Заголовок
Текст сообщения
Глава 1. «Бархатное искушение»
Воздух в Магическом квартале пах весной, прогретым на солнце булыжником и свежей, сладкой сдобой. Прошёл ровно год с тех пор, как пала тирания лорда-канцлера, и ровно одиннадцать месяцев с тех пор, как Мирабель Аларкон надела на палец обручальное кольцо с гербом рода Валентайн.
Лавка «Сладкий Грех» процветала. Мира стояла за прилавком, облокотившись на начищенное до скрипа стекло витрины, и с удовольствием вдыхала привычный, родной аромат: густая ваниль, острая корица, тёплое сливочное масло и лёгкая, терпкая нотка магии, исходившая от чудо-печи.
Она поправила выбившуюся из пучка тёмную прядь. Жизнь была подозрительно хороша. Кастор ушёл из стражи, официально став её партнёром по бизнесу, но его хищные инстинкты никуда не делись. Теперь он направлял их на поставщиков и конкурентов, обеспечивая лавке абсолютную неприкосновенность. А по ночам... по ночам он доказывал ей, что снятие магического проклятия нисколько не убавило его мужских аппетитов. Скорее наоборот.
Мирабель улыбнулась своим мыслям, протирая и без того чистую тарелку, когда с улицы донёсся странный, нарастающий гул. Это был не обычный шум толпы торговцев. Это было похоже на коллективный, глухой вздох сотен людей одновременно.
Дзынь!
Колокольчик над дверью истерично звякнул, и в лавку ввалилась мадам Зельда. Прорицательница, как всегда укутанная в семь слоёв шалей, выглядела так, словно только что увидела призрака. От неё густо разило пачули и крепким джином, который она, судя по всему, начала пить с самого утра.
— Мирабель! — прохрипела Зельда, хватаясь пухлыми руками за край прилавка. Её тяжёлая грудь судорожно вздымалась, угрожая разорвать шнуровку фиолетового корсажа. — Ты должна выйти на улицу. Прямо сейчас. Клянусь всеми демонами преисподней, я такого не видела с тех пор, как в Эшверн приезжала эльфийская труппа!
— Что случилось, Зельда? Кто-то снова поджёг алхимическую лавку близнецов? — Мира отложила полотенце, её брови сошлись на переносице.
— Хуже! — Зельда махнула рукой, сверкнув десятком дешёвых перстней. — По соседству с тобой. В том старом, заброшенном складе шерсти, поселилась эта плутовка! Склад изменился за одну ночь!
«Эта дрянь переманит у меня всех клиентов, которые покупали амулеты на потенцию, просто одним своим видом,»
— злобно подумала Зельда, скрипнув зубами.
Мирабель нахмурилась, вышла из-за прилавка и, отряхнув передник от муки, распахнула дверь.
Яркое солнце ударило по глазам, но как только Мира проморгалась, её челюсть непроизвольно отвисла.
Здание по правую руку от «Сладкого Греха», которое ещё вчера представляло собой унылую серую коробку с заколоченными окнами, преобразилось до неузнаваемости. Фасад был выкрашен в глубокий, насыщенный цвет тёмного бордо. Окна сверкали кристальной чистотой, обрамлённые тяжёлыми рамами из чёрного морёного дуба. Над входом, на кованых цепях, покачивалась элегантная вывеска с золотыми, витиеватыми буквами:
«Бархатное Искушение»
.
Мощный, густой, одуряющий аромат выкатился на улицу, мгновенно перебивая запахи ванили, мясных лавок и конского навоза. Это был запах тёмного, горького шоколада, смешанный с ароматом раздавленных ночных орхидей. Запах был настолько плотным, что оседал на языке сладковатой плёнкой, вызывая мгновенное слюноотделение и странную, тягучую слабость в коленях.
Вся улица замерла. Торговцы бросили свои тележки. Стражники, патрулировавшие перекрёсток, остановились, разинув рты и опустив алебарды на брусчатку. Близнецы Финн и Финнеган высунулись из окна своей лаборатории на втором этаже, и Мира отчётливо увидела, как у Финнегана из уголка губ скатилась капля слюны.
Дверь «Бархатного Искушения» медленно отворилась.
На порог шагнула женщина.
Мирабель никогда в жизни не видела столь возмутительно, агрессивно красивого существа.
Незнакомка была высокой, статной, с осанкой хищницы, вышедшей на осмотр своих угодий. Её волосы цвета расплавленного серебра ниспадали на спину густыми, тяжёлыми волнами, доставая до самой талии. Лицо имело идеальную форму сердечка: высокие, острые скулы, прямой аристократический нос и полные, пухлые губы, накрашенные тёмно-вишнёвой помадой, влажно блестящей на солнце. Её глаза были огромными, неестественного фиалкового цвета, обрамлённые густым веером чёрных ресниц.
Но тело... Тело незнакомки было живой провокацией. Огромная, тяжёлая грудь была безжалостно затянута в корсет из чёрного кружева и бордового шёлка. Верхняя часть полушарий бесстыдно выпирала наружу, разделённая глубокой ложбинкой, в которой поблёскивала капелька пота. Корсет утягивал её талию до немыслимых размеров, после чего фигура резко переходила в широкие, крутые бёдра. Платье из тончайшего чёрного шёлка облегало её так плотно, словно было второй кожей, спускаясь до самых щиколоток, но сбоку имело глубокий, провокационный разрез до самого бедра. Сквозь него при каждом движении мелькала бледная, безупречно гладкая нога, обутая в туфлю на убийственно высокой шпильке.
Женщина двигалась с текучей, почти кошачьей грацией. Она не шла — она переливалась в пространстве.
Толпа мужчин на улице коллективно выдохнула. Мирабель услышала, как у мясника, стоящего в трёх шагах от неё, с грохотом выпал из рук тяжёлый тесак. Двое стражников, чьи алебарды уже валялись на брусчатке, сделали непроизвольный шаг вперёд, их глаза остекленели, а лица приобрели глуповато-блаженное выражение.
Незнакомка остановилась на крыльце, обвела взглядом парализованную улицу и улыбнулась. Её губы приоткрылись, обнажив ряд идеально ровных, ослепительно белых зубов. И хотя она не произнесла ни звука, Мирабель поклялась бы, что в воздухе разлился тихий, вибрирующий шёпот, похожий на шуршание шёлковых простыней в тёмной спальне.
«Какие они все голодные. Какие предсказуемые. Этот город станет моим столом, а эти самцы — моей закуской»,
— лениво подумала Селина, вдыхая густой коктейль из человеческого вожделения, который начал клубиться над площадью.
Она изящно подняла руку, затянутую в тонкую чёрную кружевную перчатку до локтя, и поманила толпу.
— Добро пожаловать в «Бархатное Искушение», господа, — её голос оказался низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой, от которой у слушателей по коже побежали мурашки. — Сегодня в честь открытия — бесплатная дегустация моих лучших десертов. Уверена, вы найдёте их... незабываемыми.
Мужчины хлынули к её дверям, как зомби, привлечённые свежей кровью. Они толкались, наступали друг другу на ноги, мыча что-то нечленораздельное. Подмастерья, почтенные лавочники, стражники — все они ринулись внутрь новой лавки, одурманенные запахом ночных орхидей и видом её глубокого декольте.
Мирабель стояла на своём крыльце, скрестив руки на груди, и чувствовала, как внутри неё закипает глухая, обжигающая ярость.
— Вот ведь шельма, — выплюнула мадам Зельда, стоящая за её плечом. Прорицательница нервно поправила амулет на шее, её ноздри раздувались. — Ты видела её глаза? Это же чистая, неразбавленная дьявольщина. Клянусь, если она не привораживает их, то я съем свою колоду Таро без соли!
— Это не приворот, Зельда, — сквозь зубы процедила Мирабель. Её нос, натренированный тётушкиными рецептами, безошибочно вычленял слои запаха. — Это феромоны. Дешёвый трюк для борделя, а не для кондитерской.
— Дешёвый или нет, но твоя лавка сейчас пуста, деточка, — мрачно заметила Зельда, кивнув на распахнутую дверь «Сладкого Греха». И действительно, даже те немногие клиенты, что были внутри, незаметно выскользнули наружу, чтобы присоединиться к толпе у «Бархатного искушения».
Мирабель судорожно вздохнула, пытаясь подавить гнев. В конце концов, это просто новая конкурентка. У неё были рецепты тётушки Марселины, у неё была преданная клиентура. Морок рано или поздно спадёт, и люди поймут, что за красивой обёрткой скрывается пустышка. Главное — сохранять достоинство и не поддаваться на провокации.
Она уже собиралась развернуться и вернуться к своим эклерам, когда её сердце замерло.
По улице, со стороны торговой площади, шёл Кастор.
Как всегда, он выделялся из толпы. Высокий, широкоплечий, с узкими бёдрами и идеальной осанкой бывшего военного. Он был одет в тёмную кожаную куртку поверх простой белой рубашки, расстёгнутой на две пуговицы, и тёмные брюки, заправленные в высокие сапоги. Шрам, пересекающий левую бровь, придавал его красивому, рубленному лицу суровое выражение. В руках он нёс два тяжёлых мешка с отборной эльфийской мукой, которые Мира просила его забрать с рынка.
Кастор шёл уверенно, его глаза выискивали в толпе только её лицо. Заметив Мирабель на крыльце, он коротко, но тепло улыбнулся.
Но затем он приблизился к дверям «Бархатного Искушения».
Мирабель видела это как в замедленной съёмке.
Кастор внезапно остановился. Его ноздри расширились, втягивая воздух. Мешки с мукой, которые он нёс так легко, словно они были набиты пухом, с глухим стуком опустились на брусчатку. Его спина напряглась, плечи расправились, словно он приготовился к схватке.
Улыбка исчезла с его лица, стёртая чем-то тёмным, первобытным. Зрачки расширились, мгновенно поглотив серую радужку.
Он медленно, словно во сне, повернул голову в сторону новой лавки.
На крыльце «Бархатного Искушения» Селина как раз провожала очередную группу одурманенных мужчин. Она стояла в профиль к Кастору, выставив вперёд длинную ногу в разрезе шёлкового платья, её грудь вздымалась. Девушка почувствовала на себе взгляд. Она медленно повернулась, и её фиалковые глаза встретились с потемневшими глазами бывшего капитана.
Селина облизнула свои вишнёвые губы кончиком розового язычка. Это движение было почти незаметным, но Кастор вздрогнул всем телом, словно его ударили хлыстом.
«А вот этот... этот экземпляр особенный, —
в груди Селины сладко заныло от предвкушения. Она мгновенно считала его ауру.
— Столько сдерживаемой агрессии. Столько грубой силы. Слишком хорош для этого места. Я хочу его. Я выпью его до дна».
Кастор сделал шаг по направлению к «Бархатному Искушению». Его челюсти были крепко сжаты, на виске забилась жилка. Он двигался тяжело, словно борясь с сильным течением, но всё равно шёл к ней.
У Мирабель внутри всё оборвалось. Земля ушла из-под ног. Воспоминания о тех временах, когда магия «Грозы штанов» гнала Кастора к ней, ослепляя его разум животным голодом, ударили по нервам. Но сейчас это была не её магия. Кастор, её муж, её несгибаемый, верный мужчина, реагировал на дешёвые феромоны уличной девки!
Ревность вспыхнула в ней моментально, горячая, едкая, как кислота.
— Кастор Валентайн! — голос Мирабель разрезал уличный шум, как звон разбитого стекла. В нём не было ни капли женской слабости — только сталь и обещание скорой расправы.
Кастор вздрогнул, словно очнувшись от наваждения. Он резко остановился, моргнул, его взгляд с трудом оторвался от декольте Селины и метнулся к жене. На его лице отразилось искреннее замешательство, сменившееся мгновенным осознанием.
— Мука, — жёстко бросила Мирабель, не отрывая взгляда от его глаз. Она скрестила руки на груди, её веснушчатое лицо побледнело от гнева. — Подними муку и неси её в лавку. Немедленно.
Кастор сглотнул. Он бросил последний, быстрый, почти затравленный взгляд на Селину, чьи фиалковые глаза насмешливо щурились, затем наклонился, подхватил мешки и быстро направился к крыльцу «Сладкого Греха».
Он прошёл мимо Мирабель, избегая смотреть ей в глаза. Запах, который он принёс с собой ударил ей в нос.
Селина, стоя на своём крыльце, заливисто, низко рассмеялась. Звук её смеха был похож на звон серебряных колокольчиков, опущенных в горячую кровь. Она послала Мирабель издевательский воздушный поцелуй и, соблазнительно вильнув крутыми бёдрами, скрылась в недрах своей лавки.
Мирабель смотрела ей вслед, её ногти впивались в ладони до боли.
Это было объявление войны. И Мирабель Аларкон, наследница самой тёмной кулинарной магии Эшверна, не собиралась сдавать свои позиции без боя. Особенно когда дело касалось её территории и её мужчины.
Она резко развернулась и вошла в лавку, с грохотом захлопнув за собой дверь. Замок сухо щёлкнул, отрезая их от внешнего мира.
Кастор стоял посреди кухни, опустив мешки с мукой на пол. Он тяжело дышал, потирая лицо обеими руками, словно пытаясь стереть с него невидимую паутину.
Мирабель подошла к нему вплотную. Её тёмные глаза метали молнии.
— Понравился вид, капитан? — прошипела она, её голос был низким, дрожащим от ярости.
Кастор опустил руки. Его взгляд всё ещё был слегка затуманен, зрачки расширены.
— Мира... я не знаю, что это было, — его голос звучал хрипло, виновато, но в нём проскальзывала та самая тёмная, вибрирующая нота возбуждения, которую Мира знала слишком хорошо. — Этот запах... он просто ударил мне в голову. Как обухом.
Он протянул к ней руку, желая коснуться её плеча, успокоить, но Мирабель резко, грубо ударила его по руке, отталкивая.
— Не прикасайся ко мне, — отчеканила она. Её голос зазвенел от напряжения. — Не смей прикасаться ко мне, пока от тебя несёт этой дрянью!
Кастор отшатнулся, словно от пощёчины. Его челюсти сжались, желваки нервно заходили под кожей. Вина в его глазах мгновенно смешалась с вспышкой уязвлённого мужского самолюбия и тем самым тёмным, животным голодом, который разбудила в нём Селина.
— Я твой муж, Мирабель, — его голос стал на октаву ниже, превратившись в предупреждающий рык. Он сделал шаг к ней, нависая своей широкой фигурой, подавляя её своим ростом и объёмом. — И я не потерплю, чтобы ты смотрела на меня так, словно я бродячий пёс, подбирающий объедки с улицы.
Мирабель вздёрнула подбородок, не отступая ни на миллиметр. Её грудь прерывисто вздымалась под тонкой тканью платья. Адреналин, ревность и обида смешались в её крови в жгучий, взрывоопасный коктейль.
Она не была слабой. Она была той, кто укротил его ярость, кто снял проклятие, кто выстоял против Человека-в-сером. И она не собиралась отдавать контроль какой-то грудастой суке с фиалковыми глазами.
— Тогда докажи это, — прошептала Мирабель, её голос сочился ядом и вызовом. Она шагнула прямо в его личное пространство, вплотную прижавшись к его напряжённому телу. — Докажи, что ты принадлежишь мне, Кастор. Потому что прямо сейчас я вижу перед собой самца, готового пускать слюни на первую встречную юбку с разрезом.
Кастор замер. Её слова ударили его в самое больное место. В следующую секунду его большие, грубые руки с силой, не терпящей возражений, обхватили её талию.
— Я докажу, — прохрипел он, его глаза потемнели до черноты. — Я так тебе это докажу, что ты неделю сидеть не сможешь.
Он рывком оторвал её от пола, перекинув через плечо, как мешок с мукой. Мирабель тихо ахнула, когда её живот ударился о его твёрдое плечо.
Они направлялись наверх, в спальню. И Мирабель точно знала: сегодня они будут не просто заниматься любовью. Сегодня она собиралась вытравить из него каждый вздох, каждую мысль о другой женщине, используя самое древнее оружие из всех существующих.
Глава 2. Соперница
Кастор не стал церемониться, сбрасывая её на широкую кровать. Пружины жалобно скрипнули, принимая вес Мирабель. Она откинулась на спину, тяжело дыша, её тёмные волосы разметались по подушкам.
Он навис над ней, опираясь руками о матрас по обе стороны от её плеч. В полумраке спальни, освещаемой лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь шторы, его лицо казалось высеченным из камня. Шрам на брови побелел, а штормовые глаза потемнели до абсолютной, непроглядной черноты. Запах который он принёс с улицы, уже выветрился, вытесненный его собственным, тяжёлым и густым ароматом возбуждённого мужчины.
— Ты сомневаешься во мне, — Кастор перенёс вес на одну руку, а второй грубо рванул ворот её платья. Ткань затрещала по шву. — Думаешь, какая-то уличная девка с дешёвыми духами может заставить меня забыть, кому я принадлежу?
Мирабель вздёрнула подбородок. Она любила его, доверяла ему свою жизнь, но то, что она увидела днём, пробудило в ней самые тёмные инстинкты.
— Я видела, как ты смотрел на неё, Кас, — выплюнула она, её голос дрожал от смеси гнева и желания. — Ты остановился. Ты пускал слюни, как и все остальные олухи на улице.
— Это была магия, Мира! — он склонился ниже, его дыхание обожгло её губы. — Грязная магия, которая бьёт по инстинктам. Но инстинкты — это не воля. Моя воля, моя душа и мой хер принадлежат тебе. И я докажу это так, что ты забудешь своё собственное имя.
Он одним рывком разорвал лиф её платья, не заботясь о пуговицах. Ткань разлетелась, обнажив её полную, тяжело вздымающуюся грудь. Кастор стянул с себя куртку и рубашку, швырнув их в угол комнаты. Его могучий, покрытый старыми шрамами торс напрягся. Он быстро, нетерпеливо избавился от брюк.
Его член, огромный, багровый, пульсирующий, уже был твёрдым как сталь.
Мирабель судорожно сглотнула, чувствуя, как между её бёдер становится невыносимо горячо и влажно. Ревность, которая терзала её, превратилась в ослепляющую потребность почувствовать его внутри себя, заклеймить его собой.
Кастор грубо раздвинул её колени, устраиваясь между ними. Он не стал тратить время на прелюдии. Ему нужно было смыть с себя этот грязный морок, эту вину за то, что на секунду поддался чужой магии. Ему нужно было доказать ей — и себе, — что он её.
Он обхватил её бёдра своими широкими, мозолистыми ладонями и приподнял таз.
— Смотри на меня, — приказал он хрипло, ловя её взгляд.
Мирабель широко распахнула глаза, когда его багровая головка прижалась к её влажному входу.
Он вошёл в неё одним длинным, беспощадным рывком, до самого основания.
Мира вскрикнула, воздух вышибло из лёгких. Он заполнил её так туго, так глубоко, что на секунду ей показалось, будто он разорвёт её пополам. Боль смешалась с ослепительным наслаждением, заставив её выгнуться дугой, вжимаясь затылком в подушку.
— Ааах... Кас... — её пальцы впились в его плечи, оставляя на коже глубокие следы от ногтей.
Кастор глухо зарычал, чувствуя, как её мышцы судорожно сжимаются вокруг него, принимая его невозможный объём. Он замер на долю секунды, вдыхая её запах, а затем начал двигаться.
Это была война. Кастор вдалбливался в неё с первобытной яростью, его бёдра с громким, влажным шлепком ударялись о её ягодицы при каждом выпаде. Кровать ходила ходуном, скрипя в такт его безжалостным толчкам.
— Я твой, слышишь Мира, только твой! — Прорычал он, нависая над ней. Его левая рука обхватила её за горло, властно фиксируя, давая понять, кто здесь главный. Правая рука сгребла её тяжёлую грудь, сминая мягкую плоть, грубо растирая затвердевший сосок.
— М... мой... ты мой... — выдыхала Мирабель, её голос срывался на стоны. Каждый его толчок попадал прямо в цель, высекая искры перед её глазами.
— Ещё раз! Громче! — он вошёл так глубоко, что она почувствовала, как его жёсткие волосы на лобке царапают её кожу.
— Мой! Только мой, Кастор! — закричала она, выгибаясь навстречу его ударам.
Её упрямство и ревность распаляли его ещё больше. Он вышел почти полностью, а затем ворвался обратно с такой силой, что Мирабель зажмурилась от наслаждения. Её тело превратилось в сплошной сгусток оголённых нервов. Она обхватила его талию ногами, прижимаясь к нему как можно плотнее, забирая его всего, без остатка.
