Измена. Спаси и любовницу или Интимные рассказы про измену

ГЛАВА 1. СОЛЬ

— Ты держишь его за руку, когда он кончает? — Ева стояла посреди моей гостиной, вертя в пальцах бокал с сухим рислингом.

Ее длинные ногти впивались в тонкое стекло. Снаружи бесновался предновогодний ледяной ветер, хлеща в панорамные окна мокрым снегом.

Я замерла возле двухметровой пушистой ели. В пальцах покачивался тяжелый шар из серебристого стекла — подарок Мирона из Вены. Стекло отражало мое заострившееся лицо.

— Ева, ты пьяна, — спокойно произнесла я, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Оставь бокал. Мирон вернется из клиники с минуты на минуту, нам пора накрывать стол.

— Он задержится, Агат. — Она сделала неторопливый глоток, слизав языком каплю с алых губ. В ее взгляде сквозила липкая ненависть. — Он застегивает ремень на брюках в ординаторской частного отделения. Вытирает салфеткой следы нашей смазки со своего кожаного дивана.

Струна лопнула с оглушительным звоном.

— Пошла вон из моего дома, — мой голос стал сухим, точно лезвие медицинского скальпеля.

— Нет, милая. Твой дом теперь наполовину мой. — Ева поставила бокал на консоль, шагнула ближе. От нее пахло селективным табачным парфюмом, тяжелым мускусом и запахом Мирона. — Ты три года пыталась забеременеть. Считала овуляцию, колола гормоны в живот, плакала в подушку после каждого выкидыша.

Она расстегнула пуговицу кашемирового кардигана и медленно положила ладонь себе на низ живота.

— Две полоски, Агат. Цифровой тест. ХГЧ девятьсот шестьдесят. Я ношу его ребенка.

Пальцы разжались сами.

Елочный шар рухнул на дубовый паркет, взорвавшись фонтаном серебряных искр. Я машинально дернулась вниз, пытаясь собрать осколки, острая стеклянная грань глубоко распорола кожу у основания ладони.

Горячая, темная кровь толчками брызнула на светлое дерево. Боль обожгла нервные окончания, отрезвляя.

— Занимательное зрелище, — усмехнулась Ева, глядя сверху вниз. — Ты у нас врач-реаниматолог, Агата. Спасаешь чужие жизни, зашиваешь раны. Собственную дыру в браке заштопать не сумела.

Я медленно поднялась на ноги, сжимая кровоточащую руку.

— Ты лжешь.

— Проверь его выписку по карте. Два билета на рейс в Женеву. Вылет сегодня в двадцать два тридцать. Бизнес-класс. Он ведь наврал про симпозиум?

— Закрой рот.

— Мы летим в Альпы, Агат. Вдвоем. Мирон собирается объявить совету директоров о моем назначении старшей сестрой всего отделения, а затем забрать твою долю клиники. Ты пустая. Бракованная. Он устал трахаться по расписанию ради анализов. Ему нужна женщина, способная дать наследника.

— Ты медсестра на окладе, Ева. Ты воровка, подбирающая чужие объедки.

— Пусть так. Эти объедки стоят десятки миллионов. Сейчас этот мужчина принадлежит мне.

В замке входной двери щелкнул ключ.

Ева мгновенно отшатнулась, с лица стерлась торжествующая ухмылка, уступив место маске испуга.

В прихожую шагнул Мирон. Высокий, в расстегнутом шерстяном пальто, пахнущий морозом и резким одеколоном. На его лице застыла дежурная усталость бизнесмена, руководящего клиникой.

— Агата? — он остановился, глядя на пятна крови на полу и на осколки. Его цепкий, холодный взгляд скользнул по Еве. — Что здесь происходит? Ева, почему ты не на смене?

— Я занесла документы на подпись, Мирон Сергеевич, — тонким голосом сказала Ева, изображая образцовую подчиненную. — А Агата… разбила игрушку.

— Покажи билеты, Мирон, — тихо произнесла я.

Мирон нахмурился, стягивая кожаные перчатки:

— Какие билеты, Агат? Ты опять начинаешь истерику на ровном месте? У нас гости через два часа.

— Покажи свой телефон. Два билета в Женеву на сегодняшний вечер.

Тишина в прихожей стала звенящей.

Мирон медленно опустил руки. Маска заботливого супруга треснула. В его темных глазах мелькнуло раздражение — злое, давящее, знакомое мне до каждого жеста.

— Ева, выйди, — бросил он через плечо.

— Мирон… — жалобно пискнула подруга.

— Я сказал — пошла вон отсюда, — рявкнул он.

Хлопнула входная дверь. Мы остались вдвоем среди мерцающих огней гирлянды и лужи запекающейся крови.

— Ты рылась в моих вещах? — шагнул он ко мне.

— Это правда? Она беременна от тебя?

Мирон шумно выдохнул, проведя ладонью по волосам. Никакого раскаяния. Ни единого слова оправдания. Только глухая досада человека, чей продуманный план нарушили раньше срока.

— Да. Беременна.

Одно слово ударило под дых сильнее кулака. Воздух застрял в горле комом.

— Сколько это длится? — выдавила я.

— Полгода. Может, больше. Какая разница, Агата? Посмотри на себя. Ты превратилась в сухую воблу. В операционной сутками пропадаешь, дома от тебя веет формалином и тоской. Ты не женщина. Ты медицинский справочник. Я просил тебя о ребенке пять лет. Пять долбаных лет!

— Я проходила лечение ради нас! Я терпела наркозы, стимуляции, чистки!

— И где результат? — осклабился он, сократив дистанцию. Он схватил меня за плечо, больно вдавив пальцы в кость. — Пустота. А Ева смогла со второго раза. Она родит мне сына.

— Убирайся, — прошептала я. — Развод. Я забираю половину клиники и вышвыриваю вас обоих.

Мирон расхохотался. Низкий, хриплый смех отразился от стен.

— Половину клиники? Ты забыла, на кого оформлены основные активы, дорогая? Ты там номинальный учредитель с правом подписи медицинских протоколов. Без меня ты обычный реаниматолог с копеечной зарплатой. Ты не получишь ни рубля.

Он резко дернул меня на себя, наклоняясь к самому уху. Его дыхание обожгло кожу:

— Сейчас ты молча подпишешь согласие на продажу лицензии нашему холдингу. А потом я позволю тебе тихо собрать тряпки и исчезнуть. Иначе я устрою так, что ни одна государственная больница города не возьмет тебя даже санитаркой утки мыть. Ты меня поняла?

— Пусти, скотина.

Я рванулась, оставив кровавый след от ладони на его белой рубашке. Мирон выругался, глядя на пятно.

— Черт с тобой. Разговаривать с психопаткой бессмысленно. Мой чемодан уже в багажнике. После праздников юристы пришлют бумаги. Попробуй только дернуться — раздавлю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

В тишине квартиры слышался только капающий звук: моя кровь стекала с кончиков пальцев на пол. На тумбочке завибрировал телефон.

Короткое уведомление от приложения вызова такси: «Водитель ожидает по адресу: Международный аэропорт, терминал вылета А». Заказ был оформлен с корпоративной карты клиники на имя Евы.

Они ехали туда вместе прямо сейчас.

Я схватила с вешалки черное шерстяное пальто, даже не завязав пояс. Накинула на порезанную руку кухонное полотенце, перетянув запястье шнуром. Холодная ярость вытеснила слезы, оставив сухой, обжигающий огонь мести.

Через десять минут моя машина неслась по заснеженной трассе в сторону аэропорта.

Зал вылета гудел предпраздничной суетой. Пассажиры с чемоданами, дети с мишурой, объявления диктора о задержках рейсов из-за метели. Я шла сквозь толпу, сжимая окровавленное полотенце в кармане. Сердце молотило в висках, перед глазами плыли белые круги от потери крови и дикого перепада давления.

У стойки регистрации первого класса стоял Мирон. Рядом, прижимаясь к его плечу в норковой шубе, купленной на мои деньги, стояла Ева. Он держал ладонь на ее пояснице, наклоняясь и целуя ее в висок.

Внутри меня будто вывернули вентиль с ледяной водой. Я ускорила шаг, почти переходя на бег, не разбирая дороги.

— Мирон! — сорвался с моих губ хриплый крик.

В этот момент чье-то тяжелое плечо преградило мне путь. Я на полной скорости врезалась в высокого мужчину в расстегнутой зимней парке.

От удара из его рук выскользнула большая подарочная коробка с широкой алой лентой. Коробка ударилась об угол гранитной стойки, треснула, и на грязную кафельную плитку выпала коллекционная фарфоровая кукла в кружевном платье — лицо куклы раскололось на мелкие белые черепки.

— Смотри под ноги, идиотка, — раздался надо мной тяжелый, глухой мужской бас.

Я подняла взгляд.

Передо мной стоял широкоплечий мужчина лет сорока. Седеющие виски, жесткие складки у рта, колючий, ледяной взгляд из-под нахмуренных бровей. Правая кисть мужчины была покрыта застарелыми шрамами от ожогов.

— Простите… — выдохнула я, пытаясь обойти его, но ноги внезапно стали ватными.

Перед глазами вспыхнула яркая белая вспышка. Звуки аэропорта превратились в глухой гул падающей лавины. Воздух кончился.

Я качнулась вперед, теряя опору.

Жесткие, сильные пальцы незнакомца мгновенно перехватили меня за талию, удерживая от падения на битый фарфор. Рукав моего пальто задрался, полотенце соскользнуло, обнажив хлещущий порез на запястье.

Мужчина нахмурился, глядя на кровь, затем его зрачки сузились, сканируя мое белое лицо профессиональным взглядом диагноста:

— Эй. Пульс нитевидный. Дыши.

Последнее, что я успела заметить перед тем, как мир окончательно провалился в темноту — силуэты Мирона и Евы, скрывающиеся за паспортным контролем.

ГЛАВА 2. АЭРОПОРТ

Холодный пол вокзального терминала жег сквозь пальто.

— Дыши глубже, говорю, — глухой мужской бас пробивался сквозь гул в ушах.

Я заставила веки приподняться. Чужие жесткие пальцы держали мое запястье мертвой хваткой, прижимая салфетку прямо к рассеченной коже. Перед глазами плыло бородатое лицо незнакомца.

— Отпустите меня... — прохрипела я, дернувшись. — Они уйдут.

— Кто уйдет? — мужчина не разжал пальцев, только сильнее сдавил сосуд над порезом. — Ты на ногах не стоишь, женщина. Смотри на пол.

Под ногами белели острые осколки фарфора. Кружевное платье куклы промокло в моей крови.

— Мне плевать на куклу, — выдохнула я, пытаясь опереться о гранитную стойку. — Я заплачу. Сколько она стоит? Десять тысяч? Пятьдесят? Назовите цифру и пустите.

Его брови сошлись на переносице. В серых глазах зажглось ледяное презрение.

— Пятьдесят? — он усмехнулся углом рта. — Она стоит полмиллиона. Авторская работа, единственный экземпляр. Подарок дочери на Новый год. И ты ее растоптала.

— Я выпишу чек прямо сейчас, — голова кружилась, горло саднило сухостью. — Отпустите руку.

— Никаких чеков. Ты истекаешь кровью, психопатка. Сначала наложим жгут, потом поедешь в травмпункт.

— Я сама врач! — крикнула я в лицо незнакомцу. — Реаниматолог! Я знаю, сколько крови потеряла!

— Хреновый ты врач, раз перетянула лучевую артерию кухонной тряпкой, — отрезал он, вытаскивая из кармана широкий кожаный ремень дорожной сумки. — Стой смирно.

Он накинул ремень выше раны, затянул рывком. Острая боль прошила предплечье, выбив стон.

— Больно? — спросил он жестко.

— Нормально.

— Жить будешь. Фамилия?

— Агата Воронова.

Мужчина на секунду замер. Его зрачки слегка расширились, скользнув по моему лицу.

— Воронова? Жена Мирона Воронова из «Аве-Мед»?

Я задохнулась от неожиданности:

— Откуда вы знаете?

— Значит, та пара у паспортного контроля — твой муж с любовницей? — в его голосе прозвучала ядовитая усмешка.

— Вы их видели?

— Видел. Они прошли в чистую зону две минуты назад. Твой муж заботливо нес ее сумочку.

В глазах снова потемнело. Мирон улетел. Забрал чужую женщину, чужого ребенка, оставив меня на грязном кафеле с перерезанной рукой.

— Скорая уже едет, — сказал незнакомец, поднимаясь во весь рост. Он возвышался надо мной темной скалой в расстегнутой парке. — Администратор вызвал бригаду.

— Мне не нужна скорая. Я сама доеду.

— Ты упадешь на первом шаге.

— Это моя забота.

— Теперь моя, — он наклонился, сгреб с пола обломки фарфоровой головы, сунул в карман пальто. — Ты испортила праздник моей дочери. Повисла на мне трупом. Думаешь, я брошу тебя здесь?

— Вы даже не представились, — процедила я сквозь зубы.

— Тихон. Тихон Орлов.

Я вздрогнула. Орлов. Ведущий нейрохирург столицы, о сложнейших операциях которого гремели все профессиональные конференции. Человек с невыносимым характером, ушедший из государственной медицины после гибели жены.

— Тот самый Орлов... — сорвалось у меня.

— Он самый. Так что заткнись, Агата, и позволь оказать тебе помощь. Коллега.

К нам уже бежали двое фельдшеров с чемоданом.

— Что здесь? — запыхался молодой парень в синей куртке.

— Резаная рана ладони с переходом на запястье, — четко, командным тоном доложил Тихон. — Кровопотеря около трехсот миллилитров. Давление девяносто на шестьдесят, пульс частый. Зашивать будете в стационаре, сейчас повязку с гемостатиком и капельницу с физраствором.

— Кто вы? — опешил фельдшер.

— Врач. Работайте быстро.

Меня уложили на носилки. Тело колотила мелкая дрожь. Тихон шел рядом, удерживая капельницу длинными пальцами в рубцах от старых ожогов.

— Зачем вы идете со мной? — тихо спросила я, глядя в мелькающие плафоны терминала.

— Хочу убедиться, что ты вернешь долг за куклу.

— Только из-за куклы?

Он опустил холодные глаза:

— Не люблю оставлять недобитых.

В машине скорой помощи пахло спиртом и резиной. Тихон сел рядом на откидное кресло, не выпуская из вида мое бледное лицо.

— Почему ты помчалась за ним? — внезапно спросил он среди воя сирены.

— Он забрал всё.

— Клинику?

— Жизнь, — ответила я, глядя в потолок фургона. — Пять лет брака. Мою веру в то, что я нормальная женщина.

— Из-за измены нормальные люди вены стеклом не режут.

— Я не резала! — вспыхнула я, повернув к нему голову. — Я разбила елочную игрушку. Осколок отскочил.

Тихон хмыкнул, скривив жесткие губы:

— Будем считать, поверил.

— Мне плевать, верите вы или нет.

— Мне тоже плевать, Воронова. Но факт остается: муж бросил тебя ради медсестры прямо под бой курантов. Классический финал слезливого сериала.

— Замолчите.

— Правда колет? Ты позволила вытереть о себя ноги. Ты знала, что он спит с ней?

— Нет!

— Врешь. Женщина всегда чувствует чужой запах на своем мужике. Ты просто закрывала глаза, надеясь сохранить фасад благополучия.

Слезы обожгли глаза, но я сжала зубы, не позволяя ни одной капле скатиться по щеке:

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Я знаю людей, — отрезал Орлов. — Вижу насквозь. Ты слабая, Агата. Уцепилась за предателя, порезала руки, устроила драму в зале вылета. Зачем? Чтобы он вернулся? Чтобы пожалел тебя, опустившуюся до истерики?

— Я хотела плюнуть ему в лицо!

— И упала в обморок на чужие ботинки. Достойный финал.

Машина резко затормозила у приемного покоя городской больницы. Двери распахнулись, впуская клубы морозного пара.

Каталку вкатили в смотровую. Дежурный хирург, молодой долговязый парень, поднял голову от журнала:

— Что привезли?

— Травма ладони, геморрагический шок первой степени, — бросил Тихон, входя следом без халата.

— Мужчина, вам сюда нельзя, ждите в коридоре! — возмутилась медсестра.

Тихон достал из кармана пластиковый бейдж, сунул ей под нос:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Орлов. Нейрохирургия. Будешь спорить — вызову начмеда. Обработайте рану, подготовьте новокаин и шовный материал. Я сам наложу швы.

Дежурный хирург побледнел, узнав фамилию:

— Тихон Андреевич... Конечно. Проходите к умывальнику.

Через десять минут Тихон подошел к операционному столику в стерильных перчатках. Его обожженная кисть двигалась удивительно ловко и мягко.

— Будет щипать, — предупредил он, вводя иглу анестетика в края раны.

Я прикусила губу, чувствуя распирание в тканях.

— Терпи, реаниматолог. Ты же сильная.

— Зачем вы сами это делаете?

— Местные коновалы сделают кривой рубец, — монотонно произнес он, ловко орудуя иглодержателем. Нить стягивала края рассеченной кожи. — Ты держишь в руках ларингоскоп, интубируешь больных. Тебе нужны рабочие сухожилия.

— Спасибо...

— Рано благодарить. Завтра приедешь ко мне домой и объяснишь моей семилетней дочери, почему дед мороз принес ей пакет с фарфоровыми осколками.

Я закрыла глаза. Образ разбитой куклы стоял перед глазами, как символ моего собственного раздавленного брака.

В палату быстрым шагом вошла женщина в белом халате — дежурный гинеколог, державшая в руках бланк экспресс-анализов.

— Воронова Агата Дмитриевна?

— Да, — отозвалась я, приподнявшись на локте.

Врач нахмурилась, глядя в лист:

— Перед назначением антибиотиков и седации мы взяли экспресс-тест на бета-ХГЧ.

Тихон не прекращал накладывать узлы, но его пальцы на долю секунды замерли.

— И что там? — спросила я, ощущая смутную тревогу.

— ХГЧ тысяча двести. Поздравляю, коллега. Беременность раннего срока. Примерно четыре-пять недель.

В смотровой повисла мертвая тишина.

Шовный материал выпал из пальцев Тихона прямо на стерильную салфетку.

Я лежала, глядя в белый потолок, и комната покачнулась. Пять лет безуспешных попыток. Десятки отрицательных тестов. И сейчас, в день, когда муж улетел с любовницей...

— Это ошибка, — глухо выговорила я. — У меня бесплодие трубного генеза. Я не могу быть беременна.

— Лаборатория не ошибается, — сухо ответила гинеколог. — Нам нужно срочно делать УЗИ, учитывая кровопотерю и шок.

Тихон медленно поднял на меня тяжелый, потемневший взгляд:

— Твой муж знает?

— Нет, — прошептала я, сжимая целой рукой простыню.

В этот момент за дверью смотровой раздался шум, тяжелые шаги и звонкий, требовательный голос, от звука которого внутри все заледенело:

— Где Воронова? Мне сказали, скорая доставила ее сюда!

Дверь распахнулась настежь. На пороге стоял Мирон.

ГЛАВА 3. КРОВЬ

— Ты носишь моего ребенка или подыхаешь от собственной глупости? — Мирон замер в дверях смотровой, комкая пальцами кожаные перчатки.

От него веяло уличным морозом, терпким парфюмом и сигаретным дымом. За его плечом маячила фигура дежурного санитара, испуганно вжимавшего голову в плечи.

— Выйди вон, — мой голос оцарапал пересохшую гортань.

— Я задал вопрос, Агата. — Он шагнул внутрь, наплевав на бахилы и стерильную зону. Его начищенные ботинки оставили мокрые грязевые полосы на кафеле. Взгляд метнулся к лотку с окровавленными салфетками, потом — к моим рукам. — Решила привлечь мое внимание вскрытыми венами? В терминале устроила цирк. Мне охрана аэропорта позвонила на посадке. Пришлось забрать вещи и сойти с трапа.

— Ты опоздал в Альпы, какая жалость, — я оперлась локтем о кушетку.

— Ты заплатишь за сорванный рейс, — процедил он сквозь зубы.

— Выйдите из смотровой, мужчина, — раздался за спиной Мирона низкий, ледяной бас.

Тихон стоял у раковины, стягивая латексную перчатку. Щелчок резины прозвучал сухо, напоминая звук взведенного курка. Орлов медленно развернулся, вытирая обожженные пальцы бумажным полотенцем. Ростом он был выше Мирона, шире в плечах, а тяжелая небритость и темные тени под глазами делали его похожим на матерого волкодава.

Мирон смерил его презрительным взглядом снизу вверх:

— Ты еще кто такой? Местный санитар?

— Тихон Андреевич Орлов. Заведующий отделением нейрохирургии областного центра. А вот твоего присутствия здесь протокол не предусматривает.

Мирон скривил губы:

— Мне плевать на твои регалии, доктор. Я законный муж этой женщины и генеральный директор сети клиник «Аве-Мед». Так что закрой рот и дай мне поговорить с женой.

— Твоя жена пережила острую кровопотерю и шок, — Тихон скомкал полотенце, отправил в бак для отходов и подошел вплотную к Мирону. Дистанция между ними сократилась до десятка сантиметров. — Любой стресс сейчас приведет к непоправимым последствиям. Пошел вон отсюда, пока охрана не вышвырнула тебя на снег вниз головой.

— Ты мне угрожаешь? — Мирон оскалился, в его зрачках вспыхнула пьяная спесь. — Завтра ты вылетишь из своей больницы с волчьим билетом. Я куплю твоего главврача со всеми потрохами.

— Попробуй, — тихо ответил Тихон. В его голосе не было злости, только глухая, опасная пустота человека, давно потерявшего страх. — Купи. Но сначала сделай два шага назад.

— Мирон, уходи, — бросила я, чувствуя, как пульсирует свежий шов на ладони под тугой повязкой. Живот тянуло тупой, ноющей судорогой. — Нам не о чем разговаривать.

Мирон проигнорировал Орлова, обошел его боком и навис надо мной:

— Не о чем? Врач скорой трепался по рации про положительный тест. Ты беременна, Агата?

Воздух в смотровой заледенел. Дежурный гинеколог молча прижала папку с анализами к груди, пятясь к выходу.

— Отвечай, — потребовал муж, хватая меня за край казенной простыни. — Ты пять лет кормила меня сказками про непроходимость труб. Я спустил целое состояние на твои бесполезные протоколы, таблетки и германские санатории. А теперь ты внезапно залетела?

— Это чудо медицины, Мирон Сергеевич, — ровным тоном вставила гинеколог, не выдержав напряжения. — Спонтанная беременность на фоне отмены препаратов. Такое случается.

— Заткнись! — рявкнул Мирон на врача, не глядя в ее сторону. — Я спрашиваю жену! От кого этот выродок, Агата?

Мое сердце пропустило удар:

— Что ты сказал?

— Ты слышала меня, тварь! — лицо мужа исказилось гримасой ненависти, слюна брызнула на простыню. — Мы не спали три месяца! Ты ныла, голова раскалывалась, суставы крутило от гормонов. С кем ты нагуляла приплод? С этим коновалом? Вы спелись за моей спиной?

