Исповедь. Тематика: Порно исповедь

Глава 1. Человек, который заметил меня

В двадцать лет я жила в комнате, где нельзя было открыть окно до конца. Рама упиралась в пожарную лестницу, и летом по ночам от нагретого железа пахло так, будто кто-то гладил бельё прямо у моей подушки.

Я снимала эту комнату у синьоры Розы. Она брала деньги по субботам, складывала купюры пополам и никогда не пересчитывала при мне. В первую неделю мне показалось, что это доверие. Позже я поняла: она просто прекрасно помнила, сколько я ей должна.

По утрам я работала в маленькой пекарне, вечерами разносила вино в ресторане. Между сменами успевала принять душ, переодеться и поесть стоя. На холодильнике висела фотография моря, вырезанная из журнала. За полгода я так и не съездила на него посмотреть.

Мама звонила по воскресеньям.

— Ты ешь нормально?

— Мама, я работаю в ресторане.

— Это я помню. Я спрашиваю, ешь ли ты.

Я рассказывала про пасту с морепродуктами, которую носила чужим людям. Про хрустящую корочку хлеба, который продавала. Она слушала и делала вид, что не слышит, как я осторожно выбираю глаголы.

Из дома я уехала сама. Никто меня не выгонял, никто не заставлял доказывать, что я способна прожить без помощи. Просто в какой-то момент стало невыносимо видеть свою будущую жизнь до конца: знакомая улица, магазин на углу, муж, которого выбрали бы за надёжность, разговоры о плате за отопление. Мне хотелось однажды проснуться и не знать заранее, что случится.

В городе это желание исполнилось. Например, я не знала, хватит ли денег на следующую субботу.

В тот вечер в ресторане сломалась посудомоечная машина. Я натёрла бокалы вручную, порезала палец и заклеила его пластырем телесного цвета. Управляющий заметил пластырь раньше крови.

— Только не на виду у гостей, Мария.

Я посмотрела на свою руку.

— Палец спрятать или весь организм?

— Не начинай.

Я уже умела улыбаться, когда хотелось ответить совсем иначе. Позже этот навык стал приносить значительно больше денег.

За столом у окна сидел мужчина, которого все называли синьором Витале. Управляющий сам отодвинул для него стул. Повар вышел из кухни узнать, всё ли понравилось. Мне поручили следить, чтобы в его бокале не заканчивалась вода.

Он был старше меня настолько, что я не пыталась определить возраст. Седина у висков, тёмный костюм, широкие ладони. Часы он снял и положил рядом с телефоном, словно на ближайшие два часа мог позволить себе не следить за временем.

Когда я подошла с бутылкой, он посмотрел на мой палец.

— Больно?

— Уже нет.

— Вы ответили слишком быстро.

— Я здесь вообще должна быстро отвечать.

Он улыбнулся. За ужином его спутники смеялись громко, заранее, иногда ещё до окончания фразы. Он смеялся редко. Мне понравилось, что моих трёх слов оказалось достаточно.

— Как вас зовут?

— Мария.

— Красивое имя.

— Мама тоже так считала. Поэтому и выбрала.

Он снова улыбнулся, а управляющий за моей спиной выразительно кашлянул. Я отошла. До конца вечера ловила себя на том, что ищу этот стол глазами.

Вместе со счётом мужчина вернул мне сложенную салфетку. Под ней лежали деньги. Я решила, что он ошибся, и догнала его у гардероба.

— Вы оставили слишком много.

— Откуда вы знаете, сколько я хотел оставить?

— Здесь почти моя недельная зарплата.

Он принял пальто у гардеробщика.

— Тогда у вас плохая зарплата.

В этом не было насмешки. Он произнёс это так спокойно, что мне вдруг стало стыдно за свою комнату, за два места работы, за привычку пересчитывать мелочь перед кассой. Я разозлилась на себя за этот стыд и протянула купюры обратно.

— Я не просила.

Он убрал мою руку лёгким движением.

— Я заметил.

У двери остановился и обернулся:

— Я Сальваторе. Если ещё встретимся, можете не называть меня синьором.

Вечером я сидела на кровати и разглаживала деньги на покрывале. Их хватало на комнату, проездной и новые туфли для работы. У старых подошва отошла у носка, и я подклеивала её перед каждой сменой.

Мне было двадцать. Мужчина, который мог купить весь ресторан, запомнил моё имя и заметил, что у меня болит палец. Я ещё не знала, сколько смысла способна вложить голодная до внимания девушка в такой короткий разговор.

На следующий день я купила туфли. Пластырь отклеился сам.

∗ ∗ ∗

Он вернулся через неделю. Сел за тот же стол и спросил, кто сегодня наливает воду.

Управляющий позвал меня с таким выражением лица, словно я наконец сделала для ресторана что-то полезное.

— Палец зажил? — спросил Сальваторе.

Я показала руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Видите, дорогая медицина не понадобилась.

— А туфли?

Я замерла.

— Что туфли?

— В прошлый раз вы хромали к концу вечера.

Он действительно смотрел. После многих месяцев, за которые на меня смотрели только тогда, когда требовалось подозвать официантку, это казалось невероятной роскошью.

В тот день он ужинал один. Попросил принести два десерта, а когда я поставила тарелки, указал на свободный стул.

— Попробуйте.

— Я на работе.

Он поднял глаза на управляющего. Тот немедленно нашёл для меня десятиминутный перерыв.

Я села на самый край стула, положила ладони на колени. На тарелке лежала маленькая груша в тёмном сиропе. Я знала цену этого десерта и поэтому ела медленно.

— Вы всегда так серьёзно относитесь к грушам?

— Только когда они дороже моего обеда.

— Вам здесь нравится?

— Груша?

— Жизнь.

Я подняла голову. Он не улыбался.

Хотелось ответить что-нибудь остроумное. Я уже заметила, что ему нравится мой язык. Но за окном шёл мелкий дождь, через час предстояло возвращаться на кухню, а утром вставать к открытию пекарни. Я устала настолько, что не придумала ничего, кроме правды.

— Я пока не разобралась, какая она здесь.

Он расспросил, откуда я приехала. Я рассказала про маму, которая шила занавески всему нашему району, про свой неоконченный курс дизайна, про море на холодильнике. Про деньги не рассказала. Он и без меня многое понял.

На следующий вечер после смены меня ждала машина.

Водитель вышел навстречу:

— Синьор Витале просил вас отвезти.

— Куда?

— Домой. Если захотите.

Я должна была насторожиться. Вместо этого почувствовала, как приятно, когда о тебе уже подумали, пока ты сама ещё занята чужими тарелками.

Через несколько дней мы ужинали вместе в другом ресторане. Там не было людей, знавших меня в переднике. Я надела единственное платье, которое не напоминало рабочую одежду. Всю дорогу проверяла, не вылезла ли нитка на подоле.

— Тебе идёт синий, — сказал он.

На «ты» мы перешли как-то незаметно. Я не возражала.

— Мне ещё идёт восемь часов сна. Но платье достать проще.

Он посмотрел на меня поверх бокала.

— Зачем ты так много работаешь?

— Люблю труд.

— Мария.

Когда он произносил моё имя этим тоном, я чувствовала себя пойманной. Мне даже это нравилось.

— Я хочу снять нормальную квартиру, — ответила я. — И закончить учёбу. И купить маме стиральную машину, которая не ходит по кухне во время отжима.

— Всё это можно устроить.

— Что значит устроить?

Он пожал плечами:

— Помочь тебе.

Я долго вертела вилку. В детстве помощь означала, что соседка посидит с тобой, пока мама работает. Взрослые называли так и другие вещи. Я чувствовала, что должна уточнить условия, но боялась показаться грубой.

— А что я должна буду?

Он посмотрел прямо на меня.

— С чего ты взяла, что должна?

Это был ответ, который я очень хотела получить. Поэтому приняла его за полный.

Квартиру мы посмотрели в воскресенье. Две комнаты, светлая кухня, окно, которое распахивалось во двор с апельсиновым деревом. Я встала у подоконника и провела ладонью по тёплому камню.

— Нравится?

Я кивнула. За окном кричал ребёнок, кто-то этажом выше вытряхивал скатерть. В этом месте можно было прожить целую обычную жизнь.

— Сколько она стоит?

— Я уже договорился.

— Сальваторе, я спрашиваю сколько.

Он положил ключи мне в ладонь.

— Ты действительно хочешь сейчас всё испортить разговором о деньгах?

Я закрыла пальцы на связке. Мне стало жарко, хотя окна были открыты.

Синьоре Розе я сказала, что нашла жильё поближе к работе. Она помогла снять с верхней полки коробку с зимними вещами, потом долго смотрела на новые туфли.

— Комнату оставить за тобой?

— Зачем?

— Иногда люди возвращаются.

Я засмеялась и обняла её. Мне казалось, она просто не умеет радоваться за других.

В новую квартиру я въехала с двумя сумками. Вечером Сальваторе принёс белые цветы. Я поставила их в высокий стакан, потому что вазы у меня ещё не было.

Он увидел море, вырезанное из журнала, на новом холодильнике.

— Теперь можешь съездить.

Я стояла рядом с ним на кухне, всё ещё не веря, что эта кухня моя, и думала, что впервые в жизни встретила человека, которому ничего не нужно за доброту.

В ту ночь он ушёл до одиннадцати. Я ещё долго ходила по комнатам и включала свет просто потому, что могла.

Через неделю он пригласил меня на открытие небольшой галереи. Я трижды переспросила время и один раз — действительно ли мне нужно приходить. Сальваторе ответил, что иначе не стал бы приглашать.

В зале пахло свежей краской и дорогими духами. Женщины целовали воздух возле чужих щёк, мужчины пожимали друг другу руки, не выпуская бокалы. Я старалась выглядеть так, будто тоже умею не замечать стоимость всего, что находится вокруг.

Сальваторе положил ладонь мне на спину. Не подталкивал, просто держал рядом. От этого движения мне стало легче.

— Ты можешь дышать, — сказал он.

— Я дышу.

— Пока не очень убедительно.

— Просто думаю, что здесь нельзя трогать, чтобы случайно не задолжать ещё за одну квартиру.

Он рассмеялся. Я любила вызывать у него этот смех. Рядом с другими людьми он казался особенно дорогим подарком.

У одной из картин нас остановила женщина в чёрном платье. Я заметила, как внимательно она рассмотрела меня, прежде чем заговорить с ним.

— Не представишь?

— Мария, — сказал Сальваторе. — Учится дизайну.

Женщина повернулась ко мне:

— Интерьеры?

Я кивнула. Она спросила про выставленную работу, и я по привычке посмотрела на Сальваторе — можно ли отвечать долго. Он едва заметно усмехнулся, будто прочитал эту мысль.

— Расскажи ей, как мне рассказывала.

Я рассказала. Про цвет, который на большом полотне выглядит иначе, чем на образце; про то, как человек устает в комнате, где всё красивое, но глазу негде остановиться. Женщина слушала. Спросила, не хочу ли я потом посмотреть её гостиную.

Когда мы отошли, у меня горели щёки.

— Ты меня специально сюда привёл?

— Почему специально?

— Чтобы я познакомилась с людьми.

Он посмотрел на меня с мягким удивлением.

— Ты думала, мне интереснее смотреть, как ты носишь чужие тарелки?

Я улыбнулась. Тогда не заметила, что ответил он про себя.

Позже какой-то мужчина положил ему руку на плечо и спросил, давно ли мы вместе. Сальваторе сделал глоток и сказал:

— Мария недавно переехала в город.

Разговор сразу ушёл дальше. Мужчина стал расспрашивать, откуда я, как мне здесь, тяжело ли привыкать. Я отвечала, а внутри продолжал стоять первоначальный вопрос. Мне хотелось услышать определение, которое можно было бы потом повторить себе дома.

Уже в машине спросила:

— А почему ты так ответил?

— Как?

— Про переезд.

Сальваторе посмотрел на меня. В свете проезжавших фонарей лицо казалось то усталым, то почти насмешливым.

— А что я должен был рассказать? Сколько раз мы ужинали?

— Нет.

— Тогда не понимаю.

Я почувствовала себя смешной. Он привёз меня в красивое место, представил людям, весь вечер держался рядом, а мне понадобилось ещё несколько слов.

— Просто спросила.

Он взял мою руку, поднёс к губам. Я перестала смотреть в окно.

— Не торопи то, что нам обоим нравится, Мария.

Я кивнула. Решила, что это мудрость взрослого человека, который не любит громких обещаний. В его мире было столько вещей, которых я ещё не понимала, что сомневаться в собственном понимании казалось совершенно естественным.

Дома повесила платье на плечики и позвонила маме. Рассказала про галерею, про женщину, которая захотела показать мне гостиную. Мама слушала и радовалась.

— А с кем ты ходила?

Я посмотрела на цветы в стакане.

— Со знакомым.

Выбрала слово, которое звучало безопаснее того, что хотелось произнести самой. Потом решила, что разница пока несущественная.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Придумывала комнаты для людей, с которыми познакомилась, и всё время оставляла в них место для Сальваторе. Мне казалось, будущее уже началось. Просто я ещё не умела различать его очертания.

∗ ∗ ∗

Я влюбилась раньше, чем он впервые меня поцеловал. Потом много раз пыталась вспомнить точный день, чтобы найти место, где ещё могла повернуть в другую сторону. Вспоминались мелочи: он придерживает чашку, пока я смеюсь; присылает водителя к закрытию ресторана; слушает мою длинную историю про покупательницу, которой понадобились круассаны ровно в форме полумесяца.

Мне казалось, любовь должна начинаться именно так. С человеком тебе понемногу становится легче жить.

Сальваторе не торопился. Мог просидеть у меня весь вечер, просматривая бумаги, пока я дочитывала учебник. Иногда спрашивал моё мнение о цвете штор или новом ресторане. Эти вопросы действовали сильнее подарков. В них я слышала приглашение в будущее, хотя он ничего подобного не обещал.

Однажды я спросила о его семье.

Он долго не отвечал, потом закрыл папку.

— Моя жена умерла много лет назад.

— Прости.

— Ты не знала.

— А дети?

Он посмотрел в окно.

— Есть сын. Мы редко видимся.

Я решила, что дальнейшие вопросы причинят ему боль. Мне нравилось быть деликатной рядом с ним. Теперь я понимаю, как удобно было оставить меня с этим прекрасным качеством наедине.

Впервые он поцеловал меня после грозы. Электричество ненадолго пропало, и мы стояли у открытого окна. С улицы тянуло запахом мокрой листвы, вода капала с железной перекладины над двором. Я держала свечу в блюдце. Он забрал её, поставил на подоконник и коснулся моей щеки.

— Ты дрожишь.

— Я замёрзла.

Он посмотрел на мои голые руки.

— Закрыть окно?

Я покачала головой и сама приблизилась.

Поцелуй был медленным, почти осторожным. Это плохо сочеталось с той уверенностью, с какой он решал всё остальное, и именно поэтому казалось особенным. Я подумала, что в этом месте его жизни наконец существует нечто, чего он не может купить или распорядиться получить.

Позже он спросил, хочу ли я, чтобы он остался. Я ответила «да» так быстро, что мы оба улыбнулись.

Ту первую ночь я помнила не по тому, что происходило в спальне. Помнила свечу, догоревшую до лужицы воска, мокрый подоконник и свою руку на его плече. Я долго не могла заснуть от простого счастья: человек, о котором я думала целыми днями, дышал рядом.

Утром я заранее представила нас на кухне. Он будет читать новости, я приготовлю кофе. Спросит, какие у меня планы. Я расскажу про занятия, потом мы обсудим ужин. Совершенно обычное утро, которого я уже ждала с такой силой, будто имела на него право.

Он проснулся в шесть и оделся, пока я лежала с закрытыми глазами.

— Тебе обязательно сейчас?

Он повернулся, застёгивая часы.

— Встреча.

— Кофе хотя бы?

— В другой раз.

Перед уходом поцеловал меня в лоб. Я обиделась и тут же сама объяснила себе, почему обижаться глупо. У него дела, обязательства, много людей. Он не обязан менять всё из-за одной ночи.

В другой раз кофе тоже не получилось. Потом я перестала ставить вторую чашку до его пробуждения.

Из ресторана я уволилась по его совету.

— Ты не сможешь нормально учиться с таким расписанием.

— А жить на что?

Он поднял на меня глаза. В них была лёгкая усталость, как от вопроса, который уже обсуждали.

— Мария, я же рядом.

Я хотела возразить. Вместо этого на следующий день написала заявление. Управляющий пожал плечами, но при расчёте впервые назвал меня по имени без раздражения.

Свободного времени стало много. Вначале я заполнила его учёбой, прогулками, долгими походами за продуктами. Потом научилась оставлять вечера пустыми на случай, если позвонит Сальваторе.

Он мог предупредить о приезде за двадцать минут. Однажды я отменила встречу с подругой, потому что он прислал короткое «Буду». Подруга спросила:

— А если бы ты была занята?

— Я не занята.

— Я вижу.

Мы поссорились. Я решила, что она завидует. Так было гораздо удобнее, чем признать, что у меня уже почти не осталось собственной недели.

На день рождения Сальваторе я купила подарок на свои деньги. Небольшую старую книгу с гравюрами. Выбирала два дня, торговалась с хозяином лавки и радовалась, что могу дать ему что-то, о чём он сам не успел позаботиться.

Он поблагодарил, поцеловал меня, положил книгу в машину. Через месяц я увидела её на заднем сиденье под сложенным зонтом.

Мне стало так больно, что я даже рассердилась на себя. Разве он обязан любить старые книги? Разве мало того, что он для меня делает?

Я начала часто пользоваться этим вопросом. Он отлично помогал не задавать остальные.

Женщина из галереи всё-таки прислала фотографии своей гостиной. Попросила сказать, что я думаю. Я несколько дней рисовала, стараясь сделать сразу хорошо. Перед каждым новым листом казалось, что сейчас наконец получится не стыдиться того, что собираюсь показать.

Сальваторе застал меня на полу среди набросков.

— Ты здесь живёшь теперь? — спросил он.

— Пока да. Удобно падать духом, уже находясь внизу.

Он рассмеялся, наклонился посмотреть. Я почувствовала, как напряглись плечи. Очень хотелось, чтобы похвалил.

— Отправь, — сказал он.

— Ещё не закончила.

— Ты рисуешь это неделю.

— Знаю.

Он сел рядом, отодвинув несколько листов. Взял мою руку и поцеловал ладонь, испачканную карандашом.

— Ты слишком боишься не понравиться, Мария.

Я посмотрела на него. Странно было слышать это от человека, которому мне больше всего хотелось нравиться.

Рисунки я отправила в тот же вечер. Женщина поблагодарила, попросила подумать, как перенести розетки и встроить шкаф в существующую нишу. Я смотрела на сообщение и понимала, что красивой картинки недостаточно. Нужны знания, которых у меня пока не было.

Написала честно, что могу предложить идею, но для всего проекта ей стоит обратиться к опытному специалисту. Она ответила вежливо. Больше мы не переписывались.

Я сказала себе, что поступила правильно. Потом несколько дней не открывала папку с набросками. Мне было двадцать, и я ещё плохо различала «не умею пока» и «у меня не получится никогда».

Сальваторе сказал, что я зря переживаю. Пригласил ужинать, подарил серьги, весь вечер был внимателен. Рядом с ним очень легко оказывалось забыть о вещи, которая не получилась. Гораздо труднее — вернуться к ней утром, когда он уезжал.

Я вернулась к занятиям, но уже осторожнее выбирала, что можно показать другим. Красиво одеться и поддержать разговор было проще. Там я знала, какое впечатление произвожу. Скоро Сальваторе предложил мне именно такую работу, и это знание оказалось важнее всех неотправленных рисунков.

∗ ∗ ∗

Однажды вечером Сальваторе приехал с платьем. Сливочный шёлк, простая линия плеч, застёжка такая маленькая, что я сперва не смогла её найти.

— Примерь.

— Куда мы идём?

Он остановился у барной стойки.

— У меня изменились планы. Завтра ужин с партнёрами. Я не успею, а одному человеку понадобится компания.

Я держала платье перед собой и ещё не чувствовала ничего дурного.

— Моё присутствие поможет твоим делам?

— Ты умеешь располагать к себе людей.

Я улыбнулась. Комплимент пришёлся точно туда, где всё ещё жила девочка из ресторана.

— Что я должна делать?

— Поужинаешь с ним. Послушаешь. Ты ему понравишься.

— Как секретарь?

Сальваторе посмотрел на платье.

— Не совсем.

Я уже поняла, но заставила его произнести следующее предложение.

— Это оплачивается, Мария. Хорошо оплачивается.

В квартире было тихо. Из открытого окна доносилось, как соседка зовёт кого-то с балкона. Я провела пальцем по гладкой ткани.

— Ты хочешь, чтобы я поехала к другому мужчине?

— Я хочу, чтобы ты перестала зависеть от моих денег.

Так он это назвал. Я услышала упрёк раньше, чем предложение.

— Я могу снова работать.

— Конечно. Вернуться к подносам. Не спать. Забросить учёбу. Ты уверена, что хочешь именно этого?

Он перечислял мою прежнюю жизнь без злости, и от этого она выглядела ещё жалче. Я начала защищать работу, которую ещё недавно ненавидела, потом сбилась и замолчала.

— Я не могу, — сказала наконец.

Сальваторе подошёл, забрал у меня платье и аккуратно повесил на спинку стула.

— Никто не заставляет тебя спать с ним. Это ужин. Ты взрослая женщина. Если что-то не понравится, уедешь.

— А тебе?

— Что мне?

— Тебе всё равно?

Он чуть отстранился.

— Я не ревнивый мальчик. Я тебе доверяю.

Мне хотелось услышать совсем другое. Скажи я сейчас «нет», вечер, вероятно, закончился бы. Я часто думаю об этом. Дверь была на месте, ключи лежали в прихожей, никто не угрожал. Но я уже слишком дорожила человеком, который уверял меня, что способен любить свободно. Рядом с ним я боялась оказаться мелочной, глупой, неблагодарной.

Я согласилась на ужин.

Мужчину звали Роберто. Он встречал меня в холле отеля, долго держал мою руку и сказал, что Сальваторе обладает безупречным вкусом.

Раньше эту фразу говорили о вине и картинах. Я улыбнулась так, будто не заметила.

За столом он рассказывал про развод, дом у моря и сына, который перестал отвечать на звонки. Я слушала. Умела слушать ещё с ресторана: подаваться чуть вперёд, не перебивать, задавать вопросы о том, что человеку приятно продолжать.

Когда принесли кофе, Роберто положил на стол карточку от номера.

— Поднимемся?

Я посмотрела на прямоугольник пластика между нами.

— Мне говорили про ужин.

Его лицо изменилось. Он убрал руку со стола.

— Хорошо. Значит, ужин.

Он не стал уговаривать. Позже это почему-то злило меня сильнее всего: первый человек в этой истории, который спокойно принял мою границу, оказался незнакомцем, заплатившим за вечер.

Я вышла из отеля одна. В машине открыла конверт, который он отдал на прощание. Денег было больше, чем я получала за несколько недель в двух местах.

Сальваторе позвонил сразу.

— Всё хорошо?

— Я не поднялась к нему.

— Я спрашиваю, тебе понравился вечер?

— Сальваторе.

— Мария, я слышу.

Он не похвалил меня за верность. Не испытал облегчения. Ему действительно было важно другое: справилась ли я с задачей.

Дома я долго стояла в душе, хотя ничего не произошло. Потом разозлилась на себя и выключила воду. Чувствовать себя испачканной после ужина казалось несправедливым к самой себе.

Платье я сняла осторожно. Оно мне нравилось.

Через три дня Сальваторе спросил, может ли дать мой номер женщине, которая организует такие встречи. Он произнёс это между разговором о погоде и вопросом, не закончился ли кофе.

— Ты ведь умеешь сама решать, — добавил он.

Я посмотрела на телефон. Мне очень хотелось доказать, чт

Глава 2. У моего времени есть цена

Елена оказалась женщиной лет сорока с короткой стрижкой и смешными очками на цепочке. Мы встретились днём в кафе. Она заказала чай, достала блокнот и первым делом спросила мой возраст.

— Двадцать.

— Документ с собой?

Я протянула паспорт. Она посмотрела и вернула.

— Что тебе рассказал Сальваторе?

— Что ты помогаешь организовывать ужины.

Елена сняла очки.

— Значит, говорить будем долго.

Она не употребляла красивых выражений. Объяснила, что бывает сопровождение на мероприятия, поездки, частные встречи. Что согласие на ужин не означает согласия на продолжение. Что условия обсуждаются заранее. Что я могу отказаться от любого человека. Потом назвала свою комиссию.

— Ты меня пугаешь, — сказала я.

— Хорошо. Если после этого решишь уйти, чай за мой счёт.

Я осталась. Вначале брала только ужины. Открыла счёт на своё имя, заплатила за следующий семестр, отправила маме деньги на стиральную машину. Она смеялась в трубку и спрашивала, не стала ли я директором пекарни.

— Почти, — ответила я.

Первая настоящая ложь далась легко. Мама радовалась, я стояла у нового холодильника и не захотела отнимать у неё эту радость.

Мужчин было меньше, чем я теперь вспоминала. Некоторые разговоры слились, но детали остались: кто-то просил выключить верхний свет, потому что после операции болели глаза; кто-то всё время поправлял манжеты; один привёл меня в ресторан, где его жена отмечала день рождения за неделю до этого.

— Хорошая кухня, — пояснил он, заметив моё лицо.

— Главное, что новые впечатления.

Он не понял и заказал то же вино.

В первый раз, когда я решила остаться после ужина, мне был двадцать один год. Мужчина нравился мне достаточно, чтобы не искать оправданий отвращению, которого не было. Он спросил прямо, я ответила прямо. Наутро мир выглядел прежним: свет просачивался между шторами, кто-то катил по коридору тележку с посудой, на телефон приходили сообщения.

Я сидела на краю кровати и ждала, что почувствую нечто окончательное. Ничего окончательного не случилось. Хотелось воды, болела голова от вина, было немного грустно. Самое трудное началось позже, когда я пыталась объяснить себе, почему согласилась.

Деньги были частью ответа. Остальное приходилось собирать осторожно. Мне нравилось быть красивой. Нравилось, что люди, не замечавшие меня с подносом, теперь слушали каждое слово. Нравилось не считать стоимость продуктов. И я всё ещё хотела заслужить восхищение Сальваторе своей взрослостью.

Он приехал на следующий вечер. Поцеловал меня, спросил об учёбе и ни разу не упомянул мужчину.

Я сама не выдержала:

— Ты знаешь, где я была вчера?

— Знаю.

— И тебе нечего сказать?

Он поставил чашку.

— Ты хочешь, чтобы я тебя осудил?

Я не хотела. Я хотела, чтобы он приревновал, рассердился, сказал, что ошибся и не может делить меня с другими. Мне было стыдно признаться в таком желании после всех разговоров о свободе.

— Нет, — ответила я.

— Тогда не придумывай проблему.

Вскоре я поняла, что его спокойствие имеет пределы. Один клиент пригласил меня на обед просто так, без Елены. Сальваторе узнал и посоветовал держаться от него подальше.

— Почему?

— Он ненадёжный.

— Как ты определил?

— Я его знаю.

— Но на оплаченный вечер ты меня к нему отправлял.

Он впервые посмотрел на меня с настоящим раздражением.

— Не путай одно с другим.

Я научилась. В моей жизни появилось много вещей, которые нельзя было путать. Деньги с благодарностью, заботу с обещаниями, вечер с будущим. Только любовь я продолжала путать со всем подряд.

Елена однажды спросила, почему Сальваторе вмешивается в мои заказы.

— Он обо мне заботится.

Она долго мешала остывший чай.

— Тогда пусть хотя бы не выбирает, кто тебе может звонить после.

— Ты же тоже ему всё рассказываешь.

Ложечка остановилась.

— Не всё.

Это был честный ответ. Лучше от него не стало.

Со временем я перестала спрашивать Сальваторе, останется ли он до утра. Стала первой вставать за кофе, выключать свет в пустой половине кровати, не ждать сообщений после полуночи. Внешне это выглядело как уверенность. Изнутри чаще было похоже на человека, который научился ходить по комнате, не задевая больное место.

Один из вечеров я потом особенно часто вспоминала, когда пыталась объяснить себе, почему всё-таки осталась в этой работе.

Меня пригласили на закрытый приём. Я знала заказчика, встречалась с ним раньше, и первые часы прошли привычно: вино, разговоры, мужчины, которые начинали шептать, едва произнеся слово «честность». Я могла поддержать любой из этих разговоров и уже перестала считать это выдающимся талантом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ближе к полуночи заказчик взял меня за локоть и повёл знакомить с другом.

— Вы ещё не уезжаете? — спросила я.

— А зачем тебе ехать со мной? У меня сейчас другие дела.

Он говорил легко, словно предлагал пересесть на другой стул. Мужчина рядом уже улыбался, заранее уверенный, что разговор идёт о решённом.

Я убрала руку.

— Тогда мой вечер закончился.

Улыбка заказчика исчезла.

— Мария, не устраивай сцену.

— Я просто ухожу.

— Я заплатил до утра.

На секунду мне стало страшно. Вокруг были люди, никто не повышал голос, но я вдруг поняла, как легко мой отказ можно объявить капризом. Он был здесь своим. Я — женщиной, которую он привёл.

— За своё время я получила оплату, — сказала я. — Меня вы никому не передавали и передавать не будете.

Он посмотрел на меня так, будто я неожиданно испортила хорошую вещь.

— Ты серьёзно собираешься из-за этого потерять клиента?

— Да.

Я произнесла слово и только тогда поняла, что смогу дойти до двери. В гардеробе никак не удавалось попасть рукой в рукав. Девушка за стойкой помогла, не спросив ничего лишнего. Мне хотелось её обнять за это.

На улице позвонила Елене. Рассказала, что случилось, и приготовилась слушать про важного человека.

— До дома доедешь? — спросила она.

— Да.

— Тогда езжай. Дальше я сама.

— Он потребует деньги назад.

— Пусть потребует.

Я прижала телефон к уху. От неожиданности не знала, что сказать.

— Ты хорошо сделала, — добавила Елена. — В следующий раз не жди, пока станет настолько неприятно.

Сальваторе позвонил на следующий день. Он уже знал. Я сидела перед открытым учебником, но не могла прочитать даже страницу.

— Ты обидела моего знакомого, — сказал он.

Я закрыла книгу.

— Он тебе рассказал, почему?

— Сказал, вы не поняли друг друга.

— Мы прекрасно поняли.

Я повторила разговор почти дословно. Сальваторе слушал молча. Мне хотелось, чтобы он рассердился, но впервые не на меня. Чтобы приехал, назвал того человека ублюдком и хотя бы однажды отказался от чьей-то дружбы из-за того, что случилось со мной.

Он сказал:

— Не принимай всё так близко. Эти люди иначе привыкли говорить.

Я посмотрела на телефон. У меня даже не нашлось готовой шутки.

— А я иначе привыкла, когда со мной разговаривают.

— Мария, я не оправдываю его.

— Тогда зачем ты мне это объясняешь?

Он помолчал. Потом предложил увидеться вечером. Я отказалась, сославшись на учёбу.

В тот день мне удалось сделать всё задание. Рисовала до ночи, сидя на полу, и впервые за долгое время не обрадовалась, когда на экране появилось его имя.

Не каждый вечер был похож на тот приём. Иначе уйти оказалось бы проще. Были хорошие разговоры, путешествия, люди, которые соблюдали договорённости и не покупали вместе с моим временем право унижать. Я умела получать удовольствие от красивого места, смеяться по-настоящему, запоминать музыку. Плохое не отменяло хорошего; хорошее очень помогало снова согласиться на работу.

Но после того случая я начала внимательнее слушать, что именно мужчина считает своим. И заметила, что рядом с Сальваторе задаю этот вопрос реже всего.

∗ ∗ ∗

К двадцати шести годам я умела за десять минут собраться на вечер, к которому другие готовились неделю. В шкафу висели платья, каждое со своим характером. Серьги лежали попарно, каблуки менялись в зависимости от длительности ужина, улыбка появлялась раньше, чем открывалась дверь номера.

Я окончила учёбу, но диплом лежал в нижнем ящике комода. Иногда я доставала его, читала своё имя и аккуратно убирала обратно. Мне было неприятно, что он превратился в предмет, который я проверяла на существование.

Говорить о работе я научилась без запинки.

— Я эскортница.

Если человек переспрашивал, я могла уточнить. Если начинал спасать меня, платила за кофе и уходила. У меня была жизнь, в которой хватало и приятных вещей, и отвратительных вечеров. Чужая готовая жалость обычно не попадала ни в то, ни в другое.

Я отказывалась от клиентов, которые грубили персоналу. Не оставалась там, где меня пытались напоить. Если обещали заплатить потом, сразу возвращалась к лифту. Все эти правила казались очень убедительными до появления Сальваторе.

Ему я позволяла звонить в любое время. Могла ехать к нему после тяжёлого вечера, хотя остальным говорила, что не работаю. Стоило услышать «соскучился», как я снова становилась девушкой у окна с апельсиновым деревом.

Однажды я приехала к нему с температурой. Он понял это только тогда, когда коснулся моего лба.

— Почему не сказала?

— Ты просил приехать.

Он вызвал врача, заказал лекарства, устроил меня под одеялом. Был заботлив до невозможности. Я лежала в его постели, слушала, как он разговаривает в соседней комнате, и почти радовалась болезни: появилась уважительная причина побыть рядом дольше.

Поздно вечером он вернулся с чаем.

— Завтра важный ужин. Тебе лучше остаться дома.

Я подняла голову.

— Здесь?

— У себя, Мария. Тебе нужен покой.

Он довёз меня сам. Всю дорогу я смотрела на свои руки. На следующий день открыла ещё один счёт.

Вначале переводила туда маленькие суммы. Потом всё больше. Купила квартиру поменьше и переехала, сказав Сальваторе, что надоело жить в самом центре. Он похвалил самостоятельность. Я не стала уточнять, что впервые могу не брать его деньги на жильё.

Счета, документы, договор на квартиру я хранила отдельно. Пароли никому не давала. Елена знала только, что я коплю.

— На что?

— Пока не придумала название.

— На отпуск?

— Возможно, очень длинный.

Она кивнула и больше не спрашивала.

По воскресеньям я сама ходила за продуктами. Иногда рисовала в блокноте комнату, которой у меня ещё не было: широкий рабочий стол, полки с тканями, окно, возле которого удобно читать. Я не знала, где находится этот дом. Мне нравилось, что пока никто другой тоже не знает.

