Расцветает самая красная из роз. Тематика: Красная шапочка для взрослых 18

Вступление

Дорогой читатель!

Я тут давеча прочитала комикс Лив Стрёмквист «Расцветает самая красная из роз», и он меня как-то очень прицельно сковырнул.

Две ночи я думала о любви, позднем капитализме, гендерных ролях и о том, почему мне по-прежнему нужны истории, где люди теряют голову — хотя отлично знают, чем это кончится.

И вот что получилось.

Ещё у меня появились читатели, которые вытаскивают из текстов отдельные строчки, спорят со мной и замечают то, что я сама не всегда успеваю сформулировать. Поэтому ниже — несколько мыслей о блокаторах, инстинктах, стыде и любви.

Читать его совершенно необязательно. Оно не сюжетное.

И, если честно, тут, как и в большинстве моих работ, нет шахматной партии на семь ходов вперёд. Меня интересует, что происходит с человеком, когда привычное «я ничего не чувствую» внезапно перестаёт работать.

Так что кому интересно — можно задержаться здесь.

А тем, кому тоже интересно, но они пришли за горячим, милости прошу сразу в следующую главу: там боль, страдание (!), много секса и тела.

Всех обняла.

Поцеловала куда разрешили.

Любовь как сбой системы

или почему “я ничего не чувствую” иногда звучит не взросло, а очень грустно.

Самая тоскливая мысль после комикса «Расцветает самая красная из роз» для меня такая: насколько подозрительно мы теперь относимся к сильному чувству. В старых письмах и стихах из-за любви теряли аппетит, достоинство, иногда рассудок. Теперь её сначала стараются объяснить.

Не “он мне нравится, но у нас разные ожидания от коммуникации”.

А так, чтобы сердце выбило дверь с ноги.

Чтобы нельзя было есть. Чтобы прежняя жизнь вдруг стала тесной, глупой, невозможной. Чтобы человек увидел другого — и всё, предметы и континенты в мире переставили, старое “я” больше не помещается в груди.

Чтобы Сапфо, Кьеркегор, Хильда Дулитл, Алкивиад и прочие прекрасные ненормальные люди могли сказать: да, вот оно, добро пожаловать, сейчас будет унизительно, красиво, больно и совершенно нерационально.

Мы стали осторожнее. Знаем про травмы, типы привязанности, красные флаги и необходимость «сначала выбрать себя». И правильно: многое из этого знание действительно спасает.

Но мне иногда хочется читать не о грамотном завершении отношений, а о падении, за которое человек платит собственным спокойствием.

То самое старомодное, позорное, огромное:

я люблю, и теперь я погиб.

Стрёмквист разбирает это через образ чуть тёплой конфорки: она работает, но вода так и не закипает.

А читаем мы истории о большой любви именно за этим.

За «я ненавижу тебя», когда человек на самом деле хочет сказать «останься». За просьбой, которую не удаётся произнести достойно. И за всем смешным и некрасивым, что из неё вырастает.

Поэтому омегаверс здесь для меня работает не как декоративная биология, а как увеличительное стекло. В нём можно довести этот конфликт до физической боли: человек всё понимает, а собственное тело с ним не согласно.

Одна из идей Стрёмквист — исчезновение Другого. Человек становится удобной анкетой: совпали ожидания, привычки, графики, планы. Его легче сравнить с другими, чем всерьёз разглядеть.

А меня интересует момент, когда сравнивать становится уже невозможно.

Когда кто-то говорит влюблённому: “Да найдёшь другого”, хочется немедленно приложить этого оптимиста чем-нибудь тяжёлым. Потому что смысл как раз в том, что другого такого нет.

Леон в моей истории для ведомства прежде всего агент: допуск, статистика выездов, медицинская карта, риск. Его статус омеги спрятан среди показателей, потому что мешает работе.

Грейс видит в карте пациента. А потом замечает, сколько в нём осталось того, чего никакая карта не описывает. Мне не хочется называть это исцелением любовью: слишком удобный был бы ответ.

Другая тема — рациональный выбор. Совместимость, риски, эмоциональная доступность, жизненные планы: всё можно обсудить заранее. Я сама понимаю соблазн такого подхода.

В общем, выбираем партнёра как пылесос.

С хорошими отзывами.

Только любовь редко приносит резюме. Иногда вместе с ней возникает желание немедленно поцеловать человека, ударить стену, уехать из города и через час вернуться.

В обычной жизни можно сказать: «Я не готов, сейчас нет ресурса». В моей истории Леон говорит примерно то же самое — с поправкой на гормоны и плохо работающие блокаторы.

Кожа уже знает.

А голова всё ещё стоит с планшетом и говорит: “Это откат, гормоны, реакция на альфа-фактор, временная нестабильность”.

Разве присутствие гормонов автоматически делает переживание ненастоящим?

“Это просто химия”.

Ну да.

У чувства может быть вполне измеримая физиология. Но человеку, который его переживает, от этого не обязательно становится легче.

И ещё мне хотелось написать о мужском стыде перед собственной нуждой.

Для Леона сила долго означала умение обходиться без других. Уйти первым, не просить и держать такую дистанцию, чтобы никто не понял, чего ему не хватает.

Та самая чуть тёплая конфорка. Вроде работает. Вода так и не закипает.

Для Грейс есть другой соблазн — уйти сразу после первой гадости. Не ждать извинений, не возвращаться, не объяснять себе чужую жестокость. В жизни это часто разумное решение, и я не собираюсь спорить с ним ради вымышленной пары.

Поэтому в этой истории альфа — женщина, а омега — мужчина.

Мне хотелось посмотреть, как они выдержат роли, к которым ни один не привык.

Леон остаётся взрослым, опасным, опытным мужчиной. Ему отвратительна мысль, что он может нуждаться в чужих руках, просить остаться, засыпать только рядом с кем-то. Тем более рядом с молодой женщиной, перед которой он привык бы держать лицо.

Грейс тоже не перестаёт быть женщиной. Она ревнует, злится, ошибается, иногда поступает из желания, а не из медицинского расчёта. И если остаётся рядом, то не потому, что обязана спасать Леона. Ей самой нужен этот человек — со всеми неудобствами, которые он приносит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

При этом я не хочу превращать любовь в индульгенцию. Грейс может услышать просьбу за оскорблением, но имеет право ответить на оскорбление как на оскорбление. Иначе перед нами была бы уже не привязанность, а очень удобное оправдание жестокости.

Блокаторы в этой истории удобны прежде всего ведомству. Реакция подавлена, агент работоспособен, неудобные вопросы можно не задавать.

Когда Леон наконец скажет «не забирай», для меня это будет важнее любого торжественного признания. Он доберётся до этих слов через украденную вещь, больную кожу и бессонные ночи.

Метка появится позже. А до неё будут футболка с запахом, душ, завтрак, ладонь на пояснице в коридоре и сон дольше сорока минут.

Мне гораздо интереснее «я перестала отвечать на звонки, потому что ты наконец спишь», чем первое торжественное признание.

Важная оговорка: инстинкт здесь не получает права решать за человека. Нужно услышать «стоп», различить просьбу и срыв, не выдать насилие за страсть. Без этого мне самой неинтересно писать близость.

Мне хотелось проверить, что останется после всех объяснений — когда Леон наконец позволит себе назвать случившееся своим выбором.

А роза, видимо, должна расцвести в самом неподходящем месте: среди блокаторов, медицинских карт и человека, который годами говорил «я ничего не чувствую».

А потом вдруг почувствовал.

Глава 1

В деле это называлось «оценка поведенческой стабильности агента особого допуска при снижении фармакологической поддержки». Грейс перечитала формулировку дважды: с первого раза не поверилось, что кто-то всерьёз надеется получить за такой обёрткой честный отчёт.

— То есть вы хотите, чтобы я проверила, насколько далеко он зайдёт в провокациях, — сказала она.

Медицинский директор поправил очки. Усталость у него давно не доходила до глаз, но в складках у рта держалась.

— Нам нужно понять, сохраняет ли агент Кеннеди управляемость в гражданском контуре.

— В гражданском контуре — или без полной дозы блокаторов?

Он помолчал чуть дольше, чем требует честный ответ.

— И то, и другое.

Папка лежала перед ней на столе: KENNEDY, LEON S., гриф, медицинская история, операции, побочные реакции, три обоснования для продления терапии. В графе статуса стояло «омега» — тем же шрифтом, каким в соседней графе значилась группа крови.

Таких дел она видела достаточно. Омег записывали бетами, чтобы не перекраивать графики дежурств; альфам занижали реактивность, чтобы не снимать с боевых смен. Необычным было только имя на обложке. Про Кеннеди рассказывали новичкам на вводных лекциях, и ни в одной из этих историй не было слова «омега».

— Почему я? — спросила она, не убирая руки с папки.

Руководитель оперативного блока ответил раньше врача:

— Вы альфа. Достаточно сильная, чтобы получить реакцию, и достаточно дисциплинированная, чтобы не превратить это в личное.

На должность её назначили неделю назад. Её подпись под отчётом устроила бы всех: и заказчиков проверки, и тех, кто не хотел отвечать за результат.

— Вам нужен тихий альфа, — сказала она.

— Нам нужна объективность, — ответил директор поверх очков.

Если Кеннеди сорвётся во время теста, у ведомства будет готовое основание расширить дозу блокаторов. Грейс уже видела похожие заключения.

Грейс пролистала три страницы и поймала себя на том, что почти не моргает.

— Кеннеди знает, что я видела карту?

— В том объёме, что нужен для процедуры.

— Значит, не знает.

— Разглашение статуса ограничено.

— Даже для его лечащего врача?

— Для временного оценщика, доктор Эшкрофт.

— Я проведу оценку, — сказала она и закрыла папку.

Директор кивнул слишком быстро.

— Предварительный отчёт нужен через две недели.

— Нет.

Руководитель оперативного блока перестал крутить ручку.

— Простите?

— За две недели вы получите ломку, а не картину. Я забираю его в гражданский контур до стабилизации показателей.

— Это невозможно.

— Тогда моё заключение не будет достаточным основанием для пересмотра схемы.

Она встала, прижала папку к боку и пошла к двери. За спиной кто-то кашлянул, но так ничего и не сказал.

Переговорная была самая обычная — матовое стекло и запертый шкаф, на котором кто-то наклеил «ПЕРЕВЯЗОЧНОЕ» кривыми буквами. На столе стояла одна бутылка воды. Камера под потолком не горела красным; Леон заметил это ещё с порога и сел так, чтобы видеть дверь.

Оценщица вошла минута в минуту и положила папку на стол, не открывая.

— Молодая, — сказал он.

— Это есть в моём деле, если интересно.

— Не интересно.

— Тогда начнём с вашего.

Он развалился в кресле, как будто помещение его лично оскорбило, и куртку снимать не стал.

— Вас тоже предупредили, доктор Эшкрофт? Держать дистанцию, не смотреть в глаза, пропускать яд мимо ушей?

— Меня попросили оценить вашу реактивность. — Она открыла папку. — И управляемость.

Он улыбнулся шире, и лучше от этого не стало.

— С управляемостью обычно проще. Приказ сверху, шприц — готово.

— Сегодня без шприца.

— Вы всегда так делаете?

— Как?

— Изображаете сдержанность перед тем, как подписать нужную бумагу.

— А вы всегда огрызаетесь до того, как вас тронули?

Он замолчал на секунду дольше, чем хотел бы.

— Осторожнее, доктор.

— Это я и проверяю.

Он откинулся резче, чем пристало человеку, изображающему расслабленность, и стал смотреть на её руки. Пальцы шли по строчкам без единой заминки, как по обычному бланку, — в полуметре от человека, который мог сломать ей запястье, даже не вставая. Он сжал подлокотник. Пластик тихо скрипнул.

Потом пришёл запах.

На блокаторах мир пах как через стекло. Кофе он отличал от пороха, кровь от антисептика, но люди пахли одинаково — коридором, формой, чужими сигаретами. Альфы, омеги, беты: плоское серое пятно без смысла. Двадцать лет он считал эту глухоту единственной своей настоящей победой.

Её запах прошёл сквозь стерильный кондиционер, сквозь таблетки, сквозь все годы выучки реагировать только на угрозу — тихий, тёмный, тёплый. Леон узнал его раньше, чем успел разозлиться: сбилось дыхание, кожа на шее вдруг стала слишком живой, а плечи, которые он держал с самого утра, опустились на полсантиметра.

— Я ознакомилась с материалами, — сказала она. — У меня вопросы по медицинским протоколам после Раккун-Сити, Испании и восточноевропейского инцидента.

— Начнём с детства? Или сразу с того, как меня держали за горло?

— Характер сегодня вне оценки.

— Жаль. Обычно он пугает людей быстрее анализов.

— Ваши анализы пугают сильнее.

Тут он впервые улыбнулся по-настоящему, с зубами.

— Осторожнее, Эшкрофт. Ещё немного, и я решу, что вам нравится эта работа.

— Мне не обязательно получать от неё удовольствие, чтобы делать её хорошо.

— Вам дали дело — и вы решили, что можете называть моё тело доказательством?

— Ваше тело называли доказательством до меня. — Она не шевельнулась. — Я проверяю, кто получил на это право.

За стеной прокатили тележку, глухо стукнули колёса. Ему захотелось придвинуться, вдохнуть её у самого горла. Он вскочил, не дожидаясь, пока себя остановит. Кресло проехало по полу с сухим скрипом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она посмотрела на него так, как смотрят на возможный срыв, — глазами прикинула, сколько до двери, — и даже не подобралась в кресле.

— Разговор окончен.

— Нет, — сказала она, не повышая голоса. — У вас приказ явиться на беседу, у меня — провести её. От отдельных вопросов можете отказаться, я зафиксирую отказ.

— Фиксируйте.

— Хорошо.

Она сделала пометку одним коротким движением. Ему захотелось схватить её за запястье — просто убедиться, что она такая же живая, как этот запах. Он только сжал кулак, так что хрустнули костяшки.

— Когда вам в последний раз меняли дозировку?

— Выйдите из моей карты.

— Я уже в ней.

— Тогда из моей комнаты.

— Это служебная переговорная.

Он тихо рассмеялся.

— Смелая.

— Достаточно.

Он опустил взгляд и увидел свою руку. Запястье лежало на краю стола вверх ладонью, открытое, и он не помнил, когда его так положил. Леон убрал руку в карман.

Она закрыла планшет.

— На сегодня всё.

— Уже?

— У вас реакция на моё присутствие. Дальше показания будут искажены.

Злость подступила к горлу.

— Осторожнее, — сказал он низко.

Она поднялась. Между ними остался угол стола и слишком мало воздуха.

— С чем?

— С тем, что вы думаете, будто понимаете.

— Я понимаю показатели.

— И что они говорят?

Он шагнул ближе — горло открыто, подбородок чуть вверх. Этот жест он знал наизусть и знал, как его читает любой альфа, даже если лицо у альфы остаётся неподвижным. Запах стал почти касанием. Тело откликнулось быстрее, чем он успел что-то решить: жар вниз живота, стянутая кожа на шее.

Она тоже почувствовала — он понял это по короткой паузе перед вдохом и по тому, как её пальцы сжали край папки.

— Вот теперь интересно, — сказал он.

— Ваши показатели говорят, что блокаторы нестабильны.

— А ваши?

Он наклонился так близко, что мог бы задеть губами её щёку. Не задел.

— Что говорят ваши показатели, Эшкрофт?

— Что я должна выйти.

— Должны?

— Да.

— А хотите?

— Хотеть не входит в протокол.

— Ложь.

Она закрыла папку.

— До завтра, агент Кеннеди.

И вышла, не обернувшись у двери.

Он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула бутылка. Под ладонью ныло. Грейс ушла, но Леон всё ещё помнил её паузу перед вдохом и пальцы, сжавшиеся на папке.

На следующий день она пришла без папки.

Он явился на двадцать минут раньше, сел в то же кресло и всё это время готовил, что скажет ей про эту папку. Папки не было, и заготовка пропала зря. Она вошла ровно в девять, с волосами, убранными туго, как перед операцией, и поставила на стол медицинский кейс.

— Решили перейти к вскрытию?

— К функциональной проверке.

Она закрыла дверь и приложила браслет к панели. Стекло помутнело, в двери дважды щёлкнуло, и вентиляция загудела на другой ноте.

Запах ударил сразу, сильнее вчерашнего — прятать его она больше не собиралась. У Леона потянуло низ живота, как в детстве на вышке в бассейне, когда отступать уже стыдно.

— Смело, — сказал он.

— Снимите пиджак.

— Нет.

— Снимите пиджак, агент Кеннеди.

Он откинулся на спинку и всё ещё улыбался, хотя внутри уже поднимался жар.

— Быстро вы вошли во вкус.

Она выложила на стол датчик, спиртовую салфетку и одноразовый браслет мониторинга, всё в одном порядке, ни одного лишнего движения.

— Вчера вы пытались сделать мою реакцию частью своей атаки. Сегодня я делаю вашу реакцию частью проверки.

— То есть власть.

— Да.

У Леона дёрнулись плечи. Под воротником стало тесно, и он расстегнул верхнюю пуговицу, не отрывая от неё взгляда.

— Вы будете сидеть, — сказала она. — Я фиксирую показатели. Сорвёте процедуру — внесу отказ. Начнёте давить статусом — внесу как поведенческий риск. Резко встанете — вызову охрану.

— А если я просто попрошу вас выйти?

— Я выйду.

Он не сразу понял, что она сказала. Он посмотрел на дверь, потом на неё. Отвечать было нечем.

— Но вы не попросили, — добавила она.

Пиджак он снял сам. Закатал рукав и протянул руку запястьем вверх, с видом человека, который делает большое одолжение. Шрамы на сгибе он показывать не собирался, но они там были, и она на них даже не посмотрела.

Она взяла его руку и нашла пульс сразу, без той вежливой возни, которой обычно прикрывают неловкость.

Он вдохнул через нос — зря.

Она закрепила датчик и протёрла сгиб локтя спиртом. Холод прошёл по нервам так резко, что он сжал зубы. Она заметила и ничего не сказала. Лучше бы сказала: на слова у него хотя бы было чем ответить.

— Частота выше вчерашней, — сказала она, застёгивая браслет.

— Поздравляю.

— Это не достижение.

— Для вас?

Она наконец подняла глаза, и по тому, как она сглотнула, прежде чем ответить, он понял, что её тоже задело.

— Для вас. Потому что вы опять пытаетесь сделать из физиологии оружие.

— А вы?

— Я делаю из неё доказательство.

— Как удобно.

— Да.

Она сняла колпачок с иглы, и он резко подался вперёд, так что скрипнул стул. Она не отодвинулась.

— Аккуратнее, — сказал он тихо.

— Сядьте прямо.

Сказано это было тем же голосом, каким называют номер кабинета, и он сел прямо раньше, чем решил, хочет ли. Иглу она ввела почти без боли, набрала две пробирки и держала его руку дольше, чем требовалось, — секунды на три. Он их сосчитал.

— Вам нравится, — сказал он.

— Что именно?

— Смотреть, как я реагирую.

Она убрала иглу в контейнер и только тогда ответила:

— Да.

Он хрипло рассмеялся.

— Вот теперь вы честнее.

— Вы хотели честности вчера.

— Я хотел вывести вас из равновесия.

— Получилось.

У неё порозовели скулы, впервые за два дня.

— Я не собираюсь вас утешать после каждой выходки, Кеннеди. И не думайте, что я стану терпеть всё, что вы мне скажете.

Встать и сорвать процедуру было бы проще всего. Он остался сидеть.

— Вы думаете, что можете мной командовать?

— В рамках проверки — да.

— А вне её?

Она подошла так близко, что он почувствовал её дыхание на подбородке.

— Вне её вы слишком умны, чтобы позволить мне ответить честно.

Он схватил её за запястье. Она не вырвалась, и секунды через две пульс под его пальцами сбился и пошёл чаще. Леон улыбнулся.

— Вот оно.

— Отпустите.

— Фиксируйте отказ.

— Это уже не отказ.

Он сжал сильнее.