— Не смей повышать голос, — Тихон положил тяжелую ладонь Мирону на плечо и сжал пальцы. Пальцы с бугристыми шрамами от огня сдавили ключицу.

Мирон дернулся, лицо побледнело от резкой боли:

— Убери грабли, урод!

— Выйди в коридор, я сказал. Повторять в третий раз не стану.

— Руки убрал! Агата, смотри на меня! — взвизгнул Мирон, пытаясь стряхнуть железную хватку хирурга. — Думаешь, спрячешься за чужого мужика? Ты оформишь отказную прямо здесь. Завтра утром сделаешь медикаментозный аборт. Я не собираюсь признавать нагулянного щенка и делить с тобой имущество!

— Я не стану делать аборт, — каждое слово давалось мне с трудом, словно сквозь слой битого стекла.

— Станешь, — прошипел Мирон, задыхаясь от боли в плече. — Иначе я сотру тебя в порошок. Заберу клинику, квартиру матери, выставлю тебя сумасшедшей наркоманкой. Ева подтвердит каждый мой довод. Ты сгниешь на помойке вместе со своим отродьем.

— Ребенок не твой, Мирон, — сорвалось с моих губ.

Слова повисли в воздухе тяжелым свинцовым грузом.

Мирон замер. Его глаза расширились, наливаясь бешеным багровым цветом:

— Что?

— Ты оглох? Ребенок не имеет к тебе никакого отношения. Я изменяла тебе так же, как ты изменял мне с Евой на диване в ординаторской. Только я делала это умнее.

— Сука... — выдохнул Мирон.

Его свободная рука взметнулась для пощечины.

Удар не достиг цели. Тихон перехватил запястье Мирона на лету, вывернул сустав резким, выверенным движением и впечатал его лицом в кафельную стену возле раковины. Раздался глухой треск хряща, и по белой плитке поползла тонкая алая струйка из разбитого носа мужа.

— Время вышло, директор, — пророкотал Тихон прямо в ухо стонущему Мирону. — Разговор окончен.

— Я тебя посажу... сука... я тебя зарою... — хрипел Мирон, пачкая губы собственной кровью.

Тихон легко, будто мешок со старым тряпьем, поволок его к выходу из смотровой, распахнул ногой дверь и толкнул в коридор. Мирон не удержался на ногах, рухнув на колени перед ошарашенными санитарами.

— Еще один звук в адрес пациентки — спущу с лестницы, — бросил Тихон охранникам клиники, подоспевшим на шум. — Изолируйте буйного.

Дверь смотровой захлопнулась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В помещении воцарилась глухая, давящая тишина. Только капли физраствора мерно падали в пластиковой колбе капельницы.

Тихон подошел к раковине, снова открыл кран и принялся методично смывать чужую кровь со своих сбитых костяшек пальцев. Вода журчала, окрашиваясь в бледно-розовый цвет.

— Зачем ты сказала про измену? — спросил он, не оборачиваясь.

— А какая разница? — я закрыла глаза, стараясь унять дрожь в коленях. — Он все равно попытался бы отобрать ребенка. Или заставил избавиться. Мирон патологический собственник.

— Ты соврала.

Я открыла глаза, встретившись с его отражением в зеркале над раковиной:

— Откуда вам знать?

Тихон выключил воду, взял чистое полотенце и повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, колючим, проникающим под кожу:

— Ты реаниматолог. Ты сутками торчишь на дежурствах. У тебя вены на сгибах локтей исколоты гормональной терапией. Женщины, готовые спать на стороне ради удовольствия, не уродуют свое тело стимуляциями ради мужа-тирана.

— Вы слишком много думаете о чужой жизни, доктор Орлов.

— Мне приходится думать, раз ты не способна включить мозги, — он подошел к кушетке, взял мой холодный палец, надел пульсоксиметр. — Давление упало до восьмидесяти. Матка в гипертонусе. Ты понимаешь, к чему ведет этот спектакль?

— Понимаю.

— Препарат прогестерона внутримышечно, — бросил он гинекологу, застывшей у шкафа с медикаментами. — И капельницу с магнезией. Быстро.

Врач засуетилась, набирая ампулу в шприц. Острая игла вошла в мышцу бедра, заставив меня сжать зубы.

— Сколько недель? — спросил Тихон, глядя на экран монитора, фиксирующего мой пульс.

— Четыре, максимум пять, — ответила я. — Плодное яйцо крошечное. На УЗИ могут даже не визуализировать эмбрион.

— Значит, будешь лежать пластом. Никаких поездок, никаких разборок с имуществом.

— У меня дежурство второго января, — возразила я.

— Ты никуда не пойдешь, Воронова. Твоя клиника закрыта для тебя, пока там рулит твой психованный муж.

— Вы не имеете права мной командовать.

Тихон наклонился так низко, что я ощутила его тяжелое, горячее дыхание на своих губах. В его глазах мелькнула глухая, темная искра:

— Имею. Ровно с той секунды, как ты разбила подарок моей дочери и рухнула мне под ноги. Теперь ты должна мне полмиллиона за куклу и мое потраченное время. Мертвая или сломленная ты долг не отдашь.

— Я найду деньги, Орлов. Не переживайте за свой счет.

— Дело не в счете, девочка. — Он выпрямился, поправил манжет рубашки. — Завтра в девять утра я заберу тебя отсюда.

— Куда?

— Ко мне домой. Будешь под круглосуточным наблюдением. Моя дочь ждет свою куклу, а мне нужна сиделка с медицинским дипломом на праздничные дни.

— Я не поеду к вам, — упрямо выговорила я.

— Поедешь. Либо твой благоверный переломает тебе ребра прямо в палате общего отделения, когда охрана отойдет покурить. Выбирай.

Он развернулся и зашагал к выходу. У самой двери Тихон притормозил, нащупав что-то в кармане пальто:

— И еще кое-что, Агата.

— Что?

Он вытащил из кармана визитку с тиснением и небрежно бросил ее на тумбочку рядом с лекарствами:

— Твой муж уже перекрыл твои личные счета. Уведомление из банка пришло на твой телефон пять минут назад. У тебя нет ни рубля на отдельную палату.

Дверь захлопнулась за ним.

Я медленно повернула голову к тумбочке. Экран смартфона тускло светился во тьме смотровой. На нем горело короткое push-уведомление от мобильного банка: «Ваша карта заблокирована по инициативе основного держателя счета».

ГЛАВА 4. ЯД

— Ты подставила мне живот под чужой член, Агата? — Мирон шагнул через порог палаты интенсивной терапии, зажимая платком перебитый нос.

Кровь просачивалась сквозь ткань, пачкая пальцы с платиновым обручальным кольцом. Дежурная медсестра у стойки поста испуганно прижалась спиной к шкафу с ампулами, но муж даже не глянул в ее сторону.

— Выйди вон, Мирон, — я приподнялась на локтях, натягивая одеяло на пульсирующий живот. В вене зудела игла катетера с магнезией. — Охрана тебя спустит с крыльца.

— Охрана курит внизу и считает мои пятитысячные купюры, — осклабился он, с силой захлопнув за собой дверь. Замок щелкнул. — Твой волосатый нейрохирург уехал. Он бросил тебя здесь, дура.

— Он не мой. И мне плевать.

— Зато мне не плевать! — Мирон швырнул пропитанный кровью платок прямо в пластиковое ведро у раковины. — Ты пять лет ломала комедию. Заставляла меня сдавать спермограмму каждые три недели. Жрать цинк, витамины, терпеть твои истерики после каждого выкидыша. Мы потратили на немецкие клиники бюджет двух филиалов!

— Это было общее решение, — мой голос оставался сухим.

— Это была твоя блажь! — он приблизился к кровати, нависая надо мной тяжелой, удушающей массой. От него разило коньяком и морозом. — Ты строила из себя святую великомученицу. Заставляла меня чувствовать вину за каждую рюмку, за каждый поздний приход домой. А сама трахалась на стороне?

— Я сказала правду в смотровой. Этот ребенок — не твой. Убирайся к Еве.

— Ева сейчас плачет в зале вылета из-за того, что наш рейс аннулировали по твоей милости!

— Пусть вытрет слезы норковой шубой. Моей шубой.

— Заткнись, мразь! — Мирон схватил металлическую стойку капельницы, сжав до побелевших костяшек. Штатив жалобно скрипнул. — Кто отец? Имя!

— Какая разница, Мирон? Ты получил повод избавиться от меня без раздела имущества. Радуйся.

— Думаешь, я отпущу тебя так просто? — он наклонился к самому лицу, обдав меня горячим кислым дыханием. — Ты родишь ублюдка, назовешь меня отцом в суде и начнешь тянуть алименты с клиники. Я знаю твои схемы. Ты юристам уже звонила?

— Я ни копейки от тебя не возьму.

— Возьмешь. Такие бабы всегда возвращаются скулить под дверь. Только я не дам тебе шанса.

Он сунул руку во внутренний карман расстегнутого пиджака, с шелестом вытащив сложенный вчетверо белый лист.

— Подписывай, — он бросил бумагу мне на колени. Рядом упала тяжелая перьевая ручка.

— Что это?

— Добровольный отказ от прав на управление сетью «Аве-Мед». И согласие на внесудебный развод с признанием факта супружеской неверности. Подписываешь прямо сейчас.

Я перевела взгляд на ровные строки юридического текста. Каждое слово было составлено заранее. Этот документ готовили неделями.

— Ты спланировал это задолго до сегодняшнего вечера, — тихо произнесла я. Внутри все онемело, выгорело дотла. — Еще до того, как Ева зашла в нашу гостиную.

— Бизнес любит точность, Агата, — оскалился муж. — Ты стала обузой. Стареющая, дерганая баба с вечной депрессией на фоне бесплодия. Инвесторы нервничают, глядя на твои трясущиеся руки перед операциями. Мне нужны надежные партнеры, а не ходячий нервный срыв.

— Я основала «Аве-Мед» на грант моего отца.

— Твой отец сдох четыре года назад, дорогая. А грант давно растворился в моих активах. Здесь твоей только крови пара капель. И подпись. Ставь закорючку.

— Пошел на хуй, Мирон.

Он даже не моргнул. Просто схватил меня за больную руку, точно над повязкой, сжимая свежие швы. Боль ударила по нервам раскаленным прутом, в глазах брызнули слезы.

— Ты подпишешь, — прошипел он, вдавливая пальцы в рубец. — Либо я прямо сейчас выдерну эту иглу из твоей вены и всажу в капельницу дозу хлористого калия из процедурного шкафа. Ты реаниматолог, знаешь, как красиво останавливается сердце на мониторе. Спишут на анафилактический шок от магнезии.

— Попробуй, — прохрипела я сквозь сжатые зубы, глядя прямо в его налитые кровью зрачки. — Попробуй, трус. Ты даже санитара в коридоре боишься.

Мирон замахнулся свободной рукой для удара.

Дверь палаты распахнулась с глухим стуком, ударившись об ограничитель.

— Пальцы убрал, скотина, — раздался жесткий, низкий рокот от порога.

Тихон стоял в дверном проеме. Он сменил уличную парку на темно-синий хирургический костюм, обтягивающий широкие плечи. В левой руке он держал плотную картонную папку с историей болезни, правая — в шрамах от ожогов — была сжата в тяжелый кулак.

Мирон медленно ослабил хватку на моем запястье, разворачиваясь к вошедшему:

— Опять ты? Я предупреждал, Орлов. Мои юристы уже составляют заявление в прокуратуру по факту нанесения телесных повреждений.

— Составляй, — Тихон сделал два шага вперед, закрывая меня своей спиной. — Но сначала ознакомься с этим.

Он швырнул папку Мирону в грудь. Муж поймал ее обеими руками.

— Что это за макулатура?

— Выписка из токсикологической лаборатории. Кровь твоей жены, взятая при поступлении бригадой скорой.

В палате повисла тяжелая тишина. Я уставилась на спину Орлова, не понимая, о чем он говорит.

— Какой еще токсикологии? — голос Мирона дал трещину.

— В сыворотке крови обнаружена высокая концентрация дезоксикортикостерона и синтетических блокаторов имплантации, — четко, словно читал протокол вскрытия, произнес Тихон. — Накопительный эффект за последние полгода. Кто-то методично подмешивал Агате Дмитриевне препараты, вызывающие отторжение плодного яйца и спазм маточных труб.

Сердце рухнуло вниз.

— Что?.. — прошептала я с кушетки.

Тихон сверлил Мирона немигающим волчьим взглядом:

— Это не бесплодие, Воронов. Это систематическое умышленное причинение тяжкого вреда здоровью с использованием служебного положения. Статья сто одиннадцатая, часть вторая. До десяти лет строгого режима. Доступ к этим препаратам в вашей клинике имели только двое: ты и твоя старшая медсестра Ева.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мирон побледнел так резко, что багровые пятна вокруг сломанного носа стали казаться черными. Он отшатнулся на шаг к стене:

— Ты бредишь, коновал. Это фальшивка. Липа!

— Оригинал уже в сейфе судебно-медицинской экспертизы, — отрезал Орлов. — Заявление зарегистрировано дежурным следователем тридцать минут назад. Хочешь присесть рядом со своей любовницей прямо в новогоднюю ночь, директор?

Бумаги выпали из ослабевших пальцев мужа, разлетаясь по кафелю. Мирон перевел дикий взгляд с Тихона на меня. В его глазах больше не было спеси. Там метался животный страх.

— Ты пожалеешь об этом, Агата, — прохрипел он, отступая спиной к выходу. — Ты сдохнешь в нищете.

— Вон, — спокойно сказал Тихон.

Мирон развернулся и выбежал из палаты, цокая каблуками по гулкому коридору.

Тишина навалилась бетонной плитой. Дышать стало нечем. Три года. Три года бесконечных уколов, слез, унижений, чувства собственной неполноценности. Каждая потерянная беременность была спланированным убийством. И за этим стояли люди, с которыми я делила постель и рабочий стол.

— Это правда? — сорвался с моих губ сиплый шепот. — Про токсикологию?

Тихон медленно повернулся ко мне. Он нагнулся, подобрал бланки, небрежно сунул их обратно в обложку.

— Нет, — произнес он ровным голосом.

Я замерла:

— Что?

— В папке чистые бланки кардиограмм и температурные листы за прошлый месяц, — Орлов бросил папку на тумбочку. — Обычный блеф.

— Вы... вы солгали?

— Твой муж — трусливое дерьмо. Такие ломаются от первого же юридического термина, сказанного уверенным тоном. Он не вернется сюда до утра, пока адвокаты не проверят реестры следственного комитета. Это дает нам восемь часов форы.

— Зачем вы это сделали? — слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. — Зачем вы вмешиваетесь?

Тихон подошел к кушетке. Его шершавая от рубцов ладонь легла на мое лицо, грубо стерла пальцем слезу возле губ. Кожа на его подушечках была жесткой, но прикосновение обожгло меня изнутри электрическим разрядом.

— Потому что я ненавижу, когда сильные давят слабых, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза. В его зрачках горел темный огонь. — Одевайся.

— Куда?

— Моя машина у служебного входа. Ты едешь ко мне.

— Я останусь в стационаре...

— Здесь тебя достанут через пару часов, когда Воронов протрезвеет и поймет развод. Поднимайся, Агата. Время не ждет.

Я спустила ноги на холодный пол палаты, опираясь на его плечо. В этот момент мой телефон на тумбочке коротко пискнул, озарив экран входящим сообщением с неизвестного номера:

«Оглянись вокруг себя в этой палате, сука. Твой катетер уже открыт на всю мощность».

ГЛАВА 5. ДНО

— Стой на месте, дура, и не вздумай дышать! — рявкнул Орлов прямо над ухом.

Его тяжелое плечо сбило меня обратно на койку, обожженная кисть метнулась к ролику инфузомата. Резкий щелчок пластикового замка прозвучал громче пистолетного выстрела. Металлическая стойка капельницы зазвенела, ударившись о стену палаты.

— Что там? — мой голос сорвался в сиплый хрип.

— Калий в боковом порту, — выдохнул он, с силой выдергивая иглу из локтевого сгиба. — Концентрированный раствор. Секунда — сердце бы встало прямо на мониторе.

Алая кровь брызнула на светлую простыню. Тихон сгреб ватный тампон, вдавил большой палец мне в вену, удерживая руку железной хваткой.

— Смотри на меня, Воронова. Вставай на ноги. Быстро.

— Пальто… — я качнулась, чувствуя холод в затылке.

— Забудь про тряпки, заверну в свой тулуп, — Орлов подхватил меня за талию, поднимая одним движением. — Этот сукин сын купил дежурную смену. До утра мы здесь не доживем.

— Куда мы поедем? — я вцепилась в плотную ткань его темно-синего медицинского костюма.

— Ко мне. За кольцевую. Там охраняемый периметр.

— Я не могу бегать вечно, Тихон.

— Пересидишь пару суток, дальше разберемся, — он накинул мне на плечи свою тяжелую шерстяную куртку, застегнул молнию до шеи. — Иди вперед. Сама.

Пожарная лестница встретила нас сквозняком, запахом хлорки и прелых половых тряпок. Мы спустились на цокольный этаж, обогнули пост санитаров, выскользнули во внутренний двор больницы. Снежная крупа хлестнула по лицу, заставив прикрыть глаза.

Тяжелый внедорожник Орлова стоял у погрузочной эстакады. Он втолкнул меня на пассажирское сиденье, захлопнул дверь, обошел капот и запрыгнул за руль. Двигатель взревел, сминая рыхлый новогодний сугроб.

— Включи обдув, — бросил он, глядя в зеркало заднего вида. — Зубы стучат.

— Меня трясет не от холода, — я сжалась в комок на коже кресла.

— От страха?

— От омерзения. Мирон знал про препарат. Он сам закупал партии через серые схемы.

Тихон вывернул руль на скользкое ночное шоссе:

— А ты только сейчас поняла, с кем делила постель пять лет?

— Он не казался чудовищем.

— Казался, Агата. Всегда казался. Ты просто кормила свои иллюзии материнства, прощая гулянки, хамство и презрение.

— Вы судите слишком категорично.

— Я нейрохирург, — жестко произнес Орлов, не отрывая взгляда от пустой заснеженной трассы. — У меня нет времени на сопли. Опухоль вырезают начисто, захватывая здоровые ткани, иначе пациент гниет заживо. Твой брак сгнил. Ты чуть не сдохла вместе с ним.

— Моя клиника…

— Забудь пока про клинику. У тебя счета заблокированы, помнишь?

— Завтра первое января, отделения закрыты, — я прижала ладонь к низу живота. Мышцы снова стянуло тупым спазмом. — Наличных денег нет. Паспорт остался в сумке в палате.

— Паспорт я забрал с тумбочки, пока ты ревела, — Тихон бросил на панель приборов бордовую книжку. — О деньгах потом поговорим. Сначала отдашь долг за разбитую куклу.

— Полмиллиона?

— Полмиллиона. И работу.

— Какую работу?

— Тая простужена, четвертые сутки держится температура и трахеитный кашель, — сухо проговорил он. — Праздничные дни, участковые педиатры пьют водку. Ты врач. Осмотришь ребенка, поставишь ингаляции, проследишь за динамикой легких. Считай это платой за безопасность.

— Я реаниматолог, а не педиатр, — напомнила я.

— Дыхательные пути у семилетнего ребенка устроены одинаково со взрослыми, справишься, — отрезал он.

Машина свернула с шоссе на узкую проселочную дорогу, петляющую между высокими елями. В свете фар показались глухие металлические ворота и кирпичный забор. Орлов нажал кнопку на брелоке, створки разошлись.

Дом оказался сложенным из темного бруса и камня. Никаких новогодних гирлянд, никаких цветных фонарей — угрюмая крепость посреди глухого леса.

— Приехали, — заглушил мотор Тихон. — Вылезай.

Я толкнула тяжелую дверь внедорожника. Морозный воздух обжег легкие. Ноги слушались плохо, в висках шумело от потери крови. Орлов подошел, подхватил меня под локоть здоровой руки, помогая подняться по обледенелым ступеням крыльца.

В прихожей пахло сухими сосновыми дровами, свежесваренным кофе и старыми книгами.

— Папа? — тонкий детский голос донесся со второго этажа.

По деревянной лестнице спустилась худенькая девочка в длинной фланелевой пижаме. Темные волосы растрепались по плечам, бледные щеки горели лихорадочным румянцем. Она замерла на третьей ступени, прижимая к груди старого плюшевого медведя.

— Почему ты не спишь, Тая? — голос Тихона изменился, потеряв стальную резкость. В нем проступила глухая нежность.

— Я ждала, — девочка перевела взгляд на меня, на чужую куртку, висящую мешком, на белую повязку на кисти. — Ты привез куклу?

В прихожей повисла пауза. Тихон снял куртку, повесил на кованый крюк, провел ладонью по лицу.

— Кукла разбилась в дороге, малыш, — тихо сказал он. — Случайно.

Губы девочки дрогнули, глаза наполнились слезами:

— Ты обещал. Говорил, она будет в кружевном платье, как у настоящей принцессы...

— Я найду другую, — шагнул к ней отец.

— Другой такой нет, она была одна! — крикнула Тая, вцепившись в медведя. Ее взгляд уперся в меня с чистой детской обидой. — Это из-за нее, да? Ты привел чужую тетю вместо подарка?

— Таисия, в кровать, — в голос Орлова вернулся металл.

Девочка всхлипнула, развернулась и побежала вверх по лестнице. Сверху хлопнула дверь детской комнаты.

— Весь характер в мать, — бросил Тихон, глядя в пол. — Иди на кухню.

Кухня была просторной, отделанной серым камнем. На плите стоял тяжелый медный чайник. Орлов щелкнул конфоркой, достал две кружки.

— Садись, — он указал на деревянный стул. — Давай руку, перевяжу.

Я положила предплечье на полированную столешницу. Тихон достал из ящика бинт, флакон с хлоргексидином, ножницы. Его пальцы работали быстро, выверено, бережно. Когда он срезал пропитанную кровью марлю, я тихо зашипела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Потерпи, — пробормотал он, поливая швы антисептиком. — Края чистые, воспаления нет.

— Вы хороший хирург, Орлов, — сказала я, глядя на его седеющий затылок.

— Был хорошим, — он завязал узел на бинте, поднял тяжелый взгляд. — Пока не сгорел вместе с машиной, где сидела моя жена.

Я замерла, глядя на бугристые рубцы на его правой кисти:

— Вы пытались вытащить ее?

— Пытался, — сухо ответил он, убирая ножницы. — Замок заклинило. Бак рванул раньше приезда пожарных. Так что не придумывай мне благородных мотивов, Воронова. Я подобрал тебя просто потому, что не дал упасть той кукле в терминале. Закрываю личные долги.

— Спасибо за честность, — отозвалась я.

— На честности проще жить. Ложись на диван в гостиной, плед в шкафу. Утром посмотришь Таю.

