах. Отец ни разу на него не оборачивается.
Ещё час студия не расходится.
Нина доводит эфир до конца. Приз получают Тёма и Оля. Держатся за руки так крепко, будто приз сейчас отнимут.
Катя уходит одна, с курткой через локоть. Рол подхватывает её чёрную сумку, забытую у дивана, и идёт на шаг позади.
У двери Катя останавливается.
— Это не воображаемая, — говорит она, не оборачиваясь.
— Я решил улучшить.
Она не отвечает, но дверь придерживает на секунду дольше, чем нужно.
Среди приглашённых мелькает высокий парень в очках, с блокнотом на колене. Пишет быстро, не поднимая головы. Я вижу его мельком и тут же забываю.
Зоя Витальевна проходит мимо работающей камеры. Останавливается и подмигивает в объектив. Одним глазом, быстро.
Потом студия пустеет. На сцене клочки бумаги, на пульте спит Продюсер.
Мы с Аней сидим на краю сцены, свесив ноги.
— Контракт аннулирован, — говорит она. — Спонсор ушёл. Тебе не страшно?
— Страшно. Но не так, как вчера.
— Мне тоже.
Её телефон вибрирует.
— Даниил пишет. Клубу уже звонят два спонсора. Капитан, который девять месяцев молчал ради дочки тренера, оказывается, хорошо продаётся.
— Цинично.
— Это рейтинг, — говорит она голосом Глушко. И уже своим: — Ты что-нибудь скажешь про март?
— Историю расскажет Лиза. Когда и сколько, решит она. Я своё сказал.
Под потолком на камерах гаснут красные огоньки. Один, второй, последний.
— Всё, — говорю я. — Выключили.
Аня кладёт голову мне на плечо. Её ладонь ложится мне на колено и остаётся там, горячая.
— Теперь только мы.
— И кот.
На пульте Продюсер приоткрывает один глаз, смотрит на нас долгим взглядом вахтёра и отворачивается.
Я целую Аню в висок, туда, где солёное. И впервые за девять месяцев никуда не тороплюсь.
ГЛАВА 46. АНЯ. ЭПИЛОГ. «Тренерский план»
ДЕНЬ 0. НОВЫЙ СЕЗОН.
Будильник звонит в пять сорок.
Я нащупываю телефон, не открывая глаз, и вместо экрана попадаю рукой в плечо. Тёплое, голое, размером с половину кровати.
— Выключи, — бормочет плечо.
— Я встаю.
— Нет.
— Я режиссёр. Без меня не начнут.
— Начнут. Глушко всё расскажет сам.
— Вот этого я и боюсь.
Пытаюсь сесть. Тяжёлая рука поперёк живота возвращает меня на подушку.
— У меня день ноль нового сезона.
— У меня тоже. — Он зарывается носом мне в шею. — Мой день ноль: ты никуда не идёшь до шести ноль пять.
— Это не расписание.
— Это тренерский план.
Я смеюсь, хотя клялась себе этого не делать. Он чувствует смех губами и тут же этим пользуется.
Целует под ухом, там, где бьётся пульс. Потом ямку над ключицей. Потом родинку на шее, которую знает наизусть уже пять месяцев и каждый раз находит так, будто открыл.
— Двадцать минут до выхода, — говорю я, и голос срывается.
— Мне хватит тридцати.
— Не хватит.
— Проверим?
Одеяло оказывается на полу. Не знаю как.
Он нависает надо мной на локтях, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке, и так откровенно мне рад, что у меня сжимается горло.
— Ты красивая.
— Я только проснулась.
— Лучший вариант.
— Врёшь.
— Не умею. — Он касается ладонью моей щеки. — Забыла?
Не забыла.
Он входит медленно, глядя мне в глаза. Мы оба замираем на секунду, как на верхней точке качелей.
Потом он выдыхает моё имя. За пять месяцев оно так и не стало у него привычкой.
За окном светает, на кухне, как всегда не вовремя, включается холодильник.
— Аня.
— Тише.
— Не могу тише.
— Соседи.
— Пусть завидуют.