Воздух в спальне стал густым, удушливым, пропитанным запахом пота и секса. Кастор покрывал её лицо, шею, ключицы обжигающими поцелуями, которые больше походили на укусы, оставляя на её коже багровые метки — видимые доказательства того, кому она принадлежит, и кому принадлежит он.
— Да... блять, да... — хрипел он, его темп стал рваным, неконтролируемым. Мышцы на его спине напряглись, как стальные канаты.
Мирабель задыхалась. Напряжение внизу её живота скрутилось в тугую, раскалённую спираль, готовую лопнуть. Она впилась зубами в его плечо, чувствуя солоноватый вкус пота, когда первый спазм оргазма ударил её, прошивая тело насквозь. Её внутренние мышцы судорожно, мёртвой хваткой сжались вокруг его толстого, пульсирующего ствола.
Это сломало Кастора окончательно.
Он издал оглушительный гортанный рык, впечатывая свой таз в её бёдра, входя так глубоко, как это вообще было возможно, и замер.
Густое, раскалённое семя ударило в Мирабель. Толчок за толчком, он заливал её изнутри, пульсируя, отдавая себя до последней капли. Мирабель чувствовала каждый этот спазм, каждую горячую волну, растекающуюся в её лоне, смешивающуюся с её собственными соками. Оргазм накатывал снова и снова, выжимая его, пока они оба не обессилели.
Кастор тяжело навалился на неё сверху, утыкаясь мокрым от пота лбом в изгиб её шеи. Его грудь ходила ходуном. Мирабель лежала под ним, вжимаясь затылком в подушку, её сердце было готово выпрыгнуть из груди, а по щекам текли слёзы — не от боли, а от абсолютного, опустошающего переизбытка чувств.
Всю ночь Кастор доказывал ей свою преданность. Он брал её снова и снова, стирая из её памяти малейшие сомнения, выжигая из своего разума наваждение чужой магии. Они занимались любовью жадно, ненасытно, пока за окном не начало сереть предрассветное небо, а их тела не покрылись липкой плёнкой пота и истомы.
Мирабель проснулась, когда солнце уже высоко стояло над кварталом.
Она потянулась, и её тело мгновенно отозвалось тупой, но невыразимо приятной болью. Мышцы бёдер ныли, кожа горела от следов щетины Кастора и его укусов, а внутри всё ещё ощущалась сладкая, пульсирующая тяжесть его многократных разрядок. Простыни сбились в ком, насквозь пропитанные их запахом.
Она перевернулась на живот, жмурясь от яркого света. Вторая половина кровати была пуста, но подушка хранила тепло.
Мирабель улыбнулась, зарываясь носом в простыни. Кастора уже не было — он ушёл рано утром, чтобы договориться о новых поставках.
Вспомнив вчерашний день, Мирабель поморщилась, но ревность больше не жгла её изнутри. Ночью Кастор убедил её, что никакая сука не заберёт его. Убедил так, что она неделю не сможет нормально сидеть...
Она нехотя выбралась из постели. Умылась холодной водой из кувшина, смывая липкие следы ночи, надела простое, но плотное шерстяное платье цвета лесной зелени, туго затянула корсет, подчёркивая пышную грудь и тонкую талию, и заплела волосы в тугую косу. Сегодня она была готова к бою.
Спустившись вниз, в лавку, Мирабель вдохнула привычный аромат своей кондитерской. Ваниль, корица, свежая выпечка. Всё было на своих местах.
Но когда она перевернула табличку на двери на «ОТКРЫТО» и выглянула на улицу, её настроение резко упало.
Улица Тёмных Котлов была пуста. Точнее, пуста была та часть, что прилегала к «Сладкому Греху». Зато у крыльца «Бархатного Искушения» уже толпились люди. Мужчины, женщины, стражники, подмастерья — все они стояли в очереди, зачарованно глядя на сверкающие витрины новой лавки, откуда тянуло тем самым тошнотворно-сладким запахом.
Мирабель стиснула зубы и вернулась за прилавок.
— Ничего, — пробормотала она себе под нос, расставляя на подносах эклеры и марципановые сердечки. — Посмотрим, сколько они продержатся на одних феромонах, когда захотят настоящей выпечки.
Прошёл час. Два. Колокольчик над её дверью так ни разу и не звякнул.
Мирабель сидела на высоком табурете, методично протирая и без того чистое стекло витрины, когда дверь внезапно открылась.
Воздух в лавке мгновенно потяжелел.
На пороге стояла Селина.
Девушка была одета в облегающее платье глубокого винного цвета, которое больше открывало, чем скрывало. Её серебряные волосы были уложены в идеальные волны, а фиалковые глаза насмешливо сверкали из-под длинных ресниц. От неё исходил такой мощный заряд животной магии, что Мирабель физически почувствовала, как по коже пробежал холодок.
Селина закрыла за собой дверь и, покачивая крутыми бёдрами, медленно подошла к прилавку. Она окинула взглядом скромную, по её меркам, выпечку Миры, и её вишнёвые губы изогнулись в снисходительной улыбке.
— Очаровательно, — её голос был низким, бархатистым, с той самой лёгкой хрипотцой. Она провела длинным ногтем с кроваво-красным лаком по краю витрины. — Так душевно... Так... по-деревенски. Я ожидала большего от знаменитой наследницы Аларконов.
Мирабель выпрямилась, скрестив руки на груди. Она смотрела незваной гостье прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд.
— Чем могу помочь? — её голос прозвучал сухо, без единой эмоции. — Если вы пришли за рецептами, то я не делюсь семейными секретами с теми, кто использует дешёвые привороты.
Селина тихо, заливисто рассмеялась. Звук был похож на звон серебра.
— Привороты? Милая моя, ты меня оскорбляешь, — она оперлась локтями о стеклянную витрину, наклоняясь вперёд, так что её глубокое декольте оказалось прямо перед глазами Миры. — Я просто даю людям то, чего они хотят на самом деле... Искушения, страсти... подчинения.
Она подняла взгляд на Мирабель, и её глаза потемнели.
— Я пришла не как соседка, — Селина понизила голос до доверительного, опасного шёпота. — Я пришла, чтобы предупредить тебя. Мне нравится этот квартал. Мне нравится твоя лавка. И, признаюсь, мне слишком запал в душу твой дорогой муженёк.
Мирабель замерла. Её пальцы впились в ткань передника.
— Такой большой, такой сильный, ммм... — Селина мечтательно прикрыла глаза, её язык соблазнительно скользнул по губам. — В нём столько сдерживаемой ярости. Я чую её. Он точно не создан для того, чтобы торговать булочками, Мира.
— Пошла вон, — процедила Мирабель сквозь зубы.
— О, я уйду, — Селина изящно отстранилась от витрины, поправляя выбившуюся серебряную прядь. — Но я вернусь. И когда я это сделаю, ты сама отдашь мне ключи от этой жалкой лавочки. И его. Потому что против моей магии ты — просто жалкая кухарка.
Она развернулась и плавной походкой направилась к выходу. У самой двери она обернулась, и её фиалковые глаза вспыхнули потусторонним, демоническим светом.
— Это не конкуренция, дорогая. Это охота. И дичь здесь — ты.
Колокольчик звякнул, и Селина исчезла, оставив после себя лишь густой, удушливый запах ночных орхидей.
Глава 3. Правда на вкус
Война началась не с открытого столкновения, а с тонкого, ядовитого шёпота, который пополз по Магическому кварталу, как змея в высокой траве.
Первые два дня после визита Селины Мирабель старалась сохранять хладнокровие. Она увеличила количество закладок в печь, добавила в тесто больше ванили и щепотку толчёного лунного камня для лёгкости. Она улыбалась редким клиентам шире обычного. Но к утру третьего дня стало ясно: улыбки здесь не помогут.
Всё началось с госпожи Марты, вдовы травника, которая заходила за своими любимыми марципановыми сердечками каждый вторник уже полгода.
— Мирочка, дорогая, — Марта, кутаясь в поношенную шаль, виновато опустила глаза на прилавок. — Я не знаю, что случилось, но... они горчат.
— Горчат? — Мирабель нахмурилась, глядя на идеальные, розовые сердечки на стеклянном блюде. — Но я использовала тот же миндаль, что и всегда, госпожа Марта. Я сама пробовала партию полчаса назад.
— Не знаю, девочка. На вкус как пепел и старая горечь, — старушка покачала головой и, оставив надкусанное сердечко на прилавке, поспешно вышла из лавки, бросив тоскливый взгляд в сторону дверей «Бархатного Искушения».
Затем был подмастерье часовщика, который выплюнул леденец ясности прямо на пороге, заявив, что он отдаёт прокисшим молоком. Потом зашёл стражник из патруля и, откусив свежайший эклер, скривился так, словно проглотил лимон.
— Картон, — вынес он вердикт, бросая эклер в мусорное ведро. — Жуёшь бумагу. Извини, Мира, но у твоей новой соседки пирожные тают во рту. И не только пирожные, если ты понимаешь, о чём я.
К полудню лавка опустела окончательно.
Мирабель стояла за прилавком, сжимая в руке деревянную лопатку так сильно, что костяшки побелели. Она сама попробовала всё. И марципаны, и леденцы, и эклеры. Они были идеальными. Точно такими же, какими она пекла их вчера, месяц назад, год назад.
Дело было не в ингредиентах, и не в мастерстве.
Дело было в магии.
Мирабель закрыла глаза, концентрируясь. Она втянула носом воздух, стараясь абстрагироваться от запаха своей выпечки и уличной пыли. И тогда она уловила его. Тонкий, едва заметный, как паутина, аромат тёмного мускуса и ночных орхидей. Он не просто висел в воздухе снаружи — он проник в её лавку. Он осел на витринах, впитался в стены, невидимой плёнкой покрывая каждый десерт.
Магия внушения. Селина заставила людей поверить, что еда в «Сладком Грехе» стала отвратительной. Массовый морок, основанный на феромонах.
— Ах ты ж дрянь, — прошептала Мирабель, её глаза гневно вспыхнули.
Если Селина хочет играть грязно, Мирабель Аларкон ответит ей тем же. У неё в арсенале тоже были рецепты, способные менять восприятие.
Она бросилась на кухню, к своей магической печи. Лихорадочно перелистывая страницы старой кожаной книги, она нашла нужный рецепт. «Булочки Истины». Те самые, которые год назад заставили лорда-канцлера публично признаться в своих изменах и махинациях. Рецепт был сложным, требовал точных пропорций эльфийской муки, слёз гарпии и особого заговора на честность, но Мирабель помнила его наизусть.
Она работала как одержимая. Если люди попробуют эти булочки, морок Селины спадёт. Они увидят правду — и о вкусе сладостей, и о самой хозяйке «Бархатного Искушения».
Через час партия была готова. Золотистые, пышные, они пахли так, что слюнки текли даже у самой Миры. Она выложила их на большой деревянный поднос, накрыла чистым полотенцем и решительно шагнула за дверь.
Торговая площадь перед лавками гудела. Был самый разгар дня. Люди толпились у входа в «Бархатное Искушение», ожидая своей очереди.
Мирабель глубоко вдохнула и вышла на крыльцо.
— Свежие булочки! — громко, звонко крикнула она, привлекая внимание. — Бесплатная дегустация от «Сладкого Греха»! Только сегодня! Попробуйте настоящую магию вкуса!
Толпа дрогнула. Слово «бесплатно» всегда обладало магией посильнее тёмных заклинаний. Несколько человек, включая знакомого стражника и пару лавочников, нерешительно шагнули в её сторону. Запах свежей сдобы, пропитанный заклинанием истины, начал пробиваться сквозь дурман орхидей.
Мирабель победно улыбнулась, протягивая поднос подошедшему стражнику.
Но её триумф длился ровно три секунды.
Дверь «Бархатного Искушения» распахнулась с лёгким стуком. На крыльцо выплыла Селина.
Она была одета в облегающее шёлковое платье цвета изумруда, которое подчёркивало каждый изгиб её фигуры. Её серебряные волосы блестели на солнце, а фиалковые глаза насмешливо сузились. В руках она изящно держала серебряное блюдо, на котором возвышалась горка крошечных, покрытых тёмным шоколадом трюфелей.
— О, как это мило, соседка, — её голос бархатом раскатился по площади, мгновенно приковывая к ней все взгляды. — Раздаёшь остатки?
Мирабель напряглась, чувствуя, как воздух вокруг Селины сгущается, наполняясь тяжёлым мускусом.
— Это свежая выпечка, — твёрдо ответила Мира, повышая голос. — И я предлагаю людям попробовать правду на вкус.
Селина мелодично, заливисто рассмеялась. Звук был настолько притягательным, что несколько мужчин в толпе непроизвольно облизнули губы.
— Правда? Как скучно. Кто в нашем городе хочет правды? — она грациозно спустилась по ступенькам, направляясь прямо к толпе. — Правда — это налоги, грязные улицы и стареющие жёны. Я же предлагаю вам мечту.
Она протянула блюдо с трюфелями стражнику, который уже тянулся к булочке Миры.
— Угощайтесь, офицер. Почувствуйте, каково это — быть королём.
Стражник, словно под гипнозом, перевёл взгляд с румяной булочки на тёмный трюфель. Он сглотнул, его глаза остекленели, и он протянул руку к блюду Селины.
Мирабель поняла, что сейчас произойдёт. Если он съест её трюфель, морок усилится десятикратно.
— Не ешьте это! — крикнула Мирабель, делая шаг вперёд. — В её конфетах нет ни грамма муки, это чистая магия внушения! Вы забудете своё имя!
Она подалась вперёд, чтобы выбить трюфель из рук стражника, но Селина оказалась быстрее. Её изящная, затянутая в кружевную перчатку рука метнулась навстречу. Она слегка, как бы случайно, задела край её деревянного подноса своим серебряным блюдом.
Золотистые «Булочки Истины» разлетелись по грязной брусчатке.
Толпа ахнула.
— Ох, какая неловкость, — Селина притворно прижала ладонь к груди. В её голосе не было ни капли сожаления, только холодное, звенящее торжество. — Твоя выпечка оказалась там, где ей самое место, дорогая. В грязи.
Мирабель замерла. Она смотрела на свои булочки, втоптанные в лужи, на смеющихся в кулак зевак, на стражника, который уже жевал трюфель Селины с блаженным выражением на лице.
Гнев, горячий и ослепляющий, поднялся от самых пят.
Она резко вскинула голову. Толпа вокруг вдруг показалась ей декорацией. Осталась только она и эта охреневшая стерва.
Селина стояла в двух шагах от неё, снисходительно улыбаясь. Мирабель шагнула к ней, игнорируя шепотки толпы.
— Думаешь, ты победила? — тихо, так, чтобы слышала только Селина, произнесла Мира. Её голос дрожал от сдерживаемой ярости, но взгляд был прямым и жёстким. — Думаешь, твои фокусы сработают надолго?
Селина склонила голову набок. Улыбка медленно сошла с её вишнёвых губ.
Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию настолько, что Мирабель почувствовала запах её духов и холод, исходящий от её кожи.
— Фокусы? — прошептала Селина. Её голос изменился. Он стал глубже, в нём появились вибрирующие нотки, от которых у Миры заложило уши. — Ты, жалкая человеческая девка, называешь мою суть фокусами?
Мирабель вздрогнула.
Она посмотрела прямо в фиалковые глаза Селины.
Зрачки женщины, только что бывшие круглыми, внезапно вытянулись в узкие, вертикальные щели, как у рептилии или кошки. Фиалковая радужка вспыхнула потусторонним красным светом. За спиной Селины на долю секунды, словно тень, обрисованная в воздухе, мелькнул силуэт кожистых, сложенных крыльев и длинного хвоста.
Воздух вокруг них стал ледяным.
— Я не просто конкурентка, пекарь, — прошипела Селина, и в её глазах плясало адское пламя. — Я та, кто выпьет этот город досуха. А твоего мужа... твоего большого, сильного Кастора... я заставлю ползать на коленях и умолять меня о ласке. Он будет лизать мои туфли, пока ты будешь смотреть.
Мирабель отшатнулась, чувствуя, как кровь стынет в жилах.
Морок спал так же быстро, как и появился. Глаза Селины снова стали фиалковыми, круглыми и невинными. Она очаровательно улыбнулась, отступая на шаг и громко, на публику, произнесла:
— Не расстраивайся так из-за упавших булочек, милочка! Я пришлю тебе рецепт нормального теста, если хочешь.
Она развернулась и, под обожающие взгляды толпы, плавно поднялась на крыльцо своей лавки, скрывшись за дверью.
Мирабель осталась стоять посреди площади, не обращая внимания на грязную брусчатку и растоптанную выпечку. Её сердце тревожно билось в груди.
Это была не ведьма, и не алхимик.
Селина была проклятым суккубом.
И она пришла за её мужем.
Глава 4. Яд ночных орхидей
Дверь «Бархатного Искушения» захлопнулась, отсекая мелодичный смех Селины, но площадь ещё долго гудела, как встревоженный улей. Люди вокруг перешёптывались, кто-то глумливо посмеивался, указывая пальцем на рассыпанные по булыжникам золотистые булочки, а стражник, только что проглотивший тёмный трюфель суккубы, стоял с блаженной, пустой улыбкой на губах и смотрел на закрытую дверь новой лавки так, словно за ней находился вход в чертоги богов.
Мирабель не двигалась. Холод, которым пахнуло от Селины, всё ещё сковывал грудную клетку, мешая сделать глубокий вдох. На дне этого холода клубилась древняя, чуждая этому миру голодная тьма.
— Поднимай поднос, девочка. Хватит развлекать уличных зевак.
Сухой, скрипучий голос раздался совсем рядом. Жилистая рука, унизанная потускневшими серебряными перстнями с агатами и кошачьим глазом, опустилась на плечо Миры и чувствительно тряхнула её.
Мирабель моргнула, сбрасывая оцепенение, и повернула голову. Рядом стояла мадам Зельда. Старая торговка амулетами куталась в линялую шаль, поверх которой болтались десятки защитных оберегов из сушёного вереска и костяных бусин. Тонкая серебряная цепочка на шее старухи почернела у самой ключицы, будто побывала в кузнечном горне.
— Мадам Зельда... — пересохшими губами выдохнула Мира. — Вы видели?
— Я старая, милочка, а не слепая, — проворчала соседка. Она наклонилась с неожиданной для своих лет проворностью, подхватила пустой деревянный поднос из похолодевших пальцев Мирабель и сунула его себе под мышку.
Мирабель опустила взгляд на брусчатку. Неподалёку, у водосточной канавы, прыгали три жирные городские вороны, привыкшие подбирать любую крошку на рыночной площади. Птицы боком подобрались к золотистой сдобе, которая откатилась к самой ступеньке «Бархатного Искушения», вытянули шеи, щёлкнули клювами — и вдруг шарахнулись прочь, взъерошив перья, с хриплым, тревожным карканьем взмывая на крышу кожевенной мастерской. Даже падальщики чуяли то, чем пропиталась земля вокруг новой кондитерской.
— Пошли в дом, — скомандовала Зельда, цепко ухватив Миру под локоть.
Они вернулись в «Сладкий Грех». Едва за ними щёлкнул дверной замок, мадам Зельда перевернула табличку на «ЗАКРЫТО» и задёрнула плотные льняные шторы на витринах, погружая зал в мягкий янтарный полумрак. Затем полезла в бездонный карман своей юбки, извлекла оттуда тугой пучок сушёной серой травы, перевязанный красной шерстяной ниткой, и чиркнула трутом.
По лавке пополз густой, резкий дым. Запахло горькой полынью, чабрецом и раскалённым серебром. Мирабель закашлялась, но уже через несколько секунд с удивлением заметила, как невидимая давящая тяжесть, висевшая под потолком с самого утра, начала рассеиваться. Сладковато-приторный привкус ночных орхидей на языке исчез, уступив место знакомому, родному аромату корицы и печёного теста.
— Полынь с Лысой пустоши и освящённый шалфей, — пояснила Зельда, обходя углы зала и безжалостно окуривая резные деревянные полки. — Надолго не спасёт, но хотя бы выметет ту пакость, которую она натрясла со своего подола, когда заходила к тебе вчера. Садись, Мирабель. На тебе лица нет.
Мирабель тяжело опустилась на табурет у прилавка, упёрлась локтями в столешницу и зарылась пальцами в волосы.