Мама по-прежнему спрашивала, ем ли я нормально. Теперь я могла отвечать правду. Она знала, что я сопровождаю людей на мероприятия, и старалась не задавать вопросов, на которые боялась услышать ответ. В этом было много любви и много усталости.

— Ты счастлива? — спросила она однажды.

Я сидела на полу перед открытым шкафом и выбирала между чёрным и чёрным.

— У меня всё хорошо.

Мама вздохнула.

— Я не это спросила.

Я попросила её рассказать про соседку. Мы обе согласились сделать вид, что разговор завершён.

В тот понедельник Сальваторе ждал меня в отеле, где мы встречались уже много лет. Я знала, на какой стороне кровати лежат часы и как щёлкает дверь ванной. Удобство знакомого места успокаивало, хотя иногда именно оно становилось невыносимым.

Перед моим уходом он поправил на мне застёжку платья. Я увидела нас в зеркале: его внимательное лицо, мои поднятые волосы, пальцы у шеи. Со стороны мы могли показаться людьми, которые прожили вместе долгую жизнь.

— Останешься? — спросил он.

Сердце привычно дёрнулось. Потом он добавил:

— Ещё на час. Я отменил встречу.

Я медленно взяла пальто.

— Сегодня нет.

Уже в коридоре он окликнул меня:

— Мария.

Я обернулась.

— Для тебя я ещё не ушла?

— В четверг свободна?

Я улыбнулась той улыбкой, которую надевают, чтобы пережить последние тридцать секунд.

— Зависит от суммы.

Дверь закрылась. Я пошла к лифту, глядя на узор ковра, и почувствовала, как устала от собственного голоса.

∗ ∗ ∗

У отеля пахло выхлопными газами и мокрым камнем. Днём прошёл дождь, теперь у бордюра лежали тёмные лужи. Швейцар открыл передо мной дверь и уже поднимал руку, чтобы остановить такси.

— Спасибо, меня заберут.

Машины не было. Я набрала водителя.

— Буду минут через двадцать.

— Ты издеваешься?

— Пробки. Подождёшь в холле?

Через стеклянные двери я видела орхидеи на стойке и знакомое кресло у колонны. Если вернуться, администратор предложит воды, кто-нибудь поздоровается, Сальваторе может спуститься. Мне не хотелось ещё двадцать минут оставаться частью этого вечера.

С другой стороны улицы раздался колокол.

Я знала, что напротив собор. Видела его много раз из окон номера: тёмная громада над крышами, статуи, каменные ступени. Ни разу не приходило в голову перейти дорогу.

— Нет, — ответила я водителю. — Я уже нашла место потише.

На пешеходном переходе испорченный фонарь мигал через раз. Я дождалась зелёного, придержала пальто и пошла к собору. Сперва только хотела постоять под навесом. Потом увидела, что боковая створка приоткрыта.

Внутри было холоднее, чем на улице. Запах воска напомнил дом, куда я давно не приезжала на праздники. Свет ложился на пол неровными пятнами, у дальней стены женщина поправляла цветы в вазе. Мои каблуки стучали так громко, что я сама поморщилась.

— Служба уже закончилась, — сказала пожилая прихожанка.

Она посмотрела на подол платья, на туфли, потом на лицо. Всё произошло быстро, но я знала этот маршрут чужого взгляда.

— Я пришла не на службу.

— Тогда зачем вы здесь?

Я заметила исповедальню в глубине бокового нефа.

— Пока не решила.

Прошла мимо, прежде чем она успела придумать причину меня остановить.

В исповедальне пахло старым деревом. Я села и почувствовала под ладонью отполированный многими руками край скамейки. Вспомнила себя в пятнадцать: я тогда перечисляла священнику мелкие проступки, тщательно обходя единственное, за что было по-настоящему стыдно. Украла у мамы деньги на платье, сказала, что потеряла. Потом вернула, но признаться так и не смогла.

С другой стороны решётки кто-то шевельнулся.

— Когда вы исповедовались в последний раз?

Голос оказался спокойным, чуть низким. Я представила седого человека в очках.

— Кажется, лет в пятнадцать.

— Значит, накопилось немало.

— Боюсь, двух часов у вас не хватит.

Он не вздохнул и не попросил относиться серьёзнее.

— Начните с того, что привело вас сюда сегодня.

— Двадцать минут ожидания машины.

Пауза была совсем короткой.

— Очень духовная причина.

Я неожиданно рассмеялась. Звук получился громким в тесной деревянной коробке.

— Я начинаю с малого, святой отец.

За решёткой оставалось темно. Я могла сказать что угодно и уйти, не увидев его лица. В этом было удобство, к которому я не привыкла: произнести правду без необходимости потом управлять чужой реакцией.

Я наклонилась чуть ближе.

— Хорошо. Я эскортница.

— Хорошо.

Я нахмурилась.

— Это всё, что вы скажете?

— Теперь я знаю, чем вы занимаетесь.

— Я сплю с мужчинами за деньги.

— Я понял значение слова с первого раза.

Я провела ногтем по шву на пальто. Мне почти захотелось улыбнуться, но досада оказалась сильнее.

— И вас это совершенно не шокирует?

— Вы пришли исповедаться или шокировать священника?

Я перестала двигать рукой.

Точный вопрос способен причинить больше неудобства, чем грубость. Грубости я умела отвечать. Здесь же предлагалось разобраться, зачем я вообще открыла рот.

— Многие из этих мужчин женаты, — сказала я.

— Это их грех.

— А мой?

— Вы действительно хотите узнать или проверяете, стану ли я вас осуждать?

Я молчала. За дверцей негромко скрипнул пол, вдалеке кто-то кашлянул. Никто не торопил меня заполнить паузу.

Наконец я спросила:

— А если я не знаю?

Он ответил уже без иронии:

— Тогда можно начать с этого.

Я опустила глаза. Мне вдруг захотелось рассказать про Сальваторе. Не про его деньги и не про встречи в отеле, а про вторую чашку, которую я когда-то перестала ставить на стол. Но такой рассказ занял бы больше двадцати минут и потребовал бы признать вещи, на которые я пока соглашалась только по отдельности.

— Сегодня я, кажется, не готова.

— Хорошо.

— У вас на всё один ответ?

— Пока вы не дали мне причин искать другой.

Я улыбнулась и поднялась. Мы не завершили исповедь так, как полагалось бы в моей памяти. Я ничего не обещала изменить. Он ничего не потребовал.

Снаружи я первым делом проверила телефон. Водитель ещё ехал. Я уже собиралась уйти, когда с другой стороны исповедальни открылась дверца.

Человек, вышедший оттуда, совершенно не соответствовал моему седому воображению. Высокий, тёмные волосы, спокойное лицо. Белый воротник резал чёрную линию рубашки. На вид ему не было и сорока.

— Так это были вы?

Он остановился.

— А кого вы ожидали увидеть?

— Мужчину лет шестидесяти. Возможно, семидесяти.

— Простите, что разочаровал.

Он хотел пройти, но заметил, что я смотрю.

— Вы закончили меня оценивать?

— Да.

— И каков ваш вердикт?

Я знала, как прозвучат следующие слова. И всё-таки произнесла:

— Вы первый мужчина, которого я захотела бы бесплатно.

В его лице что-то изменилось. Едва заметно. Мне хватило.

∗ ∗ ∗

Несколько секунд он смотрел на меня так, будто решал, стоит ли отвечать.

— Это был комплимент?

— Профессиональная оценка.

— В таком случае я предпочту остаться без ваших услуг.

Обычно после подобного отказа я теряла интерес. Мне не нравились мужчины, которым требовалось доказать собственную желанность через женскую настойчивость. Но он уже отвернулся, совершенно не ожидая, что я продолжу. Это раздражало гораздо сильнее.

Телефон зазвонил вовремя.

— Мария, я ещё минут двадцать. Тут всё стоит.

— Ты говорил это двадцать минут назад.

— Хочешь, вызову другую машину?

Я посмотрела вслед священнику.

— Нет. Просто доедь раньше, чем я успею покаяться.

Он услышал. Я заметила по движению плеча, но оборачиваться он не стал.

У свечей лежали маленькие бумажные конверты и стоял ящик для пожертвований. Я остановилась рядом.

— У вас даже свечи за деньги.

— Это пожертвование, — отозвался он.

— Красивое слово для цены.

Теперь он всё-таки повернулся.

— Вы всё переводите в деньги?

Я сложила руки на груди.

— Вы правда верите, что люди не продаются?

— Не все.

— Я тоже. Остальные просто дороже.

— Вы очень уверенно говорите за человечество.

— Мне встречалось довольно много его представителей.

— В определённых обстоятельствах.

Я посмотрела на него внимательнее. Он не собирался спорить ради победы. От этого хотелось продолжать.

— А вы видите их в более выгодном свете?

— Иногда. Иногда совсем наоборот.

— И что вам помогает не разочароваться?

Он задумался. Я уже приготовилась услышать о вере, но он ответил:

— Не требовать от одного человека доказательств за всех остальных.

Эта фраза оказалась слишком близко к моему привычному способу жить. Я решила вернуть разговор туда, где было удобнее.

— Как вас зовут?

— Данте.

— Подходяще.

— Вы не первая, кто это заметил.

— А сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

Я невольно посмотрела на воротник.

— И вы добровольно выбрали целибат?

— Вы очень быстро добрались до главного.

— Для меня это профессионально необъяснимо.

— Для вас мужчина без секса — неисправность?

— Скорее редкая аномалия.

— Рад расширить вашу статистику.

Мы шли между рядами. Я подстраивала шаг под его неторопливую походку. Данте остановился возле опрокинутой подставки для книг, поднял её, поставил на место. Сделал это без той сосредоточенности, с которой мужчины иногда демонстрируют рядом с женщиной простую полезность.

— А вы? — спросил он.

— Что я?

— У вас есть цена?

Ответ я знала давно.

— У моего времени — да. У меня — нет.

Он едва заметно кивнул. Мне захотелось спросить, верит ли он мне. Я не спросила: вдруг ответ потребовал бы объяснений, на которые у меня не хватило бы уверенности.

— До священства женщины были?

— Были.

— Так быстро ответили.

— А вы рассчитывали меня смутить?

Я пожала плечами.

— И после этого вы решили от всего отказаться?

— Я ни от чего не отказывался. Я сделал выбор.

— Очень правильный ответ священника.

— А вы ждали неправильный?

Я задержала на нём взгляд.

— Было бы интереснее.

Он едва усмехнулся. Улыбка изменила его лицо сильнее, чем мне хотелось заметить. Я чувствовала в нём опыт, который плохо сочетался с моим представлением о человеке, десять лет проводившем дни в соборе. Захотелось узнать, каким он бывает, когда перестаёт следить за словами.

Водитель наконец приехал к боковому входу. Главную дверь уже заперли, и Данте пошёл показать мне выход.

Коридор оказался узким. На стене висело пальто, под ним стояли грязные садовые ботинки. Эта обыденность почему-то приблизила его ко мне больше всего предыдущего разговора. Здесь он тоже искал ключи, снимал мокрую обувь, забывал выключить свет.

Возле двери Данте остановился, перебирая связку. Я встала рядом. Между нами осталось совсем немного места.

— У вас хоть раз возникало желание нарушить обет?

Ключ замер в замке.

— Да.

Я ждала чего угодно: уклончивого ответа, шутки, лёгкого возмущения. От прямоты растерялась.

— И что вы сделали?

Он повернул ключ, потом посмотрел на меня.

— Ушёл.

Мы стояли так близко, что я видела светлую полоску старого шрама возле его брови. Он не двигался. Я тоже.

— А сейчас?

Данте открыл дверь. С улицы потянуло сырым воздухом.

— А сейчас пора уходить вам.

Он отступил, освобождая проход.

Я вышла, стараясь не торопиться. Водитель открыл машину, спросил, домой ли. Я ответила «да» и только тогда позволила себе обернуться.

Данте уже закрыл дверь. Я смотрела на неё чуть дольше, чем требовалось, чтобы убедиться.

Глава 3. Комната без решётки

Утром мне приснился собор. В нём было темно, хотя я помнила, что витраж над боковым входом должен пропускать свет. Данте стоял рядом, а я держалась за край его рубашки.

— Простите, святой отец, ибо я хочу согрешить.

— Что именно вы хотите сделать?

— Это.

Я потянулась к нему — прямо там, посреди пустого собора, у прохода между рядами, где нас разделяло не больше локтя.

Пальцы легли на его воротник — белый, жёсткий, накрахмаленный, единственное, что выдавало в нём священника; остальное было обычным: светлая рубашка, тёмные брюки, рукава подвёрнуты до локтя. Он замер. По-настоящему замер — не отстранился, а просто перестал дышать, будто внутри у него что-то щёлкнуло и остановилось. В полутьме было видно, как расширились его зрачки.

Я сказала его имя — шёпотом, уже не «святой отец».

Он выдохнул, коротко и сломанно, поднял руку и коснулся моего лица: большим пальцем провёл по скуле, будто проверяя, настоящее ли. А потом притянул к себе.

Поцелуй вышел не осторожным и не нежным — голодным, как у человека, который слишком долго держал пост. Ладонь легла мне на поясницу и прижала — крепко, до ткани платья, до кожи. Я подалась вперёд, на носки, и он качнулся назад, не разрывая поцелуя, — и мы сделали первый шаг.

Один. Второй. Мимо ряда, мимо холодной скамьи, мимо колонны. Он целовал меня, отступая и ведя за собой, и это было странное, пьяное чувство — двигаться вслепую, доверяя чужому телу выбирать дорогу. Где-то над нами висел свод, и шаги отдавались в нём слишком громко для двоих. Его пальцы запутались в моих волосах, сжали, потянули — и я услышала собственный стон, от которого собор сделался ещё огромнее и ещё пустее.

Мы свернули в боковой неф, где было совсем темно. Он прижал меня к стене — холодный камень сквозь платье, ладонь у меня над головой, лицо так близко, что я видела ресницы, и дыхание сбилось у обоих. Его рука сползла с поясницы на бедро, легла уверенно, всей шириной, и чуть сжала. Большой палец медленно прошёлся по коже у подола — туда и обратно, — и от этой простой, размеренной ласки у меня подкосились ноги.

Он поцеловал меня под челюстью, потом ниже, в шею, и я запрокинула голову, упираясь затылком в камень. Пахло ладаном, пылью и им — тёплой кожей, стираным хлопком. Его колено вдавилось между моими, и рука пошла выше, собирая тонкую ткань в горсть.

— Идём, — сказал он.

Исповедальня оказалась в двух шагах — узкая деревянная будка с резным навершием, приткнутая у стены, как мебель, о которой забыли. Данте толкнул дверцу, пропустил меня вперёд.

Внутри было тесно так, что сразу стало нечем дышать. Половицы отзывались на каждый шаг. Сапоги скользили по ним, и я упёрлась ладонью в стену, чтобы удержаться.

Он вошёл следом, пригнувшись, и дверца закрылась с мягким стуком, отрезав нас от собора целиком — от сводов, от эха, от всего.

Стало совсем темно и очень тихо. Только его дыхание, неровное, близкое, и моё собственное, которое я слышала как чужое.

Он поднял руки и положил их мне на плечи — обе, тяжело, будто держался за меня. Провёл ладонями вниз по рукам, до самых запястий, и сжал. Потом развернул меня к себе, взял за подбородок и поцеловал — медленно, глубоко, с той сосредоточенностью, с какой, наверное, читал молитвы. Дерево скрипнуло у моего плеча.

Вторая рука легла на талию, потом ниже, на бедро, и осталась там, тёплая сквозь тонкую ткань. Большой палец снова прошёлся по подолу — туда и обратно, дразняще медленно, — и я почувствовала, как подгибаются колени.

Губы ушли с моих губ к шее. Он поцеловал её, чуть прикусил, и рука поползла выше, собирая и без того короткое платье в складки, поднимаясь по коже, — выше, ещё выше, — а он всё целовал шею, и дыхание у него было горячее и совсем не ровное. Подол пополз вверх.

И зазвонил телефон.

Проснулась злая. Слишком хорошо помнила сон, слишком ясно понимала, что разозлилась именно из-за пробуждения.

Елена говорила бодро, будто сама уже прожила половину дня:

— На вечер новый клиент.

— Сегодня нет. У меня планы.

Планы состояли в том, чтобы ещё немного полежать и не думать о Данте.

— Он просит именно тебя.

— Пусть переживёт первое разочарование.

— Тройной тариф. Два часа. Полная конфиденциальность.

Я открыла глаза.

— Имя?

— Не дал для передачи тебе. Проверку прошёл.

Я посмотрела на потолок. Вчерашний разговор в соборе казался ещё одной вещью, которую следовало оставить там, где она произошла. Вечер с неизвестным человеком хорошо подходил для возвращения к привычной жизни.

— Хорошо. В девять.

После душа я приготовила кофе и открыла почту. Сальваторе позвонил, когда я пыталась выбрать, на какое письмо ответить первым.

— Ты была вчера в соборе?

Я перестала листать экран.

— Кто успел пожаловаться? Женщина у входа?

— Тебя видели.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Меня каждый день где-нибудь видят.

— С отцом Данте.

Он произнёс имя с таким оттенком, что я сразу насторожилась.

— Вы знакомы?

— Давно. Что ты о нём думаешь?

Я откинулась на спинку стула.

— Что у него прекрасная выдержка и сомнительные жизненные приоритеты.

Сальваторе негромко рассмеялся.

— Выдержка у него никогда не была прекрасной.

— Ты звонишь обсудить священника?

— Сегодня вечером ты его увидишь.

Я посмотрела на записанное в календаре время.

— Это ты устроил?

— Номер он заказал сам. Как и тебя. Я просто узнал об этом.

— От Елены?

Он не ответил. Я почувствовала знакомое раздражение: о моём вечере снова успели поговорить раньше меня.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что мне нужна твоя помощь.

Сначала он говорил о лицемерии. О человеке, который прячется за воротником. О правде, которую кто-то должен увидеть. Я слушала и всё хуже понимала, почему для этой правды ему понадобилась моя камера.

— Ты хочешь, чтобы я его записала?

— Хочу знать, кто первым перейдёт границу.

— Так позвони и спроси.

— Ты же понимаешь, что он ответит.

Я поставила чашку слишком резко. Кофе выплеснулся на стол.

— Сальваторе, я не занимаюсь такими вещами.

Он помолчал, позволяя мне услышать собственную фразу. Потом назвал сумму.

Я не нуждалась в ней, чтобы заплатить за квартиру. Это важно. У меня уже были накопления, документы, возможность отказаться от обычного заказа. Но сумма позволяла намного дольше не работать, и я немедленно включила её в оправдание, которого ещё не успела придумать.

— Мне нужно знать, зачем тебе это.

— Я хочу, чтобы он перестал прятаться.

— Ты собираешься ему навредить?

— Мария, последствия выбора человека не всегда приятны. Ты сама вчера сказала, что у него сомнительные приоритеты.

Он возвращал мне мои слова, пока они не начинали звучать как согласие.

Я могла закончить звонок. Вместо этого спросила:

— И после этого ты оставишь меня в покое?

Пауза стала длиннее.

— Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое?

Мне не хватило смелости ответить прямо.

— Я хочу сама решать, когда мне работать.

— Сделай это. Больше ничего просить не буду.

Я согласилась.

Не сразу, не легко, не потому, что не понимала значения слова «запись». Я знала, что собираюсь сделать чужую близость вещью, которой можно распоряжаться. И всё равно согласилась. В тот момент мне удобнее было думать о Данте как о мужчине, который оказался таким же, как остальные. Тогда поступок выглядел почти справедливым.

Когда разговор закончился, я долго вытирала со стола уже высохший кофе. Потом открыла приложение камеры и проверила звук.

∗ ∗ ∗

В собор я пришла днём. Могла бы сказать, что хотела посмотреть Данте в глаза и понять, следует ли отменить вечер. Наверное, доля правды в этом была. Но если бы я искала только причину отказаться, мне хватило бы собственного утреннего отражения.

Я просто хотела его увидеть.

Солнце стояло высоко, и внутри оказалось гораздо светлее, чем вчера. Каменные фигуры у колонн перестали казаться призраками. Пожилая женщина, которая спрашивала, зачем я пришла, подметала возле двери. Она посмотрела на меня и ничего не сказала.

Данте разговаривал с мужчиной у первого ряда. Дождался, пока тот уйдёт, и только потом подошёл.

— Вы снова здесь.

— Не переживайте. Сегодня я не исповедоваться.

— Тогда зачем пришли?

— Захотелось вас увидеть.

Я произнесла это без привычной улыбки. Мне было интересно, как он выдержит правду, когда у неё нет шутливой оправы.

— И увидели.

— Реакция слабовата.

— А вы опять рассчитывали на другую?

— Я всё ещё пытаюсь понять, есть ли она вообще.

Он посмотрел на меня. Теперь я уже знала, что увижу его вечером, и замечала слишком много: короткую остановку взгляда, руку, на секунду сжавшую край скамьи, осторожность, с которой он держал расстояние.

— Как прошёл ваш день? — спросил он.

— До вашего вопроса был вполне терпимым.

— Что с ним не так?

Меня обычно спрашивали, свободна ли я, сколько времени займёт дорога, что я пью. Простой интерес к моему дню вдруг оказался почти неуместным.

— Вы правда хотите знать?

— Иначе не спросил бы.

Я посмотрела в сторону выхода.

— Проснулась слишком рано. Выпила невкусный кофе. Согласилась на работу, которую брать не следовало.

Он не потребовал подробностей.

— Ещё можно отказаться?

Я невольно усмехнулась.

— Вы очень опасный человек для чужого бизнеса.

— Это не ответ.

— Можно, Данте.

Он кивнул, принимая сказанное. В этот момент я почти призналась. Почти спросила, почему он меня заказал, зачем прячет своё имя, понимает ли, что делает. Но тогда пришлось бы признаться и в собственном согласии на просьбу Сальваторе. Я не решилась.

Мы немного прошли вдоль стены. Данте рассказал, что в соборе протекает крыша над старой лестницей и люди всякий раз ставят ведро в другое место, словно дождь обязан учитывать их пожелания. Я засмеялась. Рассказ был совершенно обычным. От этой обыденности предстоящий вечер становился всё менее удобным для моего оправдания.

— Вы давно здесь служите?

— Несколько лет.

— И вам никогда не надоедает?

— Место?

— Быть человеком, к которому приходят с тяжёлым.

Он задумался.

— Иногда устаю. Это не совсем одно и то же.

— А к кому идёте вы?

Данте посмотрел на меня иначе.

— Не всегда иду. С этим у меня плохо.

Я вдруг увидела, сколько одиночества может помещаться в таком спокойном человеке. И сразу разозлилась: мне не нужны были дополнительные причины ему сочувствовать.

Я сказала, что пора. Он проводил меня до прохода между скамьями.

Уже сделав несколько шагов, я остановилась.

— Вы мне сегодня снились.

— И чем всё закончилось?

— Я вас поцеловала.

На этот раз пауза была заметной.

— Значит, проснулись вовремя.

Я улыбнулась и ушла. На ступенях достала телефон, открыла номер Елены и долго смотрела на экран. Потом убрала его в карман.

Вечером собиралась медленно. Выбрала тёмное платье, сняла крупные серьги, надела маленькие. Проверила заряд телефона, и от этого жеста стало дурно. Я села перед зеркалом и заставила себя закончить макияж.

Елена позвонила, когда я наносила помаду.

— Адрес прислала. Отель. Семнадцатый этаж.

— Хоть что-нибудь про него скажешь?

— Встреча подтверждена. Ты можешь отменить.

Я поймала её взгляд в своём воображении: очки, блокнот, чай. Могла спросить, почему она передаёт Сальваторе сведения о моей жизни. Вместо этого ответила:

— Я помню.

На семнадцатом этаже пахло свежими цветами и чем-то едва уловимым, чем всегда пахнут дорогие ковры. Я шла вдоль одинаковых дверей, держа телефон у уха.

— Номер 1704, — напомнила Елена.

— Вижу.

— Напиши через десять минут.

— Ты нервничаешь больше меня.

Я закончила звонок. Постояла у двери, поправила пальто на сгибе локтя. Отказаться по-прежнему было возможно. Мне хотелось, чтобы это решение принял кто-нибудь другой.

Я постучала.

Когда щёлкнул замок, привычная улыбка уже была на месте.

— Добрый веч…

Данте стоял в чёрной рубашке без пиджака. Я знала, что увижу его, и всё равно испытала такое чувство, будто меня застали там, где я не должна быть.

— Так это вы, — сказала я.

— Заходите.

Я вошла.

∗ ∗ ∗

В номере горела только настольная лампа. На столе стояли вода, два стакана и нетронутая тарелка с фруктами. Шторы были открыты. За стеклом город уходил вниз множеством освещённых окон, и в каждом, вероятно, происходило что-то не менее неудобное для посторонних глаз.

Данте закрыл дверь. Я положила пальто, задержалась возле зеркала и проверила, как выгляжу. Телефон остался там, где я заранее собиралась его оставить. Внутри было неприятно тихо.

— Будем два часа спасать мою душу или губить вашу?

— Поговорим.

Я повернулась.

— Только поговорим?

— Вас это разочаровывает?

— Меня трудно разочаровать за первые две минуты.

— Тогда у меня ещё час пятьдесят восемь.

Я засмеялась. Смеяться в эту минуту было гораздо легче, чем думать.

Мы сели друг напротив друга. Данте предложил воды. Я взяла стакан, и пальцы наконец получили занятие.

— Я эскортница, Данте, а не проститутка. Иногда мужчине нужен секс, иногда разговор. Я подстраиваюсь.

Я часто произносила подобные фразы. Они помогали установить порядок, в котором я хотела видеть собственную работу. Теперь почему-то показались заученными.

— Удобно, — ответил он.

— Особенно когда мужчина сам не знает, чего хочет.

— Я знаю.

Он сказал это спокойно и не продолжил. Я ожидала хотя бы попытки оправдать номер, оплату, то, что утром разговаривала с посредницей, а днём с ним самим. Отсутствие объяснений тревожило сильнее красивой лжи.

— Тогда зачем разговор?

— Потому что вы слишком быстро всё решили.

— Вы вызвали меня ночью в номер. Тут сложно ошибиться.

— Посмотрим.

Я откинулась в кресле и посмотрела на часы. Знала, что эта ночь уже перестала подчиняться моему сценарию.

Сначала мы говорили о пустяках. О городе, где любую короткую дорогу непременно кто-нибудь перекопает. О музыке в гостиничных лифтах. Я рассказала, как один мужчина целый вечер объяснял мне, что деньги не важны, а потом проверял каждый пункт счёта.

Данте рассмеялся. Это был первый раз, когда я услышала его смех без стен собора. Мне понравилось слишком сильно.

— Вы умеете рассказывать, — сказал он.

— Это тоже включено в тариф.

— А что не включено?

Я покрутила стакан.

— Вопросы после ухода.

— Какие?

— Почему я такая. Что я чувствую. Как давно это началось.

Данте задумался.

— Хорошо.

— Опять ваше любимое слово.

— Я услышал границу. Что ещё следует сказать?

Я не знала. Мне казалось, после этой фразы он обязан немедленно попытаться пересечь её, чтобы доказать, что заинтересован по-настоящему. Вместо этого спросил, чем я занималась до переезда.

Я ответила. Рассказала про мамину швейную машинку, про ткань, которую в детстве считала испорченной, потому что узор шёл криво. Про то, как потом узнала слово «раппорт» и стала исправлять всех подряд, пока меня не попросили перестать.

— А сейчас рисуете?

— Иногда.

— Что?

— Комнаты.

— Свои?

Я посмотрела на него.

— Пока ничьи.

Он не стал советовать открыть студию или обещать познакомить с нужными людьми. Спросил, есть ли в этих комнатах место для книг. Я ответила, что зависит от книг, и разговор ушёл дальше.

— А что вы читаете, когда никого не нужно наставлять? — спросила я.

— Иногда то же, что и вы.

— Откуда вы знаете, что читаю я?

— Не знаю. Поэтому сказал «иногда».

Я засмеялась. Данте поднялся налить воды, предложил мне фрукты. Я взяла яблоко, которое всё это время лежало на тарелке так идеально, что казалось частью оформления номера.

— Вы были женаты?

Он вернулся в кресло.

— Нет.

— Кто-то очень сильно разочаровал?

— Я сам.

Я перестала крутить яблоко в руках. Он произнёс это без особого выражения, и оттого я поверила сразу.

— Это вы сейчас исповедуетесь?

— Нет. Отвечаю на вопрос.

Мне захотелось спросить ещё. В его прошлом вдруг появилось живое пространство, о котором я ничего не знала. Мужчина, который злился, мог сделать что-то непоправимое, любил кого-то до того, как научился слушать всех остальных. Я представила его за обычным кухонным столом, без воротника, без этого тщательно сдерживаемого спокойствия. От неожиданного любопытства стало жарко.

— О чём вы думаете? — спросил он.

— О том, что вы очень мало помогаете моей фантазии.

— Мне кажется, она и без помощи справляется.

Я положила яблоко обратно. Он заметил.

— Не хотите?

— Неудобно есть при человеке, который так внимательно смотрит.

Данте взял другое яблоко и откусил. Я уставилась на него, потом расхохоталась.

— Всё? — спросил он. — Теперь можно?

— Какой ужасный удар по вашему загадочному образу.

— Я переживу.

Мы сидели в дорогом номере и ели гостиничные яблоки, словно знакомые, которым больше некуда было деть остаток вечера. Мне было хорошо. Так просто, что я не сразу заметила, насколько давно не чувствовала себя подобным образом рядом с мужчиной.

— Вы с матерью были близки? — спросила я.

Данте посмотрел на меня поверх стакана.

— Почему с матерью?

— Вы иногда говорите так, как будто слушаете не только слова.

Он немного помолчал.

— Она умела замечать, что я собираюсь соврать. Ещё до того, как я это делал.

Я сглотнула.

— Удобный талант.

— Для меня не очень.

— Вы часто врали?

— Достаточно.

Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Я поняла, что он скучает. Не по абстрактной правильной жизни, по конкретному человеку, который когда-то знал его мальчиком. И мне стало стыдно за то, как легко я весь день превращала его в задачу, которую нужно выполнить.

Я встала, чтобы отнести огрызок. Данте тоже поднялся. Возле стола мы оказались рядом. Он взял пустой стакан из моей руки, наши пальцы коснулись. Я посмотрела на его рот и не успела отвести глаза, прежде чем он заметил.

Никто не пошевелился. В комнате было слышно, как снаружи проезжают машины.

— Мария, — сказал он тихо.

— Да?

Он выдохнул и поставил стакан на стол.

— Садитесь. Вы ещё не рассказали, какой вам хотелось бы видеть свою комнату.

Я вернулась в кресло. Яблоко осталось недоеденным. Меня злило его самообладание, но ещё сильнее — то, как трудно теперь было представить, что я действительно уйду, когда закончится оплаченное время.

Час прошёл незаметно. Мне стало неудобно думать о записи. Она превращала каждое его простое слово в вещь, которой я уже распорядилась за его спиной. Я попыталась убедить себя, что ничего не случится, если мы действительно только поговорим. Камера останется бесполезной. Сальваторе рассердится, я верну деньги. Всё ещё можно закончить без катастрофы.

— Зачем вы сегодня снова пришли в церковь? — спросил Данте.

— Я уже сказала. Захотелось вас увидеть.

— Вы всегда делаете то, что хочется?

— Почти. А вы?

Он провёл ладонью по лицу, словно устал от собственного ответа ещё до того, как произнёс его.

— Реже, чем хотелось бы.

— Сегодня решили потренироваться?

— Сегодня решил поговорить.

— Вы удивительно упрямо держитесь за эту версию.

Он встретил мой взгляд. На этот раз в нём совсем не было насмешки.

— Я не собираюсь делать вид, что вы мне безразличны. Но я хотел узнать, что будет, если мы проведём время без решётки между нами.

— И что получилось?

— Пока вы всё время напоминаете, что я заплатил.

Я невольно опустила глаза.

— Вы заплатили.

— Знаю. Это мой выбор. Вам не нужно ничего изображать, чтобы оправдать сумму.

Я встала и прошла к окну. Стекло было прохладным. Город внизу не имел никакого отношения к нашему разговору, и я позавидовала людям в проезжавших машинах.

Когда повернулась, Данте смотрел на меня.

— Вы всё-таки смотрите.

— Я не слепой, Мария.

— Вот теперь честно.

— Я и до этого не лгал.

Мне стало стыдно. Впервые за весь вечер это чувство обрело точный адрес.

Я снова села.

— Вы правда заплатили втрое только за разговор?

— Да.

— Это либо очень дорогое любопытство, либо очень плохая ложь.

— Вы же любите разбираться в мужчинах. Разберитесь.

Я хотела ответить, но не нашла ничего, что не прозвучало бы слишком откровенно.

Когда прошло два часа, я сама посмотрела на часы.

— Время закончилось.

— Знаю.

— Я всё ещё не понимаю, зачем вы меня вызвали.

— Значит, не зря.

Я тихо усмехнулась. Собрала вещи, взяла пальто, телефон. Два часа мы действительно разговаривали. Можно было уйти. Я чувствовала почти облегчение.

— Ну что ж. Спасибо за разговор.

— Не за что.

— Доброй ночи, Данте.

— Доброй ночи, Мария.

Я открыла дверь и шагнула в коридор. Позади послышалось моё имя.

∗ ∗ ∗

Он коснулся моего запястья. Я обернулась.

Данте стоял на пороге, уже не пряча выражения лица. В эту секунду я ясно поняла, чего он хочет, и столь же ясно поняла, что могла бы уйти. Его пальцы не сжимались. За спиной был коридор, рядом — кнопка лифта.

— Скажите, если мне нужно отпустить, — произнёс он.

Я посмотрела ему в глаза.

— Не нужно.

И вернулась сама. Пальто и телефон снова остались возле зеркала.

Он поцеловал меня прежде, чем закрылась дверь. В поцелуе чувствовалось всё то, что мы так старательно оставляли между словами последние два часа. Я обняла его за плечи и на короткое, страшно дорогое мгновение перестала помнить, зачем ещё приехала.

Потом память вернулась.

Я отстранилась. Данте остановился сразу.

— Что случилось?

Сказать правду можно было и сейчас. Отнять у вечера продолжение, выдержать его лицо, объяснить, кто попросил меня включить камеру. Он ждал. Я слышала, как глухо работает вентиляция над дверью.

— Я хочу, чтобы ты был уверен, — сказала я.

Он понял вопрос иначе, чем следовало.

— В этом я уверен.

