Сводные. Не смей меня хотеть. Глава Как меня ебали

ГЛАВА 1. ОЛЕСЯ

От помощи водителя я отказалась еще у ворот. Причём так уверенно, будто всю жизнь только и делала, что таскала вещи по чужим особнякам. Теперь стою в прихожей с двумя чемоданами, рюкзаком и коробкой книг, у которой подозрительно трещит дно, и понимаю, что гордость — штука приятная, но совершенно бесполезная, когда у тебя заняты обе руки.

— Олесь, ну наконец-то! — Мама появляется из глубины коридора и тут же бросается меня обнимать.

— Проходи, чего ты застыла? Андрей, помоги ей!

— Мам, подожди, я сейчас всё уроню!

Она отступает, а Андрей вовремя подхватывает коробку, из которой уже собирается вывалиться мой учебник по истории журналистики.

— Тяжёлая, — замечает он.

— Там половина ненужных книг. Просто выбросить жалко.

— Значит, нужные, — с улыбкой заключает он и уносит коробку.

К Андрею я пока не привыкла. Не то чтобы он мне не нравился, скорее наоборот. Спокойный, вежливый, с приятной улыбкой и совершенно без желания изображать моего нового папу. Просто ещё месяц назад мы с мамой жили в съёмной однушке, спорили из-за счетов за электричество и выбирали продукты по акциям, а теперь её муж встречает меня в доме, где одна люстра, наверное, стоит дороже всей нашей прежней мебели.

— Олесь, да оставь ты чемоданы! — всплеснула руками мама. — Сначала разувайся, проходи, я тебе всё покажу!

Я посмотрела на два чемодана и коробку, которую Андрей уже успел у меня забрать.

— Мам, я хотя бы куртку сниму?

— Ой, конечно! — Она рассмеялась. — Прости, я просто так рада, что ты наконец приехала.

.

Мама живёт здесь уже три недели, с самой росписи. Я до вчерашнего дня оставалась в нашей съёмной квартире, собирала вещи и прощалась с хозяйкой, которая наконец нашла новых жильцов. Поэтому для мамы этот дом уже почти родной, а для меня пока напоминает дорогую гостиницу, куда я случайно попала без брони.

Она ведёт меня по коридору, показывая гостиную, столовую, и какую-то вторую гостиную, назначение которой я так и не поняла. По дороге успевает рассказать про итальянскую плитку, окна во двор и чудесную кладовую.

— Вот здесь у нас хранятся разные мелочи.

Я заглядываю внутрь.

— Мам, у нас кухня была меньше.

— Олесь!

— Что? Я восхищаюсь.

Мама смеётся и тянет меня дальше. У неё сегодня такое счастливое лицо, что мне самой хочется улыбаться, хотя от всего этого великолепия немного не по себе.

Андрей идёт следом с моей коробкой.

— Кирилл на тренировке, к ужину должен вернуться, — говорит он, когда мы поднимаемся наверх. — Вы ведь ещё не знакомы?

— Нет. Только на фотографии видела.

Фотография висит в гостиной, в огромной рамке. Кирилл стоит на фоне моря, загорелый, в белой рубашке, с лицом человека, которого заставили позировать и этим окончательно испортили ему настроение.

На свадьбе собственного отца он не появился. Андрей сказал, что сын задержался по важным делам, а я решила не уточнять, что это должны быть за дела, чтобы пропустить свадьбу. Может, у богатых свои представления о семейных праздниках.

— Надеюсь, вы поладите, — говорит Андрей.

— Я тоже.

И даже не вру.

Моя новая комната оказывается больше нашей прежней гостиной. Огромная кровать, письменный стол у окна, шкаф с зеркальными дверцами и вид на ухоженный двор, где уже начинают желтеть липы.

Мама останавливается рядом и ждёт моей реакции.

— Ну как?

— Тут можно сдавать угол студентке.

— Олеся!

— Мам, мне нравится. Правда.

Она облегчённо выдыхает и поправляет покрывало, хотя оно и без того лежит идеально.

— Я знала, что понравится.

Андрей ставит коробку возле стола, потом указывает на дверь справа.

— Тут есть одна особенность. Ванная общая с комнатой Кирилла. У неё два входа, так изначально спроектировали. Но замки работают, поэтому неудобств быть не должно.

Я перевожу взгляд на дверь.

— То есть у нас одна ванная?

— Да.

— Замечательно.

Мама бросает на меня предупреждающий взгляд.

— Что? Я ничего не сказала.

— Ты сказала таким тоном…

— Марина, всё в порядке, — успокаивает её Андрей. — Если им будет неудобно, что-нибудь придумаем.

Я киваю. В конце концов, это просто ванная, а не совместная спальня. Не обязательно же нам чистить зубы одновременно.

Когда они уходят выяснять, что там с ужином, я наконец остаюсь одна. Сажусь на край кровати и несколько секунд просто смотрю по сторонам.

Вот и всё. Наша старая квартира осталась позади вместе с облезлым подоконником, вечно текущим краном и соседкой, которая по воскресеньям начинала пылесосить в семь утра. Мама теперь замужем, а я живу в доме её нового мужа.

Звучит так, будто меня переселили в чужую жизнь.

Я разбираю вещи, развешиваю одежду и ставлю на подоконник кактус. Он пережил уже три переезда и, судя по виду, относится к происходящему спокойнее меня. Потом достаю косметичку и отправляюсь осваивать ванную.

Здесь две раковины, огромное зеркало, душевая кабина и отдельно стоящая ванна. Всё в мраморе. Даже полотенца сложены так аккуратно, что страшно брать.

На левой раковине стоят мужской парфюм, гель для умывания и зубная щётка. Правая совершенно пустая, так что я решаю, что её оставили для меня. Ставлю косметичку, нахожу в шкафчике свободный стакан, опускаю в него зубную щетку, и уже собираюсь вернуться в комнату, когда дверь напротив открывается.

На пороге появляется парень.

Высокий, широкоплечий, в серой футболке, мокрой от пота. На шее полотенце, в руке спортивная сумка. Тёмно-каштановые волосы растрёпаны, несколько прядей падают на лоб. Прямой нос, чётко очерченные скулы, упрямо сжатые губы. Серые глаза смотрят на меня с таким недовольством, словно я проникла сюда через окно.

И красивый, зараза.

Не просто симпатичный. Из тех, на кого оборачиваются даже девушки, у которых вообще-то есть парень.

Он останавливается, замечает мою косметичку, потом переводит взгляд на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это ещё что?

Я моргаю.

— Привет?

— Ты кто?

— Олеся. А ты, видимо, Кирилл.

— Видимо, — отзывается он, проходя к раковине.

Какое душевное знакомство.

— Ну, приятно познакомиться, — говорю я.

— Взаимно.

По его лицу прекрасно видно, насколько именно.

Он бросает сумку возле двери, снимает полотенце с шеи и кивает на мои вещи.

— Убери.

Я смотрю на косметичку.

— Куда?

— К себе в комнату.

— А здесь она кому мешает?

— Мне.

Я поворачиваюсь к нему.

— Слушай, мне сказали, что ванная у нас общая. Я заняла свободную раковину, твои вещи даже не трогала.

— А я не люблю, когда в моей ванной появляется чужой хлам.

— Это зубная щётка и косметичка, Кирилл. Не диван с доставкой.

Он усмехается и наконец смотрит на меня с некоторым интересом.

— Разговорчивая.

— Стараюсь соответствовать тёплому приёму.

— Тогда давай сразу договоримся. Я сюда никого не приглашал и менять свои привычки не собираюсь.

— Отлично. А я не собираюсь спрашивать у тебя разрешения почистить зубы.

— Главное, не перепутай двери.

— Не переживай. У нас дома тоже были двери. Я даже умела их закрывать.

— Здесь их побольше. Привыкнешь.

Он отворачивается, открывает кран и начинает умываться, совершенно ясно давая понять, что разговор окончен. Я несколько секунд смотрю на его спину, потом закрываю косметичку. Не потому, что он велел. Просто стоять и выяснять отношения с человеком, которого знаешь три минуты, довольно глупо.

— И ещё, — бросает Кирилл, когда я направляюсь к двери.

Я оборачиваюсь.

— Что?

— Стучи, прежде чем входить.

— Ты тоже попробуй. Вдруг понравится.

— Я здесь давно живу.

— Поздравляю. Медаль выдать?

Он выпрямляется и смотрит на меня через зеркало.

— Ты всегда такая дерзкая?

— Только когда мне особенно рады.

На этот раз уголок его рта заметно дёргается. Похоже, чувство юмора всё-таки имеется, хотя пользоваться им он явно не привык.

Я выхожу и закрываю дверь чуть громче, чем собиралась.

Прекрасно. Первый день в новом доме, а я уже успела познакомиться с местным хозяином жизни.

Интересно, мама знает, какой у её нового пасынка приятный характер? Впрочем, рассказывать ей не собираюсь. Она три недели ходит с таким счастливым лицом, что у меня язык не повернётся портить ей настроение из-за наглого придурка.

Подумаешь, общая ванная. Переживу.

* * *

В восемь я спускаюсь к ужину.

На мне кремовое платье, купленное ещё на выпускной. С тех пор оно доставалось из шкафа исключительно по большим праздникам, и сегодняшний переезд, видимо, тоже считается.

Стол накрыт на четверых, но за ним спокойно поместилась бы футбольная команда. Я останавливаюсь возле своего места и разглядываю приборы. Три вилки. Зачем человеку три вилки за один ужин? Ладно, буду следить за остальными.

— Олесь, садись, — зовёт мама.

Она сидит рядом с Андреем, смеётся над чем-то, что он рассказывает, и выглядит совершенно счастливой. Я устраиваюсь напротив, осторожно расправляя платье.

— Ну как, разобрала вещи? — спрашивает Андрей.

— Почти. Ещё книги остались.

— Если понадобятся дополнительные полки, скажи.

— Спасибо, пока хватает.

В этот момент в столовую входит Кирилл.

Я поднимаю глаза и едва не давлюсь водой.

Нет, ну надо же.

От потной футболки и недовольной физиономии не осталось и следа. Белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, мокрые волосы аккуратно зачёсаны назад.

А главное — улыбка.

Настоящая, широкая. Такая обаятельная, что я на секунду сомневаюсь, тот ли это человек, который пару часов назад пытался выгнать меня из ванной.

— Марина, добрый вечер. Простите, немного задержался.

Он подходит к маме, целует её в щёку и добавляет:

— Вы прекрасно выглядите.

Мама смущённо улыбается.

— Кирюш, ну что ты! Садись скорее.

Кирюш.

О господи.

Кирилл замечает мой взгляд и улыбается ещё шире.

— О, Олеся! Уже устроилась?

— Да. Спасибо за тёплый приём.

— Ну что ты. Мы же теперь семья.

Он садится напротив, разворачивает салфетку и смотрит на меня с такой искренней доброжелательностью, что будь я знакома с ним только за этим столом, непременно решила бы, что мне достался лучший сводный брат на свете.

— Вот видишь, Олесь! — радуется мама. — А ты переживала.

— Очень, — соглашаюсь я.

— Не стоит, — с готовностью отвечает Кирилл. — Если что-то понадобится, обращайся.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Обязательно. Особенно если опять возникнут проблемы с ванной.

Его улыбка не исчезает.

— А что с ванной?

— Ничего серьёзного. Просто мы пока не разобрались, кто где хозяин.

— Ой, дети, — смеётся мама. — Только не начинайте делить территорию.

— Да мы и не собирались, — заверяет Кирилл. — Правда, Олесь?

Я беру вилку.

— Конечно, Кирюш.

Вот теперь он смотрит на меня внимательнее.

Ага. Не нравится?

Привыкай.

Ужин продолжается вполне мирно. Мама рассказывает о нашей прежней соседке, у которой был кот с характером налогового инспектора, Андрей смеётся и расспрашивает меня об учёбе. Я рассказываю про второй курс журфака и кофейню рядом с университетом, где подрабатываю три вечера в неделю.

— Зачем тебе работать? — удивляется Андрей. — Если вопрос в деньгах, мы с Мариной можем помочь.

— Спасибо, но мне нравится. И с учёбой удобно совмещать.

— Она у меня самостоятельная, — с гордостью говорит мама.

— Это хорошо, — отзывается Кирилл. — Редкое качество.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня с такой безупречной вежливостью, что хочется запустить в него хлебной корзинкой.

— Особенно когда не приходится ни от кого зависеть, — добавляю я.

— Полностью согласен.

И улыбается.

Господи, какой же он невыносимый.

Андрей переводит взгляд на сына. Кирилл едва заметно кивает, и оба возвращаются к разговору, словно ничего не произошло.

— Кстати, — Андрей откладывает приборы, — у нас с Мариной для вас новость.

Мама сразу оживляется.

— Мы завтра улетаем!

— Куда? — спрашиваю я.

— В Милан. На две недели.

Я смотрю на неё.

— Мам, серьёзно?

Она счастливо кивает.

Моя мама, которая последние несколько лет выбиралась максимум в Анапу, завтра летит в Милан. Причём не по работе и не потому, что кому-то срочно понадобилась её помощь, а просто отдыхать.

— Это наше свадебное путешествие, — объясняет Андрей. — Всё никак не получалось выбрать время.

— Господи, мам, как здорово!

Она смеётся, но потом вдруг становится серьёзной.

— Олесь, ты только приехала, а мы сразу уезжаем. Я переживаю, как ты тут…

— Мам, мне двадцать лет. Я умею пользоваться холодильником и не боюсь оставаться одна.

— Ты не одна, — вмешивается Кирилл.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Он откидывается на спинку стула и улыбается маме.

— Я присмотрю за Олесей. Не волнуйтесь.

Вот ведь сволочь.

— Как мило, — говорю я.

— Не за что.

— Кирюш, спасибо тебе, — растроганно произносит мама.

— Да бросьте. Какие проблемы?

Я смотрю на него и думаю, что проблемы как раз могут появиться. Причём очень скоро.

— Только, Кирилл, пожалуйста, без ваших шумных вечеринок, — предупреждает Андрей.

— Пап, мне уже не пятнадцать.

— Вот и веди себя соответственно.

— Постараюсь.

Судя по выражению лица Андрея, ответ его вполне устраивает. Мама тем временем начинает рассказывать про гостиницу, которую они забронировали, и экскурсии, на которые хочет попасть. Я слушаю её, задаю вопросы и стараюсь не обращать внимания на Кирилла.

Получается плохо.

Особенно когда он пододвигает мне блюдо с десертом.

— Будешь, сестрёнка?

Я смотрю на него.

— Нет, братик. Спасибо.

Он тихо смеётся.

И я окончательно понимаю, что две недели обещают быть длинными.

* * *

Спать я ложусь далеко за полночь, но почти сразу понимаю, что ничего не получится.

В новой комнате непривычно тихо. Не гудит старый холодильник, не слышно соседского телевизора, никто не хлопает дверью на лестничной клетке. Даже кровать какая-то неправильная: слишком большая. Я ворочаюсь, проверяю телефон, отвечаю на пару сообщений и снова пытаюсь уснуть.

Без толку.

Около двух ночи сдаюсь и решаю сходить за водой. Натягиваю футболку, выхожу в коридор и осторожно прикрываю дверь.

В доме темно. Где-то внизу горит дежурная подсветка, но на втором этаже почти ничего не видно. Я прохожу мимо лестницы и замечаю свет под дверью кабинета Андрея.

Странно. Разве он не спит?

Из-за двери доносятся голоса. Я уже собираюсь идти дальше, когда слышу своё имя.

И останавливаюсь.

— Сегодня ты был убедителен, — говорит Андрей. — Продолжай в том же духе.

Несколько секунд тишины, потом отвечает Кирилл:

— Я сделал, как ты просил.

Голос у него совсем другой. Никакой любезности. Он явно злится.

— И я это оценил, — спокойно говорит Андрей.

— Да неужели?

— Кирилл.

— Что? Ты хотел, чтобы я изображал счастливого старшего брата. Я изображал. Марина довольна, девчонка пока ничего не подозревает. Все счастливы.

Я замираю.

Что?

— Следи за выражениями, — холодно произносит Андрей.

— А то что?

— Не начинай.

Слышится какой-то стук, будто Кирилл поставил стакан на стол.

— Мне просто интересно, — продолжает он. — Ты действительно рассчитываешь, что мы с ней подружимся?

— Мне совершенно неважно, подружитесь вы или нет.

— Тогда какого чёрта весь этот спектакль?

— Потому что Марина хочет видеть нормальную семью. И я не позволю тебе портить ей жизнь своими выходками.

Я крепче сжимаю дверной косяк.

— А, ну понятно, — усмехается Кирилл. — Значит, при Марине я должен быть образцовым сыном, а при Олесе — заботливым братом. Может, ещё расписание составишь?

— Если понадобится.

— Прекрасно.

— Через две недели у нас приём с партнёрами. Потом юбилей компании. И ещё достаточно мероприятий, на которых вы оба будете присутствовать. Мне не нужны скандалы, Кирилл. Ни дома, ни на публике.

— Ты уже это говорил.

— Тогда почему мне приходится повторять?

Снова тишина.

Я стою посреди коридора босиком и понимаю, что совершенно забыла, зачем вышла из комнаты.

— Год, — наконец говорит Андрей. — Мы договорились на год. Ты выполняешь свою часть условий, я — свою.

— И машину.

— И машину. И долю в компании.

— А если я случайно скажу твоей новой дочке, что она меня бесит?

— Тогда можешь забыть и про машину, и про компанию.

Я невольно открываю рот.

Вот это семейные отношения.

— Она вообще в курсе? — спрашивает Кирилл.

— Нет.

— Может, стоит предупредить?

— О чём?

— Что у нас тут спектакль с оплатой по договору.

— Кирилл, хватит.

— Ладно, ладно.

— И постарайся с ней поладить. Олеся неглупая девушка. Не нужно провоцировать её без причины.

— Поздно.

— Что ты сделал?

— Ничего особенного. Познакомились.

Андрей тяжело вздыхает.

— Я тебя прошу…

— Да понял я. Буду улыбаться, подавать салфетки и интересоваться её учёбой. Что-нибудь ещё?

— Для начала достаточно.

У меня начинает гореть лицо.

Значит, вот как. За ужином он строил из себя милого парня, потому что папочка пообещал ему машину и кусок компании. А я ещё удивлялась, почему этот засранец так быстро превратился в саму любезность.

Интересно, сколько стоит его улыбка за ужином? И сколько он получит за две недели, проведённые со мной в одном доме?

Я отступаю от двери.

В кабинете скрипит кресло.

— Иди спать, — говорит Андрей. — Завтра рано вставать.

Слышатся шаги.

Чёрт.

Я бросаю взгляд на лестницу, потом на длинный коридор. До моей комнаты слишком далеко, а спрятаться здесь совершенно негде.

Ручка двери начинает поворачиваться.

И я понимаю, что сейчас меня поймают за подслушиванием.

ГЛАВА 2. КИРИЛЛ

Я выхожу из кабинета отца и едва не налетаю на Олесю.

Она стоит у стены босиком, в мятой футболке с логотипом какой-то кофейни, и при моём появлении дёргается так, будто я застукал её за попыткой вскрыть сейф.

Ну здравствуй, сестрёнка.

— Воды хотела, — выпаливает она, хотя я ещё даже рот не открыл.

Я смотрю на неё, потом в сторону лестницы.

— А кухня у нас теперь в кабинете отца?

— Очень смешно.

— Я старался.

Она скрещивает руки на груди и задирает подбородок. Держится неплохо, только слишком уж торопится с ответами. За ужином была куда спокойнее, даже когда откровенно пыталась меня поддеть.

— Я заблудилась, — сообщает она. — Доволен?

— Не особо. Дом большой, конечно, но кухня тут одна.

— Спасибо, буду знать.

Я прикрываю за собой дверь. Отец остался внутри, и очень надеюсь, что ему не взбредёт в голову выйти следом. Мне сейчас только семейного скандала посреди ночи не хватало.

Олеся старательно смотрит куда угодно, только не на меня.

Слышала.

Вопрос только, с какого момента.

— Давно гуляешь? — интересуюсь я.

— А что?

— Да вот думаю, может, тебе экскурсию провести. А то ещё в гараже заблудишься.

— Не переживай, твою машину не угоню.

Я усмехаюсь.

Значит, про машину тоже слышала. Прекрасно.

— Жалко. Я бы посмотрел.

— На что?

— Как ты пытаешься выехать из гаража.

— Ты всегда такой придурок или только по ночам?

— По настроению.

Она закатывает глаза и собирается пройти мимо, но я окликаю её прежде, чем успеваю передумать.

— Олеся.

— Что ещё?

Я киваю в сторону лестницы.

— Кухня внизу, налево. Стаканы во втором шкафу. Не благодари.

— Какая щедрость.

— Обращайся.

Она обходит меня, намеренно задев плечом, и направляется к лестнице. Я провожаю её взглядом, пока она не скрывается за поворотом, и тихо усмехаюсь. Ну и характер у девчонки.

Отец, конечно, молодец. Женился, привёл в дом новую семью, а мне теперь предлагается целый год изображать примерного брата. И всё бы ничего, если бы новоиспечённая сестрёнка не оказалась такой занозой в заднице.

В комнате я стягиваю футболку, бросаю её на кресло и достаю телефон. От Макса сообщение, отправленное почти час назад.

«Ну чё, как новая сестричка? Уже выгнала тебя из дома?»

Пишу:

«Наглая. Много разговаривает».

Ответ прилетает почти сразу. Макс, по-моему, вообще никогда не спит.

«О, мой типаж».

«У тебя любой типаж, если сиськи есть».

«Не завидуй. Красивая хоть?»

Я вспоминаю Олесю за ужином. Светлое платье, длинные каштановые волосы с рыжеватым отливом, рассыпавшиеся по плечам. Светлые серо-голубые глаза, веснушки на носу и щеках, пухлые губы, которые она недовольно поджимала всякий раз, когда я открывал рот. И выражение лица, с которым она явно представляла, как запустить в меня чем-нибудь тяжёлым.

Красивая, конечно. Не слепой же я.

Но Максу об этом знать необязательно.

«Обычная».

«Ага. Значит, красивая».

«Иди спать, дебил».

«Завтра расскажешь».

Я бросаю телефон на кровать и иду в душ.

Макс, конечно, придурок, но с ним хотя бы всё понятно. Если хочет кого-то подколоть, делает это прямо. Если напился, звонит в три ночи и предлагает поехать на другой конец города за шаурмой. А если ему что-то не нравится, обязательно скажет, причём так, что услышит половина улицы.

С отцом всё куда сложнее.

Он никогда не орёт, не угрожает и не бьёт кулаком по столу. Ему это просто не нужно. Достаточно сесть напротив, спокойно перечислить условия и дождаться ответа. Причём отказаться, конечно, можно. Только потом не стоит удивляться последствиям.

Год.

Всего один грёбаный год я должен улыбаться Марине, дружить с Олесей, ходить на семейные мероприятия и не устраивать скандалов. Взамен получу машину и долю в компании, которую отец обещает мне уже два года.

Сделка дерьмовая, но я согласился. А теперь девчонка, которую я знаю меньше суток, в курсе наших договорённостей.

Просто охуенно.

Выключив воду, я вытираюсь, возвращаюсь в комнату и падаю на кровать. Спать пока не хочется, поэтому лежу, глядя в потолок, и пытаюсь прикинуть, что Олеся предпримет утром.

Побежит жаловаться матери? Устроит сцену за завтраком? Начнёт шантажировать?

Последний вариант даже забавный. Интересно, что она потребует? Отдельную ванную? Или сразу половину дома?

Впрочем, судя по нашему знакомству, молчать она точно не станет.

Ладно, сестрёнка. Посмотрим, на что тебя хватит.

* * *

Будильник звонит в шесть утра.

Я глушу его, натягиваю спортивные штаны и футболку, умываюсь и выхожу на пробежку. Десять километров вдоль набережной обычно помогают привести мысли в порядок, но сегодня я то и дело возвращаюсь к ночному разговору.

Не потому, что боюсь Олесю. Просто терпеть не могу, когда кто-то лезет в мои дела, особенно если потом делает вид, что ничего не произошло.

А она уже влезла.

Когда возвращаюсь домой, на кухне кто-то возится у плиты. Радио играет какую-то попсовую песню, пахнет жареными яйцами, и я останавливаюсь в дверях, обнаружив там новоиспечённую сестру.

Олеся стоит ко мне спиной, в джинсах и той же футболке. Волосы кое-как собраны на затылке, одна прядь выбилась из пучка и щекочет ей шею. Она помешивает что-то на сковородке и тихо подпевает радио, причём совершенно мимо нот.

Я прислоняюсь к косяку и некоторое время наблюдаю, как она пытается подцепить лопаткой яичницу.

Получается у неё хреново.

— Осторожнее, — говорю я. — А то она у тебя сейчас сбежит.

Олеся оборачивается.

— Доброе утро и тебе.

— Что готовим?

— Яичницу.

Я заглядываю в сковородку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уверена?

— Кирилл, иди куда-нибудь.

— Я вообще-то завтракать пришёл.

— Тогда садись и не мешай.

Вот так просто. Ни истерики, ни вопросов, ни даже намёка на ночной разговор. А я ведь рассчитывал на что-то поинтереснее.

— А мне положено? — спрашиваю я.

— Что?

— Завтрак.

— Я на двоих сделала. Если не будешь, съем сама.

— Буду, конечно. Такое шоу нельзя пропускать.

Она поворачивается ко мне с лопаткой в руке.

— Ещё слово, и будешь есть прямо со сковородки.

Я поднимаю руки.

— Всё, молчу.

Олеся возвращается к плите, а я достаю из холодильника бутылку воды и устраиваюсь за столом. Минут через пять она ставит передо мной тарелку с яичницей и садится напротив.

Выглядит, кстати, нормально. Даже удивительно, учитывая, сколько времени она с ней воевала.

— Спасибо, — говорю я.

— Пожалуйста.

Несколько минут мы едим молча. Я всё жду, когда она заговорит о том, что услышала ночью, но Олеся спокойно жуёт, листает что-то в телефоне и периодически отпивает чай. Если она и нервничает, то неплохо это скрывает.

Может, решила сделать вид, что ничего не слышала?

— Вкусно, — признаюсь я.

— Это просто яичница.

— Ты минут десять с ней боролась.

— Следил за мной?

— Трудно не заметить человека, который ругается на сковородку.

Она фыркает и откладывает телефон.

— У вас тут плита дурацкая.

— Конечно. Виновата плита.

— А ты, я смотрю, эксперт по завтракам?

— Я эксперт по тому, как их есть.

— Оно и видно.

Я смеюсь. С ней, оказывается, даже забавно, особенно когда она перестаёт изображать оскорблённую принцессу и начинает огрызаться по-настоящему.

— Ты сегодня в универ? — спрашиваю я.

— Нет, у меня выходной.

— Повезло.

— А тебе?

— Тренировка уже была. Потом дела.

— Какие?

Я приподнимаю бровь.

— Интересуешься моей жизнью?

— Просто поддерживаю разговор. Могу перестать.

— Не надо. А то решу, что ты на меня обиделась.

Она откладывает вилку и смотрит на меня с выражением человека, у которого заканчивается терпение.

— Кирилл, у меня к тебе просьба.

Ну вот, начинается.

— Слушаю.

— Давай хотя бы утром ты не будешь вести себя как мудак?

Я давлюсь смешком.

— А вечером можно?

— Вечером я уже морально подготовлюсь.

— Договорились.

Она качает головой и возвращается к завтраку, а я смотрю на неё поверх чашки и понимаю, что с этой девчонкой скучно точно не будет.

Особенно если она решила молчать о том, что услышала.

* * *

К одиннадцати дом превращается в филиал аэропорта.

Марина носится между спальней и гардеробной, проверяет чемоданы, ищет зарядку, потом паспорт, потом снова зарядку. Отец разговаривает по телефону и периодически напоминает, что самолёт не станет ждать, пока она выберет третью пару туфель.

— Андрей, я всё успею!

— Марина, ты это говорила сорок минут назад.

— Ну и что?

Я сижу на кухне с кофе и наблюдаю за происходящим. Обычно отец терпеть не может суету, особенно чужую. А сейчас только улыбается, когда Марина в очередной раз пробегает мимо него с какой-нибудь вещью.

Любовь, мать её.

Олеся появляется в дверях, держа в руках косметичку.

— Мам, это твоё?

— Ой, да! Спасибо, солнышко!

Марина забирает косметичку и тут же исчезает наверху.

Олеся смотрит ей вслед, потом садится напротив меня и берёт с тарелки печенье.

— Они точно сегодня улетят?

— Если успеют собрать половину дома.

— Мама всегда так собирается. Однажды мы опоздали на поезд, потому что она искала фен.

— Нашла?

— Да. В сумке, которую уже три раза проверила.

Я смеюсь.

— Весело у вас.

— Не то слово.

Она откусывает печенье, оглядывает кухню и снова смотрит на меня.

— А ты чего не помогаешь?

— Я морально поддерживаю.

— Очень заметно.

— Между прочим, такси уже заказал.

— Герой.

— Стараюсь, сестрёнка.

Олеся прищуривается. Кажется, это обращение ей нравится примерно так же, как мне утренний звонок от отца.

— Кирюш, а ты не мог бы ещё проверить, чтобы мама паспорт не забыла?

Я медленно улыбаюсь.

Ах ты зараза.

— Конечно, Олесь. Всё для тебя.

— Какой ты заботливый.

— Ты даже не представляешь.

В кухню заходит Марина и останавливается, переводя взгляд с меня на Олесю.

— Ой, как же я рада, что вы поладили!

Мы одновременно поворачиваемся к ней.

— Конечно, мам, — отвечает Олеся.

— Ещё бы, — добавляю я. — У нас полное взаимопонимание.

Марина счастливо улыбается, а Олеся смотрит на меня так, будто мысленно уже выбирает, чем бы запустить.

Я едва удерживаюсь от смеха.

Ну что, сестрёнка? Сама начала.

* * *

До вечера время тянется медленно. Отец несколько раз уезжает в офис, возвращается, снова кому-то звонит, а Марина перекладывает вещи из чемодана в чемодан и в какой-то момент объявляет, что ей совершенно нечего надеть в Милане.

Олеся помогает ей выбирать одежду. Я пару раз прохожу мимо спальни и слышу оттуда то смех, то споры.

— Мам, ну зачем тебе четыре одинаковые кофты?

— Они разные!

— Чем?

— Оттенками!

— Конечно. Одна белая, вторая очень белая.

Я хмыкаю и иду дальше.

С Олесей сегодня вообще что-то странное. Она ведёт себя так, будто ночью не стояла под дверью отцовского кабинета. Подкалывает меня, спорит, пару раз даже смеялась над моими шутками.

Но я не настолько тупой, чтобы поверить, что она всё забыла.

Она ждёт.

И я, если честно, уже начинаю уставать ждать вместе с ней.

Ближе к вечеру захожу в ванную и обнаруживаю на правой раковине её косметичку, зубную щётку и ещё какие-то женские штуки, назначения которых я не знаю. Вчера меня это бесило. Сегодня я просто прохожу мимо и открываю кран.

Не хватало ещё устраивать войну из-за тюбиков.

Олеся появляется через минуту, останавливается в дверях и смотрит на меня с явным подозрением.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Тогда чего стоишь?

— Проверяю, не собираешься ли ты снова выгнать меня из ванной.

— Расслабься. Сегодня у меня выходной.

— От чего?

— От воспитания младших сестёр.

Она закатывает глаза.

— Мы почти ровесники, придурок.

— А уважения к старшим никакого.

— Господи, дай мне сил.

Я усмехаюсь, беру полотенце и направляюсь к своей двери. На пороге оборачиваюсь и замечаю, что она всё ещё смотрит мне вслед.

— Что, Олесь? Скучать будешь?

— По твоей скромности. Уже скучаю.

Я смеюсь и ухожу, оставляя её наконец в покое.

Судя по всему, перемирие продлится ровно до того момента, пока она не решит предъявить мне счёт за вчерашний вечер.

* * *

В пять вечера приезжает такси.

Марина в последний раз проверяет сумку, паспорт и билеты, потом принимается обнимать нас обоих. Причём меня обнимает так, будто я тоже куда-то уезжаю, а не остаюсь дома.

— Кирюш, ты только не забывай нормально есть.

— Марина, я как-нибудь переживу две недели.

— И Олесю не обижай.

Я изображаю искреннее возмущение.

— Я? Да никогда.

Олеся тихо фыркает рядом.

— И ты, Олесь, пожалуйста, не спорь с ним по пустякам, — продолжает Марина.

— Мам, я вообще образец терпения.

— Вот и замечательно!

Марина обнимает дочь крепко, надолго. Олеся утыкается лицом ей в плечо и что-то шепчет, а та гладит её по волосам.

Я отворачиваюсь и делаю вид, что проверяю телефон.

Не люблю такие моменты. Никогда не знаю, куда себя деть, когда люди начинают обниматься и говорить друг другу всякие трогательные вещи.

Отец появляется с последним чемоданом.

— Всё, Марина. Поехали, иначе опоздаем.

— Иду, иду!

Он останавливается рядом со мной и, дождавшись, пока Марина отвлечётся на сумку, наклоняется чуть ближе.

— Помни, о чём договорились.

Я смотрю на него.

— Да помню я.

— Кирилл.

— Всё будет нормально, пап. Расслабься.

Он явно хочет добавить что-то ещё, но Марина зовёт его из коридора. Отец кивает, подхватывает чемодан и уходит.

Через минуту за ними закрывается дверь.

Я поворачиваю замок и наконец выдыхаю. Две недели без отцовских нравоучений, без семейных ужинов и без необходимости изображать счастливого сыночка. Можно приглашать друзей, спокойно заниматься своими делами и возвращаться домой когда захочется.

Почти отпуск.

Правда, теперь здесь живёт Олеся, но с этим как-нибудь разберёмся.

— Ну что, Кирюш?

Я оборачиваюсь.

Она стоит возле лестницы, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с таким довольным видом, будто только что дождалась доставки давно заказанного подарка.

Ох, блядь. Началось.

— Что, сестрёнка?

Олеся неторопливо подходит ближе.

— Родители уехали. Зрителей больше нет.

— И?

— Может, теперь расскажешь, сколько тебе платят за братскую любовь ко мне?

Я смотрю на неё пару секунд, потом усмехаюсь.

— А ты, оказывается, не только по ночам подслушивать умеешь.

— А ты, оказывается, не только по заказу папочки улыбаться.

Вот теперь мне действительно становится интересно.

Я прислоняюсь плечом к стене и складываю руки на груди.

— Ну давай, Олесь. Выкладывай, что ты там себе напридумывала.

Она улыбается ещё шире.

— С удовольствием, братик.

ГЛАВА 3. КИРИЛЛ

Олеся смотрит на меня с прищуром, потом разворачивается и идёт на кухню.

— Не в прихожей, — бросает она через плечо. — Я весь день не ела. На голодный желудок я людей не прощаю.

— А ты собралась кого-то прощать?

— Нет. Поэтому тем более надо поесть.

Я иду следом, засунув руки в карманы. Она здесь второй день, а уже командует. И джинсы у неё, надо признать, сидят отлично. Я отвожу взгляд, пока она не обернулась.

На кухне Олеся достаёт из холодильника остатки Марининой лазаньи, ставит контейнер в микроволновку и садится на столешницу рядом с кофемашиной. Пока еда греется, молча болтает ногой. Я остаюсь у холодильника. Судя по всему, кормить меня она не собирается.

— Значит, так, — говорит она, когда раздаётся писк. — Я слышала про «счастливого старшего брата». Про «девчонка ничего не подозревает». Про «спектакль с оплатой по договору». И про машину с долей в компании. Если я что-то поняла неправильно, поправь.

— Всё правильно.

— Отлично. Тогда продолжай. Я ем.

Олеся берётся за лазанью прямо из контейнера. Я прислоняюсь к холодильнику и жду, пока она прожуёт.

— Это вообще-то мой завтрашний обед, — замечаю я.

— Уже мой. Подай салфетку.

Я подаю. Сам не понимаю, зачем.

— Спасибо. Продолжай.

— Отец поставил условие. Год я изображаю примерного сына и любящего брата. Без скандалов, без шумных вечеринок дома, без историй, которые потом всплывают у его партнёров. Выдержу — получу машину и долю. Не выдержу — не получу ничего.

— Мило. А я в этой схеме кто? Реквизит?

— Ты в этой схеме человек, который может всё испортить одним звонком.

— Приятно, что ты это понимаешь.

— Ты ведь не станешь звонить маме прямо сейчас.

Она перестаёт жевать.

— Да ну?

— Они сейчас едут в аэропорт. Марина весь день с чемоданами носилась, счастливая до невозможности. Ты же не хочешь начинать их медовый месяц с разборок? — Я киваю на её телефон. — Давай разберёмся сами.

Олеся ставит контейнер на столешницу. Она злится, но телефон из кармана не достаёт.

— Удобно придумал. Мама отдыхает, а ты получаешь своё.

— Я предлагаю не втягивать её в наши разборки.

— Конечно. Тебе же так выгоднее.

— И тебе тоже. Ты сама видела, как она ждала этой поездки.

Она отодвигает контейнер и молчит. Я уже собираюсь что-то добавить, но Олеся поднимает ладонь, не давая мне заговорить.

Я жду. Ссориться с ней сейчас — последнее, что мне нужно.

— Ладно, — говорит она наконец. — Допустим, я молчу. Допустим, я даже согласна улыбаться тебе за семейными ужинами и говорить твоему отцу, какой у него замечательный сын. Что я с этого получу?

— Спокойную жизнь. Без скандалов в доме.

— Спокойная жизнь у меня была, пока я не узнала, что за мою улыбку тебе обещают машину.

— И чего ты хочешь?

Олеся спрыгивает со столешницы и подходит ко мне. Я выпрямляюсь. Похоже, у неё уже есть предложение.

— Учёбу, — говорит она. — Я на платном, второй курс. За учёбу плачу сама, из зарплаты в кофейне. Мама предлагает помочь, особенно теперь, но я не хочу брать у неё деньги. А ты за год примерного поведения получишь машину и долю в компании. Так что за этот год мою учёбу оплачиваешь ты.

Я-то думал, придётся уговаривать её молчать. А она уже выставляет счёт. Неплохо повернула.

— А вчера от помощи моего отца отказалась.

— Потому что я не хочу сидеть на шее у родителей. А ты на мне заработать собираешься. Вот и поделишься.

— И сколько стоит твой семестр?

Она называет сумму. Я присвистываю.

— Твоя улыбка дорого обходится.

— Это ещё со скидкой. За то, что ты такой обаятельный.

Она возвращается к контейнеру, давая мне время подумать.

— Деньги на карту?

— Нет. Напрямую в университет. Мне не нужно, чтобы у меня в телефоне лежали твои деньги и я каждый раз думала, за что их получила.

Я прикидываю сумму. Потяну, и без отцовских денег. Бесит только, что это она предложила условия, а не я.

— Ладно. Только давай всё запишем. Не хочу через месяц выяснять, кто кому что обещал.

— Неожиданно. Я думала, придётся тебя уговаривать.

— Уговаривать не надо. А вот условия лучше записать, пока мы оба их помним.

— Тут я с тобой согласна. Впервые.

— Запомню этот день.

Из кабинета я приношу бумагу и две ручки. Контейнер уже в раковине, Олеся сидит за столом и ждёт. Я кладу перед ней листы.

— Пиши ты, — говорит она. — У тебя почерк, наверное, ужасный, зато будет видно, что ты сам это писал.

— А ты?

— А я буду диктовать и следить, чтобы ты не мухлевал.

— Это я ещё посмотрю, кто будет мухлевать.

Я сажусь напротив и пишу сверху: «Соглашение». Олеся наклоняется, читает и кривится.

— Скучно.

— Это документ, а не пост в соцсетях.

— «Договор аренды», — говорит она. — Ты арендуешь меня на год в роли сестры. Я арендую тебя как спонсора моего образования. Всё честно.

— Звучит как объявление, за которое банят.

— Зато точно. Пиши.

Я зачёркиваю «Соглашение» и пишу «Договор аренды».

— Пункт первый, — диктует Олеся. — Срок действия: один год с сегодняшнего дня.

— Принято.

— Пункт второй. При родителях, гостях, партнёрах твоего отца и вообще при посторонних мы ведём себя как нормальные брат и сестра. Вежливо. Без скандалов. Без сцен.

— Нормальные — это как?

— Как люди, которые друг друга терпят и не устраивают истерик. Только без перебора. Никаких обнимашек и «моя любимая сестрёнка». Никто не поверит.

— Тут согласен. Ты не похожа на любимую сестрёнку.

Она пододвигает лист ближе ко мне.

— А ты не похож на брата. Пункт третий: наедине каждый делает что хочет. Друг перед другом не играем, ничего друг другу не должны и в чужую жизнь не лезем.

— Совсем не лезем?

— Совсем. С кем ты спишь, где ночуешь и что пьёшь, мне неинтересно.

— Взаимно, — отвечаю я и записываю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отлично. Меньше вопросов с обеих сторон.

— Пункт четвёртый. Оплата обучения. Деньги за этот учебный год переводятся напрямую в университет, первый платёж до конца следующей недели.

— Сурово.

— Я будущий журналист. Мы не верим людям на слово.

— А я думал, вы им вообще не верите.

— Тебе особенно. Пиши.

Я записываю сумму и срок. Олеся просит показать лист, читает и возвращает мне.

— Пункт пятый. О договоре никто не знает. Ни родители, ни друзья, ни подружки.

— Подружки?

— Твои, да и мои тоже.

Я смотрю на неё. Она невозмутимо ждёт, пока я допишу.

— Записал. Шестой?

Олеся откладывает ручку, которой до этого крутила в пальцах.

— Пункт шестой. Не влюбляться друг в друга.

Я отрываюсь от бумаги. Она это всерьёз?

— Ты сейчас серьёзно?

— А что? Мы на год изображаем семью. Не хватало ещё всё усложнить.

— Олесь, мы знакомы второй день.

— Вот и отлично. Значит, проблем с этим пунктом не будет.

— Сама предложила — сама и соблюдай.

— Не переживай. Ты вообще не в моём вкусе.

— Взаимно, — отвечаю я. Хотя Максу я вчера написал «обычная», и это был пиздёж.

Она улыбается, но тут же заглядывает в лист, проверяя формулировку.

— Вот и отлично. Теперь можешь спать спокойно.

— Спасибо. А то я уже переживать начал.

Олеся забирает у меня лист, перечитывает написанное и возвращает обратно.

— Пункт седьмой, — говорит она. — Договор можно расторгнуть только по обоюдному согласию.

— А если ты мне надоешь?

— Терпи. Ты сам на год подписался.

— Отлично. Год терпеть тебя и ещё платить за это.

— Можешь записать это в графу «расходы».

Я смеюсь и добавляю последний пункт. Олеся проверяет его, потом забирает у меня ручку и ставит точку.

— Всё. Больше ничего не придумываем.

— Сама сказала. А то я уже хотел вписать запрет на твою яичницу.

— Ты её съел.

— Я был голодный.

— Завтра готовишь сам.

— Вот теперь договор действительно начинает меня напрягать.

Переписываем договор в двух экземплярах. Пока переписываем, дважды спорим из-за формулировок. Под конец у меня затекает рука, а у неё на щеке появляется синяя полоска от ручки. Не говорю. Сама увидит.

— Подписываем, — говорит она.

Я пишу «К. Верховцев» на обоих листах. Она расписывается ниже «О. Мирошина». Потом одну копию складывает вчетверо и прячет в задний карман джинсов, а вторую двигает ко мне.

— Твой экземпляр.

— Спасибо, партнёр.

— Не называй меня так.

— А как? Сестрёнка?

— Только при зрителях.

Свой экземпляр я складываю пополам и убираю на край стола, потом протягиваю ей руку. Олеся косится на неё, потом всё-таки пожимает. Я держу ее ладонь и не отпускаю. Она тут же пытается высвободиться.

— Отпусти, — говорит она тихо.

— Что, даже руку пожать нельзя?

— Пожать можно. Держать зачем?

— Проверял, насколько ты терпеливая.

— Проверил? Отпусти.

Я разжимаю пальцы. Олеся убирает руку и направляется к двери. На пороге оборачивается:

— У тебя на лбу чернила.

Я провожу ладонью по лбу. Ничего. Когда поднимаю глаза, она уже ухмыляется.

— Попался.

— У тебя на щеке, — отвечаю я. — Только настоящие.

Олеся трёт щёку, только сильнее размазывая. Увидев мою улыбку, разворачивается и уходит наверх. Через несколько секунд хлопает дверь её комнаты.

Я сажусь за стол и ещё раз просматриваю договор. Главное, чтобы отец ни о чём не узнал.

Потом достаю телефон и открываю наш общий чат с парнями. Последнее сообщение от Макса, полчаса назад: «Ну что, родичи свалили? Хата свободна?»

Я смотрю на лестницу. Сверху не доносится ни звука.

«Свободна, — печатаю я. — Завтра в девять. Зовите всех».

Через секунду чат взрывается.

ГЛАВА 4. ОЛЕСЯ

Из универа я возвращаюсь в начале седьмого и ещё у ворот понимаю, что спокойного вечера не будет.

Ворота распахнуты настежь. Во дворе стоит фургон, двое парней в одинаковых куртках таскают в дом ящики, а из открытой двери долбит музыка такой громкости, что у меня вибрирует рюкзак. На крыльце парень с дредами возится с проводами и пытается подключить колонку размером с холодильник.

Я переступаю через провод, захожу в холл и чуть не врезаюсь в Кирилла.

Он стоит посреди холла в чёрной футболке, с телефоном в руке и командует, как прораб: колонки к окну, лёд в морозилку, бокалы на кухню, в кабинет никого не пускать. Увидев меня, ни капли не смущается.

— О, сестрёнка. Ты рано.

— Что здесь происходит?

— Ничего особенного. Пара друзей зайдёт.

— Пара? — Я смотрю, как мимо проносят третий ящик с бутылками. — Твои друзья пьют за десятерых?

— У меня много друзей.

— Твой отец позавчера сказал за ужином: никаких шумных вечеринок. Прямо при мне. И ты ещё пообещал.

— Помню, — невозмутимо отвечает Кирилл. — Я обещал не устраивать шумных вечеринок. А это культурный вечер.

— Культурный? У вас колонки как на стадионе. Я серьёзно, Кирилл. Если твой отец узнает, нам обоим прилетит.

— Не прилетит. — Кирилл даже не думает оправдываться. — Отец в Милане, пьёт кофе и целует твою маму. Ему сейчас не до меня.

— А если ему расскажут?

— Кто? Ты? — Он поднимает бровь. — Ты же не стукачка, Олесь. Или я тебя плохо изучил?

— Я просто хочу, чтобы дом остался целым.

— Ладно, после одиннадцати сделаем потише. Так и быть, ради сестрёнки. — Он отступает, пропуская очередной ящик. — Гости к девяти. Не потеряйся.

Он уходит на кухню, а я остаюсь в холле. Родители улетели всего ничего, а Верховцев уже решил проверить дом на прочность.

Можно подняться к себе, запереться и надеть наушники. Так поступила бы разумная девушка, у которой завтра семинар по медиаправу. Но внизу будет орать музыка до утра, и прятаться от неё мне не хочется. Я достаю телефон и набираю Настю.

— Олесь? — Она отвечает после первого гудка. — Ты чего? Ты же сегодня никуда не собиралась.

— Планы поменялись. У нас вечеринка.

— У кого «у нас»?

— У меня дома. В смысле, у Верховцевых. Сводный брат устроил. Приезжай.

В трубке становится тихо.

— Тот самый брат? Который выгонял тебя из ванной?

— Тот самый.

— Еду. Что надеть?

— Что-нибудь, от чего у людей отвисает челюсть.

— Олеся Мирошина, — говорит Настя с придыханием, — кто ты и что ты сделала с моей подругой?

* * *

Настя приезжает в четверть девятого. На ней красное платье и каблуки, на которых я бы не прошла и двух шагов, а в руках пакет, который при ходьбе позвякивает.

— Это на всякий случай, — объясняет она, заметив мой взгляд. — Вдруг у них там только пиво.

Мы дружим с первого курса, с того дня, когда она села рядом со мной на лекции по истории журналистики и шёпотом спросила, не знаю ли я, у кого можно списать конспект. С тех пор конспекты я пишу за двоих, а Настя знает всех на потоке и всегда в курсе, где сегодня самая весёлая тусовка.

Сейчас она плюхается на мою кровать, присвистывает на размеры комнаты и оглядывает меня с головы до ног.

— Так. А ты в чём пойдёшь? Только не говори, что в джинсах.

— Ну… в джинсах.

— Олеся!

Я вздыхаю, открываю шкаф и достаю три платья. Синее в цветочек, которое мама называет «приличным», серое, в котором я ходила на собеседование в кофейню, и чёрное, которое висит в самом углу с оторванной биркой. Купила его на распродаже полгода назад и ни разу не надела.

Настя хватает именно чёрное.

— Вот это.

— Оно слишком.

— Оно самое то. Надевай.

— Оно с открытой спиной.

— Тем более.

Я скрываюсь за дверцей шкафа и переодеваюсь. Платье короткое, простое спереди, с тонкими перекрещенными бретельками, а сзади почти ничего нет, только молния, которая заканчивается там, где начинается поясница. Я поворачиваюсь к Насте спиной.

— Застегни.

Настя застёгивает молнию и ахает.

— Олесь, это платье ты от меня прятала? И собиралась идти в джинсах?

Я смотрю на себя в зеркало. Голые плечи, лопатки, волосы, которые я распустила по спине. Руки сами тянутся поправить подол, и я их убираю.

— Слушай, — Настя наблюдает за мной с кровати, — а чего он вообще устроил тусовку? Родители только улетели. Он что, их не боится?

— Понятия не имею. Решил отпраздновать свободу.

— И ты не против?

— Против.

— Но спускаешься.

— Я здесь живу, Насть. Не сидеть же мне в комнате, пока внизу гуляют.

— Олесь, — Настя щурится. — Ты что-то не договариваешь. Ты вот так трогаешь серёжку, когда врёшь.

Я отдёргиваю руку от уха.

— Ничего я не трогаю.

— Трогаешь.

Про договор Насте не расскажешь. Даже если очень хочется пожаловаться на Кирилла и его вечеринку.

— Он меня бесит, — признаюсь я. — А я не собираюсь прятаться в комнате из-за его друзей.

— Вот это понимаю, — одобряет Настя. — Пошли. Хочу увидеть, кто там шумит на весь дом.

Дом наполняется людьми так быстро, что я не успеваю понять, откуда их столько. Мы спускаемся, и на середине лестницы Настя хватает меня за руку.

— Это он?

Кирилл стоит внизу у колонны с бутылкой пива и разговаривает с двумя девчонками, которые хихикают на каждое его слово. Белая рубашка навыпуск, рукава закатаны до локтей, волосы небрежно взъерошены. Он поднимает голову на звук наших шагов, сначала смотрит на Настю, потом на меня. На платье взгляд задерживается чуть дольше, чем на моём лице. Я делаю вид, что не заметила.

Ну что, Верховцев, потусуемся.

— Офигеть, — выдыхает Настя мне в ухо. — Олесь, он же как с обложки. Почему ты не сказала, что он такой?

— Он наглый и самоуверенный. Это всё портит.

— Всё равно, он же красавчик.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кирилл отлепляется от колонны и оказывается рядом.

— О, сестрёнка! — он произносит это достаточно громко, чтобы услышали стоящие рядом девушки. — Решила всё-таки присоединиться?

— А ты думал, я буду сидеть наверху и считать, сколько бокалов вы разобьёте?

— Не надо считать. Я потом сам удивлюсь.

Он наклоняется, чтобы слышала только я:

— Платье убойное. Только не ной потом, что на тебя пялятся.

— Пусть пялятся. Это твои гости, тебе и разбираться с ними.

— Уже составляю список.

— Знакомься, это Настя. Моя подруга.

Кирилл протягивает Насте руку.

— Кирилл. Рад знакомству. Проходи, чувствуй себя как дома.

— Спасибо, — отвечает Настя. — Я уже оценила размеры дома. И количество гостей.

— С гостями я немного увлёкся, — признаёт он.

— Немного? — уточняю я.

— Ладно, сильно. Пойдёте, не стойте тут. Бар на кухне.

Мы уходим, и я с облегчением понимаю, что представление закончилось.

* * *

Через час в доме не протолкнуться. Кто-то танцует в гостиной, кто-то курит и орёт во дворе, на кухне человек пятнадцать спорят о чём-то, перекрикивая музыку. Я никого здесь не знаю, кроме Насти, а Настя за час успела познакомиться со всеми и теперь где-то хохочет в толпе.

Я стою у холодильника с банкой колы и пытаюсь выглядеть так, будто тоже всё это люблю. У кухонного стола высокий светловолосый парень что-то рассказывает компании вокруг. Его слышно даже сквозь музыку. Когда наши глаза встречаются, он прерывается и направляется ко мне с таким видом, будто давно собирался познакомиться.

— Так, — говорит он, подходя ближе. — Тебя я не знаю. А я знаю всех.

— Значит, ты знаешь не всех.

— Это невозможно. Я Макс.

— Олеся.

— Олеся, — повторяет он. — Подожди. Ты случайно не та самая новая сестра Кирюхи?

— Сводная.

— Да мне хоть троюродная. — Он протягивает руку, и я пожимаю её. — Лучший друг этого придурка. И он, между прочим, мог бы предупредить, что ты такая симпатичная. А написал только: «Обычная».

Я моргаю.

— «Обычная»?

— Ага. Я спросил, как новая сестра, а он ответил одним словом. Теперь вижу, что описание так себе. У Кирюхи вообще плохо с подробностями.

Обычная, значит. Ну-ну, братик.

— Может, он решил, что тебе и одного слова хватит.

— Не хватило. Пришлось знакомиться лично.

Я смеюсь. Макс болтает без остановки, но с ним легко. За пару минут я узнаю, что он учится на экономическом, держит мопса по имени Бублик и со школы дружит с Кириллом. Про бассейн, в который Кирилл в десятом классе на спор прыгнул в костюме, а потом три месяца объяснял отцу, куда делись часы, он успевает рассказать до того, как я допиваю колу.

Тут к нам подходит Кирилл. Он смотрит сначала на Макса, потом на меня.

— Макс, ты уже успел рассказать ей все мои школьные позоры?

— Не все. Я только начал. — Макс широко улыбается. — И почему ты не сказал, что у тебя такая сестра?

— Я тебе написал обычная, — напоминает Кирилл.

— Так, — вмешиваюсь я, — раз уж вы оба закончили обсуждать меня в третьем лице, можно узнать, что ещё обо мне писали?

— Ничего. У меня телефон не выдержал бы столько текста.

— Какое счастье, что ты умеешь экономить слова.

— Слушайте, — говорит Макс, — вы знакомы всего пару дней, а уже спорите как старые знакомые.

— Это он начал, — говорю я.

— Разумеется, — кивает Кирилл. — Я вообще во всём виноват.

Макс смеётся и уходит проверять музыку, пообещав найти меня позже. Кирилл достаёт из холодильника бутылку воды и косится на меня.

— Не верь ему. Макс может говорить даже во время медленного танца.

— Переживу. Он мне уже нравится.

— Вот это меня и беспокоит.

* * *

Мне нужно подышать, и я выхожу на террасу. Холодный воздух после душной кухни кажется подарком. Я прохожу вдоль перил и слышу голос Насти. Громкий, злой, и, кажется, не в первый раз за вечер.

— …я же извинилась! Два раза! Ты мог бы хотя бы сказать «ничего страшного»!

— Мог бы, — отвечает ленивый низкий голос. — Но это было бы враньё.

Настя стоит у стены, красная от возмущения, с пустым бокалом в руке. Напротив неё парень в чёрной толстовке с капюшоном. Он прислонился к стене и смотрит на Настю так, будто она муха, которая жужжит у него над ухом. На его тёмных джинсах расплывается мокрое пятно.

— Это просто вежливость! — не сдаётся Настя.

— Ты всегда столько говоришь?

Настя сердито сжимает бокал. Обычно она найдёт ответ кому угодно, но этот парень явно решил вывести её из себя.

— Насть, — зову я. — Всё нормально?

— Нет! — Она поворачивается ко мне. — Этот хам…

— Влад, — говорит парень, глядя на меня поверх её головы. — Можно просто «хам». Я привык. А ты сестра Кирилла.

— Сводная.

— Тут все уже в курсе. — Он отталкивается от стены и, проходя мимо, бросает: — В следующий раз смотри, куда идёшь, Красная Шапочка.

Настя открывает рот и впервые в жизни не находит ни одного слова. Мы обе смотрим ему вслед, пока капюшон не теряется в толпе.

— Кто это вообще? — шипит она.

— Без понятия. Друг Кирилла, наверное.

— Отвратительный тип. Самый отвратительный из всех, кого я встречала.

— Ты с ним проговорила дольше, чем с кем-либо за вечер.

— Потому что он отвратительный! — Настя смотрит на пустой бокал. — Принеси мне что-нибудь, пожалуйста. А то я сейчас пойду и снова с ним поругаюсь.

— Ты что на него пролила?

— Вино. Совершенно случайно.

— Совершенно?

— Почти.

* * *

Я иду на кухню за напитком для Насти, но у холодильника вспоминаю, что оставила телефон в комнате. Мама может написать, а я даже не посмотрю. Лучше сбегать наверх.

Я почти дошла до своей двери, когда за спиной раздаются шаги. Кирилл поднимается по лестнице, засунув руки в карманы.

— Ты чего сбежала? — спрашивает он, догоняя меня.

— За телефоном. А ты? Устал от собственной вечеринки?

— Пришёл проверить, не заняли ли гости мою кровать. С них станется.

— Очень предусмотрительно. Кстати, Макс рассказал про бассейн. Особенно мне понравилась часть, где ты потерял часы.

— Предатель. Я просил его не рассказывать эту.

Кирилл усмехается и прислоняется плечом к стене рядом с моей дверью.

Он смотрит на меня и усмехается уже по-другому.

— Хотя «обычная» — это я, признаю, погорячился.

— Да? А какая я?

— Нормальная такая. — Он делает вид, что задумался. — Вредная, языкастая, шумная. И от твоего платья у половины парней слюни текут.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, и тут же стираю улыбку.

— Ладно, принято. Только «вредная и языкастая» — это и про тебя тоже.

— Знаю. — Он усмехается. — В этом мы с тобой похожи.

Он вдруг опускает взгляд на моё плечо.

— Погоди.

Я замираю.

— Бретелька сползла.

Он двумя пальцами возвращает тонкую бретельку на место. Быстро, почти не касаясь, но кожа на плече всё равно вспыхивает.

Это от злости. Конечно, от злости.

— Руки, — говорю я тише, чем собиралась.

— Родственная помощь. Заботливый брат следит, чтобы сестра не потеряла платье до конца вечеринки.

— Заботливый брат может следить издалека.

— Издалека неинтересно.

Снизу раздаётся настойчивый звонок.

— Кирюх! — кричит Макс с первого этажа. — Тут к тебе Вика приехала!

Кирилл перестаёт улыбаться. Смотрит в сторону лестницы и резко выдыхает.

— Кто такая Вика? — спрашиваю я скорее из любопытства.

— Долго объяснять. — Он уже направляется к лестнице. — Иди за телефоном, Олесь.

Я подхожу к перилам. Внизу, в холле, высокая блондинка в белом пальто бросается Кириллу на шею и целует его прямо в губы. Гости рядом оживлённо переглядываются.

А он её не отталкивает.

ГЛАВА 5. КИРИЛЛ

Вика целует меня прямо посреди холла. Я настолько не ожидал, что она кинется целоваться, что даже не сразу соображаю, что происходит. Знакомые сладкие духи, руки на моей шее, и взгляды со всех сторон. Какого хрена?

Я берусь за её плечи и отстраняю от себя.

— Вика. Хватит.

Музыка гремит на весь дом, но вокруг все уже откровенно пялятся. Макс застыл у лестницы с таким лицом, будто не он только что объявил о её приезде на весь первый этаж.

Спасибо, дружище. Очень помог.

— Привет, — Вика улыбается так, словно ничего не случилось. — Скучал?

— Вик, ты серьёзно? — Я убираю её руки со своей шеи. — Что ты здесь делаешь?

— Соскучилась. Ты не отвечаешь на сообщения.

— Я тебя заблокировал.

— Знаю. Поэтому и приехала.

Краем глаза замечаю наверху у перил чью-то фигуру. Но когда поднимаю голову, там уже никого.

— Кирюш, — Вика трогает мой рукав. — Давай поговорим. Пять минуточек.

Вот только выяснять отношения на глазах у всей компании мне совершенно не хочется. Завтра кто-нибудь обязательно перескажет отцу, как бывшая устроила сцену на моей вечеринке.

— Пойдём, — говорю я.

Я провожу её в коридор возле кладовой, подальше от музыки и любопытных ушей. Вика освобождает локоть и поправляет пальто.

— Можно было и не тащить меня так.

— Ты хотела поговорить. Я слушаю.

— Даже не спросишь, как я?

— Неинтересно. Зачем приехала?

Она прислоняется к стене, поправляет воротник белого пальто. Волосы уложены, губы накрашены. Вика явно собиралась сюда не на пять минут.

— Лерка выложила видео с твоей вечеринки. Я увидела, что ты дома, и решила приехать. Слышала, у тебя теперь сестра появилась.

— Допустим.

— Подумала, может, ты всё-таки соскучился. Мы же не чужие люди, Кирилл.

— Чужие. И я хочу, чтобы ты уехала.

— Ты правда собираешься всю жизнь злиться из-за одного поцелуя?

Я усмехаюсь. Ну конечно блядь, подумаешь.

— Вик, я своими глазами видел, как ты сосалась с Егором на дне рождения Тёмы. Причем сама накинулась на него. Не надо опять рассказывать, что он к тебе пристал.

— Я была пьяная.

— И что, это что-то меняет?

— Это ничего не значило!

— А потом ты ещё три недели пиздела мне, что ничего не было.

— Потому что я боялась, что ты уйдёшь!

— Ну вот и всё. Ты боялась, я ушёл. Дальше что?

Она закусывает губу. Раньше после такого я бы уже обнял её и попытался всё уладить. Сейчас мне просто хочется вернуться к гостям и забыть этот разговор.

— С тобой невозможно, — говорит она. — Один раз ошиблась, и всё? Даже поговорить нормально не хочешь?

— Мы уже поговорили. Не один раз.

— Дай мне остаться. Хотя бы сегодня. Потусуюсь, поздороваюсь с ребятами, как раньше.

— Нет.

— Кирилл.

— Нет.

Вика выпрямляется. Улыбка исчезает, и я почти сразу понимаю, куда она клонит.

— А если я не уйду? — Она складывает руки на груди. — Внизу полно народу. Могу, например, устроить сцену в холле. Или рассказать твоему отцу, как его сын проводит вечера. Он ведь обожает такие истории?

Вот теперь узнаю Вику. Когда уговоры не работают, начинается шантаж. И ведь знает, что отец думает о вечеринках.

— Ладно. Можешь остаться ненадолго, — говорю я сквозь зубы. — Но без сцен. Потом я вызову тебе такси.

— Вот и договорились. — Она тянется поправить мне воротник, но я отступаю. — Кирюш, ну не дуйся.

— Иди к гостям, Вик. Я сейчас приду.

Она уходит, а я ещё немного стою в коридоре. Зря вообще согласился. Но тащить её к выходу под камеры телефонов — идея ещё хуже.

* * *

Макс находит меня на кухне и молча протягивает пиво. По его лицу видно: уже понял, что облажался.

— Кирюх, я не специально.

— Ты орал на весь дом, придурок.

— Хотел предупредить, что она приехала!

— И поэтому заорал через весь дом?

— Да растерялся я! — Макс разводит руками. — Ладно, прости. Но ты тоже хорош. Стоял, пока она тебя целовала.

— Я охренел. Она на меня с порога налетела. Я даже сообразить не успел.

Макс хмыкает.

— Ага. Зато все остальные успели сообразить, кто-то даже фоткал.

— Спасибо, что просветил.

— Всегда пожалуйста.

Он прислоняется к стойке и с любопытством косится на меня. Я знаю этот взгляд. Сейчас начнётся.

— А ещё, твоя сестра всё видела, — говорит он как бы между прочим.

— В смысле?

— Олеся. Стояла наверху у перил и смотрела.

— И что?

— Да ничего. Просто говорю: она стояла наверху, когда вы целовались.

— Я не целовался, это меня поцеловали. Макс, тебе больше заняться нечем? Иди танцуй.

— Всё, молчу. — Он поднимает руки. — Я просто думал, ты захочешь знать.

Он уходит, а я остаюсь на кухне. Бутылка пива так и стоит закрытая. Вот какого чёрта Вика решила приехать именно сегодня?

* * *

Чуть позже Олеся спускается вместе с Настей. Настя что-то рассказывает ей на ходу, и Олеся смеётся. Но увидев меня, перестаёт.

Ну прекрасно.

Вика тоже её замечает. Она устроилась на подлокотнике дивана, будто вечеринка вообще-то в её честь, и уже смотрит в сторону лестницы.

— Это она? — спрашивает Вика.

— Да.

— Познакомишь?

Мне совсем не хочется устраивать им знакомство. Но Вика уже встала, а Олеся идёт мимо. Поздно делать вид, что мы друг друга не заметили.

— Олесь, познакомься.

Олеся подходит. Улыбается вполне вежливо, только мне почему-то кажется, что сейчас кто-нибудь получит по голове. Скорее всего, я.

— Это Вика. Вика, это Олеся. Моя сестра.

— Сводная, — поправляет Олеся мило.

Она произносит это с такой милой улыбкой, что я невольно настораживаюсь.

— Приятно, — Вика протягивает руку. — Мне говорили, что у Кирилла появилась сестра. Только забыли упомянуть, какая ты красивая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А мне про тебя ничего не рассказывали, — отвечает Олеся, пожимая её руку. — Хотя теперь я понимаю почему.

Вика прищуривается. Улыбка остаётся, но уже какая-то натянутая.

— Ничего, что я останусь? Дом же не только Кирилла.

— Я тут недавно, так что разрешения на гостей не выдаю. Это к нему.

Обе поворачиваются ко мне. Отлично.

— Вика немного побудет и уедет, — говорю я.

— А, ну тогда хорошего вечера, — отзывается Олеся. — Не буду мешать.

Она возвращается к Насте. Я провожаю её взглядом, пока не замечаю, что Вика наблюдает за мной.

— Забавная, — говорит Вика.

— Обычная вредная девчонка.

— Угу, — тянет Вика. — Заметно.

— Что заметно?

— Ничего, Кирюш. Расслабься.

Она пытается взять меня под руку. Я делаю вид, что мне срочно понадобился телефон.

* * *

Остаток вечера Вика держится рядом и без остановки что-то рассказывает. Я стараюсь слушать, но то и дело отвлекаюсь на гостей. Олеся то смеётся с Настей на диване, то болтает с Максом возле кухни. Один раз замечаю, как к ней подходит незнакомый парень и зовёт на террасу.

Я смотрю им вслед. Потом сам себя одёргиваю. Мне-то какое дело? Девчонка пришла на вечеринку, знакомится с людьми. Всё нормально.

Вика продолжает рассказывать про поездку в Сочи. Я пропускаю половину истории, а когда она задаёт вопрос, отвечаю невпопад.

— Ты меня вообще слушаешь? — Она недовольно смотрит на меня.

— Слушаю. Просто шумно.

— Кирилл, ты уже десять раз посмотрел в сторону лестницы.

— Там люди ходят, Вик. Это вечеринка.

— Ага, особенно она.

Я поворачиваюсь к ней.

— Не начинай.

— А я что? Просто сказала.

— Господи, Вик. Она моя сводная сестра.

— Я в курсе, — отзывается она и отворачивается.

Я достаю телефон. Такси можно заказать заранее, пока она не придумала новый повод задержаться.

— Я вызову тебе машину.

— Уже? Ты же разрешил мне побыть!

— Ты побыла. И мы оба поняли, что ничего не изменилось.

— Кирилл…

— Вик, пожалуйста. Без нового круга.

Она сердито ставит бокал на стол, но спорить не решается.

Провожаю Вику до ворот. На улице прохладно, она плотнее запахивает пальто и какое-то время молчит. Впервые за вечер.

— Ты меня никогда не простишь, да? — спрашивает она.

— Нет.

— Даже если я скажу, что мне жаль?

— Мне тоже жаль, что всё так вышло, — говорю я. — Но обратно я не хочу.

Вика смотрит в сторону дороги. Машина уже подъезжает.

— Я правда думала, что ты соскучился.

— Не надо было приезжать без предупреждения.

— Поняла. — Она открывает дверцу такси. — Пока, Кирилл.

— Пока, Вик.

Я жду, пока машина отъедет, и возвращаюсь в дом. Вечеринка продолжается, но настроение у меня уже не то.

* * *

Гости расходятся ближе к трём. Макс уходит одним из последних, успев обнять меня и пообещать, что завтра ничего не вспомнит. Я закрываю дверь, выключаю музыку и оглядываю гостиную. На полу стаканы, на диване чья-то куртка, возле камина липкое пятно. Если отец узнает, он меня убьёт. Хотя сначала, наверное, заставит всё отмыть.

Ладно, с уборкой разберусь утром. Сейчас мне нужен душ и кровать.

В ванной горит свет.

Дверь с моей стороны приоткрыта. Олеся стоит у раковины в длинной футболке, с волосами, собранными кое-как на макушке. Умытая, сонная, с зубной щёткой во рту. Она встречается со мной взглядом в зеркале и спокойно ополаскивает рот.

— Не спится?

— После такой вечеринки? Очень смешно.

Она убирает щётку в стакан и тянется за полотенцем.

— Твоя гостья уехала?

— Уехала.

— Вот и отлично. Мне, конечно, всё равно.

— Конечно.

— Мне всё равно, с кем ты целуешься, Верховцев. Но я не хочу однажды зайти сюда и обнаружить незнакомую девицу в нашей ванной.

— Не обнаружишь. Я её проводил.

— Поздравляю.

— Ты специально не спала, чтобы меня отчитать?

Олеся поворачивается и смотрит на меня как на идиота. Впрочем, это её обычный взгляд.

— Я зубы чистила. Или мне теперь делать это по расписанию?

— Могу повесить график на дверь. Рядом с правилами пользования ванной.

— И не забудь пункт про своих блондинок.

— Крупным шрифтом?

— Огромным. Спокойной ночи, Кирюш.

— И тебе, сестрёнка.

Она проходит мимо меня в свою комнату. Дверь закрывается, а я остаюсь перед зеркалом.

На воротнике рубашки след от Викиной помады. Просто охуенно. Снимаю рубашку и бросаю в корзину.

Почему-то вспоминаю, с каким серьёзным видом Олеся сказала про отдельный пункт про блондинок.

Усмехаюсь. С ней даже в три ночи спокойно зубы не почистишь.

ГЛАВА 6. ОЛЕСЯ

Я просыпаюсь от того, что Настины волосы щекочут мне нос. Она развалилась поперёк кровати, отобрала половину одеяла и даже не потрудилась снять вчерашнее красное платье. Одна туфля валяется у шкафа, вторая — под креслом. Как она умудрилась их раскидать, я не представляю.

— Насть, убери волосы. Я ими сейчас позавтракаю.

— Не трогай меня, — бормочет она в подушку.

Я нахожу телефон. Десять утра, три пропущенных от мамы и сообщение из Милана: «Доченька, скучаем! Вечером в семь созвонимся по видео. Как вы там?»

Отвечаю: «Всё отлично, мам. Тихо, спокойно».

Если бы она видела гостиную вчера ночью, в это «спокойно» не поверила бы ни на минуту.

Ноги ноют после танцев, а в голове почему-то крутится вчерашний разговор с Кириллом. Особенно момент, когда он поправил мне бретельку. Подумаешь, бретелька. Ничего особенного.

Вот только я почему-то вспоминаю его пальцы.

Настя переворачивается на спину и открывает один глаз.

— Ты уже встала? Сколько времени?

— Десять. У нас с тобой сегодня семинар в два.

— Отстань, — стонет Настя, натягивая одеяло на голову. Потом выглядывает. — Хотя нет. Рассказывай, куда ты вчера пропала.

— Что рассказывать?

— Я тебя потеряла, потом видела с Максом, потом ты куда-то ушла. И вернулась с таким лицом, будто случилось что-то интересное.

— За телефоном ходила. Встретила Кирилла в коридоре.

— И?

— И он поправил мне бретельку. Всё.

Настя приподнимается на локтях.

— Кирилл? Бретельку? — Она смотрит на меня с подозрением. — И что?

— Ничего. Поправил и всё.

— Ну, бывает. — Она щурится. — А чего ты тогда так смущаешься?

— Я не смущаюсь.

— Конечно.

— Насть.

— Всё, молчу.

Я швыряю в неё подушку. Она уворачивается и хохочет.

— Ладно, лучше скажи: кто эта блондинка, которая вчера Кирилла поцеловала?

— Понятия не имею.

— Серьёзно? Она же прямо набросилась на него.

— Не знаю. Кирилл сказал, что долго объяснять.

— Может, бывшая, — предполагает Настя. — Судя по его лицу, не самая любимая.

— Вот у него и спроси.

— Да я просто любопытствую.

— А я просто хочу в душ. И желательно без допроса.

— Иди уже, а то мы на семинар опоздаем.

— Спасибо, мам.

— Всегда пожалуйста.

Я забираю полотенце и ухожу под её смех.

* * *

В ванной никого. Дверь со стороны Кирилла закрыта, и я решаю, что после вчерашней вечеринки он наверняка ещё спит. Включаю душ.

Под горячей водой постепенно отпускает усталость. Мою голову и стараюсь не думать о том, как Кирилл смотрел на меня на лестнице.

И, разумеется, думаю именно об этом. О его дурацком «платье убойное», о том, как он наклонился ближе, чтобы его не услышали остальные. А потом о бретельке.

Господи, Мирошина. Тебе двадцать лет, а ты разволновалась из-за двух пальцев на плече.

Я выключаю воду и выбираюсь из душа.

Заворачиваюсь в большое полотенце, поправляю мокрые волосы перед зеркалом. Нужно вернуться в комнату, пока Настя не решила, что я утонула.

Дверь за спиной открывается без стука.

— Олесь, ты скоро? Мне в душ надо…

Кирилл замолкает на пороге.

На нём только серые спортивные шорты, через плечо перекинуто полотенце. Волосы растрёпаны, кожа блестит после пробежки. Я слишком поздно вспоминаю, что вообще-то стою перед ним в одном полотенце.

— Ты стучать разучился? — возмущаюсь я.

— А ты запираться?

— Я первая сюда зашла!

— Поздравляю. Медаль выдать?

— Кирилл!

— Ладно, не ори. Я с пробежки, хотел в душ.

— А я уже закончила. Мог бы подождать за дверью.

— Мог бы, — соглашается он, но почему-то продолжает стоять.

— Тогда выйди, я оденусь.

— Олесь, у тебя комната в двух шагах. Или мне отвернуться?

— Лучше вообще исчезни.

Он усмехается и отступает, пропуская меня.

— Ладно, иди уже. Только полотенце не потеряй.

— За своим следи, Верховцев.

Я прохожу мимо него, придерживая край полотенца, и только оказавшись в комнате, понимаю, что всё это время краснела.

Вот же засранец.

— Чего ты такая? — Настя сидит на кровати и натягивает второй носок.

— Кирилл в ванную зашёл.

— Пока ты мылась?

— Когда уже вышла.

Настя поднимает брови.

— И?

— И ничего. Только стучать он, видимо, не умеет.

— Ну, ты тоже дверь запирай, — резонно замечает она. — А то будете так постоянно друг друга пугать.

— Спасибо за поддержку, — бурчу я и начинаю одеваться.

* * *

На кухне нас с Настей встречает запах кофе. Кирилл сидит за столом в чёрной футболке, листает телефон и пьёт из огромной кружки. Волосы он уже причесал, и ничто не напоминает о том, что полчаса назад он стоял передо мной в одних шортах. Кроме того, как он смотрит на меня поверх кружки.

— Доброе утро, — говорит он. — Настя, привет. Хорошо спалось?

— Отлично, — Настя тянется к чайнику, косится на меня и еле сдерживает улыбку. — Спасибо, что не выгнал.

— Гостей не выгоняю. Особенно тех, кто приносит с собой приличное вино.

— А меня, значит, можно? — спрашиваю я.

— Ты тут прописалась, с тобой сложнее.

Настя прыскает в чай, а я делаю вид, что ничего смешного не услышала.

В дверь звонят. Кирилл идёт открывать и возвращается с Максом. Тот держит пакет из пекарни и выглядит так, будто после вчерашнего ему самому нужна помощь.

— Я принёс булки, — объявляет он. — Все живы?

— Ты вчера ушёл в три ночи, — напоминает Кирилл.

— И вот я снова здесь. С булочками, между прочим. Девчонки, привет. Олеся, ты вчера рано исчезла. Я даже обиделся. Но передумал, ты даже утром прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Я рада.

— Слышал, Кирюх? — Макс поворачивается к нему. — Мне тут рады.

— Булочкам рады. Не путай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы пьём кофе, едим тёплые булочки и вспоминаем вчерашний вечер. Настя рассказывает, как кто-то пытался танцевать на камине, Макс клянётся, что нашёл чужую куртку в холодильнике, а Кирилл только качает головой. На кухне уютно и шумно. Даже странно.

— Так, — Кирилл отодвигает кружку. — Через пару часов приедут убираться. Но бутылки и мусор лучше собрать самим, пока тут кто-нибудь не поскользнулся.

— Это твой дом, — замечаю я. — И твоя гостиная.

— Наш, сестрёнка. Поэтому уборка, дело тоже наше. — Он протягивает мне рулон. — Поможешь?

— А если я скажу нет?

— Тогда Макс съест все булочки.

— Шантаж едой? Серьёзно? — Я забираю мешки.

— Рабочий метод.

— А сам что делать будешь?

— Пылесосить. Не переживай, бездельничать не собираюсь.

— Вот и отлично.

— Договорились, — кивает он, будто это я только что предложила ему уборку.

Настя смеётся, а я иду собирать бутылки, пока Кирилл не придумал мне ещё какое-нибудь поручение.

* * *

В гостиной полно последствий вчерашней вечеринки. Кирилл приносит перчатки, Макс включает музыку потише, и мы принимаемся за дело.

Пока мы с Настей собираем бутылки, Макс командует из-за спинки дивана, а Кирилл возится с пылесосом. По его лицу видно, что организовать вечеринку ему нравилось куда больше, чем убирать после неё.

— Ты пропустил пятно.

— Не пропустил.

— Оно у тебя прямо под ногой.

— Это тень.

— Это пятно.

— Макс, ещё слово — и пылесосить будешь ты.

Я смеюсь и тянусь за последним бокалом на каминной полке. Высоко, зараза. Приходится подняться на цыпочки, но до стеклянной ножки всё равно не хватает пары сантиметров.

— Давай помогу, — раздаётся за спиной голос Кирилла.

— Сама достану.

— Я вижу.

— Ещё чуть-чуть.

— Олесь, ты сейчас вместе с этим бокалом полку снесёшь.

— Не снесу.

Он подходит, осторожно придерживает меня за талию, чтобы я отошла, и без труда снимает бокал. Прикосновение короткое, но я всё равно сбиваюсь с мысли. Наверное, потому что не ожидала, что он окажется так близко.

— Держи, — говорит Кирилл, протягивая бокал.

— Спасибо. Мог бы просто попросить отойти.

— Я просил. Ты спорила.

— Не спорила.

— Вот сейчас тоже не споришь?

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Макс, который всё это время собирал бутылки неподалёку, фыркает.

— Чего? — оборачивается Кирилл.

— Ничего. Просто вы оба одинаково упрямые.

— Макс, иди уже на кухню.

— Ухожу. Только не подеритесь без меня.

* * *

На семинар мы с Настей успеваем впритык. Домой я возвращаюсь к вечеру, уставшая и голодная. Зато в гостиной уже чисто, будто вчера ничего и не было. Кирилл сидит на диване с ноутбуком.

— Ты вовремя. Через десять минут звонок.

— Я знаю.

— Садись.

— Сажусь.

— Отлично. Хотя бы сейчас не споришь.

Он откладывает ноутбук, а на экране его телефона всплывает сообщение:

«Ты не можешь вечно меня блокировать»

. Я замечаю его, прежде чем Кирилл успевает перевернуть телефон.

Он кладёт его экраном вниз.

Интересно, это Вика?

Я устраиваюсь на другом краю дивана.

Когда начинается видеозвонок, Кирилл придвигается ближе, чтобы мы оба поместились в кадр, и закидывает руку на спинку дивана позади меня.

— Улыбнись, — шепчет он. — А то твоя мама решит, что я тебя в заложниках держу.

— Ещё слово — и в заложниках будешь ты, — шепчу в ответ, но всё-таки улыбаюсь.

— Алло! — Мамино лицо заполняет экран. За ней виден балкон и кусочек вечернего Милана. — Мои дорогие! Ну как вы там? Я так скучаю!

— Мам, привет! — Я заставляю себя улыбнуться. — Мы отлично. Правда.

— Марина, добрый вечер! — Кирилл улыбается так приветливо, что я едва не фыркаю. — У нас всё хорошо. Скучать пока некогда.

Он врёт так легко, так искренне, что я почти завидую.

— А вы не ругаетесь? — мама прищуривается. — Олесь, он тебя не обижает?

— Нет. Мы нормально ладим.

— Даже лучше, чем ожидали, — добавляет Кирилл и бросает на меня быстрый взгляд. — Олеся меня даже завтраком кормила.

— Правда? Какая молодец! А что готовила?

— Яичницу, — невозмутимо уточняет он. — Почти ресторан.

— Кирилл! — Я незаметно толкаю его локтем.

— Что? Я тебя хвалю. — Кирилл улыбается еще шире, а я пытаюсь не рассмеяться прямо в камеру.

— Вы там точно не ругаетесь? — подозрительно спрашивает мама.

— Мам, всё нормально. Он просто шутит.

— Смотри мне, Кирилл, — смеётся мама.

— Я сама за ним присмотрю.

— Вот и договорились, — подхватывает он. — А папа где?

— Здесь! — На экране появляется Андрей. Он выглядит расслабленным, в рубашке с расстёгнутым воротом. — Привет, дети. Как дела дома? Всё в порядке?

— Всё спокойно, пап, — говорит Кирилл. — Тихо, как ты любишь.

Андрей смотрит на Кирилла с привычной строгостью. Я вспоминаю вчерашнюю вечеринку и невольно выпрямляюсь.

— Рад слышать. Олеся, у тебя всё нормально? Если нужна помощь, обращайся.

— Нет, спасибо. Всё правда хорошо.

— Прекрасно. Тогда не будем вас задерживать.

Мы ещё немного болтаем, обсуждаем Милан и мамину прогулку по магазинам. Когда звонок заканчивается, я откидываюсь на диван и наконец перестаю улыбаться.

— Ты специально?

— Что опять?

— «Олеся меня кормила». Можно подумать, я тебе тут три блюда готовила.

— А разве нет? Яйца, хлеб и чай. Почти комплексный обед.

— Бляяя!

— Что? Твоей маме это понравилось.

Я качаю головой, но улыбку сдержать не получается.

— Кстати, — он встаёт с дивана, — ты нормально справилась. Даже ни разу не выдала, что вчера тут был филиал ночного клуба.

— А ты мог бы хотя бы раз не подначивать меня при маме.

— Мог бы. Но зачем лишать её радости?

Он подхватывает ноутбук и уходит к лестнице. Я остаюсь на диване, вспоминая, как легко мы только что изображали дружную семью. Пугает даже не то, что мама поверила. А то, что под конец я почти перестала притворяться.

ГЛАВА 7. КИРИЛЛ

Просыпаюсь в семь, как обычно, хотя вчера после звонка с родителями ещё долго не мог уснуть. Организм у меня упрямый и мнения хозяина не спрашивает.

Заканчиваю десятикилометровую пробежку вдоль набережной. Обычно после этого голова становится яснее, но сегодня даже это не помогает. Вика достала сообщениями, а все мои мысли то и дело возвращаются к одной вредной девчонке. Возвращаюсь домой голодный, мокрый от пота и злой.

На кухне опять играет радио.

Олеся стоит у плиты спиной ко мне. На ней одна из её огромных домашних футболок, едва прикрывающая бёдра, волосы собраны в хвост. Она пританцовывает в такт музыке. На сковороде жарятся бутерброды с сыром, а рядом на столе уже стоят две кружки и нарезанные помидоры.

Доброе, блядь, утро.

— Ты же понимаешь, что ужасно поешь? — говорю я.

Олеся вздрагивает так, что едва не роняет лопатку.

— Кирилл! Ты меня до инфаркта доведёшь!

— Я вообще-то зашёл за водой, но вновь наткнулся на твой концерт.

— Наслаждайся.

— Не могу. Ты отвратительно это делаешь.

— Ты не шаришь, это просто авторская аранжировка. — Она оборачивается, и ворот футболки съезжает с её плеча. — Доброе утро, кстати.

— Доброе.

Достаю воду из холодильника. И, конечно, блядь, смотрю на неё. На её голое плечо, на котором я позавчера поправлял бретельку. Память, сука, услужливая.

— Ты что, бегал? — спрашивает Олеся.

— Угадала, я делаю это каждое утро.

— Какой ты молодец, однако.

— Да я такой.

Она закатывает глаза, переворачивает бутерброды и кивает на стол.

— Садись. Я на двоих сделала. Не потому что ты мне нравишься, а потому что не рассчитала порцию.

— Благодарю за заботу.

— Не за что. Кофе налей сам.

— Я думал, ты баристу изображаешь.

— Я барист по вечерам. Утром я просто человек.

Она всё же наливает кофе из кофемашины в обе кружки и ставит одну передо мной. Я делаю глоток и не могу не признать: вкусно.

— Неплохо, — говорю я.

— Неплохо? — Олеся возмущённо поворачивается. — Это лучший кофе в этом доме.

— Ты хотела сказать, единственный кофе в этом доме.

— Всё равно лучший.

Она тянется за тарелкой на верхней полке, привстаёт на носочки, и футболка задирается. Под футболкой у неё короткие чёрные шорты, обтягивающие прекрасную задницу и открывающие вид на её длинные стройные ноги. Мне нужно перестать смотреть. Я нервно делаю большой глоток воды и закашливаюсь.

— Что случилось? — Олеся оборачивается, пока я кашляю.

— Ничего, просто подавился.

— Чем? Воздухом?

— Водой, Мирошина. Представляешь, такое бывает.

— Тебе помочь?

— Не надо. Я ещё жить планирую.

Она смотрит подозрительно, но возвращается к плите. Я упираюсь взглядом в окно. Там деревья, двор, нормальный безопасный пейзаж. Только меня, конечно, сейчас интересует совсем другое.

Это всего лишь Олеся. Просто девчонка в футболке. И почему от этой простой мысли легче не становится?

— Тарелку подай, — просит она.

Я подаю. Она снимает бутерброды со сковороды, хватается за горячую ручку голой рукой и шипит.

— Блин!

— Покажи.

— Всё нормально, это просто…

Ставлю тарелку, беру её за запястье и веду к раковине. Пускаю прохладную воду на обожжённые пальцы.

— Давай сюда. Не геройствуй.

Она стоит рядом, прижавшись плечом к моему. Руку я держу осторожно, но отпускать почему-то не спешу. Чувствую, как она поворачивает голову ко мне, и заставляю себя смотреть на покрасневшие пальцы.

— Сильно обожглась?

— Нет. Совсем нет.

— Покраснело.

— Пройдёт.

— Надо подержать ещё.

— Держу.

Она смотрит на наши руки, потом на меня. Так близко, что я вижу россыпь веснушек у носа и вдруг думаю: а веснушки-то у неё довольно милые.

По радио включают какую-то дурацкую песню. Олеся первая нарушает молчание.

— Всё, я буду жить, не переживай. Моя мама тебя не убьёт.

Она смеётся, и напряжение немного отпускает.

— Спасибо, — говорит она, отдёргивая руку и глядя куда-то в сторону. — Хватит. Правда.

— Не за что.

— Я сегодня на смене до десяти вечера. Так что на ужин меня не жди.

— Я и не рассчитывал.

— Вот и отлично.

Она вытирает руку, забирает свою кружку, тарелку с бутербродами и уходит, оставив мне половину. Я провожаю её взглядом. Потом мысленно посылаю себя нахер.

Открываю холодильник и достаю ещё воды. Кажется, пробежка сегодня была бесполезной.

* * *

К двенадцати Макс уже ждёт меня в тренажёрном зале. Он валяется на скамье с телефоном и, судя по лицу, вообще не собирается тренироваться.

— Привет, атлет, — говорит он. — Я пришёл морально тебя поддержать.

— Ты лежишь.

— Лежу, но я же здесь. Это и есть моральная поддержка.

Я начинаю разминку. Макс ещё немного листает телефон, но долго молчать он физически не способен.

— Слушай, а мне писала Вика.

— Заблокируй её.

— Блокировал. Она писала с другого номера.

— Тогда заблокируй и этот.

— Она спрашивает, где ты бываешь по вечерам. — Макс поднимает на меня глаза. — Кирюх, ты же знаешь, она не отстанет.

— Отстанет.

— Она же может снова заявиться к тебе, — продолжает Макс.

— Не открою.

— А Олеся?

Ставлю штангу на стойки.

— Что Олеся?

— Ну, она откроет. Вика зайдёт, и обязательно наговорит что-нибудь. Ты же знаешь, это она умеет.

— Олеся не дура. Она и сама Вику на место поставит.

Он откладывает телефон и садится.

— Кирилл. Только честно.

— Что?

— Ты на вечеринке с Олеси глаз не спускал.

— Я смотрел на гостей.

— Нет, ты смотрел на Олесю.

— Макс.

— Да ладно, Кирюх, я не слепой. Она симпатичная. Мне, кстати, она тоже понравилась.

— Что значит «тоже»?

— Ну тебе понравилась, и мне тоже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне не понравилась.

— Ага.

Я возвращаюсь к штанге. Макс мог бы заткнуться хотя бы на время подхода, но он не затыкается.

— Утром уже виделись с ней?

— Тебе какое дело?

— О, значит, виделись. — Макс довольно скалится.

Я швыряю в него полотенце. Он перехватывает его и накидывает себе на плечи.

— Серьёзно, Кирюх. Она весёлая, с характером. Я думаю позвать её в кино.

— Типа на свидание?

Макс поднимает брови. Я и сам не понимаю, почему спросил.

— Ну не на экскурсию же.

— Вы знакомы два дня.

— И что? Мне ждать год?

— Просто не морочь ей голову.

— А ты у нас теперь за её личную жизнь отвечаешь?

— Нет.

— Вот и не выебывайся тогда.

Макс смеётся. А меня почему-то раздражает, что ему весело.

— Да расслабься. Я сначала у неё спрошу, — говорит он. — Она сама решит.

— Вот именно.

— Но лицо у тебя сейчас, конечно, бесценное.

— Макс, блядь, займись уже тренировкой.

— Я занят другим. Наблюдаю беспрецедентный случай.

— Ещё слово — и будешь наблюдать из травмпункта.

— О, злишься. Ты что ревнуешь?

— Иди нахер.

— Всё-всё, понял. — Он поднимает руки, продолжая ржать. — Кстати, спорим, что сегодня вечером ты заявишься к ней в кофейню? Она там до десяти, сама мне вчера сказала.

— Зачем?

— Приедешь, посидишь, сделаешь вид, что за кофе.

— Мне там делать нечего.

— Скажешь, что дело в кофе.

— У нас дома есть кофемашина.

— Ага. Конечно. — Он подмигивает. — Спорим на ужин?

— На что угодно.

— Договорились. — Макс забирает сумку и идёт к выходу. — Приятной тренировки, брат. Не забудь подышать после.

Макс уходит с таким довольным лицом, будто он уже выиграл этот дебильный спор.

Телефон вибрирует, пока я стою в душе после зала. Выхожу, вытираюсь, смотрю: незнакомый номер.

«Кирюш, пожалуйста. Я понимаю, что виновата. Ничего не прошу, просто поговорить. Я буду рада любому ответу»

Когда-то я бы, может, и ответил. Сейчас от одного её «Кирюш» хочется выключить телефон.

Блокирую номер. Удаляю сообщение. Выключаю звук и закидываю телефон в сумку.

Дома никого. На кухне на тарелке лежит остывший бутерброд, который она оставила мне. Съедаю его, мою сковороду заодно со своей кружкой, а потом ещё минуту смотрю на чистую раковину. Отличное занятие, Верховцев.

Всё, хватит.

Сажусь за ноутбук, открываю письма от отца. Усиленно делаю вид, что чем-то занят, но постоянно кошусь на часы.

К половине девятого я встаю.

Мне просто захотелось нормального кофе. Бывает.

Дома кофемашина, конечно, есть, но кофе из кофейни это совсем другое. Особенно если его там варит одна особа.

Про спор с Максом стараюсь вообще не вспоминать.

Беру ключи и усмехаюсь своему отражению. Ну да, конечно, за кофе.

Кого я пытаюсь наебать?

Кофейня оказывается рядом с университетом, в старом доме с высокими окнами. Я паркуюсь у входа и несколько секунд сижу, глядя через стекло.

Олеся за стойкой.

Чёрный фартук, завязанный на талии, белая рубашка с закатанными рукавами, волосы убраны в высокий хвост. Она смеётся над чем-то, что говорит парень у кассы. Светловолосый, в расстёгнутой куртке, он облокотился на стойку так, будто не в первый раз здесь, и наклонился к ней ближе, чем нужно для простого заказа.

Ну разумеется. Кто бы сомневался. Конечно, это Макс.

Он что-то говорит Олесе. Она смеётся, шлёпает его по руке, а он ловит её пальцы. Я сижу в машине и смотрю на это, хотя мог бы просто выйти.

Он собирался пригласить её на свидание. Похоже, этим и занят.

Почему меня так бесит, что она смеётся именно с ним?

Выхожу из машины и иду к двери. Я злюсь. И, блядь, больше всего — на себя. Ещё пару дней назад мне было плевать, с кем она разговаривает. А сегодня уже нет.

Дверь открывается со звоном колокольчика.

Олеся поднимает голову. Макс оборачивается и расплывается в улыбке.

Сука. Ужин я проспорил.

ГЛАВА 8. ОЛЕСЯ

Сижу на кровати в своей комнате и разглядываю пальцы. Ни ожога, ни следа. Тогда какого чёрта я всё утро о нём думаю?

Утром на кухне Кирилл подставил мои пальцы под воду и стоял рядом так близко, что я почти сразу забыла о боли. Потом ещё ворчал, как будто я специально обожглась назло ему. А я вместо того, чтобы огрызнуться, разглядывала его руки.

И теперь тоже вспоминаю именно их.

Прекрасно, Мирошина.

Телефон вибрирует.

Настя:

«Ну что, как там твой сводный? Ещё не поссорились?»

Я печатаю:

«Пока спокойно. Сегодня он держал мою руку под краном, когда я обожглась».

«И?»

«И всё».

«Это не «всё», это ПРЕЛЮДИЯ))»

«Настя!»

«Молчу-молчу».

Откладываю телефон. Пора собираться на смену, ехать до кофейни на метро минут сорок.

* * *

Максу я сначала искренне рада. В кофейне скучно, посетителей почти нет, а он появляется с такой радостной улыбкой, что я невольно думаю: ну хоть какое-то развлечение.

— Олеся! — Он облокачивается на стойку так, будто купил её вместе со зданием. — Спасай. Умираю без кофе.

— Ты умираешь без кофе, а я без чаевых. Давай заказывай.

— Тогда капучино. И твой номер телефона.

— Номер у тебя есть. Ты в нашей общей группе.

— В группе есть. А личного нет. Непорядок.

Закатываю глаза, но всё-таки улыбаюсь. С Максом легко: он флиртует со всем, что движется. Кажется, даже с кофемашиной.

Пока я взбиваю молоко, он не уходит.

— Слушай, Олесь, а тебе этот фартук идёт.

— Неужели?

— Да, я даже не думал, что рабочая форма может быть такой сексуальной.

— Ты ужасен.

— Зато честен. — Он берёт стакан, но не отходит. — Кстати, есть предложение. Завтра у меня вечер свободный. Кино, попкорн. В общем я приглашаю тебя на свидание, Олесь.

Чёрт, я едва не роняю металлический кувшин с молоком.

— Ого. А ты умеешь приглашать девушек без дурацких подкатов?

— Как видишь, стараюсь.

— Пока не очень получается.

— Тогда дашь мне шанс исправиться?

— Я подумаю.

Я легко бью его по руке, а он ловит мои пальцы.

— Вот и договорились.

Я смотрю на наши руки. Макс красивый, смешной, с ним приятно болтать. Только его касание почему-то ничего не вызывает внутри меня. А ведь ещё утром от одного прикосновения Кирилла я, блин, чуть не забыла, как дышать.

Колокольчик звенит.

Кирилл стоит у двери в тёмной толстовке, с ключами в руке. Смотрит на меня, потом на Макса и на его руку. Я почему-то перестаю улыбаться.

Высвобождаю пальцы и поправляю хвост.

Какого хрена мне неловко?

— Привет, — говорю я. — Ты потерялся?

— Дома кофе закончился, — отвечает Кирилл. — Решил проверить, как у вас с этим.

— У нас не закончился. Садись, сделаю.

Он подходит к стойке, а Макс сдвигается ровно настолько, чтобы дать ему место. Судя по их лицам, что-то намечается.

— Тебя папа сюда отправил? — спрашивает Макс сладким голосом. — Следить, чтобы сестрёнку никто не обидел?

— Заткнись, Макс. Ты тут зачем?

— За кофе.

— Кофе уже у тебя в руке. Иди домой.

— А ты чего такой нервный? — Макс усмехается. — Я вообще-то с Олесей разговариваю.

— Господа, — вмешиваюсь я, — вы можете выяснять это не здесь? Я вообще-то тут работаю.

Оба замолкают. Я поворачиваюсь к кофемашине, чтобы не видеть этих двоих.

— Что тебе? — спрашиваю я Кирилла через плечо.

— Американо.

— Серьёзно? Без молока и без сиропа? Скука.

— Сегодня в самый раз.

Ставлю чашку на стойку с громким стуком. Детский сад, честное слово.

— Двести пятьдесят рублей.

Кирилл кладёт деньги на стойку, а рядом — купюру на чай. Я смотрю на неё и поднимаю брови.

— Ты с ума сошёл? Тут на двадцать американо!

— Чаевые. Не запрещено же?

— Мне не нужны твои подачки.

— Это не подачка, Мирошина. Ты работаешь, я оставляю чаевые. Не усложняй.

Беру деньги, чтобы не устраивать спектакль при Максе. Но мы ещё поговорим.

До закрытия остаётся примерно полчаса, Макс уходит, напоследок напомнив про кино. Кирилл устраивается у окна с американо и телефоном. Стоит мне поднять голову, как он тут же утыкается в телефон. Очень убедительно.

Когда я закрываю кассу, он уже ждёт у выхода.

— Подвезу.

— Я на метро нормально доеду.

— Уже поздно. Садись, подвезу. Без лекций, обещаю.

— Всего десять вечера, Верховцев.

— Вот именно. Пошли.

Он открывает пассажирскую дверь. Я могла бы отказаться. Но после целой смены ноги гудят, а перспектива ехать домой с ним, а не в метро, почему-то нравится мне всё больше.

В машине пахнет его одеколоном. Кирилл заводит мотор, но не трогается.

— Макс пригласил тебя на свидание?

— Ты подслушивал?

— У него было слишком довольное лицо. Так что?

— Пригласил. И что?

— И что ты ответила?

— Сказала, что подумаю. — Пристёгиваюсь. — Имею право, между прочим. Мы договорились: каждый делает что хочет.

Кирилл шумно выдыхает и трогается с места. Я замечаю, как крепко он держит руль. И мне, к собственному стыду, нравится, что его это задело.

— Он мой лучший друг.

— Я в курсе.

— Он бабник.

— А ты, значит, не такой?

— При чём тут я?

— При том, что ты свою личную жизнь устраиваешь как хочешь. А мою обсуждаешь.

— С Викой у меня всё закончено.

— Я не спрашивала про Вику. — Хотя, конечно, хотела спросить. Очень хотела.

— Тогда чего ты завелась?

— Это я завелась? — Я поворачиваюсь к нему. — Ты приехал в мою кофейню, Кирилл.

Он открывает рот, потом закрывает.

Остаток дороги едем молча. На светофоре украдкой рассматриваю его профиль. Красивый, зараза. Особенно когда злится и делает вид, что ему всё равно. И кто меня просил это замечать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В прихожей Кирилл бросает ключи на тумбу. Я сбрасываю рюкзак на пол, снимаю кроссовки и понимаю, что молчать больше не могу.

— Ты весь вечер ведёшь себя странно.

— А ты весь вечер меня допрашиваешь.

— Я? Это ты приехал, сначала докопался до Макса, а теперь спрашиваешь меня про свидание.

— Он мой друг.

— И что? Я не собираюсь просить у тебя разрешения на свидания, даже с твоим другом.

— Я не говорил, что ты должна.

— Тогда что тебя задело?

Он молчит. И я, вместо того чтобы уйти к себе, зачем-то делаю шаг ближе.

— Кирилл?

— Олесь, не начинай.

— Нет уж. Ты весь вечер на меня смотришь так, будто хочешь что-то сказать. Так скажи.

Он подходит ближе. Я поднимаю голову. И только сейчас понимаю, что между нами почти не осталось расстояния.

— Ты моя сводная сестра, — произносит он.

— Только перед родителями и гостями. Ты сам так решил. — Я упираюсь ладонью ему в грудь. — Если тебя бесит, что Макс меня пригласил, так и скажи.

Его взгляд опускается к моим губам. И я вдруг забываю, что я вообще хотела сказать.

— Бесит, — говорит он. — Довольна?

Он наклоняется и касается пальцем моей щеки. Его губы останавливаются совсем близко от моих. Я могла бы отойти. Могла бы, но вместо этого тяну его за толстовку к себе и целую.

Он отвечает мгновенно. Одной рукой обнимает меня за талию, второй зарывается в мои волосы. Я оказываюсь спиной у стены, обхватываю его за плечи и отвечаю так жадно, будто только этого и ждала весь вечер.

Вот же придурок. Почему он так хорошо целуется?

На секунду Кирилл отстраняется. Смотрит на меня так, будто собирается что-то сказать, но вместо этого снова накрывает мои губы своими. Уже совсем иначе — нетерпеливо, почти сердито. Я улыбаюсь, и он тихо ругается, крепче прижимая меня к себе.

Ещё минуту назад я собиралась выяснять отношения, а теперь сама не хочу, чтобы он останавливался. И самое ужасное — мне даже не приходит в голову пожалеть об этом.

— Олесь, — выдыхает он, когда мы на секунду отрываемся друг от друга.

— Что?

— Ты сейчас меня с ума сведёшь.

— Поздно, Верховцев.

Я снова тянусь к нему. Он усмехается, оставляет короткий поцелуй у уголка моего рта, а затем спускается к шее.

Я запрокидываю голову и чувствую, как его пальцы крепче сжимаются на моей талии. Под ладонями напрягаются его плечи. Когда он поднимает голову, я сама тянусь к нему, не давая даже секунды передышки.

— Ты всегда такая нетерпеливая? — усмехается он.

— Только когда меня раздражают.

— Значит, мне повезло.

— Не обольщайся.

Кирилл тихо смеётся, но я не даю ему продолжить — сама опять притягиваю к себе. Он обнимает меня крепче, и у меня окончательно вылетают из головы Макс, кино и наша дурацкая ссора.

— Ты понимаешь, что мы делаем? — тихо спрашивает он.

— Нет. И не мешай мне.

Он усмехается, но на этот раз не спешит приближаться. Его ладонь медленно скользит по моей спине и останавливается на талии. Я чувствую, как быстро бьётся его сердце под моей рукой, и почему-то именно это окончательно выбивает меня из колеи.

— Кирилл…

— М? — Он чуть склоняет голову, заглядывая мне в глаза.

— Это же вообще не по договору.

— Знаю. — Он усмехается, но руку с моей талии не убирает.

— И что теперь?

— А ты хочешь, чтобы я извинился?

— Только попробуй.

Он улыбается, и я вдруг понимаю: оправдываться никто из нас не собирается. Вот это уже на самом деле проблема.

Я всё ещё держу его за толстовку. Он стоит так близко, что стоит мне чуть податься вперёд — и мы опять поцелуемся. Но никто из нас не торопится расходиться.

Где-то наверху щёлкает труба. Я вздрагиваю и наконец отпускаю его.

Поправляю рубашку и поднимаю с пола рюкзак. Кирилл молчит. Зато по его наглой ухмылке всё прекрасно понятно.

— Спокойной ночи, Верховцев.

— Спокойной, Мирошина. — В его голосе отчётливо слышна улыбка.

Поднимаюсь по лестнице, стараясь не оглядываться. В комнате прислоняюсь к двери и закрываю глаза. Господи. Я только что целовалась с Кириллом Верховцевым.

И хуже всего то, что хочу ещё.

В ванной включаю холодную воду и умываюсь. Из зеркала на меня смотрит растрёпанная девушка с припухшими губами и до неприличия довольной физиономией.

— Пиздец, Мирошина, — шепчу отражению.

Оно, судя по всему, со мной солидарно.

Со стороны Кирилла слышатся шаги. Он останавливается у двери. Я замираю и почему-то жду стука.

Но он не стучит. Через некоторое время шаги удаляются.

Ложусь в кровать и утыкаюсь лицом в подушку.

Шестой пункт договора, кажется, только что пошёл нахер.

ГЛАВА 9. КИРИЛЛ

Сна ни в одном глазу. Лежу и смотрю в потолок. Отлично, Верховцев. Всего неделя совместной жизни — и ты уже целуешь сводную сестру.

Причин не делать этого было полно: родители, договор, наш грёбаный шестой пункт. Но когда она потянула меня к себе, я перестал думать вообще.

До сих пор помню её губы, руки у себя на плечах. Самое поганое — мне хочется повторить.

Прямо сейчас.

Мы разошлись по комнатам, как будто ничего не было. Очень удобно. Только кого мы пытаемся обмануть?

Макс меня бесил, это правда. Но целовал-то я Олесю. И совсем не из-за Макса.

Сажусь на кровати и трогаю нижнюю губу. Вспоминаю её улыбку. Ещё и довольная была.

Я уже подходил к её двери, хотел постучать. Передумал. Потом ещё раз передумал и всё равно не постучал. Сейчас почти час ночи, и я устал спорить с собой. Мне нужна вода. Или что-нибудь покрепче. Выбираю воду.

На кухне горит подсветка над плитой. Олеся стоит перед открытым холодильником, босая, сонная, с растрёпанными волосами.

Услышав шаги, она оборачивается.

— Ты тоже не спишь?

— Как видишь.

— А я думала, одна тут по ночам брожу.

— Ищешь приключений, Мирошина?

— Еду, Верховцев. Приключений на сегодня хватило.

Она произносит это с таким невинным видом, что я невольно усмехаюсь.

— И как успехи?

— Сыр, яйца и огурцы. Шикарный выбор.

— Пиццу хочешь?

— В час ночи?

— Могу предложить огурец.

— Нет уж. Пепперони. И за твой счёт.

— Разумеется.

— Вот теперь ты мне нравишься, Верховцев.

Усмехаюсь и достаю телефон. Хорошо, что для этого достаточно заказать пиццу. С остальным, подозреваю, будет сложнее.

Когда привозят пиццу, устраиваемся в гостиной. Я забираю пульт, нахожу какую-то старую комедию и включаю.

— Серьёзно? — Олеся смотрит на экран. — Этому фильму лет сто.

— Ты ещё не видела, а уже недовольна.

— Я просто пытаюсь понять, за что мне такое наказание.

— За характер.

Она фыркает, подтягивает ноги на диван и укрывается пледом. Я сажусь рядом.

— Поделишься? — киваю на плед.

— А ты заслужил?

— Пицца за мой счёт.

— Ладно, убедил.

Она накидывает край пледа мне на колени. Я устраиваюсь удобнее, закидываю руку на спинку дивана позади неё.

Первые минут двадцать действительно смотрим фильм. Олеся смеётся над какой-то дурацкой сценой, и я невольно улыбаюсь.

— Что? — замечает она.

— Ничего.

— Верховцев, ты опять на меня смотришь.

— А ты смотри фильм.

Она закатывает глаза и возвращается к фильму. Я опускаю руку со спинки дивана ей на плечи.

Олеся поворачивает голову.

— Удобно устроился?

— Не жалуюсь.

— А меня спросить?

— Мешаю?

Она смотрит на мою руку, потом на меня.

— Пока нет.

— Вот и отлично.

Притягиваю её чуть ближе. Олеся не сопротивляется, устраивается у меня под боком и забирает себе большую часть пледа.

— Эй, Олеся. Мне вообще-то тоже холодно.

— Ты сам меня сюда посадил.

— И уже начинаю жалеть.

— Поздно, Верховцев.

Через какое-то время она тянется за очередным куском пиццы, а я вспоминаю про обещание.

— Кстати, платёж за твою учёбу ушёл.

Олеся замирает с коробкой в руках.

— Уже?

— За год. Перевёл университету утром, как договаривались.

— Правда?

— Подтверждение должно прийти. Если нет — скину платёжку.

Она ставит коробку на столик.

— Я думала, ты будешь тянуть до последнего.

— Мирошина, ты с меня договор с подписью стрясла. Я жить хочу.

Она улыбается, но потом вдруг становится серьёзной.

— Спасибо.

— Это условие договора.

— Я знаю. Всё равно.

Она опускает глаза. И я понимаю, что для неё это не просто удачная сделка. Она действительно боялась, что я её кину.

— Эй. — Легонько толкаю её плечом. — Я, конечно, придурок, но слово держу.

— Насчёт придурка согласна.

— Вот и поговорили.

Она смеётся и снова берёт пиццу.

Некоторое время смотрим фильм. Я уже почти начинаю следить за сюжетом, когда вспоминаю про Макса.

— Он тебе написал?

— Кто?

— Дед Мороз, блядь. Макс, конечно.

— А-а. Нет. Ждёт, наверное, пока я отвечу.

— И что ответишь?

— Не знаю. Может, и схожу.

Вот тут мне хочется выбросить Макса в окно. Даже не пытаюсь себя обмануть.

— Зачем?

— Посмотреть фильм, Кирилл. Люди иногда за этим ходят в кино.

— Я не про кино.

— А я про него. — Она вытирает пальцы салфеткой. — С Максом весело. Он нормальный, смешной. Не пытается меня постоянно достать.

— А со мной, значит, не весело?

Олеся поворачивается ко мне.

— А ты меня куда-нибудь приглашаешь, Верховцев?

— Могу начать с кино. Оно, кстати, уже идёт.

— Очень щедро. Ещё и пиццей угостил.

— Не отвлекайся от вопроса.

— А ты не задавай вопросов, на которые сам боишься услышать ответ.

Она берёт кусок пиццы, но улыбку не прячет.

— Значит, с Максом весело, — повторяю я.

— Очень.

Она смеётся, а я качаю головой. Спорить с ней бесполезно. Особенно когда она сидит так близко и явно наслаждается тем, что меня бесит.

К середине фильма пицца заканчивается. Олеся устраивается удобнее у меня под боком, а я поправляю плед, который она окончательно перетянула на себя.

— Ты вообще собираешься делиться? — спрашиваю я.

— Я поделилась. Ты сам плохо держишь.

— Ага. В следующий раз возьму свой.

— В следующий раз?

Чёрт. Сам сказал.

— Если переживу этот фильм.

Она фыркает.

— Сам выбрал.

— И уже жалею.

— Наконец-то у нас что-то общее.

Я смеюсь и обнимаю её крепче.

Олеся что-то говорит про фильм, но я уже почти не слушаю. Она сидит рядом, тёплая, с растрёпанными волосами, и мне всё труднее делать вид, что меня устраивает просто обнимать её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Провожу большим пальцем по её плечу.

— Олесь.

— М?

— Посмотри на меня.

Она поднимает голову.

— Что опять?

— Хочу тебя поцеловать.

— Кирюша, ты ничего не перепутал? — Она выразительно приподнимает бровь.

— А ты, сестрёнка, ничего не перепутала, когда сегодня за толстовку меня схватила?

— Это был временный приступ помешательства.

— Может, повторим? Вдруг поможет.

Она смеётся, но не отодвигается.

А меня неожиданно цепляет собственное «сестрёнка». Раньше произносил его специально, чтобы позлить её. Теперь самому неприятно. Потому что, когда я смотрю на её губы, меньше всего на свете думаю о том, что она моя сестра. Хоть и сводная.

Касаюсь пальцами её подбородка, слегка приподнимаю лицо и наклоняюсь ближе.

До её губ остаётся совсем немного.

Телефон на столике начинает вибрировать.

Олеся отстраняется первой, ругается себе под нос. На экране опять сообщение от Вики. Я сбрасываю уведомление и переворачиваю телефон.

— Вика? — спрашивает Олеся.

— Да.

Она смотрит на телефон, потом на меня.

— Я с ней не общаюсь, — говорю я.

— Я не спрашивала.

— Знаю. Всё равно хочу, чтобы ты знала.

Она молчит несколько секунд.

— А она, похоже, не в курсе.

— Её проблемы.

— Уверен?

— Абсолютно.

Олеся усмехается и возвращает взгляд к экрану. Я не тороплю её, но руку с её плеч не убираю. Через пару минут она снова устраивается удобнее рядом.

— Кирилл, — говорит она, когда на экране начинаются титры.

— М?

— Зачем ты вообще согласился на отцовскую сделку? Машину и долю я поняла. Но ты же мог просто послать его.

Я молчу. Она не торопит.

— Он постоянно работает, — отвечаю после паузы. — Мы иногда неделями толком не разговариваем. А с твоей мамой он будто другим человеком стал. Я давно не видел, чтобы он так смеялся. Не хочу ему это испортить.

Олеся смотрит на меня уже без привычной насмешки.

— Поэтому и согласился на этот год, — добавляю я. — Хотя поначалу думал, мы с тобой друг друга прибьём.

— Поначалу? — Олеся поворачивается ко мне.

— Ну, сейчас я хотя бы не каждый день об этом думаю.

— Какое счастье, Верховцев. А я уже начала переживать.

— Не переживай. Сегодня у меня как раз выходной.

Она смеётся и толкает меня локтем.

— У меня с мамой похоже, — говорит Олеся. — После развода ей было тяжело. А теперь она счастлива. Я не хочу снова видеть, как она плачет. Поэтому тоже согласилась на весь этот цирк.

— А на меня при этом наезжала каждый день.

— Это была лёгкая версия.

— Страшно представить тяжёлую.

— Не представляй.

Я беру её за руку под пледом. Олеся переплетает наши пальцы, и некоторое время мы просто сидим молча. Фильм давно закончился, но вставать никто не собирается.

Через некоторое время она начинает клевать носом.

— Мирошина, иди спать.

— Сам иди.

— Ты уже засыпаешь.

— Неправда.

Через минуту её голова окончательно опускается мне на плечо.

— Убедительно, — усмехаюсь я.

— Кирилл, — бормочет она уже сквозь сон.

— Что?

— Если ты будешь на меня смотреть, я это замечу.

— Уже заметила.

— Тогда не прекращай, — бормочет она и устраивается удобнее.

И засыпает.

Я ещё какое-то время сижу рядом, потом осторожно высвобождаю руку и подкладываю ей под голову подушку. Она недовольно морщится, но не просыпается.

Тянусь за телефоном. На экране несколько непрочитанных сообщений от Макса.

Макс, 22:43:

«Кирюх, ужин за тобой »

Макс, 22:45:

«Я же говорил, что приедешь».

Макс, 23:17:

«Кстати, Олесь пока думает насчёт кино. Но я настроен оптимистично »

Усмехаюсь. Конечно, настроен. Он вообще редко сомневается в собственной неотразимости.

Печатать ответ не собираюсь. Пусть радуется своему ужину.

Возвращаю телефон на столик и смотрю на Олесю. Она спит, забрав почти весь плед.

Поправляю подушку под её головой и пересаживаюсь в кресло. Идти наверх почему-то не хочется.

Посижу немного. Потом уйду.

Просыпаюсь утром в кресле с затёкшей шеей. Олеси уже нет.

На столике лежит салфетка с запиской:

«Пицца была вкусная, кино — отстой. Но спасибо, Кирилл».

ГЛАВА 10. ОЛЕСЯ

Сижу у себя на кровати и думаю о том, что сейчас делает Кирилл. Проснулся уже? Нашёл записку? Интересно, шея у него после кресла вообще не отвалилась?

Записку я оставила на салфетке: «Пицца была вкусная, кино — отстой. Но спасибо, Кирилл».

Сухо. Зато пусть думает, что мне всё равно. Чтобы он не решил, что одна ночь на диване что-то меняет. Чтобы я сама так не решила.

«Спасибо» — за учёбу. Только за учёбу, и всё.

Так. Тихо, Мирошина.

Вчера я целовала его в прихожей. Нормальные люди после такого расходятся по комнатам и делают вид, что ничего не было. А мы устроили себе вечер с пиццей и комедией, как на свидании.

К восьми я успеваю принять душ, переодеться и составить список. Загибаю пальцы.

Раз: я сама поцеловала сводного брата.

Два: мне понравилось. Очень.

Три: после этого мы ели пиццу, смотрели кино и я уснула у него на плече.

Четыре: с утра я думаю не о парне, который позвал меня на свидание, а о том, как другой парень спит в кресле с открытым ртом.

Пять: у нас договор, и там есть пункт, который я сама же придумала.

Пальцы кончились. А проблемы остались.

Телефон вибрирует.

Макс:

«Ну что, Олесь, вердикт вынесен? Я с утра сижу с билетами в руках. Переживаю».

Я смотрю на сообщение и усмехаюсь. Конечно, никаких билетов он ещё не купил. Но драматизировать умеет.

Кладу телефон на живот и смотрю в потолок. Хуже всего то, что я бы с удовольствием пошла. Макс нормальный, смешной, и с ним действительно легко. Вот только после вчерашнего слово «легко» звучит как диагноз.

Звоню Насте. Она берёт на втором гудке и жуёт.

— Ты чего так рано? Что-то случилось?

— Нет. Да. Не знаю.

— Понятно. Налей себе чаю, я слушаю.

— Мы с Кириллом поцеловались.

Настя перестаёт жевать. На том конце что-то падает на пол.

— Повтори, — говорит она шёпотом.

— Не надо.

— Олеся Мирошина. Повтори, медленно, с самого начала.

Рассказываю всё. Про кофейню, про Макса и его «свидание», про поцелуй. Про пиццу и плед тоже. Настя ахает как по расписанию, в нужных местах, и один раз даже вскрикивает «Нет!», так что я отодвигаю телефон от уха.

— Подожди, — говорит она, когда я замолкаю. — То есть ты поцеловала Кирилла, потом провела с ним ночь на диване…

— Мы просто спали!

— …потом оставила ему записку и сбежала. А Макс всё это время ждёт ответа, чтобы сводить тебя в кино.

— Типа того.

— Олесь, это не жизнь. Это сериал какой-то.

— Спасибо, Настя. Очень помогла.

— Так что ты решила?

Я поворачиваюсь на бок и смотрю на подоконник. Гена стоит на своём месте, колючий и безразличный.

— Я схожу с Максом.

— Зачем?

— Потому что это ненормально, Насть. Вот это всё. Нормальная девушка идёт в кино с нормальным парнем, а не целуется в прихожей с мажором, который по совместительству еще и сводный брат. Схожу, развеюсь. Может, перестану думать о Кирилле каждые пять минут.

— А если не перестанешь?

— Настя!

— Всё, молчу. Только Макса жалко.

— Почему?

— Потому что он ещё не знает, во что ввязался.

Я бросаю трубку, пока она не договорила. Через минуту приходит сообщение:

«Расскажешь потом всё. ВСЁ! В подробностях».

* * *

К одиннадцати внизу тихо. Кроссовок Кирилла у двери нет, значит, он на пробежке.

Звонят в дверь.

Я выхожу в толстовке, с ещё влажными волосами, открываю.

На пороге Вика.

Белое пальто, идеальная укладка, маленькая сумочка. Смотрит на меня и улыбается.

— Привет. Олеся, да? А Кирилла нет?

— Он на пробежке.

— Я подожду, если не против.

Не дожидаясь ответа, она проходит в прихожую и снимает пальто.

— Ты не против, если я сделаю себе кофе? — спрашивает Вика, уже направляясь на кухню.

— А ты всегда так по-хозяйски себя ведёшь в чужом доме?

Она оборачивается и улыбается.

— Я здесь не чужая, Олесь.

Ну конечно.

Вика открывает шкафчик, достаёт кружку и включает кофемашину. Даже не смотрит, какую кнопку нажимает.

А я до сих пор иногда путаю шкафчики.

— А вы с Кириллом как? — спрашивает Вика, доставая сахар. — Ладите?

— Нормально.

— Он ужасный по утрам. Пока кофе не выпьет, лучше вообще не подходить.

Я вспоминаю вчерашнее утро, раковину и свои пальцы под холодной водой.

— Со мной разговаривает.

Вика поднимает глаза.

— Правда? Надо же.

Она отпивает кофе.

— Слушай, Олесь, я понимаю, что со стороны всё выглядит не очень. Но у нас с Кириллом просто сложный период.

— Вы же расстались.

— Поссорились, — поправляет она. — Он бывает упрямым. Но мы столько лет знакомы, это просто так не заканчивается.

Мне хочется спросить, почему она так уверена, что Кирилл к ней вернётся. Но какое мне вообще дело до их отношений?

Хотя, судя по тому, как меня раздражает её присутствие на нашей кухне, дело почему-то есть.

— Думаю, это лучше обсуждать с Кириллом, — отвечаю я.

— Конечно. Я поэтому и приехала.

Хлопает входная дверь.

Кирилл появляется в проёме кухни в чёрной футболке, с наушниками на шее. Увидев Вику, останавливается.

— Ты что здесь делаешь?

— Кирюш, привет!

Она подходит к нему, явно собираясь обнять, но он остаётся на месте.

— Я хотела поговорить. Ты не отвечаешь на сообщения.

— И поэтому приехала домой?

— А что мне оставалось?

Кирилл смотрит на меня.

— Олесь…

— Не надо мне ничего объяснять. — Я забираю свою кружку со стола. — Разбирайтесь сами.

Прохожу мимо него и направляюсь к лестнице.

— Вика, — слышу за спиной его голос. — Выйдем на улицу.

Поднимаюсь наверх, стараясь не показать, насколько меня всё это задело.

У себя в комнате подхожу к окну. Они стоят у ворот. Вика что-то говорит, Кирилл слушает, засунув руки в карманы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом она касается его щеки.

Он не сразу отстраняется.

Я задёргиваю шторы.

* * *

Макс отвечает через минуту после того, как я пишу:

«Кино в силе. Во сколько?»

Макс:

«Я думал, ты никогда не спросишь. В семь, я за тобой заеду. С меня попкорн, с тебя хорошее настроение»

.

Я:

«Хорошее настроение не гарантирую»

.

Макс:

«Тогда хотя бы не бей меня, если фильм окажется отстойным»

.

Улыбаюсь против воли. Вот почему с ним просто.

Дальше я трижды меняю наряд. Сначала джинсы и белая рубашка, потому что в кино удобно. Потом чёрное платье, но в нём слишком похоже на «я очень старалась». Потом снова джинсы, но уже с зелёной кофтой, которая мне идёт.

Это не свидание. Это проверка.

Волосы я закалываю, потом распускаю. Потом опять закалываю. К шести сорока я почти уверена, что у меня на лице написано, насколько мне всё равно.

Спускаюсь вниз.

Кирилл сидит на диване с ноутбуком. Он уже принял душ, в серой футболке и домашних штанах, и делает вид, что работает. Поднимает голову, смотрит на меня, на кофту и на волосы. Потом опять на экран.

— Ты куда?

— В кино.

— С Максом?

— С Максом.

— Ты вчера сказала «может».

— Теперь «да». — Я надеваю куртку. — Мы договорились: каждый делает что хочет.

Он закрывает ноутбук.

— Я её не звал.

— А я не спрашивала.

— Тогда чего злишься?

— Я не злюсь. — Поправляю воротник куртки. — Кружку твоей бывшей, кстати, оставила в раковине. Помоешь, хозяин.

Кирилл смотрит на меня несколько секунд.

— Ревнуешь, Мирошина?

— Мечтай, Верховцев.

Звонят в дверь. Три коротких и один длинный.

Мы оба поворачиваемся.

— Макс, — говорит Кирилл.

— Угадал.

— Он даже звонит по-дурацки.

— Зато не является без приглашения.

Беру сумку и иду к двери.

— Олесь.

Останавливаюсь.

— Что?

— Приятного просмотра.

Голос у него ровный. Как будто ему действительно всё равно.

Вот же гад.

Я не буду хлопать дверью.

Всё-таки хлопаю.

* * *

Кинотеатр в торговом центре пахнет попкорном и чужими духами. Макс покупает два ведра сразу — солёный и карамельный.

— Не знаю, какой ты любишь, — объясняет он. — Так что обеспечил выбор.

— А если оба?

— Тогда ты мне нравишься ещё больше.

Фильм — комедия, и смешная. Макс всё время шепчет мне на ухо комментарии, от которых я давлюсь попкорном. Мы пытаемся смеяться тихо, на нас шикают с соседнего ряда, и от этого ещё смешнее.

Но где-то на середине фильма я достаю телефон.

Ничего.

Убираю телефон. Через десять минут достаю снова.

Ничего.

И вот я сижу в тёмном зале рядом с красивым, весёлым парнем, который пригласил меня на свидание, а сама проверяю сообщения от человека, пожелавшего мне «приятного просмотра».

Нормальные люди так не делают.

На экране герой опять падает с лестницы, зал смеётся, а мне вспоминается ночное: «Верховцев, ты опять на меня смотришь».

Я невольно кошусь на соседнее кресло. Там сидит Макс.

— Ты чего вертишься? — шепчет он.

— Ничего. Нога затекла.

— Бывает.

Он протягивает мне карамельный попкорн. Я беру горсть и на этот раз смотрю в экран до самых титров.

* * *

После сеанса мы выходим на улицу. Макс берёт нам по стакану горячего шоколада из автомата, и мы садимся на лавочку у входа. Холодно, изо рта идёт пар, и мы как два дурака пьём шоколад на улице.

— Олесь, — говорит он вдруг. — Можно вопрос?

— Звучит страшно, но можно.

— Я тебе вообще нравлюсь?

Я поворачиваюсь к нему.

— Конечно.

— Как парень?

Вот тут уже сложнее.

— Макс…

— Понял. — Он усмехается и делает глоток шоколада. — А я-то думал, у нас свидание.

— У нас свидание.

— Тогда почему ты весь фильм проверяла телефон?

— Извини.

— Да ладно. Я просто хотел понять, есть ли смысл звать тебя куда-нибудь ещё.

Я смотрю на стакан в своих руках.

— Ты классный. Правда. Просто…

— Просто не ёкнуло?

Поднимаю на него глаза.

— Наверное.

— Обидно, конечно. — Он вздыхает. — Я даже два вида попкорна купил.

Я смеюсь.

— И оба съел почти сам.

— Вот видишь, какой я предусмотрительный.

Несколько секунд мы молчим.

— Слушай, — говорю я, — я не хотела тебя обидеть.

— Знаю, Олесь. Но на второе свидание я тебя пока звать не буду. Самолюбие надо поберечь.

— Справедливо.

— А вот в кино компанией ещё сходим. Только в следующий раз я выбираю фильм.

— Договорились.

Он протягивает мне кулак. Я стукаюсь с ним своим.

— Друзья?

— Друзья, — отвечаю я. — Если ты не будешь потом припоминать мне это свидание.

— Ничего не обещаю. Два ведра попкорна, между прочим.

Я закатываю глаза, а он смеётся.

Макс допивает шоколад и поднимается с лавочки.

— Ну что, Олесь, поехали? А то я уже пальцев не чувствую.

— А кто предложил пить шоколад на улице?

— Хотел романтики. Не оценили.

Я смеюсь и поднимаюсь следом.

Всю дорогу до дома мы болтаем про фильм. С Максом действительно легко. Только где-то в груди сидит что-то колючее, и оно совсем не имеет отношения к нему.

Он останавливает машину у ворот и глушит двигатель.

— Дойдёшь?

— Дойду, папочка.

— Вот сейчас обидно было. Я ещё молодой и красивый.

Он выходит вместе со мной, обходит машину и обнимает на прощание.

— Спасибо за вечер, Макс.

— Обращайся, Олесь. Только в следующий раз попкорн пополам.

— Жадина.

— Два ведра, между прочим!

Я смеюсь, отстраняюсь и направляюсь к калитке.

* * *

В доме тихо. В прихожей горит одна лампа, на кухне свет ещё включён.

Снимаю кроссовки и вешаю куртку на крючок.

Кирилл стоит на кухне, прислонившись к столешнице. Перед ним кружка.

— Вернулась, — говорит он.

— Как видишь.

— Долго вы.

— Кино смотрели. Потом шоколад пили. Хочешь подробный отчёт?

— Хочу.

Он смотрит на меня совершенно серьёзно, и я на секунду теряюсь.

— Отлично. Попкорн был вкусный, фильм смешной, Макс вёл себя прилично. Доволен?

— Он тебя целовал?

— Тебя это не касается.

— Касается.

— Почему?

Кирилл молчит. И я, вместо того чтобы развернуться и уйти наверх, остаюсь стоять.

— Нет, — говорю я. — Не целовал. Мы решили остаться друзьями.

Он чуть заметно расслабляется.

— Хорошо.

— Хорошо? — Я приподнимаю брови. — А ничего, что я вообще-то на свидание ходила?

— Ты сама сказала, что вы друзья.

— Верховцев, ты меня бесишь.

— Ну как-нибудь переживу.

Я скрещиваю руки на груди.

— Кстати, как там Вика?

— Уехала.

— Это я заметила.

— Я с ней поговорил. Всё.

— Очень содержательно.

— А что ты хочешь услышать?

— Ничего. — Я пожимаю плечами. — Просто интересно, как прошла ваша встреча.

— Олесь, ты ревнуешь?

— Нет.

— А я вот ревновал.

Я замолкаю.

Кирилл отставляет кружку и подходит ближе.

— Весь вечер представлял, как Макс к тебе лезет. Настроение было паршивое.

— А я видела, как Вика тебя трогала.

— И?

— И ты не сразу отошёл.

— Не сразу, — соглашается он. — Потому что не ожидал, что она вообще полезет ко мне. Но я сказал ей, что между нами всё кончено.

— И она поверила?

— Это уже её проблема.

Он останавливается передо мной.

— Так что там с Максом? Точно друзья?

— Точно.

— Отлично.

— Ты слишком довольный, Верховцев.

— Есть немного.

Я пытаюсь сохранить серьёзное лицо, но уголки губ предательски ползут вверх.

— Ты невозможный.

— Зато вчера ты не жаловалась.

Вот гад.

— Вчера ты меньше разговаривал.

— Могу повторить.

Он наклоняется ближе, но не касается меня. Ждёт.

Я смотрю на его губы. Потом в глаза.

— Кирилл…

— Что?

— Ты опять нарушаешь договор.

— Я пока просто стою, Мирошина.

— Очень близко стоишь.

— Могу отойти.

Но не отходит.

И я, кажется, тоже не собираюсь его отпускать.

ГЛАВА 11. КИРИЛЛ

Я мог бы отойти. Достаточно одного шага. Но Олеся не отступает, и я остаюсь на месте.

Весь вечер я убеждал себя, что мне всё равно. Вику проводил до ворот и ещё раз объяснил: между нами всё кончено, звонить и приезжать больше не нужно. Она слушала с таким видом, будто я просто неудачно шучу. Потом я почти пять часов просидел над работой, не сделав ничего толкового. Вымыл оставленную ею кружку, а около одиннадцати увидел из окна, как Макс обнимает Олесю на прощание. Ещё немного — и я вышел бы выяснять, что там у них происходит.

Не вышел. Поставил чайник. Пока Олеся добралась до кухни, чай успел остыть.

Теперь она стоит передо мной в зелёной кофте. Пряди выбились из заколки и падают ей на щёки. Смотрит прямо на меня — и, кажется, тоже не собирается отступать.

— Но не отходишь., — тихо говорит Олеся.

— Ты тоже.

Она упрямо вздёргивает подбородок. Я слишком хорошо знаю этот взгляд: сейчас опять начнёт спорить. И всё равно хочу её поцеловать.

— Скажу прямо: я хочу тебя поцеловать. Да, я ревновал к Максу. Но дело не только в нём, а в том что между нами происходит.

— А ты уже решил, что между нами что-то происходит?

— После вчерашнего поцелуя? Было бы странно отрицать.

— И давно ты такой смелый, Верховцев?

— С того момента, как ты схватила меня за толстовку.

Она смеётся и прикрывает улыбку ладонью. Я осторожно отвожу её руку и переплетаю наши пальцы.

— Если не хочешь, скажи сейчас.

— Не скажу.

— Тогда иди ко мне.

— А если я опять сама тебя поцелую?

— Я точно не стану жаловаться.

— Какой великодушный.

— Стараюсь.

Она закатывает глаза, но всё-таки тянется ко мне. Я встречаю её на полпути.

В прихожей всё случилось внезапно: один шаг, её пальцы на моей толстовке — и мы уже целовались. Сейчас я не спешу. Олеся кладёт ладони мне на грудь, привстаёт на носки, а я обнимаю её за талию. От неё пахнет шоколадом.

Она обвивает руками мою шею, и я забываю, что собирался сказать.

— Кирилл.

— Что?

— Только не здесь, — шепчет она. — После сегодняшнего визита Вики мне не хочется оставаться на кухне.

— Вика сюда больше не придёт.

— Знаю. Но пойдём наверх.

Я подхватываю её на руки. Олеся вскрикивает от неожиданности, тут же смеётся и шлёпает меня по плечу.

— Поставь, придурок!

Внизу остаются чашки и остывший чай. Родители ещё в Милане, дом непривычно тихий. Олеся перестаёт возмущаться и обнимает меня за шею.

Дверь её комнаты приоткрыта. Я ставлю Олесю на пол возле кровати, но она тут же отходит к окну.

— Секунду.

— Что?

Она разворачивает стоящий на подоконнике кактус к стене.

— Гена не должен на это смотреть.

— Кто?

— Кактус. Его зовут Гена.

Я смотрю на кактус, потом на неё. Серьёзное лицо выдержать не получается.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. — Она разворачивается ко мне. — И не смей обижать Гену.

— Не буду. Пока он не дал мне повод.

Олеся смеётся, хватает меня и притягивает к себе. Я целую её, придерживая за талию. Мы пятимся к кровати, едва не задевая тумбочку. Она стягивает с меня футболку, а я помогаю, на секунду выпуская её из объятий.

— Подожди, — выдыхает она. — Дай посмотреть.

Отступаю на полшага. Олеся проводит ладонями по моему животу, поднимается к груди. Я задерживаю дыхание, и она тут же замечает это. Улыбается так довольно, что хочется немедленно стереть эту улыбку поцелуем.

— Не смотри так, — прошу я хрипло.

— Как?

— Будто проверяешь, как долго я продержусь.

— А ты долго?

— Мирошина.

— Что, Верховцев?

Вместо ответа притягиваю её к себе. Она помогает снять кофту, потом майку. На её плечах рассыпаны веснушки; раньше я их почти не замечал. Теперь не могу отвести взгляд. Целую одно плечо, другое, задерживаюсь у ключицы. Олеся тихо выдыхает и запрокидывает голову.

— Кирилл…

— Что?

— Не останавливайся.

Продолжаю. Целую шею, ямку под ухом, где у неё бьётся пульс. Она вздыхает с таким звуком, от которого у меня темнеет в глазах. Одной рукой я расстёгиваю на ней лифчик, он падает на пол, и Олеся стоит передо мной полуголая, с красными пятнами на щеках и огромными глазами.

— Не прячься, — говорю я, когда она пытается прикрыться ладонью.

— Мне неловко.

— А мне ты очень нравишься. И я не собираюсь делать вид, что это не так.

— Даже сейчас не шутишь?

— Даже сейчас.

Беру её грудь в ладони, осторожно, потом смелее. Олеся выгибается мне навстречу и цепляется за мои плечи. Я наклоняюсь и целую ту, что ближе, провожу языком по соску, и она резко выдыхает моё имя.

Вот тогда я окончательно перестаю контролировать себя.

— Кирилл, — шепчет она, — я не могу ждать.

— Я тоже.

Она тянется к поясу моих домашних штанов, а я, не выпуская её из объятий, опускаюсь с ней на кровать. От подушки пахнет её шампунем. Странно: этот запах я уже успел запомнить.

— Подожди секунду, — говорю я, заставляя себя остановиться. — Мне нужно к себе.

— Зачем?

— За презервативами.

Олеся замолкает. Потом фыркает.

— Только быстро, Верховцев. И не вздумай передумать.

— Я быстро.

Через общую ванную прохожу в свою комнату, нахожу коробку в ящике тумбочки и возвращаюсь. На всё уходит меньше минуты, хотя мне кажется, что целая вечность. Коробку оставляю на тумбочке у её кровати.

Она лежит на боку, подперев голову рукой, в одних трусиках. Волосы рассыпались по подушке. Она улыбается.

— Ты бежал.

— Не бежал.

— Бежал. Я слышала.

— Господи, помолчи.

— Не хочу.

Я срываю с себя штаны и нависаю над ней, она сама тянется ко мне. Ладонь скользит по её животу, по рёбрам, вниз. Я стягиваю с неё трусики, она помогает, приподнимая бёдра, и вот она уже полностью голая, передо мной, на кровати, с тёмными глазами и приоткрытыми губами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она горячая и влажная. Медленно провожу пальцами по клитору, наблюдая за её реакцией. Олеся вздрагивает, прижимается лбом к моему плечу.

— Вот тут, — шепчет она. — Да. Так.

Я двигаю пальцами, слушаю её дыхание, которое с каждой секундой становится быстрее и глубже. Её ногти впиваются мне в спину. Она ловит ртом воздух и вдруг шепчет:

— Кирилл, пожалуйста.

Больше мне ничего не нужно.

Я надеваю защиту, дрожащими пальцами, с третьей попытки. Олеся смеётся, берёт моё лицо в ладони и целует в нос. Это так нежно и неожиданно, что на секунду мне становится не по себе. Потом она обхватывает меня ногами и тянет к себе.

Вхожу осторожно, медленно, глядя ей в глаза. Она задерживает дыхание. Я тоже.

— Больно? — спрашиваю.

— Нет. Хорошо. Просто… давно не было. Дай секунду.

Даю ей привыкнуть. Хотя, блядь, это даётся с трудом. Она узкая, и я не хотел бы сделать ей больно. Целую висок, щёку, уголок рта. Олеся выдыхает и сама подаётся навстречу.

— Теперь можно.

Двигаюсь сначала медленно, потом быстрее. В голове пусто. Слышу только её дыхание, скрип кровати и собственное сердце. Олеся обнимает меня за плечи, ногтями впивается в спину, потом вдруг прикусывает моё плечо, сильно, до боли.

— Эй!

— Что… не сдержалась…

Я смеюсь, и от этого она вздрагивает, сжимается вокруг меня, и я окончательно теряю голову. Ускоряюсь, держа её за бёдра, резкими толчками вхожу в неё на всю длину. Она выгибается, цепляется за подушку и стонет всё громче, пока не вскрикивает моё имя и не затихает, прижавшись лицом к моей шее. Горячая, мокрая, дрожащая. Я кончаю следом, глухо выругавшись ей в плечо, и тут же падаю рядом, потому что руки отказывают.

Какое-то время мы просто лежим, пытаясь отдышаться.

— Я не собирался так торопиться, — признаюсь, когда дыхание наконец выравнивается.

— А получилось как получилось.

— В следующий раз исправлюсь.

— О, уже следующий раз? — Она поворачивается ко мне, пряча улыбку. — Вообще-то мне понравилось.

— Мне тоже.

Олеся смотрит на меня. Потом тянется и целует в подбородок.

* * *

Во второй раз я выполняю обещание и не тороплюсь.

Начинаю с шеи. Потом ключица, плечи, веснушки на лопатках. Олеся лежит на животе, уткнувшись в подушку, и вздрагивает от каждого прикосновения. Я целую позвоночник, ниже, и она тихо стонет, не поднимая головы.

— Кирилл, — говорит она в подушку. — Ты издеваешься.

— Да.

— Это нечестно.

— Угу.

Осторожно переворачиваю её на спину. Олеся следит за мной с любопытством, но не возражает.

— Ты что собираешься…

— Что?

— Ничего.

— Не нравится идея?

— Нравится, — выдавливает она. — Очень.

Раздвигаю ей колени и целую внутреннюю сторону бедра. Потом выше. Она вздрагивает и откидывается обратно. Я провожу языком медленно, осторожно, слушая каждый её вдох. Вкус у неё солёный и сладкий. Её пальцы зарываются мне в волосы и тянут то ближе, то слегка в сторону, подсказывая, как лучше.

— Вот так, — шепчет она. — Ещё. Не останавливайся.

Не останавливаюсь. Каждый её стон, каждый прерывистый вздох говорит мне больше любых слов. Ноги дрожат у меня на плечах, бёдра сжимаются, и я чувствую, как она напрягается, как всё тело подтягивается к одной точке. Она выдыхает моё имя, раз, другой, потом кончает, дрожа всем телом. Я не отрываюсь, пока она не начинает отталкивать мою голову, смеясь и всхлипывая:

— Всё, всё, хватит, я не могу.

Поднимаюсь выше. Олеся лежит с закрытыми глазами, волосы прилипли ко лбу. Я задерживаюсь рядом, не торопясь нарушать тишину.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Не знаю. Дай мне минуту прийти в себя.

— Это хороший знак?

— Очень. Не зазнавайся.

Она открывает глаза, толкает меня на спину и садится сверху. Я не успеваю возразить.

— Теперь моя очередь, — говорит Олеся. Голос у неё хриплый, но глаза блестят.

— Олеся…

— Тише.

Она тянется к оставленной на тумбочке коробке, берёт новый презерватив, наклоняется ко мне и целует. От её неожиданной уверенности я на мгновение теряюсь.

— Ты растерялся, — шепчет она.

— Показалось.

— Конечно. Очень убедительно.

— Мирошина…

— Что, Верховцев? Слова закончились?

Она приподнимается и медленно опускается на меня. Я закрываю глаза и сжимаю её бёдра, чтобы не потерять остатки самообладания.

— Смотри на меня, — шепчет она.

Открываю глаза. Она сидит надо мной, растрёпанная, обнажённая, с мокрыми от пота висками. В её взгляде нет ни капли насмешки.

Она двигается неторопливо, и каждое движение отзывается во мне. Я кладу ладони ей на талию, потом выше, на рёбра, на грудь. Олеся прикусывает губу и ускоряется. Я вижу, как вздрагивает её живот, как растрёпанные волосы падают на плечи, и понимаю, что давно проиграл.

— Олесь, — выдыхаю я.

— Я тут.

— Я сейчас…

— Давай.

Она наклоняется и целует меня, и я иду следом за ней, куда она ведёт. Мир сужается до её губ, дыхания и рук, которые держат моё лицо. Она вздрагивает, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня, и этого хватает. Я теряю опору и растворяюсь в ней, только крепче сжимая её бёдра.

Потом она падает мне на грудь, и мы так и лежим.

* * *

Не знаю, сколько прошло времени. За шторами по-прежнему темно, но, кажется, уже скоро рассвет.

Олеся лежит у меня на груди и водит пальцем по животу, рисуя невидимые узоры.

— Кирилл.

— М?

— Мне, наверное, должно быть неловко.

— Почему?

— Из-за всего этого.

— А на самом деле?

— Нет. В том-то и проблема.

— Не вижу проблемы.

— Потому что скоро вернутся родители, и нам снова придётся изображать примерных брата и сестру.

Беру её за руку и целую пальцы. Она удивлённо смотрит на меня, будто не ожидала такого жеста.

— Завтра разберёмся.

— Очень удобный ответ.

— У тебя научился.

Она улыбается и придвигается ближе. Провожу ладонью по её спине, задерживаюсь на плече. Пытаюсь сосчитать её веснушки и быстро сбиваюсь.

— Что ты делаешь? — спрашивает Олеся сонно.

— Считаю.

— Что?

— Твои веснушки.

— И сколько?

— Пока двадцать три.

— Врёшь.

— На двадцати трёх сбился.

— Ты серьёзно их считал?

— Ты же сама спросила.

Олеся тихо смеётся, уткнувшись мне в грудь, а потом замолкает. Когда снова заговаривает, голос у неё уже совсем другой:

— Кирилл.

— Что?

— Давай завтра сделаем вид, что ничего не произошло. Хотя бы пока. — Она отводит взгляд и теребит край одеяла. — Мне нужно разобраться, ладно?

Внутри неприятно сжимается. Я мог бы возразить, но вижу, как она напряжена. У нас договор, родители, которым мы обещали играть дружную семью, и ещё целый год впереди. Я сам согласился на эту сделку, а теперь не представляю, как вернуться к прежним правилам.

— Ладно, — отвечаю после паузы. — Завтра ничего не выясняем.

— Правда?

— Правда.

— Вот и хорошо. — Она зевает и устраивается ближе. — А то я точно не выдержала бы серьёзного разговора.

Через минуту она уже спит, уткнувшись носом мне в плечо. И всё ещё держит меня за руку.

Я же лежу и смотрю в потолок.

Ничего не произошло.

Отличный план, Мирошина.

Жаль только, что я ни на секунду в него не верю.

ГЛАВА 12. ОЛЕСЯ

Просыпаюсь от того, что мне жарко. Одеяла нет. Зато есть рука. Тяжёлая, тёплая, поперёк живота.

Секунду смотрю в потолок. Потом вспоминаю всё. Сразу.

Пиздец, Мирошина.

Кирилл спит на боку, лицом ко мне. Волосы торчат, на щеке след от подушки. Во сне он выглядит почти безобидно. Почти.

Красивый, зараза.

Гена на подоконнике по-прежнему смотрит в стену. Правильно. Нечего ему тут смотреть.

Осторожно приподнимаю руку Кирилла, чтобы выбраться. Рука тут же возвращается на место.

— Куда собралась? — бормочет он, не открывая глаз.

— Ты не спишь?

— Уже нет.

— И давно?

— С того момента, как ты начала выбираться из-под моей руки.

— Я вообще-то старалась тебя не разбудить.

— Не получилось.

Он открывает один глаз. Серый, сонный и до неприличия довольный.

— Доброе утро, Мирошина.

— Доброе. Ты помнишь, о чём мы договорились?

— Помню. Делаем вид, что ничего не было.

— Вот.

— Хорошо. С чего начнём?

— С того, что ты уберёшь руку.

— Я бы убрал. Но она не слушается.

— Верховцев.

— Ладно, ладно.

Он убирает руку и закидывает её за голову. Одеяло сползает ему на бёдра, и я очень стараюсь не смотреть на его живот.

Не получается.

Ничего не было. Особенно вот этого пресса, на который я опять смотрю.

— Ты пялишься, — сообщает Кирилл.

— Я думаю.

— О чём?

— О том, что мне нужно в душ. Одной. А ты ждёшь у себя.

— А если я тоже хочу в душ?

— Подождёшь.

— Сколько?

— Сколько надо.

— А подглядывать можно?

— Нет.

— Жаль.

Собираю с пола вещи. Майка оказалась у двери, джинсы — под стулом, кофта — на спинке кресла. Лифчик нахожу на тумбочке, рядом с коробкой презервативов.

Хватаю всё в охапку и сбегаю в ванную.

За спиной раздаётся смешок.

Вот гад.

* * *

Стою под горячей водой и пытаюсь собрать мысли в кучу. Мысли собираться не хотят.

Вчера я переспала с Кириллом Верховцевым. Со своим сводным, мать его, братом. С человеком, с которым у меня договор. И шестой пункт этого договора придумала я сама. Гениально, Мирошина.

Второй раз был такой, что я до сих пор не уверена, что умею нормально ходить. А потом он считал мои веснушки. Сбился на двадцати трёх.

Это вообще законно?

Мне двадцать лет. Я взрослый человек. Взрослые люди иногда спят друг с другом, а утром пьют кофе и продолжают жить. Наверное.

Вот и я сейчас выпью кофе и буду жить дальше.

Только сначала перестану улыбаться, как дура.

Выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце. Из зеркала на меня смотрит девушка с мокрыми волосами и красным пятнышком на шее.

Прекрасно. Просто прекрасно. И как я это Насте объяснять буду?

Дверь со стороны Кирилла открывается. Без стука, конечно.

— Замок, — говорю я, не оборачиваясь.

— Ты его не закрыла.

— Я думала, ты умеешь ждать.

— Я ждал. Целых десять минут.

В зеркале вижу, как он подходит. На нём домашние штаны, волосы торчат во все стороны. Он останавливается за моей спиной и смотрит на меня. Совсем не в глаза.

— Мне нужно почистить зубы, — сообщает он.

— Чисти.

— Ты стоишь у моей раковины.

— Твоя левая. Я у правой.

— А ты моё полотенце забрала.

— Оно висело ближе.

— Конечно. Железный аргумент.

Кирилл даже не пытается взять щётку. Стоит и смотрит на меня в зеркало. Я чувствую его дыхание на мокром плече.

— Мы же договорились, — напоминаю я. — Сегодня никаких выяснений.

— Помню.

— Тогда что ты делаешь?

— Ничего. Стою.

— Очень близко стоишь.

— Могу отойти.

— Не отходи.

Чёрт. Это вырвалось само.

Кирилл усмехается и разворачивает меня к себе. Я придерживаю полотенце на груди, пока он обнимает меня за талию.

— Ты сама сказала, — напоминает он.

— Я сказала «не отходи». Я не говорила «целуй меня».

— А ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

— Нет.

— Врёшь.

— Вру, — признаю я.

Он целует меня. Неторопливо, будто у нас вагон времени и никаких договоров. Я сначала упираюсь ладонями ему в грудь, а потом напрочь забываю, зачем упиралась.

Кирилл подхватывает меня и усаживает на широкий край столешницы возле раковины. Мрамор холодит кожу, а его ладони остаются на моей талии. От этого контраста я окончательно забываю, что собиралась ему сказать.

Он целует меня в шею. Находит то самое пятнышко и останавливается.

— Это я?

— Нет, комар. Огромный такой комар, Верховцев.

Он смеётся мне в шею, и от этого по спине бегут мурашки. Его ладони скользят по моим бёдрам, под край полотенца.

— Это тоже ничего не значит, — шепчу я.

— Конечно.

— И вообще ничего.

— Угу.

Полотенце сползает. Я цепляюсь за его плечи, за то самое место, которое вчера укусила. Кирилл тихо шипит.

— Прости, — говорю я, но совсем не виноватым голосом.

— Не прощу. Потом отомщу.

— Когда?

— Скоро.

И тут звонят в дверь.

Три коротких звонка и один длинный.

Мы оба застываем.

— Только не это, — стонет Кирилл мне в шею.

— Это Макс? — спрашиваю я.

— А кто ещё будет так названивать с утра? Каждый раз одно и то же.

Звонок повторяется. Три коротких, один за другим.

— Открой, — говорю я. — Я оденусь.

— Макс сейчас начнёт задавать вопросы.

— Какие ещё вопросы?

— Любые. Он в этом профессионал.

Кирилл оглядывает себя, потом меня. Я плотнее запахиваю полотенце.

— Ладно, — говорит Кирилл. — Я тоже оденусь.

Снова три коротких звонка. Макс явно не собирается уходить.

— Я его убью.

— Потом. Иди.

Он снимает меня с раковины, поправляет на мне полотенце, целует в нос и уходит.

Я стою посреди ванной и смотрю на своё отражение. Мокрые волосы, красные губы, пятнышко на шее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А ведь мы собирались вести себя как ни в чём не бывало. Хорошее начало, Мирошина.

* * *

Когда я спускаюсь на кухню, Макс уже сидит за столом и ест мой сыр. Прямо руками, прямо из упаковки.

Кирилл стоит у кофемашины с каменным лицом. Волосы он кое-как пригладил. А вот футболку надел наизнанку.

Я замечаю это сразу. Макс тоже косится на его футболку.

— Доброе утро, Олесь! — Он расплывается в улыбке. — Выглядишь бодро.

— Спасибо. Это мой сыр.

— Был твой. — Он отрезает ещё кусок. — Спала хорошо?

— Нормально.

— А вот Кирюха сегодня какой-то недовольный. Да, Кирюх?

— Макс, — говорит Кирилл, не оборачиваясь.

— Что? Я просто интересуюсь. Футболочка у тебя интересная. Новый тренд?

Кирилл опускает взгляд, замечает швы наружу и, не говоря ни слова, стягивает футболку, чтобы надеть правильно.

На плече у него красный след от моих зубов.

Макс замечает след, приподнимает брови. Я поспешно отворачиваюсь к шкафчику с кружками.

— Не начинай, — предупреждает Кирилл.

— Я? Да я вообще молчу, — невинно отвечает Макс.

Он берёт ещё кусок сыра и довольно откидывается на спинку стула.

— Олесь, а вы чего оба такие нервные? Я вам завтрак не испортил?

— Ты съел мой сыр, — напоминаю я.

— Вот это уже серьёзное обвинение. Кирюх, защищать будешь?

Кирилл ставит чашку на стол чуть громче, чем нужно.

— Макс, — тихо говорит Кирилл. — Ты зачем приехал?

— Ах да! — Макс хлопает себя по лбу. — Чуть не забыл. В пятницу вечером мы едем на дачу.

— Мы?

— Все. Мои родители до понедельника в Греции, дача пустая. Баня, шашлыки, озеро. Я зову народ.

— Какой народ? — спрашиваю я.

— Тёма, ребята из универа, Влад. — Макс загибает пальцы. — И Настя. Твоя Настя, Олесь.

— Настя едет?

— Едет. Я ей вчера написал, она ответила капсом.

— А про Влада она знает?

Макс улыбается так широко, что сразу всё понятно.

— Пока нет. Пусть будет сюрприз.

— Она тебя убьёт.

— Не меня. Влада. Я в безопасности.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. — Он поворачивается к Кириллу. — Кирюх, ты тоже едешь. Это не обсуждается.

— У меня дела, — говорит Кирилл.

— Какие?

— Важные.

— Какие именно? Опять будешь перечитывать письма отца по десять раз?

Кирилл молчит. Макс победно ухмыляется.

— У меня в пятницу смена, — вспоминаю я.

— Поменяешься.

— А если не получится?

— Тогда я лично приеду в кофейню и скажу твоему начальнику, что ты нужна мне в срочной научной экспедиции.

— Тебе никто не поверит.

— Мне все верят. Я очень честный.

— Ты трепло, Макс.

— Это почти одно и то же. Так что, Олесь?

Я смотрю на Кирилла. Он смотрит на меня. И вдруг я понимаю, что хочу поехать.

Не из-за Насти. И уж точно не из-за шашлыков.

А потому что дача, куча народу и тонкие стены — это самое опасное место для двух людей, которые договорились делать вид, что ничего не было.

И мне, похоже, это нравится.

— Ладно, — говорю я. — Поеду.

— Отлично! — Макс хлопает ладонями по столу. — Кирюх?

Кирилл ещё секунду смотрит на меня. Потом пожимает плечами.

— Поеду.

— Вот и прекрасно!

Макс допивает кофе, который успел налить себе сам, и встаёт.

— Ладно, вы тут не скучайте. Я поехал.

— Постараемся, — отвечаю я.

Макс задерживается в дверях и переводит взгляд с меня на Кирилла.

— Что-то вы сегодня подозрительно дружные. Ладно, не моё дело.

И уходит, оставив после себя пустую упаковку от сыра.

Хлопает входная дверь.

Мы с Кириллом какое-то время стоим молча.

— Как думаешь, он догадался? — спрашиваю я.

— Макс всегда что-нибудь подозревает.

— Очень успокаивает.

— Не благодари. Если бы он знал наверняка, уже достал бы нас вопросами.

— Ты уверен?

— Я его со школы знаю.

Он ставит передо мной кружку с кофе. С молоком, как я люблю. Я даже не помню, когда успела ему это сказать.

— На даче придётся быть осторожнее, — говорю я.

— Согласен.

— Там Настя, Макс, остальные ребята.

— Я помню, кого он пригласил.

— Там тонкие стены, Верховцев.

— Это ты сейчас так говоришь.

— И при всех мы брат и сестра.

— Сводные.

Я отпиваю кофе, чтобы спрятать улыбку.

— Выдержим?

— Нет.

Он улыбается. Той самой наглой улыбкой, от которой мне хочется одновременно треснуть его и поцеловать.

Телефон в кармане вибрирует.

Настя: «МАКС СКАЗАЛ, ЧТО ВЛАД ТОЖЕ ЕДЕТ!!! Я НЕ ЕДУ. Я ЕДУ. Я ЕДУ И УТОПЛЮ ЕГО В ОЗЕРЕ!!!»

Я начинаю смеяться.

— Что там? — спрашивает Кирилл.

— Настя. Едет на дачу и собирается кого-то утопить.

— Влада?

— А ты откуда знаешь?

— По тому, как они общались на вечеринке, догадаться нетрудно.

Я прячу телефон и смотрю на Кирилла. Он стоит у окна с кружкой, в правильно надетой футболке, и делает вид, что ему всё равно.

Делать вид, что ничего не было. На даче. С тонкими стенами. Ну-ну, Мирошина.

ГЛАВА 13. КИРИЛЛ

Четыре дня мы делаем вид, что ничего не было.

Получается так себе.

В понедельник Олеся уходит на пары в восемь. Я сталкиваюсь с ней в коридоре, она говорит «доброе утро» таким тоном, каким говорят с соседом по лестничной клетке, и проходит мимо. На ней моя серая футболка. Когда успела забрать — понятия не имею.

Во вторник вечером я захожу на кухню за водой. Она сидит на подоконнике с ноутбуком, в

моей

серой футболке, и пишет Насте очередной конспект. Я наливаю воду. Пью. Наливаю ещё. Олеся не поднимает глаз, но печатает всё медленнее.

— Ты третий стакан пьёшь, — говорит она наконец.

— Жажда.

— Иди пей у себя.

— У меня там нет воды.

— У тебя ванная, Верховцев.

— Там невкусная.

Она закрывает ноутбук и уходит. Мимо меня. Очень близко. Специально.

В среду я забираю её со смены. Всю дорогу она молчит и смотрит в окно, а я держу руль обеими руками, потому что если отпущу одну, то положу ей на колено. На светофоре она поворачивается, открывает рот, потом закрывает.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Зелёный.

Отец пишет:

«Прилетаем во вторник утром. В субботу приём с партнёрами, дома. Вы оба нужны. Надеюсь, у вас всё в порядке»

.

В четверг ночью я слышу, как она щёлкает замком в ванной со своей стороны. Громко. Я лежу в темноте и смеюсь в подушку как идиот.

Держимся, ага.

У нас всё в порядке. Просто я четвёртый день хожу по собственному дому как по минному полю.

* * *

В пятницу в пять я стою у журфака.

Олеся выходит первой, с рюкзаком и большой спортивной сумкой. Следом за ней вылетает Настя. У Насти два рюкзака, пакет, свёрнутый плед и такое лицо, словно она собралась не на дачу, а как минимум в экспедицию на Северный полюс.

— Привет, обложка! — Она плюхается на заднее сиденье и хлопает дверью. — Ой, прости. Привет, Кирилл.

— Обложка?

— Не обращай внимания, — говорит Олеся, садясь рядом со мной. — Она так всех называет.

— Только красивых, — уточняет Настя. — Остальных я называю по именам.

Олеся пристёгивается и смотрит прямо перед собой. Я выезжаю на дорогу.

Первые двадцать минут Настя говорит без остановки. Про семинар, про преподавателя, который ставит пятёрки только тем, кто садится на первую парту, про пробки, про то, что у неё нет нормальных резиновых сапог. Потом вдруг замолкает.

— Кирилл.

— Да?

— А Влад правда едет?

Олеся рядом фыркает.

— Правда, — говорю я.

— Блин. — Настя откидывается на сиденье. — Я надеялась, что Макс врёт.

— В этот раз Макс сказал правду.

— Этот хам облил меня с ног до головы презрением, а я облила его вином. Мы в расчёте. Видеть его не хочу.

— Тогда зачем едешь? — спрашиваю я.

— Потому что баня, озеро и шашлыки. Я не позволю какому-то Владу лишить меня шашлыков.

— Логично.

— Вот именно.

Мы выезжаем за город. Дорога пустая, по обочинам жёлтые берёзы. Олеся сидит рядом и смотрит в окно. Моя рука лежит на рычаге коробки передач. Её колено в десяти сантиметрах.

На очередном повороте она чуть сдвигается. Сантиметров пять.

На следующем ещё пять.

Я не смотрю на неё. Она не смотрит на меня. Её колено касается моей руки и остаётся там.

— Я всё вижу, — сообщает Настя с заднего сиденья.

Олеся резко отодвигается к двери. Я давлюсь воздухом.

— Что ты видишь? — спрашивает Олеся очень спокойно.

— Ничего. Пейзаж. Берёзки. Очень красиво.

На заправке Настя уходит за кофе и чипсами. Я поворачиваюсь к Олесе.

— Она знает?

— Про нас — да.

— А про остальное?

— Нет, конечно. — Олеся смотрит на меня так, будто я спросил глупость. — Про остальное никто не знает. Я не дура.

— И давно она знает?

— Я ей ещё после первого поцелуя рассказала. Она моя лучшая подруга, Верховцев.

— Макс тоже явно понял.

— Пусть сначала попробует спросить.

Настя возвращается с пакетом и тремя стаканами кофе.

— Я ничего не слышала, — говорит она, усаживаясь. — Но если что, я за вас.

— Насть!

— Молчу-молчу.

* * *

Дача у Макса стоит на краю посёлка, у самого озера. Двухэтажный деревянный дом, веранда, баня у воды, мангал под навесом. Родители Макса раз в год обещают её продать и каждый раз передумывают.

Машина Макса уже во дворе. Когда я глушу двигатель, из-за дома вылетает Бублик и начинает носиться кругами, тявкая на всё подряд.

— Ой! — Олеся выскакивает из машины и садится на корточки. — Какой он толстый!

— Он не толстый, — оскорблённо говорит Макс, появляясь на крыльце. — Он в меру упитанный. Привет, народ!

Следом выходит Тёма с пивом. Потом Влад.

Влад, как обычно, в чёрной толстовке, с капюшоном на голове. Опирается плечом на столб веранды и смотрит на нашу машину без особого интереса.

Настя медленно вылезает с заднего сиденья. Видит его. Останавливается.

— Привет, Шапочка, — лениво говорит Влад.

— Я Настя.

— Я помню.

— Тогда почему Шапочка?

— Потому что тебе подходит.

Настя открывает рот, закрывает. Потом разворачивается к Максу.

— Ты говорил, будет большая компания!

— Двое из универа слились в последний момент, — разводит руками Макс. — Но ничего, нам и так весело. Правда, Влад?

— Обхохочешься, — отвечает он.

Я достаю из багажника сумки и пакеты с мясом.

— Это что? — спрашивает Макс.

— Ужин. Ты выиграл. Вот, получай.

— Это не ужин, это сырое мясо.

— Ужин был в споре. Про ресторан речи не шло.

Макс смотрит на пакеты, потом на меня. Потом расплывается в улыбке.

— Ладно, засчитано. Но жаришь ты.

* * *

Комнаты Макс распределяет с таким видом, будто готовился к этому всю неделю.

— Значит, так. Наверху четыре комнаты. Родительская закрыта, туда нельзя, мама меня убьёт. В моей мы с Тёмой. Маленькая — моя бывшая детская, там кровать метр шестьдесят. Насть, ты у нас самая компактная, она твоя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это комплимент? — подозрительно уточняет Настя.

— Это факт. Кирюха туда не влезет, Влад тоже.

— Я внизу, — говорит Влад. — На диване. До веранды ближе.

— Остаётся гостевая, — продолжает Макс. — Там две кровати. Кирюха и Олеся.

Пауза.

Олеся медленно поворачивается к Максу. Лицо у неё максимально доброжелательное. Я такое уже видел. В основном перед скандалом.

— Макс, я не буду спать в одной комнате с братом.

— А где будешь? С Настей в детской? Вы там вдвоём не поместитесь даже стоя.

— Внизу. На втором диване.

— Он в проходной гостиной, — говорит Макс. — Ночью все ходят к холодильнику, Влад курит на веранде, дверь хлопает, Бублик спит где хочет. Олесь, тебе там не дадут спать. А в гостевой две кровати, тумбочка посередине. Всё прилично. Или ты боишься, что он храпит?

— Я не храплю, — говорю я.

— Ещё как храпишь, — отвечает Олеся.

И замолкает.

Тёма смотрит на неё. Макс смотрит на меня. Влад, который до этого разглядывал потолок, медленно опускает глаза и тоже смотрит на Олесю. С интересом.

— Через стенку слышно, — быстро говорит Олеся. — У нас ванная общая.

— А-а, — тянет Макс. — Через ванную, значит.

— Макс.

— Что? Я верю. Все верят. Влад, ты веришь?

— Абсолютно, — говорит Влад.

— А по-моему, отличная идея, — вдруг говорит Настя. — Семья же. Пусть привыкают.

Олеся медленно поворачивается к ней.

— Насть.

— Что? Я за семейные ценности.

Влад хмыкает в капюшон. Макс сияет.

Олеся бросает на неё взгляд, полный ненависти. Потом на меня. Потом поднимает с пола сумку.

— Отлично, — говорит она. — Только если ты будешь храпеть, Кирюш, я тебя придушу подушкой.

«Кирюш» звучит при всех так ласково, что у меня сводит зубы.

— Договорились, сестрёнка.

Макс смотрит нам вслед и довольно хмыкает. Я слышу это даже на лестнице.

* * *

Гостевая оказывается маленькой. Две узкие кровати вдоль стен, между ними тумбочка с лампой. Окно на озеро. Стены деревянные, тонкие, из-за левой слышно, как Настя ругается с молнией на сумке.

Олеся закрывает дверь и прислоняется к ней спиной.

— Я его убью.

— Макса?

— Всех. Начну с Макса, закончу Настей.

— А меня?

— Тебя оставлю на десерт.

Я ставлю сумку на кровать у окна.

Олеся отлепляется от двери и садится на вторую кровать. Пружины скрипят так, что Настя за стенкой на секунду замолкает.

Мы переглядываемся.

— Отличная кровать, — шепчет Олеся. — Тихая.

— Две кровати, тумбочка посередине, — шепчу я. — Всё прилично.

Она начинает смеяться, уткнувшись лицом в ладони. Я тоже.

* * *

Мясо жарю я. Макс крутится рядом, раздаёт советы и ворует куски с решётки. Тёма приносит гитару, на которой знает три аккорда, и упорно играет все три по очереди.

Настя сидит на веранде, закутавшись в плед, и делает вид, что Влада не существует. Влад сидит в трёх метрах от неё и делает вид, что не существует Насти. У обоих получается плохо. Каждые пять минут кто-нибудь из них не выдерживает и бросает реплику.

— Ты на мой плед сел.

— На нём написано «Настя»?

— На нём написано, что он из машины Макса.

— Макс, чей это плед?

— Общий! — кричит Макс от мангала.

— Видишь? Общий, — говорит Влад и закидывает ноги на перила.

Олеся приходит к мангалу с тарелками. Встаёт рядом со мной. Ставит тарелки на столик. Её плечо касается моего, и она не отходит.

— Скоро? — спрашивает она.

— Пять минут.

— Ты это говорил десять минут назад.

— Мясо любит терпение.

— Мясо любит, чтобы его ели, Верховцев.

Она берёт с решётки кусок, который я уже снял, и тут же обжигается. Трясёт пальцами и шипит.

Я машинально перехватываю её руку. Как тогда на кухне. Она смотрит на меня, я на неё, а Макс смотрит на нас обоих поверх мангала.

— Вода в бочке, — говорит он невинно. — Холодная. Могу проводить.

Олеся отнимает руку.

— Спасибо, сама дойду.

И уходит к бочке. Макс провожает её взглядом и поворачивается ко мне.

— Кирюх.

— Не начинай.

— Я ничего не начинаю. Просто ты раньше так не дёргался из-за обожжённого пальца.

— Макс, займись мясом.

— Ладно, ладно. Молчу.

За столом Макс поднимает стакан.

— За семью! — объявляет он и смотрит на нас с Олесей.

— За семью, — отзывается Тёма.

— За семью, — говорит Влад и почему-то тоже смотрит на нас.

Олеся улыбается так сладко, что мне хочется спрятаться под стол.

— За семью, — говорит она и чокается со мной. — Правда, братик?

— Правда, сестрёнка.

Под столом её нога находит мою и остаётся там до конца ужина.

* * *

К двум ночи дом наконец затихает. Тёма уснул прямо в кресле с гитарой, Макс утащил его наверх. Влад ушёл на свой диван, Настя к себе, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Мы лежим в темноте. Каждый на своей кровати. Между нами тумбочка с выключенной лампой.

За стенкой ворочается Настя. Внизу кто-то, видимо, Влад, роняет что-то тяжёлое и тихо матерится. Из комнаты Макса доносится храп. Громкий, раскатистый, с присвистом.

— Вот, — шепчет Олеся. — Вот это храп.

— Это Тёма.

— Без разницы. Ты храпишь тише.

Я поворачиваюсь на бок. В темноте видно только её силуэт и светлое пятно лица на подушке.

— Олесь.

— Что?

— Иди сюда.

— Нет.

— Почему?

— Потому что кровать узкая и скрипит. Потому что за стенкой Настя. Потому что мы договорились.

— Ты сама сказала, что не выдержим.

— Я сказала, что не выдержим. Я не говорила, что сдадимся в первую же ночь.

Я тихо смеюсь. Она тоже.

Через минуту над тумбочкой появляется её рука. Я нахожу её пальцы в темноте и переплетаю со своими.

Мы лежим так, каждый на своей кровати, с вытянутыми руками над тумбочкой. Неудобно. Плечо затекает почти сразу. Я не отпускаю.

В стенку стучат.

— Я всё слышу! — шепчет Настя громким театральным шёпотом.

— Мы молчим! — отвечает Олеся.

— Вот именно! Подозрительно молчите!

Олеся утыкается лицом в подушку, чтобы не засмеяться в голос. Её пальцы дрожат в моих.

— Спокойной ночи, Мирошина, — шепчу я.

— Спокойной, Верховцев.

Она сжимает мою руку. Через какое-то время её дыхание выравнивается. Пальцы всё ещё в моих.

Я лежу и смотрю в деревянный потолок. Где-то внизу скрипит диван Влада. За стенкой ворочается Настя. За другой храпит Тёма.

Две кровати. Тумбочка посередине. Всё прилично.

Завтра Макс топит баню.

Пиздец.

ГЛАВА 14. ОЛЕСЯ

Просыпаюсь от тишины. Тёма больше не храпит. Настя за стенкой не ворочается. Кровать Кирилла пустая и заправлена, причём идеально ровно. Прям армия, блин.

Конечно. Десять километров. Даже на даче.

Подхожу к окну. Над озером туман, солнце только вылезает из-за деревьев. По берегу бежит Кирилл. Серая футболка, чёрные шорты, наушники. Ровно, спокойно. Вокруг холод собачий, а ему хоть бы что.

Ненормальный.

Я стою у окна дольше, чем нужно. Потом ещё немного.

Дверь распахивается без стука.

— Ну?! — Настя влетает в комнату в пижаме с котиками и с размаху садится на кровать Кирилла. — Вы реально спали по разным кроватям?

— Тише! И это его кровать.

— Тем более. — Она подпрыгивает на матрасе. Пружины визжат. — Вот! Слышишь? А ночью — тишина. Я уже решила, что вы вообще не разговаривали.

— Потому что мы спали. Каждый на своей кровати.

— Это я и говорю. Вы ненормальные.

— Мы договорились.

— О чём? Мучить друг друга?

— Делать вид, что ничего не было.

Настя смотрит на меня как на больную.

— Олесь, вчера у мангала он тебе руку схватил, едва ты обожглась. А ночью вы за стенкой шептались и хихикали. Думаешь, я совсем ничего не понимаю?

Я сажусь на свою кровать и обнимаю колени.

— А ты ночью за водой спускалась, — напоминаю я.

Настя мгновенно перестаёт подпрыгивать.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала, как ты по лестнице кралась. Как слон.

— Я не кралась. Я шла. За водой.

— И?

— И ничего! — Она краснеет. Настя. Краснеет. — Он не спал. Сидел на веранде, курил. Я спросила, где кухня. Он сказал, что кухня там же, где была вечером, а вода в кране. Хам.

— И всё?

— И всё.

— Насть.

— Ну, потом ещё сказал, что пижама с котиками мне идёт больше, чем красное платье. — Она швыряет в меня подушку Кирилла. — Это оскорбление! Я в этом платье была богиня!

Я ловлю подушку и начинаю смеяться.

— Это не смешно, Олесь!

— Очень смешно.

* * *

На кухне Макс жарит блины. В фартуке с подсолнухами, с Бубликом в ногах. Бублик сидит и не сводит глаз со сковородки.

Тёма за столом пьёт рассол прямо из банки и выглядит как человек, которого вчера переехал трактор. Влад сидит у окна с кофе и молчит. Когда Настя входит, он даже не поворачивает головы.

— Доброе утро, Шапочка.

— Пошёл ты.

— Тоже рад тебя видеть.

Хлопает входная дверь. Кирилл заходит мокрый, футболка прилипла к спине, волосы влажные. Дышит ровно. Десять километров для него как до магазина сходить.

Настя рядом со мной тихо выдыхает:

— Обложка.

Я наступаю ей на ногу под столом. Она шипит.

— Доброе утро, — говорит Кирилл всем сразу и никому конкретно. Берёт стакан, наливает воды. Проходит мимо меня к раковине. Так близко, что я замечаю каплю воды у него на шее. Специально, гад. И почему я вообще на неё смотрю?

— Сестрёнка, тебе блины передать? — спрашивает он, садясь напротив.

— Спасибо, братик. Сама дотянусь.

Макс у плиты давится смехом и чуть не роняет блин на Бублика.

* * *

После завтрака все идут к озеру. Макс объявляет, что вечером после бани будет традиционный заплыв.

— Какой заплыв? — уточняет Настя. — Вода ледяная.

— Вот поэтому и традиционный. Из бани прыгаешь в озеро. Это полезно.

— Кому?

— Всем.

— Я не прыгаю.

— Боишься, Шапочка? — спрашивает Влад с другого конца мостков.

Он стоит у самого края, руки в карманах толстовки, и смотрит на воду.

— Я не боюсь. Я не идиотка.

— Одно другому не мешает.

Настя подходит к нему. Я вижу её лицо и сразу понимаю, что сейчас будет.

— Насть, не надо, — говорю я.

Поздно.

Настя толкает Влада в плечо. Влад даже не шевелится. Зато Настя, которая толкала изо всех сил, по инерции проезжает вперёд по мокрым доскам, нелепо взмахивает руками и с визгом летит в воду.

Секунду все молчат.

Потом Влад вздыхает, как человек, которого достали все на свете, и прыгает за ней. Прямо так. В толстовке и кроссовках.

У берега неглубоко, по грудь. Он выволакивает Настю на мостки, сам вылезает следом. Оба мокрые до нитки и синие от холода. Настя стучит зубами и, кажется, впервые в жизни не может сказать ни слова.

— Баня, — говорит Макс. — Баня готова. Как вовремя!

— Ты… — Настя тычет в Влада трясущимся пальцем. — Ты… специально…

— Я стоял, — говорит Влад и выжимает капюшон. — Это ты меня толкала.

— Ты не сдвинулся!

— Я тяжёлый.

— Зачем ты прыгнул?!

Влад смотрит на неё. Долго.

— Ты плавать умеешь?

— Умею!

— Я же не знал.

И уходит в дом, оставляя за собой мокрые следы.

Настя смотрит ему вслед с открытым ртом.

— Он прыгнул за мной, — говорит она. — В толстовке.

— Ага, — говорю я.

— Не начинай.

— Я молчу.

— Ты очень громко молчишь, Мирошина!

* * *

В баню первыми идём мы с Настей. Она отогревается на верхней полке и десять минут подряд ругает Влада. Потом вдруг замолкает.

— Олесь.

— М?

— А ты в него влюбилась?

Я чуть не роняю ковшик.

— В Влада?

— В Кирилла, дура.

— Нет! — Получается слишком быстро. — Нет. Это просто… Мы просто… Ну, это физическое. Понимаешь?

— Понимаю, — кивает Настя. — Физическое. Поэтому ты на него с утра пялилась в окно минут десять.

Я выливаю на камни воду. Пар шипит и поднимается к потолку, и я прячу в нём лицо.

— Это просто физическое, — повторяю я.

— Ага, — говорит Настя. — А Влад просто прыгнул.

Мы смотрим друг на друга сквозь пар. И не знаем что сказать.

* * *

Вечером на берегу горит костёр. Тёма опять мучает гитару, Макс разливает глинтвейн из огромной кастрюли. Бублик спит у огня кверху пузом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пледов два. Один утащила Настя и сидит в нём, как в коконе. Влад рядом, в сухой толстовке Макса, которая ему мала. Между ними полметра и кучка шишек, которыми они кидаются друг в друга, когда думают, что никто не видит.

Второй плед достаётся нам с Кириллом.

— Делить так делить, — говорит Макс, вручая его. — Вы же семья.

Мы сидим на бревне под одним пледом. Плечо к плечу. Всё очень прилично. Со стороны.

— Играем в «Я никогда не», — объявляет Макс. — Правила простые. Говоришь «я никогда не…», и кто это делал, тот пьёт. Я начинаю. Я никогда не спал в одной комнате со сводной сестрой.

Все смотрят на Кирилла.

Кирилл спокойно берёт свой стакан и делает глоток.

— Вчера, — говорит он. — Ты сам нас поселил.

Тёма ржёт. Макс тоже.

— Засчитано. Тёма, ты.

— Я никогда… — Тёма думает. — Я никогда не падал в озеро осенью!

Настя и Влад одновременно поднимают стаканы. Переглядываются. Пьют.

— Кирюх, ты.

— Я никогда не называл кактус Геной.

Я давлюсь глинтвейном. Кирилл невозмутимо смотрит на огонь. Под пледом его колено толкает моё.

Делаю глоток. Все смотрят на меня.

— Это личное, — говорю я.

— У тебя кактус по имени Гена? — восхищается Тёма.

— Он меня слушает лучше, чем некоторые люди.

— Олесь, твоя очередь.

Я смотрю на Кирилла.

— Я никогда не проигрывала спор на ужин.

Кирилл пьёт. Макс аплодирует.

Под пледом рука Кирилла ложится мне на колено. Просто лежит. Тёплая и тяжёлая. Я смотрю на костёр и делаю вид, что ничего не происходит.

— Влад, ты.

— Я никогда не придумывал людям дурацких прозвищ, — лениво говорит Влад и сам же пьёт. — За Шапочку.

Настя кидает в него шишкой. Он ловит её и кладёт себе в карман.

Тем временем рука Кирилла медленно сдвигается выше. С колена на бедро. Я продолжаю смотреть на огонь. Кожа под джинсами горит так, будто я сижу слишком близко к костру.

— Настя, ты.

— Я никогда… — Настя хитро прищуривается. — Я никогда не целовалась с кем-то из тех, кто сидит у этого костра.

Пауза.

Никто не пьёт. Ни я, ни Кирилл. Его рука на моём бедре даже не шевелится.

— Врёте, — радостно говорит Макс. — Все врёте.

Я наклоняюсь к огню, будто хочу погреть руки. Потом откидываюсь обратно и под пледом кладу ладонь Кириллу на живот. Под толстовку. На голую кожу.

Он давится глинтвейном и кашляет минуту.

— Кирюх, ты чего? — участливо спрашивает Макс.

— Горячий, — хрипит Кирилл.

— Глинтвейн?

— Да.

— Ну-ну.

Я невинно смотрю на костёр. Пальцы под толстовкой медленно ведут по его прессу вниз, к поясу джинсов. Кирилл перехватывает моё запястье под пледом и сжимает. Сильно. Я чувствую, как у него напрягается всё тело.

Он наклоняется к моему уху. Со стороны кажется, что он говорит что-то про огонь.

— Ещё раз так сделаешь, и я унесу тебя отсюда прямо при всех.

— Не унесёшь.

— Проверим?

Он отпускает мою руку и встаёт.

— Пойду проверю, как там баня.

— А чего её проверять? — удивляется Тёма.

— Макс её затопил и бросил. Кто-то же должен.

Он уходит в темноту. Я сижу ещё ровно две минуты. Считаю.

— Пойду за пледом, — говорю я и встаю.

— Плед у тебя на коленях, — сообщает Настя.

— За вторым!

— Второй на мне.

— Да оставьте вы меня!

Макс закрывает лицо руками и стонет от смеха. Влад смотрит на меня так, будто всё понимает. Мне всё равно. Я уже иду.

* * *

В бане темно и жарко. Пахнет деревом и берёзовыми вениками. В предбаннике горит одна маленькая лампочка.

Кирилл стоит у двери в парилку, прислонившись к стене.

— Долго, — говорит он.

— Две минуты.

— Я считал. Две с половиной.

Я подхожу и толкаю его в грудь. Он даже не шевелится.

— Ты меня чуть не выдал!

— Это ты меня чуть не выдала. Под пледом.

— Ты первый начал. С коленом.

— Колено не считается.

— А что считается?

Он не отвечает. Целует меня. Резко, жадно, так, что я ударяюсь спиной о деревянную стенку. Я смеюсь ему в рот, он тоже, и мы целуемся и смеёмся одновременно, и это, оказывается, вообще не мешает.

Толстовку он стягивает с меня одним движением. Я с него его. Обе летят на лавку.

— Тут жарко, — шепчу я.

— Баня, Мирошина.

— Я заметила.

Он подхватывает меня под бёдра и сажает на широкую лавку у стены. Дерево ещё тёплое. Расстёгивает мои джинсы, стягивает их вместе с бельём. Я стягиваю с него футболку и провожу ладонями по его груди. Кожа горячая и уже влажная.

— Подожди, — говорю я. — А…

Он достаёт из заднего кармана джинсов квадратик в фольге.

— Ты это с собой принёс? — Я смотрю на него. — И давно всё спланировал?

— На всякий случай.

— Ты очень самоуверенный.

Я фыркаю. Он целует меня в шею, потом ниже. Ведёт губами по ключице, по груди, задерживается там, где я выдыхаю громче всего. Его ладонь скользит у меня между ног, и я вцепляюсь ему в плечи.

— Тише, — шепчет он мне в кожу. — Тут стены тоньше, чем в доме.

— Тогда перестань… так делать…

— Как?

— Вот так!

Он не перестаёт. Наоборот. Пальцы двигаются медленно, уверенно, а сам он смотрит на меня с такой довольной ухмылкой, что я готова его убить.

Я закусываю губу, чтобы не застонать, и всё равно стону. Тихо, ему в плечо. Он смеётся мне в волосы.

— Кирилл, — шепчу я. — Хватит издеваться. Иди сюда.

Он расстёгивает джинсы. Я выхватываю у него фольгу, рву зубами и сама надеваю. Руки дрожат, получается не сразу. Он не помогает. Просто стоит и смотрит, тяжело дыша.

— Ты специально медленно, — говорит он хрипло.

— Ага. Мщу.

Наконец он притягивает меня за бёдра к краю лавки и входит. Одним движением. Я задыхаюсь и обхватываю его ногами.

Мы двигаемся быстро, жадно, без всякой нежности. Лавка под нами тихо поскрипывает. Пот стекает у меня по спине, его волосы прилипли ко лбу. Я цепляюсь за его плечи, он держит меня за бёдра так крепко, что завтра точно будут синяки. И мне плевать.

За дверью кто-то скребётся.

Мы застываем.

Скребутся снова. Потом тихо, жалобно скулят.

— Бублик, — выдыхает Кирилл мне в шею.

— Бубли-ик! — доносится с улицы голос Макса. — Бублик, ты где?!

Я зажимаю себе рот ладонью. Кирилл утыкается лбом мне в плечо. Я чувствую, как он трясётся от беззвучного смеха. И от этого смеха он двигается внутри меня, и я чуть не вскрикиваю.

— Кирюх! — Голос Макса уже у самой двери. — Ты Бублика не видел?

— Нет! — хрипло отвечает Кирилл.

— А ты чего там делаешь?

— Баню проверяю!

— А чего голос такой?

— Жарко!

Пауза.

— А Олеся с тобой?

Я кусаю собственную ладонь. Кирилл смотрит на меня. Глаза у него совершенно безумные, весёлые и тёмные.

— Нет, — говорит он.

— Ну ладно. — Снова пауза. — Ну проверяй. Бублик, пошли! Не мешай человеку.

Шаги удаляются. Бублик напоследок обиженно тявкает.

Мы смотрим друг на друга. И начинаем смеяться. В голос. Не можем остановиться.

— Он знает, — шепчу я сквозь смех.

— Он знает, — соглашается Кирилл.

— И что делать?

Он наклоняется и целует меня. Медленно. И снова начинает двигаться.

— Дверь хоть закрыта? — шепчу я.

— Закрыта.

— Тогда не останавливайся.

* * *

К костру я возвращаюсь первая. С мокрыми волосами, в толстовке Кирилла, которая мне почти до колен. Свою я в темноте так и не нашла.

Настя смотрит на меня и медленно поднимает брови.

— Толстовка новая?

— Старая.

— Ага. Нашла плед?

— Нет.

— А почему волосы мокрые?

— Умывалась.

— Логично, — серьёзно кивает Настя.

Кирилл приходит через десять минут с полотенцем на шее. Садится рядом со мной на бревно. Под плед.

— С баней всё нормально? — интересуется Влад, не отрывая взгляда от огня.

— Нормально, — отвечает Кирилл.

— А то Макс уже собирался тебя искать, — говорит Влад.

Макс издаёт звук, похожий на сдавленное хрюканье, и отворачивается к озеру.

* * *

Ночью я забираюсь к нему в кровать.

Кровать узкая. Мы лежим на боку, вплотную, иначе не поместиться. Его рука у меня на талии, его дыхание у меня в волосах. Пружины скрипнули, когда я легла, и больше мы не шевелимся.

— Влад всё понял, — шепчу я.

— Влад всё понял ещё вчера.

— И Макс.

— Макс, кажется, тоже. После бани так точно.

— Тогда зачем мы делаем вид?

Кирилл молчит. Долго. Я думаю, что он уснул.

Потом он целует меня в макушку. Тихо, легко, совсем не так, как в бане.

В стенку стучат.

— Я ВСЁ СЛЫШУ! — шипит Настя.

— Мы спим! — шиплю я в ответ.

— Кровать скрипнула!

— Один раз!

— Вот именно, один! Подозрительно!

Кирилл смеётся мне в волосы. Я закрываю глаза.

Делать вид, что ничего не было. Ага. Отлично получается, Мирошина. Просто идеально.

ГЛАВА 15. КИРИЛЛ

Просыпаюсь в половине седьмого. Рука затекла до самого плеча, потому что на ней лежит Олеся.

Она спит, уткнувшись носом мне в шею, и держится за мою футболку. Волосы у неё до сих пор пахнут баней и дымом от костра. Одну ногу она закинула на меня, вторая свисает с кровати. Кровать рассчитана на одного, и это чувствуется.

Я осторожно вытаскиваю руку. Олеся недовольно мычит.

— Куда?

— Бегать.

— Ненормальный, — бормочет она, переползает на нагретое место и через секунду снова спит.

Я стою над ней в темноте. Потом поправляю на ней одеяло. Сам не знаю зачем.

* * *

Сегодня сворачиваю с привычной тропинки в лес. Под ногами шуршат мокрые листья, ветки цепляют рукава. Бегу быстрее, чем обычно: хочется устать настолько, чтобы ни о чём не думать.

Ненадолго.

Тогда зачем мы делаем вид?

Она спросила это вчера ночью, а я промолчал. Потому что не знал ответа. Или знал, но он мне не понравился.

Мы подписали договор. Семь пунктов, два экземпляра, от руки. Шестой придумала она: не влюбляться. Я тогда ещё сказал: «Сама предложила, сама и соблюдай». Очень смешно блядь.

Сейчас не очень.

Но я не влюбился. Мне с ней хорошо. Мне нравится, как она смеётся. Как злится. Как ругается на кофемашину и называет кактус Геной. Мне нравится с ней спать. В обоих смыслах.

Это не одно и то же. Это вообще разные вещи.

На обратном пути пробегаю мимо бани. Дверь приоткрыта, на лавке до сих пор лежит её толстовка. Я вспоминаю, как Макс за дверью звал Бублика, а она кусала собственную ладонь, чтобы не рассмеяться.

Улыбаюсь как дурак. Один, в тумане, на бегу.

Разные вещи. Точно.

* * *

Когда я возвращаюсь, на мостках сидит Макс. В пуховике поверх пижамы, с двумя кружками и с Бубликом на коленях. Бублик укутан в его шарф.

— Садись, — говорит Макс и протягивает кружку. — Кофе. Сам варил.

— Ты встал в семь утра?

— Пытался спать, но Тёма под утро так захрапел, что я сбежал. Садись, говорю.

Я сажусь рядом. Ноги свешиваю к воде. Кофе горячий и ужасный.

— Ну, — говорит Макс. — Как ночь?

— Отлично.

— Выспался хоть?

— Макс.

— Я просто спросил. — Он отхлёбывает кофе. — Бублик, кстати, вчера вас искал.

— Передай ему мои извинения.

— Передам.

Мы молчим. Над водой медленно поднимается туман. Где-то на другом берегу лает собака, Бублик поднимает голову и снова кладёт её Максу на колено.

— Кирюх, — говорит Макс уже другим голосом. — Ты влюбился.

— Нет.

— Ага.

— Нет, Макс.

— Я ещё после кино с Олеськой кое-что заподозрил. Она весь вечер в телефон смотрела, а потом меня отшила. А ты на следующий день ходил как бешеный.

— При чём здесь я?

— При том, что я тебя знаю. Ты даже в кофейню к ней ездил, хотя дома у вас кофемашина.

— Кофе захотелось.

— А вчера в «Я никогда не» ты спокойно выпил, когда я заговорил о вашей комнате.

— Ты сам нас поселил.

— И руку с её колена под пледом убирал бы хоть иногда. Ты правда думал, что никто не заметит?

Я молчу.

— Короче, Кирюх, ты влип.

— С чего ты взял?

— Да у тебя на лице всё написано. Я ещё удивляюсь, что Олеся не прочитала.

Я смеюсь. Против воли.

Макс отпивает кофе и морщится.

— Нам просто хорошо вместе, — говорю я. — Всё. Ничего больше.

— А ей ты это говорил?

Я молчу.

— Ясно, — кивает Макс.

— Не говорил.

— Только не говори ей эту чушь, ладно? Она тебе поверит, а потом сама же пожалеет.

Я отворачиваюсь к озеру. Макс впервые за утро не смеётся.

— С Викой ты год встречался, — говорит он. — И знаешь, что ты мне про неё говорил? «Нормально». Всё было «нормально». Она тебе изменила, а ты злился три дня и пошёл дальше.

— Не сравнивай.

— Вот об этом я и говорю. Стоит мне сравнить её с Викой, ты сразу заводишься.

— Я не завожусь.

— Тогда перестань так смотреть.

Я отвожу взгляд.

— Ладно, — говорю я. — Допустим. Допустим, она мне нравится. Сильно. Что дальше?

— Дальше сам решай. Только с ней не играй.

— И не собираюсь.

— Вот и не начинай. А ей сказать собираешься?

— Нет.

— Почему?

Потому что у нас договор, о котором ты не знаешь. Потому что я сам подписал этот год. Потому что во вторник прилетает отец, и он хочет видеть за столом брата и сестру, а не вот это всё.

— Потому что всё сложно, — говорю я.

— У всех сложно.

— У нас сложнее.

Макс смотрит на меня внимательно. После того вечера, когда Олеся отказалась идти с ним дальше, он явно что-то заподозрил. А теперь, кажется, сложил всё вместе. Вижу, что хочет спросить напрямую, но в последний момент передумывает.

— Отец ваш, — говорит он вместо этого. — Если узнает, будет не рад.

— Знаю.

— А что будет, когда они прилетят? Вы тоже будете делать вид?

— Будем.

— А она?

Я не отвечаю. Отпиваю ужасный кофе.

— Кирюх. — Макс толкает меня плечом. — Я не знаю, что у вас там. Но Олеся не любит, когда за неё всё решают. Ты это и сам видел.

— Я ничего за неё не решаю.

— Ну и хорошо.

На мостки поднимается Влад. Капюшон на голове, сигарета в зубах. В кармане толстовки что-то оттопыривается. Вчерашняя шишка, кажется.

Он смотрит на нас, на кружки, на Бублика в шарфе.

— Всё ещё спорит? — спрашивает он у Макса.

— Отрицает.

— Тогда надолго, — кивает Влад и уходит обратно в дом.

Макс смеётся и придерживает Бублика, который собрался спрыгнуть с колен.

— Я вас обоих ненавижу, — говорю я.

— Переживём, — отвечает Макс, почесав Бублика за ухом.

* * *

К полудню мы собираемся. Тёма страдает от похмелья. Настя пакует вещи и делает вид, что Влада не существует. Влад сидит на крыльце и делает вид, что не замечает, как Настя три раза проходит мимо него без причины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Олеся стоит на кухне и моет кружки. В моей толстовке. Своя так и висит на лавке в бане. Она её не забрала. Я тоже.

Захожу на кухню, будто за водой. Настя тут же вспоминает, что забыла наверху зарядку, и исчезает. Очень тонко.

— Толстовку заберёшь? — спрашиваю я.

— Какую?

— Свою. Из бани.

— Пусть висит. — Олеся ставит кружку на сушилку. — Будет повод вернуться.

— Макс её потом месяц искать будет.

— Пусть ищет.

Она вытирает мокрые руки о толстовку. О мою толстовку. На себе.

— Эту ты мне вернёшь?

— Нет.

— Это моя любимая.

— Теперь моя любимая.

На кухню, шаркая, заходит Тёма. Мы мгновенно отступаем друг от друга на метр. Тёма смотрит на нас мутным взглядом, открывает холодильник и пьёт воду прямо из бутылки.

— Вы чего замолчали? — спрашивает он.

— Тебя увидели, — отвечает Олеся.

— А, — кивает Тёма и уходит вместе с бутылкой.

Олеся прыскает в ладонь. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не заржать.

Телефон звонит, когда я выношу сумки. Отец.

— Кирилл, привет. Как вы там?

— Нормально, пап. Мы у Макса на даче. Сегодня возвращаемся.

— Олеся с тобой?

Я смотрю через окно на кухню. Олеся что-то рассказывает Насте, размахивая мокрой кружкой, и обе смеются.

— Со мной.

— Хорошо. — Отец, кажется, доволен. — Значит, ладите.

— Ладим.

— Мы прилетаем во вторник в девять утра. Встретишь?

— Встречу.

— И Олесю возьми, Марина соскучилась. — На фоне слышен голос Марины, что-то радостное про подарки. — Да-да, передам. Марина говорит, что купила Олесе платье на приём.

— Передам.

— В субботу приём, не забудь. Будут партнёры с семьями. Мне важно, чтобы всё прошло хорошо, Кирилл. Вы оба. Как одна семья.

— Я помню, пап.

— Хорошо. Тогда до вторника.

Он отключается. Я стою с сумками у машины и смотрю на кухонное окно.

Как одна семья.

Олеся поднимает глаза. Видит меня. Улыбается.

Я улыбаюсь в ответ.

Во вторник в девять утра.

* * *

Обратно едем молча. Настя засыпает на заднем сиденье через десять минут, обняв свой рюкзак. Олеся снимает кроссовки и устраивается поудобнее, поджав ноги на сиденье.

— Пристегнись нормально, — говорю я.

— Я пристёгнута.

— Сядь нормально, Мирошина. Я за рулём, между прочим.

— Зануда.

Она опускает ноги и поправляет ремень. А через минуту кладёт ладонь мне на колено. Я не помню, когда мы перестали делать вид, что это случайность.

— Что тебе Макс утром говорил? — спрашивает она тихо, чтобы не разбудить Настю. — На мостках.

— Ничего. Про Бублика.

— Врёшь.

— Вру.

Она смотрит на меня. Я смотрю на дорогу.

— Ладно, — говорит Олеся и отворачивается к окну.

Не настаивает. Почему-то от этого только хуже.

— Отец звонил, — говорю я. — Прилетают во вторник в девять. Просит встретить. Нас обоих.

— Мама писала. — Она кивает. — Сказала, что купила мне платье.

— Мне тоже сказали.

— Надеюсь, не розовое.

— А если розовое?

— Тогда я надену его на приём и буду весь вечер смотреть на тебя с ненавистью.

— Ты и так смотришь на меня с ненавистью.

— Нет, — говорит она. — Уже давно нет.

И закрывает глаза. Через пять минут она спит, прислонившись головой к стеклу. Рука всё ещё лежит у меня на колене.

Я смотрю на дорогу. Улыбку скрыть сложнее.

* * *

Настю мы высаживаем у её подъезда. Она сонно обнимает Олесю, машет мне и, уже открыв дверь, оборачивается.

— Кирилл.

— Что?

— Если ты её обидишь, я напишу про тебя статью. Очень плохую. С фотографиями.

— Понял.

— Я серьёзно.

— Я понял, Настя.

Она кивает и уходит. Олеся рядом тихо смеётся.

Дома темно и тихо. После двух дней в компании непривычно слышать только наши шаги.

Олеся бросает сумку в прихожей и снимает кроссовки. Я ставлю свою рядом. Мы стоим в полутёмной прихожей, той самой, где всё началось.

— Во вторник они вернутся, — говорит Олеся.

— Знаю.

— Мама уже написала, что соскучилась. И опять про этот приём напомнила.

— Отец тоже просил, чтобы мы там были вместе. Как одна семья.

— Ну конечно, — вздыхает Олеся. — Как же без этого.

Я молчу.

Она подходит ко мне. Берёт за руку. Просто берёт и сжимает.

— Пойдём ко мне, — говорит она. — Просто спать. Я устала.

— Просто спать?

— Просто спать.

Она тянет меня к лестнице. Я иду за ней, не отпуская руки.

Я не влюбился.

Я просто иду за ней по лестнице и не могу отпустить её руку. Это разные вещи.

Наверное.

ГЛАВА 16. ОЛЕСЯ

Просто спать, сказала я.

Ага.

Мы лежим в темноте на моей кровати. Она тут огромная, после дачной кажется целым полем. И всё равно мы лежим так близко, что между нами не пролезет даже Гена.

Гена, кстати, снова смотрит в комнату. Я развернула его. Пусть смотрит. Ничего такого он сегодня не увидит.

Мы просто спим.

Кирилл лежит на спине, я у него на плече. Его пальцы медленно гладят меня по волосам.

— Ты слишком притихла. — говорит он.

— А мне обязательно болтать?

— Нет. Но обычно ты молчишь, только когда что-то задумала.

Я тихо фыркаю ему в футболку.

— Я думаю про вторник.

— И что думаешь?

— Что мама приедет и будет полчаса обнимать меня Потом спросит, почему я похудела. Потом спросит, не обижал ли ты меня. И мне придётся врать ей в глаза.

— Можешь сказать, что обижал.

— И что ты сделаешь?

— Извинюсь при всех. Красиво, даже с цветами.

— Не надо цветов. Мама расплачется.

— Тогда без цветов.

Мы молчим. Где-то внизу тикают часы в гостиной. Я никогда раньше их не слышала, а сейчас слышу каждый щелчок.

— Кирилл.

— М?

— А во вторник что будет? С нами.

Его пальцы останавливаются у меня в волосах. Потом снова начинают двигаться.

— При них будем как раньше, — говорит он.

— А без них?

Он долго молчит. Я уже думаю, что не ответит.

— А без них как сейчас.

Я поднимаю голову. В темноте почти ничего не видно, только его глаза.

— Это ответ или отмазка?

— Это ответ, Олесь.

Не Мирошина. Олесь.

Я смотрю на него ещё секунду. Потом наклоняюсь и целую.

Медленно, осторожно. Словно проверяю, правда ли он здесь. Он отвечает так же. Ладонь ложится мне на щёку, большой палец гладит скулу.

— Ты же говорила, просто спать, — шепчет он мне в губы.

— Я передумала.

— Ты всегда передумываешь.

— Это моё право. Как женщины.

— А как сестры?

— Заткнись, Верховцев.

Он тихо смеётся. И больше ничего не говорит.

* * *

Он раздевает меня медленно. Так медленно, что я успеваю замёрзнуть и согреться обратно. Стягивает с меня свою толстовку, которая теперь моя, целует плечо, ключицу, впадинку на шее. Я снимаю с него футболку и провожу ладонью по его груди, по животу. Под пальцами бьётся сердце. Быстро.

Я ложусь на спину. Он нависает надо мной, опираясь на локти, и смотрит.

Просто смотрит. Долго. В темноте я не вижу, какое у него лицо, но чувствую взгляд кожей.

— Что? — шепчу я.

— Ничего.

— Ты так смотришь.

— Как?

— Не знаю. По-другому.

Он не отвечает. Наклоняется и целует меня в лоб. Потом в висок. Потом в веснушки на носу.

Его губы спускаются по шее к груди, задерживаются там, пока я не начинаю тихо вздыхать. Ладонь скользит по моему животу, по бедру, между ног. Медленно, осторожно. Он слушает каждый мой вдох, будто от этого зависит что-то важное.

— Кирилл…

— Тут я.

Я тянусь к тумбочке, нахожу на ощупь пачку презервативов, которую он ещё неделю назад туда положил и которая с тех пор подозрительно похудела. Вкладываю ему в руку.

— Уверена? — спрашивает он.

— Если спросишь ещё раз, я тебя укушу.

— Ты и так кусаешься.

— Тогда укушу сильнее.

Он входит в меня очень медленно. Я выдыхаю и обнимаю его ногами. Он переплетает наши пальцы и прижимает мои руки к подушке над головой.

Двигается он медленно. Глубоко, неторопливо, так, что я чувствую каждое движение. Мы почти не целуемся. Мы смотрим друг на друга в темноте, и это почему-то одновременно страшнее и лучше любых поцелуев.

— Олеся, — говорит он тихо.

— Что? — шепчу я.

— Ничего. Просто…

Он не договаривает. Утыкается лбом в мой лоб. Его дыхание сбивается, мои пальцы сжимаются в его ладонях.

Мне становится хорошо. Я выгибаюсь ему навстречу, шепчу его имя, и он ловит его губами. Через несколько секунд он вздрагивает и затихает, всё ещё держа меня за руки.

Мы лежим так долго. Он не отпускает мои пальцы. Я не отпускаю его.

— Ты… — начинает он.

И замолкает.

— Что?

— Ничего. Спи.

Он перекатывается на бок и притягивает меня к себе. Я утыкаюсь носом ему в шею. Через пару минут его дыхание становится ровным.

А я лежу и не сплю.

* * *

Он хотел что-то сказать. Я знаю это так же точно, как то, что Гена смотрит сейчас прямо на нас.

«Ты…» Что «ты»? Ты красивая? Ты невыносимая? Ты мне нравишься?

Или что-то другое. Что-то, после чего уже нельзя будет делать вид.

Я осторожно выбираюсь из-под его руки. Он что-то бормочет, но не просыпается. Иду в ванную, закрываю за собой дверь и включаю свет.

Из зеркала смотрит растрёпанная девушка в одних трусах, с припухшими губами и следом от его пальцев на запястье.

— Мирошина, — шепчу я. — Ты что, влюбилась?

Отражение молчит.

— Нет, — отвечаю я сама себе. — Нет. Это просто… Это физическое. Это пройдёт.

Даже отражение мне не верит.

Я сажусь на край ванны и обхватываю колени руками.

Я помню, как мама плакала после развода. Тихо, на кухне, по ночам, когда думала, что я сплю. Мне было пятнадцать, и я тогда решила, что никогда так не буду. Никогда никого не полюблю так, чтобы потом сидеть на кухне по ночам.

А теперь я сижу в ванной в три часа ночи. Почти то же самое.

У нас договор на год. Через год всё закончится. Он съедет, возможно я съеду, родители будут ждать нас на праздники, и мы будем сидеть за одним столом и передавать друг другу салат. Брат и сестра. Сводные.

И шестой пункт я придумала сама. Сама. Чтобы ничего не усложнять.

Отличная работа, Мирошина.

Я выключаю свет и возвращаюсь в комнату. Кирилл спит на животе, раскинув руки, и одна из них лежит на моей половине кровати. Как будто ищет меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я ложусь. Он не просыпается. Только находит меня и прижимает к себе крепче, во сне.

Это пройдёт

, говорю я себе.

И сама в это не верю.

* * *

Утром он варит кофе.

Я спускаюсь на кухню в восемь, уже одетая для пар, с рюкзаком. Он стоит у кофемашины в футболке и домашних штанах и оборачивается на звук моих шагов.

— С молоком, — говорит он и ставит передо мной кружку.

— Я знаю, как я пью.

— Я тоже знаю.

Обычное утро. Он, кофе, кухня. Всё как всегда.

Только он смотрит на меня по-другому. Как будто ночью что-то понял и теперь не знает, что с этим делать.

Я пью кофе и смотрю в окно, чтобы не смотреть на него.

— Ты чего такая тихая? — спрашивает Кирилл.

— Не выспалась.

— Ты ночью вставала.

— Ты спал.

— Я почувствовал.

Я ставлю кружку на стол.

— Мне пора. Опоздаю на первую пару.

— Подвезти?

— Нет. На метро.

Он кивает. Не спорит. Я надеваю куртку в прихожей и уже берусь за ручку двери, когда он говорит у меня за спиной:

— Олесь.

— Что?

— Всё нормально?

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях кухни с кружкой в руке, босой, растрёпанный. И смотрит так, что мне хочется вернуться, бросить рюкзак и никуда не ходить.

— Нормально, — говорю я. — Правда.

И ухожу.

* * *

В метро мне приходит сообщение от мамы:

«Завтра в девять! Целую тысячу раз! Кирилл нас встретит? Вы там не поругались, надеюсь?»

Я смотрю на экран, пока поезд не выезжает из туннеля на свет.

«Нет, мам. Всё хорошо. Мы встретим вас вдвоём».

* * *

На большой перемене Настя тащит меня в столовую и ставит передо мной компот.

— Пей. И рассказывай.

— Что рассказывать?

— Почему у тебя лицо, как у человека, который завалил сессию.

— Нормальное у меня лицо.

— Олесь, я тебя больше года знаю. Ты такая была, только когда тебе за курсовую трояк влепили.

Я отпиваю компот. Он приторный и тёплый.

— Ничего не случилось, — говорю я. — Правда. Всё хорошо. Даже слишком.

Настя прищуривается.

— «Слишком» — это как?

— Это когда тебе хорошо, а ты не знаешь, что с этим делать.

— Обычно люди радуются.

— Обычно у людей нет… — Я осекаюсь. Договор. Про договор нельзя. — Родителей, которые завтра прилетают.

— А-а. — Настя кивает. — Ну да. Тогда ты в заднице.

— Спасибо, поддержала.

— Обращайся. — Она утаскивает у меня с тарелки булку. — Слушай, а мне Влад написал.

Я поднимаю голову.

— Что?

— «Шапочка, ты на даче пижаму с котиками забыла». Всё, больше ни слова.

— Ну, хоть вернёт.

— Без разницы! — Настя размахивает булкой. — Откуда у него мой номер? И почему он вообще знает, что это моя пижама?

— Может, потому что он тебя в ней видел?

Настя замолкает и медленно краснеет.

— Я ему не ответила, — говорит она с достоинством.

— Конечно.

— Я просто поставила лайк.

— Насть.

— Что? Это вежливость!

Я смеюсь. Настя довольно кивает, будто именно этого и добивалась, и доедает мою булку.

Вечером, когда Кирилла нет дома, я открываю ящик стола. Под конспектами лежит сложенный вчетверо листок. Мой экземпляр.

Разворачиваю его. Семь пунктов, две подписи внизу: «К. Верховцев», «О. Мирошина».

Пункт шестой. Не влюбляться друг в друга.

Я сама это продиктовала. «Не хватало ещё всё усложнить».

Складываю листок обратно и убираю под конспекты. Закрываю ящик. Потом ещё раз проверяю, что закрыла.

Завтра прилетают родители. Завтра всё станет как раньше.

Почему мне так страшно?

ГЛАВА 17. КИРИЛЛ

В половине восьмого мы выезжаем в аэропорт.

Олеся сидит рядом в куртке, застёгнутой до подбородка. Волосы собраны, на лице ни капли косметики, кроме туши. Выглядит как примерная дочь, которая едет встречать маму.

Ну, она и есть примерная дочь, которая едет встречать маму.

Всю дорогу молчит. Я тоже. На заправке беру ей кофе с молоком, она кивает и греет об стакан руки.

— Нервничаешь? — спрашиваю я.

— Нет.

— Врёшь.

— Не начинай.

Я не начинаю. Включаю радио. Она тут же переключает станцию. Я переключаю обратно. Она снова переключает.

— Это моя машина, — напоминаю я.

— Это мои уши.

Ну хоть что-то как обычно.

* * *

Марина выходит первой. Загорелая, в светлом пальто, с тремя пакетами из дьюти-фри. Видит Олесю и бросает пакеты прямо на пол.

— Олеся! Доченька!

Обнимает её так, будто они не виделись год. Олеся утыкается маме в плечо, и я вижу, как у неё дрожат губы. Совсем чуть-чуть. Потом она улыбается.

Марина отпускает её и тут же переключается на меня.

— Кирилл! Иди сюда!

Обнимает и меня. Крепко, по-настоящему, пахнет знакомыми духами. Я неловко хлопаю её по спине.

— С возвращением, Марина.

— Ой, ну какой ты официальный. Похудел, что ли? Олеся тебя не кормила?

— Кормила. Яичницей.

— Кирилл! — шипит Олеся.

Марина смеётся.

Отец идёт следом с чемоданами. Спокойный, загорелый, в расстёгнутой рубашке. Ставит чемоданы, жмёт мне руку и хлопает по плечу.

— Ну что, живы?

— Живы, пап.

— Дом цел?

— Цел.

— Удивительно. — Он поворачивается к Олесе и кивает ей, мягче, чем мне. — Здравствуй, Олеся. Он тебя не обижал?

— Нет, Андрей. Всё хорошо.

— Ну и отлично.

Мы идём к машине. Марина не выпускает Олесину руку и рассказывает про Милан, про какой-то собор, про туфли, которые она купила и уже жалеет. Отец идёт рядом со мной.

— Марина всю дорогу переживала, — говорит он тихо. — Думала, вы друг друга поубиваете.

— Не поубивали.

— Вижу. — Он смотрит на Олесю впереди, на её руку в Марининой руке. — Я же говорил ей. Поладят. Брат и сестра всё-таки.

Брат и сестра.

Я молчу.

В машине Марина садится сзади с Олесей. Отец рядом со мной. Я выезжаю с парковки, смотрю в зеркало заднего вида и вижу Олесю.

Она улыбается маме. Той самой улыбкой, какой она улыбалась мне в первый вечер за ужином.

И мне вдруг становится так хреново, что я едва не проезжаю поворот.

Потому что я знаю, как она улыбается по-настоящему. Кривовато, с прищуром, одним уголком рта. Я видел эту улыбку на даче, у костра, в бане, утром на кухне. Я видел её позавчера ночью, когда она лежала подо мной и смеялась над тем, что я считаю веснушки у неё на носу.

А теперь целый год я буду видеть только эту. Вежливую. Сестринскую.

Я смотрю на дорогу. Руки на руле. Отец что-то рассказывает про партнёров, я киваю.

Ты влюбился

, сказал Макс тогда на мостках.

Я сказал, что нет.

Ну да. Конечно. Мне просто с ней хорошо. Разные вещи. Наверное.

Хрена с два разные.

Я в неё влюбился. Не «она мне нравится». Не «нам хорошо вместе». Влюбился. Как полный идиот. В свою сводную сестру, с которой у меня договор и пункт номер шесть.

Олеся в зеркале встречается со мной взглядом. Улыбка на секунду пропадает. Потом возвращается.

Я смотрю на дорогу.

* * *

Жить с родителями оказывается сложнее, чем я думал.

Раньше дом был наш. Кухня, где Олеся сидела на подоконнике с ноутбуком. Гостиная, где мы смотрели кино. Ванная, где она оставляла открытой дверь со своей стороны.

Теперь дом снова отцовский.

За завтраком мы сидим напротив друг друга. Марина рассказывает про Милан. Отец читает новости в телефоне. Олеся передаёт мне соль и даже не касается моих пальцев.

— Спасибо, — говорю я.

— Пожалуйста.

Вот и весь разговор.

В среду вечером Марина приносит в гостиную большую коробку с бантом.

— Олесь, это тебе. На приём.

Олеся открывает коробку. Достаёт платье. Длинное, струящееся, бледно-розовое.

Она медленно поднимает глаза на меня. Я прикусываю щёку изнутри, чтобы не заржать.

— Розовое, — говорит Олеся без выражения.

— Пудровое, — поправляет Марина. — Это сейчас самый модный цвет. Тебе очень пойдёт. Правда, Кирилл?

— Очень, — говорю я. — Особенно с её любимым выражением лица.

Олеся смотрит на меня с такой ненавистью, что Марина начинает смеяться.

— Ну вот, опять вы. Как кошка с собакой.

Если бы она знала.

* * *

В ночь на четверг я не выдерживаю.

Родители спят в другом конце коридора. Отец храпит, это слышно даже через две стены. Я лежу и смотрю в потолок час, потом второй. Потом встаю и иду в ванную.

Её дверь не заперта.

Олеся сидит на кровати с телефоном и подпрыгивает, когда я открываю дверь.

— Ты с ума сошёл? — шепчет она. — Они дома!

— Я знаю.

— Мама может зайти!

— В час ночи?

— Она может!

Я закрываю за собой дверь. Подхожу. Сажусь на край кровати.

— Я соскучился, — говорю я.

Она смотрит на меня. Телефон медленно опускается ей на колени.

— Мы виделись за ужином.

— Ты передала мне соль.

— Это было очень романтично.

— Олесь.

Она молчит. Потом откладывает телефон и придвигается ближе. Я обнимаю её, и она утыкается мне в шею.

— Я тоже, — бормочет она мне в кожу. — Это ужасно. Мы в одном доме, а я по тебе скучаю.

Я целую её. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Она отвечает так же. Её пальцы забираются мне под футболку, мои — под край её пижамы. Кровать тихо скрипит, и мы оба застываем.

Тишина. Отец храпит.

Олеся тихо смеётся. Я закрываю ей рот ладонью, и она кусает меня за палец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В дверь стучат.

— Олесь, ты спишь? — Голос Марины. — Я тебе ромашковый чай принесла. Ты за ужином почти ничего не съела.

Олеся смотрит на меня огромными глазами. Я уже на ногах. Три шага до ванной, дверь, щеколда.

— Сейчас, мам! — Голос у неё абсолютно спокойный. Вот это выдержка.

Я стою в темноте ванной, прислонившись лбом к двери, и слушаю.

— Ты чего не спишь? — спрашивает Марина.

— Не спится. Думаю про приём.

— Не переживай, солнышко. Всё будет хорошо. Андрей так рад, что вы поладили. Он мне вчера сказал, что Кирилл изменился. Стал спокойнее. Говорит, это ты на него хорошо влияешь.

Пауза.

— Правда? — говорит Олеся.

— Правда. Пей чай. Спокойной ночи.

Дверь закрывается. Шаги удаляются. Я выжидаю ещё минуту и тихо открываю дверь ванной.

Олеся сидит на кровати с кружкой в руках и смотрит прямо на меня.

— Иди к себе, — говорит она тихо.

— Олесь…

— Иди. Пожалуйста. Я не могу так.

Я ухожу.

* * *

В пятницу отец зовёт меня в кабинет.

Тот самый кабинет. Под дверью которого Олеся стояла в первую ночь и подслушивала, как он объясняет мне условия.

Он сидит за столом, перед ним папка с документами.

— Садись.

Я сажусь.

— Я хотел поговорить до приёма, — говорит отец. — Чтобы ты не нервничал.

— Я не нервничаю.

— Вот и хорошо. — Он открывает папку. — Я доволен, Кирилл. Честно, не ожидал. Марина счастлива, Олеся спокойна. В доме тишина. Никаких скандалов, никаких вечеринок…

Он делает паузу. Вечеринку он, видимо, всё-таки нашёл в соцсетях. Но решил не вспоминать.

— Партнёры про тебя спрашивали, — продолжает отец. — Им нравится, что у нас семья. Нормальная, крепкая. Сын и дочь за одним столом. Это важно для бизнеса, ты понимаешь.

— Понимаю.

— Поэтому я решил не ждать год. — Он двигает папку ко мне. — После приёма, в понедельник, едем к юристу. Оформляем долю. Машину переписываю на тебя полностью.

Я смотрю на папку.

— Ты же говорил, год.

— Говорил. Но я вижу, что ты справился. Ещё год просто продолжаешь в том же духе. Улыбаешься Марине, ладишь с Олесей. Как сейчас.

Как сейчас.

Я смотрю на бумаги. Там моя фамилия, цифры, печати. Цена.

Цена за то, что я целый год делаю вид, что Олеся мне сестра.

За то, что при людях я буду звать её «сестрёнкой». За то, что за завтраком она будет передавать мне соль, не касаясь пальцев. За её вежливую улыбку в зеркале заднего вида.

Мне за это заплатят. Долей в компании.

— Кирилл? — Отец смотрит на меня. — Ты чего молчишь?

— Ничего, пап. Спасибо.

— Вот и хорошо. — Он закрывает папку. — Завтра всё должно пройти идеально. Ты и Олеся. Одна семья.

— Я помню.

Выхожу из кабинета и иду к себе. Закрываю дверь. Сажусь на кровать.

Сижу так, наверное, час.

Потом достаю из ящика стола сложенный пополам лист. Мой экземпляр договора. Разворачиваю.

Пункт шестой. Не влюбляться друг в друга.

Пункт седьмой. Договор можно расторгнуть только по обоюдному согласию.

Она тогда сказала: «Терпи. Ты сам на год подписался».

Я терпел. Неделю. Две. Теперь не могу.

Потому что если я останусь, всё, что между нами, станет частью сделки. Отец заплатит мне за то, что я сплю с его падчерицей и называю её сестрой. А когда-нибудь он узнает. Все узнают. И тогда никто не поверит, что это было по-настоящему. Даже она.

Особенно она.

Я беру ручку.

Звоню Максу.

— Ну? — говорит он вместо приветствия.

— Ты был прав.

Пауза.

— Повтори, я запишу. Дата, время, обстоятельства.

— Макс.

— Ладно, ладно. — Голос у него становится серьёзным. — И что ты будешь делать?

— Можно я у тебя поживу?

Он молчит долго. Потом говорит:

— Диван твой. Бублик против, но я его уговорю. Кирюх, ты точно уверен?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Затем, что по-другому нельзя.

— Ты ей сказал?

— Скажу. После приёма. Сначала отцу, потом ей. Нормально, словами.

— Ты? Словами?

— Я постараюсь.

— Кирюх. — Макс вздыхает. — Только не облажайся.

Я кладу трубку. Открываю банковское приложение. Перевожу деньги на счёт университета. Этот год уже оплачен. Я перевожу за два оставшихся. До диплома.

Деньги мои. Не отцовские. Пусть хоть это будет честно.

Потом снова беру ручку и пишу на своём экземпляре договора, под нашими подписями:

«Договор расторгнут».

И расписываюсь.

Нарушаю пункт седьмой. Она меня убьёт.

Я складываю лист и кладу во внутренний карман пиджака, который завтра надену на приём.

Завтра последний раз. Улыбаюсь, говорю «сестрёнка», чокаюсь с партнёрами отца. А потом скажу всё.

Отцу. А потом ей.

Сначала я скажу ей, что больше не хочу быть её братом.

А потом, может быть, наберусь смелости и скажу, кем хочу быть.

ГЛАВА 18. ОЛЕСЯ

В субботу дом с самого утра превращается в вокзал.

В восемь приезжают люди с цветами. В девять — с посудой. В десять — повара в белых куртках, которые занимают кухню и смотрят на меня так, будто я пришла украсть у них нож. Мама носится по дому в бигудях и халате, с телефоном у уха и списком в руке.

— Олесь, ты поела? Поешь. Нет, не на кухне, там повара. Возьми яблоко. Где Андрей? Андрей! Скатерти привезли не те!

Андрей в гостиной разговаривает по телефону и кивает. Он вообще всё утро кивает. По-моему, это его способ выживать.

Я беру яблоко и ухожу наверх.

Кирилла я вижу только мельком. В девять он проходит мимо по коридору, уже одетый, с телефоном. Говорит «доброе утро» и идёт дальше. Не останавливается. Не смотрит.

В двенадцать сталкиваемся у лестницы. Он несёт какую-то коробку для мамы. Я отступаю в сторону, чтобы пропустить.

— Спасибо, — говорит он.

Спасибо. Как соседу по лестничной клетке.

Что-то не так. Я это чувствую с утра. Нет, со вчерашнего вечера, когда он вышел из кабинета Андрея и закрылся у себя. Я слышала через ванную, как он ходит по комнате. Долго. Туда-сюда.

А в ночь со среды на четверг сама попросила его уйти.

Иди к себе. Я не могу так.

Может, он понял это по-своему. Может, решил, что я не хочу. Что всё. Что мы и правда теперь делаем вид.

Я ловлю его за рукав, когда он идёт обратно.

— Кирилл.

Он останавливается. Смотрит на мою руку на своём рукаве. Потом на меня.

— Ты чего такой? — шепчу я.

— Какой?

— Такой. Ты на меня с утра не смотришь.

— Смотрю.

— Нет.

Он молчит. Внизу мама кричит про скатерти. Где-то хлопает дверь.

— Вечером поговорим, — говорит он тихо. — После приёма. Хорошо?

— О чём?

— Олесь. Вечером.

И уходит вниз.

Я стою на лестнице и смотрю ему вслед. «Вечером поговорим». Таким тоном говорят «нам надо расстаться». Или «у меня плохие новости». Или «я передумал».

Ну и пожалуйста.

Я возвращаюсь к себе. Дверь в его комнату приоткрыта. На кровати лежит спортивная сумка. Набитая, застёгнутая.

Наверное, к Максу на тренировку собрался. Завтра.

Я закрываю свою дверь и сажусь на кровать.

* * *

Платье сидит идеально. Это даже обидно.

Длинное, лёгкое, на тонких бретельках, с открытой спиной. Бледно-розовое. Пудровое, как говорит мама. Я стою перед зеркалом и не узнаю себя. Девушка в зеркале похожа на ту, у которой всё хорошо. У которой нет никаких договоров, никаких тайн и никакого сводного брата, который с утра делает вид, что её не существует.

Телефон вибрирует. Настя:

«ФОТО В РОЗОВОМ!!! Я ЖДУ!!!»

Я фотографирую себя в зеркале и отправляю.

«БОГИНЯ. Кирилл умрёт. Скажи, когда он умрёт, я приеду на похороны»

.

Я выключаю экран.

* * *

Гости начинают приезжать в семь.

Мужчины в костюмах, женщины в платьях и с укладками. Двое детей лет десяти, которые сразу убегают во двор. Пожилая пара, которая разговаривает только между собой. Несколько молодых людей, сыновья и дочери партнёров, со скучными лицами.

Я стою рядом с мамой у входа и улыбаюсь. Улыбаюсь. Улыбаюсь. Щёки начинают болеть уже через двадцать минут.

Кирилл спускается последним.

Чёрный костюм. Белая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Волосы уложены. Он останавливается на лестнице, оглядывает холл, и на секунду я забываю дышать.

Это несправедливо. Человек, который с утра со мной не разговаривает, не имеет права так выглядеть.

Он спускается и идёт прямо к нам. Мама сияет.

— Кирилл, ты такой красивый! Правда, Олесь?

— Правда, мам.

— А ты посмотри на сестру, — говорит мама Кириллу. — Ну скажи, ей идёт?

Кирилл смотрит на меня. На платье. На голые плечи. Снова на лицо. Взгляд у него странный, тяжёлый, будто он прощается с чем-то.

— Очень идёт, — говорит он. — Сестрёнка.

И улыбается. С ямочкой на левой щеке. Той улыбкой, которую я ненавидела в первый вечер.

* * *

Играем мы идеально.

Кирилл представляет меня гостям. «Моя сестра, Олеся. Будущий журналист, так что при ней лучше не болтать лишнего». Гости смеются. Он подаёт мне бокал шампанского. Поправляет мне выбившуюся прядь, когда нас фотографируют. Шутит, когда жена одного из партнёров спрашивает, не ссоримся ли мы.

— Ссоримся, — говорит он. — Каждый день. Она меня обыгрывает.

— Какие вы милые, — умиляется женщина. — Сразу видно, семья.

— Сразу видно, — соглашается Кирилл.

Я улыбаюсь и пью шампанское.

Ближе к девяти ко мне подходит сын одного из партнёров. Высокий, в синем костюме, с идеальными зубами и таким же идеальным самомнением. Говорит, что тоже учится в моём университете, только на экономическом. Говорит, что видел меня в столовой. Врёт, конечно. Предлагает ещё шампанского.

— Спасибо, у меня есть.

— Тогда, может, номер телефона? Покажу тебе нормальные места в городе. Не эти студенческие кафешки.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь вежливое и убийственное, но не успеваю.

— Олесь. — Кирилл появляется рядом, будто из воздуха. — Тебя мама зовёт.

— Правда?

— Правда. — Он смотрит на парня в синем костюме. Спокойно, вежливо, с улыбкой. — Прошу прощения. Семейные дела.

Парень смотрит на него, потом на меня. Отступает.

Кирилл берёт меня под локоть и уводит. Мама стоит в другом конце комнаты и разговаривает с какими-то гостями. Меня она не звала.

— Мама меня не звала, — говорю я тихо.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он не отвечает. Его пальцы на моём локте сжимаются чуть сильнее. Потом отпускают.

— Брат имеет право защищать сестру, — говорит он.

И отходит к гостям.

Я стою посреди гостиной в розовом платье и не понимаю, что сейчас было.

* * *

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через полчаса я выхожу на террасу. Внутри душно, пахнет духами и едой, и от улыбок у меня сводит лицо.

На улице холодно. Изо рта идёт пар. Я обхватываю себя руками за голые плечи и смотрю на тёмный двор. Липы уже почти облетели.

Дверь за спиной открывается и закрывается.

Я не оборачиваюсь. Я и так знаю, кто это.

Кирилл останавливается рядом. Молча снимает пиджак и накидывает мне на плечи. Пиджак тёплый и пахнет им.

— Замёрзнешь, — говорит он.

— Сестрёнка, — добавляю я. — Ты забыл сказать «сестрёнка».

Он молчит.

— Что с тобой сегодня? — спрашиваю я, не глядя на него. — Скажи нормально.

— Вечером.

— Уже вечер, Кирилл.

— После. Когда все уйдут.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит в одной рубашке, руки в карманах, и смотрит не на меня, а на тёмные окна дома.

— Ты меня пугаешь, — говорю я тихо.

Он наконец смотрит на меня. Долго. Потом поднимает руку и поправляет на мне пиджак, чтобы он не сползал с плеча. Пальцы на секунду задерживаются у меня на шее.

— Олесь, — говорит он. — Что бы ни случилось. Я…

— Дети! — Мама распахивает дверь террасы. — Вот вы где! Идите в дом, сейчас Андрей будет говорить тост. Олеся, ты что, без куртки? Простудишься! Кирилл, ну хоть ты ей скажи!

— Я сказал, — отвечает Кирилл.

Он забирает у меня пиджак, надевает его и проходит в дом первым.

Я стою на террасе ещё секунду. Шея там, где он коснулся, всё ещё тёплая.

Что бы ни случилось — что?

* * *

В десять Андрей поднимает бокал.

Все замолкают. Музыка становится тише. Мама встаёт рядом с ним, раскрасневшаяся, счастливая, с сияющими глазами.

— Друзья, — говорит Андрей. — Спасибо, что пришли. Я не любитель длинных речей, вы знаете. Поэтому скажу коротко.

Он смотрит на маму.

— Недавно я женился на самой прекрасной женщине в мире. И получил в придачу не только жену, но и дочь. Потом мы улетели в свадебное путешествие, и я, честно говоря, боялся, что, когда вернусь, дом будет в руинах.

Гости смеются.

— Но дом стоит, — продолжает Андрей. — И когда я сегодня смотрю на этот стол, я вижу не двух чужих людей, которые терпят друг друга. Я вижу брата и сестру. Кирилл, Олеся. Я вами горжусь. За семью!

— За семью! — подхватывают гости.

Звенят бокалы. Мама плачет и обнимает Андрея. Кто-то хлопает.

Я поднимаю бокал. Смотрю на Кирилла.

Он стоит у камина. Бокал в руке. Пальцы так сжимают ножку, что побелели костяшки. Он не пьёт. Он смотрит на отца.

Потом медленно ставит бокал на камин. Не выпив ни глотка.

Никто этого не замечает. Кроме меня.

* * *

Последние гости уезжают в половине двенадцатого.

Мама снимает туфли прямо в холле и падает на диван.

— Господи. Я думала, они никогда не уйдут. Андрей, это было идеально. Правда, идеально.

— Правда, — улыбается Андрей. Ослабляет галстук и садится рядом. — Дети, вы молодцы. Оба.

Я стою у лестницы. Хочу подняться наверх, снять это платье, лечь и не думать. Но Кирилл говорил: вечером поговорим.

Он стоит посреди гостиной. Пиджак расстёгнут. Руки в карманах.

— Пап, — говорит он. — Марина. Мне нужно кое-что сказать.

У меня внутри всё обрывается.

Он сейчас расскажет. Про нас. Прямо сейчас. Здесь.

Мама поднимает голову. Андрей перестаёт улыбаться.

— Что случилось?

Кирилл смотрит на отца.

— Я съезжаю.

Тишина.

— Что? — переспрашивает мама.

— Я съезжаю, — повторяет Кирилл. — Сегодня. Поживу у Макса.

— Сегодня? — Андрей медленно встаёт. — Это что за новости?

— Это не новости, пап. Это решение.

— Мы в понедельник едем к юристу.

— Не едем.

— К какому юристу? — Мама переводит взгляд с одного на другого. — Андрей, о чём он?

— Ни о чём, Марина.

— Нет, о чём? — Мама тоже встаёт. — Кирилл, что происходит?

Кирилл достаёт из кармана ключи от машины. Подходит к журнальному столику и кладёт их рядом с маминым бокалом.

— Машина в гараже, — говорит он отцу. — Доля мне не нужна. Ничего не нужно.

Андрей смотрит на ключи. Потом на сына. Лицо у него становится каменным.

— Какая доля? — шепчет мама. — Андрей, какая доля? Вы о чём вообще?

— Это между мной и отцом, Марина, — говорит Кирилл. Мягко. — Правда. Тебя это не касается. И Олеси тоже.

Мама смотрит на меня. Потом на него.

— Это из-за Олеси? Вы поругались? Кирилл, она тебя обидела? Олеся, что ты сделала?

— Я… — начинаю я.

— Олеся тут ни при чём, — перебивает Кирилл. Твёрдо, быстро. — Совсем. Она вообще ни при чём.

Ни при чём.

Я стою у лестницы в розовом платье. Ни при чём.

Кирилл поворачивается ко мне. Впервые за весь день смотрит прямо в глаза.

— Олесь, я…

— Если ты сейчас уйдёшь, — говорит Андрей очень тихо, и Кирилл замолкает. — Если ты сейчас выйдешь за дверь, можешь не возвращаться.

— Я знаю, пап.

— Знаешь? — Андрей делает шаг к нему. — Ты знаешь? Ты две недели всё делал правильно. Я тобой гордился. Сегодня при всех сказал. А ты вот так? Без объяснений?

— Я объясню. Потом.

— Нет. Сейчас. Или уходи.

Кирилл молчит.

— Тогда уходи, — говорит Андрей. — Прямо сейчас. Раз ты всё решил.

Мама плачет. Тихо, прижав ладонь ко рту.

Кирилл смотрит на неё. Потом на меня. Открывает рот, будто хочет что-то сказать. Закрывает.

И идёт наверх. Мимо меня. Так близко, что я чувствую запах его парфюма. Не останавливается.

Через минуту спускается. С той самой сумкой. Набитой, застёгнутой.

С той самой, которую я видела утром.

Он собрал её ещё утром. А может, вчера. Он всё решил заранее. А мне сказал: «Вечером поговорим».

Вот мы и поговорили.

Он останавливается у двери. Надевает куртку. Оборачивается.

— Олесь, — говорит он тихо, только мне. — Я напишу.

Я ничего не отвечаю.

Дверь закрывается.

Через минуту за окном шуршат шины. Такси. Он даже машину не взял.

Ключи так и лежат на журнальном столике, рядом с маминым бокалом.

* * *

Андрей уходит в кабинет и хлопает дверью так, что в серванте звенит посуда.

Мама сидит на диване и плачет. Я сажусь рядом. Обнимаю её. Она утыкается мне в плечо, как я утыкалась ей в аэропорту.

— Олесь, — говорит она сквозь слёзы. — Что случилось? Что между вами случилось? Скажи мне правду. Он тебя обидел?

— Нет, мам.

— Тогда почему он ушёл? Вы же… вы же так хорошо ладили. Андрей мне каждый день говорил, какие вы молодцы. Вы же ладили.

— Ладили.

— Тогда что?

Я глажу маму по спине. Смотрю на ключи на столике.

— Ничего, мам, — говорю я. — Ничего не было.

Как мы и договаривались.

* * *

Наверху я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

На моей подушке лежит сложенный пополам листок.

Пополам. Не вчетверо, как свой складываю я. Я узнаю его сразу.

Подхожу. Беру. Руки почему-то не дрожат. Наверное, потому что я уже знаю, что там.

Разворачиваю.

Семь пунктов. Наши подписи. А ниже, его почерком:

«Договор расторгнут. К. Верховцев».

Одна подпись. Только его.

И ещё ниже, мельче:

«Учёба оплачена до диплома. Деньги не возвращай. Ты мне ничего не должна».

Я читаю это три раза.

Потом нахожу глазами седьмой пункт.

Договор можно расторгнуть только по обоюдному согласию.

Меня он не спросил.

Он просто решил. Сам. Как решил с сумкой, с машиной, с отцом. Как решил, что «вечером поговорим» — это вот это. Записка на подушке и «Олеся тут ни при чём».

Ты мне ничего не должна.

Как в магазине. Рассчитался и ушёл. Заплатил за учёбу ещё на два года вперёд, до самого диплома, чтобы точно не было претензий. За две недели. За дачу. За баню. За всё.

И оставил меня здесь. С плачущей мамой. С Андреем, который хлопает дверьми. С вопросами, на которые я не могу ответить, потому что про договор никто не знает.

А я, дура, думала, что он хотел что-то сказать. Тогда, ночью. «Ты…»

Ты мне ничего не должна. Вот что он хотел сказать.

Телефон вибрирует. На экране:

Кирилл

.

Я смотрю на него. Он вибрирует долго, потом замолкает. Потом приходит сообщение. Я не открываю. Вижу только начало в уведомлении: «Олесь, я…»

Переворачиваю телефон экраном вниз. Потом выключаю совсем.

Снимаю розовое платье. Бросаю на кресло. Надеваю его серую футболку, которую так и не вернула, понимаю, что это его футболка, снимаю, бросаю на пол. Надеваю свою пижаму.

Гена стоит на подоконнике и смотрит прямо на меня.

Я разворачиваю его к стене.

— Нечего тебе смотреть, — говорю я.

Ложусь в кровать. Не плачу. Просто лежу и смотрю в потолок.

Шестой пункт я нарушила. Я это поняла неделю назад, в ванной, в три часа ночи.

Седьмой нарушил он.

Самое смешное, что он так и не узнал про шестой.

И теперь уже не узнает.

ГЛАВА 19. КИРИЛЛ

Макс открывает дверь в два часа ночи. В трусах с акулами и с Бубликом под мышкой.

Смотрит на меня. На сумку, а затем уже мне в лицо.

— Заходи, — говорит он и отступает в сторону.

Больше он ничего не спрашивает. Ставит чайник, достаёт из шкафа одеяло и подушку, кидает на диван. Бублик обнюхивает мою сумку и чихает.

— Он тебя не одобряет, — сообщает Макс.

— Я сам себя не одобряю.

— Вот и договорились.

Я сажусь на диван. Достаю телефон. Сообщение, которое я отправил из такси, висит с одной серой галочкой.

Не доставлено. Она выключила телефон.

Я звоню. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Звоню ещё раз. Блядь, то же самое.

Макс ставит передо мной кружку с чаем и садится в кресло напротив. Бублик забирается к нему на колени.

— Рассказывай, — говорит Макс. — Или завтра?

— Завтра.

— Ладно.

Он уходит к себе. Я ложусь на диван, не раздеваясь, и смотрю в потолок.

Бублик через какое-то время приходит обратно, запрыгивает мне на ноги и ложится. Он тяжёлый и тёплый.

Хоть кто-то.

* * *

Утром я рассказываю всё.

Про то, как Олеся подслушала наш разговор с отцом. Про условие: год изображать любящего брата, или прощай машина и доля. Про то, как Олеся на кухне ела лазанью и требовала платить за её учёбу. Про договор. Семь пунктов, два экземпляра, подписи.

Макс слушает молча. Ни разу не перебивает. Для Макса это своего рода рекорд.

Когда я заканчиваю, он ставит кружку на стол и откидывается на спинку стула.

— Я знал, — говорит он.

— Что ты знал?

— Что у вас что-то нечисто. После того кино с Олесей начал догадываться. Она меня отшила, а ты вёл себя так, будто это тебя касается. На даче я только убедился, что между вами что-то есть.

— Не так уж заметно было.

— Заметно, Кирюх. Особенно на даче. — Он качает головой. — Договор. Охренеть. Шестой пункт — «не влюбляться»?

— Её идея.

— Ну, вы оба молодцы. Справились на отлично. — Он делает глоток. — Ладно. А дальше?

Я рассказываю дальше. Про кабинет отца. Про папку с документами. Про долю, которую он решил отдать раньше, потому что я «справился». Про то, что понял тогда: если останусь, всё, что у нас с Олесей, станет сделкой. Мне заплатят за то, что я делаю вид, что она мне сестра.

— Поэтому ты ушёл, — говорит Макс.

— Поэтому я ушёл.

— Красиво. Благородно. — Он кивает. — А ей ты это объяснил?

Я молчу.

— Кирюх.

— Я хотел. После приёма. Но отец сказал: или сейчас объясняешь, или уходишь. Я не мог при них объяснять. При Марине, ну ты понимаешь.

— И ты ушёл. Не сказав ей ни слова.

— Я записку ей оставил!

Макс ставит кружку обратно на стол. Очень медленно.

— Записку, — повторяет он.

— Да.

— Ты. Оставил. Записку.

— Макс.

— Что там было написано?

Я молчу. Потом говорю:

— «Договор расторгнут». И подпись. И ниже: «Учёба оплачена до диплома. Деньги не возвращай. Ты мне ничего не должна».

Макс закрывает лицо руками.

Макс долго сидит, закрыв лицо руками. Бублик беспокойно смотрит на него.

— Кирюх, — говорит Макс сквозь ладони. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Как?

— Как «спасибо за всё, вот тебе деньги, прощай». — Он убирает руки от лица. — Ты бы на её месте что подумал?

Я открываю рот. И закрываю.

Потому что представляю. Она стоит в своей комнате в этом платье. На подушке лист. «Договор расторгнут. Ты мне ничего не должна». А внизу её мама плачет, а отец хлопает дверью.

А я перед этим при всех сказал: «Олеся тут ни при чём».

— Блядь, — говорю я.

— Вот именно, — кивает Макс. — Звони.

* * *

Звоню. Выключен.

Пишу:

«Олесь, это не то, что ты думаешь. Дай объяснить. Пожалуйста»

.

Одна галочка.

К обеду звонит Марина. Голос у неё охрипший, будто она проплакала всю ночь. Скорее всего, так и есть.

— Кирилл. Кирилл, что случилось? Андрей молчит. Сидит в кабинете с утра и молчит. Олеся заперлась у себя и тоже молчит. Я не понимаю.

— Марин, прости. Я не хотел тебя расстраивать.

— Вы поссорились с ней? Скажи честно. Она что-то сделала?

— Нет. Она ничего не сделала. Она вообще ни в чём не виновата. Это я.

— Что ты?

Я молчу.

— Я её спрашивала, — говорит Марина тихо. — Утром. Она сказала, что ничего не было. Что вы просто… что ничего не было, мам, не переживай. И ушла к себе.

Ничего не было.

Как мы и договаривались.

— Марин, — говорю я. — Можешь передать ей, чтобы она включила телефон?

— Я передам. Но она… Кирилл, она странная. Она даже не плачет. Просто молчит. Я её такой видела только один раз, после развода.

Я закрываю глаза.

— Передай, — повторяю я.

* * *

В понедельник утром у сообщений появляется вторая галочка.

Доставлено. Она включила телефон.

Но не прочитано. Две серые галочки. Не синие.

Я пишу снова. Длинное сообщение. Первый раз в жизни пишу кому-то такое длинное сообщение. Про отца, про кабинет, про долю. Что ушёл не от неё, а от сделки. Что не хочу, чтобы она была частью сделки. Что записка была дурацкой, и что я долбаный идиот, и знаю это.

Не пишу только одного. Того, что хочу сказать ей в лицо. Не в сообщении.

Отправляю. Две серые галочки.

Звоню. Гудки. Долго. Потом сброс.

Сбрасывает. Значит, видит, что звоню я.

Звоню ещё раз. Сброс.

Ещё раз. Сброс.

— Перестань, — говорит Макс с кухни. — Ты похож на сталкера.

— Она не читает.

— Конечно, не читает. Она обижена. Ей нужно время.

— Сколько?

— Не знаю. День. Неделю. Год.

— Год у нас как раз был по договору, — говорю я. — Очень смешно.

Макс выходит из кухни, вытирая руки полотенцем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Давай я с ней поговорю.

— Нет.

— Кирюх, я ваш друг. Она меня послушает.

— Не лезь, Макс.

— Я не лезу, я помогаю!

— Это моё, — говорю я. — Я облажался. Я и разберусь.

Макс смотрит на меня, потом пожимает плечами и уходит обратно на кухню.

— Идиот, — доносится оттуда.

— Знаю.

* * *

Во вторник звонит отец.

Я смотрю на экран секунд десять. Потом беру трубку.

— Да, пап.

— Ты мне объяснишь, что это было? — Голос ровный, холодный. Так он разговаривает с подрядчиками, которые сорвали сроки.

— Не сейчас.

— А когда? Марина третий день не спит. Олеся ходит как тень. Это ты называешь «по-взрослому»?

— Я не мог больше, пап.

— Чего не мог? Улыбаться? Ты две недели прекрасно справлялся.

— Врать не мог.

Пауза.

— Кому врать? — спрашивает отец.

— Всем.

Он молчит. Я слышу, как он дышит в трубку.

— Год, Кирилл, — говорит он наконец. — Я просил всего год.

— Я знаю.

— И ты не выдержал две недели.

— Не выдержал.

Отец отключается первым.

* * *

Во вторник вечером отправляю ещё одно сообщение. В среду утром — последнее. Она не отвечает.

В среду вечером я еду в кофейню.

На метро. Машины-то у меня больше нет. Такси через весь город я себе позволить могу, но не хочу. Сорок минут под землёй. Олеся так ездит три раза в неделю. Я никогда раньше об этом не думал.

Колокольчик над дверью звенит, когда я захожу.

Она за стойкой. Чёрный фартук, белая рубашка, волосы в хвосте. Протирает кофемашину. Поднимает голову на звук.

Видит меня.

Ничего не меняется в её лице. Совсем ничего. Она просто перестаёт протирать машину и опускает тряпку.

Я подхожу к стойке.

— Привет.

— Что будете заказывать? — спрашивает она.

На «вы».

— Олесь.

— Что будете заказывать?

Я смотрю на неё. Под глазами тени, которых не было в субботу. Губы сжаты.

— Американо.

Она молча делает кофе. Ставит чашку на стойку. Не громко, не со стуком. Просто ставит.

— Двести пятьдесят рублей.

Я кладу деньги. И ещё купюру сверху.

Она берёт двести пятьдесят. Купюру не трогает.

— Олесь, дай объяснить. Пять минут. Я…

— Здесь я на работе, — говорит она ровно.

— Тогда после смены.

— После смены я еду домой.

— Я тебя подвезу.

— На чём? — Она впервые смотрит мне прямо в глаза. — Ты же машину оставил. Вместе со всем остальным.

— Олесь.

— Мы договаривались, помнишь? При посторонних — нормальные брат и сестра. Наедине каждый делает что хочет.

Она берёт купюру со стойки. Я думаю, что она мне её вернёт. Но она отворачивается и кладёт её в стеклянную банку для чаевых, общую, с надписью «На кофе бариста».

— Девочки, — говорит она в сторону подсобки. — Тут молодой человек на всех чаевые оставил.

Из подсобки выглядывает рыжая Лиза, замечает купюру в банке и удивлённо присвистывает.

Олеся снова поворачивается ко мне.

— Ах да, — говорит она. — Договора же больше нет. Ты же сам его расторг. Значит, и наедине нас тоже нет.

— Ты прочитала моё сообщение?

— Нет.

— Прочитай. Пожалуйста.

— Зачем? Ты всё написал в записке. — Она снова берёт тряпку. — «Ты мне ничего не должна». Я поняла, Кирилл. Я не дура.

— Ты не так поняла.

— Значит, надо было писать понятнее.

Колокольчик звенит. Заходит пара студентов. Олеся улыбается им самой вежливой улыбкой.

— Добрый вечер! Что будете заказывать?

Я стою у стойки ещё секунду. Потом беру свой американо и сажусь за столик у окна. Тот самый, где сидел в первый раз, когда приезжал «за кофе».

Сижу до закрытия. Она ни разу не смотрит в мою сторону.

В десять она снимает фартук, берёт рюкзак и выходит. Через заднюю дверь.

Когда я выхожу на улицу, её уже нет.

* * *

У Макса на балконе холодно. Я стою там в куртке, с телефоном.

В соцсетях у неё новая история. Она и Настя в какой-то кафешке, Настя корчит рожи в камеру, Олеся смеётся. По-настоящему, кривовато, одним уголком рта.

Без меня у неё получается.

Я смотрю эту историю раз пять. Потом закрываю.

Открываю переписку. Пять сообщений: два коротких, длинное объяснение и ещё два, на которые она тоже не ответила.

Две серые галочки под каждым.

Не прочитано.

Балконная дверь открывается. Макс выходит с двумя кружками и Бубликом на руках. Протягивает мне чай.

— Ну? — спрашивает он.

— Она положила мои чаевые в общую банку.

Макс молчит. Потом начинает ржать. Тихо, потом громче, потом так, что Бублик чуть не выпадает у него из рук.

— Это не смешно, — говорю я.

— Это очень смешно, — выдыхает Макс. — Кирюх. Она тебя уничтожила. Профессионально.

— Спасибо.

— Обращайся. — Он перестаёт смеяться. — Ты понимаешь, что это значит?

— Что она меня ненавидит.

— Что ты её задел. Сильно. — Он отпивает чай. — Иначе она бы даже не стала придумывать, как тебя уколоть.

Я смотрю на телефон. Две серые галочки.

Я не знаю, прав ли он.

Но очень хочу, чтобы был прав.

ГЛАВА 20. ОЛЕСЯ

Игнорировать человека, оказывается, очень просто. Нужно всего лишь не открывать сообщения.

В воскресенье телефон так и лежит выключенным.

В понедельник включаю. Сообщения от Кирилла. Три пропущенных. Я смахиваю уведомления, не читая. Потом ещё раз, когда приходят новые. Потом ещё.

К среде я научилась делать это, не глядя на экран. Палец сам знает, куда нажимать.

Он звонит. Я сбрасываю. Он звонит снова. Я сбрасываю снова. Это почти как спорт.

В среду он приходит в кофейню. Я делаю ему американо, беру двести пятьдесят рублей и кладу его щедрые чаевые в общую банку. Рыжая из второй смены потом полчаса спрашивает, кто этот красавчик и почему я с ним так.

— Брат, — говорю я. — Сводный.

— А почему ты на него так смотришь?

— Как?

— Как будто он твою бабушку убил.

— Почти.

После смены Настя вытаскивает меня в кафе неподалёку. Корчит рожи на камеру, пока я не начинаю смеяться, и тут же выкладывает нас в историю. Я даже не прошу её удалить.

Лиза больше не спрашивает.

* * *

Дома всё вежливо и тихо. Как в музее.

За ужином мама расспрашивает про учёбу. Андрей читает новости в телефоне, но я вижу, что он не листает. Просто смотрит в одну точку.

— Как пары? — спрашивает мама.

— Нормально.

— Настя как?

— Нормально.

— А Кирилл тебе не звонил?

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Я не смотрю, кто звонит, мам.

Мама переглядывается с Андреем. Андрей откладывает телефон.

— Олеся, — говорит он. Голос у него непривычно мягкий. — Если он тебя чем-то обидел, скажи мне. Я с ним сам поговорю.

— Не обидел.

— Он сказал мне, что больше не мог врать. — Андрей смотрит на меня внимательно. — Ты не знаешь, о чём он?

Вилка застывает у меня в руке. Я заставляю себя опустить её на тарелку.

Про договор никто не знает. Ни родители, ни друзья.

Даже теперь. Даже когда его нет.

— Нет, — говорю я. — Не знаю.

Андрей кивает. Не верит, но кивает.

После ужина я мою посуду, хотя её можно было оставить в посудомойке. Просто чтобы занять руки. Мама подходит сзади и обнимает меня за плечи.

— Солнышко, — говорит она. — Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать?

— Знаю, мам.

Не могу. Вот в чём проблема.

* * *

В четверг на перемене мне приходит письмо из бухгалтерии университета.

«Уважаемая Олеся Сергеевна! Сообщаем, что оплата за обучение за третий и четвёртый курс поступила в полном объёме. Задолженность отсутствует»

.

Я читаю его в туалете на третьем этаже. Потом ещё раз.

Он правда это сделал. До диплома.

Я думала, это фигура речи. Что он написал так, для красоты. А он взял и заплатил. За два года вперёд. Отцовскими деньгами, конечно. Какая ему разница, у него их много.

Ты мне ничего не должна.

Я убираю телефон в карман и смотрю на себя в зеркало над раковиной. Выгляжу так, будто всю неделю вместо сна спорила с собственными мыслями. Впрочем, так и было.

Ещё месяц назад я готова была пахать в кофейне до диплома, лишь бы платить за себя сама. Я гордилась этим. Я не продаюсь, говорила я.

А теперь за меня заплатили. Целиком. До конца.

И мне кажется, что меня всё-таки купили.

* * *

Вечером я сижу на кровати и смотрю на дверь в ванную.

Его дверь с той стороны теперь всегда закрыта. В его комнате темно. Мама на второй день зашла туда и застелила кровать. Я слышала через стену.

В ванной на его полке осталась бритва и флакон парфюма. Он их не забрал.

Я не захожу туда, когда не надо. Умываюсь быстро. Не смотрю на его полку.

Ладно, смотрю. Один раз. Может, два.

Серая футболка, которую я бросила на пол в ночь его ухода, всё ещё лежит под креслом. Я так и не подняла её. Сейчас поднимаю.

Она пахнет им. Совсем немного.

Я сижу с ней в руках и вспоминаю, как он стягивал её через голову в ту ночь, в воскресенье. Как смотрел на меня в темноте. Как держал за руки над головой и говорил: «Олеся».

Ты…

Я бросаю футболку обратно на пол.

Беру телефон. Открываю переписку. Пять непрочитанных. Верхнее, последнее, начинается словами:

«Олесь, прочитай, пожалуйста, до конца. Я знаю, что…»

Дальше не видно. Нужно нажать.

Палец зависает над экраном.

Если я прочитаю, мне придётся ему ответить. А если я отвечу, он будет объяснять. А если он будет объяснять, я его прощу. Я себя знаю. Я прощу его через три предложения.

А потом он снова что-нибудь решит за меня. Сам. Без меня.

Я закрываю переписку.

В дверь стучат.

— Олесь, можно? — Мама заглядывает с кружкой в руках. — Ромашковый. Ты опять ничего не ела?

Опять ромашковый. В прошлый раз, когда она его приносила, за дверью ванной стоял Кирилл и не дышал.

— Спасибо, мам.

Она ставит кружку на тумбочку и садится на край кровати. Смотрит на футболку на полу. Ничего не говорит. Просто смотрит.

— Знаешь, — говорит она наконец. — Вы с ним похожи.

— С кем?

— С Кириллом. Вы оба молчите, когда вам плохо. Андрей такой же. Я думала, это только у него. А это, оказывается, семейное.

— Мы не семья, мам.

Выходит резче, чем я хотела. Мама вздрагивает.

— Я имею в виду… — Я сглатываю. — Мы не родные. Он мне не брат.

— Я знаю, солнышко. — Мама гладит меня по руке. — Но всё равно. Когда человек молчит, это не значит, что ему всё равно. Иногда наоборот.

Она целует меня в макушку и уходит.

Я сижу с кружкой ромашкового чая и смотрю на телефон.

Пять непрочитанных.

Не открываю.

* * *

В пятницу на смену приходит Макс.

— Привет, Олесь. Спасай. Умираю без кофе.

— Что будешь?

— Капучино. И твой номер телефона.

— Он у тебя есть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Есть, — соглашается Макс. — Но ты по нему не отвечаешь. Ни мне, ни ему.

Я молча взбиваю молоко.

— Он тебя прислал? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Нет. Наоборот, велел не вмешиваться. Но ты же знаешь, как я слушаюсь Кирюху.

— И ты всё равно пришёл.

— Я смелый. И у меня есть Бублик, он меня защитит.

Ставлю капучино на стойку. Макс не берёт.

— Олесь. Он идиот.

— Я в курсе.

— Нет, послушай. Он полный, законченный идиот. Но он ушёл не от тебя.

— А от кого? — Я наконец смотрю на него. — От машины?

— От отца.

— Это одно и то же.

— Нет. — Макс понижает голос. — Олесь, я знаю про договор.

У меня внутри всё холодеет.

— Он тебе рассказал?

— В воскресенье утром. Всё. Про лазанью, про все пункты.

— Пятый пункт, — говорю я. — Никто не знает. Ни друзья, ни подружки. До субботы он хотя бы его соблюдал.

— Так он же сам договор расторг, — Макс пожимает плечами. — Какие теперь пункты?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Абсолютно серьёзно.

— Прочитай его сообщения, — говорит Макс. — Он там всё написал. Я видел, как он над ними сидел. Для Кирюхи это как роман.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он должен был сказать мне это в лицо. Тогда. В субботу. До того, как ушёл. А не после, в сообщениях, когда уже всё сделал сам.

— Он хотел.

— Значит, плохо хотел.

Макс открывает рот. Закрывает. Берёт наконец свой капучино.

— Знаешь, вы два сапога пара, — говорит он устало. — Он меня тоже послал, когда я предложил с тобой поговорить.

— Правильно сделал.

— Ага. Вот, слово в слово. — Макс кладёт на стойку деньги. Ровно за капучино. — Кстати, чаевые в общую банку — это было жестоко.

— Он заслужил.

— Он оценил. — Макс уже у двери, оборачивается. — Правда. Он потом полвечера ходил по балкону и говорил: «Она положила их в банку. В банку, Макс».

Колокольчик звенит. Макс уходит.

Я смотрю на дверь. И почему-то улыбаюсь.

Совсем чуть-чуть.

Дура ты, Мирошина.

* * *

После смены у выхода меня ждёт Настя. В шапке с помпоном, с двумя стаканами какао.

— Держи. Ты выглядишь так, будто неделю не спала.

— Спасибо, поддержала.

— Обращайся. — Она берёт меня под руку, и мы идём к метро. — Слушай. Тут такое дело.

— Какое?

— В субботу у Тёмы вечеринка. В клубе на Набережной. Он всех зовёт.

— И?

Настя смотрит на меня искоса.

— И Кирилл там будет.

Я останавливаюсь посреди тротуара.

— Откуда ты знаешь?

— Влад сказал.

— Влад? — Я поднимаю брови. — Ты же ему не отвечаешь.

Настя краснеет до самого помпона.

— Я не отвечаю. Я просто читаю. Иногда. И иногда пишу «ок». Это не считается.

— Насть.

— Не переводи тему! — Она снова тянет меня к метро. — Так что? Идём или будем сидеть дома и смотреть, как он нам не пишет?

— Он мне пишет.

— А ты не читаешь.

— Это другое.

— Ага, — говорит Настя. — Очень другое.

Мы спускаемся в метро. Поезд приходит почти сразу. Мы садимся, и Настя кладёт голову мне на плечо.

— Олесь.

— М?

— Ты же в него влюбилась.

Я смотрю на своё отражение в тёмном окне вагона. Рядом Настя с помпоном. Обычные две девчонки после смены.

— Да, — говорю я.

Впервые вслух.

Настя молчит. Потом сжимает мою руку.

— Ну и что ты будешь делать?

Я смотрю на отражение ещё секунду.

— Пойду на вечеринку.

— В чём?

— В чёрном, — говорю я. — В том самом, с открытой спиной.

Настя медленно поднимает голову с моего плеча и смотрит на меня с восхищением.

— Ты его убить хочешь?

— Нет, — отвечаю я. — Я хочу, чтобы он увидел, что мне всё равно.

— А тебе всё равно?

Поезд въезжает в тоннель. Отражение в окне пропадает.

— Нет, — говорю я в темноту.

* * *

Дома я ставлю телефон на зарядку. Пять непрочитанных так и висят.

Гена всё ещё смотрит в стену. Я разворачиваю его обратно.

— Ладно, — говорю я. — Смотри. Завтра будет на что посмотреть.

ГЛАВА 21. КИРИЛЛ

В субботу я бегу по набережной в семь утра.

Обычные десять километров, только маршрут сегодня другой: от дома Макса, мимо моста и старых складов, вдоль клуба, который ночью сияет, как новогодняя ёлка, а утром больше похож на гараж с вывеской.

У входа висит афиша. «Суббота. Тёма собирает всех». Ниже фотография Тёмы с открытым ртом и бутылкой. Тёма в своём репертуаре.

Я пробегаю мимо и не останавливаюсь.

Вчера Макс сообщил, что Тёма меня звал. Я отказался, а он обозвал меня старым дедом. Я пообещал, что с удовольствием посижу дома, и даже сам себе почти поверил.

На пятом километре разворачиваюсь и снова пробегаю мимо клуба. Афиша никуда не делась, как и моё идиотское желание остановиться.

Не пойду.

* * *

Дома у Макса я делаю то, что не делал никогда в жизни. Убираюсь.

Отмываю посуду, которую Макс копит в раковине с понедельника, стираю пыль с полок и собираю его драгоценную коллекцию пустых банок из-под энергетиков. Когда включаю пылесос, Бублик объявляет ему войну и с лаем преследует по всей квартире.

Макс выходит из спальни в одиннадцать, лохматый, в трусах с акулами, и останавливается на пороге гостиной.

— Ты что делаешь?

— Убираюсь.

— Зачем?

— Затем, что у тебя срач.

— У меня творческий беспорядок. — Макс оглядывает комнату. — Где мои банки?

— В мусоре.

— Это была коллекция!

— Это был мусор.

Макс смотрит на меня, потом на чистую раковину, потом снова на меня.

— Кирюх, — говорит он осторожно. — Ты в порядке?

— Нормально.

— Ты пылесосишь в одиннадцать утра в субботу. Это ненормально.

— Не нравится, могу съехать.

— Куда? К папе? — Макс хмыкает и идёт на кухню. — Ладно. Убирайся. Мне не жалко. Только кофемашину не трогай, она нежная.

Я выключаю пылесос и сажусь на диван.

На телефоне по-прежнему ничего. Мои пять сообщений висят с двумя серыми галочками. Вчера вечером я написал шестое, перечитал и стёр, так и не отправив.

Её последняя история: вчера, метро, Настина шапка с помпоном крупным планом. Никакого текста.

Понятия не имею, сколько можно смотреть на чужую шапку. Оказывается, довольно долго.

* * *

После обеда Макс уезжает к родителям: мать требует, чтобы он забрал какие-то банки с вареньем, которые она привезла из Греции. Почему варенье из Греции, никто не знает. Почему его надо забирать именно в субботу, тоже.

— Буду к семи, — говорит Макс уже в дверях. — В девять едем к Тёме.

— Я не еду.

— Едешь.

— Макс.

— Не слышу! — кричит он с лестницы.

Дверь хлопает.

Я остаюсь один. С Бубликом, который лёг мне на ноги и храпит.

Я остаюсь на диване, уставившись в трещину на потолке, и в который раз прокручиваю в голове нашу встречу в кофейне.

Её ледяное «Что будете заказывать?» — непременно на «вы». Купюра, отправленная в общую банку. А потом почему-то вспоминается совсем другая Олеся: на террасе, в моём пиджаке, улыбающаяся мне за час до того, как я всё испортил.

И та воскресная ночь, когда она лежала подо мной, а я держал её за руки и едва не сказал то, на что до сих пор не хватило смелости.

Ты…

Блядь.

Я резко поднимаюсь с дивана. Бублик, мирно спавший у меня на ногах, скатывается на пол и возмущённо тявкает.

— Извини, — говорю я ему.

Он не принимает извинений. Уходит на кухню.

В дверь звонят — коротко, всего один раз.

Я открываю.

На пороге Влад. В чёрной толстовке, капюшон на голове, руки в карманах. Смотрит на меня из-под капюшона своим обычным взглядом, ленивым и тяжёлым.

— Макса нет, — говорю я.

— Я знаю. Я к тебе.

Влад проходит в квартиру без приглашения, снимает кроссовки и устраивается в кресле Макса, закинув ногу на ногу. Бублик выбирается из кухни, обнюхивает гостя и укладывается рядом.

Предатель.

— Кофе будешь? — спрашиваю я.

— Буду.

Варю кофе в той самой «нежной» кофемашине, которую Макс велел не трогать, и сажусь напротив Влада.

Влад делает пару глотков и молча разглядывает меня. Я тоже не спешу начинать разговор: мы знакомы достаточно давно, чтобы спокойно просидеть так хоть час.

— Ты долбоёб, Кирилл, — говорит он наконец.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он делает ещё глоток.

— Макс рассказал? — спрашиваю я.

— Макс рассказал, что ты ушёл. Красиво ушёл. — Влад ставит кружку на подлокотник. — Остальное я сам понял.

— Что ты понял?

— Что ты сбежал.

— Я не сбежал. Я ушёл. Это разные вещи.

— Ага. — Влад смотрит на меня без всякого выражения. — Ты ушёл, а она осталась. С отцом, с матерью, которая плачет. И с бумажкой, где ты написал, что она тебе ничего не должна.

Я молчу.

— Ты решил за неё, — говорит Влад. — Что ей лучше. Что так честнее. Что она поймёт. Ты всё решил сам. Опять.

— Я хотел объяснить.

— Хотел. — Влад кивает. — Но не объяснил. Оставил записку.

Я тру лицо руками.

— Я написал ей. Всё. Она не читает.

— И не прочитает.

— Почему?

Влад молчит. Долго. Смотрит не на меня, а куда-то в окно.

— Потому что, когда тебе вместо разговора оставляют бумажку, — говорит он наконец, — ты больше не веришь бумажкам. Никаким. Ни запискам, ни сообщениям. Только лицу.

Он произносит это таким будничным тоном, будто сообщает прогноз погоды. Только я слишком давно его знаю, чтобы не услышать за этими словами что-то личное.

— Влад, — говорю я.

— Неважно, — отрезает он. — Не про меня разговор.

Он допивает кофе. Встаёт. Идёт к двери, надевает кроссовки.

— Она будет сегодня у Тёмы, — говорит он, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь?

— Шапочка сказала.

— Вы общаетесь?

— Она пишет «ок». — Влад наконец оборачивается, и на секунду мне кажется, что он почти улыбается. — Это прогресс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не пойду.

— Пойдёшь.

— Влад.

— Пойдёшь, — повторяет он. — И на этот раз скажешь словами. Через рот. А не на бумажке.

Он открывает дверь.

— А если она не станет слушать?

Влад пожимает плечами.

— Значит, скажешь так, чтобы ей пришлось.

Дверь закрывается.

Бублик смотрит на меня с пола. С осуждением.

— Не начинай, — говорю я ему.

Возвращаюсь на диван и открываю переписку. Пролистываю до длинного сообщения, над которым просидел два часа в понедельник.

«Олесь. Я знаю, что виноват. Знаю, что записка была идиотской. Я её перечитал у Макса и сам понял, как она звучит.

Я ушёл не от тебя. Я ушёл от отца. В пятницу он позвал меня в кабинет и сказал, что отдаст долю раньше. Потому что я

“

справился

”

. Потому что мы с тобой такие хорошие брат и сестра.

Мне собирались заплатить за то, что я делаю вид, что ты мне сестра. А я не могу делать вид. Уже давно не могу.

Договор я расторг, потому что не хочу, чтобы между нами была бумажка. Чтобы ты была со мной из-за пункта, а я с тобой из-за отцовской доли. Я хотел, чтобы было по-настоящему. Без условий.

Учёбу я оплатил своими деньгами. Не отцовскими. Своими. Я не откупаюсь. Я просто не хотел, чтобы ты из-за меня что-то потеряла.

Я хотел сказать тебе всё в субботу вечером. Нормально. Отец не дал. А я не стал спорить при Марине. Это было неправильно. Надо было остаться и сказать при всех.

Олесь, ответь. Хоть что-нибудь. Хоть

“

пошёл нахер

”

. Я пойму»

.

А ниже последнее, из среды:

«Олесь, прочитай, пожалуйста, до конца. Я знаю, что ты злишься. Просто прочитай»

.

Две серые галочки под каждым.

Перечитываю написанное и впервые понимаю, что Влад прав. Я опять пытаюсь решить всё словами, которые Олеся может просто не открыть.

Сообщение можно смахнуть, удалить, оставить непрочитанным. Записку — бросить на подушку и уйти. Но если я окажусь перед ней, отвернуться будет не так просто.

* * *

Макс возвращается в семь. С тремя банками варенья и с таким лицом, будто его заставили разгружать вагон.

— Мама говорит, я похудел, — сообщает он. — И что у меня нет девушки. И что в моём возрасте папа уже был женат. Кирюх, мне двадцать два.

— Сочувствую.

— Спасибо. — Он ставит банки на стол и смотрит на меня. — Ты в рубашке.

— И что?

— Ты в рубашке и побрился. — Макс начинает медленно улыбаться. — Ты же не идёшь.

— Не иду.

— А рубашка?

— Захотелось.

— Ага. — Макс улыбается до ушей. — Влад приходил?

— Ты его прислал?

— Я? — Макс изображает оскорблённую невинность. — Я никого не присылаю. Я вообще варенье забирал. Из Греции, между прочим.

— Макс.

— Ладно, может, я ему сказал, что ты тут один сидишь и разговариваешь с собакой. — Он пожимает плечами. — Он сам решил приехать. Влад вообще всё сам решает.

Я молчу.

— Так что? — спрашивает Макс. — Идём?

Я смотрю на телефон. Пять сообщений. Две серые галочки.

Только лицу.

— Идём, — говорю я.

* * *

В клубе жарко, музыка гремит так, что приходится почти кричать. Тёма встречает нас у входа с распростёртыми объятиями и тут же умудряется выплеснуть половину своего коктейля на Макса.

— Кирюха! — орёт он мне в ухо. — Ты пришёл! А мне сказали, ты из дома сбежал!

— Ушёл.

— Какая разница! Главное, пришёл! Пить будешь?

— Буду.

Он суёт мне в руку стакан. Я не смотрю, что там. Пью.

Макс уходит здороваться с половиной зала. Я встаю у барной стойки, спиной к стене, откуда видно вход.

И жду.

В половине одиннадцатого дверь открывается.

Сначала входит Настя. В блестящем коротком платье, на каблуках, с какими-то кудрями. Оглядывает зал, как полководец перед битвой.

За ней входит Олеся.

Чёрное платье. Короткое, обтягивающее. Я его уже видел. На той вечеринке, у нас дома, в первую неделю. Когда она прошла мимо меня в холле, и я впервые обратил внимание, что у неё открытая спина.

Сейчас спина тоже открыта. До самой поясницы. Волосы она подняла наверх, и видна шея, плечи, лопатки. Веснушки на лопатках. Двадцать три. Я сбился на двадцати трёх.

Олеся проходит мимо стойки всего в трёх метрах от меня, не повернув головы и даже не замедлив шаг. Будто я для неё пустое место.

Я стою с пустым стаканом и смотрю, как она уходит в толпу. Как Настя что-то кричит ей на ухо. Как она смеётся.

Влад, оказывается, стоит рядом. Не знаю, когда подошёл. Он тоже смотрит. Только не на Олесю. На Настю.

— Ну, — говорит он. — Удачи.

— Тебе тоже, — отвечаю я.

Он хмыкает.

Мы стоим у стойки вдвоём. Два идиота.

ГЛАВА 22. ОЛЕСЯ

План был простой.

Я должна была прийти в таком виде, чтобы у Кирилла отвисла челюсть, танцевать, смеяться, пить коктейли и ни разу на него не посмотреть. Пусть видит, как прекрасно я живу без его записок, денег и этого проклятого «Олеся тут ни при чём».

Первые сорок минут план работает.

Мы с Настей танцуем, смеёмся, а я даже выпиваю какой-то розовый коктейль, который Тёма торжественно представил как «Слёзы бывшей». Очень смешно, Тёма. Спасибо.

На Кирилла я не смотрю.

И всё же я каждую секунду знаю, где Кирилл. Сначала он стоит у бара, спиной к стене, рядом с Владом. Потом к ним присоединяется Макс, размахивает руками, что-то рассказывает. А когда я снова украдкой смотрю в ту сторону, Кирилл уже один. Наверное, у меня действительно выросли глаза на затылке.

На нём белая рубашка с закатанными рукавами. Я успела заметить это, когда проходила мимо, и теперь никак не могу выбросить из головы. Одной секунды, оказывается, достаточно.

Сволочь. Мог бы прийти в чём-нибудь уродливом.

— Он на тебя смотрит, — кричит Настя мне в ухо, перекрикивая музыку.

— Мне всё равно.

— Он смотрит на тебя, как Бублик на сосиску.

— Мне. Всё. Равно.

— Конечно, — кивает Настя и продолжает танцевать.

* * *

Примерно через час ко мне подходит высокий парень с пирсингом в брови. Улыбается с такой самоуверенностью, будто отказов в его жизни ещё не случалось. Кажется, один из друзей Тёмы.

— Потанцуем?

Я уже открываю рот, чтобы сказать «нет», и тут краем глаза вижу барную стойку.

Кирилл смотрит. Прямо на нас.

— Потанцуем, — говорю я.

Его зовут то ли Гоша, то ли Паша — из-за музыки я так и не разобрала. Танцует он ужасно, зато с уверенностью профессионала. Ладонь ложится мне на талию, прямо на открытую кожу, и я едва удерживаюсь, чтобы не отодвинуться. Вместо этого улыбаюсь и делаю вид, что слышу его шутки.

Краем глаза замечаю, как Кирилл ставит стакан на стойку. Аккуратно, даже чересчур. Значит, всё-таки задело.

Вот. Пусть посмотрит.

А потом я вижу её.

Вика. Блондинка, высокая, в серебристом платье, которое больше похоже на фольгу. Проходит через зал, как по подиуму. Прямо к барной стойке.

Прямо к нему.

Садится на соседний стул. Наклоняется. Что-то говорит, улыбаясь. Кладёт ладонь ему на руку.

Я перестаю танцевать.

Гоша-Паша пытается что-то прокричать мне в ухо, но я уже не слушаю.

Я смотрю, как Викина рука лежит на его руке. Как в тот день у ворот, когда она коснулась его щеки, и он не сразу отстранился.

Не сразу.

Кирилл опускает взгляд на её ладонь, затем смотрит Вике в лицо и спокойно убирает её руку со своей. Встаёт, оставив её на стуле, и уходит от стойки. Вика провожает его совершенно ошарашенным взглядом.

Сразу.

Внутри у меня что-то переворачивается.

Не обольщайся, Мирошина. Он мог отшить хоть десяток Вик, но это не отменяет того, что ушёл, всё решил за тебя и оставил одну разбираться с последствиями.

А он идёт через зал. Ко мне.

* * *

Он останавливается рядом. Гоша-Паша замолкает и смотрит на него снизу вверх. Хотя они почти одного роста. Наверное, дело во взгляде.

— Олесь, — говорит Кирилл. — Нам надо поговорить.

— Не надо.

— Пять минут.

— Я занята. Я танцую.

Кирилл переводит взгляд на Гошу-Пашу. На его руку у меня на талии.

— Отойди, — говорит он спокойно.

— А ты кто такой? — спрашивает Гоша-Паша.

Кирилл молчит секунду.

— Брат, — говорит он.

У меня внутри всё вскипает.

— Он мне не брат, — говорю я парню. Громко, отчётливо. — Совсем. Никакой.

Гоша-Паша переводит взгляд с меня на Кирилла, оценивает обстановку и, кажется, решает, что танцы на сегодня закончились.

— Ну вы разбирайтесь, — говорит он и исчезает в толпе.

Мы остаёмся посреди танцпола, где вокруг по-прежнему скачут люди, а басы отдаются вибрацией под ногами.

— Ты опять это сделал, — говорю я.

— Что?

— Решил за меня. Кто со мной танцует. Кто мне брат. Кто нет.

— Олесь…

— Ты мне не брат, Кирилл. И не парень. Ты никто. Ты же сам всё расторг.

— Дай объяснить.

— Не здесь.

Я хватаю Кирилла за рубашку и тащу сквозь толпу. Мы проходим мимо бара, Насти с округлившимися глазами и Макса, который чуть не давится коктейлем.

Не то чтобы мне вдруг захотелось спокойно поговорить. Просто я не собираюсь устраивать ему сцену на глазах у половины знакомых.

* * *

Коридор за баром узкий и тёмный. Пахнет сигаретами и хлоркой. Музыка здесь глуше. В конце коридора туалеты, а сбоку дверь с табличкой «Только для персонала».

Я отпускаю его рубашку и разворачиваюсь.

— Ну? Говори. У тебя пять минут.

— Олесь, я ушёл не от тебя.

— Ага.

— Я ушёл от отца. Он хотел заплатить мне за…

— Знаю. Макс сказал. Ты ушёл от отца. А меня бросил там. С мамой, которая рыдала. С Андреем, который хлопал дверями. С вопросами, на которые я не могла ответить, потому что пункт пятый!

— Я не хотел…

— А ещё ты сказал, что я ни при чём! — Голос у меня срывается. — При всех. «Олеся тут ни при чём». Совсем. Вообще. Как будто меня там не было!

— Я хотел тебя защитить! Если бы они подумали, что это из-за тебя…

— А записка? Записка тоже чтобы защитить? «Ты мне ничего не должна»?

— Записка была идиотская, я знаю! Я там написал всё, в сообщении! Ты не читала!

— И не буду!

— Тогда послушай! — Он делает шаг ко мне. — Олесь. Я не могу больше быть твоим братом. Я не хочу. Потому что я…

Я не даю ему договорить.

Я догадываюсь, что он собирается сказать, и именно поэтому не хочу слышать продолжение. Стоит ему договорить — и вся моя злость, вся тщательно выстроенная уверенность, что мне плевать, рассыплется к чертям.

Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Целую его.

* * *

В этом поцелуе нет ничего нежного. Я целую его жадно, зло, почти кусаю за губу, сминая пальцами ткань рубашки. На мгновение Кирилл замирает, а потом отвечает с той же отчаянной злостью.

Его руки на моей голой спине. Горячие. Скользят вниз, по вырезу, до поясницы. Я выгибаюсь и прижимаюсь к нему всем телом.

Дверь с табличкой «Только для персонала» оказывается не заперта. Мы вваливаемся внутрь, в темноту, в какую-то подсобку с коробками и швабрами. Он захлопывает дверь ногой и, не глядя, поворачивает защёлку. Я слышу щелчок.

В подсобке темно, только из-под двери тянется узкая полоска света.

— Олесь, — выдыхает он. — Подожди. Давай сначала…

— Молчи.

— Я хочу сказать…

— Молчи, Кирилл. Пожалуйста.

Я снова целую его. Расстёгиваю рубашку. Пуговицы не поддаются, одна отлетает и стучит где-то по полу. Мне плевать.

Он разворачивает меня и прижимает спиной к двери. Целует шею, плечи, ключицы. Его ладони скользят по моим бёдрам, задирают платье. Я тяну его ремень.

— Ты понимаешь, что мы делаем? — хрипло спрашивает он.

Я помню, когда он спрашивал это в прошлый раз. В прихожей. В самый первый раз.

— Нет, — отвечаю я. — И не мешай мне.

Он издаёт звук, похожий то ли на смех, то ли на стон. Достаёт из заднего кармана кошелёк, а из кошелька фольгу.

— Ты что, всегда носишь? — шиплю я.

— С дачи.

— Ненавижу тебя.

— Я знаю.

Он подхватывает меня под бёдра. Я обхватываю его ногами. Дверь холодная у меня за спиной, он горячий спереди, и я больше ни о чём не думаю.

Он стягивает с моих плеч тонкие бретельки, и платье сползает до пояса. Его губы на моей груди, жадные, почти грубые. Я запрокидываю голову и стукаюсь затылком о дверь. Мне всё равно.

Он входит в меня одним резким движением. Я задыхаюсь и вцепляюсь ему в плечи. Мы оба застываем: лоб ко лбу, дыхание в дыхание. А потом он начинает двигаться, и мне становится не до мыслей.

Это быстро и жёстко. Без нежности, без слов. Дверь глухо стучит в такт, где-то за ней долбит музыка. Я кусаю его плечо, чтобы не кричать. Он держит меня так крепко, что завтра будут синяки. Я впиваюсь ногтями ему в спину сквозь расстёгнутую рубашку.

Ручка двери дёргается. Кто-то с той стороны пробует войти.

Кирилл останавливается. Я зажимаю ему рот ладонью, он мне свою. Мы смотрим друг на друга в темноте и не дышим.

— Закрыто, что ли? — бурчит за дверью мужской голос. — Да ну нахрен.

Шаги удаляются.

Кирилл медленно убирает руку с моих губ. И снова начинает двигаться, медленнее, глубже, глядя мне прямо в глаза. Специально. Чтобы я не могла отвернуться.

Он шепчет моё имя. Раз за разом. «Олеся. Олеся».

— Молчи, — шепчу я в ответ. — Молчи, молчи…

Я ненавижу его за то, что он сделал, и ещё сильнее злюсь на себя: целую неделю смахивала сообщения, запрещала себе даже думать о нём, а теперь не хочу, чтобы он отпускал меня.

Меня накрывает резко, почти больно. Я утыкаюсь лицом ему в шею и вздрагиваю всем телом. Он вжимается в меня, глухо стонет мне в волосы и тоже затихает.

Какое-то время мы остаёмся в темноте, пытаясь отдышаться. Его лоб упирается мне в плечо, мои руки всё ещё обнимают его за шею.

Музыка за дверью меняется. Кто-то в коридоре кричит: «Тёма, ты где?!»

* * *

Он медленно опускает меня на пол. Я одёргиваю платье. Руки дрожат.

— Олесь, — говорит он тихо. — Теперь ты меня выслушаешь?

Я машинально поправляю волосы, замечаю на полу оторванную пуговицу и вкладываю её Кириллу в ладонь.

— Нет, — говорю я.

— Олесь…

— Это ничего не значит, Кирилл.

Он смотрит на меня. В полоске света из-под двери я вижу его лицо. Растерянное. Такого я его ещё не видела.

— Ничего не значит? — повторяет он.

— Ничего. — Голос у меня почти ровный. Почти. — Ты же сам написал. Я тебе ничего не должна. Вот и ты мне тоже. Ничего.

Я открываю замок и выхожу в коридор.

Он не идёт за мной. Я слышу, как он остаётся стоять в темноте подсобки.

Иду через зал, не глядя по сторонам. Мимо барной стойки, где Вика пьёт что-то в одиночестве. Мимо Макса, который поднимает брови. Прямо к Насте.

— Поехали, — говорю я.

Настя смотрит на моё лицо. На волосы. На платье.

И ни о чём не спрашивает. Берёт сумку и идёт за мной.

* * *

Первые десять минут в такси мы молчим. Даже Настя, что само по себе почти подвиг.

Потом я начинаю плакать.

Слёзы текут сами собой. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и впервые за неделю позволяю себе разреветься. Не в субботу, когда нашла записку, не в понедельник и даже не после встречи в кофейне — сейчас, в такси, с размазанной тушью и в том самом чёрном платье.

Настя обнимает меня и кладёт мою голову себе на плечо.

— Ну? — говорит она тихо.

— Всё пошло не по плану.

— А какой был план?

— Чтобы ему было больно.

— И?

— Больно мне.

Настя гладит меня по волосам.

— Он что-то сказал?

— Хотел. Я не дала.

— Почему?

Я вытираю глаза рукой. Тушь остаётся на пальцах.

— Потому что, если бы он сказал, я бы его простила. Прямо там. Сразу.

Настя молчит. Потом говорит:

— А может, и надо было?

Я не отвечаю.

У Насти вибрирует телефон. Она смотрит на экран, и лицо у неё становится странным. Сосредоточенным, как на экзамене.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Влад, — быстро отвечает Настя и убирает телефон.

— В час ночи?

— Он сова.

— Ты же ему не отвечаешь.

— Я и не отвечаю. — Настя смотрит в окно. — Я просто читаю.

Я слишком устала, чтобы спорить. Закрываю глаза.

Дома я снимаю платье, бросаю его на кресло. Ложусь в кровать, не смывая косметику.

Телефон на тумбочке вибрирует. Одно новое сообщение от Кирилла.

Шесть непрочитанных.

Я поворачиваюсь к стене.

На плече у меня след от его пальцев. Я его не вижу, но чувствую.

Это ничего не значит

, говорю я себе.

Врать себе у меня получается всё хуже.

ГЛАВА 23. КИРИЛЛ

В воскресенье я не бегу.

Впервые за три года пропускаю утреннюю пробежку. Вместо неё лежу на диване у Макса. Бублик спит у меня на ногах, плечо ноет после вчерашнего укуса, а на журнальном столике лежит оторванная пуговица. Олеся вложила её мне в ладонь, как будто сдачу отдала. Рубашка так и валяется на полу.

Это ничего не значит, Кирилл.

Ночью, уже из такси, я отправил ей ещё одно сообщение. Всего одно — и сразу выключил телефон, чтобы не пялиться на серые галочки.

Сейчас включаю. Все шесть сообщений доставлены. Ни одно не прочитано.

Выключаю снова.

Макс выходит из спальни в двенадцать.

— Ну, — говорит он. — Как прошёл вечер?

— Отлично.

— Я видел, как она тебя тащила по залу за шиворот. Весь клуб видел.

— Не за шиворот, а за рубашку.

— Разница огромная, — кивает Макс. — А потом вы пропали на двадцать минут. А потом она вышла одна, вся растрёпанная, и уехала. А ты вышел ещё минут через десять и выпил три виски подряд.

— Два.

— Три, Кирюх. Я считал.

Я молчу.

Макс садится в кресло напротив. Бублик переползает к нему.

— Сегодня в три часа будь дома, — говорит Макс.

— Зачем?

— Не спрашивай.

— Макс.

— Просто будь дома. Побрейся. Надень что-нибудь, кроме трусов.

— Ты что задумал?

Макс встаёт, берёт Бублика на руки и уходит на кухню.

— Ничего! — кричит он оттуда. — Я вообще никогда ничего не задумываю!

Врёт. Макс всегда что-то задумывает.

* * *

В три часа пять минут в замке поворачивается ключ.

Я сижу на диване. Побритый. В футболке и джинсах. Макс стоит у окна и делает вид, что смотрит на улицу.

Дверь открывается.

— Только быстро, — говорит голос Насти в прихожей. — Посмотришь лапу и всё. Он правда хромает. Макс боится, что это перелом, а к ветеринару в воскресенье не попасть.

— Насть, я не ветеринар.

Это её голос.

Сердце подскакивает к горлу. Я даже не сразу понимаю, что всё это время задерживал дыхание.

— Ты лучше разбираешься в собаках, чем Макс, — говорит Настя. — Пять минут. А потом в кафе, я угощаю. Кирилла здесь нет, я же сказала, он с Владом в тренажёрке.

Олеся заходит в комнату. В джинсах и белой толстовке. Волосы собраны в хвост, под глазами тени.

Видит меня.

Останавливается.

Я встаю.

Секунду мы просто смотрим друг на друга. Потом она поворачивается к Насте.

— Ты сказала, его не будет.

— Я соврала, — говорит Настя. Очень честно. — Прости.

— А лапа?

— С лапой у Бублика всё отлично, — сообщает Макс от окна. — Он абсолютно здоров. Даже слишком.

Бублик, будто услышав, выбегает из кухни и радостно кидается Олесе под ноги.

Олеся переводит взгляд с Бублика на Настю, потом на Макса и наконец на меня.

— Вы что, издеваетесь?

— Нет, — говорит Макс. — Спасаем ваши задницы. Сами вы, похоже, не справляетесь.

Он идёт к двери. Настя за ним.

— Макс, — говорю я.

— Ключи у меня, — говорит Макс, уже в прихожей. — Второй комплект тоже у меня. Вернусь в восемь. Еда в холодильнике, варенье из Греции на столе. Бублик с вами.

— Макс!

— Пока вы не поговорите нормально, — Макс выглядывает из прихожей, — никто отсюда не выйдет. Влад сказал, что ты должен сказать в лицо. Вот тебе лицо. Пользуйся.

— Насть! — Олеся кидается в прихожую. — Настя, не смей!

— Олесь, я тебя люблю, — кричит Настя уже с лестницы. — Ты меня убьёшь, но потом! Сначала поговори!

Дверь захлопывается. В замке дважды поворачивается ключ.

Олеся дёргает ручку. Ещё раз. Стучит кулаком в дверь.

— Макс! Открой! Это не смешно!

С той стороны тишина. Потом шаги по лестнице. Потом хлопает подъездная дверь.

Олеся стоит у двери, прижав лоб к косяку.

Я подхожу к окну. Внизу во дворе стоит чёрная машина Влада. Макс садится на заднее сиденье. Настя открывает переднюю дверь, медлит, потом всё-таки садится рядом с Владом.

Машина уезжает.

— Они уехали, — говорю я.

— Я поняла, — отвечает Олеся, не оборачиваясь.

* * *

Первые десять минут Олеся делает вид, что меня здесь вообще нет.

Проверяет окна. Квартира на шестом этаже. Проверяет балкон. Проверяет дверь ещё раз. Достаёт телефон и звонит Насте. Настя сбрасывает. Звонит Максу. Макс сбрасывает. Пишет кому-то. Ей не отвечают.

В конце концов опускается на пол у входной двери и обхватывает колени руками.

Бублик ложится рядом с ней. Она машинально гладит его по голове.

Я стою в проёме комнаты.

— Хочешь чаю? — спрашиваю я.

Она даже не поднимает головы.

— Кофе?

Молчит.

— Варенья?

Она поднимает на меня глаза. Злые, красные. Но на секунду в них что-то теплеет.

— Я не буду ничего объяснять, если ты не хочешь, — говорю я. — Честно. Можем просидеть тут до восьми молча. Ты в прихожей, я в комнате. Бублик будет бегать между нами.

— Отлично, — говорит она. — Так и сделаем.

— Хорошо.

Я ухожу в комнату. Сажусь на диван.

Тишина затягивается. Бублик честно выполняет роль посредника: бегает от неё ко мне, обнюхивает обоих и тяжело вздыхает, будто мы его окончательно достали.

На пятнадцатой минуте я понимаю, что не могу так.

Возвращаюсь в прихожую. Сажусь на пол напротив неё, спиной к стене. Между нами метра два и Бублик.

— Олесь.

— Мы договорились, что молчим.

— Я передумал.

— Ты всегда передумываешь. И всегда сам.

— Знаю.

Она смотрит на меня. Я на неё.

— Ты не прочитала сообщения, — говорю я.

— Нет.

— Почему?

Она долго молчит.

— Потому что, если бы я прочитала, я бы тебя простила, — говорит она наконец тихо. — А я не хочу тебя прощать. Ты не имел права так делать.

— Не имел.

— Ты опять всё решил за меня. Сначала записка, потом эти деньги, а вчера ещё и Гоша-Паша.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да.

— Не говори «да»! — Она резко выпрямляется. — Не соглашайся со мной! Спорь! Ты всегда споришь!

— Я не хочу спорить, Олесь. Ты права.

Она смотрит на меня с таким недоверием, словно ждёт подвоха.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Как?

— Когда ты не злишься. Я не знаю, что с тобой делать, когда ты не злишься.

* * *

— Тогда давай так, — говорю я. — Ты не хочешь читать. Я понимаю. Я прочитаю сам. Вслух. А ты можешь не слушать. Заткни уши. Пой. Гладь Бублика.

— Это глупо.

— Влад сказал: сказать в лицо. Вот, — я развожу руками.

Она не отвечает. Но и не затыкает уши.

Достаю телефон, открываю нашу переписку и нахожу то самое длинное сообщение.

Начинаю читать.

Про пятницу. Про кабинет отца. Про папку с документами и долю, которую он решил отдать раньше, потому что мы с ней такие хорошие брат и сестра. Про то, что мне собирались заплатить за то, что я делаю вид, что она мне сестра.

Голос у меня в одном месте садится. Я откашливаюсь и читаю дальше.

Про договор. Что я расторг его, потому что не хотел, чтобы между нами была бумажка. Чтобы она была со мной из-за пункта, а я с ней из-за отцовской доли.

Олеся сидит, не шевелясь. Рука на спине Бублика застыла.

—

«Учёбу я оплатил своими деньгами»

, — читаю я. —

«Не отцовскими. Своими. Я не откупаюсь. Я просто не хотел, чтобы ты из-за меня что-то потеряла»

.

Олеся поднимает голову.

— Что?

Я замолкаю.

— Повтори, — говорит она.

— Своими деньгами. Не отцовскими.

— Врёшь.

— Нет.

— У тебя нет своих денег. У тебя всё отцовское. Машина, квартира, карта…

— Машину я ему вернул. Квартиры у меня нет, я живу у Макса на диване. А карта моя. — Я смотрю на неё. — Я с девятнадцати зарабатываю сам. Отец про это толком не знает. Он думает, я трачу его деньги, и мне так удобнее. Меньше вопросов.

Она смотрит на меня так, будто видит впервые.

— А тогда, на кухне… — начинает она. — Когда я сказала: плати за мою учёбу. Это тоже были твои деньги?

— Мои.

— А я думала… — Она закрывает лицо руками. — Я всё это время думала, что ты расплачиваешься отцовскими деньгами. Что тебе всё равно. Что ты так… откупился.

— Я знаю. Макс сказал, как звучит записка.

— «Ты мне ничего не должна», — повторяет она сквозь ладони. — Я её наизусть выучила. Каждую букву. Я думала, это значит «прощай».

— Это значило: ты мне ничего не должна. За учёбу. Что ты свободна. Без условий.

— Почему ты не сказал так?!

— Потому что я идиот, Олесь.

Она убирает руки от лица. Глаза мокрые.

— Ты идиот, — соглашается она.

— Да.

— Не говори «да»!

— Ладно. Нет. Я гений.

Она коротко, сквозь слёзы, смеётся. Бублик вскакивает и лижет ей руку.

* * *

Я дочитываю до конца. До «хоть “пошёл нахер”, я пойму».

Потом опускаю телефон.

— Там ещё одно, — говорит Олеся. — Вчерашнее.

— Ты видела?

— Я видела, что оно пришло. Не открыла.

Я протягиваю ей свой телефон. Экраном вверх.

— Прочитай сама.

Она смотрит на телефон. На меня. Потом медленно берёт его.

Я знаю, что там. Я сочинял его всю дорогу от клуба до Макса.

«Я больше никогда ничего не решу за тебя запиской. Если захочешь, чтобы я ушёл, скажи мне это в лицо. И тогда я уйду»

.

Олеся читает. Потом читает ещё раз.

— А если я не скажу? — спрашивает она тихо.

— Тогда я не уйду.

Она молча возвращает мне телефон. Встаёт. Проходит мимо меня в ванную. Дверь закрывается.

Я сижу на полу в прихожей. Бублик смотрит на дверь ванной, потом на меня.

— Не знаю, — говорю я ему. — Честно.

Слышно, как в ванной течёт вода. Долго. Потом перестаёт.

Дверь открывается.

Она стоит на пороге. Лицо умытое, мокрые пряди у висков. Смотрит на меня.

— Сколько сейчас? — спрашивает она.

Я смотрю на телефон.

— Без двадцати пять.

— А Макс вернётся в восемь?

— Сказал, в восемь.

Олеся молчит. Потом очень медленно опускается на пол напротив меня. Не в двух метрах. В полуметре. Колено почти касается моего.

— Значит, у нас три часа, — говорит она.

— На что?

Она смотрит мне в глаза. Долго.

— Ты говорил, что я ничего не должна.

— Говорил.

— Вот и я тебе ничего не должна. Ни прощения, ни разговора. — Она переводит дыхание. — Но я тут подумала. В ванной.

— И?

— И я хочу услышать то, что ты вчера не договорил. В подсобке. Перед тем как я тебя поцеловала.

У меня пересыхает во рту.

Она ждёт.

Бублик переводит взгляд с неё на меня и обратно.

Три часа. Лицом к лицу. Без бумажек.

Отлично, Верховцев.

Теперь не отвертишься.

ГЛАВА 24. ОЛЕСЯ

Он молчит.

Кирилл сидит на полу в прихожей Макса, всего в полуметре от меня, и упорно разглядывает то свои руки, то Бублика. Наверное, надеется, что собака подскажет ему нужные слова.

Но Бублик только зевает.

— Ну? — говорю я.

— Сейчас.

— Ты сказал «сейчас» минуту назад.

— Я собираюсь с мыслями.

— Верховцев, ты неделю собирался с мыслями. Шесть сообщений написал. Над одним два часа сидел.

— Писать проще.

— Ты сам сказал: только лицом.

— Это Влад сказал.

— Без разницы. — Я скрещиваю руки на груди. — Говори.

Он набирает полную грудь воздуха и наконец смотрит мне в глаза.

— Олесь. Я…

За стеной что-то оглушительно взвывает.

Мы оба вздрагиваем, а Бублик с лаем бросается к стене. От пронзительного визга дрожат даже зубы.

— Это что? — кричу я.

— Дрель! — кричит Кирилл в ответ. — У Макса соседка ремонт делает! Третью неделю!

— В воскресенье?!

— Макс говорит, она это специально!

Дрель затихает. Бублик ещё раз гавкает на стену для порядка и возвращается к нам.

Тишина.

Кирилл снова набирает воздуха.

— Олесь. Я тебя…

Дрель.

Кирилл закрывает лицо руками. Я начинаю смеяться. Не могу остановиться. Сижу на полу в чужой прихожей, с опухшими от слёз глазами, и ржу как ненормальная.

Дрель замолкает.

— Не смешно, — говорит Кирилл сквозь ладони.

— Очень смешно.

— Я третий раз пытаюсь.

— Второй.

— В клубе был первый. Ты меня поцеловала.

— А, ну да. — Я вытираю глаза. — Ладно. Давай третий.

Кирилл отнимает ладони от лица и выпрямляется.

И тишина за стеной держится. Пять секунд. Десять.

— Олесь, — говорит он. — Я…

Он замолкает. Сам. Без всякой дрели.

— Что? — шепчу я.

— Не здесь, — говорит он. — Не на полу у Макса в прихожей, между дрелью и Бубликом. Я неделю всё делал через задницу. Хочу хоть это сделать нормально.

Смотрю на него и понимаю: он не шутит. Злится на себя, но не шутит.

— Ты сейчас серьёзно? — спрашиваю я. — Ты опять решаешь за меня, когда мне это слушать?

— Нет. Я решаю за себя, когда мне это говорить. — Он смотрит на меня. — Это разные вещи.

Разные вещи. Я это уже от кого-то слышала.

Наверное, от него.

— Ладно, — говорю я. — Но ты скажешь.

— Скажу.

— Сегодня.

— Сегодня.

— Обещаешь?

— Обещаю.

* * *

Мы так и остаёмся сидеть на полу. Кирилл рассказывает, а я впервые за всю неделю не перебиваю.

Про пятницу в кабинете. Про то, как отец придвинул папку, и он смотрел на свою фамилию на бумагах и понимал, что это цена. За то, что он будет называть меня сестрёнкой.

Про сумку, которую собирал в субботу утром, пока я думала, что он меня не замечает. Про то, что ключи от машины весь приём лежали у него в кармане и жгли бедро.

Про террасу. Про пиджак. Про «что бы ни случилось, я…».

— Ты хотел сказать тогда? — спрашиваю я. — На террасе?

— Хотел. Мама твоя вышла.

— Мама вообще всегда вовремя.

— Она с ромашковым чаем в четверг тоже была очень вовремя.

Я фыркаю. Он улыбается. Первый раз за весь день.

— А почему ты не сказал «я люблю» в записке? — вырывается у меня. — Раз уж писал?

И замолкаю. Потому что я только что сказала это слово. Первой. Не про себя, про него, но всё равно.

Кирилл смотрит на меня.

— Потому что такое не пишут на обратной стороне договора, — говорит он. — Под подписью.

— А где пишут?

— Нигде. Говорят.

Я опускаю глаза и машинально касаюсь серьги в ухе.

— Мне было всё равно, — говорю я. — Ну, первые дни. Когда ты ушёл. Я думала: ну и пусть. Ну и пожалуйста. Мне всё равно.

Кирилл молчит.

Потом говорит тихо:

— Ты трогаешь серёжку.

Я отдёргиваю руку от уха.

— Ничего я не трогаю.

— Ты всегда трогаешь серёжку, когда врёшь. Я ещё в первый вечер заметил, за ужином. Ты сказала, что очень рада со мной познакомиться.

— Я и была рада!

— Ты трогала серёжку.

— Ладно, — сдаюсь я. — Не была.

Я уже собираюсь возразить, но подходящих слов не нахожу.

Он смотрит на меня, а я вдруг понимаю, что злиться больше не получается. Видимо, весь запас закончился где-то между соседской дрелью и моей несчастной серёжкой.

* * *

Потом кто-то из нас подаётся вперёд. Кто именно — не знаю.

Наверное, оба.

Он берёт моё лицо в ладони. Медленно. Спрашивает без слов. Я не отвечаю. Просто тянусь к нему сама.

Поцелуй осторожный. Совсем не такой, как в подсобке. Мы оба боимся, что второй сейчас исчезнет. Его губы мягкие, тёплые, на вкус как Максов ужасный кофе. Я цепляюсь за его футболку и чувствую, как у него колотится сердце.

— Олесь, — шепчет он мне в губы.

— Молчи. Нет, не молчи. Говори. Нет, потом. Целуй.

Он смеётся. Прямо в поцелуй. И я тоже.

Бублик гавкает. Один раз, возмущённо.

Мы оборачиваемся. Бублик сидит в метре от нас с таким видом, будто только что застал нас за чем-то неприличным.

— Он ревнует, — говорит Кирилл.

— Он всё понял.

— Его надо закрыть на кухне.

— Это жестоко.

— У него там миска с кормом.

— Ладно, это гуманно.

Кирилл поднимается, подхватывает Бублика под пузо и уносит на кухню. Возвращается и закрывает за собой дверь. С той стороны раздаётся обиженное сопение.

Он протягивает мне руку. Я берусь за неё и встаю.

— Только не на кровати Макса, — говорю я.

— Почему?

— Там спит Макс.

— Он же не сейчас там спит.

— Он там вообще спит, Кирилл. Это гадко.

— Диван?

— Диван.

* * *

Диван у Макса старый и скрипит, даже если на нём просто сидеть. Мы это выясняем сразу же, когда падаем на него, и он издаёт звук, похожий на стон раненого животного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы застываем. Смотрим друг на друга.

И хохочем.

— Он нас сдаст, — выдыхаю я.

— Кому? Тут никого нет.

— Соседке. С дрелью.

— Пусть слушает. Она нам должна.

Я тяну с него футболку. Он помогает, путаясь в рукавах. Потом стягивает с меня толстовку, и мы оба застреваем: толстовка цепляется за хвост, резинка слетает, волосы рассыпаются, я смеюсь сквозь ткань, ничего не видя.

— Помоги!

— Помогаю!

— Ты не помогаешь, ты ржёшь!

— Одновременно!

Толстовка наконец слетает. Я лежу на скрипучем диване, растрёпанная, в одной майке, красная от смеха. Кирилл нависает надо мной, опираясь на локти, и тоже смеётся.

Потом перестаёт.

Смотрит на меня. Долго. Так же, как в ту ночь, в воскресенье. Перед тем как не договорил.

— Я соскучился, — говорит он. Просто. Без шуток.

У меня перехватывает горло.

— Я тоже, — признаюсь я. — Ужасно. Каждый день. Я даже твою футболку выбросить не смогла. Так и храню у себя.

— Серая?

— Серая.

— Это моя любимая.

— Теперь моя.

Он наклоняется и целует меня. Медленно. Губы, щёку, висок, веснушки на носу.

Его губы спускаются ниже. По шее, по ключице. Он стягивает с меня майку, и я вздрагиваю, когда прохладный воздух касается кожи. Он тут же накрывает меня собой, тёплый, тяжёлый, родной.

Я провожу ладонями по его спине. Натыкаюсь на свежие царапины, мои, вчерашние. Он тихо шипит.

— Прости, — шепчу я.

— Не надо, — шепчет он. — Мне нравится, что ты оставила следы.

Я расстёгиваю ему джинсы. Он помогает мне, и вскоре джинсы оказываются на полу. Диван стонет под нами при каждом движении. Мы уже не обращаем внимания.

Я хочу его так сильно, что дрожат руки. Так, будто, если он сейчас не окажется ближе, я рассыплюсь.

— Кирилл, — шепчу я. — Защита. У тебя есть?

Он застывает. Потом утыкается мне в плечо и стонет.

— В кошельке был один. Вчера.

— И?

— Вчера и был.

Мы смотрим друг на друга.

— Макс, — говорим мы одновременно.

Кирилл вскакивает с дивана и в одних трусах бежит в спальню Макса. Я слышу, как хлопают ящики тумбочки, что-то падает, он ругается.

— Есть! — кричит он. — Целая пачка! Нераспечатанная!

— Он же на даче говорил, что ему не с кем!

— Видимо, готовится!

Он возвращается, падает обратно на диван, диван издаёт предсмертный хрип, и я смеюсь так, что болит живот.

— Ты ненормальный, — выдыхаю я.

— Ты тоже.

— Иди сюда.

Он идёт.

* * *

Он входит в меня медленно, глядя в глаза. И больше никто из нас не смеётся.

Я обхватываю его руками и ногами, прижимаю к себе так крепко, как только могу. Он двигается неторопливо, глубоко, и каждое движение отзывается во мне до самых кончиков пальцев. Его лоб касается моего. Дыхание смешивается.

Диван скрипит. Мне всё равно.

За стеной снова включается дрель. Мне всё равно.

Он шепчет моё имя. Не «Мирошина». Не «Олеся Сергеевна». Не «сестрёнка». Просто «Олесь». Тихо, хрипло, раз за разом, как будто боится, что я исчезну, если он перестанет.

Я не исчезаю.

Я держу его за плечи и смотрю ему в глаза, и в них сейчас нет ни злости, ни насмешки. Только он. Настоящий.

Меня накрывает медленно. Не взрывом, а тёплой тяжёлой волной, которая поднимается откуда-то изнутри и не отпускает. Я выгибаюсь, впиваюсь пальцами ему в спину и выдыхаю его имя. Он ловит его губами. Через несколько секунд вздрагивает сам и затихает, уткнувшись лицом мне в шею.

Дрель за стеной замолкает.

Тишина.

Мы лежим на скрипучем диване Макса, мокрые, растрёпанные, и не двигаемся. Его сердце колотится у меня под ладонью.

— Соседка закончила, — шепчет Кирилл мне в шею.

— Вовремя.

— Я ей торт куплю.

— Два.

Он тихо смеётся. Я чувствую это всем телом.

* * *

Потом мы лежим, укрывшись пледом Макса, и смотрим в потолок. Бублик на кухне давно перестал сопеть и, судя по тишине, уснул.

— Кирилл.

— М?

— Что теперь?

Он долго молчит. Перебирает мои волосы.

— Не знаю, — говорит он честно. — Договора нет. Отец со мной не разговаривает. Я живу у Макса на диване, на котором мы только что…

— Не продолжай.

— …на котором мы только что очень хорошо провели время.

— Кирилл!

— Что? Это правда.

Я утыкаюсь лицом ему в плечо, чтобы не смеяться.

— А твоя мама, — продолжает он серьёзно. — Она до сих пор думает, что мы поругались. И что я тебя обидел.

— Ты меня обидел.

— Я знаю.

— Сильно.

— Знаю, Олесь.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Знаешь, что я думаю? — говорю я. — Нам нужен новый договор.

Он закатывает глаза.

— Опять?

— Без бумажки. Устный. На честном слове.

— Ладно, — говорит он. — Диктуй, будущий журналист.

Я сажусь, кутаясь в плед. Загибаю пальцы.

— Пункт первый. Не решать друг за друга. Никогда. Ничего.

— Принято.

— Пункт второй. Всё важное говорить в лицо. Никаких записок. Никаких сообщений на два часа.

— Принято. — Он морщится. — Даже если это неудобно?

— Особенно если неудобно.

— Принято.

— Пункт третий. Больше никаких «сестрёнок». Никогда. Даже при гостях.

— Вот тут сложнее, — говорит он. — Твоя мама. Мой отец.

— Значит, придётся им сказать.

Он смотрит на меня.

— Ты серьёзно?

— А ты нет?

Он молчит. Потом медленно кивает.

— Серьёзно, — говорит он. — Принято.

— Пункт четвёртый…

Я замолкаю. Потому что следующий пункт в старом договоре был шестой. «Не влюбляться друг в друга». Мой пункт. Который я придумала сама, чтобы ничего не усложнять.

И который нарушила. Две недели назад, в ванной, в три часа ночи.

— Что? — спрашивает Кирилл.

Я смотрю на него. Сердце колотится где-то в горле.

— Пункт шестой из старого договора, — говорю я. — Его надо вычеркнуть.

— Почему?

— Потому что я его нарушила, — говорю я. — Давно. Я…

— Подожди.

Он садится. Резко, так что диван снова стонет. Берёт меня за руки. Крепко.

— Подожди, — повторяет он. — Не говори.

— Почему?!

— Потому что я обещал. Сегодня. — Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, что у него дрожат пальцы. — И потому что я первый.

— Что «первый»?

— Я первый нарушил шестой пункт, Олесь. Раньше тебя. Намного раньше.

Он сжимает мои руки.

— Так что я и скажу первым.

ГЛАВА 25. КИРИЛЛ

Она смотрит на меня.

Сидит на диване Макса, завёрнутая в его клетчатый плед, растрёпанная, с красными от поцелуев губами. Её руки в моих. Холодные. Или это у меня горячие.

Я держу их крепче.

Три попытки. Дважды помешала дрель, на третий раз я сам струсил. Думал, теперь будет проще.

Ни хрена не проще.

— Кирилл, — шепчет она. — Ты обещал.

— Знаю, Олесь.

Я смотрю на неё. На веснушки на носу. На серо-голубые глаза, сейчас тёмные и серьёзные. На то, как она закусывает нижнюю губу, когда нервничает. Я давно это заметил.

Я много чего заметил давно.

— Я тебя люблю, — говорю я.

Просто. Без подводки. Без «я тут подумал» и «понимаешь, Олесь». Три слова.

За стеной тихо. Бублик на кухне не сопит. Даже холодильник у Макса, кажется, перестал гудеть.

Олеся не двигается. Смотрит на меня огромными глазами.

— Повтори, — говорит она.

— Я тебя люблю.

— Ещё раз.

— Олесь.

— Ещё раз, Верховцев. Я хочу убедиться, что мне не показалось.

— Я тебя люблю, — говорю я в третий раз. — Не показалось.

Она молчит, потом улыбается. Сначала едва заметно, одним уголком рта, а следом уже во весь рот. Я всю неделю скучал по этой улыбке.

— Когда? — спрашивает она.

— Что когда?

— Когда ты нарушил шестой пункт? Ты сказал: раньше меня. Намного раньше. Когда?

Я и правда задумываюсь.

— Понял я в аэропорту, — говорю я. — Когда увидел в зеркале, как ты улыбаешься маме. Вежливо, словно чужая. И мне стало так хреново, что я чуть поворот не проехал.

— А нарушил?

— Нарушил раньше. — Я провожу большим пальцем по её ладони. — Может, в прихожей. Когда ты меня за толстовку потянула. Может, на кухне, когда ты обожглась, а я держал твою руку под водой и не хотел отпускать.

Она слушает. Не перебивает.

— А может, вообще в первый вечер, — добавляю я. — На кухне. Когда ты сидела напротив меня в мятой футболке и говорила: «Тогда ты платишь за мою учёбу». Такая злая. Такая уверенная. Я тогда подумал: эта девчонка мне весь год испортит.

— И как? Испортила?

— Полностью.

Она смеётся. Тихо, дрожащим голосом. Глаза у неё блестят.

— Теперь ты, — говорю я.

— Что я?

— Ты начала. Про шестой пункт. Я тебя перебил. Теперь твоя очередь.

Она перестаёт смеяться. Смотрит на наши руки.

— Я нарушила его в ванной, — говорит она тихо. — В ночь после дачи, в три часа. Ты спал. А перед этим сказал: «Ты…» — и не договорил. Я пошла в ванную, посмотрела в зеркало и спросила себя: Мирошина, ты что, влюбилась?

— И что ответила?

— Сказала, что нет. Что это физическое. Что пройдёт.

Она поднимает на меня глаза.

— Не прошло, — говорит она. — Ни через день, ни через неделю. Даже когда ты ушёл и оставил эту дурацкую записку. Особенно тогда.

— Олесь…

— Я тебя люблю, Кирилл, — говорит она. — Дура, да?

Я не отвечаю. Тяну её к себе вместе с пледом и целую.

* * *

Не знаю, сколько мы так сидим. Она у меня на коленях, завёрнутая в плед, я обнимаю её обеими руками и не могу отпустить. Она утыкается носом мне в шею и время от времени говорит какую-нибудь ерунду. Что у Макса ужасный кофе. Что диван надо выкинуть. Что Бублик, наверное, обиделся навсегда.

Я со всем соглашаюсь.

— Ты сегодня со всем соглашаешься, — подозрительно говорит она.

— Сегодня можно.

— А завтра?

— Завтра снова буду спорить.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она довольно вздыхает и прижимается крепче.

— Мне надо в душ, — говорит она через какое-то время. — Я вся липкая. И от меня пахнет Максовым диваном.

— Иди.

— А ты?

— А я что?

Она поднимает голову и смотрит на меня так, что я понимаю: вопрос был не про душ.

— Ванная у Макса маленькая, — говорю я.

— Я помню. Я там умывалась.

— Двое не поместятся.

— Проверим?

* * *

Двое помещаются. Правда, стоит кому-нибудь повернуться, как второй упирается в стенку.

Она стоит передо мной, мокрая, с прилипшими к плечам волосами. Капли текут по веснушкам на плечах, по груди, по животу. Я провожу ладонями по её спине, вниз, и она выгибается мне навстречу.

— Защита, — шепчет она.

— У Макса целая пачка.

— Мы её уже распечатали.

— Значит, Макс не обидится, если возьмём ещё один.

Она смеётся мне в губы.

Я успеваю вернуться за защитой. Потом мы снова оказываемся под тёплой водой, тесно прижавшись друг к другу. Олеся обнимает меня за шею и не отводит взгляда.

Ещё вчера я боялся, что она больше не захочет меня видеть. А теперь она здесь, и я могу наконец сказать ей всё, что не сумел раньше.

— Люблю тебя, — шепчу я ей в висок.

— Хватит, — выдыхает она. — Ты меня с ума сведёшь.

— Поздно, Мирошина.

Она узнаёт свою фразу, ещё из прихожей, с нашего первого поцелуя, и смеётся. Я целую её, пока вода стучит по плечам.

Потом мы долго стоим под душем, просто обнявшись.

* * *

В восемь ноль пять в замке поворачивается ключ.

Мы сидим на кухне. Олеся в моей футболке и джинсах, с мокрыми волосами. Я в одних джинсах, потому что футболка на Олесе. Бублика мы выпустили, и он лежит у Олеси на ногах, простив нам всё.

На столе банка варенья из Греции. Открытая. Наполовину съеденная.

Дверь открывается.

— Ну что, живые? — кричит Макс из прихожей. — Или мне вызывать полицию? Скорую? Священника?

Он появляется на пороге кухни. За ним Настя, у неё в руках пакет из кондитерской. За Настей в прихожей маячит Влад в капюшоне.

Макс смотрит на Олесю в моей футболке. На меня без футболки. На мокрые волосы у обоих. На банку варенья.

— Вы съели мамино варенье, — говорит он.

— Ты сам сказал, оно на столе, — отвечаю я.

— Я сказал, что оно есть, а не что его надо есть!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это одно и то же, — говорит Олеся.

Настя за его спиной пищит, едва не роняет пакет и кидается к Олесе.

— Ну?! — Она хватает её за плечи. — Ну?! Вы помирились? Помирились?! Олесь, скажи!

— Помирились, — говорит Олеся.

Настя визжит так, что Бублик подпрыгивает. Обнимает Олесю, потом меня, потом снова Олесю.

— Я знала! Я знала! Макс, я же говорила, что сработает!

— Это я говорил, что сработает, — возражает Макс. — Ты говорила, что она тебя убьёт.

— Одно другому не мешает!

Макс подходит к столу, берёт ложку и доедает варенье прямо из банки. Смотрит на меня поверх ложки.

— Сказал? — спрашивает он тихо.

— Сказал.

Макс кивает. Улыбается. Потом вдруг хмурится и оглядывает кухню.

— Подождите. А где вы… — Он медленно поворачивается к гостиной. — Кирюх. Скажи, что не на моём диване.

— Не на кровати же, — говорит Олеся. — Там ты спишь.

— Это мой любимый диван!

— Он скрипит, — сообщаю я.

— Он всегда скрипел! Это его характер!

Потом Макс застывает. Медленно поворачивается к коридору, к своей спальне.

— А откуда вы… — Он не договаривает. Срывается с места.

Из спальни доносится грохот ящика и вопль:

— Вы трогали мою тумбочку?!

Олеся закрывает лицо руками. Настя хохочет, сползая по стене. Даже Влад в прихожей фыркает в капюшон.

— Это была стратегическая пачка! — орёт Макс из спальни. — На особый случай!

— Это и был особый случай, — кричу я в ответ.

Макс возвращается на кухню, держа в руках распотрошённую коробку. Смотрит на нас с глубокой обидой.

— Вы мне должны, — говорит он. — Оба. До конца жизни.

— Справедливо, — соглашаюсь я.

* * *

Влад так и остаётся в прихожей, прислонившись к косяку. Капюшон надвинут на лоб; он наблюдает за нами с видом человека, который случайно попал не на ту вечеринку.

Я выхожу к нему.

— Спасибо, — говорю я.

— За что?

— За совет.

Влад пожимает плечами.

— Сказал?

— Сказал.

— Ну и молодец. — Он поворачивается к двери. — Я поехал.

— Влад.

Он останавливается.

— А ты? — спрашиваю я. — Сам когда скажешь?

Влад смотрит на меня из-под капюшона долго и тяжело. Потом его взгляд на секунду уходит мне за спину, на кухню, где Настя что-то громко рассказывает, размахивая эклером.

— Не про меня разговор, — говорит он.

И уходит.

* * *

В девять мы с Олесей стоим на лестничной площадке у Макса. Она в своей белой толстовке, я в куртке. Настя осталась у Макса доедать эклеры и обсуждать, как всё прошло. Макс обещал сам довезти её до дома.

— Ну? — говорит Олеся. — Что теперь?

— Новый договор, — напоминаю я. — Пункт третий. Никаких «сестрёнок».

— Значит, надо сказать родителям.

— Надо.

— Когда?

Я смотрю на неё.

— Сегодня.

Она бледнеет.

— Прямо сегодня?

— Олесь. Я неделю молчал, и вот что из этого вышло. — Я беру её за руку. — Я не хочу больше ничего откладывать. Ни дня. Сегодня. Вместе.

Она смотрит на наши руки. Потом на меня.

— Мама расплачется, — говорит она.

— Наверное.

— Андрей разозлится.

— Точно.

— Они могут нас не понять.

— Могут.

— Ты понимаешь, что это может всё испортить? С ними? С семьёй?

Я сжимаю её руку.

— Олесь, мы столько сил потратили на то, чтобы выглядеть семьёй. Давай теперь попробуем быть честными. Хотя бы с ними.

Она молчит. Долго. Потом кивает.

— Ладно. Сегодня. Но говоришь ты.

— Я?

— Ты же первый. Ты сам сказал.

Я вызываю такси.

Через сорок минут мы стоим у ворот дома. Того самого, где всё началось. В окнах гостиной горит свет.

Олеся сжимает мою руку так, что больно.

— Готова? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она. — А ты?

— Тоже нет.

Она смотрит на меня. И вдруг улыбается. Той самой улыбкой.

— Тогда пошли, — говорит она. — Неготовые.

Я открываю калитку.

Калитка заедает. Я дёргаю сильнее.

ГЛАВА 26. ОЛЕСЯ

В гостиной работает телевизор. Какое-то шоу, где люди кричат и аплодируют. Мама сидит на диване, поджав ноги, с чашкой чая. Андрей в кресле с ноутбуком на коленях.

Они поднимают головы одновременно, когда мы входим.

Мама видит Кирилла. Чашка в её руке опасно наклоняется.

— Кирилл!

Она вскакивает, ставит чашку на пол и бросается к нему. Обнимает, гладит по спине, отстраняется, чтобы посмотреть в лицо, и снова обнимает.

— Господи, Кирилл. Ты вернулся. Ты вернулся, да?

— Привет, Марина.

Андрей не встаёт. Медленно закрывает ноутбук и смотрит на сына.

— Кирилл.

— Пап.

Молчание. На экране кто-то кричит «Браво!».

Андрей берёт пульт и выключает телевизор.

— Нам надо поговорить, — говорит Кирилл. — Всем.

У меня внутри всё сжимается. Стою у двери в белой толстовке, с ещё влажными волосами, и думаю, что сейчас самое время сбежать наверх. Лечь спать и проснуться, когда всё уже решится без меня.

Кирилл оборачивается. Смотрит на меня.

И протягивает руку.

Я смотрю на его ладонь. Потом на маму. Мама смотрит на его ладонь тоже.

Пункт третий. Никаких сестрёнок.

Я подхожу и беру его за руку.

Мама смотрит то на наши сцепленные руки, то на меня, то на Кирилла.

— Олеся? — говорит она тихо. — Что это?

* * *

Начинает Кирилл. Как обещал.

Он начинает с того вечера, когда я подслушала разговор в кабинете.

— Олеся слышала, пап, — говорит он. — Наш разговор. Про машину и долю. Про то, что я должен год изображать любящего брата.

Андрей бледнеет.

Мама медленно поворачивается к нему.

— Какую долю? — говорит она. — Андрей. Он и в субботу говорил про долю. Ты сказал: это между вами. О чём он?

Андрей молчит.

— Андрей.

— Я попросил Кирилла год вести себя с Олесей как брат, — говорит он наконец. — Чтобы мы могли стать семьёй. А взамен пообещал машину и долю в компании.

Мама смотрит на него так, будто видит впервые.

— Ты заплатил своему сыну, — говорит она медленно, — чтобы он был добр к моей дочери?

— Марина…

— Ты заплатил ему?

— Я хотел, чтобы ты была счастлива! — Андрей встаёт. — Ты столько лет была одна! Я хотел, чтобы у тебя была нормальная семья, а не сын, который не приходит на свадьбу и не разговаривает с отцом неделями!

— Ты хотел картинку! — Мама тоже встаёт. Голос у неё дрожит. — Красивую картинку для партнёров!

Я почти никогда не слышала, чтобы мама повышала голос. Даже во время развода.

— Мам, — говорю я.

Она поворачивается ко мне.

— А ты? — спрашивает она. — Ты знала? С первой ночи?

Я сглатываю.

Самое страшное ещё впереди. Я это знаю. Кирилл тоже, он сжимает мою руку.

— Знала, — говорю я. — И я… мы… составили договор.

— Какой договор?

Я лезу в карман джинсов и достаю сложенный листок. Его экземпляр договора, с подписью внизу. Я забрала его с подушки в ту ночь и с тех пор почему-то носила с собой.

Протягиваю маме.

Мама разворачивает. Читает. Андрей подходит и читает через её плечо.

Я смотрю, как у мамы меняется лицо. Пункт первый. Второй. Третий. Четвёртый: «Оплата обучения». Она поднимает на меня глаза.

— Он платил за твою учёбу?

— Да.

— За то, что ты будешь притворяться его сестрой?

— За то, что я не испорчу тебе брак, мам, — говорю я. — Ты была такая счастливая. Я не хотела, чтобы ты опять плакала на кухне по ночам. Как тогда.

Мама прижимает ладонь ко рту.

— Ты слышала? — шепчет она. — Тогда?

— Каждую ночь.

Мама плачет. Андрей стоит рядом и не знает, куда девать руки.

— А потом, — говорит Кирилл, — мы нарушили пункт шестой.

Андрей снова смотрит в листок.

— Шестой, — читает он вслух. — «Не влюбляться друг в друга».

Он поднимает голову. Смотрит на нас. На наши руки.

До него доходит.

Я вижу момент, когда до него доходит. Брови ползут вверх, рот приоткрывается.

— Вы… — говорит он.

— Мы вместе, пап, — говорит Кирилл. — Я её люблю.

Мама перестаёт плакать. Совсем. Просто застывает с ладонью у рта.

* * *

Тишина такая, что слышно, как в кухне капает кран.

— Вы же брат и сестра, — говорит Андрей.

— Нет, — говорю я.

Все трое смотрят на меня. Я сама удивляюсь, как спокойно звучит мой голос.

— Мы не брат и сестра, Андрей. Мы познакомились совсем недавно. Не росли вместе, у нас разные родители. Мы встретились на одной кухне только потому, что вы с мамой поженились.

— Но люди…

— Какие люди, пап? — спрашивает Кирилл. — Партнёры? Твои партнёры, которые неделю назад умилялись, какие мы дружные?

— Что они скажут…

— Вот поэтому я и ушёл, — говорит Кирилл. Тихо, но твёрдо. — В пятницу ты положил передо мной папку. Сказал: справился, держи долю. Я смотрел на бумаги и понимал, что мне платят за то, что я делаю вид, что она мне сестра. А я давно не мог делать вид. И не хотел, чтобы она была частью сделки. Поэтому я отказался. От машины, от доли, от всего.

Андрей молчит.

— Я не хочу, чтобы между нами снова были деньги, пап, — продолжает Кирилл. — Ты хотел семью. Вот она. Настоящая. Просто не такая, как ты себе представлял.

Андрей медленно опускается обратно в кресло.

Сидит. Смотрит на свои руки.

— Я не умею с тобой разговаривать, — говорит он наконец. Очень тихо. — Никогда не умел. С тех пор, как ты вырос. Ты всегда молчишь, я всегда работаю. Мне казалось, если ты будешь рядом хоть по договору, хоть за машину, то, может быть…

Он не договаривает.

Кирилл смотрит на отца. Долго. Я чувствую, как разжимаются его пальцы на моей руке.

— Пап, — говорит он.

— Прости, — говорит Андрей. Не поднимая головы. — Это было глупо. Платить сыну, чтобы он был дома.

Кирилл отпускает мою руку. Подходит к отцу. Стоит над ним секунду, потом садится на подлокотник кресла. Неловко, как будто не помнит, как это делается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я тоже не умею, пап, — говорит он. — Видимо, это семейное.

Андрей коротко, хрипло смеётся. Кладёт ладонь сыну на колено. Просто кладёт.

Мама смотрит на них и снова плачет. Но уже по-другому.

* * *

Потом мама уводит меня на кухню.

Наливает два стакана воды, один ставит передо мной, второй выпивает сама залпом. Садится напротив. Смотрит.

— Мам, — начинаю я. — Прости. Я не хотела тебе врать. Я просто…

— Тише, — говорит мама.

Она берёт мою руку через стол.

— Я видела, — говорит она.

— Что?

— На приёме. Как ты на него смотрела. Когда он поправлял тебе волосы для фотографии. — Мама грустно улыбается. — Я тогда подумала: странно, на брата так не смотрят. А потом решила, что мне показалось. Что я просто устала.

— Тебе не показалось.

— Теперь вижу. — Она сжимает мою руку. — Олесь. Он тебя правда любит?

Я думаю про подсобку. Про шесть сообщений, которые я не читала. Про то, как он сидел на полу в прихожей Макса и читал мне вслух своё длинное письмо, и у него садился голос.

Про «я тебя люблю», которое он повторял весь вечер, будто наверстывал упущенную неделю.

— Правда, мам.

— А ты его?

— Я тоже.

Мама долго смотрит на меня. Потом кивает.

— Тогда ладно, — говорит она. — Остальное как-нибудь переживём.

— А партнёры Андрея?

— Партнёры Андрея, — говорит мама, — могут идти лесом. Это моя дочь, а не картинка.

Я смеюсь. Мама тоже.

— Только одно условие, — говорит она серьёзно.

— Какое?

— Без договоров. Хватит с меня бумажек.

— У нас новый, — признаюсь я. — Устный.

Мама вздыхает.

— Господи. Ну и что там?

— Не решать друг за друга. Всё важное говорить в лицо. И никаких «сестрёнок».

Мама думает.

— Хороший договор, — говорит она. — Мне бы такой лет двадцать назад.

* * *

Когда мы возвращаемся в гостиную, Андрей и Кирилл сидят рядом. Андрей в кресле, Кирилл на подлокотнике. О чём-то разговаривают вполголоса.

На журнальном столике лежат ключи от машины.

— Забери, — говорит Андрей, когда видит, что я смотрю.

— Пап, я же сказал. Мне не нужно.

— Это не условие. — Андрей двигает ключи по столу к сыну. — Это подарок. Сыну. Без всяких договоров.

Кирилл смотрит на ключи. Потом на отца.

Медленно берёт.

— Спасибо, — говорит он.

— И домой возвращайся.

— Нет, — говорит Кирилл.

Андрей хмурится.

— Почему?

— Потому что нам с Олесей нельзя жить под одной крышей. Не сейчас. — Кирилл смотрит на меня. — Я сниму квартиру. Рядом с её универом. Мы будем встречаться нормально. Как люди. Я буду заезжать за ней. Приглашать в кино. Дарить цветы. Всё как положено.

— Цветы? — переспрашиваю я. — Ты?

— Я научусь.

Мама смеётся.

— Он прав, — говорит она Андрею. — Пусть ухаживает. Это полезно.

Андрей смотрит на неё, потом на сына, потом на меня. И впервые за этот вечер улыбается.

— Ладно, — говорит он. — Но сегодня ты остаёшься. Уже поздно, никуда не поедешь.

— Останусь.

— В своей комнате, — уточняет мама.

— В своей, — серьёзно соглашается Кирилл.

Я прикусываю губу, чтобы не засмеяться.

У наших комнат общая ванная.

* * *

В час ночи я стучу в его дверь со стороны ванной.

Тихо. Два раза.

Дверь открывается. Кирилл стоит в темноте, в футболке и домашних штанах, и смотрит на меня.

— Это нарушение, — шепчет он. — Мама сказала: в своей комнате.

— Пункт второй нового договора, — шепчу я. — Всё важное говорить в лицо.

— И что важного?

— Я не могу уснуть без тебя.

Он молчит. Потом отступает в сторону.

Мы ложимся на его кровать. Просто ложимся. Под одно одеяло. Я на его плече, он обнимает меня обеими руками. Внизу, в другом конце коридора, храпит Андрей.

— Это не считается, — говорю я.

— Что?

— Если мы просто спим. Это не нарушение.

— Мы просто спим, — соглашается он.

— Вот.

Мы лежим в темноте. Я слушаю, как бьётся его сердце.

— Олесь.

— М?

— Я тебя люблю.

Я улыбаюсь ему в плечо.

Перед тем как заснуть, я вспоминаю Гену на подоконнике. Наверняка обиделся: я ему сегодня ни слова не сказала.

Ничего. Утром расскажу ему всё.

Ему можно. Он всё равно никому не скажет.

ГЛАВА 27. КИРИЛЛ

Тридцать первое декабря. Без пятнадцати восемь вечера.

Я стою у калитки отцовского дома с букетом и чувствую себя идиотом.

Букет большой. Белые розы и какие-то мелкие веточки, которые продавец назвала «эвкалипт» и сказала, что это модно. Я ей поверил. Я вообще за последние два месяца поверил многим продавцам цветов. Олеся говорит, что у меня уже есть любимый цветочный магазин. Это неправда. Их три.

Снег идёт с самого утра. Крупный, медленный. На капоте моей машины уже лежит белая шапка.

Калитка заедает. Я дёргаю сильнее.

Дверь открывает Марина. В фартуке, с мукой на щеке, за её спиной пахнет корицей и мандаринами.

— Кирилл! Заходи, заходи, холодно! Ой, какие цветы! Это мне?

— Марина, это…

— Шучу, шучу. — Она смеётся. — Олесь! Твой пришёл!

Твой.

Почти два месяца прошло, а я до сих пор каждый раз спотыкаюсь об это слово. В хорошем смысле.

Отец выходит из гостиной. Без пиджака, в свитере с оленями, который ему, судя по лицу, подарила Марина и который он надел под угрозой развода.

— Привет, сын.

— Привет, пап. Классный свитер.

— Ещё слово, и я тебе такой же подарю.

— Молчу.

Он хлопает меня по плечу. Задерживает руку на секунду дольше, чем раньше. Мы теперь обедаем вместе по воскресеньям. Говорим мало. Но говорим.

— Завтра в два, — напоминает отец. — Новогодний обед. Не опаздывайте.

— Не опоздаем.

— И Олесю довези до дома к утру, — добавляет Марина из кухни. — Не к обеду. К утру.

— Довезу.

— Знаю я, как ты довозишь, — бормочет отец.

* * *

Она спускается по лестнице.

Красное платье. Длинное, до пола, с открытыми плечами. Волосы распущены, рыжеватые на свету, как всегда, когда она их только вымыла. На губах помада, которую я потом весь вечер буду пытаться съесть.

Я стою внизу с букетом и забываю, как дышать. Опять. Два месяца, и каждый раз одно и то же.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

— Ты опять купил цветы.

— Я обещал научиться.

— Ты научился, Верховцев. — Она забирает букет и утыкается в него носом. — Уже давно научился. Можно перестать.

— Нельзя. Я вошёл во вкус.

Она смеётся.

Марина забирает у неё цветы и уносит ставить в вазу. Отец делает вид, что смотрит телевизор. Олеся надевает пальто. Я помогаю.

— Гене привет, — говорю я.

— Гена передаёт, что ты зануда.

— Гена кактус.

* * *

Моя квартира в пяти минутах от журфака. Однушка на седьмом этаже, с видом на трамвайное депо и с соседом снизу, который по утрам играет на саксофоне. Плохо. Олеся говорит, что это романтично. Я говорю, что это пытка.

Она живёт дома, с мамой и отцом. Приезжает ко мне после пар. Иногда остаётся. Часто остаётся. Марина делает вид, что не замечает. Отец делает вид, что не знает. Все довольны.

Мы ходим в кино. Я заезжаю за ней после смены в кофейню и пью американо за двести пятьдесят рублей. Чаевые она теперь у меня берёт. Говорит, это компенсация за то, что я сижу у окна и пялюсь на неё всю смену.

Я и правда пялюсь.

Старый договор больше ничего не значит. А устный мы, похоже, никогда не перестанем дополнять.

Пункт четвёртый появился в ноябре: «По воскресеньям спим до одиннадцати». Я сопротивлялся. Проиграл.

Пункт пятый появился через неделю: «Кто первый проснулся, тот варит кофе». Я каждый раз просыпаюсь первым. Бегаю. Варю кофе.

Пункт шестой мы не трогали.

* * *

У Макса шумно, тесно и пахнет мандаринами.

Вместо старого дивана в гостиной стоит новый. Огромный, серый, бесшумный.

— Старый я выкинул, — говорит Макс, встречая нас у двери в колпаке Деда Мороза. — После того, что вы с ним сделали, я не мог на него смотреть.

— Мы ничего с ним не делали, — говорит Олеся.

— Олеся, я видел его. Он был явно травмирован.

Бублик бегает между ногами гостей в красном свитере с оленем. Таком же, как у отца. Видимо, Марина и Макс закупаются в одном месте.

Тёма уже пьян и обнимается с ёлкой. Ребята из универа танцуют в углу. Кто-то разливает шампанское.

Настя сидит на подоконнике в блестящем зелёном платье и делает вид, что не замечает Влада.

Влад стоит у балконной двери в чёрном свитере, и делает вид, что не замечает Настю.

За два месяца ничего не изменилось. Кроме того, что Настя теперь отвечает ему не «ок», а «ок)». Со скобочкой.

Влад говорит, что это прорыв.

— Шапочка, — говорит Влад, когда Настя проходит мимо к столу.

— Сегодня я Снегурочка.

— Снегурочки обычно в синем.

— А я модная Снегурочка.

— Ты Шапочка в блёстках.

Настя останавливается. Разворачивается к нему.

— А ты Серый Волк в свитере.

— Я не серый. Я чёрный.

— Тем хуже.

Влад смотрит на неё. Она на него, задрав подбородок. Между ними сантиметров тридцать и полметра искр.

Макс, проходя мимо, каким-то чудом успевает подвесить над ними веточку омелы.

Настя смотрит на омелу. Влад смотрит на омелу.

— Макс, — говорит Влад очень спокойно, — я тебя убью.

— Это традиция! — кричит Макс уже из кухни.

Настя срывает омелу с нитки и запускает в Макса. Промахивается. Веточка падает возле Бублика, и Макс успевает забрать её раньше, чем тот попробует на зуб.

Влад смотрит на Настю. Настя смотрит на Влада.

Ничего не происходит.

Но по тому, как Влад засовывает руки в карманы, я понимаю, что ему стоило большого труда, чтобы ничего не произошло.

* * *

В половине двенадцатого в дверь звонят.

Макс открывает. Я стою в коридоре и вижу через его плечо.

На пороге девушка. Невысокая, в пижаме с динозаврами, в огромных пушистых тапках, с телефоном в руке. Волосы торчат во все стороны. Лицо такое, что лучше бы не попадаться ей под руку.

— Музыку тише, — говорит она. — Или я включаю дрель.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Макс открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

— Это вы, — говорит он.

— Это я.

— Соседка с дрелью.

— С дрелью, — подтверждает она. — И с перфоратором. И с болгаркой, если понадобится. У меня проект горит, а вы тут стены раскачиваете.

— В Новый год?

— Тридцать первого, — говорит она. — Заказчик не верит в праздники. Потише пожалуйста.

Она разворачивается.

— Подождите! — Макс хватается за косяк. — А заходите к нам! У нас шампанское! Мандарины! Бублик!

Девушка останавливается. Оборачивается. Смотрит на Макса в колпаке Деда Мороза так, будто он предложил ей прыгнуть с крыши.

— Нет, — говорит она.

И уходит к себе. Дверь напротив захлопывается.

Макс стоит на пороге с открытым ртом.

— Кирюх, — говорит он медленно. — Ты видел?

— Видел.

— Динозавры. Пижама с динозаврами, Кирюх.

— Видел, Макс.

— Я женюсь.

— Ты её два раза видел.

— Один. Раньше я только дрель и слышал. — Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. — Я женюсь, Кирюх. Это судьба.

— Ты сделаешь тише?

— Сейчас сделаю, — говорит Макс и идёт убавлять музыку.

* * *

Без десяти двенадцать Владу приходит сообщение.

Я вижу это случайно. Он стоит у балконной двери, рядом со мной, и телефон в его руке вспыхивает. Он смотрит на экран.

И меняется в лице.

Не сильно. Влад никогда не меняется в лице сильно. Просто на секунду весь становится неподвижным. Плечи, руки, челюсть. Как будто он перестал дышать.

Я не подглядываю. Но экран светится, и я успеваю увидеть.

«Влад, это мама. Я вернулась в город. Нам надо поговорить»

.

Влад гасит экран. Убирает телефон в карман. Открывает балконную дверь и выходит на мороз в одном свитере.

Дверь закрывается.

Я стою и смотрю на его спину за стеклом. Он упирается руками в перила и смотрит вниз, на снег.

Через полминуты мимо меня проходит Настя. Она тоже видела. Видела его лицо.

Настя берёт с вешалки чью-то куртку, открывает балконную дверь и выходит. Накидывает куртку Владу на плечи, ничего не спрашивая, и остаётся рядом.

Влад не поворачивается к ней. Но и куртку не сбрасывает.

Я отворачиваюсь. Не моё дело.

Его история. Не моя.

Пока.

* * *

Макс выключает музыку. Кто-то включает телевизор. Все собираются у экрана с бокалами.

Олеся находит меня в коридоре, берёт за руку и тянет на кухню. Там никого, кроме Бублика, который дремлет под столом.

— Подарок, — говорит она. — Пока не начали считать.

Протягивает мне плоский свёрток в крафтовой бумаге. Перевязанный красной ленточкой.

Я разворачиваю.

Рамка. Деревянная, простая. Под стеклом лист бумаги, сложенный когда-то вчетверо. Сгибы видны до сих пор. Синее пятно от ручки в углу.

Её экземпляр договора.

Семь пунктов. Две подписи внизу. «К. Верховцев». «О. Мирошина».

Пункт шестой зачёркнут. Красной ручкой, одной жирной линией. А сверху, её почерком:

«Влюбляться друг в друга. Каждый день»

.

Я стою с рамкой в руках и не могу ничего сказать. Совсем.

— Ну? — спрашивает она. — Не нравится?

— Олесь.

— Что?

— Я его над кроватью повешу.

— Над кроватью нельзя. Там будут смотреть твои гости.

— У меня нет гостей. Только ты. И саксофонист снизу.

— Саксофонист не в счёт.

Я ставлю рамку на стол и достаю из кармана коробочку. Маленькую, квадратную.

Она смотрит на неё и бледнеет.

— Кирилл. Ты что…

— Открой.

— Кирилл, если там кольцо, я тебя…

— Открой, Мирошина.

Она открывает.

В коробке, в гнезде из бумажной стружки, стоит крошечный кактус. Круглый, пушистый, с одним розовым цветком на макушке.

Олеся смотрит на кактус. Потом на меня. Потом снова на кактус.

— Это кто? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Это Галя, — говорю я. — Для Гены. Чтобы ему было не одиноко на подоконнике, пока ты у меня.

Секунду Олеся молчит.

А потом начинает смеяться. И плакать одновременно. Обнимает меня, вместе с коробкой, вместе с Галей, утыкается мне в шею.

— Ты идиот, — говорит она сквозь слёзы. — Ты такой идиот, Верховцев.

— Я знаю.

— Я думала, там кольцо.

— Рано, — говорю я ей в волосы. — Сначала Галя. Потом кольцо. Всё по порядку. Как положено.

— А когда кольцо?

— Не скажу. Это сюрприз.

— Ненавижу сюрпризы.

— Врёшь.

Она отстраняется. Смотрит на меня. Рука сама тянется к уху.

— Вру, — признаёт она и смеётся.

* * *

— Десять! — орёт из гостиной Макс. — Девять!

Мы не идём в гостиную. Стоим на кухне. Она держит коробку с Галей. Я держу её.

— Восемь! Семь!

— Кирилл.

— М?

— Помнишь, мы должны были целый год притворяться братом и сестрой? — спрашивает она.

— Помню.

— Если бы не расторгли договор, даже половины срока ещё не прошло бы.

— Знаю.

— Шесть! Пять!

— А что было бы, если бы этот год закончился?

Я смотрю на неё. На веснушки на носу. На серо-голубые глаза. На красное платье, на рыжеватые волосы, на помаду, которую я уже почти съел.

— Закончился бы только срок. А я хочу, чтобы ты осталась.

— Четыре! Три!

— Это ты сейчас решил? За меня?

— Нет, — говорю я. — Это я тебя спрашиваю.

— Два!

Она смотрит на меня. Долго. Целую секунду.

— Один!

— Останусь, — говорит она.

— С Новым годом!

Где-то в гостиной хлопает шампанское. Кричит Тёма. Лает Бублик. За стеной соседка, наверное, включает дрель.

А я целую Олесю на кухне у Макса. Под звон бокалов, под чужие крики, под снег за окном. Она обнимает меня одной рукой, а во второй держит коробку с кактусом, и смеётся мне в губы.

Год назад я не знал, что она существует.

Осенью я подписал договор, по которому должен был целый год делать вид, что она мне сестра.

А теперь она здесь. Моя. Без всяких договоров.

Не смей меня хотеть

, говорил её взгляд в первый вечер. За ужином.

Я не послушался.

И слава богу.

ОТ АВТОРА

Дорогие мои, вот и всё. История Кирилла и Олеси закончилась.

Когда я начинала, это была просто история про двух людей, которых заперли в одном доме и заставили изображать семью. А потом появились вы. Спасибо, что следили за этой историей, оставляли комментарии и делились впечатлениями. Мне как автору это правда очень важно и очень приятно. Без вас этой книги бы не было.

Но прощаться с ребятами я не собираюсь.

Это первая книга серии

«Непослушные».

Книга 2:

Настя и Влад. Вы же тоже заметили, что там что-то не так? Переднее сиденье, «ок» вместо слов, куртка на балконе в новогоднюю ночь… Скажу одно: всё было не совсем так, как выглядело.

Книга 3:

Макс. И одна очень злая соседка с дрелью. Макс, кажется, уже всё решил. Соседка пока не в курсе.

А Тёма… Тёма пока со своей гитарой. Но, как я уже говорила, всё может измениться.

Если книга вам понравилась, поставьте ей сердечко и подпишитесь на меня, чтобы не пропустить старт второй книги. Для автора это правда очень важно. И напишите в комментариях, кто ваш любимый герой. Мне ужасно интересно!

Обнимаю,

ваша Ева Лэсс

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец