Мама на замену или Секс рассказы мама и сын

Глава 1

POV: Илья

— Вы понимаете, Илья Владимирович, его исключат через две недели? — голос Марины Сергеевны режет воздух тонким лезвием.

Она швыряет на полированную столешницу белую тетрадь в клетку. На обложке криво выведено имя моего сына: «Никита Грачёв». По диагонали первого разворота полыхает жирный красный кол с размашистым восклицательным знаком. Чернила въелись в бумагу насквозь.

Я сижу на крошечном учительском стуле. Колени упираются в узкий ящик стола. Пиджак стягивает плечи. Мой телефон в кармане брюк вибрирует каждую минуту — подрядчики по объекту на Набережной обрывают связь, поставщики арматуры требуют платежку, прораб ждет подписи. Мир за окном кабинета вертится с бешеной скоростью, жрет миллионы рублей в час, а здесь пахнет меловой пылью, засохшей геранью и казенным удушьем.

— Никита присутствовал на контрольной? — спрашиваю я глухо.

— Присутствовал ровно пятнадцать минут, — классная руководительница поджимает сухие губы. — Нарисовал на титульном листе виселицу, перечеркнул формулы, бросил ручку под парту. Затем встал, натянул капюшон и вышел из класса. При двух десятках свидетелей.

— Я оплачу индивидуальные часы.

— Дело не в деньгах, Илья Владимирович! — Марина Сергеевна резко стучит ногтем по столешнице. — Школа гимназического профиля. У нас рейтинг. С девятого класса спрос жесткий. Если он завалит итоговый срез, аттестационная комиссия передаст документы в районный департамент. Парень катится на дно, вы вообще это видите?

— Вижу.

— Не похоже. Вы появляетесь раз в полгода, когда запахло жареным.

— Я руковожу строительным холдингом, Марина Сергеевна. Я обеспечиваю его жизнь, будущее, эту частную гимназию.

— Ему плевать на ваши метры и бетон! — выпаливает она в лицо. — Мальчику нужен взрослый, который не уйдёт. Понимаете? Живой человек рядом. Не деньги на карте. Не домработница, подающая подогретые котлеты.

Фраза бьет под дых с глухим хрустом. Челюсти сжимаются до боли в зубах. Пальцы комкают кожаный ремешок часов.

— Его мать уехала, — бросаю я сухо. — Я остался. Я никуда не уходил.

— Вы отсутствуете, находясь в одной квартире, — отрезает она. — Никита зарос броней. Любая реплика — агрессия. Любое замечание — мат сквозь зубы и хлопанье дверями. Сегодня на перемене он сцепился с десятиклассником. Разбили нос, порвали чужую куртку. Парень намеренно провоцирует драку. Ищет повод вылететь отсюда к чертовой матери.

— Где он сейчас?

— Сидит в пустом кабинете биологии. Ждет вас.

Я медленно поднимаюсь из-за стола. Пол скрипит под подошвой тяжелых ботинок.

— Назовите фамилию сильного предметника. Того, кто вытащит алгебру и геометрию за три недели.

— Никто не возьмется, Илья. Трое репетиторов отказались в прошлом месяце. Ваш сын делает все, чтобы люди бежали из дома в слезах.

— Я найду человека, — чеканю я. — Назовите требования к пересдаче.

— Двадцать число декабря. Письменная работа из шести блоков. Никаких поблажек.

— Понял.

Выхожу в гулкий коридор гимназии. Стены выкрашены светло-желтой краской, под потолком гудят люминесцентные лампы. Запах школы выворачивает наизнанку — он возвращает меня в собственное полуголодное детство, в панельные трущобы, откуда я рвал жилы тридцать лет подряд. Я пахал сутками, строил бизнес, выгрызал зубами каждый контракт только ради одного: мой сын никогда не узнает нищеты, унижения, дешевых ботинок на картонной подошве.

В кабинете биологии полумрак. Шторы наполовину опущены. Никита сидит на задней парте, закинув ноги в грязных кедах на соседний стул. Черная толстовка оверсайз, капюшон натянут до самого носа, в ушах белеют беспроводные наушники. Руки спрятаны в глубокий карман. На костяшке правой руки засохшая бурая корка ссадины.

Подхожу к парте. Шаги глухо отдаются от кафельного пола.

— Сними наушники.

Ноль реакции. Взгляд уперт в трещину на пластиковом подоконнике.

Хватаю край черного шнура, сдергиваю пластиковый вкладыш. Звук тяжелых гитарных риффов просачивается наружу мелким треском. Никита дергает головой, глаза вспыхивают черной неприкрытой злобой.

— Руки убери, — цедит он сквозь сжатые зубы.

— Вставай. Поехали домой.

— Отвали. Я никуда с тобой не поеду.

— Никита, встал и пошел к машине. Быстро.

— Да пошел ты нахрен со своей машиной! — парень вскакивает, с грохотом отшвыривая стул в сторону радиатора. Металл звенит о трубы. — Чего приперся? Покрасоваться перед завучем? Рассказать, какой ты крутой спонсор?

— Я приехал забрать сына, устроившего погром и сорвавшего контрольную.

— Ты приехал заткнуть дыру в своем идеальном фасаде! — орет он прямо мне в грудь. — Тебе же плевать, сдохну я тут или нет! Главное — статус! Главное — фирма!

В груди клокочет ярость. Сдерживаю себя усилием воли, пряча сжатые кулаки в карманы кашемирового пальто. Четырнадцать лет. Длинный, тощий, угловатый, с глазами матери, бросившей его полтора года назад ради новой жизни за океаном. Та же линия губ. Тот же упрямый изгиб бровей.

— Рот закрой, — произношу тихо, понижая голос до опасного хрипа. — Дома поговорим.

— Нам не о чем разговаривать, — Никита выплевывает слова с неприкрытым отвращением, хватает рюкзак с пола и шагает мимо меня к двери. Плечом задевает мой локоть.

Мы идем по лестнице молча. Внизу охранник кивает с опаской, выпуская нас на промозглый октябрьский холод. В воздухе висит сырая серая взвесь. Асфальт усыпан мокрыми прелыми листьями тополей. Черный внедорожник стоит у школьных ворот, мигая габаритами.

Никита запрыгивает на заднее сиденье, демонстративно захлопывает тяжелую дверь и отворачивается к тонированному стеклу.

Сажусь за руль. Завожу мотор. Приборная панель вспыхивает холодным синим светом. В зеркале заднего вида вижу только сгорбленный черный силуэт, вжавшийся в угол кожаного дивана. Стена. Абсолютная глухая стена, сквозь которую не пробиться ни уговорами, ни угрозами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Достаю смартфон, зажимаю голосовое сообщение помощнице:

— Лариса. Найди лучшего преподавателя высшей категории по точным наукам. Возраст значения не имеет. Оплата втрое выше рынка. Работа на дому со следующей недели. Задача — вытащить девятый класс с полного нуля за полтора месяца.

Отпускаю палец. Сообщение улетает в сеть.

Сзади раздается ядовитый, сухой смешок:

— Можешь нанять хоть десять штук, пап. Я вышвырну каждого за порог на второй минуте. Спорим?

Я не отвечаю. Жму на газ, вклиниваясь в плотный поток вечерней кольцевой дороги. Дворники скребут по мокрому лобовому стеклу, размазывая мутную жижу.

В голове набатом стучит чужая фраза: «Мальчику нужен взрослый, который не уйдёт».

Я не уйду. Я решу проблему. Я всегда решаю проблемы.

Внезапно телефон на панели загорается новым входящим вызовом. Незнакомый номер. Нажимаю кнопку громкой связи.

— Илья Владимирович? — в салоне звучит незнакомый женский голос. Чистый, спокойный, с легкой металлической прохладой. — Меня зовут Вера. Ваша помощница передала ваши контакты.

Никита в зеркале заднего вида медленно поднимает голову.

В трубке повисает тишина, а следом слышится короткий глухой треск разрываемой связи.

Глава 2

POV: Никита

— Связь оборвалась, — отец со злостью бьет ладонью по кожаному ободу руля.

Экран мультимедиа гаснет, сбрасывая входящий вызов. В салоне повисает густая, липкая тишина.

— Кто эта девка? — бросаю я с заднего сиденья прямо ему в затылок. — Голос низкий, с хрипотцой. Ты теперь шлюх заказываешь прямо при мне?

Отец резко вжимает педаль тормоза. Внедорожник клюет носом на пустом перекрестке. Ремень безопасности больно врезается мне в ключицу.

— Прикуси язык, Никита.

— А что, не угадал? — я подаюсь вперед, цепляясь пальцами за спинку его сиденья. — Лариса подогнала девицу помоложе? Сколько ей? Лет двадцать пять? Слишком откровенный тон для училки алгебры.

— Это преподаватель высшей категории, — чеканит он, глядя на меня через зеркало заднего вида. Глаза тяжелые, налитые свинцом. — Закрой рот.

— Преподаватель чего? Орального мастерства? Ты сам на ее голос стойку сделал. Слюни подбери. Она сказала два слова, у тебя желваки заходили ходуном.

— Еще одно слово, Никита. Одно чертово слово.

— И что ты сделаешь? Врежишь мне? Давай! Попробуй!

Отец шумно втягивает ноздрями холодный воздух из дефлектора. Пальцы сжимают руль так, побелела кожа на суставах.

— Я нанимаю тебе репетитора. Ты будешь сидеть смирно, откроешь учебник, начнешь учиться.

— Пошел ты к черту со своими репетиторами! — выкрикиваю я ему в лицо. — Думаешь, я слепой? Знаю твоих баб. Сначала строят недотрог, ходят в шелковых юбках, потом стонут в твоей спальне по ночам, пока я сижу в наушниках!

— Заткнись, — рычит отец.

Он нажимает кнопку повторного набора на сенсорной панели. Динамики отзываются длинным протяжным гудком. Один. Второй.

— Алло, — раздается тот же женский голос. Теперь он звучит ближе, интимнее, обволакивая салон теплым бархатом. Прохладный, властный, чужой.

Отец сглатывает. Его кадык дергается.

— Вера? Добрый вечер. Говорит Илья Владимирович Грачёв. Звонок сорвался.

— Добрый вечер, Илья Владимирович. Лариса Сергеевна объяснила задачу. Вы ищете педагога для сына. Девятый класс, критическое отставание по профильной математике.

— Да. Сроки сжатые. До двадцатого декабря.

— Программа сложная, — произносит она размеренно. Никакой суеты. Каждое слово отдается низким вибрирующим эхом. — Мальчик мотивирован?

Я срываю капюшон, придвигаюсь вплотную к микрофону на потолке:

— Мальчик тебя на три буквы пошлет с порога, слышишь?! Проваливай туда, откуда вылезла!

Отец молниеносно бьет по экрану, обрывая соединение. Салон снова наполняется воем мотора.

— Ты совсем спятил?! — гремит отец, разворачиваясь ко мне всем корпусом. — Ты сорвал разговор!

— Я спас эту дуру от пустой траты времени! Никаких баб в доме! Никаких твоих подстилок!

— Она педагог! Доцент кафедры!

— Плевать мне на ее кафедру! — ору я, захлебываясь злобой. — Ты притащишь ее в дом, начнешь пялиться на ее ноги, платить ей тройной тариф за красивые глаза, а потом скажешь, она новая хозяйка?!

— Никто не займет место твоей матери, — глухо бросает он, трогая машину с места.

— Заткнись! Не смей произносить слово «мать»!

Мы несемся по мокрому шоссе, обгоняя плетущиеся фуры. Капли дождя с треском разбиваются о лобовое стекло. Дворники метаются из стороны в сторону, оставляя мутные разводы.

Отец молчит всю дорогу. Челюсти сжаты, плечи каменные. Он всегда такой, когда план дает трещину: превращается в бетонную глыбу, готовую раздавить любого встречного.

Машина въезжает в подземный паркинг нашего дома. Визг шин о гладкий бетон режет уши.

— Выходи, — бросает он, щелкая центральным замком.

Я вылетаю из машины, пинаю тяжелую железную дверь к лифтам. Металл отзывается гулким ударом.

Отец настигает меня возле зеркального лифта, хватает за рукав толстовки. Пальцы впиваются в ткань мертвой хваткой.

— Пусти!

— Слушай меня сюда, щенок, — шипит он, прижимая меня спиной к холодной мраморной стене холла. От него пахнет дорогим табаком, терпким кофе, застарелой яростью. — Ты перешел черту. Завтра в гимназии я лично проверю твои хвосты. В четверг эта женщина переступит наш порог. Ты встретишь ее, сядешь за рабочий стол, начнешь писать под диктовку.

— Сдохну, но не сяду!

— Сядешь. Сдашь экзамен. Прекратишь позорить фамилию.

— Твоя фамилия грязь! — кричу я, плюя ему под ноги. — Ты выжил маму! Ты выгнал ее своими гребаными проверками, стройками, вечными приказами!

Его лицо бледнеет. Рука на моем рукаве дрожит мелкой судорогой.

— Ольга сделала выбор сама, — выговаривает он медленно, силясь протолкнуть слова сквозь стиснутые зубы. — Она бросила тебя. Собрала чемодан, улетела за границу. Ей плевать на твою жизнь.

— Врешь! Врешь, скотина!

— Она позвонила тебе хоть раз за этот месяц? — его голос понижается до ледяного свиста. — Написала? Спросила, ел ты сегодня или нет?

Я молчу. Воздух застревает в горле колючим комком.

Двери лифта мягко разъезжаются. Отец отпускает мою куртку, отступает на шаг:

— Поднимайся наверх.

Я влетаю в кабину, жму кнопку тринадцатого этажа. Двери смыкаются, отрезая его высокую темную фигуру.

Квартира встречает запахом полироли, тишиной, сквозняком из распахнутой форточки. Огромный холл, серый паркет, дорогая минималистичная мебель. Мертвый музей. Никаких следов жизни, только стерильный дизайнерский порядок.

Пробегаю мимо кухни, толкаю дверь своей комнаты. Захлопываю створку, поворачиваю металлический фиксатор замка. Щелчок звучит как выстрел.

Сбрасываю рюкзак на пол. Кеды летят в угол, ударяясь о плинтус.

Падаю на кровать лицом вниз, сжимая в кулаках плотное покрывало. Сердце колотится в ребра, готовое пробить кости. В ушах все еще стоит этот чужой, женский голос из динамика. Вера. Слишком уверенная. Слишком спокойная.

Они думают, купят меня. Отец отстегнет пачку купюр, девица нацепит короткую юбку, улыбнется, разложит тетрадки. Станет гладить по плечу, изображать заботу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хрен вам всем.

Я вытаскиваю смартфон из кармана. Экран треснут в углу, паутина трещин перечеркивает фотографию на заставке: прошлое лето, море, мама в соломенной шляпе щурится на солнце, смеется.

Открываю мессенджер. Чат с пометкой «Мама».

Последнее входящее сообщение датировано десятым августа: «Никитка, береги себя. Не спорь с отцом».

Пальцы дрожат. Набираю текст, с силой тыча в стеклянный экран:

«Мам. Забери меня. Пожалуйста. Он с ума сошел. Нанял какую-то девку, хочет запереть меня дома с репетитором. Мама, он меня ненавидит. Ответь мне. Купи билет, я прилечу сам. Куда угодно».

Смотрю на зеленую круглую кнопку отправки. Палец зависает над стеклом.

Снизу высвечивается статус: «была в сети вчера в 23:40».

Она не ответит. Снова проигнорирует. Удалит уведомление, сделает глоток коктейля на своей чертовой новой вилле, пойдет танцевать с тем мужиком, ради которого свалила.

Стираю текст. Буква за буквой. Нажимаю кнопку удаления, пока поле ввода снова не становится пустым.

— Ненавижу, — шепчу я в темноту. — Всех вас ненавижу.

В коридоре раздаются тяжелые размеренные шаги. Отец подошел к двери.

Останавливается. Тень от его ботинок перекрывает полоску света под порогом.

— Никита, — раздается глухой голос сквозь массивную дубовую панель.

Я замираю на кровати, сжимая смартфон до боли в пальцах.

— Пошел вон, — говорю тихо.

— Открой замок. Нам нужно обсудить расписание занятий.

— Пошел вон, я сказал!

— Она придет в четверг, ровно в четыре часа. Попытаешься сорвать урок — заблокирую все карты, отключу сеть, выставлю охрану у дверей школы. Ты меня понял?

— Плевать на твои угрозы! Я спущу ее с лестницы!

— Попробуй, — отец делает паузу. — Только помни: это твой последний шанс остаться в гимназии.

Шаги удаляются в сторону его кабинета.

Я вскакиваю с матраса, подхожу к письменному столу. На столе лежит черная тетрадь с вырванными страницами. Беру маркер с толстым красным стержнем.

На белом листе вывожу крупными, корявыми буквами:

«ВЕРА — ПОШЛА ВОН».

Я устрою этой бабе настоящий ад. Она сбежит отсюда в слезах через пять минут после звонка в дверь.

Внезапно ручка двери начинает медленно опускаться вниз. С той стороны, снаружи, тихо поворачивается запасной ключ.

Глава 3.

— Он сорвет с тебя скальп прямо в прихожей, Вера, — Лариса с громким щелчком ставит фарфоровую чашку на блюдце.

В душной кофейне пахнет жженым сахаром, крепким эспрессо и сырой осенней листвой.

— Пусть попробует, — я переворачиваю страницу ежедневника, зажимая между пальцами тяжелую металлическую ручку. — Меня интересует академическая программа, а не его истерики.

— Ты слышала его мат в трубке? Пацан неуправляемый. Полгода назад мать собрала чемоданы, свинтила в Майами к чужому мужику. Мальчишка слетел с катушек. Бьет морды одноклассникам, посылает завуча. Трое предметников сбежали, хлопнув дверью.

— Трое предметников сюсюкали.

— А ты сюсюкать не умеешь?

— Я беру деньги за результат.

— Илья Владимирович заплатит втрое выше рынка. Сумма заоблачная. Но предупреждаю: он давит катком. Властный мужик, сорок один год, держит половину строительных подрядов области. Привык покупать покорность.

— Меня его постельные или финансовые аппетиты не колышут. В договоре прописана строгая грань. Моя работа — девятый класс, алгебра, геометрия. Его территория — все остальное.

— Посмотрим, как ты заговоришь, увидев его вживую, — Лариса усмехается, скользя взглядом по моему строгому черному джемперу и застегнутому до ключиц воротнику рубашки. — Грачёв производит впечатление. Хищный зверь. От него за километр несет тяжелым тестостероном, дорогим парфюмом и опасностью. Бабы на объектах шеи сворачивают.

— Пусть сворачивают. Моя шея на месте.

— Ладно, железная леди. Четверг. Ровно шестнадцать ноль-ноль. Элитный жилой комплекс на Набережной. Пропуск на охране оформлен.

Я захлопываю блокнот. Резкий хлопок кожи разгоняет запах корицы.

Четверг встречает косым ледяным дождем. Ветер швыряет пригоршни холодной воды в лицо, пока я иду от метро к закрытой территории. Тяжелые кованые ворота, зеркальное стекло будки охраны. Консьерж молча сверяет паспорт, кивает на лифтовый холл.

Тринадцатый этаж. Глубокий серый ковролин в общем коридоре глушит звук каблуков. Массивная дубовая дверь с матовой латунной ручкой. Нажимаю кнопку звонка. За дверью разливается глухой перезвон.

Замок щелкает мгновенно.

Дверь распахивается. На пороге стоит Илья Грачёв.

Картинка из коротких досье Ларисы оживает мгновенно. Высокий. Широкие плечи натягивают тонкую ткань темно-серой рубашки с расстегнутым воротом. Рукава закатаны до предплечий, обнажая сухие плотные мышцы и четкую сеть вен. На левом запястье блестит сталь тяжелых часов. От него исходит густая, физически осязаемая волна жара — смесь кедровой смолы, горького табака и чистой мужской агрессии. Темно-карие глаза ощупывают меня сверху вниз. Медленно. Взгляд касается выреза пальто, задерживается на губах, скользит по бедрам, затянутым в узкую юбку-карандаш, спускается к щиколоткам.

Воздух в прихожей мгновенно густеет, давит на виски.

— Вера Сергеевна? — его голос звучит низко, с хриплым рокотом, отзываясь вибрацией прямо в низу живота.

— Добрый день, Илья Владимирович.

— Проходите.

Он отступает в сторону, пропуская меня внутрь. Расстояние между нашими телами сокращается до жалких сантиметров. Чувствую исходящее от него сухое тепло. Ткань моего пальто задевает край его брюк. Сердце делает глухой толчок о ребра. Мужчина доминирует в пространстве, заполняет собой каждый угол.

— Позвольте, — его ладони ложатся на воротник моего пальто.

Пальцы задевают открытую кожу шеи. Горячие. Жесткие. От мимолетного касания по спине с треском проносится россыпь колючих искр. Дыхание перехватывает.

— Сама справлюсь, — отрезаю я, сбрасывая верхнюю одежду на плечики.

Грачёв усмехается углом жестких губ:

— Характер?

— Профессиональная гигиена.

— Ценю самостоятельность. Однако здесь командую я.

— На стройплощадке — безусловно. В учебном процессе команды раздаю я.

Его глаза сужаются, вспыхивая опасным азартом. Он делает шаг ближе, нависая надо мной. Тень от его фигуры полностью накрывает меня.

— Вы дерзкая, Вера.

— Рациональная. Где ученик?

— В своей комнате. Заперся. Сказал, спустит вас с лестницы.

— Предсказуемо.

— Я могу выбить замок, — предлагает он ровным голосом, в котором сквозит глухая злоба. — Посадить его за стол силой.

— Силой вы добьетесь только ненависти. Отойдите, пожалуйста.

Я забираю кожаный портфель с методическими материалами, поворачиваюсь к длинному коридору. Грачёв следует за мной. Его шаги неслышны на паркете, но спиной я ловлю каждый дюйм его внимания. Чужой взгляд буквально жжет лопатки, прожигает тонкую шерсть свитера. Мужчина привык брать то, что хочет, не спрашивая разрешения. Эта хищная уверенность будит внутри опасное, тянущее напряжение, скручивающееся тугим узлом под ребрами.

Мы останавливаемся перед глухой белой дверью в конце коридора.

Прямо на полотне висит вырванный из тетради лист. На нем размашисто, толстым красным маркером выведено: «ВЕРА — ПОШЛА ВОН».

Грачёв шумно выдыхает сквозь зубы:

— Щенок. Я сейчас сломаю эту чертову ручку.

Он делает движение вперед, выставляя широкое плечо.

— Стойте, — я перехватываю его руку.

Пальцы впиваются в его предплечье. Мышцы под тонкой рубашкой каменные, горячие. Грачёв замирает. Медленно поворачивает голову. Наше дыхание смешивается в узком пространстве коридора. Он смотрит на мою ладонь на своем теле, затем поднимает тяжелый взгляд к моим глазам. Зрачки расширены. В воздухе звенит неприкрытое сексуальное электричество — темное, голодное, требовательное.

— Уберите руку, если не планируете продолжения, Вера, — роняет он хриплым шепотом.

Одергиваю пальцы, словно коснулась раскаленной плиты. Ладонь покалывает жаром.

— Не лезьте в учебный процесс, Илья Владимирович. Идите в свой кабинет.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Он разглядывает меня еще несколько долгих, тягучих секунд, словно пробуя на прочность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— У вас сорок пять минут. Если он тронет вас пальцем — кричите.

— Я не кричу.

Грачёв разворачивается и уходит по коридору. Дверь его кабинета закрывается с сухим щелчком.

Я остаюсь одна перед запертой створкой. Срываю лист с оскорблением, аккуратно сминаю бумагу в плотный ком, прячу в карман юбки.

Подхожу к двери вплотную. Металлическая ручка неподвижна.

Стучу костяшками пальцев три раза. Четко. Размеренно. Без спешки.

— Никита, — говорю ровным, спокойным тоном. — Меня зовут Вера Сергеевна. Я пришла провести вводное тестирование.

За дверью тишина. Потом раздается приглушенный глухой голос:

— Пошла нахрен отсюда! Я дверь не открою!

— Мне все равно, откроешь ты ее сейчас или нет, — я прислоняюсь плечом к косяку, доставая из сумки распечатанный бланк с заданиями. — Мое время оплачено твоим отцом. Сорок пять минут. Я могу стоять здесь и читать условия задач вслух через замочную скважину. Выбор за тобой.

— Ты глухая?! Вали к отцу, соси у него за тройной тариф, сука!

Слова хлещут грязью. Никакой боли я не чувствую — только холодный расчет. Мальчишка напуган, загнан в угол, защищается единственным доступным оружием.

— Задача номер один, — продолжаю я, повышая голос ровно настолько, перекрыть его крик. — Найдите корни квадратного уравнения при дискриминанте меньше нуля в поле комплексных чисел.

— Чего?!

— Того. Если не знаешь теорию, открой страницу сорок восемь.

За дверью наступает пауза. Скрипит пружинный матрас. Шаги приближаются к порогу.

— Ты реально чокнутая?

— Я профессионал. Открывай замок. Или мы продолжим геометрию прямо на ковре.

В замке скрежещет металл. Защелка дергается раз, другой. Створка приоткрывается на узкую щель.

В проеме возникает бледное угловатое лицо подростка. Взлохмаченные темные волосы, расширенные злые глаза, разбитая ссадина на щеке. Он сверлит меня ненавидящим взглядом, готовый захлопнуть дверь обратно при малейшей попытке войти.

— Я предупредил, — шипит он. — Никаких баб.

Я не делаю шага вперед. Стою на месте, удерживая зрительный контакт.

— Мне плевать на твои угрозы, Никита. Ты либо сдаешь математику двадцатого декабря, либо вылетаешь из частной школы на улицу. Третьего пути нет.

Он дергается, собираясь захлопнуть створку, но внезапно его взгляд падает за мою спину. В темном конце коридора тихо приоткрывается дверь кабинета Ильи.

Глава 4.

— Захлопнешь эту створку — выломаю вместе с петлями, щенок.

Илья появляется за моим плечом внезапно. Тень падает на стену коридора. Он упирается широкой ладонью в косяк прямо над моей макушкой, отсекая малейшую попытку пацана отрезать нас. От его тела исходит горячая волна терпкого кедра и табака. Рубашка натянута на широких плечах, верхняя пуговица сорвана, на шее бьется жилка. Он нависает надо мной сзади вплотную. Расстояние стерто. Бедро мужчины касается края моей узкой юбки, ткань трется о ткань при каждом вдохе. Внутри моментально скручивается тугая, пульсирующая пружина.

— Уйди отсюда, Илья Владимирович.

— Вы просили не лезть, Вера Сергеевна?

— Я просила пойти в кабинет.

Грачёв наклоняется к самому моему уху, обжигая мочку горячим дыханием:

— Я слежу за инвестициями. Вы стоите дорого. Парень ведет себя по-скотски.

Никита кривит губы в ядовитой усмешке, вцепляясь побелевшими пальцами в край двери:

— Гляньте на них! Папочка уже готов зажать училку прямо на глазах у сына! Трусы ей прямо в коридоре спустишь или до кровати донесешь?

— Никита, рот закрой! — рычит Илья, делая движение вперед.

Я резко выставляю руку назад, упираясь раскрытой ладонью прямо в каменную грудь мужчины. Тонкий лен его рубашки прожигает кожу. Под моими пальцами бешено колотится его сердце. Мышцы напряжены до предела. Грачёв замирает от моего прикосновения, шумно втягивает ноздрями воздух. Его рука скользит вниз по дверному косяку, пальцы случайно или намеренно мажут по моему обнаженному запястью. Ожог. Чистый электрический разряд, ударивший под ребра. Он смотрит мне в затылок тяжело, голодно, раздевая взглядом сквозь тонкий трикотаж джемпера.

— Илья Владимирович, закройте дверь с той стороны коридора. Немедленно.

— Вы командуете в моем доме? — шепчет он с хриплым рокотом, наклоняясь еще ближе.

— Я выполняю оплаченную работу. Вы мешаете.

Несколько долгих секунд он буравит взглядом мою шею, скользит к линии бедер. Напряжение вибрирует в воздухе так плотно, можно резать ножом. Затем Илья отступает на шаг, медленно разрывая физический контакт.

— Сорок минут, Вера Сергеевна. Потом я вернусь сюда.

Его тяжелые шаги стихают в глубине квартиры. Дверь кабинета глухо захлопывается.

Я перевожу взгляд на подростка. Никита стоит посреди дверного проема, скрестив руки на груди. Капюшон сбит на затылок, волосы торчат клочьями, злые глаза сканируют меня снизу вверх.

— Повелась на его бабки? Думаешь, обломится кусочек пирога?

— Пропусти меня в комнату, Никита.

— Пошла нахрен. Я тебя не звал.

— Твое мнение по поводу моего присутствия никого здесь не волнует. Ты можешь стоять столбом, хамить, брызгать слюной. Время идет.

— Вали отсюда! Забирай свои бумажки и катись!

Я шагаю вперед, не дожидаясь приглашения. Мое плечо решительно оттесняет его хлипкий корпус внутрь комнаты. Парень отскакивает назад, ошалело хлопая глазами от такой наглости.

Комната встречает полумраком, запахом пыли, пота и застоявшегося воздуха. Плотные шторы задернуты. На широком дубовом столе валяются мятые черновики, огрызок яблока, пустые банки из-под энергетиков. На ковре лежит распотрошенный рюкзак.

— Свинарник знатный, — констатирую я, ставя кожаный портфель на угол письменного стола.

— Не твое собачье дело! — орет Никита, подскакивая к столу. — Убирайся! Слышишь?! Я сейчас возьму маркер и испишу тебе всю твою чистенькую юбку матом! Думаешь, я испугался отца? Да мне плевать на него! Плевать на тебя! Вы все одинаковые твари!

— Сядь на стул, Грачёв.

— Сама сядь!

— Никита, я повторять не стану. Стул. Тетрадь. Ручка.

— Сдохни, сука!

Я достаю из портфеля синюю папку. Медленно расстегиваю металлическую молнию. Извлекаю распечатанный бланк с вводным контрольным срезом. Кладу ровно по центру стола, отодвигая пальцем пустую алюминиевую банку.

— Первое задание. Решение систем показательных уравнений. Твой текущий уровень — глубокий минус. Если ты намерен вылететь из гимназии двадцать первого декабря, скажи прямо. Я составлю акт о невозможности проведения занятий, заберу деньги за вызов и уйду.

Никита замирает. В его глазах мелькает короткая растерянность. Он привык к слезам, уговорам, визгам и жалобам отцу. Холодное безразличие сбивает с толку.

— Тебе реально пофиг?

— Абсолютно. Моя задача — дать тебе знания для сдачи комиссии. Уговаривать взрослого четырнадцатилетнего парня взяться за ум я не нанималась. Выбирай: решаем или я пью кофе на кухне за счет твоей семьи следующие полчаса.

— Тварь расчетливая, — цедит он сквозь зубы, но в голосе больше нет прежней истеричной уверенности.

— Рациональная. Садись.

Никита со злостью пинает ножку стула, шумно плюхается на сиденье. Вытаскивает из кармана толстовки обломанный огрызок простого карандаша. Бросает взгляд на лист с формулами. Брови сползают к переносице. Лицо темнеет от напряжения.

— Я не помню свойства степеней, — бросает он глухо в стол, не поднимая головы.

— Запиши базу.

Я наклоняюсь над его плечом, придвигая чистый лист бумаги. Кладу ладонь рядом с его тетрадью, указывая ручкой на первую строку:

— При умножении степеней с одинаковыми основаниями показатели складываются. Пиши: а в степени эн, умножить на а в степени эм.

Парень медленно выводит буквы корявым, дерганым почерком. Пальцы мелко подрагивают.

— Дальше, — командует он хрипло.

— Второе свойство. Деление. Вычитаешь нижний показатель из верхнего.

— Это элементарщина. В тесте вон какая хрень наворочена. Дроби, корни третьей степени.

— Любая сложная конструкция состоит из элементарных кирпичей, Никита. Разложи выражение на простые множители. Смотри сюда. Число восемьдесят один — это тройка в какой степени?

— В четвертой, — бурчит он после пятисекундной паузы.

— Двадцать семь?

— В третьей.

— Заменяй числа степенями тройки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Карандаш со скрипом царапает бумагу. Он пишет с остервенением, ломая графит, нажимая так сильно, на обороте листа проступает рельеф. Дышит шумно, с присвистом. Злость трансформируется в упрямство. Мальчишка пытается доказать мне, он не безнадежен. Классическая реакция загнанного волчонка.

Время ползет вязко. Минутная стрелка на моих часах отсчитывает тридцать минут.

Никита расправляется с третьим уравнением. Останавливается, поднимает красные, воспаленные глаза:

— Получилось четыре.

— Верно.

— И че? Теперь скажешь, я гений? Начнешь сюсюкать?

— Нет, не скажу. Это программа начала восьмого класса. Ты ликвидировал один процент отставания из ста. Работы впереди завал.

— Зачем ты пришла? — вдруг спрашивает он, швыряя карандаш на стол. Звук падения дерева о дуб звучит сухо. — Отец обещал тебе кучу бабла? Или он просто понравился тебе? Скажи правду. Он трахает всех подряд, кто заходит в эту квартиру. Ты следующая?

Я смотрю ему прямо в зрачки, не моргая:

— Твой отец платит мне исключительно за математику. Его постель, его женщины и его траты меня не касаются. Мне нужны результаты тестов, а не чужое грязное белье.

— Врешь. Все врут. Мама тоже говорила, поедет на две недели отдохнуть. А сама свалила навсегда к своему гребаному тренеру по теннису!

Боль вырывается наружу гноем. Он выпаливает это имя, сам пугается собственной откровенности. Зажимает рот ладонью, отворачивается к темному стеклу окна. Плечи под черной толстовкой дрожат.

Я не прикасаюсь к нему. Не глажу по голове. Не произношу фальшивых утешений. Жду. Ровно две минуты тишины.

— На сегодня тестирование окончено, — произношу ровно, убирая исписанные листы обратно в папку.

Никита вздрагивает, оборачивается:

— Ты уходишь? Больше не придешь? Скажешь отцу, я безнадежен?

— Я приду в четверг.

Парень замирает с открытым ртом, ошарашенно глядя на меня. В его взгляде смесь неверия, растерянности и глубокого, запрятанного под панцирь удивления.

— В четверг, ровно в шестнадцать ноль-ноль. К этому времени на столе должны лежать выполненные номера сорок пять и сорок шесть из открытого сборника. Без напоминаний.

Застегиваю портфель, поднимаюсь со стула.

Выхожу в коридор.

Илья стоит у противоположной стены, скрестив руки на груди. Он не уходил в кабинет. Он стоял здесь все сорок минут, вслушиваясь в каждое слово, в каждый звук за дверью. Пиджак сброшен на консоль. Рубашка расстегнута на две пуговицы, обнажая ключицы и темную поросль волос на груди. Взгляд тяжелый, темный, жадный.

— Вы закончили, Вера Сергеевна? — его голос вибрирует низким бархатом.

— Закончили.

Я иду к прихожей за своим пальто. Грачёв делает шаг навстречу, преграждая путь в узком коридоре. Он встает так близко, я ощущаю теплоту его кожи. Мужчина опускает руку, снимает мое кашемировое пальто с вешалки. Разворачивает его передо мной.

— Позвольте помочь.

Я поворачиваюсь спиной, продевая руки в шелковые рукава. Его ладони ложатся мне на плечи поверх ткани. Сжимают. Сильно. Ощутимо. Пальцы задерживаются на ключицах. Его тело прижимается сзади вплотную. Твердый пах упирается мне в поясницу сквозь тонкие юбку и брюки. Внизу живота вспыхивает обжигающий, тягучий спазм. Грачёв наклоняется, губы почти касаются моей шеи над воротником:

— Вы великолепно справляетесь, Вера.

— Руки, Илья Владимирович.

— Вы сводите меня с ума своим ледяным спокойствием, — шепчет он с хриплым выдохом прямо в чувствительную кожу за ухом. — Хочется сломать эту броню. Заставить стонать, забыв про формулы и правила.

Мое дыхание сбивается на мгновение. Я резко разворачиваюсь лицом к нему, выставляя портфель щитом между нашими телами:

— Держите свои фантазии при себе. Я работаю с вашим сыном, а не с вашими неудовлетворенными потребностями.

В его темно-карих глазах вспыхивает хищный огонь азарта. Он усмехается уголком рта, опуская руки в карманы брюк:

— До четверга, Вера Сергеевна.

— До четверга.

Я нажимаю ручку замка входной двери. Тяжелая створка мягко распахивается наружу.

Делаю шаг на лестничную площадку, краем глаза замечая: в приоткрытую щель комнаты Никиты блестят два черных, напряженных глаза подростка, видевшего всю сцену от начала до конца.

Глава 5.

POV: Илья

— Застегни пуговицу на рубашке, пап, — Никита выходит из глубины коридора бесшумно, точно дикий волчонок.

Его взгляд вонзается прямо в мой распахнутый ворот, скользит ниже по груди, цепляет складки брюк. Губы мальчишки кривятся в знакомой уродливой гримасе.

— Сделай лицо попроще, Никита.

— Да я спокоен, — он подходит вплотную к консоли в прихожей, берет в пальцы связку ключей, крутит на указательном пальце. Звенит металл. — Просто забавно наблюдать. Ты стоял здесь весь ее урок. Дышал ей в шею. Юбку глазами жрал.

— Хватит нести херню.

— Думаешь, я слепой? — он делает шаг вперед, глядя мне снизу вверх прямо в зрачки. — Она ушла, ты до сих пор в стойке стоишь. Тебя корежит. Хочешь затащить репетитора на этот кожаный диван прямо в гостиной?

— Закрой пасть, щенок.

Я сжимаю челюсти, ощущая пульсацию крови в висках. Во рту стоит металлический привкус. Никита специально выводит меня на открытую драку, щупает предел.

— Правда колет глаза? — цедит он, швыряя ключи обратно на стекло. Грохот отдается в пустом холле. — Она вернется в четверг. Ты снова будешь караулить ее у двери? Подавать пальто, лапать за талию?

— Я нанял специалиста закрыть твои академические долги. Вера делает свою работу.

— Она делает деньги на нашей разрухе! Ей плевать на меня, плевать на твои стройки! Вы с ней стоите друг друга. Два расчетливых ублюдка.

— Пошел в свою комнату.

— Сам пойду. Плевать я хотел на твое разрешение.

Он резко разворачивается, бросая тяжелый взгляд на коврик у порога, где еще недавно стояли туфли Веры. Плечи под черной тканью толстовки судорожно подергиваются. Дверь в его спальню захлопывается. Щелчок замка перерезает тишину квартиры.

Я остаюсь один в полумраке коридора.

Воздух в прихожей все еще держит слабый, едва уловимый аромат ее духов — горький миндаль, сухой ирис, мокрый шелк. Женщина перевернула привычный уклад за сорок минут. Жесткая, непробиваемая, холодная снаружи. Когда ее ладонь коснулась моей груди, сквозь тонкий лен рубашки меня прошило электричеством. Чистый животный ток. Я хотел прижать ее к стене прямо там, вдавить бедрами в зеркало шкафа, содрать этот строгий пиджак и почувствовать, как дрожит ее ледяное самообладание.

Она почувствовала это. Видела голод в моих глазах, но не отступила ни на миллиметр.

«Держите свои фантазии при себе».

Усмехаюсь темноте. Строптивая. Дорогая. Умная. Такие женщины требуют предельной концентрации.

Прохожу на кухню, наливаю себе полный стакан виски со льдом. Алкоголь обжигает горло, приятно глушит внутреннее бешенство. Беру смартфон с мраморного острова.

Экран оживает десятком пропущенных вызовов от партнеров. Нажимаю на контакт помощницы.

— Лариса, добрый вечер.

— Илья Владимирович, слушаю, — бодро рапортует трубка. — Перевод Вере Сергеевне отправлен сразу после звонка. Тройной тариф за выезд на дом.

— У нее есть другие ученики по четвергам?

— Ведет профильные группы в лицее до обеда. Вечера свободны.

— Заблокируй ее график на четверги до конца декабря. Оплати наперед. Никаких сторонних клиентов.

— Поняла вас. Сделать контракт на постоянное ведение?

— Сделай.

Сбрасываю вызов.

Среда пролетает в строительной рутине: заливка монолита на набережной, разборки с прорабами, скандал с поставщиками бетона. Я возвращаюсь домой за полночь, валюсь в кровать, глуша вязкую усталость.

В четверг утром в квартире непривычно тихо.

Девять утра. Никита сидит за кухонным столом. На нем надета свежая черная футболка — старую толстовку с пятнами он бросил в корзину для белья. Волосы вымыты, влажные пряди падают на лоб. На столе лежит раскрытый учебник математики. Рядом — синяя общая тетрадь в клетку.

Я замираю в дверном проеме. Сын методично чертит линейкой параллельные прямые, прикусив нижнюю губу.

— Ты не в гимназии? — спрашиваю ровно.

— Марина Сергеевна отменила первые два урока, — бросает он, не поднимая глаз. Карандаш выводит аккуратную дугу угла.

— Решаешь геометрию?

— Делаю номера сорок пять и сорок шесть.

— Саботировать урок больше не планируешь?

Он резко поднимает голову. В темных глазах полыхает колючая ярость:

— Я докажу этой суке, я не дебил. Понял? Она придет сюда в четыре часа, начнет тыкать меня носом в пробелы. Хрен ей. Я решил все пункты.

— Вера Сергеевна профессионал, Никита.

— Плевать, кто она! Она думает, испугает меня своими формулами. Я швырну ей тетрадь в лицо, пусть подавится своей семеркой за четверть.

Парень врет сам себе. Пальцы сжимают карандаш так сильно, белеют суставы. Он ждет ее. Ждет этого визита с самого утра, считает гребаные минуты, привел себя в порядок, вымыл голову, открыл чертов учебник. Чужой взрослый человек сказал фразу «Я приду в четверг» — и пацан зацепился за это обещание как за спасательный круг.

— Если тебе нужна помощь с теоремами, я могу посмотреть.

— Ты? — Никита кривит рот в насмешке. — Ты умеешь только сметы согласовывать да взятки чиновникам совать. Оставь формулы тем, кто шарит.

Он захлопывает учебник с глухим хлопком, поднимается со стула:

— И не вздумай сегодня торчать в коридоре, пап. Твое слюнотечение выглядит жалко.

— Никита.

— Вали на свою стройку. Мы сами разберемся.

Он уходит в свою комнату, аккуратно прикрыв дверь. Без грохота. Без мата.

Я смотрю на оставленный на столе стакан с недопитым апельсиновым соком. Сын меняется на глазах. Дистанция между нами растет, превращаясь в глубокую пропасть. Он не подпускает меня к себе, но готов открывать дверь чужой женщине.

Я принимаю решение. Вмешиваться нельзя. Любой мой шаг сейчас разрушит этот хрупкий, кривой мостик, выстраивающийся между парнем и репетитором. Моя роль — обеспечить тыл, заплатить деньги, уйти с траектории.

Беру с вешалки пиджак, натягиваю пальто.

День на объекте тянется мучительно медленно. Стрелки на часах ползут с черепашьей скоростью. Тринадцать ноль-ноль. Четырнадцать тридцать. Пятнадцать сорок пять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В шестнадцать ноль-ноль я сижу во временном вагончике на набережной, глядя на чертежи опор моста. Внутри шевелится темное, неконтролируемое беспокойство.

Она сейчас там.

Вера поднимается на тринадцатый этаж. Звонит в дверь. Никита открывает ей замок. Она входит в прихожую, стягивает с плеч кашемировое пальто, обнажая тонкую шею, белую гладкую кожу ключиц. Ее узкая юбка обтягивает бедра при каждом шаге. Она садится рядом с моим сыном за один стол, пахнет миндалем, говорит своим низким, порочным голосом.

Пальцы сминают чертежную бумагу в ком.

Ревность? Дикая, идиотская, бессмысленная ревность к четырнадцатилетнему пацану, завладевшему ее вниманием на законных основаниях. Женщина зацепила меня крюком под ребра. Холодная сука, умеющая держать удар.

В шестнадцать сорок пять телефон на рабочем столе вибрирует входящим сообщением.

Номер Веры.

Открываю уведомление с короткой задержкой дыхания:

«Илья Владимирович. Домашнее задание выполнено в полном объеме. Присутствует врожденная математическая интуиция при слабой теоретической базе. Рекомендую увеличить интенсивность до трех раз в неделю. Жду вас дома. Нам необходимо поговорить без Никиты».

Внизу живота разливается тяжелая, тягучая волна жара.

«Жду вас дома».

Хватаю со стола ключи от внедорожника. Вылетаю из вагончика на ледяной октябрьский ветер, игнорируя оклики главного инженера.

— Илья Владимирович, арматура пришла, надо подписать накладную!

— Завтра, — бросаю через плечо.

Прыгаю на водительское сиденье, жму педаль газа в пол. Мотор взвывает, срывая колеса в занос на мокром щебне. Машина вылетает на городскую магистраль, лавируя между грузовиками и автобусами.

Город залит алыми тормозными огнями вечерней пробки. Я жму клаксон, подрезаю джипы, объезжаю заторы по пустой полосе общественного транспорта. Минуты горят.

Шестнадцать пятьдесят восемь. Въезжаю в подземный паркинг элитного комплекса, бросаю машину поперек разметки.

Лифт поднимает меня на тринадцатый этаж с мучительной медлительностью. Металл скрипит на тросах.

Выхожу в ковролиновый коридор. Дверь моей квартиры приоткрыта на пару сантиметров.

Толкаю тяжелое дубовое полотно. В холле горит мягкий рассеянный свет.

Пальто Веры висит на плечиках у зеркала. Рядом стоит ее кожаный портфель.

В глубине квартиры раздается приглушенный мужской смех.

Я замираю посреди холла. Медленно снимаю перчатки, чувствуя, как холодная ярость заливает горло.

Из кухни доносится звон фарфора, глухой щелчок зажигалки и низкий, бархатный голос Веры:

— Ты слишком уверен в себе для человека с двойкой в четверти, Никита.

— Спорим, я закрою эту гребаную пересдачу на отлично? На что забьем?

Я делаю бесшумный шаг в сторону стеклянных дверей кухни.

Никита сидит на столешнице острова, болтая ногами. Рядом с ним стоит Вера. Очень близко. Ее ладонь лежит на его плече, удерживая край тетради. Она улыбается. Тонкие губы приоткрыты, в глазах пляшут живые, теплые искры, которых я не видел ни разу за все время нашего общения.

Она слышит мои шаги.

Улыбка мгновенно исчезает с ее лица, сменяясь привычной ледяной маской. Рука соскальзывает с плеча мальчика.

— Вы быстро добрались, Илья Владимирович, — произносит она сухо, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

В этот момент за ее спиной с тихим щелчком распахивается окно балкона, швыряя в кухню порыв сырого сквозняка, а из кармана пальто Веры в прихожей начинает надрывно вибрировать телефон, высвечивая на забытом экране неизвестный контакт с пометкой «Срочно».