— Это не ведьма, — глухо произнесла она, глядя на струйку сизого дыма. — У неё за спиной... я видела тень крыльев. И глаза... Глаза как у змеи, налитые багровым огнём.
— Суккуб, — без тени сомнения припечатала мадам Зельда, затушив тлеющий пучок в медном блюдце. — Причём не мелкая низшая нечисть, которую подвыпившие студенты магической академии по дурости вызывают в полнолуние, чтобы потешить плоть. Эта высшая... из бархатного круга. Такие не поднимаются из нижнего предела без веской причины. Последний раз подобную гостью видели в столице полвека назад, ещё при старом короле. Тогда половина тайного совета перерезала друг другу глотки из-за одной её улыбки, а казначей спалил собственное поместье вместе с семьёй.
По спине Мирабель пробежал озноб.
— Но зачем? — Мира подняла взгляд на старуху. — Зачем суккубу такого ранга печь конфеты на Улице Тёмных Котлов и воевать со мной из-за покупателей?
Зельда криво усмехнулась, обнажая потемневшие от времени зубы, и постучала костлявым пальцем по прилавку.
— Ты всё ещё думаешь как лавочница, девочка. Конфеты — это просто поводок, кормушка. Чтобы закрепиться в мире смертных и обрести полную силу, высшей нужна паства. Ей нужно, чтобы десятки, сотни людей каждый день добровольно проглатывали частицу её чар, впускали её дурман в свою кровь, отдавали ей свои тайные желания, похоть и зависть. Магический квартал — сердце Эшверна. Здесь пересекаются силовые линии подземелий. А твоя лавка... — Зельда понизила голос до хриплого шёпота, — твоя тётушка Марселина не просто так выбрала это место. Фундамент «Сладкого Греха» стоит прямо на старом узле чистого истока. Пока здесь пекут сладости, исцеляющие души, эта тварь не может полностью раскрыть свою пасть и подчинить квартал. Ты для неё — кость в горле.
— И не только лавка, — тихо сказала Мирабель, вспоминая влажный, голодный блеск в фиалковых глазах Селины. — Она сказала, что заберёт Кастора. Что заставит его ползать перед ней на коленях.
Лицо старой торговки мгновенно помрачнело. Морщины у её рта прорезались глубже.
— Вот это хуже всего, милочка. Суккубы — твари расчётливые. Слабаки и пьяницы для них — так, дешёвая закуска, чтобы перебить аппетит. Их настоящий деликатес — мужчины с железной волей, воины. Те, кто умеет держать клятву и чьё сердце горит чистой, неистовой страстью к одной-единственной женщине. Сломать такого мужчину, заставить его предать свою любовь в пьяном бреду наваждения — для суккубы высшее лакомство. Это даёт ей столько силы, сколько не дадут сто обычных горожан.
Сердце Мирабель забилось быстро и яростно, разгоняя по венам горячую злость, которая наконец-то вытеснила липкий страх. Она вспомнила, как Кастор выронил мешки с мукой посреди улицы, как помутнели его глаза, когда ветер донёс до него запах Селины. И как неистово, почти отчаянно он любил её всю прошлую ночь, словно пытался выжечь из себя чужое прикосновение.
— Она его не получит, — голос Миры прозвучал тихо, но в нём лязгнула сталь. — Скорее я спалю всю эту улицу дотла, чем позволю ей хотя бы пальцем к нему прикоснуться.
— Гонор Аларконов, — хмыкнула Зельда с мрачным одобрением. — Узнаю породу Марселины. Но на одной злости против этой твари не выстоишь. Ищи в книгах тётушки, девочка. Марселина знала об устройстве нижнего предела больше, чем все архимаги ратуши вместе взятые. Я оставлю тебе связку полыни. Окуривай порог каждое утро и вечер. Береги мужа. Когда суккуб выходит на охоту, первый укус всегда самый незаметный.
Как только за мадам Зельдой закрылась дверь, Мирабель тут же взбежала по крутой деревянной лестнице на второй этаж, в спальню, где под половицей у изголовья кровати в кованом ларце хранилась книга Марселины.
Тяжёлый фолиант в переплёте из потёртой тёмно-вишнёвой кожи словно ждал её. Едва пальцы Миры коснулись медной застёжки, страницы сами собой с тихим шелестом перевернулись, пропуская рецепты марципанов, пряников и любовных эликсиров, и остановились ближе к концу — там, где бумага была плотной, сероватой и пахла сухой гвоздикой и старым пеплом.
Чернила на этих листах были бурыми, выцветшими, а почерк Марселины — резким и торопливым.
«Если в твоём квартале запахло полуночной орхидеей и жжёным сахаром среди бела дня — запирай ставни, девочка моя,
— гласила верхняя строчка. —
Дочери похоти не приходят за золотом. Один глубокий вдох её истинного аромата — и семя наваждения уже внутри. Сначала это просто тяжесть в висках. Потом — глухая, беспричинная ярость, жажда, которую не утолить водой, и сны, от которых просыпаются в холодном поту. С каждым днём её жало тянет сильнее, выкручивая жилы, пока жертва сама не придёт к порогу охотницы, моля об избавлении».
У Мирабель перехватило дыхание.
Один глубокий вдох.
Позавчера на улице Кастор вдохнул этот проклятый ветер полной грудью.
Она жадно впилась глазами в следующие строчки, ища спасение.
«Обычным очищающим зельем жало суккубы не вытравить — оно питается самой мужской силой. Но оружие есть... Рецепт „Горького причастия“. Тебе понадобятся: тёртые бобы чёрного какао с Южных островов, щепотка огненного кайенского перца, сушёный цвет вербены, ложка верескового мёда и три капли твоей собственной крови из безымянного пальца левой руки — там, где проходит жила верности. Свари густой напиток на медленном огне, читая заговор единения, и дай выпить тому, кто носит твоё имя в сердце. Огонь перца и вербены выжжет чужую скверну из его лёгких, а твоя кровь свяжет его душу с твоей такой печатью, об которую демоница обломает зубы. Но будь готова: напиток разбудит в его чреслах и сердце дикий, неукротимый жар, и утолить этот пожар сможешь только ты сама».
Мирабель захлопнула книгу, прижимая её к груди.
У неё было всё. Какао-бобы привёз господин Иширо на прошлой неделе, вербена сушилась в пучках в кладовой, а огненный перец остался ещё с зимних запасов.
Она спустилась на кухню, когда за окнами уже сгущались сумерки. Небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, и первые крупные капли дождя глухо застучали по жестяному отливу.
Печь отозвалась на её прикосновение мгновенно — внутри без единого полена вспыхнуло ровное золотисто-алое пламя. Мирабель поставила на решётку маленький медный ковшик, растолкла в каменной ступке горькие, маслянистые зёрна какао с сухой вербеной и огненным перцем. По кухне поплыл густой, терпкий, почти колдовской аромат — не приторный и липкий, как у Селины, а глубокий, обжигающий, пахнущий землёй, грозой и живым огнём.
Когда шоколадное варево начало тяжело булькать, поднимаясь бархатной шапкой, Мирабель взяла тонкий серебряный нож для нарезки цедры. Не колеблясь ни секунды, она полоснула остриём по подушечке безымянного пальца левой руки, прямо над золотым обручальным кольцом.
Алая капля сорвалась с кожи и упала в чёрную гущу. За ней вторая... третья.
Варево в ковшике коротко шикнуло, вспыхнув на миг багровой искрой, и стало гладким, блестящим, как расплавленный обсидиан.
Именно в эту секунду тяжёлая дверь чёрного хода, ведущая во внутренний двор, сотряслась от глухого удара. Замок щёлкнул, и на пороге кухни вырос Кастор.
Мирабель обернулась с ковшиком в руке и замерла.
Он промок до нитки под начавшимся ливнем. Тёмный дорожный плащ прилип к широким плечам, с мокрых тёмных волос на скулы стекали струйки воды. Лицо Кастора было бледным, почти землистым, под глазами залегли тёмные тени, а челюсти были сжаты так, что на щеках буграми ходили желваки. Костяшки его правой руки были сбиты в кровь — свежие ссадины ещё сочились сукровицей, смешиваясь с дождевой водой.
Он тяжело дышал, словно бежал через весь город, а его зрачки были неестественно расширены.
— Кас? — Мирабель поставила ковшик на тёплую плиту и бросилась к нему. — Что случилось? На тебя напали?!
— Не подходи, — хрипло выдохнул он, выставляя вперёд ладонь, но тут же сам качнулся к стене, с грохотом срывая с плеч мокрый плащ и швыряя его на пол. — Запри дверь на засов.
Он шагнул в угол кухни, где стояла широкая дубовая кадка с ледяной колодезной водой, зачерпнул полный деревянный ковш и вылил себе на голову и грудь, прямо поверх льняной рубашки. Вода с плеском разлилась по полу. Кастор упёрся обеими руками в край кадки, низко опустив голову. Его широкая спина под мокрой тканью мелко, крупно дрожала от страшного внутреннего напряжения.
— Кастор, посмотри на меня, — Мирабель подошла вплотную, не слушая его предупреждения, и положила ладони на его каменные предплечья. Под её пальцами мышцы мужа были натянуты, как тетива арбалета перед выстрелом. — Откуда кровь на руках?
— Возле ратуши двое наёмников из гильдии купцов обсуждали то, что произошло сегодня днём на площади, — глухо прорычал он, не поднимая головы. С его подбородка капала вода. — Смеялись над тем, как ты стояла на коленях в грязи перед этой среброволосой тварью. А потом один из них сказал, что заглянет сюда вечером, чтобы проверить, так ли сладка хозяйка «Сладкого Греха», как её старые эклеры.
У Миры похолодело внутри.
— Ты их убил?
— Нет. Но челюсти им будут собирать до осени, — Кастор медленно выпрямился и повернулся к ней. Его глаза лихорадочно блестели, на виске бешено билась синяя жилка. — Когда я шёл обратно по переулку... она стояла у своего окна, Мира. Смотрела прямо на меня сквозь дождь и улыбалась. Прямо у её порога дежурили четверо ребят из отряда Сигрид. Они смотрели на меня как на врага. Словно цепные псы, готовые перегрызть горло любому, кто косо посмотрит на неё.
Он с силой ударил кулаком по дубовому столу, так что подпрыгнули жестяные банки со специями.
— Что со мной творится, Мира?! — в его низком голосе прорезалось отчаяние человека, который всю жизнь полагался на собственную выдержку и вдруг обнаружил, что его собственное тело предаёт его. — Внутри всё горит такой чёрной дурью, будто меня опоили белладонной!
— Тише, любовь моя. Тише, — Мирабель шагнула к нему, обхватывая его мокрое, горячее лицо ладонями и заставляя смотреть себе в глаза. Большой палец её левой руки с крошечным порезом коснулся его небритой щеки, оставляя едва заметный алый след. — Это не твоя слабость, Кас. Селина — не человек. Она высший суккуб, тварь из бездны.
Кастор замер. Его дыхание сбилось, а взгляд мгновенно прояснился.
— Демон нижнего предела? Посреди Эшверна?
— Да. И она уже успела вонзить в тебя своё жало, — Мирабель быстро отступила к плите, перелила густой, дымящийся чёрный напиток из медного ковшика в глиняную кружку и вернулась к мужу. — Выпей до дна. Это выжжет её отраву.
Кастор перевёл взгляд в её глаза, забрал кружку и в три больших, жадных глотка осушил густое, обжигающее варево.
Мирабель затаила дыхание.
Секунду ничего не происходило. Затем кружка с глухим стуком выпала из разжавшихся пальцев Кастора и покатилась по полу.
Он резко выгнулся, хватаясь рукой за край стола, а другой — за собственную грудь, где под мокрой рубашкой бешено колотилось сердце. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый стон. По шее и скулам, прямо под кожей, пробежала волна дикого огня, разгоняя нездоровую землистую бледность. Он закашлялся — тяжело, надрывно, выдыхая облачко сизоватого пара, в котором в последний раз мелькнул запах ночных орхидей.
Мирабель шагнула к нему, поддерживая за плечи:
— Кас?!
Он медленно поднял голову.
Тёмная пелена боли и чужого морока исчезла из его глаз. Но то, что осталось на её месте, заставило Мирабель невольно вздрогнуть и отступить на полшага, пока она не упёрлась поясницей в край тяжёлого кухонного стола.
Взгляд Кастора был абсолютно ясным — и абсолютно диким. Зрачки затопили радужку, дыхание стало глубоким, ровным и хищным.
— Что ещё было написано в этом рецепте, Мирабель? — его голос упал на октаву, став густым, вибрирующим, как далёкий раскат грома за окном.
Он шагнул к ней, загоняя её в ловушку между своим мощным, пышущим жаром телом и дубовой столешницей.
— Там... там было сказано, что напиток скрепит печать верности, — выдохнула она, чувствуя, как от одного его взгляда внизу живота становится влажно, а соски под плотной шерстью платья мгновенно твердеют. — И что он разбудит сильный жар...
— Жар? — Кастор криво, опасно усмехнулся. Он поднял её левую руку, прижал порезанный безымянный палец к своим губам и медленно, глядя ей прямо в глаза, слизнул выступившую капельку крови. На губах у него оставался тёмный след горького шоколада и перца. — Ты только что подлила масла в кузнечный горн, жена.
В следующее мгновение он рванул на себе ворот мокрой льняной рубашки. Пуговицы с треском разлетелись по каменному полу, обнажая широкую, рельефную грудь, по которой стекали капли воды.
Мирабель даже не успела ахнуть, как его руки обхватили её за талию, легко, словно пушинку, оторвали от пола и усадили на край широкого кухонного стола, одним движением сгребая в сторону скалку и миску с миндалём. Металлический звон покатившейся посуды потонул в шуме ливня за окном.
Кастор вклинился между её разведённых бёдер и впился в её губы поцелуем.
На его языке горел кайенский перец, тёмный шоколад и вкус её собственной крови. Этот вкус пьянил сильнее любого вина. Мирабель застонала, обвивая руками его мокрую шею, зарываясь пальцами в густые тёмные пряди на затылке и притягивая его ещё ближе. В этом поцелуе не было вчерашней отчаянной ревности или страха — в нём было торжество. Чистое, первобытное слияние двух людей, которые знали, что принадлежат друг другу до последнего удара сердца.
Его ладони, горячие, шершавые от меча и работы, скользнули под её зелёные юбки, задирая плотную ткань к самой талии. Пальцы со стоном впились в обнажённую кожу её бёдер, раздвигая их шире, притягивая её за ягодицы к самому краю стола, прямо к твёрдому, раскалённому бугру под его промокшими брюками.
— Ни одна тварь из преисподней... — шептал Кастор, отрываясь от её губ и прокладывая влажную, обжигающую дорожку поцелуев по её шее, ключицам, срывая шнуровку её корсета сильными, нетерпеливыми пальцами, — ...никогда не заставит меня смотреть на кого-то, кроме тебя. Слышишь меня, Мира? Ты у меня в крови, в каждом вдохе.
Ткань лифа подалась, высвобождая её тяжёлую грудь. Кастор глухо зарычал, припадая губами к розовой вершине, втягивая сосок в горячий рот, дразня его языком, на котором всё ещё оставалась жгучая пряность эликсира. От контраста прохладного воздуха кухни и этого обжигающего прикосновения Мирабель выгнулась дугой, опрокидывая голову назад и сжимая бёдрами его стальные бока.
— Кас... пожалуйста... — сорвалось с её губ.
Звякнула тяжёлая медная пряжка его ремня. Когда он вошёл в неё — одним мощным, глубоким движением, заполняя её до самого предела, — Мирабель вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи.
Магия «Горького причастия» вспыхнула между ними там, где соединились их тела. Тёплый, жидкий огонь, разлился по каждой клеточке, обостряя чувства до предела. Каждое движение Кастора, каждый тяжёлый, размеренный толчок отдавался в них обоих двойным эхом — она чувствовала его неистовый восторг так же ясно, как он чувствовал её сладкую, тающую дрожь.
Дубовый стол глухо стучал ножками по каменным плитам в такт их телам. В печи потрескивало золотое пламя, освещая переплетённые фигуры на фоне дождливой ночи, а воздух в кухне густел от запаха какао, ванили и их общей, неделимой страсти.
Кастор не отводил от неё взгляда. Он держал её лицо одной рукой, большой палец лежал на её скуле, на его виске блестели капли пота, его глаза были полны такой пронзительной, бездонной нежности и силы, что у Мирабель перехватывало дыхание.
— Смотри на меня, — хрипло приказал он, ускоряя ритм. — Не закрывай глаза, Мира. Я хочу, чтобы ты видела, кому я принадлежу.
Она тонула в раскалённом золоте его расширенных зрачков, ловила губами его рваные, горячие выдохи и выгибалась навстречу каждому толчку. Порез на безымянном пальце её левой руки прижался к его груди, прямо над бешено колотящимся сердцем, оставляя на коже крошечный алый отпечаток.
И в тот же миг невидимая нить натянулась до предела.
Мирабель почувствовала это кончиками пальцев, самой глубиной чрева — как древняя магия сомкнулась вокруг них огненным кольцом. Жар внизу живота скрутился в ослепительную, невыносимо тугую спираль и разорвался изнутри тысячью золотых искр. Она вскрикнула, запрокидывая голову, сжимая Кастора внутри себя с такой силой, словно пыталась вплавить его плоть в свою собственную, а её ногти до белизны впились в стальные мышцы его спины.
Кастор глухо, протяжно застонал, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, прикусывая нежную кожу над ключицей, и с последним сокрушительным толчком излился в неё обжигающей, пульсирующей волной. По его крупному телу прокатилась мощная судорога. В тот миг, когда их накрыло общей вершиной, по каменным плитам кухни — от самой печи и вниз, в глубокий фундамент «Сладкого Греха» — пробежала едва заметная тёплая вибрация, словно старый источник под домом отозвался на печать верности и принял её.
Несколько долгих минут в кухне было слышно только их тяжёлое, прерывистое дыхание, потрескивание углей в топке да монотонный шум ливня за окном.
Кастор стоял между её бёдер, тяжело опираясь ладонями о столешницу по обе стороны от её талии, и бережно, почти невесомо целовал её висок, щёку, уголок припухших от поцелуев губ. Его кожа всё ещё пылала, но та страшная, ломающая лихорадка, с которой он ворвался в дом, исчезла без следа. Мышцы под пальцами Мирабель наконец расслабились, дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным.
Он медленно поднял голову и посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах больше не было ни мутной пелены, ни чужой ярости — только усталая, безграничная нежность и абсолютная ясность.
— Ушло, — тихо произнёс он, касаясь лбом её лба. — Будто ржавый гвоздь из виска вытащили. Чем ты меня напоила, ведьма?
— Тётушкиным рецептом для особо упрямых мужей, — слабо улыбнулась Мирабель, проводя ладонью по его мокрым, взъерошенным волосам. В теле царила блаженная, тягучая истома, ноги едва слушались. — Теперь любая тварь из нижнего предела обломает об тебя зубы.
Кастор опустил взгляд на её левую руку, осторожно взял её пальцы в свою широкую ладонь и снова прижался губами к крошечной затянувшейся ранке над обручальным кольцом.
Глава 5. Тень за спиной демона
Рассвет над улицей Тёмных Котлов выдался сырым и туманным. После ночной грозы с черепичных крыш капала вода, а из водостоков тянуло мокрым камнем и остывшей золой.
Когда Кастор спустился из спальни на кухню, застёгивая на ходу плотный кожаный дублет поверх тёмной рубашки, Мирабель уже стояла у раскалённой печи. Она не спала почти всю ночь, но в её движениях не было ни капли вялости — только звенящая, сосредоточенная точность. На дубовом столе ровными рядами лежали небольшие тёмно-коричневые лепёшки, посыпанные крупными кристаллами чёрной обсидиановой соли и сушёным розмарином.
Воздух в кухне был таким густым и забористым от смеси жжёного верескового мёда, корня горечавки, кофе и гвоздики, что у порога невольно пробирало до слёз.
— Решила устроить дымовую завесу на весь квартал? — тихо спросил Кастор, подходя к ней со спины и обнимая за талию. Он зарылся лицом в изгиб её шеи, вдыхая тёплый, чистый запах её кожи, не тронутый никакими чарами.