Он утыкается лбом мне в плечо, чтобы не расхохотаться, и трясётся от смеха прямо во мне. Ничего горячее я в жизни не чувствовала.
Мы двигаемся неспешно. А потом он вдруг переворачивает нас, и я оказываюсь сверху, ошарашенная, с волосами в глазах.
— Тренерский план предусматривает ротацию, — говорит он снизу.
— Ты придумал это сейчас.
— Я капитан. Мне можно.
Его ладони ложатся мне на бёдра, большие пальцы упираются в косточки. Я начинаю двигаться, и у него закрываются глаза. Живот под моими ладонями твёрдый, влажный, ходит от дыхания.
— Гранина. Ты меня убьёшь.
— Не сегодня.
Я кусаю костяшку, чтобы не вскрикнуть. Он замечает и мягко отводит мою руку.
— Не надо. Здесь можно.
Только дома мы узнали, что так бывает: можно громко, можно смеяться, и никто не считает секунды.
Я кричу. Он тоже, в мою ключицу, коротко и низко.
Мы падаем рядом, мокрые, задыхающиеся.
— Тридцать минут? — шепчу я.
— Двадцать девять.
— Хорошо считаешь.
— Тренировка.
Потом я поворачиваю голову к часам.
— Шесть пятнадцать! Глеб! Я уже опаздываю на десять минут!
— Они начнут без тебя.
— И испортят мне сезон!
Он ловит меня за руку у самой кровати.
— Душ. Пять минут. Вдвоём экономия воды.
— Это не экономия.
— Это тренерский план.
Душ у нас узкий. Это принципиально: Глеб не хотел снимать квартиру, где в ванной можно разойтись.
Горячая вода бьёт по плечам. Он мылит мне спину ладонями, широкими кругами. Пена стекает по позвоночнику, по бёдрам, его руки идут следом. Я упираюсь ладонями в холодный кафель и понимаю, что в пять минут мы не уложимся.
— Повернись.
Поворачиваюсь. С его ресниц падают капли, пена ползёт по груди вниз, по тёмной дорожке волос. Я кладу туда ладонь и веду следом.
— Мы опаздываем, — говорю я.
— Знаю.
Он поднимает меня и прижимает спиной к стене. Кафель ледяной, он горячий, и у меня поджимаются пальцы на ногах. Я обхватываю его ногами за пояс. Вода заливает глаза и рот, мы целуемся вслепую.
Входит он глубоко и сразу, без «можно?»: за пять месяцев мы выучили все ответы. Я вскрикиваю. Он вдавливает меня в стену, ладони под бёдрами, мышцы на руках ходят от каждого движения.
— Смотри, не урони.
— Ни за что.
— Мыло, Глеб.
— Я хоккеист. Я держу.
Не знаю, кто смеётся первым. Смех мешается со стонами. Потом он замолкает, утыкается губами мне в висок и повторяет моё имя, сбиваясь, пока меня не накрывает. Я впиваюсь ногтями ему в лопатки.
Потом он ставит меня на пол. Ноги не держат, и мы стоим обнявшись, пока вода не становится прохладной.
— Это было пять минут? — спрашивает он.
— Нет.
— Двадцать?
— Двенадцать.
— Хороший результат.
На кухне Глеб жарит яичницу в одних джинсах, босиком, с мокрыми волосами. Я сижу на столе в его футболке, с кружкой кофе, и смотрю, как он орудует лопаткой. Зрелище опасное.
— Ты в моей футболке, — замечает он, не оборачиваясь.
— Она первая попалась.
— Мне нравится. — Он ставит сковородку, поворачивается и упирается ладонями в стол по обе стороны от моих бёдер. — И что под ней ничего нет, тоже.
Я краснею. Как в первую неделю.
— Глеб. Опоздаем.
— Мы уже опоздали.
Он целует меня в шею и поднимает край футболки. Ладони шершавые, ещё влажные после душа, ползут по бёдрам. Я откидываюсь на руки, сдвинутые чашки звякают.
— Яичница сгорит!
— Пусть.
Футболка улетает на пол. Я сижу на кухонном столе голая, с кружкой в руке, и почему-то её не выпускаю.
— Поставь, — говорит он хрипло.
Ставлю. Он расстёгивает джинсы, тянет меня на себя за бёдра, и край стола врезается под колени.
— Холодно!
— Я согрею.
Он согревает. Быстро, жадно, почти грубо, и в этот раз я отвечаю тем же. Ногти по спине, зубы в плечо, пятки ему в поясницу. Стол скрипит, тарелки дребезжат.
На плите шипит. Запах гари доходит до нас, когда всё уже кончено. Глеб, не глядя, тянется сдвинуть сковородку и хватает её голой ладонью прямо за край.
— А-а-а!
Он скачет на одной ноге. Я соскакиваю со стола, хватаю его за запястье и сую под холодную воду.
— Идиот.
— Она горячая!
— Это сковородка!
Я хохочу, уткнувшись ему в плечо. Он тоже, с ладонью под струёй и расстёгнутой ширинкой.
На подоконнике сидит кот Продюсер, которого мы вчера взяли «на выходные» по настоянию Зои Витальевны. Он смотрит на нас с глубочайшим презрением и слизывает с лапы желток. Когда успел, непонятно.
— Он всё видел, — говорю я.
— Он директор по атмосфере.
— Он директор по скандалам.
Кот спрыгивает на пол и уходит, задрав хвост, как человек, которому пора на совещание.
На часах шесть сорок.
— Мы реально опаздываем.
— Едем. — Он закрывает кран и целует меня в висок. — Скажем, что была пробка. В метро.
В метро Глеба узнают на третьей остановке.
Шрам в брови, значок клуба на рюкзаке, в руке переноска, из которой басом ворчит кот.
— Это Ярый? — шепчет девушка в наушниках подруге. — Который при всех поцеловал?
— Ну. Из-за него спонсор ушёл, клуб полтора месяца без денег сидел.
Глеб натягивает капюшон до подбородка. Не помогает. Девушка подходит с телефоном.
— Извините. Вы Глеб? Можно фото?
Глеб медленно оборачивается.
— Я Саша. Часто говорят, что похож.
— Ой, простите.
Она отходит. Я изо всех сил разглядываю схему линий.
— Саша, — шепчу я, когда закрываются двери. — Который не умеет врать.
Он морщится и всё-таки улыбается. Потом протягивает мне телефон.
— Читай.
«Глеб, это Лиза. Папа врезал мне в дверь замок. Изнутри. И отдал оба ключа. Сказал: теперь ты решаешь, кто входит. Я не знаю, смеяться или плакать».
«Передай Ане, что я записалась на курсы монтажа. Пусть не смеётся».
— Курсы монтажа, — говорю я.
— Хочет научиться резать так, чтобы никого не ранить.
— Это невозможно.
— Знаю. Но пусть учится.
Я кладу голову ему на плечо.
— А Стас?
— Отец отправил его на сезон во вторую команду. Сам, без всяких пресс-релизов. Вчера Стас заезжал за вещами и принёс шайбу. Ту, с моего первого матча. Положил на скамейку в раздевалке и ушёл.
— Простил?
— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но шайбу взял. Для начала достаточно.
У ворот съёмочного городка пахнет новой краской и старым кофе.
Впервые я иду сюда, не оглядываясь на камеры. На шее бейдж. Серый шнурок, чёрные буквы.
«Режиссёр».
Платформа взяла документальный проект «Не для эфира»: про людей, которые делают шоу и которых никогда не показывают. Глушко морщился два месяца, потом посмотрел цифры и сказал: «Спорить не буду».
У поста охраны стоит Макар: после финала Глушко отдал ему и ворота. За его спиной висит карта слепых зон, а рядом рекламный плакат корма: толстый рыжий кот на подушке и подпись «Рекомендует Продюсер».
— Лицо кампании, — гордо сообщает Макар и забирает у Глеба переноску. — Двенадцать тысяч подписчиков. У кота, Аня.