Глава 6.

— Телефон сдохнет от вибрации, Вера Сергеевна.

Илья делает шаг вглубь кухни. Взгляд цепляется за мое пальто в коридоре, потом медленно, тяжело скользит по моим ногам, бедрам, задерживаясь на вырезе джемпера. В глазах мужчины плещется темный, неприкрытый голод.

— Пусть сдохнет, — отвечаю ровно, не шелохнувшись. — Кафедра переживет час тишины.

— А я думал, звонит тайный любовник, ревнующий вас к нашей семье.

— Завидуй молча, пап, — подает голос Никита с кухонного островка. — У Веры Сергеевны мужиков целый вагон, в отличие от твоих одноразовых кукол.

— Никита, рот закрой. В комнату иди. Быстро.

— Никуда он не пойдет, — я делаю полшага вперед, вставая между отцом и сыном. — У нас осталось пятнадцать минут оплаченного занятия.

— Я оплатил весь вечер, — Илья сокращает дистанцию. Встает вплотную. Жар от его тела накрывает душной волной. От него пахнет мокрым кашемиром, кожей салона, табаком и тяжелым мужским мускусом. — Вы просили о разговоре. Никита свободен.

— Разговор подождет. Откройте тетрадь, Никита.

Парень ухмыляется, спрыгивает со столешницы, шлепает босыми ногами по паркету к столу. Он видит, как отец сходит с ума от моего присутствия. Видит эту звериную тягу, перетягивающую жилы взрослого мужика.

— Четвертое задание, — я опускаюсь на высокий стул рядом с мальчишкой. Ткань моей юбки натягивается на бедрах.

Илья не уходит. Прислоняется плечом к стеклянному проему двери, скрещивает руки на груди. Бицепсы обтягивают плотную ткань рубашки. Он смотрит мне в шею, прожигая взглядом кожу. Каждое мое движение под его прицелом. Стоит мне наклониться над столом — чувствую его глаза на своей талии, ниже, там, где юбка плотно охватывает ягодицы. Мышцы внизу живота сводит сладостной, тянущей судорогой.

— Никита, тригонометрия, — мой голос звучит чуть глуше обычного. Стараюсь выровнять дыхание. — Синус сорока пяти градусов.

— Корень из двух на два, — выпаливает он мгновенно.

— Тангенс шестидесяти?

— Корень из трех.

— Кто научил?

— Сам допер, пока вас ждал, — бурчит он, выводя корявую формулу. На широких полях тетради среди чернильных клякс нарисованы странные фигуры: колючая проволока, треснувшая гитара, падающий с моста человечек. В углу листа мелко выведено перечеркнутое сердце.

— Рисуешь неплохо, — замечаю вскользь.

— Мазня, — он торопливо закрывает рисунок ладонью. — Вы обещали игру. Пари.

— Условия простые, — кладу перед ним три чистых карточки. — Я пишу пять уравнений повышенной сложности. Одно намеренно с ошибкой в алгоритме. Находишь ловушку за четыре минуты — ставишь мне условие на следующее занятие. Ошибаешься — решаешь на выходных десять графиков функций.

— Любое условие? — его глаза вспыхивают живым, злым азартом.

— В рамках разумного.

— Если я выиграю, вы расскажете, почему согласились прийти в эту квартиру. Честно. Без сказок про педагогический долг.

Сзади раздается глухой стук: Илья ударяет костяшками пальцев о наличник двери.

— Не лезь в чужую жизнь, Никита, — роняет отец ледяным тоном.

— Я согласна, — прерываю я, глядя прямо в глаза мальчишки. — Время пошло.

Ручка царапает белизну карточек. Записываю многочлены, искусственно вставляя ложный знак перед дробью в третьем пункте.

Никита вцепляется в лист обеими руками. Волосы взъерошены, губы плотно сжаты, кончик языка касается верхней губы от предельной концентрации. Он не сводит глаз с цифр. Секундная стрелка на настенных часах отщелкивает круг.

Один. Два.

Илья медленно отталкивается от косяка, подходит ближе. Встает прямо позади моего стула. Его дыхание падает мне на затылок теплым, тяжелым ветром. Рука мужчины опускается на спинку моего сиденья, пальцы касаются шерсти моего джемпера у самого плеча. Мимолетное движение, полное животной власти. Он метит территорию. Давит присутствием, требуя внимания.

— Третья строчка, — вдруг выдыхает Никита, с размаху тыча тупым концом карандаша в бумагу. — Минус перед скобкой! При раскрытии знаки меняются на противоположные! Вы оставили плюс!

Он поднимает голову. В зрачках плещется торжество. Чистый, неподдельный восторг победителя.

— Верно, — уголки моих губ сами ползут вверх. — Твоя взяла.

— Черт возьми, да! — он с размаху бьет кулаком по ладони, вскакивая с места. — Я раскусил вас! Вы думали, я тупой мажор, просирающий бабки предка?

— Я никогда так не думала, Никита. У тебя потрясающая скорость логического анализа.

Парень замирает. Слово «потрясающая» ударяет его сильнее оплеухи. Улыбка сползает, лицо становится растерянным, бледным, уязвимым. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами, словно пытается нащупать подвох, насмешку, яд. Но видит только спокойную правду.

— Вы… вы реально так думаете? — его голос срывается на подростковый хрип.

— Цифры не врут. Ты видишь закономерности раньше, чем успеваешь записать формулу. Развивай это.

Никита сглатывает ком в горле. В глазах мелькает влажный блеск, который он тут же яростно маскирует, растирая нос рукавом футболки.

— Ладно, — бормочет он, пряча глаза в пол. — Пари остается в силе. В следующий раз ответите на мой вопрос.

— Договорились. Занятие окончено.

Он хватает свою синюю тетрадь, прижимает к животу, точно щит, бросает быстрый, сложный взгляд на отца и почти бегом скрывается в глубине темного коридора. Дверь его комнаты закрывается тихо, без привычного дикого хлопка.

Тишина в кухне становится невыносимо густой.

Оборачиваюсь. Илья стоит в полушаге от меня. Глаза темные, расширенные, полыхающие опасным пламенем.

— Потрясающая скорость, значит? — шепчет он, наклоняясь ко мне так близко, его губы почти касаются моей щеки. — Вы тратите слишком много тепла на чужого волчонка, Вера.

— Это моя работа.

— Вы лжете, — его рука скользит по спинке стула, пальцы перехватывают прядь моих волос у виска, слегка натягивая назад. Боль смешивается с острым импульсом наслаждения, бьющим в пах. — Вы вложили в него душу. А мне скалите зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы взрослый мужик, Илья Владимирович. Хватит клянчить ласку.

Он хрипло смеется, выпуская мои волосы, но не отступая ни на дюйм:

— Ласку? Мне не нужна жалость, девочка. Мне нужны вы. Вся. С вашим острым языком, ледяным взглядом и этим бешеным телом, спрятанным под монашеским трикотажем.

— Остыньте. Мы договаривались обсудить успеваемость.

— К черту успеваемость. Вы отлично знаете, зачем попросили меня приехать раньше.

Илья делает шаг вперед, вжимая меня бедрами в край кухонного острова. Руки упираются в столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая в капкан. Каменная твердость его тела прижимается к моему животу сквозь юбку. Внутри все взрывается жидким пламенем. Он наклоняется, жадно втягивая запах моей шеи:

— Скажите, что я ошибся, Вера. Скажите, вы не хотите этого прямо сейчас.

Воздух застревает в легких. Моя ладонь ложится ему на плечо, пальцы судорожно сминают плотную ткань рубашки, готовые оттолкнуть — или притянуть ближе.

В этот момент за нашими спинами в прихожей раздается резкий скрежет: входная дверь квартиры медленно приоткрывается, впуская сквозняк и тяжелый стук чужих женских каблуков.

Глава 7.

POV: Илья

— Илья, открой, это доставка воды, — голос за дверью в прихожей звучит глухо сквозь массивный дуб, каблуки курьерши цокают обратно к створкам грузового лифта.

Я медленно разжимаю пальцы. Смещаю вес назад, освобождая Веру из тисков кухонной тумбы. Между нашими телами врывается холодный воздух. Ткань моей рубашки влажная от ее горячего дыхания.

— Вы дерганый, Илья Владимирович.

Вера поправляет подол шерстяной юбки коротким, выверенным движением. Лицо снова гладкое. Ни тени смущения. Только на бледных щеках горят два неровных пятна, а зрачки затянуты темной пеленой.

— Я бдительный.

— Это паранойя.

— С вами сложно сохранять трезвость, Вера.

— Постарайтесь. Мы договаривались обсудить график занятий.

— Идем на кухню. Сделаю чай.

Она идет следом за мной. Узкие бедра двигаются плавно, в такт шагам. Я ловлю себя на мысли: хочу сорвать с нее эту плотную шерсть прямо на паркете. Разложить на столе среди распечаток. Вбить в нее эту спесь до хриплых стонов.

Включаю индукционную плиту. Стальной чайник моментально отзывается глухим гулом.

— Садитесь.

Вера опускается на стул у круглого стола. Кладет перед собой кожаный ежедневник. Защелкивает замок на портфеле. Вся в границах. Вся в броне.

— Я слушаю, Илья Владимирович.

— Парень делает успехи?

— Никита решил систему уравнений. Логика живая. Память цепкая. Проблема сидит глубже формул.

— В голове?

— В обиде.

Я достаю из шкафа две фарфоровые кружки. Бросаю внутрь крупнолистовой черный сбор с чабрецом. Кипяток с шипением заполняет емкости. Горький травяной пар бьет в ноздри.

— Ольга вычеркнула его из расписания, — ставлю кружку перед ней, нарочно задевая ее пальцы горячей керамикой. — Он ждет сообщений сутками. Телефон из рук не выпускает.

— Я видела.

— Сделайте с этим что-нибудь, Вера.

Она замирает. Поднимает серые глаза. Взгляд становится колючим.

— В каком смысле «сделайте»?

— Поговорите с ним. Вы женщина. Он слушает вас. На меня волком скалится, а вам тетрадки таскает, заглядывает в рот.

— Я преподаватель математики.

— Вы человек в этом чертовом доме, кому он готов открывать рот без мата!

— Илья Владимирович, стоп.

Она отодвигает чашку. Чайная ложка со звоном бьется о блюдце.

— Вы сейчас пытаетесь переложить на меня родительскую работу.

— Я плачу вам за результат.

— Вы платите за девятый класс, алгебру и геометрию! Моя зона ответственности заканчивается за порогом его учебника.

— Парень тонет, черт возьми! Ему нужна опора.

— Ему нужен отец! Не репетитор с почасовой оплатой. Вы хотите купить ему новую маму? Суррогатную жилетку для слез?

— Заткнитесь, Вера.

— Не заткнусь. Вы скидываете вину на пацана. «Он агрессивный, он сложный». А сами боитесь зайти к нему в комнату. Боитесь сесть рядом, спросить, почему он рисует падающих с моста людей!

Я с грохотом опускаю ладонь на край столешницы. Кружка подпрыгивает, темные капли брызгают на белую салфетку.

— Вы ничего не знаете о нашей жизни.

— Я вижу достаточно. Вы прикрываетесь стройками, договорами, нанятыми репетиторами. А сами боитесь собственного сына.

— Я пашу ради него!

— Ему плевать на ваши миллионы! Ему нужно ваше присутствие!

— Присутствие? — я делаю шаг к ее стулу, нависая сверху. — Я здесь. Каждый вечер. Смотрю, как он захлопывает двери. Слушаю, как он посылает меня на три буквы. Сколько еще я должен терпеть это дерьмо?

— Ровно столько, сколько потребуется, чтобы он поверил: вы не бросите его, как бросила мать.

Слова бьют наотмашь. Воздух застревает в бронхах. В кухне повисает звенящая тишина. Слышно, как за окном скребет ветка мокрого вяза по отливу.

Вера дышит часто. Грудь под тонким черным трикотажем высоко вздымается. Острые соски отчетливо проступают сквозь ткань свитера. Она зла. Она возбуждена этим спором. Ярость делает ее живой, опасной, невыносимо желанной.

— Вы переходите границы, Вера Сергеевна.

— Вы сами позвали меня пить чай.

— Я позвал красивую женщину. А получил инспектора по делам несовершеннолетних.

— Красивую женщину зовут в ресторан. Сюда вы наняли репетитора. Прекратите путать роли.

— А если я хочу путать?

Я наклоняюсь, опираясь руками на спинку ее стула. Мое лицо оказывается в десяти сантиметрах от ее губ. От нее пахнет кожей, горьким кофе и мятой.

— Вы хотите меня выгнать? — шепчет она, глядя мне прямо в рот. Губы влажные, приоткрытые.

— Я хочу затащить вас в спальню. Снять этот чертов свитер. Заставить забыть все умные термины.

— Попробуйте, — роняет она с вызовом.

Моя рука скользит по ее шее, пальцы путаются в гладких темных волосах у затылка. Слегка сжимаю пряди, запрокидывая ее голову назад. Кожа под моими пальцами горит. Пульс на сонной артерии колотится бешеной дробью.

— Вы играете с огнем, Вера.

— Вы проиграете эту партию, Илья.

Я подаюсь вперед, намереваясь накрыть ее губы своими. Забрать этот дерзкий стон силой.

Внезапно в коридоре с глухим стуком падает связка ключей.

Вера резко дергается в сторону, вырывая пряди из моей руки. Мы моментально разрываем расстояние.

В дверном проеме кухни стоит Никита.

На нем мятая черная толстовка. Капюшон натянут на лоб. Руки засунуты глубоко в карманы. Взгляд мальчишки мечется от моего раскрасневшегося лица к Вере, тяжело дышащей над кружкой с остывающим чаем. На губах сына появляется мерзкая, торжествующая ухмылка.

— Чайку решили попить, значит?

— Никита, вернись в комнату, — мой голос звучит глухо, хрипло.

— Да ладно, пап, че ты напрягся? Я воды пришел налить. Не помешал вашему консилиуму по моим двойкам?

Он проходит к холодильнику, нарочно задевая мое плечо своим. Достает бутылку минералки. Делает жадный глоток прямо из горла.

— Вера Сергеевна, вы домашку забыли проверить, — бросает он через плечо. — Номер сорок восемь. Я решил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вера медленно поднимается со стула. Берет со стола портфель.

— Занятие окончено, Никита. Проверю во вторник.

— Че, уже сваливаете? Отец мало заплатил за сверхурочные?

— Замолчи, щенок, — делаю шаг к сыну.

— Хватит, — Вера встает между нами. Ее голос режет воздух ледяным металлом. — Никита, марш за стол, повтори свойства логарифмов. Илья Владимирович, проводите меня до двери.

Мы выходим в прихожую. Она натягивает пальто сама, резко отклоняясь от моей руки. Застегивает пуговицы до самого горла. Броня снова захлопнулась.

— Больше никаких разговоров на кухне, Илья.

— Вера.

— Вы используете меня. Пытаетесь закрыть мной дыру между собой и пацаном. Этого не будет.

Она берет ручку замка.

— Я приду во вторник, ровно в четыре. С Никитой занимаемся по графику. Вы к нашему столу не подходите.

— А если подойду?

— Я разорву договор.

Вера распахивает дверь и выходит на лестничную площадку. Каблуки сухо щелкают по кафелю. Створка закрывается.

Я поворачиваюсь обратно в коридор. Никита стоит в полумраке, прислонившись спиной к стене. В руках он крутит обломок простого карандаша.

— Она не даст тебе, пап, — цедит он сквозь зубы. — Она не такая тупая, как твои шлюхи.

— Никита.

— Она со мной занимается, потому что я шарю в математике! А ты ей нахрен не сдался со своим баблом!

Парень швыряет огрызок карандаша мне под ноги и уходит к себе, с силой захлопывая дверь спальни.

Я наклоняюсь. Подбираю деревянный обломок с пола. На серой бумажной полоске, прилипшей к графиту, от руки выведено черным маркером: «Мама вернется 14 октября».

Четырнадцатое октября — через два дня.

Глава 8.

POV: Никита

— Грачёв, к доске, — голос Марины Сергеевны звучит сухо, с привычной учительской желчью.

Она шлепает раскрытый журнал об учительский стол. Меловая пыль взлетает над полировкой. В классе тут же поднимается сонный шепоток: народ предвкушает очередное показательное унижение.

— Зачем? — спрашиваю я с задней парты, даже не вынимая рук из карманов черной толстовки. — Ставьте сразу пару. Вы сэкономите время, я посплю.

— Вставай, Никита. Хватит клоунады. Уравнение третьей степени с параметром. Базовый профиль. Посмотрим на результаты твоих хваленых домашних репетиторов.

— Мои репетиторы вас в порошок сотрут, — цежу я сквозь зубы.

Поднимаюсь медленно. Подошвы кед скрипят по линолеуму. В спину летят смешки пацанов с первого ряда. Они ждут, сейчас я брошу мел на пол, пошлю завуча матом, хлопну дверью. Я делал так сотню раз. Месяцами превращал каждый урок в чертов погром.

Подхожу к доске. Беру в пальцы кусок мела. Твердый, крошащийся известняк царапает кожу.

На черной поверхности белеют цифры: кубический многочлен, скобки, параметр «а».

В горле пересыхает. Глаза застилает темная муть. На мгновение накатывает знакомая паника: бежать, разбить кулак о кафель в туалете, свалить со школы. Перед глазами всплывает вчерашний вечер. Кухня. Вера.

Она сидит в полуметре от меня. Тонкий черный трикотаж обтягивает острые ключицы. Запах горького миндаля и мяты. Ее сухое тепло. Прохладный, ровный голос: «Любая сложная конструкция состоит из элементарных кирпичей. Ищи закономерность. Сначала выноси общий множитель, потом группируй».

И следом — тяжелое дыхание отца за ее спиной. Его рука на ее талии. Жадный, голодный взгляд взрослого мужика, готового порвать чужую одежду прямо в коридоре.

«Она не даст тебе, пап. Она занимается со мной».

Пальцы сами сжимают мел. Поднимаю руку.

— Выносить будем за скобки? Или просто постоишь памятником своей лени? — язвит Марина Сергеевна, складывая руки на груди.

— Помолчите, — бросаю я не глядя.

Мел со скрипом врезается в доску. Белая линия рассекает черноту.

Группирую первое слагаемое с третьим. Второе — с четвертым. Выношу за скобку разность квадратов. Минус перед дробью превращается в плюс. Алгоритм щелкает в башке сам собой, шестеренки крутятся четко, ровно, без сбоев. Вчера Вера заставила меня прогнать эту схему шесть раз подряд. Ее длинные пальцы с короткими ногтями стучали по дубовой столешнице: «Не торопись. Смотри в корень».

— Так, — бормочу я себе под нос. — Раскладываем параметр.

Меловая крошка сыплется на носки кроссовок. В классе воцаряется мертвая, противоестественная тишина. Слышно только скрип известняка и гудение старых ламп под потолком.

— Откуда здесь формула сокращенного умножения? — Марина Сергеевна делает шаг вперед, поправляя очки в роговой оправе. Ее голос теряет прежнюю менторскую спесь. — Ты раскрыл через куб разности?

— Сами разуйте глаза, — огрызаюсь я, выводя последнюю строчку. — Икс равен минус двум при параметре больше единицы. При «а» меньше нуля корней нет.

Ставлю жирную точку. Мел ломается в руке пополам, белый обломок падает на пол, катится к ее туфлям.

Поворачиваюсь к классу спиной.

Марина Сергеевна молчит целую вечность. Ее глаза бегают по строчкам, ищут изъян, ошибку, неверный знак. Но знаки стоят намертво. Логика не пробита.

— Садись, Грачёв, — произносит она наконец хрипло, растерянно. — Четыре.

— Почему не пять? — нагло усмехаюсь я.

— За грязь на доске. И за хамство.

— Подавитесь своей четверкой, — бросаю я, шагая обратно к задней парте под ошарашенными взглядами одноклассников.

Шурка с параллельного ряда пялится на меня с открытым ртом. Я плюхаюсь на стул, закидываю ногу на ногу. В груди клокочет яростное, обжигающее ликование. Чистый адреналин бьет по вискам. Я сделал это сам. Разорвал эту задачу в клочья, растер учительницу об ее собственный стол.

Достаю из кармана смартфон.

Экран треснут, но сенсор работает. Открываю чат с матерью.

Там пусто. Ни одного знака. Ни строчки.

Сегодня четырнадцатое октября. Дата из моей черной записки. День, когда она обещала прилететь на гребаную премьеру своего дурацкого спектакля в столице. Она писала мне об этом в августе: «Прилечу в середине октября, обязательно увидимся, милый».

Пальцы холодеют. Набираю короткий текст:

«Я решил параметр у доски. Получил четыре. Ты прилетела?»

Смотрю на экран. Сердце колотится в горле, готовое выскочить наружу. Нажимаю отправку. Сообщение улетает. Серая галочка сменяется двумя зелеными. Прочитано.

Проходит минута. Вторая. Пятая.

Ответа нет. Статус контакта меняется на «не в сети».

Воздух с силой вырывается из легких. Челюсти стискиваются до хруста. Внутри все осыпается колючей ледяной пылью. Она прочитала. И просто закрыла чат. Ей глубоко насрать на мои уравнения, оценки, мою жизнь.

— Сука, — шепчу я в пустую темноту под партой.

Звонок с урока режет барабанные перепонки. Толпа срывается с мест, собирает рюкзаки, гремит стульями. Я сижу неподвижно. Смотрю на экран, где высвечивается список последних контактов.

Отец.

И следом — номер Веры.

Я помню ее низкий, прохладный голос. Помню, как она удержала меня за плечо вчера, когда я хотел швырнуть тетрадь в угол кухни. Ее пальцы были крепкими, сухими. От нее пахло дорогой свободой и покоем. Женщина, приходящая за деньгами, сделала для меня больше, родная мать за полтора года.

Отец хочет затащить ее в постель. Он жрет ее глазами, трогает за пальто, дышит ей в затылок. Он сломает ее, как ломал маму своими проверками, контролем, железными требованиями.

«Она не сдастся», — упрямо стучит в голове.

Я хватаю рюкзак, вылетаю из кабинета в гулкий коридор. Бегу вниз по широкой лестнице, перепрыгивая через три ступени. Охранник на выходе что-то орет мне вслед, но я толкаю тяжелую стеклянную дверь, вырываясь на улицу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На дворе сырость. Холодный ветер швыряет пригоршни мокрого гравия под ноги.

Я бегу к метро. В голове пульсирует только одна мысль: она должна узнать. Вера должна увидеть эту чертову четверку в журнале. Она обещала прийти завтра, но я не собираюсь ждать завтрашнего вечера.

Вваливаюсь в вагон поезда, сажусь на свободное место, тяжело дыша.

Я знаю адрес лицея, где она читает лекции профильным классам до обеда. Слышал, как отец отдавал распоряжения Ларисе по телефону: «Вторая гимназия при университете, корпус на Моховой».

Через тридцать минут я выхожу на станции в центре. Старые гранитные фасады, шумный проспект, промозглый балтийский сквозняк.

Нахожу нужное здание. Тяжелые дубовые двери, широкое гранитное крыльцо. Студенты и старшеклассники курят у чугунной ограды.

Встаю у водосточной трубы, натягивая капюшон на самый нос.

Жду. Пальцы в карманах стынут до онемения. Проходит сорок минут.

Двери распахиваются. На крыльцо выходит Вера.

На ней то же черное шерстяное пальто с высоким воротником. Темные волосы собраны в гладкий узел на затылке. Кожаный портфель в руке. Она идет по ступенькам быстро, собрано, на высоких устойчивых каблуках. Каждое движение выверено, точно геометрия. Мужики вокруг оборачиваются ей вслед. Какой-то парень в дорогой куртке придерживает ей калитку, пытаясь заглянуть в лицо, но она проходит мимо, даже не кивнув.

Холодная. Неприступная.

Делаю шаг из тени забора, преграждая ей путь на тротуаре:

— Вера Сергеевна.

Она резко тормозит. Каблук цокает о мокрый гранит. Глаза сужаются, в них вспыхивает холодная настороженность:

— Никита? Что ты здесь делаешь?

— Я сдал параметр, — выплевываю я прямо ей в лицо, тяжело дыша от бега и холода. — У доски. Перед всем классом. Четыре балла.

Вера молчит две секунды. Ее брови медленно поднимаются. Напряженное лицо смягчается, в глубине серых глаз загорается знакомый, теплый свет:

— Метод группировки сработал?

— Сработал. Марина чуть челюсть не выронила на стол.

— Молодец, — произносит она просто, без фальшивого восторга. — Ты доказал себе, можешь думать.

Внутри разливается горячая, густая волна гордости. Никакие материнские подачки не стоят этого одного ее слова.

— Вы голодная? — вдруг брякаю я, сжимая кулаки в карманах. — Я знаю кофейню за углом. Отец дал денег на обеды. Пойдемте, я куплю вам этот чертов кофе.

Вера смотрит на меня внимательно. Ее взгляд скользит по моему мокрому капюшону, переходит на разбитую губу:

— Никита, я преподаватель. Мои отношения с учениками ограничены расписанием занятий.

— Да бросьте вы эту чушь про границы! — взрываюсь я, делая шаг ближе. — Вы стоите здесь на ветру! У вас пальцы синие от холода! Я просто хочу сказать спасибо за формулу, ясно вам?!

Она открывает рот, собираясь отрезать, поставить меня на место. Но внезапно у края тротуара с визгом тормозит черный тяжелый внедорожник.

Стекло передней двери опускается. За рулем сидит отец.

Его лицо темное от бешенства. Взгляд буравит меня и Веру, стоящих вплотную на пустой мостовой.

Глава 9.

— Садитесь в салон. Оба. Быстро.

Стекло внедорожника бьется о резиновый уплотнитель с тупым стуком. Илья не глушит мотор. Двухтонная махина вздрагивает на холостых оборотах. Капли дождя разбиваются о капот. Грачёв смотрит на нас сквозь лобовое стекло. Желваки на скулах ходят ходуном. Пальцы сжимают кожаный обод руля так, на суставах натянулась белая кожа.

— Пошел ты, пап, — Никита сплевывает под ноги на мокрый асфальт. — Мы кофе идем пить.

— В машину сел, щенок. Живо.

Илья распахивает водительскую дверь, тяжело ступает ботинком в лужу. Он идет на нас широкими шагами. Пальто расстегнуто, ворот рубашки приоткрыт, обнажая напряженную шею. Воздух вокруг него буквально плавится от ярости. Мужчина хватает Никиту за капюшон толстовки, встряхивает:

— Ты почему не в гимназии? Какого черта ты шатаешься по центру города в учебное время?

— Руки убрал! — парень рвется из захвата, бьет отца кулаком по предплечью. — Я сдал этот гребаный параметр! На четыре балла сдал! Слышишь ты, глухой?!

Илья замирает. Хватка на ткани слегка ослабевает, но взгляд не теплеет ни на градус.

— Это повод сбегать с уроков?

— Я поехал сказать Вере Сергеевне! Потому что ей, в отличие от тебя и мамаши, не насрать!

— Никита, прекрати орать на улице, — мой голос звучит сухо, хлестко. Делаю шаг между ними, плечом задевая пальто Ильи. Жар от его тела обжигает даже сквозь мокрую шерсть. — Илья Владимирович, отпустите парня. Он действительно закрыл сложную тему.

Грачёв переводит тяжелый, темный взгляд на меня. Глаза буравят лицо, скользят к моим влажным от дождя губам, цепляют вырез ворота, спускаются к бедрам. В воздухе моментально вспыхивает знакомый тяжелый разряд. Чистый животный голод взрослого самца, застигнутого врасплох.

— Вера Сергеевна, садитесь вперед, — командует он хрипло, понижая тон. — На ветру стоять хватит.

— Я доберусь на метро. Мой рабочий день в лицее закончен.

— Садитесь, я сказал. Поговорим в тепле. Никита, назад.

Парень злобно пинает колесо внедорожника, но послушно лезет на заднее сиденье. Захлопывает дверь с оглушительным треском.

Я колеблюсь ровно две секунды. Ледяной ветер пробирает до костей, мокрый подол пальто липнет к колготкам. Обхожу капот, сажусь на пассажирское место.

В салоне пахнет нагретой кожей, терпким кедром и дорогим табаком Ильи. Грачёв садится рядом, захлопывает дверцу. Пространство мгновенно сжимается. Его широкое плечо находится в нескольких сантиметрах от моего. Он протягивает руку к кнопке климат-контроля, намеренно касаясь тыльной стороной горячей ладони моего обнаженного колена над краем сапога.

Ток бьет прямо в пах. Мышцы внизу живота судорожно сжимаются. Я отдергиваю ногу, вжимаясь спиной в кожаное кресло.

— Границы, Илья Владимирович. Сзади сидит ваш сын.

Грачёв усмехается уголком жестких губ, не поворачивая головы:

— Я просто включил обогрев сидений, Вера. Вы слишком напряжены.

— Поехали уже, — бурчит сзади Никита, натягивая мокрый капюшон на нос. — Тошно на вас смотреть.

Машина срывается с места.

Через двадцать минут колеса шуршат по гладкому бетону подземного паркинга их дома.

Мы поднимаемся в лифте в гробовом молчании. Никита уставился в зеркальный угол. Илья стоит за моей спиной. Чувствую его дыхание на своем затылке. Мужчина доминирует в крошечной кабине, вытесняя весь кислород.

Дверь квартиры распахивается. Никита первым скидывает кроссовки, бросает рюкзак на пол и молча уходит по коридору в свою спальню. Створка захлопывается, но металлический щелчок замка не звучит.

Снимаю пальто. Илья делает шаг навстречу, берет ткань из моих рук. Пальцы перехватывают мои запястья. Держит крепко. Сжимает суставы. Тянет на себя.

— Илья, отпустите, — шепчу я, глядя прямо в его темные, горящие зрачки.

— Ты с ума меня сведешь своей неприступностью, — хрипит он, наклоняясь к моему лицу. Его губы почти касаются моей щеки. Твердый пах упирается мне в бедро сквозь тонкие брюки. — Зачем приехала к нему на Моховую?

— Я там работаю. Это он нашел меня.

— Пацан сохнет по тебе. Смотрит как на божество.

— Он ищет взрослого, способного держать слово. Вы не даете ему этого.

— А ты даешь? — его ладонь скользит по моей талии, пальцы сминают край тонкого шелкового топа под расстегнутым кардиганом. Горячая кожа обжигает поясницу. — Хочешь занять место в этом доме?

— Уберите руки. Немедленно.

Резко выкручиваю кисти, разрывая контакт. Шагаю назад, поправляя одежду. Сердце колотится где-то в горле. Внутри все горит от желания поддаться этому грубому напору, вжаться в его тело, почувствовать его тяжесть на себе. Но рассудок режет наотмашь: «Ты репетитор. Ты сломаешь пацана, если ляжешь под его отца прямо сейчас».

— Я иду к Никите. У нас разбор полетов.

— У вас оплачено сорок пять минут, Вера Сергеевна.

— Засуньте свои деньги в карман, Илья.

Разворачиваюсь, иду по коридору к знакомой белой двери.

Толкаю створку. В комнате горит настольная лампа. Никита сидит за столом, ссутулившись. Перед ним раскрыта тетрадь с жирной синей четверкой на полях.

— Войти можно?

— Входите, че уж там, — бросает он глухо.

Придвигаю тяжелый стул, сажусь рядом. Запах комнаты изменился: больше нет затхлости, форточка приоткрыта, впуская прохладу осеннего вечера.

— Показывай решение.

Он молча двигает тетрадь ко мне. Строчки ровные. Логика безупречна. Ни одного лишнего шага. Парень действительно понял принцип группировки слагаемых.

— Здесь красиво сделано, — говорю честно, указывая пальцем на разложение кубического двучлена. — Даже завуч не нашла изъяна.

Никита молчит. Теребит край засаленного рукава. Потом поднимает глаза. В них больше нет показной злости, брони, насмешки. Только глухая, ноющая растерянность брошенного волчонка.

— Почему вы не ушли? — спрашивает он тихо, глядя мне прямо в переносицу.

— В смысле?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В первый день. Я орал на вас матом. Посылал на три буквы. Повесил ту дурацкую табличку на дверь. Предыдущие репетиторы сваливали в слезах на десятой минуте. Почему вы остались?

Смотрю на его разбитую губу, на тонкие пальцы в меловых разводах.

— Я прихожу работать, Никита. Мне платят за то, чтобы ты освоил программу девятого класса, а не за мои обиды.

— Только из-за денег? — в его голосе сквозит неприкрытое разочарование.

— Не только. Твои истерики — это мыльный пузырь. Ты орал, потому что боялся: очередной чужой человек зайдет сюда, посмотрит брезгливо и свалит в закат. Зачем мне подыгрывать твоему страху?

Он сглатывает. Кадык судорожно дергается.

— Мама свалила. Ей было пофиг на страх.

— Твоя мать — взрослый человек со своими слабостями. Ты — другой человек. Ее выбор не делает тебя никчемным.

— Отец тоже свалит. Заведет себе новую бабу, они родят нового идеального ребенка, а меня сдадут в интернат.

— Твой отец пашет на стройках, чтобы оплачивать твои счета. Он колючий, тяжелый, авторитарный мужик. Но он сидит в соседней комнате и никуда не уезжает.

Никита опускает голову. Плечи под толстовкой мелко подрагивают. Он не плачет — просто шумно дышит носом, сдерживая спазм в горле.

— Вы останетесь?

— Наше время вышло двадцать минут назад.

— Посидите еще немного, — шепчет он, не поднимая глаз. — Просто проверьте второй вариант. Я хочу разобрать неравенства.

Смотрю на циферблат часов на запястье. Время далеко за пределами контракта. Правило Ларисы звенит в ушах: «Никаких эмоциональных привязок. Не смешивать».

Но я беру в руки ручку.

— Доставай сборник задач. Разбираем метод интервалов.

Мы сидим за столом еще целый час. Никита решает, я черчу числовые прямые, объясняю смену знаков при четных степенях корней. Он слушает жадно, впитывая каждое слово, заглядывая мне в рот. Барьер трещит по швам. Парень впускает меня в свое личное пространство, делясь черновиками, мыслями, тишиной.

Когда на часах щелкает половина седьмого, я закрываю синюю папку.

— На сегодня все. В четверг жду решенные номера сорок девять и пятьдесят.

Никита кивает, поднимается из-за стола:

— Спасибо, Вера Сергеевна. За то, что не свалили тогда.

Выхожу в темный коридор.

Илья стоит у стены возле прихожей, опершись плечом о зеркальную панель. Пиджак брошен на пуф. Рубашка расстегнута до середины груди, обнажая темные волосы и рельеф мышц. В руке он держит пустой стакан из-под минеральной воды.

Он слышал все. Слышал каждое слово за полуоткрытой дверью.

Подхожу к вешалке, беру пальто. Илья делает шаг ко мне, встает вплотную, перекрывая выход к входной двери. Жар от его тела накрывает с головой. Взгляд темный, глубокий, без прежней грубости, но с утроенной силой желания.

— Вы задержались на час и двадцать минут, Вера Сергеевна.

— Мы разбирали метод интервалов.

— Вы дали ему то, чего я не мог дать полтора года, — шепчет он, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев моей шеи под волосами. Кожа моментально вспыхивает огнем. — Вы невероятная женщина.

— Илья, прекратите.

— Не прекращу, — он подается вперед, прижимая меня спиной к входной двери. Ладони ложатся на дерево по обе стороны от моей головы. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание. — Скажи мне уйти, и я отойду. Но ты не скажешь.

Мои губы приоткрываются. Воздух застревает в легких. Его тело прижато ко мне вплотную. Опасная, запретная волна наслаждения накрывает с головой.

В этот момент за его спиной в глубине коридора тихо щелкает ручка двери комнаты Никиты, и по полу скользит длинный луч света.

Глава 10.

POV: Илья

— Отойди от нее, пап.

Дверь спальни Никиты распахивается с глухим ударом о стенной упор. Полоса света падает прямо на паркет в прихожей. Парень стоит на пороге, сунув руки в карманы спортивных штанов, сверлит меня глазами.

Я медленно опускаю руки с деревянной филенки входной двери. Отступаю на полшага назад, освобождая Вере пространство. Воздух между нами остывает. Ее щеки горят, грудь ходит ходуном под тонким кардиганом, пуговица на вороте рубашки натянута до предела. Она моментально натягивает маску ледяной невозмутимости, поправляет сумку на плече.

— Никита, марш спать, — мой голос звучит глухо, хрипло от спертого дыхания. — На часы смотрел?

— Сам иди спать, — парень усмехается уголком рта, бросает быстрый косой взгляд на Веру. — Чего ты ее караулишь у выхода? Денег не хватило расплатиться?

— Замолчи, щенок.

— Никита, домашнее задание на четверг лежит на твоем столе, — Вера вмешивается резко, ее голос звенит металлом, разрезая наше рычание. — В четверг в шестнадцать ноль-ноль я проверю оба номера. Спокойной ночи.

Парень кривит губы, но спорить не решается:

— До четверга, Вера Сергеевна.

Он уходит к себе, тихо прикрывая дверь. Защелка замка не щелкает. Оставил щель. Слушает.

Вера нажимает на нажимную ручку входной двери. Замок отщелкивает язычок.

— Вера, постойте, — перехватываю край дубового полотна, удерживая створку.

Она оборачивается, вскидывая подбородок:

— Илья Владимирович, мы все обсудили. Лишние разговоры вредят учебному процессу.

— Я заплачу за переработку. Вы провели здесь лишний час.

— Я осталась по собственной инициативе. Подачки оставьте себе.

— Это не подачка, — делаю шаг ближе, понижая голос до вибрации в связках. — Мне нужен результат. Вы нужны здесь.

— Наше расписание утверждено. Два раза в неделю по академическому часу.

— Этого мало, — отрезаю я. — Парень только начал вылезать из ямы. Вы слышали, он спросил у вас в комнате? «Почему вы не ушли?» Он цепляется за вас, Вера.

— Он цепляется за стабильность. Создайте ее сами.

— Я строю дома, сдаю объекты, решаю проблемы сотен людей каждый день. С ним я бессилен.

— Потому работа — ваше удобное убежище от собственной семьи, Илья.

Она бьет наотмашь, глядя прямо в зрачки. Слова полосуют по живому. Женщина видит меня насквозь, вытаскивает наружу гниль, которую я старательно прятал за бетонными коробками элитных жилых комплексов.

— Вы останетесь подольше во вторник, — чеканю я, подавляя вспышку ярости. — Полтора астрономических часа. Минимум.

— Мой тариф…

— Двойная ставка сверху, — перебиваю я. — Наличными, на карту, перечислением на счет лицея — плевать. Вы остаетесь после урока, пьете чай, заставляете его говорить.

— Вы пытаетесь купить мое присутствие?

— Я покупаю шанс для сына сдать гребаную комиссию двадцатого декабря.

Вера замирает на пороге. Ветер с лестничной клетки шевелит пряди темных волос у ее виска. В серых глазах отражается расчет, сомнение, борьба профессионального холода с чем-то глубоким, опасным.

— Я подумаю над изменением регламента занятий. Но никаких чаепитий, Илья. Только алгебра.

Она выскальзывает за дверь, каблуки глухо стучат по граниту площадки.

Пятница, семнадцатое октября.

Утро на объекте в Заречье встречает ледяным дождем и матом прораба. Монолитная плита под третью секцию встала с перекосом на полтора сантиметра. Главный инженер мнется рядом, пряча глаза под каской:

— Илья Владимирович, тут арматурщики намудрили с шагом связки…

— Мне плевать, кто намудрил, — обрываю сухо, глядя на мокрый бетон. — Срезать нахрен. Залить заново за счет бригады. Срок — сорок восемь часов.

— Но это же бешеные убытки!

— Убытки будут, когда эта секция сложится пополам при сдаче госкомиссии. Работать.

Разворачиваюсь, иду к вагончику штаба строительства. Грязь чавкает под тяжелыми подошвами рабочих ботинок. Телефон в кармане разрывается звонками поставщиков, юристов, банка. Нажимаю отбой на каждом вызове. Внутри звенит тупая, тягучая пустота.

Работа всегда спасала. Тринадцать лет подряд я забивал рабочий календарь под завязку: планерки, тендеры, согласования в мэрии, приемки бетона в три часа ночи. Бетон не предает. Металл слушается чертежей. Там все подчинено законам физики: приложил усилие — получил конструкцию.

Дома физика трещала по швам.

Ольга ушла, бросив короткую записку на кухонном столе: «Ты женат на своих кранах, Илья. Живи с ними». Никита за полтора года превратился в ощетинившегося зверька, готового вцепиться в глотку за любое слово. Я приходил в пустую четырехкомнатную квартиру, садился в кабинете, открывал ноутбук, продолжал чертить, считать сметы, согласовывать бюджеты — лишь бы не слышать этой удушающей, мертвой тишины за стеной.

Убежище. Вера назвала это убежищем.

Дрянь. Умная, циничная, породистая дрянь.

Вхожу в вагончик, стряхиваю воду с плеч куртки. Открываю мобильное приложение банка. Нахожу реквизиты Веры.

Пальцы быстро набивают сумму. Тройная ставка за неделю вперед плюс компенсация за вчерашний вечер. Нажимаю подтверждение. Экран вспыхивает зеленой галочкой.

Через три минуты телефон отзывается вибрацией.

Короткое сообщение:

«Илья Владимирович, сумма превышает договорную в два раза. Отправляю излишек обратно».

Сжимаю смартфон в кулаке. Набираю номер, поднося аппарат к уху. Гудки идут длинные, вязкие. На третьем она снимает трубку:

— Да.

— Оставь деньги, Вера.

Ее голос в динамике звучит ровно, с легким шумом университетской аудитории на заднем плане:

— Я беру оплату по факту отработанных часов. Ваши финансовые манипуляции оставьте подрядчикам.

— Ты останешься подольше во вторник и четверг. Мне нужно, чтобы ты сидела с ним два часа.

— С какой целью? За два часа подросток теряет фокус внимания на формулах.

— Пусть теряет. Делайте перерывы. Говорите о нейтральных вещах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы хотите, чтобы я выполняла роль психолога?

— Я хочу, чтобы в моем доме был живой человек, когда я возвращаюсь с гребаной стройки!

Фраза срывается с языка раньше, успеваю поставить внутренний блок. Выдыхаю шумно, с хрипом, глядя в мутное стекло вагончика.

На том конце провода повисает тяжелая тишина. Ни шороха. Только ее размеренное, неглубокое дыхание.

— Вы платите за собственное спокойствие, Илья.

— Плачу. Какая разница, если у меня есть на это средства?

— Разница колоссальная. Зависимость растет с каждым траншем. Никита уже привыкает ждать меня как спасение. Вы подсаживаетесь на иллюзию порядка.

— Мне плевать на термины, Вера. Ты будешь здесь во вторник в четыре?

— Буду.

— До шести вечера?

Пауза длится целую вечность. Слышно, как шуршит бумага в ее руках.

— До половины шестого. Лишние деньги верну на ваш расчетный счет. До свидания, Илья Владимирович.

Короткие гудки отрезают связь.

Усмехаюсь, бросая телефон на чертежный стол. Согласилась. Продлила время на тридцать минут. Отступила на полшага назад под моим напором.

В шестнадцать сорок пять я выезжаю со стройки. Пятничные пробки сковывают проспект, алые реки стоп-сигналов уходят за горизонт. Дождь хлещет по стеклу, дворники размазывают серую жижу.

Домой добираюсь к восьми вечера.

В квартире пахнет жареной картошкой. На кухонной плите стоит сковорода, накрытая крышкой. На столе — чистая тарелка, вилка, салфетка.

Никита сидит на высоком стуле у острова, вперив взгляд в экран смартфона. На нем чистая футболка, наушник висит на одном ухе.

— Сам приготовил? — спрашиваю, снимая мокрое пальто в холле.

— Домработница приходила в три часа, оставила, — бурчит он, не поворачивая головы. — Там порция на двоих. Ешь, если хочешь.

Замираю у входа на кухню. Впервые за полтора года он говорит со мной без мата и не швыряет тарелки в раковину.

— Спасибо.

Мою руки, сажусь напротив. Накладываю картошку. Еда горячая, отдает укропом и луком. Никита продолжает листать ленту в телефоне. Пальцы двигаются быстро, механически.

— В школе все спокойно? — пробую прощупать почву.

— Нормально. Марина Сергеевна не лезла.

— Вера Сергеевна согласилась увеличить время уроков со следующей недели. Будет сидеть подольше.

Движение его пальца по экрану замирает. Парень медленно поднимает глаза. В темных зрачках вспыхивает острый, проницательный блеск:

— Ты ей доплатил?

— Я оплачиваю ее рабочее время, Никита.

— Ты купил ее, чтобы она торчала здесь, пока ты пропадаешь на объектах?

— Это делается для тебя. Чтобы ты закрыл хвосты по геометрии.

— Не ври мне, пап! — он с размаху опускает телефон на мрамор острова, стекло звонко бьется о камень. — Ты покупаешь ее для себя! Чтобы она сидела в твоей прихожей, чтобы ты пялился на ее задницу, когда она надевает сапоги! Думаешь, я забыл вчерашний вечер?!

— Никита, закрой рот.

— Не закрою! Ты выгнал маму, теперь хочешь притащить эту училку в ее спальню?!

— Ольга ушла сама! — мой голос срывается на рык, бью кулаком по столу. Тарелка подпрыгивает, вилка со звоном летит на пол. — Сколько раз тебе повторить, чтобы до твоих куриных мозгов дошло?! Она бросила тебя! Собрала сумку и улетела к чужому мужику!

Никита вскакивает со стула. Лицо белое как мел, губы трясутся, глаза горят диким, нечеловеческим огнем:

— Врешь! Ты выжил ее своими проверками! Ты душил ее так же, душишь меня!

— Я обеспечивал эту семью!

— Да пошел ты со своим обеспечением! — он выкрикивает слова прямо мне в лицо, тяжело дыша. — Вера никогда не ляжет под тебя! Слышишь?! Никогда! Она нормальная, она не продается за твои вонючие бабки!

Он разворачивается, срывается с места, бежит в коридор. Дверь его комнаты захлопывается с такой силой, вздрагивают картины на стенах.

Тишина обрушивается на меня бетонной плитой.

Опускаю голову на руки. Пальцы впиваются в волосы на затылке. Дышу рвано, сквозь стиснутые зубы. Ничего не изменилось. Один неверный шаг — и пацан снова превращается в сорвавшегося с цепи зверя. Стена стала еще выше.

Беру упавшую вилку с пола, кладу на край стола. Аппетит пропал начисто.

Иду в кабинет, включаю настольную лампу. Сажусь в кожаное кресло, открываю ноутбук со сметами. Экран слепит глаза синеватым светом. Буквы и цифры плывут перед глазами.

