Мой сводных враг

ГЛАВА 1. «ЧУЖАЯ ДВЕРЬ»

— Заноси чемодан внутрь, на крыльце сквозняк, — отец перехватывает ручку моей дорожной сумки.

Пальцы разжимаются. Черный выцветший текстиль глухо падает на полированный керамогранит прихожей.

— Спасибо, пап. Сама донесу.

— Не выдумывай, Ань. Ты гостья. В смысле... дома теперь.

Отец неловко сминает ладонями воздух, делает шаг вперед, прижимает меня к груди. Жест выходит деревянным, скомканным. От его кашемирового джемпера пахнет дорогим табаком, незнакомым древесным парфюмом, чужой сытой жизнью. Этот запах вытеснил старый отцовский бензин и мятную жвачку из гаража моего детства. Пять лет раздельного молчания не сшить одним объятием в дверях.

— Ну вот, доехала, — произносит он, выпуская мои плечи. Взгляд суетливо бегает по моим потертым кедам. — Марина ждет в столовой. Чай стынет.

— Я могу подняться наверх? Устала с дороги.

— Сначала поздоровайся, Аня. Марина накрыла стол. Она старалась.

Дверной проем прихожей ведет в огромный холл. Светлый мрамор, лепнина, дизайнерские зеркала во всю стену, панорамные окна в сад. Воздух густой, стерильный, пропитанный тяжелыми жасминовыми духами хозяйки.

Из столовой доносится сухой щелчок фарфора о блюдце.

На пороге возникает Марина. Шелковая песочная блузка с жемчужными пуговицами, графитовая юбка-карандаш, идеальная укладка светлых волос волосок к волоску. Ей чуть за сорок, но лицо натянуто процедурами так плотно, ни одна морщина не выдает лишних мыслей.

— Здравствуй, Аня, — ее губы растягиваются в гладкой, выверенной улыбке. Взгляд сканирует меня мгновенно: от застиранных джинсов до выбившейся пряди волос. — Наконец добралась.

— Здравствуйте, Марина.

— Мы ждали тебя к трем часам. Дороги забиты?

— Электричка опоздала на полчаса.

— Ах, электричка, — протягивает она певучим, мягким голосом, в котором звенит стекло. — Виктор, почему ты не послал водителя на вокзал? Девочка тащилась через весь поселок пешком с баулом.

— Я предлагал, Мариш, — отец суетится, оправдывается на полуслове. — Аня сказала, дойдет сама от платформы.

— Гордость — прекрасное качество, дорогая, — Марина делает шаг навстречу, касается пальцами моего предплечья. Маникюр идеальный, бордовый, острый. — Но здесь другие расстояния. Привыкай беречь силы. Проходи к столу.

— Я не голодна, спасибо.

— Мы не обсуждаем голод, Аня, — улыбка Марины не меркнет ни на секунду, пальцы на моем рукаве сжимаются чуть сильнее. — Мы соблюдаем семейные правила. Первый день под общей крышей требует приличий. Садись.

Она разворачивается и идет к длинному столу из темного ореха. Походка хозяйки положения. Каждое движение вымерено годами безупречного контроля.

Отец подталкивает меня в спину:

— Посиди с нами, дочка. Марина испекла пирог. Специально заказала ягоды.

Сажусь на край тяжелого стула с бархатной обивкой. Ткань колется сквозь тонкий хлопок брюк. Чужой сервиз, серебряные десертные вилки, салфетки с вышитыми вензелями. На стене висит огромная абстрактная картина в золоченой раме. Ни одной знакомой вещи. Ни единого пятна из прошлой жизни, где мама гремела эмалированной кастрюлей на шестиметровой кухне хрущевки, а отец обещал вернуться к выходным.

Марина наливает чай из серебряного заварочника. Струя падает в чашку без единого всплеска:

— Твоя мать устроилась в Анталье?

Вопрос звучит обыденно, но глаза Марины прищурены. Она ждет реакции.

— Устроилась, — отвечаю ровно, не прикасаясь к чашке. — Сняли квартиру возле набережной.

— Прекрасно. Найти нового спутника в пятьдесят лет — большая удача. Особенно турка с отельным бизнесом. Ольга всегда отличалась практичностью.

— Марина, не начинай, — тихо просит отец, пряча глаза в тарелку.

— Я говорю совершенно искренне, Витя, — мягко парирует она, кладя на мою тарелку кусок ягодного тарта. — Женщина устроила личную судьбу. Молодец. Правда, забыла подумать о жилье для дочери перед отъездом. Продать долю в общей квартире ради свадебного вояжа — поступок смелый.

В горле встает сухой ком. Сжимаю колени под скатертью. Мама продала однушку за копейки срочным выкупом, сунула мне в руки конверт с пятьюдесятью тысячами рублей и улетела навстречу новой любви со словами: «Ты взрослая, Анечка. Отец обязан помочь, он богатый человек».

— Это наше семейное дело, Марина, — мой голос звучит глухо.

— Безусловно, милая, — женщина плавно опускает ложечку на край фарфора. Металл издает тонкий звук. — Твое семейное дело теперь находится в периметре моего дома. Дом принадлежит мне по документам, если Виктор забыл упомянуть.

Отец кашляет, тянется за салфеткой:

— Марина имеет в виду...

— Я имею в виду порядок, Витя, — перебивает она мужа с ледяной нежностью. — Дом большой, но здесь нет места хаосу. У каждого своя территория. Свои обязанности. Свои границы. Аня уже совершеннолетняя девушка. Восемнадцать лет — возраст зрелых решений.

— Я сниму жилье, как найду работу, — смотрю ей прямо в переносицу. — Мне нужно две недели.

— Не торопись, дорогая, — Марина делает глоток чая. — Квартирный рынок в городе сложный. Работу без диплома найти трудно. Поживешь пока над гаражом.

— Где? — отец вскидывает голову. — Мариш, мы же говорили про гостевую на втором этаже.

— В гостевой спальне на втором этаже на следующей неделе начинают менять паркет, дорогой. Мы утвердили смету с дизайнером в понедельник. Ты забыл?

Отец мнется, переводит взгляд с жены на меня:

— Там... Там пыль будет, Ань. Рабочие ходят. Над гаражом отличная студия. Автономный вход по лестнице со двора. Тихо, никто не мешает готовиться к парам.

— Мне подходит, — говорю сразу, пока Марина не начала смаковать подробности ремонта. — Отдельный вход даже удобнее.

Марина тонко усмехается уголком накрашенных губ:

— Вот видишь, Витя. Девочка всё понимает. Самостоятельность украшает юных особ.

Снаружи раздается глухой рокот мощного двигателя. Звук накатывает тяжелой волной, сотрясая панорамные стекла столовой. Шуршат шины по гравию подъездной аллеи. Хлопает тяжелая дверь автомобиля.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лицо Марины мгновенно преображается. Холодная маска хозяйки тает, сменяясь живым, почти ревнивым теплом:

— Тимур вернулся.

Отец заметно напрягается, расправляет плечи, садится прямее.

Входная дверь особняка распахивается настежь. В тишину дома врывается влажный осенний сквозняк, запах мокрой кожи, бензина и мужского одеколона.

Тяжелые шаги гремят по мрамору холла.

— Мам, охрана на въезде опять тормозит доставку запчастей! — раздается из коридора резкий, низкий, раскатистый голос. — Скажи своему коменданту: еще раз не пустит курьера к боксу — ворота снесу бампером.

— Тимур, мы в столовой, — зовет Марина, поднимаясь из-за стола.

В дверном проеме появляется парень.

Высокий, широкоплечий, в расстегнутой черной кожаной куртке поверх темного худи. Мокрые темные волосы взъерошены, на шее висят беспроводные наушники. На пальце вертится тяжелое стальное кольцо с ключами от внедорожника. Вся его поза — наглая, хозяйская уверенность хищника, привыкшего брать всё без спроса. Человек, которому здесь принадлежит каждый метр воздуха.

— Привет, Вить, — бросает он отцу через плечо, даже не поворачивая головы. — Есть минералка холодная?

— В холодильнике, сын, — отзывается отец услужливым тоном.

Тимур делает шаг к кухонному острову и внезапно замирает на полушаге.

Его взгляд натыкается на меня.

Ключи в его пальцах прекращают вращение. Металл сухо звякает, повисая на указательном пальце.

Время в столовой мгновенно густеет до состояния смолы.

Я смотрю на его лицо. Те же острые, жесткие скулы. Тот же перебитый нос с еле заметной горбинкой. Темные, почти черные глаза под тяжелыми бровями. Тот же насмешливый, презрительный изгиб плотно сжатых губ.

Тимур.

Школьный двор. Девятый класс. Апрельская слякоть. Круг гогочущих старшеклассников вокруг меня. Разорванная тетрадь по алгебре, летающая над головами. И его лицо в центре круга. Его злой, сытый смех: «Посмотрите на нищенку Соколову! Папаша свалил к нормальной тетке с бабками, а эта донашивает пальто за матерью! Эй, Соколова, подойти к крыльцу, полай — полтинник на обед подкину!»

Пальцы под столом впиваются в колени так, ногти рвут ткань джинсов. В висках начинает стучать глухой, раскаленный молот. Воздух застревает в гортани ледяной пробкой.

Тимур медленно опускает руку с ключами. Наушники на шее мигают синим диодом.

Взгляд его черных глаз сужается. Зрачки расширяются, пожирая радужку. Лицо вытягивается, каменеет. На худой челюсти резко обозначаются желваки.

Он узнал меня.

Секунда растягивается в бесконечность. Ни один мускул не вздрагивает на его лице, но в глубине взгляда вспыхивает темное, опасное узнавание. Узнавание старого врага, посмевшего ступить на его личную территорию.

— Тимур, познакомься, — голос Марины режет застывшую тишину, как скальпель. — Это Аня. Дочь Виктора. Она поживет у нас некоторое время.

Тимур не двигается. Стоит в двух метрах от стола, вперив в меня тяжелый, немигающий взгляд. В комнате слышно только мерное тиканье напольных часов в углу.

— Дочь, значит, — наконец роняет он.

Голос звучит хрипло, глубоко, с едва заметной издевкой на дне каждого звука.

— Аня поступила в колледж, — встревает отец, нервно постукивая пальцами по столешнице. — Будет учиться в городе. Мы выделили ей студию над гаражом.

Тимур медленно переводит взгляд на отчима, затем снова на меня. Уголок его рта дергается вверх в кривой, хищной полуулыбке:

— Над гаражом? Прямо над моей мастерской?

— Там тихо, Тимур, — Марина хмурит брови, уловив перемену в воздухе. — Вы не будете пересекаться. У Ани свой вход по внешней лестнице.

— Конечно, — парень делает шаг вперед, подходя к столу вплотную. Опирается ладонями на спинку свободного стула напротив меня. От него пахнет дождем, табачным дымом и раскаленным металлом. — Пересекаться мы точно не будем. Правда, Аня?

Смотрю прямо в его темные зрачки. Ни страха. Ни слез. Внутри поднимается глухая, ледяная волна ненависти, смывающая дорожную усталость.

— Не будем, — произношу ровным, сухим тоном. — Твоя территория меня не интересует.

Тимур усмехается шире. В глазах загорается злой, голодный огонь вызова:

— Отличная позиция для беженки.

— Тимур! — резко одергивает Марина. — Следи за выражениями. Аня в нашем доме.

— Да я само гостеприимство, мам, — он выпрямляется, отталкиваясь от стула. Бросает связку ключей на мраморную столешницу острова. Звук удара выходит громким, как выстрел. — Чай пейте. Пирог не обляпайте.

Он разворачивается на пятках и идет к лестнице второго этажа. Подошвы тяжелых ботинок мерно отбивают удары по ступеням.

Отец облегченно выдыхает, Марина берет чашку, стараясь вернуть лицу невозмутимое выражение:

— Мальчик устал на треке. У него сложный сезон. Не обращай внимания, Аня.

— Я не обращаю.

Поднимаюсь из-за стола:

— Где ключи от комнаты? Я хочу распаковать вещи.

— В замке торчат, — Марина промокает губы салфеткой. — Постельное белье в комоде. Ужин в восемь. Опоздания не приветствуются.

— Я поняла.

Выхожу в прихожую. Подхватываю свой тяжелый чемодан. Рука ноет от веса, колесики скрипят по плитке. Выхожу через стеклянную дверь во внутренний двор.

На улице сгущаются ранние октябрьские сумерки. Моросит колючий дождь. Слева высится кирпичное здание гаражного бокса на четыре машины. С торца на второй этаж ведет металлическая винтовая лестница с решетчатыми ступенями.

Тащу чемодан наверх. Железо гудит под ногами.

На площадке второго этажа темнеет простая крашеная дверь. В замке действительно торчит старый ключ с поцарапанным брелоком.

Поворачиваю ключ дважды. Створка со скрипом открывается.

Включаю свет. Небольшая комната с покатым потолком мансарды. Одно узкое окно, выходящее на задний двор и глухой забор. У стены узкая кровать с серым покрывалом, деревянный комод, письменный стол, один стул. В углу дверь в крошечный санузел с душевой кабиной. Чисто, пусто, чужой холод сочится от голых стен. Мебель, которую списали из основного дома за ненадобностью.

Ставлю чемодан на пол. Опускаюсь на край матраса. Пружины глухо стонут под весом.

Закрываю лицо руками. Пальцы ледяные. Дышать тяжело. Пять лет назад я поклялась себе, никогда больше не увижу эту наглую морду. Никогда не услышу его голос. И теперь сижу над его гаражом, в доме его матери, завися от подачек чужих людей.

Снизу, прямо под полом, раздается глухой удар металла о бетон.

Вздрагиваю.

Звук повторяется. Тяжелый скрежет открываемых ворот бокса. Внизу щелкает выключатель, гудят лампы дневного света. Раздается характерный металлический щелчок инструмента.

Тимур внизу. В своей мастерской. Прямо под моими ногами.

Встаю, подхожу к окну. Стекло мокрое от капель. На гравийной дорожке внизу стоит его черный внедорожник с распахнутыми дверями.

Внезапно снизу, сквозь доски пола и вентиляционную решетку в углу комнаты, доносится его голос. Громкий, насмешливый, бьющий точно в цель:

— Соколова! Можешь не притворяться глухой. Я слышу каждый твой шаг наверху.

Замираю у подоконника, задержав дыхание.

Снизу доносится тяжелый звук брошенного гаечного ключа и его хриплый, злой смешок:

— Добро пожаловать в ад, сестренка.

ГЛАВА 2. «КОМНАТА НАД ГАРАЖОМ»

Входная дверь распахивается от пинка, ударяясь ручкой о штукатурку стены.

Железо винтовой лестницы снаружи еще гудит от тяжелых торопливых шагов. В проеме стоит Тимур. Куртку сбросил, остался в черной обтягивающей футболке. На открытых предплечьях темнеют масляные разводы, костяшки пальцев правой руки сбиты до сукровицы. Взгляд буравит меня насквозь.

— Стучать тебя мать отучила? — убираю руки в карманы джинсов, оставаясь у окна.

— В моем боксе двери выбивают с ноги, Соколова, — он переступает порог, даже не глядя под ноги. — Здесь всё мое. Каждый квадратный сантиметр бетона, штукатурки, эти гнилые половицы.

— По документам дом оформлен на Марину.

— Мать купила землю, — он делает два ленивых шага вперед, останавливаясь посреди тесной комнаты. — Железо внутри бокса покупал я. На свои деньги. На треке заработал. Так что ты спишь на крыше моего гаража.

— Могу постелить на коврике у твоей мамы, если боишься потесниться.

Тимур усмехается уголком тонких губ. Зрачки сужаются, лицо каменеет:

— Язык отрастила? В девятом классе только сопли на кулак наматывала у забора.

— В девятом классе вокруг тебя стояло пятеро шакалов из параллели. Один на один ты смелости не находил.

Он мгновенно сокращает дистанцию. Шаг получается широким, хищным. Встает вплотную, нависая всем корпусом. От горячей кожи несет горьким ментолом, свежим железом и чужим, давящим теплом.

— Повтори, — хрипит он прямо в мое лицо.

— Один на один ты трус, Тимур.

Его пальцы хватают меня за край столешницы по обе стороны от моих бедер, намертво блокируя выход. Мышцы на его руках натягиваются толстыми канатами:

— Ты берега попутала, детка. Думаешь, папаша тебя прикрыл? Думаешь, натянула гордую мину и стала ровней?

— Мне плевать на твоего папашу и на моего отца тоже.

— Врешь, — он наклоняется ниже. Черные пряди падают ему на лоб. Горячее дыхание касается моей щеки. — Тебе жрать нечего. Мать сбагрила тебя чужому мужику ради турецкого хуя, а ты стоишь тут и корчишь королеву.

Злость взрывается внутри раскаленной магмой. Замахиваюсь, метя ладонью прямо в его перебитый нос.

Тимур перехватывает мое запястье на лету. Сжимает сустав стальными тисками, выворачивая руку за спину, прижимает меня грудью к холодному дереву письменного стола. Вторая его ладонь падает мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, фиксируя голову.

— Дернулась? — шепчет он мне в самое ухо, обжигая кожу влажным ртом. — Серьезно решила драться со мной?

— Отпусти, урод.

— Слушай правила, Соколова. Слушай внимательно, повторять дважды я не стану.

Он вдавливает меня весом своего тела. Чувствую каждую мышцу его каменной груди через тонкую ткань моей футболки. Бедра упираются в край столешницы, спину жжет его животный жар.

— Первое, — чеканит он сквозь зубы. — Сюда никто не приводит чужих людей. Никаких подружек, никаких сопливых мальчиков из твоего колледжа.

— Сама разберусь.

— Ты заткнешься и дослушаешь, — пальцы на моем затылке сжимаются чуть жестче, заставляя выгнуть шею. — Второе. В бокс вниз ты нос не суешь. Даже если на улице ливень, потоп или конец света. Твоя тропа — наружная железка во двор и калитка на станцию. В хозяйском доме на глаза мне не попадаешься. Не путайся под ногами, и мы поладим.

— А если буду путаться?

Тимур усмехается. Горячий выдох щекочет мочку уха:

— Тогда я напомню всей школе, почему твой отец сбежал к моей матери.

— Все и так знают: твоя мать богаче.

Он резко разжимает пальцы. Отступает на шаг назад, сунув руки в карманы темных спортивных штанов. Грудь тяжело ходит под черным хлопком:

— Ты понятия не имеешь, почему он сбежал.

— Я приехала сюда не за тобой, Тимур. Твои комплексы меня не колышут.

— Мои комплексы стоят миллион рублей в месяц на обслуживание моих тачек, Соколова. А твои шмотки помещаются в один драный чемодан.

В дверном проеме раздается сухой, отчетливый стук костяшек пальцев по дереву.

Марина стоит на верхней площадке железной лестницы. Пальто из светлой шерсти наброшено на плечи, на руках кожаные перчатки. Взгляд цепкий, холодный, бьет точно между нами:

— Тимур. Спустись в дом. Отец зовет к столу.

Парень медленно поворачивается к матери. Ни капли смущения на наглом лице:

— Мы знакомились, мам. Вспоминали детство.

— Знакомство окончено, — отрезает Марина ровным хозяйским тоном. Переводит взгляд на меня, оценивая растрепанные волосы и помятый воротник. — Аня, восемь вечера. Виктор ждет в столовой.

— Я слышала.

— Пока поживешь здесь, — повторяет женщина, оглядывая голые стены мансарды с легкой брезгливостью. — Вещи разложи по полкам, чемодан убери под кровать, чтобы не загромождал проход. Завтра приедет комендант, покажет, где брать постельное белье для стирки.

— Хорошо.

— Тимур, вниз, — командует Марина, разворачиваясь на каблуках.

Парень задерживается на пороге. Бросает на меня темный, вязкий взгляд исподлобья:

— До встречи за ужином, сестренка.

Они уходят. Грохот ступеней затихает во влажной темноте двора.

Шагаю к двери, захлопываю тяжелую деревянную створку. Проворачиваю ключ в старом замке. Металл скрипит, язычок заходит в паз с натужным сухим щелчком. Проверяю ручку. Закрыто.

Прислоняюсь спиной к полотну двери. Ноги дрожат мелкой противной дрожью. Запястье, сжатое его пальцами, горит красным браслетом на белой коже. В воздухе комнаты все еще висит его запах — едкий ментол, машинное масло и чужая, опасная мужская сила.

Спускаться на семейный ужин вниз нет никакого желания. Но не пойти — значит показать слабину. Показать этой холеной женщине и ее цепному псу, меня можно загнать в угол одним окриком.

Иду к узкому комоду. Вытаскиваю из сумки серый свитер с высоким горлом. Ткань скрывает след от его пальцев на шее. Мою лицо холодной водой из-под крана крошечной раковины. Вода пахнет ржавчиной, леденит пальцы, но смывает липкую испарину стыда и ярости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В восемь часов вечера темный сад встречает моросящим дождем.

Фонари вдоль дорожек заливают мокрый гравий холодным желтым светом. Главный дом светится панорамными окнами столовой, точно стеклянный аквариум с золотыми рыбками.

Поднимаюсь на крыльцо, открываю массивную дверь.

Стол уже накрыт. Отец сидит во главе, нервно поправляя манжеты рубашки. Марина восседает справа от него, перебирая пальцами ножку хрустального фужера. Тимур развалился в кресле напротив, держа смартфон в одной руке, в другой вертит серебряную вилку.

— А вот и Анечка, — отец фальшиво улыбается, указывая на пустой стул рядом с собой. — Садись, дочка. Горячее подали.

Сажусь на край сиденья, стараясь не смотреть в сторону Тимура.

Марина поднимает глаза от бокала:

— Мы как раз обсуждали твое расписание, Аня. Виктор сказал, занятия начинаются с понедельника.

— Да. Первая пара в девять утра.

— До станции двадцать минут пешком по шоссе, — роняет Тимур, не отрывая взгляда от экрана телефона. — Электричка ходит раз в час. Если проспишь — твои проблемы.

— Я умею заводить будильник, — отвечаю, глядя в пустую тарелку.

— Вот и отлично, — Марина подкладывает мужу кусок запеченного мяса. — Самостоятельность закаляет характер. Кстати, Тимур, завтра к нам заглянет Кирилл с родителями. Помнишь Кирилла, Витя? Сын нашего подрядчика по логистике. Они учились в одной параллели.

Рука Тимура с вилкой на секунду замирает в воздухе. Металл застывает над тарелкой.

Взгляд парня медленно поднимается от экрана смартфона, натыкается на меня. В черных зрачках вспыхивает острый, хищный огонек напряжения.

— Кирилл приедет? — переспрашивает он низким, глухим голосом.

— Да, — спокойно продолжает Марина, не замечая переглядов. — Виктор пригласил их на субботний обед. Прекрасный повод собрать молодежь вместе.

Тимур кривит губы в недоброй усмешке, вперив взгляд в мое лицо:

— Прекрасный повод. Кирилл очень любит старые школьные байки.

Ужин превращается в пытку молчанием. Отец пытается завести разговор о погоде, Марина отвечает односложно, контролируя каждую подачу блюд домработницей. Я механически давлю вилкой печеный картофель, не чувствуя вкуса. Напротив сидит человек, превративший два года моей школьной жизни в кромешный ад. И завтра этот ад грозит ворваться в парадную столовую чужого богатого дома.

В половине десятого поднимаюсь из-за стола:

— Спасибо за ужин. Я пойду к себе.

— Посуду оставь, Галина уберет, — бросает Марина, листая журнал на планшете. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, Ань, — отец суетливо привстает, но под взглядом жены садится обратно. — Выспись хорошенько.

Тимур даже не поднимает головы.

Выхожу во тьму двора под тяжелые холодные капли. Взлетаю по мокрым железным ступеням лестницы, распахиваю дверь, вваливаюсь в мансарду.

Захлопываю замок. Падаю прямо в одежде на узкую скрипучую кровать.

Снизу, сквозь доски пола, доносятся глухие металлические звуки. В мастерской снова горит свет. Раздается рев заводимого спортивного байка, вибрация мотора прошивает перекрытие, отдаваясь мелкой дрожью в пружинах матраса. Мотор ревет минуту, другую, захлебываясь холостым ходом, словно Тимур специально выкручивает ручку газа до упора, выбивая воздух из моей комнаты.

Затем мотор глохнет. Наступает густая, звонкая тишина.

Часы на экране мобильника показывают полночь. Час ночи. Два. Сон не идет. Перед глазами стоит лицо Кирилла — лощеного, прыщавого дружка Тимура, гоготавшего громче всех на школьном дворе. «Анька-нищенка, папаша свалил, мать пошла по рукам!»

В три часа ночи снизу раздаются тихие, осторожные шаги.

Скрипит наружная винтовая лестница. Металл вздрагивает под тяжелыми ступнями. Шаг. Еще шаг. Ступени мерно прогибаются под чужим весом, приближаясь к моей площадке.

Замираю на кровати, не смея дышать. Пальцы судорожно впиваются в тонкое одеяло.

Шаги затихают прямо у моей двери.

В темноте раздается тихий, отчетливый скрежет: кто-то медленно, на пробу, нажимает металлическую дверную ручку снаружи.

ГЛАВА 3. «ПЕРВЫЙ УЖИН»

Дверная ручка натужно проседает до упора, царапая внутреннюю планку замка.

Я вскакиваю с кровати. Босые ступни обжигает стылый пол. Делаю шаг к двери, замирая в полуметре от крашеного дубового массива. Пальцы сжаты в кулаки.

— Кто там? — голос срывается в темноту сухим шепотом.

За тонким полотном повисает тишина. Тяжелое дыхание за порогом прерывается. Затем раздается низкий, насмешливый звук сквозь щель между косяком и притвором:

— Заперлась, значит.

Тимур.

Он стоит вплотную к створке. Слышу шорох плотной ткани его куртки о дерево. В щель под дверью тянет горьким уличным табаком, нагретой кожей и сырым ночным туманом.

— Пошел вон, Тимур.

— Дверь открой, Соколова.

— Три часа ночи. Пошел к черту.

— Боишься? — его голос вибрирует у самой замочной скважины, вкрадчивый, хриплый, скользящий по обнаженным нервам. — Думаешь, старый замок удержит, если я нажму плечом?

— Попробуй нажать. Разбудишь мать.

Тимур тихо, утробно усмехается. Дерево натужно стонет под его весом. Он прислоняется лбом к филенке прямо напротив моего лица:

— Мать спит в хозяйском крыле. Сюда звук не долетит. Открой. Замерзла ведь.

— У меня есть одеяло.

— Твое одеяло драное. Я видел, когда вещи заносили. Тонкое, ситцевое. Под таким только зубами щелкать.

— Мои зубы — не твоя забота.

— Дрожишь ведь, — шепчет он, и этот шепот звучит так близко, словно его губы касаются моей ключицы. — Слышу, как пол под твоими пятками вибрирует. Вся сжалась в комок.

Сердце колотится в горле тяжелым комком. Ноги действительно немеют от ледяного сквозняка. Ночная сорочка липнет к спине.

— Уходи, Тимур.

— Завтра воскресный обед, Аня, — он медленно отстраняется от двери. Металлическая ручка плавно поднимается наверх с сухим щелчком пружины. — Мать любит парадные спектакли. Надень что-нибудь приличное. Чтобы папаша не краснел перед прислугой.

Тяжелые подошвы его ботинок мерно отбивают удары по ступеням винтовой лестницы. Звук удаляется, тонет в шуме дождя. Внизу хлопает тяжелая дверь мастерской.

Опускаюсь спиной на стену. Дыхание горячее, прерывистое. Кожа на шее горит так, будто он провел по ней грубыми мозолистыми пальцами.

Утро воскресенья наступает в сером мареве.

В два часа дня главный дом гудит тихой суетой. В кухне гремит медная посуда, домработница Галина расставляет парадные тарелки с золотой каймой. Воздух пахнет розмарином, жареной уткой и дорогим воском для полировки паркета.

Спускаюсь по лестнице в холл. На мне черная водолазка с глухим воротом и прямые темные брюки. Простой, строгий панцирь.

Марина выходит из гостиной в темно-синем шелковом платье. Волосы уложены в сложную волну, на тонких пальцах переливаются сапфиры:

— Аня, вовремя. Садись справа от Виктора.

Отец уже сидит во главе стола. Белая выглаженная рубашка, бордовый жилет. Он нервно поправляет галстук, бросая виноватые взгляды на дверь.

— Садись, дочка, садись, — суетится он, пододвигая массивный дубовый стул. — Марина велела подавать дичь. Настоящий семейный праздник.

