Моя проданная девочка. Глава Девочки эротика онлайн

Глава 1. Долг

— Входи, Агата, не стой столбом, — сиплый окрик Семёна разрезает тишину темного коридора. — Дверь захлопни. Сквозняк гуляет, мать простудишь.

Пальцы застревают в замке. Металл ключа ледяной, царапает кожу. В прихожей стоит густой, кислый запах застарелого табачного дыма, прокисших щей и дешевой водки. Воздух настолько плотный, тягучий, липкий — легкие сводит судорогой от одной попытки вдохнуть глубже. Я аккуратно снимаю промокшие насквозь ботинки, стараясь не задеть помятые, грязные кроссовки отчима.

— Проходи, говорю, разговор есть, — доносится из кухни.

Я сжимаю лямку старого рюкзака, нащупываю сквозь грубую ткань конспекты по педиатрии. На кухне горит тусклая сорокаваттная лампочка под засиженным мухами пластиковым плафоном.

Мама сидит в углу на продавленном табурете. Серая кофта висит мешком на острых, осунувшихся плечах. Взгляд уперт в клеенку с облупившимися подсолнухами. Пальцы мелко дрожат, теребят край полинялого фартука. Она даже не поднимает головы на звук моих шагов. Будто меня здесь нет. Будто ее самой здесь давно нет.

Семён развалился на табурете напротив, широко расставив колени. В засаленной майке с желтыми кругами под мышками, заросший темной колючей щетиной. На столе перед ним стоит початая стеклянная бутылка и граненый стакан.

— Сядь, — кивает он на свободный угол деревянной лавки.

— Я на занятиях устала, Семён. Мне готовиться надо. Завтра семинар.

— Сядь, говорю, — голос моментально тяжелеет, наливаясь знакомой, опасной хрипотцой. — Забудь про семинары свои. Другие заботы нарисовались. Поважнее конспектов.

Я опускаюсь на край лавки, пряча руки в длинные рукава свитера. Дерево холодное, давит сквозь джинсы.

— Мам? — тихо зову я.

Мама вздрагивает, прижимает пальцы к губам, но голову не поворачивает. Смотрит в темное стекло окна, по которому хлещет ледяной октябрьский дождь.

— Мать не трогай, — усмехается Семён, плеская прозрачную жидкость на два пальца в стакан. — Она в курсе. Мы посоветовались. Решили семейный вопрос.

— Какой вопрос? — горло перехватывает спазм.

— Финансовый, Ага. Долги отдавать пора. Сроки вышли еще в пятницу.

— Твои карточные долги? — слова сами вырываются наружу, хотя я знаю цену дерзости в этом доме. — Или дружкам за ящики пойла? Я отдала всю свою стипендию на прошлой неделе. До копейки.

Семён резко хлопает ладонью по столу. Граненый стакан подскакивает, звенит. Мама всхлипывает, вжимая голову в плечи.

— Ты тон-то сбавь, пигалица, — цедит отчим, подаваясь вперед всем туловищем. От него несет перегаром и сырым перегноем. — Твои копейки — смех собачий. Там счет на миллионы пошел. Понимаешь своей куриной башкой? На миллионы. Если к концу недели не закрою — меня закопают в лесополосе. А следом вашу халупу спалят к чертям собачьим. Вместе с матерью твоей полоумной.

— Мы не брали у них ничего, — шепчу я, чувствуя, как внутри все холодеет. — Ты брал. Ты и отвечай.

— Семья отвечает вместе, — скалится он, обнажая гнилой резец. — Ты здесь жрешь, спишь, крышу над головой имеешь. Вот и пришло время долг вернуть. За все годы, что я вас терпел.

— У меня нет таких денег. Ты прекрасно знаешь.

— Денег нет. А товар есть.

На кухне воцаряется звенящая, мертвая тишина. Слышно лишь, как вода капает из неисправного крана в раковину — мерно, монотонно, точно отсчитывая последние секунды прошлой жизни.

— Какой товар? — я медленно перевожу взгляд на мать. — Мама, о чем он говорит?

Она молчит. Зубы стучат о край кружки с остывшим чаем. Ни слова в ответ. Ни движения.

— О тебе речь, дура, — хмыкает Семён, запрокидывая стакан в глотку. Вытирает рот тыльной стороной ладони, шумно выдыхает. — Я с человеком перетер. Серьезный человек. Матвей Олегович Зверев. Слышала такую фамилию? Вся стройка города под ним ходит.

Фамилия Зверев мелькает на баннерах строительных комплексов, в новостных лентах. Неприступный, жесткий миллиардер со стеклянным взглядом.

— При чем здесь Зверев? — я упрямо вжимаюсь спиной в холодную стену.

— Ему женщина нужна, — ровным, будничным тоном бросает отчим, будто обсуждает сдачу металлолома на пустыре. — Тихая. Молодая. Без выкрутасов, без запросов. Чтоб под ногами не путалась, характер не показывала. Поживешь у него годик. Может, два. Как пойдет.

Слова бьют наотмашь. Тело немеет.

— Ты с ума сошел? — голос срывается на сиплый шёпот. — Ты предлагаешь мне пойти к нему на панель? Продать меня решил?

— Помолчи, — рычит Семён. — Какая панель? Жить будешь барыней. В особняке, на шелковых простынях. Жрать ананасы с икрой. А взамен он закрывает всю мою расписку. С процентами, со штрафами. И матери твоей на кардиологию подкинет. Ей операция нужна, забыла? Или пусть здесь загнется на диване от приступа?

Я вскакиваю с места. Стул с грохотом валится назад, ударяясь об облезлую тумбу.

— Мама! — кричу я, хватая ее за иссохшие, ледяные плечи. — Скажи ему! Скажи, что он бредит! Мама, посмотри на меня!

Вера медленно поднимает затуманенные, воспаленные глаза. В них нет гнева. Нет сопротивления. Только бездонная, липкая муть слабости и вины.

— Агаточка... — еле слышно сипит она сухими, потрескавшимися губами. — Ну а как нам быть? Сама подумай... Семёна ведь убьют. И нас по миру пустят. За долги отберут квартиру. На улице окажемся. А ты молодая... красивая. Перетерпишь. Ты же сильная девочка. Справишься.

Она отстраняется и снова отворачивается к холодному окну. Предает. В лицо. Спокойно сдавая собственного ребенка на растерзание чужому мужику.

— Слышала мать? — довольно ухмыляется отчим. — Закончились сопли. Завтра утром приедет представитель от Зверева. Посмотрит на тебя. Если дашь заднюю, если рожу скривишь — я лично тебе все зубы пересчитаю перед его визитом. А потом сам свяжу и в багажник засуну. Уяснила?

Я не отвечаю. Горло сдавлено спазмом рвоты.

— Пошла вон в свою конуру, — бросает он, снова берясь за бутылку. — Приведи себя в порядок. Свитер свой драный сними. Завтра товарный вид иметь должна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я выбегаю в коридор, захлопываю за собой хлипкую дверь крошечной комнатушки. Щелчок щеколды звучит жалко. Этот замок выбивается одним ударом ноги.

В комнате темно и холодно. Батареи едва теплые. Я валюсь на колени прямо на обшарпанный паркет перед узким продавленным диваном, сгребаю руками колени, впиваясь ногтями в плотную ткань джинсов. Дрожь колотит тело крупными, судорожными волнами.

Они продали меня. Родная мать сидела и выбирала между операцией, спасением спившегося садиста — и моей жизнью. И выбрала не меня.

Девятнадцать лет. Университет. Мечты лечить детей, вытаскивать их из чужой боли. Все перечеркнуто одним росчерком чужой долговой расписки. В темноте мерцает экран оставленного на столе телефона. Динара пишет в мессенджере:

«Ага, скинь лекцию по фармакологии, плиз, завтра спросят!»

Пальцы отказываются нажимать на кнопки. Завтра меня здесь не будет. Завтра начнется ад, из которого нет выхода.

Входную дверь сотрясает тяжелый, требовательный звонок.

Не пугливый стук соседей, не пьяный грохот собутыльников Семёна. Резкий, механический трезвон, отдающийся гулом в висках.

На кухне стихают голоса. Шаркающие торопливые шаги отчима в коридоре. Щелчок отмыкаемого английского замка.

— Кто там еще? — сипит Семён, пытаясь придать голосу уверенности.

— Здравствуйте, — низкий, совершенно неживой, ровный мужской голос разрезает мрак квартиры. Никаких эмоций. Сплошной металлический холод. — Я по поводу договоренности. От Матвея Олеговича. Где девчонка?

Глава 2. Смотрины

— Где девчонка?

Холодный металлический голос чужака распарывает духоту коридора. Мое сердце подпрыгивает к самому горлу.

— Да здесь она, в комнате закрылась, отдыхает, — торопливо заискивает Семён, шаркая подметками по линолеуму. — Входите, проходите, дорогой гость. Мы ждали завтра утром, но раз такое дело… Чаю согреть? Вера, чайник поставь живей!

Тяжелые шаги звучат уверенно, гулко. Никакой спешки. Вошедший мужчина ступает тяжело, давит каждым шагом гнилой паркет.

— Чай оставьте себе, — равнодушно отрезает гость. — Где она?

— Сейчас выведу! Агата, выходи! — визгливо кричит отчим прямо в замочную скважину моей двери. Ручка судорожно дергается. — Отпирай, говорю! К тебе приехали!

Я поднимаюсь с колен. Ноги ватные, деревянные. Ладони скользят по ледяной щеколде. Один рывок — и замок поддается. Дверь распахивается наружу.

В узком сумрачном коридоре стоит высокий светловолосый мужчина в идеальном графитовом пальто из тонкой шерсти. Черный шелковый шарф скрывает шею. Светлые, льдисто-голубые глаза смотрят сквозь меня, оценивая обстановку. Взгляд падает на желтые подтеки на потолке, отклеившиеся обои, ссохшиеся туфли Семёна. Мужчина морщится, чуть кривит губы. Обувь он снимать даже не подумал. Чистые кожаные туфли безжалостно топчут грязный половик.

— Добрый вечер, — выдавливаю я пересохшими губами, натягивая рукава свитера до середины пальцев.

— Семён, на кухню, — спокойно бросает гость, не сводя с меня цепких глаз.

— Так ведь, Олег… — начинает отчим, сгорбившись.

— На кухню, — повторяет блондин. Спокойно. Без крика. Но Семён моментально втягивает голову в плечи и пятится спиной во мрак коридора, прикрывая за собой фанерную кухонную дверь.

Мы остаемся вдвоем. Власов проходит вглубь моей крошечной комнаты. Садится прямо на продавленный диван, расстегнув одну пуговицу на пальто. Достает из кармана тонкий смартфон в матовом черном корпусе.

— Зовут тебя Аглая? — звучит сухой вопрос.

— Да.

— Сколько лет?

— Девятнадцать.

— Студентка?

— Третий курс педиатрического.

Олег быстро касается экрана телефона длинными ухоженными пальцами. На безымянном пальце блестит тонкая полоска платины.

— Вредные привычки? Алкоголь, сигареты, трава?

— Нет.

— Хронические заболевания?

— Нет.

— Подойди ближе.

Я замираю на месте. Пальцы сводит судорогой внутри рукавов.

— Я сказал: подойди, — в голосе появляется легкое раздражение, ледяной металл. — Нам обоим некогда. Делай два шага вперед.

Я переставляю одеревеневшие ноги. Делаю два шага. Встаю посреди комнаты прямо под тусклый желтый свет свисающей лампы.

Олег поднимает лицо от экрана, осматривает меня снизу вверх. Долго, въедливо, без малейшего стеснения скользит по стоптанным домашним носкам, старым вытертым джинсам, бесформенному растянутому свитеру. Его взгляд задерживается на моих ключицах, на впалых бледных щеках, на дрожащих губах. Никакой похоти в этих прозрачных глазах нет. Чистая инвентаризация склада. Оценка годности материала перед покупкой.

— Руки покажи, — бросает он.

— Зачем?

— Покажи руки, Крылова. Быстро.

Я медленно вытягиваю руки вперед, сдвигая манжеты свитера. Кожа бледная, на запястьях синеют тонкие вены. Пальцы дрожат мелкой, противной дрожью. Власов равнодушно мажет взглядом по коротким ненакрашенным ногтям, чистой коже предплечий.

— Следов от игл нет. Хоть в этом отчим твой не соврал, — хмыкает он. — Волосы распусти.

Я замираю, впиваясь ногтями в ладони:

— Зачем вам это?

— Сделай, что сказано, — голос мужчины звучит монотонно, механически. — Мне нужен снимок для Матвея Олеговича. Он решает, подходишь ты под условия сделки или завтра утром коллекторы войдут сюда с судебными приставами и ломами.

За фанерной перегородкой кухни что-то глухо стучит. Семён там буквально жрет себя от жадности и ужаса.

Я медленно поднимаю руки к затылку. Пальцы путаются в плотной черной резинке. Стягиваю ее вниз. Длинные темные пряди рассыпаются по плечам, закрывая ключицы, падают вдоль груди почти до самой талии.

Олег наклоняет голову, оценивая длину и густоту. Снова тыкает пальцем в телефон, поднимает камеру на уровень моих глаз.

— Не моргай. Смотри в объектив.

Тихий щелчок электронного затвора звучит как выстрел в закрытой комнате. Еще один. Экран смартфона вспыхивает белым светом, отправляя снимок адресату.

Проходит минута. В комнате слышно только тяжелое дыхание осени за одинарным стеклом да монотонное тиканье старого будильника на полке. Власов терпеливо ждет, положив ногу на ногу.

Аппарат в его руке коротко вибрирует. Олег опускает взгляд на всплывшее уведомление. Читает две секунды. Лицо остается каменным, ни один мускул не вздрагивает.

— Подходит, — спокойно констатирует он, убирая смартфон во внутренний карман пальто.

— Что подходит? — мой голос звенит от напряжения. — Для чего я подхожу? Скажите прямо! Семён сказал, что господину Звереву нужна женщина… Какая женщина? Что со мной будет?

Олег поднимается с дивана. Высокий, под два метра ростом, он мгновенно заслоняет собой жалкий свет лампочки. Комната кажется еще теснее, давит стенами.

— Меньше вопросов, Крылова. Тебе сохраняют жизнь твоей семье, гасят долги на восемь миллионов рублей и оплачивают кардиологическую клинику матери. Твое дело — слушаться и молчать. Поняла?

— Я хочу знать правду!

— Завтра в десять утра за тобой приедет машина, — чеканит он, совершенно игнорируя мою вспышку. — Вещи собери сегодня вечером. Большую сумку не тащи. Одни джинсы, пару футболок, зубную щетку и документы. Университетские конспекты оставь дома.

— Мне нельзя бросать учебу! — выкрикиваю я, сжимая кулаки. — Я на бюджете, у меня практика в стационаре через неделю!

Олег останавливается у самого порога, поворачивает ко мне холеное, бесстрастное лицо:

— Твоя учеба теперь зависит исключительно от воли Зверева. Скажет учиться — будешь ездить на лекции с личным водителем. Скажет сидеть взаперти — будешь сидеть и дышать через раз. Уяснила свои права?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я молчу. Горло перекрывает колючий ледяной ком.

— Молчание принимается за согласие, — сухо усмехается он.

Олег толкает дверь и выходит в коридор. Навстречу ему тут же вываливается Семён. Лицо отчима лоснится от липкого пота, глаза блестят лихорадочным огнем.

— Ну как? Сошлись? Берет Матвей Олегович девку?

— Берет, — ровно отвечает Власов, на ходу застегивая пуговицы пальто. — Завтра в десять часов утра она должна стоять у подъезда с документами. Если опоздает хоть на минуту — расписка вернется в работу службе безопасности со всеми вытекающими. Деньги на операцию матери поступят на счет кардиоцентра после подтверждения приезда девчонки в резиденцию.

— Спасибо, кормилец, спасибо! — лебезит Семён, едва не падая перед ним на колени. — Все сделаем в лучшем виде! Лично в машину посажу!

Хлопает тяжелая входная дверь. Щелкает английский замок. В квартире на мгновение повисает плотная, могильная тишина.

А потом раздается дикий, торжествующий вопль Семёна:

— Пронесло! Слышишь, Вера, пронесло! Живем, мать твою за ногу! Живем!

Я закрываю дверь комнаты на щеколду. Опираюсь спиной о крашеное дерево. Ноги подкашиваются, я медленно сползаю на floor, хватаясь пальцами за ворот свитера. Дышать тяжело. Воздух в конуре кажется ядовитым.

На кухне звенит стекло, Семён наливает себе очередной стакан, гогочет, выкрикивает бессвязные ругательства. Мать что-то тихо бормочет в ответ — жалобно, виновато, как побитая собака.

Я заставляю себя подняться. Шаг за шагом подхожу к старому трельяжу в углу комнаты. Зеркало покрыто мутной паутиной мелких царапин и пятен.

В мутной глади стекла появляется мое отражение. Острые скулы, лихорадочно блестящие темные глаза на пепельно-белом лице. Длинные черные волосы рассыпаны по плечам, закрывают грудь. Я провожу дрожащими пальцами по холодному стеклу.

Кто ты теперь, Агата?

Студентка? Дочь? Или живой товар, проданный за восемь миллионов чужих карточных долгов?

Внезапно экран брошенного на диван телефона вспыхивает ярким синим светом.

Входящее сообщение с неизвестного короткого городского номера. Всего одна строчка:

«Твой отчим не сказал тебе главного условия. Беги сегодня ночью. Иначе не выживешь. К.»

Глава 3. Дом

Экран смартфона гаснет. Короткое сообщение висит перед глазами ледяным ожогом: «Твой отчим не сказал тебе главного условия. Беги сегодня ночью. Иначе не выживешь. К.».

Бежать? Куда? В осеннюю слякоть с пустой сумкой и сотней рублей в кармане куртки? А мать? Завтра коллекторы войдут сюда и разнесут халупу по кирпичам, выбросив ее умирать прямо на асфальт под дождь.

Я стискиваю пальцы так сильно, что ногти вонзаются в кожу ладоней до крови. Нет. Бежать нельзя.

Ночь проходит в липком, удушливом полубреду. Семён за стеной храпит, захлебываясь слюной, мама изредка тихо стонет от давящей боли в груди. Ровно в девять утра я уже стою посреди комнаты. В потертом спортивном рюкзаке — сменные джинсы, две простые футболки, зубная щетка, паспорт и полис. Никаких учебников, как приказал Власов.

Без пяти десять у обшарпанного подъезда тихо тормозит длинный черный седан с глухо затонированными стеклами. Семён лично толкает меня в спину к выходу:

— Ступай, Агата. Не позорь. Улыбайся там, кланяйся в пояс. Кормильцу нашему кланяйся.

Мама даже не выходит в прихожую. Лишь шуршит занавеска на кухне.

Водитель молча распахивает передо мной заднюю дверь. Салон пахнет дорогой натуральной кожей, холодным кондиционированным воздухом и полным равнодушием. Сорок минут пути за город проходят в гробовом молчании. За окном мелькают мокрые сосны, серые ленты эстакад, а затем — высокий каменный забор с коваными воротами и камерами видеонаблюдения.

Особняк Зверева подавляет с первого взгляда. Монолит из темно-серого гранита и панорамного зеркального стекла посреди вековых сосен.

На пороге меня встречает не хозяин. Полная женщина лет пятидесяти в строгом темном платье с гладко зачесанными седеющими волосами оглядывает меня усталым, строгим взглядом.

— Здравствуй, Аглая, — сухо произносит она. — Я Тамара. Веду домашнее хозяйство. Проходи. Обувь сними здесь. Пойдем, покажу твои покои.

— Здравствуйте, — тихо отзываюсь я, следуя за ней по мраморным плитам пола.

Шаги отдаются гулким эхом под высоким потолком. Лестница из черного дуба ведет на второй этаж. Тамара толкает тяжелую дверь в конце галереи.

— Вот твоя комната. Располагайся. К вещам в кабинете Матвея Олеговича не прикасаться. По дому без надобности не бродить.

Комната огромная. Светло-серые стены, окно во всю стену с видом на осенний сад, застеленная молочным покрывалом двуспальная кровать, зеркальный шкаф-купе. Здесь чисто, холодно и совершенно чужо. Я опускаю старый рюкзак на полированный паркет, не решаясь даже присесть на край кровати. Стою посреди чужой роскоши, сжимая рукава свитера.

Проходит около часа. Снизу доносится приглушенный шум мотора, хлопок автомобильной двери, затем твердые, быстрые шаги по лестнице.

Дверь распахивается без стука.

В комнату входит Матвей Зверев.

Он выше Власова, шире в плечах. Темно-синий шерстяной костюм сидит идеально, подчеркивая мощную фигуру взрослого, опасного хищника. В темных густых волосах на висках серебрится ранняя проседь. Лицо высечено из гранита — тяжелая челюсть, жесткая складка у губ. Но самое пугающее — глаза. Необычного, обжигающе-холодного янтарного оттенка, абсолютно лишенные человеческого тепла.

Он останавливается в двух шагах от меня. Смотрит прямо в упор. Молча. Долго. Оценивает так же безжалостно, как его помощник вчера вечером, только этот взгляд пробирает до самых костей, заставляя задыхаться.

— Здравствуй, Аглая, — его голос низкий, вибрирующий, с глухим рокотом.

— Здравствуйте, — едва слышно шепчу я, инстинктивно вжимаясь в свитер.

Матвей проходит вглубь комнаты, опускается в глубокое кожаное кресло у окна, закидывает ногу на ногу и расстегивает верхнюю пуговицу пиджака.

— Сядь, — кивает он на край постели.

Я подчиняюсь. Опускаюсь на кровать, сцепив похолодевшие пальцы в замок.

— Правила простые, — ровно начинает Зверев, сверля меня янтарным взглядом. — Ты живешь здесь. На полном моем обеспечении. Твоя задача — быть моей невестой.

Я вскидываю голову, не веря собственным ушам:

— Невестой?

— Невестой, — отрезает он без тени иронии. — Через месяц мы подаем пакет документов в органы опеки. Ты должна выглядеть счастливой, послушной и любящей женщиной. При комиссии будешь улыбаться. Будешь подтверждать каждое мое слово. Скажешь, что мы без ума друг от друга и мечтаем о нормальной семье. Если справишься — через год получаешь полный расчет, свободу и закрытый чек на операцию матери в лучшем кардиоцентре страны. Долги твоего отчима уже аннулированы.

В голове шумит. Слова складываются в абсурдную мозаику. Опека? Невеста?

— Опека? — переспрашиваю я, вглядываясь в его каменное лицо. — Зачем вам ребенок?

— Не твое дело, — голос Зверева на полтона ниже, но в нем звенит чистая угроза. — Запомни главное: лишних вопросов ты не задаешь. В мои дела не лезешь. Если опека заподозрит фальшь по твоей вине — пеняй на себя. Твой отчим вернется в долговую яму в ту же секунду. Уяснила?

— Уяснила, — ком в горле мешает дышать. Я собираю остатки храбрости и задаю вопрос, мучивший меня всю бессонную ночь: — А… ночью?

Матвей слегка приподнимает бровь. В янтарных глазах мелькает насмешливая льдинка:

— Что ночью?

— Что будет ночью? — повторяю упрямо, глядя ему прямо в переносицу. — В контракте… Семён сказал, вам нужна женщина.

Зверев усмехается. Коротко, глухо, без тепла:

— Ночью ты будешь спать. В этой комнате. Одна. Под одеялом. Мне от тебя нужна только ширма перед чиновниками. Твое тело меня не интересует, Крылова. Слишком много чести. Можешь закрываться изнутри, если боишься собственной тени.

Облегчение накатывает волной, но следом приходит тревога. Слишком просто. Слишком щедро за простую роль декорации.

— Почему я? — вырывается у меня. — У вас мало женщин вокруг? Зачем покупать девчонку из трущоб за восемь миллионов?

Матвей медленно встает с кресла. Его тень закрывает окно. Он подходит вплотную, нависая надо мной тяжелой гранитной скалой. До меня доносится терпкий аромат дорогого парфюма — сандал, черный перец и табак.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Потому что сытые светские суки продадут меня при первой же проверке, — жестко произносит он прямо мне в лицо. — А ты будешь шелковой. Потому что на кону стоит жизнь твоей матери. Ты не посмеешь открыть рот. Я покупаю твою покорность, Аглая. И пока ты тихая — ты в безопасности.

Он разворачивается и идет к выходу. У самых дверей останавливается, бросая через плечо:

— Спустись вниз через полчаса. Тамара покормит тебя обедом. Вечером жду внизу в приличном виде.

Дверь захлопывается.

Я остаюсь одна. Тишина давит на виски. Я ложусь на покрывало, закрывая глаза, но сон не идет. В ушах звучит холодный голос Зверева: «Твое тело меня не интересует». Но почему тогда «К.» написала бежать? Какое условие скрыл Семён?

День тянется мучительно медленно. Обед в пустой огромной столовой, холодный чай, наставления Тамары о распорядке дня хозяина. К вечеру дом погружается в густой сумрак.

Полночь. В особняке царит мертвая тишина. Я лежу в темноте, глядя на темные тени сосновых лап за окном. Сон не идет. Горло сушит от духоты.

Я тихо поднимаюсь, на цыпочках выхожу в коридор второго этажа. Мраморный пол обжигает босые ступни. В дальнем конце галереи из-под массивной дубовой двери кабинета пробивается полоска желтого света.

Я замираю. Из-за приоткрытой створки доносится глухой, ровный голос Матвея. Он говорит по громкой связи:

— …Я видел ее, Олег. Документы оформим в понедельник.

— Она справится? — звучит из динамика сухой ответ Власова. — Слишком забитая. Вдруг сорвется перед инспекцией?

— Справится. Ей деваться некуда. Мать на аппаратах долго не протянет без денег.

Пауза. Шуршание бумаг на массивном столе. Затем второй голос в трубке тихо произносит:

— Матвей, ты уверен? Она ведь совсем юная. Кира уже знает, что ты привез девчонку в резиденцию. Она в ярости. Обещала приехать сама.

Матвей делает паузу. Слышно, как лед стучит о стекло стакана с виски.

— Плевать на Киру. Пусть только попробует сунуться сюда. Эта девчонка… нет, она не похожа на Киру. Совсем. И слава богу.

Я отступаю назад на шаг, боясь скрипнуть паркетом.

Вдруг деревянный пол под ногой предательски трещит.

В кабинете моментально смолкают. Через секунду створка двери резко распахивается настежь.

На пороге стоит Матвей Зверев. Пиджак снят, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с вздутыми венами. В правой руке — тяжелый бокал. Янтарные глаза впиваются в меня в полумраке коридора, сужаясь до узких хищных щелей.

— Подслушиваешь, невеста? — тихо, с обманчивой лаской в голосе роняет он.

Глава 4. Кира

— Подслушиваешь, невеста? — тихо роняет Матвей.

В его руке глухо звякает кубик льда. Я цепенею у стены коридора, сжимая влажные ладони в кулаки.

— Я пить хотела, — мой шепот звучит жалко. — Горло пересохло. На кухню шла.

— Кухня внизу. Налево от лестницы, — Зверев делает медленный шаг ко мне, не отрывая янтарного взгляда. — На второй этаж к моему кабинету жажда привела?

— Я заблудилась. Темно.

Матвей усмехается одними уголками губ. На лице играет полоска света из приоткрытой створки.

— Врать учись увереннее, Крылова. Ступай спать. Будешь бродить по ночам — запру снаружи. Поняла?

— Поняла, — выдыхаю я, разворачиваюсь и почти бегом скрываюсь в своей комнате.

Замок защелкивается. Я валюсь на постель прямо в одежде, закрывая лицо руками. Лихорадочный жар жжет щеки. Он видел. Он знает, что я стояла под дверью.

Проходит три дня. Три дня липкой, натянутой тишины.

Матвей уезжает до рассвета, возвращается далеко за полночь. Я почти не выхожу из своей огромной светлой комнаты, спускаясь лишь на зов Тамары.

Утро четвертого дня пахнет крепким кофе и влажной землей из сада. На кухне хозяйничает Тамара. Ее седые волосы уложены в строгий низкий узел, на темном переднике нет ни единой пылинки.

— Запомни, Аглая, — сухо бросает экономка, ставя передо мной тяжелую керамическую турку. — Матвей Олегович пьет двойной эспрессо. Никакого молока. Сахар спрячь подальше. Почувствует сладость — отправит чашку в раковину. Зерна молоть ровно перед варкой.

— Я запомнила, — я беру турку за деревянную ручку. — Можно еще кружку налить?

— Сначала хозяина напои. Он внизу, на веранде бумаги разбирает.

Я осторожно несу белую фарфоровую чашку на серебряном блюдце вдоль стеклянной галереи первого этажа. За окнами стелется густой молочный туман.

Внезапно со стороны въездных ворот раздается яростный визг автомобильных покрышек. Гравийная дорожка буквально взрывается под колесами.

К парадному входу на бешеной скорости подлетает ярко-красный спортивный кабриолет. Мотор рычит, смолкает. Хлопок двери разрезает тишину сада как пощечина.

Я замираю у колонны, прижимая блюдце к груди.

В холл стремительно входит женщина.

Высокая, ослепительно худая блондинка с идеальной гладкой укладкой. На ней узкое кремовое пальто нараспашку, под ним шелковый брючный костюм винного цвета. Лицо с точеными скулами застыло в ледяной, надменной ярости. Тонкие алые губы сжаты в бритвенную полоску.

Она окидывает холл быстрым взглядом хозяйки, замечает меня у входа в столовую и замирает.

Взгляд прозрачных серых глаз ползет по моим домашним лосинам, растянутой серой кофте, босым ногам на мраморе. На идеальном лице проступает искреннее, брезгливое отвращение.

— Это еще кто? — громко, звонко спрашивает блондинка в пустоту холла. — Тамара! Откуда в доме эта прислуга? Почему она шатается по гостиной босиком?

Из кабинета выходит Матвей. Не спеша. В руках тонкая папка с чертежами. Белая рубашка расстегнута на две верхние пуговицы. Никакого удивления на лице. Только тяжелая, давящая усталость.

— Кира, — ровно произносит он, останавливаясь посреди мраморного пола. — Я предупреждал. Без звонка сюда не приезжать.

Ланская делает два шага к нему на шпильках, яростно цокая по камню.

— Предупреждал? — в голосе звенит опасная истерика. — Ты смеешь ставить мне условия? После пяти лет?

— Мы расстались, Кира. Больше года назад. Забыла?

— Мы не расстались! — выкрикивает она, срывая кожаные перчатки с пальцев и швыряя их на консольный столик. — Ты просто сбежал! Заперся здесь со своими чертежами и могильной тишиной! А теперь притащил в наш дом эту малолетку?

Она резко разворачивается ко мне. Палец с острым бордовым ногтем указывает прямо мне в грудь.

— Это и есть твоя новая пассия? Это посмешище? Господи, Зверев, ты совсем ослеп от своей стройки? Ты подобрал ее на теплотрассе?

— Замолчи, — голос Матвея опускается на октаву. Воздух в холле мгновенно густеет.

— Не замолчу! — Кира надвигается на меня, обдавая волной удушающего жасминового парфюма. — Ты думаешь, опека поверит в эту дешевку? Ты думаешь, комиссия отдаст тебе Егора, если рядом будет стоять эта нищенка с испуганными глазами? Да любой инспектор поймет: ты ее купил!

— Кира, пошла вон, — Матвей говорит тихо, но звук его голоса заставляет задрожать хрустальные подвески люстры под потолком.

— Не командуй мной! — орет она, теряя остатки светского лоска. Глаза наливаются бешеным огнем. — Ты мой, Матвей! Был и будешь! Никакая дворовая девка не займет мое место в этой постели!

Кира хватает тяжелую хрустальную вазу с консоли у стены. Свадебный подарок итальянских партнеров. Размахивается и с диким воплем швыряет ее на пол.

Грохот удара оглушает. Острые сверкающие осколки веером разлетаются по полированному мрамору. Один крупный кусок с треском рикошетит о плинтус, царапает мне щиколотку. Острая вспышка боли заставляет вскрикнуть. Чашка на моем подносе вздрагивает, горячий черный кофе выплескивается на фарфор, пачкая пальцы.

Матвей срывается с места за долю секунды.

Его сильная ладонь намертво впивается в локоть Киры, выворачивая сустав. Ланская охает от неожиданности, оседая на каблуках.

— Ты перешла грань, — шепчет Зверев ей прямо в ухо. Лицо мужчины белеет от ярости, желтые искры в глазах горят бешеным пламенем. — Еще один звук в этом доме — и клинику на набережной закроет пожарный надзор сегодня к полудню. Ты останешься на улице без копейки моих инвестиций. Выметайся.

Кира дергает плечом, пытаясь вырваться, но хватка Зверева железная. На холеном лице блондинки страх на мгновение побеждает злобу.

— Ты пожалеешь, — шипит она сквозь зубы. — Горько пожалеешь, Матвей. Ты не сможешь с ней жить. Ты никого не способен любить, помнишь? Ты сгнил изнутри после своей ненаглядной первой суки. И эта нищенка сбежит первой, как только узнает правду!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей молча толкает ее к выходу. Створка массивной дубовой двери распахивается, впуская сырой сквозняк.

— Охрана проводит, — бросает он ей в спину.

Дверь с грохотом захлопывается. Через минуту за панорамным окном яростно ревет мотор спортивного автомобиля. Гравий бьет по забору, вой удаляется в сторону трассы.

В холле наступает мертвая, звенящая пустота.

Я стою неподвижно, боясь шевельнуться среди моря битого хрусталя. На щиколотке темнеет тонкая полоска крови, стекая каплей к пятке.

Матвей тяжело дышит, уперев руки в бока. Широкие плечи напряжены до предела. Он медленно оборачивается.

Взгляд падает на осколки, затем поднимается выше — на мои дрожащие руки, на испачканный кофе поднос, на окровавленную ногу.

— Я уберу, — шепчу я пересохшими губами, опускаясь на колени прямо перед битым стеклом. — Сейчас все соберу, Матвей Олегович…

— Не трогай, — рявкает он так, что я замираю с протянутой рукой над острым сколом.

Он делает широкий шаг через осколки, хватает меня за запястье и легко, одним рывком поднимает с пола, заставляя встать на ноги. Ладонь у него горячая, жесткая, пальцы сжимают крепко, не давая упасть.

— Тамара уберет, — глухо говорит Зверев, глядя мне прямо в лицо. Вблизи видно, как ходят желваки на его челюсти. — В комнату иди. Обработай порез.

— Это Кира писала мне сообщение? — слова вырываются сами, вопреки страху. — В день, когда я приехала. Про главное условие. Это она?

Матвей замирает. Хватка на моем запястье становится каменной. Глаза сужаются:

— Какое сообщение?

— Она написала: беги сегодня ночью, отчим скрыл главное, иначе не выживешь, — я смотрю ему прямо в переносицу, не отводя взгляда. — Какое главное условие вы от меня скрыли?

Зверев молчит несколько бесконечных секунд. Его дыхание касается моих волос. Сандал и горький дым.

— Никакого, Крылова, — его голос звучит пугающе спокойно. — Она сумасшедшая. Твое дело — слушаться моих указаний. Иди наверх.

Он разжимает пальцы. На коже остается красный след от его руки.

Я разворачиваюсь и быстро поднимаюсь по дубовой лестнице, хромая на уколотую ногу. За спиной раздается глухой стук деревянной щетки — Тамара начинает сметать битый хрусталь.

В своей комнате я промываю крошечную рану холодной водой в ванной, заклеиваю пластырем. Руки все еще мелко дрожат.

Наступает вечер. Осенние сумерки быстро заливают комнату густой синевой. Я не включаю свет, сидя на подоконнике и глядя на верхушки сосен. Дом кажется огромной пустой клеткой.

Вдруг мой взгляд падает на прикроватную тумбочку.

Утром там стоял только стакан с водой. Сейчас на полированном дереве белеет сложенный вчетверо плотный лист бумаги.

Я медленно слезаю с подоконника. Подхожу к кровати.

Поднимаю лист. Бумага пахнет тяжелыми духами. Тот самый жасминовый яд, от которого кружилась голова утром в холле.

Разворачиваю. На белом поле крупным, неровным почерком с нажимом выведено:

«Убирайся, пока цела. К.»

Я сжимаю записку в кулаке. Сердце пропускает удар.

Как она попала сюда? Кира уехала утром. Дверь комнаты была закрыта. В особняке есть только охрана, Матвей и Тамара.

Кто-то в этом доме работает на нее.

Глава 5. Правила игры

Записка жжет пальцы ядовитым жасмином.

Утром в дверь спальни стучит Тамара. Лицо экономки непроницаемо, на руках лежит тяжелый чехол с логотипом дорогого бутика.

— Примерь, — Тамара опускает чехол на кровать и расстегивает молнию. — Матвей Олегович велел надеть сегодня. Едете в город.

— Куда? — спрашиваю я, прижимая локти к бокам.

— В офис корпорации. Будут делать официальные снимки. Тебе положено выглядеть невестой первого лица строительного холдинга, а не бродяжкой из трущоб.

Из шуршащего шелка она извлекает платье нежно-голубого оттенка с открытыми плечами и струящейся юбкой. Ткань прохладная, невесомая, пахнет новизной.

— Спеши, — сухо бросает женщина. — Машина подана. Хозяин ждет ровно в десять. Ни минутой позже.

Я натягиваю платье. Ткань мягко обнимает грудь, плотно стягивает талию, обнажая ключицы и шею. Перед зеркалом я замираю. В отражении стоит незнакомка: хрупкие плечи, тонкая фигура, бледная кожа и испуганный взгляд темно-серых глаз.

В холле внизу Матвей говорит по телефону. Темно-серый приталенный костюм сидит безупречно. Заметив меня на лестнице, он убирает телефон во внутренний карман, окидывает меня медленным янтарным взглядом от открытых плеч до подола. Желваки на его челюсти напрягаются.

— Подойдет, — ровно роняет он. — Поехали.

Всю дорогу до делового центра столицы в салоне автомобиля стоит тишина. Матвей просматривает графики на планшете, пальцы барабанят по кожаному подлокотнику. Я прижимаюсь к стеклу, разглядывая бесконечные потоки мокрого асфальта.

— Запомни установку, — вдруг раздается его низкий вибрирующий голос.

Я вздрагиваю, поворачивая лицо.

— Какую установку?

— В здании сотни сотрудников и партнеров, — чеканит Матвей, не глядя на меня. — С этого дня ты моя официальная невеста. Никаких испуганных взглядов в пол. Подбородок вверх. Держись рядом, отвечай уверенно. На вопросы о нашей личной жизни улыбайся, говори общие фразы. Любая заминка породит сплетни, сплетни дойдут до инспекторов опеки. Это ясно?

— Ясно, — сглатываю я колючий ком. — А если спросят, где мы познакомились?

— В благотворительном фонде, — холодно отсекает он. — Ты студентка-медик, я курировал студенческую практику. Это проверяемо и чисто.

Машина останавливается у зеркального небоскреба «Зверев Девелопмент». Стекло, полированный стальной каркас, сотни метров устремленной в небо мощи.

Водитель открывает дверь. Матвей выходит, подает мне широкую горячую ладонь. Пальцы обжигают холодной кожей перчаток. Я опираюсь о его руку, ступая на гранитные ступени.

Вестибюль ослепляет сиянием ламп. Охранники вытягиваются по струнке, склоняя головы:

— Доброе утро, Матвей Олегович.

— Доброе.

Десятки пар любопытных глаз буквально впиваются в меня. Секретари, менеджеры в строгих костюмах, юристы. В воздухе звенит напряженный шепот. Я чувствую себя добычей на арене, плечи инстинктивно сжимаются.

Вдруг сильная теплая ладонь Матвея ложится мне на талию.

Пальцы твердо сжимают ткань голубого платья, притягивая меня вплотную к его бедру. Сердце делает глухой толчок и замирает где-то в горле. От него пахнет сандалом, свежим ветром и табаком.

— Выпрями спину, Аглая, — тихо, прямо мне в ухо командует он. — Ты дрожишь. Соберись.

— Все смотрят, — шепчу я, едва шевеля губами.

— Пусть смотрят. Ты со мной. Смотри прямо перед собой.

Лифт поднимает нас на сороковой этаж. Скоростной подъем закладывает уши. Приемная президента корпорации поражает масштабом: черное стекло, дуб, панорамный вид на осеннюю столицу под серым куполом облаков.

В кабинете нас встречает фотограф — худой вертлявый парень в кепке с тяжелой камерой на шее.

— Матвей Олегович, все готово! Светорассеиватели настроены. Десять минут на серию для корпоративного вестника и прессы.

— Делай быстрее, Савелий, у меня совет директоров через полчаса, — бросает Зверев, расстегивая верхнюю пуговицу пиджака.

— Прошу к панорамному окну! — суетится фотограф. — Прекрасный фон. Аглая, встаньте чуть левее. Матвей Олегович, встаньте сзади, положите руки на плечи. Нет, слишком официально! Нам нужна не деловая сделка, а страсть, тепло, семья! Обнимите ее, покажите любовь!

Я застываю у стеклянной стены. Город внизу кажется игрушечным, бездна под ногами кружит голову.

Матвей делает шаг ко мне. Его высокая мощная фигура закрывает весь свет.

— Положи руку мне на плечо, — негромко приказывает он.

Я медленно поднимаю дрожащую ладонь. Тонкие пальцы касаются темно-серой шерсти пиджака. Под плотной тканью чувствуется литое, напряженное плечо.

— Расслабься, Крылова, — его голос падает до хриплого полушепота. — Ты стоишь как перед расстрелом.

— Я не умею притворяться счастливой по приказу, — выдавливаю я, глядя на его строгий шелковый галстук.

Матвей внезапно делает шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля. Его правая рука решительно обвивает мою талию, пальцы глубоко вминаются в тонкую материю, прижимая мое тело к его груди. Сквозь ткань платья проникает обжигающий жар его тела. Левой рукой он касается моей шеи, длинный большой палец осторожно ложится на линию челюсти, заставляя поднять лицо.

— Учись, — выдыхает он мне прямо в губы.

Его янтарные глаза вспыхивают густым темным золотом. Взгляд задерживается на моих дрожащих приоткрытых губах. Дыхание перехватывает. Внутри, в самом низу живота, скручивается незнакомый тугой узел. Пульс бьет в виски набатом. Я забываю, где нахожусь, забываю про офис, про долги, про опеку. Есть только эта тяжелая горячая рука на талии и жгучий взгляд взрослого опасного мужчины.

Щелчок затвора камеры гремит как раскат грома.

— Потрясающе! — восторженно вопит фотограф. — Вот она, искра! Аглая, улыбнитесь ему! Прижмитесь виском к его груди! Еще ближе!

Матвей медленно наклоняет голову, его дыхание опаляет кожу возле моего уха:

— Улыбнись, тихая девочка. Сделай вид, что я тебе дорог.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вы? — шепчу я, невольно подаваясь навстречу его силе. — Вы сможете сделать вид?

— Я всегда получаю то, за что заплатил, — глухо отзывается он.

Рука на моей талии сжимается крепче, прижимая меня к себе так тесно, что я чувствую каждый удар его сильного сердца. Оно стучит быстро, сбиваясь с ровного шага. Он тоже притворяется? Или эта ледяная броня начинает трещать?

— Прекрасно! Снято! — кричит фотограф. — Кадры идеальные, материал отправляю в редакцию прямо сейчас!

Матвей резко отстраняется. Пальцы соскальзывают с моей шеи, ладонь оставляет талию. Холодный воздух кондиционера моментально обдает открытую кожу. Внезапная пустота на месте его прикосновений ощущается острой потерей. Я с трудом удерживаю равновесие, опираясь рукой о холодное стекло окна.

— На сегодня все, — Зверев поправляет манжеты рубашки, голос звучит сухо, без малейших эмоций. Маска каменного босса возвращается на место за секунду. — Водитель отвезет тебя обратно в особняк. Жди меня вечером.

Он разворачивается и широким шагом выходит из кабинета, не оглядываясь.

Вечер опускается на особняк густой синей мглой.

Я сижу на широком подоконнике своей комнаты, поджав колени к груди. На мне снова старые джинсы и растянутый свитер. Роскошное голубое платье висит в зеркальном шкафу немым укором.

На коленях лежит смартфон. Я открываю официальное приложение городской прессы.

На главной странице делового портала горит крупный заголовок: «Строительный магнат Матвей Зверев объявил о помолвке».

Ниже размещена дневная фотография. Он стоит у панорамного окна, властно обнимая меня за талию, его пальцы касаются моей шеи, лицо склонено ко мне с неприкрытым собственническим голодом. Я смотрю на него снизу вверх с замиранием сердца. На этом снимке мы кажемся безумно, отчаянно влюбленными.

Под постом в корпоративном блоге бегут сотни восторженных комментариев.

«Какая красивая пара!»

«Зверев наконец женится!»

«Девушка похожа на ангела, где он ее нашел?»

Я листаю ленту вниз. Палец замирает на коротком сообщении, оставленном пару минут назад с закрытого аккаунта без аватарки.

Всего пять слов:

«Скоро эта сказка захлебнется кровью.»

Глава 6. Мать

— Аглая, скорая увезла Веру, — глухой голос соседки в трубке дребезжит сквозь помехи. — Сердце прихватило. На лестнице упала, посинела вся. Семён лыка не вяжет, дверь нараспашку бросил.

— Куда ее повезли? Тетя Валя, в какую больницу?

— В городскую, на Ленина. В приемный покой третьей кардиологии. Беги туда, девочка. Совсем плоха она.

Гудки обрывают связь.

Ледяной ужас парализует горло. Я сжимаю мобильный, вскакиваю с кровати, путаясь в штанинах. Забываю натянуть куртку, несусь босиком по паркету галереи прямо к дубовой двери рабочего кабинета Зверева.

Распахиваю створку без стука.

Матвей сидит за массивным полированным столом, изучая финансовые ведомости. Волосы взъерошены, ворот сорочки расстегнут. При моем появлении он поднимает голову, тяжелый янтарный взгляд мгновенно фокусируется на моем бледном лице.

— Что стряслось? — голос звучит жестко, без прелюдий.

— Мама в больнице, — сиплю я, захлебываясь слезами. Пальцы мелко дрожат, судорожно стискивая телефон. — Реанимация на Ленина. Сердечный приступ. Мне нужно туда. Сейчас же. Отпустите меня!

Зверев поднимается на ноги за долю секунды. Захлопывает толстую папку, застегивает пуговицу темно-синего пиджака, забирает с подставки автомобильные ключи.

— Обуйся. Даю две минуты. Жду в машине.

— Вы поедете со мной?

— Хватит вопросов, Аглая. Шевелись.

Через три минуты черный седан с ревом вылетает за кованые ворота резиденции, взрезая фарами ноябрьский туман. Матвей молча ведет автомобиль по ночной трассе. Стрелка спидометра замирает на ста сорока. Пальцы мужчины сжимают кожаный обод руля с побелевшими костяшками. Я сижу на пассажирском сиденье, вжавшись виском в холодное стекло, тихо кусая губы до солоноватого привкуса крови.

— Перестань изводить себя, — ровно роняет Зверев, не отрывая глаз от серой полосы асфальта. — Доедем вовремя.

— Она умирает, Матвей. Вы понимаете? Она всю жизнь терпела Семёна, отдавала ему последние крохи, а теперь умирает в грязной палате на ободранном матрасе!

— Она жива. Я не позволю ей умереть сегодня.

— Почему вам вообще есть дело? — выкрикиваю я в салон автомобиля, срываясь на отчаянный хрип. — Зачем вы едете туда? Сделка сорвется, если опека узнает о больной матери невесты? Только бизнес?

Матвей резко бросает на меня тяжелый, обжигающий взгляд:

— Закрой рот, Крылова. Иначе высажу прямо на эстакаде.

Автомобиль резко тормозит у покосившегося шлагбаума городской больницы. В приемном покое пахнет хлоркой, гнилыми бинтами, дешевым табаком. За заляпанной стеклянной перегородкой дремлет грузная дежурная санитарка. В узком коридоре на деревянных лавках ютятся помятые люди, кашляет старик в рваном пальто.

— Крылова Вера Николаевна! — кричу я в круглое окошко регистратуры, ударяя ладонью по мутному стеклу. — Сорок четыре года! Привезли полчаса назад на скорой! Где она?

— Девушка, соблюдайте очередь, — вяло огрызается женщина, не поднимая глаз от кроссворда. — Доктор на обходе в третьем блоке. Ждите в коридоре. Привезут документы — вызовут.

— Она в критическом состоянии! Ей срочно нужна помощь!

— Я сказала: ждите! Здесь все в критическом состоянии!

Внезапно из-за моей спины выступает Матвей. Его широкое плечо оттесняет меня в сторону. Он наклоняется к переговорному окошку, упираясь ладонью в деревянную стойку.

— Вызовите дежурного кардиохирурга. Сию секунду, — его тихий металлический голос звучит настолько страшно, что санитарка моментально роняет шариковую ручку.

— Мужчина, вы вообще кто такой?..

Зверев достает из кармана удостоверение в черной кожаной обложке, бросает поверх бумаг на стойку:

— Главного врача отделения сюда. У тебя минута. Если через шестьдесят секунд я не увижу ведущего специалиста — завтра утром ваш департамент начнет внеплановую проверку фонда закупок медоборудования. Время пошло.

Женщина бледнеет, торопливо вскакивает со стула, роняя журнал записей, скрывается за массивной пластиковой дверью отделения.

Через три минуты в коридор выбегает запыхавшийся седой мужчина в наспех наброшенном белом халате поверх хирургического костюма. Очки сползли на кончик носа.

— Матвей Олегович? Простите ради бога, нам не передали информацию с поста охраны! Чем обязаны?

— Пациентка Крылова. Где она?

— В палате интенсивной терапии, четвертый бокс. Острый коронарный синдром, обширное поражение миокарда. Состояние стабильно тяжелое, купировали приступ медикаментозно, — доктор вытирает пот со лба.

— Я могу войти? — мой голос срывается на плач. — Пожалуйста, доктор!

Врач бросает вопросительный взгляд на Зверева. Матвей сухо кивает:

— Пропустите ее.

В палате гудят мониторы. Тонкая пластиковая трубка капельницы тянется к иссохшей руке матери. Вера лежит на высокой больничной койке, накрытая серым казенным одеялом. Лицо пепельно-серое, губы синюшные, веки запали. Кислородная маска запотевает при каждом слабом, прерывистом выдохе.

Я опускаюсь на колени прямо на холодный линолеум у кровати, осторожно сжимаю ее безжизненные, холодные пальцы.

— Мамочка… — шепчу я, утыкаясь лбом в край матраса. Горячие слезы текут по щекам, капают на тыльную сторону ее ладони. — Мама, слышишь меня? Я здесь. Я с тобой.

Пальцы матери слабо вздрагивают в моей руке. Веки медленно, с трудом приподнимаются. Мутные, затуманенные глаза находят мое лицо.

— Агата… — еле слышный стон вырывается из-под пластика маски. — Ты… пришла…

— Конечно пришла. Не говори ничего, береги силы. Врачи помогут. Все наладится.

— Прости меня, доченька… — сухие губы дрожат. — Семён… заставил… Я испугалась… Прости…

— Молчи, мама. Все позади. Тебя спасут.

Она снова прикрывает глаза, дыхание становится ровнее, приборы у изголовья начинают пищать ритмичнее. Я сижу рядом около двадцати минут, боясь пошевелиться, ощущая слабый пульс под тонкой кожей ее запястья.

В приоткрытую дверь палаты тихо заглядывает хирург, делает мне жест рукой. Я осторожно опускаю ладонь матери на простыню, вытираю мокрые щеки рукавом кофты, выхожу в коридор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей стоит у окна в конце больничного холла, изучая темный силуэт сосен во дворе. Руки спрятаны в карманы брюк. Рядом переминается с ноги на ногу доктор.

— Поражение сосудов критическое, — вполголоса объясняет врач Звереву. — Нужна срочная операция. Аортокоронарное шунтирование с установкой трех стентов последнего поколения. В условиях нашей городской больницы мы этого сделать не сможем, нет специализированной квоты и оборудования. Очередь на бесплатную операцию расписана на девять месяцев вперед. Она не доживет до декабря.

— Сколько стоит платная операция в центральном кардиоцентре? — голос Матвея звучит отрывисто, сухо.

— Срочный перевод на реанимобиле, подготовка, зарубежные расходники, послеоперационная реабилитация… Около двух с половиной миллионов рублей.

— Завтра утром переводите ее в клинику профессора Бауэра. Личным спецтранспортом. Все счета перенаправьте моему помощнику Власову. Оплата пройдет до полудня.

Врач ошеломленно замирает, торопливо поправляет сползающие очки:

— Да, конечно, Матвей Олегович! Немедленно распоряжусь о подготовке выписки и согласовании реанимационной бригады! Все сделаем в лучшем виде!

Доктор торопливо скрывается в ординаторской.

Мы остаемся в пустынном коридоре вдвоем. Тусклый свет люминесцентных ламп падает на лицо Матвея, очерчивая резкие скулы, темную полоску щетины на подбородке.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, подходя ближе. Горло саднит от невыплаканных слез. — Два с половиной миллиона. Вы уже отдали восемь за карточные долги Семёна. Зачем вы спасаете мою мать?

Зверев поворачивается ко мне. Глаза цвета темного янтаря смотрят прямо в душу, безжалостно, холодно, раздевая до костей.

— Я покупаю результат, Аглая. Сказал же в первый день.

— Какой результат?

— Ты должна кое-что сделать для меня взамен, — Матвей сокращает дистанцию, нависая надо мной темной каменной скалой. От него пахнет морозным воздухом, табачным дымом и горьким сандалом.

— Что я должна сделать? Стать любовницей?

Он кривит тонкие губы в насмешливой усмешке:

— Познакомиться с моим племянником. Завтра днем.

Я вздрагиваю, непонимающе глядя на мужчину:

— С племянником?

— Его зовут Егор. Ему пять лет, — чеканит Матвей, глядя мне прямо в глаза. — Мой младший брат погиб в автомобильной аварии полгода назад. Мать ребенка собрала чемоданы и сбежала за границу с любовником через две недели после похорон. Мальчик живет на съемной квартире под присмотром нанятой пожилой няни. Я хочу забрать его в свой дом. Оформить постоянное опекунство.

— Почему вы не сделали этого раньше?

— Потому что комиссия по опеке считает меня эмоционально нестабильным холостяком с сумасшедшим рабочим графиком, — жестко роняет он. — У меня нет семьи. Нет дома, где ребенка ждет тепло. Мне отказывают третий месяц подряд. Но если рядом со мной появится кроткая, заботливая будущая жена со светлыми глазами студентки медицинского вуза — чиновники подпишут документы не глядя.

— Вы хотите использовать меня как декорацию для сироты?

— Я хочу дать своему племяннику нормальную жизнь и семью, — его пальцы внезапно касаются моего подбородка, жестко приподнимая лицо вверх. — Ты поедешь со мной. Будешь ласковой, доброй, понимающей. Ты должна понравиться Егору. Если мальчик примет тебя — комиссия отдаст ребенка мне. Твоя мать получит новую жизнь и здоровое сердце в лучшей клинике Европы. Это сделка, Аглая. Ты согласна?

Его горячие пальцы обжигают кожу. Сердце колотится в ребрах пойманной птицей. Я смотрю в его янтарные глаза, понимая: выхода нет. И никогда не было.

— Я согласна, — шепчу я, глядя ему прямо в губы.

Матвей медленно разжимает пальцы, отступает на шаг назад:

— Поехали домой. Завтра тяжелый день.

Ночь в особняке опускается на меня тяжелым, душным полотном.

Я лежу в огромной холодной постели своей спальни, сжимая в руках одеяло. За окном хлещет ледяной ливень, сосны скрипят под напором ветра. В голове крутятся слова Зверева: «Если мальчик примет тебя — опека отдаст ребенка мне».

А что потом? Через год? Когда бумага контракта превратится в пепел?

Внезапно экран моего телефона на прикроватной тумбочке вспыхивает резким красным светом.

Входящее мультимедийное сообщение с неизвестного городского номера.

Я нажимаю на экран дрожащим пальцем.

На фотографии — детская комната. В углу сидит пятилетний мальчик с книжкой в руках, обнимая плюшевого медведя. На переднем плане снимка лежит открытая упаковка с ампулами сильнодействующего транквилизатора и приписка на обороте снимка:

«Сделай неверный шаг завтра, Крылова. И мальчик уснет навсегда.»

Глава 7. Егор

— Вставай, Крылова. Десять минут на сборы.

Голос Матвея выдергивает меня из липкого кошмара. Он стоит в дверях спальни, одетый в темно-синий вязаный джемпер с высоким горлом и плотные темные джинсы. Без галстука, без официального бронированного панциря.

Я вскакиваю, сжимая в кармане телефон со страшным ночным снимком.

— Мама переведена? — хриплю я.

— Реанимобиль забрал ее в семь утра. Профессор Бауэр принял пациентку. Деньги на счету клиники. Теперь твоя очередь отрабатывать аванс.

— Я готова.

Через двадцать минут мы выезжаем со двора. Машина несется по утреннему городу, лавируя между рядами серых коробок спального района.

— Егор не любит криков, — ровно предупреждает Матвей, глядя в зеркало заднего вида. — Навязчивую ласку не переносит. С чужими держит дистанцию. Не лезь обниматься, не пытайся сюсюкать. Веди себя естественно.

— Я педиатр, Матвей Олегович. Умею обращаться с детьми.

— В теории, Крылова. С живым ребенком после травмы ты еще не сталкивалась.

Автомобиль останавливается в тихом дворе кирпичной девятиэтажки. Старые качели, желтые тополя, мокрый асфальт. Мы поднимаемся на четвертый этаж.

Матвей достает ключи, отпирает обитую дерматином дверь.

В прихожей пахнет ромашковым чаем, сдобной выпечкой и детским мылом. Навстречу торопливо выходит невысокая сухонькая женщина в очках с толстыми линзами и ситцевом переднике.

— Матвей Олегович, здравствуйте! А мы вас только к обеду ждали!

— Здравствуй, Анна Петровна. Познакомьтесь. Это Аглая.

Пожилая женщина мягко улыбается, оглядывая меня с ног до головы:

— Здравствуйте, милая. Проходите. Егорушка в комнате, солдатиков расставляет.

Я разуваюсь, следуя за Матвеем по короткому коридору.

Комната просторная, залитая неярким осенним светом. В центре на шерстяном ковре сидит маленький мальчик. Темные густые вихры, упрямый подбородок, тонкие пальцы. Глаза — точная копия янтарных омутов Матвея. Только взгляд совсем не детский. Настороженный, взрослый, замкнутый в глухую скорлупу.

При виде дяди мальчик медленно поднимается с ковра, откладывая деревянного всадника.

— Привет, Егор, — негромко произносит Матвей, опускаясь перед племянником на одно колено.

Мужчина становится ниже ростом, в голосе исчезает металл, проступает незнакомая глухая хрипота.

— Привет, дядя Матвей.

Мальчик делает шаг навстречу, обнимает мужчину за шею обеими руками. Матвей обхватывает маленькое тело широкими ладонями, замирает на секунду, прижимая висок к темным детским волосам. В этой застывшей фигуре сквозит столько подавленной боли, что горло моментально сжимает спазмом.

Затем Егор отстраняется, поворачивает круглое лицо ко мне.

Янтарные глаза сканируют меня с ледяной настороженностью.

— Ты кто?

— Я Аглая, — спокойно отвечаю я, делая медленный шаг вперед.

— Друг дяди Матвея?

— Да. Мы дружим.

— Дядя Матвей не дружит с девчонками, — отрезает ребенок, уперев руки в бока. — К нему приезжала тетя Кира. Она громко кричала, пинала мои кубики и пахла горькой травой. Ты тоже будешь кричать?

Матвей сжимает челюсти, поднимаясь на ноги. Я перехватываю его взгляд, мягко качаю головой, опускаюсь на корточки прямо перед мальчиком, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Кричать не умею, Егор. От крика только голова болит.

— А зачем пришла?

— Познакомиться. Позвать тебя гулять в парк. Там у пруда утки остались, можно покормить хлебом.

Мальчик внимательно изучает мое лицо, переводит взгляд на мои руки, спрятанные в рукава свитера.

— А ты правда невеста? Анна Петровна говорила по телефону соседке, что дядя Матвей нашел невесту.

— Правда, — ровно подтверждает подошедший сзади Матвей, кладя тяжелую ладонь на мое плечо. Пальцы горячие, сквозь тонкую ткань свитера пробивает ток. — Аглая будет жить с нами.

Егор скептически хмурит лоб:

— Врете. Невесты так не ходят.

Я не удерживаю легкой усмешки:

— А как они ходят?

— В мультиках показывают! Белое платье до пола, блестящие туфли и фата на голове! А ты в старых штанах!

— Платье надевают на свадьбу, Егор, — серьезно объясняю я. — В парк в белом платье ходить неудобно, испачкать можно. Обещаю: на свадьбу надену самое белое платье на свете. Договорились?

Мальчик склоняет голову набок, размышляя. Затем протягивает маленькую пухлую ладошку с оттопыренным мизинцем:

— Побожись на мизинчиках.

— Легко, — я цепляю его пальчик своим мизинцем, легонько потряхиваю. — Клянусь.

Лицо ребенка светлеет. Скорлупа недоверия трещит.

— Ладно. Пошли к уткам. Только возьмем батон с кунжутом, они его любят.

Через час мы бродим по осенним аллеям старого парка. Листья шуршат под ногами золотым ковром, в воздухе пахнет прелой листвой, сырой озерной водой и морозом. Егор бежит впереди, подкидывая носками ботинок кленовые листья, смеется, пугая голубей.

Матвей шагает рядом со мной. Руки в карманах пальто, ворот поднят. Он молча наблюдает за племянником. Лицо мужчины разгладилось, морщина меж бровей исчезла.

— Ты хорошо держишься, — глухо роняет он.

— Дети чувствуют ложь острее взрослых. С ними надо прямо.

— Кира пыталась задобрить его дорогими конструкторами. Егор швырнул коробку ей под ноги.

— Потому что конструкторы покупают откупаясь, — тихо говорю я, глядя под ноги. — А ребенку нужно внимание. Егор одинок, Матвей. Он потерял родителей. Это дыра в груди, которую подарками не заткнешь.

Зверев останавливается посреди аллеи. Поворачивается ко мне. Ветер треплет темные пряди на его висках с серебристой проседью.

— Откуда ты знаешь про дыру?

— Мой отец ушел, когда мне было семь, — признаюсь я, глядя ему прямо в переносицу. — Мама сломалась, потом появился Семён. Я выросла в ощущении, что меня вычеркнули из списка нужных вещей. Егор чувствует то же самое.

Матвей смотрит долго, не отрывая тяжелого золотистого взгляда. Внезапно поднимает руку, касается кончиками пальцев моей щеки, заправляя выбившуюся темную прядь за ухо. Прикосновение грубое, теплое, собственническое. По коже бегут колючие мурашки, дыхание перехватывает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дядя Матвей! Аглая! Смотрите, утка нырнула! — звонкий детский крик разрушает наваждение.

Егор машет руками у деревянного мостика. Мы подходим ближе, бросаем кусочки батона в мутную рябь пруда. Егор заливисто хохочет, глядя на суетящихся селезней.

Вдруг мальчик оборачивается, берет меня за руку свободной ладошкой. Маленькие пальцы сжимают мою ладонь доверчиво, крепко.

— Аглая?

— Что, Егор?

— А ты будешь моей мамой?

Воздух в легких застывает льдом. Я замираю, боясь шевельнуться. Слышу, как рядом тяжело вздыхает Матвей. Рука мужчины на перилах моста сжимается так сильно, что темное дерево жалобно трещит.

Я медленно опускаюсь на колени прямо на деревянный настил мостика, беру обе ладошки ребенка в свои руки. Смотрю в его янтарные глаза, полные надежды и скрытого детского страха.

— Твою маму никто никогда не заменит, Егор, — негромко, четко произношу я. — Но я могу быть твоей Аглаей. Буду читать книжки перед сном, готовить какао с маршмеллоу, забирать из садика и защищать от темноты. Если захочешь.

Мальчик серьезно кивает, обдумывая ответ. Затем утыкается носом мне в плечо, пряча лицо в свитере:

— Хочу какао. И чтоб книжку про рыцарей.

Я обнимаю его за спину, поднимаю глаза. Матвей стоит над нами, глядя на меня сверху вниз. В его взгляде больше нет расчетливого холода. Там полыхает темный, неуправляемый пожар.

Вечером мы отвозим уснувшего Егора обратно к Анне Петровне. Мальчик сонно бормочет сквозь дрему: «Аглая придет завтра… в платье…».

Дорога в особняк проходит в молчании. В сумерках салон наполняется тихим шелестом шин по мокрому шоссе.

Когда седан въезжает в кованые ворота, Матвей глушит мотор, но не спешит выходить. Поворачивается ко мне в полумраке салона.

— Спасибо, — звучит низкий рокочущий голос.

— За что?

— За Егора. Ты спасла этот день.

— Я говорила правду, Матвей. Ребенок не виноват в ваших взрослых контрактах.

— Ты удивительная, тихая девочка, — он подается вперед, его губы почти касаются моего виска, дыхание обжигает мочку уха. — Слишком чистая для этой грязи.

Я выскальзываю из машины, спасаясь от опасного гипноза его близости.

Бегом поднимаюсь по дубовой лестнице на второй этаж, толкаю дверь своей спальни. Включаю свет, желая смыть дорожную пыль и успокоить сумасшедший пульс.

Шаг замирает на пороге.

На широкой двуспальной кровати посреди молочного покрывала лежит огромная коробка из белоснежного глянцевого картона, перевязанная серебряной атласной лентой.

Я медленно подхожу к постели. Дрожащими пальцами сдергиваю шелковую ленту, приподнимаю тяжелую крышку.

Под слоем хрустящей папиросной бумаги покоится роскошное свадебное платье из белоснежного шелка и тончайшего кружева ручной работы. Лиф усыпан крошечным жемчугом, подол струится водопадом.

Поверх ткани лежит плотная карточка с коротким текстом, выведенным твердым мужским почерком:

«Для Егора. И для меня. М.»

Сердце пропускает глухой удар.

Вдруг из-под подола платья вываливается сложенный вчетверо обрывок бумаги.

Я поднимаю его. Знакомый неровный женский почерк Киры:

«Примерь саван, дрянь. Это платье станет твоим последним.»

Глава 8. Стены

— Ты стоишь на пороге уже десять минут, Агата. Дверь протрешь.

Глухой мужской голос в коридоре сбивает дыхание. Я прячу дрожащие руки в широкие карманы серых спортивных штанов, судорожно стискивая листок бумаги. Текст ядовитого предупреждения стоит перед глазами четким трафаретом.

— Я задумалась, — тихо отзываюсь я, делая шаг назад вглубь спальни.

Матвей останавливается в дверном проеме. Темно-серый свитер крупной вязки плотно облегает мощный торс, рукава закатаны до предплечий. На висках серебрятся нити седины, глаза цвета темной древесной смолы сканируют мое лицо.

— Егор уснул час назад, — ровно произносит он, опираясь плечом о деревянный косяк. — Платье примерила?

Взгляд мужчины падает на белоснежную глянцевую коробку, раскрытую посреди покрывала.

— Нет. Не успела.

— Егор весь вечер твердил о белом шелке. Сказал, ты обещала.

— Обещала. Надену в день комиссии опеки. Зачем тратить ткань попусту?

Зверев едва заметно усмехается одними уголками губ:

— Бережливая невеста. Это ново для моего дома. Пошли вниз. Ужинать пора.

— Тамара накрыла стол?

— Тамара уехала в город на выходные. Дом в нашем распоряжении.

Сердце глухо ударяет в ребра. В огромном гранитном монолите посреди сосен остались только мы. Я, спящий на третьем этаже сирота и этот непредсказуемый мужчина.

На кухне пахнет базиликом, чесноком, подогретым оливковым маслом. На мраморной столешнице дымится глубокая сковорода с тонкой пастой, усыпанной тертым сыром.

— Садись, — Матвей выдвигает тяжелый дубовый стул, жестом указывает мне на место.

Я опускаюсь на сиденье, подтягивая колени к груди.

— Ты сам приготовил?

— Умею не только подписывать строительные сметы, — сухо роняет он, наполняя две тарелки. — Ешь. Ты бледная. Врач в клинике матери сказал, ты спала три часа за двое суток.

— С Верой все хорошо? Реаниматологи звонили?

— Операция назначена на вторник. Профессор Бауэр лично подтвердил стабильное состояние. Перестань хоронить мать раньше времени, Крылова.

— Спасибо, Матвей. За нее.

— Хватит благодарностей. Ешь.

Мы едим в густой, вязкой тишине. Слышно лишь, как тяжелые капли ноябрьского дождя размеренно барабанят по панорамным стеклам столовой.

— Как прошел твой день в холдинге? — спрашиваю я, нарушая безмолвие.

Матвей замирает с вилкой в руке. Медленно поднимает тяжелый взгляд:

— Ты спрашиваешь о моей работе?

— Спрашиваю.

— Зачем?

— Мы живем в одном доме. Так принято у нормальных людей. Члены семьи интересуются делами друг друга по вечерам.

Зверев смотрит долго, не мигая. В янтарных глазах вспыхивает незнакомая теплая искра, тут же гаснет под слоем привычной брони.

— Проектировщики сорвали сроки согласования фундамента в речном порту. Пришлось уволить начальника инженерного отдела. Обычная корпоративная рутина.

— Ты всегда такой жесткий? Сразу увольнять?

— На стройке ошибки стоят человеческих жизней, Аглая. Там нет места мягкости. Одно неверное решение — рухнет перекрытие.

— Люди ошибаются от усталости.

— Мои сотрудники получают тройной оклад за отсутствие усталости.

Он допивает остывший чай, ставит чашку на блюдце с четким фарфоровым стуком:

— Пошли в гостиную. Нам нужно обсудить анкету опеки.

В просторной гостиной первого этажа мягко мерцает скрытая подсветка потолка. Огромный темно-серый замшевый диван занимает центр зала перед выключенной плазменной панелью. Матвей опускается на мягкие подушки, закидывает ногу на колено, берет со столика папку с бумагами.

Я не сажусь рядом. Слишком близко. Слишком опасно. Опускаюсь прямо на пушистый шерстяной ковер у его ног, обнимая колени руками, прислоняясь лопатками к деревянному основанию дивана.

— Почему на пол? — глухо раздается сверху.

— Мне здесь спокойнее. Привычка. В панельке диван скрипел от каждого вдоха, уроки учила на коврике.

Матвей молчит. Листает страницы.

— Инспектор задаст каверзные вопросы, — ровно начинает он. — Твой режим дня. Твои планы на интернатуру. Как собираешься совмещать дежурства в стационаре с воспитанием пятилетнего мальчика.

— Справлюсь. У педиатров гибкий график на старших курсах. Дети меня не пугают. Меня пугает другое.

— Что именно?

— Твоя бывшая жена.

Бумаги в руках Зверева замирают. Воздух в гостиной моментально холодеет.

— Кира не появится здесь. Охрана получила прямой приказ.

— Она уже здесь, Матвей. Ее присутствие везде. В каждом углу.

Я разворачиваюсь к нему лицом, сидя на пятках. Запрокидываю голову, глядя снизу вверх в его жесткое, резкое лицо:

— Почему ты позволил ей разбить ту вазу? Почему позволил топтать этот дом пять лет?

Зверев сжимает челюсти так сильно, что на скулах отчетливо проступают бугры:

— Потому что Кира знала правила сделки. Она никогда не требовала моей души. Брала деньги, статус, брендовые шмотки. Это было просто. Понятно. Безопасно.

— Брак ради безопасности?

— Брака не было. Было сожительство двух циников. Она искала кошелек, я искал тишину по вечерам.

— А сейчас? — мой голос опускается до шепота. — Чего ты ищешь сейчас?

Матвей медленно откладывает документы на столик. Наклоняется вперед, сокращая разделяющее нас расстояние. До меня доносится терпкий аромат его кожи — сандал, терпкий мускус, прохладный вечерний воздух.

— Понятия не имею, Агата, — глухо выдыхает он прямо мне в губы.

Его широкая горячая ладонь неожиданно опускается мне на макушку.

Дыхание застревает в легких. Сердце колотится о ребра частыми, безумными ударами.

Длинные сильные пальцы мягко зарываются в мои распущенные темные волосы. Медленно, бережно массируют кожу головы, перебирая густые пряди. От этого грубого, но невероятно трепетного движения по спине пробегает волна обжигающего жара, оседая тягучей тяжестью внизу живота.

Я замираю, боясь пошевелиться, закрываю глаза. Никто никогда не касался меня так. Отчим бил наотмашь, мать стыдливо отдергивала руки при попытке обнять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей гладит мои волосы молча. Дышит ровно, глубоко, тяжело. Пальцы соскальзывают ниже, касаются обнаженной шеи, обводя кончиками подушечек линию позвонков. Кожа покрывается крупными колючими мурашками.

— У тебя красивые волосы, — шепчет он, голос вибрирует хриплыми нотами. — Мягкие. Пахнут травами.

— Матвей… — едва слышно стону я, запрокидывая голову навстречу его пальцам.

Мужчина вдруг замирает. Хватка на моих волосах напрягается, затем его рука резко отдергивается, будто он коснулся раскаленного металла.

Я распахиваю веки.

Зверев рывком поднимается с дивана. Широкие плечи тяжело вздымаются, янтарные глаза полыхают опасным, темным огнем первобытного голода.

— Прости, — бросает он, глядя в темный проем окна.

— За что?

— За то, что не умею держать дистанцию. Забыл условия контракта.

— Ты обещал, что я в безопасности.

— От других — да. От меня — вряд ли, — он резко поворачивается, меряя шагами пространство гостиной. — Иди в свою комнату, Аглая. Живее. Пока я контролирую свои руки.

Я поднимаюсь с ковра на ватных, неслушающихся ногах. В теле пульсирует незнакомая сладкая дрожь. Голова кружится.

— Спокойной ночи, Матвей.

— Закрой замок изнутри, Крылова. Сделай одолжение нам обоим.

Я выбегаю из зала, торопливо преодолевая широкие ступени дубовой лестницы. В своей комнате поворачиваю ключ в скважине. Щелчок металла звучит отчетливо, гулко.

Два часа ночи. Сон не идет. Я лежу поверх одеяла в темноте, касаясь кончиками пальцев своих волос. Кожа головы до сих пор помнит обжигающий жар его ладони. В груди щемит от странного, тянущего предчувствия неизбежной беды.

Внезапно в тишине второго этажа раздаются шаги.

Тяжелые, размеренные, неспешные.

Они приближаются вдоль галереи, замирая у самого порога моей спальни.

Тихий стук деревянной ручки. Дверное полотно натягивается на замке.

Щелчок поворачиваемого ключа снаружи.

Дверь медленно отворяется внутрь.

В лунном свете коридора высится огромная фигура Матвея. На нем лишь темные домашние брюки, обнаженный торс пересекает старый бледный шрам вдоль ребер. Глаза в темноте блестят расплавленным янтарем.

— Можно? — глухо, на грани слышимости роняет он, не переступая порог.

Глава 9. Ночь

— Входи, — выдыхаю я в сумрак, отступая от постели.

Тяжелая дубовая створка закрывается с тихим щелчком. Матвей переступает порог, неслышно ступая босыми ногами по шелковистому ворсу ковра. Мужчина заполняет собой пространство спальни, вытесняя прохладный воздух теплом разгоряченного тела.

— Почему не спишь, Агата? — его голос вибрирует глубокой хрипотой в ночной тишине.

— Ты сам пришел. Открыл запертую дверь.

— Открыл, — он подходит ближе, останавливаясь у изножья широкой кровати. Бледная полоса лунного света ложится на его широкие плечи, очерчивает неровный рубец вдоль правых ребер. — Не смог остаться там.

— В кабинете?

— В кабинете. В постели. Во всем этом пустом бетонном гробу.

— Что случилось, Матвей? — я сажусь на край матраса, подтягивая к груди тонкую ткань пижамных брюк. Пальцы судорожно комкают простыню.

— Ничего не случилось. Просто не могу один.

— Почему?

— Сижу за столом, смотрю в чертежи терминала, вижу тебя. Слышу твое дыхание через стену. Думаю о твоих пальцах. О твоих глазах. Это мешает, Крылова. Ломает мне голову. Выбивает опору из-под ног.

— Я ничего плохого не сделала, — шепчу я, сжимая челюсти от внезапного спазма под ребрами. — Сидела тихо. Даже свет не зажигала.

— Ты существуешь, — Матвей опускается на матрас рядом со мной. Пружины жалобно прогибаются под тяжестью его мощного тела. — Сидишь в моем доме. Пахнешь полевой ромашкой и детским мылом. Смотришь снизу вверх без страха. Это хуже открытого бунта.

— Ты сам привез меня сюда. Купил за карточные расписки Семёна. Назвал фиктивной невестой.

— Купил ширму. А получил живого человека.

— Разве это плохо? — я поворачиваю лицо, встречая его потемневший янтарный взгляд. Зрачки расширены почти на всю радужку, отражают слабый серебристый свет за окном.

— Для меня — смертельно.

— Почему смертельно?

— Потому что я разучился делиться территорией. Разучился доверять. Десять лет жил за бетонной стеной. Никого не пускал внутрь.

— А Кира? Она была здесь пять лет.

— Кира брала деньги. Карточки с безлимитным лимитом. Дорогие шмотки из бутиков. Клинику на набережной. Она никогда не просила пустить ее под кожу. Не смотрела так, словно видит меня насквозь.

— Я тоже ничего не прошу. Только спасти маму.

— Врешь, тихая девочка, — он подается вперед, сокращая разделяющие нас сантиметры. Кожа щек ощущает жар его лица. Терпкий мускус, сандал, горький табак. — Твои глаза просят тепла. Просят правды. Просят нормальной жизни. А я не умею давать тепло. Я выгорел дотла.

— Тогда зачем пришел сейчас? — мой голос срывается на едва слышный шелест. Внизу живота скручивается знакомый тугой узел, пульс глухо колотится в висках. — Зачем взломал замок?

— Хотел убедиться.

— В чем?

— Что ты настоящая. Что ты не исчезла после заката.

Матвей медленно поднимает руку. Широкая ладонь зависает в воздухе, словно мужчина борется с внутренним демоном. Затем тяжелые горячие пальцы опускаются мне на затылок. Зарываются в густую копну волос.

Позвоночник прошибает электрическим разрядом. Веки непроизвольно опускаются.

— Скажи, если прогнать хочешь, — хрипит он прямо мне в висок. — Скажи «уходи», Агата. Я встану и запру дверь снаружи.

— Не хочу, — вырывается у меня против всякой логики, против страха, против осторожности.

— Уверена?

— Не уходи, Матвей. Останься.

Мужчина шумно, прерывисто втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Его пальцы мягко сжимают пряди на моем затылке, заставляя запрокинуть голову. Большой палец опускается на скулу, медленно очерчивает контур нижней губы. Кожа горит огнем от его прикосновения.

— Ты сводишь меня с ума, Крылова, — шепчет он, приближая свои губы к моим.

— Ты сам не держишь дистанцию.

— Не держу. Чертовски трудно держать.

— Тогда не держи.

— Нельзя, — он упирается своим горячим лбом в мой лоб, тяжело дыша. Рука на затылке дрожит от колоссального напряжения. — Тебе девятнадцать. Ты студентка с чистыми помыслами. А я старый волк с грязным прошлым. Переступлю грань — уничтожу тебя. Сожру и не замечу.

— Я не боюсь, Матвей.

— Бойся, Ага. Меня надо бояться.

Он медленно отнимает ладонь от моих волос, но не встает. Сдвигается чуть выше по постели, прислоняясь широкой обнаженной спиной к мягкому изголовью кровати.

— Ложись, — тихо приказывает он, указывая взглядом на подушку.

— Ты останешься?

— Просто посижу. Пока не уснешь. Хочу послушать, как ты дышишь.

Я опускаюсь на простыню, натягивая пуховое одеяло до подбородка. Поворачиваюсь на бок, лицом к нему. В полумраке его мощный силуэт кажется несокрушимой каменной стеной. Старый шрам на ребрах выглядит пугающе четко.

— Откуда этот рубец? — спрашиваю я, протягивая руку поверх одеяла.

Матвей опускает взгляд на свои ребра. Лицо застывает каменной маской.

— Арматура на стройке первого жилого комплекса. Пятнадцать лет назад. Рухнул балконный блок. Едва кишки наружу не вывалились.

— Было больно?

— Физическая боль проходит быстро, Агата. Зашили, вкололи обезболивающее, через месяц забыл.

— А какая не проходит?

Зверев поворачивает голову в мою сторону. В янтарных глазах плещется застарелая черная муть.

— Предательство близких людей. Когда тебе в спину всаживают нож те, ради кого ты строил мир.

— Кто тебя предал? Первая жена?

Матвей сжимает челюсти с глухим скрежетом:

— Спи, Крылова. Слишком много вопросов для одной ночи.

— Ты расскажешь когда-нибудь?

— Когда заслужишь знать. Закрывай глаза.

Я послушно опускаю веки. Сердце бьется мерно, глубоко. Рядом ощущается обжигающее тепло его тела, спокойный размеренный ритм чужого дыхания. Страх отступает. Угрозы Киры, больничные палаты, пьяный окрик Семёна — все растворяется в тяжелой ноябрьской ночи.

Тяжелая ладонь Матвея снова опускается на мою голову. Длинные пальцы медленно, убаюкивающе перебирают темные пряди. Каждое движение смывает тревогу, словно теплая морская волна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спи, тихая девочка, — доносится до меня глухой рокот сквозь надвигающийся сон. — Пока я здесь, никто тебя не тронет.

Сон забирает меня внезапно и без остатка.

Утренний свет пробивается сквозь плотные портьеры узкими серыми лучами.

Я открываю глаза, глубоко вдыхая прохладный воздух спальни.

Постель рядом со мной пуста. Простыня остыла. Матвей ушел на рассвете, оставив после себя слабый аромат сандала на подушке.

Я поворачиваю голову к прикроватной тумбочке.

Рядом со стаканом воды лежит сложенный вдвое плотный лист бумаги из рабочего блокнота Зверева.

Дрожащими пальцами беру записку, разворачиваю. Твердый, уверенный почерк с сильным нажимом пера:

«Спасибо за эту ночь. Ты дала мне покой. М.»

В груди теплеет. Незнакомая светлая радость на мгновение затапливает сознание, смывая остатки липких кошмаров. Он спал спокойно. Он нашел рядом со мной мир.

Я натягиваю мягкие серые штаны, привычный свободный джемпер, босиком выскальзываю из комнаты. Время близится к десяти. Дом наполнен утренней тишиной выходного дня. Егор, должно быть, еще досматривает сны на третьем этаже.

Спускаюсь по дубовой лестнице в холл. Из кухни доносится тонкий аромат свежесваренного кофе.

«Неужели Тамара вернулась раньше времени?» — мелькает мысль.

Я толкаю дверь столовой, переступая порог.

За широким мраморным островком, небрежно закинув ногу на ногу, сидит Кира Ланская.

На ней короткий шелковый халат цвета спелой вишни, накинутый прямо поверх кружевного белья. Золотистые волосы рассыпаны по плечам в нарочитом утреннем беспорядке. Тонкие пальцы с безупречным маникюром сжимают фарфоровую чашку с фамильным вензелем Зверевых. На полированном камне рядом с блюдцем поблескивает связка массивных металлических ключей на кожаном брелоке.

Она медленно поворачивает ко мне холеное лицо, кривя яркие алые губы в хищной насмешливой улыбке.

— Доброе утро, милочка. Я вернулась.

Глава 10. Возвращение

— Доброе утро, милочка. Я вернулась.

Алые губы Киры растягиваются в довольной хищной ухмылке. Шелковый халат цвета спелой вишни едва прикрывает бедра. Тонкие пальцы с бордовым лаком неторопливо крутят фарфоровую чашку с фамильным вензелем.

Я застываю у входа в столовую.

— Вы… проникли сюда ночью? — выдавливаю я пересохшим горлом.

— Проникла? — звенит издевательский смех. — Девочка, это мой дом. Был моим пять лет. Остается моим. Ты здесь всего лишь временная мебель под контракт.

Кира делает медленный глоток, смакуя пар.

— Зачем ты пришла?

— Напомнить место. Ты надела чужое кольцо, шастаешь по моим коврам, спишь в гостевой спальне. Думаешь, победила?

— Я ничего не думала.

— Врешь, — она с резким стуком опускает фарфор на мрамор островка. — Видела снимки в прессе. «Невеста строительного магната». Смешно! Ты для него — тряпка, которой он затыкает дыру перед инспекцией.

— Матвей сам решает, кто ему нужен.

— Матвей сломан, глупая! — Кира вскакивает, шелк халата распахивается, открывая кружево белья. — Он берет тебя назло мне. Пытается доказать, будто способен жить дальше. Но он всегда возвращается ко мне. Пять лет возвращался после каждого загула!

— Хватит орать, — звучит тяжелый, ледяной голос из коридора.

Матвей входит в кухню. На нем темные брюки, белая рубашка застегнута на все пуговицы, манжеты закатаны. Лицо высечено из гранита. Янтарные глаза горят опасным, темным пламенем.

Кира моментально меняет позу. Плечи опускаются, губы складываются в капризную полуулыбку.

— Матвей, дорогой…

— Ты как здесь оказалась? — отрезает он, не двигаясь с места.

Ланская небрежно кивает на мраморную столешницу:

— У меня ключи. Ты забыл сменить замки, милый.

— Аглая, выйди, — бросает Матвей, глядя мне прямо в глаза.

— Нет, пусть слушает! — визжит Кира, делая шаг к мужчине. — Пусть знает правду!

— Выйди, Агата. Живее, — в его голосе слышится глухая угроза.

Я отступаю в коридор, прикрывая тяжелую створку. Ноги не слушаются. Прижимаюсь спиной к стене рядом с дверным проемом. Сердце колотится в горле частыми, рваными ударами.

Из кухни доносится звон разбитого фарфора.