Мысли возвращаются к ней.

«Вы подсаживаетесь на иллюзию порядка, Илья».

Она права. Я впадаю в зависимость от этой женщины с каждым чертовым днем. Ее голос, ее холодный взгляд, ее тонкие пальцы на полях тетрадей сына — все это становится единственной точкой опоры в разваливающемся доме. Я хочу ее присутствия здесь физически. Хочу видеть ее пальто на вешалке, чувствовать запах горького миндаля в холле, слышать ее шаги по паркету.

Внезапно экран ноутбука тускнеет от входящего системного уведомления электронной почты.

Письмо от личного секретаря Ларисы с грифом высокой срочности:

«Илья Владимирович. Срочный запрос из департамента градостроительства по объекту «Набережная». Подрядчик по металлоконструкциям подал иск о расторжении договора. В приложении — копия судебного уведомления на имя Веры Сергеевны Кавериной в качестве третьей стороны по спорным активам холдинга».

Замираю. Медленно приближаю лицо к экрану.

Вера Каверина. Третья сторона в судебном иске против моей строительной компании.

Глава 11.

POV: Никита

— Ты опять пялишься в пустой экран, Грачёв.

Голос Веры хлещет холодом по воспаленным нервам. Она сидит напротив меня за полированным дубовым столом. Тонкий черный свитер плотно обтягивает острые плечи, подчеркивает изгиб высокой груди. Прямая спина. Глаза цвета мокрого гранита сканируют мое лицо с хирургической точностью.

— Экран не пустой, — огрызаюсь я, резко переворачивая смартфон стеклом на столешницу. Металл глухо бьется о дерево. — Мы тригонометрию закончили. Полтора часа высидели. Катитесь к себе.

— У нас осталось двадцать минут оплаченного отцом времени.

— Отец вам в рот смотрит, Вера Сергеевна. Заплатит, даже если вы просто подышите в трубку.

Вера медленно кладет тяжелую металлическую ручку на лист в клетку. Щелчок раздается сухо, гулко. Ни тени раздражения на бледном лице. Только брови чуть сдвигаются к переносице.

— Твой отец пытается откупиться деньгами от собственного бессилия. Ты делаешь абсолютно то же самое, закрываясь хамством. Вы поразительно одинаковые.

— Не смейте сравнивать меня с этим ублюдком! — рявкаю я, вжимая кулаки в колени под столом. Кости суставов белеют от напряжения. — Он держит всех за скотов. Думает, купил вас с потрохами.

— Меня невозможно купить, Никита. Мое внимание стоит ровно столько, сколько написано в договоре лицея.

— Да бросьте пороть чушь! — я резко подаюсь вперед всем телом, почти касаясь ее пальцев на раскрытой тетради. От нее пахнет горьким кедром, крепким черным кофе и холодным дождем. Запах въелся в стены моей комнаты, вытесняя застарелую пыль и затхлость. — Вы сидите здесь лишние полчаса! Зачем? Жалеете меня?

— Я не занимаюсь благотворительностью.

— Тогда почему сидите?!

— Потому что четырнадцатого числа ты ждал поездку.

Воздух моментально застревает в легких колючим комком. В горле вспыхивает резкая, удушливая сухость.

— Откуда… откуда вы знаете?

— Ты выронил черновик с датой на кухне. Твой отец нашел огрызок карандаша.

— Он рылся в моих вещах?! Скотина! Ненавижу!

— Он наступил на него у холодильника, Никита. Хватит искать врагов там, где лежит обычная человеческая растерянность. Кто должен был приехать четырнадцатого октября?

Я молчу. Челюсти стискиваются с такой силой, в ушах начинает звенеть тонкий противный писк. Пальцы судорожно комкают край засаленной толстовки. В висках стучит кровь. Я поклялся себе ни одной живой душе не говорить про Ольгу. Ни отцу, ни завучу, ни тем более этой породистой, ледяной училке, на которую пускает слюни Грачёв-старший.

— Она не приехала, — глухо роняю я в столешницу, чувствуя, как горят уши.

— Мать?

— Какая вам разница?

— Ты завалил три контрольные подряд, потому что караулил ее звонки.

— Она обещала! — я срываюсь на крик, бью кулаком по дубовому краю стола. Чернильница вздрагивает. — Обещала прилететь на гребаную премьеру спектакля в Москве! Писала в августе: «Никитка, увидимся в середине октября, я куплю нам билеты на теннис». Я выучил этот чертов параметр у доски! Решил сложнейшую систему уравнений! Написал ей прямо из класса: «Я получил четыре, ты прилетела?» Знаете, сделала эта тварь?

Вера не вздрагивает от моего крика. Смотрит прямо в глаза. Спокойно. Неподвижно.

— Что она сделала, Никита?

— Прочитала! Две зеленые галочки на экране загорелись сразу же! Прочитала и вышла из сети! Ни слова! Ни одного сраного знака препинания!

Слезы ярости выжигают глазные яблоки. Я яростно тру веки рукавом, сдирая кожу до крови. Дышу рвано, хрипло, давясь собственной беспомощностью. Горло перехватывает спазмом.

— Она бросила меня, да? Скажите прямо! Вы же любите рубить правду-матку! Бросила ради чужого мужика?

Вера медленно поднимает руку. Ее пальцы — длинные, прохладные, с аккуратными короткими ногтями — ложатся поверх моего сжатого кулака. Кожа горит от ее прикосновения. Никакой фальшивой жалости. Никаких материнских сюсюканий. Жесткая, тяжелая, уверенная хватка.

— Она сделала выбор в пользу собственной новой жизни, Никита. Это ее ответственность, ее слабость.

— Ей плевать на меня!

— Ей не хватило смелости признать правду перед сыном. Взрослые часто ведут себя трусливо, когда ломается привычный мир.

— Отец говорит, она свалила за океан навсегда. Что я ей нахрен не нужен.

— Твой отец ранен этим уходом точно так же, ты. Он защищается агрессией и стройками. Ты защищаешься ненавистью и двойками в журнале.

— Вы защищаете его?

— Я констатирую факт.

— Он спал с ней пятнадцать лет, а теперь хочет затащить в постель вас!

Вера не убирает руку с моего кулака. Ее пальцы сжимаются крепче, фиксируя сустав:

— Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к твоей матери. И к твоим оценкам. Ты проецируешь свою брошенность на каждого, кто переступает этот порог. Боишься, если покажешь слабость, тебя снова растопчут.

— Не боюсь я ничего!

— Боишься. Ты пишешь ей сообщения каждый вечер. Стираешь текст перед отправкой.

Я замираю. Внутри все осыпается колючими осколками.

— Откуда…

— Я видела пальцы на сенсоре в машине. Пауза, стирание, блокировка экрана. Это замкнутый круг, Никита. Ты ждешь одобрения от женщины, выбравшей побег.

— Она не побег выбрала! Она просто хотела нормальной жизни! Без вечных криков отца, без его ночных совещаний, без контроля!

— Нормальная жизнь ценой предательства собственного ребенка перестает быть нормальной, — отчеканивает Вера ровным, безжалостным тоном. — Твоя мать ушла. Прими эту данность. Твоя жизнь принадлежит тебе, а не ее переписке.

Ее слова режут по живому, вскрывая старый гнойник. В груди разливается странная, звенящая пустота. Боль больше не душит — она оседает на дно, становясь холодной и ясной. Впервые за полтора года чужой человек не пытается соврать, сгладить углы, пообещать сладкую сказку. Она просто ставит диагноз.

— Вы жесткая, Вера Сергеевна, — выдыхаю я, опуская плечи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я честная.

Она медленно убирает руку. Тепло ее пальцев исчезает, оставляя на коже легкое покалывание. Вера придвигает тетрадь с задачами:

— Неравенства с модулем. Пятый номер. Решай сам.

Я беру ручку. Пальцы больше не дрожат. В голове непривычно чисто. Я пишу строчку за строчкой, раскладывая модуль на две ветви. Она сидит рядом, тихо перелистывает страницы своего ежедневника. Ее близость успокаивает, выстраивает вокруг непробиваемый купол. Женщина рядом со мной держит слово. Сказала — приду, и пришла. Сказала — помогу, и сидит до конца.

В груди шевелится новое, острое чувство. Не детская обида. Привязанность. Глухая, опасная зависимость от ее спокойного голоса, запаха, одобрительного взгляда.

— Вы останетесь ужинать? — брякаю я, выводя ответ во втором уравнении. — Отец заказал мясо из ресторана.

Вера застегивает портфель:

— Нет, Никита. Мое время вышло.

Она поднимается со стула. Ткань черной юбки шуршит о колготки. Я встаю следом, провожая ее до двери комнаты.

Мы выходим в темный коридор.

Отец стоит у зеркального шкафа в прихожей. Рубашка расстегнута на три пуговицы, на мощной груди блестит цепочка. Он держит в руке стакан с минералкой, буравя нас тяжелым, раскаленным взглядом. Он слушал наш разговор. Стоял под дверью все двадцать минут, ловя каждое слово о бросившей нас Ольге.

— Закончили? — его голос хрипит от подавляемого бешенства.

— Закончили, Илья Владимирович.

Вера протягивает руку к своему пальто на вешалке. Отец резко перехватывает ткань первым, снимает кашемир с плечиков. Становится вплотную позади нее, разворачивая полы пальто. Его широкая грудь прижимается к ее лопаткам. Бедро мужчины нагло касается края ее узкой юбки. Он наклоняется к самой ее шее, шумно втягивая запах духов:

— Задержись на пять минут. Мне нужно подписать акт сдачи часов.

— Документы подписаны секретарем Ларисой, — сухо роняет Вера, пытаясь сделать шаг вперед, но отец удерживает ворот пальто мертвой хваткой.

— Я хочу поговорить лично.

В этот момент его свободная рука скользит вниз, пальцы с силой сжимают тонкую талию Веры сквозь свитер, прижимая ее ягодицы к своему отвердевшему паху. Вера коротко выдыхает сквозь сжатые зубы, ее шея покрывается алыми пятнами. Она не бьет его, не кричит. Только запрокидывает голову назад, встречаясь со мной ошарашенным взглядом.

В прихожей повисает удушливое, голое напряжение.

Я стою в двух метрах от них, вцепившись пальцами в дверной наличник. Челюсть сводит судорогой. Внутри все полыхает дикой, бешеной ревностью.

Внезапно экран брошенного на консоль смартфона отца вспыхивает ярким синим светом.

На стекле крупными буквами высвечивается входящий международный видеовызов: «ОЛЬГА ГРАЧЁВА».

Глава 12.

POV: Илья

— Сбрось этот звонок, отец. Сбрось прямо сейчас.

Никита делает шаг вперед из полумрака коридора. Кулаки в карманах штанов дрожат. Лицо белое, с синюшным отливом под глазами.

Экран на мраморной консоли продолжает мерцать синим неоном. Вибрация ползет по камню, дребезжит о брошенные автомобильные ключи. «ОЛЬГА ГРАЧЁВА».

Я медленно разжимаю пальцы на талии Веры. Жар ее тела моментально исчезает, сменяясь холодом сквозняка из прихожей. Делаю шаг назад. Хватаю телефон, нажимаю красную кнопку сброса. Экран гаснет.

— Поговори с ней, пап, — ядовито шипит Никита, кривя разбитую губу. — Скажи, ты занят. Скажи, прижимаешь репетитора к шкафу прямо у меня на глазах. Она оценит твой прогресс.

— Никита, пошел в комнату.

— Да пошел ты сам!

Парень разворачивается, срывается с места. Створка его комнаты захлопывается с оглушительным треском. В холле дрожит хрустальная подвеска на люстре.

Поворачиваюсь к Вере.

Она уже застегнула ворот пальто на все пуговицы. Рука лежит на замке входной двери. Лицо непроницаемое, серое, точно отполированный гранит. В глазах застыла стужа.

— Вы переходите все допустимые рамки, Илья Владимирович.

— Вера, подожди.

— Я ухожу.

— Останься на пять минут. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» царапает горло наждаком. Я не произносил его лет десять. Ни перед партнерами, ни перед чиновниками министерства.

Вера замирает у порога. Ее тонкие брови ползут вверх.

— Вы просите? Строительный магнат вспомнил вежливые слова?

— Зайди на кухню.

Она медлит, буравя меня взглядом, потом резко выдыхает сквозь зубы:

— Ровно пять минут.

Мы проходим в кухню. Вера не садится. Встает у высокого барного стула, опираясь ладонями на спинку. Кашемир пальто скрывает фигуру, но я помню упругость ее бедер под своими пальцами минуту назад. Помню, как она судорожно втянула воздух, когда я прижался пахом к ее пояснице. Внизу живота до сих пор ноет тяжелый, голодный спазм.

Наливаю в стакан ледяную воду из кулера, выпиваю залпом.

— Я слышал ваш разговор у него в комнате.

— Вы подслушивали под дверью собственного сына. Мерзкая привычка.

— В моем доме нет секретов, угрожающих его безопасности.

— Вы сами главная угроза его безопасности, Илья. Вы давите пацана своим контролем.

— Ольга бросила его полтора года назад, — обрываю жестко, ставя пустой стакан на остров. — Улетела в Майами к своему фитнес-инструктору. Сказала: «Я хочу пожить для себя, ты задушил меня своими стройками». Мальчишке наврала про гастроли и скорое возвращение. Кормила завтраками восемнадцать месяцев.

— Я знаю.

— Он ждет ее сутками. Пишет сообщения, стирает. Вбил себе в башку дату четырнадцатого октября.

— Вы сами виноваты, скрывали правду. Надо было сказать сразу: мать не вернется.

— Сказать четырнадцатилетнему пацану, родная мать променяла его на пляж и молодого альфонса? Вы в своем уме, Вера?

— Лучше жестокая определенность, жизнь в иллюзии!

— Вы легко рассуждаете со стороны, сидя на учительской зарплате!

— Моя зарплата здесь ни при чем!

— При чем! Вы берете деньги, строите из себя святую! Но парень слушает вас! Он впустил вас в свою комнату! Вы взяли его за руку!

— Это профессиональный контакт!

— К черту профессии! — делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами до полуметра. — Поговорите с ним о матери.

Вера отступает назад, упираясь бедром в край тумбы:

— Что?

— Поговорите с Никитой об Ольге. Объясните ему ситуацию. Вправьте мозги.

— Вы с ума сошли?!

— Он верит вам. Мне скалится, орет матом, швыряет посуду. Любое мое слово воспринимает в штыки. Если я скажу: «Ольга сука, забывшая про тебя», он выпрыгнет в окно!

— Это ваша сыновняя трагедия, Илья! Вы отец!

— Я исчерпал ресурс! Понимаете вы это своей профессорской головой? Я не умею подбирать сопли! У меня на объектах бригады по двести мужиков стоят по струнке, а дома четырнадцатилетний волчонок рвет мне глотку!

— Наймите кризисного психолога.

— Трое психологов ушли через неделю! Он посылает их на пороге! А вас слушает. Сидит рядом, решает чертовы модули, заглядывает в рот.

— Я не стану семейным громоотводом.

— Вера, я заплачу любую сумму.

— Хватит совать мне свои подачки! — ее голос срывается на звонкий фальцет. Глаза мечут молнии. — Вы пытаетесь сделать из меня прокладку между собой и ребенком! Суррогатную мать, психотерапевта, удобную бабу на побегушках!

— Я прошу помочь спасти пацана!

— Вы просите меня сделать за вас вашу работу!

— Да, черт возьми, прошу! — кричу я, хватая ее за плечи через кашемир пальто. — Потому что вижу: парень катится под откос! Если он завалит пересдачу двадцатого декабря, комиссия передаст дело в комиссию по делам несовершеннолетних! Его выкинут из гимназии!

Вера тяжело дышит. Ее пальцы упираются мне в грудь, сминая рубашку. Мы стоим вплотную. Глаза в глаза.

— Отпустите плечи, Илья.

— Пообещайте поговорить с ним. Один раз.

— Вы манипулятор.

— Я защищаю сына единственным доступным способом.

Она молчит. Секунды капают в тишине. Слышно, как за окном шумит вечерний город.

— Один раз, — роняет она тихо, с расстановкой. — На следующем занятии двадцать второго октября. И только в контексте его эмоциональной концентрации на уроках. Больше никаких вмешательств в вашу личную жизнь.

— Договорились.

Я не разжимаю рук. Мои ладони скользят по рукавам ее пальто вниз, находят ее тонкие запястья, сжимают кости. Пальцы горячие. Тяну ее на себя. Сантиметры между нашими лицами тают.

— А с нами что делать будем, Вера?

— С нами ничего нет.

— Лгунья, — мой шепот касается ее приоткрытых губ. — Твое сердце колотится как бешеное. Ты потеешь от одного моего взгляда.

— Это адреналин от вашего хамства.

— Это желание, девочка. Чистое, голое желание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наклоняюсь ниже. Мои губы мажут по ее щеке, касаются чувствительного места за мочкой уха. Вера вздрагивает всем телом. Судорожный, прерывистый выдох вырывается из ее груди. Она не отталкивает меня. Пальцы на моей рубашке сжимаются сильнее, притягивая ближе. Жар вспыхивает между нами с новой сокрушительной силой.

— Вы пожалеете об этом, Илья, — шепчет она с хрипотцой, запрокидывая голову.

— Плевать.

Я накрываю ее рот жадным, требовательным поцелуем. Жестко. Без прелюдий. Вкушаю ее губы, чувствуя вкус горького кофе и мятного бальзама. Она стонет в поцелуй, приоткрывая рот, отвечая с неожиданной яростной страстью. Рука скользит под полы ее распахнутого пальто, находит талию, прижимает ее бедра к моему паху. Твердость встречает мягкость. Огонь разливается по венам, снося все блоки.

Внезапно в тишине кухни раздается резкий, оглушительный визг: на плите сработал датчик оставленного без воды чайника.

Вера с силой толкает меня в грудь, разрывая контакт. Отскакивает на два шага назад. Губы влажные, припухшие, глаза горят безумным блеском.

— Двадцать второго октября. Ровно в шестнадцать ноль-ноль. Только математика и обещанный разговор.

Она вылетает из кухни, шурша полами пальто. Хлопает входная дверь.

Подхожу к плите, вырубаю пищащий сенсор. Дыхание сбито. Руки дрожат от переизбытка нерастраченной дури в мышцах.

Оборачиваюсь.

У темного проема кухонной двери лежит раскрытый синий блокнот Никиты с вырванными с корнем страницами. На верхнем уцелевшем листе жирным маркером написано: «Я слышал каждое ваше слово. Вы оба сдохнете».

Глава 13.

— Ты спятил швыряться записками с угрозами расправы, Никита?

Створка распахивается от моего резкого толчка. В комнате пахнет сыростью, перегретым пластиком ноутбука и мятой. На широком столе горит лампа. Никита вскидывает голову, судорожно закрывая предплечьем клавиатуру.

— Вы стучаться разучились, Вера Сергеевна?

— Я разучилась терпеть дешевые провокации, — бросаю портфель на угол тумбы. — Твой блокнот валялся на пороге кухни. Там накарябано: «Вы оба сдохнете». Поэтично. Смело.

— Вы с отцом зажали друг друга у плиты, — цедит он сквозь зубы, буравя меня злыми глазами. — Он лапал вас за задницу, вы стонали. Собрались меня жизни учить?

— Мы собрались заниматься тригонометрическими преобразованиями. Открой тетрадь.

— Пошла нахрен. Я не буду с вами заниматься.

— Будешь. Двадцать второе октября. Шестнадцать ноль-ноль. Я здесь. Садись за стол.

— Вы с ним сговорились! — орет он, вскакивая со стула. — Думаете, я глухой? «Поговорите с Никитой об Ольге! Вправьте ему мозги!» Он приказал вам влезть ко мне в душу, заплатил за это сверху!

— Твой отец просил меня о помощи. Я отказалась выполнять роль семейного психотерапевта.

— Врете!

— Спроси у него сам. Он на стройке в Заречье до ночи. Мы одни в квартире. Садись.

Никита тяжело дышит. Ноздри раздуваются. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Он ищет во мне страх, фальшь, стыд. Находит только ровный гранит.

— Садись, Никита. Или признай слабость и свали в коридор.

Он шумно выдыхает, пинает ножку стола, падает обратно на стул.

— Что решать?

— Номер пятьдесят два. Преобразование суммы косинусов в произведение.

Он берет ручку. Металл скрипит о белую бумагу. Первые три строчки ложатся криво, косо, с яростным нажимом. Формулы пляшут. Потом ритм выравнивается. Мозг берет верх над эмоциями. Парень щелкает коэффициенты, выносит двойку за знак радикала, сокращает аргументы.

— Здесь ошибка в знаке, — касаюсь кончиком карандаша второй строки.

— Нет там ошибки. Косинус полусуммы на косинус полуразности.

— У тебя аргумент отрицательный. Косинус функция четная, но знак перед произведением зависит от исходного выражения. Посмотри в сборник.

Он дергает плечом, сверяет запись с учебником. Поджимает губы.

— Ладно. Косяк. Исправил.

— Молодец. Следующий пункт.

Минуты бегут ровно. Слышно только шорох страниц и тиканье настенных часов. Я чувствую исходящее от него напряжение. Оно копится внутри, раздувает вены на висках.

На шестом уравнении его рука замирает. Стержень ручки пробивает бумагу насквозь.

— Вы правда отказались ему помогать? — спрашивает он тихо, вперив взгляд в чернильную точку.

— Правда.

— Почему? Он же готов был отвалить кучу бабла.

— Чужие семейные скелеты меня не интересуют. Моя задача — твоя аттестация.

— Вы врете про безразличие, — он медленно поворачивает ко мне бледное лицо. — Вы за меня вступились на улице у лицея. Остались в прошлый вторник разбирать интервалы. Зачем?

— Потому что ты умеешь думать, когда выключаешь истерику. Мне интересно работать с мозгами, а не с соплями.

Он криво усмехается. Пальцы отпускают ручку. Взгляд скользит к приоткрытому экрану ноутбука.

— Хотите фокус покажу, Вера Сергеевна?

— Смотря какой.

Он придвигает ноутбук ближе ко мне. Пальцы стучат по тачпаду. На экране разворачивается почтовый клиент.

Папка «Черновики».

Сотни писем. Дата за датой. Сентябрь, август, июль, май. Адресат везде один: «olga_grachova@mail.com».

— Видите? — его голос срывается на сиплый шепот. — Семьдесят три штуки.

Я смотрю на ровные строки заголовков: «Мама, перезвони», «У меня порвались кроссовки», «Отец орет каждый день», «Я выиграл олимпиаду по физике», «Забери меня отсюда», «Мама, почему ты молчишь?».

— Ты не отправил ни одного?

— Ни одного, — он сжимает край клавиатуры. — Пишу ночью. Когда в квартире темно, отец закрывается в кабинете и глушит вискарь. Сижу, строчу километры текста. А потом рука над кнопкой зависает. И я нажимаю «сохранить как черновик».

— Почему не жмешь «отправить»?

— Боюсь, — выплевывает он прямо мне в лицо, глаза застилает темная влага. — До усрачки боюсь увидеть две галочки и ноль ответа! Как четырнадцатого числа! Пока письмо здесь, в черновиках, я могу врать себе: она просто не знает. Она не прочитала. Ей не пофиг, она просто занята! А если нажму — все. Конец. Официальное подтверждение: я мусор. Отработанный материал.

В комнате повисает мертвая тишина. Слышно гудение кулера в процессоре.

Я не отвожу взгляда. Не сыплю утешениями. Не глажу по плечу.

— Ты не мусор, Никита.

— Да бросьте!

— Твоя ценность не измеряется тем, ответит ли тебе женщина, сбежавшая за океан. Даже если эта женщина тебя родила.

— Легко сказать! Она мать!

— Она биологический родитель со сломанной психикой и кучей личных комплексов. Взрослые люди совершают подлые поступки. Сбегают от трудностей. Выбирают комфорт вместо ответственности. Это характеризует ее, а не тебя.

— Отец говорит, она шлюха.

— Твой отец ранен этим предательством не меньше твоего. Он говорит на языке злобы, потому что другой язык у него отняли.

Никита смотрит на меня широко распахнутыми глазами. В них рушится старый мир. Исчезает ярость, обнажая голую, кровоточащую суть брошенного ребенка.

— Что мне делать с этими письмами?

— Оставь их в покое. Перестань писать в пустоту. Направляй энергию в то, контролируешь сам. В свои задачи. В свои решения. В свою жизнь.

Он медленно опускает крышку ноутбука. Раздается глухой щелчок фиксатора.

— Вы останетесь до шести? Просто… посидите здесь. Я решу седьмой номер.

— Я останусь до конца занятия, Никита. Решай.

Он берет тетрадь. Лицо спокойное, сосредоточенное. Буря улеглась, оставив после себя чистую, холодную воду. Глубокое доверие ложится между нами прочной плитой. Без сюсюканья. Без замены матери. Чистый партнерский договор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В семнадцать сорок пять я захлопываю синюю папку.

— Домашнее задание записано. Четверг, шестнадцать ноль-ноль.

— Я сделаю, Вера Сергеевна. Все сделаю.

Выхожу в коридор. В квартире тихо.

Натягиваю пальто, поправляю воротник перед зеркалом. За спиной раздается тихий шаг. Никита стоит у косяка своей комнаты, держа в руках кружку с чаем.

— Спасибо, — роняет он негромко. — За черновики.

— Увидимся в четверг, Грачёв.

Я беру ручку замка входной двери, нажимаю вниз. Створка распахивается наружу.

На лестничной площадке прямо передо мной стоит Илья.

Пальто расстегнуто, в руке кожаная папка с документами. Он замирает на пороге, глядя на меня в упор. Глаза налиты усталостью, темным огнем, голодным ожиданием. Взгляд падает на мои губы, скользит вниз по вырезу пальто, задерживается на бедрах. Он дышит тяжело, жадно, словно бежал по ступеням пешком.

— Вера, — срывается с его губ низким, вибрирующим стоном.

В этот момент за моей спиной Никита делает шаг вперед и застывает, впиваясь глазами в лицо отца, пожирающего меня взглядом посреди площадки.

Глава 14.

POV: Илья

— Ты долго будешь ее раздевать прямо при мне, пап?

Голос Никиты звенит тонкой струной из коридора.

Я замираю на пороге собственной квартиры. Пальцы судорожно сжимают кожаную папку с проектной документацией. В горле пересохло. Мой взгляд прикован к губам Веры. Влажным, припухшим, слегка приоткрытым. Глаза скользят ниже: расстегнутый ворот пальто, белая кожа на ключицах, темный свитер, обтягивающий высокую грудь. Она дышит прерывисто, шумно. Пахнет мокрым шелком, горьким кофе, жаром. Мышцы внизу живота сводит спазмом. Дикая, тупая похоть глушит рассудок.

— Зайди в комнату, Никита, — бросаю через силу. Звук выходит сиплым, сдавленным.

— Ага, сейчас! — парень делает шаг вперед, кружка с чаем в его руке кренится, капли брызгают на паркет. — Разбежался! Чтобы вы продолжили жрать друг друга глазами? Слюни подбери! Противно смотреть!

— Илья Владимирович, дайте пройти, — Вера делает шаг ко мне, вскидывая подбородок.

Она пытается протиснуться мимо в узкий лестничный проем. Ткань ее пальто трется о мое бедро. Чистый электрический разряд прошивает тело. Перехватываю ее за предплечье. Пальцы сжимаются сквозь кашемир, ощущая твердую кость.

— Подождите, Вера.

— Пустите руку.

— Вы закончили занятие?

— Тригонометрию разобрали. Домашнее задание записано. Пустите.

— Она показала тебе свои тетрадки, пап? — орет сын из прихожей. Лицо парня перекошено яростью. — Сказала, я не дебил? Или ты просто приперся пощупать ее задницу у порога?

— Заткнись, щенок! — рявкаю на мальчишку, не разжимая пальцев на руке Веры.

— Не смей орать на него в моем присутствии, Илья, — Вера резко дергает кистью, выкручивая запястье. Глаза мечут серые молнии. — Уберите клешни. Немедленно.

Я медленно разжимаю пальцы. Кожа под ее рукавом горит огнем. Хочется затолкнуть ее обратно внутрь, запереть замок на три оборота, прижать спиной к зеркальному шкафу, содрать этот черный шерстяной свитер вместе с лифчиком. Вбить в нее понимание: она принадлежит этому пространству.

Вера отступает на лестничную площадку, поправляя съехавший ремень сумки.

— До четверга, Никита.

— До четверга, Вера Сергеевна, — парень выплевывает слова с неприкрытой горечью, буравя меня ненавидящим взглядом.

Створка лифта распахивается с глухим жестяным звоном. Вера шагает внутрь. Двери смыкаются, отрезая ее холодный профиль.

Захожу в прихожую. Пинком ноги захлопываю дубовую дверь. Замок щелкает, запирая нас вдвоем.

— Чего уставился? — Никита стоит у стены, вцепившись пальцами в бока пустой кружки.

— Ты забыл правила приличия? — швыряю папку на консоль. Металлическая застежка царапает полировку. — Какого черта ты позволяешь себе хамить взрослому человеку?

— Взрослому человеку?! — он с размаху опускает кружку на стекло, керамика трещит. — Да ты стоял на пороге с расстегнутой ширинкой в глазах! Думаешь, я слепой?! Ты приперся со стройки на час раньше, чтобы подкараулить ее у дверей!

— Я приехал проверить твои уроки!

— Врешь, скотина! Ты приехал за ней!

— Никита, закрой пасть!

— Не закрою! — он подскакивает ко мне вплотную, тыча пальцем в мою грудь. В глазах мальчишки стоят злые слезы. — Ты выжил мать! Растоптал ее, заставил свалить на другой конец света! Теперь нашел себе новую бабу помоложе?! Решил заменить Ольгу этой репетиторшей?!

— Никто не заменяет твою мать!

— Заменяет! Ты платишь ей двойной тариф, чтобы она сидела со мной подольше! Просишь говорить со мной про Ольгу! Делаешь из нее хозяйку в этом гребаном склепе!

— Я пытаюсь вытащить тебя со дна, ублюдок! — хватаю его за грудки, встряхивая. Ткань толстовки трещит под моими пальцами. — Ты завалил три четверти подряд! Ты швыряешься стульями в учителей! Если тебя вышвырнут из гимназии, тебя закроют в специнтернате для трудных подростков! Я плачу Вере за математику!

— Ты хочешь трахнуть ее на этом столе! — визжит он прямо мне в зубы. — Скажи, не хочешь! Ну?! Скажи правду, мужик ты или кусок говна?

Воздух выбивает из легких. Пальцы на его толстовке разжимаются. Я отступаю на полшага назад, тяжело дыша через нос.

В прихожей повисает гулкая тишина. Слышно шум воды в трубах отопления.

— Моя личная жизнь тебя не касается, — произношу глухо, чувствуя свинцовую тяжесть в висках.

— Касается! — Никита вытирает нос рукавом. — Пока ты тащишь своих баб в этот дом — касается! Вера нормальная! Она единственная, кто не врал мне про мать! Она сказала правду: Ольга свалила, потому что слабая! А ты хочешь превратить ее в очередную шлюху на одну ночь!

— Вера Сергеевна преподаватель, — чеканю каждое слово. — И останется им до двадцатого декабря.

— Посмотрим, — цедит он, кривя губы. — Если ты тронешь ее хоть пальцем, я расскажу завучу. Расскажу всей гимназии, ты покупаешь училок сыну для собственных постельных утех. Посмотрим, получишь новые подряды на набережной.

Парень разворачивается, топает по паркету в свою комнату. Дверь захлопывается с такой силой, со стены слетает декоративная рамка с графическим наброском моста. Стекло разлетается на мелкие осколки у моих ног.

Я стою посреди коридора. Челюсти сжаты до металлического хруста.

Щенок прав. Каждое его слово попадает в яблочко.

Я хочу эту женщину до боли в паху. До темных кругов перед глазами. Ее ледяное презрение заводит сильнее любого кокетства. Она ставит меня на колени одним движением брови. Держит удар, закрывает сына от моих вспышек гнева, вытаскивает из пацана остатки человеческого разума.

Прохожу на кухню. Наливаю полный стакан скотча. Залпом выпиваю терпкую, обжигающую жидкость. Алкоголь растекается по венам теплом, слегка притупляя пульсацию в висках.

На столе лежит раскрытый учебник алгебры. Рядом — синяя ручка Веры. Она забыла ее возле исписанного листа в клетку.

Беру ручку в пальцы. Тяжелый матовый металл. Хранит тепло ее кожи. Подношу к лицу: едва уловимый след миндаля и горького табака.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Двадцать четвертое октября.

До пересдачи осталось меньше двух месяцев.

Достаю телефон, открываю чат с Ларисой:

«Подготовь дополнительное соглашение к договору с Кавериной. Увеличь почасовую ставку на пятьдесят процентов. Пункт: выезд на дом три раза в неделю».

Отправляю сообщение. Через минуту экран загорается ответом секретаря:

«Илья Владимирович, Вера Сергеевна только прислала официальный отказ от расширения графика. Настаивает на двух днях строго по сорок пять минут».

Сжимаю телефон в руке так, трещит защитное стекло.

Сука. Ставит мне условия. Дистанцируется. Заметила жадный блеск в моих глазах, испугалась вспышки ревности Никиты.

Набираю ее номер. Длинные гудки режут тишину кухни. Раз. Два. Три. Пятый. На шестом раздается щелчок:

— Да, Илья Владимирович.

Голос ровный, прохладный, с легким металлом. Шум улицы на заднем плане: шелест шин по мокрому асфальту, гудки автомобилей.

— Вы забыли ручку на столе, Вера Сергеевна.

— Оставьте себе. Купите новую на сэкономленные деньги.

— Лариса говорит, вы отказались от дополнительных часов.

— Отказалась. Наш договор остается в силе в прежних объемах: вторник, четверг, сорок пять минут.

— Парень делает рывок в учебе. Ему нужно закрепить материал.

— Парню нужен покой, а не ваше сексуальное бешенство в прихожей! — ее голос срывается на тихий, яростный шепот. — Вы понимаете, устроили на глазах у собственного ребенка?

— Я смотрел на красивую женщину.

— Вы жрали меня глазами, как кусок мяса на витрине! Никита четырнадцатилетний пацан, брошенный матерью! У него травма брошенности размером с дом! А вы устраиваете брачные танцы у него под носом!

— Мне плевать на эти танцы, если я хочу вас, Вера.

В трубке повисает удушливое молчание. Слышно ее прерывистое дыхание.

— Если вы еще раз коснетесь меня пальцем, я расторгну контракт в одностороннем порядке, — роняет она с ледяной жестокостью. — Мне плевать на ваши неустойки. Ищите другого репетитора.

— Вы не уйдете, — усмехаюсь в трубку, чувствуя знакомый охотничий азарт. — Вы привязались к этому волчонку. Вы видели его черновики. Вы знаете: без вас он вылетит из школы через неделю.

— Не испытывайте мое терпение, Илья.

— В четверг. В шестнадцать ноль-ноль. Я буду дома.

— Если вы будете стоять в коридоре, ноги моей там не будет!

Она сбрасывает вызов. Короткие гудки бьют в барабанную перепонку.

Опускаю телефон на стол. Усмешка сползает с лица.

Она боится меня. Боится собственной реакции на мои прикосновения. Но отступать поздно. Треугольник замкнулся: сын, чужая женщина, я. Каждый вцепился в горло другому.

В этот момент за стеклянной дверью кухни раздается глухой удар, звон падающего металла и крик Никиты:

— Отец! Быстро сюда!

Срываюсь с места, вылетаю в холл. Из щели под дверью спальни сына валит густой едкий дым с запахом жженой бумаги.

Глава 15.

POV: Никита

— Воду лей, идиот! Лей прямо на ковер!

Отец влетает в мою комнату тараном, сшибая плечом створку двери. В руках блестит хромированный корпус огнетушителя. Белая пена шипит, вырываясь из раструба густой ядовитой струей. На полу возле батареи яростно чадит металлическое мусорное ведро. Черный дым ест глаза, вышибая слезы.

— Сам ты идиот! — я отскакиваю к окну, закашливаясь от гари. — Зачем ты пену пустил?! Я уже залил все минералкой!

— Что ты здесь устроил, щенок?! — отец швыряет тяжелый баллон на паркет. Тот с грохотом катится к плинтусу. Он подскакивает к ведру, заглядывает внутрь. — Черновики жег? Назло мне?!

В ведре плавают мокрые черные ошметки бумаги. Семьдесят три распечатанных письма к матери превратились в склизкую золу.

— Тебя не касается! Проваливай из моей комнаты!

— Меня касается сохранность этой квартиры!

— Да насрать тебе на квартиру! — выкрикиваю я, распахивая створку окна настежь. В лицо бьет сырой октябрьский холод. — Тебя трясет, потому что Вера отказалась от твоих подачек! Я слышал твой телефонный треп на кухне! Она послала тебя нахрен с твоими доплатами!

Лицо отца темнеет, наливаясь тяжелой кровью. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Рот свой закрой.

— Не закрою! Ты хотел купить ее, чтобы она изображала идеальную семью! А она выставила тебя дешевым кобелем!

— Никита, я предупреждаю в последний раз.

— Да пошел ты!

Он делает ко мне шаг, сжимая огромные кулаки. Я не двигаюсь. Стою у подоконника, вжав лопатки в холодный пластик, готовый вцепиться ему в горло. Секунду мы буравим друг друга бешеными взглядами. Потом он резко сплевывает на пол, разворачивается, тяжелыми шагами идет к выходу:

— Проветривай. И вычисти эту гарь. Завтра четверг. Вера придет ровно в четыре.

— Пусть катится к черту твоя Вера! — ору я ему в спину.

Дверь хлопает.

Двадцать седьмое октября. Понедельник.

Три дня я сижу в комнате, почти не выходя. Внутри звенит тупая, выматывающая злость.

Она предаст меня. Точно так же, Ольга.

Вера строит из себя железную леди. Держит дистанцию. Говорит спокойным голосом. «Ты не мусор, Никита». Сука. Лживая породистая сука. Она делает это ради отца. Ради его кошелька. Скоро они договорятся. Он прижмет ее в коридоре покрепче, сунет пачку зеленых купюр, она растает. Начнет ходить по нашей квартире в шелковом халате, варить этот дурацкий кофе по утрам, учить меня жизни с высоты хозяйки дома.

«Ты не мама», — стучит в висках.

Я не позволю ей сесть на шею. Разобью эту фальшивку в дребезги прямо сейчас.

В шестнадцать ноль-ноль домофон звенит коротким тремоло.

Отец уехал на объект в Заречье еще утром. Мы одни.

Слышу щелчок замка входной двери — у нее есть дубликат ключей. Шаги каблуков по паркету. Шорох снимаемого пальто.

Сижу на кровати, закинув ноги в грязных носках на покрывало.

Дверь моей комнаты приоткрывается. Вера стоит на пороге. На ней темно-серая шерстяная юбка, обтягивающая крутые бедра, тонкая белая рубашка, застегнутая наглухо под подбородок. В руках — кожаный портфель. От нее пахнет морозным воздухом, горьким миндалем и чистотой. Никаких следов дыма, никакой грязи. Идеальная картинка.

— Здравствуй, Никита.

Я молчу. Смотрю в потолок, крутя в пальцах зажигалку. Металл щелкает раз за разом, высекая маленькие желтые искры.

Вера проходит внутрь, ставит портфель на край стола. Ее серые глаза цепляют черное пятно сажи на плинтусе у радиатора. Взгляд скользит ко мне.

— Пахло гарью на лестничной площадке. Ты устроил костер?

— Не твое собачье дело, — бросаю я, не глядя в ее сторону.

Она опускается на стул. Достает распечатанные таблицы логарифмов. Щелчок металлической ручки звучит сухим выстрелом.

— Номер пятьдесят четыре. Свойства логарифмических неравенств. Садись за стол.

— Пошла нахрен, — цежу я сквозь зубы.

Вера замирает. Рука с ручкой зависает над бумагой. Лицо остается абсолютно спокойным, только ноздри чуть расширяются, втягивая воздух.

— Повтори.

— Ты оглохла, училка? — я резко спускаю ноги на пол, подаюсь вперед всем корпусом. — Пошла нахрен из этой комнаты. Забирай свои бумажки, выметайся на улицу.

— Мы занимаемся по расписанию.

— Мне плевать на расписание! Я не буду с тобой заниматься!

— Твой отец оплатил курс подготовки к пересдаче.

— Мой отец хочет тебя трахнуть! — выкрикиваю я, вскакивая с кровати. Кровь бросается в лицо горячей волной. — Ты же ради этого сюда таскаешься?! Строишь недотрогу, пуговицы до подбородка застегиваешь, а сама крутишь перед ним задницей у зеркала! Думаешь, я слепой?!

Вера медленно поднимается со стула. Встает во весь рост. Острая, прямая, как клинок.

— Никита, прекрати истерику.

— Какая нахрен истерика?! — подскакиваю к столу, с размаху сметаю ее аккуратные таблицы на пол. Белые листы разлетаются веером по ковру. — Ты приперлась сюда заменить мою мать! Приручить меня своими умными речами! «Ты умеешь думать, ты способный»! Дешевая разводка! Сначала изобразишь заботу, залезешь отцу в койку, потом свалишь, как свалила Ольга!

— Я не собираюсь заменять тебе мать.

— Врешь, сука! — ору я, захлебываясь злобой. — Вы все одинаковые твари! Ей надоело сидеть с нами, она улетела к своему мужику! Тебе нужны папины миллионы, элитная хата, статус! Ты придешь сюда хозяйкой, начнешь указывать, мне дышать! Хрен тебе! Я лучше сдохну в интернате, буду жить с тобой под одной крышей!

Вера делает шаг ко мне. Ее лицо белеет от напряжения, но в глазах нет ни капли ярости. Только холодная, бесконечная пустота.

— Ты закончил представление?

— Убирайся! Слышишь?! Проваливай!

Она наклоняется, методично собирает разбросанные по ковру листы. Складывает их в ровную стопку. Ни одно движение не выдает дрожи.

— Ты боишься, Никита.

— Я тебя не боюсь!

— Ты боишься поверить, чужой человек рядом может не предать. Боишься, если впустишь кого-то ближе вытянутой руки, тебе снова вырвут сердце, как сделала Ольга.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слова бьют точно под дых. Воздух со свистом вылетает из легких. В горле встает удушливый, колючий спазм.

— Заткнись…

— Тебе проще обозвать меня сукой и выгнать за дверь, признать простую вещь: я прихожу учить тебя математике. Не усыновлять. Не воспитывать. Не греть твоему отцу постель.

— Ты хочешь его! Я видел, ты смотрела на него в прихожей!

— То, происходит между двумя взрослыми людьми, тебя не касается, — ее голос звенит сталью, режет по живому. — Мои личные желания остаются за порогом этой квартиры. Здесь я твой преподаватель. И я не позволю сопливому пацану вытирать об меня ноги только потому, его бросила мать.

Она берет со стола кожаный портфель, застегивает металлический замок. Щелчок звучит как приговор.

— Ты отменил сегодняшнее занятие сам. Я ухожу.

— Ну и вали! — срываюсь я на фальцет, сжимая кулаки до хруста в суставах. — Скатертью дорожка!

Вера разворачивается и идет к выходу. Прямая спина. Ровный, размеренный шаг.

Она выходит в коридор. Слышно, как шуршит ткань пальто. Хлопает створка гардероба.

Я стою посреди разгромленной комнаты. Сердце колотится где-то в глотке, готовое разорвать ребра. В ушах пульсирует тяжелый гул.

Она уходит.

Реально уходит. Забирает свои папки, туфли, свой запах.

Все разрушено. Хрупкая нить, державшаяся последние недели, лопнула с сухим треском. Я сам перерезал ее своими криками и матом. Вытолкнул единственного человека, кто говорил со мной на равных.

«Ты боишься, Никита».

Да. Черт возьми, да! Я в ужасе от мысли, она станет матерью, поселится здесь, а через полгода соберет чемодан и исчезнет в аэропорту, оставив меня на растерзание отцу.

Срываюсь с места, вылетаю в холл.

Вера стоит у зеркала в прихожей, застегивая воротник пальто. Ее пальцы замирают на пуговице. Она медленно поворачивает голову в мою сторону.

— Забыла сказать отцу, я безнадежен? — выплевываю я с порога, пытаясь удержать дрожь в подбородке. — Позвони ему прямо сейчас! Скажи, контракт закрыт! Пусть ищет новую дуру!

Вера смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем больше нет прежнего тепла. Только глухая, ледяная усталость.

— Я не стану жаловаться твоему отцу, Никита. Я сообщу ему факты: занятие сорвано по инициативе ученика. Завтра я встречусь с ним лично.

— Чтобы потребовать компенсацию за моральный ущерб?!

— Чтобы расставить границы, через которые вы оба перестанете переступать.

Она берет латунную ручку замка. Створка распахивается наружу.

Вера делает шаг на лестничную площадку, створка входной двери начинает медленно захлопываться за ее спиной.

В этот момент за зеркальной панелью прихожей с громким щелчком загорается красный индикатор скрытого аудиодатчика охраны, установленного отцом над входной группой.

Глава 16.

— Ты спятила ломиться ко мне на стройку в восемь утра, Вера?

Илья перехватывает меня за локоть прямо у порога прорабского вагончика. Жестко. До боли. Пальцы впечатываются в ткань моего пальто. Он захлопывает тяжелую дверь ногой. Грохот перекрывает вой бетономешалок за тонкой стеной.

— Убери руки, Илья.

— Сначала ответь. Какого черта ты здесь делаешь?

— Я приехала вернуть твои ключи.

Швыряю связку на заваленный чертежами стол. Металл со звоном бьется о линейку.

Илья замирает. На нем запачканная цементом штормовка, расстегнутая на груди. Вязаная шапка сбита на затылок. Глаза темные, злые, налитые кровью от бессонницы. От него разит крепким табаком, дизелем, остывшим кофе и животным жаром. Взгляд падает на ключи, потом медленно ползет вверх по моим ногам, бедрам, впивается в лицо.

— Что это значит?

— Это значит: я прекращаю цирк.

— Вчера Никита сорвал урок?

— Никита вчера выгнал меня вон. Орал матом, разбросал пособия. Парень в ужасе.

Илья делает шаг ко мне. Тесное пространство вагончика сжимается. Воздуха нет. Он нависает сверху, упираясь ладонью в косяк за моей спиной.

— Он испугался? Мой сын испугался репетитора?

— Он испугался того, устраиваешь ты!

— Я обеспечиваю ему будущее!

— Ты лапаешь меня у него на глазах! — выплевываю я прямо в его небритую челюсть. — Ты прижимаешь меня к стенам, дышишь в рот, суешь деньги за лишние часы! Пацан решил: ты покупаешь ему новую мать!

Илья кривит губы. В глазах вспыхивает темное пламя. Он наклоняется ближе, обжигая мне ухо дыханием:

— А если покупаю?