— Праздник требует присутствия всех членов семьи, — ровно роняет Марина, садясь напротив отца. — Где Тимур?

Дверь из сада распахивается без стука.

В столовую входит парень. Чистая темно-серая рубашка с расстегнутым воротом, мокрые после душа волосы зачесаны назад. Широкие плечи, хищный разворот челюсти. На шее темнеет тонкая серебряная цепочка. Он бросает короткий взгляд на накрытый стол, затем его зрачки цепляют меня.

Взгляд скользит вниз: по закрытому горлу водолазки, по груди, по моим сцепленным пальцам. Губы дергаются в едва заметной усмешке.

— Извиняюсь за опоздание, — произносит он низким голосом, выдвигая стул прямо напротив меня. — Возился с карбюратором.

— Садись, сынок, — лицо Марины теплеет. — Галина, подавай горячее.

Тимур садится. Стол широкий, но расстояние между нами кажется ничтожным. Он вытягивает длинные ноги под скатертью. Носок его тяжелого кожаного туфля задевает край моей щиколотки.

Замираю. Медленно убираю ногу назад, упираясь пятками в ножки стула.

Тимур не отводит глаз. Берет тяжелый хрустальный бокал, делает глоток минеральной воды:

— Как спалось на новом месте, Аня? Крыша не протекает?

Отец поднимает голову от тарелки:

— А что, протекает? Ань, скажи, я вызову кровельщиков в понедельник.

— Всё в порядке, — отвечаю ровно, глядя прямо в черные зрачки парня. — Крыша сухая. Ветром только ветки в окно бьет.

— Это не ветки, — Тимур опускает бокал на скатерть. Стекло глухо ударяется о ткань. — У нас в поселке по ночам бродят крупные псы. Скребутся в двери, ищут щели. Надо запираться крепче.

Марина хмурит тонкие брови, нарезая ломтик мяса:

— О каких собаках ты говоришь, Тимур? Охрана обходит периметр каждые два часа.

— О бродячих, мам, — парень усмехается уголком рта, не спуская с меня давящего взгляда. — Бывают такие породы: видят чужой угол и сразу лезут внутрь погреться.

Пальцы сжимают десертную вилку до боли в суставах. Металл холодит кожу.

— Я привыкла к холоду, — роняю сухим тоном. — И чужих углов не прошу.

— Никто не говорит о чужих углах, — отец суетливо встревает в разговор, подкладывая мне салат. — Мы одна семья теперь. Надо жить дружно. Аня поступила на издательское дело, представляешь, Тимур? Книги будет редактировать.

Тимур подается вперед, опираясь локтями о полированное дерево стола. Расстояние между нашими лицами сокращается. От него пахнет ледяной свежестью утреннего душа, дорогим гелем и еле уловимым мускусным жаром:

— Книги? Интересно. Драмы любишь, Аня? Или про школьную любовь читаешь?

— Я предпочитаю документальную прозу, — отвечаю, выдерживая его прицел. — Истории о том, как люди расплачиваются за подлость.

В столовой повисает густая тишина. Отец неловко покашливает, Марина замирает с ножом в руке:

— Аня, у тебя очень резкие суждения для твоего возраста.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Жизнь учит точности формулировок, Марина.

Тимур тихо смеется. Звук глубокий, грудной, отдается вибрацией в воздухе:

— Умная девочка. Знаешь, мам, Аня напомнила мне одну старую знакомую. Училась в нашей параллели пару лет назад. Тоже любила громкие слова и гордые позы.

Отец удивленно моргает:

— Из твоей школы? Вы что, могли пересекаться раньше?

Марина переводит цепкий взгляд с сына на меня. В ее глазах вспыхивает холодное подозрение:

— Вы были знакомы?

Тимур медленно берет нож, проводит острием по сочному куску утки. Темный сок выступает на белом фарфоре. Он поднимает глаза, в которых пляшут опасные черти:

— Город тесный, мам. Все где-то пересекались. Но та девочка быстро исчезла с радаров. Говорили, семейные обстоятельства сломали хребет.

— Никто мне ничего не ломал, — бросаю ледяным тоном прямо в его усмехающееся лицо.

— А я про тебя и не говорил, сестренка, — парирует он мягко, почти ласково. — Чего ты так взвилась? Совесть давит?

— Хватит, — голос Марины звучит тихо, но сталь в нем режет разговор пополам. Она промокает губы салфеткой, кладет приборы на край тарелки. — Прекратите эти детские пикировки. Виктор, передай мне соусник.

Обед продолжается в вязком, давящем молчании. Тимур ест не торопясь, с аппетитом хищника, уверенного в своей добыче. Каждый раз, поднимая глаза, я натыкаюсь на его тяжелый, липкий взгляд. Он словно раздевает меня через плотную ткань водолазки, щупает реакцию, наслаждается каждой каплей моего скрытого бешенства.

Когда отец начинает рассказывать про новые строительные подряды, Тимур снова вытягивает ноги. На этот раз его колено жестко упирается в мое бедро под столом.

Мышцы напрягаются мгновенно. Я пытаюсь отодвинуться, но стул упирается в буфет позади. Тимур не убирает ногу. Наоборот, прижимает свое бедро плотнее, передавая через ткань джинсов сухой, давящий жар своего тела. Взгляд его при этом остается абсолютно невинным — он смотрит на мать, кивая ее словам.

Сжимаю кулак под столешницей. Наклоняюсь чуть вперед, наступаю каблуком ботинка прямо на его начищенный кожаный носок. Давлю всем весом.

Лицо парня даже не дергается. Только челюсти сжимаются так сильно, на скулах проступают желваки. Черные глаза темнеют, наливаясь диким, первобытным огнем. Он не убирает ногу. Давит в ответ, превращая немую борьбу под скатертью в раскаленную пытку. Воздух между нами искрит от дикого напряжения.

— Спасибо, было очень вкусно, — произношу, резко вставая со стула.

Нога освобождается. Кровь шумит в ушах.

Марина поднимает подбородок:

— Галина сегодня ушла раньше. Аня, помоги убрать посуду со стола. Это полезно для понимания домашнего уклада.

— Конечно.

Начинаю собирать тарелки. Звон фарфора заглушает колотящееся сердце.

Отец уходит в кабинет курить, Марина поднимается на второй этаж. Тимур исчезает в коридоре.

Остаюсь на просторной кухне одна. Включаю воду, смывая остатки соуса с тяжелых тарелок. Пена покрывает руки до запястий. Спина ноет от напряжения.

Из темного холла доносятся приглушенные голоса.

Дверь в кухню приоткрыта на ширину ладони. Шаги замирают у выхода в сад.

— Тимур, перестань ее задирать, — звучит ровный, прохладный голос Марины. — Твое поведение за столом было вызывающим.

— Тебе показалось, мам.

— Мне никогда ничего не кажется, — чеканит женщина. — Девочка приехала сюда не от хорошей жизни. Ее мать продала всё и сбежала. Ане некуда идти.

— И что ты предлагаешь? Жалеть ее?

— Я предлагаю соблюдать дистанцию. Она уедет через месяц-два, как только Виктор найдет ей угол в городе. Не привыкай к ее присутствию. Она здесь временная проблема.

Вода шумит в раковине, заливая белую пену. Пальцы сжимают мокрую тарелку до белых костяшек.

— Временная, говоришь, — голос Тимура звучит глухо, опасно близко к двери кухни. — Ты уверена, что она хочет уехать?

— Это решено, Тимур. Виктор полностью управляем. А девочка гордая, сама сбежит, как только начнется давление. Не вмешивайся.

— Я и не вмешиваюсь, мам.

Звук шагов Марины удаляется в сторону парадной лестницы.

Стою неподвижно над раковиной. Вода переливается через край миски. Горло сдавливает сухой, ледяной спазм. Никаких слез. Только каменная, глухая ярость заливает виски. «Она уедет. Не привыкай». Чужая мебель. Лишний рот.

За спиной скрипит половица.

Не оборачиваюсь. Чувствую его приближение кожей спины, каждым волоском на затылке. Воздух мгновенно теплеет, пропитываясь запахом мяты и бензина.

Тимур встает вплотную сзади. Его грудь почти касается моих лопаток. Горячее дыхание обжигает влажную кожу за ухом.

— Слышала приказ хозяйки? — шепчет он, и его рука скользит мимо моей талии, выключая хромированный смеситель. Вода смолкает. — «Не привыкай».

— Отойди, Тимур, — выдыхаю в темноту оконного стекла перед собой.

Его вторая рука ложится на мокрый край раковины, намертво запирая меня между его широким телом и каменной столешницей. Его бедра прижимаются к моим ягодицам твердой, тяжелой стеной.

— А если не отойду, Аня? Закричишь?

ГЛАВА 4. «ПЕРВЫЙ УЖИН»

— Руку убери, — голос звучит тихо, но пальцы на ткани водолазки впиваются сильнее.

— Не хочу, — выдыхает он в самое ухо.

Его пальцы медленно, тяжело проходят вверх по позвоночнику, прощупывая каждый позвонок через тонкую черную ткань. От этого касания по коже прокатывается горячая волна, от которой колени наливаются свинцом. Я резко подаюсь вперед, выкручиваясь из его хватки, но он перехватывает меня за плечо, разворачивая лицом к себе.

Темные глаза блестят в полумраке кухни. На скулах играет желвак.

— Ты боишься меня, Соколова, — произносит он хрипло, наклоняясь ближе.

— Я брезгую, Тимур.

— Врешь, — его ладонь ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, оттягивая голову назад.

Губы оказываются совсем близко. От него пахнет мятой, сигаретным дымом и раскаленной кожей. Внутри все сжимается от дикого, запретного натяжения. Я хочу оттолкнуть его, но тело предательски замирает, ловя каждый его вдох.

— Тимур! — резкий голос Марины раздается из холла. — Ты дома? К телефону подойди, звонит подрядчик!

Он замирает. Взгляд падает на мои губы, затем снова поднимается в глаза. Медленно, неохотно разжимает пальцы. Отступает на шаг назад, криво усмехаясь:

— Повезло тебе. Мамочка вовремя позвала.

Он разворачивается и уходит, не оглядываясь. Я прислоняюсь спиной к холодному кафелю стены, зажмурившись. Воздух в кухне кажется слишком тяжелым, густым, пропитанным им.

На следующий день гостиная заполняется людьми с самого полудня. Марина зовет «нужных людей» — деловых партнеров отца, инвесторов, их жен в дорогих мехах и сыновей на бесконечных спортивных тачках.

Я сижу в дальнем углу дивана, забившись в тень массивного торшера. На мне простое серое платье до колен, волосы собраны в тугой хвост. Мне хочется исчезнуть, раствориться в этой стене, лишь бы не привлекать внимания.

Отец занят разговором у бара с крупным застройщиком. Марина принимает комплименты у камина.

В холле хлопает дверь. В гостиную шумной ватагой вваливаются парни в брендовых бомберах. Среди них выделяется Кирилл — высокий, с зализанными светлыми волосами и неприятной усмешкой на пухлых губах. Он озирается по сторонам, громко смеясь над шуткой приятеля.

Тимур спускается со второго этажа медленно. На нем черная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Он замечает Кирилла, кивает ему без улыбки.

Кирилл шагает к бару, но по пути его взгляд случайно цепляет мой угол.

Парень останавливается посреди ковра. Брови ползут вверх. На губах расплывается знакомая, сальная школьная ухмылка.

— О, — громко произносит Кирилл так, что музыка на секунду утихает в ушах. — Смотрите-ка кто здесь. Это же та самая? Из школы?

Тимур замирает у стола с напитками. Стакан с виски в его руке останавливается на весу. Лицо каменеет мгновенно, превращаясь в маску из гранита.

Кирилл делает шаг к моему дивану, привлекая всеобщее внимание. Несколько пар глаз синхронно поворачиваются в мою сторону. Марина прерывает разговор с инвестором, нахмурив брови.

— Соколова, ты серьезно? — Кирилл тычет в меня пальцем, заливаясь громким смехом. — Та самая нищенка, чей папаша сбежал к богатой тетке? А ты что тут делаешь? Полы моешь или объедки со стола собираешь?

В гостиной повисает звенящая, абсолютная тишина.

Отец бледнеет, поворачиваясь от барной стойки. Марина делает шаг вперед, раскрывая рот, но замирает от шока.

Я поднимаюсь с дивана. Медленно, расправляя плечи. Смотрю не на Кирилла, а на Тимура.

Тимур стоит неподвижно. Стакан в его руке с треском покрывается мелкими трещинами, но он не разжимает пальцев. В его черных глазах плещется темная, разъедающая буря.

— Кирилл, — голос звучит тихо, но отчетливо в пустой комнате. — Ты до сих пор измеряешь людей чужими деньгами? Бедная школа. Она тебе совсем мозги отбила.

Кирилл кривится, теряя спесь: — Ты че сказала, овца?

— Я сказала, — делаю шаг вперед, выходя на свет люстры, — что ты по-прежнему остался шестеркой при чужих карманах.

Кирилл багровеет, замахиваясь языком для новой гадости. Но сзади раздается тяжелый, срывающийся на хрип голос:

— Закрой рот, Кирилл.

Тимур пересекает комнату в три широких шага. Лицо его перекошено такой яростью, что Кирилл инстинктивно пятится назад, врезаясь спиной в журнальный столик.

— Тимур, ты чего? — бормочет гость, бледнея. — Я же просто пошутил...

— Шутки кончились, — Тимур хватает его за воротник бомбера, встряхивая так, что у Кирилла стучат зубы. — Еще одно слово в ее сторону — и я выкину тебя через эти панорамные стекла нахуй во двор. Вместе с твоей машиной.

— Тимур! — кричит Марина, срываясь с места. — Ты сошел с ума? Это гости! Виктор, угомони сына!

Отец растерянно мнет салфетку в руках, переводя взгляд с меня на Тимура, не понимая масштаба катастрофы.

Кирилл вырывается из чужой хватки, судорожно поправляя куртку, пятчится к выходу: — Да пошли вы все психи... Дома у себя разбирайтесь со своими бродяжками!

Дверь хлопает за ним с грохотом.

В гостиной стоит удушливая, раскаленная тишина. Марина смотрит на меня взглядом, полным чистой ненависти. Виктор молчит.

Тимур не смотрит на мать. Он поворачивается ко мне. На его сбитых костяшках проступает тонкая струйка крови, капая на полированный паркет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 5. СТАРАЯ ИСТОРИЯ

Тишина в гостиной звенела разбитым стеклом. Кирилл стоял посреди ковра, вытирая ладонью вспотевший лоб, чувствуя спиной жесткую раму дивана. На его пухлых губах застыла растерянная ухмылка человека, который слишком поздно понял, что перепутал двери.

— Соколова, ты че такая дерзкая? — выдавил он наконец, силясь вернуть наглую маску. — Тебе правду сказали. Батя твой бросил вас ради бабских миллионов, а ты тут строишь из себя аристократку.

Я не отводила глаз от Тимура. Он стоял у бара. Осколки разбитого стакана впивались в подошву его дорогих ботинок, но он не замечал боли. На его костяшках запекалась кровь.

— Это была неправда, Кирилл, — голос звучал ровно, без единой дрожи. — Мой отец ушел к женщине, у которой есть мужские деньги. А ты остался тем же мальчишкой, который подносил Тимуру портфель и смеялся по команде.

Кирилл побагровел от шеи до корней волос: — Ах ты...

— Замолчи, Кирилл, — перебил его Тимур.

Тихий шепот прозвучал громче крика. Тимур отделился от барной стойки. Каждый его шаг по паркету отдавался глухим ударом. Он подошел к Кириллу вплотную, возвышаясь над ним на полголовы.

— Иди к машине, — сказал Тимур глядя на него исподлобья.

— Тим, ты чо? Мы же свои... Мы же в девятом классе тогда... — Кирилл заикался, пятясь к выходу. — Ты сам просил меня напомнить ей, чё она тут забыла...

Вспышка чужого шепотка пронеслась по углам гостиной. Женщины в мехах отшатнулись. Партнеры отца переглянулись. Виктор замер у камина, сжав стакан так побелели пальцы.

Марина резким движением шагнула вперед: — Тимур. Прекрати этот цирк. Проводи гостя.

Тимур не повернулся к матери. Его взгляд был прикован ко мне. В темных глазах плескалась глухая, удушающая боль, смешанная с яростью.

— Он прав, — произнесла я громко, обращаясь ко всем присутствующим. — В девятом классе Тимур собрал вокруг меня всю параллель. Он заставил меня плакать перед воротами школы, потому что ему нужно было доказать отцу, кто здесь главный хозяин.

Отец медленно повернулся к жене. — Марина? Что это значит?

Марина поджала губы, скрестив руки на груди: — Дети дурачились. Прошлые обиды провинциальной девчонки. Виктор, успокой свою дочь, она устраивает скандал в приличном доме.

— Это не детские шалости, — сказал Виктор. Впервые за все дни его голос прозвучал жестко, без просительной мягкости. Он подошел ближе к центру комнаты. — Тимур. Это правда?

Тимур молчал. Чеканил дыхание. Его плечи были напряжены до предела. Он посмотрел на Виктора тяжелым, выжидающим взглядом, полным невысказанного ответа: «Да. Это правда».

Кирилл, пользуясь общей заминкой, резко крутанулся на каблуках и выскочил в холл. Хлопнула входная дверь.

Я развернулась к выходу. Хватило с меня этих хрустальных люстр, чужих лиц, фальшивых улыбок инвесторов и запаха дорогих духов, за которыми прятали пустоту.

— Аня, стой, — бросил отец нам вслед.

— Не нужно, пап, — я подняла глаза на Виктора. — Я не прошу извинений. Я просто хотела, чтобы все перестали делать вид, будто мы здесь одна счастливая семья.

Я пошла к лестнице. В спину мне летел ледяной взгляд Марины и тяжелое, горячее дыхание Тимура. Он не последовал за мной. Он остался стоять посреди разбитого стекла, зажатый между матерью, которая его контролировала, и прошлым, которое он сам же и вытащил на свет.

Дверь моей комнаты захлопнулась глухо. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу окна. Внизу, за оградой усадьбы, ревел мотор уезжающей машины Кирилла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 6. ПОСЛЕ ВЕЧЕРА

Снизу раздался глухой удар деревянной створки о стену кабинета.

Я отпрянула от мокрого окна мансарды. Звук отцовского голоса прошил половицы пола насквозь.

— Ты заставишь его извиниться, Марина! Перед всеми!

— Виктор, убавь тон, — ледяной голос мачехи резал дом напополам. — Они были малолетними дураками. Девятый класс! Ты собираешься судить парня за детские подколы пятилетней давности?

— Подколы? — отец сорвался на сиплый хрип. — Пацан устроил травлю моей дочери! Собрал толпу, выставил ее нищенкой перед всей школой! Я оплачиваю счета твоего особняка, а твой сын вытирает о моего ребенка ноги!

— Счета оплачиваешь? — Марина повысила голос, в нем зазвенели металлические ноты. — Твой бизнес держится на связях моего покойного отца! Земля под твоими складами записана на мое имя! Забыл, откуда брал стартовые миллионы? Ты привел сюда приблудную девку из хрущевки, поселил над гаражом, а теперь качаешь права? Скажи спасибо, полицию не вызвали из-за Кирилла!

— Из-за Кирилла? Твой сын чуть не разбил ему голову!

— Тимур защищал семью!

— Кого он защищал, Марина?! Спроси его самого!

Тяжелый скрип паркета оборвал крик. Дверь кабинета внизу грохнула. Раздались быстрые шаги отца по мрамору холла. Входная дверь особняка заскрипела, впуская уличный сырой холод. Отец хлопнул створкой, выходя во двор.

Я натянула рукава серого шерстяного свитера на озябшие пальцы. Сердце колотилось в ребра.

По наружной винтовой лестнице загремели тяжелые подошвы.

Отец взлетал по железным ступенькам, шумно хватая ртом октябрьский воздух. Решетка выла под его весом.

Дверь моей мансарды распахнулась без предупреждения. Отец замер на пороге, тяжело опираясь ладонью о косяк. Галстук сбит набок, белая рубашка помята на груди, лицо покрыто багровыми пятнами.

— Аня, — выдохнул он, делая шаг внутрь. — Ты почему молчала?

— О чем, пап?

— О школе! — он подошел вплотную, вцепившись пальцами в спинку моего стула. — О том, этот щенок издевался над тобой! Почему не сказала мне тогда?

— Ты жил с Мариной, пап. Ты забыл поздравить меня с четырнадцатилетием. Кому я должна была звонить?

Отец дернулся, словно получил пощечину. Отвел взгляд в угол комнаты, судорожно сжимая челюсти.

— Я не знал, Ань... Клянусь, я понятия не имел. Я думал, вы нормально общаетесь. Я заставлю его встать на колени. Слышишь? Он приползет сюда и попросит прощения. Завтра же.

— Не нужно, — отрезала я, глядя ему прямо в усталые глаза.

— Что значит «не нужно»?

— Я не прошу извинений, пап. Они мне даром не сдались.

— Аня, он унизил тебя!

— Я прошу об одном: перестаньте делать вид, мы счастливая дружная семья. Перестаньте играть в идеальный фасад. Меня поселили над гаражом — отлично. Я здесь живу. Тимур живет внизу. Больше мне от вас ничего не нужно.

Отец замер, беспомощно разводя руками:

— Но так нельзя... Мы должны держаться вместе...

— Иди к жене, пап. Она ждет тебя внизу. У вас ремонт гостевой спальни не утвержден.

Отец постоял несколько секунд, ссутулив плечи, постарев на десяток лет. Развернулся и молча побрел вниз по металлической лестнице. Железные ступени протяжно стонали под его медленным шагом.

Я закрыла дверь, повернула ключ на два оборота.

Тишина накрыла комнату глухим колпаком.

За окном стемнело окончательно. Дождь барабанил по жестяному отливу мансарды, смывая остатки дневного скандала. В доме напротив погасли окна гостиной. Марина ушла к себе. Отец заперся в кабинете.

Я легла на узкую кровать прямо в одежде, натянув тонкое ситцевое одеяло до подбородка. Холод сочился сквозь щели деревянного пола. Снизу, из гаражного бокса, не доносилось ни звука. Ни рева мотора, ни звона ключей. Пустая, мертвая темнота.

Часы на экране телефона отмерили полночь. Один час. Два часа ночи. Сон не шел. Тело горело сухим жаром, в висках пульсировала кровь. Перед глазами стояло лицо Тимура у барной стойки — гранитная челюсть, бешеная чернота глаз, струйка крови на сбитых костяшках пальцев.

В 03:10 снизу раздался тихий металлический щелчок.

Входная дверь гаражного бокса открылась.

Я замерла, задержав дыхание. Пальцы впились в ткань одеяла.

Тяжелые ступни медленно, осторожно ступили на решетчатую винтовую лестницу. Ступенька заскрипела под чужим весом. Металл отозвался глухим стоном.

Шаг.

Пауза в несколько секунд.

Еще один шаг.

Он поднимался наверх. Не торопясь, не скрываясь, отмеряя каждый метр подъема.

Я села на матрасе. Пружины скрипнули в темноте комнаты. Сердце сорвалось в бешеный галоп, ударяя прямо в горло. Кожа на шее мгновенно покрылась мурашками, отозвавшись на его близость тягучим, запретным импульсом.

Шаги затихли прямо перед моей дверью.

Он остановился на верхней площадке.

Тонкая полоска щели под дверным полотном потемнела — ее перекрыли носки тяжелых ботинок. В комнату сквозь замочную скважину просочился знакомый запах: сырая кожа куртки, уличный табачный чад, горькая мята и раскаленное мужское тело.

Я сидела неподвижно посреди кровати, уставившись в крашеное дерево.

Тимур стоял по ту сторону двери.

Он не стучал. Не нажимал ручку замка. Не окликал меня по имени.

Я слышала его тяжелое, прерывистое дыхание сквозь сухую древесину. Глубокий вдох. Медленный выдох. Воздух дрожал от его немого присутствия. Расстояние между нами составляло два метра и старую сосновую доску, но физическое напряжение натянулось до звона гитарной струны.

Внизу живота туго скрутился горячий спазм. Тело предательски помнило тяжесть его бедер у кухонной раковины, пальцы на пояснице, жар дыхания возле уха.

— Зачем пришел? — сорвался с моих губ тихий шепот в пустоту комнаты.

Звук не долетел до коридора, но за дверью раздался шорох ткани. Он прислонился плечом к косяку. Дерево натужно скрипнуло под напором его веса.

Он стоял там долго. Пять минут. Десять минут. Не двигаясь, дыша в щель над замком, удерживая меня на прицеле этой слепой ночной близости. Я не шевелилась, боясь выдать себя скрипом пружин, ловя каждый шорох его куртки. Воздух в комнате сгустился до плотности смолы, стало душно и жарко, несмотря на сквозняки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем за дверью послышался сухой щелчок зажигалки. Запах ментолового табака стал острее.

Тимур сделал глубокую затяжку. Выдохнул дым прямо в вентиляционную щель над порогом. Сизый клуб поплыл под потолком моей комнаты.

Он медленно оторвался от косяка двери.

Подошвы ботинок глухо стукнули по первой ступени железной лестницы.

Шаг вниз. Второй. Металл винтового спуска мерно вздрагивал, отдавая вибрацией в стены гаража. Звук удалялся во тьму сырого двора.

Внизу скрипнула калитка.

Я соскочила с кровати, подбежала к узкому окну мансарды.

В желтом круге фонаря у ворот мелькнул широкий силуэт в черной кожаной куртке. Тимур вышел на пустую поселковую дорогу, спрятав руки в карманы джинсов, направляясь в сторону шоссе.

Внезапно снизу, из мастерской первого этажа, раздался пронзительный, визгливый звук разбитого стекла.

ГЛАВА 7. КУХНЯ В 3:17

Осколки толстого автомобильного плафона брызнули из бокса под колеса его мотоцикла.

Я замерла у подоконника, впившись пальцами в облупившуюся раму. Внизу, в темноте гаража, скрипнули крошащиеся под тяжелыми ботинками стекляшки. Тимур никуда не ушел. Он вернулся через запасной вход мастерской.

Горло саднило сухостью. Пить хотелось дико.

Стягиваю с вешалки серую толстовку, натягиваю капюшон, спускаюсь по внешней металлической винтовой лестнице. Холодный октябрьский воздух обжигает лицо. Двор пуст. В окнах особняка темнота.

Толкаю тяжелую дверь черного входа хозяйской кухни.

Электронные часы на панели духового шкафа высвечивают зеленые цифры: 03:17.

Наливаю воду из кувшина в граненый стакан. Запрокидываю голову, глотаю ледяную влагу крупными глотками. Капли стекают по шее, забираясь под ворот.

— Напилась?

Вздрагиваю всем телом. Стакан чуть не выскальзывает из онемевших пальцев.

Тимур сидит в углу за широким островом из черного гранита. В полумраке кухни его силуэт сливается с тенями. Черная футболка натянута на широких плечах, локти уперты в полированный камень. Перед ним пустая столешница. Он не пьет. Не курит. Просто сидит неподвижно, зафиксировав на мне темные зрачки.

Ставлю стакан на мойку. Стекло глухо цокает о гранит.

— Ты следишь за мной?

— Ты шумишь, Соколова. Ступени визжат под твоими кедами на весь поселок.

— Я пойду к себе.

Разворачиваюсь к выходу. Делаю шаг по гладкой плитке.

— Сядь, — его хриплый голос бьет в спину негромко, властно.

Останавливаюсь у косяка.

— Зачем?

— Сядь напротив. Или боишься оставаться со мной в темноте?

— Я тебя не боюсь, Тимур.

— Тогда докажи.

Поворачиваюсь, иду к острову. Отодвигаю тяжелый барный стул, сажусь прямо напротив него. Расстояние между нашими лицами — меньше метра. От его горячей кожи веет перечной мятой, горьким табаком, нагретым моторным железом. На правой руке костяшки сбиты, темнеют полосы засохшей крови.

Мы молчим. Зеленые цифры на духовке отсчитывают секунды. В тишине дома отчетливо слышно мерное гудение встроенного холодильника.

— Зачем ты разбил фару внизу? — спрашиваю прямо в его глаза.

— Психанул. Рука сорвалась.

— На Кирилла надо было срываться.

Тимур кривит губы. Усмешка выходит злой, надломленной:

— Кирилл мелкая шавка. Получил свое.

— Твоя мать считает иначе.

— Плевать на мать.

— Она тебя содержит, Тимур. Твои байки, твои шмотки, твою сытую жизнь.

— Я сказал: плевать.