— Ты с ума сошла? — рокочет Матвей. — Вон отсюда!

— Не выгоняй меня! — Кира срывается на истерику, голос скребет слух. — Ты променял меня на эту сопливую нищенку? Она же смотрит на тебя как побитая собака! Ты спишь с ней? Отвечай! Ты пустил ее в постель?

— Закрой свой рот. Охрана выведет тебя через сад.

— Я никуда не уйду! Я вызову прессу прямо к твоим воротам! Раструблю про липовый контракт, про купленную опеку над Егором! Тебе не отдадут пацана, слышишь? Ты сгниешь в этой пустоте один!

— Попробуй, — звук его шагов тяжелый, медленный. — Попробуй пикнуть хоть слово журналистам. Твои косметологические салоны арестуют за серые поставки препаратов сегодня к трем часам дня. Уголовное дело готово, папка лежит у Власова. Ты пойдешь под суд, Кира.

В кухне повисает звенящая, мертвая тишина.

— Ты блефуешь, — шепчет Ланская.

— Проверь. Считаю до трех. Ключи на стол.

Металлический звон связки о полированный мрамор звучит как похоронный колокол.

— Ненавижу тебя, — цедит Кира. — Ты чудовище, Зверев. Ты сдохнешь в одиночестве.

Дверь столовой с грохотом распахивается. Кира вылетает в коридор, кутаясь в вишневый шелк. Лицо перекошено злобой, глаза налиты ядовитой влагой. Поравнявшись со мной, она тормозит на секунду, шипя прямо в лицо:

— Он уничтожит тебя, девочка. Выпьет и выбросит на помойку.

Она несется к парадному выходу. Скрипят тяжелые дубовые двери. В саду взревывает спортивный мотор, гравий бьет по каменному забору, звук колес растворяется в утреннем тумане.

В доме наступает глухая, давящая тишина.

Я медленно вхожу в кухню.

Матвей сидит на краю высокого барного стула, уперев локти в колени, спрятав лицо в широких ладонях. На полу белеют осколки фамильной чашки, лужица черного эспрессо медленно растекается по камню. На столе поблескивает отобранная связка ключей.

— Прости, — глухо роняет он сквозь пальцы, не поднимая головы. — Это больше не повторится.

— Почему она вернулась, Матвей? — мой голос звенит от накопившейся боли.

Мужчина медленно убирает руки, поднимает тяжелый, воспаленный взгляд. Под глазами залегли темные тени.

— Потому что не понимает слово «нет». Привыкла брать силой, истериками, угрозами.

— А ты? — я делаю два шага вперед, останавливаясь у островка. Пальцы сжимают край столешницы. — Ты понимаешь?

Зверев тяжело хмурится:

— О чем ты говоришь, Агата?

— О нас! — слова вырываются наружу плотным потоком, сметая напускную покорность. — Ты сказал: я твоя невеста для чиновников опеки. Сказал, тебе нужна лишь ширма, живая декорация!

— Крылова…

— Но ночью ты пришел ко мне! — кричу я, чувствуя горячие слезы на щеках. — Ты открыл дверь своим ключом! Сидел на моей постели, гладил мои волосы, дышал мне в висок! Написал записку про покой! Что это было, Матвей? Издевательство? Проверка терпения?

Матвей медленно поднимается на ноги. Высокий, темный, подавляющий. Он подходит вплотную к островку, разделяющему нас. Опирается кулаками о камень, нависая надо мной.

— Я не умею играть людьми, Аглая.

— Тогда ответь мне прямо! Зачем ты это делаешь?

— Хочешь правду? — его челюсти сжимаются с глухим скрежетом, янтарные глаза сверлят насквозь. — Я не знаю.

— Не знаешь?

— Не знаю! — рычит он, теряя ледяной самоконтроль. — Я десять лет не подпускал к себе женщин ближе дистанции вытянутой руки. Покупал их присутствие, оплачивал счета, отправлял на такси до рассвета! А рядом с тобой схожу с ума! Сижу в кабинете, считаю минуты до твоего пробуждения! Прихожу ночью, чтобы убедиться: ты дышишь, ты здесь! Я не знаю, что со мной происходит, Крылова! И это бесит меня больше угроз Киры!

Воздух в столовой застывает льдом. Мы смотрим друг на друга через холодный мрамор. Мое дыхание сбивается, грудь тяжело вздымается под растянутым джемпером.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты боишься меня? — шепчу я, не отводя взгляда.

— Себя боюсь, тихая девочка, — глухо выдыхает он. — Боюсь сломать тебе жизнь. Ты заслуживаешь нормального парня, семью, спокойный дом. А не старого волка с ворохом грязи и мертвой душой.

— Я сама решу, чего заслуживаю.

Зверев кривит губы в горькой усмешке:

— Ты слишком чистая. Пока не понимаешь цены.

Он резко разворачивается, хватает со стола ключи Киры, сжимает их в кулаке:

— Замки сменят сегодня до полудня. Власов привезет мастера. Тамара возвращается вечером. Поднимись наверх, проверь Егора. Мальчик мог проснуться от криков.

Матвей выходит из кухни тяжелым, чеканным шагом. Через минуту хлопает дверь его кабинета на втором этаже. Щелчок замка отрезает его от остального мира.

Я опускаюсь на колени перед лужицей остывшего кофе. Пальцы механически подбирают белые черепки фарфора, складывая их на бумажную салфетку. Острый край царапает подушечку пальца. Выступает алая капля крови. Я смотрю на нее, не чувствуя боли. Внутри горит незнакомое, яростное пламя. Он не равнодушен. Он борется с собой каждую секунду.

День проходит в тягучем напряжении.

Приезжают слесари, шумно меняют личинки входных замков, проверяют электронные датчики охраны по периметру сада. Матвей не выходит из кабинета. Егор тихо сидит в игровой комнате на третьем этаже, увлеченно собирая замок из деревянных брусков. Я читаю ему сказку о храбром рыцаре, но мысли бродят далеко от книжных страниц.

К вечеру возвращается Тамара с тяжелыми пакетами провизии. Экономка замечает новые дверные замки, бросает на меня тяжелый, понимающий взгляд, молча уходит готовить ужин.

Смеркается. Ноябрьский вечер затягивает окна особняка свинцовой синевой.

Я сижу на подоконнике в своей спальне, глядя на темные силуэты сосен. Смартфон лежит рядом на мягком пледе.

Внезапно экран вспыхивает резким синим светом.

Короткая вибрация сотрясает стекло.

Входящее текстовое сообщение с незнакомого городского номера. Всего три предложения:

«Он тебя использует. Он никогда не женится на нищенке. Я знаю его лучше. К.»

Я перечитываю строчки раз за разом. Пальцы сжимают холодный пластик корпуса до побелевших костяшек. Ядовитые слова бьют точно в цель, пробуждая глубоко запрятанный страх.

Вдруг снизу, из темной глубины парадного холла, доносится глухой металлический скрежет.

Затем — тихий, отчетливый щелчок открывающейся входной двери.

В доме, где только три часа назад сменили все замки.

Глава 11. Сомнения

Металлический скрежет внизу заставляет меня застыть у двери спальни. Сердце бьет по ребрам набатом. Я сползаю по стене, вслушиваясь в мрак коридора. В замке снова проворачивается ключ. Тяжелый шаг.

— Кто там? — звучит из кабинета глухой, сонный голос Матвея.

— Свои, Матвей Олегович, — раздается спокойный бас Власова снизу. — Привез новые чипы охраны. Замки перепрограммировал лично.

Воздух с трудом возвращается в легкие. Охрана. Это просто Власов. Но липкий страх остается под кожей.

Утром дом встречает тишиной. Матвей уехал до зари. На кухонном столе лежит пропуск с магнитной лентой и записка с адресом клиники матери. Тамара молча наливает мне чай, не поднимая тяжелого взгляда.

— Поедешь на пары? — сухо спрашивает экономка, ставя тарелку с омлетом. — Шофер ждет у ворот. Хозяин велел доставить тебя прямо к крыльцу корпуса и забрать ровно в три.

— Поеду, — шепчу я, комкая салфетку.

Мне нужно бежать из этого склепа. Увидеть живых людей, почувствовать запах мела, хлорки, книжной пыли.

Седан плавно тормозит у кованой ограды медицинского института. Студенты снуют по обледенелым ступенькам, курят у гранитных колонн, смеются. Обычная жизнь. Жизнь, откуда меня выдернули три недели назад.

— Агата! Крылова! Живая!

Рыжий вихрь сбивает меня с ног прямо на мраморной лестнице холла. Зеленое шерстяное пальто Динары пахнет табаком, влажной собачьей шерстью и крепким кофе. Она стискивает мои ребра так сильно, что кости трещат.

— Ты куда пропала, чертовка? — тараторит подруга, хватая меня за щеки холодными варежками. — Десять дней тишины! Староста хотела подать списки на отчисление за прогулы! Телефон отключен, дома дверь заперта, соседка бормочет бред про богатого жениха!

— Пойдем отсюда, Дина, — я оглядываюсь на любопытных первокурсников, тяну ее за рукав в сторону университетского буфета. — Здесь у стен уши.

В углу под гудящим холодильником пахнет корицей и черным чаем. Динара плюхает на пластиковый стол две кружки капучино, сдергивает вязаную шапку. Яркие рыжие кудри рассыпаются по плечам. Она буравит меня зелеными кошачьими глазами, подперев острый подбородок кулаками.

— Выкладывай, — требует подруга. — Вся кафедра гудит. Газеты пишут про помолвку Зверева. Строительный олигарх, миллиардер, хозяин половины города. И рядом на снимке стоишь ты в шелках, прижатая к его пиджаку. Это фотошоп? Шутка? Ты устроилась к нему моделью?

— Это правда, Дина. Я живу в его доме.

Динара застывает с открытым ртом. Пластиковая ложка падает на клеенку.

— Ты с ума сошла? — шипит она через стол, понижая голос. — Он же зверь! Мой отец проектировал его первый высотный комплекс на набережной. Зверев за малейший брак рабочих без зарплаты оставлял, подрядчиков по судам таскал! У него репутация ледяного психопата! Как ты оказалась рядом?

— Семён проиграл восемь миллионов рублей.

Слова звучат сухо, мертво. Подруга бледнеет, веснушки на ее носу проступают четкими точками.

— Сколько?..

— Восемь миллионов. Матвей выкупил долговые расписки. Заставил подписать договор на год. Я играю роль его невесты.

— Зачем? Зачем взрослому богатому мужику сопливая студентка без связей?

— Ему нужен племянник. Сын погибшего брата. Органы опеки не отдают пятилетнего мальчика одинокому мужчине. Нужна полная, надежная семья. Без скандалов.

Динара медленно откидывается на спинку стула, шумно выпуская воздух сквозь зубы.

— Обалдеть, — шепчет она. — Просто фильм ужасов. А мать? Тетя Вера знает?

— Мама сама согласилась отдать меня. Сказала: перетерпишь.

— Твари, — искренне, яростно цедит Динара, сжимая кружку пальцами. — Конченые твари. Оба.

— Зверев оплатил ее операцию на сердце. Два с половиной миллиона. Лучшая клиника города, профессор Бауэр. Завтра шунтирование. Без него мама умерла бы к вечеру.

Подруга замолкает. Ее взгляд теплеет, пальцы накрывают мою ледяную ладонь.

— Ладно. Хоть тут он повел себя по-человечески. А сам он как? Старый? Лысый? С пузом?

— Ему сорок два.

— Ого, — тянет Динара, округляя глаза. — Разница приличная. Красивый?

— Красивый, — признаюсь я, опуская глаза в чашку с остывающей молочной пенкой. — Высокий, широкоплечий. Глаза как темная смола, с желтыми искрами. Голос такой… до мурашек пробирает.

Динара заговорщически подается вперед, задевая локтем солонку:

— И вы с ним… ну? Спали?

Щеки моментально обдает жаром.

— Дина! Нет, конечно!

— Почему «конечно»? — хмурится рыжая. — Ты молодая, тонкая, красивая. Он взрослый мужик с деньгами. Поселил тебя в своей спальне?

— У меня своя комната. Он сам запретил физическую близость в первый день. Сказал, мое тело его не интересует.

Динара скептически кривит яркие губы:

— Мужик добровольно отказывается от девочки под боком? Не верю. Так не бывает в природе. Он либо импотент, либо маньяк со странными наклонностями.

— Он нормальный! — неожиданно для себя я защищаю Матвея слишком горячо.

— Ага, значит, защищаешь? — подруга победно щурится. — Попалась, Крылова. Ты втрескалась.

— Я не втрескалась!

— Глаза горят. Голос дрожит. Ты говоришь о нем так, будто он солнце на небе! Скажи честно: он трогал тебя?

Я закусываю губу. Перед глазами встает полумрак спальни, его обнаженная грудь, старый ржавый шрам вдоль ребер, горячие тяжелые пальцы в моих волосах.

— Он приходил ночью, — выдыхаю я, пряча лицо в ладонях. — Сидел на кровати. Гладил волосы. Сказал, что я даю ему покой.

— Охренеть, — ошарашенно шепчет Динара. — Ромео сорок второго калибра. И ты поплыла?

— Я запуталась, Дина. В доме постоянно появляется его бывшая жена. Кира. Сумасшедшая блондинка. Пишет мне сообщения с угрозами, подсовывает записки. Вчера заявила, что он просто использует меня. Что он сломанный человек, не способный любить.

— А ты думала, он в загс тебя поведет под белые ручки по любви? — жестко обрывает Динара, стуча ногтями по столу. — Очнись, Агата! Это циничный контракт! Он спасает своего племянника, ты спасаешь мать! Год пройдет — он выставит тебя с чемоданом за ворота и вернется к своей холеной Кире! Богатые всегда возвращаются к равным себе!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слова режут по живому. Сердце щемит от тупой тоски.

— А если я… если я хочу остаться? — шепчу я едва слышно.

— Не смей, — Динара берет меня за руку, сжимая пальцы до боли. — Не смей влюбляться в палача. Он сожрет тебя и не подавится. Играй роль, лечи мать, учись. Забери диплом врача и беги. Обещай мне!

— Обещаю, — лгу я, опуская глаза.

После занятий черный седан везет меня обратно в сосновый бор. За окном сгущаются ранние зимние сумерки. Дорога блестит черным мокрым льдом. В салоне играет тихая фортепианная музыка, водитель молчит, глядя в зеркало заднего вида.

Машина плавно заезжает во двор резиденции. У парадного крыльца припаркован знакомый спортивный кабриолет винного оттенка.

Внутри все сжимается в комок. Она снова здесь.

Я тихо толкаю дубовую дверь особняка. В прихожей пахнет мокрой шубой и тяжелым жасминовым парфюмом.

Из центральной гостиной доносится глухой, надрывный женский плач.

— Матвей, умоляю тебя… — захлебывается рыданиями голос Киры. — Не выгоняй меня… Я умру без тебя… Я таблеток наглоталась… Врачи едва откачали утром… Посмотри на меня!

Я замираю в тени высокой гранитной колонны. Шаги тонут в мягком ковре.

Широкие двойные двери гостиной распахнуты настежь.

Посреди зала на коленях стоит Кира. Дорогое кашемировое пальто сброшено на пол, тушь размазана черными дорожками по щекам, золотистые волосы спутаны. Она цепляется тонкими пальцами за мужские ладони.

Матвей стоит над ней. Его пальцы крепко сжимают ее запястья. Он не отталкивает ее. Склоняется ниже, вглядываясь в заплаканное лицо бывшей жены с невыносимой, давящей мукой в янтарных глазах.

— Успокойся, Кира, — хрипит он, удерживая ее руки у своей груди. — Прекрати истерику. Я держу тебя. Слышишь? Я здесь.

Воздух выбивает из моих легких одним ударом. Ноги деревенеют.

Она держит его. Он держит ее. Слова Динары вспыхивают перед глазами ядовитым неоном: «Он вернется к ней. Богатые возвращаются к равным».

Вдруг Матвей медленно поднимает голову.

Янтарный взгляд встречается с моим сквозь темный проем дверей.

Мужчина замирает. Пальцы на запястьях Киры разжимаются.

— Аглая… — срывается с его губ глухой хрип.

Глава 12. Сцена

— Аглая… — срывается с губ Матвея тяжелый хрип.

Мужчина разжимает пальцы, выпуская тонкие запястья бывшей жены. Кира всхлипывает, оседая на колени среди складок сброшенного пальто, закрывает мокрое лицо ладонями. Черная тушь пачкает холеные пальцы.

Я стою в дверном проеме гостиной.

— Я не вовремя, — роняю тихо, делая шаг назад в сумрак коридора. — Простите.

— Стой! — рявкает Матвей.

Звук его голоса бьет в спину, словно выстрел. Я не останавливаюсь. Разворачиваюсь, иду к лестнице. Ноги слушаются с трудом, ступни наступают на деревянные ступени тяжело, шумно. Поднимаюсь на второй этаж, распахиваю дверь своей спальни, защелкиваю замок.

Сердце колотится в горле сухими толчками. Воздуха не хватает. Хватаю со дна шкафа старый спортивный рюкзак, швыряю на покрывало. Руки дрожат мелкой, противной дрожью. Распахиваю дверцы, сгребаю свои старые вещи: две вытертые футболки, теплый растянутый свитер, джинсы. Роскошное шелковое платье цвета зимнего неба оставляю висеть на плечиках. Чужое. Купленное на его миллионы.

Дверная ручка яростно дергается.

Глухой удар сотрясает деревянное полотно.

Щелчок металла — ключ Матвея с визгом проворачивается в замке снаружи. Дверь распахивается, ударяясь об ограничитель.

В комнату врывается Зверев. Пиджак расстегнут, галстук сорван, ворот белой сорочки смят. Грудь вздымается часто, тяжело. В янтарных глазах полыхает темный, опасный огонь.

— Что ты творишь, Крылова? — чеканит он, замирая посреди ковра.

— Собираю вещи, — отвечаю ровно, заталкивая кроссовки в боковой карман рюкзака.

— Брось сумку.

— Нет.

— Я сказал: брось! — делает шаг вперед, нависая надо мной темной каменной скалой.

— Не командуй мной, Матвей! — выкрикиваю прямо в его перекошенное лицо, отступая на шаг к окну. — Ты не купил меня навсегда! Ты нанял ширму! Спектакль окончен!

— Ты все неправильно поняла, Агата! — Зверев хватает меня за предплечья. Хватка горячая, железная, пальцы впиваются в кожу сквозь тонкую кофту. — Прекрати истерику! Выслушай меня!

— Что я поняла неправильно? — мой голос звенит от невыплаканных слез. — Она стояла перед тобой на коленях! Плакала! Ты держал ее за руки! Прижимал к себе! Утешал!

— Кира пыталась отравиться таблетками два часа назад! — рычит он мне в лицо, встряхивая за плечи. — Скорая едва промыла ей желудок! Она примчалась сюда в невменяемом состоянии, кричала, грозилась выброситься с балкона прямо под колеса моей машины! Что я должен был сделать? Вышвырнуть полумертвую бабу на мороз умирать под забор?

— Да! — кричу в ответ, чувствуя обжигающую влагу на щеках. — Если ты вычеркнул ее из жизни — выстави за ворота! Позвони врачам, вызови санитаров, охрану! Но ты держал ее ладони у своего сердца! Ты смотрел на нее глазами человека, раздавленного виной!

Матвей замирает. Пальцы на моих руках едва заметно вздрагивают, но хватка не ослабевает.

— Я чувствую вину, Агата, — глухо признает он, опуская темный взгляд к моим губам. — Пять лет я позволял ей думать, будто между нами возможна семья. Пользовался ее телом, откупался бриллиантами, клиниками, машинами. Я искалечил ее психику своей эмоциональной глухотой. Теперь пожинаю плоды.

— А меня ты зачем калечишь? — шепчу я, глядя прямо в его воспаленные глаза. — Зачем пришел ночью? Зачем гладил мои волосы? Зачем целовал пальцы? Зачем писал про покой?

Зверев шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы:

— Потому что рядом с тобой я забываю дышать, Крылова! Потому что ты залезла мне под ребра, вывернула наизнанку весь мой гребаный контроль!

— Не ври мне! — пытаюсь вырвать руки из его захвата. — Ты просто боишься остаться один в своем пустом замке! Кира была права! Подруга в институте была права! Ты взрослый, сытый хищник, привыкший брать все, до чего дотягиваются твои грязные деньги! Поиграешь со мной год, заберешь Егора, сунешь мне в зубы пачку купюр и вернешься к своей светской суке!

— Замолчи! — рявкает он так, что стекло в окне жалобно дребезжит.

— Не замолчу! Я устала быть тихой девочкой! Устала бояться каждого шороха в коридоре! Устала прятать глаза от твоей прислуги! Устала ловить твои подачки!

Матвей резко дергает меня на себя, прижимая мое тело вплотную к своей груди. Свободной рукой перехватывает мой подбородок, жестко задирая лицо вверх. Большой палец с силой вдавливается в щеку. Его дыхание обжигает мои губы — горький табак, терпкий сандал, безумие загнанного зверя.

— Ты никуда не поедешь, — шепчет он с хриплым рокотом, сверля меня бешеным янтарным взглядом. — Слышишь меня, Агата? Никуда. Ты останешься здесь.

— Отпусти меня, Матвей… — слезы текут по пальцам мужчины, обжигая кожу.

— Не отпущу. Я с ума сойду без тебя в этих стенах.

— Это эгоизм. Чистый, больной эгоизм.

— Плевать, — выдыхает он прямо мне в рот. — Назови как хочешь. Считай меня подонком, насильником, кем угодно. Ты остаешься. Ради Егора. Ради матери. Ради меня.

— Мама завтра на операционном столе, — я смотрю ему прямо в переносицу, собирая в кулак всю оставшуюся злость. — Деньги переведены профессору Бауэру. Долг Семёна списан твоей распиской. Я верну тебе каждый рубль. Устроюсь санитаркой на три смены, буду мыть полы в морге, пахать ночами, но отдам долг до копейки. Только не прикасайся ко мне больше. Никогда.

Лицо Зверева белеет. Каменная маска трескается, обнажая глухую, яростную боль.

— Ты ненавидишь меня? — тихо спрашивает он.

— Я боюсь тебя, Матвей. А себя рядом с тобой боюсь в десять раз сильнее.

Мужчина медленно разжимает пальцы. Руки бессильно падают вдоль бедер. Он делает шаг назад, отступая к распахнутой двери. Широкие плечи опускаются.

— Ты свободный человек, Аглая, — звучит сухой, мертвый голос босса корпорации. Маска вернулась на место за секунду. — Держать силой на цепи не стану.

Я хватаю рюкзак с кровати, закидываю лямку на плечо. Быстрым шагом прохожу мимо него. Мужчина даже не поворачивает головы. Стоит посреди спальни застывшим гранитным памятником собственному поражению.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выхожу в коридор второго этажа. В доме стоит мертвая, кладбищенская тишина. Спускаюсь по дубовой лестнице в полутемный холл. Каждый шаг отдается глухим стуком в висках.

У массивной входной двери горит тусклое бра.

На пороге стоит Кира.

Она успела накинуть дорогое кашемировое пальто, поправить золотистые волосы. Лицо бледное, под глазами залегли темные круги, но губы уже изогнуты в кривой, торжествующей усмешке. В тонких пальцах дымится тонкая сигарета с ментолом.

— Уходишь, девочка? — тянет Ланская вкрадчивым ядовитым шепотом, выпуская струйку сизого дыма прямо мне в лицо. — Правильное решение. Умная оказалась.

Я молча берусь за металлическую ручку замка.

Кира делает шаг ближе, наклоняясь к моему уху:

— Он никогда не любил тебя, нищенка. Ты была временным пластырем на его ранах. А теперь проваливай обратно в свою конуру к отчиму-алкашу. Матвей принадлежит мне. Всегда принадлежал.

Я рывком распахиваю тяжелую створку.

Ледяной ноябрьский ветер с дождем ударяет в лицо, сбивая дыхание.

— Забирай, — бросаю через плечо, шагая в темноту ночного сада. — Только помни, Кира: мертвецов любить невозможно.

Створка захлопывается за моей спиной.

Гравий хрустит под подошвами старых кроссовок. Холодные струи ливня моментально пропитывают тонкую куртку, заливают ворот, бьют по глазам. Я бегу по мокрой аллее к закрытым кованым воротам особняка, размазывая по лицу дождевые капли вперемешку со слезами.

Вдруг карман куртки начинает яростно вибрировать.

Я вытаскиваю намокший смартфон дрожащими, закоченевшими пальцами.

Экран заливает входящий вызов с неизвестного стационарного номера клиники профессора Бауэра.

Нажимаю на зеленую кнопку, прижимая трубку к уху сквозь вой осеннего ветра.

— Алло? Аглая Крылова? — в динамике раздается строгий, напряженный голос дежурного реаниматолога. — Срочно возвращайтесь в отделение. У вашей матери полная остановка сердца прямо на предоперационном столе.

Глава 13. Побег

— Остановка сердца! Запустили дефибриллятор! — кричит врач в трубку сквозь вой сирены. — Крылова, вы слышите? Срочно в клинику!

Гудки рвут барабанную перепонку.

Ледяная вода хлещет по лицу, заливает глаза, смывает слезы. Я стою у глухих кованых ворот особняка, судорожно хватая ртом морозный воздух. Внутри все горит огнем. Мама. Остановка сердца на столе. Прямо перед операцией.

Пальцы деревенеют на мокром пластике телефона. Экран вспыхивает новым входящим — крупными буквами горит имя Матвея. Сбрасываю. Снова вибрирует. Сбрасываю.

Бегу по скользкому гравию к ночному шоссе. Вдоль дороги высятся сосны, качаются под напором ледяного ветра, скрипят ветками. Мокрые кроссовки хлюпают, брызги грязи летят на щиколотки, штанины промокают насквозь за секунды.

На пустой трассе темно. Вдали мерцают редкие фонари пригородного поселка.

Телефон в руке снова оживает. Звонит Динара.

Нажимаю на кнопку, прижимая динамик к уху:

— Дина!

— Агата? Ты где? — голос подруги дрожит от паники. — Почему связь булькает? У вас там ливень?

— У меня мама… В клинике Бауэра… Остановка сердца! Я на трассе у поселка Зверева!

— Господи! Стой на месте! Вызываю городское такси через приложение! Смотри по сторонам, ищи освещенный карман!

— Дина, я бегу к остановке пригородного автобуса!

— Стой у остановки, не дергайся! Желтая машина приедет через семь минут! Номер восемьсот двенадцать!

Я влетаю под козырек облупленного жестяного павильона. Вокруг пахнет мокрой ржавчиной, сырым песком и прелой хвоей. Зубы выбивают дробь. Тонкая ветровка прилипает к спине ледяным компрессом. Сажусь на мокрую деревянную доску скамейки, подтягиваю колени к груди, пряча подбородок в ворот.

Экран телефона снова слепит белым светом: двенадцать пропущенных вызовов от Матвея. Один за другим.

Следом прилетает текстовое сообщение:

«Вернись. На улице ноль градусов. Ты заболеешь. Позволь мне помочь.»

Сжимаю челюсти до боли в висках. «Позволь мне помочь». После Киры на коленях. После признаний в чувстве вины. После того, как сам держал меня силой в спальне.

Перед павильоном резко тормозит желтый автомобиль с шашечками на крыше. Дворники яростно скребут лобовое стекло, размазывая потоки ливня.

Водитель распахивает дверцу, выкрикивает сквозь шум дождя:

— Крылова? До клиники профессора Бауэра?

— Да! Это я!

Запрыгиваю на заднее сиденье. В салоне пахнет дешевым яблочным освежителем и горячей печкой. Дрожь колотит тело крупными, судорожными волнами. Водитель — плотный усатый мужчина в сером свитере — бросает на меня встревоженный взгляд в зеркало:

— Девушка, вы словно в реку нырнули. Печку на максимум включить?

— Да, пожалуйста. Поедем быстрее. У меня мама в реанимации.

— Понял. Держись за ручку.

Машина срывается с места, взрезая фарами ночной туман. Колеса свистят по мокрому асфальту, обгоняя редкие фуры. За окном мелькают огни заправок, темные силуэты пригородных строений, указатели въезда в город.

Я прижимаюсь лбом к боковому стеклу, тихо глотая горячие слезы.

Перед глазами стоит лицо Егора. Маленький мальчик на шерстяном ковре с солдатиками в руках. Его серьезные янтарные глаза, точная копия глаз Матвея. Доверчивый шепот у озера: «А ты будешь моей мамой?». Моя клятва на мизинчиках надеть белое платье.

Предала. Убежала в ночь, бросив ребенка одного в огромном холодном доме.

Телефон снова вибрирует на коленях. Новый вызов от Зверева. Палец замирает над экраном. Сбросить? Ответить? Сказать ему, что мама умирает?

Нет. Он снова приедет с пачками купюр, снова начнет командовать хирургами, снова превратит трагедию в предмет очередной финансовой сделки. Я заблокировала вызов, спрятав аппарат в карман.

Через сорок минут такси влетает на территорию элитного кардиоцентра. Вокруг чистота, ровный асфальт, белые неоновые вывески, ухоженные газоны под светом фонарей.

Сую водителю мокрую тысячную купюру, выбегаю под дождь.

Распахиваю тяжелые стеклянные двери приемного покоя. Здесь сухо, светло, пахнет озоном и дорогими антисептиками. Белый мраморный пол отражает свет галогеновых ламп. На посту охраны дежурят двое в строгих костюмах.

— Крылова Вера Николаевна! — хриплю я, подскакивая к стеклянной стойке администратора. Вода ручьями стекает с моих волос на полированный камень. — Где она? Меня вызвали двадцать минут назад!

Девушка в безупречно накрахмаленном халате быстро стучит по клавишам:

— Вы родственница?

— Дочь!

— Третий этаж, блок «Б», реанимация кардиохирургии. Доктор Бауэр сейчас там. Поднимайтесь на лифте.

Лифт бесшумно взмывает вверх. В зеркальных стенах кабины отражается чужое лицо: прилипшие темные пряди, синяки под глазами, бескровные губы, мокрая куртка с пятнами уличной грязи.

Двери разъезжаются. В длинном пустом коридоре реанимации стоит гул вентиляционных установок.

Навстречу мне выходит высокий седовласый мужчина в темно-зеленом хирургическом костюме. На пластиковом бейдже золотыми буквами выведено:

«Профессор Г. В. Бауэр»

.

— Вы Аглая? — его голос звучит спокойно, устало, с легким акцентом.

— Доктор… Что с мамой? Сердце запустили? — хватаю его за рукав халата ледяными пальцами.

Профессор мягко накрывает мою ладонь своей широкой сухой рукой:

— Успокойтесь, дитя мое. Мы купировали фибрилляцию желудочков. Два разряда дефибриллятора, адреналин внутривенно. Сердечный ритм восстановлен.

У меня подкашиваются колени. Я оседаю на светлый линолеум пола, упираясь спиной в пластиковую панель стены. Острая слабость разливается по венам.

— Жива… — шепчу я в пустой коридор, закрывая лицо ладонями.

— Жива, — подтверждает Бауэр, опускаясь рядом на корточки. — Но состояние крайне нестабильное. Операцию пришлось отложить на утро. Нужно стабилизировать гемодинамику и насыщение крови кислородом. Если начнем резать сейчас — миокард не выдержит наркоза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я могу посмотреть на нее? Хотя бы через стекло?

— Пять минут. Накиньте стерильный халат и бахилы.

Через минуту я стою перед широким панорамным окном реанимационной палаты.

Мама лежит среди леса сложнейших медицинских аппаратов. Мониторы чертят ломаные зеленые линии, тонкие трубки тянутся к венам на шее, к локтевым сгибам. На лице прозрачная кислородная маска. Грудь поднимается мерно, тяжело, под контролем дыхательного автомата. Кожа бледная, почти прозрачная, но на щеках уже нет той страшной серой синевы.

Прижимаю ладонь к холодному смотровому стеклу.

— Держись, мам, — шепчу сквозь слезы. — Пожалуйста, держись. Ты должна жить.

Сзади раздаются тихие шаги. Профессор Бауэр протягивает мне пластиковый стаканчик с горячим сладким чаем:

— Выпейте. Вы насквозь промокли. В холле есть диван, ложитесь поспать. Ночь будет долгой. Утром в восемь часов начнем шунтирование.

— Спасибо вам, доктор.

Я забираю стаканчик, делаю глоток обжигающего чая, возвращаюсь в коридор ожидания. Сажусь на кожаный диван в углу, кутаясь в сухой казенный плед, принесенный дежурной медсестрой. Тело начинает оттаивать, в висках пульсирует тупая усталость.

Достаю из кармана телефон. Время — четыре часа утра.

На экране висит тридцать пропущенных вызовов от Матвея. Три сообщения от Динары:

«Как мать? Напиши хоть строчку, я не сплю!»

.

Быстро набираю подруге:

«Ритм восстановили. Операция утром. Я в клинике»

.

Ответ прилетает мгновенно:

«Слава богу! Спи давай, утром приеду!»

.

Опускаю голову на мягкий валик дивана. Веки тяжелеют. Мысли путаются. Матвей… Кира… Егор… Зачем я убежала? Чего испугалась сильнее: его крика или собственной готовности упасть в его объятия?

Сон наваливается тяжелым серым туманом.

Просыпаюсь от вибрации мобильного в кулаке.

За окнами коридора уже брезжит холодный серый рассвет. Стрелки настенных часов показывают половину восьмого утра.

Смотрю на экран. Звонок с незнакомого городского номера. Нажимаю на зеленый кружок, поднося трубку к уху:

— Слушаю.

— Аглая? — в динамике раздается низкий мужской голос, похожий на голос Матвея, но звучащий мягче, интеллигентнее. — Меня зовут Артём Зверев. Я младший брат Матвея.

Сердце пропускает удар:

— Здравствуйте… Что-то случилось с Егором?

— С Егором все в порядке, он у няни, — мужчина на том конце провода делает тяжелую паузу, шумно вздыхает. — Дело в Матвее. Он в городской кардиологии. Обширный инфаркт. Приезжайте срочно.

Глава 14. Больница

— Аглая, ты едешь? — голос Артёма в динамике срывается на сиплый шепот. — Матвей в блоке интенсивной терапии городской кардиологии. Состояние критическое.

— Еду, — выдыхаю я, сжимая пластиковый стаканчик в кулаке. — Прямо сейчас.

— Спеши. Счет идет на часы.

Я срываюсь с места. Забываю про усталость, про бессонную ночь на больничном диване, про тяжесть в висках. В холле клиники профессора Бауэра ловит Динара. Подруга в расстегнутой дубленке хватает меня за плечи:

— Агата! Мать взяли на стол?

— Взяли. Бауэр оперирует. Дина, мне нужно в городскую кардиологию. Срочно!

— Зачем? Что там забыла?

— Матвей. У него инфаркт.

Динара застывает, выпучив зеленые глаза:

— Зверев? Ледяной миллиардер с железными нервами?

— Он искал меня всю ночь под ливнем. Дина, вызывай машину!

Через двадцать минут мы вылетаем из такси у серых бетонных корпусов городской кардиологической больницы. Грязный подтаявший снег хлюпает под подошвами кроссовок. Ветер бросает в лицо колючую ледяную крупу.

Взлетаю по обледенелым гранитным ступеням приемного отделения. Запах хлорки, дешевого спирта, карвалола обжигает ноздри.

— Зверев Матвей Олегович! — кричу я дежурной санитарке в круглом окошке. — Где он?

Из коридора второго этажа торопливо выходит высокий худощавый мужчина в расстегнутом белом халате поверх синего медицинского костюма. На носу поблескивают очки в тонкой металлической оправе. Лицо бледное, черты лица удивительно схожи с чертами Матвея, только линии мягче, нет той гранитной хищной челюсти.

— Аглая? — окликает он, подходя вплотную.

— Артём? — я хватаю его за рукав халата. — Где Матвей? Что с ним?

— На третьем этаже, в палате реанимации, — Артём поправляет очки дрожащими пальцами. — Острый трансмуральный инфаркт миокарда. Окклюзия левой коронарной артерии. Мы провели экстренную коронарографию, поставили два стента. Сердце запустили повторно сорок минут назад.

— Он жив? — мой голос срывается на визг.

— Жив. Пока жив. Состояние крайне нестабильное. Кардиогенный шок едва купировали.

— Можно войти? Пустите меня к нему!

Артём смотрит на меня сквозь линзы очков с глубокой, щемящей жалостью:

— Посторонних туда категорически не пускают. Санитарные нормы.

— Я не посторонняя! — выкрикиваю я, впиваясь ногтями в ладони. — Я его невеста! Пустите меня, пожалуйста!

— Знаю, кто ты, — тихо отзывается врач. — Матвей бредил тобой всю ночь на каталке. Звал Агату. Хрипел твое имя, срывая кислородную маску. Пойдем. Наденешь стерильный комплект. Даю ровно пять минут.

Динара остается ждать на жесткой деревянной лавке в холле, сжимая в руках мой рюкзак.

Мы поднимаемся по узкой лестнице. Двойные металлические двери распахиваются с тяжелым шипением пневматики.

В реанимационном боксе стоит густая, зловещая тишина. Слышно лишь мерное пищание кардиомонитора да тяжелое шипение дыхательного аппарата. Запах озона, крови, лекарств кружит голову.

На высокой металлической койке лежит Матвей.

Мое сердце пропускает удар, проваливаясь в ледяную пустоту.

Где тот властный, несокрушимый мужчина, заполнявший собой пространство любого зала? Где опасный хищник с ястребиным разворотом плеч?

Матвей бледен, словно гипсовая статуя. Черты лица заострились, на висках с серебристой проседью застыли капли холодного липкого пота. Губы сухие, синюшные, покрытые коркой. К обнаженной мощной груди приклеены десятки круглых датчиков, тонкие провода тянутся к мерцающему экрану. В сгиб локтя впивается толстая игла капельницы с прозрачным раствором, под ключицей темнеет свежий пластырь подключичного катетера.

Я опускаюсь на колени прямо на холодный кафельный пол у изголовья его кровати.

— Матвей… — едва слышно шепчу я, протягивая руку.

Пальцы касаются его ладони. Мужская рука ледяная, тяжелая, неподвижная. Я осторожно сжимаю широкое запястье, чувствуя слабый, неровный нитевидный пульс под кожей.

— Матвей, слышишь меня? — горячие слезы обжигают щеки, капают на тыльную сторону его кисти. — Прости меня. Слышишь? Прости! Я не должна была убегать!

Губы мужчины слабо вздрагивают. Ресницы мелко трепещут.

Веки медленно, с нечеловеческим усилием приподнимаются. В затуманенных болью глазах цвета темного янтаря вспыхивает узнавание. Мутный взгляд фокусируется на моем мокром лице.

— Аглая… — срывается из-под пластикового ободка кислородных канюль сиплый, едва различимый хрип.

— Я здесь, Матвей. Я с тобой.

— Ты… пришла…

— Пришла. Конечно пришла.

Его пальцы слабо сжимаются в ответ, пытаясь удержать мою ладонь. Кожа сухая, горячечная.

— Я думал… ты ушла насовсем, — мужчина с трудом ловит воздух пересохшим ртом. Каждое слово дается ему с колоссальной мукой. — Бросила меня.

— Я испугалась, Матвей! Испугалась твоей силы, испугалась Киры, испугалась самой себя! Думала, ты умер, когда Артём позвонил утром!

— Почти умер, тихая девочка, — он слабо кривит уголок губ в бледной тени своей прежней усмешки. — Врачи сказали… еще полчаса на ногах… и закопали бы.

— Замолчи! Не смей говорить про смерть!

— Искал тебя всю ночь, Агата, — шепчет он, глядя мне прямо в глаза с такой неприкрытой, раздирающей душу тоской, что у меня перехватывает дыхание. — Ездил по мокрым остановкам, звонил в полицию, проклинал себя за каждое грубое слово. В груди жгло огнем. Думал, сойду с ума, если не найду.

— Хватит, Матвей. Береги силы. Тебе нельзя говорить.

— Можно, — он с усилием делает вдох, приподнимая широкую грудь. Линия на мониторе начинает скакать быстрее, подавая тихий сигнал тревоги. — Послушай меня. Если сдохну сейчас… дом переписан на тебя. Власов знает. Заберешь Егора. Обещай мне. Забери пацана из приюта. Не бросай его.

— Ты не сдохнешь, Зверев! — я сжимаю его ледяную ладонь обеими руками, прижимая ее к своим мокрым щекам, целуя шершавые пальцы. — Слышишь меня? Ты выкарабкаешься! Ты сам поедешь в опеку! Сам наденешь костюм! Сам будешь учить Егора драться и плавать! Ты нужен нам! Нужен Егору! Нужен мне!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Матвей замирает. В янтарных глазах плещется обжигающая влага.

— Нужен тебе? — тихо, на грани слышимости роняет он. — Зачем тебе нужен старый сломанный зверь?

— Потому что я люблю тебя, идиот! — кричу я шепотом прямо в его бледное лицо, забывая про гордость, про страх, про контракт. — Люблю! Понимаешь ты своей упрямой головой? Люблю!

Широкая ладонь мужчины находит силы шевельнуться. Пальцы Матвея касаются моей щеки, зарываются в распущенные темные волосы на затылке. Жест знакомый, собственнический, дарующий спасение. Он слабо тянет меня к себе.

Я наклоняюсь ниже, прижимаясь губами к его горячему, покрытому испариной лбу. Мужчина шумно выдыхает, закрывая глаза. Пульс на экране монитора постепенно выравнивается, уходя из опасной красной зоны в ровный, размеренный ритм.

— Останься, — хрипит он мне в волосы. — Не уходи больше. Никогда.

— Не уйду. Буду сидеть здесь, пока не выгонят санитары.

— Попробуют выгнать… уволю главврача к чертям собачьим.

Я не удерживаю всхлипа, сквозь слезы улыбаясь его привычной броне. Он возвращается. Сила возвращается в это измученное тело.

Дверь реанимационной палаты тихо приоткрывается. В проеме появляется Артём, делая мне знак рукой:

— Аглая, время вышло. Дежурный анестезиолог идет на обход. Пора выходить.

Я медленно опускаю руку Матвея на простыню, целуя кончики его пальцев:

— Я буду в коридоре. Никуда не уеду.

— Жди меня, тихая девочка, — шепчет он, смыкая отяжелевшие веки.

Выхожу в длинный полутемный коридор реанимационного отделения. Ноги дрожат от пережитого шока, в глазах стоят слезы облегчения. Артём снимает с меня одноразовый халат, сочувственно сжимая плечо:

— Динамика улучшилась. Ты совершила чудо. ЭКГ стабилизировалась прямо на глазах.

— Он поправится, Артём? Скажи честно. Без медицинского вранья.

— Поправится. Если будет соблюдать постельный режим и принимать препараты. Через неделю переведем в обычную двухместную палату.

Внезапно в конце коридора раздается громкий, требовательный стук высоких металлических шпилек по кафелю.

Звук приближается стремительно, разрезая больничную тишину резкими ударами.

Из-за поворота галереи выплывает Кира Ланская.

На ней роскошная белая норковая шуба нараспашку, под ней изумрудное шелковое платье, подчеркивающее идеальную фигуру. В руках — огромный букет свежих темно-бордовых роз в крафтовой бумаге, от которых исходит тяжелый, душный аромат. На холеном лице застыло выражение глубокой светской скорби, тщательно отрепетированной перед зеркалом.

Она замечает Артёма у дверей реанимации, ускоряет шаг, небрежно отмахиваясь от пытающейся остановить ее медсестры.

— Артём! Боже мой, это кошмар! — звенит ее звонкий, фальшивый голос на весь этаж. — Мне только что позвонили из офиса! Как Матвей? Где мой дорогой? Я привезла лучших кардиологов из столицы, мы заберем его на санитарном вертолете в Швейцарию!

Ланская делает еще шаг к дверям блока, поворачивает холеное лицо в мою сторону — и внезапно замирает на месте.

Букет бордовых роз в ее пальцах едва заметно вздрагивает. Тонкие алые губы кривятся в яростной судороге. Глаза цвета мутного олова расширяются от бешеной, неконтролируемой ненависти.

— Ты? — шипит Кира, впиваясь в меня бешеным взглядом. — Что эта тварь здесь делает?

Глава 15. Правда

— Ты? — шипит Кира, впиваясь в меня бешеным взглядом. — Что эта дрянь здесь делает?

Букет бордовых роз в ее пальцах дергается, царапая крафтовую бумагу.

— Кира, замолчи, — Артём делает шаг вперед, закрывая меня плечом. — Это отделение интенсивной терапии. Здесь запрещено орать.

— Мне плевать на твои запреты, Артёмка! — звенит ее фальшивый голос. — Мой мужчина лежит при смерти за этими дверями! А рядом трется дворовая девка! Вон отсюда, нищенка! Пошла вон!

— Я останусь, — отвечаю тихо, прямо глядя в ее перекошенное злобой лицо. Руки прячу в карманы куртки, сжимая кулаки. — Матвей просил остаться.

— Ты лжешь! — Ланская швыряет тяжелый букет на кожаный диван ожидания. — Он умирает из-за твоих соплей! Ты довела его! Ты сбежала ночью, заставила мотаться по городу под ливнем!

— Кира, прекрати, — Артём берет ее за локоть. — Матвею нужен покой. Кардиограмма едва выровнялась. Еще один приступ — сердце разорвет по швам.

— Пусти! — она выдергивает руку, толкает створку реанимационного бокса. — Я войду к нему!

Дверь распахивается с глухим стуком. Мы вваливаемся в палату вслед за ней.

Матвей лежит на высокой койке. Бледное лицо обращено к нам. Провода кардиомонитора на груди едва заметно дрожат. Янтарные глаза мутные от боли, но взгляд впивается в вошедшую женщину с ледяным отвращением.

— Матвей, дорогой… — Кира моментально меняет тон, падая на колени возле его кровати, сжимая край казенной простыни. — Я приехала… Я спасу тебя… Я нашла частный борт до Цюриха…

— Уходи, Кира, — его голос звучит слабо, хрипит из-под пластиковых канюль, но в нем звенит знакомый металл.

— Что? — она замирает с приоткрытым ртом. — Ты прогоняешь меня? После всего?

— Уходи. Немедленно.

Кира медленно поднимается с колен. Холеное лицо наливается яростью. Глаза цвета мутного олова находят меня у порога.

— Значит, она? — пальцы блондинки сжимаются в кулаки. — Из-за этой соплюхи ты гонишь меня?

— Кира, выйди, — повторяет Артём у нее за спиной.

— Нет! — выкрикивает она, срываясь на визг. — Пусть послушает! Она стоит тут со святым лицом, думает, будто пришла спасать великого героя! А ты трус, Матвей! Ты жалкий, искалеченный трус!

— Замолчи, — сипит Зверев, пытаясь приподняться на локтях. Аппарат у изголовья подает резкий тревожный сигнал.

— Не замолчу! — Кира разворачивается ко мне. — Ты знаешь, почему он такой, девочка? Знаешь, почему держит людей на цепи, откупаясь подачками?

— Кира, заткнись! — рычит Матвей, на висках выступают вздутые синие вены.

— Он был женат! — чеканит Ланская прямо мне в лицо. — Слышишь меня, пигалица? Пятнадцать лет назад у него была жена! Полина! Он боготворил эту суку, на коленях ползал, молился на нее!

В палате повисает липкая, тяжелая тишина. Слышно лишь мерное пищание датчиков.

— А знаешь, чем она ему отплатила? — глаза Киры горят ядовитым триумфом. — Она спала с его лучшим другом! С его главным архитектором, партнером по бизнесу! Полгода кувыркалась в их постели, пока Матвей вкалывал на стройках сутками!

Я замираю, впиваясь ногтями в ладони. Взгляд невольно скользит к Матвею. Мужчина лежит неподвижно. Челюсти сжаты до белых желваков, веки опущены.

— Он застал их прямо в спальне, — продолжает Кира злым, давящим шепотом. — Зашел домой поздно вечером, услышал стоны за закрытой дверью. Увидел своими глазами. Партнер пытался сбежать через балкон, сломал ребра. А Полина рассмеялась Матвею в лицо. Сказала: «Ты кусок сухого гранита, Зверев! С тобой постель похожа на морг!».

— Хватит… — хрипит Матвей, отворачивая голову к холодной стене.

— И он сломался! — торжествует Ланская, делая шаг ко мне. — Выгнал ее с голой задницей, партнера растоптал через суды, засадил в колонию! И поклялся больше никогда не верить женщинам! Десять лет жил один!

— А ты? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как холод ползет по позвоночнику. — Кем была ты?

Кира кривит яркие губы в насмешке:

— Я была честной сделкой! Я пришла пять лет назад и сразу сказала: «Мне нужны твои деньги, твой статус, твой особняк. Любви не жди, душу открывать не стану». И Матвею это подошло! Идеально подошло! Потому что от меня не надо было прятаться!

Она подходит ко мне вплотную, обдавая волной жасминового парфюма:

— А ты влезла со своей детской наивностью! Корчишь из себя бескорыстную мученицу, суешь свой сопливый нос в его разбитое сердце! Думаешь, сможешь отогреть покойника?

— Кира, уйди, — твердо произношу я, глядя ей прямо в глаза. — Уходи.

— Ты притворяешься! — шипит она, брызжа слюной. — Ты хочешь его любви! Ты заставила его поверить, будто способна любить такое чудовище! И он боится до смерти! У него инфаркт случился, потому что ты сделала шаг в сторону! Он решил: ты предала его, как Полина! Еще одно твое исчезновение — и ты закопаешь его в могилу своими руками!

— Пошла вон, Кира, — раздается из угла палаты спокойный, железный голос Артёма. Младший брат подходит, хватает женщину за плечи, разворачивая к выходу. — Охрана уже поднимается. Выведут в наручниках.

Ланская дергает плечом, стряхивая его пальцы, но отступает к порогу. На холеном лице проступает оскал раненого зверя.

— Ты сдохнешь с ней, Зверев, — бросает она через плечо. — Запомни мои слова. Она сломает тебя окончательно.

Створка палаты закрывается. В коридоре раздаются быстрые шаги охранников, злой крик Киры, топот шпилек по кафелю. Звуки затихают за поворотом галереи.

В палате воцаряется звенящая, мертвая тишина.

Артём тяжело выдыхает, поправляя очки на переносице:

— Я оставлю вас. Матвей, держи себя в руках. Пожалуйста.

Брат выходит, бесшумно прикрывая за собой дверь.

Мы остаемся вдвоем. Воздух вокруг кажется густым, свинцовым, пропитанным застарелой невыносимой горечью.

Я медленно подхожу к кровати. Опускаюсь на колени прямо на холодный линолеум, как полчаса назад.

Матвей смотрит в потолок. Впалые щеки серые, губы побелели. Рука с толстой иглой капельницы лежит на простыне неподвижным бруском.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это правда? — тихо спрашиваю я.

Мужчина молчит долгие секунды. Грудная клетка мерно поднимается под контролем аппарата.

— Правда, — наконец срывается сухой, надтреснутый шепот. — Каждое гребаное слово.

— Почему ты молчал?

— Стыдно было, Крылова, — Матвей медленно поворачивает голову ко мне. В глубине янтарных глаз плещется черная, невыплаканная бездна. — Здоровый мужик, хозяин холдинга, держал город в кулаке. А собственная баба трахалась с подчиненным на моих простынях.

— Ты не виноват в чужой подлости.

— Виноват. Сам выбрал. Сам ослеп от восторга. Думал, построил дворец, набил золотом — и жизнь удалась. А оказался никем. Мешком с деньгами.

— Кира сказала, ты боишься меня.

Зверев слабо сжимает пальцы на простыне:

— Боюсь до спазма в горле, Агата. Боюсь проснуться однажды утром и увидеть пустоту на твоей половине. Боюсь понять: все твои ласковые взгляды, твои слова про любовь — просто плата за операцию матери и расписки отчима.

Я протягиваю руку, накрывая его тяжелую горячечную ладонь своими ледяными пальцами.

— Посмотри на меня, Матвей.

Он с усилием переводит взгляд на мое лицо.

— Я не она, — говорю четко, вкладывая в каждое слово остатки своей души. — Я не умею продавать чувства. Если бы мне нужны были только твои миллионы — я сидела бы на шелковых простынях, пила шампанское и улыбалась опеке. Я не стояла бы на коленях в больничной палате.

— Агата… — его голос ломается.

— Я сбежала вчера, потому что испугалась, — продолжаю я, чувствуя горячую соленую влагу на губах. — Испугалась, что ты отдашь меня Кире. Решила: богатые всегда выбирают равных. Но теперь знаю правду. Я никуда не уйду. Слышишь? Никогда.

Матвей медленно разжимает пальцы, перехватывая мою ладонь. Его хватка слабая, дрожащая, но в ней столько отчаянной надежды, что сердце сжимается от щемящей нежности.

— Ты сумасшедшая, тихая девочка, — шепчет он, прижимая кончики моих пальцев к своим пересохшим губам. — Зачем тебе нужен этот ад?

— Чтобы вытащить тебя оттуда.

Мужчина закрывает глаза, шумно выпуская воздух. Линия на экране кардиомонитора чертит ровные, спокойные зеленые зубцы. Буря внутри него утихает, оставляя долгожданный штиль.

— Посиди со мной, — просит он, не разжимая руки. — Не отпускай.

— Не отпущу. Спи.

Я остаюсь сидеть на полу, положив подбородок на край его матраса. Тело затекает от холода линолеума, но внутри разгорается ровный, спасительный огонь. Стена между нами рухнула. Горькая, уродливая правда обнажила все раны, оставив нас безоружными перед будущим.

Матвей засыпает через двадцать минут под мерный гул вентиляции. Дыхание становится глубоким, лицо разглаживается, теряя серый пепельный оттенок.

Я осторожно вынимаю онемевшую руку из его пальцев, поднимаюсь на ноги. На цыпочках выхожу в пустой коридор реанимации, чтобы набрать дежурному врачу в клинику Бауэра и узнать о состоянии мамы.

В полутемной галерее отделения никого нет. Пахнет озоном и хлоркой.

Вдруг из тени служебной лестницы выступает худой силуэт.

Кира стоит у окна в расстегнутой белой шубе, нервно комкая золотой ремешок сумочки. Она не уехала. Ждала.

Ланская делает два шага навстречу, преграждая путь. Лицо застыло в мертвой, расчетливой маске. В глазах нет слез, только холодная пустота.

— Ты думаешь, ты его спасла, нищенка? — негромко роняет она, наклоняясь к самому моему уху. — Ты его погубишь. Я вернусь через пару недель. И ты сбежишь сама. Потому что ты слабая и сломаешься от первой же проверки.

Кира резко разворачивается и уходит к лифту, стуча каблуками.

Я стою посреди холодного коридора.

В кармане джинсов вибрирует телефон.

Достаю трубку. На экране светится входящий вызов от профессора Бауэра.

Нажимаю на экран, прижимая динамик к уху дрожащими пальцами.

— Аглая, — звучит ровный, глухой голос хирурга. — Мы закончили операцию на сердце вашей матери. Срочно спуститесь в кабинет главного врача. Нам нужно обсудить то, что вскрылось в ходе вмешательства.

Глава 16. Слова

— Заходи, Аглая, садись к столу.

Профессор Бауэр снимает тонкие хирургические перчатки, бросая их в лоток для отходов. Седые брови сдвинуты к переносице, пальцы устало разминают виски.

— Что с мамой, доктор? Вы сказали, что-то вскрылось на операции...

— Вскрылось. Мы дали ей шанс. Сердце перенесло шунтирование, имплантированные стенты раскрылись полностью. Она жива, дышит самостоятельно, переведена в палату пробуждения.

Горло сдавливает горячий ком. Опираюсь ладонями о край массивного стола, колени дрожат.

— Вы спасли ее...

— Спасли кардиохирурги. Но тебе нужно знать другое. Сосудистые изменения миокарда были спровоцированы тяжелейшей хронической интоксикацией суррогатами и седативными препаратами. Печень разрушена. Если твоя мать вернется в ту квартиру, если снова возьмет в рот хоть каплю пойла — второй операции сердце не переживет. Никакие деньги Зверева не помогут. Ей нужен строгий реабилитационный стационар на полгода. Подальше от отчима.

— Я поняла. Сделаю все, доктор. Спасибо.

Проходит неделя. Семь долгих, выматывающих дней.

Маму переводят в загородный реабилитационный центр под круглосуточный сестринский надзор. Семёну вход на территорию закрывает охрана.

В полдень вторника черный внедорожник тормозит у крыльца особняка Зверева.

Дверца распахивается. Власов помогает Матвею выбраться из салона.

Мужчина отстраняет руку помощника. Движения осторожные, медленные, в походке нет привычной пружинящей силы. Лицо похудело, резче обозначились скулы, под темными янтарными глазами залегли несмываемые синие тени. Свитер свободного кроя сидит мешковато на некогда мощном торсе.

Я стою на ступенях террасы. Замираю, сжимая край кардигана.

Матвей поднимает взгляд. Наши глаза встречаются. В глубине его золотистых зрачков вспыхивает слабое, голодное пламя.

— Здравствуй, тихая девочка.

— Здравствуй.

Он медленно преодолевает гранитные ступени, останавливаясь прямо передо мной. До меня доносится знакомый запах — горький сандал, терпкий табак, аптечная горечь лекарств.

— Проходи в дом, Матвей. Ветер ледяной.

В гостиной мягко трещит камин. Тамара тихо суетится на кухне, раскладывая лекарства по пластиковым ячейкам. Зверев опускается на глубокий замшевый диван, откидывая голову на подушки, шумно выдыхает.