Я кивнула и снова потянулась к нему.

В спальне горел свет из соседней комнаты. На стене лежал неровный прямоугольник окна, за которым двигался ночной город. Я помню, как Данте спросил, оставить ли лампу, и почему-то этот простой вопрос взволновал меня больше, чем всё до него. Я привыкла угадывать чужие пожелания. Здесь меня спрашивали о моих.

Свет остался. Я успела кивнуть прежде, чем поняла, что именно выбираю, и он не стал переспрашивать — только протянул руку и убрал с моей щеки волосы, медленно, как убирают что-то очень хрупкое.

Лампа горела сбоку, и от неё всё было видно: его лицо, его шею, то, как двигается под рубашкой дыхание. Я думала, что буду стесняться света. Не стеснялась. Мне вдруг стало важно, чтобы он видел.

Он спустил с моего плеча жакет — тот соскользнул на пол мягко, почти беззвучно, — и провёл ладонями по голым рукам. Потом взялся за молнию на юбке. Тянул медленно, вниз, и звук был единственным в комнате. Юбка упала к ногам, и он отступил на шаг, чтобы посмотреть, и от этого взгляда — внимательного, неторопливого, снизу вверх — у меня заныло под рёбрами.

Корсет он расстёгивал долго, крючок за крючком, и после каждого касался губами того места, которое открывалось. Позвоночник, лопатка, шея под волосами. Ткань разошлась, он развернул меня к себе, большими пальцами обвёл ключицы, потом ниже, по груди, и я услышала собственный вдох, слишком громкий в тишине.

Туфли он снял последними — по одной, придерживая за пятку, и целовал подъём стопы, косточку, лодыжку, пока я не переступила с ноги на ногу.

Его рубашка была застёгнута почти до горла. Я взялась за пуговицы сама, снизу вверх, торопливо, и он стоял неподвижно, только смотрел, а когда я добралась до воротника, наклонил голову и поцеловал мои пальцы — все по очереди. Ткань соскользнула, и под ней оказалось горячее живое тело, рельеф рёбер, тяжёлое дыхание.

Он подхватил меня под бёдра, посадил на край постели и встал между коленями. Одеяло пахло стиркой и чужим домом.

А потом опустился.

Не на колени рядом — ниже, на пол, так, что его лицо оказалось на уровне моего живота. Ладонями провёл по внутренней стороне бёдер, развёл их шире, и с каждым сантиметром кожа становилась горячее, будто он её размечал. Поцеловал сначала одно бедро, почти у самого края белья, потом другое — и только потом убрал ткань.

Первое касание было невесомым, пробующим, и я дёрнулась, как от разряда. Он не отстранился, только уложил ладонь мне на живот, придавливая к постели, — держи, мол, — и продолжил. Медленно, обстоятельно, будто у него впереди была вся ночь. Языком, губами, ритмично, а большим пальцем — чуть выше, кругами, в такт.

Я упёрлась пятками в его спину, скомкала одеяло в кулаках, и свет над кроватью поплыл. Дыхание сбилось, стало частым, некрасивым; где-то в горле собирался звук, который я не могла удержать. Он прибавил, почувствовав это, — глубже, настойчивее, — и второй рукой сжал моё бедро, удерживая на месте, когда я попыталась податься вверх.

Поднималось, поджималось, шло к краю — и он не сбавил, не дал передохнуть. Я выгнулась дугой, упираясь затылком в матрас, и меня накрыло волной, от которой свело пальцы на ногах. Он продолжал ещё несколько секунд, пока я вздрагивала, и только потом отнялся, положил голову мне на бедро и выдохнул.

Я лежала, глядя в потолок и не в силах собрать себя обратно. Он поднялся, вытер лицо тыльной стороной ладони и навис надо мной — а я уже тянула его вниз, за плечи.

Но он не лёг. Взял меня за руку, потянул за собой, и я сползла с кровати на пол — на ковёр, на колени, — потому что ноги держали плохо.

Брюки он расстегнул сам. Я помогла, потянула ткань вниз, и когда освободила его, услышала, как он резко втянул воздух. Обхватила ладонью, провела — и он качнулся вперёд, упираясь рукой в стену над моей головой.

Я взяла его в рот медленно, не сразу, и первое движение вышло неуверенным. Он выдохнул что-то без слов, и от этого стало смелее. Я повела языком, набирая ритм, и его бёдра подались навстречу, а пальцы легли мне на затылок — не давя, только держась. Вкус, тяжесть, горячая кожа под ладонью; он подавался всё настойчивее, дыхание сверху становилось рваным, и я почувствовала, как напряглись мышцы у него под животом.

Он остановил вовремя — потянул меня за плечо, поднял, — и по лицу было видно, чего это ему стоило.

Дальше всё смешалось. Он повалил меня обратно на кровать, навис, вошёл — одним движением, глубоко, — и мы оба замерли. Я вцепилась ему в спину.

Он уткнулся лбом в моё плечо, и под кожей у него колотился пульс, частый, сумасшедший, совсем не такой спокойный, как его руки.

Он начал двигаться. Ровно, упрямо, не давая сбиться, и мир сузился до его веса, до ритма, до трения. Свет ложился ему на бок, на напряжённую руку, по стене ползла наша тень — слишком большая, слишком откровенная.

Я упёрлась ладонью ему в грудь — и он понял. Перекатился на спину, увлекая меня за собой, и я оказалась сверху.

Сначала было странно, слишком много контроля разом, но он подхватил меня под бёдра и направил, и стоило опуститься, как всё встало на место. Он смотрел снизу, не отрываясь, руки лежали на моих бедрах, и я начала двигаться сама, выбирая ритм, и это оказалось совсем другим — острее, глубже, целиком моё.

Он подавался навстречу, сбивая мой ритм, заставляя вскрикивать, и в какой-то момент сел, обхватил меня, прижал к себе — грудь к груди, — и подхватил темп, жёстче и чаще, чем я могла держать. Я обняла его за шею, уткнулась лицом в плечо, и внутри всё снова поднялось, поджалось.

Он почувствовал и не сбавил. Пальцы впились мне в бедро, дыхание обожгло ухо. Меня накрыло второй раз — сильнее первого, с головой, — и почти сразу он дёрнулся, сжался весь, удерживая меня на себе, и застонал глухо, в шею, вздрагивая.

Мы повалились набок вместе, не разжимая рук. Вентиляция над дверью работала ровно и скучно. За окном шумел город, ничего не знал и знать не хотел.

Той ночью между нами произошла близость, на которую я согласилась не из расчёта. И это ничего не исправляло в расчёте, с которым я вошла в номер. Обе правды существовали рядом. Я пыталась удержать только ту, с которой было легче оставаться в его объятиях.

Позже Данте накрыл меня одеялом. Его рука лежала рядом с моей, и я долго смотрела на тонкую светлую царапину у большого пальца. Хотелось спросить, откуда она. Хотелось знать о нём совершенно бесполезные вещи: как пьёт кофе, мёрзнет ли ночью, помнит ли сны. От этих желаний становилось неуютно. За них мне никто не платил, и управлять ими я не умела.

— Ты опять куда-то ушла, — сказал он.

Я повернулась.

— Я здесь.

— Вижу.

— Тебе этого мало?

Он не ответил сразу.

— Пока не знаю.

Мне понравилась его честность. Я уже боялась того, сколько она будет стоить нам обоим.

Когда я стала одеваться, Данте не заговорил ни о грехе, ни об ошибке. Спросил только, доеду ли я спокойно. Я сказала, что машина будет внизу. Телефон лежал экраном вниз. Я забрала его, стараясь не смотреть.

У двери мы на секунду остановились. Хотелось сказать что-нибудь такое, что люди говорят после хорошего вечера, если собираются увидеться снова. Я не придумала подходящих слов и поправила ворот пальто.

— Доброй ночи, — повторила я.

Данте улыбнулся:

— На этот раз действительно доброй.

Я вышла.

Лифт ещё не приехал, когда из соседнего открылся Сальваторе.

Он не ожидал встретить меня лицом к лицу. Я поняла это по короткой остановке, слишком незначительной для постороннего человека. Потом его взгляд скользнул по моим волосам, по платью. Я сразу захотела отступить к двери.

— Мария?

За моей спиной щёлкнул замок. Данте вышел, держа шарф, который я оставила на кресле.

— Вы забыли…

Он увидел Сальваторе и замолчал.

Я переводила взгляд с одного на другого. Они явно знали друг друга лучше, чем случайные знакомые. На лице Сальваторе появилось то спокойствие, с которым он обычно встречал особенно удобные обстоятельства.

— Отец Данте, — произнёс он.

— Добрый вечер, Сальваторе.

Данте отдал мне шарф. Их взгляды встретились ещё раз. Я вдруг поняла, что знаю о человеке, с которым провела ночь, почти так же мало, как шесть лет назад знала о мужчине, подарившем квартиру.

— До свидания, — сказала я и вошла в лифт.

Никто не пошёл следом.

Телефон зазвонил между семнадцатым и двенадцатым этажом.

— Видео сняла? — спросил Сальваторе.

Я посмотрела на своё отражение в тёмной стенке. Помада стёрлась, глаза выглядели усталыми и совершенно чужими.

— Да.

— Видно, что первым был он?

— Всё видно.

— Мне этого мало.

Я закрыла глаза.

— Мы договаривались на видео.

— Мне нужно, чтобы он сам сказал, что хотел тебя.

— Тогда сам у него спроси.

Я отключилась. На первом этаже долго не могла заставить себя выйти. Двери начали закрываться, пришлось придержать их рукой.

В машине я отправила запись. На экране появилась маленькая отметка о доставке. Всё, что произошло между нами, теперь можно было переслать дальше одним движением пальца.

Я положила телефон на сиденье. Впервые за много лет мне хотелось, чтобы дорога домой не заканчивалась.

Глава 4. Две записи

Данте позвонил утром. Я лежала поперёк кровати, всё ещё в домашней футболке, которую надела после душа. Не помнила, как уснула.

Увидев его имя, села. Он записал номер на моём телефоне вчера, между разговором о книгах и вторым стаканом воды. Тогда этот жест показался почти смешным: мы находились в номере, оплаченном через посредницу, и обменивались контактами, как люди после удачного знакомства.

— Я хотел вас увидеть, — сказал он.

Я смотрела на край простыни.

— Обычно после такого мужчины хотя бы сутки делают вид, что заняты.

— В четыре. В церкви.

— Романтика у вас специфическая.

— Вы придёте?

Надо было отказать. Потом позвонить и всё рассказать. В правильной последовательности эта история выглядела бы гораздо короче.

— Приду.

До четырёх я успела убрать квартиру, отменить одну встречу, трижды открыть переписку с Сальваторе. Он написал: «Жду вторую». Я не ответила. Слова Данте, его номер, просьба прийти в собор уже подстраивались в моей голове под чужое задание. Мне было противно, насколько легко я это замечала и насколько трудно останавливалась.

В соборе Данте сидел на деревянной скамье ближе к середине. На коленях лежала закрытая книга. Когда я подошла, он отодвинул её, освобождая место.

Я села рядом. Оставила между нами расстояние, достаточное для приличий и совершенно бесполезное для моего спокойствия.

— Ну? Сегодня будем раскаиваться?

— Вы хотите, чтобы я раскаялся?

Вопрос задел неожиданно. Я хотела, чтобы вчерашняя ночь была для него важной, но боялась, что важность в его мире обязательно окажется связана с сожалением.

— Я хочу знать, жалеете ли вы.

Он повернулся ко мне.

— Нет.

Я смотрела на его лицо и почти ненавидела за то, как облегчённо мне стало.

Телефон лежал у меня в руке. Я сказала, что проверяю время, включила запись и положила его рядом. Всё происходило спокойно. Ничего не звякнуло, не разбилось, не предупредило, что я делаю это во второй раз.

— Вчера вы сорвались, потому что я вас довела?

— Нет.

— Тогда почему?

Он посмотрел прямо на меня.

— Потому что хотел вас.

На секунду я забыла о телефоне. От простоты ответа стало больно. Он не перекладывал на меня решение и не собирался превращать собственное желание в обвинение.

— Если бы можно было вернуть вчерашний вечер?

— Я бы снова открыл вам дверь.

Я резко вдохнула.

— Даже зная, чем всё закончится?

— Особенно зная.

Я остановила запись.

Данте заметил движение.

— Что вы делаете?

— Пытаюсь думать.

— Получается?

Я повернулась к нему.

— Рядом с вами — всё хуже.

Он немного подвинулся. Наши колени коснулись, и никто не отстранился.

— Тогда уйдите.

— Хотите?

— Нет.

Я опустила глаза.

— Вот и я нет.

Мы долго сидели молча. В дальнем конце собора кто-то передвигал стулья. С улицы через открытый вход долетали обрывки разговора. Данте ничего не требовал от этой паузы. Рядом с ним не приходилось быть занимательной, красивой каждую секунду, готовой ответить. Именно поэтому ложь становилась всё тяжелее.

— Если человек сделал что-то плохое, — начала я, — имеет значение, зачем?

Он не сразу повернулся.

— Имеет. Но последствия от этого не исчезают.

— Вы специально всегда так отвечаете?

— Как?

— Чтобы нельзя было облегчённо выдохнуть.

Он посмотрел на мои руки.

— Мария, что случилось?

Я уже открыла рот. Потом у двери остановилась та самая пожилая женщина, посмотрела на нас, и я мгновенно ухватилась за возможность уйти.

— Мне нужно ехать.

Данте поднялся вместе со мной.

— Вы можете сказать мне.

— Знаю.

Я не знала. Я надеялась, что ещё будет время сказать так, чтобы он не посмотрел на меня иначе.

На ступенях я отправила короткий файл Сальваторе. Потом спустилась вниз и остановилась у перехода. Машины двигались медленно. Я смотрела, как на противоположной стороне женщина завязывает шарф маленькой девочке, и никак не могла понять, почему обычная жизнь вокруг не замечает моего поступка.

Сальваторе позвонил почти сразу.

— Почему запись оборвалась?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хватит того, что есть.

— Ты начинаешь его защищать?

Я обернулась на собор.

— Не путай работу с правом распоряжаться мной.

Сбросила. Он перезвонил.

— Я сказала всё.

— Тогда задам последний вопрос.

— Какой?

— Ты легла с ним ради меня или уже ради себя?

Я закрыла глаза. Ему удалось превратить даже моё собственное желание в повод для отчёта.

— Обе записи у тебя, — сказала я. — Значит, мы закончили.

— Нет. Приезжай.

Я долго молчала, стоя у перехода с телефоном у уха.

— Адрес тот же?

∗ ∗ ∗

Сальваторе открыл не сразу. Я успела рассмотреть отражение в металлической табличке у двери и пожалеть, что не поехала домой.

В номере пахло его одеколоном. На столе стоял бокал, пиджак висел на спинке кресла. Знакомый порядок вещей действовал на меня почти против воли. Плечи немного опустились. Тело раньше разума узнало место, где привыкло ждать хорошего.

— Я приехала. Говори.

— Сначала выпей.

— Я не пью с заказчиками.

Он усмехнулся:

— Со мной раньше пила.

Я осталась возле двери.

— Зачем тебе вообще лишать Данте сана?

Сальваторе повернул бокал в пальцах.

— Потому что сам он никогда не уйдёт.

— И тебе какое дело?

— Он должен вернуться к своей жизни.

— Какой ещё своей жизни?

— Жена. Дети. Фамилия.

Я посмотрела на него внимательнее. В этих коротких словах было слишком много личного раздражения.

— Ты говоришь так, будто он тебе что-то должен.

— Должен.

Сальваторе поставил бокал и подошёл. Я не отступила, хотя следовало хотя бы отойти, чтобы лучше слышать собственные мысли.

— Ты сегодня слишком много спрашиваешь.

— А ты слишком много скрываешь.

Он коснулся моих волос. Я ненавидела то, как хорошо помню это движение, и всё равно не убрала его руку.

— Раньше тебя это не останавливало.

— Раньше ты не просил меня соблазнить священника.

— Тебе не пришлось особенно стараться.

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты смотрел запись?

Он не ответил. Этого оказалось достаточно.

Надо было уйти после этого вопроса. Но он произнёс моё имя тем голосом, который я хранила в памяти со времени первой квартиры. Спросил, почему я дрожу. Прикоснулся к щеке, как тогда, у окна после грозы.

Я хотела проверить, осталась ли к нему прежняя любовь. Хотела доказать себе, что Данте ничего не изменил. Хотела, чтобы Сальваторе хоть на минуту перестал распоряжаться и просто захотел быть со мной. Ни одно из этих желаний не могло привести меня к хорошему решению.

Когда он поцеловал меня, я ответила.

Позже я сидела на краю его кровати, собирая волосы. Мне не стало ни легче, ни понятнее. Сальваторе лежал, опираясь на подушку, и наблюдал за мной.

— Передумала уходить?

— Не льсти себе.

— Данте ты тоже так говорила?

Я резко повернулась.

— Ещё слово — и я уйду.

В замке щёлкнула карточка.

Я подумала об обслуживании, о том, что забыла повесить табличку. Потом увидела лицо Данте.

Он остановился на пороге спальни. Его взгляд скользнул по мне и застыл на Сальваторе.

— Отец?..

Я перестала дышать.

Сначала решила, что он обращается к человеку церковного звания. Но в голосе было то короткое, детское недоверие, которого не бывает в официальном обращении. И я наконец услышала смысл.

Сын. Тот самый, о котором мне сказали когда-то: «Мы редко видимся».

— Данте…

Сальваторе сел.

— Как вовремя.

Я схватила одежду. Ни одно движение не получалось с первого раза.

— Что здесь происходит? — спросил Данте.

— Тебе передали карточку? — поинтересовался Сальваторе. — Я просил зайти без звонка.

Он всё устроил. Мне стало так холодно, что задрожали пальцы.

— Что она делает в твоём номере?

— То же, что делала в твоём.

— Сальваторе, закрой рот.

— Нет. Теперь пусть всё услышит.

Данте посмотрел на меня, и я впервые увидела в нём такое выражение, от которого захотелось физически спрятаться. Не презрение. Он пытался понять, в какой момент происходящее стало неправдой.

Сальваторе взял телефон.

— Она передала мне обе записи.

— Какие записи?

— Вашу близость. И разговор в церкви.

Я сделала шаг к Данте.

— Данте, я объясню.

Он не повернулся. Смотрел на отца.

— Зачем?

— Чтобы тебя лишили сана.

— Ради чего?

Сальваторе ответил без паузы:

— Чтобы мой единственный сын наконец дал мне наследников.

Я посмотрела на него. Не могла совместить знакомый профиль с только что услышанными словами. Его сын. Он знал всё с самого начала. Слушал мои рассказы, просил доказательств, смотрел запись. Подвёл нас друг к другу и теперь сидел между нами с выражением человека, которому удалось хорошо организовать вечер.

Данте сжал челюсть.

— Ты использовал её, чтобы сломать меня?

— Я ей заплатил. Она согласилась.

— Хватит, — сказала я.

Сальваторе посмотрел на сына.

— Лучше спроси её, кто из нас двоих сегодня был работой.

Данте медленно перевёл взгляд на меня. Я увидела, что он ждёт ответа. Не отчёта о том, что случилось на кровати, а хоть одной вещи, которую ещё можно считать настоящей.

Я могла сказать, что он не был работой. Это было бы правдой только наполовину. Могла объяснить, что не знала об их родстве. Это не отменяло записи. Я открыла рот и поняла, что сейчас опять попытаюсь выбрать слова, с которыми мне будет легче выглядеть.

Вместо этого застегнула платье.

— Мария, — произнёс Данте.

Я взяла сумку и посмотрела на обоих.

— Ой, идите вы оба на хуй.

Сальваторе приподнял бровь.

— Это не ответ.

— А я больше никому из вас ничего не должна.

Я вышла и захлопнула дверь. В лифте прижала ладони к лицу. Последняя фраза прозвучала прекрасно. Объяснить, почему я оставила Данте одного с этим вечером, она не могла.

∗ ∗ ∗

Сальваторе позвонил трижды. На первые два звонка я не ответила. На третьем разозлилась сильнее, чем испугалась, и провела пальцем по экрану.

— Что тебе ещё нужно?

— Я рассказал ему про нас.

За окном машины проплыл освещённый ресторан. Люди сидели у стекла, смеялись, наклонялись друг к другу. Я смотрела на них так, словно ехала за пределами их времени.

— Про нас никогда не было «нас».

— Раньше тебе казалось иначе.

Я отключилась. Он не повышал голос. Ему хватало нескольких слов, чтобы вернуть меня в квартиру с цветами в стакане.

Дома я не включила свет. Села на пол в прихожей и написала Данте длинное сообщение. Потом стёрла почти всё. В первом варианте было слишком много рассказа о Сальваторе и слишком мало того, что сделала я.

Отправила четыре предложения:

«Я не знала, что он твой отец. Про записи знала и согласилась сама. Я должна была сказать до того, как вошла в номер. Ты вправе не отвечать, но если захочешь спросить — я отвечу правду».

Телефон я положила рядом с туфлями. Одна стояла ровно, другая лежала на боку. Я почему-то никак не могла заставить себя её поднять.

Данте ответил через час:

«Записи уже переданы епископу».

Я смотрела на строчку. До сих пор существовало глупое ощущение, что Сальваторе ещё можно уговорить, что случившееся хранится у него в телефоне и ждёт разрешения стать окончательным.

«Я могу рассказать, как он это организовал».

Ответ пришёл почти сразу:

«Это не изменит того, что сделал я».

Я написала «прости», стёрла, написала снова. На этот раз отправила.

Утром позвонила Елене и попросила встретиться. В том же кафе она заказала чай, но блокнот не достала.

— Ты знала, кто он?

Она сняла очки.

— Что он сын Сальваторе — нет.

— Что ты передаёшь сведения о моих встречах — знала?

— Мария…

— Просто ответь.

— Да.

Я кивнула. Ждала, что станет легче, если она начнёт оправдываться. Она не начала.

— Я не должна была, — сказала Елена. — Его рекомендация много лет давала мне клиентов. Я привыкла считать, что у вас всё согласовано.

— Очень удобно привыкла.

— Да.

Я смотрела на её руки. Она не пыталась коснуться меня через стол и за это я была благодарна.

— Я прекращаю работу, — сказала я. — Отмени все встречи. Мой адрес, планы и номер ты больше никому не передаёшь.

Елена кивнула.

— Деньги по последней договорённости Сальваторе?

Я почувствовала, как сжались плечи. Сумма, на которую я опиралась в своих оправданиях, ждала на счёте.

— Верну.

— Всё?

— Всё, что он заплатил за записи.

Она записала реквизиты на бумаге. Я забрала листок и ушла, не допив кофе.

Возврат денег не очистил историю. Ничего не отмоталось назад, Данте не получил обратно тот вечер, где мог бы выбирать, зная правду. Но я хотя бы перестала хранить оплату за собственное молчание как будущую свободу.

Сальваторе прислал сообщение: «Детские жесты».

Я впервые не стала придумывать ему остроумный ответ.

Вечером Данте позвонил сам. Его голос был усталым. Я села за кухонный стол, положив свободную ладонь на холодную столешницу.

— Меня отстранили, — сказал он. — Завтра заканчиваю последние дела. Дальше буду оформлять уход.

— Ты собираешься спорить с решением?

— Нет.

Мне стало страшно от того, насколько спокойно он это произнёс.

— Из-за меня?

— Не делай себя единственной причиной моей жизни, Мария.

Я опустила голову.

— Я не это хотела.

— Знаю. Но ты всё время пытаешься взять либо всю вину, либо всю власть. То, что случилось между нами, касается нас обоих. То, что ты записывала, — твой поступок. То, что я нарушил собственный обет, — мой.

Я молчала. Впервые он говорил со мной жёстко, и от этого разговор казался честнее всех моих попыток объясниться.

— Ты можешь меня ненавидеть, — сказала я.

— Я злюсь. Не решай за меня, во что это должно превратиться.

Некоторое время мы молчали. Мне хотелось сказать, что я скучаю, и я понимала, как жестоко это прозвучит сейчас: словно предлагаю ему поспешить с болью, потому что мне стало одиноко.

Данте спросил:

— Ты давно его знаешь?

— Шесть лет.

Я услышала, как он выдохнул.

— Он ни разу не говорил обо мне?

— Сказал, что есть сын. Вы редко видитесь. Я не спрашивала дальше.

— Конечно, — произнёс Данте.

В этом коротком слове не было упрёка ко мне. Он что-то понял про отца. Я не могла знать что именно, но почувствовала, как мне вдруг стало страшно за того десятилетнего мальчика, которого я ещё даже не видела на семейной фотографии.

— Я не знала, — повторила я. — Если бы знала, что он твой отец…

— Мария. Я понял с первого раза.

Я замолчала. За окном хлопнула дверь машины.

— Ты не должна рассказывать мне всё за один вечер, — сказал он. — Но одну вещь я спрошу. Ты ему верила, когда он обещал, что после записей вы закончите?

Я посмотрела на тёмный экран выключенного ноутбука. В нём отражалось моё лицо.

— Я очень хотела верить. Этого обычно хватало.

Данте долго не отвечал. Потом произнёс:

— У него есть такая манера. Он предлагает сделать ещё одну вещь. Последнюю. И ты всё время думаешь, что после неё наконец сможешь жить как хочешь.

Я крепче прижала телефон к уху.

— Тебя он тоже так просил?

— Сначала просил.

Он не добавил ничего. Я почувствовала, что ещё один вопрос станет вторжением, и остановилась. До этого вечера мне казалось, что прошлое Данте началось со священства, будто раньше его просто не было. Теперь между нами сидели два человека, выросшие возле одного мужчины, и оба не очень понимали, как вылезти из его представления о любви.

— Он сказал, что ты должен вернуться к своей жизни, — произнесла я. — Будто знает, какая она у тебя настоящая.

Данте негромко усмехнулся.

— Он всегда знает.

— А ты?

На этот раз пауза была длинной.

— Я учусь не спрашивать у него.

У меня задрожали губы. Мне захотелось оказаться рядом, сесть на пол возле его стула и просто побыть в одной комнате. Я не знала, позволил бы он, и не стала превращать своё желание в просьбу о немедленном прощении.

— Я боюсь, что ты из-за меня потеряешь ещё больше, — сказала я.

— Завтра я встречусь с людьми, которые знали меня много лет. Некоторые будут разочарованы. Это случилось бы и без тебя, если бы я наконец перестал врать себе. Ты не можешь сходить вместо меня, Мария.

Я кивнула, забыв, что он не видит. Посмотрела на пустую вторую половину стола.

— А рядом мне можно?

Данте не ответил сразу.

— Пока не знаю, — сказал наконец.

Я закрыла глаза.

— Хорошо.

Слово, которое я так любила дразнить, впервые пришлось произнести самой всерьёз. Выдержать его ответ. Не искать красивой фразы, после которой ему стало бы неловко держать меня на расстоянии.

Я кивнула, хотя он не мог видеть.

Потом спросила:

— Когда всё закончится?

— Завтра в восемь. Я выйду после разговора с людьми из прихода.

Я долго смотрела на потемневшее окно.

— Тогда в восемь я хочу увидеть тебя без воротника.

Он ничего не ответил сразу. В этой паузе были усталость, недоверие и всё-таки возможность, которую он ещё не закрыл.

— Хорошо, — сказал наконец.

∗ ∗ ∗

В пятницу я приехала заранее. Парковочного места возле собора не было, водитель высадил меня через дорогу. Я осталась у машины, попросив несколько минут подождать.

До восьми оставалось девять минут. Потом семь. Я проверяла телефон, хотя никто не писал. Сальваторе днём снова звал в отель. Я сказала, что больше на него не работаю. Он ответил, что не предлагает работу. Мне пришлось повторить «нет», уже понимая, что оно означает гораздо больше отказа от вечера.

Двери собора открылись. Данте вышел в чёрной рубашке. У горла больше не было белой полоски.

Я почему-то сперва посмотрела именно туда. Мне представлялось, что он станет другим. Но изменилось только то, на что раньше было удобно смотреть вместо самого человека.

Он заметил меня и перешёл дорогу.

— Зачем ты пришла?

— Проверить, жалеешь ли.

— Нет.

Я провела взглядом по его лицу.

— Плохо. Я тоже.

Он не улыбнулся сразу. Я приблизилась и остановилась, оставив ему возможность отступить. Данте коснулся моего плеча. Тогда я поцеловала его.

Это не было прощением. Мы ещё не договорили, и я это знала. Но он стоял передо мной без привычной защиты, я тоже впервые приехала без чужой просьбы, и мне хотелось начать хотя бы отсюда.

Позади медленно остановилась машина.

Я узнала звук двигателя раньше, чем увидела номер. Отстранилась. Данте посмотрел через моё плечо.

Сальваторе вышел с той неторопливостью, которая всегда означала: он уверен, что его подождут.

— Сана больше нет — и ты уже здесь.

— Я тебя не звала.

Он открыл заднюю дверь. Знакомое движение оказалось сильнее мысли: я автоматически посмотрела внутрь. На светлое сиденье, на бутылку воды, на пространство, в котором столько раз сидела рядом с ним.

Данте это заметил.

— Она никуда с тобой не поедет.

Сальваторе даже не повернулся:

— Я не тебя спросил.

Я посмотрела на Данте.

— Он прав. Меня спросил.

Его лицо чуть изменилось. Потом он кивнул и отступил на полшага.

Сальваторе принял это за маленькую победу. Я видела по глазам.

— Чего ты вообще от меня хочешь? — спросила я. — Ты сам отправил меня к нему. Я сделала всё, что ты просил. А теперь впервые чувствую себя чем-то большим, чем женщина, которой платят, и ты будто специально хочешь это уничтожить.

Он долго смотрел на меня.

— Я отправил тебя к нему быть грехом, Мария. Не начинай воображать, что стала спасением.

Я почувствовала, как горят глаза, и разозлилась на себя за слёзы. Сальваторе видел их раньше. Знал, сколько мне нужно времени, чтобы превратить унижение в шутку и сделать вид, что можно продолжать.

— Ты правда думаешь, что я больше ни на что не способна?

— Я думаю, что Данте посмотрел на тебя иначе, и ты слишком быстро решила, что от этого стала другой.

Данте шагнул ближе.

— Хватит.

— Что именно тебя задело? Что я напомнил ей правду?

— Нет. Что ты столько лет называл правдой то, что было удобно тебе.

Сальваторе усмехнулся и снова повернулся ко мне:

— И вот поэтому ты ему поверила так быстро. Он говорит именно то, что тебе хочется услышать.

Я опустила глаза. Устала так, словно этот разговор продолжался много лет и мы только меняли улицы.

— Просто отпусти меня. К нему, не к нему — мне всё равно. Просто отпусти.

— Я тебя не держу.

— Держишь. Просто не руками.

— Тогда почему ты всё ещё здесь?

Я не нашла ответа достаточно быстро. Данте тихо сказал:

— Потому что ты научил её возвращаться.

Сальваторе посмотрел на него.

— А ты решил научить её уходить?

— Нет. Я хочу, чтобы она впервые сама решила, куда ей идти.

Я подняла голову. Мне хотелось ухватиться за эти слова, но уже знала, что одного желания Данте недостаточно. Открытая дверь была всё ещё рядом. Закрыть её предстояло мне.

— Ты добился чего хотел, — продолжил он. — Церковь я оставляю. Хотел наследника — получишь.

Я повернулась к нему. Ничего подобного мы не обсуждали.

Сальваторе усмехнулся:

— Как быстро. И с ней? С эскортницей?

— С женщиной, которую ты сам положил мне в постель.

— Положить её в твою постель и впустить в семью — немного разные вещи, сын.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая ярость.

— Вы закончили обсуждать, куда меня положить и кого я рожу?

Оба посмотрели на меня.

Данте первым отвёл глаза.

— Ты права.

Сальваторе улыбнулся, будто моя злость позабавила его.

— Завтра ужин. Приведи её.

— К кому? — спросил Данте.

— К семье.

Я тихо усмехнулась.

— Ты пять минут назад называл меня эскортницей.

— Именно поэтому я хочу посмотреть, как ты войдёшь через парадную дверь.

Я смотрела на него и понимала, что приглашение придумано для очередной боли. Всё равно услышала собственное:

— Хорошо.

Сальваторе удовлетворённо кивнул. Я сама закрыла дверь его машины и отошла к Данте.

Когда мы остались вдвоём, он спросил:

— Зачем ты согласилась?

— Хочу увидеть, что он делает, когда я не прячу глаза.

Данте провёл рукой по волосам.

— А про наследника я сказал назло ему. Это было мерзко.

Я посмотрела на него.

— Хорошо, что заметил.

Он кивнул. Мы пошли по улице рядом, и на этот раз никто не пытался решить за меня, к какой машине следует идти.

Глава 5. Через парадную дверь

В субботу утром Данте позвонил и спросил, завтракала ли я. Я лежала на диване с открытым шкафом напротив и пыталась решить, какое платье хуже всего подходит для встречи с человеком, желающим тебя унизить.

— Это приглашение? — уточнила я.

— Пока вопрос.

— Тогда нет.

— Через полчаса сможешь выйти?

Я посмотрела на часы, потом на шкаф.

— Ты слишком много от меня хочешь до полудня.

— Только одеться.

Я засмеялась. За последнюю неделю это постепенно становилось привычкой — слышать его голос и на несколько секунд забывать, что между нами ещё не всё в порядке.

Внизу он ждал без машины. На нём были джинсы и тёмная куртка. Я остановилась на ступеньке, разглядывая.

— Что? — спросил он.

— Пытаюсь привыкнуть.

— К одежде?

— К тому, что ты обычный человек и умеешь стоять возле подъезда.

— Получается?

— Куртка помогает.

Мы пошли пешком. Впервые нам не нужно было искать закрытый вход, договариваться о времени так, чтобы нас никто не увидел, или придумывать причину встретиться. От этой свободы я сначала не знала, куда деть руки.

Данте заметил, как я всё время поправляю ремешок часов.

— Тебе неудобно со мной?

Я хотела отшутиться, но остановилась.

— Мне непривычно не понимать, как всё закончится. Обычно у вечера есть время окончания.

Он кивнул.

— Если захочешь домой, скажешь.

— А если не захочу?

Данте посмотрел на меня, и внутри стало тихо.

— Тогда тоже скажешь.

В маленьком кафе возле рынка мы заказали завтрак. Я спросила, какой у него план до ужина. Он признался, что никакого, и я вдруг увидела, как трудно ему это даётся. Сидеть в субботу перед чашкой кофе, не зная, кто должен войти в кабинет и какое дело ждёт следующим.