Он подается вперед. Гранитная плита разделяет нас, но его присутствие накрывает с головой. Темные глаза сканируют мое лицо: лоб, переносицу, опускаются к губам, задерживаются на пульсирующей жилке на шее. Воздух между нами мгновенно густеет, нагреваясь до предела.

— Чего ты хочешь? — выдыхаю, сжимая ладони на коленях под столешницей.

— Поговорить.

— Мы не разговариваем. Мы воюем.

— Я устал быть врагом в собственном доме, Соколова.

Слова режут тишину кухни. Смотрю на него, пытаясь найти привычную издевку, сарказм, школьную спесь. Их нет. Лицо осунувшееся, под глазами залегли тени. Гранитная челюсть напряжена так, желваки ходят ходуном.

— Ты сам начал эту войну пять лет назад, — напоминаю сухо.

— Знаю.

— Ты собрал толпу у ворот. Ты орал про нищенку, у которой мать пошла по рукам, а отец свалил к богатой бабе.

Тимур тяжело втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Опускает глаза на свои разбитые пальцы:

— Помню.

— И всё? Просто «помню»?

— Я помню каждое чертово слово, Соколова. Я не буду врать, забыл или дурачился. Я делал это осознанно.

— Зачем?

Он поднимает взгляд. Чернота его зрачков поглощает слабый свет от духовки. Внутри вспыхивает дикое, опасное пламя:

— Хотел сделать больно.

— Мне? Я тебе ничего плохого не сделала.

— Твой отец спал с моей матерью в ее спальне. Он сидел на моем стуле. Он пил из кружки моего деда. А ты была его продолжением. Дочкой идеального семьянина, приползшего в наш дом за чужими деньгами.

— Он мой отец, Тимур.

— Он приживалка, Аня. Пустое место в красивом пиджаке.

— Ты защищал мать?

— Я себя защищал! — его голос срывается на опасный шепот. Он ударяет кулаком по камню острова. — Я выбивал из них право дышать! А ты попала под колеса.

— Ты сломал мне два года жизни.

— Ты жива. Сидишь передо мной. Смотришь волчонком.

— Потому научилась защищаться.

— Вижу, — его рука медленно скользит по полированной поверхности острова. Мужские пальцы, широкие, сильные, покрытые царапинами, останавливаются в паре сантиметров от моей ладони. — Ты изменилась, Соколова. Выросла.

Кожа под капюшоном вспыхивает жаром. Его дыхание касается моих губ.

— Не трогай меня, Тимур.

— Я не трогаю, — шепчет он, подаваясь еще ближе. Его пальцы накрывают край моей ладони.

Ожог. Чистый электрический разряд прошивает пальцы, поднимается по предплечью, скручивается тягучим горячим узлом внизу живота. Сердце сбивается с ритма, стучит прямо в горло. Хочу отдернуть руку. Должна отдернуть. Но тело цепенеет, наливаясь тяжелой, сокрушительной слабостью.

Тимур медленно проводит большим пальцем по моей тыльной стороне ладони. Кожа шершавая, мозолистая, обжигающе горячая.

— Пульс бешеный, — усмехается он хрипло, не сводя глаз с моих губ. — Боишься?

— Пусти.

— Сама руку не убираешь.

— Тимур...

— Скажи: «Уйди, Тимур». Скажи вслух, громко.

Смотрю в его глаза. Черный омут. Ни капли жалости. Только чистый мужской голод, властный, давящий, ломающий все возведенные стены. Запретный, чужой, опасный сводный брат, которого положено ненавидеть.

Губы пересохли. Облизываю нижнюю губу. Взгляд парня мгновенно темнеет, опускается к мокрому следу языка. Его пальцы сжимают мою ладонь крепче, притягивая меня через разделяющий гранит:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дерзкая девчонка.

Он поднимается со стула. Обходит кухонный остров не торопясь. Каждый шаг звучит приговором.

Встаю следом, отступая на шаг назад, но упираюсь спиной в холодные дверцы холодильника. Ловушка.

Тимур вырастает передо мной огромной темной стеной. От него пахнет мужским телом, табаком, опасностью. Он кладет ладони по обе стороны от моей головы, прижимая меня к металлу. Его грудь почти касается моих сосков через плотную ткань толстовки. Дыхание горячее, тяжелое, падает на мою шею.

— Ты пришла сюда пить воду? — шепчет он в миллиметре от моей щеки.

— Да.

— Врешь. Ты слышала, как я поднялся на лестницу.

— Ты стоял под дверью и молчал.

— Ждал, когда откроешь.

— Я не открыла.

— Зато спустилась сюда.

Его бедро жестко вжимается между моих ног, раздвигая колени через слои ткани. Вскрикиваю от неожиданности, хватаясь пальцами за его твердые предплечья. Мышцы под моими руками стальные, напряженные до предела. Жар его паха пробивает одежду, заставляя внутренности плавиться в дикой пульсации.

— Тимур, перестань... нас увидят...

— Мать на таблетках спит до девяти утра. Виктор глухой на оба уха.

Его губы касаются мочки моего уха. Легкий укус заставляет вздрогнуть, выгнуть спину, сильнее прижимаясь к его налитому тяжестью телу. Рука парня скользит под край моей широкой толстовки, грубые пальцы обжигают голую кожу на талии, поднимаясь к ребрам. Пальцы сжимают плоть жадно, властно, прощупывая каждый сантиметр.

— Ты ненавидишь меня, Аня? — шепчет он, спускаясь губами по шее к ключице.

— Ненавижу, — выдыхаю с хрипом, запрокидывая голову назад. Тело предательски горит под его ладонью, соски твердеют от холода металла и жара его рта.

— Ври дальше, — он прикусывает кожу над ключицей, оставляя багровый след.

В холле на втором этаже внезапно раздается скрип дубовой ступени. Глухой звук шаркающих тапочек приближается к парадной лестнице.

ГЛАВА 8. ПРАВИЛА

— Аня?

Голос отца застрял на площадке второго этажа, соскользнул вниз по полированным ступеням, повис в воздухе столовой. Скрип тапок прекратился. Виктор остановился у резных перил.

Тимур медленно оторвал губы от моей ключицы. Его зрачки заполнили всю радужку, оставив лишь тонкий ободок темного золота. Он не отступил. Наоборот, надавил сильнее, вжимая меня бедрами в ледяную дверцу двухкамерного гиганта. Твердость его паха жгла через ткань спортивных штанов, требуя ответа.

Его мозолистая ладонь выскользнула из-под моей толстовки, взметнулась вверх, накрыла мой рот плотной горячей повязкой. Запах бензина, табачной крошки, мужского пота забил легкие.

— Молчи, блядь, — обжег он мое ухо чуть слышным выдохом.

Я замерла, впившись пальцами в его плечи. Под тонким хлопком футболки перекатывались тугие жгуты мышц. Сердце колотилось в его ладонь бешеным набатом.

Наверху кашлянули. Тяжелый шаг отца двинулся в сторону гостевого санузла. Зашумела вода в трубах. Дверь закрылась, отрезая угрозу.

Тимур убрал ладонь от моих губ, но дистанцию не разорвал. Его большой палец провел по моей нижней губе, властно оттягивая ее вниз. Глаза горели голодным, злым блеском.

— Чуть не попалась, мышка.

— Руки убери, — выдохнула я, толкая его в грудь.

Он усмехнулся углом рта, неохотно отпуская меня, сделал шаг назад. Холодный воздух кухни мгновенно ворвался между нами, остужая горящую кожу.

— Испугалась? — он опперся поясницей о край острова, скрестив руки на груди.

— Твоего папашу испугалась? — я одернула серую ткань толстовки, пряча пульсирующее тело. — Он бы тебя вышвырнул на мороз до утра.

— Виктор меня пальцем не тронет, — оскалился Тимур. — Он ссыт даже чихнуть в сторону моей матери. А вот тебя Марина выставит за забор ровно через минуту после того, как увидит здесь со мной. С одним твоим драным чемоданом.

— Значит, держи свои руки при себе.

— Ты сама этого хотела, Соколова. Ты стояла и плавилась под моими пальцами.

Я шагнула к острову, упираясь ладонями в черный полированный камень, глядя прямо в его наглую морду:

— Забудь.

— Что забыть? Твою шею? Твое тяжелое дыхание?

— Всё забудь. Нам нужны правила.

Тимур выпрямился, наклонился через гранитную столешницу, сокращая расстояние между нашими лицами до ширины ладони:

— Диктуй, правильная девочка. Послушаю твои законы.

— Первое. Днем мы чужие. Никаких взглядов за столом. Никаких касаний под скатертью. В доме Марины я для тебя пустое место. Мебель. Дочь твоего отчима.

— Легко, — прищурился он. — Я и так на тебя при матери смотреть брезгую. Дальше.

— Второе. Ты не поднимаешься ко мне в мансарду. Дверь закрыта на два оборота. Будешь ломиться — разбужу весь поселок.

Тимур криво усмехнулся, засунув пальцы в передние карманы штанов:

— Сама впустишь. Когда замерзнешь. А третье?

— Никакого секса, Тимур.

Он расхохотался — тихо, утробно, хрипло, запрокинув голову к темному потолку кухни. Мышцы на его шее натянулись канатами.

— Секса? Ты всерьез думаешь, я мечтаю затащить тебя в постель, сестренка?

— Ты сейчас прижимал меня к холодильнику так, что петли трещали.

Смех оборвался. Лицо парня мгновенно застыло, черты заострились, превращаясь в хищную маску. Он шагнул вокруг стола, отрезая мне путь к двери.

— Это был инстинкт, Аня. Реакция на дерзкую суку, решившую поиграть со мной в гляделки в три часа ночи.

— Вот и держи свои инстинкты на поводке.

— Мой поводок порвется в ту секунду, когда я сам решу, — отчеканил он, вставая вплотную ко мне, заставляя задрать подбородок. — Но правила принимаются. Днем — чужие. Никаких сцен перед Мариной. Мне нахрен не сдались ее истерики и лекции о чести семьи.

— Договорились.

— Но если встретимся ночью внизу — мои правила вступают в силу.

— Какие еще твои правила?

Тимур протянул руку, ухватил меня за подбородок шершавыми, горячими пальцами, заставляя смотреть прямо в темную бездну своих глаз:

— Ты не убегаешь. Ты стоишь и слушаешь то, что я говорю. Чайник поставь.

— Чего?

— Чайник включи, Соколова. Раз уж прервали прелюдию, будем пить чай.

Я вырвала подбородок из его хватки, развернулась к плите. Руки мелко подрагивали от адреналина. Щелкнула кнопка электрического чайника. Синий диод осветил контур мойки.

Достала две простые керамические кружки из сушилки. Тимур сел на высокий барный стул, наблюдая за каждым моим движением. Его взгляд жег лопатки, спускался по талии, скользил по бедрам. Без прежней показной грязи, без школьной издевки. Это было тяжелое, оценивающее внимание мужчины, признавшего равного противника.

Швырнула пакетики черного чая в кружки, залила крутым кипятком. Пар ударил в лицо.

Поставила кружку перед ним на гранит.

— Сахару нет.

— Сойдет, — он обхватил горячую керамику сбитыми пальцами.

Села на соседний табурет, держа дистанцию в метр. Кипяток обжигал язык, но горечь помогала собрать мысли в кучу.

— Зачем ты полез на Кирилла? — спросила я, глядя в темноту окна. — Он твой друг.

— Он кусок дерьма, — сухо бросил Тимур, отхлебнув чай. — Был им в школе, остался сейчас.

— Ты водил с ним компанию.

— В шестнадцать лет всем нужна стая, Аня. Чтобы казаться сильнее, чем ты есть на самом деле.

— А сейчас стая не нужна?

— Сейчас я сам себе стая.

Я повернула голову. В слабом синем свете чайника его профиль казался высеченным из камня. Прямой перебитый нос, жесткая линия челюсти, глубокий шрам над левой бровью.

— Откуда шрам? — вырвалось само собой.

Тимур коснулся пальцем белесой полоски на лбу, усмехнулся:

— На треке улетел в отбойник два года назад. Байк всмятку, шлем раскололся.

— Думала, ты бессмертный.

— Разочаровал? Хотела, чтобы сдох под забором?

— Я не желала тебе смерти, Тимур.

Он замолчал, медленно крутя кружку на гладкой поверхности камня. В тишине кухни витал запах бергамота и затухающего напряжения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отец звонил тебе после ухода? — вдруг спросил он, не поднимая глаз.

Вопрос полоснул по больному месту.

— На дни рождения. Первые два года. Потом Марина родила идею с новым загородным клубом, ему стало некогда.

— Знакомо, — глухо отозвался парень. — Мать забыла забрать меня из секции бокса, когда мне было десять. Я сидел на бетонном крыльце до полуночи под дождем. Она приехала с очередным спонсором, надушенная, пьяная, сунула мне пятитысячную купюру в мокрый карман и сказала: «Купи себе пиццу, мальчик мой».

Я посмотрела на него другими глазами. Мальчик с золотой ложкой во рту, которому вместо тепла швыряли купюры.

— Почему ты не уедешь отсюда? — спросила тихо.

— Куда?

— Сними квартиру. Работай в сервисе. Ты ведь разбираешься в железе.

Тимур поднял на меня тяжелый взгляд:

— Гараж оформлен на меня. Земля под боксом — моя доля от деда. Я не отдам Марине то, что принадлежало его семье. Пусть подавится своими застройщиками, но отсюда я уйду только вперед ногами.

В его словах звенела стальная, глухая ярость, от которой внутри меня отозвалась похожая струна. Мы оба застряли под этой крышей, защищая свои крошечные островки гордости.

— Ладно, — я допила остывший чай, поднялась со стула. — Время четыре. Мне в восемь на пары.

Тимур не двинулся с места, продолжая сжимать кружку:

— Иди, студентка. Дорогу помнишь?

— Не заблужусь.

Подошла к двери черного входа, толкнула тяжелое дерево. Сырой туман обдал шею холодом.

— Соколова, — окликнул он от острова.

Обернулась у порога.

Тимур сидел полубоком, глядя на меня сквозь полумрак. Его глаза больше не кололи льдом. В них сквозило странное, молчаливое принятие.

— Правило номер четыре, — произнес он хрипло.

— Какое еще?

— Если замерзнешь ночью — спускайся. Чай на второй полке справа.

Я ничего не ответила. Выскользнула во двор, захлопнув створку.

Поднялась по винтовой железной лестнице в свою мансарду. Ветер раскачивал верхушки старых сосен за забором.

Вошла в комнату, заперла замок на два оборота. Упала на кровать, натянув одеяло. Кожа на ключице все еще помнила след его зубов. Тело вибрировало от скрытого огня, прогоняя холод старых половиц.

Утро встретило серым ливнем.

В восемь пятнадцать я спустилась во двор в черном пальто, с сумкой через плечо. Нужно было успеть на электричку.

У ворот стоял черный внедорожник Тимура. Мотор глухо рокотал на холостых оборотах. Стекло со стороны водителя опустилось.

Тимур сидел за рулем в темных очках, скрывающих бессонную ночь.

— Садись, — бросил он через шум дождя.

— Мы договорились. Днем — чужие.

— До станции пять километров по колено в глине, дура. Садись, пока мать из окна спальни не увидела.

Я дернула ручку тяжелой двери, запрыгнула на высокое кожаное сиденье. В салоне пахло дорогим парфюмом, кожей и крепким кофе.

Машина сорвалась с места, взметая гравий задними колесами. Мы летели по поселковой дороге в полном молчании. Тимур уверенно крутил руль одной рукой, сжимая обод сильными пальцами. Вторая рука лежала на рычаге коробки передач, всего в сантиметре от моего бедра.

Каждый раз, когда он переключал скорость, костяшки его пальцев случайно мазали по ткани моих джинсов. Случайно ли?

Машина затормозила у бетонной платформы станции. Дворники бешено сметали потоки воды с лобового стекла.

— Приехали, — буркнул он, глядя прямо перед собой.

— Спасибо.

Потянулась к дверной ручке.

Внезапно его ладонь перехватила мое запястье. Рывок — и я впечаталась грудью в его плечо.

Тимур снял очки свободной рукой. Черные глаза впились в мои губы с первобытной жаждой.

— Вечером в семь, — прошептал он прямо в мой рот. — Жди здесь. Заберу.

— Тимур...

— Жди, я сказал. Иначе найду в твоем гребаном колледже и утащу с пар прямо на глазах у твоих сопливых одногруппников.

Он отпустил мою руку, толкнул пассажирскую дверь наружу.

Я выскочила под ливень, захлопнув створку. Внедорожник с визгом покрышек развернулся на узком пятачке перед платформой, уносясь обратно в сторону поселка.

Сердце стучало в ушах громче приближающегося поезда.

В девять сорок вечера я вернулась в поселок на автобусе — принципиально не стала ждать его машину на станции, просидев лишний час в привокзальной кофейне. Гордость жгла изнутри, требуя удерживать границу.

Двор особняка утопал во тьме. Окна гаража не светились.

Поднялась к себе, включила настольную лампу. Скинула мокрое пальто.

Внезапно за спиной скрипнула половица.

Я резко обернулась, прижимая сумку к груди.

На краю моей узкой кровати сидел Тимур. Без куртки, в одной темной футболке, закинув ногу на ногу. В руках он вертел дубликат ключа от моей входной двери.

— Ты опоздала на два часа, Соколова, — произнес он ледяным тоном, поднимаясь во весь свой огромный рост.

ГЛАВА 9. ПОЧТИ

— Положи ключ на стол, Тимур.

— С хера ли? — он медленно сжимает ладонь в кулак, металл впивается ему в кожу. — Это замок моего гаража. Ставил его я. Захочу — сниму дверь с петель прямо сейчас.

— Мы договорились. Ты обещал не лезть наверх.

— Ты обещала стоять у станции ровно в семь часов вечера, Соколова.

Он шагает ко мне. Расстояние между нами тает в три секунды. Тяжелые армейские ботинки глухо впечатываются в старые половицы мансарды. От него несет холодной кожей, терпким табаком, нагретым металлом мотора. Этот запах заполняет крошечную комнату, вытесняя кислый воздух сырости.

— Я не просила меня встречать.

— Мне насрать, о чем ты просила, — он нависает надо мной, уперев кулак в стену возле моего виска. — Я стоял у платформы сорок минут. Смотрел, как выходят чужие тетки из вагонов. Мерз в тачке. А ты решила покачать характер в привокзальной рыгаловке?

— У меня есть ноги. Я доехала на автобусе.

— Еще раз выкинешь такой фокус — закину на плечо прямо посреди улицы и увезу на трек. Поняла меня?

— Не ори. Марина в доме.

— Мать уехала на закрытый показ в город с твоим отцом, — усмехается он углом рта, наклоняясь ниже. — Вернутся под утро. Мы в этом гребаном поселке абсолютно одни.

В горле пересыхает. Сердце делает глухой, тяжелый кульбит, ударяя прямо в ребра.

— Выйди из моей комнаты.

— Не выйду.

— Тимур...

— Сядь, — он хватает меня за плечо, толкая назад. Ноги упираются в край узкой кровати, я падаю на старый скрипучий матрас.

Он опускается следом прямо на колени перед кроватью, уперев ладони в простыню по обе стороны от моих бедер. Ловушка захлопывается. Его лицо оказывается прямо напротив моего. Черные глаза горят диким, неровным огнем. В темноте мансарды его зрачки кажутся огромными провалами.

— Ты дрожишь, Аня.

— Холодно здесь.

— Отопление включить не судьба?

— Батарея забита ржавчиной. Твоя мать знает. Сказала потерпеть.

Тимур глухо, грязно матерится сквозь зубы. Проводит ладонью по лицу, стирая усталость:

— Сука. Завтра же вызову слесаря из сервиса, промоет стояк.

— Не нужно. Сама справлюсь.

— Ты ни хера сама не справишься, мышка. Сидишь в пальто на койке, зубами лязгаешь, корчишь из себя стальную леди.

— Я привыкла.

— К чему ты привыкла? Жрать дерьмо в чужих углах?

— К тому, что никому до меня нет дела.

Он замирает. Взгляд его темнеет, опускается к моим губам, потом снова поднимается к глазам:

— Твой отец совсем тебя вычеркнул?

— Не сразу. Первые полгода писал сообщения по праздникам. Обещал забрать к себе, когда купит дом побольше. Присылал фотки строительных площадок. Я сидела у окна в маминой хрущевке, ждала звонка каждую субботу. Наглаживала единственное нормальное платье. Думала, вот сейчас приедет черная машина, заберет меня в кино.

— И?

— В субботу он звонил в десять вечера. Говорил чужим, виноватым голосом: «Анечка, прости, у нас с Мариной важный прием у вице-губернатора, проект на грани срыва, я переведу тебе денег на карту». Деньги переводил. Три тысячи рублей. А потом перестал звонить вообще.

Тимур слушает, не перебивая. Его пальцы на простыне медленно сжимаются, сминая ситцевую ткань:

— А мать?

— Мать плакала по ночам на кухне, глушила водку с соседками, проклинала его родню. Каждое утро начиналось с лекций о том, какие мужики твари. Когда я просила кроссовки на физкультуру, она орала: «Иди к отцу, пусть его богатая шлюха тебе покупает». А потом нашла этого турка на сайте знакомств. Продала квартиру за неделю, сунула мне пятьдесят тысяч в зубы и улетела.

— Мразь, — тихо роняет парень.

— Обычная слабая баба, Тимур. Она устала выживать.

— Это ее не оправдывает.

— А тебя что оправдывает? — смотрю ему прямо в переносицу. — Почему ты полез на меня в девятом классе?

Тимур опускает голову. Плечи под черной футболкой напрягаются. Он проводит ладонью по своим мокрым волосам, шумно втягивая ночной воздух:

— Когда Виктор переехал в наш дом, мне было шестнадцать. Он пришел в пальто цвета верблюжьей шерсти, с кожаным портфелем, приторно улыбался, жал мне руку. Мать ходила вокруг него на цыпочках, заглядывала в рот, выделила ему кабинет моего родного отца. Отец погиб в аварии, когда мне стукнуло семь. В том кабинете стояли его чертежи, его кубки с мотокросса. Виктор снес всё на помойку в первый же уикенд. Заказал итальянский гарнитур из ореха.

— И ты решил мстить?

— Я орал матери в лицо, что он альфонс. Она влепила мне пощечину. Сказала: «Виктор солидный мужчина, он строит бизнес, а ты неблагодарный щенок, весь в породу своего чокнутого папаши».

Он поднимает глаза. В них плещется темная, застарелая боль:

— Через месяц Виктор притащил в столовую твою фотографию в рамке. Поставил на камин рядом с портретом матери. Сказал за ужином: «Познакомьтесь, это моя гордость, отличница, будущая медалистка. Вот с кого надо брать пример, Тимур, а не с дворовых оборванцев на треке».

Дыхание перехватывает. Сердце сжимается от внезапного осознания:

— Он поставил мое фото на камин?

— Да. И повторял твое имя каждый гребаный день. «Анечка читает классику. Анечка побеждает на олимпиадах. Анечка не хамит взрослым». Я возненавидел тебя задолго до того, как увидел у забора школы. Для меня ты была идеальным выродком идеального приживалки, вытесняющим меня из дома.

— Поэтому ты сорвал ту тетрадь?

— Я хотел доказать ему, что его идеальная дочка — обычная сопливая девчонка из спального района. Хотел растоптать его гордость. А растоптал тебя.

В комнате повисает звенящая тишина. Слышно, как за тонким стеклом шумит осенний ветер, срывая последние листья со старых яблонь в саду.

Тимур медленно поднимает руку. Его пальцы, огрубевшие от гаечных ключей и бензина, осторожно касаются моей щеки. Кожа вспыхивает от этого прикосновения. Он проводит костяшками по скуле, опускается к подбородку. Пальцы горячие, сухие, дрожат едва заметно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я скотина, Аня.

— Знаю.

— Жалею о каждом слове, сказанном у тех ворот.

— Поздно жалеть.

— Знаю, что поздно, — шепчет он, подаваясь вперед.

Он поднимается с колен, садится на край матраса рядом со мной. Старая кровать жалобно скрипит под тяжестью его мускулистого тела. Матрас прогибается, сдвигая меня вплотную к его бедру. Жар его тела прошивает ткань моих брюк.

Тимур берет мою ладонь в свою. Переплетает свои длинные пальцы с моими. У него широкая ладонь, покрытая мелкими шрамами, сильная, способная свернуть шею за секунду. Но сейчас он держит мою руку бережно, словно боится сломать тонкие кости запястья.

— Холодная какая, — произносит он хрипло, поднося мои пальцы к своим губам.

Его теплое дыхание обжигает замерзшую кожу. Губы касаются костяшек, мягко, неторопливо. По телу пробегает резкая, тягучая дрожь, скручиваясь тугим узлом внизу живота.

— Тимур, не надо...

— Чего не надо, Ань?

Он поворачивает корпус ко мне. Вторая рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в распущенные волосы, властно, но без прежней жестокости притягивая ближе. Его лицо заслоняет тусклый свет настольной лампы.

— Мы договорились о правилах, — выдыхаю в сантиметре от его рта.

— К черту правила.

Его губы накрывают мои.

Поцелуй выходит жадным, голодным, одуряющим. Он целует меня так, словно умирал от жажды посреди пустыни. Горький привкус табака, терпкая мята, жар его языка, проникающего внутрь, выбивают весь оставшийся воздух из легких. Стону ему в рот, цепляясь пальцами за ворот его футболки. Ткань натягивается под моими руками.

Тимур наваливается сверху, роняя меня на жесткую подушку. Его тяжелое, горячее тело накрывает меня целиком, вдавливая в матрас. Колено жестко раздвигает мои бедра, устраиваясь между ними. Чувствую сквозь слои одежды каменную твердость его паха, пульсирующую прямо в мое лоно.

— Аня... — выдыхает он в мои губы, спускаясь поцелуями к челюсти, обжигая шею, прикусывая пульсирующую жилку под ухом.

Мои руки сами скользят по его спине, нащупывая твердые ребра, рельефные лопатки, напряженные канаты мышц. Тело плавится под его напором, готовое сдаться прямо сейчас на этой скрипучей койке. В висках стучит бешеный пульс.

Его ладонь скользит под край моего свитера. Шершавые пальцы обжигают голую кожу живота, поднимаются к груди, сжимают мягкую плоть через тонкое кружево лифчика. Стон срывается с моих губ, громкий, отчаянный.

Тимур замирает.

Его дыхание рвется из груди хриплыми толчками. Он лежит на мне неподвижно несколько секунд, уткнувшись лбом в изгиб моей шеи. Мышцы его спины под моими пальцами натянуты до предела, вибрируют от колоссального напряжения.

Затем он медленно отрывает голову.

Черные глаза смотрят прямо в мои расширенные зрачки. В них полыхает первобытная жажда, готовая сжечь все вокруг, но сквозь нее пробивается глухая, отчаянная борьба с самим собой.

— Не так, — хрипит он, сжимая зубы так, что на скулах выступают желваки.

— Что? — шепчу пересохшими губами.

— Не здесь. Не на этой помойке. Не в чужом углу, где ты боишься каждого шороха.

Он резко отталкивается от кровати, встает на ноги. Грудная клетка ходит ходуном под черной тканью футболки. Он отворачивается к окну, засунув руки глубоко в карманы джинсов. Плечи тяжело вздымаются.

Лежу на смятой простыне, не в силах пошевелиться. Сердце колотится в горле, тело горит нестерпимым жаром, требуя продолжения, требуя его тяжести, его рук. Холодный воздух комнаты начинает остужать влажную от пота кожу под свитером.

Тимур стоит у окна спиной ко мне минуту. Другую.

Потом медленно поворачивается. Лицо снова превращается в гранитную маску, но глаза выдают бурю, бушующую внутри:

— Ключ забери.

Он швыряет дубликат ключа на письменный стол. Металл со звоном ударяется о полированное дерево.

— Я не трону тебя, пока ты сама не придешь, Соколова. Сама. Без страха и без оглядки на Марину.

Он разворачивается, толкает входную дверь, выходит на железную площадку лестницы. Дверь захлопывается за ним с сухим щелчком.

Тяжелые шаги грохочут по металлическим ступеням вниз во тьму двора.

Подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. Губы горят от его поцелуев, низ живота ноет от сладкой, невыносимой боли.

Внизу, в тишине мастерской, щелкает зажигалка. Тимур закуривает прямо под моим полом.

Внезапно с подъездной аллеи доносится яркий сноп света. Фары разрезают темноту мансарды, скользя по покатому потолку. У ворот мягко урчит мотор представительского седана отца.