Я смотрю на карту. Пять крестиков обведены карандашом, и внизу от руки добавлен шестой, красным: «Зона 0 (не показывать)».
— Это ты нарисовал?
— Зоя Витальевна.
Она стоит у вахты с огромным чемоданом на колёсиках. Поверх синего халата плащ, на голове шляпа с цветком.
— Вы в отпуск?
— На месяц. — Она берёт со стола тяжёлую связку ключей. — Кто-то должен остаться за старшего.
Я протягиваю руку.
— Не тебе, — говорит Зоя Витальевна.
Она открывает переноску. Кот тут же выходит и укладывается на подушку у поста, а Зоя Витальевна вешает связку ему на шею вместо банта.
— Он у вас тут главный.
Подмигивает мне, Макару, коту и уходит, постукивая колёсиками чемодана по плитке.
— Она вернётся? — шёпотом спрашиваю я.
— Она всегда возвращается, когда нужно.
Макар очень долго смотрит на связку у кота на шее.
— Только не спрашивай, откуда я знаю.
ГЛАВА 47. АНЯ. ЭПИЛОГ. «Ставки на лето»
ДЕНЬ 0. НОВЫЙ СЕЗОН.
Новичков ещё не запустили. Я снимаю камеру с плеча, включаю и навожу на Макара.
— Первое интервью для фильма.
— Нет.
— Да.
— Я психолог, а не герой.
— Вот поэтому. Расскажите, как вы работаете.
Макар смотрит в объектив, как Продюсер на пылесос. Рукава закатаны, на запястье ремешок, из кармана торчит зелёное яблоко.
— Я стою, — говорит он. — Смотрю. Если что-то не так, иду туда.
— А если всё так?
— Тогда стою дальше.
— Макар, это очень кратко.
— Слова переоценивают. — Он хрустит яблоком. — Главное, кто стоит рядом, когда они кончились.
Я не выключаю камеру. Это войдёт в фильм целиком.
Глушко ловит меня в коридоре в десять утра.
Идеальный костюм, папка под мышкой, улыбка дежурная, как заставка канала.
— Гранина. Платформа уже спрашивает про второй сезон вашего фильма.
— Мы снимаем первый день.
— Я им так и сказал. — Он морщится. — Это не комплимент, Гранина. Это бухгалтерия.
Он идёт дальше, потом вдруг оборачивается.
— И, Гранина. Вопрос про март был моей идеей. Я до сих пор думаю, что правильной. Но если бы я знал…
Он не договаривает.
— Если бы знали что?
— Ничего. — Глушко поправляет папку. — Я бы всё равно сделал. Просто с другим лицом.
Это самое честное, что я от него слышала.
Дверь кабинета Веры Павловны приоткрыта. Я заглядываю.
Она сидит за столом с бумагами, очки на носу, лицо ровное, как всегда.
— Гранина.
— Просто здороваюсь.
— Здоровайся.
Я уже ухожу, когда замечаю на столе её телефон. Экраном вверх. Первый раз за всё время, что я её знаю.
Приходит сообщение. Вместо фотографии отправителя серый кружок. Вера читает и едва заметно улыбается. Потом поднимает глаза.
— Что-то хотела?
— Нет.
— Тогда иди работать.
Иду и всю дорогу уговариваю себя, что мне показалось.
В холле десять новых участников выстраиваются в шеренгу. Я смотрю на них как зритель. Курировать их теперь не мне.
Нина Цой в белом платье стоит у стены с телефоном. Макар рядом, на расстоянии вытянутой руки.
— Без комментариев, — торжественно говорит Нина, хотя я ничего не спрашивала. — Но у меня есть новость.
— Ты выходишь замуж?
— Я думаю.
— За кого?
— Тайна.
Макар кашляет и смотрит в потолок.
— Нина, он стоит рядом.
— Я знаю. Этим он мне и нравится.
Макар краснеет пятнами до самых ушей.
— Я психолог, — сообщает он потолку.
— Поздравляю, — говорю я. — Я ставлю на лето.
— Юля уже поставила, — отвечает Нина. — Ты опоздала.