— Тогда что?

— Проверка границы.

Запах у неё стал резче и злее, и Леон с ненавистью понял, что хочет её не меньше, чем задушить.

Она накрыла его пальцы ладонью и разжала их по одному. На мизинце он сообразил, что не дышит.

— Злитесь, пожалуйста. Только тело отвечает — и ваше, и моё, — и врать про это я не собираюсь.

Она взяла кейс. Он так и сидел с закатанным рукавом, и во рту у него был её запах.

У двери она обернулась.

— Завтра медицинский сектор. Девять утра. Натощак.

— Прикажете?

Она впервые за оба дня улыбнулась — едва заметно и ни на миллиметр не уступив.

— Да.

Дверь закрылась. Леон посмотрел на пластырь на сгибе локтя, потом на часы — было без двадцати десять — и поймал себя на том, что уже прикидывает, во сколько завтра выходить из дома.

Если вы дочитали, маякните мне парой слов? ???? Пока кажется, что я пишу в пустоту, и я всё думаю, стоит ли выкладывать историю целиком. Даже маленький комментарий очень обрадует.

Глава 2

Леон пришёл в медицинский сектор в девять ноль две, и две минуты опоздания были не главным.

Главным был запах. Грейс почувствовала его раньше, чем дверь открылась до конца: чужой, тяжёлый, нарочно оставленный на воротнике и на шее. Так не пахнут после коридора или рукопожатия. Кто-то стоял к нему вплотную и дышал ему в горло достаточно долго, чтобы запах лёг слоем.

Леон вошёл спокойно, в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, и улыбался той злой красивой улыбкой, которую Грейс уже успела возненавидеть кожей. Он заметил, как изменилось её лицо, и улыбнулся шире.

Он сел в кресло напротив диагностического стола и положил руки на подлокотники.

— Натощак, как вы просили.

Грейс закрыла файл на планшете.

Загрязнённый образец, сорванная утренняя проверка, посторонний альфа-фактор на пациенте с нестабильными блокаторами. Грейс перечислила всё это про себя и с неприятной ясностью поняла, что ревнует.

Она не двинулась с места. Леон, кажется, наслаждался тем, что пауза затягивается.

— Что-то не так?

Грейс подошла к нему медленно, как подходят к тому, что уже решили забрать.

— Снимите рубашку.

Он улыбнулся шире.

— Быстро перешли к делу.

— Вы нарушили чистоту исследования.

— Так запишите.

— Запишу.

Она достала из шкафа герметичный пакет для биологических образцов и положила на стол. Пластик сухо, по-больничному зашуршал. Леон понял, для чего пакет, и на лице у него сначала мелькнуло удовольствие — всё-таки отреагировала, — а следом злость: отреагировала не так.

— Рубашку, агент Кеннеди.

Он поднялся, не отводя взгляда, и стал расстёгивать пуговицы по одной, так медленно, будто каждая была отдельным оскорблением: смотрите, фиксируйте, вы ведь за телом пришли. Под рубашкой были старые шрамы и сухие мышцы, и у ключиц чужой запах лежал плотнее всего. Рубашку он стянул с плеч и бросил ей на стол.

Грейс поймала её, сложила в пакет, запечатала и надписала время.

Леон тихо рассмеялся.

— Вы серьёзно?

— Полностью. Отдам, когда закончим.

— Это была рубашка.

— Это был носитель чужого альфа-фактора на обследовании омеги с сорванной гормональной схемой.

Слово «омега» попало по нему, как по открытому нерву, и он шагнул ближе.

— Не называйте меня так.

— Это ваш статус.

— Это ваш язык.

— Это ваше тело.

Он замер. Горло у него дёрнулось, и из-под чужого слоя пробился его собственный запах — горячий, злой, слишком яркий после стольких лет блокаторов. Грейс поймала себя на том, что смотрит не на шею, которую собиралась обработать, а ему в лицо.

Грейс надела перчатки.

— Боитесь испачкаться?

— Нет.

Она взяла его за подбородок и повернула лицом к лампе, пальцы на линии челюсти, большой палец под скулой. Леон застыл, и она без всяких приборов почувствовала, как напряжение в нём перестаёт быть только угрозой.

— Тут, — сказала она тихо.

— Что?

— След контакта.

Она повела пальцами ниже, к боковой стороне шеи. Леон резко вдохнул. Руку она не убрала.

— Вас касались здесь.

Он улыбнулся сквозь зубы.

— Ревнуете?

— Да.

Сказано было спокойно, и улыбка у него пропала. Он перестал улыбаться. Она всё ещё держала его лицо, пальцы твёрдые, как во время осмотра.

— Не путайте, — добавила она. — Ревность не отменяет проверку.

— Удобно.

Она смочила салфетку нейтрализующим раствором и провела по его шее. Леон на долю секунды зажмурился. Раствор был холодный, движение — самое обычное, медицинское, но делать вид, что это просто санобработка, она не собиралась: стирала с него чужого альфу, молча и с нажимом, от ключицы вверх к горлу, по той линии, где чей-то рот задержался слишком близко.

Он схватил её за запястье.

— Хватит.

Грейс остановилась.

— Скажите «стоп», и я отойду.

Он не отпускал запястье. Она ждала ответа, и пальцы сжались ещё сильнее.

— Ты хотела власти? Получила?

— Нет.

— Нет?

— Вы принесли чужое не потому, что свободны.

Он оскалился.

— А почему?

Она наклонилась так, что её дыхание коснулось вычищенного места у его шеи.

— Потому что хотели узнать, стану ли я это стирать.

Леон промолчал, и это было хуже любого признания.

Грейс высвободила руку, взяла новую салфетку и продолжила — по шее, по ключице, пока не дошла до внутренней стороны запястья, где след был слабее, но держался. Она подняла его руку к свету.

— Здесь тоже.

— Не обязательно перечислять.

— Обязательно. Чтобы вы слышали, где позволили себя трогать ради меня.

Он резко поднял на неё глаза.

Она обнаружила, что сжимает салфетку слишком сильно. На пластиковой обёртке проступили складки.

— Вчера вы решили, что я должна это увидеть. И теперь ждёте, что я всё это сотру.

Он дёрнулся, будто она его ударила.

— Осторожнее.

— Иначе что?

Он наклонился к ней вплотную, голый до пояса, с мокрыми следами раствора на шее. Он был старше и опаснее, ярость в нём снова закипала, но тело в этом секторе слушалось её уже слишком много раз.

— Иначе я забуду, что вы всего лишь инспектор.

Грейс стянула перчатку с правой руки и положила ладонь ему на грудь.

Сердце под ней шло быстро, куда быстрее, чем обещало его лицо, и кожа была горячая. Её альфа откликнулась так резко, что на секунду потемнело в глазах: успокоить этот ритм под рукой, заставить его дышать ровнее, оставить свой запах там, где чужой больше не посмеет лечь.

Леон это почувствовал.

— Вот оно, — хрипло сказал он. — Тоже хотите?

— Да.

— Я хочу, — сказала Грейс тише. — И ревную. И всё равно не признаю, что вы выиграли.

— А кто выиграл?

Она едва заметно провела большим пальцем по его груди, и у него сорвался вдох.

— Никто.

— Врёте.

— Нет. Вы пришли с чужим запахом, чтобы доказать, что принадлежите себе. А стоите здесь и ждёте, когда я уберу его до конца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он схватил её за талию — быстро и грубо, как человек, которому надоело стоять неподвижно. Грейс не отступила. Пальцы впились в ткань её пиджака и притянули её вплотную; под ладонью была его голая кожа, и свой запах она чувствовала уже не в воздухе, а на нём.

Он тяжело дышал у самых её губ. Надо было думать о протоколе и о запечатанном пакете на столе, и она не думала.

— Скажете «стоп»? — спросила она.

Он почти рассмеялся.

— Ненавижу тебя.

И поцеловал её сам, жёстко, без всякой нежности в первом движении. Грейс ответила так же: взяла его лицо в ладони, прижала и углубила поцелуй, властно и мокро, так что Леон издал ей в рот низкий сорванный звук, до обидного похожий на облегчение.

Он вжал её поясницей в край диагностического стола. Она позволила ровно на секунду, потом развернула их обоих, усадила его на стол и встала между его коленей.

Леон оторвался от её губ.

— Быстро выучила.

Она тронула пальцами его шею там, где чужого запаха почти не осталось.

— Я хорошо делаю свою работу.

Он закрыл глаза. Грейс наклонилась и поцеловала вычищенную кожу у его горла — без укуса, медленно и плотно, как ставят печать. Леон напрягся всем телом, руки у него сжались на её талии так, что пиджак пошёл складками.

— Грейс.

Он впервые назвал её по имени и сам это услышал; по лицу было видно, как ему не нравится, что вырвалось именно сейчас.

Она провела пальцами по его подбородку.

— Теперь можно продолжать проверку.

Леон опёрся ладонями о край стола. Костяшки побелели.

— Серьёзно?

— Да.

Она отступила на полшага и оставила его сидеть на диагностическом столе, с разведёнными коленями и мокрыми губами, пахнущего уже не чужим, а ею.

— Давление, кровь, реакция на альфа-фактор. Всё по плану.

Он коротко, сломанно рассмеялся.

— Ты больная.

— Назначенная.

— Нет. Ты пристрастна.

Грейс не ответила. Натянула обратно перчатку, взяла со столика манжету тонометра и на секунду задержалась взглядом на запечатанном пакете с его рубашкой — на наклейке её почерком стояло «09:06».

Потом обернула манжету вокруг его руки и затянула липучку.

Глава 3

Леон пришёл к процедурной в восемь пятьдесят.

Сел на металлический стул у стены, упёрся локтями в колени и стал ждать с лицом человека, которому всё равно. Выходило почти убедительно, если не смотреть на пальцы, сцепленные до белых костяшек, и на то, как он поднимал голову к повороту коридора на каждые чужие шаги.

В девять ноль пять её ещё не было. В девять десять он злился так ровно, что медсестра у стойки нашла себе дело в соседнем кабинете. В девять двенадцать до него дошло: она опаздывает нарочно.

Он вспомнил, как вчера вошёл к ней с чужим запахом. Теперь сидел у закрытой двери и следил за минутами на часах.

Тело искало, и он это ненавидел. Блокаторы больше не давали той мёртвой тишины внутри, к которой он привык за двадцать лет; с каждой минутой коридор становился всё суше и пустее, а кожа на шее помнила холодную салфетку и её рот.

Потом запах пришёл раньше неё.

Омега. Свежая, после душа, с лёгким медицинским кремом на руках и тонкой тревогой у запястий — таким запахом у любого альфы в радиусе пяти метров сами собой опускаются плечи.

Леон поднял голову.

Из-за поворота вышла Грейс, а рядом с ней — молодая темноволосая женщина в светлой больничной кофте. Шла она к Грейс ближе, чем требовал коридор, почти касаясь плечом, и смотрела снизу вверх так доверчиво, как не сыграешь без участия тела: омега рядом с альфой, с которой спокойно.

И Грейс была с ней другой — не холодной. Говорила негромко, чуть наклонившись, и в голосе у неё была та самая спокойная власть, которую Леон вчера чувствовал собственной кожей, только сейчас от неё никто не защищался.

— После анализа вам дадут воду и двадцать минут отдыха. Сразу в общий коридор не выходите, я предупрежу персонал.

— Спасибо.

— Не за что.

И Грейс коснулась её запястья — коротко, большим пальцем туда, где бился пульс. Медицинского в этом не было ничего: так говорят «я здесь, дыши». Женщина выдохнула, лицо у неё разгладилось, и этот жест ударил Леона сильнее, чем ударил бы поцелуй у всех на виду.

На ней осталось. Немного — у края рукава, на пальцах, на том самом запястье. Леону захотелось стереть это с неё зубами, и мысль была такая резкая, что он чуть не усмехнулся.

Тут Грейс его заметила. Мягкость сошла с неё не сразу: сначала она закончила фразу, дождалась, пока женщина скроется в соседнем кабинете, и отдала медсестре карточку. Потом повернулась к нему целиком — уже прежняя.

— Агент Кеннеди.

Он медленно поднялся.

— Вы опоздали.

— Да.

Больше она ничего не добавила.

Леон остановился в двух метрах от неё. Она даже не посмотрела на его шею.

— Утренний маршрут был загружен?

— Нет.

— Тогда что задержало?

— Работа.

Он улыбнулся.

— Конечно.

Она прошла к двери кабинета мимо него, так, чтобы не задеть даже рукавом, — после того, как он видел её пальцы на чужом запястье, это было почти жестоко. Приложила браслет к панели, щёлкнул замок.

— В кабинет.

Леон не сдвинулся.

— Прикажете?

Грейс повернула голову.

— Приглашаю.

Она стояла у двери, на рукаве ещё держался слабый запах пациентки. Леон смотрел на её запястье с такой настойчивостью, что Грейс невольно опустила руку.

Он подошёл и встал рядом у двери, ближе, чем следовало. Наклонился и вдохнул у её плеча, где чужое почти ушло под её собственное тепло.

— Она красивая.

Грейс смотрела прямо перед собой.

— Я проводила пациентку, Кеннеди.

— Она знает?

— Что?

— Что вы использовали её запах, чтобы ударить меня.

Грейс повернулась к нему.

— Я не использовала её. Я проводила пациентку после процедуры. Она нервничала, я помогла.

— И коснулись её.

— Да.

— Здесь? — Он поднял руку и, не касаясь, навёл пальцы на собственное запястье. — Так же?

Глаза у неё потемнели.

— Нет.

— Ложь.

— Вас я держала сильнее.

Леон рассмеялся почти беззвучно и перевёл взгляд на стеклянную перегородку. На секунду захотелось ударить в неё кулаком.

Грейс открыла дверь.

— Внутрь.

Он вошёл. Она закрыла кабинет, включила матовое стекло и поставила кейс на стол.

— Рубашку снимайте сами.

Леон повернулся к ней.

— Снова чистота исследования?

— Да.

— На мне нет чужого запаха.

— Сегодня нет.

— Разочарованы?

Грейс натянула перчатки.

— Сегодня чужой запах на мне.

Леон медленно выпрямился. Леон смотрел на её руки в латексе и на полоску кожи между манжетой пиджака и краем перчатки, где ещё держался чужой след.

— Хотите, чтобы я его почувствовал?

Она подошла ближе.

— Вы уже почувствовали.

— И?

Она остановилась прямо перед ним.

— И теперь будете сидеть спокойно, пока я возьму кровь, давление и реакцию на чужой омега-фактор.

Леон смотрел на неё сверху вниз.

— Стерва.

— Я медицинский инспектор.

— Нет. С самого начала нет.

Лицо у неё на секунду дрогнуло. Попал.

Она взяла его за запястье — туда же, куда полчаса назад брала ту женщину, — и положила большой палец на пульс. Леон вздрогнул и сердито посмотрел на её пальцы.

— Сядьте, — сказала она тихо.

Он стиснул челюсть.

— Не командуйте мной.

— Тогда стойте и дрожите.

Леон сел — медленно и зло, с таким лицом, будто это она сейчас проиграла. Пульс под её пальцами говорил обратное. Грейс подержала его ещё секунду, отпустила и отвернулась к кейсу.

Он поймал её за руку раньше, чем она дотянулась до датчика.

Теперь уже её запястье было у него в пальцах, то самое, над краем перчатки. Леон наклонился и вдохнул у её кожи, и Грейс замерла.

Чужое там почти выветрилось, держалось тонкой тёплой каймой под спиртом и под её собственным запахом. Он провёл губами по месту пульса, едва касаясь, одним дыханием проверяя, выдержит ли она.

Пульс сбился.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он улыбнулся ей в кожу.

— Вот оно.

Грейс медленно повернула голову.

— Отпустите.

— Скажите «стоп».

— Отпусти.

Леон поднял на неё глаза.

Она поняла, что сказала, в ту же секунду, что и он, — он видел это по тому, как у неё дрогнули губы. Можно было поправиться, вернуть «вы» и «агента Кеннеди», и через минуту всё встало бы на место.

— Повторите, — сказал он.

Грейс посмотрела на него сверху, долго, и поправляться не стала.

— Отпусти.

Он разжал пальцы. У неё дрогнул голос, когда она повторяла «отпусти»; он запомнил это.

Грейс забрала руку. Лицо снова было собранным, но на запястье у неё остался его след: чуть влажное место от дыхания и короткого касания губ. Её собственный запах стал глубже, ближе к коже.

Леон откинулся в кресле.

— Теперь исследование испорчено.

Грейс взяла датчик.

— Нет. Теперь оно началось.

Она наклонилась к нему, чтобы закрепить браслет.

— Руку. И не дёргайся.

Он протянул руку. Пока она застёгивала браслет, её запястье оказалось у самого его лица, и он вдохнул ещё раз, уже не скрываясь. Той женщины там больше не было — только Грейс, спирт и совсем немного он сам.

Глава 4

На следующий день Леон пришёл без своего запаха.

Грейс заметила это, едва он вошёл: резкий запах нейтрализатора заглушал всё остальное.

Нейтрализатор лежал на нём сухим горьким слоем, слишком густым. Кожа на шее была раздражена, под воротом проступала краснота, на запястьях — матовые горячие пятна, как будто он тёр их долго и зло. Смывал он не чужое. Чужого там со вчерашнего дня уже не было. Он смывал её.

Грейс подняла глаза от планшета. Леон остановился у стола, спокойный, чистый и для её альфы почти мёртвый. Под деловой злостью поднялась обида: он старательно стирал с себя и вчерашний день, и её прикосновения.

— Натощак, — сказал он. — Чист, без контактов. Вы должны быть довольны.

Грейс закрыла файл.

— Снимите пиджак.

Он усмехнулся.

— Даже спасибо не скажете?

— Снимите пиджак, агент Кеннеди.

— Вчера было «отпусти».

Она не ответила. Он следил за её лицом. Она смотрела на красные полосы у него на шее.

Пиджак полетел на стул, Леон взялся за пуговицы рубашки. Грейс открыла кейс и достала перчатки.

Он посмотрел на латекс у неё в руках, и лицо у него изменилось едва-едва. Но она уже научилась читать эти доли секунды — по челюсти, по дыханию, по короткому напряжению пальцев. Ему не понравилось.

Хорошо.

Она надела первую перчатку медленно, потом вторую и расправила край на запястье.

Леон тихо рассмеялся.

— Боитесь испачкаться?

— Берегу чистоту исследования.

— Врёте.

— Да.

Она подошла ближе. Позавчера её голые пальцы держали его запястье и стирали чужого с его шеи. Сегодня между ними была медицинская плёнка — тонкая, почти смешная и для его тела оскорбительная. Леон понял это сразу.

— Как мелочно, — сказал он.

Грейс взяла его руку и повернула запястьем вверх. Латекс холодно скользнул по коже, и пульс ударил под её пальцами резче, чем позволяло его спокойное лицо.

— Очень.

— Вы правда решили наказать меня стерильностью?

— Вы сами пришли стерильным.

Она провела большим пальцем по раздражённой коже на запястье — через латекс, сухо. Леон стиснул зубы. Грейс наклонилась, разглядывая следы нейтрализатора.

— Сколько раз?

— Что?

— Обработка. Сколько раз вы смывали?

Он улыбнулся.

— Пока не перестал чувствовать.

Она перестала застёгивать датчик.

— И перестали?

Леон молчал и не шевелился. Из-под нейтрализатора всё равно проступал его собственный запах, и Грейс пришлось сделать вдох ртом.

Грейс закрепила первый датчик, холодный круг под ключицей, и задержала пальцы рядом на секунду дольше нужного. Леон смотрел на её руку так, будто хотел содрать латекс зубами.

— Снимите, — сказал он.

— Датчик?

— Перчатки.

— Для чего?

— Для чистоты реакции.

— Реакция уже есть.

Грейс задержала взгляд на раздражённой коже. Работать в перчатках было правильнее; уйти от этого вопроса — проще. Она задержала взгляд на латексе у своего запястья.

Грейс стянула перчатку с правой руки, бросила на лоток. Левую оставила.