— Пошел ты.

— Ты нравишься мне, Вера. До бешенства нравишься. Хочу тебя с первой секунды в прихожей.

— Засунь свои хотелки подальше, Грачёв!

Пытаюсь оттолкнуть его, упираясь ладонями в широкую грудь. Брезент куртки шершавый, холодный, но под ним бьется раскаленное сердце. Мужчина перехватывает мои запястья одной рукой, заводит их мне за спину, впечатывая меня в дверное полотно. Вторая рука ложится мне на горло. Не душит — держит. Большой палец оглаживает пульсирующую жилку на шее.

— Ты дрожишь, девочка.

— От злости, Илья.

— От возбуждения.

Он вжимается своим пахом в мой живот сквозь одежду. Тяжелый, каменный стояк давит на лобок через шерсть юбки. Внутри моментально скручивается тугой влажный узел. Дыхание перехватывает. Бедра сами подаются навстречу, предательски отвечая на давление.

— Пусти… — шепчу я, глядя в его зрачки.

— Скажи, не хочешь, отпущу.

— Ты используешь меня!

— Я хочу трахнуть тебя прямо на этом столе, Вера. Снять эту правильную юбку, раздвинуть твои длинные ноги, войти до упора. Заставить орать мое имя, забыв про дурацкие интегралы.

Его пальцы на шее сжимаются чуть сильнее, заставляя меня запрокинуть голову. Губы Ильи врезаются в мой рот. Грубо. Властно. Язык пробивает зубы, заполняя рот вкусом горечи и табака. Стон срывается с моих губ прямо в поцелуй. Отвечаю яростно, кусая его нижнюю губу до металлического привкуса крови. Тело горит. Рука, державшая мои запястья, опускается вниз, задирает подол юбки, сминая тонкий капрон на бедре. Горячая шершавая ладонь ложится на голую кожу выше чулка.

Пальцы подбираются к трусикам, нащупывая сквозь шелк влажную ткань.

— Черт, ты вся течешь… — хрипит он мне в губы, сжимая ягодицу.

Реальность бьет по мозгам ледяной волной. Перед глазами встает бледное, перекошенное лицо Никиты. «Вы зажали друг друга у плиты… ты приперлась заменить мне мать».

Резко вырываю руки, упираюсь локтем Илье под подбородок, отталкивая его назад со всей дури.

Он покачивается, отступает на два шага, тяжело дыша. На нижней губе блестит алая капля.

— С ума сошла?

— Хватит! — одергиваю юбку вниз, судорожно поправляя пальто. Пальцы дрожат мелкой дрожью. Голос срывается. — Это твоя территория, Грачёв! Слышишь меня? Твоя!

— О чем ты, черт побери?

— О твоем доме! О твоей разрухе! О твоем сыне!

— При чем здесь Никита, когда мы одни?!

— При том, ты затыкаешь мной дыру в собственной жизни! Тебе плевать на мои чувства, тебе плевать на его психику! Ты нашел удобный способ: нанять красивую бабу, платить ей тройной тариф, свалить на нее воспитание волчонка, а по вечерам зажимать в углах!

— Я не покупал тебя как шлюху, Вера!

— Ты именно это делаешь!

Илья с размаху бьет кулаком по стене вагончика. Тонкая фанера трещит.

— Я пытаюсь склеить гребаные осколки!

— Не за мой счет!

— Парень слушает тебя!

— Парень ненавидит меня, думает: я сплю с тобой за квадратные метры!

— Ему четырнадцать, он перебесится!

— Он не перебесится, он сломается! Мать растоптала его своим побегом, ты добиваешь его своими домогательствами!

— А ты, значит, белая и пушистая? Стоишь тут, строишь святую мученицу?

— Я учитель!

— Ты баба, кончающая от одного моего прикосновения!

— Заткнись, Илья!

— Ври себе дальше, Вера! Ты хочешь меня точно так же!

— Хочу! — выкрикиваю я, задыхаясь от ярости и стыда. — Хочу, черт тебя дери! И именно поэтому ноги моей больше не будет в твоей квартире!

В вагончике повисает звенящая тишина. Слышно, как за окном с глухим гулом падает на гравий ковш экскаватора.

Илья смотрит на меня ошарашенным взглядом. Злость на его лице сменяется растерянностью. Кадык судорожно дергается.

— Вера…

— Никаких «Вера». Занятия окончены.

— Двадцатого декабря срез комиссии, — его голос теряет былую жесткость, становится глухим, умоляющим. — Его исключат. Он не сдаст без тебя.

— Найдешь другого предметника.

— Никто не пойдет к нему! Никто не выдержит его закидонов!

— Ты отец, Илья. Это твоя ответственность. Твоя территория. Садись с ним за стол сам. Учи свойства логарифмов. Терпи его мат, собирай разорванные тетрадки. Хватит перекладывать свою вину на чужих женщин.

— Я не справлюсь один, — роняет он, глядя в пол.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слова звучат жутко. Взрослый, сильный, ломающий людей мужик признает собственную беспомощность. В груди щемит острая, колючая жалость, но я давлю ее сапогом. Поддамся сейчас — превращусь в сожительницу, громоотвод, удобную прислугу.

— Справишься, захочешь.

Разворачиваюсь к выходу, берусь за ручку двери.

— Вера, постой.

— Прощай, Илья Владимирович.

Толкаю створку, выхожу на холодный осенний ветер. Грязь чавкает под каблуками.

Шагаю по стройплощадке, чувствуя, как морозный воздух обжигает горящие щеки. Внутри все пусто. Выжжено дотла.

Дохожу до КПП со шлагбаумом.

В кармане пальто начинает вибрировать смартфон. Достаю аппарат, ожидая увидеть звонок от Ильи.

На экране светится незнакомый номер, следом всплывает сообщение в мессенджере с прикрепленным файлом:

«Вера Сергеевна, здравствуйте. Это Марина Сергеевна, завуч гимназии. Никита сегодня не пришел на первый урок. На связь не выходит. Его телефон отключен. Вы знаете, где он?»

Глава 17.

Глава 17. До пересдачи

POV: Илья

— Где пацан, Илья? Говори адрес, твою мать!

Вера влетает обратно в мой прорабский вагончик ураганом. Дверь с грохотом впечатывается в стену. Мокрое пальто распахнуто, грудь ходит ходуном, темные пряди волос прилипли к взмокшим вискам. В глазах пляшет отчаянный, дикий ужас.

— О ком ты? — я медленно отрываю взгляд от чертежей мостовых опор.

— О Никите! Завуч оборвала мой телефон! Парень ушел из дома утром, в гимназии не появился, мобильник отключен!

Кровь моментально отливает от лица. В ушах поднимается глухой звон. Хватаю со стола свой телефон, жму вызов сына. Длинный гудок сменяется механическим голосом оператора: «Абонент временно недоступен».

— Сука…

— Куда он мог пойти? Говори быстро! Друзья? Торговые центры? Скейт-парк?

— У него нет друзей, Вера! — срываюсь на хриплый крик, хватая со спинки стула куртку. — Он полгода сидит один в четырех стенах, волком воет!

— Вспоминай! Вспоминай места, связанные с матерью!

Слово бьет под дых. В памяти вспыхивает обгоревший угол мусорного ведра у батареи. Зола от семидесяти трех писем. «Ольга Грачёва».

— Вокзал, — выдыхаю я, натягивая рукава куртки. — Ленинградский вокзал. Она уезжала оттуда в аэропорт на «Сапсане».

— Машину заводи! Быстро!

Мы вылетаем из вагончика под хлещущий ледяной дождь. Грязь летит из-под подошв. Вера запрыгивает на пассажирское сиденье внедорожника, с силой захлопывает тяжелую дверь. Завожу мотор. Стрелка тахометра падает в красную зону. Колеса буксуют на мокром гравии, джип с ревом вырывается со стройплощадки на городское шоссе.

Город тонет в плотном сером тумане. Включаю дальний свет, выжимаю педаль газа до пола. В салоне стоит тяжелое, липкое напряжение. Вера сидит вжавшись в кресло, побелевшие пальцы сжимают ремень безопасности. Ее бедро в узкой серой юбке касается моего колена. Тело помнит ее стон у двери вагончика полчаса назад. Помнит горячую влагу сквозь шелк белья, которую я нащупал пальцами под ее юбкой. Внизу живота тянет тупой, голодный огонь.

Она ловит мой взгляд в зеркале:

— Не смей сейчас думать об этом, Илья.

— Я думаю о сыне.

— Ты думаешь о своей власти! Жми на газ, черт тебя дери!

Вклиниваюсь в узкий просвет между фурами, подрезаю такси, вылетаю на площадь трех вокзалов. Бросаю машину на тротуаре прямо под знаком запрета парковки.

Бежим сквозь стеклянные двери главного входа. Вокзальная суета оглушает: гудки поездов, металлический голос диктора, толпы людей с чемоданами.

— Ищи платформы пригородных электричек, — командует Вера, срывая с шеи мокрый шарф. — Я проверю зал ожидания на втором этаже.

— Стой вместе, потеряемся.

— Бегом, Грачёв!

Она срывается с места, каблуки звонко стучат по мокрому гранитному полу. Пальто развевается при беге, обтягивая крутые бедра. Женщина действует мгновенно, без колебаний, без соплей.

Мчусь вдоль турникетов дальнего следования. Глаза сканируют серую толпу. Черная толстовка оверсайз. Натянутый на нос капюшон. Кеды с рваными шнурками.

Пусто. Платформа номер три пуста. Платформа номер четыре — посадка на скорый поезд.

Телефон в кармане вибрирует. Экран высвечивает номер Веры:

— Илья! Второй этаж, тупик у старых касс! Быстро сюда!

Лечу по широкой мраморной лестнице, перепрыгивая ступени. Сердце бьет в ребра железным молотом.

В полутемном углу под пыльным витражным окном стоит железная скамья.

Никита сидит сжавшись в комок, подтянув колени к груди. Капюшон натянут до подбородка, руки спрятаны в рукава. Рядом с ним на корточках сидит Вера. Ее ладонь лежит на его мокром плече. Она говорит тихо, губы шевелятся у самого его уха. Парень не орет. Не дерется. Плечи под черной тканью судорожно вздрагивают.

Делаю шаг к ним. Подошва ботинка скрипит по кафелю.

Никита вскидывает голову. Лицо заплаканное, нос распух, под глазами залегли темные тени. Завидев меня, парень сжимается еще сильнее, вжимаясь затылком в холодную чугунную решетку:

— Приперся… Зачем ты ее притащил сюда?

— Никита, тихо, — Вера сжимает его плечо сильнее, удерживая от рывка. — Никто на тебя не орет.

Опускаюсь перед ним на одно колено прямо в грязную вокзальную жижу. Дыхание перехвачено. В горле стоит сухой, царапающий ком.

— Ты куда собрался, дурак?

— В Питер хотел уехать, — роняет он сипло, шмыгая носом. — На товарняке или зайцем в плацкарте. Куда угодно от вас.

— Никита…

— Вы с ней перепихон устроили прямо в вагончике на стройке! Я все знаю! Ты поехал туда за ней! Вы хотите жить вместе, а меня сдать с потрохами в закрытую школу-интернат!

Вера резко поворачивается ко мне. В ее взгляде полыхает сталь:

— Скажи ему правду, Илья. Сейчас же.

Сжимаю кулаки так, ногти впиваются в кожу ладоней. Гордость трещит по швам. Старый бронежилет, в котором я ходил сорок один год, раскалывается на куски.

— Никто тебя никуда не сдает, Никита.

— Врешь!

— Слушай меня сюда, щенок, — мой голос садится до шепота, но каждое слово звенит в тишине тупика. — Я никогда в жизни не откажусь от тебя. Слышишь? Никогда. Ты мой сын. Единственный человек в этом чертовом мире, ради которого я встаю по утрам и грызу глотки на объектах.

Парень замирает. Слезы застывают на его ресницах. Он смотрит на меня с диким, раненым изумлением.

— А она? — он кивает подбородком на Веру. — Ты спишь с ней?

Вера перехватывает инициативу, поднимаясь на ноги. Она выпрямляется во весь рост, расправляя плечи:

— Я не сплю с твоим отцом, Никита. И спать не собираюсь.

Эти слова полосуют меня по живому, но я молчу. Понимаю: сейчас решается судьба пацана.

— Вы… вы не будете с ним? — в голосе мальчика сквозит детская, щемящая надежда.

— Нет. Я твой учитель математики. Моя работа — довести тебя до пересдачи двадцатого декабря. Если твой отец сделает хоть шаг в мою сторону — я разорву договор в ту же секунду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Никита переводит взгляд с нее на меня. Ощупывает наши лица, ищет подвох. Видит каменное спокойствие Веры и мою опущенную голову.

— Вставай, — протягиваю ему руку. — Домой поедем.

Он медлит три секунды, потом сует свою холодную, липкую ладонь в мою руку. Помогаю ему подняться с железной лавки. Ноги у парня подкашиваются от усталости.

Мы молча спускаемся к выходу.

Дорога обратно проходит в тишине. Никита засыпает на заднем сиденье через пять минут после старта, прижавшись щекой к холодному стеклу. Дышит тяжело, ровно.

Заезжаем в подземный паркинг нашего дома.

Я глушу мотор. Никита с трудом разлепляет глаза, вылезает из машины, на автомате идет к дверям лифта.

— Поднимайся, я сейчас догоню, — бросаю ему вслед.

Парень кивает, двери лифта закрываются.

Мы остаемся с Верой в полумраке паркинга у капота остывающего внедорожника. С потолка капает вода, гулко разбиваясь о бетон.

Она поворачивается ко мне, запахнув полы пальто:

— Я ухожу, Илья. Ключи я оставила у тебя в вагончике.

— Вера, постой.

Подхожу к ней вплотную. Беру ее за руку. Она пытается выдернуть пальцы, но я удерживаю мягко, без прежней грубости.

— Останься.

— Ты слышал, что я сказала Никите на вокзале?

— Слышал.

— Я не стану твоей любовницей. И матерью ему не стану.

— До двадцатого декабря, — выговариваю я медленно, глядя ей прямо в глаза. — Только до пересдачи. Ты приходишь строго как учитель. Никаких задержек на чай. Никаких разговоров по душам. Никаких прикосновений.

Она замирает. Грудь под кашемиром высоко вздымается.

— А ты? Сможешь держать руки при себе?

— Смогу. Я не подойду к тебе ближе двух метров. Буду уезжать из квартиры на время твоих занятий.

— Зачем тебе это? Ты можешь нанять любого профессора из МГУ.

— Потому что парень поверил тебе. Если ты уйдешь сейчас — он решит, его снова предали. Доведи его до экзамена. Пожалуйста.

Вера молчит целую вечность. Глаза темнеют от внутренней борьбы. В них сквозит немой вопрос, страх перед собственным желанием и холодный профессиональный расчет.

— Строго математика, Илья. Сорок пять минут два раза в неделю. Ни копейки сверх договора лицея.

— Договорились.

— Двадцать первого декабря я исчезну из вашей жизни навсегда.

— Сначала сдайте срез комиссии.

Она медленно кивает, забирает свою руку из моей ладони. Отворачивается, идет к выходу из паркинга на улицу. Каблуки цокают по бетону, эхо улетает под своды потолка.

Я провожаю взглядом ее удаляющуюся фигуру. Пальцы все еще хранят прохладу ее кожи. Временное перемирие заключено. Роли расставлены по местам. Она учитель. Я отец. Никита ученик.

Разворачиваюсь, иду к лифту. Достаю телефон из кармана, чтобы набрать Ларису и отменить вечерние совещания.

В этот момент экран загорается входящим сообщением от личного адвоката с прикрепленным файлом судебного решения:

«Илья Владимирович, мы проиграли апелляцию. Завтра судебные приставы накладывают арест на всю строительную технику холдинга по иску Кавериной».

Глава 18.

POV: Никита

— Отец, твою строительную контору разносят под ноль, — ору я из прихожей, пиная кроссовком ножку тумбы.

Илья медленно опускает телефон от уха. Глаза бешеные, налитые темной мутью. Пальцы комкают край кожаной куртки.

— Заткнись, Никита.

— Приставы приехали арестовывать твои краны? Я видел уведомление на экране твоего планшета. Каверина подала иск. Вера Сергеевна решила содрать с тебя шкуру до костей?

— Это иск от юридического лица, щенок! Однофамилица!

— Да брось заливать! У тебя на лбу написано: тебя поимели по всем фронтам! Она придет сегодня?

— Придет. В четыре часа. Я уезжаю в офис. Дверь запри изнутри.

Отец натягивает пальто, резко дергает ручку входной двери. Замок щелкает. Створка захлопывается с глухим грохотом.

Я остаюсь один в пустом мертвом коридоре.

Второе ноября.

На часах половина третьего дня. До прихода Веры полтора часа.

Захожу в комнату. На столе стоит раскрытый ноутбук. В корзине почтового ящика валяются обрывки удаленных черновиков. Зола в мусорном ведре давно вычищена домработницей.

Пальцы сами тянутся к лежащему на кровати смартфону.

Экран треснут по диагонали. Открываю мессенджер. Чат с матерью. Пустое белое поле.

В ушах звенит голос Веры из проклятого вагончика: «Ольга сделала выбор в пользу собственной жизни. Она слабая».

А следом — хрип отца на вокзале, когда он стоял на коленях в грязи: «Ты единственный человек, ради кого я живу».

В груди натягивается колючая, режущая проволока. Я хочу проверить. Хочу разбить эту чертову неопределенность об стену раз и навсегда.

Пальцы ложатся на виртуальную клавиатуру. Буквы стучат по стеклу быстро, дробно:

«Мам. Отец чуть не сдал меня в интернат. Мою гимназию закрывают за долги. Мне негде жить со следующей недели. Забери меня в Майами. Купи мне билет. Я приеду один, обещаю не мешать твоему мужику».

Смотрю на набранные строки. Дыхание перехватывает. Сердце лупит в ребра тяжелым молотом.

Палец замирает над зеленой круглой кнопкой отправки.

Раньше я нажимал «стереть». Прятал боль в черновики. Врал себе: она занята, она перезвонит завтра.

«Хватит врать».

Жму кнопку.

Звук улетающего сообщения звенит выстрелом. Серая галочка меняется на синюю.

Отправлено. Настоящее, живое письмо.

Швыряю телефон на покрывало, отскакиваю к окну. Ладони взмокли. В горле стоит сухой, давящий спазм.

Смотри на экран, трус. Жди.

Минута. Вторая. Пятая.

Внизу высвечивается надпись: «была в сети минуту назад». Прочитала.

Ответа нет.

Тишина квартиры давит на барабанные перепонки.

В шестнадцать ноль-ноль в замке входной двери шуршит металл. Защелка отходит мягко.

Она пришла.

Слышно, как цокают каблуки по граниту прихожей. Шуршит кашемир снимаемого пальто.

Сижу на краю кровати, вцепившись пальцами в колени. Телефон лежит рядом на простыне экраном вверх.

Дверь моей комнаты распахивается.

Вера стоит на пороге. На ней строгое темно-синее платье-футляр с узким белым воротничком под самое горло. Плотная ткань обтягивает высокую грудь, подчеркивает тонкую талию, плотно облегает бедра. Каждое движение выверено. Никаких следов усталости. В руке синяя кожаная папка.

Взгляд ее серых холодных глаз сканирует мое лицо.

— Здравствуй, Никита.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна.

— Открывай сборник задач. Страница семьдесят два. Преобразование тригонометрических выражений.

Она проходит к столу, опускается на деревянный стул. Кладет перед собой ручку.

Поднимаюсь с матраса. Ноги ватные. Телефон сую в карман джинсов. Металл жжет бедро сквозь ткань.

Сажусь напротив. От нее пахнет кожей, морозным воздухом и сухим кедром. Ее запах забивает легкие, будит внутри странную, тягучую слабость.

— Отец уехал на стройку, — говорю хрипло, глядя на ее тонкие пальцы с короткими ногтями.

— Я знаю. Илья Владимирович предупредил меня сообщением.

— Вы с ним помирились?

— Мы с ним не ссорились, Никита. У нас сугубо деловой контракт.

— Он лапал вас за бедра в вагончике на набережной.

Вера не вздрагивает. Медленно поднимает глаза от страниц пособия. Взгляд становится ледяным, режущим:

— Наше соглашение на вокзале остается в силе: мы занимаемся математикой. Личная жизнь взрослых остается за дверью.

— Вы боитесь его?

— Я уважаю свои границы. И требую уважения твоих. Номер три. Формулы приведения.

— Плевать мне на формулы!

Она кладет ладонь на раскрытую тетрадь. Кожа белая, гладкая.

— Ты дрожишь, Никита.

— Холодно просто. Форточка открыта.

— Ты весь горишь. Зрачки расширены. Пульс на шее скачет. Что произошло?

— Ничего не произошло!

— Ты получил весточку от Ольги?

Слово взрывается в мозгу гранатой. Вскакиваю со стула, стул с грохотом валится на ковер.

— Перестаньте лезть ко мне в башку! — срываюсь на крик, выхватывая смартфон из кармана. — Хотите правду?! Нате, смотрите!

Швыряю телефон на середину стола. Аппарат ударяется о полировку, скользит к ее локтю.

На экране горит отправленное сообщение.

Вера опускает взгляд. Читает строчки. Медленно. Брови сдвигаются к переносице.

— Ты отправил его, — произносит она тихо, поднимая на меня глаза.

— Отправил! Слышите?! Больше никаких черновиков! Я написал: «Забери меня в Майами, отец сдаст меня в интернат»!

— Зачем ты солгал про интернат?

— Чтобы она испугалась! Чтобы дернулась! Чтобы вспомнила, у нее есть сын, черт возьми!

Вера молчит. Ее пальцы касаются края экрана.

— Она прочитала двадцать минут назад, — шепчу я, чувствуя, как подбородок начинает предательски трястись. — Прочитала и молчит. Она не отвечает мне.

— Никита…

— Скажите, ответит! — делаю шаг к ней, падаю на колени прямо возле ее стула. Хватаю край ее синего платья пальцами. — Ну скажите! Вы же умная, вы все знаете про этих людей! Она просто собирает чемодан? Ищет билеты на самолет?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вера не отдергивает подол платья. Ее рука опускается мне на макушку. Пальцы зарываются в мои взъерошенные волосы. Прохладные. Сильные. Спокойные.

— Никита, посмотри на меня.

Поднимаю голову. Слезы заливают глаза, горячими ручьями текут по щекам, капают на ее тонкие колготки.

— Она не ответит тебе тем, ждешь, — говорит она прямо, впечатывая каждое слово в мое нутро. — Человек, выбравший побег, не вернется спасать.

— Вы врете…

— Я говорю правду, которую боится сказать твой отец. Ольга не приедет за тобой в этот город. Ты должен выстоять сам.

В груди что-то лопается с тонким хрустальным звоном. Последняя надежда осыпается прахом. Плечи содрогаются от беззвучного рыдания. Утыкаюсь лбом в ее обтянутое тканью колено, зажимая зубами ткань платья, чтобы не заскулить в голос.

Вера гладит меня по затылку. Молча. Ровно. Без соплей и фальшивых утешений.

Я сижу у ее ног целую вечность, пока внутри выгорает остаток детской дури. Слезы высыхают, оставляя стянутую кожу и тяжелую пустоту.

Медленно поднимаюсь с колен. Вытираю лицо рукавом толстовки.

Поднимаю упавший стул. Сажусь напротив.

— Номер три, — сиплю я, глядя в раскрытый сборник. — Формулы приведения.

Вера убирает руку со стола, кладет перед собой тетрадь:

— Синус пи пополам плюс альфа.

— Косинус альфа, — вывожу ручкой на чистом листе. Рука твердая. Линии четкие.

Мы занимаемся сорок минут в полной, сосредоточенной тишине. Цифры ложатся в строчки, превращаясь в надежную каменную стену.

В семнадцать ноль-ноль Вера застегивает портфель.

— До четверга, Никита. Домашнее задание по вариантам.

— До четверга, Вера Сергеевна. Спасибо.

Она выходит из комнаты.

Слышу, как в прихожей шуршит ткань пальто. Замок входной двери отщелкивает язычок. Каблуки удаляются по лестничной площадке.

Беру оставленный на столе смартфон.

Экран черный. Нажимаю боковую клавишу блокировки.

Входящее уведомление в мессенджере.

Отправитель: «Ольга Грачёва».

Палец замирает над экраном. Сердце делает глухой толчок и останавливается.

В этот момент за входной дверью квартиры раздается резкий грохот, крик Веры и глухой звук падающего на кафель тела.

Глава 19.

— Вера Сергеевна! — вопль Никиты долетает сквозь приоткрытую створку входной двери вместе со свистом сквозняка.

Я замираю на четвереньках на холодном граните лестничной площадки. Ладонь саднит от резкого удара о плитку. Сумка отлетела к шахте лифта, рассыпав ручки. Каблук сапога предательски подвернулся на мокром пороге.

— Жива я, Никита, — хриплю в бетонный пол, пытаясь выровнять сбитое дыхание. — Отойди от двери.

Парень уже стоит на коленях рядом со мной. Пальцы судорожно хватают меня за плечи, тянут вверх. Дрожит весь, зубы выбивают частую дробь. В глазах плещется слепая, животная паника.

— Вы упали… я подумал, вас толкнули… тут мужики какие-то крутились возле щитка пять минут назад…

— Под ноги надо смотреть, дура старая, — отрезаю я, опираясь на его узкое плечо и с трудом поднимаясь на ноги. Ногу простреливает тупая ноющая боль в щиколотке. — Собирай черновики с пола. Быстро.

Никита кидается подбирать вылетевшие из портфеля бланки, сгребает в охапку, протягивает мне. Лицо серое, губы побелели. Смартфон торчит из его заднего кармана, мигая синим экраном непрочитанного сообщения от Ольги.

— Зайдите обратно, — требует он с хрипотой, дергая меня за рукав пальто в сторону прихожей. — Вы хромаете. Зайдите, я лед принесу.

— Мне нужно на кафедру.

— Плевать на вашу кафедру! — срывается он на крик, заталкивая меня внутрь квартиры и захлопывая дубовую дверь ударом ноги. — Сядьте на пуф!

Я опускаюсь на мягкую кожу. Стягиваю сапог через силу. Лодыжка слегка припухла, но связки целы.

Никита мечется по коридору, вылетает на кухню, гремит морозилкой. Возвращается через полминуты с вафельным полотенцем, набитым кубиками льда. Падает на колени прямо передо мной, прижимая холод к моей ноге.

— Держи сама, — говорю я, глядя на его склоненную макушку. — Никита, подними голову.

Он замирает. Руки продолжают удерживать полотенце на моей коже.

— Чего?

— Ты прочитал ответ матери?

Его пальцы на ткани судорожно сжимаются. Плечи каменеют. Он медленно поднимает глаза. В темных зрачках больше нет слез. Там застыла мертвая, выжженная пустыня.

— Прочитал.

— И что там?

— «Никита, милый, я сейчас на гастролях в Калифорнии. Отец шутит, никто тебя никуда не отдаст. Потерпи до весны, целую».

Он выплевывает слова с ровным, пугающим спокойствием. Ни мата, ни криков. Так говорят люди, выжившие после взрыва.

— Она даже не испугалась, Вера Сергеевна. Я написал ей про интернат, а она написала: «целую».

— Я предупреждала тебя, Никита.

— Да. Вы предупреждали.

Он опускает подбородок на сложенные руки, упираясь лбом в край моего пуфа. Дышит глубоко, мерно.

— Вы останетесь здесь? — звучит глухой шепот снизу.

— Я вызову такси через десять минут.

— Нет. Я про потом.

— В смысле?

Никита поднимает лицо. Взгляд буравит меня с пугающей прямотой взрослого человека:

— Вы замените мне мать?

Слова застревают в горле тяжелым осколком. Воздух в прихожей мгновенно густеет, давит на виски.

— Что ты сказал?

— Вы же видите, отец сходит с ума по вам. Он перепишет на вас всю свою контору, если попросите. Вы можете переехать сюда. Занять ее спальню. Готовить этот чертов завтрак. Проверять мои долбаные уроки каждый вечер. Я не буду хамить. Обещаю. Буду закрывать четверти на отлично. Вы станете моей мамой?

Смотрю на его разбитую губу, на тонкую шею, на отчаянную, дикую мольбу в глазах. Мальчишка готов продать остатки гордости, готов закрыть глаза на похоть отца, лишь бы заткнуть зияющую дыру в груди чужой взрослой женщиной.

— Нет, Никита.

— Почему?! — он вскакивает с колен, с размаху швыряя полотенце со льдом в стену. Кубики разлетаются по граниту с треском. — Я плохо решаю?! Я мало стараюсь?!

— Сядь на место.

— Не сяду! Чем я хуже других?!

— Замолчи и слушай меня сюда, Грачёв.

Хватаю его за запястье, дергаю вниз, заставляя замереть в полуметре от моего лица. Глаза в глаза.

— Я не твоя мама. Никогда ею не буду.

— Вы бросите меня, как она!

— Я не брошу тебя, потому что я тебя не брала! Понимаешь ты это своей дурной башкой? Я учитель математики. Моя работа — научить тебя думать, закрыть твою аттестацию и уйти.

— Вы врете! Вы сидели со мной на вокзале! Гладили меня по голове полчаса назад!

— Я поддержала человека в момент крушения иллюзий. Это элементарная человеческая порядочность. Но я не покупаюсь на жалость. И не продаюсь в готовые семьи.

— Отец вас хочет!

— Твой отец взрослый мужик со своими постельными аппетитами! Меня они не интересуют. Мое место — за преподавательским столом в аудитории. Твое место — за учебником.

Никита дергает рукой, пытаясь вырваться, но я держу крепко.

— Ты пытаешься спастись за чужой счет, Никита. Ищешь новую юбку, за которую можно спрятаться от собственного отца и бросившей тебя матери. Это трусость.

— Я не трус!

— Трус. Сильный человек принимает реальность: мать сделала свой выбор. Отец неуклюже пытается быть рядом, как умеет. А ты требуешь, чтобы чужая тетка из лицея усыновила тебя и решала твои проблемы. Этого не будет.

Он тяжело дышит. Злость снова заливает его глаза темной волной, сменяя отчаяние:

— Вы расчетливая дрянь.

— Я честная. Честность ранит сильнее лжи, зато не оставляет гноя. Отпусти мои сапоги.

Разжимаю пальцы на его руке. Парень отступает на шаг, кривя рот:

— Зачем вы тогда таскаетесь сюда? Ради денег отца?

— Ради договора. До двадцатого декабря я доведу тебя до среза комиссии. Ты получишь свою четверку. Докажешь гимназии, отцу и себе, что ты не ноль. А двадцать первого декабря мы пожмем друг другу руки и разойдемся.

— И вы ни разу не вспомните обо мне?

— Вспомню, когда увижу твою фамилию в списках поступивших на физмат через два года.

Никита замирает. В его взгляде мелькает что-то новое: горькое, взрослое, жесткое. Иллюзия растаяла без следа. Спасательный круг вырван из рук, заставляя плыть самому.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пятого ноября, — роняет он глухо. — Четверг. Ровно в шестнадцать ноль-ноль.

— Логарифмические уравнения с параметром. Номера с восьмого по двенадцатый.

— Я решу. Без вашей гребаной помощи решу.

— Вот и проверю.

Натягиваю сапог, превозмогая тупую боль в суставе. Поднимаюсь с пуфа, беру пальто. Поправляю воротник перед большим зеркалом. Лицо бледное, тушь слегка размазалась в уголках глаз.

Никита стоит у входа в коридор, скрестив руки на груди. Больше не плачет. Не просит. Стоит прямо. Дистанция выставлена намертво. Четкая, холодная граница между учителем и учеником.

Беру ручку замка.

В этот момент за входной дверью раздаются тяжелые торопливые шаги. Замок скрежещет от резкого поворота ключа снаружи.

Створка распахивается с ударом.

На пороге стоит Илья.

Пальто распахнуто, мокрая рубашка прилипла к широкой груди, на шее пульсирует вена. В глазах полыхает бешеный, звериный огонь. Он переводит взгляд с моей хромающей ноги на разбросанный по полу лед, затем впивается в лицо сына.

— Приставы арестовали счета, — выдыхает он с хрипом, захлопывая дверь за своей спиной. — Но это херня. Каверина подала заявление в прокуратуру на возбуждение уголовного дела по мошенничеству. Вера, кто ты, мать твою, такая?!

Глава 20.

POV: Никита

— Оглохла, Вера Сергеевна? Отец спрашивает, кто ты такая!

Я стою в прихожей, уперев кулаки в бока. Плечи трясет мелкой дрожью. Лед на полу тает, расползается мутной лужей по граниту.

Отец бросает тяжелую связку ключей на консоль. Звенит металл о стекло. Пальто распахнуто. Он делает шаг к Вере, нависая над ней всей массой. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Каверина, отвечай. Какое отношение твоя семейка имеет к моим счетам?

Вера даже глазом не моргает. Опирается здоровой ногой на гранит, застегивает верхнюю пуговицу пальто. Ровная. Прямая. Ни капли страха.

— Мой отец был соучредителем вашей первой строительной фирмы, Илья Владимирович. Двадцать лет назад. Вы кинули его на долю в уставном капитале, переписав активы на подставное лицо.

— Сергей Каверин? — отец замирает. Лицо сереет. — Старик давно умер.

— Умер от инфаркта через месяц после вашего рейдерского захвата. А долги остались. Мои юристы вели это дело три года. Наконец суд вынес решение.

— Ты знала? — рычит отец, делая шаг вплотную к ее лицу. — Знала, чей дом топчешь своими каблуками? Специально нанялась сюда?

— Ваш секретарь искала педагога высшей категории. Я лучший предметник в городе. Личные счеты я решаю в арбитраже. С Никитой занимаюсь математикой.

— Вы обе конченые твари! — срываюсь я, швыряя пустой пластиковый стаканчик в стену. — Ты пришла сюда мстить, сука! Мстить за своего сдохшего папашу! Сидела тут, строила святошу, гладила меня по голове!

— Заткнись, Никита! — рявкает отец.

— Сам заткнись! Вы с ней стоите друг друга! Она пришла обобрать тебя до нитки, ты хотел затащить ее на матрас!

Вера медленно поворачивает голову ко мне. В глазах нет злобы. Только тяжелая, давящая усталость.

— Никита, я никогда не смешивала твою учебу с долгами твоего отца. Моя работа здесь окончена.

— Пошла вон! — ору я ей в лицо. — Забирай свои манатки, выметайся нахрен! Чтобы ноги твоей здесь не было!

Она нажимает дверную ручку. Замок щелкает. Хромает на лестничную площадку, даже не взглянув на отца. Дверь захлопывается.

— Доволен, щенок? — отец разворачивается ко мне. Глаза бешеные. — Выгнал единственного человека, способного вытащить тебя из дерьма?

— Она враг! Ты слепой?! Она хочет отнять твою компанию!

— Моя компания выдержит десяток таких исков! А ты вылетишь на улицу через месяц!

— Да насрать мне на твою гимназию! Пошел ты к черту!

Врываюсь в свою комнату, с размаху захлопываю створку двери. Поворачиваю защелку замка.

Падаю на кровать. В ушах пульсирует кровь. Сердце бьется о ребра рваными толчками.

Предали. Все предали. Отец со своими шлюхами и стройками. Вера со своей холодной местью.

Хватаю смартфон с тумбочки. Пальцы дрожат. Экран вспыхивает холодным неоном.

Седьмое ноября.

Открываю мессенджер. Чат: «Ольга Грачёва».

Пять дней назад она прислала ту мерзкую отписку про гастроли и Калифорнию. Я написал ей вчера ночью. В отчаянии, когда в квартире стояла гробовая тишина. Строчил с телефона с разбитым стеклом: «Мама, я согласен на все. Забери меня сейчас. Мне страшно. Я сдохну тут один».

Смотрю на экран.

Новое уведомление. Пришло десять минут назад.

Палец скользит по сенсору. Строка разворачивается.

Два коротких слова. Написаны мелким шрифтом. Без смайликов. Без точек.

«Не могу».

Внутри все обрывается. Желудок скручивает ледяной спазм. Воздух застревает в гортани.

«Не могу».

Не «потерпи». Не «я постараюсь». Не «перезвоню позже».

Просто глухой, окончательный отказ. Точка. Отрезанный ломоть.

Мать не вернется никогда. Ни весной. Ни через год. Ни через десять лет. Ей глубоко насрать, жив я или лежу под забором с разбитой головой.

— Сука… — хриплю в подушку, сминая влажную ткань простыни пальцами. — Какая же ты сука…

Слезы жгут глаза, но я не плачу. Внутри пусто. Выжжено до углей.

Поднимаюсь с кровати. Подхожу к столу.

Палец нажимает на значок корзины в мессенджере.

«Удалить чат?»

«Удалить для всех».

Нажимаю красную кнопку.

Экран моргает. Вся переписка за полтора года стирается в ноль. Пустое серое поле. Будто этого человека никогда не существовало на свете.

Беру смартфон двумя руками. Сжимаю изо всех сил. Пластик корпуса жалобно хрустит. С размаху швыряю телефон об угол кирпичного радиатора!

Стекло взрывается фонтаном мелких блестящих осколков. Черная пластиковая крышка отлетает под кровать. Аккумулятор дымится на ковре.

— Никита! — в дверь барабанит кулак отца. — Открой, твою мать! Что ты там крушишь?!

— Пошел нахрен! — визжу я, хватая со стола учебники.

Рву страницы алгебры пополам. Бумага трещит под ногтями. Логарифмы, синусы, производные — все летит в клочья! Швыряю обрывки в воздух. Белая метель кружится по комнате.

— Никита, я выломаю замок!

— Ломай! Ломай все, урод! Ты сломал мне жизнь, теперь ломай дверь!

Грохот удара. Деревянная коробка трещит. Отец бьет плечом во всю мощь. Металлическая защелка вылетает с мясом из косяка. Створка распахивается настежь.

Отец застывает на пороге. Грудь ходит ходуном под расстегнутой рубашкой. Глаза расширены от ужаса.

В комнате погром. Разорванные книги устилают пол. Разбитый телефон догорает у батареи. Я стою посреди этого мусора, задыхаясь, с окровавленными пальцами — порезался об угол разорванного переплета.

— Ты с ума сошел? — голос отца падает до хриплого шепота. — Что с тобой происходит?

— Она написала «не могу», — говорю тихо, глядя ему прямо в переносицу. Губы дрожат, но я заставляю себя улыбаться жуткой, перекошенной улыбкой. — Слышишь, пап? Твоя идеальная Ольга написала два слова: «Не могу». И все. Конец кино.

Отец медленно опускает руки. Плечи его опадают. Кажется, он постарел на десять лет за одну секунду.

— Никита…

— Не подходи ко мне!

— Сынок…

— Не называй меня так! Ты врал мне полтора года! Кормил байками про гастроли! Ты знал, что она никогда не приедет!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я хотел защитить тебя!

— Ты защищал свою трусливую задницу! Боялся сказать правду, потому что сам ничтожество!

Отец делает шаг вперед. Не бьет. Не орет. Хватает меня за плечи, пытаясь прижать к себе. От него пахнет табаком, потом и застарелым горем.

— Пусти! — я колочу его кулаками в грудь, в челюсть, по шее. — Пусти меня, мразь! Ненавижу! Всех вас ненавижу!

Он терпит мои удары молча. Сжимает кольцо рук на моей спине мертвой хваткой, прижимая мое лицо к своей жесткой груди.

— Бей, — хрипит он мне в затылок. — Бей, сколько влезет. Я не уйду.

Силы кончаются мгновенно. Кулаки разжимаются. Ноги подкашиваются. Я сползаю на колени прямо на рваную бумагу, увлекая его за собой. Утыкаюсь носом в край его рубашки, задыхаясь от сухого, раздирающего горло воя.

Мы сидим на полу среди обрывков формул минут двадцать. В комнате темнеет. Осенний вечер заглядывает в окно черным стеклом.

Отец тяжело выдыхает, разжимая руки.

— Завтра суббота. Надо прибраться здесь.

— Плевать, — шепчу я, не поднимая головы. — Я не пойду в школу в понедельник.

— Пойдешь.

— Нет. Я завалю эту комиссию. Пусть меня выкинут.

— Вера придет во вторник.

— Она не придет! Ты слышал, что она сказала в коридоре?! Она ненавидит тебя!

— Придет, — отец поднимается с пола, опираясь рукой о край стола. — Я договорюсь с ней.

— Деньгами своими завалишь?!

— Чем угодно. Но ты сдашь этот чертов экзамен.

Он разворачивается и выходит из комнаты. Шаги удаляются в сторону его кабинета.

Я остаюсь сидеть среди белых ошметков на ковре.

В темноте коридора вдруг раздается громкий, требовательный звонок стационарного городского телефона. Этот номер не звонил лет пять — его знали только старые родственники.

Отец снимает трубку в прихожей.

— Алло.

В тишине квартиры слышен надтреснутый, сухой старческий голос, разносящийся эхом из динамика:

— Илья? Это мать. Я стою у твоего подъезда с чемоданом. Открывай домофон.

Глава 21.

POV: Илья

— Забирай свой чемодан и проваливай на вокзал, мама.

Трубка стационарного аппарата вибрирует в моей руке. Пластик скрипит под пальцами.

— Илья, открой дверь, — надтреснутый голос матери в динамике звучит ровно, глухо. — На улице ноль градусов, снег с дождем. Я проехала двести километров на электричке. Впусти.

Нажимаю кнопку сброса. Вешаю трубку на базу. Звук выходит глухим, коротким.

В холле стоит Никита. Пальцы сжаты в кулаки. На костяшках темнеет запекшаяся кровь от разорванного книжного переплета. Волосы всклокочены, темные круги залегли под глазами.

— Это бабка? — парень выплевывает вопрос прямо мне в грудь. — Галина Васильевна соизволила явиться?

— Пошел в комнату, Никита.

— Снова прячешь концы в воду? Она приехала посмотреть, во что превратилась твоя образцовая семейка?

Домофон на стене начинает противно зуммерить. Частые, резкие щелчки режут барабанные перепонки. Палец сам тянется к кнопке открывания нижнего замка подъезда. Жму до упора.

— Зачем ты ее впустил? — голос сына срывается на сиплый фальцет. — Зачем ты притащил эту ведьму сюда?

— Она замерзнет на улице.

— Пусть сдохнет там! — орет он, делая шаг ко мне. Лицо перекошено судорогой. — Ты забыл, было три года назад? Забыл, куда ты меня спихнул?

В коридоре гулко хлопают створки грузового лифта. Шаги на лестничной площадке шаркающие, тяжелые. Дверь квартиры приоткрыта.

На пороге возникает Галина Васильевна. Старое шерстяное пальто в мелкую клетку промокло на плечах, серый пуховый платок съехал набок, открывая седые редкие пряди. В руке потертый дерматиновый саквояж с железной застежкой. Взгляд выцветших водянистых глаз сразу цепляет Никиту, потом переползает на меня. Оценивает, взвешивает, клеймит.

— Здравствуй, Илья. Здравствуй, внук.

— Пошла вон, — цедит Никита сквозь зубы, пятясь к своей комнате.

— Хамишь старшим, — мать медленно ставит сумку на гранит пола, разматывает мокрый платок. Пальцы скрючены артритом. — Яблочко от яблони. Ольга сбежала, ты парня распустил до скотского состояния.

— Закрой рот, мама, — мой голос падает до опасного хрипа. — Зачем приехала?

— Проверить, живы ли. Соседи снизу звонили. Сказали, у вас дым валил из окон три дня назад. И баба чужая хлопает дверями по вечерам.

— Соседи пусть следят за своими унитазами.

— Опять гордость свою показываешь? — она стягивает перчатки, обнажая синюшную кожу. — Весь в отца. Тот тоже пыжился, директора из себя строил, пока в канаве не захлебнулся.

— Хватит! — рявкаю я, делая шаг вперед.

Никита в дверном проеме кухни вдруг мерзко, ядовито хохочет:

— А ты расскажи ей, пап! Расскажи бабушке про свою новую пассию! Про репетиторшу, которую ты зажимаешь по углам! Про то, она разоряет твою фирму за грехи молодости!

Мать замирает. Взгляд буравит меня с холодной, методичной жестокостью:

— Какая репетиторша, Илья? Какая фирма?

— Это наши дела.

— Твои дела кончаются тюрьмой или петлей, — она проходит мимо меня в гостиную, оглядывая пустые серые стены, дорогую кожу мебели. — Загнал себя в бетонный гроб. Ольгу сожрал своими требованиями, мальчишку сломал.

— Ольга сама свалила за океан к фитнес-тренеру!

— Сама? — старуха усмехается беззубым ртом. — Ни одна баба от сытой жизни не бежит на другой край земли, бросая четырнадцатилетнего щенка. Ты вынул из нее душу, Илья. Ты душишь каждого, кто смеет дышать рядом.

Никита слушает каждое слово. Впитывает яд жадными глотками. Глаза горят безумным блеском торжества.

— Слышал, пап? Даже твоя мать знает: ты чудовище.

— Никита, закройся в спальне!

— Не уйду! Я хочу послушать! Хочу знать, почему ты вышвырнул меня из этого дома три года назад!

Воздух в квартире мгновенно становится ледяным, колючим. Напряжение скручивает кишки в тугой узел.

— Никита, заткнись…

— Нет, ты скажи! — парень срывается на визг, тыча пальцем в мать. — Расскажи, ты сплавил меня к ней в глухомань! В эту вонючую деревню под Тверью! Без связи! Без нормальной школы! На целых восемь месяцев!

Мать поднимает брови, кривит губы:

— Забыл упомянуть, ты там делал, внучек. Курил за сараем, воровал деньги из кошелька, таскал дохлых кошек в дом.

— Потому что вы запирали меня в подполе! — орет Никита, и его голос ломается, переходя в дикий, отчаянный хрип. — На засов запирали, когда я отказывался полоть ваши чертовы грядки! В темноту! С крысами!

Слова падают в тишину как пушечные выстрелы.

Я замираю. Внутри все осыпается мерзлой крошкой. Кровь отливает от висков, оставляя в голове глухой, оглушительный гул.

Медленно перевожу взгляд на мать:

— Что он сказал?

Галина Васильевна даже бровью не ведет. Достает из кармана пальто носовой платок, сморкается:

— Воспитывать надо было. Характер ломать. Ты его избаловал столичными игрушками, а парень гнилой насквозь рос. Посидел в погребе пару часов, сразу шелковым стал.

— Пару часов? — Никита трясется крупной дрожью, вцепившись пальцами в дверной наличник так, побелели суставы. — Ночами! Вы запирали меня на всю ночь, когда отец уезжал на свои гребаные объекты! Я орал там, пока горло кровью не пошло! Звал его! А он присылал тебе бабки на карту и даже трубку не брал!