Я ухожу на кухню. Наливаю в керамическую пиалу горячий куриный бульон с зеленью, беру льняную салфетку.

Возвращаюсь, опускаюсь на край столика рядом с ним.

— Поешь. Бульон свежий.

— Не голоден.

— Артём велел кормить тебя каждые три часа. Сказал, отказ от еды означает вызов кардиобригады.

Матвей кривит бледные губы в слабом подобии прежней усмешки:

— Младший брат возомнил себя хозяином моей жизни.

— Он заботится. И я забочусь. Бери ложку.

Зверев послушно берет пиалу тонкими, побледневшими пальцами. Делает несколько глотков. Ставит посуду на поднос.

Его тяжелый янтарный взгляд впивается в мое лицо, скользит по волосам, опускается к моим рукам.

— Почему ты здесь, Агата?

— Я живу здесь.

— Не увиливай. Мать в безопасности, операция позади, долги отчима закрыты. Ты свободна. Могла забрать вещи, уйти к подруге, забыть этот ад. Почему ты сидишь передо мной?

Сжимаю пальцы на коленях. Смотрю прямо в его упрямые глаза.

— Потому что не могу без тебя.

В гостиной повисает звенящая тишина. Слышно лишь мерное потрескивание сосновых поленьев в топке камина. Мужчина замирает. Грудная клетка застывает на полувдохе.

— Что? — срывается хриплый шепот.

— Ты слышал. Я повторила слова, сказанные в реанимации.

— Скажи еще раз.

— Не могу без тебя, Матвей.

Зверев медленно прикрывает веки. Желваки на его щеках напрягаются, под кожей бьется частый пульс. Лицо мужчины кажется высеченным из серого камня, но в уголках губ проступает глухая, мучительная нежность.

Он распахивает глаза. В темном янтаре больше нет ледяной расчетливости.

— Я тоже.

Я подаюсь вперед, задерживая дыхание:

— Что ты сказал?

— Ты слышала, Ага. Скажи еще раз — и я повторю. Я тоже не могу без тебя. Схожу с ума в этой тишине. Каждую чертову секунду.

Слезы обжигают глаза, стекают по щекам теплыми каплями. Я улыбаюсь дрожащими губами.

— Ты серьезно?

— Я разучился шутить пятнадцать лет назад, тихая девочка. Ты знаешь.

Матвей протягивает руку. Длинные горячие пальцы ложатся на мой затылок, медленно вплетаясь в распущенные темные волосы. Притягивает меня ближе.

Я опускаюсь на мягкий замшевый диван рядом с ним, утыкаясь лицом в изгиб его шеи.

Его руки смыкаются вокруг моих лопаток. Хватка слабее, осторожнее, бережнее прежней, но тело мужчины излучает обжигающий жар. Чувствую мерный, ровный толчок его спасенного сердца под ребристой вязкой джемпера.

— Прости меня, Агата. За все прости. За Киру. За контракт. За то, что держал силой в спальне. За то, что испугался собственных чувств.

— Теперь не бойся.

— Не буду. Пока ты дышишь рядом.

— А как же Кира?

Матвей сжимает ладонь на моей спине, прижимая плотнее к своей груди:

— Кира осталась в прошлом. Окончательно. Юристы холдинга передали документы на ликвидацию ее доли в совместных проектах. Она уедет из города.

— А Егор?

— Егор — наше будущее. Наш общий мальчик. Если ты останешься со мной.

Я поднимаю лицо, касаясь пальцами его острой щетины на подбородке:

— Я останусь. Навсегда.

Его губы находят мои губы.

Поцелуй выходит медленным, глубоким, пьянящим. Без прежней хищной ярости, без приказа. Матвей целует бережно, пробуя вкус моих губ, согревая своим дыханием. Внутри разливается густая, тягучая патока. Пульс взлетает к вискам, отзываясь трепетом внизу живота. Мои ладони ложатся на его широкие плечи, пальцы сминают мягкую шерсть свитера. Мужчина тихо стонет мне в рот, глубже впиваясь в поцелуй, прижимая мое податливое тело к своему бедру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ночь опускается на сосновый бор плотным саваном.

В спальне Матвея горит лишь бледное бра у изголовья огромной кровати.

Я лежу на мягких простынях, прижавшись щекой к его обнаженному плечу. Мужчина лежит на спине, левая рука бережно обнимает мою талию, пальцы правой руки неспешно перебирают пряди моих волос, рассыпанных по шелку подушки.

— О чем ты думаешь, Матвей?

Он поворачивает голову в мою сторону. В янтарных глазах пляшут золотистые отблески ночника.

— О том, каким слепым идиотом жил столько лет. Строил башни из бетона, копил счета, запирал двери на три оборота.

— Ты защищался.

— Я хоронил себя заживо, тихая девочка. Пока ты не вошла в этот дом в своих стоптанных носках со взглядом испуганного волчонка.

— Они были чистыми.

Матвей тихо смеется грудным, бархатным смехом. Прижимается губами к моему виску.

— Знаешь, что я решил?

— Что?

— Хочу, чтобы ты осталась моей женой. Настоящей. Навсегда. Не на год контракта.

Я приподнимаюсь на локте, глядя прямо в его серьезное, разгладившееся лицо. Сердце делает глухой толчок.

— Навсегда?

— Навсегда, Агата. С кольцом, с церковью, со штампом. С Егором в детской комнате. Со всеми твоими лекциями в институте и ночными дежурствами.

Я опускаю голову на его широкую теплую грудь, закрывая глаза.

— Я согласна, Матвей.

Тишина загородного дома окутывает нас целительным покоем. Смеркается за панорамным окном, в саду медленно кружатся первые крупные белые хлопья декабрьского снега.

Внезапно в глубине темного пустого коридора первого этажа раздается резкий, громкий щелчок почтового люка парадной двери.

Тяжелый плотный конверт глухо падает на полированные плиты мрамора.

Глава 17. Страх

Щелчок почтовой створки разрезает темноту коридора. Плотный бумажный пакет падает на гранит пола.

— Лежи, Агата. Сам гляну.

Матвей поднимается с простыни, натягивает плотные домашние штаны. Рука мужчины осторожно прижимается к грудине над свежим рубцом.

— Подожди, я спущусь. Тебе нельзя напрягаться.

— Сказал, лежи.

Его босые ступни глухо шлепают по ступеням лестницы. Через минуту снизу доносится шорох вскрываемой бумаги. Тишина длится бесконечно. Воздух густеет.

— Матвей? — кричу я, набрасывая на плечи длинную теплую кофту.

Мужчина поднимается обратно в спальню. В руке зажата пачка глянцевых снимков. Лицо серое, челюсти стиснуты, янтарные глаза потемнели до черноты.

— Что там?

— Мусор.

— Покажи.

Он бросает фотографии на покрывало.

Я протягиваю руку. На первом кадре — университетское кафе. Я сижу за пластиковым столиком, заливисто смеюсь, напротив сидит Динара с чашкой капучино. На втором — мы выходим из корпуса, я поправляю шарф, Динара машет рукой. Ракурс снизу, через тонированное стекло припаркованного автомобиля.

На обороте верхнего снимка жирным черным маркером нацарапано:

«Думаешь, он тебе верит? Он проверяет каждый твой шаг. К.»

Дыхание застревает в гортани. Ледяная волна прокатывается по спине.

— Это Кира?

— Кира. Больше некому.

— Ты… нанимал слежку за мной, Матвей? — мой голос едва слышен. — Следил в институте?

Зверев резко делает шаг ко мне, берет за плечи, заглядывая прямо в глаза:

— С ума сошла, Крылова? Какая слежка?

— Откуда снимки?

— Она сама крутилась возле твоего корпуса. Пасла. Искала грязь, пыталась подловить на измене. Думала найти доказательства фальшивки перед опекой.

— Почему она не оставит нас в покое?

— Потому что я позволил ей надеяться пять лет. Дай телефон.

Матвей берет со столика смартфон, быстро нажимает вызов. В тишине спальни отчетливо слышны долгие, гулкие гудки. На четвертом гудке трубку снимают.

— Здравствуй, милый, — доносится капризный, самодовольный голос Киры. — Получил привет? Красивая девочка. Улыбчивая. Только вертихвостка.

— Слушай меня внимательно, Ланская, — рокочет Матвей. В его голосе звенит чистый, ледяной металл. — Еще одно фото. Еще одно появление возле института или моего забора. И завтра утром аудиторы налоговой службы заблокируют счета твоей косметологической клиники. Уголовное дело о контрабанде токсинов лежит у Власова в сейфе. Ты сядешь на пять лет, Кира. Без права залога.

— Ты блефуешь, Зверев!

— Проверь. Считаю до рассвета. Попробуй сунуться сюда еще раз — уничтожу в пыль.

Он сбрасывает звонок, швыряя аппарат на кресло. Рука мужчины вздрагивает, прижимаясь к сердцу. Тяжело дышит, раздувая ноздри.

— Матвей, сядь, — шепчу я, подбегая к нему, обнимая за поясницу, утыкаясь лбом в горячее плечо. — Сядь, умоляю. Сердце разорвется.

— Все нормально, Агата. Успокойся.

— Она не остановится! Понимаешь? Она сумасшедшая!

Зверев медленно опускается на край кровати, притягивая меня к себе на колени. Его сильные ладони ложатся мне на талию, пальцы зарываются в ткань кофты, прижимая мое тело вплотную к своей груди.

— Остановится. Кира любит свои деньги и статус. Свобода ей дороже ревности.

— А если нет?

— Тогда найду другой способ. Закрой глаза, тихая девочка. Хватит дрожать.

Он наклоняется, касаясь губами моей шеи. Поцелуй горячий, влажный, собственнический. Пальцы Матвея медленно скользят под край кофты, нащупывая голую кожу поясницы. В теле моментально вспыхивает пьянящий жар. Пульс бьет в виски. Мужчина тяжело стонет мне в ключицу, сжимая бедра сильными руками.

— Ты моя, Агата. Никому не отдам.

— Твоя, — выдыхаю я, пальцами сжимая темные пряди на его затылке. — Только твоя.

Проходит месяц. Декабрь укрывает загородный поселок пушистым скрипучим снегом.

Особняк наполняется жизнью. Матвей поправляется, строго соблюдает предписания Артёма, выходит на прогулки по сосновому бору. Егор окончательно переезжает к нам на второй этаж. Дом больше не кажется бетонным склепом. В гостиной пахнет мандаринами, свежей еловой хвоей и ванильной выпечкой Тамары.

Утро субботы начинается с детского топота по дубовому паркету.

— Аглая! Дядя Матвей! Снег навалило! Пошли строить крепость!

Егор врывается в столовую, размахивая красными шерстяными варежками. Мальчик сияет круглыми щеками, янтарные глаза горят озорным огнем.

Матвей откладывает планшет со сметами, поднимает бровь:

— Крепость? Сначала манная каша, боец.

— Фу, каша, — кривится ребенок, залезая на высокий стул. — Аглая, скажи ему!

— Дядя Матвей прав, — смеюсь я, ставя перед ним тарелку с ягодами малины. — Крепости строят только сытые рыцари. Ложку в руку.

Егор вздыхает, покорно берет ложку.

Матвей смотрит на нас поверх чашки с травяным отваром. В его взгляде разливается такое глубокое, безмятежное счастье, что внутри все замирает от щемящей нежности. Он улыбается. Настоящей, открытой улыбкой взрослого мужчины, нашедшего долгожданную гавань.

— Олег звонил, — ровно произносит Зверев, глядя на меня. — Опека назначила дату первой выездной комиссии.

Ложка в моей руке замирает над сахарницей:

— Когда?

— Через две недели. Приедет инспектор Воронова. Женщина жесткая, неподкупная. Будет осматривать детскую, проверять наши документы, беседовать с Егором наедине.

— Мы готовы?

— Готовы, — он накрывает мою ладонь своей широкой горячей рукой, переплетая пальцы. — Ты прекрасная мать, Агата. Егор ходит за тобой хвостом. Инспекция не найдет изъяна.

— Дядя Матвей, я все съел! — победно кричит Егор, вылизывая донышко тарелки. — Пошли одеваться!

Через полчаса мы втроем выходим во двор. Морозный воздух обжигает легкие, пахнет чистым снегом и сосновой смолой. Егор с визгом падает в сугроб, Матвей сгребает снег широкой пластиковой лопатой, сооружая стены снежного замка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я стою на расчищенной дорожке, кутаясь в пуховик. Смотрю, как огромный сильный мужчина поднимает пятилетнего хохочущего мальчишку на плечи. Семья. Настоящая, выстраданная семья. Прошлые кошмары кажутся дурным сном.

Вдруг у кованых ворот тормозит серый курьерский фургон.

Раздается мелодичный звонок видеодомофона.

— Я открою, — машу рукой Матвею.

— Тамару позови, холодно, — откликается он из сугроба.

— Сама дойду, здесь три шага.

Подхожу к калитке. Парень в ярко-синей форменной куртке с планшетом в руках переминается с ноги на ногу на морозе:

— Аглая Крылова?

— Да.

— Доставка личной корреспонденции. Распишитесь в квитанции.

Я ставлю закоченевшими пальцами закорючку на сенсорном экране. Парень протягивает плотный черный конверт из крафтовой бумаги без обратного адреса, прыгает в кабину и уезжает по заснеженной колее.

Конверт пахнет тяжелыми духами. Удушающий жасмин. Сердце делает глухой, тревожный толчок.

Прячу пакет во внутренний карман пуховика. Возвращаюсь к играющим у дома мальчишкам.

— Кто там был, Аглая? — окликает Матвей, отряхивая варежки от налипшего наста.

— Ошиблись адресом, — лгу я, натягивая дежурную улыбку. — Искали соседний участок. Пойду погреюсь на кухне, пальцы озябли.

Поднимаюсь на второй этаж. Захожу в свою спальню, плотно прикрывая створку.

Сажусь на подоконник. Дрожащими руками надрываю плотный картон.

Внутри лежит сложенный вчетверо типографский бланк на гербовой бумаге закрытой психиатрической клиники.

Медицинское заключение.

Фамилия пациента:

Зверев Матвей Олегович

.

Диагноз:

«Тяжелое диссоциативное расстройство личности. Склонность к патологической фиксации на объектах зависимости. Эмоциональная глухота, обусловленная органическим поражением после перенесенной комы»

.

К бланку приколота короткая записка, выведенная знакомым размашистым почерком:

«Он тебя не любит. Он патологически болен и панически боится остаться один. Ты для него просто таблетка от галлюцинаций. Я спала с ним пять лет и знаю его историю болезни. Скоро начнется психоз. К.»

Бумага холодит пальцы. Глаза бегают по строчкам медицинских терминов. Печати главврача, даты пятилетней давности, подписи профессоров.

Снизу с первого этажа доносится веселый смех Матвея и восторженный писк Егора.

В кармане джинсов протяжно вибрирует телефон.

На экране высвечивается входящее текстовое сообщение с неизвестного номера:

«Спроси его, почему умерла его первая жена. И загляни в закрытый сейф за картиной в его кабинете. К.»

Глава 18. Тень

— Спроси его, почему умерла его первая жена, — шепчет экран телефона.

Текст висит перед глазами, обжигая сетчатку. Пальцы леденеют. Внизу, на первом этаже, звенит детский смех. Егор заливисто хохочет, шлепая ладонями по деревянной стойке перил:

— Дядя Матвей, догоняй! Крепость ждет!

Тяжелые шаги мужчины поднимаются по ступеням. Я торопливо сминаю присланный бланк, прячу черный конверт на самую верхнюю полку платяного шкафа, заталкивая под стопку постельного белья.

Дверь спальни отворяется. Матвей входит, поправляя влажные от растаявшего снега волосы. Ворот темно-синего свитера расстегнут, на щеках играет морозный румянец, в янтарных глазах пляшут озорные искры:

— Агата, ты чего застряла? Пацан требует горячий какао. Говорит, только ты умеешь делать правильную пенку.

— Сейчас спущусь, — сиплю я, глядя в пол. Горло сдавлено спазмом.

Зверев замирает на середине комнаты. Улыбка сползает с его лица, оставляя знакомую гранитную настороженность:

— Что стряслось? Ты белая.

— Замерзла на крыльце.

— Опять выбежала раздетой? — он делает два быстрых шага, обхватывает ладонями мои щеки. Кожа у него горячая, пахнет хвоей, морозом, табаком. — Губы ледяные. Пойдем вниз, Тамара растопила камин.

— Иди к Егору, Матвей. Я умоюсь и приду.

Он медлит секунду, всматривается в мои глаза, пытаясь нащупать причину внезапного холода. Потом коротко целует меня в переносицу:

— Ждем внизу. Пять минут.

Он уходит. Слышно, как они с Егором гремят кружками в столовой.

Я подхожу к зеркалу. Из мутной глубины смотрит призрак с застывшим взглядом. Полина. Первая жена. Кира в больнице кричала: «Она изменила ему, он выгнал ее с голой задницей!». Почему сообщение твердит: «почему она умерла»?

Две недели пролетают в густом, удушливом тумане.

Внешне дом кажется тихой гаванью. Мы возим Егора на утренники, покупаем деревянные железные дороги, вместе учим детские стихи. Но по вечерам Матвей все чаще запирается в кабинете. Телефон в его кармане вибрирует короткими очередями. Он сбрасывает звонки, хмурит брови, уходит говорить на балкон, плотно притворяя стеклянную дверь.

В понедельник мы сидим в полутемном зале ресторана в центре города.

Свечи в тяжелых стеклянных подсвечниках отбрасывают дрожащие блики на белую скатерть. Официант бесшумно ставит перед нами тарелки с запеченной рыбой и бокалы с гранатовым соком.

Экран смартфона Матвея на столе вспыхивает белым светом.

Имя абонента скрыто. Только номер.

Мужчина мгновенно накрывает аппарат широкой ладонью, сдвигает брови к переносице, переворачивает телефон стеклом вниз.

— Кто это? — тихо спрашиваю я, сжимая в руке тонкую ножку бокала.

— Работа, Агата.

— В девять вечера? Ты обещал отложить дела на сегодня.

— Партнеры из порта согласуют разгрузку цемента. Сроки горят.

— Ты всегда говоришь «работа».

Матвей поднимает тяжелый взгляд. В янтарных зрачках вспыхивает глухое раздражение:

— Потому что руковожу холдингом с миллиардным оборотом. Моя работа кормит сотни семей.

— А может, там Кира?

Воздух между нами застывает. Зверев медленно откладывает вилку. Металл стучит о край фарфора с сухим звоном:

— Мы закрыли тему Киры месяц назад. Я дал слово.

— Тогда почему прячешь экран?

— Крылова, прекрати допрос, — его голос падает на октаву, наливаясь тяжелой хрипотой. — Я устал. Целый день на стройплощадке под ледяным ветром. Хотел провести спокойный вечер с будущей женой. Ты начинаешь вести себя странно. Второй день ходишь кругами, вздрагиваешь от звонков. В чем дело?

— Ни в чем.

— Не ври мне.

— Я не вру! — пальцы судорожно сминают край льняной салфетки. — Просто устала бояться!

— Кого ты боишься? Меня?

— Теней, Матвей! Твоих недомолвок! Запертых дверей твоего кабинета!

Мужчина молчит долгие секунды. Желваки на его скулах ходят ходуном. Он подзывает официанта взмахом руки:

— Счет. Поехали домой.

Дорога проходит в гробовом молчании. За окнами седана мелькают заснеженные ели пригородного тракта. Матвей сжимает руль побелевшими пальцами, глядя строго перед собой.

В холле особняка нас встречает сонная Тамара:

— Егорушка уснул в девять. Сказку дослушал, просил передать Аглае рисунок.

— Спасибо, Тамара, иди отдыхать, — сухо бросает Матвей, сбрасывая пальто на вешалку. — Я в кабинет. Нужно закончить отчет.

Он поднимается по дубовой лестнице, не оглядываясь. Дверь кабинета глухо хлопает.

На следующий день после обеда я сбегаю в университет.

В полупустой аудитории кафедры педиатрии пахнет сырой штукатуркой, спиртом и старыми справочниками. Динара плюхается на деревянную парту рядом со мной, скидывая пуховик:

— Ну? Выкладывай. Лицо такое, словно тебя на опыты сдали. Опять Зверев чудит?

Я достаю из кармана сложенный листок с переписанным текстом диагноза. Протягиваю подруге:

— Почитай.

Динара пробегает глазами строчки, ее рыжие брови ползут вверх:

— Диссоциативное расстройство? Органическое поражение мозга? Откуда эта дрянь?

— Прислали в черном конверте. Курьер привез две недели назад.

— Кира?

— Она. И написала, чтобы я спросила про смерть первой жены. Дина, Кира в больнице утверждала: первая жена Полина просто изменила ему, они развелись со скандалом. Почему в сообщении написано «почему она умерла»?

Подруга шумно выдыхает, теребя помпон на шапке:

— Ага, очнись. Ланская психует. Ее выперли из кормушки, лишили клиник, вышвырнули на мороз. Она будет лить любую грязь, лишь бы вбить клин между вами. Ты сама видела, как он смотрит на тебя! Мужик с инфарктом полз по мокрому асфальту, чтоб тебя найти!

— А если он скрывает правду? Вдруг там было преступление? Вдруг он болен?

— Спроси его прямо!

— Не могу! Он замыкается, злится, уходит в кабинет! Прячет телефон!

Динара заговорщически склоняется ко мне:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Залезь в его телефон.

— Ты с ума сошла?

— А что такого? Ты его будущая жена! Через две недели проверка опеки, вы забираете сироту! Ты имеешь право знать, с кем делишь постель! Проверь переписки. Увидишь рабочие сметы — успокоишься. Найдешь Киру — будешь знать врага в лицо.

Слова подруги падают ядовитыми каплями в воспаленный мозг.

Ночь опускается на сосновый бор тяжелым свинцовым полотном.

Часы на тумбочке показывают три часа ночи.

Матвей спит на спине, закинув правую руку за голову. Мерное, глубокое дыхание мужчины наполняет комнату покоем. Темные пряди разметались по подушке, широкий рубец вдоль ребер белеет в лунном свете.

Я осторожно приподнимаюсь на локте. Сердце колотится в горле, оглушая пульсом.

Его смартфон лежит на мраморной столешнице прикроватного столика. Рядом с часами.

На цыпочках сползаю с постели. Ковер глушит шаги. Пальцы касаются холодного полированного корпуса.

Беру аппарат. Экран вспыхивает тусклым серым светом, требуя шестизначный пароль разблокировки.

Пальцы зависают над цифрами. Дата его рождения? Ошибка. Год основания холдинга? Ошибка.

Вспоминаю слова из карточки на свадебном платье: «Для Егора. И для меня».

Набираю дату рождения Егора. Экран моргает красным.

Дрожащими пальцами ввожу шесть цифр своего дня рождения. Четырнадцатое мая.

Тихий щелчок.

Блокировка спадает. Рабочий стол открывается.

Дыхание перехватывает. Мой день рождения. Он поставил дату моего рождения паролем на личный бронированный телефон. Горло сжимает горячая волна стыда. Какая же я дрянь.

Хочу нажать кнопку блокировки и вернуть трубку на мрамор, но взгляд цепляется за зеленый значок мессенджера.

Верхний диалог — Артём.

Нажимаю на ветку сообщений. Палец лихорадочно листает короткие реплики.

«Матвей, документы из архива подняли. Дело старое, десятилетней давности. Кира нашла людей в областном суде, пытается вскрыть материалы дела Полины. Если она покажет это девчонке — ты потеряешь ее.»

Ниже — ответ Матвея, отправленный сегодня вечером из ресторана:

«Она не узнает. Я похоронил ту грязь навсегда. Заставь своих юристов заблокировать доступ к архивам морга. Любой ценой.»

Архивы морга. Полина.

Ледяная пустота разверзается под ногами. Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев, глухо падает на мягкий ковер.

В тишине спальни раздается скрип пружин матраса.

Тяжелая рука опускается мне на плечо.

— Нашла, что искала, Крылова? — раздается позади низкий, страшный мужской голос.

Глава 19. Признание

— Нашла, что искала, Крылова?

Голос бьет в затылок плетью.

Я вздрагиваю всем телом. Телефон на ковре лежит экраном вверх, белое свечение заливает ворс. Пальцы сводит судорогой.

Матвей сидит на краю матраса. В темноте спальни его мощный торс кажется высеченным из базальта. Бледная полоса лунного света очерчивает рубец вдоль ребер. Лицо застыло, янтарные глаза сверлят меня насквозь.

— Я… — язык прилипает к нёбу. — Прости.

Зверев поднимается на ноги. Медленно. Без спешки. Наступает босыми ступнями на полированные доски, преодолевает разделяющее нас расстояние в три широких шага. Нагибается, подбирает телефон с пола. Бросает взгляд на открытый экран. Переписка с Артёмом.

— Пароль подобрала?

— Четырнадцатое мая. Мой день рождения.

Матвей кривит губы в горькой усмешке, гасит экран, бросает аппарат на деревянную полку шкафа:

— Значит, догадалась.

— Почему этот пароль, Матвей?

— Потому что в этот день родилась ты. Единственный человек, вернувший мне способность чувствовать.

Слова обжигают сильнее пощечины. Слезы подступают к горлу горячей волной.

— А ты залезла внутрь, — ровно продолжает он. В голосе нет крика, звучит глухая, выматывающая усталость. — Выждала, пока усну. Подкралась. Проверила.

— Я испугалась! — вырывается у меня шепотом. — Ты прятал экран в ресторане! Уходил в кабинет! Хмурился!

— Потому что решал проблемы! Молча! Ограждая тебя от помоев!

— Каких помоев, Матвей? Скажи мне правду!

Зверев подходит вплотную. Его ладонь тяжело опускается на деревянную панель позади моей головы, отрезая путь к отступлению. До меня доносится знакомый терпкий запах мускуса, морозного воздуха, горького сандала.

— Зачем ты полезла в телефон, Агата?

— Кира написала мне.

Челюсти мужчины сжимаются с глухим скрежетом:

— Что именно эта сука тебе написала?

— Прислала заключение психиатра. Назвала тебя больным. Написала, что ты не любишь меня, а панически боишься остаться один. И велела спросить… спросить, почему умерла твоя первая жена.

Тишина взрывается гулом в ушах. Матвей замирает. Его зрачки расширяются, затапливая темным золотом радужку. Лицо бледнеет, становясь похожим на гипсовую маску из реанимации.

— Она умерла, Матвей? — мой голос дрожит. — Кира в больнице утверждала: вы развелись со скандалом! Почему в сообщении Артёма написано про архивы морга?

Мужчина медленно убирает руку от стены. Отступает на шаг. Опускает голову, сжимая переносицу пальцами.

— Полина умерла семь лет назад, — глухо выдыхает он в сумрак комнаты.

— Как?

— Передозировка наркотиков в номере дешевого отеля на окраине. Захлебнулась собственной рвотой в тридцать два года.

Воздух застревает у меня в легких.

— Ты… ты знал?

— Узнал утром от следователей. Они вызвали меня на опознание. Ее любовник — мой бывший партнер — сбежал сразу, прихватив ее драгоценности. Бросил подыхать на грязном матрасе.

Матвей поднимает лицо. В его глазах плещется застарелая, черная бездна.

— Я приехал в морг. Стоял перед цинковым столом. Смотрел на синюшное, исхудавшее тело женщины, которую когда-то носил на руках. И почувствовал пустоту. Ни жалости, ни злости. Оплатил похороны. Купил место на кладбище. И приказал юристам стереть любые упоминания о ней из прессы, из баз данных, из уголовных сводок. Заплатил бешеные деньги, закрывая архивы судмедэкспертизы.

— Зачем?

— Чтобы забыть! Стереть позор! Стереть память о том, во что превратилась моя первая любовь!

Он делает шаг ко мне, хватая за плечи. Пальцы горячие, впиваются сквозь тонкую ткань кофты.

— А теперь Кира наняла продажных клерков в суде, поднимает старые протоколы! Хочет вытащить ту грязь на свет, передать таблоидам! Представить дело так, словно я довел бывшую жену до петли и наркотиков! Сорвать опеку над Егором! Растоптать меня в твоих глазах!

— Матвей…

— Вот почему Артём поднимал архивы! Мы ставили блокировку через прокуратуру! Я ночами не спал, защищая этот дом от вони прошлого! А ты решила, будто я монстр? Подумала, я убил ее?

— Нет! — кричу я, хватая его за запястья. Слезы текут по щекам ручьями. — Нет, Матвей! Я испугалась, что ты снова замкнешься! Испугалась, что контракт был правдой, а я для тебя — просто кукла!

— Кукла? — его голос срывается на сиплый, опасный рокот.

Он резко дергает меня к себе. Мое тело врезается в его твердую, горячую грудь. Рука мужчины скользит на мой затылок, пальцы намертво вплетаются в распущенные волосы, запрокидывая мою голову назад.