— Почти, — Мирабель откинула голову на его широкое плечо, позволяя себе секунду слабости в кольце его рук, а затем повернулась к нему лицом. В ладони она сжимала небольшой льняной мешочек на кожаном шнурке, ещё тёплый от печного жара. — Надень. И не смей снимать, пока не вернёшься домой.
Кастор с любопытством приподнял бровь, но послушно наклонил голову, позволяя жене перекинуть шнурок через его шею и спрятать мешочек под рубашку, прямо у груди. Тёплая ткань легла на кожу, и по телу тут же разошлось лёгкое, бодрящее покалывание, словно после глотка крепкого морозного воздуха.
— Что внутри? Опять пепел феникса?
— Сушёная горечавка, три зерна чёрного кардамона, щепотка соли Иширо и корочка хлеба, испечённого на огне нашего очага с заговором верности, — серьёзно ответила Мирабель, расправляя воротник его дублета. Её пальцы задержались на его груди. — Тётушка писала, что суккубы ненавидят горечь и чистую соль. Если эта тварь попытается снова набросить на тебя морок, мешочек нагреется и выжжет наваждение раньше, чем ты сделаешь вдох.
Она достала со стола две маленькие пряные лепёшки, завернула их в вощёную бумагу и сунула ему во внутренний карман.
— Одну съешь сам перед тем, как выйдешь на улицу. Вторую отдай Сигрид. Ей сейчас нужна ясная голова не меньше нашего.
Кастор накрыл её ладони своими.
— Не открывай сегодня парадную дверь, Мира, — его голос звучал низко и настороженно. — Пока я не выясню, кто стоит за её спиной в магистрате, не выходи на площадь одна.
Мирабель упрямо вздёрнула подбородок, а в её карих глазах мелькнул хорошо знакомый ему огонёк, который всегда предвещал неприятности.
— Я не собираюсь сидеть взаперти в собственном доме, как запуганная мышь, Кастор Валентайн. Но на рожон не полезу, обещаю. А теперь иди, пока утренний туман не рассеялся.
Кастор наклонился, коротко и властно поцеловал её в губы, чувствуя на языке сладость мёда и пряную горечь её заклинаний, и вышел через заднюю калитку в переулок.
Железный Бастион — мрачная серая крепость из тёсаного гранита, возвышавшаяся на границе Магического и Ремесленного кварталов, — встретил своего бывшего командира непривычной, нездоровой суетой.
Кастор шагал по широкому внутреннему двору, намеренно натянув капюшон плаща пониже, хотя старые ветераны у ворот узнали его с первого взгляда и молча отсалютовали алебардами.
Уже в караульном помещении первого яруса он понял: зараза проникла гораздо глубже, чем он предполагал вчера вечером.
Двое молодых десятников, которые при его командовании не смели даже зевнуть на посту, стояли у оружейной пирамиды и с лихорадочным блеском в глазах спорили вполголоса. Между ними на скамье лежала знакомая бархатная коробочка цвета запекшейся крови, перевязанная серебряной лентой.
— ...говорю тебе, она посмотрела прямо на меня, когда подавала сдачу! — горячо шептал один, нервно теребя темляк меча. Его воротник был расстёгнут, а на шее блестела испарина. — Завтра сдам смену и пойду к ней снова. Мне плевать, что жалованье только через неделю, заложу отцовский перстень у ростовщика...
— Да кому ты сдался, щенок, она мне вчера лишний трюфель в свёрток положила! — огрызнулся второй, хватая со скамьи коробочку, и в его глазах на миг вспыхнула такая слепая, звериная злоба, что он едва не выхватил кинжал из ножен против собственного товарища.
Под рубашкой Кастора мешочек Миры ощутимо потеплел, отгоняя едва уловимый шлейф ночных орхидей, висевший в казарме.
Не говоря ни слова, Кастор прошёл мимо спорщиков и как бы невзначай с силой задел плечом край скамьи. Бархатная коробочка слетела на каменный пол, а тяжёлый кованый каблук сапога Кастора с глухим хрустом опустился прямо на неё, превращая демоническое лакомство в бесформенное месиво из шоколада и раздавленных ягод.
— Эй! Ты что творишь, слепой... — взревел было десятник, вскакивая и хватаясь за эфес, но тут же осёкся, наткнувшись на тяжёлый, ледяной взгляд из-под капюшона.
— Подбери мусор с пола, боец, — тихо обронил Кастор. — Пока капитан Сигрид не заставила тебя вылизать эти плиты языком до самых конюшен.
Оба стражника мгновенно побледнели, вытянувшись по струнке, а Кастор, не оборачиваясь, поднялся по винтовой лестнице на третий ярус, к дубовым дверям командирского кабинета.
Он вошёл без стука.
Сигрид сидела за тем самым массивным столом, который ещё полгода назад занимал сам Кастор. Высокая, широкоплечая северянка в начищенной до блеска кирасе с капитанскими нашивками яростно ломала гусиное перо над кипой рапортов. Её густые пшеничные косы были стянуты в тугой воинский узел на затылке, а на скулах играли красные пятна от сдерживаемого бешенства. Перед ней на столе стоял графин с водой, в котором плавали кружки лимона и ломти свежего имбиря — старое северное средство от дурманящих чар.
— Если ты пришёл сказать, что за этот месяц трижды пожалел об отставке, то катись к лешему, Валентайн! — рявкнула она, даже не поднимая головы и швыряя сломанное перо в медную урну. — У меня за трое суток шестеро патрульных попали в карцер за пьяные драки на почве ревности, интендант пропил казённые сапоги в Шёлковом переулке, а магистрат спускает мне предписания не трогать новую торговку на вашей улице!
Кастор закрыл за собой дверь на засов, подошёл к столу и молча положил поверх разбросанных рапортов свёрток из вощёной бумаги.
Сигрид подозрительно покосилась на тёмную лепёшку с крупинками чёрной соли.
— Это ещё что? Взятка от твоей жены?
— Лекарство от головной боли и защита от той твари, которая сводит с ума твоих людей, — Кастор опустился в кожаное кресло напротив неё. — Ешь. Мира пекла на рассвете специально для тебя.
При упоминании Мирабель суровое лицо Сигрид заметно смягчилось. Она без лишних вопросов развернула бумагу, отломила половину пряной лепёшки и отправила в рот. Несколько секунд она сосредоточенно жевала, затем её голубые глаза удивлённо расширились. Она сделала глубокий вдох и расправила плечи, словно с них только что сняли пудовую гирю.
— Клянусь молотом предков... — выдохнула она, доедая второй кусок. — Будто свежий ветер с фьордов в голову ударил. А я-то думала, у меня мигрень от бумажной волокиты. Что за чертовщина творится, Кас? Мои дознаватели возвращаются от неё с рыбьими глазами и твердят одно и то же: «Нарушений не выявлено, прекрасная кондитерская, образцовый порядок».
— Твои дознаватели не виноваты. Против высшего суккуба обычная воинская присяга не работает, — прямо сказал Кастор.
Рука Сигрид, тянувшаяся к графину с водой, замерла в воздухе. В кабинете повисла звенящая тишина.
— Повтори, — очень тихо попросила она.
— Хозяйка «Бархатного Искушения», Селина — демон из нижнего предела. — Жёстко отчеканил Кастор. — Вчера на площади она показала Мире свою истинную суть, а вечером пыталась поставить на меня печать подчинения. Если бы не рецепты покойной тётки Марселины, я бы стоял в той же очереди у её крыльца, что и твои десятники.
Сигрид медленно опустила руку на стол. Её пальцы сжались в кулак. Она знала Кастора десять лет и понимала: этот человек скорее проглотит собственный клинок, чем станет шутить подобными вещами.
— Демон в черте столицы, — глухо произнесла она, и в её голосе проснулась холодная ярость бывалого офицера. — Я могу поднять по тревоге старую гвардию. Заткнём уши воском, обвяжем лица тряпками с уксусом и разнесём её притон по брёвнышку к полудню.
— Не выйдет, — покачал головой Кастор. — Пока не выйдет. На рассвете я проверил периметр вокруг старого склада шерсти. Здание опоясано охранным контуром первого класса — казённой работой королевских артефакторов. Если ты явишься туда с отрядом без ордера верховного суда, контур сработает как ловушка, а через двадцать минут тебя саму закуют в кандалы за вооружённый мятеж и налёт на «законопослушного налогоплательщика».
Он подался вперёд, опираясь локтями о край стола.
— Суккуб не может купить землю в Эшверне и нанять королевских магов для установки защиты, Сигрид. Её кто-то привёл за руку. Кто-то из живых, обличенных властью. Мне нужны закрытые реестры городской управы и таможенные ведомости за последний месяц. Прямо сейчас.
Сигрид криво, хищно усмехнулась и поднялась из-за стола, поправляя перевязь меча.
— Ты вовремя зашёл, командир. Архивариус сегодня с утра слёг с горячкой, а ключи от спецхранилища у меня на поясе. Идём.
Подземный архив бастиона располагался в двух ярусах ниже уровня мостовой. Здесь было сыро, пахло плесенью, старым пергаментом и сургучом, а свет давали лишь тусклые магические кристаллы в железных скобах на сводчатом потолке.
Потребовалось меньше получаса, чтобы найти папку, относящуюся к Магическому кварталу. Сигрид с грохотом вывалила тяжёлый гроссбух сделок с недвижимостью и перелистнула страницы к началу мая.
— Вот оно, — она ткнула пальцем в каллиграфическую запись, скреплённую тремя массивными печатями из красного и чёрного воска. — «Здание бывшего цеха гильдии суконщиков, участок номер четырнадцать по улице Тёмных Котлов. Передано в бессрочное владение госпоже Селине де Валь...» Ха! «Де Валь»! Какая дешёвая фальшивка. Смотри ниже, на поручителя и владельца закладной.
Кастор наклонился над страницей, поднося ближе светильник.
Свет упал на размашистую, вычурную подпись внизу листа и оттиск личного перстня в чёрном сургуче: переплетённые шипами весы, увенчанные короной и головой серебряного вепря.
Кровь мгновенно отлила от лица Кастора, оставив на скулах мертвенную бледность. Воздух в его лёгких словно превратился в лёд.
Пальцы бывшего капитана с такой силой впились в дубовый край конторки, что дерево жалобно треснуло.
— Кас? — тревожно окликнула его Сигрид, заметив, как изменилось его лицо. Она перевела взгляд обратно на печать и тихо выдохнула: — Проклятье... Только не он.
«Поручитель и гарант неприкосновенности: Его Сиятельство граф Корнелиус Вейн, член верхней палаты королевского трибунала».
Перед глазами Кастора, заслоняя пожелтевший пергамент, вспыхнула картина десятилетней давности. Маленькая, пропахшая дешёвыми лекарствами комнатка на окраине города. Бледное, высохшее лицо его сестры Элизы на подушке. Её пустые, выплаканные глаза и шёпот о закрытом загородном приёме, о бокале сладкого розового вина с запрещённым эликсиром «Покорная страсть» и о холёном аристократе с перстнем в виде головы вепря, который смеялся, когда она умоляла отпустить её.
Тогда графа Вейна королевский совет отправил почётным посланником в южные колонии, подальше от праведного гнева брата погибшей девушки.
Десять лет Вейн не появлялся в столице. И вот месяц назад он вернулся.
— Всё сходится, — голос Кастора прозвучал так глухо и страшно, что у видавшей виды Сигрид по спине побежали мурашки. — Падение канцлера расчистило места в верхней палате. Вейн вернулся из южных колоний, чтобы занять кресло главы трибунала. Но он знает, что король прислушивается ко мне, и помнит, что я поклялся сгноить его заживо за Элизу.
— И вместо наёмного убийцы этот ублюдок привёз с юга ручного демона, — закончила за него Сигрид, мрачно глядя на печать. — Если суккуба сведёт тебя с ума, разрушит твою семью и заставит совершить преступление на глазах у всего города — твоё слово в суде не будет стоить и ломаного гроша. А Вейн получит весь квартал и абсолютную власть в трибунале.
Кастор медленно выпрямился. В его глазах не было прежней ярости — там застыла холодная, бездонная темнота человека, который увидел своего главного врага.
— Он думает, что прячется за юбкой твари из преисподней, — тихо сказал Кастор. — Сними копию с этой купчей, Сигрид. И выясни, в каком именно поместье сейчас остановился граф Вейн.
Глава 6. Вызов принят
В то самое время, когда в подземельях бастиона захлопнулась крышка архивного гроссбуха, на улице Тёмных Котлов развернулось сражение совершенно иного рода.
Ровно в полдень двери «Бархатного Искушения» распахнулись для утренней раздачи «благотворительных трюфелей». Толпа одурманенных горожан — бледных, с воспалёнными глазами и дрожащими руками, уже напоминавших не лавочников и ремесленников, а опиумных курильщиков из портовых притонов — потянулась к сиреневому крыльцу.
Сама Селина вышла на верхнюю ступеньку в белоснежном кружевном платье, которое на ней смотрелось более вызывающе, чем полная нагота. Она ласково улыбалась своей пастве, вдыхая поднимающиеся от толпы волны похоти, зависти и отчаяния — эта невидимая обычным глазом серая дымка тонкой струйкой втягивалась прямо в её приоткрытые алые губы, заставляя кожу демоницы светиться перламутровым румянцем.
Она бросила торжествующий взгляд через улицу, на закрытые ставни «Сладкого Греха»... и её улыбка внезапно дрогнула.
Окна второго этажа соседней лавки со стуком распахнулись настежь. А секундой позже распахнулась и тяжёлая дубовая дверь внизу, однако порог по-прежнему перегораживала густая чёрная черта обсидиановой соли.
Прямо за этой чертой, внутри дверного проёма, стоял огромный медный чан на колёсной подставке, под которым ревела переносная спиртовая горелка. Рядом с чаном стояла Мирабель с большой деревянной веселкой в руках, а позади неё суетились близнецы Финн и Финнеган, удерживая на плечах странный пузатый агрегат из медных труб и кожаных кузнечных мехов — алхимический ветродуй, который они обычно использовали для проветривания лаборатории после взрывов серы.
— Давай, мальчики! Полный напор! — скомандовала Мирабель, высыпая в кипящий в чане сбитень целый мешочек толчёной чёрной соли, серебристый розмарин, сухой полынный цвет и цедру солнечного лимона, поверх которых она только что выдохнула заговор очищающего очага.
Варево в чане взметнулось золотым столбом пара. Финн и Финнеган с кряхтением налегли на рычаги мехов.
Раздался мощный, гудящий выдох — и плотное, горячее облако золотистого пара вырвалось из дверей «Сладкого Греха», словно дыхание проснувшегося дракона, накрывая всю мостовую прямо перед крыльцом Селины.
Эффект оказался подобен удару грома.
Золотистый пар, насыщенный частицами заговорённой соли, розмарина и живого тепла пекарни, врезался в невидимый фиолетовый купол суккубьего мускуса. В воздухе раздался сухой электрический треск и поплыл резкий запах палёной шерсти.
Люди в очереди у «Бархатного Искушения» начали кашлять, хватаясь за горло и протирая глаза.
Первым очнулся кузнец Бром из соседнего переулка. Огромный бородатый детина моргнул, ошалело уставился на зажатую в его огромном кулаке крошечную фиолетовую конфетку, которая под воздействием соляного пара вдруг пошла пузырями и превратилась в комок серой, склизкой плесени, кишащей мелкими чёрными червяками.
— Свят-свят, пресветлые боги! — взревел кузнец, с отвращением отшвыривая гадость в канаву и вытирая ладонь о кожаный фартук. — Что это за падаль?! Я же за эту коробку вчера серебряный талер отдал, который жене на сапоги откладывал!
— И у меня плесень! — тонко взвизгнула жена суконщика в середине очереди, роняя открытую бонбоньерку на камни. Морок спал с её глаз, оставив после себя лишь дикую головную боль и тошноту. — Воняет мертвечиной и болотной тиной! Люди добрые, да чем же нас тут кормили три дня?!
По толпе прокатилась волна ужаса и отрезвления. Те, кто стоял ближе к струе золотистого пара из лавки Миры, отшатывались от крыльца Селины, зажимая рты и выплёвывая остатки шоколада на брусчатку. Наваждение трещало по швам.
На лице Селины не осталось и следа недавней томной неги.
Её идеальные черты исказились от ярости, когда соляной пар коснулся края её кружевного подола, оставляя на белоснежной ткани бурые, словно прожжённые кислотой пятна. Она зашипела — коротко, по-змеиному, и взмахом руки захлопнула двери своего заведения прямо перед носом возмущённо гудящей толпы.
Но прежде чем тяжёлая портьера упала на витрину «Бархатного Искушения», Селина посмотрела сквозь стекло прямо на Мирабель.
В этом взгляде больше не было насмешки над «простой кухаркой». Там горела холодная ненависть зверя, у которого только что вырвали кусок мяса прямо из пасти.
— Получилось! — радостно заорал Финн, вытирая пот со лба, пока толпа на площади с проклятиями пинала пустые бархатные коробки. — Мира, твоя карамельная соль разносит её эфирную сетку в клочья!
— Не радуйтесь раньше времени, — тихо ответила Мирабель, не опуская весёлки и глядя на тёмные окна напротив. Её сердце колотилось быстро и гулко. — Мы мы показали ей, что умеем кусаться. Теперь она перестанет играть в лавочницу.
Кастор вернулся за час до заката.
Увидев на брусчатке перед соседней лавкой втоптанные в грязь сиреневые ленты, а на крыльце мадам Зельды — кузнеца Брома, который пил травяной отвар и громко каялся перед женой за потраченный талер, бывший капитан всё понял без слов.
Когда он вошёл в «Сладкий Грех», Мирабель сидела за рабочим столом на кухне, перебирая сухие стручки ванили. Увидев мужа, она тут же вскочила и бросилась к нему.
Кастор подхватил её в объятия, прижимая к себе так крепко, что она едва не задохнулась, и уткнулся губами в её макушку.
— Это и есть твоё «не полезу на рожон»? — хрипло спросил он, хотя в глубине его глаз сквозь мрачную сосредоточенность проступило невольное восхищение.
— Я не переступала порог, всё строго по уговору! — фыркнула Мирабель, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. И тут же посерьёзнела, увидев жёсткую складку у его губ и холодную тень в глазах. — Ты что-то узнал, Кас?
Кастор молча достал из внутреннего кармана дублета сложенный лист плотной серой бумаги — снятую Сигрид копию закладной — и положил на стол перед женой.
Мирабель пробежала глазами строчки, остановившись на имени в самом низу.
— Граф Корнелиус Вейн... — медленно прочитала она, и её пальцы похолодели. Она подняла полный ужаса взгляд на мужа. — Тот самый Вейн? Который десять лет назад... Элиза...
— Тот самый, — глухо подтвердил Кастор. Он подошёл к окну, глядя сквозь узкую щель в шторе на наглухо закрытое здание напротив, где за тёмными стёклами сгущались багровые сумерки. — Он вернулся с юга месяц назад и привёз эту тварь с собой. Ему мало было сломать жизнь моей сестре, Мира. Ему нужно уничтожить меня окончательно, чтобы расчистить себе дорогу к креслу верховного судьи.
Мирабель подошла к нему сзади, обвила руками его талию и крепко прижалась щекой к его широкой спине, между лопаток, чувствуя, как гулко и тяжело бьётся его сердце.
— Значит, мы уничтожим их обоих, — твёрдо сказала она, и в её голосе не было ни тени сомнения.
Кастор развернулся в её руках, обхватил её лицо ладонями и посмотрел на неё так, словно она была единственным светом во всём этом прогнившем городе.
Но прежде чем он успел ответить, в переднем зале лавки что-то глухо стукнуло о стекло входной двери.
Кастор мгновенно задвинул Миру себе за спину, выхватывая из-за пояса тяжёлый охотничий нож, и бесшумно шагнул в торговый зал.
За дверью никого не было. Но снаружи, прямо в деревянный косяк над линией чёрной соли, был вогнан тонкий стилет из вороненой стали с рукоятью в виде серебряного вепря. На клинок был наколот плотный квадрат кремового картона с золотым тиснением, от которого тянуло ночными орхидеями и дорогим табаком.
Кастор осторожно, через край плаща, выдернул стилет из дерева, стряхнул конверт на прилавок и кончиком своего ножа откинул крышку приглашения.
Каллиграфические буквы, выведенные пурпурными чернилами, гласили:
«Его Сиятельство граф Корнелиус Вейн и мадам Селина де Валь имеют честь пригласить господина и госпожу Валентайн на закрытый благотворительный вечер и дегустацию редких десертов в поместье Вейн в эту пятницу в полночь. Отказ от визита будет расценён трибуналом как признание вины в умышленном отравлении имущества соседей на улице Тёмных Котлов.