— Могу нагрузить тебя своими проблемами, — предложила я.

— Боюсь, они уже в расписании.

Я толкнула его коленом под столом. Он улыбнулся и не отодвинул ногу.

После завтрака мы прошли по рынку. Данте остановился у маленького лотка с канцелярией и взял простой блокнот. Я разглядывала соседние прилавки, пока он расплачивался, поэтому удивилась, когда он протянул покупку мне.

— Зачем?

— Ты говорила, что рисуешь комнаты.

Я перевернула блокнот. Обычная плотная бумага, картонная обложка, никаких тиснёных букв, которые полагалось бы заметить раньше подарка.

— А если я не стану?

— Запишешь список покупок.

Мне почему-то захотелось смеяться и плакать одновременно. Я спаслась привычным:

— Ужасно практичный подарок для мужчины с такой репутацией.

Данте понял. Не спросил, о какой именно репутации я говорю. Просто дождался, пока я уберу блокнот.

На обратном пути я сама взяла его за руку. Сначала неловко, будто нужно было предупредить. Он ответил сразу, переплетая пальцы, и мы пошли дальше. Нам навстречу шли люди, кто-то задевал плечом, торговец выкрикивал цены. Ни один из них не знал, как много усилий мне стоило это обыкновенное движение.

У подъезда я поднялась на одну ступеньку и повернулась. Теперь наши лица оказались почти на одном уровне.

— Поцелуешь? — спросила я.

Он улыбнулся.

— Я думал, ты собираешься домой.

— Ты иногда слишком буквально меня понимаешь.

Данте положил руку мне на затылок и поцеловал. Я держалась за край его куртки и впервые не торопилась спрятать улыбку после. На несколько минут вечер у Сальваторе отодвинулся. У нас получилось побыть вместе ещё до того, как нужно было кому-нибудь что-то доказать.

∗ ∗ ∗

К ужину я выбрала платье сама. Тёмно-синее, с закрытыми плечами. Сняла кольцо, которое подарил Сальваторе, положила в ящик и долго смотрела на светлый след на пальце. Потом надела другое, дешёвое серебряное, купленное когда-то на ярмарке. Оно немного царапало соседний палец. Я решила потерпеть.

Данте приехал без цветов. Сказал, что не знал, принято ли приносить их на семейную катастрофу.

— Обычно приходят со своим адвокатом, — ответила я.

Он улыбнулся. Потом посмотрел серьёзнее:

— Мы можем не идти.

— Знаю.

— Или уйти в любую минуту.

— Это тоже знаю.

— Хорошо.

Я взяла пальто. Его привычное слово больше не раздражало.

Дом Сальваторе стоял за невысокими воротами, в глубине старого сада. Я бывала здесь, но обычно приезжала поздно и проходила через боковой вход. Не потому, что кто-то запрещал парадный. Просто так всегда было удобнее. Сколько всего в моей жизни объяснялось этим словом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь над дверью горел свет. Нам открыл пожилой мужчина, который узнал меня и на мгновение замешкался, прежде чем взять пальто. Я сделала вид, что не заметила. Он тоже.

Из столовой доносились голоса. На стене висел большой семейный портрет: Сальваторе моложе, рядом светловолосая женщина и мальчик лет десяти. В мальчике с упрямо поднятым подбородком я узнала Данте.

Он заметил, куда я смотрю.

— Мама, — сказал тихо.

— Ты на неё похож.

— Хотелось бы.

Я не успела ответить. В дверях появился Сальваторе.

— Вы вовремя.

На нём был тёмный костюм, который я выбирала вместе с ним. Я помнила, как придерживала рукав, пока портной ставил булавку. Эта мелочь ударила неожиданно: я знала его одежду лучше, чем Данте знал мою жизнь.

Мы вошли в столовую. Длинный стол, свечи, тяжёлые бокалы. Все гости уже сидели. Несколько мужчин подняли на меня глаза, и я сразу поняла, ради чего нас пригласили.

Роберто был среди них. Постарел, поправился, но так же держал бокал двумя пальцами у самой ножки. Рядом с другим бывшим клиентом сидела женщина с тонкими руками и усталым лицом. Он первым опустил взгляд.

— Не буду представлять, — сказал Сальваторе. — Думаю, с некоторыми ты уже знакома.

Я смотрела на него.

— Ты специально собрал их здесь?

— Нет. Они всегда здесь были. Просто раньше ты входила к ним через другую дверь.

Данте встал ближе.

— Теперь она вошла со мной.

Мне хотелось поблагодарить его и одновременно сказать, что одна тоже умею ходить. Я просто села на отведённое место, расправила салфетку и почувствовала под пальцами плотный хлопок. За что-то надо было держаться.

— Давно не виделись, — произнёс мужчина напротив.

— Недостаточно давно.

Он коротко засмеялся. Сальваторе наблюдал за Данте.

— Ну что, сын? Всё ещё хочешь впустить её в семью?

Данте посмотрел на меня.

— Ещё больше.

Я не ожидала, что глаза защиплет от такой короткой фразы. Взяла воду, сделала глоток. Женщина с тонкими руками спросила, не холодно ли мне у окна. Я ответила, что нет. Она предложила хлеб. Этот обыкновенный обмен помог мне выпрямиться лучше любой защиты.

Разговор за столом возобновился. Обсуждали чей-то новый дом, ремонт дороги, благотворительный вечер. Я слышала голос Сальваторе и думала о том, как много раз эти люди сидели здесь после встреч со мной. Я была частью их жизни, которую полагалось не называть. Теперь меня назвали, и неудобство должно было достаться мне одной.

Перед десертом я вышла в галерею. Хотела дышать без свечного запаха. Высокие окна отражали огни столовой; за ними лежал тёмный сад.

Сальваторе пошёл следом.

— Ты хотел, чтобы мне стало стыдно?

— Хотел, чтобы ты вспомнила своё место.

Я посмотрела на его знакомое лицо.

— А если моё место теперь рядом с ним?

Он приблизился и заговорил тише:

— Тогда привыкай к тому, что половина мужчин за его семейным столом знает, как ты выглядишь без платья.

Я почувствовала, как подступает привычное желание исчезнуть. Сжаться, сделать себя меньше, дать ему закончить и потом придумать причину, по которой он не хотел меня обидеть.

Вместо этого осталась на месте.

— Ты сам сделал меня эскортницей. Сам привёл меня в этот мир, сам выбирал мужчин, к которым я поеду. А теперь пытаешься унизить меня тем, что сам из меня сделал?

За спиной раздался голос Данте:

— В смысле — ты сделал её эскортницей? Ты совсем больной?

Он стоял в дверном проёме. Я не знала, сколько слышал. Достаточно.

Сальваторе поправил манжету.

— Она прекрасно знала, кем станет.

— Мне было двадцать, — сказала я. — И я была в тебя влюблена.

Впервые за вечер он отвёл глаза. Совсем ненадолго. Я успела заметить.

— Всё. Мы уезжаем, — сказал Данте.

Он посмотрел на меня, ожидая согласия. Я кивнула.

В прихожей я сама взяла пальто. Пока Данте искал ключи, Роберто вышел из столовой. Остановился возле меня, открыл рот и так ничего не сказал.

— Спокойной ночи, — произнесла я.

Он кивнул. Мне не требовалось, чтобы кто-нибудь из них теперь объяснил, как следует относиться ко мне.

У машины Сальваторе окликнул меня. Я остановилась, не оборачиваясь.

— Ты ещё вернёшься.

Я смотрела на открытую дверь и тёмное сиденье.

— Вот это и пугает меня больше всего.

Данте тихо сказал:

— Садись.

На этот раз мне не пришлось долго решать.

∗ ∗ ∗

Первые несколько минут мы ехали молча. Сад остался позади, огни у ворот уменьшились в зеркале. Я смотрела на улицу и ждала, когда начнётся разговор.

— Ну давай.

Данте бросил на меня короткий взгляд.

— Что?

— Спроси, как двадцатилетняя идиотка позволила взрослому мужчине решить, кем ей стать.

— Не хочу.

Я повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что когда захочешь — сама расскажешь.

— Ты всегда такой правильный?

— Последнюю неделю — уже не очень.

Я впервые за весь вечер улыбнулась. Потом улыбка исчезла.

— Я и сама принимала решения, — сказала я. — Не хочу рассказывать так, будто меня шесть лет возили с закрытыми глазами.

— Я этого не думаю.

— Но он многое во мне…

Я не нашла глагола, который не прозвучал бы слишком просто.

Данте подождал.

— Я верила ему, — закончила я. — Даже когда уже знала, что не надо.

Он кивнул. Не произнёс ничего о слабости, зависимости, трудном возрасте. Я была благодарна за возможность услышать собственные слова без немедленного объяснения.

— Куда тебя отвезти?

Я подумала о квартире. О пустой кухне, о телефоне, который снова начнёт звонить, как только я останусь одна.

— Пока не домой.

Он свернул к старому отелю в центре. Я знала его бар, но давно здесь не была. Внутри пахло полированным деревом, на маленькой сцене пианист собирал ноты. Мы сели в дальнем углу.

Я сняла серьги и положила рядом с бокалом воды. Плечи наконец перестали болеть.

— Мы знакомы неделю.

— Я в курсе.

— За эту неделю ты лишился сана, переспал с эскортницей и узнал, что эту эскортницу тебе подсунул собственный отец.

— Не самая удачная неделя.

Я рассмеялась. Слишком громко для почти пустого бара, потом уже не смогла остановиться. Данте смотрел на меня и тоже улыбался. Смех постепенно закончился, оставив после себя неожиданную лёгкость и усталость.

— Ты теперь жалеешь?

— О чём?

— Обо мне.

Он ответил без улыбки:

— Нет.

Я покрутила в пальцах серебряное кольцо.

— Даже после записей?

Данте посмотрел на стол.

— Я не могу просто перестать об этом помнить.

— Я понимаю.

— Но я помню и другие вещи.

Он поднял глаза. Я вдруг увидела, как устал и он. Из его жизни тоже за несколько дней исчез привычный порядок, а я всё ждала, чтобы он нашёл правильную фразу для моей боли.

— Тебе самому как? — спросила я.

Он усмехнулся без веселья.

— Непривычный вопрос.

— Мне тоже непривычно его задавать. Пользуйся.

Данте откинулся на спинку кресла.

— Утром проснулся и не знал, куда идти. Сначала даже рассердился на будильник. Потом вспомнил, что он больше ни при чём.

Я коснулась его руки. Он посмотрел на наши пальцы и не отодвинулся.

Мы ещё долго говорили. О людях из прихода, которым он не успел объяснить уход. О моей квартире, куда я иногда возвращалась только переодеться. О том, что никто из нас пока не знает, как устроить следующий месяц.

Когда бар закрывался, Данте спросил, хочу ли я побыть одна.

Я встала и взяла серьги.

— Если бы хотела, тебя бы здесь не было.

В лифте он смотрел на кнопки, пока я доставала карточку номера.

— Я думал, ты едешь домой.

— Не хочу сегодня домой.

Двери закрылись. На этот раз у меня не было задания, согласованного времени и человека, ожидавшего отчёта. Я всё равно немного боялась. Оказалось, без них тоже нужно учиться входить в комнату.

∗ ∗ ∗

В номере я первым делом сняла туфли. Потом вспомнила, что Данте стоит позади, и выпрямилась, как будто меня застали за чем-то слишком домашним.

Он заметил.

— Тебе неудобно?

— Мне непривычно не знать, что делать дальше.

— Можно просто сесть.

Я села на край кровати. Он остался у окна. Город отражался в стекле, так что я видела сразу два его силуэта.

— Только не начинай меня спасать.

— Даже не собирался.

— Тогда зачем остался?

— Потому что ты попросила.

Я посмотрела на него. Ответ был настолько простым, что хотелось ещё раз проверить, не скрывается ли под ним обещание, за которое потом придётся платить.

— А если завтра я захочу побыть одна?

— Скажешь.

— И ты не обидишься?

— Возможно, обижусь. Но это не повод тебе врать.

Я медленно расстегнула браслет. Положила на тумбочку, рядом с выключенным телефоном.

— Я удалила свои копии, — сказала я. — Записей.

Данте повернулся.

— Хорошо.

— У него они остались. Я не знаю, что он ещё сделает.

— Знаю.

Я подняла глаза.

— Он говорил тебе, зачем выбрал меня?

Данте помолчал. Я видела, что ему не хочется повторять. Но он уже обещал мне правду хотя бы собственным поведением.

— Сказал, что ты была в него влюблена. И хотел проверить, вернёшься ли к нему после меня.

Я долго смотрела на браслет. В нём было несколько мелких камней; раньше я любила наблюдать, как на них падает свет. Сейчас не могла вспомнить, когда и за что получила этот подарок.

— Я вернулась.

Данте подошёл, но сел не вплотную.

— Да.

Мне хотелось, чтобы он немедленно возразил, объяснил, что всё сложнее. Его короткий ответ оказался тяжелее утешения и полезнее.

— А теперь я здесь, — произнесла я.

— Я вижу.

Мы сидели рядом. Я рассказала ему про первую квартиру, про платье, про конверт после ужина. Говорила не всё, останавливалась, путалась. Он не собирал из отдельных эпизодов удобную версию, в которой я была только жертвой или только виноватой. Если чего-то не понимал, спрашивал.

— Ты до сих пор его любишь?

Я закрыла глаза. Вот вопрос, который всё это время пыталась обойти.

— Не знаю, как это теперь называется.

Данте кивнул. На его лице появилось что-то болезненное, и я едва не стала отказываться от сказанного.

Он заметил раньше, чем я открыла рот.

— Не исправляй ответ ради меня.

Я медленно выдохнула.

— Я хочу, чтобы он перестал иметь надо мной такую власть. Но иногда всё равно жду, что позвонит и скажет те слова, которых мне не хватало.

— Спасибо, что сказала.

Я посмотрела на него.

— Тебе правда нужно это слышать?

— Мне нужно знать человека, с которым я остаюсь.

Слово «остаюсь» прозвучало тихо. Я протянула руку и коснулась его ладони.

Позже, когда мы стали ближе, мне впервые не пришлось угадывать, какое впечатление я произвожу. Данте видел, что я устала, и не требовал от этой ночи доказательств. Мы могли разговаривать, замолкать, смеяться над тем, что слишком серьёзно отнеслись к случайной мелочи. В какой-то момент я заплакала. Он просто остался рядом, пока мне не удалось объяснить, что это не из-за него.

Ночь продолжалась за пределами моих привычных слов о работе. Я запомнила не отдельные движения, а то, как спокойно оказалось лежать рядом после близости. Не нужно было первой вставать, проверять часы и возвращать лицу выражение лёгкого довольства.

— Странно, — сказала я.

— Что?

— С тобой мне впервые не хочется изображать, что мне всё равно.

— Тогда не изображай.

Я устроилась удобнее. За стеной кто-то открыл воду. На потолке медленно двигалась тень от проехавшей машины. Данте накрыл мою руку своей и вскоре уснул.

Я ещё немного лежала без сна. Не обещала себе, что теперь всё получится. Просто слушала его дыхание и позволяла этой ночи закончиться утром.

∗ ∗ ∗

Утром Данте смотрел на меня, пока я пыталась собрать волосы без расчёски.

— Что?

— Ничего. Просто ты совсем другая утром.

— Мы знакомы неделю. Не начинай делать вид, что знаешь меня.

— Так познакомь.

Я опустила руки. На секунду мне захотелось рассказать всё сразу: про маму, которая до сих пор хранит мои детские рисунки, про страх плохо пахнуть в чужом доме, про море на холодильнике. Потом вспомнила, что передо мной тоже стоит человек с жизнью, которой я почти не знаю.

В лифте спросила:

— Хорошо. Но тогда честно: кем ты был до того, как стал священником?

Данте посмотрел на меня. Улыбка исчезла.

— Человеком, от которого я потом десять лет отмаливался.

— И чем же ты занимался?

Он несколько секунд молчал.

— Не сегодня.

Я почувствовала первое привычное движение обиды. Потом вспомнила, как сама просила не задавать вопросы раньше времени.

— Ладно. Побуду тоже правильной. Расскажешь, когда захочешь.

Он посмотрел с удивлением.

— Это на тебя совсем не похоже.

— Не расслабляйся. Может не повториться.

У отеля мы разъехались. Я отказалась от предложения отвезти домой, объяснив, что пытаюсь хотя бы несколько часов пожить без него. Данте улыбнулся, но в этой улыбке было облегчение. Ему тоже требовалось побыть в тишине.

За следующие два дня мы обменялись несколькими короткими сообщениями. У него были встречи с людьми из собора и бумаги. Я разбирала шкаф, отправила письмо знакомой по учёбе, которая работала в небольшой студии интерьеров, и впервые за долгое время приложила к нему свои рисунки.

Ответа ещё не было, когда Данте позвонил во вторник.

— Ну наконец-то, — сказала я.

— Приезжай к церкви.

— Ты два дня молчал ради такого приглашения?

— Поверь, причина лучше формулировки.

Он ждал на ступенях без воротника, держа в руке ключи.

— Думал, заставишь ждать.

— Хотела. Потом стало интересно.

— Что именно?

— Зачем бывший священник зовёт женщину к церкви после двух дней молчания.

Он открыл дверь.

В кабинете стояла картонная коробка. На столе лежали книги, бумаги и кружка с отколотой ручкой. Я сразу поняла.

— Ты съезжаешь?

— Забираю последнее.

— И я здесь зачем?

Он положил в коробку книгу, потом остановился.

— Потому что одному это делать паршиво.

Я сняла пальто и взяла следующую книгу.

Мы работали молча. На полке осталось светлое пятно, где много лет стояла рамка. В ящике нашлись запасные ручки, упаковка леденцов, два ключа неизвестно от чего. Данте разглядывал каждый предмет немного дольше, чем требовалось, и я не торопила.

Из книги выпала фотография. Он, лет двадцати пяти, в дорогом костюме, с разбитой губой и вызывающей улыбкой. Я подняла снимок.

— О. Вот это уже ты?

— Это тоже я.

— Разбитая губа, костюм… Милый мальчик.

Он забрал фотографию.

— Милым я тогда точно не был.

Данте сел на край стола. Фотография осталась у него в руке.

— Я работал с отцом, — сказал он. — Там, где нужно было заставить людей вернуть деньги.

— Выбивал долги?

— Да.

— Прям вот так — приезжал и выбивал?

Он посмотрел на меня.

— Если разговор не помогал — да.

Я вспомнила его руку на руле, спокойную осанку, способность одним движением занять место между мной и чужой злостью. Теперь всё это получало другое прошлое.

— Что случилось потом?

Он провёл пальцем по краю снимка.

— Один человек оказался в больнице. По моей вине. Я долго называл это работой, неудачей, всем подряд. Он называл своим сломанным телом.

Данте говорил негромко. Без подробностей, которыми иногда пытаются испугать или поразить.

— Он выжил?

— Да. Я помогал с лечением. Потом хотел встретиться, извиниться. Он отказался.

— И ты ушёл в церковь?

— Не сразу. Долго искал место, где не придётся слышать отцовское «так надо». Нашёл. Потом начал повторять себе собственное.

Я села рядом, оставив между нами немного пространства.

— Ты думаешь, вся твоя жизнь там была бегством?

— Нет. Там было много настоящего. Люди, вера, работа. Просто я не всегда честно понимал, от чего прячусь за всем этим.

Он убрал фотографию в коробку.

Я взяла с подоконника маленькую деревянную подставку. Потом заметила в открытом ящике белый воротник. Данте вышел за оставленными в коридоре книгами. Я подержала узкую полоску в руках и неожиданно положила в карман пальто. Сама не знала зачем. Не хотела, чтобы эта часть его жизни осталась одиноко лежать на пустом столе.

В коридоре Данте нёс коробку, я — пакет с бумагами.

— Никогда бы не подумала, — сказала я.

— Я на это и рассчитывал.

— Зря. Мне эта версия тебя нравится.

Он остановился.

— Тебе вообще подозрительно нравятся плохие идеи.

Я посмотрела ему в глаза.

— Мне нравится, что ты перестал выбирать для меня только удобные куски. Саму работу я тебе искать в этой области не советую.

Он впервые за весь день рассмеялся.

У машины я оглянулась на собор. Там всё продолжалось: люди поднимались по ступеням, открывалась дверь, кто-то зажёг свет за боковым окном.

Мы сели. Данте не сразу завёл двигатель.

— И что теперь? — спросила я.

— В смысле?

— Церковь, сан — всё закончилось. Как ты теперь представляешь свою жизнь?

— Пока никак.

— Тебя это пугает?

Он посмотрел в зеркало заднего вида.

— Наверное, должно.

— Но?

— А мне почему-то легче.

Он ещё немного посидел молча, потом повернулся ко мне.

— Знаешь, что странно? Я десять лет точно знал, где должен быть завтра.

— А теперь?

— Теперь — нет.

На заднем сиденье тихо зашуршала бумага в коробке. Данте посмотрел на меня.

— Уедем отсюда?

В ту же секунду на моём телефоне появилось сообщение Сальваторе.

«Нагулялась?»

Глава 6. Когда я выбрала себя

Следом пришёл звонок. Данте посмотрел на экран, потом на меня. Не попросил выключить телефон, не сказал, что сейчас всё решится. Просто ждал.

Я ответила.

— Нагулялась? — повторил Сальваторе.

— Ещё нет.

— Тогда приезжай. Поговорим.

Я смотрела через лобовое стекло на ступени собора. В первый вечер перебежала дорогу, чтобы не ждать машину в холле. Теперь сидела по другую сторону той же улицы и не могла вспомнить, почему так долго считала возвращение единственным возможным концом разговора.

— Нет, Сальваторе. Нам больше не о чем говорить.

Я отключилась и положила телефон экраном вниз.

— Всё? — спросил Данте.

— Теперь — да.

— Так что насчёт моего предложения?

Я повернулась к нему.

— Встречаемся в аэропорту через два часа.

Он моргнул, потом улыбнулся.

— Ты серьёзно?

— Мне повторить с паспортными данными?

Я вышла из машины прежде, чем успела испугаться собственного голоса.

Дома открыла шкаф и впервые не стала искать платье для впечатления. Достала джинсы, две рубашки, лёгкий свитер. Долго держала в руках коробку с украшениями, потом оставила её на месте. Документы уже лежали отдельно. Я проверила остаток на счёте, закрыла приложение и поймала себя на том, что улыбаюсь.

Деньги всё это время действительно лежали там. Они не могли сказать за меня «нет», но теперь позволяли не менять его обратно на «да».

Из студии пришло письмо. Знакомая написала, что рисунки хорошие, но нужно обновить портфолио и показать несколько технических планов. Я ответила, что пришлю на следующей неделе. Не объясняла, откуда именно.

Потом позвонила маме.

— Ты чего днём? — удивилась она.

— Захотелось услышать.

— Случилось что-то?

Я села на подлокотник дивана.

— Я уезжаю на несколько дней. Может, дольше.

— По работе?

— Нет.

Мама помолчала.

— Одна?

— С человеком.

— Хорошим?

Я посмотрела на открытый чемодан.

— Я ещё узнаю.

Она тихо вздохнула. Я услышала на заднем плане знакомое дребезжание посуды.

— Только сама себя не забывай узнавать, ладно?

— Постараюсь.

— И напиши, как долетишь.

Я пообещала. Она не спросила, куда. Возможно, поняла по паузе, что я пока не знаю.

Данте позвонил, когда я застёгивала сумку.

— Паспорт взял? — спросила я.

— Да.

— Тогда больше ничего не бери.

— Это точно ты мне сейчас говоришь?

Я засмеялась. В кармане пальто нашёлся белый воротник. Я подержала его на ладони, потом убрала в маленький внутренний отсек сумки вместе с ненужной старой закладкой. В дороге разберусь, решила я.

Водитель встретил меня внизу. Тот самый, которого я ждала у отеля девять дней назад. Он удивился небольшой сумке.

— В аэропорт?

— Да.

— Надолго?

Я уже хотела ответить автоматически, потом посмотрела на него.

— Пока не решила.

Он кивнул и открыл дверь. Я села сзади, впервые не проверяя, не помялось ли платье.

Данте ждал в зале вылета. На нём была обычная куртка, у ног стоял небольшой чемодан. Заметив меня, он поднял брови.

— Я готовился увидеть минимум три чемодана.

— И сразу решил проверить наши отношения на прочность?

— Мы уже в отношениях?

Я прошла мимо.

— После этой фразы — нет.

Он рассмеялся и догнал меня у табло.

Рейсы менялись. Города, в которых я никогда не была, выглядели так просто, когда их писали в одну строку со временем и номером выхода.

— Так куда? — спросила я.

— Выбирай.

— Нет. Это была твоя идея.

Данте посмотрел на табло.

— Тогда первый рейс, где есть два места.

Я повернулась к нему. Он был серьёзен.

В кассе нашлись два места до Лиссабона. У окна и рядом. Я оплатила свой билет раньше, чем Данте успел достать карту. Он заметил, но спорить не стал.

После регистрации я шла по длинному коридору, глядя на посадочный. Моё имя стояло рядом с городом, который никто для меня не выбирал.

— Ты вообще понимаешь, что мы сейчас делаем?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет.

— Очень успокаивает.

— Если начну понимать, можем передумать.

Я немедленно убрала билет в сумку. Данте улыбнулся и взял меня за руку.

∗ ∗ ∗

До посадки оставалось больше часа. Мы сели в баре, и я заказала шампанское.

Данте посмотрел на часы.

— Ты уверена?

— Мы через час улетаем неизвестно куда. Не порть момент здравым смыслом.

— Город уже известен.

— Ты лично проверял, что нас там ждёт?

— Хорошо. Один день без здравого смысла.

Мы подняли бокалы. Я сделала маленький глоток и почувствовала, насколько устала. За последние дни накопилось слишком много разговоров, в каждом из которых я пыталась либо удержать привычную жизнь, либо выйти из неё так, чтобы не было больно.

У панорамного окна было тише. Самолёт медленно катился по полосе, за стеклом работник в ярком жилете показывал кому-то рукой. Мир был занят делом. Мне нравилось, что я могу просто стоять и смотреть.

Данте облокотился на перила рядом. За стеклом медленно поворачивался самолёт, и я смотрела на его маленькие освещённые окна. Скоро мы окажемся внутри одного из таких, поднимемся над городом, который всё это время казался мне целым миром. От этой мысли тошнило, как перед прыжком.

— Мы даже не выбрали, где будем жить, — сказала я.

— На первые дни я забронировал номер.

Я повернулась.

— Один?

Он посмотрел внимательнее.

— Можем взять два.

Я улыбнулась, но тут же опустила глаза. Сама задала вопрос так, будто готовила ловушку, а теперь не знала, как сказать, что просто хочу услышать приглашение.

— Я не против одного.

Данте коснулся моей руки.

— Тогда один.

— Ты всегда такой спокойный перед глупостью?

— Сейчас я вообще не спокойный.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Совсем не видно.

— Это многолетняя практика.

Он сказал почти шутливо, но я увидела, как напряжены пальцы на металлическом поручне. До этого думала только о своей смелости, о том, как оставляю Сальваторе, как впервые иду куда-то сама. Данте тоже уезжал из жизни, которую знал. Десять лет нельзя было упаковать в чемодан за двадцать минут, даже если в нём почти не оказалось вещей.

Я провела ладонью по его запястью.

— Ты можешь передумать.

Он повернулся ко мне.

— Ты этого хочешь?

— Нет. Просто ты мне всё время это говоришь. Решила, у тебя тоже должно быть право.

Данте посмотрел на меня так, что я перестала улыбаться.

— Не хочу передумывать, — сказал он.

Мне было хорошо стоять рядом, не зная, чем заполнить следующую минуту. Но счастье всё время соседствовало с раздражающим практическим голосом: мы слишком мало знаем друг друга; красивое решение может оказаться ужасным способом жить; я слишком хорошо умею влюбляться в собственное облегчение.

— Если нам не понравится? — спросила я.

— Город?

— Вместе.

Он не стал отвечать сразу, и я была за это благодарна.

— Скажем, — произнёс наконец.

— Так просто?

— Не думаю, что просто. Но лучше, чем продолжать потому, что уже куплены билеты.

Я кивнула. Никакой красивой вечности он не предложил. Зато у этого будущего не было закрытой двери, которую нужно заранее научиться терпеть.

Я достала из сумки блокнот, подаренный им у рынка. Раскрыла на чистой странице. Данте посмотрел через плечо.

— Ты уже планируешь квартиру?

— Пока записываю, что нужно купить. Зубную щётку, нормальный шампунь и хотя бы одну вещь, в которой я могу пойти в магазин без ощущения, что еду на ужин.

— Зубную щётку я взял.

— Одну?

— Не знал, что нас будет двое.

Я засмеялась. Он стоял так близко, что смех сам собой превратился в желание поцеловать. Я повернулась к нему и не стала объяснять, почему.

Этот поцелуй был совсем коротким. Я успела почувствовать прохладный воздух на щеке, его ладонь на своей спине и то, как спокойно он позволяет мне приблизиться. Впервые мне нравилось не только, как он меня целует, но и что будет делать через минуту: поправит рукав, возьмёт чемодан, спросит, не голодна ли я.

Я выключила звук телефона.

— Ему больше ничего не скажешь? — спросил Данте.

— Нет.

— Даже куда уезжаешь?

— Особенно куда уезжаю.

Он кивнул.

У выхода мы нашли два свободных места. Напротив мужчина читал ребёнку книгу, пропуская слова, и девочка всякий раз требовала вернуться назад.

— Знаешь, что здесь самое приятное? — спросила я.

— Что?

— Никто не знает, кто ты.

Данте улыбнулся.

— Тебя тоже.

Я посмотрела на него и улыбнулась в ответ.

Потом мы встали у окна. Данте сказал, что думал, будто я не приеду.

— Я тоже.

— Что изменилось?

Я некоторое время искала ответ.

— Впервые меня никто никуда не отправлял.

Он притянул меня к себе, и я поцеловала его. Мы оба улыбались; это было непривычно и немного смешно. Где-то объявляли посадку на другой рейс, рядом катились чемоданы. Никто не смотрел на нас достаточно долго, чтобы решить, кто мы друг другу.

— Последний шанс передумать, — сказал Данте.

— У тебя?

— У тебя.

За моей спиной раздался знакомый голос:

— Дорогая, куда же ты собралась? Так быстро меня забыла?

Я перестала улыбаться.

Сальваторе стоял в нескольких шагах. Безупречный костюм, дорожная сумка в руке, посадочный между пальцами. Он тоже купил билет. От этого простого факта стало неприятнее, чем от любой демонстрации влияния: ему потребовалось совершить несколько обычных действий, чтобы оказаться здесь, и он совершил их, уверенный, что имеет право.

— Водитель? — спросила я.

Он не ответил. Я поняла.

— Я тебя не забывала, — сказала уже тише.

Сальваторе кивнул в сторону выхода.

— Тогда хватит. Поехали домой.

— Нет.

Он посмотрел внимательнее. За моей спиной Данте молчал.

— Хорошо. Чего тебе не хватало? Замуж хотела? Выходи за меня.

Я застыла.

Слова прозвучали почти буднично. Ни кольца, ни просьбы остаться, ни того волнения, которое я столько раз придумывала в своей голове. И всё равно у меня задрожали губы. Слишком много лет я ждала именно этих слов, чтобы стать свободной от них за одну секунду.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Моё имя, дом, кольцо — всё, чего ты столько лет хотела. Заканчивай этот спектакль.

Я вдохнула, но воздуха как будто не хватило.

— Ты даже сейчас не просишь. Ты сообщаешь мне, что я должна согласиться.

— Потому что я прекрасно знаю, чего ты хочешь.

— Ты знаешь, чего я хотела.

Он посмотрел на Данте.

— А он за неделю успел узнать тебя лучше?

— Нет, — ответил Данте. — Я просто хотя бы спрашиваю её, чего она хочет сейчас.

Сальваторе сделал шаг к нему.

— Не вмешивайся. Это между мной и моей женщиной.

— Она не твоя.

— Отойди.

Данте стоял неподвижно.

— Сдвинь меня.

Я узнала выражение его лица с фотографии: спокойствие, за которым могло последовать что-то очень быстрое. Мне стало тревожно. Я коснулась его локтя.

— Данте.

Он повернулся ко мне. Взгляд сразу изменился. Я шагнула немного в сторону, чтобы говорить с Сальваторе самой.

— Ты хоть представляешь, сколько стоит твоя новая свобода? — спросил тот.

Я неожиданно почувствовала под ногами пол. Твёрдый, ровный. Что-то в этом вопросе наконец вернуло меня к вещам, которые я уже успела сделать.

— Лучше, чем ты думаешь.

Он прищурился.

— Что это значит?

— Что я давно позаботилась о том, чтобы однажды иметь возможность не возвращаться.

Сальваторе смотрел на меня. Я почти видела, как он пересчитывает годы, вспоминает переезд, мои отказы от денег, разговоры, которым не придал значения.

— Ты всё это время готовила побег за моей спиной?

Он схватил меня за запястье. Раньше я приняла бы это за вспышку чувства. Теперь стало просто больно.

Данте сразу убрал его руку.

— Руку убрал.

— Ты мне сейчас угрожаешь?

— Нет. Я один раз объясняю границу. Второго раза не будет.

Я обхватила запястье другой ладонью. Сальваторе посмотрел на него, потом на моё лицо. Возможно, только в эту секунду заметил, что сделал.

Вокруг продолжали идти люди. За стойкой сотрудница объявила, что посадка скоро начнётся. Наша жизнь не была центром этого зала, и мне впервые очень помогло, что она им не была.

— Ты правда думаешь, что через неделю ему всё это не надоест? — спросил Сальваторе.

Данте уже открыл рот, но я ответила первой:

— Я не знаю. Это не делает твоё предложение лучше.

Сальваторе замолчал. Потом произнёс моё имя так тихо, что я едва услышала.

— Мария… я люблю тебя.

У меня дрогнуло лицо. Я не успела защититься. Все шесть лет, за которые я научилась смеяться, уходить первой, говорить о тарифе, вдруг собрались в одном месте и стали смотреть на него вместе со мной.

Он увидел. Конечно, увидел.

Я опустила руку и нашла ладонь Данте. Переплела пальцы. Он ответил на движение, но ничего не сказал.

— Не говори мне это сейчас.

В голосе Сальваторе появилась надежда:

— Почему? Ты же хотела это услышать.

Я смотрела на него сквозь слёзы.

— Потому что я всё ещё хочу тебе поверить.