Поворачиваюсь к сыну. Лицо горит, точно плеснули серной кислотой. Во рту стоит металлический привкус.

— Никита… ты ни разу… ты не говорил мне об этом.

— А ты спрашивал?! — парень подскакивает ко мне, бьет кулаком в плечо. Слабо, бессильно, захлебываясь рыданиями. — Ты приехал через восемь месяцев на новеньком черном внедорожнике! Кинул ей пачку денег на стол, сказал: «Собирайся, щенок, Ольга вернулась из клиники»! Ты спросил, мне жилось там? Ты хоть раз посмотрел мне в глаза?!

— Я… я строил первый жилой комплекс, — язык еле ворочается во рту. Оправдания звучат мерзко, грязно, по-скотски. — Ольга лежала в неврологии с тяжелейшей депрессией. Она пыталась вскрыть вены в ванной, Никита. Я спасал ее жизнь. Я думал, у матери тебе будет лучше на свежем воздухе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты сдал меня в утиль! — выкрикивает он мне в лицо. — Сдал родной бабке, чтобы не путался под ногами со своими соплями! Вы оба меня предали! Сначала ты сбагрил на восемь месяцев в ад, потом она свалила за океан, теперь ты хочешь подсунуть мне Веру!

— Никита, стой…

— Ненавижу вас всех! Сдохните в этой квартире!

Парень срывается с места, летит в прихожую. Сдергивает с крючка куртку, наступает на пятки кроссовок.

— Никита, вернись! — кидаюсь за ним, но он с силой толкает меня в грудь, выбивая воздух.

Хлопает замок. Входная дверь распахивается настежь. Он вылетает на темную лестничную клетку. Топот подошв по бетонным ступеням уносится вниз, заглушая гул лифтовых тросов.

— Пусть бежит, — холодно роняет мать из холла. — Померзнет часок на ветру, сам приползет жрать просить.

Медленно разворачиваюсь к ней. Кулаки сжимаются с такой силой, в суставах что-то хрустит. Перед глазами стоит красный туман.

— Забирай свой чемодан, мама.

— Ты мать родную выгоняешь на ночь глядя?

— Пошла вон из моего дома, — говорю тихо, раздельно, чеканя каждый слог. — Прямо сейчас. Пока я не спустил тебя с лестницы вслед за твоим саквояжем.

В моих глазах она видит то, заставляет ее заткнуться. Выцветшие зрачки старухи расширяются от животного страха. Она молча подбирает платок, хватает дерматиновую ручку сумки, боком, прижимаясь к стене, выскальзывает за порог.

Дверь закрывается с сухим железным стуком.

Остаюсь один в гулкой, мертвой пустоте прихожей.

Падаю спиной на стену, сползая вниз прямо на холодный паркет. Дышу тяжело, рвано, уперев локти в колени. Восемь месяцев. Я отдал собственного сына зверю. Спрятался за стройками, за больницами Ольги, за миллионными сметами, оставив одиннадцатилетнего пацана в темном погребе под замком. Дно. Абсолютное, черное, выжженное дно. Я сам сломал его хребет своими руками.

Хватаю из кармана куртки телефон. Пальцы дрожат так, не попадаю по сенсору.

Листаю контакты.

Один номер. Единственный человек, умеющий говорить с этим волчонком на языке правды.

Жму вызов.

Длинные гудки режут виски. Раз. Два. Четыре.

— Алло, — прохладный, ровный голос Веры в динамике звучит как спасение.

— Вера… — хриплю в трубку, задыхаясь. — Никита сбежал. Он знает про погреб. Помоги мне.

В трубке повисает колючая пауза. Слышен шелест книжных страниц.

— Илья Владимирович, мы расторгли договор. Моя работа окончена.

В этот момент за входной дверью квартиры раздается протяжный звук бьющегося автомобильного стекла и визг сработавшей сигнализации во дворе.

Глава 22.

— Бросай трубку, Илья, беги во двор, твою тачку раскурочили!

Звук бьющегося триплекса в динамике глушит мои барабанные перепонки. Сигнализация орет благим матом, визжит на весь квартал.

— Вера, постой… — хрипит Грачёв сквозь гудки.

— Вырубай панику, мужик! Я стою на перекрестке возле твоего дома. Вижу твой черный внедорожник. Никита разбил монтировкой фару, швырнул железяку в лобовуху, побежал в сторону набережной!

— Вера, держи его! Умоляю тебя, перехвати мальчишку!

— Я тебе сторожевой пес? Иди лови сам!

Сбрасываю вызов. Сую мобильник в карман пальто. Матерюсь сквозь сжатые челюсти. Нога в растянутой щиколотке ноет, но адреналин глушит боль. Срываюсь с тротуара, хромаю через мокрый сквер.

Сырой ноябрьский туман жрет фонари. На чаплях чугунного парапета блестит изморозь. Пацан несется впереди ярким черным пятном. Капюшон сбит, руки растопырены. Он вылетает к гранитному спуску реки, спотыкается о скользкую ступеньку, с размаху валится на бетон.

Подлетаю к нему, хватаю за воротник мокрой куртки:

— Встал! Быстро встал на ноги, Грачёв!

Никита скалит зубы, пытается заехать мне локтем в челюсть:

— Отвали от меня, сука! Руки убрала! Проваливай к отцу в койку!

Перехватываю его кисть, заламываю за спину, впечатывая пацана лицом в холодный гранит набережной:

— Закрой пасть, щенок! Ты разбил тачку отцу, теперь сопли здесь размазываешь?!

— Он сдал меня в подпол! Сдал родной бабке на восемь месяцев! Запирал в погребе с крысами!

— Твой отец только сегодня узнал про погреб! Его трясет от вины в пустой квартире!

— Плевать я хотел на его вину! Он бросил меня тогда, бросит сейчас!

— Он выгнал свою мать вон пять минут назад! Послал ее нахрен ради тебя!

Никита замирает. Щека прижата к мокрому камню. Дрожь колотит его тело крупными волнами.

— Выгнал?

— Выгнал. А теперь поднимай свою задницу, мы идем назад.

— Я не пойду к нему.

— Пойдешь. Встанешь посреди комнаты, выскажешь всё ему в морду. Без побегов. Без битых стекол. По-мужски.

Рывком вздергиваю его на ноги. Парень покачивается, утирает нос рукавом, размазывая гранитную пыль по щекам. В глазах плещется темная, взрослая муть. Он смотрит на меня в упор:

— Вы вернетесь?

— Завтра в шестнадцать ноль-ноль. Девятого ноября.

— Вы обещали разорвать контракт!

— Я отрабатываю договор до двадцатого декабря. Но слушай меня сюда, Грачёв-младший. Правила изменились. С завтрашнего дня здесь остается только математика. Никаких задушевных чаепитий. Никаких жалоб на жизнь. Никаких разговоров про мать. Сели, решили десять уравнений, я закрыла портфель и ушла. Уяснил?

Никита тяжело сглатывает:

— Уяснил.

— Пошел домой.

Девятое ноября. Четверг. Ровно шестнадцать ноль-ноль.

Нажимаю кнопку звонка. Внутри раздается глухой удар замка.

Дверь распахивает Илья.

Мужчина почернел за сутки. Лицо осунулось, щетина трехдневная, под глазами залегли темные круги. Рубашка помята, верхние пуговицы расстегнуты, обнажая широкую ключицу. Взгляд падает на меня — тяжелый, лихорадочный, голодный. В воздухе моментально вспыхивает плотное животное напряжение. Он впивается глазами в мои губы, скользит по вырезу воротника, раздевая до костей.

— Вера… — хрипит он, делая шаг навстречу. Рука тянется к моему предплечью.

— Шаг назад, Илья Владимирович, — мой голос режет воздух лезвием. Выставляю перед собой кожаный портфель как щит. — Дистанция два метра.

Илья замирает. Пальцы сжимаются в кулаки. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Ты спасла его вчера на набережной. Лариса сказала, ты перехватила мальчишку. Спасибо.

— Оставьте благодарности себе. Я пришла провести урок.

— Нам нужно поговорить. О том, произошло у меня в вагончике…

— Никаких разговоров. Наша договоренность проста: до двадцатого декабря я готовлю Никиту к срезу. Ваше присутствие в зоне занятий исключено.

— Вера, я с ума схожу по тебе, — шепчет он, подаваясь вперед. Жар от его тела бьет в лицо. — Вчера, когда ты кричала в трубку… я готов был отдать всё, лишь бы ты стояла рядом.

— Вы путаете похоть с чувством вины перед сыном, Грачёв. Отойдите от прохода.

Прохожу мимо него в коридор. Ткань пальто намеренно держу на расстоянии от его брюк. Никаких касаний. Никаких искр. Мое тело предательски помнит его пальцы под юбкой, помнит влажный стон у деревянной двери вагончика, но я вбиваю себе в виски: «Стоп. Это чужой ад. Ты сюда не лезешь».

Толкаю дверь комнаты Никиты.

В комнате непривычный порядок. Разорванные черновики сметены в коробку. Окно распахнуто на зимнее проветривание. На столе лежит свежая тетрадь в клетку, рядом — чистый бланк.

Никита сидит прямо, уставившись в стол. Волосы зачесаны назад. Синяк на костяшках замазан зеленкой.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна.

Голос ровный, глухой, механический.

— Здравствуй, Никита. Садись.

Опускаюсь на стул напротив. Снимаю наручные часы, кладу на край полированного дуба. Стрелка отщелкивает секунды:

— Тема занятия: системы логарифмических уравнений высшего порядка. Открывай формулы.

Парень медленно поднимает глаза. В них сквозит неприкрытая надежда:

— Вы поговорили с отцом в коридоре?

— Мы занимаемся математикой, Никита.

— Он просил прощения за бабушку? За тот подпол?

— Я не обсуждаю действия твоего отца. Первое задание: логарифм по основанию два от разности икс и игрек равен трем. Пиши.

Парень вздрагивает, будто получил пощечину. Губы кривятся в знакомой обиде:

— Вы реально включили робота? Вам вообще насрать, происходило здесь вчера?

— Мне интересна область допустимых значений этого уравнения, — отчеканиваю я, не сводя взгляда с белого листа. — Если ты намерен обсуждать свои семейные травмы — обратись к профильному психологу. Я преподаватель лицея. Мой час стоит денег твоего отца. Пиши первую строчку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Никита шумно втягивает воздух сквозь зубы. Пальцы сжимают шариковую ручку так, трещит пластиковый корпус.

— Сука холодная, — цедит он шепотом.

— Область допустимых значений, Грачёв. Аргумент логарифма строго больше нуля.

— Икс минус игрек больше нуля. Икс больше игрека. Довольны?!

— Второе уравнение системы. Основание четыре.

— Сама пиши!

— Никита, у нас осталось тридцать восемь минут. Если ты тратишь их на хамство — я отмечаю занятие как сорванное, закрываю ведомость и ухожу. Решение за тобой.

Секундная стрелка делает круг. В комнате слышно только наше дыхание. Парень буравит меня взглядом, надеется нащупать жалость, слабость, щель в броне. Натыкается на абсолютный лед. Ни тени прежней теплоты. Никаких прикосновений к макушке. Только сталь академического протокола.

Он со стуком опускает ручку на лист. Начинает выводить формулы:

— Основание четыре приводим к основанию два. Выносим одну вторую перед знаком.

— Дальше.

— Умножаем обе части на два.

— Знак сохраняется?

— Сохраняется, двойка положительная.

— Записывай следствие.

Ручка царапает клетку. Никита пишет остервенело, с нажимом, вымещая злобу на безответных цифрах. Логика щелкает как часовой механизм. У пацана феноменальная хватка, когда он перестает растекаться в истериках.

Время ползет вязко, тяжело. Ни одного лишнего слова.

В семнадцать сорок пять я поднимаюсь со стула, забирая часы с поверхности стола:

— Номера сто двенадцать и сто тринадцать. Домашний вариант. В четверг в шестнадцать ноль-ноль.

Никита замирает с опущенной головой. Пальцы перебирают край тетради:

— Вера Сергеевна.

— Слушаю тебя.

— Вы правда… больше никогда не спросите про мать?

Смотрю на его острые лопатки под черной тканью. Внутри поднимается колючая жалость, но я давлю ее сапогом. Сдамся — стану новой матерью, которую он возненавидит при первом же конфликте.

— Никогда, Никита. Твоя семья — твое дело. Мое дело — твоя пересдача двадцатого декабря.

Застегиваю молнию сумки.

Выхожу в коридор.

Илья стоит у стены, прислонившись спиной к темному зеркалу гардероба. Руки скрещены на груди. В глазах плещется отчаяние зверя, загнанного в капкан.

— Вера, выпей со мной кофе. Пять минут.

— До четверга, Илья Владимирович.

Надеваю пальто, не позволяя ему подойти. Щелкаю замком, распахиваю тяжелую входную дверь.

Выхожу на лестничную площадку, и в этот момент прямо под мои ноги падает белый конверт, прилепленный скотчем к наружной ручке двери. На бумаге кривым женским почерком выведено: «Илье Грачёву от Ольги. Срочно в руки».

Глава 23.

POV: Илья

— Никита, выйди из комнаты, нам надо поесть.

Я стучу костяшками пальцев по дубовой филенке. Звук разносится гулким эхом по пустому коридору.

Тишина.

Десятое ноября. На часах половина восьмого вечера. В квартире стоит промозглый холод сквозняка: в его комнате снова приоткрыта форточка. Из щели под дверью не пахнет гарью, но там темно. Ни шороха, ни скрипа кроватных пружин.

— Я заказал горячее из ресторана. Твой любимый стейк, овощи гриль. Поставлю на стол.

— Жри сам свой стейк, — глухо долетает сквозь дерево. Голос плоский, безжизненный, будто из глубокого колодца.

Сжимаю пальцы в кулак, опуская руку вдоль бедра. В груди поднимается липкая, тяжелая паника. Это хуже его воплей. Хуже мата, погрома, битых тарелок и разбитой фары внедорожника. Пацан замкнулся в глухом склепе. Перестал кричать.

«Только математика», — вчера отчеканила Вера, выставив между нами границу в два метра. Она ушла, оставив конверт Ольги валяться на граните у порога. Внутри конверта лежала стандартная нотариальная доверенность на право выезда за границу с припиской: «Подпиши отказ от алиментов, я не стану претендовать на московскую квартиру». Ни слова о Никите. Обычный деловой размен остатков брака. Я сжег эту бумагу в раковине за минуту.

Пальцы касаются деревянного наличника:

— Никита, открой замок. Я не стану тебя учить. Посидим на кухне.

— Зачем?

— Поговорить надо. По-человечески.

За дверью наступает пауза. Слышен щелчок защелки. Створка приоткрывается на узкую щель.

Никита стоит в полумраке. Черная толстовка висит на тощих плечах мешком. Глаза запали, под нижними веками залегли фиолетовые круги. Взгляд уперт в пряжку моего ремня:

— О чем говорить, пап?

— О нас с тобой. О школе. О бабушке.

— Про бабку я все услышал позавчера.

— Я не знал про подпол, Никита. Поклясться готов. Я оставил тебя там, мать лежала с разрезанными венами в реанимации.

Парень медленно поднимает глаза. В темных зрачках застыл лед:

— И че?

— Что «и че»?

— Мне теперь пожалеть тебя надо? Сказать: «Молодец, папа, ты отлично выкрутился»?

— Я виноват перед тобой. Слышишь? Виноват на сто процентов.

— Слышу. Легче стало? Совесть почистил?

Слова бьют хлестко, без замаха. В горле встает сухой ком. Я привык ломать сопротивление чиновников, давить подрядчиков, выбивать согласования. Здесь мои рычаги бесполезны. Все мои миллионы, связи, техника — пустой мусор. Я не знаю, какими словами говорят с собственным искалеченным ребенком.

Раньше между нами стояла Вера. Холодная, строгая, державшая удар за нас обоих. Она находила нужные фразы, переводила его подростковую злобу на язык уравнений, гасила взрывы одним движением брови. Теперь переводчика нет. Вера отступила на выверенную дистанцию, оставив меня один на один с руинами.

— Никита, давай я помогу с алгеброй. Ты решал логарифмы?

— Сам решу.

— Покажи тетрадь. Вера задала сто двенадцатый номер. Я помню формулы приведения, помню свойства степеней.

Парень кривит губы в мерзкой ухмылке:

— Ты помнишь, стоишь посреди коридора и пускаешь слюни на ее юбку. Вот это ты помнишь четко.

— Хватит полоскать эту тему! — голос срывается на опасный хрип, но я тут же беру себя в руки, сжимая челюсти до скрежета. — Прекрати. Я держу слово. Вчера я стоял у стены, не подошел к ней.

— Потому что она послала тебя нахрен! Сказала: «Дистанция два метра». Ты для нее просто мешок с бабками, оплачивающий часы.

— Пусть так. Тебе какое дело?

— Такое. Хватит лезть ко мне со своей заботой. Тошнит.

Он делает шаг назад, собираясь захлопнуть створку.

— Стой! — успеваю выставить ладонь, удерживая полотно. — Поужинай со мной. Просто сядь напротив.

— Я не голоден.

— Ты не ел со вчерашнего вечера!

— Мое дело.

— Никита, я отец тебе, черт побери!

— Биологический родитель, — выплевывает он фразу Веры с ядовитой точностью. — Помнишь? Учительница сказала: взрослые часто совершают подлые поступки. Сбегают, прячутся за стройками.

— Вера не знает всей картины!

— Она знает главное: ты трус, боящийся остаться в тишине.

Парень с силой дергает ручку на себя, вырывая дверь из моих пальцев. Металлическая защелка с сухим щелчком встает на место.

Остаюсь в пустом коридоре.

Ладони горят огнем. Дышу тяжело, рвано, уперев лоб в холодное полированное дерево. Провал. Полный, безоговорочный разгром. Каждый мой шаг делает пропасть между нами глубже. Я пытаюсь дотянуться, а натыкаюсь на частокол из собственных грехов, лжи и чужих цитат.

Прохожу на кухню. На плите стынут фирменные пластиковые боксы с нетронутым ужином. Мясо покрылось белесым налетом жира.

Наливаю в стакан ледяную минералку, залпом вливаю в пересохшую глотку. Рука дрожит. Стакан с глухим стуком опускается на мраморную поверхность кухонного острова.

Достаю из кармана брюк смартфон. Палец скользит по экрану.

Номер Веры.

«Позвони ей. Скажи: мальчишка гибнет. Попроси поговорить с ним еще раз. Заплати любые деньги».

Мысль вспыхивает ярким соблазном. Простым, привычным выходом. Нанять специалиста. Свалить проблему на чужие плечи.

Перед глазами встает ее лицо на лестничной клетке вчера днем: серые глаза цвета мокрого гранита, застегнутый на все пуговицы ворот пальто, сухой голос: «Твоя семья — твое дело. Мое дело — пересдача двадцатого декабря».

Она не придет спасать. Откажет, бросит трубку, выставит очередной счет за нарушение границ.

Убираю палец с экрана. Блокирую телефон, швыряя аппарат на край стола.

Сам. Я должен вытащить это дерьмо сам. Без посредников. Без переводчиков.

Возвращаюсь в коридор, подхожу к вешалке. Натягиваю куртку, сую ноги в ботинки.

— Никита, — говорю громко в сторону закрытой спальни. — Я поехал в офис на пару часов. В холодильнике еда. Захочешь — разогреешь.

За дверью привычная тишина. Ни звука.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выхожу на площадку, вызываю лифт. Металлическая кабина спускает меня в сырой подземный паркинг.

Сажусь за руль резервной машины — рабочий пикап прораба пахнет соляркой и дешевым табаком. Завожу мотор, выезжаю на вечернюю кольцевую.

Дождь со снегом залепляет лобовое стекло. Дворники со скрипом смахивают ледяную жижу. В зеркале заднего вида отражается серое, постаревшее лицо.

Двенадцатого числа у парня занятия в лицее. Завтра суббота, передышка. В понедельник ему идти в гимназию.

В голове набатом стучит чужой холодный приговор: «Трус, боящийся остаться в тишине».

Я не трус. Но я в панике.

Вхожу в свой рабочий кабинет в строительном управлении к девяти вечера. Лариса сидит за приемной стойкой, разбирая судебные повестки.

— Илья Владимирович, приставы сняли блокировку с текущих счетов под залог активов третьей очереди. Зарплату рабочим выдали.

— Хорошо.

— Завуч гимназии прислала письмо. Спрашивает, готов ли Никита к промежуточному контролю по геометрии в понедельник. Если напишет на двойку, комиссию перенесут на начало декабря.

Останавливаюсь в дверях кабинета:

— Никита будет готов.

— Вы уверены?

— Я подготовлю его сам.

Лариса поднимает на меня удивленный взгляд поверх очков. Я молча прохожу внутрь, плотно закрывая за собой дверь.

Глава 24.

POV: Никита

— Ты опять мимо гимназии поперся, щенок? — хриплый мужской бас врывается прямо сквозь гул старого игрового автомата.

Вздрагиваю от неожиданности. Джойстик дергается под пальцами, пиксельный боец на экране ловит удар ногой, картинка рассыпается красным экраном проигрыша.

Оборачиваюсь.

Отец стоит прямо за моей спиной посреди полутемного душного зала торгового центра. Пальто расстегнуто, галстук сбит набок, под глазами залегли темные фиолетовые тени. В руке зажат кнопочный телефон времен его первой стройки — мой разбитый смартфон он так и не заменил.

— Следишь за мной? — цежу сквозь сжатые зубы, разворачиваясь на металлическом табурете. — Ментов натравил? Или частных детективов нанял на свои миллионы?

Илья делает шаг вперед. Жду привычного рывка. Жду, сейчас он вцепится в шкирку, встряхнет, приложит затылком об игровой автомат, заорет на весь этаж: «Быстро к завучу, ублюдок, я плачу за твои парты!»

Он не дергается. Опускает руки в карманы брюк. Тяжело выдыхает через нос:

— Завуч позвонила полчаса назад. Сказала: тебя нет на срезе по геометрии.

— Ну нет. Дальше че?

— Я объехал три компьютерных клуба в округе. Помнишь, ты прятался здесь два года назад, когда подрался с физруком?

— Память прорезалась? — кривлю губы в ядовитой ухмылке. — Надо же. Отец года вспомнил детство трудного подростка.

— Поехали домой, Никита.

— Пошел ты.

— Там холодно на улице, дождь со снегом начался.

— Мне и здесь тепло. Денег на жетоны подкинь, раз приперся.

Илья молчит. Секунды текут вязко. Вокруг пищат стрелялки, мигают неоновые экраны, подростки орут у соседнего симулятора гонок. Отец смотрит мне прямо в переносицу. Спокойно. Без пены у рта. Без сжатых до белизны кулаков.

Это пугает сильнее любого мата. Ломает привычный сценарий. Когда он орет — я знаю правила игры. Я огрызаюсь, бью посуду, хлопаю дверями, защищаю свой угол. Сейчас он стоит как вкопанный гранитный столб.

— Я не стану тебя бить, Никита.

— Че, руки устали махать?

— Я устал лаяться.

— Тогда вали к себе на набережную! Мешай бетон, подписывай накладные! Ты же обещал Ларисе подготовить меня лично! Сам вызвался в пятницу!

Илья вздрагивает. Желваки на скулах еле заметно дергаются:

— Лариса проболталась?

— Я слышал твой треп через открытую дверь кабинета, когда заходил забрать чистые тетрадки. «Я подготовлю его сам»! Ну и че? Где подготовка? Ты пришел в воскресенье, сел напротив меня, раскрыл теорему Пифагора, посидел пять минут и свалил пить свой скотч!

— Я не педагог, Никита.

— Ты трепло! Сначала нанял Веру, чтобы она делала за тебя грязную работу, потом зажал ее на стройке, а когда она послала тебя с твоими подкатами — решил изобразить заботливого предка!

— Про Веру помолчи.

— А че помолчи?! Правда глаза режет?! Она придет послезавтра. Встанет у стены, отмерит линейкой свои гребаные два метра. Ей плевать на нас обоих! Она ждет двадцатого декабря, чтобы получить расчет и свалить в закат!

— Знаю.

— Знаешь?! — я вскакиваю с табурета, металлическая ножка противно скрежещет по линолеуму. — И тебе пофиг?!

— Нет, не пофиг, — произносит он глухо, понижая голос до самого дна. — Мне больно. Точно так же, тебе.

Воздух застревает в гортани колючим ежом. Глаза расширяются. Он никогда не говорил слова «больно». Десять лет я слышал: «держи удар», «соберись, тряпка», «мужики не ноют», «я все оплатил».

— Ты врешь…

— Я просрал твою мать, Никита. Позволил ей сгнить в депрессии, пока строил гребаные мосты. Потом сдал тебя бабке на восемь месяцев, не проверив, в каких условиях ты живешь.

— Заткнись…

— Я виноват перед тобой кругом. Каждым днем твоей сломанной жизни. И сейчас я стою посреди игровых автоматов, глядя на то, мой четырнадцатилетний сын сознательно топит себя в дерьме назло мне.

— Я не топлю себя!

— Топишь. Ты прогулял контрольный срез. Завуч перенесет комиссию на первое декабря. У тебя осталось две недели вместо полутора месяцев. Ты вылетишь из школы со справкой об окончании восьми классов.

— Да насрать мне на их справки!

— Мне не насрать.

Илья делает шаг вплотную ко мне. Не трогает руками. Не нависает. Стоит на расстоянии вытянутой руки:

— Поехали домой. Сядем на кухне. Будем разбирать признаки равенства треугольников.

— Ты не умеешь объяснять!

— Буду читать по слогам из учебника. Ты будешь ржать, материться, плеваться. Будем сидеть до утра, пока ты не поймешь эту гребаную геометрию.

Смотрю на его помятый воротник. На глубокую морщину между бровей. На седину, пробившуюся на висках за последний месяц. Мужчина выглядит сломленным. Выжатым. Но в его глазах нет прежнего холодного приказа. Там горит упрямое, тупое отчаяние.

— А если я пошлю тебя на три буквы прямо за столом?

— Посылай.

— А если швырну чашку в стену?

— Куплю новую.

— Ты чокнулся, пап. Реально с катушек слетел.

— Возможно. Идем к машине.

Разворачиваюсь к экрану игрового автомата. Жетонов больше нет. Делать здесь нечего. Тоска давит на виски свинцовым обручем.

— Ладно, — бурчу под нос, натягивая капюшон толстовки до самых глаз. — Поехали. Жрать хочу.

Илья медленно выдыхает, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он разворачивается, идет к эскалатору широкими размеренными шагами. Я плетусь сзади на расстоянии трех метров.

Спускаемся на парковку торгового комплекса.

Сырой ноябрьский сквозняк бьет под куртку. Черный внедорожник отца стоит у колонны. Фара заклеена серым скотчем, трещина на лобовом стекле расползлась паутиной в угол. Моя работа. След моей монтировки.

Отец щелкает брелоком сигнализации. Замки отщелкиваются с сухим металлическим стуком.

Открываю заднюю дверь, прыгаю на кожаный диван. В салоне пахнет холодной кожей, бензином и слабым, едва уловимым следом ее духов. Вера сидела здесь неделю назад, когда мы мчались от вокзала. Запах горького миндаля и мяты въелся в обшивку намертво.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Илья садится за руль, заводит мотор. Печка шумно выдувает теплый воздух в салон.

Машина трогается с места, плавно выруливая на скользкий выезд.

— Заедем в пиццерию? — спрашивает он, глядя в зеркало заднего вида.

— Заедем. С ветчиной возьми. И колу большую.

— Ветчину нельзя перед сном, живот прихватит.

— Ты спросил — я ответил. Не хочешь — жри свои овощи на пару.

— Возьму две мясные, — роняет он ровно, без раздражения.

Отворачиваюсь к мокрому тонированному стеклу. Фонари проспекта расплываются желтыми кляксами под каплями мокрого снега.

Внутри копошится странное, колючее чувство. Стенка дала трещину. Не упала, нет. Пропасть осталась на месте. Но он не стал орать. Не втащил мне по морде за прогул. Не стал сыпать угрозами про закрытый интернат. Приехал сам. Без охраны, без Ларисы, без Веры в качестве поводыря.

Через сорок минут мы вваливаемся в прихожую нашей квартиры.

Коробка с горячей пиццей греет руки через картон. Бросаю кроссовки у порога. Отец вешает пальто на плечики, снимает пиджак.

Проходим на кухню.

Илья достает две чистые тарелки, ставит коробку на середину мраморного острова. Наливает колу в высокий граненый стакан, пододвигает мне. Сам берет бутылку минералки.

Сажусь на высокий стул. Хватаю горячий кусок, сыр тянется длинными белыми нитями.

— Держи, — отец кладет на край стола толстую синюю тетрадь в клетку и старый деревянный транспортир. — Твоя тетрадь по геометрии.

— Где взял?

— Завуч отдала, когда я приезжал забирать документы. Сказала: ты исчерпал все лимиты.

— Выгонят?

— Если пересдашь первого декабря — оставят. Если завалишь — комиссия департамента передает личное дело в комиссию по делам несовершеннолетних.

Жую сухую корку пиццы. Аппетит пропадает. Реальность бьет обухом по темени. Первое декабря — через две с половиной недели. Срок сжался до критического предела.

— Вера знает?

— Я написал ей в мессенджер час назад.

— И че она?

— Ответила: «Приду четырнадцатого ноября по графику. Тема: синусы и косинусы в треугольниках. Время — сорок пять минут».

— Робот, — цежу сквозь зубы, швыряя недоеденную корку на тарелку. — Холодная сука.

— Она держит границы, Никита. И правильно делает.

Поднимаю на него глаза. Вглядываюсь в его лицо.

— Ты все еще сохнешь по ней?

Илья медленно ставит стакан с водой на стол:

— Ешь пиццу. Открывай страницу сорок шесть.

— Ответь прямо. Мужик ты или нет?

— Это не твое дело, Никита.

— Мое! Если ты начнешь опять лапать ее в прихожей — она свалит окончательно! А у меня первое декабря на носу!

Илья молчит секунд десять. Смотрит на свои ладони, лежащие на столешнице. Крупные, мозолистые пальцы с побелевшими костяшками.

— Я не трону ее пальцем, — произносит он раздельно, чеканя каждое слово. — Слово даю.

Смотрю на него в упор. В голосе нет фальши. Мужчина загнал свои животные хотелки в глубокую клетку ради моего последнего шанса остаться человеком.

— Ладно, — вытираю руки салфеткой, придвигаю синюю тетрадь. — Теорема косинусов. Читай условие первой задачи.

Илья открывает учебник, натягивает на нос очки для чтения — никогда раньше не видел его в очках, прятал, наверно, из дурацкой гордости. Начинает читать хриплым, спотыкающимся голосом:

— В треугольнике А-Бэ-Цэ сторона А-Бэ равна шести сантиметрам…

Я беру ручку. Карандаш выводит треугольник на белом листе. Мы сидим над задачей сорок минут. Отец путается в знаках, чертыхается, перелистывает страницы справочника назад, спорит со мной из-за знака минус перед удвоенным произведением. Мы не орем. Мы просто сидим вдвоем на ночной кухне, пахнущей остывающей пиццей, пытаясь склеить разбитое корыто.

В половине одиннадцатого я захлопываю тетрадь.

— Спать иди, пап. Ты носом клюешь.

— Разобрались с косинусами?

— С первой задачей разобрались. Остальные Вера добьет в четверг.

— Хорошо.

Встаю со стула, иду к себе в спальню. В коридоре темно. Останавливаюсь у своей двери, поворачиваюсь:

— Пап.

Илья замирает у раковины с грязной тарелкой в руках:

— Что?

— Спасибо. За то, не стал орать в клубе.

Он ничего не отвечает. Просто коротко кивает головой, отворачиваясь к крану. Вода с шумом ударяется о нержавеющую сталь.

Захожу в комнату. Закрываю дверь. Защелку замка не трогаю. Оставляю открытой.

Глава 25.

— Опусти ручку на стол и перестань крошить графит, Никита.

Парень вздрагивает, замирая над белым листом тетради. На часах ровно шестнадцать пятнадцать. Четырнадцатое ноября. За окном висит тяжелая муть ранних ноябрьских сумерек, мокрый снег хлещет по отливу с глухим шорохом.

— Вы опять смотрите на меня этим ментовским взглядом, Вера Сергеевна.

— Я смотрю на твой черновик. Здесь ошибка в раскрытии формулы косинуса двойного угла.

— Да плевать мне на двойной угол!

Он швыряет карандаш в угол дубового стола. Деревянный обломок отскакивает от полировки, падает на паркет. Никита откидывается на спинку стула, скрещивая руки на впалой груди. Под глазами залегли темные круги, но лицо спокойное, взрослое. Дикая, звериная пена спала.

— Вы с ним сговорились? — спрашивает он прямо, глядя мне в переносицу.

— С кем?

— С отцом.

— Илья Владимирович выполняет условия договора: обеспечивает оплату и не появляется в квартире во время наших занятий.

— Он не орал на меня позавчера, — парень подается вперед, вглядываясь в мои глаза с упрямой настойчивостью. — Понимаете? Пришел в игровой клуб, встал столбом, выслушал весь мой мат. Потом купил пиццу. Сидел со мной полночи над теоремой косинусов. Надел дурацкие очки, читал по слогам. Это вы ему мозги вправили?

— Твой отец взрослый человек, Никита. Он сам принимает решения.

— Врете. Он делает всё, чтобы вы не ушли.

— Я уйду первого декабря. Ровно в тот момент, когда комиссия поставит оценку за твой экзаменационный лист.

Никита замирает. Взгляд темнеет, челюсть судорожно сжимается.

— Вы реально свалите? Даже чай пить не останетесь?

— Я прихожу работать. Чай пьют с близкими.

— А мы вам чужие?

— Абсолютно.

Слова бьют наотмашь, ровно, без колебаний. Никакой жалости. Никаких мягких интонаций. Парень должен усвоить эту границу костями. Если дать слабину сейчас — он снова начнет строить воздушные замки, цепляясь за меня как за спасательный плот.

Никита медленно опускает руки на колени. Пальцы сжимаются в кулаки:

— Значит, вам похрен. Сдам я этот чертов срез или вылечу со справкой за восемь классов.

— Мне важен профессиональный результат моей подготовки. Твоя дальнейшая судьба находится в твоих руках и в руках твоего отца.

— Вы жестокая.

— Я учитель.

— Мама говорила так же. «Никитка, каждый должен отвечать за себя сам». А потом собрала шмотки и укатила в Майами к своему альфонсу.

— Твоя мать предала тебя и сбежала от ответственности. Я сижу напротив тебя на оплаченном стуле и требую выучить тригонометрические формулы. Чувствуешь разницу?

Он молчит целую минуту. В комнате слышно мерное тиканье настенных часов. Секундная стрелка отсчитывает время нашей изоляции. Парень дышит глубоко, медленно, переваривая услышанное. Ярость больше не душит его — она оседает на дно, превращаясь в холодное упрямство.

— Чувствую, — роняет он глухо.

— Тогда бери карандаш. Формула синуса суммы двух углов.

Никита наклоняется, поднимает с пола обломок графита. Придвигает к себе синюю общую тетрадь. Линии ложатся четко: произведение синуса на косинус плюс произведение косинуса на синус. Рука твердая, нажим ровный.

— Дальше, — командую сухо.

— Заменяем аргументы на известные значения. Пи на шесть — это тридцать градусов. Синус равен одной второй.

— Косинус?

— Корень из трех на два.

— Считай результат.

Он считает в уме, шевеля губами. Логика работает без сбоев. Врожденная математическая интуиция вытаскивает сложнейшие преобразования из хаоса запущенной программы.

— Получается единица, деленная на корень из двух. Избавляемся от иррациональности в знаменателе. Корень из двух на два.

— Ответ верный.

Никита поднимает голову. В глазах мелькает короткая, робкая вспышка гордости, которую он тут же прячет под насупленными бровями:

— Отец сказал, вы отказались от тройного тарифа.

— Моя ставка фиксирована договором лицея.

— Почему? Он бы отвалил сколько угодно. Хоть миллион за занятие.

— Потому что я не продаюсь, Никита. Ни за миллион, ни за красивую жизнь в элитном жилом комплексе. Я беру деньги исключительно за передачу знаний.

— Он пялится на вас, когда вы уходите. Стоит в холле, жрет глазами вашу спину.

— Это проблемы твоего отца. Он держит дистанцию два метра. Этого достаточно.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже пялитесь на него, когда он не видит.

Мое сердце пропускает глухой удар о ребра. Кровь приливает к скулам горячей волной. В памяти вспыхивает темный вагончик на набережной: его широкая грудь под брезентовой курткой, шершавые горячие пальцы, задирающие край моей юбки, тяжелый стояк, упирающийся в мой живот сквозь ткань белья. Мужчина до сих пор стоит перед глазами, выворачивая нутро запретным голодом.

Держу лицо. Ни один мускул не дрогнет:

— Не выдумывай ерунды, Грачёв. Десятый номер. Уравнение с параметром.

— Я не слепой, Вера Сергеевна, — он кривит рот, но в голосе больше нет прежней злобы. — Вы оба держитесь из последних сил. Словно вас током ударит, если коснетесь друг друга.

— Десятый номер. Время идет.

Никита тяжело вздыхает, утыкаясь носом в сборник задач. Карандаш снова царапает клетку.

Оставшиеся двадцать минут проходят в плотной, напряженной тишине. Мы разбираем область допустимых значений, раскладываем квадратный трехчлен на множители, исследуем поведение корней на числовой прямой. Мальчик выкладывается полностью. Его мозг впитывает алгоритмы с поразительной скоростью.

В шестнадцать сорок пять я захлопываю синюю папку. Металлический замок щелкает с сухим звуком.

— Домашнее задание: номера сорок восемь и сорок девять. Проверю во вторник, девятнадцатого ноября.

— Я сделаю, — Никита закрывает тетрадь, аккуратно кладет ручку рядом.

Поднимаюсь со стула, беру пальто со спинки кресла. Натягиваю кашемир на плечи, застегиваю все пуговицы до самого горла. Прячу тело в привычную глухую броню.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Парень встает следом, провожает меня до двери комнаты. Останавливается у косяка, сунув руки в карманы спортивных штанов:

— Вера Сергеевна.

— Да?

— Вы правда не станете моей мамой?

Я оборачиваюсь в полумраке коридора. Вглядываюсь в его бледное, вытянувшееся лицо. В глазах больше нет мольбы. Там застыло тихое, взрослое понимание неотвратимости.

— Правда, Никита. Место твоей матери принадлежит только ей. Даже если она ушла. Я твой преподаватель. Я помогу тебе сдать экзамен и научу побеждать страх. Но жить эту жизнь ты будешь сам.

Он медленно кивает головой. Кадык судорожно дергается.

— Я понял.

— До вторника, Грачёв.

— До вторника.

Выхожу в просторный холл квартиры. В прихожей царит тишина. Пахнет свежесваренным кофе, табаком и дорогим мужским одеколоном.

Илья стоит у самого выхода, прислонившись широким плечом к зеркальной створке гардероба. Руки в карманах темных брюк, пиджак сброшен, ворот белой рубашки расстегнут. Он не делает шага навстречу. Держит выверенные два метра дистанции. Но его темные глаза горят из полумрака тяжелым, раскаленным огнем. Взгляд падает на мои губы, скользит по вырезу пальто, цепляет бедра. Физическое напряжение вибрирует в воздухе между нами, сгущаясь до духоты.

— Спасибо за урок, Вера Сергеевна, — произносит он низким, вибрирующим шепотом. Голос хрипит от сдерживаемой страсти.

— До свидания, Илья Владимирович.

Беру латунную ручку замка. Открываю тяжелую дверь, выхожу на лестничную клетку. Гранитные ступени уходят вниз.

Створка мягко захлопывается за моей спиной, отсекая этот дом, этих мужчин и опасное пламя, готовое спалить меня дотла.

Глава 26.

POV: Илья

— Ольгу вычеркни из головы, Никита. Она не приедет.

Сын резко тормозит посреди узкого коридора. Плечи под черной толстовкой деревенеют. Он медленно поворачивает голову. В глазах вспыхивает знакомый колючий блеск.

— Ты решил напомнить мне об этом в субботу утром? Чтобы аппетит испортить?

— Я хочу поговорить начистоту. Без посредников.

— С Верой поговори. Вы же мастера обсуждать мою сломанную психику.

— Вера ведет математику. Мы с тобой остаемся вдвоем.

Никита кривит сухие губы в ядовитой усмешке:

— Надо же. Прозрел. Дошло наконец, она на тебя даже не смотрит? В четверг стояла столбом, цедила слова сквозь зубы. Дистанция два метра.

— Оставь репетитора в покое. Речь идет о матери.

— Нет никакой матери! — парень срывается на крик, тыча пальцем в сторону входной двери. — Есть тетка в Калифорнии, написавшая мне «не могу»! Чего ты еще хочешь от меня услышать? Покаяния? Слезок?

— Я хочу знать правду. Ты продолжаешь ждать ее звонка?

— Пошел ты к черту со своей правдой.

Он делает резкое движение, проскакивает мимо меня к дверному проему своей спальни. Створка с глухим стуком встает на защелку.

Я остаюсь один в полумраке холла. На часах шестнадцатое ноября. Девять тридцать утра. В квартире стоит тяжелая, давящая тишина. Пахло остывшим растворимым кофе, табаком и сквозняком.

Прохожу на кухню. Мраморный остров пуст. Чистые тарелки сложены стопкой.

В груди ноет тупая пустота. Каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе, стена между нами становится выше. Он защищается нападением, закрывает двери, кусается. Точно загнанный в угол зверь.

«Ты боишься остаться в тишине», — звучат в ушах его слова из игрового зала.

Беру с подставки ручку с синей пастой. Выдергиваю из блокнота плотный прямоугольный лист. Бумага шуршит под пальцами.

Мысли путаются. На стройплощадке все предельно просто: есть график производства работ, есть допуски СНиП, есть штрафные санкции. Нарушил регламент — получил предписание. С людьми язык инструкций дает сбой.

Металл царапает поверхность. Пишу коротко, рубя фразы топором:

«Никита.

Я не умею говорить правильные вещи. Меня этому никто не учил.

Мать сделала свой выбор. Она предала нас обоих. Это факт, с ним придется жить дальше.

За подпол у бабки я буду виноват перед тобой до конца своих дней. Оправданий нет.

Одно знай твердо: я из этой квартиры никуда не уйду.

Обед на плите. Суп с фрикадельками. Поешь».

Перечитываю корявые строчки. Буквы пляшут от тяжелого нажима руки. Кажется глупостью. Взрослый сорокалетний мужик оставляет записочки собственному сыну под дверью. Позорище.

Сминаю край листа пальцами. Замираю.

Альтернатива проста: снова ворваться, выбить замок плечом, рявкнуть командным голосом, принудить к покорности. Получить новую порцию ненависти.

Аккуратно складываю лист пополам. Выхожу в темный коридор.

Подхожу к белой двери его комнаты. Наклоняюсь. Просовываю сложенную бумагу в узкую щель под порогом. Белый уголок скрывается внутри.

Разворачиваюсь, иду в гардеробную. Натягиваю рабочую куртку, застегиваю молнию до самого подбородка. Обуваю тяжелые ботинки.

— Я уехал на объект в Заречье до вечера, — бросаю в сторону закрытой спальни. — Дверь заперта на нижний замок.

Тишина. Ни шороха.

Спускаюсь на лифте в подземный паркинг. Дизель рабочего пикапа подхватывает обороты с глухим воем. Выезжаю под серый ноябрьский дождь со снегом.

На стройке день пролетает в грязи, криках и авралах. Мостовые опоры приняли третью партию арматуры. Главный инженер докладывает:

— Илья Владимирович, лаборатория выдала заключение по бетону. Прочность девяносто восемь процентов. Сдадим секцию вовремя.

— Контролируй укладку смеси. Без пустот.

— Понял.

Телефон в кармане куртки молчит весь день. Никаких звонков от завуча. Никаких сообщений от сына. Никаких весточек от Веры.

Она держит стальную дистанцию. Сказала: «Вторник, девятнадцатое ноября» — и пропала с радаров. Ни одного лишнего знака препинания. Ни одного намека. В памяти вспыхивают ее влажные губы у деревянной стены вагончика, ее приоткрытый рот, стон, сорвавшийся в поцелуй. Пальцы сами сжимаются в кулаки. Тянет к ней с сокрушительной силой. Злость, голод, чистое физическое влечение скручивают мышцы внизу живота тугим узлом.

«Терпи, Грачёв. Сначала пацан сдаст экзамен».

Возвращаюсь домой в девятом часу вечера.

Город залит алыми тормозными реками. Гололедица сковала эстакады.

Захожу в подъезд. Лифт поднимает меня на тринадцатый этаж.

Отпираю дверь квартиры ключом. В прихожей горит неяркий дежурный свет.

Обувь сына стоит на коврике. Рядом чисто.

Прохожу на кухню. Кастрюля с супом сдвинута на соседнюю конфорку. В раковине стоит пустая вымытая глубокая тарелка и ложка. Поел.

На мраморной столешнице острова прямо по центру лежит мой сложенный пополам белый лист.

Подхожу ближе. Беру бумагу в пальцы.

Снизу под моим корявым почерком черным маркером выведено две короткие кривые строчки:

«Суп был недосолен. Геометрию я сам решу».

Дыхание вырывается из груди глухим хриплым толчком. Медленно опускаю листок обратно на полированный камень.

Ответил. Не разорвал. Не сжег в раковине. Оставил ответ на столе.

Впервые за полтора года в этой проклятой бетонной коробке появился след живого диалога. Тонкая, едва заметная паутина связи.

Подхожу к двери его спальни. Из-под порога пробивается узкая полоска света. Слышно размеренное щелканье клавиш компьютерной мыши.

Не стучу. Не трогаю ручку.

Поворачиваюсь, иду к себе в кабинет.

До экзамена остается меньше двух недель.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 27.

POV: Никита

— Лист со стола убрал, отец?

Останавливаюсь в проеме кухни. Руки засунуты в глубокие карманы черных штанов. Ступни стынут на холодном сером граните.

Отец вздрагивает, замирая над горячей сковородой. В руке деревянная лопатка. На плите яростно шкворчит яичница с помидорами. Восемнадцатое ноября. Понедельник. Семь утра. За узким окном черная зимняя мгла, облепленная тяжелыми комьями липкого снега.

— Лист лежит в моем ежедневнике, — отец поворачивает голову. На нем темные домашние брюки, серая тонкая футболка натягивается на мощных плечах. Лицо помятое, в уголках рта залегли резкие складки усталости. — Твой ответ я прочитал.

— И че?

— Соли добавь, если мало. Солонка на полке.

Делаю шаг к кухонному острову. Выдвигаю тяжелый стул, сажусь на жесткую кожу. Внутри все сжато в ледяной комок. Субботняя бумажка с его корявым почерком жгла пальцы два дня. «Я из этой квартиры никуда не уйду». «За подпол у бабки буду виноват до конца своих дней». Никаких соплей. Никаких дурацких извинений на коленях. Написал как отрезал.

Отец снимает сковороду с индукционной конфорки. Раскладывает жареные яйца по двум тарелкам. Одну двигает прямо ко мне. Пар пахнет жареным луком, черным перцем, оливковым маслом.

— Ешь, остынет.

— Сам ешь.

— Никита, возьми вилку. У тебя первый урок через сорок минут.

— Ты же обещал не командовать.

— Я предлагаю нормальный завтрак.

Беру вилку. Металл звенит о керамический край. Протыкаю желток. Густая желтая жижа растекается по белому фарфору. Сую кусок в рот, начинаю методично жевать. Горячо.

Отец садится напротив. Придвигает кружку с черным кофе, делает жадный глоток. Смотрит поверх моей макушки в темное стекло окна.

— Ты реально думаешь, я поверю твоей писанине? — бросаю я, проглатывая обжигающий кусок.

— Я написал факты.

— Факты? Ты бросил меня бабке, чтобы возить Ольгу по санаториям!

— Ольга резала вены, Никита. Понимаешь это слово?

— Понимаю! А меня в темный погреб кидали на всю ночь!

Отец опускает кружку на стол. Рука замирает. Пальцы белеют на суставах.

— Я не знал про подпол. Сказала бы — я сломал бы ей ребра в тот же день.

— Своей родной матери?

— Плевать, кому.

Он говорит ровно, тихим хриплым свистом. В глазах стоит звериная, глухая тьма. Мужчина не врет. Я чую ложь за версту — мать врала виртуозно, с улыбками, поцелуями, обещаниями привезти дорогущие кроссовки из столицы. Отец рубит сплеча. Уродливо. Грязно. Но прямо.

— Ты выгнал ее?

— Выгнал. Саквояж за порог выставил. Больше ноги ее здесь не будет.

— Она позвонит в опеку.

— Пусть звонит куда хочет. У меня адвокаты зубами рвут любых проверяющих.

Ковыряю остывающий желток вилкой. В горле дерет сухой ком. Лед трещит. Маленькая трещина ползет по мерзлой глыбе, отделявшей меня от этого человека последние три года.

— Вера завтра придет? — спрашиваю, уставившись в тарелку.

— Придет. В шестнадцать ноль-ноль. Вторник.

— Ты опять будешь торчать в прихожей? Дышать ей в вырез?

Отец тяжело переводит на меня тяжелый взгляд:

— Я буду на объекте до девяти вечера.

— Врешь ведь. Припрешься раньше. У тебя стояк на нее с порога начинается.

— Никита, фильтруй базар.

— А че фильтровать?! Я видел, ты жрал ее глазами в четверг! Она пальто натягивает, а тебя трясет от похоти!

— Она красивая баба, — роняет отец неожиданно спокойно, не отводя глаз. — Я живой мужик. Но она поставила границу: два метра. Я держу дистанцию.

Я замираю с куском хлеба в руке. Открываю рот, закрываю обратно. Признал. Вслух признал перед сыном, хочет чужую бабу. Без криков, без побоев, без лицемерных сказок про «мы просто коллеги».

— И ты… просто терпишь?

— Терплю. Ради тебя.

— Ради меня?

— Ты должен сдать этот срез комиссии первого декабря. Если я сорвусь, полезу к ней — она закроет папку, уйдет навсегда. Ты останешься один на один с комиссией департамента. Я не позволю тебе вылететь со справкой.

Слова впечатываются в череп. Дыхание сбивается. Взрослый, жесткий, привыкший ломать подчиненных мужик душит собственные животные аппетиты, запихивает свои яйца в кулак только ради того, я получил сраный аттестат за девятый класс.

— Она строгая, — сиплю в кружку с чаем. — Никаких поблажек. Говорит: «Я учитель, не мама».

— Она права.

— Ты тоже думаешь, Ольга не вернется?

Отец молчит секунд пять. Берет со стола пачку сигарет, крутит в пальцах, но не прикуривает.

— Не вернется, Никита. Никогда. Она нашла себе удобную сытую нору на теплом побережье. Дети в такую нору не помещаются.

— Знаю, — роняю глухо.

— Больно?

— Было больно. Сейчас выгорело.

— Привыкай. Предательство близких выжигает намертво. Зато шкура толще становится.

Отец поднимается из-за стола, убирает пустую сковороду в раковину. Включает кран. Вода с шипением бьет по тефлону.

— Я решил две задачи по геометрии вчера ночью, — говорю ему в широкую спину.

Отец замирает у мойки. Выключает воду. Медленно разворачивается:

— Номера сто двенадцать и сто тринадцать?

— Да. Теорема синусов сошлась. Ответ проверил по ключам в конце учебника.

В его темно-карих глазах вспыхивает короткая, острая искра. Он не улыбается во весь рот, не хлопает меня по плечу. Просто кивает:

— Покажи черновик.

Встаю, иду в спальню. Возвращаюсь с раскрытой синей тетрадью. Кладу на мрамор перед ним.

Отец натягивает очки на переносицу. Водит пальцем по строчкам. Губы шевелятся, повторяя формулы.

— Здесь пропорция верная. И радиус описанной окружности нашел точно. Молодец.

Слово «молодец» от него звучит тяжело, весомо, как отлитый из чугуна слиток. Не сюсюканье завуча. Мужская оценка проделанной работы.

— В гимназию пора, — смотрю на настенные часы. Без двадцати восемь.

— Одевайся. Подброшу до ворот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сам дойду, снег пошел. Пешком полезно.

Отец опускает очки на грудь:

— Никита.

— Че?

— Спасибо за суп. В субботу.

— Он реально был недосолен, — ухмыляюсь уголком рта, поворачиваясь к выходу. — Купи нормальную морскую соль.

Иду в прихожую. Натягиваю куртку, завязываю шнурки на зимних ботинках. Хватаю рюкзак.

Сзади подходят тяжелые шаги. Отец протягивает мне связку ключей от квартиры:

— Держи дубликат. Свой ты потерял на набережной.

Беру холодный металл. Прячу в карман.

Толкаю входную дверь. Замок отщелкивается мягко.

Ступаю на лестничную площадку, бросаю взгляд под ноги. На сером граните возле порога белеет крошечный клочок плотной бумаги, очевидно выпавший из кармана отцовского пальто.

Наклоняюсь, подбираю.

На обрывке знакомым строгим почерком Веры черными чернилами выведено: «Арбитражный суд подтвердил мировое соглашение. Ваши счета разблокированы. Двадцать первого декабря я исчезну».

Глава 28.

POV: Илья

— Ты подобрал бумажку Веры у порога, сын?

Никита замирает у края кухонного острова. Среда, двадцать первое ноября. Семь утра. Серый рассвет едва пробивает грязные окна кухни. Паркет ледяной. На сковороде сохнет жареный бекон с хлебом.

— Подобрал, — он не оборачивается. Стоит спиной, натянув капюшон темной кофты на затылок. Пальцы сжимают эмалированную кружку с остывшим чаем. — Прочитал.

— И?

— Вы заключили с ней мировое соглашение в суде. Она вернет тебе доступ к счетам, снимет арест с техники. Двадцать первого декабря она свалит из этого дома насовсем.

— Верно, — опускаю нож на деревянную доску. Глухой стук стали. — Это юридическая формальность.

— Плевать я хотел на твои формальности. Ты заплатил ей отступные за старые долги перед ее отцом?

— Заплатил.

— А за уроки?

— Оплатил контракт лицея до копейки.

Никита поворачивается ко мне всем корпусом. Лицо сухое, скулы заострились. В глазах больше нет истеричного блеска. Там гудит ровная, тяжелая усталость.

— Она отработала вчерашний вторник по секундомеру, — говорит он тихо, глядя прямо в мои зрачки. — Ровно сорок пять минут. Проверила теорему синусов, заставила решить три примера на площади треугольников, расписалась в ведомости, натянула пальто. Даже воды не выпила.

— Она держит рамки.

— Она вычеркнула нас, пап.

Слово режет ребра изнутри. Горло стягивает спазмом.

— Мы наняли преподавателя, Никита. Она выполняет работу.

— Ты сам-то в это веришь?

— Верю.

— Пиздишь.

Никита садится на высокий деревянный стул. Придвигает тарелку. Берет вилку, с хрустом ломает поджаренный хлеб.

Мы едим в полной тишине. Слышно, как шуршит холодильник в углу, как капает вода из смесителя, как за окном тяжело буксует мусоровоз в снежной каше. Тишина не давит удушьем. Она висит между нами плотной серой завесой. Никто не хлопает ящиками, никто не швыряет кружки в мойку. Просто два мужика жуют сухой завтрак перед длинным рабочим днем.

Пальцы касаются керамического бока чашки с кофе. Смотрю на парня. Он больше не сутулится так отчаянно, как месяц назад. Но внутри него все еще сидит глубокая, незаживающая дыра.

— В субботу поедем за город, — роняю негромко, размешивая сахар ложкой.

Никита замирает с вилкой у рта:

— Куда?

— На дачу под Истру.

— Там снега по пояс. Дом не топили с прошлой зимы.

— Протопим. Дрова в сарае сухие, печь исправна. Запустим генератор, согреем баню.

— Зачем?

— Проветрить мозги. Ты сидишь в четырех стенах полгода. Глаза серые, кожи нормальной не осталось.

— У меня пробный срез первого декабря. Десять дней осталось.

— Возьмешь свои тетрадки с формулами. Вечером сядем у печки, прогоним все билеты.

Никита медленно опускает вилку на край фарфора. Взгляд буравит столешницу:

— Мы будем там вдвоем?

— Вдвоем.

— Без твоих прорабов? Без телефонных разборок по бетону?

— Я отключу рабочий мобильник на двое суток. Оставлю дежурный номер только Ларисе на случай аварии.

— А… она?

— Вера ведет группы в лицее по субботам. У нее своя жизнь.

Парень молчит. Перебирает пальцами край шерстяной толстовки. В темных зрачках шевелится сомнение, смешанное с робким, загнанным глубоко внутрь интересом.

— Там лыжи старые в гараже остались, — произносит он еле слышно, не поднимая головы. — Крепления, наверное, сгнили.

— Я купил новые пластиковые вчера. Лежат в багажнике пикапа. С ботинками твоего размера.

Он вскидывает брови. Уголок рта едва заметно дергается вверх:

— Подготовился, значит?

— Стараюсь.

— Ты на лыжах стоять не умеешь, пап. У тебя колени хрустят, как старые стропила.

— Зато ты летаешь. Покажешь класс.

Никита отодвигает пустую тарелку, вытирает губы бумажной салфеткой:

— Ладно. Поехали. Только мясо сам будешь мариновать. Магазинный шашлык — полное дерьмо.

— Куплю вырезку на рынке в пятницу вечером.

— И лука побольше. Без уксуса.

— Договорились.

Он поднимается со стула. Берет рюкзак с тумбы в коридоре, закидывает лямку на одно плечо.

— В гимназию пора.

— Подбросить?

— Сам дойду. До метро десять минут пешком, снег почти растаял.

— Никита.

Парень останавливается в дверном проеме, оборачиваясь через плечо:

— Чего?

— Сегодня в четыре у тебя урок с Верой.

— Помню.

— Я буду дома в пять. Стою в коридоре, внутрь не захожу.

— Да пофиг мне, где ты стоишь, пап. Главное — руки в карманах держи. Она резкая, врежет по яйцам — глазом не моргнет.

Он криво усмехается, толкает входную дверь, выходит на лестничную площадку. Замок мягко щелкает, отсекая шум лифта.

Я остаюсь на кухне.

Подхожу к раковине, открываю кран, смываю остатки жира с тарелок. Теплая вода бьет по костяшкам пальцев.

В груди впервые за долгие месяцы отпускает тугой железный обруч. Лед не просто треснул — он медленно тает под ногами. Парень согласился поехать со мной. Без криков, без хлопанья дверями, без условий. Сам выбрал остаться рядом.

Вытираю руки льняным полотенцем. Достаю из кармана брюк смартфон.

На экране светится входящее сообщение от Веры:

«Илья Владимирович. Сегодня, двадцать первое ноября, занятие переносится на шестнадцать тридцать по причине заседания кафедры. Прошу подтвердить присутствие ученика».

Пальцы ложатся на клавиатуру.

«Присутствие подтверждаю. Мы ждем вас».

Стираю слово «мы». Пишу сухо:

«Никита дома. Время согласовано».

Отправляю. Экран вспыхивает серой галочкой.

В памяти мгновенно оживает темный угол ее шеи, мокрый кашемир распахнутого пальто, ее горячий судорожный стон прямо мне в губы у дощатой стены вагончика. Внизу живота прокатывается тяжелая, тягучая волна жара. Тело горит от глухого, запертого на замок голода. Хочется приехать в лицей прямо сейчас, зажать ее в пустой аудитории у меловой доски, содрать этот строгий шерстяной костюм, войти глубоко, без прелюдий, заставить выгнуться на деревянной кафедре.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Держи руки при себе, Грачёв. До первого декабря ты отец ученика».

Запихиваю телефон обратно в карман.

День на стройке проходит на взводе. Семнадцатый корпус монтирует перекрытия десятого этажа. Краны скрипят под порывами сырого ветра. Подписываю накладные, сверяю поставки арматуры, выбиваю скидку у поставщиков бетона. К четырем часам дня бросаю рабочий вагончик, сажусь за руль внедорожника.

Пробки сковывают Ленинградский проспект. Машины ползут черепашьим шагом сквозь мутную снежную жижу.

Подъезжаю к дому без двадцати пять.

Бросаю машину на гостевой стоянке у шлагбаума. Поднимаюсь на тринадцатый этаж.

Ключ мягко проворачивается в замке. Толкаю тяжелую дверь квартиры.

В прихожей пахнет морозным воздухом, сухой кожей и едва уловимым, горьким ароматом ее духов. На вешалке висит черное шерстяное пальто. Под ним стоят аккуратные кожаные сапоги на устойчивом каблуке.

В глубине коридора слышны тихие, размеренные голоса.

— Подставляй координаты вершины параболы, — звучит чистый, прохладный голос Веры. — Минус бэ, деленное на два а.

— Икс равен трем, — отзывается Никита. Спокойно. Без рычания. — Игрек равен минус четырем.

— Строй ветви.

Останавливаюсь в полумраке холла. Снимаю куртку, бесшумно вешаю на плечики. Стягиваю ботинки.

Прохожу по паркету к стеклянным дверям гостиной. Встаю у стены в двух метрах от проема комнаты сына. Руки глубоко в карманах брюк.

Они сидят рядом за широким дубовым столом.

Никита склонился над тетрадью, старательно вычерчивая координатную сетку очинненным карандашом. Вера сидит чуть сбоку. На ней темно-серый шерстяной свитер с высоким глухим воротом, обтягивающий грудь, узкая прямая юбка едва прикрывает колени. Волосы убраны в тяжелый гладкий узел на затылке. Тонкая шея обнажена.

Она чувствует мое присутствие спиной. Плечи едва заметно напрягаются.

Она медленно поворачивает голову в мою сторону.

Наши взгляды скрещиваются в полумраке коридора.

В ее серых гранитных глазах вспыхивает темное, опасное пламя. Взгляд касается моих губ, скользит по расстегнутому вороту рубашки, падает вниз к ремню. Зрачки расширяются. Грудь под свитером высоко вздымается. Она дышит тяжело, жадно. Между нашими телами вибрирует тот самый дикий, сокрушительный ток, готовый снести к чертям все стены, правила и договоры.

— Вера Сергеевна, я начертил, — подает голос Никита, тыча пальцем в бумагу. — Смотрите, парабола пересекает ось в двух точках.

Вера с усилием отрывает взгляд от моего лица. Сглатывает, моргает, возвращая маску абсолютного холода:

— Да. Теперь находи корни через дискриминант.

Она опускает руку на стол. Ее тонкие пальцы слегка подрагивают.

Я отступаю на полшага назад в темноту коридора. Челюсти сжаты до металлического хруста. Стоять здесь — чистая пытка. Но я выстою. Ради пацана. Ради нас обоих.

В семнадцать пятнадцать замок на ее кожаном портфеле сухо щелкает.

— На сегодня все, Никита. Домашнее задание: страница восемьдесят девять, четные номера. Встретимся в пятницу.

— До свидания, Вера Сергеевна.

Шелест страниц. Скрип ножек стула.

Она выходит в коридор, держа портфель перед собой. Идет ровно, собрано, глядя строго перед собой.

Подходит к зеркалу в прихожей. Снимает пальто с плечиков, набрасывает на плечи.

Я стою у консоли, не шевелясь. Ровно два метра дистанции. Ни сантиметром ближе.

— Спасибо за занятие, Вера Сергеевна.

Она застегивает пуговицы. Руки больше не дрожат. Лицо непроницаемое, фарфоровое.

— Пожалуйста, Илья Владимирович. Мальчик готов к срезу на семьдесят процентов. Если закрепит формулы на выходных — сдаст.

— Мы едем за город на субботу и воскресенье. На дачу.

Она замирает. Пальцы задерживаются на поясе пальто. В серых глазах мелькает короткая, теплая искра:

— Это правильное решение. Ему нужен воздух. И вы.

— Спасибо.

Она берется за латунную ручку входной двери, нажимает вниз. Створка мягко распахивается наружу, впуская шум лифтового холла.

Вера делает шаг за порог, оборачивается на секунду, глядя мне прямо в глаза:

— Не давите на него, Илья. Он старается.

— Не буду.

Она кивает, поворачивается и уходит к лифту. Двери кабины смыкаются с тихим звоном.

Закрываю замок на два оборота.

В прихожей остается густой запах миндаля и холода.

Поворачиваюсь к коридору. Никита стоит у стены своей комнаты, держа в руках сборник задач по геометрии:

— Ты удержался, пап. Не полез.

— Я обещал.

— Молодец, — парень усмехается уголком рта, пряча тетрадь за спину. — Пойдем мясо для субботы выбирать в приложении. А то опять купишь жилистую дрянь.

— Пойдем.

Мы проходим на кухню, садимся рядом за широкий стол, включая экран планшета.

Глава 29.

POV: Никита

— Ты опять печку неправильно растапливаешь, отец. Заслонку открой, дым в дом повалит.

Отец замирает на корточках перед чугунной дверцей. Сжимает в пальцах обрывок пожелтевшей газеты. Двадцать пятое ноября. Суббота. Полдень. За бревенчатыми стенами старого истринского дома глухо шумит сосновый бор, стряхивая шапки мокрого снега.

— Заслонка открыта, — хрипит он, чиркая охотничьей спичкой. Длинное серное пламя лижет сухую бересту. — Тяга пошла. Смотри на дымоход.

Подхожу ближе. Ставлю на деревянный подоконник жестяную кружку с кипятком. В доме пахнет стылой пылью, сухой сосновой хвоей, остывшей золой и застоявшимся холодом. Генератор на заднем дворе мерно тарахтит, посылая тусклый свет в лампочки под потолком.

Отец захлопывает дверцу печи. Железо глухо лязгает. Он поднимается на ноги, отряхивает ладони от черной сажи о рабочие джинсы. На нем старый вязаный свитер с высоким воротом. Плечи сутулятся. Щетина на челюсти трехдневная, густая.

— Лыжи принес с веранды? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

— Принес. Стоят у входа.

— Трассу в лесу замело. Надо пробивать целину.

— Сам пробью. Ты на втором шаге сдохнешь.

Отец усмехается уголком жестких губ:

— Проверь сначала, хватит ли у тебя дыхалки обогнать пенсионера.

Он садится на грубый табурет у кирпичного бока печи. Пламя внутри гудит ровным басом, прогревая стылые кирпичи. Жар начинает медленно расползаться по комнате.

Сажусь напротив на деревянный сундук, подтянув колени к груди. Пальцы греются о горячую кружку. В голове крутится один вопрос. Зудит со вчерашнего вечера, когда мы грузили коробки в кузов внедорожника.

— Пап.

— М-м?

— Зачем ты отправил меня к бабке тогда?

Отец замирает. Взгляд упирается в трещину на половице. Губы сжимаются в тонкую полоску. Я жду привычной реакции: рявкнет, пошлет колоть дрова, сменит тему, закроется в панцирь.

Он молчит целую минуту. Слышно только треск горящих березовых поленьев за чугунной заслонкой.

— Я испугался, Никита.

Слово падает прямо в тишину дома. Неприкрытое. Голое.

— Чего испугался? Ты же железный. Строитель мостов.

— Испугался увидеть, как ты найдешь мать в ванне.

Перестаю дышать. Горячая жесть кружки обжигает ладони.

— Она лежала там два часа, — выговаривает он медленно, силясь протолкнуть воздух сквозь сведенную челюсть. — Вода переливалась через край. Красная, темная. Я вернулся с объекта случайно — забыл документы на тендер. Вытащил ее сам. Зажимал вены полотенцами, пока ехала реанимация. Врачи сказали: опоздай я на десять минут, хоронили бы.

— Мне было одиннадцать, — шепчу я, чувствуя, как внутри все стягивает ледяной коркой. — Я помню, ты запер дверь в ванную на ключ и не пускал меня.

— Да. Сказал тебе, прорвало трубу. А сам отмывал кафель хлоркой до утра.

— А потом сдал меня в глухомань.

— Ее увезли в закрытое отделение на восемь месяцев. Поставили тяжелую клиническую депрессию с психозом. Она кричала, бросалась на стены, требовала, чтобы к ней никого не подпускали. Особенно тебя.

— Меня? — голос срывается на сиплый хрип.

— Она твердила: «Я испортила жизнь мальчику, я не мать, уберите его от меня». Я разрывался между клиникой и объектами. Спал по два часа в машине у забора больницы. И решил: деревня, лес, свежий воздух, родная бабушка — безопасное место.

— Безопасное, — кривлю губы. Горькая желчь заливает горло. — Она запирала меня в погреб на засов за разбитую чашку. За то, стирал пыль со стола не той тряпкой.

— Я виноват, — отец поднимает глаза. В них стоит черная, глухая мука. — Виноват, доверился этой старой суке. Думал, родная кровь не сделает зла. Присылал ей деньги, звонил по воскресеньям. Она брала трубку, говорила: «Никитка спит, бегает по лесу, ест парное молоко».

— А ты не просил позвать меня к телефону?

— Просил. Она врала: «Убежал на речку с деревенскими пацанами». Я верил. Потому что мне было удобно верить.

Слова впечатываются под ребра. Он признает трусость. Сам. Вслух.

— Удобно прятаться за стройками, да?

— Удобно. Работа спасает от осознания того, твоя семья идет ко дну. Ты кладешь кирпичи, заливаешь бетон, видишь результат. Дома результата не было. Были осколки и кровь.

— Почему не рассказал раньше? Кормил сказками про санатории Ольги.

— Боялся сломать тебя окончательно. Ты боготворил ее. Ждал звонков. Думал, защищаю твою память о нормальной матери.

— Ты защищал свое вранье.

— Да. Защищал свое вранье.

Отец встает с табурета. Подходит к кирпичной кладке, упирается лбом в теплый шершавый камень. Широкая спина под свитером тяжело вздымается.

— Прости меня, Никита. Если сможешь когда-нибудь. За погреб. За ложь. За то, оставил одного.

Смотрю на его опущенные плечи. Передо мной стоит не всесильный директор холдинга, отдающий приказы сотням людей. Передо мной стоит измотанный, разбитый сорокалетний мужик, у которого из всей жизни остались только этот глухой дом и четырнадцатилетний волчонок напротив.

Злость выгорает. Осыпается пеплом на дно. На ее месте остается странная пустота. Прозрачная. Чистая.

— Бабка сказала: ты захлебнешься в канаве, как твой отец.

Илья глухо усмехается в стену:

— Старая ведьма всегда умела подбирать слова.

— Не захлебнешься?

— Нет. Я строю мосты.

— Ты обещал шашлык.

Отец поворачивает голову. Внимательно вглядывается в мое лицо, ищет следы прежней ненависти:

— Мясо замариновано. Ждет углей.

— И геометрию надо разобрать. Вера Сергеевна задала теорему косинусов для тупоугольного треугольника. Я запутался в знаках.

При упоминании ее имени лицо отца меняется. В глазах мелькает знакомое темное напряжение, которое он тут же гасит усилием воли.

— Разберем, — кивает он. — После лыж.

— Одевайся. Лыжню пробью сам, ты за мной пойдешь.

Сумерки падают на сосновый лес быстро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы возвращаемся в дом в пять вечера. Ноги гудят от приятной усталости, щеки горят от мороза. Запах жареного на углях мяса висит в кухне плотным облаком.

Печь пышет жаром. В комнате тепло, сухо.

Сидим за дощатым столом. Посередине стоит чугунная сковорода с дымящимися кусками свинины, нарезанный крупными кольцами сладкий лук, хлеб. Едим руками, макая мясо в томатный соус.

— Вера Сергеевна уедет двадцать первого декабря? — спрашиваю, вытирая пальцы салфеткой.

Отец опускает вилку на тарелку:

— Уедет. Контракт закрывается в день аттестации.

— Ты не станешь ее удерживать?

— Она не вещь, чтобы ее удерживать.

— Ты хочешь ее.

Отец смотрит мне прямо в глаза. Спокойно. Без стыда:

— Хочу. С первого дня, как увидел в прихожей.

— И она тебя хочет. Я видел, как она дышит, когда ты стоишь рядом.

— Это наше дело, Никита.

— Знаю. Просто… она правильная. Не врет. Не обещает сказок. Сказала: «Я учитель, не мама».

— Она честная.

— Если вы… если ты будешь с ней потом, после школы — я не стану орать.

Отец замирает. Взгляд буравит меня с тяжелым изумлением:

— Что ты сказал?

— Слышал, что сказал. Только не ври мне больше. И мамой ее не называй. У меня была одна мать, она свалила за океан. Второй мне не надо.

— Никто не заменит ее, Никита. Никогда.

— Договорились. Доставай тетрадь по геометрии.

Мы раскладываем исписанные листы прямо на столе среди тарелок. Отец натягивает очки. Берет линейку, простой карандаш. Мы чертим тупоугольный треугольник, продлеваем основание, опускаем высоту. Он чертыхается, вспоминая формулы тригонометрии, спорит со мной из-за знака минус перед косинусом тупого угла. Мы спорим без злобы. Как два равных мужика, решающих общую задачу.

К девяти вечера все шесть примеров решены набело.

Отец захлопывает задачник:

— Спать ложись. Завтра рано выезжать, снег валит, трассу занесет.

— Сам ложись. Я чай допью.

Он выходит в сени проверить засов на входной двери. Тяжелые шаги скрипят по деревянным половицам.

Остаюсь один у печи. Огонь внутри почти прогорел, темно-красные угли мерцают сквозь поддувало.

На краю стола лежит забытый рабочий телефон отца. Старый пластиковый корпус.

Экран внезапно оживает тихой вибрацией. Без звука.

Зеленый огонек мигает в углу.

Подхожу ближе. Бросаю взгляд на стекло.

Входящее текстовое сообщение с неизвестного короткого номера, привязанного к банковскому серверу:

«Операция отклонена. По счету Кавериной В.С. возобновлено исполнительное производство по вновь открывшимся обстоятельствам».

Глава 30.

— Ты посмотри на этот угол, Вера Сергеевна, тут ровно девяносто градусов вышло.

Никита шлепает раскрытую тетрадь прямо на середину дубового стола. На часах ровно четыре дня. Среда, двадцать седьмое ноября. За окном сыплет колючая ледяная крупа, скребет по жестяному отливу. В комнате пахнет выстиранным хлопком, сосновой смолой от его куртки и сухим теплом батарей.

— Чертеж выполнен аккуратно, — опускаю глаза на клетчатый разворот. Тонкие линии карандаша прочерчены по металлической линейке. Буквы ровные, нажим уверенный. — Высота опущена точно в точку пересечения биссектрис. Кто объяснил теорему о трех перпендикулярах?

— Отец, — парень плюхается на деревянный стул напротив, закидывая ногу на колено. На нем чистая темно-серая толстовка. Лицо посвежело, щеки тронул легкий морозный загар. — Сидели в субботу под Истрой. Печку растопили, на лыжах по лесу гоняли. Он надел очки, взял справочник, читал мне вслух свойства пирамид. Часа три продолбались.

— Илья Владимирович помнит стереометрию?

— Ни черта он не помнит, матерился через слово. Спорили до хрипоты, чуть кружки не побили. Потом доперло. Он на стройке эти балки каждый день видит, на пальцах мне раскидал нагрузки на плоскость.

— Практический опыт помогает усваивать пространственные фигуры.

— Да бросьте вы свои умные термины, — Никита фыркает, но в глазах пляшут живые, цепкие искры. — Мы шашлык жарили на морозе. Мясо вышло жестким, лука переборщил, но съели всё под чистую.

— Рада за вас, Никита.

Слова звучат сухо, ровно, отчеканено. Сердце делает глухой толчок о ребра. Смотрю на парня. Броня сползла. Звериный оскал брошенного волчонка сменился усталым, взрослым спокойствием. Илья справился. Мужчина нашел к нему дорогу сам. Без моих посреднических услуг. Без костылей. Без переводов с мата на геометрию.

В груди разливается странная, щемящая пустота. Моя спасательная функция исчерпана. Роль громоотвода закрыта.

— Вы опять на меня смотрите так, будто экзамен принимаете, — Никита прищуривается, вглядываясь в мое лицо.

— Я проверяю домашнее задание. Седьмой номер.

— Решил. Там ответ четыре корня из трех.

— Покажи выкладки.

Он двигает лист ближе к моим пальцам. Кожа на его костяшках зажила, царапины затянулись тонкими розовыми полосками. Парень держит ручку правильно, больше не ломает стержни о бумагу. Строчка за строчкой ложатся формулы площадей сечений.

— Вы правда уйдете первого декабря? — спрашивает он вдруг, не отрывая глаз от записей.

— Ровно после того, как завуч внесет отметку в экзаменационную ведомость.

— Отец скучает по вам.

Мои пальцы замирают на крае листа:

— Никита, держи границы. Мы договаривались: только математика.

— Да знаю я ваши границы, два метра в прихожей! — он кривит рот, но злобы нет, осталась мальчишеская прямота. — Он вчера полночи сидел на кухне, крутил в руках ту дурацкую синюю ручку, забытую вами месяц назад. В окно пялился. Я вышел попить воды, спросил: «Нравится она тебе?»

Воздух застревает в легких. В висках начинает стучать частая горячая кровь.

— Что ответил отец?

— Сказал: «Это не твое дело». А потом добавил: «Она настоящая. Таких женщин на стройках не встретишь».

— Твой отец имеет право на личные мысли.

— Он боится спугнуть вас. Ходит вокруг на цыпочках, боится лишнее слово брякнуть, лишь бы вы не бросили занятия до срока.

— Это правильная профессиональная позиция заказчика.

— Вы заладили: профессиональная, заказчик, регламент… — Никита тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Я сказал ему в субботу: если вы будете вместе после всей этой школьной параши, я орать не стану.

В комнате воцаряется гулкая, плотная тишина. Слышно мерный стук секундной стрелки моих наручных часов.

— Ты сказал это отцу?

— Сказал. У костра, когда мясо доедали. Поставил одно условие: мамой вас звать не буду, новой хозяйкой в квартире делать не надо. Мать у меня была одна, свалила в Майами, хрен с ней. А отец мужик взрослый, пусть живет с кем хочет. Лишь бы не врал.

Смотрю на его вытянувшееся, угловатое лицо. Мальчик вырос за эти два месяца сильнее, чем за предыдущие три года. Принял удар. Переварил предательство матери. Простил отцу проклятый подпол у бабки. Стал на ноги.

— Спасибо за честность, Никита. Но между мной и твоим отцом ничего нет.

— Пиздите вы оба, Вера Сергеевна. У вас глаза горят одинаково, когда вы в коридоре сталкиваетесь.

— Следи за языком. Восьмой номер. Наклонная призма.

Никита усмехается уголком рта, берет карандаш, начинает чертить параллелограмм основания.

Мы работаем следующие полчаса в плотном, рабочем ритме. Никаких сбоев. Логика щелкает, формулы ложатся в алгоритмы. Парень готов к срезу. База девятого класса освоена полностью. Он выдержит напор комиссии.

В пять часов ровно в коридоре мягко щелкает замок входной двери.

Тяжелые шаги по паркету. Шорох снимаемой куртки. Запах морозного воздуха, сырой шерсти и терпкого кедра врывается в квартиру.

Илья вернулся.

Никита дописывает ответ, ставит точку:

— Получилось сорок восемь квадратных сантиметров.

— Верно. На сегодня урок закончен.

Закрываю синюю папку. Защелкиваю замок портфеля. Поднимаюсь со стула, натягивая пальто на плечи. Застегиваю пуговицы до самого ворота.

Выхожу в коридор.

Илья стоит у противоположной стены в холле. На нем темно-синий свитер крупной вязки, джинсы испачканы на колене сухой глиной. Щетина сбрита, волосы влажные после улицы. Он не делает шага навстречу. Стоит ровно в двух метрах от меня, засунув руки в карманы.

Его темно-карие глаза находят мое лицо.

Воздух моментально становится густым, раскаленным. Взгляд мужчины скользит по моим губам, падает на шею, ощупывает грудь под плотным шерстяным пальто, задерживается на бедрах. В глазах плещется голодный, с трудом сдерживаемый огонь. Он помнит каждую секунду нашей близости у стены вагончика. Помнит судорогу моих бедер, вкус моих губ, влажный шелк белья под пальцами. Тело отзывается предательским, тягучим жаром внизу живота. Дыхание перехватывает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Добрый вечер, Вера Сергеевна.

Голос низкий, с хриплым рокотом, вибрирует прямо в диафрагму.

— Добрый вечер, Илья Владимирович.

— Как успехи?

— Пространственные фигуры усвоены. Никита готов к аттестации.

— Спасибо вам.

— Это результат вашей совместной работы в субботу. Вы отлично справились с объяснением проекций.

Илья еле заметно приподнимает бровь. В его взгляде мелькает короткая вспышка теплоты:

— Парень рассказал?

— Рассказал.

Мы стоим друг напротив друга в узком пространстве прихожей. Два метра дистанции кажутся натянутой до предела струной. Достаточно одного шага, одного движения руки — и струна лопнет, взорвавшись дикой, неконтролируемой страстью. Мужчина сжимает кулаки в карманах, желваки на скулах ходят ходуном. Он держит обещание. Не подходит. Терпит.

— В субботу первое декабря, — произносит он глухо. — Срез назначен на десять утра.

— Я знаю. Буду ждать результатов у кабинета комиссии.

— Потом подпишем закрывающие акты по договору лицея.

— Да.

Берусь за латунную ручку входной двери. Нажимаю вниз. Створка распахивается наружу.

— Вера, — роняет он тихо мне в спину.

Оборачиваюсь на пороге.

Илья стоит на том же месте, не двигаясь. Взгляд буравит меня насквозь:

— До субботы.

— До субботы, Илья Владимирович.

Делаю шаг на лестничную площадку. Дверь мягко закрывается за моей спиной.

Спускаюсь на первый этаж на лифте. Выхожу сквозь стеклянные двери подъезда на холодный вечерний проспект. Ледяной ветер бьет в лицо, остужая горящие щеки.

Достаю из сумочки телефон, собираясь вызвать такси.

На экране высвечивается входящее уведомление из канцелярии районного суда:

«Отказ в прекращении исполнительного производства по делу № 2-4412/26. В связи с обращением заявителя Кавериной В.С. от 26 ноября заседание назначено на третье декабря».

Замираю посреди тротуара.

Я не подавала никаких заявлений двадцать шестого ноября.

Глава 31.

POV: Илья

— Ты спятил пялиться на двери учительской сорок минут подряд, Грачёв?

Холодный шепот заставляет меня вздрогнуть.

Вера стоит у подоконника на втором этаже гимназии. В руках тонкая папка с экзаменационными ведомостями. Суббота. Первое декабря. Десять утра. Сквозь высокие арочные окна хлещет колючая снежная крупа, залепляя стекло серыми комьями.

— Я жду комиссию, — отрываю взгляд от тяжелой дубовой двери тридцать шестого кабинета.

— Комиссия принимает стереометрию. Никита зашел третьим по списку. Ему дали сорок минут на подготовку билета. Сядь на скамейку, ты мозолишь глаза завучу.

Она одета в узкое шерстяное платье цвета мокрого асфальта. Никаких украшений. Белый строгий воротник плотно обхватывает горло. Ткань натягивается на круглой груди при каждом вдохе, подчеркивает тонкую талию, плотно облегает бедра. В воздухе между нами моментально вспыхивает знакомый тяжелый дурман. Пахнет сухим кедром, мятными каплями и женским раскаленным теплом.

Делаю шаг к ней. Подошвы кожаных ботинок глухо скрипят по старому паркету.

— Два метра, Грачёв, — цедит она, вскидывая подбородок. Серые гранитные глаза вспыхивают предупреждением. — Мы в школьном коридоре.

Останавливаюсь. Ровно два метра. Ноздри жадно втягивают ее воздух. Внизу живота ноет тупая, голодная судорога.

— Я получил уведомление из канцелярии суда позавчера, Вера.

Она замирает. Пальцы с короткими ногтями сжимают край папки:

— Об исполнительном производстве?

— О фиктивном заявлении от твоего имени.

— Это работа юристов бывшего партнера моего отца. Они пытались оспорить мировое соглашение за моей спиной.

— И?

— Вчера утром я приехала в канцелярию и лично отозвала эту бумагу. Твои счета свободны, Илья. Технику не тронут. Спор закрыт окончательно.

— Ты сделала это ради меня?

Вера кривит губы в ядовитой усмешке:

— Я сделала это ради чистоты своей совести. Долги прошлых лет не должны висеть грязным хвостом.

— Лгунья.

— Выбирай выражения, Грачёв.

— Ты сделала это, потому что не хочешь войны со мной.

Она делает глубокий вдох. Высокая грудь под плотным шерстяным сукном вздымается, натягивая ткань до предела. Взгляд Веры скользит по моим плечам, цепляет расстегнутый ворот темной рубашки, падает вниз к тяжелой пряжке ремня на джинсах. Ее зрачки расширяются, затапливая радужку темным огнем. Женщина тяжело сглатывает.

— Я выполнила условия нашего договора, — роняет она сдавленным шепотом. — До первого декабря.

— Сегодня первое декабря, Вера.

— Срез еще идет.

— Он кончится через двадцать минут. И кем ты станешь тогда?

Она молчит. Плечи под серым платьем напряжены. В коридоре раздаются гулкие шаги дежурного педагога, стук каблуков, приглушенный звонок перемены для младших классов. Мы стоим друг напротив друга, прикованные невидимой цепью. Два метра пустоты вибрируют чистым электричеством.

— Я стану посторонним человеком, — выговаривает она раздельно, чеканя каждый слог. — Чужой женщиной.

— Чужой, говоришь? — подхожу на полшага ближе. Расстояние тает. Жар ее тела ударяет мне в грудь. — А почему у тебя пульс на шее бьется так, кожа лопнет сейчас?

— Отойди, Илья.

— Почему ты дрожишь, когда я смотрю тебе в губы?

— Это сквозняк из разбитого окна.

— Хватит нести херню! — шепчу я прямо в ее бледное, напряженное лицо. — Ты помнишь деревянную дверь моего вагончика на стройке. Помнишь, как я задирал твою юбку. Твое белье было мокрым насквозь. Ты плавилась под моими пальцами.

— Заткнись… — ее веки судорожно вздрагивают, щеки заливает густой багровый румянец.

— Ты стонала мне в рот, кусала до крови. Ты хотела меня прямо на чертежах.

— Там был стресс! Адреналин от побега Никиты!

— Там была чистая правда! Ты хочешь меня точно так же, я схожу с ума по тебе каждую чертову ночь!

— Илья, держи себя в руках, вокруг люди!

— Плевать мне на людей! Я ждал этого дня три недели! Не подходил, не трогал, не звонил по ночам! Сидел на кухне, жрал себя живьем, лишь бы пацан спокойно готовился к урокам!

Вера отступает спиной к холодному подоконнику. Папка с ведомостями прижата к груди как бронежилет. Дыхание прерывистое, влажное.

— Никита сдал теорему синусов, — говорит она, силясь вернуть голосу прежнюю металлическую твердость. — Сам. Без подсказок.

— Знаю. Он рассказал мне про вашу договоренность.

Она вздрагивает:

— О чем он рассказал?

— О том, он разрешил мне быть с тобой.

Глаза Веры распахиваются шире. Фарфоровая маска учительницы трещит по швам, обнажая живую, испуганную женщину.

— Он… он не имел права…

— Имел. Пацан оказался взрослее нас обоих. Сказал мне на даче у костра: «Если будешь с ней после школы — я орать не стану. Только мамой ее не называй».

— Илья, прекрати…

— Он отпустил ситуацию, Вера! Понимаешь ты это своей умной головой? Стены больше нет! Никаких замен матерей, никаких удобных подмен! Есть только ты и я!

— Нет никаких «нас»!

— Есть!

Делаю шаг вплотную к подоконнику. Наша дистанция схлопывается в ноль. Мое бедро впечатывается в край ее шерстяного платья. Прижимаю ее к деревянному выступу своим телом. Рука ложится на подоконник рядом с ее талией, отрезая путь к бегству.

— Ты с ума сошел, пусти… — шепчет она, упираясь ладонями в мои ключицы. Пальцы сквозь ткань рубашки горячие, дрожащие.

— Скажи мне в глаза, тебе плевать на меня.

— Мне… плевать.

— Посмотри на меня и повтори.

Она поднимает взгляд. Серые зрачки темнеют, заполняясь первобытной, ненасытной тоской. Губы приоткрываются. Кончик языка невольно касается верхней губы.

— Я не смогу прийти в твой дом удобной прислугой, Илья.

— Я не зову тебя прислугой.

— И матерью твоему волчонку я не буду.

— Я сам отец своему сыну. Научился обходиться без поводырей.

— Тогда зачем я тебе?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Потому что ты выворачиваешь мне хребет одним своим шагом, — выдыхаю я, наклоняясь к ее уху. Запах горького миндаля сносит последние предохранители в мозгу. — Потому что я хочу содрать это серое шерстяное платье, раздвинуть твои бедра, целовать твою шею, пока ты не забудешь свое имя. Хочу владеть тобой не как репетитором моего сына. Как женщиной.

Судорожный, хриплый стон срывается с ее губ. Пальцы Веры на моих ключицах сжимаются, комкая ткань рубашки. Она не отталкивает меня. Тело женщины прижимается навстречу, отвечая на давление моего паха. Жар пробивает одежду, заставляя мышцы гореть.

— После аттестации… — шепчет она с мольбой, запрокидывая голову к стеклу. — Не здесь…

— Сегодня вечером?

— Двадцатого декабря. Официальная пересдача в департаменте. Сегодня только школьный допуск.

— Вера…

— Двадцать первого декабря, Илья! Ни днем раньше! Дай мальчику закрыть четверть без грязи!

В этот момент тяжелая дубовая дверь тридцать шестого кабинета со скрипом распахивается наружу.

Вера с силой толкает меня в грудь, отскакивая в сторону на два метра. Лицо пылает алым пожаром, пальцы лихорадочно поправляют воротник платья.

Из кабинета выходит Никита.

Толстовка расстегнута, рюкзак зажат в кулаке. Лицо бледное, напряженное, волосы взъерошены. Он замирает на пороге, переводя тяжелый взгляд с раскрасневшейся Веры на меня. Глаза парня сужаются. Он моментально считывает густой, раскаленный воздух в коридоре.

— Сдал? — хриплю я, пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием.

Никита медленно достает из кармана смятый зачетный лист.

— Четверка, — роняет он глухо. — Допуск к пересдаче в департаменте подписан.

Вера шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди:

— Молодец, Грачёв. Теорема трех перпендикуляров?

— Да. Сказали: решение идеальное, придрались только к оформлению чертежа.

Парень делает два шага вперед, останавливаясь ровно между нами. Внимательно смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на учительницу:

— Вы опять нарушили дистанцию.

В коридоре повисает гробовая тишина. Слышно только шорох падающего снега за стеклом.

— Мы обсуждали судебные бумаги, Никита, — ровно отвечает Вера, пряча дрожь в голосе.

— Ага. Судебные бумаги, — парень кривит губы в жесткой, взрослой усмешке. — У отца галстук съехал, у вас помада на щеке размазана. Хреновые из вас конспираторы.

Он закидывает рюкзак на плечо, разворачивается к широкой гранитной лестнице:

— Поехали домой, пап. Есть охота. А вы, Вера Сергеевна, до вторника. Будем матрицы долбить.

Парень шагает по ступеням вниз, не оглядываясь.

Вера медленно поднимает на меня глаза. В них сквозит немой, отчаянный ужас пополам с диким торжеством.

— До двадцатого декабря, Грачёв, — шепчет она, отступая к учительской. — Жди своего срока.

Она скрывается за дверью, оставляя меня одного посреди гулкого школьного холла.

Я стою у подоконника. Кровь пульсирует в висках тяжелым набатом. Запрет снят. Срок назначен. Она никуда не уйдет.

Глава 32.

POV: Никита

— Ты опять пялишься на ее чашку, отец.

Тяжелая кружка с недопитым черным чаем стоит на краю кухонного острова. Три дня прошло с субботнего среза в гимназии. Вторник, третье декабря. Семь часов вечера. За панорамным окном воет метель, швыряя в темное стекло колючие снежные хлопья.

Отец вздрагивает. Пальцы замирают над чертежом мостовой развязки. Взгляд медленно отлипает от белого фарфора, ползет ко мне. На нем мятая темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, ворот расстегнут. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Никита, займись тригонометрией. Через два часа урок.

— Я решил матрицу. Семь уравнений. Все сошлись.

Швыряю общую тетрадь на стол прямо поверх его строительных схем. Бумага шуршит. Сажусь на высокий барный стул напротив. Смотрю ему прямо в переносицу.

Отец даже не берет тетрадь в руки. Сдвигает ее на угол стола, берет пачку сигарет, крутит в широких ладонях.

— Молодец. Вера проверит.

— Она тебе нравится?

Слова звучат в тишине сухо, резко, как щелчок взведенного курка.

Пачка сигарет с глухим стуком падает на полированный камень острова. Отец медленно поднимает голову. Глаза темные, налитые кровью от бессонницы, злые.

— Это не твое дело, парень.

— Мое. Мы живем в этой квартире вдвоем. Ты стоял в школьном коридоре в субботу, вжимая ее в подоконник. Я видел твою рожу. Ты готов был сожрать ее прямо перед дверью завуча.

— Следи за языком, щенок! — рычит он, подаваясь вперед всем корпусом.

— Не ори! — бью ладонью по столу. — Хватит лаять! Мы договорились в лесу: без вранья! Ответь прямо, мужик ты или трепло! Она тебе нравится?

Отец замирает. Секунды капают вязко, тяжело. Слышно, как закипает чайник на плите, как свистит пар из узкого носика. Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, и я вижу, как внутри него ломается привычная броня. Спадает приказной директорский тон.

— Нравится, — роняет он низким, хриплым голосом.

Воздух в груди застревает. Я ждал этого признания, но прямой звук этого слова все равно бьет под дых.

— Насколько нравится? Перепихнуться хочешь?

— Никита, я предупредил.

— Я спрашиваю, потому что помню Ольгу! — кричу я, вскакивая со стула. Стул противно визжит металлическими ножками по полу. — Ты на нее смотрел точно так же перед ее бегством в Майами! Ходил кругами, дышал тяжело, орал по углам! А потом она резала вены в ванной, ты сбагрил меня бабке в подпол!

Отец бледнеет. Лицо становится серым, точно мокрый цемент. Рука на столе сжимается в кулак так сильно, белеют костяшки.

— Вера другая.

— Чем она другая?! Она баба! Такая же красивая, гордая, холодная!

— Она не бежит от дерьма, — чеканит отец каждое слово, глядя мне в глаза снизу вверх. — Она выдержала твои истерики. Выдержала мои наезды. Она держит удар там, другие ломаются пополам.

— Ты любишь ее?

Отец коротко, сухо усмехается уголком губ:

— Я взрослый сорокалетний мужик, Никита. Слово «люблю» оставь сопливым сериалам. Я хочу эту женщину. Каждой клеткой своего тела хочу. Хочу спать с ней, хочу просыпаться рядом, хочу слышать ее шаги по утрам. Но она поставила жесткий срок: до двадцатого декабря.

— Официальная пересдача.

— Да. До тех пор, пока ты не сдашь экзамен в департаменте, между нами ничего не будет. Ни прикосновений. Ни постели. Ни разговоров по душам.

Опускаюсь обратно на стул. Пальцы ледяные. Внутри поднимается странное, незнакомое ощущение. Уважение. Настоящее, тяжелое мужское уважение к человеку напротив. Он не стал юлить. Не стал плести байки про «заботу об учебе». Вывалил всю правду, какой бы грязной и плотской она ни была.

— Она строгая, пап. Если ты начнешь давить — она исчезнет.

— Знаю.

— И мамой я ее звать не стану.

— Я просил тебя об этом? — отец поднимает на меня глаза. — Хоть раз заикнулся?

— Нет.

— Место твоей матери мертво, Никита. Никто туда не сядет. Вера приходит ко мне. Не к тебе. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

Мы замолкаем. Чайник на плите начинает яростно свистеть. Отец встает, щелкает выключателем конфорки. Наливает кипяток в свою большую темную кружку. Густой пар поднимается к вытяжке.

— На, пей, — он пододвигает мне свежий чай.

Беру чашку обеими руками. Тепло разливается по ладоням.

— Она придет через двадцать минут, — смотрю на настенные электронные часы. — Ты уйдешь из квартиры?

— Уйду. Поеду на набережную, проверю заливку шестой опоры моста. Вернусь к десяти.

— Отец.

Он оборачивается в проеме кухни, натягивая шерстяной свитер:

— Что?

— Не тупи с ней. Она тебя тоже хочет.

Илья замирает на секунду. В темно-карих глазах вспыхивает острая, голодная искра. Он ничего не отвечает. Просто коротко кивает, выходит в прихожую.

Слышно, как шуршит плащевка куртки. Тяжелая входная дверь хлопает, запираясь на верхний замок.

Остаюсь один.

Допиваю горячий чай залпом, обжигая язык. Иду в свою спальню, сажусь за письменный стол. Раскладываю чертежи, бланки, сборник задач с логарифмическими неравенствами. Голова ясная, холодная. Больше нет липкого страха, нет ожидания удара в спину. Каждый определился со своим местом. Отец признал правду. Вера держит профессиональную линию. Я готовлюсь к главной битве за свое будущее.

Ровно в восемь вечера домофон в коридоре подает короткий сигнал.

Снимаю трубку, нажимаю кнопку открытия подъезда.

Через две минуты слышен тихий звон лифта на лестничной клетке. Шаги на каблуках — четкие, быстрые, уверенные.

Открываю входную дверь сам.

Вера стоит на пороге. Черное шерстяное пальто слегка припорошено снегом на плечах. Щеки горят с мороза ярким румянцем, серые глаза сверкают влажным блеском. В руке неизменный кожаный портфель. Пахнет холодом, горьким табаком и перечной мятой.

— Здравствуй, Никита.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна. Заходите.

Она проходит в прихожую, ставит сумку на пуф. Пальцы расстегивают крупные пуговицы пальто. Взгляд моментально сканирует пустой холл:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отец уехал?

— На объект. Вернется поздно.

Вера едва заметно выдыхает, словно сбросила невидимую тяжесть с плеч. Снимает пальто, вешает на плечики. Под верхней одеждой — темно-синяя шелковая блузка, плотно заправленная в узкие строгие брюки. Ткань подчеркивает крутой изгиб талии, обтягивает высокую грудь.

— Тетради готовы?

— На столе лежат. Все семь задач решены.

Проходим в мою комнату. Она опускается на стул, придвигает тетрадь. Достает красную гелевую ручку. Начинает методично проверять выкладки, строчка за строчкой. Я сижу рядом, глядя на ее тонкий профиль.

— Ошибок в знаках нет, — говорит она через десять минут, поднимая глаза. — Логика вычислений верная. Ты делаешь огромные успехи, Грачёв.

— Стараюсь.

— Сегодня разберем производные функций. Последний сложный блок перед департаментом.

Мы работаем сорок минут в привычном, жестком ритме. Она объясняет геометрический смысл производной, чертит касательные, раскладывает пределы. Мозг щелкает формулы без запинки. Внутреннее спокойствие дает поразительную концентрацию.

В восемь пятьдесят она захлопывает задачник:

— На сегодня достаточно. Домашнее задание записано. Встретимся в четверг, пятого декабря.

— До четверга.

Она поднимается, собирает бланки в портфель. Выходит в прихожую, натягивает сапоги.

Я стою в дверях коридора, прислонившись плечом к косяку:

— Вера Сергеевна.

Она замирает с шарфом в руках, поворачивается:

— Что, Никита?

— Отец сказал мне правду. Перед вашим приходом.

Пальцы Веры на шерстяной ткани замирают. Взгляд становится настороженным, цепким:

— Какую правду?

— О том, вы оба ждете двадцатого декабря.

Она резко бледнеет, фарфоровое спокойствие осыпается мелкой крошкой. Губы дрожат, но она держит спину прямой:

— Никита, я твой репетитор…

— Да бросьте вы, — усмехаюсь, опуская глаза. — Я не маленький мальчик. Просто хотел сказать: не бойтесь. Я не сломаюсь.

Она смотрит на меня секунд десять в полной, звенящей тишине. В ее глазах плещется глубокая, взрослая благодарность пополам со страхом. Она коротко кивает, открывает входную дверь, выходит на площадку. Замок щелкает.

Возвращаюсь в кухню, наливаю себе стакан воды.

На мраморной столешнице лежит забытый отцовский рабочий планшет.

Экран внезапно вспыхивает холодным белым светом входящего сообщения по внутренней рабочей почте холдинга.

Смотрю на экран.

Отправитель: Марина Сергеевна, завуч гимназии.

Тема письма: «Срочно. Смена состава комиссии департамента на 20 декабря. Председателем назначен Каверин А.С.»

Глава 33.

— Завуч гимназии звонила вам по поводу Каверина, Илья Владимирович?

Захлопываю за собой створку кабинета в офисе строительного управления. Четверг. Пятое декабря. Половина четвертого дня. За панорамным остеклением висит серый промозглый туман, снежная каша хлюпает под колесами самосвалов на выезде.

Илья медленно поднимает голову от чертежей мостового перехода. На нем темная рубашка с закатанными рукавами, ворот расстегнут, обнажая ключицы. Щетина жесткая, темная. Взгляд тяжелый, темный, пробивает насквозь.

— Звонила, — роняет он низким голосом. — Председателем департаментской комиссии на двадцатое декабря поставили твоего дядю. Аркадия Семеновича Каверина.

— Он двоюродный брат моего отца. Мы не общаемся семь лет.

— А завуч уверена: ты специально устроила эту перестановку.

Делаю шаг к широкому дубовому столу, бросая кожаную папку на полированное дерево.

— Я не занимаюсь кулуарными интригами департамента образования.

— Лариса на ресепшене только что щебетала про тебя, — Илья кривит губы в жесткой усмешке, поднимаясь из кожаного кресла во весь рост. — «Вера Сергеевна спасает семью Грачёвых». «Вытащила мальчика из бездны, теперь спасает отца от проверок». Спасательница года.

Кровь моментально бросается в лицо жгучей волной.

— Заткни рот своей секретарше!

— Сама заткнись, Вера, — он делает два шага вперед, сокращая разделяющее нас пространство. Ровно два метра дистанции плавятся, как сухой лед на раскаленной плите. — Ты прибежала сюда до начала урока. До шестнадцати ноль-ноль. Сама приехала. Зачем?

— Предупредить! Аркадий Семенович формалист до мозга костей. Если Никита допустит хоть одну помарку в матричном анализе — дядя срежет балл без колебаний!

— Плевать мне на твоего дядю, — шепчет Илья, нависая надо мной. Воздух между нашими телами сгущается до духоты. Пахнет горьким табаком, кожей, крепким эспрессо и животным, нерастраченным жаром. — Ты дрожишь.

— Я требую прекратить распространять сплетни про «спасение вашей семьи»!

— Тебя бесит это слово?

— Бесит! — выплевываю прямо в его небритую челюсть. — Я предметник высшей квалификации! Я учу пацана думать и решать интегралы! Я не нянька, не психотерапевт, не благотворительный фонд!

— И не мама, — добавляет он хрипло, делая еще шаг. Дистанция схлопывается в ноль. Ткань его шерстяных брюк касается тонкой шерсти моей юбки.

— И не мама!

— И не моя баба, да?

Его широкая горячая ладонь ложится мне на талию, притягивая вплотную к своему паху. Грубая мужская сила парализует волю. Твердый, каменный стояк сквозь слои ткани упирается прямо в мой низ живота. Внутри все моментально вспыхивает оглушительным, влажным пожаром. Бедра сами подаются навстречу его нажиму. Дыхание сбивается, превращаясь в частые прерывистые всхлипы.

— Илья… пусти… в приемной Лариса…

— Лариса ушла на обед, — его губы мажут по моей щеке, обжигая колючей щетиной нежную кожу у мочки уха. — Мы одни в кабинете. Дверь на замке.

— Мы договаривались… двадцатое декабря…

— Ты сама пришла ко мне, Вера, — его вторая рука скользит по спине вниз, находит круглое бедро, задирает узкую юбку вверх, сминая ткань. Горячие пальцы врезаются в голую кожу выше кружевной резинки чулка. — Сама прибежала спасать. Признай: ты сходишь с ума по моим рукам.

— Неправда… — стон срывается с губ, когда его пальцы подбираются к тонкому шелку трусиков, сминая влажную ластовицу прямо на клиторе. Ноги подкашиваются от сокрушительной волны удовольствия. Запрокидываю голову, пальцы судорожно впиваются в его широкие плечи, комкая рубашку.

— Скажи правду, — рычит он мне в раскрытый рот, сминая губы жадным, мокрым поцелуем. Язык проникает глубоко, пробуя меня на вкус. — Скажи, хочешь, чтобы я разложил тебя на этом чертежном столе прямо сейчас. Содрал белье, вошел до упора, заставил визжать на весь этаж.

— Хочу… — выдыхаю в его зубы, теряя рассудок от тупого спазма в паху. — Черт тебя дери, Грачёв, хочу…

Тело плавится в его хватке. Пальцы мужчины с силой сжимают ягодицу, приподнимая меня, вжимая в край дубовой столешницы. Металлическая пряжка его ремня больно давит на живот. Еще секунда — и он расстегнет застежку брюк, разорвет остатки брони.

Перед внутренним взором вспыхивает спокойное, взрослое лицо Никиты: «Я сказал отцу: мамой вас звать не буду… если будете вместе после школы — орать не стану».

Отрезвление бьет ледяным хлыстом.

Резко упираюсь ладонями в массивную грудь Ильи, выкручивая корпус, отталкивая его назад изо всех сил.

Мужчина покачивается, тяжело дыша. Глаза бешеные, зрачки расширены на всю радужку, на нижней губе блестит след моей слюны.

— Ты опять ломаешь игру, Вера?

— Это не игра, Илья, — судорожно одергиваю юбку вниз, разглаживая складки дрожащими пальцами. Сердце колотится в горле птицей в клетке. — Хватит. Никита ждет меня дома через двадцать минут.

— Пацан знает всё. Он взрослый.

— Пацан не должен видеть грязи!

— Какая здесь грязь?! Мужик хочет красивую свободную бабу, баба течет от одного его взгляда! Какая здесь грязь?!

— В том, ты пытаешься запихнуть меня в свою жизнь до того, как решишь проблемы с сыном! Я не спасательница вашей семьи!

— Я не прошу тебя нас спасать!

— Ты именно это делаешь! Внушаешь себе, появится Вера, закроет дыру на месте сбежавшей Ольги, уладит вопросы с департаментом, прыгнет к тебе в постель — и мир наладится! Не наладится!

Илья бьет раскрытой ладонью по столу. Чертежи разлетаются в стороны.

— Я научился говорить с сыном сам! Слышишь меня? Мы были на даче без тебя! Мы готовили жратву без тебя! Я не ищу замену матери!

— Тогда веди себя соответственно! — кричу я, хватая папку со стола. — Держи руки при себе!

— До двадцатого декабря?

— До двадцатого декабря! Ровно в шестнадцать ноль-ноль я провожу занятие. Ровно в шестнадцать сорок пять я надеваю пальто и ухожу. Никаких чаев на кухне. Никаких разговоров за жизнь. Никаких задержек после уроков. Решил примеры — закрыла журнал — ушла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ставишь ультиматумы?

— Защищаю свою профессию от твоего члена, Грачёв!

Поворачиваюсь на каблуках к выходу. Створка распахивается с резким скрипом петель.

— Вера, стой, — звучит позади его глухой, севший голос.

Останавливаюсь в проеме, не оборачиваясь:

— Что?

— Твой дядя завалит Никиту на срезе?

— Мой дядя справедливый экзаменатор. Если парень знает материал на отлично — Аркадий Каверин поставит отлично. Я вымуштрую твоего сына так, ни одна комиссия в городе не найдет повода для придирки.

— Спасибо.

— Оставь благодарности до аттестата.

Быстрыми шагами пересекаю приемную, выхожу в холодный коридор бизнес-центра.

Через двадцать минут паркую машину во дворе элитного дома на проспекте. Снег валит крупными хлопьями, засыпая лобовое стекло.

Поднимаюсь на тринадцатый этаж. Нажимаю кнопку звонка.

Дверь распахивается мгновенно.

Никита стоит на пороге в темных джинсах и чистой футболке. В руках раскрытая общая тетрадь. Лицо сосредоточенное, собранное.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна. Проходите. Я повторил правила дифференцирования сложных функций.

— Здравствуй, Никита. Проходи за стол.

Снимаю пальто, вешаю на крючок. Прохожу в его комнату.

Никаких лишних слов. Никаких вопросов об отце. Никаких намеков на подслушанные разговоры. Сажусь напротив, кладу перед собой секундомер.

— Первое задание: производная частного двух тригонометрических функций. Время пошло.

Никита берет ручку. Стержень уверенно выводит математические символы. Квадрат знаменателя, производная числителя на знаменатель без изменений, минус числитель на производную знаменателя. Все строго по алгоритму. Мальчик держит темп, преобразует дроби, сокращает подобные слагаемые.

— Ответ: минус единица, деленная на синус в квадрате икс.

— Верно. Второе задание: исследование функции на экстремумы.

Он чертит координатные оси, находит нули производной, расставляет знаки на интервалах. Работает методично, чисто, без прежней суеты. Логика взрослого, дисциплинированного человека.

В шестнадцать сорок пять я захлопываю сборник задач. Раздается глухой щелчок фиксатора:

— На сегодня занятие окончено, Никита.

— Вы даже замечаний по чертежам не сделаете? — парень поднимает глаза, удивленно вскидывая брови.

— Ошибок нет. Замечаний нет. Домашнее задание на вторник: номера сто сорок два и сто сорок три.

Поднимаюсь со стула, беру сумку.

— Вера Сергеевна, — Никита встает следом, выходя за мной в холл. — Чай будете? Отец купил хороший бергамот вчера.

— Нет, Никита. Я ухожу.

— Вы торопитесь?

— Я соблюдаю временной регламент нашего договора.

Натягиваю пальто, застегиваю пуговицы до самого ворота. Беру в руки кожаный портфель. Поворачиваюсь к выходу.

В этот момент за входной дверью слышен звук открывающегося замка. Створка распахивается наружу.

На пороге стоит Илья. Пальто расстегнуто, в руке папка с документами. Он замирает, впиваясь глазами в меня, переводит взгляд на Никиту, затем снова на меня.

— Вы уже уходите, Вера Сергеевна?

— Время урока истекло, Илья Владимирович. До вторника.

Делаю шаг за порог, протискиваясь мимо его плеча в узкий проем площадки.

Сзади раздается негромкий, ясный голос Никиты:

— Пап, а кто такой Аркадий Каверин, который придет меня топить двадцатого числа?

Глава 34.

POV: Илья

— Стой на месте, Вера!

Перехватываю ее за запястье прямо на лестничной площадке тринадцатого этажа. Силой тяну на себя. Дверь квартиры Грачёвых за спиной со стуком прикрывается, отсекая Никиту в прихожей.

— Пусти руку, Илья, — цедит она сквозь зубы, упираясь сапогами в гранитные плиты.

— Ты слышала вопрос сына? Слышала, про кого он спросил?

— Слышала. Аркадий Каверин — председатель комиссии департамента. Мой дядя.

— Ты подставила пацана? Решила отомстить мне через его аттестат?

Вера резко вскидывает подбородок. В серых глазах закипает ледяная ярость. Она дергает кистью, высвобождая пальцы из моего захвата.

— Пошел ты к черту со своими подозрениями, Грачёв! Я вчера битый час доказывала в департаменте: мальчик подготовлен блестяще! Лично выбивала допуск к срезу!

— Тогда почему поставили именно твоего родственника?

— Случайное совпадение графиков распределения чиновников! Аркадий Семенович курирует седьмой округ. Он принципиальный, сухой мужик. Взятки не берет, на жалость плевать хотел.

— Он станет топить Никиту?

— Если парень растеряется — утопит. Если решит билет без единой ошибки — поставит пятерку и пожмет руку.

Суббота. Седьмое декабря. Десять утра. За узким окном подъезда висит плотная зимняя муть, сквозь щели рам свистит сквозняк. В полумраке лестничного пролета пахнет морозным кашемиром ее пальто, горьким табаком, кожей и запертым между нами раскаленным электричеством.

Делаю шаг вперед. Впечатываю ее лопатками в стену возле лифта. Ладони упираются в холодный бетон по обе стороны от ее головы.

— Отойди, Грачёв.

— Не отойду.

— Дистанция два метра!

— К черту метры! — выдыхаю прямо в ее влажные, приоткрытые губы. — Пацан знает всё. Он спросил меня в лоб: нравится ли мне училка!

Вера замирает. Грудь под плотным шерстяным сукном вздымается, ударяясь о мою грудную клетку. Зрачки расширяются, затапливая серую радужку темным, опасным омутом.

— Что ты ему ответил?

— Сказал правду. Нравится. До бешенства нравится. Каждой жилой хочу тебя.

Она тяжело, шумно сглатывает. Пульс на тонкой шее бьется как безумный.

— Илья…

— Он дал добро, Вера. Слышишь меня? Четырнадцатилетний волчонок сказал: «Если будете спать вместе после школы — орать не стану. Только мамой ее не называй».

— Он ребенок…

— Он взрослый мужик, соображающий побольше нас с тобой! Он видит: я с ума схожу каждую ночь! Пялюсь на твою забытую чашку на кухне!

Моя правая рука отрывается от стены, ложится ей на талию, сминая кашемир пальто. Притягиваю ее тело вплотную к своему паху. Твердый стояк давит через джинсы прямо в лобок женщины. Жар вспыхивает мгновенно, сжигая остатки рассудка. Вера судорожно выдыхает, запрокидывая голову к бетонной стене. Ее бедра подаются навстречу, отвечая на давление. Влажный, пьянящий запах чистого женского возбуждения ударяет мне в ноздри.

— Ты с ума сошел… здесь лестница… — шепчет она с хрипотой, пальцы судорожно впиваются в ворот моей куртки.

— Поедем ко мне в офис, — рычу ей в губы, прикусывая нижнюю до солоноватого привкуса. — Закрою кабинет на засов. Разложу прямо на чертежах, сдеру эти чертовы чулки, войду глубоко. Заставлю выть от кайфа.

— Нет…

— Ври дальше, девочка! Ты мокрая насквозь! Твое тело дрожит под моими руками!

Ладонь скользит под полы распахнутого пальто, находит край юбки, задирает ткань вверх. Пальцы обжигаются о голую горячую кожу бедра выше кружева чулка. Нащупываю влажный шелк трусиков, с силой надавливаю ладонью на горящий бугорок. Вера всхлипывает, вцепляясь ногтями в мои плечи, приподнимаясь на цыпочки, вжимаясь пахом в мою руку.

— Илья… господи… перестань…

— Скажи, хочешь меня. Скажи сейчас же!

— Хочу… — вырывается из ее горла стоном капитуляции. — Хочу тебя, черт побери…

Она сама подается вперед, накрывая мои губы жадным, голодным поцелуем. Язык сплетается с моим языком. Горячо. Горько. Сладко. Прижимаю ее ягодицу к себе, поднимая над полом, готовый войти прямо здесь, на пыльной площадке.

Внезапно в глубине шахты лифта оживает механизм. Трос с лязгом натягивается, кабина с гулом начинает ползти вверх с первого этажа.

Вера резко упирается ладонями в мои ключицы, с силой отталкивая меня назад. Пальто распахивается, юбка с шорохом опускается на колени. Она тяжело дышит, прижимая дрожащие пальцы к распухшим от поцелуев губам. Глаза горят лихорадочным блеском.

— Хватит, — голос срывается, но звенит металлом.

— Вера…

— Я сказала: хватит!

Она лихорадочно поправляет подол юбки, застегивает пуговицы пальто до самого подбородка, пряча обнаженную шею. Спина прямая, как струна.

— Ты опять закрываешься в панцирь?

— Я спасаю остатки твоей семьи, идиот! — шепчет она яростно, глядя на табло лифта, отсчитывающее этажи. — Если мы переступим черту сейчас — всё рухнет! Никита увидит грязь! Подумает, мы использовали его уроки как прикрытие для случки!

— Он не подумает так!

— Подумает! Он четырнадцатилетний пацан, у которого мать вырвала кусок сердца! Ему нужна стабильность, а не наши потрахушки на лестничной клетке!

Лифт со звоном останавливается на двенадцатом этаже, двери открываются, слышны голоса соседей. Мы замираем в полумраке, прислушиваясь к звукам.

Вера глубоко вдыхает морозный воздух сквозняка, выравнивая сбитое дыхание:

— Слушай меня внимательно, Грачёв. После пересдачи закончим.

Слово звучит как удар молота по наковальне.

— Что закончим?

— Всё. Двадцатого декабря Никита заходит в аудиторию департамента, тянет билет, сдает стереометрию и тригонометрию. Комиссия ставит оценку в ведомость. Я забираю подписанный закрывающий акт по договору лицея и выхожу из здания. Навсегда.

— Ты не посмеешь уйти!

— Посмею. В качестве репетитора мои полномочия истекают двадцатого декабря. Точка.

— А мы с тобой?

Она делает шаг к ступеням, ведущим вниз. Поворачивает бледное фарфоровое лицо. В серых глазах застыла мучительная, взрослая решимость:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если ты хочешь быть со мной — приходи двадцать первого декабря. Не в лицей. Не на урок. Ко мне домой. Приходи как мужчина к женщине. Без роли отца проблемного подростка. Без договоров и чеков.

— Вера…

— Никаких контактов до пересдачи, Илья. Никаких прикосновений. На занятиях десятого и восемнадцатого декабря ты остаешься на своих объектах. Мы занимаемся строго по таймеру. Понял меня?

Смотрю на ее острые скулы. На сжатые кулаки в карманах пальто. Женщина ставит на кон всё, заставляя меня играть по взрослым, чистым правилам. Без полумер. Без дешевых уступок похоти.

— Понял, — выговариваю глухо, чувствуя свинцовую тяжесть в груди. — Двадцатого декабря он сдаст. Двадцать первого я приду за тобой.

— Договорились.

Она разворачивается и начинает быстро спускаться по лестнице. Каблуки сухо стучат по бетону. Хлопает тяжелая дверь переходной лоджии.

Остаюсь один на площадке.

Дышу рвано, шумно. Руки все еще помнят бархатную жару ее обнаженной кожи, влажный шелк, запах миндаля и женского тела. Внизу живота тянет тяжелым огнем. Пауза. Две недели абсолютной изоляции. Испытание на прочность для каждого из нас.

Поворачиваюсь, толкаю дверь квартиры.

Вхожу в прихожую. Щелчок замка встает на место.

Никита сидит на пуфе у зеркала, натягивая зимние кроссовки. Рядом лежит рюкзак с тетрадями. Сын поднимает голову, впивается взглядом в мое помятое лицо. В глазах мальчишки нет злобы — только острое, насмешливое понимание:

— Догнал ее?

— Догнал.

— Поговорили?

— Поговорили.

Парень завязывает шнурок двойным узлом, поднимается во весь рост:

— Она права насчет дяди, пап. Аркадий Каверин — лютый препод. Я пробил его по сайту олимпиадников. Он валит даже стобалльников, если видит грязь в чертежах.

— Ты справишься, — говорю твердо, глядя сыну в глаза.

— Справлюсь. Только ты мне одно пообещай.

— Что именно?

Никита закидывает рюкзак на плечо, берется за ручку входной двери, смотрит мне прямо в лицо:

— Не ври мне больше никогда. Ни про нее. Ни про мать. Ни про свои гребаные стройки.

Воздух застревает в легких. В глазах подростка горит взрослая, непоколебимая сталь. Парень требует главного договора в своей жизни.

Глава 35.

POV: Никита

— Обещай, отец. Прямо сейчас обещай мне в глаза.

Пальцы впиваются в лямку рюкзака на плече. Стою у порога квартиры, глядя снизу вверх в его помятое, осунувшееся лицо. Десятое декабря. Вторник. Семь часов вечера. За узким окном подъезда свистит ледяной ветер, скребет колючим снегом по стеклу.

Отец медленно опускает руки вдоль тела. Пальцы расслабляются. Желваки на скулах перестают плясать. Взгляд темно-карих глаз становится прямым, ровным.

— Обещаю, Никита. Больше никакого вранья. Ни в чем.

— Никаких сказок про гастроли матери?

— Никаких. Ольга сделала выбор, свалила за океан. Это ее личное предательство.

— Никаких соплей про то, «учительница просто помогает мне с алгеброй»?

Отец усмехается уголком жестких губ, делая шаг вглубь прихожей:

— Я сказал тебе правду в субботу: Вера нужна мне. Сплю и вижу ее рядом. Но до твоего экзамена она только преподаватель. Сдал срез — дальше разберусь сам.

— А если не сдашься ей? Если пошлет тебя нахрен двадцать первого декабря?

— Значит, получу по морде за старые грехи. По-мужски приму отказ. Зато врать тебе не стану.

Скидываю кроссовки ударом пятки о пятку. Прохожу в темный коридор. В груди впервые за три года отпускает железный зажим. Договор заключен. Жесткий, сухой, без сладких обещаний. Мы договорились.

— Чайник включи, — бросает отец из кухни, гремя посудой. — Я рыбу купил на рынке. Форель. Запечем в духовке с лимоном.

— Сам запекай, я матрицы добью.

— Садись за стол сюда, рядом пиши.

Прохожу на кухню, плюхаюсь на высокий стул у мраморного острова. Раскладываю листы в клетку, открываю задачник. Отец достает разделочную доску, ставит рыбу под струю холодной воды. Нож в его руке срезает плавники уверенными, точными движениями. Мужчина работает молча, сосредоточенно.

— Вера придет завтра в шестнадцать ноль-ноль? — спрашиваю, выводя определитель третьего порядка.

— Придет. Сказала: разберете стереометрию пирамид и конусов.

— Ты останешься на стройке?

— Буду на объекте до девяти вечера. Заберу документы из технадзора, проконтролирую бетонирование эстакады.

— Правильно. Не маячь у нее перед носом. Она нервничает.

Отец поворачивает голову, вскидывая густую бровь:

— Она нервничает?

— Ты слепой, пап? У нее руки трясутся, когда она открывает журнал. Пуговицы проверяет каждую минуту. Боится сорваться сама.

Отец замирает с ножом в руке. Глаза темнеют, в них вспыхивает знакомый тяжелый голод:

— Откуда знаешь?

— Вижу. Глаза у нее горят, когда ты хлопаешь дверью. Она сдерживается изо всех сил.

— Пусть держится. Десять дней осталось.

— Ты тоже держись, ловелас хренов.

Отец глухо хмыкает, швыряя нарезанный лимон на рыбину:

— Решай определитель, математик. А то сам завалю тебя на домашке.

— Не завалишь. Тут диагональный метод. Произведение главной диагонали минус побочная. Ответ минус четырнадцать.

— Проверь знаки при минорах.

— Проверил. Все четко.

Мы сидим над тетрадями до половины десятого вечера. Запах запеченной форели с травами заполняет квартиру теплым уютом. Мы едим прямо с противня, макая горячий лаваш в сок на дне формы. Отец наливает мне гранатовый сок, себе — минералку со льдом. Никакого скотча. Никаких ночных стаканов у окна. Мужчина держит форму.

В половине одиннадцатого ухожу к себе в комнату. Защелку замка на двери оставляю открытой. Падаю на кровать прямо в одежде, уставившись в белый потолок.

В кармане джинсов вибрирует выданный отцом кнопочный телефон.

Достаю трубку. Экран светится зеленым.

Входящее СМС с неизвестного номера.

Открываю сообщение.

«Никита, привет. Это Аркадий Семенович Каверин. Завтра в 14:00 жду тебя в главном корпусе лицея. Есть разговор по поводу твоего допуска к комиссии 20 декабря. Отцу не говори».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 36. Последний урок

— Аркадий Семенович ждет тебя в аудитории тринадцать через двадцать минут, парень.

Тяну Никиту за ворот толстовки в сторону от лестницы. Среда, восемнадцатое декабря. Два часа дня. За окнами лицея стоит вязкая серая метель.

— Вы знали про его сообщение? — парень упирается кедами в паркет. Лицо острое, колючее. — Десятого числа он прислал мне текст: «Отцу не говори».

— Твой отец показал мне переписку через час.

— Отец показал?

— Он держит слово: не врать. Аркадий Каверин пытался прощупать твою устойчивость. Думал, ты прибежишь просить поблажки перед экзаменом.

Никита сплевывает на подоконник:

— Пошел он нахрен со своими проверками. Я матрицу закрыл за пятнадцать минут.

— Тогда иди туда и покажи ему решение.

— Вы пойдете со мной?

— Я твой репетитор, Никита. Моя работа — научить тебя стоять на ногах. Разговаривать с экзаменатором ты будешь один.

Он замирает. В серых глазах мелькает тень сомнения, но челюсть сжимается до хруста в суставах.

— Ладно. Пойду один.

Парень разворачивается и широкими шагами идет по коридору. Смотрю ему в спину. Плечи расправлены, походка уверенная, пружинистая. Вырос. Перестал прятаться за чужие юбки.

Через сорок минут мы поднимаемся на лифте в квартиру Грачёвых.

Замок входной двери щелкает мягко. В прихожей тепло, чисто, пахнет кофе и хвоей — в углу гостиной стоит живая елка в кадке. Ильи дома нет. Он выполняет условие договора: остается на строительном объекте до поздней ночи, освобождая нам пространство.

Никита сбрасывает куртку, идет на кухню. Наливает воду из кулера, выпивает стакан залпом.

— Дядя твой — конченый педант.

— Что он сказал?

— Заставил доказать теорему Коши для определителей третьего порядка на доске. Сидел, сопел, искал грязь в выкладках. Не нашел.

— Оценку поставил?

— «Отлично». Сказал: «В пятницу двадцатого жду в департаменте на общем срезе. Снисхождения не будет».

— Тебе не нужно снисхождение, Грачёв. Ты готов.

Проходим в его комнату. Сажусь на привычный стул у края широкого письменного стола. Снимаю наручные часы, кладу на полированный дуб. Стрелка мерно отщелкивает минуты. Никита открывает общую синюю тетрадь. Листы исписаны стройными формулами, графиками, доказательствами.

— Последняя тема программы: свойства определителей n-го порядка и их приложение к системам линейных уравнений. Записывай формулировку.

Парень берет гелевую ручку. Линии ложатся на клетку ровно, чисто. Никакой паники. Никаких разорванных страниц. Мозг работает четко, перебирая матрицы, вычеркивая строки и столбцы, находя алгебраические дополнения.

— Знак минора зависит от суммы индексов, — диктует он сам себе вслух. — Четная сумма — плюс, нечетная — минус.

— Применяй к четвертой строке.

— Применил. Определитель равен сорока двум.

— Ответ верный.

Никита откладывает ручку, поворачивается ко мне всем корпусом:

— Вы реально уйдете после пятницы?

— Официальная аттестация в департаменте заканчивается в три часа дня. После этого контракт лицея закрыт.

— Вы с отцом говорили?

— Мы не общались с седьмого декабря.

— Врете. Он вчера полночи мерил шагами коридор. Курил в форточку, пялился на календарь. Ждет двадцать первого числа.

Кровь приливает к скулам жгучей волной. Вспоминаю жесткие пальцы Ильи на своей пояснице на лестничной площадке. Его хриплый шепот у самого уха: «Двадцать первого я приду за тобой». Внизу живота тянет глухим, тяжелым жаром. Тело помнит каждое его прикосновение.

— Никита, закрой задачник.

— Почему? Время еще есть.

— Мы закончили курс, — закрываю синюю папку. Металлический замок сухо щелкает. — Ты знаешь весь объем девятого класса. Твоя голова чистая, алгоритмы закреплены. Больше зубрить нельзя, иначе перегрузишь память перед комиссией.

Он молчит. Смотрит на свои ладони, лежащие на столе. Пальцы чуть подрагивают:

— Мне страшно, Вера Сергеевна.

— Чего ты боишься?

— Завалить. Растеряться перед толпой чужих преподов. Вдруг меня переклинит на билете?

Поднимаюсь со стула. Подхожу к его краю стола. Впервые за два месяца позволяю себе жест поддержки: опускаю ладонь ему на плечо. Ткань толстовки теплая. Парень вздрагивает, но не отстраняется.

— Посмотри на меня, Никита.

Он вскидывает голову. Глаза темные, влажные от скрытого напряжения.

— Ты прошел через ад. Пережил предательство матери. Выдержал правду о бабушкином погребе. Заставил своего упрямого отца услышать тебя. Ты думаешь, кучка чиновников из министерства способна сломать парня с таким стержнем?

Никита шумно втягивает воздух сквозь зубы.

— Я верю в тебя, Никита. Ты сдашь этот экзамен. Сам. Без меня и без отца.

Парень медленно выдыхает. Плечи опускаются. Страх тает, оставляя холодную, монолитную уверенность.

— Спасибо, Вера Сергеевна. За то, не сюсюкали со мной.

— До пятницы, Грачёв. Сбор у здания департамента в девять сорок пять утра.

— Я буду вовремя.

Выхожу в коридор. Натягиваю пальто перед большим зеркалом прихожей. Застегиваю пуговицы до самого горла. Поправляю воротник. Беру в руки кожаный портфель.

Никита стоит в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди:

— Отец приедет через час. Может, подождете?

— Нет. Я ухожу.

— Вы боитесь его увидеть?

— Я соблюдаю условия договора.

Берусь за латунную ручку замка. Створка распахивается наружу, впуская холодный воздух площадки.

— Вера Сергеевна! — окликает он негромко.

Оборачиваюсь на пороге.

— Если вы будете с ним… приходите пить чай. Я нормальный заварю. Без сахара.

Уголок рта невольно дергается в мягкой улыбке:

— Сначала покажи мне свою четверку в пятницу.

— Будет пятерка.

Шагаю за порог. Тяжелая дверь закрывается с глухим щелчком замка.

Роль репетитора закончена.

Спускаюсь по лестнице пешком. Ступени уходят вниз, гул шагов отдается от бетонных стен. Выхожу через стеклянные двери подъезда на обледенелый тротуар. Метель усиливается, колючие снежинки бьют в лицо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Подхожу к своей машине, достаю ключи из сумочки.

Внезапно из темноты заснеженной арки дома отделяется высокая массивная мужская фигура. Человек шагает прямо ко мне, перегораживая путь к водительской двери. Пальто распахнуто, ворот темной рубашки разорван на груди, руки сжаты в кулаки.

Илья Грачёв стоит передо мной посреди ледяной бури, тяжело дыша через нос.

— Двадцать первое число отменяется, Вера, — рычит он низким, хриплым басом, впиваясь пальцами в мои плечи прямо сквозь кашемир. — Наш объект в Заречье рухнул двадцать минут назад, подо мной горит земля.

Глава 37.

POV: Никита

— Отец, ты сейчас лопнешь прямо у этих стеклянных дверей.

Илья Владимирович дёргается, сжимая кулаки в карманах пальто. Пятница, двадцатое декабря. Девять сорок утра. Вестибюль городского департамента образования гудит разноголосым гулом, пахнет мокрой зимней шерстью, дешёвым растворимым кофе из автомата и хлоркой. За высокими окнами свинцовое небо швыряет в гранит крыльца колючие снежные комья.

— Тебе легко зубоскалить, — глухо бросает отец, вперив взгляд в электронное табло над турникетами. Желваки на его квадратных скулах ходят ходуном. — Опору в Заречье срезали гидромолотами, грунт укрепили сваями. Никто не пострадал. Но если ты завалишь эту комиссию — я тебе шею сверну прямо на этой лестнице.

— Свернёшь, как же. Сам дрожишь сильнее меня.

— Я не дрожу, парень. Я контролирую процесс.

— Контролирует он, — фыркаю, поправляя ремень рюкзака на плече. — Вчера полночи круги по кухне нарезал, пока я чертежи доделывал.

Отец хочет рявкнуть, но прикусывает язык. Медленно выдыхает через нос облачко пара.

Со стороны центрального входа слышен сухой перестук каблуков по полированному граниту.

Оборачиваемся одновременно.

Вера идёт сквозь толпу родителей и завучей ровно, собрано, рассекая пространство остротой движений. Чёрное пальто нараспашку, под ним — тёмно-вишнёвый облегающий шерстяной костюм, юбка чуть ниже колен, приталенный жакет с глубоким вырезом, открывающим бледную впадину ключиц. На шее тонкая серебряная цепочка. Глаза цвета мокрого асфальта горят цепким, колючим огнём.

Она останавливается ровно в двух метрах от нас. Выверенная дистанция. Ни сантиметра ближе.

Взгляд отца мгновенно цепляет её вырез, мажет по губам, сползает к крутым бедрам. Воздух между ними моментально сгущается до духоты. В груди у Ильи клокочет глухой, животный спазм. Мужчина сжимает челюсти так сильно, белеют виски.

— Доброе утро, — её голос звучит прохладно, деловито. — Документы при себе, Никита?

— Паспорт, справка лицея, зачётный лист. Всё здесь.

— Ручки взял капиллярные?

— Две чёрные, одну синюю. Гелевые мажут, я помню.

— Молодец.

Она переводит взгляд на отца. Секундный контакт глаз — чистый электрический разряд прошивает вестибюль. В серых зрачках Веры полыхает такое же голодное, запертое пламя.

— Илья Владимирович.

— Вера Сергеевна.

— Технику в Заречье спасли? — роняет она тихо.

— Спасли. Грунт держит.

— Я знала, вы удержите мост.

— А я жду двадцать первое число, — выговаривает отец прямо ей в лицо, игнорируя снующих мимо методистов.

Вера едва заметно сглатывает. Тонкие пальцы сильнее впиваются в ручку кожаного портфеля.

— Сначала пересдача, Грачёв.

В динамиках над турникетом раздаётся металлический скрежет:

— Учащиеся девятых классов, допущенные к пересдаче по математическому профилю, приглашаются на четвёртый этаж, аудитория четыреста два.

— Твой выход, — отец поворачивается ко мне. Кладёт тяжёлую горячую ладонь мне на затылок, слегка сжимая шею. — Иди и покажи этим буквоедам, кто ты такой.

— Сам знаю.

Смотрю на Веру. Она делает шаг вперёд, нарушая своё дурацкое двухметровое правило. Её пальцы коротко, властно касаются моего запястья:

— Никита. Чертежи черти строго по линейке. Погрешность в миллиметр — повод для Аркадия придраться. Доказывай теорему через подобие треугольников, не лезь в векторное произведение. Ты всё знаешь. Ты сильнее этой комиссии.

— Я понял. До встречи внизу.

Шагаю к турникету, прикладываю пластиковый пропуск. Зелёная стрелка мигает. Планки проворачиваются с лязгом.

Поднимаюсь по широкой лестнице на четвёртый этаж. Ноги лёгкие, пружинят. В ушах больше не звенит паника. В башке сидит монолит: теорема косинусов, свойства определителей, матрицы, пирамиды. Месяцы ада, сожжённые черновики, разбитые стёкла, ночные посиделки с отцом у плиты — всё спрессовалось в свинцовый кулак.

Дверь четыреста второй аудитории распахнута.

Длинный дубовый стол застелен зелёным сукном. За ним сидят трое. По краям — незнакомые тётки в строгих серых пиджаках с кислыми лицами. По центру — он.

Аркадий Семенович Каверин.

Сухой старик с колючей седой бородкой клинышком, в массивных очках в черепаховой оправе. Перед ним лежит раскрытая ведомость и секундомер. Взгляд буравит меня с холодным, брезгливым превосходством.

— Грачёв Никита?

— Грачёв.

— Тяните билет. Номер озвучивайте комиссии.

Подхожу к столу, беру белый прямоугольник из веера. Бумага плотная, шершавая.

— Билет номер семь.

— Готовьтесь на первой парте у окна. Сорок минут. Время пошло.

Опускаюсь на стул. Скидываю рюкзак. Достаю бланки, линейку, ручку.

Вчитываюсь в задания:

«1. Сечение правильной четырёхугольной пирамиды плоскостью, проходящей через диагональ основания параллельно боковому ребру. Найти площадь сечения.

2. Решение системы четырёх линейных уравнений методом Крамера.

3. Доказать теорему о трёх перпендикулярах».

Уголок рта дёргается вверх.

Илья Владимирович объяснял мне это сечение на пачке сигарет под Истрой три недели назад. Вера долбила метод Крамера в прошлый четверг до кровавых соплей в глазах.

Беру ручку. Стержень впивается в белизну листа. Линии ложатся чисто, быстро, уверенно. Координатная сетка. Определитель основной матрицы. Определители со штрихами. Деление дельта-икс на дельту. Корни выходят целыми: два, минус один, три, ноль. Всё бьётся.

Черчу пирамиду по металлической линейке. Диагональ основания. Проекция бокового ребра. Трапеция сечения. Высота через прямоугольный треугольник. Формула площади: полусумма оснований на высоту.

Двадцать пять минут. Лист исписан набело. Ни одной помарки.

Поднимаю руку:

— Грачёв. Готов отвечать.

Тётки удивлённо переглядываются. Аркадий Семенович медленно снимает очки, протирает замшей:

— Уверены, молодой человек? У вас осталось пятнадцать минут регламента.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уверен.

Подхожу к экзаменационному столу, кладу бланки перед стариком.

Каверин придвигает листы, натягивает очки обратно на переносицу. Палец с жёлтым ногтем ползёт по моим строчкам. Глаза сканируют выкладки, ищут щель, ищут повод срезать балл.

Минута. Вторая. Третья.

Старик хмыкает:

— Метод Крамера применили верно. Но здесь, в третьем уравнении, почему определитель дельта-три равен нулю?

— Потому что третья строка матрицы линейно выражается через сумму первой и второй, — отчеканиваю, глядя ему прямо в глаза. — Ранг матрицы коэффициентов равен трём при четырёх неизвестных, но для данной подсистемы определитель обращается в нуль, давая нулевой корень по переменной z.

Тётка слева одобрительно кивает. Старик поджимает узкие губы.

— Докажите теорему у доски.

Беру кусок белого мела. Доска шершавая, чёрная. Мел стучит дробным пулемётным темпом. Плоскость альфа. Прямая а. Наклонная, проекция, перпендикуляр. Четыре логических шага через прямоугольные треугольники. Заключение: прямая перпендикулярна проекции тогда и только тогда, когда она перпендикулярна самой наклонной.

Швыряю мел в лоток. Поворачиваюсь к комиссии:

— Всё доказано.

Аркадий Семенович смотрит на доску целых полминуты. Потом переводит тяжёлый, цепкий взгляд на меня:

— Кто готовил вас к геометрии, Грачёв?

— Вера Сергеевна Каверина. И отец.

Старик еле заметно кривит губы. Берёт красную перьевую ручку. Выводит в зачётном листе крупную цифру, ставит размашистую закорючку подписи:

— Вера умеет выбивать дурь из учеников. Оценка — «отлично». Свободны.

Забираю подписанный лист со стола. Бумага жжёт пальцы.

— Спасибо за приём, Аркадий Семенович.

Выхожу из аудитории, захлопывая дубовую створку. В пустом коридоре гулко разносится мой долгий, судорожный выдох.

Сдал.

Сам сдал. Размазал их комиссию под ноль.

Лечу вниз по гранитным ступеням, перепрыгивая через две. Рюкзак колотится о лопатки.

Вылетаю в просторный вестибюль первого этажа.

Они стоят там же, у высоких стеклянных дверей.

Илья и Вера. Стоят друг напротив друга, плечом к плечу, почти касаясь пальто. Отец нависает сверху, что-то жадно шепчет ей прямо в губы, женщина запрокинула голову, её глаза полыхают шальным, безумным светом. Она сжимает лацкан его расстёгнутой куртки. Они даже не слышат шагов вокруг. Они существуют в собственном вакууме.

— Эй, влюблённые! — ору на весь холл, сбегая с последних ступенек. — Хватит лапать друг друга взглядами на вахте!

Они вздрагивают, одновременно оборачиваясь ко мне.

Илья делает шаг навстречу, лицо серое от напряжения:

— Ну?!

— Четвёрка? — Вера подаётся вперёд, губы дрожат.

Вытягиваю руку вперёд, впечатывая зачётный лист прямо в широкую грудь отца:

— Пять, отец! «Отлично»! Твой родственник лично расписался, Вера Сергеевна!

Илья хватает лист двумя руками, впивается глазами в красную пасту. Его лицо меняется на глазах: разглаживаются глубокие морщины, исчезает каменная серость. Он выдыхает сокрушительный, победный рык, хватает меня за плечи, сгребает в охапку, прижимая к своей груди так, рёбра жалобно трещат.

— Сдал, щенок… — хрипит он мне в ухо, тряся меня как мешок. — Сам сдал… Горжусь тобой, сын. Горжусь.

Впервые в жизни не вырываюсь. Хлопаю его ладонью по спине:

— Пусти, задохнусь сейчас.

Отец разжимает руки, поворачивается к Вере. В его глазах стоит такое бешеное торжество, воздух вокруг трещит.

Вера смотрит на нас двоих. В её серых глазах блестят мелкие, прозрачные слёзы, которые она тут же смахивает резким движением пальца. Лицо светлеет, озаряясь редкой, ослепительной улыбкой.

— Поздравляю, Никита. Ты заслужил это.

— Это вам спасибо, — говорю серьёзно, глядя ей в лицо. — Без вас я бы вылетел со справкой.

Она достаёт из портфеля синий бланк договора с лицеем, ручку. Протягивает отцу:

— Илья Владимирович. Подпишите акт выполненных работ.

Отец берёт ручку, прижимает лист к стене вестибюля, ставит широкую подпись:

— Подписал.

Вера забирает документ, прячет в папку, защёлкивает металлический замок. Поднимает подбородок. Её голос звучит ровно, чисто, но в нём звенит натянутая струна:

— Мои обязательства перед вашей семьёй полностью выполнены. Наш контракт официально закрыт. Роль репетитора окончена.

Она смотрит Илье прямо в зрачки.

— До свидания, Никита. До свидания, Илья Владимирович.

Разворачивается на каблуках, толкая тяжёлую стеклянную дверь выхода на улицу. Метель подхватывает полы её чёрного пальто, кружит тёмные пряди волос. Дверь закрывается. Она исчезает в снежной крупе.

Отец провожает её взглядом, застыв как истукан. Руки сжаты в кулаки, дыхание тяжёлое, ровное.

— Всё, пап, — хлопаю его по плечу. — Репетитор ушла.

Он медленно поворачивает ко мне голову:

— Завтра суббота, Никита. Двадцать первое декабря.

— Знаю.

— Я поеду к ней вечером.

— Поезжай, — усмехаюсь, натягивая капюшон на голову. — Только побрейся нормально и цветы купи приличные. А то припрёшься со своими чертежами. Поехали домой, я жрать хочу как волк.

В этот момент за нашими спинами раздаётся резкий визг автомобильных тормозов на обледенелом проспекте, глухой металлический удар и крик охранника у турникетов: «Скорую вызывайте! Женщину на переходе сбили!»

Глава 38.

POV: Илья

— Отойди от порога, Илья, я впущу тебя на пять минут.

Дверная створка приоткрывается ровно на ширину медной цепочки. Суббота. Двадцать первое декабря. Семь часов вечера. На лестничной площадке старого кирпичного дома пахнет сырой штукатуркой, остывшим кофе и мокрым снегом. В щель видна половина ее лица. Волосы распущены, падают мягкой темной волной на голое плечо. Никаких строгих учительских пучков. Никакого форменного сукна.

— Сними цепочку, Вера.

— Ты один пришел?

— Один.

Металл тихо звенит. Защелка отходит в паз. Дверь распахивается внутрь.

Шагаю в узкую прихожую. Тепло квартиры встречает сухим ароматом корицы, жареного миндаля и зажженного воска. На ней тонкое трикотажное платье винного оттенка. Ткань мягко льнет к телу, обрисовывает круглые бедра, подчеркивает тонкую талию, плотно обтягивает грудь. Вырез лодочкой оставляет ключицы полностью открытыми. Босые ступни стоят на деревянных половицах.

— Цветы оставь на полке.

Стягиваю перчатки, кладу на обувницу огромный букет белых кустовых роз. В горле пересохло. Воздух вокруг нее раскален до предела. Взгляд падает на родинку у ямочки ключицы, скользит вниз, цепляя рельеф сосков под тонким трикотажем. Мышцы живота сводит голодным спазмом. Две недели абсолютного запрета лопаются в голове оглушительным треском.

— Сними куртку, Грачёв.

— Помоги снять.

Вера делает шаг навстречу. Пальцы касаются металлического замка молнии у моего горла. Кожа на ее ладонях прохладная, тонкая. Бегунок скользит вниз, распахивая кожу куртки. Женщина поднимает серые глаза. Зрачки расширены на всю радужку, затапливая взгляд тяжелым темным дурманом. Дыхание прерывистое, частое. Она чувствует жар моего тела сквозь рубашку.

— Никита дома остался?

— Дома. Заказал пиццу, включил фильм.

— Знает, куда ты уехал?

— Знает. Сказал: «Купи приличные цветы».

Уголок ее губ дрожит в робкой улыбке. Пальцы Веры ложатся мне на плечи, стягивая кожу куртки вниз. Вещь падает на банкетку с глухим шуршанием.

— Чай будешь пить?

— К черту чай.

Хватаю ее за талию обеими руками, резко вжимая в дверной косяк. Вера вскрикивает, но звук тут же вязнет в горле. Мои бедра впечатываются в ее бедра. Твердый, каменный пах давит через джинсы прямо в лобок женщины. Огонь вспыхивает мгновенно. Она судорожно втягивает воздух сквозь зубы, пальцы судорожно впиваются в ворот моей хлопковой рубашки.

— Илья… подожди…

— Двадцать первое декабря, Вера. Мой срок настал.

— Поговори со мной.

— Я говорил два месяца подряд! Держал метры, жрал себя живьем, не смел подойти на шаг!

— Ты пришел как кто? — ее голос звенит хрипотцой, дыхание обжигает мне подбородок. — Как отец сдавшего пацана? Как строительный босс, привыкший забирать положенное по контракту?

— Как мужик. Которому ты нужна до кровавых кругов в глазах.

Наклоняюсь к ее губам, прикусывая нижнюю. Вкушаю сладкую мякоть. Вера стонет в поцелуй, приоткрывая рот, запуская пальцы мне в затылок. Ее язык встречает мой. Жадный, сокрушительный голод разрывает остатки рассудка. Моя ладонь скользит по ее спине вниз, сминая тонкий трикотаж платья, задирает подол вверх. Гладкая круглая ягодица оказывается в моей ладони. Кожа раскаленная, бархатная. Сжимаю пальцы, приподнимая ее над паркетом.

— Ты мокрая, девочка… — шепчу ей в губы, сдвигая пальцем тонкую полоску кружевных трусиков.

Пальцы нащупывают влажный, горящий бугорок. Вера выгибается всем телом, запрокидывая голову назад, упираясь затылком в стену. Ее бедра начинают двигаться навстречу моим пальцам. Влажный шелк белья трется о мою кожу.

— Илья… пусти… в комнату идем…

— Здесь стой.

Подхватываю ее под бедра, сажая на узкую деревянную консоль в прихожей. Духи с глухим стуком летят на коврик. Развожу ее колени в стороны, вклиниваясь между ними. Платье задрано до талии. Белая матовая кожа ее длинных ног охватывает мои бока.

— Посмотри на меня, Вера.

Она открывает глаза. В них полыхает первобытная, ненасытная бездна. Губы влажные, припухшие от моих укусов.

— Я смотрю.

— Скажи: ты хочешь этого. Без мыслей о Никите. Без мыслей о школе.

— Хочу тебя, — выдыхает она хрипло, дергая пуговицы на моей рубашке. Ткань с треском расходится, обнажая грудь. — С той самой секунды на кухне у плиты. Возьми меня, Грачёв.

Расстегиваю пряжку ремня одним резким движением. Металл лязгает. Молния на джинсах расходится. Освобождаю раскаленную, пульсирующую плоть. Срываю с нее кружевные трусики, швыряя в темноту коридора.

Приставляю головку к влажному, пылающему входу.

Вера задерживает дыхание, впиваясь ногтями в мои голые плечи.

— Не спеши…

Вхожу медленно, сантиметр за сантиметром. Узкие, обжигающие стенки смыкаются вокруг меня тугим кольцом. Каждое движение отдается в висках ударом молота. Женщина стонет, запрокидывая подбородок, обнажая пульсирующую вену на шее. Вхожу до самого основания, упираясь лобком в ее кость.

— Господи… — вырывается из ее груди прерывистым стоном.

Замираю внутри нее на секунду. Дышу глубоко, вбирая ноздрями запах ее тела, пота, корицы. Мы соединены намертво. Никаких ролей. Никаких договоров. Только мужчина и женщина в пустой прихожей.

Начинаю двигаться.

Первый толчок — длинный, глубокий. Вера подается навстречу, прижимая пятки к моим поясничным мышцам, затягивая глубже. Ее соски сквозь трикотаж платья царапают мою обнаженную грудь. Наклоняюсь, захватываю ртом тонкую ткань вместе с твердым соском, сжимая зубами. Женщина вскрикивает, ее ногти прочерчивают огненные полосы по моей спине.

Ускоряю темп. Шлепки кожи о кожу звучат в тишине прихожей гулкими выстрелами. Деревянная консоль жалобно поскрипывает под ее весом. Вхожу мощно, жестко, выбивая из нее хриплые, прерывистые стоны. Вера сжимает меня внутри с каждым толчком всё сильнее, ее тело начинает судорожно вибрировать.

— Илья… быстрее… я сейчас…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хватаю ее за бедра, вдавливая в дерево, двигаясь на пределе сил. Огонь затапливает пах, поднимаясь раскаленной лавой по позвоночнику. Ее внутренние мышцы начинают пульсировать, сжимая мой член в сокрушительном оргазме. Вера кричит мне в шею, кусая ключицу, содрогаясь всем телом в протяжной, освобождающей судороге.

Контроль срывает окончательно. Делаю три яростных, глубоких толчка и изливаюсь внутрь нее горячими, тяжелыми толчками. Горло раздирает глухой, победный рык.

Мы замираем.

Тишина квартиры обрушивается тяжелым одеялом.

Ее лоб упирается мне в ключицу. Дыхание Веры обжигает взмокшую кожу. Мои руки продолжают крепко удерживать ее бедра. Внутри нее медленно утихает пульсация.

Медленно выхожу наружу. Опускаю ее босые ноги на паркет. Колени женщины подгибаются, подхватываю ее под мышки, удерживая от падения.

— Жива? — хриплю в ее макушку.

— Жива, — она прячет лицо на моей груди, тихо смеясь сквозь сбитый пульс. — Ты сумасшедший, Грачёв. Прямо у входа.

— Ты сама не пустила меня дальше.

Она поднимает голову. Волосы растрепаны, тушь чуть размазана в уголках глаз, губы припухшие, алые. В серых глазах горит чистое, ровное тепло. Без ледяной учительской брони.

— Пойдем в душ, — шепчет она, беря меня за руку. — Вода горячая есть.

Через час мы лежим на широкой кровати в ее спальне.

За окном метель утихла. На подоконнике мерцает маленькая белая свеча в стеклянном стакане. Простыни пахнут чистым льном и лавандой. Вера лежит, положив голову мне на плечо. Моя ладонь медленно поглаживает ее гладкую спину, пересчитывая позвонки.

— Никита сдал на отлично, — роняет она негромко в полумрак комнаты.

— Знаю. Горжусь парнем.

— Ты изменился, Илья. Перестал ломать стены головой.

— Жизнь научила. Слишком дорого стоили мои стройки.

Она приподнимается на локте, глядя мне прямо в глаза. Взгляд становится серьезным, собранным:

— Завтра воскресенье. Тебе нужно поговорить с ним.

— Поговорю. Скажу правду.

— Не делай из меня его мать, Илья. У него есть своя рана, ее лечить годами. Я могу быть рядом с тобой. Но его семьей стану только тогда, когда он сам сделает шаг навстречу.

— Я помню наш договор. Место Ольги пустое. Ты моя женщина.

Она наклоняется, мягко целует меня в губы. Неторопливо. Спокойно. С полным правом быть здесь.

— Останешься до утра?

— Останусь, — натягиваю одеяло на ее плечи, прижимая женщину к себе.

В кармане моих джинсов, брошенных на кресло у двери, коротко вибрирует телефон. Один раз. Зеленый индикатор сообщений тихо мигает во тьме.

Глава 39.

— Ты прочитаешь экран телефона или будешь пялиться на меня до утра, Грачёв?

Прижимаюсь спиной к изголовью кровати. Простыня сползает на бедра. На часах половина десятого вечера. Суббота. Двадцать первое декабря. За стеклом спальни мерцает фонарь, выхватывая из темноты косые полосы снега. На кресле возле платяного шкафа лежит груда его одежды: тяжелые синие джинсы, расстегнутая рубашка, ремень. В кармане брюк вибрирует брошенный аппарат.

Илья медленно поворачивает ко мне голову. Кожа на его мощном плече блестит от остывшего пота. Взгляд мутный, отяжелевший, сытый.

— Плевать на телефон.

— Возьми трубку. Твой сын остался в пустой квартире.

Илья глухо рычит, сбрасывает одеяло, встает во весь рост. Сильное голое тело рассекает полумрак комнаты. Спина исчерчена следами моих ногтей — багровые полосы горят на смуглой коже. Он шагает к креслу, выдергивает мобильник из кармана.

Смотрит на светящуюся панель. Желваки на челюсти еле заметно дергаются.

— Сообщение от завуча. Пишет: «Приказ департамента подписан. Никита Грачёв переведен в десятый класс профильного отделения».

— Парень заслужил эту оценку.

— Он заслужил нормальную жизнь.

Илья швыряет смартфон обратно на ткань джинсов, возвращается к кровати. Матрас прогибается под его весом. Мужчина садится рядом, опираясь ладонью о край простыни возле моего бедра. От него пахнет моим мускусным мылом, жаром, крепким табаком и тяжелым мужским семенем.

— Мы сделали это, Вера.

— Ты сделал это со своим сыном. Сам.

— Мы с тобой переступили порог, — он наклоняется, его пальцы грубо, властно обхватывают мой подбородок, вздергивая лицо вверх. Большой палец оглаживает припухшую нижнюю губу. — Полчаса назад ты стонала под моими руками в прихожей. Сжимала меня бедрами, кричала мне в плечо.

— Это было тело, Илья.

— Не ври мне!

— Я не вру! — выдергиваю лицо из его захвата, натягивая льняную ткань простыни до самой груди. — Наше физическое притяжение глупо отрицать. Мы хотели этого два месяца подряд. Срывали предохранители, считали дни до двадцатого числа. Мы получили разрядку.

— Разрядку? — он ядовито усмехается, нависая надо мной всей массой. — Ты называешь это разрядкой?

— Слушай мое условие, Грачёв.

В комнате повисает густая, звенящая тишина. Слышно, как потрескивает фитиль белой свечи на подоконнике. Илья буравит меня тяжелым взглядом.

— Говори.

— Я не мама твоему Никите. Никогда ею не стану.

— Я слышал это сотню раз.

— Выслушай до конца! Я не стану спасательницей вашей семьи. Не стану затыкать собой пустоту после сбежавшей Ольги. Не стану варить вам борщи по расписанию, убирать разбросанные носки, контролировать его дневник.

— Я просил тебя об этом?

— Ты начнешь это делать неосознанно! Потянешь меня в свою квартиру, попытаешься склеить разбитую чашку чужими руками! Если ты хочешь быть со мной — ты приходишь сюда как мужчина. К свободной женщине.

— Я пришел сюда голым. Без роли директора, без отцовских соплей.

— Мы выйдем из старых ролей окончательно, — мой голос звенит сталью. — Никита должен знать правду. Завтра утром ты садишься напротив него, говоришь прямо: «Вера больше не твой репетитор. Мы спим вместе. Она моя женщина, но матерью тебе не будет».

Илья медленно опускает руку на постель. Смотрит на свои пальцы.

— Парень знает всё, Вера. Он сказал мне на даче: «Будь с ней, только не ври».

— Знать подозрениями и услышать прямое признание отца — разные вещи. Никаких недомолвок. Никаких пряток по углам. Если он выскажет протест — мы остановимся.

— Мы не остановимся, — рычит Илья, сокращая расстояние между нашими лицами. Жар его дыхания обжигает мне щеку. — Я зубами выгрыз это право. Пацан уважает правду. Я скажу ему всё завтра в десять утра.

— Договорились.

— Твое условие принято. Теперь мое.

Он резко дергает простыню вниз. Белая ткань слетает на пол. Мое обнаженное тело оказывается открытым перед его глазами. Взгляд Ильи вспыхивает диким, первобытным огнем. Он скользит по округлым бедрам, взбирается к плоскому животу, впивается в высокую грудь с твердыми розовыми сосками.

— Грачёв…

— Ты остаешься собой, Вера. Преподаешь в лицее, пишешь свои диссертации, закрываешь кафедры. Но по ночам ты принадлежишь мне.

Его широкая ладонь ложится мне на шею, притягивая к себе. Губы врезаются в мой рот.

Это другой поцелуй.

В нем нет прежней яростной спешки коридора. Нет страха быть застигнутыми врасплох. Долгий, глубокий, собственнический контакт. Его язык медленно ласкает мой, заставляя внутренности плавиться в сладкой истоме. Стон срывается прямо в его горло. Обнимаю его за широкие плечи, впиваясь пальцами в крепкие бугры мышц.

Мужчина опускается надо мной. Тяжелое тело накрывает меня целиком, прижимая к прохладным простыням. Кожа к коже. Каждое движение выверено, насыщено властной нежностью.

Его рука скользит по моей талии, оглаживает бедро, заставляя колени разойтись в стороны. Пальцы находят влажный, раскаленный бугорок между ног.

— Ты течешь от каждого моего слова… — шепчет он с хрипотой, целуя ямочку на ключице.

— Илья… пожалуйста…

— Смотри на меня.

Открываю глаза. Его темные зрачки горят напротив моих.

Он входит одним плавным, длинным толчком.

Выдох застревает в гортани. Внутренности заполняются им до предела. Горячая, пульсирующая плоть растягивает податливые стенки, соединяя нас в единое целое. Никакой спешки. Глубокий, размеренный ритм.

Илья двигается медленно, вжимая лобок в мое тело, фиксируя каждое соприкосновение. Ладони мужчины держат мои запястья, прижимая их к подушке по обе стороны от головы. Он заставляет меня чувствовать каждый миллиметр проникновения.

— Ты моя, Вера.

— Твоя… — шепчу я, выгибаясь навстречу его бедрам.

Ноги сами обхватывают его поясницу, прижимая плотнее. Внутри поднимается сокрушительная волна жара. Она зарождается в самом низу живота, прокатывается по венам, взрываясь в голове фейерверком золотых искр. Стенки судорожно сжимаются вокруг его члена, выбивая из мужчины тяжелый, хриплый рык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он ускоряет толчки. Мощно. Глубоко. Кровать мерно поскрипывает в такт нашему дыханию. Запрокидываю голову, захлебываясь оргазмом, мышцы вибрируют в долгой, мучительной судороге наслаждения.

Илья делает последний резкий рывок, вбиваясь до упора, замирая внутри меня с глухим стоном. Горячая пульсация заполняет нутро.

Мужчина падает грудью на мои плечи, тяжело дыша мне в шею. Его сердце колотится о мои ребра мощными толчками.

Мы лежим неподвижно минут десять. Свеча на подоконнике догорает, фитиль гаснет, оставляя тонкую струйку сизого дыма.

Илья медленно освобождает меня, переворачиваясь на спину. Притягивает меня к своему боку, укрывая тяжелым шерстяным пледом. Кладу голову ему на грудь, вслушиваясь в ровный стук сердца.

— Завтра в десять утра я буду дома, — говорит он хрипло в темноту. — Поговорю с сыном.

— Позвони мне после разговора.

— Позвоню.

Он закрывает глаза. Рука мужчины тяжело лежит на моей талии, оберегая сон. Роли расставлены. Границы определены. Мы сделали свой выбор.

Засыпаю под мерный шум метели за окном.

В половине седьмого утра меня будит настойчивый металлический скрежет в замке входной двери моей квартиры.

Распахиваю глаза. В комнате стоит сизый зимний полумрак.

Илья спит рядом, закинув руку на подушку.

В прихожей раздается глухой стук открывшейся двери, шорох шагов по паркету и звон брошенных на обувницу ключей.

Женский резкий голос разносится по коридору:

— Вера, открой дверь, полиция опечатала квартиру твоего дяди Аркадия полчаса назад!

Глава 40.

POV: Илья

— Илья, быстро натяни штаны, мать ломится в коридор!

Голос Веры хлещет по вискам ледяной плетью.

Резко вскакиваю с простыней. Под ногами скрипит паркет. Хватаю джинсы с кресла, втискиваю ступни в штанины, застегиваю пряжку ремня. В спальню вихрем влетает сухопарая женщина в распахнутой дубленке — старшая сестра Веры, Марина. В руке папка с документами.

— Вера, я предупреждала… — Марина осекается на полуслове, упираясь взглядом в мой голый торс, в синяки от пальцев на моих плечах, в растерзанную простыню за спиной. Глаза женщины сужаются до колючих щелей. — Грачёв? Ты спишь с отцом своего проблемного двоечника?

— Пошла вон из спальни, Марина, — Вера стоит в шелковом халате, стянув пояс на тонкой талии. Лицо бледное, пальцы сжаты в кулаки. — Откуда у тебя ключи?

— Запасной комплект взяла у матери. Про дядю Аркадия слух пошел в семь утра: его вызывают на допрос по левым аттестатам лицея! А ты тут задницу подставляешь мужику с миллионными долгами!

Делаю шаг вперед, заслоняя Веру широкой спиной. Мой кулак зависает в воздухе в сантиметре от ее носа:

— Закрой пасть и выметайся на лестницу. С дядей твоим разберутся адвокаты. Счет чист, закрывающий акт подписан. Еще раз откроешь рот в этой квартире — вышвырну в окно прямо в твоей дубленке.

Марина бледнеет, пятится спиной в прихожую. Хлопает входная дверь.

Тишина обрушивается на квартиру бетонной плитой.

Поворачиваюсь к Вере. Она стоит посреди спальни, часто дыша. Ткань халата натягивается на круглой груди. В ее серых зрачках горит темная ярость вперемешку с остатками ночной истомы.

— Езжай домой, Илья. Десять утра.

— Вера…

— Никита ждет. Ты обещал поговорить с ним прямо.

Хватаю рубашку, натягиваю на плечи, застегиваю пуговицы через одну. Сую ноги в ботинки, хватаю куртку. Наклоняюсь к ее лицу, хватаю ладонью за затылок, впиваясь в горячие, припухшие губы тяжелым, жадным поцелуем. Вера стонет в мой рот, запуская пальцы в мои короткие волосы, прижимаясь всем телом к плотной ткани джинсов. Ее бедра снова вибрируют от жара.

— Я приеду вечером, — рычу ей в шею.

— Поговори с сыном.

Двадцать второе декабря. Половина одиннадцатого утра.

Ключ сухо щелкает в замке входной двери моей квартиры.

В холле тепло, пахнет жареным луком и крепким кофе. Обувь стоит на месте.

Прохожу на кухню.

Никита сидит на высоком стуле у мраморного острова. На нем темная толстовка, перед ним дымится сковорода с разогретой вчерашней пиццей. В руке кружка. Взгляд медленно поднимается на меня. Сканирует помятую куртку, расстегнутый воротник, полосы от женских ногтей у меня на ключице.

— Вернулся?

— Вернулся.

Снимаю куртку, вешаю на спинку свободного стула. Сажусь напротив. Расстояние между нами — ровно метр полированного гранита.

— Ты спал у нее? — голос сына звучит ровно, глухо, без привычной ядовитой пены.

— Да.

Парень медленно ставит кружку на столешницу. Керамика глухо стучит о камень.

— Всю ночь?

— Всю ночь.

— Трахались?

— Никита, фильтруй базар.

— Я спросил прямо, отец! — он подается вперед, опираясь локтями о стол. В темно-карих глазах вспыхивает резкая сталь. — Ты обещал не врать десятого числа! Помнишь договор? «Никакого вранья, пацан»! Отвечай!

Смотрю в его лицо. Никаких увиливаний. Никаких сказок про «взрослые разговоры за чашкой чая».

— Да. Мы были в постели. Вера теперь моя женщина.

Воздух в комнате замирает. Слышно, как шумит кулер в углу. Никита кривит сухие губы. Желваки на его тощих скулах ходят ходуном. Он переваривает правду, ломая внутри последние детские иллюзии.

— Быстро ты нашел замену.

— Заткнись, Никита.

— А че «заткнись»?! Ольга свалила полгода назад! Теперь ты притащишь эту математичку в наш дом?! Она займет ее спальню?! Начнет переставлять кружки, вешать свои занавески, проверять мои оценки?! Будет строить из себя заботливую мамочку?!

— Никакой мамочки не будет, — мой голос падает до тяжелого баса. Рука ложится на гранит, сжимаясь в кулак. — Запомни раз и навсегда: место твоей матери мертво. Никто туда не сядет. Никогда.

— Она захочет! Все бабы хотят залезть в семью с бабками!

— Вера поставила условие вчера вечером, — отчеканиваю раздельно, вбивая фразы прямо в его лоб. — Сама поставила. Сказала: «Я не мама твоему Никите. Я не стану спасательницей вашей семьи. Не стану убирать носки и готовить супы. Если хочешь быть со мной — приходи как мужчина к женщине. В мою квартиру».

Никита замирает с приоткрытым ртом. Глаза расширяются.

— Она… сама так сказала?

— Сама. Ей нахрен не сперлось заменять тебе Ольгу. У нее своя кафедра, своя работа, своя жизнь. Она спит со мной, потому что хочет меня. Не ради твоих троек. Не ради моих строительных контрактов.

Парень медленно опускается обратно на спинку стула. Пальцы теребят край толстовки. Злость осыпается пеплом. Остается глухая растерянность подростка, столкнувшегося с чистой реальностью взрослых.

— Значит… она не переедет сюда?

— Нет.

— И вещи свои в шкаф не засунет?

— Жить мы будем вдвоем, Никита. Как жили последние три месяца. Ты, я, эта квартира. Вера может прийти в гости на ужин. Выпить чай. Поговорить. Если ты позволишь.

— А если я скажу: пошла нахрен из дома?

— Значит, мы будем встречаться на ее территории. Но ты должен понимать: я живой мужик. Мне сорок один год. Я зубами вытащил компанию из банкротства, я отстоял твою школу. Я имею право спать с женщиной, от взгляда которой у меня сводит яйца.

Никита опускает глаза в тарелку с остывшей пиццей. Молчит целых две минуты. Снаружи метель скребет по жестяному карнизу. Парень шумно втягивает воздух сквозь зубы, швыряя салфетку на стол:

— Я не хочу новую маму, отец.

— Я услышал тебя.

— Мне хватило одной суки, сбежавшей за океан. Второй раз я этот цирк терпеть не стану.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Понимаю.

— Но если… — он запинается, кадык судорожно дергается на худой шее. — Если тебе с ней реально легче дышать… Ладно.

В груди отпускает тугая стальная пружина. Делаю глубокий вдох.

— Спасибо за честность, сын.

— Плевать на спасибо. В среду двадцать пятое число. Католическое рождество, каникулы начинаются. Зови ее на ужин.

Вскидываю бровь, глядя на парня:

— Ты уверен?

— Уверен. Приготовь нормальное мясо. Стейки свои фирменные пожарь. Посидим, посмотрим на нее без формул. Только предупреди ее сразу: сюсюкать со мной не надо. Я десятый класс закрыл на отлично.

— Предупрежу.

Никита встает из-за стола, подбирает грязную тарелку, ставит в посудомойку. Захлопывает дверцу. Поворачивается ко мне спиной, направляясь в сторону спальни.

— Никита.

Парень останавливается у косяка двери, оглядываясь через плечо:

— Че еще?

— Завуч прислала приказ департамента. Ты зачислен в десятый профильный.

На лице пацана мелькает короткая, дерзкая усмешка:

— Я знал. Я уделал этого Каверина в пух и прах.

Он скрывается в своей комнате, захлопывая створку. Защелка замка остается открытой.

Остаюсь один на кухне.

Выдыхаю сокрушительную тяжесть, накопившуюся за эти проклятые недели. Достаю из кармана телефон.

Пальцы быстро набирают номер Веры.

Гудок. Второй.

— Алло, — прохладный, бархатный голос звучит прямо в ухо.

— Я поговорил с сыном.

В трубке повисает колючая пауза:

— Что он сказал?

— Сказал: «Я не хочу новую маму. Но если тебе с ней легче — ладно».

Слышу, как Вера судорожно выдыхает в динамик. Напряжение в ее голосе тает:

— Он умный мальчик.

— Он пригласил тебя на ужин в среду, двадцать пятого декабря.

— Я приду. В качестве гостя.

— До среды я не дотерплю, Вера, — рычу в трубку, проводя ладонью по паху. Тело моментально отзывается тяжелым голодом. — Жди меня сегодня в девять вечера.

— Приезжай. Дверь будет открыта.

Сбрасываю вызов.

В этот момент за входной дверью квартиры раздается резкий, яростный стук ногой в металлическое полотно.

Подрываюсь с места, лечу в прихожую. Распахиваю замок, дергаю створку на себя.

На пороге стоит заплаканная Ольга в расстегнутой норковой шубе, с чемоданом на колесиках в мокрых от снега руках:

— Илья, пусти меня в дом, он забрал все мои карточки и выкинул из самолета в Шереметьево!

Глава 41. Гость

— Выметайся вон на мороз, Ольга, иначе спущу с лестницы прямо в твоей драной шубе!

Я стою в прихожей Грачёвых, замерев у порога. Среда, двадцать пятое декабря. Ровно семь вечера. Илья перегораживает коридор широкой спиной, тяжело упираясь ладонью в косяк. Перед ним на коврике дрожит бледная женщина в распахнутом мехе, зажимая в пальцах ручку чемодана.

— Илья, пусти перезимовать, мне некуда податься! Влад заблокировал карты в аэропорту, отель не оплачен!

— Твои проблемы. Ты сделала выбор полгода назад, бросила пацана, укатила греть задницу в Майами.

— Никитушка! — она пытается протиснуться мимо плеча мужа, заглядывая в холл. — Сынок, мама вернулась!

Никита медленно выходит из кухни. На нем темные джинсы, чистая серая футболка. В руках тяжелый кухонный нож и наполовину очищенная луковица. Лицо сухое, глаза холодные, стеклянные.

— Вызывай такси и вали в гостиницу, гражданка, — роняет парень ровным деревянным тоном.

— Никита, я твоя мать!

— Моя мать осталась в закрытом отделении три года назад, когда резала себе вены. Ты чужая тетка, написавшая мне «не могу» седьмого ноября. Дверь закрой с той стороны.

Илья делает шаг вперед, выталкивая чемодан на лестничную клетку.

— На, держи, — Грачёв достает из кармана брюк пачку пятитысячных купюр, швыряя прямо ей под ноги на гранит. — Хватит снять посуточную конуру у метро на месяц. Больше сюда не суйся. Еще раз увижу возле подъезда — спущу службу безопасности холдинга.

— Илья…

— Пошла вон.

Тяжелая металлическая дверь захлопывается с оглушительным щелчком защелки.

В холле наступает мертвая тишина. Слышно лишь тяжелое, свистящее дыхание Ильи. Мужчина поворачивается ко мне. В темно-карих глазах бушует дикая ярость, перемешанная с лихорадочным блеском. Взгляд моментально падает на мои ноги в тонких черных чулках, скользит по подолу темно-зеленого шелкового платья, обтягивающего бедра, впивается в глубокий вырез декольте. Воздух вокруг него раскален до предела.

— Проходи, Вера, — глухо бросает он, сдирая куртку с плеч. — Спектакль окончен.

Никита опускает нож на полку, вытирая пальцы салфеткой:

— Здравствуйте, Вера Сергеевна.

— Здравствуй, Никита.

— Проходите за стол. Мясо дожаривается.

Снимаю пальто, вешая на плечики. Илья стоит в полуметре, тяжело втягивая ноздрями запах моих волос — мускус, миндаль, мороз. Его горячая ладонь на секунду ложится мне на талию сзади, пальцы с силой впиваются в шелк, сминая ткань, вдавливая меня в его твердый пах. Жар пробивает одежду. Мужчина прижимается губами к мочке моего уха, обжигая хриплым шепотом:

— Ты охренительно выглядишь сегодня. Сойду с ума, пока досидим до десерта.

— Держи руки при себе, Грачёв, — шепчу в ответ, чувствуя, как сладко тянет внизу живота. — Мы пришли ужинать.

Проходим в просторную кухню-гостиную. На столе белая льняная скатерть, тяжелые керамические тарелки, приборы. По центру дымится чугунное блюдо с толстыми говяжьими стейками, печеный картофель, розмарин. В хрустальном графине гранатовый сок. В углу мерцает живая елка, наполняя комнату смолистым духом.

Никита отодвигает для меня стул:

— Садитесь.

— Спасибо.

Илья садится во главе стола. Наливает сок по бокалам. Раскладывает куски дымящейся говядины.

— Мясо сам жарил, — говорит парень, поддевая картофелину вилкой. — Прожарка медиум. Отец опять хотел сжечь до углей, я отобрал щипцы.

— Получилось сочно, — пробую кусочек. — Специй в меру.

— Вы больше не ведете уроки в лицее? — спрашивает он прямо, глядя мне в глаза.

— Веду лекции у старших курсов. Готовлю олимпиадную сборную.

— Дядя Аркадий отстал?

Илья поднимает тяжелый взгляд от тарелки:

— Отстал. Юристы закрыли проверку за два часа. Приказ о зачислении Никиты лежит в сейфе завуча.

— Я знаю, — Никита усмехается уголком рта. — Мне Марина Сергеевна лично руку пожала в коридоре. Сказала: «Грачёв, твоя стереометрия лучшая на параллели».

— Заслуженно, — киваю, отпивая глоток сока.

Мы едим спокойно, размеренно. Разговариваем о зимних каникулах, о трассе в Заречье, о новых проектах мостовых переходов. Никита рассуждает здраво, зрело, вставляя меткие фразы. Между мужчинами больше нет прежней пропасти. Они научились слышать друг друга. Никаких попыток сделать из меня хозяйку дома. Никто не просит меня разлить чай или подать салфетки. Я сижу за этим столом желанным, уважаемым гостем.

В девять вечера Никита аккуратно складывает нож и вилку на пустую тарелку:

— Спасибо за компанию. Пойду к себе, пацаны зовут в сетевой шутер.

— Посуду в раковину поставь, — напоминает Илья.

— Сам помоешь, отец. Ты сегодня дежурный.

Парень поднимается, подходит к моему стулу:

— До свидания, Вера Сергеевна. С наступающим.

— С наступающим, Никита.

Он уходит в коридор, створка его спальни мягко закрывается. Защелка замка остается открытой.

Илья медленно встает со своего места. Обходит стол, останавливаясь прямо за моей спиной. Тяжелые ладони опускаются на мои плечи, пальцы сжимают шелк платья, скользят к открытым ключицам. Жар его тела накрывает с головой.

— Одевайся, Вера, — роняет он низким хриплым рокотом прямо мне в шею. — Поехали к тебе.

— Посуду оставь…

— К черту посуду.

Через десять минут мы выходим на улицу.

Снег кружит крупными хлопьями в свете фонарей. Пикап Грачёва рычит дизелем, разрезая сугробы на пустых проспектах. В салоне темно, тепло, играет тихий блюз. Мужчина держит руль одной рукой, вторая лежит на моем бедре, пальцы сжимают тонкий капрон чулка, медленно поднимаясь к краю юбки. От каждого прикосновения по коже бегут электрические разряды.

Поднимаемся в мою квартиру на третьем этаже.

Замок щелкает. Дверь захлопывается.

Илья не дает мне сделать шаг в коридор. Хватает за талию, приподнимает над полом, впечатывая спиной в деревянную створку шкафа-купе. Зеркало жалобно звенит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Илья…

— Молчи, — рычит он, впиваясь в мои губы жадным, голодным поцелуем.

Язык проникает глубоко, заполняя рот вкусом мяты и мужской страсти. Пальцы мужчины срывают с меня пальто, швыряя на пол. Ладони находят потайную молнию на спине зеленого платья, с треском распахивают ткань до поясницы. Шелк соскальзывает с плеч, обнажая грудь. Кружевной бюстгальтер трещит под его мощным нажимом, освобождая раскаленные округлости.

Илья опускается губами к моей шее, осыпает ключицы влажными укусами, спускаясь ниже. Захватывает ртом набухший твердый сосок, сжимая языком, вытягивая протяжный, хриплый стон из моей груди. Пальцы судорожно впиваются в его широкие плечи, комкая рубашку. Бедра сами подаются навстречу его паху.

— Ты сведешь меня в могилу, женщина… — шепчет он, поднимая подол платья к талии.

Его пальцы нащупывают тонкую кружевную полоску трусиков, срывая белье вниз по ногам. Ладонь скользит по гладкой коже внутренней стороны бедра, врезаясь в пылающую, мокрую ложбинку. Весь мой низ живота дрожит от сокрушительного спазма.

— Посмотри, какая ты сырая… — хрипит он, входя двумя пальцами глубоко внутрь.

— Илья… пожалуйста… сейчас… — выгибаюсь дугой, запрокидывая голову, ударяясь затылком о зеркало. Ноги подкашиваются.

Мужчина расстегивает пряжку ремня, освобождая раскаленный, каменный член. Подхватывает меня под бедра, широко разводя колени, насаживая на свою плоть одним мощным, сокрушительным толчком.

Крик тонет в его горле. Он входит до самого упора, вбиваясь лобком в мою плоть. Узкие стенки растягиваются, принимая его толщину. Ощущение полноты взрывает рассудок.

Илья двигается яростно, тяжело, вдавливая меня в зеркальную створку. Шлепки мокрых тел звучат в прихожей как удары бича. Каждое движение выбивает из меня судорожные вскрики. Его руки держат мои ягодицы, сжимая нежную кожу до багровых следов, направляя ритм. Твердый стержень трется о самую чувствительную точку внутри, поднимая волну безумного, раздирающего жара.

— Ты моя, Вера… слышишь меня?!

— Твоя… господи… сильнее… — царапаю его спину ногтями, прижимаясь пятками к его пояснице.

Он ускоряется, вбиваясь глубже, жестче. В глазах вспыхивают слепящие искры. Внутренние мышцы сжимаются в сокрушительном оргазме, выжимая из него глухой звериный рык. Илья делает три последних бешеных толчка и изливается внутрь горячими пульсирующими толчками, намертво прижимая меня к себе.

Мы замираем в полумраке коридора, тяжело хватая ртами воздух.

Мужчина медленно переносит меня на руках в спальню, опуская на мягкий льняной матрас. Ложится рядом, притягивая к своей груди. Натягивает одеяло до наших подбородков.

— Ты останешься? — шепчу в его мокрую ключицу.

— Останусь до утра, — он целует меня в макушку, перебирая пальцами темные пряди. — Новый год встретим вместе. Втроем. В нашей квартире.

— Встретим.

Закрываю глаза, чувствуя полное, безмятежное спокойствие. Все встали на свои места. Роли исчезли.

Внезапно в тишине предрассветного утра на тумбочке у кровати оживает мой рабочий планшет. Синий экран вспыхивает входящим письмом из ректората государственного университета:

«Кавериной В.С. Ваша кандидатура утверждена на должность заведующей кафедрой высшей математики в филиале в Санкт-Петербурге. Контракт начинается пятнадцатого января».

Глава 42. Новый год

POV: Никита

— Ты опять оливье без соленых огурцов крошишь, отец.

Илья вздрагивает, занося нож над разделочной доской. Тридцать первое декабря. Восемь вечера. На кухонном острове теснятся миски, банки с горошком, копченая утка, бутылки минералки и шампанского. За окном хлещет плотный снег, расплываясь желтыми искрами в свете дворовых фонарей.

— Огурцы на нижней полке холодильника, достань сам.

— Сам достану.

Открываю дверцу, выуживаю стеклянную банку, скручиваю жестяную крышку с сухим хлопком. В кухне пахнет укропным рассолом, мандаринами, свежей еловой смолой и жареным мясом.

В прихожей сухо щелкает дверной замок.

Отец бросает нож на деревянную плашку. Вытирает руки льняным полотенцем. Поворачивается к выходу. Плечи расправлены, на нем чистая черная рубашка с расстегнутым воротом, джинсы сидят плотно.

В дверях появляется Вера.

Снег лежит на плечах ее темного пальто белой пыльцой. На шее тонкий шерстяной шарф цвета графита. Она стягивает кожаные перчатки, бросая на комод связку ключей. Под верхней одеждой узкое шерстяное платье глубокого винного тона, подчеркивающее грудь и изгиб талии. Волосы уложены мягкой волной, на губах темная помада.

— Доехали нормально? — отец делает шаг навстречу.

— Город стоит намертво, садовое кольцо парализовано, — Вера снимает пальто, протягивая ему.

Отец берет мокрую вещь. Пальцы на секунду задерживаются на ее оголенном предплечье. В воздухе моментально густеет тяжелое напряжение. Вера вскидывает серые глаза, скользя взглядом по его ключицам. Темный, жадный огонь вспыхивает между ними ровной вспышкой.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна.

Она переводит взгляд на меня, улыбаясь уголком рта:

— Здравствуй, Никита. Салаты готовы?

— Дорезаем. Огурцы забыли положить.

— Показывай фронт работ.

Она проходит на кухню, закатывая рукава платья до локтей. Кожа на запястьях белая, тонкая. Никаких командирских интонаций. Никаких учительских вздохов.

— Банку давай сюда.

Протягиваю ей соленья. Она ловко подцепляет пупырчатый огурец вилкой, начинает быстро шинковать кубиками на соседней доске. Лезвие стучит дробным темпом.

— В Питер уезжаешь? — спрашиваю в лоб, глядя на ее пальцы.

Рука Веры на секунду замирает. Она поднимает глаза на отца.

Илья медленно опирается поясницей о край столешницы, скрещивая руки на груди:

— Письмо из ректората пришло двадцать шестого числа. Заведующая кафедрой.

— И че молчали? Думали, я истерику закачу?

— Мы обсуждали контракт вчера, Никита, — ровно отвечает Вера, ссыпая огурцы в хрустальную салатницу. — Очные лекции блоками. Неделя в Петербурге, три недели в Москве. Кафедра переходит на модульную систему.

— Справишься?

— Справлюсь.

— Батя выть будет в пустой квартире.

— Замолчи, Никита, — отец хмыкает в кулак, но в глазах пляшут живые искры. — Мы взрослые люди, разберемся с логистикой.

— Разбирайтесь. Главное — меня в свои графики не вписывайте.

Отец достает из духовки тяжелую чугунную форму. Запах печеной утки с яблоками вышибает голодную слюну. Ставит на середину стола.

Садимся за стол в половине десятого.

На Никитиной тарелке вырастает гора мяса, рядом мандарины, свежий хлеб. Отец наливает шампанское Вере, себе и мне плещет гранатовый сок со льдом.

— За десятый класс, — отец поднимает бокал. — За характер.

— За стереометрию без соплей, — усмехаюсь, чокаясь с его стаканом.

— За умение держать удар, — Вера касается моим стеклом своим хрусталем.

Звон рассыпается по комнате чистой нотой.

Едим спокойно. Говорим про зимнюю сессию в лицее, про укрепление набережной в Заречье, про новые лекции по математическому анализу. Никаких скандалов. Никаких проверок на прочность. Никто не пытается натянуть на себя чужую шкуру. Вера сидит рядом с отцом, ее колено время от времени касается его бедра под столом, вызывая у бати тяжелый, затаенный выдох. Они нашли свой ритм. Я нашел свой.

Без пяти двенадцать куранты на экране телевизора начинают мерно отщелкивать секунды.

На столе тихо вибрирует мой смартфон, купленный отцом взамен разбитого.

Бросаю взгляд на светящийся экран.

Короткое всплывающее уведомление в мессенджере с неизвестного калифорнийского номера:

«С Новым годом, Никита. Береги себя».

Ольга.

Пальцы замирают над пластиковым корпусом. В груди ничего не взрывается. Ни боли, ни ярости, ни желания разбить трубку об стену. Черная бездна затянулась плотной коркой. Предательница осталась за океаном чужим силуэтом.

— Кто там? — отец внимательно следит за моим лицом.

— Спам от оператора, — спокойно блокирую экран, переворачивая аппарат стеклом вниз. — С Новым годом.

Спасская башня бьет двенадцать раз.

За окнами гремят первые залпы салюта. Небо над крышами озаряется алыми, зелеными, золотыми всполохами. Бабахает так, дрожат стекла в рамах.

— С Новым годом, мужики, — Вера делает глоток игристого вина.

— С Новым годом, — отец наклоняется к ее лицу, коротко, властно целует в губы прямо при мне. Открыто. Без страха.

Отворачиваюсь к окну, ковыряя вилкой утиную ножку:

— Сопли потом распускать будете. Салют во дворе красивый.

Они смеются. Спокойный, взрослый смех наполняет эту проклятую бетонную коробку живым теплом.

В час ночи поднимаюсь из-за стола:

— Пойду спать. Завтра сбор на лыжной базе в десять утра.

— Спокойной ночи, Никита, — роняет Вера.

— Спокойной.

Ухожу к себе в комнату. Захлопываю дверь, оставляя защелку открытой. Падаю на кровать, натягивая одеяло на плечи.

Утром первого января сквозь щель в шторах пробивается блеклый зимний свет.

В квартире стоит гулкая тишина.

Поднимаюсь с постели, выхожу босиком в коридор.

На вешалке в прихожей пусто. Пальто Веры нет, сапоги исчезли. На столике у зеркала остался лишь легкий след горького миндального парфюма. Уехала к себе на такси, как договаривались.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прохожу на кухню.

Отец стоит у плиты в серой футболке и темных домашних штанах. В руке турка с молотым кофе. На сковороде шкворчат вчерашние ломти утки.

— Проснулся, лыжник?

— Проснулся.

Сажусь на высокий стул у кухонного острова. Подтягиваю к себе кружку с горячей водой.

— Кофе будешь? — спрашивает отец, снимая пенку с турки.

— С молоком налей.

Он ставит передо мной чашку. Наливает густой черный напиток, щедро плещет сливки из картонного пакета. Садится напротив.

Мы сидим вдвоем посреди огромной светлой кухни. Тишина больше не давит на виски свинцовым обручем. Никто никого не предал. Никто никого не заменил.

Отец делает глоток кофе, глядя на меня поверх кружки:

— Лыжи в багажнике пикапа лежат.

— Видел.

— Поедем трассу пробивать после завтрака?

— Поедем, отец. Только термос с чаем сам набирай.

Конец