Марина и Виктор вернулись на четыре часа раньше положенного срока.

ГЛАВА 10. УТРО

Фары седана полоснули по стене мансарды, выхватив в темноте угол письменного стола, блеснувший дубликат ключа и замершую меня.

Внизу хлопнули две тяжелые автомобильные двери. Зашуршал мелкий гравий.

— Витя, сумку из багажника захвати, — долетел сквозь стекло сухой голос мачехи. — Завтра в восемь приедет курьер с образцами паркета.

— Несу, Мариш, несу.

Звуки переместились к парадному входу особняка. Щелкнул центральный замок, вспыхнула подсветка крыльца, впуская хозяев внутрь. Спустя пару минут свет залил окна кухни, затем спальни второго этажа.

Я подошла к столу, сгребла пальцами холодный ключ Тимура, спрятала под стопку тетрадей. Легла на постель, глядя в серый потолок. Сердце колотилось в горле. Губы горели. Внизу живота пульсировал след его ладоней.

Сон не пришел.

В семь тридцать утра октябрьский воздух за стеклом был белым от густого тумана. Трава во дворе блестела изморозью.

Спустилась по наружной винтовой лестнице. Металл обжигал подошвы кед ледяным дыханием. Сквозь стеклянную стену гаража виднелся силуэт черного мотоцикла. Верстак был пуст, инструменты висели на магнитной ленте. Тимур уже ушел.

В столовой главного дома царил стерильный порядок. Пахло свежемолотой арабикой, поджаренными тостами, дорогим апельсиновым джемом.

Марина сидела за столом в белом шелковом халате с распущенными после укладки волосами. Перед ней стоял тонкий фарфоровый кофейник. Отец допивал эспрессо, просматривая строительные сметы на планшете.

— Доброе утро, — произнесла я, останавливаясь у входа.

Мачеха медленно подняла глаза. Взгляд цепкий, холодный, изучающий.

— Здравствуй, Аня. Садись. Кофе на плите.

— Спасибо. Я выпью чаю.

— Тимур сегодня не спускался, — ровно произнесла Марина, наблюдая за тем, как я беру чашку. — Машина на месте. В гараже его нет. Ты не видела его утром?

Пальцы на фарфоровой ручке дрогнули, но я удержала равновесие.

— Не видела.

— Странно. Обычно он встает в шесть, бегает на тренажерах, гремит гантелями. Сегодня тишина.

— Мариш, парню двадцать один год, — подал голос отец, не отрываясь от экрана. — Суббота была тяжелой. Пусть поспит.

— Виктор, у нас в доме дисциплина. Он пропустил завтрак. Такого не было полгода.

Дверь из прихожей тихо скрипнула.

В столовую шагнул Тимур. Чистая черная толстовка с капюшоном, темные свободные джинсы. Волосы влажные после душа, лицо бледное, челюсть жестко очерчена. Взгляд темный, непроницаемый, скользит мимо меня, словно на моем месте пустое пространство.

— Я здесь, — глухо бросил он, подходя к барной стойке.

— Наконец, — Марина поджала губы. — Где ты пропадал всю ночь? Мы вернулись около часа, твоя куртка валялась на веранде.

Тимур налил минеральной воды прямо из бутылки, запрокинул голову, сделал три жадных глотка. Кадык резко дернулся под кожей.

— Возился с карбюратором.

— Посреди ночи?

— Да. Сбил регулировку.

— Садись за стол. Галина приготовила омлет.

— Не голоден.

— Тимур, мы завтракаем вместе, — в голосе матери прорезались властные ноты. — Сядь.

Он медленно опустил стакан на столешницу. Повернулся к столу, выдвинул стул напротив меня, рухнул на сиденье. Сел полубоком, вытянув длинные ноги.

Его колено замерло в паре сантиметров от моей ноги под скатертью. Я затаила дыхание, медленно отодвигая бедро. Тимур даже не шелохнулся. Он смотрел в окно сада, вперив взгляд в туман. Никаких ухмылок. Никаких тайных касаний. Полная, глухая, ледяная отчужденность. Днем — чужие. Он держал свое слово с пугающей точностью.

— Аня, — обратилась ко мне Марина, аккуратно намазывая джем на треугольник тоста. — Твои пары во сколько начинаются?

— В десять. Первая лекция по типографике.

— Отлично. Виктор подбросит тебя до станции. Ему по пути в город.

— Сам доеду, — внезапно перебил Тимур, глядя в тарелку. — Мне нужно забрать колодки в сервисе у развязки. Закину ее по дороге.

Марина замерла с ножом в руке. Ее бровь медленно поползла вверх:

— Ты вызовется подвозить Аню?

— Дорога одна, мам. Зачем Виктору жечь бензин на представительском седане по разбитой поселковой колее?

Отец благодарно кивнул:

— Спасибо, Тим. У меня как раз видеозвонок с инвесторами в девять пятнадцать. Спас.

Марина молчала пять секунд. Ее тонкие пальцы с идеальным маникюром сжались вокруг фарфоровой ручки чашки:

— Ты изменил свое отношение, Тимур? Еще вчера ты орал на весь дом про чужаков.

— Вчера было воскресенье, мам. Сегодня понедельник. Надо быть практичным. Выходи через пять минут, Соколова. Ждать у ворот не стану.

Он поднялся, швырнув салфетку на стол, вышел из столовой тяжелым шагом.

Я допила остывший чай двумя глотками, встала:

— Спасибо за завтрак.

— Аня, подожди секунду, — позвала Марина, когда я взялась за ручку двери.

Обернулась.

Женщина смотрела на меня в упор. Ее глаза были холодными, злыми, прощупывающими каждый миллиметр моего лица:

— Не забывай, где твое место в этом доме. Тимур добр, пока ему удобно. Играть в благородство — его любимая забава перед тем, как растоптать человека окончательно.

— Я помню свое место, Марина.

Вышла во двор. Черный внедорожник уже рычал у ворот, выпуская белые клубы пара из выхлопной трубы.

Запрыгнула на высокое пассажирское сиденье, захлопнула дверь.

В салоне стояла удушливая тишина. Пахло дорогим табаком, влажной кожей, его вчерашним одеколоном.

Тимур включил передачу, втопил педаль газа. Машина рванула с места, вылетая на гравийную дорогу, петляющую между соснами. Спидометр пополз вверх: шестьдесят, восемьдесят, сто километров в час.

— Сбавь скорость, — сказала я, вцепившись пальцами в ручку над дверью. — Дорога мокрая.

Он не ответил. Лицо застыло каменным изваянием. Челюсти сжаты, костяшки пальцев на кожаном руле побелели. Стрелка дрожала на отметке сто десять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тимур!

Он резко вывернул руль, сворачивая на заброшенную просеку возле старой водонапорной башни, вдавил тормоз в пол. Внедорожник занесло юзом, гравий брызнул из-под колес, машина замерла среди желтых сосен, скрытая туманом от трассы.

Мотор заглох.

В салоне повисло тяжелое, прерывистое дыхание.

— Ты спятил? — крикнула я, поворачиваясь к нему.

Тимур медленно снял руки с руля. Повернул голову. В его черных глазах не осталось утреннего льда. Там клокотала первобытная, бешеная, опасная жажда.

— Ключ спрятала? — прохрипел он.

— Спрятала.

— Врать матери научилась?

— Твоими стараниями.

Он резко дернулся ко мне, перегнулся через центральный подлокотник, схватил меня за затылок, впиваясь пальцами в волосы. Притянул вплотную к своему лицу. Его дыхание обожгло мои губы:

— Ты всю ночь не спала, Аня.

— Спала.

— Врешь. У тебя синяки под глазами. Твои соски торчат через этот гребаный свитер с самого утра. Ты с ума меня сводишь.

— Ты сам сказал: «Днем — чужие»!

— Плевать я хотел на день, — прорычал он, накрывая мои губы жестоким, требовательным поцелуем.

Его язык ворвался внутрь, сминая любое сопротивление. Я застонала, ударив кулаками в его широкие плечи, но тело предало мгновенно: пальцы разжались, запутались в капюшоне его толстовки. Вторая его рука скользнула под мое пальто, легла на бедро, сжала плоть через тонкую ткань джинсов, подтягивая меня ближе к консоли.

Он целовал меня жадно, глубоко, до боли в деснах, выбивая рассудок. Его бедро вклинилось между моих колен, нащупывая центр моего тела, прижимаясь через одежду твердым, горячим камнем.

— Тимур... пары... электричка... — выдохнула я, когда он оторвался от моих губ, спускаясь поцелуями по шее, прикусывая ключицу сквозь ворот.

— К черту электричку, — шептал он в горящую кожу. — Опоздаешь на двадцать минут. Я сам отвезу тебя до корпуса.

Его пальцы расстегнули пуговицу моих джинсов, молния с тихим треском поползла вниз.

Внезапно на панели приборов вспыхнул экран мультимедийной системы. Раздался громкий, вибрирующий звонок входящего вызова по громкой связи:

«МАРИНА».

Тимур замер. Его рука остановилась на поясе моих брюк.

Звонок разорвал тишину салона вторым гудком, затем третьим. Автоматическая система приняла вызов. Из колонок полился чистый, ледяной голос мачехи:

— Тимур, разворачивайся обратно. Твоя комната заперта, но комендант только нашел в твоем боксе чужую сумку с женскими вещами. Чьи это тряпки?

ГЛАВА 11. УЛЬТИМАТУМ МАРИНЫ

— Мать, умойся ледяной водой и положи чужое на место, — рычит Тимур прямо в микрофон панели.

Динамики мультимедиа шипят от ледяной паузы.

— Повтори, — доносится из колонок ровный, звенящий голос хозяйки дома.

— Это вещи девки с трека. Я привез ее шмотки постирать после гонки. Скажи своему коменданту: сунет нос в шкафы гаража еще раз — спущу с винтовой лестницы вниз башкой.

— Мы поговорим об этом дома, Тимур. Жду через двадцать минут.

Экран гаснет.

Тимур резко бьет ладонью по кожаной оплетке руля. Звук клаксона эхом взрывает глухой туман просеки. Мое дыхание рвется сквозь зубы. Пальцы дрожат, застегивая собачку молнии на джинсах, нащупывая пуговицу. Тело горит огнем там, где секунду назад были его жесткие пальцы.

— Поехали, — выдыхаю, натягивая край свитера вниз.

— Сиди ровно.

— Тимур, она ждет.

— Мне плевать, кого она ждет, — он поворачивается ко мне. Зрачки расширены, грудь вздымается. На шее пульсирует жилка. Он хватает меня за подбородок, вдавливая пальцы в челюсть, приближает свое лицо вплотную. — Твоя сумка лежит в моем шкафу?

— Пакет с летними вещами. В мансарде шкаф забит старыми коробками. Отец сам отнес вниз два дня назад.

— Идиот, — выплевывает Тимур, отпуская мое лицо. — Святой Виктор опять подставил шею.

Он врубает заднюю передачу, выворачивает руль. Внедорожник с визгом разворачивается между сосен, вылетая на гравийное полотно шоссе. Стрелка спидометра взлетает к сотне. Деревья мелькают за запотевшим стеклом смазанными серыми полосами.

Через семь минут ворота усадьбы распахиваются. Машина тормозит у парадного входа так, гравий бьет по днищу жестяным градом.

— Иди к себе, — командует парень, глуша двигатель. — В дом нос не суй. Я сам поднимусь к ней.

— Она назвала меня, Тимур.

— Я сказал: в комнату, Аня!

Выскакиваю из машины под холодную морось. Ступени главного крыльца мокрые. Дверь распахивается раньше, чем успеваю сделать шаг в сторону винтовой лестницы бокса.

На пороге стоит отец. Лицо бледное, галстук распущен, в руках папка с документами.

— Аня, — тихо зовет он, оглядываясь вглубь холла. — Зайди. Марина просит тебя в малый кабинет.

— Виктор, отойди от двери, — Тимур вырастает за моей спиной, обдавая жаром раскаленного тела. — Она никуда не пойдет.

— Тимур, пожалуйста, — отец сжимает пальцы на папке, голос звучит жалобно, тускло. — Не раздувай пламя. Мать на взводе. Девочке просто нужно поговорить с ней. Пять минут.

— Я пойду, пап, — делаю шаг вперед, обходя отца.

Тимур перехватывает мою руку у локтя. Пальцы стальные, сжимают кость. Глаза горят бешеной чернотой:

— Соколова, стой.

— Отпусти, — смотрю ему прямо в зрачки. — Я не прячусь за чужие спины.

Он медленно, со скрипом разжимает кулак.

Прохожу по мрамору холла. Запах жасмина и свежего лака давит на виски. Дверь малого кабинета приоткрыта.

Марина сидит за массивным письменным столом из карельской березы. На ней строгий темно-серый шерстяной костюм, идеальная гладкая укладка. На полированной столешнице стоит пустая чашка кофе, лежит тонкая ручка с золотым пером. Возле ее локтя стоит мой холщовый бежевый рюкзак с запасной одеждой.

— Садись, Аня, — произносит она, указывая кончиком ручки на глубокое кожаное кресло напротив.

Остаюсь стоять у порога, засунув руки в карманы пальто:

— Я постою.

— Твое право, — женщина откладывает перо, складывает холеные ладони в замок. Перстень с сапфиром холодно блестит под лампой. — Закрой дверь плотнее. Лишние уши нашему разговору не нужны.

Толкаю дубовую створку назад. Замок тихо щелкает.

— Ты пропустила утреннюю лекцию, — начинает Марина мягким, вкрадчивым голосом. — Твой куратор звонил Виктору двадцать минут назад. Спросил, почему студентка Соколова отсутствует на вводном семинаре по типографике.

— Сломался автобус, — отвечаю ровно.

— Врать у тебя получается посредственно, дорогая. Впрочем, меня мало волнуют твои прогулы. Меня волнует климат в моей семье.

Она делает паузу, медленно наклоняя голову набок. Взгляд сканирует мои растрепанные волосы, влажную ткань свитера, припухшие губы. Глаза мачехи сужаются:

— Ты здесь временно, Аня. Я подчеркивала это в первый день.

— Я помню каждое слово, Марина.

— Сомневаюсь. Ты ведешь себя так, будто планируешь пустить корни. Появляешься на кухне среди ночи. Оставляешь свои вещи в личной мастерской моего сына. Провоцируешь скандалы на званых обедах перед нашими главными инвесторами.

— Скандал устроил ваш гость Кирилл.

— Кирилл — сын человека, финансирующего склады твоего отца. Его выходка была глупой мальчишеской шуткой. А твоя реакция разрушила контракт на сорок миллионов рублей. Виктор провел полночи, умоляя партнеров не отзывать банковские гарантии.

— Спросите Виктора, стоили ли эти миллионы публичной грязи.

— Виктор — мой муж, — чеканит женщина, и сталь в ее голосе режет воздух. — Он живет по правилам этого дома. По этим же правилам живет мой сын. До твоего появления Тимур готовился к осеннему кубку. У него был режим, трек, тренировки. Сейчас он бросается на людей, ломает мебель в боксе, гоняет по поселку посреди ночи.

— Тимур взрослый мужчина. Он отвечает за себя сам.

Марина тихо усмехается. Смех выходит сухим, бумажным:

— Он мой сын, Аня. И он мальчик, избалованный деньгами, не знающий отказа. Ты решила, сможешь привязать его к себе? Старой школьной драмой? Ролью вечной обиженной сиротки?

Кровь приливает к скулам горячей волной. Сжимаю пальцы в карманах до судороги:

— Мне не нужны ваши деньги. И ваш сын мне не нужен.

— Вот и прекрасно, — Марина выдвигает верхний ящик стола, достает длинный белый конверт из плотной бумаги, кладет его поверх моего рюкзака. — Здесь триста тысяч рублей наличными. Этого хватит на аренду приличной студии возле твоего учебного корпуса на полгода вперед. Плюс залог, коммунальные платежи, карманные расходы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Смотрю на белый прямоугольник. Бумага лежит между нами плоской ядовитой змеей.

— Откупаетесь?

— Я экономлю свое время и нервы, — поправляет женщина ровным, стерильным тоном. — Условие простое: до конца текущего месяца ты находишь квартиру и съезжаешь. До тридцать первого октября. Ключи от мансарды отдаешь коменданту. На звонки Виктора отвечаешь вежливо, держишь дистанцию. В этот дом больше не ступаешь.

— А если откажусь?

Марина поднимает брови, на губах появляется снисходительная улыбка сытой кошки:

— Откажешься — вылетишь сегодня до заката. Без денег. С одним твоим чемоданом. А твой отец завтра лишится офиса, потому договор субаренды расторгается моим юристом за один телефонный звонок. Выбирай.

Тишина в кабинете густеет. Слышно, как за окном капли дождя мерно стучат по стеклу. Часы на каминной полке отщелкивают секунды.

Она просчитала каждый шаг. Загнала отца в угол пять лет назад. Теперь зажимает меня.

Подхожу к столу. Беру свой рюкзак за лямку, вешаю на плечо. Конверт с деньгами остается лежать на полированном дереве нетронутым.

— Я уеду до конца месяца, Марина. Сама. Сниму комнату на свои деньги.

Мачеха холодно щурится:

— Гордость нищих смешна, дорогая. Забери конверт.

— Оставьте себе. Купите мужу новый жилет.

Разворачиваюсь, шагаю к двери.

— Аня, — окликает она в спину.

Останавливаюсь, взявшись за медную ручку.

— Тимур узнает об этом разговоре — я сделаю так, он вылетит из федерации мотоспорта. Лицензия оплачена счетами моей компании. Не разрушай парню карьеру.

Ничего не отвечаю. Толкаю тяжелую створку, выхожу в холл.

Тимур стоит посреди коридора. Плечи напряжены, кулаки опущены вдоль бедер. В глазах бушует пламя.

— Что она сказала? — хрипит он, шагая мне наперерез.

— Ничего нового, — прохожу мимо, задевая его плечом. — Напомнила расписание электричек.

— Врешь, Соколова!

Он хватает меня за запястье, разворачивая к себе. Его хватка обжигает кожу. Запах бензина и свежего табака заполняет пространство между нами.

— Пусти, Тимур. Я опаздываю на вторую пару.

Дверь кабинета позади нас распахивается настежь.

Марина выходит в холл. В ее руке покачивается связка ключей от черного внедорожника сына:

— Тимур, отдай мне телефон и банковские карты. Прямо сейчас.

ГЛАВА 12. ОН ВЫБИРАЕТ

— Ключи на комод, Тимур. Карты на стол. Быстро.

Голос Марины режет прихожую острой бритвой. Она стоит перед сыном, скрестив тонкие пальцы на животе, вздернув острый напудренный подбородок.

Тимур даже не моргает. Его кулаки медленно разжимаются. Он делает шаг вперед, надвигаясь на мать широким тяжелым корпусом:

— С какого перепуга, мам?

— С такого. Ты забыл, за чей счет содержится этот бокс? На чьи деньги куплен твой внедорожник?

— Машину дед завещал. Земля под мастерской оформлена на меня.

— Оформлена земля, мальчик мой, — Марина чеканит слова с ледяной ухмылкой. — А налоги платит холдинг. Лицензию пилота оплачивает моя компания. Сервисные контракты висят на счетах фабрики. Хочешь самостоятельности? Начни оплачивать бензин сам. Сдай ключи.

— Марина, прекрати, — отец встревает сбоку, сжимая помятый кожаный портфель. — Зачем при Ане устраивать семейную разборку?

— Замолчи, Виктор! — рявкает она, не поворачивая головы. Взгляд прикован к сыну. — Твоя приблудная девка за три дня превратила дом в базар. А этот дурак полез ее защищать.

— Она остается здесь, — глухо бросает Тимур.

Воздух в холле застывает. Марина кривится, в глазах вспыхивает бешеная спесь:

— Повтори.

— Аня остается в мансарде. До тех пор, пока сама не решит съехать.

— Ты бредишь, сынок! — срывается женщина на визгливую ноту. — Она убирается отсюда до тридцать первого числа! Я дала ей срок! Она согласилась уйти!

Тимур резко поворачивает голову ко мне. В черных зрачках взрывается дикая ярость:

— Ты согласилась?

— Я сама решу, где мне жить, Тимур, — отвечаю ровно, не отводя глаз.

— Ты взяла у нее бабки?

— Оставила на столе.

Он шумно выдыхает через нос, возвращая прицел на мать:

— Слышала? Подавись своими подачками. Аня никуда не поедет.

— В таком случае ты выметаешься вместе с ней! — орет Марина прямо ему в лицо. Кожа на ее скулах покрывается некрасивыми красными пятнами. — С этой секунды все твои банковские счета заблокированы! Я наложила арест на корпоративные лимиты через службу безопасности десять минут назад! Топливные карты аннулированы! Вход в главный дом закрыт!

Она выбрасывает вперед руку, требуя металл.

Тимур смотрит на нее долгим, выжигающим взглядом. Ни тени страха. Только глухое, взрослое презрение. Он медленно опускает руку в карман толстовки, достает тонкий титановый зажим с кредитками, швыряет его под ноги матери. Пластик со щелчком разлетается по полированному мрамору.

Следом вытаскивает связку с брелоком внедорожника. Бросает прямо в раскрытую ладонь Марины. Металл больно бьет ее по пальцам.

— Подавись, — роняет он низким хриплым басом. — Жри в три горла.

— Тимур! — испуганно кричит отец. — Стой, одумайся! Куда ты пойдешь?

Парень разворачивается на пятках. Хватает меня за запястье стальными тисками, дергает к себе, выталкивая через массивную входную дверь наружу, на мокрое крыльцо.

Дверь за нашими спинами захлопывается с оглушительным грохотом. Щелчок замка звучит окончательным приговором.

На улице хлещет ледяной октябрьский ливень. Капли мгновенно пробивают ткань моей куртки, заливают лицо. Ветер рвет верхушки вековых сосен над участком.

Тимур тащит меня через пустой двор к гаражному боксу. Его шаги широкие, быстрые, подошвы армейских ботинок месят мокрый гравий.

— Пусти руку, Тимур! — кричу сквозь шум воды, пытаясь вырваться. — Больно!

Он не сбавляет ход. Взлетает по винтовой железной лестнице на второй этаж, таща меня следом за собой. Решетчатые ступени протяжно стонут под его весом.

На площадке перед дверью мансарды он резко толкает створку плечом. Замок с треском распахивается. Он вваливается внутрь, затаскивает меня в комнату, захлопывает тяжелое деревянное полотно, проворачивая ключ на два оборота.

В полумраке мансарды пахнет остывшей пылью, сыростью и бешеным жаром его тела.

Он отпускает мое запястье, отступает на шаг назад, упираясь ладонями в края письменного стола. Спина ходит ходуном под мокрой черной тканью толстовки. Плечи вздымаются от хриплого, загнанного дыхания.

— Зачем ты полез? — выдыхаю, прислоняясь к косяку запертой двери. — Зачем устроил этот спектакль?

Тимур медленно разворачивается. Лицо мокрое от дождя, черные пряди прилипли ко лбу, глаза горят безумным темным пламенем:

— Спектакль? Ты думаешь, это спектакль, Соколова?

— Ты остался без копейки! Без машины, без счетов, без лицензии! Марина перекроет тебе трек!

— Да плевать мне на ее трек! — орет он, делая шаг ко мне. — Плевать на тачку! Плевать на ее гребаные миллионы!

— Я не просила меня спасать! Я взрослая! Сама сниму угол, найду работу в типографии!

— Ты никуда отсюда не уйдешь!

— С какой стати ты командуешь моей жизнью?! — шагаю ему навстречу, сжимая кулаки. — Кто ты мне такой? Сводный брат, травивший меня два года в школе? Трус, прятавшийся за спинами дружков?

Он сокращает дистанцию в одно мгновение. Хватает меня за плечи, впечатывая спиной в деревянную дверь. Дерево глухо стонет под ударом наших тел.

— Закрой свой рот, — хрипит он прямо в мои губы. От него несет грозой, перечной мятой, чистым животным бешенством.

— Не закрою! Ты потерял всё из-за меня!

— Я потерял то, что давно мне не принадлежало, Аня! — рычит он, встряхивая меня за ворот куртки. — Слышишь меня, дура? Я жил на подачки матери двадцать один год! Жрал из ее рук, улыбался ее тупым инвесторам, терпел твоего святого папашу в кабинете моего деда! Ради чего? Ради кредитки с лимитом?

— Зачем тогда влез сегодня?

— Потому что не позволю ей вытереть об тебя ноги второй раз!

Его пальцы соскальзывают с моих плеч, взлетают вверх, впиваются в волосы на затылке. Он тянет пряди, запрокидывая мою голову назад. Взгляд падает на мои приоткрытые губы, темнеет, наливаясь тяжелой пульсирующей духотой:

— Ты стояла там. Маленькая, гордая, в драных кедах. Отказалась от ее сотен тысяч. Смотрела ей в рот волчонком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не беру подачек.

— Я знаю, — его голос падает до хриплого шепота, обжигая кожу под челюстью. — Ты сделана из стали, Соколова. Ты ломаешь мне хребет одним своим взглядом.

— Тимур...

— Молчи.

Он подается вперед, наваливаясь всем весом. Его бедра жестко вжимаются в мои ноги, распирая колени через мокрую ткань джинсов. Каменная твердость его паха упирается прямо в низ моего живота, посылая тягучую, острую судорогу по внутренностям.

— Ты хотела знать, почему я полез? — шепчет он, прижимаясь губами к пульсирующей жилке на моей шее. Зубы слегка царапают кожу. — Потому что с той секунды, как ты перешагнула порог столовой в субботу, я не могу жрать. Не могу спать. Не могу дышать, если ты не рядом.

Мое сердце пропускает удар. Пальцы судорожно впиваются в его мокрую толстовку на пояснице, нащупывая каменные жгуты мышц:

— Врешь.

— Потрогай, — он перехватывает мою руку, с силой прижимает раскрытую ладонь к своей груди слева.

Под ребристым хлопком бешено, сокрушительно колотится сердце. Толчки мощные, частые, сбитые с ритма.

— Чувствуешь? — хрипит он, глядя прямо в мои расширенные зрачки. — Оно ломает ребра из-за тебя. Ты влезла под кожу пять лет назад, когда плакала у забора. Я выжигал тебя водкой, гонками, шлюхами на треке. А ты приехала с одним чемоданом и снова перевернула мой гребаный мир.

— Мы не можем, Тимур. Они живут в ста метрах отсюда.

— Мне насрать на них. Насрать на весь мир.

Его ладонь скользит вниз по моей талии, проникает под край куртки, сминает ткань тонкого свитера. Пальцы горячие, грубые, шершавые, обжигают голую кожу живота. Я шумно втягиваю воздух сквозь сжатые зубы, прогибаясь в спине, подаваясь навстречу его руке. Тело предает мгновенно, отвечая на его прикосновение диким, истошным зовом.

— Ты дрожишь, Ань, — выдыхает он в мои губы.

— От холода...

— Врешь, — он прикусывает мою нижнюю губу до металлического привкуса крови. — Ты горишь. Вся течешь под моими пальцами.

Его рука опускается ниже, расстегивает пуговицу на джинсах, нащупывает бедро, властно раздвигает мои ноги шире. Вторая рука сгребает мои волосы, удерживая лицо. Он нависает сверху огромной, неодолимой скалой, выбивая любые мысли, любые запреты.

— Скажи, что хочешь, чтобы я ушел, — требует он хрипло, проводя языком по моей щеке к уху. — Скажи прямо сейчас вслух. Оттолкни.

Я смотрю в его черные провалы глаз. Дыхание горячее, влажное, смешивается с моим. Руки сами ползут вверх по его мокрой спине, пальцы цепляются за широкие плечи, притягивая его ближе.

— Не уйдешь, — шепчу пересохшими губами.

— Не уйду, — рычит он, впиваясь в мой рот голодным, жестоким поцелуем.

Внезапно внизу, под половицами мансарды, в самом гаражном боксе раздается тяжелый глухой треск. Звук выбитого стекла и лязг ломаемого железа заставляют нас обоих замереть на месте.

ГЛАВА 13. ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

— Стой здесь, — Тимур сорвал ключ с гвоздя у косяка.

Я вжалась лопатками в сырую древесину двери мансарды.

Снизу снова грохнуло. Металл заскрежетал о бетон, визгливо зазвенели осколки. Звук бил прямо сквозь доски перекрытия.

— Кто там? — мой шепот сорвался на хрип.

— Рабочие матери, — он щелкнул замком, распахнул дверь на площадку. — Пошли замок с ворот сбивать. Указка хозяйки.

Он рванул вниз по винтовой лестнице, перепрыгивая через три решетчатые ступени. Металл загудел.

Я шагнула следом под холодный ливень. Перила леденили ладонь. Внизу у распахнутых настежь ворот бокса стояли двое парней в синих робах коммунальной службы поселка. Рядом валялась тяжелая кувалда, на мокром бетоне блестели осколки защитного плафона. У верстака замер комендант с навесным замком и желтой папкой в руках.

— Вы охуели? — голос Тимура разорвал шум воды хлестким ударом хлыста.

Рабочие отшатнулись от входа. Комендант дернулся, поправил брезентовую куртку:

— Тимур Викторович, распоряжение Марины Сергеевны. Бокс опечатывается до согласования аренды земли. Ваши личные вещи приказано сложить на веранде.

— Руки убрал от верстака, — Тимур шагнул в проем, заслоняя собой темноту гаража. На его мокром лбу вздулась вена. — Земля моя. Тронете хоть один ящик с ключами — кувалду плашмя в зубы засуну.

— У нас предписание...

— Пошел на хуй со своим предписанием! — он рванул кувалду с земли одной рукой, поднял тяжелое железо на уровень груди. Вода ручьями стекала по его лицу, заливая бешеные черные глаза. — Поселковой охране передай: еще раз ступят за эту межу — сожгу сторожку вместе с шлагбаумом. Пошли вон!

Мужики переглянулись, попятились к служебному уазику у ворот. Комендант сплюнул под ноги:

— Марина Сергеевна узнает.

— Пусть сама придет и скажет! Валите!

Уазик взревел мотором, разбрызгивая лужи, скрылся за кованой решеткой въезда.

Тимур бросил кувалду на бетон. Металл звякнул, покатившись по уклону. Он тяжело дышал, уперев кулаки в бедра. Спина под мокрой футболкой ходила ходуном.

— Заходи внутрь, — бросил он мне, не оборачиваясь.

— В бокс?

— В мою комнату. Вход через мастерскую. Быстро, пока мать из окон спальни охрану не натравила.

Я спустилась с последних ступеней, перешагнула битое стекло, вошла следом. В нос ударил густой, знакомый запах моторного масла, холодного бензина, машинной смазки. В дальнем углу гаража темнела тяжелая металлическая дверь, ведущая в пристройку.

Тимур толкнул створку плечом. Щелкнул выключатель. Вспыхнула тусклая лампа под простым жестяным колпаком.

Его комната оказалась глухой, вытянутой, без окон. Стены из серого бетона, широкий матрас на деревянных поддонах у стены, застеленный темно-серым пледом. В углу груда деталей, черные кожаные мотокуртки на вешалке, ящики с инструментами. Здесь не было запаха мачехи. Не было ее жасмина, лепнины, фальшивых фарфоровых чашек. Здесь жил он — злой, отрезанный от дома, чужой для всех.

Тимур захлопнул железную дверь на толстый засов.

Звук отрезал шум ливня. В комнате повисла звенящая, давящая тишина.

Он сдернул с себя насквозь промокшую футболку, швырнул ее в угол. Широкие плечи, рельефная спина, стальные полосы пресса блестели от капель воды. На правом боку темнел длинный шрам от падения на треке. На ключице пульсировала синяя жилка.

— Садись, — он указал подбородком на край матраса.

— Я должна вернуться в мансарду.

— Забудь про мансарду, Соколова. Комендант срежет петли на твоей лестнице через полчаса, если мать прикажет.

— И что дальше?

— Здесь сидеть будешь, — он подошел вплотную. От его обнаженного торса веяло бешеным жаром. — Пока я не решу, куда двигать.

— Ты ничего не решаешь за меня, Тимур.

— Да ладно? — он усмехнулся углом рта, наклоняясь ко мне. — Ты стоишь посреди моего бокса в мокрых шмотках. У тебя в кармане ни копейки. Ты отказалась от денег матери, вылетела с пар, промокла до костей. Кто сейчас решает?

— Я сама уйду. Пешком на станцию.

— Попробуй, — он сделал шаг вперед, вдавливая меня бедром в край деревянного поддона. — Сделай шаг к двери. Давай.

Я уперлась ладонями в его мокрую горячую грудь. Под пальцами бешено колотилось сердце. Мужская кожа была гладкой, тугой, обжигала ладони.

— Ты псих, Тимур.

— Знаю.

— Ты устроил бунт на пустом месте.

— Бунт? — его пальцы взметнулись вверх, намертво перехватили мои запястья, сжали тонкие кости. — Ты считаешь это бунтом, Аня?

— А чем еще? Назло матери? Назло отцу?

— Назло себе, дура!

Он дернул меня на себя. Мое тело впечаталось в его обнаженный торс. Мокрая куртка смялась между нами. Горячее дыхание Тимура обожгло мои губы. В черных глазах плясали темные голодные черти.

— Я пять лет думал, что ненавижу тебя, — прохрипел он, вдавливая мои руки в свои бока. — Думал, из-за тебя в доме поселился чужой мужик. Думал, ты такая же расчетливая сука, как твоя мать.

— Я не моя мать!

— Я вижу! Вижу, блядь! — его голос сорвался на глухой стон. — Ты стоишь передо мной, дрожишь, но зубы скалишь. Смотришь в упор. Ни шагу назад не делаешь.

— Отпусти руки...

— Не отпущу. Больше никогда не отпущу.

Он рванул меня вниз, на колени, прямо на серый плед. Упал следом, нависая сверху огромной тяжелой скалой. Его бедра раздвинули мои колени, прижимаясь через влажную ткань джинсов. Каменная твердость его паха уперлась в мой живот, выбивая воздух из легких.

— Тимур, перестань... — выдохнула я, задыхаясь от близости.

— Не могу, — прошептал он в самые губы. — Клянусь, пытался. Всю ночь пытался заставить себя забыть твое дыхание. Не выходит.

Его рот накрыл мои губы.

Это не было похоже на ночную пробу у холодильника. Это был сокрушительный, жадный, дикий шторм. Его зубы прикусили мою нижнюю губу, язык ворвался внутрь, требуя подчинения, забирая каждый вздох. Я застонала ему в рот, пальцы сами разжались, метнулись к его мокрым волосам на затылке, впились в пряди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тело вспыхнуло сухим порохом. Запретный, чужой, опасный сводный брат ломал все границы, но внутри разливался густой тягучий мед.

Его ладони скользнули под мою куртку, сорвали ее с плеч, швырнули на бетонный пол. Шершавые горячие пальцы забрались под свитер, нащупали голую кожу ребер, сжали талию до синяков. Он оторвался от моих губ, тяжело дыша, покрывая поцелуями челюсть, шею, впиваясь зубами в ключицу.

— Моя, — глухо рычал он в кожу. — Слышишь? Моя.

— Я ничья, Тимур... — с хрипом вырвалось из моей груди.

— Врешь.

Его рука скользнула вниз, расстегнула металлическую пряжку моего ремня. Пальцы нырнули под край белья, нащупали влажную горячую плоть между ног. Я выгнулась на пледе, судорожно вскрикнув, ногти оцарапали его напряженные лопатки.

— Ты течешь для меня, мышка, — шептал он, медленно водя пальцем по набухшим лепесткам, проникая внутрь на одну фалангу. — Чувствуешь? Ты сгораешь точно так же.

— Прекрати... нас разорвут...

— Пусть попробуют, — он толкнулся пальцем глубже, заставляя меня забиться под ним в сладкой мучительной судороге.

Низ живота сжало невыносимой болью желания. Я подалась бедрами навстречу его руке, забыв про Марину, про отца, про разбитый бокс за железной дверью. Существовали только эти мозолистые пальцы внутри, этот тяжелый мужской вес сверху, этот запах железа и пота.

Тимур медленно вытащил руку, размазывая мою влагу по внутренней стороне бедра. Поднялся на локтях, глядя прямо в мои затуманенные глаза. Его челюсть была сжата, вены на висках пульсировали.

Он стянул свои штаны вниз одним резким движением. Темный, налитый кровью член уперся головкой прямо в тонкую ткань моих трусиков, прожигая хлопковую полоску бешеным жаром.

— Смотри на меня, Аня, — приказал он хриплым, сорванным голосом.

— Смотрю...

Он замер. Не стал рвать белье. Не стал входить силой.

Оперся лбом о мой лоб. Его тяжелое прерывистое дыхание обжигало мои ресницы. Мышцы его плеч дрожали от чудовищного самоконтроля.

— Я не хочу быть твоим бунтом против матери, — прошептала я, гладя пальцами его влажную щеку.

Тимур закрыл глаза, судорожно сглотнул:

— Ты не бунт, Ань.

— А кто я?

— Я не знаю, как это называется, — он медленно опустился на плед рядом со мной, увлекая меня в кольцо своих тяжелых рук. Прижал мою голову к своей голой груди, накрывая нас обоих краем темного пледа. — Клянусь, не знаю. Но если ты сейчас уйдешь — я сдохну.

Мы лежали на матрасе посреди серого холодного бетона. Ливень глухо колотил по жестяной крыше мастерской. Его сердце билось прямо под моим ухом — мерно, мощно, тяжело.

Он не взял меня. Он просто держал мою ладонь в своем кулаке, переплетая пальцы, прижимая наши тела друг к другу так тесно, что не оставалось щели для воздуха.

Прошло полчаса. Или час. Время растворилось.

Внезапно в тишине комнаты зазвонил мой мобильный телефон, брошенный в кармане куртки на полу.

Звук вибрировал на бетоне, настойчиво требуя ответа.

Тимур приподнялся на локте, протянул руку, достал трубку. Взглянул на светящийся экран.

Лицо его потемнело. Он молча повернул дисплей ко мне.

На черном стекле высвечивалось имя входящего вызова:

«ОЛЬГА (МАМА)».

ГЛАВА 14. РАБОТА

Зеленая кнопка вызова на экране моего телефона мигает, отсчитывая секунды чужой наглости.

Я провожу пальцем по красному значку, сбрасывая мать в бездну коротких гудков.

Тимур медленно опускает руку с телефоном на бетонный пол, прижимая меня к своей голой горячей груди: — Не хочешь говорить? — Она продала квартиру, уехала в Анталью с новым мужем и оставила мне конверт на полтинник. О чем с ней говорить? — О деньгах. Такие звонят, когда у них кончаются деньги. — Плевать. Мне нужны свои. — Свои я тебе дам, Ань. — Нет, — поднимаю голову, глядя прямо в его черные зрачки. — Ты отдал матери карты. Ты остался в боксе на птичьих правах. Я устроюсь на работу сама.

В четверг утром в воздухе маленькой кофейни возле пересадочного узла на проспекте Мира пахнет пережженной арабикой и мокрым осенним ветром.

— Эспрессо варить умеешь? — парень за стойкой, рыжий, в помятом темном фартуке с бейджем «Стас», разглядывает мои застиранные джинсы.

— Разберусь. Дозировка восемнадцать граммов, экстракция двадцать пять секунд.

— Ого, — он ухмыляется, вытирая холдер сухой тряпкой. — Книжная девочка разбирается в зерне. Оплата почасовая, двести пятьдесят рублей. Выплаты дважды в неделю наличными. Смена с восьми утра до пяти вечера. График два через два.

— Подходит.

— Фортуна тебе улыбнулась, Соколова. Предыдущая девчонка сбежала вчера прямо посреди смены. Держи фартук.

Вечером ноги гудят чугунной тяжестью. Пальцы пахнут молочной пеной и кофе. В кармане джинсов лежит первая заработанная купюра в две тысячи рублей. Своя. Настоящая.

Добираюсь до поселка на автобусе в восемь вечера.

В столовой главного дома горит яркая парадная люстра. Марина сидит во главе стола с планшетом, отец перебирает строительные чертежи.

— Ты явилась, — мачеха поднимает холодные серые глаза, скользя взглядом по моей куртке. — От тебя несет гарью дешевого фастфуда. — Я устроилась бариста в кофейню у вокзала, — снимаю пальто, вешая на крючок прихожей. — Бариста? — Марина кривит губы в ядовитой усмешке. — Дочь крупного подрядчика моет чашки за пригородными работягами? Это несерьезно, Аня. Позор на весь наш поселок. Твоя мать сбежала торговать телом в отелях, а ты пошла разносить кофе люмпенам. — Марина, замолчи, — отец резко бросает карандаш на чертеж, поднимаясь со стула. В его голосе впервые звенит настоящая мужская ярость. — Моя дочь работает. Сама зарабатывает на жизнь. Не смей ровнять ее с грязью. — Ты повышаешь голос в моем доме, Виктор? — мачеха бледнеет от бешенства. — Я говорю о своей дочери! — отец делает шаг ко мне, в его глазах блестит незнакомая мне гордость. — Молодец, Аня. Устала? Садись ужинать.

Марина со звоном бросает вилку на фарфор, встает из-за стола, уходя на второй этаж. Лестница дрожит от ее каблуков.

Отец пододвигает мне тарелку с теплым рагу:

— Ешь, дочка. Ты сильная. Вся в меня.

Смотрю на его виноватое лицо, проглатывая кусок пересоленного мяса. Внутри шевелится странное, горькое тепло.

В пятницу в три часа дня дверь кофейни на проспекте звенит медным колокольчиком.

За стойкой клубится пар от кофемашины. Я сбиваю молоко в стальном питчере, поворачиваюсь к залу — и замираю на месте.

В дальнем углу у запыленного окна за круглым столиком сидит Тимур.

Черная кожаная куртка расстегнута, капюшон худи откинут на широкие плечи, длинные ноги вытянуты в проход. Он сидит неподвижно. Перед ним пустой стол. Ни кружки, ни меню. Только черные, немигающие глаза, приглушенные тенью козырька.

Сердце спотыкается, делая тяжелый переворот в грудине.

Делаю вид, занята чисткой паровика. Протираю металл влажной салфеткой, засыпаю свежий помол в рожок, трамбую темпером. Но каждый мой шаг отдается мелкой дрожью в коленях. Чувствую его взгляд физически: он скользит по моим бедрам, затянутым в ткань темного фартука, поднимается к расстегнутому вороту рубашки, обжигает ключицы.

— Соколова, обслужи клиента в углу, — бросает Стас, считая кассу у терминала. — Сидит двадцать минут, сверлит дыру в стене. Вдруг бандит?

— Я сама, — снимаю полотенце с плеча, выхожу из-за деревянной стойки.

Подхожу к его столику. Расстояние сокращается до полуметра. От него веет уличным октябрьским холодом, терпким табаком и тяжелой мужской уверенностью.

— Что будете заказывать? — голос звучит сухо, профессионально.

Тимур медленно поднимает голову. Уголок его рта дергается вверх:

— Тебя.

— Здесь общественное место, Тимур. Возьми американо или освободи столик.

— Я буду сидеть здесь столько, сколько сочту нужным, Соколова.

— Зачем ты приехал? Сюда сорок минут на электричке.

— Смотрю, как ты крутишь задницей перед офисными уродами.

— Я работаю, в отличие от некоторых.

Он резко выбрасывает вперед руку, перехватывает мои пальцы под краем фартука, притягивая меня вниз. Наклоняюсь, упираясь свободной ладонью в край столика. Его горячее дыхание бьет прямо в мою шею:

— Увольняйся.

— Нет.

— Я нашел работу в автомастерской на шоссе. Буду перебирать движки. Деньги будут через неделю.

— Это твои деньги, Тимур. Мне нужны мои.

— Гордая сука, — шепчет он с хриплым восторгом, проводя большим пальцем по пульсирующей жилке на моем запястье. — В восемь жду у выхода. Поедем вместе.

— Я на автобусе.

— В восемь у дверей, Аня. Или я зайду за стойку и заберу тебя прямо с рабочего места на глазах у твоего рыжего пацана.

Он разжимает хватку, откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. Возвращаюсь за стойку с пылающими щеками и бешено колотящимся пульсом.

Вечером в половине первого ночи дом тонет во тьме.

Я спускаюсь по наружной железной лестнице мансарды, пробираюсь на цыпочках в главный дом через черный вход, скольжу на кухню.

Тимур уже ждет у кухонного острова. На нем только черные спортивные штаны, босые ноги упираются в прохладную плитку. Он стоит у распахнутой створки окна, пуская сизый дым ментоловой сигареты в сырой ночной сад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Увидев меня, тушит окурок в тяжелой стеклянной пепельнице, шагает навстречу.

— Замерзла? — его голос звучит низко, вибрирует в сонной тишине.

— Ноги гудят после смены.

Он не отвечает. Подходит вплотную, обхватывает меня за талию сильными руками, приподнимает в воздух, сажая прямо на край полированного гранитного острова.

— Тимур... — выдыхаю, но его ладони уже скользят по моим икрам, разминая затекшие мышцы горячими пальцами.

— Молчи. Держись за мои плечи.

Его прикосновения сводят с ума. Мозолистые ладони двигаются выше, прощупывая колени, забираясь под край домашнего платья, обжигая внутреннюю сторону бедер. Дыхание перехватывает. Внизу живота разливается раскаленная тяжесть.

— Ты пахнешь кофе, — шепчет он, вставая вплотную между моих разведенных ног, упираясь пахом в мое лоно через тонкую ткань. — Целый день думал о том, как раздену тебя на этой плите.

— Марина на втором этаже...

— Плевать на Марину.

Его губы впиваются в мою шею, зубы прикусывают кожу над ключицей, оставляя след. Задыхаюсь, запуская пальцы в его короткие темные волосы, прижимая его голову ближе. Он приподнимает подол моего платья до самой талии, нащупывает влажную ткань трусиков, сминает ее в сторону, властно погружая два пальца внутрь моего тела.

Стон срывается с моих губ, но Тимур мгновенно накрывает мой рот своим поцелуем, забирая звук, двигая пальцами внутри меня жадно, глубоко, доводя до сладкого исступления. Бедра судорожно сжимаются вокруг его руки. Тело вздрагивает в мощной волне разрядки, сжимая его пальцы горячей пульсирующей влагой.

Он тяжело дышит мне в губы, прижимаясь лбом к моему лбу, медленно извлекая руку:

— Моя девочка. Сильная. Моя.

Внезапно в коридоре второго этажа щелкает выключатель. В холле вспыхивает свет. Сверху доносится испуганный, сдавленный крик отца:

— Марина, скорую! Срочно звони в скорую! У меня сердце!

ГЛАВА 15. ПИСЬМА

— Вызывай кардиологическую бригаду, дура! — орет отец со второго этажа.

Грохот падающего стула бьет по потолку кухни.

Тимур мгновенно сдергивает меня с полированного камня острова. Пальцы отпускают ткань моего платья, возвращая меня на пол. Подол падает на колени.

— Натяни кофту, — хрипит он, натягивая футболку через голову. — Быстро.

Он взлетает по ступеням парадной лестницы через две ступеньки.

В холле второго этажа горит слепящий свет. Отец сидит на ковре возле открытой двери спальни, вцепившись пальцами в ворот полосатой пижамы. Лицо серых тонов, синева расползается по губам. Марина в шелковом пеньюаре судорожно тычет наманикюренным ногтем в экран смартфона:

— Девушка, поселок «Сосновый бор», въезд через центральный шлагбаум! Срочно! Кардиогенный шок!

Тимур падает на колени рядом с отчимом, грубо рвет пуговицы на его груди:

— Дыши глубже, Виктор. Руки разожми. Слышишь меня?

— Жжет... — хрипит отец, закатывая белки глаз. — За грудиной... как каленым железом...

— Валидол в тумбе! — орет Марина, метнувшись вглубь комнаты.

— Нитроглицерин давай, овца, валидол ему как мертвому припарка! — рявкает Тимур, растирая отцовские ладони.

Я стою в створе двери, вжав пальцы в собственные бедра.

Вой сирены прорезает тишину ночного поселка через пятнадцать минут. В дом вваливаются двое медиков с тяжелыми оранжевыми чемоданами, за ними фельдшер с разложенными носилками. В воздухе встает плотная вонь спирта, жженой пластмассы и лекарств.

— Обширный инфаркт передней стенки, — бросает врач, срывая ленту электрокардиографа. — Носилки подгоняйте! Кислород подключить! Срочная госпитализация в областной сосудистый центр!

Отец хрипит, когда его перекладывают на брезент. Его рука судорожно дергается в воздухе, пальцы нащупывают мой рукав:

— Аня...

— Я здесь, пап.

— В кабинете... на нижней полке... ящик... забери...

— Мужчина, не разговаривать! — обрывает фельдшер, натягивая прозрачную маску на его лицо.

Носилки уносят вниз.

Марина на ходу натягивает кашемировое пальто поверх ночной сорочки, хватая сумку с документами:

— Я еду в реанимобиле! Тимур, закрой дом!

Тяжелая входная дверь грохает внизу. Сирена визжит на подъездной аллее, удаляясь в сторону шоссе.

Дом погружается в мертвую, стылую тишину.

Тимур стоит посреди коридора. Черная футболка натянута на широких плечах, грудь тяжело вздымается. Он медленно поворачивает голову ко мне:

— Слышала, что он сказал?

— «В кабинете. На нижней полке».

— Пошли.

Кабинет отца пахнет дорогим табаком, полиролью и старой кожей. Огромный стол из карельской березы завален папками со строительными сметами.

Тимур щелкает клавишей настольной лампы. Зеленый абажур заливает угол комнаты мутным светом.

— Какой ящик? — он опускается на корточки возле массивной тумбы стола.

— Нижний. Слева.

Деревянный фасад заперт на маленький медный замок.

Тимур берет со стола тяжелый стальной нож для вскрытия конвертов, загоняет лезвие в щель между планкой и ящиком, нажимает всем весом. Дерево с треском лопается. Замок вылетает с мясом.

Внутри лежит плотная картонная коробка из-под обуви, перетянутая широкой канцелярской резинкой.

Опускаюсь на колени рядом с парнем. Пальцы мелко дрожат, стягивая резину.

Крышка падает на ковер.

Внутри лежат стопки писем.

Десятки почтовых конвертов с синими и красными штампами. На каждом четким отцовским почерком выведено: «Город Энск, улица Строителей, дом 14, квартира 28. Соколовой Анне Викторовне». На конвертах стоят штампы возврата: «Адресат выбыл», «Возврат отправителю», «Отказ от получения».

— Что это? — шепчет Тимур, беря верхнюю пачку.

Разрываю зубами край первого конверта. Достаю исписанный лист бумаги.

Дата: 14 ноября 2021 года. Мне четырнадцать лет.

«Анечка, доченька, здравствуй. Пишу снова, потому что твой мобильный заблокирован. Твоя мама вчера кричала в трубку, что ты ненавидишь меня и слышать обо мне не хочешь. Не верю. Пожалуйста, ответь. Я перевожу деньги на ее счет каждую неделю, но она говорит, что ты отказываешься брать даже копейку. Купил тебе зимние сапоги и ноутбук для школы, отправляю посылкой через курьера. Дочка, если ты сердишься — кричи на меня, бей, только не молчи. Я люблю тебя каждую секунду. Твой папа».

Лист выпадает из онемевших пальцев.

Второй конверт. Март 2022 года.

«Аня, курьер вернул посылку обратно с пометкой, что Ольга разорвала коробку на пороге. Почему ты не берешь трубку? Я стоял вчера у твоей школы три часа. Директор вызвал полицию, сказал, что у них заявление от твоей матери о запрете приближения. Доченька, умоляю, напиши хоть строчку. Я сниму нам отдельную квартиру, заберу тебя, если тебе плохо с мамой. Только подай знак».

Третий конверт. Октябрь 2023 года.

Внутри лежит новенькая банковская карта на мое имя и сложенная доверенность на право распоряжения банковской ячейкой, в которой лежали деньги на мое обучение. Штамп на конверте: «Возврат по требованию законного представителя».

— Сука... — глухо вырывается из груди Тимура. Он держит в руках пачку распечаток банковских переводов. — Смотри сюда.

Смотрю на цифры.

Каждый месяц. Ровно пятого числа. Отец переводил Ольге по двести тысяч рублей с пометкой: «На содержание и образование дочери Соколовой А.В.».

Все пять лет.

Каждый проклятый месяц.

В памяти вспыхивает темная обшарпанная кухня нашей однушки. Мать сидит над пустой кастрюлей, картинно смахивает слезу, наливает дешевый спирт в граненый стакан: «Твой отец шлюхе шубы покупает, а у нас макароны кончились. Иди в школу в старых ботинках, пусть все видят, какую нищету он после себя оставил».

— Она всё забирала себе, — говорю в пустоту кабинета. Голос звучит чужим, скрипучим звуком. — Она брала его деньги, складывала в тайник, врала мне про нищету и рвала его письма прямо на пороге.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чтобы ты ненавидела его, — чеканит Тимур, сжимая кулаки так, что кости трещат. — Чтобы ты была ее цепным псом против Виктора.

— А потом продала квартиру, купила себе турка и свалила в закат.

Тимур медленно поднимает руку, берет меня за подбородок, поворачивает мое лицо к себе. В его черных зрачках больше нет злости. Там плещется глухая, тяжелая боль:

— Он не предавал тебя, Ань.

— Он не приехал, Тимур! Он мог сломать эту чертову дверь хрущевки!

— Моя мать держала его за горло договорами, — Тимур наклоняется вплотную, его горячее дыхание касается моих замерзших губ. — А твоя мать пугала полицией и судами. Они оба были трусами. Но он писал тебе. Каждую неделю писал.

Слеза срывается с ресницы, катится по щеке. Горячая, соленая.

Тимур ловит ее губами. Слизывает влагу с моей кожи, прижимаясь лбом к моему виску.

— Не плачь, мышка. Слышишь меня? Не смей из-за них реветь.

— Мне больно, Тимур. Мне так сука больно...

— Знаю, — он сгребает меня в охапку, поднимая с пола, сажает прямо на край письменного стола, сбрасывая стопки бумаг на ковер.

Встает между моих колен, обхватывает ладонями лицо. Большие пальцы стирают мокрые дорожки под глазами.

— Дыши, Аня. Смотри на меня.

— Зачем они так со мной? Зачем?

— Потому что взрослые — гнилые твари, — выдыхает он в мои приоткрытые губы. — Они жрут друг друга, а расплачиваются дети.

Его рот накрывает мой.

Этот поцелуй не похож на прежние. В нем нет похоти, нет злобы. Только горячая, сокрушительная нежность, ломающая ребра. Он целует меня медленно, глубоко, пробуя на вкус мои слезы, забирая мою боль в свое широкое горячее тело. Задыхаюсь, цепляясь пальцами за его короткие темные волосы на затылке, вжимаясь в него всем телом.

Его руки скользят под ткань свитера, широкие горячие ладони ложатся на мою поясницу, притягивая меня на край столешницы вплотную к своему паху. Чувствую сквозь слои ткани его железную тяжесть, требующую близости.

— Ты со мной? — хрипит он, отрываясь от моих губ на миллиметр. — Ты веришь мне, Аня?

— Верю...

Он зарывается лицом в изгиб моей шеи, тяжело дыша.

В кармане его джинсов начинает надрываться телефон.

Тимур замирает. Нехотя вытаскивает трубку, бросает взгляд на экран.

— Марина, — говорит сухо, нажимая прием, включая громкую связь. — Что там?

Из динамика сквозь тяжелый больничный шум доносится сухой, истеричный всхлип мачехи:

— Тимур... Виктор в реанимации на ИВЛ. Врачи сказали, шансов мало. Но это еще не всё... Приехала полиция. Они вскрыли его банковские счета по запросу налоговой. Твой отчим перевел все активы холдинга на имя своей первой жены Ольги три дня назад. Мы банкроты, Тимур. Слышишь меня? У нас ничего нет!

ГЛАВА 16. РАЗГОВОР С МАТЕРЬЮ

— Выключи эту истерику, — Тимур сбросил вызов матери резким тычком пальца в экран.

Он отшвырнул телефон на заваленный бумагами стол. Экран скользнул по полированному дереву, задев край разбитой картонной коробки с письмами.

— Она врет про банкротство? — я вцепилась ладонями в край столешницы, на которой сидела.

— Марина всегда преувеличивает масштаб катастрофы, когда теряет вожжи, — Тимур шагнул вплотную между моих разведенных ног, обхватил пальцами мои запястья. От его тела шло ровное, сухое тепло. — Виктор мог перевести часть личных денег. Активы холдинга держатся на материнских подписях, их нельзя слить за три дня. Она просто пытается заставить меня прибежать в больницу на задних лапах.

— А деньги Ольге?

— Вот это правда.

Тимур разжал пальцы на моих руках, потянулся к коробке, достал распечатку банковского ордера. Провел ногтем по строчке получателя:

— Набирай ее. Прямо сейчас.

— Зачем?

— Ты пять лет жила в чужом вранье, Соколова. Ты ходила в обносках, пока эта сука строила виллу в Анталье на деньги твоего отца. Набирай номер. Хватит глотать чужие помои.

Я достала свой мобильный из кармана пальто, брошенного на кресло. Пальцы одеревенели. Набрала заученные наизусть цифры турецкого оператора. Нажала вызов, включила громкую связь. Положила телефон на раскрытое письмо Виктора прямо между нами.

Гудки шли долго. Тягучие, пустые, заморские.

На шестом гудке щелкнуло. На заднем плане зашумел морской прибой, послышалась турецкая эстрадная музыка из пляжного бара.

— Да? — раздался капризный, расслабленный голос матери. — Аня? Ты на часы смотрела? У нас два часа ночи.

— Отец в реанимации, — сказала я в черное стекло.

Пауза на том конце затянулась на пять секунд. Музыка стала тише — Ольга прикрыла микрофон ладонью:

— И зачем ты мне звонишь среди ночи? У Виктора есть законная богатая супруга. Пусть Марина нанимает лучших профессоров. Я чужой человек.

— Он умирает, мама.

— Все когда-нибудь умирают, Анечка, — в ее голосе прорезалось раздражение, сменившее сонную лень. — Мужчины с таким давлением долго не живут. Он сам выбрал свой образ жизни. Нервы, стройки, молодая любовница.

— Я сижу в его кабинете, — перебила я ровным, безжизненным тоном. — На столе лежит коробка. В ней сорок восемь писем. На каждом стоит штамп возврата. «Адресат выбыл по требованию законного представителя».

В трубке повисла мертвая тишина. Даже шум прибоя растворился.

— Ты лазила по его вещам? — голос матери мгновенно потерял мягкость, став визгливым, базарным. — Какое право ты имела совать нос в чужие документы?

— Там лежат чеки, мама. Двести тысяч рублей ежемесячно. С ноября две тысячи двадцать первого года.

Ольга шумно, судорожно втянула воздух.

— Он откупался! — закричала она в трубку, срываясь на визг. — Ты понимаешь это своей дурьей башкой? Он швырял мне эти копейки, чтобы очистить свою паршивую совесть! Чтобы спать спокойно со своей Мариной в загородном дворце!

— Ты покупала на эти деньги себе шмотки.

— Я выживала! Я отдала ему десять лучших лет жизни! Он оставил меня с ребенком в ободранной хрущевке!

— Ты врала мне пять лет, — я наклонилась над динамиком, глядя, как желвак ходит по скуле Тимура. — Ты заставляла меня донашивать куртку за соседской девочкой. Ты орала на кухне, что нам не на что купить хлеб.

— Потому что ты должна была помнить, кто твой отец! — рявкнула мать. — Ты должна была вырасти с пониманием, какие мужики мрази! Если бы я показала тебе эти деньги, ты бы побежала к нему! Ты бы виляла хвостом перед его новой бабой! Ты бы бросила меня одну!

— Ты бросила меня сама три недели назад.

— Я устроила свою судьбу! Я имею право на счастье после всего ада, через который прошла!

Тимур резко подался вперед, навис надо мной, уперся ладонями в стол по обе стороны от моих бедер. Его лицо оказалось в сантиметре от моего. Черные глаза полыхнули бешеным огнем.

— Спроси про последний перевод, — шепнул он мне прямо в губы, обжигая кожу дыханием.

— Зачем отец перевел тебе деньги три дня назад? — спросила я в телефон.

Ольга осеклась. На заднем плане звякнул бокал.

— Какие еще деньги? — тон стал настороженным, скользким.

— Все счета его фирмы очищены. Марина говорит, средства ушли на твой зарубежный счет.

— Твой отец банкрот, Аня, — быстро затараторила мать, путаясь в словах. — Его партнеры хотели отобрать бизнес. Он просто спрятал остатки капитала на моем счете в кипрском банке. По старой памяти. Мы договорились об этом еще летом.

— Ты украла эти деньги, — отчеканила я. — Он умирает в больнице, а ты сидишь на краденых миллионах в чужой стране.

— Замолчи! — сорвалась Ольга на ультразвук. — Ты неблагодарная дрянь! Вся в своего папашу! Я растила тебя, ночами не спала, стирала твои пеленки! А ты защищаешь кобеля, бросившего нас на помойке? Да пошли вы оба к черту! Забудь мой номер! Забудь, что у тебя была мать!

Связь оборвалась. Послышались короткие, механические гудки.

Я сидела неподвижно. В груди было пусто. Серая, выжженная пустыня, где больше не осталось места детским слезам. Пять лет ожидания, обид, чувства вины перед брошенной матерью рассыпались в прах за десять минут телефонного разговора.

Тимур медленно протянул руку, нажал кнопку блокировки на моем смартфоне. Экран погас.

— Слышала? — спросил он тихо, заглядывая мне в лицо.

— Слышала.

— Жалеешь?

— Нет.

Он поднял ладонь, коснулся пальцами моей щеки. Кожа под его мозолями вспыхнула мгновенным жаром. Он провел большим пальцем по моим приоткрытым губам, заставляя затаить дыхание:

— Ты теперь совсем одна, Соколова. Официально.

— У меня есть я.

— И я, — отчеканил он, подаваясь ближе.

Его бедра вклинились между моих колен, прижимаясь вплотную к краю стола. Горячий пах уперся в мой живот через слои одежды. Тяжелая мужская сила накрыла меня сокрушительной волной, выбивая остатки мыслей о родителях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тимур, мы в его кабинете...

— Плевать, — он перехватил мои пальцы, прижал их к своей твердой груди. — Ты видела этот дом? Он насквозь гнилой. Они жрали друг друга годами. Прятали бабки, врали детям, спали с чужими людьми ради статуса.

— Мы такие же?

— Мы другие, — он наклонился, прикусил мою мочку уха до острой сладкой боли, заставив выгнуть спину. — Мы не врем.

Его руки нырнули под подол моего домашнего платья. Горячие ладони огладили бедра, поднимаясь выше, обжигая пальцами внутреннюю сторону ног. Я вскрикнула от неожиданности, запрокинув голову назад. Волосы рассыпались по полированному дереву стола среди брошенных писем отца.

— Тимур... здесь нельзя...

— Можно, — прорычал он в мою шею, срывая с меня тонкое белье одним резким движением ткани.

Тонкий хлопок лопнул. Пальцы парня властно вошли в мою влажную, пульсирующую плоть, заставляя бедра судорожно податься навстречу. Стон застрял в моем горле. Тело предало мгновенно, сгорая в диком огне, смывающем стыд, горечь и страх.

Он расстегнул ремень своих штанов, освобождая налитый тяжестью орган. Уперся широкой головкой прямо в мой раскрытый, пылающий вход. Замер на секунду, тяжело дыша, глядя в мои расширенные зрачки.

— Смотри на меня, Аня.

— Тимур...

— Ты моя?

— Твоя...

Он вошел в меня одним мощным, глубоким толчком, заполняя до предела, срывая дыхание. Боль и сокрушительное наслаждение сплавились воедино. Я вцепилась ногтями в его мускулистые плечи, чувствуя, как стол под нами жалобно скрипит под напором его тяжелых движений.

Он брал меня жадно, яростно, вбиваясь до самого дна, забирая каждый стон, целуя мои мокрые от пота губы. Кабинет отца, письма, семейная грязь — все растворилось в темноте, оставив только ритм его тела, жар его кожи и сокрушительную волну оргазма, накрывшую нас обоих одновременно.

Спустя полчаса мы лежали на широком кожаном диване в углу кабинета, укрывшись его курткой. Я слушала мерный стук его сердца под своим ухом.

Внезапно в тишине первого этажа раздался скрежет открываемой входной двери. Тяжелые торопливые шаги загремели по мрамору холла, поднимаясь прямо к кабинету.

ГЛАВА 17. ПОЧЕМУ ШКОЛА

Шаги замерли прямо за филенкой.

Ручка кабинета дернулась вниз, наткнулась на запертый язычок.

— Эй! Есть тут кто живой?

Голос коменданта. Хриплый, прокуренный, с уличной одышкой.

Тимур медленно оторвался от кожаной спинки дивана, натянул черные спортивные штаны, шагнул к двери босыми ступнями.

— Чего надо, Михалыч?

— Тимур Викторович? Вы здесь? — за дверью завозились, ключи звякнули о металл кольца. — Марина Сергеевна звонила из клиники. Велела проверить кабинет хозяина. Сказала, свет горит в окнах.

— Свет я зажег. Искал отцовские медицинские полисы.

— Она велела опечатать кабинет до утра.

— Попробуй накинуть пломбу, Михалыч, — Тимур оперся плечом о косяк, и в его голосе прорезался сухой скрежет металла. — Я тебе этот пластиковый хомут в глотку утрамбую. Пошел в сторожку.

За дверью помолчали. Тяжелые ботинки шаркнули по паркету, удаляясь к лестнице. Входная дверь внизу глухо хлопнула.

Тимур повернул защелку обратно, вернулся к дивану. Рухнул рядом, закинув руку мне за голову, притянул к своему горячему плечу.

Я сидела в одной его куртке, наброшенной на голое тело. Кожа еще помнила судороги недавней близости, низ живота приятно ныл тяжелым теплом. Взгляд упирался в рассыпанные по полу конверты с отцовскими письмами.

— Почему школа, Тимур?

Он замер. Пальцы на моем плече чуть сжались:

— Ты про девятый класс?

— Про ту апрельскую слякоть. Про круг пацанов. Про разорванную тетрадь по алгебре.

— Я рассказал на кухне.

— Ты рассказал про злость на отца, — я повернулась к нему, уперев ладонь в твердые кубики его пресса. — Но разорвал ты мою тетрадь. Унизил ты меня. Перед всей параллелью. Зачем?

Тимур шумно выдохнул, запрокинув голову на кожаный валик. Черные глаза уставились в потолочную лепнину:

— Марина тогда объявила о свадьбе.

— И?

— Собрала семейный ужин. Накрыла стол на двенадцать персон. Позвала своих директоров, подруг из гильдии риелторов. Виктор сидел во главе. Сиял начищенными запонками. А потом встал с бокалом и толкнул речь.

— Какую речь?

— Сказал: «Я обрел настоящую семью. Женщину, способную вдохновлять, и дом, достойный моих масштабов». А мать добавила: «И теперь у Виктора есть сын. Наследник нашего общего дела».

Я смотрела на его профиль. Жесткая линия челюсти побелела от напряжения.

— Тебе это не понравилось?

— Меня чуть не вывернуло прямо на скатерть, Аня, — он повернул лицо ко мне, зрачки горели злым огнем. — Меня назначили его сыном. Чужой мужик в пиджаке цвета верблюжьей шерсти снисходительно похлопал меня по плечу и сказал: «Парень с характером, мы его обтешем». А на следующий день я нашел на тумбе в прихожей твое заявление на олимпиаду по литературе. Виктор забыл его в папке.

— И ты пошел в мою школу.

— Я пришел посмотреть на ту, от кого он отказался ради маминого коттеджа, — Тимур усмехнулся углом рта, и эта усмешка была полна яда. — Думал увидеть такую же холеную суку. Думал, ты сидишь на заднем сиденье такси, морщишь нос от запаха бензина. А увидел тебя.

— Какую?

— В драном синем пальто с чужого плеча. Рукава короткие, запястья красные от ветра. Ты стояла у школьного крыльца, жевала сухой пирожок из столовой и зубрила формулы по своей драной тетрадке.

— И за это надо было вытереть об меня ноги?

— Меня взбесило, что ты нищая, — прохрипел он, хватая меня за подбородок шершавыми пальцами. — Взбесило, что он бросил тебя в этом дерьме, пришел жрать красную икру в наш дом, а ты даже не пыталась прийти и потребовать свое! Ты стояла там, такая правильная, гордая, чистая. Не сломанная.

— Ты хотел меня сломать?

— Я хотел сделать больно ему через тебя! — он подался вперед, прижимаясь лбом к моему виску. — Думал, если растопчу его идеальную дочку перед всей школой, он сорвется. Ударит меня. Покажет свое гнилое нутро матери. Скажет: «Не трогай моего ребенка!»

— А он?

— А он вечером даже ухом не повел, — Тимур глухо рассмеялся в мою ключицу. — Кирилл растрепал родителям, слух дошел до матери. Виктор сидел за ужином, жевал стейк и сказал: «Аня девочка взрослая, сама разберется со сверстниками. Молодежи полезно проходить школу жизни».

Холод прошил ребра. Пальцы судорожно впились в ткань его куртки:

— Он так сказал?

— Слово в слово. Ему было насрать, Аня. Он боялся испортить отношения с Мариной больше, чем потерять твое уважение.

— А ты?

— А я вернулся в гараж, нажрался водки из горла и разбил свой первый мотоцикл о кирпичную стену. Потому что понял: я стал палачом для нищей девчонки ради мудака, которому было плевать на нас обоих.

Мы замолчали.

В кабинете тикали старинные настенные часы. Зеленая лампа на столе бросала длинные тени на пол.

Я протянула руку, провела пальцами по его щеке, коснулась глубокого шрама над бровью. Кожа была горячей, натянутой на скулах.

— Ты был трусом, Тимур.

— Был, — он не отвел взгляда. — Настоящим законченным ублюдком.

— И Кирилла позвал тогда ты?

— Я сказал ему собрать пацанов у калитки. Сказал: «Щас покажем дочке нового жильца ее настоящее место».

— Зачем говоришь это сейчас?

— Потому что устал врать, — он перехватил мою ладонь, прижал к своим губам, обжигая костяшки горячим дыханием. — Я не хочу строить с тобой стены из недомолвок. Хочешь ненавидеть — презирай за правду. Не за домыслы.

Смотрела в его глаза. Черные, бездонные, полные раскаяния и той первобытной мужской силы, которая крушила все преграды на своем пути. В груди не осталось злости. Только глухая, тяжелая нежность к двум детям, которых взрослые превратили в оружие друг против друга.

— Я не хочу тебя ненавидеть, — выдохнула я ему в губы.

Тимур замер. Его зрачки дрогнули:

— Уверена?

— Уверена.

Он резко дернул меня на себя. Кожаная куртка соскользнула с моих плеч, обнажая грудь. Его руки легли мне на талию, поднимая в воздух, пересаживая к себе на колени верхом. Мои бедра обхватили его поясницу. Горячая твердость его паха уперлась прямо в раскрытое влажное лоно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Аня... — его голос сорвался на хриплый стон.

— Возьми меня, Тимур. Без прошлого.

Он не стал медлить. Ладони легли на мои ягодицы, сжали плоть, приподнимая и плавно насаживая на налитый кровью стержень.

Я вскрикнула, запрокинув голову. Он вошел до самого основания, глубоко, плотно, заполняя каждую клетку. Мышцы живота свело сладкой, режущей судорогой.

Тимур прижал меня к своей груди, обхватив спину мощными руками, начал двигаться снизу вверх — мощно, неторопливо, отмеряя каждый толчок. Я двигалась в такт, сжимая его внутри себя, царапая ногтями его широкие лопатки.

— Смотри на меня, мышка, — приказал он, ловя мои губы своими.

Его язык ворвался в мой рот, заглушая стоны. Он вбивался в меня с нарастающей яростью, поднимая над диваном, заставляя терять опору. Существовали только его тяжелое прерывистое дыхание, скрип кожи под нашими телами и невыносимый, ослепляющий жар, разрывающийся внизу живота.

Разрядка накрыла одновременно. Я забилась в его руках, выкрикивая его имя в мокрую шею. Тимур глухо зарычал, вонзаясь до упора, изливаясь горячими толчками глубоко внутрь.

Потом была тишина.

Мы лежали на диване, сплетясь ногами, укрывшись пледом. Его пальцы перебирали мои волосы на подушке.

— Это не делает нас другими, Тимур, — тихо произнесла я, глядя в темнеющее окно.

— Я знаю, — отозвался он, целуя меня в макушку. — Но назад дороги нет.

Он поднялся до рассвета, когда за стеклом едва забрезжил серый холодный свет. Натянул джинсы, толстовку, подобрал с пола ключи от мастерской:

— Посплю внизу пару часов. Если Марина вернется — закройся на ключ.

Он вышел, бесшумно прикрыв дверь кабинета.

Я пролежала на диване до восьми утра.

Утренний туман рассеялся, открывая мокрый гравий двора.

Спустилась на кухню поставить чайник. В прихожей хлопнула входная дверь.

В холл вошла Марина.

Пальто расстегнуто, под глазами залегли черные круги, идеальная укладка сбилась набок. В руках она сжимала плотную кожаную папку с гербовой печатью нотариальной палаты.

Увидев меня у кухонного проема, мачеха остановилась. Губы искривились в торжествующей, ядовитой усмешке:

— Можешь не кипятить чай, падчерица. Твой отец пришел в сознание на полчаса. И подписал доверенность на управление всем имуществом. Ты убираешься отсюда сегодня. С полицией.

ГЛАВА 18. МАРИНА ВИДИТ

— Полицией пугать будешь своих подрядчиков, Марина, — голос звучит сухо, прямо в напудренное лицо мачехи.

Она вздрагивает, прижимая кожаную папку к груди. В глазах мелькает бешенство загнанного зверя.

— Ты стоишь в моем доме, девка! Виктор подписал документ два часа назад! Земля под ногами моя, стены мои, воздух здесь мой! Пошла вон!

— Виктор на аппарате искусственной вентиляции, — делаю шаг вперед по мраморной плитке кухни. — Человек под наркозом подписи ставить не способен. Твою липу оспорит любой государственный эксперт.

Марина багровеет под слоем пудры:

— Ты судить меня вздумала? Нищенка из хрущевки?

— Я требую прекратить спектакль.

— Спектакль окончен! — она швыряет папку на кухонный остров, кожа с хлопком бьет о полированный камень. — Твой отец пустой банкрот! Слышишь? Он заложил оборудование заводов под свои бредовые мосты! Если я не закрою кассовый разрыв личными резервами, его посадят сразу после реанимации!

— Зато Ольга в Анталье довольна, правда? — прищуриваюсь, глядя ей в зрачки.

Марина застывает. Ее тонкие пальцы с сапфировыми перстнями судорожно дергаются:

— Откуда... откуда ты знаешь про Ольгу?

— Из чеков в его столе. Пять лет переводов. Двести тысяч каждый месяц. И последний транш на прошлой неделе. Ты знала, Марина. Знала и молчала.

— Я держала эту семью на своих плечах! — срывается она на крик, брызгая слюной. — Он выкачивал мои активы, сливал бывшей жене, а я делала вид, верю его сказкам про инвестиции! Ради статуса! Ради Тимура! Чтобы у парня было имя!

— У Тимура есть свое имя, — тяжелый голос раскатывается по кухне ударом грома.

Тимур стоит в дверном проеме черного входа. Черные армейские штаны, мокрая после утреннего тумана толстовка, капли воды блестят в темных волосах. Он переступает порог, и воздух мгновенно густеет, пропитываясь запахом машинного масла, сырого железа, опасности.

Марина медленно поворачивает голову. Ее идеальная укладка осыпается растрепанными прядями:

— Ты... ты ночевал в боксе?

— Я ночевал там, где посчитал нужным, мам, — он идет к острову, чеканя шаги по плитке. Встает рядом со мной, плечом касаясь моего плеча. От его тела веет раскаленным жаром недавней ночи. — Положи бумажки в сумку и сядь.

— Тимур, очнись! — мачеха тычет пальцем в мою сторону. — Она влезла в кабинет отца! Она копается в наших счетах!

— Я сам вскрыл этот ящик, — отрезает он, глядя матери в переносицу. — Сам сломал замок. Сам читал письма.

Марина пятится на шаг назад, упираясь бедром в винный шкаф:

— Ты защищаешь ее? После всего, она сделала?

— Она ничего не сделала. Сделали вы. Ты и твой ручной архитектор.

— Он твой отчим!

— Он трус, — Тимур опускает ладонь на гранитную плиту острова, пальцы сжимаются в кулак. — Трус, боявшийся пикнуть перед твоими деньгами. А ты покупала его молчание, зная, он кормит чужую бабу на берегу моря.

— Замолчи!

— Хватит орать, — он наклоняется вперед, нависая над ней всей массой широких плеч. — Отец в коме. Если он сдохнет — половина бизнеса отойдет Ане по закону первой очереди. Твоя доверенность сгорит в суде за сутки.

Марина смотрит на сына расширенными от ужаса глазами. Ее губы трясутся, обнажая мелкие зубы:

— Ты предал меня... Родной сын предал меня ради девки...

— Я выбрал правду, мам. Тебе это слово чуждо.

— Вон! — визжит она, срывая голос в хрип. — Пошли вон оба! Чтобы к полудню духу вашего не было на этом участке! Я вызываю ЧОП поселка! Пусть вышвырнут вас за шлагбаум!

Она сгребает папку со стола, разворачивается, бежит по коридору к парадной лестнице. Сверху доносится грохот захлопнутой двери ее спальни.

На кухне воцаряется глухая, звенящая пустота.

Поворачиваюсь к парню. В груди клокочет горькая, горячая смесь ярости и пустоты:

— Зачем ты сказал про раздел имущества?

— Чтобы заткнуть ей пасть, — он хватает меня за запястье, притягивая вплотную к своей груди. Пальцы горячие, влажные, сжимают кожу до боли. — У нее паника. Когда Марина паникует — делает ошибки.

— Она вызовет охрану, Тимур.

— Пусть вызывает, — он усмехается уголком рта, опуская взгляд на мои губы. — Охрана получает зарплату из рук управляющей компании, где дед оставил мне право вето. Никто сюда пальцем не сунется.

— Я устала прятаться по углам.

— Больше не прячемся, Соколова, — его свободная ладонь скользит под ткань моей куртки, ложится на поясницу, властно прижимая мои бедра к его паху. — Слышала меня? Больше никаких закрытых дверей.

Его губы накрывают мои прежде, успеваю сделать вдох.

Поцелуй выходит жадным, глубоким, терпким от вкуса утреннего кофе и застарелой злобы. Он вжимает меня в край острова, пальцы зарываются в волосы на затылке, выбивая любые мысли о бегстве. Стону в его рот, отвечая с дикой, отчаянной яростью, запуская руки под его мокрую толстовку, оглаживая стальные бугры мышц на спине. Тело вспыхивает огнем, требуя продолжения, требуя его веса, его силы.

Он отрывается от моих губ, тяжело дыша прямо в припухшую кожу шеи:

— Собирай вещи в мансарде.

— Куда мы поедем?

— На трек, — хрипит он, прикусывая ключицу. — В бокс команды. Там есть жилой модуль. Никаких матерей, никаких отцов, никаких чужих секретов.

— У меня смена в кофейне в два часа.

Тимур поднимает голову, черные глаза сверкают насмешливым восторгом:

— Довезу на байке. Фартук твой постираем.

Через сорок минут мой старый чемодан стоит на гравийной дорожке у ворот мастерской. Вещи Тимура сброшены в две спортивные сумки, привязанные ремнями к багажнику тяжелого дорожного мотоцикла.

Дождь стих. Октябрьское солнце пробивает тяжелые свинцовые тучи холодными белыми иглами.

Тимур затягивает крепежные стропы, проверяя натяжение троса. На нем черная кожаная куртка с потертыми плечами, тяжелые перчатки без пальцев.

— Готова? — он протягивает мне запасной глухой шлем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Беру шлем в руки. Гладкий пластик холодит пальцы. Оглядываюсь на огромный кирпичный особняк. Окна спальни мачехи занавешены плотными серыми шторами. Там царит мертвая тишина чужой сытости.

— Готова.

Натягиваю шлем, защелкиваю ремешок под подбородком. Запрыгиваю на узкое заднее сиденье за спиной парня. Обхватываю его талию руками, прижимаясь грудью к широкой кожаной спине. От него пахнет бензином, свободой, ветром.

Тимур бьет ногой по стартеру. Мощный двухцилиндровый мотор взрывает тишину поселка оглушительным, сытым ревом. Вибрация прошивает раму байка, отдаваясь в теле мелкой сладкой дрожью.

Он выжимает сцепление, щелкает передачей. Мотоцикл срывается с места, взметая влажный гравий из-под заднего баллона, вылетает через распахнутые чугунные ворота на поселковую дорогу.

Скорость растет мгновенно. Ветер бьет в визор шлема, сосны по обочинам сливаются в сплошную темно-зеленую стену. Я сжимаю его корпус крепче, чувствуя, как под кожей куртки ходят тугие жгуты его ребер. Мы летим прочь от старых обид, от школьной грязи, от родительского вранья.

Через тридцать минут трасса выводит нас к огромному кольцу спортивного автодрома за окружной дорогой. Длинные серые ангары боксов, трибуны, запах жженой резины и авиационного топлива.

Тимур глушит мотор возле дальнего ангара с выцветшей надписью «ВЕКТОР МОТОРС».

Слезаю с байка, стягиваю шлем. Волосы падают на плечи, щеки горят от холодной скорости.

Тимур отстегивает сумки, толкает узкую металлическую дверь в торце здания. Внутри тепло. Пахнет сухим деревом, смазкой, горячим чаем. На втором этаже ангара обустроена небольшая комната: широкий диван, пара кресел, верстак с чертежами и огромное панорамное окно, выходящее прямо на стартовую прямую трека.

Он швыряет сумки на диван, поворачивается ко мне. Лицо чистое, глаза горят спокойным, уверенным огнем:

— Добро пожаловать домой, Соколова.

— Здесь пахнет гонками, — улыбаюсь впервые за эти недели.

— Здесь пахнет тем, заработано своими руками, — он шагает ко мне, обхватывает ладонями лицо, притягивает к себе. — Ты опоздаешь на смену на двадцать минут.

— Стас простит.

— Стас получит по морде, если посмеет вякнуть, — усмехается он, впиваясь в мои губы жадным, глубоким поцелуем, заставляя забыть про время, усталость, осенний холод за окном.

Внезапно снизу, в самом ангаре, раздается визг тормозов тяжелой машины. Дверь бокса с грохотом распахивается настежь. Снизу доносится громкий, раскатистый голос начальника трека:

— Тимур! Сюда менты приехали с постановлением на арест техники твоего бокса! Спускайся живо!

ГЛАВА 19. УЛЬТИМАТУМ

— Какая к черту полиция, Михалыч? — Тимур срывается с дивана, перемахивает через перила второго этажа, спрыгивает на бетонный пол бокса.

Я подскакиваю следом, подбегаю к металлическому ограждению.

Внизу, у раскрытых ворот ангара, стоит не патруль. Никаких мигалок. Поперек выезда замер длинный черный эвакуатор с гидравлической платформой. Рядом переминается комендант усадьбы, пряча нос в воротник куртки, а за его спиной высится начальник службы безопасности мачехи — коренастый мужик с квадратным бритым затылком по фамилии Гущин. Двое рабочих в спецовках уже цепляют лебедку за переднюю вилку кроссового мотоцикла.

— Руки с железа сняли! — рычит Тимур, наступая на рабочих. — Быстро!

Гущин лениво достает из внутреннего кармана пальто сложенную белую бумагу:

— Остынь, Тимур. Постановление службы безопасности компании. Техника принадлежит юридическому лицу «Вектор-Групп». Лицензии пилота оформлены на баланс фирмы. Твоя мать отозвала доверенности. Мы забираем спортбайки на консервацию.

— Земля под боксом дедовская, — Тимур встает в упор, вперив кулаки в бока. — Вход на территорию закрыт. Пошли вон.

— Земля твоя, — спокойно соглашается начальник охраны. — Стены твои. А железки внутри — на балансе холдинга. Либо подписываешь акт добровольной передачи, либо вызываем ОБЭП и опечатываем ангар с уголовным делом по факту хищения имущества учредителя.

Из-за спин рабочих медленно выходит Марина.

Графитовое пальто нараспашку, бордовый шарф плотно обмотан вокруг шеи, тонкие губы накрашены темной помадой. Она ступает по пыльному бетону ангара медленно, каблуки сухо цокают в тишине бокса.

— Я предупреждала тебя, сын, — ее голос звучит приглушенно, сухо, вымораживая пространство вокруг.

Тимур медленно поворачивает голову:

— Ты притащила эвакуаторы сюда?

— Я приехала забрать свое, — она останавливается в трех шагах от него. — Всё, чем ты пользовался двадцать один год, создано моим трудом. Твои кубки, твоя экипировка, моторы, резина, даже кроссовки на твоих ногах. Ты захотел взрослой жизни? Пожалуйста. Начни с нуля.

Спускаюсь по узкой железной лестнице вниз. Подошвы кроссовок бесшумно касаются бетона. Встаю позади Тимура, кладя ладонь ему на спину между лопаток. Мышцы под его курткой натянуты канатами, от тела исходит бешеный, удушливый жар.

Марина переводит взгляд на меня. Ее брови ползут вверх в брезгливой усмешке:

— А, маленькая героиня с нами. Прекрасно. Наслаждаешься триумфом, Анечка? Сломала парню карьеру?

— Вы ломаете ее сами, Марина, — отвечаю ровно, глядя ей в зрачки.

— Замолчи, — мачеха делает шаг ближе, сжимая в руке кожаную перчатку. — У меня есть предложение. Одно-единственное. Для вас обоих.

— Избавь от своих предложений, — бросает Тимур сквозь зубы.

— Выслушай, сынок. Это вопрос твоего будущего. Документы на арест техники лежат в папке. Через два часа начнется аудит счетов. Либо эта девка прямо сейчас садится на маршрутку, берет билет до своего провинциального городка и навсегда исчезает из нашей жизни... Либо ты лишаешься всего.

Она обводит рукой пространство ангара:

— Никакого осеннего кубка. Никакого трека. Машины уйдут на штрафстоянку. Твои дипломы заблокирует ассоциация. Ты пойдешь крутить гайки в придорожную канаву за тридцать тысяч рублей в месяц. Выбирай. Прямо сейчас. При свидетелях.

В боксе повисает глухая, тяжелая тишина. Рабочие замирают с тросами в руках. Комендант отводит глаза.

Тимур молчит. Челюсти сжаты так, желваки ходят ходуном под кожей. Его кулаки опущены вдоль бедер, костяшки пальцев побелели. В черных глазах бушует немая, черная пустота.

Смотрю на его широкую спину. На сбитые пальцы. На профиль человека, потерявшего всё за трое суток ради меня. Моя ладонь медленно соскальзывает с его куртки.

— Не надо молчать, Тимур, — произношу тихо, но слова режут воздух отчетливо.

Он резко поворачивает ко мне голову. Взгляд дикий, загнанный:

— Аня, стой.

— Я не буду твоей тайной, — делаю шаг назад к лестнице. — Не буду сидеть в этой конуре на втором этаже, прячась от твоей матери. И причиной твоей войны с семьей я тоже не буду.

— Закрой рот, — хрипит он, шагая ко мне. — Ты никуда не поедешь.

— Ты не должен выбирать между мной и ее деньгами, Тимур.

— Я уже выбрал!

— Нет, — качаю головой, глядя ему прямо в душу. — Ты должен выбрать себя. Настоящего. Без ее подачек. Без чувства вины передо мной. Свободного.

Поворачиваюсь, взлетаю по железным ступеням на второй этаж.

— Аня! — рявкает он снизу, срываясь на бег.

Вваливаюсь в жилой модуль, хватаю с дивана свой старый потрепанный чемодан. Сбрасываю с вешалки пальто, сую руки в рукава.

Дверь модуля распахивается с треском. Тимур влетает внутрь, вырывает чемодан из моих рук, с грохотом швыряет его в угол.

— С ума сошла?! — он хватает меня за плечи, впечатывая спиной в панорамное стекло, выходящее на пустую стартовую прямую. — Куда ты собралась?!

— На вокзал!

— Хрен тебе, а не вокзал!

— Отпусти, Тимур! — упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. — Она заберет твои байки! Она уничтожит твой спорт!

— Да насрать мне на ее байки! — орет он прямо мне в лицо, сжимая пальцы на моих ключицах так, кости ноют. — Ты думаешь, я за куски железа держусь?! Думаешь, я подохну без ее побрякушек?!

— Ты привык жить сыто!

— Я привык задыхаться в ее золотой клетке! — он прижимает меня к стеклу всем телом, выбивая воздух из моих легких. — А дышать начал только тогда, когда прижал тебя к кухонной мойке! Слышишь меня, дура?!

Стекло холодит спину через ткань пальто. Его бедра жестко вжимаются в мои ноги, распирая колени. Горячий пах упирается в низ моего живота каменным молотом.

— Ты останешься на улице, Тимур...

— С тобой останусь?

— Я ухожу.

— Попробуй уйти, — он перехватывает мои запястья одной рукой, заводит их мне за голову, прижимая к холодной раме окна. Вторая его ладонь падает мне на горло, пальцы горячие, властные, душат нежно, удерживая подбородок. — Скажи в глаза, что тебе плевать на меня. Скажи, что хочешь вернуться в свою хрущевку и забыть каждую секунду этой ночи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Смотрю в его черные зрачки. В них полыхает первобытная, сокрушительная жажда. Губы пересохли. Грудь ходит ходуном под его тяжестью.

— Не могу сказать, — шепчу пересохшим ртом.

— Вот и молчи.

Он сминает мои губы поцелуем — жестким, глубоким, отчаянным, со вкусом железа и дорожной пыли. Его язык врывается внутрь, срывая стон с моих связок. Я выгибаюсь навстречу, пальцы освобожденной руки впиваются в его затылок, притягивая ближе.

Ладонь Тимура скользит вниз по моему телу, рвет пояс на пальто, сминает край водолазки, взлетая под ткань. Горячие пальцы сжимают голую грудь, до боли сминая сосок, заставляя судорожно вскрикнуть ему в рот.

Внизу, под половицами ангара, раздается глухой металлический лязг.

Лебедка эвакуатора со скрипом натягивает стальной трос. Первый мотоцикл трогается с места, взлетая на металлическую платформу.

Марина задирает голову к панорамному окну второго этажа. Снизу отчетливо видны наши сплетенные силуэты на фоне светлого неба.

Мачеха достает телефон, прикладывает к уху.

В кармане Тимура начинает надрываться мобильник. Экран высвечивает короткое сообщение от матери:

«Охрана перекрыла выезд с трека. Документы на арест подписаны. Выхода нет».

ГЛАВА 20. НЕ ТАЙНА

Экран телефона в руке Тимура погас, оставив на темном стекле отпечаток его большого пальца.

— Выхода нет? — выдохнула я, глядя в его черные зрачки.

— Выход там, где я решу, Соколова, — он швырнул мобильник на диван.

Грохот снизу сотряс пол. Тяжелый металлический борт платформы с лязгом ударился об асфальт автодрома. Лебедка выла, втягивая второй мотоцикл.

— Она не выпустит нас через КПП, — подошла к нему вплотную, положила ладони на его напряженную грудь. — Охрана закроет ворота.

— Пусть закрывают. На старом кольце есть пожарный выезд через лесополосу. Замок на цепи срежу за две минуты.

Он замер, глядя на мои пальцы на своей черной толстовке. Его дыхание стало глубже. Желваки на челюсти задвигались.

— Ты собирала вещи, Аня.

— Собирала.

— Хотела свалить на маршрутке. Снова спрятаться в свою нору.

— Я хотела спасти твои байки, идиот.

— Мне плевать на железо, — он шагнул вперед, сгреб ткань моего свитера на пояснице, притянул к себе так резко, зубы клацнули. — Ты понимаешь это? Плевать. Если останусь в ее стойле ради моторов — сдохну.

— Тимур...

— Заткнись.

Его пальцы скользнули вверх по моей шее, зарылись в волосы, заставляя запрокинуть голову. В глазах горела первобытная тьма. Внизу живота сладко потянуло тяжестью.

Я сама потянулась навстречу. Встала на носочки, накрыла его рот своими губами.

Он глухо зарычал мне в горло, сминая мои губы голодным, жадным укусом. Язык ворвался внутрь, властно, глубоко, требуя полной покорности. Мои пальцы вцепились в его короткие темные волосы на затылке. Тело вспыхнуло огнем. Больше не было страха. Не было оглядки на чужие особняки, отцовские инфаркты, материнские ультиматумы.

Мы стояли посреди жилого модуля над ревущим ангаром. За панорамным окном моросил октябрь, внизу звенели тросы эвакуатора, а здесь плавился воздух.

Тимур оторвался от моих губ, сдернул с меня пальто, швырнул его в угол. Следом полетел мой вязаный свитер. Холодный воздух мазнул по голой коже, заставляя соски мгновенно затвердеть.

Взгляд парня потемнел до черноты.

— Какая же ты красивая, — прохрипел он, опускаясь на колени прямо передо мной.

Его широкие ладони легли мне на бедра, огладили ноги сквозь ткань джинсов. Пальцы расстегнули пуговицу, дернули молнию вниз. Он стащил с меня штаны вместе с тонкими трусиками одним движением, оставив меня босой на деревянном настиле.

Я покачнулась, положив ладони ему на широкие плечи. Под кожей перекатывались тугие стальные канаты.

Тимур развел мои колени в стороны. Горячее дыхание обожгло внутреннюю сторону бедер.

— Тимур, внизу люди... — выдохнула я, сжимая пальцы на его плечах.

— Плевать на людей, — бросил он, прижимаясь губами к нежной коже возле паха.

Его язык мазнул по влажной плоти. Я вскрикнула, запрокидывая голову, пальцы судорожно впились в ткань его толстовки. Он ласкал меня жадно, яростно, нащупывая языком твердую набухшую точку, заставляя бедра судорожно двигаться навстречу его лицу. Внутри все сжалось в тугой, сладкий спазм. Ноги задрожали.

— Держись за меня, мышка, — прошептал он, поднимаясь во весь рост.

Он сдернул через голову свою футболку, расстегнул ремень армейских штанов. Налитый кровью член уперся мне в живот горячим, пульсирующим камнем.

Тимур подхватил меня под ягодицы, легко поднял в воздух, шагнул к широкому дивану. Опустил меня на кожаные подушки, раздвинул мои ноги, нависая сверху огромной тяжелой скалой.

— Смотри на меня, Аня.

— Смотрю...

Он вошел медленно. До самого упора, растягивая, заполняя каждую клетку тугой, обжигающей плотью. Я застонала, выгнув спину, обхватила его талию ногами. Внутренности сжало сокрушительной судорогой.

— Больно? — хрипнул он, замерев внутри меня.

— Хорошо... Господи, Тимур, двигайся...

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, отмеряя каждый мощный толчок. Кожа под нашими телами протяжно скрипела в такт его ударам. Его руки сжали мою талию, приподнимая навстречу каждому движению. Я стонала вслух, запрокинув голову, царапая ногтями его мускулистую спину.

В глазах темнело от бешеного наслаждения. Он вбивался в меня с нарастающей силой, тяжело дыша прямо в мои губы, прикусывая подбородок, забирая каждый стон.

— Ты моя, Соколова? — требовал он хриплым, сорванным шепотом.

— Твоя... только твоя...

— Скажи громко.

— Твоя!

Он ускорился, вонзаясь до упора, выбивая из меня дух. Ослепительная, яростная волна оргазма разорвала низ живота, сковав мышцы стальной судорогой. Я закричала ему в плечо, кусая горячую кожу. Тимур зарычал, сделал последний сокрушительный толчок, вонзился до самого дна, содрогаясь всем телом, изливаясь глубоко внутрь мощными толчками.

Мы лежали неподвижно несколько минут. Его тяжелое тело вдавливало меня в диван, пот тек по вискам, дыхание рвалось из груди хриплыми всхлипами.

Он медленно оторвал голову от моего плеча. Провел пальцем по моим влажным губам:

— Живая?

— Живая, — выдохнула я, улыбнувшись разбитыми губами.

Тимур поднялся, натянул штаны, протянул мне руку:

— Одевайся. Пора рвать когти.

Я натянула джинсы, набросила свитер. Застегнула пуговицы пальто. В теле разливалась глубокая, ленивая усталость, но голова была ясной.

— Я не прячусь больше, Тимур.

Он обернулся у порога, застегивая кожаную куртку. В черных глазах горел спокойный, взрослый свет:

— Я тоже.

Мы спустились по металлической лестнице вниз.

В ангаре стояла тишина. Эвакуатор уже урчал дизелем на выезде, увозя два кроссовых байка. Марина стояла возле своего представительского седана, разговаривая по телефону. Увидев нас, она медленно опустила трубку.

Ее взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, по припухшим губам, по спокойному лицу сына. Лицо мачехи посерело. Она поняла всё. Поняла, что потеряла власть.

Тимур подошел к своему дорожному мотоциклу, стоявшему в углу бокса. Проверил ремни на сумках, закинул мой чемодан на багажную решетку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы никуда не уедете, — произнесла Марина, подходя ближе. Голос ее дрожал от бессильной ярости. — На КПП распоряжение никого не выпускать.

— Михалыч откроет створку, — Тимур застегнул шлем под подбородком. — Если жить хочет.

— Ты останешься на улице, Тимур! — крикнула она ему в спину. — Без копейки! Без имени! С этой нищенкой!

Парень оседлал тяжелый байк, повернул ключ зажигания. Мотор отозвался утробным, оглушительным рыком.

Он протянул мне руку:

— Садись, Аня.

Я шагнула вперед, проходя мимо замершей мачехи. Посмотрела ей прямо в глаза:

— Спасибо за гостеприимство, Марина Сергеевна. До конца месяца ждать не пришлось.

Запрыгнула на пассажирское сиденье, обхватила талию Тимура руками.

Мотоцикл сорвался с места, взметая пыль с бетонного пола, вылетел из ангара на асфальт автодрома. Ветер ударил в лицо. Впереди блестели закрытые ворота выезда, но у шлагбаума уже суетился дежурный охранник, торопливо поднимая полосатую стрелу наверх перед ревущим байком.

Мы вырвались на окружное шоссе. Скорость уносила нас прочь от чужих денег, от чужой ненависти, от фальшивого дома, ставшего клеткой.

Через сорок минут байк затормозил у старого пятиэтажного дома в спальном районе города. Серые панели, тополя во дворе, облупившаяся краска на подъездной двери.

Тимур заглушил двигатель, снял шлем.

— Где мы? — спросила я, слезая на разбитый асфальт.

— Квартира друга с трека. Он уехал на сезон в Сочи, оставил ключи. Перекантуемся пару недель, пока найду постоянную берлогу.

Он подхватил мой чемодан одной рукой, второй переплел свои пальцы с моими.

Мы поднялись на третий этаж. Металлическая дверь квартиры была приоткрыта на ширину ладони. Изнутри доносился тихий кашель.

Тимур толкнул створку ногой, заслоняя меня плечом.

На узком диване в тесной прихожей сидел Виктор. В сером больничном спортивном костюме, с катетером на тыльной стороне ладони, бледный, с синими губами. Рядом на полу стояла его дорожная сумка.

Отец медленно поднял тяжелые веки, глядя на нас:

— Я ушел из больницы. И из ее дома тоже ушел.

ГЛАВА 21. ВИКТОР ВЫБИРАЕТ

Катетер на отцовской кисти сдвинут набок, засохшая кровь буреет вокруг пластыря.

— Ты сбежал на такси? — Тимур захлопывает дверь ногой, бросая связку ключей на обувницу.

Отец медленно поднимает серые глаза:

— Выдернул иглу, перелез через низкий забор приемного покоя.

— У тебя инфаркт был шесть часов назад, Виктор, — делаю шаг по линолеуму, пальцы вцепляются в ремень сумки. — Ты упасть мог прямо на тротуаре.

— Лучше сдохнуть на асфальте, дочка.

— Чем вернуться к Марине? — усмехается Тимур, скрещивая руки на груди.

— Да, — глухо роняет отец. — Чем жрать ее объедки в чужом особняке.

Он тяжело сглатывает, дыхание хрипит в грудине:

— Я снял эту трешку утром. Нашел через санитарку в отделении.

— На какие шиши? — щурится парень. — Карты заблокированы, счета арестованы.

— Заначка в гараже сервиса, — Виктор криво кривит сухие синюшные губы. — Триста тысяч наличными под верстаком лежали три года. На черный день берег. Черный день настал.

— И ты приперся сюда? — Тимур делает шаг вперед, нависая над диваном.

— Я пришел к Ане, — отец смотрит прямо на меня, минуя пасынка. — Дочка. Поживи здесь.

— Зачем, пап?

— Я пять лет назад струсил, — его пальцы комкают больничные штаны на коленях. — Спрятался за юбку богатой бабы, бросил тебя с матерью. Думал, деньгами откуплюсь.

— Ты откупался, — напоминаю сухо. — Только мать забирала переводы себе.

— Знаю, — сипит он, опуская голову. — Ольга позвонила мне в палату двадцать минут назад.

— Звонила?

— Орала в трубку. Обещала сгноить меня, если вздумаю судиться за выведенные миллионы. Сказала: «Твоя Анька все знает, теперь ты остался голым на помойке».

— Она права, — роняет Тимур. — Ты голый. И больной.

— Но я живой, парень, — отец с трудом выпрямляет спину, в глазах мелькает искра упрямства. — Договор аренды оформлен на полгода вперед. Деньги отданы. Аня, останься. Будем жить вдвоем. Я устроюсь прорабом на стройку, когда кардиограмма выровняется. Никаких чужих особняков.

— Ты просишь второй шанс? — подхожу вплотную, глядя на его осунувшееся лицо.

— Прошу, Ань. Умоляю на коленях.

Тимур сзади шумно втягивает воздух сквозь зубы:

— Ей в колледж ездить отсюда сорок минут на трамвае. И смена в кофейне у вокзала.

— Трамваи ходят каждые десять минут, — парирует отец, впервые глядя на Тимура без подобострастия. — Зато здесь никто не попрекнет куском хлеба.

— А я? — низкий голос парня режет воздух прихожей.

— А ты взрослый мужик, Тимур, — Виктор поднимается с продавленного дивана, опираясь ладонью о стену. — Твоя мать разрушила мой бизнес. Ты забрал у меня дочь пять лет назад своими школьными издевками. Ищи свой угол сам.

— Виктор, заткнись, — рычит Тимур, сокращая дистанцию. — Я пять минут назад вытащил ее из-под эвакуаторов твоей жены. Я байки свои под арестом оставил ради нее.

— Байки принадлежали Марине, парень. Ты оставил чужое.

— Мое железо было куплено на дедовские призовые!

— Хватит! — кричу, вставая между ними, упираясь ладонями в твердую грудь Тимура. — Прекратите оба!

Тимур тяжело дышит мне в макушку, пальцы сжимаются в кулаки:

— Ты останешься с ним, Аня?

Смотрю на отца. Жалкий, постаревший на двадцать лет, в стоптанных казенных тапках, с дрожащими руками. Человек, писавший сорок восемь писем в пустоту.

— Я останусь здесь, Тимур.

Парень каменеет. В черных глазах вспыхивает темная, разъедающая обида:

— Значит, папочка вернулся — и всё? Забыла кухню? Забыла диван на треке?

— Ничего я не забыла.

— Тогда какого хера ты выбираешь его?!

— Я выбираю себя, Тимур! — шагаю к нему вплотную, понижая голос до жесткого шепота. — Я не поеду в общагу. Не буду жить на твои будущие подачки из автомастерской. Отец оплатил эту квартиру. Я буду жить здесь, спать на своей кровати и работать в кофейне.

— А мы?

— Мы взрослые люди. Ты найдешь жилье.

— Ты выставляешь меня за дверь? — его губы кривятся в злой усмешке.

— Дверь открыта, Тимур. Ты сам говорил: «Взрослая жизнь начинается с нуля». Начни.

Он смотрит на меня долго, тяжело, пожирая взглядом каждую черточку лица. Мышцы на его шее натягиваются канатами. Затем он медленно переводит взгляд на Виктора:

— Если она заплачет хоть раз из-за твоих старых долгов — я приду сюда и сломаю тебе оставшиеся ребра, отчим.

— Я берегу ее, Тимур, — хрипит отец. — В отличие от тебя.

Тимур разворачивается, толкает входную дверь плечом, выскакивает на лестничную площадку.

— Тимур, стой! — кричу, выбегая следом в темный подъезд.

Он замирает на пролете между третьим и вторым этажами. Поворачивает голову. В полумраке лестничной клетки его профиль кажется высеченным из гранита:

— Чего тебе, Соколова?

Спускаюсь на три ступени вниз. Встаю на ступеньку выше его, накрывая ладонями его широкие плечи:

— Ты дурак.

— Сама дура.

— Я работаю завтра до пяти вечера. Кофейня у вокзала.

Он медленно поднимает руки, обхватывает мою талию, прижимая меня к себе так резко, воздух вышибает из легких. Прижимает спиной к облупившейся зеленой краске стены.

Его бедра жестко вклиниваются между моих ног прямо на пыльной лестнице. Пах упирается в низ живота тяжелым камнем.

— Ты думаешь, избавилась от меня? — шепчет он мне в губы, обжигая дыханием. — Думаешь, посадишь папашу на диван и станешь свободной?

— Я свободна, Тимур.

— Врешь, — он впивается пальцами в мои ягодицы через ткань джинсов, приподнимает, вдавливая в свой стояк. — Ты принадлежишь мне. Каждым сантиметром этой кожи.

— Проверь завтра, — выдыхаю, запуская пальцы в его мокрые темные волосы. — Приходи в пять.

Он накрывает мои губы поцелуем — яростным, коротким, со вкусом осенней сырости и металлической пыли. Язык проникает внутрь, заставляя колени дрожать. Затем он резко разжимает руки, отступает на ступеньку вниз:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В пять ровно. Опоздаешь на минуту — разнесу твою богадельню.

Он сбегает по лестнице, перепрыгивая через ступени. Внизу с грохотом хлопает подъездная дверь. Мотоцикл заводится во дворе с утробным, яростным рыком, уносясь в сторону проспекта.

Возвращаюсь в квартиру. Отец сидит на краю ванны, смывая кровь с кисти под струей теплой воды:

— Он опасный парень, Аня. Весь в породу деда.

— Он настоящий, пап, — прохожу на кухню, включаю конфорку старой газовой плиты. — В отличие от многих.

Весь вечер мы отмываем липкую пыль со старых подоконников. Отец находит на антресолях чистое постельное белье, застилает узкую кровать в дальней комнате. Мы почти не разговариваем. Тишина между нами тяжелая, но в ней больше нет ядовитой лжи.

Ночью лежу на продавленном матрасе, уставившись в потолок, освещенный желтым уличным фонарем. Тело помнит тяжесть его веса, губы саднит от поцелуя на лестнице. Засыпаю под мерное тиканье старых ходиков на стене.

В половине пятого вечера следующего дня в кофейне на вокзале звенит колокольчик.

Я стою за стойкой, протирая стальной каплесборник.

В дверях появляется Тимур.

Без кожаной куртки. Без шлема.

В простой темной ветровке с эмблемой грузового автосервиса, на груди пятно от машинного масла. Руки вымыты пастой, но под ногтями въелась черная смазка. Лицо бледное, осунувшееся от бессонной смены, под глазами залегли тени.

Он подходит к деревянной стойке, опускает на стойку тяжелые мозолистые кулаки. Смотрит на меня в упор:

— Американо без сахара.

— Сто пятьдесят рублей, — отвечаю, глядя в его воспаленные зрачки.

Он достает из кармана смятую сторублевку и горсть металлических монет, сгребает их на блюдце:

— Свои. Лично заработал.

Сердце сжимается от острой, пронзительной нежности. Наливаю черный кофе в картонный стаканчик, пододвигаю к нему:

— Смена через десять минут кончается.

— Жду на лавке у перрона, — роняет он, забирая стаканчик. — Шевели поршнями, Соколова.

Через пятнадцать минут выхожу на улицу, натягивая капюшон пальто. Сырой ветер кружит мокрые кленовые листья по перрону.

Тимур сидит на деревянной скамейке, держа остывший кофе. Встает мне навстречу.

— Куда пойдем? — спрашиваю, пряча озябшие пальцы в карманы.

— Я снял комнату, — произносит он, заглядывая мне под капюшон. — В коммуналке у депо. Восемь тысяч в месяц. Хозяйка глухая бабка.

— Покажешь?

— Пошли.

Мы шагаем вдоль путей в сырых сумерках. Его рука находит мою ладонь в кармане пальто, переплетает наши пальцы. Крепко. Намертво.

Вдруг на углу привокзального переулка визжат тормоза.

Черный тонированный седан представительского класса перерезает нам дорогу, запрыгивая колесами на тротуар.

Задняя дверь распахивается. На мокрый асфальт выходит Марина в темных очках и длинной норковой шубе.

В руке она сжимает гербовый бланк с синей печатью следственного комитета:

— Тимур, отойди от нее. На твоего отца завели уголовное дело по факту преднамеренного банкротства. Он арестован десять минут назад прямо в вашей съемной конуре.

ГЛАВА 22. ТИМУР БЕЗ ДЕНЕГ

— Засунь свой бланк себе в глотку, мама.

Тимур шагает вперед, загораживая меня от капота ее седана. Его плечи под засаленной ветровкой сервиса расправлены. Взгляд черный, налитый свинцовой тяжестью.

Марина дергает уголком тонких губ. Перстень с сапфиром царапает край гербового листа:

— Ты защищаешь вора, Тимур. Твой отчим вывел двадцать миллионов со счетов компании. Следователь оформил постановление полчаса назад.

— Следователь оформил то, за что ты ему заплатила из карманных денег деда.

— Он преступник!

— Он человек, бросивший твою золотую клетку, — Тимур наклоняется к ее напудренному лицу. От него несет машинным маслом, бензином, крепким табаком. — Поезжай домой, Марина. Жри свой ужин в пустой столовой.

Она белеет под слоем тонального крема:

— Ты пожалеешь, щенок. Завтра твою шиномонтажку сровняют с землей бульдозерами.

— Попробуй, — оскаливается он. — Земля под боксом деповская. Мужики из бригады твоим чоповцам монтировками головы проломят за минуту.

Марина медленно отступает к распахнутой дверце машины:

— Ты нищий. Твой отец сидит в изоляторе. Эта девка пойдет по рукам, когда закончатся деньги на съемную конуру.

— Пошла вон.

Дверца седана захлопывается с глухим ударом. Колеса с визгом шлифуют мокрый асфальт привокзального переулка. Красные габаритные огни растворяются в сырых сумерках.

Тимур стоит неподвижно. Пальцы сжаты в кулаки так, кости белеют сквозь слой въевшейся смазки.

Подхожу сзади, кладу ладонь ему на спину:

— Отец правда в изоляторе?

Он шумно выдыхает через нос, поворачивается ко мне:

— В районном отделе. Марина пустила в ход старые связи.

— Надо ехать туда.

— На ночь глядя тебя к нему не пустят, Ань. Завтра утром найду адвоката через пацанов с автодрома. Отчим крепкий, перетерпит ночь на казенной шконке.

— А если у него снова приступ?

— Там дежурный фельдшер сидит, — он перехватывает мою руку, сжимает пальцы в своей широкой горячей ладони. — Пошли в комнату. Ты замерзла вся.

Мы шагаем вдоль железнодорожных путей. Гул маневрового тепловоза сотрясает сырой воздух. Мимо проплывают серые заборы, штабеля шпал, ржавые товарные вагоны.

Дом у депо оказывается трехэтажной кирпичной постройкой с облупившимися карнизами.

Поднимаемся на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице. Пахнет жареной капустой, сырыми тряпками, старыми обоями.

Тимур достает из кармана длинный ключ, отпирает обитую рваным дерматином дверь.

Узкий коридор коммуналки тонет в полумраке. В конце коридора висит тусклая лампочка. Из кухни доносится шкворчание чугунной сковороды и бормотание старого телевизора.

— Наша берлога прямо, — бросает он, толкая дощатую створку.

Комната крошечная. Двенадцать квадратных метров. Узкое окно с полинявшей серой занавеской выходит на стрелочный перевод. У стены стоит продавленная полуторная кровать с панцирной сеткой, накрытая колючим армейским одеялом. В углу шаткий стол, один стул с треснувшей перекладиной, на полу две спортивные сумки с его вещами.

Тимур щелкает выключателем. Желтый круг света падает на дощатый крашеный пол.

— Дворцы кончились, Соколова. — Здесь тихо, — снимаю пальто, вешаю на гвоздь у входа. — Тепловозы гудят каждые сорок минут. — Тише, чем в особняке твоей матери.

Он кривит губы в короткой усмешке, подходит к столу, выгребает из карманов куртки пачку дешевых сигарет, ключи, связку медных монет. Плечи опущены. Под глазами залегли темные круги. Пальцы сбиты, на костяшках запеклась бурая сукровица.

