В этом тёплом, дрожащем поле. Тематика: Рассказ об этом

Утро Майи

вступление автора

Это хорошая история, которую мне бы хотелось прочитать самой и восстановить веру в то, что такие спокойные здоровые отношения вообще бывают. Она про двух людей, которые познакомились неожиданно и буднично. Отчего в их жизни внезапно все поменялось: и из двух отдельных людей вдруг получилось что-то большее.

Здесь не будет предательств, соперниц и разбитых сердец. Только трудности современных взрослых людей: научиться доверять, не бояться близости, решиться стать частью чьей-то жизни. Лучше всего это у них получается через физическую близость — секс становится языком их отношений и способом сказать то, что они пока не умеют выразить словами.

Если вам нравятся мои книжки, пожалуйста, ставьте лайк, добавляйте книгу в библиотеку или подписывайтесь. Это сильно повышает мотивацию и ускоряет выкладку новых глав ????

С любовью к дорогому читателю,

Ива

???? Новости и закулисье можно подсмотреть в моем телеграм-канале: iva_writer

Утро Майи

Пес Кент запрыгнул на кровать за пару секунд до будильника — он всегда будто чуял звонок за 3 секунды раньше и торопился первым сообщить хозяйке, что утро настало и пора на прогулку. Майя проснулась от собачьей суеты, почесала хвостатого за ухом и, не открывая глаз, на ощупь отключила будильник.

В комнату лениво лился солнечный свет — петербургское лето только началось, день обещал быть свежим и ясным. В квартире пахло вчерашним заваренным чаем с мятой, оставленным в чайнике на кухне, через окно просачивался аромат влажной от росы земли и отцветающей сирени.

Майя потянулась, не спеша освобождаясь из-под одеяла, и, открыв один глаз, взяла телефон — проверить уведомления, что накопились за ночь.

От Катьки, любимой подружки, было сообщение со скриншотом ее переписки с потенциальным ухажером из приложения для знакомств:

«Привет красотка, как настроение с утра? Просто хотел сказать что у тебя очень доброе лицо»

«спасибо, очень приятно)))»

«а сколько у тебя было половых партнеров? чего тут ищещь? одна живешь?»

Майя фыркнула и написала подруге в ответ:

«фуу, какой же придурок»

.

Сама она тоже пробовала найти в приложениях для знакомств если не любовь всей жизни, то хотя бы романтически разнообразить будни. Не сложилось ни то, ни другое. Один писал каждый день красивые и даже вдумчивые сообщения, от которых становилось тепло на сердце. А на третьем свидании честно признался, что вообще-то женат, но с женой они как соседи и он скоро уже решит этот вопрос, просто сейчас неподходящее время, ребенок пока маленький, год назад родился. Другой стабильно присылал ей раз в две недели смешные картинки с попугаями и спрашивал “ну как ты” и “чем занята”, не развивая диалог за пределы этих контуров. Еще была пачка совсем уж отбитых кандидатов: один быстро скатывался к претензиям и оскорблениям, другой скидывал фото голого торса и нагло напрашивался на ужин к ней домой, третий звал погулять по парку на другом конце города в мороз.

Такого клоунизма в приложениях было навалом, но Майе быстро наскучило быть генератором безотрадных историй для подруг. Полгода назад она просто удалила приложение, как сносят игру, в которую надоело играть, испытав огромное облегчение.

Ей нравилась ее жизнь и без этого фонового шума от бессмысленной карусели интернет-знакомств: профессия дизайнера, свободный график, работа из дома, неторопливые прогулки с собакой, вдохновляющие путешествия, йога по вечерам, вино с подругами по выходным —

но

все же иногда казалось, что она…

«Но что “но”?», — тут же мысленно передразнила она сама себя, поймав, что на долю секунды всё же зацепилась за какую-то смутную мысль вроде «а вдруг я что-то упускаю, помру в одиночестве. часики-то тикают» — и тут же смахнула ее, как бесячее уведомление. Ее 34 года — не 84, и вообще, сейчас у нее по расписанию прогулка с собакой, а не сеанс экзистенциальной тревоги.

Она встала с постели, натянула джинсы и накинула худи поверх топа, в котором спала, пристегнула Кента к поводку и поспешила на прогулку.

Лифт

Двери лифта открылись на Майином этаже, и она слегка вздрогнула от неожиданности — не была готова к тому, что внутри уже кто-то есть.

Она узнала соседа сверху — видела его пару раз мельком во дворе, но никогда они не пересекалась настолько близко. Он был в отглаженной рубашке, с уложенными назад волосами чуть ниже уха, полностью собранный для рабочего дня. Контраст с ней, заспанной и непричесанной, ощущался почти комично.

— Доброе утро, — сказал он коротко, кивнув.

— Здравствуйте, — ответила она.

Здесь, в тесноте лифта, деться было некуда, и она украдкой начала изучать его отражение в зеркальной стенке. Симпатичный, подумала она. Хорошо одетый и пахнет приятно, но не слезоточивым мужским парфюмом, убивающим все живое в радиусе километра, а каким-то премиальным кондиционером? Гелем для душа? Дезодорантом? Она подумала было спросить, что это за запах, но смутилась. Как-то слишком он хорош был собой для обычного будничного утра. Мужчина, который выглядит подчеркнуто стильно и ухоженно, по ее многолетнему полевому опыту, обычно означал один из вариантов: либо женат, либо просто не интересуется женщинами, либо мог оказаться точно таким же клоуном, как те персонажи из дейтинг-игры, просто чуть лучше упакованным.

С этих скептических мыслей она переключилась на цифры, бегущие от ее 12 этажа к первому. Наконец, лифт приземлился, двери разъехались, и они с соседом, не обменявшись больше ни словом, разошлись по разным сторонам из парадной.

Катя

С Катей — той самой подругой со скриншотами — они дружили еще со времен универа. Раз в две недели они устраивали спа-день, чтобы разгрузиться физически и ментально от накопленной негативной энергии. Катька, будучи человеком глубоко эзотерически и психологически обогащенным, любила такие ритуалы очищения. А Майе просто нравилось хорошенько пропариться в сауне с перерывами на уютные разговоры под травяной чай. Катька в такие моменты неизменно включала коуча по отношениям:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А ты так и будешь одна куковать? — спрашивала она, разливая чай. — Я понимаю, приложения — помойка, но есть же другие способы.

— Какие, например? Книжные клубы, бачата, игра в падел?

— Да хотя бы просто выходить из дома почаще! Или ты ждешь, что мужик тебе на голову свалится, пока ты свои макеты шаманишь в фотошопе? Или в очереди за шаурмой в кебабной у дома?

Майя хохотнула, чуть не захлебнувшись от разнообразия вариантов.

—

Ну если честно, — сказала она, отсмеявшись, — то так бы и хотелось. Прямо чтобы без всех этих приложений, свайпов и позорных свиданий. Просто чтобы человек взял и случился — без моих усилий и этого тупого процесса отбора.

— Это называется пассивная позиция, — заметила Катя.

— Это называется — я устала прилагать усилия и не получать результат, — поправила Майя. — Ну я ведь уже сто раз пробовала. То стараться понравиться, то стараться не спугнуть, то быть достаточно интересной и одновременно достаточно доступной. И одновременно не слишком доступной. И брать инициативу в свои руки, и ждать ее от мужчины и давать ему проявлять мужественность. Раз ничего не работает, раз у вселенной есть какой-то другой план для меня, то пусть тогда все оно получится само, без моего участия в качестве проджект-менеджера.

— А в этом что-то есть… — сказала Катя уже серьезно. — Как закон жизни: чем сильнее трясешься над результатом, тем хуже получается.

— Ну да, — согласилась Майя, разливая чай по кружкам. — Так что я официально ухожу в забастовку по вопросам своей личной жизни и разрешаю миру удивить меня.

Знала бы она, что это случится так скоро.

Кофейня

В то случайное летнее утро Майя проснулась раньше обычного и решила зайти с Кентом в кофейню — дома неожиданно закончился кофе. Назревало лето, в воздухе висел тот особый предканикулярный запах — смесь нагретого асфальта, свежей зелени и чего-то неуловимо праздничного. В ожидании у стойки Майя думала о том, что этот запах совершенно не изменился с детства и, наверное, останется точно таким же, когда она состарится и даже когда ее не станет, — вещи вроде запаха лета почему-то не подчиняются времени так, как подчиняется всё остальное.

Она забрала у бариста стаканчик горячего американо и вышла из кофейни в той же лёгкой философской задумчивости. Ровно в тот момент к дверям подходил тот самый сосед из лифта, которого она успела мысленно занести в категорию «слишком идеально, чтобы быть правдой» ещё неделю назад и с тех пор благополучно про него забыла.

Он её, впрочем, не забыл — просто не подавал вида. За последние месяцы он успел заметить её достаточно раз, чтобы у него внутри сложилось нечто вроде тихого, аккуратно припрятанного интереса, которым он не спешил делиться даже с самим собой. В его картине мира интерес полагалось сначала обдумать, взвесить уместность момента, а уже потом — может быть — действовать. Момент, впрочем, всё никак не наступал: то она была с собакой и явно спешила, то он опаздывал на встречу, то просто не находилось адекватного повода заговорить.

Кент вдруг заметил на другой стороне улицы свою подружку-таксу и рванул навстречу с безоглядным собачьим восторгом, дёрнув поводок так резко, что Майя качнулась вперёд, теряя равновесие. Весь кофе из стаканчика — горячий, свежий, только что налитый — выплеснулся точно на белую футболку соседа, который в эту секунду как раз шагнул к дверям кофейни.

Несколько секунд оба просто стояли, будто мир на мгновение завис, не зная, как реагировать на случившееся.

— Блин, извините… — только и смогла выговорить Майя, чувствуя, как лицо заливает краска, а внутри мгновенно взрывается паническая мысль: вот и всё, теперь придётся объясняться с соседом, которого она даже толком не знает, а он наверняка сейчас скажет что-то резкое, потому что кто в здравом уме обрадуется испорченной белой одежде в восемь утра.

Он посмотрел на растекающееся коричневое пятно, потом на неё, потом на Кента, который с любопытством обнюхивал кофейную лужу под их ногами.

— Ну, — сказал он удивительно спокойно, — если честно, мне никогда не нравилась эта футболка.

Майя не ожидала, что он не разозлится, — судя по его безупречно выглаженной одежде и общей собранности, она была почти уверена, что напоролась на человека, для которого испорченная вещь равнозначна личному оскорблению. От неожиданности она рассмеялась — нервно и с облегчением одновременно.

Он же, наблюдая за этим смехом, поймал себя на мысли, что вот оно — то самое качество, которое цепляло его в ней издалека месяцами: не постановочная реакция, не вежливая улыбка ради приличия, а что-то настоящее, немного нескладное, живое.

— Серьёзно, мне очень жаль, — сказала она, всё ещё частично в панике. — Давайте хоть салфетки принесу.

От чувства вины ей хотелось навести суету и хоть как-то сгладить причинённый соседу ущерб. Но что вообще предлагают в таких ситуациях? Заплатить за испорченную футболку? Предложить застирать пятно прямо в туалете кофейни, стоя над раковиной?

— Не надо, — он нарочито легко улыбнулся, явно считывая её внутреннюю панику и решив её смягчить. — У меня есть с собой запасная футболка для спортзала, переоденусь в неё.

— Давайте я постираю футболку, а завтра заберёте её? — предложила Майя, цепляясь за первую же практичную мысль, которая позволяла хоть чем-то компенсировать неловкость. — Я живу во втором подъезде. Вы, кажется, тоже?

Он посмотрел на пятно, потом на неё — и это неожиданно показалось ему очень приятным решением.

— Хорошо, — сказал он. — Давай обменяемся телефонами? Меня зовут Михаил, кстати.

— А я Майя.

Они обменялись номерами, Майя забрала испорченную кофейную футболку, и оба разошлись: Михаил поехал в офис в не особо подходящей под его образ спортивной футболке, но почему-то совершенно не расстроенный. Майя в странно приподнятом настроении пошла домой, по пути забивая в поисковике запрос о том, как отстирать кофейное пятно с белой футболки.

Перед тем как закинуть его футболку в стирку, Майя поймала себя на странном порыве — поднесла ткань к носу, чтобы уловить его запах. «Фу, ну ты и извращенка, — подумала она про себя, тут же устыдившись этого жеста. — Но пахнет он приятно».

Бар на Рубинштейна

Утром следующего дня они встретились в том же месте — на этот раз оба, хотя ни один в этом бы не признался, слегка подгадали время, чтобы столкновение выглядело случайным, а не подстроенным.

Михаил стоял с двумя стаканчиками кофе — один он молча протянул ей в обмен на свежую, идеально постиранную футболку. Майя даже прогладила её утюгом, хотя со своими собственными вещами такой педантичностью никогда не отличалась.

— Держи, — она протянула пакет, чувствуя, как предательски колотится сердце, хотя формально ничего особенного не происходило — просто передача вещи из рук в руки. — Твоя

футболка снова чистая и совсем не пахнет

.

— Спасибо, — он оценил отсылку к старой рекламе и улыбнулся, забирая пакет — той открытой улыбкой, от которой у неё на секунду сбилось дыхание, а взгляд невольно зацепился за его губы чуть дольше.

Возникла неловкая пауза. Майя чувствовала себя нелепо — взрослая женщина, а сердце колотится, будто ей пятнадцать и она впервые разговаривает с симпатичным парнем из старшего класса у школьной столовой, ощущая почти забытое волнение внизу живота. Михаил, судя по тому, как он слишком долго возился с крышечкой своего стаканчика, чувствовал себя не лучше — обычно уверенный в себе, сейчас он будто разучился складывать слова в предложения.

— Хочешь немного пройтись? — спросил он наконец, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично, хотя внутри у него в этот момент шла настоящая борьба: пригласить её куда-то — не слишком ли быстро? А вдруг она замужем, и вся эта история с футболкой была просто вежливостью соседки, а не чем-то большим?

— Давай, конечно, — согласилась Майя мгновенно и тут же слегка смутилась собственной поспешности.

Они пошли в сторону метро — неторопливо, хотя оба, вероятно, могли бы дойти вдвое быстрее, если бы кто-то из них действительно спешил. За эти пятнадцать минут выяснилось, что он вообще-то ненавидит сорт кофе в этой кофейне и берёт его просто по привычке, потому что она ближе всего к дому. Она призналась, что работает из дома и в среднем выпивает полтора литра кофе в день. Так подробно и увлечённо обсуждать настолько незначительную тему, как кофе, могли только люди на грани флирта — и оба это чувствовали.

Пока они шли, Майя украдкой разглядывала его — уже без вчерашней панической растерянности, а с чем-то более спокойным и заинтересованным: линию челюсти, то, как он засучил рукава рубашки, и поймала себя на совершенно неуместной для утреннего разговора о кофе мысли о том, каково это — оказаться в его объятиях. Она тут же отмахнулась от подобных фантазий — они едва знакомы, а она уже воображает себе всякое, — но мысль отказывалась уходить полностью, оседая где-то на периферии сознания тёплым, слегка тревожащим фоном.

— А кофе в той кофейне правда омерзительный, — подытожила Майя, когда они уже подходили к метро, за неимением лучшего повода продолжать разговор.

Михаил замедлил шаг, явно взвешивая что-то внутри себя — Майя заметила эту паузу и почувствовала, как внутри неё натянулось ожидание.

— Кстати, я знаю хороший бар с кофе и вином, — сказал он, и голос его прозвучал куда небрежнее, чем он сам себя чувствовал в этот момент. — Если хочешь, могу показать тебе его в выходные. Если у тебя нет планов.

Он тут же мысленно поморщился от собственной формулировки — «если у тебя нет планов» звучало как заранее подготовленная страховка на случай отказа, а не как настоящее приглашение.

— О, супер, было бы очень здорово, — Майя улыбнулась и почувствовала, как внутри что-то неожиданно легко и приятно екнуло. — Давай договоримся в телеграме, когда и во сколько.

Они наконец распрощались и разошлись. По пути домой она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время с нетерпением ждёт выходных не потому что мечтает отоспаться, а по совершенно другой, куда более волнующей причине.

Бар на Рубинштейна

Встреча случилась только через неделю. Формально оба были заняты — у Майи горел проект, у Михаила — сдача объекта, но по-честному оба просто тянули.

Майя несколько раз перечитывала переписку, выискивая в ней скрытые сигналы, которых там, скорее всего, не было, и убеждала себя не радоваться заранее: мало ли, может, это была просто вежливая формальность соседа, неловко почувствовавшего себя обязанным после истории с кофе, а не настоящий интерес. Она хорошо помнила вложенную ей матерью программу — не зависеть, не вкладываться раньше времени, — и старательно повторяла себе, что от одного похода в бар с симпатичным соседом её независимая, отлично устроенная жизнь никак не пострадает, даже если ничего не выйдет. Хотя, если быть до конца честной с собой, часть её уже вовсю фантазировала о том, какой будет его реакция, если она наденет свое любимое платье для свиданий.

Михаил тормозил по-своему. Он редко звал кого-то на нормальное свидание, а не просто «зайти на кофе», потому что нормальное свидание уже подразумевало намерение, а намерения последние два года он предпочитал держать подальше от себя самого — слишком свежа была рана его развалившегося брака. Он поймал себя на мысли, что боится не ее отказа, а обратного — что она согласится, и тогда придётся снова учиться быть с кем-то, может даже вдолгую. Но в четверг вечером, поймав себя на том, что уже третий раз за час отвлёкся от рабочих документов, мысленно прокручивая, состоится их встреча или нет, он разозлился на собственную нерешительность и написал ей сообщение с конкретным днём, местом и временем — лишь бы прекратить это изматывающее ожидание.

Михаил пришёл в бар первым после офиса и занял стол у окна. Майя слегка опоздала, потому что не могла придумать, что надеть, — перемерила три варианта, отказалась от всех, начала заново. Ей не хотелось выглядеть слишком старательно, будто у них намечалось настоящее свидание, а хотелось чего-то удобного и простого, но при этом достаточно игривого. В итоге она остановилась на белом слегка прозрачном лонгсливе с драпировкой и завязками сбоку и обтягивающих синих джинсах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Один тут отдыхаешь? — первым делом сказала она, садясь напротив. Она любила сглаживать неловкость шуткой, особенно когда сердце так бешено колотилось. — О, ты надел всё чёрное!

— Чтобы если разольёшь вино, было не так заметно.

— Это я могу, — она рассмеялась, и разговор дальше пошёл сам — легко, без пауз, которые нужно было бы натужно заполнять.

Он спросил про её работу, она честно призналась, что дизайн — это одновременно любимое дело и источник каждодневного мелкого раздражения, потому что клиенты всегда хотят «сделать логотип поинтереснее и поиграть со шрифтами».

— А у тебя акцент немного южный, — заметила она в какой-то момент, вслушиваясь в его речь. — Откуда ты вообще?

— Из Осетии, — он улыбнулся так, будто ждал этого вопроса. — Владикавказ, если точнее, хотя вырос я в селе неподалёку.

— Никогда там не была. Расскажи про это место и какое у тебя было детство?

И он неожиданно долго и с удовольствием рассказывал: как пахнет двор его бабушки, как готовят одно и то же на похороны и на свадьбы, потому что и горе, и радость в его семье принято встречать одинаково щедрым столом. Он не стал упоминать школьную любовь, свадьбу сразу после университета, семь лет брака и тихий развод — не потому что скрывал специально, а потому что этот кусок биографии обычно всплывал только с людьми, которых он знал достаточно давно, чтобы довериться настолько.

— А в Петербург как попал?

— Учиться приехал. Думал, на пять лет. Остался на пятнадцать.

— Не тянет обратно?

— Тянет. Но не настолько, чтобы уехать. Скорее как... — он подбирал слово, — как будто носишь с собой что-то оттуда, куда бы ни поехал. Не обязательно физически там находиться.

Майя слушала и понимала, что не пытается в уме проверять его на соответствие какому-то списку критериев, как обычно делала на свиданиях последние годы. Сейчас список молчал. Она просто слушала его, потому что было интересно, — и одновременно с этим где-то в животе разворачивалось забытое ощущение первой влюблённости: лёгкая тянущая дрожь каждый раз, когда он на секунду задерживал на ней взгляд чуть дольше, чем требовал разговор. Она давно решила, что переросла бабочек в животе, списала их на гормональную юность, а тут вдруг выяснилось, что ничего она не переросла, просто очень давно не было повода. Иногда она вообще переставала слушать, что он говорит, отвлекаясь на мысли о том, как он пахнет, или какая на ощупь его борода, если потереться о неё щекой, — и тут же одёргивала себя, стараясь вернуться к смыслу его слов.

К концу вечера, когда бар уже почти опустел, а официанты начали демонстративно составлять стулья на соседние столы, Михаил сказал:

— Не хочется, но видимо пора собираться. Может, еще прогуляемся?

— Я тоже не тороплюсь домой, — ответила Майя, чувствуя, как внутри снова екнуло — на этот раз от облегчения, что не только у неё одной сердце вело себя как у подростка.

И они вышли в ночь — оба немного удивлённые тем, как легко здесь всё происходит, будто город специально расступался перед ними, освобождая мосты и набережные исключительно для этого разговора. Они долго шли и долго говорили обо всём, иногда случайно касаясь друг друга рукавами.

Через пару часов винная лёгкость уже выветрилась из головы, уступая место приятной усталости. Майю клонило в сон, и Михаил вызвал такси до их дома. В машине она положила голову ему на плечо и задремала. В середине поездки проснулась, поймала его взгляд, взяла его руку и положила на своё колено. От этого по ноге пошло приятное тепло, которое поселилось где-то между бёдер.

Они вышли из такси и встали у Майиного подъезда. Это был первый по-настоящему неловкий момент за вечер. Майе казалось странным, что Михаил, при всей своей бородатой уверенности, не форсирует ситуацию так, как это обычно происходило с ней раньше, — обычно к этому моменту уже случался как минимум нерешительный поцелуй, а то и прямое предложение подняться «на чай». Она задумалась, чего бы ей реально хотелось сейчас. Ей точно не хотелось бы расставаться с ним на этом моменте, но и готовности к чему-то более глубокому и интимному она пока не испытывала. Хотя в целом можно было бы — ей ведь не восемнадцать лет, чтобы зачем-то оттягивать близость с приятным человеком просто из принципа. Но Михаил как будто нарочно держал дистанцию, взвешивая каждый следующий шаг с той же методичностью, с которой строил свои проекты на работе, — и это одновременно интриговало и слегка раздражало её.

Устав от этой мыслительной жвачки, она решила, что лучше всего отправиться спать к себе домой одной.

— Иди отдыхай, — Михаил слегка коснулся её волос и щеки. — Спасибо тебе за этот вечер. Напишу тебе утром.

Конечно, при всей суммарной прелести этого вечера, Майя была чуточку разочарована тем, что засыпать этой ночью пришлось одной.

Михаил

Михаилу было тридцать шесть, и последние три года он жил один. Ушел с головой в карьеру, общался в основном поверхностно с коллегами, выстроил вокруг себя такую жизнь, в которую никого особо не пускал.

До этого у него был брак: семь лет, с Дианой. Они начали встречаться еще в университете, были оба из Владикавказа, и их семьи давно знали друг друга. Матери дружили, отцы ездили вместе на рыбалку, и когда на выпускном курсе он приехал с Дианой на семейный обед, за столом никто не удивился. Только одобрительно кивнули — в представлении их семей всё шло по плану. Встали на ноги, подкопили денег и сыграли свадьбу: хороший ресторан, правильные тосты, обе родни довольны. Давление было мягкое, из разряда: «Ну чего тянуть, вы же столько лет вместе». Они и правда были вместе так давно, что расстаться казалось сложнее, чем пожениться.

Брак ощущался закономерным и правильным выбором. Но ехать долго на одной инерции не вышло. Ресурс у неё ограниченный, и когда разгон кончился, выяснилось, что двигаться дальше топливо кончилось, хотя они и пытались.

Их отношения не рушились. Оно крошились по мелочи, как старая штукатурка.

Михаил в те годы шёл вверх: он устроился инженером в хорошую строительную компанию, взял на себя больше проектов, больше ответственности, домой приходил усталый. Он привык решать проблемы, а не обсуждать их. Если что-то ломалось, он чинил. Если нужны были деньги, зарабатывал. Всё, что можно было сделать руками и головой, он делал без напоминаний и без жалоб. Он искренне считал, что так правильно, потому что в своей семье не видел другого примера отношений. Отец отвечал за материальное, эмоциональная атмосфера держалась на маме.

Диане не хватало эмоций, и она раскачила его на реакцию всеми легальными и нелегальными способами. Сначала просила, потом намекала, потом срывалась, провоцировала на ревность, играла в холодно-горячо, манипулировала молчанием. Он ощущал претензии, летающие в воздухе, но не понимал, что конкретно от него требуется. «Что именно не так?» — спрашивал он, и это выводило её из себя еще сильнее, потому что она сама не могла уложить в пункты то, чего ей не хватало. Она говорила: «Ты никогда не рассказываешь, что у тебя внутри». Он отвечал: «Всё нормально». И считал это ответом.

Он делал всё возможное, и этого было недостаточно. Что бы он ни сделал, она оставалась недовольной, и он всё чаще чувствовал её раздражение раньше, чем она открывала рот. Он перестал возвращаться домой в семь, потом в восемь. Не потому, что нашёл другую или хотел сбежать. Просто домой не хотелось: там его ждала недовольная женщина, очередной разговор с претензией, в котором он заранее был не прав. Он не хотел мусолить одно и то же целыми днями, поэтому отвечал односложно, замолкал, уходил в душ, ужинал в закрытой кухне, потом садился за ноутбук и делал вид, что ему надо поработать.

Диана не молчала. Она бывала резкой, обидной, иногда несправедливой, и он отвечал ей молчанием или уходил. Потом они перестали ругаться и вместе с тем разговаривать, ужинали в тишине, говорили коротко на какие-то бытовые темы типа коммуналки и просьб купить молока. Секс превратился в редкую, неловкую формальность, которую можно было отработать раз в несколько месяцев.

Заявление на развод по взаимному согласию подали онлайн. Примерно в это же время в Петербурге открывался филиал компании, где работал Михаил, и ему предложили перевод. Он согласился, не раздумывая, и в тот же вечер достал чемодан.

Диана стояла в дверях спальни, пока он складывал вещи. Долго молчала. Потом сказала, не глядя на него:

— Ты нормальный, Миш. Просто я живу как будто с камнем.

Он кивнул. Возразить было нечего.

На следующее утро он уехал. Глядя последний раз на подъезд их когда-то общего дома, он не почувствовал ничего, кроме усталости. Через месяц на его электронную почту пришло уведомление, что процедура завершена и брак расторгнут.

Из этого брака он вышел с ощущением, что провалил экзамен, к которому считал себя готовым. Он выполнял всё, что от него требовалось, и всё равно оказался плохим партнёром: не угадал, не услышал, не сумел, мало старался, плохо чувствовал, был сухарем. Но он перебирал прошлое и не находил момента, где мог бы поступить иначе.

Переезд в Петербург стал удобным поводом не разбираться с этой темой. Он снял квартиру в паре станций метро от нового офиса, погрузился в работу и впервые за много лет выдохнул. Тишина в квартире после нескольких лет претензий казалась почти физическим облегчением. Он понял, как сильно устал, даже не от Дианы, а от самой формы: отношения за эти годы превратились для него во вторую работу, без выходных и без внятных вводных данных. Нужно было постоянно что-то отдавать, угадывать, подстраиваться, обслуживать чужие ожидания, которые никто не формулировал, и при этом оставаться виноватым.

Новых отношений он не искал. Не потому, что боялся привязаться: привязываться он умел, это было нетрудно. Он не хотел снова входить в работу, где надо было отказываться от себя ради человека, которому всё равно будет мало, и где он всегда будет нехорошим, что бы ни делал. Лучше было одному.

* * *

Если бы следующим утром после их вечера в баре он не написал, Майя расстроилась бы, но не удивилась, — за последний год она видела достаточно мужчин, чьё внимание испарялось без объяснений уже на следующее утро после хорошего вечера, и научилась не строить на этот счёт особых ожиданий.

Но он написал, и его «доброе утро» вызвало в ней странную, непривычную настороженность — не потому что она сомневалась в его искренности, а потому что слишком хорошо знала за собой обратное: обычно именно она первая начинала отступать, стоило отношениям обрести хоть какую-то реальную форму. Так было с Димой, который в какой-то момент честно сказал ей, что чувствует себя «скорее гостем в её жизни, чем частью», хотя виновата в этой дистанции была явно не его нерешительность. Так было с Артёмом, с которым всё складывалось логично и удобно, кроме одного — она так и не смогла заставить себя переехать к нему, будто сама мысль об этом слиянии быта вызывала труднообъяснимую внутреннюю панику.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она давно подозревала, что унаследовала от матери не только независимость, но и что-то вроде рефлекторного недоверия к самой идее «жить вместе долго и хорошо» — слишком много лет она наблюдала, как родители существовали рядом без единого грамма тепла, и где-то на подкорке усвоила: чем сильнее впускаешь человека в свою жизнт, тем больнее потом объяснять себе, зачем вообще была вся эта близость. Поэтому короткое «доброе утро» от Михаила вызвало не привычную радость, а что-то куда более тревожное — предчувствие, что теперь придётся либо снова наступить на собственные защитные грабли, либо, чего доброго, позволить себе довериться чужому человеку, а это пугало её сильнее любого молчания со стороны мужчины.

«Так ну это все лирика, а мужчина познаётся в делах», — сказала она себе, отгоняя эти мысли, и написала ему сообщение:

Майя

· 09:12

Доброе утро)) Как ты смотришь на то, чтобы я воспользовалась тобой на один вечер?)))

Миша

· 09:14

Не знаю, о чём речь, но я согласен хахах

Майя

· 09:14

Мне надо собрать шкаф в гардеробной, там дел на 20 минут, но одна я не справляюсь, нужна ещё пара рук) с меня ужин и вино!

Миша

· 09:14

Хах, приду к 21 ч, раньше не смогу(

Майя

· 09:15

Договорились))

Шкаф и первое общее утро

Про двадцать минут Майя знатно приуменьшила. Возни в гардеробной было сильно больше, поэтому вместо одной бутылки вина она на всякий случай взяла две.

Первые полчаса всё шло по плану: Михаил разложил детали по инструкции, Майя держала фонарик телефона, когда нужно было что-то подсветить в особо труднодоступных местах. Потом выяснилось, что в углу гардеробной, за коробками, всё это время пряталась старая металлическая полка, оставшаяся, видимо, ещё от предыдущих жильцов. Майя про неё попросту забыла, а сейчас она мешала закрепить новый шкаф вплотную к стене. Полку нужно было сначала снять, а крепления за годы намертво прикипели ржавчиной.

— Кто вообще так закручивает шурупы, — бормотал Михаил, ковыряясь в ржавом саморезе плоской отвёрткой. — Это просто негуманно.

— Вина хочешь? — спросила Майя из кухни.

— Неси. Мне нужно восстановить веру в себя и мотивацию.

Они открыли вино, она включила свой рабочий плейлист — однообразную электронную музыку, которая хорошо ложилась под монотонность процесса. К третьей полке шкафа Михаил снял рубашку, оставшись в футболке — в тесной кладовке стало жарко от возни, — и Майя поймала себя на том, что слишком долго рассматривает его плечи, вместо того чтобы держать фонарик ровно.

— Ты светишь мне в глаза, а не на шуруп, — заметил он, не поднимая головы.

— Извини. Задумалась.

— О чём?

— О том, что мы тут, кажется, надолго, — сказала она, хотя на самом деле думала не про шкаф, а про то, как непривычно приятно наблюдать за его руками, когда он держит шуруповёрт.

Он на секунду поднял взгляд, и что-то в этом взгляде задержалось на ней чуть дольше положенного. Оба одновременно замолчали.

— Держи ровнее, — сказал он тихо, отводя глаза и улыбаясь, — а то мы точно тут застрянем до утра.

Через полтора часа кончилась первая бутылка вина, они открыли вторую, а шкаф всё ещё представлял собой набор деталей, а не готовую конструкцию. Обоих это уже не особо волновало — они сидели на полу с бокалами и смеялись над тем, что инструкция к шкафу внезапно потребовала «третьей руки», которой ни у кого из них не оказалось.

— Знаешь, что самое обидное, — сказала Майя, вытирая выступившие от смеха слёзы, — я эту кладовку купила специально, чтобы там был порядок. А тут повсюду теперь просто разруха.

— А мне казалось, мы хорошо проводим время.

Она не ответила сразу — просто посмотрела на него дольше, чем требовал спор про мебель.

К двум часам ночи шкаф всё-таки встал — на удивление ровно для команды любителей вина. Они сидели на полу прихожей, разглядывая готовую гардеробную.

— Я больше никогда не куплю мебель из плоской коробки, — сказала она.

— Может, мне тоже нужна гардеробная? — задумчиво сказал он. — Поможешь собрать?

— Миша! — засмеялась она.

— М?

— Спасибо, что помог, — она повернулась к нему и заметила, как он смотрит на её губы. Пауза между ними затянулась на пару секунд дольше нужного, и он чуть подался вперёд.

Она успела прикрыть глаза — и в этот самый момент громко чихнула, оттого что за последний час они вдвоём подняли слой многолетней пыли, жившей в кладовке. Момент рассыпался мгновенно.

— Будь здорова, — сказал Михаил, слега отстраняясь.

— Спасибо, — она уже сама хохотала, прикрывая нос рукавом. — Очень романтично вышло, извини.

День, полный вина, ржавых шурупов и нескольких часов возни в тесной гардеробной, наконец взял своё: Майя зевнула следом за чихом.

— Кажется, я засыпаю, — призналась она.

— Кажется, я тоже. — Он усмехнулся, но смотрел на неё так же, как минуту назад. — Пора спать.

Майя ощутила знакомое лёгкое разочарование. Тот же сценарий, что и у бара: момент почти случился и снова ускользнул. Она помедлила и спросила, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, а не как просьба:

— Может, останешься? Я имею в виду, просто поспать.

Уговаривать Михаила не пришлось. Они дошли до спальни почти на автопилоте, вымотанные возней со шкафом и вином. Но за этой обычной усталостью для обоих пряталось ещё особое волнение. Ложиться в одну постель, пусть даже просто спать, было уже само по себе каким-то маленьким порогом, который оба переступали осторожно.

Майя разделась не глядя на него — сняла джинсы, стянула лифчик через рукав футболки, — чувствуя, как обостряется каждое чувство от одной мысли, что он совсем рядом, тоже раздевается, и через минуту они окажутся под одним одеялом впервые в жизни. Михаил остался в одних трусах, и в его движениях, обычно уверенных и точных, на секунду мелькнула неловкость — он, привыкший к порядку в своей жизни, немного растерялся, что же ему делать с этой женщиной дальше.

Они забрались под одеяло — сначала на расстоянии вытянутой руки, но оба явно ощущая эту невидимую и ненужную границу между ними, но продержалось это буквально несколько секунд. Михаил первым сократил расстояние, медленно, будто спрашивая разрешения самим движением, а не словами, и притянул её к себе, устраивая её голову у себя на плече.

Майя замерла на мгновение, вслушиваясь в непривычность момента — никакой обычной для первых свиданий спешки, только эта плотная, тягучая нежность, — а потом позволила себе просто быть в его объятиях, без внутреннего анализа, что делать дальше. Она уловила его запах — вино, дерево от разобранного шкафа и что-то тёплое, своё, — а его пальцы едва ощутимо поглаживали её плечо, медленно, будто убаюкивал её.

— Спокойной ночи, — прошептал он ей в макушку, и в этих двух простых словах было столько неожиданной нежности, что где-то у неё внутри тепло и болезненно сжалось.

— Спокойной ночи, — тихо ответила она, уже проваливаясь в сон.

Последней осознанной мыслью перед тем, как окончательно уснуть, было то, что она давно не чувствовала себя так комфортно в чужих объятиях, чтобы быстро в них уснуть.

Он лежал ещё какое-то время без сна, чувствуя её ровное дыхание на своей ключице, и думал, что ему не хочется никуда торопиться — не потому что он сдерживает свою мужскую силу и тягу, а потому что сам этот момент, без всякого продолжения, был уже совершенно достаточным, было и так хорошо. Он вслушивался в её дыхание и постепенно тоже начал засыпать — спокойнее, чем засыпал за все последние годы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

* * *

Утро

Майя проснулась не сразу, слои реальности подгружались постепенно. Секунду она вообще не понимала, где находится и кто рядом — и только через несколько мгновений вспомнила: шкаф, вино, музыка, как они отправились спать.

Он вроде спал, уткнувшись лицом ей в волосы, одна рука закинута поперёк её тела. Она осторожно поёрзала, устраиваясь удобнее, подвинулась спиной вплотную к нему — и замерла, почувствовав, как ягодицами упирается в твёрдый стояк.

Его дыхание тут же изменилось.

Его рука, лежащая сверху на её талии, сжалась плотнее, прижимая её ещё ближе к своему телу. Тут же возникла вторая рука, и Майя уже полностью оказалась в его объятьях — тесно, безоговорочно, будто и во сне он инстинктивно тянулся именно к ней. Это было так хорошо, что она глубоко вздохнула, повернула голову через плечо, и он тут же нашёл её губы, не открывая толком глаз, будто делал это по памяти, а не в первый раз. Поцелуй вышел мятым, сонным, немного неуклюжим — губы ещё не проснулись до конца, но именно от этой неаккуратности стало только жарче.

Она развернулась в его руках, оказавшись лицом к лицу, и он навалился сверху, не отрываясь от её рта, одной рукой стягивая с неё футболку. Она помогла, вслепую находя край ткани, и когда та полетела куда-то на пол, его рука была у неё между ног.

Она была уже мокрой, и он задышал тяжелее ей в шею, почувствовав это. От этого звука у неё внутри всё сжалось в предвкушении — и он задвигал пальцами между ее ног медленно и ласково, сначала просто поглаживая, изучая, а затем находя именно тот ритм, от которого её бёдра сами начали подаваться навстречу его руке. Она вцепилась в его плечи, притягивая ближе, ощущая, как его дыхание срывается прямо ей в ухо, полностью растворяясь в его пальцах, которые двигались всё увереннее, кругами задевая самую чувствительную точку, то замедляясь, то снова наращивая темп, пока она не перестала различать что-либо, кроме этого нарастающего внутри жара и его горячего дыхания на своей коже.

— Миша, — выдохнула она его имя, впервые за это утро, и почувствовала, как он вздрогнул от звучания собственного имени в её голосе.

Она кончила резко, содрогнувшись всем телом, зажмурившись от силы ощущения, и, едва отдышавшись, потянулась к прикроватной тумбочке за презервативом — руки чуть подрагивали от нетерпения. Через пару секунд он вошёл в неё одним плавным движением — оба выдохнули одновременно, громко, почти хором, до того это было правильно, естественно, будто их тела давно уже знали друг друга и просто наконец получили возможность это подтвердить. Оба как будто обрели дом, который до этого искали.

Темп сначала был ленивым, тягучим, под стать утру — он двигался медленно, вжимаясь в неё всем телом, целуя шею и плечо, оставляя влажную дорожку от ключицы до мочки уха, а она обхватила его ногами, требуя больше, впиваясь пальцами в его спину. Постепенно медленное превратилось в жадное: он приподнялся на локтях, чтобы видеть её лицо, и темп ускорился сам собой, будто оба одновременно решили, что нежности было достаточно и дальше можно позволить себе честную, неприкрытую страсть.

Она сжала пальцами его волосы, притягивая его лицо ближе к своему, и он глухо зарычал ей в ухо, двигаясь резче и глубже, каждым движением будто вбивая в неё что-то, чему сложно было подобрать слова. Он перехватил её запястья, прижал к подушке над головой, нависая над ней всем телом, и в этом жесте было столько первобытной, откровенной жажды обладания, что у неё внутри снова начало скручиваться то же самое раскалённое напряжение. Он потерял остатки контроля, кончил, уткнувшись носом в её подмышку, вздрагивая всем телом, будто из него выбило что-то, что он годами держал в узде.

Они лежали потом, слушая, как выравнивается дыхание друг друга, всё ещё сплетённые руками и ногами, не спеша расцепляться, — оба разгорячённые, слегка вспотевшие, абсолютно, оглушительно удовлетворенный этим утренним счастьем Он приподнялся на локте, поцеловал её в висок и прошептал:

— Доброе утро.

Она засмеялась, всё ещё не в силах отдышаться до конца, и ответила:

— Доброе утро. Хочешь кофе?

* * *

Прогулка

Этим же утром Михаил вёл Кента на поводке по их общему двору и сам удивлялся странности происходящего. Он давно выстроил свою жизнь по чёткому принципу: минимум обязательств, за которые придётся отвечать эмоционально. Он мог с закрытыми глазами провести переговоры на проекцт за много миллионов, мог месяцами вести сложные задачи без единого срыва сроков. Но после развода он сознательно избегал всего, что требовало бы от него заботы иного рода, не измеримой в дедлайнах и отчётах. Даже с друзьями он предпочитал формат «встретиться на час, обсудить конкретное».

И вот сейчас он с абсолютной естественностью нёс в кармане пакетик для собачьих нужд чужой собаки, ждал, пока та закончит обнюхивать очередной куст, и обнаруживал, что ему это не в тягость, — хотя логика подсказывала, что должно было быть ровно наоборот: чужая собака, чужая квартира, необходимость подстраиваться под чей-то незнакомый утренний ритуал — всё это идеально попадало под категорию вещей, которые он методично исключал из своей жизни.

В этом было что-то неожиданно простое, бытовое — не пафосное «вот моя новая жизнь», а просто маленькая, посильная ответственность за существо, которое доверчиво трусило рядом, виляя хвостом и рыча на каждого встречного голубя. Он поймал себя на мысли, что не отказался бы повторить это утро ещё раз — не потому что вдруг захотел завести собаку, а потому что вся картина целиком, с чужим псом и её сонным голосом, доносившимся утром из-под одеяла, ощущалась подозрительно похожей на что-то правильное и подозрительно хорошее.

Обычно в подобные моменты у него срабатывал внутренний контроль качества — та самая привычка останавливаться и спрашивать себя, не торопит ли он события, не повторяет ли старую ошибку, когда решение принимается слишком рано и на автопилоте. Но вместо тревоги было только ровное, почти незнакомое ему спокойствие, как будто в этот раз тело и разум не спорили друг с другом.

* * *

Завтрак

Пока он гулял с Кентом, Майя готовила шакшуку и тоже думала о том, как странно и быстро всё случилось.

Она не планировала ничего такого: просто третий год ходила мимо симпатичного соседа, просто позвала его собрать гардеробный шкаф, который лежал несобранным примерно столько же времени. Теперь она стояла у плиты в его белой футболке, с ощущением между ног, которое напоминало о себе при каждом движении.

«Наверное, это просто гормоны», — сказала она себе, помешивая помидоры, хотя прекрасно понимала, что дело не только в них.

Она услышала, как в замке поворачивается ключ, и почувствовала совершенно детскую радость от звука шагов в коридоре — и тут же одёрнула себя за эту эмоцию, будто поймала себя на чём-то неприличном для взрослой, самостоятельной женщины.

— Пахнет потрясающе, — сказал Михаил, отстёгивая поводок и впуская запыхавшегося от прогулки Кента, который сразу же плюхнулся на пол кухни, всем видом показывая, что заслужил награду за отличную прогулку.

— Это шакшука из яиц и томатов. Блюдо, которое я готова есть ежедневно, — Майя разложила еду по тарелкам, отметив то, как естественно Михаил устроился за её кухонным столом, будто делал это далеко не в первый раз.

Они завтракали, болтая о ерунде — посмеялись над тем, что от вчерашней возни со шкафом у обоих до сих пор ноют мышцы в неожиданных местах. Потом Миша заметил, как ловко и без особых усилий Майя утром собрала завтрак буквально из того, что нашлось в холодильнике, — не заглядывая в рецепт, не суетясь.

— Ты явно любишь готовить? — сказал он, доедая.

— Люблю, — согласилась она. — Не понимаю людей, которые могут просто съесть бутерброд с колбасой на завтрак и не чувствовать несчастными весь день после этого. Это же так просто — потратить пятнадцать минут и сделать себе что-то вкусное, а не просто закинуть в себя топливо. И так, мне кажется, нужно вести себя вообще так во всём: либо делать нормально, либо вообще не делать. Меня бесит, когда люди довольствуются чем попало на автомате, лишь бы было хоть как-то.

Она сказала это вскользь, не вкладывая особого смысла, но Миша на секунду задержал на ней взгляд чуть дольше обычного, будто мысленно взял эту фразу на заметку.

Когда с шакшукой было покончено, а Кент уже дремал в углу кухни, утомленный после прогулки, они так и остались сидеть за столом. Майя, отставив пустую тарелку, забралась на стул с ногами, а Миша откинулся на спинку, наблюдая за ней. Ему нравилось то, как она просто и естественно ведет себя, как выглядит с утра без макияжа и с непричесаными волнистыми волосами.

— Знаешь, я давно так вкусно не завтракал, — сказал он, — спасибо.

Он потянулся через стол и взял её за руку, большим пальцем провёл по костяшкам просто так, без всякой цели, медленно, будто проверял, настоящая ли она. Этого мимолётного прикосновения оказалось достаточно, чтобы у Майи забилось сердце. Она поднялась со стула, обошла стол и села к нему на колени, не дожидаясь приглашения.

Как в пошлых книжках

Ещё раз

В спальне сразу бросилось в глаза то, чего Майя вчера в суматохе не заметила: высокое напольное зеркало, которое обычно стояло у входа в гардеробную, теперь оказалось придвинуто прямо к кровати — вчера вечером они отодвинули его, чтобы освободить проход для сборки шкафа, и забыли вернуть на место. Сейчас оно стояло, отражая комнату и всю кровать.

Михаил заметил это тоже — Майя увидела, как его взгляд на секунду метнулся к отражению, а потом обратно к ней, и в этом взгляде читалась не столько неловкость, сколько интерес.

— Оставим его так? — спросил он тихо, кивнув на зеркало.

Майя почувствовала, как от одной мысли об этом внутри разлилось что-то новое, непривычно смелое.

— Оставим, — сказала она.

Он сел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, и притянул её к себе, усаживая между своих ног спиной к своей груди — они оба оказались лицом к зеркалу. Она откинулась на него, как на кресло, чувствуя, как его дыхание щекочет ей ухо, а его руки скользнули вниз по её животу, раздвигая её колени в стороны, устраивая их поверх своих.

В отражении она видела себя, полностью раскрытую в его руках, и его — за её спиной, внимательно наблюдающего за ней в зеркале. Видеть себя вот так, со стороны, в момент такой откровенной уязвимости, было неловко, но почему-то обжигающе возбуждающе.

Его пальцы нашли её клитор, медленно поглаживая, находя ритм, а она, извернувшись, потянулась назад рукой, обхватывая его член, двигая ладонью в такт его пальцам. Он повернул её лицо к себе за подбородок, целуя — глубоко, неудобно из-за угла, — но она успела заметить в зеркале, как выглядит этот поцелуй со стороны, и от этого зрелища собственного удовольствия волна возбуждения прокатилась по телу ещё острее.

Она чувствовала себя полностью открытой — не только физически, но и потому что видела себя его глазами прямо сейчас, не способной спрятаться ни от его рук, ни от собственного отражения. Его пальцы ускорялись, она отвечала тем же на его члене, оба двигались всё более рвано, сбиваясь с ритма поцелуя, а в зеркале их тела сплетались в единый, безостановочно движущийся силуэт. Она кончила первой, содрогнувшись всем телом в его объятиях, глядя прямо в отражение собственного лица в момент разрядки, а он последовал почти сразу за ней, уткнувшись лицом в её плечо сзади, продолжая держать её крепко, будто боялся, что она падет вниз без его хватки.

Была суббота, впереди были все выходные, и они уже знали, что проведут их вместе.

* * *

Как в пошлых книжках

С того утра всё как будто сместилось на несколько градусов — незаметно, как сдвигается мебель в квартире после ремонта: вроде бы те же стены, та же планировка, а все стало каким-то новым. Это была как гравитация, которая была только между ними двумя, и влияла вообще на все, но больше всего заставляла их притягиваться друг к другу. Вселенная будто расширилась: раньше повседневная жизнь каждого из них была пресной, хотя до этого так не ощущалось. Теперь же, даже находясь порознь, они знали, что где-то есть другой, и это заставляло улыбаться.

После тех выходных они виделись почти каждый день — и быт как-то незаметно начал перестраиваться вокруг этого факта. У Майи в холодильнике теперь всегда лежал сыр, который любил только Миша, — она сама не заметила, как начала докупать его вместе со своим списком продуктов. У Миши на полке в ванной появился её увлажняющий крем и набор для контактных линз— не потому что кто-то это специально предложил, а потому что оставлять его каждый раз дома и таскать с собой в сумке стало откровенно нелепо. Кент, в свою очередь, освоил новый маршрут прогулок — теперь они гуляли не только вокруг своего двора, но и вокруг Мишиного дома, если ночевали у него, и пёс, кажется, уже привык жить на два дома.

Они, конечно, продолжали делать обычные вещи вместе — ходили в галереи, в бары, в кино, гуляли по городу, — но странность была в том, что всё это теперь казалось покрыто постоянным густым напряжением. Однажды они честно досидели фильм в кинотеатре до конца титров, хотя оба прекрасно понимали, что не запомнили ни единой сцены после первой трети и думали о том, что интересное ждет их дома в постели после этой официальной части свидания.

Раньше секс с кем-либо у Майи всегда был отдельной опцией в списке дел, чем-то, что можно включить или не включить в вечер, в зависимости от настроения и усталости. С Мишей получилось иначе: стоило им оказаться рядом дольше десяти минут — на кухне, в очереди в кино, посреди разговора о совершенно постороннем, — и внимание само утекало в эту сторону, будто у обоих включался фоновый шум, который сложно было выключить усилием воли.

— Мне начинает казаться, что мы больные, — сказала как-то Майя, когда они в очередной раз вернулись после прогулки с Кентом и сразу, не раздеваясь толком, оказались на диване, даже не дойдя до спальни, а пакет с продуктами так и остался стоять забытым в прихожей до самого вечера.

— Это просто такая фаза, — ответил Миша, целуя её шею и раздевая. — Бывает. Может, скоро пройдёт.

— А если она никогда не пройдёт?

— Не вижу проблемы.

Он стянул с неё трусики, любуясь её вульвой. Первое касание его языка было медленным, почти осторожным — как будто он изучал её реакцию, чтобы понять, что ей нравится. По коже пробежала волна мурашек от одной только его сосредоточенности.

Он шлёпнул её по попе, сжал бёдра, положил их себе на плечи и продолжил — уже увереннее, найдя ритм, который заставлял её выгибаться и сжимать простыню сильнее. Он то замедлялся, доводя её почти до финиша и отступая, то снова наращивал темп, и она поняла, что он делает это осознанно — не спешит, потому что хочет, чтобы это длилось. Её бёдра сами подавались навстречу его рту, дыхание срывалось на короткие рваные всхлипы.

— Ты издеваешься, — выдохнула она, когда он в очередной раз замедлился.

— Немного, — признался он и тут же вернул темп, добавив пальцы, двигая ими внутри в такт языку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается тугой горячей пружиной, как каждое движение его языка и пальцев подкручивает её всё туже, пока не осталось ничего, кроме этого ощущения. Она кончила резко, зажав его голову бёдрами, вскрикнув коротко и хрипло, тело выгнулось и мелко задрожало.

Он не убрал руку сразу — подождал, пока она перестанет дрожать, и только потом поднялся к ней, целуя живот, грудь, шею, пока не дошёл до губ. Она почувствовала на его губах и чёрной бороде себя — солоновато-терпкий вкус — и притянула его к себе ещё ближе.

— Хочу тебя, — сказала она, уже расстёгивая его брюки, и он приподнялся, помогая ей их стянуть.

Она обхватила его член рукой — он был твёрдым и горячим, — провела медленно от основания до головки, размазывая большим пальцем выступившую каплю, и услышала, как у него сбилось дыхание.

— Не тяни, — почти попросил он.

— Думала, ты любишь медленно.

— Я люблю тебя медленно, мне можно побыстрее.

Она замерла на секунду, рука на полпути движения — не ожидала, что он скажет это так просто, вскользь, будто оговорился и сам не заметил. Внутри неё что-то дрогнуло совсем не сексуально, а как-то тревожно: может, он просто неудачно сформулировал мысль, а может — правда хотел сказать что-то такое. Она хотела переспросить, уточнить, разобрать эту фразу по буквам, но вместо этого предпочла спрятаться в действии, потому что честно испугалась, куда может завести этот разговор.

Она наклонилась и взяла член в рот, обхватывая губами, чувствуя его вкус и жар у себя на языке языка. Она водила вверх-вниз не только ртом, но и всей головой, тёрлась губами, носом и всем лицом о его член и напряжённые яйца, прослушиваясь к тому, как напряжённо он дышит. Ей нравилось это чувство: крупный брутальный мужчина полностью в её власти. Тушь размазалась и потекла по лицу, но ей было плевать — весь мир на эти несколько минут сузился до его реакции, до того, как под её губами он терял привычный контроль. Если бы сосать его член было бы ее работой, она бы занималась этим без выходных.

— Майя, — его голос звучал напряжённо, срываясь, — остановись, или я сейчас кончу.

Она подняла на него взгляд, не убирая член изо рта, специально выдерживая паузу, наблюдая, как он борется с собой. Он отстранил её лицо от себя резче, чем обычно, одновременно нащупывая презерватив в кармане лежащих на полу штанов.

Она помогла надеть ему защиту и села на него сверху, направляя член рукой. Медленно опустилась, чувствуя, как он заполняет её сантиметром за сантиметром, растягивая до предела. Каждый раз она заново удивляясь, насколько идеально его член ощущается внутри.

В этой позе она нависала над ним, наблюдая, как меняется его лицо — от привычного контроля к чему-то беззащитному. Она покачивалась, специально задевая грудью его лицо, наклоняясь ближе на каждом движении вниз. Было в этом сочетании что-то особенно возбуждающее — её светлая грудь совсем рядом с его тёмной кучерявой бородой, контраст, который заставлял её двигаться увереннее, острее чувствуя собственную власть в этот момент.

Он сжал её бёдра, помогая задать темп, поначалу медленный. Она приподнималась и опускалась, вжимаясь всем весом на каждом движении вниз, чувствуя, как с каждым разом становится жарче. Она наклонилась вперёд, упираясь ладонями в его грудь и двигаясь быстрее. Чувствуя, что она устаёт, он перевернул её на спину одним движением, не выходя, и продолжил уже сам — глубже, увереннее, одной рукой держа её за бедро, широко разводя ноги, другой убирая волосы с её лица, чтобы видеть глаза. Ритм сбивался и снова находился, звук их сталкивающихся тел и бесстыдного хлюпанья смешивался с её тихими стонами прямо ему в ухо. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, вжимая глубже, и когда она кончила во второй раз, сжавшись вокруг него волнами, он почувствовал это раньше, чем она успела произнести хоть звук, и это отпустило его тоже — он вздрогнул, толкнувшись в последний раз до конца, уткнувшись лицом в её плечо, тяжело дыша.

— Я думала, кончают одновременно только в пошлых книжках, — хихикнула она.

Охлаждение

Катя

С Катей Майя не виделась почти месяц — солидный срок для их обычного ритма встреч. Когда они наконец собрались на кофе, подруга оглядела Майю с хитрым прищуром.

— Так, ты вся какая-то другая, — сказала она, отпивая капучино. — Светишься подозрительно. Это все из-за того соседа, про которого ты мне тогда написала? Рассказывай, я хочу знать все в мельчайших подробностях!

Майя рассказала всё: про кофе на футболке, про шкаф, про то, как незаметно они дошли до вечеров вдвоём и утра в одной квартире. Катя слушала, подперев щёку кулаком, а потом спросила:

— И что, ты не паникуешь? Ты же как кошка: чем лучше, тем больше ищешь, куда спрятаться.

— Нет, — Майя сама удивилась ответу. — Хотя не знаю... Может, совсем чуть-чуть иногда становится тревожно.

— Почему? Чего на самом деле ты боишься?

— Мне с ним так легко, но иногда я жду, вдруг это закончится. Типа как отпуск, сначала классно и как будто все впереди, а потом проходит неделя и понимаешь, что завтра уезжать из отеля и все веселье скоро кончится.

Катя помолчала.

— Это после тех твоих клоунов из приложений? Которые воздуханы или кидалы?

— Наверное. Я так привыкла, что хорошее держится неделю, максимум две, а потом человек пропадает, раскрывается с плохой стороны или оказывается женатым, или что он не готов к отношениям и ему «надо подумать».

— А он дает поводы для подозрений?

— Он вообще ничего не говорит. Ни про «мы», ни про «что дальше». Я не знаю, что у него в голове. Он вроде не пропадает, чинит что-то у меня в квартире, что обещал –– делает. Вроде всё окей. Но я не понимаю, кто мы и куда все это идет? И идет ли вообще, или мы просто соседи и ему удобно иметь под боком в своем же подъезде просто секс по пути домой с работы.

— Может тебе с ним поговорить, спросить у него? Сказать «знаешь, я взрослая женщина, и мне важно понимать, кто мы». — Катя поежилась на своих же словах. — Хотя я понимаю, что делать этого категорически не хочется.

— Совершенно не хочется. Ну вроде знаешь, я не хочу быть той, кто начинает эти разговоры и спрашивает: что между нами, какие у нас планы? Хотя мне уже много лет и казалось бы... Сколько еще я могу такое терпеть? Но если для него это секс по-соседски, я не хочу показывать ему и признаваться, что для меня это как будто стало чем-то большим и серьезным.

— Понимаю, дружочек, — вздохнула Катька. — Ну ты посмотри за ним, понаблюдай еще. А если вдруг накроет плохими эмоциями, у меня всегда есть вино и ноль осуждения по поводу любого твоего решения.

— Заметано, — Майя улыбнулась и допивая кофе. Приятно было иметь группу поддержки на всякий экстренный случай.

* * *

Супермаркет

Примерно в том же романтическом ритме Майя с Мишей провели несколько недель — прекрасных по своему интенсивному интимному содержанию.

Вместе с тем им становилось приятно разделять друг с другом и что-то будничное за пределами постели. По субботам они теперь ходили за продуктами в супермаркет вместе и вели себя как пара, которая много лет в браке и вяло ругается из-за колбасы.

— Ты в тот раз сказала, что эти вафли тебе не понравились, — заметил он, останавливая её руку на полпути к упаковке.

— Я не говорила, что они не понравились, я говорила, что они не такие вкусные, как мои любимые шоколадные. Но в них зато меньше калорий.

— Меньше на 20 калорий? Это всего лишь маркетинговая уловка, чтобы ты покупала вафли, которые гораздо менее вкусные, но гораздо более дорогие.

— А ты зачем-то берешь столько базилика, будто итальянский ресторан открываешь, — парировала она, глядя, как он методично складывает в тележку вторую упаковку.

— Базилик — это база. Это и в спагетти, и в салат, в творог, пиццу, даже в чай можно положить.

— Ужас, ты же умрешь от передозировки базиликом! Я уже на него смотреть не могу.

Он невозмутимо докинул в тележку третью упаковку прямо у неё на глазах, и она, не выдержав, рассмеялась так громко, что на них обернулась кассирша. В этой мелкой перепалке про базилик было что-то настолько по-настоящему уютное, как будто они были бабкой и дедом, женатыми лет сто. Майе даже иногда приходило в голову, что она бы правда хотела, чтобы лет через 30 он был рядом с ней в качестве вот этого деда, с которым бы они ехали на дачу в субботу утром полоть грядки с морковкой.

Миша так далеко не думал, но ловил себя на мысли, что получает такое честное, ничем не омрачённое удовольствие от простого похода за продуктами. У кофейной полки он, не задумываясь, взял тот сорт, который любит она, хотя сам пил другой, ничего не сказал и просто положил пачку в тележку.

На кассе они столкнулись с Алёной, бывшей коллегой Майи. Алёна стояла с мужем, младенцем в слинге и тележкой, в которой лежало то, что бывает у родителей годовалого ребенка: подгузники, брокколи, пару банок пива для папы и готовая еда на вечер.

— Майка! Сто лет не виделись! — Алёна перевела взгляд на Мишу и многозначительно подняла бровь. — А это кто, неужели, муж?

— Это э-э-э... Миша, — смутилась Майя, потому что не нашла нужного слова для определения того, кем ей приходится ее спутник.

— Просто Миша? — Алёна улыбнулась.

— Мы соседи, — спокойно ответил Миша, выкладывая продукты на ленту. Он видел, как Майя замялась, и он не хотел давить на нее, поэтому ответил то, что показалось ему самым нейтральным.

Алёна громко рассмеялась, покачивая ребенка в слинге и сказала:

— Ой, Маюша, ну всем бы таких соседей, как у тебя!

Майя улыбнулась ей в ответ, но ей было не смешно. Мы соседи? Он вот серьезно так сказал? Она подумала, что правильно будет пока проигнорировать этот момент, может и правда пока не время вешать ярклыки на себя и определять статусы... Может просто пошутил, в конце концов.

Как обычно, она мастерски забила тревожные мысли куда-то глубоко внутрь себя. Но слова "мы соседи" засели внутри нее как окрурок, брошенный в чистый колодец и отравляющий воду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

* * *

Пара недель спустя

Прошло около двух недель с той ситуции в супермаркете — обычных, ничем не примечательных, полных бытовой лёгкости, которая уже успела стать нормой: кино по выходным, случайные ночёвки то у неё, то у него, разговоры ни о чём, совместные прогулки с Кентом.

Триггер, как это часто бывает, оказался совершенно пустяковым.

К тому моменту Миша успел незаметно привнести в её квартиру немало изменений: расставил кружки по цвету, отремонтировал светильник, заменил её старый чайник на новый, потому что тот «лучше кипятит и можно включать его с телефона». Майя вроде и посмеялась, потому что посчитала эта приятной заботой, но в то же время ощущение когнитивного диссонанса копилось внутри. То, как по-хозяйски он вел себя в ее квартире, и то, как не торопился говорить о том, кто они друг другу, не складывалось в цельную картину.

В тот вечер рабочий созвон у Майи закончился вечером на 2 часа позже, чем планировалось. Проект с новым заказчиком шел туго –– было много согласований и споров. После изматывающего звонка хотелось поужинать, выпить теплого чаю и порадовать себя чем-то сладким. Миша в это время заканчивал приготовление ужина на ее кухне.

Она открыла дверцу шкафа, но чая на месте не оказалось. То есть он был, но не там, где она привыкла его держать: банка стояла на нижней полке, за сахарницей, а наверху вместо неё теперь жили макароны. Рядом, на подоконнике, обнаружились специи в одинаковых баночках, выстроенные по алфавиту. «Ваниль», «гвоздика», «зира», «карри», «паприка». На фоне, из колонки, тихо играл какой-то иностранный рок с раздражающим визжащим мужским вокалом — видимо, из Мишиного плейлиста.

— Ты чего, опять всё переставил? — сказала Майя. Получилось резче, чем она хотела.

— Не всё. Только специи и крупы. — Миша стоял у плиты с ножом в руке и даже не обернулся. — Так логичнее. Я искал паприку десять минут вчера.

— Мог бы спросить у меня, что где лежит. А теперь ваниль стоит рядом с гвоздикой и зирой. Это вообще не нормально и не логично! Ваниль — это для выпечки, остальное — для еды. Это моя кухня, Миш! Зачем ты тут все переставляешь? Ну где лежало, туда и верни?

— Ты серьёзно сейчас вот так злишься из-за специй? — он наконец обернулся, и в его голосе прозвучало слегка снисходительное недоумение.

— Я злюсь не из-за специй, — голос у неё дрогнул, ведь она сама не понимала смеси из своих реакций, но было ясно, что внутри накопилось много разного невысказанного. — Я злюсь, потому что ты постоянно, без остановки, что-то тут меняешь тут под себя — музыку, посуду, теперь специи, — и даже не замечаешь, что делаешь, не предупреждаешь и не спрашиваешь моего мнения. Это моя квартира, Миша. А не твой какой-то рабочий проект, где нужно что-то оптимизировать.

— Ладно, за специи извини, — сказал он тоном, который явно давался ему через силу. — Но, может, дело совсем не в специях? Может, у тебя просто был тяжёлый день, ты не можешь нормально спрвиться с эмоциями и вымещаешь их на первом попавшемся поводе?

Ее выбесили эти слова, потому что отчасти они были правдой, но только отчасти. И она ухватилась за другое:

— Ага! Дело то есть во мне? Не надо мне сейчас рассказывать, что я на самом деле чувствую или что я как-то не так реагирую. Это ещё одна твоя фишка, да? Очень удобно — можно вообще снять с себя любую ответственность и повесить все на меня, сказать, что я на самом деле реагирую неправильно и слишком эмоционально, а ты тут не причем!

— Я пытаюсь понять, что происходит, а не обвинять тебя, — его голос стал жёстче. — В отличие от тебя, я хотя бы не срываюсь с порога на человека, который не сделал ровным счетом ничего криминального, просто готовил ужин и поставил пару банок не на то место.

— Может, потому что ты вообще никогда не срываешься! — уже почти кричала она. — Ты идеально спокоен в любой ситуации, да? Идеально рассудительный, всегда всё под контролем — и знаешь что? Меня это бесит! Потому что за этим твоим спокойствием как будто ничего нет. Ты вообще хоть что-то чувствуешь? Ко мне что-то чувствуешь? Ты не злишься, не паникуешь, не показываешь ничего настоящего — просто воспринимаешь меня как что-то должное, типа зайти ко мне после работы, потрахаться, разойтись. Без каких-то эмоций.

Что-то в его лице изменилось — впервые за весь разговор она увидела на его лице не сдержанное недоумение, а настоящую, неприкрытую боль и разочарование. Слова попали в то, что он пытался забыть и подавить: в память о браке, где он всегда был неправильным и плохим. В голове прозвучал голос Дианы, его бывшей жены: «Ты как камень или как робот, у тебя ничего внутри нет, никаких чувств и эмоций».

— Я это уже слышал, — сказал он глухо. — Слово в слово.

— Может, потому что это правда! — Майя уже не могла остановиться, слова летели быстрее, чем она успевала их фильтровать. — Я вообще не понимаю, что с тобой! Что у нас с тобой? Ты вроде и рядом постоянно, но то же время я как дура угадываю и придумываю, что ты там чувствуешь и чувствуешь ли вообще? Ты реально как камень!

— Договорила? — сказал он слишком ровно. — Спасибо за вашу обратную связь.

Он невыносимо спокойно собрал свои вещи, надел рубашку поверх футболки, сложил телефон в карман джинс — и молча вышел из кухни. Через 10 секунд хлопнула входная дверь, чуть громче, чем обычно.

Майя осталась стоять посреди кухни одна, глядя на специи, расставленные по алфавиту, и чувствуя, как внутри неё нарастает злость и обида. Она опустилась на стул, который он переставил чуть удобнее, чем тот стоял все время, пока она живет в этой квартире, и заплакала зло, вытирая лицо рукавом.

Ещё несколько дней назад она пересчитывала в уме, сколько дней он у неё ночует, и фантазировала о том, какими они будут в старости. Она опять слишком поверила в то, что какая-то любовь возможна и что он чувствует к ней примерно то же, что и она. Он даже не спросил, что с ней именно, не попытался разобраться, не сказал «подожди», не остался поспорить хотя бы на минуту, хотя бы для вида. Она думала, у них все по-настоящему. А он, получается, просто ходил к ней по-соседски: пришёл, выпил вина, остался до утра. Вот и все, а теперь он оставил ее, как и все остальные, ушел молча. Сколько раз уже в жизни её оставляли вот так, без скандала, просто забывали про нее и не отвечали на ее сообщения...

«Я так и знала», — подумала она. От этого осознания было только хуже: она ждала его ухода с первого дня их близости и теперь не могла понять, зачем разрешила себя так сильно надеяться, что в этот раз и с ним у нее все будет иначе.

Звучит жестоко

Катя

Майя позвонила Кате в тот же вечер, чуть успокоившись. Ей нужен был не столько совет или независимая оценка ситуации, сколько гарантированная безоговорочная поддержка в стил

«да он козёл!»

Катя приехала через сорок минут с немытой головой, зато с бутылкой вина, как истинная подруга. Майя пересказала ей в красках всё — про супермаркет, про "мы соседи", про специи и в целом про то, какое он лишенное эмоций чудовище, которое не приходит просто, чтобы справить свою мужскую нужду, потому что они живут в одном подъезде. Катя слушала молча, не перебивая, только иногда прихлебывая вино с неоднозначным видом.

— Ну? — не выдержала Майя. — Скажи, что он козлина! Я так и знала, что он просто притворяется нормальным мужиком, усыпляет мою бдительность. На него совершенно нельзя опереться в эмоциональном плане, он просто сухарь. Ладно бы он был сухарь, это было бы хоть какое-то алиби, но я думаю он просто ничего ко мне не испытывает!

— Давай по фактам. Да, он придурок, который переставил специи без спроса, — согласилась Катя спокойно. — Это правда неприятно, и имеешь право на раздражение. Но, Май, я тебе скажу вещь, которая тебе не понравится.

— Ну давай, — Майя напряглась.

— Вот опустим твои переживания и домыслы по поводу его чувств к тебе и того, сухарь он или нет. Тут мы пока ничего не знаем про него, данных нет.

— ДА С ФИГА ЛИ НЕТ! — Майю начинало сильнее бомбить под действием красного сухого.

— Подожди. Про специи, тут у нас хотя бы есть фактура для разбора. Парень старался привнести в твою жизнь что-то хорошее, навел порядок, ну вот такое у него может представление о заботе. Да, причинил добро без спроса. Но ты, по сути, наказала человека за то, что он существует рядом с тобой не идеально, не согласовывает с тобой каждый шаг. А если бы он просто лежал на диване и ничего не делал? Ты бы тоже была недовольна, так ведь? — Катя поставила бокал, глядя на неё прямо, без осуждения, но и без обычной готовности сразу встать на сторону подруги. — И тебя тоже можно понять. Ты кучу лет прожила одна в своем комфорте. Кент не в счет.

Пес, который внимательно следил за разговором, потому что ожидал, что со стола на него свалится что-то вкусненькое, сильнее навострил уши. Катька потрепала его по загривку и продолжила:

— У тебя свои порядки и свой стиль расстановки специй. Имеешь право. Но теперь у тебя есть человек, который живёт с тобой хотя бы часть недели, — а ты хочешь, чтобы он при этом вообще никак не проявлялся в твоём пространстве? Чтобы был рядом, но невидимым?

— Дело не в этом, — начала Майя, но уже без прежней уверенности.

— Дело ровно в этом, — Катя не отступила. — Специи — это метафора, и ты сама это понимаешь. Другой человек в твоей жизни, особенно когда ты привыкла жить одна и не видишь в этом минусов — это всегда часть неудобства. Даже самый прекрасный партнёр на свете будет что-то делать не так, как ты привыкла. Поэтому выбирай: либо ты хочешь его впустить целиком такого, какой он есть, не всегда идеальный — со специями по алфавиту, с его дебильным роком, с тем, что он иногда слишком рассудителен, что мало проявляет эмоции и вообще он сухарь... Либо ты хочешь партнёра, который будет невидимкой в твоей идеально отстроенной жизни и просто стоять в углу в качестве мебели и никак себя не проявлять.

Майя молчала, крутя бокал в руках.

— Ты сказала ему по факту: «не живи в моём пространстве так, как тебе свойственно», — продолжила Катя мягче. — А потом ещё и добила его же прошлым в качестве последнего аргумента. Это не про специи вообще. Это про то, что ты, кажется, до сих пор не решила, готова ли ты по-настоящему делить жизнь с кем-то, со всеми его особенностями, или тебе комфортнее в одиночку с гостевым режимом для мужчины по расписанию. Так кто тут из вас кому больше сосед?

— Звучит жестоко, — тихо сказала Майя.

— Но честно? — Катя пожала плечами. — Я на твоей стороне всегда и приму любое твое решение. Но конкретно сейчас не буду врать тебе, что ты во всём права. Да, ты имела право злиться и тревожиться, потому что не знаешь, что у него внутри и кем он тебя видит в своей жизни... Но мне он правда кажется хорошим парнем, который не заслужил того, чтобы его били по больному месту...

Майя закрыла лицо руками, чувствуя, как к глазам подступают злые, усталые слёзы.

— Ну я лишнего наговорила, знаю... И что мне теперь делать?

— Для начала перестань делать вид, что дело было в специях. — Катя успокаивающе погладила ее по плечу. — А потом реши, чего ты хочешь. Впустить его в жизнь целиком, с этим базиликом, хай-тек чайниками и рок-музыкой, которая тебе не нравится? Или чтобы он приходил на ужин и в одиннадцать уходил к себе? Оба варианта нормальные. Просто сегодня ты накричала на банки со специами, потому что испугалась: в твоём идеально выстроенном мире появился человек, который реально занимает место, и ты не знаешь, останется он там или уйдёт.

Майя шмыгнула носом и усмехнулась:

— Не зря ты свои психологические тиктоки смотришь. Мудрая ты женщина.

— Ну и он неплохой мужик, вроде. Дай ему шанс, — подытожила Катя. — Только не пиши ему сегодня, Сегодня ты опасна для общества. Дай себе пару дней, потом напишешь нормально, без капслока.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Снова в том же баре

Бар, снова

Они не виделись и не общались четыре дня после того вечера со специями. Для такого большого города, как Петербург, это совсем небольшой перерыв. Но Майя и Михаил последние месяцы виделись почти ежедневно и жили в одном подъезде, поэтому четыре дня молчания ощущались как длительная тяжёлая эпоха отчуждения.

Для Майи эти дни заполнились одиночеством такого размера, какого она не ожидала. Много лет она жила одна и ей это нравилось. Сейчас же это было невыносимо, внутри будто зияла дыра, и все напоминало о Мише. Она даже сама поражалась, насколько все эти пошлые клише из женских песен про расставание и про

"только мысли все о нем и о нем, о нем и о нем..."

теперь отзываются в ней. Даже Кент по вечерам садился у входной двери и грустно ждал, когда придет его "второй" хозяин.

Миша держался так, как умел: уходил на работу раньше, возвращался позже, набивал день задачами, чтобы не осталось ни минуты на мысли. По вечерам смотрел на её окна, где горел свет. Несколько раз в день хотел написать ей, набирал и стирал сообщения.

Майя написала первой — короткое сообщение без объяснений и предисловий: «Встретимся в баре на Рубинштейна? В том самом. В семь?» Она сама не была до конца уверена, почему выбрала именно это место, а не его квартиру или свою, — может, потому что нейтральная территория казалась безопаснее для разговора, который явно не обещал быть лёгким. А может, подсознательно хотела вернуть их обоих в точку, где всё начиналось хорошо, прежде чем пытаться чинить то, что сломалось.

Миша пришёл вовремя, сел за тот же стол у окна — случайно свободный или он специально попросил именно его, она не знала, — и по его лицу было видно, что четыре дня дались ему не легче, чем ей: не выспавшийся, чуть более скованный, чем обычно.

— Привет, — сказала она, садясь напротив.

— Привет, — он не мог сдержать пусть грустной, но улыбки.

Она была рада его видеть, сердце заколотило чаще. Майя набрала в грудь воздуха и заставила себя начать первой, без предисловий и оправданий, которые репетировала всю дорогу сюда.

— Миш, я... блин. Я была не права, очень. Я жалею, что вообще это сказала, мне очень стыдно. И про камень, и все остальное. Ты мне дорог, понимаешь? Я тебя... очень ценю. Меня просто понесло тогда, и я не знала, как остановиться. Прости меня, пожалуйста.

Он молчал какое-то время, крутя бокал в руках.

— Знаешь, что хуже всего? — сказал он наконец, глядя в стол. — Бывшая жена говорила мне то же самое, почти теми же словами. Я тогда думал, что она просто злится и мы уже как бы на грани развода, а потом ты сказала мне то же самое. Одна могла ошибаться, но две уже как-то много. Может, со мной правда что-то не так. Четыре дня я об этом думал.

— Это неправда, — сказала она быстро, но он покачал головой.

— Дай мне договорить, — попросил он. — Я тоже был неправ. Ты пришла после тяжёлого созвона, а я вместо того, чтобы налить тебе чаю, начал объяснять, что у тебя просто плохой день. И специи я зря переставил, ты права. А когда ты сказала то, что сказала, я надел рубашку и ушёл. Когда мне больно, я замолкаю и ухожу. Так было с бывшей женой, пока не стало поздно. С тобой я так не хочу.

Майя почувствовала, как у неё сжимается горло: он говорил это ровно, зная, чего ему это стоит.

— Мне было страшно последнее время, — призналась она. — Ну то есть у нас все как-то далеко зашло и как будто эти специи дурацкие... Это была мелочь, когда мне как-то ярко пришло понимание, что я не знаю, куда все это идет и насколько сильно на меня влияет, на мою жизнь. Просто я много лет жила одна, и у меня всё лежало на своих местах, и я ни к кому особо не привязывалась. А тут ты, и твои вещи, и твоя дурацкая музыка, и вдруг оказывается, что мне это нравится. Но я испугалась, и мне все еще страшно, что я сильно привыкну к этому всему, а ты потом возьмёшь и исчезнешь, как всегда у меня было было.

Он посмотрел ей в глаза, ощутив глубокую нежность:

— Я не исчезну. Орать на меня из-за специй можно хоть каждый день, я вернусь.

Ей стало смешно, но вместе с тем глаза вдруг стали мокрыми.

— Специи пусть остаются, — сказала она. — По алфавиту, если честно, удобно. Может, поедем домой?

Он улыбнулся, коротко, одним уголком рта, и этого хватило. Они допили, он взял её куртку со спинки стула и подержал, пока она попадала в рукава.

* * *

Молча домой

Из бара они вышли в сырой питерский вечер и поймали такси. Ехали молча. Миша смотрел в окно, Майя смотрела на его руку, лежащую на сиденье между ними, и в какой-то момент просто накрыла её своей. Он перевернул ладонь и сжал её пальцы. До самого дома никто не сказал ни слова.

В лифте она нажала свой этаж. Его кнопку трогать не стала, и он ничего не сказал.

Дома они включили какой-то фильм, особо не выбирая: нужен был фон и повод сидеть рядом, не разбираясь дальше в том, что на сегодня уже разобрали. Майя положила голову ему на плечо, сунула ладонь в его руку, за сюжетом не следила. В голове крутилось одно и то же, и от этого неприятно тянуло в районе солнечного сплетения.

Вдруг я его люблю? Мне же будет больно, если это закончится. А если у него ко мне ничего такого нет и это просто история, которая рано или поздно сама сойдёт на нет? Мы так и не обсудили, куда всё это идёт. Хотя вроде он сказал, что не собирается никуда изчезать. Но вообще непонятно все равно, что все это значит.

Сегодняшний разговор, при всей его честности, тоже обошёл эту тему стороной.

Миша рядом был напряжён. Плечо под её щекой стало твёрдым, большой палец застыл на её руке и не двигался. Он держал внутри что-то, что никак не выпускалось, и из-за этого в комнате стало тяжелее дышать.

Она подняла голову. Профиль, освещённый только экраном, челюсть казалась сжатой, слишком сосредоточенный вид. Это выражение его лица она уже научилась распознавать: он хотел что-то сказать и не находил слов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Спросить прямо — «что с тобой», «о чём думаешь» — она могла, но чутьё подсказывало, что это спугнёт то немногое, что между ними только начало собираться заново. Вместо этого она крепче переплела свои пальцы с его, как бы передавая сигнал:

я не тороплю, я здесь, молчи сколько надо.

Внутри у неё шла своя борьба. Привычка требовала закрыться в ответ на его закрытость, спрятаться за той же бронёй, чтобы не остаться единственной раскрытой в комнате. Она с усилием отказалась от этой выученной реакции.

Когда фильм закончился, Майе захотелось сбежать: закрыться в ванной, затеять уборку, придумать срочное рабочее письмо. Это был её старый способ — исчезнуть раньше, чем станет по-настоящему больно.

Они молча пошли в спальню, разделись без слов, легли рядом. Он длинно выдохнул, будто держал этот выдох весь вечер, и обнял её крепче, уткнувшись лицом в волосы. Она прижималась теснее, чем обычно, будто хотела физически убедиться, что разговор в баре ничего не разрушил.

Электричество между ними в эту ночь было почти невыносимым, несмотря на то что ни один из них не сделал ни единого движения дальше объятий, — то густое, разлитое по всему телу напряжение, которое возникает не от желания секса как такового, а от предельной, обнажённой близости двух людей, которые только что видели друг друга настоящими и решили не отступать. Её дыхание у его ключицы, его ладонь у неё на пояснице: каждое прикосновение отдавалось по всему телу сильнее, чем любая из прошлых ночей.

Что-то между ними в тот вечер умерло — та лёгкость первых месяцев, наивная уверенность, что всё будет только легко и весело. Но взамен появилось что-то куда более ценное, хотя ни один из них пока не смог бы объяснить словами, что именно. Просто оба знали, засыпая в ту ночь, вымотанные и странно спокойные одновременно, что это уже не то же самое, с чего они начинали.

То самое слово

После холода

Прошло два дня после того тяжёлого вечера — оба вроде бы вернулись к обычной жизни, переписывались, шутили, но что-то невысказанное продолжало висеть между ними тонкой, но ощутимой плёнкой. В пятницу Миша просто написал, что хочет побыть с ней и мог бы прийти вечером.

Они сидели на балконе на полу, пили травяной чай, разговаривали о ерунде — о работе, о том, кто куда хочет в отпуск, вспоминали детство и школу. Разговор был лёгким, почти дружеским, но именно в этой обманчивой лёгкости между ними висело какое-то плотное, почти осязаемое электричество. Майя вдруг снова почувствовала тот же тревожный узел в солнечном сплетении, что и два дня назад: будто они оба нарочно оттягивают момент, чтобы не соскользнуть обратно в тот незаконченный разговор.

— Можно спросить про твою бывшую жену? — сказала Майя, глядя в чашку. — Если не хочешь, не отвечай.

Миша помолчал, покрутил кружку в ладонях:

— Спрашивай, конечно.

— Как всё закончилось? Из-за чего вы расстались?

— Из-за того, что я ничего не мог сделать правильно. — Он усмехнулся без веселья. — Один раз она сказала: «Уйди, мне нужно побыть одной». Я собрал сумку и поехал ночевать к другу. Она звонила сорок раз за ночь, а утром встретила меня на пороге: «Ты бросил меня в самый тяжёлый момент». Через месяц то же самое. Она сказала «уйди», а я остался сидеть на кухне. «Ты на меня давишь, ты вообще ничего не слышишь и не делаешь». Я так и не понял, как правильно.

— И что ты делал?

— Сначала пробовал всё подряд. Потом перестал. Она плакала на кухне, а я уходил на балкон и делал вид, что мне срочно нужно ответить на рабочее письмо. Она просила: скажи хоть что-нибудь. А я думал, что любое слово станет поводом для нового скандала и будет использовано против меня.

Он смотрел куда-то поверх крыш напротив.

— Потом она сказала: «Давай разведёмся, раз тебе всё равно». И я ответил «хорошо».

— Просто согласился?

— Да. Сразу уехал в Петербург. — Он помолчал. — Развод оформили без меня. Как будто и не было этих 7 лет в браке.

Майя не стала говорить «мне жаль». Она придвинулась и положила голову ему на плечо. Он не пошевелился, а через секунду прислонился щекой к её макушке.

— Спасибо, что рассказал, — сказала она.

— Может, спать пойдем? — спросил он наконец и поцеловал её в висок. Она взяла его за руку и потянула за собой к кровати.

В этот раз всё было медленно.

Он раздевал её неторопливо, много трогал и гладил кожу, почти не выпуская из объятий. Это даже не ощущалось как прелюдия — было чем-то более цельным и самодостаточным. Каждое движение его пальцев вдоль позвоночника, каждый поцелуй в изгиб плеча отдавался в ней волной жара, куда более острой, чем спешка первых недель. Она делала то же самое в ответ — расстёгивала его рубашку пуговицу за пуговицей, прижималась губами к каждому открывшемуся участку кожи, чувствовала, как бьётся его сердце под её ладонью. Она гладила его бороду и тёрлась о неё щекой, глубоко вдыхая его запах.

— Я скучал, — сказал он тихо, целуя её в шею, прикусывая мочку уха достаточно ощутимо, чтобы у неё перехватило дыхание, — даже когда мы виделись каждый день. Как будто ты была рядом, а я всё равно скучал.

— Я тоже, — прошептала она, выгибаясь навстречу его губам. — Не знаю, как так получается.

Они долго целовались — медленно, глубоко, без всякой спешки, — и Майе, пожалуй, впервые удалось по-настоящему прочувствовать каждое движение его губ, а не просто плыть по инерции возбуждения к финалу. Его язык скользил вдоль её нижней губы, дразняще, прежде чем углубить поцелуй, и от одной только этой медлительности внизу живота разливалось густое, тягучее тепло. Она осознала, что впервые за два месяца целует его не с жадностью, а с чем-то похожим на благоговение — будто заново узнаёт человека, о котором два дня назад узнала гораздо больше, чем за все предыдущие недели вместе, и от этого узнавания каждое прикосновение казалось острее, значительнее.

Он опустился ниже, целуя её ключицы, потом ниже — грудь, живот, — задерживаясь на каждом участке дольше обычного языком и губами, будто пробовал её на вкус заново. Она чувствовала, как под его ртом кожа покрывается мурашками, а внизу живота уже разливается требовательное тепло.

Когда он наконец вошёл в неё — медленно, до конца, растягивая каждую секунду проникновения, — оба одновременно застонали, ощущая эту тесноту слияния почти невыносимо остро. Она обхватила его бёдрами, вжимая глубже, чувствуя, как он заполняет её целиком.

Он двигался медленно — оглушающе, мучительно медленно, — выходя почти полностью и снова погружаясь до конца, не отрывая взгляда от её лица. Каждый толчок отдавался в ней волной жара, и она вцепилась пальцами в его спину, чувствуя, как напрягаются его мышцы. Он опустил голову, прикусил кожу на её плече, потом провёл языком по этому же месту, и она выгнулась навстречу, требуя больше, глубже.

— Быстрее, — простонала она, впиваясь пальцами в его ягодицы, вжимая его в себя.

Он послушался — темп ускорился, толчки стали резче, глубже, она чувствовала, как с каждым разом их тела сталкиваются всё громче, звук их страсти смешивался с её стонами, которые она уже не пыталась сдерживать. Он приподнялся на локтях, глядя ей в лицо сверху, и в этом взгляде было что-то настолько обнажённое, что у неё перехватило дыхание сильнее, чем от самого секса.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг.

Она замерла на долю секунды — а потом что-то внутри неё прорвалось сразу с двух сторон: слёзы потекли по вискам, а тело одновременно рвануло навстречу ему сильнее, требовательнее, будто эмоция и возбуждение слились в одну неразделимую волну.

— Не останавливайся, — прошептала она сквозь слёзы, притягивая его за затылок обратно к своим губам. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он не остановился — наоборот, задвигался резче, глубже, одной рукой обхватив её бедро, приподнимая для лучшего угла, а другой убирая мокрые от слёз волосы с её лица, чтобы видеть глаза даже сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я тоже тебя люблю, — выдохнула она между толчками, и слова вышли рваными, разбитыми на части его ритмом. — Господи, я тоже. Так сильно.

— Люблю тебя, — повторила она, впиваясь в его плечи, чувствуя, как приближается на пугающей скорости. — Люблю тебя, не останавливайся, я сейчас…

Она кончила, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него волнами такой силы, что у неё потемнело перед глазами. Он почувствовал это и последовал следом почти сразу, толкнувшись до конца в последний раз, вздрагивая, вцепившись в её бёдра так крепко, что наверняка останутся следы пальцев.

Несколько минут они просто лежали, тяжело дыша, сплетённые руками и ногами, не в силах разомкнуть объятия. Слёзы у неё на щеках уже подсыхали, и он, приподнявшись на локте, стёр последние капли большим пальцем, глядя на неё сверху с выражением, которое она никогда прежде у него не видела, — полностью открытым, без единого слоя привычной сдержанности.

— Я серьёзно, — сказал он тихо. — Я тебя люблю. Хотел, чтобы это было сказано сейчас официально.

Она рассмеялась, всё ещё немного всхлипывая от переизбытка чувств.

— Хорошо, что повторил. А то я подумала, может, мне послышалось от избытка эмоций.

— Не послышалось, — он поцеловал её в лоб, потом в кончик носа. — Я тебя люблю, и, кажется, теперь мне будет физически трудно этого не говорить. Как будто плотину прорвало.

— У меня то же самое, — призналась она, устраиваясь головой у него на груди, слушая, как медленно выравнивается его бешено колотящееся сердце. — Второй раз говорю и всё ещё непривычно, как легко это выходит.

Приглашение

После пережитого холода и честного разговора в баре между ними явно что-то устоялось — не идеально, но крепче, чем было раньше. Майя чуть реже ловила себя на вопросе «у нас всё нормально?», хотя еще недавно задавала его себе по три раза на дню.

Как-то в воскресенье они валялись у него на диване днём — оба с ноутбуками, каждый в своих делах, Кент придавил Мише ноги своим корпусом, за окном моросило. Ничего особенного не происходило — та самая обыденность, к которой оба привыкли после встряски последних недель.

— Слушай, — сказал он вдруг, не отрываясь от экрана, — хочешь в Осетию? Съездим к моим родителям на неделю?

Майя подняла голову от ноутбука.

— В смысле? Хочешь нас познакомить?

— Ну да, — он наконец посмотрел на неё. — У меня отпуск через 2 недели. Не хочу устраивать из этого большое событие — просто кажется, сейчас хорошее время.

— Ну я бы хотела, конечно, — она замялась, — но это же надо брать билеты, искать, где жить...

— Я разберусь со всем, тебе даже думать не надо, — он подвинулся, притягивая её к себе за ногу. — От тебя только требуется пару раз переесть маминых пирогов и выжить.

— К таким задачам я готова, — она улыбнулась. — Погнали?

— Погнали.

Он вернулся к ноутбуку, явно довольный ее ответом, а она осталась лежать, чувствуя, как внутри почти сразу, рефлекторно, включается тревожная лампочка. Раньше ей было страшно от неопределенности, которая висела между ними, но и надвигающаяся определенность казалось не менее страшной. Она не сказала про это вслух, но желание соскочить с этой поездки появилось почти сразу после его приглашения.

* * *

Следующие несколько дней Майя вела себя так, будто ничего не случилось, но получалось у неё хуже, чем ей казалось. Отвечала на его сообщения через полчаса вместо привычных 2-3 минут. В среду сказала, что у нее весь день болела голова и она хочет выспаться у себя дома одна в тишине. Такие моменты по отдельности казались незначительными, но вместе слипались в один большой ком, который Миша уже не мог игнорировать. За несколько дней до вылета он спросил напрямую, между делом за ужином, стараясь быть непринужденным:

— Ты вообще ок насчет нашей поездки? Или тебе кажется, что я слишком форсирую события после всего, что было?

Майя не ожидала такой прямоты сейчас, за карбонарой, без предисловий.

— Всё нормально, ты чего, — сказала она, пряча глаза в пасту. — Просто закрутилась с делами, столько всего навалилось.

Он кивнул, вроде бы удовлетворённый ответом, хотя что-то в её слишком быстром «всё нормально» его не до конца убедило. Но давить дальше не хотелось — она явно не была готова разбирать это прямо сейчас, а вытягивать из человека признание силой он не хотел.

Разговор угас сам собой, оба вернулись к пасте, и внешне вечер продолжился как обычно — но тревога, которую они оба тогда предпочли не трогать, никуда не делась, а просто затаилась поглубже.

Но за 4 дня до поездки терпение у него закончилось.

— Ты когда думаешь сказать мне прямо, что происходит? — спросил он резче, чем планировал. — Я не идиот, Майя. Я же вижу, что ты последние дни как будто на избегаешь всего, что касается нас с тобой, этой поездки, каких-то планов, которые чуть серьезнее похода за продуктами.

— Я не избегаю, — сказала она резче, чем хотела, задетая тем, что её так легко раскусили. — Я просто не вижу смысла строить планы на полгода вперёд, когда мы ещё даже не...

— Даже не что? — перебил он. — Мы вместе уже почти 4 месяца. Я зову тебя знакомиться с родителями. Куда дальше, по-твоему, идти, если не строить планы?

— А куда торопиться? — она тоже повысила голос, чувствуя, как внутри поднимается непривычная для неё злость. — Может, мне просто нужно немного времени, чтобы разобраться в себе, а не допрос!

— Это не допрос. Это честный вопрос человеку, с которым я, кажется, собираюсь строить будущее, а он мне отвечает уклончиво на всё, что касается этого будущего!

Повисла тяжёлая пауза, оба были удивлены тем, насколько быстро обычный разговор перерос в настоящую перепалку, каких между ними прежде не случалось.

— Я хочу спросить тебя честно, — сказал он уже тише, заставляя себя остыть, — и хочу, чтобы ты ответила так же честно, а не увиливала, как последнюю неделю. Ты вообще веришь, что это надолго? Или ты держишь меня на расстоянии, потому что заранее ждёшь, когда я тебя разочарую?

Майя почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Плакать ей не хотелось — пришлось бы разбираться в своих чувствах и объясняться в своих реакциях Мише.

— Я не знаю! — вырвалось у неё. — Мне кажется, чем дальше, тем лучше ты меня узнаешь. А когда поедешь со мной к родителями, то еще больше станет понятно, какая я

на самом деле

. Что я тебе не подхожу может совсем. Ты меня настоящую вообще может не знаешь.

— И ты решила, что тебе поможет, если закроешься еще больше, — сказал он уже спокойнее, глядя на неё внимательно, а не с прежним раздражением.

— А что мне делать? — Майя резко отодвинула тарелку. — Показать тебе, какая я на самом деле? Ну хорошо. Я неделю говорю «всё нормально» и вру тебе в лицо. Прикрываюсь головной болью, чтобы не видеть тебя два вечера подряд. Я в первый же месяц прикидывала, на сколько тебя хватит. Вот такая я. Нравится?

— Нравится, — сказал он.

— В смысле?!

— В прямом. Ты думаешь, я неделю ничего не вижу? — Он слегка пожал плечами. — Я не просил тебя быть удобной. Я бы может просил не врать мне в лицо за ужином, но это разные вещи.

Она ждала чего угодно: обиды, раздражения, снова хлопнувшей двери. Но он сидел напротив, спокойный, как стена, и от этого спокойствия внутри у неё всё взбесилось.

— Конечно, нравится, — сказала она резко. — Ты снова такой весь спокойный, у тебя же эмоциональный диапазон как у крота.

Слова упали в тишину, и она поняла, что только что сделала, ещё до того, как увидела его напряженное лицо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну и зачем тебе это? — спросил он тихо.

Она вытерла лицо ладонью, ничего не вышло, и сказала правду, потому что хитрить было уже нечем:

— Я хотела, чтобы ты хоть что-то сделал, чтобы разозлился. Чтобы не принимал вот так спокойно, а… не знаю. Чтобы не сказал «ну хорошо».

Он молчал секунду, а потом придвинул свой стул вплотную к её, так что их колени соприкоснулись.

— Я тут, — сказал он. — Видишь? Никуда не ушёл. Мне что еще нужно сделать, чтобы ты поняла, что я вообще-то готов принять тебе полностью, любую, ненакрашенную, в грязной футболке, с этой загадочной припиздью по поводу наших с тобой планов, злящуюся, уставшую, отекшую с утра после копченой скумбрии…

Майя слушала, и с каждым словом ей становилось хуже, потому что он явно не заслужил ее отстраняющееся поведение. Но еще она видела, каких усилий ему стоит продолжать этот разговор после того как минуту назад она снова ударила его по самому больному месту. Он мог бы отгородиться и взять заслуженную паузу — а вместо этого выбирал открываться дальше, что делало её срыв ещё более необъяснимым и постыдным.

— И что теперь? — спросила она тихо, почти боясь продолжения.

— Я зову тебя знакомиться с матерью и отцом, потому что для меня это самый доступный способ показать тебе, что я не хочу, чтобы все это между нами заканчивалось. И что я хочу именно тебя, такую живую и настоящую, какая ты есть. Но я прошу ехать со мной только если ты сама этого хочешь, не из вежливости и не потому что я надавил. Если сомневаешься, давай отменим поездку, это не проблема. Я бы не хотел, чтобы ты поехала, уже мысленно отмерив нашим отношениям два месяца и ожидая, когда они закончатся.

— Откуда ты знаешь про два месяца? — спросила она, лишь бы не молчать и не оставаться наедине с этим липким чувством собственной вины.

— Не знал точно. Но было похоже.

Она почувствовала себя не просто виноватой — она почувствовала себя мелкой. Вот он, взрослый человек, который со скрипом, вопреки собственной природе, учится говорить о трудном вслух. А она в ответ на его усилие сначала била его же уязвимостью, а теперь молча наблюдала, как он продолжает стараться, будто ничего не произошло, — и это было куда унизительнее, чем если бы он просто наорал на неё в ответ.

— Прости меня ещё раз, — сказала она, и в этот раз слова дались тяжелее, потому что произносить их приходилось не в горячке ссоры, а в этой отрезвляющей, стыдной тишине после. — Я реально повела себя как последняя дура.

— Было больновато, — согласился он, не пытаясь её утешить раньше времени. — Но я люблю тебя и такую.

Она уткнулась ему в шею и заплакала по-настоящему, со всхлипами и соплями, стыдясь и этих слёз, и того, что наговорила. Он держал её и ничего не говорил. Карбонара остыла и слиплась в комок.

Стоп-слово

На следующий день Майя то и дело вспоминала, какое лицо было у Миши, когда она сказала про «ну хорошо». Он не злился: вечером вёл себя как обычно, шутил, тискал Кента, и именно поэтому ей было ещё хуже: прощение, которого она не заслужила, давило сильнее любой обиды.

Они лежали на диване, он листал что-то в телефоне, она смотрела в потолок. До вылета оставалось три дня. И тут Майя, уткнувшись носом ему в шею, сказала неожиданно тихо:

— Я, кажется, чувствую себя виноватой. И хочу, чтобы ты меня как-то... наказал за это. Ну что-то вроде грубого секса. Не знаю, как сказать нормально.

Миша отстранился, чтобы видеть её лицо, явно не ожидав такого поворота после серьёзного разговора.

— Ты хочешь, чтобы я был грубым?

— Да, — она густо покраснела, но не отвела взгляд. — Не всегда, просто сегодня. Мне кажется, это как-то... помогло бы выпустить всё, что накопилось. Ну если ты хочешь и тебе бы это было ок.

Он помолчал, обдумывая, потом кивнул медленно.

— Хорошо. Но нам нужно стоп-слово, наверное? В профессиональном БДСМе так вроде происходит.

— Может, трамвай? Кукуруза? Полиэтилен? Огнетушитель? — предложила она, почти рассмеявшись.

— Огнетушитель хорошо.

Он посмотрел на неё уже другим взглядом — тяжелее, увереннее.

— Сейчас?

— Да.

— Иди в спальню, разденься и жди меня у кровати.

Она послушно пошла, чувствуя, как по коже бегут мурашки от одной только смены его тона.

Майя стояла у кровати, полностью обнажённая, когда он вошёл в комнату — не торопясь, оставив дверь приоткрытой. Он остановился перед ней, разглядывая молча, и в этот раз не было ни одного из его обычных нежных прикосновений и даже поцелуев — только взгляд, оценивающий, тяжёлый.

— Повернись, — сказал он коротко.

Она повернулась, встав к нему спиной, и почувствовала, как его ладонь легла ей на поясницу, медленно скользнув вниз, к ягодицам. Он сжал одной рукой, сильно, почти до синяка, а другой без предупреждения шлёпнул — звонко, ощутимо, так что она вскрикнула от неожиданности больше, чем от боли.

— Это за то, что ты меня расстроила, — сказал он ровным голосом, снова проводя ладонью по покрасневшей коже, теперь уже мягче, почти нежно, что странным образом заводило ещё сильнее, чем сам удар. — А это, — второй шлепок, чуть сильнее, — за то, что использовала против меня то, что я тебе доверил.

Она чувствовала, как между ног становится всё горячее с каждым его прикосновением, удивляясь этой реакции и одновременно не в силах её остановить.

— На колени, — скомандовал он, разворачивая её лицом к себе.

Она опустилась. Он расстегнул ремень, освободил член, уже полутвёрдый, и взял её за волосы, не грубо, но уверенно, направляя её голову к себе.

— Соси, — сказал он. — И не смей останавливаться, пока я не скажу. Ты плохо себя вела. Ты меня очень расстроила.

Она взяла его в рот, и он тут же качнул бёдрами навстречу, глубже, чем обычно позволял себе, наблюдая за ней сверху вниз без единого слова нежности — только контроль и требовательность в каждом движении его руки на её затылке. Она чувствовала, как он твердеет полностью у неё во рту, как его дыхание становится рваным.

— Смотри на меня, пока делаешь это, — приказал он, и когда она подняла глаза, не убирая рта, он глухо застонал, явно теряя часть привычного самоконтроля от одного этого зрелища.

Он вдруг остановил её резким движением за подбородок, отстраняя.

— Встань раком, — сказал он. — На кровать. Лицом вниз.

Она забралась на кровать, легла, чувствуя, как сердце колотится в предвкушении. Он подошёл сзади, провёл ладонью вдоль всего позвоночника, задержался на пояснице, а потом резко подтянул её бёдра выше.

— Хорошая девочка, — пробормотал он, и от этой неожиданной похвалы посреди строгости у неё внутри всё сжалось приятной волной. — Раздвинь колени шире.

Она послушалась, чувствуя себя абсолютно открытой и уязвимой в этой позе, и услышала, как он опускается на колени позади неё.

Он положил ладони на её ягодицы, раздвинул их — и она вздрогнула, не ожидав, что он опустится на колени позади неё именно так близко.

Первое касание его языка к анусу застало её врасплох — она напряглась, но он не остановился, лизнул снова, медленно, кругами. Она застонала, чувствуя, как его язык проникает глубже, влажно, настойчиво, и её собственная рука сама потянулась вниз, к клитору, желая усилить ощущение.

— Я не разрешал тебе трогать себя, — сказал он резко, отрываясь на секунду, и хлопнул её ладонью по бедру — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы она отдёрнула руку.

— Прости, — выдохнула она, снова вцепившись пальцами в одеяло.

Он вернул рот к ее ягодицам, продолжая ласкать её языком, доводя её до почти невыносимого напряжения, но каждый раз, когда она была близка, чуть отступал, не давая сорваться, — и она поняла, что это и есть его форма наказания: держать её на грани столько, сколько сам сочтёт нужным.

— Пожалуйста, — простонала она, толком не понимая, о чём просит.

— Пожалуйста что?

— Дай мне кончить.

— Ещё нет.

Он поднялся, оставив её дрожащей, и она услышала шорох упаковки презерватива. Он навалился на неё сзади всем весом, не давая подняться с четверенек, и вошёл одним резким, глубоким движением, от которого она вскрикнула — уже не от неожиданности, а от того, насколько сильно её тело было готово именно к этому после всех минут мучительного ожидания.

— Ну так что, — прорычал он ей в спину, задавая жёсткий, безжалостный темп, одной рукой удерживая её за бедро, другой снова опускаясь ладонью на уже порозовевшую ягодицу с чувствительным шлепком. — Ты этого хотела?

— Да, — простонала она, вжимаясь назад, навстречу каждому его толчку, чувствуя, как приближается к какому-то новому типу удовольствия. Отпустить контроль и разрешить ему наказать ее оказалось лучше, чем она себе это представляла.

Он почувствовал по напряженным бедрам и легкому сжатию мышц влагалища, что она вот-вот кончит, и намеренно замедлился, снова отводя её от грани в самый последний момент и заставляя её всхлипнуть от разочарования.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не в этот раз, — сказал он, выходя из неё резко, оставляя её дрожащей и пустой на кровати.

Он развернул её лицом к себе и снова взял за волосы.

— На колени. Соси, — повторил он, и в этот раз, когда она взяла его в рот, он двигался бёдрами почти без сдержанности, глубоко, заставляя её приспосабливаться к его темпу. Пару раз он вставлял член слишком глубоко, она едва не давилась, откашливалась и продолжала дальше. Ей нравилось это чувство полной подчинённости его ритму, отсутствие всякого контроля с её стороны.

Он ощущал, что она сама на грани нового возбуждения от одной только этой покорности, и это заводило его ещё больше — она обслуживала его ртом, одновременно сжимая бёдра, ища хоть какое-то трение для себя, и он специально не давал ей этого, продолжая контролировать каждую деталь происходящего.

Он чувствовал, что сам на грани, но старался сдержать разрядку всеми силами. Это было непросто. Наконец, когда он отстранился в последний момент, простонав её имя сквозь сжатые зубы, она подняла лицо, и он кончил ей на грудь, тяжело дыша, одной рукой всё ещё держа её за волосы. Он поднёс мокрый обмякший член ей ко рту и сказал:

— Вылизывай до чистоты.

— Спасибо, — сказала она и выполнила приказ.

После этого он помог ей подняться с колен, уложил на спину и наконец, без слов, снова опустился между её ног, вернув языком то самое напряжение, которое так и не позволил ей сбросить раньше. На этот раз он не отступал — довёл её до пика быстро и безжалостно. Когда она наконец кончила, содрогаясь всем телом, он не остановился, продолжая, пока она не начала слабо отталкивать его голову от переизбытка ощущений.

— Хватит, хватит, — простонала она, смеясь и всхлипывая одновременно.

Он поднял голову, довольный собой, и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Теперь хватит, — согласился он.

Он вытер салфетками сперму с её груди, поймал её взгляд и улыбнулся — уже совсем другой, тёплой улыбкой, без следа прежней строгости.

— Ты как? — спросил он, ложась на кровать и увлекая её за собой.

— Хорошо, — она уткнулась лицом ему в подмышку. — Очень хорошо.

Несколько секунд они лежали в тишине. Он гладил её по спине, по волосам, целовал макушку, гладил её всю мягкими, заботливыми движениями, совершенно не похожими на всё, что было пару мгновений назад.

— Ты очень хорошая девочка, — сказал он тихо, прижимая её крепче. — Слышишь меня? Ты молодец.

Она улыбнулась в его плечо, чувствуя, как та самая вина, с которой начался вечер, окончательно растворилась где-то внутри этого тепла.

Чемодан

Обычно Майя вообще не нервничала перед поездками. Она могла собрать чемодан на три месяца путешествия по Азии за 15 минут, не забыв при этом ни зарядку, ни солнцезащитный крем — навык, которым она гордилась, потому что он казался ей доказательством собственной адаптивности к жизни. Но сейчас она была в странном раздрае и, глядя на разложенные по кровати три одинаково нейтральных наряда, уже час не могла сдвинуться с мёртвой точки.

Она набрала Катю по видеозвонку, надеясь то ли на помощь, то ли просто на то, чтобы выговориться вслух.

— Оооо, — Катя расплылась в улыбке, как только увидела на экране развёрнутый чемодан. — Это оно? Ты реально летишь знакомиться с семьёй? Вот это поворот, я аж прифигела, когда ты мне написала!

— Да, лечу, — Майя судорожно вздохнула, не разделяя восторга подруги. — Но я уже час не могу решить, мне взять вот эту кофту или эту кофту. Я давно так не волновалась...

— Тю! Да ты чего? Я уверена тебя встретят как родную! И без разницы, какая на тебе будет кофта.

— Да я вообще не предствляю, как себя вести, не опозорюсь ли я там. Ужас просто.

— Так, стоп, — Катя наконец сменила тон на более собранный, считав по лицу подруги, что дальше нужна не радость, а разговор по существу. — Давай по порядку. Что конкретно тебя пугает больше всего?

— Не знаю. Всё сразу, — Майя уткнулась лбом в колени. — А если я им не понравлюсь? А если ляпну что-то не то? Я тридцать пять лет прожила, ни перед кем особо не отчитываясь, а тут вдруг мне важно, что подумает целая незнакомая семья.

— Ну, во-первых, ты им скорее всего понравишься, потому что ты вообще-то классная, — Катя фыркнула. — А во-вторых, даже если ляпнешь что-то неловкое — это не конец света. Ты не на приговор едешь, а просто в гости. Не обязательно быть безупречной, чтобы тебя приняли.

— Легко говорить со стороны.

— Ладно, давай начнем решать реальные проблемы, — Катя усмехнулась. — Предлагаю из этих кофт взять вот ту серую мягкую, чтобы обрести там хоть какую-то зону комфорта. Дальше по делу: что Миша тебе про родителей рассказывал? Как там вообще у них в семье устроено?

— Мама командир. Папа молчит, но на него можно положиться во всем, всегда поддержит по-мужски. Сестра нормальная, они пару раз в месяц созваниваются. Ещё какая-то тётя «с характером». — Майя поморщилась. — А мама, говорит, испечёт три пирога. У них принято нечётное число по праздничному поводу. И я должна съесть свою долю, иначе обидится весь дом.

— Прекрасная задача. Самый приятный экзамен в твоей жизни.

— Кать!

— Ладно-ладно. — Катя помолчала, — Слушай. Ну я понимаю, что волнительно... Но раз Миша тебя позвал, значит, уверен, что все пройдет хорошо и с твоей стороны, и со стороны семьи. Он как будто вообще не переживает за это все?

— Да он как удав, как обыно, — ответила Майя.

— Ну и все, езжай и будь собой.

* * *

Самолёт заходил на посадку, и когда он вынырнул из облаков, за иллюминатором вдруг открылся вид, от которого у Майи перехватило дыхание — горные вершины, ещё покрытые снегом на самых высоких точках, выстроились цепью вдоль горизонта, освещённые низким предзакатным солнцем.

— Смотри, — Майя тронула его за руку, прижимаясь к иллюминатору. — Это они? Те горы, про которые ты рассказывал в баре, когда мы только познакомились?

Облака внизу разошлись, и под крылом встали горы: острые, в рваных белых гребнях, с долинами, залитыми синей тенью. Миша наклонился к стеклу рядом с ней.

— Они, — сказал он. — Ты запомнила?

— Да, и про двор твоей бабушки. Ты говорил, что по утрам там пахнет дымом и мокрым камнем и такая тишина, что первое время не мог спать, когда переехал в город.

Он повернул голову.

— Я думал, ты слушала и из вежливости кивала.

— Нет, мне было важно, даже уже тогда. — Она не отрывала взгляда от окна. — Я тогда подумала, что хочу увидеть место, про которое человек так рассказывает.

Он молчал, потом сказал негромко:

— Я вчера полчаса стоял над чемоданом и думал, ту ли рубашку взял.

— Какую взял?

— Синюю.

— Синяя хорошая.

Он коротко засмеялся, и она вдруг поняла, что он нервничает не меньше неё.

Она снова посмотрела вниз. Горы шли под крылом одна за другой, и в какой-то момент Майя заметила, что плечи, которые она всю неделю держала у самых ушей, опустились сами. Кофты, подарки, пироги, что сказать и как не опозориться вдруг стали очень маленькими. Она поняла, что здесь, под этим светом и среди этих гор, ничего плохого с ней просто не может случиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Осетия

Знакомство

Дом стоял на окраине села, с большим двором, где сушился на верёвке виноград и лениво бродили куры, явно привыкшие к тому, что двор — их территория.

— Расслабься, — сказал Миша тихо, беря её за руку.

Дверь открыла его мать — невысокая, крепкая женщина с седеющими тёмными волосами, убранными в тугой узел, и глазами настолько похожими на глаза Миши, что Майя на секунду забыла, зачем вообще нервничала. Женщина оглядела её быстро, с ног до головы — не враждебно, а с открытой хозяйской оценкой.

— Мам, познакомься, это Майя, — сказал Миша.

Женщина крепко обняла сначала его, а потом очень аккуратно Майю, как будто боялась помять.

— Я Зарина, — сказала она, отстраняясь и разглядывая Майю с головы до ног. — Можешь звать меня тётя Залина. А ты такая же красавица, как Михаил о тебе рассказывал. Из него у нас обычно слова клещами тянуть приходится, а про тебя он столько говорить, что я сразу поняла, дело серьёзное.

— Мам, — засмеялся Миша.

— А что «мам»? — Строгость на её лице испарилась, будто её и не было. — Заходите, заходите, чего на пороге стоите.

Отец оказался тише — высокий, седой, спокойно-основательный и молчаливый. Он пожал ей руку, крепко и коротко, и сказал что-то вроде «добро пожаловать», а потом весь вечер в основном молчал, наблюдая за разговором с лёгкой полуулыбкой.

Стол оказался таким, что сразу стало понятно: слова Миши про «переесть маминой готовки» были не преувеличением. Пироги, сыр, зелень, что-то мясное в горшочках, осетинский пирог, который мать ловко разламывала руками.

— Ты как чай пьёшь — с мятой или с чабрецом? — спросила Зарина, разливая по чашкам что-то ароматное.

— С мятой, наверное, — Майя не была уверена, что это правильный ответ, но других вариантов у неё не было.

Мать кивнула одобрительно, будто это был какой-то негласный тест, который она только что прошла. Миша на секунду опустил глаза, пряча улыбку.

(Прим. автора: тут мы видим

«гендерный» этикет чая:

Мята (кардзын мята) традиционно ассоциируется с мягкостью, женственностью, спокойствием и домашним уютом. Выбирая мяту, девушка подсознательно выбирает «женский», сдержанный и гармоничный профиль. Чабрец (цъæх/дзæгъæл тимьян) — это более резкий, сильный, «мужской» и тонизирующий напиток пастухов и воинов. Его часто заваривают мужчинам после тяжелого трудового дня в горах или долгой дороги.)

— Чем занимаешься, Майя? — спросил наконец отец, впервые за вечер обратившись к ней напрямую.

— Дизайном. Работаю удалённо.

— Значит, работу с собой возишь, куда бы ни поехала, — он кивнул с видимым одобрением. — Правильно. Не зависишь ни от кого.

— А как вы вообще познакомились? — спросила мать, подливая себе чаю. —Там наверняка целая история.

Миша и Майя переглянулись, и оба одновременно чуть не рассмеялись от того, насколько нелепо будет звучать правда в этом контексте.

— Ну, если коротко — Майя облила меня кофе, — сказал он.

— Специально? — мать хмыкнула, явно готовая одобрить и такую версию.

— Совершенно случайно, — вмешалась Майя, чувствуя, как краснеет. — Моя собака увидела на улице другую собаку и рванула с поводком, а я как раз держала стаканчик...

— Кент, — уточнил Миша.

— Кент, — подтвердила Майя. — В общем, весь кофе оказался на его футболке. Прямо посреди утра, у входа в кофейню.

—А ты что? Разозлился поди? — Зарина глянула на сына.

— Вообще-то нет, — Миша улыбнулся, вспоминая. — Сказал, что футболка мне и так никогда не нравилась.

Отец, до этого молчавший весь вечер, вдруг хмыкнул одобрительно.

— Разумно, — сказал он коротко. — Из-за футболки злиться — только время терять.

— Мы тогда ещё даже толком не были знакомы, — смущённо улыбнулась Майя.

— Иногда это и неважно, — отец пожал плечами с видом человека, для которого этот вопрос давно решён.

Мать тем временем разливала добавку чая, но взгляд её задержался на Майе с новым, более тёплым выражением.

— Кто умеет посмеяться над собой в неловкой ситуации, тот, как правило, неплохой человек, — сказала она, будто подводя итог разговору. — Это хороший знак.

Под столом Миша погладил бедро Майи — не для поддержки, а просто потому что не мог удержаться, глядя, как легко и естественно она вписывается в эту обстановку, к которой сам он готовил её несколько дней с явным напряжением, хотя внешне держался спокойно.

Вечером, когда Майя вышла на кухню за водой, мать оказалась там же, домывая посуду.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — он никогда никого сюда не привозил. Даже бывшую жену мы толком не знали, видели по-настоящему только на свадьбе. А тебя вот привёз. Это что-то да значит.

Майя не знала, что на это ответить, поэтому просто сказала:

— У вас замечательный сын.

Зарина наконец обернулась, вытирая руки о полотенце, и посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом — уже без той настороженности, что была на пороге несколько часов назад.

— Знаю, — сказала она просто. — Но приятно слышать это от тебя.

* * *

Дни в гостях

Следующие дни прошли в том особенном ритме, который бывает только в гостях у чужой большой семьи — постоянные застолья, соседи, заходившие «на минутку» и остававшиеся на три часа, бесконечные истории про детство Миши, которые рассказывались наперебой то матерью, то соседкой, то внезапно появившимся дядей, каждый раз с новыми, слегка противоречащими друг другу подробностями.

Майя, вопреки собственным опасениям, не чувствовала себя чужой — скорее наблюдателем, которого постепенно, без нажима, включали в семейный узор. К третьему дню мать уже учила её лепить осетинские пироги. Миша всё чаще ловил себя на том, что наблюдает за этой картиной — Майя на его родной кухне, среди его родных запахов — и ему от этого было странно спокойно, как будто все оказалось на своих местах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Домик в гораз

Дорога в горы

На следующий день они поехали в горы одни, в маленький домик, где раньше жили бабушка и дедушка Миши. Их не стало несколько лет назад, они ушли почти один за другим, и с тех пор за домом присматривали их дети. Дом большую часть года стоял пустым, но заброшенным не выглядел: в семье его берегли и заботились как о месте, с которым связано много тепла и где выросли множество добрых сердец.

Отец одолжил им машину, мать напекла с собой еды на неделю вперёд, хотя ехать нужно было всего пару часов. Майя сидела на пассажирском сиденье, разглядывая проносящиеся мимо пейзажи — сначала обычные придорожные виды, потом всё выше, всё круче, пока равнина не начала сминаться в холмы, а холмы — в настоящие горы.

Миша вёл машину одной рукой, расслабленно, и говорил почти всю дорогу. Вот тут он в двенадцать лет сорвался с велосипеда, и до сих пор на колене шрам. Вот за тем поворотом готовят лучший в республике шашлык, там нельзя не остановиться, но лучше будет заехать на обратном пути. Вот эту башню на склоне построили то ли век, то ли два назад, и у каждого в деревне своя версия, зачем. Другой рукой он то и дело касался её колена — не специально, а как будто просто не мог долго обходиться без физического подтверждения, что она реально рядом, здесь, в его родных местах.

— О чём думаешь? — спросила она, когда он вдруг замолчал.

— О том, что раньше всегда приезжал сюда один и это было нормально, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги, которая особенно круто вильнула, открывая очередной захватывающий вид на ущелье. — А теперь странно было бы поехать сюда без тебя, даже не представляю, как это.

— Кажется, я понимаю, о чём ты.

За очередным поворотом дорога оказалась занята овцами. Они шли неторопливо, всей массой, с таким видом, будто дорога построена для них, а не наоборот. Миша заглушил двигатель, опустил стекло и поздоровался по-осетински с пастухом, сухим седым дедом в старой кепке. Тот ответил что-то длинное, глянул мимо Миши на Майю, прищурился и добавил ещё пару слов.

Миша рассмеялся и покачал головой.

— Это кто? Что он сказал? — спросила Майя.

— Дядя Алик, я его знаю с детства. Сказал, что ты

”хурæй рæсугъддæр, мæйæ рæсугъддæр”

—

красивее солнца, прекраснее луны.

— Никто мне не говорил такого никогда, — слова пастуха растрогали Майю.

— Ещё поздравил меня с невестой.

— С какой такой?

— С тобой. У нас так понимают: если привёз кого-то к родителям, значит, невеста.

— Направление мысли хорошее, — улыбнулась Майя. — Тогда передай ему от меня большой

бузныг

*.

(*Прим. автора: бузныг — спасибо по-осетинки"

Дед махнул рукой, овцы нехотя раздвинулись, и машина покатилась дальше. Майя обернулась и увидела, что пастух всё ещё смотрит им вслед.

Дорога петляла вдоль реки, то приближаясь к ней вплотную, так что было видно, как вода перекатывается через камни, то снова уходя вверх, открывая виды на далёкие снежные шапки, которые казались нарисованными на слишком ярком синем небе.

* * *

Домик в горах

Семейный дом оказался просторным деревянным, с видом на долину, от которого всерьез захватывало дух — горы тут стояли так близко, что казались декорацией, заставкой на рабочем столе компьютера.

Они бросили вещи на пороге и сразу отправились на прогулку. Миша вёл её по знакомой ему с детства тропе, показывая места, о которых рассказывал ещё в их самый первый вечер. Вон там, за тем поворотом, он в детстве провалился в ручей и вернулся домой мокрый до нитки, чуть дальше — поймал щуку в пятом классе, и его сразу же зауважали все пацаны из села. Здесь, у старого орехового дерева, он с двоюродными братьями устраивал сражения на палках, а вот эта тропа вела к смотровой площадке, куда его дед водил его смотреть закаты.

Они остановились у старой смотровой площадки, откуда была видна вся долина — река далеко внизу, петляющая серебристой лентой между зелёными склонами, облака, цепляющиеся клочьями за самые высокие вершины, и небо, начинающее темнеть с одного края тяжёлым сизым оттенком, обещающим скорую грозу. Воздух был плотным, наэлектризованным предгрозовым напряжением, которое чувствовалось ещё до первого раската грома.

Они сидели прямо на траве, ещё тёплой от дневного солнца, хотя воздух уже наливался прохладой. Майя вдруг подумала, что вот это ощущение — тепло земли под ней и мелкая, едва уловимая дрожь в воздухе перед бурей — точнее всего описывает то, что происходит между ними последние несколько месяцев.

Надвигающаяся гроза делала момент только острее — далёкие вспышки молний уже беззвучно освещали горизонт, а воздух гудел тем едва слышным напряжением, которое бывает перед по-настоящему сильным ливнем. Майя положила голову ему на плечо и просто молча любовалась, чувствуя, как её собственное дыхание постепенно подстраивается под его — медленное, спокойное, будто время здесь текло иначе, чем в городе.

Так они сидели минут пятнадцать — в полной, ничем не потревоженной тишине, если не считать далёких раскатов и шелеста ветра в траве. Миша шевельнулся первым и достал из кармана куртки что-то, зажатое в кулаке. Движения у него были спокойные, как у человека, который давно всё решил.

— Майя? — начал он.

— Ты чего? — она подняла голову от его плеча, заглядывая ему в лицо.

— Сейчас, секунду, — сказал он неловко, улыбнувшись. — Я вообще-то всю это всю дорогу репетировал...

Не смотря на легкое замешательство в голосе, движения у него были спокойные. Майя села прямее, примерно представляя, что сейчас будет. Небо за его спиной темнело всё гуще, где-то далеко в горах полыхали первые беззвучные зарницы.

— Помнишь, ты по дороге сюда спросила, о чём я думаю, — начал он. — И вот я в тот момент об этом думал и вообще с тех пор, когда тебя встретил, думал о том же самом. В общем каждый день я хочу, чтобы это не кончалось никогда, чтобы каждое утро было с твоей шакшукой и с твоим смехом, чтобы каждый вечер засыпать под запах твоих волос. Мне вообще будто ничего другого не надо в жизни, только чтобы ты у меня была навсегда. Хочу видеть, как ты стареешь, и любить каждую новую морщинку так же сильно, как люблю тебя сейчас. Хочу детей от тебя, внуков, правнуков. И чтобы вот эти места им тоже показать. Ну это я далеко ушел от главной мысли. В общем, Майя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он подвинул руку ближе к ней, в пальцах он держал кольцо с прозрачным сверкающим камнем: сдержанное и очень красивое, выбранное со вкусом и с точным пониманием, что подойдёт именно ей.

— Выйдешь за меня?

Слёзы потекли у неё раньше, чем она успела что-то ответить. Всё, что она чувствовала последние недели, вдруг совпало с тем, что он сказал вслух.

— Да, — выговорила она сквозь смех и слёзы. — Конечно да. Миллион раз да!

Он надел ей кольцо на палец, спокойно и уверенно, и в этот самый момент где-то над дальним хребтом сверкнула молния, на секунду выхватив из темноты весь горный массив целиком, будто даже природа рада была оказаться свидетелем этого момента.

Миша притянул её к себе так крепко, что она почувствовала, как бешено колотится его сердце сквозь куртку — не тише, чем её собственное, — и уткнулся лицом ей в волосы, вдыхая её запах. Майя замерла, стараясь навсегда запомнить этот момент во всех деталях: запахи горной местности, тепло его тела, гул приближающегося грома.

— Я тебя люблю, — прошептал он ей в макушку. — Так сильно.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она в ответ, вжимаясь в него всем телом. — Спасибо тебе.

Они сидели с ощущением почти неприличного по силе счастья, пока гром, приближающийся с каждой минутой, наконец не заставил их подняться с травы и бежать к дому, прячясь под его курткой от первых крупных капель начинающегося ливня.

Гроза

Гроза

Дождь начался сначала редкими, тяжёлыми каплями, а потом сразу стеной, как это бывает в горах, без предупреждения. Они побежали, смеясь, скользя на мокрой тропе, и когда добрались до дома, оба были мокрыми насквозь, а где-то совсем близко, над соседним хребтом, ударил гром — раскатистый, отражающийся эхом от вершин, такой, что на секунду показалось, будто дрожит сама земля.

Майя замерла в дверях дома, прислушиваясь. В детстве она обожала грозу — тот единственный раз, когда родители попали с ней под ливень на даче и все втроём бежали до дома, хохоча и оскальзываясь, а потом дома пили горячий чай с малиной, чтобы не заболеть. Это осталось одним из самых тёплых воспоминаний, которые у неё вообще были. С тех пор гроза для неё никогда не была страшной — только предвестником, что дальше все будет хорошо.

Раньше Майя, бывало, фантазировала, как ей когда-нибудь сделают предложение, но даже в этих гипотетических представляниях её кусало сомнение: а вдруг это окажется не тот человек, не тот момент, а вдруг она передумает и потом будет жалеть. Но сейчас внутри нее не было ни тревоги, ни сомнений, только громкая правильность этого момента и этого человека. Мысль о том, чтобы отступить, взять паузу и подумать, взвесить "за" и "против" не приходила в голову вообще. Стать его женой ощущалось так же естественно как дышать.

* * *

Ливень добавил к их общему настроению детский восторг. Они со смехом, в мокрой одежде, которая липла к телу, добрались до спальни. Кровать здесь стояла огромная, деревянная, с тяжёлым покрывалом из овечьей шерсти, а напротив неё во всю стену тянулось окно, и за ним небо раскалывалось на куски. Молния на секунду выхватывала из темноты горы целиком, потом снова наступал мрак, гром катился по долине, и стекло тихо отзывалось на каждый раскат.

Миша закрыл за собой дверь спальни и просто стоял какое-то время, глядя на Майю — мокрую, растрёпанную, с каплями дождя на ресницах, — будто не мог поверить, что последние дни и только что сделанное предложение были реальностью, и она была даже лучше, чем он себе представлял. Он подошёл медленно, взял её лицо в ладони — большие, тёплые, несмотря на прохладный ливень. Он долго смотрел, впитывая и пытаясь запомнить каждую деталь: капли на её коже, кольцо на пальце, то, как она смотрела на него в ответ без единой тени сомнения.

Потом он поцеловал её — совсем уж по-хозяйски, будто теперь имел на это полное право. Она почувствовала, как его пальцы зарываются в мокрые от дождя волосы, массируя кожу головы, и закрыла глаза, полностью растворяясь в этом ощущении.

В этот раз он раздевал её медленно, и это ничем не напоминало то первое утро после сборки шкафа, торопливое и жадное. Он уложил её на спину и расстёгивал мокрую рубашку одну пуговицу за другой, останавливаясь после каждой, чтобы провести губами по открывшейся коже. Плечо. Ключица. Ложбинка между грудей.

Он стянул с неё мокрые джинсы и трусы одним плавным движением, поцеловал живот, бедро, оставляя за собой цепочку мурашек, и опустился ниже. Она почувствовала его дыхание между бёдер за секунду до того, как его язык коснулся её.

Первое касание было медленным и особенно нежным, он не торопился. Она вцепилась пальцами в его влажные волосы, откинула голову на подушку, а за окном в этот момент полыхнуло так, что на потолке отпечатался белый квадрат окна. Он то замедлялся, то ускорялся, будто хотел растянуть этот момент настолько, насколько вообще возможно, и гром над крышей бил в такт тому, как билось её сердце.

Он добавил к процессу пальцы, двигая ими глубоко, изучающе, находя именно тот ритм, от которого её бёдра начали двигаться сами навстречу, требовательно. Она чувствовала, как внутри неё скручивается что-то тугое, раскалённое, и когда она достигла пика, выгнулась всем телом, вцепившись в простыню одной рукой и в его волосы другой, содрогаясь волнами, которые не хотели заканчиваться.

Он поднялся выше к ней, не убирая рук, целуя живот, грудь, ключицы, шею, пока не дошёл до губ. Она провела ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами напрягаются его мышцы. Задержалась на ремне, глядя ему в глаза, и медленно, слишком медленно расстегнула его джинсы, наблюдая, как у него сбивается дыхание от этой неспешности. Она улыбнулась и надавила ладонью ему на грудь, скомандовав:

— Ложись.

Он лёг. Она стянула с него остатки одежды и села на него сверху. Потом скользнула вниз, пока не оказалась между его коленей, сжала грудью с двух сторон его член, помогая себе руками, и медленно повела вверх-вниз. Глаз она не отводила и продолжала плавно двигаться, лаская его член грудью. Потом наклонилась ниже, провела языком по головке между движениями груди, и его бёдра сами дёрнулись навстречу. Он не выдержал первым — притянул её вверх, развернул одним движением, уложив головой к своим ногам, и она поняла, что он хочет, ещё до того, как он это произнёс.

— Майя, сюда — сказал он севшим голосом, устраивая её бедро у себя над лицом.

Она оседлала его лицо своей промежностью, наклонившись так, что оказалась лицом прямо напротив его члена. Взяла его в рот, обхватывая губами, двигаясь вверх-вниз, и в тот же момент почувствовала, как его язык касается её клитора — медленно, кругами, а затем его руки обхватили её бёдра, притягивая ближе, вжимая её глубже себе в лицо.

Они двигались синхронно, но каждый сам по себе — она посасывала его член, ускоряя темп губ каждый раз, когда он находил языком особенно чувствительную точку, а он отвечал тем же, вылизывая её клитор быстрее, стоило ей застонать вокруг него с набитым ртом. Это было просто волшебно — давать и получать одновременно, не имея возможности сосредоточиться только на чем-то одном. Оно сводило с ума сильнее, чем что-либо по отдельности.

Она чувствовала, как он стонет прямо ей между ног, вибрация от его голоса отдавалась куда-то в глубину живота, а сама она то и дело останавливалась, забывая двигать ртом, полностью растворяясь в ощущении его языка. Он не переставал, ускоряясь, пока она не задрожала всем телом, сжимая бёдрами его голову, — и только тогда, отдышавшись, снова вернулась к нему ртом, доводя его почти до самого края, прежде чем он остановил её, притягивая обратно к себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хочу видеть тебя, — сказал он хрипло, разворачивая её к себе лицом. — Хочу смотреть тебе в глаза.

Он перевернул её одним движением, так что она оказалась на спине, а он над ней, упираясь руками по обе стороны от её головы. Волосы у неё были ещё мокрые, и на подушке остался тёмный след. Когда наконец вошёл в нее — медленно, до конца, — оба замерли на секунду. Он двигался неторопливо, глубоко, подолгу задерживаясь в ней. Она обхватила его ногами, и он наконец сдался. Ритм сбился, стал жёстче. Кровать глухо стукнула изголовьем в стену, и она засмеялась.

— Тихо там, — сказал он ей в шею. — Овец разбудишь.

— Ещё шутки шутишь, — сказала она. Гром снова ударил снаружи, где-то совсем близко, так что задрожали стёкла. — Мы вообще-то делом заняты.

Он засмеялся, не выходя из неё, и от этого смеха её прошило насквозь, как будто от ощущения какой-то новой грани любви к нему. Майя вдруг поймала себя на том, что ей легко. Она шутила с ним, дразнила его в такой интимный момент, и это было так комфортно и приятно, что от этого становилось только лучше.

— Поцелуй меня, — попросила она. — Мне так нравится все это делать с тобой.

Он не ответил, только наклонился и поцеловал её. Целовал ее медленно, будто никуда не торопился, хотя внутри неё каждая мышца уже была натянута до предела. Его язык касался её языка, потом он прикусил её нижнюю губу, чуть потянул и отпустил. Каждое движение его рта отзывалось в животе, а каждое движение бёдер отзывалось в губах, и из-за этого невозможно было понять, где кончается поцелуй и начинается всё остальное. Она застонала ему в рот, он поймал этот звук, и поцелуй стал глубже.

Когда он оторвался, у неё горели губы, а в голове стало пусто и звонко.

— Ещё, — попросила она.

— Сейчас.

Он взял её руку, ту самую, с кольцом, переплёл свои пальцы с её и прижал к подушке над её головой. Вторую ладонь подсунул ей под бедро и прижал к себе так, что между ними не осталось воздуха, и начал двигаться снова: глубоко, уверенно, ровно, с каждым толчком входя до конца. Это было так сильно и так сосредоточенно, что она перестала дышать. Молния на улице полыхнула, гроза продолжала греметь где-то над перевалом.

Он двигался всё в том же ритме, и она уже не могла понять, откуда берётся это нарастающее давление: от него, от грозы или от собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. Все вокруг слиплось в единое и она ощущала себя как бы со стороны, будто в трансе. Волна оргазма пришла совсем неожиданно, без усилий с ее стороны, колени задрожали, весь мир для неё сузился до ощущения его внутри, до белой вспышки за окном и грохота, который слился с её стоном.

Пальцы свободной руки впились ему в плечо, и она держалась за него изо всех сил, пока волны накрывали её снова и снова, и она теряла им счёт.

Они лежали потом долго, сплетённые руками и ногами, слушая, как дождь за окном постепенно стихает до ровного, убаюкивающего шума. Он касался кольца на её пальце, её ключиц, её губ, будто до сих пор не мог до конца поверить, что всё это принадлежит ему.

— Ты как? — спросил он.

— Хорошо. Только как-то пока не верится, — она улыбнулась, не открывая глаз. — Это всё правда было сегодня? Вдруг это прикол какой-то? И кольцо из алюминия.

— Могу повторить, если не веришь. На колени встать, бумаги какие-то подписать, что все честно, это не мошенничество.

— Да ладно, я же шучу.

— Я понимаю, я же знаю, что ты лежишь и ищешь подвох. Но план такой: теперь ЗАГС, платье, свадьба на всю родню, человек двести.

— Двести?!

— Это еще мало. Тамада, конкурсы с бутылками и воздушными шариками, танцы до утра. Дядя Алик скажет тост минут на сорок. Выкуп будем делать? Мне кажется, ты о таком всегда мечтала.

Она захохотала в голос. Гром над перевалом ворчал уже далеко, лениво.

— А потом?

— Потом двое детей.

— Двое? Почему не пятеро?

— Пятеро тоже нормально.

— Слушай, а ты уже всё продумал и решил.

— Давно. Если честно, примерно когда тебя увидел, все понял. Просто ждал, когда ты перестанешь от меня бегать и расслабишься.

Она закрыла глаза, слушая одновременно дождь и его сердце, и подумала, что это, наверное, и есть то ощущение спокойствия, которое она столько лет пыталась найти — в чужом сердцебиении под ухом, которое перестало быть чужим.

* * *

Утро после грозы

Майя проснулась от запаха дыма и жареного масла. Миши рядом не было, одеяло с его стороны остыло. С улицы доносилось негромкое мычание себе под нос, звякало железо.

Она натянула его футболку, валявшуюся на полу, и босиком вышла на крыльцо. Доски были мокрые и холодные. Воздух после ночного ливня стоял прозрачный, трава блестела, а внизу в долине лежал рваный белый туман, из которого торчали верхушки деревьев.

Во дворе, в кругу из закопчённых камней, горел небольшой костёр. Миша сидел перед ним на корточках в джинсах и накинутой на голое тело куртке и переворачивал вилкой что-то на сковороде. Рядом на двух кирпичах пыхтел закопчённый чайник. На перевёрнутом ящике, служившем столом, были выставлены вчерашний осетинский пирог с сыром, который он разогрел на масле, тарелка рассольного сыра, мёд в глиняной баночке, найденной где-то в шкафу. В сковородку жарились яйца с зеленью.

—А зачем костёр? — спросила она. — В доме же есть плита.

— Потому что утро, горы и рассвет. Грех сидеть на кухне.

Он поднял на неё глаза и улыбнулся так, что ей захотелось вернуться с ним в постель.

— Идем, завтрак почти готов. Чай будешь?

— Ты вообще спал? — спросила она, разглядывая эту картину с нескрываемым восхищением.

— Часа четыре, наверное, — он улыбнулся, не отрываясь от сковороды. — Проснулся, а ты так крепко спала, и я решил не будить. Вспомнил, что не кормил тебя нормально со вчерашнего обеда, а невеста не должна голодать.

Слово «невеста» он произнёс легко, будто пробовал его на вкус впервые, и Майя почувствовала, как внутри снова расцветает то непередаваемо новое тепло. Она сходила в дом, чтобы одеться теплее, и вернулась с овечьим покрывалом под мышкой, которое постелила у костра.

Миша разлил чай по железным кружкам. Кружки обжигали пальцы, и их приходилось держать двумя руками. Пирог они ломали руками и макали в мёд. Горы после грозы выглядели вымытыми: каждый склон, каждая трещина были видны чётко, будто кто-то подкрутил резкость. Туман в долине таял кусками, и на дальнем гребне уже загоралась первая полоса солнца.

Закончив завтракать, Майя прижалась к Мишиному плечу, чувствуя, как утреннее солнце высушивает росу на траве вокруг них, как горы вокруг молчаливо наблюдают за этим маленьким, никому больше не видимым моментом абсолютного, беззащитного счастья. Она улыбнулась этому ощущению и закрыла глаза, подставляя лицо солнечным лучам, и подумала, что вот это, наверное, и есть самое нормальное описание того, что называют счастьем: не салют над городом, не хор ангелов и не дикий восторг, а что-то вот такое простое и уютное. Солнце поднималось всё выше, и Майя понимала, что хочет остаться здесь надолго, в этом тёплом, дрожащем поле, которое теперь принадлежало только им двоим.

* * *

конец ❤️

----------------

Спасибо, что прочитали! Это моя первая книга и надеюсь, дальше будет только лучше ????

Если вам понравилось, буду рада донатам на карту: 2200700166259282

Конец