— Разве кукол целуют так, будто без них воздух кончается?

Его губы впиваются в мой рот.

Поцелуй яростный, голодный, жадный. Без осторожности. Матвей берет свое силой, сминая мои губы, вторгаясь языком, заставляя стонать от острой, сладостной вспышки огня внизу живота. Вкус его рта — крепкий кофе, мята, застарелая мужская ярость.

— Матвей… — срывается с моих губ мольба.

— Молчи, тихая девочка.

Его вторая рука обхватывает мою талию, поднимая над полом. Он делает два шага, прижимая меня спиной к широкому полотну кровати. Мы падаем на простыни. Матрас пружинит под тяжестью его тела.

Мужчина нависает сверху, опираясь на локти по обе стороны от моей головы. Янтарные глаза полыхают бешеным пламенем. Грудь тяжело вздымается, ударяясь о мои ребра.

— Ты сомневаешься во мне? — хрипит он прямо мне в губы. — Думаешь, я болен?

— Прости меня… — шепчу я, проводя ладонями по его напряженным плечам. — Я дура, Матвей. Настоящая дура.

— Моя дура, — выдыхает он, и в этой хрипоте звучит такая звериная нежность, что сердце делает сальто.

Его пальцы срывают пуговицы моей кофты. Ткань распахивается, открывая ключицы, бледную кожу груди. Мужчина опускает лицо, горячие губы обжигают шею, скользят к ложбинке между грудей. По моему телу прокатывается судорога наслаждения. Я выгибаюсь навстречу его рукам, впиваясь ногтями в сильную спину, царапая напряженные мышцы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он целует жадно, тяжело дыша. Каждое прикосновение его мозолистых пальцев стирает страхи, выжигает яд чужих сообщений. Остается только эта комната, свист метели за окном и тяжелое, живое биение его сердца под моими ладонями.

— Ты останешься? — шепчет он, поднимая потемневший взгляд.

— Останусь, — отвечаю, гладя его щетину. — Навсегда.

Он ложится рядом, притягивая меня к своему боку. Накрывает нас тяжелым пуховым одеялом. Его ладонь привычно опускается мне на макушку, пальцы медленно перебирают пряди волос, баюкая, смывая остатки слез.

Утро встречает нас ярким, режущим глаза зимним солнцем.

Внизу на кухне Тамара гремит сковородой, доносится запах жареных сырников. Егор стучит деревянными кубиками в коридоре.

Матвей застегивает пуговицы темно-серой рубашки перед зеркалом. В движениях появилась былая уверенность, плечи расправлены.

— Сегодня в полдень встреча с инспектором Вороновой в управлении опеки, — ровно произносит он, затягивая кожаный ремень. — Власов подготовил окончательный пакет справок. Я уеду на два часа.

— Мне поехать с тобой?

— Нет, побудь с Егором. Инспектор пока хочет видеть только меня и финансовые выписки. Через две недели они приедут сюда с проверкой условий.

Он подходит ко мне, сидящей на краю постели, наклоняется, целует в макушку:

— Спустись, позавтракай. Тамара приготовила твои любимые сырники.

— Удачи, Матвей.

— Удача нужна слабым, Агата. У нас есть правда.

Он выходит из спальни. Через двадцать минут со двора доносится ровный гул мотора его внедорожника.

День течет спокойно. Мы с Егором собираем сложный пазл на ковре в гостиной. Мальчик увлеченно ставит картонные замковые башни, рассуждая о драконах. В доме царит целительное, теплое безмолвие.

Ровно в два часа пополудни тишину взрывает резкий трезвон парадного домофона.

Тамара выходит из кухни, вытирая руки полотенцем, подходит к панели видеосвязи. Вглядывается в мутный экран. Лицо женщины вытягивается, брови ползут вверх.

— Аглая… — растерянно зовет экономка.

— Кто там, Тамара?

— Кира Ланская у ворот. Одна. Без машины. Требует впустить. Говорит, пришла попрощаться насовсем.

Глава 20. Прощание

— Впусти ее, Тамара.

Экономка вздрагивает, прижимая кухонное полотенце к переднику. На лице пожилой женщины проступает тревога.

— Аглая, девочка, Матвей Олегович велел гнать ее взашей. Охрана на воротах…

— Я сказала: впусти.

Тамара тяжело вздыхает, нажимает серую кнопку на панели домофона. Замок калитки отщелкивает с металлическим звоном.

Я подхожу к Егору. Мальчик сидит на шерстяном ковре, подперев пухлую щеку кулаком, возит деревянную машинку по нарисованной мелом дороге.

— Егорушка, поднимись на третий этаж. Порисуй в спальне.

— А замок строить будем?

— Обязательно. Через полчаса. Ступай.

Ребенок послушно поднимается, шлепает носками по деревянным ступеням дубовой лестницы. Хлопает дверь игровой комнаты.

Тяжелая входная створка особняка распахивается.

В холл входит Кира.

Никакой белой норковой шубы. Никаких шпилек, криков, размазанной черной туши.

На ней простое черное кашемировое пальто строгого кроя, серый шерстяной шарф, кожаные ботильоны на низком каблуке. Лицо чистое, бледное, высушенное холодом. Глаза цвета мутного олова смотрят прямо, без привычного ядовитого блеска. В руках — маленький кожаный саквояж.

Она останавливается посреди мраморного холла, оглядывая высокие гранитные колонны. Взгляд задерживается на моих домашних штанах, мягком вязаном свитере.

— Здравствуй, Агата.

— Здравствуй, Кира.

— Матвея нет дома?

— В опеке. Решает вопросы документов.

— Знаю, — она кривит сухие губы в слабой, блеклой усмешке. — Сама видела его кортеж на проспекте. Поэтому пришла сейчас. Не хотела устраивать лишнюю драку перед его больным сердцем.

— Зачем пришла? Показать новые фальшивые справки из архивов?

Кира медленно расстегивает верхнюю пуговицу пальто. Пальцы двигаются спокойно, уверенно.

— Нет. Я пришла закрыть счета. Можно присесть? Ноги гудят, шла пешком от шлагбаума.

Я молча указываю рукой на глубокое кресло в гостиной. Сажусь напротив на край дивана, поджимая под себя озябшие ступни. Тамара замирает в дверном проеме кухни, сложив руки на груди, готовая в любую секунду встать между нами.

— Тамара, оставь нас, — роняю тихо.

Экономка бросает тяжелый взгляд на гостью, исчезает за перегородкой.

Кира опускается в кожаное кресло, ставит саквояж на полированный паркет. Достает из кармана тонкую металлическую коробочку, щелкает крышкой, вынимает тонкую ментоловую сигарету.

— Курить в доме запрещено, — напоминаю я.

Она замирает с зажигалкой в руках. Смотрит на пламя, потом усмехается, прячет сигарету обратно:

— Верно. Здесь теперь другие порядки. Новая хозяйка. Чистый воздух.

— Говори, Кира. У тебя мало времени. Матвей вернется скоро.

Блондинка откидывается на спинку кресла, складывая тонкие пальцы в замок на коленях:

— Я улетаю сегодня вечером. Рейс в Милан через Стамбул. В восемь сорок из Шереметьево.

Я внимательно вглядываюсь в ее лицо. Никакой театральности. Никаких заламываний рук.

— Навсегда?

— Насовсем, — спокойно подтверждает она. — Квартира на набережной выставлена на торги риелторам. Клинику закрыли судебные приставы Власова позавчера. Все активы распроданы. У меня остался дом на озере Комо, доставшийся от отца, пара миллионов на офшорных счетах. На тихую сытую жизнь в Италии хватит.

— Почему ты решила сбежать?

— Я не сбежала, девочка. Я проиграла. Впервые в жизни с треском проиграла партию.

— Ты сама ее начала.

— Начала, — соглашается Кира, слегка наклоняя голову. — Пять лет я держала Матвея рядом. Думала, привязала намертво. Терпела его ледяной взгляд, его бесконечные командировки, его глухоту. Знала: он не способен любить. Мне казалось, это делает нас равными. Две пустые, циничные оболочки, берущие друг от друга статус и удобство.

— А потом появилась я.

— А потом он притащил тебя, — ее голос становится тише, приобретая глухую, ровную глубину. — Забитую нищенку из трущоб с испуганными глазами. Я смеялась. Думала: Матвей поиграет две недели, покажет опеке куколку и выставит пинком под зад. А потом увидела его в больнице.

Она замолкает. В гостиной слышно лишь тихое тиканье настенных часов.

— Что ты увидела?

— Я увидела мужчину, готового сдохнуть ради тебя прямо на кафеле реанимации, — Кира смотрит мне в глаза, не моргая. — Он умирал, Агата. У него сердце рвалось на куски, давление падало в ноль. А он хрипел твое имя в маску. Меня он гнал. С ненавистью. С брезгливостью. А тебя звал, боясь сделать последний вдох без твоей ладони.

В груди теплеет. Сердце делает глухой толчок.

— Он любит меня, Кира.

— Любит, — сухо выдыхает блондинка. — По-настоящему. Безумно. Жутко. Так, как любят один раз в жизни. Я никогда не видела его таким. Даже с Полиной он держал дистанцию. А рядом с тобой снял всю броню, подставил горло.

— Тогда зачем ты присылала эти конверты? Зачем пыталась вскрыть архивы морга?

Кира кривит губы:

— Злилась. Сходила с ума от унижения. Мне казалось несправедливым: я отдала ему пять лучших лет молодости, терпела его молчание, а девчонка с улицы получила его сердце за месяц! Хотела сломать твою веру в него. Хотела заставить тебя сбежать, бросить его одного.

— Чтобы он вернулся к тебе?

— Чтобы он остался один, — жестко чеканит она. — Чтобы мучился так же, как мучилась я все эти годы. Но когда ты вошла в его палату, когда взяла его за руку… я поняла: между вами стена, которую мне не пробить. Даже если принесу сотни справок, ты останешься. Ты сумасшедшая, Крылова. Такая же одержимая, как он.

— Я просто верю ему.

— Верь, — Кира поднимается с кресла. Поправляет ворот черного пальто, берет ручку саквояжа. — Но помни, о чем я предупреждала в больнице.

— О чем?

Она делает два медленных шага ко мне, останавливаясь у края ковра:

— Он сложный человек, Агата. Он вырос в волчьей стае девяностых, поднимал строительный бизнес на крови, выгрызал зубами каждый контракт. Пережил предательство первой жены, смерть брата, собственный инфаркт. Он будет бояться потерять тебя. Будет контролировать, проверять, замыкаться в себе. Иногда тебе покажется, будто он снова стал куском гранита.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я умею ждать.

— Жди. Если сломаешься, если уйдешь хлопнув дверью — он пустит пулю в лоб или доведет себя до второго инфаркта. Он держится только на тебе. Ты его единственный якорь в этом мире. Понимаешь цену?

— Понимаю.

Кира долго смотрит на меня. В глазах взрослой, уставшей женщины больше нет яда. Осталась лишь бесконечная, выжженная дотла тоска.

— Береги его, тихая девочка. Он хороший мужик. Просто покалеченный жизнью.

Она разворачивается, идет к выходу. Стучит ботильонами по мраморным плитам пола.

У самой массивной двери оборачивается через плечо:

— Прости за конверты. За Егора. Я бы никогда не тронула пацана. Это была грязная игра отчаяния.

— Прощай, Кира. Счастливого пути в Милан.

Дверь хлопает. Глухой звук удара разносится под высоким потолком холла.

Я подхожу к панорамному окну гостиной. На заснеженную подъездную дорожку падает редкий зимний снег. Черный силуэт высокой женщины удаляется в сторону ворот, скрываясь за вековыми соснами.

Она ушла. Окончательно. Навсегда.

Сверху слышится топот маленьких ножек.

Егор сбегает по лестнице, сжимая в руках лист плотной бумаги, разрисованный яркими восковыми мелками:

— Аглая! Смотри, я нарисовал наш дом!

Опускаюсь на колени, принимая рисунок. На белом листе кривым детским почерком выведены три фигуры, держащиеся за руки: высокий мужчина в темном пиджаке, тонкая девушка с длинными темными волосами и маленький мальчик в центре. Над головами светит огромное желтое солнце.

— Очень красиво, Егорушка. Самый лучший рисунок на свете.

— А тетя ушла? Сердитая тетя?

— Ушла, родной. Больше она никогда не придет.

Мальчик облегченно выдыхает, обнимает меня за шею пухлыми руками:

— Пошли строить крепость! Ты обещала!

— Пошли одеваться.

Через час мы в саду бросаем снежки. Морозный воздух щиплет щеки, снег блестит под полуденным солнцем алмазной крошкой.

Вдруг у кованых ворот тихо тормозит тяжелый черный внедорожник.

Створки распахиваются, пропуская машину во двор.

Матвей выходит из автомобиля. На нем темно-серое шерстяное пальто, широкий синий шарф, на лице играет легкая, едва заметная улыбка. В руках — толстая кожаная папка с золотым тиснением герба министерства образования и опеки.

Егор бросает лопату, с восторженным криком несется навстречу:

— Дядя Матвей приехал!

Мужчина подхватывает племянника на руки, легко подбрасывает в воздух, прижимает к широкой груди:

— Здорово, боец! Как крепость?

— Стены крепкие! Аглая помогала!

Матвей опускает мальчика на снег, делает широкий шаг ко мне. Его янтарные глаза теплеют, разгораясь золотистым огнем.

— Инспектор Воронова подписала первичный протокол, — ровно произносит он, заглядывая мне прямо в лицо. — Документы прошли проверку. Через месяц выездная комиссия здесь, в особняке. Окончательное заключение отдадут в марте.

— Получилось?

— Получилось, тихая девочка. Мы забираем Егора.

Мужчина обхватывает ладонью мою шею, притягивая к себе, целует в замерзшие губы. Поцелуй выходит горячим, глубоким, пьянящим. Пахнет свежим морозным воздухом, сандалом, победой.

— Тамара звонила мне полчаса назад, — глухо роняет он прямо мне в губы, сжимая пальцы на моих волосах.

Я замираю, вглядываясь в его резкие скулы:

— Кира приходила.

— Знаю. Она правда уехала?

— Уехала насовсем. Рейс в Милан сегодня вечером.

Матвей медленно выдыхает облачко белого пара, закрывает глаза на секунду:

— Хорошо.

— Ты ей веришь?

— Нет, — он открывает потемневшие янтарные зрачки. — Но если вернется — я буду готов защищать тебя.

— А если не вернется?

— Тогда мы будем жить, Агата.

— Как? — шепчу я, проводя ладонью по его шершавой щетине.

— Как семья.

Вечером в особняке царит целительный, благословенный покой.

Егор сладко спит на третьем этаже, подложив ладошку под щеку, укрытый пушистым одеялом. В гостиной потрескивают сосновые дрова в камине, озаряя полумрак золотистыми всполохами.

Мы сидим на широком замшевом диване. Я прижимаюсь спиной к мощной груди Матвея, его сильные руки бережно обнимают меня за талию, подбородок мужчины покоится на моей макушке. Пальцы переплетены.

— О чем ты думаешь, тихая девочка? — звучит низкий рокочущий бас над моим ухом.

Я поворачиваю голову, касаясь губами линии его челюсти:

— О том, что хочу сказать тебе кое-что важное.

Матвей слегка приподнимает бровь, янтарные искры вспыхивают в полумраке:

— Что именно?

— Я хочу, чтобы все было по-настоящему, Матвей.

— Ты о чем?

— О свадьбе, — мой голос звучит четко, твердо, без тени сомнений. — Настоящая свадьба. Не ради бумажек опеки. Не ради отчета чиновникам. Ради нас.

Зверев замирает. Хватка его рук на моей талии на мгновение ослабевает. Лицо мужчины белеет, губы сжимаются в жесткую прямую линию. В глазах цвета темного янтаря мелькает застарелый, загнанный в глубину страх.

— Ты… уверена, Агата?

Глава 21. Семья

— Ты уверена, Агата?

Хриплый вопрос висит в полумраке гостиной. Зверев не двигается. Тело мужчины напряжено до предела, ладони застыли на моей талии жесткими тисками.

— Уверена, Матвей.

— Брак разрушает людей, — роняет он глухо прямо мне в ключицу. — Штамп в паспорте делает близких врагами. Я видел это. Проходил через морг и суды.

— Ты проходил через чужую грязь, — я разворачиваюсь в кольце его сильных рук, заставляя поднять лицо. Глажу пальцами колючую щетину на скулах. — Я не Полина. Не Кира. Хочу стоять рядом с тобой перед людьми не по фиктивной бумажке, а перед небом. Чтобы Егор знал: у него есть мать и отец. Настоящие.

Матвей смотрит долго. Темный янтарь зрачков горит тяжелым, яростным пламенем. Мужчина сглатывает колючий ком, прижимая лоб к моему лбу:

— Будет настоящая. Обещаю.

Проходит два месяца. Февральский мороз уступает место робкой мартовской капели.

С крыши особняка срываются хрустальные сосульки, разбиваясь о гранитные плиты террасы. В доме пахнет влажной землей из сада, полиролью и свежесваренным кофе. Егор носится по первому этажу в новых синих брюках и накрахмаленной рубашке с бабочкой.

— Аглая, смотри! — мальчик замирает передо мной, надувая щеки. — Дядя Матвей завязал бабочку! Сказал, рыцари на смотр надевают парадную форму!

— Красивый рыцарь, — я опускаюсь на колени, поправляя шелковый узелок на воротнике ребенка. — Только веди себя спокойно. Тетя из опеки приедет задавать вопросы.

— Про маму?

— Про нас. Про то, как мы живем.

— Я скажу правду! — гордо заявляет Егор, выпячивая круглый живот. — Скажу, ты варишь какао с пенкой, а дядя Матвей возит меня на стройку смотреть башенные краны!

— Только без кранов, боец, — раздается с лестницы спокойный бас.

Матвей спускается в холл. Темно-серый костюм-тройка подчеркивает разворот плеч, белая сорочка ослепляет белизной. На лице нет следов больничной серости, шрам от перенесенного инфаркта скрыт под шелком жилета. Он подходит ближе, кладет тяжелую ладонь мне на плечо. Пальцы горячие, уверенные, дарующие несокрушимую защиту.

— Инспектор Воронова въехала в поселок, — ровно произносит он. — Власов встретил ее у шлагбаума.

Сердце глухо ударяет о ребра:

— Волнуюсь, Матвей.

— Перестань, тихая девочка, — мужчина наклоняется, мимолетно касаясь губами моего виска. — Мы прошли огонь. Чиновницу переживем.

Тяжелый звонок парадной двери разрезает напряженное ожидание.

Тамара торопливо распахивает массивную створку. В холл входит высокая, подтянутая женщина лет пятидесяти в строгом шерстяном пальто стального цвета. Гладко зачесанные темные волосы собраны в тугой пучок, на носу сидят круглые очки в роговой оправе. В руках — кожаная папка на молнии. Лицо высечено из сухого дерева: ни тени улыбки, проницательный, рентгеновский взгляд.

— Добрый день, — чеканит гостья, переступая порог. — Инспектор межрайонного отдела опеки и попечительства Воронова Светлана Юрьевна.

— Здравствуйте, Светлана Юрьевна, — Матвей делает шаг навстречу, подавая руку. — Проходите в гостиную. Пальто примет экономка.

Женщина снимает перчатки, сдержанно кивает, цепко оглядывая просторный холл, высокие потолки, светлые коридоры. Взгляд инспектора падает на меня, скользит по строгому темно-синему платью, задерживается на Егоре.

— Вы, полагаю, Аглая Крылова? — ее голос звучит сухо, скрипуче.

— Да. Добро пожаловать.

— Чай и кофе оставим на потом, Матвей Олегович, — Воронова проходит в центр гостиной, расстегивает молнию на папке, доставая стопку актов обследования. — Начнем с регламента. Моя задача — оценить жилищно-бытовые условия, психологический климат и готовность будущих опекунов к воспитанию несовершеннолетнего Егора Зверева.

— Мы готовы показать дом, — ровно отзывается Матвей.

Следующие сорок минут превращаются в строгий экзамен. Воронова методично обходит особняк: детскую комнату на втором этаже, спортивный уголок, игровую зону, медицинскую аптечку у Тамары. Женщина заглядывает в холодильник, проверяет запас детской литературы, ощупывает матрас на кровати мальчика, делает короткие пометки перьевой ручкой в бланке.

Затем мы возвращаемся в гостиную.

— Егор, дружок, поди пока в сад с няней, — сухо распоряжается инспектор.

Мальчик бросает вопросительный взгляд на дядю. Матвей мягко кивает:

— Иди к Тамаре, боец.

Когда дверь кухни закрывается, Воронова садится в глубокое кожаное кресло, раскладывает перед собой толстое личное дело:

— Перейдем к беседе с претендентами. Присядьте.

Мы с Матвеем опускаемся на диван. Мужчина сидит прямо, расправив плечи. Его рука находит мою ладонь под прикрытием журнального столика, пальцы крепко сжимают мои озябшие пальцы.

— Матвей Олегович, ваши доходы безупречны, — начинает инспектор, поднимая поверх очков строгий взгляд. — Жилая площадь превышает нормативы в десять раз. Характеристики с места работы превосходные. Но меня беспокоит другой фактор.

— Какой именно?

— Ваш семейный статус. Полгода назад вы заявились на комиссию одиноким мужчиной с репутацией жесткого карьериста. Теперь перед нами внезапно возникла молодая спутница. Разница в возрасте — двадцать три года. Брак не зарегистрирован.

— Мы подали заявление во дворец бракосочетания, — жестко парирует Зверев. — Регистрация назначена на конец апреля.

Воронова медленно переводит цепкий взгляд на меня:

— Аглая, вопрос к вам. Вам девятнадцать лет. Третий курс медицинского университета. Вы отдаете себе отчет, какую ношу взваливаете на плечи?

— Отдаю, Светлана Юрьевна.

— Серьезно? — женщина кривит тонкие губы. — Ваши сверстницы ходят по клубам, ищут развлечений, строят карьеру. Воспитание пятилетнего травмированного сироты — адский ежедневный труд. Это сопли, детские кризисы, ночные кошмары. Вы готовы отказаться от юности ради чужого ребенка?

— Егор мне не чужой, — отвечаю твердо, глядя чиновнице прямо в переносицу. — Я учусь на педиатрическом факультете. Детская психология и соматические травмы — моя будущая профессия. Я знаю, как купировать панические атаки после потери родителей. И знаю цену сиротству при живых взрослых.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Брови инспектора слегка приподнимаются:

— Вот как?

— Я выросла в семье, где меня предали родные люди, — слова звучат четко, звонко, разрезая тишину комнаты. — Мой отчим пил, мать молчала. Я знаю, каково ребенку засыпать в пустой темной комнате, слушая пьяный крик за стеной. Егор в этом доме окружен теплом, заботой и настоящей мужской защитой. Я люблю этого мальчика. Буду защищать его права до последнего вздоха.

Воронова внимательно смотрит на меня долгие секунды. В суровых глазах чиновницы впервые мелькает уважительный интерес.

— А ваши отношения с господином Зверевым? Слухи в городской прессе утверждают, будто ваш союз — продуманная финансовая сделка.

Матвей подается вперед, его челюсти напрягаются, но я слегка сжимаю его ладонь, перехватывая инициативу:

— Пусть пишут таблоиды. Сделки заключают юристы в кабинетах. А я стояла на коленях у его кровати в реанимации, когда врачи запускали его сердце дефибриллятором. И вернулась в этот дом, когда могла забрать деньги и уйти. Мы семья, Светлана Юрьевна. Настоящая.

В комнате повисает звенящая пауза. Слышно лишь мерное тиканье бронзовых часов на каминной полке.

Воронова медленно опускает глаза в бумаги. Перьевая ручка оставляет четкие росчерки в графах итогового заключения.

— Позовите ребенка, — наконец произносит она, откладывая документ.

Матвей встает, распахивает кухонную дверь:

— Егор, зайди.

Мальчик входит в гостиную, смешно шаркая носками синих туфель. Останавливается у журнального столика, глядя на строгую тетю.

— Здравствуй, Егор, — голос Вороновой заметно теплеет, теряя канцелярскую сухость. — Скажи мне, тебе нравится жить в этом доме?

— Очень нравится, — бойко отвечает мальчик.

— Дядя Матвей тебя не обижает?

— Дядя Матвей сильный! Он учит меня подтягиваться на перекладине и вчера подарил деревянный меч!

— А Аглая?

Егор поворачивает круглое личико ко мне, янтарные глазенки светятся чистым детским восторгом:

— Аглая самая лучшая! Она мажет мне коленки зеленкой, читает сказки про драконов и обещала надеть белое платье!

— Какое платье? — прищуривается инспектор.

— Белое! Как у настоящей мамы! На свадьбу!

Воронова смотрит на сияющего сироту, потом переводит взгляд на Матвея, застывшего за моей спиной каменной скалой. На строгом лице пожилой женщины появляется едва заметная, теплая улыбка.

Она закрывает тяжелую папку, щелкая замком:

— Заключение положительное. Я подписываю акт передачи Егора Зверева под предварительную опеку с последующим усыновлением после вашей официальной регистрации брака. Документы будут готовы в пятницу.

Воздух шумно вырывается из моей груди. Острая волна облегчения смывает остатки страха.

Матвей подходит к инспектору, крепко жмет ее сухую руку:

— Спасибо, Светлана Юрьевна.

— Не благодарите, Матвей Олегович. Берегите эту девочку. Она ваше главное спасение.

Через десять минут серый седан инспектора покидает территорию поселка. Ворота медленно закрываются.

Мы стоим на крыльце втроем. Весенний ветер треплет темные пряди моих волос, капли капели весело стучат по карнизу.

Егор с восторженным воплем бросается мне на шею:

— Ура! Я остаюсь! Я дома!

Подхватываю ребенка, прижимая к себе, целую в круглую горячую щеку. Слезы радости текут по лицу, смешиваясь с весенним ветром.

Матвей делает широкий шаг, обнимает нас обоих могучими руками, укрывая полой шерстяного пиджака. Прижимает к своей широкой груди так крепко, что перехватывает дыхание.

— Семья, — шепчет он хрипло прямо мне в губы, целуя жадно, глубоко, с неудержимой пьянящей силой. — Моя семья.

Вечером Егор сладко засыпает в детской, сжимая в ручонке деревянного рыцаря.

Я стою у открытого окна спальни второго этажа, вдыхая свежий запах оттаивающей земли. Луна заливает сад серебристым светом.

Тяжелые шаги Матвея замирают позади. Горячие ладони мужчины опускаются мне на талию, прижимая спиной к своему твердому телу:

— О чем думаешь, будущая жена?

Поворачиваю голову, встречая золотистый взгляд его глаз:

— О том, что нам пора в сад.

Матвей загадочно усмехается, доставая из кармана брюк бархатную коробочку:

— Опережаешь события, тихая девочка.

Внезапно снизу, из темной глубины парадного холла, доносится глухой, протяжный звук разбившегося стекла.

Зверев моментально напрягается, отталкивая меня за спину.

В ночной тишине первого этажа раздается пьяный, скрежещущий окрик:

— Агата! Выходи, дрянь! Отчим пришел за своей долей!

Глава 22. Предложение

— Агата! Выходи, дрянь! Отчим пришел за своей долей!

Пьяный хрип Семёна разрывает ночную тишину дома. Звук удара сапога о нижнюю ступень лестницы отдается гулом в ушах.

Матвей срывается с места. Пальцы мужчины с силой заталкивают меня в спальню, поворачивая ключ в скважине снаружи:

— Сиди тихо. Дверь не открывать.

— Матвей, у тебя сердце! — кричу я в замочную скважину, колотя кулаками по дубовому полотну. — Не спускайся один!

Зверев не отвечает. Его быстрые шаги удаляются по коридору второго этажа.

В холле гремит падающий торшер. Слышно тяжелое дыхание, возня, звон разбитой стеклянной вазы.

— Ты кого сюда приволок, сука? — орет Семён внизу, захлебываясь слюной. — Девку мою забрал, обрюхатил небось, а мне шиш на постном масле? Мне миллионы обещали! Где мои бабки?

— Пошел вон из моего дома, — голос Матвея звучит глухо, ледяным рокотом.

— Не уйду! Я тебя ментам сдам! Прокуратуре расскажу, как ты девку за долги купил! Опеке все выложу!

Раздается глухой звук удара. Затем хруст. Короткий взвизг отчима переходит в тонкий визг раздавленного щенка.

— Слушай меня, падаль, — слова Матвея сочатся яростной силой. — Твои долговые расписки лежат у начальника следственного отдела. Еще один шаг в сторону моего забора, еще одно слово в адрес Аглаи — ты сядешь за вымогательство на восемь лет. В самую жесткую зону строгого режима. До утра не доживешь. Уяснил?

— Уяснил… пусти, сустав вывихнешь… пусти, Матвей Олегович…

Тяжелые шаги волокут тело к парадному выходу. Скрип массивной двери. Звук падения мешка на мокрый гравий крыльца. Дверь захлопывается с пушечным грохотом.

Через минуту в замке спальни поворачивается ключ.

Матвей входит, тяжело переводя дыхание. Костяшки правой руки сбиты до крови, на воротнике рубашки темнеет капля пота. В янтарных глазах полыхает дикое пламя.

Я бросаюсь к нему, хватая за плечи:

— Ты цел? Сердце? Шрам?

— В порядке, тихая девочка, — он накрывает мои ладони своими широкими горячими руками, прижимая к груди. Пульс под его ребрами бьет тяжело, гулко. — Семёна вышвырнули за шлагбаум. Охрана поселка передаст его наряду через пять минут. Больше он здесь не появится. Никогда.

Я прижимаюсь лбом к его ключице, дрожа всем телом. Прошлое получило последний удар. Сломано. Выброшено в утиль.

Проходит неделя.

Мартовское солнце заливает особняк ослепительным золотом. Снег в саду осел, превратившись в хрустальную ледяную корку, сквозь проталины пробивается молодая трава. Воздух пахнет талой водой, теплым ветром, сосновой корой.

— Аглая! Пошли скорее! — звенит детский крик из коридора.

Егор влетает в гостиную, на ходу застегивая пуговицы синей курточки. В руках мальчик сжимает длинную алую атласную ленту. Глаза ребенка горят заговорщическим восторгом:

— Дядя Матвей ждет в саду! Сказал, рыцарский сбор назначен на двенадцать ровно!

— Какой еще сбор? — улыбаюсь я, поправляя теплый шерстяной кардиган.

— Секретный! Пошли, опоздаем!

Ребенок хватает меня за руку пухлыми пальцами, волоча к стеклянным дверям террасы.

Выходим в весенний сад. Деревянные ступени согреты полуденным солнцем. Гравийные дорожки расчищены. Воздух звенит капелью.

В глубине старой липовой аллеи, среди оттаявших клумб, белеет огромный шатер из живых белых роз. Сотни, тысячи срезанных бутонов наполняют сад тонким, пьянящим ароматом свежести. Кажется, будто посреди мартовской прохлады распустилась настоящая весна.

Посреди розовой арки стоит Матвей.

Темно-синий шерстяной пиджак распахнут, белая рубашка оттеняет смуглую кожу шеи. Ветер треплет темные пряди с серебряными нитями висков. Янтарные глаза смотрят прямо на меня. Без холода. Без брони. С открытой, обнаженной до самого дна любовью.

Егор подбегает к дяде, протягивая алую ленточку:

— Дядя Матвей! Я привел ее!

— Молодец, боец, — Зверев треплет племянника по волосам, передавая ему маленькую коробочку конфет. — Поди погуляй у беседки пять минут.

Мальчик с восторженным писком уносится по дорожке к пруду.

Мы остаемся вдвоем среди моря белых лепестков.

Матвей делает два широких шага, останавливаясь вплотную. Его высокая мощная фигура закрывает солнце. Тепло мужчины окутывает меня с головой.

— Нравится сад? — звучит низкий рокочущий бас.

— Откуда столько цветов, Матвей? Март на дворе.

— Власов привез из оранжерей столицы на трех фургонах, — кривит он угол губ в знакомой усмешке. — Сказал, с ума сошел шеф на старости лет.

— Не сошел.

— Сошел, тихая девочка. Еще в тот день, когда увидел тебя на пороге в старых промокших кроссовках.

Мужчина медленно опускается перед мной на одно колено.

Прямо на гравий дорожки.

Дыхание застревает у меня в горле. Сердце делает глухой толчок, взлетая к вискам сумасшедшим набатом. Огромный, властный миллиардер, перед чьим именем трепетал весь город, стоит на коленях посреди талого снега, глядя снизу вверх.

Он достает из кармана темно-синюю бархатную коробочку, щелкает золотым замочком.

Внутри на шелковой подложке сияет кольцо из белого золота с крупным прозрачным бриллиантом чистой огранки. Камень ловит лучи полуденного солнца, вспыхивая искрами.

— Аглая, — произносит Матвей. В его сильном хриплом голосе слышится непривычная, щемящая дрожь. — Я не умею говорить красивых речей. Не умею слагать стихи. Я прожил сорок два года волком. Был уверен: мое сердце выгорело дотла после первого предательства. Строил стены, откупался миллионами, прятался за замками.

Его пальцы находят мою ледяную ладонь, бережно сжимая тонкие пальцы:

— А потом появилась ты. Вошла в мой дом без претензий, без фальши. Спасла Егора. Спасла мою жизнь на больничной койке, вернула способность дышать. Ты единственная, кто не испугался моих шрамов и скверного характера.

— Матвей… — слезы обжигают глаза, стекая по щекам теплыми дорожками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не обещаю легкой жизни, Агата, — продолжает он, глядя мне прямо в душу своим горячим янтарем. — Бываю резким. Бываю упрямым. Но клянусь перед этим небом: буду защищать тебя до последнего удара сердца. Буду твоим мужем, твоей опорой, твоим тылом. Выходи за меня замуж. По-настоящему. Навсегда.

Воздух в груди превращается в чистый огонь.

— Да, — шепчу я, опускаясь на колени прямо перед ним на гравий. — Да, Матвей! Тысячу раз да!

Мужчина достает кольцо, бережно надевает тонкий ободок золота на мой безымянный палец. Размер идеальный. Бриллиант ослепительно искрится на бледной коже.

Матвей обхватывает ладонями мое лицо, притягивает к себе.

Поцелуй выходит жадным, пьянящим, переполненным ликующей страстью. Губы мужчины горячие, влажные, он целует глубоко, сминая мой рот, выпивая стон облегчения. Мои руки обвивают его шею, пальцы зарываются в густые волосы на затылке. Его широкие ладони скользят по моей спине, прижимая хрупкое тело вплотную к литому торсу. Каждое прикосновение поет о победе. О мире. О любви.

— Ура! — звонкий детский крик разносится над аллеей.

Егор подбегает к нам, повисая на плечах Матвея, обнимая обоих сразу:

— Теперь ты мама? Насовсем?

— Насовсем, Егорушка, — я целую мальчика в круглую румяную щеку, смеясь сквозь счастливые слезы. — На всю жизнь.

— И платье белое наденешь?

— Обязательно надену, малыш.

Матвей подхватывает нас обоих сильными руками, поднимаясь с колен. Смех мужчины звучит свободно, раскатисто, разносясь эхом по весеннему бору. Солнце слепит глаза. Счастье кажется осязаемым, плотным, нерушимым.

Вечер опускается на особняк мягким сиреневым светом.

Егор спит в детской, утомленный дневными играми. На тумбочке мальчика сидит деревянный рыцарь, украшенный белой ленточкой.

Я сижу на подоконнике в спальне второго этажа, глядя на темные верхушки сосен. На пальце приятно холодит металл кольца. В руках — вибрирующий смартфон.

На экране светится номер загородного реабилитационного центра.

Делаю глубокий вдох, нажимаю на зеленую трубку:

— Алло?

— Агата? — слабый, дрожащий женский голос звучит в динамике.

Мама.

— Здравствуй, мама.

— Доченька… Врачи сказали, мне можно говорить по телефону полчаса… Кардиограмма стабильная…

— Я знаю, мама. Профессор Бауэр звонил вчера утром. Твое сердце восстанавливается.

На том конце провода повисает тяжелая, виноватая пауза. Слышно прерывистое дыхание матери:

— Семён… он приходил на прошлой неделе к забору клиники. Охрана прогнала. Он наговорил ужасных вещей… Сказал, что ты живешь со Зверевым…

— Семён больше не появится, мама. Забудь его имя.

— Агата… ты… ты правда с ним?

Я перевожу взгляд на золотое кольцо с бриллиантом. Провожу подушечкой пальца по грани камня:

— Правда, мама. Я выхожу замуж за Матвея. В конце апреля.

В трубке наступает долгая тишина. Затем раздается тихий, надрывный всхлип:

— Замуж?.. По-настоящему?..

— Да. Мы забираем Егора. Станем семьей.

— Господи… Агаточка… — плач матери переходит в тихое рыдание раскаяния. — Прости меня, доченька. Прости, если сможешь. Я была слепой, трусливой дурой. Позволила продать тебя ради своей паршивой шкуры… Отдала за выпивку… Каждую ночь молюсь, чтобы ты была жива…

— Хватит плакать, мама. Все позади.

— Ты счастлива с ним, Ага? Скажи правду. Он тебя не обижает?

Я улыбаюсь, глядя на звездное небо за стеклом:

— Он самый лучший мужчина на свете, мама. Он защищает меня. И я люблю его.

— Будь счастлива, родная… Ты заслужила… Я… я могу приехать? На регистрацию? Хотя бы издали посмотреть?

Горло сжимает горячая спазма прощения:

— Конечно, мама. Власов привезет тебя на машине. Ты будешь на свадьбе самым дорогим гостем.

— Спасибо тебе… доченька… спасибо…

Опускаю трубку, смаргивая слезу. Обида, копившаяся с семилетнего возраста, растворяется в ночной тишине без следа. Прощение освобождает душу.

Дверь спальни тихо приоткрывается.

Матвей входит в комнату, неся в руках два высоких хрустальных бокала с вишневым соком. Мужчина подходит к подоконнику, протягивает мне напиток, садится рядом, притягивая меня спиной к своей широкой груди.

— Поговорила с матерью?

— Поговорила. Она приедет на свадьбу.

— Хорошо. Артём выделит дежурную бригаду для подстраховки.

— Спасибо тебе за все, Матвей.

— Забудь слово «спасибо», тихая девочка. Мы семья.

Мы пьем сок, глядя на серебристую луну над верхушками сосен. Спокойствие окутывает нас теплым одеялом.

Вдруг на прикроватной тумбочке резко щелкает оставленный рабочий планшет Матвея.

Экран озаряется входящим срочным сообщением от Олега Власова:

«Матвей Олегович, срочно откройте файл. Завтра утром к нам выезжает проверка из департамента по надзору за крупными застройщиками. Кто-то слил в прессу черновик первоначального договора на покупку Аглаи Крыловой.»

Глава 23. Свадьба

— Стервятники слетелись, — глухо бросает Матвей, глядя в экран планшета.

Я поднимаюсь с подоконника, подхожу к мужчине. На стекле дисплея висит заголовок городского бизнес-канала о «тайном соглашении магната Зверева». Под текстом прикреплена смазанная копия первой страницы того самого долгового обязательства Семёна.

— Откуда этот лист у журналистов? — спрашиваю я, прижимая ладонь к его напряженному плечу.

— Семён пытался продать копию редакциям перед визитом ко мне. Забыл упомянуть: оригинал документа был аннулирован соглашением об опеке три месяца назад.

Матвей спокойно набирает номер помощника.

— Олег. Выложи в открытый доступ акт министерства опеки, выписку о закрытии долгов благотворительным траншем и наше заявление на регистрацию брака. Пусть юристы подготовят иск о клевете на десять миллионов к владельцу таблоида.

— Понял, Матвей Олегович, — звучит сухой голос Власова. — До полудня закроем вопрос.

Мужчина откладывает планшет, обнимает меня за поясницу. Его янтарные глаза смотрят тепло, уверенно.

— Забудь о бумажках, тихая девочка. У нас другие заботы.

Месяц пролетает вспышкой.

Конец апреля превращает загородный сад в цветущее зеленое полотно. На ветках сосен блестит молодая смола, воздух пахнет сиренью, влажным мхом, теплым солнцем.

— Стой смирно, Крылова, булавка уколет! — командует Динара, кружа вокруг меня в спальне.

Рыжие кудри подруги взъерошены, в зубах зажата серебряная невидимка, на зеленом шелковом платье красуется яркая бутоньерка.

— Я стою, Дина.

— Ты дышишь слишком часто! — она опускается на корточки, расправляя кружевной шлейф свадебного платья. — Смотри в зеркало. Падай в обморок от восторга.

Я перевожу взгляд на ростовое стекло.

Белоснежный шелк обнимает тело. Тонкое кружево ручной работы закрывает ключицы, струится вдоль рук прозрачными манжетами, лиф усыпан мелким речным жемчугом. То самое платье из коробки. Талия стянута плотно, подол водопадом падает к ногам. Длинные темные пряди уложены мягкими волнами, на шее поблескивает тонкая золотая цепочка.

— Глазам не верю, — шепчет Динара, шмыгая носом. — Помнишь наш буфет в ноябре? Ты сидела серая, тряслась от страха, рассказывала про отчима. А сейчас передо мной стоит королева.

— Я просто люблю его, Дина.

— Знаю, Ага. Поэтому молчу. Мужик ради тебя небо перевернул.

Тихий стук в дверь прерывает разговор.

Створка медленно отворяется. В комнату входит мама.

Она опирается на деревянную трость с полированной ручкой. На ней строгое светло-серое платье, волосы аккуратно уложены, на щеках играет естественный румянец. В глазах больше нет мутного алкогольного дурмана. Только застенчивая, глубокая чистота.

Динара деликатно выскальзывает в коридор, прикрывая дверь.

— Здравствуй, доченька, — негромко произносит Вера. Голос звучит ровно, без прежней сиплой дрожи.

— Здравствуй, мама.

Она делает два медленных шага ко мне, останавливается, разглядывая белое кружево. Пальцы женщины слабо дрожат на набалдашнике трости.

— Какая ты красивая, Агата. Словно ангел. Отец гордился бы тобой.

— Спасибо, мама. Садись в кресло, стоять вредно для вен.

Вера опускается на мягкое сиденье, поднимает на меня влажные глаза:

— Я не заслужила здесь быть. Каждое утро в клинике просыпаюсь с мыслью о своем предательстве. Как сидела на той проклятой кухне, как позволила Семёну торговать твоей судьбой...

Я подхожу ближе, опускаюсь на колени перед ее креслом, накрывая узловатые руки своими ладонями:

— Хватит, мама. Мы оставили ту кухню позади. Семён ответит перед судом, его дело передано следователям. А ты жива. Твое сердце бьется. Ты приехала на мою свадьбу.

Слезы текут по морщинкам на ее щеках. Женщина наклоняется, целуя меня в лоб:

— Спасибо за жизнь, доченька. Будь счастлива с Матвеем. Он настоящий человек.

— Буду, мама.

В дверь нетерпеливо барабанят маленькие кулачки:

— Аглая! Пора! Музыка заиграла!

Поднимаюсь с колен, поправляю подол. Распахиваю дверь.

В коридоре стоит Егор. Черный смокинг, белоснежная сорочка, лакированные туфли. В пухлых ручонках мальчик держит атласную бархатную подушечку с двумя массивными кольцами. Рядом улыбается Артём в элегантном темно-синем костюме.

— Ты надела белое платье! — звенит детский крик. — Обещала и надела!

— Рыцари держат слово, Егорушка.

— Пойдем, невеста, — мягко говорит Артём, подавая руку матери. — Брат в саду весь гравий истоптал, нервничает сильнее студента перед экзаменом.

Спускаемся вниз по широкой дубовой лестнице.

Весенний сад залит теплым полуденным солнцем. Старая липовая аллея украшена гирляндами живых белых цветов. Вдоль дорожки установлены ряды белых стульев. Гостей немного: близкие сотрудники холдинга, врачи клиники Бауэра, Динара, Тамара в нарядном платке.

В конце дорожки, у увитой плющом белой арки, ждет Матвей.

Черный классический смокинг сидит как влитой, подчеркивая ширину мощных плеч. Темные волосы с серебряной проседью аккуратно зачесаны назад. Мужчина держит руки перед собой, пальцы слегка сжаты.

Когда я ступаю на белое полотно ковровой дорожки, его янтарные глаза вспыхивают густым темным золотом. Челюсть Зверева вздрагивает. В глазах сурового строительного магната блестят неприкрытые слезы.

Шагаю вперед под тихие звуки скрипки. Шелк подола шуршит по ткани. Каждый шаг отзывается в груди ликующим колокольным звоном.

Егор важно шагает впереди, высоко задирая подушечку с кольцами.

Останавливаюсь напротив Матвея.

Мужчина делает шаг ко мне, берет мои ладони в свои широкие горячие руки. Пальцы слегка подрагивают.

— Ты ослепительна, Агата, — шепчет он с хриплым рокотом прямо мне в лицо. — Воздух перехватило.

— Ты тоже красивый, Матвей.

Пожилой регистратор с гербовой лентой на груди раскрывает кожаную книгу актов:

— Матвей Олегович Зверев, согласны ли вы взять в законные жены Аглаю Николаевну Крылову, быть рядом в радости и горе, хранить верность и любовь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Согласен, — чеканит Матвей громко, твердо, глядя мне прямо в душу.

— Аглая Николаевна Крылова, согласны ли вы взять в законные мужья Матвея Олеговича Зверева?

— Согласна, — выдыхаю я, не отрывая взгляда от его лица.

— Объявляю вас мужем и женой. Обменяйтесь кольцами.

Егор подскакивает ближе, протягивая подушечку:

— Дядя Матвей, скорее!

Матвей берет широкое кольцо из белого золота, надевает на мой безымянный палец рядом с помолвочным бриллиантом. Мои пальцы берут второе кольцо, бережно опуская его на сильный палец мужчины. Золото обнимает кожу холодным замком вечности.

— Можете поцеловать невесту.

Матвей не ждет. Сильные руки обхватывают мою талию, притягивая вплотную к литому торсу. Его губы накрывают мои губы жадным, глубоким, пьянящим поцелуем. Внутри взрывается фейерверк чистого огня. Я прижимаюсь к его груди, чувствуя частые удары сильного мужского сердца.

— Ура! — вопит Егор, подпрыгивая на дорожке. — Теперь вы муж и жена! Насовсем!

Гости взрываются аплодисментами. Динара вытирает платочком тушь, мама тихо улыбается сквозь слезы, Тамара утирает щеку фартуком.

Праздник шумит в саду до глубокого вечера. Звенят бокалы, звучат тосты Артёма за крепость семьи, Егор бегает вокруг столов с куском свадебного торта.

Когда сумерки окутывают аллею сиреневым туманом, Матвей берет меня за руку:

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Увидишь.

Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, проходим в его рабочий кабинет. В комнате пахнет старой бумагой, сандалом, свежим ночным воздухом из приоткрытого окна.

Мужчина подводит меня к массивному дубовому столу. Включает настольную лампу с зеленым абажуром.

Посреди полированного дерева лежит плотная папка из тисненой кожи.

Матвей раскрывает створки. Внутри лежит нотариальный акт с гербовыми печатями и выписка из государственного реестра недвижимости.

— Что это, Матвей? — спрашиваю я, касаясь пальцами плотной бумаги.

— Договор дарения, — ровно отвечает он, обнимая меня сзади за плечи, упираясь подбородком в мою макушку. — Этот дом, участок, все постройки и земля зарегистрированы на имя Аглаи Николаевны Зверевой.

Я замираю. Буквы на бланке плывут перед глазами:

— Зачем? Это твой особняк. Твой замок.

— Больше нет, — мужские руки смыкаются на моем животе, прижимая меня к своей горячей груди. — Я строил этот бетон как бункер от внешнего мира. Прятался здесь пятнадцать лет. Но домом его сделала ты. Ты наполнила стены жизнью, теплом, смехом ребенка. Хочу, чтобы ты знала каждую секунду: ты здесь хозяйка. Никакие контракты, никакие суды, никакие чужие тени никогда не выставят тебя за порог.

Поворачиваюсь в кольце его сильных рук. Смотрю в родные янтарные глаза.

— Я никогда не оставлю этот дом, Матвей.

— Знаю, любимая.

Он подхватывает меня на руки, кружа по кабинету среди книжных шкафов. Белый шелк подола струится водопадом. Мы смеемся вдвоем счастливым, свободным смехом.

Матвей несет меня в нашу спальню, опуская на широкое покрывало.

Дверь закрывается на замок. Мужские пальцы медленно расстегивают крошечные жемчужные пуговицы на моей спине, обнажая плечи. Горячие губы обжигают шею, ключицы, ложбинку груди. Каждое прикосновение поет о вечной любви. О защите. О тихой гавани, найденной посреди жестокого шторма.

Ночь за окном дышит теплым весенним ветром.

Внезапно на прикроватной тумбочке вибрирует мой смартфон.

Тянусь рукой к экрану.

Входящее письмо с официального почтового сервера деканата медицинского университета.

Открываю уведомление дрожащими пальцами.

Глаза бегают по строчкам приказа ректора об отчислении студентки третьего курса Аглаи Крыловой по представлению прокуратуры о подлоге вступительных баллов.

Глава 24. Навсегда

— Покажи экран, Агата.

Низкий рокочущий голос разрезает темноту постели. Сильная рука мужа перехватывает запястье, забирает телефон. Простыня шуршит под его телом. Янтарные зрачки скользят по электронному письму ректората.

— Опять Семён? — шепчу я, сжимая край одеяла. Пальцы леденеют.

— Нет. Старый декан факультета брал взятки от застройщиков за места бюджетников. Прокуратура подняла все архивы за пять лет, гребут подряд всех подрядников.

Матвей спокойно нажимает вызов помощника прямо посреди ночи:

— Власов. Проснись. Подними к утру протоколы вступительных экзаменов Аглаи за девятнадцатый год. Закажи выписку из независимой комиссии тестирования, перешли ректору лично. Если утром фамилия моей жены останется в списках приказа — наш благотворительный фонд снимет финансирование педиатрического корпуса. Срок до девяти утра.

— Сделаю, Матвей Олегович, — сухо отзывается трубка.

Зверев отбрасывает мобильный на тумбу, притягивает меня к себе, укладывая щекой на свою грудь:

— Спи, тихая девочка. Утром поедешь на лекцию.

Проходит год.

Жаркое июльское солнце заливает сад ровным золотом. На липовой аллее гудят шмели, воздух пахнет нагретой смолой, мятой, скошенным клевером.

Я сижу на деревянной скамейке у пруда, поджав босые ступни. На коленях лежит тяжелый том детской хирургии. Страницы исписаны пометками, на полях синеют формулы дозировок антибиотиков.

— Мама! Смотри, головастик в банке шевелится!

Шестилетний Егор вылетает из кустов жасмина. Шорты перепачканы зеленой травой, темные вихры прилипли к взмокшему лбу, круглые щеки пылают. Мальчик сует мне под нос стеклянную банку с речной водой:

— Папа разрешил поймать! Сказал, рыцари изучают фауну перед походом!

— Воду обратно в пруд вылей, рыцарь, — смеюсь я, откладывая конспект. — Головастик должен вырасти лягушкой дома, в тине.

— Ладно, — вздыхает ребенок, осторожно выплескивая воду в камыши. — А когда дядя Артём приедет? Он обещал привезти электронный микроскоп!

— К обеду приедет, вместе с бабушкой Верой. Беги мыть руки, Тамара клубничный пирог из печи достала.

Мальчик с восторженным воплем уносится по дорожке к террасе.

Тяжелые шаги за спиной ступают по гравию неслышно, мягко.

Широкие горячие ладони ложатся мне на плечи. Пальцы разминают затекшие мышцы шеи. Знакомый запах окутывает с головой — терпкий сандал, горький табак, солнце.

Матвей садится рядом на скамейку, закидывая ногу на колено. Льняная белая сорочка расстегнута на груди, рукава закатаны до локтей, открывая сильные загорелые предплечья. На правом боку белеет полоска шрама. Лицо разгладилось, морщина меж бровей исчезла, в янтарных глазах плещется спокойное, глубокое озеро счастья.

— Все зубришь, доктор Зверева?

— Госэкзамен через неделю, Матвей. Педиатрия не прощает ошибок.

— Сдашь на отлично. Ты лучшая на потоке.

— Откуда такая уверенность?

Мужчина наклоняется, заправляя темную прядь мне за ухо, обжигает кожу дыханием:

— Потому что я видел тебя в деле. Ты вытащила меня из гроба, Егора научила доверять миру. Твои руки лечат касанием.

— Матвей…

— Что, любимая?

— Ты правда счастлив? Иногда смотрю на тебя и боюсь проснуться. Боюсь увидеть ту холодную кухню отчима, тусклую лампочку, звонок в дверь…

Зверев притягивает меня к себе, сажая на колени. Мои руки сами обвивают его мощную шею, пальцы зарываются в темные густые волосы с серебристой проседью. Его широкая ладонь твердо ложится мне на талию, прижимая хрупкое тело вплотную к литому торсу.

— Той кухни больше нет, Агата. Мы сожгли то прошлое дотла. Семён получил восемь лет колонии, мать живет в уютной квартире у парка, Егор пойдет в первый класс осенью. У нас есть этот дом. Настоящий.

— И ты.

— И я. Твой муж. Навсегда.

Его губы накрывают мои губы.

Поцелуй выходит глубоким, властным, густым, как июльский мед. Мужчина берет свое жадно, сминая мои губы, вторгаясь языком, заставляя выгнуться навстречу его силе. Внизу живота сладко ноет знакомый тугой узел. Пульс стучит в висках. Рука Матвея медленно скользит по бедру, задирая тонкую хлопковую ткань сарафана, пальцы оглаживают голую кожу, оставляя обжигающие следы.

— Здесь сад, Матвей… — выдыхаю я в его губы, теряя дыхание от сладкого жара.

— Плевать. Это наш сад. Наша земля.

— Эй, семейство олигархов! Хватит разврата на свежем воздухе!

Звонкий голос разносит липовую аллею.

Динара шагает по гравийной дорожке в ярком оранжевом комбинезоне с соломенной шляпой на рыжих кудрях. В руках подруги пляшет плетеная корзина с садовыми персиками:

— Имейте совесть, я приехала на чай, а тут эротический сериал в прямом эфире!

Я торопливо сползаю с колен мужа, одергивая подол платья, щеки пылают румянцем. Матвей невозмутимо усмехается, поднимаясь на ноги, протягивает Динаре руку:

— Здравствуй, Динара. Проходи к столу.

— Привет, грозный шеф, — подруга жмет его ладонь, обнимает меня за плечи, целуя в щеку. — Ну что, Ага, готова к диплому? На кафедре только о тебе и говорят. Главврач областной детской больницы уже подписал распределение в стационар. Личный ординатор!

— Готова, Дина. Вместе пойдем.

Из дома доносится звон посуды. На террасу выходит Тамара, вынося на деревянный стол хрустальный кувшин с холодным лимонадом. Следом идет мама — посвежевшая, в светлом брючном костюме, держа под руку Артёма. Младший брат несет коробку с микроскопом, Егор прыгает вокруг них зайцем.

Дом звенит голосами, смехом, звоном серебряных ложек.

— Идем обедать, — зовет Матвей, беря меня за руку. Его сильные горячие пальцы переплетаются с моими.

Мы медленно идем по солнечной дорожке к террасе. Белое золото обручального кольца приятно греет кожу.

Я поднимаю лицо к синему бескрайнему небу.

Год назад я была безмолвной разменной монетой, забитой сиротой при живых родителях, ждущей удара судьбы. Сегодня передо мной распахнут целый мир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вечером гости разъезжаются.

Над сосновым бором повисает теплая бархатная ночь, полная мерцающих звезд. Егор крепко спит в детской, положив под щеку ладонь.

Мы сидим на широких каменных ступенях террасы. Я прижимаюсь спиной к мощной груди Матвея, укрытая его пиджаком. Мужчина держит меня в объятиях, подбородок покоится на моей макушке. Пальцы бережно поглаживают мои волосы, зарываясь в темные пряди. Знакомый, спасительный жест.

— О чем думаешь, тихая девочка? — тихо звучит его рокот.

— О том, как долго искала этот покой.

— Нашла?

— Нашла.

Я поворачиваюсь в его руках, поднимая лицо. Беру широкую ладонь мужчины, осторожно опускаю ее на свой живот под тонкую ткань шелковой пижамы.

Матвей замирает.

Его пальцы на секунду напрягаются. Мужчина медленно переводит взгляд с моего лица на свою ладонь, лежащую на моем теле. Дыхание Зверева застревает в легких. В темных янтарных глазах загорается ошеломленный, благоговейный огонь.

— Агата… — хрип срывается с его губ. — Ты…

— Да, Матвей. Пятая неделя. Профессор Бауэр подтвердил анализы сегодня утром.

Мужчина шумно выдыхает, закрывая глаза. На скулах ходят желваки, ресницы вздрагивают от непрошеных слез. Огромный, несгибаемый человек утыкается лицом в изгиб моей шеи, обнимая меня так бережно, словно держит в руках хрупкий хрусталь. Его плечи слабо вздрагивают.

— Спасибо, — шепчет он мне в кожу, целуя ключицы, шею, губы. — Спасибо за жизнь, любимая.

— Мы семья, Матвей.

— Семья. Навсегда.

Ночь укутывает особняк мягким теплом. Счастливый смех тонет в шепоте сосновых ветвей.

Конец