Новичков встречает Тёма. Его взяли ассистентом ведущей. Он в галстуке, с бейджем «Помощник», и на плече у него висит кот Продюсер, как шуба, со связкой Зоиных ключей на шее.
— Добро пожаловать, — говорит он девушке в шеренге. — Как вас зовут?
— Ангелина.
Тёма замирает. Кот у него на плече лениво поднимает голову.
— Ага. Ангел…
— Ангелина.
— Я так и сказал.
Рядом возникает Оля с папкой.
— Тёма.
— Я справлюсь, — шепчет он.
— Скажи вслух.
— Здравствуйте, Ангелина.
Он выдыхает.
— Вот видишь. — Оля берёт его под руку. — С третьего раза.
— С первого.
— С третьего. Я считала.
За их спинами Платон Беркут с банкой дрожжей в обнимку смотрит на Тёму так, будто собирается измерить ему пульс.
— Платон, я чувствую, — говорит Тёма, не оборачиваясь.
— Это профилактика.
Телефон в кармане жужжит. Глеб.
«Прошло три часа. Я считал».
Я прикусываю щёку изнутри, чтобы не улыбаться при Нине.
«Приезжай в пять к воротам. Заберёшь меня после смены».
«Буду. Ожог передаёт привет».
Я прохожу мимо гримёрки, когда дверь распахивается.
— …Соня, это была моя лучшая помада!
Голос Марго. По порогу веером раскатываются баночки и кисти.
Марго стоит посреди комнаты с открытым кейсом для грима. Лицо белое.
Соня в розовой куртке стоит перед Даниилом Ковачем. Он присел на корточки, чтобы быть с ней одного роста, и держит в руках листок.
— Это что? — спрашивает он серьёзно.
— Это ты, — говорит Соня. — Это мама. Это я. Это наш дом.
На листке помадой нарисован дом с кривой трубой и три фигуры: женщина с кисточкой, маленькая девочка и высокий человек в очках, который держит обеих за руки.
Даниил молчит очень долго. Листок у него в руке чуть дрожит.
— Мы же договорились… — тихо начинает Марго.
— Ты сама сказала, что рисовать можно всё, — спокойно говорит Соня.
Даниил поднимает на Марго глаза. Что в них, я назвать не берусь.
— Можно? — Он поднимает рисунок. — Я повешу на холодильник.
Марго роняет кейс.
Я тихо закрываю дверь. Эту сцену я снимать не буду. Не сейчас.
В десять сорок я нахожу Еву на пожарной лестнице.
Она сидит на верхней ступеньке с сигаретой, в своей чёрной куртке.
— Не снимай, — говорит она, не оборачиваясь.
— Я не снимаю.
— Видела красный огонёк.
— Это зарядка.
— Аня.
Я выключаю камеру и сажусь рядом на холодную ступеньку.
— Мне сказали, ты выходишь замуж.
— Через сто дней. За Арса.
— Ты его любишь?
Ева стряхивает пепел в пустую банку из-под кофе.
— Он хороший. — Звучит как оправдание. — Спокойный. Вещи на пол не бросает, по три часа не молчит.
— Это не ответ.
— Знаю.
Мы смотрим во двор. Внизу Тёма несёт кота, Оля папку, Платон банку. Процессия как на параде.
— Знаешь, что самое смешное? — говорит Ева. — Рем положил ключи на стол. Тогда, рядом с твоим заявлением. Я подумала: сейчас скажет. Хоть что-нибудь. Не сказал.
— Он человек действия.
— Он человек, который снимает. — Она затягивается. — Десять месяцев, Аня. Я жду, чтобы он хоть раз заговорил первым.
— А если ты сама?
— Я сказала. В чат. В третьем лице. «Пусть оператор передаст…» По-моему, ясно.
— Не очень.
— Для меня ясно. — Она косится на меня. — Кстати. Котлету я так и не стёрла.
— Ева!
— Я же говорила, что умею хранить.
Она тушит сигарету о перила и смотрит на меня внимательно, как на кадр, где что-то не сходится.
— Ты счастлива?