Тихон вышел, оставив меня в тишине полутемной кухни.

Я перебралась на кожаный диван в гостиной, укрылась шерстяным пледом, положив ладонь на живот. Сон пришел сразу — тяжелый, липкий, с запахом гари и эхом разбивающегося стекла.

Разбудил меня шорох шагов.

Я открыла глаза. В комнате стояли серые предрассветные сумерки. Возле дивана, почти касаясь коленями обивки, стоял Тихон. В одних темных тренировочных штанах, обнаженный по пояс. Его широкая грудь поднималась тяжело и часто, на ключицах блестел пот, а в застывших темных зрачках читалось полное отсутствие сна.

Он наклонился ко мне так близко, что я ощутила горячий запах его кожи, табака и перечной мяты:

— Вставай, Агата. У Таи судороги на фоне температуры. Она хрипит и синеет.

ГЛАВА 6. ЗМЕЯ

— Судороги начались полминуты назад, зубы сжаты, — голос Тихона резал слух хлесткой плетью.

Я сбросила плед на пол, вскочив на ноги. Голова закружилась от резкого подъема, перед глазами проплыли темные круги, но адреналин мгновенно выжег слабость.

— Ложку в рот не совать, на бок повернул? — бросила я, взлетая по ступеням на второй этаж.

— Повернул, дыхательные пути свободны.

В детской горел тусклый ночник. Девочка билась на узкой кровати мелкой дрожью, запрокинув голову. Губы отливали синевой, тонкие пальцы скрючились, вцепившись в край одеяла. Из горла вырывался глухой свистящий клекот.

— Фебрильные судороги на пике гипертермии. Термометр где?

— В ванной, — Тихон стоял у изголовья, держа дочь за худые плечи. Его обожженная ладонь побелела от напряжения.

— Тащи аптечку! Литическую смесь: анальгин с димедролом, дротаверин, шприцы двушки!

— У меня только взрослые дозировки, — хрипло отозвался он.

— Пересчитаю на вес, живо!

Я упала коленями на ворсистый ковер возле кровати, положив ладонь на пылающий лоб девочки. Кожа горела сухим жаром, за сорок градусов. Сосудистый спазм: ноги и ладони ледяные, мраморно-белые, а голова кипит.

Тихон метнулся в коридор, вернулся через секунду с металлическим саквояжем, вывалил ампулы прямо на простыню.

— Вскрывай анальгин, — скомандовала я, стягивая зубами колпачок с тонкой иглы. — Ноль три миллилитра. Димедрол ноль два. Дротаверин ноль два.

Орлов щелкнул стеклом ампул, его пальцы в бугристых шрамах действовали с хирургической точностью. Ни одного лишнего движения. Он протянул мне наполненный цилиндр.

— Держи бедро крепче, — выдохнула я.

Игла вошла в наружную поверхность бедра девочки. Я плавно надавила на поршень, чувствуя сопротивление спазмированной мышцы. Тая дернулась, простонала сквозь сцепленные зубы, судорожная волна пошла на спад.

— Дышит ровнее, — Тихон опустился рядом со мной прямо на пол, прижимая ладонь к груди дочери. Его плечо коснулось моего. От него волнами исходил тяжелый жар, запах пота, мыла и застарелого страха. — Синюшность с губ сходит.

— Спазм периферии уходит, дротаверин сработал. Тащи полотенце, смоченное теплой водой. Никакого спирта или уксуса, токсично. Будем охлаждать магистральные сосуды.

Он молча поднялся, вышел и вернулся с мокрой махровой салфеткой. Я приложила ткань к шее Таи, к подмышечным впадинам и паховым складкам.

— Почему у нее свечи жаропонижающие не стояли? — спросила я, не поднимая головы.

— Ставил парацетамол три часа назад, температура не сбилась, — он сел на край кровати, проведя рукой по седеющим волосам. — Я нейрохирург, Агата. Я умею вскрывать черепные коробки и клипировать аневризмы. С педиатрией у меня глухо.

— Ты просто испугался, — я подняла на него взгляд снизу вверх.

— Испугался, — глухо подтвердил он, глядя мне прямо в глаза. В темных зрачках плавилась колючая усталость. — Я уже хоронил людей, которых любил. Второй раз не вывезу.

Тая шевельнулась на подушке, тяжело вздохнула и приоткрыла мутные сонные глаза.

— Папа?.. — прошептала она едва слышно.

— Я здесь, звезда моя, — Тихон перехватил ее худенькую ладошку, поднес к своим губам. — Спи. Все обошлось.

Взгляд девочки скользнул по мне, задержался на моей перебинтованной руке, лежащей на одеяле. Острой неприязни в ее глазах уже не было — только детская растерянность и липкая слабость.

— Тетя врач?.. — спросила Тая тихо.

— Врач, — ответил за меня Орлов. — Настоящий. Спи.

Девочка закрыла глаза, ее дыхание стало глубоким и мерным. Лихорадка отступала.

Мы просидели на полу еще полчаса в абсолютной тишине, нарушаемой только тиканьем настенных часов. Постепенно напряжение отпустило тело, уступив место тягучей ломоте в пояснице. Живот снова заныл тупой судорогой.

— Тебе надо лечь, — Тихон поднялся первым, протянул мне руку.

Я взялась за его ладонь. Жесткие рубцы ожогов царапнули кожу, пальцы сжались крепко, легко выдергивая меня на ноги. От резкого движения я покачнулась, ткнувшись лбом в его голую грудь.

Он не отстранился. Наоборот — его вторая рука легла мне на лопатки, удерживая, не давая упасть. Под моей щекой гулко, тяжело колотилось его сердце. Пахло чистой кожей, табаком и грозой.

— Держись на ногах, Воронова, — прошептал он сверху, его губы почти коснулись моих волос.

— Я держусь, — выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается незнакомое, пугающее тепло.

— Вижу я, как ты держишься. Тебя ветром шатает.

Он медленно отпустил меня, но дистанцию не разорвал. В полумраке коридора его серые глаза казались черными омутами.

— Пошли вниз, — сказал он. — Напою тебя чаем с мятой. И посмотрим твои швы.

Мы спустились на кухню. За окнами занимался серый морозный рассвет первого января. Тихон накинул фланелевую рубашку, щелкнул кнопкой чайника.

В этот момент тишину дома разорвал резкий звук автомобильного клаксона.

Кто-то настойчиво, протяжно сигналил прямо перед коваными воротами усадьбы.

Тихон нахмурился, подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру:

— Какого черта...

— Кто там? — я подошла следом, выглядывая из-за его широкого плеча.

Перед забором стояло ярко-красное купе. Из машины вышла женщина в роскошной норковой шубе с капюшоном. Тонкие каблуки вязли в сугробе, длинные светлые волосы разметал ветер.

Ева.

— Твоя подруга пожаловала, — процедил Тихон сквозь зубы. — Быстро нашла дорогу.

— Откуда она знает адрес? — внутри все похолодело.

— Воронов пробил номер моей машины через гаишников, дело пяти минут, — он повернулся ко мне, лицо превратилось в каменную маску. — Открыть ворота или спустить кавказцев?

— Открой, — мой голос стал сухим. — Я сама с ней разберусь.

— Разберешься? — он усмехнулся углом рта. — Ты белая, как снег на дворе. Она тебя сожрет.

— Не сожрет. Открой калитку.

Тихон нажал кнопку на домофоне у входной двери. Щелкнул электромагнитный замок. Через две минуты на крыльце послышался перестук каблуков, и дверь распахнулась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ева впорхнула в прихожую, стряхивая снежинки с мехового воротника. Лицо идеальное, макияж свежий, на губах играет победная, маслянистая улыбка. Но когда ее цепкий взгляд упал на меня, а затем на стоящего за спиной полураздетого массивного Орлова, улыбка дрогнула.

— Ого, — протянула она, скидывая шубу прямо на тумбу для обуви. — Какая трогательная семейная идиллия в лесной глуши. Ты времени зря не теряешь, Агаточка. Муж еще нос в травматологии вправляет, а ты уже нашла теплое место.

— Зачем приперлась, Ева? — спросила я, скрестив руки на груди.

— Поговорить по-хорошему, дорогая, — она сделала шаг вперед, распространяя вокруг себя удушливый шлейф дорогого табачного парфюма. — Мы же подруги. Были ими, пока ты не устроила этот дешевый цирк с порезанными ручками и побегом из больницы.

— Подруги не ложатся под чужих мужей в ординаторских, — отрезала я.

— Мужчина — не собственность, милая. Он уходит туда, где теплее и где способны родить. Но я приехала не за этим.

— А за чем же? — подал голос Тихон. Его бас вибрировал низкой угрозой.

Ева манерно повела плечом, окинув Орлова оценивающим, жадным взглядом с ног до головы:

— Мирон в ярости. Он поднял на уши ОБЭП, налоговую и следственный комитет. Заявление о краже препаратов из сейфа уже в деле. Агате светит от пяти до восьми лет колонии общего режима. Без права на УДО, с конфискацией ее доли в клинике.

— Это ложь, — сказала я.

— Электронный журнал зафиксировал вход по твоей ключ-карте в четыре утра, Агат. Пять коробок пропофола и морфина испарились. Докажи теперь, что это не ты.

— Это сделала ты, сука, — выговорила я сквозь зубы.

— Какая разница, кто это сделал? — сладко пропела Ева, наклоняясь ко мне. — Важно, чья подпись стоит в протоколе. Но я могу убедить Мирона забрать заявление.

— Цена вопроса? — Тихон шагнул вперед, оттесняя меня назад.

Ева улыбнулась, обнажив ровные белые зубы:

— Отказ от любых претензий на активы сети «Аве-Мед». Полный, нотариально заверенный отказ. И признание, что ребенок в ее утробе нагулян от неизвестного бомжа, чтобы Мирон не платил ни копейки алиментов.

— А если я откажусь? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает чистая, холодная ярость.

— Тогда ты сядешь, Агата. А твоего щенка отберут прямо в тюремной больнице и сдадут в дом малютки. Подумай хорошенько. Я даю тебе ровно два часа на подписание документов. Курьер с бумагами ждет у въезда в поселок.

Она победно хмыкнула, достала из сумочки зеркальце, подкрасила губы алой помадой и повернулась к выходу.

— Ты закончила? — раздался за ее спиной голос Орлова.

— Вполне, — бросила она через плечо, берясь за ручку двери. — Надеюсь, твоя приживалка окажется умнее, чем была в браке.

Тихон подошел к ней в два широких шага, перехватил ее руку прямо на дверной ручке и сжал пальцы так, что Ева вскрикнула от боли:

— Пусти, придурок! Ты мне запястье сломаешь!

— Слушай сюда внимательно, змея, — пророкотал он ей на ухо, прижимая ее к косяку двери. — Ты передашь Воронову, что через два часа к нему в офис приедет проверка Росздравнадзора по факту закупки незарегистрированных седативных препаратов. Документы уже лежат на столе у заместителя министра. А если твоя крашеная морда еще раз появится в радиусе километра от этого дома — я лично вскрою твою сонную артерию тупым скальпелем. Прямо на этом пороге.

Он распахнул дверь ногой и вышвырнул Еву на крыльцо в сугроб. Норковая шуба взметнулась темной массой, послышался визг и отборный мат. Орлов с грохотом захлопнул дубовую створку и повернул засов.

В доме снова повисла тишина.

Тихон стоял, тяжело дыша, его кулаки были сжаты до белизны. Он медленно повернулся ко мне.

— Ты знала, что она сделает это? — спросил он.

— Догадывалась, — я прислонилась спиной к холодной стене прихожей. — У нее всегда были мои дубликаты ключей.

Тихон подошел вплотную. Его обожженная рука поднялась, пальцы грубо ухватили меня за подбородок, заставляя задрать голову. Его дыхание обожгло мои приоткрытые губы:

— Теперь слушай меня, девочка. Либо мы играем по моим правилам, либо они тебя уничтожат. Я оформляю тебя своим официальным помощником в клинике с сегодняшнего дня. Это даст тебе юридический иммунитет и доступ к закрытой базе препаратов.

— Какая цена, Орлов? — прошептала я, чувствуя, как дрожат колени от опасной близости его тела.

— Твоя полная покорность, — его пальцы сжались на моем подбородке чуть сильнее, причиняя сладкую, тянущую боль. — Ты будешь делать то, что я скажу. Спать там, где я укажу. И лечить мою дочь.

Сверху раздался скрип половицы.

На верхней ступени лестницы стояла Тая, сжимая в руках обломок фарфоровой головы своей разбитой куклы. Ее глаза смотрели прямо на нас.

ГЛАВА 7. ВСТРЕЧА

— Ты стоишь босиком на сквозняке, Тая, — голос Тихона резанул тишину прихожей, его пальцы медленно разжались на моем подбородке.

Девочка не шелохнулась. Ее пальцы сжимали белый черепок фарфорового лица.

— Она сломала мою куклу, — произнесла Тая ровно, глядя прямо на меня. — А теперь ты трогаешь ее лицо.

Тихон шагнул к лестнице.

— Марш в постель. Мы лечили твои судороги.

— Ты обещал привезти подарок, — упрямо повторила девочка, прижимая острый край черепка к своей фланелевой пижаме. — А привез ее.

— Поднимись наверх, Таисия, — в его тоне прорезался металл. — Я поднимусь через две минуты.

Тая медленно развернулась. Половицы скрипнули под ее пятками, дверь детской защелкнулась без хлопка. Тихо. Наглухо.

Орлов повернулся ко мне. В полумраке коридора его темные глаза казались ледяными колодцами.

— Соглашайся на мои условия, Воронова, или собирай пальто прямо сейчас.

— Ты называешь это условиями? — я прислонилась затылком к холодным обоям, чувствуя глухую пульсацию в животе. — Полная покорность? Спать, где прикажешь? Ты путаешь трудовой договор с рабством.

— Я называю вещи своими именами, — он шагнул вплотную, нависая тяжелой темной громадой. От его рубашки исходил густой запах сосны и кофе. — Твой законный муж перекроет тебе кислород во всех больницах города. К полудню выйдет постановление об аресте твоих счетов по делу о хищении морфина. Менты придут за тобой туда, где ты зарегистрирована.

— Я могу снять квартиру за наличные.

— Какие наличные? — Орлов усмехнулся углом рта, в глазах мелькнула колючая усмешка. — Те пятьсот рублей в твоем кармане? Ты даже пачку прогестерона в аптеке не купишь. Ты потеряешь эмбрион к вечеру. Матка в гипертонусе, плодное яйцо сорвется от первого подъема по лестнице.

— Это мой ребенок, Орлов. Моя проблема.

— Теперь моя, — он схватил меня за запястье здоровой руки, притянув к себе так резко, что дыхание перехватило. — Ты должна мне за куклу. Ты спасла мою дочь сегодня ночью, а я не остаюсь в долгу перед посторонними людьми. Это унижает.

— Значит, гордость спасаешь?

— Спасаю врача для своего отделения, — он опустил взгляд на мои губы, его зрачки сузились. — Мне нужен грамотный реаниматолог на плановые нейрохирургические вмешательства. Ставка свободна полгода. Оклад назначу максимальный. Проживание здесь, в гостевой комнате на первом этаже.

— А Тая?

— Тае нужна взрослая баба в доме, способная отличить трахеит от отека гортани, раз родная мать предпочла сгореть в пьяном угаре.

Его откровение ударило наотмашь. Он сказал это сухо, буднично, точно зачитывал выписку из морга.

— Она была пьяна за рулем? — вырвалось у меня.

— Закрой эту тему, — оборвал он, сжав мои пальцы до хруста. — Раз и навсегда. Твое дело — подписать приказ о приеме на работу задним числом. Я оформлю тебя тридцатым декабря. Когда следователь запросит журнал дежурств, окажется, что в ночь вскрытия сейфа в «Аве-Мед» ты находилась на закрытом консилиуме в моем отделении.

— Это подлог документов. Уголовная статья.

— Пусть попробуют доказать, — Тихон разжал руку, доставая из кармана брюк связку ключей. — В восемь утра приезжает мой юрист. Он привезет трудовой договор и доверенность на представление твоих интересов в суде по бракоразводному процессу.

— Ты нанимаешь адвоката для чужой жены?

— Я нанимаю палача для твоего мужа, — жестко произнес он, поворачиваясь к кухне. — Мирон Воронов полез на мою территорию. Он сломал нос о мой кулак, испортил праздник моей семье и угрожал в моей больнице. Такие вещи не спускают на тормозах.

— Он уничтожит тебя связями в министерстве.

— Пусть подавится своими связями, — Орлов толкнул дверь кухни. — Заходи. Пей чай и ложись. Нам нужно поспать пару часов.

На кухне пахло остывшей мятой. Чайник остыл, на серой столешнице лежали обрезки бинта. Я села на деревянный табурет, обхватив плечи руками. Дрожь внутри не утихала. Она шла из самой глубины, из пульсирующего узла под пупком.

Тихон достал из навесного шкафчика две стеклянные ампулы, щелкнул шейками, набрал прозрачную жидкость в пятиграммовый шприц.

— Ложись на бок прямо на диван, — скомандовал он.

— Что это?

— Масляный раствор прогестерона. Твоему телу не хватает гормона для удержания плодного яйца. Если мы не поднимем уровень прямо сейчас, начнется отслойка.

— Я сама введу.

— В ягодицу масляный раствор сама не введешь, инфильтрат получишь, — он подошел, встал надо мной. — Поворачивайся, Агата. Хватит строить из себя неприкосновенную святую. Я видел сотни голых тел на операционном столе.

Я медленно опустилась на диван, сдвинула вниз плотную ткань спортивных штанов. Холодный воздух обжег оголенную кожу бедра.

Шершавая, горячая ладонь Тихона легла на верхний наружный квадрант ягодицы, прижимая кожу. Его пальцы обожгли холодок плоти резким, тяжелым жаром. В этой хватке не было мягкости — только расчет опытного хирурга, умеющего подавлять сопротивление тканей.

— Расслабь мышцу, — прошептал он над моим ухом.

Игла вошла глубоко, густой раствор распирал ткани тупой, ломящей болью. Я прикусила губу, вцепившись пальцами в край обивки. Тихон медленно давил на поршень, его дыхание касалось обнаженного изгиба моей талии, заставляя мелкие мурашки бежать вдоль позвоночника.

— Молодец, — глухо выговорил он, извлекая иглу и прижимая к месту укола спиртовую салфетку.

Его ладонь задержалась на моей коже на несколько секунд дольше положенного. Широкая ладонь, покрытая грубыми рубцами ожогов, слегка сжалась, очерчивая линию бедра. В воздухе кухни повисло густое, душное напряжение.

Я повернула голову. Наше расстояние сократилось до нескольких сантиметров. Его серые глаза горели темным, хищным огнем, ноздри чуть заметно подрагивали, улавливая мой запах.

— Ты пахнешь больницей и страхом, — прошептал он, не убирая ладони.

— А ты пахнешь гарью, — ответила я, глядя прямо в его зрачки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привыкай, девочка. В моем доме другого воздуха нет.

Тихон резко убрал руку, бросил использованный шприц в пластиковый лоток и вышел из кухни, бросив через плечо:

— Спи. В восемь утра здесь будет юрист.

Сон не шел. Я лежала на жестком диване, глядя в серый потолок. Место укола ныло тупой болью, но тяжесть внизу живота постепенно отпускала, сменяясь глубокой истомой. Мысли путались, превращаясь в вязкий клубок из предательства Мирона, алых губ Евы и горячих пальцев Орлова на моей коже.

Ровно в восемь утра тишину гостиной разорвал короткий глухой стук в парадную дверь.

Я поднялась, натянула шерстяной кардиган, подошла к прихожей. Тихон уже спускался по лестнице, застегивая манжеты свежей темно-серой рубашки. Его мокрые после душа волосы темнели на висках.

Он распахнул дверь.

На пороге стоял невысокий, сухой мужчина лет пятидесяти в безупречном черном пальто и круглых очках в тонкой титановой оправе. В руке он держал плотный кожаный портфель.

— Доброе утро, Тихон Андреевич, — сухо произнес визитер, переступая порог. — С праздником.

— Здравствуй, Савелий. Проходи в кабинет. Агата Дмитриевна, это Савелий Маркович Громов, лучший специалист по корпоративным войнам и разводам в этом городе.

Юрист окинул меня цепким взглядом сквозь стекла очков:

— Рад познакомиться, Агата Дмитриевна. Ситуация скверная, но небезнадежная. Ваш супруг развил бурную деятельность.

Мы прошли в небольшой кабинет на первом этаже, заставленный книжными шкафами с медицинской литературой. Громов сел за массивный дубовый стол, щелкнул замками портфеля и выложил ровную стопку документов.

— Начнем с главного, — юрист снял перчатки. — В семь утра Мирон Сергеевич подал заявление в управление внутренних дел. Возбуждено уголовное дело по факту кражи наркотических средств в особо крупном размере. Следственная группа уже выехала по адресу вашей регистрации.

— Они объявили меня в розыск? — мой голос прозвучал глухо.

— Пока нет. У нас есть несколько часов. Тихон Андреевич передал мне копию вашего трудового договора с областным центром нейрохирургии. Вы приняты на должность старшего врача-реаниматолога тридцатого декабря. Ночной консилиум зафиксирован в журнале дежурств за подписью Орлова и двух ассистентов.

— Это спасет от ареста?

— Это создаст непреодолимое алиби, — Громов поправил очки. — Однако Воронов нанес второй удар. Он созвал внеочередное собрание учредителей клиники «Аве-Мед» на сегодняшние четырнадцать ноль-ноль.

— В праздничный день? — удивилась я. — Это незаконно.

— По уставу вашей организации в случае чрезвычайных происшествий, связанных с уголовным преследованием руководства, экстренное заседание правомочно при уведомлении за шесть часов. Уведомление отправлено на ваш электронный адрес в восемь утра.

— Что они хотят решить на этом собрании?

— Лишить вас доли учредителя на основании нанесения репутационного ущерба клинике и расторгнуть бессрочный трудовой контракт главного врача, — Громов придвинул ко мне лист бумаги. — Если вы не явитесь на заседание лично, решение примут заочно единогласным голосованием оставшихся участников. То есть Мирона Воронова и его доверенных лиц.

Я посмотрела на часы на стене кабинета. Стрелки показывали половину девятого.

— До собрания пять с половиной часов.

— Вы не поедете туда, — подал голос Тихон, стоявший у окна, скрестив руки на груди. — Это ловушка. Там будет ждать наряд полиции для задержания по заявлению о хищении.

— Если я не приеду, они заберут клинику, — я поднялась на ноги, глядя на Орлова. — Клинику построил мой отец на свои гранты и патенты. Я отдала этой реанимации десять лет жизни. Я не отдам ее шлюхе и подонку.

— Твоему отцу плевать, он лежит в земле, — жестоко отрезал Тихон. — А ты носишь эмбрион, которому нужен покой. Ты войдешь в это здание свободной, а выйдешь в наручниках под конвоем.

— Савелий Маркович, есть законный способ появиться там без риска немедленного ареста? — спросила я юриста, игнорируя Орлова.

Громов постучал пальцем по полированному дереву стола:

— Есть один вариант. Тихон Андреевич, как руководитель государственного медицинского учреждения, может оформить официальный запрос на проведение совместной межведомственной проверки клинической базы «Аве-Мед» прямо во время собрания. В этом случае вы прибудете туда в составе государственной комиссии. Полиция не посмеет тронуть члена проверяющей группы до окончания следственных действий по подлинности документов.

Тихон медленно повернул голову к юристу. На его скулах заиграли желваки.

— Ты предлагаешь мне подставить под удар свое отделение ради спасения ее частной лавочки?

— Я предлагаю вам законный инструмент защиты вашего нового сотрудника, — невозмутимо ответил Громов.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Мы смотрели друг на друга — хирург со сгоревшим прошлым и женщина, чей мир разорвали на части.

Вдруг дверь кабинета тихо приоткрылась.

На пороге стояла Тая. Она успела переодеться в шерстяное вязаное платье, но лицо оставалось бледным. В руках девочка держала телефон Тихона, экран которого непрерывно мигал входящим видеовызовом.

— Папа, — тихо сказала Тая, глядя в экран. — Тебе звонит та тетя в шубе. Она прислала видео. Там наш забор и дядя с пистолетом.

ГЛАВА 8. НОВЫЙ ГОД

— Тихон, за забором стоит ствол, — я выдернула телефон из рук девочки, сунув экран прямо под нос Орлову.

На замершем видео серая дубленка упиралась в кованые прутья ворот, вороненая сталь короткого ствола тускло блестела на фоне сугроба.

Тихон даже бровью не повел. Его тяжелые пальцы в грубых ожогах спокойно перехватили корпус смартфона.

— Савелий, уведи ребенка на второй этаж, — ровным басом бросил он юристу. — В игровую. Закрой дверь на ключ.

— Тихон Андреевич, полицию вызывать? — Громов уже поднялся, подхватывая растерянную Таю за плечи.

— Менты будут ехать по загородной трассе сорок минут. Сами разберемся. Марш наверх.

Девочка послушно засеменила к лестнице, оглядываясь через плечо. Дверь кабинета глухо щелкнула. Мы остались вдвоем среди полок с толстыми медицинскими атласами.

— Сиди здесь, — Орлов шагнул к железному сейфу в углу, набрал код на механическом лимбе.

— Это люди Мирона, — мой голос сорвался на сухой хрип. — Он прислал охрану выбить отказную.

— Плевать, чьи они. — Тихон распахнул тяжелую дверцу, вытащил короткий гладкоствольный карабин с ребристым цевьем. Щелкнул предохранителем, заглянул в патронник. — На мою землю с оружием не заходят.

— Ты с ума сошел? У тебя ребенок в доме!

— Именно поэтому я сейчас выйду и сломаю стрелку хребет, — он подошел ко мне вплотную, вдавил ладонь мне в плечо, прижимая спиной к дубовому шкафу. — Дверь за мной закрой на нижний засов. В окна не пялься. Если услышишь выстрелы — падай на живот за стол. Поняла?

— Тихон, стой.

— Поняла меня, спрашиваю? — его зрачки сузились, запах пороха и морозного табака ударил в лицо.

— Поняла.

Он развернулся, тяжело ступая армейскими ботинками, вышел в прихожую. Железный лязг входного засова отдался вибрацией в полу. Я подбежала, провернула нижний засов до упора, прижалась ухом к холодному дереву полотна.

Тишина. Только ветер свистел в вентиляционном коробе.

Через минуту с улицы донесся приглушенный мат, хруст сминаемого наста, затем — глухой, мокрый звук удара тяжелым предметом о кость. Никаких криков. Никакой пальбы. Короткий сиплый стон, шуршание разрываемой ткани, и снова морозная пустота.

Прошло пять бесконечных минут. Сердце молотило прямо в горле, низ живота тянуло тупой судорогой.

В дверь стукнули дважды. Размеренно. Тяжело.

— Открывай, Агата.

Я сорвала засов.

Тихон стоял на крыльце, опустив карабин дулом в снег. Костяшки его обожженной правой руки были сбиты до мяса, по серому рукаву шерстяной кофты стекала густая алая капля. На плечах лежал свежий снег.

— Где он? — выдохнула я.

— В багажнике своей «девятки» отдыхает, — Орлов перешагнул порог, скинул ботинки, вытер подошвы о резиновый коврик. — Обычный наемный торчок из охранного агентства Воронова. Приехал пугать бабу пистолетом без патронов. Хотел взять на понт.

— Ты убил его?

— Слишком много чести для такой падали, — он бросил карабин на тумбу в прихожей, вытер окровавленные пальцы бумажной салфеткой. — Выбил плечевой сустав, отобрал мобилу и захлопнул багажник. До вечера протрезвеет на морозе.

Он шагнул ко мне, прижал к косяку, опустив лицо к самому моему уху. От него несло животным жаром, сырой кровью и злостью.

— Твой муж перешел край, Воронова. Теперь это моя война.

— Что ты собираешься делать?

— Савелий! — рявкнул он в сторону лестницы. — Спускайся. Времени мало.

Юрист спустился быстро, поправляя очки на переносице. В руках он держал стопку белых бланков с гербовыми печатями.

— Тая спокойна? — спросил Тихон.

— Мультики включил, сидит тихо. Что на улице?

— Мусор убран. Готовь распоряжение о внеплановом аудите «Аве-Мед». Будем ломать Воронова прямо на его собрании.

— Тихон Андреевич, министерский приказ вступит в силу только после визы замминистра, — предупредил Громов.

— Виза будет через час, — Орлов достал свой телефон, набрал короткий номер. — Михалыч? Орлов на связи. Помнишь операцию твоей снохи на стволе мозга? Должок за тобой. Мне нужен бланк срочного надзора на частную контору «Аве-Мед». Прямо сейчас. Фамилия директора — Воронов. Основание: подозрение на утечку учетных седативных препаратов группы «А». Жду скан на почту юриста через двадцать минут.

Он сбросил вызов, не слушая ответа. Повернулся ко мне:

— Иди наверх. Надень нормальные вещи из гостевого шкафа. Через два часа ты должна выглядеть хозяйкой клиники, а не забитой жертвой домашнего тирана.

— У меня нет сил воевать, Тихон, — тихо сказала я, глядя на пятна крови на его рукаве.

— Я дам тебе силы, — он резко сократил расстояние, схватил меня за талию, прижав к своему бедру. Сквозь тонкую ткань платья я почувствовала каменную твердость его мышц. Его обожженная рука грубо легла мне на поясницу, пальцы впились в крестец, заставляя прогнуться. — Ты войдешь туда со мной под руку. И заберешь то, что принадлежит тебе.

— Зачем тебе это? — я смотрела в его серые глаза, чувствуя, как пульс отдается жаром между ног. — Скажи правду. Зачем чужой мужик лезет под пули ради чужой бабы?

Тихон наклонился так близко, что его щетина оцарапала мою щеку.

— Ты не чужая, Агата. Ты зашла в мой дом. Ты спасла мою дочь. А твой ублюдок-муж посмел решить, будто может забрать у меня то, что оказалось под моей крышей.

— Я не вещь.

— Пока ты принадлежишь мне по праву долга, — прошептал он прямо в мои приоткрытые губы, обжигая дыханием. — И я не привык делиться своей добычей. Марш наверх. Одевайся.

Его ладонь медленно соскользнула с моей поясницы на бедро, сжав плоть с откровенной, давящей силой, от которой перехватило дыхание, и отпустила.

Я поднялась на второй этаж с пылающими щеками и ватными ногами. В гостевой комнате на вешалке висело темно-синее строгое шерстяное платье с глухим воротом, оставшееся, видимо, от прежней жизни этого дома. Ткань легла по фигуре идеально, скрывая бинты на запястье и легкую бледность кожи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ровно в тринадцать часов черный внедорожник Тихона выехал со двора. Машина «скорой помощи» с синими проблесковыми маячками и логотипом центра нейрохирургии пристроилась следом за нами.

Дорога до главного филиала «Аве-Мед» заняла сорок минут.

Стеклянный фасад клиники сверкал предпраздничными неоновыми гирляндами. На парковке стоял белый «Мерседес» Евы и представительский седан Мирона.

Тихон заглушил мотор, повернулся ко мне:

— Запомни. Говорить буду я и Савелий. Ты молчишь, смотришь им в глаза и держишь осанку. Если станет плохо с животом — подай знак, я вынесу тебя на руках.

— Я выдержу, — отозвалась я, натягивая перчатку на раненую ладонь.

Мы вошли в холл клиники единой группой: впереди Тихон в расстегнутом черном пальто, рядом я, за нами Громов с портфелем и двое крепких фельдшеров в форменных куртках с надписью «Государственный надзор». Охранник на входе вскочил со стула, попытался перегородить турникет:

— Сюда нельзя, сегодня санитарный день, идет закрытое совещание...

Тихон даже шага не сбавил. Он толкнул створку турникета плечом с такой силой, что металл со скрежетом провернулся, выбив фиксатор, а охранник отлетел к стеклянной перегородке.

— Пропусти комиссию, пока печень на месте, — бросил Орлов, не оборачиваясь.

Мы поднялись на третий этаж, к залу заседаний совета директоров. Из-за массивных дубовых дверей доносился уверенный, громкий голос Мирона:

— ...таким образом, в связи с открывшимся уголовным производством по факту хищения наркотических препаратов, Агата Дмитриевна Воронова подлежит немедленному исключению из состава правления с передачей ее доли управляющей компании...

Тихон ударил ногой в стык дверей.

Створки с грохотом распахнулись, ударившись о стены зала.

В просторном кабинете за овальным столом сидело шесть человек. По правую руку Мирона, одетая в обтягивающий изумрудный костюм с глубоким декольте, сидела Ева. Сам Мирон, с наложенным на переносицу белым пластырем и багровыми синяками под обоими глазами, замер с авторучкой в руке.

— Что за цирк?! — взвизгнула Ева, вскакивая со стула. — Охрана!

— Сядь на место, шлюха, — ледяным тоном осадил ее Тихон, проходя к столу.

Громов молча подошел к секретарю, швырнул на полированное дерево плотную папку с гербовой печатью министерства:

— Внеплановая проверка Росздравнадзора и департамента здравоохранения. Деятельность учредительного совета заморожена на основании постановления номер сорок восемь. Все присутствующие обязаны оставаться на своих местах до окончания выемки учетных журналов главной кассы и склада сильнодействующих средств.

Мирон медленно поднялся. Его лицо посерело, взгляд с бешеным бессилием метался между мной и Орловым:

— Какая проверка? Праздничный день! Это частная собственность!

— Твоя частная собственность пахнет уголовной зоной, Воронов, — Тихон подошел вплотную к его креслу, оперся кулаками о край стола, нависая над мужем. — Твой человек с волыной у моего забора уже сдал тебя с потрохами. Он рассказал, кто дал ему ключи от склада и приказал разбросать ампулы в кабинете Агаты.

Ева резко побледнела, вцепившись пальцами в край стола. Ее идеальный маникюр скользнул по лакированной поверхности.

— Ты врешь... — прошептала она, глядя на меня. — Агат, он блефует!

Я сделала шаг вперед. Внутри больше не было страха. Пустота заполнилась ледяной, расчетливой ясностью.

— Молчать, Ева, — сказала я негромко, но мой голос прозвучал как удар хлыста. — С этой минуты ты уволена по статье за грубое нарушение трудовой дисциплины и подлог. Охрана выведет тебя из здания.

— Ты не имеешь права! — взвизгнул Мирон, сжимая кулаки. — Я генеральный директор!

— Был им, — Громов открыл устав клиники. — Пункт четыре дробь два. В случае выявления фактов злоупотребления служебным положением, право решающего голоса переходит к держателю контрольного медицинского патента. Патент зарегистрирован на имя доктора Вороновой Агаты Дмитриевны. Ваш контракт расторгнут в одностороннем порядке. Освободите кабинет.

Мирон тяжело задышал, переводя дикий взгляд с бумаг на меня:

— Ты не посмеешь... Я уничтожу тебя. Я отберу все, сука!

Он дернулся ко мне, но Тихон схватил его за лацканы дорогого пиджака, приподнял над полом и впечатал спиной в панорамное окно зала заседаний. Стекло жалобно затрещало.

— Еще одно движение в ее сторону — и ты выйдешь на улицу через это окно, — прорычал Тихон ему в лицо. — С третьего этажа головой вниз. Понял меня, мразь?

Мирон обмяк в его хватке, часто глотая воздух разбитым носом.

В зале повисла мертвая тишина. Члены правления испуганно прятали глаза в бумаги. Ева медленно пятилась к боковому выходу, сжимая в руках сумочку.

В этот момент мой телефон в кармане пальто тихо завибрировал.

Я достала аппарат. На экране высветился номер домашнего телефона Тихона.

Я нажала на вызов, поднесла трубку к уху:

— Да?

Из динамика донесся не голос Таи, а чужой, сиплый шепот с тяжелой одышкой:

— Доктор Воронова? Ваш внедорожник очень красивый. Но ваша маленькая падчерица заперта в детской не одна. Открой окно, если хочешь услышать, как она плачет.

ГЛАВА 9. ДРАКА

— Открой окно, если хочешь услышать, как она плачет, — хрипел динамик телефона.

В трубке послышался тонкий визг Таи и глухой удар об пол.

Я сорвала вызов, бросившись к Орлову.

— Тихон! В твоем доме чужой!

Орлов замер, не выпустив прижатого к панорамному стеклу Мирона. Его челюсти сжались с сухим скрежетом, серые глаза остекленели, превратившись в лед.

— Кто звонил? — его голос стал низким рокотом.

— С твоего городского номера. Мужчина. Сказал, Тая плачет.

Тихон разжал пальцы на помятом воротнике пиджака Мирона. Муж мешком сполз по стеклу на дорогой ковер, судорожно хватая ртом воздух и трогая сломанный нос.

— Твоя работа, гнида? — Орлов наклонился над ним, наступив тяжелым ботинком на раскрытую ладонь Мирона.

Кости пальцев хрустнули под подошвой. Мирон взвыл от боли, забившись на полу.

— Я ничего не знаю! Тихон, пусти! Это не мои люди! — слюна брызнула из его окровавленного рта. — Клянусь тебе!

— Ева знала код калитки?

— Нет! Она не знала! Я дал парням адрес только на въезд!

Орлов убрал ногу, резко развернулся к выходу из зала заседаний:

— Савелий, остаешься здесь. Запечатывай документацию, вызывай следственный комитет на выемку архивов. Никого не выпускать.

— Понял, Тихон Андреевич, — Громов встал перед дверью, преграждая путь перепуганным учредителям.

— Агата, за мной. Бегом.

Мы скатились по мраморной лестнице клиники, сбивая стойки ограждений. Орлов распахнул пассажирскую дверь внедорожника, втолкнул меня на сиденье, обогнул капот в три широких прыжка. Двигатель взревел на максимальных оборотах. Машина вылетела с парковки, взрезая плотный слой мокрого снега, едва не снеся шлагбаум.

Стрелка спидометра легла на сто сорок. Дворники бешено метались по лобовому стеклу, смазывая снежные хлопья.

— Тихон, сбавь скорость, трассу занесло! — я вцепилась обеими руками в край кожаной панели.

— Заткнись, — бросил он, вдавливая педаль газа в пол. — Дорога пустая.

— Он убьет ее?

— Если он тронет пальцем мою дочь, я вырву его гортань голыми руками прямо при ней.

Его обожженная правая рука сжимала руль до побелевших костяшек. На сухожилиях вздулись узлы вен. В салоне стоял густой запах паленого железа, мороза и чистого мужского бешенства.

— Кому ты перешел дорогу, кроме Мирона?

— Моему бывшему шурину, — процедил Тихон, обгоняя грузовик по встречной полосе. — Брату покойной жены. Он пять лет винит меня в ее смерти. Сидел за разбой, вышел по амнистии в ноябре. Требовал миллион на закрытие долгов, угрожал забрать Таю через опеку.

— Ты не говорил о нем.

— Тебе мало своих проблем? — он бросил на меня быстрый, колючий взгляд. — Твой выродок-муж натравил на мой дом ментов и шестерок, а теперь шурин решил сорвать куш под шумок.

— Это из-за меня... Если бы я не сбила тебя в терминале...

— Замолчи, Агата. Сама судьба притащила тебя под мои колеса. Хватит скулить.

Внедорожник с заносом влетел в поворот на проселок. Ветки вековых сосен хлестнули по крыше, осыпая лобовое стекло комьями наста. Впереди показались распахнутые настежь металлические ворота усадьбы.

Орлов не стал тормозить. Машина на полной скорости влетела во двор, пропахав бампером сугроб, и встала поперек обледенелого крыльца.

Тихон выдернул ключ из замка, выхватил из-под сиденья тяжелую монтировку из легированной стали:

— Сиди в машине, двери заблокируй.

— Я пойду с тобой! Я врач!

— Сидеть здесь, сука, — прорычал он мне в лицо, его пальцы впились в мое плечо, вдавив в спинку кресла. — Если полезешь под удар с эмбрионом в животе, я сам тебя придушу. Закройся изнутри.

Он выскочил на мороз, захлопнув дверь. Центральный замок щелкнул.

Я не осталась сидеть. Перевалившись через консоль, я нащупала аварийный рычаг разблокировки водительской двери, толкнула ее ногой и вывалилась в снег. Ледяной воздух обжег легкие, свежий шов на ладони отозвался тупой болью.

Дверь дома была выбита с мясом. Косяк расщеплен ударом лома.

Я вбежала в прихожую. На полу темнели грязные следы тяжелых берцев, ведущие на второй этаж. Сверху доносился глухой мужской бас и жалобный плач Таи:

— Отпусти меня, дядя Костя... Мне больно...

— Заткнись, щенок, — хрипел незнакомый голос. — Папаша сейчас привезет бабки, тогда отпущу.

Я поднялась на три ступени, стараясь не скрипеть деревом.

В детской раздался грохот выбитой двери.

— Руки от нее убрал, падаль, — голос Орлова звучал тихо, почти вкрадчиво, но от этой тишины кровь застыла в жилах.

— Тихон? — раздался глумливый смешок. — Быстро ты обернулся. А я как раз пакую племяшку. Мы с ней навестим могилу сестренки. Напомнить девочке, по чьей вине ее мать сгорела заживо?

— Считаю до трех, Костя. Опусти нож.

— Какой нож, доктор? У меня волына. Одно движение — прострелю ей колено. Гони бабки, миллион рублей налом прямо сейчас, или девчонка останется калекой.

Я заглянула в приоткрытый проем комнаты.

Широкоплечий мужчина в засаленной армейской куртке стоял спиной к окну, удерживая Таю за горло левой рукой. В правой руке тускло блестел черный пистолет Макарова, прижатый к виску рыдающей девочки.

Тихон стоял в трех метрах, держа монтировку опущенной вдоль бедра. Его плечи были опущены, поза казалась расслабленной, но мышцы спины под серой рубашкой натянулись канатами.

— Миллион в сейфе внизу, — спокойно произнес Тихон. — Ключ на столе в кабинете. Отпусти ребенка, я спущусь и вынесу пакет.

— Ты пойдешь впереди меня спиной, понял? — дернулся Костя, делая шаг вперед и волоча Таю по ковру.

— Как скажешь.

Тихон сделал полшага назад, будто подчиняясь.

В этот момент Тая, заметив отца, резко изогнулась и со всей силы укусила нападавшего за предплечье через рукав куртки.

— Ах ты, сука мелкая! — взвыл бандит, ослабив хватку.

Этой доли секунды Орлову хватило.

Он не сделал шага — он сократил дистанцию единым броском бойцовского пса. Монтировка со свистом рассекла воздух, врезавшись в лучезапястный сустав бандита. Раздался мокрый треск ломающейся кости, пистолет вылетел из разжавшихся пальцев Кости, грохнувшись на палас прямо к моим ногам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тая, к Агате! — рявкнул Тихон.

Девочка сорвалась с места, бросившись ко мне. Я подхватила ее здоровой рукой, прижала к груди, захлопнув створку двери детской снаружи.

Из комнаты донесся страшный, звериный рев.

Тихон не просто дрался. Он уничтожал.

Звуки тяжелых ударов следовали один за другим без пауз. Хруст переносицы, треск ломаемых ребер, глухие стоны, сменяющиеся хриплым кашлем захлебывающегося кровью человека. Тело бандита с размаху впечаталось в деревянный шкаф, посыпались книги, лопнуло стекло книжной полки.

— Тихон, хватит! Ты убьешь его! — закричала я сквозь щель, прижимая дрожащую Таю лицом к своему животу.

Орлов не слышал.

В комнате что-то тяжело рухнуло на пол. Раздался звук удушья, мерзкий щелчок хрящей гортани.

— Ты пришел в мой дом... к моей дочери... — глухо, прерывисто рокотал голос Тихона над поверженным противником. — Ты думал, я забыл, кто подлил ей водки в тот вечер? Ты думал, я забыл, чьи долги она ехала закрывать на той трассе?

— Тихон... пус... ти... — сипел Костя под его коленом.

— Сдохни.

Я рванула дверь на себя.

Картина ударила по глазам: Тихон сидел верхом на лежащем на спине мужчине, вдавив стальную монтировку прямо в трахею шурина. Лицо бандита посинело, глаза выкатились из орбит, изо рта шла розовая пена. Руки Кости бессильно скребли по полу.

Орлов был страшен. Глаза налились темной кровью, лицо исказила гримаса слепой ярости. Он убивал его осознанно, секунда за секундой, рассчитывая силу нажима, как на анатомическом столе.

— Тихон, Тая смотрит! — закричала я во весь голос.

Это подействовало.

Его взгляд на миг дрогнул. Он медленно повернул голову к двери. Увидел меня, увидел бледное, заплаканное лицо своей семилетней дочери, сжимающей край моего синего платья.

Пальцы Орлова разжались. Монтировка со звоном выпала из его рук на залитый кровью ковер.

Костя зашелся хриплым, надсадным кашлем, жадно хватая воздух перебитой гортанью и сворачиваясь в эмбриональную позу.

Тихон тяжело поднялся на ноги. Его серый шерстяной свитер был разорван на груди, костяшки обеих рук превратились в сплошное кровавое месиво. Он дышал глубоко, с хрипом, глядя на свои ладони в чужой крови.

— Уведи ее, — бросил он, не поворачивая головы.

Я молча подхватила Таю на руки, не чувствуя боли в раненом запястье, спустила ее на первый этаж, занесла в кухню. Посадила на широкий деревянный стул, налила в кружку теплой воды из графина.

— Пей, маленькая. Все закончилось.

Тая пила жадными глотками, расплескивая воду на фланелевую пижаму. Ее зубы стучали о край стекла.

— Папа его убил? — прошептала она, глядя в потолок, откуда доносились тяжелые размеренные шаги Орлова.

— Нет. Папа защитил тебя.

— Он страшный, когда такой, — девочка прижалась щекой к моей ладони, пачкая марлевую повязку слезами. — Мама тоже его боялась.

Слова Таи кольнули под ребра ледяной иглой. Я не успела ответить — на кухню спустился Тихон.

Он волок по ступеням бесчувственное тело шурина за ворот куртки, оставляя за собой темную полосу на дереве. Лицо Орлова было белым, как мел, черты лица заострились.

Он распахнул входную дверь, швырнул Костю на обледенелое крыльцо прямо в сугроб рядом с внедорожником, захлопнул створку и повернул засов.

В доме воцарилась гробовая тишина.

Орлов зашел на кухню, подошел к раковине, включил ледяную воду. Стал методично смывать кровь с предплечий и лица. Вода с шумом уходила в слив, окрашиваясь в бурый цвет.

— Раны на руках глубокие, надо обработать, — тихо сказала я, подходя сзади.

Он выключил кран, вытер лицо серым вафельным полотенцем, медленно повернулся ко мне. В его глазах все еще тлели угли безумия.

— Подойди сюда, — сказал он шепотом.

Тая сидела на стуле, сжавшись в комок.

— Тихон, ребенок здесь...

Он шагнул вперед, сгреб меня за талию здоровой рукой, оторвал от пола и посадил прямо на край каменной столешницы, разведя мои колени своими бедрами. Его горячее дыхание обожгло мою шею, пальцы впились в ткань платья на пояснице.

— Ты видела, какой я? — прошептал он прямо в мои губы. — Видела, что я делаю с теми, кто лезет в мою жизнь?

— Видела.

— Не боишься меня, Воронова?

— Я видела смерть сотни раз на дежурствах, Орлов, — я положила здоровую ладонь на его мокрую щеку, ощущая жесткую щетину. — Меня не напугать кровью.

Его зрачки расширились. Он замер, глядя на мои губы с голодной, немой тоской зверя, долго сидевшего на цепи.

Его пальцы сжали мое бедро с такой силой, что сквозь ткань проступила сладкая, тянущая боль.

В этот момент за окном кухни послышался глухой хруст снега под чьими-то тяжелыми неторопливыми шагами.

ГЛАВА 10. СТРАСТЬ

Хруст наста за стеклом прекратился.

Тихон не шелохнулся. Его пальцы продолжали давить мне на бедро, сминая плотную ткань синего платья. Глаза горели тяжелым голодным углем.

— Папа, там кто-то ходит, — тонкий шепот Таи со стула пропорол тишину кухни.

Орлов медленно разжал ладонь, убрал бедро, выпуская мои ноги из каменного капкана.

— Сидите здесь. Обе.

Он шагнул к двери в прихожую, снял с крюка тяжелый охотничий фонарь, снял карабин с предохранителя. Дверной засов лязгнул сухо. Сквозняк хлестнул морозной сыростью по моим оголенным щиколоткам.

Тая слезла со стула, подошла ко мне вплотную, уткнулась носом в край моего фартука. Ее маленькие пальцы сжались на моей ладони прямо поверх бинта.

— Дядя Костя не встанет? — спросила она, глядя в темноту коридора.

— Не встанет, Тая. Твой отец его вырубил.

— Папа всегда бьет до конца. Мама говорила, он чудовище.

— Твоя мама ошибалась. Он защищает нас.

Со двора донесся глухой рык Тихона, треск сучьев, затем — короткий вскрик, перешедший в сиплый хрип. Хлопнула металлическая дверца старого фургона.

Через минуту Орлов вернулся. Ствол карабина смотрел в пол, с бровей капала талая вода.

— Кто там был? — я погладила Таю по волосам.

— Водитель Кости, — Тихон бросил фонарь на обувницу. — Увидел переломанного хозяина в сугробе, решил проверить дом через черный ход. Убежал через овраг, бросив колымагу.

— А Костя?

— Загрузил шурина в его же корыто. Оклемается к утру, уедет сам. Тая, марш наверх, в постель.

Девочка подняла на него круглые глаза:

— Ты не уйдешь?

— Я дома, звезда моя. Ложись. Агата принесет тебе теплого молока.

Тая кивнула, отпустила мою руку, засеменила вверх по деревянным ступеням. Скрип половиц стих за дверью детской.

Мы снова остались вдвоем среди камня и кухонного полумрака.

— Налей ей молоко, — бросил Орлов, стягивая мокрую кофту через голову.

Под тонкой майкой перекатывались тугие узлы мышц. Вся правая лопатка и предплечье были затянуты бугристыми, багрово-белыми рубцами от застарелых ожогов. Кожа выглядела грубой, искореженной огнем, но живой и пульсирующей звериной силой.

— У тебя раны на костяшках кровят, — я подошла к плите, доставая эмалированный сотейник.

— Плевать на руки. Делай молоко.

Я щелкнула зажигалкой, поставила сотейник на огонь. Внутри все мелко подрагивало. Не от страха перед водителем или избитым шурином — от тяжелого взгляда хирурга, впившегося в мою спину.

— Ты смелая, Воронова, — его бас прозвучал прямо над моим ухом.

Он подошел бесшумно. Облокотился о каменную столешницу рядом с плитой, разглядывая мое лицо.

— Я реаниматолог, Орлов. Смелость здесь ни при чем. Обычный профессиональный расчет.

— Врать себе научилась отлично. Мирон тебя выдрессировал?

— Оставь моего мужа в покое.

— Он больше не твой муж, — Тихон накрыл своей обожженной ладонью мою руку на ручке сотейника.

Его пальцы были горячими, жесткими, покрытыми загрубевшими мозолями. Он нажал чуть сильнее, заставляя выключить конфорку.

— Молоко убежит, — выдохнула я, чувствуя, как волна густого жара поднимается от солнечного сплетения к горлу.

— Плевать на молоко.

Он развернул меня к себе за талию, прижимая поясницей к гранитному срезу стола. Вторая его рука скользнула вверх по шее, ухватила за челюсть, заставив поднять подбородок.

— Ты дрожишь, Агата.

— Отпусти меня, Тихон. Ребенок наверху.

— Тая спит. Она видела слишком много грязи, устала. А ты… ты смотришь на меня голодными глазами с момента нашей драки в коридоре.

— Ты бредишь.

— Я нейрохирург, я считываю импульсы коры без томографа.

Его губы накрыли мой рот прежде, чем я успела выдохнуть возражение.

Поцелуй был грубым, жадным, пахнущим морозом, железом и табачной горечью. Он не просил разрешения — он забирал причитающееся, вдавливая меня в камень. Я дернулась, попыталась упереться кулаком в его широкую грудь, но пальцы сами раскрылись, цепляясь за плотную ткань майки.

Боль в раненом запястье вспыхнула и тут же растворилась в ослепляющем спазме внизу живота.

— Сумасшедший… — простонала я ему в губы, когда он на секунду оторвался, жадно втягивая воздух ноздрями.

— Ты сама пришла на этот костер, девочка, — прорычал он.

Его рука скользнула вниз, задрала шерстяной подол платья до середины бедер. Морозный воздух кухни коснулся оголенной кожи, сменившись обжигающим прикосновением его ладони. Грубые рубцы на его пальцах царапнули внутреннюю сторону бедра, поднимаясь выше, к тонкому кружеву белья.

— Тихон, стой… ребенок… — мой голос сорвался на прерывистый всхлип.

— Я знаю границы, реаниматолог, — он подхватил меня под ягодицы, оторвал от пола, посадил на край стола, разведя мои колени в стороны.

Его тело вжалось между моих ног с сокрушительной, непреодолимой силой. Под тонким хлопком его штанов угадывалась каменная, пульсирующая твердость. Он склонил голову, прижался губами к пульсирующей венке на моей шее, слегка прикусил зубами нежную кожу.

Я запрокинула голову, вцепившись ногтями здоровой руки в его седеющий затылок.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло, оттягивая край кружева в сторону.

Его пальцы вошли внутрь одним плавным, властным движением.

Воздух выбило из легких. Я сжала зубы, сдерживая крик. Внутри разлился раскаленный свинец, мышцы свело острой, тягучей судорогой наслаждения, перемешанного с терпкой болью. Он двигался медленно, расчетливо, растягивая каждый сантиметр, глядя прямо в мои расширенные зрачки.

— Ты мокрая для бабы, пережившей развод сутки назад, — прошептал он, нажимая большим пальцем на набухший узел плоти.

— Заткнись… господи, Тихон…

— Мое имя звучит лучше, когда ты стонешь, а не споришь с моими приказами.

Он расстегнул молнию на брюках одной рукой, не прекращая пытать меня пальцами второй. Твердая головка уперлась во влажный вход.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Держись за мои плечи, — его голос стал утробным, животным.

Орлов вошел медленно, сдерживая бешеный напор, давая телу привыкнуть к чудовищной плотности его размера. Ткани натянулись до предела, отдаваясь внутри жгучей пульсацией. Я зажмурилась, выгнув спину дугой, мои пальцы до боли впились в рубцы на его лопатках.

— Не закрывай глаза, Агата. Смотри, кому ты отдаешься.

Я открыла веки. Перед глазами стояло его искаженное звериной страстью лицо, капли пота на лбу, тяжелая линия челюсти.

Он сделал первый глубокий толчок.

Стол под нами глухо скрипнул. Волна жара ударила в голову, разрывая остатки разума на куски. Все пять лет брака с Мироном, все его унылые, техничные движения по расписанию ради анализов показались детской игрой в песочнице по сравнению с этой сокрушительной, выламывающей кости волной.

Тихон двигался размеренно, глубоко, вбивая меня в столешницу на каждом выпаде. Его широкие ладони держали мои бедра в стальных тисках, не позволяя отстраниться или смазать угол проникновения. Каждый толчок доставал до самого дна, отдаваясь глухой сладкой болью где-то под ребрами.

— Еще… — вырвалось у меня против воли.

— Получишь все, до последней капли, — рыкнул он, ускоряя темп.

Кухня наполнилась звуками тяжелого слитного дыхания, влажными хлопками соприкасающейся плоти и тихим поскрипыванием дерева. Огонь внутри разрастался лавиной, стягивая нервы в тугой вибрирующий узел.

Я закричала бы во весь голос, если бы его рот снова не накрыл мои губы, заглушая стон поцелуем, наполненным солью моих собственных слез. Разряд оргазма прошил позвоночник электрической дугой, внутренние мышцы сжались вокруг его члена в бешеной конвульсии.

Тихон зарычал мне в ключицу, сделал три последних, сокрушительных толчка до упора и замер, изливаясь внутрь горячими, толчкообразными волнами.

Его лоб уперся в мое плечо. Мы дышали тяжело, шумно, с хрипом, возвращаясь в реальность ледяного загородного дома.

Орлов медленно отстранился, поправил одежду, его пальцы слегка подрагивали. На его лице больше не было бешенства — осталась лишь глухая, тяжелая усталость.

— Опусти платье, — тихо сказал он, глядя в окно.

Я сползла со стола, ноги подогнулись от слабости. Пришлось ухватиться за край столешницы, чтобы не рухнуть на пол.

— Тихон… — начала я, поправляя смятый подол.

— Не надо слов, Воронова. Мы оба знаем цену этой ночи.

Он повернулся к выходу, но в этот момент в кармане его брюк глухо завибрировал телефон.

Тихон достал трубку, взглянул на экран, и его лицо мгновенно окаменело, превратившись в серый гранит.

— Савелий? — нажал он кнопку громкой связи.

Из динамика донесся прерывистый, задыхающийся голос юриста Громова на фоне воя сирен:

— Тихон Андреевич… беда. Воронов перехватил архивы клиники. Он вскрыл личную ячейку Агаты в депозитарии. Там лежали подлинные медицинские карты его первой жены. Той самой, которая умерла от передозировки пять лет назад. Мирон везет эти документы прямо к вашему забору с экспертами прессы.

ГЛАВА 11. ТАЙНА

— Они у ворот, Тихон, — прохрипел динамик телефона голосом Савелия. — Три съемочные группы. Воронов машет папкой с красной полосой.

Орлов нажал отбой. Тишина кухни навалилась бетонной плитой.

— Это карты моей матери? — я стояла у столешницы, натягивая край шерстяного подола на остывающие колени.

— Это карты первой жены Воронова, — Тихон убрал телефон в карман, повернулся к выходу. — Инги.

— Инга умерла от передозировки в их загородном доме пять лет назад. При чем здесь моя ячейка?

— Твой отец вел ее токсикологический протокол, Агата. Он сохранил образцы крови в криокамере филиала. Настоящие образцы.

— Папа никогда не говорил мне об этом.

— Твой отец берег тебя от грязи, — бросил он, доставая из тумбы в коридоре вязаную шапку и тяжелые кожаные перчатки. — Инга умерла не от случайной дозы кокаина. В ее тканях нашли смертельную концентрацию курареподобного миорелаксанта. Препарата строгой отчетности.

— Такого же, каким Мирон пытался остановить мое сердце сегодня ночью?

— Именно. И Воронов знает, где лежали выписки твоего отца. Он вскрыл депозитарий, чтобы обвинить тебя в уничтожении улик и шантаже.

— Я выйду к журналистам.

— Ты останешься на месте, — он подошел, взял меня за подбородок здоровой ладонью, сдавив пальцы. — Ты носишь плод. Пресса размажет тебя за две минуты прямо под вспышками камер. Сиди в гостиной.

— Я сама уничтожу Мирона.

— Ты уничтожишь только остатки собственного достоинства, полезши в эту драку на глазах репортеров.

С улицы донеслись глухие удары в кованую створку ворот. Через громкоговоритель прорвался визгливый голос мужа:

— Орлов, открой ворота! Пресса ждет объяснений! Здесь находятся официальные представители судебно-медицинской палаты!

Тихон медленно опустил руку с моего лица.

— Наверх иди, — скомандовал он. — К Тае.

— Я не стану прятаться, как загнанная собака.

— Ты пойдешь наверх, потому что я так сказал, — его бас вибрировал тяжелой угрозой. — Хватит спорить с каждым моим словом.

Он развернулся, накинул парку, распахнул входную дверь и шагнул на обледенелое крыльцо. Засов лязгнул за его спиной.

Я поднялась по лестнице, подошла к узкому стрельчатому окну второго этажа. Сквозь морозный узор на стекле двор просматривался до самых ворот.

У забора стояло пять машин. Ослепительно горели софиты передвижных телевизионных станций. Мирон стоял на капоте своего представительского седана, прижимая белый бинт к сломанному носу. Рядом вертелась Ева в расстегнутой шубе, суя микрофон репортерам центрального канала.

Орлов шел к калитке медленно. Руки опущены вдоль тела, спина прямая, голова поднята. Никакого страха. Спокойствие хирурга перед рассечением гангрены.

Он толкнул калитку. Вышел навстречу толпе один.

Вспышки камер ударили ему в лицо десятками белых молний. Мирон спрыгнул с капота, взмахнул пухлой картонной папкой:

— Вот он! Доктор Орлов, скрывающий у себя беглую преступницу! Граждане журналисты, перед вами человек, покрывающий убийцу и воровку сильнодействующих веществ!

Тихон подошел вплотную к объективу центральной камеры.

— Канал «Столица»? — спросил он ровно, обращаясь к мужчине с микрофоном.

— Да, Тихон Андреевич... Мы получили экстренный пресс-релиз от руководства сети «Аве-Мед»...

— Направьте камеру на лицо гражданина Воронова, — Орлов указал пальцем на Мирона.

— Что ты несешь, коновал?! — взвизгнул муж, пятясь за спины операторов.

— Направьте камеру, — повторил Тихон. — И включите прямой эфир.

Оператор послушно развернул штатив. Красный огонек на корпусе камеры замигал чаще.

— Пять минут назад следственный отдел генеральной прокуратуры принял официальное заявление о возобновлении уголовного производства по факту насильственной смерти Инги Вороновой, — голос Орлова разносился над заснеженной поляной мерно и тяжело. — Материалы, хранящиеся в этой папке, дублированы в федеральном архиве судебной экспертизы. Подпись под фальсификацией заключения о передозировке принадлежит лично Мирону Сергеевичу Воронову.

Толпа зашумела. Журналисты переглянулись, объективы синхронно метнулись к побелевшему лицу Мирона.

— Ты врешь! Липа! — муж попытался спрятать папку за пазуху, но Ева рядом с ним отшатнулась, прикрывая лицо воротником шубы.

— Оригиналы ампул с отпечатками твоих пальцев изъяты из домашнего сейфа твоей матери час назад, — добавил Тихон, сделав шаг вперед. — Твой водитель уже дает показания на Петровке.

Мирон замер. Вспышки фотоаппаратов щелкали без остановки, высвечивая его перекошенный рот и капли пота на висках.

— Это провокация... Она спит с ним! Агата нагуляла от него выродка и хочет отжать мою долю бизнеса!

Орлов подошел вплотную к Мирону, опустил тяжелую руку ему на плечо. Камеры зафиксировали этот жест крупным планом.

— Еще одно слово в адрес моей женщины или моего будущего ребенка — и ты не доедешь до изолятора живым, Воронов. Пошел вон с моей земли.

Толпа замерла. Репортеры застрочили в блокнотах.

Мирон сжался под его рукой, бросил папку прямо в снег, прыгнул на заднее сиденье седана. Водитель ударил по газам, колеса взревели, засыпая стоявших журналистов мокрой грязью. Ева осталась на обочине, испуганно озираясь по сторонам, затем побежала к своей машине на тонких каблуках.

Тихон развернулся, перешагнул через брошенные бумаги, зашел во двор и захлопнул калитку.

Я отошла от окна, прижавшись спиной к холодной стене коридора.

«Моей женщины или моего будущего ребенка».

Слова гремели в ушах набатом. Он объявил это публично. На камеру центрального телевидения. На всю страну.

Внизу скрипнула входная дверь. Тяжелые шаги прозвучали в прихожей, затем поднялись по лестнице.

Орлов остановился на площадке второго этажа. Стянул шапку, бросил на тумбочку. Волосы на висках промокли от снега, дыхание вырывалось паром.

— Они уехали, — сказал он, глядя на меня в полумраке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я слышала, — ответила я, глядя прямо в его темные зрачки.

— Слышала?

— Всё слышала. Зачем ты сказал им про ребенка?

Тихон подошел ближе, сокращая расстояние до одного шага. От него пахло морозной сосной, табаком и опасной, звериной уверенностью.

— Потому что это единственный способ заткнуть прессу. Теперь любая грязь в твой адрес будет считаться атакой на семью ведущего хирурга области.

— Семью? — горько усмехнулась я. — Мы переспали один раз на кухонном столе, Тихон.

— Плевать, сколько раз мы переспали. Ты живешь в моем доме. Твой плод развивается под моей крышей.

— Этот плод не имеет к тебе отношения.

Тихон замер. Его взгляд стал тяжелым, давящим, как гранитная плита.

— Что ты сказала?

— Ты объявил журналистам, что это твой будущий ребенок, — мой голос дрогнул, но я заставила себя смотреть ему в глаза. — Но ты прекрасно знаешь срок. Пять недель.

Орлов медленно наклонил голову набок. На его скулах вздулись узлы мышц.

— Продолжай, Воронова.

— Мы познакомились позавчера в аэропорту. Ты держишь в руках медицинские карты, умеешь считать дни цикла и овуляции лучше любого гинеколога.

— Ты спала со своим мужем пять недель назад? — его бас опустился до низкого, глухого рычания.

— Да. Спала.

Тишина разорвала пространство коридора.

Тихон шагнул вперед, сгреб меня за ворот шерстяного платья, приподнял над полом и впечатал спиной в бревенчатую стену. Дерево за спиной затрещало от силы удара.

— Ты врала мне в смотровой, — прошипел он в мои губы, его зрачки сузились до булавочных головок. — Ты говорила Мирону, что нагуляла его на стороне.

— Я спасала себя от аборта! Мирон заставил бы меня вычистить матку прямо в приемном покое!

— Ты врала мне, глядя в глаза на кухне!

— Ты не спрашивал!

— Я спал с тобой полчаса назад! — он сдавил ткань на моей груди так, что швы платья затрещали. — Я защищал чужое семя своим именем и своей шкурой!

— Отпусти меня, Тихон... больно...

— Ты носишь приплод человека, убившего мою первую жену, — выдохнул он, обжигая мое лицо ледяной яростью.

Я замерла в его хватке, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Что?..

— Инга была сестрой моей покойной супруги, Агата, — прошептал он, вдавливая меня в стену до хруста в лопатках. — Твой муж отравил ее пять лет назад, чтобы забрать долю в фармацевтическом холдинге. А ты носишь его кровь.

Из комнаты в конце коридора донесся тихий звук открываемой двери.

На пороге стояла Тая. В руках девочки блестело длинное тонкое лезвие скальпеля, взятого из открытого саквояжа отца.

ГЛАВА 12. БОЛЬ

— Папа, она трогает твои ножи, — голос Таи прозвучал ровно, сухо, без единой детской слезы.

Орлов замер. Пальцы на моей груди медленно разжались, выпустив смятую шерсть платья. Он не обернулся резко — сделал шаг в сторону, перекрывая собой коридор.

— Положи скальпель на тумбу, Тая.

— Она заберет тебя, — девочка смотрела на меня сквозь растрепанную челку. Тонкое лезвие из медицинской стали дрожало в ее маленьком кулаке. — Как мама забрала чужую машину.

— Таисия, брось инструмент, — в басе Тихона зазвенела тяжелая, глухая ярость.

— Не брошу.

Я оттолкнулась от бревенчатой стены, шагнув вперед, обогнув широкую спину хирурга.

— Тая, посмотри на меня, — произнесла я шепотом, чувствуя, как живот стянуло узлом. — Я врач. Если лезвие соскользнет, ты порежешь лучевой нерв на ладони. Пальцы перестанут слушаться. Навсегда.

— Мне плевать, — оскалилась девочка.

— Твоему отцу не плевать.

Я опустилась на колени прямо на дощатый пол коридора. На уровне ее глаз. Протянула раскрытую здоровую ладонь.

— Отдай мне. Сама.

Тая тяжело задышала, ее ноздри раздувались. Взгляд метнулся к отцу, потом к моей руке. Металл качнулся. Девочка сделала два шага, разжала пальцы. Тяжелый рифленый скальпель с глухим стуком упал мне на раскрытую ладонь.

Орлов мгновенно подхватил дочь под мышки, поднял к себе на грудь, прижимая затылок девочки к плечу.

— Марш в постель. Дверь закрою снаружи.

— Тихон, стой, — я поднялась на ноги, сжимая холодную сталь. — Не дави на нее.

— Я сам разберусь со своим ребенком, Воронова, — отрезал он, шагая к детской.

Дверь захлопнулась. Щелкнул ключ в замочной скважине.

Внизу живота плеснуло горячим, тупым спазмом. Боль была режущей, тошнотворной. Она разлилась по бедрам, ударила в поясницу, выбивая воздух из груди. Я прислонилась лбом к косяку, с трудом сдерживая стон.

Тихон вернулся через минуту. Тяжелые шаги замерли в двух шагах от меня.

— Скальпель сюда.

Я протянула инструмент рукоятью вперед. Он забрал его, сунул в карман брюк, смерив меня ледяным взглядом:

— Собирай тряпки.

— Что? — выдохнула я.

— Ты оглохла? — его серые глаза остекленели. — Пошла вон из моего дома.

— Тихон, на улице ночь, метель...

— Мне насрать. Ты носишь семя убийцы моей семьи. Я трахал тебя на своей кухне, пока внутри тебя зрел зародыш ублюдка, разорвавшего жизнь Инги.

— Я спасала себя!

— Ты спасала свою шкуру за счет чужих гробов! — он шагнул вплотную, схватил меня за горло, прижимая затылком к дверному наличнику. Его обожженная рука горела бешеным жаром, пальцы вдавились в сонные артерии. — Ты знала, чей это дом? Знала, чья кровь на моих руках?

— Я ничего не знала об Инге! Отец скрыл экспертизу!

— Хватит сучьих сказок! — прорычал он мне в лицо, обдав запахом крепкого табака и сырости. — Вон отсюда. До утра замерзнешь в сугробе — спишут на суицид.

Очередной спазм в матке ударил сокрушительной волной. Ноги подогнулись. Я сползла по стене вниз, повиснув на его руке.

Тихон разжал хватку. Мое тело рухнуло на колени.

— Вставай, комедиантка. На меня дешевые обмороки не действуют.

— Тихон... — прохрипела я, вцепившись пальцами в подол синего платья. — Кровь...

По внутренней поверхности бедра потекла узкая, обжигающе горячая струйка. Ткань между ног промокла, липкая темная жижа коснулась колена.

Лицо Орлова дернулось. Презрение в его зрачках на долю секунды сменилось жесткой реакцией клинициста. Он опустился на одно колено, рванул подол платья вверх.

Белая хлопковая ткань белья была залита алой кровью. На досках пола темнело свежее пятно.

— Отслойка, — процедил он сквозь зубы.

— Это выкидыш... — слезы обожгли глаза. — Тихон, спаси его... Умоляю...

— Зачем? — его голос стал страшным, ровным, без единой живой ноты. — Зачем мне спасать щенка Воронова? Сдохнет — одним выродком меньше.

— Это мой ребенок! Не Мирона! Мой! Пять лет ада, Тихон! Пять лет пустых полосок и чисток!

— Замолчи.

— Убей меня сама, но помоги ему!

Он смотрел на меня сверху вниз. На мои дрожащие губы, на окровавленные бедра, на бинты на запястье. В его глазах метался ад: слепая жажда кровной мести и вбитая в подкорку клятва врача.

— Твою мать, Воронова, — прорычал он глухо, сгребая меня в охапку.

Орлов поднял меня на руки одним рывком. Моя голова запрокинулась, пятна крови закапали серый свитер на его груди. Он понес меня вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени.

— Ложись на диван, ноги выше таза, — приказал он, швыряя меня на кожаные подушки гостиной.

Тихон метнулся к металлическому шкафу в кабинете, загрохотал стеклом ампул.

— Транексам тысячу миллиграммов внутривенно струйно! Дротаверин две ампулы! Прогестерон масляный сорок миллиграммов! — орал он в пустоту дома, набирая лекарства в шприцы с бешеной скоростью.

Боль разрывала низ живота на куски. Перед глазами плыли белые пятна. Я хватала ртом воздух, чувствуя, как уходит тепло.

— Жгут на правую руку, держи кулак! — Тихон упал на колени перед диваном, перетянул мне плечо резиновой лентой.

Игла вошла в локтевую вену. Ледяной раствор потек по сосудам, обжигая холодом.

— Дыши глубже, сука, дыши, — повторял он как заведенный, с силой вдавливая поршень. — Ты не сдохнешь в моем доме. Не позволю.

— Тихон... плод...

— Заткнись, Агата. Шейка матки закрыта, кровотечение из краевого синуса. Эмбрион жив, если хорион удержится.

Он выдернул иглу, прижал салфетку, повернул меня на бок. Всадил вторую иглу глубоко в ягодичную мышцу, загоняя масляный раствор.

Тело скрутило спазмом, я вскрикнула, впившись ногтями в обивку дивана.

— Терпи. Сейчас отпустит.

Он остался сидеть на полу рядом с диваном, опустив голову на скрещенные руки. Его широкая спина тяжело вздымалась. Пальцы в бугристых шрамах дрожали мелкой, предательской дрожью. Хирург с мировым именем сидел в луже моей крови, глядя в пол.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему ты не дал ему умереть? — прошептала я, когда боль в животе начала затихать, превращаясь в тяжелую сонную ломоту.

Тихон медленно поднял голову. Взгляд был пустым, выжженным.

— Потому что я не убийца, Агата. В отличие от твоего мужа.

— Ты ненавидишь меня?

— Я презираю тебя за твою ложь. Но ребенка я не трону.

Он поднялся, подошел к окну, отодвинул занавеску. Метель за стеклом выла, бросая комья снега в раму.

— Утром приедет машина скорой помощи из моего центра, — произнес он чужим, официальным тоном. — Тебя госпитализируют в закрытое гинекологическое отделение областной больницы под чужой фамилией. Там охрана, тебя никто не достанет.

— А ты?

— А я вернусь к операциям. Между нами все кончено, Воронова. Долг за куклу закрыт.

— Тихон...

— Спи. Действие транексама началось.

Он вышел из гостиной, не оглянувшись. Наверху тихо скрипнула половица.

Тяжелый, черный сон навалился мгновенно, выключая звуки и свет.

Очнулась я от запаха больничной палаты. Свежевыстиранное белье, слабый аромат озона, мерное пищание монитора жизненных показателей.

Я открыла глаза. Высокие потолки сталинского корпуса, жалюзи на окнах, капельница с раствором гинипрала над кроватью. В вене стоял надежный пластиковый катетер. Тяжесть внизу живота исчезла, оставив лишь легкое чувство пустоты.

Я жива. Плод на месте.

Дверь палаты приоткрылась без единого звука.

На пороге стояла женщина в белом накрахмаленном халате с золотым бейджем заведующей отделением. Лицо строгое, волосы убраны в гладкий узел.

— Проснулись, Агата Дмитриевна? — спросила она, подходя к кровати.

— Где Тихон Андреевич?

Врач нахмурилась, доставая из кармана планшет с историей болезни:

— Доктор Орлов отстранен от руководства клиникой два часа назад по решению министерства. Против него возбуждено уголовное дело по факту незаконного удержания несовершеннолетней и фальсификации медицинских экспертиз.

Сердце пропустило удар:

— Кто подал заявление?

Заведующая подняла тяжелый взгляд:

— Ваш законный муж, Мирон Сергеевич Воронов. Он ожидает в коридоре с ордером на вашу выписку.

ГЛАВА 13. ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Выписывать ее собрался, скотина? — глухой бас за дверью палаты прогремел раскатом грома.

Следом раздался треск разлетающегося дверного полотна.

Мирон влетел в палату спиной вперед, сшибая капельницу со штативом. Металлическая стойка рухнула на кафель, стеклянный флакон гинипрала разлетелся в пыль, заливая пол прозрачной жижей. Муж забился на четвереньках, прижимая локоть к ребрам, на его шее темнели свежие багровые следы от пальцев.

В проеме стоял Тихон. В расстегнутом черном пальто, мокром от растаявшего снега, без шапки. На сером свитере под ключицей расплывалось бурое пятно моей вчерашней крови. Обожженная кисть сжата в кулак, вены на висках пульсировали синей сеткой.

— Тихон Андреевич, прекратите! — завизжала заведующая, вжимаясь в подоконник. — Здесь реанимационный режим! Охрана!

— Заткнись, Лидия, — отрезал Орлов, даже не глянув в ее сторону. — Пошла вон в ординаторскую. Быстро.

Заведующая побелела, метнулась к выходу, перепрыгивая через ползающего мужа, захлопнула за собой створку.

— Ты под следствием, коновал! — прохрипел Мирон с пола, сплевывая на кафель розовую пену. — Ордер подписан замминистра! Мои юристы…

Тихон подошел вплотную, наступил тяжелым армейским ботинком на раскрытую ладонь мужа, вдавливая кости в плитку.

Мирон взвыл, задирая подбородок.

— Твои юристы сейчас договариваются со следователем по поводу второй статьи за клевету, — Орлов наклонился, его плечи заслонили дневной свет из окна. — Твой замминистра снят со своего поста час назад. Аудит вскрыл финансовую дыру на триста миллионов.

— Врешь… сука…

— Спроси у своей Евы, Воронов. Она сидит внизу в холле на лавочке. Плачет. Ее личный счет заблокирован финансовым мониторингом.

Мирон замер. В его глазах вспыхнул дикий страх.

— Поднимайся, — Тихон убрал ногу, схватил мужа за ворот пальто, вздернул на ноги одним рывком. — Пошел вон отсюда. Если твоя тень упадет на это крыльцо еще раз, я сделаю тебе трепанацию черепа обычным коловоротом. Без наркоза.

Он толкнул Мирона к дверям. Тот не удержался, врезался плечом в косяк, испуганно оглянулся на меня, лежащую на койке, и выскочил в коридор, хромая на обе ноги.

Дверь захлопнулась.

В палате остался только запах озона, разбитого лекарства и мокрой шерсти.

Тихон медленно повернулся к кровати. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Он подошел, сгреб разбитые осколки флакона носком ботинка в угол, оперся здоровой ладонью о металлический поручень койки.

— Ты цела? — спросил он тихо.

— Плод удержали, — мой голос был сухим. — Зачем ты пришел?

— За тобой.

— Ты сказал ночью, между нами все кончено. Сказал, презираешь меня за ложь.

Орлов опустил голову, провел шершавой рукой по седеющим волосам. Его лицо казалось серым от бессонницы, под глазами залегли черные тени.

— Я много чего сказал, Агата.

— Ты выгнал меня в метель. Я чуть не потеряла ребенка на твоих глазах.

— Я спас твоего щенка, дура! — его голос сорвался на глухой крик, он ударил кулаком по поручню. Металл жалобно зазвенел. — Я всадил в твою вену максимальную дозу гемостатика, нес тебя на руках через сугробы, гнал машину по встречке!

— Потому что испугался статьи за оставление в опасности!

Тихон наклонился так близко, что его щетина оцарапала мою щеку. В его серых зрачках горела черная тоска.

— Ты правда думаешь, мне есть дело до статей?

— Мне плевать, до чего тебе есть дело. Уходи к Тае.

— Тая сидит у соседки, ждет тебя.

Я замерла, вцепившись пальцами в край одеяла:

— Меня?

— Она нашла в ящике клей, склеила осколки куклы. Криво, косо, пальцы себе суперклеем залила. Сказала: «Отвези тете Агате, пусть не плачет».

Ком в горле перекрыл дыхание. Глаза обожгло слезами.

— Тихон…

— Одевайся, — он выпрямился, стянул с вешалки мое синее платье, бросил на ноги. — Я оформил перевод в свой центр. Будешь лежать в моей палате интенсивной терапии под личным наблюдением.

— Я не поеду с тобой.

— Поедешь.

— Ты ненавидишь семя Мирона! Ты сам кричал об этом в коридоре!

Тихон шагнул вперед, сдернул с меня одеяло. Больничный халат задрался, обнажая бледные бедра с синяками от вчерашних инъекций. Его взгляд потемнел, скользнув по моему телу.

— Я ненавижу Воронова, — прошептал он, опускаясь на край кровати. Его обожженная рука легла мне на живот, прямо над маткой. — Ненавижу каждую каплю его крови.

— Тогда отпусти меня.

— Не могу, — его ладонь надавила чуть сильнее, обжигая кожу сквозь тонкую больничную бязь сухим жаром. — Этот плод растет в тебе. А ты принадлежишь мне.

— Я не вещь, Орлов!

— Ты моя женщина, Агата. Ты стала ею на кухонном столе, когда стонала мое имя и царапала мне спину до мяса.

Он наклонился ниже, накрыл мои губы своими. Поцелуй был злым, властным, со вкусом соли и железа. Я попыталась оттолкнуть его здоровой рукой, ударила в широкую грудь, но пальцы запутались в грубой шерсти свитера. Тело предало меня мгновенно: низ живота отозвался тягучей истомой, по бедрам прокатилась волна раскаленного жара.

Орлов зарычал мне в рот, перехватил мои запястья одной рукой, прижал их к подушке над головой. Его вторая рука скользнула под халат, грубые пальцы в рубцах ожогов сжали грудь, заставляя выгнуться дугой.

— Тихон… палата… дверь стеклянная… — выдохнула я ему в подбородок.

— Плевать на дверь, — он прикусил мочку моего уха до легкой боли. — Пусть смотрят. Пусть весь этот чертов город знает, под кем ты стонешь.

Его пальцы спустились ниже, погладили напряженный живот, скользнули между бедер. Белье промокло от влаги. Орлов усмехнулся углом рта, не отрывая взгляда от моих горящих глаз:

— Течет из тебя, реаниматолог. Ты дрожишь от одного моего голоса.

— Ты чудовище…

— Я твое единственное спасение.

Он отпустил мои руки, поднялся, застегнул пальто:

— На сборы пять минут. Машина у крыльца. Если не встанешь сама — понесу завернутой в простыню через весь центральный холл.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я села на койке, поправляя халат. Сердце колотилось в горле бешеным ритмом. Слабость никуда не ушла, но тупой страх сменился странным, опасным покоем рядом с этим тяжелым, опасным мужчиной.

Через десять минут мы вышли через служебный пандус. Морозный воздух обжег легкие, пахло свежим снегом и сосновой хвоей. Тихон придерживал меня за талию, прижимая к своему боку так крепко, что ребрам было тесно.

На заднем сиденье внедорожника лежала большая картонная коробка, перевязанная толстой бечевкой. На крышке кривыми печатными буквами было выведено детской рукой: «ДЛЯ ТЕТИ АГАТЫ».

Я провела пальцами по шероховатому картону, чувствуя, как внутри тает последний лед.

— Садись вперед, — бросил Орлов, открывая передо мной пассажирскую дверь. — Печку включил на максимум.

Машина тронулась, мягко шурша шипами по укатанному снегу. Город оставался позади, сменяясь темными рядами подмосковного леса.

Телефон в кармане Тихона завибрировал.

Он щелкнул кнопкой громкой связи на руле:

— Да, Савелий.

— Тихон Андреевич, Мирон Воронов только что вышел из здания следственного комитета, — голос юриста звучал приглушенно. — Он не поехал домой.

— Куда он направился?

— В загородный дом вашей покойной супруги, — произнес Громов. — Он знает, где спрятан второй комплект ключей от сейфа Инги. И он там не один. С ним бригада частных охранников с ломами.

Тихон резко вывернул руль вправо, сминая бампером заснеженный бруствер на обочине.

ГЛАВА 14. МЕСТЬ

POV: Мирон

— Ломай петли, придурок, — я сплюнул кровью на заснеженную террасу загородного дома покойной жены.

Охранник со свистом вогнал стальную лапу лома в щель между дубовым брусом и железным замком. Металл затрещал.

— Мирон Сергеевич, здесь сигнализация может орать на весь поселок, — буркнул второй амбал, переминаясь в зимних берцах.

— Охрана отключена через центральный пульт, дебил. Вбивай клин глубже.

Дверь сдалась с оглушительным сухим грохотом, обнажая темный коридор с запахом застарелой пыли, сырой штукатурки и застоявшегося лавандового масла. Запаха Инги.

— Внутрь, быстро. Ищите нишу под лестницей и вскрывайте обшивку. Мне нужен сейф.

— А если девка вернется? — спросил первый, вытирая рукавом мокрый лоб.

— Девка лежит на сохранении под капельницей в казенной больнице, из нее течет кровь. До утра не шевельнется.

В кармане пиджака завибрировал телефон. На экране горело имя Евы.

Я нажал кнопку, прижимая трубку к перебитому хрящу носа:

— Чего тебе?

— Мирон, они заблокировали транзакции, — ее тонкий голос срывался в ультразвук. — На заправке терминал выдал отказ. В приложении висит красный замок. Мою кредитку аннулировали.

— Заткнись, Ева. Разберусь позже.

— Мне бензин нечем оплатить! Ты понимаешь, где я стою? На трассе посреди сугробов!

— Брось тачку и лови попутку, дура. Я занят.

— Ты с ума сошел? Я беременна твоим наследником! Ты обещал мне долю в «Аве-Мед»!

— Твой щенок еще даже не шевелится в брюхе, — процедил я сквозь зубы. — Будешь визжать под руку — останешься на этой трассе до весны. Жди в мотеле возле развилки.

Я сбросил вызов, вошел в дом.

Под ногами хрустели засохшие листья комнатных растений, брошенных пять лет назад. В гостиной стоял серый диван, на котором умирала Инга. Я помнил ее синие ногти, судорожные вдохи и расширенные зрачки, уставившиеся в лепнину потолка. Отец Агаты тогда замял экспертизу, забрал ампулы из мусорного ведра, спрятал в свой архив. Думал держать меня на коротком поводке до конца моих дней.

Старик сдох вовремя. Но архив остался.

— Нашли! — крикнул амбал из-под лестничного марша. — Тут фальшпанель из вагонки. За ней стальной ящик с кодовым лимбом.

— Отойди в сторону, — я подошел, присел на корточки, достал из кармана связку ключей Инги.

Пальцы дрожали мелкой противной дрожью. Набрал дату ее рождения, провернул ключ. Запорные ригели щелкнули, дверца отошла с тяжелым металлическим вздохом.

Внутри лежала толстая папка в коричневой коже с тиснением «Архив токсикологии». Рядом стоял небольшой пластиковый штатив с тремя запаянными ампулами миорелаксанта, на которых сохранились мутные отпечатки моих собственных пальцев.

— Наконец-то, тварь, — вырвалось у меня.

— Хорошая находка, Воронов, — прозвучал позади глубокий бас.

Я дернулся, ударившись затылком о деревянную балку.

В дверном проеме террасы стоял Орлов.

Без шапки, в расстегнутом черном пальто. В правой руке, изуродованной шрамами от ожогов, он держал короткую стальную монтировку. За его спиной на снегу неподвижно лежали двое моих охранников. Из уха одного медленно ползла алая струйка на белый наст.

— Ты... — дыхание перехватило.

— Положи папку на пол, Мирон. Медленно.

— Не подходи, коновал! У меня ствол в кармане!

— Доставай, — Тихон сделал два тяжелых шага вперед, сокращая дистанцию. — Проверь, успеешь взвести затвор до того, как этот кусок железа войдет тебе в глазницу.

— Ты псих! Тебя посадят!

— Меня уже отстранили, забыл? — он оскалился, в серых глазах вспыхнул первобытный голод. — Мне терять нечего. А вот тебе есть что беречь. Например, оставшиеся зубы.

— Агата знает, кто ты такой? — крикнул я, прижимая папку к груди. — Знает, что ты спал с ней только ради мести за сгоревшую шлюху?

Орлов не ответил словом.

Он рванул вперед единым мощным рывком. Монтировка со свистом рассекла пыльный воздух. Я успел подставить локоть, кость отозвалась диким сухим треском. Папка выскользнула из рук, ударившись о половицы.

Боль ослепила. Я взвыл, рухнул на колени, пытаясь дотянуться до выпавших ампул.

Тяжелый армейский ботинок Орлова опустился прямо на мои пальцы. Раздался хруст тонкого стекла, осколки впились в подушечки, ядовитая прозрачная жидкость смешалась с кровью.

— Инга просила пощады перед смертью? — прохрипел Тихон, наклоняясь надо мной. Его пальцы сжались на моем горле, перекрывая доступ кислорода. — Отвечай, мразь.

— Она... спала... — просипел я, царапая ногтями его куртку. — Не мучилась...

— Врешь. Миорелаксант парализует мышцы, оставляя сознание ясным. Она задыхалась двадцать минут и все понимала.

Он поднял меня за горло, оторвал от пола, с размаху приложил позвоночником о край лестничной ступени. В глазах полыхнуло белым пламенем.

— Агата Дмитриевна подала официальный иск об аннулировании всех сделок с клиниками сети, — прорычал Тихон прямо мне в ухо. — Документы подписаны ее рукой час назад. Ты банкрот, Воронов. Нищий уголовник с пробитой башкой.

— Она... беременна... от меня... — выдавил я сквозь пену на губах.

— Этот ребенок никогда не узнает твоего имени.

Орлов разжал пальцы. Я мешком свалился на битое стекло.

Он подобрал кожаную папку с пола, сунул во внутренний карман пальто, развернулся к выходу.

— Орлов! — крикнул я ему в спину, захлебываясь кашлем. — Ева сдаст тебя! Она знает про фальшивые протоколы!

Тихон остановился у разбитой двери, не оборачиваясь:

— Ева сейчас рассказывает следователю на допросе, как подсыпала седативные Агате в кофе. Ее взяли на трассе двадцать минут назад с меченными купюрами из твоей кассы.

Он шагнул на крыльцо. Дверь захлопнулась.

Я остался один в темноте чужого мертвого дома, сжимая сломанную руку. За панорамным окном раздался рев мотора внедорожника.

Тишина сомкнулась вокруг меня, тяжелая, удушающая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этот момент в глубине коридора, из запертой кладовой второго этажа, донесся отчетливый шорох женских шагов.

ГЛАВА 15. СОЛЬ НА РАНУ

— Ты привезла сюда запах его поражения, Агата, — Тихон стоял у панорамного окна своей спальни, сжимая в пальцах стакан с ледяной водой.

Сумерки заливали комнату сизым морозным светом. За стеклом шумели ветви сосен, стряхивая снежную крупу на карниз.

Я сидела на краю широкой кровати, натягивая рукава теплого вязаного свитера. Живот больше не тянуло тупой судорогой, спазм отступил, но внутри пульсировала густая, выматывающая слабость.

— Ты отобрал у него архив Инги, Тихон. Этого мало?

— Мне мало его разорения, — Орлов повернулся ко мне.

Стекло глухо стукнуло о деревянный подоконник. Он шагнул вперед, медленно, с тяжелой грацией уставшего зверя. На его ключицах темнели глубокие царапины от моих ногтей, оставленные еще на кухонном столе.

— Он подписал передачу долей в клинике?

— Подписал, — бросил он, останавливаясь у моих коленей. — Савелий забрал заверенные бланки. Завтра утром ты официально восстановишь контроль над филиалами. Твой покойный отец остался бы доволен.

— Тогда почему ты смотришь на меня волком?

— Потому что внутри тебя сидит его семя, — его обожженная рука легла мне на макушку, пальцы запутались в коротких прядях, потянув назад.

Моя шея изогнулась. Я встретила его колючий, потемневший взгляд снизу вверх.

— Ты спасал этот плод дважды. Своими руками.

— Спасал, — он наклонился ближе, его горячее дыхание обожгло мою пересохшую верхнюю губу. — Потому что врач внутри меня сильнее ненависти. Пока сильнее.