На этот раз он действительно растерялся. Я не торжествовала. Если бы могла безболезненно перестать любить то, что когда-то видела в нём, давно сделала бы это.

За нашими спинами объявили посадку. Пассажиры начали вставать, поднимать сумки.

— Тогда отпусти его и пойдём со мной, — сказал Сальваторе.

Я сильнее сжала руку Данте.

— Не приказывай мне.

— Ты выбираешь человека, которого знаешь неделю, вместо всего, что было между нами?

— Нет. Я выбираю не возвращаться туда, где даже любовь звучит как приказ.

Мы повернулись к выходу. Я сделала несколько шагов, всё ещё чувствуя его взгляд на спине.

Он пошёл следом.

— Я люблю тебя. Я предлагаю тебе брак. Что ещё тебе нужно?

Я остановилась и обернулась.

— Чтобы ты сказал всё это пару лет назад.

Сальваторе смотрел на меня без прежней уверенности. И от этого стало больнее. В нём наконец появился мужчина, которого я много лет пыталась разглядеть под человеком, решающим за всех.

— Мария… не уходи.

Я посмотрела на наши с Данте руки. Он не тянул меня вперёд. Не просил доказать свой выбор, не обещал никогда не причинить боль. Просто стоял рядом.

Я снова подняла глаза на Сальваторе.

— Если я останусь сейчас, я опять выберу тебя вместо себя.

Развернулась первой.

До стойки оставалось совсем немного, но я запомнила каждый шаг. Как зашуршала ткань сумки у бедра. Как женщина впереди уронила посадочный и подняла его. Как сотрудница улыбнулась, проверяя мой паспорт.

Сальваторе больше не пошёл за нами.

∗ ∗ ∗

В самолёте я села у окна. Поставила сумку под кресло, пристегнула ремень, проверила пряжку ещё раз. Делала всё слишком внимательно, будто боялась пропустить действие, без которого нас вернут назад.

Данте убрал куртку на полку и сел рядом.

— Воды?

Я кивнула. Он попросил стакан у проходившей стюардессы. Я держала его обеими руками, пока самолёт выруливал на полосу.

Взлёта почти не почувствовала. Смотрела, как огни города перестают быть улицами и собираются в узор. Где-то там находились моя квартира, собор, отель, дом с длинной галереей. Всё оставалось на своих местах. Мне казалось несправедливым, что расстояние возникает так быстро, когда внутри оно давалось с таким трудом.

Когда погас знак ремней, я наконец повернулась к Данте.

— Я правда чуть не осталась.

— Я видел.

— И ты даже не попытался меня остановить.

Он провёл большим пальцем по моей руке.

— Потому что мне нужна ты. Не женщина, которую я удержал рядом.

Я смотрела на него несколько секунд. Потом сама потянулась и поцеловала. Коротко, неловко из-за подлокотника. Он улыбнулся и поправил ремень, который впился мне в бок.

За окном лежали облака. Я смотрела на них, пока глаза не перестали слезиться.

— Я испугалась тебя там, — сказала я наконец.

Данте повернулся.

— В аэропорту?

Я кивнула.

— Когда ты предложил ему тебя сдвинуть. На секунду показалось, что ещё немного — и ты ударишь.

Он долго молчал. Потом убрал ладонь с подлокотника и посмотрел на неё.

— Я тоже это почувствовал.

Я не стала говорить, что ничего страшного. Данте сам поднял глаза.

— Мне придётся с этим разбираться. Я не хочу возвращаться к тому человеку каждый раз, когда он меня провоцирует.

— И не хочу, чтобы вы когда-нибудь решали друг с другом через меня, кто сильнее.

— Не будем.

Он остановился, поправил себя:

— Я буду следить за собой. И слушать, когда ты говоришь.

Это обещание было меньше, чем хотелось бы в красивой истории. Именно поэтому я смогла принять его всерьёз.

Я прислонилась к спинке. Через некоторое время Данте уснул. Я рассматривала его лицо и думала, как мало ещё знаю. Теперь это не мешало замечать человека. Он мог раздражать, молчать не вовремя, делать больно из лучших побуждений. Я тоже. Предстояло выяснить, что мы способны с этим делать.

Телефон лежал выключенным в сумке. Мне хотелось включить его хотя бы на секунду и проверить, написал ли Сальваторе. Я призналась себе в этом желании и осталась сидеть.

Данте проснулся, когда стюардесса остановилась возле нашего ряда. Несколько секунд не мог понять, где находится. Потом посмотрел на меня и улыбнулся так просто, что я отвернулась к окну, чтобы он не заметил, насколько это подействовало.

— Ты спала? — спросил он.

— Пыталась. У тебя подозрительно удобное плечо.

— Могу предложить ещё раз.

Он поднял подлокотник, насколько позволял механизм, и я устроилась ближе. За окном было темно. Впереди кто-то перелистывал журнал, сзади тихо плакал ребёнок. Его рука лежала на моём предплечье, и я считала через тонкий рукав тепло, которое расходилось от каждой фаланги.

Потом он начал двигаться. Не рукой — она осталась лежать, — а большим пальцем, медленно описывая по внутренней стороне моего запястья маленькие круги. Так терпеливо, будто у него в запасе было полжизни. Салон гудел. Лампочки над проходом приглушили до синего. И я вдруг поняла, что уже не слышу ни журнала, ни ребёнка, а слышу только, как во мне поднимается что-то тяжёлое и тёплое, и что сидеть вот так, в пятнадцати сантиметрах от его лица, и не иметь возможности прикоснуться — почти невыносимо.

— Данте.

— Мм?

— Мне нужно в туалет.

Он посмотрел на меня и всё понял раньше, чем я договорила. Просто по тому, как я это сказала.

— Иди, — отозвался он ровно. — Я через минуту.

Я поднялась, держась за спинки кресел, прошла до конца салона. Дверь щёлкнула, замок встал на место, и тесное пространство сжалось вокруг меня, как ладонь. Зеркало. Кран. Запах мыла и дезинфекции. Я видела свои горящие глаза и думала, что сейчас, наверное, понадобится всё моё самообладание.

Дверь открылась через сорок секунд, и его хватило ровно до того, чтобы войти и закрыть её за собой.

Дальше было не до слов. Он взял моё лицо в ладони и поцеловал так, будто держал это в себе с самого взлёта. Я ухватилась за его ремень, потянула на себя, и мы ударились о раковину — плечом, бедром, локтем о стену, — и это было смешно и совершенно неважно. Он поднял меня за бёдра, посадил на край, и холодная керамика обожгла сквозь тонкую ткань. Самолёт качнуло, я качнулась следом, и он придержал меня, прижавшись лбом к моему.

— Тише, — выдохнул он. — Нас слышно.

— Пусть.

Он засмеялся мне в шею и стал целовать ниже — за ухом, по линии, где кожа особенно тонкая. Я запрокинула голову и ударилась затылком о зеркало. Пальцы сами нашли его волосы, сжались. Гул турбин стоял в костях, и сквозь него я различала совсем рядом, за перегородкой, скрип тележки и чей-то кашель — в двух шагах, за тонкой дверью, шла обычная ночная жизнь салона, и от этого близость становилась острее.

Он спустил бретельку, потом вторую, потянул вниз чашку. Я услышала собственный вдох, короткий и некрасивый. Его рот обхватил сосок, и я вцепилась в его плечо, впиваясь ногтями в ткань рубашки. Свет был резкий, беспощадный, снизу — и я видела его склонённую голову, тёмные волосы, руку, которая легла мне на бедро и медленно, очень медленно поползла выше по внутренней стороне.

Я подалась навстречу. Он понял и не стал тянуть. Пальцы скользнули под резинку, и я услышала, как он выдохнул — почти беззвучно, но так, будто ему сделали больно.

— Господи, Мария.

Первый толчок пальцев выгнул меня дугой. Я закрыла рот ладонью, потому что иначе получилось бы слишком громко. Он работал медленно, ритмично, глядя мне в лицо — и это было хуже всего, потому что под этим взглядом нельзя было спрятаться, нельзя было притвориться, что всё это просто дорожная интрижка. Качнуло сильнее. Он придержал меня бедром, не вынимая руки, и я почувствовала, как внутри поднимается горячая волна, как подгибаются пальцы на ногах в тесных туфлях.

— Смотри на меня, — сказал он тихо.

Я посмотрела. И кончила — сдавленно, в собственную ладонь, вздрагивая всем телом, упираясь ступнёй в дверь, чтобы не съехать с раковины. Он не убрал руку, пока последняя дрожь не прошла, а потом прижался губами к моему виску, мокрому от испарины.

За дверью скрипела тележка. В салоне гасили последние лампы.

Я не хотела, чтобы это заканчивалось на таком обрыве — чтобы он вернулся в кресло, а я осталась с расстёгнутой блузкой и колотящимся сердцем.

Поэтому потянула его за ремень, расстегнула пряжку. Он посмотрел вниз, потом на меня, и в глазах у него было что-то совсем не весёлое.

— Здесь тесно, — сказал он.

— Знаю.

Он вошёл медленно, одной рукой упёршись в стену над моим плечом. Тесно было так, что не оставалось ничего, кроме него: его груди, его дыхания у моего рта, его колена между моих. Мы двигались коротко, экономно, насколько позволяло пространство, и от этой сдержанности каждый толчок отдавался глубже, чем должен был. Я обхватила его ногами. Он уткнулся лицом мне в шею и задышал чаще, горячо и неровно, и я поняла, что держу в руках всю его выдержку — и что он отдаёт её мне.

Его пальцы нашли мою руку на зеркале и переплелись с моими. Стук в дверь — один, короткий, вопросительный. Мы не ответили.

— Данте, — прошептала я ему в ухо, и это было всё, что я могла.

Он вздрогнул, прижал меня к себе и замер, тяжело дыша. Потом ещё раз, и ещё, и его лоб опустился мне на плечо.

Мы стояли так, пока не стало ясно, что снаружи уже ждут. Он отстранился, поправил одежду, поцеловал меня в уголок рта — быстро, как заговорщик, — и вышел первым.

Я осталась на минуту. Посмотрела на себя в зеркало: щёки горели, блузка заправлена криво, волосы — безнадёжно. Вымыла руки. Вода была ледяная.

Когда я вернулась в ряд, он уже сидел на своём месте, и подлокотник был опущен — как будто ничего не случилось. Но когда я села, он нашёл под пледом мою руку и сжал. Ладонь у него была ещё горячая.

Впереди кто-то перелистывал журнал. Сзади наконец затих ребёнок. Я чувствовала его тепло и вдруг поняла, что мне не хочется ни эффектного прибытия, ни красивого номера, ни ресторана, который поможет сделать из этой поездки исключительный вечер. Хотелось, чтобы он не исчез утром. Я сказала это вслух. Тихо, почти сердито на собственную откровенность.

Данте чуть отстранился, чтобы увидеть лицо.

— У меня нет обратного билета, Мария.

— Это не ответ.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Я собираюсь проснуться рядом. Позавтракать с тобой. А дальше решим, чем заняться.

Я закрыла глаза. Самые простые слова оказались почти непереносимыми — особенно теперь, когда тело ещё помнило его руки и не собиралось верить никаким обещаниям. Он говорил об утре, которое я столько лет придумывала за других мужчин, и не заставлял меня извлекать обещание из недомолвок.

— Мне трудно тебе верить, — призналась я.

— Знаю.

— И всё равно я хочу.

Он провёл ладонью по моим волосам. На этот раз не попросил посмотреть на него, не добавил ничего такого, что нужно запомнить как доказательство. Просто остался рядом — тёплый, пахнущий мылом и мной, — пока я постепенно перестала прислушиваться к каждому движению.

Я уснула ненадолго. Проснулась от того, что самолёт начал снижаться. Данте держал мой стакан с водой, который я так и не успела допить.

— Доброе утро, — сказал он.

Я посмотрела в тёмное окно.

— До утра ещё далеко.

— Тренируюсь.

Я засмеялась и взяла стакан. Внизу появлялись огни чужого города. Мы подлетали к месту, в котором ещё не успели ничего сделать друг другу.

В Лиссабоне шёл дождь. На выходе из аэропорта нас встретил запах влажного воздуха и далёкого кофе. Мы не могли сразу найти такси, промокли, поспорили, у какого выхода нужно ждать. Данте предложил вернуться внутрь. Я ответила слишком резко. Он посмотрел на меня, я на него, и мы оба вдруг рассмеялись.

Отель оказался маленьким. Лифт вмещал нас с багажом только при сложном расположении локтей. В номере было две разные лампы, старый деревянный шкаф и чайник, который не выключался сам.

Я подошла к окну. В доме напротив женщина снимала бельё перед усилившимся дождём. Белая простыня на секунду развернулась над балконом, заслонив её целиком.

Данте поставил сумку.

— Разочарована?

Я посмотрела на чайник, на мокрые следы наших ботинок, на окно, за которым никто не знал моего имени.

— Нет. Только хочу есть.

Прежде чем заказать еду, я пошла умыться. В маленьком зеркале над раковиной отразилась женщина с размазанной под глазами тушью и складкой на щеке от сна в самолёте. Я долго смывала остатки макияжа. Потом стояла, положив ладони на край раковины, и слушала, как Данте передвигает в комнате наши сумки.

Обычно после дороги я первым делом приводила себя в порядок. Теперь никак не могла понять, для чего именно собираюсь открыть косметичку.

Вышла без макияжа. Данте посмотрел на меня, подвинул свою сумку, освобождая место у кровати.

— Ты голодная?

— Очень.

Он взял телефон, чтобы заказать еду. Я села, сняла серьги. Одну долго не могла расстегнуть. Данте положил телефон и подошёл помочь.

— Осторожно, — предупредила я.

— Я пытаюсь спасти твоё ухо. Оно мне нравится.

Я засмеялась. Он расстегнул замок, положил серьги на тумбочку и убрал волосы с моего лица. На какое-то время мы оба забыли про ужин.

Я коснулась его щеки.

— Ты тоже устал.

— Немного.

— Можешь не делать вид, что нужно ещё чем-то меня впечатлить.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— А я думал, этот номер уже всё сделал за меня.

Я оглядела старый шкаф, две непохожие лампы и чайник, который продолжал сердито шуметь.

— Сильный ход. Сразу понизил ожидания.

Данте засмеялся, обнял меня, и я прижалась лбом к его груди. Я не знала, как долго мы сможем так жить, сколько ещё раз будем ранить друг друга и на какие вещи мне хватит смелости. Но в эту минуту хотелось еды, сна и его руки у меня на спине. Всё это оказалось возможно получить без платы за следующий вечер.

Мы заказали два сэндвича. Я написала маме, что долетела. Потом выключила верхний свет, легла рядом с Данте и уснула прежде, чем успела решить, что будет завтра.

Глава 7. Наш первый дом

Утром я проснулась раньше него.

Некоторое время просто лежала, разглядывая чужой потолок. Две разные лампы, тонкая полоска света под шторами, стук посуды за стеной. Данте спал рядом, повернувшись ко мне. На его щеке отпечаталась складка наволочки.

Я осторожно провела по ней пальцем. Он пошевелился, не открывая глаз, поймал мою руку и прижал к себе.

— Ты уже куда-то собираешься? — пробормотал он.

— Пока проверяю, настоящий ли ты.

— Есть сомнения?

— Подозрительно долго не уходишь.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня несколько секунд, и улыбка постепенно исчезла.

— Я обещал позавтракать.

— Знаю.

— Значит, сначала завтрак.

Я кивнула. Потом не выдержала и сама придвинулась ближе. Мне хотелось поцеловать его, пока он ещё такой: сонный, тёплый, не успевший стать человеком, который всё обдумывает перед ответом.

Данте обнял меня. Я прижалась лбом к его шее и неожиданно для себя засмеялась.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто можно.

Он понял. Поцеловал в висок, потом в губы. Я закрыла глаза. В эту минуту мне не нужно было заботиться, какой он запомнит меня через час. Можно было быть непричёсанной, спросонья капризной, с неудобно затёкшей рукой. Он оставался рядом и всё равно смотрел так, что хотелось придвинуться ещё.

К завтраку мы спустились поздно. Данте виновато посмотрел на часы. Я поймала его взгляд и улыбнулась.

— Думаю, нам простят.

— Ты уверена?

— Ты же теперь знаешь, как это делается.

Он рассмеялся и отодвинул для меня стул.

За окном начинался чужой город. От людей пахло кофе и дождём, в узком холле кто-то сердился на чемодан, который не проходил в лифт. Я ела хлеб с маслом и всё время смотрела на Данте, сидевшего напротив.

Он заметил.

— У тебя что-то на уме.

— Я думаю, сколько раз представляла похожее утро.

Данте отложил нож.

— Со мной?

— Не всегда.

Я испугалась, что испортила всё, но он только кивнул. Взял мою ладонь поверх стола.

— Тогда давай это просто проживём.

И мы прожили. Без тоста за новую жизнь и без клятвы навсегда забыть прежнюю. Допили кофе, вернулись наверх за куртками и полдня бродили по улицам, всё время сворачивая не туда.

Я купила удобные туфли. Данте терпеливо ждал у магазина, а потом сам признался, что у него от этой прогулки тоже болят ноги. Я почему-то обрадовалась. До этого мужчины рядом со мной либо делали вид, что никогда не устают, либо ожидали, что я немедленно решу вопрос с машиной.

В маленьком магазине мы действительно купили вторую зубную щётку. Я положила её в корзину и посмотрела на него.

— Серьёзный этап.

— Понимаю ответственность.

— Если не справишься, заберу при расставании.

Он поймал меня за руку, притянул ближе и быстро поцеловал прямо между полками. Женщина за кассой кашлянула. Я засмеялась, уткнувшись ему в плечо.

Вечером сидели на узком гостиничном балконе, едва помещаясь вдвоём. Внизу шумел город, по металлическому ограждению стекали капли. Данте накрыл мои колени своей курткой, а я всё время поправляла её, чтобы кусок достался и ему.

— Мы ведь не можем бесконечно жить в отеле, — сказала я.

Он повернулся.

— Не можем.

— Значит, нужно искать квартиру.

— Если ты хочешь остаться здесь.

Я посмотрела на окна напротив. Мне всё ещё было страшно произносить решения, которые никто не приготовил заранее.

— Хочу попробовать.

— Тогда завтра посмотрим.

Он говорил о будущем на один день вперёд. Я постепенно начинала выдерживать такой размер.

∗ ∗ ∗

Квартиру мы нашли через неделю. Смотрели три, поссорились из-за четвёртой, в пятую вошли уже усталые и почти злые.

В ней была маленькая кухня, две комнаты и окна, которые открывались без усилия. На подоконнике стоял забытый кем-то глиняный горшок. Я подошла, потрогала тёплую глину и поняла, что перестала придумывать возражения.

Данте посмотрел на меня.

— Эта?

Я обернулась.

— Ещё посмотрим воду.

Он улыбнулся. Проверил кран. Мы прошли по комнатам, открыли шкафы, нашли розетку за кроватью. Обычная, некрасивая работа, которая почему-то делала квартиру всё более нашей.

Договор я прочитала дважды. Попросила вписать нас обоих. Данте не возражал и не пытался превратить это в разговор о том, доверяю ли я ему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На выходе хозяйка отдала нам два комплекта ключей. Я взяла свой сразу. Несколько секунд держала на раскрытой ладони, пока Данте не спросил:

— Не подходят?

— Подходят.

Я убрала их в карман. Мне хотелось, чтобы он не смеялся над тем, как много для меня значат два маленьких куска металла. Он, кажется, понял.

В первый день мы ели на полу. Стол уже был, но оказался завален книгами, пакетами и деталями от лампы, которую Данте обещал собрать за десять минут. Через полчаса я предложила позвать священника, чтобы хотя бы отпеть инструкцию.

Он швырнул в меня скомканный пакет. Я ответила салфеткой. Потом мы долго смеялись, сидя среди своих вещей.

Когда затихли, я посмотрела на него и поняла, что сейчас никто не ждёт, когда я уйду. Не водитель внизу, не мужчина, у которого закончились оплаченные часы, не Сальваторе, которому нужно вернуться к делам. Я сама не собиралась искать пальто.

Данте заметил, как изменилось моё лицо.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Я подвинулась ближе. Он обнял меня, и я некоторое время просто сидела, прижавшись к нему. Потом подняла голову и поцеловала.

Это уже не походило на осторожное знакомство. Мы слишком хорошо знали, как действуем друг на друга. Взгляда, задержавшегося чуть дольше, хватало, чтобы разговор терял смысл. Я чувствовала, как за прошедшие дни стала смелее хотеть его сама, говорить об этом без шутки, тянуться первой.

И эта домашняя простота вечера делала всё хуже. Ни каблуков, ни платья, за которые можно спрятаться, — только мягкая, много раз стиранная ткань, которая ничего не держала и ни о чём не сообщала. Его футболка пузырилась на спине, когда он двигался. Мои шорты обтрёпались по краю, резинка ослабла и сидела низко, на самом бедре, и я знала, что стоит наклониться — и край поползёт. Босые пятки шлёпали по полу, и от этого звука было почему-то интимнее, чем от любого шёпота.

Он подошёл сзади, когда я стояла у окна. Не сказал ничего. Убрал волосы с затылка — медленно, всей ладонью, собирая их и отводя, — и поцеловал туда, где под кожей бьётся жилка. Я закрыла глаза. Второй поцелуй был ниже, у основания шеи, третий — в плечо, и зубы прихватили тонкую бретельку, потянули вниз, и она соскользнула, оставив на коже влажную полоску.

Ладони легли мне на живот. Пальцы забрались под майку, на голую кожу, и медленно поползли вверх, собирая ткань складками, пока она не натянулась под грудью. Он прижался ко мне, и я почувствовала его через два слоя тонкого хлопка — почувствовала и подалась назад, и он выдохнул мне в шею коротко и довольно.

— Потом найдём шторы, — сказала я.

Он не ответил. Развернул меня к стеклу лицом — ладонь на затылке, коротко и властно, — и я успела увидеть себя: растрёпанную, с приоткрытыми губами, с майкой, съехавшей на одну сторону, в отражении поверх чужих огней. Потом он прижал меня ближе, и стекло оказалось холодным, как вода в проруби. Щека. Плечо. Грудь — сосок затвердел мгновенно и болезненно потянулся, и я выдохнула, оставив на гладкой поверхности мутное пятно.

Резинку шорт он нащупал вслепую и потянул вниз, и ткань заскользила по бёдрам, по коленям, упала к щиколоткам, и прохладный воздух прошёл по коже, к которой он до сих пор не прикасался. Пальцы двинулись между ног — без спешки, изучающе, будто он мог позволить себе всё время мира. Я подалась навстречу, и он довольно выдохнул, и в следующую секунду вошёл.

Сразу, до конца, резко. Я вцепилась ногтями в раму, потому что колени подломились, а он придавил меня к стеклу всей тяжестью, и грудь расплющилась, и холод прошёл сквозь кожу в рёбра, а внутри разлилось жаром, и от этого несоответствия в голове стало пусто и звонко.

Он взял меня за волосы. Собрал у корней, намотал на кулак — не грубо, но так, что не оставалось ни одного варианта, — и потянул, выгибая шею. Голова запрокинулась. Я смотрела в потолок, потом в отражение, и в отражении его лицо было близко: сжатые челюсти, тёмные глаза, и он смотрел на меня, а не на город.

Толчки пошли длинные, размашистые. Каждый вбивал меня в стекло с коротким глухим стуком, рама дребезжала, и я упиралась ладонями, но их скользило по гладкой поверхности, и он накрыл мою руку своей, прижал целиком, а второй продолжал держать волосы — и от этого растянутого, беспомощного положения внутри сжималось туже и туже.

Он наклонился, прижался грудью к моей спине. Теперь он дышал мне в ухо — часто, горячо, неровно. Влажная от пота футболка липла к моей коже, и я чувствовала, как ходит под ней его тело, как напрягаются мышцы на каждом движении, и это было хуже всего, потому что тонкая ткань не скрывала ничего и всё-таки оставалась между нами.

Я уронила голову, упёрлась лбом в раму. Он отпустил мои волосы, взялся за бёдра обеими руками и стал притягивать к себе на каждом толчке — так, что я слышала шлепки кожи о кожу и свой собственный голос, тонкий и жалкий, и уже не разбирала, где кончается дыхание и начинается стон. Стекло под щекой запотело. Город внизу расплылся в мокрое пятно.

Он вошёл особенно глубоко, и внутри поднялось, разлилось горячо и неотвратимо.

Я выгнулась, вжалась в стекло всей грудью, почти не чувствуя холода, и меня накрыло — долго, толчками, вместе с его хриплым выдохом у самого уха и последним, вбивающим движением, от которого подогнулись ноги.

Он удержал меня, не давая сползти, прижал поперёк живота и стоял так, тяжело дыша, пока последняя дрожь не улеглась.

На стекле остались два пятна — от дыхания и от груди. Медленно сползали вниз.

Он отстранился, развернул меня и притянул к себе. Я, не открывая глаз, уткнулась лбом ему в плечо, в мокрую ткань, и он гладил меня по спине, по взмокшему затылку, собирая прилипшие волосы, и молчал.

— Шторы, — пробормотала я.

— Завтра.

Он подхватил меня под бёдра и понёс от окна. Город так и остался смотреть нам вслед.

Эту ночь я помнила по свету из окна и по тому, как легко мы смеялись посреди внезапной неловкости. В новой комнате всё было незнакомым, кроме человека рядом. Мне не приходилось изображать безупречную женщину, которая знает каждое следующее движение. Иногда мы останавливались, разговаривали и снова находили друг друга.

Позже я лежала, слушая шум за окном. Данте приподнялся на локте.

— Ты не спишь?

— Проверяю, не нужно ли мне домой.

Он провёл ладонью по моей щеке.

— И как?

Я повернулась к нему.

— Кажется, я уже.

∗ ∗ ∗

Через две недели после приезда у меня появился первый небольшой заказ. Лючия, моя знакомая по учёбе, прислала план детской комнаты. Попросила сначала предложить варианты, а потом уже обсуждать оплату следующего проекта.

Я несколько часов смотрела на пустой лист, уверенная, что за эти годы разучилась всему. Потом начала чертить. Стёрла. Нарисовала заново. К вечеру на столе лежали карандашные крошки и холодная чашка, а Данте стоял в дверях с пакетом продуктов.

— Ты ела?

— Я почти закончила.

— Это ответ на какой вопрос?

Я подняла голову. Он рассматривал рисунки.

— Плохо? — спросила я раньше, чем он открыл рот.

Данте удивился.

— Я собирался спросить, почему кровать здесь.

Я объяснила. Потом показала второй вариант. Пока говорила, сама поняла, что в нём не работает, и схватила карандаш.

— Так, — сказал он. — Еду поставлю рядом. Больше вопросов не задаю.

Я рассмеялась. Он принёс тарелку, поцеловал меня в макушку и ушёл разбирать свои бумаги. Не попросил отложить работу ради него, не обиделся, когда я не услышала вопрос с первого раза. Мне потребовалось некоторое время, чтобы перестать считать такую свободу чем-то временным, что нужно поскорее отработать.

Свой стол мы купили отдельно от остальной мебели. Я полчаса объясняла Данте, почему один слишком узкий, другой шатается, а третий смотрит на меня с явной неприязнью.

— Надеюсь, мой характер тебе пока подходит, — сказал он.

— Тебя обратно в магазин уже не принимают.

Он обнял меня сзади, пока я проверяла очередной ящик. Я притихла, чувствуя его щеку возле своей.

— Этот, — сказала я наконец.

— Потому что хороший?

— Потому что иначе мы здесь останемся до закрытия.

Весь вечер мы собирали стол. Я командовала, Данте возмущался, потом оказался прав насчёт одной детали и до ночи не позволял мне об этом забыть. Когда закончили, я положила на стол тот самый маленький блокнот из рынка. Вещь, которую привезла с собой ещё до того, как у меня появилась комната для работы.

Данте тоже постепенно искал себе дело. Разговаривал с людьми, отправлял письма, возвращался со встреч то оживлённый, то молчаливый. Я не всегда понимала, что ему нужно в эти вечера: вопросы или тишина. Иногда угадывала плохо, и мы ссорились из-за какой-нибудь мелочи, пока один из нас не признавал, в чём настоящее дело.

В небольшой организации, которая помогала людям с жильём и документами, ему сначала предложили временную работу. Перебирать заявки, проверять цифры, связываться с теми, кто ждал ответа. Он вернулся после первого дня злой от усталости и счастливый настолько, что старательно это скрывал.

— Ты улыбаешься, — сказала я.

— Очень тяжёлый день.

— У тебя странная реакция на тяжёлые дни.

Он посмотрел на меня и наконец перестал делать вид.

— Кажется, я сегодня пригодился.

Я подошла и обняла его. Несколько минут мы стояли в прихожей, пока пакет с хлебом медленно выскальзывал у него из руки.

∗ ∗ ∗

В конце второй недели мы купили растение для кухни. Точнее, я хотела купить красивый горшок, а Данте напомнил, что в пустом уже стоит один.

— Можно просто переставить пустоту? — предложил он.

— Тебе обязательно портить мне покупку?

Он рассмеялся и пошёл следом. Я долго выбирала между двумя почти одинаковыми растениями. Продавщица терпеливо ждала, Данте делал вид, что способен различить их характеры.

— Этот выживет? — спросила я.

— Нам бы сначала самим, — ответил он.

Я толкнула его локтем. Он поймал мою руку, и мы так и пошли до дома: я несла горшок, он — пакеты и мои пальцы в своей ладони.

На кухне оказалось, что выбранное место занято книгой Данте и зарядным устройством. Я остановилась у подоконника, не зная, куда поставить покупку. Данте сразу убрал свои вещи.

— Я могу в другом месте, — сказала я.

Он посмотрел на растение.

— Ты хотела здесь.

— Но у тебя тут…

— Теперь у нас тут цветок.

Он помог снять обёртку. Несколько сухих листьев упало на пол, земля просыпалась на подоконник. Я сначала рассердилась на собственную неловкость, потом увидела, как Данте собирает рассыпанное пальцами, и стала помогать.

Весь этот день я потом помнила очень ясно. Мы никуда не торопились, не покупали друг другу ничего значительного, не решали, что делать с прошлым. Просто освобождали место для вещи, которую я выбрала. После я ещё долго замечала, как приятно возвращаться в комнату и видеть на подоконнике своё решение.

Поливать мы его, правда, оба забывали. Через неделю пришлось заводить напоминание, и Данте предложил назвать его «человек, которому тоже нужна вода». Я сказала, что это клевета: воду я пью исправно. Он посмотрел на пустые чашки возле моего компьютера, и спор пришлось прекратить.

∗ ∗ ∗

На третьей неделе написал Сальваторе.

«Ты хорошо выглядишь на новой фотографии».

Я увидела сообщение, пока выбирала ткань для детских штор. Сразу стало трудно сосредоточиться. Ещё минуту назад существовали только заказ, срок и два оттенка зелёного. Теперь я сидела с телефоном в руке и пыталась понять, зачем он написал именно так.

Скучает? Проверяет? Хочет, чтобы я знала, что он всё ещё может меня увидеть?

Я успела придумать несколько ответов. Один холодный, другой смешной, третий такой, после которого он точно должен был пожалеть. Потом положила телефон и посмотрела на ткань. Всё ещё пыталась заставить Сальваторе почувствовать нужное, прежде чем мне самой разрешено будет прожить день.

Убрала фотографию из открытого доступа. Написала, что больше не хочу получать от него сообщения, и заблокировала номер.

После этого долго плакала на полу возле дивана. Мне было обидно, что даже собственный отказ не приносит мгновенного облегчения. Столько лет хотелось, чтобы он заметил, как я выгляжу, а теперь от нескольких слов хотелось спрятаться.

Данте пришёл раньше обычного. Остановился в дверях, потом сел рядом на пол.

— Он написал? — спросил тихо.

Я кивнула и отдала телефон. Данте не взял.

— Я могу просто побыть здесь?

Я посмотрела на него и подвинулась ближе. Он обнял меня. Я чувствовала, как ему больно видеть мои слёзы о другом мужчине, и не стала говорить, что они ничего не значат.

— Я не хочу к нему, — сказала я.

Данте кивнул.

— Я слышу.

Он остался рядом, пока я не смогла подняться. Потом мы приготовили ужин. Я нарезала овощи, он мешал соус и время от времени касался моего плеча, проходя мимо. Этот вечер не стал хорошим. Но закончился он в нашей кухне, а не в моей переписке с Сальваторе.

Через несколько дней я позвонила маме. Сначала рассказывала про работу. Про то, что стол наконец собран, про шум под окнами, про любимую булочную. Потом она спросила, надолго ли я оставлю квартиру дома пустой, и я вдруг поняла, что больше не хочу отвечать только на безопасную часть вопроса.

— Мама, мне нужно тебе рассказать.

Она замолчала. Я слышала, как на том конце остановилась швейная машинка.

Я рассказала о своей работе раньше. Не в подробностях, не обо всех мужчинах. Произнесла слово, которое столько лет подменяла другими, объяснила, как в моей жизни появился Сальваторе. Потом замолчала, потому что горло сжалось и стало трудно говорить.

Мама долго ничего не отвечала.

— Ты одна со всем этим была? — спросила наконец.

Я заплакала.

— Не всё время. Но часто.

— Почему мне не сказала?

— Боялась, что ты больше не захочешь со мной разговаривать.

На том конце что-то тихо стукнуло о стол.

— Мария, я могу сердиться. Могу чего-то не понять. Но как ты себе представляешь, что я перестану быть твоей матерью?

Я закрыла лицо свободной рукой. Её голос тоже дрожал.

Мы говорили долго. Она задавала вопросы, на некоторые я пока не смогла ответить. Мама не делала вид, что ей легко. Я впервые не пыталась организовать разговор так, чтобы никто из нас не почувствовал ничего неприятного.

Под конец сказала, что теперь живу с Данте.

— Он знает? — спросила она.

— Да.

— Всё?

— Достаточно, чтобы самому решать.

Мама помолчала.

— Я многого не понимаю, Мария. Но домой ты можешь приехать всегда. Не жди, пока я пойму всё.

Когда разговор закончился, я ещё несколько минут держала телефон у уха. Потом пошла в соседнюю комнату. Данте поднял голову от книги и сразу протянул ко мне руку.

Я подошла. Села рядом, прижалась к нему и впервые за долгое время не стала заранее объяснять, почему опять плачу.

∗ ∗ ∗

Первую оплату я получила в четверг. Сумма была меньше, чем за один прежний вечер. Я купила продукты, отправила часть маме и долго выбирала нелепо дорогие карандаши. Данте спросил, почему я улыбаюсь над чеком.

