Я тебя не люблю

Глава 1

В корпусе тело быстро превращалось в расписание. Подъём в шесть, вес в журнал, пульс после пробежки, осмотр ладоней, голеностопов и зрачков. По понедельникам девушкам выдавали через узкое окно медблока блистеры вместе с витаминами и чем-нибудь противовоспалительным: фамилия, галочка, пластиковый стаканчик с водой. «Регуляторы, — говорила медсестра, не поднимая глаз. — По графику».

Никто не краснел. Краснеть в корпусе было невыгодно: слишком много глаз и слишком мало дверей, а стены между койками и душевыми не толще картона. Общие этажи и марши под дождём, стирка формы в три часа ночи и чужие ботинки у твоей тумбочки. Цикл здесь числился помехой, о которой договорились заранее, а беременность казусом, недопустимым для федеральной собственности до выпуска. Грейс глотала таблетку, ставила стаканчик на край подноса и шла на построение. Всё, что раньше принадлежало животу и закрытой ванной, теперь лежало у медсестры в планшете рядом с пометками о переносимости. Об этом знали все, и все молчали, как молчали ещё о многом.

Леон тогда ещё умел улыбаться, и после Раккуна это смотрелось почти вызывающе. Когда инструктор орал на стрельбище так, что у курсантов белели губы, он поднимал руку и спрашивал, засчитают ли ему попадание в лампу, если лампа стояла на стороне противника. Ему разбивали губу на спаррингах, он вытирал кровь тыльной стороной ладони и улыбался, будто кровь была частью шутки. Санитарка зашивала ему бровь, а он спрашивал, останется ли шрам достаточно героическим для мемуаров. Кладовщик ругался и всё равно прятал для него лишний батончик, потому что через десять минут этот батончик оказывался у Шерри. Леон нравился людям даже тогда, когда бесил.

С Грейс он сначала был таким же. Садился рядом в столовой без приглашения и клал ей на поднос яблоко, если видел, что она возит вилкой рис. После ночной тревоги сунул ей свою толстовку, потому что казённая кофта у неё промокла в душевой, а руки тряслись так, что она не могла застегнуть молнию. На полосе препятствий подставил плечо, когда она сорвалась с мокрой перекладины, и сказал потом слишком громко, на весь строй:

— Это был тактический спуск, Эшкрофт. Очень убедительно. Я почти поверил.

Она рассмеялась. Сначала вдохнула, будто смех застрял у неё под рёбрами, потом вышло коротко и растерянно. Леон посмотрел на неё внимательнее, чем собирался, а смех у неё уже сошёл с лица, как вода с кафеля.

Красивой её считали уже тогда, хотя обращаться с этим она не умела. У неё была тонкая шея и светлая кожа, короткие волосы после душа темнели у висков, а глаза казались слишком большими для лица и смотрели с усталым вниманием человека, рано выучившего боль. Форма на ней сидела плохо: рукава длиннее нужного, ремень приходилось затягивать до второй дырки, тяжёлые ботинки делали походку осторожной. К концу первого месяца мужчины начали смотреть. Сначала просто задерживали взгляд, когда она проходила после тренировки в майке, мокрой между лопаток. Потом кто-то оставил на её тумбочке шоколадку. Потом парень из третьего взвода предложил помочь разобрать автомат, хотя разбирала она его быстрее него. В столовой ей подвигали стул, в коридоре разговоры затихали на полсекунды дольше, чем нужно. Она всё замечала и никому не отвечала.

Её внимание ходило за Леоном. Она ни о чём не просила, только смотрела: как он смеётся, как за спиной инструктора передразнивает его голос, как ест слишком быстро, точно боится, что тарелку отнимут. Как после сообщений о Шерри уходит в конец спортзала и бьёт грушу, пока не сдерёт костяшки. Как после занятий с записями из Раккуна становится особенно светлым при людях, улыбается больше, шутит легче и помогает другим затягивать ремни, будто, если он будет достаточно живым, никто не заметит, что у него в этот день во рту вкус дыма и мёртвых тел. В такие дни она к нему не подходила и ждала, пока он сам вернётся к людям. А потом однажды он не вернулся.

В ту ночь симуляция затянулась. Их подняли в два сорок, загнали в нижний блок, дали дым, сирены, синие вспышки аварийных ламп и запись женского голоса, который слишком мягко произносил имя Леона. Инструкторы называли это проверкой реакции на аудиотриггеры. Курсантов выпускали по одному, мокрых, злых, с дрожью в плечах. Леон вышел последним, и он улыбался. Кто-то спросил, жив ли он, и он ответил, что мёртвые выглядят спокойнее и пахнут лучше, и двое засмеялись, потому что привыкли смеяться, когда он подаёт знак. Грейс не засмеялась. Глаза у него были слишком ровные.

Он пошёл по коридору к служебной лестнице, минуя душевой блок и столовую. Она двинулась следом на таком расстоянии, которое ещё можно было назвать случайностью. Бетонные стены отдавали холодом, с нижнего этажа тянуло влажным воздухом, пахнущим резиной, хлоркой и перегретым металлом. У двери в технический сектор Леон остановился.

— Не ходи за мной, Грейс. Не сегодня.

Он сказал это спокойно. У Грейс сжалось горло.

— Я не хотела мешать.

Он обернулся. В аварийном свете лицо казалось чужим: молодое, красивое, с синяком на скуле и кровью в трещине на нижней губе. Того Леона, которого любили в столовой, здесь уже не было, он остался наверху со всем их смехом.

— Ты всегда не мешаешь.

Грейс остановилась в двух шагах.

— Я могу уйти.

Он ждал, что она уйдёт. Грейс осталась на месте. Леон выдохнул, провёл ладонью по лицу, задел разбитую губу, поморщился и усмехнулся без всякого тепла.

— Ты ведь понимаешь, зачем я здесь.

Кровь бросилась ей в щёки, быстро и предательски. Она ненавидела в себе эту глупую телесную правду, которая всегда опережала голос.

— Понимаю.

— Тогда не стой передо мной так, будто я сейчас скажу что-нибудь хорошее.

Она держала руки вдоль тела. Пальцы ещё пахли оружейным маслом после вечерней чистки, под ногтями осталась чёрная полоска, которую не удалось отмыть.

— Я не жду хорошего.

— Врёшь.

Он сказал это тихо, устало и зло, шагнул к ней и остановился сам: между ними осталось меньше метра, за дверью щёлкнуло в трубах. Уйти должна была она, и он оставил ей для этого место. В этом заключалась его последняя порядочность: даже сейчас, с белым лицом, с чужим женским голосом под кожей и голодом в глазах он не забрал у неё первого шага.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Грейс подняла руку и коснулась его футболки на груди. Ткань была мокрая, под ней бешено колотилось сердце.

— Грейс. Я на взводе. Тебе лучше уйти.

В её имени звучала не просьба, а предупреждение. Она не убрала руки. Мелькнуло, что надо сказать: у меня это впервые, — и она даже открыла рот, но увидела, как он на неё смотрит, и слова застряли. Скажи она, и он развернётся и уйдёт. А он стоял здесь, живой, из плоти и злости, впервые без улыбки и без публики, и смотрел только на неё.

— Я знаю, — сказала она вместо этого.

Тогда он её поцеловал.

Резко, коротко и сразу больно: его разбитая губа нашла её губы, и во рту у неё стало железно. Она вскрикнула больше от неожиданности, чем от боли, и тут же вцепилась в его футболку, боясь, что он исчезнет между вдохом и следующим. Он отстранился на секунду и посмотрел ей в лицо с такой злостью на себя, что она чуть не сказала «не надо». Потом поцеловал снова, дольше, уже не пытаясь изобразить проверку. Ладонь легла ей на затылок, пальцы сжались в коротких волосах, а она отвечала горячо и неумело, ровно в той мере, в какой ещё не знала, что делать с таким количеством желания, тянулась на носки, ловила его дыхание и думала с какой-то страшной ясностью: вот он. Здесь.

Он развернул её к стене быстро, почти технически, как разворачивают на тренировке в тесном проходе. Кровати не было, времени тоже, и для нежности не осталось места: были дверь, холодный бетон, его дыхание у её виска, её ладони на облупившейся краске и одежда, которую никто не собирался снимать целиком. Краска крошилась под ногтями. Его рука прошла ей под майку, по рёбрам, накрыла грудь и сжала так, что она втянула воздух, а другой он уже расстёгивал ей ремень, и пряжка звякнула слишком громко для пустого коридора. Брюки и бельё он стянул до колен одним движением, воздух коснулся голой кожи, и она вдруг ясно поняла, где находится: за дверью щёлкают трубы, а через два этажа спит корпус. Она услышала его молнию. Пальцы у него дрожали.

Он провёл ладонью у неё между ног, торопливо, проверяя, и на секунду остановился: она была тугая и почти сухая. Он выругался шёпотом, убрал руку, поднёс к лицу, лизнул два пальца, как делают, когда под рукой больше ничего нет, и прижал её снова, теперь медленнее. Пальцы были холодные от слюны, и она вздрогнула и втянула воздух сквозь зубы. Стыд ударил в лицо горячей волной и почти сразу схлынул. — Расслабься, — сказал он ей в ухо тихо и хрипло. Его уже несло, и в шею ей он сказал только: «Держись». Она упёрлась в стену. Он вошёл одним движением, и боль вышла горячая и острая, как порез, с белой вспышкой перед глазами. Она прикусила губу и почувствовала, как та лопнула. Он замер, выдохнул ей в плечо что-то сквозь зубы, низко и сорванно, и она не разобрала слов, но поняла, что не на неё: на себя.

— Не останавливайся, — сказала она хрипло.

Он не остановился.

Двигался он резко, вдавливая её бёдрами в стену, и с каждым толчком холодный бетон бил её по ладоням, а внутри всё горело и тянуло, как ожог. Боль не проходила, только притуплялась, становилась глухой и ровной, и поверх неё шло что-то другое, стыдное и горячее: его рот у её шеи, ладонь, вжатая в бедро, хриплое дыхание, то, что это он, что он держится за неё, как держатся за поручень в качающемся вагоне. Она кусала губу, чтобы не издавать звуков, и рот наполнился металлическим вкусом. Слёзы выступили сами, и она не смогла бы сказать, от боли они или от чего-то ещё. В голове было пусто и звонко, слышалось только его дыхание, собственное сердце и капающая где-то вода.

Кончил он быстро, слишком быстро для того, что потом останется в ней надолго. Его тело дёрнулось, он глухо застонал ей в плечо и замер, упираясь лбом ей в лопатку. Несколько секунд он только тяжело, рвано дышал, как после бега. Сама она ничего не почувствовала, кроме ожога и его веса на спине. Она стояла, упираясь ладонями в стену, с дрожащими коленями, и слушала, как по внутренней стороне бедра медленно стекает что-то тёплое.

Она попыталась повернуться, а он уже отступал. Ремень не застёгивался с первого раза, металл щёлкнул, потом выскользнул из пальцев, он зло выдохнул, одёрнул футболку и провёл ладонью по волосам. На неё не смотрел. Она натягивала бельё и брюки, стараясь не морщиться, и не могла заставить пальцы застегнуть пуговицу.

— Ты нормально?

Спросил он, не оборачиваясь, ровным голосом, каким спрашивают про время.

— Нормально, — сказала она. — Всё нормально.

— Мы оба знали, что делаем.

Она кивнула, хотя он не видел.

— Да.

Вышло тише, чем надо, и слишком мягко для такого коридора. Леон всё-таки посмотрел на неё. На секунду. Взгляд зацепился за красные губы, за то, как она стоит слишком прямо, будто если расправить плечи, можно сделать вид, что тебе не больно. Он мог бы её поцеловать. Не поцеловал.

— Тогда не придумывай, — сказал он и ушёл.

Грейс осталась у двери. Трубы за стеной снова щёлкнули, наверху прошёл ночной патруль, подошвы скрипнули по камню и стихли. Она медленно опустила руки. Ладони пахли краской, на одном пальце содралась кожа, а по внутренней стороне бедра уже тянуло липкой прохладой. Она пригладила майку, застегнула ремень и одёрнула штанины, потом постояла ещё, прислонившись затылком к стене и ощущая языком рассечённую губу. Кроме боли и стыда, внутри у неё билось что-то ещё, глупое и упрямое, и она не понимала, что с этим делать: он был здесь, он держался за неё.

В коридоре Леона остановили почти сразу.

— Кеннеди, у тебя колено.

Он раздражённо глянул вниз. На серой ткани у колена темнел смазанный след, небольшой, слишком тёмный для пыли и слишком влажный для старой грязи. Курсант, сказавший про колено, уже жалел, что открыл рот.

— Ничего, — сказал Леон и пошёл дальше.

Спина у него была прямая, шаг не сбивался, и до служебной лестницы он дошёл, не глядя ни на кого. Там под сеткой мигала аварийная лампа, красная, с зудящим жужжанием. Он поставил ногу на ступеньку и посмотрел на колено при этом свете. Осмотрел костяшки, целы, ссадина на большом пальце старая. Поскрёб пятно ногтем, и оно размазалось. Сначала он подумал, что порезал её чем-то, пряжкой или ногтем, и что-то в груди у него оборвалось, а потом посмотрел на собственные пальцы, которыми держал её за бедро, и понял.

Он сел на ступеньку, зажав между колен руку с пятном. Лампа над ним жужжала и гасла, и на него падала то красная полоса, то темнота. Он не мог ни встать, ни поднять руку к лицу.

Глава 2

Месяц после этого Леон был безупречен.

Такой холод обычно приходит с возрастом, с плохими решениями и с парой могил за спиной, а у него были только Раккун, Ада, закрытый корпус и двадцать один год. Поэтому холод выходил неровным, заученным, и мягче от этого не становился. Он перестал садиться на её кровать. После тренировок больше не задерживал руку у неё на плече, а шоколад оставлял на столе в столовой, между подносом и стаканом, чтобы казалось, будто его мог забыть там кто угодно. При остальных он шутил, спорил с инструкторами и подмигивал санитарке, которая в очередной раз ворчала на его сбитые костяшки, и голос у него в коридорах оставался лёгким. С Грейс он разговаривал ровно и полными предложениями, в которых нельзя было нащупать ни одной трещины.

— У тебя магазин перекошен, разбери заново.

— На второй отметке левое плечо уходит вниз, инструктор заметит.

Если бы он злился, она приняла бы это за продолжение той ночи и ждала бы, пока пройдёт. Но он был внимателен так, как бывают внимательны к малознакомому человеку, и эта бережность пришла на целую ночь позже, чем была нужна. Губа у неё заживала почти две недели, и каждый раз, когда ранка попадалась ему на глаза, он смотрел мимо.

Грейс научилась кивать. Научилась отводить взгляд секундой раньше, чем он успевал посмотреть, и держать лицо, когда он проходил мимо, задевая воздух рядом с её плечом. Вечерами она сидела на кровати с книгой, в которой не переворачивались страницы, и слушала корпус: смех за стеной, шаги ночного патруля на этаже. Тело со временем приняло новый порядок. На каждый стук оно всё ещё вздрагивало, но уже не поднималось с места. Она гасила лампу и до утра смотрела в потолок.

За этот месяц она стала заметнее. Затягивала ремень выше, подворачивала рукава так, что открывались тонкие запястья, убирала мокрые после душа волосы пальцами и больше не прятала шею в воротник. Она не флиртовала и не отвечала на взгляды, но в ней появилась тихая взрослость, от которой мужчины на курсе начинали путаться в простых вещах. Один парень из третьего взвода предложил размять ей плечо после силовой, другой позвал вечером «на воздух», хотя все знали, что это десять минут под камерой во внутреннем дворе. Грейс благодарила и никуда не шла.

Леон видел всё это и каждый раз вёл себя так, будто оно его не касается. Только однажды на стрельбище, когда тот самый парень из третьего взвода поправил ей стойку, тронув пальцами локоть, он промазал по движущейся мишени. Промах был почти незаметный, но инструктор заметил.

— Кеннеди, ты сегодня решил поработать декорацией?

Леон улыбнулся.

— Экспериментирую с унижением, сэр.

Все засмеялись. Грейс не повернула головы.

К вечеру тридцать первого дня в корпусе пахло мокрой формой и пылью от матов, а из столовой всё ещё тянуло варёной капустой. Расписание закрылось точно, по минутам, от ужина до отбоя. За стенами шуршали и переговаривались вполголоса, кто-то ругался на заевшую молнию сумки, потом всё осело в гул вентиляции и шаги дежурного на лестнице. Грейс сидела на полу возле кровати и чинила ремешок наплечной кобуры. Лампа стояла низко и бросала ей на колени жёлтый круг. Пальцы за день устали и слушались хуже обычного, и она уже собиралась гасить свет, когда в дверь постучали.

Два удара, пауза, ещё один.

Сердце подскочило сразу, глупо, без всякого достоинства. Грейс положила кобуру на пол, подошла к двери и несколько секунд стояла с ладонью на ручке и закрытыми глазами. Потом открыла.

Леон был без улыбки, и это напугало её сильнее, чем если бы он пришёл шутить. Волосы у шеи ещё не высохли после душа, футболка была чистая, а усталость на лице он даже не пытался выдать за шутку. Руки он держал свободно, пальцы чуть согнуты, словно так и не решил, куда их деть.

Она отступила, и он вошёл. Остановился посреди комнаты, между кроватью и столом, в узком казённом пространстве, где двоим взрослым людям и так тесно, а двоим курсантам ещё и запрещено. Грейс закрыла дверь и осталась стоять, прислонившись к ней спиной.

Он молчал долго. Она успела подумать про отчёт, про утреннюю тренировку, про парня из третьего взвода, которому ей, из простого здравого смысла, стоило бы перестать отвечать. Потом поняла, что он просто не знает, с какого слова начать.

— Леон?

Он смотрел не на неё, а в пол между ними.

— Мне нужно спросить про тот раз. — Голос сел на середине фразы, он откашлялся и начал снова. — Про технический сектор. Я увидел кровь только потом, на лестнице, под аварийной лампой. Сначала решил, что порезал тебя, и только через минуту сообразил. Ты сказала «всё нормально», и я, как дурак, поверил. — Он наконец поднял глаза. — Почему ты не сказала, что это у тебя впервые?

Грейс сжала пальцами край футболки. Ответ лежал в ней давно. Она повторяла его в темноте так много раз, что слова стёрлись и начали казаться глупыми.

— Ты бы остановился.

— Должен был.

— Вот. — Она попыталась усмехнуться, вышло криво. — А я не хотела. У тебя в тот вечер были такие глаза, что казалось, тебя сейчас вывернет наизнанку. Я подумала: скажу, и ты возьмёшь себя в руки, станешь осторожным и добрым, а всё это тебе снова будет некуда девать. Мне хотелось, чтобы хоть кому-то досталось то, что ты не мог отдать никому другому. Пусть даже мне и вот так.

— Тебе было больно.

— Сначала да. — Она отвела взгляд к столу, к стакану с водой и учебнику по баллистике. — Потом уже не очень. Потом я просто держалась за тебя.

Он потёр лицо ладонью, и Грейс увидела, как дрожат его пальцы.

— Я месяц пытался понять, как с этим жить. Проще было делать вид, что ничего не было.

— Я заметила, — сказала она тихо и без упрёка, и от того, что упрёка не было, ему стало только хуже.

За стеной кто-то засмеялся, на него зашикали, в коридоре щёлкнул выключатель. Корпус жил вокруг них и не слышал ничего, потому что хотел спать.

— Я не люблю тебя, — сказал Леон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слова легли между ними ровно, без нажима, и от этого стало холоднее.

Грейс кивнула.

— Я знаю.

Он сглотнул; челюсть дёрнулась раньше, чем он успел вернуть лицу спокойствие.

— Но я хочу тебя.

Краска залила ей лицо и шею и сползла на грудь под тонкой футболкой. Леон на секунду отвёл глаза, не из уважения к её телу, а от стыда перед тем, как быстро её доверие поднялось ему навстречу, раньше, чем успела встать защита.

— Я знаю, что ты не любишь, — повторила она.

— Я хочу показать тебе, как бывает по-другому.

Грейс смотрела на него растерянно. Он сделал шаг ближе.

— Я уйду, если ты скажешь.

Горло у неё сжалось, но голос вышел ровным.

— Останься сегодня.

Леон на секунду закрыл глаза. Потом подошёл вплотную.

Он не схватил её сразу, как тогда. Сначала коснулся лица: большим пальцем у скулы, осторожно, словно проверял не кожу, а право. Грейс замерла, потом повернула голову и прижалась щекой к его ладони, почти незаметно, но он почувствовал, и в груди у него болезненно сжалось. Она должна была злиться, хотя бы немного, отталкивать его, спрашивать, почему теперь, почему после месяца ровных фраз и шоколада на краю стола. Вместо этого она стояла перед ним красная, растерянная и тянулась к его руке, как к воде.

Он поцеловал её медленно. Злость из движения ушла, и привычки прятать лицо у неё в шее, оставляя всё решать телу, тоже не осталось. Он целовал её так, словно должен запомнить каждый ответ: как она вдохнула носом, как подняла руки к его плечам и сначала замерла у затылка, а потом всё-таки провела пальцами по мокрым волосам. Грейс тихо выдохнула ему в рот, и он остановился.

— Больно? Опять губа?

Она качнула головой, потом, опомнившись, сказала вслух:

— Нет. Просто я не думала, что ты будешь так.

Это ударило точнее любого упрёка. Леон упёрся лбом ей в висок и постоял так, собираясь.

— Сегодня буду.

Футболку он снял с неё сам, медленно, дав ей поднять руки. Под ней был серый спортивный топ, влажный у рёбер после дня и потёртый на боковом шве. Леон стянул и его. Грейс, покраснев до ключиц, машинально попыталась прикрыться локтем, и он мягко отвёл её руку.

— Не надо. Я хочу видеть.

Он поцеловал её в плечо, и она вздрогнула, выдав тихий, тонкий звук.

— Тише, — прошептал он, и это не было приказом, только напоминанием.

Она кивнула и прикусила губу. Леон заметил это и провёл по ней большим пальцем, разжимая.

— Не так. Будет кровь.

Глаза у неё расширились. Он услышал себя и мысленно выругался: месяц репетировал этот вечер, каждую фразу, а из всех слов выбрал именно эти. Прекрасно, Кеннеди.

Грейс не отпрянула. Она взяла его руку и прижала пальцы к своим губам, горячо, благодарно, будто даже эта неловкая забота была подарком. Он выдохнул сквозь зубы, оставив остальные слова за стиснутой челюстью.

Кровать тихо скрипнула, когда он уложил её на край матраса и опустился рядом, держа часть веса на локте, чтобы ей был виден его лицо. Казарменная комната плохо подходила для нежности: тонкая дверь, чужие шаги за стеной, и лампу пришлось погасить, чтобы под порогом не осталось полоски света. Но темнота теперь была другой, не той, что в техническом секторе. Грейс лежала не спиной к стене, а лицом к нему, и он различал в полумраке линию щеки, блеск глаз, приоткрытый рот и руку, которая комкала простыню у бедра.

Остальное он снимал с неё так же неторопливо, стягивая вниз вместе с бельём. Провёл ладонью по бедру, там, где на коже расплылся жёлтый след от мата, и задержался на нём губами. Потом поднялся выше, к рёбрам, к груди, к соскам, напрягшимся от прохлады и от его дыхания, и Грейс выгнулась, зажав рот ладонью. Он замечал, где она напрягается, а где начинает дышать глубже, и запоминал, не торопясь. Когда его рот опустился ей между бёдер, она ахнула и попыталась свести колени, от стыда, не от нежелания. Он удержал её ладонями, тёплыми, шершавыми от оружия. Она была горячая и влажная, вкус у неё был чистый, чуть солоноватый, и под его языком дыхание у неё сбилось окончательно. Пальцы сползли со рта ему в волосы и сжались там.

Шуметь ей было нельзя, и это стало отдельной пыткой. Каждый раз, когда звук всё-таки прорывался, она кусала собственную руку, пока Леон не перехватил её запястье и не переплёл пальцы со своими. Она смотрела на него поверх их сцепленных рук, и от этого взгляда ему хотелось выругаться, остановиться, остаться и исчезнуть одновременно.

Она не злилась даже сейчас. Принимала его ласку так же горячо, как тогда приняла грубость, и только теперь он видел, насколько это разные вещи. В тот раз она тянулась к нему через боль, пытаясь превратить его срыв в близость. Сейчас тело отвечало без этого усилия, раскрывалось легче и глубже оттого, что он сам протягивал ей тепло и сам её впускал. Леон понял это слишком поздно, когда её спина уже выгнулась под его рукой, а глаза стали влажными и тёмными.

Он остановился.

— Грейс.

Она испугалась, что он уйдёт прямо сейчас. Это было видно по лицу: быстрая тень, попытка её спрятать, пальцы крепче на его плече.

— Продолжай, — голос у неё был хриплый, и в нём слышалось всё, что она весь месяц не позволяла себе сказать.

У него снова больно щёлкнуло под рёбрами. Он остался.

Дальше он делал всё против того, что выстраивал целый месяц. Слушал её дыхание, вёл её к краю рукой и ртом, замедляясь всякий раз, когда собственное тело требовало быстрее, и накрыл ей губы ладонью, наклонившись к самому уху, когда она начала срываться. Она закончила едва слышно, только потому, что он успел. Тело дрожало под ним долго, волнами, сдержанно и яростно сразу, и она обеими руками держалась за его запястье, как за край пола, который может уйти из-под ног. На ресницах у неё блестело. Ещё не слёзы, просто слишком много.

Когда дрожь стихла, он лёг на неё, упершись локтями по обе стороны от её головы, и спросил одними губами: «Можно?» Она кивнула и сама потянулась навстречу, обхватив его бёдрами. Он входил медленно, останавливаясь на каждом движении, следя, не сойдутся ли у неё брови и не дрогнет ли губа. Она была тесной, горячей, принимала его с тихим выдохом, и у него самого дрогнули руки от ощущения, как она смыкается вокруг.

— Больно?

— Нет, — выдохнула она так тихо, что он скорее прочёл это по губам. — Нет. Ещё.

Он двигался неглубоко, ровно, прижимаясь лбом к её лбу, и ловил ртом каждый её сорванный звук. Она вцепилась ему в спину, ногти прошли по коже, и она тут же попыталась разжать пальцы.

— Можно, — сказал он тихо.

Грейс закрыла глаза. Потом потянула его за волосы к себе, впилась зубами в плечо, чтобы не крикнуть, и начала двигаться навстречу сама, резко, нетерпеливо, ни о чём его не спрашивая. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него всё чаще, слышал, как рвётся её дыхание, и второй раз она закончила у него на руках, содрогнувшись всем телом и уткнувшись мокрым лицом ему в ключицу.

Его хватило ненамного дольше. Он спрятал лицо у неё в шее, сдержал звук в её коже и замер, тяжёлый, горячий, дрожащий. Несколько секунд они лежали сцепленные в тёмной комнате, где за стеной кто-то перевернулся, матрас глухо скрипнул, и мир напомнил о себе: им нельзя.

Грейс осторожно коснулась его затылка. Леон дал себе несколько вдохов, и этого было слишком много и слишком мало. Потом отстранился, сел на край кровати и провёл ладонью по лицу.

Она лежала за его спиной и молчала.

Он оделся в темноте, быстро и почти бесшумно: футболка, ремень, куртка. Руки на этот раз не дрожали, а если дрожали, он не позволил этого заметить. У двери он остановился. Грейс приподнялась на локте, простыня сползла с плеча, но она не стала её поправлять. Голос у неё был тихий и разбитый после сдержанных звуков.

— Леон?

Он не обернулся, потому что, обернувшись, увидел бы лицо женщины, которой дал больше, чем собирался, и всё равно меньше, чем ей нужно.

— Ты можешь остаться?

Вопрос был честный.

— Нет.

Он сказал это ровным голосом, тем самым, которым на стрельбище раскладывал ей замечания по стойке. Грейс ничего не ответила. Леон открыл дверь, вышел в коридор и закрыл её без щелчка, придерживая ручку, пока язычок не сел в паз.

Только тогда она заплакала. Сначала беззвучно, потом с коротким сломанным вдохом, который сразу задавила в подушку. Слёзы были горячие, злые и ничего не меняли. От ласки она плакала сильнее, чем в тот раз от грубости: тогда ей было не с чем сравнивать, а теперь она знала, какие у него руки, когда он бережёт, и как он умеет слушать и ждать. И всё равно эти руки одевались в темноте и уходили.

Утром она умоется холодной водой и наденет форму. В медблоке возьмёт таблетку, распишется в журнале напротив своей фамилии и выпьет воду до дна под ворчание санитарки, у которой на столе стоял пузырёк с перекисью для чьих-то сбитых костяшек. Если ему больше нечего ей дать, она возьмёт и это, обеими руками, потому что любит его и ничего с этим не может поделать. Она как раз ставила стакан на стол, когда в коридоре засмеялись, и она узнала голос раньше, чем поняла, что слушает.

Глава 3

После той ночи ласковее он не стал, а Грейс сначала всё равно ждала. Не слов: от его слов ей обычно бывало больнее, чем от рук. Ей хотелось, чтобы повторилась хотя бы часть той темноты, когда он останавливался на полпути, чтобы спросить, слышит ли она его, и закрывал ей рот ладонью, чтобы не услышали за тонкой стеной. Ей казалось, что после такого нельзя просто взять и вернуться прежним.

Но приходил он прежним. Стучал после отбоя, когда корпус затихал и вентиляция становилась слышнее голосов, тем же ритмом, два раза и один, и входил не всегда улыбаясь. То с содранной на костяшках кожей, то с мокрым воротом футболки после душа, а если задерживался в спортзале, от него пахло резиной от матов. Он мало говорил, а смотрел на неё долго и тяжело, словно весь день себе этого не разрешал. Грейс распахивала дверь и отступала в комнату, хотя знала, что получит меньше, чем ей хочется.

Целовал он её редко сразу. Обычно сначала говорил что-нибудь ровное и вежливое, тем тоном, каким вешают табличку «мокрый пол».

— Я не люблю тебя.

В первые разы эти слова падали между ними так, что она слышала их до утра. Потом они встали в один ряд с остальным: стук, её рука на ручке, его плечо в жёлтом свете коридора и «я не люблю тебя» на пороге, прежде чем он переступит. Он говорил без злости, вполголоса, чтобы не слышали за стеной, а слово «люблю» Грейс теперь слышала только в этой фразе, и оно цеплялось за неё, как заусенец. Вздрагивать она перестала недели через две и отвечала ему всегда одно и то же.

— Я помню.

Иногда после этого он стоял и смотрел на неё дольше, чем нужно, и она понимала, что он ищет на её лице обиду: будь она там, он мог бы развернуться и уйти. Грейс обиду убирала. Она рано усвоила, что если хочешь, чтобы человек вернулся, лицо надо держать ровным, и работала над этим так же добросовестно, как над чисткой оружия. И Леон возвращался.

К концу зимы это уже стало привычным. Полностью скрыть такое в корпусе не получалось: стены тонкие, люди живут вплотную и по утрам знают, у кого что скрипело. Но курсанты помалкивали. Каждый здесь где-нибудь да срывался, в душевой после отбоя или за мешками в спортзале, а после Раккуна и закрытой программы никто не рвался читать друг другу мораль.

Грейс становилась красивее, и делала это для него. Она выучила, как он задерживает взгляд на её шее после душа и как ему нравится, когда рукава закатаны выше локтей, а ремень сидит на талии туго. Выучила, как темнеет его лицо, если кто-то другой помогает ей поправить стойку или подаёт полотенце после спарринга. Она ни о чём не просила эту ревность и даже не называла её так, но когда Леон приходил особенно резким, с требовательными руками и сухим голосом, ей было стыдно от того, как сильно это её греет. Собственничество без любви тоже давало тепло, кривое и плохое, но всё-таки тепло.

Он видел, что на неё смотрят, и делал вид, что не видит. При всех улыбался, отпускал дурацкие реплики, позволял парню из третьего взвода стоять рядом с ней в очереди в столовой. А ночью стучал в её дверь и входил без улыбки.

— Ты сегодня хорошо смеялась.

Грейс уже знала этот голос.

— Он смешно пошутил.

Леон придержал дверь, пока язычок не встал в паз.

— Рад за него.

Она стояла у кровати в тонкой майке, босая, с волосами, заправленными за уши. Сердце билось быстро, и дело было не в страхе: его разгоняло ожидание, которое она ненавидела в себе и всё равно берегла.

— Леон.

Он подошёл вплотную.

— Не делай из этого ничего большого.

— Я не делаю.

— Делаешь.

Он поцеловал её так, будто хотел стереть с губ чужой смех, жёстко, задев зубами, и Грейс ответила сразу, потянувшись к нему на носках. Он развернул её и прижал спиной к стене возле шкафчика с формой. Ладонь скользнула ей под майку, по голому животу, выше, и холодная краска стены обожгла лопатки. Он сжал её грудь без всякой нежности, с обиженной, злой жадностью, нашёл большим пальцем сосок и придавил его, и она выгнулась, стукнувшись затылком о стену.

— Тише, — сказал он ей в шею.

Он стянул с неё шорты, и она сама переступила через них, цепляясь пальцами за его ремень. Одной рукой он расстегнул пряжку, другой подхватил её ногу и закинул себе на бедро. Она была уже влажной, потому что ждала его весь день, и ей стало стыдно от этого ровно до секунды, пока он не вошёл в неё резко, одним движением. Грейс уткнулась лицом ему в плечо, чтобы не закричать. Он брал её у стены быстро и глубоко, прижимая её бёдра к своим, и с каждым толчком её спина скользила по краске, а пряжка его ремня билась ей о ногу. Она вцепилась зубами в ткань его футболки и закончила первой, коротко, всем телом, так что колени перестали держать. Он не остановился. Подхватил её под бёдра, дотащил до кровати и опустил на матрас лицом вниз, и она сама подалась к нему, приподнявшись на коленях, принимая его глубже, пока простыня под её ладонями не сбилась в комок.

Он закончил, впившись зубами ей в плечо, и тут же, как всегда, разжал челюсти, словно вспомнил, что кожа чужая. Несколько секунд он лежал на ней, тяжело дыша, потом провёл большим пальцем по красному следу от зубов, по круглому, уже наливающемуся отпечатку, так осторожно, что она почти не почувствовала. Он сам, кажется, этого не заметил. Грейс лежала и не шевелилась, чтобы не спугнуть эту полминуты, единственное, что она получала в такие ночи от той, прежней, темноты.

Потом он встал, застегнул ремень и ушёл, не сказав ни слова. Грейс ещё долго лежала на животе, слушая, как за стеной закрылась дверь, как тихо прошли по коридору шаги, и на плече у неё горело место, которого касался его палец.

За эти месяцы Грейс выучила его тело почти как учебный материал: где напряжение в шее переходит в злость, куда провести пальцами вдоль позвоночника, чтобы он перестал говорить, как меняется дыхание, когда контроль начинает сдавать. Днём она запоминала схемы помещений и карты заражённых кварталов; ночью — его движения. Ни то ни другое уже не требовало подсказок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он тоже знал её, и слишком хорошо. Знал по движению плеч, когда она старается быть тихой, по короткому вдоху в ту секунду, когда его рука ложилась туда, где она уже ждала, по привычке закрывать рот запястьем. Знал, где она раскрывается от грубости, а где ломается от ласки, и когда надо замедлиться, чтобы она перестала быть удобной и начала брать. Иногда давал ей это. Чаще брал первым, и всё равно каждый раз попадал точно.

К исходу года их тела разговаривали быстрее, чем они успевали испортить всё словами. Ладонь на затылке, рот у самого уха, колено, которое раздвигало её колени раньше, чем он успевал об этом подумать, её лодыжка, сама находившая место за его бедром. В казарменной темноте, под гул вентиляции, они управлялись друг с другом с точностью, какой в двадцать с небольшим ещё не должно быть, и зрелости в этом было не больше, чем в двух людях, которые слишком много раз отработали одно и то же упражнение.

После тяжёлых дней Грейс мыла голову пораньше, чтобы к отбою волосы успели высохнуть, надевала чистую футболку и садилась на кровать с книгой. На каждом шаге в коридоре взгляд уходил к двери. Днём она держала лицо, отвечала на зачётах, стреляла и смеялась там, где требовалось; вечером снова обнаруживала, что приготовилась к его приходу.

Леону была нужна не любовь, а провал: короткий отрезок ночи, в котором тело переставало помнить Аду и её красивую пустоту. С Грейс голод по другой женщине переносился легче, и это было жестоко именно потому, что работало. Он мог сказать себе, что ничего ей не обещал, что она сама открывает дверь и знает, на что идёт. Иногда этого хватало до утра, до завтрака, где он подмигивал санитарке и шутил с инструктором. А иногда в четыре часа он сидел на своей кровати, слушал дежурного на лестнице и находил на плече свежие следы её ногтей, которые не хотел трогать и не мог не трогать.

Глава 4

Весь день на стрельбище моросило, и к вечеру земля превратилась в кашу, которая налипла на сапоги и на штанины до колен. Курсанты вернулись в корпус злые, с красными полосами от ремней на плечах. В душевом блоке стоял такой пар, что дальней стены не было видно, кто-то ругался на холодную воду, а кто-то хохотал у раковин слишком громко для человека, у которого не осталось сил.

Леон пришёл к ней поздно. Два коротких удара, пауза и третий, костяшками, как всегда. Грейс открыла в просторной футболке, с мокрыми после душа волосами. Он стоял в коридоре в чистой куртке поверх тренировочной майки, с треснувшей посередине нижней губой, и от него пахло дождём.

— Я не люблю тебя, — сказал он, как называют пароль часовому.

Грейс отступила от двери.

— Я помню.

Он вошёл, снял куртку и повесил её на спинку стула, потом оглядел комнату: кровать, лампу, её полотенце на краю раковины. Ему было неуютно, как человеку, вернувшемуся туда, где каждая вещь знает, зачем он пришёл, и ему хотелось повернуться и уйти обратно в коридор.

Грейс закрыла дверь. Он стоял к ней спиной, плечи у него были подняты, а на затылке волосы потемнели от воды и завились у шеи. Она подошла, ступая тихо, и положила ладони ему на спину выше лопаток. Он не отстранился. Она повела руки вниз, к пояснице, медленно, не ласкаясь, а проверяя, где у него сегодня болит, и нашла под влажной майкой вдоль позвоночника мышцы твёрдые, как доска. Леон выдохнул и опустил голову. Сначала тело держалось под её пальцами камнем, потом в нём пошла трещина.

— Грейс.

Она знала этот тон: он просил остановиться и не останавливаться сразу. Имя Ады он вслух не произносил, но приносил с собой в комнату каждый раз, и Грейс научилась чувствовать, когда оно стоит между ними.

— Я здесь, — сказала она.

Леон резко повернулся и поцеловал её, не дав договорить. Трещина на нижней губе снова открылась; на языке у Грейс стало железно. Она потянулась ближе. Он поймал её за талию, прижал к себе и тут же отступил на шаг. Грейс смотрела снизу вверх, не успев спрятать жадность, и Леон снова подался к ней.

Она опустилась на колени. Он успел понять и схватил её за плечо.

— Ты не должна.

— Я хочу.

Лицо у него дрогнуло. Такое лицо он показывал редко: улыбка сошла, вся отработанная лёгкость осыпалась, и честная фраза, которую он приготовил по дороге, застряла в горле. Перед ней стоял просто парень, у которого вдруг не осталось ни одной шутки.

— Ты же никогда… — начал он и не закончил.

Грейс покраснела до шеи.

— Я быстро учусь.

Он тихо выругался, потому что достойного ответа на это у него не нашлось. До кровати они так и не дошли. Всё происходило на тесном пятачке у двери, где под коленями скрипел линолеум, а над её головой висел график дежурств, разлинованный чьей-то аккуратной рукой.

Она коснулась его через ткань осторожно, и Леон вдохнул так резко, будто ему сделали больно. Пальцы на её плече сжались. Она почувствовала, что он хочет её остановить и не может.

— Медленно, — сказал он глухо. — Сначала медленно.

Грейс слушала. Она всегда слушала его слишком хорошо. Ремень она расстегнула сама, придерживая пряжку, чтобы та не звякнула, потом молнию. От него пахло казённым мылом и совсем немного дождём. Она смотрела на него несколько секунд, тёплого, тяжёлого в её ладони, и прикоснулась губами. Сначала просто прижалась, потом провела языком снизу вверх, и Леон втянул воздух сквозь зубы. Потом она взяла его в рот, медленно, сколько получилось, и ощутила, как под её языком всё в нём вздрагивает.

Один раз она задела его зубами, и он зашипел.

— Нормально, — сказал он тут же, хрипло. — Нормально. Просто… вот так. Да. Только не торопись.

Ему было трудно говорить, и она это видела. Он пытался остаться сдержанным: держал ладонь у неё в волосах и не давил, не подгонял, оставаясь человеком, который умеет остановиться. Несколько минут у него это даже получалось. Она запоминала каждое изменение: как у него уходит воздух, как тяжелеют веки, как сжимается челюсть, когда она делает всё правильно. А потом поняла, где именно у него ломается контроль, и осталась там.

Леон закрыл глаза. Голова откинулась к стене, на горле натянулись жилы, и пальцы в её волосах сжались уже грубо. Он хотел отпустить и не отпустил. Ладонь легла ей на затылок крепче и повела её, сначала почти бережно, потом с голодом, которому было всё равно, как это выглядит со стороны. Грейс могла бы убрать его руку. Вместо этого она накрыла пальцами его запястье и прижала ближе.

Дыхание у него сорвалось.

— Чёрт, Грейс.

Ей нравилось именно это. Дело было не в грубости и не во власти над ним. Тот Леон, что при всех улыбался с разбитой губой и умел любую боль обратить в шутку, а любую заботу в случайность, сейчас стоял перед ней с побелевшими костяшками, с хриплым дыханием и с рукой у неё на затылке, и его можно было достать. В эти минуты он принадлежал ей, хотя бы телом, хотя бы настолько, насколько он сам мог позволить.

Она смотрела на него снизу, пока могла. Глаза начали слезиться, дыхание сбилось, но она не отвела взгляда. Он заметил и попытался разжать пальцы.

— Грейс, я…

Она покачала головой, не пуская его назад, в правильность, и пальцы на его запястье стали твёрже.

Ей хотелось, чтобы он побыл таким ещё немного. Она не стала говорить это вслух, только сама подалась вперёд, и он понял, что можно не осторожничать. Замолчал Леон не сразу. Сперва ещё бормотал «тише» и «подожди», потом «подожди» пропало, остались обрывки: «вот тут», «сильнее, нет, стой», «ещё чуть-чуть». Ему было неловко за собственный голос, и остановиться он всё равно не мог. Грейс быстро сообразила, что «стой» у него значит обратное, а «чуть-чуть» значит ровно чуть-чуть, и слушала это, как слушают чужой акцент. Рука у неё на затылке то гладила, то давила сильнее, чем ему самому хотелось, и он каждый раз спохватывался и ослаблял пальцы, а через минуту забывался опять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом он дёрнул её за плечо.

— Всё, хватит, я сейчас.

Она не отпустила, и он настаивать не стал. Упёрся ладонью в стену над её головой, так что хрустнули костяшки, и кончил, уткнувшись подбородком в грудь. Звук, который он пытался проглотить, всё равно вышел, короткий, ломкий, похожий на кашель. Имя тоже вышло без голоса, одним выдохом.

— Грейс.

Не имя Ады. Она отметила это про себя и закрыла глаза, не вытирая рта. Этого должно было хватить недели на две.

Леон ещё какое-то время стоял неподвижно и тяжело дышал, и рука у неё в волосах постепенно перестала держать. Пальцы один раз прошли от макушки к затылку, медленно, и остановились. Сам он, наверное, не заметил. Грейс сидела на полу и дышала ртом. Колени горели от линолеума, шея затекла, потому что всё это время она держала голову под углом. Плакать она не собиралась, но слёзы, выступившие от натуги, успели высохнуть на щеках и стянули кожу.

Леон посмотрел на неё сверху. Лицо у него на секунду было совсем голым и растерянным, как у человека, которого разбудили посреди ночи, и она успела это увидеть. Потом он застегнул ремень, пряжка звякнула, он отступил на шаг и потёр глаза ладонью, а когда убрал руку, лицо было уже другое. Голос ещё сипел, но говорил он ровно.

— Это ничего не меняет.

Грейс встала, держась за спинку стула, и одёрнула футболку. Щёки у неё горели.

— Я знаю.

Он посмотрел на неё внимательно, так, как проверяют, не соврал ли человек про пропуск. Она улыбнулась первой, спокойно, чтобы ему не пришлось искать, куда деть глаза. Леон кивнул, потянул куртку со стула, рукав зацепился за спинку, он дёрнул его и вышел.

Когда дверь закрылась, Грейс села на край кровати и посмотрела на свои руки. Пальцы пахли мылом и его потом, а во рту ещё стоял солоноватый привкус и глубже, под ним, медный, от его губы. Взрослее она от этого не стала, только сильнее захотелось, чтобы он вернулся и постучал ещё раз. Ей нравилось, что он терял контроль. Нравилось, что она могла сделать с ним то же, что он делал с ней: сбить дыхание, отнять слова, заставить забыть об осторожности. Она понимала, что любви под этим нет, и всё равно несколько минут он был в её руках. Она закрыла лицо ладонями и засмеялась без звука, а потом заплакала так же тихо.

Через два года они знали друг друга слишком хорошо, чтобы называть это ошибкой. Ошибки не повторяются так точно и не обзаводятся любимыми положениями и запахами. Леон давно оставил у неё в шкафчике запасную футболку, и оба знали, что третья половица от двери скрипит, если на неё наступить. Дверь закрывали без щелчка, придерживая ручку до конца, а дышать в подушку Грейс научилась так, что за стеной ничего не было слышно.

Слов для этого она не искала. Леон держался за её кожу, за то, как быстро она отвечала и как рядом с ней можно было быть голодным и не объяснять почему. Она держалась за его шаги в коридоре, за его руки и за редкие сбои в голосе, которые он никогда не называл любовью, чтобы не дать ей на неё права. Она давно понимала, что достанется ей меньше, и брала всё, что он давал: и грубость, и честность, и то красивое слово, которое он произносил только для боли.

— Я не люблю тебя, — говорил он на пороге, придерживая дверь рукой.

— Я знаю, — отвечала она и отступала в комнату, пропуская его внутрь.

Глава 5

К концу второго года в корпусе их уже не считали слухом. Слухи громко живут первые недели, а потом выдыхаются, если их не подкармливать, и Леон с Грейс не давали им ничего. При людях они держались чисто. Он улыбался всем одинаково, разбирал с младшими оружие, спорил с инструкторами и таскал Шерри лишние пайки, когда удавалось украсть. Грейс спокойно отвечала на вопросы, сдавала зачёты выше среднего, стреляла с каждым месяцем ровнее и ела всё меньше, когда он уезжал на короткие закрытые выезды.

Ночью их знали только стены. Знала третья доска у её кровати, которая скрипела, если наступить не тем краем, и дверная ручка, которую нужно было придерживать до конца, чтобы не щёлкнул замок. Знала полоска коридорного света под порогом, разрезавшая темноту надвое, и стакан воды на столе, и запасная футболка в шкафчике, и полотенце, которое почему-то всегда оказывалось брошенным ближе к кровати, чем к раковине.

Срывом это уже не назвать: у срывов не бывает такой памяти. Леон знал, как Грейс замолкает, когда хочет больше, чем решается взять, как у неё дрожат пальцы после грубого и как она всё равно тянется первой, если он задерживается на пороге. Знал, что она зажимает рот ладонью, когда стены подходят к самой коже. Грейс знала его иначе. Знала, где у него кончается улыбка, как меняется дыхание, если в новостях мелькнёт что-то похожее на след Umbrella, как он смотрит в пустой угол после ночей, когда приходил к ней от чужого имени, которое никак не хотело умирать. Знала, как он держит её за голову, когда теряет контроль, и как слишком быстро убирает руку, словно прикосновение способно выдать больше, чем он разрешил.

Фразу он повторял по-прежнему: то на пороге, то уже после, лёжа на спине и глядя в потолок, иногда хрипло, когда говорить это было жестоко даже по отношению к самому себе.

— Я не люблю тебя.

— Я знаю, — отвечала Грейс каждый раз. Она и правда знала, но легче ей от этого не становилось.

В корпусе за это время многое поменялось. Часть курсантов вылетела после травм, двоих перевели в административную ветку, а один сломался на допросной симуляции и утром пропал из списков. Его койку разобрали до обеда. Новые приходили редко и смотрели на старших так, как смотрят на чужие шрамы. Грейс уже была из старших. У неё не спрашивали, нужна ли помощь с автоматом, а просили показать, где ошибка, и она могла одним движением поправить чужую стойку, двумя фразами разобрать маршрут, а потом долго молчать над картой и ткнуть пальцем в место, где группа погибла бы через три минуты. Инструкторы перестали говорить с ней так, будто она может треснуть, и мужчины на курсе тоже.

Красота её за эти годы устоялась: светлая кожа, короткие волосы, прямая спина, мягкий голос без единой просьбы в нём. К ней хотелось подойти ближе и сразу же отступить. Ей оставляли кофе, батончики, перчатки после тренировки. Один курсант сказал ей в прачечной, что у неё могла бы быть нормальная жизнь, если бы она захотела, и Грейс поблагодарила его за помощь с корзиной.

В ту ночь Леон пришёл особенно поздно и про прачечную не сказал ни слова, даже имени парня не назвал. Закрыл дверь и посмотрел на неё так, что у Грейс потеплели руки. Ей стало стыдно за эту реакцию: днём он ничего ей не обещал, а ночью стоял в её комнате злой из-за чужого взгляда на её шее, и этого ей снова оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя нужной.

Он подошёл, пока она доставала из шкафчика чистую футболку, и положил ладонь ей на горло, не сжимая, только чтобы почувствовать под пальцами жилку. Она уронила футболку. Он развернул её и уложил на кровать, стянул с неё майку и шорты, не говоря ни слова, и долго смотрел, прежде чем прикоснуться. Потом поцеловал ключицу, потом место чуть ниже, где у неё бился пульс, и укусил, несильно, но так, что она вздрогнула и выдохнула через нос, чтобы не застонать. Она была уже влажной, потому что ждала его весь день, и когда он вошёл, глядя ей в лицо и не отводя глаз, ей показалось, что он проверяет, помнит ли она, чья она. Он двигался медленно и глубоко, придерживая её запястья над головой, и она кончила беззвучно, с открытым ртом, вжимаясь затылком в подушку. Он подождал, пока она перестанет дрожать, и только тогда позволил себе то же самое.

Грейс брала и это. За два года она научилась брать всё, что он давал, не взвешивая.

Выпуск получился условным. Корпус был такой, а страна после Раккуна такая, что о музыке и родителях в зале никто даже не заикался. Вместо этого у канцелярии вывесили листы с распределением, и до самого обеда возле них толпились курсанты, толкаясь плечами и водя пальцами по фамилиям. Грейс подошла, когда народу поубавилось.

ASHCROFT, G. — аналитико-полевая группа, временное прикрепление к межведомственному блоку по биоорганическим угрозам.

Ниже мелким шрифтом шли допуски и дата прибытия. Назначение Леона висело на другом листе, чуть правее.

KENNEDY, L. S. — федеральный специальный контур, закрытая подготовка, отдельное распоряжение.

Она прочитала свою строчку, потом его, потом свою ещё раз. У соседнего листа отклеился угол и загибался, и Грейс, не думая, придавила его пальцем, хотя лист был не её.

Выпускали их после обеда, на плацу, под небом, которое с утра собиралось дождём и так и не решилось. Инструктор, от голоса которого два года назад у младших подгибались колени, читал по бумажке про службу и национальную безопасность и дважды сбился на одном и том же слове. За спиной кто-то тихо кашлянул. У Шерри были красные глаза, но она смотрела прямо перед собой и так упрямо держала подбородок, что Леон на другом конце строя едва заметно улыбнулся.

Грейс стояла в первой шеренге. Форма на ней наконец сидела как надо, без чужой складки на плечах, ботинки она ещё вечером начистила до глухого блеска, а волосы убрала так туго, что к середине построения у неё заныла кожа на висках. Выглядела она спокойной.

Леон получил свой пакет первым из их группы. К столу вышел легко, с той самой улыбкой, которая ещё работала на всех, кто не слышал его по ночам. Инструктор что-то сказал ему вполголоса, Леон ответил, и в шеренгах хмыкнули. Расписался он не читая, подмигнул девушке из канцелярии, державшей ручку, и та покраснела. Грейс смотрела на него прямо и заметила, что на большом пальце у него так и не зажила ссадина с прошлого спарринга.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её вызвали позже. Папка оказалась плотной, пластиковой, с острым краем, и подпись на последней странице ещё не высохла: Грейс задела её пальцем и оставила на бумаге смазанный след. Она пожала руку, услышала «удачи, Эшкрофт» и вернулась в строй, держа папку двумя руками, как держат поднос.

Вечером им дали два часа без строя. Официально это называлось свободным временем. В столовой вместо обычной капусты выдали мясо и по одному пирожному с кремом на человека, а кто-то пронёс бутылку дешёвого вина, которую сразу отобрали, но рапорта писать не стали. Люди смеялись громче обычного и обнимались неловко, обменивались адресами, хотя все понимали, что половина этих адресов станет бесполезной уже через неделю.

Грейс стояла у окна с пластиковым стаканом воды. К ней подходили, поздравляли, говорили, что будут скучать. Парень из третьего взвода, тот самый, из прачечной, задержался дольше остальных.

— Ты правда завтра утром уезжаешь?

— Да.

— Я думал, тебя оставят здесь инструктором.

— Нет.

Он улыбнулся, посмотрел на её руки.

— Тогда удачи, Грейс.

Он хотел коснуться её плеча и передумал. Хороший парень, подумала она с усталой нежностью, и вовремя передумал.

Леон видел это от стола, где Шерри спорила с кем-то из медблока из-за последнего пирожного. Улыбка на нём держалась идеально.

Ночью он пришёл без третьего стука. Два удара, потом тишина, в которой Грейс успела решить, что ей послышалось, и открыла. Он стоял в коридоре уже не в форме, а в простой тёмной футболке и брюках, с влажными после душа волосами, и в жёлтом аварийном свете лицо у него казалось чище и моложе обычного. Допуск, который она оставила на подоконнике в столовой, он держал за уголок двумя пальцами, как чужой билет, и Грейс так и не поняла, нашёл он его случайно или пошёл за ним специально.

— Ты оставила.

Грейс взяла карточку.

— Спасибо.

Он не двигался. Она отступила. Леон заглянул в комнату. Кровать была наполовину разобрана, на полу стояла раскрытая сумка с формой и запасными ботинками, а сверху лежала картонная коробка, в которую Грейс сложила всё, что накопилось за два года: две фотографии и ручку без колпачка, а поверх них шоколадную обёртку, которую давно пора было выбросить. Обёртку он заметил и ничего не сказал.

Грейс закрыла дверь, и комната сразу стала теснее. Леон, который два года входил сюда так, словно у него тут своё место, топтался у стола, как гость, не зная, куда деть руки.

Он первым опустил глаза.

— Завтра ты уезжаешь в шесть.

— В шесть тридцать.

— Машина придёт раньше.

Она кивнула. Про машину ей сообщили ещё днём, и он наверняка это знал, но сказал всё равно, ровным голосом, каким когда-то объяснял ей стойку. Грейс ждала, что он скажет старое. Может быть, так было бы легче: последняя печать, последний нож, уже знакомый руке. Но он молчал, потом подошёл и коснулся её лица. Не так, как приходил брать, и не так, как в тот единственный раз, когда хотел показать, что бывает по-другому. Пальцы легли на скулу почти невесомо, и Грейс закрыла глаза раньше, чем успела запретить себе.

— Не жди меня, — сказал он.

Она открыла глаза. Слова были другие, а смысл тот же. Леон смотрел прямо, красивый и измученный, честный до уродства.

— Я не знаю, куда меня отправят. Не знаю, что будет дальше. И обещать тебе то, чего у меня нет, я не стану.

Грейс устало улыбнулась.

— Ты всё ещё думаешь, что я жду обещаний.

— А чего ты ждёшь?

Он спросил слишком быстро, почти резко, как человек, которому одновременно страшно и необходимо услышать ответ. Грейс посмотрела на его руку у своего лица.

— Уже ничего.

Он убрал ладонь. Ему не понравилось, и это выглядело странно, почти обидно, потому что два года он сам учил её не ждать.

— Грейс.

— Я всё поняла, Леон.

— Не говори так.

Она тихо усмехнулась.

— Ты два года просил именно этого.

Он хотел возразить и не нашёл чем. За стеной кто-то смеялся вполголоса, потом хлопнула дверца шкафа. Корпус в последнюю ночь был беспокойнее обычного: люди складывали свои маленькие жизни в сумки, писали письма, вытирали со своих тумбочек следы. Завтра эти комнаты станут чужими.

Леон шагнул ближе, и тело Грейс ответило сразу, предательски, как в первый месяц, как в первый год, как вчера. Он это заметил. Взгляд потемнел, но он не улыбнулся.

— Я не должен оставаться.

Полная фраза, честная. Грейс подняла к нему лицо.

— Тогда уйди.

Он остался.

Слов не было. Злости тоже, и попытки что-то друг другу доказать. Леон раздевал её без спешки, как раздевают человека, которого собираются запомнить: стянул майку, задержал ладони на рёбрах, чувствуя, как под кожей поднимается её дыхание, потом расстегнул ей пояс и снял всё остальное, и уложил на смятую постель. Она потянулась к нему, вцепившись в подол его футболки, и он позволил стянуть её через голову. Кожа к коже они лежали долго, только целуясь, так медленно, что Грейс успела ощутить каждый шов на простыне под лопатками и каждую мозоль на его ладонях. Он спустился к её груди, к рёбрам, к животу, и целовал там, где пахло мылом и её теплом, и когда его рот оказался у неё между бёдер, она прикусила костяшки пальцев, а он оторвался, переплёл её руку со своей и прижал к простыне, чтобы она не закусывала кожу в кровь. Она была мокрая и горячая, вздрагивала под его языком, вжимаясь пятками в матрас, и он не торопил её, пока она не закончила, коротко и глубоко, с одним сорванным «Леон» на выдохе.

Он поднялся над ней, упёрся локтями по обе стороны её головы и вошёл медленно, не отводя глаз. Она обхватила его ногами, и его лоб опустился на её лоб. Двигался он так, будто у них была вся ночь, а не то, что осталось до пятнадцати минут седьмого. Она хотела сказать «оставайся» и не сказала, слова за два года стали слишком дешёвыми рядом с его руками, и вместо этого впилась пальцами ему в спину и подавалась навстречу каждым толчком. Когда звук снова начал подниматься у неё в горле, он поймал её рот своим и проглотил его, и она вздрагивала под ним, пока не сжалась вокруг него вся, беззвучно, со слезами, которые невозможно было спутать с чем-то другим.

Он кончил следом, уткнувшись лицом ей в волосы, и её имя вышло у него глухо и неровно, в самую подушку. Потом он ещё какое-то время лежал на ней, тяжёлый, мокрый от пота, пока она не шевельнулась под его весом, и тогда скатился на бок и уставился в потолок. Грейс минут пять ждала, что он скажет то, что говорил всегда, а он молчал, и в тишине слышно было, как в коридоре капает кран.

Он полежал рядом, пока дыхание не выровнялось, потом сел, нашёл в темноте футболку, натянул её и проверил, на месте ли карман с документами. Грейс смотрела ему в спину, на плечи и линию позвоночника под тонкой тканью, и думала, что за два года так ни разу и не видела, как он засыпает: он всегда уходил раньше.

У двери он остановился.

— Машина в шесть пятнадцать. Не проспи.

Она лежала на боку, простыня сбилась у бедра, волосы на подушке слиплись.

— Я не просплю.

Он кивнул, потом всё-таки обернулся. Не улыбнулся.

— Береги себя.

Грейс коротко хмыкнула: точно так же напутствовали курсантов перед марш-броском.

— Ты тоже.

Леон вышел. Дверь закрылась тихо, без щелчка.

Утром она не заплакала. Встала до будильника и долго стояла под холодной водой в душевой, пока не онемели плечи, потом оделась, убрала волосы и застегнула сумку так туго, что молния зацепила край коробки. В медблоке недельных блистеров уже не выдавали, выпускникам полагался месячный запас в подписанных пакетах. Медсестра поставила галочку у её фамилии, пожелала удачи и позвала следующего. Грейс убрала пакет в боковой карман сумки.

На дворе было серо. У ворот стояли машины с влажными после тумана капотами, курсанты закидывали в багажники сумки и коротко обнимались, неловко хлопая друг друга по плечам. Шерри плакала уже открыто и злилась на всех, кто это видел. Леон стоял у другой машины и разговаривал с куратором, в чистой куртке, с папкой под мышкой, и слушал, кивая, с тем внимательным видом, которого у него не бывало на инструктажах в корпусе.

Он почувствовал её взгляд и повернул голову. Между ними стояли две машины и какой-то курсант с двумя сумками, и Леон улыбнулся, как улыбался всем. Грейс улыбнулась в ответ, и у неё вышло хорошо. Потом села в машину и закрыла дверь.

Когда ворота проползли мимо окна и серые корпуса остались позади, растворяясь в тумане, она откинула голову на подголовник. Пальцы нашли в кармане куртки шоколадную обёртку, сложенную в маленький квадрат: утром она вынула её из коробки и сунула туда, сама не зная зачем. Плакать она начала уже на трассе, когда водитель включил радио слишком тихо и она не могла разобрать, что играет.

Глава 6

После выпуска они перестали принадлежать одному расписанию, и это оказалось хуже, чем Грейс себе представляла.

В корпусе хотя бы были коридоры, столовая, построение, по ночам его шаги в конце этажа и смех за стеной, по которому можно было понять, что он жив и рядом. Не пришёл сегодня, значит, придёт завтра. Снаружи от Леона остались короткие сообщения по закрытым каналам, чужие отчёты, его фамилия в сводках, слухи о выездах, где вместо страны называли сектор и потери. Раз в месяц она его видела, иногда раз в три.

Появлялся он уже другим: в гражданской куртке поверх тактической разгрузки, с плечами, в которых стало больше сухости, и с лицом, которое слишком быстро училось выглядеть старше своих лет. Улыбка осталась прежней, лёгкой, годной для начальства, для женщин у барной стойки и для детей, которых надо вывести из горящего здания так, чтобы они поверили, что всё обойдётся. Грейс знала, чего эта улыбка стоит, и поэтому при каждой встрече ей хотелось либо ударить его, либо уткнуться лицом ему в грудь. Обычно начиналось с первого.

— Ты выглядишь плохо, — говорил Леон.

— Это у тебя так «привет»?

— Привет. Ты выглядишь плохо.

Она проходила мимо и задевала его плечом.

— Ты всё ещё обаятельный урод.

— Работаю над брендом.

Слова были прежние, а тела уже другие. Между ними лежало несколько месяцев чужих комнат, чужих машин и чужой крови. Леон смотрел на её руки, на походку, на новые шрамы, которые ему нельзя было трогать. Грейс смотрела на его лицо и считала: бровь, губа, плечо, тёмное пятно под воротом, где после свежего ушиба кожа ещё не пожелтела.

О её ранениях он справлялся издалека, и она узнала об этом случайно. Один из медиков проговорился, что запрос по её состоянию ушёл в федеральный контур, а потом в чьём-то отчёте прозвучало слишком быстрое уточнение, что Эшкрофт транспортабельна и повреждения не критические. Сам Леон ей не писал и напрямую ни о чём не спрашивал, ему просто нужно было знать, что она жива. Чужой она ему не была, но и его собственностью тоже, и грязнее всего было именно это: слова «моя» он не имел права произнести, а жил так, будто оно записано за ним без подписи.

За эти годы у него были женщины. Имён Грейс не слышала, до неё доходили только следы: чужие духи на вороте, женский голос за спиной в коротком звонке, невнятное «занят» в ответ на её сообщение в два часа ночи, когда она сидела в гостиничной ванной с разбитой губой и смеялась над собой, потому что всё ещё хотела написать именно ему. Монахом он не был. Он был молодым живым мужчиной, тосковавшим по другой женщине, и его телу было всё равно, что сердце ждёт. Грейс это понимала. Поначалу ей казалось, что она умрёт от одного этого знания, потом свыклась, как свыклась со шрамом на бедре после первого полевого выхода: на холоде тянет, но ходить не мешает.

Пробовала и она, без всякой мести, просто устав. Был оперативник из аналитического блока, спокойный, умный, с хорошими руками. Был врач на временной базе, старше её на несколько лет, с низким голосом и таким терпением, что его хватило бы на целую нормальную жизнь. Иногда она отвечала, позволяла проводить себя до комнаты и поцеловать у двери, а один раз даже зашла внутрь.

Не выходило. Тело принимало чужие руки вежливо и пусто. Она могла разогреться, могла закрыть глаза и на секунду почти поверить, что научилась, но потом кто-то касался её шеи не так, произносил её имя не тем голосом или делал паузу не там, где надо, и всё внутри становилось холодным, ясным и бесполезным. Она уходила и извинялась. Если человек успевал обидеться раньше, чем понять, то не извинялась.

От одного такого вечера на шее остался след. Даже не от близости, от попытки. Мужчина поцеловал её в служебном коридоре у стены, слишком долго и чуть грубее, чем она ожидала. Секунду она отвечала, потому что устала хранить верность человеку, который её об этом никогда не просил. Потом отстранилась, и мужчина сразу отпустил, смущённо улыбнулся и сказал, что не хотел давить. Она сказала, что всё в порядке. А утром у основания шеи проступило небольшое тёмное пятно, смешное, не из тех, из-за которых срывают операции или бьют друг другу морды в коридорах. Его можно было принять за синяк от ремня или неудачное падение на тренировке, если бы Леон не знал её кожу лучше собственных оправданий.

Он увидел след и замолчал. Грейс первой отвела глаза.

Она стояла у карты во временном штабе и расстёгивала воротник после выезда. На столе валялись мокрые перчатки, на манжете подсыхала чужая кровь, лампа над схемой мигала от перегруженного генератора. Она говорила с офицером связи спокойно, низко и точно, одна из лучших в группе, и её слушали уже не потому, что она красивая. Леон смотрел на её шею, потом на лицо.

— Кто?

Голос у него был ровный.

Грейс повернула голову.

— Что?

— Не заставляй меня повторять.

Офицер связи поднял глаза от бумаг и тут же опустил. Воздух вокруг стола стал плотнее. Грейс закрыла папку.

— Выйдем.

— Здесь скажи.

Она вгляделась в него: в эту почти спокойную злость, в руки, неподвижно висящие вдоль бёдер, в белую сухую линию вокруг губ.

— Нет.

Она пошла к выходу, и он догнал её на лестнице. Сначала просто шёл сзади, ровными быстрыми шагами, которые она слишком хорошо знала, и от этого было хуже. Она успела открыть дверь на служебный пролёт, когда он схватил её за плечо и развернул. Она ударила его ладонью в грудь.

— Не трогай меня так.

Он усмехнулся.

— А как тебя теперь трогать?

Она поняла, что он не о себе спрашивает, и в ней вспыхнуло что-то злое, радостное и унизительное. Какая же я жалкая, подумала она. Хорошие агенты не радуются тому, что мужчина, который их не любит, впервые смотрит на них как на свою собственность, и уж точно не стоят на лестнице с разбитым сердцем в надежде, что их назовут хоть как-нибудь, лишь бы не чужой.

— Никак, — сказала она. — Ты сам это выбрал.

Леон подошёл ближе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я выбрал?

— Да.

— Правда? Это я два года цеплялся за тебя как клещ?

Она вздрогнула, и он это увидел. Ударил снова, теперь уже словами, потому что словами можно было делать вид, что он всё ещё сам решает, куда бить.

— Ты же умная, Грейс. Умная, опасная, вся такая собранная. А со мной тряпка. Скажу «я не люблю тебя», а ты всё равно открываешь дверь.

Она побледнела, но не отступила.

— Продолжай.

— Тебе нравится?

— Да пошёл ты.

— Нравится.

Сказал он это с такой злостью, будто обвинял не её, а себя за то, что знает.

Грейс ударила его кулаком в плечо. Он поймал её за запястье, она вывернулась и задела его локтем по рёбрам. Леон коротко выдохнул, схватил её за талию и прижал к стене лестничной площадки, так что лопатки глухо ударились о бетон.

— Отпусти.

— Нет.

— У тебя нет права.

— Знаю.

Она дёрнулась, он удержал крепче.

— Тогда что ты делаешь?

Он рванул ворот её рубашки в сторону, чтобы разглядеть получше, и пуговица отлетела на площадку и покатилась вниз по ступеням. След был там, маленький, чужой, почти невинный, и у Леона внутри что-то сдвинулось совсем не туда.

— Ненавижу, — сказал он тихо.

Грейс перестала двигаться.

Любви в этом слове не было, и она это понимала. Но за все два года он ни разу не говорил ей ничего, что было бы так похоже на правду. Он произнёс это ей в шею, низким, севшим голосом, будто слово ободрало его изнутри. Грейс закрыла глаза и улыбнулась. Какая же я жалкая.

Он почувствовал эту улыбку раньше, чем увидел, и сорвался. Поцеловал её так, что это больше походило на укус. Она оттолкнула его обеими руками, он отступил на полшага, и она тут же вцепилась ему в куртку и потянула обратно. Ссора потеряла форму. Остались зубы, дыхание, ругань в губы и его ладонь у неё на горле, не душившая, только державшая место, где к утру останется его след.

— Ты совсем больной, — выдохнула она.

— А ты всё равно здесь.

— Потому что я идиотка.

— Потому что моя.

Он сказал это не вслух. Слово умерло у него за зубами и вышло рывком, пальцами на её шее.

— Убери руки.

— Нет.

— Леон!

— Заткнись!

Она ударила его по лицу, сильно, так что голова у него дёрнулась и он на секунду замер, а в тишине между ними появился настоящий выбор. У Грейс дрожала ладонь.

— Вот теперь можешь уйти.

Леон медленно повернул к ней лицо. На губе выступила кровь. Он усмехнулся.

— Ты бы этого хотела?

Она не ответила, потому что нет. Она хотела, чтобы он остался таким же сорванным и злым, уродливым от чувства, которое не умел назвать, чтобы вся его честность наконец подавилась собственной ложью. Хотела синяков. Хотела доказательств, пусть плохих, пусть потом придётся стыдиться, когда будет смотреть в зеркало.

Он поцеловал её снова и развернул лицом к стене, как тогда. Но теперь это не было случайностью, теперь он помнил, и она тоже. Бетон перед её лицом, его грудь за спиной, одна рука на горле, другая на бедре, рубашка, которую он не стал расстёгивать дальше. Она услышала, как звякнула его пряжка и как рванулась молния на её брюках, и как он стянул их вместе с бельём до бёдер. Подумала, что сейчас будет больно, а потом почувствовала, какая она уже мокрая, и от этого стало стыднее, чем от боли. Он вошёл резко, до конца, прижав её к стене всем весом, и она упёрлась лбом в холодный бетон, пахнущий сыростью и оружейным маслом. Он брал её быстро и жадно, придерживая за горло так, что каждый её вдох упирался в его пальцы, и на каждый толчок она глухо ударялась плечом о стену.

— Ненавижу, — говорил он ей в шею, горячо и едва слышно.

Она зажала рот ладонью, потому что звук поднялся слишком высоко для лестничной площадки. Леон услышал, как она сдерживается, и пальцы на её горле сжались сильнее. На коже останется, на шее, на ключицах и ниже, там, где потом придётся прятать под формой. Он оставлял следы так, будто ими можно запретить чужие руки, а её тело, сильное, боевое, снова носило его безымянную подпись.

Сам он не понимал, почему с ней становится таким. С другими он был лёгким, внимательным, красивым даже в усталости, уходил с улыбкой и возвращался к работе, и тело с ними оставалось просто телом. А рядом с Грейс превращался в человека, которому отвратительно нравилось быть любимым и нужным. Ответить тем же он не мог, не тем чистым словом, которое она когда-то принесла ему в руках, а он изуродовал до неузнаваемости. Но брал всё, что она давала: злость, тело, даже готовность принять его худшее и потом ещё закрыть за ним дверь.

Грейс упиралась лбом в стену и ненавидела себя за радость. За то, что от его «ненавижу» внутри распускалось тёмное горячее счастье. За то, что следы на шее казались ей не унижением, а доказательством. За то, что он наконец потерял лицо из-за неё, пусть и назвал это ненавистью. Она отвечала ему так же: отталкивала плечом, тянулась рукой назад, вцеплялась в его бедро, ругалась ему в рот, когда он разворачивал её к себе на секунду, и снова позволяла вжать в стену. Он оставлял синяки везде, где мог достать, а она думала: ещё. Пусть завтра болит. Пусть форма трёт. Пусть я весь день буду помнить, что он не выдержал.

Первой она закончила почти без звука, вжавшись в бетон, так что колени перестали её держать, и его рука на горле удержала её на ногах. Леон не остановился. Выругался ей в затылок и добил ещё несколькими короткими глубокими толчками, а потом замер, упираясь ладонью в стену рядом с её головой, тяжело дыша и вздрагивая.

Они не сразу отступили друг от друга. Он стоял за её спиной, дыша ей в затылок, лбом почти касаясь плеча, и рука его всё ещё лежала у неё на горле, уже без нажима, просто там, где кожа горела под будущим синяком.

Грейс не двигалась. Потом тихо спросила:

— Ты меня ненавидишь?

Он закрыл глаза. Здесь можно было соврать по-человечески: сказать «нет» или «прости», хоть что-то, что не добьёт. Леон выдохнул ей в шею:

— Да.

Грейс улыбнулась в стену.

— Хорошо.

Он отступил так резко, будто она ударила его сильнее, чем ладонью по лицу.

Она повернулась к нему. Волосы растрепались, губы опухли, на шее уже проступали красные следы его пальцев и рта, а под расстёгнутым воротом темнели новые пятна. Не сломанная. Слишком живая и слишком довольная тем, что должно было её унизить. Леону стало дурно от себя.

— Ты ненормальная.

— Это ты сделал.

— Я пытался сделать так, чтобы ты ушла.

Она тихо рассмеялась.

— Плохо старался.

Он шагнул к ней, злой уже не на неё.

— Я назвал тебя тряпкой.

— Да.

— Сказал, что ненавижу.

— Слышала.

— И тебе мало?

Грейс поправила воротник. Ткань задела синяк, и она едва заметно вздрогнула.

— Мне всегда мало.

Это было правдой, и от этого Леону стало страшно. Он смотрел на неё и понимал, что не отпустит. Что если завтра увидит на ней новый чужой след, сорвётся снова. Что будет следить за её ранениями по отчётам, спрашивать о ней не своим голосом, проверять, жива ли она и кто рядом. Что у него самого могут быть женщины, работа, чужие города и Ада, как старая заноза под сердцем, а Грейс всё равно останется единственным местом, где он уверен в своей власти и потому особенно уродлив. Ничего из этого он не сказал. Только нашёл на ступеньке оторванную пуговицу от её рубашки и положил на подоконник у пролёта, будто такая мелкая аккуратность могла что-то исправить.

Грейс смотрела на него.

— Ты сейчас уйдёшь?

— Да.

— Конечно.

Он застегнул куртку. У двери на пролёт всё-таки остановился.

— Закрой шею.

Она улыбнулась.

— Раньше ты не просил, чтобы на мне не было чужих следов.

Леон обернулся. Взгляд у него стал чёрным, и на секунду Грейс подумала, что он вернётся. Он не вернулся.

— Закрой, — повторил он и вышел.

Грейс осталась одна на площадке. Прислонилась спиной к стене и медленно съехала вниз, пока не села на холодную ступень. Тело болело, горло горело под невидимыми пальцами, на внутренней стороне бедра уже тянуло синяком. Завтра она будет двигаться осторожнее, и никто ничего не заметит: у хороших агентов жёсткие воротники и плотная ткань. Она провела пальцами по шее и улыбнулась, потом закрыла лицо ладонями.

— Дура, — сказала она себе тихо. — Какая же ты дура.

И всё равно, когда через несколько минут внизу хлопнула дверь, она поймала себя на том, что слушает, не вернулся ли он.

Глава 7

С Крисом Редфилдом она работала уже три месяца.

Сначала временно, но временность затянулась ровно настолько, насколько в их деле вообще что-то тянется: три базы, семь объектов, две сорванные эвакуации и один долгий перелёт, во время которого в грузовом отсеке под брезентом лежало тело погибшего аналитика. Крис обходился с ней без лишних разговоров. Он не лез в её прошлое, не изображал заботу жестами, и после его помощи никогда не приходилось говорить «спасибо».

Он просто её учитывал. Если она застревала над схемой дольше обычного, давал ей время. Если после лёгкого ранения она отказывалась от обезболивающего, ставил рядом стакан воды и просил медика зайти минут через десять, когда она перестанет изображать, что ей ничего не нужно. Если она засыпала в кресле после ночной расшифровки, приглушал лампу и не трогал её за плечо. Уже через месяц у карты для неё всегда оставалось свободное место, а к концу третьего он знал, какой рукой она берёт маркер, когда злится, и как меняется у неё голос, если в архиве попадается что-то плохое.

Грейс не воспринимала это как событие. Ей вообще плохо давалось всё, за что не приходилось платить болью, и тепло Криса стояло рядом, как батарея в холодной комнате: сначала просто фон, потом необходимость, которую замечаешь, только когда её отключают. Она пользовалась им бессовестно. Засыпала рядом с работающим генератором, зная, что он услышит тревогу раньше неё, и пила его кофе, не говоря ни слова, а если они спорили, то коротко и по делу, не опасаясь, что спор превратится в личную войну.

Крис впустил её в сердце раньше, чем понял, что сделал. Случилось это не одной сценой. Он стал искать её взглядом после выстрелов, раздражался, когда она в очередной раз первой шла к двери, и произносил её фамилию по рации чуть ниже, чем остальные. Однажды на базе в Чехии она вышла из душа с мокрыми волосами и усталым лицом, а он на секунду забыл, зачем пришёл в коридор. Грейс этого не заметила. Или заметила и положила не в тот ящик.

Леон написал через неделю после Праги.

«Ты где?»

Она сидела в штабе над старыми планами канализации и пять минут смотрела на экран. Раньше отвечала сразу: тело ещё помнило корпус, и любое его сообщение было тем же стуком костяшек в дверь, после которого полагалось открыть, отступить и взять всё, что дадут. Теперь она написала: «Занята. Работаю с Крисом».

Отправила и сама удивилась. Она не солгала, просто впервые поставила между собой и Леоном другого человека не как строчку в отчёте, а как причину.

Ответ пришёл не сразу.

«Понял».

Всего одно слово, сухое. Грейс положила телефон экраном вниз и вернулась к схеме. Крис стоял у окна с рацией, плечом придерживал жалюзи, чтобы видеть двор, и говорил с транспортной группой низким ровным голосом. Не для неё, просто рядом.

Леон испугался позже, а тогда почувствовал только неприятный укол вроде занозы под ногтем и назвал его раздражением. Редфилд, мать его, с тяжёлой порядочностью, большими руками и привычкой стоять рядом так, что рядом с ним другим позволялось не разваливаться. Леон сказал себе, что ему всё равно, что Грейс взрослая и что он сам два года учил её не ждать.

Через три дня он оказался на той же базе, и случайность была оформлена документами.

Между брифингом и выездом у них было сорок минут. Грейс увидела его в коридоре у склада, в тёмной куртке, с грязью на ботинках и улыбкой, которая не дошла до глаз.

— Работаешь с Крисом?

Грейс остановилась.

— Да.

— Занята из-за Криса.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты приехал обсуждать расписание?

— Я приехал за отчётом.

— Отчёт у координатора.

Он подошёл ближе, медленно. Двигался он спокойно, как человек, который ещё держит тело под контролем, хотя глаза давно ему не подчинялись.

— Тогда иди к координатору, — сказала Грейс.

— Ты теперь так разговариваешь?

— Как?

— Как будто тебе есть куда уйти.

Он сказал это грубо, и она ответила сразу, не рукой, а словами.

— Есть.

Леон замолчал. На секунду в нём что-то приоткрылось, маленькое, тёмное, почти детское, и он тут же переплавил это в злость.

— Редфилд адрес дал?

— Пошёл ты.

Она попыталась пройти мимо. Он поймал её за локоть, она развернулась и ударила его ладонью в грудь, сильно, без предупреждения. Он отступил на полшага и улыбнулся уже по-другому.

— Вот так лучше.

— Ты больной.

— Ты знала.

— Я знаю слишком много.

— И всё равно открываешь.

Грейс шагнула к нему вплотную.

— Сегодня нет.

Он посмотрел на её рот.

— Врёшь.

Она ударила его по лицу. Звук вышел сухой и короткий, в конце коридора кто-то хлопнул дверью, но сюда не вышел: база умела не замечать то, что мешало ей жить. Леон медленно повернул голову обратно. На губе выступила кровь.

— Ну давай, — сказал он тихо. — Покажи, чему тебя Редфилд научил.

Грейс вцепилась ему в куртку и толкнула к стене.

Разговором это быть перестало. Они ругались друг другу в губы, в зубы, в кожу, она шипела «сукин ты сын», а он отвечал глухим «заткнись», будто сам боялся, что следом полезут другие слова. Он злился на Криса, на её сообщение, на три месяца, которых не знал кожей, на мысль, что кто-то видел её сонной, усталой и настоящей и не бросился сразу брать. Слово «любовь» он пока ещё мог не произносить.

Закончилось ничем. В конце коридора зашуршали, двое с ящиком кабелей сделали вид, что проверяют маркировку, и Грейс с Леоном разошлись: он с чужой кровью на губе, она с сорванным дыханием. «Разговор окончен», — сказала она первой. «Ты всегда так говоришь, когда уже всё началось», — ответил он, но она не стала отвечать и ушла.

Поэтому он и поехал к ней домой.

До квартиры она добиралась одна и сжимала руль так, что на светофоре заметила побелевшие костяшки. Телефон лежал в подстаканнике экраном вверх и молчал. Она почти злилась на это молчание и почти надеялась: может, на этот раз они окажутся достаточно взрослыми, чтобы ничего не продолжать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Квартира была служебной только на бумаге. Маленькая, чистая, с низким диваном, кухней на два шага и тёмным окном во двор, а вещи Грейс уже сделали её обжитой: форма на спинке стула, разобранный пистолет на полотенце, книги стопкой у стены, длинный волос в раковине после душа, крем для рук рядом с магазином. Леона здесь не было, и это чувствовалось.

Она сняла куртку, расстегнула ворот водолазки и остановилась перед зеркалом в прихожей. След на шее от чужого мужчины уже желтел по краю, смешной, не стоивший ни его лица, ни её сердцебиения, ни той грязной радости, которая поднялась в ней, когда Леон его увидел.

— Дура, — сказала она отражению.

Звонок прозвучал через сорок минут. Постучать он не мог, настоящего стука для этой двери у него не было, и Грейс, шагая босиком к глазку, поймала себя на том, что ей от этого не по себе.

Леон стоял на площадке в тёмной куртке, с мокрыми волосами, зачёсанными назад пальцами, и лицо у него было спокойное до отвратительного. В руках ни папки, ни предлога. Она открыла.

— Уезжай.

Он посмотрел на её домашнюю футболку, на голые ноги, на след у шеи, который она не закрыла после душа.

— Нет.

— Ты зачем приехал?

— За тобой.

Фраза прозвучала обвинением. Грейс усмехнулась.

— Поздно ты вспомнил адрес.

Он вошёл без разрешения. Она могла бы остановить его и не стала. Леон закрыл дверь, повернул замок и только потом осмотрелся: диван, форма на стуле, разобранный пистолет, кружка в раковине. Квартира показала ему больше, чем он был готов увидеть: она жила без него. Ела, спала, чистила оружие, сушила волосы, оставляла книги открытыми на середине. Здесь мог стоять Крис. Здесь мог быть кто угодно, даже не телом, просто присутствием.

Он повернулся к ней.

— Редфилд здесь бывал?

Грейс рассмеялась, сухо и зло.

— Ты серьёзно приехал ко мне домой с этим вопросом?

— Ответь.

— Пошёл ты.

Он шагнул к ней быстро, она ударила первой, ладонью в грудь, потом кулаком в плечо, когда он не отступил. Он поймал её запястье, она вывернулась и локтем задела его по рёбрам. Дальше всё стало тесным: стена прихожей, его ладонь у неё на горле, её пальцы в его куртке, злость, застрявшая в зубах.

— Ты ко мне привязалась, — сказал он почти ей в рот. — Тебе самой не мерзко?

Она побледнела на секунду, потом улыбнулась.

— Мерзко.

Пальцы у неё на шее сжались, не перекрывая дыхания, просто держа.

— И всё равно.

— И всё равно.

Лицо у него дёрнулось.

— Сука.

Она ударила его по губам. Голова у него повернулась от удара, а когда он снова посмотрел на неё, на нижней губе уже выступила кровь.

— Ещё раз, — сказала она тихо.

— Какая же ты сука.

Она вцепилась в него и поцеловала сама.

Это не было примирением, скорее дракой, в которой оба устали делать вид, что хотят победить. Они врезались в стену плечом, выключатель щёлкнул, свет в прихожей погас, и остался только холодный квадрат из кухни. Леон целовал её грубо, кусался, пачкал собственной кровью и одной рукой держал за шею, а другой уже тянул футболку вверх, как будто чужой след можно было содрать вместе с кожей.

— Больная, — выдохнул он ей в горло.

Грейс закрыла глаза. Уродливое, горячее, его. Она засмеялась от счастья и стыда.

— Я знаю.

Это сорвало ему остатки тормозов.

В прихожей он развернул её лицом к стене, как тогда, в корпусе. На нём осталась почти вся одежда, у неё она была сбита на бёдрах, её ладони упирались в обои, а его рот прижимался к основанию шеи. Теперь он помнил про первый раз и всё равно сделал так, а может быть, именно поэтому.

— Скотина, — выдохнула она, цепляясь пальцами за стену.

— Да.

Он сказал это ей в кожу и оставил первый след поверх чужого. Потом вошёл в неё стоя, придерживая за бедро и упираясь другой рукой в стену рядом с её ладонью, и первый толчок вышел таким резким, что Грейс впилась зубами в собственное запястье. Звук всё равно вырвался, слишком высокий, и Леон, услышав его, стал ещё грубее и жаднее, словно хотел выжечь из неё все три месяца, все спокойные разговоры с Крисом и весь её дом, где для него не нашлось места. Она закончила первой, прижавшись щекой к обоям, с коротким сорванным выдохом, а он ещё несколько раз вошёл в неё глубоко и замер, дрожа и дыша ей в затылок.

Потом была кухня. Стол ударился ножкой о плитку, магазин от пистолета слетел с полотенца и укатился под шкаф. Грейс сама толкнула Леона на стул и опустилась перед ним без команды, взяв так, как он любил, уверенно, зная его до злости. Его пальцы легли ей на голову сначала осторожно, почти просьбой, потом сжались. Он пытался держаться, и она слышала по дыханию и по тому, как у него ломается голос, чего это ему стоит, и не давала ему передышки. Ей нравилось, когда он терялся. Пусть не любил, пусть ненавидел, пусть ревновал к человеку, которого не имел права назвать соперником, но в эти минуты он всё равно был у неё в руках.

В душе он прижал её спиной к скользкой плитке, её колено упиралось ему в бедро, ладонь оставляла на запотевшем стекле длинный след, а ругань они выдыхали друг другу в мокрую кожу. Потом был диван, потом пол у кровати, потому что до кровати они так и не дошли. Они трахались так, будто оба хотели доказать телу то, чего не выдерживали словами.

К утру она вся была в нём. На шее и ключицах темнели засосы, на плечах и бёдрах остались следы пальцев, а на пояснице, там, где он держал её у стены, расплывался широкий синяк, который придётся прятать под высоким воротом и тактической тканью. Леон смотрел на это в сером утреннем свете, и вид у него был не победителя, а человека, который сделал то, чего сам испугался.

— Закрой это, — сказал он.

Грейс лежала на животе, щекой на согнутой руке.

— Спрятать, как ты метишь территорию?

Он застегнул ремень.

— Не играй сейчас.

— А что ты сделаешь?

Он посмотрел на неё. Грейс устало улыбнулась, губы у неё болели.

— Уже сделал.

Он ушёл, ничего не ответив.

Через шесть часов она была на выезде с Крисом.

Пальцы слушались хуже, чем должны были. Ночь с Леоном оставила тяжесть в мышцах и следы под воротом тактической водолазки, которую она утром надела, не думая, высокую и плотную, до самого подбородка. Дверь открылась на сороковой секунде, и дальше всё пошло не так.

Сигнал сорвался на нижнем ярусе. Одна группа ушла в левый туннель и попала под выброс газа, Крис вытащил двоих, ругаясь так спокойно, что это было страшнее крика, а Грейс пошла к резервному щитку, потому что только оттуда можно было запустить вентиляцию. Её ударили сбоку. Обычная ошибка: охранник, которого приняли за мёртвого, короткий нож из рукава и один грязный рывок. Грейс успела сломать ему запястье и приложить горлом о край металлического шкафа, и только потом почувствовала тепло под бронёй.

Крис оказался рядом через секунду.

— Где?

— Бок.

— Глубина?

— Не знаю.

— Грейс.

— Средне. Не артерия.

Он уже резал ремень на её разгрузке.

— Садись.

— Я могу стоять.

— Сядь, чёрт возьми.

Она села, потому что пол вдруг оказался ближе. Крис опустился перед ней на одно колено, сдвинул бронепанель и нашёл пропитанную кровью ткань. Лицо у него не изменилось, а руки работали спокойно: перчатки, пакет, давление, проверка дыхания.

— Водолазку надо снять.

Грейс сразу напряглась.

— Не надо. Разрежь сбоку.

— Ткань тянет кровь вверх. Мне нужен доступ.

— Разрежь.

Он поднял глаза.

— Я сказал, снять.

В другой день она бы не спорила, сейчас пальцы сами легли к вороту.

— Грейс, сейчас.

Она выдохнула сквозь зубы.

— Отвернись.

Крис замер на долю секунды. Сначала смысл просьбы прошёл мимо, потом дошёл: она просила не из скромности и не из полевой злости, когда чужие лампы лезут под кожу. В голосе у неё звучало что-то резкое, ей не свойственное, и это был стыд. Он отвернулся ровно настолько, насколько позволяла рана.

Ткань зацепилась за волосы и за липкую кровь на боку, Грейс тихо, грязно выругалась и наконец стянула водолазку через голову. Холод коридора сразу сел на голую кожу.

Крис повернулся обратно и увидел.

Сначала шею, потом ключицы, потом то, что ниже, где край спортивного топа уже ничего не закрывал. Следы были грубые и свежие: пальцы на горле, тёмные засосы у основания шеи, укус под ключицей, синяк сбоку, там, где ладонь держала слишком крепко, ещё один под рёбрами, совсем не от удара. Не полевые и не случайные. Крис видел мёртвых друзей и детей в клетках и держать лицо умел. Сейчас у него не вышло: взгляд прошёл по следам и рванулся в сторону, как от ожога, и Грейс это заметила.

Впервые ей по-настоящему стало грязно, и не перед медиками, не перед казармой и даже не перед Леоном, который оставлял на ней эти знаки, как плохие признания. Перед Крисом. Перед этим тёплым тяжёлым человеком, который три месяца ничего у неё не брал и теперь увидел, как много она позволяла другому, как грубо и как охотно, потому что тело не умеет скрывать согласие, когда оно проступает синяками. Она резко подобрала плечи.

— Рана справа.

Крис моргнул и вернулся, слишком быстро.

— Я вижу.

Голос стал ниже. Он прижал пакет к боку, сильнее, чем нужно в первую секунду, и Грейс зашипела.

— Больно.

— Знаю.

— Тогда не дави как мясник.

— Тогда не истекай кровью в техническом коридоре.

Разговор держался на деле, и оба вцепились в это, как в поручень. Кровь шла горячо и липко, быстро пропитывала компресс, Крис накладывал второй пакет, проверял край раны, но лицо у него уже стало другим: в нём проступила злость, которую он не имел права предъявить.

Грейс смотрела в сторону.

— Скажи.

— Что?

— Что ты подумал.

— Не здесь.

— Очень благородно.

— Молчи.

Она усмехнулась.

— Тоже будешь мне рот затыкать?

Он поднял на неё глаза.

— Ты сама этого хотела?

— Да.

— Я не он.

Это ударило сильнее любого упрёка: просто факт, сказанный человеком, который не собирался входить в их грязь и всё равно стоял в ней по колено, в её крови.

— Тогда работай, — сказала она и отвернулась.

Крис сжал челюсть и закончил перевязку.

На эвакуацию ушло девять минут. Он почти нёс её по нижнему коридору, пока она ругалась и говорила, что может идти сама, и его рука держала её за талию выше раны, крепко и очень аккуратно, без права и без желания показать, что оно есть. Это было хуже любой грубости Леона.

В машине она сидела у стены, закутавшись в его куртку, и не потому, что замёрзла. Крис сел напротив и молчал. Каждый след на шее казался ей теперь ярче, хотя он больше ни разу туда не смотрел.

— Это не твоя проблема, — сказала она.

Он долго не отвечал. Машина тряслась на ямах, под колёсами хлюпала грязь, раненый у двери тихо стонал, а медик, склонившись над ним, проверял давление.

— Сейчас моя проблема, чтобы ты не потеряла сознание.

Голос у него был деловой, ровный, как стена.

— Я не потеряю.

— Врёшь.

Она улыбнулась. Крис не улыбнулся.

Через несколько минут её всё-таки повело. Мир стал ватным по краям, звук двигателя ушёл глубже, кровь под повязкой пульсировала тупо и зло, а куртка пахла дымом и дождём. Закрывая глаза, Грейс почувствовала, как Крис наклонился ближе и перехватил её вес так, чтобы не задеть шею и не коснуться следов, словно это были не синяки, а открытая рана. Ей было почти невыносимо. Она подумала, что лучше бы он спросил, лучше бы сказал хоть слово, но он молчал, и от его рук пахло дымом, и она уже не различала, что именно хочет стереть.

Глава 8

После насосной станции Крис больше ни о чём не спрашивал.

Ни в машине, ни на базе, ни утром, когда медик проверял шов у неё на боку, а Грейс сидела на краю кушетки в чистой майке и придерживала высокий ворот куртки под самой челюстью. Он стоял у окна, пил остывший кофе из бумажного стакана и смотрел во двор, где разгружали ящики с оборудованием. Лицо у него было усталое, обычной полевой усталостью: грязь под ногтями, щетина, тяжёлые веки и плечо, которое он опять не дал обработать вовремя. Он видел всё, и Грейс это знала, а оттого, что он молчал, ей становилось хуже.

Она привыкла к тому, как мужчины реагируют на её тело: голод, власть, злость, оценка, попытка сделать вид, что ничего не случилось. Леон превращал её кожу в поле боя и уходил, оставляя ей самой решать, считать это унижением или подарком. Крис, увидев следы, отступил куда-то внутрь себя, как человек, который вошёл в комнату без стука и застал там не наготу, а чужое горе.

Через два дня он дал ей на разбор новый архив. Положил папку на стол и не коснулся при этом её руки.

— Здесь три разных маршрута снабжения, но один и тот же водитель. Посмотри, где они нарушены.

Грейс подняла глаза. Он уже смотрел в карту, и ни слова про шею, ни одного взгляда ниже воротника так и не последовало. С этого начались следующие три месяца.

Тело перестало сжиматься рядом с ним заранее. Они работали в Венгрии, потом под Триестом, потом на старой базе НАТО, где шесть дней подряд шёл дождь, а бетонные стены пахли мокрой шерстью и дизелем. Если коридор был узкий, первым шёл Крис, а помещения читала Грейс, и после третьей операции он перестал с этим спорить: она вывела группу через технический лаз за сорок секунд до взрыва. Он только сказал:

— В следующий раз предупреждай до того, как я начинаю ненавидеть архитекторов.

Грейс посмотрела на его рассечённую бровь.

— В следующий раз не стой в проёме, который я собираюсь использовать как выход.

— Принято.

С Леоном любая забота превращалась в драку за право. С Крисом дело оставалось делом, пока в нём не проступало что-то большее. Он молча подвигал ей запасной магазин, когда видел, что она тянется за пустым, и по звуку вилки о контейнер, не поворачивая головы, определял, ела ли она сегодня. Когда группы расходились, он оставлял рацию на её частоте. Грейс сначала злилась на это, потом перестала замечать, а потом поймала себя на том, что делает то же самое: встаёт на полшага левее, если видит сектор, до которого у него не доходят глаза, и отбирает у него отчёт после операции, когда плечо снова начинает кровить от долгого письма.

В Хорватии, вернувшись с ночного выхода, она молча поставила перед ним на стол аптечку.

— Снимай куртку. Шов разошёлся.

Крис глянул на неё из-под тяжёлых век.

— Это приказ?

— Это чтобы мне потом не пришлось объяснять начальству, что ты истёк кровью из упрямства.

Куртку он снял, не улыбнувшись. Грейс обрабатывала рану быстро, ватой на пинцете. Кожа у него ещё была горячая после ночи, под пальцами каменели мышцы, но сидел он ровно и только раз втянул воздух сквозь зубы, когда спирт затёк в самый край разрыва.

— Больно?

— Да, больно.

Она остановилась с пинцетом в руке. Леон на такой вопрос ответил бы какой-нибудь гадостью и сам бы над ней посмеялся, а Крис просто ответил и остался сидеть, подставив ей плечо. Пальцы у неё стали двигаться медленнее. Вечером она долго мыла руки в раковине, хотя на них давно не было крови.

Через месяц после насосной станции следы Леона сошли. Они сначала желтели, темнели по краям, ныли под тканью, если она резко поворачивала голову, а потом кожа стала чистой. Однажды она увидела себя в зеркале после душа и почувствовала пустоту, потому что исчез не синяк, а доказательство.

В тот же вечер Леон написал.

«Жива?»

Она сидела на полу среди разложенных карт. За стеной Крис говорил с пилотом, голос проходил сквозь дверь глухо и ровно. На столе стояли две кружки кофе: одна её, вторая остывала, пока он заканчивал звонок. Грейс набрала «Жива», не отправила, стёрла и положила телефон экраном вниз.

Сердце ударило, как раньше, но выдержало. Казарменная комната внутри осталась закрытой. Она просидела так несколько секунд и поняла, почему всё вышло так просто. Настолько просто, что ей стало стыдно за шесть лет сложной боли. Крис тянулся к ней открыто и без спешки: делал шаг и останавливался, чтобы она могла сделать свой. Крис говорил то, что думал, и не оставлял в словах ничего острого. Ему не нужен был пароль вроде «я не люблю тебя», чтобы подойти к её двери, и Грейс, привыкшая искать во всякой фразе второе дно, иногда искала его по привычке и не находила. Дыра, которая сидела в ней ещё с корпуса, никуда не делась, но перестала ныть каждую минуту, и вот это пугало её сильнее, чем пугали синяки.

Смеяться она тоже стала по-другому: коротко, редко, уже не прикрывая рот рукой. На базе в Словакии Крис уронил в лужу у входа папку с распечатками, постоял над ней, посмотрел на небо и сказал:

— Документы приняли оперативное решение самоуничтожиться.

Грейс расхохоталась так внезапно, что техник у грузовика обернулся. Крис тоже обернулся и смотрел на неё, как смотрят на редкую птицу, которую страшно спугнуть. Потом она два дня держалась с ним суше обычного, а он не спрашивал почему и просто ходил рядом в её темпе.

На третьем месяце она впервые закрыла его собой. Глупо, непрофессионально, на долю секунды раньше, чем успела подумать. На складе под Будапештом из боковой двери вышел стрелок, когда Крис уже разворачивался к главному коридору, и Грейс ударила его плечом в грудь, сбивая с линии. Пуля вошла в бетон там, где секунду назад была его шея. Крис выстрелил почти сразу, стрелок упал, а потом он повернулся к ней, и лицо у него стало таким, что она поняла: сейчас будет хуже, чем крик.

— Ты больше так не делаешь.

Грейс поправила сбившийся ремень.

— Я сделала то, что успела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты закрыла меня телом.

— Я убрала тебя с линии огня.

Он подошёл ближе, достаточно близко, чтобы остальные отошли сами и занялись убитым и дверью.

— Не подменяй одно другим. Я знаю разницу.

Она выдержала его взгляд.

— И что теперь?

— Теперь ты больше так не делаешь.

Она хотела ответить резко, а вышло тихо:

— Ты бы умер.

Крис молчал. Впервые за три месяца его тепло стало тяжёлым, почти злым, но злился он не на неё, а за неё, и внутри у Грейс поднялась такая неловкая боль, что она отвернулась первой.

— Тогда спасибо, — сказал он наконец. — Но больше так не делай.

Вечером она сидела в машине у открытой двери, пока группа грузилась. Крис вышел последним и присел рядом на корточки, чтобы говорить не сверху.

— Я сказал это не потому, что ты слабая.

Она посмотрела на него. Он был в грязной форме, с порезом у скулы, с тяжёлыми руками на коленях. Слова давались ему трудно, и он всё равно их говорил.

— Я сказал это потому, что ты стала мне важна. И мне не нравится узнавать об этом в ту минуту, когда ты бросаешься под пулю.

У неё были готовые фразы для допросов и для Леона, а для этого не нашлось ни одной. Крис поднялся.

— Поехали. Медик ждёт.

Он пошёл к машине и оставил её с открытой дверью и странным ощущением в груди, как будто с давнего синяка наконец убрали руку.

В конце третьего месяца пришло сообщение от Леона. Днём, пока они готовились к вылету в другую страну: Крис стоял у стола и отмечал в списке группы фамилии карандашом, Грейс сидела напротив со схемой тоннелей. На ней была тёмная водолазка, уже без необходимости прятать шею. Телефон завибрировал у локтя.

«В порядке?»

Два слова. Стука теперь не требовалось. Грейс смотрела на экран дольше, чем следовало, и тело вспоминало всё: дверь, его рот, злость, горячее «ненавижу» в кожу, утро с синяками, собственную готовность открыть снова после каждого ухода. Любовь никуда не делась, и это было хуже всего. Она сидела внутри, глубокая, больная, вросшая в нервы за шесть лет, только теперь рядом стояло что-то другое.

Крис поднял глаза от списка.

— Проблема?

Грейс перевернула телефон экраном вниз.

— Нет.

Он не стал смотреть на телефон.

— Через час вылет. Если нужно что-то закрыть до связи, закрой сейчас.

Он сказал это по делу и оставил ей место. Она могла бы написать Леону, ответить коротко, зло, привычно, получить его сухое «где ты», потом адрес и день, потом ночь, после которой утром опять придётся собирать себя в форму, прятать следы и приходить к Крису с чужой нелюбовью под воротником. Но Леон был на задании в другой стране и не мог приехать сегодня без предупреждения. Впервые от этой мысли ей стало легче, потому что, приехав, он бы вошёл, как всегда. Она погасила экран и убрала телефон в карман.

После взлёта они сидели рядом в грузовом отсеке. Двигатели гудели низко, бойцы спали кто как мог, пристёгнутые к лавкам. Крис держал в руках папку, но уже минут десять её не читал. Грейс смотрела на его руку: на костяшки, на старый шрам у большого пальца, на то, как этот палец без остановки трёт край папки. Лицо у Криса оставалось спокойным, нервничала одна рука, и сам он, кажется, этого не замечал.

— Ты хочешь что-то сказать.

Крис усмехнулся, невесело.

— Обычно ты ждёшь, пока человек сам начнёт тонуть.

— Обычно человек не держит папку вверх ногами.

Он посмотрел на папку, перевернул её, выдохнул и положил на ящик между ними.

— Я не умею это делать аккуратно.

Внутри у Грейс всё подобралось. Крис повернулся к ней головой и плечом, не всем корпусом. Колено его не касалось её колена, ладони лежали на бёдрах, на виду.

— Про Кеннеди я спрашивать не буду. Это не моё дело, пока ты сама не расскажешь.

Она не шевельнулась. В отсеке стало душно, хотя дуло изо всех щелей.

— Но я не слепой, — сказал он. — И не железный. Ты мне важна не только в поле. Я думаю о тебе, когда тебя нет рядом, и ловлю себя на том, что в рации сначала жду твой голос, а уже потом доклад группы. Это мешает работе. И всё равно я не хочу, чтобы это прошло.

Ни злостью, ни холодом тут было не отгородиться, и Грейс это понимала. Крис смутился всерьёз: отвёл глаза, потёр ладонью щетину, точно хотел стереть с лица неловкость и вернуть обычное командирское выражение.

— Ответа сейчас не прошу. Через час высадка, для таких разговоров хуже времени не придумаешь. Но делать вид, что ничего нет, я не буду. Я для такой херни слишком взрослый.

Грейс попробовала улыбнуться, не вышло: горло перехватило.

— Крис.

Он поднял глаза. Она в первый раз назвала его так, без фамилии и без должности, и получилось, что этим одним словом она ответила ему больше, чем собиралась. Он не потянулся к ней, только медленно кивнул, и по лицу было видно, что он принял это как разрешение подождать, а не как победу.

— После миссии поговорим.

Грейс кивнула. Снаружи гудел воздух, в кармане лежал телефон с непрочитанным сообщением от Леона. Старая любовь никуда не делась, сидела там же, тяжёлая и горячая, и одного его стука хватило бы, чтобы вернуть её к двери. Но рядом сидел Крис, живой и тёплый, и впервые за шесть лет ей захотелось не боли, которая доказывала бы, что она кому-то нужна. Ей захотелось утра, в котором человек не застёгивает ремень у двери и не уходит.

Глава 9

Месяц после самолёта прошёл без названия.

С Крисом это не было отношениями. В отношениях люди говорят, что происходит, договариваются, прикасаются друг к другу, оставляют у себя чужую футболку, если хватает глупости поверить в быт. У них ничего такого не было. Были операции, перелёты, карты, ночные брифинги, по четыре часа сна между выездами и его взгляд, который стал задерживаться на ней дольше, чем требовала работа.

Он не торопил. Это оказалось редкой формой давления: он ничего не требовал, и Грейс постепенно перестала ждать, что за этим придёт счёт. Без дела он её не касался. Протягивал планшет, не цепляя пальцев. Садился рядом, только если за столом не было другого места, а если место было, оставлял между ними расстояние, которое она могла сократить сама. Когда она хромала после растяжения, он не сказал ни слова, просто сбавил шаг так естественно, что она заметила это только у лифта.

Через неделю после его признания домой пришли цветы. Без глянца и без банальности: тёмные ирисы, белые ранункулюсы, ветки эвкалипта, никакого банта, никакой открытки. Курьер стоял у двери в мятой куртке и держал букет так, будто его обвиняли в государственной измене.

— Подписи нет.

Грейс взяла цветы.

— Конечно.

Вазы у неё не было, она поставила букет в высокий стакан и весь вечер ходила мимо стола с таким видом, будто стакан оказался там по оперативной необходимости. На следующий день Крис на базе спросил о маршруте эвакуации как ни в чём не бывало.

— Цветы были красивые, — сказала Грейс, глядя на его руки на карте.

Он не сразу поднял голову. Карандаш в его пальцах остановился.

— Какие цветы?

Сказано было сухо, даже убедительно, только уши слегка покраснели. Грейс опустила взгляд, чтобы не рассмеяться.

— Понятия не имею.

Он кашлянул.

— Тогда продолжим по южному входу.

В тот день она улыбнулась ему три раза, и Крис заметил все три. К третьему он перестал прятать собственную улыбку и выглядел так, будто его застали за чем-то неприличным, хотя неприличным было только то, как сильно ему нравилось видеть её легче.

Через неделю пришли анемоны, потом тюльпаны с тёмными краями, потом маленький букет полевых цветов, невозможных для того сезона, явно заказанный через кого-то с упрямством человека, решившего не спрашивать цену. Каждую неделю без подписи, и каждую неделю Крис делал вид, что не имеет отношения к странной флористической активности в её квартире. Смущался он каждый раз по-разному: мрачнел, уходил за кофе, вдруг принимался слишком внимательно читать отчёт, поправлял ремень на разгрузке. Грейс не благодарила напрямую. В такие дни она просто садилась к нему ближе, чем вчера, иногда оставалась после брифинга обсудить то, что уже было решено. Один раз сама поставила перед ним кружку.

— Ты опять забыл выпить своё.

Крис посмотрел на кружку, потом на неё.

— Я не забыл. Я отложил.

— На чёрный день?

— На более удобный момент.

— Он не наступил.

— Видимо, ты его принесла.

Она промолчала и села рядом, плечом чуть ближе к его плечу, чем требовала карта. Крис не придвинулся, но и не отстранился.

Грейс знала, что Крис хочет большего. Видела это в том, как он замолкал, когда она после выхода стягивала перчатки зубами, в том, как он смотрел на её волосы, если она приходила после душа в чистой футболке и с влажными прядями у шеи, и как быстро убирал взгляд, потому что всё ещё держал себя там, где она не давала разрешения. От этой сдержанности ей становилось теплее. Безопаснее не становилось: безопасность в их мире была словом для людей других профессий. Но теплее.

Дыра внутри не закрылась. Она никуда не делась, старая, глубокая, за шесть лет выучившая все дороги к боли, просто рядом с Крисом она не ныла каждую минуту. Иногда Грейс забывала о ней на целый вечер: работала, спорила, пила нормальный кофе, слушала его голос по рации и ловила себя на том, что ждёт не стука в дверь, а его тяжёлых шагов в коридоре.

Леон написал в конце месяца, без вступления.

«Ты пропала».

Телефон лежал на кухонном столе рядом с последним букетом Криса, в тяжёлой керамической вазе: чернильные ирисы, бордовые ранункулюсы, анемоны с тёмной сердцевиной и серебристые ветки эвкалипта. Букет был собран не для красивой женщины вообще, а для неё, резкий, без сладкого запаха, почти полевой. Подписи снова не было.

Грейс прочитала сообщение и смотрела на экран, пока он не погас. Она не ответила. Любовь к Леону осталась, и именно это было хуже всего. Тело помнило шесть лет дверей и его рук, и это никуда не делось, но раньше от его молчания у неё сводило живот, а теперь сообщение просто лежало на экране, и она спокойно дышала. Она сидела за столом, слушала, как гудит холодильник, смотрела на цветы Криса и трогала эту боль, как трогают под бинтом ушиб: болит, но терпимо.

Леон приехал через два дня, поздно. С вечера лил дождь, стекло в подъезде запотело, на площадке пахло сырым камнем и табаком от соседа снизу. Звонок она ждала и всё равно вздрогнула. В глазок он выглядел уставшим, и усталость была заметнее злости: яда на языке у него не осталось, ревность куда-то ушла, привычная готовность ударить первым словом тоже. Куртка промокла на плечах, волосы потемнели, под глазами лежали серые тени. Красивый он был по-прежнему, а улыбку даже не пытался натянуть.

Грейс открыла. Леон замер на пороге, с куртки капало на коврик.

— Ты пропала.

Сказал он тихо, почти глухо. Взгляд скользнул мимо неё, в комнату, к столу с цветами, и там застрял. Он вошёл, ничего больше не говоря, повесил мокрую куртку на спинку стула и остановился у вазы, как перед чужим оружием.

— Это от него?

Она закрыла дверь.

— Да.

Оправдываться Грейс не стала. Леон кивнул, скулы у него дрогнули. Он провёл пальцем по листу эвкалипта, не ломая, только задев край.

— Старался.

— Он умеет.

Леон поднял на неё глаза. Злость в них была уже не казарменная, а тихая, взрослая, и от этого ему было хуже. Приехал он вымотанный, с пустыми руками, а на столе стоял букет: кто-то думал о ней до мелочей, подбирал цветы по оттенкам и приходил к ней не за болью. И судя по тому, как Грейс смотрела на эти цветы, у него получалось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему ты молчала?

Вопрос вышел почти жалобным, и язвить в ответ у неё не получилось.

— Я не знала, что сказать.

— Раньше знала. И всегда что-нибудь поострее.

— В этот раз не хотела.

Леон усмехнулся, но усмешка развалилась посередине.

— Что, жалеешь меня?

— Нет. Просто устала от того, что у нас каждое слово в крови.

Он помолчал и шагнул к ней.

Грейс должна была отступить. Сказать, что уже поздно, что утром база, что Крис перенёс разбор на девять, что цветы ещё свежие и в этой квартире наконец появилось то, что не нужно прятать под воротником. Она осталась стоять. Он коснулся её лица, пальцы у него ещё были холодные с улицы, и она закрыла глаза раньше, чем успела подумать: тело сдалось быстрее, чем гордость. Оно вспомнило его сразу, ширину плеч, шершавые ладони, губы, которые знали, где у неё злость кончается и начинается голод.

Он поцеловал её так, как целуют, когда не имеют права просить и всё равно пришли, и она ответила сразу, горячо, слишком честно. Она всё ещё любила его, эта дрянь никуда не делась, даже сейчас, среди чужих цветов, с месяцем спокойных дней за спиной и с именем Криса где-то совсем рядом, в той части жизни, которую она ещё не решалась назвать своей.

«Я не люблю тебя» он так и не сказал. Грейс ждала этих слов на пороге и потом, пока он раздевался, и не дождалась.

Раздевал он её молча, не торопясь. Не рвал ткань и не толкал к стене, вёл ладони по плечам, по рёбрам, ниже, как будто проверял, осталось ли у него на это разрешение. Грейс стащила с него мокрую футболку, провела руками по спине, нащупала старые шрамы и свежую ссадину под лопаткой, и тело его отозвалось так же, как отзывалось всегда, без единой заминки.

В спальне из-за дождя было темно. Они почти не говорили: слов накопилось слишком много, и любое испортило бы эту странную ночь. Он уложил её на кровать и лёг рядом, не придавливая всем весом, как раньше, и долго целовал ей грудь, прикусывая кожу у соска, пока она не втянула воздух сквозь зубы. Потом спустился ниже, к животу, к внутренней стороне бёдер, и она сама развела колени. Рот и пальцы у него знали, куда нажать и где помедлить, и она закусила костяшки, потому что за стеной жили люди, а сдерживаться получалось всё хуже. Когда её выгнуло ему навстречу, он поднял голову и посмотрел на неё снизу тёмными глазами, ничего не говоря.

Потом она перевернула его на спину и опустилась ниже сама. Она знала, как провести губами и где задержаться, чтобы у него сбился ритм, и Леон вцепился сначала в простыню, потом в её волосы, уже не пытаясь быть аккуратным. Голос сломался на её имени. Её снова ударило старым, больным счастьем: с ней он ещё мог терять голову.

Он потянул её вверх, не дав закончить. Такого почти не случалось: обычно после её ласки он отступал в себя, собирал лицо и возвращал себе власть, а сейчас схватил её за талию, усадил на себя, уткнулся губами в грудь, в мягкое место под рёбрами, будто хотел забрать назад всё, что только что отдал. Ладони у него были горячие. Слова «моя» он не сказал, но руки, державшие её за бёдра, договорили это за него.

Она опустилась на него медленно, и оба на секунду замерли. Потом всё стало глубже и тяжелее. Грейс стонала тише, чем хотела, цеплялась за его плечи и ловила его рот каждый раз, когда звук поднимался выше, чем допускала ночная квартира. Он отвечал низким дыханием у её уха и коротким хрипом, когда она меняла угол и его выбивало из себя. Он перевернул её на спину, не выходя из неё, и она обхватила его ногами. Они знали друг друга до неприличия, и каждое движение попадало в нужное место без подготовки.

Следы он оставил ближе к концу. Сначала у основания шеи, где долго держал губы, будто ещё мог остановиться, потом прикусил сильнее, и она вздрогнула так, что он услышал. Второй лёг под ключицей, третий ниже, там, где утром будет тереть бельё. Пальцы легли ей на горло, не перекрывая дыхания, только удерживая, и она закончила от этого почти со злостью на себя, сдавленным стоном ему в рот. Леон замер над ней, горячий и тяжёлый, и кончил следом, дрожа и уткнувшись ей в плечо. Грейс коснулась его щеки, и он не отстранился.

Под утро он уснул минут на несколько, положив руку ей на живот, по-настоящему, неглубоко и рвано. Грейс лежала рядом и смотрела на его лицо в сером свете. Любовь могла бы прожить и на этих редких обломках, питаться его дыханием после секса, тем, что он не сразу убрал руку. Она встала, ушла в ванную и включила свет.

Следы были грубее, чем казалось ночью: шея, ключицы, грудь, бок, внутренние стороны бёдер. Пальцы, рот, зубы. Ночь была подробно записана у неё на коже, и Леон снова пометил её так, чтобы чужой мужчина прочитал это без слов и отступил. Раньше Грейс провела бы пальцами по синякам и улыбнулась: плохое счастье, жалкое, знакомое и тёплое. Сейчас её накрыло холодом, и она вцепилась в край раковины.

Крис увидит. Мысль пришла первой, раньше чем «что я делаю», раньше чем «как это закрыть». Она подумала именно так, и следом: ему будет больно. У них с Крисом ничего не было, ни поцелуя, ни договорённости, ни права задавать вопросы, только цветы без подписи, его смущение, место рядом у карты и терпеливое расстояние, которое он оставлял ей каждый день. Для вины этого не должно было хватать. Хватило. Впервые стыд пришёл не от чужой оценки и не от слов Леона, а из другого места: где-то рядом существовало тёплое, живое, бережное, а она только что дала старой боли пройти по нему грязными ботинками.

Леон появился в дверях ванной обнажённый, с сонной усталостью в глазах, и увидел её в зеркале. Полотенце, сжатое у груди, пальцы на раковине, лицо без привычной защиты. Он промолчал. Спрашивать ему хотелось меньше всего: слышать имя Криса в этой ванной, среди собственных следов на её коже, было выше его сил, а вопрос мог сделать всё настоящим, и Леон всю жизнь умел выживать рядом с настоящим только до первой фразы. И всё-таки где-то под усталостью и отвращением к себе, под тяжёлым пониманием, что он снова взял больше, чем имел право, шевелилось тёмное, постыдное, человеческое довольство. Следы на её коже были посланием. Криса здесь ещё не было, но Леон уже говорил с ним её плечами, шеей и бёдрами, молча, почти по-звериному: она всё ещё помнит меня, всё ещё отвечает, всё ещё моя там, куда ты пришёл слишком поздно.

Он подошёл, взял её за запястье и потянул к душевой.

— Идём.

Грейс пошла за ним. Вода ударила сверху горячо, почти больно. Он поставил её под струю, шагнул следом и закрыл стеклянную дверцу, и пар быстро забрал зеркало, стены и остатки утра. Его руки легли ей на талию. Грейс стояла неподвижно, мокрые волосы прилипли к шее, под водой синяки стали ярче. Леон смотрел на них, потом наклонился и поцеловал, свои же следы, будто мог этим сделать их другой правдой. Сначала она упиралась ладонями ему в грудь, но вода текла по коже, рот у него был горячий, руки знали её, и тело снова предало всё, что в ней только начало выпрямляться. Она застонала тихо и зло и отвернулась, а он поймал её за подбородок и вернул к себе.

— Не прячься сейчас.

Он сказал это тихо и жестоко именно потому, что сам всю жизнь прятался.

В душе было так же хорошо, отвратительно хорошо: скользкая кожа, горячая вода, его ладонь на мокрой плитке рядом с её плечом. Он подхватил её ногу и поднял выше, вошёл медленно, придерживая другой рукой у затылка, чтобы она не ударилась о стену. Вчерашней злости в нём не было. Нежности тоже: Леон не умел прийти к ней утром и стать нежным, когда ночью увидел цветы другого мужчины. Но в его голодной внимательности было что-то почти отчаянное. Он слушал её дыхание, ловил дрожь и менял ритм, пока она не перестала держать лицо. Грейс сорвалась голосом, сначала сдержанно, потом сильнее, на выдохе, откинув голову ему на плечо. Леон закрыл ей рот ладонью, но не сразу, и этот запоздалый звук остался между ними, как вещь, которую уже нельзя убрать. Он вздрогнул от него всем телом, уткнулся губами в её мокрую шею и сдержал собственный стон в её коже, и в этом было столько старого, грязного, безошибочного, что Грейс на секунду забыла про стыд.

Вода начала остывать. Леон выключил душ. Они стояли молча, мокрые, задыхающиеся, слишком близкие. Грейс смотрела на свои ступни на кафеле и на воду, уходящую в слив. Леон взял полотенце и накинул ей на плечи, но руку не задержал.

В спальне он оделся быстро, без кухни, без кофе, без разговора у стола, где стояли цветы Криса. Грейс вышла из ванной в полотенце и остановилась в дверях. На мокрой коже следы казались ещё темнее. Леон застегнул куртку, проверил карман, подобрал с пола свою футболку, которую ночью забыл у кровати, и только тогда посмотрел на неё. Ему как будто хотелось что-то сказать, но он промолчал, как всегда, и Грейс тоже. У двери он задержался на секунду и не обернулся до конца.

— Береги себя.

После всего это прозвучало почти неприлично. Он ушёл, и замок щёлкнул мягко.

Глава 10

Она не закрыла дверь.

Потом вспомнит это как отдельную, почти глупую деталь: Леон ушёл, язычок мягко щёлкнул, а замок она так и не повернула. Она стояла в коридоре мокрая после душа, с полотенцем на плечах и с его следами на коже, и рука просто не дошла до ручки.

Тело ещё держало удовольствие. Горло саднило, бёдра ныли, на шее проступали отметины от его рта и пальцев, грубые, свежие, подробные. Кожа помнила, как ей было хорошо, как точно он находил каждое место и каждую паузу, после которой она переставала быть сильной и умной и оставалась только телом, раскрытым у него под руками. А на кухне стояли цветы Криса: ирисы, ранункулюсы, анемоны с тёмными сердцевинами, серебристые ветки. Подписи на них не было, как не было и требований.

Грейс дошла до стола, взяла телефон и написала Крису: «Сегодня не смогу приехать. Подстрахуешь разбор?»

Ответ пришёл почти сразу. «Конечно. Возьми время. Я закрою».

Она прочитала эти две строчки и сломалась. Её согнуло так резко, что она села прямо на пол у кухонного шкафа. Первый звук вышел хриплый, чужой, с каким-то звериным провалом посередине, потом второй, и дыхание стало рваным, мокрым, некрасивым. Она зажала рот ладонью, и это не помогло. Плакала всем телом, плечами, животом, горлом, руками, которые сцепила на груди, как будто ещё можно было удержать внутри то, что рвалось наружу.

Так она не плакала со дня в корпусе, когда Леон пришёл после месяца холода и сказал, что хочет показать, как бывает по-другому. Он был тогда ласков до жестокости: дал ей закончить, слушал её, гасил её голос ладонью, а потом оделся и ушёл, не попрощавшись. Плакала она тогда по первой надежде, которую он дал и в ту же ночь забрал.

Теперь она плакала обо всём разом. Шесть лет любви жгли её изнутри и при этом кормили тело лучше любой нежности, а корпус научил открывать на его стук и радоваться слову «ненавижу», раз другого он не мог дать. Сегодня она в квартире с чужими цветами всё равно впустила Леона, и утром ей стало стыдно впервые не оттого, что её унизили, а оттого, что она могла сделать больно человеку, который ничего у неё не брал.

Крис написал ещё раз через час. «Ты в порядке?» Она видела сообщение на экране, размазанном слезами, и не ответила. Потом пришло второе: «Грейс, напиши одно слово». Телефон лежал на полу рядом с коленом, и она смотрела, как экран гаснет.

К третьему часу рыданий голос почти пропал. Тогда она открыла вино. Напиваться не хотелось, просто нужно было чем-то остановить тело, чтобы оно перестало содрогаться, и помнить, и гореть под следами. Пила она из обычного стакана, стоя у раковины. Первый стакан ничего не изменил, второй тоже, к вечеру бутылка кончилась, а внутри осталось то же самое, чёрная мокрая тяжесть под рёбрами. Она была недостаточно пьяна, и ей показалось это смешным, но вместо смеха вышел сухой сломанный вдох.

Потом она решила пойти в душ. Надо было смыть слёзы и следы, а если получится, то и сердце. Слово было идиотское, но другого не нашлось: его тоже хотелось выскоблить и выкрутить под горячей водой, как тряпку. В ванную она вошла в домашней футболке. Уже под струёй, когда ткань намокла и прилипла к груди, она глянула вниз и поняла, что это футболка Леона. Старая, вытертая до мягкости, с растянутым воротом, одна из тех, что остались у неё после очередной ночи и почему-то не вернулись к хозяину. Даже здесь, в попытке смыть его с себя, она стояла под водой в его вещи.

— Блядь, — сказала она без голоса и сползла по стене вниз.

Вода била по плечам, по волосам, по лицу. Футболка тяжелела и липла. Грейс сидела в углу кабины, обхватив колени, и казалась себе маленькой, хотя маленькой не была давно. Она была одним из лучших агентов своего направления, читала объект по царапинам на полу, стреляла после суток без сна и держала лицо перед трупами и начальством. А сейчас сидела в душе в футболке мужчины, который не мог любить её по-человечески, и плакала без звука, потому что голос кончился.

Телефон звонил в комнате. Она слышала его сквозь воду, как из-за стены, раз, другой, третий, и не двигалась.

Крис приехал через сорок минут. Врываться он не собирался: сначала звонил в дверь, потом стучал, потом набрал её номер ещё раз и услышал в квартире тонкое дребезжание телефона. Дверь подалась под ладонью. Открыто. Пальцы у него похолодели.

— Грейс?

Он заглянул в тёмный коридор, толкнул дверь шире и остался в проёме, как будто это ещё можно было сделать правильно.

— У тебя открыто. Я войду.

Тишина. Потом он услышал воду. В ванной лило долго и ровно, без единого движения человека, и от этого звука ему стало нехорошо. Он закрыл за собой входную дверь, повернул замок и пошёл по коридору.

— Грейс, ответь мне.

У ванной он постучал.

— Я открываю.

Сказал громко, чтобы она услышала, если может. Подождал секунду, ещё одну и нажал на ручку.

Цела. Это он понял первым: сидит, дышит, живая. Потом разглядел остальное. Мокрая одежда, колени у груди, волосы на лице, воспалённые глаза. Синяки на шее, на ключицах и ниже, там, где мокрая футболка прилипла и почти ничего не скрывала: следы пальцев, рта, зубов. Те же грубые отметины, которые он видел раньше под сорванным воротом, только теперь их было больше, и лежали они на ней открыто, без служебной ткани и без возможности сделать вид. Крис на долю секунды поднял глаза к потолку, боясь смотреть дольше, потом вошёл и выключил воду.

— Грейс.

Она вздрогнула и не сразу его узнала. Смотрела снизу пустыми мокрыми глазами, в которых паника доходила до реальности с опозданием.

Крис опустился на колено у кабины.

— У тебя было не заперто, ты не отвечала, я волновался и приехал. Слышишь меня?

Она неуверенно кивнула. Он снял с крючка большое полотенце и осторожно накинул ей на плечи поверх мокрой футболки. Двигался он неловко от собственной тревоги: слишком высокий и широкий для такой ванной, с руками, которые могли выламывать двери, а теперь боялись задеть синяк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Встанешь?

Ноги приняли вес не сразу. Крис подхватил её под локти, обходя шею и талию, места, где видел чужие следы, поднял и вывел из кабины, укутав полотенцем плотнее. Она шла босиком и оставляла на плитке мокрые следы, почти не глядя под ноги.

— Ты пила? — спросил он уже в коридоре.

— Вино.

— Сколько?

— Бутылку.

Он коротко выдохнул через нос.

— Хорошо. Сейчас вода и сухая одежда, потом решим, что дальше.

Говорил он низко, почти ворчливо, словно порядок слов мог удержать их обоих от чего-то худшего. Довёл её до дивана, усадил, заменил мокрое полотенце пледом с кресла и сходил в спальню за чистой футболкой и спортивными штанами из её шкафа. На мокрую футболку Леона, которую она всё ещё не сняла, он посмотрел один раз. Узнал ли, понял ли, она не знала.

— Переоденешься сама? Я выйду в коридор.

Грейс сжала плед у груди.

— Не уходи далеко.

Просьба вышла едва слышной. Крис замер.

— Я буду за дверью. Скажешь, зайду.

Переодевалась она долго. Мокрая ткань липла, пальцы не слушались, волосы лезли в лицо. Когда она открыла дверь, Крис стоял в коридоре спиной к ней и упирался ладонями в стену так напряжённо, будто держал на плечах весь дом.

— Готово.

Он повернулся и смотрел только ей в лицо, не опуская взгляд на шею и ключицы. Провёл её к дивану и сел перед ней на колени, чтобы ей не приходилось смотреть снизу вверх: большой, с мокрыми от её воды рукавами и серым от тревоги лицом.

— Милая, что с тобой?

Слово вырвалось у него не ласково даже, а испуганно, как если бы он нашёл её под завалом и всё ещё не верил, что успел.

Грейс смотрела на его лицо и на руки у своих коленей. Крис не касался её. Сначала он выключил воду, укрыл, вывел из ванной, принёс сухую одежду — и только потом заговорил. У Грейс снова поплыло лицо: рот дрогнул, дыхание сорвалось, но звука не вышло.

Крис сел рядом. Спрашивать, можно ли обнять, было уже поздно для вежливости и рано для права, поэтому он медленно положил руку ей на плечи и дал секунду, чтобы отстраниться. Грейс не отстранилась. Тогда он притянул её к себе крепко, всей шириной груди, подбородком к макушке, закрывая от комнаты, от мокрой ванной, от цветов на столе и от двери, которую она забыла запереть.

Она нашла его руку под пледом, сначала случайно, потом сжала. Пальцы у неё были холодные, влажные и слабые. Крис накрыл их ладонью и стал водить большим пальцем по костяшкам, медленно, одну за другой, словно пересчитывал: вот, вот, вот, ты не одна. Грейс вцепилась в его руку сильнее.

— Я не хотела, чтобы ты видел.

Он ответил не сразу. Она чувствовала его дыхание у своих волос, тяжёлое, сдержанное.

— Я не должен был так заходить. Но дверь была открыта, вода лилась, ты не отвечала, и я выбрал быть мудаком, который влез, а не хорошим человеком, который ждёт снаружи.

Грейс закрыла глаза.

— Не про это.

Он понял. Палец на её руке остановился на секунду и снова пошёл по костяшкам.

— Сейчас я вижу, что ты мокрая, пьяная, замёрзшая и довела себя до того, что сидела в душе в одежде. Остальное увижу потом.

— Ты уже видел.

— Да.

Она беззвучно всхлипнула.

— И ты не хочешь уйти?

Крис на секунду закрыл глаза, потом осторожно развернул её к себе, не заставляя поднимать голову.

— Грейс, посмотри на меня, когда сможешь.

Сразу она не смогла. Он ждал. Когда она всё-таки подняла глаза, он был близко, но оставлял ей воздух, и на лице у него стояла боль, настоящая, без благородной позы и без командирской ровности поверх раны. Ему было больно, и он не стал передавать эту боль ей, просто оставил при себе.

— Мне больно, — сказал он. — Врать не буду. Но я приехал не затем, чтобы тебе от моего лица стало хуже.

Она сжала его руку так, что у него побелели костяшки.

— Я всё ещё люблю его.

Крис кивнул, с трудом.

— Я понял.

— Я хочу перестать.

Сказала она почти по-детски, сухо и сорванно.

— Не знаю как. Он говорит, что не любит. Всегда так говорил. Ошибка, голод, ненависть, что угодно, только не то, чего хотела я. А я открывала. Шесть лет открывала, как последняя дура.

Крис молчал. Грейс смотрела на плед у себя на коленях.

— Сегодня я подумала, что, может, смогу. Если он не приедет. Если я не отвечу. Если ты... — Она запнулась и резко выдохнула. — Неважно.

— Важно.

Она мотнула головой.

— Нет. Это мерзко. Я не хочу делать из тебя верёвку, по которой вылезают из чужой постели.

Крис выдохнул, и в выдохе было столько злости, что она напряглась. Но злился он не на неё.

— Я не верёвка, — сказал он. — И ты не вещь, которую кто-то забыл у двери. Ты сидишь здесь, тебе плохо, и мне этого достаточно, чтобы остаться.

Грейс закрыла лицо свободной рукой, плечи у неё дрогнули.

— Не будь таким хорошим.

— Я не хороший. Я злой как чёрт.

Ей показалось, что она услышала улыбку, но улыбки не было.

— На него?

— Да.

Он помолчал.

— И на себя. Потому что хочу найти его и сделать так, чтобы он больше не подходил к твоей двери. А это не мне решать.

Грейс медленно опустила руку.

— Я бы открыла.

Она сказала это как есть, некрасиво, и Крис посмотрел на неё.

— Сегодня не откроешь.

— Почему?

— Потому что дверь закрыта. И я здесь.

Крис повернул замок и вернулся к дивану. Грейс заплакала тише прежнего. Он подтянул её ближе, уложил голову себе на грудь и накрыл пледом до плеч. Мокрые волосы холодили футболку. Крис гладил её руку, запястье, костяшки и ни разу не поднял ладонь к шее, где оставались чужие следы.

Через несколько минут он сказал:

— Я принесу воды. Встану на десять секунд. Слышишь меня?

Она кивнула, но пальцы не разжала. Крис посмотрел на их руки.

— Тогда вместе.

Он поднялся, не размыкая пальцев, довёл её до кухни и налил стакан воды. На столе стояли его цветы, уже чуть поникшие от духоты, но всё ещё красивые, странные, подобранные точно. Грейс увидела их и отвернулась.

— Я их испортила.

— Цветы?

— Всё.

Он поставил стакан перед ней.

— Пей.

— Ты не слышишь.

— Слышу. Поэтому сначала пей.

Половину стакана она выпила. Вода шла тяжело, почти больно. Крис забрал стакан, поставил в раковину и снова отвёл её на диван.

— Сегодня ты не решаешь всю жизнь. Сегодня ты пьёшь воду, спишь и не остаёшься одна с открытой дверью.

— А завтра?

Он сел рядом. Грейс посмотрела на него.

— Останься.

Он замер.

— Останусь.

— Не на полу у двери. Рядом.

Он сглотнул.

— Останусь рядом. Не трону тебя, если ты не попросишь.

— Знаю.

Она сказала это и вдруг поняла, что действительно знает.

Крис снял ботинки у дивана и лёг поверх покрывала, оставив между ними немного места. Грейс сама придвинулась ближе, просто добирая тепло, которое хотела не в замену Леону, а как тепло. Положила голову ему на грудь, снова нашла его руку и переплела пальцы. Крис на секунду растерялся, потом обнял её крепче, так, чтобы она могла развалиться и не упасть.

В ванной на полу всё ещё лежала мокрая футболка Леона.

Уснула Грейс ближе к утру, поверхностно, с провалами и вздрагиваниями, с хриплым дыханием. Несколько раз просыпалась и сразу искала его руку, и он каждый раз оказывался рядом, большой палец шёл по костяшкам, упрямо, как метроном. В какой-то момент она прошептала почти во сне:

— Я так хочу его сердце.

Крис не ответил, и она, наверное, уже не слышала. Он лежал и смотрел в серый потолок её квартиры, стараясь не шевелить рукой, чтобы не разбудить. Потом тихо сказал:

— Я знаю.

Глава 11

Грейс проснулась раньше него. Сначала от сухости в горле, потом от головной боли, тупой и тяжёлой, как чужая ладонь на затылке. Вино, слёзы, горячая вода и ночь без нормального сна выставили счёт сразу, без рассрочки. Она полежала несколько секунд, не двигаясь.

Крис спал рядом поверх покрывала, в футболке и брюках, с одной рукой у неё под плечами. Другой рукой он всё ещё держал её пальцы и даже во сне держал так, что она могла бы вытащить ладонь, но не провалилась бы в пустоту. Лицо во сне стало строже: усталость легла глубже, темнее проступила щетина, губы были сжаты, словно он и спящим что-то сдерживал. Ночью он просыпался каждый раз, когда она вздрагивала, ничего не говорил и только находил большим пальцем её костяшки.

Грейс смотрела на его руку поверх своей. Ночью Крис видел мокрую футболку Леона, синяки, слышал чужое имя у неё во сне. Всё равно укрыл пледом, дал воды, запер дверь и лёг рядом, не отпуская пальцев. Утром он был здесь.

Она осторожно высвободила пальцы. Он шевельнулся и не проснулся.

Встала она медленно, чтобы не поплыла голова. В комнате стояла утренняя серость. На кухонном столе темнел букет: ирисы за ночь чуть раскрылись, анемоны держали белые лепестки вокруг чёрных сердцевин, а эвкалипт пах прохладно и горько. Рядом лежал телефон. Сообщений от Леона не было, и больно от этого стало не сразу, что показалось ей странным.

В ванной она остановилась на пороге. Футболка Леона так и лежала на полу у кабины, тяжёлая, скомканная, с растянутым воротом, и от неё к сливу тянулась тонкая лужица. Грейс подняла её двумя пальцами, как улику, выжала над раковиной и бросила в корзину для белья. Потом достала обратно, потому что корзина предназначалась для нормальных вещей, и запихнула в пластиковый пакет под раковиной.

— Дура, — сказала она хрипло. Голос так и не вернулся.

В зеркале на неё смотрело чужое лицо: веки распухли так, что глаза казались меньше, белки были в красных прожилках, на нижней губе шла сухая трещина. Она почистила зубы, потом ещё раз, потому что во рту после вина стояла кислятина, умылась ледяной водой и запила таблетку прямо из-под крана. Капли из аптечки затекли в уголки глаз и потекли к вискам, холодные, и целую минуту она простояла с запрокинутой головой, разглядывая жёлтое пятно на потолке над лампой. Голова гудела по-прежнему, но внутри уже не было той мерзости, что вечером.

В спальне она достала из шкафа короткий топ и шорты, разложила на кровати, глянула на себя в зеркальную дверцу и убрала обратно. С вешалки снялся длинный тёмный халат из тонкого трикотажа, рукава до запястий, узкий пояс, разрез от колена. Она надела его и затянула пояс потуже. Ворот сходился высоко, но у ключиц следы всё равно выглядывали, и она села на край кровати с тональным кремом, растирала его пальцем, пока пятна не стали грязно-жёлтыми тенями, потом прошлась сверху пудрой. С левой стороны шеи, где были зубы, всё равно проступало, и она махнула рукой. Ей хотелось быть красивой для Криса.

Она заметила эту мысль уже с кисточкой в руке. Сначала было всё равно, стыдно стало позже, когда она поймала себя на том, что стоит перед зеркалом боком и смотрит, как ложится ткань на талии. После бутылки вина и рыданий без голоса она проверяла, красиво ли открывается нога при шаге и не соскользнёт ли ворот, если потянуться за чашкой на верхней полке. Она хмыкнула и провела по губам кремом. Если не выйдет, Крис не обидится, что она дала меньше, чем он ждал, и потом не станет припоминать ей эту неловкость.

На кухне она налила воды в чайник, смолола кофе и достала две чашки, а за вторую пришлось взяться обеими руками: пальцы ещё подрагивали. Запах кофе понемногу вытеснил из комнаты вино и сырую ткань. Она стояла босиком у столешницы, в тонком халате, и думала о том, как улыбнуться ему и не выглядеть человеком, которого всю ночь выворачивало наизнанку. О Леоне думала меньше, чем ожидала. Два раза он всё-таки вставал у неё перед глазами, у двери, с курткой в руке, и она прогоняла его, уставившись на кофеварку.

Крис проснулся от запаха кофе и сначала не понял, где она.

Рука нашла под пледом пустое место, пальцы сомкнулись на ткани, и он сел рывком, ещё толком не открыв глаз, готовый вскочить. Потом на кухне тихо стукнула чашка о блюдце, он выдохнул, потёр ладонью лицо и пошёл туда босиком, растрёпанный, с красной полосой от складки пледа на щеке.

Грейс стояла у кофеварки. На ней был тёмный халат с высоким разрезом, волосы она уложила, а красноту вокруг глаз замазала так, что почти не было видно. Крис остановился на пороге и на секунду забыл, зачем пришёл.

Грейс улыбнулась, коротко, одним уголком рта.

— Я сделала кофе.

— Проснулся, а тебя нет.

— Я здесь.

— Слышу. Всё равно успел испугаться.

Она опустила глаза к чашкам.

— Прости.

— Не извиняйся за то, что встала раньше.

Он подошёл, но остановился по другую сторону столешницы. Посмотрел на кофе, на цветы, на её руки, на лицо. Ниже шеи не смотрел. Грейс это заметила, и от этого ей стало легче и больнее одновременно.

— Ты плохо спал.

— Спал лучше, чем думал.

Он сказал это без насмешки, и она покраснела. Поставила перед ним чашку. Кофе вышел крепкий, ровный, хороший. Крис взял её обеими руками, глотнул и на секунду закрыл глаза.

— Спасибо.

— За кофе?

— За то, что ты на кухне.

Она не нашла, что ответить, и тогда он сказал сам, глухо и просто:

— Ты очень красивая утром.

Комплименты она принимать умела. На операциях, в барах, под мужскими взглядами: там всё было понятно, улыбка, дистанция, отказ или согласие. Эта фраза вошла иначе. Голода в ней не было, оценки тоже, Крис сказал это как факт, который ничего от неё не требовал.

— Я старалась.

Он посмотрел на неё поверх чашки.

— Вижу.

Горло сжалось. Грейс отвернулась к кофеварке, хотя кофе давно был готов.

— Не смотри так.

— Как?

— Как будто хочешь подойти и не подходишь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поставил чашку на стол.

— Я правда хочу подойти.

Грейс на секунду закрыла глаза.

— Иди.

Крис выждал, потом обошёл столешницу и встал рядом. Рука поднялась медленно, давая ей время передумать, и легла ей на запястье, туда, где ночью он гладил костяшки до рассвета. Грейс сама повернула ладонь, и пальцы сцепились. Она смотрела на их руки и думала, что с Леоном всё всегда начиналось с двери, рта, боли и невозможности остановиться, а с Крисом началось с пальцев, с того места, где можно разжать ладонь и всё равно не остаться брошенной.

— Я слышала, что сказала ночью, — произнесла она. — Про его сердце.

Рука у неё в ладони не остыла.

— Я слышал.

— Это было жестоко.

— Это было правдой.

— Тебе больно.

— Да.

Она подняла глаза. Он стоял очень близко, высокий, тёплый, невыспавшийся, с утренней щетиной и чашкой кофе у себя за спиной. Боль на его лице была настоящая, он не спрятал её целиком, только не положил ей на колени как долг.

— Я не хочу делать тебе больно.

— Тогда не притворяйся свободной, если это не так.

Грейс вдохнула. Фраза попала точно, но без удара.

— Я не свободна.

— Понял.

— Но я хочу.

Крис медленно кивнул.

— На сегодня этого достаточно.

Она посмотрела на него растерянно.

— Тебе правда достаточно так мало?

— Нет.

Ответ был быстрым и честным, и у неё дрогнули губы.

— Но я не собираюсь вырывать тебя из человека, к которому ты шесть лет приросла с мясом. Не хочу получить тебя куском, который оторвали в панике.

Грейс отвернулась, потому что глаза снова защипало.

— Ты говоришь слишком правильно для мужчины, который злится.

— Я злюсь. Очень. Просто умею не швырять это в тебя. Я убиваю нелюдей, Грейс. Я вообще не самый безопасный человек.

Она тихо рассмеялась, хрипло, но по-настоящему, и Крис посмотрел на неё так, будто этот смех стоил дороже сна.

Грейс шагнула ближе и уткнулась лбом ему в грудь, просто проверяя, выдержит ли. Он выдержал. Через секунду его ладонь легла ей на спину поверх халата, широко и тепло, без нажима, а другой рукой он всё ещё держал её пальцы.

— Я боюсь, что снова открою, — сказала она ему в футболку.

— Знаю.

Рука на спине стала тяжелее.

— Могу злиться. Могу не справиться. Могу сказать, что мне больно. Но уйти молча и оставить тебя на полу я не смогу.

Она закрыла глаза.

— Звучит как обещание.

— Это не красивое обещание. Это мой текущий план.

— У тебя скучные планы.

— Надёжные.

Он сказал это без игры, но уголок рта дрогнул.

Грейс подняла голову. Лицо её оказалось совсем рядом, и Крис посмотрел на её губы и тут же вернул взгляд к глазам, хотя пальцы на её спине на секунду сжались. Она почувствовала это, и её это не испугало. Ей понравилось, что он хочет: что он живой мужчина, а не святой санитар у кровати. Ему хотелось её, красивую, в тонком халате с открывающимся бедром, с голосом после слёз, и всё равно он стоял и ждал, пока она сама решит, что с этим знанием делать.

Она поднялась на носки и коснулась губами его щеки у края щетины. Крис замер всем телом. Поцелуй был крошечный, неожиданно робкий по форме, но после ночи на диване, душа, вина, Леона, синяков, цветов и утреннего кофе оказался таким интимным, что у обоих сбилось дыхание.

— Спасибо, что остался.

Он повернул голову совсем чуть-чуть, не пытаясь поймать её рот, позволяя ей уйти.

На столе остывал кофе. За окном начинался обычный серый день. В ванной под раковиной лежал пакет с мокрой футболкой Леона, а на столе стояли цветы Криса, тёмные и живые. Грейс взяла свою чашку и вдруг сообразила, что не спросила про сахар: он выпил кофе так, как есть, и она не знала, пьёт ли он его так всегда.

Глава 12

На часах было шесть тридцать, а к восьми они должны были сидеть в штабе.

Кофе остыл, но оставался хорошим. Крис пил его без сахара, и Грейс теперь хотя бы это знала. Сама она держала чашку обеими руками и пила маленькими глотками. Говорили они о пустом и рабочем одновременно: о пробке на въезде на базу, о технике из второй группы, который опять перепутал контейнеры, о новой схеме объекта, которую она вчера так и не дочитала. Разговор шёл ровно, как будто между ними не лежала ночь с мокрой футболкой, незапертой дверью, вином и её лицом у него на груди.

И было хорошо. Крис сидел напротив, большой, небритый, с помятым после дивана воротом футболки, держал чашку в ладонях и время от времени смотрел на неё так, что Грейс приходилось отводить глаза к столешнице. На ней был халат с узким поясом, голая ступня стояла на перекладине стула. Шея под тональным кремом ныла, и под кожей всё ещё оставалось слишком много Леона, но рядом с Крисом эта боль уже не командовала телом.

Крис глянул на часы.

— Скоро выезжать. Поедем вместе, я за рулём. Иди собирайся, я помою чашки.

Грейс моргнула. Простая бытовая фраза почему-то ударила: в ней помещалось всё обычное сразу, утро, чашки, дорога, штаб к восьми. Он просто брал руль на себя, пока у неё раскалывалась голова после вина и истерики, брал спокойно, как будто иначе и быть не могло.

— Хорошо, — сказала она.

В ванной она снова умылась холодной водой. Надела чёрную водолазку с высоким воротом и брюки, затянула ремень, убрала волосы так, чтобы лицо выглядело собраннее, подвела брови и чуть тронула ресницы тушью, а губы оставила без цвета. Всё как обычно, только сегодня у этого был адресат. Она поймала своё отражение и поняла, что красится для Криса. Штаб, камеры, чужие взгляды и следы Леона остались за дверью этой комнаты, а ей хотелось показать ему другую женщину: не ту, что он вытаскивал из душа, а ту, какой она умела быть, когда собирала себя по кускам и выходила к людям.

Крис сидел на барном стуле у кухни и уже работал: большой палец двигался по экрану телефона, брови чуть сошлись. Вымытые чашки стояли на сушилке, а полотенце лежало на краю раковины сложенным так аккуратно, как не складывает человек, который ночью выносил её из душа. Он поднял глаза и улыбнулся, тепло, как всегда.

После вина, слёз и ночи у него на груди обычная улыбка Криса задела её сильнее, чем должна была. Грейс поймала себя на простой мысли: хочется подойти и поцеловать его.

Она подошла. Крис не успел встать, только перевернул телефон экраном вниз. Грейс встала между его коленями, так близко, что ткань её брюк коснулась его ноги.

— Грейс?

В голосе было предупреждение, но не запрет. Она положила ладони ему на шею, провела пальцами выше, к скулам, и почувствовала под подушечками щетину, горячую кожу и как каменеет челюсть.

— Можно я тебя поцелую?

Несколько секунд он смотрел на неё, словно вопрос шёл до него издалека.

— Что ты сказала?

Она покраснела, но рук не убрала.

— Я спросила, можно ли тебя поцеловать.

Кадык у него дёрнулся.

— Можно. Да. Конечно, можно.

Сказал он это слишком серьёзно для поцелуя, и у неё дрогнули губы.

Она притянула его лицо к себе и поцеловала легко, проверяя. Губы у него были сухие и горячие, к такому не готовые, и он замер, будто боялся неверным движением всё разрушить. Она поцеловала верхнюю губу, потом нижнюю, медленнее, увлажняя их своим дыханием, и почувствовала, как под её пальцами по его шее побежали мурашки. В голове вспыхнуло: мой. Слово обожгло сразу. Нет. Не после Леона, не после всего, что он говорил про право, не после следов, которые ещё ноют под водолазкой. Она не заслужила так быстро хотеть другого мужчину себе в ладони. Но Крис сидел перед ней и держался из последних сил. Кулаки лежали у него на собственных бёдрах, он не касался её и хотел при этом так явно, что это было слышно по дыханию и по каменной спине. Грейс захотела услышать его стон. Захотела, чтобы он отдал ей хоть немного своего контроля.

Она углубила поцелуй медленно и влажно. Провела языком по его нижней губе и вошла глубже, почти лениво, но так точно, что Крис наконец выдохнул ей в рот низко и глухо, срывом сильного человека, который слишком долго стоял спокойно. Грейс почувствовала этот выдох животом. Пальцы сжались у него на скулах, она поцеловала его снова, дольше, и он ответил: сначала осторожно, потом уже без сил держать всю свою силу за зубами. Рот стал горячее и плотнее, дыхание сбилось. Руки он поднял, но на неё не положил, и они замерли в воздухе на полпути к талии.

Грейс сама опустила его ладонь себе на бок. Крис сжал ткань водолазки так осторожно, словно боялся нащупать под ней синяки, и от этого у неё что-то сломалось внутри. Она поцеловала его в нижнюю губу и отстранилась, между их ртами на секунду блеснула тонкая нить и порвалась. Крис остался сидеть с закрытыми глазами, и она почувствовала, как у него дрожат пальцы на её боку, крупно, заметно, как дрожат руки, когда несёшь слишком тяжёлое. У неё самой стоял ком в горле, и глаза щипало. Поцелуй был хороший, боли в нём не было ни капли, и, наверное, поэтому вдруг хотелось плакать.

— Крис?

Он открыл глаза. Командирской ровности в них не осталось, только ошеломление и такая осторожность, что Грейс захотелось заплакать всерьёз, только уже по другой причине.

— Я здесь.

Голос низкий, шероховатый. Она слабо улыбнулась.

— Ты так смотришь, будто я сделала что-то ужасное.

Он медленно выдохнул и ослабил хватку на её боку, но руку не убрал совсем.

— Ты поцеловала меня так, что я на несколько секунд забыл, где мой телефон, где выход и зачем нам вообще нужен штаб.

Она посмотрела на его губы: влажные, темнее обычного, чуть припухшие от её рта.

— Мне не очень стыдно.

— Заметил.

Смотрел он на неё уже иначе. Ночная ванная и её срыв остались позади, перед ним стояла женщина в чёрной водолазке, между его коленями, с руками у него на шее. Крис поднял ладонь и коснулся большим пальцем её подбородка, легко, оставив ей возможность отойти. Грейс осталась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я хочу поцеловать тебя в ответ, — сказал он. — По-настоящему. Как мужчина, который знает, что ты выдержишь.

У неё перехватило дыхание.

— Тогда поцелуй.

Он поднялся со стула медленно. Его рост и ширина плеч сразу заполнили всё пространство вокруг, и тепло, которое шло от него, было таким плотным, что стало трудно дышать. Грейс запрокинула голову. Крис взял её лицо в ладони и поцеловал сам.

Этот поцелуй был другим с первой секунды. Он накрыл её рот своим сразу, глубоко, жёстче, чем она ожидала, и в нём было столько месяцев ожидания, что она едва устояла. Ладонь легла ей на затылок, пальцы вошли в волосы и повернули голову так, как ему было нужно, другой рукой он подтянул её за талию и вжал в себя всем телом. Грейс почувствовала твёрдую линию груди и жар живота и то, как быстро его выдержка превращается в голую мужскую жадность.

Он раскрыл её губы языком, взял её рот медленно и густо, заставляя принимать каждое движение, провёл зубами по нижней губе, прикусил и тут же втянул эту лёгкую боль в новый поцелуй. Большой палец лёг под челюсть и приподнял её лицо, пока ладонь на талии сжималась сильнее. Грейс подалась к нему сама, скользнула руками по шее, потянула ближе, и из груди у Криса вырвался низкий звук, почти рык. Он поймал её губы ещё раз, глубже, грязнее, давая понять, сколько силы он держал в себе всё это время.

На секунду она растерялась. Его напор выбил из неё привычную собранность, осталась только жара во рту и пальцы, судорожно сомкнувшиеся на его плечах. Крис почувствовал эту слабость сразу. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха с губ сорвался тихий стон, мягкий, невольный, слишком откровенный, и ладонь у неё на затылке сжалась. Поцелуй стал требовательнее, язык вошёл глубже, заставляя её раскрыться ему целиком, а вторая рука скользнула с талии ниже, легла на ягодицу и рывком притянула её бёдрами к его бёдрам. Грейс качнулась в его руках, вжалась теснее и через ткань брюк почувствовала, как сильно он её хочет, твёрдо и горячо, не пытаясь этого скрыть. Она застонала уже в открытую, ему в рот, и подняла ногу, обхватывая ею его бедро.

Он развернул её спиной к столешнице, край врезался ей в поясницу, и она даже не заметила боли. Его рот ушёл с её губ, прошёл по челюсти к уху, прикусил мочку, и она запрокинула голову, цепляясь пальцами за его волосы. У ворота водолазки он остановился. Губы замерли на краю чёрной ткани, где под ней прятались следы Леона, и дальше он не пошёл. Только выдохнул ей в кожу, горячо и тяжело, и поцеловал в челюсть ещё раз, в том месте, где было чисто.

У Грейс сжалось горло. Она поняла, что он делает: целует её и обходит всё, что болит.

— Крис.

Имя сломалось посередине. Он оторвался от неё и упёрся лбом в её лоб, глаза закрыты, дыхание тяжёлое, руки всё ещё держат её лицо.

— Нам нужно быть в штабе к восьми.

Грейс почти рассмеялась, но смех застрял.

— Ты сейчас правда думаешь про штаб?

— Нет. Поэтому и говорю вслух. Мне нужно напомнить себе, что за этой кухней есть мир.

Она положила ладони ему на грудь. Сердце под ними билось сильно и часто.

— Ты справляешься?

Крис открыл глаза.

— Хуже, чем показываю.

— Хорошо.

Он тихо усмехнулся.

— Тебе нравится?

— Да.

Ответ вышел слишком честным. Крис посмотрел на неё внимательно, уже без улыбки.

— Грейс, я хочу тебя. Это не пройдёт, когда я сяду за руль и отвезу нас на базу. Но я не хочу, чтобы наш первый раз вырос из вчерашней ночи и из попытки доказать себе, что ты можешь.

Она сглотнула.

— Я не доказываю.

— Верю.

— Я хотела поцеловать тебя, потому что ты улыбнулся. И потому что утром я думала, как буду выглядеть, когда ты проснёшься.

У него что-то дрогнуло в лице.

— Это было из-за тебя, — добавила она тише.

Он наклонился и поцеловал её ещё раз, коротко, плотно, почти нежно, но с горячим остатком того глубокого поцелуя, от которого у неё всё ещё слабели колени.

— Тогда я запомню именно так.

Грейс закрыла глаза. Ей хотелось остаться на этой кухне, с кофе и цветами, с ощущением, что тело может выбирать что-то кроме старой боли. Но за окном серело рабочее утро, в штабе ждали карты и доклады, и жизнь не собиралась устраивать им выходной.

Крис убрал руки первым.

— Собери документы. Я прогрею машину.

Она кивнула. Он взял телефон и ключи, остановился у двери и обернулся.

— И, Грейс.

— Да?

— Ты правда очень красивая сегодня.

Она опустила глаза, чтобы он не увидел, как сильно это попало.

Он ушёл в прихожую. Грейс осталась у столешницы и коснулась пальцами губ, которые горели уже не от Леона. Во дворе завёлся двигатель. Она отняла руку ото рта и пошла за документами, а в ванной прошла мимо шкафчика под раковиной, где лежал пакет с мокрой футболкой, не открывая дверцу. Во рту у неё держался вкус кофе и Криса.

Глава 13

Неделя после первого поцелуя получилась странной.

Грейс ждала, что всё станет неловким: что Крис начнёт вести себя осторожнее, чем нужно, или, наоборот, решит, что теперь имеет право подниматься к ней вечером, класть ладонь на талию и смотреть на её губы при людях. Он не сделал ни того, ни другого. Он просто начал приезжать по утрам.

Ровно в семь пятнадцать тёмный внедорожник уже стоял у бордюра с включённым обогревом и двумя бумажными стаканами в держателе. Наверх Крис не поднимался и в дверь не звонил, писал коротко: «Я внизу». Грейс спускалась в чистой водолазке, с собранными волосами и лёгким макияжем, который снова начал нравиться ей самой, а он выходил из машины, открывал ей дверь, отдавал стакан и смотрел так, будто каждое утро заново проверял, можно ли ему радоваться.

— Доброе утро.

— Доброе.

Она садилась, пристёгивалась и грела ладони о картон. Кофе всегда был хороший, после тяжёлых выездов покрепче, иногда с корицей, хотя она ни разу не просила. Один раз в него положили апельсиновую цедру, и Крис сидел с таким сосредоточенным лицом, как на разборе оперативного провала.

Грейс сделала глоток.

— Ты рисковал.

Он смотрел на дорогу.

— Да.

— Получилось.

Уголок его рта дрогнул.

— Принято.

Целовал он её по дороге на базу. Обычно уже на парковке, когда мотор ещё работал, за стеклом серел штаб и мимо проходили люди с папками и оружейными кейсами. Крис глушил двигатель и поворачивался к ней, Грейс отстёгивала ремень и наклонялась. Сначала поцелуй бывал мягким, утренним, почти сдержанным, потом глубже. Ладонь ложилась ей на затылок поверх волос, а вторая оставалась на руле или на подлокотнике, сжатая так, будто только она и удерживала его от лишнего. Он хотел её, это чувствовалось кожей, слышалось в дыхании и в том, как понижался голос, когда после поцелуя надо было сказать что-нибудь обыденное. Но к себе он её не тащил и не делал из каждой близости следующую ступень. Целовал так, словно поцелуя достаточно, если это всё, что она может дать сегодня.

Вечером он отвозил её домой и наверх опять не поднимался. Иногда машина стояла у подъезда пять минут, иногда двадцать. В салоне пахло кофе, кожей, оружейным маслом и её шампунем после душа на базе. Они говорили о маршрутах и о людях, которых обоим хотелось выставить из штаба без выходного пособия, а потом разговор обрывался сам. Грейс поворачивалась к нему, и Крис уже смотрел.

В темноте его поцелуи становились тяжелее, глубже и медленнее. Большой палец скользил по её скуле, рот раскрывался под её ртом горячо и беззащитно, иногда у него вырывался низкий выдох, почти стон, и от этого её уносило сильнее, чем от любого грубого слова Леона. Ей хотелось слышать это снова, хотелось знать, где у него ломается контроль, только теперь не для того, чтобы разрушить. Скорее чтобы открыть.

Останавливался Крис всегда первым. Отстранялся на два сантиметра, упирался лбом в её лоб и несколько секунд дышал с закрытыми глазами.

— Иди домой.

— Ты меня выгоняешь?

— Пытаюсь довезти тебя до утра без глупостей, за которые ты завтра будешь на себя злиться.

— А ты?

Он открывал глаза.

— Я уже злюсь.

Она улыбалась и выходила. Дома иногда стояла у окна и смотрела, как его машина сворачивает за угол, потом снимала ботинки и водолазку, смывала макияж, пила воду и замечала, что не ждёт сообщения от Леона. Почти не ждёт. Это «почти» оставалось там, как старая привычка: телефон экраном вверх, ухо цепляется за вибрацию, сердце на секунду проверяет дверь. Но теперь между сигналом и болью появилось расстояние, и в нём умещались утренний кофе, рука Криса на её затылке, его пальцы, стиснутые на руле, букеты без подписи и тяжёлое «я здесь», которое он говорил не как клятву, а как факт.

Перемены заметили раньше неё. Техник в штабе сказал, что Грейс стала меньше похожа на человека, который мысленно убивает принтер. Медик отметил нормальное давление. Один из бойцов спросил, не сменила ли она духи, и она ответила, что это сон, редкий препарат. Крис услышал и весь день прятал улыбку при свидетелях.

О Леоне она думала реже. Любить его меньше она не стала: любовь была старая, глубокая, вросшая. Но теперь она не занимала каждую клетку. Иногда Грейс целый час работала и ни разу его не вспоминала, а иногда просыпалась не с его именем на языке, а с мыслью, какой кофе сегодня привезёт Крис.

Потом Леона отправили в Испанию, и узнала она об этом не от него. В штабе это прошло закрытой сводкой: высокий приоритет, президентская линия, сельская зона, местные культы, биологическая угроза неизвестного типа. Фамилия Кеннеди стояла в списке допуска на второй странице. Грейс прочитала её один раз и перестала слышать разговор вокруг.

Испания оказалась ужасной. Даже в документах, где всё старались высушить до формулировок, сквозила паника: пропавшая девушка, деревни без связи, старые объекты, чужие деньги, религиозная дрянь и слишком много людей, которые на фотографиях улыбались как мёртвые.

Крис увидел её лицо и при всех ничего не спросил. Вечером он довёз её до дома и остался в тёмной машине, положив руки на руль.

— Это он.

Грейс ответила честно.

— Да.

Крис кивнул.

— В поле он хороший.

Она закрыла глаза, и от этих слов стало больнее. Он не стал её успокаивать пустыми обещаниями, его собственная боль слышалась в паузе между фразами, сдержанная и тяжёлая, и он дал ей единственное, на что можно было опереться: Леон хорош в поле.

— Я знаю, — сказала она сухо. — Но мне страшно.

Крис повернул голову.

— Я вижу.

Она ждала, что он отстранится. Он только положил ладонь ей на руку, на костяшки, туда, где уже знал дорогу.

— Сегодня я могу подняться, если попросишь. Или остаться в машине, пока ты зайдёшь. Как тебе будет легче.

Грейс смотрела на его руку.

— Поднимись.

Он поднялся. Ночь он проспал на диване, а она сидела рядом и смотрела на тёмный экран телефона, и между ними сохранялась бережная дистанция. Свой страх она ему не объясняла, и он относился к нему как к ране: приносил воду, проверял новости по своим каналам и каждый раз говорил одно и то же.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пока ничего нового.

На третий день от связного пришло подтверждение.

«Кеннеди возвращён. Задача выполнена. Жив».

Грейс прочитала и села на край стола: ноги на секунду перестали держать. Конечно, справился. Она закрыла лицо руками. Вместо слёз вышел длинный выдох; только после него стало понятно, как сильно она всё это время была напряжена.

Крис стоял у карты. Потом всё-таки подошёл и поставил рядом чашку кофе.

— Жив?

Грейс кивнула.

— Жив.

— Хорошо.

В этом «хорошо» помещалось многое: его боль, его злость, его уважение и его решение не делать её облегчение своим унижением. Грейс взяла чашку, и руки у неё дрожали.

Между тем Леон возвращался из Испании другим человеком, хотя сам понял это не сразу. Сначала было дело: грязь на ботинках, кровь под ногтями, запах горелого дерева в замке, лязг наручников, крики Эшли в коридорах, деревенские с чужими глазами, заражённые тела, которые ещё пытались что-то сказать. Вывести, удержать, стрелять, не умереть и не дать умереть ей. Потом появилась Ада.

Живая. Красный призрак, которого он шесть лет носил в себе как доказательство собственной верности, оказался женщиной с тёплым пульсом, оружием у бедра и собственным маршрутом, а улыбка у неё по-прежнему принадлежала прежде всего ей самой. Она была жива и выбрала остаться в стороне, и это оказалось хуже всего. Предательством здесь не пахло: для предательства нужен договор. Между ними были Раккун, ночь, выстрелы, его двадцать один год, её рука, потом исчезновение и падение, и вся эта память, которую он превратил в храм под открытым небом. А Ада просто жила дальше. Он тоже был частью её игры, фигурой из второго ряда, инструментом, который достают, когда нужен, и убирают, когда роль закончена, человеком, который поворачивает голову на её голос, потому что когда-то слишком глубоко её впустил.

Понял он это на острове. Ветер бил в лицо, за спиной надрывался двигатель, Ада смотрела на него с той спокойной ясностью, что всегда оставляла между ними расстояние, а потом выбрала дорогу, на которой для него места не нашлось. Ушла она деловито, как после закрытого задания. Сердце выдержало, но превратилось в кусок мяса под рёбрами, тупой и горячий, и его приходилось таскать вместе с бронёй, пистолетом, рацией и девочкой президента, которую надо было доставить живой.

После эвакуации его осмотрели, зашили и заставили подписать первые бумаги. Медик что-то сказал про обезвоживание и сотрясение, Леон кивнул. В душе вода смывала Испанию плохо: кровь уходила, а запах оставался. На теле проступали синяки и царапины от камня и от чужих рук. В зеркале он выглядел старше, чем вчера.

Шесть лет берёг пустое место, как семейную реликвию. Гениально, Кеннеди. Теперь он должен был хотеть Аду сильнее, ехать за ней до края карты, как мальчишка с дурным вкусом и выдающимися способностями к самоуничтожению. Вместо этого ему отчаянно захотелось к Грейс.

Мысль пришла позже и ударила сильнее любого желания. Он хотел в её руки, на её кухню, под её пальцы, которые иногда ложились ему на лицо. Хотел лечь рядом и оставить за порогом слова про нелюбовь и ненависть, перестать доказывать телом своё право. Просто остаться. Ремень лёг бы у двери, утро застало бы его рядом, и старый идиотский обычай, когда он сначала калечил, а потом выдавал жестокость за честность, наконец оборвался бы.

Позже, конечно. Он был слишком хорошо обученным идиотом, чтобы прийти к единственному человеку, к которому хотел, в первый же вечер и сказать хотя бы половину правды. Сначала он сел на край койки во временном медблоке, взял телефон и открыл её чат. Последнее сообщение было старым, она молчала. Большой палец завис над клавиатурой. Он набрал «Жив» и стёр, набрал ещё раз и снова стёр, потом напечатал «Мне нужна ты» и не успел закончить, потому что от одной этой мысли стало так стыдно, что он почти усмехнулся.

Отлично. Женщина из легенды оказалась живой и опять выбрала не его, и тогда он вспомнил о той, что шесть лет открывала ему дверь. Выдающееся дерьмо, Кеннеди, медаль за особые заслуги в области позднего прозрения вручить прямо в морге, когда всё закончится.

Он выключил экран и лёг на спину. Ада растворилась вместе с красным платьем, голосом в рации и силуэтом на фоне огня, и осталась Грейс. Её рука у него на щеке, её шея со следами, которые оставил он, рядом с чужими цветами, её усталое «я не знала, что сказать» у стола. Её любовь, которую он столько лет уродовал, пока она не начала искать тепло там, где за попытку согреться не наказывают.

Леон открыл глаза. В медблоке гудела лампа, за стеной кто-то кашлял, на тумбе стояли таблетки, вода и лежал чистый бинт. Мир снова был полон вещей, которые можно сделать правильно: выпить, лечь, дождаться транспорта, сдать отчёт. Он взял телефон, опять ничего не написал и, положив его обратно, сказал в пустую комнату: «Дурак».

Глава 14

После Испании Леона продержали в Вашингтоне: отчёты, медосмотры, закрытые комнаты, люди в костюмах, которым нужно было уложить произошедшее в папку. Звонил он редко. В первый раз — вечером, когда Грейс сидела с Крисом в машине у своего подъезда и они договаривали, во сколько завтра выезжать.

Телефон завибрировал у неё на колене. Крис увидел имя раньше, чем она успела перевернуть экран.

— Леон?

Она ответила и улыбнулась. Лицо изменилось раньше, чем она сама это заметила. Крис отвернулся к лобовому стеклу. Мокрый двор, три освещённых окна из десяти, вода на капоте. Слов Леона он не разбирал; из динамика доносился только сиплый усталый голос и знакомая усмешка, переживавшая вместе с Кеннеди всё подряд.

— Конечно, ты выжил, — сказала Грейс, прикрыв глаза. — Ты слишком упрямый, чтобы умереть туристом в Испании.

Крис достал ключи и прокрутил кольцо на пальце. Металл врезался в кожу. Он продолжал смотреть перед собой, пока Грейс слушала Леона, иногда коротко отвечала и прижимала телефон ближе к уху, когда связь шипела. Ничего между ними с Крисом в эту минуту не произошло — именно поэтому он запомнил её так хорошо.

Когда разговор закончился, экран ещё секунду светился в её руке. Грейс убрала телефон в карман.

— Прости.

— Всё нормально.

Собственный голос ему не понравился. Грейс тоже услышала, но спорить не стала. Только провела большим пальцем по краю чехла и убрала телефон глубже в карман.

Через два дня Леон позвонил снова, уже на базе. Грейс стояла у автомата с водой, потом отошла в конец коридора. Через стекло Крис видел её плечо у стены, опущенную голову, пальцы у рта. Она тихо рассмеялась. На секунду он перестал различать голоса вокруг. Потом повернулся к карте, разбил маршрут на три группы, отдал приказ и подписал рапорт, который мог подождать до утра. Ручка продавила бумагу у подписи, и он выбросил её в стакан с остальными.

Вечером он отвёз её домой. Утром привёз кофе. На парковке поцеловал. Днём они работали, вечером снова остановились у её подъезда. Всё было на месте, только теперь между ними ездил телефон в кармане Грейс, и время от времени он подавал голос.

Третий звонок застал их на её кухне. После выезда у Грейс снова разошёлся шов на боку; три часа она ходила по базе, пока Крис не заметил кровь на внутренней стороне водолазки. Теперь сидела на стуле, задрав ткань до рёбер, а он промывал рану и старался не давить сильнее нужного.

Телефон загудел на столе экраном вверх. Леон.

Грейс не взяла сразу.

— Ответь, — сказал Крис.

— Не надо.

— Не делай мне одолжение.

Она приняла звонок. Говорила недолго, больше слушала. Потом улыбнулась — виновато, тепло — и, когда Леон начал рассказывать про чиновника, объяснявшего ему полевую безопасность по бумажке, засмеялась, прикусив губу.

Крис заклеил пластырь по линии шва. Под пальцами Грейс едва заметно напрягся живот; он сразу убрал руку. Выбросил упаковку, вымыл руки, долго смывая с пальцев запах антисептика. Когда повернулся, она всё ещё слушала Леона, сидя с поднятой водолазкой, и улыбка уже сошла, но тепло на лице осталось.

— Мне пора.

У двери не поцеловал. Грейс вышла следом в прихожую, будто ждала привычного движения, но Крис уже застёгивал куртку. Он коснулся двумя пальцами её локтя — там, где не было раны, — и ушёл.

Через день он довёз её до дома и заглушил мотор. Ночь была мокрая, город блестел после дождя. Обе руки Крис оставил на руле. Грейс взялась за ремень, но не отстегнула.

— Крис?

— Мне нужен перерыв.

— От чего?

Он повернулся. В темноте салона лицо стало грубее, рот был сжат.

— От того, каким я становлюсь рядом с этим.

— С чем?

Он несколько секунд смотрел на неё.

— Я не могу каждое утро возить тебе кофе, целовать тебя у штаба, ждать, когда ты сама подвинешься ближе, и потом видеть твоё лицо, когда звонит он. У меня не получается быть таким хорошим. Я сижу рядом и считаю секунды, пока ты улыбаешься в трубку. Это уже не забота, Грейс. Это ревность, от которой я начинаю тебя бояться тронуть.

— Я не хотела…

— Знаю. Ничего от этого не меняется.

Грейс так и сидела с ремнём в руке.

— Поднимись.

— Зачем?

— Здесь не надо.

Крис собирался отказаться. Потом посмотрел на мокрую прядь у её виска, на складку между бровями и кивнул.

В квартире было тепло. У дивана горела лампа, на столе стояла чашка с остатком чая, книга лежала на подлокотнике корешком вверх. Здесь уже появилось несколько его вещей: запасная зарядка у розетки, кружка на сушилке, тёмная толстовка на спинке стула. Крис вошёл в мокрой куртке и остался в прихожей, чувствуя грязь на подошвах и собственное присутствие в её доме слишком отчётливо.

Грейс повесила куртку.

— Снимай.

— Я ненадолго.

Она замерла, услышала в этом уже принятое решение и ушла на кухню. Крис прошёл следом, но куртку не снял.

— Ты сказал «перерыв». Что это значит?

— Что я хочу уйти раньше, чем скажу то, что потом не заберу.

Грейс налила воды и поставила стакан на стол. Он не притронулся.

— Тогда говори сейчас.

Крис коротко усмехнулся и прошёл ладонью по мокрым волосам. С куртки на пол капала вода. Грейс смотрела на него через стол, не садясь.

— Правда хочешь? Я неделю смотрю, как ты от его звонков оживаешь. Ты сама это видишь? У тебя меняется лицо. Голос. А я рядом стою и каждый раз чувствую себя следующим в очереди.

— Не надо.

— Уже надо, Грейс. Я месяц держу руки при себе. Месяц. Целую тебя так, чтобы ты в любой момент могла отойти. Жду, пока сама приблизишься. Говорю себе: дай ей время, не лезь, не доказывай, что ты лучше. Я тебя люблю и всё равно жду.

Он ударил ладонью себя в грудь, тише добавил:

— А он не ждал.

Грейс закрыла глаза.

— Крис.

— Я видел тебя после него. В душе. На диване. Утром на кухне, когда ты замазывала шею тональным и делала вид, что просто плохо спала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она открыла глаза.

— Хватит.

— Видел синяки. Следы зубов. Я потом целовал тебя у самого воротника и знал, что под ним. И каждый раз думал только об одном: не сделай ей ещё больнее.

Пальцы Грейс сжали край стола. Крис увидел белые полукружья ногтей, но остановиться не смог.

— Хватит.

Крис замолчал на секунду. Тюльпаны на подоконнике уже раскрылись, лепестки потемнели по краям. Он отвёл от них взгляд.

— Я ненавижу представлять тебя с ним. Его руки на тебе. То, как ты потом всё равно ждёшь звонка. Хочу стереть это с твоей кожи, хотя не имею права даже просить тебя снять свитер.

— Ты сейчас слышишь себя?

— Слышу.

Он провёл ладонью по лицу.

— И самому от себя мерзко. Но меня выворачивает, Грейс.

Она смотрела на него уже иначе. Плечи опустились, лицо стало неподвижным. Крис впервые за вечер почувствовал, что потерял её внимание: Грейс стояла напротив, но взгляд ушёл куда-то дальше него.

— Ты меня сейчас грязной делаешь.

Крис открыл рот. Ответ не вышел.

— Я говорю про него. Про себя.

— Нет. Про меня тоже.

— Я не…

— Ты почти назвал меня шлюхой.

Он вздрогнул.

— Нет.

— Слово не сказал. Всё остальное сказал.

Крис хотел возразить и не смог. Грейс тихо усмехнулась. Рот дрожал.

— Хорошо, милый. Тогда встань в очередь.

— Грейс.

— Так ведь? Он взял, ты ждёшь. Он оставил следы, ты благородно не трогаешь. Он плохой, ты хороший. Удобная арифметика.

Крис шагнул к ней.

— Не надо моими словами…

— Твоими. Ты их сюда принёс. В мой дом.

Она ткнула пальцем себе в грудь. Голос сорвался. Грейс резко вдохнула, закрыла рот ладонью и согнулась над раковиной. Сухой спазм прошёл по телу. Крис дёрнулся к ней и остановился, когда она подняла руку.

Не подходи.

Она выпрямилась. Глаза уже покраснели.

— Знаешь, что я про тебя думала? Что рядом с тобой можно нормально. Ты не лезешь, не давишь, не смотришь на меня как на вещь, которую надо отвоевать. Ты целуешь, и я думаю: может, я тоже так умею. Просто хотеть человека. Не после кого-то и не вместо кого-то.

Крис стоял у окна, не двигаясь.

— Я к тебе потянулась. Немного. Мне и этого было страшно. Я утром выбирала платье, потому что знала, что ты заедешь. Я стала оставлять вторую чашку. Я разрешила тебе держать меня за руку, когда сама её от всех убирала. А ты взял ровно то, чего я про себя боюсь больше всего, и сказал это вслух.

— Грейс, прости.

— Нет.

— Я понял.

— Нет, не понял!

Она отшатнулась, бедро ударилось о край стола. Чашка подпрыгнула.

— У меня ничего другого не было, понимаешь? Ни нормальной любви, ни нормального «я рядом». Эта больная штука с ним — всё, что я знала. И я из неё к тебе полезла. Я пыталась.

Последние слова она уже кричала. Голос ударился о маленькую кухню, и Крис на секунду увидел её такой, какой никогда не видел на задании: без привычной сдержанности, с мокрым лицом, с руками, которые некуда деть.

Крис шагнул ближе.

— Я знаю. Теперь знаю.

— Поздно.

— Я не имел права.

— Да!

Грейс дышала ртом, вся дрожала. Потом голос снова сорвался, но она продолжила:

— Ты взял самое мерзкое, что я сама про себя думаю, и подтвердил. Даже слово не понадобилось. Я его и так услышала.

— Я так не думаю.

— Тогда зачем сказал?

Крис молчал.

Он протянул к ней руки автоматически, тем движением, которым подхватывал её после ранений и вытаскивал из машин. Грейс отшатнулась раньше, чем он успел коснуться.

— Дай мне…

— Убирайся.

— Грейс…

— Из моего дома.

Он остановился.

Она схватила стакан, который наливала для него, и швырнула в стену у двери. Стекло разлетелось, вода пошла вниз по обоям.

— Вон!

Крис застегнул куртку. С первого раза не попал молнией в замок.

У двери всё-таки оглянулся.

— Ты нужна мне.

Грейс зажмурилась.

— Не смей сейчас.

Он сглотнул.

— Прости.

— Вон.

Дверь закрылась. Крис несколько секунд стоял на площадке. За деревом что-то упало, потом он услышал её плач — громкий, сорванный, без попытки приглушить. Рука поднялась к двери и остановилась в нескольких сантиметрах от дерева. Он мог постучать. Мог сказать ещё одно «прости», войти, если она откроет, и опять сделать её боль центром собственного желания всё исправить. Грейс велела уйти. Крис опустил руку и пошёл вниз.

На следующей площадке пришлось взяться за перила. Он стоял там, пока ноги снова не стали слушаться. Ещё в машине Крис понимал, насколько близко подошёл к срыву. Надо было уехать. Вместо этого он поднялся за ней, потому что отказать Грейс, когда она просила остаться, оказалось легче только в воображении.

До этого вечера он никогда не думал о ней теми словами, которые произнёс на кухне. Ни когда видел синяки, ни когда касался воротника над ними. Ревность нашла самое грязное место и заговорила оттуда. Теперь эти слова оставались у неё дома вместе с осколками.

Крис дошёл до машины, сел за руль и не завёл мотор. В салоне ещё пахло её кремом для рук и кофе, который он привозил утром. Ключи лежали в ладони; зубцы продавили красные следы. Наверху в окне Грейс горел свет. Он смотрел на него, пока дождь не затянул стекло полностью.

Она простояла на кухне, пока внизу не хлопнула дверь подъезда. Потом медленно села на пол у нижнего шкафчика. Осколки блестели у стены, вода стекала на плинтус. На подоконнике стояли его тюльпаны. Один лепесток упал на доску и прилип к мокрому стеклу. Грейс смотрела на лужу у стены и не вставала, пока вода не добралась до носка босой ноги.

Глава 15

На следующий день Грейс пришла на базу вовремя. Волосы собраны, лицо чистое, одежда без складок. На совещании она уточнила маршрут, исправила ошибку в карте, отдала документы и ни разу не перепутала цифры.

К обеду кофе остыл в бумажном стакане. Воду она открыла, но не пила. Еду из столовой даже не взяла. Когда кто-то поставил рядом контейнер с сэндвичем, Грейс подвинула его к краю стола и забыла. После обеда исчезла в архиве и вернулась с папкой под мышкой и таким лицом, что Крис перестал слышать половину доклада.

Он стоял у карты, отвечал людям, подписывал маршруты. Через комнату видел её профиль, пальцы на краю папки, слишком прямую спину. Каждый раз, когда она вставала, взгляд сам проверял, не пошатнулась ли. Подойти не мог. «Прости» было мало. «Поешь» после вчерашнего звучало так, будто он снова претендует на право распоряжаться её телом. Он ничего не сказал. В конце дня забрал со стола нетронутый сэндвич и выбросил только после того, как она ушла.

На второй день Грейс двигалась ещё меньше. Шерри спросила, всё ли нормально. Грейс улыбнулась и сказала, что много работы. Крис вышел в коридор раньше, чем успел вмешаться. У стены сжал кулак, потом разжал. Бетон остался цел.

На третий день Леон вернулся из Испании.

Вашингтон отпустил его раньше, чем планировали, или он сам нашёл способ выбраться из кабинетов. В самолёте он почти не спал. В машине от аэропорта смотрел в окно, пока мимо шли мокрые улицы, и видел не их. В висках ещё стояли холодный камень, голос Эшли, слишком длинные коридоры, оружие в руке, которое никак не хотелось отпускать даже после возвращения.

О Грейс он думал всё чаще по мере того, как город становился знакомым. Помнил её кухню, свет у окна, привычку держать чашку обеими руками. В Испании эти детали приходили странно: среди выстрелов, в машине, когда Эшли засыпала на сиденье, в коридоре замка, где пахло камнем и сыростью. Никакой романтики в этом не было. Мозг просто снова и снова возвращал человека, рядом с которым Леон мог хотя бы несколько минут не держать лицо.

В Испании он несколько раз ловил себя на одной мысли: если выберется, поедет к ней. Не в штаб и не домой. К ней. В конце концов перестал спорить с собой.

Он приехал без предупреждения. По дороге один раз набрал её номер и сбросил до первого гудка. Потом убрал телефон в карман и всё равно поехал дальше.

Грейс открыла дверь и осталась в проёме.

Леон сначала увидел привычное: домашняя одежда, пепельные волосы, босые ноги. Потом задержался на лице. Под глазами легли тени, скулы обозначились резче, кожа у висков стала почти прозрачной. На запястье осталась тонкая красная полоска, будто она слишком долго носила тугую резинку. Он поставил дорожную сумку у ноги и больше не двигался.

— Леон.

Она не отступила, освобождая проход.

Он понял это сразу.

— Не сегодня, — сказала Грейс.

Пальцы на ремне сумки сжались.

— Я понял.

Леон опустил глаза. Можно было просто уйти; именно этого от него сейчас и просили. Он уже повернулся бы, если бы не заметил, как Грейс держится за край двери. Не крепко, но слишком долго.

Он остался на площадке.

— Я скучал.

Она моргнула.

Леон выдохнул, провёл языком по треснувшей губе.

— Очень.

Никакой подходящей шутки не нашлось.

— Там я несколько раз думал, что не вернусь. И каждый раз потом думал одно: если всё-таки вернусь, поеду к тебе.

Грейс смотрела на него молча.

— Я не знаю, как это нормально сказать. Мне было плохо без тебя. Без твоего голоса. Без того, как ты смотришь на меня, когда я уже сам на себя смотреть не могу. Я звонил и потом полчаса сидел с телефоном в руке, потому что после твоего «жив?» становилось легче. Я тогда даже не понял, что это со мной.

Он не сделал ни шага.

— Можно я войду? Посидеть. Если нет — я уйду.

Грейс закрыла глаза на секунду, потом отступила.

Леон занёс сумку, поставил у стены и снял куртку. Куртка была ещё влажная после дождя, на плечах темнели капли. В прихожей он не прошёл дальше, пока Грейс не закрыла дверь. Раньше входил сюда без этой паузы: знал, где оставить оружие, где стаканы, где лежит запасное полотенце. Сейчас стоял рядом с собственной сумкой, как в чужой квартире.

— Чай?

— Не хочу.

Пауза вышла короткой.

— Ты ела?

Грейс отвела взгляд.

Он не стал спрашивать ещё раз. На кухне нашёл стакан, налил воды и поставил на стол. Сам сел напротив, оставив между ними всю ширину столешницы.

Несколько минут они молчали.

О Крисе она не сказала. Имя стояло слишком близко к вчерашней кухне, осколкам, голосу за дверью. Леон тоже не полез туда, куда его не звали.

Он начал говорить об Испании. Коротко, без красивой последовательности: камень, сырой холод, коридор, в котором за следующим углом снова могло оказаться что-то живое; Эшли, которую нужно было вывести; Луис; Краузер; собственные руки после всего, никак не перестававшие дрожать. Про Вашингтон сказал меньше: люди смотрели поверх папок и спрашивали одно и то же разными словами, пока произошедшее не становилось набором пунктов. В гостинице после первого разбора он простоял под душем минут двадцать, пока вода не стала холодной, и всё это время хотел услышать Грейс.

Она слушала, упершись ладонями в край стола.

Потом всё-таки взяла стакан. Сделала несколько глотков.

Леон проследил за движением и отвёл глаза.

— Я не пришёл за сексом.

— Я знаю.

— Хорошо.

Она посмотрела на его руки. Свежие царапины на костяшках, сорванная кожа у большого пальца, тёмная полоса под ногтем. Леон держал ладони на столе и не тянулся к ней.

Грейс протянула руку первой. Не до конца — остановила ладонь посередине.

Он посмотрел на неё, потом положил свою рядом.

Она коснулась его пальцев. Кожа у него была холодная после улицы, костяшки сухие и шершавые. Леон закрыл глаза. Только на один вдох. Потом развернул ладонь и осторожно сцепил пальцы с её пальцами. Не потянул к себе, не погладил большим пальцем — просто держал, пока она сама не сжала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Можно я останусь?

Грейс подняла глаза.

— Останься.

Он обошёл стол. У её стула остановился, коснулся волос у виска, провёл пальцами по щеке. Грейс сама наклонила голову к ладони.

Леон опустился перед ней на колени и обнял за талию. Лицом уткнулся в мягкую ткань свитера. Плечи под её руками были напряжены так, что казались каменными. Грейс чувствовала его дыхание животом: несколько слишком быстрых вдохов, потом длинный выдох. За всё время их связи он редко позволял себе такую позу — ниже неё, без возможности спрятаться за сексом или шуткой.

Грейс положила ладони ему на голову.

— Леон…

— Я скучал, — сказал он в ткань. — Думал, что сдохну там, и всё равно думал о тебе.

Она всхлипнула.

Он поднялся. Поцеловал её в лоб, потом в щёку, остановился у губ. Грейс вцепилась в рубашку и потянула его вниз.

Тогда сдерживаться стало труднее.

Поцелуй сразу вышел мокрым и тяжёлым. Его ладонь легла ей на затылок, другая — на плечо. Грейс держала его за шею, тянулась ближе, плакала и всё равно не отпускала рот. Леон первым отстранился, когда почувствовал соль на губах.

— Больно?

Она покачала головой.

Он не спросил почему. Большим пальцем стёр влагу у её подбородка, посмотрел на мокрый след на своей коже и только потом снова поднял глаза.

Грейс вытерла щёку ладонью и снова потянулась к нему.

Леон поднял её на руки. Она обхватила его за шею, уткнулась лицом в плечо. В спальне было темно; с кухни на пол падала полоска света. На стуле лежала её вчерашняя одежда, у кровати — тапки, один повернут носком к стене. Леон поставил её на ноги у края кровати и только потом сел рядом.

Он сел с ней на кровать и не спешил раздевать. Сначала целовал лицо, шею, плечо через ткань. Когда Грейс сама взялась за пуговицы его рубашки, пальцы дрожали. Леон поймал одну руку и прижал губы к костяшкам.

— Прости.

Она закрыла глаза.

— Не сейчас.

— Мне надо сказать.

— Леон…

Он отпустил её руку, но не отодвинулся.

— Я врал тебе. Долго.

Грейс перестала дышать на секунду.

— Когда говорил, что не люблю.

— Не надо.

Леон смотрел прямо.

— Люблю.

Она ударила его кулаком в плечо. Слабо. Потом ещё раз, уже в спину, когда он притянул её к себе.

— Ненавижу тебя.

— Я знаю.

— Не говори, что знаешь.

Он замолчал.

Грейс вцепилась в ткань у него между лопаток.

— Почему так поздно?

Леон прижался лбом к её виску.

— Потому что я трус.

Она заплакала сильнее.

После этого слов стало меньше. Он целовал мокрые щёки, рот, шею, и каждый раз, когда Грейс сама тянула его ближе, в его руках появлялось больше силы. Рубашка ушла на пол, потом её свитер. Леон не торопился с остальным: ладонями проходил по спине, рёбрам, талии, задерживался там, где раньше брал быстро, без права на паузу. Грейс чувствовала знакомые мозоли на пальцах, вес его колена на матрасе, тепло груди у своей кожи. Он был тем же мужчиной, которого она знала на ощупь лучше, чем хотела признавать, и при этом двигался рядом с ней иначе.

Грейс знала его тело до автоматизма, но этой осторожности не знала. Она сама направляла его руки, прижимала сильнее, когда хотелось силы, отводила, когда дыхание сбивалось не от желания. Леон следил за её лицом и каждый раз ждал движения навстречу. Когда его ладонь задержалась у внутренней стороны бедра, Грейс сама раскрылась шире. Только тогда он коснулся её там — медленно, без прежней торопливой жадности. Она закрыла глаза, а пальцы сразу нашли его плечо.

Когда он вошёл, Грейс резко втянула воздух и обхватила его ногами. Тело узнало вес раньше головы: грудь к груди, его предплечье рядом с её плечом, рот у шеи. Леон замер, пока она не подалась навстречу. Потом начал двигаться. Несколько раз темп сорвался быстрее, жёстче — привычка и голод всё ещё сидели в мышцах. Грейс удерживала его за плечи, и он замедлялся, пока дыхание снова не совпадало с её движением. Впервые знание её тела не давало ему преимущества; оно помогало слышать.

— Я люблю тебя, — выдохнул он ей в губы.

Грейс зажмурилась.

— Не говори.

Он поцеловал её и больше не повторял.

Её накрыло позже, тяжело, с дрожью в ногах и коротким вскриком ему в плечо. Грейс сжала его спину ногтями, и Леон сбился, но не ускорился, только прижал сильнее и удержал, пока волна не прошла. Сам сорвался следом, лицом в её шею, с одним хриплым звуком, который больше походил на её имя, чем на слово. Несколько секунд после он ещё держал вес на локтях, потом осторожно опустился рядом, чтобы не придавить её целиком.

Потом они лежали вплотную. Простыня сбилась у ног, Грейс стало холодно в плечи, и Леон подтянул край одеяла, не выпуская её из рук. Она несколько раз поднимала голову и целовала его сама — коротко, в рот, в подбородок, у края челюсти. Леон гладил волосы и руки. Просил прощения ещё раз, тихо, без длинной речи.

Она не сказала, что прощает.

Просто придвинулась ближе.

Под утро Леон уснул первым. Сон был поверхностный: плечо то напрягалось, то отпускало, дыхание на секунду сбивалось. Он лежал на боку лицом к ней, ладонь оставил на её талии.

Грейс не спала.

В сером свете его лицо выглядело резче. Трещина на губе, тени под глазами, щетина у челюсти. Грейс смотрела на мужчину, которого шесть лет ждала именно в этой постели, и не чувствовала ожидаемого облегчения. Ночь была настоящей, признание тоже. Вчерашняя кухня от этого никуда не исчезла.

Её тело успокоилось. В голове продолжали жить две кухни сразу: эта, где Леон налил ей воду и спросил разрешения войти, и вчерашняя, где Крис стоял у окна и говорил то, что она сама боялась о себе думать.

Она осторожно выбралась из-под руки Леона.

Он сразу шевельнулся.

— Грейс?

— Воды.

Пальцы на её талии разжались. Она надела по дороге его рубашку: собственная одежда лежала на полу, и искать её не хотелось.

На кухне было тихо. Грейс выпила воду маленькими глотками и увидела телефон на столе.

Ни одного сообщения от Криса.

Она села на пол у нижнего шкафчика — в том самом месте, где вчера кричала ему, чтобы он уходил. На стене остался маленький скол от стакана. Его ещё не успела убрать.

Она не хотела назвать ночь ошибкой. Слишком многое в ней было желанным и честным. Но, глядя на скол от стакана, Грейс увидела другое: вчера она только начала верить, что умеет двигаться в другую сторону, а ночью вернулась туда, где каждое движение знала наизусть.

Леон нашёл её через несколько минут. Остановился в дверях кухни.

— Можно?

Грейс кивнула.

Он сел рядом на пол, не касаясь. Колени пришлось согнуть почти к груди — кухня была тесная. Рубашка на Грейс доходила до середины бедра, рукава закрывали пальцы. Леон посмотрел на неё один раз и отвёл глаза к стене.

Молчали долго.

— Ты жалеешь, — сказал Леон.

Грейс закрыла глаза.

— Да.

Он выдержал паузу.

— О ночи?

— О том, зачем она случилась.

Леон посмотрел на скол на стене.

— Я не должен был оставаться.

Грейс повернулась к нему.

— Не забирай у меня ответственность.

Он усмехнулся без радости и опустил голову.

— Хорошо.

Она посмотрела на свои руки.

— Ты сказал, что любишь.

— Да.

— Это правда?

— Да.

Грейс провела большим пальцем по краю его рубашки у своего колена.

— А если я сейчас скажу, что не знаю, что с этим делать? Что внутри у меня ты, Крис, вчерашние слова и всё старое сразу?

— Значит, так и есть.

— Ты уйдёшь?

Леон не ответил сразу.

— Если попросишь. Сразу.

— А если нет?

— Сниму номер рядом. Здесь жить не буду. Звонить первым тоже не буду. Если понадоблюсь — буду рядом.

Грейс посмотрела на него.

— Испания тебя испортила.

— Есть такое.

Смех не вышел. Вместо него снова потекли слёзы. Грейс вытерла щёку рукавом его рубашки, раздражённо, как ребёнок, и только потом наклонилась, положив лоб ему на плечо.

Леон обнял только тогда.

— Я не хочу снова быть тем местом, куда ты падаешь, — сказал он ей в волосы.

Грейс закрыла глаза.

— А я не знаю, умеешь ли ты быть чем-то другим.

Его рука на её спине замерла, потом снова пошла вверх, медленно.

— Тогда пока не будем придумывать.

Через час он оделся. Грейс сидела на кровати, завернувшись в одеяло. На тумбочке стоял недопитый стакан воды. Усталость осталась, под глазами всё ещё лежали тени, но руки уже не дрожали.

Леон застегнул куртку.

— Я заеду в штаб. Потом сниму номер поблизости.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Я не буду звонить первым.

Грейс подняла глаза.

— Чтобы ты могла не отвечать вообще.

— Спасибо.

Он подошёл к кровати и остановился.

— Можно?

Она кивнула.

Леон поцеловал её в лоб.

— Поешь что-нибудь.

— Ты тоже.

Он ушёл.

Грейс осталась одна. В квартире пахло дождём, кожей Леона и вчерашним разбитым стаканом, хотя осколки она уже собрала. Она медленно подобрала одежду с пола, сложила его рубашку на край кровати, потом унесла на кухню пустой стакан. Окно открыла настежь. Холодный воздух прошёл по голым ногам, и только после этого Грейс взяла телефон со стола.

Примечание к части

Ребята-котята, если вы не хотите стекла в финале и предпочитаете более тёплый вариант развязки,

после 15-й главы

можно сразу переходить к

18-й (Леон)

или

19-й (Крис)

.

16-я и 17-я главы — альтернативный тяжёлый финал.

Часть 16. Стекло.

Следующая неделя тянулась дольше любой командировки.

Леон сказал, что не позвонит первым, и не звонил. Грейс знала это ещё тогда, когда он стоял у неё в прихожей с курткой в руках, и всё равно каждое утро хватала телефон раньше, чем открывала глаза. Пусто. К середине недели она проверяла и рабочую почту, и папку со спамом, вдруг он написал туда. Тишину она попросила сама и теперь ненавидела его за то, как аккуратно он её соблюдает. Ей хотелось, чтобы он хоть раз сделал по-своему, как делал всегда, и приехал среди ночи без предупреждения: она бы выставила его за дверь, но знала бы, что он пришёл.

В понедельник без десяти семь она обнаружила, что стоит у окна в куртке. Ровно в семь пятнадцать к бордюру подъезжал тёмный внедорожник с двумя бумажными стаканами в держателе, и она успевала спуститься, пока Крис ещё выбирался из-за руля. Сегодня внизу никого не было. Она простояла у стекла до двадцати пяти минут восьмого, потом вызвала такси и всю дорогу держала руки между коленями, потому что они дрожали. Во вторник она пообещала себе не подходить к окну и подошла.

В первый же вечер она вошла в квартиру и минут десять простояла в прихожей в пальто, с ключами в руке, а потом села на кухне с водой, которая в стакане нагрелась от её ладоней. В холодильнике стоял контейнер с рисом, разогретым ещё до всего и недоеденным, и к пятнице на нём завелось что-то белое. Выбросить его рука не поднималась, хотя пахло уже так, что дверцу она закрывала ногой.

На работе она улыбалась и поправляла чужие отчёты. Крис был рядом, только через два коридора и один лифт. Однажды двери разъехались, он увидел её внутри и пошёл на лестницу, хотя ему надо было на восьмой этаж. У карты она чувствовала на себе его взгляд, поднимала голову, а он уже говорил технику про южный вход. Она вдруг заметила, что на нём та же куртка, что в понедельник, и на рукаве появилось пятно от кофе, которого раньше не было. Ей захотелось подойти и оттереть его пальцем, и хорошо, что между ними тогда стояли три стола. Злиться она начала только на третий день, спокойно, как злятся на погоду. Леон, скорее всего, считал свою тишину подарком, а Крис считал, что извиняется, когда пропускает её вперёд на лестнице, и оба ждали, что она сама всё поймёт правильно и простит без единого слова. Эта роль ей надоела.

По ночам квартира шумела: холодильник, трубы, часы на стене. Музыку она включала и через минуту выключала, потому что любой голос казался лишним. Переписку с Леоном открывала, перечитывала «жива?» и «позже» и закрывала. В чате Криса последним стояло «Груз в 14:00, южный вход». Под ним она набирала «Мне плохо», стирала, набирала «Прости меня», хотя извиняться ей было не за что, и стирала тоже.

К концу недели ремень пришлось затянуть на другую дырку. Шерри заметила и ничего не сказала, но на следующее утро на столе у Грейс лежал бутерброд в фольге. Она съела половину, а вторая половина застряла в горле, и до вечера свёрток так и лежал у клавиатуры.

В пятницу они с Крисом чуть не столкнулись в коридоре и оба остановились. Три шага между ними хватало, чтобы промолчать. В руках у него была папка, и уголки картона он смял так, что они больше не разгладятся. Злости в лице не было, была усталость и то, что он плохо прятал, и ей на секунду стало так его жалко, что она чуть не позвала его по имени. Он открыл рот, но из переговорной окликнули, он обернулся, и пока он оборачивался, эта минута кончилась. Она кивнула и пошла дальше, свернула в туалет, заперлась в кабинке и простояла там четыре минуты, зажав рот сложенным полотенцем, чтобы не было слышно. Потом умылась, промокнула лицо бумагой, и когда вышла, внутри стало пусто и тихо: ждать она перестала.

Дома она долго сушила волосы. Платье взяла первое, чёрное, простое, потому что оно висело с краю, сверху пальто. Бальзам на губы, украшений никаких. Соблазнять она никого не собиралась, он и без того знал, что она его хочет. Перед зеркалом она постояла, пытаясь найти в лице женщину, которую можно просто любить, без оговорок, но там была только она сама, с запавшими щеками. Крис кричал про очередь. Хорошо, значит, будет очередь: она сама пойдёт и встанет в неё, чтобы никому не пришлось её туда ставить. Про себя она понимала, что это жестоко по отношению к нему, но ещё больше к ней самой, и всё равно пошла.

В такси пахло ёлочкой, водитель слушал радио. Телефон в сумке молчал, и это уже не задевало. У его подъезда она заплатила, вышла и постояла под фонарём, пока не почувствовала, что мёрзнет. Наверх пошла пешком, не дожидаясь лифта, и на площадке между этажами остановилась, потому что колени перестали слушаться. Постояла, держась за перила, и пошла дальше. Перед дверью дыхание сбилось: где-то в глубине всё ещё сидела глупая надежда, что он откроет и окажется другим. Она постучала.

Крис открыл сразу. Та же тёмная футболка, что в среду, щетина неделю не тронута, глаза красные, и по этим глазам она поняла, что спал он не лучше её. Он увидел пальто, убранные волосы и её лицо, которое ничего не просило, и сначала вообще не понял, что происходит, а потом понял слишком хорошо, и кровь отхлынула у него от щёк. Он молча отступил, и она вошла. На тумбочке в прихожей стояли два бумажных стакана из той кофейни, где он брал каждое утро, оба давно холодные, у одного плёнка присохла к краю. Она поняла, чей из них чей, и горло у неё сжалось так, что захотелось развернуться и уйти вниз по лестнице. Пальто она повесила в шкаф на плечики, аккуратно, как в гостях: пока делаешь что-нибудь аккуратное, руки трясутся меньше.

Он начал говорить и сразу сбился.

— Я каждое утро покупал два. Каждое, — сказал он. — Приезжал к твоему дому, стоял, потом ехал на базу. Не поднимался. Ты просила уйти, а я и это нормально сделать не умею: ушёл, вернулся, снова ушёл. В среду сидел под окном до часу. У тебя горел свет. Не зашёл.

Он смотрел в пол, потом на неё и снова в пол.

— Ты сказала, что я почти назвал тебя шлюхой. Не почти. Я назвал. Слова не было, но всё остальное там было, и ты услышала правильно. Я хотел ударить его, а попал в тебя. Я так про тебя не думаю, никогда не думал, но сказал же. Сказал, и теперь уже не отвертеться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не надо, — сказала Грейс.

— Дай я...

— Пожалуйста. Ничего больше не говори.

Голос у неё сорвался на «пожалуйста», и она испугалась, что заплачет прямо сейчас, до того как всё случится. Она подошла на два шага, встала на носки, потому что иначе до его лица было не дотянуться, и поцеловала его.

Он отстранился на полвдоха и взял её за плечо.

— Грейс. Ты не обязана.

— Знаю.

— Ты не за этим пришла.

— Я хочу.

Прозвучало это одновременно правдой и ложью, и она сама не могла понять, чего в этом больше. Крис смотрел на неё, и она видела, что если он сейчас спросит ещё раз, она либо расплачется, либо соврёт. Он не спросил, и она снова потянулась к его губам.

Дорогу в спальню она нашла сама, взяв его за руку. У кровати повернулась спиной и подняла волосы с шеи. Молния на платье шла от лопаток до поясницы, он потянул её вниз, и на середине она застряла, зацепив ткань. Он тихо чертыхался, дёргая замок, и Грейс вдруг засмеялась, один раз, коротко, и смех на выдохе чуть не превратился во всхлип. Крис замер.

— Просто расстегни, — сказала она в стену.

Платье сползло на пол. Под ним было чёрное бельё, и под кожей проступали рёбра так, что он помедлил. Она повернулась к нему и стянула с него футболку сама, положила ладони ему на живот, и он втянул воздух: руки у неё были ледяные. Он накрыл их своими и стал греть, дыша на пальцы, растирая ей костяшки большими, и вот это чуть не сломало её раньше времени. Она выдернула ладони и положила ему на плечи, чтобы он не видел, как они дрожат.

Он опустил её на кровать осторожно, как опускают на постель больного. Целовал шею, ключицы, приподнял её, чтобы расстегнуть лифчик, и она подставила спину. Кожа на груди была прохладная, сосок сжался под его ртом, она сжала в кулаке его волосы. Когда он поцеловал живот, а потом опустился ниже, она накрыла лицо рукавом собственного предплечья, потому что смотреть на него не могла. Он тихо отвёл руку, положил её на простыню и сказал:

— Дай посмотреть на тебя.

Она мотнула головой. Он больше не просил, только повернул её ладонь и поцеловал в середину. Потом вернулся к тому, что делал, и она услышала собственный вздох: она была готова, хотя рассчитывала не быть, и это ударило по ней сильнее, чем всё остальное. Тело помнило его руки, ту субботу, когда он гладил ей костяшки до рассвета, помнило утро на кухне, кофе и поцелуй у самого ворота водолазки. Она не собиралась хотеть его, а хотела. Кончила она с коротким сорванным звуком, на четверть стоном, на остальное чем-то другим, и Крис поднял голову.

— Ты плачешь.

— Нет.

— Грейс.

— Не останавливайся. Пожалуйста.

— Скажи, чтобы я перестал, и я перестану. Сразу.

— Не хочу, чтобы ты переставал.

Он поднялся над ней, упёрся локтями и вошёл медленно, не отводя глаз, и они замерли лоб ко лбу. Она обхватила его ногами и притянула ближе. Он двигался осторожно и глубоко, повторяя её имя, целиком, каждый раз целиком, и на этом «Грейс» у неё внутри что-то трескалось всё сильнее. Она чуть не сказала «я скучала по тебе», прикусила щёку изнутри так, что во рту стало солоно, и вместо этого потянула его ближе, ногтями по спине. Он закончил, уткнувшись ей в шею, и почувствовал, что шея мокрая, и не понял, чьи это слёзы, её или его.

Рядом она пролежала недолго. Одной ладонью гладила его по спине, сверху вниз, ровными долгими движениями, и в этом жесте было что-то такое, чего он не мог назвать. Он поймал её пальцы и прижал к губам.

— Останься.

— Не могу.

— Ты не простила?

Она долго молчала.

— Не знаю, — сказала наконец, и это была правда. — Я не знаю, Крис.

Одевалась она без спешки. Молнию на платье застёгивала сама, заведя руку за спину, получилось с третьей попытки, он привстал помочь, и она сказала: «Я сама». Волосы выбились у виска, она заправила их за ухо. Пальто вернулось на плечи. У двери она остановилась, потом вернулась на шаг и поцеловала его в лоб, коротко, сухими губами, и он почувствовал, как они дрожат у него на коже. Дверь закрылась. Он слышал, как она идёт по лестнице, потом внизу хлопнул подъезд.

Он остался сидеть на краю кровати. Простыня под ладонью ещё хранила её тепло и понемногу остывала. На кухне у неё он орал про очередь, про то, что стоит после человека, который взял всё, что хотел, а сегодня она пришла и дала ему место в этой очереди, ровно такое, каким он его описывал, и на шаг ближе не пустила. Плакала она при этом по-настоящему, он держал её мокрое лицо в ладонях, и объяснить, зачем она пришла, не смогла. Он встал, вышел в прихожую и открыл шкаф. Плечики, на которые она повесила пальто, висели пустые, чуть в стороне от его курток. Он вернулся в комнату, взял со стола тот стакан, что стоял слева, её, и выпил остывший кофе до дна, стоя, с плёнкой, которая липла к губам.

Часть 17. Стекло.

Шли недели, а к Леону и к Крису Грейс так и не пришла. Вставала в шесть, ела стоя у окна в коридоре то, что успевала схватить в столовой, а ночью просыпалась за минуту до будильника. Крису говорила «Редфилд», как в поле, и он ей «Эшкрофт». Каждое утро на краю её стола стоял бумажный стакан с корицей, ещё горячий. Она ни разу не спросила, чей он, и выпивала половину. Леон, как обещал, первым не звонил. Раз в неделю она писала ему одно слово: «Жив?» Он отвечал: «Жив. Ты?» Она отвечала: «Жива», и на этом они расходились.

Потом дали миссию. В переговорной Крис разложил на столе схему в три листа и стал вписывать в клетки фамилии карандашом. Свою группу собрал за две минуты. Фамилию Эшкрофт вписал в клетку «Третья, восточный обход» и провёл под ней черту с такой силой, что сломался грифель. Леон стоял у окна, скрестив руки, и когда Крис спросил, не нужен ли ему аналитик, ответил, не повернув головы:

— Своих хватает.

Грейс сидела с краю. Она посмотрела сначала на Криса, потом на Леона, а оба в это время смотрели на карту.

— Поняла, — сказала она и встала. Стул проскрежетал по полу.

На двадцать шестой минуте пропала связь. Крис стоял над картой в верхнем секторе и слушал в наушнике шипение, а его группа шла по коридорам, где за двадцать минут не попалось ни одного заражённого. Три раза он вызвал третью: «Эшкрофт, доложите». Три раза ему ответило шипение. Леон, стоявший рядом с оператором, ткнул пальцем в схему.

— Где третья?

— Восточный обход. Тепловых пятен там почти нет, безопаснее...

— Почти нет, потому что они ушли вниз! Они все ушли вниз, ты что, слепой?!

Он сорвал наушник и швырнул на стол так, что оператор отшатнулся. Крис увидел то же самое в ту же секунду: пустая карта, пятна, которые оказались следами, а не угрозой. По спине у него прошёл холод. Он открыл рот, а Леон уже был в дверях.

Они бежали по лестнице через две ступени, потом по техническому коридору, и Крис на ходу бросал в рацию: перекрыть север, медиков вниз, аварийный лифт открыть. Леон молчал. В наушнике треснуло, и голос Грейс прозвучал ровно, слишком ровно:

— Контакт. Восточный нижний. Три... нет, больше.

Потом пошли выстрелы. Молодой капитан кричал что-то про шахту, и Леон, не сбавляя шага, рявкнул в микрофон, хотя она его слышать не могла:

— Не к шахте! Не к шахте, придурок!

— Не вниз! — Грейс, задыхаясь. — Держим стену! Держи...

Чужой вопль. Шипение. Потом она снова, совсем близко к микрофону:

— Редфилд, у нас засада.

— Держись, — сказал Крис в связь.

Ответа не было. Он повторил то же самое ещё раз, тем же ровным голосом, как будто от повторения оно могло дойти.

Нижний сектор пах кровью и химией. Сначала попадались гильзы, потом отпечаток ладони на стекле, смазанный вниз. Живого бойца нашли за перевёрнутым стеллажом: того самого, которого Грейс оттащила в укрытие. Губы у него посинели, зубы стучали, и он вцепился Крису в рукав обеими руками.

— Она сказала держать стену... Сказала, вниз нельзя, а командир...

Крис взял его за разгрузку.

— Где она?

Парень смотрел сквозь него. Леон присел рядом и спросил очень тихо, и вышло страшнее крика:

— Где Грейс?

Боец поднял дрожащую руку и показал.

Это был боковой коридор, такой узкий, что двоим не разойтись. Леон пошёл первым. На полу лежали трое, потом ещё двое. Молодой капитан обнаружился дальше, вдавленный в стену телом мёртвого заражённого, с ногой, вывернутой под неправильным углом, весь в крови и живой. Он увидел Криса и зашептал:

— Я думал, там выход...

Крис остановился над ним. Его рука лежала на кобуре, и он не помнил, как она там оказалась.

— Она сказала не вниз, — шептал парень. — Она сказала, а я...

Крис убрал руку с кобуры и пошёл дальше. В ушах гудело, как после взрыва.

Грейс лежала у самой стены на боку, лицом к выходу. Пистолет остался у неё в руке, пальцы не разжались. Пепельные волосы прилипли к щеке и слиплись от крови. У ботинка валялись две пустые обоймы, а третья лежала чуть дальше, куда она, видно, успела её отшвырнуть.

Крис опустился рядом на колени. Два пальца под челюсть, туда, где бьётся жилка. Ничего. Он держал их там дольше, чем нужно, потом сдвинул на сантиметр и стал ждать снова. Потом перевернул её на спину, стянул разгрузку и начал давить на грудь, ровно, считая вполголоса. Под ладонями хрустнуло, и он не остановился, досчитал до тридцати, наклонился и выдохнул ей в рот. Губы были холодные. Он выпрямился и надавил снова. Так он проделал два круга, и на третьем руки просто остановились сами, замерли на грудине, и он не смог сдвинуть их дальше.

Леон стоял в двух шагах. Руки висели вдоль тела, и он не мог их поднять.

— Кеннеди, — сказал Крис, не поднимая головы. — Подойди.

Леон не двигался.

— Подойди. Хоть здесь не стой в стороне.

Леон подошёл. Опустился на колени с другой стороны, и колени подогнулись сами. Взял её руку, ту, что держала пистолет. Пальцы не поддавались, он разгибал их по одному, и металл упал на пол с глухим стуком. Ладонь была ледяная. Он вдруг вспомнил, какая она была: тёплая, у него на затылке, на её кухне. Прижал её костяшки ко рту, и рот не слушался, из него шёл не воздух, а скулёж, тонкий, чужой. Плечи затряслись.

— Скажи «не сегодня», — прошептал он. — Слышишь? Скажи мне «не сегодня», как тогда. Я уйду. Я сразу уйду. Ты только скажи...

Крис молчал. Челюсть у него ходила, будто он что-то пережёвывал.

— Она сказала не вниз, — выдавил Леон.

— Знаю.

— Я бы шахту сразу увидел, Крис. Я бы её у стены поставил, я бы...

— Знаю. — Крис не смотрел на него. Он смотрел на её щёку, на бурое пятно от виска к подбородку. — Я сам вписал её в третью.

Он поднял руку и большим пальцем стал вытирать ей щёку, аккуратно, как вытирают ребёнку лицо после еды. Кровь уже подсохла, и пятно только размазывалось, становилось шире. На третьем движении палец дрогнул и остановился.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом он ударил кулаком в пол рядом с её головой. Один раз, плашмя, так, что подпрыгнули гильзы. Костяшки лопнули о бетон, и он даже не посмотрел на них. Ударил ещё раз, уже без размаха, и лоб его упал ей на плечо. Из горла вышел звук, которого Леон никогда от него не слышал, глухой, лающий, и Крис не смог его остановить. Плечи у него ходили ходуном. Он сказал ей в куртку, шёпотом, срываясь:

— Я же слышал. Я всё слышал, Грейс.

Леон протянул руку и положил ему на затылок. Крис не сбросил её.

Когда их привезли на базу, её стол стоял как стоял: стопка отчётов и бумажный стакан, который Крис поставил утром в шесть сорок. Кофе остыл, на нём натянулась плёнка. Крис взял стакан со стола и швырнул в стену. Коричневая клякса расплылась по чьей-то карте и потекла на пол, и он остался стоять с пустой рукой, глядя на пятно, пока Шерри не взяла его за локоть и не увела.

На похоронах дождь шёл с ночи и не переставал, мелкий, холодный, упрямый. Земля липла к ботинкам. Гроб закрыли: открывать его было нельзя, и никто не спросил почему. Шерри стояла ближе всех, в чёрном пальто, которое ей было велико, с белыми цветами, размокшими ещё в машине. Она не рыдала, а плакала не переставая и всё время вытирала лицо рукавом, размазывая тушь. Крис стоял справа, без формы, в тёмном гражданском пальто, которое, судя по складкам, только что достали из шкафа. Костяшки у него были в бинтах, и сквозь бинты проступало бурое, а руки он держал перед собой, одну в другой, так крепко, что бинт скрипел. Лицо было такое, каким бывает на разборе: закрытое, ровное, с лёгким прищуром, как будто он слушал доклад. Леон стоял чуть в стороне, как всегда, и даже сейчас чуть в стороне. В чёрном костюме, с лицом, на котором нечего было читать. Он смотрел на табличку: Грейс Эшкрофт, даты, между ними чёрточка.

Священник что-то читал, Леон не разбирал ни слова. В голове стучало другое: «Не вниз». Хриплое, задыхающееся. «Редфилд, у нас засада». Он поймал себя на том, что шевелит губами, и стиснул зубы.

Шерри подошла к камню первой. Положила цветы, лепестки сразу промокли и слиплись. Постояла и никак не могла начать.

— Прости, — сказала она наконец, и голос сломался. Она вытерла рот ладонью. — Ты всё время думала, что место надо заслужить. У нас, в группе, у... у кого-нибудь. Ходила так, будто за него ещё расписаться надо. А ты была наша. Слышишь? Просто наша.

Она заплакала уже в голос, согнувшись, и договаривала сквозь слёзы:

— Мы тебя любим. Слышишь, Грейс? Любим. Не за то, что ты всех вытаскивала. Просто тебя.

Крис сделал шаг вперёд, потом ноги подломились, и он опустился на корточки у могилы, потом на колено, в грязь, и положил ладонь на мокрую землю рядом с цветами. Бинт на костяшках сразу потемнел. Он не вытирал руку, только смотрел на неё.

— Прости, — сказал он еле слышно. И через секунду: — Прости, малышка.

Шерри опустилась рядом с ним на колени и обхватила его за плечи обеими руками, а он не отстранился и не поднял головы. Так они и остались, вдвоём в мокрой траве, пока дождь стекал у них по волосам.

Леон подошёл последним. Шерри отступила, Крис не поднялся. Леон положил на камень листок, сложенный вдвое. Никто не спросил, что в нём. Он коснулся пальцами её имени, и пальцы задрожали.

— Я люблю тебя.

Голос был тихий и хриплый. Он сглотнул и повторил громче, так, что Шерри вздрогнула.

— Слышишь? Я люблю тебя. Я тебе больше не вру. Слышишь меня?!

Дождь шёл. Бумага на камне темнела с краёв, чернила поползли по сгибу, и через минуту уже нельзя было разобрать ни одной буквы.

Часть 18 - Альтернативная концовка. Леон/Грейс.

Примечание к части Похабная гифка :)

Тело ещё помнило его тяжесть и шёпот у шеи, «люблю», сказанное столько раз подряд, что каждое следующее и резало, и лечило. Простыня на его стороне остыла. Он уже стоял у двери одетый, куртка застёгнута до горла, сумка на плече.

— Я дам тебе время.

Она кивнула. Знала, как сейчас будет: он уйдёт красиво, оставит ей тишину и назовёт это уважением, а разбирать то, что он бросил ей под ноги, придётся самой. Пальцы под одеялом уже мёрзли.

— Только не жди от меня святого исчезновения, — сказал Леон. — Я шесть лет исчезал. Хватит.

— Это как?

— Я буду рядом. Не в твоей постели, если не позовёшь, и не под дверью, если ты её закроешь. Но в городе, на базе, в телефоне. Я устал называть свободой то, что я оставил тебе кучу синяков и ушёл, а ты сидишь и истекаешь тишиной.

Она усмехнулась устало.

— Звучит почти разумно. Тебе не идёт.

— Я сам удивлён.

Он поправил ремень сумки, простоял ещё секунды три, будто ждал, что она передумает, и вышел. Замок щёлкнул тихо.

Через три часа пришло сообщение: «Я в штабе. Живой. Злой. Отвечать не надо». Она смотрела на экран долго, не ответила и положила телефон рядом с подушкой. Утром пришло следующее: «Ел. Плохо, но формально считается. Твоя очередь». Она написала: «Иди к чёрту». Он ответил через минуту: «Это уже больше, чем молчание».

Она засмеялась одна на кухне, тут же зажала рот ладонью и заплакала, от злости. Ответа он не требовал и при этом не пропадал, и что с этим делать, она не знала.

С Крисом было хуже. Он проходил мимо по коридору, кивал, говорил «Эшкрофт», как на службе, и держал руки так, будто они могут что-нибудь на ней испачкать. Кофе на её столе по утрам появлялся по-прежнему, с корицей, и она ни разу не спросила, чей он.

На пятый день он постучал костяшками по косяку пустой комнаты разбора, где она уже десять минут смотрела в одну точку на карте.

— Можно?

Выглядел он плохо: небритый, с тёмными кругами, руки некуда деть. Без кофе, без папки, без предлога.

— Входи.

Он сел напротив, через стол. Между ними лежала карта с чужими маршрутами.

— Я пришёл сказать, что был мерзок.

— Был.

Он кивнул сразу, без защиты.

— Ударил туда, куда не имел права. Взял свою ревность и свой страх, всё грязное, что во мне есть, и бросил в тебя. А потом удивился, что ты ответила.

Она смотрела на карту.

— Я тоже сделала тебе больно.

— Заслужил.

— Нет.

Он замолчал. Она встала и обошла стол, а он поднялся ей навстречу раньше, чем сообразил зачем. Она обняла его обеими руками, лицом в грудь. Он замер, потом выдохнул ей в волосы и обнял в ответ, сначала осторожно, потом всей шириной рук.

— Я простила тебя, — сказала она в его свитер. — Ты был неправ, и я знаю, откуда это взялось. Я сама умею бить туда, где больнее всего.

— Грейс...

— Ты лучше, чем сам про себя думаешь.

Он усмехнулся ей в макушку.

— Спорное заявление.

— Моё.

— Малышка, — сказал он, и у неё дрогнуло лицо, но уже не от боли. Потом тише: — Я буду рядом. А если этот дурак сбежит, найду и верну, чтобы прибить лично.

Она фыркнула ему в свитер.

— Зрелая позиция.

Крис засмеялся низко, ей в волосы, и она тоже, и на секунду очередь, Леон и всё, что было сказано на её кухне, куда-то делись. Потом он чуть отстранился.

— Даже если выберешь его. Я всё равно буду рядом.

— Ты и так важен.

Он сглотнул и улыбнулся почти по-старому.

— Мой лучший аналитик перегружен личной драмой.

Она ткнула его ладонью в грудь. Он поймал руку, быстро прижал к губам и отпустил первым. Когда он ушёл, она ещё долго сидела в пустой комнате, и на рукаве куртки остался запах его кофе.

Вечером дома она открыла чат с Леоном и набрала: «Ты ел?» Посмотрела на строчку и закрыла глаза. После шести лет, после всего, что они друг с другом делали, она писала ему как жена мужу в командировку.

Ответ пришёл почти сразу.

«Соскучился».

Грейс покраснела так, будто он сказал это ей в шею. Пальцы стали неловкими.

«Приходи. Я тоже».

Он приехал неприлично быстро. Звонок в дверь, потом Леон на пороге: тёмная куртка, волосы влажные от уличной измороси, в одной руке бумажный пакет, из которого торчала клубника, в другой цветы. Цветы выглядели так, будто он купил их у старушки у метро и отдал ей всё, что лежало в карманах. Иначе бы не умел.

Грейс открыла дверь и замерла. Он тоже. Цветы, пакет, лицо слишком серьёзное для человека с клубникой.

— При...

— Люблю тебя, Грейс.

Он перебил её хрипло, как будто слова стояли у него под языком всю дорогу. Она резко выдохнула и не договорила. Оба покраснели, глупо, как школьники, после всего.

— Проходи.

Он вошёл неловко, хотя в нижнем ящике её комода лежала его запасная футболка. Поставил пакет на кухонный остров, положил рядом цветы, тут же понял, что так нельзя, стал искать вазу, не нашёл и взял высокий стакан. Достал еду: клубнику, сыр, хлеб, картонную коробочку с пирожными, орехи, бутылку воды и пучок какой-то зелени, названия которой он явно не знал и узнавать не собирался.

— Это не биооружие, — сказал он. — Продавец уверял.

Грейс прикусила губу.

— Убедительный аргумент.

— Я тоже так решил.

Вино он открыл ловко, одной рукой, поставил два бокала. Она подошла, взяла свой, отпила. Он стоял напротив и смотрел на её пальцы и губы, на горло, и в этом взгляде уже не было прежней наглости, а был голод и страх, что всё можно испортить одним неосторожным словом. Потом обошёл остров, притянул её к себе спиной и уткнулся носом ей в плечо. Просто стоял. Руки лежали у неё на животе, тяжёлые, тёплые, ничего не брали. Она закрыла глаза. Молчание стало густым, потому что он не знал, можно ли больше.

Она повернулась в его руках, взяла его лицо в ладони и начала целовать: веки, переносицу, щёку, уголок рта. Он стоял под этими короткими поцелуями почти растерянный, потом улыбнулся, нелепо и тепло, так открыто, что у неё снова сдавило грудь. Она улыбнулась тоже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Иди сюда, Эшкрофт, — сказал он низко, почти уверенно.

Оба были красные и смущённые до невозможности: шесть лет искренности приходилось выдавать прямо сейчас, в маленькой кухне, между клубникой, зеленью без названия и цветами в стакане. Грейс открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, и не успела. Он подхватил её, закинул на плечо и понёс в спальню.

— Кеннеди!

— Да.

— Нам по двадцать семь.

— Я в курсе.

— Ты ведёшь себя как идиот.

— Абсолютно!

Она била его ладонью по спине и смеялась, нервно, со слезами. Он держал её крепко и до смешного бережно, сам смеялся тише, хрипло, и знал: поставь он её сейчас на пол и посмотри ей в глаза, скажет «люблю» ещё раз и потеряет способность двигаться.

В спальне он опустил её на кровать, и шутка кончилась. Целовал долго, с лица, потом шею и запястья, потом ниже, через ткань. Торопиться ему было некуда, и он, кажется, впервые это заметил. Грейс тянулась к нему всем телом, дышала неровно, и тихие звуки, которые у неё вырывались, заставляли у него темнеть в глазах.

— Тебя подменили в Испании? — прошептала она, когда он задержался у ключицы. — Это слишком. Леон, я не выдержу.

— Выдержишь. Я буду держать.

Она заплакала, совсем чуть-чуть, скорее от силы, чем от боли. Он поцеловал мокрый уголок её глаза, потом щёку.

— Я здесь. И больше не буду уходить с куском тебя в зубах.

— Грязно.

— Внутри звучало не так жутко.

Рубашка на ней была застёгнута через одну пуговицу. Он расстегнул остальные, и пальцы у него шли нетвёрдо, как у мальчишки. Бельё снимал так, словно оно может порваться. Потом опустился к животу, к внутренней стороне бёдер, и она вцепилась в простыню. Рот у него был тёплый и не торопился, и время от времени он поднимал голову и спрашивал: «Так?» Раньше он никогда не спрашивал и ждал, пока она ответит. Она ругалась вполголоса, хватала его за волосы и выгибалась ему навстречу.

Когда звуки стали слишком громкими, она попыталась спрятать лицо в подушку, но он поднялся и развернул её к себе.

— Смотри на меня.

Она посмотрела. Взгляд был мокрый, тёмный, упрямый, доверяющий через страх, тот самый, который он когда-то принимал как должное, и от него он едва не потерял контроль прямо там.

— Ты такая красивая. А я самоуверенный идиот.

Она сбилась на смешок, который тут же превратился в стон.

— Потом впишешь в отчёт.

— В трёх экземплярах.

Позже он целовал ей спину, медленно. Убрал волосы с шеи и прошёл губами по лопаткам, по линии позвоночника, по тем местам, которые с самого начала надо было целовать нежнее. Она вздрагивала под его ртом.

— Я должен был так, — сказал он, не отрываясь от её кожи. — С самого начала. Не рвать, а держать. Я тогда испугался.

— Не говори красиво. Я опять начну плакать.

— Плачь.

— Ненавижу тебя.

— Знаю.

Она перевернулась, усадила его на край кровати, встала между его коленей и взяла его лицо в ладони. Теперь вела она. Целовала его медленно и без стыда, возвращая себе право хотеть его без унижения, а он смотрел на неё снизу тем старым голодным взглядом, от которого у неё самой шумело в голове.

— Ты всё ещё так смотришь.

— Как?

— Как будто я твоя катастрофа.

Он провёл ладонями по её бёдрам и притянул ближе.

— Катастрофой был я. Ты просто оказалась рядом.

Она замолчала, наклонилась и поцеловала его глубоко, потом толкнула на кровать и села сверху. Оба замерли на секунду, когда она опустилась на него, медленно, и он выдохнул ей в шею. Старый ритм они вспомнили быстро, только теперь в нём появилась пауза: он ждал её дыхание, она ловила его руки, шептала его имя, целовала висок и горло.

— Люблю тебя, — сказал он ей в плечо.

Она слабо ударила его ладонью по спине.

— Я слышу.

— Я буду повторять.

— Псих.

— Не делай вид, что удивилась.

Она обняла его за шею. Он прижал её так бережно, что слёзы у неё пошли снова, и целовал их с лица, шепча что-то нежное и глупое, отчего было бы неловко и курсанту. Грейс смеялась сквозь мокрые ресницы и тянула его обратно. Кончила она первой, с сорванным звуком ему в плечо, содрогаясь, а он придержал её за бёдра, чтобы она не соскользнула, и кончил следом, уткнувшись ей в шею, и сказал что-то, чего она не разобрала. Вино осталось на кухне, а цветы в стакане уже начали криво клониться к раковине.

Потом они лежали рядом, голые и мокрые. Леон гладил её плечо, как будто всё ещё не был уверен, что имеет на это право. Грейс лежала на боку лицом к нему и провела пальцем по трещине на его губе.

— Больно?

— Нет.

Она посмотрела строго.

— Да. Немного.

Он поймал её руку и поцеловал костяшки.

— Останешься?

Она оглядела собственную спальню и тихо рассмеялась.

— Вообще-то это моя квартира.

— Значит, вопрос ещё глупее.

— Леон, ты взрослый. Соберись.

Он кивнул, как будто принял замечание по службе. Она придвинулась и положила голову ему на грудь.

— Останусь.

Через три дня их подняли на выезд. Старая теплоцентраль на окраине, три уровня под землёй, мокрый бетон, на схеме слишком свежие тепловые пятна. Обычная грязная работа, на которой чаще всего и умирают, без красивых прощаний.

Леон разбирал маршрут молча, водя пальцем по распечатке. Грейс числилась при второй группе, у молодого командира: правильно по бумаге, свежие люди, аналитик в поддержке. Леон поднял глаза на Криса.

— Возьми её к себе.

Грейс повернулась.

— Леон.

— Я иду низко, малым составом, — сказал он, глядя на Криса, а не на неё. — Связь там будет рваться. Если схема врёт, я не смогу вести своих и держать её линию.

Крис стоял у карты, с тёмными кругами под глазами и плечом, которое под рубашкой опять кровило. Он посмотрел на маршрут, потом на Леона.

— Она будет со мной.

— Спасибо.

— Не за тебя.

— Понял.

Грейс сжала планшет.

— Я вообще-то здесь стою.

— Стоишь, — сказал Крис. — Поэтому говорю тебе в лицо. Со мной ты сидишь на верхней сетке, а Кеннеди внизу получает свободный канал, а не тебя между двумя группами.

Молодой командир у стола покраснел.

— Я справлюсь.

— Справишься, если будешь слушать, — сказала Грейс, не глядя на него.

Ей хотелось разозлиться на обоих, но не нашлось за что: оба говорили по делу.

Вошли в сумерках, под мелким злым дождём, который забивался за воротник. Внутри пахло ржавчиной и мокрой пылью, и откуда-то тянуло тёплым, как из подвала с трубами. Леон ушёл вниз с тремя бойцами по техническим галереям, Крис повёл верхнюю связку, Грейс шла рядом с планшетом и гарнитурой, плотно вжатой в ухо.

— Верхний чист, — сказал по общей связи молодой командир. — Идём вниз по восточной лестнице.

Грейс остановилась посреди коридора.

— Что? — спросил Крис.

Она смотрела в планшет. Схема, по которой они шли, была нарисована в прошлом году по обмерам с фасада. Вторая, сканированная, с печатью восемьдесят третьего года, лежала у неё в соседней вкладке, и на ней под восточной лестницей шёл технический сброс, шахта на два уровня вниз. На новой шахты не было. Тепловые пятна вдоль лестницы лежали ровно, как по линейке, слишком ровно для того, что просто стоит и ждёт.

— Вторая, стоять.

Крис уже поднял руку.

— Вторая, стоять.

— У нас визуально чисто, — сказал молодой командир после паузы.

— Я сказала стоять. — Голос у неё стал ниже. — Не вниз.

В канале что-то треснуло. Потом Леон.

— Грейс?

— Леон, уходи с нижней галереи. Сейчас. Северо-запад, метка четыре.

— У меня там закрытая дверь.

— Откроешь. Или взорвёшь. Восточная лестница не выход, это горло, их гонят к тебе снизу.

Он не спросил «уверена?» и не сказал «проверю сам».

— Принял.

Крис посмотрел на неё сбоку. Пальцы у неё бегали по экрану, дыхание почти не шло.

— Мне нужен старый узел. Ручная заслонка, где-то здесь. Жёлтая дверь, двадцать метров назад.

Они побежали. Молодой командир всё-таки успел сделать один шаг вниз. Этого хватило: снизу поднялся глухой удар, потом второй, потом крик.

— Контакт! Снизу контакт!

Жёлтая дверь оказалась заклинена. Крис ударил плечом раз, другой, на третий замок вылетел. Грейс влетела первой и рванула панель щитка. Ногти соскользнули по ржавчине, из-под них пошла кровь, она не заметила.

— Леон, статус.

Помехи, потом его голос:

— Дверь не берётся. Ставлю заряд.

— На заряд нет времени. Слева от двери должен быть ручной штурвал. На старой схеме он есть, его могли закрыть панелью.

Пауза. Выстрелы.

— Нашёл.

— Тогда вращай. А я тут спущу давление.

Крис встал в дверном проёме спиной к ней и стрелял короткими очередями. В коридоре слышались мокрые шаги и когти по бетону. Она дёрнула большой рычаг вниз. Ничего. Упёрлась ногой в стену и потянула всем телом, и рычаг пошёл со скрежетом, как будто вся теплоцентраль застонала изнутри.

— Дверь пошла, — сказал Леон.

— Выходи.

— Сорок секунд, — бросил Крис через плечо.

— Тогда сделай из них минуту.

— Постараюсь.

Он вышел в коридор навстречу шуму. Грейс выбежала за ним, схватила со ступеньки за разгрузку молодого командира, у которого по лбу текла кровь, и дёрнула на себя.

— Назад. Сейчас.

— Я думал...

— Потом будешь думать. Если повезёт.

Она поставила его за собой, дала сектор, выстрелила дважды, сменила магазин. Один боец лежал на ступенях и не шевелился, второй вцепился в ремень, снизу лезли, как из прорванной трубы. Крис перекрывал проход широким корпусом, плечо у него намокло до локтя. Когда одна тварь прорвалась наверх, из технического коридора сбоку вышел Леон, грязный, в крови, с таким лицом, будто уже похоронил их всех и передумал.

— Пригнулись!

Грейс присела сразу, Крис тоже. Леон снял тварь у них над головами, никого не задев.

Потом они втроём встали в один проход. Леон слева, Крис справа, Грейс между ними, потому что, конечно, оказалась впереди. Стреляли по очереди, меняли магазины, и плечом она чувствовала, где кончается рука одного и начинается рука другого.

Наверх вышли, когда дождь уже стал сильнее. Раненых погрузили в броневик, одного без сознания, но дышавшего. Молодой командир сидел на бампере, пока медик разрезал ему штанину по шву, и плакал, не вытирая лица. Грейс прошла мимо и ничего не сказала. Потом вернулась с одеялом из броневика и накинула ему на плечи.

Леон подошёл первым и остановился в двух шагах.

— Ты нас вытащила.

— Ты послушал.

— Да.

— Сразу.

— Да.

Крис подошёл через минуту, рукав на разодранном плече чёрный от воды и крови. Посмотрел на Леона, потом на неё. Леон протянул ему руку. Крис глянул на ладонь и пожал, коротко и крепко, без прежней войны.

— Спасибо, что взял её.

— Она сама себя взяла. Я шёл рядом и старался не мешать.

На базе Грейс долго мыла руки в раковине медблока, и кровь из-под ногтей уходила медленно. Леон вошёл без стука, но остановился у двери.

— Можно?

Она посмотрела на него в зеркало.

— Можно.

Он взял полотенце и стал промокать ей пальцы.

— Я подумала.

Он замер с полотенцем в руках.

— Сейчас?

— А когда? На пенсии?

Он выдохнул, почти засмеялся. Она повернулась к нему.

— Я хочу попробовать. Только без сказки, Леон. Твоё «люблю» старое не сожгло. Оно будет лезть. Я буду уходить на кухню и хлопать дверцами. А ты будешь стоять в дверях и не знать, куда деть руки. Крис мне важен, и ты будешь это видеть.

Он побледнел, но взгляд выдержал.

— Да.

— Если снова решишь подарить мне тишину, я уйду.

— Понял.

— Понимать надо не словами.

Он кивнул. Она посмотрела на его руки с полотенцем, на своё отражение у него за плечом: мокрые волосы, усталое лицо, живые глаза.

— Я люблю тебя, Леон.

Он закрыл глаза, как от удара, и не сразу открыл.

— Только больше не буду ждать, пока ты вспомнишь позвонить.

— Не придётся.

— Посмотрим.

Он шагнул ближе.

— Можно?

Она сама схватила его за куртку и притянула. Поцелуй вышел усталый, мокрый, с привкусом крови и антисептика.

Крис увидел их позже, в коридоре: Леон держал Грейс за руку, пока она говорила с медиком, не сжимая, как трофей, просто держал, и она не вырывалась. Крис остановился с перебинтованным плечом и усталой усмешкой. Грейс заметила его сразу, отпустила руку Леона и подошла.

— Ну? — спросил он.

Она обняла его, крепко, лицом в широкую тёплую грудь. Он на секунду закрыл глаза и обнял в ответ. В нескольких шагах стоял Леон и смотрел, и ему было больно, но с этой болью придётся жить, если он хочет её целиком, а не удобным куском прошлого.

— Спасибо, — сказала она Крису в грудь.

— Я же говорил, всё будет в порядке.

— Ты невыносим.

— Это вы все на меня плохо влияете.

Она засмеялась. Он опустил подбородок ей на макушку.

— Иди уже к своему дураку.

— Он слышит.

— Пусть. Ему полезно.

— Я записал, — сухо сказал Леон.

Грейс расхохоталась по-настоящему, так, что оба мужчины на секунду замолчали.

Леон остался. Не сразу и не в одну ночь: сначала в стакане в ванной появилась вторая зубная щётка, потом на её связке второй ключ, которого она не помнила, когда заказывала. С выездов он возвращался с разбитой губой и входил в дом так, как входят люди, у которых он есть: сумка на пол, куртка на стул, и к ней, не заходя дальше прихожей. Она трогала его лицо и плечи, находила новые ссадины среди старых шрамов, а он стоял с закрытыми глазами и позволял. На приёме в посольстве он положил ладонь ей на поясницу и не убирал, и посол минуту говорил с ним про квоты, глядя на эту руку. Иногда в три часа ночи они ели холодную пиццу прямо из коробки. Грейс читала вслух новости, Леон комментировал их с мёртвым лицом, она давилась смехом и в конце концов оказывалась у него на коленях с куском в руке.

В четверг утром она проснулась раньше него, поставила воду и стала искать вторую чашку. Когда обернулась, он стоял в дверях кухни в расстёгнутой рубашке, со следом подушки на щеке. Сел на её барный стул, слишком низкий для него, подтянув колени. Она поставила перед ним кофе. Он взял чашку, не глядя, ту, что со сколом на ободке, и повернул её сколом от рта. Про скол она ему никогда не говорила.

Часть 19. Основной Финал.

Похабная гифка :)

Когда Леон стал собираться, до штаба оставалось сорок минут. Он натянул куртку, застегнул молнию под горло и наклонился за сумкой, и лицо у него на секунду стало молодым и осторожным, таким она видела его раза два за шесть лет.

— Я напишу, когда освобожусь.

Грейс стояла у стены с чашкой в руках. Кофе давно остыл, по краю подсохла коричневая плёнка.

— Леон.

Он выпрямился и ждал. По тому, как он ждал, было понятно, что он слышит «останься», а может, и то, что шесть лет лежало между ними покорёженное, но живое. Она поставила чашку на тумбу у двери. Рука не дрогнула, чашка встала точно на блюдце.

— Я тебя не люблю.

Он улыбнулся, как улыбаются, когда шутку не расслышали, но вежливость соблюсти надо.

— Ты чего?

— Я не люблю тебя, Леон.

Сказала она это ровно, тем голосом, каким читают вслух номер рейса. Глаза у неё были сухие. Он привык, что после таких вещей у неё идёт волнами всё лицо, что она отворачивается и зажимает рот, и теперь искал на нём хоть что-нибудь, за что можно ухватиться: обиду, злость, дрожь в губе. Со злостью он бы справился, поймал бы за запястье и дал выкричаться. Не было ничего.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Я заслужил, я знаю. Ты злишься.

— Я не злюсь.

— Ночью ты...

— Ночью было ночью.

Он шагнул и поднял руку к её лицу, как делал это сотни раз, и она не отступила. Это оказалось хуже, чем если бы отшатнулась: от того, кого боятся, отшатываются, а значит, он для неё ещё что-то значит. Она осталась стоять на месте и смотрела не на него, а на его руку, повисшую в воздухе, пока пальцы не опустились сами.

— Ты меня выгоняешь?

— Да. Дверь справа.

Он посмотрел вправо, как на дверь чужого дома. Слово, которое он собирался наконец сказать, упёрлось за зубами и не пошло, и вместо него вышло другое, глупое.

— Грейс, это же шесть лет.

— Вот именно.

Она подняла с пола сумку, о которой он забыл, и протянула за ремень так, чтобы их пальцы не встретились. Он взял.

На площадке за спиной у него повернули замок, потом второй раз, тяжелее, чем нужно. Он стоял с сумкой в руке и пытался вспомнить, был ли хоть один раз, когда эта дверь перед ним не открылась. Не вспомнил. Достал телефон и набрал её, и изнутри квартиры, глухо, из глубины, донёсся звонок, оборвался на втором гудке: она сбросила. Он позвонил ещё раз, и снова сбросила. На третий она не стала сбрасывать, и он слушал через дверь, как звонит её телефон, пока он не замолчал сам.

Хотелось вернуться и колотить в дверь кулаком, не как раньше, не по праву. Сказать ей, что тогда, в корпусе, на лестнице, под аварийной лампой, он увидел кровь на своём колене и не вернулся, потому что вернуться было страшнее. Что «ненавижу» у него всегда значило «не уходи». Что Ада жива и ушла, а храм, который он шесть лет носил под рёбрами, оказался декорацией с хорошим светом и гнилым фундаментом. Он поднял руку к двери и опустил, не постучав. На втором пролёте сел на ступеньку, поставил сумку между ботинок и смотрел на свои руки. Ссадина на костяшке снова открылась, а он не мог вспомнить, что собирался этими руками делать. Затошнило, он пригнулся к коленям и просидел так минуту, дыша ртом.

Грейс продержалась ровно столько, сколько ему потребовалось, чтобы спуститься на площадку ниже. Потом колени подломились, она сползла по стене на холодные доски и зажала рот ладонью. Горло уже знало форму его имени: выдохни она, и он вернулся бы, он всегда возвращался, если оставляли щель. Она соврала ему. Любить его она не перестала, и одной фразой у двери это не отменялось, оно сидело в костях, в тех местах на коже, которые он знал лучше неё самой. Но простить она больше не могла, и вот это было правдой. Слёзы пошли только теперь, все сразу, и она не пыталась их остановить.

Телефон нашёлся на тумбе рядом с чашкой. На экране висели три пропущенных от Леона. Она смахнула их и написала Крису: «Я прогнала его».

Ответ пришёл, пока она ещё держала телефон.

«Ты как?»

«Нет».

«Хочешь, приеду?»

Она набрала «да», стёрла. Набрала «не знаю», стёрла.

«Не сегодня».

«Хорошо. Я в штабе, телефон включён. Хоть в три ночи».

Больше он ничего не написал.

Всю неделю она приходила на базу вовремя, закрывала отчёты и смотрела на схемы так долго, что техники начинали моргать за неё. Ела, если ставили еду. Работала слишком чисто, без лишнего шага и без той сухой искры, что раньше зажигалась у неё на втором часу чужой некомпетентности. Каждое утро на краю стола стоял бумажный стакан с корицей, ещё горячий. Крис приезжал раньше всех и ставил его до её прихода, чтобы никому не приходилось ничего говорить. Она выпивала половину.

На третий день, когда все ушли на брифинг, он остановился у её стола. Папки в руках у него не было, и это встревожило её больше всего.

— Я хочу сказать одну вещь, а ты можешь не отвечать, — сказал он. — Там, на твоей кухне, я сказал то, чего не думаю. Слово я вслух не произнёс, но ты услышала правильно, и оно было моё, не твоё и не Леона. Оправдываться не буду. — Он помолчал. — И хочу спросить одно. Можно я позвоню тебе вечером? Просто позвоню, приезжать не буду. Скажешь «нет», я больше не спрошу.

Грейс смотрела в монитор. Одна и та же строка в отчёте третий раз не давалась.

— Нет.

— Понял.

Он не переспросил ни «почему», ни «может, потом». Только через секунду добавил:

— Северный маршрут. У меня две шахты по вентиляции не сходятся.

Он положил на стол листок и ушёл. Шахты сходились, она проверила.

Ночью квартира шумела: холодильник гудел, в трубах что-то булькало. Музыку она включала и через минуту выключала. Переписку с Леоном открывала, перечитывала «жива?» и «позже» и закрывала. Про то, что её нельзя любить, она думала без слёз, как о правиле техники безопасности: хотеть можно, ждать у двери, когда удобно, тоже можно, ненавидеть в шею горячим голосом можно. Шесть лет ей никто не говорил «люблю» так, чтобы туда можно было положить голову, и вместо азбуки у неё была фраза «я не люблю тебя». Крис говорил другое: ты мне важна, я хочу, мне больно. До нужного слова он не доходил, и она держалась за это, как за причину не ломать его окончательно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На седьмой день с утра шёл дождь, стекло в штабе посерело, принтер в углу жевал бумагу с влажным шорохом. Два часа она просидела над одним отчётом. К обеду от кофе стало тошно. Вечером она пришла домой и не стала включать свет. Букет на столе облетел: тёмные лепестки лежали вокруг вазы, а эвкалипт высох и звенел, если его задеть. Она села на пол у дивана и достала телефон.

«Я так хочу к тебе».

Надо было стереть. Дать ему уйти, пока он ещё может. Пальцы дописали сами:

«Позволь остаться хотя бы другом».

Ответа не было три минуты, потом пять. Потом экран загорелся.

«Я не могу быть тебе "хотя бы другом" так, как ты этого хочешь».

Она закрыла глаза. Пришло второе.

«Можно я приеду?»

Она смотрела на эти четыре слова, пока они не расплылись.

«Да».

«Еду».

Он вышел из штаба без куртки и вернулся за ней уже с ключами в руке, сел в машину и поехал слишком быстро по мокрым улицам. На светофорах сжимал руль и повторял себе, что не имеет права приезжать злым. Приехал злым. Промок на десяти метрах от машины до подъезда.

Грейс открыла почти сразу, в домашней одежде, бледная, с тенями под глазами. Он вошёл, закрыл дверь и повернул замок. Они стояли в прихожей друг напротив друга, и ничего смягчать он не стал.

— Иди сюда.

Она не двинулась. Он сам шагнул к ней и остановился, оставив ей последний шаг. Руки у него были раскрытые и пустые. Грейс пошла медленно, потом побежала и ударилась ему в грудь всем телом. Он обнял её крепко, грубо от сдержанной недели, одной рукой между лопаток, другой по затылку, и она вцепилась в мокрую куртку и дышала ему в грудь мелко и жадно, как дышат после долгого нырка.

— Не проси дружбы, когда тебе нужно, чтобы я остался, — сказал он ей в волосы.

Она вздрогнула.

— Я не знала, что можно просить больше.

Он закрыл глаза.

— Можно. — И через секунду уже другим голосом: — Я эту неделю по десять раз в день открывал твой чат и закрывал.

Она засмеялась ему в куртку, коротко и мокро, и смех перешёл в слёзы. Она держала его за ткань так, будто отпусти, и он растворится вместе с правом просить, а он стоял в прихожей весь в дожде и гладил её по затылку.

— Я думала, ты не захочешь меня видеть.

— Я хотел видеть тебя каждый день.

— Я всё испортила.

— Не одна ты.

Она подняла лицо: красные глаза, дрожащий рот, холодная кожа. Он понял, что если размякнет весь, она снова поставит его на полку к хорошим вещам, до которых грязными руками не дотрагиваются, и потому взял её лицо в ладони и сказал как есть.

— Я всё ещё злюсь.

— Знаю.

— Мне больно.

— Знаю.

— И я тебе не друг в том смысле, в каком ты пытаешься меня уменьшить, чтобы мне было безопаснее.

Слёзы скатились по его пальцам.

— Я боюсь просить по-другому.

— Тогда пока не проси. Просто будь здесь.

Он поцеловал её в лоб, потом наклонился ниже и дал ей самой поднять голову. Поцелуй вышел мокрым от её слёз и тяжёлым от его злости, без утренней осторожности. Пальцы у неё на скулах дрожали, потому что он изо всех сил не брал больше, чем она давала. Тело отвечало сразу, болезненно и благодарно, без выученной капитуляции, как отвечает на Леона.

Он оторвался первым, тяжело дыша.

— Сейчас я не буду делать вид, что ничего не хочу.

— Не надо.

— Но я не останусь, если ты хочешь наказать себя мной.

Она покачала головой.

— Я хочу к тебе.

Он долго смотрел на неё, проверяя не столько её честность, сколько собственную способность поверить и не схватить. Потом кивнул.

— Тогда я остаюсь.

Мокрую куртку он стянул одной рукой, не выпуская её другой, и она упала в прихожей тёмным пятном. В комнате он посадил Грейс на диван и сел рядом плечом к плечу, она нашла его руку, и он сразу переплёл пальцы. Она посмотрела на их сцепленные ладони и впервые за неделю не отвела глаз.

— Я не знаю, как быть нормальной.

— Я тоже.

— Ты выглядишь убедительнее.

— Я шире.

Она засмеялась хрипло, и он повернул голову и поцеловал её в висок. Свет они так и не включили. За окном шёл дождь, в штабе его, наверное, уже искали по второму каналу, а в телефоне Грейс могли лежать сообщения, которых она не слышала.

Злость у него не ушла: она чувствовалась в руке, которой он держал её пальцы, и в том, как долго он молчал после каждой её фразы, выбирая слова, которыми не ударит. Грейс подняла голову и поцеловала его в шею, туда, где под кожей билась жилка. Он замер. Ладонь на её спине стала тяжёлой, пальцы сжали ткань футболки, но дальше не пошли.

— Грейс.

Голос у него сел.

— Я хочу остаться с тобой сегодня не только так.

В его лице желания было столько, что оно огрубило черты: рот стал жёстче, дыхание ниже, взгляд потемнел. Но перед тем как взять, он оставлял для неё место.

— Ты уверена, что не потому, что тебе больно?

Она коснулась его щеки.

— Мне больно. И я всё равно хочу тебя.

Другого ответа у неё не было. Он принял его не сразу, пропустил через ревность и через неделю без сна, через то утро, когда другой мужчина вышел из этой двери. Потом кивнул.

— Иди ко мне.

Она пересела к нему на колени, коленями по обе стороны его бёдер, руки положила на плечи. Поцеловала его без проверки, глубоко, с жадностью, которая шла не от привычки к боли, а от тепла, слишком долго стоявшего рядом. Секунд три он ещё сдерживался, потом большие горячие ладони легли ей на талию, осторожные там, где осторожность почти превращалась в боль. Она чувствовала, как он старается не думать о синяках под одеждой: держит мягко и спрашивает каждым движением. Она накрыла его руки своими и прижала крепче.

— Не бойся меня.

— Я не тебя боюсь.

Она поняла и позволила ему вести. Раздевал он её медленно, без стены за спиной и без злого голода, который раньше казался ей единственным доказательством, что она нужна. Каждый раз, когда ткань открывала кожу, он сначала смотрел ей в лицо. Шея была почти чистая, слабые следы, что оставались, она вымыла до бледности. Синяк на бедре давно пожелтел, под рёбрами тянулся тонкий красный шов, и Крис нашёл его ртом и задержался, тёплый и сухой. Она закрыла глаза, слёзы потекли сразу.

— Не останавливайся.

Рот у него был горячий, руки сильные, дыхание сбивалось у её живота и на внутренней стороне запястья, где он задержался так надолго, что она сквозь слёзы почти засмеялась. Потом он опустился между её бёдер, и она застонала в голос, не пытаясь прикрыть рот, и вцепилась ему в волосы. Он не торопил её и каждый раз возвращался взглядом к лицу, проверяя, здесь ли она. Она была здесь. Кончила она с глухим вскриком, выгнувшись, а он держал её за бёдра, пока дрожь не прошла.

Когда он лёг сверху и вошёл, Грейс вцепилась ему в плечи и зажмурилась: слишком много и слишком близко. Тело на секунду попыталось открыть старую дорогу, ждать грубости, готовиться платить. Крис остановился, дрожа от усилия.

— Смотри на меня.

Она открыла глаза. В них были страх и стыд, и недоверие к собственной удаче.

— Я здесь.

Продолжил он только тогда, когда она сама подалась ему навстречу. Двигался он медленно и тяжело, отдавая ей время и вес, и она слышала низкие срывы у самого уха, чувствовала, как дрожат его пальцы у неё на боках и как он стискивает зубы, подстраиваясь под её ритм.

— Крис, — сказала она.

Фамилия осталась снаружи. Он сломался на этом имени: уткнулся лбом ей в висок и выдохнул в кожу что-то хриплое, бессвязное. Её накрыло не резко, а долгой тяжёлой волной, звук вырвался, и он поймал его ртом. Смотрел на неё, пока она дрожала, и в этом взгляде не было победы. Кончил он следом, зарывшись лицом ей в шею, с одним глухим «Грейс».

Потом он лежал рядом, гладил её по волосам и по плечу, целовал куда придётся. Когда его собственное тело наконец отпустило, он стиснул её так, что она на миг испугалась, но клетки в этой хватке не оказалось.

Когда они отдышались и в комнате стало совсем темно, только свет фар проехавшей машины скользнул по потолку, Грейс поднялась на локте и посмотрела на него. Он лежал на спине, закрыв глаза предплечьем, красный на скулах, с растрёпанными волосами и блестящим от пота горлом. Сильный и взрослый, и вдруг смущённый тем, что сам сделал. Её накрыла острая, почти весёлая нежность. Она села на него, наклонилась и поцеловала его руку: костяшки, потом ладонь. Он убрал руку и посмотрел на неё с ошарашенным недоверием.

— Что ты делаешь?

— Люблю тебя телом.

Вышло глупо, и она покраснела, но глаз не отвела. Крис молчал. Она целовала его закрытые веки и старый шрам у ключицы и говорила ему в кожу нелепое: что у него невозможные руки, что ей нравится, когда он теряет голос. Он усмехнулся, потом перестал. Лежал под ней смущённый до отчаяния, с ладонями у неё на бёдрах. Она уже знала, где у него напряжение переходит в стон и где надо поцеловать сильнее, чтобы он перестал держаться. Она смотрела на него, пока двигалась, и это открытое желание в её взгляде окончательно лишило его командирской выправки. Он сказал её имя один раз, потом ещё, потом уже не мог говорить нормально. Она улыбнулась ему в рот и поцеловала эту потерю контроля бережно, как будто он отдал ей больше, чем тело.

Они уснули, держась за руки, чуть неудобно, с влажными ладонями. Крис во сне несколько раз проверял её большим пальцем, здесь ли она, и Грейс каждый раз слабо сжимала его руку, не просыпаясь.

Под утро постучали.

Грейс не проснулась, только нахмурилась и прижалась носом к его груди. Крис проснулся мгновенно, слухом и мышцами разом. За окном ещё не рассвело, на полу лежала их одежда, в квартире пахло её кожей и вчерашним кофе. Стук повторился, костяшками, не звонком.

Моя. Мысль пришла грубо, без украшений: женщина, которая спит у него на груди, потому что сама пришла и сама осталась. Он осторожно высвободил руку, накрыл её одеялом до плеч, натянул брюки, подобрал с пола футболку и вышел, притворив за собой дверь.

В третий раз стукнули, когда он уже стоял в прихожей. Он открыл.

Леон стоял на площадке в тёмной куртке, с лицом человека, который не спал и ничего не додумал до конца. Пришёл он, видимо, говорить, наконец, с опозданием на несколько лет. Он увидел Криса, и взгляд его зацепился сначала за босые ноги, потом за мятую футболку, потом за след подушки на щеке. За плечом Криса в щели двери светилась полоска серого света из спальни, на полу у стены лежал край женской одежды. Лицо у Леона стало пустым.

— Я хочу поговорить с Грейс.

Голос сухой, неровный. Крис не повысил своего.

— Не сейчас.

— Это ей решать.

— Сегодня она спит.

— Разбуди.

Крис медленно вдохнул. Поднялось то, чего он боялся ещё в машине: желание ударить первым просто потому, что хочется. Леон стоял близко, разбитый и опоздавший, почти просил, и всё равно Крис видел перед собой все те двери, у которых Грейс когда-то стояла босая, дожидаясь стука.

— Нет.

Леон моргнул. Он привык к другим «нет», рабочим и вражеским. Это было домашнее: человек внутри её квартиры сказал ему «нет», и мир не рухнул, только стал другим.

— Я не уйду, пока не поговорю с ней.

Крис вышел на площадку и прикрыл за собой дверь, не хлопнув, оставив щель, чтобы слышать, если Грейс проснётся.

— Уйдёшь. Придёшь потом, если она захочет тебя видеть.

— Теперь ты за неё говоришь?

— Я говорю за человека, которого ты разбудишь в шесть утра, когда она впервые за неделю уснула.

Леон отвёл взгляд к облупленной стене подъезда. По лицу прошла короткая злая судорога. Она спит, и не после него, не у двери с зажатым ладонью ртом, а рядом с Крисом, спокойно.

— Она сказала, что не любит меня.

Крис промолчал. Леон услышал, как это прозвучало: как попытка доказать, что вчерашняя дверь была ошибкой и что если разбудить её сейчас, всё вернётся в прежнюю колею.

— Не знаю, что она тебе сказала, — ответил Крис устало. — Знаю, что неделю она ходила тенью. А сегодня спит. Мне этого достаточно.

Леон стиснул челюсть.

— Я опоздал.

Крис мог бы ударить этой правдой: да, лет на шесть, ты пришёл к женщине, которую сам научил уходить от любви, и удивился, что она научилась. Он не сказал. Не из жалости к Леону: за дверью спала она.

— Обсуждать это будешь с ней. Не со мной.

Леон кивнул. Потом посмотрел на дверь, как на последний выход из горящего дома, и пальцы дёрнулись: он хотел отодвинуть Криса, пройти, увидеть её, пока она тёплая от сна и не успела закрыться. Крис заметил и встал тяжелее в проёме.

— Не делай этого.

Леон поднял глаза. В них на секунду было сразу всё: Испания, Ада, шесть лет, злость на себя и ненависть к человеку, стоящему там, где хотел бы стоять он, не будь он трусом. Потом он отступил на полшага, на шаг.

— Скажи ей... — начал он и остановился.

Крис ждал. Леон ничего не сказал. Он развернулся и пошёл к лестнице, на первом пролёте остановился, положил руку на перила и постоял так, а потом стал спускаться. Внизу хлопнула подъездная дверь.

Крис запер замок и вернулся в спальню. Грейс шевельнулась и сразу нашла его рукой, слепо, сонно, пальцы легли ему на грудь.

— Кто был?

Он накрыл её ладонь своей и не стал врать.

— Леон.

Она открыла глаза не сразу и посмотрела на дверь спальни.

— Ушёл?

— Да.

Она закрыла глаза. Боль прошла по её лицу и не задержалась, но он успел увидеть. Он ждал и не обнимал сильнее, пока она сама не подвинулась и не уткнулась лицом ему в грудь.

— Спасибо, что не разбудил.

Он выдохнул почти беззвучно.

— Не знал, правильно ли делаю.

— Правильно.

Они уснули снова, ненадолго, и когда Грейс проснулась, за окном стояло светлое утро. Крис спал у неё за спиной, тёплая тяжёлая рука лежала на талии. Она послушала квартиру: холодильник, шум улицы, скрип трубы в ванной. В прихожей стояли его ботинки, на стуле висела куртка, замок был заперт. Она осторожно выбралась из-под его руки, он нахмурился во сне, и пальцы на простыне сжались, будто тело искало её раньше, чем голова. Она наклонилась и поцеловала его в плечо.

— Я не ухожу, — прошептала она, и он успокоился.

В ванной лицо после сна было мягче. Глаза красные, но без вчерашней пустоты, на шее ни одного чужого следа. Она достала короткие шорты и тонкий светлый топ, подержала в руках и подождала привычного «нельзя, слишком открыто». Ничего не пришло. Тело сегодня не было ни уликой, ни картой чужого права: оно было её и немного для него. Она оделась, небрежно собрала волосы, умылась холодной водой и намазала губы кремом. Макияж делать не стала. Хотелось выйти к нему сонной, с голыми ногами и плечами, после ночи, в которую её любили и ничего у неё не отобрали.

На кухне она поставила кофе и достала хлеб и яйца, а ещё сковороду, которую обычно игнорировала, потому что завтрак в одиночку не стоил посуды. Резала помидоры, жарила тосты и слушала, как в комнате просыпается Крис.

Он вышел минут через десять и остановился на пороге. Грейс обернулась с ножом в руке и улыбнулась. Он смотрел на неё, как будто это утро ударило его в грудь этим ножом без предупреждения: огромный в её тесной кухне, сонный, со следом подушки на щеке. Сначала он увидел кофе, потом сковороду, потом её, короткие шорты, плечи, спокойную улыбку. Он выглядел глупо счастливым, сам это понял и не сумел собрать лицо.

— Доброе утро.

Голос хриплый после сна.

— Доброе. Кофе через минуту.

— Ты готовишь завтрак.

— У меня есть базовые навыки выживания.

— Не сомневался. Просто не ожидал увидеть их в таком виде.

Она посмотрела на свои шорты, потом на него.

— В каком?

Он провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть улыбку.

— В очень опасном для моей дисциплины.

Она засмеялась, и он сдался окончательно. Сел за стол и молча смотрел, как она ставит перед ним чашку и тарелку. Ели медленно, говорили о пустом: что в штабе всё равно опоздают, что водитель второй группы опять бросит машину у неправильного входа, что дома у неё кофе лучше, чем на половине полевых баз. Крис время от времени накрывал её руку на столе и гладил костяшки большим пальцем, как ночью. Свет лёг на стол, на его ладонь поверх её ладони, на сухие ветки эвкалипта в вазе.

Первым перестал улыбаться он.

— Ты ему сказала, что не любишь?

Она не сразу подняла глаза. Вопрос был мягкий по голосу и совсем не мягкий по сути: он не допрашивал, но имел право знать, что за правда лежит под этим утром. Она положила вторую ладонь поверх его руки.

— Сказала.

— Это правда?

Тут можно было сделать утро красивым: сказать «да» и подарить ему чистую линию. Но Крис любил её не за удобную ложь.

— Нет. Не совсем.

Лицо у него дрогнуло. Она продолжила, глядя на их руки.

— Я любила его слишком долго, чтобы это исчезло за одну ночь. Оно во мне ещё есть. Врать тебе не хочу, ты первый человек, при котором мне стыдно быть нечестной.

Он молчал.

— Но туда я не пойду. Я сказала «не люблю», потому что иначе он услышал бы щель. Он всегда её слышал. Мне нужно было, чтобы он не вошёл.

Крис медленно выдохнул.

— А ты сама услышала, что дверь закрылась?

— Да.

Он сжал её руку.

— Не хочу быть человеком, к которому ты бежишь оттого, что оттуда наконец ушла.

— Ты не выход от него.

— Тогда кто я?

Вопрос вышел тише, чем он хотел. Она встала, обошла стол и села к нему на колени не торопясь, давая возможность остановить. Он только положил руки ей на талию, осторожно, всё ещё не веря, что это утро его. Она взяла его лицо в ладони.

— Ты тот, к кому я хочу приходить.

Он закрыл глаза. Она поцеловала его в лоб, потом в уголок рта.

— И сегодня утром я проснулась и захотела быть красивой для тебя. Это тоже правда.

Он открыл глаза, и в них было то самое взрослое незащищённое счастье, пополам с болью.

— Ты была бы красивой и в мокрой футболке на полу душа.

Грейс поморщилась.

— Не порти мои шорты трагизмом.

Он рассмеялся низко и устало, с облегчением, которое не отменяло ни ревности, ни страха, ни Леона на площадке. Притянул её ближе, уткнулся лицом ей в грудь поверх топа и просто подышал. Она обняла его за голову. Чашки остывали, в штабе их уже ждали, за окном начинался обычный день, а Крис гладил её голую ногу большим пальцем и впервые за неделю позволил себе поверить, что она не исчезнет от первого же стука.

Ключи у Криса появились ближе к концу второго месяца, и всё равно он звонил в дверь, прежде чем открыть. Сначала Грейс над этим смеялась, потом перестала: короткий звонок говорил ей больше красивых слов. Иногда она открывала сразу, босая, с мокрыми волосами и зубной щёткой во рту. Иногда заставляла ждать, потому что не могла найти вторую серьгу. Он стоял, привалившись к косяку, с двумя стаканами кофе, злился на расписание и всё равно смотрел на неё так, будто день удался.

Спокойным он был не всегда. Он ревновал тяжело и сдержанно, с тёмной складкой у рта, когда в штабе кто-то задерживал взгляд на её ногах или когда в документах всплывала фамилия Леона. Иногда уходил на балкон и стоял там пять минут. Но возвращался сам и свою боль ей на грудь не клал.

Первая ссора вышла из-за нижнего уровня, который Грейс решила пройти без второго номера, потому что «так быстрее». Крис накричал на неё уже на безопасной стороне, дождавшись, пока закроется дверь кабинета.

— Ещё раз решишь, что твоя жизнь дешевле пяти минут, я сам сниму тебя с операции.

— Ты не мой командир в этом смысле.

— В этом смысле я тот, кто потом ищет твой пульс руками.

Она замолчала. Он извинился за тон, но не за смысл. Она приняла это не сразу: сидела в медблоке на кушетке, пока Шерри заклеивала ей царапину на плече, и смотрела в пол, а Крис стоял у двери, злой и бледный, и ждал, когда она поднимет глаза. Вечером она пришла к нему в кабинет.

— Я испугалась, когда ты накричал.

Он сел на край стола, как будто ноги перестали держать.

— Я испугался раньше.

Она положила лоб ему в грудь. Так они и помирились: его ладонь у неё на затылке, её пальцы на его ремне, закрытая дверь.

Леон писал редко и по делу, иногда одно слово, которое раньше разорвало бы ей день: «Жива?» Она отвечала не сразу, через час или на следующий день: «Жива». Телефон её Крис не трогал, но видел, как после таких сообщений её на минуту уносит: пальцы тянутся к шее, где давно не было его следов. Сначала лицо у него каменело. Потом он научился спрашивать сам:

— Тебя унесло к нему?

Она ненавидела этот вопрос за точность.

— На минуту.

— Вернёшься?

— Уже.

Появились свои места. Её кухня, где Крис слишком крупно смотрелся на барном стуле и всё равно садился именно на него. Его машина, где она перестала сидеть по-служебному и теперь подбирала ногу, клала ладонь ему на бедро и поправляла воротник перед постом. Кофейня в двух кварталах от штаба, где бариста уже знала, что ему крепкий без сахара, а ей что-нибудь с горечью и цитрусом, если день тяжёлый. Он приносил цветы, однажды ветку хлопка с сухими маками и синими дельфиниумами, и она долго стояла над вазой и не понимала, почему хочется плакать. Он смутился и сказал, что флористка посмотрела на него как на человека с проблемами, когда он попросил «ничего нежного, но чтобы она поняла».

Она принесла к нему футболку, потом бельё и зубную щётку, потом маленькую заколку, которую он утром нашёл на полке в ванной и стоял с ней в руке так долго, будто это была бумага о новой жизни.

— Это моя, — сказала Грейс из душа.

— Я понял.

— Не выбрасывай.

— Я вообще-то собирался поставить её под охрану.

Она рассмеялась из-за занавески, и весь день он был невозможен.

Ночью ей сначала часто становилось страшно, и она каждый раз говорила «прости», пока Крис однажды не сел на кровати и не сказал, что не хочет слышать «прости» за то, что ей страшно. Она заплакала так тихо, что он не сразу заметил. После этого она говорила: «Подожди». Он ждал, и это слово из падения превратилось в мост.

Старая фраза всё равно всплывала. Однажды Крис заехал в аптеку, где она стояла за таблетками от горла, и привёз не только лекарство, но и суп из места, которое она упомянула месяц назад, а вечером она поймала себя на том, что сидит над этим супом и думает: «Я не люблю тебя». Чем теплее становилось, тем сильнее хотелось отступить. Любовь Криса, ещё не названная, уже давала ей слишком много, а назови её вслух, она могла не выдержать веса.

В тот вечер шёл снег с дождём. Они вернулись домой поздно, после выезда, который кончился лучше, чем мог. Грейс порезала ладонь о край металла, когда вытаскивала контейнер из затопленного отсека. Порез был неглубокий, но крови вышло много, и всю дорогу Крис молчал, не ругался, только держал руль так, что костяшки побелели.

Он посадил её на кухне и стал обрабатывать рану. Свет был тёплый, низкий, на столе лежали бинт, антисептик и ножницы. Грейс сидела в его большой футболке, босая, с влажными после душа волосами, а он стоял перед ней, наклонившись, и промакивал кровь.

— Это царапина.

— Вижу.

— Ты молчишь, как будто я руку потеряла.

— Я молчу, потому что хочу сказать гадость и выбираю не говорить.

— Прогресс.

Он поднял на неё глаза, и она замолчала. В его лице была усталость и страх, и злость, которую он опять удержал, а ещё что-то большое, давно набравшее вес и не помещавшееся ни в «я здесь», ни в «я хочу», ни в «я останусь». Он обмотал бинт вокруг её ладони, завязал, провёл большим пальцем по костяшкам.

— Я больше не могу делать вид, что это помещается в осторожность.

Она замерла.

— Что?

— Я тебя люблю.

Воздух в неё не вошёл. Он сказал это хрипло, почти зло, стоя перед ней с бинтом в руках, в квартире, где уже лежали её зубная щётка и заколка.

— Я тебя люблю.

Грейс встала слишком резко, стул ударился о шкаф, ноги не удержали, и она почти осела на пол, но Крис успел подхватить её за талию и прижал к себе, перепугавшись по-настоящему.

— Грейс?

Она смотрела на него снизу вверх, бледная, с широко открытыми глазами, будто он не признался, а нарушил закон, по которому она жила.

— Повтори.

Он сглотнул. Руки у него на её талии дрожали.

— Я тебя люблю.

Слёзы пошли сразу, быстрые, горячие, испуганные.

— Меня?

Он изменился в лице. Это «меня» ударило его сильнее любой ревности: как будто он мог говорить о ком-то другом, как будто она до конца не верила, что у любви бывает её адрес. Он опустился на пол вместе с ней, прямо у кухонного шкафа, и держал её на руках. Бинт на её ладони съехал, но никто не смотрел.

— Тебя. Упрямую. Красивую. Злую, когда тебе страшно, смешную, когда пытаешься это скрыть. Тебя целиком, Грейс.

Она закрыла лицо здоровой рукой.

— Не говори так много.

— Хорошо. — Пауза. — Я люблю тебя.

Она всхлипнула почти со злостью.

— Крис.

— Знаю.

— Ты не знаешь.

Она опустила руку. Лицо мокрое, рот дрожит, глаза совсем светлые от слёз.

— Мне никто никогда...

Договорить она не смогла. Он понял и на секунду ужаснулся тому, как сильно возненавидел тех, кто был до него, не только Леона: каждый взгляд, который брал с неё красоту и не оставлял тепла, каждую руку, которая хотела и не берегла, каждое «не люблю», сказанное так часто, что она слышала в нём норму. Он притянул её к груди.

— Теперь слышишь.

Грейс вцепилась в него обеими руками, забыв про порез, уткнулась в шею и заплакала всем телом, как тогда после Леона, но по-другому. Тогда из неё выходил пепел. Сейчас то живое и страшное, что едва держалось на ногах, наконец получило имя. Он сидел с ней на полу, гладил её по спине и повторял, не как заклинание, а как работу, которую готов делать сколько понадобится.

— Я люблю тебя. Слышишь?

Она кивала ему в шею. Бинт размотался до половины, на плитку упала капля крови, и никто из них на неё не посмотрел. За окном мокрый снег бил в стекло, а Крис всё говорил, и каждый раз, когда он произносил эти слова, Грейс вздрагивала и вжималась в него сильнее.

Конец