Подхожу к нему вплотную. Беру его ладонь, разглядывая черные полосы въевшейся машинной гари под ногтями: — Тяжело крутить гайки? — Металл холодный, — глухо роняет он, глядя на наши сцепленные пальцы. — Ключи выскальзывают. Бригадир орал полдня, пока я балансировочный станок настраивал. — Ты мог остаться на треке. — С ее эвакуаторами? — Ты мог взять ее карты. Тимур резко вскидывает голову. Черные глаза буравят мое лицо с опасной яростью: — Ты думаешь, я жалею? — Я спрашиваю. — Не смей повторять эту херню, Аня. Я за эти восемь часов на коленях перед грузовыми колесами чувствовал себя живым. Впервые сам себе хозяин. Свои деньги в кармане.

Он дергает меня на себя за талию, впечатывая в свой корпус. Моя грудь прижимается к его твердым ребрам. От него исходит густой мужской жар, перекрывающий запах сырости старой комнаты.

— Ты устал, — шепчу, проводя ладонью по его небритой колючей щеке.

— Устал, — его голос падает до хриплого шепота. — С ног валюсь.

— Ложись спать.

— С тобой?

— Спи, Тимур.

Он не отпускает. Пальцы сжимают мои бедра через ткань джинсов, притягивая ближе, заставляя почувствовать каменную твердость его паха.

— Я целый день перед глазами видел твою шею, Соколова. Руки ключами сбивал, а думал, как сниму с тебя этот гребаный фартук.

— Ты псих.

— Твой псих.

Он наклоняется, накрывает мои губы ртом. Поцелуй выходит медленным, тяжелым, соленым от пота и дорожной пыли. Его язык проникает внутрь, заставляя подкоситься колени. Стону ему в губы, обвивая руками его широкую шею, прижимаясь всем телом.

Тимур подхватывает меня под бедра, легко поднимает в воздух, делает два шага к кровати, опускает на скрипучую сетку. Пружины протяжно стонут под нашим весом.

Он нависает сверху, упираясь коленями по обе стороны от моих ног. Сдергивает с себя засаленную ветровку, швыряет ее на пол. Стягивает через голову футболку. Мощный рельефный торс блестит в тусклом свете лампы.

Его мозолистые пальцы хватаются за край моего свитера, тянут вверх. Помогаю ему, сбрасывая одежду на доски. Холодный воздух комнаты обжигает соски, заставляя сжаться в тугие бусины.

Взгляд Тимура темнеет. Он скользит глазами по моей груди, по талии, спускается к поясу джинсов:

— Раздевайся сама.

— Приказываешь?

— Прошу, — хрипит он, проводя шершавым пальцем по ложбинке между моих грудей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Расстегиваю пуговицу, сдвигаю деним вниз по ногам, сбрасываю тонкие трусики. Остаюсь на армейском одеяле нагой. Кожа покрывается мурашками от озноба и бешеного внутреннего огня.

Тимур скидывает армейские штаны одним рывком. Темный, налитый кровью член освобождается, упираясь головкой в мое бедро.

Он опускается между моих разведенных ног, раздвигает колени шире своими мускулистыми бедрами. Опирается ладонями возле моих плеч.

— Холодно тебе? — шепчет он, касаясь губами моей ключицы.

— Согрей.

Он входит одним глубоким, сокрушительным толчком.

Вскрикиваю в потолок, выгибая спину. Пружины панцирной сетки взвывают под ударом его тела. Он заполняет меня целиком, растягивая горячей стальной плотью до самого дна.

Тимур замирает на несколько секунд, тяжело дыша мне в висок. Мышцы его спины под моими пальцами натянуты струнами, капли пота скатываются по впадине позвоночника: — Смотри на меня, Аня. — Смотрю...

Он начинает двигаться. Медленно, мощно, вбиваясь до основания, заставляя кровать мерно скрипеть в такт ударам. Каждое движение выбивает из легких воздух. Обхватываю его поясницу ногами, прижимаясь вплотную, отдавая себя без остатка.

— Моя? — хрипит он, ускоряя темп, вбиваясь жестче, глубже.

— Твоя...

— Громче говори.

— Твоя, Тимур!

Он хватает меня за бедра, приподнимает над продавленным матрасом, входя под диким, невыносимым углом. В глазах взрываются белые вспышки. Волна оргазма накрывает внезапно, сжимая внутренние мышцы мертвой судорожной хваткой. Кричу ему в плечо, кусая кожу, задыхаясь от сладкой агонии.

Тимур рычит, делает три сокрушительных, бешеных толчка, вонзается до упора и изливается внутрь горячими, пульсирующими толчками.

Его тяжелое тело падает на меня, вдавливая в сетку. Мы лежим, сплетясь влажной кожей, слушая тяжелый стук сердец и мерный гул проходящего за окном товарного поезда.

Спустя час комната остывает. Он натягивает армейское одеяло до наших подбородков, прижимая мою голову к своему плечу. Пальцы перебирают мои растрепанные волосы.

— Завтра в восемь пойду к следователю, — шепчет он в темноту. — Заберу отчима.

— Как заберешь?

— Найду способ. Марина думает, что сломала нас. Хрен ей.

В тишине коммуналки раздается тяжелый, требовательный стук во входную дверь коридора.

Железные удары кулака сотрясают старое дерево.

По коридору шлепают тапки старой хозяйки. Скрипит засов.

Из прихожей доносится громкий, резкий мужской голос:

— Соколова здесь проживает? Открывайте, уголовный розыск!

ГЛАВА 23. НОВАЯ КВАРТИРА

— Фамилию свою засунь обратно в штаны, капитан! — хриплый голос Тимура вибрирует в досках двери.

Он натягивает штаны прямо на ходу, вылетает в узкий коридор коммуналки.

Спрыгиваю с панцирной сетки кровати на холодные крашеные доски пола. Пальцы судорожно вдевают руки в рукава вязаного свитера, пуговицы на дениме джинсов застегиваются вслепую. Запах недавнего секса, сладковатый, липкий, еще висит в спертом воздухе комнатушки, смешиваясь с гарью чужой жареной капусты.

В общем тамбуре гремит тяжелое железо:

— Лейтенант Захаров, — рявкает мужчина в расстегнутой форменной куртке. — Анна Соколова проживает по данному адресу?

— Документы покажи сначала, — Тимур вырастает в проеме огромной черной стеной. Плечи расправлены, костяшки пальцев сбиты, вены на шее налиты кровью. — А потом объясни, почему орешь посреди ночи в жилом помещении.

— Тимур Викторович? — лейтенант прищуривается, в глазах мелькает искра замешательства. — Марина Сергеевна сообщила, что гражданка Соколова похитила ценные бумаги строительного холдинга и удерживает их у третьих лиц.

— Марина Сергеевна пускай рот помоет с хлоркой, — Тимур делает шаг вперед, вытесняя мента на лестничную клетку. — Никаких бумаг здесь нет. Отчим подписал передачу долей добровольно. Постановление суда есть?

— Пока проверка заявления...

— Вот когда принесешь санкцию прокурора — тогда будешь сапогами половицы топтать. Пошел на хуй отсюда.

Тимур с грохотом захлопывает обитую дерматином входную дверь, поворачивает засов. Глухой металлический стук эхом разносится по лестнице.

Он возвращается в комнату, шумно втягивая носом воздух:

— Собирай тряпки.

— Менты вернутся? — спрашиваю, застегивая замок на ботинке.

— Марина купила районных пешек. До утра не отстанут. Поехали.

— Куда?

— В нормальное место, Аня. Хватит с меня этих собачьих конур.

Через двадцать минут тяжелый дорожный мотоцикл рассекает сырой октябрьский туман. Ветер бьет в визор шлема ледяной крупой. Мои руки намертво обвивают его поясницу под плотной кожей куртки. Тело под денимом все еще вибрирует от недавней разрядки на продавленной сетке, мышцы сладко ноют при каждом резком повороте байка на перекрестках.

Байк тормозит у сталинской высотки на набережной. Желтые фонари освещают гранитные арки, тяжелые дубовые подъезды, мокрые клены во дворе.

Тимур глушит мотор, снимает шлем, стряхивает капли с темных прядей:

— Слезь.

— Чья это квартира? — оглядываю лепнину парадного входа.

— Моя, — он достает из кармана куртки связку ключей на стальном кольце. — Дед оформил дарственную на восемнадцатилетие. Мать думала, сдает ее через подставное агентство своим юристам. Вчера юристы съехали. Договор расторгнут.

Поднимаемся в старом кованом лифте на пятый этаж. Пахнет сухим паркетом, медными перилами, кожей.

Ключ мягко проворачивается в массивном замке.

Квартира огромная, гулкая, с четырехметровыми потолками и панорамными эркерами, выходящими на темную ленту реки. На полу выложен дубовый наборный паркет, в центре гостиной стоит широкий кожаный диван цвета мокрого асфальта, на широком подоконнике лежит пара нераспакованных коробок. Никаких чужих запахов. Никаких следов мачехи. Пространство пахнет только тишиной и холодным гранитом.

Тимур бросает связку ключей на журнальный столик:

— Вот теперь мы дома, Соколова.

— Марина знает адрес?

— Знает. Но сюда войти права не имеет. По документам объект чистый.

Он подходит сзади, кладет тяжелые ладони мне на плечи, сжимает пальцы, разминая затекшие мышцы трапеций. Горячее дыхание падает на шею, заставляя затаить вздох:

— Отец в больнице под охраной адвоката. Парни с автодрома дежурят у палаты. Завтра закрываем уголовку встречным иском по факту вымогательства.

— Ты всё успел за один день?

— Я злой был, мышка, — он поворачивает меня к себе лицом.

В полумраке огромного зала его черные глаза горят ровным, уверенным огнем. Ни тени прежней подростковой ярости. Взрослый, опасный, сделавший выбор мужчина.

— Устала? — спрашивает хрипло, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

— Губы саднит после коммуналки.

— Сама напросилась.

— Ты наглый, Тимур.

— Твой личный наглый ублюдок.

Он подхватывает меня под ягодицы, приподнимает, сажает на широкий гранитный подоконник. Стеклянная панорама ночной Москвы сияет за моей спиной огнями фонарей и мокрых набережных.

Его руки ныряют под подол свитера, сминают ткань, стягивают через голову. Пальцы расстегивают мои джинсы, сдергивают их вниз вместе с бельем.

Прохладный гранит обжигает ягодицы, заставляя вздрогнуть.

Тимур расстегивает ремень своих штанов, освобождая налитый кровью орган. Кожа к коже. Без одеял, без панцирных сеток, без страха чужих шагов за дверью.

— Смотри на реку, Аня, — шепчет он, раздвигая мои колени в стороны.

— На тебя хочу смотреть.

Он усмехается, наклоняется, накрывает мои губы поцелуем — властным, густым, глубоким. Язык двигается неторопливо, смакуя каждую каплю моей покорности. Руки парня оглаживают внутреннюю сторону бедер, поднимаются к лону, прощупывая влажную горячую плоть.

Он входит одним слитным, тяжелым движением.

Вскрикиваю в его рот, пальцы впиваются в его широкие лопатки, ногти царапают напряженные мышцы. Он заполняет меня до предела, растягивая горячей сталью.

Тимур начинает двигаться. Медленно. Тяжело. Каждый толчок выверен, глубок, бьет точно в набухшую точку внутри. Гранит подоконника вибрирует под нашими телами. Огни ночного города за панорамным стеклом плывут смазанными золотыми пятнами.

— Моя? — выдыхает он в мою ключицу, прикусывая кожу до легкого следа.

— Твоя...

— Навсегда?

— Тимур, двигайся...

Он ускоряет ритм, приподнимает мои бедра на руках, вбиваясь глубже, жестче. Я задыхаюсь от сокрушительного наслаждения, обхватив его поясницу ногами, двигаясь навстречу каждому удару. Стены огромной квартиры отражают наши глухие стоны и тяжелое дыхание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Волна оргазма накрывает внезапно, выбивая слезы из глаз, сжимая внутренние мышцы горячей пульсирующей судорогой. Кричу ему в шею, кусая ткань воротника. Тимур глухо рычит, делает два сокрушительных толчка, вонзается до самого основания, содрогаясь всем телом, изливаясь мощными горячими толчками глубоко внутрь.

Потом мы лежим на широком диване, укрывшись тяжелым шерстяным пледом.

Моя голова лежит на его обнаженном плече. Его рука гладит мои волосы, пальцы мерно перебирают темные пряди. За окном начинает светать — серый рассвет окрашивает набережную холодным перламутром.

— Я не знаю, как это называется, — произносит он негромко в полумрак комнаты. — И я не знаю, — отвечаю, прижимаясь щекой к его теплой груди. — Но мне не страшно. — И мне не страшно, мышка.

Внезапно в тишине прихожей раздается пронзительный, скрежещущий визг дверного замка. Металл хрустит под чужим напором, словно в скважину вгоняют строительную фрезу.

ГЛАВА 24. АНЯ ОСТАЁТСЯ

Замок заклинило на третьем обороте. Железная планка хрустнула, створка дернулась внутрь.

Тимур натянул штаны одним рывком, перехватил у камина кочергу с чугунным набалдашником.

— За спину отойди, — рявкнул он мне, шагая босиком по дубовому паркету.

Дверь распахнулась с глухим ударом.

На пороге стоял слесарь в выцветшем сером комбинезоне с аккумуляторным шуруповертом в руках. Сзади мялся молодой парень с планшетом, одетый в деловой костюм.

— Вы кто такие? — Тимур поднял кочергу на уровень груди.

— Спокойно, гражданин, — парень в костюме попятился на лестничную площадку. — Агентство «Метрополь». Нам поручено сменить личинки замков. Квартира выставлена на продажу Мариной Сергеевной Левиной.

Тимур опустил металл, шагнул вперед, наступая ему на начищенный туфель:

— Документы на собственность видел?

— У Марины Сергеевны генеральная доверенность...

— Была, — перебил парень. — Год назад кончилась. Выписку из Росреестра открой прямо сейчас, урод.

Парень судорожно затыкал пальцем в экран планшета. Лицо его вытянулось:

— Собственник... Левин Тимур Эдуардович. Долевая собственность ликвидирована по завещанию деда.

— Усек? Пошел вон вместе со своим мастером. Личинку на место верни за пять минут, иначе шуруповерт в глотку забью.

Слесарь торопливо вкрутил старый замок обратно, подхватил ящик с инструментами, оба ринулись вниз по широкой лестнице.

Тимур повернул вертушок, прислонился лбом к холодному дереву двери. Плечи ходили ходуном.

— Продать решила, — бросил он в пустоту прихожей. — Последний мост сжечь вздумала.

Я подошла сзади, опустила ладонь на его напряженную лопатку:

— Она не успокоится, Тимур.

— Насрать. Квартира чистая.

— Твоя квартира.

Он резко обернулся, вперив в меня черные, воспаленные от бессонной ночи глаза:

— Наша, Аня.

— Нет. Твоя.

Я застегнула пуговицы пальто, затянула пояс на талии: — Я нашла комнату. Тимур замер. Челюсти сжались так, желваки побелели: — Какую еще комнату? — На Покровке. Возле моего учебного корпуса. Тридцать квадратных метров, старый фонд, хозяйка берет помесячно. — Ты спятила? У нас четыре комнаты на набережной. Вид на реку. Потолки четыре метра. — Это дедовское наследство, Тимур. Твое. — Я делю его с тобой! — А я не хочу делить, — шагнула к нему вплотную, глядя прямо в темные зрачки. — Пять лет я была приживалкой. Сначала у матери, прятавшей отцовские переводы. Потом в особняке твоей матери, считавшей каждый мой кусок хлеба. Теперь перееду в твои хоромы на птичьих правах? — Ты мне не приживалка! — заорал он, хватая меня за плечи, встряхивая. — Ты моя женщина! Слышишь? — Кем я буду здесь записана, Тимур? Твоей тайной? Девочкой, которую спасли из милости? — Ты сама себя спасла, Соколова! — Вот именно. Сама.

Он прижал меня к стене прихожей, наваливаясь тяжелым телом. Дыхание обожгло мою щеку: — Ты бежишь от меня? Опять? — Я остаюсь в городе, Тимур. Я не уезжаю в Энск. Не бросаю колледж. Не увольняюсь из кофейни. — Тогда зачем эта конура на Покровке? — Чтобы приходить к тебе по собственному выбору. Слышишь? Не потому, что мне некуда пойти ночевать. Не из-за дождя. Не ради крыши над головой. — Ты издеваешься надо мной. — Я выстраиваю свою жизнь.

Тимур шумно втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы взлетели вверх, зарылись в мои волосы на затылке, потянули назад. Боль обожгла кожу, заставив выгнуть шею:

— Ты гордая сука, Соколова.

— Какая есть.

— Сил моих нет с тобой бодаться.

— Не бодайся.

Он наклонился, прикусил кожу на моей челюсти, затем накрыл губы поцелуем. Жестким, собственническим, со вкусом злости и железа. Его бедра вдавились в мои ноги через слои одежды, заставляя низ живота отозваться тупой тягучей судорогой. Рука парня скользила под полы пальто, сминала свитер, оглаживая ребра.

— Ключи от твоей конуры мне отдашь, — прохрипел он в мои припухшие губы.

— Дубликат сделаю.

— Завтра лично проверю замки.

— Проверяй.

Через два часа мой старый чемодан стоял посреди маленькой комнаты на Покровке.

Стены выкрашены выцветшей охрой, широкие доски пола скрипели под ногами, за узким окном шумел московский трамвай. Железная кровать с белым покрывалом, круглый стол, торшер с помятым шелковым абажуром. Никаких чужих особняков. Никаких прислуг. Мое пространство, оплаченное моими первыми заработанными деньгами.

Отец приехал в четыре часа дня.

Виктор выглядел лучше: на нем был чистый серый джемпер, бледность сошла со щек. Он держал в руках бумажный пакет с яблоками и стопку свежих чертежей.

— Обживаешься, дочка? — он оглядел скромную мебель.

— Обживаюсь, пап.

— Тимур помог перевезти вещи?

— Довез на байке.

Отец вздохнул, сел на единственный стул у окна:

— Марина подала на развод утром.

— Знаю.

— Пыталась арестовать мои старые патенты на мостовые опоры. Юрист из министерства позвонил ей прямо в присутствии следователя. Сказал: если тронет государственные разработки, сядет за саботаж. Отступила.

— Ты свободен?

— Свободен, Ань. Устроился главным инженером на развязку кольцевой дороги. Зарплата белая. Снял однушку на соседней улице.

Он достал из кармана конверт, протянул мне:

— Возьми.

— Пап, я работаю.

— Это не подачка, Аня. Это процент с моего первого авторского аванса. Купи себе стол нормальный. И книги.

Посмотрела на его морщинистые руки. Взяла конверт, положила на подоконник:

— Спасибо, пап.

— Чайник поставишь?

— Газ включен.

Мы пили чай из простых стеклянных кружек, слушая звон трамваев на стрелке. Впервые за пять лет говорили о литературе, о проектировании арочных пролетов, о мокром осеннем парке у Чистых прудов. Без упреков. Без тени Ольги. Без яда Марины.

В девять вечера отец ушел.

Я сидела у распахнутой форточки, перебирая конспекты по типографике. Вечерний воздух пах сырым гранитом, прелой листвой, остывающим асфальтом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В дверь тихо, настойчиво постучали. Три коротких удара.

Открыла замок.

На пороге стоял Тимур. Черная кожаная куртка пахла бензином и холодным ветром. В руках он держал бумажный пакет из пекарни и связку ключей на стальном карабине.

— Чай есть? — спросил он, переступая порог без приглашения.

— Вода вскипела.

— Держи, — он сунул мне в руки теплый пакет с круассанами.

Скинул ботинки, прошел к кровати, рухнул на покрывало прямо в одежде, закинув руки за голову. Широкие плечи заняли половину матраса: — Тесно у тебя, Соколова. — Зато свое. — Кровать скрипит? — Проверь.

Он мгновенно оторвал спину от подушки. В черных глазах вспыхнул опасный, хищный огонь:

— Нарываешься?

— Констатирую факт.

Тимур поднялся, шагнул ко мне, перехватил поперек талии, срывая с ног, уронил на кровать под себя. Пружины взвыли под нашим весом. Он прижал мои руки к матрасу по обе стороны от головы:

— Я нашел работу на треке. Главным механиком частной конюшни.

— Без материнских гарантий?

— Без ее соплей. На свои руки ставлю.

— Поздравляю, Левин.

— Не поздравляй. Целуй давай.

Его рот накрыл мои губы с сокрушительной жаждой. Руки запутались под моим свитером, сжимая ребра, поднимаясь к груди. Пальцы властно очертили соски, заставляя выгнуться навстречу его телу. Он стянул с меня одежду за минуту, сбросил свои штаны, вошел глубоко, жадно, до упора, выбивая из меня рваные стоны в потолок старой комнаты.

Мы двигались в такт ударам осеннего ветра за стеклом. Металл панцирной сетки жалобно пел под ритмом его бедер. Никакой спешки. Только чистое, взрослое, выстраданное пламя, соединяющее два свободных тела.

Оргазм накрыл одновременно, выжигая остатки сомнений.

Спустя час мы лежали под моим одеялом. Его подбородок упирался в мою макушку.

— Ты остаешься? — спросил он тихо, перебирая пальцами мои волосы. — Я остаюсь, Тимур.

Внезапно в тишине улицы раздался глухой хлопок, на кирпичной стене дома напротив вспыхнул багровый свет сирены пожарной машины.

ГЛАВА 25. НОЧНОЙ ФИНАЛ

— Сирена в соседнем переулке орет, мусоровоз загорелся, — Тимур откинул край одеяла, спустил голые ступни на холодные крашеные доски пола.

Я приподнялась на локте, глядя на широкую мускулистую спину, расчерченную тусклым светом фонаря.

— Ты куда?

— На воздух. Пошли наверх.

— На крышу? Ночью?

— Прямо сейчас, Соколова, — он повернулся, оскалившись в полумраке. — Натягивай штаны.

Я натянула плотные джинсы, сунула ноги в кроссовки, набросила шерстяное пальто поверх голой груди. Тимур влез в армейские брюки, накинул кожаную куртку прямо на рельефный торс.

В узком подъезде пахло сухой известкой. Железная пожарная лестница на верхнем этаже упиралась в тяжелый чердачный люк. Тимур сбил ржавый навесной замок ребром стальной кочерги, толкнул просмоленную створку плечом.

Холодный ночной ветер ударил в лицо, пахнущий первым заморозком, прелой листвой Чистых прудов и мокрым рубероидом.

Крыша старого дома на Покровке раскинулась пологой жестяной равниной. Внизу шумела ночная Москва. Желтые цепочки фонарей тянулись к набережной, стрелки трамвайных путей блестели полированной сталью, вдалеке горели красные огни высоток.

Тимур подошел к кирпичной трубе вентиляционной шахты, сел на деревянный строительный брус, расставив длинные ноги. Достал из кармана пачку ментоловых сигарет, щелкнул металлической зажигалкой. Огонек озарил резкие скулы, темную щетину, глубокий шрам над бровью.

Я подошла, села рядом, упершись плечом в его кожаный рукав. Железо кровли глухо звенело под ногами.

— Красиво, — произнесла я, глядя на темную реку вдали.

— Город как город, — он выпустил струю сизого дыма в ночное небо. — Муравейник.

— Ты теперь механик в этом муравейнике.

— Механик с окладом в сотку и процентом от побед на треке, — он повернул голову, разглядывая мой профиль. — Хватит на бензин и жратву.

— А твоя квартира на набережной?

— Стоит. Ключи в кармане. Никому не отдам.

— Марина звонила?

Тимур сплюнул табачную крошку на жесть:

— Звонила днем. Сказала: «Вернись, оплачу твой сезон в Эмиратах».

— Что ответил?

— Сказал: «Купи себе нового мальчика, мама». Положил трубку.

— Она не простит.

— Пусть давится своей злобой. Мне плевать.

Он затянулся, тлеющий кончик сигареты вспыхнул алым кругом. Стряхнул пепел вниз, на темные верхушки тополей во дворе.

— Отец заходил сегодня, — сказала я, пряча озябшие ладони в карманы пальто.

— Знаю. Видел его колымагу у твоего подъезда.

— Он принес деньги с первого аванса.

— Взяла?

— Взяла. Положила на стол.

Тимур хмыкнул, выпустив дым сквозь зубы:

— Научилась брать свое.

— Научилась не бояться.

Он затушил окурок о кирпич, швырнул окурок в вентиляционный короб. Медленно повернулся корпусом ко мне. Взгляд темный, глубокий, приглушенный ночным сумраком.

— Я больше не враг, Аня.

Слова прозвучали глухо, сливаясь с гулом трамвая на перекрестке.

— Я тоже, — ответила я, глядя прямо в его глаза.

— И что теперь?

— Живем.

— Без планов?

— Без гарантий, Тимур.

Он резко подался вперед, сгреб пальцами лацканы моего пальто, притянул вплотную к своему лицу. Запах табака, холодной кожи и его собственного раскаленного тела мгновенно вытеснил морозный воздух.

— Ты сумасшедшая, Соколова.

— Твоя сумасшедшая.

— Иди сюда.

Он раздвинул полы моего пальто, его широкие ладони скользнули под ткань, легли на мои обнаженные ребра. Горячая кожа обожгла озябшее тело. Пальцы сжали талию, поднимаясь к груди, сминая соски, заставляя судорожно вдохнуть ледяной ветер.

— Тимур, мы на крыше...

— Город спит, Аня. Никому до нас нет дела.

Он усадил меня к себе на колени, лицом к лицу, прямо на деревянный брус. Мои ноги обхватили его поясницу. Кожаная куртка распахнулась, его голая грудь прижалась к моей, делясь бешеным сухим жаром.

Его рот накрыл мои губы.

Поцелуй был медленным, глубоким, бесконечным. Язык проникал внутрь, забирая дыхание, пробуя на вкус ночной холод и привкус ментола. Мои пальцы запутались в его темных густых волосах, притягивая его голову ближе. Внизу живота тугой горячий спазм отозвался сладкой истомой.

Его рука скользнула вниз, расстегнула пряжку моих джинсов, сдвинула ткань денима вместе с бельем на бедра. Пальцы нащупали влажную горячую плоть, раздвигая лепестки, проникая внутрь на две фаланги.

Я вскрикнула ему в рот, выгибаясь на его коленях.

— Течешь, мышка, — прохрипел он, глядя в мои затуманенные глаза. — Вся горишь на ветру.

— Возьми меня, Тимур.

Он сдвинул свои армейские брюки, освобождая твердый, налитый кровью стержень. Подхватил меня за ягодицы сильными руками, приподнял над собой, плавно насаживая на член до самого основания.

Воздух выбило из легких. Я замерла, запрокинув голову к черному небу, усыпанному бледными городскими звездами. Он заполнил меня целиком, горячий, тугой, пульсирующий прямо в сердцевину тела.

Тимур начал двигаться снизу вверх — мощно, властно, вбиваясь до предела. Жесть крыши под его ботинками звенела в такт тяжелым толчкам. Мои руки сжимали его широкие плечи, ногти впивались в напряженные мышцы. Ветер трепал мои распущенные волосы, бросая пряди ему на лицо.

— Смотри на город, Аня, — шептал он, прикусывая кожу на моей шее. — Смотри. Это наш город.

Я смотрела на расстилающуюся внизу панораму крыш, огней и перекрестков, пока его тело двигалось внутри меня с нарастающей, сокрушительной яростью. Стон рвался из горла, растворяясь в ночном ветре. Он поднимал меня на руках, заставляя сжимать его внутри каждой клеткой, пока ослепительная судорога оргазма не сковала мышцы живота.

Я закричала, уткнувшись лбом в его ключицу. Тимур глухо зарычал, вонзился до упора, замер, содрогаясь всем телом, изливаясь горячей волной глубоко внутрь.

Потом мы сидели на брусе в тишине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пальто было запахнуто, его куртка грела мои плечи. Моя голова лежала на его твердой груди, мерный стук его сердца отсчитывал секунды нового времени.

На востоке край неба начал светлеть, наливаясь холодным перламутром. Первый луч рассвета коснулся жестяных скатов крыш.

— Завтра смена в восемь? — спросил он, перебирая мои пальцы.

— В восемь.

— Довезу на байке.

— Сама дойду. Тут пешком десять минут.

Он тихо усмехнулся, прижимаясь губами к моему виску:

— Гордая.

— Свободная, Тимур.

— Мы свободные, мышка.

Я посмотрела вперед, на встающее над Москвой солнце. Впереди не было обещаний вечной любви. Не было штампов, родительских благословений, семейных капиталов. Было только холодное утро, две чашки чая в комнате внизу и рука взрослого мужчины, сжимающая мою ладонь без страха.

Это не был конец сказки. Это было начало жизни.

Конец