— Профессиональная деформация. Всё перевожу в деньги.

Он узнал фразу. Поцеловал меня в висок и спросил, хочу ли я отпраздновать.

Я уже приготовилась выбрать ресторан, потом посмотрела на нашу кухню. В ней всё ещё не хватало нормального светильника, зато на подоконнике стояла купленная мною чашка, которую никто другой не мог бы выбрать настолько неудачно.

— Дома, — сказала я. — Только я сегодня ничего не готовлю.

Данте поклонился. Я заявила, что без белого воротника этот жест производит меньшее впечатление. Он посмотрел на меня так, что я немедленно перестала спорить и улыбнулась.

Пока он готовил, я включила музыку. Нашла старую песню, которую любила ещё до переезда в большой город. Стала подпевать и сначала смутилась, когда Данте обернулся. Потом решила не замолкать.

Он выключил плиту и протянул руку.

— Потанцуем?

— Здесь?

— Кухня недостаточно хороша?

— Боюсь за мебель.

Он притянул меня к себе. Я положила руки ему на плечи. Мы почти не двигались, только мешали друг другу делать правильные шаги. Данте наступил мне на ногу, я выругалась, он засмеялся и поцеловал меня, не дождавшись окончания песни.

Я тоже не собиралась ждать. Мне нравилось чувствовать, как меняется его дыхание, когда я сама его обнимаю, как исчезает вся его внешняя невозмутимость. Я знала эту сторону Данте ещё по первой гостиничной ночи, но теперь её не нужно было вырывать у него вместе с мучительным выбором.

— Ужин остынет, — сказала я.

Он посмотрел на выключенную плиту.

— Разогреем.

Я засмеялась и снова потянулась к нему. За окном шумела улица, с кухни доносилась музыка, а мы впервые за весь день перестали следить за временем.

Позже, когда всё-таки сели есть, Данте заметил на моей щеке след от своей рубашки. Хотел вытереть, я перехватила его руку.

— Оставь.

— Тебе нравится?

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Что ты здесь? Очень.

Однажды Данте попросил освободить вечер. Я как раз пыталась закончить третью версию детской комнаты и раздражённо спросила, насколько срочно.

— Ужасно. Мне нужно пригласить тебя на свидание.

Я перестала двигать мышкой.

— Мы уже месяц живём вместе.

— Именно. Кажется, я пропустил один этап.

Он стоял в дверях, делая вид, что всё ещё ждёт моего решения по срочному вопросу. Я рассмеялась и закрыла ноутбук.

Вечером надела платье, которое привезла с собой. Данте застёгивал часы возле зеркала, а я никак не могла справиться с молнией на спине. Позвала его.

Он подошёл и осторожно поднял застёжку. Я смотрела на нас в зеркало и вдруг вспомнила чужой отель, знакомые пальцы у шеи, то, как долго могла ошибаться в значении простого жеста. Данте заметил, что я замолчала.

— Не так?

Я повернулась к нему.

— Так. Просто поцелуй меня.

Он поцеловал. Я держалась за его рубашку, пока неприятное воспоминание не перестало заслонять человека передо мной. Потом выдохнула и сама поправила ему ворот.

— Готова?

— Теперь да.

Мы ужинали в маленьком ресторане, где столики стояли так близко, что Данте несколько раз извинился перед соседкой за спинку своего стула. Она махнула рукой, потом посоветовала десерт. Я поймала себя на том, что улыбаюсь совершенно незнакомой женщине и не пытаюсь определить, что она обо мне думает.

Данте заметил.

— Что?

— Ничего. Мне хорошо.

Он посмотрел на меня и отложил меню.

— Я рад.

Мне хотелось спросить, почему он вообще остался. Перечислить всё, из-за чего другой мужчина имел бы полное право уйти. Но мы уже слишком много говорили о том, чего боимся. Я решила хотя бы один вечер не устраивать проверку хорошему.

— А ты когда понял, что хотел меня? — спросила я.

Данте кашлянул, чуть не поперхнувшись водой.

— Ты очень удобно выбираешь время для вопросов.

— Я ждала, пока принесут ножи. Теперь ты обязан отвечать.

Он засмеялся, потом немного помолчал.

— В первый вечер. Раньше, чем собирался себе признаться.

— Когда я сказала про «бесплатно»?

— До.

Я смотрела на него, чувствуя, как горячо становится лицу.

— Ты совершенно не подал виду.

— Я очень старался.

Он произнёс это так, что у меня перехватило дыхание. Я вспомнила узкий коридор, ключ в замке, его «пора уходить вам». Оказалось, я всё это время любила не выдумку, которая возникла у меня одной.

— А сейчас стараешься? — спросила тише.

Данте посмотрел на мои губы, потом прямо в глаза.

— Сейчас жду счёт.

Я рассмеялась и спрятала лицо в ладонях. Он взял мою руку, поцеловал костяшки пальцев. Наши колени коснулись под столом. Мы доели десерт, практически не чувствуя вкуса, и ушли раньше, чем кто-нибудь из нас признался, что больше не хочет сидеть здесь.

Возле дома я долго не могла вставить ключ. Данте стоял сзади и целовал меня в висок, чем совершенно не помогал. Я обернулась, возмущённая, и тут же сама потянулась к нему.

— Соседи, — напомнил он.

— Поздоровайся, если выйдут.

Он рассмеялся, забрал ключ и открыл дверь.

Позже мы ещё долго не спали. В темноте Данте рассказывал про какое-то смешное происшествие на работе, а я слушала его голос и время от времени касалась губами его плеча. Мне нравилось, что желание никуда не исчезает, когда заканчивается вечер. Что утром можно будет снова приблизиться, пошутить, рассердиться из-за холодного кофе и всё равно остаться рядом.

Были и другие вечера. Усталые, раздражённые, совсем не похожие на тот. Иногда я ждала от Данте слов, о которых он не догадывался. Иногда он уходил в молчание, и я успевала испугаться раньше, чем понимала: ему просто трудно подобрать ответ. Однажды мы поссорились из-за ужина, а через час признались, что оба весь день боялись чужого плохого настроения.

Я постепенно поняла, что не хочу превращать его в единственного человека, который должен выдерживать всё моё прошлое. Нашла психолога. На первой встрече сказала, что мне надоело всё время ждать чьего-то решения обо мне. Мы долго говорили, а под конец она спросила, что я сама хочу сделать в ближайшую субботу.

Я растерялась. Такой маленький вопрос, на который нельзя было ответить красивой биографией.

В ту субботу поехала к океану одна.

Ветер растрепал волосы, песок набился в обувь. Я сидела на скамейке, ела тёплую булочку и смотрела на воду. Море с холодильника когда-то было аккуратным голубым прямоугольником. Здесь вода оказалась серой, огромной и шумной. Мне понравилось, что я не сумела представить её заранее.

Вернувшись, застала Данте за книгой. Он поднял голову.

— Как было?

Я сняла куртку, из кармана посыпался песок.

— Ветрено.

Он рассмеялся.

— Вижу.

Я присела рядом и стала рассказывать. Про собаку, которая долго воровала у хозяина перчатку. Про женщину с огромным красным шарфом. Про то, что иногда приятно молчать самой, без необходимости ждать, когда кто-нибудь наконец заговорит.

Данте слушал, положив ладонь на моё колено. Я закончила и неожиданно поняла, как сильно соскучилась за эти несколько часов. Подвинулась ближе.

— В следующий раз позову тебя.

— Если захочешь.

— Уже хочу.

Он отложил книгу. Я поцеловала его и почувствовала, как холодные после дороги руки согреваются под его ладонями.

∗ ∗ ∗

Через два месяца после приезда несколько коробок всё ещё стояли в коридоре. Мы то находили в них нужные вещи, то снова обещали разобрать в выходные. Мне нравилось, что наша жизнь успела обрасти своими недоделанными делами.

В одно утро я стояла у кофемашины и читала письмо заказчицы. Она снова передумала насчёт зелёного. Данте наконец принялся за последнюю коробку. Я слышала шорох бумаги, его тихое недовольное бормотание, потом внезапную тишину.

— Откуда это здесь?

Я обернулась. Он держал старый белый воротник.

Мне хватило секунды, чтобы вспомнить кабинет, пустой ящик и то, как осторожно я прятала узкую полоску в пальто.

— Забрала из твоего кабинета. Подумала, для одной очень неправильной исповеди ещё пригодится.

Данте посмотрел на воротник. Потом на меня. Медленно улыбнулся.

— Ты украла мою вещь?

— Сохранила историческую ценность.

Он подошёл. Я отложила телефон экраном вниз. Письмо про зелёные стены могло подождать.

Данте обнял меня и легко посадил на край столешницы. Я придержала чашку, чтобы он не опрокинул её локтем.

— Значит, тебя всё-таки заводит святой отец?

Я забрала воротник из его руки, приложила к вороту его футболки — старой, вытянутой, с обвисшим воротом, — и посмотрела ему в глаза.

— Только если святой отец — ты.

Он рассмеялся. Я потянула его к себе и поцеловала.

Поцелуй сразу пошёл не тот — глубокий, неторопливый, с прикушенной губой. Он взял меня за затылок, большим пальцем погладил под челюстью, и от этой мелочи у меня подогнулись пальцы на ногах. Чашка всё-таки звякнула о столешницу; я разжала руку и забыла про неё.

За спиной работала кофемашина. На полу лежал солнечный прямоугольник, за окном начинался обычный день. Он отпустил мой рот и повёл губами вниз — по шее, по ключице. Майка на тонких бретельках ничего не держала: он потянул одну вниз, зубами прихватил вторую, и ткань соскользнула, собралась под грудью. Утренний воздух прошёл по коже, соски затвердели раньше, чем он успел к ним прикоснуться.

Мои пальцы нашли подол его футболки, забрались под него, по голому животу, и он выдохнул мне в шею коротко и тяжело. Ткань была мягкая, застиранная до тонкости, и от того, каким домашним он был сейчас — в растянутых штанах, босиком, с этим нелепым воротником поверх футболки, — сводило сильнее, чем от любого костюма.

Кофе я всё-таки успела выключить — вслепую, нащупав кнопку, — и в квартире стало тихо.

Он спустил с меня шорты, и они упали на пол мокрой тряпкой. Потом подхватил под колени, развёл и поставил мои ступни на край столешницы, так что я оказалась открыта и почти беспомощна, а он опустился на корточки между моих ног. Ладони прошли по бёдрам снизу вверх, большие пальцы раздвинули. Первое прикосновение языка было нежным, почти пробным — и я всё равно ударилась затылком о навесной шкафчик.

Он вёл медленно. Широко, плавно, с паузами, будто утро принадлежало ему одному. Солнце лежало у меня на животе, тёплое и слепое, и от контраста с горячим ртом внутри поднималось что-то тягучее, почти невыносимое. Я запустила пальцы ему в волосы, сжала, и он замычал и стал настойчивее.

Кофемашина остывала. Часы на микроволновке тикали.

Он добавил пальцы — сначала один, осторожно, потом глубже, — и ритм сложился так точно, что я перестала соображать, где верх и где низ. Пяткой я цеплялась за край шкафчика, второй ногой упиралась ему в плечо. Дыхание сбилось на всхлипы. Он не сбавлял, и когда я сорвалась, вскрикнула так громко, что стало слышно на лестничной клетке, а он придержал меня ладонью за бедро и продолжал, пока последняя дрожь не отпустила.

Он поднялся. Подбородок у него блестел. Я сползла со столешницы, но ноги не держали, и я села на колени прямо на солнечный прямоугольник, на прохладный линолеум.

Воротник лежал на столе. Я взяла его, приложила к его вороту и придержала, чтобы полоска легла как надо поверх вытянутого ворота футболки.

Он смотрел сверху, и лицо у него было совсем не святое.

Я потянула за резинку его штанов, спустила их, вытащила его. Провела губами по головке, потом медленно, не отрывая от него взгляда, насадилась.

Данте запрокинул голову и упёрся ладонью в шкафчик — и от этого глухого стука в столешницу у меня внутри всё сжалось заново.

Я не спешила. Брала неглубоко, с паузами, то отпускала совсем, то снова, и он сдался почти сразу — стал подаваться навстречу, уронил руку мне на затылок. Пальцы путались в волосах, сжимали. Он назвал меня по имени, хрипло, один раз.

— Стой, — выдохнул он наконец. — Иначе сейчас.

Я отстранилась. Между нами повисла короткая звенящая пауза, и в ней было слышно, как мы оба дышим.

Он поднял меня — за подмышки, как поднимают ребёнка, — развернул и согнул над столешницей. Щекой я легла на прохладный пластик, рядом с блокнотом. Ключи звякнули под локтем. Он задрал мне майку до лопаток, придержал за бедро и вошёл с первого движения, глубоко. Я вскрикнула и подалась вперёд, ловя ладонями край стола.

Он двигался сильно и ровно, без пощады, и стол ходил под нами. Что-то покатилось и упало. Его рука легла мне на затылок, прижимая лицо к столешнице, и мир сузился до наклона бёдер, до горячего дыхания у моего плеча, до того, как внутри всё поднимается заново, острее прежнего.

Солнце переползло мне на спину и припекало. Он наклонился, прижался грудью — мягкая футболка, — и мы задвигались вместе, и мои пальцы нашли его пальцы и переплелись. Напряжение собиралось туго, почти до боли, и когда он прикусил мне плечо, меня сорвало второй раз — беззвучно, только вздрогнув всем телом.

Он продержался ещё несколько движений, потом вжался в меня и замер, и его выдох был похож на стон с облегчением. Тишина. Только дыхание и гул холодильника. Он лежал на мне, тяжёлый, и не спешил подниматься, и я чувствовала, как остывает взмокшая спина.

— Значит, историческая ценность, — пробормотал он куда-то мне в затылок. Я засмеялась в столешницу.

Глава 8. Остаться рядом

В то воскресенье я проснулась от холода на его половине кровати.

Не от звонка, не от шума за окном. Просто потянулась во сне и наткнулась на пустую простыню. Несколько секунд лежала с закрытыми глазами, дожидаясь, когда из ванной донесётся вода. Потом открыла их.

Дверь была приоткрыта. В коридоре стояли его домашние тапки. Куртки на крючке не было.

Я села. Посмотрела на телефон. Семь двадцать три.

К этому времени мы прожили вместе почти три месяца. Я знала, как Данте спит, когда устал, какой рукой ищет ночью край одеяла и почему раздражается, если кто-то оставляет мокрую ложку возле кофемашины. Но стоило мне проснуться одной, как все эти знания куда-то исчезли. Я снова оказалась женщиной, от которой уходят до завтрака.

На кухне лежала записка: «Скоро вернусь. Хлеб куплю».

Я прочитала её дважды. Поставила чайник, достала одну чашку, потом со злостью убрала её и достала две.

Данте пришёл через полчаса. Волосы были влажными от тумана, в руках бумажный пакет. Он остановился в дверях, увидев меня за столом.

— Что случилось?

— Ты где был?

— На мессе.

Он положил хлеб и снял куртку. Я смотрела на его рубашку. Обычную, серую. Без белой полоски.

— Ты ходишь туда каждое воскресенье?

— Иногда. Сегодня захотел.

— И не мог сказать?

— Ты спала. Я оставил записку.

Мне стало стыдно. От этого голос сделался только резче.

— Конечно. Записка. Всё предусмотрел.

Данте помолчал, потом отодвинул стул напротив.

— Мария, я зашёл в церковь. Не собираюсь возвращаться в прежнюю жизнь за твоей спиной.

Я провела пальцем по краю чашки.

— Тебе её не хватает?

Он ответил не сразу. И пока молчал, я успела придумать всё, что боялась услышать.

— Некоторых вещей — да.

Я кивнула, хотя хотелось встать.

— Понятно.

— Нет. Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

— Мне не хватает людей. Того, что я умел делать. По утрам я знал, кто меня ждёт и зачем. Иногда скучаю по тишине в соборе. А по необходимости каждый день делать вид, что я ни в чём не сомневаюсь, не скучаю совсем.

Я смотрела на его руки. Он ещё не вынул хлеб из пакета.

— А я тут при чём?

— Вот и я хочу понять, почему ты решила, что при чём.

Мне было неприятно, насколько точно он спросил. Я потянулась к пакету, развернула бумагу. От хлеба пошёл тёплый запах.

— Иногда мне кажется, что у тебя теперь должна быть хорошая жизнь, — сказала я. — Раз уж ты столько потерял.

Данте тихо выдохнул.

— И ты отвечаешь за качество?

Я невольно улыбнулась.

— Кто-то должен.

Он не поддержал шутку.

— Я не выставлял тебе счёт за свой уход.

— Знаю.

— Тогда перестань выплачивать.

Я отломила кусочек хлеба. Есть не хотелось, но он был тёплым, и я держала его в ладони, пока не стало легче дышать.

Данте подвинул ко мне масло. Мы позавтракали, даже немного посмеялись. А потом я мыла чашки и думала о том, сколько разных вещей можно услышать в простом «я скучаю», если всё время ждёшь, что тебя однажды окажется недостаточно.

∗ ∗ ∗

Во вторник Лючия прислала мне новый заказ.

Мы учились вместе, а теперь она работала в той самой студии, которой я когда-то отправила свои рисунки. Первые два месяца давала мне небольшие комнаты и бесконечные правки. На этот раз речь шла о квартире целиком. Заказчик купил жильё в Лиссабоне и хотел закончить ремонт до своего переезда.

Я дочитала письмо до подписи и перестала улыбаться.

Марко Беллини.

С ним я встречалась дважды. Давно. Помнила тяжёлые часы, привычку наклонять голову, когда слушает, и то, что он всегда оставлял свет в прихожей номера. Ему нравилось думать, будто я приезжаю в дом, где меня ждут.

Теперь под его именем стояли площадь квартиры и вопрос о сроках.

Я позвонила Лючии.

— Он сам попросил меня?

— Да. Сказал, знаком с тобой и видел портфолио. Что-то не так?

Я посмотрела на открытый план.

— Знаком не по работе в дизайне.

Лючия замолчала. Она знала, чем я занималась раньше. С того дня, когда предложила прислать мне первый заказ, я больше не хотела начинать сотрудничество с удобной половины правды.

— Поняла, — сказала наконец. — Передам другому дизайнеру.

— Подожди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сама удивилась, как резко её остановила.

— Ты уверена, Мария? У нас будут другие проекты.

— Будут. Но эту квартиру я тоже умею делать.

Мы договорились о первой встрече в кафе, днём. Я составила вопросы, распечатала план. Затем полчаса выбирала одежду и разозлилась, когда поняла, сколько значения придаю длине рукавов.

Вечером Данте вернулся с работы позже обычного. Поставил сумку у стула и некоторое время смотрел на мой стол.

— Большой заказ?

— Квартира. Три комнаты, кухня, терраса.

Я начала рассказывать про странно расположенную несущую стену, сама остановилась и закрыла папку.

— Я знаю заказчика.

Данте поднял глаза.

— Хорошо знаешь?

— Он был моим клиентом. Раньше.

На кухне работал холодильник. Я никогда до этого не замечала, какой у него неприятный гул.

— И он нашёл тебя здесь?

— Увидел мои работы у студии. Попросил поручить квартиру мне.

Данте медленно выдвинул стул.

— Ты согласилась?

— На встречу. Посмотрю, о чём он собирается говорить.

— Серьёзно?

— Да.

Он отвернулся к окну. Несколько секунд я рассматривала его затылок. Потом сказала:

— Ты можешь спросить то, что хочешь.

Данте повернулся.

— Ты с ним спала?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Хотя сама только что разрешила спросить.

— Да.

Он коротко кивнул. Я видела, как движется мышца возле его челюсти.

— Откажись.

Я положила ладони на закрытую папку.

— Данте.

— Что?

— Услышь, как ты сейчас это сказал.

Он отвёл глаза. Потом сел.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты отказалась.

— А я хочу хотя бы узнать, зачем он пришёл.

— Ты действительно не догадываешься?

Я посмотрела на него. Уже не было ни усталого мужчины, пришедшего домой, ни моего приятного волнения из-за большого проекта. Мы сидели за кухонным столом, а между нами снова лежала чужая гостиничная карточка.

— Возможно, ему нужна квартира, — ответила я. — Возможно, нет. Во втором случае встречи больше не будет.

— И ты спокойно разберёшься.

— Надеюсь.

Данте усмехнулся. Тихо, без улыбки. Мне захотелось сделать ему больно в ответ, просто чтобы не сидеть одной с этим унижением. Я уже знала, куда ударить: напомнить, что он сам заплатил, спросить, чем теперь недоволен. Вместо этого сцепила руки под столом.

— Скажи, что тебя пугает.

— Ты думаешь, я не понимаю, что для тебя значат слова «это работа»?

Я перестала двигаться.

— Понимаю, — сказала наконец.

— Нет, дай мне договорить. Ты всё время хочешь, чтобы я смотрел на тебя сегодняшнюю. Я пытаюсь. Но иногда вспоминаю, как вернул тебе шарф. Стоял у двери, хотел, чтобы ты обернулась ещё раз. А ты уезжала с записью в телефоне.

Я опустила голову. Очень хорошо помнила шарф. Помнила, с какой осторожностью он положил его мне на плечо.

— Я знаю, что сделала.

— А я до сих пор иногда не знаю, какую часть того вечера могу оставить себе.

Впервые за весь разговор мне нечем было защищаться. Он не обозвал меня, не сказал, что я должна быть благодарна за новую жизнь. Просто показал место, которое всё ещё болело.

Я придвинула стул ближе. Не коснулась его: не была уверена, что сейчас имею право успокаивать прикосновением.

— Когда ты рассказывал про протекающую крышу, я уже не хотела уходить. Когда спросил про мои рисунки, мне стало страшно, что ты действительно захочешь меня узнать. А когда я стояла в коридоре, мне хотелось, чтобы ты позвал обратно. Я не изображала это, Данте.

Он смотрел на край стола.

— Но запись всё равно отправила.

— Да.

Я заставила себя не добавить объяснение. Ни имя Сальваторе, ни сумму, ни рассказ о том, как привыкла подчиняться. Всё это он уже слышал.

Данте закрыл лицо ладонью. Посидел так, потом опустил руку.

— Я не хочу проверять твой телефон, — сказал он. — Не хочу представлять каждого мужчину, который тебе пишет. Но сегодня прочитал имя на плане и сразу подумал: вот сейчас опять окажется, что я чего-то не знаю.

— Поэтому я и сказала сама.

— Я понимаю.

— Ты не обязан быстро мне простить. И я не могу каждый день просить разрешения на свою жизнь, пока ты прощаешь.

Он поднял глаза. Мы смотрели друг на друга и впервые не пытались сделать этот разговор легче шуткой.

Я любила его. Наверное, уже давно, если считать время не днями. Но сейчас ясно почувствовала, как легко можно потратить любовь на бесконечное доказательство собственной пригодности. Я умела так жить. Умела возвращаться домой с заранее приготовленным объяснением, угадывать настроение по тому, как человек кладёт ключи. Даже здесь, в этой квартире, я порой успевала извиниться за что-нибудь раньше, чем Данте замечал, что произошло.

Мне не хотелось однажды возненавидеть его за то, что я снова делаю это сама.

Я встала.

— Мне нужно пройтись.

Он тоже поднялся и тут же остановился.

— Ты уходишь?

Я посмотрела на куртку в прихожей. Рядом висели наши ключи. Два одинаковых комплекта, которые я так долго считала достаточным доказательством, что всё теперь иначе.

— На улицу. Вернусь.

Данте кивнул. Не перегородил проход, не стал требовать закончить разговор немедленно. Я надела куртку, взяла ключи. Уже у двери услышала:

— Я перегнул с этим «откажись».

Я обернулась.

— Да.

Он выдержал мой взгляд.

— Я услышал.

На улице было сыро. Я прошла мимо булочной, свернула к небольшому скверу. Села на мокрый край скамьи и только тогда заплакала.

Никакого красивого облегчения не случилось. Хотелось, чтобы Данте оказался совсем простым человеком: понял меня один раз и больше никогда не ошибался. Хотелось самой стать женщиной, которая не пугается пустой кровати и не слышит старых приказов в каждой резкой интонации.

Я сидела, пока не начали мёрзнуть пальцы. Потом написала ему: «Иду домой».

Он ответил: «Дверь открыта».

Я вернулась со своим ключом.

На кухне стояли две тарелки с остывшей пастой. Данте сидел у окна. Поднялся, когда я вошла, потом снова сел, будто решил не делать ни одного лишнего движения.

— Разогреть?

— Да.

Пока он возился у плиты, я смотрела на его спину. Очень хотелось обнять. Я не стала: боялась, что мы опять слишком быстро заменим разговор облегчением от того, что ещё хотим друг друга.

Мы поели. Данте спросил, во сколько моя встреча. Я ответила. Больше в тот вечер к ней не возвращались.

Спать легли рядом, но я долго смотрела в темноту. Между нами было сантиметров двадцать, и я чувствовала каждый из них. Когда он пошевелился, хотелось повернуться первой. Я дождалась, пока перестану считать это уступкой, и сама положила ладонь ему на плечо.

Данте накрыл её своей рукой. Мы так и уснули.

∗ ∗ ∗

Марко уже ждал в кафе. Увидев меня, поднялся и улыбнулся знакомой улыбкой. Я успела почувствовать, как у меня меняется лицо: вот-вот появится прежнее приветливое выражение, удобное для любого разговора.

Поставила папку на стол и достала план.

— Доброе утро. Начнём с квартиры?

Он сел.

— Ты теперь всегда так серьёзна?

— Обычно до первого кофе.

Он рассмеялся, заказал два эспрессо. Я не помнила, чтобы раньше он спрашивал, какой кофе я пью.

Первые десять минут я замечала только знакомые мелочи: как поворачивает часы внутрь запястья, как смотрит на собеседника, прежде чем возразить. Потом он объяснил, что кабинет должен иногда становиться гостевой комнатой, и я наконец увидела перед собой задачу.

Показала два варианта. Он выбрал третий, которого ещё не существовало. Я возразила, он потребовал объяснить. Через двадцать минут мы спорили о ширине дверного проёма, и мне вдруг стало легче. Я знала, о чём говорю. Мне не приходилось нравиться ему каждую минуту, чтобы разговор продолжался.

Когда мы закончили, Марко отодвинул чашку.

— В квартире есть терраса. Вечером там красивый вид. Можешь посмотреть без всей этой официальной делегации.

Он улыбался. Я посмотрела на план, потом на него.

— Если вы предлагаете осмотр, я приеду со специалистом по замерам. Если что-то другое — я этим больше не занимаюсь.

Он немного откинулся на спинку стула.

— Я просто пригласил тебя выпить.

— Я поняла.

Вокруг звякали чашки. За соседним столиком мужчина вытирал ребёнку молоко с подбородка. Мне было страшно, что Марко сейчас встанет и разговор о моей работе закончится за одну секунду. Но возвращать улыбку, которой я ещё недавно могла бы всё сгладить, не хотелось.

Он посмотрел на раскрытую папку.

— Тебе нужен этот заказ?

— Да. Но выпивать с вами я не буду.

Марко помолчал. Потом придвинул к себе план.

— Тогда пришлите расчёт по второму варианту.

Я записала.

Руки задрожали только на улице. Пришлось остановиться у витрины, прежде чем удалось убрать бумаги в сумку. Я злилась, что всё ещё дрожу после такого простого разговора. Потом подумала о том, сколько лет училась не мешать мужчинам получать желаемое, и позволила себе постоять ещё минуту.

Лючии позвонила сама. Рассказала о встрече, в том числе о приглашении на террасу. Она спросила, хочу ли я продолжать. Я ответила, что да, если переписку и встречи будем вести через студию.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду на связи.

Я пошла к автобусной остановке. Данте не писала отчёт. Очень хотелось отправить ему что-нибудь победное, чтобы он немедленно перестал тревожиться и похвалил меня. Но эта встреча касалась ещё и моей работы. Я хотела рассказать о ней вечером, за нашим столом, без необходимости сначала оправдать своё возвращение домой.

∗ ∗ ∗

Данте пришёл без хлеба. Поставил сумку в прихожей, посмотрел на список покупок и выругался. Негромко, но отборно.

Я подняла голову от ноутбука.

— Вот это я понимаю. Духовный рост.

Он посмотрел на меня и впервые за два дня улыбнулся как обычно.

Потом сел на диван, не снимая куртки. Я закрыла компьютер.

— Тяжёлый день?

Он кивнул.

— У нас семья не получила квартиру. Двое детей. Младшему четыре. Я несколько недель помогал собирать бумаги, а сегодня выяснилось, что жильё отдали другим.

Я подошла и села рядом.

— Ты мог что-то сделать?

— Не знаю. Вот это и бесит. Раньше тоже далеко не всё мог, но хотя бы умел оставаться с человеком после плохих новостей. Сегодня сидел напротив их отца и говорил про следующие варианты. Сам себя ненавидел за этот голос.

Он снял куртку, бросил на спинку дивана.

— Они тебе верили, — сказала я.

— Да.

— И теперь кажется, что ты их подвёл.

Данте повернулся ко мне.

— Ты сейчас собираешься объяснить, что это не так?

Я покачала головой.

— Я собиралась спросить, ел ли ты.

Он усмехнулся и вдруг наклонился, упёрся лбом в моё плечо. Я положила руку ему на затылок. Мы посидели так несколько минут. Куртка сползла на пол. Поднимать её никто не стал.

Мне нравился его сильный характер. То, как он мог выдержать чужую злость и не заговорить громче. Но к мужчине, который сидел сейчас рядом, у меня появлялось какое-то особенно острое чувство. Я хотела знать его и таким. Чтобы однажды он не остался с бедой один только потому, что я привыкла ждать от него уверенности.

На кухне разогревался ужин. Данте поставил тарелки, налил воды. Потом сел и спросил:

— Как прошла встреча?

Я подняла глаза.

— Ты сейчас про квартиру или про Марко?

Он на секунду прикрыл глаза.

— Про тебя. Пока получается криво.

Я рассказала всё. Про два плана и третий, которого ему захотелось. Про террасу. Про расчёт, который теперь нужно подготовить.

Данте слушал. На приглашении выпить отложил вилку, но не перебил.

— Ты была права, — сказал наконец. — Нужно было дать тебе самой решить.

— Мне всё равно было страшно.

— Из-за заказа?

— Из-за того, что я в какой-то момент опять захочу быть удобной. Улыбнусь, соглашусь на лишнее, а потом сама себе объясню, что ничего страшного.

Я никогда не говорила этого вслух. Теперь смотрела на вилку в своей руке и ждала.

Данте немного придвинулся.

— Почему ты мне вчера так не сказала?

— Ты уже был достаточно уверен, что я ничего не умею решать. Не хотела помогать.

Он опустил голову.

— Я был неправ.

Я кивнула. От этих слов стало легче. Не сразу, не целиком, но плечи наконец перестали болеть.

Некоторое время мы ели молча. Потом Данте сказал:

— Знаешь, чего я больше всего испугался? Что у тебя получится и без меня. Новый город, работа. Ты вылезешь из всего этого, оглянешься и поймёшь, что я больше не нужен.

Я медленно положила вилку.

— Данте…

— Знаю, как звучит. Самому противно.

— Ты правда хочешь быть нужен мне только потому, что без тебя я не справлюсь?

Он покачал головой.

— Нет.

Я смотрела на мужчину, который однажды не стал удерживать меня в аэропорту. Оказалось, ему тоже стоило усилий просто стоять рядом. Он умел отпускать мою руку раньше, чем переставал бояться.

— Я могу жить одна, — сказала я. — Могу сама платить за квартиру, ездить на встречи, носить эти дурацкие тяжёлые пакеты. Иногда мне даже лучше побыть одной. Но вечером я хочу, чтобы домой приходил ты. Именно ты. И иногда забывал хлеб.

У него дрогнули губы.

— С этим точно справлюсь.

Я улыбнулась и тут же почувствовала, как горят глаза.

— Только не превращай меня в доказательство, что ты не зря ушёл. Я могу ошибаться. Могу тебя разозлить. Завтра могу быть совершенно невыносимой.

— Уже сегодня местами была.

Я шлёпнула его по руке. Он поймал мою ладонь и не отпустил.

— Я люблю тебя, Мария.

Я замерла.

Он сказал это спокойно, за столом, где остались грязные тарелки и крошки. Не в ответ на обещание, не после просьбы остаться. Я ничего не должна была решить в обмен на эти слова. И всё равно первым чувством оказался страх.

Данте заметил.

— Можешь не отвечать сейчас.

— Я хочу.

Голос прозвучал неровно. Пришлось выдохнуть и попробовать ещё раз.

— Я тоже тебя люблю. Просто мне очень страшно это говорить.

Он поднял мою руку к губам. Я смотрела на его склонённую голову и плакала совершенно некрасиво: с мокрым носом, со злостью на салфетки, которые никак не хотели вытаскиваться по одной.

— Иди сюда, — сказала я.

Данте пересел ближе. Я обняла его за шею и впервые за эти два дня позволила себе как следует к нему прижаться.

В ту ночь нам не пришлось изображать примирение. Мы ещё поговорили, даже снова немного поспорили. Потом Данте поцеловал меня, и я почувствовала, как давно ждала именно этого — его близости, в которой не нужно торопиться перестать быть собой.

Позже, в спальне, он убрал с моей щеки прилипшую прядь. Я осталась лежать лицом к нему, не пряча ни припухших глаз, ни усталости. Между нами было достаточно желания, чтобы остаться вместе, и достаточно доверия, чтобы иногда останавливаться и спрашивать. Я заснула, положив руку ему на грудь. Впервые за несколько ночей не просыпалась до утра.

∗ ∗ ∗

В следующее воскресенье Данте разбудил меня, коснувшись плеча.

— Я в церковь. Хочешь со мной?

Я посмотрела на часы и простонала.

— У тебя с Богом нельзя договориться на время попозже?

Он засмеялся и натянул свитер.

— Спи. Встретимся за завтраком.

Я поймала его за руку.

— Подожди. Я приду к концу. Потом сходим куда-нибудь. Без твоих бумажек и моего ноутбука.

— Свидание?

— Если будешь хорошо себя вести.

— Это сомнительное условие для начала дня в церкви.

Я поцеловала его ладонь и отпустила.

Через час пришла к небольшому храму в другой части города. Дверь была открыта. Внутри горели свечи, несколько человек стояли возле выхода. Я увидела Данте сбоку от прохода. Он разговаривал с пожилым мужчиной, внимательно слушал, немного наклонив голову.

Я узнала это выражение лица. Когда-то решила, что оно навсегда принадлежит священнику. Теперь увидела, что Данте сумел принести его с собой и в новую жизнь.