Леон смотрел на её голую руку так, будто это было интимнее поцелуя.

Она положила пальцы ему на шею, туда, где кожа была красной от нейтрализатора. Не гладила, просто держала: тёплая ладонь на раздражённом месте, большой палец у пульса. Тело ответило сразу, грубо и унизительно для него. Запах пробился резче, дыхание пошло глубже, а плечи, до сих пор поднятые, опустились — будто внутри что-то наконец нашло, во что упереться.

Он на долю секунды закрыл глаза.

— Вот, — тихо сказала Грейс. — Теперь чисто.

Он открыл глаза, и злости в них было столько, что любой нормальный человек отступил бы. Грейс не отступила.

— Ненавижу вас, — сказал он.

— Это стабильная реакция. Я уже внесла.

Он поймал её голое запястье. Горячие сильные пальцы сомкнулись вокруг руки; на его коже была химическая сухость, на её — живое тепло, и этот контраст прошёл по обоим. Грейс чувствовала, как меняется пульс под её ладонью у него на шее, и знала, что он слышит, как у неё сбилось дыхание, хотя лицо осталось спокойным.

— Вы оставили вторую, — сказал он.

— Да.

— Почему?

Она посмотрела на свою руку в его пальцах, потом на перчатку на другой.

— Чтобы вы помнили разницу.

— Между чем?

Грейс провела большим пальцем по его шее, и кожа под ним стала горячее.

— Между процедурой и мной.

Он дёрнул её к себе, так что её бедро упёрлось в его колено. Одной рукой он всё ещё держал её запястье; её голая ладонь лежала у него на горле, вторая, в перчатке, — на груди, и эта асимметрия оказалась непристойнее любого полного касания.

Пальцы на её запястье сжались.

Он встал так резко, что датчик на груди коротко пискнул. Его голая грудь почти касалась её пиджака, под её пальцами бился злой, быстрый, слишком честный пульс.

— Вы думаете, это власть? — спросил он низко.

— Нет.

— Нет?

— Власть начнётся, когда я скажу сесть, а вы сядете.

Грейс убрала руку с его шеи. Леон подался следом на несколько миллиметров, остановился и сжал челюсть.

— Сядьте, — сказала Грейс.

Он не двигался секунду, потом ещё одну. Потом сел — медленно, с раздражением, будто этим унижал её, а не выдавал себя.

Грейс натянула перчатку обратно на голую руку.

Он резко поднял глаза.

— Нет.

— Да.

— Грейс.

Она застыла с перчаткой, не натянутой до запястья. Леон смотрел на её открытую кожу. Потом натянула перчатку до запястья.

— Процедура продолжается.

Леон хрипло рассмеялся.

— Стерва.

Она взяла ремешок диагностического браслета и застегнула его у него на запястье туже, чем нужно. Потом протянула руку и провела большим пальцем по его нижней губе.

Он резко вдохнул. Она вела медленно, изучающе, и в самой этой точности было что-то грубое: палец задержался у угла его рта и нажал сильнее, чем требовала игра. Уголок рта дёрнулся. Он подался к её руке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он коротко укусил подушечку её пальца.

Грейс почувствовала влажное тепло его рта и не отдёрнула руку. Леон не отпускал палец и смотрел ей в глаза. Грейс обнаружила, что больше не следит за временем на приборе.

Грейс опустила взгляд на его рот и нажала большим пальцем по влажной губе — грубее. Он замер. Она продавила палец глубже, раскрывая ему губы и заставляя разжать зубы, — спокойно, будто брала его нападение в ладонь и на ходу меняла его смысл.

Он мог отстраниться. Не отстранился.

Дыхание у него отяжелело, глаза потемнели, и браслет на запястье коротко пискнул. Грейс слышала писк, но не посмотрела на экран — смотрела только на его рот.

— Вот так, — сказала она тихо.

Он дёрнулся, будто хотел перехватить её руку и вернуть себе контроль, но её палец уже лежал у него на языке, и тело успело раньше злости.

Он облизал его сам. Медленно, с ненавистью к каждому миллиметру этого движения — к тому, что она не просила, и к тому, что он не остановился.

Внутри у Грейс поднялось тяжёлое тёмное удовольствие. Легендарный агент Кеннеди сидел перед ней с датчиками на груди, с химическим ожогом на шее и её пальцем во рту, и не сводил с неё глаз.

Он понял это одновременно с ней, схватил её за запястье и вытащил её руку у себя изо рта.

— Достаточно.

Голос сорвался ниже обычного. Грейс посмотрела на влажный след на своём пальце, потом на него.

— Уже?

Лицо у него стало опасным.

— Осторожнее.

— С чем? С вашими показателями — или с тем, что вы только что подчинились?

Он поднялся так резко, что стул ударился о край стола и снова пискнул датчик. Навис над ней — разогретый, злой, с мокрыми губами, — и пальцы больно впились ей в талию сквозь пиджак.

— Вы думаете, можете делать со мной что хотите?

— Нет.

— Тогда что это было?

Грейс подняла ладонь и толкнула его в грудь, прямо в датчик, где скакал пульс. Он опешил на долю секунды — больше от неожиданности, чем от силы.

— Сядьте.

На секунду он замер. Потом поднял голову, тяжело дыша.

— Грейс.

— Сядь, Леон.

Она сказала это мягче, чем собиралась, и сама услышала: имя, «ты», всё сразу.

Он сел. По лицу было видно, что он готов убить её за это.

Теперь Грейс подошла мягко. Положила ладонь ему на плечо, вторую — у основания шеи. Он всё ещё дышал рвано, мышцы под её руками всё ещё дрожали, но он больше не отталкивал её.

— Дыши, — сказала она.

Он коротко, зло усмехнулся.

— Не начинайте.

— Дыши.

Ладонь лежала у него на шее тёплая, устойчивая, слишком правильная после перчаток и нейтрализатора. Леон вдохнул. Потом ещё раз. Плечи опустились на полсантиметра.

Грейс провела большим пальцем по раздражённой коже у его шеи — осторожнее, обходя красные полосы.

— Хорошо, — тихо сказала она.

Леон застыл. Он долго смотрел на неё, не двигаясь. На экране прибора пульс медленно возвращался к исходной линии.

Он медленно поднял глаза. Злость вернулась в лицо уже другой — холодной и уязвлённой.

— Вы наслаждаетесь этим.

Грейс убрала руку.

— Да.

— Моим телом?

— Твоей честностью.

Он тихо рассмеялся.

— Хорошая формулировка.

Он поднялся, теперь без рывка, сам сорвал датчик с груди — браслет пискнул ошибкой — и собрал рубашку со стула. Застегнул пуговицы не с первого раза, злясь на собственные пальцы. На шее у него остался её запах, в кабинете — его возбуждение, густое и слишком явное для того, чтобы уйти с достоинством.

У двери он остановился.

— Это не повторится.

— Ты про укус?

Он медленно повернул голову.

— Про всё.

Она выдержала его взгляд.

— Завтра в девять.

— Приказ?

— Да.

— Посмотрим.

Дверь закрылась. Грейс осталась в стерильном кабинете с влажным следом на большом пальце и мыть руку не пошла.

Леон пришёл в девять ровно.

Грейс не подняла глаз от планшета. Запах вошёл в кабинет раньше него — чужой альфа, и на этот раз не у воротника. Он сидел глубже: под рубашкой, в волосах, в сгибах рук — там, куда случайное не пристаёт и куда чужого пускают только ночью, вплотную, кожей к коже.

Она поняла всё до того, как он открыл рот.

Он вошёл безупречно одетый, собранный, с ровным лицом и ленивой усталостью в глазах; торжество он оставил под кожей. Под расстёгнутым воротником осталась едва заметная отметина. Леон не пытался её закрыть.

Альфа поднялась в ней резко и низко: усадить, раскрыть ворот, найти каждое место, куда въелось чужое, и вернуть своё — нажимом, а не заботой. Она почти шагнула. И остановилась.

Леон поймал эту долю секунды и улыбнулся.

Этого хватило. Грейс остыла.

— Агент Кеннеди.

Он остановился напротив стола.

— Инспектор Эшкрофт.

Голос у него был низкий, как после плохой ночи — или после хорошей, но недостаточно. Он видел, как Грейс смотрит на ворот его рубашки, и выдержал паузу.

Грейс посмотрела на него внимательно. Ворот тянул чужим, пальцы на спинке стула выдавали напряжение, слишком прямая спина держалась на одной воле. И запах этот лежал на Леоне снаружи — плёнкой, грязью у воротника, следом рук, — без глубины и без той силы, от которой у тела само выравнивается дыхание.

Альфа был слабый. Он Леона просто пачкал.

Ревность в ней погасла, осталась брезгливость.

Она нажала кнопку внутренней связи. Леон едва заметно нахмурился.

— Что вы делаете?

Она смотрела на панель.

— Сестра Уолш, третий кабинет. Базовый протокол.

— Грейс.

Он сказал это резко, уже без игры. Она подняла глаза.

— Вы принесли на себе слабого альфу, агент Кеннеди.

Он застыл. Он ждал, что она разозлится. Но она произнесла «слабого» так, будто говорила о плохом реагенте. Леон отвёл взгляд первым.

Леон медленно выдохнул.

— Повторите.

— Нет.

— Повторите.

Грейс сделала отметку в планшете.

— Я не буду ревновать.

Он шагнул ближе.

— Нет?

— Нет. — Голос не дрогнул. — Мне противно.

В кабинете стало совсем тихо.

Дверь открылась. Вошла сестра Уолш с лотком, перчатками и планшетом и остановилась на пороге, почувствовав воздух. Грейс уже шла к двери.

— Кровь, давление, базовый профиль. Без провокационных проб. После процедуры душ и нейтрализатор, наблюдение двадцать минут.

Леон на медсестру не посмотрел.

— Вы уходите?

Грейс закрыла кейс.

— Да.

— Вот так?

Она прошла мимо него быстро, оставив между ними пустое место, — плечо в сторону, взгляд вперёд.

Он успел поймать край её запаха, и тело рвануло следом с такой унизительной жадностью, что в груди стало грязно. Чужой альфа на коже вдруг превратился в липкое пятно, в чужую ошибку, которую он сам принёс туда, где надеялся услышать её голос.

— Эшкрофт.

Она остановилась у двери, не оборачиваясь.

— Вы не участвуете сегодня в процедуре?

— Нет.

— Это нарушение протокола.

— Жалуйтесь.

Дверь закрылась тихо. Никакой сцены не было, и от этого стало только хуже.

Леон остался посреди кабинета. От чужого запаха вдруг замутило: он ощущал его у ворота и под рукавами, особенно резко теперь, когда Грейс ушла.

— Агент Кеннеди, сядьте, пожалуйста, — сказала сестра Уолш.

Обычная просьба. В нём не отозвалось ничего.

Он медленно повернул к ней голову. Медсестра выдержала взгляд профессионально, только пальцы на планшете напряглись.

— Процедура займёт несколько минут.

Он сел, потому что стоять было хуже.

Дальше всё шло гладко и страшно правильно: чужие руки закрепили манжету, нашли вену и вошли в кожу с такой медицинской точностью, что кабинет стал ещё холоднее. Уолш закрепила датчик ровно там, где вчера были пальцы Грейс. Леон отвернулся к стене.

— Давление повышено, — сказала медсестра.

Он усмехнулся.

— Запишите.

— Уже.

Хотелось сказать ей что-нибудь ядовитое, всё равно кому. Он не нашёл ни слова — они ушли вместе с Грейс.

После процедуры медсестра выдала ему нейтрализатор и проводила в душевой блок. Флакон он взял так резко, что пластик хрустнул.

— Двадцать минут наблюдения после душа.

Он закрыл дверь у неё перед лицом.

Вода пошла почти кипятком. Первые секунды он стоял под ней не двигаясь, потом выдавил нейтрализатор на ладонь и провёл по шее. Поднялся горький химический запах. Чужое сходило плохо — или ему так казалось. Он драл кожу у ключиц, на запястьях, на сгибе локтя, под челюстью, везде, где держалась эта липкая насмешка, слишком долго и слишком сильно, пока не пошла краснота.

Потом рука остановилась на шее — там, где вчера лежала её ладонь.

«Мне противно».

Тихо и ровно, без ревности, без той боли, которую он смог бы присвоить.

Леон упёрся ладонью в мокрую плитку и опустил голову.

Вышел он в коридор наблюдения в сухой футболке, с мокрыми волосами и таким лицом, что сестра Уолш решила ничего не спрашивать.

— Двадцать минут.

Он сел напротив матового стекла третьего кабинета и тут же понял, что делает: ждёт. Что дверь откроется, она выйдет, увидит красную кожу и пустой запах. Скажет что-нибудь холодное. Подойдёт. Или хотя бы посмотрит на его шею так, будто ещё имеет на это право.

Прошло двадцать минут. Дверь не открылась. Прошло двадцать пять.

Леон поднялся.

— Агент Кеннеди, наблюдение закончено, — осторожно сказала медсестра. — Можете идти.

— Где Эшкрофт?

— На совещании.

Из медицинского крыла он вышел слишком ровным шагом. Чужого запаха на коже больше не было, но во рту остался его привкус. Он сам это принёс, сам позволил и сам же потом стоял под водой, смывая то, что хотел заставить смывать её.

У лифта он сжал кулак. «Я не буду ревновать». Она ревновала, он это знал. Она просто решила ему этого не отдать.

День он отработал без единой ошибки. На брифинге был ровно тем Кеннеди, какого от него ждали, — сухим, точным, с холодной собранностью, за которой удобно прятать злость. Под рубашкой горела кожа, вымытая до красноты, и каждый вдох проходил через пустоту.

Весь день омега в нём требовала её с такой злой, постыдной прямотой, что хотелось вырезать это из крови.

К вечеру злиться ровно уже не получалось. Когда замолчал последний закрытый канал, он остался в пустой переговорной один и долго смотрел на свои руки. На костяшках засохли тонкие следы крови после тренировки. Он провёл по ним большим пальцем.

Он ненавидел её за это. Потом встал, взял куртку и поехал.

Адрес нашёлся за несколько минут. При его допуске это выглядело как обычная служебная проверка: закрытые реестры, медицинский след, старый пропуск, и всё само сложилось в нужную строку. Он сделал это быстро, почти машинально, а потом всю дорогу подбирал для своих слов приличную форму.

Машина встала у её дома. Он заглушил мотор и понял, что так ничего и не подобрал.

Глава 5

В лифте его начало трясти.

Не снаружи — глубже, туда, куда не доставали ни злость, ни двадцать лет выучки. Омега почуяла её раньше, чем он нашёл нужную дверь: слабый след на площадке, альфа-линию у коврика, чистое тепло квартиры, куда случайных людей не пускали.

Он постучал один раз. Потом второй. Дверь открылась сразу.

Грейс стояла босиком, в мягких домашних брюках и светлой майке, волосы ещё мокрые после душа. Пиджака, перчаток, кабинетной выверенности на ней не осталось — всё это лежало где-то по ту сторону дня. Кожа ещё держала тепло воды, и запах ударил так ярко, что у него на секунду потемнело в глазах.

В горле поднялся звук — тонкий, скулящий, раньше всякой мысли. Леон задавил его лицом, плечами, пальцами на краю куртки, но запах всё равно выдал его целиком.

Грейс заметила красную кожу у него на шее. Не спросила, сколько нейтрализатора он извёл сегодня. Отступила от двери, всё ещё держась за ручку.

— Иди ко мне, Леон.

Он вскинул глаза, и там всё перемешалось — злость, паника, облегчение.

— Стерва.

Она протянула руку.

— Иди ко мне. Хороший.

Он вздрогнул. Слово попало ровно туда, где весь день болело после утреннего «противно»; омега ждала не извинений, а того, чтобы её признали: вижу, как тебе плохо, не отвернусь, всё равно возьму.

— Грейс, — сказал он глухо.

— Я помогу.

И он сдался — просто шагнул, будто кончился воздух.

Он подался ей в руки с таким сорванным выдохом, что Грейс почувствовала его грудью. Одной рукой она обняла его за плечи, другую положила на затылок, втянула в квартиру и толкнула дверь, отрезая коридор, чужие запахи и весь этот проклятый день.

Сначала его тело не поверило, потом узнало. Она провела пальцами по его волосам, медленно и уверенно, и опустила ладонь на шею — ниже воспалённой кожи, туда, где можно держать, не делая больно.

— Вот так. Хорошо. Я рядом.

Он зло усмехнулся ей в плечо.

— Ты не имеешь права.

— Знаю.

— Хватит так говорить.

— Хороший.

Руки на её талии сжались, сильно. Грейс не сдвинулась.

— Леон.

И он затих — на имени, в котором не было ни кабинета, ни сестры Уолш, ни душевого блока.

— Пойдём.

Она отвела его в гостиную. Шёл он молча и слишком послушно для человека, который спорил с приказами министров, — и слишком зло для настоящей покорности. Грейс чувствовала спиной, как он ненавидит каждый шаг за то, что следующий даётся легче.

Она усадила его на диван, села вплотную и взяла его лицо в ладони.

— Ты сейчас не воюешь. Прошу.

Коснулась скулы — мягко, и мягкость эта оказалась страшнее любой грубости. Он закрыл глаза на секунду, и этого хватило: Грейс потянула его к себе, и он лёг ей на колени, тяжело, через силу, со всем сопротивлением, какое ещё в нём оставалось.

Она гладила ему затылок, виски, шею, обходя красные полосы. После душа её запах был домашний, тёплый, и Леон, судя по лицу, ненавидел, как быстро от него становится легче.

— Тише. Всё хорошо.

— Ничего хорошего.

— Сейчас — хорошо.

— Ты ушла.

Её рука остановилась.

— Да.

— Нарочно.

— Да.

— Чтобы наказать.

— Да.

Он горько усмехнулся.

— Получилось.

Она смотрела на него сверху — злого, взрослого, опасного, с красной кожей на шее — и понимала, что просчиталась. Думала: разозлится, принесёт новый нож, и они продолжат эту грязную игру, пока кто-нибудь не сорвёт протокол. А его омега приняла её уход как отказ забрать его обратно. Не ревность он у неё просил — признания, что он её даже такой, даже после чужого.

— Я была зла, — сказала Грейс.

— Я заметил.

— Ты сделал больно.

— Хотел.

— Знаю.

— Хотел, чтобы ты сорвалась. Чтобы стёрла. Чтобы сказала, что всё равно…

Он замолчал. Грейс наклонилась ниже.

— Что всё равно мой?

Он открыл глаза — тёмные, уязвлённые.

— Хватит.

— Хорошо.

Он дышал тяжело.

— Продолжай.

У неё дрогнуло сердце; лицо она удержала. Она накрыла его шею ладонью, очень бережно.

— Я здесь.

Пальцы, вцепившиеся ей в бедро, разжались.

— Хороший, — сказала она тише. — Умный. Злой. Мой самый упрямый пациент.

Он хрипло рассмеялся.

— Перестань.

— Молчу.

— Нет. — Он помолчал. — Говори.

Она гладила его и говорила почти в кожу: что он пережил этот день, хотя ему было плохо; что он пришёл сам; что сейчас не нужно держать лицо; что чужого на нём больше нет; что тело у него не грязное и желание не делает его слабым; что он может злиться сколько угодно, а она всё равно держит. С каждой фразой он тяжелел у неё на коленях — плечи, руки, дыхание.

Злость с его лица при этом не уходила. Он понимал не хуже неё, что ласка — тоже власть. Она могла выставить его из кабинета, и ему становилось плохо; могла открыть дверь, и он ехал через весь город; могла сказать «иди ко мне», и он шёл.

— Ненавижу, — сказал он тихо.

— Меня?

— Это. Себя за это.

Она коснулась губами его волос — выше шеи, выше того места.

— Хватит, Леон.

Он долго молчал, потом повернул лицо к её животу и прижался ближе, туда, где запах был теплее всего. У Грейс внутри от этого сжалось так, что стало больно.

— Прости, — сказала она.

Он посмотрел на неё снизу, из её рук, — и умудрялся при этом смотреть так, будто держит нож у её горла.

— За что?

— За то, что ушла.

— Теперь жалеешь?

— Да.

Он медленно сел, и Грейс сразу убрала руки. Он смотрел на неё долго: мокрые волосы, тонкая майка, открытая шея.

— Я хочу в твою постель.

Страха в ней не было; она просто услышала всё, что стояло за этим. Туда, где её запах сильнее всего, где нет стекла, датчиков и лотков, где его тело убедится, что она не уйдёт.

— Хорошо.

Он ждал условий. Протокола. Холодного уточнения. Она встала и протянула ему руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пойдём.

В спальне пахло ею так густо, что он остановился на пороге: в простынях, в полотенце на спинке стула, в тёплом после душа воздухе.

— Леон.

— Молчи.

Она подошла и начала раздевать его сама. Пуговицы по одной, без спешки и без игры — внимательно, и это было хуже игры. Он стоял неподвижно и позволял. Под рубашкой открылись красные полосы нейтрализатора на шее и на запястьях; кожа даже на вид болела. Грейс подняла руку и остановила её в воздухе.

— Можно?

Он хрипло рассмеялся.

— Теперь спрашиваешь?

— Да.

Он хотел увидеть именно это: её, потерявшую высоту, просящую доступа вместо того, чтобы приказывать. Получил. Внутри всё равно было пусто.

— Можно.

Она тронула его шею кончиками пальцев, прошла по краю раздражения, обошла больное и положила ладонь ниже, где кожа была целой и горячей. Он закрыл глаза помимо воли.

— Прости, — сказала она снова.

— Не проси так.

— Как?

— Будто я выиграл.

— А разве нет?

Он промолчал. Выиграл. Стоял почти голый у неё в спальне, с её руками на себе и её виной у ног — и чувствовал себя униженным до костей.

Остальное она сняла с него так же тихо, не разглядывая и не пряча взгляд, с каким-то странным почтением к шрамам, к красной коже, к мышцам, которые держали его весь день. Потом стянула майку с себя.

Он резко вдохнул. Грейс это слышала, но не улыбнулась — подошла и положила его ладонь себе на талию.

— Я здесь.

Пальцы сжались сразу, и отпускать он явно не собирался.

— Ложись. Пожалуйста.

Лицо у него дрогнуло. Этим «пожалуйста» она убивала его вернее любых приказов.

Он лёг первым, всё ещё напряжённый, и, когда она легла рядом, не дал ей устроиться: сгрёб в охапку, резко и жадно, прижал целиком и уткнулся носом ей во влажные волосы. Выдохнул так глубоко, что у неё самой подломилось дыхание.

Потом жара стало больше, чем утешения. Её бедро у его бедра, грудь к груди, её рука у него на спине — и он вспомнил, что хотел не только покоя. Его пальцы спустились по её спине и задержались на пояснице собственнически.

— Ты сдалась, — сказал он ей в волосы.

— Да.

— Из жалости?

— Нет.

— Ложь.

— Жалость тут ни при чём.

— Тогда из-за чего?

Она молчала. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. В темноте её глаза были серые и очень усталые.

— Потому что ты приехал ко мне.

— Жалко.

— Потому что тебе было плохо, и ты всё равно приехал ко мне.

— Ещё хуже.

— Потому что я хотела, чтобы ты приехал.

Это его остановило.

— Я весь день думала, что ты не придёшь, — сказала она тише. — И злилась. На тебя. На себя. На то, что мне всё равно хотелось.

Он наклонился и замер у её губ.

— Ты хотела, чтобы я пришёл грязный?

— Нет.

— Чистый?

— Нет.

— Тогда какой?

Она коснулась его лица.

— Мой.

Он закрыл глаза, будто она его ударила, прижал её к себе грубо и спрятал лицо у неё в волосах.

— Не говори это.

— Хорошо.

Пауза.

— Скажи ещё раз.

Она обняла его за шею, обходя воспалённое место.

— Мой.

Он выдохнул сквозь зубы. Её запах изменился — потемнел, отяжелел; желание больше не пряталось за виной. Он почувствовал и поднял голову.

— Ты хочешь.

— Да.

— После всего?

— Да.

— Даже таким?

Она провела пальцами по его щеке.

— Именно таким.

Он хотел, чтобы она хотела его сильным. Собранным, наглым, тем, кто приходит с чужим запахом и доводит альфу до срыва. А она хотела вот этого — злого, пустого после душа, голодного до её рук, с красной кожей и омегой, которая больше не притворялась мёртвой.

Он прижался лбом к её лбу.

— Это грязно.

— Да.

— Ты понимаешь, что делаешь со мной?

— Да.

— И всё равно?

— И всё равно.

Она поднялась над ним.

Трезво. Ни течки, ни срыва, ни таблеток — ничего, чем потом можно было бы прикрыться. Только он. И это было унизительнее всего.

Грейс провела ладонью по его груди, вниз к рёбрам, обратно к горлу, и на этот раз у больного места нажала жёстче, крепко, чтобы он почувствовал руку.

— Вот так? — спросила она шёпотом.

— Да.

Она наклонилась и прикусила кожу ниже ключицы — без всякой нежности, зубами в тонкое. Он дёрнулся, вцепился в простыню, и из горла вышел низкий злой звук. Она не отпускала, и он сам подался вверх, ей навстречу, за болью и за её правом на него.

Когда она подняла голову, на коже уже темнел след.

Она взяла его за запястья и резко увела руки ему за голову. Он мог вывернуться, и оба это знали: мышцы под ней на миг напряглись, тело вспомнило всё, чему его учили, — уход, захват, разворот. Потом он остался. С ненавистью в глазах и открытым горлом.

Грейс выдохнула ему в рот:

— Лежать.

— Сука.

Она сжала запястья сильнее.

— Лежать.

И он лёг — так тяжело, будто падал. Подчинился без всякой красоты, с дрожью, со стиснутыми губами, но подчинился, и её от этого сорвало окончательно.

Она поцеловала его грубо, не дала ни перехватить, ни перевернуть, прикусила нижнюю губу и, услышав хрип, накрыла его рот снова, глубже, как приказ. Он отвечал всем телом, рвался вверх, а она держала — коленом, весом, руками, голосом у самого уха:

— Хороший.

Он застонал от злости.

— Не называй.

Она укусила его сбоку в шею, ниже опасного места, и он выгнулся под ней.

— Ещё.

Грейс замерла. Он сказал это сорванно, выдавил вместе с последней гордостью.

— Ещё. Не останавливайся.

И она перестала себя сдерживать.

Он лежал под ней и знал, насколько это смешно. Она была меньше, тоньше в кости, легче — весила едва ли больше его оружейной сумки, — и он мог одним движением скинуть её и перевернуть, напомнить обоим, кто тут больше, старше и опаснее. Тело знало это и всё равно оставалось на месте. Под её ладонью на запястьях, под её пальцами на подбородке, под её голосом, который заставлял его смотреть, открываться, дышать.

Она целовала, чтобы забрать у него звук. Кусала плечо, ключицу, внутреннюю сторону запястья, где пульс бился совсем беззащитно, и оставляла себя на нём след за следом. Он отвечал сильнее с каждым разом — стоном, сорванным вдохом, злым «да», пальцами, скомкавшими простыню, бёдрами, которые уже не помнили, как держать форму. Кожа у обоих стала скользкой от пота, простыня сбилась под его спиной, изголовье глухо ударило в стену.

— Мой, — сказала она ему в кожу.

Он дёрнулся, будто слово вошло глубже зубов.

— Да.

— Громче.

На секунду в глазах вспыхнула гордость — злая и смешная в этой постели. Грейс сжала пальцами его горло сбоку, оставив дыханию дорогу, но забрав всё остальное.

— Громче, Леон.

— Да.

Она взяла этот ответ ртом. Потом телом.

Он пытался спорить движением — она отвечала силой. Подавался навстречу раньше, чем она разрешала, — она прижимала его обратно к матрасу. Хватался за её бёдра — она возвращала его руки за голову, грубо и сердито. Он просил ещё, и она давала больше, чем он успевал выдержать.

— Проси, — сказала она ему в висок.

Он зажмурился.

— Грейс.

Она больно прикусила край его уха.

— Проси.

Он всхлипнул от ярости, зарычал, и тело под ней стало горячее.

— Возьми.

Она посмотрела на него сверху. Рот приоткрыт, кожа мокрая, на шее её следы, руки больше не рвутся прочь.

— Уже, — выдохнула она низко и опустилась на него — медленно, тяжело, до конца, не спрашивая больше разрешения даже у себя.

Он дёрнулся ей навстречу, и она тут же прижала его ладонью к груди.

— Ненавижу тебя, — прошипел он.

Что-то в её лице коротко потемнело. Она схватила его за волосы, выгнула ему шею и заставила смотреть себе в глаза.

— Не забывайся. Ты кончишь, только когда я захочу.

Он оскалился и сказал что-то грязное, лишь бы вернуть себе хоть кусок прежней власти. Она сжала пальцы в его волосах сильнее и снова вдавила его в постель — не ломая, но не оставляя почти никакого места для побега.

Уйди он по-настоящему — её вес не решил бы ничего. Но омега в нём уже выбрала остаться.

Она мучила его медленно: двигалась и замирала, отпускала ровно настолько, чтобы он успел вдохнуть, и снова забирала пространство. Шептала ему в рот, в шею, в мокрую кожу — «вот так», «смотри на меня», «дай мне», «мой», — и каждое слово ломало его сильнее, чем движение.

Он сорвался первым — не телом, голосом:

— Не прогоняй.

Злость в ней стала тише и глубже. Она отпустила его волосы, провела ладонью по виску, по мокрой шее и накрыла собой плотнее.

— Останься.

— Лжёшь.

Она поцеловала его у самого уха.

— Останься.

Её тоже сорвало. Она целовала его так, будто хотела вернуть каждую минуту своего утреннего холода, кусала до следов, а когда он пытался отвернуться, брала за подбородок и возвращала лицо.

— На меня смотри.

Он смотрел — мутно, ненавидя, умоляя. И она видела всё: как его ведёт, как ему мало, как даже боль не закрывает голод, а только делает его глубже. Как он бесится оттого, что просит сам.

Когда она наконец позволила, он кончил без всякой красоты — с глухим стоном, рванувшись к ней руками, пряча лицо у неё на плече и уже в ответ сжимая зубы на её коже. Она удержала его и тогда, прижала к постели и шептала в волосы что-то низкое и бессвязное, пока его трясло под ней от избытка.

Отпустила она не сразу.

Он поднял голову. Глаза тяжёлые, злые, стеклянные.

— Ещё.

— Леон?

— Мне мало.

Это оказалось самым страшным — ясность. Ни течки, ни таблеток, ни болезни. Ему было мало её даже после того, как она взяла всё, что он дал.

Она провела большим пальцем по его губе. Теперь он не укусил — просто открыл рот и взял палец сам, как выученный жест, и тут же его передёрнуло злостью на себя.

И до неё дошло так резко, что сбилось дыхание: что с ним сделали за двадцать лет. В нём сидел задавленный зверь, которого годами учили молчать, терпеть и стыдиться собственного голода, — а теперь этот зверь сам шёл к рукам, голодный и кусачий, униженный своим желанием и всё равно сдающийся.

— Я слышу, — сказала она.

Он закрыл глаза. Палец не выпустил.

— Тогда останешься, — сказала она ему в ухо. — До утра.

— Да.

— И будешь слушаться.

Он хрипло рассмеялся.

— Ненавижу тебя.

Она прикусила его плечо, резко, до короткого стона.

— Знаю.

Он притянул её ближе, уже не пытаясь забрать верх.

— Ещё.

Она взяла его снова не сразу. Сначала держала и мучила ожиданием: гладила там, где только что была грубой, потом снова нажимала на синяки и следы зубов, давала тепло и отбирала, доводила до края одним шёпотом и отступала на сантиметр, пока он не начал просить без злости, почти без слов.

И каждый раз, когда он просил, она давала.

Под утро злость в нём выгорела до пепла. Он лежал на спине, мокрый, опустошённый, в сбитой простыне, и всё равно тянулся к ней — пальцами, коленом, поворотом головы, вдохом.

Грейс чувствовала, что ему всё ещё мало. Только теперь не боли.

Он повернул лицо к её плечу; губы коснулись кожи, горячие и неточные, — просто проверить, что она здесь.

— Грейс.

Она сразу открыла глаза.

— Я здесь.

Он сжал её бедро — уже слабо, без прежней силы.

— Я хочу ещё.

Она провела рукой по его волосам.

— Чего?

Он шумно выдохнул, заранее ненавидя слово.

— Ласки.

Грейс не улыбнулась и ничего не сказала про то, как легко теперь даются ему просьбы. Молча поднялась. Он напрягся сразу, как только она сдвинулась ниже, будто боялся, что она встанет, оденется и оставит его одного в этой жаркой голой правде.

— Останься, — сказал он хрипло.

Она положила ладонь ему на живот.

— Я здесь.

И встала на колени между его ног — так, как встаёт альфа, которая решила дать.

Его сорвало от одного вида: волосы у неё на плечах, её руки на его бёдрах, её лицо ниже его живота — и вся власть всё равно у неё. Она могла быть грубой, могла мучить, могла остановиться в любой момент, и он знал, что будет просить.

Она коснулась его ртом — медленно, слишком ласково после такой ночи.

Он резко вдохнул и вцепился в простыню. Она не давала ему торопиться: держала его бёдра ладонями, успокаивала тяжестью рук на животе и брала его голод в тёплую мучительную нежность, будто хотела залечить ею всё, что сама же раскрыла грубостью. Когда он подался навстречу слишком быстро, она остановила его одним нажимом.

— Тише.

— Грейс.

— Я дам.

Он дрожал глубоко, изнутри, — вымотанный до края, пустой, и всё равно тянулся к её рту и рукам, будто там оставался последний воздух. Её от этого самой повело: опасный, невозможный мужчина лежал перед ней раскрытый и больше не прятал просьбу за ударом.

— Хороший, — прошептала она ему в кожу.

— Не останавливайся.

Она не остановилась. Держала его на краю долго и жестоко мягко, целовала внутреннюю сторону бёдер, возвращалась и ускорялась, гладила живот, сбивала его попытки сорваться раньше времени. Когда он запускал пальцы ей в волосы и пытался торопить, она поднимала на него глаза — и он сразу вспоминал, кто держит.

В этой нежности оказалось больше власти, чем во всех укусах.

Когда его накрыло, он рванулся, попытался её оттянуть, предупредить, уберечь хоть от этого.

— Грейс… я…

Она удержала его до конца, так, что он ломался под её руками на каждом вдохе и терял последнюю злость вместе с силой в пальцах. Потом поднялась к нему, целуя по дороге живот, грудь, горло.

— Останься, — сорвалось у него.

Она легла рядом, развернула его на живот и накрыла собой сбоку, прижавшись губами к мокрой коже под лопаткой. Он подчинился сразу и сам это понял — она почувствовала, как у него напряглась спина.

Он уткнулся лицом в подушку.

— Держи.

— Держу.

— Сильнее.

Она сжала крепче. Губы её прошли по позвонкам шеи, между лопаток, ниже, до ямок у поясницы, и обратно, к затылку, к самому краю того места, где когда-нибудь могла бы лечь метка. Больше она не кусала — только целовала, медленно, без конца, и эта нежность оказалась невыносимее боли, к которой он привык.

Она наклонилась к самому его уху.

— Ты мой.

Он вздрогнул всем телом.

— Скажи ещё.

— Ты мой. Я дам столько, сколько попросишь.

— Ещё.

— Буду держать, сколько нужно.

— Ещё.

— Не уйду. Не отдам.

Он стонал уже от одних слов.

Так прошло столько времени, что у окна посерело. Он то подавался к её рукам, то затихал, то снова просил без звука, и она отвечала каждый раз — поцелуем между лопаток, ладонью на затылке, пальцами по боку, шёпотом у уха, — не дразня и не заставляя повторять.

Под конец он уже не понимал, что говорит. Грейс повернулась на бок и притянула его к себе, и он сам уткнулся носом ей в ямку между ключиц, где запах был самый тёплый.

— Вот так, — прошептала она. — Хороший. Я рядом.

Пальцы у неё на талии разжались. Он уснул прямо так, посреди её рук и голоса, тяжёлый и горячий, со следами на коже и с лицом, с которого наконец ушла злость.

Грейс не спала.

Она гладила его волосы, плечо, спину — медленно, едва касаясь, — и думала о его карте. О дозах. О протоколах, где его тело называли стабильным, потому что оно перестало мешать миссиям. О срывах после операций, спрятанных под отдельными кодами. О циклах, которых у него, по сути, не было никогда — полноценных уж точно, она видела это в анализах.

Омегу в нём давили так долго, что наружу прорвалась не слабость, а голод — бездонный и беззащитный голод человека, который не умел просить иначе, чем ударить: принести чужой запах, заставить наказать себя, а потом приехать ночью и лечь в руки.

Сорвись блокаторы у него в бою, его сломало бы собственное тело, раньше всякого врага, — тело, которое двадцать лет держали за горло ради легенды и лучшего агента в постоянной готовности.

Она очень осторожно прижалась губами к его макушке.

— Такой хороший, — прошептала она. — Такой одинокий.

Он не проснулся, только глубже вдохнул её запах и прижался теснее. Даже во сне он отзывался на её голос.

Слёзы подступили и остались в глазах. Не жалость — жалость он бы возненавидел. Ярость и нежность разом.

Она гладила его до рассвета.

Утро нашло его сытым, и это было первое унижение.

Проснулся он медленно, без привычной готовности подняться раньше, чем проснётся голова. Лицо было спрятано у неё между ключиц, рука лежала у неё на талии и держала ткань так, будто даже во сне проверяла, здесь ли она.

Здесь. Запах был везде — в простынях, в её коже, у него на груди. Он был весь в ней, накормленный до тошнотворного покоя, изласканный до того, что тело ещё не вспомнило про стыд.

Потом вспомнило.

Леон открыл глаза. Грейс не спала — лежала на боку и гладила его волосы и смотрела так нежно, что внутри сразу поднялась злость.

Он ждал удара. Что она напомнит, как он просил, как сдался, как засыпал у неё на груди, пока она шептала ему «мой».

Она только провела большим пальцем по его виску.

— Доброе утро.

Он закрыл глаза.

— Хватит.

— Что?

— Так.

Она поняла — и всё равно не ударила.

— Тебе больно?

Он усмехнулся ей в кожу.

— Ты знаешь.

— Знаю.

Её ладонь спустилась на плечо, обошла след укуса, вернулась в волосы. Он хотел, чтобы она нажала сильнее. Чтобы можно было злиться на боль, а не на нежность.

— Вставай, — тихо сказала она. — Я тебя накормлю.

— Ты издеваешься?

— Нет.

Она не издевалась. Принесла воду, потом еду — простую, тёплую, до неприличия домашнюю для человека, который несколько часов назад рычал ей в горло, что ненавидит её. Он сидел у неё на кухне с полотенцем на плечах, с мокрыми после умывания волосами и следами её зубов под воротом.

— Ешь.

Он посмотрел на неё так, будто слово было оскорблением. Она выдержала взгляд, и он ел — молча, слишком голодный, чтобы делать из этого спектакль, и от нормального тёплого тяжёлого чувства в желудке становилось только стыднее.

Она подливала воду и ни о чём не напоминала. Он всё ждал, и место под удар внутри уже заранее сжалось. Удара не было.

После душа она вытерла его сама. Он смотрел на неё сверху вниз и чувствовал, как снова собирается голод — уже не одной омеги. Его собственный, мужской. Она двигалась вокруг него тихо и уступала легко: не отстранялась от его руки на талии, оставляла запястье в его пальцах, смягчалась взглядом вместо спора. Её альфа прижала уши — по собственному решению. В этой уступчивости не было поражения, только сила, развёрнутая внутрь. Она просто пускала его ближе.

От этой мысли его ударило низко и горячо.

Она ставила чашку в раковину, когда он подошёл сзади и прижал её к себе. Грейс замерла, потом выдохнула и осталась.

— Леон.

— Молчи.

Она замолчала. Он улыбнулся ей в волосы.

— Вот так.

Он развернул её, поднял пальцами подбородок и поцеловал — уже не как тот, кому нужно утешение. Опытно и точно, с той злой собранностью, которую она за ночь успела забыть: он знал, где задержаться, куда нажать, как сбить ей дыхание ожиданием, а не силой.

Она уступила сразу, и это повело его сильнее любого сопротивления.

До спальни он довёл её руками и ртом у шеи, шаг за шагом, пока она не упёрлась в край кровати. Изводил медленно, смотрел, как у неё темнеют глаза и тяжелеет запах, как альфа в ней поднимается и всё равно позволяет ему вести, — и упивался этим.

— Ведьма, — сказал он ей в губы.

Она вздохнула без всякой обиды. Это злило.

— Я не хочу тебе сдаваться, — выдохнул он, вжимая её в простыню. — Поняла? Всё это неправда.

Она смотрела на него снизу — волосы по подушке, губы влажные, шея открыта — и подняла руку к его лицу. Он поймал её запястье зубами. По привычке: укус вместо «останься», вместо «держи меня, пока я опять вру».

И что-то в ней поменялось. Нежность осталась, только стала жёстче в основании. Её задело не его упрямство — то, что он снова кусал себя об неё, чтобы удержать правду за зубами.

В следующую секунду она перевернула его. Спина ударилась о матрас, воздух вышел из него коротким хрипом, и Грейс оказалась сверху. Её пальцы вошли ему в волосы на затылке и больно сжались, поднимая лицо к ней.

Боль вспыхнула чисто, и он замер.

— Ещё одно слово — и я остановлюсь, — сказала она ему в губы. — Следи за языком, Кеннеди.

У него внутри что-то рухнуло вниз — злость, желание, облегчение и ужас от того, как быстро тело узнало её грубость и ответило благодарностью. Он улыбнулся зло, почти безумно.

— Ты не сделаешь из меня ласковую зверушку.

Пальцы в волосах сжались сильнее, и он застонал сквозь зубы.

— Проси.

— Нет.

Она отпустила ровно настолько, чтобы он почувствовал, как уходит давление, — и он потянулся следом. Предательски. Она видела.

— Проси, Леон.

— Грейс.

— Полностью.

Он открыл глаза, и там было столько ненависти к собственной нужде, что у неё сжалось горло.

Он сказал это грубо — всё ещё с ножом в руке, но уже подставляя горло.

Она наклонилась к нему — и он встретил её на полпути, поймал за талию, забрал просьбу обратно прямо с её губ и одним точным движением перевернул всё. Омега в нём осталась голодом, открытым горлом, кожей, которая помнила её ладони, а наверх поднялся мужчина. Взрослый. Слишком хорошо знающий, как держать чужое тело на краю.

Она оказалась под ним — тонкая, горячая, лёгкая в его руках. Узкая талия под ладонями, светлые волосы по тёмной простыне, губы, и глаза ясные, тяжёлые: альфа никуда не делась, просто снова позволила ему вести.

Он навис над ней всем весом — так, чтобы она чувствовала его целиком, грудь, бёдра, руки, дыхание, силу, которую он держал на цепи. Один лишний рывок — и тонкая линия между властью и грубостью лопнула бы. Поэтому он был точен.

— Леон, — выдохнула она.

— Молчи.

Она замолчала, и он улыбнулся ей в губы.

Теперь он брал её рот без всякого «держи», с тёмной уверенностью любовника, который знает, что делает. Заставлял её открывать шею, тянуться, отвечать, доводил до края и отступал, пока её спокойствие не начало расходиться по ниткам.

— Скажи.

Она вцепилась ему в плечи.

— Что?

— Моё имя.

Она сжала челюсть. Он замер у её горла, оставив ей только ожидание, своё дыхание и спокойное знание, что она хочет.

— Леон, — сказала она. Слишком ровно.

— Ещё.

Глаза у неё темнели.

— Леон.

Он прижал её руки к простыне одной ладонью, второй обхватил талию и потянул к себе, заставляя выгнуться, и вошёл в неё — медленно, до конца, глядя в лицо. Она сорвалась на короткий возмущённый стон, и следом его имя вышло уже само.

У него потемнело перед глазами. Она могла остановить его одним словом, одним жестом взять за затылок и вернуть всё обратно. Вместо этого лежала под ним, сильная даже в сдаче, и позволяла ему вести себя к краю.

Он изводил её до дрожи, медленно, жестоко и нежно разом, пока разница между этим не стёрлась в жаре кожи. Она пыталась держать лицо, но тело говорило за неё: запах густел, пальцы на его плечах впивались до боли, и его имя выходило у неё уже без всякого сопротивления, с надломом, от которого у него сводило живот.

Он накрыл её рот своим и забрал звук. И дал ей сорваться первой — держал, пока она выгибалась под ним, пока дыхание рвалось у его губ и ногти скользили по плечам.

Ему не нужно было наказывать её и не нужно было доказывать, что он может быть сверху. Он хотел, чтобы хоть раз она потеряла контроль — с ним и из-за него.

Когда она обмякла, он опустил лицо к её шее, провёл губами по бьющемуся пульсу и зло улыбнулся.

— Хорошая.

Она открыла глаза. В них ещё плыл жар, но под ним уже возвращалась ясность.

— Сволочь, — тихо сказала она.

Он рассмеялся ей в кожу — низко, хрипло, почти счастливо.

— Знаю.

И поцеловал её снова, уже без издёвки, темнее и глубже, с благодарностью, которую до сих пор умел говорить только телом. Двигался теперь медленнее: давил весом, оставляя ей воздух, слушал каждую её дрожь, пока она не перестала быть куратором, врачом, альфой с ровным голосом и не стала женщиной под ним, которая хотела, ревновала, скучала и пришла бы за ним снова, даже если он опять попробует уйти первым.

Он понял это, и злость в нём треснула.

Потом она тихо сказала его имя, и он кончил от одного этого — от своего имени у неё на губах. Жалкий.

Он опустил лоб к её лбу и поймал её дыхание своим. Она держала его за плечи.

Лежали они так долго. Он сначала дышал тяжело, носом у её шеи, потом начал оживать: пальцы сжались на её талии, лицо повернулось ближе к её ладони. Она гладила его — волосы, затылок, плечи со своими следами, горячую чувствительную спину, — ничего не требуя, и он лежал под её руками тихий, ласковый до невозможности. Таким он становился, только когда уже нечем было держать себя силой.

В комнате давно стояло утро. Серый свет лежал на сбитой подушке и на его волосах. В гостиной коротко завибрировал телефон, потом ещё раз. Рабочий день никуда не делся — комиссия, отчёты, заключение, которого ждали с её подписью.

Грейс не вставала.

Леон открыл глаза, несколько секунд смотрел на её ключицу и на собственную руку у неё на животе. Потом голос вернулся, хриплый и сонный:

— Грейс.

— М?

Он поморщился от того, как быстро тело приняло ответ.

— Почему ты не уходишь?

Её пальцы остановились.

— Что?

Он поднял голову. Лицо собиралось медленно и тяжело: в глазах ещё стояла ночь, а поверх неё уже возвращались контроль, стыд и привычная злость, которая всегда приходила первой, когда становилось слишком хорошо.

— Тебе нужно на работу.

— Нужно.

— Тогда почему ты здесь?

— Я обещала, что останусь, — просто ответила она и провела ладонью по его плечу, ещё не понимая, куда попадает. — Я дам столько, сколько ты попросишь.

Что-то в нём закрылось — без вспышки, одним щелчком.

Он отстранился и сел. Простыня сползла с плеча и открыла следы — её рот, её зубы, её руки: целая карта ночи. Он посмотрел на себя так, будто видел это впервые.

Грейс поняла сразу. Поздно.

— Леон.

— Нет.

Он встал — резко и неловко; ноги не сразу вспомнили пол, мышцы были тяжёлые, и это унизило его ещё на один слой.

— Леон, подожди.

— Хватит!

Бельё он натянул быстро, не глядя на неё, потом брюки. Рубашка лежала у края кровати, смятая, и запах ударил ему в лицо, как только он её поднял: её руки, её постель, его собственное тело, которое всю ночь так жадно просило ещё. Пальцы сжались на ткани.

— Как ты решила? — спросил он тихо.

Грейс села, прикрываясь простынёй.

— Что?

Он обернулся. От утренней мягкости не осталось ничего — только бледная злость и под ней что-то совсем раненое.

— Что нужна. Как ты так легко это решила? Я попросил — и всё? Теперь ты сидишь здесь с этим лицом, гладишь меня и говоришь, что дашь столько, сколько попрошу?

— Ты просил.

— Ты заставила!

Грейс не дрогнула лицом, но внутри стало больно, сразу и остро.

— Я не заставляла тебя.

— Нет? — Он коротко, зло усмехнулся. — Ты держала. Приказывала. Говорила, когда дышать и когда просить. Сначала вытащила это из меня, а потом решила, что это я.

— Это был ты.

— Это было тело. — Он сказал это с отвращением к себе, к ней, к этой комнате. — Блокаторы. Откат. Годы химии в крови. Ты читала карту, ты прекрасно знаешь. Не делай вид, что получила откровение. Ты получила симптом.

Грейс встала.

— Не называй себя симптомом.

— А ты не называй это правдой.

Он застёгивал рубашку, и пальцы подводили; на второй пуговице он дёрнул ткань так, что чуть не оторвал. Грейс шагнула к нему.

— Леон.

— Стой!

Она остановилась. Он увидел, что она послушалась, — и от этого почему-то разозлился ещё сильнее.

— Вот так, да? Теперь нежная. Понимающая. Кормишь, моешь, гладишь, будто я пришёл к тебе не потому, что меня перекосило после твоих игр.

— Ты приехал, потому что тебе было плохо.

— Я приехал, потому что ты сломала протокол.

— Я ушла, потому что ты принёс чужого человека, чтобы сделать мне больно.

— И ты сделала больнее.

— Я не знала, что тебе будет так плохо.

Правда вышла слишком прямо, и оба её услышали. Леон отвернулся первым.

Он быстро собрал со стола часы, телефон, ремень, и с каждой вещью ему становилось легче её ненавидеть: ткань закрывала следы, ремень возвращал форму, куртка снова собирала из него Кеннеди. А того, кто уснул у неё между ключиц, просил ласки и говорил «останься», можно было оставить в этой постели.

Грейс стояла у кровати босиком, с его зубами на плече, и смотрела, как он собирается, — и видела то, чего он сам в себе не видел. Он застегнул рубашку не на те пуговицы. Ей захотелось сказать об этом, поправить ворот, остановить его хотя бы на секунду. Она промолчала.

— Я не твой, — сказал он уже в дверях спальни. — И никогда не буду.

— Я знаю, — тихо ответила она.

Он резко обернулся.

— Не смей.

— Что?

— Жалеть меня.

— Я не жалею.

— Врёшь.

Грейс смотрела на него: на рубашку, застёгнутую через раз, на красную кожу у ворота, на след у ключицы, который он не заметил и не закрыл, на глаза, где страх прикидывался брезгливостью.

— Мне больно, — сказала она.

Он улыбнулся.

— Хорошо.

Она побледнела. Леон заметил это, задержался на секунду — и всё-таки отвернулся.

— Не воображай, что приручила меня, Эшкрофт. Ты просто удачно попала в поломку.

Он вышел. Дверью не хлопнул — для этого в нём было слишком много контроля. Просто пропал из спальни, потом из прихожей, и щёлкнул замок.

В квартире стало тихо.

Постель была смята, на подушке остался след его лица, в воздухе ещё держался его запах — сытый, горячий и испуганный под всей этой злостью. У неё на плече темнел его укус.

Грейс медленно села на край кровати и положила ладонь туда, где он спал у неё на груди. Там ещё было тепло.

Глава 6

Через два дня он пришёл к ней в кабинет.

Грейс знала, что придёт, и не хотела этого знать. С утра она подбирала первые фразы разговора, записывала их на листке, потом скомкала его и выбросила. Никаких приказов, никаких прикосновений без разрешения.

Она почти себе поверила. Ровно до той секунды, как открылась дверь.

Леон вошёл гладкий, вычищенный до холодного блеска: тёмный костюм сидел идеально, волосы уложены, лицо спокойное. От той ночи на нём не осталось ничего, кроме едва заметной красноты у ворота, которую он, видимо, так и не смог свести до конца.

Грейс поднялась из-за стола.

— Леон.

— Инспектор Эшкрофт.

Его запах был приглушён так сильно, что Грейс уловила только горькую ноту препаратов. Под рёбрами заныло.

Он стоял прямо, на челюсти выступили желваки. Под воротником виднелась красная полоска на шее.

Грейс удержалась за край стола. Нужно было выяснить, что происходит с его показателями, но начать разговор с карты она не решилась.

— Вы хотели поговорить? — спросил он.

— Да.

— О чём? О вашем новом терапевтическом успехе?

Она медленно выдохнула.

— Сядь.

— Нет.

Она замолчала. Он посмотрел на её руки, оставшиеся на краю стола.

— Удобно, наверное. Сначала довести человека до срыва, потом назвать это близостью.

— Это не то, что произошло.

— Конечно. У вас наверняка есть описание получше. Клиническое, чистое, с красивой подписью в конце.

— Леон.

— Не называйте меня так.

Она опустила глаза, и он это увидел и стал злее.

— Что, больно?

— Да, — тихо ответила она.

Он усмехнулся.

— Хорошо.

Грейс подняла на него взгляд. В памяти мелькнуло, как он заснул у неё на груди. Она заставила себя смотреть ему в глаза.

— Вы правда решили, что это что-то значит? — спросил он. — Одна ночь, удачный момент, немного гормонального шума — и вы уже строите из себя нужную? Слабая позиция для альфы.

Он шагнул ближе к столу.

— Хотя, может, в этом и дело. Молодая, красивая, амбициозная. Доступ к закрытому делу, к карте, к легенде, которую система трясла десятилетиями. Слишком хорошая возможность, чтобы под неё не лечь.

У Грейс перехватило дыхание. Он увидел — и не остановился.

— Не надо делать из себя святую, Эшкрофт. Таких, как вы, у меня было. И будет.

Она не заметила, как оказалась перед ним. Леон смотрел сверху вниз, почти с вызовом, и только когда она подошла вплотную, перестал улыбаться.

— Заткнись, Кеннеди.

И она ударила его по лицу.

Ладонь обожгло сразу. Звук в стерильном кабинете вышел оглушительно чистым. Голова у него чуть мотнулась в сторону, и на скуле быстро проступило красное пятно.

Несколько секунд он стоял, повернув лицо. Потом медленно посмотрел на неё — и злости в глазах не было. Он моргнул, словно не сразу узнал её.

Грейс тяжело дышала.

— Убирайся.

Он молчал и не уходил. Грейс сжала кулак: ладонь до сих пор помнила его скулу.

— Я непонятно сказала? — Голос сорвался ниже и жёстче. — Убрался отсюда!

Леон выпрямил плечи. Красное пятно на скуле становилось ярче.

Он аккуратно поправил манжету.

— Хорошо, — сказал он, и слово вышло пустым.

Потом повернулся и пошёл к двери. Грейс стояла, опустив руки. Она знала, что сейчас он ждёт каких-то слов. Но из всего, что пришло в голову, ни одного не хотелось произносить.

На пороге он задержался на долю секунды и не обернулся.

— Какая же ты сука, Эшкрофт.

Дверь закрылась.

Ладонь горела — в пальцах, в запястье, будто на коже до сих пор стояла его скула, тёплая и живая. Грейс медленно опустилась в кресло. В кабинете пахло его одеколоном, выглаженной тканью и омегой, которую заткнули так жестоко, что её почти не осталось в воздухе.

Она попробовала вернуться к отчёту. Строчки расплывались; на одной странице дважды повторялся номер анализа. Грейс удалила лишнюю цифру, закрыла файл и долго сидела, глядя в стол.

Она потрогала саднящую ладонь и посмотрела на закрытую дверь.

— Мразь, — сказала она в пустой кабинет.

Можно попросить крошечный знак, что вы здесь? ???? Я пока будто разговариваю с пустотой и гадаю, выкладывать ли всё. Буду рада даже одному слову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7

Через два дня он пришёл к ней в кабинет.

Грейс знала, что придёт, и не хотела этого знать. С самого утра уговаривала себя на спокойствие: без приказов, без руки на шее, без того голоса, от которого его тело сначала замирало, а потом срывалось к ней всей кожей. Они поговорят по-взрослому и честно — настолько честно, насколько он выдержит.

Она почти себе поверила. Ровно до той секунды, как открылась дверь.

Леон вошёл гладкий, вычищенный до холодного блеска: тёмный костюм сидел идеально, волосы уложены, лицо спокойное. От той ночи на нём не осталось ничего, кроме едва заметной красноты у ворота, которую он, видимо, так и не смог свести до конца.

Грейс поднялась из-за стола.

— Леон.

— Инспектор Эшкрофт.

Омега в нём молчала. Грейс почувствовала это сразу, и под рёбрами заныло. В прошлый раз его тело тянулось к ней даже сквозь злость, стыд и чужой запах. Сейчас там было глухо, как будто утром он встал перед зеркалом и запретил себе её слышать.

Ему было плохо. Плечи держались слишком ровно, вдох был слишком пустой, челюсть сжата до белых желваков. Омега никуда не делась — её просто прижали к полу и велели не поднимать головы.

Грейс захотелось подойти, коснуться его руки и сказать, что он не обязан держать эту мёртвую форму и что давить она не будет. Может быть, это и правда было что-то вроде течки — отмена блокаторов, альфа рядом, чужой запах вместо крючка, голод после двадцати лет подавления. Он был напуган. Она крутила это в голове, пока он стоял перед ней с лицом легенды.

— Вы хотели поговорить? — спросил он.

— Да.

— О чём? О вашем новом терапевтическом успехе?

Она медленно выдохнула.

— Сядь.

— Нет.

Она замолчала. Он заметил, как она убрала приказ, едва он отказался, и как удержала руки при себе, чтобы не шагнуть к нему. И ударил ровно туда.

— Удобно, наверное. Сначала довести человека до срыва, потом назвать это близостью.

— Это не то, что произошло.

— Конечно. У вас наверняка есть описание получше. Клиническое, чистое, с красивой подписью в конце.

— Леон.

— Не называйте меня так.

Она опустила глаза, и он это увидел и стал злее.

— Что, больно?

— Да, — тихо ответила она.

Он усмехнулся.

— Хорошо.

Грейс подняла на него взгляд. Под всем этим холодом она видела ту ночь — его лицо у своей груди, его «не прогоняй», его сон, тяжёлый и, судя по карте, первый спокойный за много лет. Он тоже это помнил. Потому и бил.

— Вы правда решили, что это что-то значит? — спросил он. — Одна ночь, удачный момент, немного гормонального шума — и вы уже строите из себя нужную? Слабая позиция для альфы.

Он шагнул ближе к столу.

— Хотя, может, в этом и дело. Молодая, красивая, амбициозная. Доступ к закрытому делу, к карте, к легенде, которую система трясла десятилетиями. Слишком хорошая возможность, чтобы под неё не лечь.

У Грейс перехватило дыхание. Он увидел — и не остановился.

— Не надо делать из себя святую, Эшкрофт. Таких, как вы, у меня было. И будет.

Она не заметила, как оказалась перед ним. Леон смотрел сверху вниз, почти с вызовом, но в глубине глаз уже мелькнуло запоздалое понимание: он перешёл не границу их игры, а просто человеческую.

— Заткнись, Кеннеди.

И она ударила его по лицу.

Ладонь обожгло сразу. Звук в стерильном кабинете вышел оглушительно чистым. Голова у него чуть мотнулась в сторону, и на скуле быстро проступило красное пятно.

Несколько секунд он стоял, повернув лицо. Потом медленно посмотрел на неё — и злости в глазах не было. Был шок, а под ним что-то совсем голое, почти детское, тут же раздавленное тем, что она всё-таки ударила.

Грейс тяжело дышала.

— Убирайся.

Он молчал. Самая больная часть его, похоже, всё ещё ждала, что после удара она положит ладонь ему на щёку, скажет «прости» и заберёт обратно. Грейс сжала пальцы в кулак, чтобы этого не сделать.

— Я непонятно сказала? — Голос сорвался ниже и жёстче. — Убрался отсюда!

Он моргнул. Лицо собиралось обратно по кускам — медленно, больно, слишком заметно для человека, который всю жизнь делал это за секунду. Пятно на скуле горело почти непристойно.

Он аккуратно поправил манжету.

— Хорошо, — сказал он, и слово вышло пустым.

Потом повернулся и пошёл к двери. Грейс стояла, опустив руки. Она могла объяснить ему, что понимает его страх, его сломанную связь с телом, привычку называть правду симптомом, а нужду — унижением. Всё это было правдой и ничего не меняло: он сделал ей больно нарочно.

На пороге он задержался на долю секунды и не обернулся.

— Какая же ты сука, Эшкрофт.

Дверь закрылась.

Ладонь горела — в пальцах, в запястье, будто на коже до сих пор стояла его скула, тёплая и живая. Грейс медленно опустилась в кресло. В кабинете пахло его одеколоном, выглаженной тканью и омегой, которую заткнули так жестоко, что её почти не осталось в воздухе.

Она знала, почему он рвал всё, до чего мог дотянуться: иначе пришлось бы признать, что той ночью тело не врало, что оно хотело, просило и отогревалось у неё на груди. Знала, что «таких было» он сказал, чтобы не признавать, что она единственная видела его таким и не отвернулась. От этого знания легче не становилось.

Грейс посмотрела на свою красную ладонь, потом на закрытую дверь.

— Мразь, — сказала она в пустой кабинет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

Неделя прошла плохо, хотя Леон делал всё правильно.

Работал, спал по три часа, ел, когда вспоминал, и тренировался дольше, чем нужно, пока тело не начинало болеть обычной понятной болью — мышцы, суставы, старые травмы, сбитое дыхание после спарринга. С такой болью можно было жить. Её можно было назвать нагрузкой или возрастом, чем угодно, кроме желания.

По вечерам он возвращался к тому, что всегда умел. Чужие постели, чужие руки — альфы, когда хотелось ударить себя поглубже, омеги, когда хотелось доказать, что тело всё ещё его и голод послушно принимает любую форму. Всё делалось привычно и чисто: короткий взгляд, закрытая дверь, чужая кожа и утро без следа привязанности. Слова и обещания оставались за дверью. Всё гасло раньше, чем подходило к тому страшному месту, где человек вдруг становится нужен.

Раньше этого хватало. Разрядка, тепло, чужой запах, который утром смывается.

Теперь с каждым разом становилось хуже. Чужие ладони не держали, чужой запах не собирал дыхание; чужая шея под пальцами была просто шеей, телом, но не тем местом, куда тянуло его тело. Он уходил от них с той же вежливой жестокостью, с какой приходил, и уже в машине понимал, что голод никуда не делся, а только ушёл глубже.

Омега в нём перестала скулить даже про себя. Она забилась поглубже и ждала — не других, а её. Ту, которая утром кормила его с рук, а ночью держала за волосы так, что он переставал врать. Ту, которая сказала «я дам столько, сколько попросишь» и разнесла этим всё, что он собирал всю жизнь.

Он ненавидел её за это, ехал к другим и потом ненавидел себя сильнее.

Через неделю он пришёл к ней сам — в конце рабочего дня, когда медицинское крыло затихало, а свет в стеклянных перегородках становился холоднее. Постучал один раз и вошёл, не дожидаясь ответа, как раньше.

Грейс подняла голову. По её лицу он понял, что она поняла всё с первого взгляда.

— Я сказала тебе уходить, — произнесла она. — Зачем ты пришёл?

Он остановился напротив стола и молчал слишком долго.

В прошлый раз она открыла ему дверь. Увидела его на пороге голодного, вычищенного, почти сломанного — и сказала «иди ко мне». Дала сама всё, о чём он побоялся бы даже попросить, и держала, пока он спал, будто его сон был чем-то ценным. Сейчас она смотрела так, словно все двери уже закрыты.

Он сглотнул.

— Таких, как я, было и будет.

Сказал ровно, почти насмешливо, но фраза упала не так. Он пытался сделать себя обычным, заменяемым, одним из многих — тех, кого можно впустить, пережить и забыть. Если он назовёт себя таким сам, ей не придётся снова его выбирать.

Грейс чуть побледнела.

— Я не приму.

Он поднял глаза.

— Что?

— Это. — Голоса она не повысила. — Твою грязь вместо просьбы. Твоё «таких» вместо имени. Не приму. Уходи.

У него зазвенело в ушах — может, вентиляция, может, кровь.

В прошлый раз это слово выгнало его в коридор злым. Сейчас оно вошло глубже, потому что сил на красивое отступление у него уже не осталось. Всю неделю его держала тупая надежда: она увидит, поймёт и пожалеет, даже если он опять всё испортит с порога. Она увидела. И всё равно не взяла.

Он вдохнул, и грудь не раскрылась.

— Значит, всё?

— Нет.

Лицо у него дрогнуло — так дёргается человек, заметивший щель в двери и готовый броситься туда всем телом.

Грейс сжала пальцы на краю стола.

— Но так — нет.

Он смотрел на неё, и внутри поднимался страх. С яростью было бы проще: ярость можно вернуть обратно. Со страхом так не выходило. Ему нужна была её рука на затылке и её «я здесь» у того места на шее — нужно было лечь рядом и хоть на час перестать держать омегу за горло. А просить он умел только так, чтобы его выгнали.

— Ты правда думаешь, что можешь выбирать форму? — тихо сказал он.

— Да.

— Сука.

— Ты знал.

Он усмехнулся, но губы почти не слушались.

— Холодная стала.

— Научилась.

Это попало. Научил её он сам — словами, чужими запахами, уходами, возвращениями, где он каждый раз приносил вместо просьбы нож и ждал, что она обнимет лезвие.

Он отступил на шаг.

— Хорошо.

Грейс не двинулась. Он подождал — ещё секунду и ещё одну, унизительно, безумно, — что она всё-таки встанет, остановит, скажет его имя так, что тело опять услышит раньше гордости.

Она не встала.

Он вышел и тихо закрыл за собой дверь.

В нескольких метрах от кабинета, у глухой стены, ноги встали сами. Воздух в коридоре был слишком чистый, вымытый от неё, и тело отказывалось понимать закрытую дверь.

Можно было поехать к кому-нибудь снова. Сегодня же, через час — найти запах, рот, кожу, любой способ доказать, что у нужды нет имени. Он уже знал, что вернётся оттуда голоднее.

Он оттолкнулся от стены и пошёл к лифту, не оглядываясь.

Грейс поняла всё, как только он вошёл. Омеги в нём почти не было слышно — тонкая больная нота под одеколоном и выглаженной тканью, как у животного, которому так долго запрещали идти на запах, что оно легло и ждёт удара. Её омега. Которая, между прочим, выбрала её сама.

Ей хотелось подойти без единого слова, положить ладонь ему на шею и сказать, что она видит: чужие постели не помогли, потому что дело давно не в сексе, и тело у него не врёт, даже когда голова строит изо лжи целую крепость. Она не подошла. Сидела за столом ровная и холодная, и держалась за этот стол.

После его ухода она просидела так, пока не заболели пальцы.

Было горько — и терпимо. Она правда могла это выдержать: желание не убивало, тяга не отменяла позвоночника. Её альфа рвалась за ним в коридор, к этой задавленной омеге, которой стало так плохо, что она перестала просить даже телом. Но быть тёплой клеткой для взрослого мужчины, который приходит лечиться об неё и называет это её слабостью, Грейс не собиралась.

Шаги за дверью стихли не сразу. Она слышала, как он остановился где-то недалеко и долго стоял. Потом пошёл дальше, к лифту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Только тогда она закрыла лицо руками. Хотелось заплакать, но не получилось.

Посидев так, она убрала руки, открыла его карту на планшете и пролистала до строки с дозировками. Он всё равно придёт снова. Закрывать карту она не стала.

Глава 9

На следующий день после того разговора Леона передали другому врачу. Формально — из-за конфликта протокола. На деле отвод подписала сама Грейс: сухо внесла в систему, что её личное участие в ежедневных процедурах временно прекращено, мониторинг ведёт доктор Хейз, доступ к данным сохраняется на уровне заключения.

Леон узнал в тот же день. Пришёл к новому врачу гладкий и безупречный, сел в кресло, снял пиджак, когда попросили, и не отозвался ни на один альфа-фактор в комнате.

Хейзу было под шестьдесят. Он говорил немного в нос, каждые пару минут спрашивал «не давит?» и носил под халатом вязаный жилет, от которого пахло нафталином сильнее, чем альфой, — свой запах он и так глушил медицинскими фильтрами. С таким врачом всё должно было пройти легче.

Легче не стало. Омега в Леоне на Хейза не отозвалась никак, и это оказалось хуже злости: будто внутри опустили ещё одну заслонку, ниже прежней. Он сдавал кровь, давал мерить давление, отвечал на вопросы — и всё время было чувство, что в кресле сидит кто-то другой.

Через три дня Хейз начал хмуриться над графиками, а через неделю уже никто не делал вид, что всё в порядке. Леон спал часа по два, пульс не опускался ниже ста даже лёжа, а запаховый профиль после каждой обработки нейтрализатором давал такие скачки, что лаборантка дважды переделывала анализ, решив, что ошиблась. На тренировке он разбил костяшки о грушу так, что инструктор выставил его из зала, — и Леон, кажется, был этому даже рад: такую боль хотя бы можно было как-то назвать.

Кеннеди ей дали, чтобы она его закрыла — тихо и удобно. От молодой, недавно назначенной альфы, которой рано было иметь собственную строку в протоколах такого уровня, ждали благодарности и заключения о расширении дозы, с правильными словами про оперативную необходимость. Кулаком по столу Грейс в жизни не стучала, и, видимо, поэтому все решили, что спорить она не станет.

В переговорной на седьмом этаже было душно: кондиционер гудел, но не справлялся. За столом сидели десять человек. Грейс поставила перед собой стакан воды, к которому так и не притронулась, и за первые пять минут поняла, что знают далеко не все. Двое пожилых врачей знали — они даже не открыли папки. Женщина из юридического отдела открыла свою и сразу закрыла. Остальные слушали про «эндокринную коррекцию агента Кеннеди» с видом людей, которым скучно.

Крис Редфилд сидел сбоку, крутил в пальцах колпачок от ручки и смотрел в окно — пока она не сказала «омега». Колпачок упал на стол и откатился. Шерри Биркин рядом с ним подняла голову от планшета и так её и не опустила.

Значит, им не говорили. Грейс сглотнула — во рту пересохло — и продолжила.

— Возврат блокаторов противопоказан.

— Формулируйте точнее, доктор Эшкрофт.

Председатель комиссии, седой, с безупречными манжетами, держал перед собой её предварительное заключение, уже исчерканное управленческими пометками.

— Если вернуть подавление цикла в прежнем объёме, будет декомпенсация. Сосуды, гормональная ось, нервная регуляция — у него сейчас всё работает в долг, и долг давно просрочен. Будете давить дальше — получите срыв. Окончательный.

— Агент Кеннеди без полноценного допуска к полевым операциям уже восемь недель, — сказал человек из оперативного блока. — Это предельный срок.

— Для кого?

— Для системы.

— Для пациента это минимальный срок восстановления после двадцати лет химического подавления.

Кто-то на дальнем конце стола хмыкнул.

— Кеннеди не гражданское лицо.

— Я заметила.

— У нас не гуманитарная организация, доктор Эшкрофт. — Человек из оперативного блока постучал пальцем по столу. — Таких, как он, у нас двое. Двое на всё ведомство. И один из них второй месяц рисует маршруты.

— Тогда перестаньте делать вид, что обсуждаете лечение, — сказала Грейс. — Вы обсуждаете продление эксплуатации.

Председатель положил ручку на стол — аккуратно, параллельно краю папки.

— Осторожнее с формулировками.

— Я месяц осторожна с формулировками. — Она открыла папку на закладке. — Вот назначения вне терапевтического окна, почти двадцать лет подряд. Вот продления, и под каждым подпись. Вот служебное обоснование: «физиологический статус агента создаёт риск для оперативной эффективности». Слово в слово. — Она подняла глаза. — Лечением я это назвать не могу. Его держали в удобном состоянии, и всё.

Один из старых врачей устало закрыл глаза. Грейс видела, что он понял раньше других: в комнате сидели люди с полномочиями, но без прежнего знания, и теперь у этого знания появились свидетели.

— Вы понимаете, что говорите? — спросила женщина из юридического отдела.

— Да.

— Это ставит под вопрос компетентность комиссий прошлых лет.

— И текущей тоже, если вы подпишете возврат блокаторов после этих данных.

Крис резко вдохнул. Шерри смотрела уже не на графики, а на старых врачей.

— Почему эта информация не была представлена группе сопровождения? — Голос у неё оставался ровным, но пальцы на планшете побелели. — Почему полевой командир узнаёт физиологический статус агента на комиссии?

Сразу никто не ответил.

— Доступ был ограничен, — сказал наконец один из руководителей.

— Кем?

— Решением внутреннего медицинского совета.

— На каком основании?

— Для защиты агента Кеннеди.

Грейс удержалась от усмешки.

— Нет. Для защиты схемы.

Председатель посмотрел на неё уже без прежнего терпения.

— Доктор Эшкрофт, вам напомнить, что вы получили эту карту в рамках доверенного назначения?

— Вы дали мне её от безысходности, а не из доверия. Агент Кеннеди стал агрессивным, начал терять способность принимать базовые решения в бою. Заметил это Редфилд, а не медицинский совет. Под наблюдение его отдали, только когда он стал опасен для себя.

Крис медленно развернулся к руководителю вместе со стулом. Ножки проскрежетали по полу.

— Это правда?

Руководитель ответил не сразу, и этой паузы хватило. Грейс заговорила раньше, чем он собрался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы хотите вернуть его в строй. Я тоже, честное слово. Только я хочу вернуть его живым, а по старой схеме вы получите то, что от него останется.

— «Нельзя» — это медицинская категория или ваша позиция?

— А вам какая больше подойдёт? — Грейс развернула к ним последний лист. — При старой схеме прогноз — лет шесть. И это если повезёт. Шесть лет, за которые он будет всё чаще срываться и всё хуже соображать под нагрузкой, а потом у него однажды лопнет сосуд — скорее всего, на задании. На брифинге он будет выглядеть прекрасно. Сломается на объекте.

— Альтернатива?

— Блокаторы не возвращать. Дать циклу восстановиться под контролем, выезды пока ограничить, наблюдать. И назначить ему альфу-куратора с допуском.

Женщина из юридического отдела впервые за всё заседание подняла голову от бумаг.

— Вы предлагаете привязать агента Кеннеди к альфе? — спросила женщина из юридического отдела.

— Я предлагаю, чтобы рядом с ним кто-то был, пока тело учится жить без удавки. Назовите это куратором, сопровождающим, контактной стабилизацией — мне всё равно, как вы это оформите. Только хватит делать вид, что омега в нём пропала оттого, что вы за неё расписались.

— Это создаст зависимость от лишнего человека, — тихо сказал старый врач.

Грейс посмотрела на него.

— Она уже создана. Только сейчас он зависит от препарата, который его добивает, и от системы, которая предпочитает не замечать, что он почти списан.

На слове «списан» Крис встал. Постоял, упираясь ладонями в стол, и спросил, ни на кого не глядя:

— Вы знали?

Сначала никто не ответил. Шерри выключила планшет, и экран у неё в руках погас.

— Доступ был ограничен, — повторил руководитель.

Крис усмехнулся без всякого веселья.

— Я спрашивал не про доступ.

Грейс закрыла папку.

— Моё заключение: расширение допустимой дозы блокаторов невозможно. Возврат к прежней схеме невозможен. Любая комиссия, которая подпишет обратное после сегодняшнего заседания, берёт на себя ответственность не за работоспособность агента Кеннеди, а за его разрушение.

Председатель смотрел на неё долго, как будто впервые разглядел.

— Вы понимаете последствия для себя?

— Да.

— Будет проверка.

— Должна быть.

— В том числе ваших действий.

— Особенно моих, — сказала Грейс. — Я последняя, кому вы передали эту карту, значит, с меня и начнут. Только теперь её прочитают вслух.

Решение отложили на сорок восемь часов. В тот же вечер у неё пропала вещь.

Заметила она это только поздно. День вышел длинный и вязкий: совещание, отчёты, спор с Хейзом, три новых файла, подпись под рекомендацией, которую всё равно могли обойти сверху. В кабинет она вернулась после девяти, сняла халат и потянулась за тонким серым кардиганом, который обычно висел на спинке кресла.

Кресло было пустым.

Она остановилась, потом медленно повернулась к шкафу. Дверца была приоткрыта ровно настолько, насколько открыл бы человек, который умеет проходить через чужие кабинеты без следа, но на этот раз слишком спешил.

Грейс закрыла глаза. Конечно.

Не документ и не препарат — её вещь. Ткань, в которой она сидела по вечерам, когда оставалась в кабинете дольше всех. Кардиган пах ею: кожей у запястий, волосами, домашним теплом из-под строгого рабочего слоя, — сильнее любых духов и стерильного воздуха медблока.

Альфа в ней поднялась так резко, что пришлось упереться ладонью в стол. Найти его, забрать к себе этого невозможного, злого, покалеченного омегу, который довёл себя до кражи тряпки, потому что не мог сказать: мне плохо, дай мне хоть что-нибудь твоё, дай пережить ночь.

Потом пришла злость. Он опять взял без спроса. Опять обошёл границу так, чтобы не сказать ни одного честного слова.

Она открыла систему доступа. Его карта в её кабинет не проходила — конечно, он вошёл иначе. При его допуске это было не преступление, а дурная привычка: Кеннеди десятилетиями входил туда, куда ему было нужно.

Через двадцать минут она нашла его по логам медицинского крыла — в изолированной комнате наблюдения, маленьком отсеке с приглушённым светом, где его теперь оставляли после процедур на ночной мониторинг, потому что показатели никому не нравились.

Перед дверью она стояла долго, положив руку на панель допуска. Можно было уйти, и, наверное, нужно было: он украл её вещь, он наговорил ей того, после чего не извинился, и опять заставлял её саму переводить его подлость на язык боли.

Грейс открыла дверь.

В комнате было темно. Леон лежал на узкой койке боком к двери и не спал — она поняла это по плечам и по тому, как у него на секунду остановилось дыхание, когда в комнату вошёл её запах.

Кардиган был у него под лицом, смятый, зажатый в кулаке и прижатый к носу и рту так крепко, как будто он держался за него, чтобы не упасть.

Она ничего не сказала. Он тоже.

Потом он медленно сел. Бледный, всё ещё красивый, со сбитыми волосами и сухими усталыми глазами. Пощёчины на скуле давно не было, но память о ней стояла между ними ясней любого синяка.

Кардиган он не выпустил.

— Пришла за вещью? — голос был хриплый и слишком ровный.

Грейс закрыла за собой дверь.

— Нет.

Он усмехнулся.

— Забери.

Она посмотрела на его руку, и пальцы на ткани сжались сильнее. Он сказал «забери» — и держал так, будто она сейчас вырвет у него воздух.

Грейс шагнула ближе, и он напрягся всем телом. Омега в нём рванулась к ней сразу — грубо, голодно, почти больно, — и он тут же задавил её: опустил плечи, выровнял лицо.

— Не подходи.

Грейс остановилась.

— Хорошо.

По его лицу было видно, что это «хорошо» ударило его сильнее, чем если бы она не послушалась.

— Зачем ты пришла?

— Ты взял мою вещь.

— Верну.

— Не в этом дело.

— Тогда в чём?

Она смотрела на него долго.

— Тебе плохо.

Он тихо рассмеялся.

— Диагностический гений.

— Леон.

— Не надо.

Она сделала ещё шаг, и он сжался. Её тянуло к этой койке так, что трудно было стоять: к его волосам, к руке на ткани, к горлу, где запах стал сухим и почти больным. Забрать к себе, в тепло, под руку, пока его тело не перестанет считать просьбу преступлением.

Она удержалась.

— Я не буду тебя трогать без разрешения.

Он поднял на неё глаза.

— Серьёзно?

— Да.

— После всего?

— Именно после всего.

Он долго смотрел на неё исподлобья.

— Ты стала скучной.

— А ты предсказуемым.

Лицо у него дрогнуло. Попала.

Грейс чуть наклонилась, не подходя ближе.

— Ты кусаешься, Леон. По привычке. Принёс чужой запах, наговорил гадостей, теперь вот стащил кофту — а попросить так и не попросил. И ждёшь, что я сама догадаюсь.

Он долго молчал. Кардиган так и был у него в руке.

— И ты переводишь, — сказал он наконец.

— Да.

— Слабость.

— Возможно.

— Жалость.

— Нет.

— Тогда что?

Она посмотрела на его пальцы, вцепившиеся в серую шерсть.

— Тяга.

Он отвернулся первым.

— Уходи.

— Уйду, — кивнула Грейс. — Не сейчас.

Он не двигался и дышал через нос. Но плечи у него сами поползли в её сторону, и запах из-под химии пробивался всё сильнее — он наверняка это чувствовал и ничего не мог с этим сделать.

Она подошла к койке и села на край.

— Я не верну блокаторы.

Он медленно повернул голову.

— Это не тебе решать.

— Я буду спорить.

— Зачем?

— Потому что они тебя добьют.

— Заботливо.

— Я злюсь, Леон. — Она посмотрела прямо на него. — На тебя. На них. На то, что ты опять заставляешь меня смотреть, как тебе плохо, и делать вид, что я могу просто уйти.

Он промолчал. Потом очень медленно протянул ей кардиган — так протягивают улику. Или горло.

Грейс взяла ткань за край. Он не отпустил. Несколько секунд они держали одну и ту же вещь: у него побелели пальцы, её ладонь была спокойной.

— Не забирай, — сказал он почти беззвучно.

Вот она — просьба, наконец без зубов. У Грейс в груди что-то сломалось и одновременно встало на место.

— Не заберу.

Он закрыл глаза — слишком быстро, от стыда.

Она положила ладонь поверх его пальцев. Он вздрогнул, резко поймал её руку, поднёс к лицу и прикусил запястье — коротко, зло, почти рефлекторно, как будто тело не знало другого способа удержать то, что само пришло.

Грейс руку не отдёрнула.

Он замер с её кожей у зубов, понял, что сделал, и побледнел ещё сильнее.

— Вот, — тихо сказала она. — Так ты просишь.

Он сразу отпустил.

— Заткнись.

— Хорошо.

Руку она не убрала — развернула ладонь и положила ему на щёку. Он дышал тяжело; сопротивлялось теперь только лицо. Тело сдалось раньше: щека легла в её ладонь, глаза закрылись, пальцы на кардигане разжались настолько, что ткань перестала быть единственным, за что он держится.

— Я дам тебе другую вещь, — сказала Грейс. — Чистую, с моим запахом. Красть не будешь.

Он глухо усмехнулся.

— Приказ?

— Да.

— А если украду?

— Тогда я всё равно пойму, что ты просишь. Но буду недовольна.

Он открыл глаза. Усталости в них было столько, что злость уже почти не держалась.

— Ты всегда всё портишь пониманием.

— Знаю.

Он снова прижал кардиган к себе, но уже не так отчаянно. Грейс осторожно провела пальцами по его волосам. Он не отстранился. На второй раз у него опустились плечи. На третий он выдохнул так глубоко, будто всю неделю жил на украденном воздухе.

— Я всё ещё злюсь, — сказала она.

— Я тоже, — тихо ответил он.

— Знаю.

— Ненавижу, что ты пришла.

Её пальцы прошли по его затылку.

— Знаю.

Он чуть повернул лицо к её ладони.

— И что пришла не сразу.

Она закрыла глаза. Это тоже было справедливо.

— Я здесь сейчас.

Он долго молчал. Потом сказал почти неслышно:

— Мало.

Грейс наклонилась и коснулась губами его волос.

— Значит, дам больше.

Он вздрогнул. До решения комиссии оставалось сорок часов с небольшим — Грейс помнила об этом всё время, пока гладила его по голове.

Дыхание у него постепенно выровнялось. Кардиган он так и держал у груди, скомкав рукав в кулаке, и «уходи» больше не говорил.

Глава 10

Её ладонь лежала у него на затылке, вторая — на груди, и под ней сердце постепенно переставало биться о рёбра. Он лежал под ней горячий и тяжёлый, с открытым горлом, весь в её запахе и в её следах.

Тут его и накрыло — уже не желанием, а стыдом.

Он слушался её. Просил. Украл её кофту, как голодный пёс, потому что не мог пережить ночь без её запаха. Кеннеди, перед которым открывались закрытые двери и замолкали генералы. Двадцать лет он стоял выше всего этого — течек, запахов, чужой власти над телом, — и сдался девчонке. От одной её руки в волосах, от одного её «мой».

Злость поднялась сразу — старая, спасительная, почти родная. Она всегда приходила, когда становилось слишком голо, когда омега внутри поднимала голову и просила уже не боли, а тепла.

Леон открыл глаза.

Грейс увидела, как у него меняется лицо, раньше, чем он успел заговорить.

— Даже не начинай, — сказала она низко.

Поздно. Он уже усмехнулся — криво, бледно, тем самым ядом, которым резал её в кабинете.

— Тебе нравится, да? Смотришь, как я…

Она грубо зажала ему рот ладонью, так резко, что он замер под ней всем телом. Пальцы легли ему на челюсть, большой — под скулу, и слово осталось у него во рту. Нельзя было дать ему договорить: сейчас он опять сделал бы из живого грязь, а из омеги — уродливую ошибку.

— Нет, — сказала она почти с рыком. — Меня можешь ненавидеть сколько угодно. Её не тронешь.

Он дышал ей в ладонь — горячо и рвано; глаза потемнели, стали почти испуганными.

— Слышишь? — Она наклонилась ближе. — Свою омегу ты при мне добивать больше не будешь. Ни словами, ни этой мерзкой привычкой делать вид, что всё живое в тебе — поломка.

Он попытался отвернуться, и она не дала: пальцы на челюсти сжались больно, вторая рука держала затылок, не пуская его ни в подушку, ни в злость.

— Ты слушался, потому что хотел. Кофту украл, потому что без неё не мог дышать. И я не дам тебе сделать из этого повод себя ненавидеть.

Он зажмурился. Его трясло. Грейс видела, как ему хочется укусить, сбросить её руку и сказать что-нибудь такое, после чего она снова станет холодной и выгонит — и тем докажет, что просить нельзя.

Она держала, пока злость не начала выдыхаться у неё под ладонью: сначала дрогнула напряжённая шея, потом пальцы, вцепившиеся в простыню, разжались на несколько миллиметров. Только тогда она убрала руку.

Губы у него были влажные от её ладони. Он лежал под ней — взрослый, сильный, опасный — и выглядел как человек, которого поймали не на слабости, а на том, что его нужно спасать от самого себя.

— Ненавижу, — прошептал он.

— Знаю.

— Слабый.

Она наклонилась и коснулась губами его лба.

— Живой.

Он тихо, сломанно рассмеялся. Спорить с ней, когда она говорила вот так, было почти невозможно, и тело опять поверило раньше головы. Злость в нём ещё лежала под кожей, колючая и горячая, но омега больше не металась. Ждала.

Грейс тоже стало тише. Рычать было больше не на кого. Хватит на сегодня вытаскивать из него правду зубами — сейчас ему надо было убедиться, что после её власти остаются её руки.

Она легла рядом и повела ладонью по его груди, по рёбрам, по животу и обратно к плечу, медленно и мягко. Он следил за её рукой почти мутным взглядом.

— Грейс, — сказал он наконец.

— Я здесь.

Он сглотнул. Стыд поднялся снова, но заслонить просьбу уже не смог.

— Я хочу ещё.

«Чего?» она спрашивать не стала. В ту первую ночь он выговаривал это слово, как зуб выдирал, и второй раз заставлять его она не хотела.

— Иди сюда.

Руки у неё стали совсем мягкими. Там, где час назад были укусы, теперь ложились поцелуи; где она держала больно, проходила тёплая ладонь. Там, где он стыдился собственного отклика, она задерживалась дольше, чтобы он перестал быть с этим один.

Он стонал от этого — от одной только нежности.

Она перевернула его на живот, осторожно, и дала спрятать лицо. Он подчинился сразу, только выдохнул в подушку и сжал край простыни, будто даже такая покорность была ему велика.

Грейс легла почти на него и начала целовать спину — между лопаток и ниже, по старым шрамам и по свежим следам, потом снова вверх, к шее, к самому краю того места, где когда-нибудь могла бы лечь метка. Он вздрогнул.

Она наклонилась к самому уху.

— Сколько попросит тело, — прошептала она. — Не сколько разрешит твоя голова. Слышишь?

Он глухо, почти беспомощно застонал в подушку.

— Грейс.

— Я услышу.

— Мне мало.

— Знаю. Значит, будет ещё.

Она поцеловала его в шею совсем рядом с меточным местом — не кусая, одними губами, долго. Он дрожал под ней, и дрожь была уже не только от желания: там была усталость, был страх и голод, слишком старый для одной ночи. Тело у него никак не могло поверить, что ласку не заберут после первой же просьбы и что за «ещё» не будет насмешки.

Она гладила его, пока пальцы на простыне не разжались совсем, и тогда повернула к себе. Он пошёл за её руками почти безвольно, тяжёлый и разморённый, уткнулся носом ей между ключиц и замер. Грейс обняла его за плечи и продолжала водить ладонью по спине.

— Хороший, — шептала она. — Такой хороший. Всё хорошо. Я рядом.

Он хотел что-то ответить — и уснул на полуслове, прямо под её рукой, с пальцами у неё на боку. Сон забрал его без предупреждения.

Грейс не шевелилась, только рука продолжала медленно ходить по его волосам, по затылку, по спине — ровно, чтобы сон не испугался тишины.

Спал он тяжело и глубоко. Телефон на тумбочке показывал 03:14. До комиссии оставалось тридцать с чем-то часов, и Грейс знала, что за эти часы не уснёт ни минуты.

— Спи, — сказала она почти беззвучно. — Я здесь.

Он кусался, воровал её вещи, приносил на себе чужих и говорил ей мерзости — а засыпал за минуту, стоило просто погладить его по спине. Вот это и было страшнее всего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

Рассвет пришёл серый и тихий.

Леон проснулся оттого, что затекла рука, и не сразу понял, где он. Подушка пахла не его шампунем. Между лопаток лежала чья-то ладонь и время от времени проводила по коже большим пальцем — туда-сюда, как гладят кошку, не глядя. Потом он вспомнил, чья.

Он открыл глаза.

Грейс не спала. Она сидела, привалившись к изголовью, в его рубашке, застёгнутой на одну пуговицу, с телефоном у уха и планшетом на коленях. Под глазами синяки, голос сел, но говорила она тем врачебным тоном, каким, наверное, разговаривала бы и под наркозом.

— Нет, — сказала она тихо. — Ночной мониторинг продолжается под моей ответственностью. Показатели стабилизировались после контакта с постоянным альфа-фактором. Возвращение блокаторов сейчас противопоказано.

Леон затаил дыхание. Она это заметила и даже головы не повернула — только прижала ладонь к его спине чуть сильнее. Лежи.

И он лежал. Он не стал искать носки и смотреть на часы. Плечо саднило там, куда она вчера вцепилась зубами, всё тело ныло, как после марш-броска, а внутри было так сыто и спокойно, что хотелось провалиться сквозь матрас.

Грейс слушала трубку.

— Нет, будить я его не буду. — Пауза. — Потому что впервые за неделю он спит дольше сорока минут подряд. — Пауза. — Да, я понимаю статус агента Кеннеди. Именно поэтому до моего заключения вы не получите его обратно в бокс.

Леон закрыл глаза. Бокс он помнил хорошо — особенно Хейза с его «не давит?» и то, как сам лежал там на узкой койке, уткнувшись в украденную кофту.

Значит, звонили ей всю ночь. А она всю ночь отбрехивалась, одной рукой что-то печатала в планшете, а другой — вот так, по спине.

Она закончила разговор, положила телефон экраном вниз, медленно выдохнула и только тогда посмотрела на него.

— Проснулся.

Он молчал — голос куда-то делся. На тумбочке стояла чашка кофе, давно остывшего, с плёнкой сверху. На экране планшета светились его графики.

— Давно? — спросил он.

— Что?

— Ты не спишь.

Она провела пальцами выше, к его плечу.

— Давно.

Он усмехнулся, но вышло пусто.

— Ты должна быть на базе.

— Я на связи.

— Ты должна была вернуть меня.

— Нет.

Он поднял на неё глаза. Грейс посмотрела на экран телефона: там уже висело несколько непрочитанных сообщений.

Он собрался было отодвинуться, но вместо этого повернул лицо к её ладони. Сам от себя такого не ожидал.

Захотелось укусить — сразу, рефлекторно, куда попадёт. Потому что она молчала, а молчание было мягче любых слов. Она не сказала «видишь». Не напомнила, как он просил. Просто коснулась его волос.

— Больно?

Он закрыл глаза.

— Везде.

— Кожа?

— Тоже.

— Голова?

Он усмехнулся.

— Особенно.

Она убрала планшет на тумбочку и сползла ниже, легла рядом и притянула его к себе, так что щека легла туда же, где он спал ночью. Он не сопротивлялся. Она поцеловала его в волосы.

— Я сейчас ничего не буду спрашивать.

— Какая милость.

— Леон.

Он замолчал. Она произнесла его имя устало, с хрипотцой. Леон взглянул на синяки под её глазами.

— Ты спал, — сказала она тихо. — Я этого никому не отдам.

Горло сжалось так резко, что пришлось уткнуться ей в ключицу, чтобы она не увидела. Поздно, конечно: ладонь тут же легла ему на затылок, пальцы прошли по волосам.

— Не надо, — выдохнул он.

— Что?

— Так беречь.

Она помолчала.

— Уже поздно, — сказала она почти ему в кожу.

Он беззвучно засмеялся и ничего на это не ответил — впервые оставил её слово как есть, не пытаясь его обломать. Лежал у неё на груди, слушал сердце. Грейс снова взяла планшет, но ладонь с его затылка не убрала.

— Ты пожалеешь, — сказал он глухо.

— Возможно.

Её пальцы на затылке на секунду остановились, потом снова пошли.

— Ненавижу тебя.

— Расскажешь позже.

Он хотел сказать, что не расскажет, но на тумбочке снова завибрировал телефон. Грейс потянулась к нему, и Леон поймал её за запястье.

Она посмотрела на его руку, потом на него.

— Мне нужно ответить.

— Знаю.

Пальцы не разжались. Она руку не отнимала.

— Леон.

Он медленно поднёс её запястье к лицу и прижался губами к коже — там, где раньше всегда выбирал зубы. Она на секунду перестала дышать, и он это почувствовал.

— Не уходи, пока отвечаешь, — сказал он почти неслышно.

Лицо у неё дрогнуло.

— Не уйду.

Он отпустил. Она ответила на звонок, но осталась лежать рядом: одной рукой держала телефон, другой гладила его по затылку. Он слушал её голос через грудную клетку, низкий и усталый.

— Да. Проснулся. — Пауза. — Нет, в бокс не возвращается. — Пауза. — Потому что я так сказала. Пока я на этой должности, спорить со мной вы можете только служебной запиской.

Леон закрыл глаза и впервые не стал спорить с тем, как хорошо это прозвучало. Он глубоко выдохнул и только теперь заметил, что до этого задерживал дыхание.

Грейс положила телефон.

— Завтрак, душ, потом посмотрю кожу.

— Приказ?

— Забота.

Он тихо выдохнул.

— Всё ещё ненавижу это слово. И тебя заодно.

— Я в курсе.

Он прижался ближе.

— Скажи ещё раз, что не отдашь.

Она закрыла глаза и обняла его крепче.

— Не отдам.

— Блокаторам.

— Нет.

— Мне самому, если я опять начну.

Она наклонилась и поцеловала его в висок.

— Тебе — особенно.

Он устало усмехнулся ей в кожу.

— Стерва.

Пальцы в его волосах сжались — не больно, напоминанием. Он замер.

— Прости.

Она тут же отпустила и погладила это место мягче.

Больше он ничего не сказал, просто лежал с закрытыми глазами. Телефон звонил ещё два раза; во второй Грейс так устала, что ответила «Эшкрофт, слушаю» кому-то, кто явно ошибся номером, и тихо выругалась, когда поняла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Леон улыбнулся, уткнувшись в собственную рубашку у неё на груди. Где его носки, он так и не вспомнил — и за всё утро ни разу не попытался.

Глава 12

Гифки:

К семи телефон наконец замолчал — не потому, что их оставили в покое, а потому, что Грейс перестала отвечать.

Она положила его экраном вниз, убрала следом планшет и несколько секунд сидела не шевелясь, как будто только сейчас почувствовала, сколько ночи прошло через неё. Плечи опустились, голова чуть склонилась, и на лице проступила усталость, которую она всё утро держала голосом и сухими формулировками.

Леон лежал рядом и смотрел.

Сказать надо было много чего: что она идиотка, что это нарушение, что превращать свою квартиру в частный медблок ей никто права не давал и что он не щенок, которого подбирают с улицы, заворачивают в полотенце и отстаивают перед начальством. Слова стояли наготове и не выходили. Она не спала. Весь рассвет держала ладонь у него на спине и не дала ни одному чужому голосу вытолкнуть его обратно в бокс, и даже когда говорила по телефону сухо и ровно, пальцы у неё продолжали ходить по его коже. В этом маленьком упрямом движении было больше власти, чем во всех её приказах, и он это ненавидел — почти с благодарностью.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал он.

Грейс повернула к нему голову.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я поняла.

Он усмехнулся и тут же поморщился: кожа на шее тянула, и под простынёй всё тело отзывалось глухой сладкой болью. Оно было сытое и слишком живое и помнило всё — её пальцы в волосах, зубы, «не отдам», ладонь на его губах, когда он снова пытался сделать из стыда яд.

Грейс заметила, как он опять напрягся.

— Не уходи туда.

— Куда?

— В голову.

Он закрыл глаза.

— С утра приказывать начала?

— Да.

— Отлично.

Она сползла ниже, легла рядом и положила ладонь ему на грудь. Сердце под ней сначала ударило резко, раз и другой, а потом начало подстраиваться под её ритм. Он почувствовал это и отвернулся.

— Ненавижу, что это работает.

— Знаю.

— Ненавижу, что ты знаешь.

— И это знаю.

Он коротко, почти зло рассмеялся.

— Ты невыносима.

— А ты не в боксе, — мягко сказала она.

Смех у него оборвался. Не в боксе. У неё.

Он медленно накрыл её руку своей.

— Они всё равно попробуют.

— Знаю.

— Прикажут.

— Пусть. Спорить им придётся уже не только с тобой.

Он открыл глаза.

— Почему?

Её пальцы лежали у него на груди, под его ладонью, и на запястье темнел позавчерашний след его зубов. Он увидел его и отвёл взгляд слишком быстро.

— Потому что я видела твою карту, — тихо сказала она. — И видела тебя без неё.

Он напрягся, и она тут же сжала его пальцы.

— Не кусайся. Я не собираюсь делать из этого жалость.

— Поздно.

— Нет.

— Ты всю ночь просидела рядом, как…

— Как альфа.

Он замолчал. Грейс поднялась на локте. Сонная мягкость у неё с лица ушла; осталась усталость и та низкая решимость, от которой его тело замирало раньше, чем он успевал решить, нравится ему это или нет.

— Ты всё пытаешься сделать из меня санитарку. Удобную женщину, которую можно сначала ранить, а потом прийти и лечь ей под руку. Я альфа, Леон. Твоя — если ты когда-нибудь сможешь сказать это вслух и ничего при этом не разнести.

Дыхание у него сбилось.

— Ты решила за двоих?

— Нет. За себя. Пока ты впервые за неделю спишь дольше часа, химии я тебя не отдам. Твоей голове придётся перестать называть поломкой каждую твою просьбу. А когда руководство опять захочет удобного Кеннеди ценой твоего тела — я встану между вами.

Он долго на неё смотрел. Злость поднялась опять, только не на неё — на то, как легко её слова находили в нём место. Омега вместо того, чтобы огрызнуться, тянулась к ним, как к теплу, и тело, которое он двадцать лет учил терпеть, верило её руке больше, чем его приказам.

— Ты правда думаешь, что выдержишь? — спросил он.

Грейс провела большим пальцем по его губе. Он не укусил.

— Я уже выдерживаю.

Он поймал её палец губами — не зубами. Просто удержал.

Стало очень тихо. Он видел, как у неё сбилось дыхание и что-то поменялось в глазах, — от того только, что он выбрал губы, а не зубы. Потом до него дошло, что он сделал, и он выпустил её палец так резко, будто обжёгся.

— Не смотри так.

— Хорошо.

— И не говори «хорошо».

— Тогда в душ.

Он прикрыл глаза.

— Ты собираешься командовать всем моим утром?

— Да.

— Врачебно?

— Собственнически.

Это слово ударило ниже голоса. Он медленно повернулся к ней, и она не отвела взгляда.

— Вставай. Посмотрю кожу, потом душ, потом еда. Потом едем на базу вместе.

— Вместе?

— Да.

— Чтобы они увидели?

— Чтобы поняли.

— Что?

Она наклонилась к нему почти вплотную.

— Что выдирать тебя из собственного тела без свидетелей больше не получится.

Он закрыл глаза. Слишком прямо. В груди опять стало тесно, и первое, что поднялось, было старое: ударить, сбросить, сказать, что она вообразила о себе невесть что. Но её ладонь уже лежала у него на затылке, пальцы уверенно ушли в волосы.

— Дыши.

Он подчинился — с ненавистью и с облегчением разом.

В душ она отвела его молча. Вода была тёплая, утренняя, и мыла она его медленно и тщательно, обходя укусы и синяки, но уже без той осторожности, будто он вот-вот рассыплется. Он стоял перед ней с каменным лицом, пока она не провела ладонями по его волосам. Тогда он выдохнул — глубоко.

Грейс притянула его и прижала лбом к своему плечу.

— Вот так.

— Не надо.

— Надо.

Спорить было можно. Он только положил руки ей на талию и стоял под водой, пока она смывала с него ночь. Смыть следы вода всё равно не могла — её на нём, его на ней.

На кухне он ел молча. Грейс сидела напротив и наконец пила горячий кофе, и было видно, что держится она на одном упрямстве: когда она ставила чашку, рука у неё чуть дрогнула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он протянул руку через стол и забрал у неё чашку.

— Что? — подняла она глаза.

— Ты не спала.

— Я знаю.

— Ешь.

Она моргнула. Он сам услышал свой тон и нахмурился.

Грейс взяла вилку. Не улыбнулась — просто послушалась.

Она поднесла вилку ко рту. Леону стало жарко от того, как просто она послушалась. Он отвернулся к окну, чтобы Грейс не заметила, как дрогнули его губы.

После завтрака она принесла из спальни чистую тёмную футболку и положила перед ним на стол. Такие были почти у всех, кто работал на военных объектах: безразмерные, прочные, в них уезжали из медблока, когда своя одежда превращалась в лохмотья.

— Надень.

Он посмотрел на ткань. Запах Грейс на ней был яркий и уже не случайный — не украденный из шкафа, а данный. Пальцы у него замерли в воздухе.

— Что это?

— Я обещала другую вещь. С моим запахом. Чтобы ты не крал.

Он медленно поднял на неё глаза.

— Ты серьёзно.

— Да.

— Ты понимаешь, как это выглядит?

— Да.

— Как будто ты выдаёшь тряпку нервной собаке.

Она спокойно посмотрела на него.

— Как будто я услышала просьбу, которую ты пока не можешь произнести без стыда.

Он встал так резко, что стул отъехал.

— Осторожнее.

Грейс поднялась тоже, и усталость с неё словно срезало.

— Нет.

Он замер.

— Что?

— Нет, Леон. Осторожничать с тем местом, где ты сам себя добиваешь, я больше не буду.

Она обошла стол, взяла футболку и вложила ему в руки.

— Тебе нужен мой запах. Ты украл кофту, потому что не мог спать. Можешь злиться, ненавидеть, потом наговорить мне десять мерзостей — это всё равно правда. Возьми.

Пальцы сжались на ткани сами. Предательски.

— Я слабый, — сказал он тихо.

— Ты истощённый. Отъешься — станет легче.

— «Отъешься», — повторил он.

По её лицу скользнула тень — она сама поморщилась от слова, как от неудачного укола. Леон неожиданно фыркнул. Грейс тоже не удержала улыбки.

Он прижал футболку к груди.

— Ненавижу это. И возьму.

— Знаю.

Он посмотрел на неё с больной злой усмешкой.

— Довольна?

Грейс коснулась его скулы.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе до сих пор стыдно, что тебе стало легче.

Тут она попала. Он почти сорвался — челюсть свело, тело дёрнулось вперёд, и слова уже поднимались грязной волной. Грейс твёрдо положила ладонь ему на рот.

— Не надо. Не обижай её. Даже сейчас.

Он вздрогнул, закрыл глаза. Он медленно кивнул, и она убрала руку.

Он ничего не сказал. Опустил лицо в футболку — вдох, ещё вдох — и плечи у него опали. Грейс не стала ничего говорить.

Грейс обняла его сзади и прижалась щекой между лопаток. Он постоял неподвижно.

— Поехали, пока я не передумал, — сказал он почти без голоса.

— Вместе.

Он усмехнулся в ткань.

— Да. Вместе.

На базе на них, разумеется, смотрели. Медсестра у стойки дважды посмотрела на Леона, когда он вошёл вместе с Грейс. Утренний допуск уже появился в системе. Грейс шла рядом, не касаясь его, и отвечала на сообщения руководства.

Хейз ждал у процедурной.

— Агент Кеннеди должен пройти утренний профиль.

— Пройдёт, — сказала Грейс.

— В боксе.

— Нет.

Хейз перевёл взгляд на Леона.

— Это распоряжение руководства.

Леон улыбнулся — привычно и холодно.

— А руководство уже знает, что вы обсуждали возврат блокаторов до повторной оценки рисков?

Хейз покосился на Грейс. Она не отвела взгляда.

Потом Хейз шагнул ближе, протягивая планшет, и его запах — слабый, медицинский, приглушённый фильтрами — ударил по раздражённой коже слишком резко. Тело, только-только успокоенное, отреагировало раньше головы: плечи напряглись, горло сжалось, рука сама дёрнулась к внутреннему карману, где оружия, конечно, не было.

На этот раз Грейс ждать не стала — положила ладонь ему на поясницу. Со стороны это выглядело служебно, а для него было как удар теплом по нервам.

— Дыши, — сказала она тихо.

Он выдохнул, хотя собирался оттолкнуть её руку. Хейз это заметил. Грейс посмотрела на него так холодно, что тот отвёл глаза первым.

— Утренний профиль проведу я. Вы будете присутствовать вторым специалистом. Без альфа-контакта, без провокаций и без разговоров о блокаторах при пациенте.

Пациент. Пациент, которого она не отдаёт. Ему опять захотелось сказать что-нибудь злое — например, что за такое злоупотребление должностью её могут и разжаловать, и дело дойдёт до трибунала. Вместо этого он сунул руку в карман куртки и сжал край её футболки, которую не надел, но взял с собой. Ткань нагрелась от ладони.

Грейс заметила это движение, едва коснулась его локтя и пошла в процедурную первой. Он пошёл за ней.

Когда дверь закрылась, он не почувствовал, что входит в бокс. Эту комнату она уже заняла — для него, для его тела, для той части, которую он всё ещё боялся назвать своей. Впервые за много лет Леон почувствовал себя защищённым. Именно там, где сам уже не мог собрать себя обратно: в сломанном теле, в раненой душе, в реакциях, которые срывались раньше приказа и до конца ему не подчинялись. Раньше защита была его работой. Кулаки, оружие, расчёт входов и выходов, скорость реакции, привычный холод, в котором тело само выбирало ближайшее укрытие и ближайшую угрозу. Это всегда оставалось при нём. Его сила. Его навык. Его имя. Его легенда. Теперь защита стояла между ним и системой. Между ним и врачами. Боксом. Блокаторами. Собственной головой, всё ещё пытавшейся назвать живое тело рабочим дефектом.

Он сел, закатал рукав и протянул руку. Грейс проверила браслет и сообщила Хейзу время забора крови. Леон вдруг вспомнил первый день проверки, когда любое её движение хотелось превратить в ссору.

Вечером Грейс отвезла его к себе, ничего не обсуждая. В машине она держала одну руку на руле, а вторую близко к нему, на самой границе касания, и Леон смотрел в окно, но слышал её всем телом. Дважды он собирался что-то сказать, но Грейс была занята дорогой, и он оставил её в покое.

Дома было тихо: свет в прихожей, плед на спинке кресла, её запах, узнаваемый до боли. Он постоял у двери, будто ещё ждал, что от него потребуют объяснений.

Грейс просто сняла с него куртку.

— Иди мой руки. Потом еда.

— Опять командуешь?

— Да.

— Собственнически?

Она подняла глаза.

— По-домашнему.

Он молча пошёл в ванную.

Вечер оказался почти невозможным в своей простоте. Она приготовила что-то быстрое и горячее, усадила его на диван, накрыла пледом, принесла тарелку, воду и мазь для кожи. Он ел, а она сидела рядом и иногда проводила пальцами по его затылку, будто проверяла: здесь, дышит, не ушёл в себя. Он ворчал, что с ним обращаются как с пациентом, но тарелку доел и от мази не отказался.

Потом они смотрели фильм — без графиков, распоряжений и необходимости что-либо друг другу доказывать. Тёмная комната, экран, её плечо рядом, его рука у неё на бедре под пледом. Сюжета он почти не видел. Слушал, как она дышит, и смотрел на её профиль в мерцании экрана — усталые глаза, губы, шею.

Ему снова стало голодно, но иначе. Омега, скулившая под закрытой дверью, и тело, обезумевшее без альфы, остались позади, а поднимался в нём мужчина — спокойный, сильный, опытный, потому что его впустили и оставили рядом. Ему хотелось уже не спасения. Хотелось давать, брать и довести её до той мягкой женской сдачи, которую она позволяла только по своей воле.

Ближе к ночи он повернул к себе её лицо двумя пальцами и поцеловал — медленно, глубоко, без прежней паники. Больше он не просил у неё силы и не бросался к горлу после недели жажды. Он вёл — уверенно, лениво, как человек, отлично знающий, где у другого тела начинает сбиваться дыхание.

Она ответила сначала ровно. Потом тише. Потом сдалась — и он услышал это раньше, чем она успела спрятать: маленький срыв воздуха в горле, пальцы, сжавшиеся на его рубашке, её альфа, которая не отступила, а опустила голову. Разрешила.

Его от этого повело.

Он поднял её с дивана и повёл в спальню, целуя у двери, у шкафа, у кровати, каждый раз задерживая дольше, чем она ждала. Она отвечала всё глубже и темнее, и он пил это как победу, которую силой не украдёшь: она отдала её сама.

— Ты можешь остановить, — сказал он ей в губы.

— Знаю.

— И не останавливаешь.

— Нет.

Он пьяно улыбнулся. И ночью она была его.

Он любил её долго, жадно и умело — не в наказание и не прося боли, не пряча стыд в грубость. Брал и слушал, давал и смотрел, как её сильная альфа-мягкость начинает дрожать и контроль уходит у неё не в страх, а в доверие. Она звала его по имени — уже не как врач и не как альфа, а как женщина, которую он довёл до края и удержал там своими руками. Он пьянел от её тела под собой, от запаха, который у неё темнел и раскрывался, от того, как она тянулась к нему сама и шептала «ближе» и переставала осторожничать, поняв, что он сейчас не ломается, а ведёт. Ему наконец вернули право не только нуждаться, но и быть желанным.

После он не спал. Грейс лежала у него под рукой, волосы по подушке, дыхание постепенно выравнивалось, а он гладил её плечо, бок, живот и снова плечо — рука сама возвращалась. Голод в нём был, но спокойный. Этой ночи ему всё равно было мало.

Оба они знали про метку. Она освободит его — больно и с последствиями, которые потом придётся объяснять, скрывать или защищать. Тело перестанет метаться между запретом и голодом, омега будет брать её запах прямо, а не вырывать у воздуха по крошке. А у системы пропадёт главный рычаг — «нестабильность при отсутствии постоянного альфа-фактора», — и любое возвращение в бокс станет прямым насилием, с подписями и свидетелями.

Грейс знала это не хуже него — и ни разу не заговорила об этом первой. Только держала его рядом и гладила, когда он опять и опять тянулся к ней ртом и руками, и давала молчанию делать своё.

К рассвету он понял почему. Её силы хватило бы просто взять — удержать, закрыть собой, назвать это защитой. И потом всю жизнь помнить, что он отдался ей в самую уязвимую минуту. Поэтому шаг должен был сделать он сам — мужчина, у которого уже столько раз что-то забирали без спроса.

От этой мысли стало страшно до тишины.

Серый свет ложился на спальню. Грейс лежала к нему лицом и медленно вела пальцами по его волосам, по скуле, по шее — у самого того места, где метка давно жила между ними призраком. Она не просила ничего, и от этого хотелось почти плакать.

— Грейс.

Она сразу открыла глаза.

— М?

Горло пересохло. Внутри поднялась старая привычка — пошутить, укусить, обесценить, пока не поздно; он ждал яда даже от себя. Грейс только тихо смотрела.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я хочу твою метку.

Ладонь у его шеи остановилась, и дыхание у неё сбилось. Он открыл глаза и ждал — сам не зная чего: «наконец-то», «я знала», того альфа-удовлетворения, на которое можно разозлиться и отступить.

Ничего этого не было. Была Грейс, бледная после бессонной ночи, и в глазах у неё поднимались одновременно боль и счастье.

— Сам, — добавил он хрипло. — Я хочу сам.

Лицо у неё чуть дрогнуло. Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Хорошо, милый.

Секунду в нём ещё успело подняться старое — вот сейчас она сделает из его выбора свою победу, и можно будет укусить первым. Но она ничего не делала. А слово осталось. Милый. После бокса, блокаторов, чужих постелей, украденной кофты, яда и пощёчины — милый, как будто в нём ещё оставалось что-то простое, что можно так назвать и не соврать. Все остальные имена — пациент, агент, омега, легенда — осыпались перед ним.

Ответить он не смог.

— Я тоже хочу, — сказала она тише. — Ты мне нужен.

Стыд на этот раз остался за дверью. Тело услышало правду, а голова впервые опоздала с ударом.

Грейс уже целовала ему шею — ниже челюсти, по старым следам, по тому месту, которое всю дорогу было между ними обещанием, угрозой и голодом. Дыхание у неё стало тяжёлым и горячим. Метка больше не была словом из протокола. Это был его выбор, и от этого делалось страшно до темноты.

Потом всё было голодным — как если бы всё, чего они не дали друг другу, всё, что он глушил чужими руками, а она держала в себе холодом и дисциплиной, нашло выход разом. Он брал её, и она отвечала всей собой; потом она перехватывала, вжимала его в постель и вела сама, и он отдавал ей власть без прежней паники, уже зная, что меньше от этого не становится. Она держала его крепко, почти жестоко, но под этой жёсткостью было столько бережного и тяжёлого, что у него ломалось дыхание.

Потом она наклонилась к его шее, и он замер. Боли он не боялся — просто всё внутри остановилось перед порогом.

Её губы легли на это место, горячо и долго. Сразу она не кусала: дышала им, впускала его запах в себя, гладила затылок, плечи и спину, пока он сам не подался ближе и не открыл горло целиком.

— Грейс, — выдохнул он.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё почти испуганно, слишком открыто, и отступать было уже поздно.

— Давай.

И она поставила метку.

Глубоко и жадно, так что боль вспыхнула яркая, горячая, почти белая, и его всем телом бросило ей в руки. Уйти он не пытался — наоборот, вцепился в неё и прижал к себе, будто боль наконец назвала то, что словами было слишком страшно. Грейс держала его зубами и руками, всем телом, пока он отвечал ей так сильно, что у неё самой, наверное, потемнело в глазах.

Боль была до невозможности правильная. Она прошла через шею и грудь вниз, туда, где годами стояла пустыня, и там что-то сдвинулось и встало на место.

Отпустила она не сразу. Потом прижалась губами к метке — зализывала, целовала уже мягко, с каким-то отчаянием, — и Леон услышал собственный звук, низкий и сорванный, слишком похожий на рыдание.

Сначала он не понял. Потом понял: слёзы. Крупные, горячие, стыдные, без разрешения и без красивой причины — не выдашь их ни за пот, ни за боль. Он зажмурился и попытался отвернуться, и Грейс тут же взяла его за подбородок.

— Нет, — прошептала она. — На меня.

Он не мог. Она держала — ладонями вокруг лица, большими пальцами у скул, — и смотрела на него так, будто видела не унижение, а чудо, слишком позднее и слишком дорогое.

— Леон.

Он открыл глаза. Слёзы текли без рыданий, просто текли, как будто тело, получив наконец её метку, решило выплакать всё разом: годы химии, пустые ночи, чужие постели, стерильные боксы, приказ быть пригодным, невозможность попросить и одиночество, которое всегда стояло к нему ближе любого человека.

Грейс целовала его лицо — скулу, мокрую щёку, угол глаза, метку и снова щёку.

— Хороший мой, — шептала она почти беззвучно. — Живой. Я здесь. Я взяла. Я держу. Всё, милый. Больше не один.

Он дрожал под ней — от счастья и от ужаса сразу. Он ждал облегчения, физиологии, получившей наконец ответ. А пришло принятие — целиком и без всяких условий. Она брала в нём всё: омегу, голод, мягкость, злость, яд, привычку кусаться и уходить первым — весь тот арсенал, которым он годами закрывался от такой ласки. Одиночество никуда не делось, но потеряло над ним власть. Сухая земля внутри не стала мокрой за секунду, но дождь уже шёл.

Он уткнулся ей в грудь и заплакал по-настоящему — беззвучно, только плечи дрожали и пальцы сжимались у неё на спине. Грейс держала его так, будто могла закрыть собой все годы, которые не успела быть рядом. Она тоже плакала, тихо, и не отпускала: целовала свежую метку, гладила волосы и шептала что-то отчаянно нежное, уже не разбирая слов.

— Ты мне нужен. Слышишь? Не легенда, не лучший. Ты. Весь, вот такой. Мой.

Он глухо застонал ей в кожу.

— Я так боюсь, что мы не справимся.

Грейс снова поцеловала метку.

— Леон, я пересчитаю все родинки у тебя на спине. Я хочу знать о тебе всё, каждый сантиметр. Хочу сторожить твой сон. Хочу, чтобы мои волосы трогал только ты. Мне нужен твой голос. Хочу слушать, как ты дышишь. И знать, что ты дышишь.

Он вздрогнул всем телом, но уже не от страха. Под её губами боль становилась теплом.

— Грейс, я боюсь когда-нибудь угаснуть. Но если угасну — хочу знать, что ты примешь. И в области ребер не чувствовать выстрел.

Она ничего не ответила — только прижала ладонь ему к рёбрам, туда, и держала, пока он не перестал дрожать.

Омега в нём больше не скулила под закрытой дверью. Двери не было. Была её рука у него под рёбрами, её запах на подушке и на нём самом, и метка на шее, которая ещё горела, когда он наконец уснул.

Конец