Плохой для новенькой

Пролог

Говорят, если долго вглядываться в темноту, она начинает всматриваться в тебя.

Но никто не предупреждал, что у этой темноты будут горячие, пахнущие грозой и дорогим парфюмом пальцы, способные за пару секунд превратить твою выверенную, идеальную месть в самое унизительное поражение в жизни.

Я стояла посреди погруженного в полумрак огромного спортивного зала, чувствуя, как отполированный до зеркального блеска паркет холодит босые ступни. Наш университетский комплекс в этот час был мертв: тренировки баскетболистов закончились два часа назад, свет над трибунами погас, и лишь несколько узких лучей от уличных фонарей пробивались сквозь высокие витражные окна, разрезая густую тишину на длинные золотистые полосы.

Осенний вечер за стенами здания дышал промозглым холодом, но здесь, в эпицентре этой спортивной арены, воздух казался застывшим, вибрирующим и почти осязаемым.

Я поправила складки короткой золотисто-черной юбки.

Форма группы поддержки «Ястребов». Огненная, броская, обтягивающая тело как вторая кожа. Она не принадлежала мне. Пока не принадлежала. Я одолжила ее полчаса назад из персонального шкафчика Вэйн, аккуратно взломав замочек шпилькой для волос.

«Слишком бледная. Слишком простая. Рыжие волосы — это вообще маркер дешевки из низов, Элли. Тебе только на задворках афиш стоять, а не на нашем паркете. Такие, как ты, не привлекают таких мужчин, как Кэлвин. Ты здесь надолго не задержишься».

Слова Вэйн, брошенные мне прямо в лицо три часа назад в пустой раздевалке, до сих пор горели на моих щеках сухим, ядовитым пламенем. Они ядом въелись в подкорку, уничтожая остатки моего хваленого терпения. Переезд в Аведон, на который я возлагала так много надежд, с самого первого дня превратился в бесконечную полосу препятствий. Я бежала из своего личного ада, надеясь обрести здесь свободу, переписать жизнь с чистого листа, доказать самой себе, что я чего-то стою. А в итоге… В итоге я снова стояла перед чужим превосходством, выслушивая указания о том, где мое место.

«Нет, Вэйн. Сегодня вечером ты сама посмотришь, где твое место».

Я знала, что она здесь. Я сама позаботилась об этом. Уходя из раздевалки, я оставила на краю раковины записку от имени Кэла с простейшим текстом:

«Жду тебя на паркете после десяти. Приди одна»

.

Вэйн была слишком самолюбива, чтобы пропустить подобное приглашение. Прямо сейчас она стояла на втором ярусе трибун, скрытая тенью огромного информационного табло. Я слышала осторожный шорох ее шагов пару минут назад. Она пришла. Она наблюдала из темноты, боясь выдать свое присутствие, уверенная, что ее ждет примирение с капитаном баскетбольной команды.

Но вместо свидания ее ждало крушение идеального фасада.

Тяжелая двустворчатая дверь в конце зала скрипнула.

Звук медленных, чеканных шагов заставил мое сердце сделать резкий, больной кульбит и провалиться куда-то в темноту. По паркету разнесся ритмичный, ленивый стук кроссовок.

Кэлвин.

На нем были свободные спортивные штаны и черная майка, не скрывающая мощного размаха плеч и витиеватой, темной татуировки с латинскими цифрами, уходящей от запястья под рукав. Его густые темные волосы были взъерошены, на скулах гуляли желваки, а глубокие, почти черные глаза отражали скупой свет фонарей, казавшись абсолютно слепыми и опасными.

Он затормозил в трех шагах от меня. Запах кедра, раскаленного металла и ночной прохлады мгновенно заполнил всё пространство.

Кэл медленно опустил взгляд вниз. Его глаза скользнули по моей груди, едва прикрытой узким черным топом с вышитым золотым ястребом, спустились к обнаженному животу, зафиксировались на дерзко короткой юбке в складку и остановились на моих босых ногах.

Когда его взгляд вернулся к моему лицу, угол его четко очерченных сочных губ изогнулся в опасной, ленивой усмешке.

— Новенькая… — его голос прошелся по гулкому залу низкой, бархатной вибрацией, от которой у меня вдоль позвоночника рассыпался сноп раскаленных мурашек. — Я, конечно, знал, что ты отчаянная, но не думал, что настолько без мозгов. Ты зачем нацепила тряпки Вэйн? Решила поиграть в ролевые игры посреди ночи?

Я выпрямила спину, изо всех сил подавляя внутреннюю дрожь. Моя рыжая копна волос, распущенная по плечам, вспыхнула ярким пламенем в луче фонаря.

— Я просто проверяла комплектацию, Кэл, — мой голос прозвучал на удивление ровно, с легким, едва ощутимым подколом. Я сделала шаг к нему, сознательно сокращая дистанцию. — Твоя подружка сегодня уверяла меня, что эта форма создана исключительно для идеальных девушек. С идеальной кожей, идеальным происхождением и идеальным цветом волос. Вот я и подумала…

Я сделала еще один шаг, остановившись так близко, что ощутила физическое тепло, исходившее от его тела. Подняла руку и медленно, с намеком на абсолютную раскованность, закрутила длинную огненно-рыжую прядь на палец, чуть подавшись подбородком вперед.

— Как думаешь, Кэлвин… подходит ли этот цвет к вашим золотым стандартам? Или рыжие волосы слишком сильно режут твои избалованные глаза?

Кэл даже не моргнул. Синяя, почти фиолетовая темнота в его зрачках вспыхнула таким концентрированным, бешеным пламенем, что воздух между нами будто обуглился. Он не стал смеяться. Он не стал язвить в ответ.

Он просто сделал шаг вперед.

Мой выдох застрял в горле, когда его огромная, тяжелая фигура мгновенно перекрыла мне все пути к отступлению. Вся моя наигранная дерзость, весь мой продуманный план рассыпались в прах за одну миллисекунду. Я планировала подразнить его, заставить его потерять самообладание, сделать пару провокационных жестов на глазах у его «бывшей-настоящей» королевы, чтобы растоптать её гордость.

Но я забыла, с кем имею дело.

Кэлвин не был марионеткой. Он был зверем, который никогда не играл по чужим правилам.

Его широкая ладонь — горячая, с жесткими мозолями от баскетбольного мяча — с молниеносной скоростью перехватила мое запястье. Он дёрнул меня на себя с такой силой, что я врезалась грудью в его твердый, как гранит, торс. Вторая его рука мгновенно нырнула мне за спину, обхватила поясницу и намертво впечатала мои бедра в его ноги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ах… — вырвался из меня рваный, испуганный вздох.

— Ты решила сыграть со мной в игру, рыжая? — его голос стал тихим, хриплым и настолько низким, что у меня зазвенело в ушах. — Пришла сюда в чужой юбке, вывалила свои рыжие волосы и думаешь, что контролируешь ситуацию?

— Кэл… отпусти… — я попыталась упереться ладонями в его грудь, но его мышцы под тонким хлопком майки были подобны бронзе. Напряженное, тяжелое дыхание Кэла обжигало мои губы.

— Отпустить? — он усмехнулся мне прямо в рот, заставив мои колени предательски подогнуться. — Ты же сама меня звала. Ты же так отчаянно хотела привлечь мое внимание. Так смотри на меня, Элли. Смотри мне в глаза.

Он сжал мое запястье еще сильнее, заводя руку мне за спину, и слегка наклонился. Его свободная ладонь поднялась к моей шее, пальцы грубо, но с какой-то дикой, концентрированной страстью впились в мои волосы на затылке, запрокидывая мою голову назад.

Я оказалась в абсолютном, нерушимом капкане его тела.

Вверху, в темноте трибун, замерла Вэйн. Я буквально ощущала ее оцепенение, ее ужас, ее пылающую ненависть. Моя цель была достигнута — Вэйн видела, как капитан команды, идол университета, сжимает меня в объятиях с такой жаждой, с какой никогда не смотрел на нее.

Но цена этой победы оказалась слишком высока. Я сама попала в собственную ловушку.

Кэлвин наклонился еще ниже. Его горячие, сухие губы задели мое ухо, спустились по натянутой струной шее к ключице, заставив меня судорожно выгнуть спину. Внизу живота завязался тугой, почти болезненный узел.

— Ты хотела доказать ей, что ты лучше? — прошептал он, и его пальцы безапелляционно скользнули под край короткой юбки, оглаживая горячую кожу бедра. — Хотела показать, что можешь получить любого? Ты не на того напала, девочка. Со мной такие номера не проходят.

Мое дыхание сбилось на рваный, гортанный писк. Я вцепилась ногтями в его плечи, чувствуя, как бедрами упираюсь в твердую, внушительную тяжесть его возбуждения, скрытого за спортивными штанами. Он был готов. Он хотел меня прямо здесь, на этом отполированном паркете, под взглядом скрытой в темноте зрительницы.

— Кэл… пожалуйста… — выдохнула я, теряя последние остатки контроля.

Его пальцы на моем бедре сжались сильнее, поднимаясь выше, к самой кромке нижнего белья. Его губы накрыли мой подбородок, а затем он остановился в миллиметре от моих распухших губ. Его зрачки были огромными, затопившими всю радужку.

— Покажешь мне свою растяжку, новенькая? — его хриплый шепот окончательно добил мое сознание. — Посмотрим, действительно ли ты достойна формы чирлидерши… или ты умеешь только красть чужую одежду?

Он навалился на меня всем весом, впечатывая в свою грудь, и в этот момент я поняла главное: мой переезд в Аведон не просто сложился не так, как я планировала.

Я только что добровольно шагнула в гигантский, пылающий костер. И человеком, который держал в руках спичку, был Кэлвин.

1

Шесть месяцев. Ровно столько мне потребовалось, чтобы вытравить из себя остатки сомнений, скопить смешную сумму на первое время и дождаться дня, когда цифра в моем паспорте наконец перестанет вызывать у чиновников желание отправить меня обратно к матери.

Восемнадцать мне исполнилось ровно три дня назад. И это был лучший подарок, который я могла сделать себе сама: билет на ночной автобус в один конец и мятый документ о переводе из одного университета в другой, выбитый с боем и скандалом.

Вокзал встретил меня промозглым ветром, запахом жженого топлива и серым липким туманом, осевшим на асфальте. Я перехватила поудобнее лямку тяжелой спортивной сумки, тяжело вздохнула и прижала подбородок к воротнику куртки. Огненно-рыжие волосы, сколотые на затылке в небрежный узел, снова выбились, и пару прядей тут же прилипли к накрашенным губам.

Я уехала из душного пригородного городка не для того, чтобы искать новую сказку. Я бежала от материнского бесконечного контроля, от атмосферы вечной жертвенности и от дома, где стены до сих пор пропитаны обидой на человека, который бросил нас больше семнадцати лет назад.

Через полчаса поисков и путаницы в навигаторе старенькое такси затормозило перед двуэтажным коттеджем с тёмно-серым сайдингом и ухоженным газоном. Этот район пах деньгами, спокойствием и той самой размеренной жизнью, к которой я никогда не имела отношения.

Я поднялась по деревянным ступеням крыльца и нажала на звонок.

Дверь отворилась спустя полминуты, обдав меня сухим ароматом дорогого парфюма с нотами белого чая и застоявшегося утреннего эспрессо.

На пороге стояла Брук.

Моя сводная сестра. Девушка, которая была старше меня ровно на один год и которую мой отец выбрал вместо меня еще до того, как я сделала свой первый шаг. Когда мне исполнился год, отец молча собрал вещи и просто перешагнул через порог нашей с мамой скромной квартиры, чтобы вернуться к матери Брук — женщине с безупречной родословной и правильными связями. С тех пор мы с сестрой виделись от силы раз пять за всю жизнь, исключительно на протокольных семейных обедах, где меня обдавали холодом, как породистые хозяева — заплутавшую дворнягу. Но именно Брук три недели назад на мое отчаянное, отправленное в три часа ночи сообщение коротко ответила:

«У меня есть свободная комната. Приезжай, если не будешь лезть в мою жизнь»

.

— Ты опоздала на двадцать три минуты, — вместо приветствия бросила Брук, окинув меня внимательным, чуть брезгливым взглядом. Ее синие глаза, точно такие же, как у отца, зацепились за носки моих потертых кед, скользнули по блеклым джинсам и надолго замерли на выбившихся из узла ярко-рыжих локонах. — Я уже решила, что ты передумала и покорно вернулась под мамино крыло.

На ней был идеально отглаженный молочно-белый кашемировый свитер и темные брюки со стрелками. Брук была красивой — той самой безупречной, породистой, ледяной красотой, от которой сводит зубы. Ни единого изъяна. Ни единой лишней эмоции.

— Автобус застрял в пробке на въезде в город, — я сбросила тяжелую сумку на светлый, отполированный до блеска паркет прихожей. Плечо отчаянно ломило. — Привет, Брук. Выглядишь… как всегда безупречно.

— А ты — как человек, который двое суток ехал в багажном отделении, — она не сделала ни единого шага навстречу. Никаких фальшивых объятий. Никакого деланного гостеприимства. — Заходи и закрой дверь. Холод наносит вред паркету.

Я переступила порог, и за моей спиной глухо щелкнул замок, сокрушительно отрезая меня от прошлого.

Прихожая коттеджа выглядела как разворот глянцевого журнала об интерьерах: минимализм, пастельные тона, дорогое дерево.

— Твоя комната на втором этаже, по коридору до конца налево, — Брук скрестила руки на груди, чуть наклонив голову. — Теперь о правилах, Элли. Потому что если ты нарушишь хотя бы одно — твои вещи окажутся на газоне быстрее, чем ты успеешь пожаловаться маме. Мой дом — мои границы. Никаких чужих людей, никакой громкой музыки после десяти вечера, никаких следов твоего пребывания в общих зонах. Забудь про счета — аренду ты будешь отрабатывать поддержанием идеальной чистоты во всем доме. Моя клининговая служба берет слишком много, а у тебя, как я понимаю, с финансами полный тупик.

— Отец знает, что я здесь? — напрямик спросила я, выпрямляя спину.

Брук иронично изогнула безупречно очерченную бровь:

— Ты действительно думаешь, что я стала бы обсуждать тебя с ним? Отец занят. У него предвыборная кампания в городской совет, инвестиционные проекты и куча дел, в которые твоя скромная персона никак не вписывается. Он не знает, что ты в городе. И поверь, в твоих же интересах, чтобы так и оставалось. Если он проведает, что ты сбежала из своего Захолустья, скандала не избежать. А мне лишний шум в доме не нужен.

— Я не собираюсь навязываться ни ему, ни тебе, — ровно ответила я, выдержав ее тяжелый, давящий взгляд. — Мне нужно просто перезимовать и закрепиться в университете.

Брук издала короткий, сухой смешок и вальяжно оперлась плечом о дверной косяк, разглядывая меня, как забавный научный эксперимент.

— Зафиксироваться в Аведонском? Серьезно? Элли, Аведон — это не твоя провинциальная шарашка, где преподам за глаза хватало твоих аккуратных тетрадок. Там правила устанавливают не деканы, а студенческие кланы и элита. Я отучилась там на первом курсе очно, и поверь, нагляделась на таких амбициозных новеньких. Без денег, без связей и с завышенной самооценкой там пережевывают и выплевывают к концу первой же недели.

— Ты говоришь об этом в прошедшем времени, — подловила я ее, прищурившись. — Сама-то почему больше не толпешься в аудиториях?

Губы Брук тронула едва заметная, но исполненная гордости ухмылка.

— Потому что я умею просчитывать шаги наперед. Со второго семестра я перевелась на заочку. Ментор из крупной спортивной аналитической корпорации предложил мне должность младшего ассистента в отделе стратегического планирования. Практика и реальный бизнес куда важнее, чем сидение на лекциях с малолетками. Я бываю в университете только на сессиях и закрытых мероприятиях. Так что перекасаться в коридорах мы не будем — и слава богу. Позорить меня своим присутствием у тебя не выйдет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не переживай, я тоже не горю желанием кричать на каждом углу о нашем родстве, — отрезала я. — Мне бы только узнать, куда именно идти. Там целый городок…

— Спортивный менеджмент, третий корпус, — Брук мельком взглянула на изящные часы на запястье. —Занятия начинаются в десять. Первой лекцией идет вводный курс маркетинга у профессора Лоула — он ненавидит опоздавших и новеньких. Если вылетишь из универа в первый же месяц — пеняй на себя.

— Умеешь мотивировать, сестра, — с сарказмом фыркнула я, подхватывая за лямку тяжелую сумку. — Где, говоришь, моя комната?

— Налево до конца, — холодно повторила Брук, уже теряя к разговору всякий интерес и доставая из кармана брюк смартфон. — И еще один совет на дорожку, Элли. Держись в Аведоне ниже травы. Особо не свети своими огненными волосами и дерзким характером. Особенно не лезь к баскетболистам и их окружению. В этом году у «Ястребов» особый статус, вокруг них крутятся слишком большие деньги и опасные люди. Споткнешься о кого-то из них — тебя даже я не спасу.

— Я приехала учиться, Брук, а не искать неприятностей, — отчеканила я, уже поднимаясь по ступенькам на второй этаж.

— Все так говорят, — донесся снизу ее ровный, лишенный эмоций голос. — А потом плачут в туалетах. Не запачкай паркет своими кедами. Они выглядят так, будто ты дралась за них с бомжами.

2

Аведонский университет встретил меня именно так, как сулили его глянцевые буклеты: монументальные готические фасады из темного кирпича, стремящиеся вверх витражные окна и дорожки из булыжника, утопающие в тени двухсотлетних дубов. Вот только рекламные снимки молчали о самом главном — об атмосфере. Воздух здесь был буквально отравлен запахом денег, дорогого парфюма, свежесваренного эспрессо и тотального, нескрываемого академического превосходства.

Я шла по главному холлу, ощущая на себе десятки чужих, оценивающих взглядов. У синих металлических шкафчиков толпились студенты в отглаженных брендовых блейзерах, и на их бежево-серой манере одеваться мои яркие, огненно-рыжие волосы горели диким, маячившим раздражителем. Я крепче стиснула в руках тяжелую стопку учебников, выданных в деканате, и сверилась с расписанием.

Мне был нужен спортивный корпус. В Аведоне спорт возвели в ранг религии, а местная баскетбольная сборная «Ястребы» гремела по всему штату, регулярно забирая региональные кубки. Если я хотела выбить себе повышенную стипендию, без которой проживание у Брук быстро превратилось бы в финансовый ад, мне требовалось занять свое место в этой системе. И чем быстрее, тем лучше.

Уже на подходе к длинному коридору, ведущему к главному залу, до меня долетел звонкий смех и обрывки раздраженного разговора.

— Да брось ты, Вэйн! Ты обещала, что придешь сегодня на вечеринку! — капризно протянул женский голос.

— Я сказала, что подумаю, Миа, — отрезал второй голос — жесткий, властный, привыкший повелевать. — Если Кэл снова решил загнать команду до седьмого пота и опять ночует на спортивной базе перед отборочными, я не собираюсь сидеть в баре одна. Мне его нотации о режиме уже в горле сидят.

Я затормозила у поворота, делая вид, что увлеченно рассматриваю таблички на дверях. В центре коридора кучковалась группа девушек в золотисто-черных форменных топах и дерзко коротких юбках — чирлидерши. В центре этого небольшого улья высилась высокая блондинка с точеной фигурой, безупречным высоким хвостом и ухоженной кожей. Вэйн. Она явно выглядела как капитан группы поддержки и неофициальная королева этого корпуса.

Заметив меня — новенькую с пылающей шевелюрой, в юбке в клетку и с кучей книг в руках, — она прищурилась. Ее холодный взгляд не торопясь прошелся по мне снизу вверх.

— Потерялась, рыжая? — спросила Вэйн с легкой, ленивой издевкой, демонстративно скрестив руки на груди.

— Ищу кафедру физического воспитания, — ровно ответила я, не отведя глаз. — Мне сказали, просмотр в команду чирлидерш проходит в этом крыле.

Я решила заняться этим еще до начала первого занятия, чтобы точно не упустить свой шанс.

Девушки за ее спиной переглянулись и сдавленно прыснули. Вэйн чуть наклонила голову, изогнув бровь.

— Набор был три месяца назад. Мы не берём людей с улицы посреди учебного года. Ты вообще с какого курса?

— Перевелась. Первый курс, спортивный менеджмент. У меня за плечами три года спортивной гимнастики.

— У нас здесь не цирковая школа, милочка, — Вэйн сделала шаг ко мне, обдав густым ароматом жасминового парфюма. — У нас сыгранный состав. Но если тебе так сильно хочется опозориться — просмотр в пять. Только не плачь, когда после первой же связки тебя отправят мыть раздевалки.

— Не дождешься, — вылетело из меня раньше, чем сработал инстинкт самосохранения.

Вэйн сузила глаза, и в них блеснул опасный, ядовитый огонек. Похоже, новенькие рыжие, не падающие ниц от ее тона, в ее привычный распорядок дня не входили.

Но договорить мы не успели.

Где-то в глубине коридора с глухим грохотом распахнулись тяжелые двустворчатые двери центрального зала. Пространство коридора моментально затихло. До слуха донесся ритмичный, быстрый чеканный звук ударов баскетбольного мяча об паркет, перебиваемый шумом кроссовок и резкими мужскими голосами.

Из зала высыпала сборная «Ястребов». Высокие, подтянутые, в черных тренировочных майках, пропитанных потом, они излучали ту самую хищную, уверенную энергию, которая бывает только у спортсменов, не привыкших проигрывать.

И во главе этой своры шел он.

Мое сердце сделало больной, нелепый кульбит и свалилось куда-то в район солнечного сплетения. Дыхание перехватило.

Черноволосый, высокий, с лезвийной линией челюсти и влажными от пота прядями, прилипшими к широкому лбу. На его бедрах держались широкие шорты, а через плечо была небрежно переброшена черно-белая куртка-бомбер с массивной буквой «A». Он прокручивал мяч на одном пальце с такой естественной грацией, словно родился с ним. От этого парня за версту разило мощью и абсолютным превосходством.

— Эй, Кэл! — окликнул его один из баскетболистов. — Ты сегодня в сервис за тачкой? Тебя подбросить?

— Сам заберу, Джекс, — его голос оказался низким, с глухой, бархатистой хрипотцой, от которой у меня вдоль позвоночника прошел ощутимый разряд тока. — Займись лучше работой в защите, ты сегодня на блоках летал как мешок с картошкой.

Он шел прямо в нашу сторону. Чирлидерши мгновенно подобрались, выпрямили спины, а Вэйн сделала шаг ему навстречу, натянув хозяйскую, вальяжную улыбку.

— Ты пропустил утренний перерыв, — протянула блондинка, накладывая ладонь ему прямо на грудь. — Я думала, мы выпьем кофе.

— Я закрывал трехчасовую тренировку, Вэйн, — брюнет даже не замедлил шаг, но его пальцы перехватили ее запястье и без малейшей нежности сняли ее руку с его тренировочной майки. — Не начинай.

— Ты идешь сегодня к Маркусу? — не унималась она, хотя в ее голосе проскользнула тень раздражения от такой демонстративной отстраненности.

— Я занят.

И в этот момент его взгляд скользнул мимо блондинки. Прошелся по узкому коридору и мертво зафиксировался на мне.

Время словно наткнулось на стену и превратилось в густой, тягучий кисель. Я застыла. Стопка тяжелых тетрадей в моих руках едва не выскользнула, пальцы занемели.

Его глаза были не просто темными — они казались черными, с холодным, металлическим прищуром. Взгляд парня медленно, не торопясь, скользнул по моим выбившимся рыжим локонам, спустился к шее, задержался на расстегнутой пуговице рубашки, прошелся по юбке в клетку и вернулся к моим глазам. Это не было простой вежливостью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это еще что за факел? — негромко, но так, что звук разнесся по всему коридору, спросил он, опершись плечом о синий металлический шкафчик ровно напротив меня.

Пространство между нами сжалось. До меня долетел его запах — смесь свежего пота, качественного мускусного геля для душа и раскаленной резины. Он стоял слишком близко. Неприлично близко для парня, чьего имени я даже не зналa еще пару минут назад.

— Новенькая, — фыркнула Вэйн, вставая возле него и одаривая меня уничтожающим взглядом. — Метит в группу поддержки. Думает, если приехала из своей провинции, перед ней сразу ковровую дорожку постелят.

Брюнет чуть наклонил голову. На его челюсти дернулся желвак, а уголок губ пополз вверх в ленивой, надменной усмешке.

— Новенькая, значит… — его голос прошелся по моей коже как наждачная бумага по шелку. — А имя у новенькой есть? Или так и звать тебя «рыжая»?

Внутри меня сработал привычный тумблер. Спасительная ярость, которую я так долго глушила, мгновенно вырвалась наружу. Я выпрямила спину, вздернула подбородок и сделала шаг вперед, сжигая и без того хрупкую дистанцию между нами.

— Для тебя — Элли. И советую запомнить, капитан, чтобы потом не переспрашивать у своего тренера, когда я буду выстраивать ваше расписание в будущем. Конечно, если ваша команда будет этого достойна.

В коридоре висела звенящая тишина. Кто-то из игроков за его спиной тихо, с уважением присвистнул. Вэйн вытаращила глаза так, словно я только что вылила на нее горячий кофе.

Парень же даже не моргнул. Его взгляд сузился, став еще темнее. Он оттолкнулся от шкафчика и сделал полшага ко мне.

Я ощутила исходящее от него физическое тепло. Из-за его внушительного роста мне пришлось запрокинуть голову. Под серым хлопком его майки отчетливо прогадывался рельеф пресса и широкой груди, а на левой руке — от самого запястья и уходя под рукав — вилась темная, витиеватая татуировка из шипов и латинских цифр.

— Дерзкая, — тихо выдохнул он, наклоняясь так низко, что его дыхание обжгло мое ухо. — Обожаю дерзких. Они так красиво ломаются, когда понимают, куда попали.

Кожу мгновенно обдало огнем. Внизу живота сладко и остро потянуло, отчего ноги на секунду превратились в вату. Я едва не задохнулась от этой неожиданной, бешеной реакции собственного тела на незнакомого наглеца.

— Попробуй сломать, — прошипела я прямо ему в губы, останавливаясь в каком-то миллиметре от его лица. — Только смотри не подавись.

Брюнет выпрямился, и в его черных глазах вспыхнул такой бешеный, азартный огонь, что у меня перехватило дух. Он прокрутил мяч в руках, окончательно потеряв интерес к закипающей от злости Вэйн.

— В пять часов просмотр, новенькая, — ровно ронял он, поворачиваясь ко мне спиной и шагая к выходу. — Я обязательно приду посмотреть, как ты будешь падать.

— Мечтай! — выкрикнула я ему в затылок.

Он не обернулся, лишь вскинул вверх руку с оттопыренным средним пальцем, даже не сбавляя шага.

3

После той дикой, натянутой до предела стычки в коридоре мое сердце колотилось в ребрах как пойманная птица. Я шла по бесконечным лабиринтам третьего корпуса, практически не видя дороги, а в ушах все еще звучал этот низкий, с глухой хрипотцой голос Кэла:

«Они так красиво ломаются, когда понимают, куда попали»

.

Мне потребовалось трижды перепроверить номер аудитории, чтобы наконец толкнуть массивную дубовую дверь и юркнуть на самый дальний ряд амфитеатра лекционного зала.

Лекция профессора Лоула по вводному маркетингу уже началась. В зале висела такая звенящая, напряженная тишина, что было слышно только стрекот десятков клавиатур ноутбуков и сухой, размеренный чеканный голос самого профессора.

Первые сорок минут превратились для меня в настоящий интеллектуальный ад.

Профессор Лоул не объяснял базовые понятия — он сыпал терминами, аналитическими моделями и кейсами мировых корпораций с такой бешеной скоростью, словно читал курс не первокурсникам, а совету директоров. Студенты вокруг меня — собранные, строчили конспекты без единой паузы, словно занимались этим с рождения.

В моем прежнем провинциальном университете мы по три недели разжевывали одно определение из старого учебника, а преподавательница могла пол-лекции рассказывать о своих рецептах закаток. Здесь же за один академический час на меня вывалили столько фундаментального материала, что голова начала наливаться тяжелой, тупой болью.

«Ты в Аведоне, Элли, — напомнила я себе, сжимая в пальцах ручку так, что побелели костяшки. — Сглатывай и успевай. Иначе тебя вышвырнут отсюда до конца семестра».

Я судорожно вписывала в тетрадь графики и структуры, чувствуя, как от конспектирования затекает кисть. Преподаватели в Аведоне казались вполне терпимыми — профессиональные, собранные, лишних вопросов не задающие, но планка требований здесь стояла на такой недосягаемой высоте, что у меня от осознания объемов работы просто гудели виски.

Вдруг телефон в кармане моих джинсов задрожал.

Сначала это была короткая вибрация сообщения. Затем вторая. Третья. А потом гаджет зашелся непрерывным, агрессивным гулом входящего вызова.

Я похолодела. Натянула рукав кофты и под столом осторожно глянула на экран.

«Мама»

.

Пальцы мгновенно задрожали. Я сбросила вызов, но экран тут же вспыхнул целой россыпью уведомлений в мессенджере. Читать их прямо во время лекции профессора Лоула было самоубийством, но строчки всплывали сами:

«Ты дрянь, Элли! Дрянь и неблагодарная дочь! Как ты смела уехать?!»

«Ответь мне немедленно, или я вызову полицию! Я аннулирую все твои документы!»

«Ты думаешь, ты там кому-то нужна?! Вернись домой, пока я не поехала за тобой!»

К горлу подступила липкая, тошнотворная волна паники. Мать была в бешенстве. Ее иллюзия контроля надо мной рухнула, и теперь она поливала меня ядом сквозь километры расстояния. В ее текстах не было ни грамма беспокойства — только удушающая ярость из-за того, что ее личная «кукла» посмела сорваться с ниток.

Меня начала колотить мелкая тряска. Каждое новое уведомление отзывалось тупым ударом в затылке. Я не могла сосредоточиться на лекции, буквы расплывались, а воздух в аудитории стал казаться слишком душным.

Не выдержав, я зажала боковую клавишу смартфона и держала её до тех пор, пока экран окончательно не погас.

Хватит. С меня хватит.

“Первое, что я сделаю после пар, — сменю сим-карту”, — отчаянно подумала я, пряча погасший телефон в самую глубину сумки.

Кое-как дожив до конца лекции, я дождалась звонка и вместе с гудящей толпой выскочила из аудитории. До отбора в группу поддержки оставалось чуть больше двух часов, и мне жизненно необходимо было перевести дух, переварить гигантский пласт информации и хоть немного прийти в себя.

Я нашла относительно тихое место в стеклянном атриуме второго этажа — длинную деревянную скамью у высокого витражного окна с видом на внутренний двор. Устроившись там, я разложила на коленях тетради и попыталась структурировать свежие конспекты.

— У тебя аура звучит так, будто внутри ревёт неисправная газонокосилка.

Я от неожиданности вздрогнула и чуть не выронила ручку.

Прямо возле моей скамейки стояла девушка. И она была… мягко говоря, необычной.

Симпатичная — даже слишком. У нее были огромные, прозрачно-серые глаза, безупречно фарфоровая кожа и короткие, хаотично остриженные темные волосы, торчащие в разные стороны. На ней был надет несоразмерно большой вязаный свитер ядовито-желтого цвета, из-под которого торчали края кружевной юбки, и массивные грубые ботинки, расписанные разноцветными маркерами.

Но странной ее делала не одежда. А то, как она смотрела. Не мигая, прямо в лицо, абсолютно лишенная того привычного социального фильтра, который заставляет людей натягивать вежливые маски.

— Что? — смутилась я, машинально подтягивая к себе сумку.

После утренней стычки с Вэйн и её свитой у синих шкафчиков я находилась в состоянии полной боевой готовности. Нападать или защищаться — третьей опции Аведон мне пока не предлагал.

Девушка, не спрашивая разрешения, уселась прямо рядом со мной на скамейку, подогнув под себя одну ногу в ботинке, и принялась разглядывать мои выбившиеся рыжие локоны с искренним, почти детским любопытством.

— Я говорю, ты излучаешь дикий стресс, — свободно повторила она, крутя в пальцах деревянный карандаш. — И пахнешь так, будто только что сбежала из цыганского табора или с места преступления. Меня зовут Зои. Первокурсница, факультет искусств и медиа.

— Элли, — настороженно ответила я, прищурившись. — Слушай, Зои… Тебя Вэйн подослала? Или кто-то из её подружек? Если это очередной розыгрыш для новенькой, то у меня нет времени на глупости.

Зои фыркнула и забавно сморщила аккуратный носик:

— Подослала? Ха! Нет, Элли. Я просто сидела на том конце атриума, пила свой холодный чай и увидела, как ты вошла. У тебя волосы цвета спелой хурмы и выражение лица человека, готового зарезать кого-нибудь тупым ножом. Это было слишком поэтично, чтобы я прошла мимо. К тому же, вся параллель уже гудит о том, как ты утром нахамила Кэлу прямо в коридоре третьего корпуса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Я ему не хамила. Я просто дала понять, что не собираюсь перед ним лебезить.

— В мире Аведона это одно и то же, — философски заметила Зои, беззастенчиво рассматривая мои конспекты. — Ты либо падаешь ниц перед «Ястребами», либо становишься их личным развлечением. А Вэйн… ну, ты выбрала отличную мишень для первого дня. Выглядела ты гордо, хотя и максимально глупо.

Я вздохнула, зарываясь пальцами в волосы, и откинулась на спинку скамейки. Напряжение от разговора с матерью и грядущего отбора давило на плечи свинцовой тяжестью.

— Да мне плевать на их иерархию, — вырвалось у меня с горечью. — Эта Вэйн — просто высокомерная, токсичная стерва, которая думает, что ей принадлежит весь университет только потому, что у нее идеальный хвост и дорогие шмотки.

Зои замерла. Ее огромные серые глаза моргнули раз, другой, а затем она покачала головой с легкой, печальной улыбкой:

— А вот тут ты абсолютно не права, Элли.

— В смысле — не права? — я возмущенно вскинула брови. — Она открытым текстом предложила мне мыть раздевалки и назвала гимнастику цирковой школой!

— Потому что у нее сейчас в голове филиал ада, — спокойным, даже будничным тоном пояснила Зои, поворачиваясь ко мне всем корпусом. — На самом деле Вэйн вовсе не стерва. В прошлом году, когда у девушки с нашего потока сгорел дом за городом, Вэйн лично организовала благотворительный аукцион и закрыла половину ее долгов по учебе. Она отзывчивая, милая и ужасно ранимая. Просто ты увидела её в самый паршивый период её жизни.

Я нахмурилась, пытаясь переварить услышанное. Образ королевы-стервы никак не вязировался с картинкой «добрая и ранимая».

— И что же у нее за период? Золотая помада закончилась в магазине?

— У нее катастрофа по имени Кэлвин, — выдала Зои, ткнув тупым концом карандаша в сторону спортивного корпуса. — У них с Кэлом сейчас такой эмоциональный ад и бешеные качели, что вся группа поддержки уже месяц ходит на цыпочках, боясь попасть под горячую руку.

Мое сердце снова чекакнуло глухой удар. Имя брюнета отозвалось внизу живота странным, опасным покалыванием.

— Качели? — переспросила я, делая вид, что мне это едва интересно. — Они что, встречаются?

— Если бы все было так просто! — вздохнула Зои, закатив глаза к стеклянному потолку. — Они вместе еще со школы. Они — главная пара университета, бренд, легенда. Но последние полгода там происходит нечто совершенно невнятное. Они то расстаются со скандалами и выбитыми стеклами, то снова сходятся. Никто на потоке — даже их близкие друзья из баскетбольной команды — не понимает, в каких статусах они находятся прямо сейчас. Вместе они или уже нет? Кэл закрылся в себе, днюет и ночует на тренировках, работает как проклятый и никого к себе не подпускает. А Вэйн просто сходит с ума от этой неопределенности. Она судорожно пытается удержать то, что вытекает у нее сквозь пальцы, и поэтому бросается на каждую, в которой видит хоть малейшую угрозу.

Я молчала, разглядывая свои кеды.

Картина мгновенно сложилась в единое целое. Утреннее поведение Вэйн, её судорожная ладонь на груди Кэла, его холодное, жесткое снятие ее руки… Он не просто оттолкнул её. Он показно проигнорировал её на глазах у всех, переключив свое внимание на меня — на случайную рыжую девчонку с книгами.

И я стала не просто новенькой, претендующей на место в команде. Я стала инструментом в чужой, запутавшейся, токсичной войне.

— Кэл не пьет, не тусуется по клубам, помешан на спорте и дисциплине, — продолжала Зои, с интересом наблюдая за сменой эмоций на моем лице. — А Вэйн привыкла к красивой жизни и вниманию. Они выжигают друг друга дотла. И поверь мне, оказаться между ними сейчас — это все равно что встать между двумя разгоняющимися поездами.

— Я не собираюсь вставать между ними, — твердо произнесла я, хотя в глубине души уже знала: прошлый утренний разговор в коридоре запустил механизм, который я вряд ли смогу остановить. — Мне просто нужно попасть в группу поддержки. Мне нужна стипендия.

Зои посмотрела на меня с искренней жалостью, после чего достала из кармана своего ядовито-желтого свитера яблоко и громко укусила его:

— Тогда удачи тебе в пять часов, Элли с волосами цвета хурмы. Потому что Вэйн сделает всё, чтобы сегодня на паркете ты свернула себе шею.

4

Напряжение в теле росло с каждой минутой, наливая мышцы свинцовой тяжестью.

После разговора с Зои я первым делом сбежала в женский туалет на первом этаже, вытащила из смартфона сим-карту и без малейшего сожаления спустила её в унитаз. Наблюдать за тем, как кусочек пластика с мамиными неоконченными проклятиями исчезает в сливе, было странно, но именно в этот момент лёгкие наконец смогли сделать полноценный, глубокий вдох. Я осталась без связи с прошлым и без возможности отступить. Назад дороги не было.

До пяти часов оставалось минут десять, когда я подошла к дверям малого спортивного комплекса.

Зал для тренировок группы поддержки Аведона оказался не просто «комнатой для танцев». Это была гигантская арена с пятиметровыми потолками, зеркально отполированным паркетом, огромными зеркалами во всю стену и профессиональными гимнастическими матами, выложенными вдоль трибун. Воздух здесь пах тальком, качественной кожей и той самой стерильной, сухой чистотой, которая бывает только в помещениях, созданных для больших побед.

Около двух десятков девушек уже находились на паркете.

Я замерла у входа, чувствуя, как уверенность внутри меня с тихим треском дает трещину.

Чирлидерши «Ястребов» выглядели так, словно сошли с обложек спортивных журналов. Идеально скроенная форма — золотисто-черные юбки в складку, обтягивающие топы, безупречные белые кроссовки. У всех — высокие хвосты, ухоженная кожа и проработанные, сухие мышцы. Они сидели в глубоких шпагатах, с улыбкой обсуждая предстоящие выходные, или лениво отрабатывали синхронные махи.

Когда я переступила порог в своих старых черных спортивных шортах и простой белой хлопковой майке, разговор на паркете стих.

Никто не стал устраивать мне сцен. Меня наградили худшим, что только можно было придумать — на меня посмотрели как на абсолютное пустое место.

Скользнувшие по мне взгляды были настолько холодными и проходящими насквозь, словно вместо человека у дверей возникла пустая стена. Вэйн выдрессировала свою команду идеально: новеньких без формы, без связей и без статуса здесь просто не существовало. Я была для них невидимкой, случайно забредшей девочкой, которая ошиблась дверью.

— Новенькая? — ко мне неторопливо подошла одна из девушек основного состава, сверяясь с планшетом. Высокая шатенка с ледяным прищуром. — Фамилия.

— Эллисон, — ровно ответила я, выпрямляя спину. — Перевод из регионального университета. Первый курс, спортивный менеджмент.

Девушка коротко кивнула, даже не подняв головы:

— Встань в конец третьего ряда у зеркал. Жди указаний Вэйн. Самовольно на паркет не выходить.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и молча прошла к дальним зеркалам. Мои босые ступни ожгло холодом паркета — кроссовки я оставила в раздевалке, решив работать босиком, чтобы лучше чувствовать сцепление.

Вэйн появилась ровно в пять.

Она вошла в зал вальяжной, королевской походкой, держа в руках спортивный свисток. На ней была идеальная форма капитана. Вэйн бросила на меня быстрый, скользкий взгляд, в котором не было ничего, кроме ядовитой, снисходительной уверенности.

— Итак, девочки, — её голос эхом разнесся под высокими сводами зала. — Сегодня мы закрываем дополнительный набор в резерв. Требования вы знаете: жесткая синхронность, идеальная растяжка, сложность акробатических элементов. Если кто-то не тянет темп основного состава — не тратьте мое время. Мы поддерживаем лучших спортсменов штата, а не устраиваем детские утренники.

Она дала знак звукооператору у пульта, и зал накрыли тяжелые, оглушительные басы.

Первые сорок минут превратились в жесткую проверку на прочность.

Вэйн давала связки без раскачки. Удар, поворот, мах, перекат, моментальный выход в прыжок. Девушки из основного состава работали как отлаженный часовой механизм. Я же, стоя в самом углу у зеркал, судорожно схватывала хореографию на лету. Мои мышцы, отвыкшие от таких колоссальных нагрузок за последние месяцы, отчаянно протестовали, но гимнастическое прошлое вытаскивало меня за счет мышечной памяти. Я держала темп. Я впечатывала пятки в паркет, вытягивала носок и держала спину ровной, не позволяя себе сделать ни единого лишнего вдоха.

Вэйн гоняла нас без перерыва, постепенно отсеивая тех, кто пришел «просто попробовать». К концу первого часа три девушки в слезах покинули зал, не справившись со связкой на выносливость.

Я стояла у стены, тяжело дыша, чувствуя, как по спине катится горячий пот, а майка липнет к животу.

И в этот момент мой взгляд непроизвольно метнулся к двустворчатым дверям зала.

Я поймала себя на этой мысли мгновенно, и она отозвалась в груди уколом дикой злости на саму себя.

Я искала его.

Я искала взглядом эти брюнетистые, взъерошенные волосы, эту небрежную куртку-бомбер и тяжелый, темный взгляд исподлобья.

«Соврал, — ядовито прошептал внутренний голос. — Он просто ляпнул это у шкафчиков, чтобы посмеяться над твоей реакцией. Зачем капитану «Ястребов» тащиться на просмотр к чирлидершам ради какой-то новенькой?»

Я стиснула зубы и глубоко вдохнула. На что я вообще рассчитывала? Кэлвин был частью этого мира. Он играл по своим правилам, и я для него была лишь случайным раздражителем, очередным «факелом», который красиво сгорит и погаснет.

— Эллисон! — резкий голос Вэйн вырвал меня из мыслей.

Капитан стояла в центре паркета, скрестив руки на груди. Все девушки расступились, образовав полукруг.

— Твоя очередь, — Вэйн смерила меня холодным взглядом. — Ты утверждала, что у тебя за плечами спортивная гимнастика. Покажи соло-связку. Четыре восьмерки. Любые акробатические элементы на твой выбор. Включи импровизацию.

На меня уставились десятки глаз. Ни одного сочувствующего взгляда.

— Без музыки? — выпрямилась я.

— Музыка для тех, кто умеет чувствовать ритм, — уголок губ Вэйн изогнулся. — Покажи техническую базу. Если она есть, конечно.

Я вытерла ладони о шорты и шагнула в центр паркета. Воздух в зале стал казаться плотным и горячим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Забудь про них, Элли, — приказала я себе. — Есть только ты и твоя гравитация».

Я сделала глубокий вдох, закрыла глаза на секунду, а когда открыла — отключила все мысли.

Первый шаг — мягкий, пружинящий. Прогиб в пояснице, резкий разворот на триста шестьдесят градусов. Я вошла в связку мгновенно. Мах ногой, уход в нижний партер, моментальный подъем через мостик и рондат. Мое тело отозвалось на нагрузки выплеском адреналина.

Я ускорялась. Ритм звучал у меня в голове. Переворот, уход в глубокий шпагат прямо на лету, моментальная сцепка и выход в стойку на руках. Мои рыжие волосы рассыпались по плечам и спине огненным вихрем. Я не видела никого вокруг. Я летала. Это была моя территория.

И в тот момент, когда я заходила на финальную комбинацию — фляк назад с последующим двойным сальто в группировке — тяжелые двери спортивного комплекса в конце коридора с глухим грохотом распахнулись.

В зал вошел Кэл.

Он был с двумя игроками баскетбольной сборной. Шел прямо с тренировки, в черной майке, открывающей мокрые от пота плечи и витиеватую татуировку на руке, прокручивая мяч на пальце.

И в ту же секунду его тяжелый, темный взгляд прямо через весь зал наткнулся на меня.

Это произошло одновременно. Мои глаза встретились с его взглядом, сердце внутри сжалось в судорожном импульсе, а толчковая нога на входе во фляк соскользнула по гладкому, натертому воском паркету.

Координация сбилась на доли секунды.

— Черт! — вырвалось у меня.

Мир перевернулся. Я не успела докрутить группировку в воздухе. Правая стопа неловко, под диким углом встретила паркет, сустав пронзила острая боль, и я с глухим, тяжелым стуком рухнула на пол, проехав ребрами по лакированным доскам.

В зале наступила оглушительная тишина.

Острая боль в лодыжке пульсировала, перед глазами поплыли черные круги. Я лежала на паркете, беспомощная, с разметавшимися по полу рыжими волосами, прямо у ног подошедшей Вэйн.

— Что и требовалось доказать, — прозвучал над головой сухой, ядовитый голос капитана. — Не цирковая школа. Ты не прошла отбор, Эллисон. Вставай и освободи паркет.

Я прикусила губу до крови, пытаясь не выдать стона, и попыталась опираясь на руки, встать. Но нога отозвалась новой вспышкой, заставив меня бессильно опуститься обратно. Позорище. Настоящее, монументальное позорище на глазах у всего основного состава.

Шаги в конце зала возобновились. Они были тяжелыми, быстрыми и чеканными.

Девушки из группы поддержки расступились.

Кэлвин пересек паркет за несколько секунд. На его лице играла привычная ленивая, слегка циничная ухмылка, но глаза оставались сухими и темными. Он оперся мячом о свое бедро и остановился прямо надо мной, обдав меня запахом пота, мускуса и раскаленной резины.

— Впечатляющее приземление, рыжая, — с легким сарказмом ронял он, оглядывая мою тушку на полу. — Я же говорил, что приду посмотреть, как ты будешь падать. Ты всегда так строго следуешь моим прогнозам?

— Пошел ты, Кэлвин… — сипло выдохнула я, судорожно пытаясь отползти от его кроссовок. — Пройди мимо и не мозоль мне глаза.

— Уйти? И лишить себя такого зрелища? — он чуть наклонил голову, и в его глазах проскользнула опасная, насмешливая искра.

— Кэл, у нас график, — недовольно вмешалась Вэйн, скрещивая руки на груди и сверля меня уничтожающим взглядом. — Она сорвала элемент и повредила ногу. Пусть забирает свои вещи. Отбор для нее окончен.

Кэл медленно повернул голову к Вэйн. На его лице не было злости, но тон, которым он заговорил, мгновенно заставил весь зал затаить дыхание.

— Вэйн, ты заставляешь меня скучать, — отрезал он ровным, но не терпящим возражений голосом. — Она у вас тут единственная, кто хотя бы попытался сделать нормальную акробатику, а не унылые помахивания помпонами. Хватит устраивать этот дешевенький цирк. Отбор на сегодня окончен. Все свободны.

— Что?! — Вэйн вытаращила глаза, краснея от возмущения. — Кэлвин, ты не командуешь нашей группой! Она не сдала норматив!

— Я командую этим корпусом, Вэйн, — отчеканил он, даже не повысив голоса, но в нем прорезался тот самый металл, который не оставлял спорам ни единого шанса. — И если ты продолжишь визжать, мы будем искать новую команду поддержки прямо перед региональными. Я ясно выразился?

Вэйн замерла, поджав губы. В ее глазах вспыхнула дикая, затаенная обида, но возразить капитану «Ястребов» при всей команде она не посмела.

Кэл снова перевел взгляд на меня. Ухмылка с его лица исчезла, уступив место раздраженному прищеру.

— Кажется, сама ты отсюда только ползком доберешься, балерина.

— Я сама справлюсь… — прошипела я, делая очередную безуспешную попытку подняться.

— Заткнись, Элли, — буднично бросил он.

Прежде чем я успела сообразить или оттолкнуть его, Кэл опустил мяч на пол, наклонился и без лишних церемоний подхватил меня под колени и спину. Он легко, словно я весила не больше спортивной сумки, поднял меня с паркета и прижал к своей широкой, горячей груди.

Мой выдох застрял в горле. Руки машинально обвили его шею, пальцы впились в мокрую ткань его майки. Я ощутила раскаленное тепло его тела, бешеный, ритмичный стук его сердца и этот сумасшедший, опасный запах. Мы оба замерли на секунду. Его глаза оказались в нескольких сантиметрах от моих — глубокие, нечитаемые, с затаенным, диким вызовом.

— Ты тяжелее, чем кажешься, рыжая, — шепнул он мне прямо в губы, хотя его пальцы на моих бедрах сжались с чудовищной силой.

— Опусти меня, наглый придурок, — выдохнула я, чувствуя, как кожа на шее и лице начинает немилосердно гореть от нашей близости. Оказалось, что вдобавок я успела счесать локоть в кровь.

— Еще чего. Ты мне весь паркет кровью испачкаешь, — усмехнулся он и, развернувшись, не торопясь понес меня к выходу из зала под гробовое, шокированное молчание всей группы поддержки.

5

Медицинский кабинет спортивного комплекса встретил нас полумраком и запахом антисептика, дезинфицирующих салфеток и прохладного застоявшегося воздуха. Дежурный врач уже собирал вещи, когда Кэл с ноги оттолкнул двустворчатую дверь и без малейших церемоний внес меня внутрь.

— Какого черта, Косицкий?! — пожилой мужчина в белом халате от неожиданности едва не уронил папку с документами. — Вы опять выбиваете двери?

— У нас тут летунья с вертикальным взлетом и паршивой посадкой, Док, — ровно ронял Кэл, проходя к высокой кушетке, обтянутой темной кожей. — Посмотри ногу, пока она не залила мне весь паркет слезами.

— Пошел ты! — сипло прошипела я, въедаясь ногтями в ткань его майки на плече. — Я не роняла ни единой слезы! Опусти меня сейчас же!

— Тихо ты, рыжая, не брыкайся, — Кэл аккуратно, но с какой-то подчеркнуто небрежной силой опустил меня на кушетку. — А то еще вторую лапу заломаешь, мне тебя потом на загривке до самого выхода тащить?

Моя кожа буквально пылала в местах, где только что располагались его ладони. Врач подошел ближе, покачав головой, и быстро опустился на стул напротив.

— Так, ну-ка дай взгляну. Где болит?

— Правая лодыжка, — я прикусила губу, чувствуя, как от стыда и разочарования к горлу подступает тошнотворный ком.

Это было катастрофой. Монументальной, абсолютной катастрофой. В первый же день, на глазах у всей команды, у Вэйн, у этих холеных стерв из основного состава… и перед ним. Перед парнем, которому я днем обещала, что он не дождется моего падения.

Врач осторожно сдернул носок. Кожу обдало прохладой помещения. Он провел пальцами по заплывающей покраснением щиколотке, и я не удержалась — от сумасшедшей вспышки боли выдохнула сквозь сжатые зубы, впившись пальцами в край кожаной кушетки.

Кэл, стоявший у стены и сложа руки на груди, даже не шелохнулся. Но его темные, почти черные глаза сузились, фиксируя каждое мое движение.

— Ну, кости целы, — резюмировал доктор, поднявшись и направляясь к шкафчику с медикаментами. — Обычный вывих. Связки растянуты, но надрыва нет. До свадьбы заживет, если не будешь прыгать свои сальто ближайшие пару недель. Сейчас наложу тугую повязку, приложишь холод и пару дней посидишь на обезболивающих.

— Пара недель?! — вырвалось у меня. — Нет, доктор, вы не понимаете, мне нужно…

— Тебе нужно научиться приземляться на обе ноги, балерина, — вставил Кэл, опираясь плечом о металлический косяк. На его лице снова играла эта невыносимая, ленивая, бесячая ухмылка. — А не рассчитывать на то, что паркет под тобой прогнется из уважения к твоему гимнастическому прошлому.

— Тебя вообще кто-то спрашивал? — я резко повернула к нему голову, ощущая, как щеки заливает горячая волна ярости. — Ты можешь просто испариться? Твоя миссия спасателя окончена, капитан. Можешь идти обратно к своей Вэйн и дальше слушать ее визги.

— Моя Вэйн сейчас в раздевалке выпивает месячный запас успокоительного, — хмыкнул он, продвигаясь чуть ближе к кушетке. — И, поверь, смотреть на то, как ты корчишь из себя несгибаемую воительницу, гораздо интереснее, чем слушать ее истерики.

— Какая честь, — ядовито протянула я, пока доктор сноровисто заматывал мою стопу эластичным бинтом. — Я рада, что мое увечье скрасило твой унылый день.

— О, твое увечье — это лучшее, что случилось с этим корпусом за последний месяц, — Кэл остановился в полушаге от кушетки. Запах его пота, мускусного геля и раскаленной резины снова заполнил все мое существо, выбивая из головы остатки разумных мыслей. — Хотя сальто было ничего. Если бы ты не уставилась на меня так, будто увидела привидение, может, и не вывихнула бы лапку.

Мои глаза расширились от такой наглости.

— Я? Уставилась на тебя?! Да у тебя галлюцинации от избытка физических нагрузок, Косицкий! Я смотрела на траекторию своего прыжка!

— Ты смотрела мне прямо в глаза, Элли, — тихо, но с такой железобетонной уверенностью произнес он, наклоняясь чуть ниже. Его голос опустился до низкого, грудного бархата, от которого у меня внутри все судорожно сжалось. — Ты потеряла высоту в ту самую секунду, когда я вошел в зал. Не пытайся врать парню, который видел сотни таких взглядов.

— Все, готово, — перебил наш дуэль доктор, похлопав меня по здоровой икре и убирая остатки бинта. — Тугая повязка на месте. Ногу не нагружать, эластичный бинт не снимать на ночь. Препараты выпишу. Скоро пройдет.

— Спасибо, доктор, — сипло ответила я, пытаюсь отвести взгляд от Кэла, который продолжал рассматривать меня с темным, нечитаемым прищуром.

Врач кивнул, взял свои вещи и выкатился из кабинета, заговорщицки глянув на Кэла:

— Закроешь дверь, Косицкий. И не задерживайтесь тут до полуночи.

Когда за Доком щелкнул замок, в медпункте повисла тяжелая, плотная тишина. Свет от единственной лампы над столом выхватывал из полумрака наши фигуры: меня, сидящую на высокой кушетке с забинтованной ногой, и Кэла, стоящего передо мной во весь свой внушительный рост.

Я попыталась спустить здоровую ногу на пол, чтобы встать, но Кэл мгновенно сделал шаг вперед, перекрывая мне любой путь. Он положил обе ладони на кушетку по обе стороны от моих бедер, зажимая меня в импровизированный капкан из своего тела.

— Куда мы так спешим, рыжая? — прошептал он, и его дыхание — горячее, с легким оттенком мятной жвачки — обожгло мои губы.

— Домой, Косицкий, — отрезала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Мои ладони уперлись в его широкие плечи, ощущая раскаленные мышцы под тонким хлопком майки. — Мое шоу на сегодня окончено.

— А я думаю, оно только начинается, — Кэл чуть накренил голову, и его взгляд скользнул по моим губам, опускаясь к расстегнутой пуговице на рубашке. — Ты же хотела в команду, верно? Позарез хотела. Стипендия, все дела…

Я стиснула зубы до хруста. Унижение вспыхнуло с новой силой.

— И что дальше? Хочешь посмеяться?

— Я хочу предложить сделку, — Кэл наклонился еще ниже. — Вэйн тебя в основной состав не возьмет. Даже если ты завтра сделаешь тройное сальто и приземлишься на шпагат. Она из кожи вон вылезет, но перекроет тебе доступ к команде.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я сама с ней разберусь, — отчеканила я, хотя в глубине души понимала: он прав. Вэйн уничтожит меня. Она сделает все, чтобы мое пребывание в университете превратилось в ад.

— Не разберешься, — отрезал Кэл. — У нее за спиной статус и папочка с связями. А у тебя — только упрямый рот и вывихнутая нога. Но у меня есть идея получше. Я скажу тренеру, что ты зачислена в резерв на статус «обучение и адаптация». Ты будешь приходить на тренировки. Будешь сидеть на скамейке, учить связки, присутствовать на каждом разборе. Я об этом позабочусь.

Я опешила. Мои пальцы на его плечах невольно сжались.

— Что?..

— Ты меня слышала, — Кэл смотрит на меня с холодным, азартным прищуром. — Я выбью тебе место в резерве. Вэйн не сможет тебя выгнать, потому что решение по списку резерва утверждает капитан баскетбольной сборной. То есть я.

Мой мозг судорожно начал просчитывать варианты. Это был шанс. Единственный, неоспоримый, реальный шанс закрепиться в группе поддержки, дождаться, пока заживет нога, и доказать, что я достойна основного состава. Без этого я пролетала мимо стипендии. Пролетала мимо университета.

Но цена… Цена этого шанса стояла прямо передо мной, обжигая меня своим дыханием.

— Мне не нужны твои подачки, Косицкий! — выплюнула я, попытавшись оттолкнуть его от себя. — Ты думаешь, я буду обязана тебе?! Думаешь, я стану твоей должницей, которой можно понукать?!

— Ты уже у меня в долгу, рыжая, — уголок его сочных губ пополз вверх. — Я тащил твою тушку через весь зал на глазах у десятка человек.

— Я не просила тебя меня тащить! — крикнула я, чувствуя, как от ярости на глазах закипают слезы. — Я бы сама доползла! Мне не нужна твоя жалость! И твоя протекция мне не нужна! Если Вэйн узнает, что ты затащил меня в резерв своей властью, она сожрет меня живьем! Она устроит мне такую травлю, что я сама отсюда вылечу!

— Не сожрет, — отчеканил Кэл, и в его голосе снова прорезался тот самый ледяной металл. — Потому что если она попытается тебя тронуть, она вылетит из капитанов быстрее, чем ты успеешь сказать мне «спасибо, мой спаситель». Вэйн это знает. И ты это знаешь.

Я тяжело, рвано дышала, смотря в его темные, непроницаемые глаза. Мое эго орало во весь голос, требуя послать его к черту, выбросить его предложение в мусорку и уйти, гордо хромая на одну ногу. Но холодный рассудок шептал прямо противоположное:

«Бери, Элли. Бери, иначе ты проиграла»

.

— Зачем? — тихо, почти беззвучно спросила я, пристально всматриваясь в его высеченное из мрамора лицо. — Зачем тебе это, Кэл? Какая тебе выгода вытаскивать меня? Ты меня видишь первый день. Ты сам сказал, что я — факел, который красиво сгорит. Зачем ты влезаешь в это?

Кэл замер. Его взгляд стал еще темнее, затопив всю радужку синей, почти фиолетовой темнотой. Он медленно протянул руку, и его пальцы — сухие, горячие, с жесткими мозолями — касаются моей челюсти. Он слегка сжал мой подбородок, заставляя меня запрокинуть голову еще выше.

— Зачем? — его голос прошелся по моей коже шероховатым бархатом, заставив соски под тонкой майкой мгновенно затвердеть, а внизу живота завязаться горячему, тугому узлу. — Понимаешь, Элли… Мне в этом университете чертовски скучно. Все эти чирлидерши, эти идеальные девочки, эти правила, этот унылый распорядок… Все стало слишком предсказуемым.

Его палец медленно скользнул по моей нижней губе, слегка надавливая на нее. Я затаила дыхание, не в силах оторвать взгляд от его затягивающих омутов.

— А ты… — Кэл склонился еще ниже, так что его губы почти задели мои. — Ты обещаешь сделать это шоу очень интересным.

— Ты псих, Косицкий, — выдохнула я ему прямо в рот, чувствуя, как разум окончательно утекает сквозь пальцы от этой чудовищной, неправильной, дикой химии между нами.

— Возможно, — усмехнулся он, отпуская мой подбородок и отступая на шаг. — Так что, Элли? Ты в игре? Или поползешь домой на одной ноге, плакать в подушку?

Я выпрямила спину и посмотрела на него с самой ядовитой, самой дерзкой улыбкой, на какую только была способна:

— Я в игре, капитан. Но смотри не пожалей о том, что купил билет на это шоу.

6

Выход из спортивного корпуса встречал вечерней прохладой, которая после душного, сгустившегося воздуха медпункта ощущалась почти как спасение.

Закатное солнце раскрасило высокое небо Аведона в тревожные, кроваво-розовые тона, отбрасывая длинные, вытянутые тени от монументальных готических зданий на булыжные дорожки. Университетский двор понемногу пустел: последние группы студентов разбредались по парковкам и студенческим кафе, а над центральной аллеей повисла благоговейная тишина, нарушаемая лишь шелестом старых дубов.

Я хромала. Наступать на правую ногу было откровенно паршиво, несмотря на тугую повязку, наложенную врачом. Каждая попытка переноса веса выбивала из меня тихий шипящий вдох, а эластичный бинт казался слишком тесным.

Кэл шел рядом. Не помогая, не пытаясь подхватить под локоть — он просто чеканил шаг чуть позади, словно конвоир, сопровождающий особо опасного арестанта. Его спортивная сумка была небрежно переброшена через плечо, а в руке он все так же прокручивал баскетбольный мяч, издававший короткие, глухие щелчки при каждом ударе о ладонь.

— Если ты продолжишь так ковылять, балерина, мы доберемся до ворот аккурат к началу осеннего семестра, — ровно ронял он, даже не глядя на меня.

— Я иду с той скоростью, с которой считает нужным моя вывихнутая нога, Косицкий, — ядовито ответила я, не поворачивая головы. — Тебя рядом никто не держит. Можешь перепрыгнуть через забор и улететь в свой идеальный спортивный мир.

— И упустить шанс посмотреть, как ты развалишься прямо на первой ступеньке центральной лестницы? — угол его четко очерченных губ изогнулся в ленивой усмешке. — Ни за что. Я слишком ценю качественные комедии.

— Ты редкая дрянь, Кэлвин.

— Ты повторяешься, Элли.

Мы миновали массивную арку главного входа. На парковке, расположенной чуть в стороне от центральной аллеи, стоял его огромный матово-черный внедорожник, резко выделявшийся на фоне аккуратных седанов преподавателей.

Кэл неожиданно остановился, перехватив мяч обеими руками, и нахмурился, смерив меня темным, нечитаемым взглядом.

— Садись в тачку. Я отвезу тебя.

Я замерла, с трудом удерживая равновесие на левой ноге, и уставилась на него с абсолютным, искренним недоверием.

— Что?

— Ты оглохла на одну ногу? — его голос прошелся по вечернему воздуху низким, слегка раздраженным бархатом. — Садись в машину. Я не собираюсь завтра объяснять декану, почему новая рельефная подмога из резерва загнулась от воспаления суставов прямо на подходе к автобусной остановке.

— Я сама в состоянии доехать на автобусе, — отчеканила я, выпрямляя спину. — Моя нога повреждена, а не ампутирована. И я, кажется, уже ясно дала понять в медпункте: твои ритуалы заботы выглядят слишком фальшиво, чтобы я на них покупалась.

— Элли, ты утомляешь, — Кэл сделал шаг ко мне, моментально сокращая дистанцию и обдавая меня запахом пота, дорогого мускуса и раскаленного металла. — У тебя на лице написано, что ты через десять метров завалишься в кусты. Я отвезу тебя. Это не предложение, это факт.

— А я говорю — нет!

Я уже набрала воздуха в легкие, чтобы выдать ему еще одну порцию сарказма, как вдруг тишину вечернего двора раздал звонок.

Я вставила в свой телефон старую сим карту, о которой знало лишь несколько человек из моей прошлой жизни.

Гаджет в кармане моих спортивных шорт зашелся непрерывной, громкой вибрацией.

Я замерла. Рука сама нырнула в карман. На небольшом, покрытом трещинами экране светилось имя, от одного вида которого внутри меня все перевернулось, выбивая остатки воздуха из легких.

Остин.

Сердце сделало не просто кульбит — оно врезалось в ребра с такой разрушительной силой, что перед глазами на мгновение полыхнули вспышки.

Остин.

Мой идеальный, недосягаемый, правильный Остин из прошлого города. Парень, с которым мы выросли в одном дворе, который учился на два курса старше и казался мне воплощением всего лучшего, что вообще может быть в мужчине. Он был умным, выдержанным, собиравшимся стать архитектором, всегда пахнувшим чистым хлопоком и дорогой бумагой. Остин был тем единственным человеком, перед которым я никогда не позволяла себе быть пацанкой с распущенным языком. Рядом с ним я хотела быть лучшей версией себя — сдержанной, правильной, достоинство которой не вызывает сомнений.

Мы не общались почти два месяца. После нашего сложного, туманного расставания перед его отъездом на стажировку он просто исчез, оставив меня в абсолютной неведению относительно того, кем мы друг другу приходимся.

Пальцы задрожали так сильно, что я едва не выронила телефон на булыжники.

Кэлвин мгновенно зафиксировал это движение. Его темные глаза сузились, превратившись в два раскаленных, опасных омута. Ленивая ухмылка исчезла с его лица за доли секунды, уступив место жесткому, въедливому прищуру.

— Что там за пожар? — с легким, ядовитым оттенком спросил Кэл, подаваясь вперед и пытаюсь заглянуть в экран. — Мамочка волнуется?

— Не твое дело, — сипло выдохнула я.

Я отвернулась, шагнув в сторону — так резко, что поврежденная лодыжка отозвалась тупой, простреливающей болью, заставив меня прикусить губу.

Палец свайпнул по экрану. Я приложила динамик к уху, чувствуя, как лицо обдает ледяным хоподом.

— Алло?.. — мой голос прозвучал сбивчиво, тихо, совсем не так, как я разговаривала с Кэлом секунду назад. В нем прорезалась та самая мягкая, уязвимая нотка, которую я вытравливала из себя месяцами.

— Элли? Боже, Элли, это правда ты? — из динамика пробился знакомый, бархатный, невероятно спокойный голос Остина. — Я еле выбил этот номер у твоей подруги, потому что свой потерял за месяц до этого вместе с твоим номером. Ты с ума сошла? Что происходит? Твоя мать оборвала мне все телефоны, она утверждает, что ты бросила учебу и уехала в Аведон!

— Я… да, Остин. Я перевелась, — я судорожно сжала корпус телефона, абсолютно забыв о том, где нахожусь. — Я не могла там больше оставаться. Ты же знаешь, как тяжело было дома…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Эллисон, это безумие! — в тоне Остина прорезалось глубокое, почти отцовское осуждение, от которого мне мгновенно захотелось сжаться. — Ты поступаешь как ребенок! Сбежать посреди года, бросить факультет.Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты рушишь свое будущее.

Каждое его слово било точно в цель. Остин всегда умел так говорить — правильно, рассудительно, заставляя меня чувствовать себя маленькой, глупой девчонкой, совершившей роковую ошибку.

— Я не рушу… Я пробую сама, Остин, — лепетала я, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы. — Мне нужно было уехать. Я поступила на спортивный менеджмент, я пытаюсь попасть в группу поддержки…

— В группу поддержки? — Остин издал короткий, недоуменный смешок. — Элли, какая группа поддержки? Ты же серьезная девушка, ты же планировала заниматься спортивной аналитикой! Зачем тебе эти танцы перед толпой малолеток? Послушай меня внимательно. Я через неделю возвращаюсь со стажировки. Пожалуйста, не делай глупостей. Собери вещи, извинись перед матерью и вернись. Мы вместе решим вопрос с твоим восстановлением. Ты же разумная девочка, Элли. Не превращайся в дешевку, которая бегает за дешёвой популярностью.

Я замерла. Слова

«не превращайся в дешевку»

вонзились в меня не хуже лезвия.

И в эту самую секунду чужая, огромная, раскаленная ладонь опустилась мне на плечо.

Я даже не слышала, как он подошел. Кэлвин двигался бесшумно, словно настоящий хищник. Он встал у меня за спиной, практически прижавшись грудью к моему затылку. От него исходила такая бешенная, дикая, концентрированная ярость, что воздух вокруг нас буквально затрещал от статического электричества.

Кэл не стал спрашивать разрешения. Он просто протянул руку, легко вырвал телефон из моих дрожащих пальцев и поднес его к своему рту.

— Элли, ты меня слышишь?! — продолжал вещать из динамика правильный голос Остина. — Кто там рядом с тобой?

— Она тебя слышит, правильный мальчик, — прошептал Кэл в микрофон. Его голос был настолько ледяным, жестким и наполненным такой удушающей, животной угрозой, что Остин на том конце провода мгновенно умолк. — А теперь слушай меня сюда.

Я ахнула, пытаясь вырвать телефон из его руки:

— Кэл, отдай! Ты что делаешь?! Отдай немедленно!

Кэл даже не взглянул на меня. Свободной рукой он обхватил меня за талию, впечатав моей спиной в свою раскаленную грудь, и зафиксировал так крепко, что я не могла сделать ни единого движения.

— Еще раз ты назовешь ее дешевкой, — отчеканил Кэл в динамик, и каждое его слово впечатывалось в тишину вечера как свинцовая пуля, — еще раз ты промямлишь свои правильные сопли про «вернись к мамочке», и я лично приеду в твой захудалый городок и переломаю тебе обе руки. Чтобы ты больше никогда в жизни не смог набрать ее номер. Ты меня понял?

— Кто вы такой?! — выкрикнул Остин, в голосе которого впервые прорезалась паника. — Дайте трубку Эллисон! Элли!

— Эллисон занята, — с ленивым, смертоносным сарказмом ронял Кэл. — Она сейчас учится приземляться на оба колена. В моей машине.

С этим словами Кэл просто сбросил вызов, зажал боковую клавишу на смартфоне А я ощутила как от его последней фразы меня будто раскаленной лавой окатило.ЧТО?

— Ты… ты псих! — заверещала я, поворачиваясь в его руках и со всей силы начала бить кулаками в его грудь. — Ты что сделал, Косицкий?! Ты вообще соображаешь своей баскетбольной башкой, что ты наделал?! Это был Остин!

— Мне глубоко наплевать, как зовут этого инфантильного слизняка, Элли, — Кэл перехватил оба моих запястья одной рукой, прижав их к моей груди, и наклонился ко мне так близко, что его зрачки, затопившие всю радужку, оказались в миллиметре от моих глаз. — Он лезет в твою жизнь, называет тебя дешевкой и указывает, что тебе делать. А ты стоишь тут, распустила свои рыжие сопли и канючишь как побитая собака! Где твоя хваленая дерзость, а, новенькая? Куда испарился твой ядовитый язычок?!

— Он хочет мне добра! — выкрикнула я, хотя слёзы унижения и обиды уже текли по моим щекам. — Он единственный правильный человек в моей жизни! Он не такой, как ты! Он не ходит и не ломает людям жизни ради своего развлечения!

— Он мудак, Элли, — отрезал Кэл, и в его голосе было столько чистой, концентрированной ненависти, что у меня перехватило дыхание. — Обычный правильный мудак, который держит тебя на поводке, чтобы чувствовать себя святым. Ты сбежала сюда не для того, чтобы слушать поучения слизняка.

— Отпусти меня! — я попыталась вырваться, но его хватка была подобна стальным тискам. — Отпусти, наглый ублюдок! Я ненавижу тебя! Слышишь?! Я ненавижу тебя, Кэлвин Косицкий!

— Замечательно, — он нагловато усмехнулся прямо в мои заплаканные губы, хотя на его скулах ходуном заходили желваки, выдавая его внутренний, закипающий пожар. — Ненависть — отличное чувство. Оно хотя бы настоящее. В отличие от твоих соплей по этому слизняку.

Прежде чем я успела выдать еще хоть одно слово, Кэл наклонился, подхватил меня под бедра и легко закинул себе на плечо, словно я была спортивным снарядом.

— А-а-а! Сними меня! Отпусти меня сейчас же! — закричала я, отчаянно колотя кулаками по его широкой, обтянутой хлопком спине.

— Заткнись, Элли, — буднично бросил он, шагая в сторону своего матово-черного внедорожника. —Поедешь. И пока ты не выбьешь из своей дурной рыжей головы этого правильного Остина и не скажешь, что он придурок, ты из моей тачки не вылезешь.

7

Внедорожник Кэла летел по вечернему шоссе Аведона. За окнами стремительно смазывались огни уличных фонарей, рекламные щиты и силуэты ухоженных коттеджей пригородной зоны.

Я сидела на переднем пассажирском сиденье, сжимая пальцами ремень безопасности так, что занемели костяшки. В салоне пахло натуральной кожей, отголосками мятного табака и тем самым концентрированным запахом Кэла, от которого в легких моментально становилось тесно. На дисплее мультимедиа горело позднее время, а шкала спидометра держалась на отметке, за которую в моем родном городке лишали прав без разговоров.

Кэл вел тачку одной рукой, вальяжно откинувшись на спинку кожаного кресла. На его локте, лежащем на подлокотнике, натянулись жилы, а витиеватая татуировка из шипов и латинских цифр казалась особенно черной в полумраке панели. Вторая его ладонь покоилась на рычаге переключения передач.

Я горела. От унижения, от бессилия, от злости и от того чудовищного, раскаленного электричества, которое висело между нами в закрытом пространстве машины.

— Останови тачку, Косицкий, — в десятый раз сипло выдохнула я, смерив его профиль самым ядовитым взглядом, на который только была способна. — Ты превышаешь скорость, нарушаешь мои права и ведешь себя как законченный психопат.

— Права? — Кэл даже не повернул головы, но уголок его четко очерченных сочных губ пополз вверх в бесячей, надменной усмешке. — Ты потеряла свои права в ту секунду, когда влезла в мою жизнь, рыжая. Сиди ровно и не крутись, а то твоя забинтованная лапка еще сильнее опухнет.

— Я прошу тебя по-человечески! отвези меня домой или выпусти! — я подалась вперед, едва не коснувшись плечом его плеча. — Какого черта ты творишь?! Похищение людей не входит в обязанности капитана «Ястребов»!

Кэл резко, без предупреждения крутанул руль вправо. Внедорожник вильнул на пустую полосу безопасности, зашуршал гравием и с глухим тормозным писком замер на обочине у дубовой рощи, погруженной в непроглядную тьму.

Двигатель не заглох.

Кэл снял руку с руля, медленно повернулся ко мне всем корпусом и откинулся на подголовник. Его темно-синие, почти черные глаза, в которых отражались тусклые зеленые огни приборной панели, впились в мое лицо с такой тяжелой, давящей силой, что у меня перехватило дыхание.

— Похищение? — тихо прошептал он. Его голос опустился до того самого низкого, сурового бархата, от которого у меня внизу живота завязался тугой, горячий узел. — Серьезно, Элли? Ты думаешь, мне нужна заложница?

— А как это назвать?! Ты вырвал мой телефон, нахамил человеку, который опекает меня с детства, и запихал меня в свою тачку!

— Человеку, который опекает тебя? — Кэл перебил меня с таким ледяным, ядовитым сарказмом, что словно плеснул мне в лицо кислотой. Он подался вперед, сокращая расстояние между нами до какого-то ничтожного десятка сантиметров. — Этот твой «опекун» — обычный слизняк, Элли. Закомплексованный, трусливый мудак, но, я уверен, с красиво причесанной челкой и правильными манерами.

— Остин — не мудак! — выкрикнула я, чувствуя, как к глазам снова подступают предательские слёзы. — Он учится на архитектора! Он единственный, кто поддерживал меня, когда моя мать сходила с ума! Он единственный, кто желал мне добра!

— Он желал себе удобную куклу, — отчеканил Кэл, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. — Он держал тебя на поводке. Он привязал тебя к себе твоей же неуверенностью и каждый раз, когда ты пыталась расправить крылья, дергал за этот поводок и называл тебя дешевкой. Уверена, это происходит не в первый раз. И самое паршивое, Элли… самое паршивое, что ты ему верила!

— Он так не говорил! Он просто имел в виду…

— Он именно это и сказал! — Кэл внезапно рявкнул, и его голос громом разнесся по салону машины, заставив меня вздрогнуть и сжаться на сиденье.

Его огромная, раскаленная ладонь опустилась на подголовник моего кресла прямо у моего уха, блокируя меня. Вторая рука легла на руль. Кэл завис надо мной, обжигая мое лицо своим тяжелым, неровным дыханием. Запах мускуса и геля для душа заполнил все мое существо.

— Он назвал тебя дешевкой за то, что ты захотела танцевать. За то, что ты захотела вырваться из своего захудалого дома и попробовать жить. Он внушил тебе, что твой потолок — это сидеть на задней парте, улыбаться его друзьям и спрашивать разрешения, чтобы выпить лишний стакан воды! — Кэл смотрел на меня с такой дикой, концентрированной яростью, словно это его лично оскорбили. — И ты слушала его. Ты дрожала перед ним, лепетала извинения и, уверен, готова была собрать вещи и ползти обратно в свое болото только потому, что этот правильный архитектор наморщил носик!

— Какое тебе дело до моего прошлого?! — прошипела я, уперевшись ладонями в его широкую грудь. Под моими пальцами мышцы были твердыми как камень. — Какое тебе дело, Косицкий?! Ты видишь меня первый день! Почему ты лезешь в мои отношения?!

— Потому что я терпеть не могу, когда девчонки с таким потенциалом, как у тебя, растаптывают себя ради всякого мусора! — произнес он, и в его тоне неожиданно прорезалась странная, глубокая, почти защитная жесткость. — Ты приехала сюда, Элли. Ты сбежала, наверняка. У тебя хватило смелости перевестись в другой универ и выйти на паркет перед Вэйн. Ты горячая, дерзкая, у тебя огонь в жилах и рыжие волосы, от которых у многих точно крышу сносит! А ты готова все это выбросить в помойку ради какого-то слизняка, которому просто удобно иметь под рукой виноватую девочку?!

Я замерла. Мои руки на его груди обессиленно ослабли.

Его слова… Они вонзались в меня с точностью хирургического скальпеля. Попадали прямо в те самые раны, которые я так долго пыталась замаскировать своей дерзостью и вызовом. Остин действительно всегда контролировал меня. Он действительно заставлял меня чувствовать себя неправильной, громкой, слишком яркой, недостаточно воспитанной. Я считала это заботой. Я думала, что он хочет сделать меня лучше.

А этот наглый, циничный Кэлвин Косицкий, которого я знала всего несколько часов, снял с меня эту шелуху за одну минуту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Девушка должна знать себе цену, рыжая, — прошептал Кэл. Его голос снова стал тихим, интимным, опустившись до глухого вибрато. Он провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Его сухие, шершавые пальцы задели мой подбородок, чуть сжав его. — Если ты не научишься ценить себя сама, тебя сожрет каждый второй мудак в этом городе. Ты меня поняла?

Я смотрела в его огромные, темно-синие зрачки. Мое сердце колотилось в горле. Все мое существо протестовало против его правоты, но губы отказывались выдавать сарказм. Напряжение между нами стало настолько густым, что казалось, протяни руку — и ощутишь теплую, вибрирующую плотность.

— Отпусти меня, Кэл… — тихо выдохнула я.

— Не отпущу, — ровно ответил он, и уголок его губ снова тронула едкая, но уже без прежней злости ухмылка. — Пока ты не скажешь то, что я хочу услышать.

— Что ты хочешь услышать?! — я нервно всплеснула руками. — Чтобы я спела гимн «Ястребов»?!

— Скажи, что ты больше не вернешься к этому придурку. Скажи, что ты не вызовешь такси до своего Захолустья и не поплетешься извиняться перед ним. Скажи, что ты остаешься в Аведоне и будешь драться за свое место в команде.

Я смерила его долгим, тяжелым взглядом.

Я понимала: Кэл не тронется с места, пока не получит свое. Этот парень привык ломать сопротивление на паркете и вне его. Но я также понимала, что если скажу эти слова сейчас — это будет не просто сдачей позиций. Это будет моим согласием на его правила игры.

— Хорошо, Косицкий, — ядовито улыбнулась я, натянув самую фальшивую маску из всех возможных. — Я не вернусь к Остину. Я не поеду к маме. Я останусь в Аведоне и буду каждый день мозолить тебе глаза на тренировках. Доволен? Ты победил, великий капитан. Теперь мы можем ехать?

Кэл всматривался в мое лицо еще пару секунд. Он прекрасно понял, что я сказала это только для того, чтобы он отцепился. Он видел насквозь мою наигранную покорность. Но уголок его губ все равно полз вверх в победной усмешке.

— Доволен, — прошептал он, на секунду задержав пальцы на моем подбородке и слегка надавив на нижнюю губу. — Посмотрим, насколько хватит твоего запала, новенькая.

Он отстранился, выровнял кресло, переключил передачу и плавно вывел внедорожник обратно на шоссе.

Когда тачка Кэла беззвучно затормозила у двухэтажного коттеджа Брук, на часах было уже полдвенадцатого ночи.

Район погрузился в глубокий сон. В окнах соседних домов горели редкие ночники, а над ухоженным газоном висела звенящая тишина. Лишь на втором этаже дома моей сводной сестры ярким золотым пятном светилось окно ее кабинета.

Я повернулась к дверной ручке, но замерла, когда Кэл перехватил мое запястье.

— Ногу не нагружай, — ровно ронял он, не поворачивая головы. — Завтра в два часа раскатка баскетболистов. Ты сидишь на скамейке резерва и учишь регламент. Попробуешь прогулять — я лично тебя найду.

— Мечтай больше, Косицкий, — я выдернула руку из его хватки. — Я приду хотя бы только для того, чтобы посмотреть, как ты промахиваешься мимо корзины.

— Я не промахиваюсь, Элли, — хмыкнул он. — Ни на паркете, ни в жизни.

Я аккуратно вылезла из высокого салона, стараясь беречь правую ногу, и захлопнула дверь внедорожника. Машине не уехала сразу — Кэл ждал, пока я с трудом преодолею путь по каменной дорожке и поднимусь на крыльцо. Лишь когда я достала ключи, за спиной раздался рык мотора, и матово-черный монстр сорвался с места, скрываясь за поворотом.

Я тихо отперла тяжелую входную дверь, надеясь бесшумно проскользнуть на второй этаж.

Но надежда рассыпалась в ту же секунду.

Свет в прихожей вспыхнул резко, заставив меня зажмуриться от неожиданности.

На верхушке лестницы, скрестив руки на груди, стояла Брук. На ней был шелковый темно-синий халат, идеальная укладка была слегка растрепана, а в синих глазах — точно таких же, как у нашего отца — горело ледяное, ядовитое презрение.

— Двенадцать без пяти минут, Элли, — провучал ее ровный, отчеканенный голос, эхом разносясь по стерильной прихожей. — Я, кажется, ясно дала понять утром: правила этого дома не обсуждаются. Никакого шума и возвращений посреди ночи.

— Автобусы ходят плохо, Брук, — я попыталась сделать шаг к лестнице, но бинт на лодыжке отозвался ноющей болью, и я невольно прихрамывала. — Прости, я не рассчитала время после просмотра.

— Автобусы? — Брук медленно спустилась на пару ступеней вниз, и ее взгляд зацепился за мою перебинтованную стопу, а затем скользнул по разворошенным рыжим волосам. — Не лги мне. Я слышала звук мотора. Это был не автобус и не такси. Это была тачка Кэлвина Косицкого.

Я замерла, сжав кулаки.

— Он просто подвез меня, Брук. Я вывихнула ногу на просмотре.

— Подвез? — Брук издала сухой, ядовитый смешок, от которого у меня внутри все сжалось. — Ты в городе ровно один день, Эллисон Один день! И ты уже катаешься в машине капитана «Ястребов» посреди ночи с забинтованной ногой и растрепанными волосами. Ты совсем идиотка?

— Я получила травму на паркете! Он отвел меня в медпункт!

— Ты ведешь себя как дешевая девка из провинции, которая приехала цеплять богатых парней! — Брук чеканила каждое слово с такой ненавистью, словно вымещала на мне всю накопившуюся желчь. — Ты хоть понимаешь, кто такой Кэлвин?! Ты влезла в чужое дерьмо в первый же день! Если ты думаешь, что Косицкий подвез тебя из благородства — ты еще глупее, чем я думала. Ты для него — очередной расходный материал.

Слова сестры вонзились в меня не хуже лезвий. Они были слишком похожи на то, что говорил Остин, и от этого жгли в тысячу раз сильнее.

— Я не прошу тебя лезть в мои дела, Брук, — выпрямила я спину, выдержав ее давящий взгляд. — Я выполняю твои правила. Я не шумела. А с кем я езжу и что я делаю со своей жизнью — это не твое дело.

Брук прищурилась. Её губы сжались в тонкую, бледную линию. Она развернулась и пошла наверх.

Я осталась стоять в пустой, стерильной прихожей, прижимаясь спиной к холодной стене. Нога немилосердно норовила отняться, виски гудели от усталости, а в голове набатом звучали слова Кэла:

«Если ты не научишься ценить себя сама, тебя сожрет каждый второй мудак в этом городе»

.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Первый день в Аведоне окончен. И я точно знала: завтрашний день заставит этот город гореть еще ярче.

8

Утро в доме Брук пахло стерильностью и безмолвной угрозой.

Когда я спустилась на кухню в начале девятого, сестры уже не было. Единственным напоминанием о её существовании служила аккуратно приклеенная к холодильнику записка:

«Посуду мыть сразу. В коридоре не сорить»

.

Я скомкала стикер, выбросила его в мусорное ведро и туже затянула эластичный бинт на правой лодыжке.

Нога все еще противно ныла, отдавая тупой, пульсирующей болью при каждом шаге, но благодаря мази, которой я щедро обмазала сустав на ночь, отек заметно спал. Ступать на пятку было можно, хоть и приходилось контролировать каждый шаг, чтобы не хромать демонстративно.

Второй день в Аведонском пролетел как в лихорадочном бреду. Семинар по спортивной юриспруденции сменился экономикой предприятий, а затем последовала трехчасовая пара по стратегическому анализу. Профессора в Аведоне не делали скидок на адаптацию: они вбивали в нас информацию так, словно готовили к защите диссертации прямо на следующей неделе.

К двум часам дня моя голова снова гудела как трансформаторная будка, а блокнот был исписан плотным, мелким почерком от корки до корки. Но стоило стрелке часов приблизиться к назначенной отметке, как внутри все сжалось в тугой, нервный узел.

«Завтра в два часа раскатка баскетболистов. Ты сидишь на скамейке резерва и учишь регламент. Попробуешь прогулять — я лично тебя найду»

.

Слова Кэла вспыхивали в памяти раскаленными буквами.

Я могла развернуться и уйти. Могла сделать вид, что забыла, уехать в библиотеку или закрыться дома. Но мысль о том, что этот черноволосый наглец решит, будто я испугалась, выжигала меня изнутри.

Я не собиралась бегать от него. И от Вэйн бегать не собиралась тоже.

Женская раздевалка спортивного комплекса встретила меня густым запахом лака для волос, цитрусового дезодоранта и громкой танцевальной музыкой, доносившейся из беспроводной колонки у зеркал.

Тренировка сегодня была совместной — в главном спортивном манеже одновременно занимались и баскетболисты, и группа поддержки. Из-за предстоящих региональных отборочных тренерский состав объединил расписание, чтобы отработать тайминги и выходы чирлидерш во время пауз в игре.

Когда я переступила порог, опираясь рукой о дверной косяк, разговор у центрального ряда шкафчиков мгновенно оборвался.

Чирлидерши основного состава переодевались. Золотисто-черные юбки, кроп-топы с надписью «Ястребы», шуршание помпонов.

Вэйн стояла перед огромным зеркалом, медленно поправляя безупречный высокий хвост. На ней уже была тренировочная форма, подчеркивающая тонкую талию и длинные загорелые ноги.

Заметив меня в отражении, она замерла. Ее пальцы на заколке сжались так сильно, что побелели костяшки.

— Кажется, вчера я русским языком объяснила, что калекам на паркете делать нечего, — не оборачиваясь, бросила Вэйн. Ее голос прозвучал тихо, но в повисшей тишине раздевалки его услышала каждая. — Или у тебя помимо ног еще и слух отшибло, Эллисон?

Я молча прошла к дальнему свободному шкафчику, стараясь не хромать, и бросила на скамейку свою спортивную сумку.

— Я пришла не на отбор, Вэйн, — ровно ответила я, снимая толстовку. — Я зачислена в резерв на адаптацию. Можешь уточнить у руководства корпуса, если твой планшет еще не обновил данные.

Вэйн резко развернулась на пятках. Ее идеальное лицо перекосило от бешенства, а в синих глазах вспыхнул такой ядовитый огонь, что воздух между нами мгновенно раскалился.

— Руководство корпуса? — она сделала два быстрых шага, остановившись в метре от меня и скрестив руки на груди. — Ты думаешь, я не знаю, чьих это рук дело? Ты думаешь, я круглая идиотка, новенькая?

Девушки из команды за ее спиной переглянулись, выключили музыку и замерли, жадно впитывая каждое слово.

— Мне плевать, что ты думаешь, — я повернулась к ней лицом, вздернув подбородок. — У меня есть допуск. Я сижу на скамейке и учу регламент. Ты занимаешься своей командой. На этом наши пересечения заканчиваются.

— Они не закончатся, пока ты не уяснишь свое место, рыжая, — прошипела Вэйн, наклоняясь ко мне так близко, что до меня долетел тяжелый, сладкий запах ее жасминовых духов. — Слушай меня очень внимательно. Я не знаю, как именно ты вчера умудрилась разжалобить Кэла. Не знаю, какую сказку о бедной сиротке ты ему напела в медпункте, пока он нес тебя на руках. Но если ты решила, что это твой счастливый билет — ты крупно ошиблась.

Я смотрела прямо в ее расширенные от злости зрачки, чувствуя, как внутри закипает та самая спасительная, дикая ярость.

— Кэлвин — это моя территория, — отчеканила Вэйн, тыча пальцем с идеальным французским маникюром мне в грудь. — Мы вместе три года. Мы расходимся и сходимся тогда, когда считаем нужным, и ни одна дешевая выскочка из провинции не встанет между нами. Держись от него подальше, Эллисон. Не подходи к нему, не строй свои невинные глазки и даже не дыши в его сторону. Иначе я сделаю так, что твоя жизнь в Аведоне превратится в кошмар, из которого ты сбежишь обратно в свою дыру в первый же месяц.

В раздевалке повисла звенящая, мертвая тишина. Все ждали, что я стушуюсь. Ждали, что я опущу глаза, промямлю извинения или забьюсь в угол.

Но я лишь медленно, с наслаждением изогнула губы в ленивой, уничтожающей усмешке.

— Знаешь, Вэйн… — мой голос прозвучал пугающе спокойно, разрезая тишину, как скальпель. — Ты тратишь свои угрозы не по адресу.

Блондинка нахмурилась, явно не ожидая такой реакции:

— Что ты сказала?

— Я сказала, что ты пришла не к той двери, — я сделала полшага вперед, вынуждая ее слегка отклониться назад. — Если ты так отчаянно боишься потерять своего капитана, то тебе стоит надеть ошейник на него, а не раздавать указания мне. Потому что это не я бегаю за ним по коридорам. Это Кэлвин вчера сам притащился на мой просмотр, сам заперся со мной в медпункте и сам запихал меня в свою машину, чтобы довезти до дома.

Чирлидерши за спиной Вэйн синхронно ахнули. Лицо капитана пошло багровыми пятнами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты врешь! — выдохнула она, теряя остатки самообладания.

— Спроси у него сама, — холодно парировала я, завязывая свои огненно-рыжие волосы в тугой хвост. — А пока советую тебе заняться делом. Отваживаешь своего ненаглядного от девушек, которые в нем абсолютно не заинтересованы. Потому что пока ты тратишь время на истерики в раздевалке, твой «недо-парень» с каждым днем смотрит в твою сторону все с меньшим интересом.

Я закинула тетрадь по регламенту под мышку, развернулась и, не удостоив задохнувшуюся от ярости Вэйн даже взглядом, вышла в коридор, толкнув тяжелую дверь плечом.

Главная арена университета гудела, как гигантский растревоженный улей.

Это был колоссальный зал с профессиональным паркетом, огромными электронными экранами под сводами и рядами синих трибун, уходящих под самый потолок. С одной стороны площадки гремели баскетбольные мячи — команда «Ястребов» отрабатывала скоростные проходы и трехочковые броски. С другой стороны расставлялись маты для чирлидерш.

Звуки свистков тренеров, скрип кроссовок о лакированное дерево, тяжелое мужское дыхание и оглушительные удары мяча создавали ту самую плотную, заряженную адреналином атмосферу, от которой внутри все начинало вибрировать.

Я дошла до скамейки запасных, расположенной прямо у кромки поля, села на прохладный пластик и раскрыла тетрадь, сделав вид, что с головой погрузилась в изучение схем расстановки.

На самом деле буквы перед глазами расплывались.

Потому что прямо в центре площадки был он.

Кэл играл без тренировочной куртки — в одной лишь черной майке, которая уже насквозь промокла от пота и намертво облепила его широкую, рельефную грудь и спину. Он двигался по паркету с сокрушительной грацией. Обманный финт, резкий разворот, мощный прыжок — и тяжелый мяч с глухим свистом рассек сетку кольца.

— Хорош, Кэл! — рявкнул помощник тренера с секундомером. — Еще два круга на перехватах!

Кэл приземлился на обе ноги, шумно выдохнул и зачесал мокрые черные волосы со лба пятерней. На его шее вздулись вены, а татуировка на левой руке блестела от капель пота.

И в эту секунду он повернул голову.

Его тяжелый, темный взгляд прямо через все поле наткнулся на меня.

Время снова споткнулось. Я заставила себя не отводить глаз, сжав пальцы на страницах тетради. Кэл не улыбнулся. Он лишь медленно, с ленивым прищуром окинул меня с ног до головы, зафиксировав забинтованную лодыжку, и угол его губ дернулся в едва заметной, насмешливой ухмылке:

«Ты все-таки пришла, рыжая»

.

В этот момент на противоположном конце площадки выстроилась группа поддержки.

Вэйн, вышедшая из раздевалки с каменным лицом, встала во главе первой линии. Ее взгляд, брошенный на меня через паркет, обещал мне медленную и мучительную смерть. Она дала свисток, и чирлидерши начали синхронный прогон связки, взлетая в воздух на поддержках.

Тренировка превратилась в негласную войну двух фронтов.

Баскетболисты носились по паркету, сшибаясь плечами на блоках, чирлидерши чеканили связки под аккомпанемент свистка Вэйн, а я сидела на скамейке, чувствуя себя детонатором в центре порохового склада. Каждый раз, когда Кэл оказывался в зоне трехсекундной линии рядом с моей скамейкой, пространство вокруг меня сжималось до размеров клетки.

Он делал это намеренно.

Проходя мимо, он бросал мяч об пол с такой силой, что глухой звук отдавал прямо мне в виски. Останавливался в двух метрах, чтобы выпить воды из бутылки, запрокидывая голову и открывая вид на мощное горло, по которому стекали капли, и ни на секунду не скрывал, что его внимание приковано исключительно к моей рыжей макушке.

Вэйн закипала на глазах. На третьем повторе связки одна из девушек ошиблась в перестроении, и капитан сорвалась, отчитав ее так громко, что даже главный тренер «Ястребов» поморщился и крикнул:

— Девочки, потише! Дайте закончить тактический разбор!

Спустя полтора часа свисток тренера возвестил об окончании общей раскатки.

— Все в душ! — скомандовал тренер. — Завтра сбор в девять, без опозданий!

Игроки повалили с паркета, шумно обсуждая комбинации и вытирая лица полотенцами. Чирлидерши потянулись в сторону своей раздевалки. Вэйн прошла мимо моей скамейки, даже не повернув головы, но атмосфера вокруг нее искрила таким напряжением, что можно было прикуривать.

Я закрыла тетрадь, поднялась со скамейки и медленно, стараясь не нагружать правую ногу, направилась к выходу из зала.

Мне нужно было срочно уйти. Пока воздух окончательно не взорвался.

Но стоило мне завернуть за угол длинного коридора, ведущего к инвентарной и тренерским подсобкам, как тяжелая мужская рука с железной силой перехватила мое запястье и рванула в сторону.

— А-а! — вырвался у меня короткий вскрик.

Дверь инвентарной распахнулась и с глухим стуком захлопнулась за моей спиной.

Я оказалась в полумраке тесного помещения, заставленного стеллажами с мячами, сетками и матами. Замок щелкнул, отрезая нас от внешнего мира.

Моя спина с силой уперлась в прохладную деревянную дверь, а прямо надо мной выросла огромная, раскаленная тень.

Кэлвин.

Он стоял так близко, что между нами не осталось и миллиметра воздуха. Его тяжелое, горячее дыхание после двухчасовой тренировки обжигало мои губы. От его разгоряченного тела исходил такой сумасшедший жар, что у меня мгновенно пересохло во рту, а сердце сорвалось в бешеное, паническое галоп.

— Ты совсем страх потеряла, рыжая? — его голос прозвучал низко, хрипло и до того интимно, что у меня задрожали колени.

Он уперся обеими ладонями в дверь по обе стороны от моей головы, зажимая меня в тиски своего тела.

— Какого черта ты творишь, Косицкий?! — я попыталась упереться руками в его мокрую от пота грудь, но его мышцы под моими пальцами были подобны натянутым стальным тросам. — Выпусти меня отсюда!

— Я слышал твой милый треп в раздевалке, Элли, — прошептал он, наклоняясь так низко, что кончики его влажных волос задели мой лоб. В полумраке инвентарной его зрачки были огромными, затопившими всю радужку. — «Наденьте на него ошейник»? «Он сам за мной бегает»? Ты решила объявить войну всей женской половине корпуса в свой второй день?

Мое дыхание сбилось. Я запрокинула голову, встречая его давящий, обжигающий взгляд:

— Я сказала чистую правду! Ты сам лезешь в мою жизнь! Сам запихал меня в резерв, сам притащил в эту инвентарную! Если ты думаешь, что я буду терпеть истерики твоей ручной чирлидерши, то ты ошибся адресом!

Кэл издал низкий, вибрирующий горловой звук, похожий на рык хищника, загнавшего добычу в угол.

Его правая рука оторвалась от двери, скользнула по моей шее, заставляя кожу покрыться миллионом раскаленных мурашек, и с силой впилась в мои рыжие волосы на затылке. Он дернул мою голову чуть назад, заставляя меня открыть горло.

— Ты слишком много болтаешь, новенькая, — прорычал он прямо мне в губы, и его бедра впечатались в мои с такой сокрушительной силой, что я отчетливо ощутила сквозь ткань его шорт твердую, каменную тяжесть его эрекции.

Он хотел меня. Прямо сейчас. В этой душной, темной инвентарной, пока за дверью бродили игроки его команды.

— Кэл… — выдохнула я, и этот звук прозвучал как стон. Внизу живота вспыхнуло такое нестерпимое, липкое пламя, что у меня подкосились ноги.

— Скажи мне еще раз, что я бегаю за тобой, Элли, — его губы скользнули по моей щеке к мочке уха, и он слегка, до боли прикусил чувствительную кожу, заставив меня судорожно выгнуть спину. — Скажи мне это прямо в лицо.

Его свободная ладонь опустилась на мою талию, скользнула под майку, обжигая обнаженную кожу раскаленными, шершавыми пальцами, и сжалась на моих ребрах.

— Ты… наглый… ублюдок… — едва ворочая языком от накатившего удушающего жара, прошептала я, но мои пальцы против воли впились в его мокрые плечи, притягивая его еще ближе.

— Неправильный ответ, рыжая.

9

Его хриплый голос осел в моих ушах густым, раскаленным воском.

Воздух в тесной инвентарной окончательно закончился. Пространство между нами сжалось до размеров электрической дуги, готовой вот-вот испепелить всё вокруг.

Кэл не отстранился. Напротив — его хватка на моих волосах стала еще плотнее, пальцы второй руки сжались на обнаженных ребрах под майкой, обжигая кожу шершавыми подушечками. Он подался вперед еще на миллиметр, окончательно припечатывая мои бедра к своим.

Я замерла. Сердце внутри рухнуло в район солнечного сплетения, забившись в бешеном, рваном, испуганном ритме:

бум-бум-бум

.

Кэл медленно, с тягучей, почти садистской неспешностью опустил взгляд на мои губы. Его черные зрачки затопили радужку, превратившись в бездонные колодцы, в которых не было ни капли жалости — только первобытный, дикий интерес. Он наклонялся всё ниже. Кончики его влажных после тренировки волос задели мой лоб.

Мое дыхание перехватило. Я чувствовала исходящий от него жар, видела каждую капельку пота, сбегавшую по его виску к четко очерченной челюсти, ощущала его тяжелый, сбитый пульс прямо напротив своей груди.

«Он сейчас это сделает, — пронеслось в голове оглушительным набатом. — Прямо здесь».

Я не оттолкнула его. Мое тело предательски, позорно отключило все сигналы тревоги. Пальцы, вцепившиеся в его мокрые плечи, машинально скользнули чуть выше, задев напряженные мышцы шеи. Губы приоткрылись сами собой, выпуская горячий, прерывистый выдох. Внутри всё скрутилось в тугой, пульсирующий узел, требуя этого столкновения.

Расстояние сократилось до ничтожного миллиметра. Я уже чувствовала кожей шероховатость его нижней губы. Глаза сами собой начали закрываться, готовясь к удару...

Но удара не последовало.

Кэл резко, издевательски затормозил.

Его губы лишь на долю секунды мазнули по воздуху у самого уголка моего рта, обдав кожу влажным теплом, и сместились в сторону. Он скользнул кончиком носа по моей пылающей щеке и остановился у самого уха.

Тихий, глубокий, бархатный смешок провибрировал прямо мне в барабанную перепонку.

— И кто из нас за кем бегает, рыжая? — его голос сочился таким невыносимым, ядовитым торжеством, что меня словно окатили ведром ледяной воды.

Я распахнула глаза.

Кэл медленно отстранил лицо, но не отпустил меня из капкана. На его лице играла самая самодовольная и наглая ухмылка, которую я когда-либо видела. Его глаза смеялись надо мной. Он читал меня как открытую книгу.

— Ты только посмотри на себя, — протянул он, лениво скользя взглядом по моим распухшим, приоткрытым губам и вздымающейся груди. — Глазки закрыла, ротик открыла, вцепилась в меня так, будто я твой единственный спасательный круг в этом корпусе. Ты ведь ждала этого. Ты хотела, чтобы я тебя поцеловал.

Стыд ударил в лицо с такой сокрушительной силой, что у меня зазвенело в висках.

Это была ловушка. От начала и до конца. Он не собирался меня целовать — он просто хотел сломать мою броню, доказать свое превосходство и ткнуть меня носом в мою же слабость.

— Да пошел ты, Косицкий! — выплюнула я, со всей силы толкнув его ладонями в грудь.

На этот раз он позволил мне разорвать контакт. Сделал шаг назад, вальяжно засунув большие пальцы за резинку спортивных шорт, и оперся бедром о стеллаж с баскетбольными мячами. В полумраке инвентарной его фигура казалась еще массивнее.

— Какая экспрессия, — протянул он, склонив голову набок. — А минуту назад ты дышала мне в рот так, словно готова была продать душу за один поцелуй.

— Ты самовлюбленный, напыщенный индюк с манией величия! — я судорожно одернула майку, чувствуя, как горят ребра там, где только что лежали его пальцы. — Я просто опешила от твоей наглости! Если ты думаешь, что твоя смазливая физиономия и капитанская повязка действуют на всех без исключения, то запиши себе на лбу: мне плевать на тебя, Косицкий! Абсолютно и бесповоротно!

— Ага, — Кэл издал короткий смешок, не сводя с меня насмешливых темных глаз. — Именно поэтому твой пульс сейчас стучит так громко, что перебивает вентиляцию. Элли, ты можешь врать Вэйн, можешь врать кому угодно. Но мне не ври. У тебя это паршиво получается.

— Открой эту чертову дверь, — отчеканила я, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. — Или я начну орать, и тогда объяснять деканату, почему ты заперся в подсобке с новенькой, будешь сам.

Кэл лишь лениво повел бровью:

— Кричи. Посмотрим, кто быстрее прибежит: тренер или твоя фанатка Вэйн. Думаю, она оценит композицию.

Я глубоко, шумно вдохнула, пытаясь силой воли заставить кровь перестать бурлить в жилах. С этим парнем нельзя было играть на эмоциях. Эмоции были его стихией, он ими питался, выворачивая любую мою реакцию в свою пользу. Нужно было вернуть контроль.

— Ты получил, что хотел? — мой голос стал пугающе ровным, почти ледяным. Я посмотрела ему прямо в зрачки. — Потешил свое раздутое эго? Доказал себе, что новенькая тоже реагирует на физическую близость, когда ее вжимают в стену? Молодец. Возьми с полки пирожок, капитан. А теперь открой замок. У меня нет времени на твои дешевые манипуляции.

Ухмылка на лице Кэла слегка дрогнула. В его глазах на мгновение мелькнуло нечто острое, почти уважительное, но он тут же замаскировал это привычной маской циничного безразличия.

Он молча развернулся, щелкнул замком и толкнул тяжелую дверь инвентарной наружу.

В узкий коридор хлынул яркий флуоресцентный свет.

— Завтра в пять, Эллисон, — бросил он через плечо, даже не обернувшись. — И не опаздывай.

Я не ответила. Выскользнула из душной подсобки, едва не задев его плечом, и быстро похромала по коридору в сторону выхода, молясь только об одном: чтобы никто из оставшихся игроков не заметил моих пылающих щек и сбившегося дыхания.

Выбравшись из спортивного корпуса на свежий воздух, я поняла, что идти пешком до автобусной остановки сейчас выше моих сил. Лодыжка пульсировала тупой, ноющей болью, напоминая о неудачном сальто, а нервная система была натянута как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

У массивных чугунных ворот университетского парка меня догнал знакомый резкий оклик:

— Эй, Хурма! Притормози свои ходули!

Я обернулась. По вымощенной булыжником дорожке ко мне спешила Зои. На ней сегодня поверх того самого ядовито-желтого свитера была накинута джинсовая жилетка, увешанная значками с какими-то абстрактными рисунками, а на плече болталась холщовая сумка, из которой торчал край скетчбука.

— Ты выглядишь так, будто тебя только что пропустили через центрифугу для белья, — без всяких предисловий выдала она, притормозив рядом и уперев руки в бока. Ее огромные серые глаза мгновенно просканировали мое лицо и забинтованную ногу. — И от тебя пахнет мужской раздевалкой и жареным сахаром. Что там произошло? Вэйн уже наняла киллеров?

— Хуже, — выдохнула я, убирая со лба растрепанные рыжие пряди. — Я имела сомнительное удовольствие пообщаться с ее благоверным.

Зои присвистнула, округлив глаза:

— С Кэлом? Слушай, об этом уже шепчутся девчонки из художественного крыла. Говорят, Косицкий вытащил тебя с паркета на руках, а Вэйн после этого разбила флакон духов в душевой. Ты делаешь успехи, Элли. Два дня в Аведоне — и ты уже главный триггер местной элиты.

— Я не просила его меня таскать, — раздраженно буркнула я, медленно двигаясь к остановке. — И в резерв я не просила меня вписывать. Он просто… невыносимый, наглый манипулятор.

— Он капитан «Ястребов», детка, — философски заметила Зои, подстраиваясь под мой хромающий шаг. — Они там все слегка тронутые на почве контроля. Слушай, ты куда сейчас? Домой?

— Придется, — я поморщилась, вспомнив ночную встречу с Брук. — Хотя возвращаться туда хочется меньше всего на свете.

— Тогда отставить домой, — Зои решительно перехватила меня под локоть, не давая возразить. — Во-первых, тебе нужно нормально поесть, потому что ты бледная как моль. Во-вторых, мне нужно дорисовать серию набросков людей в стрессе, а ты сейчас — идеальная натура. А в-третьих… тут в трех кварталах есть потрясающее место с лучшими вафлями в этом полушарии. Мой дядя держит небольшую закусочную, там тихо, нет университетских снобов и наливают отличный холодный чай. Идем, я угощаю в честь твоего боевого крещения.

Спорить с Зои было так же бесполезно, как пытаться переубедить Кэла. В ее странной, хаотичной энергии было что-то обезоруживающее и настоящее — то, чего мне так отчаянно не хватало среди фальшивого лоска Аведона.

Спустя пятнадцать минут мы сидели в уютном полутемном углу маленького кафе с вывеской из тусклого неона. Заведение действительно оказалось почти пустым: за стойкой лениво протирал стаканы пожилой мужчина в фартуке, из старого радиоприемника доносился мягкий инструментальный джаз, а за панорамным окном медленно зажигались вечерние фонари города.

Перед нами стояли две огромные тарелки с горячими вафлями, политыми кленовым сиропом, и два запотевших стакана с чаем.

— Ну, выкладывай, — Зои с аппетитом отломила кусок вафли вилкой и выжидающе уставилась на меня. — Что Косицкий от тебя хочет? Только без этих банальных «он просто играет». Кэл ни черта не делает просто так. Он даже штрафные бросает с расчетом до миллиметра.

Я сделала большой глоток холодного чая, чувствуя, как приятная терпкость смывает ком в горле, и опустила взгляд на стол.

— Он сказал, что ему скучно, — тихо призналась я. — Сказал, что всё вокруг стало слишком предсказуемым, а я обещаю сделать это «шоу» интересным.

— Шоу, значит… — протянула Зои, задумчиво постукивая пальцем по столу. Ее взгляд стал неожиданно глубоким и серьезным, смыв привычную маску чудаковатости. — Знаешь, Элли… В чем-то он прав. Последний год в «Ястребах» — сплошное болото. Они выигрывают матчи на автомате, спонсоры заваливают их баблом, Вэйн строит из себя идеальную жену будущего профессионального игрока, а сам Кэл… он словно законсервировался. Закрылся в своем идеальном панцире из железа и никого туда не пускает. Но если он решил использовать тебя, чтобы расшевелить это болото — тебе стоит быть втрое осторожнее.

— Почему?

— Потому что когда Кэлвин Косицкий начинает ломать систему, щепки летят во все стороны, — Зои наклонилась ближе, понизив голос. — В прошлом семестре парень из команды соперников попытался публично задеть его семью на банкете после финала. Кэл не стал устраивать драку. Он просто методично, за две недели уничтожил его репутацию через прессу, вскрыл его махинации с допингом и вышвырнул из университетской лиги навсегда. Кэл не прощает ударов. И если Вэйн сейчас начнет войну против тебя, он не станет тебя защищать из благородства. Он будет наблюдать, как ты барахтаешься.

— Я не собираюсь барахтаться, — упрямо ответила я, сжав зубы. — Я приехала сюда не для того, чтобы быть чьей-то пешкой. Я вылечу ногу, выучу эти чертовы связки и докажу совету, что достойна основного состава. Сама. Без его подачек.

Зои посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, а затем ее лицо озарила широкая, лукавая улыбка:

— Вот за это ты мне и нравишься, рыжая. У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Кстати, о птичках… Ты в курсе, что в эту пятницу у команды первая открытая вечеринка сезона?

Я нахмурилась:

— Какая еще вечеринка?

— Традиционный сбор «Ястребов» и группы поддержки перед стартом чемпионата. Проходит в загородном клубе у озера, спонсируется студенческим советом. Там собирается вся элита кампуса, включая тренерский штаб и деканат. Вэйн будет во главе стола в статусе хозяйки вечера. И, насколько я знаю правила резерва… ты обязана там присутствовать.

Внутри меня всё похолодело.

— Обязана?

— Регламент корпуса, пункт четыре точка два, — с готовностью процитировала Зои, сверкнув глазами. — Все члены основного состава и резерва обязаны посещать официальные представительские мероприятия команды. Если ты пропустишь — Вэйн получит законное право подать рапорт о нарушении дисциплины и исключить тебя из резерва без права восстановления.

Я откинулась на спинку кожаного диванчика, чувствуя, как виски снова начинает сжимать тисками.

Ловушка захлопывалась со всех сторон. Кэл затащил меня в резерв, чтобы сделать своей забавой, Вэйн ждала малейшего повода, чтобы вышвырнуть меня вон, а теперь мне предстояло явиться в логово этой стаи в статусе бесправной новенькой.

— И что мне там делать? — с горечью вырвалось у меня. — Стоять в углу и ждать, пока мне в бокал нальют яда?

— Ну уж нет, — Зои решительно отодвинула пустую тарелку, достала из сумки маркер и с заговорщицким видом подмигнула мне. — Мы сделаем так, чтобы на этой вечеринке все смотрели не на идеальный хвост Вэйн. У меня есть пара идей насчет твоего образа, Элли. Если уж выходить на арену к хищникам — то так, чтобы у них перехватило дыхание.

10

После кафе с Зои нога ныла заметно слабее, но тупая усталость растекалась по телу тяжелым свинцом. Каждая мышца протестовала против долгой ходьбы, а в голове непрерывным роем крутились схемы связок чирлидерш, насмешливый голос Кэла и надвигающаяся пятничная вечеринка.

Я свернула на тихую, залитую тусклым светом фонарей улицу, где стоял коттедж Брук, и тут же замерла на месте.

У подъездной дорожки, прямо за аккуратно припаркованной машиной сестры, стоял тяжелый, хищный черный седан с тонированными стеклами. Автомобиль представительского класса, от одного вида которого за версту разило огромными деньгами, влиянием и абсолютной властью.

Сердце внутри пропустило болезненный, судорожный удар, а затем сорвалось в паническое галоп.

Отец.

Его служебную машину с глухой тонировкой и хромированной решеткой радиатора я не видела несколько лет, но забыть не смогла бы, даже если бы мне напрочь отшибло память.

Я затаила дыхание, инстинктивно шагнув в тень раскидистого куста у края газона. Пальцы на лямке спортивной сумки побелели от напряжения.

Что он здесь делал? Брук же ясно дала понять утром: отец занят предвыборной гонкой, советом директоров, инвестициями, он бывает в этом коттедже по большим праздникам и строго по протоколу.

В окнах первого этажа горел приглушенный теплый свет. Занавески были наполовину задернуты, но сквозь панорамное стекло гостиной отчетливо просматривались силуэты.

Первым порывом было развернуться. Сбежать. Пойти обратно к остановке, пересидеть в круглосуточном кафе или заночевать на вокзале, лишь бы не пересекаться с человеком, который вычеркнул меня из своей идеальной жизни семнадцать лет назад. Но здравый смысл холодно напомнил: у меня повреждена лодыжка, в кармане только телефон, а денег на такси и отели нет вовсе.

Мне нужно было просто тихо проскользнуть наверх.

Я подошла к крыльцу по мягкой траве, чтобы гравий предательски не хрустнул под кедами. Медленно, едва дыша, поднялась по деревянным ступеням. Ключ в замке входной двери провернулся с едва слышным, масляным щелчком.

Я приоткрыла тяжелую дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, и бесшумно прикрыла ее за собой, не отпуская ручку до самого конца.

В прихожей пахло терпким, крепким табаком с нотами мускатного ореха — отцовским одеколоном, от которого у меня с детства холодели кончики пальцев, — и заваренным кофе.

Из глубины холла, из кухни-гостиной, доносились негромкие голоса. Звук работающей вытяжки и звон фарфоровых чашек слегка скрадывали интонации, но каждое слово в мертовой вечерней тишине дома резало воздух с пугающей четкостью.

— …аналитический отчет по второму сектору готов, — звучал ровный, деловой голос Брук. Она говорила так, словно находилась на совете директоров, а не у себя дома. — Я внесла правки, которые просил твой заместитель. Если согласуешь их до утра, в четверг мы подадим документы в инвестиционный комитет.

— Хорошо, — раздался низкий, густой, невероятно властный бас отца. Тот самый голос, который всегда звучал в телефонной трубке сухо и отстраненно, раз в полгода поздравляя меня с днем рождения дежурной фразой. — Завтра ознакомлюсь. Ты делаешь успехи в корпорации, Брук. Твой ментор отзывается о твоей работе с похвалой. Это правильный выбор — уйти на заочное и сосредоточиться на реальных активах.

— Спасибо, отец.

Я замерла в полумраке прихожей, вжавшись спиной в стену рядом с гардеробным шкафом. Разум кричал:

«Поднимайся по лестнице. Сейчас же. На цыпочках, пока они заняты отчетами»

. Но тело словно приросло к паркету.

Послышался сухой щелчок зажигалки и тихий выдох дыма.

— А теперь о семье, — тон отца изменился. Исчезла деловая сдержанность, уступив место тяжелому, давящему металлу. — Мне сегодня звонила Люси.

Мое сердце оборвалось и с глухим стуком упало куда-то в желудок. Пальцы на сумке одеревенели. Мать. Она все-таки набрала ему.

— И что она хотела? — холодно поинтересовалась Брук.

— Как обычно. Устраивала истерику в трубку, — отец издал короткий, раздраженный смешок. — Ее младшая дочь выкинула очередной цирковой номер. Дождалась своего совершеннолетия, хлопнула дверью посреди семестра и сбежала из дома. Сим-карту заблокировала, уехала в неизвестном направлении. Люси умоляла меня подключить связи в полиции, чтобы объявить ее в розыск.

Повисла короткая, вязкая пауза. Я слышала, как за стеной тихо шумит холодильник, и боялась сделать даже микроскопический вдох, чтобы не выдать себя.

— И что ты ответил? — ровно спросила Брук.

— Сказал, чтобы она перестала позорить меня своими звонками, — отчеканил отец без малейшей тени сомнения или жалости в голосе. — Эллисон восемнадцать лет. По закону она дееспособна. Если у нее хватило ума сбежать из приличного дома и бросить нормальный университет — это ее личный выбор. Пусть хлебнет взрослой жизни.

— Отец…

— Не перебивай меня, Брук, — его голос стал еще жестче, наполнившись тем самым холодным презрением, от которого внутри все выжигало дотла. — Я потратил на них с ее матерью достаточно денег. Я оплачивал ее счета, присылал содержание, закрывал их мелкие проблемы. Но порода берет свое. Элли вся в свою мать: та же истеричность, та же импульсивность, абсолютная неспособность мыслить стратегически. Ноль дисциплины. Ноль характера. Вечно строит из себя оскорбленную невинность с этим ее дурным, пацанским характером.

Каждое его слово падало на меня как свинцовая плита. Я зажмурилась, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до крови.

«Ноль характера. Истеричность. Вся в мать».

Человек, который бросил меня в годовалом возрасте, который ни разу не приехал на мои школьные выступления, который видел меня пять раз за всю жизнь… рассуждал обо мне так, словно имел на это хоть малейшее моральное право.

— Она ни на что не способна, Брук, — продолжал отец, и в его тоне слышалось абсолютное, непоколебимое убеждение. — Помыкается пару недель по дешевым съемным углам, промотает свои копейки и вернется обратно к матери на поклон. Просить прощения и просить денег. Такие люди не выживают сами. У них нет внутреннего стержня. Они просто мусор под ногами у тех, кто реально строит эту жизнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В горле встал раскаленный, удушающий ком. Слезы обиды и дикой, ядовитой ярости обожгли веки. Я прикусила нижнюю губу почти до мяса, удерживая рвущийся наружу всхлип.

И в этот момент тишину кухни разрезал резкий, звенящий звук опустившейся на стол чашки.

— Ты не прав, отец.

Голос Брук прозвучал не просто ровно. В нем не было привычной сдержанности. В нем звенела холодная, острая сталь, заставившая даже отца на секунду замолчать.

Я распахнула глаза, не веря тому, что слышу.

— Что ты сказала? — в басе отца прорезалось искреннее недоумение.

— Я сказала, что ты абсолютно не прав насчет Элли, — отчеканила Брук. Она говорила размеренно, чеканя каждое слово с убийственной уверенностью. — Ты рассуждаешь о человеке, которого не знаешь. Ты судишь о ней по своей бывшей, которую сам же когда-то бросил в нищете.

— Брук, следи за языком!

— Нет, отец, это ты послушай, — перебила она его — впервые в жизни, насколько я знала их отношения. — Элли выросла без тебя. Она жила в этой душной провинции с матерью, которая винила ее во всех своих бедах, и при этом умудрилась три года отпахать на спортивной гимнастике на разряд, поступить на бюджет и терпеть все это дерьмо. У нее есть стержень. Побольше, чем у половины твоих холеных заместителей, которые заглядывают тебе в рот на совещаниях.

Я застыла в полумраке, прижав руку к груди. Сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра.

Брук… Моя ледяная, высокомерная сводная сестра, которая вчера выговаривала меня и грозилась вышвырнуть мои вещи на газон… сейчас открыто шла на конфликт с собственным отцом, защищая меня.

— Она импульсивная, да, — продолжала Брук, и в ее тоне скользнула едва заметная, но удивительно теплая жесткость. — Она рыжая, упрямая, занозистая и абсолютно не умеет держать язык за зубами. Но она не мусор, отец. И она не вернется на поклон к матери. Если она решит переломить любой город через колено — она это сделает. Даже если ей придется расшибиться в кровь. Поэтому не смей говорить о ней так в моем доме.

Повисла тяжелая, густая тишина. Казалось, воздух на кухне можно было резать ножом. Отец явно не ожидал такого отпора от своей идеальной, вышколенной старшей дочери.

— Ты защищаешь девчонку, с которой даже не общаешься, — наконец медленно, с угрозой произнес он. — Забываешься, Брук. Твое положение в компании зависит от меня.

— Мое положение в компании зависит от моих мозгов и моих отчетов, — отрезала Брук без малейшего страха. — А насчет Элли… Если она объявится в Аведоне или свяжется со мной, я не стану закрывать перед ней дверь. И тебе не советую списывать ее со счетов раньше времени.

Скрипнул отодвигаемый стул.

Послышались тяжелые шаги отца.

— Мне пора. У меня встреча в восемь утра.

Я мгновенно очнулась от оцепенения. Паника прошила тело адреналиновым током. Если отец выйдет в прихожую прямо сейчас — он увидит меня, стоящую в тени шкафа с перебинтованной ногой и сумкой в руках.

Сделав невозможное усилие над собой, я бесшумно ступила на первую ступеньку деревянной лестницы. Правая лодыжка отозвалась вспышкой боли, но я даже не поморщилась, перенося весь вес на перила и здоровую ногу.

Вторая ступенька. Третья.

Дерево под ногами не издало ни единого скрипа. Я двигалась как тень, скользя вверх по лестнице в темноту второго этажа, пока внизу раздавались шаги отца, приближавшегося к выходу из кухни.

Я перемахнула через последнюю ступеньку, юркнула в темный коридор второго этажа и за секунду до того, как в прихожей вспыхнул верхний свет, скрылась за дверью своей комнаты.

Замок защелкнулся с еле слышным щелчком.

Я прижалась спиной к прохладному дереву двери, сползла вниз на ковер и наконец позволила себе шумно, судорожно выдохнуть. В груди всё пылало. Руки мелко дрожали, а по щекам, вопреки всему, текли горячие, беззвучные слезы.

Внизу хлопнула тяжелая входная дверь.

Спустя минуту заурчал мощный двигатель служебного седана отца, шурша гравием на подъездной дорожке, и звук плавно растаял в ночной тишине пригорода.

Я сидела на полу в темноте своей пустой комнаты, обхватив руками колени, и слушала, как на первом этаже тихо зашумела вода в раковине — Брук мыла кофейные чашки.

«Она не мусор, отец. И она не вернется на поклон»

.

Слова сестры эхом отдавались в моих висках, смывая остатки неуверенности и страха.

11

Я все еще сидела на полу возле кровати, боясь лишний раз пошевелиться. В полумраке комнаты было слышно, как на первом этаже смолк шум воды, а затем раздались размеренные, неторопливые шаги Брук. Она поднималась по лестнице.

Каждая ступенька отдавала легкой вибрацией, пока шаги сестры не замерли прямо напротив моей двери.

Я затаила дыхание, чувствуя, как сердце снова начинает набатом колотиться в висках.

В коридоре повисла короткая пауза. Брук стояла там, за тонкой деревянной перегородкой. Не стучала, не пыталась повернуть ручку. А затем ее взгляд, очевидно, скользнул вниз — туда, где под дверью из щели падал едва заметный тусклый отблеск уличного фонаря. Или она заметила оставленную мной у шкафа грязь от кед, или просто сопоставила время.

— Черт… — донесся из коридора глухой, раздосадованный шёпот Брук.

Она выругалась сквозь зубы — не громко, но с такой искренней досадой, что у меня по спине пробежали мурашки.

Она поняла. Поняла, что я уже была дома, когда отец устроил свой показательный разнос на кухне. Наверняка угадала, что я стояла там, внизу, и впитывала каждое слово — и яд отца, и ее неожиданную, стальную защиту.

Послышался шорох и быстрые шаги удалились в сторону ее спальни, а в конце коридора с сухим щелчком захлопнулась дверь.

Я шумно выдохнула, откинув голову на мягкий край кровати.

В груди странно, непривычно саднило. Всю жизнь я воспринимала Брук как чужого человека — недосягаемую, холодную куклу из идеального мира, ради которой отец когда-то вычеркнул меня из своего существования. Я была уверена, что она презирает меня так же, как и он. Но этот сегодняшний разговор… Ее слова словно пробили брешь в глухой каменной стене, которую я выстраивала годами.

Уснула я лишь под утро, провалившись в тяжелый, беспокойный сон без сновидений.

Утро среды пахло свежестью и легким туманом, окутавшим пригородные газоны.

Когда в семь утра зазвонил будильник, лодыжка отозвалась лишь слабой, притупленной болью. Тугая повязка и мазь сделали свое дело: отек почти сошел, и ступать на правую ногу можно было уже уверенно, не боясь оступиться на каждом шаге.

Я натянула привычные черные джинсы с высокой посадкой, свободную темно-зеленую толстовку, скрывающую фигуру, и аккуратно расчесала свои огненно-рыжие волосы, позволив им тяжелыми волнами рассыпаться по плечам.

Спускаясь по лестнице, я внутренне подобралась, готовясь к очередному раунду ледяного молчания.

Брук уже была на кухне.

Она стояла у тумбы в строгой кремовой блузке и темной юбке-карандаш, с собранными в идеальный пучок волосами, и методично нажимала кнопки на кофемашине. Рядом с ней лежал открытый планшет с графиками и аналитическими отчетами, в которые она демонстративно вчитывалась.

Напряжение между нами в утреннем воздухе можно было резать ножом.

Я переступила порог кухни, подошла к мойке и достала из шкафа чистую кружку.

Брук не подняла головы. Лишь пальцы, сжимавшие тонкий стилус планшета, едва заметно напряглись. Она ждала. Ждала неловких вопросов, дурацких признаний, слезливых благодарностей или нелепых расспросов о вчерашнем визите отца. Она явно приготовила свой фирменный холодный щит, чтобы отбрить любую попытку эмоционального сближения.

Но я не стала давить.

Если Брук хотела сохранить лицо идеальной и неприступной сестры — я была готова подыграть ей в этой партии.

— Доброе утро, — ровно произнесла я, открывая кран и споласкивая чашку. Мой голос звучал буднично, без малейшего намека на вчерашнее. — Я вчера вымыла за собой раковину, но, кажется, забыла протереть столешницу. Сейчас все уберу перед выходом.

Брук медленно оторвала взгляд от экрана планшета.

Ее синие глаза — такие пугающе похожие на глаза отца — впились в мое лицо. Она пристально, цепко сканировала каждую мою эмоцию, выискивая фальшь, скрытый подтекст или затаенную обиду.

Я выдержала ее взгляд абсолютно спокойно. Ни тени смущения. Ни единого намека на то, что я полночи просидела на полу, переваривая ее слова.

В глазах сестры на долю секунды мелькнуло нечто похожее на удивление, а затем плечи под шелком блузки едва заметно опустились. В ее взгляде проскользнула молчаливая, едва уловимая признательность за то, что я не стала вываливать на нее неудобные откровения и заставлять оправдываться за собственное благородство.

— Кофемашина заправлена, — коротко, суховато бросила Брук, возвращаясь к отчетам. — Можешь налить себе. Зерна в верхнем ящике, на будущее.

Это было первым за два дня предложением, похожим на человеческое гостеприимство.

— Спасибо, — я слегка улыбнулась уголком губ.

— Как нога? — внезапно, словно между делом, поинтересовалась она, не отрываясь от экрана.

— В порядке. Скоро буду как новенькая.

Брук едва заметно хмыкнула, сделав короткую пометку стилусом:

— В пятницу у тебя вечеринка «Ястребов» у озера. Я видела в расписании совета. Будь осторожна с алкоголем и не лезь в центр внимания. На таких сборищах студенческий совет часто устраивает проверку новичкам на стрессоустойчивость.

Я удивилась, как быстро она сумела все разузнать. Еще и узнала, что я теперь в резерве?

— Я умею держать себя в руках, — ответила я, забирая кружку с дымящимся эспрессо.

— Посмотрим, — Брук заблокировала планшет, собрала документы в кожаную папку и поднялась. Проходя мимо меня к выходу из кухни, она на секунду притормозила, окинув мои рыжие волосы внимательным взглядом. — И еще, Эллисон… Зеленый цвет тебе идет…

Она вышла в прихожую, оставив после себя шлейф дорогого парфюма с нотами белого чая.

Я сделала глоток горячего кофе, чувствуя, как внутри разливается неожиданное, теплое спокойствие. Стена между нами все еще стояла, но теперь это была не глухая тюремная ограда, а скорее граница между двумя людьми, которые наконец начали уважать силу друг друга.

Аведонский университет в среду днем жил своей привычной, кипящей жизнью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На улице потеплело, осеннее солнце заливало золотом готические башни третьего корпуса, а на каменных парапетах центральной площади толпились студенты с картонными стаканчиками кофе.

Я шла к главному учебному корпусу, чувствуя, как ритм этого места постепенно перестает казаться чужим. Лодыжка почти не напоминала о себе, в голове укладывались вчерашние лекции профессора Лоула, а впереди было два часа до начала практического семинара по спортивному менеджменту.

На входе в стеклянный атриум меня уже поджидала Зои.

Она сидела на широком подоконнике, скрестив ноги в своих безумных расписных ботинках, и с увлечением что-то строчила в огромном скетчбуке угольным карандашом. Сегодня на ней поверх объемного свитера цвета морской волны красовался массивный металлический кулон в виде шестеренки.

— О, великая укротительница паркета соизволила явиться! — радостно возвестила она, едва я подошла ближе. — Хурма, я перерыла весь свой гардероб и гардероб моей соседки по комнате. У меня есть для тебя платье на пятницу, от которого у Вэйн отвалятся ее наращенные ресницы, а у Косицкого заклинит челюсть.

— Зои, мы же договорились: ничего вызывающего, — я со смехом опустилась на скамью рядом с ней. — Мне нужно просто присутствовать для протокола, чтобы меня не вышвырнули из резерва.

— «Просто присутствовать» на вечеринке «Ястребов» — это преступление против эстетики, — безапелляционно заявила Зои, захлопнув скетчбук. — Если ты придешь туда в свитере, тебя просто затопчут. Нужно нанести превентивный удар. Кстати, о хищниках…

Она выразительно скосила свои огромные серые глаза в сторону широкой мраморной лестницы, ведущей в спортивное крыло.

Я невольно проследила за ее взглядом, и дыхание мгновенно застряло в горле.

По лестнице спускался Кэлвин.

Он был в своей неизменной черно-белой клубной куртке-бомбере, расстегнутой настежь, под которой белела простая футболка, и в темных джинсах. Его темные густые волосы были привычно растрепаны, а на плече висела спортивная сумка. Он шел в окружении троих старшекурсников из команды, лениво слушая, что ему эмоционально доказывал Джекс — высокий защитник с широченными плечами.

— …я говорю тебе, Кэл, если судьи на зональных опять поставят ту судейскую бригаду из столицы, нам нужно менять тактику на трехочковые, — гудел Джекс. — Они свистят каждый контакт в краске!

— Значит, мы не будем давать им повода для свистка, — низким, спокойным голосом отрезал Кэл. — Мы просто заберем щит на подборах и высушим их атаку в первой четверти. Вопросы есть?

И в этот момент, словно почувствовав на себе мое присутствие, Кэл повернул голову.

Его взгляд нашел меня мгновенно, безошибочно выцепив среди десятков студентов в атриуме.

Наши глаза встретились через все пространство холла.

Воспоминания о вчерашней инвентарной вспыхнули в моей памяти с такой ослепляющей силой, что щеки моментально обдало жаром. Я буквально кожей снова ощутила его горячие пальцы под моей майкой, тяжесть его бедер и этот издевательский, бархатный шепот у самого уха:

«Ты ведь хотела, чтобы я тебя поцеловал»

.

Кэл не отвел глаз. Напротив — угол его четко очерченных губ медленно пополз вверх в той самой знакомой, наглой, самоуверенной усмешке. Он чуть приподнял подбородок, словно бросая мне немой вызов прямо на глазах у половины университета:

«Ну что, рыжая, все еще делаешь вид, что я тебе безразличен?»

— Ох, мамочки… — тихо протянула Зои рядом со мной, жадно впитывая эту сцену. — Если бы взглядом можно было сдирать одежду, ты бы сейчас стояла посреди атриума абсолютно голая, Элли. Воздух между вами сейчас просто треснет.

— Прекрати, — прошипела я сквозь зубы, заставляя себя разорвать этот зрительный контакт и уставиться в пол.

Кэл усмехнулся шире, что-то коротко бросил своим парням и направился к выходу из корпуса, проходя буквально в паре метров от нашей скамьи. От него снова пахнуло раскаленным металлом, мускусом и свободой. Он даже не сбавил шаг, но проходя мимо, едва слышно, так, чтобы услышала только я, бросил:

— Не опаздывай на тусовку в пятницу, Эллисон. И надень что-нибудь приличное.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ярость и дикое, неконтролируемое влечение снова завязываются внутри в гремучий коктейль.

— Он невыносим, — выдохнула я, глядя ему вслед.

— Он великолепен, — мечтательно поправила Зои, поправляя свой кулон. — Но самое интересное начнется через две минуты. Смотри на вход.

Я повернула голову к стеклянным дверям атриума.

В холл быстрым, уверенным шагом вошла Вэйн в сопровождении двух чирлидерш из основного состава. В руках у нее была папка с гербом студенческого совета, а на лице сияла безупречная, отрепетированная улыбка победительницы.

Но стоило ее взгляду скользнуть по выходящему на улицу Кэлу, а затем наткнуться на меня, сидящую на скамье у лестницы, как эта улыбка мгновенно застыла, превратившись в ледяную маску.

Она не стала подходить. Вэйн была слишком умна, чтобы устраивать публичные скандалы посреди атриума на глазах у десятков свидетелей. Но тот долгий, тяжелый, обещающий скорую расправу взгляд, которым она меня одарила перед тем, как скрыться в крыле деканата, не оставлял сомнений:

Пятничная вечеринка у озера перестала быть просто студенческим сбором.

Она официально превратилась в поле боя, где пленных брать никто не собирался.

12

Среда и четверг пролетели в непривычном, почти пугающем затишье.

После суматошного начала недели университетский ритм наконец перестал казаться мне цунами, сметающим всё на своем пути. Я медленно, но верно вгрызалась в учебу: часами сидела в библиотеке третьего корпуса, разбирала мудреные экономические формулы профессора Лоула и приводила в порядок конспекты. Оказалось, если отбросить панику, мой мозг отлично справлялся с местными нагрузками.

Лодыжка тоже уверенно шла на поправку. В крошечной аптеке на углу улицы я потратила часть своих скромных сбережений на дорогую разогревающую мазь с экстрактом арники и новый эластичный бинт. Я добросовестно мазала ногу утром и вечером, делала легкую гимнастику для связок, и уже к утру пятницы отек полностью спал. Наступать на стопу можно было легко и уверенно — осталась лишь легкая, тянущая память в суставе, которая совсем не мешала нормальной походке.

Но главным источником этого внезапного штиля было другое.

Кэла не было в университете.

У «Ястребов» нарисовалась срочная выездная товарищеская игра в соседнем университетском округе. Несерьезный, полузакрытый матч-раскатка перед открытием сезона, на который команда сорвалась в среду вечером сразу после тренировок.

О самой поездке я узнала случайно — от дежурного тренера в спорткомплексе, когда в четверг днем пришла на тактический разбор и наткнулась на пустой зал. Чирлидерш на такие рядовые игры не брали — группа поддержки выезжала только на официальные туры чемпионата.

Но Вэйн поехала.

Она просто села на переднее пассажирское сиденье клубного автобуса рядом с помощником тренера в статусе «главного организатора спортивного протокола» и укатила вместе с парнями, некоторые желающие другие девчонки тоже поехали по своему желанию. Меня, разумеется, никто даже не подумал поставить в известность. В документах резерва напротив моей фамилии аккуратным почерком Вэйн было выведено:

«Освобождена от выезда по причине острой травмы связок»

. Она красиво и технично вычеркнула меня из любых совместных активностей, даже не спросив, как поживает моя нога.

И эти полтора дня без их присутствия должны были стать для меня благословением.

Я спала, училась, спокойно завтракала на кухне у Брук, которая почти не появлялась дома из-за аврала в инвестиционном отделе, и гуляла по тихим скверам кампуса.

Но внутри противно, липко свербило.

Я ловила себя на том, что на каждой перемене машинально бросаю взгляд на широкие стеклянные двери атриума. Прислушиваюсь к шуму шагов в коридорах, выискивая. Вспоминаю глухой, вибрирующий тембр, этот запах пота, мускуса и раскаленной резины и темные, почти черные глаза, от которых перехватывало дыхание.

Мне чертовски, до скрежета зубов не хватало его ядовитых подколов. Не хватало этого электричества, готового взорваться в любую секунду.

«Ты дура, Эллисон, — яростно напоминала я себе каждый раз, когда ловила эти мысли. — Клиническая идиотка с ужасными наклонностями. Радуйся, что хищник временно уехал из города и не ломает тебе кости».

Но тело помнило. Помнило его пальцы на моих ребрах в темной инвентарной, его бедра, прижатые к моим, и этот шепот:

«Ты ведь хотела, чтобы я тебя поцеловал»

.

К вечеру пятницы автобус «Ястребов» должен был вернуться прямо к загородному клубу у озера, где назначалась та самая грандиозная вечеринка.

— Если ты еще раз дернешься, я случайно воткну тебе эту заколку прямо в мозжечок, и ты станешь пускать слюни на паркет вместо соблазнения местной фауны.

Я сидела перед огромным круглым зеркалом в комнате Зои в университетском общежитии и боялась даже моргнуть.

Обитель Зои напоминала мастерскую сумасшедшего шляпника: по углам высились стопки скетчбуков, мольберты были занавешены гирляндами из цветных лампочек, в воздухе пахло лавандовыми благовониями, акриловыми красками и горячим яблочным сидром, который булькал в маленькой электрической кастрюльке на подоконнике.

Сама Зои, одетая в мешковатый розовый комбинезон поверх полосатого лонгслива, кружила вокруг меня с расческой, кистями для макияжа и десятком невидимок, торчащих прямо из ее губ.

— Зои, мы собираемся на студенческую вечеринку у озера, а не на съемки исторического блокбастера, — проворчала я, пытаясь скосить глаза на свое отражение.

— Заткни свой скептический рот, Хурма, — прошамкала она сквозь шпильки, ловко орудуя плойкой. — Это не просто вечеринка. Это арена гладиаторов. Вэйн вернется из поездки королевой бала, уверенная, что за эти два дня полностью восстановила контроль над Косицким. Она выйдет в своем идеальном белом костюме или каком-нибудь золотом мини и будет ждать, что ты приползешь туда в растянутых трениках и будешь грустно жевать канапе в углу.

Она вытащила шпильки изо рта и с силой зафиксировала прядь у моего виска:

— Но мы устроим ей визуальный теракт. Твои огненные патлы — это наше главное ядерное оружие. Я сделаю мягкие, небрежные локоны, которые будут рассыпаться по спине, словно ты только что сбежала из спальни какого-нибудь порочного герцога. Чуть-чуть бронзера на скулы, чтобы подчеркнуть твои острые черты, и темная ягодная помада.

— Ты невыносима, — не сдержала я смешка, чувствуя, как ее сумасшедшая, солнечная энергия разгоняет остатки моей тревоги.

— Я гений, детка, просто непризнанный, — Зои гордо откинула расческу на стол и отошла на два шага назад, оценивающе прищурившись. — Так, морда готова. Теперь гвоздь программы. Надевай.

Она указала пальцем на спинку старого кресла, где лежало то самое обещанное платье.

Когда я подошла ближе и взяла ткань в руки, у меня перехватило дыхание.

Это был плотный, струящийся шелк глубокого, благородного изумрудно-зеленого цвета — того самого оттенка, про который Брук одним утром вскользь бросила, что он мне идет. Платье держалось на тонких, почти невидимых бретелях, мягко облегало грудь, подчеркивая узкую талию, и свободно спускалось чуть выше колен, открывая стройные ноги. На спине ткань опускалась глубоким, дерзким вырезом до самой поясницы, оставляя лопатки полностью обнаженными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Зеленый шелк и мои огненно-рыжие волосы создавали такой бешеный, кричащий контраст, что рябило в глазах.

— Где ты его откопала? — сипло выдохнула я, прикасаясь к холодной, скользящей ткани.

— Ограбила гардероб моей кузины, которая учится на третьем курсе театрального, — с гордостью заявила Зои. — Она в нем один раз играла роковую соблазнительницу в пьесе, а потом потолстела на два размера от пончиков. Надевай давай, время поджимает!

Спустя десять минут я стояла перед ростовым зеркалом и не узнавала собственное отражение.

Платье село идеально, словно было сшито по моим меркам. Шелк приятно холодил кожу, обрисовывая изгибы тела, глубокий изумрудный цвет вытягивал зелень из моих темных глаз, а рассыпанные по обнаженной спине рыжие локоны горели чистым золотом в свете гирлянд.

Вместо каблуков, которые моя правая лодыжка пока не одобрила бы, Зои заставила меня надеть аккуратные темно-зеленые кожаные ботильоны на низком широком ходу, плотно фиксирующие сустав.

— Ну всё, — выдохнула Зои, и в ее огромных серых глазах вспыхнул искренний, почти детский восторг. — Если Косицкий сегодня не подавится своим безалкогольным пуншем, я съем свой лучший набор кистей. Ты выглядишь просто сногсшибательно, Элли.

— Спасибо, Зои, — я неловко, но искренне улыбнулась, чувствуя, как внутри расправляет плечи та самая дерзкая, бесстрашная часть меня. — Без тебя я бы пошла туда в толстовке.

— В толстовке ты пойдешь на мою свадьбу с каким-нибудь барабанщиком, — отмахнулась она. — А сегодня ты идешь побеждать. Накинь сверху джинсовку, у озера будет ветрено. Погнали, такси уже внизу!

Загородный клуб «Озерный» представлял собой огромное поместье из темного бруса и панорамного стекла, раскинувшееся прямо на берегу лесного озера в двадцати милях от Аведона.

Территория утопала в огнях: широкие деревянные террасы, спускающиеся к самой воде, были уставлены мягкими диванами и высокими столами, над головами покачивались сотни лампочек теплого света, а со стороны открытой сцены гремели тяжелые, сочные биты модного диджейского сета.

Здесь собралась вся университетская элита: старшекурсники в стильных кэжуал-нарядах, преподаватели из спортивного комитета с бокалами шампанского у входа, чирлидерши в коктейльных платьях и золотая молодежь города. Запах жареного на открытом огне мяса смешивался со свежим ароматом хвои, озерной прохладой и дорогим алкоголем.

Мы с Зои вышли из такси у центральных ворот.

Я глубоко вдохнула терпкий осенний воздух, сняла с плеч джинсовую куртку, оставив ее на руке, и расправила плечи. Шелк платья скользнул по бедрам, прохладный вечерний ветер огладил голую спину, выбивая миллион мелких мурашек.

— Вон они, у главного пирса, — Зои ткнула меня локтем в бок, указывая глазами в сторону воды.

Там, под навесом из гирлянд, стоял длинный стол, вокруг которого уже толпилась основная масса гостей.

Клубный автобус «Ястребов», судя по всему, прибыл минут двадцать назад: баскетболисты сборной уже успели переодеться в чистые рубашки и темные бомберы и теперь с хохотом принимали поздравления с очередной победой.

Вэйн стояла в центре этой композиции. На ней было облегающее белое платье с открытыми плечами, подчеркивающее золотистый загар, в руках она держала хрустальный бокал, а ее безупречный хвост переливался в лучах прожекторов. Она смеялась, принимая комплименты от декана спортивного факультета, и выглядела как абсолютная хозяйка этого вечера.

Но мой взгляд искал другого.

Кэл стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к деревянной опоре пирса и засунув руки в карманы черных брюк. На нем была простая, идеально сидящая темная рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающими мощные предплечья и темную витиеватую татуировку. Волосы были привычно взъерошены, на лице застыло ленивое, чуть скучающее выражение, а в пальцах он крутил граненый стакан с прозрачной водой и ломтиком лимона.

Он не пил. Не смеялся вместе со всеми.

— Пойдем за напитками, пока нас не зажали у входа, — шепнула Зои, увлекая меня в сторону открытого бара у террасы.

Мы сделали всего десяток шагов по освещенному дощатому настилу, когда разговоры вокруг нас начали затихать.

Это происходило плавно, волнообразно, словно кто-то медленно убавлял громкость звука. Студенты оборачивались, бросали взгляды, девушки переглядывались, прищуриваясь. Контраст изумрудного шелка, открытой спины и водопада ярко-рыжих волос работал безотказно. Я шла с абсолютно прямой спиной, легко опираясь на обе ноги, глядя строго перед собой и чувствуя, как внутри закипает чистый, концентрированный адреналин.

И в этот момент Кэл повернул голову.

Его взгляд нашел меня мгновенно.

Я увидела, как его пальцы на граненом стакане с водой сжались так сильно, что стекло едва слышно скрипнуло. Ленивая скука слетела с его лица за долю секунды. Черные зрачки расширились, затопив радужку.

Он медленно, не скрывая своего откровенного, хищного оцепенения, скользнул глазами от моих рассыпанных по плечам огненных локонов к тонким бретелям платья, опустился по изумрудному шелку к бедрам и зафиксировался на моих глазах. В этом взгляде было столько тяжелого, раскаленного пламени, что у меня пересохло в горле.

Кэл оторвался от опоры пирса и сделал шаг вперед, словно ведомый невидимым магнитом.

Стоявшая рядом Вэйн мгновенно уловила это движение. Ее идеальная улыбка сползла, взгляд метнулся в направлении его глаз и наткнулся на меня.

Лицо капитана чирлидерш побелело, а затем пошло некрасивыми красными пятнами. Ее пальцы так сжали ножку хрустального бокала, что шампанское выплеснулось на белоснежную ткань ее платья.

Но дойти до бара я не успела.

Из полумрака боковой террасы, где стояли диваны для старшекурсников, неожиданно вынырнула высокая мужская фигура. Парень с широкими плечами, в расстегнутом блейзере и с пластиковым стаканом виски в руке преградил мне дорогу. На его лице играла пьяная, масляная ухмылка.

Маркус. Старшекурсник, один из ключевых спонсоров студенческого совета и близкий друг семьи Вэйн. Зои говорила мне о нем.

— Ого… — протянул он, бесцеремонно ощупывая взглядом мой вырез на спине и голую шею. — А это еще что за редкая птица залетела к нам на огонек? Новенькая из резерва? Та самая гимнастка-недоучка?

Зои рядом со мной мгновенно напряглась, сделав шаг вперед:

— Маркус, отойди. Ты пьян.

— Да ладно тебе, фрик, я просто хочу познакомиться с пополнением, — хмыкнул он, полностью игнорируя Зои, и сделал шаг ко мне, обдав кислым запахом дешевого бурбона.

Его тяжелая, липкая ладонь без всякого предупреждения потянулась к моей обнаженной лопатке, намереваясь коснуться голой кожи:

— Говорят, рыжие особенно податливые, когда им нужно закрепиться в городе… Покажешь, на что способна, птичка?

Я открыла рот, чтобы хлестко отбрить ублюдка и врезать ему сумкой, но не успела издать ни звука.

В воздухе свистнуло.

В следующую секунду стакан с виски с грохотом вылетел из руки Маркуса, разлетевшись брызгами по деревянному настилу. Тяжелая, сплошь покрытая вздувшимися венами рука с железной хваткой сомкнулась на горле старшекурсника, сбивая его дыхание в хриплый, испуганный писк.

Маркуса буквально оторвало от пола и сокрушительной силой впечатало спиной в массивную деревянную колонну террасы. Балка жалобно затрещала.

— Убери от нее свои грязные лапы, Маркус, — раздался низкий, вибрирующий, наполненный первобытной яростью голос, от которого весь загородный клуб мгновенно замолчал.

Перед нами стоял Кэлвин.

Его лицо превратилось в каменную маску. На скулах ходуном ходили желваки, а черные глаза горели таким диким, бешеным бешенством, словно он готов был свернуть шею парню прямо здесь, на глазах у полусотни свидетелей и замершего в ужасе деканата.

— Кэл… ты чего… мы же просто… — прохрипел задыхающийся Маркус, тщетно пытаясь разжать стальные пальцы капитана на своем горле.

Кэл сжал пальцы еще сильнее, приподнимая его над настилом, и наклонился к его побелевшему лицу:

— Если ты еще раз хотя бы посмотришь в ее сторону… если твоя рука поднимется ближе чем на метр к ее телу — я лично вышвырну тебя прямо на дно озера. С переломанными ребрами. Ты меня услышал?

В повисшей мертвой тишине было слышно только тяжелое, клокочущее дыхание Кэла и плеск волн о сваи пирса. Вэйн стояла в десяти метрах, в ужасе прижав ладони к губам.

Кэл медленно разжал пальцы. Маркус с грохотом осел на колени, судорожно кашляя и хватаясь за горло.

Кэлвин даже не взглянул на него.

Он медленно повернулся ко мне. Его тяжелый, раскаленный, сбивающий с ног взгляд впился в мои глаза, опустился к обнаженным ключицам, скользнул по шелку изумрудного платья и снова вернулся к моему лицу.

На его шее бешено пульсировала вена, а пальцы мелко подрагивали от нерастраченной ярости.

Он сделал шаг ко мне, нависая своей огромной темной фигурой, и в этой звенящей тишине прошептал так, что услышала только я:

— Ты надела это чертово платье, чтобы свести всех с ума, Эллисон?

Я затаила дыхание, чувствуя, как земля под ногами окончательно уходит в бездну.

13

Звенящая, вязкая тишина, повисшая над террасой загородного клуба, казалась почти физически осязаемой.

Музыка диджейского пульта все еще глухо долбила басами где-то на заднем плане, но здесь, у деревянных перил, воздух словно замерз. Куча людей — студенты, чирлидерши, игроки баскетбольной сборной — застыли, не сводя глаз с Маркуса, который всё еще судорожно хрипел на коленях, хватаясь за шею, и с Кэла, возвышавшегося надо мной темной, раскаленной глыбой.

В его черных глазах полыхало такое дикое, первобытное пламя, что у меня пересохло в горле.

Его шепот, сорвавшийся с губ всего секунду назад, вибрировал у меня в ушах набатом. Мое сердце колотилось где-то в районе горла, а обнаженная спина горела миллионом мелких, колючих мурашек от вечернего озерного ветра. Я не могла отвести от него взгляда. В эту секунду Кэлвин Косицкий казался не просто опасным — он был воплощением стихии, сорвавшейся с цепи.

Но иллюзия нашего уединения посреди толпы разбилась вдребезги.

— Кэл!

Вэйн вынырнула из оцепенения первой. Ее звонкий, резкий голос разрезал повисшее молчание, как хлыст.

Она подбежала к нам, стуча каблуками по настилу. На лице капитана чирлидерш больше не было хозяйской снисходительности: бледная кожа пошла неровными алыми пятнами, идеально подведенные глаза горели бешеной смесью паники, злости и уязвленного самолюбия.

Она встала между нами, буквально вклиниваясь в пространство перед Кэлом, и вцепилась пальцами в ткань его темной рубашки на груди.

— Ты с ума сошел?! — зашипела она, нервно оглядываясь на притихшую толпу. — Маркус — сын главного попечителя университетского фонда! Ты понимаешь, что ты только что натворил?! Ты чуть не задушил его на глазах у половины университетского состава!

Кэл даже не шелохнулся. Его тяжелый, неподвижный взгляд медленно, словно нехотя, оторвался от моего лица и опустился на пальцы Вэйн, сжимавшие его рубашку.

В его глазах не было ни капли раскаяния. Только ледяная, непробиваемая стена.

— Убери руки, Вэйн, — негромко, но с таким глухим свинцом в голосе произнес он, что блондинка невольно разжала пальцы, отступая на полшага.

— Пойдем отсюда. Немедленно, — потребовала она, понизив голос до яростного шёпота и судорожно переглядываясь с подоспевшим Джексом. — Тренер уже идет сюда. Если ты сейчас начнешь качать права, тебя снимут с капитанства прямо перед зональными! Ты этого хочешь? Из-за… из-за

этой

?!

Она даже не назвала меня по имени. Просто метнула в мою сторону такой полный омерзения и яда взгляд, словно я была заразной крысой, пробравшейся на королевский бал.

— Эй, Кэл, бро, остынь, — Джекс осторожно положил тяжелую ладонь на плечо друга, пытаясь увести его в сторону закрытого лаунджа. — Маркус пьян в стельку, он не стоит дисквалификации. Пойдем, перетрем с тренером, пока декану не накатал рапорт.

Кэл продолжал стоять неподвижно еще три бесконечные секунды. Его челюсти были сжаты до белизны на скулах, а на шее бешено колотилась жилка. Он снова бросил на меня один-единственный, быстрый, испепеляющий взгляд — словно выжигая на моей сетчатке свое присутствие, — а затем резко развернулся и позволил Джексу и Вэйн увести себя сквозь расступающуюся толпу.

Вэйн шла рядом с ним, что-то нервно и быстро шепча ему на ухо, но Кэл даже не поворачивал к ней головы, глядя строго перед собой.

Как только их силуэты скрылись за стеклянными дверями вип-зала, плотина прорвалась.

Толпа на террасе взорвалась гулом. Зашелестели перешептывания, кто-то помог Маркусу подняться на ноги и увел его к диванам, диджей поспешно прибавил громкость музыки, пытаясь замять скандал, а на меня со всех сторон обрушились десятки оценивающих, настороженных и откровенно враждебных взглядов.

— Святые угодники… — выдохнула Зои, хватая меня за холодную ладонь и буквально утягивая в тень высоких декоративных туй у края настила. — Хурма, я, конечно, просила тебя произвести фурор, но не с летальным же исходом! Ты видела его лицо? Кэл реально готов был вскрыть Маркусу горло прямо тут!

Мои колени мелко, предательски подрагивали. Я прислонилась спиной к деревянной опоре, чувствуя, как адреналиновый шквал сменяется опустошающей, зябкой слабостью.

— Я не просила его вмешиваться, — сипло выдавила я, растирая занемевшие пальцы. — Я сама собиралась врезать этому ублюдку.

— Да Маркус бы тебя даже не почувствовал, он тяжелее тебя в двадцать два раза! — Зои взмахнула руками, и ее массивный кулон-шестеренка громко звякнул о молнию куртки. — Дело не в Маркусе, Элли. Дело в том,

как

Косицкий на тебя смотрел. Он смотрел на тебя так, словно весь этот клуб, университет и эта чертова вечеринка принадлежат ему, а ты — его самая неприкосновенная собственность. Вэйн сейчас лопнет от желчи. Она не оставит это просто так.

— Плевать мне на Вэйн, — я сжала зубы, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу прежней собранности. — Мне нужно проветриться, Зои. Воздуха не хватает.

— Пойдем к дальнему бару, я принесу тебе воды с лимоном…

— Нет, — я мягко, но твердо перебила ее, отстраняясь от опоры. — Побудь здесь. Если Вэйн или кто-то из студенческого совета начнут искать меня, чтобы устроить публичную порку — скажи, что мне стало плохо с ногой и я ушла в дамскую комнату. Мне нужно побыть одной пять минут. Иначе я сама кого-нибудь здесь придушу.

Зои посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом и, вздохнув, кивнула:

— Ладно. Только не уходи далеко в лес, там темно и сыро. И… Элли? Платье сработало на все сто. Ты зажгла этот клуб дотла за первые пять минут.

Я криво усмехнулась, накинула на плечи свою джинсовую куртку, спрятав в ее плотной ткани открытую спину и изумрудный шелк, и быстро зашагала прочь от залитой огнями террасы.

Шум вечеринки начал плавно затихать, растворяясь в мягком шорохе сосновых деревьев и глухом плеске озерной воды.

Территория загородного клуба была огромной, и чем дальше я уходила по узкой деревянной дорожке вдоль береговой линии, тем глубже становилась темнота. Фонари здесь стояли редко — лишь маленькие тусклые столбики с матовыми плафонами, бросавшие на влажный песок круги бледного янтаря.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Воздух у воды был чистым, холодным и терпким. Пахло сосновой смолой, прелой листвой и озерной свежестью.

Я дошла до самого дальнего деревянного пирса — старого, полузаброшенного причала для лодок, где над темной гладью озера клубился легкий ночной туман.

Остановившись на самом краю настила, я глубоко, судорожно вдохнула полной грудью, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие, смывая липкое напряжение последних дней.

Здесь было тихо. По-настоящему тихо. Никаких оценивающих взглядов, никаких чирлидерш с их ядовитыми ухмылками, никакого Маркуса и никаких призраков из прошлого.

Я присела на деревянный кнехт для швартовки, обхватив руками колени, и уставилась на черную, зеркальную воду, в которой дрожали размытые отражения далеких гирлянд клуба.

В голове непрерывной лентой крутились события последних дней. Побег от матери. Холодный коттедж Брук. Травма на паркете. Разговор отца, назвавшего меня «мусором без характера». Звонок Остина с его снисходительным

«не превращайся в дешевку»

.

И Кэл.

Кэлвин Косицкий, который за эти неполные четыре дня перевернул мою жизнь вверх дном, ворвавшись в нее как ураган. Парень, который читал меня как открытую книгу, который ломал мои защитные стены одним взглядом, который сегодня едва не покалечил человека из-за одного прикосновения ко мне.

«Зачем он это делает? Какая ему разница?»

Сзади, на гравийной дорожке, ведущей от сосен к пирсу, раздался тихий, размеренный хруст шагов.

Я мгновенно подобралась, выпрямив спину. Сердце сделало уже привычный, больной толчок. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто это.

Его поступь была слишком тяжелой, уверенной и хищной. А воздух за моей спиной за пару секунд наполнился знакомым запахом — горьковатым кедром, раскаленным металлом и едва уловимой свежестью ночи.

Кэл не стал окликать меня. Он просто ступил на скрипнувшие доски пирса, прошел вперед и остановился в полуметре от меня, засунув руки в карманы черных брюк и глядя на темную гладь озера.

На нем больше не было клубного бомбера — лишь та самая темная рубашка с закатанными рукавами, ворот которой был расстегнут на две верхние пуговицы. В тусклом свете луны его монументальный профиль казался высеченным из темного гранита.

— Сбежала с собственного триумфа, рыжая? — его голос прозвучал тихо, с привычной бархатной хрипотцой, но в нем не было прежней ядовитой насмешки. Он звучал странно устало.

Я не повернула головы, продолжая гипнотизировать воду.

— Я не сбегала, Косицкий. Я просто ушла оттуда, где слишком много пьяных идиотов. Тебя разве твоя королева не заперла в вип-ложе, чтобы ты больше не портил репутацию университета?

Кэл издал короткий, глухой смешок, в котором скользнула неприкрытая горечь:

— Вэйн может запирать только своих карманных собачек. Я к ним не отношусь.

Он сделал шаг ближе, опустился на край пирса рядом со мной, свесив длинные ноги в тяжелых ботинках над водой, и оперся локтями о колени. На его левом предплечье темнели витые линии татуировки.

Мы сидели так близко, что тепло его тела пробивалось даже сквозь плотную джинсовку на моих плечах.

— Зачем ты полез, Кэл? — тихо спросила я, поворачивая к нему лицо. — Маркус — спонсор совета. У тебя отборочные через три дня. Ты мог просто окликнуть его или оттолкнуть. Зачем нужно было устраивать эту бойню?

Кэл медленно повернул голову. Его темно-синие, почти черные глаза в лунном свете казались бездонными.

— Потому что такие ублюдки, как Маркус, понимают только силу, Элли, — ровно ответил он. — Если ты дашь им понять, что они могут безнаказанно лапать тебя за спину просто потому, что у них богатый папочка — завтра они решат, что имеют право на большее.

— Я сама могла за себя постоять, — упрямо буркнула я, хотя в глубине души знала, что перевес сил был явно не на моей стороне.

— Конечно, могла, — в его голосе снова промелькнула едва заметная, но теплая усмешка. — Ты бы обязательно врезала ему своей сумочкой, сломала бы вторую ногу и гордо уплыла на дно озера.

— Ты невыносим, Косицкий.

— А ты упряма как стадо баранов.

Мы снова замолчали. Но это молчание больше не звенело натянутой струной. Оно было странным, непривычно глубоким и спокойным — словно между нами на пару минут спала та броня, которую мы оба натягивали на себя каждое утро.

Я посмотрела на его профиль, на темную тень щетины на скулах и вдруг вспомнила его слова в машине во вторник. Его ярость. Его бешенство, когда он слушал Остина. То, с какой хирургической точностью он разложил по полочкам поведение моего бывшего парня.

— Кэл?

— М?

— Откуда ты всё это знаешь? — я обхватила пальцами край деревянного настила, внимательно вглядываясь в его лицо. — В машине… во вторник. Ты говорил об Остине так, словно сам прожил в этой шкуре годами. Ты рассуждал о манипуляциях, о чувстве вины, о поводках… с такой уверенностью, будто знаешь этот сценарий наизусть.

Кэл замер.

Я увидела, как его плечи под тонкой тканью рубашки едва заметно напряглись, а пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Ленивое спокойствие на его лице на мгновение треснуло, обнажив нечто темное, глухое и очень болезненное.

Он долго молчал.

Я уже решила, что он сейчас отшутится, выдаст очередную язвительную колкость или просто пошлет меня к черту, как делал всегда.

Но Кэл глубоко, тяжело выдохнул и поднял глаза к затянутому дымкой небу.

— У меня есть сестра, — произнес он. Его голос звучал глухо, низко, без единой привычной насмешливой нотки. — Кира. Она на два года старше меня.

Я затаила дыхание, боясь спугнуть эту неожиданную, пугающую откровенность.

— Когда ей было шестнадцать, она познакомилась с парнем, — продолжал Кэл, глядя куда-то в пустоту над озером. — Сын маминых знакомых, красивый мальчик из приличной семьи, учился на юриста. Весь такой правильный, вежливый, цветочки к праздникам, идеальные манеры за обеденным столом… Родители от него пищали от восторга. Говорили Кире, как ей сказочно повезло.

Он издал короткий, безрадостный звук, похожий на скрежет металла:

— Как только ей стукнуло восемнадцать, они съехались. Сняли квартиру в центре. И вот тогда начался настоящий ад.

Кэл замолчал на секунду, желваки на его челюсти заходили ходуном.

— Сначала это были мелочи. «Не надевай эту юбку, ты выглядишь как шлюха». «Не общайся с подругами, они тебе завидуют». «Ты без меня ничего из себя не представляешь, Кира». Он методично, день за днем, выбивал из нее любую уверенность в себе. Внушал ей, что она ничтожество, что она никому, кроме него, не нужна, что все ее успехи — это случайность. А потом пошли в ход кулаки.

Внутри меня все похолодело. Я невольно подалась ближе, впитывая каждое его слово.

— Первый раз он ударил ее через полгода после новоселья, — чеканил Кэл, и в его голосе звенела такая сокрушительная, застарелая ненависть, что мне стало физически жутко. — Она пришла домой к матери с разбитой губой и заливала нам сказки про то, что упала в метро. Я тогда был сопливым шестнадцатилетним пацаном, но я всё понял. Я приехал к этому ублюдку ночью. Выбил дверь в его квартире и сломал ему нос и три ребра. Прямо в прихожей.

— И что… что Кира? — тихо выдохнула я.

Кэл горько, страшно усмехнулся:

— Кира прибежала в полицию в слезах. И написала на меня заявление. На родного брата. Чтобы спасти своего ненаглядного от тюрьмы.

Я онемела. Воздух застрял в горле.

— Отец тогда поднял все свои связи, замял уголовку, отвалил этому уроду денег, чтобы тот забрал встречный иск, — Кэл провел ладонью по лицу, стирая невидимую пыль. — Я думал, это конец. Думал, она очнется. Но через две недели она собрала вещи и вернулась к нему. На коленях вымаливала прощение за то, что ее младший брат посмел поднять на него руку.

Он повернулся ко мне. В его черных глазах стояла такая концентрированная, выжигающая душу боль, какую я никогда не видела у сильных людей.

— Это продолжается уже четыре года, Элли, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Я избивал его еще дважды. Один раз чуть не убил, когда застал ее в травмпункте с сотрясением мозга. Меня снова отмазывали от колонии. А она каждый раз возвращается к нему. Сама. Запрещает мне вмешиваться, кричит, что я разрушаю ее счастье, что он изменится, что это она сама виновата, потому что «довела его». Она стала тенью. Призраком без собственного мнения, который живет только ради того, чтобы этот мудак погладил ее по голове после очередного избиения.

В моих глазах непрошено закипели слезы.

Я смотрела на Кэлвина Косицкого — капитана университетской сборной, неуязвимого идола, циничного хама, перед которым трепетал весь кампус, — и впервые видела его настоящего. Изломанного, бессильного перед чужой слепотой, несущего на своих широких плечах груз чужой разрушенной жизни.

Теперь я понимала всё.

Его бешенство у спортивного корпуса. Его ярость, когда он вырвал у меня телефон с голосом Остина. Его слова про поводки и кукол.

Он не просто защищал меня. Он пытался спасти во мне то, что не смог спасти в собственной сестре.

— Кэл… — тихо, дрожащим голосом позвала я, и моя рука сама собой, вопреки всякой логике, потянулась к нему.

Я коснулась пальцами его предплечья — осторожно, едва ощутимо. Под моей ладонью его покрытая татуировкой кожа была напряжена как натянутый стальной трос.

Кэл не сбросил мою руку. Он лишь медленно опустил взгляд на мои пальцы, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Поэтому, когда я услышал, как этот твой правильный архитектор называет тебя дешевкой, а ты стоишь и оправдываешься перед ним… — он шумно, рвано вдохнул, наклоняясь ко мне чуть ближе. — У меня внутри всё замкнуло, Элли. Я не позволю еще одной девчонке с огнем в глазах превратиться в сломанную куклу. Даже если ради этого мне придется переломать хребты половине этого чертова города.

Мое сердце сжалось от острой, щемящей нежности и боли.

Я не знала, что сказать. Любые слова казались пустыми и плоскими перед этой бездной.

Я просто сделала то, что подсказало мне тело: не убирая руки с его предплечья, подалась вперед и медленно, почти невесомо прижалась лбом к его плечу.

Кэл замер. Его тело на долю секунды обратилось в камень от неожиданности этого жеста. Но уже в следующее мгновение он тяжело, прерывисто выдохнул, его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в распущенных рыжих локонах, притягивая меня ближе к своему теплу.

Мы сидели на краю темного пирса посреди ночи, слушая плеск волн и дыхание друг друга.

Но тишина загородного озера не могла длиться вечно.

Где-то позади, на гравийной дорожке среди сосен, раздался громкий, испуганный вскрик Зои:

— Элли! Элли, ты здесь?! Беги сюда быстрее!

Мы с Кэлом одновременно вздрогнули и разом разорвали контакт, вскочив на ноги.

Зои выбежала на освещенный край настила, тяжело дыша и прижимая руки к груди. Ее лицо в свете фонарей было белым как мел.

— Что случилось? — крикнула я, делая шаг к ней навстречу.

Зои подбежала ближе, переводя дикий, ошарашенный взгляд с меня на застывшего позади Кэла:

— Там… у главного входа… Полиция приехала! И скорая!

— Какая еще полиция? — нахмурился Кэл, и в его голосе мгновенно вернулся тот самый холодный, капитанский металл.

— Маркус… — Зои всхлипнула, хватая меня за рукав куртки. — Он напился еще сильнее, сел за руль своего спорткара на парковке и… на полной скорости снес ограждение террасы! Машина перевернулась и врезалась прямо в гостевой павильон! Вэйн была на пассажирском сиденье! Ее зажало в салоне!

14

Воздух на мгновение стал абсолютно неподвижным, словно перед ударом молнии.

Слова Зои зависли в воздухе словно ядовитым туманом, и в ту же секунду Кэл сорвался с места.

Он не стал переспрашивать. Не стал тратить драгоценные секунды на выяснение подробностей. Он просто рванул мимо нас по деревянному настилу с такой сокрушительной скоростью, что доски под его тяжелыми ботинками затрещали. На повороте к сосновой аллее он едва не снес плечом фонарный столб, но даже не сбавил шаг, мгновенно растворившись в темноте.

— Бежим! — Зои схватила меня за руку, и мы бросились следом.

Правая лодыжка отозвалась глухим, ноющим протестом при первом же резком толчке, но адреналин, хлынувший в кровь, заглушил любую боль. Мы неслись по темной дорожке, перепрыгивая через корни деревьев, а впереди, со стороны главного здания, уже ревели сирены экстренных служб, перекрывая смолкнувшую музыку диджея.

Когда мы выбежали на открытое пространство перед центральным павильоном, моим глазам открылась картина настоящего хаоса.

Праздничные гирлянды на фасаде были наполовину сорваны и теперь искрили, свисая до самой земли. Часть деревянного ограждения террасы была снесена под корень, превратившись в груду щепок. Посреди газона, врезавшись боком в массивную кирпичную колонну гостевой веранды, лежал перевернутый спорткар Маркуса.

Машина была буквально вмята внутрь: лобовое стекло осыпалось мелкой крошкой, капот дымился едким белым паром, а над смятой пассажирской дверью мигали красно-синие проблесковые маячки двух полицейских машин и кареты скорой помощи.

Вокруг места аварии толпились десятки студентов. Девушки из группы поддержки плакали, прижимая ладони к лицам, игроки баскетбольной сборной пытались сдерживать напиравшую толпу, а декан спортивного факультета на повышенных тонах что-то кричал офицеру полиции.

Маркус уже сидел на траве в нескольких метрах от обломков. Его блейзер был разорван, на лбу темнела глубокая ссадина, но он был в сознании — сидел, обхватив голову руками, и в пьяном шоке бессвязно мычал под присмотром двух фельдшеров. Ему повезло: водительская сторона машины пострадала меньше всего, и сработавшие подушки безопасности приняли весь удар на себя.

Но пассажирская сторона превратилась в гармошку.

— Держите периметр! Не подходите к машине! — орал спасатель в каске, разворачивая гидравлические ножницы. — Там бензин подтекает!

Кэл пробил живую стену из студентов, словно таран.

Он не обращал внимания на крики охраны и запрещающие жесты полицейских. Одним мощным движением оттолкнув в сторону замешкавшегося парня из совета, он оказался у самой искореженной двери.

— Вэйн! — его голос перекрыл вой сирен и шум толпы. Это был не тот холодный, ленивый бас, к которому я привыкла. В нем звенела дикая, оголенная тревога.

Из глубины зажатого салона донесся слабый, сдавленный стон.

Вэйн была в сознании, но ее ноги и правое плечо оказались намертво заблокированы смятой металлической стойкой и опустившейся крышей. Белоснежное платье капитана чирлидерш было покрыто темными разводами грязи, пыли и каплями крови от мелких порезов разбитым стеклом. Ее идеальный хвост растрепался, а лицо было бледным как полотно.

— Кэл… — всхлипнула она, и в ее голосе сквозил такой первобытный, детский ужас, что у меня внутри все болезненно сжалось. — Кэл, мне больно… я не могу пошевелить рукой…

— Я здесь, — Кэл опустился на колени прямо на мокрый от машинного масла асфальт, игнорируя осколки стекла, впивающиеся в ткань его черных брюк.

Он просунул руки в разбитое окно, осторожно, но крепко зафиксировав ее голову и шею своими широкими ладонями.

— Слышишь меня? Смотри на меня, Вэйн. Не двигайся. Спасатели уже режут стойку. Смотри мне в глаза и дыши.

— Парень, отойди от машины, это опасно! — попытался оттащить его подоспевший пожарный.

Кэл лишь на долю секунды повернул голову, и во взгляде, который он бросил на спасателя, было столько смертоносного железа, что мужчина отступил, махнув рукой коллеге:

— Режь нижнюю петлю! Быстро!

Следующие десять минут превратились в бесконечный, кошмарный ад.

Визг гидравлического инструмента резал барабанные перепонки. Толпа замерла, в воздухе стоял удушливый запах гари и бензина. И все это время — каждую секунду этой спасательной операции — Кэл не отходил от машины ни на миллиметр. Он стоял на коленях в грязи, держал Вэйн за руку, закрывал ее лицо своим предплечьем от летящих искр и непрерывно говорил с ней глухим, низким голосом, не позволяя ей потерять сознание.

Я стояла у края настила, прижав ладони к груди, и смотрела на эту сцену, не в силах пошевелиться.

Изумрудный шелк моего платья трепетал на холодном ветру, но я не чувствовала холода. Все мои мысли, все чувства были прикованы к черноволосому парню, который всего пятнадцать минут назад держал меня за затылок на темном пирсе и рассказывал о боли своей сестры.

Сейчас передо мной был другой Кэлвин Косицкий.

Не циничный хам, не игрок, ломающий чужие границы, и не отстраненный капитан, показательно снимающий с себя руки бывшей девушки. Перед машиной стоял мужчина, для которого Вэйн не была чужой. Что бы между ними ни происходило, какие бы токсичные качели ни выжигали их отношения последние три года — в момент настоящей беды он бросился к ней, забыв обо всем на свете.

Наконец металл с протяжным стоном поддался. Смятую дверь вырвали наружу, и медики осторожно, извлекли Вэйн из покореженного салона.

Она плакала — громко, навзрыд, цепляясь здоровой левой рукой за край рубашки Кэла, который поднялся с земли и неотступно шел рядом с каталкой.

— Возможен перелом ключицы со смещением и сильный ушиб ребер, — бросил фельдшер на ходу, заталкивая каталку в реанимобиль. — Сотрясение средней тяжести. Жить будет. Кто едет с пострадавшей? Только один человек!

Кэл даже не посмотрел по сторонам.

Он просто шагнул внутрь скорой помощи, сел на откидное сиденье рядом с носилками и накрыл дрожащие пальцы Вэйн своей широкой ладонью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я еду, — отчеканил он.

Двери реанимобиля с глухим стуком захлопнулись.

Сирена взвыла с новой силой, мигалки окрасили лица замершей толпы в тревожный багровый цвет, и тяжелая машина сорвалась с места, уносясь по шоссе в сторону центральной городской больницы Аведона.

Я осталась стоять на траве среди обломков террасы.

Ветер с озера трепал мои распущенные рыжие волосы. Вокруг постепенно оживали голоса — студенты начали расходиться, декан вызывал эвакуатор, Зои что-то тихо и взволнованно говорила мне на ухо, но звуки долетали до меня словно сквозь толщу воды.

Кэл не обязан был ехать с ней.

Вэйн не угрожала смертельная опасность — травма была тяжелой для чирлидинга, ставящей крест на ее капитанстве в этом семестре, но не смертельной. Ее жизни ничего не угрожало. Там были врачи, там был декан, там были ее подруги из команды.

Но поехал именно Кэл.

Потому что три года общей истории невозможно перечеркнуть парой язвительных ссор в коридоре. Потому что между ними была та самая темная, неразрывная связь, в которую я — чужая, провинциальная новенькая с забинтованной ногой — наивно попыталась сунуться.

Я опустила глаза на свои темно-зеленые ботильоны, медленно застегнула джинсовую куртку, пряча изумрудный шелк, и тихо произнесла:

— Пойдем, Зои. Нам здесь больше нечего делать.

***

Суббота и воскресенье превратились в Аведоне в два серых, липких дня, наполненных бесконечным шуршанием слухов.

Университетский форум и студенческие чаты буквально разрывало от новостей. Маркуса арестовали прямо в больнице: его отец не смог замять дело об управлении автомобилем в нетрезвом виде, повлекшем тяжелые травмы, и студенческий совет официально исключил его из своих рядов.

О Вэйн говорили все. Ее перелом ключицы и трещина в ребре закрывали ей доступ к паркету минимум до конца зимнего семестра. Она могла посещать лекции, могла появляться в кампусе с фиксирующей повязкой на плече, но о тренировках и выступлениях на открытии чемпионата не могло быть и речи. Группа поддержки «Ястребов» осталась без капитана за три дня до зонального тура.

И все эти два дня Кэл не появлялся в сети.

Его внедорожник не стоял на парковке, Джекс на все вопросы отвечал коротко и угрюмо, а тренировки баскетболистов в субботу вел второй тренер. Говорили, что Кэл провел всю ночь в отделении травматологии, а затем лично улаживал вопросы с полицией и родителями Вэйн.

Я заставила себя не думать об этом.

Я закрылась в своей комнате в коттедже Брук, обложилась учебниками по стратегическому менеджменту и методично конспектировала главу за главой. Моя сестра вела себя на удивление сдержанно: она явно знала об аварии от своих источников в инвестиционном совете, но ни разу не попрекнула меня пятничным вечером. Мы молча делили кухню, пили утренний кофе и сохраняли ту самую хрупкую дистанцию взаимного уважения, которая установилась между нами после визита отца.

В понедельник утром кампус гудел как растревоженный улей.

Я шла по центральной аллее университета, чувствуя, как осенний воздух с каждым днем становится всё холоднее. На мне было темно-зеленое пальто, скрывающее фигуру, и плотные джинсы. Лодыжка больше не болела — мазь и покой полностью восстановили сустав.

На входе в главный корпус меня перехватила Зои. На ней сегодня поверх черного свитера красовался ярко-оранжевый берет, а под глазами залегли тени от бессонной ночи за мольбертом.

— Ты слышала? — без всяких приветствий выпалила она, увлекая меня в сторону расписания. — Совет корпуса только что вывесил экстренное распоряжение. Из-за травмы Вэйн временно исполняющей обязанности капитана группы поддержки назначили ее первого заместителя, Хлою. Но главное не это!

— А что? — я попыталась сделать вид, что мой пульс не участился при одном упоминании чирлидинга.

— Сегодня в четыре часа — общий сбор всей команды и резерва в главном зале. Тренерский штаб вместе с Косицким будут перекраивать всю сетку выступлений под зональные игры. Кэл вернулся в универ два часа назад.

Мое сердце сделало глухой, тяжелый удар о ребра.

Он вернулся.

— И еще кое-что, Элли, — Зои понизила голос, внимательно вглядываясь в мое лицо своими огромными серыми глазами. — Вэйн сегодня пришла на пары. С рукой на перевязи и с лицом мученицы. Она сидит на третьем этаже в окружении половины факультета. И поверь мне… она выглядит так, словно готова объявить священную войну каждому, кто посмеет взглянуть на Кэла.

— Мне нет до них дела, Зои, — ровно ответила я, сжимая лямку сумки. — Я приду на сбор в четыре, потому что я в резерве. Остальное меня не касается.

***

Но когда в четыре часа дня я толкнула тяжелые двери главного спортивного зала, все мои защитные барьеры дали трещину.

Зал был полон.

На трибунах сидели запасные игроки, у судейского столика стояли главный тренер «Ястребов» и куратор факультета, а в центре паркета выстроились чирлидерши. Вэйн сидела на первом ряду трибун в черном шелковом платье, ее правая рука была плотно зафиксирована медицинским ортезом, а на лице читалась смесь глубокой усталости и высокомерного превосходства.

Кэл стоял в центре площадки рядом с тренером.

На нем была тренировочная форма — черные шорты и майка сборной. Под его темными глазами залегли тени, челюсти были жестко сжаты, а на скулах проступила двухдневная щетина, делавшая его черты еще более резкими и опасными. От него веяло такой тяжелой, давящей усталостью и напряжением, что пространство вокруг него казалось наэлектризованным.

Когда я вошла в зал и встала на краю паркета рядом с резервом, Кэл медленно поднял голову.

Наши взгляды встретились через все пространство зала.

В его черных омутах не было ни насмешки, ни привычного ядовитого сарказма. Это был тяжелый, темный, нечитаемый взгляд человека, который вернулся из другого мира. Он скользнул по моему лицу, задержался на здоровой лодыжке и медленно вернулся к моим глазам.

Между нами снова протянулась та самая невидимая, вибрирующая нить.

Но теперь на этой нити висел груз чужой беды, разбитой машины у озера и больничной палаты, в которой он провел эти выходные.

— Итак, команда, внимание! — раздался громкий голос главного тренера, прерывая эту немую дуэль. — В связи с травмой Вэйн наш основной состав теряет центрального флаера на пирамидах. До зональных игр осталось три дня. Мы не можем менять утвержденную акробатическую сетку. Нам нужна замена на верхний ярус связки.

По рядам чирлидерш прошел взволнованный шепоток. Верхний ярус — это самая сложная и опасная позиция, требующая идеального баланса, бесстрашия и сложнейшей гимнастической базы. В основном составе никто из оставшихся девушек не обладал достаточной подготовкой для выполнения двойного винта на высоте трех метров.

Хлоя, временный капитан, неуверенно подняла руку:

— Тренер, у нас в основном составе нет готовых флаеров под эту связку. Нам придется упрощать программу…

— Мы не будем упрощать программу перед столичными судьями, — резко, отчеканив каждое слово, перебил Кэл.

Его голос разрезал тишину. Он сделал шаг вперед, обвел тяжелым взглядом притихшую группу поддержки и остановился, зафиксировав свои темные глаза прямо на мне.

— У нас есть человек с гимнастической базой, — ровно ронял Кэл, не отводя от меня взгляда. — Эллисон. Она встает на верхний ярус.

В зале наступила мертвая, оглушительная тишина.

Вэйн на трибуне резко подалась вперед, и ее лицо побелело от ярости:

— Кэлвин! Она в резерве всего несколько дней! Она даже не в основном составе!

Кэл медленно повернул голову к трибунам. В его глазах не было ни капли сомнения — только та самая непререкаемая, железная воля капитана, которая не терпела возражений.

— Она встает на ярус, Вэйн. Или мы снимаем группу поддержки с зонального тура вообще.

Он снова перевел взгляд на меня, и в глубине его черных зрачков вспыхнул тот самый знакомый, опасный огонь:

— Выходи на паркет, рыжая. Посмотрим, на что ты способна, когда ставки становятся реальными.

15

Паркет под моими босыми ногами казался натянутой мембраной, готовой лопнуть от любого неверного движения.

Слова Кэла все еще звенели в голове.

В зале повисла такая плотная тишина, что было слышно, как на электронном табло щелкает таймер отсчета до конца общей тренировки. Чирлидерши замерли, переглядываясь с нескрываемым ужасом. На трибуне Вэйн сжимала здоровой рукой спинку кресла с такой силой, что побелели костяшки, а в ее взгляде полыхала чистая, ядовитая ненависть.

— Эллисон, — повторил Кэл. Его голос не допускал возражений. Он стоял посреди зала в черной тренировочной майке, уперев руки в бока, и его темные глаза впились в мое лицо. — Ты оглохла? Поднимайся на базу.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух сжимает легкие, расправила плечи и сделала шаг вперед. Правая лодыжка отозвалась лишь слабой, притупленной тяжестью — мазь и суппорт держали связки намертво.

«Ты занималась этим с семи лет, Элли, — приказала я себе, подходя к центру площадки. — Плевать на Вэйн. Плевать на этот университет. Есть только баланс и высота».

Девочки, выступавшиенижними базами на пирамидах, — молча заняли позиции, присев и подставив ладони в жесткий замок. Одна из них коротко кивнула мне: — Запрыгиваешь с правой, фиксируешь стопу, спина прямая. Не дергайся в воздухе, мы тебя удержим.

— Сама знаю, — ровно бросила я.

Кэл встал чуть в стороне, в полутора метрах от нас, в зоне страховки. Его фигура излучала такую концентрированную готовность перехватить меня в любую долю секунды, что воздух вокруг него казался раскаленным.

— Пошли на счет «четыре», — скомандовал тренер с секундомером. — Раз, два, три… Толчок!

Я шагнула вперед, с силой впечатав стопу в сомкнутые ладони, и оттолкнулась вверх.

Тело сработало на чистых инстинктах, вытаскивая годы изнурительных тренировок в гимнастическом зале. Мощный выброс нижних баз подбросил меня вверх на три метра. Мир перевернулся. Я не просто выпрямилась в воздухе — я мгновенно зафиксировала корсет, натянула носок и вошла в идеальную ласточку на высоте, удерживая равновесие.

— Держи! — рявкнул тренер.

Я не шелохнулась. Мои огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, дыхание было ровным. Ни единого микроколебания.

— Переход во флаер-винт! — последовала команда.

Это был элемент, на котором Вэйн всегда страховалась и брала паузу. Я же, не теряя ни доли секунды, сгруппировалась, сбросила вес в толчок, крутанула двойной оборот в воздухе и мягко, с идеальной кошачьей грацией опустилась обратно в руки девочек, которые теперь и вовсе казались стальными, соскользнув на паркет на обе ноги.

Никто не проронил ни звука. Баскетболисты на скамейке запасных застыли с открытыми ртами. Даже Хлоя, временный капитан чирлидерш, опустила помпоны, не в силах скрыть ошеломления.

Кэл медленно опустил руки, которые машинально держал наготове у моей талии на случай срыва. На его жестком, высеченном лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине черных зрачков вспыхнул такой бешеный, ослепляющий огонь, от которого у меня перехватило дыхание. Уголок его сочных губ дернулся вверх: — Чисто.

— Черт возьми, это было великолепно! — главный тренер хлопнул в ладоши, и звук эхом разнесся под потолком. — Техническая база безупречна. Никаких упрощений программы. Эллисон встает в основной состав на верхний ярус на все зональные матчи до полного восстановления Вэйн. Вопрос закрыт.

— Что?! — на трибуне Вэйн вскочила на ноги, забыв про боль в плече. Ее лицо перекосило от бешенства. — Тренер, она в резерве без году неделя! Вы не можете просто так отдать ей мою позицию!

— Могу, Вэйн, — отрезал тренер, даже не повернув головы. — Команде нужен результат, а не твои амбиции. Хлоя, выдай новенькой форму из резервного фонда. Через два часа общий разбор связок. Все свободны!

Я стояла в центре паркета, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает горячая капля пота. Это была победа. Чистая, сокрушительная, безоговорочная.

Кэл прошел мимо меня в сторону раздевалок. Он не остановился, не сказал ни слова, но, поравнявшись со мной, намеренно задел моё плечо своим — горячим, твердым как гранит.

— Готовься к субботе, рыжая, — бросил он с ленивой хрипотой. — На игре спуску не дам.

Спустя полчаса спортивный корпус начал пустеть.

Я сидела на деревянной скамейке в пустой женской раздевалке, прижимая ладони к пылающему лицу. Тело гудело от перенапряжения, но внутри пело сладкое чувство триумфа. Я смогла. Я выбила себе место в основном составе, получила допуск на зональные матчи и теперь гарантированно претендовала на повышенную спортивную стипендию, которая решала все мои проблемы с жильем у Брук.

Рядом со мной на скамейке лежал новенький комплект формы группы поддержки, который Хлоя торжественно вручила мне перед уходом.

Черно-золотой шелк, идеальные складки короткой юбки, узкий топ с вышитым ястребом на груди. На внутренней стороне пояса аккуратными золотыми нитями были выведены мои инициалы:

«Э. В..»

— форма лежала в резервном фонде с момента моего зачисления, ожидая лишь утверждения номера.

Это был мой пропуск в новую жизнь. Мой личный трофей.

Дверь раздевалки со скрипом отворилась.

Я подняла голову, ожидая увидеть Зои, но на пороге стояла Вэйн.

Она пришла одна. Без свиты, без подруг. С зафиксированной в ортезе правой рукой и растрепанной челкой. Ее бледное лицо в холодном свете ламп казалось почти серым, а под глазами залегли темные круги.

Она медленно закрыла за собой дверь на щеколду, повернулась и неторопливо пошла вдоль ряда шкафчиков.

— Ну что, наслаждаешься триумфом, провинциалка? — ее голос звучал тихо, почти вкрадчиво, но в этой мягкости таился концентрированный, смертоносный яд.

Я не встала со скамейки, лишь положила ладонь на свой новый костюм. — Тренировка окончена, Вэйн. Если у тебя претензии по составу — иди к тренеру.

Вэйн остановилась в двух шагах от меня, скрестив здоровую руку на груди и смерив меня долгим, пренебрежительным взглядом сверху вниз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— К тренеру? — она издала сухой, скрипучий смешок. — Зачем? Я прекрасно знаю, как ты выбила это место. Думаешь, если прыгнула пару сальто, то стала частью нашего мира? Посмотри на себя, Эллисон.

Она сделала еще полшага вперед, обдав меня тяжелым запахом жасминового парфюма вперемешку с больничными антисептиками:

— Ты же абсолютно серая, невзрачная мышь. Кожа бледная, как у поганки, угловатая мальчишеская фигура без единой округлости, а эти твои огненные патлы… Рыжие волосы — это вообще маркер дешёвки из низов, Элли. Тебе только на задворках афиш стоять и полы мыть, а не на нашем паркете красоваться. Чирлидинг «Ястребов» — это элита, это глянец, это статус. А ты выглядишь так, будто тебя подобрали на автобусной остановке за пару центов.

Внутри меня все напряглось, но я заставила себя сидеть с абсолютно каменным лицом: — Твои стандарты красоты устарели, Вэйн. И на паркете оценивают технику, а не твой автозагар.

— Технику? — Вэйн ядовито усмехнулась, наклоняясь ко мне ближе. В ее глазах блеснуло торжество. — Ты думаешь, Кэлвин встал за тебя из-за техники? Не будь такой наивной дурой, девочка. Он просто использует тебя, чтобы наказать меня за ту аварию с Маркусом, вызвать мою ревность. Ты для него — временная игрушка, инструмент мести.

Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как каждое ее слово бьет по моим нервам:

— Мы с Кэлом провели вместе три дня в больничной палате. Он держал меня за руку, когда мне вправляли ключицу. Он спал на кресле у моей койки и привозил мои любимые цветы. Между нами история, которую тебе, нищей сиротке, даже представить страшно. Мы связаны намертво. И после того, как он был со мной эти дни… поверь мне, Кэлвин никогда в жизни больше не посмотрит в сторону такой рыжей провинциалки, как ты. Ты для него пустое место. Пыль под колесами его машины.

Каждое ее слово вонзалось под ребра раскаленной иглой.

Перед глазами всплыла суббота и скорая помощь, в которую Кэл шагнул без малейших колебаний.

«Он держал меня за руку»

. Сомнения, которые я так старательно глушила в себе все эти дни, вспыхнули с разрушительной силой.

— Ты закончила? — мой голос прозвучал глухо.

— Почти, — протянула Вэйн с жестокой, торжествующей улыбкой. — Ты здесь надолго не задержишься, Элли. И этот костюм тебе не понадобится.

В следующую секунду ее здоровая рука метнулась к открытой полке над раковиной, где стояла большая бутыль с техническим едким очистителем для металлических шкафчиков — густой темной жидкостью с едким запахом кислоты и хлора.

— Что ты делаешь?! — я вскочила на ноги.

Но было поздно.

Вэйн одним резким движением сорвала крышку и с наслаждением выплеснула всю темную химическую жижу прямо на мой новенький черно-золотой костюм, лежавший на скамейке.

Ткань зашипела. Едкая темная жидкость мгновенно пропитала золотистый шелк, разъедая волокна и оставляя на месте вышитых инициалов обугленные, грязные черные дыры. Костюм был уничтожен безвозвратно. Его нельзя было спасти, нельзя было отстирать.

— Ой, — притворно ахнула Вэйн, с грохотом бросив пустую бутыль в раковину. — Какая неловкость. Кажется, новенькая осталась без формы перед субботней игрой. А по регламенту выход на паркет без утвержденного комплекта — это автоматическая дисквалификация. Приятно было пообщаться, Эллисон.

Она развернулась и, высоко подняв подбородок, неторопливо вышла из раздевалки, оставив дверь приоткрытой.

Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на дымящиеся черные лохмотья того, что еще пять минут назад было моей надеждой на будущее.

Воздух в раздевалке был отравлен хлором. В ушах звенели ее слова:

«Рыжие волосы — маркер дешевки… Такие, как ты, не привлекают таких мужчин, как Кэлвин… Ты здесь надолго не задержишься»

.

Внутри меня что-то оглушительно, с металлическим скрежетом оборвалось.

Стена терпения, которую я выстраивала с самого приезда в Аведон, рухнула, погребая под собой все страхи, сомнения и остатки благоразумия. Они хотели войну? Они хотели увидеть, на что способна «дешевка из провинции»?

Я медленно подняла голову и посмотрела на дальний угол раздевалки.

Там, за тяжелой металлической перегородкой, находился личный именной шкафчик капитана с золотой табличкой:

«Вэйн»

.

Я подошла к нему твердым, несгибаемым шагом. Достала из кармана джинсов тонкую металлическую шпильку для волос, вставила ее в навесной замочек и с силой провернула. Металл жалобно щелкнул, и дверца распахнулась. Этому меня научили друзья в детстве. Возможно, в чем-то полезно быть провинциалкой.

Внутри висел ее запасной парадный комплект. Тот самый. Броский, с золотыми вставками, подогнанный под ее безупречную фигуру.

Мои губы изогнулись в холодной, страшной усмешке.

«Ты сама подписала себе приговор, королева».

Я достала из сумки блокнот, вырвала листок и быстро, размашистым почерком вывела короткую фразу:

«Жду тебя на паркете после десяти. Приди одна»

. Сложила записку вдвое и оставила ее на краю раковины под зеркалом, зная наверняка: перед уходом из комплекса Вэйн обязательно вернется сюда за своей сумочкой и проглотит эту наживку.

А затем я сняла с вешалки ее золотисто-черную форму, прижала ткань к груди и шагнула в полумрак коридора.

План родился мгновенно. Дерзкий, безумный, самоубийственный.

Я заставлю Вэйн смотреть. Заставлю ее собственными глазами увидеть, как парень, ради которого она уничтожала всё вокруг, будет смотреть на меня в ее же собственной форме. Я растопчу ее фальшивую корону прямо на этом паркете.

Даже если этот костер сожжет меня дотла.

16

Вставка пролога, чтобы освежить память. Для тех, кто все помнит - листайте до следующих звездочек

***

Говорят, если долго вглядываться в темноту, она начинает всматриваться в тебя.

Но никто не предупреждал, что у этой темноты будут горячие, пахнущие грозой и дорогим парфюмом пальцы, способные за пару секунд превратить твою выверенную, идеальную месть в самое унизительное поражение в жизни.

Я стояла посреди погруженного в полумрак огромного спортивного зала, чувствуя, как отполированный до зеркального блеска паркет холодит босые ступни. Наш университетский комплекс в этот час был мертв: тренировки баскетболистов закончились два часа назад, свет над трибунами погас, и лишь несколько узких лучей от уличных фонарей пробивались сквозь высокие витражные окна, разрезая густую тишину на длинные золотистые полосы.

Осенний вечер за стенами здания дышал промозглым холодом, но здесь, в эпицентре этой спортивной арены, воздух казался застывшим, вибрирующим и почти осязаемым.

Я поправила складки короткой золотисто-черной юбки.

Форма группы поддержки «Ястребов». Огненная, броская, обтягивающая тело как вторая кожа. Она не принадлежала мне. Пока не принадлежала. Я одолжила ее полчаса назад из персонального шкафчика Вэйн, аккуратно взломав замочек шпилькой для волос.

«Слишком бледная. Слишком простая. Рыжие волосы — это вообще маркер дешевки из низов, Элли. Тебе только на задворках афиш стоять, а не на нашем паркете. Такие, как ты, не привлекают таких мужчин, как Кэлвин. Ты здесь надолго не задержишься».

Слова Вэйн, брошенные мне прямо в лицо три часа назад в пустой раздевалке, до сих пор горели на моих щеках сухим, ядовитым пламенем. Они ядом въелись в подкорку, уничтожая остатки моего хваленого терпения. Переезд в Аведон, на который я возлагала так много надежд, с самого первого дня превратился в бесконечную полосу препятствий. Я бежала из своего личного ада, надеясь обрести здесь свободу, переписать жизнь с чистого листа, доказать самой себе, что я чего-то стою. А в итоге… В итоге я снова стояла перед чужим превосходством, выслушивая указания о том, где мое место.

«Нет, Вэйн. Сегодня вечером ты сама посмотришь, где твое место».

Я знала, что она здесь. Я сама позаботилась об этом. Уходя из раздевалки, я оставила на краю раковины записку от имени Кэла с простейшим текстом:

«Жду тебя на паркете после десяти. Приди одна»

.

Вэйн была слишком самолюбива, чтобы пропустить подобное приглашение. Прямо сейчас она стояла на втором ярусе трибун, скрытая тенью огромного информационного табло. Я слышала осторожный шорох ее шагов пару минут назад. Она пришла. Она наблюдала из темноты, боясь выдать свое присутствие, уверенная, что ее ждет примирение с капитаном баскетбольной команды.

Но вместо свидания ее ждало крушение идеального фасада.

Тяжелая двустворчатая дверь в конце зала скрипнула.

Звук медленных, чеканных шагов заставил мое сердце сделать резкий, больной кульбит и провалиться куда-то в темноту. По паркету разнесся ритмичный, ленивый стук кроссовок.

Кэлвин.

На нем были свободные спортивные штаны и черная майка, не скрывающая мощного размаха плеч и витиеватой, темной татуировки с латинскими цифрами, уходящей от запястья под рукав. Его густые темные волосы были взъерошены, на скулах гуляли желваки, а глубокие, почти черные глаза отражали скупой свет фонарей, казавшись абсолютно слепыми и опасными.

Он затормозил в трех шагах от меня. Запах кедра, раскаленного металла и ночной прохлады мгновенно заполнил всё пространство.

Кэл медленно опустил взгляд вниз. Его глаза скользнули по моей груди, едва прикрытой узким черным топом с вышитым золотым ястребом, спустились к обнаженному животу, зафиксировались на дерзко короткой юбке в складку и остановились на моих босых ногах.

Когда его взгляд вернулся к моему лицу, угол его четко очерченных сочных губ изогнулся в опасной, ленивой усмешке.

— Новенькая… — его голос прошелся по гулкому залу низкой, бархатной вибрацией, от которой у меня вдоль позвоночника рассыпался сноп раскаленных мурашек. — Я, конечно, знал, что ты отчаянная, но не думал, что настолько без мозгов. Ты зачем нацепила тряпки Вэйн? Решила поиграть в ролевые игры посреди ночи?

Я выпрямила спину, изо всех сил подавляя внутреннюю дрожь. Моя рыжая копна волос, распущенная по плечам, вспыхнула ярким пламенем в луче фонаря.

— Я просто проверяла комплектацию, Кэл, — мой голос прозвучал на удивление ровно, с легким, едва ощутимым подколом. Я сделала шаг к нему, сознательно сокращая дистанцию. — Твоя подружка сегодня уверяла меня, что эта форма создана исключительно для идеальных девушек. С идеальной кожей, идеальным происхождением и идеальным цветом волос. Вот я и подумала…

Я сделала еще один шаг, остановившись так близко, что ощутила физическое тепло, исходившее от его тела. Подняла руку и медленно, с намеком на абсолютную раскованность, закрутила длинную огненно-рыжую прядь на палец, чуть подавшись подбородком вперед.

— Как думаешь, Кэлвин… подходит ли этот цвет к вашим золотым стандартам? Или рыжие волосы слишком сильно режут твои избалованные глаза?

Кэл даже не моргнул. Синяя, почти фиолетовая темнота в его зрачках вспыхнула таким концентрированным, бешеным пламенем, что воздух между нами будто обуглился. Он не стал смеяться. Он не стал язвить в ответ.

Он просто сделал шаг вперед.

Мой выдох застрял в горле, когда его огромная, тяжелая фигура мгновенно перекрыла мне все пути к отступлению. Вся моя наигранная дерзость, весь мой продуманный план рассыпались в прах за одну миллисекунду. Я планировала подразнить его, заставить его потерять самообладание, сделать пару провокационных жестов на глазах у его «бывшей-настоящей» королевы, чтобы растоптать её гордость.

Но я забыла, с кем имею дело.

Кэлвин не был марионеткой. Он был зверем, который никогда не играл по чужим правилам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его широкая ладонь — горячая, с жесткими мозолями от баскетбольного мяча — с молниеносной скоростью перехватила мое запястье. Он дёрнул меня на себя с такой силой, что я врезалась грудью в его твердый, как гранит, торс. Вторая его рука мгновенно нырнула мне за спину, обхватила поясницу и намертво впечатала мои бедра в его ноги.

— Ах… — вырвался из меня рваный, испуганный вздох.

— Ты решила сыграть со мной в игру, рыжая? — его голос стал тихим, хриплым и настолько низким, что у меня зазвенело в ушах. — Пришла сюда в чужой юбке, вывалила свои рыжие волосы и думаешь, что контролируешь ситуацию?

— Кэл… отпусти… — я попыталась упереться ладонями в его грудь, но его мышцы под тонким хлопком майки были подобны бронзе. Напряженное, тяжелое дыхание Кэла обжигало мои губы.

— Отпустить? — он усмехнулся мне прямо в рот, заставив мои колени предательски подогнуться. — Ты же сама меня звала. Ты же так отчаянно хотела привлечь мое внимание. Так смотри на меня, Элли. Смотри мне в глаза.

Он сжал мое запястье еще сильнее, заводя руку мне за спину, и слегка наклонился. Его свободная ладонь поднялась к моей шее, пальцы грубо, но с какой-то дикой, концентрированной страстью впились в мои волосы на затылке, запрокидывая мою голову назад.

Я оказалась в абсолютном, нерушимом капкане его тела.

Вверху, в темноте трибун, замерла Вэйн. Я буквально ощущала ее оцепенение, ее ужас, ее пылающую ненависть. Моя цель была достигнута — Вэйн видела, как капитан команды, идол университета, сжимает меня в объятиях с такой жаждой, с какой никогда не смотрел на нее.

Но цена этой победы оказалась слишком высока. Я сама попала в собственную ловушку.

Кэлвин наклонился еще ниже. Его горячие, сухие губы задели мое ухо, спустились по натянутой струной шее к ключице, заставив меня судорожно выгнуть спину. Внизу живота завязался тугой, почти болезненный узел.

— Ты хотела доказать ей, что ты лучше? — прошептал он, и его пальцы безапелляционно скользнули под край короткой юбки, оглаживая горячую кожу бедра. — Хотела показать, что можешь получить любого? Ты не на того напала, девочка. Со мной такие номера не проходят.

Мое дыхание сбилось на рваный, гортанный писк. Я вцепилась ногтями в его плечи, чувствуя, как бедрами упираюсь в твердую, внушительную тяжесть его возбуждения, скрытого за спортивными штанами. Он был готов. Он хотел меня прямо здесь, на этом отполированном паркете, под взглядом скрытой в темноте зрительницы.

— Кэл… пожалуйста… — выдохнула я, теряя последние остатки контроля.

Его пальцы на моем бедре сжались сильнее, поднимаясь выше, к самой кромке нижнего белья. Его губы накрыли мой подбородок, а затем он остановился в миллиметре от моих распухших губ. Его зрачки были огромными, затопившими всю радужку.

— Покажешь мне свою растяжку, новенькая? — его хриплый шепот окончательно добил мое сознание. — Посмотрим, действительно ли ты достойна формы чирлидерши… или ты умеешь только красть чужую одежду?

Он навалился на меня всем весом, впечатывая в свою грудь, и в этот момент я поняла главное: мой переезд в Аведон не просто сложился не так, как я планировала.

Я только что добровольно шагнула в гигантский, пылающий костер. И человеком, который держал в руках спичку, был Кэлвин.

***

Темнота вокруг нас звенела натянутой до предела струной, готовой в любую секунду с визгом лопнуть и рассечь плоть до кости.

Его пальцы на моем бедре под тонким краем чужой золотисто-черной юбки были не просто горячими — они прожигали кожу насквозь, оставляя фантомные следы невидимых ожогов. Мое сердце колотилось с такой бешеной, неистовой скоростью, что его глухие, тяжелые удары отдавались в горле, в висках, под ребрами, заглушая все звуки ночного спортивного комплекса.

Я задыхалась. Воздуха катастрофически не хватало, хотя своды огромного зала уходили ввысь на десятки метров. Каждое дыхание, каждый судорожный вдох наполнял легкие исключительно им: горьким кедром дорогого одеколона, запахом раскаленного металла, свежестью осенней ночи и тем самым животным, первобытным жаром, который исходил от его тела.

Я думала, что он сейчас начнет насмехаться. Думала, что он оттолкнет меня с очередным ядовитым подколом или грубо доведет спектакль до конца, чтобы потешить свое эго.

Но Кэл не отстранился.

Он медленно, почти гипнотически сместил лицо, уводя губы от моего подбородка. Его горячее, обжигающее дыхание мазнуло по моей щеке, по скуле, заставив кожу покрыться миллиардом мелких раскаленных мурашек, и остановилось у самого уха. Его губы едва заметно коснулись чувствительной мочки, чуть прижались к ней, заставляя меня судорожно втянуть воздух сквозь сжатые зубы.

Его рука, державшая мое запястье за спиной, слегка ослабила стальную хватку, но лишь для того, чтобы перехватить мои пальцы и грубо, властно переплести их со своими, намертво прижимая мою кисть к его бедру. Вторая рука — огромная, мозолистая, тяжелая — еще глубже запуталась в огненно-рыжих волосах на моем затылке. Он не просто держал меня — он фиксировал мою голову так, чтобы я не могла отвести глаз, чтобы каждая его фраза впечатывалась прямо мне в подкорку.

— Ты правда считаешь меня настолько слепым, рыжая? — его голос прозвучал так тихо, что этот шепот не долетел бы даже до первого ряда пустых трибун.

Это было глухое, вибрирующее контральто, доступное только мне одной. Бархат с примесью битого стекла.

Мои веки дрогнули.

— Думаешь, я не заметил, как скрипнула дверь на втором ярусе три минуты назад? — продолжал Кэл прямо мне в ухо, и кончик его языка на долю секунды влажно огладил кромку ушной раковины, отчего по моему позвоночнику вниз прошило ослепительным электрическим разрядом. — Думаешь, я не знаю повадок Вэйн, с которой провел три чертовых года? Я знаю каждый ее шаг, Элли. И я прекрасно знаю, что прямо сейчас она стоит, подсматривает и сдыхает от бешенства, глядя на то, как ты стоишь в ее тряпках.

Внутри меня все похолодело, а затем мгновенно вспыхнуло адским пламенем.

Он знал.

С самой первой секунды, как вошел в этот зал. Он просчитал мою наивную, отчаянную ловушку еще до того, как приблизился ко мне на три шага. Вся моя выверенная месть, вся моя дерзость оказались стеклянным домиком, который он раздавил одним щелчком пальцев.

— Ты притащила ее сюда, чтобы устроить дешевое шоу, — его губы скользнули чуть ниже, по натянутой как струна боковой линии шеи, обжигая кожу влажным теплом каждого произнесенного слова. — Ты надела эту форму, чтобы растоптать ее. Использовала меня как чертов реквизит в своей войне за выживание.

— Кэл… — вырвалось у меня слабым, хриплым стоном, но слова застряли в пересохшем горле.

— Но знаешь, что самое забавное, новенькая? — его хватка на моем затылке стала жестче, пальцы слегка натянули корни волос, заставляя меня еще сильнее запрокинуть лицо к нему. В полумраке его глаза казались абсолютно черными, без единого проблеска белка — два бездонных колодца чистой, первобытной стихии. — Мне плевать на Вэйн. Мне плевать на ее истерики, ее ревность и ее разбитые иллюзии. Но если ты… если ты, черт тебя дери, готова пачкать чужими взглядами то, что сейчас горит между нами…

Он сделал паузу, шумно и тяжело втянув носом воздух у самого моего виска. Его грудь — каменная, твердая, обтянутая тонким хлопком майки — с сокрушительной силой вздымалась и опускалась, врезаясь в мою грудь.

— …то так тому и быть, Эллисон. Давай сыграем до конца.

В ту же долю секунды мир окончательно перестал существовать.

Кэл не стал давать мне времени на осмысление, на вдох, на испуг или на очередное лживое сопротивление.

Он накрыл мои губы своими.

Это не было прикосновением. Это было сокрушительным, хищным, яростным ударом.

Его рот — горячий, влажный, требовательный, со вкусом мятной жвачки и опасной, пьянящей горечи — буквально впечатался в мои губы, мгновенно сминая любое подобие обороны. Мой рваный вдох превратился в сдавленный горловой стон, который он тут же безжалостно поглотил, углубляя поцелуй с такой жаждой, словно умирал от жажды в раскаленной пустыне и наконец добрался до воды.

Его губы двигались властно, жадно, не оставляя мне ни единого шанса на отступление. Он слегка, почти до боли прикусил мою нижнюю губу своими зубами, заставляя меня ахнуть и приоткрыть рот, и в то же мгновение его язык ворвался внутрь — горячий, шероховатый, настойчивый, сплетаясь с моим языком в диком, первобытном танце.

У меня закружилась голова. Пол под ногами окончательно накренился и ушел в бездну.

Вся та неприязнь, все те колкости, ядовитые взгляды, завуалированные угрозы в медпункте и искры в темной инвентарной — все это спрессовалось в одну единую точку невероятного, термоядерного взрыва. Это было не просто влечение. Это было безумие, копившееся с первой секунды нашей встречи, когда он заглянул мне в глаза у металлических шкафчиков.

Пальцы Кэла, державшие мое запястье за спиной, разжались.

Его освободившаяся широкая ладонь мгновенно скользнула по моему бедру вверх. Его ладонь была шершавой от жестких мозолей, раскаленной, тяжелой. Она задрала край короткой юбки Вэйн, скомкав золотисто-черный шелк, и легла прямо на мою обнаженную талию, оглаживая чувствительную кожу ребер. Пальцы с силой впились в мое тело, притягивая меня к нему так плотно, что между нами не осталось даже миллиметра пустоты.

Я почувствовала, как мои собственные руки, еще секунду назад пытавшиеся упереться в его плечи, предательски изменили мне.

Мои пальцы сами собой сжались на ткани его черной майки, скомкали ее на его широких, литых лопатках, а затем скользнули выше — к его шее. Я зарылась пальцами в его густые, шелковистые темные волосы, ощущая, как напряглись сухожилия под его кожей. Я сама, по собственной воле потянула его ближе, отвечая на его поцелуй с той же дикой, безудержной страстью, которая сжигала меня изнутри.

Кэл издал низкий, вибрирующий стон прямо в мои губы. Звук этот был похож на глухой рык зверя, у которого сорвало последние цепи самоконтроля.

Его поцелуй стал еще глубже, еще требовательнее. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу, забрать себе все мои мысли, стереть все мое прошлое.

Его ладонь на моей талии скользнула ниже, уверенно опустилась на изгиб бедра и сжала его с такой собственнической, грубой нежностью, что у меня внутри все скрутилось в невыносимо тугой, ноющий узел. Он приподнял меня одной рукой, заставляя мою ногу оторваться от паркета, и еще сильнее впечатал свои бедра в мои.

Сквозь тонкую ткань спортивных шорт я отчетливо, до последней линии ощущала каменную, раскаленную тяжесть его стояка, упирающегося прямо в мой низ живота. Он дрожал. Этот двухметровый, неуязвимый капитан «Ястребов», перед которым трепетал весь университет, дрожал от одного только физического контакта со мной.

Его губы на секунду оторвались от моего рта, оставляя мои губы распухшими, влажными и горящими.

Кэл шумно, тяжело хрипел, его дыхание опаляло мою кожу, как открытый огонь. Не давая мне опомниться, он опустился поцелуями на мой подбородок, скользнул по натянутой шее к чувствительной ямочке у ключицы. Его зубы слегка прихватили тонкую кожу у основания шеи, выбивая из меня протяжный, беспомощный стон, а затем он влажно зализал этот след, заставляя мои пальцы еще сильнее впиться в его затылок.

— Ты моя… слышишь, рыжая? — прохрипел он прямо в мою ключицу, и его голос срывался от бешеного пульса.

Его рука на моем бедре скользнула под ткань нижнего белья, оглаживая самый край ягодицы. Его пальцы были невыносимо горячими, они жгли обнаженную плоть, заставляя меня судорожно сжимать бедра и выгибаться ему навстречу. Я забыла, где нахожусь. Существовал только он.

Его тяжелое, твердое тело, прижимающее меня к себе. Его жадные губы, снова нашедшие мой рот и заглушившие мой очередной стон новым, сокрушительным поцелуем. Его язык, не знающий пощады. Запах его кожи, пропитавший каждую клеточку моего существа.

Мы целовались так, словно вокруг нас рушился мир. Без страха, без оглядки, без остатка.

Это было то самое падение, о котором он предупреждал меня в первый день. И я падала в эту бездну с широко распахнутыми глазами, не желая, чтобы этот полет когда-либо закончился.

Внезапно где-то высоко над нашими головами, в темноте второго яруса трибун, раздался резкий, сухой звук.

Металлический щелчок захлопнувшейся двери ложи. Затем — быстрый, нервный, сбивающийся стук шагов, удаляющийся по бетонным ступеням к запасному выходу из комплекса.

Вэйн не выдержала.

Кэл не остановился. Он даже не шелохнулся в ту сторону, словно уход Вэйн не имел для него абсолютно никакого значения. Он продолжал целовать меня — медленно, глубоко, с тягучим, собственническим наслаждением, пока воздух в наших легких окончательно не иссяк.

Лишь спустя долгие, бесконечные секунды он медленно, нехотя оторвал свои губы от моих.

Его лоб уперся в мой лоб.

Мы оба тяжело, рвано дышали, наши груди вздымались в унисон, ударяясь друг о друга. В полумраке зала его черные глаза горели нечеловеческим, раскаленным добела триумфом.

Его рука на моей талии медленно скользнула вверх, расправляя замятый шелк короткой юбки, а большой палец очертил контур моей распухшей, искусанной нижней губы.

— Спектакль окончен, Эллисон, — прошептал он с хриплой, порочной и абсолютно счастливой ухмылкой, оглядывая мое пылающее лицо. — Зрители покинули зал. А теперь скажи мне… ты все еще уверена, что я играю по твоим правилам?

17

Воздух в спортивном комплексе остывал медленно, с неохотой отдавая тот бешеный, раскаленный жар, который мы только что в него выплеснули.

Я все еще стояла, прижатая к каменной груди Кэла, чувствуя, как его тяжелая ладонь неторопливо, властно лежит на моей талии, а большой палец с легким нажимом поглаживает обнаженную кожу чуть выше пояса короткой юбки. Мои губы пульсировали, саднили от его укусов и горели так, словно к ним приложили раскаленное железо. Сердце в груди колотилось о ребра тяжелыми, глухими толчками, постепенно замедляя свой безумный бег.

Кэл смотрел на меня сверху вниз. Его темные глаза в полумраке блестели опасным, сытым торжеством. В них больше не было холодной отстраненности — только дикое, неприкрытое пламя хищника, который точно знает, что загнал добычу в угол, и наслаждается каждой секундой этого триумфа.

— Ну так что, рыжая? — его низкий, хриплый шепот снова скользнул по моим губам. — Язык проглотила? Где твои ядовитые комментарии?

Я судорожно втянула прохладный воздух сквозь зубы, пытаясь собрать в кулак остатки своего растерзанного самообладания. Мои ладони все еще упирались в его напряженные плечи, и пальцы сами собой ощущали каждую мышцу под тонкой тканью черной майки.

— Ты… невыносимый, самовлюбленный наглец, Косицкий, — мой голос прозвучал сдавленно, с предательской хрипотой, выдавшей меня с головой.

Кэл тихо, утробно усмехнулся. Этот вибрирующий звук отозвался у меня внизу живота новой горячей волной.

— Ты повторяешься, Эллисон. Придумай что-нибудь пооригинальнее, пока я не решил продолжить эту тренировку прямо сейчас на судейском столе.

И в этот момент, разрывая интимный полумрак зала, из кармана моей спортивной сумки, брошенной у скамейки запасных в двадцати метрах от нас, раздалась громкая, резкая вибрация.

Звук старого кнопочного телефона, отскакивающий от деревянного настила, прозвучал как выстрел в тишине.

Я вздрогнула всем телом. Реальность обрушилась на меня ушатом ледяной воды.

Кэл недовольно нахмурился, его челюсти сжались, а хватка на моей талии на долю секунды стала жестче, словно он не собирался меня отпускать. Но я, воспользовавшись его секундным замешательством, уперлась руками в его грудь и резко отступила назад на шаг. Босые ступни обожгло холодом лакированного паркета.

— Мне нужно ответить, — выдохнула я, судорожно поправляя край скомканной золотисто-черной юбки и пытаясь не смотреть на его мощную фигуру, от которой все еще исходил сумасшедший жар.

— Если это опять твой правильный архитектор, я разобью и этот телефон, Элли, — угрожающе, без тени шутки ронял Кэл, лениво следуя за мной неторопливым, чеканным шагом.

Я подбежала к скамейке, натянула поверх топа свою темную толстовку, скрывая открытый живот, и вытащила из бокового кармана телефон.

На маленьком монохромном экране высвечивался номер.

Не Остин. Остин не знал этот номер. Мать тоже. Этот контакт был записан в памяти аппарата всего одной короткой буквой:

«Б»

.

Брук.

На часах было почти одиннадцать ночи.

Мои пальцы мгновенно похолодели. Я нажала кнопку приема и прижала динамик к уху, стараясь выровнять сбитое дыхание.

— Алло?

— Ты где ходишь, черт тебя дери? — в трубке раздался резкий, звонкий и пугающе ледяной голос сестры.

Брук чеканила слова с такой скоростью и жесткостью, словно отчитывала нерадивого стажера перед советом директоров.

— Я… я задержалась в спортивном корпусе, — сипло ответила я, обхватив себя свободной рукой за ребра. — Отрабатывали связки на пирамидах…

— Связки? В одиннадцать ночи?! — Брук издала короткий, ядовитый смешок, но сквозь эту привычную броню сарказма отчетливо пробивалось нечто иное. В ее тоне звенело неприкрытое, острое, нервное напряжение. — Ты в своем уме, Эллисон? Ты думаешь, если твоя лодыжка перестала опухать, ты можешь шляться по темному кампусу в одиночку? Тебе мало было того, что Маркус устроил на вечеринке у озера? Или ты ждешь, пока тебя подкараулит кто-то из дружков Вэйн, чтобы переломать тебе вторую ногу?!

Я опешила. Слова застряли в горле.

Брук… отчитывала меня не за нарушение правил дома. В ее голосе не было дежурного высокомерия, с которым она обычно выговаривала мне за кеды в прихожей. Она злилась. Но это была та самая злая, колючая, неумелая паника человека, который слишком долго сидел в пустом доме и смотрел на часы.

— Брук, я в порядке… со мной ничего не случилось…

— Разумеется, в порядке! У тебя же напрочь атрофирован инстинкт самосохранения! — перебила она, и на заднем плане я отчетливо услышала звон тяжелой керамической посуды и щелчок закрывающейся духовки. — Я приготовила ужин, Эллисон. Запекла чертову индейку с овощами, которую ты вряд ли когда-либо видела в своем Захолустье. Он остывает уже полтора часа. Если через двадцать минут ты не переступишь порог дома — я выброшу все в мусорное ведро, а замок на входной двери закрою на нижнюю задвижку. И будешь ночевать на газоне. Ты меня поняла?

В трубке повисла тяжелая, густая пауза.

Я замерла, сжимая телефон в руке так, что побелели костяшки. Мой мозг отказывался сопоставлять факты.

Брук. Моя ледяная, безупречная, недосягаемая сводная сестра… приготовила ужин? На нас двоих? Ждала меня полтора часа, психовала у плиты и позвонила мне посреди ночи, пряча свой страх за привычными угрозами выставить меня на улицу?

Внутри что-то болезненно и тепло перевернулось. Та самая каменная глыба отчуждения, разделявшая нас с самого детства, дала еще одну глубокую, непоправимую трещину.

— Я… я поняла, Брук, — мой голос дрогнул, потеряв всю прежнюю защитную жесткость. — Я скоро буду. Уже выхожу из зала.

— Двадцать минут, Элли. Время пошло, — отчеканила она и сбросила вызов.

Короткие гудки заполнили динамик.

Я медленно опустила руку с телефоном, невидящим взглядом глядя на пустые темные трибуны. На душе было странно, непривычно и щемяще пусто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что там? — Кэл уже стоял прямо передо мной, засунув руки в карманы спортивных штанов.

Он внимательно, цепко сканировал мое лицо, не упуская ни единой детали: ни растерянности в глазах, ни того, как опустились мои плечи.

— Это была Брук, сестра, — тихо выдохнула я, опускаясь на скамейку и торопливо натягивая свои плотные джинсы прямо поверх формы, а затем обувая ботильоны. — Она… она ждет меня дома. Приготовила ужин. Мне нужно срочно ехать, иначе она закроет замок.

Кэл насмешливо вскинул бровь, но в его взгляде мелькнул неподдельный интерес:

— С такими отмазками девушки от меня еще не сбегали.Ты даже в этом первая.

— Не язви, Косицкий. Мне нужно успеть на последний автобус…

— Какой к черту автобус, Эллисон? — Кэл с легким раздражением перехватил мою сумку за ремень, легко закинув ее себе на плечо. — Ты на автобусе будешь тащиться сорок минут. Пошли. Моя тачка на парковке. Только пойди смени шмотки Вэйн.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что после того, что произошло между нами на этом паркете, садиться с ним в закрытое пространство машины — чистое безумие. Но перед глазами стоял таймер в двадцать минут и остывающий ужин Брук.

— Хорошо, — выдохнула я. — Я быстро и поехали.

***

Матово-черный внедорожник Кэла несся по ночным проспектам Аведона, взрезая темноту мощными лучами ксеноновых фар.

В салоне царил полумрак. Пахло все тем же знакомым коктейлем из дорогой кожи, мятного табака и тяжелого мужского парфюма, но теперь к этому запаху примешивался едва уловимый аромат моих собственных волос и жасминовый шлейф от украденной формы Вэйн, который немного пропитал тело

Я сидела на пассажирском кресле, отвернувшись к боковому окну, и смотрела на пролетающие мимо размытые огни витрин.

Мысли в голове метались как обезумевшие птицы в клетке. Я все еще чувствовала вкус его губ на своем языке. Вспоминала тяжесть его рук на моей талии, этот шепот. Это было слишком. Слишком быстро, слишком остро, слишком опасно для девушки, которая приехала сюда выживать, а не сгорать дотла в чужих руках.

Кэл вел машину уверенно и молча, держа руль одной рукой. На его предплечье четко проступали вены, а лицо в зеленоватом свете приборной панели казалось абсолютно спокойным.

Но это спокойствие было обманчивым.

На одном из длинных прямых участков загородного шоссе он плавно сбавил скорость, переключил передачу и, не отрывая взгляда от дороги, нарушил затянувшуюся тишину:

— Ты всю дорогу молчишь, рыжая. Перевариваешь наш поцелуй или боишься, что твоя сестрица отравит тебя индейкой?

Я не повернула головы, продолжая гипнотизировать темные силуэты деревьев за стеклом:

— Я просто думаю, Косицкий. Имею я право на мыслительный процесс в твоем присутствии?