Он заметил меня, договорил и подошёл.

— Давно ждёшь?

— Сегодня всего двадцать минут.

Данте улыбнулся. Взял мою руку.

Мы пошли завтракать. У ближайшего кафе пришлось постоять в очереди, потом Данте перепутал заказ и принёс мне слишком сладкий кофе. Я возмутилась. Он предложил поменяться. За соседним столом ссорилась пара, на улице начинался дождь, у меня в сумке лежали ключи и блокнот с правками Марко.

— Мы справимся? — спросила я вдруг.

Данте посмотрел на меня.

— Ты сейчас про ремонт?

Я покачала головой.

Он провёл пальцем по моей ладони.

— Я хочу попробовать. С тобой.

Я отобрала у него последний кусочек булочки.

— Тогда ешь быстрее. Домой пойдём пешком.

— Под дождём?

— Два взрослых человека. Как-нибудь доберёмся.

Он посмотрел на меня, на дождь за стеклом и рассмеялся. Я допила его горький кофе, взяла куртку. Данте открыл передо мной дверь, и мы вышли на улицу вместе.

∗ ∗ ∗

К концу года у меня было несколько постоянных заказчиков, у Данте — работа, на которую он уже не боялся опоздать однажды на пять минут. Мама успела познакомиться с ним по видеосвязи и всякий раз спрашивала, не забыла ли я пригласить его к ужину. Данте уверял, что это самый важный вопрос в нашей семье.

Мы по-прежнему ссорились. Не всегда вовремя просили прощения. Я могла слишком резко услышать простую фразу, он — слишком долго молчать о том, что его задело. Но теперь я знала, что после ссоры можно вернуться в ту же кухню и договорить. Это знание давалось труднее многих красивых обещаний и оставалось со мной надолго.

В годовщину отъезда из города Данте приготовил завтрак. Я заметила, что он странно торопится убрать со стола всё лишнее, и решила, что что-то разбил.

— Признавайся, — сказала я.

Он замер с чашкой в руке.

— В чём?

— Что ты сделал с моей любимой тарелкой?

Данте посмотрел на тарелку, на которой лежал хлеб, потом на меня и рассмеялся. Убрал чашку, подошёл ближе и достал маленькую коробку.

Я перестала улыбаться.

Он открыл её. Внутри лежало тонкое кольцо. Я смотрела на него и не могла заставить себя поднять глаза.

— Мария, ты выйдешь за меня?

Слова прозвучали спокойно. И всё-таки я увидела, как сильно он волнуется. Впервые за наш год вместе мне пришло в голову, что уверенность, которую я так люблю в нём, иногда состоит из одного усилия — не отводить глаз, когда страшно.

— Ты уверен? — спросила я.

— Что хочу жить с тобой? Да.

— Даже когда я ругаюсь из-за тарелок?

Он улыбнулся.

— Особенно тогда. Я хотя бы точно знаю, что ты думаешь.

Я рассмеялась, и глаза сразу стали мокрыми. Данте ждал. Не подсказывал правильную реакцию, не напоминал, сколько для меня сделал. Я могла взять столько времени, сколько нужно.

Но мне не понадобилось много.

— Да, — сказала я. — Хочу.

Он выдохнул и обнял меня. Я держалась за его плечи, пока он целовал моё мокрое лицо, и никак не могла перестать смеяться.

Кольцо оказалось немного велико. Мы ещё долго спорили, стоило ли сначала тайно примерить одно из моих. Я сказала, что он непременно попался бы. Данте утверждал, что у него большой опыт сложных операций. Я напомнила про лампу, которую мы собирали полвечера.

Потом он снова поцеловал меня, и спор закончился. На столе остывал завтрак. В соседней комнате лежали мои незаконченные чертежи, на его телефоне ждало сообщение с работы. Всё это могло подождать ещё немного.

Я сама притянула его ближе. Данте обнял меня, и я подняла руку к его лицу. Кольцо непривычно скользнуло по пальцу.

— Его всё-таки нужно подогнать, — прошептала я.

— Сегодня, — пообещал он.

Я улыбнулась и поцеловала его ещё раз. Потом мы всё же позавтракали. Мне очень хотелось успеть рассказать маме раньше, чем Данте решит, что надо обсудить это с ней лично и получить ещё одну порцию вопросов о том, хорошо ли он ест.

Глава 9. До свадьбы

На следующее утро после помолвки Данте спросил, куда я положила квитанцию из мастерской.

Я стояла перед открытым холодильником и пыталась понять, можно ли приготовить завтрак из половины лимона, сыра и вчерашней пасты. Кольцо лежало у ювелира. Его отсутствие на пальце казалось мне почти обидным: я ещё не успела привыкнуть, а у меня уже отобрали доказательство.

— В синюю папку, — ответила я.

— Здесь только твои чертежи.

— Значит, в другую синюю папку.

Он появился в дверях кухни с двумя совершенно одинаковыми папками.

— Мария.

— Не произноси моё имя таким голосом. Я согласилась выйти за тебя, но порядок в бумагах в предложение не входил.

Данте положил папки на стол и подошёл к холодильнику. Посмотрел через моё плечо, потом закрыл дверцу.

— Пойдём завтракать.

— У нас есть сыр.

— Я его видел. Он тоже хочет, чтобы мы ушли.

Я рассмеялась и наконец нашла квитанцию. Она лежала под сахарницей. Данте ничего не сказал, только посмотрел на меня с тем раздражающе спокойным выражением, от которого я уже заранее начинала защищаться.

— Даже не думай, — предупредила я.

— Я собирался спросить, возьмёшь ли куртку.

— Сначала ты собирался подумать что-то про сахарницу.

Он поцеловал меня в висок.

— Это была очень короткая мысль.

В кафе нас посадили у окна. Официантка принесла хлеб, масло и кофе. Данте ещё открывал меню, когда у меня вырвалось:

— Я вчера не позвонила маме.

Он поднял глаза.

— Позвонишь сегодня.

— Я хотела сразу. Потом подумала: она начнёт спрашивать про дату, про платье, про гостей… А мы ещё даже не решили, будет ли у нас всё это.

Данте закрыл меню.

— А ты хочешь, чтобы было?

Я посмотрела на собственную руку. На пальце остался едва заметный след от кольца.

— Не знаю. Мне стыдно признаться, но я хочу платье.

Он немного нахмурился.

— Почему стыдно?

Я пожала плечами. Вопрос был простой, ответ оказался слишком старым. Мне казалось, что некоторые желания нужно зарабатывать правильной жизнью. Я могла сколько угодно смеяться над этим, пока речь не заходила обо мне.

— Просто хочу, — сказала я наконец. — Красивое. Чтобы я сама его выбрала.

— Тогда с этого и начнём.

Он потянулся за хлебом. Я смотрела, как он намазывает масло, и испытывала почти нелепую благодарность за то, что он не стал объяснять мне, чего я заслуживаю. Платье можно было просто хотеть.

∗ ∗ ∗

Мама ответила по видеосвязи не сразу. Когда экран загорелся, на её плече висела сантиметровая лента.

— Ты занята? — спросила я.

— Подол заканчиваю. Что случилось?

Я подняла руку к камере и только потом вспомнила, что кольца нет.

— Очень убедительно, — пробормотала я.

Мама прищурилась.

— Мария?

— Данте сделал мне предложение.

Она замолчала. Где-то за её спиной негромко работал телевизор. Я слышала чужой весёлый голос и думала, как странно он сейчас звучит.

— А ты что сказала?

— Да.

Мама села. Сняла ленту с плеча, сложила пополам и вдруг улыбнулась так растерянно, что у меня защипало глаза.

— Он рядом?

Я повернула телефон. Данте стоял возле раковины с мокрой тарелкой в руках.

— Здравствуйте, — сказал он и тут же поставил её сушиться.

— Вы уже завтракали? — спросила мама.

Я рассмеялась. Данте посмотрел на меня с видом человека, чьи опасения полностью подтвердились.

Потом она спрашивала о свадьбе, а мы отвечали так, будто договаривались прямо во время разговора. Да, здесь. Нет, большого праздника пока не планируем. Конечно, мы хотим, чтобы она приехала. Нет, билеты ей не нужно искать самой.

— А платье? — наконец спросила она.

— Ещё нет.

Мама прижала губы. Я узнала это выражение: она уже мысленно измеряла ткань.

— Купи то, которое тебе понравится. Если потребуется что-нибудь подшить, я успею.

После разговора я ещё долго сидела за столом. Данте убрал телефон и коснулся моего плеча.

— Что?

— Она сказала «я успею».

Он подождал.

— Будто это обычная вещь. Мама приезжает к дочери на свадьбу и подшивает ей платье.

Данте присел рядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Для неё ты дочь.

Я кивнула. Мне всё ещё приходилось учиться слышать это без внутренней поправки на прошлое.

∗ ∗ ∗

К концу недели у нас появился список расходов, список гостей и ещё один список, назначение которого Данте не сумел объяснить.

— Это то, что нужно проверить, — сказал он.

— У нас уже есть список того, что нужно сделать.

— Сделать и проверить — разные вещи.

Я отобрала у него ручку и написала внизу: «Не сойти с ума».

Он прочитал и поставил рядом пустой квадратик.

Свадьбу решили устроить через шесть недель. Небольшую церемонию и ужин после неё. Я пригласила Лючию; Данте — двух людей с работы, с которыми за этот год успел подружиться. Мама предложила купить нам скатерть. Я сказала, что ужин будет в ресторане. Она ответила, что скатерть всё равно пригодится.

На одной строчке Данте остановился. Я поняла ещё до того, как посмотрела на лист.

— Ты можешь вписать его, — сказала я.

Данте не поднял головы.

— Я пока не решил.

Я старалась не смотреть на пустое место. Сальваторе не присутствовал в нашей квартире, но порой занимал в ней удивительно много пространства.

— Я не хочу приглашать его из вежливости, — продолжил Данте. — И не уверен, что хочу не приглашать из злости.

Мне захотелось немедленно дать правильный ответ. Сказать, что я всё понимаю, что это его отец, что я справлюсь с любым решением. Я уже вдохнула, но вовремя остановилась.

— Я не хочу видеть его за нашим столом, — произнесла я. — Даже если он будет вести себя безупречно.

Данте положил ручку.

— Хорошо, что сказала.

— Тебе неприятно.

— Да. Но не потому, что ты обязана хотеть другого.

Он убрал список в папку. Решения в тот вечер мы не приняли. Я вымыла чашки, Данте вынес мусор. Когда он вернулся, я сидела на полу возле шкафа и складывала полотенца.

Он опустился рядом. Несколько минут мы молча разбирали бельё. Потом я отдала ему наволочку, а он вдруг накрыл мою руку своей.

— Мне хотелось бы однажды перестать ждать, что он станет другим.

Я придвинулась и положила голову ему на плечо. Сказать что-нибудь убедительное у меня не получилось.

∗ ∗ ∗

В воскресенье мы отправились выбирать ресторан.

В первом нам показали зал с люстрами и предложили заказать отдельную цветочную композицию для каждого гостя. Я успела представить, как мама сидит одна за огромным круглым столом, пока мы с Данте пытаемся перекричать музыку.

— Можно посмотреть что-нибудь поменьше? — попросила я.

Управляющий улыбнулся с таким сожалением, будто я уже успела испортить себе свадьбу.

На улице Данте спросил, почему я молчу.

— Думаю, сколько ещё раз мне объяснят, как правильно радоваться.

Он остановился возле маленького ресторана, куда мы иногда заходили по дороге домой.

— Давай спросим здесь.

Хозяйка узнала нас. Сдвинула два стола, посчитала стулья и сказала, что у окна будет светло даже вечером. Данте сел спиной к стене, я — напротив. Через минуту на столе появился пирог с грушами.

— Это проба? — уточнила я.

— Это вчера осталось, — честно ответила хозяйка. — Если понравится, испеку свежий.

Я посмотрела на Данте. Он уже взял вилку.

Мы договорились почти сразу. Потом сидели ещё полчаса, доедали пирог и обсуждали музыку. Данте хотел что-нибудь спокойное. Я напела ему песню, под которую мы танцевали на кухне.

— Ты её помнишь? — спросила я.

— Помню, как наступил тебе на ногу.

— У тебя есть время потренироваться.

Он посмотрел на тесный проход между столами.

— Здесь хотя бы далеко не упадёшь.

Я рассмеялась. Хозяйка принесла кофе, и Данте спросил, можем ли мы оплатить часть ужина заранее. Я пододвинула ему свою карту.

— Я тоже участвую.

— Мы договаривались, что ресторан беру на себя.

— А я обещала платье. Но оно оказалось дешевле, чем я думала.

Он хотел возразить, потом посмотрел на меня и кивнул.

Мы разделили сумму. По дороге домой я несла завёрнутый кусочек пирога для мамы, пока Данте не напомнил, что она приезжает только через несколько недель.

— Тогда придётся съесть, — решила я.

— Непростая подготовка к свадьбе.

Я взяла его под руку. На этот раз дорога к дому показалась совсем короткой.

∗ ∗ ∗

За четыре недели до свадьбы у нас потекла раковина.

Я обнаружила это босиком, ранним утром, когда пришла поставить кофе. Вода уже добралась до ножки стола. Под ним лежал пакет с образцами тканей для заказчицы.

— Данте!

Он прибежал из ванной с полотенцем на плече, увидел пол и сразу полез под мойку.

— Дай тряпку.

— Там мои образцы.

— Вижу. Сначала перекроем воду.

Он говорил спокойно, и именно это почему-то окончательно вывело меня из себя. Я стояла с мокрым пакетом и слышала в его голосе уверенность, для которой у меня самой не осталось ни сил, ни основания.

— Я просила посмотреть ещё в воскресенье.

— Знаю.

— Ты сказал: завтра.

Данте выпрямился слишком резко и ударился плечом о дверцу.

— Мария, сейчас я пытаюсь остановить воду.

Я замолчала. Пошла за полотенцами, принесла ведро. Мы убрали лужу, разложили ткани на стульях. Часть удалось спасти. Один светлый образец покрылся мутными разводами.

Данте позвонил мастеру. Я тем временем написала заказчице, что привезу другой вариант на следующий день. Потом села на край стула и поняла, что дрожу от злости уже больше, чем от холода.

— Я правда забыл, — сказал он.

— Знаю.

— Это не значит, что мне всё равно.

Я посмотрела на него.

— А для меня иногда выглядит именно так. Если я не помню, не проверяю и не напоминаю, дело остаётся на мне. Потом ты говоришь, что мог бы помочь. А я к этому времени уже сама всё сделала.

Он хотел ответить, но я подняла руку.

— Дай закончить. Мне не хочется руководить каждым твоим действием. Я не хочу быть человеком, который знает, когда заканчивается порошок, когда нужно платить за квартиру и куда мы положили все квитанции. А потом ещё злиться на себя за то, что опять недовольна.

Данте посмотрел на стулья, занятые мокрой тканью. Снял полотенце с плеча и повесил его на спинку.

— Я привык, что в доме многое происходит само, — сказал он. — В прежнем месте были люди, у каждого своя работа. Кажется, я слишком легко решил, что теперь это тоже как-нибудь устроится.

Мне стало немного легче. Не настолько, чтобы обнять его и забыть про утро, но достаточно, чтобы перестать готовить следующий упрёк.

Мы позавтракали на подоконнике: стол пришлось отодвинуть. Данте принёс хлеб, я налила кофе в разные чашки. Когда приехал мастер, Данте сам объяснил, что сломалось, нашёл нужную деталь и остался ждать, хотя собирался на работу.

Вечером на холодильнике появился лист. Не торжественный договор, просто несколько дел и два имени. Я добавила возле его имени оплату счетов, он возле моего — выбор продуктов.

— Это ты удачно устроился, — сказала я. — Ты тратишь деньги раз в месяц, я каждый день думаю, что ты будешь есть.

Он забрал карандаш и переписал последнюю строчку.

— Неделю ты, неделю я.

Я прочитала. Кивнула.

— Только сыр сам по себе не ужин.

— Даже если у него хорошая биография?

Я не удержалась от улыбки. Мы всё ещё были немного сердиты друг на друга. Удивительно, как хорошо можно было при этом сидеть рядом.

∗ ∗ ∗

На примерку со мной пошла Лючия.

Первое платье оказалось красивым ровно до того момента, как я попробовала сесть. Второе продавщица назвала смелым. Я посмотрела на себя в зеркало и почувствовала усталость раньше, чем успела понять, почему.

— Не твоё? — спросила Лючия.

Я провела ладонью по ткани.

— Я знаю, что в нём будет хорошо на фотографиях. Но я не представляю, как проведу в нём день.

Она кивнула и сама принесла следующее.

Оно было простым. Цвета тёплого молока, с мягкой линией плеч и юбкой, которая двигалась вместе со мной. Я встала перед зеркалом, поправила волосы и впервые за всё утро перестала втягивать живот.

— Ну? — спросила Лючия.

Я медленно улыбнулась.

— В этом можно есть.

— Убедительное начало брака.

Продавщица рассмеялась. Я повернулась боком, прошлась до окна. Подол оказался длинноват. Мне сразу захотелось позвонить маме.

Когда вернулась домой с чехлом, Данте сидел за столом и очищал апельсин. Увидел меня, поднялся.

— Нашла?

— Да. Не подглядывать.

— Я ещё не двигался.

Я повесила чехол на шкаф и обернулась. Он смотрел на меня, а не на платье.

— Ты довольна?

Я кивнула. Потом подошла, забрала у него дольку и поцеловала в щёку.

— Очень.

Он обнял меня за талию. Я прижалась к нему и некоторое время молчала. От рубашки пахло свежим воздухом, от пальцев — апельсиновой кожурой. В прихожей шумел старый холодильник, на столе лежал его раскрытый блокнот. Мне хотелось запомнить всё это целиком, вместе с пакетом мусора, который мы оба пока обходили по дороге к двери.

— Выходить за тебя замуж довольно приятно, — сказала я.

— Постараюсь не испортить последние недели.

Я подняла голову и поцеловала его ещё раз. Данте улыбнулся мне в губы, а потом тихо спросил, голодна ли я. Оказалось, ужасно.

∗ ∗ ∗

В следующую пятницу мы договорились закончить работу пораньше.

Я отправила чертежи в половине седьмого и ещё десять минут проверяла почту, хотя ничего срочного там не появилось. Данте накрыл ноутбук ладонью.

— Ты обещала.

— Я проверяю, не написали ли мне, что всё хорошо.

— Написали?

— Нет. Возмутительные люди.

Он подождал, пока я сохраню файл. Потом помог убрать со стола бумаги. Мы заказали еду, сложили телефоны в прихожей и открыли окно. Со двора доносилась музыка; кто-то уронил что-то металлическое и долго ругался.

Впервые за всю неделю я не пыталась удерживать в голове несколько незаконченных разговоров. Данте рассказывал, как на работе перепутали две одинаковые коробки, я смеялась и отбирала у него картошку. Вечер был свободен. Мы оба наконец перестали искать, чем его заполнить.

Дверь спальни я открыла сама, не дожидаясь, пока он войдёт.

Обычная комната: широкая кровать, смятое одеяло, торшер в углу и слишком яркий верхний свет, который никто не потрудился выключить. Никаких свечей — и от этой обыденности наряд работал сильнее. Чёрное платье, белый воротничок под самое горло, платок на голове, и под подолом высокие ботфорты на тонкой шпильке. В них я стала выше и шла иначе, чем всегда, и слышала собственные каблуки, как чужое.

Данте сидел на краю кровати — чёрная рубашка, брюки, белая полоска священнического воротника. Он не встал. Только отставил телефон и посмотрел, как я иду, как покачивается подол.

— Простите, святой отец, — сказала я и остановилась в шаге от него. — Я согрешила.

Он сцепил пальцы в замок, оперся локтями о колени.

— Говори.

— Я грешна помыслами. — Платок съехал, и я не поправила. — И не только.

— Подробнее.

— Я думаю о мужчине. Каждую ночь. Он трогает меня, и я просыпаюсь от того, что мне мало.

Данте поднялся. Медленно, без спешки, и от одного этого движения у меня сбилось дыхание. Он подошёл вплотную, взял за подбородок, повернул лицо к свету.

— И ты приходишь с этим ко мне.

— К тебе.

Он поцеловал меня коротко, сухо, почти целомудренно, а потом толкнул ладонью в плечо. Я села на кровать, пружины просели, платье задралось на бёдрах, открыв подвязки и голую полоску кожи над чулком.

Он опустился передо мной на колени, и ботфорты оказались у самого его лица.

Ладони прошли по голенищам от щиколоток вверх, под задравшийся подол, по внутренней стороне бедра — медленно, как будто он запоминал дорогу. Потом он подтолкнул мои колени, раздвинул, наклонился, и первое прикосновение языка было таким точным, что я упала спиной на одеяло и вцепилась в него обеими руками.

Он не торопился. Вёл мягко, широко, с паузами, возвращаясь, и от этой размеренности сходило с ума сильнее, чем от напора. Я согнула ногу, каблук упёрся ему в спину. Он придержал мои бёдра, не давая ёрзать, и продолжил — то языком, то губами, — и когда добавил пальцы, я услышала собственный стон, слишком громкий для пустой квартиры.

— Тише, — пробормотал он мне в кожу.

— Не могу.

Он засмеялся, и от этого смеха внутри всё сжалось. Движения стали быстрее, настойчивее, я вцепилась ему в волосы, сжимая, а он не сбавлял, пока меня не выгнуло дугой и не забило, сдавленно и долго, и я ловила ртом воздух, как выброшенная на берег.

Он поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на меня сверху.

— А теперь твоя очередь.

Я сползла с кровати. Ноги не держали, и я опустилась на колени прямо в ботфортах, и шпильки разъехались на полу. Пальцы нашли его ремень. Он смотрел, как я расстёгиваю пряжку, и дыхание у него заметно сбилось — и от этого я осмелела.

Я вытащила его, провела губами по головке, потом медленно, не сводя с него глаз, насадилась. Данте запрокинул голову и упёрся ладонью в стену. Я двигалась так же, как он до этого — не спеша, с паузами, — и он сдался почти сразу: стал подаваться навстречу, уронил руку мне на затылок, путаясь в платке.

Он назвал меня по имени — хрипло, один раз. Платок сполз на шею и мешал, и он сдёрнул его совсем, и волосы упали, и он сжал их, направляя ритм, и колени у него дрогнули.

— Стой, — выдохнул он. — Иначе сейчас.

Я отстранилась. Между нами повисла короткая звенящая пауза, и в ней было слышно, как я дышу.

Он поднял меня, развернул и согнул над кроватью. Платье задрал до самых лопаток — узкий белый воротничок остался на месте, и от контраста с голой спиной было что-то совсем неприличное. Вошёл с первого движения, глубоко, и я вскрикнула, упираясь ладонями в одеяло.

Он двигался сильно и ровно, без пощады. Кровать ходила под нами, изголовье стучало о стену. Каблуки скользили, и я расставила ноги шире, чтобы удержаться. Его рука легла мне на затылок, прижимая лицо к постели, и я слышала только его дыхание, собственное — и как внутри поднимается заново, острее прежнего.

— Ещё, — проговорила я в одеяло.

Он выполнил. Наклонился, прижался грудью, и теперь мы двигались вместе, и мои пальцы нашли его пальцы и переплелись.

Напряжение собиралось туго, почти до боли, и когда он прикусил мне плечо, меня сорвало — второй раз, беззвучно, только вздрогнув всем телом. Он продержался ещё несколько движений, потом вжался в меня и замер, и его выдох был похож на стон с облегчением.

Тишина. Только дыхание и гул холодильника из кухни. Он лежал на мне, тяжёлый, и не спешил подниматься. Я чувствовала, как остывает взмокшая спина и как саднят колени.

— Отпускаешь грехи? — спросила я наконец.

Он засмеялся мне в затылок.

— Приходи ещё.

∗ ∗ ∗

В субботу меня разбудила стиральная машина.

Я открыла один глаз. Данте лежал рядом, прикрыв лицо предплечьем.

— Это ты поставил?

— Я.

— В выходной. В восемь утра.

— Ты говорила, что нужно постирать полотенца.

Я повернулась к нему.

— И ты решил сделать это, пока я не поняла, что проснулась замужем за хозяйственным человеком?

Он убрал руку от лица и посмотрел на меня.

— Мы ещё не женаты. Времени передумать достаточно.

Я положила голову ему на плечо.

— Поздно. Я уже купила платье.

Данте обнял меня. Мы полежали ещё несколько минут, слушая, как машина переходит к отжиму. Потом он встал и пошёл выяснять, почему она пытается выехать из ванной.

Я осталась в постели и вдруг вспомнила мамину старую машину. Как много лет назад считала, что счастье начнётся, когда смогу купить ей другую. Я купила. Потом ещё очень много вещей. Теперь за стеной мужчина, за которого я собиралась замуж, спорил с бытовой техникой, а я лежала под одеялом и смеялась.

По дороге за продуктами мы купили тюльпаны. Я выбрала неровные, ещё закрытые. Данте нёс их вместе с хлебом, и продавщица посоветовала не держать цветы в одном пакете с фруктами.

— Видишь, — сказала я, когда мы отошли. — Сколько всего нужно знать.

— Я записываю.

Дома мы расставили покупки. Я попросила Данте убрать яблоки, а он, не оборачиваясь, ответил:

— Сейчас, любимая.

Слово прозвучало так буднично, что я на секунду перестала двигаться. Он говорил мне это и раньше. Но сейчас оно оказалось между пакетом яблок и открытой дверцей шкафа, будто всегда там и жило.

Я подошла к нему со спины и обняла.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Положи яблоки.

Он рассмеялся и повернулся в моих руках.

∗ ∗ ∗

За две недели до свадьбы Данте позвонил отцу.

Я работала в соседней комнате. Не слышала слов, только голос: сначала ровный, потом всё более короткие ответы. Когда он закончил, я ещё минуту сидела перед одним и тем же чертежом, предоставляя ему возможность побыть одному.

Данте сам появился в дверях.

— Я сказал про свадьбу.

Я отложила карандаш.

— И?

— Он спросил, знаю ли я, что делаю.

Я медленно кивнула. Ничего неожиданного, и всё же плечи напряглись.

— Потом хотел поговорить с тобой, — продолжил Данте. — Я сказал, что передам, но обещать ничего не буду.

Он стоял у двери, не подходил. Мне было важно, что решение действительно осталось у меня, хотя я злилась уже на саму необходимость снова решать что-то о Сальваторе.

— Я не хочу, — ответила я.

— Хорошо.

— Он знает, что мы его не приглашаем?

Данте кивнул. Я увидела, как он устал, и подвинула второй стул.

— Что ты ему сказал?

— Что это маленькая свадьба. Что у нас всё хорошо. Что я хотел, чтобы он услышал от меня.

— А он?

Данте посмотрел на мои руки.

— Что у меня всегда есть дом.

Я не сразу нашлась, что ответить. В другой семье это были бы хорошие слова. Я помнила, сколько раз сама слышала похожие и как долго принимала возможность вернуться за невозможность уйти.

— Наверное, часть его действительно хочет, чтобы ты был счастлив, — сказала я осторожно.

— Хочет. Просто у него очень точное представление, как это должно выглядеть.

Мы немного посидели. Потом Данте взял мой карандаш и стал вертеть в пальцах.

— Ты сердишься, что я позвонил?

— Нет. Мне неприятно, что я снова думаю о нём. Но я не хочу, чтобы ты перестал говорить со мной об отце только потому, что я тоже его знаю.

Он поднял глаза.

— Это бывает трудно разделить.

— Знаю.

Вечером мы пошли гулять. Данте купил мороженое, хотя было холодно, а я съела почти половину его порции. Об отце больше не говорили. Впервые мне показалось, что молчание после такого разговора может быть просто молчанием. Не угрозой и не наказанием.

∗ ∗ ∗

Мама приехала за пять дней до свадьбы с небольшой сумкой и огромным пакетом.

Я увидела её у выхода и на мгновение снова стала двадцатилетней: захотелось проверить, всё ли на мне сидит как надо и не слишком ли устало я выгляжу. Потом мама заметила меня, ускорила шаг, и я забыла обо всём.

Она обняла крепко, неловко прижав между нами пакет.

— Осторожно, — сказала. — Там банка.

— Мама.

— Я хорошо завернула.

Я смеялась и плакала ей в плечо. Данте забрал сумку, потом пакет. Мама посмотрела на него, поднялась на носки и поцеловала в щёку. Он растерялся так заметно, что мне немедленно стало лучше.

В квартире ей всё хотелось рассмотреть. Окно, мой стол, растение на подоконнике. На нём уже было больше новых листьев, чем старых. Мама провела пальцем по краю горшка и сказала, что его пора пересаживать.

— Не говори ему, — попросила я. — Он только привык к ответственности.

Данте принёс ей чай. Мама спросила, где лежат полотенца, и я показала шкаф. Мне было странно смотреть, как она устраивается в нашем доме. Вот её туфли стоят возле моих. Вот на спинке стула висит её кофта. Я так долго боялась, что две части моей жизни не смогут встретиться, а она уже спрашивала, каким средством мы моем плиту.

Вечером я надела платье. Мама опустилась на колени, подколола подол, попросила повернуться.

— Не сутулься, — сказала привычно.

Я расправила плечи. В зеркале за моей спиной отражалась её склонённая голова. На мгновение стало больно от того, как много лет я не позволяла ей видеть свою жизнь вблизи.

— Мам.

— Постой спокойно, сейчас закончу.

Я замолчала. Она сделала ещё одну отметку, поднялась и посмотрела на меня через зеркало.

— Красивое.

Я кивнула.

— Ты тоже, — добавила она.

Потом повернула меня к себе и поправила выбившуюся прядь. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы не испортить ей работу слезами.

∗ ∗ ∗

Накануне свадьбы квартира пахла утюгом и испечённым хлебом.

Мама легла рано. Данте проверил, выключена ли плита, хотя мы только что смотрели на неё вместе. Я сидела на кухне в его старой футболке и пыталась снять с запястья след от тугой резинки.

— Тебе завтра рано вставать, — сказал он.

— Тебе тоже.

Он сел напротив. На столе лежали два кольца в маленькой коробке. Я открыла её в пятый раз за вечер, потом закрыла.

— Волнуешься? — спросил Данте.

— Очень. Это ужасно глупо. Мы знаем, как друг у друга выглядят счета, простуда и плохое настроение. А я всё равно не понимаю, как завтра выйду к тебе.

Он протянул руку через стол.

— У тебя обычно получается.

Я положила ладонь в его ладонь.

— Не шути.

Данте перестал улыбаться.

— Я тоже волнуюсь.

Мне стало легче от одного того, что он сказал это без просьбы. Я придвинула стул. Он убрал прядь с моего лица, а я коснулась губами его пальцев.

Некоторое время мы просто сидели рядом. Из соседней комнаты донёсся мамин кашель. Во дворе хлопнула дверь. Ничего особенно торжественного не происходило.

— Завтра всё изменится? — спросила я.

Данте посмотрел на коробку.

— Завтра приедут гости. Потом у нас останется слишком много еды. А в понедельник тебе нужно сдавать проект.

Я тихо рассмеялась.

— А ты обещал забрать вещи из чистки.

— Помню.

Я смотрела на его лицо и понемногу успокаивалась. У меня уже была жизнь, в которую предстояло проснуться после свадьбы. Наш стол, наши дела, человек, которого я знала достаточно хорошо, чтобы сердиться на него и всё равно тянуться ближе.

Данте поднялся и протянул мне руку.

— Пойдём спать, Мария.

Я встала, выключила свет и задержалась у двери. На столе осталась закрытая коробка. В холодильнике стоял завтрак, который мама приготовила заранее, чтобы утром мы все не мешали друг другу. Моё платье висело на дверце шкафа; подол теперь был ровным.

В спальне Данте откинул край одеяла. Я легла рядом, устроилась удобнее и почувствовала, как он находит мою руку в темноте.

— До завтра, — сказала я.

Он поцеловал меня в лоб.

— До завтра.

Я закрыла глаза. Впервые за весь день захотелось поскорее уснуть.

Глава 10. Моя жизнь

Утром в день свадьбы Данте разбил чашку.

Я услышала звон, села в кровати и несколько секунд смотрела на светлую полоску под дверью. Потом из кухни донёсся его голос:

— Не ходи босиком.

Я опустила ноги на пол и вдруг начала смеяться. Вчера боялась, что проснусь другой: торжественной, безупречной, совершенно не похожей на себя. А проснулась женщиной, которой опять придётся искать тапки.

Данте стоял у стола со щёткой в руках. Мама держала совок. Они оба обернулись, когда я вошла.

— С добрым утром, — сказала я.

— Мы тебя разбудили? — спросила мама.

— Нет, я всегда просыпаюсь под звон посуды. Помогает настроиться на семейную жизнь.

Данте посмотрел на меня. На нём была домашняя футболка, волосы ещё влажные после душа. Он выглядел сонным и настолько знакомым, что я подошла и поцеловала его в щёку, осторожно переступив через край мокрого полотенца.

— Любимая была? — спросил он.

— Теперь уже не признаюсь. Иначе тебе придётся всю жизнь чувствовать вину.

Мама фыркнула и забрала у него щётку.

— Садитесь завтракать. А то жениться уйдёте голодными.

Она разложила хлеб, достала из холодильника сыр. Я поймала себя на том, что смотрю, как они двигаются по нашей маленькой кухне: мама знает, где лежат ножи, Данте отступает, пропуская её к шкафу. Ещё несколько дней назад я тревожилась, понравится ли ему, что она переставляет вещи. Теперь он сам спросил, не положила ли она чай на верхнюю полку.

Мы ели почти молча. Я всё время хотела что-нибудь сказать и забывала, что именно. Данте дважды посмотрел на часы, потом снял их и положил рядом с тарелкой.

— Не помогает? — спросила я.

— Делает хуже.

— Я могу опоздать. Ненадолго. Для приличия.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Не надо.

Я протянула ему руку под столом. Он сжал её чуть сильнее, чем обычно.

После завтрака Данте убрал посуду. Я слышала, как он проверяет пол возле стола, не остался ли осколок. Потом позвонил коллега: они уже выехали, всё в порядке. Данте ответил, что будет вовремя, и долго стоял с телефоном в руке, хотя разговор закончился.

Я подошла к нему.

— Ты тоже можешь передумать, — сказала тихо.

Он поднял голову.

— Я знаю.

Я кивнула. Он убрал телефон и обнял меня. Мне нравилось, что мы больше не торопились возмущаться, когда кто-то из нас говорил о страхе.

— Я буду тебя ждать, — сказал Данте.

— Только недолго.

— Постараюсь поверить.

Он поцеловал меня, потом отстранился и провёл ладонью по моей щеке. В дверях мама деликатно кашлянула.

— Волосы, Мария. Если мы собираемся их делать, то сейчас.

Данте вышел первым. Я услышала, как он здоровается с соседкой на лестнице, потом как закрывается дверь подъезда. В квартире стало тихо.

Я не подошла к окну проверить, ушёл ли он.

∗ ∗ ∗

Лючия приехала с цветами и маленькой коробкой, в которой оказались запасные шпильки, пластырь и нитки.

— Это на случай катастрофы, — объяснила она.

Мама открыла свою шкатулку с иголками.

— Тогда у нас их будет две.

Я сидела перед зеркалом в халате, пока они обсуждали, куда поставить букет. Мне было неловко от того, сколько внимания вдруг оказалось предназначено мне. Хотелось помочь, что-нибудь принести, хотя бы вымыть чашки. Лючия поймала меня у раковины и развернула обратно.

— Сегодня можно посидеть.

— Я умею.

— Пока незаметно.

Мама уложила мои волосы. Пару раз потянула сильнее, чем нужно, и каждый раз извинялась раньше, чем я успевала поморщиться. Я смотрела на её лицо в зеркале: сосредоточенное, немного усталое. Под глазами появились новые складки, которых я не помнила по нашим коротким звонкам.

Мне стало жаль всех дней, о которых я ей не рассказывала. Хороших тоже. Я ведь скрывала не только свою работу. Я так привыкла беречь выдуманную дочь, что настоящей почти не оставляла места в наших разговорах.

— Что ты? — спросила мама.

Я покачала головой.

— Ничего. Просто останься потом ещё на несколько дней.

Она замерла со шпилькой в руке.

— Если не помешаю.

— Мам.

— Останусь, — сказала она быстро.

Платье надели без всяких происшествий. Лючия застегнула молнию, мама разгладила юбку. Я встала перед большим зеркалом на дверце шкафа и не сразу сумела на себя посмотреть.

Это было то самое лицо, которое я знала всю жизнь. Я даже нашла привычный повод для недовольства: одна прядь лежала не так. Потянулась поправить, мама перехватила мою руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она так и должна.

Я послушно опустила ладонь. Потом подняла глаза.

Мне нравилась женщина в зеркале. От этого простого открытия захотелось заплакать сильнее, чем от платья, цветов и предстоящей церемонии вместе взятых.

Мама подошла и поправила ткань возле плеча.

— Хорошо сидит.

— Твоя работа.

— Платье ты сама выбрала.

Я обернулась и обняла её. Она сначала испугалась за причёску, потом прижала меня к себе так крепко, что я услышала, как у неё сбилось дыхание.

Лючия отвернулась к окну. Я была ей благодарна.

∗ ∗ ∗

Мы вышли из дома чуть раньше, чем собирались.

Мама проверила сумку. Лючия придержала дверь. Я остановилась на лестнице, потому что вспомнила телефон, потом нащупала его в кармане чехла для очков и сама над собой рассердилась.

На улице было светло после дождя. Между камнями блестела вода, возле булочной кто-то ставил столики. Соседка с первого этажа увидела нас и всплеснула руками. Я успела испугаться, что она сейчас подойдёт обниматься, но она только помахала издалека и показала большой палец.

Данте ждал возле здания, в котором должна была пройти церемония. Тёмный костюм, белая рубашка, одна рука в кармане. Я увидела его раньше, чем он заметил машину, и на несколько секунд получила возможность просто смотреть.

Он что-то отвечал своему коллеге, но всё время поворачивался к дороге. Не скрывал. Не делал вид, что оказался здесь случайно.

Когда я вышла, он замолчал посреди фразы.

Я не помнила, как прошла последние несколько шагов. Помнила только, что подол чуть коснулся мокрого края ступеньки, а потом Данте взял меня за руку.

— Привет, — сказала я.

Он улыбнулся.

— Привет.

— Ты сейчас должен сказать что-нибудь про платье.

Данте посмотрел на меня сверху вниз, потом снова в глаза.

— Я пытаюсь.

Я засмеялась. Только теперь заметила, что у него дрожат пальцы. Совсем немного. Он увидел, куда я смотрю, и хотел убрать руку, но я удержала.

— У меня тоже, — призналась я.

Он наклонился и поцеловал меня в щёку. За его плечом мама доставала салфетку. Лючия что-то тихо сказала ей, и они обе рассмеялись.

Внутри пахло деревом и свежими цветами. Нас попросили немного подождать. Я села рядом с Данте на узкую скамью, расправила юбку и посмотрела на дверь напротив.

— Я знаю, на что это похоже, — сказала я.

Он повернулся.

— На приём к очень дорогому врачу. Тоже все нарядные и боятся, что сейчас спросят что-нибудь неожиданное.

Данте тихо рассмеялся. Прижал мою руку к своему колену.

— Если спросят, я хочу жениться на тебе.

— Спасибо. Запомню.

Дверь открылась. Назвали наши имена.

Я встала раньше, чем успела придумать ещё одну шутку.

∗ ∗ ∗

Во время церемонии я почти не смотрела по сторонам.

Помнила голоса за спиной, лёгкий скрип стула, мамин тихий вдох. Но больше всего — Данте. Свет ложился ему на щёку, на край воротника. Он слушал очень внимательно, хотя я знала, что потом не сможет повторить и половины сказанного.

Когда пришла моя очередь отвечать, я вдруг отчётливо вспомнила утро много лет назад. Другую кухню, чужую чашку, собственную готовность согласиться на любое условие, лишь бы мужчина передо мной не передумал оставаться.

Воспоминание было коротким и неприятным. Я не стала прогонять его с той яростью, с какой делала раньше. Посмотрела на Данте, почувствовала кольцо на пальце и дождалась, пока смогу говорить.

— Да, — сказала я.

Он услышал. Улыбка появилась не сразу; сначала он выдохнул, будто всё это время удерживал воздух.

Кольцо не хотело проходить через его сустав. Я остановилась, растерянно посмотрела на него. Данте чуть согнул палец и шепнул:

— Можно смелее.

Кто-то за нашей спиной засмеялся. Я тоже. Кольцо наконец оказалось на месте.

Мы приготовили несколько слов друг для друга. Я учила свои по дороге за продуктами, повторяла в душе, переписывала, потому что всё получалось слишком красиво и совершенно не похоже на меня.

Теперь вспомнила только начало.

— Я думала, что должна придумать какое-нибудь большое обещание, — сказала я. — Потом поняла, что не умею обещать за всю жизнь сразу.

Данте смотрел на меня, не отводя глаз.

— Но я хочу рассказывать тебе, что со мной происходит. Даже когда стыдно или когда боюсь, что ты разозлишься. Хочу слушать тебя. И хочу возвращаться домой, пока ты ищешь, куда я опять положила квитанции.

Он улыбнулся, а у меня наконец получилось вдохнуть глубже.

— Я люблю тебя, — закончила я. — С тобой мне хочется прожить всё остальное.

Данте провёл большим пальцем по моей ладони. Несколько секунд молчал.

— Я много лет говорил людям, как важно быть честными, — произнёс он. — Самому это давалось труднее.

Я видела, как он сглотнул.

— Рядом с тобой я не стал человеком, который всё понимает и никогда не боится. Зато теперь мне есть с кем говорить, когда не понимаю. Спасибо, что пускаешь меня в свою жизнь. Я люблю тебя, Мария. И хочу, чтобы ты знала меня так же хорошо, как я хочу узнать тебя.

У меня дрогнул рот. Пришлось крепче сжать его руку.

Потом нам сказали, что можно поцеловаться. Данте посмотрел на меня так серьёзно, словно и теперь собирался спросить разрешения. Я сама шагнула ближе.

На секунду исчезли все голоса. Осталась тёплая ладонь на моей спине, его губы, моё нелепое желание засмеяться и заплакать одновременно. Я прижалась лбом к его лбу.

— Ну здравствуй, муж, — прошептала я.

Он закрыл глаза и улыбнулся.

— Здравствуй.

∗ ∗ ∗

Из здания мы вышли в солнце.

Лючия заставила нас остановиться на ступенях. Данте сразу обнял меня за талию; я поправила ему воротник, и именно в этот момент она сделала снимок. Я возмутилась, что не успела повернуться, но потом эта фотография стала моей любимой.

Мама обнимала нас по очереди. Данте наклонился к ней, она что-то сказала ему на ухо. Позже я спросила что. Он ответил: «Просила следить, чтобы ты ела». Мама назвала его бессовестным вруном, и я так и не узнала правды.

До ресторана мы решили пройтись. Лючия несла букет, потому что я устала его держать. Мама шла рядом с коллегой Данте и рассказывала, что в детстве я отказывалась носить одежду с колючими швами. Я пригрозила не дать ей десерт. Она сделала вид, что не услышала.

В ресторане стол стоял у окна. Хозяйка надела светлый фартук и волновалась едва ли не сильнее нас. Когда принесли первое блюдо, Данте помог ей подвинуть лишний стул. Я смотрела, как он придерживает скатерть, чтобы не зацепить бокалы, и всё время хотела произнести про себя новое слово.

Муж.

Оно пока звучало непривычно. Почти смешно. Я наклонилась к нему и сказала вслух.

— Тебе что-нибудь принести? — немедленно спросил он.

— Нет. Просто пробую.

Он взял мою руку под столом.

Мы ели, перебивали друг друга, пытались вспомнить, кто какую историю уже рассказывал. Один из гостей начал речь, запнулся, попросил не смотреть на него так внимательно. Мама вытирала глаза, потом сама же сердилась на салфетки, которые оставляли ворсинки.

Лючия подняла бокал.

— Я знала Марию ещё до всех этих прекрасных чертежей и строгих сроков, — сказала она. — Она всегда замечала, где человеку неудобно. Где слишком тесно, темно, где стол стоит так, что невозможно нормально сесть. Мне очень нравится, что теперь она делает это своей работой.

Я опустила глаза. Данте коснулся моего плеча, и я посмотрела на него. Он улыбался так открыто, что я снова едва не расплакалась.

Когда очередь говорить дошла до мамы, она сначала хотела отказаться. Потом всё-таки отложила салфетку.

— Я не умею произносить речи, — предупредила она.

— Мы тоже не очень, — отозвался Данте.

Мама улыбнулась ему и посмотрела на меня.

— Ты в детстве всё время торопилась. Завяжешь один ботинок, а второй уже на ходу пытаешься. Я кричу из окна: остановись, упадёшь. А ты машешь мне и всё равно бежишь.

Я не помнила этого. Но помнила её голос из окна, и от этого вдруг стало трудно смотреть на неё спокойно.

— Я до сих пор иногда хочу крикнуть, — продолжила мама. — А потом понимаю, что ты уже сама знаешь дорогу. И очень рада, что ты зовёшь меня с собой. Даже если просто в гости.

Она повернулась к Данте.

— У меня хорошая дочь. Упрямая ужасно.

— Я заметил, — сказал он.

— Не перебивайте, я ещё не закончила хвалить.

Все рассмеялись. Я вытерла глаза ладонью, забыв о салфетках.

— Будьте здоровы, — сказала мама уже тише. — Звоните. Приезжайте, когда сможете. И очень прошу: не ждите особого случая, чтобы позвать меня ещё раз.

Я встала и подошла к ней. Она обняла меня, прошептала, что я сейчас вся расплачусь, и сама всхлипнула мне в плечо.

После обеда мама потребовала танец. Я сказала, что она сама и должна танцевать, если требует. Она немедленно согласилась. Данте протянул ей руку, и я осталась сидеть с Лючией, наблюдая, как мама объясняет моему мужу, в какую сторону лучше повернуться.

— Он ей нравится, — заметила Лючия.

— Она пока не видела, как он складывает простыни.

Потом заиграла наша песня. Я узнала её с первых звуков. Данте обернулся ко мне через маленький зал.

Мы танцевали между столами. Я держала его за плечо, он смотрел, чтобы не наступить на подол. Не получилось. Я шепнула, что репетиции прошли зря, и он рассмеялся мне в волосы.

Мне было хорошо. Так хорошо, что я наконец перестала проверять, всё ли сейчас идёт правильно.

∗ ∗ ∗

Когда гости начали собираться, оказалось, что никто не знает, кому отдать цветы. Мы перекладывали букеты, искали чью-то забытую кофту, складывали коробки. Мама с Лючией уехали домой, а мы с Данте остались расплачиваться и благодарить хозяйку.

На улице я остановилась и глубоко вдохнула прохладный воздух.

— Пять минут? — спросил он.

Я кивнула. Мы пошли в обход, по тихой улице, где магазины уже закрывались. Данте нёс мой букет, я держала его под руку и старалась обходить лужи. В тёмной витрине отразились наши фигуры. Я замедлила шаг.

— На фотографии будем выглядеть серьёзнее, — сказала я.

Он посмотрел на отражение.

— Почему?

— У тебя галстук криво.

Данте наклонился, и я поправила узел. Потом убрала ладонь, но он поймал её и прижал к своей щеке.

— Жаль, что мама тебя не увидела, — сказал он вдруг.

Я перестала улыбаться. Мы редко говорили о его матери. Я знала её лицо с фотографии, знала несколько дат и то, как Данте иногда замолкал, когда случайно вспоминал её в разговоре.

— Расскажешь о ней?

Он посмотрел вдоль улицы. Несколько секунд мне казалось, что я попросила слишком много.

— Она любила опаздывать, — ответил он. — Не специально. Просто по дороге обязательно находился человек, с которым нужно поговорить. Отец злился. А я всегда надеялся, что мы опоздаем настолько, что можно будет вообще никуда не ехать.

Я тихо засмеялась.

— Не любил гостей?

— Не любил сидеть прямо и молчать. Там все дети должны были хорошо себя вести. Я считал это пустой тратой вечера.

Мне стало удивительно легко представить его мальчиком. Не на старой фотографии в строгом костюме, а живым, недовольным, скучающим возле чужого стола.

— Она бы тебя накормила, — добавил Данте.

— Нашла бы общий язык с моей мамой.

— Ещё рассказала бы про меня что-нибудь, что я очень просил не рассказывать.

Я обняла его крепче. Он смотрел на наши руки.

— Ты сегодня думал о ней?

— Да. Когда она обняла тебя на ступеньках.

Я коснулась его щеки. Вспомнила, как он стоял в стороне, пока мы с мамой обнимались. Я тогда решила, что он даёт Лючии сделать снимок.

— Мы можем как-нибудь съездить туда, где ты вырос, — сказала я. — Если захочешь показать.

Он кивнул. Потом сам придвинулся, положив подбородок мне на макушку. Я стояла с ним у закрытого магазина и не пыталась подобрать слова, после которых ему немедленно станет легче.

Я взяла его руку.

К дому мы вернулись через двадцать минут. У подъезда Данте отдал мне цветы, чтобы достать ключи. Я смотрела на его склонённую голову и думала, сколько у нас ещё будет таких разговоров. Мне хотелось услышать их все.

∗ ∗ ∗

К вечеру я устала от платья.

Сидела дома на краю кровати и никак не могла расстегнуть туфлю. В коридоре мама обсуждала с Лючией, где оставить привезённые из ресторана коробки. Данте присел передо мной и помог справиться с ремешком.

— Вторую тоже, — попросила я.

Он поднял на меня глаза.

— Уже пользуешься положением?

— Очень давно ждала.

Я пошевелила освобождёнными пальцами. На коже остались красные полоски. Данте убрал туфли к шкафу, сел рядом. Мы некоторое время просто молчали, слушая голоса из кухни.

Потом я положила голову ему на плечо.

— Мне никто сегодня не испортил свадьбу.

Он повернулся ко мне.

Я сама удивилась, что сказала это вслух. Весь день ждала, что появится неприятный звонок, чужая фраза, собственное воспоминание, после которого всё снова придётся терпеть с улыбкой.

— Я не знала, что ждала, пока не закончилось, — призналась я.

Данте осторожно коснулся моей щеки.

— Мы дома.

Я кивнула. Он не обещал, что мне больше никогда не будет больно. Я и не нуждалась сейчас в таком обещании. Хотелось посидеть рядом и позволить хорошему дню остаться хорошим.

Позже Лючия ушла, мама легла спать. Я повесила платье на шкаф и долго вынимала шпильки из волос. Данте принёс две чашки чая, поставил их на пол у кровати.

— Гости довольны, — сказал он.

— А жених?

— Надеется, что его тоже покормят.

Я засмеялась. Мы пошли на кухню и открыли одну из коробок. Ели пирог прямо над ней, чтобы не доставать тарелки. Я кормила его с вилки, он жаловался, что я выбираю себе все груши.

Кольцо стукнуло о край коробки. Мы оба посмотрели на мои руки, потом друг на друга.

Данте наклонился и поцеловал меня. Я обняла его за шею, чувствуя, как постепенно уходит усталость от чужих взглядов и праздничного шума. Мне нравилось оставаться с ним наедине даже после дня, который мы и так провели вместе.

Чай мы нашли уже холодным. Я переоделась, легла рядом и попросила показать фотографии. На одной мама смеялась, закрыв ладонью рот. На другой я смотрела на Данте, пока он отвечал во время церемонии.

Я задержала снимок на экране.

— Что? — спросил он.

— Я себя такой не видела.

Данте посмотрел на фотографию и поцеловал меня в висок.

— А я видел.

Я выключила телефон и придвинулась ближе.

∗ ∗ ∗

В понедельник пришлось работать.

Я сидела над проектом, Данте искал чистую рубашку, мама напоминала, что обещала побыть ещё несколько дней, но не собирается целыми днями смотреть, как мы смотрим в экраны.

Я подняла голову.

— Давай после обеда к океану.

Она улыбнулась. Я отодвинула чашку, закончила письмо и впервые за долгое время не стала добавлять: «Если успею».

К океану мы поехали втроём. Данте взял свободные полдня. Мама сняла обувь, прошла несколько шагов по мокрому песку и долго смотрела на воду. Я стояла рядом и думала, что море с фотографии на нашем старом холодильнике всё-таки существует.

Данте нашёл место, где не так сильно дуло. Мы пили кофе из бумажных стаканов, спорили о дороге обратно. Мама заснула по пути домой, положив мне голову на плечо. Я придерживала её сумку, а Данте время от времени смотрел на нас в зеркало.

Вечером он отправил отцу одну свадебную фотографию. Прежде чем отправить, показал мне. Я кивнула.

Ответ пришёл поздно. Всего одно слово: «Поздравляю». Данте показал мне экран, потом убрал телефон.

— Ты как? — спросила я.

Он немного подумал.

— Хорошо. Я рад, что отправил.

Я взяла его за руку. Он переплёл наши пальцы и какое-то время сидел так, глядя в окно. Потом спросил, не остался ли ещё пирог. Я сказала, что ему пора самому печь следующий.

Сальваторе остался его отцом. У Данте были чувства, в которых я не могла разобраться за него. Но мне больше не приходилось присутствовать в каждом их разговоре, даже мысленно.

Я вернулась к своему столу. В почте лежали правки, на экране — комната, которую предстояло закончить. Данте принёс мне воду и ушёл мыть посуду.

Я посмотрела на кольцо. Потом открыла чертёж.

∗ ∗ ∗

Мама уезжала в четверг. Накануне мы до позднего вечера сидели на кухне. Она перекладывала в сумке подарки, я всё время вспоминала ещё что-нибудь, что хотела ей дать. Данте сначала помогал, потом благоразумно ушёл читать.

— Вы помирились? — спросила мама, когда он закрыл дверь.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Мы не ссорились.

— Ты утром на него так посмотрела.

— Потому что он съел последнее яблоко.

Мама немного помолчала.

— Тогда я напрасно переживала.

Я рассмеялась, а потом вдруг стало грустно. Пока мы жили порознь, я могла часами разбирать в голове её вопросы. Иногда слышала в них упрёк, которого она не собиралась делать. Сейчас она сидела передо мной и смущённо теребила ручку сумки.

— Ты всё время присматривалась? — спросила я.

— Ну конечно. Я же не знала, как ты тут. По телефону у тебя всегда всё нормально.

Я опустила глаза.

— Не всегда.

— Теперь не всегда. Раньше всегда было.

В её голосе не было торжества человека, который оказался прав. От этого стало только больнее.

— Прости, что так долго не звала, — сказала я.

Мама взяла меня за руку.

— Я сама могла настоять. Приехать. Я ведь тоже боялась услышать то, с чем не буду знать, что делать.

Мне хотелось немедленно сказать, что она ни в чём не виновата. Но я уже слишком хорошо знала, как можно лишить человека права на собственный ответ, если торопиться его утешать. Я просто сжала её пальцы.

— Теперь знаешь, как мы живём?

Она оглядела кухню.

— Чай у вас всё равно стоит неудобно.

Мы обе засмеялись. Я вытерла глаза рукавом и позволила ей ещё раз переставить коробку на другую полку.

Утром Данте понёс её сумку. Я ехала рядом с мамой на заднем сиденье и рассказывала какую-то ерунду, лишь бы не думать о предстоящем прощании. Она отвечала так же старательно. Потом положила ладонь мне на колено, и я замолчала.

У входа мы долго обнимались. Мама напомнила, что я обещала позвонить вечером. Потом обняла Данте и на этот раз ничего не стала шептать: просто прижала к себе и похлопала по спине.

Мы дождались, пока она скроется за дверями. Данте взял меня за руку.

— Поехали?

— Сейчас.

Я ещё немного постояла. На этот раз мне было грустно по простой причине: мы хорошо провели время, и я не хотела, чтобы оно заканчивалось. Я не пыталась найти за этим предчувствие беды.

Дома я сняла с крючка мамино полотенце. Подержала в руках, потом положила в стирку к нашим вещам. На столе остался забытый ею напёрсток.

Я отправила фотографию. Мама ответила, что приедет за ним в следующий раз.

Я написала: «Договорились». И сразу открыла календарь.

∗ ∗ ∗

Через месяц после свадьбы я закончила квартиру для семьи с маленькой дочерью.

В день последней встречи приехала раньше хозяев. Прошлась по комнатам, вытерла пыль с подоконника, хотя прекрасно знала, что это не моя работа. Проверила, как открывается дверца шкафа. Потом села на край нового дивана и позволила себе минуту ничего не исправлять.

Комната на моём экране превратилась в место, где будут жить люди. Вещи уже перестали выглядеть как образцы: на кухне стояла чужая кружка, возле входа лежали запасные ключи. Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Девочка сразу побежала в свою комнату. Мы с её матерью остались у двери. Заказчица говорила о платеже, о последних документах, а я слушала, как ребёнок открывает ящики.

— Мам, смотри! Я сама достаю!

Это был нижний ящик. Мы долго спорили о его высоте, переделывали чертёж, сердились на поставщика. Я внезапно почувствовала, что все эти недели стоили именно этого возгласа.

Вечером принесла домой несколько оставшихся образцов. Данте увидел пакет и спросил:

— Ещё правки?

— Всё. Закончили.

Он поднял голову от книги.

Я поставила пакет на пол и вдруг заплакала. От неожиданности сама рассердилась. Данте подошёл, но я уже смеялась сквозь слёзы.

— Да всё хорошо. Просто очень хорошо.

Он обнял меня. Я рассказала про ящик, про девочку, про её мать, которая три раза возвращалась в гостиную и снова говорила, что ей нравится.

Данте слушал, не пытаясь превратить это в историю обо всём, что я преодолела. Спросил, могу ли я показать фотографии. Я достала телефон.

Мы сидели над снимками до позднего вечера. Он заметил деталь, которую я переделывала дольше всего, и я немедленно начала объяснять, почему первый вариант был неудобным. Когда замолчала, Данте улыбался.

— Что?

— Мне нравится, как ты об этом говоришь.

Я посмотрела на экран. Потом переслала фотографии маме. Она ответила почти сразу: «Какая светлая комната».

На следующий день у меня начался новый проект.

∗ ∗ ∗

Через полгода после свадьбы мы поехали к маме.

Билеты я купила сама. Потом целую неделю пыталась понять, почему тревожусь сильнее, чем перед свадьбой. Данте предложил перенести поездку, если я устала. Я покачала головой: от переноса ничего бы не изменилось.

Мама ждала нас у дома. Я заметила, что она перекрасила перила, но на ступеньке всё ещё был сколот тот самый угол, об который я когда-то порвала школьные колготки.

Данте вынес сумки из арендованной машины. Мама начала объяснять ему, как лучше припарковаться, хотя он уже заглушил двигатель. Я смотрела на них и никак не могла заставить себя войти.

— Мария? — позвал он.

Я поднялась по ступеням.

В комнате почти ничего не изменилось. Мама только переставила кровать к другой стене. На полке лежали старые учебники, в коробке — тетради, которые я просила выбросить, когда впервые уехала.

— Она ничего не выбрасывает, — сказала я Данте.

— Полезное качество. Иначе где бы я увидел твою первую работу?

Он держал рисунок комнаты. Я узнала кривую перспективу, слишком узкую дверь, диван с невероятным количеством подушек.

— Там никто не поместился бы, — сказала я.

— Зато все были бы обеспечены подушками.

Я забрала лист и села на кровать. Данте устроился рядом, осторожно проверив, не провалится ли старая сетка.

— Я очень хотела отсюда уехать, — призналась я.

Он подождал.

— Мне казалось, если останусь, уже ничего не случится. Всё будет одинаковым. Я стану похожа на маму, буду считать деньги до следующей недели и радоваться, если кто-нибудь просто не забудет заплатить.

Я посмотрела на дверь. Из кухни доносился звон посуды.

— А сейчас мне стыдно, что я так думала о её жизни.

Данте коснулся моей руки.

— Ты хотела другой жизни. Тебе тогда было двадцать.

Я кивнула. Это ничего не исправляло, но переставало звучать как приговор всем моим желаниям сразу.

Вечером мы пошли гулять. Я показала ему школу, магазин на углу, скамейку, на которой мы с подругой придумывали, кем станем. По дороге встретила бывшую соседку. Она удивилась, сказала, что давно меня не видела, потом посмотрела на Данте.

— Мой муж, — представила я.

Она пожала ему руку, спросила, надолго ли мы, и побежала дальше: дома у неё что-то стояло на плите. Всё оказалось так просто, что я ещё несколько шагов шла молча.

— Что? — спросил Данте.

— Ничего. Я думала, будет больше вопросов.

Он улыбнулся.

На обратном пути я купила цветы. Мама открыла дверь и сразу сказала, что мы зря потратились. Потом долго искала вазу и поставила её посреди стола.

За ужином она рассказывала Данте про соседей. Я слушала, поджав под себя ногу, и впервые не пыталась доказать, что мой отъезд оказался удачным. Мне не нужно было предъявлять мужа, кольцо или работу в качестве отчёта.

Старый рисунок я попросила забрать с собой. Мама удивилась: раньше я только требовала освободить полки. Я не стала объяснять, зачем он понадобился. Осторожно свернула его и положила к сумке, чтобы не забыть утром. Мне хотелось сохранить эту кривую дверь. Девочка, которая её нарисовала, ещё совершенно не умела чертить. Зато уже тогда пыталась придумать комнату, в которой ей будет хорошо.

После ужина я сама вымыла посуду. Данте вытирал тарелки. Мама села возле окна и в какой-то момент задремала.

Мы говорили вполголоса. Данте протягивал мне чистое полотенце, я показывала, куда ставить чашки. А потом поймала себя на том, что мне здесь хорошо. Я могла любить этот дом и всё равно уехать из него утром.

∗ ∗ ∗

Через полтора года после свадьбы Лючия принесла мне ключи от помещения, которое мы собирались посмотреть.

— Только посмотреть, — предупредила я.

Она молча положила рядом с ключами план.

Внутри пахло краской. Одна стена была совсем пустой, возле окна остались следы от чьих-то полок. Мы прошли комнату вдоль и поперёк. Лючия мерила шагами место для стола, я проверяла, сколько света будет падать на образцы.

— Вот здесь можно встречаться с заказчиками, — сказала она.

Я кивнула и тут же рассердилась на себя. Уже расставляла чужую мебель, хотя ещё не решила, могу ли позволить себе аренду.

Вечером разложила перед Данте расчёты. Он внимательно посмотрел, дважды переспросил про расходы, потом вернул мне лист.

— А сама ты чего хочешь?

— Чтобы ты сказал, что это хорошая идея и я не разорюсь.

Он усмехнулся.

— С первым могу помочь. Со вторым не уверен.

Я вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Я боюсь.

— Я вижу.

Мне понравилось, что он не сказал «не бойся». Я ещё раз посмотрела на цифры. Там не было ни гарантии успеха, ни катастрофы, которую я уже успела представить. Было несколько месяцев, на которые хватало накоплений, и работа, которую я умела делать.

Мы с Лючией подписали договор в пятницу. Потом стояли посреди пустой комнаты, ели булочки из бумажного пакета и спорили, кто будет отвечать за кофе. В конце концов записали это рядом с остальными расходами.

Первый стол нам привезли без одной детали. Я позвонила в магазин, Лючия пошла искать отвёртку. Данте забрал недостающую деталь по дороге к нам. Приехал вечером и застал нас сидящими на полу среди упаковки.

— Открытие прошло торжественно, — сообщила я.

Он посмотрел на коробки.

— Вижу. Есть чем помочь?

Я вручила ему инструкцию. Через час мы всё-таки собрали стол, а потом ещё полчаса переставляли его, потому что ни одно положение меня не устраивало.

Данте терпеливо придерживал край. Потом отступил к стене и сказал, что теперь понимает всех моих заказчиков.

Я показала ему язык. Лючия засмеялась и сделала фотографию. На ней я стояла босиком на картоне, с карандашом в волосах, а Данте держал в руках последнюю ножку стола. Никакой деловой торжественности не получилось.

На стене возле двери мы приклеили лист с нашими именами. Временный, отпечатанный на обычном принтере. Лючия сказала, что потом закажем нормальную табличку. Я согласилась, но лист ещё долго не снимала: каждый раз, входя, невольно читала его заново.

Когда мы уходили, я несколько раз проверила замок. Ключи звякнули в ладони. Данте ждал у лестницы, не торопил.

— Завтра приедешь? — спросил он.

— Конечно.

— Тогда пойдём ужинать. Тебе теперь есть куда возвращаться утром.

Я ещё раз обернулась к двери, потом догнала его и взяла под руку.

∗ ∗ ∗

Через два года после свадьбы мы снова переезжали.

Я стояла посреди комнаты с рулоном малярной ленты и не могла понять, зачем мы сохранили коробку от давно сломанного чайника. Данте уверял, что там лежит что-то нужное. Внутри оказались старые инструкции, три одинокие батарейки и мой карандаш.

— Очень нужное, — сказала я и забрала карандаш.

На этот раз новая квартира была недалеко от прежней. Больше света, чуть выше окна, отдельная комната для работы. Я уже несколько месяцев делила небольшую студию с Лючией, но по вечерам всё равно иногда приносила чертежи домой. Данте ворчал, что теперь наконец сможет пользоваться обеденным столом по назначению.

Книг у него стало больше. Он по-прежнему работал с людьми, которым требовалась помощь, и по-прежнему иногда возвращался злой от собственной невозможности всё исправить. Я научилась спрашивать, хочет ли он поговорить, раньше, чем предлагала решение. Получалось не всегда.

Мы всё ещё ссорились из-за опозданий и неоплаченных вовремя счетов. Данте забывал говорить, что задержится. Я отвечала «ничего», когда на самом деле была сердита. Иногда приходилось возвращаться к разговору через час, иногда утром. Мы уже знали, что умеем это делать.

Мама приезжала каждый год. В новом доме первым делом выбрала место для растения. Оно выросло так сильно, что Данте нёс его отдельно от всех вещей, придерживая горшок обеими руками. Я шла рядом и смеялась, пока не пришлось самой нести самый тяжёлый пакет.

Под вечер мы остались вдвоём. Мама ушла в магазин, пообещав не покупать ничего лишнего. На полу стояли коробки, матрас ещё не лежал на основании кровати. Данте открыл окно. Откуда-то пахло хлебом.

Я принесла два стакана воды и села рядом с ним на подоконник.

— Устала? — спросил он.

— Ужасно. Больше никаких переездов.

Он рассмеялся и взял стакан. На его руке блеснуло кольцо, потёртое с внутренней стороны ладони. Я знала эту маленькую царапину. Он получил её, когда помогал собирать стеллаж в нашей студии.

Мы некоторое время смотрели во двор. Внизу ребёнок уговаривал собаку пойти в другую сторону. Собака села. Ребёнок тоже сел. Я первой не выдержала и засмеялась.

Данте смотрел на меня. Я заметила и повернулась.

— Что?

— Ничего.

— Очень содержательно.

Он забрал у меня стакан, поставил рядом и притянул к себе. Я обняла его, устроилась лбом у него на плече. За два года я успела узнать, как меняется его голос, когда он устал, когда сердится, когда хочет что-нибудь попросить и всё ещё считает, что должен справиться сам. Мне нравилось, что я продолжаю узнавать его.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Он поцеловал меня в волосы.

— Я тебя тоже.

Из коридора донёсся звук поворачивающегося ключа. Мама вошла с двумя пакетами вместо одного и немедленно велела нам освободить место на кухне. Данте пошёл ей помогать, а я задержалась у окна ещё на минуту.

Внизу зажглись фонари. В пустой комнате было слышно, как мама рассказывает про продавца, который пытался продать ей слишком мягкие груши. Данте смеялся. Я стояла босиком на прохладном полу и знала, что сейчас тоже пойду туда.

Я многое помнила о прежней жизни. Иногда вспоминала без боли, иногда нет. У меня остались поступки, за которые было стыдно, люди, которым я не могла ничего вернуть, слова, которых не следовало говорить. Но теперь я знала о себе гораздо больше, чем только это.

Я могла закончить работу, позвонить маме, поссориться с мужем и помириться с ним. Могла попросить помощи. Могла сказать, что хочу побыть одна, и потом сама прийти обнять. Утром меня ждал обычный день, и мне хотелось узнать, каким он будет.

— Мария! — позвала мама. — Ты где?

Я оглянулась на свет в коридоре.

— Здесь. Иду.

На кухне Данте отодвинул для меня стул. Я села, взяла тёплый хлеб из пакета и отломила кусочек. Мама смотрела на нас, держа в руках полотенце.

— Ты счастлива? — спросила она вдруг.

Я подняла глаза. Данте сидел рядом, за окном светился наш новый двор, на столе ещё не хватало тарелок.

— Да, мам.

Я ответила сразу.

Конец

Конец