Не отпускай. Жена в отпуске без мужа измена

Глава 1

Дрожь в пальцах началась за секунду до щелчка дверного замка. Я стояла на пороге собственной квартиры, сжимая в кармане пальто ключи, и отчетливо понимала: сейчас случится катастрофа.

В прихожей валялись кроссовки Марата. Правый лежал подошвой кверху, перегораживая проход. В глубине коридора тускло мигала лампа, отражаясь в зеркале гардероба. Из гостиной доносился глухой гул футбольного комментатора.

Я сбросила туфли, прошла в кухню. Раковина до краев завалена посудой. На столе белела засохшая корка хлеба.

— Марат, — позвала я, снимая пиджак.

Шорох дивана. Тяжелые шаги по паркету. Муж застыл в дверном проеме, почесывая через вытянутую домашнюю футболку живот. Глаза сонные, веки припухли.

— Пришла? Ужин согреешь?

— В холодильнике суп. В кастрюле с синей крышкой.

— Греть надо, — протянул он с ленцой. — Я матч смотрю. Наши продувают два ноль. Тоска смертная.

— Поставь ковш на плиту, поверни ручку. Ровно две минуты.

— Иннуль, ну ты же на кухне стоишь. Тебе трудно?

Я открыла кран. Холодная вода обожгла ладонь.

— Трудно, Марат. Я провела на ногах одиннадцать часов. Подрядчики по свету сорвали монтаж сцены, флористы привезли увядшие гортензии, заказчик требовал вернуть аванс. Я устала.

— Вечно ты драму устраиваешь, — он подошел к холодильнику, распахнул дверцу, окинул взглядом полки. — Ладно, сам справлюсь. Геройствую тут ради тарелки борща. Ты завтра во сколько освободишься?

— В шесть.

— Заедешь на шиномонтаж? У меня на зимней резине грыжа вылезла.

— Твоя машина, Марат. Сам отвези колеса.

— Мне некогда, у нас на складе ревизия до ночи.

— А мне есть когда?

— Ты наемный директор в собственном агентстве, можешь распоряжаться временем.

— Я владелица, Марат. И пашу круглосуточно, чтобы закрывать наши кредиты.

Он скривил губы, достал кастрюлю, грохнул дном об эмалированную плиту:

— Опять попрекаешь. Семнадцать лет одно и то же слышу.

— Девятнадцать, — поправила я глухо. — Мы женаты девятнадцать лет.

В замке повернулся ключ. Дверь распахнулась настежь, ударившись ручкой о стену. В квартиру влетела Даша. Лицо пылало румянцем, шелковый шарф съехал набок, глаза горели лихорадочным, шальным блеском.

— Мама! Папа! Вы дома оба? Слава богу!

Она бросила сумочку прямо на пуфик, вбежала на кухню, повисла на моей шее. От нее пахло морозным воздухом, дорогим парфюмом, цитрусами.

— Мама, дыши, — затараторила дочь, стискивая мои плечи. — Папа, бросай свой суп, иди сюда.

Марат повернулся, держа в руке половник:

— Экзамен сдала?

— Лучше. В тысячу раз лучше.

— Сессию закрыла досрочно? — спросила я, пытаясь разгладить воротник ее пальто.

— Мам, перестань дергать вещи, — Даша схватила меня за запястья, силой усадила на табурет. Сама опустилась на колени напротив, глядя мне прямо в лицо. — Мы с Никитой решили пожениться.

Тишина накрыла кухню душным колпаком. Только холодильник монотонно вибрировал в углу.

Марат выронил половник в раковину. Металл звякнул о фаянс.

— Чего? — переспросил он. — Пожениться? Тебе девятнадцать, Даш. Какая свадьба?

— Настоящая, пап! Белое платье, кольца, ресторан, гости! Никита вчера сделал предложение. В башне «Федерация», при свечах. Подарил кольцо, смотри!

Она вытянула тонкую руку. На безымянном пальце сверкал чистый крупный бриллиант в платиновой оправе.

Я смотрела на этот камень, чувствуя тяжесть в груди.

— Даша, — мой голос прозвучал слишком ровно. — Ты знакома с ним четыре месяца.

— Пять с половиной, мам! Мы с конца мая вместе.

— Это мало для брака.

— Ты вышла за папу через два месяца после знакомства, — отрезала дочь, вскинув подбородок. — И ничего, живете.

Взгляд Марата метнулся ко мне, затем в пол. Он кашлянул:

— Ну… если парень толковый… Кто он вообще? Ты говорила, финансист?

— Старший аналитик в инвестиционном фонде. Ему двадцать четыре. Умный, надежный, красивый. Папа, он невероятный. Вы полюбите его с первой секунды.

— Где жить планируете? — Марат скрестил руки на груди. — У нас трешка, но втроем тесновато, а вчетвером…

— У Никиты собственная квартира на Пресне. Четыре комнаты. С видом на набережную.

Марат присвистнул:

— Сам заработал в двадцать четыре года?

— Отец подарил на окончание магистратуры.

— Богатые, значит, — протянул муж, потирая подбородок. — Ну… это дело хорошее. Обеспеченная семья — стабильность.

— Даша, — позвала я снова. Пальцы свело судорогой. — Брак — ответственность. Ты учишься на третьем курсе. Искусствоведение требует времени, поездок, стажировок.

— Никита оплатит мне любую магистратуру в Лондоне или Риме! Мам, почему ты сидишь с таким лицом? Будто я на плаху иду. Порадуйся за меня!

— Я хочу убедиться, ты осознаешь шаг.

— Осознаю. Я люблю его. Слышишь? Люблю так сильно, дышать больно, когда его рядом нет.

Она произнесла эти слова с юношеской яростной страстью. У меня перехватило горло. Ровно те же слова двадцать два года назад я шептала в темной комнате университетского общежития, зарываясь пальцами в густые темные пряди.

— Покажи фото, — попросила я тихо.

— Конечно! — Даша выхватила из кармана смартфон, разблокировала экран, защелкала пальцем по стеклу. — Вот он. Смотри, какой профиль.

На экране возник молодой мужчина. Высокий, породистый, темноволосый. Четкая линия скул, прямой нос, упрямый подбородок. Взгляд цепкий, холодный, взрослый не по годам. В плечах сила, в осанке уверенность хозяина жизни.

— Симпатичный, — признал Марат, заглядывая через плечо дочери. — Видно породу. А родители? Кто родители?

— Мать живет во Франции, они давно в разводе. А отец… отец потрясающий! — Даша смахнула снимок в сторону. — Он руководит крупным архитектурным бюро. Месяц назад окончательно перебрался в Москву. Проектирует музейные комплексы, жилые кварталы. Никита им безумно гордится. Смотрите, это они на открытии выставки неделю назад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я опустила глаза на экран.

Мир рухнул. Звуки пропали. Воздух превратился в битое стекло, застрявшее в трахее.

С фотографии смотрел Глеб.

Седина на висках. Те же глубокие, пронзительные, темные глаза под густыми бровями. Саркастичный изгиб тонких губ. Морщины у глазниц, сделавшие его лицо жестче, резче, взрослее. Черный кашемировый пиджак, расстегнутый ворот белой рубашки.

Глеб Андреевич Рябинин.

Мой Глеб. Мужчина, разрушивший мою молодость. Мужчина, которого я предала ради стабильности с Маратом. Мужчина, лицо которого стояло передо мной каждую ночь девятнадцать лет подряд.

— Мам? — голос Даши донесся будто со дна колодца. — Ты чего побелела?

Я сжала края столешницы, ногти впились в пластик.

— Душно, — выдавила я пересохшими губами.

— Ничего не душно, окно приоткрыто, — Марат наклонился к телефону. — Глеб Андреевич Рябинин… Слышал эту фамилию. В новостях мелькала. Серьезный мужик. Видно сразу — миллионер.

— Он гений, пап, — с придыханием произнесла Даша. — Никита говорит, отец суровый, требовательный, но справедливый.

— Когда знакомиться будем? — деловито осведомился Марат.

— Завтра, — Даша сияла. — Завтра в восемь вечера. Глеб Андреевич забронировал вип-зал в ресторане «Вершина».

— Завтра? — выдохнула я.

— Да, мам! Завтра суббота, у тебя агентство работает до шести. Никаких отговорок. Мы должны познакомиться семьями, обсудить помолвку.

— Даша, подожди. Мы не готовы.

— К чему вы не готовы? — нахмурилась дочь, обиженно поджав губы. — Сесть за стол, выпить вина, поесть стейк? Мам, ты ведешь себя странно. Вместо объятий — допрос. Вместо радости — похоронная мина.

— Дочь права, Инна, — вставил Марат, доставая из шкафа чашку. — Порадуйся за ребенка. Партия отличная. Парень при деньгах, отец со связями. Наша Дашка устроена на всю жизнь.

— Устроена? — мой голос сорвался на свистящий шепот. — Ты меряешь счастье дочери квадратными метрами на Пресне?

— Я меряю здравым смыслом! — повысил голос муж. — Ты вечно паришь в облаках со своими банкетами, а жизнь устроена прозаично. Деньги дают уверенность.

— Хватит! — крикнула Даша, вскакивая на ноги. — Прекратите ругаться при мне! Вы можете хотя бы один вечер не выяснять отношения? Можете просто поздравить меня по-человечески?

В ее голубых глазах блестели слезы.

Я заставила себя встать, подойти, обнять ее за плечи. Мои руки тряслись мелкой дрожью.

— Поздравляю, зайка, — прошептала я в ее мягкие волосы. — Прости меня. Я просто устала на работе. Нервы на пределе.

— Ты точно придешь завтра? — Даша всхлипнула мне в плечо.

— Приду.

— И папа придет?

— Конечно, приду, дочь, — Марат подошел, неуклюже похлопал ее по спине. — Куплю рубашку новую, побреюсь. Будем выглядеть достойно.

— Спасибо, — Даша вытерла слезы ладонями, улыбнулась. — Я побежала к себе. Никита ждет звонка, нужно подтвердить бронь на завтра.

Она выпорхнула из кухни. Ее легкие шаги протопали по паркету коридора, хлопнула дверь спальни.

Мы остались вдвоем.

Марат налил в чашку чай, бросил три куска сахара, принялся громко размешивать ложкой:

— Слышала? Четыре комнаты на Пресне. Вот это уровень. Не то что мы в свое время — по съемным углам мотались.

— Помолчи, пожалуйста, — попросила я, глядя в темное кухонное окно. В стекле отражалось мое бледное, осунувшееся лицо.

— Почему это помолчи? Я отец. Имею право порадоваться. Завтра нужно соответствовать. Ты платье нормальное надень, строгое, дорогое. Чтобы Рябинин не подумал, будто мы нищеброды какие-то.

— Глебу наплевать на платья, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Марат замер с ложкой в воздухе:

— Откуда ты знаешь?

Мое сердце пропустило удар, затем заколотилось о ребра тяжелыми, гулкими толчками.

— Архитекторы — эстеты. Они смотрят на пропорции, форму, свет, а не на ценники шмоток.

Марат хмыкнул, сделал глоток горячего чая:

— Много ты понимаешь в архитекторах. Короче, приготовь мне темно-синий костюм. Тот, с выпускного Даши.

Он вышел из кухни, шаркая тапками. Через минуту в гостиной снова взревел комментатор матча.

Я осталась одна среди немытых тарелок, крошек, остывшего борща.

Ноги подкосились. Я медленно опустилась на табурет, закрыла лицо ледяными ладонями.

Двадцать лет. Двести сорок месяцев тишины.

Я помнила день нашего расставания до мельчайших подробностей. Сырой октябрьский дождь, запах мокрого асфальта у входа в метро «Университет». Его серую куртку, мокрые пряди волос, падавшие на лоб.

«Я выхожу замуж за Марата, Глеб. Я беременна».

Он стоял неподвижно, глядя мне прямо в переносицу. Ни крика, ни упрека. Лишь страшная, мертвая бледность, залившая его лицо.

«Ты врешь, Инна. Посмотри мне в глаза».

Я отвела взгляд в сторону проезжавших машин.

«Ты так и не научилась прятать глаза, когда врешь, — сказал он тогда тихим, разбитым голосом. — Счастья тебе».

Развернулся, ушел в серую пелену ливня. Через два дня его друзья сказали, он забрал документы из института, улетел за границу.

А теперь его сын женится на моей дочери.

Я поднялась, прошла по коридору мимо гостиной, где Марат ругал судью, вошла в спальню, заперла дверь на щеколду.

В полутьме подошла к туалетному столику. Нижний ящик открывался с трудом, заедая на старых полозьях. Под пачками старых квитанций, гарантийных талонов лежала маленькая деревянная шкатулка. Я достала ее, провела пальцем по резной крышке.

Внутри лежала единственная уцелевшая черно-белая фотография. Нам по двадцать лет. Мы сидим на парапете набережной, ветер треплет мои распущенные волосы, Глеб смеется, запрокинув голову, крепко прижимая меня к своему боку.

Я перевернула снимок.

Его размашистый почерк синими чернилами: «Ты — моя навсегда».

Горло перехватило спазмом. Слезы обожгли веки, покатились по щекам, падая на старую фотобумагу.

За стеной кричал Марат, радуясь забитому голу. В соседней комнате Даша тихо, счастливо ворковала по телефону со своим женихом.

А в моих ушах звенела оглушительная тишина.

Внезапно экран лежащего на кровати телефона вспыхнул.

Я вздрогнула, вытерла лицо рукавом домашней кофты, подошла к кровати.

Сообщение с незнакомого номера.

Короткий текст высветился на черном экране:

«Я знаю, Даша уже дома. Завтра в восемь, Инна. Не вздумай сбежать».

Телефон выпал из моих оцепеневших пальцев на мягкое покрывало.

Глава 2

Экран телефона погас, оставив в комнате плотную темноту.

Слова сообщения выжгло на сетчатке глаз: «Я знаю, Даша уже дома. Завтра в восемь, Инна. Не вздумай сбежать».

Я медленно подобрала аппарат с покрывала. Пальцы одеревенели. Набрала ответ: «Оставь меня в покое». Стерла. Набрала: «Откуда у тебя мой номер?». Снова стерла. Нажала кнопку блокировки, сунула телефон под подушку. Бесполезно. Сердце колотилось в висках, отдаваясь глухой болью в затылке.

Утром суббота встретила меня свинцовым осенним небом и мелкой водяной пылью на стеклах. Марат бродил по квартире в трусах, шумно зевал, оставлял на столе мокрые круги от чашек.

— Иннуль, ты костюм погладила? — крикнул он из спальни.

— Висит на плечиках в шкафу.

— А галстук какой брать? Бордовый или в полоску?

— Бордовый.

— Слушай, я глянул меню ресторана. Цены дикие. Рибай четыре тысячи, салат полторы. Рябинин платит?

— Отец жениха пригласил, он и закроет счет.

— Это радует. Не люблю эти пафосные места, порции крошечные, выпендрежа на миллион.

Я стояла перед зеркалом, нанося тон на лицо. Кожа серая, под глазами залегли темные круги. Маскировала следы бессонницы консилером, красила ресницы, выбирала строгое черное платье футляр чуть ниже колен. Каблуки, серебряные серьги, гладкий пучок на затылке. Броня. Мне нужна была непробиваемая броня.

В холл ресторана «Вершина» на восемьдесят пятом этаже башни мы поднялись без пятнадцати восемь.

Скоростной лифт заложил уши. Марат непрерывно одергивал пиджак, поправлял воротник рубашки, крутил головой.

— Высота приличная, — бормотал муж. — Голова кружится. Ты как?

— Нормально.

— Руку дай, ледяная вся. Перенервничала из-за Дашки?

— Все хорошо, Марат.

Дарья выскочила нам навстречу из стеклянной галереи. На ней было летящее кремовое платье, распущенные светлые локоны, губы блестели розовым глянцем. Глаза сияли полным, безоблачным счастьем.

— Вы пришли вовремя! — шепнула она, хватая меня под локоть. — Никита уже заказал вино. Пойдемте скорей!

Она потянула нас в сторону закрытого вип-зала с панорамным остеклением. За окнами расстилалась вечерняя Москва: море желтых огней, нити автострад, темная извилина реки.

У стола стоял молодой парень. Никита. Темный костюм идеального кроя, широкие плечи, аккуратная стрижка.

— Добрый вечер, — он шагнул вперед, протянул руку Марату, затем слегка склонил голову передо мной. — Инна Аркадьевна, Марат Рифкатович. Очень рад познакомиться лично.

— Взаимно, Никита, взаимно, — расплылся в улыбке Марат, крепко пожимая его ладонь. — Наслышаны. Даша все уши прожужжала.

— Надеюсь, только хорошее? — Никита мягко улыбнулся, глядя на дочь.

— Отец сейчас подойдет, — добавил парень, отодвигая для меня тяжелое кресло. — Задержался на парковке, важный звонок по объекту в Сити. Присаживайтесь, пожалуйста.

Я опустилась на кожаное сиденье. Пальцы судорожно вцепились в шелковую салфетку.

Тихий щелчок дверной ручки.

Шаги. Твердые, размеренные, отдающиеся глухим стуком каблуков по полированному дереву.

— Прошу прощения за опоздание, — раздался низкий, бархатный, глубокий тембр, мгновенно вызвавший дрожь вдоль позвоночника.

Воздух в легких застыл.

Глеб вошел в зал.

Черная рубашка с расстегнутым воротом, темно-серый кашемировый пиджак, узкие брюки. Седина тронула виски, придав чертам лица резкость, породистость, хищную строгость. Взгляд глубоких карих глаз полоснул по комнате и остановился прямо на мне.

Двадцать лет стерлись в долю секунды.

Он подошел к столу. Спокойный, уверенный, властный. В уголках губ затаилась едва заметная горькая усмешка.

— Знакомьтесь, — оживленно произнес Никита, повернувшись к отцу. — Это Дарья, моя невеста. Ее родители — Марат Рифкатович и Инна Аркадьевна.

Глеб перевел взгляд на дочь, лицо его смягчилось легкой вежливой улыбкой:

— Здравствуй, Дарья. Никита много рассказывал. Рад познакомиться.

— Здравствуйте, Глеб Андреевич! — звонко отозвалась Даша, щеки ее залил румянец.

Глеб протянул руку Марату:

— Глеб.

— Марат, — муж энергично потряс его ладонь. — Очень приятно. Наслышан о ваших архитектурных проектах. Масштабно работаете.

— Благодарю, — спокойно ответил Глеб.

Затем он повернулся ко мне.

Наши взгляды скрестились. В его темных зрачках полыхнуло тяжелое, обжигающее пламя.

— Добрый вечер, Инна Аркадьевна.

Он протянул руку. Сухие длинные пальцы, аккуратные ногти. Я протянула свою ладонь в ответ. Его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти. Горячие, сильные, твердые. Пальцы мужчины, привыкшего чертить ровные линии и ломать чужие преграды. Он держал мою руку на секунду дольше положенного приличиями.

— Добрый вечер, — мой голос прозвучал глухо, сухо.

Он сел ровно напротив меня.

Официант принес карту напитков, наполнил бокалы темно-рубиновым вином.

— Предлагаю выпить за наших детей, — поднял бокал Марат, окинув довольным взглядом панораму ночного города. — Пусть союз будет крепким, долгим, счастливым.

Хрусталь звякнул. Я сделала глоток. Терпкая горечь обожгла нёбо. Глеб бокал не поднял. Он сидел, оперевшись локтями о стол, пальцы переплетены, и смотрел на меня через пламя тонкой свечи. Не моргая. В упор.

— Инна Аркадьевна руководит агентством мероприятий, — гордо сообщил Марат, подкладывая себе на тарелку утиную грудку. — Любой банкет организует на высшем уровне. Корпоративы, юбилеи, форумы. Бизнес идет отлично.

— Правда? — Глеб медленно наклонил голову набок. — Значит, вы умеете создавать иллюзию идеального праздника, Инна?

Вопрос хлестнул наотмашь.

— Я создаю реальный праздник для заказчиков, Глеб Андреевич, — парировала я, глядя ему прямо в переносицу. — Илюзии меня не интересуют.

— Редкое качество, — усмехнулся он. — Большинство людей предпочитает жить самообманом долгие годы. Считают чужие ошибки своими победами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пап, прекрати свои философские лекции, — вмешался Никита с легким раздражением. — Мы здесь собрались обсудить свадьбу.

— Мы обсуждаем, — ровно произнес Глеб, не сводя с меня глаз. — Дата уже назначена?

— Мы думали про май, — Даша сжала руку жениха. — Тепло, зелень, открытая терраса. Мама поможет выбрать локацию, правда, мам?

— Конечно, помогу, — ответила я, ощущая, как горят щеки.

— Мы с Инной учились в одном университете, — вдруг бросил Глеб тихим, будничным тоном.

Вилка в руке Марата замерла на полпути ко рту.

— Да ладно? — удивился муж. — Серьезно?

Даша распахнула глаза:

— Мама, ты знала Глеба Андреевича? Почему ты вчера промолчала?

Холодный пот прошиб спину.

— Разные факультеты, — сказала я, стараясь дышать ровно. — Архитектурный и филологический. Слишком большая территория, сотни студентов. Я не сразу сопоставила фамилию.

— Мы пересекались на общих лекциях по истории искусств, — продолжил Глеб, крутя в пальцах пустой бокал. — Инна всегда сидела у окна. Смотрела на улицу, делала вид, занята конспектом. Но запоминала каждую деталь.

— Я не помню, — отрезала я.

Уголок его рта дернулся:

— А я помню. Такое трудно забыть.

— Мир тесен, надо же! — хохотнул Марат, опрокидывая в себя еще один бокал вина. — Вот ведь совпадение какое. Значит, породнимся со старыми знакомыми! Глеб, вы спортом занимаетесь? Форма отличная для сорока восьми.

— Плаваю по утрам, зал три раза в неделю, — коротко отозвался Глеб, не отвлекаясь на пустую болтовню мужа.

— А я вот запустил себя, — вздохнул Марат, похлопав себя по животу. — Семья, работа на складе, диван по выходным. Молодость прошла.

— Каждому свое, — отрезал Глеб холодным тоном.

Разговор потек дальше. Обсуждали гостей, формат банкета, платье Даши. Марат увлеченно ел, запивая мясо тяжелым вином, спорил с Никитой о курсе валют и ценах на автомобильные запчасти. Даша ворковала с женихом, строя планы на совместную поездку в Париж.

Я почти ничего не ела. Любое движение вилки казалось пыткой. Взгляд Глеба жег кожу. Он ловил каждый мой вдох, каждое движение ресниц.

— Мне нужно выйти, — шепнула я Даше, поднимаясь из-за стола.

В туалетной комнате я оперлась руками о край мраморной раковины. Дыхание сбилось. Отражение в зеркале пугало: белые губы, расширенные темные зрачки.

Он помнит всё. Каждую секунду. Он пришел сюда за расплатой.

Я ополоснула запястья холодной водой, поправила прическу, глубоко вдохнула. Натянула дежурную улыбку, вернулась в зал.

Около полуночи вечер подошел к концу.

Никита закрыл счет платиновой картой. Мы спустились на лифте в подземный паркинг. Прохладный сквозняк подземки пах бензином, сырым бетоном.

— Мы отвезем Дашу домой, — сказал Никита, обнимая невесту за талию. — Завтра поедем смотреть площадки за городом.

— До завтра, мамуль! — Даша чмокнула меня в щеку, счастливая, пьяная от любви. — Папа, веди машину аккуратно!

Они сели в белый внедорожник Никиты, машина плавно выехала на пандус.

Марат потянулся за ключами от нашего подержанного «корейца»:

— Пойду прогрею мотор, печка барахлит. Садись пока, Инна.

— Я покурю, — соврала я, глядя в серый пол.

— С каких пор ты куришь? — удивился муж.

— Просто воздухом подышу пару минут. Иди, Марат.

Он махнул рукой, зашаркал ботинками в сторону нашего ряда машин.

Тяжелые шаги за спиной заставили меня сжаться.

Глеб подошел бесшумно. Встал рядом. Слишком близко. На расстоянии одного движения руки. От него пахло горьким табаком, кедром, дорогим одеколоном — запах, впечатанный в мою память двадцать два года назад.

— Замерзла? — спросил он тихо.

— Нет.

— Ты так и не научилась прятать глаза, когда врешь, Инна.

Слова ударили в грудь ледяным ветром. Я вскинула голову, посмотрела на него снизу вверх.

— Зачем ты это устроил, Глеб? — мой голос дрогнул. — Зачем этот спектакль про студенческие годы?

— Это правда, — он смотрел сверху вниз, глаза его потемнели до черноты. — Мы учились вместе. Ты спала со мной два года на продавленном матрасе в моей каморке. Ты кричала от удовольствия в мои губы. А потом пришла, сказала, беременна от другого.

— Замолчи, — процедила я сквозь зубы.

— Почему? — он шагнул еще ближе, сокращая дистанцию до миллиметра. Тепло его тела накрыло меня душной волной. — Тебе стыдно перед этим мешком с костями, которого ты называешь мужем? Ты правда живешь с ним девятнадцать лет? Спишь с ним?

— Это моя жизнь! Не твое дело!

— Мое, — отрезал Глеб. — Ты сломала мне жизнь двадцать лет назад, Инна. Уехала, спряталась, родила дочь. И теперь твоя дочь выходит замуж за моего единственного сына.

— Дети ни в чем не виноваты, — прошептала я, отступая на шаг назад. Спина уперлась в бетонную колонну паркинга. — Оставь их в покое. Оставь меня в покое.

Глеб поднял руку, коснулся кончиками пальцев моей щеки. Кожа вспыхнула пожаром. Пальцы скользнули вниз по скуле, очертили линию челюсти, коснулись шеи у пульсирующей вены.

— Не трогай меня, — выдохнула я, но тело предательски застыло, отказываясь подчиняться разуму.

— Ты дрожишь, — его шепот обжег мочку уха. — Ты боишься меня, Инна? Или боишься себя рядом со мной?

— Я замужем, Глеб.

— Ты никогда не принадлежала ему, — жестко сказал он, наклоняясь к моему лицу. Взгляд его упал на мои губы. — Каждая черта твоего лица помнит мои руки. Ты можешь лгать Марату, можешь лгать дочери. Мне ты солгать не сможешь.

В отдалении гулко клацнул клаксон автомобиля Марата.

Свет фар выхватил нас из полумрака подземки.

Я резко оттолкнула Глеба обеими руками в грудь. Он даже не пошатнулся, лишь пальцы его на миг сомкнулись на моем запястье, обжигая кожу стальной хваткой.

— Отпусти! — прошипела я.

Он разжал пальцы. Медленно.

— Иди, Инна, — тихо произнес он, опустив руку в карман пальто. — Беги к своему надежному мужу. Но завтра ты придешь ко мне в бюро обсуждать свадебную смету. Ты не посмеешь отказаться.

Я развернулась, почти бегом бросилась к светящимся фарам нашей машины. Распахнула дверцу, упала на пассажирское сиденье. Дыхание рвалось клочьями.

— Чего так долго? — недовольно буркнул Марат, переключая передачу. — Печка еле греет, я околел тут. О чем с Рябининым болтали?

— Ни о чем, — выдавила я, глядя в боковое зеркало. — Вежливость. Сказал, рад знакомству.

— Нормальный мужик, хоть и гордый, — Марат вывернул руль, машина покатила к выезду. — Богатый. Нашей Дашке повезло крупно.

В зеркале заднего вида темная фигура Глеба стояла у бетонной колонны, провожая нас тяжелым, неотрывным взглядом.

Мы приехали домой в полной тишине. Марат сразу ушел в спальню, скинул брюки, завалился в постель и через пять минут уже тяжело, монотонно храпел.

Я заперлась в ванной. Включила душ на полную мощность.

Скинула платье. Встала под обжигающие струи воды, закрыла лицо руками. Место на шее, которого касались его пальцы, пульсировало острой, тягучей болью. Тело горело. Память безжалостно возвращала прикосновения, запахи, шепот в темноте.

Выйдя из ванной, я на цыпочках прошла в темную гостиную.

Достала из сумочки телефон.

На экране висело новое уведомление. Короткое сообщение с того же номера:

«Ты так и не сняла кулон, который я подарил тебе на двадцатилетие. Завтра в десять утра. Мой офис на Остоженке. Если не придешь — я сам приеду к вам домой».

Пальцы взметнулись к ключицам. Под домашней майкой на тонкой цепочке висел маленький серебряный полумесяц.

Я зажала подвеску в кулаке до боли, до белых костяшек.

Он заметил. Он заметил даже это.

Глава 3

— Если не придешь — я сам приеду к вам домой.

Свет экрана погас. Я сжала в кулаке серебряный полумесяц на ключице. Металл резал кожу.

В спальне за закрытой дверью храпел Марат. Тяжелый, сытый, размеренный храп человека с чистой совестью. Я опустилась на диван в гостиной, подтянула колени к груди. Сон ушел окончательно.

Память взрывалась картинками двадцатилетней давности.

Сентябрь тысяча девятьсот девяносто восьмого. Старое здание МГУ на Моховой. Сквозняк гонял по паркету желтые кленовые листья, в большой поточной аудитории пахло пылью, кофе из термосов и типографской краской. Я сидела на третьем ряду у окна, раскладывала толстую тетрадь по античной литературе.

— Это место занято?

Я подняла голову. Высокий парень в грубом черном свитере с подвернутыми рукавами. На пальцах — серые пятна графита, за ухом — карандаш «Кохинор», тяжелый чертежный тубус перекинут через плечо. Темные взлохмаченные волосы, острые скулы, темные насмешливые глаза.

— Занято, — соврала я. — Подруга придет.

— Врешь, — он сбросил тубус на парту, сел рядом, вплотную придвинув свой стул. — У тебя глаза дергаются, когда ты придумываешь на ходу.

— Мы знакомы?

— Архитектурный факультет, Глеб, — он протянул ладонь. Пальцы шероховатые, сильные. — Ты Инна. Третий курс филфака. Сидишь тут каждую среду, рисуешь вензеля на полях вместо конспектов.

— Следил?

— Наблюдал. Разные вещи.

— И зачем сел?

— Решил познакомиться поближе. Ты будешь моей, Инна.

Я фыркнула, отодвигая тетрадь:

— С чего такая уверенность?

— Вижу перспективу, — он улыбнулся уголком губ. — У меня отличное объемно-пространственное мышление.

Он взял мой карандаш, перевернул чистый лист в конце тетради и за две минуты твердыми штрихами набросал готическую башню со стрельчатыми окнами. В центре распахнутого окна стояла тонкая женская фигурка с развевающимися волосами.

— Замок, — сказала я тихо.

— Наш будущий дом, — ответил он совершенно серьезно. — На скале у моря. Построю сам.

Через две недели мы целовались под проливным дождем у чугунной решетки Ботанического сада. Его губы были солеными от капель, куртка пахла горьким табаком. Он прижимал меня к влажным доскам забора, зарываясь пальцами в мои волосы, а я задыхалась от жара его рта.

— Скажи, куда мы идем, — шептала я ему в шею.

— Ко мне в мастерскую, — он кусал мою мочку уха. — Там тепло. Обогреватель работает.

Его комната в полуподвале на Пресне была завалена подрамниками, макетами из картона и рулонами кальки. На полу лежал жесткий пружинный матрас.

Глеб стянул с меня промокший свитер, бросил на пол. Его ладони обожгли мои замерзшие ребра. Он опустился на колени, целуя каждый сантиметр моего живота, поднимаясь выше, к груди.

— Ты с ума сошел, — выдохнула я, запрокидывая голову назад.

— С тобой — да, — он прикусил сосок, заставив меня выгнуться дугой и вскрикнуть. — Только с тобой, Иннуль.

В ту ночь я отдала ему все. Себя, страхи, будущее. Он любил меня яростно, тяжело, до искусанных губ, до синяков на бедрах от его пальцев. Два года пролетели как одна лихорадочная вспышка. Мы делили батон с плавленым сыром, чертили проекты по ночам, мерзли на остановках трамвая.

А потом наступил выпускной курс. В начале осени 2000-го мы с Глебом все еще были вместе; за несколько дней до той роковой ссоры мы провели ночь вдвоем. Я тогда не могла представить, что именно эти дни однажды заставят меня сомневаться, кто отец моего ребенка.

Марат появился в нашей компании тихо. Добродушный, спокойный парень с факультета логистики, всегда готовый подвезти на отцовской «девятке», одолжить денег до стипендии, привезти лекарства во время гриппа. Он молча таскался за мной хвостом, смотрел преданными щенячьими глазами, ловил каждое слово.

— Зачем ты с ним возишься? — спрашивал Глеб, оттирая ластиком лист ватмана. — Он же пустой.

— Марат добрый. Помогает мне с курсовой по архивам.

— Он слюни на тебя пускает, Инна.

— Ревнуешь?

— Я брезгую делить твое внимание с посредственностью.

Мы поссорились. Глеб хлопнул дверью, ушел сдавать дипломный проект на кафедру, отключил телефон на двое суток. Я напилась дешевого портвейна на вечеринке в общежитии, рыдала на подоконнике в темном коридоре.

Марат подошел неслышно:

— Инна, поехали домой. Я отвезу.

— Отстань, Марат.

— Ты замерзла вся. Поехали ко мне, чаю выпьем, поспишь.

Я помнила ту ночь отдельными, постыдными кусками. Душная комната в хрущевке его родителей, запах валерьянки, мягкий скрипучий диван. Его неуклюжие, робкие прикосновения. Я плакала, звала Глеба, отталкивала чужие руки. Потом силы кончились. Навалилась тяжелая, липкая апатия. Одно движение. Глупость. Пьяный дурман.

Утром я сбежала, вытирая слезы рукавом пальто. Мне хотелось содрать с себя кожу мочалкой.

Через месяц меня начало тошнить по утрам от запаха жареного лука.

Две полоски на тесте в общественном туалете поликлиники. Мир раскололся пополам.

Я сидела на деревянной скамейке в сквере, держала белый пластиковый прямоугольник дрожащими пальцами. Двадцать лет. Студентка без копейки за душой. Родители в провинции, живущие на копеечную пенсию. Глеб, сутками пропадающий в проектном институте за мизерную ставку чертежника. Ребенок от чужого человека.

Марат нашел меня сам. Сел рядом, заглянул в заплаканное лицо:

— Инна, что стряслось? Ты сама не своя третью неделю.

— Я беременна, Марат.

Он замер. Потом губы его тронула странная, испуганная и одновременно ликующая улыбка:

— Ребенок мой?

— Твой.

— Выходи за меня, — он схватил мои ледяные руки в свои горячие ладони. — Завтра идем в ЗАГС. Родители отдадут нам двушку бабушки на Речном. Я устроился диспетчером в транспортную компанию, платят стабильно. Будет семья, квартира, достаток. Я выращу его, Инна. Ты ни в чем нуждаться не будешь. Я люблю тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Я люблю тебя». Слова звучали как спасательный круг в штормящем океане. Удобно. Надежно. Без голода, без риска, без скитаний по углам.

Глеб ждал меня у метро «Университет». Моросил октябрьский мелкий дождь. Он стоял в расстегнутой серой куртке, курил «Яву», пряча огонек в кулак.

— Иннуль, защитил на отлично, — он шагнул навстречу, глаза горели триумфом. — Шеф зовет в бюро на полный оклад. Через полгода снимем нормальную квартиру у Патриарших. Все будет, слышишь?

— Глеб, — я заставила себя сделать шаг назад. — Нам нужно расстаться.

Сигарета замерла у его рта.

— Что?

— Я выхожу замуж за Марата.

Он коротко, сухо усмехнулся:

— Глупая шутка. Прекрати.

— Я не шучу, Глеб.

Он выбросил окурок под ноги, схватил меня за плечи, встряхнул:

— За этого увальня? С какого перепуга? Ты с ума сошла?

— Я беременна от него.

Хватка его пальцев ослабла. Лицо побелело, сделалось серым, как асфальт под ногами. Он отступил на шаг.

— Повтори.

— Я жду ребенка от Марата. Мы расписываемся в субботу.

— Ты спала с ним? За моей спиной?

— Да.

— Почему, Инна? — его голос сорвался на хриплый шепот. — Скажи мне, блядь, почему?

— Потому что с ним у меня будет дом, — выкрикнула я, захлебываясь слезами. — У меня будет нормальная жизнь, а не твои безумные чертежи и драный матрас на полу! Он надежный! Он любит меня!

— А ты? — Глеб шагнул вперед, наклонился к самому моему лицу. Глаза его налились яростью и отчаянием. — Ты любишь его? Посмотри мне в глаза и скажи: ты любишь этого слизняка?

Я отвела взгляд в сторону потока машин.

— Люблю.

Тишина длилась вечность. Шум проспекта пропал. Дождь хлестал по щекам.

— Ты врешь, — сказал он мертво, безжизненно. — Ты так и не научилась прятать глаза, когда врешь.

Развернулся. Пошел прочь сквозь серую сетку дождя.

На следующий день он не пришел на вручение дипломов. В деканате сказали: забрал документы, оформил выездную визу, улетел в Германию на стажировку. Ни письма. Ни записки. Пустота.

А потом были девятнадцать лет тягучего, предсказуемого болота. Свадьба в столовой, рождение Даши, кредиты, подержанные машины, футбол по телевизору, вечные котлеты, тускнеющий быт. И тихий, въедливый ад внутри: знание того, что я собственноручно закопала живьем единственного мужчину, от взгляда которого внутри все переворачивалось.

Зуммер будильника разорвал тишину в семь утра.

Я вздрогнула, выныривая из липкого кошмара воспоминаний.

Кухня встретила меня запахом пережаренного масла. Марат стоял у сковороды, переворачивая вилкой полусырую глазунью.

— Проснулась? — он зевнул. — А я вот яичницу сварганил. Ты чего такая помятая? Спала плохо?

— Голова болит.

— Погода меняется, давление скачет, — авторитетно заявил муж, вываливая яйца на тарелку. — Слушай, Рябинин мужик непростой. Я ночью подумал: надо бы через него пробить тему со складскими комплексами в Новой Москве. У них там стройка идет, логистический узел расширяют. Закинь удочку сегодня.

Я налила воду в чайник:

— Какую удочку, Марат?

— Ну вы же по смете встречаетесь. Напомни ему, что сват — опытный логист, пятнадцать лет стажа. Пусть пристроит на тепленькое место. Чего стесняться? Свои люди теперь.

Меня затошнило.

— Я не буду ничего просить у Глеба.

Марат нахмурился, бросил вилку:

— Вечно ты корчишь из себя гордую. Все ради семьи делается! Дарья вон удачно пристроилась, нам тоже подтягиваться надо.

— Хватит, — отрезала я, выходя в коридор.

Собралась молча. Строгий брючный костюм графитового цвета, шелковый топ, закрывающий ключицы, гладкие волосы. Ни капли лишней косметики.

Без двадцати десять я припарковала машину возле старинного особняка на Остоженке. На фасаде из темного гранита серебром блестела лаконичная вывеска: «Архитектурное бюро Рябинина».

Швейцар в ливрее распахнул массивную дверь:

— Инна Аркадьевна? Вас ожидают на третьем этаже.

Лифт поднял меня в светлый лофт со сводчатыми потолками. Пахло натуральным деревом, кофе и дорогим табаком. Вдоль стеклянных перегородок трудились молодые архитекторы за огромными мониторами.

— Проходите, Инна Аркадьевна, Глеб Андреевич один, — улыбнулась секретарша, распахивая тяжелую дверь кабинета.

Я переступила порог.

Огромное панорамное окно с видом на набережную. Массивный дубовый стол, заваленный чертежами. В углу — макет модернистского жилого комплекса из белого гипса.

Глеб стоял спиной к двери, заложив руки в карманы черных брюк. Без пиджака, в белоснежной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Широкие плечи, узкий таз, собранная осанка хищника.

Дверь за моей спиной мягко щелкнула, закрывшись на магнитный замок.

Глеб обернулся. Взгляд темных глаз мазнул по моему лицу, скользнул к вырезу пиджака, замер на воротнике топа.

— Пришла, — произнес он низким, вибрирующим голосом.

— Ты угрожал приехать ко мне домой, — я осталась стоять у входа, сжимая ремешок сумочки. — У меня не было выбора.

— Выбор есть всегда, Инна, — он медленно пошел на меня, сокращая расстояние с каждым шагом. — Двадцать лет назад ты его сделала. Выбрала диван, сковородку и труса.

— Не смей говорить о Марате в таком тоне!

— Почему? — он остановился в полушаге. Рост подавлял. От него веяло сухим жаром. — Ты любишь его? Скажи мне сейчас в глаза. Скажи, что ты счастлива с ним, и я сию секунду отменю этот фарс со свадьбой, куплю Никите билет в Нью-Йорк и больше никогда не появлюсь на твоем горизонте.

Я сжала челюсти до боли в зубах. Воздух застрял в горле.

— Молчишь? — его губы тронула жестокая усмешка. — Конечно, молчишь. Потому что каждую ночь ты ложишься в постель с чужим человеком.

— Зачем ты мучаешь меня, Глеб? — мой голос сорвался на шепот. — Прошло двадцать лет. У нас взрослые дети. Они любят друг друга. Ты разрушишь их счастье!

— На их счастье я не покушаюсь, — он поднял руку, кончиками пальцев коснулся лацкана моего пиджака, медленно потянул ткань в сторону. — Я хочу забрать то, что принадлежит мне.

— Я никому не принадлежу!

Глеб резко шагнул вперед, прижал меня спиной к дубовой панели стены. Его ладонь легла на мою шею, пальцы нащупали бешеный пульс под челюстью. Большой палец скользнул под воротник топа, подцепил тонкую цепочку и вытащил наружу серебряный полумесяц.

Подвеска холодно блеснула в утреннем свете.

— Ты носишь его двадцать лет, Инна, — прошептал он, склоняясь к моим губам так близко, что его дыхание обжигало кожу. — Под платьями, под пальто, в постели с другим мужиком. Ты носишь мой подарок у своего сердца.

— Это просто безделушка, — выдохнула я, слабея от его близости.

— Лгунья, — выдохнул он и накрыл мои губы своими губами.

Глава 4.

— Ой. А вы… уже здесь? Что происходит?

Даша сделала шаг в кабинет, сжимая в тонких пальцах пластиковую папку. Глаза ее скользнули по моей руке, застывшей в сантиметре от плеча Глеба, переметнулись на его нависшую надо мной фигуру.

Глеб даже не моргнул. Спокойно убрал руки с края стола, неторопливо выпрямился, развернулся к ней лицом. В его осанке сквозила ленивая, хищная уверенность хозяина положения.

— Выбираем обивку для гостевых кресел, Дарья, — низкий, ровный тембр заполнил тишину. Ни тени смущения. — Твоя мама уверяет, песочный жаккард потеряется при вечерней подсветке. Я доказываю обратное.

— А… — Даша шумно выдохнула, на лице ее проступило облегчение. — А я думала, вы ссоритесь. У мамы лицо белое.

— Инна Аркадьевна слишком эмоционально отстаивает проектные решения, — бросил он, скользнув по мне насмешливым взглядом. — Посмотри лоскуты сама.

Я заставила себя дышать ровно. Сердце колотилось в ребра.

— Зайка, садись, — мой голос прозвучал сухо, с металлом. — Смотри итальянские образцы. Никита освободился?

— Никита еще в банке, — Даша опустилась на свободный стул, раскрыла каталог. — Сказал, заедет за мной через час. Мам, этот бежевый великолепный. Берем его?

— Берем, — отрезала я, захлопывая папку перед Глебом. — На сегодня обсуждение окончено. Глеб Андреевич спешит на свой объект в Хамовниках.

Глеб усмехнулся углом рта, медленно снял пальто с вешалки:

— Намек понял. Завтра отправлю инженеров на загородную площадку. В пятницу жду тебя там к одиннадцати. С документами.

— Я приеду, — выдавила я.

Он кивнул Даше, задержал взгляд на моих губах на долгую секунду, вышел. Дверь мягко закрылась.

Воздух в комнате словно снова наполнился кислородом. Даша щебетала о фасонах платья, показывала фотографии кружева на экране телефона, пила принесенный Катей чай. Катя была моей помощницей в агентстве и часто оставалась со мной допоздна, поэтому Даша знала ее давно. Я кивала, механически улыбалась, соглашалась со всеми идеями, чувствуя внутри ледяную пустоту.

К семи вечера город накрыла сырая октябрьская мгла. Дождь барабанил по лобовому стеклу, разбивая фонарные лучи на мутные желтые пятна. Я подъехала к высотке у метро «Речной вокзал», устало волоча ноги поднялась на наш этаж.

В квартире царил привычный полумрак. Из кухни пахло гарью.

На плите шипела сковорода с обугленной колбасой. Марат в застиранных трико и майке-алкоголичке сидел перед экраном планшета, закинув босые ноги на табурет. Наушники торчали в ушах, пальцы яростно нажимали на экран — гонял танки в онлайн-игре.

Я подошла, выключила конфорку:

— Марат.

Он выдернул один наушник, недовольно прищурился:

— А, пришла? Колбаса подгорела, сковорода дурацкая, антипригарное покрытие слезло. Ты купила нормальную тефлоновую?

— Марат, ты забрал документы у подрядчика по светодиодным экранам на Варшавке? — спросила я, сжимая ручку сумки.

Он моргнул. Глаза забегали:

— Какие экраны?

— Я просила тебя утром трижды. Заехать на склад, забрать подписанный договор и оригиналы счетов-фактур. Без них нам завтра не отгрузят оборудование на субботний форум.

— Блин, Иннуль, из головы вылетело. Ребята со склада позвали пивка попить после смены, колесо у Валерки меняли. Забыл совсем.

— Забыл? — мой голос сорвался. — Я оплачиваю твои кредиты на машину, коммуналку за квартиру твоей матери, покупаю продукты. Единственная просьба за всю неделю — забрать три бумажки по дороге с работы.

— Ну чего ты заводишься из-за макулатуры? — он скривился, махнул рукой. — Завтра курьера вызовешь за двести рублей. Делов-то. Вечно из мухи слона раздуваешь.

— Склад работает до шести вечера, Марат! Мероприятие стартует в девять утра! Мне придется ехать на другой конец города к семи утра, ловить начальника охраны у ворот!

— Сама виновата, набрала заказов выше крыши. Живешь на нервах, на людей бросаешься. Нормальные бабы дома сидят, пироги пекут, мужей встречают ласково. А ты приходишь — как надзиратель в колонии. Вечно рожа кислая.

— Что ты сказал? — я шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает глухая, разрушительная ярость.

— То и сказал! — гаркнул он, вскакивая с табурета. — Задолбала ты меня своим агентством! Своим успехом! Своими богатыми клиентами! Ты смотришь на меня как на пустое место двадцать лет!

— Потому что ты ведешь себя как пустое место! Ты палец о палец не ударил, чтобы помочь семье!

— Пошла ты, — бросил он зло, схватил с вешалки ветровку и ключи. — Пойду проветрюсь. Слушать твои нотации до ночи не собираюсь.

Входная дверь грохнула так, что задрожало зеркало в прихожей. Шаги быстро затихли на лестничной клетке.

Тишина. Мертвая, липкая, гулкая.

Я медленно сползла по дверному косяку на холодный линолеум кухни. Слезы обожгли щеки — злые, бессильные, горькие. Двадцать лет. Девятнадцать лет официального брака, прожитых ради иллюзии благополучия, ради дочери, ради страха признать чудовищную ошибку молодости. Все рушилось. Ломалось с хрустом, погребая меня под обломками.

В кармане завибрировал телефон.

Я достала аппарат, ожидая звонка от рассерженного клиента или подрядчика. На экране светился несохраненный номер. Тот самый.

Пальцы дрогнули. Я приняла вызов, прижала динамик к уху, не в силах вымолвить ни звука. Из горла вырвался лишь глухой, судорожный всхлип.

— Инна? — низкий голос в трубке прозвучал хрипло, тревожно. — Что стряслось?

Я молчала, захлебываясь слезами, прижав кулак ко рту.

— Где ты находишься? — требовательно спросил Глеб.

— Дома, — выдавила я сиплым шепотом.

— Жди.

Короткие гудки.

Я сидела на полу, не включая свет, глядя на темные квадраты окон соседней многоэтажки. Минуты текли густой смолой. Дождь усилился, стекая по стеклам сплошными потоками.

Ровно через двадцать пять минут внизу, на темной парковке, взвизгнули тормоза тяжелого внедорожника. Хлопнула дверца. Следом в коридоре протяжно зазвенел дверной звонок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поднялась на негнущихся ногах, вытерла лицо рукавом свитера, подошла к двери. Повернула замок.

Глеб стоял на пороге.

Мокрое кашемировое пальто потемнело от ливня, темные пряди волос спутались, падали на лоб. В глазах плясала жесткая, звериная тревога. Он окинул меня взглядом — заплаканное лицо, опухшие веки, босые ноги на кафеле.

— Где он? — коротко спросил он, шагнув в коридор.

— Ушел, — прошептала я.

Глеб захлопнул за собой дверь, защелкнул замок. Сбросил промокшее пальто прямо на обувную полку, подошел ко мне вплотную. Его большие, сухие ладони легли на мои холодные мокрые щеки. Большие пальцы мягко стерли соленые дорожки слез.

— Инна, — тихо выдохнул он.

Я уткнулась лбом в его плечо. Пальцы сами вцепились в ткань его тонкого шерстяного джемпера. От него пахло дождем, сигаретным дымом и теплом. Настоящим, мужским теплом, по которому я тосковала всю свою жизнь. Плечи мои затряслись в беззвучных рыданиях.

Он обнял меня. Крепко, ломая ребра, прижимая к своему сильному телу так, словно боялся выпустить хоть на миллиметр. Ладонь Глеба зарылась в мои волосы на затылке, губы коснулись виска.

— Тише, — шептал он в мои волосы. — Я здесь. Я рядом.

— Я устала, Глеб, — выдавила я сквозь слезы. — Господи, как же я устала все это нести.

— Знаю. Я всё видел. На ужине, сегодня в агентстве. Ты тащишь на себе мертвое тело.

Он поднял меня за подбородок, заставив посмотреть в его глаза. В полумраке коридора его темные зрачки казались бездонными.

— Пойдем, — он повел меня на кухню, усадил на табурет, повернул вентиль крана, наполнил чайник водой.

Он двигался по чужой кухне уверенно, будто имел на это полное право. Нашел в шкафу две кружки, заварил крепкий чай с чабрецом. Поставил передо мной горячую чашку, опустился на табурет напротив, накрыл мою дрожащую ладонь своей широкой ладонью.

Его пальцы грели мою ледяную кожу.

— Рассказывай, — приказал он мягко.

И я заговорила. Слова полились сами, прорывая плотину девятнадцатилетнего молчания. Я рассказывала о бесконечных долгах, о лени Марата, о его глупых претензиях, о своем одиночестве посреди переполненного города, о страхе перед будущей свадьбой Даши.

Глеб слушал. Молча. Не перебивал ни единым словом. Лишь желваки на его острых скулах ходили ходуном, а хватка на моей кисти становилась крепче.

— Ты не должна была выходить за него, Инна, — произнес он глухо, когда я замолчала. — Никогда.

— У меня был ребенок под сердцем, Глеб! Мне было двадцать лет! Я была в ужасе!

— Ты должна была прийти ко мне.

— Ребенок был не от тебя! — крикнула я в отчаянии.

Глеб медленно наклонился вперед, заглядывая мне на самое дно зрачков:

— Мне было плевать, чей он. Я вырастил бы его как своего. Ты знала это. Но ты выбрала бегство.

Я опустила глаза на темную поверхность чая. Он был прав. Всегда был прав.

— Зачем ты приехал сейчас? — спросила я пересохшими губами.

— Потому что ты позвала, — он сжал мои пальцы. — Ты позвонила мне, Инна. Не подруге, не сестре. Мне.

— Это ошибка.

— Хватит прятаться за этим словом. Мы сидим здесь среди ночи, потому что нам обоим осточертело притворяться.

Часы на стене отсчитывали секунды. Было далеко за полночь. Дождь за окном стих, сменившись густым туманом.

Внезапно в замке входной двери скрипнул ключ.

Звук разрезал тишину как выстрел.

Я замерла, выдернув руку из ладони Глеба. Дыхание перехватило ледяным спазмом.

Тяжелые, шаркающие шаги по линолеуму прихожей. Запах перегара пополз по коридору.

Глеб не шелохнулся. Спокойно откинулся на спинку табурета, скрестил руки на груди, повернув лицо к дверному проему.

В кухню ввалился Марат. Лицо одутловатое, куртка расстегнута, глаза мутные, пьяные.

Он застыл на пороге, уставившись на сидящего за столом мужчину. Взгляд его медленно переместился на меня, затем обратно на Глеба.

— Опаньки, — протянул муж, кривя нетрезвые губы в гадкой, кривой ухмылке. — А у нас гости. Сват пожаловал. Ночью. Чай пьете?

Глава 5

— Опаньки, — протянул муж, кривя нетрезвые губы. — А у нас гости. Сват пожаловал. Ночью. Чай пьете?

Глеб медленно поднялся с табурета. Его фигура перекрыла свет потолочного плафона, бросая тяжелую тень на кухонный гарнитур. Он молча сунул руки в карманы брюк, глядя на Марата сверху вниз.

— Инна передавала образцы оформления выездной регистрации, — ровно произнес Глеб. — Я заехал забрать документы.

Марат криво усмехнулся, шатаясь шагнул вперед, уперся ладонью в косяк:

— В два часа ночи? Смету обсуждаете? Серьезный подход к бизнесу. Очень деловой.

— Марат, прекрати, — мой голос охрип. — Иди ложись. Ты пьян.

— А я трезвый должен быть? — рявкнул он, дернув щекой. — Прихожу домой, тут чужой мужик сидит, кружку мою держит. Глеб Андреевич, вам дома не спится? Или на Остоженке чай невкусный подают?

— Я уже ухожу, — Глеб даже не шелохнулся, в голосе звенел металл. — Инна, собери бумаги. Мы закончили.

— Собрать бумаги? — Марат хрипло хохотнул, прошел к холодильнику, распахнул дверцу, достал бутылку минералки. — Конечно, собирай. Иннулька у нас исполнительная. Ради богатых клиентов в лепешку расшибется. Ты ведь у нас ради семьи стараешься, да? Ради доченьки?

— Хватит позориться, — прошипела я, поднимаясь следом. В висках стучала кровь.

— Я позорюсь? — он с грохотом опустил бутылку на стол. — Это ты стоишь тут, трясешься вся. Думаешь, я идиот? Думаешь, я слепой?

Глеб сделал один короткий шаг вперед, отрезая Марата от меня. Плечи расправлены, челюсти сжаты.

— Фильтруй базар, Марат, — бросил он тихо, низким, вибрирующим басом. — Ты разговариваешь с матерью своей дочери.

Марат отшатнулся от неожиданной жесткости тона. В мутных глазах на миг мелькнул страх, сменившийся мелкой, трусливой злобой:

— А ты ее защитник теперь? С чего вдруг такая забота? Сват дорогой объявился. Забирай свои манатки и выметайся отсюда.

— Инна, проводи меня, — спокойно сказал Глеб, повернувшись ко мне спиной и совершенно игнорируя стоявшего рядом хозяина квартиры.

Я накинула пальто прямо поверх домашнего свитера, сунула ноги в ботильоны. Пальцы не попадали в замки. Глеб молча распахнул входную дверь, пропуская меня вперед. На пороге он обернулся к Марату:

— Умойся. Завтра утром поговорим на трезвую голову.

Дверь захлопнулась.

Мы спустились на лифте в абсолютной тишине. Гул мотора в шахте казался оглушительным. Вышли на сырой ночной воздух. Дождь кончился, с реки полз белесый, липкий туман.

Тяжелый черный внедорожник Глеба стоял у самого подъезда.

— Садись, — он щелкнул брелоком сигнализации.

— Я останусь здесь.

— Садись в машину, Инна, — в его голосе не было просьбы, только прямой приказ. — Ты не вернешься туда сейчас. Он невменяем.

Я послушно открыла пассажирскую дверцу, скользнула на кожаное сиденье. В салоне пахло теплом, хорошей кожей и его парфюмом. Захлопнула дверь. Глеб сел за руль, нажал кнопку зажигания, мягко вырулил со двора на Ленинградский проспект.

— Куда мы едем? — спросила я, глядя в боковое окно на размытые огни фонарей.

— Просто едем.

— Глеб, мне нужно домой.

— Зачем? Слушать пьяный бред неудачника?

— Он мой муж.

— Он кусок дерьма, Инна. И ты терпела это девятнадцать лет.

— Не суди меня! — крикнула я, повернувшись к нему. — Ты уехал в свою благополучную Европу, строил карьеру, зарабатывал миллионы! Ты не знаешь, каково это — остаться одной на съемной койке с токсикозом и пустыми карманами!

Глеб резко свернул на набережную Тараса Шевченко, затормозил у чугунного парапета, заглушил мотор. В салоне повисла плотная, звенящая тишина. Внизу плескалась темная, маслянистая вода Москвы-реки.

— Я звал тебя с собой, — произнес он глухо, повернув ко мне лицо. Глаза горели диким, опасным огнем. — Я умолял бросить все и уехать. Ты отказалась. Ты сказала, что любишь его.

— Я спасала себя!

— Ты закопала себя заживо!

— Да! Закопала! — слезы брызнули из глаз, обжигая щеки. — Доволен? Ты хотел услышать это? Я ненавижу каждый прожитый день в той квартире! Я ненавижу его футбол, его тарелки, его пустые разговоры! Я каждую ночь закрывала глаза и представляла твои руки! Ты этого добивался?

Глеб замер. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым.

— Повтори, — хрипло выдохнул он.

— Не буду.

— Повтори, Инна.

— Пошел ты к черту, Рябинин.

Он рванулся ко мне через консоль, схватил обеими руками за ворот пальто, притянул вплотную к своему лицу. Его губы врезались в мои с сокрушительной, голодной яростью.

Я попыталась оттолкнуть его, уперлась ладонями в широкую грудь, но пальцы смяли ткань его рубашки. Тело заныло от жгучей волны. Глеб целовал глубоко, жестко, забирая весь воздух, кусая нижнюю губу, толкаясь языком внутрь. Его ладонь соскользнула с пальто, зарылась в мои распущенные волосы, сжимая пряди на затылке, запрокидывая мою голову назад.

— Инна, — простонал он в мои припухшие губы, перемещая поцелуи на челюсть, на шею.

Вторая его рука скользнула под распахнутое пальто, легла на талию, опустилась на бедро, сминая ткань джинсов. Он прижал меня к себе, приподнял над сиденьем. Я ощутила его жесткую, готовую пульсацию сквозь брюки. Поясницу прострелило тягучим жаром. Воздуха в легких не осталось.

— Это неправильно, — шептала я, пока его губы жгли ключицы, обнажая кожу у выреза свитера. — Глеб, стой… дети…

— Плевать на всё, — рычал он, целуя вену у меня под ухом. — Хватит думать обо всех подряд. Подумай о себе. Обо мне.

Его пальцы нащупали пуговицу моих джинсов, расстегнули металл, скользнули под резинку белья. Сухая, горячая ладонь накрыла гладкую кожу внизу живота, опустилась ниже, пальцы коснулись влажной ткани. Я коротко вскрикнула, выгнувшись в его руках, зажмурилась от острого, стыдного удовольствия.

— Ты моя, — выдохнул он, глядя мне прямо в расширенные зрачки. — Всегда была моей.

Он прижался лбом к моему лбу. Мы тяжело, рвано дышали в унисон, смешивая дыхание в замкнутом пространстве машины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отпусти, — выдавила я, борясь с накатившей слабостью. — Пожалуйста. Глеб. Если мы сделаем это сейчас… пути назад не будет.

Глеб медленно убрал руку из-под белья, застегнул пуговицу на моих джинсах, провел костяшками пальцев по моей мокрой от слез щеке:

— Пути назад не было с той секунды, как ты открыла дверь ресторана в пятницу.

— Отвези меня обратно, — тихо попросила я. — Мне нужно поговорить с Маратом. Закончить всё по-человечески.

Он смотрел на меня долго, оценивающе, потом кивнул, включил зажигание:

— Хорошо. Но ты уедешь от него завтра.

До дома мы доехали за пятнадцать минут. Москва спала под пеленой тумана. Машина остановилась у подъезда.

— Я позвоню в десять утра, — сказал Глеб, не глуша мотор. — Не вздумай прятаться.

— Я не стану прятаться.

Я вышла в холодный двор, запахнула пальто, поднялась на свой этаж. Руки ходили ходуном. В замке повернулся ключ.

В квартире горел свет. На кухне работала вытяжка.

Марат сидел за столом, одетый в уличные джинсы и свежую рубашку. На столе стояла чашка растворимого кофе и раскрытый ноутбук. Никакой минералки, никакого запаха перегара. Взгляд трезвый, цепкий, непривычно холодный.

Я застыла на пороге кухни, стягивая пальто.

— Накаталась? — спросил он ровным, ледяным тоном.

— Марат, нам нужно серьезно поговорить, — начала я, опираясь о край дверного косяка.

— Сначала послушай меня, — он захлопнул крышку ноутбука, поднял на меня тяжелые глаза. — Я знаю, где ты была эти два часа. Я знаю, что ты была в его тачке на набережной. И я хочу тебе кое-что сказать, Инна. Я тоже не один. У меня есть Ольга со склада. Уже больше года.

Я замерла, вцепившись пальцами в ткань пальто. Из горла вырвался странный, каркающий звук, похожий на истерический смешок.

— Мы оба предатели, — выдохнула я, глядя ему прямо в переносицу. — Но я хотя бы честна с собой.

Марат медленно открыл ящик стола и положил перед собой тонкую белую папку:

— Ты ошибаешься, дорогая. Ты не честна. Потому что завтра Никита узнает, с кем спала его невеста до встречи с ним.

Глава 6

— Завтра Никита узнает, с кем спала его невеста до встречи с ним.

Слова повисли в духоте кухни тяжелым маятником.

Я смотрела на белую папку. Пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони.

— Ты шантажируешь меня собственной дочерью, Марат?

Он медленно пододвинул папку к себе, постучал по картонному краю толстым пальцем:

— Я защищаю свои интересы, Инна. Ты думала, я продолжу жрать объедки с твоего барского стола? Терпеть твои кислые мины, пока ты прыгаешь в постель к Рябинину?

— В этой папке ничего нет. Даша чиста.

— В этой папке выписка из частной клиники на Цветном бульваре за позапрошлый год. И счета. Оплаченные с твоего личного счета. Помнишь ту «кисту», Иннуль? Настоящую причину ее академического отпуска?

Горло перехватило льдом. Воздух застрял внутри комком колючей проволоки.

— Ты рылся в моих банковских выписках.

— Я искал правду. И нашел. Никита из правильной, строгой семьи. Мальчик с идеальной репутацией. Как думаешь, захочет старший Рябинин такую невестку для своего наследника? С таким прошлым?

Я сделала шаг к столу, оперлась ладонями о липкую клеенку:

— Ты сломаешь ей жизнь. Своими руками. Ты же отец.

— Отец, — кивнул он тяжело, и в его взгляде мелькнула злая, мелкая обида. — Только для тебя я всегда был пустозвоном. Ты смотрела сквозь меня девятнадцать лет. С самого ЗАГСа. Думаешь, я слепой? Думаешь, я не видел, как ты замирала каждый раз, стоило кому-то упомянуть его имя?

— При чем тут Даша?

— При том, что вы обе привыкли вытирать об меня ноги. Свадьба состоится. Но на моих условиях.

— Чего ты хочешь?

— Пять миллионов рублей. Отступные за развод. Плюс дом твоей матери в Твери переписываешь на меня.

Из моей груди вырвался звук. Сухой, хриплый, каркающий звук, перешедший в громкий смех.

Я хохотала, запрокинув голову, глядя в побелевший потолок. Слезы брызнули из глаз, потекли по щекам, забивая рот соленой влагой.

Марат нахмурился, в глазах мелькнуло замешательство:

— Ты сдурела? Чего ты ржешь?

— Мы оба предатели, Марат. Грязные, мелочные предатели. Но я хотя бы не продаю собственную дочь за пять миллионов.

— Заткнись!

— Ты спишь с Ольгой больше года! Ты берешь у меня деньги на ее прихоти! И сейчас ты сидишь передо мной, трясешься от жадности и думаешь, я испугаюсь?

— Ты заплатишь, Инна. Иначе завтра утром эта папка ляжет на стол Глебу.

— Отдай ее мне.

— Деньги вперед.

Я резко выпрямилась. Холодная, ясная волна смыла остатки страха. Внутри воцарилась звенящая пустота.

— Пошел вон, — произнесла я тихо, глядя ему прямо в переносицу.

— Что?

— Пошел вон из этой квартиры. Сейчас же.

— Ты берега попутала? Это моя квартира!

— Эта квартира оформлена на меня и мою мать за три месяца до нашей росписи. Ты здесь прописан временно. Прямо сейчас я вызываю наряд и оформляю протокол о вымогательстве. Папка с медицинскими документами Дарьи украдена из моего сейфа. Это уголовная статья.

Марат побледнел. Желваки на щеках задергались:

— Ты не посмеешь поднять шум перед свадьбой.

— Попробуй проверить.

Я достала телефон, разблокировала экран, набрала три цифры экстренной службы, держа палец над зеленой трубкой.

Марат смотрел на экран. Лицо его пошло красными пятнами. Он сгреб папку со стола, сунул под мышку, тяжело поднялся:

— Дура. Ты пожалеешь. Ты приползешь ко мне на коленях, когда Рябинины спустят тебя с лестницы.

— Дверь закрой с той стороны.

Он прошаркал в прихожую. Грохнула входная дверь. Защелкнулся замок.

Я осталась одна среди тишины. Ноги подкосились. Я опустилась на табурет, уронив голову на сложенные руки. Дрожь колотила крупными волнами.

Четыре утра. За окном синел густой рассвет.

Телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось: «Глеб».

Я медленно нажала на прием, прижала трубку к уху:

— Да.

— Ты не спишь, — его низкий голос проник под кожу, прогоняя озноб.

— Не сплю.

— Собрала вещи?

— Глеб, Марат ушел.

Пауза на том конце провода длилась несколько секунд.

— Он тронул тебя?

— Нет. Но он знает. Обо мне, о тебе. И он угрожает сорвать свадьбу.

— Пусть попробует, — в голосе Глеба зазвенела тяжелая, опасная сталь. — Выходи на улицу.

— Зачем?

— Моя машина стоит у твоего подъезда.

Я подошла к окну. Внизу, в синих сумерках двора, стоял черный внедорожник. Габаритные огни тускло тлели в тумане.

— Ты не уезжал? — выдохнула я.

— Нет. Я ждал, пока в твоем окне погаснет свет. Одевайся, Инна. Хватит прятаться по углам.

Через десять минут я спустилась вниз с небольшой дорожной сумкой. В нее поместились рабочий ноутбук, смена белья и пара свитеров.

Дверца машины распахнулась. Глеб вышел наружу, молча забрал мою сумку, закинул на заднее сиденье. Его руки легли мне на плечи, притянули вплотную. Он уткнулся носом в мои волосы, жадно вдохнул воздух.

— Замерзла, — констатировал он глухо.

— Поехали отсюда. Пожалуйста.

Он усадил меня вперед, обошел капот, сел за руль. Мотор мягко заурчал. Автомобиль плавно тронулся с места, выезжая на пустынный утренний проспект.

— Куда мы едем? — спросила я, глядя на его профиль. Четкая линия челюсти, темная щетина, цепкий взгляд на дорогу.

— Ко мне. На Остоженку.

— Глеб, так нельзя. Даша узнает.

— Даша взрослая девочка. Она переживет правду легче, чем этот двадцатилетний гнилой спектакль.

Квартира Глеба занимала весь верхний этаж старинного доходного дома. Высокие сводчатые потолки, панорамные окна в пол, строгая мебель из темного дерева и серого камня. Никаких лишних вещей. Пространство, свет и тишина.

Он бросил ключи на консоль, снял с меня пальто:

— Иди в душ. Ванная прямо по коридору. Я сварю кофе.

Горячая вода смыла липкий кошмар этой ночи. Я надела его серую чистую футболку, достававшую мне до середины бедра, и вышла в гостиную.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глеб стоял у кухонного острова, разливая черный кофе по толстостенным кружкам. Увидев меня босой, в своей одежде, он замер. Взгляд темных глаз потемнел, скользнул по моим открытым ногам, ключицам, остановился на губах.

— Тебе идет, — произнес он хрипло.

— Спасибо за кофе.

Я взяла кружку, подошла к огромному окну. Внизу просыпалась Москва.

Глеб подошел сзади. Бесшумно. Его руки легли мне на талию, притягивая спиной к широкой твердой груди. Я почувствовала жар его тела сквозь тонкий хлопок футболки.

— О чем ты думаешь? — его губы коснулись моей шеи прямо над пульсирующей жилкой.

— О том, что пути назад больше нет.

— Его и не было, Инна. С того момента, как ты вошла в ресторан.

Он забрал кружку из моих пальцев, поставил на подоконник. Развернул меня к себе лицом. Его ладони легли мне на щеки, пальцы запутались во влажных волосах.

— Посмотри на меня, — приказал он шепотом.

Я подняла глаза. В его темных зрачках не осталось ни капли иронии. Только чистая, неприкрытая, голодная нежность.

— Ты останешься со мной? — спросил он.

— Да, — выдохнула я. — Останусь.

Глеб наклонился и поцеловал меня. Не так, как в машине на набережной. Медленно. Глубоко. Бережно.

Его пальцы скользили по моей спине, сминая ткань футболки, прижимая меня к себе так тесно, что между нами не осталось воздуха. Мои руки легли ему на плечи, пальцы впились в жесткие мышцы. Все страхи, сомнения, мысли о Марате и счетах растворились в этом тягучем, горячем поцелуе.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша, подхватил меня под бедра, усадил на широкий гранитный подоконник. Его бедра встали между моих разведенных колен.

— Инна, — выдохнул он мне в ключицу, покрывая поцелуями кожу. — Ты сводишь меня с ума. Двадцать лет сводишь с ума.

— Глеб…

Его руки скользнули под край футболки, горячие ладони легли на голую талию, поднимаясь выше, к ребрам, обжигая пальцами грудь. Я тихо застонала, запрокидывая голову назад. Тело звенело натянутой струной.

Вдруг на журнальном столике в центре гостиной громко, требовательно зазвонил мой телефон.

Мелодия ворвалась в предрассветную тишину, разрушая хрупкое наваждение.

Глеб замер, уткнувшись лбом в мою шею. Дыхание его было прерывистым, горячим.

— Не бери, — шепнул он, не разжимая объятий.

— Это Даша. Ее звонок.

Я осторожно высвободилась из его рук, подошла к столику, подняла трубку. На экране светилось имя дочери.

— Да, Дашенька?

— Мама! — голос дочери в динамике дрожал от рыданий, срываясь на истерический визг. — Папа приехал ко мне… Он показал бумаги… Мама, скажи, что это ложь! Скажи, что ты не спала с отцом Никиты двадцать лет назад!

Глава 7

— Скажи, ты спала с отцом Никиты двадцать лет назад?

Стеклянный стакан выскользнул из моих мокрых пальцев, глухо стукнулся о край дубового стола. Вода расплескалась по светлой полировке, заливая открытый ноутбук Глеба.

— Даша, дыши, — мой голос сорвался, осип, стал чужим. — Сядь. Откуда у тебя эти мысли?

— Папа принес папку, мам! — рыдания душили ее, в трубке клокотало отчаяние. — Он приехал в общежитие в шесть утра! Тряс бумагами перед комендантом! Кричал, ты шалава, обманывала его всю жизнь! Сказал, Никита бросит меня у алтаря, потому что наша семья насквозь гнилая!

Глеб подошел бесшумно. Забрал у меня телефон, включил громкую связь, положил аппарат на столешницу. В его темных глазах плескалась холодная, расчетливая ярость.

— Дарья, доброе утро, — произнес он ровно, низким бархатным басом. — Это Глеб Андреевич.

На том конце наступила звенящая пауза. Даша судорожно втянула воздух сквозь зубы.

— Вы... вы рядом? Вы с ней? В семь утра?

— Твоя мама у меня в квартире на Остоженке, — отрезал Глеб, не повышая тона. — Твой отец пытался вымогать у нее деньги этой ночью. Угрожал. Она ушла от него. Навсегда.

— Вы разрушили наш дом, — прошептала дочь, и этот шепот резал глубже крика. — Вы оба. Вы разрушили мою семью.

— Твоей семьи не существовало задолго до твоего рождения, — жестко сказал Глеб. — В девять утра Никита приедет к тебе в общежитие. Заберет твои вещи. Ты переедешь в квартиру на Пресне. Марат к тебе больше не подойдет.

— Не командуйте мной! Я ненавижу вас! Я ненавижу вас обоих!

Короткие гудки ударили по ушам.

Я опустилась на ступени террасы, ведущей на крышу, обхватив голову ладонями. Тело била мелкая дрожь.

— Зачем ты так жестко? — выдавила я, глядя в серые плиты пола. — Она ребенок. Ее мир рухнул за одно утро.

— Ей девятнадцать, Инна, — Глеб присел передо мной на корточки, взял мои ледяные запястья в свои горячие ладони. — Она выходит замуж. Строит взрослую жизнь. Пора прекратить кормить ее сказками о счастливом браке родителей.

— Она возненавидела меня.

— Она перебесится, — он потянул меня вверх, заставляя подняться. — Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Седые пряди на его висках растрепались, на щеках темнела жесткая щетина.

— Я не смогу жить, если потеряю дочь, Глеб.

— Ты ее не потеряешь. Никита вправит ей мозги.

— Никита сын своего отца, — я горько усмехнулась, высвобождая руки. — Он такой же упрямый. Если он решит, моя связь с тобой пятнает их брак...

— Никита боготворит Дашу, — оборвал он сухо. — Он проглотит эту историю. Ему придется.

Он развернулся, подошел к кофемашине, нажал кнопку помола зерен. Аромат эспрессо заполнил светлую кухню. Я стояла посреди огромного, чужого пространства в его безразмерной серой футболке, чувствуя себя голой, беззащитной, выброшенной на обочину собственной жизни.

— Мне нужно в агентство, — сказала я, глядя в панорамное окно на купола Храма Христа Спасителя. — В одиннадцать встреча с декораторами. В два — согласование площадки в Подмосковье.

Глеб повернулся, держа две белые фарфоровые чашки:

— Ты никуда не поедешь сегодня.

— У меня бизнес, Глеб. Я не могу закрыть агентство из-за семейного скандала.

— Твое агентство сегодня работает без тебя. Я позвонил Кате полчаса назад. Сказал, ты на выездном аудите.

— Ты полез в мои рабочие дела? — я шагнула к нему, сжимая кулаки. — По какому праву?

Он поставил чашки на остров, подошел вплотную. Его высокая фигура накрыла меня тенью. Горячее дыхание коснулось моего лба.

— По праву мужчины, забравшего тебя из ада. Ты спала три часа за двое суток. Под глазами синяки. Руки трясутся. Выпей кофе, прими душ, ложись в постель.

— Я не твоя собственность, Рябинин.

— Моя, — он медленно провел ладонью по моей шее, заставляя кожу покрыться мурашками. Пальцы скользнули под ткань футболки, нащупали плечо, крепко сжали мышцу. — С того дня на набережной у университета. Ты можешь спорить со мной сутками, Инна. Можешь звать полицию, орать, бить посуду. Суть не изменится. Ты принадлежишь мне.

Внизу живота сладко потянуло тяжелым жаром. Я ненавидела эту слабость. Ненавидела скорость, с какой мое тело сдавалось его прикосновениям.

— Отпусти.

Он наклонился, прижался губами к пульсирующей точке под моей челюстью. Обжег щетиной чувствительную кожу, втянул зубами тонкую складку. Тихий стон вырвался из моего горла против воли.

— Иди в спальню, — шепнул он прямо в ухо.

— Нет. Я еду к Даше.

Глеб отстранился, взгляд его стал колючим:

— Она выставит тебя за дверь.

— Пусть выставит. Я должна увидеть ее глаза.

— Хорошо, — он достал из кармана брюк ключи от машины. — Я отвезу тебя.

— Я поеду на такси.

— Ты поедешь со мной, Инна. Одну в таком состоянии за руль или на улицу я тебя не выпущу.

Через сорок минут черный внедорожник затормозил у шлагбаума студенческого городка на проспекте Вернадского. Небо затянуло свинцовыми тучами, моросил холодный, въедливый дождь.

У входа в серую панельную высотку стоял Никита. Темное пальто расстегнуто, воротник поднят, руки засунуты в карманы. Рядом с ним на мокром асфальте стояли два пухлых чемодана.

Глеб заглушил мотор. Мы вышли из салона одновременно.

Никита поднял голову. Лицо парня окаменело. Взгляд темных глаз — точная копия отцовского — полоснул по мне с неприкрытым презрением, затем переместился на Глеба.

— Вещи собраны, — бросил Никита сухо.

— Где Дарья? — спросила я, подходя ближе. Холодный воздух обжигал легкие.

— В машине. Ждет меня, — он кивнул на белый кроссовер, припаркованный у обочины. Стекла автомобиля были наглухо тонированы.

— Я хочу поговорить с ней.

— Она не хочет разговаривать с вами, Инна Аркадьевна, — каждое слово звучало как удар хлыста. — Она плачет четыре часа без остановки.

— Никита, сбавь тон, — предупреждающе произнес Глеб, делая шаг вперед.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Парень резко развернулся к отцу. Желваки на его челюсти заходили ходуном:

— А ты мне тон выбирать будешь? Ты? Человек, спавший с матерью моей невесты?

— Это было двадцать лет назад, — отчеканил Глеб. — До твоего рождения. До ее брака.

— Какая разница, когда это было? — Никита повысил голос, привлекая внимание редких студентов у проходной. — Вы притащили свою грязь в нашу жизнь! Вы разрушили семью Даши за неделю до подачи заявления в ЗАГС! Марат Рифкатович сидит в гараже с инфарктным состоянием!

— Марат Рифкатович шантажировал Инну медицинскими тайнами собственной дочери, — ледяным тоном ответил Глеб. — Требовал пять миллионов отступных за молчание. Этот ублюдок продавал будущее Даши.

Никита осекся. На его лице мелькнуло смятение, сменившееся глухой злостью:

— Мне плевать на Марата. Мне плевать на ваши прошлые постельные драмы. Но Даша страдает. И если вы продолжите крутить свой запоздалый роман на наших глазах, ноги моей не будет ни на одной вашей семейной встрече.

— Никита, сынок... — начала я, протягивая руку.

— Не трогайте меня, — он отшатнулся от моих пальцев, словно от прокаженной. — Вы знали, кто такой Глеб Рябинин. Вы узнали его на первой встрече в ресторане. И вы промолчали. Позволили нам играть в счастливую семью, пока сами трахались по углам.

Хлесткая пощечина разорвала сырой воздух.

Звук удара отдался эхом от бетонных стен общежития.

Рука Глеба опустилась. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Никита стоял неподвижно, повернув голову вбок. На его бледной щеке багровел четкий след отцовской ладони.

— Еще одно гнилое слово в адрес этой женщины, — процедил Глеб сквозь зубы, — и ты забудешь дорогу в мой дом, в фонд и в семейные активы. Ты понял меня, щенок?

Никита медленно повернул лицо обратно. Глаза его налились яростью, губы дрожали:

— Я ухожу из фонда сегодня вечером. Подавись своими деньгами.

Он подхватил оба чемодана, зашагал к белому кроссоверу, закинул сумки в багажник, сел за руль. Машина взвизгнула шинами на мокром асфальте, сорвалась с места, скрываясь за поворотом улицы.

Я стояла посреди пустой площадки, глядя вслед удаляющимся красным габаритам. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им упасть.

— Поздравляю, Глеб, — произнесла я мертво, глядя в серую мглу. — Ты блестяще решил проблему. Ударил сына, растоптал дочь.

Глеб стоял спиной ко мне, сжимая кулаки в карманах пальто. Плечи напряжены, дыхание рваное.

— Садись в машину, Инна.

— Я не поеду к тебе.

Он резко повернулся ко мне. В темных глазах полыхал пожар:

— Куда ты собралась? К Марату? На съемную халупу?

— В гостиницу. Сниму номер на неделю. Мне нужно подумать.

— Ты останешься со мной, — он шагнул ко мне, схватил за локоть железной хваткой.

— Пусти! — я дернула руку, освобождаясь. — Прекрати командовать мной! Ты видишь, вокруг рушатся судьбы наших детей? Даша считает меня шлюхой! Твой сын отрекается от тебя! Тебе мало?

— Мне плевать на весь гребаный мир, пока ты рядом, — выдохнул он, сокращая дистанцию, прижимая меня к холодному борту внедорожника. Его тело вдавило меня в металл, горячие ладони обхватили лицо, пальцы запутались в мокрых от дождя волосах. — Двадцать лет я жил как робот. Чертил чертежи, строил башни, спал с чужими женщинами, думая о твоих губах. Я не отдам тебя снова. Слышишь? Никогда.

Он поцеловал меня прямо там, под моросящим дождем, на глазах у охранников студгородка. Поцелуй был грубым, жадным, со вкусом соли, холодной воды и железа. Я пыталась оттолкнуть его, упиралась руками в твердую грудь, но ноги предательски слабели, голова кружилась от запаха его мокрого кашемира.

Глеб оторвался от моих губ, тяжело дыша мне в ключицу:

— Садись. Мы едем на площадку.

— На какую площадку? — выдохнула я, пытаясь восстановить сбитое дыхание.

— В «Усадьбу Архангельское». Где планируется банкет. Инженеры ждут нас два часа. Работай, Инна. Спасайся работой, если боишься своих чувств.

Дорога по Новорижскому шоссе заняла сорок минут. Мы не проронили ни слова. Дворники монотонно счищали серую водяную пленку со стекла.

Усадебный комплекс встретил нас пустынным парком, вековыми дубами и старинным особняком из желтого камня с белыми колоннами. На поляне у реки стояли строительные вагончики подрядчиков.

Нас встретил прораб с рулонами чертежей. Следующие три часа прошли в жестком, деловом ритме. Мы вымеряли площадку под стеклянный павильон, согласовывали точки подключения генераторов, спорили о высоте подиума для президиума. В работе Глеб был безупречен. Никаких намеков, никаких взглядов. Только сухие расчеты, миллиметры, нагрузки на грунт, световые акценты.

К четырем часам дня дождь усилился, превратившись в сплошную стену ливня. Прораб уехал согласовывать технические условия. Мы остались вдвоем под навесом летней ротонды у самого обрыва к реке. Ветер трепал полы моего пальто, бросая в лицо холодные капли.

— Замерзла, — констатировал Глеб, подходя со спины.

Он расстегнул свое пальто, накинул широкие кашемировые полы мне на плечи, прижал спиной к своей груди, укрывая от ветра. Тепло его тела мгновенно окутало меня, заставляя расслабить сведенные судорогой плечи.

— Красивое место, — тихо сказала я, глядя на свинцовые волны реки. — Даша мечтала об этой поляне.

— Свадьба состоится здесь, — его подбородок коснулся моей макушки. — Чего бы это ни стоило.

— А мы? Что будет с нами, Глеб?

Он помолчал. Долго. Лишь шум ливня заполнял пространство ротонды.

— Я сниму для тебя дом на Николиной Горе. Завтра перевезешь вещи.

— Я не стану твоей содержанкой, — отрезала я, пытаясь повернуться.

Глеб не позволил. Сжал руки крепче на моей талии:

— Ты станешь моей женой, Инна. Сразу после того, как мы распишем детей.

Сердце пропустило удар, рухнуло куда-то в пустоту.

— Это безумие. Общество разорвет нас.

— Мне плевать на общество.

— Дарья никогда не простит.

— Простит. Когда родит первенца и поймет, каково это — делать выбор между долгом и жизнью.

Его рука скользнула под мое пальто, легла на грудь сквозь плотную ткань шерстяного свитера, накрыла ладонью быстро бьющееся сердце. Пальцы сжались, дразня сосок сквозь белье. Волна жара прокатилась по бедрам, заставляя меня прислониться затылком к его плечу.

— Не надо здесь, — прошептала я, закрывая глаза.

— Никого нет, Инна. Только дождь и мы.

Он развернул меня лицом к себе, прижал к холодной каменной колонне ротонды. Его губы накрыли мой рот с голодной, ненасытной яростью. Руки скользнули под свитер, обжигая обнаженные ребра, поднимаясь выше к кружеву бюстгальтера. Длинные пальцы смяли шелк, обнажили грудь, заставив меня вскрикнуть от контраста ледяного воздуха и его раскаленной кожи.

Глеб опустился на колени прямо на мокрые каменные плиты ротонды. Его руки легли на мои бедра, сминая ткань брюк, притягивая меня к своему лицу. Горячий рот прижался к животу, сквозь тонкий трикотаж дразня язык у самого пояса.

— Ты с ума сошел, — выдохнула я, пальцы судорожно запутались в его мокрых темных волосах. — Глеб, перестань...

Он не слушал. Расстегнул молнию на моих брюках, стянул ткань вместе с бельем вниз до колен. Холодный воздух лизнул влажную кожу. Я судорожно сжала бедра, но его сильные ладони развели мои ноги в стороны, фиксируя положение.

Его губы коснулись влажной плоти. Я задохнулась, запрокинув голову назад к каменному своду ротонды. Зубы прикусили губу до крови, сдерживая крик. Глеб целовал меня жадно, глубоко, язык двигался ритмично, безжалостно выбивая почву из-под ног. Волна оргазма накрыла мгновенно — сокрушительная, горячая, разрывающая тело на куски. Я вцепилась ногтями в его плечи, содрогаясь в спазмах, выкрикивая его имя в пустоту осеннего парка.

Он медленно поднялся с колен. Дыхание тяжелое, темные зрачки затопили радужку. Не говоря ни слова, помог мне поправить одежду, застегнул пальто, стер каплю пота с моего виска.

— Теперь ты веришь, что мы не сможем порознь? — шепнул он, прижимаясь лбом к моему лбу.

Я молчала, глядя в его темные глаза. Ответа не было.

В кармане моего пальто ожил телефон. Я достала аппарат дрожащими, онемевшими пальцами.

На экране высветилось уведомление о новом сообщении.

Отправитель: «Марат».

Короткий текст разорвал наступившую тишину:

«Инна, вернись домой до шести вечера. Или я отправлю эту папку матери Никиты во Францию. У Амины отличные связи в прессе. Скандал будет громким».

Глава 8

— Инна, вернись домой до шести вечера. Или я отправлю эту папку матери Никиты во Францию. У Амины отличные связи в прессе. Скандал будет громким.

Экран мобильного вспыхнул ядовитым светом, выжигая буквы прямо в сетчатку глаз.

Глеб стоял за моей спиной, положив тяжелые ладони мне на талию. Его дыхание все еще обжигало шею после ротонды, пальцы крепко сжимали шерсть моего пальто.

— Что там? — его голос вибрировал глухим басом.

Я развернулась в кольце его рук, протянула телефон дисплеем вперед. Глеб пробежал глазами строчки. Мышцы на его скулах напряглись, превратив лицо в застывшую гранитную маску. Глаза сузились.

— Мразь, — тихо процедил он, не повышая тона. — Обыкновенная мелкая мразь.

— Он сделает это, Глеб. Марат загнан в угол. Он потерял контроль и теперь пойдет до конца.

— Никуда он не пойдет, — Глеб забрал у меня телефон, сунул в свой нагрудный карман. — Амина не станет марать руки о его грязные бумаги. Она ненавидит скандалы вокруг фамилии Рябининых куда сильнее, чем презирает меня.

— Ты не знаешь Марата! Если он разошлет выписки репортерам светской хроники, свадьба Никиты и Даши превратится в цирк.

— Поехали, — он взял меня за локоть, увлекая по гравийной дорожке к парковке.

— Куда? До шести осталось меньше часа!

— К нему. Разберемся с твоим мужем прямо сейчас.

— Нет! — я уперлась каблуками в мокрый щебень, силой выдергивая руку. — Никаких разборок втроем. Ты едва не сломал челюсть Никите утром. Если ты войдешь в квартиру к Марату, случится побоище.

— Ты предлагаешь вернуться к нему на коленях?

— Я предлагаю забрать документы самой. Спокойно.

Глеб сделал шаг вплотную, нависая надо мной. От него пахло дождевой водой, кожей и недавней дикой, животной страстью.

— Ты ни на секунду не останешься с ним наедине. Я жду у подъезда. Даю тебе ровно пятнадцать минут. Если через пятнадцать минут ты не спустишься с этой папкой, я поднимаюсь и вышвыриваю его с балкона седьмого этажа.

— Глеб…

— Пятнадцать минут, Инна. Время пошло.

Мы летели по МКАДу, разрезая потоки воды колесами тяжелого джипа. Стрелка спидометра дрожала у отметки сто сорок. Я сидела, вжавшись в кожаное кресло, судорожно перебирая в голове варианты. Папка. Проклятая выписка из клиники. Если Амина узнает о прошлом Даши, она сделает все, чтобы вычеркнуть дочь из жизни Никиты. А Никита… Никита уже презирает нас обоих.

В шестнадцать сорок пять внедорожник затормозил у подъезда на Речном вокзале.

— Десять минут, — бросил Глеб, глядя на циферблат часов на руле. — Я включил таймер.

Я выскочила из салона, захлопнула дверь, взбежала по бетонным ступеням. Лифт полз мучительно долго, дребезжа тросами.

Ключ провернулся в замке с тихим щелчком.

В прихожей горел тусклый свет. На вешалке висела чужая женская ветровка вишневого цвета. Из кухни доносились приглушенные голоса и звяканье чайных ложек о фарфор.

Я толкнула дверь.

Марат сидел за кухонным столом в свежей рубашке. Напротив него сидела женщина лет сорока пяти — крашеная блондинка с усталым лицом, в сером вязаном кардигане. На столе лежала та самая белая папка. Рядом стояла вазочка с печеньем.

— А вот и законная супруга, — криво усмехнулся Марат, даже не шелохнувшись. — Знакомься, Инна. Это Ольга. Мы решили не прятаться по углам.

Женщина неловко поджала губы, опустив взгляд в кружку:

— Здравствуйте.

— Где документы? — отчеканила я, игнорируя их чаепитие. — Забирай свои вещи и проваливай вместе со своей любовницей.

— Документы перед тобой, — Марат положил широкую ладонь на картонную обложку. — Только условия изменились. Пять миллионов ты переводишь прямо сейчас на мой счет. Номер карты я скинул тебе сообщением.

— Ты бредишь, Марат. У меня нет таких денег на расчетном счете физического лица.

— Возьмешь у Рябинина. Для архитектора с мировым именем пять мультов — пыль под ногами. Заодно пусть расплатится за то, что пользовался моей женой в своей машине.

— Закрой свой рот.

— А то что? Позовешь своего любовника? Он во дворе стоит? — Марат подался вперед, глаза его блестели мелкой, крысиной злобой. — Я видел его тачку из окна. Думаешь, я испугался? Пусть только сунется сюда. Ольга сразу наберет полицию. Нападение в частной квартире, вымогательство. Ему мало проблем с сыном?

— Ты продаешь собственную дочь, — мой голос звенел от ледяного презрения. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Это не моя дочь! — вдруг рявкнул Марат, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки.

Ольга испуганно вздрогнула.

В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. Часы на стене тикали с монотонной жестокостью.

— Что ты сказал? — прошептала я.

— То, что слышала, — Марат тяжело задышал, лицо его побагровело. — Я знал все с самого первого дня. Ты спала со мной один раз. Пьяная в стельку, рыдала, звала своего Глебушку. А через три недели прибежала с пузом. Сроки не сходятся, Инна! Никогда не сходились!

— Ты лжешь…

— Я молчал двадцать лет! — он вскочил, опрокинув табурет. — Я растил чужого выблядка! Терпел твою холодную морду, твои вечные упреки, твое высокомерие! Я надеялся, ты оценишь! Думал, ты забудешь его, станешь нормальной бабой! А ты даже в постели закрывала глаза, чтобы не видеть меня!

— Марат, успокойся, сердце прихватит, — тихо подала голос Ольга, потянув его за рукав.

— Отвали! — он отмахнулся от нее. — Так вот, Иннуля. Если Дашка не моя, то мне абсолютно плевать, что с ней будет. Либо деньги через двадцать минут, либо сканы этих бумаг улетают на почту Амине Рябининой и декану факультета, где учится твоя святая девочка.

Я смотрела на него и видела перед собой абсолютное ничтожество. Ни боли, ни обиды — только брезгливость, как к раздавленному таракану.

— Даша — твоя дочь по документам, — твердо произнесла я. — И она любила тебя больше жизни. Ты уничтожишь ее веру в людей.

— Меня это не ебет. Плати.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Входная дверь в прихожей тихо скрипнула.

Никакого стука. Никакого грохота. Просто сквозняк шевельнул подол шторы.

Тяжелые шаги по линолеуму коридора заставили Марата замолчать на полуслове. Он инстинктивно втянул голову в плечи.

В дверном проеме кухни выросла фигура Глеба.

Он снял пальто, оставшись в черном свитере крупной вязки с закатанными рукавами. Лицо спокойное, даже расслабленное, но в темных глазах горела глухая, первобытная тьма. В правой руке он держал телефон, на экране которого тикал секундомер.

— Пятнадцать минут истекли, Инна, — произнес он тихим, мягким голосом.

Ольга вжалась в спинку стула, побледнев до синевы.

Марат попятился к кухонной мойке, нащупывая сзади столешницу:

— Ты как вошел? Я запер дверь на нижний замок!

— Твоя жена оставила ключ в скважине с наружной стороны, — Глеб шагнул вглубь кухни. — Полезная рассеянность.

— Выметайся отсюда! — взвизгнул Марат, голос его сорвался на фальцет. — Ольга, звони ментам! Нападение!

— Звони, Ольга, — не оборачиваясь, бросил Глеб женщине. — Заодно расскажи дежурному майору, как вы вдвоем с Маратом воруете горюче-смазочные материалы со склада на Варшавском шоссе. Счета-фактуры за последний квартал уже лежат у начальника службы безопасности вашего холдинга. Мои юристы потратили на это ровно сорок минут, пока мы ехали сюда.

Ольга замерла с открытым ртом. Телефон в ее руке мелко задрожал:

— Марат… откуда он знает?

— Блефует он, сука! — взревел Марат.

Глеб подошел к столу, взял белую папку двумя пальцами, не глядя протянул ее мне:

— Забери, Инна.

Я сжала картонные края пальцами. Бумага показалась ледяной.

— Ты не выйдешь отсюда с этими бумагами! — Марат дернулся вперед, схватив со стола кухонный нож с широким лезвием.

Все произошло за секунду.

Глеб даже не изменился в лице. Он перехватил запястье Марата левой рукой, выкручивая сустав вниз с сухим, мерзким хрустом. Нож со звоном упал на линолеум. Правой ладонью Глеб наотмашь ударил Марата открытой частью ладони в челюсть, впечатывая его затылком в кухонный шкаф.

Марат охнул, сползая по стенке на пол, держась за разбитое лицо. Из разбитой губы по подбородку текла алая струйка.

— Марат! — заверещала Ольга, закрывая лицо руками.

Глеб наступил тяжелым ботинком на упавший нож, отшвырнул его под плиту. Затем наклонился над сидящим на полу мужчиной, схватил его за ворот свежей рубашки, притягивая к себе:

— Слушай меня внимательно, падаль. Ты берешь свою шлюху, собираешь манатки за десять минут и исчезаешь из Москвы. Если ты хоть раз появишься на пути Инны или Дарьи, если хоть одна буква из твоей пасти вылетит в сторону Никиты — я лично закопаю тебя в фундамент нового терминала в Шереметьево. И никто тебя не найдет. Ты меня услышал?

Марат судорожно закивал, сплевывая кровь на пол. В глазах плескался животный, липкий ужас.

Глеб брезгливо разжал пальцы, вытер ладонь о свои джинсы, повернулся ко мне:

— Пошли, Инна. Здесь дурно пахнет.

Мы спустились вниз. Ноги мои подкашивались, колени дрожали так сильно, что на последнем пролете я оступилась. Глеб подхватил меня под мышки, поднял на руки, вынес на улицу и усадил на пассажирское сиденье джипа.

Сам сел за руль, заблокировал двери.

Двигатель заурчал. Машина выехала со двора.

Я сидела, прижимая белую папку к груди, глядя в лобовое стекло невидящим взглядом. В ушах звенели слова Марата: «Сроки не сходятся! Никогда не сходились! Я растил чужого выблядка!»

Внезапно воздух в салоне стал густым, тяжелым. Сердце заколотилось о ребра с такой силой, что стало больно дышать.

— Глеб, — позвала я шепотом.

Он не ответил, сосредоточенно глядя на дорогу, перестраиваясь в левый ряд на Ленинградке.

— Глеб, останови машину.

— Мы едем на Остоженку, Инна. Тебе нужно лечь.

— Останови машину прямо сейчас! — выкрикнула я, срываясь на истерику.

Он резко вывернул руль, затормозил у тротуара возле закрытого сквера, заглушил мотор. В салоне наступила мертвая тишина, нарушаемая только шумом дождя по крыше.

Глеб повернулся ко мне:

— Что?

Я повернула голову, посмотрела ему прямо в глаза. Пальцы впились в край белой папки:

— Сроки зачатия Даши. Октябрь двухтысячного.

Глеб замер. Его темные глаза сузились, превратившись в две черные бездны:

— О чем ты говоришь?

— Я переспала с Маратом за три дня до того, как мы расстались с тобой у метро. Ровно за три дня. Но незадолго до этого мы с тобой тоже были близки, поэтому я не могла знать наверняка, кто отец. А Даша родилась в начале июля. На две недели позже срока.

Глеб медленно положил ладони на руль. Костяшки пальцев побелели. Челюсти сжались так, что на щеках вздулись бугры:

— Ты хочешь сказать…

— Она родилась доношенной, Глеб. Вес четыре килограмма сто граммов. Врачи сказали, переношенная беременность.

— Инна… — его голос прозвучал как сдавленный стон раненого зверя.

— Я думала, это ребенок Марата, — слезы брызнули из моих глаз, обжигая щеки. — Я была уверена, что забеременела от него! Я боялась даже подумать, что могу носить твоего ребенка, потому что ты бросил меня и уехал!

— Ты выгнала меня сама! — крикнул он, ударив по рулю с чудовищной силой. — Ты сказала, что любишь его!

— Я испугалась! Я была дурой! Нищей двадцатилетней дурой!

Глеб резко повернулся, схватил меня за плечи, встряхнул:

— Дарья — моя дочь? Отвечай мне! Даша — моя дочь?!

Я задыхалась от слез, глядя в его перекошенное от боли лицо:

— Я не знаю, Глеб… Господи, я не знаю!

В этот момент телефон в кармане Глеба взорвался громкой трелью звонка.

Глеб замер, тяжело дыша, не разжимая пальцев на моих плечах. Звонок продолжал надрываться.

Он медленно вытащил аппарат свободной рукой, взглянул на экран.

Лицо его изменилось. Ярость сменилась ледяным оцепенением.

Он нажал громкую связь, не отрывая взгляда от моих глаз.

Из динамика раздался задыхающийся, дрожащий голос Никиты:

— Отец… приезжай в НИИ Склифосовского. Срочно.

Глеб сжал телефон в кулаке:

— Что произошло?

— Даша… она наглоталась таблеток. Она в реанимации. Врачи не дают прогнозов.

Глава 9

— Даша в реанимации. Врачи не дают прогнозов.

Экран телефона потух. В салоне джипа воцарилась ледяная тишина.

Глеб не произнес ни слова. Он сорвал машину с места. Тяжелый внедорожник взревел, подрезал поток, вылетая на Кутузовский проспект. Стрелка спидометра легла вправо.

— Она выживет? — выдавила я, вжимаясь ногтями в край сиденья. — Скажи мне.

— Заткнись, Инна, — отчеканил он, глядя сквозь лобовое стекло на мокрый асфальт. — Просто молчи.

В приемный покой института Склифосовского мы влетели через пятнадцать минут. Запах хлорки, резкий свет люминесцентных ламп, глухой гул аппаратуры.

Никита сидел на металлической банкетке в конце коридора. Пальто валялось рядом, рукава белой рубашки закатаны, на костяшках темнели свежие ссадины.

Услышав шаги, он поднял голову. Глаза опухли, налились кровью.

— Где она? — спросила я, падая перед ним на колени.

Парень резко дернулся назад, отстраняясь от моих рук:

— Не трогайте меня.

Глеб подошел вплотную, навис над сыном:

— Кто дежурный врач? Что ввели?

— Промыли желудок, — голос Никиты осип, слова давались с трудом. — Сорок таблеток снотворного. Нашел ее на полу в ванной. Она уже задыхалась.

— К ней пускают?

— Нет. Туда никого не пускают.

Дверь реанимационного блока скрипнула. В коридор вышел уставший мужчина в синем хирургическом костюме, стягивая маску на подбородок:

— Родственники Волковой?

— Я мать, — я вскочила на ноги.

— Состояние стабильно тяжелое, — врач окинул нас цепким взглядом. — Препарат вывели, но гемодинамика слабая. Ближайшие часы решающие. Нужна кровь для плазмафереза. У пациентки редкая группа: третья отрицательная. Запасы на станции минимальные.

В коридоре повисла пауза.

— У меня вторая положительная, — выдавила я, чувствуя холод в груди.

— У меня первая, — Никита сжал зубы.

Глеб шагнул вперед, закатав рукав черного свитера:

— Берите у меня. Третья отрицательная.

Врач кивнул:

— Идемте в процедурную.

Они скрылись за тяжелой дверью.

Я осталась стоять посреди кафельного коридора. Земля уходила из-под ног. Третья отрицательная. У Марата первая положительная. У меня вторая. Генетический закон работал жестко, сухо, безошибочно.

Никита медленно поднялся со скамьи, глядя на меня в упор:

— Вы знали.

— Никита...

— Вы знали группу его крови двадцать лет?

— Я никогда не проверяла его медицинскую карту.

— Лгунья, — парень подошел вплотную, челюсти ходили ходуном. — Вы притащили сюда свою гниль. Вы разрушили все.

— Она моя дочь!

— А он мой отец! Вы понимаете, кто мы теперь с Дашей?

Он схватил меня за плечи, встряхнул с чудовищной силой:

— Вы понимаете, кем мы стали? Мы спали в одной постели три месяца! Мы планировали свадьбу! Она носит внутри...

Слова застряли в его горле. Он отшатнулся, зажал рот ладонью.

— Что она носит, Никита? — мой голос сорвался на шепот. — Отвечай мне.

— Она сделала тест вчера утром, — он опустился обратно на банкетку, закрыв лицо руками. — Две полоски. Она хотела сказать мне за ужином. А потом пришел ваш муж со своими папками.

Мир окончательно рухнул. Обломки придавили грудь.

Через сорок минут дверь блока открылась. Вышел Глеб. На сгибе локтя белела тугая повязка, лицо осунулось, под глазами залегли тени.

Он подошел, посмотрел на меня. Во взгляде не осталось злости. Только глухая, первобытная мука:

— Врач сказал, кризис миновал. Ее переведут в палату интенсивной терапии утром.

— Глеб, — я сделала шаг к нему.

— Отойдем, — он взял меня за запястье, отвел к окну в конце коридора. — Твоя кровь вторая. У Марата первая.

— Знаю.

— Она моя дочь, Инна.

— Да.

Он прижал меня спиной к подоконнику. Пальцы впились в мои плечи. В полумраке его зрачки казались бездонными колодцами:

— Двадцать лет. Ты украла у меня двадцать лет ее жизни.

— Я сама ничего не знала! Марат сказал мне правду только сегодня вечером!

— Ты должна была прийти ко мне тогда! Наплевать на гордость, на страх! Ты обязана была сказать!

— Ты уехал!

— Я ждал твоего звонка полгода в гребаном Берлине! Каждый вечер сидел у телефона!

— Глеб, остановись, — я положила ладонь ему на грудь, чувствуя бешеное биение сердца. — Никита сказал... Даша беременна.

Его руки замерли на моих плечах. Лицо посерело:

— Что?

— Срок три недели. Она сделала тест вчера.

Глеб медленно отпустил меня. Отступил на шаг. Впервые за все время я увидела на его лице неприкрытый ужас:

— Они... они родные брат и сестра по отцу.

— Беременность наступила до того, как они узнали, — я задыхалась от слез. — Господи, Глеб... ребенок от родного брата.

В коридоре послышался глухой шум.

Никита стоял в пяти метрах от нас. Он слышал каждое слово.

Лицо парня исказила гримаса дикой боли. Он смотрел на отца, затем на меня, медленно качая головой.

— Вы уроды, — прошептал Никита, пятясь к выходу. — Вы оба проклятые уроды.

Он развернулся и бросился вниз по лестнице. Хлопнула тяжелая дверь запасного выхода.

Глеб бросился следом:

— Никита, стой!

— Оставь его! — крикнула я, хватая Глеба за край свитера. — Он разобьется на машине!

— Пусти, Инна!

— Ты не поможешь ему сейчас! Ты сделаешь только хуже!

Он резко развернулся, прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мою шею. Его тело дрожало мелкой, крупной судорогой. Сильные руки сжимали мою спину до хруста в костях.

— Что мы наделали, Иннуль? — простонал он в мои волосы. — Что мы с ними наделали?

— Мы должны спасти ее, — шептала я, гладя его напряженные плечи. — Спасти Дашу.

Утром серый свет пробился сквозь жалюзи коридора.

Из реанимации вышел дежурный врач:

— Волкова пришла в себя. Угрозы жизни нет. Плод сохранен, отслойки нет. Но пациентка в глубокой депрессии. Мать может войти на пять минут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я накинула одноразовый халат, натянула бахилы. Руки дрожали так сильно, что ручка двери выскользнула дважды.

В палате пахло озоном и спиртом. Монотонно пищал кардиомонитор.

Даша лежала на узкой койке под белой больничной простыней. Лицо прозрачное, губы потрескались, синева под глазами доставала до скул. В вену на тонком запястье уходила прозрачная трубка капельницы.

Я подошла, опустилась на колени у кровати:

— Дашенька...

Она медленно повернула голову. Взгляд голубых глаз был сухим, мертвым, пустым.

— Зачем вы меня спасли? — шепотом спросила дочь.

— Зайка моя, прости меня... умоляю, прости...

— Папа прислал мне сообщение ночью, — ее голос звучал монотонно, без интонаций. — Написал, что Глеб сдал кровь. Написал про третью отрицательную. Это правда, мам?

Я закрыла лицо ладонями, захлебываясь слезами:

— Даша...

— Никита мой брат?

Я не смогла вымолвить ни звука. Лишь кивнула, уткнувшись лбом в край матраса.

Даша закрыла глаза. По бледной щеке скатилась одна крупная слеза:

— Я ношу ребенка от собственного брата.

— Врачи помогут... мы решим... медицина...

— Уходи, — перебила она тихо.

— Даша, пожалуйста...

— Вон отсюда, — ее веки распахнулись, и в глубине зрачков вспыхнула ядовитая, беспощадная ненависть. — Забери своего любовника и убирайся. Вы для меня сдохли оба.

Дверь палаты скрипнула. Вошел врач, тронул меня за плечо:

— Время вышло. Пациентке нужен покой.

Я поднялась на одеревеневших ногах, вышла в пустой коридор.

Глеб сидел на металлической банкетке, опустив голову на сцепленные замком руки. Услышав мои шаги, он поднял воспаленные глаза:

— Как она?

— Она знает все.

Он молча притянул меня к себе, усадил рядом, обнял за плечи. Мы сидели в тишине больничного коридора, слушая редкие шаги медсестер.

В кармане моего пальто завибрировал телефон.

На экране высветилось уведомление. Номер был скрыт.

Короткое текстовое сообщение заставило пальцы похолодеть:

«Машина Никиты найдена на обочине Минского шоссе. Парень пропал. На водительском сиденье следы крови».

Глава 10

«Машина Никиты найдена на обочине Минского шоссе. Парень пропал. На водительском сиденье следы крови».

Экран телефона потух. В полутемном больничном коридоре пахло карболкой, спиртом, сырой штукатуркой.

Глеб медленно повернул голову. Его пальцы разжались, выпустив ткань моего пальто.

— Читай, — я протянула ему трубку.

Он взял аппарат. Взгляд темных глаз пробежал по светящимся строчкам. Мышцы на его скулах окаменели.

— Откуда этот номер?

— Не знаю. Скрытый.

— Минка, — процедил он сквозь зубы. — Там развязка на Одинцово. Если влетел в отбойник на скорости, его выбросило в кювет.

— Мы едем туда?

— Я еду один. Ты остаешься возле Даши.

— Нет! — я вцепилась обеими руками в его свитер. — Я с ума сойду здесь одна!

— Инна, прекрати истерику, — он перехватил мои запястья, сжал их своими горячими пальцами, заставив поднять глаза. — У твоей дочери в палате капельница. Если очнется одна, выдернет иглу. Сиди здесь.

Шаги за спиной заставили нас обернуться.

По кафельному полу медленно, тяжело волочил ноги мужчина. Застиранная куртка нараспашку, серое опухшее лицо, под глазом темнел свежий фиолетовый синяк. На разбитой нижней губе запеклась корка крови.

Марат.

Он подошел вплотную. Остановился в трех шагах. Засунул руки в карманы мятых джинсов. От него несло перегаром, табачным дымом, затхлой сыростью.

— Довольны? — голос мужа сипел, срываясь на свист. — Семью построили? Гнездо свили?

Глеб мгновенно заслонил меня плечом.

— Тебе мало сломанной челюсти? — произнес он ледяным тоном. — Проваливай отсюда.

— Не пугай, Рябинин. Не дома у меня стоишь. Это моя дочь за дверью лежит.

— Это моя дочь, — отрезал Глеб. — И ты знал об этом девятнадцать лет.

Марат криво, грязно усмехнулся. Сплюнул розовую слюну прямо на больничный кафель:

— Знал. С самого начала знал. Когда она с пузом ко мне прибежала, я радовался. Думал: вот он, мой шанс. Инночка, королева курса, неприступная отличница. Теперь моя будет. Навечно привязана.

Я шагнула из-за спины Глеба. Внутри звенела ледяная пустота.

— Ты женился на мне из мести?

— Из зависти, Иннуль, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не осталось трусости, только черная, гнилая тоска. — Я всегда завидовал этому барину. У него проектные гранты, у него тачки, у него ты. А у меня комната в коммуналке и ржавая копейка. Я думал: стерпится. Я ее выращу, любить буду, ты оценишь.

— И как? Оценила? — спросил Глеб, сжимая кулаки.

— Ни черта ты не оценила, — Марат помотал головой. — Ты ложилась со мной в одну постель, а смотрела в стену. Ты вздрагивала каждый раз, когда я до тебя дотрагивался. Ты думала, я тупой? Я чувствовал эту грязь каждую гребаную ночь.

— Зачем ты полез к Никите? — мой голос сорвался на шепот. — Зачем ты разрушил жизнь Даше?

— А почему только мне подыхать в этом дерьме? — он повысил голос, санитарка в конце коридора испуганно выглянула из процедурной. — Вы за спиной у детей крутите шуры-муры, в машинах лапаете друг друга, а я на складе ящики считаю? Вы думали, я молча отойду в сторонку, пока вы празднуете победу?

— Ты едва не убил свою названную дочь, мразь, — Глеб шагнул вперед, сокращая дистанцию.

— Да пошел ты, — Марат даже не дернулся назад. Опустил плечи. Лицо его осунулось, стало старым, дряблым. — Никитка твой разбился на трассе. Знаешь об этом?

— Твое сообщение?

— Мое. Мне пацаны со стоянки эвакуаторов позвонили полчаса назад. Белый кроссовер в гармошку. Водителя скорая забрала в бессознательном состоянии.

— В какую больницу? — крикнула я, хватая Марата за рукав куртки. — Говори!

— В Одинцовскую центральную, — он брезгливо стряхнул мои пальцы со своей ткани. — Можешь ехать, целовать любимого сыночка своего хахаля. Только он вряд ли до утра дотянет. Черепно-мозговая тяжелая.

Глеб побелел. На виске вздулась синяя жила.

— Если соврал — убью.

— Попробуй, — усмехнулся Марат. — Мне терять нечего. Ольга вещи собрала, уехала в Белгород к матери. Квартиру ты у меня отжал. Денег нет. Работы нет. Семьи нет.

— У тебя была семья, — сказала я, глядя на человека, с которым делила кров двадцать лет. — Ты сам ее растоптал. Своими руками.

— Твоя семья сдохла двадцать лет назад у метро, Инна, — тихо произнес он, поворачиваясь к выходу. — Ты просто не хотела признавать труп. Живи теперь с этим. Если сможешь.

Он поплелся по коридору, шаркая подошвами стоптанных ботинок. Дверь на лестничную клетку хлопнула.

Мы остались вдвоем.

Глеб достал ключи от машины. Пальцы его дрожали мелкой, едва заметной судорогой:

— Я в Одинцово.

— Я еду с тобой.

— Инна, здесь Даша!

— К Даше придет врач через двадцать минут, сделает плановый укол! Она спит под седативными препаратами! Я не останусь здесь одна, Глеб! Если Никита умрет, мы потеряем обоих детей!

Он посмотрел на меня. Взгляд загнанного, израненного зверя. Схватил за руку, потянул за собой к выходу:

— Бегом.

Дорога до Одинцово превратилась в размытый кошмар из серых огней, мокрого асфальта и воя мотора. Глеб гнал по встречной полосе, игнорируя светофоры. Ни слова. В салоне повисла духота, пахло адреналином, старым страхом.

Одинцовская ЦРБ встретила нас облупленными стенами приемного отделения, криками пьяных пациентов в травмпункте, суетой фельдшеров.

— Рябинин Никита Глебович, двадцать четыре года, автотравма! — Глеб ударил ладонью по стойке регистратуры так, что подпрыгнул пластиковый стаканчик с ручками.

Дежурная медсестра в застиранном халате подняла усталые глаза:

— Мужчина, не орите. В противошоковой палате он. Реаниматологи работают.

— Состояние?

— Тяжелое. Закрытая травма грудной клетки, подозрение на внутреннее кровотечение, перелом бедра.

Глеб рванул двойные двери операционного блока.

— Сюда нельзя! — крикнул выскочивший навстречу санитар.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я отец!

Из бокса вышел хирург. Фартук в каплях темной венозной крови, марлевая повязка свисала на грудь. Лицо землистое, глаза красные от бессонницы:

— Кто родственники?

— Я, — Глеб сделал шаг вперед. Голос его звучал глухо. — Что с ним?

— На стол берем прямо сейчас. Разрыв селезенки, два литра крови в брюшной полости. Давление по нулям. Нужна срочная лапаротомия. Молитесь, чтобы сердце выдержало наркоз.

— Доктор, спасите его, — прошептала я, прижимая ладони к груди.

Хирург даже не взглянул на меня:

— Делаем все возможное. Ждите в холле.

Двери операционной захлопнулись с гулким пневматическим щелчком. Над входом загорелось красное табло «Идет операция».

Мы опустились на жесткую деревянную лавку напротив дверей. Минуты капали свинцом. Глеб сидел, уперев локти в колени, зарывшись пальцами в короткие седые волосы. Плечи его мелко подрагивали.

Я придвинулась вплотную. Положила ладонь на его напряженную спину. Под тонким шерстяным трикотажем свитера мышцы были твердыми, натянутыми как стальные тросы.

— Он сильный, Глеб. Он выкарабкается.

— Это моя вина, — хрипло произнес он, не поднимая головы. — Вся моя проклятая жизнь — цепь ошибок. Я бросил тебя тогда. Уехал в свою сытую Германию. Женился на женщине, которую презирал, только чтобы заглушить дыру в груди. Завел сына, на которого не обращал внимания, потому что в каждой его черте искал твой взгляд.

— Не вини себя во всем.

— А кого винить? — он резко выпрямился, повернул ко мне лицо. Глаза горели диким отчаянием. — Я вернулся сюда, как гребаный завоеватель. Решил, что могу перекроить чужие судьбы за пару недель. Сломал жизнь Даше. Довел сына до аварии. Зачем? Чтобы затащить тебя в постель?

— Прекрати, — я сжала его щеки своими ладонями, заставляя смотреть на меня. — Мы любим друг друга. Мы любили друг друга двадцать лет. Это не похоть, Глеб. Это наша жизнь. Она кривая, изуродованная нашими страхами, но она настоящая.

Он накрыл мои ладони своими горячими руками. Прижал к губам. Его дыхание обожгло мою кожу:

— Если он умрет, я не смогу дышать, Инна.

— Он будет жить. Мы вытащим обоих. Слышишь?

Он притянул меня к себе, уткнулся лицом в изгиб моей шеи. Его тяжелое тело навалилось на меня, ища опору. Я гладила его жесткие волосы, чувствуя соленый привкус слез на своей коже. Мужчина, казавшийся несгибаемым гранитом, ломался на моих руках.

Прошло три часа. Красное табло над дверью погасло.

Двери распахнулись. Хирург вышел медленно, стягивая резиновые перчатки, бросил их в урну:

— Селезенку удалили. Кровотечение остановили. Бедро зафиксировали аппаратом наружной фиксации. Жить будет. Но восстановление займет полгода минимум.

Глеб шумно выдохнул, закрыв глаза ладонью:

— Спасибо, доктор.

— Переводим в общую реанимацию. Пущу на минуту только отца.

Глеб встал, накинул синий халат, скрылся за дверями блока.

Я осталась одна на деревянной лавке. В кармане снова ожил телефон.

На дисплее высветился незнакомый стационарный номер. Код города Москвы.

Я поднесла трубку к уху:

— Алло?

— Инна Аркадьевна Волкова? — раздался строгий, сухой женский голос.

— Да. Кто это?

— Вас беспокоит заведующая гинекологическим отделением НИИ Склифосовского. По поводу вашей дочери, Дарьи Маратовны.

Сердце пропустило удар, проваливаясь в черную яму:

— Что с ней? Ей хуже?

— Пациентка пришла в полное сознание два часа назад. Она категорически отказалась от дальнейшей госпитализации, подписала добровольный отказ от медицинского вмешательства и покинула отделение.

— Как покинула? Куда она пошла?

— Мы не имеем права удерживать совершеннолетних граждан силой, — сухо ответила трубка. — Но перед уходом она оставила записку на посту дежурной сестры. Для вас.

— Что там написано? Прочитайте! Умоляю вас!

Пауза на том конце провода длилась вечность. Послышался шорох бумажного листа:

— Здесь всего одна фраза: «Я еду в клинику на чистку. Моего ребенка не будет. И меня для вас тоже больше нет».

Глава 11

— Я еду в клинику на чистку. Моего ребенка не будет. И меня для вас тоже больше нет.

Голос заведующей смолк. Трубка зафонила короткими гудками.

Холодный пластик телефона прилип к мочке уха. Коридор Одинцовской ЦРБ поплыл перед глазами мутным желтым пятном.

Тяжелая дверь реанимационного блока отворилась со скрипом. Вышел Глеб. Стянул с лица марлевую повязку, сунул в карман синего халата. Седые пряди на висках намокли от пота.

— Спит, — хрипло бросил он, подходя ко мне. — В наркозе. Давление выровняли.

— Даша сбежала из Склифа, — произнесла я одними губами.

Глеб застыл на полушаге. Черные зрачки расширились, вытесняя радужку:

— Куда сбежала?

— Она оставила записку на посту сестры. Написала, едет избавляться от ребенка.

— Блядь, — глухо выдохнул он, с силой ударив основанием ладони в косяк двери. Побелка посыпалась на линолеум. — У нее кровотечение начнется прямо на операционном кресле. После промывания желудка прошло шесть часов.

— Куда она могла пойти, Глеб? — я вцепилась пальцами в его плечо. — Денег у нее нет. Карточки привязаны к моему счету.

— К Марату, — отрезал он, срывая с плеч больничный халат и комкая его в урну. — На Речной. Или в подпольную дыру к частникам.

— Марат ушел из дома. Он сам сказал в Склифе.

— Значит, ищем адреса платных гинекологий в САО. Бегом к машине.

Мы выскочили на морозный воздух парковки. Ветер швырнул в лицо горсть колючей ледяной крупы. Мотор джипа взревел, колеса вырвали гравий из-под днища.

Глеб бросил свой смартфон мне на колени:

— Набирай Мартынова. Шестой контакт сверху.

— Кто это?

— Начальник службы безопасности моей компании. Скажи, пусть пробьет геолокацию аппарата Дарьи по сотовым вышкам за последние сорок минут.

Я дрожащими пальцами нажала вызов, прижала динамик к уху. Мужской сухой бас ответил на втором гудке:

— Слушаю, Глеб Андреевич.

— Это Инна, мать Дарьи Волковой, — перебила я, глядя в мелькающие за окном серые лесополосы Минского шоссе. — Нам нужны координаты ее телефона. Срочно.

— Минуту, Инна Аркадьевна.

В трубке послышался шелест клавиш. Глеб гнал по разделительной полосе, фарами сгоняя попутные седаны на обочину. Стрелка спидометра легла за сто шестьдесят.

— Аппарат отключен пятнадцать минут назад, — снова заговорил безопасник. — Последняя сессия зафиксирована на Дмитровском шоссе. Район Тимирязевской. Там работает круглосуточный медцентр «Здоровье». Специализируются на малых хирургических вмешательствах.

— Мы едем туда, — бросила я и нажала отбой.

Глеб вывернул руль вправо, срезая съезд на внешнюю сторону кольцевой:

— Знаю эту помойку. Там берут наличными без лишних справок.

— Мы опоздаем, — слезы застилали мне глаза, капая на воротник свитера. — Операция длится десять минут.

— Не каркай под руку, — оборвал он, стискивая зубы так, на челюстях заходили желваки. — Успеем.

Через тридцать пять минут тяжелый внедорожник с визгом покрышек затормозил у крыльца двухэтажного здания из серого сайдинга. Вывеска «Клиника амбулаторной хирургии» мигала синим неоном в тумане.

Глеб выбил плечом стеклянную входную дверь, даже не дожидаясь автоматического замка. Мы влетели в узкий коридор с липким полом. Пахло дезинфекцией, жженым пластиком.

За стойкой администратора сидела крашеная девица с накладными ресницами:

— Мужчина, вы с ума сошли? У нас прием строго по...

Глеб перегнулся через пластиковую перегородку, сгреб ее за ворот синтетической блузки, притянув к своему лицу:

— Девушка девятнадцати лет. Светлые волосы, бежевое пальто. В какой палате?

— Я полицию вызову! — взвизгнула администратор, пытаясь вырваться.

— Имя врача и номер кабинета, — его голос звучал тихо, вкрадчиво, наводя ужас. — Три секунды.

— Вторая операционная, прямо по коридору, — пролепетала девица, тыча пальцем вглубь коридора. — Ей только седацию начали вводить.

Глеб отпустил ткань, рванул по линолеуму вперед.

Белая пластиковая дверь с матовым стеклом поддалась от удара его ботинка. Створка с грохотом впечаталась в стену.

В центре маленькой операционной стояло гинекологическое кресло.

Даша лежала на простыне, запрокинув голову назад. Лицо серое, губы синие, веки подрагивали под действием наркоза. Пожилой врач в очках и зеленом халате застыл со скальпелем в руке, медсестра держала шприц у катетера в вене.

— Вон отсюда, — рявкнул Глеб, шагая к креслу.

— Вы кто такие? — взвился доктор, опуская инструмент на металлический лоток. — Нарушение стерильности!

— Отец, — отрезал Глеб, вырывая шприц из пальцев медсестры и швыряя его в стену. — Еще одно движение, я закрою твою богадельню до конца дня, а тебя отправлю на нары за аборт несовершеннолетней без анализов.

— Ей девятнадцать, она подписала согласие!

— Вынимай иглу из вены, — Глеб навис над врачом, расправив широкие плечи. — Живо.

Медсестра торопливо сорвала пластырь, прижала к сгибу руки Даши спиртовую салфетку.

Я упала на колени возле изголовья кресла, схватила дочь за ледяную, обмякшую ладонь:

— Дашенька. Зайка моя. Открой глаза.

Ресницы Даши дрогнули. Она с трудом разлепила мутные голубые глаза, сфокусировала взгляд на моем лице. На губах проступила слабая гримаса отвращения:

— Ты... опять ты...

— Операции не будет, Даша, — твердо произнесла я, сжимая ее пальцы. — Ты едешь домой.

— Я не поеду с вами, — ее язык заплетался от введенного снотворного. — Не прикасайтесь ко мне. Уберите руки.

Глеб снял с вешалки ее пальто, набросил сверху на простыню, одним движением подхватил дочь на руки вместе со свисающими простынями:

— Разговоры потом. В машину.

— Отпусти меня, тварь, — прошептала Даша ему в шею, пытаясь вяло ударить кулаком в грудь. — Ненавижу.

Глеб даже не шелохнулся. Понес ее по коридору мимо замершей администраторши, выбил ногой входную дверь, спустился по ступенькам к джипу. Уложил на заднее сиденье, накрыл своим кашемировым пальто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я села рядом, положила ее голову себе на колени, гладя спутанные светлые волосы. Даша всхлипнула, зажмурилась, отвернувшись лицом к спинке кресла. Наркоз брал свое. Через две минуты ее дыхание стало ровным, тяжелым.

— Куда мы? — спросила я, поднимая глаза на зеркало заднего вида.

Глеб вырулил на шоссе:

— Ко мне на Остоженку. В ее состоянии в общагу нельзя.

— Она проснется и устроит погром.

— Пусть громит, — отозвался он глухо. — Стены каменные. Выдержит.

В квартире на Остоженке мы уложили Дашу в гостевой спальне. Глеб вызвал платного терапевта из ведомственной клиники. Врач поставил восстанавливающую капельницу с глюкозой, подтвердил: плод жив, интоксикации нет.

К девяти часам вечера в квартире наступила звенящая, вязкая тишина. Даша спала под действием успокоительного.

Я сидела в гостиной на широком подоконнике, обхватив чашку с остывшим чаем. За окном расстилалась черная набережная, перерезанная нитями автомобильных фар.

Глеб подошел сзади. Опустился рядом на гранитную плиту, положил руку на спинку оконной рамы у моей головы. От него пахло кофе, спиртом, усталостью.

— Сын пришел в себя в Одинцово, — произнес он тихим басом.

Я вздрогнула:

— Что он сказал?

— Завтра утром его переводят в общую палату. Врач передал его слова. Никита требует, чтобы мы приехали к нему в полдень. Оба.

— Зачем?

— Не знаю. Сказал, хочет закрыть вопрос.

— А Даша?

— С ней останется дежурная сиделка. Я нанял медсестру на сутки.

Я повернула голову, посмотрела на его профиль. Впалые щеки, глубокие тени под глазами. Мы выглядели как два беглеца после крушения поезда.

— Нам нужно оформить развод с Маратом официально, — сказала я тихо. — Завтра. Подать заявление через электронный портал или съездить к нотариусу.

Глеб медленно повернул лицо ко мне. В полумраке его глаза блеснули тяжелым огнем:

— Боишься, Марат передумает?

— Марат не передумает. Я хочу сбросить эту фамилию. Хочу, чтобы между нами не стояло чужих штампов.

Он протянул руку, кончиками пальцев коснулся моей шеи, скользнул по скуле, очертил губы. Кожа вспыхнула под его шершавой ладонью:

— Ты возьмешь мою фамилию, Инна.

— До этого далеко, Глеб.

— Ни черта не далеко, — он подался вперед, прижался лбом к моему виску. Горячее дыхание обожгло ухо. — Завтра мы решим дела с детьми. Потом я увезу тебя за город.

— Мы не сможем бросить их.

— Мы спасли их жизни сегодня, — жестко шепнул он, обнимая меня за талию и прижимая к своему боку. — Теперь очередь за нашей.

Утром в одиннадцать мы подъехали к корпусу Одинцовской больницы. Погода сменилась сухим заморозком, лужи затянуло тонким белым стеклом.

Палата интенсивной терапии встретила нас запахом бинтов, медикаментов. Никита лежал на высокой каталке. Правая нога закована в сложный металлический аппарат со спицами, торчащими из кости. Лицо бледное, вокруг переносицы залегли желто-зеленые кровоподтеки.

При нашем появлении парень даже не повернул головы к окну. Смотрел прямо в побеленный потолок.

— Здравствуй, сынок, — Глеб остановился у края металлической койки.

Никита медленно перевел взгляд на отца, затем на меня. В глазах стоял холод:

— Не называй меня так.

— Врач сказал, перелом стабилен, — я сделала шаг вперед. — Тебе повезло, Никита.

— Повезло? — парень криво, болезненно усмехнулся потрескавшимися губами. — Вы называете это везением?

— Мы перехватили Дашу на Дмитровке, — перебил Глеб, засунув руки в карманы куртки. — Она не успела сделать аборт. Она спит на Остоженке под присмотром врача.

На лице Никиты на миг проступила мука. Пальцы сжали серую больничную простыню:

— Зачем вы полезли туда? Зачем вы остановили ее?

— Потому что это ребенок, Никита, — твердо сказала я. — Живой человек.

— Это ребенок от моего отца, — выплюнул парень, пытаясь приподняться на локтях, но зашипел от острой боли в грудине. — Вы понимаете, что натворили? Мы с ней выросли в одном городе, ходили по одним улицам! Мы спали вместе!

— Вы не знали правды, — Глеб наклонился над койкой, голос его звучал глухо. — Никто не знал. Вина лежит на мне. Спроси с меня.

— Я уже спросил, — Никита опустился обратно на подушку, тяжело дыша. — Я позвонил нотариусу утром. Оформил отказ от своей доли в семейном трасте. Я выхожу из всех твоих компаний.

Глеб даже бровью не повел:

— Твое право. Деньги заработаешь сам, ума хватит.

— Это не все, — Никита перевел взгляд на меня. Глаза его сузились. — Даша проснется через пару часов. Я уже отправил ей голосовое сообщение.

Мое сердце оборвалось:

— Что ты ей сказал?

— Сказал, что уезжаю, — ровным, безжалостным тоном произнес он. — Через месяц, как только снимут спицы. Я подписал рабочий контракт с сингапурским отделением банка. На три года.

— Ты бросаешь ее одну? С ребенком?

— Это не мой ребенок, Инна Аркадьевна, — отчеканил он каждое слово, как вбивал гвозди. — Это ребенок вашей гнилой студенческой грязи. Воспитывайте его сами. Вместе со своим архитектором.

— Никита, заткнись, — рыкнул Глеб, шагнув вплотную к изголовью.

— А то что? Опять ударишь меня по лицу? — Никита посмотрел отцу прямо в зрачки. Ни страха, ни почтения. Только глухая, мертвая стена. — Давай. Бей. Прямо здесь, на койке. Ты же привык забирать все силой.

Глеб замер. Пальцы его сжались в кулаки, побелев до костяшек. В палате повисла страшная, душная тишина.

— Мы уходим, — тихо сказала я, беря Глеба за локоть. — Пойдем.

Глеб не двигался несколько секунд, глядя на лежащего перед ним сломанного сына. Потом медленно развернулся, пошел к двери.

Мы вышли на крыльцо больницы. Холодный ветер ударил в лицо, заставив меня судорожно вздохнуть.

Мой телефон завибрировал в сумке.

Я достала аппарат, ожидая звонка от сиделки с Остоженки. Но на дисплее высветилось другое имя.

«Марат».

Я смахнула зеленую трубку:

— Слушаю.

— Инна, — голос мужа в динамике звучал странно сухо, без злобы, без прежней пьяной спеси. — Я нашел через юристов твоего Рябинина контакты его бывшей жены во Франции. Амины.

Пальцы моментально онемели:

— Зачем ты звонил ей, Марат?

— Я отправил ей свидетельство о рождении Никиты и тест ДНК, который Глеб делал пятнадцать лет назад при разводе. Иннуль, ты должна знать правду перед тем, как ложиться под него. Никита — не родной сын Глеба.

Глава 12

— Никита — не твой сын, Глеб.

Слова мужа в телефонной трубке вибрировали глухой, плоской сухостью.

Глеб стоял на асфальте у крыльца больницы спиной ко мне. Серое пальто распахнуто. Плечи натянуты струной под порывами промозглого ветра.

Я медленно опустила телефон. Пальцы одеревенели.

— Глеб.

Он обернулся. В глазах застыла тяжелая муть, оставшаяся после палаты Никиты.

— Кто звонил?

— Марат.

— Чего хочет этот ублюдок? Денег на билет?

— Он связался с Аминой. Во Франции.

Глеб скривил губы, шагнул ближе. Его ладонь легла мне на локоть, горячие пальцы впились сквозь ткань рукава.

— Моя бывшая жена не разговаривает с посторонними. Тем более с ничтожествами вроде твоего мужа.

— Она ответила ему, Глеб. Переслала архивные медицинские карты. Генетическую экспертизу пятнадцатилетней давности. Ту, сделанную перед вашим разводом.

Он замер. Хватка на моем локте ослабла. Зрачки сузились в крошечные черные точки. Лицо посерело, на скуле дернулся нервный узел.

— Откуда у него этот файл?

— Ты знал? — выдохнула я, глядя ему прямо в зрачки. — Ты знал пятнадцать лет?

Глеб медленно убрал руку с моего пальто, засунул ладони глубоко в карманы. Взгляд его скользнул по облупленным серым стенам больничного корпуса.

— Знал.

— И молчал?

— А кому я должен был докладывать, Инна? Тебе? Ты спала с чужим мужиком на Речном вокзале.

— Ты растил чужого ребенка!

— Я растил пацана, носившего мою фамилию. Амина пригубила французского дипломата на втором году нашего брака. Призналась только в суде, пытаясь выбить повышенные алименты на содержание младенца. Я провел тест. Бумагу положил в сейф. Никите не сказал ни звука.

— Господи, — я прижала ладонь к губам, чувствуя, как подгибаются колени. — Ты понимаешь, сотворили сейчас в реанимации?

— Понимаю.

— Даша и Никита не родственники! Между ними нет ни капли общей крови! Они могут быть вместе! Ее беременность абсолютно чиста!

Глеб рванулся ко мне, сгреб за плечи, встряхнул, приблизив свое лицо вплотную:

— Никита считает меня своим биологическим отцом двадцать четыре года! Он вырос на этой мысли! Ты представляешь, случится в его башке, вывалить правду прямо сейчас, на переломанные ребра?

— Он собирается сбежать в Сингапур на три года! Он бросает беременную девочку, потому считает ее своей единокровной сестрой! Ты позволишь ему искалечить еще одну жизнь из-за своей проклятой гордости?

Глеб тяжело дышал мне в лицо. Запах кофе, табака, горькой ярости.

— Пошли обратно, — бросил он глухо.

Мы взбежали по лестнице травматологического отделения. Санитарка на посту попыталась встать поперек коридора, но Глеб отстранил ее корпусом, даже не замедляя шага.

Дверь палаты распахнулась с глухим стуком.

Никита лежал в той же позе, уставившись в потолочные плиты. Лицо белое, под глазами залегли темные круги. Металлический аппарат на ноге слабо поблескивал в холодном свете из окна.

— Забыли ключи? — бросил парень пересохшими губами, не поворачивая головы. — Или пришли проверить, дышу ли я?

Глеб подошел к краю кровати, уперся кулаками в металлическую перекладину спинки:

— Посмотри на меня.

Никита медленно перевел взгляд. В глазах стоял мертвый лед:

— Я сказал все двадцать минут назад. Убирайся, отец.

— Я не твой отец.

В палате повисла тишина, тяжелая, вязкая, звонкая. Монотонно капал раствор в прозрачной трубке над стойкой.

Никита нахмурился. Уголок его разбитой губы дернулся:

— Решил отказаться от меня официально прямо на больничной койке? Браво. Очень в твоем духе.

— Биологически я тебе чужой человек, — Глеб чеканил слова без единой интонации, словно зачитывал чужой проектный чертеж. — Твоя мать родила тебя от Пьера Дюбуа. Заместителя торгового атташе в Лионе. Экспертиза проведена пятнадцать лет назад в парижской клинике Сен-Луи. Девяносто девять и девять десятых процента исключения моего отцовства.

Никита попытался приподняться на локтях. Лицо его исказилось гримасой боли, дыхание сорвалось на хрип:

— Ты врешь. Ты просто хочешь очистить свою бабу перед свадьбой.

— Спроси Амину, — я шагнула вперед, положив на край тумбочки телефон с открытым файлом от Марата. — Набери ее номер прямо сейчас.

Парень перевел мутный взгляд на экран. Там чернели печати французской судебной лаборатории, таблицы с локусами ДНК, подпись его матери под протоколом соглашения сторон.

Пальцы парня потянулись к пластиковому корпусу аппарата, коснулись стекла. Дрожь пробежала по его предплечью.

— Это подделка, — прошептал он, но голос дал трещину.

— Оригинал лежит в моем сейфе на Остоженке, — сказал Глеб тише. — Я платил твоей матери полное содержание до твоего совершеннолетия. Оплатил твой британский колледж. Купил квартиру на Красной Пресне. Ввел тебя в семейный фонд. Мне было плевать на французского ублюдка, пока ты оставался моим сыном.

— Зачем ты скрывал? — Никита сжал пальцами край простыни. — Зачем ты молчал всю мою гребаную жизнь?

— Потому что хотел уберечь тебя от грязи, — Глеб опустил плечи, и в этот миг показался мне старше на десяток лет. — Чтобы ты не чувствовал себя лишним в этом мире.

— И поэтому ты позволил Даше выпить пачку снотворного? — закричал парень, сорвав голос на хриплый сип. — Поэтому ты дал мне сесть за руль пьяным в хлам? Поэтому она лежала на операционном столе у мясников на Дмитровке?

— Она жива, — твердо сказала я, подойдя вплотную к изголовью. — Ребенок жив. Слышишь меня, Никита? Между вами нет кровного родства. Вы можете любить друг друга. Можете воспитывать своего малыша.

Никита закрыл глаза ладонями. Крупные слезы потекли сквозь тонкие, разбитые пальцы. Грудь под белой больничной рубашкой ходила ходуном.

— Я наговорил ей страшных вещей, — простонал он в сложенные руки. — Я отправил ей голосовое, где назвал шлюхой и пожелал сдохнуть вместе с выродком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она поймет, — я коснулась его плеча, на этот раз он не отстранился. — Она любит тебя.

Никита резко убрал ладони от лица, посмотрел на Глеба. В глазах парня плескалась дикая смесь ненависти, облегчения и глубокой, непроходящей боли:

— Убирайтесь отсюда. Оба.

Глеб молча кивнул, повернулся и пошел к выходу. Я задержалась на секунду:

— Никита…

— Оставьте меня одного, Инна Аркадьевна, — попросил он тихо, отвернувшись лицом к глухой стене палаты. — Пожалуйста.

Мы спустились на первый этаж в полном молчании. На улице туман сгустился, превратив город в размытое серое полотно.

В машине Глеб завел мотор, но с места не тронулся. Руки его лежали на рулевом колесе, костяшки побелели.

— Теперь ты довольна? — спросил он, глядя прямо перед собой.

— Я спасла будущее нашей общей дочери, Глеб.

— Ты содрала с парня кожу заживо.

— Он должен был знать правду. Иначе они оба сгнили бы заживо в разных концах планеты.

Глеб резко повернулся ко мне. Темные глаза сверкнули опасным, голодным блеском. Он протянул правую руку, схватил меня за затылок, пальцы запутались в моих волосах, притягивая мое лицо вплотную к его губам:

— А со мной поступишь так же? Тоже сдерешь кожу, когда надоест играть в семью?

— Прекрати, — выдохнула я, чувствуя его горячее дыхание на своих губах. — Ты сам знаешь ответ.

— Не знаю, — прошептал он, впиваясь ртом в мои губы.

Поцелуй вышел злым, жестким, отчаянным. Он целовал меня с силой человека, потерявшего опору под ногами и пытающегося удержаться за единственный уцелевший обломок. Его язык настойчиво раздвинул мои губы, захватывая рот. Я застонала, упираясь ладонями в его широкую грудь, но пальцы сами смяли плотную шерсть пальто. Низ живота скрутило тягучим, острым спазмом желания. Тело предательски отзывалось на каждую его вспышку.

Он оторвался от моих губ тяжело, неохотно. Провел костяшкой большого пальца по моей нижней губе, стряхивая влагу:

— Едем домой. На Остоженку.

— Даша проснулась, — напомнила я, пытаясь выровнять дыхание. — Нужно поговорить с ней.

— Поговорим.

Дорога до центра заняла полчаса. Москва стояла в плотных предвечерних пробках, моросил мелкий снег с дождем.

В квартире на Остоженке царил полумрак. Дежурная медсестра сидела в гостиной с планшетом, поднялась нам навстречу:

— Дарья Маратовна проснулась около часа назад. Попила бульон. Седативный препарат прекратил действие.

— Где она? — спросила я, сбрасывая пальто в прихожей.

— В спальне. Молчит.

Я подошла к двери гостевой комнаты, осторожно нажала на ручку.

Даша сидела на широкой кровати, подтянув колени к груди и обхватив их тонкими руками. На ней была просторная серая рубашка Глеба. Волосы растрепаны, щеки бледные, в глазах стояла глухая, пустая отрешенность. На столике рядом лежал включенный смартфон.

— Дашенька, — позвала я тихо, переступая порог.

Она медленно повернула голову. Взгляд скользнул по мне, переместился на Глеба, замершего у меня за спиной.

— Вы зря привезли меня сюда, — голос дочери звучал глухо, безжизненно. — Завтра я уйду. Сниму угол в Подмосковье. Вы меня больше не увидите.

— Никита не твой брат, Даша, — произнесла я прямо, без предисловий, падая на край матраса рядом с ее ногами.

Даша даже не моргнула. Губы ее тронула горькая, измученная улыбка:

— Хватит сочинять сказки, мам. Я слышала голосовое. Он все сказал. Он ненавидит меня. Ненавидит этого ребенка.

Глеб подошел к кровати, достал из кармана сложенную распечатку генетического теста, положил на простыню перед ее коленями:

— Читай.

Даша опустила глаза на документ. Пробежала взглядом французские термины, печати, имена. Ее тонкие брови сошлись на переносице:

— Что это?

— Никита биологически сын французского дипломата Пьера Дюбуа, — ровно пояснил Глеб. — Моего биоматериала в нем нет ни грамма. Твой отец — я. Его отец — чужой француз. Между вами нет родства. Вы можете жениться хоть завтра.

Пальцы Даши дрогнули, коснувшись бумаги. Она подняла глаза на Глеба, затем на меня. В ее взгляде промелькнула первая живая искра, смешанная с диким ужасом:

— Никита знает?

— Мы только вернулись от него из Одинцово, — сказала я, сжимая ее холодную ступню через одеяло. — Он знает всё.

Даша схватила телефон с тумбочки, включила экран. Ни одного входящего вызова. Ни одного нового сообщения.

— Почему он не звонит мне? — в ее голосе прорвались слезы. — Если все чисто… почему он молчит?

— Ему нужно время, Даша, — Глеб скрестил руки на груди. — Парень узнал, вся его прошлая жизнь была фикцией. Он сломан физически и морально. Не дави на него.

Даша уронила голову на колени и зарыдала. Громко, в голос, сжимая в кулаке листок генетического теста. Я придвинулась ближе, обняла ее за худые плечи, прижала к своей груди. Дочь не оттолкнула. Она уткнулась мокрым лицом в мой свитер, содрогаясь всем телом.

Глеб тихо вышел из спальни, прикрыв за собой дверь.

Я гладила Дашу по светлым волосам, укачивая, как в детстве, пока ее рыдания постепенно не сменились прерывистыми вздохами. Через час она уснула, сморенная усталостью и перенесенным потрясением.

Я укрыла ее пледом, погасила ночник, вышла в гостиную.

Глеб стоял у барной стойки, наливая коньяк в тяжелый бокал. Пиджак валялся на диване, галстук ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

— Уснула? — спросил он, не оборачиваясь.

— Спит.

Я подошла сзади, положила ладони ему на лопатки. Под тонкой тканью рубашки мышцы были натянуты, словно тросы. Он сделал глоток коньяка, отставил бокал, резко развернулся в моих руках.

Его ладони легли мне на талию, притягивая к себе с непреодолимой силой.

— Инна, — выдохнул он хрипло.

— Глеб… мы устали…

— Плевать.

Он подхватил меня под бедра, поднимая над полом, усадил на полированный камень барной стойки. Мои колени инстинктивно разошлись в стороны, впуская его тело между своих бедер. Жар его паха сквозь ткань брюк мгновенно ударил мне в низ живота.

Его губы накрыли мою шею, зубы прикусили нежную кожу у ключицы. Пальцы Глеба забрались под мой свитер, грубые, горячие, требовательные. Они скользнули по ребрам, нащупали кружево белья, смяли грудь. Стон сорвался с моих губ. Я запрокинула голову, впиваясь пальцами в его широкие плечи.

— Ты моя, — шептал он между поцелуями, спускаясь ниже к вырезу, стягивая с меня свитер через голову. — Слышишь? Только моя.

Холодный воздух гостиной коснулся голой кожи, сменившись обжигающим прикосновением его рта. Он целовал жадно, словно пытался выжечь из моей памяти двадцать лет брака с чужим мужчиной. Его руки расстегнули пряжку моих брюк, стянули ткань вниз по бедрам вместе с бельем. Ладонь Глеба скользнула между моих разведенных ног, пальцы нащупали влажную, раскаленную плоть.

Я всхлипнула от острого, сокрушительного спазма, выгибаясь навстречу его руке. Он вошел в меня двумя пальцами, двигаясь медленно, глубоко, безжалостно растягивая. Каждое его движение выбивало из меня прерывистые стоны.

— Смотри на меня, — приказал он хриплым шепотом.

Я открыла глаза. В его темных зрачках полыхал пожар.

Он расстегнул ремень своих брюк, высвобождая набухшую, пульсирующую плоть. Одним мощным, плавным толчком он вошел в меня до самого основания.

Воздух выбило из моих легких. Наполненность была острой, почти болезненной, разрывающей изнутри. Я вцепилась ногтями в его спину, оплетая ногами его поясницу. Глеб замер на секунду, давая мне привыкнуть к его размеру, затем начал двигаться.

Размеренно. Глубоко. Вколачивая меня в каменную стойку каждым толчком. Звуки ударов тел и прерывистого дыхания заполнили пустую гостиную. Волны жара накатывали одна за другой, поднимаясь от низа живота к вискам. Разрядка накрыла меня внезапно, судорожно сжимая мышцы вокруг его члена. Я закричала ему в плечо, кусая ткань рубашки.

Глеб сделал еще несколько яростных, глубоких толчков, хрипло зарычал мне в волосы и излился внутрь долгими, горячими толчками.

Он остался внутри меня, прижавшись лбом к моему плечу, тяжело, рвано дыша. Его руки крепко держали мои бедра, не позволяя соскользнуть.

Прошло десять минут. Мы молча восстанавливали дыхание в полутьме кухни.

Внезапно в тишине прихожей раздался резкий щелчок входной двери.

Мы оба замерли.

Глеб медленно вышел из меня, торопливо застегивая брюки. Я спрыгнула с барной стойки на ватных ногах, натягивая свитер и брюки.

В коридоре послышался глухой стук костылей по паркету.

Из полумрака в гостиную вышел Никита.

На нем была темная спортивная куртка поверх больничной рубашки, на правой ноге блестели спицы аппарата фиксации. Лицо смертельно бледное, глаза горели лихорадочным, опасным блеском. В левой руке он сжимал тяжелый бумажный конверт.

— Ты разрушил мою семью, отец, — тихо произнес Никита, глядя на нас обоих. — Но я не позволю тебе разрушить мою свадьбу.

Глава 13

— Ты разрушил мою семью, отец, — произнес Никита, глядя на нас обоих через полумрак прихожей. — Но я не позволю тебе разрушить мою свадьбу.

Глеб задвинул меня за свою спину. Спокойно застегнул ремень.

— Сядь, — бросил он парню. — У тебя спицы в кости шевелятся от каждого шага.

Никита качнулся на костылях, переставил резиновую насадку ближе к мраморному порогу кухни:

— Плевать на спицы. Дарья здесь?

— В дальней спальне, — ответила я, выходя из тени Глеба. — Спит под седативными. Она пережила страшный день.

— Вы оба устроили ей этот день, — Никита швырнул тяжелый пакет на полированный гранит барной стойки. Бумага глухо шлепнула о камень. — Забирай свои подачки.

Глеб даже не опустил глаза на сверток:

— Что там?

— Ключи от квартиры на Пресне. Документы на фонд. Доверенности. Я ухожу из твоей жизни.

— Ты женишься на Дарье?

— Женюсь. Завтра утром мы подаем заявление через выездного регистратора. Через три недели распишемся. Никаких банкетов. Никаких твоих архитекторов. Никаких маминых нарядных декораций.

Я подошла к стойке, сжала пальцами край столешницы:

— Никита, мы организуем все за свой счет. Спокойно. Красиво.

— За свой счет? — парень скривил разбитые губы. — На деньги человека, спавшего с матерью моей невесты прямо на этой стойке десять минут назад?

— Никита, — предостерегающе произнес Глеб, и в его голосе прорезался металл.

— Заткнись, Глеб Андреевич, — выплюнул парень. — Мы выяснили в больнице: ты мне никто. Французский дипломат нагулял, ты прикрыл грех матери ради светского приличия. Спасибо за сытую юность. Долг закрыт.

— Ты ведешь себя глупо, — Глеб шагнул вперед, сокращая дистанцию. — Тебе двадцать четыре года. У тебя сломана нога. У тебя беременная девятнадцатилетняя девчонка на руках. Куда ты ее потащишь? В съемную однушку в Бирюлево?

— На Николину Гору, — отрезал Никита. — Мой дед по матери оставил мне дачу. Продам ее через неделю. Денег хватит на старт в Сингапуре.

— Даша не полетит в Азию на первом триместре, — вмешалась я. — Врачи в Склифе запретили любые перелеты до двадцатой недели.

— Она полетит со мной, — твердо сказал он. — Потому оставаться рядом с вами двоими — яд.

Скрипнула дверь спальни.

В коридор вышла Даша. Босая, в растянутой серой рубашке Глеба, с растрепанными светлыми волосами. Она держалась рукой за стену, медленно переставляя слабые ноги.

Никита замер. Его костыли дрогнули. Взгляд парня прикипел к ее бледному лицу.

— Никита, — прошептала дочь.

Он отбросил правый костыль, с глухим стуком упавший на паркет, сделал шаг на здоровой ноге, припадая вперед. Перехватил ее за талию, прижал к своей груди. Даша уткнулась лицом в его больничную куртку, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

— Маленькая моя, — хрипел он ей в макушку, целуя светлые пряди. — Прости меня. За то голосовое. За каждую букву прости.

— Я думала, ты умер на трассе, — давилась слезами Даша.

— Живой. Слышишь? Я живой. И наш ребенок жив.

— Наш, — повторяла она. — Только наш.

Глеб молча отвел взгляд к ночному окну. Я стояла неподвижно, чувствуя, как внутри щемит от острой, горькой боли. Дети строили свой мир на обломках нашего шторма.

Никита поднял голову, взглянул на нас через плечо Даши:

— Завтра в полдень приедет машина. Мы забираем ее вещи.

— Даша еще слаба, — сказала я тихо.

— У нее есть я, — парень поднял брошенный костыль. — Пойдем в комнату, Даш. Помоги мне лечь.

Они скрылись за дверью спальни. Замок тихо щелкнул.

В гостиной снова повисла тишина. Глеб подошел к барной стойке, открыл оставленный Никитой пакет. Достал связку ключей на массивном стальном кольце, бросил обратно.

— Гордый, — произнес он глухо. — Весь в меня. Хоть и чужая кровь.

— Ты вырастил его, Глеб. Кровь тут ни при чем.

— Кровь решает многое, Инна. Двадцать лет назад ты испугалась крови Марата внутри себя.

— Я испугалась нищеты и осуждения, — я подошла к нему вплотную, положила ладонь на его напряженное предплечье. — Теперь я ничего не боюсь.

Он повернулся ко мне. В глазах плясали темные искры. Пальцы Глеба легли мне на подбородок, приподняли лицо:

— Правда? Даже если завтра утром наши дети уедут на другой край земли и вычеркнут наши имена из своих паспортов?

— Они вернутся. Когда родится малыш, они вернутся.

— Ты оптимистка, Инна. Всегда была наивной дурой.

— А ты всегда был упрямым тираном.

Он усмехнулся углом рта, наклонился, прижался губами к моему виску. Горячее дыхание обожгло кожу.

Утро четверга наступило внезапно, залив гостиную белым холодным светом октябрьского снега. За окном кружили редкие хлопья, оседая на гранит парапета набережной.

Никита вызвал частную скорую помощь для транспортировки. Санитары бережно уложили Дашу на носилки, помогли Никите спуститься на костылях к лифту. Дочь ни разу не посмотрела в мою сторону. Лишь у самых дверей тихо произнесла:

— Не звони мне, мама. Мне нужно научиться дышать отдельно от тебя.

Двери лифта закрылись.

Квартира опустела окончательно. Пространство казалось огромным, холодным, вычищенным до блеска.

Я стояла в прихожей, глядя на пустую обувную полку. Внутри образовалась звенящая пустота. Ни работы, ни быта, ни двадцатилетних обязанностей. Только выбор.

Глеб подошел сзади, накинул мне на плечи свое теплое пальто:

— Поехали.

— Куда?

— К нотариусу. Разводиться с твоим прошлым.

В нотариальной конторе на Тверской нас встретил сухопарый юрист в строгих очках. Марат уже сидел у окна. В темно-синем свитере, с заклеенной пластырем челюстью. Руки его лежали на коленях. Ни злобы, ни криков. Пустой, выцветший взгляд побитой собаки.

— Пришли? — просипел муж.

— Пришли, Марат, — ответила я, садясь за стол напротив.

Глеб остался стоять у дверей переговорной, заложив руки в карманы брюк, наблюдая за каждым движением мужа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нотариус разложил гербовые бланки:

— Соглашение о разделе имущества составлено по предварительной договоренности. Квартира на Речном вокзале остается за Инной Аркадьевной. Марат Рифкатович получает компенсацию за отказ от доли в праве собственности и подписывает заявление на расторжение брака в органах ЗАГС.

— Четыре миллиона на счете? — спросил Марат, глядя на Глеба.

— Деньги переведены на аккредитив двадцать минут назад, — ответил Глеб ледяным тоном. — Доступ откроется после твоей подписи на всех листах.

Марат взял перьевую ручку. Пальцы его слегка подрагивали. Он быстро поставил подписи на трех экземплярах, отодвинул бумаги к нотариусу.

Затем поднял глаза на меня:

— Знаешь, Инна. Я ведь любил тебя. Первые лет пять по-настоящему любил. А потом устал жить с призраком. Ты никогда не была дома. Твое тело спало на нашей кровати, а душа шлялась где-то по немецким стройкам за этим барином.

— Прости меня, Марат, — произнесла я тихо, глядя ему прямо в глаза. — За то, вышла за тебя из страха.

— Да пошла ты со своим «прости», — он криво усмехнулся, поднимаясь со стула. — Завтра мы с Ольгой уезжаем в Краснодар. Куплю там шиномонтаж у трассы. Буду жить нормальной жизнью среди простых людей. Прощай, Иннуль.

Он вышел из кабинета, даже не взглянув на Рябинина.

Мы вышли на Тверскую. Снег валил хлопьями, засыпая лобовые стекла машин. Город шумел клаксонами, витрины магазинов уже примеряли раннюю новогоднюю подсветку.

Я вдохнула морозный воздух полной грудью. Легкие обожгло холодом. Впервые за девятнадцать лет плечи не тянуло вниз чужой виной.

— Куда теперь? — спросил Глеб, открывая передо мной пассажирскую дверь внедорожника.

— В мое агентство, — я села в кресло. — Нужно передать дела Кате. На ближайший месяц.

— Ты берешь отпуск?

— Я закрываю старые контракты. Свадьбу наших детей мы организуем сами. Без чужих рук.

В офисе на Китай-городе я провела три часа. Подписала доверенности помощнице, распределила осенние корпоративы между менеджерами, забрала из сейфа личные ежедневники. Катя смотрела на меня широко раскрытыми глазами, чувствуя тектонический сдвиг, но вопросов не задавала.

Вечером город встал в глухую десятибалльную пробку. Мы медленно ползли по набережной в сторону Остоженки. В салоне играл негромкий джаз.

Глеб повернул ко мне голову:

— Никита прислал сообщение.

Сердце кольнуло тревогой:

— Что пишет?

— Они устроились на Николиной Горе. Дарья чувствует себя нормально. Пригласили врача на дом. Регистрация брака назначена на двенадцатое ноября.

— Они пустят нас?

— Никита написал одно предложение: «Приходите в ЗАГС Барвихи к одиннадцати. Без речей и цветов».

Слезы обожгли ресницы. Я торопливо смахнула их тыльной стороной ладони:

— Они дают нам шанс.

— Они дают шанс себе, Инна. Но мы им воспользуемся.

Машина свернула в подземный паркинг особняка на Остоженке. Лифт поднял нас наверх.

В квартире было темно и тепло. Глеб сбросил пальто, подошел ко мне, заглянул в глаза. В полутьме прихожей его темные зрачки казались бездонными:

— Ты остаешься здесь?

Я расстегнула пуговицы своего пальто, позволила тяжелой ткани соскользнуть на пол. Сделала шаг вперед, сокращая разделявшие нас сантиметры. Мои ладони легли на его широкую, твердую грудь. Пальцы ощутили ровные, мощные толчки сердца.

— Я выбираю тебя, Глеб. Навсегда.

Его руки мгновенно сомкнулись на моей талии, притягивая вплотную. Он наклонился, прижался лбом к моему лбу. Дыхание смешалось:

— Двадцать лет, Иннуль. Двадцать проклятых лет ожидания.

— Больше никакого ожидания.

Он подхватил меня на руки, легко, словно я ничего не весила, и понес в спальню.

Огромная кровать встретила нас прохладой белых шелковых простыней. Глеб опустился сверху, нависая надо мной, опираясь на локти. Его глаза горели темным, тягучим, голодным пламенем. Медленно, не сводя с меня взгляда, он потянул вверх край моего тонкого шерстяного джемпера. Ткань скользнула через голову, упала на пол.

Прохладный воздух спальни лизнул голую кожу плеч и ключиц.

Глеб замер, скользя взглядом по моему телу. Пальцы его дрогнули, коснулись тонкой цепочки на моей шее. Серебряный полумесяц холодил кожу между ключицами.

— Ты сняла его всего один раз за всю жизнь, — хрипло выдохнул он.

— Я никогда его не снимала, Глеб. Даже когда рожала Дашу.

Его губы накрыли подвеску, обжигая металл горячим дыханием, затем двинулись вверх по шее, очерчивая челюсть, скулу, замирая в миллиметре от моих приоткрытых губ.

— Скажи это еще раз, — прошептал он в мои губы.

— Я люблю тебя, — выдохнула я, запуская пальцы в его густые седые волосы на затылке. — Люблю.

Он накрыл мой рот глубоким, собственническим поцелуем. Руки его скользнули вниз, расстегивая молнию моих брюк, стягивая ткань вместе с тонким кружевом белья. Сухие, раскаленные ладони легли на внутреннюю сторону моих бедер, разводя их шире.

Я вскрикнула от острого спазма, когда его горячие пальцы коснулись влажной плоти. Движения были уверенными, медленными, безжалостно выбивающими почву из-под ног. Тело выгнулось навстречу его руке. Я кусала губы, задыхаясь от нарастающей волны жара внизу живота.

Глеб стянул с себя рубашку, расстегнул пряжку ремня. Широкие плечи, рельефные мышцы спины, шрам на правом боку. Он встал на колени между моих разведенных ног, прижимаясь твердой головкой члена к моему раскаленному лону.

— Смотри на меня, Инна, — приказал он сорванным басом.

Я открыла глаза. В его темных зрачках отражался свет уличных фонарей.

Одним плавным, глубоким толчком он вошел в меня до самого основания.

Стон застрял у меня в горле. Мышцы сомкнулись вокруг его твердости, принимая мужчину, предназначавшегося мне судьбой с самого начала. Глеб замер на секунду, тяжело дыша мне в ключицу, затем начал двигаться.

Медленно. Сильно. Каждый толчок отдавался тягучей волной удовольствия по всему телу. Я оплела ногами его поясницу, впиваясь ногтями в мускулистые лопатки. Кровать скрипела в такт нашим движениям, шелковые простыни сбились в ком. Жар заполнял комнату, вытесняя холод октябрьского снегопада.

Разрядка накрыла нас одновременно. Сокрушительная, горячая, разрывающая сознание на куски. Я закричала в его шею, содрогаясь в спазмах, пока он хрипло рычал мне в волосы, изливаясь внутрь долгими пульсирующими толчками.

Мы лежали в тишине спальни, тесно прижавшись друг к другу. Моя голова покоилась на его широком плече, его тяжелая рука бережно обнимала меня за талию. Ровное дыхание Глеба щекотало мне макушку. Впервые в жизни на душе царил абсолютный покой.

Телефон на прикроватной тумбочке слабо завибрировал, мигнув синим экраном.

Я нехотя протянула руку, взяла аппарат.

Новое входящее сообщение от контакта «Даша».

Пальцы коснулись экрана, открывая текст.

Короткая строчка заставила мое сердце пропустить удар:

«Мама, мы сделали повторное УЗИ в клинике на Рублевке. У нас двойня».

Глава 14

«Мама, мы сделали повторное УЗИ в клинике на Рублевке. У нас двойня».

Экран телефона погас. Темнота спальни навалилась на плечи тяжелым шелком.

— Кто пишет среди ночи? — низкий, сонный голос Глеба вибрировал возле самого уха.

Его тяжелая горячая рука сгребла меня поперек живота, прижимая спиной к широкой мускулистой груди. Горячее дыхание обожгло шею.

— Даша.

— Чего хочет?

— Сделали ультразвук. В частной клинике. Ждут двойню.

Глеб замер. Пальцы на моем животе напряглись. Мужчина приподнялся на локте, глядя на меня сверху вниз сквозь полумрак комнаты. На его скулах залегли глубокие тени.

— Двойня.

— Двойня, Глеб.

Он шумно выдохнул, зарылся лицом в мои растрепанные волосы:

— Два пацана. Или пацан и девчонка. Настоящий детский сад на Николиной Горе.

— Ты радуешься?

— Я выдохнул, Инна. Дети живы. Наш общий внук и ребенок Никиты будут расти здоровыми. Ты осознаешь это?

— Я боюсь.

— Чего именно?

— Никита запретил нам появляться на торжестве с речами. Даша попросила не звонить. Мы чужие на их празднике.

Глеб медленно провел ладонью по моему бедру, поднимаясь выше, к талии:

— Они остынут. Родят, столкнутся с коликами, бессонными ночами, вызовут нас сами. Спи.

Но сон растаял. Тело горело после недавней безумной близости, кожа помнила каждое движение его широких ладоней. Мужчина потянул одеяло вниз, обнажая мои плечи. Его губы коснулись впадины между ключицами, прижимаясь к серебряному полумесяцу.

— Иннуль.

— М-м?

— Мы подаем наше заявление в понедельник.

Я повернула голову, встречая его темный, немигающий взгляд:

— До росписи детей осталось три недели. Общество сожрет нас с потрохами.

— Плевать на общество. Ты двадцать лет пряталась по углам ради чужого мнения. Хватит.

Его рот накрыл мои губы властным, тягучим поцелуем, заставляя замолчать. Рука мужчины скользнула между моих бедер, длинные пальцы уверенно нащупали раскаленную плоть. Я тихо застонала в его губы, выгибаясь навстречу.

Утро встретило нас белым снегопадом за панорамными стеклами. Квартира на Остоженке наполнялась запахом молотого кофе.

Я натянула черный шерстяной свитер, завязала волосы узлом, подошла к кухонному острову. Глеб стоял в брюках и белой расстегнутой рубашке, просматривая чертежи на планшете.

— Завтракай. В двенадцать выезжаем на объект в Архангельское.

— Зачем? — я сделала глоток эспрессо. — Никита сказал, они распишутся тихо в Барвихе. Никаких банкетов.

— Никита может говорить любые глупости на костылях, — сухо усмехнулся Глеб, откладывая планшет. — Моя дочь заслуживает нормальную свадьбу. С белым шелком, живыми цветами, стеклянным павильоном.

— Они откажутся войти в зал.

— Войдут. Когда увидят размах. Ты лично проверишь рассадку, кейтеринг, свет. Мы сделаем этот подарок молча. Захотят уйти — пусть уходят. Но праздник будет готов.

Телефон на мраморной столешнице завибрировал коротким вызовом. На экране светился номер моей помощницы Кати.

Я нажала прием:

— Да, Катя?

— Инна Аркадьевна, здравствуйте, — голос девушки звенел тревогой. — Тут в офисе женщина. Настаивает на срочной встрече с вами.

— Я передала тебе все дела вчера, Катя.

— Она не клиентка. Сказала, ее зовут Амина. Прилетела утренним рейсом из Парижа.

Чашка в моих пальцах дрогнула. Горячая темная капля упала на гранитный остров.

Глеб мгновенно поднял голову, поймав мой взгляд:

— Что там?

— Твоя бывшая супруга, — ответила я Кате в трубку, не сводя глаз с архитектора. — Сидит в моем агентстве на Китай-городе.

— Скажи Кате выставить ее вон, — ледяным басом произнес Глеб.

— Нет, — я выпрямила спину. — Скажи гостье, я буду через тридцать минут.

Через полчаса я переступила порог своего офиса. Снег таял на полах моего пальто.

В переговорной комнате на кожаном диване сидела женщина. Идеальное каре цвета воронова крыла, строгий бежевый костюм французского кроя, тонкие запястья в золотых браслетах. Ни морщин, ни суеты. Лицо ухоженное, надменное, холодное.

При моем появлении она медленно поставила фарфоровую чашку на блюдце:

— Инна Аркадьевна?

— Здравствуйте, Амина.

Я села в кресло напротив, сбросив перчатки на полированный стол:

— Зачем вы здесь?

— Посмотреть на причину двадцатилетнего психоза моего бывшего мужа, — ее губы тронула тонкая насмешливая улыбка. Голос звучал бархатно, с легким грассирующим акцентом. — Ожидала увидеть роковую хищницу. Передо мной сидит уставшая провинциальная матрона.

— Если вы прилетели ради оценки моей внешности, разговор окончен. Дверь позади вас.

— Сидите смирно, дорогая, — Амина закинула ногу на ногу, поправляя стрелку брюк. — Марат Волков прислал мне забавный пакет документов. Выписки счетов, медицинские справки вашей дочери. Просил денег за молчание.

— Марат получил свои деньги и уехал в Краснодар. Вы опоздали с шантажом.

— Меня не интересует ваш нищий муж-неудачник. Меня интересует мой сын.

— Никита взрослый мужчина. Он знает правду о своем отце. О Пьере Дюбуа.

Лицо француженки на мгновение утратило лоск. Глаза опасно сузились:

— Глеб рассказал ему?

— Глеб показал экспертизу в Одинцовской больнице.

— Старый кретин, — тихо процедила Амина сквозь ровные белые зубы. — Он разрушил парню психику.

— Вы разрушили ее двадцать четыре года назад, когда спали с дипломатом за спиной супруга.

— Вы смеете читать мне мораль? — женщина подалась вперед, опираясь ладонями о край стола. — Женщина, спавшая с Глебом в студенческой каморке, родившая от него дочь, повесившая ребенка на тупого логиста? Вы стоите в том же дерьме, Инна. По уши.

— Мы здесь не ради взаимных обвинений. Что вам нужно?

— Никита, — отчеканила она. — Я забираю его во Францию. Билеты куплены на вечер воскресенья. Санитарный борт до Ниццы готов. Он пройдет реабилитацию в нормальной клинике, забудет вашу девицу и начнет карьеру в европейском офисе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он женится через три недели.

— На ком? На дочери своего отчима? Смешно.

— Дарья носит его детей. Двойню.

Амина замерла. Чашка на столе слабо звякнула от ее резкого движения:

— Что вы сказали?

— Ваша будущая невестка беременна двойней. Срок полтора месяца. Никаких перелетов. Никакой Ниццы.

— Это блеф.

Дверь переговорной с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о гипсокартонную стену.

На пороге стоял Глеб. В расстегнутом черном пальто, мокрые седые волосы прилипли ко лбу, темные глаза метали молнии:

— Вон из Москвы, Амина.

Женщина медленно поднялась, оправляя лацканы пиджака:

— Здравствуй, Глеб. Ты все такой же неотесанный медведь.

— Я предупреждал тебя пятнадцать лет назад в Париже, — архитектор шагнул вглубь комнаты, нависая над ней всей массой тела. — Если ты подойдешь к Никите ближе пушечного выстрела, фонд Дюбуа лишится контрактов на реконструкцию квартала в Марселе. Ты забыла, кто держит контрольный пакет акций твоего любовника?

Француженка побледнела. Тонкие пальцы судорожно стиснули кожаную сумочку:

— Ты не посмеешь.

— Проверь, — бросил он глухо. — У тебя четыре часа, чтобы сесть на обратный рейс. Если к вечеру твоя туша останется в пределах кольцевой, завтра утром французская налоговая полиция войдет в офис твоего Пьера.

— Никита презирает тебя, Глеб! Он отказался от твоего наследства!

— Это наши дела. Семейные. В которых тебе места нет. Пошла вон.

Амина скривила накрашенные губы, бросила ядовитый взгляд на меня, зацокала каблуками по ламинату коридора. Хлопнула входная дверь.

В переговорной воцарилась глухая тишина.

Глеб подошел ко мне, положил тяжелые горячие ладони на плечи, притягивая к своему телу:

— Цела?

— Цела. Зачем ты приехал?

— Боялся, она начнет давить на тебя.

— Я умею держать удар, Глеб. Я держала его девятнадцать лет.

— Больше не придется, — он наклонился, прижался лбом к моему виску. — Поехали в Архангельское. Надо утверждать павильон.

Следующие четыре дня пролетели в яростной, спасительной работе. Мы с утра до темноты пропадали на загородной площадке. Глеб лично контролировал монтаж металлоконструкций, проверял надежность стеклянных панелей купола, спорил с электриками. Я координировала доставку живых пионов из голландских теплиц, тестировала звуковые пульты, утверждала меню из утиного филе и морских гребешков.

Мы работали слаженно, понимая друг друга с полуслова, полувзгляда. Словно не было двух десятилетий разлуки.

Ночами в квартире на Остоженке мы падали в постель без сил, но усталость смывалась новой волной дикой, исступленной страсти. Мужчина брал меня жадно, глубоко, до сбитого дыхания, до искусанных губ, заполняя каждую пустоту внутри моей души.

Даша не звонила. Никита молчал.

Наступило утро субботы. Четырнадцатое ноября.

День росписи.

За окном лежал плотный, чистый белый снег. Дороги сковало легким морозцем.

Я надела строгое шелковое платье глубокого изумрудного оттенка, собрала волосы в гладкий узел, накинула серое пальто. На шее привычно холодил кожу серебряный полумесяц. Глеб надел темно-серый костюм-тройку, повязал черный шелковый галстук.

В десять тридцать наш внедорожник припарковался у здания ЗАГСа в Барвихе.

Белые колонны, широкое гранитное крыльцо, ни одной чужой машины. Тихо, пустынно.

Мы поднялись по ступеням, вошли в просторный холл.

У панорамного окна стояла пара.

Даша в лаконичном кремовом платье прямого кроя, скрывающем пока еще плоский живот, с распущенными светлыми локонами. Рядом стоял Никита. Темный костюм, правая брючина разрезана и аккуратно зашнурована поверх аппарата со спицами. Парень опирался на один легкий канадский костыль.

Услышав стук моих каблуков, дочь обернулась.

Ее лицо было бледным, под глазами залегли легкие тени, но взгляд голубых глаз стал взрослым, спокойным.

Я замерла в пяти шагах, боясь нарушить хрупкое перемирие:

— Здравствуй, зайка.

Даша посмотрела на меня, затем перевела взгляд на Глеба, стоявшего за моим правым плечом. Пальцы девушки тронули край букета из мелких белых роз:

— Вы пришли.

— Вы разрешили, — ответил Глеб негромко.

Никита переставил костыль, выпрямился, глядя на мужчину, вырастившего его:

— Спасибо, приехали без прессы и лишних людей.

— Мы уважаем ваш выбор, сын, — произнес Глеб. Слово «сын» прозвучало твердо, без тени сомнения.

Никита сжал челюсти, но возражать не стал. Лишь едва заметно кивнул головой.

Двери зала бракосочетаний отворились. Строгая женщина-распорядитель в темно-синем костюме пригласила нас внутрь:

— Молодожены, гости, пройдите на регистрацию.

Церемония длилась ровно пятнадцать минут.

Никаких речей о совет да любовь. Сухой скрип перьев по гербовым бланкам. Щелчок футляра с гладкими платиновыми кольцами.

— Объявляю вас мужем и женой.

Никита наклонился, бережно поцеловал Дашу в губы. Дочь прикрыла глаза, слезы блеснули на ее ресницах.

Они подошли к нам.

Даша остановилась передо мной. Ее подбородок мелко подрагивал:

— Мама.

Я шагнула вперед, обняла ее за худые плечи, прижала к своей груди. Запах знакомого цитрусового парфюма заставил мое сердце сжаться от нежности:

— Будь счастлива, доченька. Береги малышей.

— Я стараюсь, мам, — прошептала она мне в ухо, сжимая ткань моего платья на спине. — Я очень стараюсь не сойти с ума.

— Ты справишься. Ты сильная.

Глеб подошел к Никите, протянул широкую ладонь:

— Поздравляю, Никита.

Парень медленно поднял руку, крепко пожал пальцы мужчины:

— Спасибо, отец.

Воздух в холле словно потеплел. Два слова растопили многодневный лед отчуждения.

Мы вышли на заснеженное крыльцо. Легкий мороз щипал щеки.

— Мы заказали столик в тихом ресторане неподалеку, — сказала Даша, кутаясь в белую шубку. — Поедем вместе?

Глеб взглянул на меня, уголок его рта приподнялся:

— У нас есть другое предложение. Кортеж ждет внизу. Доверьтесь нам на два часа.

Через сорок минут машины въехали на территорию «Усадьбы Архангельское».

Снег укрыл вековые дубы белыми шапками. На поляне у реки сиял огромный купольный павильон из прозрачного бронированного стекла. Внутри горели сотни теплых ламп, сквозь панорамные грани виднелись арки из белоснежных пионов, сервированные столы с тонким хрусталем, играла живая скрипка.

Даша выскочила из автомобиля первой, забыв про осторожность:

— Боже мой… Мама… Это же…

Она замерла на дорожке, прижав ладони к губам.

— Твой проект, зайка, — я подошла, обняв ее за талию. — Пудровый шелк, живые цветы, классические линии. Все, ты мечтала.

Никита подошел на костыле, окинул взглядом масштаб сооружения, затем посмотрел на Глеба:

— Ты построил это за две недели?

— Мы строили вдвоем, — спокойно ответил архитектор. — Входите. Праздник принадлежит вам.

Вечер прошел в удивительном, теплом покое. Не было посторонних глаз, вспышек фотокамер, пьяных тостов. Только четверо близких людей за круглым столом, тихая музыка струнного квартета и мягкий свет фонарей за стеклянными стенами.

Даша смеялась, пробуя десерты, Никита держал ее за руку, не отпуская ни на секунду.

К девяти часам вечера молодые устали. Мы проводили их до машины, помогли устроиться на заднем сиденье.

Даша опустила стекло, посмотрела на нас двоих, стоявших рядом на крыльце:

— Мама. Глеб Андреевич.

— Да, зайка?

— Приезжайте на Николину Гору в следующее воскресенье. На обед.

Машина плавно тронулась, скрываясь за заснеженным поворотом аллеи.

Мы остались вдвоем под теплым куполом стеклянного павильона. Музыканты закончили играть, официанты убирали пустую посуду.

Глеб подошел ко мне со спины, расстегнул мое пальто, опустил руки на мою талию, прижимая спиной к груди. Подбородок мужчины коснулся моей макушки:

— Справились, Иннуль.

— Справились, Глеб.

— Потанцуй со мной.

Скрипач заиграл тихую, тягучую мелодию старого университетского вальса.

Глеб развернул меня лицом к себе. Его сильная горячая ладонь легла на мою талию, вторая рука переплела свои пальцы с моими. Мы двигались медленно, плавно под прозрачным куполом среди белых цветов, глядя друг другу прямо в глаза.

Двадцать лет разлуки, страха, чужих постелей и сломанных судеб растворились в тишине подмосковного вечера.

Мужчина наклонился, обжег мои губы глубоким, спокойным поцелуем.

Вдруг его пальцы нащупали что-то в кармане пиджака.

Глеб отстранился, достал маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета. Медленно щелкнул замочек.

На шелковой подушечке поблескивало кольцо из платины с чистым изумрудом в обрамлении мелких бриллиантов.

— Инна Аркадьевна Волкова.

— Глеб…

— Завтра в десять утра мы идем в центральный ЗАГС Москвы. Ты выйдешь за меня?

Я посмотрела на камень, затем в его темные, полные преданности глаза:

— Да.

Он надел кольцо на мой безымянный палец, поднял руку, поцеловал запястье у самого пульса.

Телефон в моей сумочке на столике тихо пискнул входящим уведомлением.

Я подошла, достала трубку, взглянула на экран.

Короткое сообщение от неизвестного отправителя заставило меня похолодеть:

«Марат умер час назад в больнице Краснодара. Обширный инфаркт».

Глава 15

«Марат умер час назад в больнице Краснодара. Обширный инфаркт».

Экран телефона медленно погас, забрав с собой тусклый синий отблеск.

— Инна? — пальцы Глеба сжались на моем локте, разворачивая лицом к себе. — Кто там объявился посреди ночи?

Я стояла посреди стеклянного павильона в Архангельском. Воздух вокруг пах увядающими срезанными пионами и остывшим воском свечей.

— Марат, — выдавила я пересохшими губами.

— Опять требует перевести денег?

— Он умер, Глеб.

Глеб застыл. Рука его осталась лежать на моей талии, но мышцы под шерстью пиджака мгновенно окаменели.

— Когда?

— Час назад. Реанимация в Краснодаре. Сердце встало.

— Откуда сообщение?

— Номер незнакомый. Наверное, Ольга.

Глеб медленно выдохнул через нос, убирая ладонь с моего пояса. Посмотрел на пустые банкетные столы, на примятые салфетки, на сверкающую платиновую полоску кольца на моем безымянном пальце.

— Кардиомиопатия на фоне водки, — произнес он глухо, ровным голосом. — Он шел к этому финалу десять лет.

— Глеб, он прожил со мной девятнадцать лет.

— И вымогал пять миллионов за медицинскую тайну приемной дочери три недели назад. Ты забыла?

— Я ничего не забыла.

— Тогда не строй из себя безутешную вдову, Инна. Ты ушла от него до сердечного приступа.

— Я довела его до инфаркта. Наш развод, деньги, переезд.

— Его довела лень и цирроз. Прекрати брать чужую грязь на свои плечи.

— Даша, — меня обожгло ледяным осознанием. — Господи, Даша. Ей нельзя волноваться. У нее двойня на сохранении.

— Завтра утром поедем на Николину Гору, — он взял меня за запястье, увлекая к выходу из павильона. — Сама скажешь. Спокойно. Без истерик.

Ночь на Остоженке прошла в глухом молчании. Глеб спал тяжело, отвернувшись к стене, я лежала на спине, глядя в лепной карниз потолка. Перед глазами стоял Марат. Молодой, в застиранной студенческой куртке, с коробкой дешевых эклеров в руках. «Иннуль, выходи за меня. Я выращу его».

В девять утра внедорожник Глеба свернул на Рублево-Успенское шоссе.

Снег падал редкими сухими хлопьями на темные сосны. Поселок на Николиной Горе встретил нас тишиной, высокими глухими заборами и чищенным гравием.

Старая двухэтажная дача деда Никиты пряталась за вековыми елями. У крыльца стоял белый кроссовер.

Дверь открыл Никита. На нем были фланелевая домашняя рубашка и тренировочные штаны, правую ногу он ставил осторожно, уже без металлического аппарата, зафиксировав сустав тугим пластиковым ортезом.

— Вы рано, — парень отступил вглубь прихожей, пропуская нас. Голос звучал ровно, сдержанно. — Дарья на втором этаже, завтракает творогом.

— Здравствуй, Никита, — Глеб пожал его протянутую руку. Крепко. По-мужски. — Как нога?

— Спицы вынули во вторник. Кость схватилась нормально. Связки тянет, но ходить можно.

— За руль не садись пока.

— Я помню рекомендации травматолога, отец.

Слово резануло слух мягкостью. Парень принял правду. Смирился.

— Мама? — со скрипучей деревянной лестницы спустилась Даша.

В теплом шерстяном кардигане цвета топленого молока, светлые волосы собраны в небрежный пучок. Лицо порозовело, щеки слегка округлились.

Она подошла ко мне, обняла за шею. От нее пахло малиновым вареньем и детским кремом.

— Вы чего без звонка примчались? Что-то случилось с документами по свадьбе?

Я взглянула на Никиту. Тот мгновенно уловил напряжение в моих глазах, шагнул ближе к жене, положил ладонь ей на плечо:

— Инна Аркадьевна, вы бледная. Садитесь в гостиной. Чай налью.

— Не надо чая, Никита, — я перехватила холодные пальцы дочери. — Дашенька, сядь на диван. Пожалуйста.

Даша нахмурилась, переводя настороженный взгляд с меня на замершего у камина Глеба:

— Мам, ты пугаешь меня. Что произошло?

— Твой отец, Даша.

— Папа? Он звонил тебе? Опять просил денег?

— Марат скончался сегодня ночью.

Тишина в гостиной стала осязаемой. Только дрова в топке камина сухо треснули, выбросив сноп искр за защитную сетку.

Даша медленно опустилась на край велюрового дивана. Глаза ее распахнулись широко, зрачки дрожали:

— Что ты сказала?

— Обширный инфаркт миокарда. В больнице скорой помощи в Краснодаре. Врачи не успели запустить сердце.

— Ты врешь, — прошептала дочь. Губы ее побелели. — Он звонил мне три дня назад. Говорил, покупает помещение под мастерскую у автовокзала. Шутил. Сказал, пришлет мне ящик мандаринов к Новому году.

— Это правда, Даша, — Глеб подошел к дивану, встал рядом со мной. — Ночью пришло уведомление от женщины, жившей с ним.

— Это из-за тебя! — Даша вскочила на ноги, скинув ладонь Никиты со своего плеча. Грудь ее вздымалась под шерстью кардигана. — Это ты довела его! Твой развод, твои подачки! Вы вышвырнули его из квартиры как паршивую собаку!

— Даша, успокойся, тебе нельзя кричать, — Никита обхватил ее за талию сзади, силой удерживая на месте. — Подумай о детях.

— Пусти меня! — она забилась в его руках, слезы хлынули по щекам сплошными потоками. — Папа любил меня! Он водил меня в цирк, учил кататься на велосипеде, забирал из школы! А вы со своим архитектором просто раздавили его! Вы убили его своей эгоистичной похотью!

— Дарья, замолчи, — голос Глеба прозвучал низко, хлестко, как удар кнута.

Девушка осеклась, всхлипнув, уставилась на него сквозь мокрые светлые пряди:

— Не командуйте мной! Вы мне никто!

— Я твой биологический отец. И я платил за каждую твою частную школу и за каждый визит к врачу последние девятнадцать лет через серые счета твоего мнимого папаши.

— Глеб, прекрати! — крикнула я, сжимая кулаки.

— Нет, Инна, хватит врать девчонке, — он сделал шаг к дивану, глядя на Дашу тяжелым, беспощадным взглядом. — Марат шантажировал меня твоим рождением с двухтысячного года. Он брал у меня деньги за то, воспитывает тебя в сытости. А потом побежал продавать твои аборты чужим людям. Он сдох от собственной жадности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Даша замерла. Лицо ее исказилось ужасом, пальцы судорожно вцепились в рубашку Никиты:

— Это неправда… скажи, это неправда…

— Это правда, Даша, — тихо произнес Никита ей в макушку. — Я видел выписки из отцовского банка перед нашей росписью. Регулярные транши на счет Волковых. Двадцать лет подряд.

Дочь медленно опустила голову на грудь мужа. Плечи ее затряслись в беззвучных судорогах.

— Убирайтесь, — прошептала она сквозь слезы, не глядя на нас. — Убирайтесь из моего дома. Оба.

— Даша, я мать… — шагнула я вперед.

— Пошла вон! — взвизгнула она, срываясь на истерический крик. — Я не хочу видеть ни тебя, ни твоего любовника! Вы сожрали отца заживо! Убирайтесь, иначе я вызову охрану поселка!

— Пойдем, Инна, — Глеб железной хваткой взял меня за локоть, разворачивая к выходу. — Ей нужно лечь.

— Никита, звони врачу, если поднимется тонус матки, — бросила я через плечо, давясь слезами.

Парень молча кивнул, удерживая рыдающую жену в объятиях:

— Я вызову скорую, если станет хуже. Поезжайте.

Мы вышли на заснеженное крыльцо. Дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим стуком засова.

Я дошла до пассажирской двери машины, оперлась ладонями о холодный металлический борт, согнулась пополам. Горло сдавило спазмом, дышать стало нечем. Слезы обожгли щеки, замерзая на ветру ледяной коркой.

Глеб подошел сзади, обнял за плечи, силой развернул к себе, прижал к груди:

— Дыши. Дыши глубже.

— Зачем ты вывалил это на нее? Зачем ты добил ее сейчас?

— Чтобы она перестала молиться на мертвого труса, — отрезал он, целуя меня в мокрый висок. — Иначе это чувство вины сожрало бы тебя до костей. Садись в салон.

В машине он включил печку на максимум, достал из бардачка бутылку минералки, протянул мне:

— Пей.

Я сделала пару глотков, вытерла лицо рукавом свитера:

— Мне нужно лететь в Краснодар.

Глеб нажал кнопку зажигания, выруливая на трассу:

— Исключено.

— Там его тело. Ольга чужой человек, у нее нет прав на оформление похорон. Я законная жена до вступления решения суда в силу.

— Юристы бюро оформят все документы дистанционно. Тело кремируют, урну доставят в Тверь к его матери. Деньги я переведу сегодня днем. Твоей ноги там не будет.

— Я должна попрощаться по-человечески, Глеб!

— Ты попрощалась с ним девятнадцать лет назад, Инна! — рявкнул он, ударив ладонью по рулю. — Хватит устраивать траур по человеку, ненавидевшему каждый твой вздох! Ты остаешься со мной на Остоженке. Точка.

Мы приехали в город через час. Москва тонула в субботних заторах, серый снег превратился в жижу под колесами.

В квартире на Остоженке стояла мертвая, душная тишина.

Я прошла в гостиную, скинула пальто прямо на ковер, опустилась на край дивана, обхватив голову руками. Виски ломило тупой пульсирующей болью. В ушах звенел крик Даши: «Вы убили его своей эгоистичной похотью».

Глеб сбросил пиджак, расстегнул верхние пуговицы рубашки, налил в бокал коньяк, залпом выпил. Подошел ко мне. Опустился на колени прямо на паркет перед диваном, развел мои колени в стороны, положил тяжелые ладони мне на бедра.

Взгляд темных глаз горел тяжелым, опасным жаром:

— Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Седина на его висках казалась ослепительно белой в полумраке комнаты:

— Что ты хочешь от меня, Глеб?

— Хочу, чтобы ты прекратила хоронить себя вместе с ним.

— Я не могу просто выключить чувства по щелчку пальцев.

— Можешь, — он придвинулся вплотную, его лицо оказалось в сантиметре от моего. — Потому ты любишь меня. Всегда любила только меня.

Его губы врезались в мой рот голодно, требовательно, выбивая воздух из легких. Поцелуй был горьким от коньяка, властным, не оставляющим шанса на сопротивление.

Я попыталась отстраниться, уперлась ладонями в его твердые плечи, но пальцы мужчины скользнули мне под свитер, обжигая голую кожу ребер. Горячие ладони нащупали грудь, грубо сжали ткань белья, заставляя сосок затвердеть под его пальцами.

Тело предало меня мгновенно. Волна тягучего, порочного жара ударила в низ живота, вымывая мысли о смерти, о вине, о Даше.

Я простонала в его губы, запуская пальцы в его густые седые волосы на затылке.

— Глеб… не надо сейчас…

— Надо, — прорычал он в мою шею, зубами прикусывая кожу над ключицей. — Прямо сейчас. Чтобы ты вспомнила, кому принадлежишь.

Он резко дернул мой свитер вверх, срывая через голову и отбрасывая на пол. Расстегнул застежку бюстгальтера, обнажая грудь. Его горячий рот накрыл сосок, втягивая, терзая языком, заставляя меня выгибаться дугой и судорожно втягивать воздух сквозь зубы.

Пальцы мужчины расстегнули пряжку моих брюк, стянули ткань вниз вместе с бельем до самых щиколоток. Он встал с колен, сбросил свои брюки, нависая надо мной тяжелой, мускулистой скалой.

Его широкая ладонь легла между моих разведенных бедер, пальцы скользнули по влажной, раскаленной плоти, входя внутрь резко, глубоко, без подготовки.

Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Острое, почти болезненное наслаждение прошило тело от паха до затылка.

— Ты течешь для меня, Инна, — выдохнул он хрипло, глядя мне прямо в расширенные зрачки. — Ты горишь подо мной, пока твой мозг пытается сочинять трагедии.

Он убрал руку, перехватил мои бедра, подтянул меня к самому краю дивана. Одним мощным, яростным толчком он вошел в меня до упора.

Крик застрял у меня в горле. Стенки влагалища судорожно сжались вокруг его твердого, пульсирующего члена. Мужчина замер на секунду, тяжело дыша мне в губы, затем начал двигаться.

Быстро. Жестко. Безжалостно.

Каждый его толчок вбивал меня в мягкие подушки дивана, заставляя скрипеть деревянный каркас. Его ладони держали мои бедра стальными тисками, оставляя багровые следы на белой коже. В комнате стоял глухой звук ударов плоти о плоть и наше прерывистое, рваное дыхание.

Я задыхалась от накрывшей меня лавины ощущений. Горечь потери смешалась с диким, первобытным экстазом. Мои ноги оплели его поясницу, бедра двигались навстречу каждому удару, требуя еще глубже, еще сильнее.

Разрядка разорвала сознание ослепительной вспышкой. Мышцы сжались спазмом, выжимая из меня хриплый, протяжный стон. Глеб зарычал, сделал три яростных, глубоких движения и излился внутрь долгими горячими толчками, содрогаясь всем телом.

Он рухнул на меня сверху, прижимаясь мокрым лбом к моему плечу. Мы лежали неподвижно, восстанавливая дыхание в полутьме гостиной.

Сердце под его ребрами колотилось бешено, сотрясая мою грудь.

Через двадцать минут Глеб поднялся, накинул шелковый халат, ушел в ванную. Зашумела вода.

Я лежала на диване, глядя на кружащие за окном снежинки. Тело ныло от приятной тяжести, но внутри снова расползался холодный, липкий страх.

Телефон на столике тихо завибрировал.

Я протянула руку, взяла аппарат. Экран высветил входящее сообщение от контакта «Никита».

Пальцы дрогнули, открывая уведомление.

Короткий текст разорвал наступившую тишину:

«Дашу увезла скорая в перинатальный центр Лапино. Кровотечение усилилось. Врачи готовят операционную».

Глава 16

Прошло около четырех месяцев после свадьбы Даши и Никиты. За это время Даша успела привыкнуть к мысли о двойне, а Никита постепенно восстановился после травм.

— Врачи готовят операционную.

Строка на стекле погасла. Я вскочила с дивана, пальцы судорожно вцепились в ткань брошенного свитера.

Глеб вышел из ванной, завязывая пояс шелкового халата. Капли воды стекали по его седым вискам на широкую грудь. Взгляд мгновенно выхватил мое перекошенное лицо:

— Что стряслось?

— Лапино. Никита написал, у Даши открылось сильное кровотечение. Ее повезли в операционный блок.

Глеб скинул халат на пол за секунду:

— Одевайся. Две минуты.

Мы вылетели на заснеженную трассу. Внедорожник несся по платной полосе Северного обхода Одинцова, сметая колесами ледяную кашу. Дворники скребли по лобовому стеклу с надрывным визгом. Я сидела, вжавшись в кожу кресла, сжимая в кармане пальто серебряный полумесяц.

— Она потеряет их, Глеб. Она потеряет обоих.

— Замолчи, Инна. В Лапино лучшая хирургия в стране. Довезут живой, спасут.

— Я сама виновата. Я приехала утром на дачу, рассказала про Марата, вывалила грязь.

— Марат сам вырыл себе могилу. Ты назвала факты.

— Ей девятнадцать лет! Она беременна двойней! Зачем нужно было говорить про деньги прямо там?

Глеб вывернул руль, обгоняя фуру по заснеженной обочине:

— Затем, чтобы прекратить святое поклонение подлецу. Трус брал плату за ее взросление. Пора взрослеть без иллюзий.

Через двадцать минут колеса взвизгнули у главного входа клинического госпиталя Лапино. Стеклянные раздвижные двери, стерильный мрамор, мягкий свет скрытых потолочных ламп. Никакого больничного запаха — только сухое тепло кондиционеров.

Никита стоял возле стойки операционного блока на третьем этаже. Пальцы сжаты в кулаки, серый джемпер помят, лицо землистого цвета. Ортез на правой ноге расстегнут, он опирался на стойку здоровым бедром.

Услышав шаги, парень медленно поднял голову. В глазах стояла глухая, острая мгла:

— Приехали?

— Где она? — я подбежала, хватая его за предплечье.

— Внутри. Сорок минут назад увезли. Отслойка плаценты одного плода.

Глеб подошел вплотную, тяжело положив руку сыну на плечо:

— Кто оперирует?

— Главврач отделения гинекологии. Фамилию забыл.

— Профессор Курцер на месте?

— Сказали, вызвали из дома. Ждем.

— Сядь на диван, Никита. Ты едва стоишь на ногах.

— Отвали, отец.

— Я сказал, сядь. Ногу вывихнешь повторно.

Никита оскалился, но опустился на кожаный диван, запрокинув голову к белому потолку:

— Она кричала всю дорогу в скорой. Звала отца. Не тебя. Марата.

— Знаю, — глухо отозвался Глеб, прислонившись спиной к широкому окну.

— Повторяла, вы убили его. Вы оба.

— Пусть кричит, лишь бы дышала.

Двойные створки операционного блока бесшумно разъехались в стороны. В коридор вышел высокий хирург в одноразовой зеленой шапочке, стягивая резиновые перчатки в пластиковый контейнер:

— Родственники Рябининой?

Никита рванулся вверх, забыв про больную ногу, пошатнулся, упершись ладонью в косяк:

— Я муж. Что с ней?

— Успокойтесь, молодой человек. Кровотечение купировали. Гематому опорожнили, наложили гемостатическую губку.

— Дети? — мой голос сорвался на хрип.

Врач перевел усталый взгляд на меня:

— Сердцебиение прослушивается у обоих плодов. Сто сорок и сто сорок два удара в минуту. Угроза прерывания сохраняется высокая, но острый период миновал. Пациентка переведена в палату интенсивной терапии номер четыре.

Никита шумно выдохнул, закрыв лицо ладонями. Его плечи мелко задрожали.

— Пустите к ней? — спросил Глеб, доставая визитницу.

— Мужа пущу на пять минут. Родителям лучше подождать до утра. Пациентке введен пропофол, она спит.

Хирург кивнул, скрываясь за углом поста.

Никита отнял руки от лица. Посмотрел на отца, затем перевел взгляд на меня. В его взгляде не осталось прежней детской ярости. Только бездонная усталость взрослого мужчины, едва не потерявшего всю свою жизнь за одно утро:

— Идите домой.

— Никита, я останусь в холле, — шагнула я вперед.

— Не надо сидеть в холле, Инна Аркадьевна. Даша проснется ночью. Если увидит вас первой, начнется новая истерика. Мониторы запищат, поднимется тонус матки. Вы этого добиваетесь?

— Нет.

— Тогда поезжайте на Остоженку. Я напишу сообщение, когда она откроет глаза.

— Позвони утром, — Глеб сжал плечо парня своими пальцами. — Деньги за операцию я закрыл через главный депозит клиники.

Никита посмотрел на руку отца, поколебался секунду, но сбрасывать не стал:

— Спасибо.

Мы вышли на ночную парковку. Метель усилилась, превращая подмосковную трассу в белое кипящее море.

В квартире на Остоженке мы не включали свет. Глеб налил себе стакан виски, подошел к панорамному окну в гостиной. Огни ночной Москвы тонули в молочной дымке снегопада.

Я подошла сзади, прижалась лбом к его крепкой лопатке. Под тонким трикотажем черного свитера мышцы мужчины оставались напряженными, словно стальной канат:

— Она ненавидит меня, Глеб.

— Она напугана, Инна. Переживет угрозу выкидыша, осознает ценность своих детей, успокоится.

— Она звала Марата в машине скорой помощи.

Глеб медленно развернулся, поставил стакан на подоконник. Его ладони легли мне на скулы, пальцы запутались в волосах, приподнимая мое лицо вверх:

— Двадцать лет она знала одного отца. Привычка умирает медленно. Дай ей время похоронить свои сказки.

— Если она вычеркнет меня из жизни навсегда?

— У тебя есть я.

— Этого мало, Глеб. Она моя плоть и кровь.

— Этого достаточно, чтобы выжить, — его губы накрыли мой рот.

Поцелуй был медленным, горьким от алкоголя, полным тяжелого собственнического жара. Его язык скользнул по моим губам, требуя ответа, выбивая из головы липкий страх за дочь. Мои пальцы сами нащупали широкий ремень его брюк, притягивая мужчину вплотную к себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он подхватил меня под бедра, поднимая над полом, понес в темноту спальни.

Уложил на шелковую простыню, навис сверху, срывая с меня одежду резкими, уверенными движениями. Его горячие ладони скользили по моим бедрам, раздвигая колени шире, пальцы властно нащупали мокрую, раскаленную плоть. Я застонала, зарываясь ногтями в его спину, забывая обо всем на свете, кроме ритмичных, сокрушительных толчков его тела внутри меня.

Мы заснули на рассвете, переплетясь ногами в сбившихся простынях.

Разбудил меня звук входящего звонка в десять утра.

Я вздрогнула, выдернув руку из-под тяжелого плеча спящего Глеба, схватила трубку с прикроватного столика.

На экране светилось имя: «Даша».

Пальцы задрожали. Я провела по зеленой трубке, прижимая динамик к уху:

— Дашенька?

В трубке послышался сухой щелчок капельницы, затем прерывистый, слабый вздох:

— Мама.

Сердце пропустило удар:

— Зайка моя. Как ты себя чувствуешь? Живот болит?

— Тянет немного. Врачи сказали, лежать три недели строго. Никаких прогулок.

— Я приеду прямо сейчас. Привезу бульон, домашние вещи, что скажешь.

— Не надо бульона, — голос дочери звучал глухо, но в нем исчезла прежняя ядовитая злоба. — Никита заказал ресторанную диету для беременных. Мам.

— Да, родная?

— Приезжай одна.

Я замерла, глядя на просыпающегося рядом Глеба. Мужчина открыл темные глаза, мгновенно напрягся, вглядываясь в мое лицо:

— Одна, Даша?

— Без него. Я не готова видеть Глеба Андреевича. Пока не готова.

— Хорошо, зайка. Я буду через час.

Я сбросила вызов, села на край кровати, натягивая шерстяные брюки.

Глеб приподнялся на локте, глядя на меня тяжелым взглядом из-под нахмуренных бровей:

— Пустила?

— Пустила. Но просила приехать без тебя.

— Ожидаемо.

— Глеб, ты не обидишься?

— Перестань задавать глупые вопросы, Инна, — он сел, потянулся за сигаретами на столике, щелкнул зажигалкой. — Ей спасли детей ночью. Мое эго подождет. Бери машину с водителем, поезжай.

В одиннадцать тридцать я вошла в отдельную палату Лапино.

Просторная комната с панорамным окном на сосновый бор, мягкий кожаный диван, плазменный экран на стене.

Даша лежала на функциональной кровати, приподнятой в изголовье. Лицо прозрачное, под голубыми глазами залегли тени, светлые волосы заплетены в слабую косу. К ее предплечью тянулась тонкая пластиковая трубка инфузомата. На безымянном пальце блестело тонкое платиновое кольцо.

Никита дремал в кресле рядом, вытянув больную ногу в ортезе. Услышав скрип двери, парень открыл глаза, медленно поднялся, опираясь на подлокотник:

— Я выйду в буфет за кофе. Поговорите.

Он коснулся губами лба спящей жены, хромая вышел в коридор, тихо притворив за собой дверь.

Я подошла к краю кровати. Опустилась на колени прямо на мягкий ковролин, взяла худую, прохладную ладонь дочери в свои руки.

Даша повернула голову. Взгляд ее был чистым, уставшим, без слез:

— Ты постарела за эти сутки, мам.

— Я чуть с ума не сошла ночью, Дашенька.

— Я тоже. Когда полилась кровь на простыню, я думала, это конец. Думала, бог наказывает меня за то, проклинала вас утром.

— Глупости. Никакой бог никого не наказывает. Ты пережила сильный стресс.

— Я ненавидела тебя вчера, — прошептала она, сжимая мои пальцы слабыми руками. — Ненавидела за то, ты ушла от папы. А ночью Никита сидел рядом, держал меня за ногу, пока меня колотило от страха. И я вдруг поняла.

— Что поняла, зайка?

— Я поняла, каково это — когда рядом мужчина, готовый разорвать любого ради тебя. Никита орал на фельдшеров в скорой, угрожал судом, сам тащил меня на каталку с больной ногой.

— Он любит тебя.

— Он любит меня так же, как Глеб Андреевич любит тебя, мам.

Воздух в палате замер. Я опустила глаза на ее пальцы:

— Даша…

— Папа Марат никогда так на тебя не смотрел. Он смотрел футбол. Просил котлеты. Жаловался на спину. Я вспомнила наше детство. Ты тащила сумки с рынка, оплачивала мои танцы, а он лежал на тахте в носках. Я просто не хотела этого замечать. Мне было удобно думать, у нас идеальная семья.

— Он любил тебя, Даша. По-своему, но любил.

— Он любил брать деньги у чужого мужчины за то, я ношу его фамилию, — горько усмехнулась дочь, и слеза скатилась по ее виску на подушку. — Никита показал мне банковские выписки утром. Там миллионы, мама. Папа продавал меня Глебу Андреевичу двадцать лет.

— Не суди мертвых, зайка. Марата больше нет.

— Знаю. Но простить его за это я пока не могу. И тебя за то, молчала двадцать лет, тоже не могу понять до конца.

— Я боялась, Даша. Я была нищей девчонкой из Твери, испугалась остаться одна с младенцем на руках.

— Ты должна была сказать Глебу правду тогда. В университете.

— Должна была. Я совершила чудовищную ошибку. Но всю жизнь я расплачивалась за нее с Маратом.

Даша помолчала, глядя в окно на заснеженные вершины сосен. Ее пальцы переплелись с моими:

— Никита сказал, отец закрыл три миллиона за операцию и отдельный блок.

— Глеб состоятельный человек. Для него это не сложно.

— Он приехал ночью вместе с тобой?

— Стоял под дверями блока, пока профессор Курцер не закончил чистить гематому.

Дочь закрыла глаза, глубоко вздохнула:

— Скажи ему спасибо. Сама я пока не смогу выговорить это слово. Мне нужно привыкнуть к мысли, он мой отец.

— Он подождет, зайка. Он умеет ждать.

— Мама.

— Да, родная?

— Через пять месяцев я рожу тебе двух внуков.

Я прижалась губами к ее прохладной ладони, слезы брызнули из моих глаз, падая на простыню:

— Я буду самой счастливой бабушкой на свете.

— Ты приедешь на Николину Гору помогать с колясками?

— Приеду в любую секунду, когда позовешь.

— Одна, — твердо добавила Даша, открыв глаза и глядя мне прямо в лицо. — Первые полгода только одна. Без него. Пусть они с Никитой разбираются сами в своем бизнесе. Мне нужно вернуть свою мать.

— Договорились, зайка. Только я.

Дверь приоткрылась, заглянул Никита с картонным стаканчиком кофе:

— Инна Аркадьевна, вам пора. Доктор велел Даше спать до обеда.

Я поднялась с колен, поцеловала дочь в лоб, поправила одеяло на ее ногах:

— Отдыхай, маленькая моя. Вечером позвоню.

— Пока, мам.

Я вышла в холодный зимний полдень. Солнце пробивалось сквозь серые тучи, заставляя снег на еловых лапах искриться тысячами мелких огней. Дышалось легко. Огромная каменная плита, давившая мне на грудь двадцать лет, наконец раскололась на куски.

Машина довезла меня до центра за сорок минут.

В квартире на Остоженке пахло жареным мясом и чесноком. Глеб стоял у плиты в фартуке поверх белой рубашки, переворачивая щипцами толстые говяжьи стейки на ребристой чугунной сковороде.

Увидев меня на пороге, он выключил вытяжку:

— Как она?

— Угроза миновала. Дети в порядке.

Я подошла со спины, обняла его за талию, уткнувшись носом между лопаток. От него пахло дымом, жареным мясом и дорогим одеколоном:

— Она простила меня, Глеб.

Архитектор замер. Медленно положил металлические щипцы на подставку, развернулся в моих руках, прижимая меня к себе:

— А меня?

— Сказала передать спасибо за оплату клиники. Просила дать ей время.

— Время у нее есть, — он усмехнулся углом рта, целуя меня в макушку. — Главное, ты вернулась живой.

— Стейк сгорит.

— Плевать на стейк.

Он подхватил меня под ягодицы, усаживая на край теплой гранитной столешницы рядом с плитой. Руки мужчины скользнули под свитер, сжимая грудь сквозь белье, его губы жадно впились в мою шею, оставляя влажные следы на коже.

— Глеб, мы же на кухне…

— Мы в моем доме, Инна. И ты выйдешь за меня замуж в эту субботу.

— Мы не подавали заявление.

— Я подал через электронный реестр утром, пока ты была в Лапино. Расписка через выездного регистратора на Остоженке. В одиннадцать утра.

Я заглянула в его темные, горящие зрачки:

— Ты неисправимый тиран, Рябинин.

— Я мужчина, забирающий свое, — выдохнул он мне в губы, расстегивая ремень брюк.

Телефон в кармане моего пальто, висевшего в прихожей, тихо звякнул входящим уведомлением.

Я не обратила внимания, растворяясь в глубоких, сильных толчках мужчины, прижимавшего меня к граниту острова.

Спустя полчаса, накинув его рубашку, я босиком прошла в прихожую за водой.

Достала аппарат из кармана пальто.

На экране светилось сообщение от нотариуса Тверской области:

«Инна Аркадьевна, вскрыто рукописное завещание Марата Рифкатовича Волкова. Он оставил долю в тверском доме вашей дочери, но с условием проведения посмертной судебно-генетической экспертизы на установление отцовства».

Глава 17

— Он потребовал вскрыть гроб ради пробирки слюны? — Глеб вырвал телефон из моих онемевших пальцев.

Свет лампы над кухонным островом очертил его острые скулы. На шее мужчины вздулась вена.

— Нотариус пишет про генетическую экспертизу. Марат оставил половину тверского дома Даше. Только при условии официального судебного теста на отцовство.

— Тверская развалюха стоит полтора миллиона рублей, — Глеб швырнул смартфон на гранит. — Мертвый ублюдок пытается достать нас из могилы. Плевать на этот сарай. Я куплю Даше десять таких участков на Волге.

— Дело касается памяти, Глеб. Если Даша узнает про завещание, она согласится на эксгумацию. Она захочет доказать себе его отцовство.

— Анализ докажет обратное. Экспертиза покажет меня.

— И добьет ее. Даша только начала приходить в себя в палате.

Глеб шагнул ко мне, сгреб за плечи, вжимая в край кухонной столешницы:

— Юристы бюро выкупят вторую долю дома у его тверской родни завтра утром. Оформят дарственную на Дарью. Завещание Марата оспорят по факту невменяемости составителя. Справки о его запоях из краснодарского наркодиспансера уже у адвоката. Забудь.

— Ты снова решаешь проблемы деньгами.

— Я решаю проблемы силой и связями, Инна. Чтобы ты спала по ночам. Иди в душ. У нас регистрация через пять дней.

Субботнее утро двадцатого марта выдалось морозным, звенящим, ясным.

Солнце слепило глаза, отражаясь от белых сугробов на Пречистенской набережной. В спальне на Остоженке пахло морозным воздухом, крепким кофе и свежесрезанными цветами.

Я стояла перед напольным зеркалом в жемчужно-сером шелковом платье с закрытым воротом и длинными узкими рукавами. Волосы уложены в тяжелый гладкий пучок на затылке. На пальце холодил кожу платиновый ободок с крупным изумрудом.

Глеб подошел сзади. Темно-синий шерстяной костюм сидел на его широких плечах безупречно. Белоснежная рубашка, тонкий темный галстук. Он положил ладони мне на талию, прижал спиной к своей груди:

— Красивая.

— Нервничаю.

— Регистратор приедет через сорок минут. Бюрократия займет десять минут.

— Даша прислала сообщение полчаса назад.

Глеб нахмурился, взглянув на мое отражение в зеркале:

— Отказалась приехать?

— Написала: «Мы выехали из Лапино. Никита везет меня на машине».

Мужчина медленно перевел дух. Пальцы его слегка сжали ткань моего платья:

— Сын за рулем?

— Наняли водителя. Доктор разрешил сидеть в салоне сорок минут.

В прихожей раздался звонок домофона.

Глеб отпустил меня, провел костяшкой пальца по моей скуле:

— Распорядитель. Иди в гостиную.

Через четверть часа просторный зал апартаментов наполнился тихим шорохом бумаг. Женщина в строгом темном костюме с золотым гербовым знаком на лацкане разложила актовые книги на круглом столике у панорамного окна.

Лифт на лестничной площадке тихо звякнул.

Дверь распахнулась.

Вошел Никита. В темно-сером пальто, опираясь на трость с удобной рукоятью. Ортез на правой ноге скрывали свободные брюки. Он придержал тяжелую дубовую створку, пропуская вперед жену.

Даша шагнула в холл. На ней было теплое кашемировое пальто песочного оттенка, поверх тонкого платья цвета экрю. Светлые пряди падали на плечи. Живот уже заметно округлился под мягкой тканью.

Взгляд дочери скользнул по мне, переместился на стоящего рядом Глеба. В глазах девушки не осталось прежней ледяной ненависти. Только глубокая, выстраданная тишина.

— Здравствуй, мама.

Я шагнула навстречу, протянула руки. Даша подошла медленно, осторожно ступая в мягких замшевых сапогах. Обняла меня за шею. Ее щека коснулась моей щеки — теплая, пахнущая миндальным маслом.

— Здравствуй, зайка. Как живот?

— Врачи сняли капельницы утром. Сказали, постельный режим отменяется. Главное — не нервничать.

Никита подошел к Глебу, переложил трость в левую руку, протянул правую:

— Отец.

Глеб крепко сжал его ладонь, притянул сына к себе, коротко похлопал по спине:

— Спасибо, приехали.

— Мы обещали быть. Даша настояла.

Регистратор кашлянула, привлекая внимание:

— Инна Аркадьевна, Глеб Андреевич, прошу подойти к столу.

Церемония проходила без марша и фальшивых речей. Сухой шелест страниц. Скрип дорогого пера.

— Согласны ли вы, Глеб Андреевич Рябинин, взять в жены Инну Аркадьевну Волкову?

— Да.

— Согласны ли вы, Инна Аркадьевна Волкова, взять в мужья Глеба Андреевича Рябинина?

— Да.

— Объявляю вас мужем и женой. Распишитесь в книге актов гражданского состояния.

Я взяла ручку. Пальцы не дрожали. Напротив графы о смене фамилии стояла четкая надпись: «Рябинина». Росчерк пера закрыл двадцатилетний круг ошибок, чужих постелей и страхов.

Глеб взял золотое кольцо, надел на мой палец рядом с изумрудом. Наклонился, поцеловал меня в губы. Спокойно. Властно. На виду у наших взрослых детей.

Регистратор собрала папки, сухо поздравила и покинула квартиру.

Официант из кейтеринга бесшумно выкатил столик с тонкими хрустальными бокалами и горячими закусками.

Даша подошла к окну, глядя на золотые купола храма через реку. Я встала рядом:

— Ты бледная, родная. Присядь на диван.

— Мне надоело лежать, мам. Две недели на больничной койке сводят с ума.

— С домом в Твери вопрос закрыт, Даша. Юристы аннулировали иск.

Девушка повернула лицо ко мне. Взгляд голубых глаз стал печальным:

— Никита рассказал про завещание папы. Вчера вечером.

— Прости, мы хотели скрыть.

— Не надо извиняться. Папа Марат пытался причинить боль напоследок. Он не умел проигрывать. Я отказалась от наследства у нотариуса по доверенности. Пусть его тверская родня забирает дом себе. У меня есть своя жизнь. Моя семья.

Она опустила ладонь на свой округлившийся живот:

— Здесь мальчик и девочка. Врач подтвердил на последнем сканировании.

У меня перехватило дыхание:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Королевская двойня.

— Да. Мальчика Никита хочет назвать Глебом. В честь деда.

Глеб, стоявший позади с бокалом минеральной воды для сына, замер на полушаге. Челюсти архитектора сжались, плечи окаменели.

Никита слегка толкнул отца плечом:

— Не обольщайся, старик. Воспитанием займусь я сам. Без твоих казарменных методов.

— Ты сначала научись пеленки менять, финансист, — хрипло отозвался Глеб, но в уголках его глаз проступили влажные искры.

— Научусь. Инна Аркадьевна обещала приезжать на Николину Гору.

— Обещала, — подтвердила я, беря дочь под руку.

Даша посмотрела на Глеба. Впервые за все время прямо, открыто, без упрека:

— Вы тоже приезжайте. В декабре. На новоселье.

Глеб опустил бокал на стол, подошел к ней вплотную. Огромный, седой мужчина навис над хрупкой дочерью. Медленно протянул руку, коснулся ладонью ее светлой макушки, погладил по волосам:

— Приеду, дочка. Обязательно приеду.

Слеза сорвалась с ресниц Даши, упала на лацкан его пиджака. Она уткнулась носом в его плечо. Глеб обнял ее бережно, осторожно, боясь задеть живот, прижимая к себе с немой, запоздалой отцовской нежностью.

К двум часам дня дети засобирались. Даше требовался дневной отдых. Никита помог жене надеть пальто, бережно поддержал под локоть у дверей лифта.

— До воскресенья, мама.

— До воскресенья, зайка.

Двери закрылись.

В апартаментах воцарилась теплая, чистая тишина.

Я вернулась в гостиную. Скинула туфли, ступая босыми ногами по прохладному паркету.

Глеб запер входную дверь на нижний замок. Снял пиджак, бросил на кресло. Расстегнул пуговицы манжет, закатал рукава рубашки до локтей.

Он подошел ко мне у панорамного окна, обнял сзади поперек талии, уткнулся подбородком в мою шею:

— Устала?

— Легко, Глеб. Наконец-то легко.

— Ты теперь Рябинина. Назад дороги нет.

— Я не искала дорогу назад.

Мужчина развернул меня лицом к себе. Темные глаза горели тяжелым, густым огнем. Пальцы легли на воротник моего шелкового платья, потянули потайную молнию на спине вниз. Ткань зашелестела, соскальзывая с плеч на паркет.

Прохладный воздух комнаты лизнул голую кожу.

Глеб провел шершавыми ладонями по моим ребрам, нащупал застежку тонкого кружевного бюстгальтера, расстегнул шелк. Его горячий рот накрыл чувствительную кожу между ключицами, языком очерчивая серебряный полумесяц.

— Сегодня ты снимешь эту цепочку, Инна.

— Почему?

— Я подарю тебе новый кулон. Настоящий. Без прошлого.

Он подхватил меня под бедра, легко оторвал от пола. Я обхватила его ногами за поясницу, впиваясь пальцами в крепкие мускулы спины. Мужчина шагнул к дивану, опустил меня на мягкую кожу, нависая сверху тяжелым телом.

Его пальцы сорвали тонкие шелковые трусики, сжали внутреннюю сторону моих бедер, разводя колени шире. Ладонь скользнула по влажной плоти, пальцы вошли внутрь резко, глубоко.

Я вскрикнула, запрокидывая голову назад, выгибаясь дугой от острого, сокрушительного спазма наслаждения.

— Смотри на меня, жена, — прорычал он хриплым шепотом.

Я открыла глаза. В его зрачках плескалось бездонное пламя.

Глеб расстегнул ремень, освободил пульсирующую твердость члена, одним мощным, медленным толчком заполнил меня до самого дна.

Воздух выбило из легких. Стон разорвал тишину комнаты. Мои пальцы впились в его широкие плечи, ногти вонзились в кожу. Мужчина двигался размеренно, глубоко, вбивая меня в подушки с первобытной силой собственника.

Каждый толчок разносил по телу волны расплавленного свинца. Стыд, страх, воспоминания о годах разлуки сгорели дотла. Осталась только эта сокрушительная полнота.

Разрядка накрыла нас на пике безумия. Тело свело судорогой, я кричала его имя в крепкое плечо, сжимая бедра вокруг его поясницы. Глеб глухо зарычал, сделал последний яростный выпад и излился внутрь долгими горячими толчками.

Он рухнул на меня сверху, тяжело дыша, уткнувшись мокрым лбом в изгиб моей шеи.

Мы лежали неподвижно. Солнце за окном клонилось к закату, окрашивая снег на набережной в розовые тона.

Глеб приподнялся, провел ладонью по моим спутанным волосам:

— Завтра летим на виллу в Черногорию. На десять дней.

— А дети?

— Дети справятся. Никита нанял охрану и врача. Мы заслужили эту тишину, Инна.

Я прижалась губами к его колючей щеке, закрыла глаза.

Впервые за двадцать лет впереди не было лжи.

Только наша жизнь.

Конец