— Смотря о чем ты думаешь, — хмыкнул он, и в его голосе прорезались те самые знакомые бархатные нотки. — Если обо мне — то пожалуйста. Если о Брук… У вас с ней как отношения? Говорила она с тобой достаточно нагло.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри снова поднимается старая, въевшаяся под кожу горечь.

Разговаривать с Кэлом о семье казалось неправильным. Он был чужим. Он был капитаном команды, занозой в моей жизни, парнем, который сводил меня с ума. Но после того, как он сам рассказал мне на озере о своей сестре Кире… между нами словно стерлись те невидимые границы, которые обычно удерживают людей от откровений.

— У нас с ней нет никаких отношений, Кэл, — тихо произнесла я, поворачиваясь к нему в профиль. — Мы чужие люди. Были ими всегда.

Кэл бросил на меня быстрый, внимательный взгляд через зеркало заднего вида:

— Чужие люди не готовят ужины посреди ночи и не орут в трубку от паники, когда ты задерживаешься на полчаса. Но из-за тебя она сегодня явно на взводе.

Я горько усмехнулась, опустив глаза на свои сцепленные в замок пальцы:

— Ты просто не знаешь предыстории этой замечательной семьи.

— Ну так просвети меня, — ровно ронял он, плавно притормаживая на пустом перекрестке на красный свет. Он повернулся ко мне. В его темных глазах горел неподдельный, глубокий интерес. — Мне интересно послушать, из какого ада ты сбежала в наш идеальный кампус.

Воздух в машине на секунду стал тяжелым.

Я помолчала, собираясь с мыслями, а затем заговорила — глухо, размеренно, вытаскивая наружу то, о чем годами молчала в своем родном городке:

— Мой отец… Великий бизнесмен, меценат, человек с безупречной репутацией. Двадцать два года назад он женился на матери Брук — женщине из очень богатой, потомственной аристократической семьи этого города. У них было всё: статус, деньги, огромный дом, влияние. И когда у них родилась Брук… когда девочке не исполнилось даже полугода… отец встретил мою мать.

Кэл не перебивал. Он лишь слушал, не сводя с меня тяжелого, изучающего взгляда.

— Моя мама тогда была молодой, наивной провинциалкой, приехавшей в Аведон на заработки, — продолжала я, и в голосе против воли прорезалась застарелая обида. — Красивая, яркая, глупая. Отец потерял голову. Он бросил богатую жену с грудным ребенком на руках, наплевал на скандал в высшем обществе, забрал мою мать и уехал с ней в наш захудалый пригородный городок. Купил там дом, открыл филиал компании, клялся ей в вечной любви. Мать думала, что поймала свой шанс. Думала, что сказка стала реальностью.

Я издала короткий, сухой смешок:

— А через год родилась я. И сказка закончилась ровно в ту секунду, когда мне исполнился год.

— Что произошло? — негромко спросил Кэл.

— Отец наигрался, — просто ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Быт, крики младенца, провинциальная скука… Он понял, что променял статус и миллионы семьи первой жены на обычную серую жизнь. И он просто собрал чемоданы. Оставил моей матери копеечное содержание, подписал отказные бумаги и вернулся обратно в Аведон. К матери Брук. На коленях вымаливал прощение, вложил деньги в их семейный бизнес и вернулся в свой идеальный особняк. И его приняли обратно. Ради статуса, ради ребенка, ради денег.

В салоне внедорожника повисла звенящая тишина. Лишь мерный гул мотора нарушал безмолвие.

Кэл слушал, и на его скулах медленно, свинцово заходили желваки. Он слишком хорошо понимал природу предательства.

— И мать Брук его простила? — спросил он.

— Сделала вид, что простила, — я пожала плечами. — Но всю свою злость, всю свою ненависть они с отцом сублимировали в Брук. Из нее растили идеального робота. Машину для зарабатывания денег и удержания власти. А в моем доме… в моем доме мать сходила с ума от обиды. Она смотрела на меня каждый день и видела в моем лице человека, который сломал ей жизнь и выбросил на помойку. Каждый мой шаг, каждая ошибка встречались фразой: «Ты вся в своего папашу». Я росла с клеймом брошенного ребенка, которого презирают по обе стороны этой чертовой границы.

Я шумно выдохнула, откинув голову на кожаный подголовник:

— Брук всю жизнь ненавидела меня заочно. Потому что из-за меня и моей матери ее семья когда-то развалилась. А я ненавидела ее, потому что отец вернулся к ней, обеспечил ей образование и будущее, а меня вычеркнул из жизни, словно меня никогда не существовало. И когда я приехала сюда… когда попросилась к ней пожить на первое время, пока не встану на ноги… я ждала, что она выставит меня за дверь в первый же день.

— Но она не выставила, — тихо заметил Кэл.

— Не выставила, — эхом отозвалась я, вспоминая утренний кофе и ночной разговор отца на кухне. — Она держит дистанцию, сыплет угрозами, строит из себя ледяную стерву… но сегодня она запекла индейку и ждала меня полтора часа, боясь, что со мной что-то случилось.

Кэл молчал еще несколько секунд.

Загорелся зеленый сигнал светофора, и внедорожник плавно тронулся с места, сворачивая на тихую, залитую тусклыми фонарями улицу коттеджного поселка Брук.

Кэл остановил машину у края подъездной дорожки, не глуша двигатель. В окнах второго этажа дома сестры горел теплый свет, а на кухне первого этажа отчетливо виднелся силуэт Брук, стоявшей у плиты.

Кэл повернулся ко мне, окинув мое лицо долгим, нечитаемым, но удивительно мягким взглядом.

Он медленно протянул руку, коснулся пальцами моего подбородка и слегка приподнял мое лицо к себе. Его большой палец снова очертил мою распухшую нижнюю губу, заставив меня затаить дыхание.

— Знаешь, что я думаю, Эллисон? — его низкий бархатный голос заполнил салон.

— Что? — едва слышно выдохнула я.

— Вы с ней обе заслуживаете лучшего, чем дерьмо, которое устроил ваш папаша, — отчеканил он, и в его глазах промелькнула та самая глубинная, стальная солидарность человека, знающего цену семейным шрамам. — Брук не ледяная. Она просто боится, что ее снова предадут. Так же, как и ты.

— Спасибо, что подвез, Кэл, — тихо произнесла я, не убирая лица от его горячей ладони.

Кэл криво, порочно усмехнулся, и его глаза снова вспыхнули привычным, опасным огнем:

— Не благодари, рыжая.

Он наклонился вперед, быстро, требовательно и горячо мазнул губами по моему виску, обдав кожу своим раскаленным дыханием, и отстранился, разблокировав двери:

— Иди. Твоя индейка совсем остынет. Завтра в два часа разбор тактики. Опоздаешь на минуту — заставлю бежать десять кругов.

Я улыбнулась — впервые за этот долгий, сумасшедший вечер искренне и открыто.

— Мечтай больше, капитан.

Я выскользнула из высокого салона, перекинула сумку через плечо и быстро зашагала по каменной дорожке к крыльцу дома. Внедорожник Кэла не тронулся с места, освещая мой путь фарами, пока я доставала ключи и открывала входную дверь.

Лишь когда тяжелая дверь щелкнула за моей спиной, на улице взревел мощный мотор, и матово-черный монстр сорвался в темноту ночи.

Я стояла в теплой прихожей.

Из кухни доносился умопомрачительный запах запеченного мяса, розмарина и чеснока. На столе горел мягкий свет, стояли две глубокие тарелки и приборы.

Брук стояла у разделочной доски в фартуке, с заколотыми наверх волосами, и методично нарезала овощи. Услышав звук закрывшейся двери, она не обернулась, но ее плечи заметно, с облегчением опустились.

— Восемнадцать минут, — сухо, без прежней злости бросила она, не отрываясь от ножа. — Мой руки, Эллисон. Ужин на столе.

Я прислонилась спиной к дверному косяку, чувствуя, как по телу разливается невероятное, долгожданное тепло, и тихо ответила:

— Уже иду, Брук.

18

Теплый пар от запеченного мяса поднимался к вытяжке тонкими прозрачными струйками. В воздухе стоял почти праздничный аромат розмарина, печеного чеснока и кисло-сладкого брусничного соуса.

Этот запах казался чужим в выверенном до миллиметра доме Брук, где обычно пахло дорогим освежителем с нотами белого чая, полиролью для паркета и крепким кофе.

Я бросила спортивную сумку на банкетку у входа, сполоснула руки ледяной водой в гостевом санузле и замерла в дверях кухни.

Брук уже сняла льняной фартук и повесила его на крючок у плиты. Простые серые брюки и свободный кашемировый джемпер цвета слоновой кости делали ее непривычно домашней. Она разложила ломтики индейки по двум темным керамическим тарелкам, добавила запеченную молодую морковь и поставила ужин на стол. Рядом ждали два высоких бокала и откупоренная бутылка красного вина.

Она не смотрела на меня. Только двигалась чуть резче обычного.

— Садись, — бросила Брук, пододвигая ко мне тарелку. — Иначе все остынет, и мне придется тебя ненавидеть уже по уважительной причине.

Я молча села напротив. Высокий стул тихо скрипнул по полу, и Брук тут же поморщилась — совсем немного, скорее по привычке, чем от настоящего раздражения. Я невольно улыбнулась.

Губы все еще покалывало от поцелуев Кэла, а внутри будто продолжался вечерний ураган. Но здесь, среди тихого звона приборов и запаха запеченного чеснока, он понемногу стихал.

Я отрезала кусочек индейки и отправила в рот.

— Это чертовски вкусно, Брук, — призналась я. — Я не знала, что ты вообще готовишь. Думала, ты питаешься доставкой из органических ресторанов и протеиновыми батончиками.

Уголок ее губ дрогнул. Она налила вина сначала мне, потом себе и аккуратно промокнула салфеткой каплю, скатившуюся по горлышку бутылки. Я следила за ее руками, потому что смотреть ей в глаза почему-то было труднее. Все в этой сцене казалось неправильным: поздний ужин, домашняя одежда Брук, вторая тарелка, которую она приготовила специально для меня.

— Когда проводишь по четырнадцать часов среди таблиц, аудиторов и лицемерных директоров, хочется хотя бы вечером иметь дело с чем-то предсказуемым. Кулинария подчиняется логике: температура, граммы, время. Все сделала правильно — получила нужный результат.

— Романтично, наверное, — протянула я, покрутив вилку в пальцах.

— Зато надежно. — Она пожала плечом, но я заметила, как снова дрогнули ее губы.

Брук отпила вина и наконец посмотрела на меня.

— А ты выглядишь так, будто сегодняшний вечер переехал тебя катком. Губы распухли, щеки горят, глаза безумные. Что произошло? И даже не пытайся снова рассказать мне про «отработку связок».

Я замерла с вилкой в руке. Можно было соврать. Вот только Брук уже смотрела на меня тем особенным взглядом, под которым, вероятно, сознавались в финансовых махинациях даже невиновные бухгалтеры.

— Вэйн облила мой новый комплект формы кислотным очистителем, — сказала я, глядя в тарелку. — Он сгорел прямо на скамейке в раздевалке.

Нож звякнул о край тарелки. Брук застыла, не донеся кусок до рта. Еще секунду назад в ее лице была насмешка, теперь же оно стало неподвижным, будто кто-то одним движением стер с него все лишнее.

— Что она сделала?

Голос Брук стал тихим и ледяным.

— Пришла после просмотра. Назвала меня серой провинциальной мышью и заявила, что рыжие волосы — клеймо дешевки. Потом рассказала, что они с Кэлом три дня провели вместе в больнице и что он никогда на меня не посмотрит. — Я провела большим пальцем по едва заметной царапине на ручке вилки. Перед глазами снова вспыхнула мокрая ткань, съеживающаяся под бесцветной жидкостью, и самодовольное лицо Вэйн. — А после залила форму химикатами. Без нее меня снимут с субботнего выступления.

Брук несколько секунд молчала, медленно поворачивая бокал за ножку.

— Мелкая, закомплексованная дрянь, — наконец произнесла она. — Ты сообщила тренеру?

— Нет. За два дня до зонального тура он не станет ссориться с дочерью человека, который спонсирует совет. Скорее разведет руками и снимет меня с программы. Найдут замену.

Мне не нравилось, насколько обреченно это прозвучало. Я сунула в рот кусочек моркови, хотя аппетит уже исчез, и заставила себя прожевать.

— Возможно. — Брук прищурилась. — Что ты сделала?

Я выпрямилась, заранее готовясь отбиваться. Судя по тому, как сузились глаза Брук, она уже поняла: следующая часть истории ей понравится гораздо меньше.

— Взломала ее шкафчик шпилькой, забрала парадную форму и назначила ей встречу на паркете от имени Кэла.

Брук очень осторожно положила вилку рядом с ножом. Именно эта осторожность заставила меня насторожиться сильнее, чем если бы она ударила ладонью по столу.

— Ты взломала шкафчик?

— Да.

— Украла форму?

— Временно позаимствовала, — поправила я и потянулась к бокалу, но Брук накрыла его ладонью раньше, чем я успела коснуться стекла.

— Эллисон. — Она произнесла мое полное имя тем тоном, которым обычно зачитывают обвинительный приговор.

— Она уничтожила мою.

— И это, конечно, дает тебе право совершить встречное преступление?

Я вскинула подбородок, чувствуя, как возвращается злость — горячая, спасительная, гораздо более удобная, чем стыд.

— Мне нужно было выйти на паркет.

— Нет. Тебе нужно было ее унизить.

Ответ застрял у меня в горле. На кончике языка уже вертелось очередное оправдание, но я вспомнила лицо Вэйн на трибунах и то короткое, темное удовольствие, которое испытала, заметив ее ярость. Я опустила глаза. Брук попала точно в цель.

— Да, — призналась я. — Нужно было.

Молчание затянулось. Вытяжка тихо гудела над плитой, за окном шелестели мокрые после дождя ветви. Я ждала нравоучения и мысленно подбирала самые обидные ответы. Потом плечи Брук дрогнули.

Сначала я решила, что она злится, но Брук вдруг рассмеялась — звонко, почти безудержно, прикрыв ладонью рот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Господи, Элли… — выдохнула она. — Надеть форму капитана и выйти в ней к Кэлу у нее на глазах… Это безответственно, незаконно и настолько дерзко, что я почти тобой горжусь.

— Почти?

— Верни форму до того, как она заявит о краже. Тогда обсудим остальное.

Я улыбнулась и наконец добралась до бокала. Терпкий алкоголь обжег горло, а вместе с ним отступило напряжение, успевшее затвердеть между лопатками.

— Она ушла посреди шоу. Но теперь обратного пути нет. Если до субботы я не найду способ вернуть форму, меня снимут.

— Не снимут. — Брук выпрямилась. — Завтра я свяжусь с деканатом и главой спортивного комитета. В коридоре раздевалок две недели назад обновили камеры. Если Вэйн попала в кадр с химикатами, у нас появится основание требовать разбирательства.

— А если не попала?

Брук постучала ногтем по столешнице, просчитывая варианты.

— Тогда будем искать другой способ доказать ее вину. Чудес я не обещаю.

— Уже обнадеживает.

— Что касается комплекта, я позвоню в мастерскую кампуса. Возможно, они успеют перенести шевроны с запасной формы. Возможно, нет. Но попробовать стоит.

Я уставилась на нее. Брук говорила так буднично, словно помощь мне уже значилась в ее ежедневнике между совещанием и проверкой квартального отчета. От этого необъяснимо защемило в груди.

— Брук… зачем ты это делаешь?

Она отвела взгляд и провела пальцем по тонкой ножке бокала. Впервые за весь вечер ее движения утратили привычную точность: ноготь задел стекло, и оно отозвалось тихим звоном.

— Потому что мне осточертело быть для тебя врагом.

Я не сразу нашлась с ответом. Эти слова должны были обрадовать меня, но вместо облегчения поднялась старая обида — слишком привычная, чтобы исчезнуть по первому приглашению.

— Удобно, — произнесла я наконец. — Столько лет изображать стерву, а потом за ужином объявить, что устала.

Брук вскинула глаза. В них мелькнула обида, живая и совсем не похожая на привычное холодное раздражение. Она тут же попыталась спрятать ее за насмешливым прищуром, но я уже заметила.

— Я не говорила, что ни в чем не виновата.

— Тогда почему ты вела себя так, будто мое присутствие пачкает твой идеальный дом? — Я обвела рукой кухню: блестящий мрамор, ровный ряд банок со специями, ни одной случайной вещи на столешнице. — Ты даже смотрела на мою сумку в прихожей так, словно она заразная.

— Потому что каждый раз, когда я пыталась с тобой заговорить, ты смотрела на меня так, словно это я лично выгнала вас с матерью на улицу. — Брук резко отодвинула тарелку. Вилка соскользнула к краю, оставив в соусе длинный след. — И да, твоя сумка меня раздражает. Ты вечно бросала ее точно посреди прохода.

— Ты жила с отцом в особняке, ходила в частную школу, ездила с водителем. Мы считали деньги до конца месяца. Как, по-твоему, я должна была на тебя смотреть?

— Может быть, как на ребенка, который ничего из этого не выбирал? — Голос Брук сорвался на последнем слове, и она раздраженно поджала губы, будто сердилась на себя за эту слабость.

Я открыла рот и тут же закрыла.

Брук отодвинула бокал и сцепила пальцы на столе. Несколько секунд она разглядывала собственные руки, словно решала, можно ли доверить им то, что собиралась сказать.

— Когда мне было семь или восемь, я узнала, что у меня есть младшая сестра. Рыжая, упрямая, похожая на бабушку. Я представляла, как ты однажды приедешь и мы будем гулять по парку, делиться секретами, прятаться от вечно орущих взрослых. Я хотела сестру, Элли. Чертовски хотела.

— Ты ни разу мне этого не сказала. — Мой голос прозвучал тише, чем хотелось.

— А ты хоть раз дала мне шанс?

— Ты тоже могла его создать.

Брук сжала губы, но спорить не стала. За окном проехала машина, и на потолке скользнули полосы света, на миг высветив усталость на ее лице.

— Могла, — сказала она после паузы. — Наверное, должна была. Вместо этого я решила, что если тебе так хочется меня ненавидеть, я хотя бы не доставлю тебе удовольствия увидеть, что мне больно. Это было глупо.

— И поэтому, когда мне понадобилась комната, ты согласилась?

— Поэтому. А маску стервы оставила на случай, если ты снова вытрешь об меня ноги.

Глаза защипало. Я моргнула и уставилась на темную керамику тарелки. Индейка давно остыла, соус застыл темной лужицей, но я все равно водила по нему вилкой, лишь бы чем-то занять руки.

— Я правда думала, что ты меня презираешь.

— А я думала, что ты ненавидишь меня за то, что отец выбрал наш дом.

— Он выбрал статус, — тихо сказала я. — Не вас.

— Знаю.

Одно короткое слово прозвучало тяжелее всех ее признаний. Брук больше не защищалась и не пыталась выглядеть сильнее. Она просто сидела напротив, опустив плечи, и впервые казалась мне не соперницей, а человеком, у которого отец тоже что-то отнял.

Я протянула руку через стол, но замерла на полпути.

— Я не смогу за один вечер забыть все, что между нами было.

— Я и не прошу.

— И, возможно, еще не раз буду на тебя злиться.

— Это у нас семейное.

Я все-таки накрыла ее пальцы своими. Они оказались холодными, несмотря на тепло кухни. Брук посмотрела на наши руки с таким удивлением, словно не ожидала, что я закончу движение. Ответила она не сразу, но затем крепко сжала мою ладонь.

— Прости, — сказала я. — За то, что ни разу не попыталась узнать тебя настоящую.

— И ты меня прости. За то, что слишком долго пряталась за той версией себя, которую проще ненавидеть.

Несколько секунд мы сидели молча. Это молчание уже не резало слух, как раньше. Оно было неловким, хрупким, но в нем впервые не чувствовалось желания победить.

— А отец? — спросила я.

Рука Брук напряглась под моей ладонью. Тепло, едва возникшее между нами, дрогнуло. Я почти пожалела о вопросе, но имя отца все равно стояло посреди кухни — незримое, тяжелое, слишком большое, чтобы его обойти.

— Отец — эгоистичный, расчетливый манипулятор. И я не поддерживаю его ни в чем, что касается семьи.

— Но ты работаешь в его компании.

— Работаю.

— Пользуешься его связями.

— Да.

— Разве это не поддержка?

Она высвободила руку и откинулась на спинку стула. Холод мгновенно вернулся в мою ладонь. Брук посмотрела в сторону темного окна, где отражались две сидящие напротив друг друга женщины, внешне почти чужие.

— Возможно, со стороны именно так и выглядит.

Я ждала продолжения, но она молчала. На часах в гостиной мерно двигалась секундная стрелка, и каждый щелчок будто подталкивал ее к ответу.

— Когда он вернулся к нам, мать приняла его обратно. В ее кругу развод считался позором похуже измены. Но семьей они больше не стали. Они живут как партнеры по бизнесу и делают вид, что этого достаточно. Мать проверяет его счета, следит за каждой командировкой и терпит его холодность, лишь бы однажды он снова не собрал чемодан. А отец всегда требовал от меня невозможного: быть первой в школе, первой в колледже, лучшей в компании. Он хвалил только результат.

— И ты до сих пор пытаешься заслужить его одобрение?

Брук задумалась и медленно потерла большим пальцем основание запястья — впервые я заметила у нее этот нервный жест.

— Иногда ловлю себя на этом. Потом вспоминаю, что он не способен дать мне то, чего я от него хотела. Сейчас мне нужны опыт, связи и доступ к инвестициям. Через несколько лет я открою собственный фонд и уйду.

— Используешь его так же, как он использует всех остальных?

— Похоже на то.

В ее голосе не было ни гордости, ни оправдания. Только усталость. Мне хотелось сказать, что она стала на него похожа, но я вовремя прикусила язык. Иногда правда нужна человеку, а иногда ею просто удобно ударить.

— У нас дома было не лучше, — сказала я, глядя в бокал. Рубиновая поверхность едва заметно дрожала вместе с моей рукой. — Мама так и не оправилась после его ухода. Бросила работу, почти перестала выходить из дома, жила на деньги, которые он присылал. Копейки. А потом каждый день смотрела на меня и видела его.

Брук не перебивала. Она подтянула к себе салфетку, разгладила складку на ткани, затем еще одну. Я поняла, что это ее способ удержаться и не потянуться ко мне раньше, чем я буду готова.

— Стоило мне повысить голос, упрямо сжать губы или отказаться немедленно мыть посуду, как она начинала кричать: «Ты вся в своего папашу. Такая же неблагодарная». Она ненавидела во мне его черты и одновременно хранила его старые рубашки в шкафу. Контролировала каждый мой шаг, запрещала общаться с друзьями, убеждала, что без нее я пропаду. Если бы я не уехала, то однажды просто перестала бы понимать, где ее страх, а где мой.

— Почему ты никому не рассказала?

Я невесело усмехнулась, хотя внутри все сжалось. Вопрос был простым, почти детским, и именно поэтому причинял такую боль.

— Кому? Тебе?

Брук опустила глаза. Резкость моего ответа попала в нее, и на этот раз я не испытала привычного удовлетворения.

— Справедливо.

— Нет, — после паузы сказала я. — Не совсем. Я могла хотя бы попытаться.

Она снова протянула руку, на этот раз первой. Не схватила меня и не стала требовать прощения — просто положила ладонь между нами, оставляя решение за мной.

— Мне жаль, Элли.

Я переплела пальцы с ее пальцами.

— Мне тоже.

Это не исправляло прошлого и не делало нас мгновенно близкими. Между нами по-прежнему оставалось слишком много лет, в течение которых каждая разговаривала не с живым человеком, а с придуманным врагом. Но впервые мне показалось, что это расстояние можно преодолеть.

Мы просидели за столом больше часа. Допили вино, доели остывшую индейку. Сначала говорили осторожно, то и дело натыкаясь на неудобные паузы. Брук призналась, что в одиннадцать лет тайком следила за мной в социальных сетях с пустого аккаунта; я рассмеялась и рассказала, как однажды увеличивала ее фотографию с благотворительного вечера, чтобы убедиться, что платье действительно такое уродливое. Она бросила в меня скомканной салфеткой, я едва не опрокинула бокал, и впервые беспорядок на ее идеальной кухне никого не рассердил.

Потом разговор потек легче — о нелепых университетских профессорах, детских воспоминаниях и планах на будущее. Мы все еще осторожно обходили некоторые темы, но тишина между фразами уже не казалась пропастью.

Когда часы в гостиной пробили половину второго, Брук поднялась и убрала тарелки в посудомоечную машину.

— Так, акробатка, марш спать. И утром верни форму Вэйн на место, если еще этого не сделала.

— Ты умеешь испортить любой трогательный момент.

— Это тоже у нас семейное.

Я улыбнулась, подхватила со спинки стула куртку и направилась к лестнице. Уже в дверях обернулась. Брук стояла перед открытой посудомоечной машиной с тарелкой в руках и тоже смотрела мне вслед. Пойманная на этом, она немедленно нахмурилась.

— Спать, Элли.

Я подняла руки в знак капитуляции и пошла наверх. В кармане куртки коротко завибрировал телефон.

В своей комнате я подошла к окну и отодвинула штору. На улице было темно и тихо. Где-то в центре огромного холодного города Кэлвин Косицкий, возможно, сейчас думал обо мне.

Я коснулась саднящих губ и закрыла глаза.

В эту ночь я впервые за много лет заснула без привычного ожидания, что почва под ногами вот-вот разойдется.

Прошлое никуда не исчезло. Брук не стала мне родной за один ужин, а я не превратилась в бесстрашную победительницу.

Но теперь я хотя бы знала: в этом доме мне не придется сражаться в одиночку.

ОТ автора: Мои замечательные! Я начала делать ии-сериал по этой книге. Кому интересно - приглашаю в авторский тикток, инстаграм, телеграм или группу вк. Буду безумно благодарна вашей поддержке!

19

Я вошла в главное спортивное крыло за сорок минут до начала общего тактического разбора.

В это время коридоры обычно пустовали: студенты сидели на парах, а тренерский состав пил кофе на первом этаже. Густая, гулкая тишина каменных сводов нарушалась лишь мерным гудением вентиляционных шахт под потолком.

Я свернула в длинный боковой коридор, ведущий к малой тренерской трибуне и кабинетам кураторов. Мне нужно было забрать из методического кабинета распечатки регламента по зональным пирамидам, которые вчера оставил для меня тренер.

Мои кеды ступали по резиновому бесшовному покрытию абсолютно бесшумно.

Именно поэтому, приблизившись к арочному пролету у запасного выхода на балкон, я отчетливо услышала голоса.

Они доносились из полутемного холла перед лестницей — места тупикового, скрытого от глаз случайных прохожих массивными колоннами и баннерами с символикой «Ястребов».

— …я просто не верю тебе, Кэл! Не верю, слышишь?!

Голос Вэйн.

В нем не было привычного командного тона, не было ледяной заносчивости капитана, привыкшего по щелчку пальцев строить два десятка студенток. Он срывался. Звучал надрывно, сипло, с той пугающей, оголенной дрожью, какую невозможно сыграть на публику.

Я замерла на месте, инстинктивно вжавшись спиной в холодную стену за массивным щитом с расписанием матчей.

Сердце пропустило глухой, тяжелый удар и заколотилось где-то у горла. Разум шептал:

«Уходи. Развернись и иди в раздевалку, это не твое дело»

. Но ноги словно приросли к полу.

— Вэйн, перестань, — последовал низкий, глухой ответ.

Кэлвин.

Его голос звучал не яростно, не со злостью, как вчера на ночном паркете или на террасе у озера. Он звучал бесконечно, смертельно устало.

— Что перестать?! — послышался сухой, нервный шорох ткани — видимо, Вэйн сделала резкое движение здоровой рукой, и фиксирующий ортез на ее сломанной ключице отозвался болью, потому что она коротко, сдавленно зашипела. — Перестать чувствовать?! Ты стоял там ночью… ты сжимал ее прямо посреди зала! В моей форме! Ты целовал эту нищенку так, будто… будто…

— Я просил тебя не приходить туда, — ровно ронял Кэл. — Записка была глупой провокацией, и ты прекрасно это знала.

— Да плевать мне на записку! — выкрикнула она, и звук ее голоса гулко отскочил от каменных плит. — Ты сделал это назло мне?! Чтобы наказать меня за Маркуса? За то, что я села в его машину?! Скажи мне прямо! Не молчи, черт тебя дери, Кэлвин!

Повисла вязкая, давящая пауза. Было слышно, как тяжело и сбивчиво дышит Вэйн.

Я осторожно, едва дыша, скользнула взглядом в узкий зазор между баннером и каменной кладкой арки.

Они стояли у витражного окна, сквозь которое сочился бледный, серый утренний свет. Вэйн была в свободной черной кофте с широким воротом, скрывающим бинты на плече, и без капли косметики на лице. Без своих идеальных стрелок, без гладкого конского хвоста — ее золотистые волосы были небрежно заколоты крабиком на затылке, а под покрасневшими глазами залегли глубокие, серые тени. В этот момент она не казалась надменной университетской стервой. Она выглядела совершенно потерянной девушкой.

Кэл стоял в метре от нее, прислонившись спиной к оконному откосу и скрестив руки на груди. На нем была простая темно-серая толстовка с закатанными до предплечий рукавами. Его лицо в сером свете казалось застывшей каменной маской, но челюсти были сжаты так, что желваки непрерывно ходили под кожей.

— Я сделал это не ради тебя, Вэйн, — тихо произнес он. — И не назло тебе. Ты вообще не была фактором в том, что произошло вчера между мной и Элли.

Вэйн пошатнулась, словно от физической пощечины:

— Не была фактором?.. Мы три года вместе, Кэл! Три чертовых года!

— Мы не вместе уже два года, Вэйн, — отчеканил он, и его голос опустился до низкого, тяжелого бархата. — И ты это знаешь лучше, чем кто-либо другой.

— Это ложь! — она сделала шаг к нему, ее здоровая рука протянулась вперед, пальцы нервно, судорожно вцепились в плотную ткань его толстовки на груди. — Мы никогда не расходились по-настоящему! Мы просто брали паузы, потому что ты закрывался в себе, потому что у тебя этот чертов баскетбол и психозы твоей семьи! Но ты же любишь меня… Ты всегда меня любил! Ты провел со мной эти выходные в больнице! Ты сидел у моей койки, ты держал меня за руку, когда мне ставили спицу в кость! Зачем ты это делал, если я для тебя пустое место?! Скажи мне!

Кэл не оттолкнул ее руку. Он не стал грубо сбрасывать ее пальцы. Он лишь медленно, бережно опустил свою широкую ладонь поверх ее дрожащей кисти, останавливая ее судорожные движения, но не сжимая в ответ.

— Я сидел с тобой в палате, потому что я знаю тебя с пяти лет, Вэйн, — его голос стал удивительно мягким, проникновенным, обнажая ту сторону Кэлвина Косицкого, о существовании которой я даже не подозревала. — Потому что наши отцы дружат со студенческой скамьи. Потому что наши семьи каждое лето проводили на одном побережье. Ты для меня родной человек. Ты дорога мне, черт возьми. Если тебе понадобится помощь, если кто-то посмеет тебя обидеть — я переломаю ему кости так же, как переломал бы за Киру. Но это не любовь, Вэйн. Это никогда не было любовью.

Вэйн судорожно всхлипнула, зажмурившись. Ее плечи мелко задрожали:

— Не говори так… Мы же спали вместе. Мы встречались целый год…

— И это было самой большой ошибкой в моей жизни, — прямо, безжалостно, но без капли злости отрезал Кэл. — Мы оба полезли туда, куда не должны были соваться. Наши матери с самого детства вбивали тебе в голову эту дурь про идеальную партию. «Кэлвин и Вэйн — идеальная пара Аведона». «Они обязательно поженятся». Тебе внушили это. Тебе с пеленок твердили, что я принадлежу тебе по праву рождения. И ты сама поверила в эту сказку.

Он глубоко, шумно вздохнул, и его пальцы осторожно разжали ее хватку на своей груди:

— А я попытался поверить в то, чего от нас ждали. И понял, что схожу с ума. Каждый раз, когда я прикасался к тебе, каждый раз, когда мы оставались в одной постели… мне казалось, что я совершаю гребаное преступление против природы. Потому что я вижу в тебе старшую сестру. Близкого, понятного, но чужого в постели человека. Между нами нет огня. Нет химии. Там стерильная пустота, обернутая в красивые семейные ожидания. Именно поэтому два года назад я поставил точку. И прямо сказал тебе: между нами никогда ничего не будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слезы покатились по щекам Вэйн, оставляя мокрые блестящие дорожки на бледной коже. Она прижала здоровую руку к груди, прерывисто хватая ртом воздух.

— Но мы же продолжали… — прошептала она сокрушенно. — Все в кампусе думали, что мы пара. Ты приходил со мной на банкеты. Ты защищал меня…

— Я приходил, потому что мне было абсолютно все равно, — жестко парировал Кэл. — Мне было плевать на эти слухи. Мой отец хотел видеть нас вместе на приемах — я отрабатывал этот номер, чтобы от меня отстали. Ты хотела поддерживать иллюзию своего идеального статуса королевы факультета — я не мешал тебе играть в эту игру, потому что до недавнего времени мне не было дела ни до одной девчонки в этом чертовом универе. Мне было скучно, Вэйн. Я жил на автопилоте между спортзалом и учебой. И пока это никого не задевало, я позволял тебе строить этот фасад.

Он замолчал, шагнув вперед. Его темная фигура нависла над ней, заслоняя серый свет из окна.

— Но теперь все изменилось.

Вэйн вскинула заплаканное лицо. Ее губы дрожали, но в синих глазах сквозь слезы отчаяния снова начал пробиваться колючий, ядовитый огонь ревности:

— Из-за нее? Из-за этой рыжей оборванки?! Ты променял меня… променял три года нашей жизни на девку, которая приехала сюда без гроша в кармане?! Ты хоть понимаешь, кто она такая, Кэл?! Она же насквозь фальшивая! Она провинциальная выскочка, которая лезет по головам! Она надела мою форму, чтобы подразнить меня, а ты… ты повелся на ее дешевые ужимки как последний дурак!

Воздух в коридоре мгновенно заледенел.

Я видела, как изменилась осанка Кэла. Его плечи расправились, челюсти превратились в литой гранит, а взгляд, устремленный на Вэйн, стал настолько пугающе тяжелым, что даже у меня за стеной мороз продрал по коже.

— Следи за своим языком, — произнес он.

В его голосе не было крика. Там был тот самый тихий, утробный рык, который предшествует нападению хищника.

— Не смей называть ее оборванкой. И не смей говорить о ней так, будто она хуже тебя. Элли приехала сюда одна. Без связей твоего папочки, без денег и без свиты подпевал. Она вышла на паркет с порванными связками и сделала связку, которую ты боишься делать третий сезон подряд. У нее есть стержень, Вэйн. У нее есть гордость. И в ней есть то, чего я не видел ни в одной девушке из нашего золотого круга: она настоящая.

Вэйн замерла, словно парализованная. Каждое слово Кэла било по ней наотмашь, разрушая последние иллюзии.

— Ты… ты правда запал на нее? — ее голос сорвался на сиплый, едва слышный шепот. — Ты серьезно говоришь это мне?

— Я предельно серьезен, — отчеканил Кэлвин, не отводя от нее глаз. — Она мне интересна. И то, что произошло вчера ночью на паркете… это только начало. Я не собираюсь больше играть в твой фальшивый идеальный роман ради спокойствия наших родителей. Игра окончена, Вэйн.

Он сделал еще полшага вперед, опустив взгляд на ее сломанное плечо, и его тон снова приобрел строгую, взрослую жесткость:

— Я не хочу быть твоим врагом. Ты дорога мне как часть моего детства, как человек, с которым мы выросли в одних условиях. И если ты хочешь сохранить нормальные человеческие и дружеские отношения, в которых мы, черт возьми, всегда и должны были находиться — ты перестанешь устраивать этот цирк. Ты прекратишь травлю. Ты примешь мой выбор и перестанешь совать нос в то, что происходит между мной и Эллисон.

Вэйн стояла, опустив голову. Ее пальцы нервно перебирали бахрому на манжете кофты. Слезы капали на серый линолеум пола.

Это была капитуляция. Полная, сокрушительная и неизбежная.

Она могла быть стервой на паркете, могла выплескивать кислоту от бессильной злобы, но в ней не было абсолютной гнили. Она просто была глубоко травмированной, избалованной девочкой, которой впервые в жизни показали, что мир не вертится вокруг нее.

— А если я не смогу?.. — глухо, едва слышно выдавила она в пол.

— Сможешь, — отрезал Кэл. — Потому что альтернатива тебе не понравится. Если ты еще раз попытаешься подставить ее — я забуду, сколько лет дружбе между нашими семьям. И вычеркну тебя из своей жизни навсегда. Я ясно выразился, Вэйн?

Она молчала еще бесконечные пять секунд. Затем судорожно, рвано вздохнула, вытерла здоровой рукой мокрые щеки и медленно, с усилием подняла на него глаза. В них больше не было яда — лишь горькое, выжженное дотла смирение.

— Я поняла тебя, Кэл, — тихо произнесла она. — Я не стану лезть.

— Вот и отлично, — Кэл коротко кивнул, его лицо слегка смягчилось. — Иди в медпункт, пусть поменяют фиксатор на плече.

Он развернулся на пятках, собираясь направиться к выходу на лестницу — прямо в мою сторону.

Паника прошила меня ледяной иглой. Я бесшумно, словно тень, подалась назад.

Кеды мягко пружинили по резиновому покрытию, не издав ни единого шороха. Я скользнула вдоль стены, завернула за угол бокового пролета, миновала пожарный выход и буквально влетела в пустой холл первого этажа за секунду до того, как тяжелые двери наверху скрипнули.

Я остановилась у ряда высоких окон, прижавшись спиной к прохладному мрамору подоконника, и прижала ладонь к бешено колотящемуся сердцу.

Воздух в легких обжигал.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам разливается нестерпимый, раскаленный жар.

ОТ АВТОРА:

Мои замечательные! Сегодня запустила еще одну новинку. Постараюсь сделать ее максимально огненной для вас и буду безумно благодарна вашей поддержке! Вот ссылка на книгу:

В книге вас ждут:

⛓️ Опасный и одержимый местью герой

???? Сильная ненависть и столкновение двух миров

???? Очень откровенные и напряженные сцены

???? Соседи по лестничной клетке и грязные тайны прошлого

???? Столкновение роскоши и нищеты

!Ну и конечно же коллаж к нашей главе, надеюсь вам они нравятся

20

Новость свалилась на нас сразу после лекции.

Я едва успела выйти из аудитории, когда телефон завибрировал в кармане. В общем чате команды уже творился маленький конец света: десятки непрочитанных сообщений, вопросы, ругань и закреплённое сверху сообщение от Хлои.

Соревнования перенесли.

Я перечитала строчку дважды, сначала решив, что неправильно поняла смысл. Изначально у нас оставалось ещё время — достаточно, чтобы спокойно собраться, морально подготовиться. Теперь времени не было.

Организаторы сдвинули расписание, поэтому выезжать мы должны были уже сегодня — сразу после тренировки. Автобусы подадут к спортивному корпусу, вещи нужно принести с собой заранее, опоздавших ждать никто не станет.

— Просто прекрасно, — пробормотала я, остановившись посреди коридора.

Будто мне мало было всего остального. И тут меня прошибло ещё одной мыслью. Форма.

Я резко открыла переписку с Брук.

«Только не убивай меня. Соревнования перенесли, мы уезжаем сегодня после тренировки. Скажи, пожалуйста, что моя форма будет готова».

Ответ пришёл настолько быстро, словно сестра сидела с телефоном в руке.

«Передам тебе через час».

Я невольно усмехнулась.

Через час форма действительно была у меня.

И, развернув её, я на несколько секунд даже забыла о внезапном отъезде, соревнованиях и хаосе, в который превратился сегодняшний день.

Брук постаралась.

Нет — она чертовски постаралась.

Я провела пальцами по ткани, рассматривая каждую деталь, и почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке. Что бы между нами ни происходило, в такие моменты я особенно остро понимала одну простую вещь: если сестра бралась за что-то ради меня, она никогда не делала это наполовину. А потом времени на сентиментальность не осталось.

Оставшаяся часть дня перед отъездом превратилась в нескончаемую, механическую гонку, где не оставалось ни секунды на лишний вдох.

На общий тактический разбор я явилась вовремя, стараясь держаться в тени других девушек, но спокойствие мне только снилось. Мое тело словно жило своей отдельной жизнью: кожа все еще горела от подслушанного разговора, а в ушах набатом отдавалось его признание:

«Она мне интересна»

.

Тренировка проходила на одной площадке. Баскетболисты отрабатывали затяжные позиционные атаки на ближней половине корта, пока мы у дальнего щита заучивали связку для захода на пирамиду.

Кэл не подходил. Он не искал со мной встреч, не бросал язвительных реплик, но его присутствие заполняло собой каждый кубический сантиметр зала. Я ловила его взгляды между перестроениями — тяжелые, темные, прожигающие насквозь. Он следил за каждым моим прыжком, за каждым махом ноги, за тем, как я фиксирую корсет на ладонях у нижних баз. Каждый раз, когда он разворачивался у кольца, сбивая со своего пути защитников, его глаза находили меня через весь корт. Это был концентрированный, густой огонь, от которого у меня перехватывало дыхание.

Поговорить нам так и не дали.

Сразу после свистка тренера университет накрыла суета погрузки. Правила выездных матчей на зональный турнир соблюдались со строгой бюрократической точностью: баскетбольная сборная грузилась в свой большой клубный автобус с затемненными стеклами, а группу поддержки вместе с тренерским штабом распределили во второй.

Четыре часа пути по межштатной автостраде сквозь сгущающиеся сумерки и моросящий дождь превратились в испытание нервов. Девушки вокруг меня шумно делились сплетнями, обсуждали соперниц, подкрашивали ресницы. Вэйн в поездку не поехала вовсе, оставив нас под присмотром Хлои. Я смотрела в темное, мокрое от капель окно, сжимая в руках свой рюкзак с одеждой, который тоже привезла Брук, и видела впереди лишь красные габаритные огни первого автобуса.

Мы прибыли в город назначения ближе к девяти вечера.

Турнирный отель «Бэйвью» стоял на самом краю набережной залива — массивное современное здание из стекла и бетона, залитое холодным неоновым светом. Воздух здесь пах солью, сырым прибрежным песком и приближающимся штормом.

Расселение заняло еще добрых сорок минут. Нас раскидали по двухместным номерам на седьмом этаже. Моей соседкой оказалась тихая первокурсница из резерва, которая, едва бросив сумку на кровать, тут же уползла в душ и уснула мертвым сном от дорожной усталости.

Я же уснуть не могла. Внутри меня всё пульсировало, натянутое как струна.

Около одиннадцати ночи, не в силах больше смотреть в темный потолок номера, я натянула черные облегающие леггинсы, плотную темную толстовку на молнии, сунула ноги в кроссовки и выскользнула в коридор.

Мне нужен был воздух. Или хотя бы бутылка ледяной воды.

Спустившись на лифте в просторный полутемный холл первого этажа, я обнаружила, что отель почти вымер. Дежурный администратор за стойкой клевал носом в монитор, мягкие кожаные диваны в лаундж-зоне пустовали, а из панорамных окон открывался вид на залитую дождем террасу и чернеющий вдалеке залив.

И прямо там, у выхода к стеклянным дверям, ведущим на боковую веранду, стоял он.

Кэлвин.

Он был в черных свободных спортивных штанах и тонком темно-сером худи с закатанными до локтей рукавами. Опершись плечом о стеклянную колонну, парень крутил в пальцах электронную карту от номера, глядя в темноту за окном. Мокрые темные волосы были растрепаны — судя по всему, он только недавно вышел из душа.

Услышав тихий скрип моих подошв по мрамору пола, Кэл медленно повернул голову.

Его брови едва заметно дрогнули. Черные глаза за долю секунды прошлись по моей фигуре — от распущенных рыжих волос, падавших на плечи, до обтянутых тканью бедер, — и на его четко очерченных губах расцвела та самая знакомая, ленивая и чертовски опасная усмешка.

— Не спится, рыжая? — его низкий, чуть хрипловатый голос мягко разрезал тишину холла.

Я остановилась в нескольких шагах, скрестив руки на груди и стараясь, чтобы мой собственный голос не выдал бешеного пульса:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В номерах слишком душно. Решила найти автомат с водой. А ты почему не спишь? Тренер завтра снимет с тебя шкуру, если ты будешь не выспавшимся.

— Плевать я хотел на тренера, — Кэл оторвался от колонны и сделал шаг ко мне, мгновенно сокращая дистанцию и обдавая меня ароматом кедра, свежего мыла и раскаленного тела. — Воду найдешь потом. Пошли на улицу.

— На улице почти шторм, Косицкий, — я приподняла бровь, пытаясь удержать привычную маску колкости, хотя внутри все уже плавилось от его близости.

— Ты боишься растаять? — он нагло прищурился, и в его глазах вспыхнули дерзкие, дразнящие искры. — Или боишься остаться со мной один на один без десятка свидетелей?

— Я тебя не боюсь.

— Тогда шевелись, — он не стал ждать согласия. Просто перехватил меня за запястье — горячими, жесткими пальцами, от которых по предплечью мгновенно побежали раскаленные мурашки, — толкнул плечом тяжелую стеклянную дверь и увлек меня за собой.

На улице нас обдало сырым, порывистым ветром с залива. Дождь почти прекратился, оставив после себя влажный блеск на асфальте и тяжелый запах йода и водорослей.

Мы вышли за пределы гостиничной территории и спустились по каменным ступеням к старому прогулочному пирсу, уходящему далеко в темную, неспокойную воду. Фонари горели только в самом начале набережной; здесь же, на длинной каменной косе, царил густой, интимный полумрак, разбавляемый лишь далекими маяками на противоположном берегу.

Ветер трепал мои волосы, бросая огненные пряди на лицо.

Я подошла к высокому гранитному парапету, отделявшему настил от бьющихся внизу волн, и с легким усилием запрыгнула на него, опершись ладонями о шершавый камень.

Кэл неторопливо подошел следом. Он остановился напротив, засунув руки в карманы худи, и склонил голову набок, разглядывая меня так, словно видел впервые.

— И часто ты сбегаешь по ночам в чужих городах, Эллисон?

— Только когда меня вытаскивают из холла самовлюбленные капитаны, — парировала я, глядя ему прямо в глаза. Темнота делала его черты еще более резкими, хищными, словно высеченными из темного гранита.

— Самовлюбленные? — он издал короткий смешок, сделав еще полшага вперед. — А мне казалось, мы вчера ночью выяснили, что тебе нравится этот формат.

Воспоминания о вчерашнем, о его губах, о пальцах под юбкой вспыхнули в памяти с такой животной силой, что у меня мгновенно пересохло во рту.

— Мы ничего не выясняли, Кэлвин. Ты просто воспользовался моментом.

— Правда? — в его голосе прорезался опасный, низкий бархат.

Кэл вытащил руки из карманов. Он подошел вплотную к парапету, без малейших церемоний шагнул вперед и встал прямо между моих разведенных коленей.

Мой выдох застрял в горле.

Пространство между нами испарилось. Его бедра практически коснулись моих, зажав меня на холодном камне, а жар, исходивший от его мощного торса, мгновенно перечеркнул весь холод морского ветра.

— А по-моему, рыжая, — прошептал он, и его пальцы — горячие, шершавые, с неотвратимой силой легли мне на подбородок, — ты врешь сама себе с первой секунды нашего знакомства.

Он жестко, безапелляционно сжал мою челюсть пальцами, заставляя меня запрокинуть голову вверх. Его большой палец с силой надавил на мою нижнюю губу, приоткрывая рот.

Я замерла. Внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Его темные глаза горели таким первобытным, ненасытным голодом, что сопротивляться этому было выше человеческих сил.

— Кэл… — выдохнула я ему прямо в губы.

В следующую секунду он безжалостно, глубоко и властно накрыл мой рот своим.

Это был не просто поцелуй. Это был пожар.

Его губы двигались жадно, требовательно, сминая меня, подчиняя каждую клеточку моего тела. Я всхлипнула в его рот, но вместо того чтобы оттолкнуть, мои пальцы впились в плотную ткань его худи на плечах, скомкали ее, притягивая его к себе еще ближе, сходя с ума от этой нестерпимой, дикой потребности быть единым целым.

Кэл издал низкий, вибрирующий горловой стон.

Его рука отпустила мой подбородок и мгновенно скользнула мне на затылок, пальцы запутались в рыжих волосах, натягивая пряди и фиксируя поцелуй так глубоко, что у меня перехватило дыхание. Вторая его ладонь — огромная, раскаленная — легла мне на талию, огладила ребра под толстовкой и с силой впечатала меня в свое тело.

Мои ноги машинально обвили его бедра, прижимая его еще плотнее.

И в эту секунду я отчетливо, сквозь тонкую ткань своих леггинсов и его спортивных штанов, ощутила его состояние. Он был твердым как камень. Раскаленная, внушительная тяжесть его стояка упиралась прямо в мой пах, пульсируя в такт бешеному ритму его сердца.

Кэл тяжело, рвано дышал, не разрывая поцелуя. Его язык хозяйничал во мне безраздельно, дразня, высасывая последние остатки разума. Он подался бедрами вперед, чуть качнувшись и вжимаясь в меня с такой откровенной, животной силой, что из моей груди вырвался протяжный, беспомощный стон.

— Черт… Элли… — прохрипел он, на мгновение оторвавшись от моих искусанных губ.

Его лицо было влажным от ночного тумана, на скулах полыхал лихорадочный румянец, а зрачки затопили всю радужку, не оставив ни капли синевы.

Его рука, лежавшая на моей талии, опустилась ниже. Пальцы сжались на моем бедре, сминая податливую плоть сквозь леггинсы, а затем скользнули вверх, нахально и собственнически оглаживая внутреннюю сторону бедра почти у самой промежности. Каждый сантиметр его прикосновения отзывался во мне вспышками огня.

— Ты сводишь меня с ума, слышишь? — его голос вибрировал от нечеловеческого напряжения. Он прижался лбом к моему лбу, шумно втягивая носом воздух, в то время как его бедра продолжали тяжело, методично давить на меня, не давая забыть о том, насколько сильно он меня хочет. — Ты приехала сюда, перевернула к чертям весь мой гребаный порядок… и я больше ни о чем не могу думать, кроме тебя.

Я запустила пальцы под край его капюшона, ощущая мокрую, горячую кожу его затылка, и посмотрела ему прямо в глаза — горящие, шальные, живые.

— Так не думай, Косицкий, — прошептала я, чувствуя, как дерзость возвращается ко мне, смешиваясь с чистым безумием. — Действуй.

Кэл зло, порочно усмехнулся, в его глазах вспыхнуло чистое пламя, и он снова впился в мои губы, приподнимая меня на парапете так, словно собирался взять меня прямо здесь, под шум разбивающихся о пирс штормовых волн.

Холодный ветер с залива хлестал в лицо, но ни я, ни Кэл не чувствовали его.

Когда его губы наконец оторвались от моих, мир вокруг не вернулся на свои места. Он остался смещенным, покачнувшимся, выбитым из привычной оси. Мое дыхание вырывалось из груди рваными, влажными толчками. Я сидела на ледяном граните, чувствуя, как мелко подрагивают мышцы бедер, а внизу живота пульсирует тупая, горячая, непрекращающаяся истома.

Кэл не отступил ни на шаг. Он стоял между моих коленей, уперев ладони в шершавый камень по обе стороны от моих бедер. Его лицо было совсем близко — влажные черные пряди прилипли ко лбу, на скулах алел лихорадочный, хищный румянец, а в зрачках полыхала бездна, в которой не осталось места ни для сомнений, ни для полумер.

Он тяжело, шумно вдохнул воздух, пахнущий надвигающимся дождем, опустил глаза на мои распухшие, искусанные губы и глухо, сквозь зубы выдохнул:

— Идем отсюда. Пока я не взял тебя прямо здесь.

Он не стал ждать ответа. Кэл схватил меня за руку — его пальцы были шершавыми, горячими как разожженный уголь, — одним мощным рывком снял меня с высокого парапета и поставил на ноги. Земля на секунду качнулась под моими подошвами. Колени подогнулись, но его рука мгновенно скользнула мне на талию, удерживая, заставляя опереться о него.

Мы шли обратно к отелю быстро, почти не разговаривая.

Между нашими телами, соприкасавшимися при каждом шаге, висело такое густое, плотное электричество, что казалось, протяни руку сквозь этот воздух — и посыплются искры. Кэл не отпускал мою ладонь. Он сжимал мои пальцы в своем широком, мозолистом кулаке с такой силой, словно боялся, что я исчезну, растворюсь в ночном прибрежном тумане, стоит ему ослабить хватку хоть на долю секунды.

Я чувствовала, как кровь стучит в моих висках. Каждый шаг отдавал в паху тягучей, ноющей тяжестью.

Стеклянные двери отеля скользнули в стороны, впуская нас в тихий, кондиционированный холл.

Администратор за стойкой даже не поднял головы, погруженный в экран компьютера. Мы миновали ковровые дорожки первого этажа и шагнули в узкую кабину скоростного лифта.

Створки бесшумно захлопнулись, отрезая нас от остального мира.

В зеркальных стенах кабины свет был приглушенным, теплым, отчего каждая тень на лице Кэла казалась резче. Он прислонился спиной к дальней стенке, засунув одну руку в карман спортивных штанов, и нажал кнопку верхнего, десятого этажа.

Не седьмого, где расселили чирлидерш.

Десятого. Там находились отдельные номера для тренерского штаба и капитанов сборных.

Лифт плавно дрогнул, устремляясь вверх.

Кэл повернул голову. Его взгляд — тяжелый, липкий, сжигающий — медленно скользнул по моим плечам, задержался на часто вздымающейся груди под темной тканью толстовки и остановился на моих глазах.

Он шагнул вперед. Один короткий, неслышный шаг. Кабина лифта была просторной, но сейчас воздуха в ней не осталось вовсе. Он встал вплотную, заставляя меня отступить, пока моя спина не уперлась в прохладное зеркало.

Его правая рука поднялась, и костяшки пальцев медленно, едва касаясь, провели по линии моей челюсти, скользнули вниз по натянутой струной шее и остановились на ключице. Кожа под его пальцами мгновенно отозвалась колючими мурашками.

— А я ведь так и не проверил твою растяжку, рыжая, — его голос прозвучал невероятно низко, с хриплой, вибрирующей ленцой, от которой у меня перехватило дыхание.

Его глаза насмешливо и голодно блеснули из-под челки:

— Тренер хвалил твою технику. Сказал, что ты способна на чудеса гибкости. Как думаешь… мне стоит устроить тебе персональный экзамен перед игрой?

Внутри меня всё скрутилось в узел.

Я понимала, к чему он клонит. Мое сердце заколотилось о ребра с такой силой, что удары отдавались в горле.

У меня никого не было. Никогда.

В том провинциальном городке, откуда я сбежала, правильный Остин держал меня на расстоянии вытянутой руки, рассуждая о «чистоте», «зрелости» и «правильном моменте после свадьбы», а на деле просто методично подчиняя мою волю, заставляя чувствовать себя неуместной, зажатой и виноватой за любые естественные импульсы. Я никогда не знала, каково это — когда тебя хотят с такой первобытной, сокрушительной жаждой. Когда мужчина смотрит на тебя не как на трофей или послушную ученицу, а как на огонь, в котором готов сгореть сам.

И сейчас, стоя в зеркальной кабине лифта перед Кэлвином Косицким, я поняла, что больше не хочу бежать. Я хотела его.

Я вскинула подбородок, глядя ему прямо в расширенные черные зрачки, и произнесла с легким вызовом, хотя голос предательски дрогнул:

— Ты слишком много болтаешь перед матчами, капитан. Смотри не выдохнись на разминке.

Уголок его рта изогнулся в порочной, хищной улыбке:

— За меня не переживай, Эллисон. У меня отличная выносливость.

Дрогнул сигнал прибытия. Створки лифта плавно разъехались в стороны.

Коридор десятого этажа был устлан толстым, глушащим любые звуки темно-синим ковром.

Кэл не отпускал мою руку ни на секунду. Он довел меня до конца крыла, приложил электронный ключ к замку углового номера, толкнул дверь и, пропустив меня вперед, шагнул следом.

Замок защелкнулся с глухим, окончательным щелчком.

В комнате царил мягкий полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, пробивавшимся сквозь приоткрытые шторы панорамного окна с видом на бушующий ночной залив. Номер был просторным: широкая двуспальная кровать, застеленная белым покрывалом, пара кожаных кресел, приоткрытая дверь в ванную, откуда тянуло теплым паром и ароматом древесного геля.

Стоило замку провернуться, как вся напускная неторопливость Кэла рассыпалась в прах.

Он развернулся ко мне, схватил за плечи и одним движением прижал спиной к входной двери.

Дерево глухо скрипнуло. Я не успела даже сделать вдох — его рот обрушился на мои губы с такой сокрушительной силой, словно между нами не было тех минут на пирсе. Это было продолжение того же пожара, только теперь пламя вырвалось на свободу.

Его руки двигались уверенно, жестко, не давая опомниться. Пальцы нащупали собачку молнии на моей толстовке, с коротким металлическим звоном рванули ее вниз, стягивая плотную ткань с моих плеч и бросая на пол. Вслед за ней туда же полетела его собственная худи, обнажая широкие, литые плечи, бугристые мышцы груди и темную вязь татуировок, перетекающих с ключицы на левую руку.

Его обнаженная кожа была обжигающе горячей.

Когда Кэл прижал меня к себе, накрыв мою обнаженную шею и ключицы жадными, горячими поцелуями, я вскрикнула от контраста: его раскаленное тело и прохладное дерево двери за моей спиной. Мои пальцы впились в его спину, оглаживая рельеф широчайших мышц, чувствуя, как под кожей натягиваются стальные жгуты.

— Кэл… — выдохнула я ему в шею, судорожно втягивая носом его запах.

— Молчи, — прохрипел он, спускаясь губами к ложбинке между ключицами. Его зубы слегка прихватили нежную кожу, заставляя меня прогнуться в спине. — Просто чувствуй, Элли.

Его пальцы скользнули под ткань моей тонкой майки, нащупали пояс спортивного топа и одним резким движением стянули его через голову вместе с майкой.

Я осталась перед ним обнаженной до пояса в серебристом лунном свете.

Кэл на мгновение замер. Его дыхание сбилось, стало тяжелым, свистящим.

Он медленно опустил взгляд. Его черные глаза скользнули по моим плечам, по бледной, почти молочной коже, усыпанной редкими мелкими веснушками, и зафиксировались на груди. От холода воздуха и дикого, пульсирующего возбуждения соски затвердели, потемнели, превратившись в две напряженные точки.

— Черт… — вырвалось у него низким, севшим голосом. — Ты невероятная, рыжая. Чистое пламя.

Он протянул руки. Медленно, почти благоговейно его широкие ладони легли на мою грудь.

Его мозолистые, шершавые пальцы мягко сжали податливую плоть, большие пальцы огладили напряженные вершины, и от этого простого, тягучего движения по моим бедрам вниз прокатилась такая мощная волна судорожного жара, что мои колени окончательно ослабли. Я застонала, запрокидывая голову назад и ударяясь затылком о дверь.

Кэл склонился ниже. Его горячий, влажный язык мазнул по одному соску, очертил его по кругу, а затем он втянул его в рот, слегка прикусив зубами.

— А-а-х!.. — мой крик разорвал тишину комнаты.

Ощущение было настолько острым, пронзительным, почти болезненным от переизбытка чувствительности, что пальцы сами собой зарылись в его темные волосы, прижимая его голову к моей груди. Я выгибалась навстречу его рту, теряя остатки контроля. Кэл терзал одну грудь, пока его вторая рука безжалостно сминала вторую, доводя меня до белого каления.

Его ладонь скользнула вниз по моему животу, заставив мышцы пресса судорожно сократиться.

Пальцы зацепили резинку моих леггинсов и белья.

— Подними ногу, — приказал он хрипло, не отрывая рта от моей кожи.

Я послушно оперлась о дверь, позволяя ему стянуть с меня оставшуюся одежду. Ткань упала к моим кроссовкам.

Кэл опустился на колени передо мной. Он быстро, ловко расшнуровал мою обувь, стянул кеды и носки, оставляя меня абсолютно нагой перед собой. Его руки поднялись по моим икрам, погладили внутреннюю сторону бедер, заставляя меня инстинктивно развести колени шире.

Он поднял голову. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах горел такой голод, от которого перехватывало дыхание.

— Ты дрожишь, — заметил он, и его ладони легли мне на бедра, оглаживая горячую, влажную от ожидания кожу.

— Я… Кэл, — я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как сердце колотится в самом горле. Момент настал. Отступать было некуда. — Подожди.

Он замер, уловив новую нотку в моем голосе. Его брови едва заметно сошлись к переносице:

— Что такое? Передумала? Если хочешь остановиться — скажи сейчас, Элли. Я не стану давить.

В этом вопросе было столько неожиданного, бережного уважения, что последние сомнения внутри меня растаяли без следа. Я посмотрела на него сверху вниз, запустив пальцы в его растрепанные волосы, и тихо, но отчетливо произнесла:

— Я не хочу останавливаться. Просто… у меня никого не было. Это первый раз.

Тишина в комнате стала абсолютной.

Казалось, даже шум волн за окном замер.

Кэл застыл на коленях у моих ног, глядя на меня снизу вверх. На его лице отразился целый спектр эмоций: шок, недоверие, мгновенная вспышка дикого, собственнического бешенства, а затем — глубокое, почти ошеломленное благоговение.

— Тот ублюдок… архитектор? — глухо, страшно спросил он. — Он к тебе не прикасался?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как щеки заливает краска. — Он… он считал, что это должно случиться потом. По правилам. Когда он решит, что я готова.

Кэл издал низкий, вибрирующий звук, похожий на рык, и поднялся на ноги во весь свой огромный рост.

Он притянул меня к себе, обхватив за талию, и прижал к своей обнаженной груди так крепко, что я услышала бешеный, оглушительный ритм его сердца.

— Гребаный идиот, — прошептал он мне прямо в макушку, и его губы коснулись моих волос. — Слепой мудак.

Он отстранился на сантиметр, взяв мое лицо в свои широкие ладони, и заставил посмотреть ему в глаза:

— Ты уверена, Элли? Со мной не будет правил. Не будет идеальных обещаний. Но я сделаю так, что ты никогда в жизни об этом не пожалеешь.

— Я уверена, Кэл, — выдохнула я, и в моем голосе больше не было ни капли сомнения.

Кэл медленно выдохнул. Его взгляд потемнел, став глубоким и сосредоточенным.

Он легко, словно я весила не больше пера, подхватил меня под бедра. Я машинально обхватила его торс ногами, прижимаясь всем телом к его раскаленной коже. Кэл сделал несколько широких шагов и бережно, мягко опустил меня на середину огромной кровати.

Прохладные простыни обожгли разгоряченную кожу спины.

Я не успела пошевелиться — Кэл уже скинул с себя спортивные штаны и белье, оставаясь абсолютно голым.

Мой взгляд скользнул по его телу, и дыхание окончательно перехватило. Он был сложен идеально: рельефный пресс, узкие бедра, мощные бедра спортсмена. И между его ног вздымался тяжелый, раскаленный, сплошь покрытый вздувшимися венами член, темная головка которого влажно блестела. Он был внушительным, пугающе крупным, и мысль о том, что это сейчас войдет в меня, отозвалась внизу живота острой, тянущей судорогой страха и безумного вожделения.

Кэл опустился на кровать надо мной, нависая на локтях.

Он не стал торопиться. Он помнил, что это мой первый раз, и вся его привычная резкость уступила место тягучей, размеренной, доводящей до безумия ласке.

Его губы снова нашли мои — нежно, глубоко, дразняще.

Пока он целовал меня, заставляя забыть о напряжении, его правая рука медленно скользнула по моей шее, опустилась к ребрам, огладила изгиб талии и легла на бедро. Он мягко развел мои ноги шире, устроившись коленями между ними.

Его пальцы скользнули к моему паху.

Когда его горячая, широкая ладонь накрыла мой лобок, я вздрогнула, издав приглушенный стон.

— Расслабься, рыжая… — шептал он мне в самые губы, не прерывая поцелуя. — Доверься мне. Смотри на меня.

Его длинный палец медленно, осторожно скользнул вниз, раздвигая набухшие половые губы. Я была уже невыносимо, отчаянно мокрой.

Кэл тихо, хрипло простонал, почувствовав эту влагу.

Его палец нащупал твердый, пульсирующий бугорок клитора и начал методично, с легким нажимом оглаживать его по кругу.

Удар молнии прошил мое тело от макушки до кончиков пальцев ног. Я выгнулась на простынях, вцепившись ногтями в его мощные бицепсы:

— Кэл… боже…

— Да, вот так… — рычал он, ускоряя движение пальца и одновременно опускаясь губами к моей шее.

Второй его палец медленно, дразняще скользнул внутрь, погружаясь в узкое, обжигающее лоно.

Мои внутренние мышцы мгновенно судорожно сжались вокруг него, принимая чужую плоть. Кэл замер на секунду, давая мне привыкнуть, а затем начал плавно двигать пальцами внутри, растягивая, готовя меня, в то время как его большой палец продолжал безжалостно терзать клитор.

Это было слишком. Ощущения нарастали лавиной, снося все барьеры.

Я металась по подушке, мои огненные волосы разметались по белому шелку, из горла вырывались бессвязные, протяжные стоны. Я была на грани. Внутри всё звенело, натягивалось, плавилось.

— Ты такая тесная… черт, Элли, ты просто огонь… — хрипел Кэл, его лицо исказилось от напряжения, капли пота стекали по его вискам на мои ключицы.

Он вытащил пальцы, заставив меня жалобно простонать от внезапной пустоты.

Кэл приподнялся на руках. Одной ладонью он подхватил мое правое колено, мягко сгибая ногу и закидывая ее себе на плечо — открывая меня полностью, демонстрируя ту самую гимнастическую растяжку, о которой говорил в лифте.

Его вторая рука легла на основание своего члена.

Он направил горячую, влажную головку к моему входу, слегка провел ею по набухшим губам, собирая мою влагу, и прижал к самому центру.

Я замерла, вцепившись пальцами в простыни. Мои глаза распахнулись.

Кэл смотрел прямо на меня. В его взгляде не было эгоизма — только бешеная, сдерживаемая из последних сил страсть и абсолютная концентрация на мне.

— Дыши, — тихо, почти приказным тоном произнес он. — Смотри мне в глаза, Элли. Не закрывай их.

Он плавно подался бедрами вперед.

Головка раздвинула сомкнутые губы и медленно, с тягучим сопротивлением начала погружаться внутрь.

Я судорожно втянула воздух. Ощущение было ошеломляющим: меня распирало, заполняло до предела, горячая плоть Кэла была твердой как сталь и невероятно широкой.

Он вошел на треть, на половину… и уперся в преграду.

Кэл замер. Его мышцы на руках задрожали от колоссального усилия удержать свой вес и не сорваться на животный толчок. На его шее вздулись вены.

— Сейчас будет больно, маленькая, — прошептал он, и его рука скользнула мне под затылок, притягивая мое лицо к себе. — Только секунду. Потерпи ради меня.

Он накрыл мои губы глубоким, отвлекающим поцелуем и в ту же секунду резко, мощно толкнулся бедрами вперед.

Резкая, острая боль пронзила низ живота, словно внутри лопнула туго натянутая струна.

Я вскрикнула прямо в его рот, ногти со всей силы впились в его плечи, прочертив полосы на бронзовой коже. Мое тело инстинктивно попыталось отстраниться, сжаться, но Кэл держал меня намертво, полностью заполнив собой мое нутро до самого упора.

Он не двигался.

Он лежал на мне, тяжело и рвано дыша мне в висок, пока его член пульсировал глубоко внутри меня, зажатый узкими, горячими стенками. Его ладонь бережно, медленно гладила мою щеку, стирая выступившую слезинку:

— Всё… тише, тише, рыжая. Всё прошло. Я внутри. Ты со мной.

Боль начала медленно отступать, растворяясь в густом, распирающем чувстве невероятной, абсолютной наполненности. Я сделала глубокий вдох. Мои мышцы постепенно расслабились, обтекая его плоть, привыкая к его внушительному размеру.

Жар вернулся с новой силой. Каждая клеточка внутри меня пульсировала, требуя движения.

— Кэл… — выдохнула я, чуть шевельнув бедрами навстречу.

Он глухо застонал от этого мизерного движения, зажмурившись:

— Черт, Элли, не двигайся так… я на грани.

— Я в порядке, — прошептала я, обхватив его шею руками. — Двигайся. Пожалуйста.

Кэл медленно открыл глаза. В них полыхнуло такое дикое, первобытное пламя, что у меня перехватило дух.

Он медленно, с мучительной неспешностью подался назад, почти полностью покинув мое тело, а затем плавно, глубоко скользнул обратно.

Волна чистого, неописуемого наслаждения прокатилась по моему позвоночнику. Боль окончательно испарилась, уступив место сокрушительному, сладкому огню.

— Ах… — вырвался у меня стон.

— Вот так… — хрипел Кэл.

Он начал двигаться. Сначала медленно, размеренно, позволяя моим мышцам растягиваться и принимать каждый его сантиметр, но с каждым новым толчком темп нарастал.

Он перехватил мое второе бедро, разводя мои ноги еще шире, вжимаясь в меня с сокрушительной, животной силой. Шлепки наших тел друг о друга глухо отдавались в тишине комнаты. Кровать скрипела под его весом.

Кэл входил в меня глубоко, до самого основания, каждый раз задевая ту самую точку внутри, от которой перед моими глазами взрывались сверхновые звезды.

Я больше не сдерживала себя. Мои стоны превратились в непрерывный, прерывистый крик наслаждения. Я двигала бедрами ему навстречу, подстраиваясь под его бешеный ритм, сжимая его своими мышцами с такой силой, что он с каждым толчком издавал хриплый, утробный рык.

— Элли… блядь, какая же ты узкая… — рычал он, впечатываясь в меня всё яростнее.

Его рука скользнула между наших сцепленных тел, и его большой палец снова нашел мой набухший клитор, начав ритмично растирать его в такт каждому толчку.

Это стало последней каплей.

Мир вокруг окончательно взорвался ослепительно белым светом.

Мое тело натянулось как струна. Внутри меня всё сжалось в спасительной, бешеной судороге оргазма. Мышцы влагалища начали пульсировать, буквально выдавливая из Кэла рассудок. Я кричала, выгибаясь на простынях, впиваясь пальцами в его спину, пока горячие волны одна за другой накатывали на мое сознание, унося в космос.

Почувствовав мои судороги, Кэл окончательно потерял контроль.

Он издал оглушительный, хриплый рев, сделал три последних, сокрушительных, глубочайших толчка, вбиваясь в меня до упора, и замер, содрогаясь всем своим мощным телом.

Я отчетливо почувствовала, как толчками, раскаленными струями его семя заполняет меня изнутри, обжигая внутренности, связывая нас намертво.

Он упал на меня всем своим тяжелым весом, уткнувшись мокрым лицом в мою шею. Его дыхание вырывалось из легких хриплыми, рваными рывками, сердце колотилось о мою грудную клетку так, словно готово было пробить ребра.

Мы лежали неподвижно несколько бесконечных минут.

Лишь тихий шум штормового прибоя за окном да наше сбитое дыхание нарушали благоговейную тишину номера. Комната была пропитана запахом секса, мускуса, пота и первобытной страсти.

Кэл медленно, с трудом оторвал голову от моего плеча.

Его черные волосы промокли от пота, на скулах алел след усталости, но глаза… В его глазах было столько глубокой, ошеломленной нежности и абсолютного, несокрушимого обладания, что у меня перехватило дыхание.

Он осторожно, бережно вышел из меня, заставив меня тихо охнуть от ощущения опустошения, и лег рядом на бок.

Его длинная рука мгновенно притянула меня к себе, укладывая мою голову на свое широкое плечо. Он натянул тяжелое одеяло до наших подбородков, укрывая от прохлады ночи.

Его пальцы неторопливо, бережно перебирали мои растрепанные рыжие пряди, оглаживали плечо, на котором остался темный след от его поцелуя.

— Не больно? — тихо, с непривычной, хриплой заботой спросил он, заглядывая мне в лицо.

Я прижалась щекой к его раскаленной груди, слушая мерный, сильный стук его сердца, и закрыла глаза. Внутри разливалось такое невероятное, теплое, абсолютное спокойствие, какого я не чувствовала никогда в жизни.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Это было… невероятно, Кэл.

Кэл крепче сжал меня в объятиях, прижавшись губами к моему виску.

— Теперь ты от меня никуда не денешься, рыжая, — прошептал он с той самой знакомой, наглой ухмылкой.

И засыпая в кольце его сильных рук под шум ночного шторма, я точно знала: он был абсолютно прав.

21

Пропахший сухим бамперным пластиком, потом и застарелым духом побед спортивный манеж чужого университета гудел, как разозленный улей.

Электронное табло под самым потолком ярко вспыхивало победными цифрами:

78 : 62

. Серия выездных матчей открывала зональный турнир, и «Ястребы» выжигали соперников на паркете одного за другим, не оставляя им ни единого шанса на спасение.

Последняя сирена прозвучала как выстрел стартового пистолета в нашей личной войне за право существовать на этом паркете.

Трибуны взревели. Баскетболисты с победными криками швырнули полотенца на скамейку, сгребая друг друга в охапки в центре площадки. Наш состав группы поддержки высыпал на ковер под финальные аккорды университетского гимна, сияя золотистыми помпонами и фальшивыми, но ослепительными улыбками.

Но я фальшивить не собиралась.

Мое сердце колотилось где-то в районе кадыка с бешеной, неистовой частотой. За эти три дня выездных игр мы с Кэлом балансировали на самом краю пропасти: днем — безупречный спортивный протокол, чужие отели, переезды, холодные взгляды сквозь толпу и тяжелое, наэлектризованное молчание в раздевалках; ночью — раскаленные номера на верхних этажах, сорванные голоса, зубы, впивающиеся в плечи, и абсолютная, разрушительная зависимость друг от друга.

Он был там, в центре площадки.

Кэлвин Косицкий — капитан, триумфатор, зверь, разорвавший защиту соперника в клочья, — стоял с мокрыми от пота темными волосами, тяжело опираясь руками о колени. На его черной майке расплылось темное пятно пота, а на скуле алел легкий багровый след от вчерашнего жесткого блока под кольцом.

Его глаза, темные и безумно голодные, шарили по толпе чирлидерш, пока не наткнулись на меня.

В ту же секунду все барьеры рухнули.

Я не стала ждать окончания официальных рукопожатий с судьями. Я сорвалась с места, забросив помпоны прямо на паркет, и рванула к нему через всю площадку с грацией пантеры, выходящей на охоту.

Несколько игроков из команды соперников тупо моргнули, когда я пронеслась мимо них.

Кэл поднял голову, и на его жестком, уставшем лице за долю секунды расцвела та самая дикая, первобытная, победная улыбка. Он даже не успел сделать шаг навстречу.

Я прыгнула на него с разбегу.

Мои руки обвили его мощную шею, зарывшись пальцами в мокрые от пота темные пряди, а ноги инстинктивно, по-хозяйски взлетели в воздух и намертво обхватили его бедра под восторженный, оглушительный свист трибун и ошеломленный рев всей баскетбольной сборной.

Кэл среагировал молниеносно.

Его огромные, горячие ладони с железной хваткой подхватили меня прямо под ягодицы, впечатывая мое тело в свое так плотно, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха. Он вскинул меня вверх, словно я ничего не весила, и в ту же секунду его рот обрушился на мои губы.

Это был поцелуй-заявление. Манифест. Пощечина всему университету, деканату, Вэйн и тем, кто шептался по углам.

Он целовал меня грязно, жадно, глубоко, не заботясь о том, что на нас таращатся десятки репортеров, тренеров и игроков. Его язык властно ворвался в мой рот, выбивая из легких последние остатки воздуха, а руки на моих ягодицах сжались с такой силой, что кожа на бедрах заныла от боли.

Я отвечала ему с той же безумной, исступленной страстью, впиваясь ногтями в его затылок и прижимаясь всем телом к его раскаленной груди.

Когда Кэл наконец оторвал свои губы от моих — тяжело дыша, с горящими темными зрачками и опухшими от поцелуя губами, — он не опустил меня на землю. Он прижал меня к себе еще крепче, обведя тяжелым, предупреждающим взглядом всю притихшую площадку, и громко, так, чтобы услышали стоявшие в двух шагах тренеры, чеканил каждое слово:

— Вопросы к составу еще есть, парни?

Джекс загоготал первым, хлопнув Кэла по спине так, что звук разнесся под сводами манежа:

— Никаких вопросов, капитан! Официально оформляем чемпионство!

Номер в отеле на обратном пути казался пропитанным нашим общим адреналином.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, защелкнулся автоматический замок, и в ту же секунду Кэл швырнул ключи на тумбочку, притянул меня к себе и впечатал в стену в прихожей так, что затряслась штукатурка.

Мы не раздевались. На мне все еще была черно-золотая форма чирлидерши, на нем — тренировочная майка и шорты.

Его руки с дикой спешкой принялись расстегивать застежки на моей юбке, рвать липучки, сдирать ткань, которая казалась нам сейчас невыносимым, лишним барьером. Я извивалась в его руках, кусала его за плечи, срывала с него майку, чувствуя, как внутри нарастает та самая экстазная, звенящая буря после победы на паркете.

Когда мы рухнули на широкую кровать, воздух в комнате можно было резать ножом.

Кэл навис надо мной, дикий, разгоряченный, с темными кругами под глазами от недосыпа и победного адреналина. Его дыхание опаляло мое лицо.

Но в этот момент меня прошила внезапная, острая волна желания сделать то, чего я никогда не делала. Не из покорности. Не из страха. А потому что этот мужчина только что открыто бросил к моим ногам весь свой мир, и мне хотелось отдать ему всю себя без остатка — каждую каплю гордости, каждую границу.

Я медленно скользнула вниз по простыне.

Кэл замер. Его тяжелое дыхание на секунду оборвалось. Он приподнялся на локтях, удивленно и темно глядя на меня сверху вниз, когда мои пальцы легли на резинку его спортивных шорт.

— Элли… что ты… — хрипло начал он, но я жестом остановила его, прижав палец к его губам.

— Молчи, Косицкий, — прошептала я, и мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё дрожало від страха и сладкого предвкушения. — Сегодня моя очередь.

Я сдвинула ткань вниз, освобождая его тело.

Он был уже полностью готов — огромный, раскаленный, пульсирующий от возбуждения ствол поднялся вверх, дрожа от каждого моего прикосновения. В тусклом свете ночника темные вены на нем казались рельефными жгутами, а влажная головка тяжело качалась при каждом его вдохе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сглотнула вязкую слюну. Сердце колотилось где-то в зубах.

Я никогда не делала этого раньше. Все мои знания ограничивались теорией из книжек и смутными образами, но сейчас инстинкт владел мной безраздельно.

Я опустилась на колени прямо посреди постели, раздвинув ноги, и протянула руку. Мои пальцы впервые обхватили его основание — кожа оказалась невероятно горячей и шелковистой. Кэл резко зажмурился, его массивные плечи напряглись так, что на них вздулись жилы, а из груди вырвался глубокий, сдавленный стон:

— Черт… Элли… ты понимаешь, что ты творишь?

— Смотри на меня, Кэл, — повторила я его же слова, поднимая глаза к его лицу.

Я наклонилась ближе.

Мое дыхание опальнуло его пах, и Кэл судорожно втянул воздух, закинув голову назад и вцепившись пальцами в сбившееся белое покрывало так, что ногти побелели.

Я высунула язык и провела влажным, широким мазком снизу вверх — от самого основания по нижней стороне ствола до набухшей головки.

Кэл взвыл.

Это был даже не стон — это был настоящий звериный рывком вырванный из груди хрип, от которого у меня заложило уши. Его бедра судорожно ддернулись вперед, пытаясь поймать мой рот, но я перехватила его за бедра своими ладонями, намертво фиксируя на месте.

— Я же сказал… сию минуту моя очередь, капитан, — прошептала я прямо над его кожей, чувствуя, как дрожит его мощное тело.

Я открыла рот и осторожно, не касаясь зубами, взяла головку губами.

Ощущение его вкуса — солоноватого, мускусного, абсолютно дикого — ударило в голову сильнее любого алкоголя. Меня на секунду качнуло от волны собственного возбуждения. Я медленно, преодолевая страх, начала опускаться ниже, принимая его в себя дюйм за дюймом.

Он был огромным. Мое горло сжалось, протестуя против такого объема, на глаза от напряжения навернулись слезы, но я не остановилась.

Я замерла на секунду, давая ему привыкнуть к теплу моего рта, а затем начала двигаться вверх и вниз, подчиняясь ритму, который диктовало мое собственное разгорающееся пламя.

Мой язык методично оглаживал чувствительную нижнюю часть головки, пока я глубоко втягивала его внутрь, чувствуя, как упираюсь носом в его пах. Руки Кэла метались по постели: сначала он вцепился в простыни, потом его огромная ладоня опустилась на мой затылок, пальцы зарылись в рыжие волосы, сначала пытаясь оттолкнуть меня в шоке от напора, а в следующую секунду — наоборот, притягивая глубже, вжимая меня в свое тело с животной, безумной жаждой.

— Блядь… Элли… охуеть… — бормотал он прерывистым, сорванным шепотом, его бедра совершали непроизвольные, судорожные толчки в воздух навстречу моему лицу. — Я кончу… я сейчас прямо здесь кончу…

Его пальцы на моем затылке сжались сильнее, задавая жесткий, глубокий темп.

Я не отстранялась. Я работала губами и языком быстрее, упиваясь его потерей контроля, чувствуя себя владычицей этого несокрушимого зверя. Каждое его движение отдавалось в моем собственном паху тяжелыми, сладкими ударами.

Вдруг его дыхание оборвалось на высокой ноте.

Кэл издал оглушительный, гортанный рев, его тело выгнулось на кровати дугой, а мышцы ног свело судорогой.

Горячие, густые, непрерывные струи его семени хлынули мне в рот одна за другой. Я глотала его горячую сперму, пока он содрогался в конвульсиях оргазма под моими руками.

Он рухнул обратно на подушки с растрепанными волосами и диким, остекленевшим взглядом в потолок, тяжело и свистяще выдыхая воздух.

Я медленно поднялась, вытирая губы тыльной стороной ладони, и опустилась рядом на локти, тяжело дыша.

Кэл повернул голову. Он молча протянул руки, схватил меня за талию, перевернул на спину и, навалившись сверху всем своим тяжелым, дрожащим телом, вжался лицом в мою шею, целуя кожу с такой безумной, благоговейной нежностью, что у меня в груди едва не разорвалось сердце.

22

Утренний туман над парковкой отеля «Бэйвью» пах бензином и влажным бетоном.

Двери клубных автобусов были распахнуты настежь. Вокруг суетились администраторы, звенели сумки с экипировкой, а воздух сотрясался от ленивого гогота парней, которые еще не до конца отошли от вчерашнего триумфа и последовавшего за ним ночного кутежа.

Я подошла к багажному отсеку второго автобуса — того самого, где ехала вся группа поддержки, — собираясь забросить свой рюкзак внутрь. Лодыжка слегка потягивала от усталости, но это была приятная, рабочая боль победного матча. На мне были привычные свободные джинсы, темная куртка и плотно намотанный серый шарф, прикрывающий основание шеи.

Прикрывающий совершенно конкретный, багровый, яростный след от чужих зубов, оставленный на моей коже около четырех утра.

— Эй, рыжая, стой на месте! — раздался за спиной знакомый командный приказ.

Я не успела обернуться: тяжелая, горячая ладонь Кэла легла мне на плечо, разворачивая к себе.

Он выглядел так, словно спал от силы часа два, но в его позе не было ни капли вялости — только чистая, расслабленная мощь. Черный бомбер расстегнут, капюшон худи небрежно накинут на мокрые после утреннего душа темные волосы, а под глазами залегли резкие тени, делавшие его черты еще более хищными.

Он без лишних слов выдернул лямку моего рюкзака из моих пальцев, легко забросил его на свое плечо и кивнул в сторону первого автобуса — командного, где обычно сидели только игроки основы и тренерский штаб.

— Ты едешь со мной.

Вокруг мгновенно наступила легкая, настороженная тишина. Несколько чирлидерш из резерва, грузивших коробки с помпонами, замерли, переглядываясь. Хлоя, исполняющая обязанности капитана, неловко кашлянула в кулак, но благоразумно сделала вид, что увлечена изучением маршрутного листа. Вчерашний прыжок на паркете и открытый поцелуй перед камерами прессы расставили все точки над «ё». В команде больше никто не сомневался, чья я теперь головная боль и чья неприкосновенная территория.

— Косицкий, регламент запрещает… — начала я с дежурной шпилькой в голосе, хотя сердце предательски пропустило приятный толчок.

— Я сам решаю, что здесь запрещает регламент, рыжая, — перебил он, перехватывая мою ладонь и переплетая свои мозолистые пальцы с моими. — Шевели ногами, пока Джекс не занял задний диван.

В клубном автобусе баскетболистов стоял стойкий запах энергетика, спортивной мази и кожаных сидений.

Когда Кэл завел меня в салон, держа за руку, в задних рядах раздался одобрительный, многоголосый свист.

— О-о-о! Капитан ведет добычу на борт! — пробасил Джекс, развалившись на трех сиденьях сразу с пачкой чипсов. — Эллисон, уважение! После вчерашнего финта у столичных репортеров до сих пор слюни текут. Даже по новостям показали, прикинь? Фурор оказывается производит не столько игра, а страсть на публике. Ты его приручила или он тебя запугал?

— Скорее, я просто проверяла его реакцию, — не осталась в долгу я, легко проходя по узкому проходу под насмешливыми взглядами парней. — И умение спонтанно подхватывая меня на руки. Осечек не случилось. Пока что.

— Слышал, кэп? Тебе выписали предупреждение, — заржал Мартин, закидывая ноги на соседнее кресло.

Кэл лишь коротко, лениво показал им средний палец, не отпуская моей руки, и втолкнул меня на дальний двойной ряд сидений у окна, плюхнувшись рядом. Места для его длинных ног было явно маловато, но он с комфортом устроился, вытянув одну ногу в проход и практически полностью заблокировав меня своим массивным плечом от остального салона.

Автобус с шипением закрыл двери, мягко качнулся на пневмоподвеске и тронулся в обратный путь по мокрому серому шоссе.

Первые сорок минут прошли под шум командных баек, смеха и грохота басов из чьей-то портативной колонки. Но постепенно, по мере того как пейзаж за окном сменялся бесконечными полосами леса, в салоне воцарилась дорожная полудрема. Спортсмены попрятались в капюшоны, Джекс храпел на весь ряд, а тренер на переднем сиденье тихо изучал статистику перехватов в планшете.

Я сидела, прислонившись виском к прохладному стеклу, наблюдая за бегущими каплями дождя.

Внезапно тяжелая, горячая ладонь Кэла опустилась мне на колено. Его пальцы мягко сжали податливую ткань джинсов, а затем медленно, с тягучей наглостью поползли вверх по внутренней стороне бедра, останавливаясь буквально в паре сантиметров от опасной черты.

Я вздрогнула, скосив на него глаза.

Кэл не спал. Он сидел, откинув голову на мягкий подголовник, и в полумраке салона его темные глаза насмешливо, с порочным прищуром буравили меня.

— Руки на базу, Косицкий, — шепнула я одними губами. — Мы в автобусе.

— И что? — так же тихо, с хриплой вибрацией отозвался он, чуть подавшись ко мне. Его дыхание коснулось моего уха, обжигая кожу. — Вчера ночью на той кровати ты была посмелее. Или на трезвую от эмоций голову твоя провинциальная скромность возвращается на место?

— Вчера ночью от моих действий ты стонал громче, чем шумит двигатель этого автобуса, капитан, — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в зрачки. — Так что я бы на твоем месте помалкивала о скромности.

Кэл издал низкий, вибрирующий смешок. В его глазах вспыхнул тот самый опасный, восхищенный огонь, который появлялся каждый раз, когда я огрызалась в ответ. Он не убрал руку с моего бедра — напротив, сжал его чуть сильнее, очерчивая пальцами контур мышцы.

— Язык у тебя без костей, Эллисон. Когда-нибудь я заставлю тебя пожалеть об этой дерзости.

— Ты обещаешь это уже целую неделю, — парировала я, но моя ладонь сама собой опустилась поверх его тяжелой кисти, мягко переплетая пальцы. — Пока что счет в мою пользу.

Он помолчал, чувствуя тепло моей руки. Ленивая издевка на его лице постепенно угасла, сменившись странным, непривычно глубоким выражением. Он перевел взгляд на серое дождливое окно, постукивая большим пальцем по моей ладони.

— Знаешь… — заговорил он тише, и в его голосе исчезла броня спортивного идола. — Я терпеть не могу эти чертовы выездные серии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я удивленно приподняла бровь: — Капитан «Ястребов» не любит побеждать на чужих аренах? Не верю.

— Побеждать — люблю, — усмехнулся он уголком губ. — А вот всю эту мишуру вокруг — нет. Гостиничные номера, в которых воняет дешевым средством для ковров. Лицемерные рукопожатия с деканами чужих факультетов, которые улыбаются тебе в лицо, а сами надеются, что ты порвешь кресты во второй четверти. Всю эту возню спонсоров… Я с шестнадцати лет мотаюсь по этим турам. И каждый раз, когда автобус ехал обратно, мне казалось, что внутри меня просто выжженная дыра. Будто я отработал контракт, получил галочку, а дальше — пустота.

Я внимательно смотрела на его профиль. На четкую, жесткую линию челюсти, на темную тень щетины, на упрямый изгиб бровей.

— А сегодня? — тихо спросила я.

Кэл медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моим губам и остановился на моих глазах.

— А сегодня мне впервые за четыре года не плевать, куда едет этот чертов автобус, — просто ответил он. Его пальцы крепче сжали мою ладонь. — Потому что ты сидишь рядом. И потому что я точно знаю, что мы выиграли этот матч не для протокола.

Мое сердце пропустило глухой, щемящий удар. В этих словах было больше настоящей, сокрушительной близости, чем во всех поцелуях на свете. Этот дикий, неуправляемый парень, перед которым трепетал университет, впускал меня в свою пустоту — и позволял заполнять ее собой.

— Не привыкай, Косицкий, — я заставила себя улыбнуться, слегка сжав его пальцы в ответ. — Я не собираюсь быть твоим персональным талисманом на удачу бесплатно.

— Да ладно? — он снова усмехнулся своей фирменной наглой ухмылкой, мгновенно разрушая серьезность момента. — И какой у тебя тариф, рыжая?

— Поживем — увидим. Но бензин для поездок до дома моей сестры туда точно включен.

Кэл хмыкнул, прикрывая глаза: — Договорились. С этим я справлюсь.

К трем часам дня автобус затормозил у главного спортивного комплекса Аведона.

Пока команда шумно разгружала экипировку, Кэл буквально за шкирку вытащил меня из толпы, не дав Хлое и девчонкам даже задать пару дежурных вопросов о тренировочном графике. Его матово-черный внедорожник уже ждал на служебной стоянке — пыльный после недельного простоя, но готовый сорваться с места по первому рыку зажигания.

— Куда мы? — спросила я, застегивая ремень безопасности на пассажирском сидении.

— Я отвезу тебя к твоей сестре. Или ты думала, я позволю тебе тащиться в пригород на пригородной электричке с сумкой наперевес? Заодно попьем чай.

— Брук будет дома, — предупредила я, глядя в окно на проносящиеся серые кварталы. — У нее сегодня сокращенный рабочий день в инвестиционном фонде. И если ты думаешь, что она встретит тебя с распростертыми объятиями…

— Я не червонец, чтобы меня любили инвестиционные акулы, Эллисон, — сухо парировал он, переключая передачу. — Я видел твою сестру пару раз в универе. Выглядит зазнайкой и немного стервой.

Когда спустя сорок минут тяжелый внедорожник зашуршал гравием на подъездной дорожке аккуратного коттеджа, дождь перешел в мелкую противную морось.

Я вышла из машины, чувствуя легкий, щекочущий нервы мандраж.

Привести Кэлвина Косицкого — ходячий скандал университета в стерильное логово Брук казалось безумием высшей пробы.

Я открыла входную дверь своим ключом. В прихожей пахло свежим кофе и ароматическими свечами с нотами сандала.

— Брук? — позвала я, переступая порог и стягивая мокрые кеды.

Из кухни послышался четкий, размеренный стук каблуков. Через секунду в холл вышла моя сестра. На ней были строгие черные брюки, шелковая изумрудная рубашка с закатанными рукавами и тонкие очки в золотой оправе, которые она надевала только для работы с отчетами. В руках она держала планшет.

— Наконец-то, — ровно произнесла она, поднимая взгляд от экрана. — Я уже собиралась звонить коменданту вашего…

Фраза оборвалась на полуслове.

Взгляд Брук скользнул за мое плечо, где в дверном проеме, едва не задевая макушкой верхний косяк, застыл Кэл.

Он стоял, небрежно засунув руки в карманы черного бомбера, с мокрыми растрепанными волосами и абсолютно невозмутимым видом. Его темные глаза с ленивым любопытством сканировали безупречный интерьер прихожей, картины в стиле минимализма на стенах и саму Брук.

В холле повисла такая звенящая, густая тишина, что было слышно, как в водостоке за окном капает вода.

Две противоположные вселенные столкнулись прямо на коврике у двери.

Брук медленно сняла очки, аккуратно зажав дужку в пальцах. Ее синие глаза сузились, превратившись в два ледяных кристалла. Она оценила масштаб катастрофы за три секунды: от грязных протекторов тяжелых ботинок Кэла на ее безупречном паркете до моего помятого вида и шарфа, подозрительно плотно намотанного на шею.

— Капитан Косицкий, — отчеканила она голосом, способным заморозить кипящую лаву. — Какая… неожиданная честь для моего скромного дома. Не знала, что спортивный департамент теперь лично доставляет резервисток до порога.

Кэл даже бровью не повел. Напротив — угол его губ дернулся в той самой наглой, невыносимой ухмылке, от которой у преподавателей в университете начиналась мигрень.

— Департамент заботится о ценных кадрах, мисс, — низким, густым басом отозвался он, делая шаг вперед и протягивая ей мою спортивную сумку. — Тем более когда эти кадры помогают принести победу со счетом семьдесят восемь — шестьдесят два.

Брук перевела взгляд с сумки на его лицо, затем на меня: — Победа, значит. А по лицу Эллисон кажется, что ее по меньшей мере пропустили через пресс для макулатуры.

— Это называется спортивный азарт, — невозмутимо парировал Кэл, нагло разуваясь и проходя вглубь прихожей так по-хозяйски, словно бывал здесь каждую пятницу. — Кстати, мне сказали, что у вас отличный кофе варится. Если нальете чашку — я даже сделаю вид, что верю в ваш отчет по реструктуризации бюджета команды, который вы завернули в прошлый вторник.

Я затаила дыхание. Даже не знала, что она и этим занимается.

Сестра замерла. На ее фарфоровом, идеальном лице на долю секунды отразилось искреннее, неподдельное ошеломление от такой запредельной наглости. А затем ее плечи едва заметно расслабились, и на губах появилась тонкая, опасная, но живая улыбка.

— Кофе на кухне, Косицкий, — сухо бросила она, разворачиваясь. — Но если ты капнешь хоть каплей на мой мраморный остров — я урежу финансирование «Ястребов» на сорок процентов. Лично.

— Справедливая сделка, — хмыкнул Кэл, подмигнув мне через плечо, и зашагал следом за ней.

Спустя полчаса атмосфера на кухне напоминала заседание штаба по перемирию, где обе стороны держали пальцы на кнопках ядерных чемоданчиков, но с удовольствием пили эспрессо.

Кэл сидел на высоком барном стуле, который под его габаритами казался хрупкой игрушкой. Он пил черный кофе из белой фарфоровой чашки, держа ее своими огромными пальцами с такой небрежностью, словно это был пластиковый стаканчик в раздевалке. Брук стояла у противоположного края острова, скрестив руки на груди, а я сидела между ними, чувствуя себя арбитром на гладиаторских боях.

— Значит, столичные скауты уже прислали запрос? — деловым тоном спрашивала Брук, вглядываясь в Кэла сквозь свои очки.

— Прислали, — кивнул он, делая глоток. — Хотят три выездных просмотра до Нового года. Если совет утвердит график, мы закроем сезон с максимальным рейтингом за последние пять лет.

— Совет утвердит график только в том случае, если капитан сборной перестанет ломать челюсти спонсорам на закрытых вечеринках, — холодно парировала сестра, бросив выразительный взгляд на его костяшки. — Дело Маркуса едва замяли в ректорате. Его отец до сих пор требует дисциплинарного взыскания.

— Отец Маркуса пусть сначала научит своего сынка держать руки при себе, — в голосе Кэла мгновенно прорезался тяжелый, опасный свинец. — Иначе в следующий раз он будет оплачивать ему не адвокатов, а челюстно-лицевую хирургию.

Брук внимательно посмотрела на него. Ее взгляд медленно сместился на меня, скользнул по моим рукам, сжимавшим кружку с чаем, и в ее глазах мелькнуло то самое тихое, понимающее одобрение, которое она так тщательно скрывала за маской цинизма.

— С этим трудно поспорить, — неожиданно мягко произнесла она, откладывая планшет. — Маркус всегда был бездарным идиотом с манией величия. Туда ему и дорога.

Она обошла остров, подошла к холодильнику и достала бутылку белого сухого вина:

— Кофе — это, конечно, прекрасно для спортивного режима. Но после того, как вы вдвоем поставили на уши весь кампус своей выходкой на кольце… нам определенно нужно что-то покрепче. Эллисон, достань бокалы.

Я удивленно моргнула, поднимаясь со стула: — Брук, ты уверена? У него режим…

— К черту режим, — с наглой ухмылкой перебил Кэл, отставляя пустую чашку. — Ради такого редкого явления, как гостеприимство Брук, я готов сделать исключение.

Вечер потек в совершенно неожиданном, сюрреалистичном русле.

Стены холодного коттеджа наполнялись голосами, звоном стекла и неожиданным, острым юмором. Оказалось, что Кэл прекрасно разбирался в закулисных играх университетского попечительского совета, а Брук знала о спортивных бюджетах больше, чем главный тренер. Они пикировались каждую минуту: Брук язвительно поддевала его за излишнюю прямолинейность и вспыльчивость, Кэл в ответ лениво насмехался над ее стерильным порядком и маниакальной тягой все контролировать.

Я сидела рядом с ним, чувствуя, как его бедро под столом то и дело касается моего, посылая по телу горячие электрические волны.

Когда Брук отвлеклась на звонок из офиса и ушла в гостиную, Кэл мгновенно придвинулся вплотную. Его рука скользнула под стол, уверенно накрывая мое колено и поднимаясь выше по бедру.

— Ты почему молчишь, рыжая? — прошептал он мне прямо в шею, обжигая запахом терпкого вина. — Устала работать переводчиком между мной и твоей ледяной сестрицей?

— Я просто наслаждаюсь зрелищем, — тихо рассмеялась я, накрывая его пальцы своими. — Никто в этом городе еще не рисковал называть Брук занудой прямо в ее доме.

— Я не называл ее занудой, — хмыкнул он, и его губы на долю секунды коснулись чувствительной кожи под моим ухом. — Я констатировал факт. Хотя должен признать… у нее отличный вкус на вино. И вы чертовски похожи, когда начинаете злиться. Обе смотрите так, будто готовы перегрызть глотку.

— Это семейное, Косицкий, — я повернула к нему лицо, встречая его темный, прожигающий взгляд. — Так что будь осторожен. Мы опасные родственники.

— Опасные? — он усмехнулся, его пальцы сжали мое бедро с собственнической силой. — Я люблю опасность, Элли. Ты же знаешь.

Из гостиной вернулась Брук, убирая телефон в карман. Она мгновенно зафиксировала то, как близко мы сидим друг к другу, и как Кэл нехотя убирает руку, но на ее лице не появилось привычного раздражения. Лишь легкая, едва заметная тень усталости и теплоты.

— Завтра в девять утра общее собрание совета, — сообщила она, наливая себе еще немного вина. — Вэйн придет с отцом. Они будут требовать официального разбирательства по поводу инцидента с формой перед зоной.

Воздух на кухне снова на секунду сгустился.

Я напряглась, но Кэл лишь лениво повел плечом, глядя на Брук с абсолютным, ледяным спокойствием: — Записи с камер уже у декана?

— Давно, — подтвердила Брук, и в ее синих глазах вспыхнул опасный блеск опытного юриста. — Вэйн облила форму. Экспертиза остатков ткани подтвердила кислоту. Если ее отец попробует открыть рот — запись уйдет в окружную прокуратуру. Так что ее снимут с должности капитана окончательно и без права восстановления.

Она перевела взгляд на меня: — Официальное назначение нового капитана группы поддержки состоится в пятницу. Тренерский состав единогласно выдвигает твою кандидатуру, Эллисон, после того какой результат ты показала на выезде.

Я замерла, чувствуя, как перехватывает дыхание.

Капитан.

Девочка из провинции, которая приехала сюда без гроша в кармане, сбежав от матери и сломанной жизни… меньше чем за несколько месяцев вырвала лидерство у главной университетской элиты.

Кэл медленно повернул голову ко мне. В его черных глазах не было удивления — только безграничная, дикая гордость. Он поднял свой бокал, коснулся стекла моего бокала с чистым хрустальным звоном и тихо, бархатно произнес:

— За нового капитана черлидерш «Ястребов».

Я посмотрела на сестру, державшую свой бокал напротив, на Кэла, чья горячая ладонь снова нашла мое колено под столом, и впервые за всю свою жизнь почувствовала:

Этот город больше не был чужим. Я больше не защищалась.

Я победила.

***

Можно ли вообще считать это победой?

Вопрос всплыл в голове в семь утра, когда серый, мутный рассвет едва начал пробиваться сквозь жалюзи моей комнаты. Воздух в спальне казался на удивление холодным, почти промозглым. Я лежала на спине, глядя в белый потолок, и прислушивалась к звенящей тишине дома.

Кэл должен был заехать за мной ровно в восемь.

В восемь пятнадцать его черного внедорожника у ворот не было. Гравий подъездной дорожки оставался пустым.

В восемь двадцать я набрала его номер. Механический женский голос без эмоций отчеканил:

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети»

.

Внутри противно кольнуло. Кэл говорил что никогда не выключает телефон. Он мог сбросить, мог рявкнуть в трубку, перекрывая шум манежа, мог прислать сухое «жду внизу», но глухая недоступность не вязалась с его повадками.

Брук уже уехала на ранний совет. Мне ничего не оставалось, кроме как натянуть капюшон темно-зеленого пальто, плотнее завязать шарф на шее — там, где под кожей все еще тлел багровый след от его зубов, — и пойти на остановку пригородного автобуса.

Дорога до кампуса тянулась целую вечность. Моросящий дождь превратился в колючую ледяную крупу, хлеставшую в мутные стекла.

Когда в девять с копейками я переступила порог главного учебного корпуса, меня обдало странной, густой волной напряжения. Университет гудел не так, как обычно. Не было привычного беззаботного смеха у расписания, никто не спорил о семинарах. Студенты сбивались в плотные стайки в атриуме, шушукались, косились на стеклянные двери ректората и мгновенно замолкали, стоило мне пройти мимо.

Их взгляды буквально прилипали ко мне: настороженные, изучающие, полные какого-то нездорового, жалостливого любопытства.

— Эллисон.

Я вздрогнула, резко обернувшись на звук.

Из бокового холла спортивного крыла вышла Вэйн.

Она была одна. Без привычной свиты шепчущихся за спиной чирлидерш, без гордо вздернутого подбородка. На ней было простое бежевое пальто свободного кроя, бережно скрывающее фиксирующий ортез на правом плече, темные брюки и обувь на плоском ходу. Золотистые волосы были аккуратно собраны в низкий пучок. Ни грамма косметики — лицо бледное, осунувшееся, под глазами залегли темные круги.

Но пугало другое. В ее синих глазах больше не было яда. Не было той ярости, с которой она обливала кислотой мой костюм. Там плескалась выжженная, пустая, пугающая покорность.

Она подошла почти вплотную. Я инстинктивно напряглась, сделав шаг назад и вжавшись лопатками в холодную мраморную колонну. Пальцы в карманах пальто сжались в кулаки.

— Не бойся, — тихо, непривычно мягко произнесла Вэйн. Ее голос звучал ровно, без единой саркастичной нотки, отчего по моей спине пробежали ледяные мурашки. — Я не собираюсь устраивать сцен.

— Что тебе нужно, Вэйн? — глухо спросила я, сканируя каждый ее жест.

Она опустила глаза на секунду, а затем снова посмотрела на меня — открыто, прямо, словно перешагнув через что-то колоссальное внутри себя:

— Я забрала претензии из деканата. Час назад и призналась в том, что сделала. Дело закрыто, никаких дисциплинарных комиссий не будет. Экспертизу по форме аннулировали по соглашению сторон.

Я опешила. Слова застряли в горле. Вэйн добровольно отступила? После всего, что произошло?

— Зачем? — вырвалось у меня.

— Потому что это больше не имеет значения, — она горько, едва заметно усмехнулась уголком губ. — Место капитана группы поддержки твое, Эллисон. Официально. Я подписала отказ от должности по состоянию здоровья. Тренерский штаб уже в курсе. Ты заслужила его. Правда. Ты прыгаешь лучше меня, и у тебя есть… то, чего у меня никогда не было.

Она сделала полшага вперед и протянула левую, здоровую руку. Ее пальцы осторожно коснулись моего предплечья, намереваясь мягко сжать его — жест, похожий на попытку неловкого, прощального объятия.

Меня словно током ударило. Я резко отшатнулась вбок, сбросив ее руку, тяжело дыша и глядя на нее как на сумасшедшую:

— Что ты творишь, черт возьми?! Что происходит?!

Вэйн не обиделась. Лишь печально опустила руку в карман своего пальто:

— Ничего. Просто… так сложились обстоятельства. Я уезжаю, Элли. Сегодня вечером. Беру академический отпуск до конца года и уезжаю из города.

— Куда? — выдохнула я, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимая, липкая тревога.

— Далеко, — тихо ответила она. — На юг. Мне нужно восстановить руку и… начать все сначала. Удачи, новый капитан. Береги команду.

Она развернулась и медленно, не оглядываясь, пошла к выходу из корпуса. Ее шаги гулко отдавались под мраморными сводами атриума.

Я стояла, парализованная, глядя ей в спину.

Вэйн уезжает? Добровольно отдала мне место? Была… доброй? Мир вокруг стремительно терял очертания логики, превращаясь в сюрреалистичный морок.

«Где Кэл?» — эта мысль набатом забилась в висках.

Я сорвалась с места и побежала в спортивный блок.

В раздевалке баскетболистов было пусто и сыро после утренней тренировки. Паркет центрального манежа пустовал — только уборщик лениво катал широкую швабру у дальнего кольца. На скамейке запасных я не нашла никого, кроме Джекса.

Здоровяк сидел на деревянном брусе, обмотав колени эластичными бинтами, и угрюмо ковырял носком кроссовка трещину в полу. На его широком лице не было и следа вчерашнего веселья.

— Джекс! — крикнула я, подбегая к кромке площадки. — Где Косицкий?

Он медленно поднял голову. В его карих глазах мелькнула тяжелая, виноватая тень. Он тяжело вздохнул, уперев локти в колени:

— Не знаю, Элли. Точнее… знаю, но не лезь ко мне с этим.

— Что значит «не лезь»?! — сорвалась я, делая шаг к нему. — Он не отвечает на звонки! Его не было на тренировке? Что, черт возьми, происходит в этом чертовом здании?!

Джекс скрипнул зубами, отвел взгляд в сторону трибун и глухо процедил:

— Поговори с ним сама. Если он выйдет на связь. Я не имею права открывать рот, Эллисон. Кэл мне шею свернет. Просто… найди его сама.

— Да как я его найду, если у него телефон отключен?!

Джекс промолчал, опустив голову. Разговаривать со стеной было бы результативнее.

Я выскочила из зала, чувствуя, как паника начинает сжимать горло колючими тисками. На повороте к главному холлу в меня буквально на полной скорости врезалась Зои.

На ней сегодня поверх фиолетового пальто был намотан огромный оранжевый шарф крупной вязки, из ушей торчали массивные серебряные серьги в виде кистей, а скетчбук под мышкой был забит торчащими во все стороны вырезками.

— Воу, полегче, Хурма! — выпалила она, хватая меня за плечи обеими руками. — Ты чего несешься, как пожарная тревога?

— Зои… — я судорожно втянула воздух, цепляясь за ее рукава. — Ты что-нибудь знаешь? Вэйн сказала, что уезжает. Джекс молчит как партизан. Кэл пропал. Что происходит?!

Зои замерла. Ее огромные серые глаза округлились, рот приоткрылся, а привычная дурашливая маска мгновенно слетела с ее лица, сменившись искренним, ошарашенным недоумением:

— Погоди… Ты что, реально ничего не знаешь?

— Да чего я не знаю, черт тебя дери?! — закричала я, не заботясь о том, что на нас оборачиваются проходящие мимо первокурсники.

Зои огляделась по сторонам, схватила меня за локоть и затащила в глубокую нишу под лестницей, где стояли вендинговые автоматы:

— Весь кампус стоит на ушах со второго часа ночи! Кэлу сегодня ночью пришел официальный контракт. Из национальной молодежной лиги. Столичная сборная, Элли! Главный дивизион страны!

Воздух в легких мгновенно заледенел. Земля под ногами дрогнула.

— Что?.. — сипло выдавила я.

— Те скауты, которые смотрели его на выезде… Они положили на стол ректору контракт еще до рассвета, — затараторила Зои, понизив голос до взволнованного шепота. — Его забирают прямо сейчас. Без доигрывания семестра. Он показал запредельную статистику на выезде, и они активировали пункт о досрочном трансфере! Он уезжает в столицу, Элли. В профессиональную лигу.

Мое сердце рухнуло вниз. Глухо, сокрушительно, разбиваясь о ребра на миллион мелких, острых осколков.

В столицу?

Прямо сейчас?

В памяти раскаленным железом вспыхнул вчерашний вечер. Его пальцы на моем бедре. Его хриплый голос:

«Мне впервые не плевать, куда едет этот чертов автобус… Потому что ты сидишь рядом»

. Его поцелуи ночью в номере, его тяжелое тело, его шепот.

Он знал? И ни слова мне не сказал? Променял все на внезапную славу и столичный статус, бросив меня здесь, как только подвернулся шанс взлететь выше?

И в следующую секунду в мозгу щелкнул последний, самый страшный пазл.

Вэйн.

«Я уезжаю сегодня вечером. На юг…»

Столичная тренировочная база молодежной лиги находилась на южном побережье. Все в университете знали об этом комплексе.

Они уезжают вместе.

Три года общей истории. Богатые семьи. То, как она подошла ко мне сегодня — не злая, а спокойная, сытая, уверенная в своем превосходстве, снисходительно отдавшая мне дурацкое звание капитана чирлидерш… Потому что забирала себе Кэла. Потому что он увозил ее с собой в новую, профессиональную жизнь, а мне оставил жалкую подачку в виде места в университетской сборной.

— Элли? — испуганно позвала Зои, видя, как с моего лица сходит вся краска. — Элли, ты белая как мел… Ты дышишь?

В кармане моего пальто резко, коротко завибрировал телефон.

Один сигнал. Уведомление оператора:

«Абонент снова в сети»

.

Я не слышала, что говорила Зои. Не видела ее встревоженного лица. Мои пальцы, одеревеневшие от ледяного шока, вытащили пластиковую трубку и нажали кнопку вызова.

Гудок. Второй. Третий.

Щелчок соединения.

— Слушаю.

Его голос. Но в нем не было ни капли вчерашнего тепла. Ни привычной бархатной хрипоты, ни насмешливой нежности. Он звучал сухо, глухо, отстраненно — словно между нами пролегла бетонная стена толщиной в метр.

— Где ты? — мой собственный голос прозвучал на удивление тихо и бесцветно.

В трубке повисла тяжелая, вязкая пауза. Было слышно, как на заднем плане шумит ветер и гудят проезжающие тяжелые грузовики.

— На старой смотровой у водонапорной башни, — ровно ответил он. — Приезжай, Элли. Нам нужно поговорить.

Короткие гудки. Он сбросил первым.

Старая смотровая площадка на холме за северным выездом из кампуса была заброшена уже много лет.

Растрескавшийся асфальт, ржавые ограждения над обрывом, откуда открывался вид на серый, затянутый дымкой город, и остров заколоченной водонапорной башни из красного кирпича. Ветер здесь дул с такой силой, что рвал полы пальто и швырял в лицо пригоршни ледяной крупы.

Матово-черный внедорожник Кэла стоял на краю площадки. Мотор был заглушен.

Сам Кэл сидел на капоте, опустив ноги на бампер и засунув руки в карманы черной куртки.

Когда я вышла из такси и ступила на мокрый асфальт, он медленно поднял голову.

У меня внутри все оборвалось.

Он выглядел страшно.

На его лице не было живого места от темного, выжигающего напряжения. Черные волосы спутались от ветра, под глазами залегли почти черные провалы, а на костяшках обеих рук… На костяшках пальцев кожа была сбита в кровавое, липкое месиво. Свежие, глубокие ссадины, которые он даже не потрудился забинтовать.

Я подошла и остановилась в трех шагах от бампера, не решаясь подойти ближе. Холодный ветер хлестал между нами, раздувая полы моей одежды.

— Что это значит, Кэл? — спросила я, и мой голос дрогнул, несмотря на все попытки казаться твердой. — Контракт? Столица? Отъезд?

Кэл не стал кривить душой. Не стал юлить. Он спрыгнул с капота, сделав шаг ко мне. Его тяжелый, больной, разрывающий душу взгляд впился в мое лицо, и в глубине его зрачков стояла такая концентрированная, первобытная тьма, какой я не видела у него никогда.

— Кира в реанимации, — отчеканил он.

Голос сорвался на хрип. Каждое слово падало между нами как раскаленный булыжник.

— Что?.. — я замерла.

— Ее муж… этот ублюдок… — челюсти Кэла сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки, а жилы на шее вздулись толстыми канатами. — Он напился вчера ночью. Закрыл ее в квартире. Переломал ей четыре ребра, пробил легкое и расколол височную кость. Она в коме, Элли. Врачи борются за ее жизнь.

Ужас ледяной волной накрыл меня с головой. Я прижала ладонь к губам, глядя на его окровавленные руки.

— Ты… ты нашел его?

— Я нашел его, — страшно, без капли раскаяния усмехнулся Кэл. В его глазах блеснуло чистое безумие. — Выломал дверь в его офисе. Я бил его до тех пор, пока он не перестал дышать. Ему повезло — охранники оттащили меня за секунду до того, как я проломил ему череп железным огнетушителем. Он в той же больнице, двумя этажами ниже. В тяжелом состоянии.

Он сделал паузу, шумно и рвано втянув ледяной воздух носом:

— Но его отец — заместитель генерального прокурора округа. Дело открыли за полчаса. Тяжкие телесные, проникновение со взломом, покушение на убийство. Срок от восьми до двенадцати. Никакие связи моего отца здесь не работают — прокурор пошел на принцип, он хочет закрыть меня в тюрьме строгого режима до конца недели.

Я стояла, не в силах вздохнуть. Воздух вокруг словно выкачали насосом.

— И… что теперь?

— Единственный выход, — Кэл сделал еще шаг ко мне, нависая своей огромной, фигурой. Его голос дрожал от напряжения, которое он едва сдерживал внутри. — Столичный клуб молодежной лиги. Скауты вышли на связь на днях, но активнее после случившегося. Они готовы замять уголовное дело на федеральном уровне. У клуба покровители в министерстве спорта. Они выкупают мои документы, закрывают производство по примирению сторон за огромные отступные, которые клуб платит семье прокурора… Но взамен я подписываю кабальный контракт на три года. Полная изоляция. База закрытого типа. Никаких отпусков, никаких выездов, тренировки по двенадцать часов в день под надзором службы безопасности клуба. Меня вывозят из города сегодня в полночь.

Он замолчал, глядя на меня.

Ветер трепал мои огненно-рыжие волосы, слезы жгли веки, но я не позволяла им пролиться.

Картина складывалась. Страшная, беспощадная, реальная картина катастрофы.

Но в этой картине оставался один темный, ядовитый угол.

Вэйн.

Вэйн, которая два часа назад подошла ко мне в атриуме с лицом святой мученицы и сказала:

«Я уезжаю сегодня вечером»

.

Отец Вэйн — лучший друг отца Кэла. Их семьи связаны десятилетиями. Если Кэла спасали через столичных покровителей — семья Вэйн знала об этом первой. И Вэйн ехала с ним. На ту же южную базу. Под крыло тех же покровителей. Семьи снова сошлись, чтобы спасти своего золотого мальчика, а меня… меня аккуратно, хирургически вырезали из этой схемы за ненадобностью.

Кэл медленно поднял свою разбитую, окровавленную руку.

Его пальцы — дрожащие, горячие, с темными полосами засохшей крови на костяшках — потянулись к моему лицу. Он едва коснулся кончиками пальцев моей щеки, огладил скулу, и в его черных глазах на долю секунды мелькнула такая невыносимая, адская боль, что мне захотелось закричать.

— Не грусти, рыжая, — его голос прозвучал сдавленно, с той самой кривой, ломающейся усмешкой, которой мужчины прикрывают смертельные раны. — Мы… мы охренненно провели это время вместе. Правда. Ты была лучшим, что случалось со мной в этой гребаной жизни.

Он судорожно сглотнул, не убирая руки с моего лица:

— Но я не могу просить тебя бросить все. Ты только начала жить, Элли. Ты выбила себе это место, ты стала капитаном, у тебя впереди университет, будущее… Я не могу взять тебя с собой в этот ад. Меня там посадят на цепь. Там не будет телефонов, не будет связи первые полгода — они будут выжимать из меня все соки, чтобы отработать бабки за отмазку от тюрьмы. Я не имею права тащить тебя на дно за собой.

Я смотрела в его темные, горящие глаза.

Слова застревали в горле раскаленным стеклом. Он врал? Или он правда считал, что спасает меня?

Какая разница.

Вэйн ехала с ним. Факт оставался фактом. Их мир, их семьи, их идеальное золотое будущее смыкались над его головой, захлопывая железную дверь прямо перед моим носом. Я была для него яркой, сумасшедшей вспышкой. Девочкой, с которой было «охренненно провести пару недель». Временным прибежищем перед тем, как судьба окончательно вернула его в назначенную колею.

Боль внутри была такой силы, что казалось, ребра трещат, ломаясь внутрь и протыкая легкие. Но слезы так и не упали.

Гордость — та самая злая, волчья, провинциальная гордость, которая помогла мне выжить в родном аду — поднялась со дна души ледяной волной, замораживая каждое чувство.

Я медленно сделала шаг назад.

Его рука соскользнула с моей щеки, повиснув в холодном воздухе. Пальцы Кэла судорожно дернулись, сжимаясь в кулак.

Я расправила плечи. Вскинула подбородок. Мой взгляд стал абсолютно сухим, ровным и пустым — зеркалом, в котором он не смог бы прочесть ни единой моей слабости.

— Ты прав, Кэлвин, — мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Не нужно драмы.

Кэл замер. Его брови едва заметно дрогнули, в глазах мелькнуло искреннее, болезненное недоумение:

— Элли?..

— Я рада за тебя, — продолжала я, чеканя каждое слово с убийственной размеренностью. — Правда. Рада, что хоть таким способом, но твоя жизнь сложится лучше. Тюрьма — не то место, где должен закончить капитан «Ястребов». А столичная сборная — это отличный старт.

Я криво, холодно усмехнулась прямо ему в лицо:

— И ты абсолютно прав насчет нас. Мы хорошо провели эти пару недель. Было весело, ярко, с огоньком. Но давай смотреть правде в глаза: я не создана для отношений на расстоянии. Ждать кого-то месяцами у окна, гадать, выйдет ли он на связь… это не для меня. Я приехала в Аведон строить свою жизнь, а не быть чьим-то хвостом.

Лицо Кэла начало медленно каменеть.

Та самая живая боль в его глазах стала затягиваться смертоносным, черным льдом. Его челюсти сжались. Он не ожидал этого. Он ждал слез, ждал истерики, ждал, что я брошусь ему на шею и буду умолять остаться. Но я била первой. Чтобы не дать ему возможности добить меня.

— Значит… вот так просто? — его голос опустился до леденящего шепота. — «Хорошо провели пару недель»?

— А ты ждал клятв в вечной любви до гроба, Косицкий? — я вскинула бровь с тем самым ленивым, ядовитым сарказмом, которому он сам меня учил. — Мы взрослые люди. Поиграли — и хватит. У тебя твоя лига. У меня моя команда, я ведь теперь тоже капитан.

Я сделала еще два шага назад к краю дороги, чувствуя, как внутри меня все умирает, превращаясь в черный пепел.

— Удачи в столице, капитан. Покажи им там, на что способен.

Кэл стоял неподвижно. Огромный, темный, страшный силуэт на фоне свинцового неба.

Ветер трепал его капюшон. Его руки были опущены вдоль тела, с разбитых костяшек на асфальт упала одна темная капля крови. Он не сделал ни шага навстречу. Не позвал. Не протянул руку.

В его взгляде, устремленном на меня, застыло такое глухое, неизбывное, мертвое отчаяние, смешанное с яростью, что этот образ отпечатался на сетчатке моих глаз навсегда.

Я развернулась и пошла прочь по растрескавшемуся асфальту к спуску с холма.

Спина горела так, словно в нее целились из крупнокалиберной винтовки. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках:

раз, два, три…

Я не побежала. Не обернулась. Шла с прямой спиной, глядя строго перед собой на серые крыши чужого города.

Лишь когда поворот дороги скрыл смотровую площадку и черную машину за стеной сосен, мои ноги подкосились.

Я рухнула коленями прямо в мокрую, грязную траву у обочины, вцепилась пальцами в ткань своего пальто на груди и задохнулась в беззвучном, страшном, сухом рыдании, разрывающем грудную клетку на куски.

Сзади, на вершине холма, с оглушительным, яростным ревом взревел мощный мотор внедорожника.

Визг покрышек по мокрому асфальту эхом прокатился над обрывом, и звук сорвавшейся на полной скорости машины начал стремительно удаляться в сторону южной трассы.

Он уехал.

А я осталась сидеть в грязи под ледяным дождем, сжимая в кулаке ворот пальто, капитан университетской группы поддержки, у которой только что без наркоза вырвали сердце.

***

Прошел ровно месяц. Четыре недели. Тридцать один день, выскобленный до основания, механический и пустой.

Кэл правда уехал. В ту самую ночь, без единого слова, без прощального сообщения, словно его никогда и не существовало на этих шумных трибунах. Его имя в университете стало почти табу: «Ястребы» под новым руководством лихорадочно перекраивали тактику, столичные таблоиды пестрили заголовками о «золотом приобретении национальной сборной», а на огромном табло нашего спорткомплекса его фотографию в форме с капитанской нашивкой сменили на нейтральную эмблему клуба.

Я не сломалась. По крайней мере, внешне. Я выходила на паркет во главе команды, идеально вытягивала связки, вела группу поддержки к победам в осенней серии и держала лицо перед сотнями чужих глаз. Я натянула на себя броню из безупречной техники и ледяного спокойствия, не позволяя ни единой трещине выдать тот ад, который творился внутри.

Я подошла к коттеджу Брук, кутаясь в пальто от пронизывающего ледяного ветра. Сумерки только сгущались, но свет в гостиной на первом этаже горел неестественно ярко, заливая подъездную дорожку резкими белыми лучами.

Я вставила ключ в замочную скважину, осторожно повернула его и толкнула тяжелую дверь.

И в ту же секунду из глубины дома меня буквально смело раскаленной, яростной волной крика.

— …ты разрушила всё! Растоптала к чертовой матери всю мою работу, все мои вложения в тебя! Ты понимаешь, кем ты стала?! Обычной подстилкой, которая залетела в самый ответственный момент карьеры!

Мужской голос, густой, хриплый, переполненный визгливым, бешеным бешенством.

Отец.

Мое сердце оборвалось, рухнув куда-то под ребра.

Я замерла в полутемной прихожей, едва дыша. Сквозь открытые двойные двери гостиной открывалась страшная, наэлектризованная картина.

Посреди комнаты, опрокинув журнал со стеклянного столика, стоял он. Его дорогое кашемировое пальто было расстегнуто, галстук сбит набок, а лицо налилось нездоровой, багровой краской. Он нависал над диваном, сжимая кулаки так, что на них побелели костяшки, и буквально брызгал слюной от ярости.

Брук сидела на краю дивана, сжавшись в комок.

Я никогда — ни единого раза в своей жизни — не видела ее такой. Моя несгибаемая, расчетливая, ледяная сестра сидела, обхватив руками живот, и мелко, судорожно дрожала. Ее лицо было белым как мел, губы искусаны до крови, но спина оставалась отчаянно прямой.

— Ты думаешь, совет директоров станет терпеть декретницу?! — гремел отец, рассекая воздух ладонью прямо перед ее лицом. — Я выбивал тебе место в совете полтора года! Я закрывал твои косяки, тащил тебя наверх, чтобы ты стала моим преемником! А ты что сделала?! Спуталась с каким-то ничтожеством и решила наплодить нищеты?! Твое будущее кончено, Брук! Ты пустое место с брюхом наперевес!

— Закрой свой рот, — глухо, дрожащим, но твердым голосом ответила Брук, поднимая на него воспаленные глаза. — Заткнись, отец.

— Что ты сказала?! — он подался вперед, занося руку в угрожающем жесте.

— Я сказала: хватит! — Брук вскочила на ноги, хотя ее качнуло от слабости. Ее руки инстинктивно, защитным жестом прижались к животу. — Это не случайность и не ошибка! Я встречаюсь с ним больше года! Мы вместе, слышишь?! Он любит меня, он счастлив, что у нас будет ребенок, и мы собираемся пожениться! Мне плевать на твои кресла в совете и на твой вонючий инвестиционный портфель! Я не ты! Я не собираюсь ломать жизнь своему ребенку ради чужих денег!

— Пожениться?! — отец омерзительно, злобно расхохотался, его глаза сузились. — Да кому ты нужна с довеском, дура?! Ты посмотри на себя!

Он сделал еще один шаг к ней, и его тяжелая рука снова дернулась вперед.

Я больше не соображала. Вся осторожность, весь страх перед человеком, который когда-то сломал мою мать и меня, испарились в доли секунды. Внутри меня взметнулось дикое, яростное пламя.

— Не смей к ней прикасаться!

Мой крик разорвал густую тишину гостиной как удар хлыста.

Отец резко, словно ошпаренный, обернулся. Брук вздрогнула, вскинув расширенные от ужаса глаза в мою сторону.

Я шагнула из полумрака прихожей прямо в центр комнаты, сжав кулаки в карманах пальто до хруста в суставах. Мой подбородок был вздернут, огненно-рыжие волосы растрепались от ветра, а в глазах горела та самая непримиримая, опасная ненависть, которую он когда-то пытался выжечь из меня в детстве.

Отец застыл.

Его брови поползли вверх, багровый румянец ярости на щеках сменился пятнистой, ошарашенной бледностью. Он переводил ошеломленный взгляд с моих рыжих волос на мои кеды, на спортивную сумку у двери, затем на замершую у дивана Брук.

— Ты?.. — просипел он, словно увидел призрака. Воздух со свистом вырвался из его груди. — Что… какого черта ты здесь делаешь?!

— Я здесь живу, — отчеканила я, делая шаг вперед и вставая между ним и Брук, перекрывая ему обзор на мою сестру. — А вот тебя сюда никто не звал.

Взгляд отца заметался по комнате, выхватывая детали: две кружки на кухне, две пары обуви у порога, домашний уют, который мы с Брук строили по крупицам. Истинный масштаб происходящего дошел до него с разрушительной силой.

— Вы… — он задохнулся от ярости, тыча в нас пальцем, который мелко подрагивал. — Вы всё это время были вместе?! Вы спелись за моей спиной?! Две лицемерные, неблагодарные дряни!

Его лицо снова начало наливаться свинцом:

— Я обеспечивал тебя, Брук! Оплачивал этот чертов дом, давал тебе статус! А ты… ты притащила сюда эту нищенку?! Это отродье провинциальной девки, которая пыталась обобрать меня до нитки?! Вы устроили заговор против меня в моем же городе?!

— Закрой рот, — ледяным, смертоносным шепотом произнесла я, делая еще полшага к нему. Я не боялась его. Больше нет. Передо мной стоял не грозный патриарх, а жалкий, стареющий трус, боящийся потерять контроль. — Если ты сейчас же не уберешься из этого дома — я лично вызову полицию. Ты ворвался в частную собственность и угрожаешь физической расправой беременной женщине. Как думаешь, что сделают журналисты с твоей идеальной репутацией завтра утром?

Отец дернулся, словно от удара током.

Его челюсти сжались с глухим скрежетом. Он посмотрел на меня . Затем он перевел взгляд на Брук, которая сделала шаг и встала рядом со мной, плечом к плечу, положив ладонь мне на спину.

— Вы пожалеете, — прохрипел он, отступая на шаг к выходу, и в его голосе звенела бессильная, ядовитая желчь. — Вы обе приползете ко мне на коленях, когда у вас закончатся деньги на памперсы и адвокатов. Ты, Брук, вылетишь из компании завтра к полудню. А ты… — он с омерзением сплюнул в мою сторону, — сдохнешь от нищеты на задворках этого города, как твоя мать.

Он развернулся, с грохотом сшиб вешалку в прихожей и вылетел на улицу, с такой силой захлопнув входную дверь, что задрожали витражные стекла на фасаде.

Снаружи взревел мотор, гравий брызнул из-под колес его седана, и звук удаляющейся машины постепенно растворился в шуме ночного ливня.

В доме повисла мертвая, оглушительная, густая тишина.

В ту же секунду Брук сломалась.

Ее плечи резко дернулись, из груди вырвался сухой, раздирающий горло всхлип, и она начала оседать на пол, не удержавшись на ослабевших ногах.

— Брук! — я успела подхватить ее под руки, опускаясь вместе с ней прямо на мягкий ковер у дивана.

Она вцепилась пальцами в лацканы моего пальто, уткнулась лбом в мое плечо и зарыдала — горько, страшно, навзрыд, выпуская наружу весь ужас, всё унижение и боль, которые копились в ней годами под маской идеальной дочери.

Я крепко, изо всех сил обняла ее за вздрагивающие плечи. Гладила ее шелковистые светлые волосы, укачивала, как маленькую девочку, чувствуя, как ее слезы прожигают ткань моей одежды.

— Всё кончено… слышишь? Он ушел, — шептала я, чувствуя, как ком в горле давит с нечеловеческой силой. — Ты не одна, Брук. Слышишь меня? Я с тобой. Плевать на него, плевать на совет директоров. Я не оставлю тебя. Я помогу тебе со всем, с чем только смогу. Мы справимся.

Брук судорожно всхлипнула, медленно поднимая заплаканное лицо. Ее синие глаза блестели от слез, тушь размазалась по щекам, но в глубине взгляда сквозила такая безграничная, чистая благодарность, какой я никогда не видела у взрослых людей:

— Спасибо, Элли… боже, спасибо тебе… Я так боялась… Если бы ты не пришла…

И в этот момент плотина внутри меня рухнула окончательно.

Стена из гордости, спортивной злости и напускного безразличия, которую я выстраивала этот бесконечный, проклятый месяц без Кэла, с оглушительным грохотом рассыпалась в пыль.

Мои губы задрожали. Первая горячая слеза обожгла холодную щеку, за ней — вторая, третья. Я зажмурилась, чувствуя, как судорожный спазм перехватывает дыхание, и из моей груди вырвался тот самый рваный, беспомощный звук, который я прятала от всего мира.

Брук замерла. Она отстранилась на пару сантиметров, испуганно вглядываясь в мои дрожащие губы и катящиеся по щекам слезы:

— Элли? Ты чего?.. Эллисон, что случилось? Это из-за отца?

Я не могла говорить. Горло пережало колючей проволокой.

Дрожащими, ледяными пальцами я залезла в глубокий карман своего пальто. Нащупала гладкий белый пластик, вытащила два тонких теста и молча, не разжимая губ, опустила их на раскрытую ладонь сестры.

Брук опустила глаза.

В ярком свете люстры две бордовые полоски на белом фоне горели как предупреждающие сигналы семафора перед крушением поезда.

Время в комнате остановилось. Ливень за окном молотил по стеклам с удвоенной силой, срывая последние мокрые листья с ветвей.

Брук медленно, с немым ошеломлением подняла на меня широко распахнутые, потемневшие глаза. В них читался абсолютный, парализующий шок.

— Элли… — ее голос сорвался на сиплый шепот. — Это… это от Кэла?

Я закрыла лицо мокрыми ладонями, судорожно кивнула, задыхаясь в собственных слезах, и, прижавшись лбом к ее плечу, едва слышно, разбито выдохнула:

— Нам будет вдвое сложнее, Брук… Потому что я тоже беременна.

Дорогие мои читатели!

Вот и подошел к концу первый том нашей безумной, эмоциональной и такой непростой истории.

Я хочу сказать каждому из вас огромное, бесконечное спасибо. За то, что проживали каждую строчку вместе со мной. За то, что злились, сгорали от страсти на ночном паркете, переживали за лодыжку Элли, ненавидели интриги и вместе с героями падали в эту пропасть. Ваша поддержка, ваши отклики, ваше внимание — это то самое топливо, благодаря которому эта книга дышит, обжигает и живет. Я невероятно ценю, люблю и обожаю каждого из вас! Вы — моя лучшая команда, мои самые преданные зрители на этих трибунах.

Но если вы думаете, что буря утихла, вы очень сильно ошибаетесь. Финал первого тома — это лишь затишье перед настоящим штормом.

Впереди нас ждет

второй том

, и я обещаю: он будет в разы острее, мощнее, взрослее и сокрушительнее. Ставки взлетают до предела. Двум сестрам придется выстоять против целого мира, а прошлое обязательно вернется, чтобы потребовать свои долги. И, конечно же, Кэлвин Косицкий… Он еще даже не представляет, какая буря ждет его впереди.

Запасайтесь валерьянкой и держитесь крепче. Мы только начинаем.

До скорой встречи во второй части! Ваша Виктория.

Читать тут

Конец