P.S. Приходите оба. Нам не терпится узнать, кто из вас сломается первым».
Мирабель, выглянувшая из-за плеча мужа, дочитала строчки до конца и медленно, хищно улыбнулась.
— Дегустация десертов... — тихо произнесла она. — Что ж, любимый... кажется, нам пора доставать с чердака моё лучшее платье. И самую большую банку с сюрпризом.
Глава 7. Пепел греха
Стилет из воронёной стали с серебряным вепрем на навершии глухо звякнул, когда Кастор бросил его на дубовый стол посреди кухни. Кремовый квадрат приглашения лёг рядом, словно ядовитая бабочка, сложившая крылья.
В кухне стояла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом магической печи да редкими каплями воды, срывающимися с крыши после дневного дождя. За плотно запертыми ставнями улица казалась вымершей — после утренней соляной атаки Мирабель двери «Бархатного Искушения» не открывались, но за тёмными витринами соседней лавки то и дело мелькали багровые всполохи. Демоница зализывала раны и готовилась к завтрашней ночи.
Кастор стоял у края стола, уперев кулаки в столешницу и низко опустив голову. Свет масляной лампы падал на его жёсткий профиль, выхватывая побелевшие костяшки пальцев и туго натянутую жилу на шее.
Мирабель знала этот взгляд. Она видела его однажды — в то рассветное утро, когда люди бывшего канцлера штурмовали их лавку. Но сейчас в глазах её мужа было нечто куда более тёмное и личное. Десять лет он носил в себе образ человека с перстнем вепря, который безнаказанно сломал жизнь его младшей сестре и уплыл за море, прикрывшись королевскими грамотами. И завтра в полночь ему предстояло войти в дом этого человека, пожать ему руку и улыбаться под прицелом десятков глаз.
Мирабель бесшумно подошла к мужу и накрыла его сжатый кулак своей тёплой ладонью, перепачканной в сахарной пудре и муке.
— Если ты выпотрошишь его прямо на парадной лестнице, Сигрид не сможет прикрыть нас перед королём, — тихо сказала она.
Кастор медленно выдохнул сквозь зубы, поворачивая ладонь и переплетая свои пальцы с её пальцами. Его кожа была горячей и сухой.
— Я знаю, — глухо отозвался он. — Именно этого Вейн и ждёт. У него в бальном зале будет половина судей трибунала и личная гвардия. Стоит мне обнажить сталь без доказательств его вины — меня объявят обезумевшим от ревности мятежником, прикончат на месте, а тебя сгноят в казематах.
Мирабель свободной рукой придвинула к себе тетрадь тётушки Марселины и перевернула несколько плотных серых страниц, испещрённых сложными алхимическими схемами. — Он пригласил нас на дегустацию редких десертов, Кас. Он хочет устроить нам публичное унижение на моём поле. И это его главная ошибка.
Она постучала кончиком пальца по странице, где бурыми чернилами был нарисован изящный многогранный кристалл, объятый языками пламени.
— Смотри сюда. Марселина называла этот рецепт «Пепел греха», а старые инквизиторы — «Зеркалом бездны».
Кастор наклонился ближе, вчитываясь в убористый почерк.
— Для обычного человека, чья душа не связана контрактом с нечистью, это просто изысканное пирожное, — пояснила Мирабель, и в её голосе зазвучал холодный, хищный азарт мастера, нашедшего идеальное оружие. — Тёмный миндальный бисквит, пропитанный ежевичным ликёром, с начинкой из засахаренных лепестков шиповника, пепла коры белого ясеня и слёз горного хрусталя. Судьи трибунала съедят его и попросят добавки. Но если это лакомство проглотит демон или тот, кто добровольно впустил в свою кровь суккубью печать...
— Что произойдёт? — Кастор поднял на неё тяжёлый взгляд.
— Белый ясень и шиповник сработают как капкан, — Мирабель хищно прищурилась. — Десерт мгновенно свернёт демонический эфир внутри чрева и обратит всю магию похоти и морока против самого источника. Высший суккуб не может погибнуть от земного яда, но «Пепел греха» выжжет её человеческую личину изнутри. На глазах у всего бального зала она потеряет контроль над иллюзией. А того, кто связан с ней кровным договором — самого Вейна, — откатная волна ударит по разуму так, что он забудет, как врать.
На губах Кастора впервые за этот вечер появилась медленная, опасная усмешка.
— Заставить тварь сбросить шкуру посреди зала, полного королевских судей... Марселина знала толк в расправах. Что нужно для приготовления? У нас хватит времени до завтрашней полуночи?
Мирабель вдруг запнулась. Густой румянец медленно пополз по её шее к самым скулам, осыпанным мелкими веснушками, хотя она не отвела взгляда от глаз мужа.
— Ясень, горный хрусталь и шиповник у меня есть в кладовой, — негромко проговорила она. — Тесто должно вызревать двенадцать часов в холодном погребе, я замешу его на рассвете. Но глазурь... Кас, чтобы Селина не почуяла подвох своим демоническим чутьём раньше, чем надкусит пирожное, и чтобы на самом балу её чары не смогли пробить нашу защиту, глазурь должна быть запечатана особым образом.
Кастор внимательно посмотрел на покрасневшую жену, затем опустил глаза в самый низ страницы.
Он прочитал строчку раз, другой, и воздух в его груди стал заметно тяжелее, а зрачки мгновенно расширились, заливая радужку густой тьмой.
—
«Эссенция плоти и клятва живого огня, взятая на пике полной сдачи у открытого горна»
, — медленно перевёл он вслух. Его низкий, с хрипотцой голос прокатился по тихой кухне, заставив пламя в печи взметнуться выше. — Твоя тётка определённо писала этот рецепт не для монахинь...
— Суккуб питается ложью, похотью и сомнениями, — тихо ответила Мирабель, чувствуя, как от одного тембра его голоса внизу живота начинает пульсировать горячая, тягучая тяжесть. — Единственное, сквозь что демоны высшего круга не способны видеть и что они не могут разрушить — это абсолютная, безраздельная принадлежность двух людей друг другу. Печать, в которой нет ни капли страха или принуждения. Если мы замкнём этот щит сегодня ночью... завтра она не сможет коснуться нашего разума.
Кастор ничего не сказал.
Он медленно выпрямился во весь свой внушительный рост, взял со стола массивный охотничий нож и одним коротким, мощным ударом вогнал клинок по самую рукоять прямо в середину кремового приглашения графа Вейна, пригвоздив бумагу к дубовой доске.
Затем он повернулся к жене.
В его глазах больше не было холодной отстранённости следователя. Там бушевал тот самый первобытный, неистовый шторм, который сводил Мирабель с ума с первой их встречи — только теперь к нему примешивалась яростная, почти болезненная потребность защитить своё и выжечь дотла саму мысль о том, что завтра эта женщина окажется в логове его злейшего врага.
— Иди сюда, — хрипло произнёс он, глядя так, что у Миры перехватило дыхание.
Она медленно подошла, не отрывая взгляда от его потемневших глаз, и остановилась вплотную к нему, запрокидывая голову. Её пальцы легли на пряжку его широкого кожаного ремня.
— Ты весь день сжимал зубы так, что на тебя страшно было смотреть, Кастор Валентайн, — прошептала она, расстёгивая тяжёлую медь. — Тебе не нужно быть со мной осторожным сегодня. Выпусти это. Я выдержу весь твой огонь.
Это стало последней каплей, сорвавшей затворы с его выдержки.
Глухой, рычащий выдох вырвался из груди Кастора. Его руки метнулись к её талии, сгребая в охапку, прижимая к себе с такой сокрушительной силой, что она оторвалась от пола, а его губы обрушились на её рот в голодном поцелуе.
Он не просил разрешения — он брал то, что принадлежало ему по праву крови, сердца и старых клятв. Мирабель застонала ему в губы, размыкая их, впуская его горячий, требовательный язык, обвивая руками его широкие плечи. Вкус полыни, соли и крепкого кофе на его губах смешивался с её ванилью и корицей, рождая головокружительный дурман, который был в тысячу раз сильнее любых чар бездны.
Не разрывая поцелуя, Кастор в два широких шага отнёс её к раскалённой печи, где на железной решётке в широкой серебряной чаше уже томилась основа для будущей глазури — чистый горный мёд и розовое масло.
Он опустил Миру на ноги, разворачивая спиной к себе и лицом к широкому дубовому столу, засыпанному тонким слоем миндальной муки.
Дрожащими от нетерпения пальцами Кастор взялся за шнуровку её домашнего платья на спине. Он не стал возиться с узлами — глухо зарычав, он просто рванул тесьму на себя. Шнуровка лопнула с сухим треском, и плотная ткань соскользнула с её плеч, падая к ногам вместе с нижней сорочкой.
Горячий свет открытой печи облизнул обнажённую спину Мирабель, её тонкую талию, крутой изгиб бёдер и полную грудь, покрывшуюся мелкой дрожью от контраста прохладного ночного воздуха и жара очага.
Кастор замер позади неё на одно долгое мгновение. Она слышала его тяжёлое, рваное дыхание у самого своего затылка. Затем его широкие, шершавые ладони легли на её плечи и медленно, с почти благоговейным нажимом скользнули вниз по лопаткам, обхватывая её рёбра, сжимая набухшую, тяжёлую грудь, а губы прижались к пульсирующей жилке на её шее.
— Десять лет я жил в темноте, Мира, — хрипло прошептал он прямо в её горячую кожу, прикусывая изгиб плеча так, что она сладко вскрикнула и выгнулась в пояснице, прижимаясь ягодицами к его паху, где сквозь грубую ткань брюк уже вовсю пульсировала каменная твёрдость. — Я думал, во мне не осталось ничего, кроме железа и ненависти к Вейну. А потом появилась ты. Со своими проклятыми эклерами, веснушками и этим сумасшедшим огнём.
Его правая рука скользнула ниже, по её подрагивающему плоскому животу, очерчивая линию бедра, пока левая продолжала властно ласкать её грудь, сжимая затвердевшую вершинку между загрубевшими пальцами.
— Ты вытащила меня со дна, — его голос вибрировал у самого её уха, низкий, сорванный, полный такой нежности и одновременно тёмной ярости, что у Мирабель темнело в глазах. — И если этот ублюдок или его ручная тварь думают, что смогут хотя бы прикоснуться к тому, что принадлежит мне... я сожгу весь этот город до основания.
— Тогда покажи им, чья я, Кас, — выдохнула Мирабель, опираясь ладонями о край дубового стола, прямо поверх рассыпанной муки. Она подалась назад, сильнее вжимаясь в него, чувствуя, как пламя в открытой печи начинает гудеть в такт биению их сердец, отбрасывая на бревенчатые стены кухни пляшущие золотые отсветы.
Кастор судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Одним резким движением он сорвал с себя через голову рубашку, швыряя её на пол. Металл пряжки звякнул в тишине кухни, когда он расстегнул брюки.
Его горячая, покрытая старыми шрамами грудь вжалась в обнажённую спину Мирабель. Контраст между его раскалённой кожей и прохладной гладью дубовой столешницы под её ладонями заставил Миру выгнуться и прерывисто застонать.
Кастор накрыл её ладонь своей, переплетая их пальцы прямо в россыпи белой миндальной муки, а другой рукой обхватил её за бедро, притягивая к себе вплотную. Когда они слились воедино, из груди обоих вырвался синхронный, глухой выдох — настолько мощный, что серебряная чаша с будущей глазурью на решётке печи тонко, мелодично зазвенела.
В этой близости не было ни тени сомнения, ни капли той ядовитой, одурманивающей игры, которой питалась Селина. Это была стихия в чистом виде — яростная, отчаянная, требовательная и одновременно полная абсолютного, безоговорочного доверия.
Кастор двигался глубоко и властно, удерживая жену в кольце своих рук, словно стремился спрятать её от всего мира, заслонить собственным телом от завтрашних клинков, интриг и демонической тьмы. Его губы не отрывались от её шеи и плеч, оставляя на нежной коже горячие следы, а каждое его прикосновение отдавалось в теле Мирабель ослепительными вспышками жара.
— Смотри на огонь, Мира, — хрипло велел он, скользя ладонью по её груди к горлу и осторожно, но настойчиво поворачивая её голову к открытому зеву печи. — Смотри, как он горит.
Мирабель распахнула затуманенные страстью глаза.
Там, внутри кирпичного свода, происходило настоящее чудо, описанное в древних свитках её рода. Золотое пламя очага Аларконов, чутко откликаясь на неистовый вихрь их страсти, сменило цвет на ослепительно-белый, с прожилками чистой лазури. Огненные языки вытянулись в сторону влюблённых, не обжигая, но окутывая их плечи и переплетённые руки невесомым сияющим маревом.
— Я твоя... — сорвалось с губ Мирабель на грани всхлипа, когда ритм стал почти невыносимым в своей остроте, выбивая из головы последние связные мысли. Она откинула голову назад, на его плечо, подставляя шею под его горячее дыхание. — Только твоя, Кастор... ни в этом мире, ни за гранью... никто другой!
— Моя, — глухо прорычал он ей в висок, сжимая её талию до побелевших пальцев и отдаваясь этому шторму без остатка. — Навсегда моя.
Когда волна ослепительной, сокрушительной разрядки накрыла их обоих одновременно, время в маленькой пекарне словно остановилось. Мирабель вскрикнула, впиваясь пальцами в край стола, а Кастор глухо застонал, прижимая её к себе так тесно, словно они сплавились в одно целое.
В тот же миг из груди Миры и от сердца Кастора сорвалась незримая, но ощутимая физически волна чистой, звенящей энергии. Она ударила в свод печи, отразилась от раскалённых камней и золотым дождём осыпалась прямо в серебряную чашу с кипящим мёдом.
Вязкая жидкость в чаше вспыхнула ярким перламутровым светом и тут же успокоилась, превращаясь в гладкую, зеркальную глазурь цвета тёмного серебра, в глубине которой плясали крошечные золотые искорки.
Ещё долго они стояли у стола, не в силах разомкнуть объятий, тяжело и прерывисто дыша в унисон. Жар печи постепенно утихал, возвращаясь к своему обычному мягкому медовому свечению.
Кастор медленно разжал пальцы, но не отступил ни на шаг. Он развернул обессилевшую, раскрасневшуюся Миру лицом к себе, бережно поднял её на руки и усадил на край стола, прямо поверх муки, а сам встал между её колен, обхватывая её лицо ладонями.
Все демоны прошлого, терзавшие его с того момента, как он увидел печать Вейна в архиве, отступили перед живым теплом женщины в его руках. В его тёмных глазах стоял удивительный, кристально ясный покой воина, который обрёл свою неуязвимость.
Он взял со стола тонкий серебряный нож для резки ванили, поднёс к пальцу левой руки и без колебаний полоснул по подушечке, прямо над обручальным кольцом. Выступила крупная рубиновая капля.
Мирабель без слов протянула свою левую руку. Кастор осторожно коснулся остриём её пальца, и вторая капля крови смешалась с первой, когда они соединили ладони над остывающей серебряной чашей.
Две капли сорвались вниз, упав на зеркальную поверхность глазури.
Раздался тихий, чистый звон, словно лопнула хрустальная струна. По поверхности будущего лакомства пробежала тонкая золотая змейка и бесследно растворилась в глубине, не оставив ни запаха железа, ни цвета — только несокрушимую печать древней клятвы.
— Вот и всё, — тихо прошептала Мирабель, прижимаясь лбом к его подбородку и закрывая глаза. — «Пепел греха» запечатан. Пусть теперь эта тварь попробует сунуться к тебе со своими чарами. Она сломает об тебя зубы, капитан.
Кастор легко поцеловал её в испачканный мукой кончик носа, затем подхватил на руки — вместе с разорванным платьем — и понёс вверх по узкой деревянной лестнице в спальню.
— До рассвета ещё четыре часа, хозяйка, — негромко сказал он, укладывая её на широкую кровать и натягивая поверх их разгорячённых тел лёгкое одеяло. — Спи. Завтра у нас будет очень долгая ночь.
Глава 8. Бал в логове вепря
Вечер пятницы опустился на Эшверн тяжёлым бархатным занавесом.
Весь день Мирабель провела у печи, не подпуская к кухне даже любопытных близнецов-алхимиков. Двенадцать небольших пирожных в форме чёрных роз, покрытых мерцающей серебряно-зеркальной глазурью, теперь покоились в резной шкатулке из мореного дуба, выложенной изнутри бархатом и исписанной по дну защитными рунами мадам Зельды. От десертов исходил тонкий, благородный аромат лесной ежевики, горького миндаля и морозной свежести — ни один демон в здравом уме не распознал бы за этой кулинарной симфонией смертоносный капкан из белого ясеня и супружеской крови.
Когда часы на городской ратуше пробили одиннадцать с четвертью, Мирабель спустилась из спальни в торговый зал.
Кастор, стоявший у окна и проверявший ход короткого клинка в потайных ножнах под полой камзола, обернулся на звук её каблуков — и замер.
На Мирабель было платье, которое она сшила ещё в прошлом году, но так ни разу и не надела. Глубокий, насыщенный цвет тёмного изумруда с золотистым отливом идеально подчёркивал теплоту её кожи и рыжеватый блеск высоко уложенных волос, в которые были вплетены живые веточки серебристого розмарина. Лиф плотно облегал её точёную фигуру, оставляя открытыми ключицы и линию плеч, где под тонким слоем пудры едва угадывались следы вчерашних горячих поцелуев мужа.
Сам Кастор выглядел не как лавочник или отставной стражник, а как хищный лорд севера. Строгий чёрный камзол с высоким воротником, шитым тусклым серебром, безупречно сидел на его широких плечах. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая резкие скулы и стальной, непроницаемый взгляд. На поясе висела парадная шпага — единственное оружие, разрешённое этикетом в домах членов трибунала, но Мира прекрасно знала, что в высоких голенищах его сапог и за спиной спрятано достаточно освящённой стали, чтобы вооружить небольшой патруль.
— Если граф Вейн не умрёт от твоего десерта, его хватит удар просто от зависти, когда мы войдём в зал, — негромко произнёс Кастор, подходя к жене и подавая ей руку в чёрной кожаной перчатке.
Мирабель улыбнулась, но в этой улыбке блеснуло лезвие ножа. Она поправила на груди мужа край серебряного шейного платка, под которым покоился заветный мешочек с травами, и взяла со стола дубовую шкатулку с «Пеплом греха».
В этот момент у задней калитки в переулке тихо скрипнули колёса и раздалось негромкое фырканье лошадей.
Кастор отодвинул край занавески. У чёрного хода стоял закрытый двухместный экипаж без гербов, а на козлах, закутавшись в простой серый плащ кучера и надвинув на лоб широкополую шляпу, сидела Сигрид. Рядом с ней, сжимая под полой плаща взведённый арбалет, пристроился десятник Торн — один из тех ветеранов, чья верность не продавалась ни за золото, ни за суккубьи ласки.
— Карета подана, госпожа Валентайн, — Кастор накинул на плечи Миры тяжёлый бархатный плащ с капюшоном и застегнул фибулу у её горла. — Ты готова?
Мирабель бросила последний взгляд на свою тёплую, уютную пекарню, где в глубине печи ровно и преданно билось золотое сердце огня Аларконов, а затем решительно шагнула к двери.
— Пусть Вейн и его демон накрывают на стол, Кас, — звонко сказала она, сжимая в руках шкатулку. — Сегодня мы накормим их досыта.
Чем выше закрытый экипаж поднимался по мощёным серым гранитом улицам, тем сильнее менялся воздух за окнами. Влажная речная прохлада и пряный дым пекарен нижнего квартала остались далеко позади — здесь, среди элитных особняков, пахло холодным камнем, дорогим свечным воском и старым, кислым высокомерием.
Поместье графа Корнелиуса Вейна стояло на самом краю высокого холма, нависая над обрывом подобно угрюмому тёмному замку. Кованые чугунные ворота с клыкастыми мордами вепрей на пиках были распахнуты настежь. Вдоль подъездной аллеи горели факелы в железных чашах, но их пламя казалось странно тусклым, подёрнутым лиловой дымкой. Десятки лакированных карет с гербами знатнейших семейств Эшверна теснились у широкого мраморного крыльца.