— Да.
— Хорошо. — Она встаёт, отряхивает джинсы. — Держись за это. Я не шучу. Если не держаться, оно проходит быстрее, чем кажется.
Уходит вниз. Каблуки звенят по железу.
А я сижу и думаю: она ни разу не сказала «люблю» про Арса.
Ни разу.
ГЛАВА 48. АНЯ. ЭПИЛОГ. «Дубль два»
ДЕНЬ 0. НОВЫЙ СЕЗОН.
Сообщение приходит в одиннадцать ноль восемь.
Я стою у окна на втором этаже с кофе. Номер отправителя я знаю наизусть. Лена.
Я писала ей дважды, оба раза во время шоу. Длинное, с тремя «прости», и короткое, про девочку, которую я не покажу. Она не ответила ни на одно.
«Аня. Я прочитала твои письма. Оба. Несколько раз».
Я прислоняюсь к стене. Коленям я сейчас не доверяю.
«Я не готова тебя простить. Не знаю, смогу ли. Но я посмотрела финал. Та девочка вышла и сказала сама, и никто не резал её слова. Почему-то я сразу подумала, что ты где-то рядом».
«Позвони, когда будет не страшно. Мне тоже страшно. Л.»
Перечитываю три раза. Потом набираю номер.
Гудки идут долго. Пять, шесть, семь. Я уже собираюсь сбросить, когда она отвечает.
— Алло.
— Привет.
— Здравствуй.
Молчим обе.
— Я не знаю, с чего начать, — говорю я.
— Я тоже. Может, с того, как ты спишь?
— Плохо. Но лучше, чем год назад.
— У меня так же.
Я улыбаюсь. Не знаю, простит ли она меня когда-нибудь. Но на том конце она дышит и не кладёт трубку.
В пять вечера у ворот прохладно и шумно.
Новичков уже запустили, Макар на посту досматривает последние сумки. Я снимаю общий план у дальнего ограждения, когда кто-то встаёт у меня за спиной. Спине сразу становится жарко.
— Гранина.
Тёмная куртка, капюшон по самые брови. Под ним шрам и улыбка, которую я знаю лучше своей.
— Ты что здесь делаешь?
— Забираю тебя после смены.
— Смена не кончилась.
— Для меня кончилась.
Он косится на Макара, потом на меня. И поднимает руки, как в первый день.
— Давай. Только медленно. Нас снимают.
Я невольно смотрю на камеру в руках. Красный огонёк мигает.
— Нас правда снимают.
— Знаю. Я проверил.
Ставлю камеру на ограждение. Подхожу вплотную и веду ладонями по его бокам, от подмышек к поясу. Сквозь ткань он горячий, как батарея в январе. На третьем ребре он перестаёт дышать.
Я тоже.
Один карман. Второй. Телефон, зарядка, две жвачки. И сложенный вчетверо листок, потёртый на сгибах.
— Что это?
— Список.
— Глеб.
— Читай.
Разворачиваю.
«Дела на ближайший год:
1. Поцеловать Аню.
2. Ещё раз.
3–10. См. пункт 1».
Я смеюсь, а глаза почему-то мокрые.
— Ты ужасен.
— Работаю над собой. — Он забирает листок у меня из пальцев и убирает в карман. — Теперь моя очередь.
— Что?
— Обыскивать.
Монтажный фургон нового сезона стоит за воротами, в тени. Внутри три монитора, пульт, кресло на колёсиках и жалюзи на окнах. Ключ у меня.
Я запираю дверь изнутри и поворачиваюсь. Глеб стоит, почти упираясь головой в потолок, и бросает куртку на кресло.
— Руки выше, Гранина.
Голос низкий, лениво-серьёзный. Тот самый, от которого в первый день у меня тянуло под рёбрами.
Я поднимаю руки.
— Тут нет камер, — напоминаю я.
— Я знаю. Регламент не отменяется.
Его ладони ложатся мне на рёбра, горячие, тяжёлые, и обхватывают почти целиком. Он ведёт ими вниз, от подмышек к талии, по всем правилам инструктажа. Блузка скользит под его пальцами, как будто её нет.