— А мужчина внутри тебя?

— Мужчина хочет выжечь из тебя память о пяти годах унижения, — прошептал он, отпуская мои волосы.

Его ладони легли мне на плечи, сжали ключицы с глухой, настойчивой силой, заставляя отклониться на спину. Пружины матраса тихо скрипнули. Тихон навис надо мной темной тяжелой громадой, вдавливая мои бедра в простыню своими коленями.

— Ты все еще любишь его, Воронова?

— Я ненавижу его.

— Врешь. Ненависть слишком близка к страсти. Ты дрожала в больнице, когда он вошел.

— Я боялась за ребенка, идиот!

— Докажи, — его пальцы скользнули под край свитера, обжигая голую кожу ребер сухим, грубым жаром рубцов. — Докажи, что твое тело забыло его прикосновения.

Он рванул трикотаж вверх, стягивая свитер через мою голову одним резким движением и отшвыривая на пол. Прохладный воздух спальни коснулся обнаженной груди. Соски мгновенно затвердели, откликаясь на холод и животное присутствие мужчины.

— Тихон, Тая на первом этаже...

— Тая спит. Соседка напоила ее липовым отваром. Мы одни в этой берлоге.

Орлов расстегнул пряжку армейского ремня, сбросил тяжелые штаны. Его тело дышало звериным жаром, на широкой груди перекатывались узлы мышц, изуродованных огнем. Налившийся кровью, пульсирующий член поднялся к самому животу, требуя немедленной разрядки.

Он не стал медлить. Его пальцы грубо зацепили край моего белья, стянули вниз по бедрам, бросив кружево на ковер.

— Раздвинь ноги, Агата.

— Пожалуйста... аккуратнее... — выдохнула я, чувствуя, как предательская влага заливает промежность от одного звука его хриплого баса. — Врач запретил нагрузки.

— Я сам твой врач, реаниматолог, — он развел мои колени в стороны, уперся ладонями в матрас по обе стороны от моей головы. — Я знаю пределы твоей прочности.

Он вошел медленно. Слишком медленно.

Головка раздвинула влажные ткани, растягивая вход до жгучей, сладкой ломоты. Я прикусила губу, пальцы здоровой руки впились в его обожженное плечо, царапая багровые шрамы. Воздух застрял в горле комом.

— Больно? — прошептал он в мои губы, остановившись на половине длины.

— Терпимо.

— Я не хочу, чтобы ты терпела. Я хочу, чтобы ты чувствовала меня в каждой клетке.

Тихон толкнулся вперед до самого упора.

Низ живота отозвался глубоким, наполняющим спазмом. Стенки матки сжались вокруг его твердости, пульсируя частыми ритмичными волнами. Я запрокинула голову, простонав прямо в потолок, не в силах сдержать животный отклик плоти.

— Вот так, девочка, — прорычал он, начиная размеренное, глубокое движение. — Впусти меня до конца.

Каждый его толчок был выверен с точностью нейрохирурга. Он двигался тяжело, мощно, но не задевал шейку, удерживая угол проникновения на грани наслаждения и опасности. Его широкая грудь терлась о мои соски, заставляя выгибаться навстречу каждому удару плоти.

— Ты мой палач, Орлов... — сорвалось с моих губ вместе с рваным выдохом.

— Я твое лекарство, — он наклонился, захватил зубами мочку моего уха, сжал до терпкой боли. — Горькое, ядовитое, но единственное действующее.

Он прибавил темп. Постель ритмично поскрипывала под напором двух тел. В комнате стоял густой запах пота, мускуса, морозной хвои и женской влаги. Комья снега за окном казались далекими, нереальными. Существовала только эта комната, железные тиски его ладоней на моих бедрах и раскаленный стержень, выжигающий из памяти обрывки прошлого брака.

Волна оргазма накатила внезапно, сжав мышцы в железный узел. Я забилась под ним, судорожно втягивая воздух ртом, ногти оставили кровавые борозды на его предплечьях.

Тихон глухо взвыл, сделал три быстрых, сокрушительных выпада до самого основания и замер, изливаясь горячим потоком в глубину моего тела.

Его тяжелая голова упала мне на плечо. Дыхание обжигало ключицу, сердце колотилось о мои ребра с бешеным стуком.

Мы лежали неподвижно минут десять. Тишина спальни постепенно смывала звон в ушах.

Орлов медленно отстранился, лег рядом на спину, закинув руку за голову. В полумраке его профиль казался высеченным из серого гранита.

— Завтра Савелий привезет свидетельство о расторжении твоего брака, — произнес он ровным, остывшим голосом.

— Так быстро?

— Воронов подписал добровольный отказ от срока на примирение. Ему сейчас не до семейных уз. Он пытается спасти остатки личных денег от ареста.

— Что будет с Евой?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ева останется в изоляторе до суда. Ее адвокат запросил домашний арест по причине раннего срока беременности, но судья отклонил ходатайство из-за попытки скрыться из области.

Я повернулась на бок, положив ладонь ему на грудь. Рубцы под пальцами были теплыми, жесткими.

— Ты оставишь меня здесь?

Тихон скосил на меня темный глаз:

— А у тебя есть куда идти?

— Я могу вернуться в городскую квартиру матери.

— Там мебель пахнет твоим прошлым, — отрезал он, перехватив мою ладонь и прижав к своим губам. — Останешься в этом доме. Будешь работать в моем центре, когда снимут швы с ладони. Тае нужна мать. Нормальная, а не портрет на стене с черной лентой.

— Ты предлагаешь мне заменить ее?

— Я предлагаю тебе построить новую жизнь на пепелище. Если хватит духу.

Внизу скрипнула входная дверь.

Тихон мгновенно напрягся. Мышцы под моей ладонью окаменели, пальцы хирурга сжались на моем запястье.

— Кто это? — прошептала я, натягивая край одеяла на грудь. — Савелий?

— У Савелия нет ключей от нижнего замка, — Орлов бесшумно соскользнул с кровати, натягивая брюки.

Он подошел к двери спальни, приоткрыл ее на пару сантиметров, прислушиваясь к звукам первого этажа.

Снизу донесся тихий, слабый детский всхлип. Затем раздался мягкий, шелестящий женский голос, от которого кровь мгновенно заледенела в моих жилах:

— Тихон... открой, пожалуйста. Мне некуда больше идти.

Это был голос погибшей Инги.

ГЛАВА 16. СУД

POV: Агата

— Открой, Тихон, умоляю, — шелест женского голоса снизу врезался в барабанные перепонки ядовитой иглой.

Орлов замер у двери спальни, его широкая спина превратилась в монолитную каменную плиту. Он медленно шагнул в темный коридор, сжимая кулаки до хруста в суставах. Я натянула на голое тело шерстяное платье, бросилась следом, босыми ступнями ощущая ледяной сквозняк дубовых половиц.

Внизу, в освещенном желтым фонарем дверном проеме, стояла женщина.

Тонкая, закутанная в вытертое пальто с оторванной пуговицей, с мокрыми спутанными волосами цвета старой меди. Черты лица казались выцветшей копией фотографий на комоде. Глаза Инги. Форма губ Инги. Но под левой скулой багровел застарелый косой шрам, а на худых пальцах не было колец.

— Полина? — глухо сорвалось с губ Тихона.

Его бас дрогнул. Единственный раз за все дни нашего знакомства.

— Тихон... пусти, ради Христа, — женщина сползла по дверному косяку на колени, пачкая пол снегом с разваливающихся ботинок. — Он выследил меня. Мирон выследил меня на вокзале. Забрал сумку, отобрал паспорт. Сказал, если я открою рот в суде, меня закопают рядом с сестрой.

— Сестра-близнец? — я спустилась на три ступени, вцепившись пальцами в деревянные перила.

Орлов не повернул головы в мою сторону. Он подошел к дрожащей гостье, сгреб ее за воротник пальто, рывком поднял на ноги, втолкнув внутрь прихожей. Дубовая дверь захлопнулась, засов провернулся с сухим щелчком.

— Где ты пряталась пять лет, дрянь? — прошипел Тихон, прижимая женщину спиной к зеркальному шкафу. — Мы тебя похоронили в закрытом гробу. Экспертиза опознала обгоревший труп по твоим зубным картам.

— Инга погибла вместо меня, Тихон! — закричала Полина, задыхаясь от кашля. — Она взяла мою машину в тот вечер. Села пьяная за руль с моими документами в бардачке. А Мирон подменил протоколы вскрытия, запугал меня, заставил уехать в Сибирь под чужим именем. Он платил мне копейки каждый месяц, чтобы я молчала.

— Зачем ему это было нужно? — спросила я, сходя с последних ступеней.

Полина подняла воспаленные глаза на меня, оглядела растрепанные волосы, синее шерстяное платье, следы укусов Тихона на моей открытой ключице.

— Чтобы получить все наследство Инги по закону, — оскалилась она сквозь слезы. — По завещанию отца все акции доставались либо Инге, либо мне. Когда одна погибла, а вторая исчезла без вести, Мирон стал единственным управляющим трастового фонда. А теперь он банкрот. И решил заткнуть мне глотку окончательно.

Тихон медленно отпустил ее ворот. Руки хирурга опустились вдоль тела, пальцы в бугристых ожогах подрагивали.

— Завтра в десять утра начнется итоговое заседание суда по разделу клиники и расторжению брака, — произнес он тихим, пустым голосом. — Ты войдешь в зал вместе со мной и Агатой.

— Он убьет меня прямо на крыльце, Тихон...

— Я лично сверну ему шею, если он посмотрит в твою сторону, — отрезал Орлов. — На кухню иди. Там диван.

Ночь прошла в тяжелом липком молчании. Мы не спали. Тихон сидел в кресле у окна, куря одну сигарету за другой прямо в открытую форточку, глядя на темную кромку леса. Я лежала на постели, положив ладонь на живот, чувствуя мерные толчки крошечного пульса внутри.

Утром серый морозный свет залил зал районного суда.

Савелий Маркович встретил нас у массивных дубовых дверей, поправляя круглые очки в титановой оправе. Его кожаный портфель ломился от распечаток финансовых счетов.

— Воронов внутри, — шепнул юрист, косясь на Полину, спрятавшую лицо под глубоким капюшоном. — Держится нагло. С ним два адвоката из столичной коллегии. Требуют раздела медицинских патентов Агаты Дмитриевны и признания брачного контракта недействительным.

— Патенты отца останутся у меня, — твердо сказала я.

— Входим, — Тихон толкнул тяжелую створку.

Мирон сидел за столом ответчика. Лицо в синяках, перебитый нос залеплен полосками пластыря, правая рука на перевязи под серым пиджаком. Рядом с ним сидела Ева. Она заметно похудела за двое суток следственных допросов, на шее проступали серые пятна усталости, а в глазах металась злая крысиная паника.

Когда мы вошли, Мирон осклабился разбитыми губами:

— Пришла отдать ключи от бизнеса, шлюха? Твой волосатый любовник тебя не спасет. Мои адвокаты подготовили встречный иск на двадцать миллионов рублей за клевету.

— Судебное заседание объявляется открытым, — судья, грузная седая женщина в черной мантии, стукнула деревянным молотком по полированной подставке. — Рассматривается иск гражданки Вороновой Агаты Дмитриевны к гражданину Воронову Мирону Сергеевичу о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества.

Адвокат Мирона, холеный мужчина с дорогими золотыми часами, поднялся с места:

— Ваша честь, мы настаиваем на признании исключительных прав моего доверителя на клиническую базу «Аве-Мед». Истица на протяжении пяти лет систематически уклонялась от выполнения семейных обязанностей, совершила супружескую измену, в настоящее время беременна от постороннего лица и пытается лишить законного супруга средств к существованию.

— Доказательства измены приобщены к делу? — сухо спросила судья.

— Да, ваша честь. Аудиозаписи признаний истицы и свидетельские показания гражданки Евы Романовой.

Ева вскинула подбородок, бросив на меня торжествующий взгляд:

— Я подтверждаю. Агата лично говорила мне, что презирает мужа и использует средства клиники на содержание тайных любовников.

— Вы закончили врать? — раздался громкий бас Тихона с первого ряда для слушателей.

— Гражданин, соблюдайте порядок, иначе я удалю вас из зала, — строго предупредила судья.

Савелий Маркович поднялся из-за нашего стола, расстегнул кожаную папку:

— Сторона истицы просит суд приобщить к материалам дела оригиналы токсикологических протоколов за подписью профессора Дмитрия Орлова от четырнадцатого августа две тысячи двадцатого года. А также вызвать главного свидетеля обвинения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мирон нахмурился, здоровой рукой вцепившись в край столешницы:

— Какого еще свидетеля? Бред! Мой шурин в больнице с сотрясением, он ничего не подписывал!

— Свидетель Полина Андреевна Соколова, — четко произнес Громов.

Дверь зала скрипнула. Полина шагнула к трибуне, скидывая капюшон.

В зале повисла мертвая тишина. Судья застыла с ручкой в руке, секретарь выронила протокольный бланк.

Мирон медленно поднялся со своего кресла. Его лицо стало землисто-серым, глаза вылезли из орбит, рот беззвучно открывался, глотая воздух. Адвокат рядом с ним испуганно дернул клиента за полу пиджака:

— Мирон Сергеевич... кто это?

— Инга?.. — сорвался с губ мужа сиплый ужас. — Ты... ты в могиле...

— Я Полина, Мирон, — спокойно произнесла женщина, положив изуродованную шрамом щеку на деревянный барьер. — Та самая сестра, чью подпись на передаче акций ты подделывал пять лет. Та самая, которую ты держал на привязи в глухой деревне, угрожая убить, если я вернусь в город.

— Ложь! — завизжала Ева, вскакивая со своего места. — Ваша честь, это нанятая актриса! Пластическая операция!

— Экспертиза ДНК проведена сегодня в восемь утра судебным экспертом областного бюро, — Громов положил на стол судьи белый лист с синей печатью. — Совпадение генотипа с архивными образцами семьи Соколовых составляет девяносто девять и девять десятых процента. Подлинная Инга Воронова погибла в автокатастрофе. А ответчик Воронов совершил умышленное сокрытие лица, мошенничество в особо крупном размере и фальсификацию наследственных документов.

Судья пробежала глазами заключение экспертизы. Ее лицо потемнело.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения определения. Приставам: заблокировать выходы из зала. Вызвать конвойную службу следственного комитета.

Деревянный молоток ударил по подставке. Черная мантия скрылась за боковой дверью.

Мирон рухнул обратно в кресло. Руки тряслись мелкой дрожью, с перебитого носа на белый воротник рубашки упала темная капля сукровицы. Ева вжалась в спинку скамьи, пряча лицо в ладонях, задыхаясь от сухого беззвучного плача.

Тихон подошел к нашему столу, встал надо мной, закрывая широкой спиной поверженного врага. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, прижимая мою голову к своему бедру.

— Все кончено, Агата, — прошептал он сверху. — Твоя клиника свободна.

Через сорок минут судья вернулась в зал. Голос ее звучал сухо, казенно, выбивая смертный приговор прошлому:

— Брак между гражданином Вороновым Мироном Сергеевичем и гражданкой Вороновой Агатой Дмитриевной признать расторгнутым. Встречные исковые требования ответчика отклонить в полном объеме. Все активы, лицензии и патентная база сети медицинских центров «Аве-Мед» признаются единоличной собственностью Агаты Дмитриевны. Передать материалы дела в прокуратуру для возбуждения уголовного производства в отношении гражданина Воронова по факту мошенничества в особо крупном размере.

Двое вооруженных приставов подошли к столу Мирона, защелкнув стальные наручники на его здоровом запястье.

Мы вышли на гранитные ступени суда.

Морозный полдень слепил глаза ярким январским солнцем. Воздух казался прозрачным, чистым, пахнущим хвоей и свободой. Орлов держал меня за руку, переплетя свои обожженные пальцы с моими.

— Куда мы теперь? — спросила я, щурясь от яркого света.

— Домой, Агата. Тая ждет обед.

Мы спустились к парковке, подошли к черному внедорожнику. Тихон открыл передо мной дверь, помог сесть на мягкую кожу сиденья.

В кармане моего пальто завибрировал телефон. Незнакомый номер.

Я нажала на зеленую трубку:

— Слушаю.

В динамике раздался прерывистый, захлебывающийся плач Евы:

— Агат... забери заявление из клиники... у меня выкидыш начался прямо в конвое... помоги, ты же реаниматолог... кровь не останавливается...

ГЛАВА 17. РОДЫ

POV: Агата

— В автозаке лужа, сука, полные сапоги натекло, спаси ребенка! — вопль Евы в трубке захлебнулся утробным хрипом конвойного двигателя.

Я стояла на обледенелых гранитных ступенях суда, прижимая мобильник к виску одеревеневшими пальцами. Солнце жгло глаза белым январским огнем.

— Звони тюремному фельдшеру, Ева. Набирай дежурную часть.

— Они думают, симулирую! — визжала бывшая подруга сквозь лязг решеток. — Сказали, сдохну прямо на пересылке! Агат, это кровь Мирона, твой крестник мог быть, слышишь меня?! Забери бумаги!

Тихон выдернул телефон из моей ладони одним резким движением. Нажал отбой, сунул трубку во внутренний карман своего пальто.

— В машину, Воронова.

— У нее кровотечение на раннем сроке, Тихон. Краевая отслойка.

— Это проблемы следственного изолятора номер четыре, — его пальцы в бугристых шрамах сжали мой локоть железным кольцом, увлекая вниз по лестнице к черному внедорожнику. — Ты реаниматолог областного центра, а не бесплатная скорая помощь для вокзальных шлюх. Шагай быстрее.

— Она потеряет плод.

— Туда ему и дорога, — бросил он, распахивая передо мной тяжелую пассажирскую дверь. — Одно семя подонка сгниет в камере, второе сидит внутри тебя. Хватит на этот город благотворительности.

Дверь захлопнулась. В салоне пахло теплым воздухом из дефлекторов, кожей и застарелым табаком Орлова.

Прошло шесть месяцев.

Июльская духота плавила асфальт на подъезде к родильному дому номер три.

Живот распирало тяжелым, твердым куполом. Тридцать шестая неделя подошла к концу внезапным щелчком где-то глубоко в крестце, разлившись по ногам теплой прозрачной влагой прямо посреди утренней перевязки Таи.

— Раскрытие шесть сантиметров, шейка сглажена, головка плотно прижата к выходу, — дежурный акушер стянул латексные перчатки с влажным шлепком. — Воды чистые. Доктор Орлова, переходим на родильную кровать.

— Я Воронова по паспорту, — прохрипела я сквозь сцепленные зубы, переваливаясь со смотровой кушетки на каталку.

Схватка скрутила поясницу раскаленным стальным тросом. Боль была знакомой, хирургической, выламывающей тазовые кости наружу.

— Уже Орлова, — раздался от дверей родильного зала знакомый низкий бас.

Тихон шагнул через порог, на ходу завязывая тесемки зеленого стерильного халата на широких плечах. Седые виски намокли от пота, на подбородке темнела двухдневная щетина. Глаза горели тяжелой, голодной яростью человека, сорвавшегося с плановой операции на головном мозге.

— Мужчина, партнерские роды только со справкой об эпидокружении! — возмутилась акушерка.

— Вон отсюда, Смирнова, — Орлов смерил женщину ледяным взглядом. — Карту отдай ведущему неонатологу и закрой за собой створку. Я сам приму роды у своей жены.

— Ты нейрохирург, Тихон... — я впилась пальцами в никелированный поручень кровати, выгибая спину дугой от накатившей волны.

— Анатомия тазового дна везде одинаковая, реаниматолог, — он подошел вплотную, встал между моих разведенных колен.

Его тяжелая горячая ладонь легла прямо на обнаженное, лопнувшее от напряжения бедро. Шершавые рубцы от ожогов царапнули влажную кожу, оставляя полосы жгучего покалывания.

— Дыши глубже, — приказал он, наклоняясь к самому моему лицу. — Вдох носом, выдох в губы. Не вздумай тужиться в лицо, сосуды на сетчатке лопнут.

— Больно, сука... — сорвалось у меня вместе с хрипом.

— Терпи. Ты хотела этого щенка пять лет. Ты прощала мужу чужую смазку на постели ради этого дня. Получай сполна.

— Заткнись!

— Не заткнусь, — он обхватил мои щиколотки широкими ладонями, резко задрал ноги вверх, упирая мои стопы в свои бока. Ткань его халата натянулась на мощной груди. — Смотри на меня, Агата. В глаза смотри.

Новая потуга разорвала тело снизу до диафрагмы.

— Головка врезывается, — произнес он сухо, клинически точно, скользя пальцами в перчатке по натянутой промежности. — Ткани эластичные, разрыва не будет. Тужься на выдохе. Сильнее.

Я закричала, сдирая ногти о поручни. В глазах вспыхнули красные пятна. Внутри будто провернули тупой нож, раздвигая кости лонного сочленения.

Орлов навис надо мной, его лоб уперся в мой лоб. От него пахло спиртом, табаком и грозой.

— Еще раз, девочка, — прорычал он мне в открытый рот, перехватывая затылок ладонью. — Вытолкни его из себя. Освободись от этой падали.

Я набрала полный объем легких, толкнула всем телом, всеми мышцами брюшного пресса.

Горячая влажная масса скользнула в его подставленные ладони.

Зал наполнился хлюпающим звуком, шуршанием пеленок и тонким, дребезжащим писком.

— Девочка, — произнес Орлов. Голос его дрогнул на долю секунды. — Закричала сразу. Восемь-девять по Апгар.

Он положил скользкий фиолетовый комок мне на обнаженную грудь. Крошечные пальцы ударили меня в ключицу.

Я опустила взгляд, захлебываясь слезами облегчения.

Темные тонкие волосики. Прямой разрез узких глаз. Форма подбородка с крошечной, едва заметной ямочкой посередине.

Подбородок Мирона. Лицо Воронова в миниатюре.

Тихон стоял неподвижно, сжимая в пальцах хирургический зажим на пульсирующей пуповине. Его взгляд упал на лицо младенца. Лицо хирурга окаменело, желваки на скулах вздулись узлами.

— Похожа, — выдохнул он глухо, не поднимая глаз.

— Тихон...

— Копия отца, — он щелкнул лезвием ножниц, перерезая пуповину. Металл лязгнул сухо, отчетливо. — Каждая черта. Порода Вороновых.

— Это мой ребенок!

— Это его плоть, Агата.

Он развернулся, стянул перчатки, швырнул их в контейнер для биологических отходов. Подошел к раковине, пустил ледяную воду, принялся методично оттирать кровь с предплечий.

— Ты откажешься от нее? — прошептала я, прижимая дрожащую девочку к соску.

Орлов выключил кран, вытер руки полотенцем, подошел к кровати. Наклонился так низко, что его щетина оцарапала мокрое плечо ребенка.

Его изуродованный ожогом палец коснулся крошечной щеки новорожденной, провел по ямочке на подбородке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В свидетельстве о рождении будет стоять моя фамилия, — отрезал он. — Орлова Софья Тихоновна. Я выжгу из нее память о твоем муже воспитанием. Если посмеешь сказать ей хоть слово о настоящем отце — заберу ребенка через суд, а тебя выставлю за порог. Ты меня поняла?

— Поняла, — выговорила я сквозь ком в горле.

— Отдыхай. Тая ждет в приемном покое.

Он вышел из зала, тяжело ступая по кафелю.

Через два часа меня перевели в отдельную послеродовую палату люкс.

Сумерки опускались на больничный парк. Малышка спала в прозрачном пластиковом кювезе рядом с кроватью, посапывая крошечным носом. Боль в промежности пульсировала тупой ломотой, но живот спал, оставив ощущение гулкой пустоты.

Дверь палаты тихо приоткрылась.

Вошла Тая. В чистом белом сарафане, с двумя косичками, перевязанными алыми лентами. В руках она держала ту самую склеенную фарфоровую куклу с кривыми швами на лице.

— Можно? — шепнула девочка.

— Заходи, Тая.

Она подошла к кювезу на цыпочках, заглянула внутрь. Ее пальцы осторожно коснулись стеклянного бортика.

— Она маленькая. И сморщенная.

— Вырастет, — я протянула здоровую руку, погладила падчерицу по плечу. — Будешь помогать ее укачивать?

Тая перевела взгляд на меня, потом на куклу в своих руках. Положила игрушку прямо на край моей простыни.

— Это ей. Папа сказал, теперь у нас настоящая семья.

В коридоре послышались тяжелые шаги Тихона. Он вошел с большим пакетом с логотипом аптеки, поставил на тумбочку. Достал упаковку послеродовых пеленок, ампулы с окситоцином.

— Завтра в полдень выписка, — бросил он, глядя в окно на зажигающиеся фонари. — Савелий подготовил документы на регистрацию в ЗАГСе.

На тумбочке завибрировал мой старый телефон, оставленный акушеркой среди личных вещей.

Экран мигнул входящим сообщением без подписи, пересланным через тюремный коммутатор:

«Я знаю дату родов, Агата. У меня взяли образцы крови на генетическую экспертизу по требованию следователя. Через три дня результаты лягут на стол судьи. Ты не спрячешь мою дочь под чужой фамилией».

ГЛАВА 18. СЕМЬЯ

POV: Агата

— Отпусти ее руку, Тихон, — мой шепот врезался в полумрак детской спальни, где пахло лавандовым маслом, молочной смесью и остывающим деревом.

Орлов замер над резной деревянной люлькой. Обожженная ладонь хирурга накрывала крошечные пальцы спящей Софьи. Мышцы его спины под тонкой тканью темной футболки напряглись канатами.

— Она дышит слишком поверхностно, — бас мужа прозвучал глухо.

— Ребенку три недели, Тихон. Новорожденные дышат часто. Перестань искать патологию там, где ее нет.

— Я видел судороги у младенцев, Агата. У Таи начиналось точно с таких подергиваний век.

— У Таи был запущенный трахеит на фоне высокой температуры. Перестань изводить себя. Отойди от колыбели.

Он медленно убрал руку, выпрямился во весь свой огромный рост. В серой полутьме его глаза казались глубокими провалами. Лицо осунулось за эти дни. С момента выписки из роддома он почти не спал, дежуря по ночам возле детской кроватки так же, как дежурил в реанимации своего центра нейрохирургии.

— Ты читала повестку? — спросил он, повернувшись к окну.

За стеклом шумели раскидистые сосны, сбрасывая сухие иглы на садовую дорожку. Августовский зной спал, уступив место сырой подмосковной ночи.

— Читала.

— Судебное заседание назначено на понедельник.

— Да. Назначено.

— Воронов требует эксгумации биологического материала своего покойного отца для проведения генетического сравнения. Он утверждает, что образцы, взятые у него в СИЗО, подменили.

— Ему отказали в трех инстанциях, Тихон. Савелий подал возражение.

— Судья сменился, — Орлов резко сократил расстояние между нами, остановившись в полушаге. От него пахло морозной сосной, крепким кофе и застарелой яростью. — Новая судья — бывшая однокурсница первого адвоката Воронова. Она удовлетворила ходатайство об обязательной судебной экспертизе Софьи. Эксперт приедет сюда в сопровождении судебного пристава.

Холодная игла страха вошла под ребра:

— В наш дом?

— Завтра к полудню. Они хотят взять буккальный соскоб со слизистой рта ребенка.

— Я не дам прикоснуться к моей дочери.

— Наш отказ будет автоматически истолкован судом в пользу признания отцовства Воронова.

— Плевать на суд! Мы уедем.

— Куда? — он схватил меня за здоровое запястье, притянув к своей широкой груди. Его пальцы сжались жестко, но бережно, обходя старый рубец на ладони. — В глушь? Бросить клинику, бросить центр? Ты реаниматолог, Агата. Твоя лицензия привязана к этой базе. Ты отдала десять лет жизни возвращению имени своего отца. Бегство сделает тебя виновной без приговора.

— Тогда что ты предлагаешь? Смотреть, как пристав ковыряет ватной палочкой рот моей девочки?

— Я предлагаю сломать этот процесс до того, как они войдут в калитку.

В коридоре раздался тихий шорох босых ног.

Дверь детской скрипнула. В проеме показалась заспанная Тая в длинной пижаме. На руках девочка несла фарфоровую куклу со склеенным лицом.

— Папа?.. — прошептала она, протирая кулаком веки. — Вы опять ругаетесь?

Тихон мгновенно отпустил мою руку, шагнул к старшей дочери, присел перед ней на корточки:

— Мы разговариваем, звезда моя. Почему ты встала?

— Соня плакала во сне, — Тая подошла к люльке, положила куклу на столик для пеленания. — Я принесла ей погремушку. Ту, серебряную, которую мама в комоде прятала.

Орлов замер, глядя на тяжелую старинную погремушку с гравировкой в виде двух переплетенных дубовых ветвей.

— Где ты ее взяла, Тая?

— В нижнем ящике секретера. Под старыми письмами.

Тихон медленно поднялся, перевел потемневший взгляд на меня:

— Эта погремушка принадлежала семье Инги.

— При чем здесь Инга? — я подошла ближе, чувствуя смутное беспокойство.

— Воронов подарил ее Инге на первую годовщину их свадьбы, — его бас стал сухим. — Он гравировал на ней личный герб своей семьи. И утверждал, что это единственная подлинная реликвия, доказывающая его дворянские корни.

— Зачем она здесь?

— Это не просто игрушка, Агата, — Орлов взял холодный серебряный шар, пальцы нащупали незаметный стык на ободке. Металл щелкнул. Рукоять отошла, открывая полую трубку. Внутри тускло блеснула стеклянная ампула с мутным прозрачным раствором и бумажный свиток, свернутый в тугую трубочку. — Инга знала, что муж ее травит. Она спрятала пробу того самого раствора прямо внутрь подарка, который он никогда бы не заподозрил.

Сердце пропустило глухой удар:

— Она сохранила яд?

— Она сохранила не только яд, — Тихон развернул свиток. На пожелтевшем бланке стояли две подписи: Мирона Воронова и главврача закрытого репродуктивного центра столицы. Дата: шесть лет назад. — Читай, Воронова.

Я пробежала глазами по строкам протокола.

Медицинское заключение об абсолютной азооспермии Мирона Воронова вследствие перенесенного в юности тяжелого токсического орхита. Необратимое бесплодие. Полное отсутствие живых сперматозоидов в эякуляте.

Буквы заплясали перед глазами.

— Он бесплоден?.. — мой голос оборвался. — Абсолютно?

— Шесть лет назад врачи вынесли окончательный вердикт, — Орлов смотрел на бумагу тяжелым, беспощадным взглядом. — Воронов знал об этом за два года до вашей свадьбы.

Воздух в комнате заледенел. Пять лет. Пять долгих, мучительных лет унизительных процедур, бесконечных уколов в живот, слез на холодном кафеле ванной комнаты после каждой отрицательной полоски. Он заставлял меня чувствовать себя бракованной, неполноценной, сухой воблой. Он выбивал из меня вину за отсутствие детей, изменял в ординаторской с Евой, утверждая, что ищет полноценную женщину.

А сам был стерилен.

— Тогда от кого забеременела Ева? — вырвалось у меня.

— Ева спала с водителем Мирона, с его партнерами по бизнесу, со всеми, кто мог дать ей деньги, — жестко ответил Тихон. — А когда забеременела, использовала плод как рычаг для шантажа. Она знала, что Мирон мечтает о наследнике.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А Софья?.. — я повернулась к колыбели, глядя на темные волосики спящей девочки, на узкий разрез век, на крошечную ямочку на подбородке. — Я ведь спала только с ним... пять недель до побега...

Орлов подошел ко мне вплотную, его ладони легли мне на плечи, прижимая к себе.

— Вспомни ту ночь в декабре, Агата. Ты пила кофе в ординаторской перед моим консилиумом.

— Я уснула на диване... проснулась под утро...

— Ты спала под сильной седацией, которую тебе подмешала Ева по приказу мужа. Воронов привез тебя в клинику репродукции на закрытую процедуру искусственного оплодотворения донорским материалом. Он хотел получить ребенка любой ценой, сохранив статус здорового альфа-самца. Но использовал не анонимного донора.

— Чей это биоматериал, Тихон? — я схватила его за края футболки, заглядывая в темные зрачки.

Орлов наклонился к самому моему уху, его горячее дыхание обожгло кожу:

— Пять лет назад, когда Инга лечила бесплодие в той же клинике, мы сдали консервативный криобанк образцов моей семьи. Протокол хранения был оформлен на фамилию Соколовых. Воронов выкрал эти контейнеры из депозитария перед тем, как отравить Ингу.

Комната покачнулась.

— Соня... твоя дочь?

— Моя плоть, Агата. Моя кровь. И генетический анализ, назначенный на завтрашнее утро, докажет стопроцентное отцовство Тихона Орлова.

Слезы хлынули из глаз, смывая остатки пятилетнего кошмара. Дрожь колотила тело крупными волнами. Орлов прижал меня к себе, его тяжелые руки сомкнулись на моей спине стальным замком, защищая от всего мира. Под его кожей глухо, мерно билось сильное сердце.

Тая подошла ближе, обняла нас обоих за ноги, прижавшись щекой к моему бедру:

— Мы теперь навсегда вместе?

— Навсегда, Тая, — ответил Тихон, не разжимая объятий.

В тишине дома послышался глухой скрип гравия под колесами на подъездной дорожке.

Орлов медленно отпустил меня, повернул голову к окну:

— Приехали раньше времени.

Снизу раздался настойчивый звонок в калитку.

Я подошла к подоконнику, отодвинув легкую штору. Перед коваными воротами стояла черная машина службы судебных приставов. Из пассажирской двери вышел молодой пристав в форменной куртке с планшетом в руках, а следом за ним из салона медленно выбрался Мирон Воронов в сопровождении конвойного офицера. На его руках блестели стальные наручники, но в перекошенном лице читалось торжество.

Тихон подошел сзади, опустив руку мне на талию:

— Спустимся вниз, Агата. Пора закрыть этот долг.

ГЛАВА 19. ЭПИЛОГ

POV: Агата

— Держи гирлянду ровнее, Орлов, стекло разобьешь.

— Я держал обнаженный мозг под микроскопом восемь часов кряду, Агата. Стеклянный шарик удержу.

Тихон стоял на стремянке посреди нашей просторной гостиной. В свете морозного декабрьского полудня на его широкой спине натягивалась темная домашняя рубашка с закатанными рукавами. Бугристые рубцы от ожогов на правом предплечье побелели за этот год, сгладились, но по-прежнему хранили след пламени.

За высокими панорамными окнами медленно кружились тяжелые хлопья снега. Ровно тридцать первое декабря. Год с той ночи, когда лопнувший елочный шар распорол мне ладонь.

— Мама, смотри, я нашла серебряную шишку! — звонкий крик Таи прозвенел у самого подоконника.

Восьмилетняя девочка в шерстяных белых гольфах протянула мне игрушку на раскрытой ладони. Волосы заплетены в две тугие косы, щеки горят здоровым румянцем. Никакого кашля. Никакого страха в круглых темных глазах.

— Вешай на нижнюю ветку, звезда моя, — отозвался сверху Тихон, не поворачивая головы. — Выше не дотянешься.

— Дотянусь! Тетя Полина научила меня прыгать с разбега!

— Если ты прыгнешь на эту елку, будешь до вечера собирать иголки пылесосом, — предупредил отец, но в низком голосе пробивалась теплая мягкость.

Я подошла к деревянному манежу у камина.

Пятимесячная Софья лежала на животе, опираясь крошечными кулачками о мягкий матрас, упрямо задирая круглую темноволосую головку. Серые глаза — точная копия глаз Тихона — смотрели на огоньки с серьезной исследовательской сосредоточенностью. Ямочка на подбородке, казавшаяся в первые дни меткой Мирона, оказалась родовой чертой семьи Соколовых.

Генетическая экспертиза, завершившаяся в конце августа, поставила жирную точку в уголовных делах. Стопроцентное совпадение маркеров ДНК с Тихоном Орловым.

Окончательный судебный вердикт лишил Воронова всех прав, оставив его наедине со статьями за мошенничество и фальсификацию лекарственных препаратов. Ева получила условный срок из-за выкидыша и отсутствия судимостей, окончательно растворившись в серой провинции.

— Устала? — тяжелые ладони легли мне на плечи сзади.

Тихон спустился со стремянки неслышно. Прижался грудью к моей спине, обдавая затылок жаром своего тела, запахом сосновой коры, кофе и трубочного табака.

— Смена в клинике была легкой, — я откинула голову назад, на его плечо. Рубец на моей ладони приятно покалывало от тепла его пальцев. — Две плановые интубации, обе вышли из наркоза без осложнений. Полина справляется со старшим постом реанимации лучше меня.

— Потому что у нее нет пятимесячной дочери и наглого мужа, требующего горячий обед, — прошептал он в самую ушную раковину, чуть прихватив губами мочку.

— Ты сам готовил утку сегодня утром, Орлов.

— Я контролировал температурный режим духового шкафа, реаниматолог. Это разные вещи.

Его руки скользнули вниз по моим ребрам, уверенно легли на округлившийся животик под теплым кашемировым свитером. Пальцы замерли, слегка надавив на низ живота.

Я накрыла его широкую ладонь своей.

— Срок три недели, — выдохнула я в морозную тишину гостиной. — Экспресс-тест выдал две четкие полоски час назад в ванной. ХГЧ триста сорок.

Мышцы Тихона окаменели. Он не пошевелился. Только дыхание замерло в мощной грудной клетке, а сердце под моими лопатками заколотилось с глухой, бешеной силой.

— Ты уверена? — бас опустился до едва различимой вибрации.

— Лаборатория нашего филиала выдает результат с гарантией девяносто девять процентов, доктор Орлов. Спонтанное зачатие на фоне нормализации цикла. Твой личный биоматериал без пробирок и криокамер.

Тихон медленно развернул меня к себе за плечи.

Его седеющие брови сошлись к переносице, но в темных зрачках плавилось такое густое, бездонное счастье, какого я не видела в этих глазах за все месяцы нашей войны и страсти.

Он опустился на колени прямо перед манежем, на пушистый шерстяной ковер. Прижал лоб к моему животу, глубоко втягивая запах моего тела через ткань свитера. Его сильные руки замкнулись на моих бедрах.

— Папа, ты чего на коленках стоишь? — Тая замерла рядом с коробкой с игрушками, прижимая к груди старую фарфоровую куклу. — Устал елку наряжать?

Тихон поднял голову, не разжимая рук вокруг моей талии:

— Нет, Тая. Я просто благодарю маму за то, что она выбрала наш дом.

Софья в колыбели тихо агукнула, ударив пятками по простыне. За окном тихо падал снег, укрывая следы старых колес на подъездной дорожке белым, чистым полотном.

Прошлое окончательно остыло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 20. БОНУС. МЕСТЬ

POV: Ева

— Под ноги смотри, шалава, тут ступенька скользкая, — конвойная тетка толкнула меня кулаком между лопаток.

Подошва стоптанного казенного ботинка сорвалась с обледенелого бетона. Я сжалась, прижимая локти к ребрам, едва удержав равновесие. Пальто из дешевого драпа висело мешком, на рукаве темнело несмываемое пятно от тюремной баланды.

В нос ударила вонь сырого подвала, хлорной извести и застоявшейся мочи.

Следственный изолятор номер четыре дышал холодом. Здесь не было пластиковых окон, селективных духов и шелкового белья, к которым я привыкла за полгода сладкой жизни за счет клиники «Аве-Мед»[cite: 1, 4]. Остался только сырой скрип железа и тяжелый лязг засовов.

— На свидание вызывали? — голос мой звучал хрипло, сорванный сухим кашлем.

— Заходи, не вякай. Адвокат твой сидит. Час выделили.

Тяжелая металлическая дверь с квадратным глазком захлопнулась за моей спиной.

Комната для свиданий встретила тусклым светом голой лампочки под потолком, исцарапанным столом и двумя привинченными к полу табуретами. На противоположной стороне сидел Мирон.

Я замерла, вцепившись пальцами в подол пальто.

От холеного генерального директора сети клиник осталась пустая оболочка. Бритая под машинку голова, серый спортивный костюм с растянутыми коленями, землистая дряблая кожа. Перебитый Орловым нос сросся криво, на правой щеке темнел багровый послеоперационный шрам. Взгляд мутный, налитый желчью, с лопнувшими капиллярами на белках. Руки на столе мелко подрагивали крупной алкогольной тряской.

— Здравствуй, сука, — осклабился он беззубым углом рта. Два передних резца отсутствовали.

— Ты зачем вызвал меня по адвокатскому запросу, Мирон? — я села на край табурета, поджав озябшие ноги. — Мне через неделю выходить по УДО. Судья скостил срок из-за выкидыша. Мне нельзя с тобой общаться, режим нарушу.

— По УДО она выходит, — Мирон подался вперед через столешницу, обдав меня кислым запахом дешевого табака и гнилых зубов. — На свободу собралась? К кому? К матери в деревянный барак под Самару?

— У меня есть сбережения.

— Какие сбережения, дрянь? — он сухо расхохотался, закашлявшись до сипоты. — Твои ячейки вскрыты судебными приставами еще весной. Все до копейки ушло на погашение долгов перед аудитом Росздравнадзора. Твоя шуба норковая ушла с молотка на торгах по банкротству. Ты выйдешь с голой задницей на мороз.

Я прикусила потрескавшуюся губу до крови:

— Ты сам виноват во всем. Ты полез к Орлову. Ты полез в дом его покойницы, устроил цирк у ворот.

— Я полез за своим! — он ударил кулаком по дереву стола. — Это была моя клиника! Мое имя на вывесках!

— Твое имя теперь на доске позора следственного комитета. Тебе светит восемь лет строгого режима за фальсификацию экспертиз и отравление Инги.

Мирон скривил губы, глаза его сузились, наливаясь бешеной злобой:

— Светит. Зато я знаю правду, шлюха. Знаю, от кого ты нагуляла приплод, из-за которого визжала в автозаке.

Внутри похолодело. Я попыталась отвести взгляд, но его рука молниеносно метнулась через стол, вцепившись мне в ворот драпового пальто. Костяшки его пальцев впились в ключицу.

— От кого, я спросил? От начальника охраны? Или от водителя моего, которому ты на заднем сиденье сосала за дозу кокаина?

— Пусти, охрану позову...

— Зови! — прошипел он в лицо, брызгая слюной. — Пусть слышат! Я шесть лет стерилен, Ева. Шесть долбаных лет у меня в яйцах мертвая пустыня. А ты тыкала мне тестом с двумя полосками в лицо, требуя долю в совете директоров и бриллианты на пальцы.

— Ты сам хотел верить, что способен сделать ребенка! — выплюнула я ему в лицо. — Ты дрожал над этой мыслью, как пес над костью! Ты Агату пять лет гнобил, заставлял таблетки жрать горстями, пока сам был бракованным евнухом!

Мирон сжал ткань сильнее, притянув меня вплотную к решетке стола:

— Зато Агата родила.

Слова обожгли слух. Я замерла, хватая ртом холодный воздух:

— Что?..

— Родила, тварь. Дочь. Крепкую, здоровую девку. В июле.

— От тебя? — вырвалось у меня.

— От Орлова! — заорал он, и эхо заметалось по бетонному мешку комнаты. — Экспертиза подтвердила полное совпадение. Тот материал из криобанка, украденный у Инги... это были его пробирки. Я сам, своими руками привез жену на процедуру к доверенному врачу. Я сам вложил семя этого урода в ее утробу.

Он разжал пальцы. Я отшатнулась, ударившись спиной о кирпичную стену.

Мирон затрясся мелким нервным смехом, запрокинув голову назад:

— Понимаешь иронию, Ева? Я хотел наследника, чтобы лишить ее права на клинику. А в итоге подарил ей ребенка от мужика, который отобрал у меня лицензии, дома, машины и растоптал мое имя. Они живут в его загородном доме. Тихон стал главным хирургом области. Агата управляет холдингом отца. У них всё. Семья, бабки, уважение, дети. А мы с тобой гнием на нарах.

— Замолчи...

— Они сегодня празднуют Новый год, — продолжал он шептать с лихорадочным блеском в глазах. — Наряжают елку. Пьют рислинг. Тот самый, сухой, из твоей первой бутылки в их гостиной. Тая называет ее мамой. Младшая ползает по ковру. А ты выйдешь через семь дней на перрон в казенных чулках, и ни одна собака не подаст тебе куска хлеба.

— Я найду работу... я медсестра высшей категории...

— Твой диплом аннулирован министерством здравоохранения пожизненно, — тихо произнес он, опустив голову на сцепленные руки. — Волчий билет с запретом на медицинскую практику. Даже утки в хосписе мыть не пустят.

Дверь за спиной приоткрылась. Конвойный стукнул ключом по косяку:

— Время вышло, граждане осужденные. Воронов, на выход с вещами, этап на зону через два часа.

Мирон медленно поднялся. Его колени хрустнули под тонкой тканью тренировочных штанов. Он посмотрел на меня в последний раз — взглядом живого мертвеца, у которого выжгли душу до самого дна:

— Прощай, Ева. Надеюсь, ты сдохнешь на этой помойке раньше меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь захлопнулась, отрезая его шаги по бетонному коридору.

Меня вывели во внутренний двор СИЗО для посадки в распределитель.

Над серыми тюремными стенами кружил мокрый, тяжелый декабрьский снег. Небо казалось мутным, налитым свинцовой мглой. Холодный ветер забирался под драповое пальто, заставляя дрожать всем телом. В кармане пальто лежала смятая справка об освобождении и мелочь на одну поездку на пригородной электричке до конечной станции.

Никто не ждал у ворот. Никто не встретит на перроне. Никто не произнесет моего имени.

Все закончилось тишиной, пустотой и серым снегом под ногами.

Конец