Сигрид натянула вожжи, останавливая лошадей в тени раскидистых тисов чуть в стороне от главного въезда. Откинув край плаща, она наклонилась к переднему окошку кареты.
— У парадных дверей и в вестибюле не городская стража, — негромко доложила она, и её светлые глаза тревожно блеснули из-под полей кучерской шляпы. — Там личные наёмники Вейна в багровых ливреях. Человек тридцать, все при тяжёлых палашах. Мои ребята заняли позиции у северной калитки и вдоль садовой стены. Если внутри начнётся бойня, подайте знак через любое окно восточного крыла — мы вышибем двери.
— Без сигнала не входите, Сигрид, — тихо ответил Кастор, поправляя перевязь парадной шпаги. — Там внутри сейчас минимум шестеро старших судей трибунала. Если мы нападём первыми, Вейн выставит себя жертвой заговора. Нам нужно, чтобы они сами увидели тварь, которую он притащил в город, и услышали его признание.
Он толкнул дверцу экипажа, спрыгнул на гравий и подал руку Мирабель.
Как только её туфелька коснулась дорожки, а тёмный бархатный плащ распахнулся, открывая изумрудное платье, Мирабель почувствовала это.
Дурман. Он тек из распахнутых высоких окон поместья вместе со звуками томной музыки струнного квартета. Тот же самый удушливый аромат ночных орхидей и жжёной карамели, которым веяло от «Бархатного Искушения», но здесь, в замкнутом пространстве богатого поместья, он был гуще в десятки раз. Воздух буквально лип к коже, стараясь проникнуть в лёгкие и размягчить волю.
Но в тот же миг в груди Мирабель и под камзолом Кастора мягко, едва ощутимо потеплело. Вчерашняя печать крови и огня отозвалась ровным внутренним жаром, а пряный дух горечавки и розмарина создал вокруг них невидимую прохладную оболочку. Лиловый морок бессильно скользнул по их лицам и рассеялся, не оставив в мыслях ни малейшей мути.
— Работает, — одними губами шепнула Мирабель, крепче прижимая к боку резную шкатулку и кладя свободную ладонь на согнутый локоть мужа.
— Ещё бы не работало, — в голосе Кастора прозвучало мрачное удовлетворение. — Держись за меня, пора выпотрошить этого борова.
Они поднялись по широким мраморным ступеням. Стражники Вейна у входа смерили их тяжёлыми, насмешливыми взглядами, но стоило Кастору предъявить пробитое ножом кремовое приглашение, как дворецкий с поклоном распахнул перед ними высокие двустворчатые двери главного бального зала.
Зал утопал в полумраке и золоте. Огромные хрустальные люстры под высоким потолком были наполовину погашены, а стены затянуты тяжёлым пурпурным бархатом. Около полусотни гостей — седовласые судьи верхней палаты в горностаевых мантиях, казначеи, богатые купцы и их разряженные супруги — стояли небольшими группами у стоек с вином и фруктами.
Мирабель хватило одного взгляда, чтобы понять: весь этот цвет высшего общества уже находился в паутине.
Лица мужчин лоснились от нездорового румянца, их взгляды были маслянистыми и рассеянными, они то и дело облизывали пересохшие губы и жадно тянулись к серебряным подносам, которые разносили лакеи. На подносах лежали знакомые лакированные трюфели с алой пудрой. Даже дамы, одурманенные парами шоколадного эфира в воздухе, смеялись слишком громко и неестественно, прижимаясь к чужим мужьям.
Появление Кастора и Мирабель заставило ближайшие группы гостей смолкнуть.
В душном полумраке этой золочёной клетки бывший капитан стражи в своём строгом чёрном камзоле и его рыжеволосая жена в глубоком изумрудном бархате казались пришельцами из другого мира — слишком трезвыми, слишком яркими и пугающе собранными.
Толпа в центре зала расступилась.
Навстречу им под руку с ослепительной Селиной вышел сам хозяин дома.
Графу Корнелиусу Вейну было около сорока пяти лет, но порочная жизнь и южное солнце колоний наложили на его холёное лицо неприятный отпечаток. Высокий, грузный в плечах, в расшитом золотой нитью камзоле цвета запекшейся крови, он смотрел на мир сквозь полуопущенные тяжёлые веки с ленивым презрением человека, привыкшего покупать законы, людей и чужие жизни оптом. На указательном пальце его правой руки, сжимавшей хрустальный кубок с тёмным вином, массивным куском металла чернел перстень с головой клыкастого вепря.
Селина рядом с ним выглядела настоящей королевой ночи. Её платье из тончайшего серебристого шёлка с глубоким вырезом до самой талии держалось лишь на двух рубиновых нитях на шее, оставляя почти полностью обнажёнными спину и высокую грудь. При каждом её шаге от подола расходилась волна сладкого дурмана, заставлявшая стоящих рядом стариков-судей буквально дрожать от вожделения.
Мирабель почувствовала, как под её ладонью мышцы предплечья Кастора превратились в камень.
Десять лет. Десять лет он видел эту холёную рожу и этот перстень в своих кошмарах рядом с бледным, безжизненным лицом маленькой Элизы.
Мирабель немедленно сжала его локоть сильнее, впиваясь сквозь сукно камзола, и провела большим пальцем по тыльной стороне его запястья — там, где под кожей текла их общая клятва.
«Я здесь, Кас. Не сейчас. Дай ему самому затянуть петлю на своей шее».
Кастор медленно втянул воздух ноздрями. Стальная выдержка вернулась на его лицо, превращая его в непроницаемую маску, от которой даже у видавших виды стражников по спине бежал мороз.
— Какая честь для моего скромного дома, — голос графа Вейна оказался густым, бархатистым и полным неприкрытой, ядовитой насмешки. Он остановился в трёх шагах от них, лениво оглядывая Мирабель с головы до ног, а затем перевёл взгляд на Кастора. — Отставной капитан Валентайн собственной персоной. Признаться, мы с госпожой де Валь держали пари, хватит ли у вас духу явиться сюда после того безобразного хулиганства, что ваша... очаровательная супруга устроила вчера в нижнем квартале.
— Разве мы могли пропустить приглашение столь выдающегося столпа правосудия, милорд? — спокойно ответил Кастор. Его низкий голос прорезал душный воздух зала подобно удару хлыста, заставив ближайших членов трибунала повернуть головы. — Тем более что вы так редко балуете столицу своим присутствием. Десять лет в южных колониях — долгий срок. Говорят, климат там особенно полезен для тех, кто спешно бежит от столичных дознавателей.
Тяжёлые веки Вейна дрогнули. Улыбка на его полных губах стала уже, обнажая мелкие ровные зубы.
Он сделал полшага вперёд, вторгаясь в личное пространство Кастора, и понизил голос так, чтобы слышали только они четверо:
— Осторожнее на поворотах, Валентайн. На тебе больше нет мундира. Ты здесь всего лишь муж уличной стряпухи, на которую подана официальная жалоба в трибунал. — Граф демонстративно повернул на пальце перстень с вепрем, так чтобы свет люстры блеснул на серебряных клыках, и с садистским удовольствием уставился в глаза Кастору. — В вашей семейке вообще дурная наследственность, как я погляжу.
В глазах Кастора полыхнула чёрная, бездонная ненависть, стоявший позади Вейна начальник его личной охраны невольно подался вперёд, кладя руку на рукоять палаша.
Кастор не шелохнулся. Он медленно, почти пугающе улыбнулся одними уголками губ.
— Моя сестра была ребёнком, Корнелиус, — тихо, в тон ему произнёс Кастор. — Но я не ребёнок. Очень скоро ты сам будешь умолять меня о клинке, потому что то, что ждёт тебя, гораздо страшнее смерти.
Прежде чем побагровевший от злости Вейн успел ответить, в разговор со звонким, грудным смехом вмешалась Селина.
Суккуба плавно выскользнула из-под руки графа, словно текучая серебряная ртуть, и вплотную приблизилась к Кастору и Мирабель. От неё пахнуло жаром преисподней, прикрытым сладостью ванили и тёмного шоколада. Её фиалковые глаза с жадным любопытством скользнули по лицу Кастора — она ждала увидеть в его взгляде хотя бы тень былой лихорадки или мутный блеск желания, как у всех мужчин в этом зале.
Но взгляд Кастора скользнул по её полуобнажённой груди и идеальному лицу с таким равнодушием, словно перед ним стояла пустая садовая статуя.
Улыбка Селины на мгновение сползла. Тонкие ноздри демоницы хищно раздулись — она втянула воздух, пытаясь понять, почему её сильнейший феромон отскакивает от этого человека, как горох от каменной стены, и вдруг уловила исходящее от супругов тонкое, спаянное воедино тепло древней печати.
Её взгляд метнулся к Мирабель, впиваясь в дубовую шкатулку в её руках.
— Значит, маленькая пекарша всё-таки решилась принести свои поделки на суд настоящих ценителей, — промурлыкала Селина, но за светской томностью в её голосе лязгнуло железо. — Какая трогательная самоуверенность. Ты правда думаешь, что твои деревенские булки с солью способны тягаться с настоящим искусством ?
— Кто знает, Селина... — звонко и отчётливо произнесла Мирабель, нарочно повышая голос так, чтобы её услышал седой верховный судья Мортен и остальные члены трибунала, стоявшие у центрального стола. — Господа судьи! Граф Вейн пригласил меня и моего мужа сюда, чтобы разрешить наш спор о чести ремесла и качестве наших сладостей. Госпожа де Валь утверждает, что вчера я испортила её великолепный товар дешёвым алхимическим фокусом из зависти к её таланту.
Гости зашептались, смыкаясь плотным полукругом вокруг них. Одурманенные чарами суккубы вельможи смотрели на Мирабель с ленивым раздражением, предвкушая лёгкую расправу над дерзкой простолюдинкой.
— Так и есть! — важно подтвердил грузный судья в бархатном берете, чьи пальцы были перепачканы шоколадом Селины. — Трюфели госпожи де Валь — это вершина кондитерского искусства Эшверна! Они дарят невероятный прилив сил и блаженства! А вы, сударыня, смеете клеветать на нашу гостью!
— В таком случае я предлагаю проверить это прямо сейчас, милорды, — Мирабель гордо вскинула подбородок, и изумрудный бархат её платья вспыхнул в свете канделябров. — По старому закону гильдий Эшверна: честная дуэль мастеров! Я принесла свой лучший десерт, созданный по старинному рецепту рода Аларкон. Пусть судьи трибунала отведают моё угощение, а сама госпожа де Валь и благородный граф Вейн — в знак того, что им нечего бояться чистой кулинарной магии — первыми снимут пробу с моей шкатулки, как я готова снять пробу с любого блюда на их столе! Или прославленная хозяйка «Бархатного Искушения» боится обычного миндального пирожного?
По залу пробежал гул.
Это был прямой, публичный вызов, от которого невозможно было отказаться, не потеряв лицо перед всей аристократией столицы.
Селина сузила свои фиалковые глаза, буравя Мирабель взглядом. Она видела перед собой простую смертную женщину без капли боевой магии. Даже если эта выскочка подсыпала в свои пирожные какую-нибудь хитрую начинку, чтобы выявить демона, — желудок высшего суккуба переварит эти детские уловки без малейшего труда. А вот унизить Мирабель перед судьями, заставив её съесть трюфель, начинённый тройной дозой «Покорной страсти», и прямо здесь, в зале, швырнуть её к ногам Вейна на глазах у связанного стражей Кастора — это было слишком сладкое искушение.
— Бояться тебя, дорогая? — Селина рассмеялась переливчатым смехом и грациозно взмахнула рукой. — Какая прелестная глупость! Мы с графом с удовольствием принимаем твой вызов. Ровно в полночь, когда пробьют часы, мы устроим великую дегустацию в малом зеркальном зале!
— Превосходно, — граф Вейн хищно улыбнулся, обмениваясь с демоницей коротким, понимающим взглядом. Он повернулся к своему дворецкому и двум рослым гвардейцам в багровых плащах. — По правилам гильдии перед подачей на судейский стол блюда должны быть осмотрены распорядителем в сервировочной комнате, а сами мастера должны омыть руки в разных покоях, дабы избежать обвинений в подмене. Проводите госпожу Валентайн в южную малую гостиную для подготовки её подноса, а капитана Валентайна — в Зимнюю оранжерею, где для мужчин поданы редкие южные вина!
Сердце Мирабель тревожно забилось.
Они разделяли их. Прямо сейчас, за пять минут до полуночи, Вейн отсекал её от Кастора, чтобы обработать каждого поодиночке до того, как откроется шкатулка.
Мирабель быстро взглянула на мужа, ожидая, что Кастор откажется отпускать её руку, но бывший капитан стражи едва заметно, на долю секунды, прикрыл веки, подавая ей условный знак, о котором они договаривались ещё в карете.
— Только не заставляйте мою жену ждать слишком долго, милорд, — холодно произнёс Кастор, поднося руку Мирабель к своим губам и задерживая поцелуй на её запястье на одно долгое, горячее мгновение. — У неё сегодня на редкость взрывной темперамент.
— О, не сомневаюсь, капитан, — прошептала Селина, облизывая ярко-алые губы и указывая лакеям на две противоположные двери в глубине зала. — Обещаю вам... сегодняшнюю полночь вы оба запомните до конца своей жизни.
Глава 9. Ловушка для охотника
Тяжёлые дубовые двери зимней оранжереи с глухим стуком сомкнулись за спиной Кастора. Снаружи тотчас сухо и отчётливо щёлкнул ригель замка, а следом по каменному косяку пробежала тусклая багровая искра — наемники Вейна активировали запорную руну, отрезая выход обратно в бальный зал.
Кастор даже не обернулся на звук. Он медленно шагнул под высокий стеклянный купол, за которым в кромешной тьме шумел ветер, и огляделся.
Оранжерея напоминала кусочек южных джунглей, перенесённый в сердце северной столицы и пропитанный больной, извращённой роскошью. Вокруг мраморных колонн вились мясистые лианы с крупными темно-фиолетовыми бутонами — теми самыми ночными орхидеями, чей запах сводил с ума нижние кварталы. В центре зала, среди папоротников и карликовых гранатовых деревьев, журчал невысокий фонтан, но вместо воды в его чаше переливалось густое рубиновое вино, подогреваемое снизу скрытыми жаровнями.
От этих винных паров, смешанных с пыльцой цветов, в воздухе стояло плотное розоватое марево.
Кастор почувствовал, как на его груди под чёрным камзолом раскалился льняной мешочек Миры. Сушёная горечавка, чёрная соль и печать её крови на его коже вспыхнули ответным, чистым жаром, сжигая вдыхаемую отраву прямо в гортани и оставляя на языке лишь знакомый с детства горьковатый привкус полыни и жжёного сахара.
Узнал он и второй запах, подмешанный в винный пар фонтана. Приторно-сладкий, отдающий миндальной косточкой и сонным дурманом.
«Покорная страсть».
Тот самый запрещённый эликсир, которым десять лет назад Корнелиус Вейн напоил юную Элизу.
Кулаки Кастора в чёрных перчатках сжались до хруста кожи, но когда в дальнем конце оранжереи зашелестели листья папоротника, его лицо мгновенно приняло отстранённое, слегка оглушённое выражение. Он намеренно ослабил плечи, опёрся одной рукой о мраморную балюстраду у фонтана и чуть приоткрыл губы, изображая тяжёлое, сбивчивое дыхание человека, чей разум начинает тонуть в розовом тумане.
Из тени колонн выплыла Селина.
Она шла не спеша, наслаждаясь моментом, как гурман перед редким блюдом. Здесь, в своей вотчине, суккуба даже не пыталась казаться светской дамой. Её движения стали хищными, текучими, а в глубине фиалковых глаз открыто тлели багровые угли. В тонких пальцах она крутила серебряный кубок с вином.
— Бедный, гордый капитан, — её низкий, грудной голос, казалось, звучал одновременно со всех сторон, отражаясь от стеклянных сводов и проникая прямо под черепную коробку. — Ты так отчаянно сопротивлялся на улице... так смешно хмурил брови в зале. Ты правда верил, что кучка сушёного бурьяна от твоей маленькой пекарши спасёт тебя здесь, в самом сердце моего сада?
Кастор медленно повернул к ней голову, позволив взгляду скользнуть по её фигуре расфокусированно и тяжело, словно ему стоило огромного труда удерживать равновесие.
— Вейн... — хрипло выдохнул он, качнувшись и схватившись пальцами за воротник камзола, будто ему не хватало воздуха. — Что вы... подмешали в жаровни?
Селина тихо, торжествующе рассмеялась. Она подошла почти вплотную, останавливаясь в двух шагах.
— То же самое, от чего десять лет назад так сладко плакала твоя сестричка, милый, — ласково прошептала демоница, наблюдая за тем, как вздрагивают его плечи. — Только вдесятеро крепче, приправленное моим собственным дыханием. Не борись с этим, Кастор. Зачем тебе эта серая, пропахшая мукой и дешёвым маслом жизнь? Твоя жена прямо сейчас в южной гостиной пьёт из кубка Корнелиуса. Через пять минут, когда пробьёт полночь, мы откроем эти двери прямо в малый зал перед всеми судьями трибунала. И они увидят, как неподкупный Кастор Валентайн стоит на коленях у моих ног, целуя подол моего платья, пока его жёнушка развлекает графа.
Кастор тяжело опустился на одно колено у края фонтана, упираясь ладонью в холодный мрамор и низко наклонив голову, так что пряди тёмных волос упали на лоб, скрывая его глаза.
— Зачем... вам это? — глухо, прерывисто выдавил он, продолжая разыгрывать человека на грани беспамятства. — У Вейна и так... есть золото и власть. Зачем ему демон? И зачем тебе... наш квартал?
Селина, видя поверженного гиганта у своих ног, окончательно потеряла бдительность. Хищный азарт и тщеславие взыграли в ней во всю мощь. Она шагнула вплотную, так что край её серебристого платья коснулся его сапога, и наклонилась над ним, вдыхая запах его кожи.
— Какое мне дело до жалких бумажек вашего трибунала? — презрительно фыркнула она, протягивая свободную руку и запуская длинные, ухоженные пальцы в его густые волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову. — Корнелиус — всего лишь полезный червяк, который помог мне перетащить алтарь Чёрного Зеркала из южных руин в подвал под вашей улицей. Ему нужна печать главы Совета, а мне — души этого города и старый источник силы под твоей пекарней. Когда твоя хвалёная верность лопнет, её осколки пробьют брешь в границе миров. И мой круг войдёт в Эшверн на законных правах!
«В подвале под улицей. Алтарь Чёрного Зеркала».
Кастор получил всё, что ему было нужно.
Селина заворожённо смотрела в его лицо, залитое багровым отсветом винного фонтана.
— А теперь... — её голос упал до вибрирующего, змеиного шёпота, зрачки вытянулись в вертикальные щели, а алые губы приоткрылись, приближаясь к его рту, чтобы выпить первый глоток сломленной воли. — Скажи мне, кого ты хочешь, Кастор. Отрекись от неё. Поцелуй меня...
Она склонилась к самым его губам.
И в это мгновение «одурманенный» взгляд Кастора изменился.
Мутная пелена исчезла, словно её никогда и не было. Из-под сдвинутых бровей на суккубу глянули абсолютно трезвые, ледяные, беспощадные глаза цвета зимнего шторма.
— Сдохни, падаль, — тихо и совершенно отчётливо произнёс он.
Его левая рука быстрее броска кобры метнулась вверх и железными тисками сомкнулась на тонком горле Селины, намертво перекрывая ей дыхание и не давая издать ни звука, а правая выхватила из-за отворота камзола узкий кинжал из матового освящённого серебра, на лезвии которого тускло блестела натёртая Мирой обсидиановая соль.
***
В то же самое время, в противоположном крыле особняка, за тяжёлыми бархатными портьерами южной гостиной, Мирабель стояла у круглого сервировочного стола из розового дерева.
Двое мордоворотов в ливреях остались снаружи в коридоре, но вместе с ней в комнату вошёл сам граф Корнелиус Вейн. Щёлкнув замком, он с ленивой грацией хищника, запершего лань в вольере, прошёл к резному буфету и наполнил два высоких бокала густым золотистым вином.
— Должен признать, госпожа Валентайн, у вашего мужа недурной вкус, — произнёс Вейн, поворачиваясь к ней с бокалами в руках. Его маслянистые глаза под тяжёлыми веками бесцеремонно скользили по её открытым плечам и глубокому вырезу изумрудного платья. — Когда мне доложили, что лучший мечник столицы променял мундир и карьеру на булочницу из нижнего города, я ожидал увидеть дебелую торговку с красными руками. Но вы... вы настоящий маленький трофей.