Я перестаю дышать на третьем ребре. Он улыбается углом рта.
— Щекотно?
— Нет.
— Врёшь.
Блузка ползёт вверх вместе с моими руками. Между краем ткани и поясом джинсов открывается полоска живота, и он смотрит туда так долго, что мне становится жарко.
— Гранина.
— М?
— Задние карманы.
— Регламент требует?
— Строго.
Он медленно обходит меня, как памятник. Ладони ложатся мне на бёдра, скользят к задним карманам. Пальцы забираются внутрь, тёплые, наглые, и находят только ключ от фургона и фантик от жвачки.
— Подозрительно, — говорит он мне в затылок.
— Это фантик.
— Тем более.
Он прижимается ко мне сзади всем телом. Губы находят точку под ухом, руки под блузкой поднимаются к застёжке.
— Здесь тесно, — шепчу я.
— Я учту.
Блузка улетает на кресло. Бюстгальтер за ней.
Я упираюсь ладонями в холодный пульт и вижу в тёмном мониторе своё отражение: растрёпанная, красная, глаза блестят. За плечом его лицо. Он смотрит на моё отражение, и взгляд у него тяжелеет.
— Красиво, — выдыхает он.
— Это я или монитор?
— Монитор тоже.
Я смеюсь, и смех срывается на стон: одна его ладонь уже у меня на груди, вторая расстёгивает пуговицу джинсов. Молния ползёт вниз издевательски медленно. Ладонь скользит внутрь. Я откидываю голову ему на плечо и зажимаю себе рот.
— Кричи, — шепчет он. — Фургон звукоизолированный.
— Откуда ты знаешь?
— Спросил у Рема.
— Глеб!
— Он удивился, но ответил.
Я хохочу, почти плачу.
Потом он поворачивает меня к себе и сажает на пульт. От холодного пластика я вскрикиваю. Он целует меня жадно, как человек, который с утра считал часы. Пуговицы его рубашки сдаются под моими пальцами одна за другой.
Презерватив он, не глядя, выуживает из куртки на кресле.
— Ты его прятал!
— Внутренний карман, Гранина. Плохо обыскивала.
— Заткнись.
— Понял.
Он входит быстро, как в тот раз на лестнице, но отчаяния в этом больше нет. Одна шумная, тяжёлая радость. Я обхватываю его ногами. Пульт гремит, кнопки впиваются в бёдра, один из мониторов щёлкает и включает чью-то дежурную запись.
Нам всё равно.
— Аня.
— Здесь.
— Моя.
— Твоя.
Он ускоряется, и слова пропадают. Остаются его дыхание у меня на шее, мои ногти у него на плечах и дурацкая счастливая мысль: мне за этим пультом ещё сто дней работать.
Меня накрывает первой. Я вцепляюсь в него, выгибаюсь так, что пульт скрипит. Он за мной через несколько секунд, с глухим стоном в мои волосы.
Мы замираем. Глеб тяжело дышит, уткнувшись лбом мне в плечо.
— Я хорошо обыскал? — спрашивает он.
— Подозреваемая виновна.
— В чём?
— Во всём.
Он смеётся беззвучно, всем телом.
Из рации на пульте раздаётся шипение, потом голос Юли, слишком бодрый:
— Аня! Аня, ты где? Тебя Ева зовёт! Срочно! Флешка! Если ты в фургоне, то сорок секунд, а если не в фургоне, то уже сорок пять!
Мы оба застываем.
— Она знает, — шепчу я.
— Она всегда знает.
— Откуда?
— У неё ставки.
Я прячу лицо ему в шею и смеюсь так, что трясётся пульт.
В аппаратной непривычно тихо.
Над пультом висит плакат, и Юля, стоя на стремянке, дописывает на нём что-то красным маркером.
«Ева выходит замуж. Рем молчит. Ставки: 3:1 против».
Ниже старые строчки. «Тёма и Оля» зачёркнуто: сыграно. «Нина и Макар: лето» обведено дважды. И отдельно: «Рол носит Катину сумку. Пятый месяц, без выходных».
— Что это? — спрашиваю я, застёгивая последнюю пуговицу.
— Ставки.
— На что?
— На всё. — Юля спускается и смотрит на мои волосы так, что я краснею. — Когда Ева при всех объявила про свадьбу, Рем ушёл курить и вернулся через три часа.
Я оборачиваюсь.
Рем стоит у штатива спиной ко мне, с камерой на плече, объективом в пустой угол. Пальцы на рукоятке побелели.
Ева сидит за пультом в наушниках и быстро печатает. Вслух они не разговаривают с того самого дня. Только в общем чате, в третьем лице.
На экране у Юли всплывает сообщение:
«Монтажёр просит передать оператору, что у него в кадре дрожит рука».
У Рема вспыхивает телефон в кармане. Он читает. Через секунду отвечает.
«Оператор просит передать монтажёру, что рука дрожит от злости».
Юля ахает.
— Лучшее за неделю. Ставлю, что завтра поругаются из-за кофе.
— Завтра будут молчать.
— Принято. Записываю.
Я иду к столу Евы за флешкой. И в этот момент у неё снова вибрирует телефон. Не чат. Другой сигнал, длинный.
Ева читает. Несколько секунд молчит. Потом читает вслух ровным голосом, как диктор на вокзале.
— «Ваше заявление на заключение брака отклонено. Причина: один из заявителей состоит в зарегистрированном браке».
Тихо так, что слышно, как в коридоре капает кулер.
Юля роняет маркер. Он долго катится по полу и замирает у ножки стола.
— Это ошибка, — говорит Ева голосом чуть выше обычного. — База старая. Я позвоню, исправят.
Рем стоит, не оборачиваясь.
Когда он наклоняется за маркером, из кармана у него выглядывает уголок тёмного бархата. Он быстро прячет его обратно. Потом снимает с объектива крышку двумя пальцами, аккуратно, как в самый обычный день.
Ева смотрит на его спину.
— Ты сказал, что подашь на развод, — говорит она очень тихо.
Вслух. При всех.
— Сказал, — отвечает Рем.
— Рем.
На его камере загорается красная лампа.
— Дубль два, — говорит он.
Конец
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Глава 1
Я ненавижу этот звук.
Собеседник обещает заняться этим позже, и я уже открываю рот: когда позже? Завтра? Через неделю? Но в трубке гудки. Сижу и слушаю, хотя давно пора отключиться. Может, связь оборвалась?
Убираю телефон от щеки, вытираю мокрую ладонь о колено. В тетради семь зачёркнутых ...
Глава 1. Согласие супруга
Галина Ивановна меряет рулеткой простенок в приёмной нотариуса. Не в моей квартире, а здесь, между окном и шкафом с папками, потому что этот простенок, по её словам, «точь-в-точь как у вас, девушка».
- Метр сорок, - объявляет она и отпускает ленту. Рулетка втягивается со ...
Глава 1
Соня
— Ваше приглашение, пожалуйста.
Охранник на входе огромный, как шкаф, и смотрит сквозь меня, будто я прозрачная. Я протягиваю ему плотную карточку с золотым тиснением и стараюсь дышать ровно. Карточку мне дал дядя Олег. Он сказал, что на это имя никто не придёт, что женщина, которой е...
Глава 1. Вирус на первом дежурстве
Коста
— Котаев, отдай текст.
— Я его ещё не дочитал.
— Ты держишь один лист уже пять минут.
— И все пять надеюсь, что слова на нём соберутся во что-нибудь живое. Пока не собрались.
Пресс-секретарь вытаскивает карточку у меня из пальцев и разглаживает угол. На нём...
ГЛАВА 1. ОЛЕСЯ
От помощи водителя я отказалась еще у ворот. Причём так уверенно, будто всю жизнь только и делала, что таскала вещи по чужим особнякам. Теперь стою в прихожей с двумя чемоданами, рюкзаком и коробкой книг, у которой подозрительно трещит дно, и понимаю, что гордость — штука приятная, ...
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий