Высокий риск привязанности

Высокий риск привязанности

Глава 1. Мальчик после Хейвена.

Хейвен закрыли за шесть часов. Авария в подземном исследовательском комплексе

Calyx Biotechnologies

сначала выглядела локальной: несколько сотрудников с высокой температурой, потерей речи и резкими вспышками агрессии. К ночи городские больницы перестали принимать новых пациентов. Через несколько дней военные перекрыли внешнее кольцо, а промышленный пояс выжгли вместе с лабораториями, складами и тем, что уже невозможно было вывезти. Официально случившееся называли биотехнологической аварией. Те, кто выбрался из города, называли его просто Хейвеном.

После вспышки федеральное Управление биологической безопасности получило право разбирать имущество Calyx, изымать образцы, помещать выживших под обязательное наблюдение и набирать в закрытые программы людей, которые показали необычную устойчивость или полезные полевые навыки. В документах лечение, содержание и служба проходили разными строками. Для человека внутри системы граница между ними иногда определялась одной подписью.

Лукас Рейд вышел из Хейвена вместе с одиннадцатилетней Эммой Роуэн. Его реакции и способность держаться в заражённой зоне заинтересовали Управление; в крови Эммы обнаружили стабильные изменения, которых врачи раньше не видели. Их поместили в разные корпуса одного закрытого комплекса. Лукаса оформили курсантом закрытой полевой программы: формально он проходил подготовку, фактически почти все решения о его жизни теперь принимало Управление. Очень быстро он понял, что спасти человека и сохранить право его видеть — разные вещи.

Эвелин Харт впервые увидела Лукаса Рейда через стекло медицинского блока. Он сидел один в тесной комнате ожидания и держал спину слишком прямо для человека, который несколько суток спал урывками. Двадцать один год. Густые каштановые волосы давно потеряли форму и падали на лоб; под глазом темнел синяк, рассечённая губа успела подсохнуть. Лицо было совсем молодым, с ещё не до конца оформившейся жёсткостью и тонким светлым шрамом у правой скулы. Серо-зелёные глаза казались светлее на фоне усталости. Он был чуть худым после Хейвена: длинные руки, острые ключицы под чужой рубашкой, сухое тело, в котором уже чувствовалась выносливость, но ещё не было той тяжёлой мужской массы, которую программа и годы службы добавят позже. Рубашка была явно чужой, а пиджак висел на плечах так, будто его выдали вместе с документами и никто не подумал спросить размер. Костяшки у него были сбиты. Руки он положил на колени и почти не шевелил пальцами. Эвелин задержала на них взгляд. Возможно, Рейд уже успел понять местные правила: здесь замечали всё. Сжатый кулак, слишком резкое движение, привычку тереть ладонь. К вечеру любое из них могло оказаться в отчёте с чужим объяснением рядом. Он выглядел растерянным и старательно это скрывал. Смотрел перед собой, иногда сглатывал, но головы не поворачивал, хотя за стеклом ходили люди и время от времени поглядывали на него. Совсем молодой. Это почему-то бросалось в глаза сильнее синяков. Слабым Эвелин его не сочла. Он просто ещё не успел привыкнуть к тому, что прежняя жизнь закончилась, а новая уже началась без его участия. Пока Лукас сидел здесь и ждал, другие люди решали, что именно из него получится. За стеклом о нём говорили без него. Эвелин сама настояла, чтобы его вывели. Она видела подобные собеседования и знала, чем они заканчиваются. Человек сидит перед длинным столом, а незнакомые люди обсуждают, чего он стоит, можно ли ему доверять и насколько быстро он сломается. Потом выходит из комнаты и ещё долго думает, что именно успели заметить. Пусть хотя бы этого он не слышит. В брифинговой горел слишком яркий свет. На столе лежало его дело: фотографии, медицинское заключение, несколько страниц от психолога. Хейвен занял одну тонкую папку. Эвелин перелистнула страницу. Люди, составлявшие отчёт, писали о пережитом спокойно. Будто речь шла о тренировке, которая прошла хуже обычного. Они не знали, как пахнет улица после пожара. Не слышали, как вода шевелится под ногами в тёмном коридоре. Не стояли перед дверью, боясь открыть её и уже понимая, что найдут внутри. В конце страницы было написано, что при угрозе гражданским Лукас перестаёт думать о собственной безопасности. Чуть ниже — что его способности значительно превышают уровень подготовки. Эвелин снова посмотрела через стекло. Лукас сидел в той же позе и терпеливо ждал, пока люди в соседней комнате решат, что с ним будет дальше. За столом продолжали обсуждать программу. Те, кто видел Эвелин впервые, время от времени поглядывали в её сторону. Ей было тридцать три. Тёмно-каштановые волосы она собирала низко на затылке, оставляя у лица несколько свободных прядей; маленькие серебряные кольца в ушах были единственной заметной деталью, которую она позволяла себе на службе. Высокие скулы, прямой нос, тёмные глаза и полный, чётко очерченный рот делали лицо мягче только издали. Фигура была стройной, с длинной шеей и сухими сильными плечами человека, который много лет работал в поле. Она знала этот короткий взгляд: сначала на лицо, потом на звание у имени, будто между ними обнаруживалась ошибка. От неё ждали, что она будет говорить мягко. Осторожно подведёт к возражению, несколько раз извинится и оставит старшим возможность сделать вид, что решение принадлежало им. Эвелин дала представителю управления закончить, а потом положила ладонь на раскрытую папку.

— Рейда нельзя проводить через полный курс без куратора.

В комнате стало тихо.

— Решение уже подписано, — начал мужчина напротив. — Оснований для

пересмотра… Он замолчал, когда понял, что Эвелин смотрит прямо на него и ждёт продолжения.

— Я видела решение, — сказала она. — Оно не учитывает его состояние.

Она развернула папку к середине стола и коснулась пальцем заключения психолога.

— Он полезен вам именно потому, что идёт к людям раньше, чем думает о себе.

Через стандартную программу эта привычка либо убьёт его, либо исчезнет. В первом случае вы потеряете кандидата. Во втором получите ещё одного человека с оружием, который хорошо выполняет команды. Эвелин убрала руку с папки.

— Таких у вас достаточно.

Через стекло Лукас чуть повернул голову на звук открывшейся двери, но быстро снова посмотрел перед собой.

— Ему нужен куратор. Иначе до настоящей работы он просто не доживёт.

За столом переглянулись. Маркус Кейн остался у стены. Ему было немного за сорок: высокий, сухой, с коротко остриженными тёмными волосами, уже тронутыми сединой у висков, сломанным когда-то носом и светло-серыми глазами. Лицо казалось резким даже в покое; на подбородке белел старый короткий шрам. Он молчал и смотрел на Эвелин так, словно ещё не решил, стоит ли принимать её всерьёз или однажды придётся напомнить ей, кто здесь старше по званию. Она встречала такой взгляд часто. Обычно люди со временем привыкали. О жалости Эвелин не говорила. Слова о том, через что Рейд уже прошёл, здесь никого не убедили бы. Она говорила о результате. Он выдержит нагрузку, быстро научится стрелять и выполнять приказы. Но если выбить из него способность переживать из-за чужой смерти, останется то, чего у них и без него хватало. На словах о потере перспективного кандидата мужчина напротив перестал листать бумаги. Через несколько минут папку закрыли. Эвелин разрешили следить за программой и вмешиваться, если инструкторы начнут заходить слишком далеко. Первые недели всё равно дались ему тяжело. Его поднимали в четыре сорок и почти сразу выводили на пробежку. Иногда он возвращался бледный, с мокрыми волосами и взглядом человека, который держится только потому, что ему пока не разрешили упасть. После душа начинались занятия. В тире руки постепенно переставали его слушаться. Он разжимал пальцы, растирал ладонь и снова брал оружие. Потом шёл в зал, где его бросали на маты, выкручивали руки и учили вырываться из захвата раньше, чем успеет испугаться. К вечеру Лукас двигался медленнее, но никогда не просил остановиться. И это беспокоило Эвелин сильнее всего. Дальше шли нож, захваты, внезапный шум. Имитацию допроса поставили на утро после двух часов сна. Завтрака ему не дали. Сначала отвели к врачу. Тот молча осмотрел новые синяки, провёл пальцами вдоль рёбер и занёс что-то в карту. Откуда взялись повреждения, спрашивать здесь было не принято. Врач знал. Лукас знал, что он знает. Этого хватало обоим. Били его без злости. Наверное, так было хуже всего. Инструкторы не срывались и не теряли контроль. После одного удара перехватывало дыхание, после другого нога подкашивалась ещё на следующий день. К вечеру плечи наливались тяжестью, и пистолет приходилось держать почти одной волей. Под рёбра били осторожно, чтобы ничего не сломать. Утром Лукас всё равно не мог нормально вдохнуть, но выходил на построение вместе со всеми.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На спаррингах его редко отпускали вовремя. Лукас падал на мат, успевал подняться на одно колено, и его снова сбивали. Иногда он уже не защищался толком, только закрывал голову и ждал секунды, когда тело снова станет его слушаться. Ему давали эту секунду. Потом начинали сначала. Сирены включали внезапно. За стеной лязгали двери. Из динамиков доносились крики. Хейвен возвращался среди обычного дня, по расписанию, между тиром и обедом. Кто-то заранее выбирал нужную запись, выставлял громкость и отмечал упражнение в графике. Лукас всё это переносил с той же упрямой вежливостью, с какой впервые вошёл сюда. Не огрызался и не давал инструкторам удобного повода сорваться сильнее. После осмотра благодарил врача, даже когда с трудом застёгивал форму. На команды отвечал спокойно:

— Да, сэр.

Иногда он едва держался на ногах, но голос оставался ровным. И чем спокойнее он говорил, тем сильнее это бесило тех, кто ждал, когда он наконец начнёт кричать. Лукас держался из упрямства. Иногда после тренировки его рвало. Он уходил за зал, к глухой кирпичной стене, где его не было видно из окон, и опирался ладонью, пока всё не заканчивалось. Потом долго стоял, опустив голову, полоскал рот водой из бутылки и возвращался раньше, чем его успевали хватиться. Несколько раз Эвелин видела, как он появляется в дверях. Бледный, с влажными висками, Лукас проводил тыльной стороной ладони по губам и выпрямлялся ещё до того, как кто-нибудь успевал на него посмотреть. Никто не спрашивал, где он был. Он тоже ничего не объяснял. Возвращался на своё место и ждал следующей команды. Эвелин не всегда успевала это остановить. Её звание открывало почти любую дверь, но за каждой уже находилось что-то, что требовало её присутствия немедленно. Совещания, выезды, бесконечные разборы архивов, лабораторий и людей, оставшихся после распада Calyx. Отдельно шла Эмма Роуэн. В комнате без окон взрослые люди часами говорили о её анализах, заражении и пользе, которую из всего этого можно извлечь. Эвелин иногда ловила себя на том, что ждёт, когда кто-нибудь назовёт Эмму девочкой. Обычно этого не происходило. До тренировочного корпуса она добиралась уже вечером и понимала всё ещё в дверях. Лукас сидел, согнувшись над коленями. Руки опустил между ног и дышал так неглубоко, будто надеялся договориться с болью: не трогать её — и она не станет сильнее. Врач уже захлопнул карту.

— Ничего серьёзного, — сказал инструктор, когда Эвелин вошла. — В пределах

нормы. Лукас поднял на неё глаза.

— Всё нормально.

Голос прозвучал ровно, только вдох перед словами вышел слишком коротким. Эвелин остановилась перед ним.

— Поднимись.

Он помедлил, затем поставил ладонь на лавку и встал. Медленно, перенося вес на правую сторону. На середине движения лицо всё-таки дёрнулось. Эвелин посмотрела на врача.

Карту пришлось открыть снова. Иногда она забирала документы и уходила наверх. Возвращалась примерно через час — спокойная, собранная, только рот становился жёстче обычного. После этого в расписании что-нибудь менялось. Поначалу Лукас не связывал это с ней. Решал, что инструктор сам отменил занятие или врач наконец заметил, что он едва держится на ногах. Потом совпадений стало слишком много. Тренировку заканчивали как раз тогда, когда перед глазами уже начинало темнеть. Утром разрешали поспать лишние два часа. Вместо ночного блока отправляли в медицинское крыло или просто велели вернуться в казарму. Когда Эвелин входила в зал, инструкторы невольно смотрели на дверь. Кейн встречал её в коридорах уже без прежней усмешки. Однажды вечером Лукас вернулся к своей койке и увидел на тумбочке воду, чистую футболку и обезболивающее. Таблетки ему не полагались без назначения. Он покрутил упаковку в руках и посмотрел по сторонам, хотя прекрасно понимал, что никто ничего не скажет. Записки не было. Лукас долго держал упаковку обезболивающего в руке, прежде чем убрать её в тумбочку. Ко второму месяцу он стал крепче. Синяки сходили медленнее, чем появлялись новые, и спать по-прежнему хотелось постоянно. Иногда металлическая дверь захлопывалась за спиной, и Лукас на несколько секунд снова оказывался в Хейвене. Воздух застревал в груди, ладони холодели, а тело ждало того, чего в комнате уже не было. Но теперь он быстрее возвращался. На тренировках всё реже приходилось думать, куда поставить ногу и чем закрыться. Тело успевало раньше. Лукас перестал терять равновесие после каждого удара, выдерживал раунд до конца и понемногу начал отвечать. Однажды Кейн пошёл на него слишком уверенно. Лукас ушёл в сторону и ударил локтем. Раздался короткий глухой звук. На скуле Кейна почти сразу проступила кровь. В зале стало тихо. Лукас замер, тяжело дыша, и посмотрел на собственную руку так, словно она сделала это без него. Кейн медленно провёл большим пальцем по скуле, посмотрел на кровь и улыбнулся. После этого с Лукасом стали работать жёстче. Эвелин тоже начала заниматься с ним сама. Выкраивала время между основными блоками, приходила в зал, когда остальные уже расходились, и без лишних объяснений бросала ему защитные перчатки. С ней всё было иначе. Она почти не показывала приёмы целиком. Ставила Лукаса напротив себя, ждала первого движения и останавливала там, где он уже совершил ошибку, но ещё не успел её понять.

— Куда ты смотришь?

Он перевёл взгляд с её рук на плечи.

— Поздно.

В следующую секунду её ладонь уже лежала у его горла. Эвелин учила его замечать намерение раньше удара. Не держаться за равновесие любой ценой. Иногда выгоднее было дать противнику решить, что ты падаешь, подпустить ближе и только тогда ответить. С ножом она заставляла его работать медленно. Если лезвие уже оказалось у тела, значит, всё важное произошло несколькими секундами раньше. Он пропустил взгляд, шаг, движение кисти. Сама драка была только последствием. Труднее всего оказалось с криками.

Лукас слышал их и срывался с места раньше, чем успевал оценить обстановку. Эвелин ловила его за разгрузку и возвращала назад.

— Ты так никого не спасёшь.

Первое время он злился. Дёргал плечом, требовал отпустить.

— Там человек.

— А здесь дверь, которую ты даже не проверил.

Она говорила спокойно, и от этого спорить было ещё труднее. Эвелин двигалась легче него и почти всегда оказывалась ближе, чем он ожидал. Не пыталась пересилить. Коротко давила под рёбра, сбивала опору, перехватывала запястье — и Лукас уже стоял на одном колене, злой прежде всего на себя. Она никогда не смеялась, когда он падал. Не держала дольше, чем требовалось. Отпускала руку сразу, как только понимала, что он почувствовал ошибку. Наверное, поэтому рядом с ней ошибаться было тяжелее. Кейн заставлял терпеть, пока в человеке не оставалось ничего, кроме злости и упрямства. Эвелин замечала боль раньше, чем Лукас соглашался её признать. По тому, как напрягалось плечо, сбивалось дыхание, как он начинал незаметно беречь левый бок.

Эвелин перехватила его запястье и остановилась. Лукас попытался продолжить движение, но левое плечо сразу поднялось выше правого.

— Хватит.

— Я могу.

Она не отпустила руку, только ослабила захват.

— Тогда перестань беречь бок.

Лукас замер, понял, что выдал себя, и выдохнул сквозь зубы. После этого Эвелин разжала пальцы. Лукас ничего ей не сказал. Просто постепенно привык искать её глазами. После тренировки, ещё лёжа на матах и пытаясь отдышаться, первым делом смотрел на дверь. В столовой садился так, чтобы видеть коридор. На брифингах слушал внимательно, записывал, отвечал, когда к нему обращались, но узнавал её шаги раньше, чем она входила. Эвелин это замечала. Иногда она разговаривала с Кейном за стеклом и видела Лукаса в отражении. Он не пытался разобрать слова. Просто следил за тем, как Эвелин держит папку, как спокойно отвечает, как улыбка постепенно сходит с лица Кейна. После таких разговоров Лукас немного опускал плечи, словно всё это время держал их поднятыми. А потом ловил её взгляд и уже не отворачивался так быстро. На тренировках Эвелин всё чаще хватало одного взгляда, чтобы он остановился. Лукас уже переносил вес вперёд, готовый снова принять удар на себя, — и всё- таки замирал. Иногда она касалась его запястья и держала, пока напряжение не уходило из пальцев.

— Подумай.

Он кивал. Эвелин знала, почему Лукас к ней тянется. Ей было тридцать три. Она могла снять его с ночной тренировки, потребовать повторный осмотр, разрешить встречу с Эммой. Лукас считался взрослым, но почти ничего в собственной жизни здесь не решал. Он пережил Хейвен, держался за Эмму, мучился из-за тех, кого не спас, и отчаянно хотел стать сильнее. В таком состоянии легко принять чувство безопасности за любовь. Эвелин повторяла это себе каждый раз, когда ловила его взгляд. Обычно после этого находила причину уйти первой.

Однажды после закрытого блока, где Лукасу почти двое суток не дали нормально спать, Эвелин ждала его у стены. Ночной блок поставили без её согласования, и она уже знала, к кому поднимется, как только его отпустят. Он вышел из зала последним. Серый лицом, с влажными волосами, но всё ещё на ногах.

— Я дойду сам.

— Вижу.

Лукас сделал шаг и едва заметно повёл плечом. Эвелин протянула руку, готовая подхватить его под локоть. Он тоже поднял свою. На секунду их пальцы оказались совсем близко. Лукас замер, будто забыл, зачем потянулся. Рука повернулась ладонью вверх — медленно, почти вопросительно. Эвелин перевела папку из одной руки в другую и прижала к груди. Лукас опустил ладонь.

— Лукас…

— Всё нормально.

Он сказал это без обиды. Даже улыбнулся краем разбитой губы, словно хотел избавить её от необходимости продолжать. Потом кивнул и пошёл по коридору. Спину держал прямо, хотя на каждом третьем шаге чуть заметно берёг левую ногу. Следующие несколько дней он был безупречен. Приходил раньше времени, выполнял всё с первого раза и больше ни разу не задерживал на Эвелин взгляд. Она обнаружила, что ждёт этого взгляда, только когда он исчез. В те дни Эвелин чаще задерживалась у Эммы. В одиннадцать Эмма была тонкой, угловатой девочкой с каштановыми волосами до плеч, тёплыми карими глазами и россыпью мелких веснушек на переносице. После Хейвена она машинально заправляла волосы за уши, когда нервничала, и тогда особенно ясно становилось видно, насколько она ещё ребёнок. Дверь в её комнате Эвелин закрыла, но замок трогать не стала.

— Так лучше?

Эмма посмотрела на дверь, потом кивнула. Ей, похоже, было важно уже то, что кто-то сначала спросил. Эвелин села рядом и объяснила, что будет происходить дальше. Рассказала, какие анализы придётся сдать сегодня, а какие можно отложить, если Эмма устала. Показала кнопку вызова и сказала, что врач обязан предупредить, прежде чем брать её за руку или осматривать.

— А если я не хочу?

— Скажи об этом.

— Они послушают?

Эвелин помолчала.

— Тогда попроси позвать меня.

После этого Эмма стала смотреть на неё чуть спокойнее. Иногда Эвелин приносила конфеты от Лукаса. Он передавал пакет так серьёзно, будто доверял ей что-то секретное, и каждый раз просил убедиться, что Эмма получила всё сама. Если девочка садилась на пол у кровати, Эвелин устраивалась рядом. Не тянулась к ней первой. Просто оставалась близко, а когда Эмма сама придвигалась и клала голову ей на плечо, обнимала. Они говорили о музыке, листали журналы, обсуждали одежду из медицинского блока. Эмма особенно ненавидела больничные носки — белые, тонкие, всё время сползающие с пятки. Однажды Эвелин принесла другие, с маленькими жёлтыми звёздами. Эмма сразу забралась на кровать с ногами, стянула старые и натянула новые.

— Эти лучше.

— Намного.

Эмма пошевелила пальцами и посмотрела на звёзды.

— Потому что красивые?

— Потому что ты сама их выбрала.

Эмма улыбнулась, не поднимая головы. Поначалу она смеялась тихо и тут же замолкала, если в коридоре слышались шаги. Смотрела на дверь, будто ждала, что сейчас кто-нибудь войдёт и напомнит, где она находится. Потом стала забывать. Смеялась над нелепыми картинками в журналах, над историями Эвелин, над тем, как та изображала врача, который перед каждой болезненной процедурой обещал всего лишь «небольшой дискомфорт». О страхе Эмма заговорила сама. Они сидели на полу у кровати и разбирали конфеты, которые передал Лукас. Эмма развернула одну, но есть не стала. Долго разглаживала фантик пальцем, пока он не перестал шуршать.

— Мне всё ещё бывает страшно, — сказала она. — Даже когда ничего не

происходит. Эвелин не стала говорить, что теперь она в безопасности. Эмма слышала это слишком часто и уже знала, насколько мало значат такие слова.

— После всего, что было, было бы странно совсем не бояться.

Эмма подняла на неё глаза.

— Ты тоже боишься?

— Конечно.

— А по тебе не видно.

— Я давно тренируюсь.

Эмма подумала, потом придвинулась и прислонилась плечом к её руке. Эвелин не шевелилась, пока девочка сама не устроилась ближе. О том, что Эмма снова начала смеяться, Лукас узнал от неё самой. Но сначала им пришлось добиться встречи. Разрешение Эвелин выбивала несколько дней. Её отправляли из кабинета в кабинет, просили новые подписи, возвращали бумаги из-за формулировок, которые ещё утром всех устраивали. Она переписывала, снова несла наверх и спокойно повторяла одно и то же: Лукас и Эмма должны увидеться без врачей, вопросов и людей за стеклом, которые потом разберут каждое движение по секундам. Ей объясняли, что встреча может повредить подготовке Рейда. Что девочка нестабильна. Что привязанность между ними слишком сильная и её следует контролировать. Эвелин слушала, ждала, пока закончат, и клала перед ними следующую бумагу. В конце концов ей разрешили. Лукас пришёл раньше. Встал у стола и так и остался стоять, хотя стулья были рядом. Форма ещё казалась на нём чужой. Над бровью темнела свежая ссадина, под глазом сходил синяк, костяшки снова были разбиты. Он несколько раз посмотрел на дверь. Эвелин никогда раньше не видела его таким испуганным. Когда дверь открылась, Эмма остановилась на пороге. На ней был свитер, который она выбрала сама, и носки со звёздами, видневшиеся между штанинами и кроссовками. Лицо серьёзное, собранное — то самое выражение, с которым она разговаривала с врачами и делала вид, что всё понимает. Потом она увидела Лукаса.

— Лукас?

Он выдохнул её имя, но голос сорвался. Эмма бросилась к нему. Лукас успел опуститься на колено только в последний момент. Она ударилась о него всем телом, обхватила за шею, и он прижал её к себе — сначала осторожно, ладонью придерживая затылок, потом сильнее, когда почувствовал, как она дрожит.

Эвелин задержалась у двери. Лукас закрыл глаза и уткнулся лицом в волосы Эммы. Она говорила что-то быстро, глотая слова вместе со слезами, и держалась за его шею так крепко, будто стоило ослабить руки — и он снова исчезнет. Он кивал, хотя она не могла этого видеть. Медленно гладил её по спине, иногда шептал что-то в ответ. Эвелин вышла и прикрыла дверь. В коридоре было пусто. Она дошла до окна и только тогда заметила, как сильно сжимает папку. Ослабила пальцы. Потом ещё раз. За дверью всё ещё слышался голос Лукаса. Она добилась этой встречи. Сделала всё как надо. Несколько минут Эвелин просто стояла у окна, пока не перестала прислушиваться. Позже Лукас нашёл её у автомата. Она ждала кофе и смотрела, как светлая жидкость медленно набирается в бумажном стакане. Он остановился рядом. Волосы после душа ещё не высохли. На ладони белела свежая повязка. От формы пахло мылом, потом и резиной матов.

— Спасибо.

Эвелин повернула голову. Лукас выглядел вымотанным. Под глазами темнели тени, край разбитой брови снова намок от крови. Он не улыбался и не пытался придумать, что сказать дальше. Просто пришёл поблагодарить её.

— Не за что.

Автомат щёлкнул. Эвелин потянулась за стаканом и обожгла пальцы. Лукас сразу протянул руку, но остановил её на полпути.

— Горячий.

— Уже поняла.

Он едва заметно улыбнулся. Эвелин надела крышку. С первого раза она не встала ровно. Пришлось снять и начать снова. Лукас всё ещё был рядом.

— Эмма рассказывала про носки.

— Ей понравились.

— Очень.

Эвелин наконец справилась с крышкой и подняла на него глаза. Он смотрел открыто и спокойно. Будто ему вернули что-то важное, а одного короткого «спасибо» для этого оказалось мало.

— Тебе нужно к врачу, — сказала она.

— Знаю.

Но ушёл не сразу. После этой встречи рядом с ним стало труднее делать вид, что ничего не происходит. Тренировки продолжались. Эвелин убирала из программы то, что причиняло боль только ради самой боли, и постепенно происходящее в зале действительно стало похоже на подготовку. Кейн всё ещё работал жёстко. Давил, ловил на усталости, не позволял Лукасу прятаться за одной выносливостью. Только теперь Лукас уже умел отвечать. Он быстрее уходил из захватов, перестал тратить силы на каждое движение и начал видеть удар ещё до того, как Кейн успевал его нанести. Иногда рука Лукаса останавливалась у лица противника в той точке, до которой месяц назад он просто не сумел бы дотянуться. Эвелин стояла у стены и видела, как меняется его тело: вместо одной выносливости появилась ответная сила, точность и привычка сохранять опору после удара. Наверху тоже заметили, как быстро меняется Лукас. На разборах всё чаще звучало его имя, в отчётах появлялись хорошие оценки, Кейн уже не говорил о нём как о временном кандидате. Никто особенно не спрашивал, как он спит и может ли без боли поднять левую руку. Пока показатели росли, остальное считалось частью подготовки. Рядом с Эвелин Лукас по-прежнему держался осторожно. Не задерживал её после занятий, не придумывал причин зайти в кабинет, не пытался коснуться даже тогда, когда они оказывались слишком близко. Только смотрел. Раньше отводил глаза, стоило ей заметить. Теперь оставался на месте, а Эвелин всё чаще первой находила занятие для рук или поворачивалась к кому-нибудь другому. Однажды после долгого совещания она открыла машину и увидела на пассажирском сиденье цветы. Совсем маленький букет. Несколько ромашек, клевер, тонкие синие цветы, названия которых она не знала. Стебли были обёрнуты старым пропуском и ещё оставались мокрыми, будто их сорвали совсем недавно. Записки не было. Эвелин села за руль и закрыла дверь. Положила папку на заднее сиденье, вставила ключ в замок, но поворачивать не стала. Цветы лежали рядом немного криво. Один стебель выскользнул из бумаги, несколько лепестков помялись о ремень. Лукас явно торопился. Наверное, всё время ждал, что кто-нибудь выйдет на стоянку и увидит, как он возится возле её машины. Она осторожно поправила выпавший цветок. Потом убрала руку и ещё долго сидела в тишине, глядя перед собой. Вечером Лукас заглянул к ней за подписью. Эвелин открыла не сразу и оставила дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы передать папку. Свет из кабинета упал на стол, и Лукас увидел цветы. Он замер всего на секунду. Потом улыбнулся. Быстро, почти по-мальчишески, прежде чем успел спрятать это за привычной сдержанностью.

— Спасибо, — сказал он, принимая папку.

Эвелин кивнула и закрыла дверь. С его взглядами она ещё умела справляться. Могла напомнить себе о разнице в возрасте, о своём звании, о том, что совсем недавно Лукас зависел от каждого её решения. Могла отойти, когда он задерживал дыхание под её руками во время тренировки, и сделать вид, что поправляла стойку дольше только из-за ошибки. С этой короткой улыбкой оказалось труднее. Лукасу хватило того, что она оставила цветы. Эвелин всё ещё убеждала себя, что это пройдёт. Он просто привык к ней. Запомнил, кто снимал его с тренировки, когда он уже едва стоял, кто заставлял врача открыть карту снова, кто хотя бы иногда спрашивал, больно ли ему на самом деле. В первое время этого объяснения хватало. К концу третьего месяца — уже нет. После спарринга Кейн остался стоять, а Лукас поднялся с матов сам. Сначала встал на одно колено, вытер разбитую губу тыльной стороной ладони, посмотрел на оставшуюся на коже кровь. Потом распрямился. Осторожно, потому что левое плечо уже наливалось болью. Дышал тяжело, через рот, но на ногах держался уверенно. Эвелин ждала, что он посмотрит на Кейна. Лукас посмотрел на неё.

Раньше он искал в её лице ответ. Хватит ли с него на сегодня. Стоит ли вставать снова. Видит ли она, что он ещё может продолжать, хотя сам уже в этом сомневается. Теперь ничего не спрашивал. Кровь выступила в уголке губы и медленно потянулась к подбородку. Лукас всё ещё тяжело дышал, но смотрел прямо, без прежней торопливости, с которой раньше отводил глаза, едва она успевала его поймать. Эвелин выдержала несколько секунд. Потом всё-таки опустила взгляд — на его плечо, на сбившийся край мата, на кровь у него на руке. Когда она снова посмотрела, Лукас уже понял. Ничего особенного в его лице не изменилось. Только взгляд стал тише. Он не улыбнулся и не попытался удержать её. Через минуту уже стоял перед Кейном и слушал замечания. Вытирал подбородок тыльной стороной ладони, отвечал ровно, даже когда Кейн говорил с ним так, будто только что не вдавливал его лицом в мат.

— Да, сэр.

Перед Кейном он снова отвечал тем же ровным «да, сэр», вытирая кровь с подбородка. Но после падений теперь поднимался сам, спорил с замечанием, если видел техническую ошибку, и уже не искал у стены разрешения продолжать. Эвелин всё реже приходилось вмешиваться.

Хейвен оставался в резком повороте головы на лязг двери, в том, как Лукас менялся при упоминании Эммы, как срывался на чужой крик раньше команды. Разница была в нескольких секундах: теперь он успевал остановиться и проверить сектор.

После брифингов Лукас всё равно находил её в коридоре. В столовой садился ближе, если рядом было свободно. Иногда просто смотрел, пока она подписывала бумаги, и больше ничего от неё не ждал. Тогда Эвелин первой опускала глаза к документам.

Глава 2. Два года спустя.

К концу второго года Лукас уже мало походил на того мальчика, которого Эвелин впервые увидела через стекло медицинского блока. Что-то от него осталось: воспитанность, внимательность к чужой боли, странная светлая упрямость, из-за которой после Хейвена он сохранил себя — не ушёл в цинизм, не стал пустым ножом в чужой руке. Но тело изменилось. Движения стали короче, плечи тяжелее, взгляд спокойнее там, где раньше в нём вспыхивал слишком быстрый огонь. Он научился молчать уже не от растерянности, а потому что знал цену лишнему слову. Кейн сделал своё — жёстко и эффективно. Эвелин тоже оставила в нём след: Лукас научился останавливаться до того, как броситься на крик, требовать врача, если не мог нормально поднять руку, и не считать боль единственным доказательством пользы. Иногда она ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем требует тренировка. На тренировках Лукас больше не раздевался нарочно так очевидно, как в первые месяцы, когда молодая наглость выходила из него вместе с синяками. Теперь всё стало хуже. Он снимал футболку просто потому, что ему было жарко, и Эвелин понимала: это правда. Пот шёл по груди, животу, собирался у пояса тренировочных штанов. На коже оставались следы старых ударов, свежих захватов, грязных матов. Он двигался без прежней бравады, и от этого тело становилось заметнее: рабочее, сильное, взрослое. Она отводила взгляд позднее, чем собиралась. В спаррингах он перестал искать её руки так открыто. Он создавал ситуации: шаг чуть ближе, поворот корпуса на долю секунды позже, захват, из которого можно было выйти быстрее, но он оставался, пока её ладонь не ложилась ему на лопатки, рёбра, голое плечо. Формально придраться было не к чему. Ровно столько, чтобы между ними на миг появлялось тело. Его кожа всегда была слишком горячей после зала. Лицо она ещё контролировала. С руками получалось хуже. Иногда задерживались у него на груди, когда нужно было поправить стойку. Иногда проводили по боку грубее, чем требовала техника. Иногда она чувствовала под ладонью, как он задерживает дыхание, и злилась на себя так резко, что становилась холоднее голосом. Лукас оставался обходительным даже в желании. Руки держал при себе, голос — ровным. В пустом коридоре оставлял между ними пространство, положенное протоколом, и всё равно смотрел так, что у неё под кожей начиналась дрожь. После тренировки он подавал ей полотенце спокойно, буднично, уважительно вежливо. Приносил кофе без записки. Оставлял на столе маленькие вещи, которые успевал заметить: карамель с мятой, потому что она однажды взяла такую у Эммы; тонкую чёрную ручку, потому что свою сломала на совещании и тихо выругалась сквозь зубы. Цветы теперь появлялись редко. Эвелин продолжала держать дистанцию, хотя прежние объяснения работали всё хуже. В первые месяцы его привязанность можно было списать на зависимость от единственного взрослого, который вмешивался, когда подготовка превращалась в издевательство. Потом на благодарность, молодость, голод по теплу после Хейвена. Через два года Лукас сам выбирал, с кем спорить, когда просить врача и как далеко подпускать людей. Слово «мальчик» больше не помогало.

Он оставался молодым: быстро восстанавливался, иногда улыбался после удачного удара так открыто, что сразу становился на несколько лет младше. Но плечи под её руками были уже мужскими, движения — точными, а желание он давно перестал путать с благодарностью. Эвелин знала это каждый раз, когда его ладонь задерживалась рядом с её рукой и всё-таки не касалась. Эмма за это время тоже изменилась. Тринадцать перестало быть возрастом в документах. Она вытянулась, стала суше в реакциях, внимательнее к фальши. С Эвелин держалась свободнее, чем с остальными: приходила в кабинет с журналом или учебником, садилась на пол у шкафа, потому что кресло “слишком официальное”, и могла часами делать вид, что читает, пока Эвелин работала. Иногда они болтали о мелком: еде, музыке, волосах, врачах, одежде, странных взрослых, которые думают, что подростки не понимают интонаций. Эвелин рассказала ей, как в семнадцать провалила тайное наблюдение из-за слишком яркой помады, и Эмма рассмеялась — сперва недоверчиво, потом настоящим хриплым смешком. Иногда Эмма сама подходила обняться. Ненадолго. Утыкалась лбом Эвелин в плечо, позволяла провести ладонью по спине и через минуту отстранялась с лицом, будто ничего не случилось. Эвелин никогда не удерживала. Эмма ценила это сильнее всего. Лукас видел их вместе пару раз, случайно. Эмма сидит на столе в кабинете Эвелин, болтает ногами в носках со звёздами. Эвелин рядом, без пиджака, с чашкой кофе, слушает так внимательно, будто в мире нет брифингов, закрытых каналов и старших мужчин, которым срочно нужна её подпись. Эмма говорит, жестикулирует, сердится, смеётся. Эвелин быстро и привычно убирает ей со лба выбившуюся прядь. Лукас задержался в коридоре на секунду дольше положенного. Эвелин заметила его в отражении стекла. Повернулась не сразу, только улыбнулась краем рта. Он ушёл раньше, чем это стало очевидным. С Эммой она могла быть мягкой без оглядки. С Лукасом любое лишнее движение руки оставалось с ней до вечера. В конце второго года ему впервые дали настоящую миссию. Операция выглядела маленькой только на бумаге: складской комплекс на старой промышленной окраине, один из сохранившихся каналов Calyx, подтверждённый перенос образцов, частная охрана, риск биологического заражения — низкий по отчёту и высокий по здравому смыслу. Эвелин включили как старшего оперативника и связующего с верхним контуром. Лукаса — как полевого агента в связке с ней. Кейн прочитал назначение, посмотрел на Лукаса, потом на Эвелин и молча поставил подпись. Перед выходом Лукас был тихий. Собранный так плотно, что в нём почти не осталось молодого беспокойства. Форма, броня, оружие, короткие проверенные движения. Эвелин смотрела, как он закрепляет нож, проверяет магазин, поправляет перчатку, и на секунду вспомнила мальчика в чужом пиджаке, с рассечённой губой и руками на коленях.

На объекте всё пошло плохо через двенадцать минут. Склад оказался живым. Два ложных тепловых пятна, оператор в старой диспетчерской, охрана, подготовленная лучше заявленного, нижний технический проход, которого не было в схеме. Эвелин первой поняла: их завели

не на склад, а в центр. Лукас среагировал раньше команды. Толкнул её вниз за бетонный борт за долю секунды до автоматной очереди, сам ушёл следом, ударился плечом о металл и уже стрелял. Огонь был короткий, точный, без той молодой злости, с которой он когда-то бил по мишеням после встреч с Эммой. Он держал её в поле зрения, выход — в голове. Когда в дальнем коридоре включили запись женского крика, Лукас остался на маршруте. Эвелин услышала запись и посмотрела на него.

— Ловушка, — сказал он и остался на маршруте.

Она ничего не ответила. Через несколько метров он уже прикрывал левый сектор, менял магазин на ходу и, когда охранник вышел сбоку, толкнул Эвелин за бетонную стойку плечом. На этот раз она не успела бы сделать это за него. Пуля прошла по касательной, вскрыла плечо выше бронепластины. Лукас дёрнулся, устоял, развернулся, ударил прикладом, добил коротко, зло, без лишней жестокости. Эвелин успела к панели, сорвала блокировку, вывела их в боковой проход. На выходе он снова прикрыл её спиной, хотя кровь уже шла по рукаву. В медблоке после операции было слишком светло. Лукас сидел на краю кушетки без верхней формы, в чёрной майке, разрезанной у плеча. Кровь остановили, но кожа вокруг раны была рваная, с ожогом по краю. Он выглядел слишком спокойным, и Эвелин это не понравилось. Младшего медика она прогнала одним взглядом. Взяла лоток, села рядом. Лукас смотрел на её руки: как она надевает перчатки, открывает антисептик, проверяет края раны, не давя лишнего. Работает быстро, почти нежно, без привычки превращать боль в показатель.

Антисептик дошёл до края раны. Лукас резко втянул воздух и сильнее сжал кушетку.

— Не дёргай плечом.

— Стараюсь.

Эвелин придержала его за предплечье и промыла глубже. На этот раз он только выдохнул сквозь зубы. Когда она подняла глаза, Лукас смотрел на неё и улыбался — устало, совершенно не к месту.

— Что?

— Ничего.

Она вернулась к ране. По меркам их работы рана была средней. Эвелин знала это и всё равно держала его плечо ладонью дольше, чем требовал шов. Лукас следил за её пальцами, потом за лицом. Иглу он перестал замечать. Когда её запястье касалось его голой кожи, живот под майкой напрягался, а пальцы на краю кушетки разжимались только после того, как она отводила руку. Она накладывала швы. Он молчал. Но каждый раз, когда её запястье касалось его голой кожи, у него менялось дыхание. Молодое тело после адреналина, миссии и её рук. Эвелин видела, как напрягается живот под майкой, как пальцы сжимаются на краю кушетки, как он заставляет себя оставаться на месте. Воспитанный. Даже сейчас.

Даже когда смотрел на её рот так, что у неё самой пересыхало в горле.

— Не смотри так, — сказала она тихо.

Лукас опустил глаза. Он послушал не как подчинённый. Просто человек, которому важно не сделать ей труднее. Эвелин закончила повязку, сняла перчатки. Он сидел слишком близко: голое плечо, влажные после душа от крови и пыли волосы, усталое лицо, серо-зелёные глаза уже не были мальчишески потерянными; взгляд стал спокойнее и жёстче. Ей нужно было встать, выйти, подписать отчёт, вернуть границу на место. Но его рука лежала на краю кушетки, ладонь раскрыта, пальцы сбиты. Совсем рядом. Он не тянулся. Просто оставил руку там. И Эвелин вдруг подумала, что за эти два года Лукас просил у неё куда меньше, чем имел право хотеть. Она коснулась его пальцев — коротко, подушечками своих к его сбитым костяшкам. Лукас перестал дышать на середине вдоха. Эвелин убрала руку первой.

— Отдыхай.

Он кивнул. Когда Эвелин дошла до двери, Лукас всё ещё смотрел на собственную руку. Через неделю ему обещали отпускной день. Первый настоящий день вне базы за месяцы, не связанный с сопровождением Эммы, медицинским блоком или операцией. Формально — восстановление после полевой миссии. Фактически — награда за результат, который руководство уже успело записать себе в правильные решения. Лукас получил уведомление утром. К вечеру стоял у двери кабинета Эвелин с цветом лица человека, пережившего допросы, спарринги и Хейвен, но теперь собравшегося сделать что-то страшнее. Она подняла голову от отчёта. Он был в гражданском: простая тёмная футболка под курткой, джинсы, ещё не зажившая рана под повязкой, чистые волосы, лицо слишком молодое и слишком серьёзное. В руке — маленький бумажный пакет. Кофе. И, кажется, конфеты для Эммы. Он поставил пакет на край стола, остался стоять и несколько секунд молчал. Эвелин уже знала. И почему-то не остановила заранее.

— Завтра меня отпускают с базы, — сказал он наконец.

Голос ровный. Эвелин закрыла папку.

— Я знаю.

Он кивнул. Конечно, она знала. Она почти всё, что с ним происходило, узнавала раньше него.

— Я хотел спросить…

Он остановился. Выбирал формулировку достаточно правильную, чтобы она не могла списать его на мальчишескую наглость. Эвелин смотрела на него: серо-зелёные глаза, молодая прямота, пережившая два года боли, воспитанность, которая уже не скрывала желание полностью. Плечи он держал ровно, слишком ровно, чтобы не выдать, насколько важно следующее слово.

— Ты можешь сказать прямо, Лукас.

Он вдохнул.

— Поужинай со мной завтра.

Эвелин посмотрела на повязку под его курткой, на бумажный пакет у края стола, на руку, которой неделю назад коснулась в медблоке. Отказ был готов заранее и состоял из слишком многих разумных причин.

— Хорошо.

Лукас несколько секунд стоял неподвижно. Потом рот у него дрогнул, и улыбка вышла такой открытой, что Эвелин пришлось опустить глаза к закрытой папке.

— В семь, — сказала она, пока ещё могла говорить ровно.

Лукас кивнул.

— В семь.

Он ушёл почти сразу. У двери оглянулся, всё ещё улыбаясь, и прикрыл её за собой. Эвелин открыла отчёт на той же странице, где остановилась до его прихода. Прочитала первую строку дважды и так и не поняла, что там написано. На кончиках пальцев ещё держалось короткое прикосновение к его руке.

Глава 3. Если вам неудобно.

Вечером он ждал её у маленького открытого кафе на краю старого квартала. Место он прислал утром: адрес, время, а через несколько минут ещё одно сообщение — «Если вам неудобно, я пойму». Эвелин смотрела на это второе сообщение несколько долгих секунд. Эвелин сразу узнала в этой приписке его привычку оставлять ей путь назад. Двадцать три года. Два года подготовки, побоев, недосыпа, грязных тренировочных залов, крови на губах, первой полевой операции, где он уже прикрыл её не как мальчик, а как агент. И всё равно — “если неудобно, я пойму”. Он ждал у столика под жёлтой лампой. В джинсах и чёрной футболке по телу, слишком простой для того, чтобы быть нарочно красивой, и поэтому откровенной именно своей простотой. Куртка на спинке стула. Волосы лежат идеально, как будто он пытался доказать миру, что хотя бы с этим справился. Серо-зелёные глаза под уличной лампой казались светлее, чем днём на лице, которое за два года стало взрослее и всё равно ещё не успело потерять молодую открытость. Он волновался страшно. Это было видно во всём, что он пытался не показать: в неподвижных пальцах на краю стола, в слишком прямой спине, в том, как он посмотрел на улицу третий раз за минуту, в маленьком бумажном пакете, лежавшем рядом с его стаканом воды. Эвелин пришла ровно в семь. Тёмное платье открывало ключицы и длинную линию шеи; волосы, обычно собранные на службе, теперь лежали мягкими тёмными прядями у лица. Маленькие серебряные кольца блеснули, когда она повернула голову. Платье сидело спокойно и дорого, подчёркивая узкую талию и сильные плечи; этого хватило, чтобы Лукас поднялся так резко, что стул скрипнул по плитке. Эвелин услышала скрип и почувствовала, как тепло поднимается от груди к шее. Он отодвинул ей стул. Подождал, пока она сядет. Сел только после неё. Вежливый, собранный, слишком молодой в этой своей старающейся взрослости. На столе стояли вода, вино и раскрытые меню. Рядом с ладонью Лукаса лежал маленький красивый пакет; он дважды коснулся его пальцами и оба раза убрал руку. Эвелин чувствовала себя глупо, потому что за годы службы могла вести переговоры с людьми, которые улыбались через угрозы, могла смотреть на вскрытые комнаты, могла поставить на место Кейна одним голосом — и вдруг не знала, куда деть взгляд, когда Лукас Рейд сидел напротив неё вне базы и смотрел так, будто она правда пришла. Когда принесли первое вино, когда они уже немного поговорили об Эмме, о его отпускном дне, о том, как Кейн выразил одобрение операции лицом человека, которому удалили зуб без наркоза, — только тогда Лукас положил пакет ближе к ней.

Эвелин посмотрела.

— Что это?

Он чуть смутился.

— Вам.

И тут же поправил себя, тихо:

— Тебе.

В пакете был браслет. Тонкий, серебристый, явно не дешёвая безделушка из автомата. Хорошая работа. Мелкие звенья, холодный блеск, застёжка, которую можно было застегнуть одной рукой, если очень привыкнуть, но Лукас, конечно, уже взял браслет так, будто готов помочь и одновременно не имеет права.

— Лукас.

Он смотрел на её лицо слишком внимательно.

— На службе платят прилично.

Пауза.

— Тратить мне всё равно не на что.

После этой фразы Лукас отвёл глаза к браслету и провёл большим пальцем по застёжке. Эвелин дала ему своё запястье. Лукас застегнул браслет медленно. Его пальцы коснулись её кожи едва заметно, но Эвелин всё равно почувствовала это выше, в локте, в плече, под ключицей. Он не позволил себе задержать касание. Только застёжка, холод металла, тёплая подушечка большого пальца на секунду у её пульса. Потом отпустил запястье и сразу взялся за свой бокал. Эвелин посмотрела на браслет.

— Спасибо.

Он улыбнулся. Так чисто, так открыто, что ей захотелось выпить всё вино сразу и уехать. Она осталась. После второго бокала говорить стало легче. Вино грело медленно, опускалось в кровь мягким тёмным слоем. Убирало лишнюю служебность, но не делало их глупее. Они болтали — обрывками, без отчётов. О еде. О музыке. О Эмма, которая недавно назвала одного врача “ходячим биобразцом”. О том, как Лукас впервые получил свой тренировочный нож и порезал палец, потому что слишком внимательно слушал инструктаж и недостаточно внимательно смотрел на лезвие. Он смеялся редко, зато без привычной оглядки на дверь. От вина на скулах держался румянец, волосы понемногу растрепались, а старая вежливость всё ещё удерживала его руки по эту сторону стола. Под столом его колено однажды задело её. Он сразу убрал. Эвелин промолчала. Потом, когда она взяла бокал, его пальцы коснулись её руки. Касание длилось дольше, чем требовала случайность. Он замер. Эвелин руку не убрала. Лукас не мог поднять глаза. Сначала на их руки. Потом на браслет у её запястья.

Потом легко провёл большим пальцем по её костяшкам. Касание отдалось выше локтя и ниже живота. Эвелин сделала глоток вина другой рукой и не убрала пальцы. Лукас продолжал гладить её пальцы медленно, с какой-то осторожностью, от которой у неё сводило пальцы. Большой палец по костяшке. Пауза. Чуть выше. К основанию пальцев. Назад. Снова. Будто он учил себя тому, что её можно касаться и мир не обрушится сразу. Под платьем стало жарко, хотя с улицы тянуло прохладой. К полуночи кафе опустело. До базы он мог добраться утром сам, но Эвелин сказала, что довезёт. Взрослый мужчина, агент, с оружием, с допуском, с ногами, которые за два года выдержали больше, чем половина инструкторов. Но Эвелин сказала, что довезёт, и сама не стала разбирать, почему голос у неё прозвучал поспешно. В машине они молчали. Вино ещё грело кровь. На скулах Лукаса держался мягкий румянец; он выглядел разогретым вином и долгим вечером. Он сидел рядом, куртка на коленях, волосы чуть сбились, взгляд время от времени уходил к её рукам на руле. Браслет холодил запястье. Эвелин чувствовала его при каждом повороте. Уже у базы Лукас попросил остановить чуть раньше. Тихо. Она подумала, что его укачало. Или что вино догнало. Свернула на боковую дорогу у лесополосы, где темнела маленькая служебная парковка для ремонтных машин. Ночь лежала вокруг густо, мокро, в редком свете дальнего фонаря. До КПП оставалось двадцать минут. Эвелин заглушила двигатель.

— Плохо?

Он покачал головой. Вечерняя вежливая улыбка исчезла. Вместе с ней ушла и попытка сохранить спокойствие. Светлые глаза в темноте машины казались прозрачными, полными такого тихого трепета, что Эвелин выдержала его взгляд лишь несколько секунд. Лукас поднял руку. К её кисти на руле. Провёл костяшкой указательного пальца от её запястья к локтю. Медленно. Ласково. Потом выше, по голой коже предплечья, к плечу. Движение было невинным по форме и совершенно не невинным по тому, как у него дрожало дыхание. Эвелин замерла. Он видел. Видел, как по её коже поднимаются мурашки. От запястья к плечу, к открытой шее, к ключице. Лукас увидел мурашки на её коже и резко вдохнул; взгляд метнулся к её лицу, потом обратно к собственной руке.

Он провёл костяшкой ещё раз, уже увереннее. Он коснулся её шеи. Снова костяшкой, едва-едва. Провёл ниже у основания, где кожа тонкая и бесполезно честная. Эвелин вдохнула глубже. Пальцы на руле сжались. Лукас повернул её лицо к себе. Очень осторожно. Двумя пальцами у подбородка. Эвелин осталась лицом к нему. Он наклонился медленно, как к огню, который сам разжёг и теперь боялся спугнуть. Сначала коснулся верхней губы. Тепло. Суховато после вина. Нежно до невыносимости. Отстранился на долю секунды, потом нижней. Потом снова. Медленнее. Горячими губами, осторожно, задерживая дыхание, будто не целовал женщину, а наконец получил право дышать рядом с ней иначе. Он ластился. Иначе это нельзя было назвать. Тянулся снова и снова, не требуя ответа, только касаясь: губы, угол рта, линия подбородка, щека, обратно к губам. Дышал тяжело. Кажется, дрожал сам. Его пальцы у её лица были тёплые и слишком осторожные для того, как сильно его вело. Эвелин не отвечала. И не отталкивала. Сидела неподвижно, пока он целовал её лицо, её губы, голое плечо у края платья, кожу над ключицей. Он был так молод, так открыт в этом желании, что у неё что-то внутри сначала болезненно сжалось, а потом провалилось вниз, в тело. Эвелин схватила его за подбородок. Она резко повернула его к себе и поцеловала глубоко, мокро, жадно — без пробного касания и без той осторожности, которую он сохранял весь вечер. Губы к губам, язык, зубы, её пальцы на его челюсти, вторая рука у него на шее. Лукас издал звук прямо в её губы — короткий, сорванный — и весь потянулся к ней, как будто его дёрнули за живое место внутри груди. Звук ударил сильнее вина. Лукас, который на складе не потерял темп под огнём, сейчас сбился с дыхания после нескольких движений её языка и крепче сжал пальцы на её бедре. Она чувствовала, как он пытается быть осторожным, и как осторожность гнётся под каждым её движением. Его рука легла ей на бедро. Сначала поверх платья. Потом выше. Медленно, неровно, с последней попыткой спросить без слов. Большой палец прошёл по ткани, нашёл край, скользнул к внутренней стороне бедра. Эвелин не остановила. Наоборот, чуть подалась навстречу, раздвинула колени ровно

настолько, чтобы он понял. Лукас вдохнул ей в рот. Его рука пошла выше. Тепло ладони, грубоватая кожа пальцев, дрожь, которую он уже не мог скрыть. Когда он коснулся её через тонкую ткань белья, Эвелин протяжно застонала — тяжело, низко, грязно, без единой попытки сделать звук красивее. Лукас ответил низким глухим звуком ей прямо в рот. Его пальцы не сразу нашли правильный ритм. Эвелин поймала его запястье, не отводя, а направляя. Он понял мгновенно. Молодое тело училось на каждом её вдохе, на каждом сокращении бедра, на том, как она целовала его сильнее, когда он попадал. Поцелуй уже шёл в том же ритме, что его рука под платьем. Горячий, тесный, мокрый, в плохой позе между водительским сиденьем и центральной консолью, с ремнём безопасности, который давил ей в бок, с его рукой под платьем, с её ногтями у него на шее. Эвелин знала, как целовать мужчину до потери ритма; Лукас сдавался этому быстро и без привычной служебной выдержки. Она повела ладонью по его животу. Ниже. К ремню. Он весь напрягся. В темноте машины было тесно от его дыхания. Эвелин коснулась его через джинсы, и уже не осталось сомнений, как сильно он хотел её. Возбуждение под джинсами было твёрдым до боли. Он закрыл глаза и тихо выругался. Она провела языком по его нижней губе и потянулась к ремню. Дальше движения стали торопливее: пряжка ремня ударила о консоль, её пальцы расстегнули молнию, его рука осталась под платьем, а бедро Эвелин легло на центральную консоль. Его попытка сказать что-то — остановиться, подумать, не здесь, не так — и её рот, который забрал слова сразу. В бардачке нашлись презервативы. Эвелин сама помнила, что они там лежали. Слишком давно, как всё, что взрослые люди покупают “на всякий случай” и потом забывают, пока случай не начинает тяжело дышать им в рот. Фольга тихо хрустнула у Лукаса в пальцах. Лукас смотрел на неё в темноте так, будто этот маленький квадрат фольги был уже последней преградой между ним и полным обрушением. Эвелин перелезла к нему на колени. Внедорожник давал им больше места, чем обычная машина, и всё равно было тесно. Колено ударилось о рычаг. Её платье задралось. Его джинсы мешали. Она засмеялась тихо, зло, от неудобства и желания. Лукас держал её за талию, за бёдра, боясь сжать слишком сильно и уже не способный не сжимать. На ней было красивое бельё. Не потому что готовилась. Просто она была женщиной, которая давно носила красивое для себя и не

обязана была объяснять это ожиданием секса в машине с двадцатитрёхлетним агентом по дороге к базе. Тонкое, тёмное, кружевное у бедра, мокрое уже там, где его пальцы знали правду раньше его самого. Лукас увидел. И на секунду потерял лицо. Эвелин опустилась на него. Медленно получилось только в начале: оба замерли от первого соединения и резкой тесноты. Лукас судорожно втянул воздух, пальцы впились ей в бёдра; Эвелин дала ему несколько секунд привыкнуть и двинулась снова. Он вскрикнул глухо, и дальше выдержки хватило ненадолго. Первый раз вышел быстрым, рваным, с его ладонями на её бёдрах и её ртом у виска. Его руки на её бёдрах, её рот у его виска, короткие рваные толчки, её дыхание ему в волосы, его стон, который он пытался подавить и не смог. Он кончил с лицом у неё под ключицей, с пальцами, впившимися в её бедро, через несколько движений после того, как она начала двигаться так, как умела. После оргазма Лукас замер. Грудь ходила тяжело, а взгляд уже ушёл в сторону; пальцы на её бёдрах начали разжиматься. Его тело ещё дрожало под ней, грудь ходила тяжело, а лицо уже закрывалось. Эвелин провела ладонью по его волосам и осталась на нём. Провела пальцами по его волосам. Медленно. Как будто успокаивала дикого зверя, который сам себя испугался. Лукас не поднял глаз. Эвелин поцеловала его в макушку. Потом в висок. Потом в угол рта. Без насмешки. Без жалости. Лукас закрыл глаза под её губами и не отстранился. Он поднял глаза через минуту. В них уже возвращалось нечто другое. Взгляд снова опустился к её рту. Возбуждение возвращалось быстрее, чем он успевал справиться со смущением. Эвелин почувствовала это сразу.

— Лукас…

Он поцеловал её. Теперь Лукас поцеловал её сам — глубже и грубее, с языком и зубами. Его ладонь сразу вернулась под платье. Эвелин ответила, прижавшись к нему грудью, и тихо застонала, когда он снова коснулся мокрой ткани. На второй круг он пошёл быстро. С раздражением к собственной первой поспешности. Эвелин сняла с него футболку только теперь.Ткань ушла через голову, открывая грудь, широкие плечи, живот, следы тренировок, свежую повязку у плеча. Она целовала его уже иначе: уши, скулы, челюсть, пальцы, широко проводя языком по костяшкам, по месту, где кожа была сбита, по большому пальцу, который он

держал у её рта слишком близко. Лукас не удержался. Положил большой палец ей на губы. Эвелин посмотрела прямо ему в глаза. И взяла глубже. Медленно. Облизала, втянула, отпустила на секунду и снова провела языком так, что он глухо застонал, запрокинув голову к сиденью. Теперь она улыбнулась. Пошло. Довольно. Он увидел это и чуть не сорвался снова ещё до того, как она опустилась на него второй раз. На второй раз он надел новый презерватив сам и уже не отводил глаз. Его руки легли на её бёдра увереннее, направляя, притягивая, заставляя двигаться глубже. Эвелин наклонилась к нему, грудь к груди, рот к уху, и дала себе наконец потерять порядок. В машине стало душно. Стёкла запотели. Сиденье скрипело под их весом. Его пальцы сбивали тонкую ткань белья к бедру, её колени упирались в кресло, волосы липли к шее. Второй раз был дольше. Грубее. Взрослее. Она умела держать темп, ломать, возвращать, замедляться ровно тогда, когда мужчина уже едва мог. Лукас сначала пытался следовать. Потом начал брать своё: поднял её за талию, опустил обратно, глубже, сам задавая движение. Эвелин выдохнула его имя так тяжело, что он ответил движением резче. Она кончила на нём с громким низким стоном. Тело сжалось, голова откинулась назад, рука вцепилась в его плечо рядом с повязкой, но он даже не почувствовал боли. Только её влажный жар, её голос, её бедро под пальцами, то, как она потеряла лицо на секунду — взрослая, опытная, недоступная Эвелин Харт, которую боялись и уважали, сейчас дрожала у него на коленях в задранном платье и с расстёгнутым бельём. Лукас пошёл следом через несколько движений. Он продержался ещё несколько движений, пока ритм окончательно не сорвался. Его звук сорвался в крик, сорванным в её шею. Он прижал её к себе так крепко, что она на секунду не смогла вдохнуть полностью, но не отстранилась. Только держала его голову у себя на плече и гладила волосы. Медленно. Ласково. Как будто успокаивала. Она гладила его волосы, пока дрожь в плечах не прошла. Потом поцеловала его в лоб. Лукас закрыл глаза и на секунду прижался лбом к её губам. После секса они некоторое время просто сидели, тяжело дыша в запотевшем салоне. Эвелин первой вернулась на водительское сиденье. Поправила платье. Бельё. Волосы. Нашла салфетки, бутылку воды, зеркало в

козырьке. Привела себя в порядок быстро и умело; дрогнули только пальцы, только браслет на запястье звякнул один раз, когда она застёгивала платье у плеча. Лукас одевался медленно. Как в трансе. Футболка на голое тело. Джинсы. Ремень. Куртка. Волосы всё равно остались сбитыми, губы красные, на шее след её рта. Он провёл пальцами по этому месту и на секунду улыбнулся. Эвелин это увидела в зеркале. И сердце у неё сжалось. Последние двадцать минут до базы они молчали. Лукас сидел рядом и иногда смотрел на неё так, будто всё, что случилось, было не ошибкой, не сорванным вечером, не первым трофеем молодого агента, а началом чего-то, чему он уже отдал себя целиком. Эвелин чувствовала это кожей. И чем ближе было КПП, тем сильнее становился холод. Она остановила машину у пропускного пункта. Не повернулась к нему. Смотрела вперёд, на ворота, на охранника в будке, на ту самую систему, где она знала каждую грязную лазейку и всё равно сегодня сделала то, от чего два года удерживала себя всеми силами. Голос вышел ровным.

— Это не повторится.

Лукас не ответил сразу. Эвелин держала взгляд на воротах и заставляла себя не смягчать сказанное. Он молодой, горячий, влюблённый, наконец получил её тело — редкий, взрослый, запретный трофей. Это должно было насытить. Должно было помочь ему понять, что иногда желание не превращается в жизнь. Что можно взять ночь и оставить её там, где она была. Но Лукас молчал. Его рука медленно ушла с центральной консоли на колено. Она всё-таки повернула голову. Он сидел очень прямо. Воспитанный мальчик. Молодой агент. Сбитые волосы, красная губа, след её рта на шее. Бледное лицо. Серо-зелёные глаза в темноте машины казались почти бесцветными. Лукас смотрел прямо; нижняя губа побелела там, где он прикусил её изнутри. Он кивнул. Один раз. Слишком вежливо.

— Понял.

Лукас открыл дверь. Она ждала упрёка. Руки на запястье. Красивого вопроса, от которого можно было бы защищаться. Получила только это короткое, воспитанное слово. Он открыл дверь.

Вышел. На секунду ночной воздух ворвался в салон, холодный, сырой, пахнущий мокрым асфальтом и базой. Дверь за Лукасом закрылась тихо. Он показал пропуск охране, прошёл через КПП, и фонарь на секунду выхватил из темноты волосы, плечи, спину под курткой. У турникета он задержался боком к машине. Голова чуть склонилась — будто фраза уже дошла до горла и осталась там. Потом пошёл дальше. Эвелин сидела в машине, пока охранник не постучал пальцами по будке, напоминая, что ей нужно либо проехать, либо уехать. Она включила передачу. Руки на руле держались ровно. Браслет на запястье холодил кожу. В машине всё ещё пахло им. Вином. Сексом. И той ошибкой, которую она только что попыталась назвать последней. Эвелин включила передачу, когда он скрылся за дверью корпуса.

Глава 4. Больно.

На следующее утро Лукас пришёл вовремя. Эвелин ждала злости, попытки поговорить, хотя бы лишнего взгляда. Он не дал ей ничего из этого. Форма без складки, волосы чистые, ворот застёгнут высоко, след её рта на шее закрыт тканью. Глаза бледные после плохого сна, лицо спокойное, движения выверенные. Он встал в строй, ответил Кейну, принял график и ни разу не посмотрел на неё дольше положенного. Когда Эвелин передала ему исправленную карту нагрузки, Лукас взял её обеими руками, аккуратно, как служебный документ.

— Спасибо, мэм.

Он сказал это тем же тоном, каким отвечал медикам и дежурному офицеру. Он вернул между ними служебную дистанцию с точностью, которой она сама его учила. Для руководства он стал удобнее: собраннее, суше, предсказуемее. На тренировках не отвлекался, не искал её у дверей, не улыбался после точного попадания. Стрелял ровнее. Дрался экономнее. После ударов вставал быстрее. На похвалу Кейна отвечал коротким кивком и сразу возвращался к оружию. Система была довольна. Эвелин видела другое: он перестал оставлять себе лишнее. Кофе исчез. Цветы исчезли. Все маленькие попытки быть рядом ушли из его расписания так чисто, что через несколько дней стол Эвелин выглядел непривычно пустым. После разминки он оставался в футболке, если форма позволяла терпеть жар. На медосмотрах не тянулся к её руке. Под её ладонью тело больше не задерживалось: принял поправку, поблагодарил, отступил ровно на шаг. К концу тренировки в нём не оставалось ни одного движения, которое не требовалось программой. К концу недели Эвелин перестала убеждать себя, что дело только в возрасте и должности. Лукас ничего у неё не требовал, но два года подряд выбирал её в мелочах: кофе, цветы, место за столом, взгляд после спарринга. Теперь всё это исчезло сразу. Она сама добилась именно такой тишины. В пятницу Эвелин сама оформила его выезд с базы. Повод выглядел безупречно: дополнительный разбор первой полевой операции, проверка связки после инцидента на объекте, подпись старшего оперативного куратора. Документ выглядел безукоризненно служебным. Эвелин подписала его сама и весь день держала на столе, пока не пришло время ехать. Вечером она забрала его у бокового выхода, где камер хватало для приличия и не хватало для лишнего любопытства. Лукас вышел в гражданском: тёмная куртка, джинсы, чёрная футболка под воротом. Волосы аккуратно уложены, лицо бледное и красивое в новой, слишком взрослой тишине. Увидев её машину, он на долю секунды остановился, затем подошёл, открыл дверь, сел рядом и пристегнулся. Руки положил на колени. Эвелин завела двигатель.

Он не спросил, куда они едут и зачем. За окном проплывали бетонные корпуса, фонари, мокрый асфальт и закрытые ворота. Лукас сидел, не меняя позы. Раньше на длинной дороге рука обязательно находила бы край сиденья рядом с её локтем или браслет на запястье. Теперь пальцы лежали на коленях и не двигались. Эвелин несколько раз переставляла руку на руле, но он ни разу не посмотрел. Она привезла его к себе. Квартира занимала верхний этаж старого дома в тихом квартале, вдали от федеральных машин и чужих глаз. Высокие окна, тёплый деревянный пол, кухонный островок, глубокие кресла у стены, книги, тяжёлые шторы, город за стеклом — тёмный, влажный, живой. Здесь не было ничего служебного: книги лежали стопками у кресла, на спинке дивана остался плед, на кухонной стойке — раскрытая пачка чая. Лукас вышел из машины, посмотрел на окна верхнего этажа, потом на неё. Рот сжался.

— Я не хочу.

Голос был тихим. Лукас уже потянулся к ручке двери машины.

— Эвелин, отвези меня обратно. Пожалуйста.

После «пожалуйста» Эвелин несколько секунд не отвечала. Эвелин подошла медленно, оставив ему место для отступления.

— Мы поговорим. Потом я отвезу тебя обратно.

Он едва заметно усмехнулся.

— Поговорим.

Лукас усмехнулся одним углом рта и отвернулся. Она протянула руку к его пальцам. Лукас посмотрел на её ладонь, потом дал взять себя за руку. Пальцы остались расслабленными.

До подъезда он шёл на полшага позади. На задании Лукас держал темп с простреленным плечом; сейчас несколько раз отставал, хотя Эвелин двигалась медленно. У лифта он высвободил руку, чтобы нажать кнопку. В лифте они молчали. Эвелин смотрела на цифры над дверью. Лукас — в зеркало, но их взгляды там не встретились. Эвелин отпустила его только у двери квартиры. Ключ повернулся мягко. Внутри было тепло после сырой улицы. Лукас вошёл за ней тихо, заранее решивший ничего не брать, не смотреть слишком жадно, не считать обещанием ни одну вещь в чужом доме. Но взгляд всё равно прошёл по книгам, бокалам на открытой полке, тёмному дивану, широкому окну с городом внизу, по прикрытой двери спальни. Эвелин заметила. Он понял, что она заметила, и первым отвернулся. Она посадила его на высокий барный стул у кухонного островка, достала вино и два бокала. Домашние движения резали сильнее любого разговора: пальцы на

бутылке, тонкое запястье с его браслетом, стекло, короткий вздох пробки. Лукас смотрел на её руки и каждый раз отводил глаза, когда Эвелин поворачивалась к нему. Теперь его тянуло к ней страшнее, потому что он знал уже не выдуманный образ, а её саму: как она смеётся, когда вино развязывает дыхание; как целует сначала мягко, снизу, а потом забирает рот целиком; как понимает тело раньше слов; как гладит по голове после сорванного первого раза; как целует в лоб так, и не отворачивается после близости. Теперь он сидел на её кухне, держал бокал обеими руками и не позволял себе ни к чему прикасаться первым. Эвелин поставила перед ним бокал. Он взял его, удерживая пальцы неподвижными. Они выпили молча. Красное вино было густым, мягче того, что они пили в кафе. Вино не снимало напряжение. От него только сильнее чувствовались сухость во рту и тепло в коже. Собственное тело Эвелин вспоминало его тяжесть на водительском сиденье, рваный звук у неё в шее, мокрую ткань белья, прикосновение его пальцев у её губ, потом во рту. Всё вернулось ощущениями: давлением, вкусом, мышечной памятью. Лукас отпил ещё, поставил бокал и не посмотрел на неё. Эвелин обошла островок, пока сохраняя расстояние.

— Посмотри на меня.

Он усмехнулся тихо, зло, не по-леоновски, но глаза всё-таки поднял. Он смотрел хмуро. Под глазами лежали тени после недосыпа; рот был сжат так, что на щеке ходила мышца. Эвелин выдержала этот взгляд до конца.

— Я была жестока.

Лукас молчал. Лицо осталось неподвижным, только пальцы сильнее сжали бокал.

— Ты ничего не сделал неправильно. Я не пожалела о том, что случилось. Я

испугалась. Он посмотрел на неё так, так, что Эвелин сама услышала, насколько поздно произнесла это слово. Эвелин подошла ближе. Лукас не отодвинулся, но и не потянулся навстречу. Сидел прямо, колени чуть разведены, одна рука у бокала, другая на краю столешницы. Под курткой натягивалась чёрная футболка на плечах, ворот оставлял открытой шею. Эвелин слишком хорошо помнила эту кожу под своим ртом. На шее уже не осталось следа её рта, и это почему-то бросилось ей в глаза. Эвелин остановилась между его коленей. Его дыхание сбилось. Эвелин почувствовала это раньше, чем увидела движение взгляда к её губам. Взгляд упал к её губам и вернулся к глазам. Пальцы на столешнице согнулись; руки всё ещё оставались по обе стороны от него.

— Не делай этого, если опять скажешь “не повторится”.

Голос низкий, сухой, без просьбы. Эвелин кивнула.

— Не скажу.

Лукас не ответил. Она подняла руку и коснулась его щеки. Лукас не сразу закрыл глаза. Несколько секунд смотрел на неё в упор, потом ресницы дрогнули. Щека была тёплая под её ладонью, кожа чуть шершавая после бритья, нижняя губа прикушена изнутри.

— Я испугалась и сделала больно тебе, чтобы самой не пришлось решать, что делать дальше. Он открыл глаза.

— Я бы выдержал «нет».

Эвелин открыла рот, но Лукас перебил:

— Я два года ждал не возможности с тобой переспать.

— Ты решила, что мне хватит переспать с тобой. Будто я два года ждал не тебя,

а возможность. Эвелин опустила руку с его щеки. Она на секунду опустила руку, потом взяла его лицо двумя ладонями — уже без служебной осторожности, без права спрятаться. Его кожа, челюсть, горячее дыхание у её запястья.

— Я ошиблась.

Лукас смотрел прямо. Щёки разогрелись от вина, пальцы оставались белыми на краю столешницы. Эвелин стояла между его коленей, и тело помнило машину лучше, чем ей хотелось: его рот, тяжёлое дыхание, пальцы на бёдрах, резкий стыд после первого оргазма. Эвелин наклонилась медленно, оставляя ему время отстраниться. Лукас не отстранился, но сам не двинулся. Она коснулась его губ без поцелуя — просто прижалась своим ртом к его рту на один долгий, горячий неподвижный миг. Он сидел камнем; только дыхание ударило ей в губы. Руки остались на столешнице. Он не взял её. Она отстранилась на сантиметр.

— Я хочу тебя.

Голос сел. Он вздрогнул.

— Тебя. Не потому, что ты рядом и не потому, что ты молодой.

Пальцы Лукаса разжались и оторвались от столешницы. Ладони легли ей на талию. Сначала осторожно, пробуя, можно ли теперь верить её телу, если словам уже было больно верить. Эвелин на секунду закрыла глаза. Его ладони были горячие, сильные, живые. Лукас притянул её ближе и остановился, оставив ей последний шаг. Эвелин сама шагнула между его коленей до конца. Платье коснулось его джинсов, живот — края столешницы, браслет холодно звякнул у его щеки, когда она снова положила руку ему на лицо. Лукас смотрел снизу вверх — хмуро, горячо, уже не защищаясь полностью.

— Я не хочу быть твоим сожалением. Или слабостью. Или тем, что ты завтра

снова исправишь. Эвелин ответила поцелуем. Сначала его рот открылся под её ртом резко; рука на талии стала жёстче, вторая поднялась к её спине и прижала ближе. В этом поцелуе была вся неделя: боль, унижение, голод, попытка быть правильным, желание не просить и всё- таки получить. Он целовал рвано, мокро, плотно, будто боялся поверить и всё равно уже верил телом. Эвелин приняла. Она позволила ему вести и не стала учить. Его желание осталось живым, горячим, без попытки превратить его в ошибку, которую можно направить. Просто дала ему забрать поцелуй глубже, сжать её талию, втянуть между коленей, уткнуться лицом в шею и вдохнуть так тяжело, что у неё по спине

прошла дрожь. Его рот у её шеи замер на секунду. Губы у её кожи стали горячее. Эвелин запустила пальцы в его волосы, сжала чуть крепче, и тихий стон Лукаса снова попал туда, где у неё не осталось ни чина, ни возраста, ни красивой квартиры, ни правильного объяснения.

— Лукас.

Он поднял голову. Глаза уже темнели. Боль не ушла, только встала рядом с желанием. Эвелин провела большим пальцем по его нижней губе.

— Если захочешь обратно, я отвезу.

Он смотрел долго. Потом качнул головой.

— Нет.

Лукас ещё долго смотрел на неё, потом качнул головой. Эвелин кивнула и снова поцеловала его, теперь медленнее, грязнее, с тем знанием, от которого у него под руками напрягся её живот, а дыхание сорвалось сразу. Его ладони прошли вверх по её спине, к лопаткам, потом вниз, к бёдрам. Он ещё не позволял себе всего, но уже перестал сидеть неподвижно. Он брал её заново медленнее: ладонь под лопаткой, пальцы на талии, рот у шеи; всякий раз задерживался ровно до её ответного движения. Эвелин не торопила его. Лукас держал её за талию, иногда сильнее сжимал пальцы, потом снова ослаблял. Поцелуй закончился, но руки он не убрал. На столе остывало вино. Лукас прижался лбом к её ключице. Эвелин держала его за затылок. Несколько секунд они молчали. Она сказала ему в волосы:

— Останься.

Лукас закрыл глаза. Пальцы на её талии дрогнули. После долгой паузы он кивнул.

4.1

Он остался. На кухне горел тот же свет, два бокала стояли у края островка, за окном дождь размывал город. Эвелин стояла между его коленей, пальцы у него в волосах, его ладони — на её талии. Лукас дышал глубоко и неровно. Руки двигались медленно: от талии к рёбрам, обратно к бёдрам, потом выше по спине. Там, где ткань платья становилась тоньше, большие пальцы задержались. Эвелин не перехватила движение и только придвинулась ближе. Эвелин стояла между его коленей и не перехватывала инициативу. Она позволяла ему самому задавать ритм. Когда пальцы становились смелее, Эвелин не отстранялась; наоборот, подставляла плечо, разворачивалась под ладонями, прижималась ближе. В машине желание сорвало их обоих. Эвелин знала больше, умела больше и могла несколькими движениями разобрать его тело на звуки. Теперь всё было иначе. Она отвечала каждому прикосновению и каждой задержке дыхания.

Большие пальцы медленно гладили её талию. Эвелин ловила его взгляд — хмурый, настороженный, всё чаще опускающийся к её рту. Видела, как приоткрылись его губы, когда сама наклонилась и коснулась ртом их уголка. Сначала едва касаясь, потом глубже. Эвелин целовала его медленно, не давая спрятаться в скорости. Верхняя губа, нижняя, язык, ленивый сначала. Короткая пауза на дыхание, в которой он не успевал снова собраться. Её пальцы в его волосах, мягкое давление ногтей по коже головы. Лукас застонал ей в поцелуй. Тихо, непроизвольно. Звук сорвался из него сам, и Эвелин закрыла глаза от боли и облегчения. Лукас не забыл неделю между ними: после каждого поцелуя взгляд на секунду становился настороженным. Но руки уже не лежали неподвижно. Одна скользнула под лопатку, вторая сжала бедро. Эвелин чуть отстранилась. Лукас поднял глаза. Взгляд у него был тёмным от желания и всё ещё настороженным. Эвелин провела пальцами по его щеке, по виску, по линии челюсти. Погладила по щеке. Лукас поймал её запястье и прижался губами к ладони.

— Я так скучала.

Слова вышли шёпотом. Лукас застыл. Его ладони на её талии сжались.

— Повтори.

Голос низкий, сорванный по краю. Эвелин наклонилась ближе, губами к его губам, оставив между ними миллиметр.

— Я скучала.

Он закрыл глаза. Долгий, неровный вдох прошёл через него всем телом. Потом он притянул её к себе сильнее, резким движением, уткнулся лицом ей под ключицу. Губы легли на кожу

— горячие, влажные, жадные. Он целовал честно, без красивой манеры: шею,

плечо, край платья, снова кожу. После недели без единого лишнего касания Лукас теперь не убирал рот с её кожи. Эвелин гладила его волосы.

— Хороший.

Он выдохнул ей в кожу так тяжело, что она почувствовала это под рёбрами.

— Эвелин…

Лукас выдохнул её имя у самого рта. Она взяла его лицо ладонями и снова поцеловала — глубоко, медленно, не давая ему спрятаться в скорость. Каждый раз, когда он пытался сорваться, она замедлялась лаской. Дразнила ртом и оставляла ему право вести дальше, делая каждый следующий шаг мучительно долгим: чуть отступала, тянула его нижнюю губу, скользила языком по его языку лениво и горячо, а потом отдавала ему следующий поцелуй целиком. Лукас наконец повёл. Сначала неуверенно, потом глубже. Его руки поднялись по её спине к застёжке платья. Пальцы замерли у маленького крючка, и она почувствовала, как ему нужно разрешение — телом, а не словами. Эвелин повернулась чуть боком, открывая ему доступ, и сама застёжки не коснулась.

Эвелин убрала руки с застёжки и ждала. Лукас расстегнул её медленно; пальцы на маленьком крючке дрожали сильнее, чем хотелось ему самому. Платье ослабло на плечах. Он провёл ладонями вверх, к тонким бретелям, снял одну, потом вторую. Ткань скользнула ниже, открывая ключицы, грудь в тёмном кружеве, живот, талию. Эвелин стояла между его коленей и смотрела, как он смотрит. Он смотрел долго, и у Эвелин защипало глаза. Лукас заметил. Пальцы поднялись к её лицу, коснулись под глазом, где ещё не было слезы, только влажный блеск.

— Пожалуйста, — прошептал он.

Он провёл большим пальцем под её глазом и задержал ладонь на щеке. Эвелин повернула лицо и поцеловала его ладонь.

— Ты мне нужен.

Лукас резко вдохнул и сжал её талию.

— Ещё, — сказал он хрипло.

Эвелин поняла. И улыбнулась впервые за вечер так мягко, что у него снова дрогнуло лицо.

— Ты мне нужен, Лукас.

После этого он поднялся. Стул отъехал назад и ударился о край островка. Лукас подхватил её за талию, притянул к себе, и Эвелин наконец почувствовала его всего: грудь к груди, живот к животу, твёрдый жар под джинсами, его дыхание у своего рта, руки, которые уже перестали спрашивать каждую секунду, но всё ещё оставляли ей место отступить. Она осталась. Он повёл её из кухни. До кровати они добрались сбито. У прохода он прижал её к стене, и Эвелин охнула ему в рот, когда холодная поверхность коснулась спины, а его тело — живота. Платье окончательно сползло к бёдрам. Она перешагнула через ткань вслепую. Осталась в белье, в браслете, с растрёпанными локонами у лица и открытой шеей, на которой он тут же оставил горячую дорожку поцелуев. Лукас целовал её жадно, задерживаясь ртом на каждом новом участке кожи. Рот на плече. Ниже. Зубы у края кружева. Язык по тонкой коже у груди. Пальцы на талии, потом ниже, к бёдрам. На груди и животе оставались влажные следы его рта. Эвелин откликалась на всё. Тихим стоном, когда его губы нашли место под ключицей. Пальцами в волосах, когда он опустился ниже. Дрожью живота, когда костяшки прошли по коже над резинкой белья. Она раскрывалась под его вниманием, и это заводило его сильнее любой команды. Он часто поднимал глаза к её лицу, особенно когда пальцы двигались ниже. Эвелин отвечала телом. Приподнимала подбородок. Разводила бедра. Притягивала его ближе пяткой за ногу. Целовала в ответ так глубоко и мокро, что он снова выстанывал ей прямо в губы. Он был осторожен до тех пор, пока её тело не начало отвечать ему само.

Эвелин собиралась оставить темп ему, но его рот и руки быстро выбивали из неё это решение. Она скользнула ладонью вниз по его груди, по животу, к ремню. Лукас поймал её запястье. Сжал. В горле у него поднялся низкий звук, когда её пальцы всё-таки нашли пряжку. Он смотрел ей прямо в глаза. Зрачки расширились, лицо разогрелось.

— Эвелин.

Она медленно расстегнула ремень. Металл щёлкнул в тишине квартиры слишком громко. Его пальцы на её запястье стали жёстче. Потом отпустили. Лукас сам потянул её руку ниже, туда, где возбуждение уже болело от напряжения. Он сам прижал её ладонь плотнее через ткань. Эвелин коснулась через ткань. Медленно. Лукас опустил голову ей на плечо и выдохнул так тяжело, что у неё самой сжалось внутри.

— Так? — спросила она у его виска.

Он кивнул у её шеи. Потом поднял голову и поцеловал её так, что колени у неё стали мягкими. До кровати они всё-таки дошли. Не разбирая дороги, сбивая дыхание друг об друга, теряя остатки одежды по пути. Его куртка осталась у стены. Её платье — в кухне. Его футболка — на полу у двери спальни. Джинсы он снял неловко, торопливо, и Эвелин не удержалась — улыбнулась. Лукас заметил, вспыхнул на секунду, но она тут же поцеловала его в грудь, потом ниже, к животу, и улыбка ушла из него вместе с дыханием. Кровать приняла их тяжело. Эвелин легла первой. Оставила ему место, возможность пойти к ней самому. Лукас стоял у края кровати в одном белье; живот был напряжён, плечи подняты от частого дыхания, взгляд не уходил с неё. Она протянула руку. Он лёг сверху сначала на локти, осторожно, но она обняла его ногами и притянула ближе. Он опустился на неё с тихим стоном и перенёс вес на локти. Эвелин гладила его спину, плечи, затылок. Шептала ему в волосы: хороший, мой, вот так, иди сюда, я здесь. От её голоса Лукас каждый раз сильнее прижимался к ней. На «мой» его бёдра подались ближе. После «я скучала» он остановился, лбом коснувшись её лба.

— Повтори.

Голос стал ниже. Эвелин поцеловала его в губы.

— Я скучала.

Он закрыл глаза и уткнулся лбом в её лоб. Дышал. Держался. Потом снова поцеловал — сам, медленно, глубоко, с такой голодной нежностью, что Эвелин почувствовала себя просто женщиной под мужчиной, которого хочет

до боли и которому наконец перестала врать. Он ласкал её долго. Руками, ртом, дыханием. Снимал с неё бельё осторожно, подтягивая тонкое кружево по бедру, чтобы ткань не зацепилась за пальцы. Но когда ткань ушла, когда она осталась перед ним полностью открытая, осторожность сменилась жадностью. Он целовал грудь, живот, внутреннюю сторону бедра и время от времени поднимал взгляд к её лицу. Эвелин оставляла власть ему. Отвечала. Выгибалась, когда его ладонь находила нужное место. Дышала чаще, когда пальцы становились смелее. Сама разводила бёдра шире, когда он замирал, всё ещё не до конца веря. Его имя сорвалось с её губ низко и грубо; Лукас ответил стоном и сильнее прижал ладонь. Она кончила от его руки и рта раньше, чем он вошёл. Он менял нажим по её дыханию и остановился только когда дрожь в ногах заставила её сильнее сжать его плечи. Эвелин потянула его к себе, достала из ящика презерватив и вложила ему в руку. Лукас на секунду закрыл глаза. Потом сделал всё сам. Руки чуть дрожали, но уже не от стыда. Когда он вошёл в неё, оба замерли. В машине им мешали сиденье и одежда. Здесь матрас прогнулся под его весом, руки стояли по обе стороны от её головы, а лицо было так близко, что Эвелин видела, как расширяются зрачки. Он вошёл медленно до конца и выдохнул ей в рот. Эвелин обхватила его крепче.

— Вот так.

Он начал двигаться осторожно, прислушиваясь к тому, как Эвелин принимает его вес и глубину. Она ответила бёдрами и обхватила его ногами выше, заставляя войти плотнее. Матрас прогнулся; простыня собралась у неё под поясницей и начала тянуть кожу. Эвелин сунула ладонь под себя, расправила ткань и одновременно сместила таз. Лукас остановился на полудвижении, дал ей устроиться и только тогда продолжил.

Первые минуты он держал большую часть веса на локтях. Потом рука устала, плечо дрогнуло — то самое, раненное на складе, — и Эвелин толкнула его за грудь. Лукас послушался не сразу. Она развернула их сама, оказалась сверху, села глубже и провела ладонями по его груди. На повязке у плеча край уже начал отходить от пота.

Лукас смотрел снизу, дышал через открытый рот. Его руки легли ей на талию и прошли назад, на ягодицы. Когда Эвелин поднялась и медленно опустилась снова, пальцы сжались. На второй раз он помог движением бёдер. На третьем уже сам подтянул её к себе сильнее, и у Эвелин сорвался низкий стон.

Она наклонилась, волосы упали ему на лицо. Лукас отвёл их рукой, поймал её рот и несколько движений держал в поцелуе, пока Эвелин сама не отстранилась за воздухом. Его ладонь осталась у затылка. Вторая спустилась между их телами; большой палец нашёл её, мокрую и чувствительную после его рта. Эвелин резко выпрямилась.

— Лукас.

Он не ответил. Только сильнее прижал подушечку пальца и поднял бёдра навстречу. Эвелин сжала его плечи, потом перенесла руки на изголовье, чтобы не давить на рану. Ритм стал тяжелее. Лукас уже не пытался выглядеть собранным: стонал, когда она опускалась до конца, зажмуривался на особенно глубоких движениях, снова открывал глаза и смотрел на неё.

Эвелин наклонилась к его уху.

— Ты мне нужен.

Лукас сжал её бёдра так резко, что на коже сразу выступили следы пальцев. После этого движение у него окончательно потеряло аккуратность. Он перевернул их обратно, подхватив Эвелин под бедро, и вошёл глубже. Она обняла его за шею и держала рядом, пока темп становился быстрее. Он всё ещё слышал её тело: менял угол, когда она напрягалась, замедлялся на несколько ударов сердца, если дыхание обрывалось, а потом снова набирал силу.

Эвелин держала его за затылок, целовала мокро и жадно, отрываясь только на вдох, отвечала бёдрами и не пыталась снова взять движение под полный контроль. Второй оргазм пришёл медленнее: сначала свело живот, потом жар ушёл в поясницу и ноги. Она сжалась вокруг него, выгнулась и прикусила плечо, чтобы не крикнуть слишком громко. Лукас выдержал ещё несколько движений и пошёл следом с коротким сорванным звуком, похожим на рычание, лицом в её шею, руками под её спиной, прижимая её к себе обеими руками. Эвелин долго держала его в объятиях. Пальцы медленно проходили по волосам, затылку, влажной спине, собирая дрожь под ладонями. Лукас прятал лицо у неё на шее и дышал горячо, сбито, всем телом прислушиваясь к её близости. Эвелин не торопила его подниматься. Лукас лежал на ней тяжело, лицо у шеи, а она медленно гладила влажную спину и затылок. Она поцеловала его висок, щёку, край уха, провела губами по костяшкам пальцев. Лукас лежал на ней тяжело, но держал часть веса на локте. Когда попытался отстраниться, она удержала.

— Останься.

Он замер, потом поднял голову. В уголках глаз блестела влага; Эвелин провела большим пальцем по скуле, не комментируя.

— Я здесь, — сказала она.

Лукас провёл большим пальцем по её нижней губе и поцеловал медленно; дыхание у обоих ещё сбивалось. Эвелин ответила и не отстранялась, пока дыхание не стало ровнее. Его пальцы снова нашли браслет на её запястье и провели по холодным звеньям. Она накрыла его руку своей.

— Останься до утра.

Лукас закрыл глаза. Вдохнул у её губ.

— Да.

Эвелин выключила прикроватную лампу и оставила ладонь у него на затылке.

Примечание к части Похабная гифка :)

Часть 5. Милый.

Спали они мало. Эвелин уснула быстро, повернувшись к нему боком и оставив руку у него на груди. Лукас лежал с открытыми глазами и слушал её дыхание. Простыня сползла с плеча; на коже у ключицы темнел след его рта, волосы разметались по подушке. Во сне её лицо стало мягче, рот расслабился, ладонь иногда едва двигалась вместе с его вдохом. Кабинет, звание, тот особый холодный взгляд, после которого мужчины на совещаниях начинали аккуратнее выбирать слова, остались где-то за дверью спальни.

Лукас сначала провёл костяшками по её щеке. Потом большим пальцем по скуле, по виску, к линии волос. Эвелин не проснулась. Он позволил ладони спуститься на плечо, задержался на тёплой коже, провёл ниже по боку под простынёй. Ему всё время хотелось убедиться, что она здесь: под рукой, в своей кровати, после ночи, которую утром нельзя будет объявить случайностью одним ровным голосом.

Эвелин пошевелилась, нахмурилась и открыла глаза не сразу. Ладонь скользнула по его груди к шее. Она придвинулась, обняла его и устроилась носом под челюсть, сонно, без подготовки. Лукас застыл, потом осторожно положил руку ей на спину.

— Ты красивый, — сказала она ему в кожу.

Он прикрыл глаза.

— Эвелин…

— Красивый. — Она поцеловала шею. — Сильный. Упрямый до невозможности. И талантливый так, что хочется ругаться.

Жар сразу поднялся к ушам. Лукас отвернулся бы, если бы она не лежала на нём всем тёплым весом. Эвелин почувствовала, как напряглась грудь под её щекой, улыбнулась и провела ладонью по животу. Вчера это тело было настороженным, злым, не знающим, можно ли ещё верить её рукам. Сейчас мышцы всё равно собирались под каждым прикосновением, но он уже не убирал её ладонь.

— Какой ты хороший, — сказала она тише.

Лукас втянул воздух и сжал пальцами край простыни.

Эвелин поцеловала его ниже ключицы. Потом ещё ниже, по груди. Язык прошёл по старому бледному следу, зубы слегка задели кожу; ладонь легла на бедро и удержала, когда он дёрнулся ей навстречу. Он не знал, куда деть вторую руку. Провёл ею по подушке, по её волосам и остановился, боясь сжать сильнее, чем нужно.

— Эвелин.

Она подняла глаза и опустилась ниже. Поцелуй в живот, тёплый рот у резинки белья, её пальцы на внутренней стороне бедра. Лукас запрокинул голову и выдохнул сквозь зубы. Утренний свет ещё не дошёл до комнаты; в полумраке кожа Эвелин казалась особенно светлой, волосы темнели у его живота, браслет холодно касался бедра, когда она двигала рукой.

Когда её губы сомкнулись на нём, Лукас дёрнулся всем телом. Эвелин придержала его за бедро и продолжила без спешки. Она меняла давление по его дыханию, отпускала на секунду, возвращалась глубже, проводила языком по чувствительной коже и смотрела снизу вверх, пока ему хватало сил держать глаза открытыми. Он стонал сначала тихо, сжав зубы, потом перестал прятать звук. Пальцы так и остались у её волос; один раз он сжал их, тут же ослабил хватку и только погладил затылок.

Эвелин нравилась эта разница между ним на базе и здесь. Там Лукас выдерживал боль молча, собирал лицо прежде, чем инструктор успевал обернуться. Под её ртом контроль становился видимым именно в тот момент, когда ломался: напрягался живот, бёдра сами двигались навстречу, в горле застревал звук. Она прижала ладонь ниже живота, удерживая его на матрасе, и почувствовала, как мышцы сокращаются под пальцами. Лукас посмотрел на эту руку, потом на неё. Эвелин провела языком медленнее и не отвела взгляда. Он застонал громче, ладонь наконец легла ей на затылок всей тяжестью, без попытки сделать вид, что ему всё равно.

Эвелин почувствовала, когда он перестал удерживать себя. Замедлилась, дала ему снова набрать дыхание, потом довела до конца одним ровным, уверенным ритмом. Лукас кончил тяжело, с хриплым выдохом, ладонь легла ей на макушку и замерла там. Несколько секунд он вообще не двигался.

Она поцеловала его живот, поднялась выше и легла грудью ему на бок.

— Я в душ, милый.

Лукас открыл глаза.

Эвелин уже сползала с кровати. Он смотрел на неё, красный до ушей, и она тихо рассмеялась, завязывая волосы на ходу.

— Не смотри так.

— Как?

Она только покачала головой и ушла в ванную.

Вода включилась почти сразу. Лукас остался лежать, глядя в потолок. На часах было четыре. База существовала где-то за стенами квартиры: подъём, бег, Кейн, расписание, Эмма в своём блоке. Здесь на простыне остался её запах, на его коже — её рот, а из ванной доносился шум воды. Он провёл ладонью по лицу, сел и через несколько секунд встал.

В ванной быстро набрался пар. Эвелин стояла под душем спиной к двери. Волосы потемнели и прилипли к шее, вода шла по лопаткам и позвоночнику, блестела на бёдрах. Она услышала шаги, повернула голову через плечо и ничего не сказала.

Лукас зашёл к ней. Ладонь легла на талию; второй рукой он упёрся в плитку рядом с её плечом. Его грудь прижалась к её спине, горячая после постели. Он провёл ртом по шее, медленно прикусил кожу у плеча. Эвелин выдохнула и накрыла его руку своей, когда та пошла ниже живота.

Лукас сильнее прижал её к себе. В этот раз в его движениях не было вчерашней осторожной растерянности. Он уже знал, как она отвечает, где напрягается живот, как меняется дыхание, если провести пальцами по внутренней стороне бедра. Эвелин раздвинула ноги сама и упёрлась ладонями в мокрую стену.

— Я злился, — сказал он ей в шею.

Она повернула лицо к его виску.

— Видела.

Его рука сжала бедро. Он поднял её ногу чуть выше, удерживая под коленом, и на секунду замер, когда она перенесла вес и сама подалась назад.

Лукас вошёл глубоко. Эвелин вскрикнула от резкого наполнения и сильнее упёрлась ладонями в плитку. Он остался неподвижен на пару вдохов, рот у неё на плече, мышцы живота жёсткие под её рукой. Она двинула бёдрами назад, заставляя его продолжить.

После этого он перестал беречь темп.

Вес его тела прижал её к стене. Одна рука держала поперёк живота, вторая время от времени уходила с плитки на бедро, возвращая её к себе после каждого движения. Он целовал шею, кусал плечо, дышал в мокрые волосы. Эвелин отвечала телом: выгибалась, сильнее разводила колени, сама ловила его за запястье и прижимала ладонь туда, где хотела чувствовать давление. Вода мешала держать опору; ступня один раз скользнула, Лукас сразу подхватил её за талию и переставил ногу шире, не прекращая двигаться.

Плитка холодила ладони, зато между телами было жарко до дурноты. Вода стекала по груди Лукаса и собиралась у Эвелин на пояснице там, где его живот каждый раз касался её кожи. Она слышала, как меняется его дыхание за спиной, чувствовала работу мышц в бедре, когда он удерживал её ногу выше. Несколько раз темп становился неудобным, и Эвелин сама смещала таз, находя угол; Лукас подстраивался сразу, не спрашивая, только сильнее сжимал её там, где получал ответ.

Он провёл ладонью от живота к груди и накрыл её целиком. Большой палец прошёл по соску. Эвелин выгнулась, затылком коснулась его щеки и поймала рот Лукаса через плечо. Поцелуй вышел кривым из-за позы и воды, зато жадным. Он прикусил её губу, отпустил, снова вошёл глубже. На бедре под его пальцами уже горела кожа.

Он был крупнее и сейчас использовал это без стыда — удерживал её на себе, закрывал спиной от воды, задавал глубину движением бёдер. Эвелин нравился этот вес. Нравилось, как напрягается его предплечье у неё на животе, как грудь касается лопаток, как на коже остаются следы пальцев. Она запрокинула голову ему на плечо и протянула руку назад, нащупала его волосы, сжала у затылка.

Лукас выдохнул ей в висок и двинулся сильнее. Эвелин застонала уже не сдерживаясь. Она чувствовала его всем телом: тяжёлый толчок бёдер, ладонь под грудью, мокрый рот у шеи, предплечье, натянувшееся поперёк живота. Несколько движений сбились, стали короче и тяжелее. Эвелин потянулась назад, вцепилась пальцами ему в волосы и удержала голову у своего плеча. Оргазм пришёл резко; ладони скользнули по плитке, тело сжалось вокруг него, колени подогнулись. Лукас подхватил её обеими руками, не давая опуститься, и переждал первые судороги вместе с ней, всё ещё двигаясь. Потом его собственный ритм окончательно сорвался. Он вошёл ещё несколько раз глубоко и кончил с глухим звуком ей в плечо, прижав так крепко, что Эвелин почувствовала зубы у основания шеи.

Он не отпустил сразу. Стоял с ней под водой, тяжело дыша, лбом у затылка. Эвелин повернула голову и поцеловала его плечо. Потом просто осталась в его руках, пока дрожь в ногах не прошла.

— Я на кухню, — сказала она хрипло. — Сделаю кофе.

Лукас прижал её крепче.

— Минуту.

Она усмехнулась и дала ему эту минуту.

Когда Эвелин вышла из душа, на шее уже темнел свежий след, на бедре отпечатались пальцы. Она вытерла волосы, надела длинный халат и перехватила пояс кое-как. В зеркале задержалась на секунду, коснулась синеватого следа у плеча и тихо фыркнула себе под нос.

На кухне она включила кофемашину и достала две чашки. Халат открывал колено, влажные волосы лежали на плечах, браслет звякал о керамику. За высоким окном начинало светлеть.

Лукас пришёл через несколько минут в джинсах, босой, без футболки. На плечах краснели следы её ногтей, губы припухли. Он остановился в дверях и долго смотрел на неё. Эвелин поставила чашку на столешницу.

— Иди сюда.

Он подошёл сразу и обнял её сзади. Руки сомкнулись на животе, подбородок лёг ей на плечо. Кофемашина гудела, вода в бойлере щёлкала, из открытой ванной тянуло паром. Лукас стоял, прижавшись всем телом, и не торопился отпускать. Эвелин чувствовала его голую грудь через тонкую ткань халата и иногда задевала босой пяткой его ступню. Ни один из них не отодвигался.

— Тебе надо поспать, — сказал он.

— После душа ты решил заняться моим режимом?

Он уткнулся носом ей в шею.

— Я стараюсь быть полезным.

Эвелин рассмеялась и отдала ему первую чашку. Лукас сделал глоток, обжёгся и поморщился. Она забрала чашку из его рук, поставила на стол и коснулась пальцами его нижней губы.

— Подожди минуту.

Он послушался, но рук с её талии не убрал.

Кофе остывал. Лукас то касался её плеча губами, то проводил пальцами по браслету, то просто держал ладонь на бедре. Движения были непривычно свободными после двух лет, когда каждое касание приходилось сначала останавливать в голове. Эвелин не поправляла его и не отодвигалась. Когда он провёл большим пальцем по внутренней стороне её колена, она только сдвинула полы халата и поставила ступню на перекладину его стула. Лукас поднял глаза, провёл ладонью выше по голени и остановился под краем ткани. На этот раз в его взгляде не было испуганной проверки; он просто ждал. Эвелин наклонилась и поцеловала его в висок.

Он сел на высокий стул у островка — тот самый, на котором несколько часов назад сидел злой, напряжённый, готовый уйти. Теперь волосы торчали после душа, одна ступня стояла на перекладине, чашку он держал обеими руками. Эвелин встала рядом. Лукас положил ладонь ей на бедро и на секунду поднял глаза, проверяя реакцию по старой привычке.

Она накрыла его руку своей и чуть сильнее прижала к себе.

Он улыбнулся. Не широко — рот всё ещё был чувствительный после поцелуев, — но достаточно, чтобы у Эвелин дрогнули пальцы у него на запястье.

Она наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Пей, пока не остыл.

Лукас послушался. Через несколько минут снова притянул её за талию, и Эвелин встала между его коленей, опираясь бедром о край стула. За окном город серел и набирал свет. Скоро придётся одеваться, возвращаться на базу, снова ставить между ними двери, форму, чужие глаза и расписание.

Пока этого не случилось, Лукас держал лицо у её живота, а она медленно перебирала пальцами его волосы. Чашка с кофе стояла на столешнице рядом с его рукой. Браслет иногда касался его виска холодным металлом.

Конец