Мирабель не удостоила его комплимент ответом. Она спокойно поставила свою дубовую шкатулку на центр стола и откинула медные крючки крышки, но открывать её не спешила.
— Где распорядитель трибунала, граф? — холодно спросила она. — Вы сказали, что сервировку должны проверить независимые свидетели.
Вейн тихо, неприятно рассмеялся, подходя к столу и ставя один из бокалов прямо перед ней. От золотистого напитка едва уловимо пахнуло горьким миндалём.
— Бросьте эту дешёвую комедию, милочка. Мы здесь без свидетелей. И вы прекрасно понимаете, что никакие пирожные сегодня на стол сегодня не попадут, — он опёрся ладонями о край стола, нависая над ней и сверкая перстнем с головой вепря. — Через три минуты пробьют часы. Мои люди откроют двери зимней оранжереи, и судьи увидят вашего обожаемого Кастора, ползающего в ногах у Селины в припадке безумной страсти. Скорбное зрелище, не правда ли? Бывший герой города, сломленный чарами своей новой соседки...
Сердце Мирабель стучало ровно и гулко. Она смотрела на его перстень и думала о семнадцатилетней девочке , которая десять лет назад точно так же смотрела на этот кусок серебра, не понимая, что её жизнь уже кончена.
— Вы так уверены в своей демонице, милорд? — тихо спросила Мирабель, опустив ресницы, словно смиряясь со своей участью. — Значит, это вы привезли её с юга и отдали ей на откуп наш квартал?
— Я дал ей пастбище из черни, до которой никому нет дела, а она дала мне голоса всего трибунала, — самодовольно усмехнулся Вейн, принимая её тихий голос за капитуляцию. В его взгляде вспыхнул знакомый садистский огонёк абсолютной безнаказанности. — К утру ваш муж будет официально признан умалишённым и отправится в железную клетку, а ваша лавка перейдёт в собственность короны за долги. Но лично для вас, Мирабель, у меня есть куда более щедрое предложение.
Он подвинул бокал с миндальным вином вплотную к её пальцам.
— Выпейте это. Добровольно. И будьте со мной сегодня ночью так же ласковы, как когда-то была маленькая Элиза Валентайн... Обещаю, я сохраню вашему мужу жизнь в темнице. Будете навещать его по воскресеньям. Ну же, смелее.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем высоких напольных часов в углу. Стрелки почти сошлись на двенадцати.
Мирабель медленно подняла руку и обхватила пальцами тонкую хрустальную ножку бокала.
Лицо Корнелиуса расплылось в торжествующей, плотоядной ухмылке. Он даже подался вперёд, предвкушая тот самый миг, когда первая капля «Покорной страсти» коснётся её губ и сотрёт из этих гордых карих глаз всякую волю к сопротивлению.
Мирабель подняла бокал к лицу, посмотрела сквозь золотистую жидкость прямо в глаза убийце Элизы и тихо, почти ласково произнесла:
— За твою поминки, боров.
В следующее мгновение её рука резко взметнулась вперёд — и всё содержимое бокала выплеснулось прямо в холёное лицо графа, попав ему в широко открытые глаза и приоткрытый рот.
— Ах ты, дрянь!.. — взвыл Вейн, отшатываясь и хватаясь руками за лицо, но договорить не успел.
Левая рука Мирабель уже выдернула из потайного кармана изумрудной юбки тугой бумажный патрон, начинённый адской смесью близнецов Финна и Финнегана — толчёным огненным перцем, чёрной солью и порошком чихательного корня, — и с силой разорвала его прямо перед носом задыхающегося графа.
В воздухе взметнулось едкое красно-чёрное облачко.
Вейн судорожно вдохнул его полной грудью, пытаясь закричать и позвать охрану, но вместо крика из его горла вырвался лишь сдавленный, булькающий хрип. Слизистую обожгло так, словно он хлебнул расплавленного олова, а собственное зелье, попавшее на кожу и губы вперемешку с чёрной солью, мгновенно впиталось в кровь, парализуя связки и вызывая дикое головокружение.
Ослеплённый, кашляющий кровавой слюной граф рухнул на колени, опрокидывая стулья и безуспешно пытаясь вытащить из ножен парадный кортик.
Мирабель даже не взглянула на него сверху вниз. Она лишь брезгливо отряхнула ладони, подхватила со стола шкатулку с «Пеплом греха», а второй рукой взяла тяжёлый бронзовый канделябр и с размаху опустила его основание прямо на дверной замок.
В этот самый миг напольные часы в углу начали отбивать полночь.
Бом... Бом...
На третьем ударе часов в противоположном конце малого зеркального зала, куда выходили обе двери — и из южной гостиной, и из зимней оранжереи, — раздался оглушительный звон бьющегося стекла и треск выломанного с мясом дубового косяка.
Гости и судьи трибунала, которые по знаку дворецкого как раз выстроились вдоль длинного дегустационного стола в ожидании обещанного зрелища, в ужасе отшатнулись, роняя веера и бокалы.
Двери оранжереи слетели с петель, и на залитый светом люстр паркет, ломая мраморные вазоны, спиной вперёд вылетела Селина.
От её царственного величия не осталось и следа. Серебристое платье на плече было рассечено, а по белой коже шеи и ключиц, дымясь и шипя чёрной пеной, расползался глубокий ожог от освящённого серебра и соли.
Следом за ней из клубов розового пара шагнул Кастор Валентайн.
Абсолютно трезвый. С обнажённой шпагой в правой руке и окровавленным серебряным кинжалом в левой. Его чёрный камзол был распахнут на груди, а взгляд был таким, что передние ряды аристократов попятились к стенам, давя друг друга.
В ту же секунду распахнулась и дверь южной гостиной. На пороге появилась Мирабель — с раскрасневшимися щеками, сверкающими глазами и открытой шкатулкой в руках, а прямо к её ногам из комнаты с глухим стоном вывалился скрюченный, обливающийся слезами и соплями граф Корнелиус Вейн.
— Кажется, мы немного изменили программу вечера, господа судьи! — звонко объявила Мирабель на весь онемевший зал, переступая через стонущего графа и вставая плечом к плечу со своим мужем. — Но не волнуйтесь: десерт подан ровно в полночь!
Глава 9. Вкус горькой правды
В Малом зеркальном зале воцарилась такая звенящая, мёртвая тишина, что было слышно, как с разбитых дверей зимней оранжереи на паркет осыпаются мелкие стеклянные осколки, а на шее поверженной Селины шипит и пенится чёрным дымом рана от освящённого серебра.
Около полусотни гостей — седовласые судьи Королевского трибунала, казначеи в парчовых камзолах и их бледные до синевы дамы — застыли вдоль стен, прижимая к груди бокалы с недопитым вином. Одурманивающий розовый туман, которым весь вечер дышало поместье, начал стремительно редеть: когда Кастор рассёк плоть суккубы соляным клинком, её чары над залом дали глубокую трещину.
Первым из оцепенения вышел начальник личной гвардии Вейна — огромный детина со шрамом через всю щеку. Увидев своего господина корчащимся на полу у ног пекарши, он взревел и выхватил из ножен тяжёлый абордажный палаш:
— Стража! Руби их на куски! Они отравили милорда!
Дюжина наёмников в багровых ливреях у входных дверей синхронно лязгнула сталью, срываясь с места.
Кастор даже не шевельнулся, лишь чуть выдвинул правое плечо вперёд, прикрывая собой Мирабель, и перехватил рукоять шпаги удобнее. Но вступать в бой против двенадцати клинков в тесном зале ему не пришлось.
В тот самый миг, когда гвардейцы Вейна сделали первый шаг, два высоких стрельчатых окна восточной стены, выходившие на садовую террасу, разлетелись вдребезги под ударами тяжёлых кованых сапог и дубовой скамьи.
В зал вперемешку с холодным ночным ветром, дождевыми брызгами и звоном стекла ворвалась Сигрид, а следом за ней — десятник Торн и четверо ветеранов городской стражи с взведёнными тяжёлыми арбалетами наперевес.
— Стоять на месте! — громовой голос Сигрид расколол воздух почище боевого горна. Она сбросила с плеч кучерский плащ, являя взорам судей начищенную до блеска кирасу капитана Королевской стражи и офицерский жетон на груди. — Именем Короны и военного устава Эшверна! Первый, кто поднимет клинок на свидетелей, получит арбалетный болт промеж глаз!
Наёмники Вейна резко затормозили, скользя каблуками по натёртому паркету. Стволы пяти арбалетов смотрели прямо им в грудь с расстояния десяти шагов — на такой дистанции гранёный стальной наконечник прошивал кирасу насквозь вместе с позвоночником.
— Капитан Сигрид?! — Верховный судья Мортен, высокий сухопарый старик в горностаевой мантии, потрясённо схватился за золотую цепь на груди, переводя взгляд с выбитых окон на истекающего слезами и кровавой слюной графа Вейна. — Что за разбой вы учинили в доме члена трибунала?! На каком основании вы врываетесь сюда с оружием?! И что этот человек... — он трясущимся пальцем указал на Кастора, — сделал с благородной госпожой де Валь?!
В центре зала Селина, опираясь ладонями о паркет, медленно поднялась с колен.
Она зажимала левой рукой рассечённую ключицу, сквозь её тонкие пальцы сочилась густая тёмно-фиолетовая сукровица. Её прекрасное лицо исказилось маской трагического ужаса и беспомощности — суккуба мгновенно поняла, что грубой силой сейчас не взять, и решила разыграть карту жертвы перед судьями, чьи умы всё ещё хранили остатки её сладкого приворота.
— Господин верховный судья... защитите меня! — голос Селины зазвенел от поддельных рыданий, она пошатнулась, прижимаясь спиной к судейскому столу, и указала дрожащей рукой на Кастора и Мирабель. — Они безумцы! В оранжерее капитан Валентайн пытался силой овладеть мной, а когда я отвергла его притязания и пригрозила позвать стражу, он полоснул меня ножом! А его жена... она плеснула графу Корнелиусу в лицо какой-то кислотой только за то, что он уличил её в попытке подсыпать яд в эти пирожные!
По рядам гостей прокатился возмущённый, сочувственный гул. Несколько молодых судей и богатых купцов, чья кровь всё ещё кипела от съеденных ранее трюфелей Селины, шагнули вперёд, гневно сверкая глазами на Кастора:
— Позор! Бывший капитан, а ведёт себя как мясник с большой дороги! — Она же беззащитная женщина! — Арестовать обоих немедленно!
На губах Селины, скрытых за взметнувшимися серебряными локонами, на долю секунды мелькнула торжествующая, ядовитая усмешка, адресованная лично Мирабель.
«Ну и что ты теперь сделаешь, пекарша? Весь закон этого города у меня под каблуком».
Мирабель спокойно подошла к главному дегустационному столу, покрытому белоснежной скатертью, и с отчётливым стуком поставила на него свою резную дубовую шкатулку, откинув крышку до упора.
Двенадцать пирожных в форме чёрных роз, покрытых зеркальной серебряной глазурью, в глубине которой плавали золотые искры супружеской клятвы, вспыхнули под светом люстр чистым, холодным сиянием.
— Яд, говорите, госпожа де Валь? — звонко и совершенно спокойно спросила Мирабель, обводя взглядом зал. — Какое странное обвинение от кондитера, который десять минут назад сам принял публичный вызов на дуэль мастеров. Но раз уж вы утверждаете, что в моей шкатулке отрава, а граф Вейн пострадал безвинно... я готова доказать обратное прямо сейчас, по древнему закону гильдий Эшверна!
Она протянула руку, взяла из шкатулки крайнее пирожное и на глазах у полусотни замерших свидетелей отломила половинку.
— Стой! — невольно крикнул кто-то из дам, но Мирабель уже отправила кусочек в рот, спокойно прожевала его, а вторую половинку протянула Кастору.
Бывший капитан стражи взял угощение из пальцев жены и съел его с тем же невозмутимым спокойствием.
Когда «Пепел греха» коснулся их языка, для самих супругов он раскрылся лишь потрясающим вкусом спелой лесной ежевики, обжаренного миндаля и тёплого домашнего мёда. По их телам пробежала мягкая золотистая волна, заставив воздух вокруг них на мгновение заискриться.
Верховный судья Мортен растерянно моргнул, глядя на совершенно невредимых супругов.
— Они... съели его. Значит, там нет яда?
— Разумеется, нет, ваша честь! — голос Мирабель окреп, наполняясь металлом. Она взяла серебряные щипцы и положила на две хрустальные тарелочки по одному пирожному. — Это старинный рецепт моего рода, который очищает кровь от любого дурмана, снимает наведённый морок и заставляет человека показать своё истинное лицо и сказать чистую правду! Именно поэтому граф Корнелиус Вейн так испугался этой шкатулки, когда пытался силой влить мне в рот запрещённое зелье «Покорная страсть» — то самое, которым десять лет назад он убил семнадцатилетнюю Элизу Валентайн!
При упоминании имени погибшей девушки и запретного эликсира по залу пробежал настоящий шок. Старые судьи переглянулись — то давнее дело, замятое за огромные деньги перед отъездом Вейна в колонии, помнили многие.
У ног Кастора граф Корнелиус Вейн, наконец прокашлявшись от перцовой пыли близнецов и вытерев окровавленный рот рукавом бархатного камзола, тяжело поднялся на четвереньки, опираясь на руку подскочившего дворецкого. Его заплывшие от жгучего перца глаза бешено вращались.
— Ложь! Наглая, грязная ложь! — прохрипел Вейн, тыча пальцем с перстнем вепря в лицо Мирабель. — Я в жизни не прикасался к этой дряни! А эта девка с мужем пришли сюда, чтобы опорочить моё честное имя перед выборами в Совете! Мортен, вы же глава трибунала, прикажите вздёрнуть их обоих прямо во дворе!
— Если вам нечего скрывать перед трибуналом, милорд, и если госпожа де Валь действительно всего лишь невинная жертва и честный мастер-кондитер, — Кастор шагнул вплотную к столу и кончиком шпаги подвинул обе тарелочки с чёрными розами прямо к Селине и поднявшемуся на ноги Вейну, — то по правилам принятой вами гильдейской дуэли вы обязаны отведать блюдо соперника. Мы съели его на ваших глазах. Теперь ваша очередь.
Зал затаил дыхание.
Капкан захлопнулся с оглушительным лязгом.
Верховный судья Мортен, чья голова после ослабления чар Селины начала проясняться, медленно кивнул, строго глядя на хозяина дома и сереброволосую красавицу:
— Капитан Валентайн прав, граф. Съешьте это пирожное, Корнелиус. И вы, сударыня. Покончим с этим фарсом.
Селина замерла.
Её взгляд приковался к маленькой чёрной розе под зеркальной серебряной глазурью. Теперь, находясь в полушаге от открытой шкатулки и с уже пробитым серебром защитным контуром, демоница наконец-то почувствовала,
что
именно лежит на хрустальном блюдце.
От крошечного десерта несло древним пеплом белого ясеня, обсидиановой солью и такой ослепительной, обжигающей яростью чистой супружеской любви, что у высшего суккубы свело челюсти от первобытного ужаса. Для неё проглотить хотя бы крошку этого теста означало то же самое, что выпить стакан расплавленного освящённого серебра — её человеческая личина сгорит изнутри за три секунды на глазах у всего города.
— Я... я не стану есть с одного стола с этой чернью! — голос Селины внезапно сорвался с мелодичного сопрано на низкое, гортанное шипение, заставившее стоявших рядом судей вздрогнуть. Она попятилась назад, опрокидывая серебряный канделябр. — Мне дурно от потери крови! Я требую лекаря, а не кулинарных игрищ!
Но граф Корнелиус Вейн не обладал демоническим чутьём.
Ослеплённый яростью, болью в обожжённой перцем глотке и страхом потерять место в трибунале прямо сейчас, он видел перед собой лишь обычное миндальное пирожное, которое только что совершенно спокойно прожевали сами Валентайны.
— Вы хотите доказательств, Мортен?! — прорычал Вейн, грубо отталкивая своего дворецкого и шагая к столу. — Да подавитесь вы своими правилами! Сейчас я сожру эту дешёвую стряпню, а через минуту лично спущу шкуру с обоих на своей конюшне!
— Корнелиус, не смей! Стой, идиот! — не своим голосом взвизгнула Селина, бросаясь к нему, чтобы выбить блюдце из его рук.
Но было уже поздно.
Граф Вейн с вызовом схватил пирожное с тарелки толстыми пальцами, целиком засунул чёрную розу в рот, демонстративно пережевал и проглотил, кривя губы в победной, издевательской ухмылке:
— Ну?! Довольны, господа судьи?! Обычная миндальная дрянь, даже сахара пожалели!..
Он осёкся на полуслове.
Ухмылка медленно, словно подтаявший воск, сползла с его лица.
Глаза графа расширились до предела, уставившись в пустоту перед собой. Внутри его груди, где тёмным узлом сидела печать договора с суккубой, а в крови ещё бродили впитавшиеся через кожу и слизистую капли «Покорной страсти», взорвалось маленькое белое солнце «Пепла греха».
Древний огонь очага Аларконов и чистая сила нерушимой клятвы Миры и Кастора ударили по его венам. По шее и щекам Вейна прямо под кожей побежали яркие серебристо-золотые прожилки.
Граф попытался зажать рот обеими руками, его массивное тело затряслось в мелкой судороге, он упал на колени прямо посреди зеркального зала, но слова — страшные, неудержимые, выворачивающие наизнанку всю его гнилую душу — уже рвались из его глотки сами собой, гулко разносясь под сводами особняка:
— Это я... я подсыпал эту дрянь в кубок Элизы десять лет назад в охотничьем домике! — заорал Вейн, в ужасе тараща глаза и безуспешно пытаясь прокусить собственный язык, который ему больше не подчинялся. — Она кричала и звала Кастора, пока я ломал её всю ночь! И сегодня в гостиной я хотел опоить тем же ядом жену Валентайна!
В зале раздался общий вздох ужаса. Несколько дам вскрикнули, закрывая лица веерами, а верховный судья Мортен пошатнулся, побелев как полотно.
Но Вейн не мог остановиться.
— И вы все здесь жрали трюфели с моим ядом и слюной этой твари! — граф развернулся на коленях, указывая скрюченным пальцем на застывшую у стены Селину. — Я сам провёл этого суккуба в Эшверн через старый алтарь Чёрного Зеркала! Я отдал ей живьём старого архивариуса ратуши в обмен на то, что к утру она подчинит мне ваши голоса в трибунале! Заткните меня кто-нибудь!.. Почему я это говорю?!
— Потому что правда на вкус всегда горчит, Корнелиус, — тихо сказал Кастор.
Его рука со шпагой опустилась. Убивать этого жалкого, воющего на полу червя больше не было нужды — граф Вейн только что сам подписал себе публичный приговор к плахе и полному уничтожению своего рода перед всем высшим судом королевства.
И в эту секунду Селина поняла, что игра окончена.
Скрывать свою природу перед полусотней людей, когда её заговор вскрыт до самого дна, больше не имело смысла. Но уходить в бездну с пустыми руками высшая демоница не собиралась — если она не смогла сломать Кастора искушением, она заберёт жизнь его жены прямо здесь, разорвав сердце, питающее эту проклятую печать!
С гортанным, нечеловеческим рёвом, от которого во всех люстрах зала одновременно лопнули хрустальные подвески, а зеркала на стенах покрылись сеткой трещин, Селина сбросила человеческую оболочку.
Серебристое шёлковое платье лопнуло на её спине, выпуская наружу два огромных кожистых крыла цвета запекшейся смолы. Её пальцы удлинились, превращаясь в чёрные серповидные когти, лицо вытянулось в хищную, искажённую яростью морду с горящими фиолетовым пламенем глазами, а воздух вокруг неё взорвался удушливым смрадом горящей серы и гнилых орхидей.
Под дикие вопли разбегающихся к дверям вельмож суккуба оттолкнулась от паркета с чудовищной скоростью — размытым чёрно-серебряным росчерком метнувшись через весь стол прямо к горлу Мирабель!
Кастор ждал этого прыжка с самой первой секунды их выхода из оранжереи.
Он шагнул навстречу летящей твари, принимая удар её когтистой лапы на скрещённые лезвия шпаги и серебряного кинжала. От чудовищной силы столкновения из-под его сапог брызнули щепки паркета, но бывший капитан устоял, вывернул запястье и с силой рванул клинки в стороны, раскрывая грудь демоницы.
А из-за его широкого плеча вперёд шагнула Мирабель.
Она сжимала обеими ладонями тяжёлую дубовую шкатулку с оставшимися пирожными и густым слоем застывшей на дне зеркальной глазури, замешанной на их крови, ясеневом пепле и обсидиановой соли.
— Попробуй нашего фирменного, соседка! — крикнула Мирабель и со всего размаху впечатала открытую шкатулку вместе со всем её содержимым прямо в разинутую, клыкастую пасть суккубы и в кровоточащую рану на её груди!
Ослепительная вспышка озарила малый зеркальный зал. Раздался звук, похожий на удар грома в закрытом склепе.
Селина захлебнулась собственным визгом — серебряная глазурь намертво склеила её челюсти и потекла в глотку, выжигая демоническую сущность изнутри чистым жидким огнём. Ударная волна света отбросила суккубу назад через весь зал. Пробив своим телом мраморную балюстраду и тяжёлую портьеру, объятая белым пламенем фигура вылетела в разбитое стрельчатое окно на открытую террасу, прямо в ночной ливень.
— Не дайте ей уйти к алтарю! Залп! — скомандовала Сигрид.
Пять тетив пропели одновременно. Четыре стальных болта, натёртых солью Иширо, вонзились в кожистые крылья пытавшейся взлететь демоницы на краю балкона, но тварь высшего круга оказалась невероятно живучей: ломая древка стрел и теряя в воздухе клочья чёрного дыма и фиолетовой крови, израненная Селина с диким воем сорвалась с парапета вниз, под прикрытие ночной тьмы и ливня, несясь прямиком в сторону нижнего города — к улице Тёмных Котлов, туда, где под фундаментом её кондитерской пульсировал её последний шанс на спасение.
Кастор уже был у разбитого окна, глядя вниз, на несущуюся над крышами чёрную тень.
— Она уходит в квартал, к алтарю! — крикнул он, оборачиваясь к Сигрид и Мирабель. — Если она успеет пролить свою кровь на камни до того, как сгорит от глазури, она взорвёт весь проулок вместе с нашей лавкой!
В зале царил полный разгром. Стражники Торна уже вязали по рукам и ногам побросавших оружие наёмников Вейна, а сам граф Корнелиус, всё ещё бормоча признания в своих старых преступлениях под протокол трясущегося от ярости верховного судьи Мортена, валялся на полу со связанными за спиной руками.
— Мортен! — рявкнула Сигрид, подбегая к верховному судье. — Граф и его люди ваши, держите периметр до подхода основного гарнизона! Торн, двоих людей оставь здесь, остальные — к карете и лошадям у ворот, живо!
Кастор схватил Мирабель за руку, накидывая ей на плечи сорванный со стула бархатный плащ. Его глаза горели азартом последней, решающей охоты.
— Домой, хозяйка! — скомандовал он, увлекая её за собой к выходу через парадную лестницу. — Пора закрыть эту лавочку насовсем!
Глава 10. Пламя и пепел
Когда мыльная от пены упряжка с грохотом влетела на мощёную брусчатку улицы Тёмных Котлов, ливень уже превратился в настоящую бурю. Но даже сквозь потоки ледяной воды Мирабель почувствовала, что сам камень под колёсами кареты бьётся в лихорадке.
Улица гудела, как встревоженный улей. Вывески раскачивались на ветру, а из окон и дверей лавок выглядывали перепуганные соседи.
Посреди мостовой, прямо перед покорёженными, сорванными с петель коваными воротами старого склада шерсти и витриной «Бархатного Искушения», стояли мадам Зельда, господин Иширо и оба близнеца-алхимика. На брусчатке у их ног уже пылала широкая полоса из смешанного с маслом белого порошка, удерживая рвущийся из подвала багрово-лиловый туман, от которого воняло жжёной костью и гнилыми цветами.
Кастор на полном ходу распахнул дверцу, выпрыгнул на мокрые камни и подхватил Мирабель на руки, ставя рядом с собой. Следом со ступенек и с коней спрыгнули Сигрид и трое её лучших арбалетчиков.
— Вы вовремя, голубки! — прокричала сквозь вой ветра мадам Зельда, опираясь обеими руками на свой узловатый посох, верхушка которого искрила синими разрядами. Седые кудри старой гадалки растрепались и прилипли к лицу. — Эта рогатая паскуда упала с неба пять минут назад, как подбитая ворона! Проломила крышу своей лавки и ушла прямо в старые катакомбы под складом!
— Всё её барахло в витринах уже сгнило! — перекрикивая грохот грома, добавил Финн, поправляя закопчённые очки и протягивая Кастору увесистую глиняную флягу с фитилём. — Серебряная глазурь Миры жрёт её заживо! Она там внизу визжит так, что у нас на третьем этаже реторты полопались!
Мирабель бросила быстрый взгляд на свою лавку через дорогу. В тёмных окнах первого этажа тревожным, прерывистым рыжим светом бился отблеск старой печи тётушки Марселины — живое сердце их дома из последних сил удерживало подземный удар, не давая трещине расползтись по улице.
— Сигрид, держите улицу и соляной круг наверху, никого не впускать! — скомандовал Кастор, перехватывая в правую руку тяжёлый боевой палаш, отобранный у начальника охраны Вейна, а левой проверяя серебряный кинжал за поясом. Он повернулся к жене: — Мира, останься за кругом Зельды. Я добью её сам.
Мирабель посмотрела на него так, что даже под проливным дождём воздух между ними, казалось, зашипел. Она молча расстегнула тяжёлую серебряную фибулу на плече и сбросила промокший насквозь бархатный плащ прямо на руки близнецам, оставшись в одном изумрудном платье.
Кастор коротко, почти хищно усмехнулся уголком рта, стирая с лица дождевую воду.
— Никакой дисциплины, — выдохнул он, перехватывая её свободную ладонь своей рукой в кожаной перчатке. — За мной, шаг в шаг. Иширо — прикрой левый фланг!
Они втроём нырнули в распахнутый зев старого склада.
Внутри царил настоящий ад в миниатюре. Роскошная мишура кондитерской «Бархатное Искушение», соединённой проломленной стеной со складом шерсти, облезала прямо на глазах, как дешёвая позолота под кислотой. Бордовый бархат превращался в склизкую плесень, хрустальные витрины лопнули, а знаменитые трюфели Селины на прилавках расползлись в кучки зловонной серой слизи и мёртвых личинок.
Каменная лестница вела глубоко вниз, в древние сводчатые подвалы ещё докоролевской эпохи, где под брусчаткой сходились силовые линии Магического квартала.
Когда Кастор, Мирабель и Иширо сбежали по последним ступеням в широкий подземный зал, удар горячего, удушливого воздуха едва не сбил их с ног.
Посреди зала, прямо на пересечении двух подземных каменных арок — одна из которых уходила под фундамент «Сладкого Греха», — возвышался привезённый Вейном из южных колоний алтарь Чёрного Зеркала. Трёхметровая глыба застывшего чёрного вулканического стекла в оправе из почерневшей кости, вокруг которой были свалены мешки с гнилой шерстью и вычерчены кровью нечестивые руны.
И прямо на этой глыбе, распластав изломанные, пробитые арбалетными болтами кожистые крылья, висела Селина — вернее, то полуразложившееся чудовище, в которое её превратил «Пепел греха».
Зеркальная серебряная глазурь Мирабель продолжала выжигать её изнутри. Сквозь трещины на серой чешуйчатой шкуре демоницы хлестал белый, слепящий свет, от которого её плоть дымилась и отваливалась кусками. Но даже умирая, тварь оставалась смертельно опасной: она с силой полосовала собственные предплечья когтями и размазывала густую фиолетовую кровь по гладкой поверхности Чёрного Зеркала.
Стекло алтаря уже пошло глубокими трещинами. Из глубины зеркала в подвал тянулись первые щупальца густого мрака, а свод над головами людей гудел, осыпаясь каменной крошкой.
— Слишком поздно, мясник! Поздно, стряпуха! — захрипела Селина, поворачивая к ним изуродованную, наполовину выжженную серебром морду, на которой лопнул один из фиалковых глаз. — Я не вернусь одна! Зеркало уже выпило мою кровь! Сейчас оно лопнет, и прорыв сожрёт твою пекарню вместе с вами!
Она взмахнула уцелевшим крылом, посылая навстречу им веер острых, как бритвы, осколков демонического льда и чёрного пламени, а из трещин зеркала выметнулись три тени адских гончих, сотканных из багрового дыма.
— Иширо — тени! — коротко бросил Кастор.
Старый торговец не произнёс ни слова. Его узкий клинок вышел из ножен с тихим, певучим свистом, описав в воздухе едва заметную серебристую дугу. Два коротких шага, три неуловимых росчерка стали — и дымные гончие с визгом распались в прах, рассечённые по силовым узлам прежде, чем успели коснуться пола.
А Кастор, прикрыв Мирабель собственным телом и приняв осколки чёрного льда на широкое лезвие палаша и кожаный наруч, рванулся вперёд, прямо к основанию алтаря.
Селина с последним, отчаянным воплем оттолкнулась от камня, бросаясь на него сверху всей массой своего умирающего тела, чтобы пробить его грудь когтями и утащить за собой в разверзающуюся трещину зеркала.
Но в этот раз Кастор не защищался.
Когда демоница нависла над ним, раскрывая клыкастую пасть, он резко ушёл с линии атаки вправо, перехватывая палаш обеими руками, и с разворота, вложив в этот удар всю свою богатырскую силу, все десять лет боли за Элизу и всю ярость защитника своего дома, обрушил стальной клинок по диагонали — от плеча до пояса твари.
Раздался оглушительный звон, будто кузнечный молот ударил по раскалённому хрусталю.
Одновременно с этим Мирабель подскочила к алтарю с левой стороны и одним рывком высыпала весь тяжёлый мешочек обсидиановой соли и белого ясеневого пепла прямо на залитую фиолетовой кровью поверхность Чёрного Зеркала, а сверху с размаху прижала к камню свою ладонь со шрамом от вчерашнего обряда.
— Кас, ко мне! — крикнула она.
Кастор, выдернув застрявший в рассечённой груди воющей суккубы серебряный кинжал, шагнул вплотную к жене и накрыл её ладонь на алтаре своей окровавленной рукой, второй рукой прижимая Миру спиной к своей груди.
Их парная печать вспыхнула в последний, ослепительный раз.
Через фундамент соседнего дома, по древним каменным жилам улицы, им ответила печь тётушки Марселины.
Из-под ладоней супругов в трещины зеркала хлынуло живое, яростное золотое пламя домашнего очага, пахнущее свежим хлебом, корицей, раскалённым железом и нерушимой верностью двух сердец.
Чёрное вулканическое стекло не выдержало этого жара.
Оно с оглушительным треском схлопнулось, впиваясь золотыми молниями в рассечённое тело демоницы.
— Не-е-ет!.. — последний визг суккубы оборвался на высокой, звенящей ноте.
Ослепительная золотая вспышка выжгла остатки её плоти без остатка. Ни крови, ни чешуи, ни костей — на каменном полу подвала, посреди оплавленных осколков рассыпавшегося в мелкое крошево Чёрного Зеркала, осталась лишь горстка сухого серого пепла, которую тут же разметало сквозняком по мокрым плитам.
Гул под землёй стих. Каменный свод перестал дрожать. Удушливая вонь серы и гнилых орхидей исчезла, уступив место запаху ванили.
В наступившей тишине было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание Кастора и то, как с потолка падают редкие капли дождевой воды.
Господин Иширо с щелчком вернул оружие в ножны из чёрного дерева.
— Полагаю, договор аренды вашей соседки можно считать расторгнутым, госпожа Мирабель, — невозмутимо произнёс старик, слегка поклонившись.
Мирабель, у которой после спада боевого горячечного напряжения внезапно подкосились колени, тихо рассмеялась и откинулась затылком на широкую, вздымающуюся грудь мужа.
Руки Кастора тут же сомкнулись вокруг её талии — так крепко, словно он собирался простоять так до скончания веков. Он зарылся лицом в её мокрые, пропахшие дымом и дождём волосы на макушке, и Мирабель кожей почувствовала, как с его плеч наконец-то уходит та многолетняя, каменная тяжесть, которую он носил в себе со дня смерти сестры.
— Всё кончено, Кас, — тихо прошептала она, накрывая его ладони на своём животе. — Больше никаких призраков.
— Никаких призраков, — глухо эхом отозвался он, поворачивая её к себе лицом и впиваясь в её губы долгим, жадным, солёным от пота и дождя поцелуем прямо посреди разрушенного демонического капища. — Пошли домой, жена. У меня такое чувство, что сегодня мы заслужили выходной.
Эпилог. Рецепт на каждый день
Прошло три месяца.
Августовское солнце щедро заливало мостовую улицы Тёмных Котлов тёплым янтарным светом, играя в начищенных до зеркального блеска витринах кондитерской «Сладкий Грех» — или, как её теперь уважительно величали даже в верхнем городе, «Главного поставщика лечебных и особо контролируемых десертов Его Величества и Королевского трибунала».
Судебный процесс над графом Корнелиусом Вейном стал самым громким делом десятилетия. Признания, вытянутые из него при полусотне свидетелей, подкреплённые найденными Сигрид в его кабинете долговыми расписками и останками демонического алтаря, не оставили преступнику ни единого шанса. Лишённый всех титулов и земель, убийца Элизы Валентайн и пособник твари из преисподней закончил свои дни на каменном эшафоте Главной площади ещё в начале июня, а половина его конфискованного состояния по личному указу верховного судьи Мортена была выплачена роду Валентайн в качестве виры за давнее преступление и за спасение членов трибунала.
Кастор не взял из этих кровавых денег ни одной золотой монеты для себя — всю сумму он перевёл на счёт городского приюта для сирот и лечебницы для жертв запрещённой алхимии, которую они открыли под патронажем мадам Зельды.
Единственное, что супруги Валентайн забрали из бывшего имущества графа по праву победителей дуэли, — это само пустующее здание бывшего «Бархатного Искушения» по соседству.
Ассортимент «Сладкого Греха» после майских событий расширился и пользовался бешеным спросом по всей столице.
На правой витрине красовались проверенные хиты: «Булочки храбрости» с корицей для робких влюблённых, мятные «Леденцы ясности» для студентов академии и знаменитые «Кексы честной сделки», без которых купцы и судьи трибунала теперь вообще отказывались подписывать серьёзные контракты. А вот в левом, закрытом на серебряный ключик шкафчике из тёмного стекла, куда доступ имели только проверенные семейные пары по предварительной записи на месяц вперёд, лежали знаменитые эклеры с розовым кремом «Гроза штанов» и новая гордость хозяйки — парные миндальные пирожные «Верность очага», покрытые золотистой глазурью.
В самой же кухне за закрытой дверью с медной табличкой «Посторонним вход строго воспрещён под угрозой принудительной дегустации» царил привычный рабочий полдень.
В широкой каменной печи ровно и уютно гудело золотое пламя. На дубовом столе в фарфоровых мисках остывал взбитый со сливками и лесной малиной крем, пахло тёплой ванилью, свежей сдобой и летним ветром из распахнутого в сад окна.
Мирабель в лёгком льняном платье с закатанными до локтей рукавами и перепачканным сахарной пудрой кончиком носа стояла у края стола, сосредоточенно выводя кондитерским шприцем узоры на высоком двухъярусном торте для сегодняшнего вечернего застолья — вечером в лавке собирались все свои: капитан Сигрид, мадам Зельда, господин Иширо и неразлучные близнецы Финн и Финнеган.
Дверь со стороны заднего двора тихо скрипнула, и в кухню вошёл Кастор.
Он только что вернулся с утренней тренировки новобранцев стражи, которых обучал фехтованию трижды в неделю по личной просьбе Сигрид. На нём была простая белая рубашка с расстёгнутым воротом, открывавшим смуглую грудь и тёмные брюки, заправленные в высокие сапоги. На плече бывший капитан легко, словно пушинку, нёс тяжёлый бочонок отборного горного мёда.
Поставив бочонок в угол у кладовой, Кастор бесшумно подошёл к жене со спины, обвил её талию сильными руками и, наклонив голову, губами слизнул капельку малинового крема прямо с изгиба её шеи, чуть ниже уха.
Мирабель вздрогнула от жара, пробежавшего вдоль позвоночника, но строго сдвинула брови, не отрывая взгляда от коржа:
— Официальный дегустатор Валентайн, вы нарушаете устав пекарни. Снятие пробы до окончания сервировки карается штрафом и нарядом вне очереди по мытью противней.
— Готов понести любое наказание, госпожа главный кондитер, — низким, вибрирующим басом проурчал Кастор ей в самое ухо, прижимаясь к её бёдрам сзади так плотно и красноречиво, что у Мирабель рука со шприцем всё-таки дрогнула, оставив на креме кокетливый завиток. — Тем более что с утра ты выдала мне всего один обычный рогалик с маком. Для мужчины на тяжёлой работе это возмутительно малая доза.
Он аккуратно забрал из её пальцев кондитерский шприц, отложил его на блюдо и одним лёгким движением развернул Мирабель к себе лицом, подхватывая под ягодицы и усаживая на край широкого рабочего стола прямо среди россыпи ванильных стручков и муки.
— Между прочим, гости придут через три часа, Кас, — шепнула она, обвивая его шею руками в муке и запуская пальцы в его густые тёмные волосы на затылке, когда он раздвинул её колени и встал между ними, расстёгивая пряжку своего широкого ремня. — И у меня ещё не готова вторая партия профитролей...
— Профитроли подождут, — безапелляционно заявил Кастор, задирая подол её льняного платья к талии и проводя горячими, шершавыми ладонями по её обнажённым бёдрам вверх, заставляя Мирабель сладко выгнуться навстречу его губам. — А вот контроль качества хозяйки лавки откладывать нельзя ни в коем случае.
На другом конце стола, подальше от края, в луче тёплого августовского солнца лежала толстая кожаная книга рецептов тётушки Марселины.
От порыва тёплого ветерка из сада её плотные желтоватые страницы тихонько прошелестели, сами собой перевернувшись на самый последний, ранее пустой лист в конце тома. И пока в глубине залитой солнцем кухни звучали приглушённые вздохи, тихий счастливый смех и скрип старого дубового стола, на чистой бумаге медленно, строчка за строчкой, проступали выведенные золотистыми чернилами слова нового рецепта:
«Торт „Несокрушимый Дом“. Ингредиенты: одна щепотка упрямства, два сердца, прошедших сквозь пламя, и сколько угодно сахара по вкусу. Срок годности: вечность. Примечание для потомков: берегите рабочий стол — он у вас один».
Конец
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Глава 1. Доброе утро, сосед!
Медная улица столичного торгового квартала никогда не претендовала на звание рая для аристократов. Это было шумное, пропахшее жареными каштанами, дёгтем и дешёвым элем место, где ремесленники торговали вперемешку с мелкими лавочниками, а по вечерам бродячие коты делили...
Глава 1. Билет в казарму
«Запомни, хозяйка: если мужик кричит, что ты ведьма и место твоё на костре — просто поправь декольте. Костёр он, может, и разведёт, но сгорит в нём сам». — Из наставлений кота Бегемота, том первый, нецензурный.
Кто же знал, что сушёный драконий перец так бурно реагирует на...
Глава 1. Серая мышка в сером городе
Будильник всегда звонил ровно в шесть тридцать утра. Этот звук — резкий, синтетический писк электронных часов — был первым гвоздём, который каждый день забивался в гроб её иллюзий.
Ксения открыла глаза и уставилась в потолок. На побелке виднелась старая, похожая...
Глава 1. Вместо паладинов — каблуки
День идеально подходил для небольшого локального апокалипсиса.
Свинцовые тучи низко нависали над зубчатыми башнями Чёрной Цитадели, в проклятом лесу за рвом завывали голодные вурдалаки, а воздух приятно пах сырой могильной землей.
Лорд Азраэль, верховный некрома...
Глава 1. Вишня и предчувствие
Знакомство с нашими героями
Рина ведьма Талисманов
Дэш Альфа глава клана Вервольфов
Начало стории.
За окном такси мелькали незнакомые пейзажи. Густой хвойный лес, подступающий к самой трассе, казался мрачным, словно таил в себе секреты, которые не стоило знать. Рина ...
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий