Мастер теней и его пленница

Глава 1

У него ледяные пальцы и душа, сотканная из мрака. Меня похитил мрачный эльф-шпион, чтобы спасти свой народ от вырождения. Но вместо покорной пленницы он получил бунтарку, которая будит в нём самые тёмные инстинкты. И однажды против него восстают даже собственные Тени.

Когда Светлый Принц начинает охоту за легендарным Подземьем, способным изменить судьбу всех Дворов, выясняется: только я могу открыть к нему путь. Теперь эльфу придётся любой ценой доставить меня туда раньше своего самого опасного врага.

В тексте есть:

???? От врагов к возлюбленным

???? Похищение и вынужденная близость

???? Одна кровать на двоих

???? Связывание душ и ментальная связь

???? «Тронь её — и умрёшь»

???? Перевернутая власть (Она думает, что в плену, но это он у её ног)

???? Магические Тени, живущие своей жизнью

???? Живые тени героя

???? Магия Чаши Праматери

---------------------------------------------------------------------------

Дэвиан. Мастер Теней

Три ночи я стоял в чужом мире и смотрел на её окно.

Девяносто одну я передал Совету.

У этой в кулаке зажаты ключи от квартиры, куда она больше не вернётся. Сегодня я её забираю.

В этом мире преступно много света. Он висит над улицей белыми полосами, противно гудит в стеклянных трубках, расползается по мокрому асфальту тошнотворно-жёлтыми пятнами. Люди бредут сквозь это сияние, оставаясь слепыми. Они не видят даже того, что творится у них под ногами. Что уж говорить о тенях.

Я сливаюсь со стеной. Жду.

Она появляется в конце улицы без четверти два. Тяжёлая сумка тянет плечо, из бумажного стакана в морозный воздух поднимается пар, а в кулаке звенят ключи. Которые она, разумеется, роняет.

Ругается вслух, зло и подробно, поднимает и идёт дальше.

Моя магия тянется к ней сама. Обычно тьма подчиняется бесшумно и беспрекословно. Но сейчас я ничего ей не приказывал. Тьма у моих ног пробует воздух в её сторону и находит там что-то своё.

Тепло. Запах тёплого молока, мёда и земли после дождя. У людей такого запаха быть не должно.

Это злит. И заставляет кровь петь.

Четыре месяца, девяносто одно имя, и каждое я проверил лично: пульс, кожу, кровь под лунным ножом. Каждая оказалась пустой.

Всякий раз я возвращался с одним словом для того, кто ждёт ответа.

Она — девяносто вторая. Последняя в списке. И она подходит ко мне.

Тень отрывается от моего сапога. Бросок. Полоса уличного света мигает и гаснет, а тьма уже обвивает её щиколотку. Холодное, жадное щупальце.

Девушка останавливается прямо посреди тротуара. Смотрит вниз, где мрак лижет её ботинок. Хмурится.

Я призываю тень обратно. Она ползёт ко мне с неохотой хищника, которого оттащили от лакомства.

Терпение — добродетель, которую я взрастил века назад.

Девушка пожимает плечами и сворачивает во двор. Туда, где фонари не достают. Где темнее. Где её никто не увидит.

Кроме меня.

Я иду за ней.

* * *

Ева (Авелин)

Без четверти два улица совсем пуста. До дома пять минут, там ждут кровать и четыре часа сна — за оба пункта я готова убить.

Сумка сползает с плеча каждые двадцать шагов. Я подтягиваю её и иду дальше.

Внутри — ноутбук с треснувшим углом, зарядка, работающая исключительно по настроению, и папка с макетами. Четыре раза я их переделывала. Четыре. Заказчик сказал: «Сделайте посвежее». Я спросила, что значит «посвежее». Он ответил: «Ну вы же дизайнер». За такие ответы надо брать двойную ставку.

Улица пустая. Витрины погашены, из вентиляции пекарни тянет тёплым воздухом, пахнущим ванилью. А я так устала.

Осталось совсем недолго, если срезать через двор.

Фонарь надо мной гудит и мигает.

Опускаю глаза и вижу: с тенью что-то не то. Останавливаюсь. Смотрю на фонарь ещё раз. Потом на тень. Потом снова на фонарь.

Свет падает справа. Значит, тень обязана лежать слева от него — то есть с другой стороны. А она лежит там, где ей быть незачем.

Делаю шаг назад. Тень стоит на месте.

Первая мысль — про второй фонарь, витрину, фары проезжающей машины. Оборачиваюсь, проверяю всю улицу. Один фонарь. Одна я. Больше никого.

Что за ерунда.

Надо скорее на боковую. Я работала девятнадцать часов и выпила столько кофе, что дрожат руки. Мозг устал и врёт. Это единственное объяснение, которое я готова принять. Галлюцинации от переутомления — классика жанра.

Иду дальше.

Тень идёт за мной с задержкой.

Через двадцать шагов она обгоняет меня.

Вытягивается вперёд, к следующему фонарю, — тонкая, длинная, края расплываются. Потом поворачивает. Кончик её ложится поперёк дороги и перекрывает мне путь.

Я стою посреди пустой улицы. В одной руке кофе, в другой — ключи. И не понимаю, что за ерунда происходит.

Спешу во двор. Остаётся метров сорок до подъезда. Ключи зажаты в кулаке остриём наружу — этому меня научили в четырнадцать, когда я впервые пошла домой одна.

Свет гаснет.

И тут происходит невероятное…

Рука ложится мне на рот. Холодная рука. А вторая перехватывает поперёк талии и прижимает к чему-то твёрдому.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я бью локтем назад. Попадаю. Слышу выдох.

Хватка становится крепче.

Откидываю голову назад, попадаю затылком в подбородок. Поворачиваюсь вполоборота и кусаю руку под большим пальцем. Хватаю зубами, держу, не отпускаю.

Он позволяет мне это ровно три секунды.

Потом смеётся у самого моего уха. И от этого смеха у меня по спине бегут мурашки.

— Самая упрямая из всех, — говорит он бархатным голосом. — Тебя я запомню.

А потом наступает темнота.

* * *

Первое, что чувствую, когда прихожу в себя, — холод под лопатками.

Кажется, я лежу на камне. В горле першит. Воздух пахнет мёдом, морозной свежестью и острым перцем.

Открываю глаза — свет синий. Держу ладонь перед лицом секунд десять, поворачиваю её, смотрю на ногти. Всё синее.

Ещё здесь тихо. У города есть ровный низкий гул, который слышишь всю жизнь и перестаёшь замечать: трассы, трубы, лифты, чей-то холодильник за стеной. А теперь это пропало. Осталось моё дыхание и капли воды где-то за спиной.

С трудом сажусь.

Голова тяжёлая, во рту сухо.

Платье разорвано от бедра вниз, и правый рукав держится на трёх нитках.

Встаю.

Комната круглая, стены из чёрного камня, окно узкое и высоко. Я иду к двери и дёргаю ручку — ручка проворачивается вхолостую. Осматриваю петли, потом пол, потом ищу глазами хоть что-то с углом или острой кромкой. Кровать, таз с водой, табурет.

Табурет годится.

Беру его за ножку и разворачиваюсь к двери, и в этот момент она открывается.

Он входит.

Высокий, весь в чёрном, волосы забраны назад, скулы острые. Глаза чёрные целиком, от края до края.

Уши у него заострённые кверху.

Может, мне это снится?

— Где я? — спрашиваю.

Он закрывает дверь и идёт ко мне.

— Кто ты такой?

Он останавливается на расстоянии вытянутой руки и разглядывает мою шею.

— Целая, — говорит он кому-то в сторону двери. — Прикус глубокий, реакция быстрая. Раздражение вместо испуга. Занятно.

— Я стою прямо перед тобой и разговариваю.

Он берёт табурет за ножку и вынимает его из моих рук. Бросает на пол.

— Стой смирно. Это займёт несколько минут.

Его пальцы ложатся мне на подбородок и поворачивают голову вбок.

Они холодные, как камень, на котором я лежала минуту назад. Он ведёт большим пальцем по линии под ухом, потом ниже, вдоль горла, и нажимает в двух местах.

— Метки на шее отсутствуют, — говорит он. — Кожа человеческая. Температура высокая для смертной.

Он отводит порванный рукав с моего плеча и проводит пальцами вдоль ключицы до ямки у основания шеи.

Я смотрю ему в глаза и не понимаю, как реагировать.

— Ключицы чистые, — продолжает он. — Знаков рода нет.

Его рука спускается к запястью, находит пульс.

И останавливается.

Прижимает два пальца к моему запястью и считает удары пульса. Секунду, другую, третью. Всё это время он молчит.

А потом ритм касаний меняется. До этого он трогал меня и отпускал, трогал и отпускал. Сейчас его пальцы лежат на моём запястье и остаются там.

И они греются.

Его зрачки расширяются, забирая последнюю каёмку белка.

Незнакомец убирает руку, но всё ещё стоит напротив и смотрит.

И тут что-то трогает мою щиколотку.

Я опускаю глаза. Тьма у его сапог медленно отделяется, тянется ко мне тонкой, живой лентой и обвивает ногу — кольцо за кольцом, вверх. Она скользит под разорванный подол, касается внутренней стороны бедра и продолжает путь выше, не спеша.

Она тёплая.

Мягкий, густой жар, от которого колени подгибаются. Тень поднимается к бедру и медленно обвивает его.

Вторая лента ложится на поясницу под платьем, раскрывается широкой горячей ладонью между лопаток и начинает скользить. Она движется по кругу — неторопливо, жадно, — и когда доходит до груди, накрывает её целиком. Обтекает снизу, поднимается по мягкой округлости, находит напряжённый сосок и обхватывает его плотным, пульсирующим кольцом.

Жар становится почти невыносимым. Грудь тяжелеет, наливается, сосок предательски твердеет под живой тьмой, и каждая новая волна тепла заставляет меня трепетать. Ткань платья становится тесной, кожа горит, дыхание сбивается от одного только этого прикосновения.

Третья лента находит запястье и обводит ту самую вену, которую незнакомец держал минуту назад.

Тень у бедра сдвигается ещё выше и замирает точно на границе, за которой уже нет возврата. Она пульсирует и ждёт.

Тело отвечает.

Живот тянет вниз сладкой, тяжёлой волной, и с губ срывается тихий всхлип. Я вздрагиваю всем телом.

Головой понимаю — надо бежать. Но ноги будто приросли. Прямо сейчас хочу только одного — всего.

Жар сходится в одну горячую точку глубоко внизу живота и остаётся там, пульсируя в такт сердцу.

И всё это время незнакомец прожигает меня взглядом, ни разу не притронувшись.

Он взмахивает рукой, и тени сползают на пол, оставляя меня умирать от жажды.

— Тебя вымоют и оденут, — произносит он и идёт к двери. — Разговаривать с тобой я буду позже.

Дверь закрывается, замок проворачивается снаружи.

Я стою посреди круглой комнаты, пытаясь прийти в себя.

И вдруг понимаю, что одна из теней, минуту назад скользившая по мне, осталась в комнате.

Дорогие друзья!

Книга участвует в литмобе «Эльфийский плен»

Глава 2

Тень затаилась и будто совсем перестала обращать на меня внимание.

А я всё пыталась понять: куда я попала и что здесь происходит.

Я обошла комнату несколько раз. Одиннадцать шагов от двери до окна, и семь от кровати до стены. Это не прибавляет ясности.

Окно узкое, всего в две ладони, и расположено оно высоко. Приходится поставить шаткий табурет и забраться на него.

Внизу за окном — чёрный камень, уходящий в пропасть метров на сорок. Дальше — обрыв, затянутый синим туманом. Но и это не помогает понять, где я.

Я осторожно спускаюсь на пол.

Под потолком светится что-то синее, похожее на жилы. Одна из них опускается совсем низко. Я касаюсь её пальцами: холодная и тихо гудит.

Я вздыхаю и опускаю глаза — и снова вижу тень в углу.

Её форма постоянно меняется: вытягивается и сжимается, а потом снова вытягивается. Но она всегда остаётся цельной. Чужая среди обычных теней в комнате.

— Хоть ты объясни, что происходит, — говорю я вслух, и тут же осекаюсь. Вспоминаю, как ловко похититель использовал тени, чтобы...

Кажется, я краснею.

Кто бы мог подумать, что меня так легко сломить. Стоит ему посмотреть в глаза — и я теряю волю. Сопротивляться нет сил. Я просто перестаю быть собой.

Тень тянется вперёд, к моей ладони.

Я вскидываю руку — не хочу снова чувствовать её на своей коже. Тень замирает.

Мы смотрим друг на друга. Насколько это вообще возможно, когда у неё нет глаз.

Дверь открывается.

Входят трое. Двое мужчин несут медный чан, ставят посреди комнаты и выходят, глядя строго в пол. Девушка остаётся.

Маленькая, худая, уши острые, волосы забраны под серую повязку. На запястьях у неё серебряные кольца. Она делает шаг ко мне, поднимает глаза — и останавливается.

Смотрит в угол. Белеет.

— Почему она здесь? — спрашивает она.

Я молчу, а девушка продолжает:

— Тени Мастера всегда к нему возвращаются.

Она отступает к чану и начинает возиться с водой.

— Как тебя зовут? — спрашиваю.

— Розалин.

— Я Ева. — Сажусь на край кровати. — Розалин, где я?

— Граница Зимнего Двора. Северная башня. — Розалин подносит руку ко рту. — Мне позволено говорить о воде и о платье.

— Но я хочу знать, где я и почему?

Она опускает руки в чан. Вода начинает парить от её ладоней — тонкие струйки поднимаются к потолку и тают в синем свете.

— Подожди. Ты сейчас воду нагрела?

— Да, госпожа.

— Руками?

— Магией.

Я смотрю на её ладони, потом на острые кончики ушей.

— Кто вы такие?

— Фэйри, — тихо отвечает она и тут же опускает глаза.

— А он? Тот, который меня сюда притащил?

— Мне позволено говорить о воде и о платье, — повторяет Розалин.

Вот и всё. Больше я от неё ничего не узнаю.

— Тогда о воде. Она горячая?

— Тёплая. Раздевайтесь.

Я раздеваюсь, хотя вовсе этого не хочу. Но я думаю, если буду послушной, возможно, она всё-таки смягчится и что-то расскажет. Перешагиваю через борт чана и опускаюсь в воду.

Розалин изумлённо ахает.

— Что?

— Вы горячая, — говорит она. — От вас идёт жар. Вода не должна рядом с вами менять температуру.

Не обращаю внимания на её слова, потому что всё это кажется мне каким-то бредом.

Она берёт ковш и льёт мне воду на плечи. Пальцы у неё осторожные и прохладные.

— Розалин. Меня похитили?

Ковш замирает на полпути.

— Я бы так не сказала, — говорит она. — Вам оказали великую милость. Каждая из тех, кто был до вас…

Она замолкает.

— И сколько их было?

— Девяносто одна.

Что ж, Розалин не умеет держать язык за зубами и мне это на руку.

— И где они теперь?

— Я ничего не знаю. — Она смотрит в воду и всем видом показывает, что не желает больше говорить.

— Розалин?

— Мне позволено говорить о воде и о платье.

Платье приносят серо-серебряное, тяжёлое, с длинным рукавом. Я такого платья в жизни не видела.

Розалин застёгивает мне ворот, и я вижу свои руки.

Там, где ткань касается меня плотно — на запястьях, на локтях, на груди, — она темнеет. Серебро становится цвета графита, а потом неохотно светлеет обратно.

— Что это?

— Зимняя ткань показывает тепло, — говорит Розалин. — Здесь её надевают на людей, чтобы понимать, не собирается ли человек умереть.

— То есть любой, кто на меня посмотрит…

— Увидит, где вам жарко, а где холодно.

Розалин уходит, оставив хлеб, мясо и кувшин с чем-то тёмным. У двери она останавливается.

— Ешьте. И ни с кем не разговаривайте.

Дверь закрывается.

Я ем всё. Голодная я думаю хуже, а думать мне понадобится много.

Потом беру керамическую миску, взвешиваю её в ладони и роняю на камень. Осколков получается пять. Три я собираю на поднос, один самый длинный заворачиваю в клок рваного платья и загоняю глубоко в матрас, у самой стены.

Тень наблюдает за этим из угла.

— Собираешься донести? — спрашиваю я.

Тень не реагирует.

* * *

Ночью я узнаю, что у здешнего неба звёзд слишком много.

Я стою на табурете, упираюсь локтями в подоконник и смотрю наружу. Луна висит низко, крупная, с рыжей каймой, и за час она сдвигается ровно на палец. Целые россыпи звёзд складываются в незнакомые созвездия. Ковша нет. Полярной звезды тоже не видно.

Неужели я в другом мире?

До сих пор я думала только о том, как выбраться из башни. Найти дорогу, попросить помощи, добраться домой. Но теперь смотрю на чужое небо и понимаю, что даже не знаю, куда идти. А что, если дороги домой вообще нет?

Счёт на сорок тысяч, который заказчик обещал закрыть в понедельник. Ноутбук с треснувшим углом остался в сумке во дворе.

И что же дальше?

Я сажусь на пол под окном и сижу там долго, обхватив колени.

Хочется плакать, но слёз нет.

Я перебираюсь на кровать и чувствую, как что-то в комнате меняется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И замечаю тень, которая отделяется от угла и течёт по полу в моём направлении. Поднимается по ножке кровати, по краю одеяла, ложится у моей ноги и ждёт.

Глава 3

Я всматриваюсь в тень и вспоминаю, как он на меня смотрел, а я плыла. Как по коже скользили ленты, а я стояла посреди комнаты, желая лишь одного... Щёки снова горят. Хватит.

Так произошло только потому, что они застали меня врасплох. Но больше у них ничего не выйдет.

Подтягиваю колени к груди и изучаю тварь, застывшую у самого края одеяла. Она не шевелится, терпеливо ожидая. Я решаю проверить, чего именно.

— Назад, — произношу я тихо.

Тень послушно перетекает на ладонь. Я наблюдаю.

— Ко мне.

Она возвращается к ступне и замирает.

— Стой.

Стоит.

Она меня слушается.

Ладно. Теперь разберёмся, что у меня есть.

У меня есть комната одиннадцать шагов на семь. Окно, под которым сорок метров камня. Дверь с замком снаружи. Служанка, которая говорит о воде и о платье, и замолкает на всём остальном. И тень, которая идёт ко мне на голос.

Я понятия не имею, где оказалась и как вернуться домой.

Но ещё у меня есть я. И терпения мне не занимать. Я обязательно всё узнаю.

Тень поднимается по краю простыни и трогает мою щиколотку.

Тепло ползёт вверх по ноге. Я закрываю глаза на секунду и позволяю ему разойтись, и это ошибка, потому что мне сразу хочется, чтобы прикосновение повторилось. Тень читает меня. Она возвращается и повторяет медленнее.

Руки становятся холодными. Ступня, которую тень трогала первой, тоже холодная, будто я держала её в снегу. Я подношу ладонь к синему свету жил под потолком — ногти с сиреневым отливом.

А вот тень на моём запястье, напротив, теплеет.

— Ах ты, — выдыхаю я. — Ты меня ешь, что ли?

Тень замирает.

— Прочь, — говорю я.

Тень медлит.

— Прочь.

Она отпускает запястье, сползает на простыню и останавливается на расстоянии. Собирается в плотный сгусток и лежит там — маленькая, тихая, — и от неё ко мне идёт назад тонкая струйка тепла, и пальцы у меня опять начинают гнуться.

Я растираю ладони и смотрю на неё.

— Так, — говорю я. — Значит, договоримся.

Тень подаётся ближе.

— Я даю тебе тепло. Ты за это делаешь, что скажу.

Я пока не знаю, что мне может понадобиться от этой тени, но иметь послушного исполнителя не помешает.

Она ложится мне на колени и разворачивается кольцом, вбирая жар от кожи. Осторожно — берёт по чуть-чуть.

Умная тварь.

Я ложусь. Она перебирается на моё запястье и устраивается там плотным витком, тёплая ровно настолько, чтобы меня клонило в сон, и холодная настолько, чтобы я помнила цену.

Засыпаю я с ней на руке.

Последняя мысль: утром проверю, слушается ли она при свете.

Если, конечно, проснусь здесь.

Дэвиан

Первую трещину лёд на моём окне даёт в полночь.

Я стою у стекла в трёхстах шагах от Северной башни и держу ладонь на морозном камне. И чувствую под этой ладонью пульс. Он частит. Сбивается. Выравнивается снова — там, у неё, а отдаётся здесь, у меня, будто я держу её запястье, хотя в руке у меня пусто.

Моя тень при ней. Она пьёт её тепло и отдаёт мне.

Я чувствую, как моя тень берёт тепло у её запястья и как внезапно меняется её пульс. Ощущаю линию на бедре. Знаю миг, когда смертная вздрагивает, и миг, когда сжимает простыню. Тепло идёт ко мне тонкой нитью через камень, и я стою и глотаю его, как изголодавшийся нищий.

— Вернись, — говорю я.

Тень остаётся при ней.

Я никогда не повторяю приказ. За триста лет мои тени слушались с первого слова, потому что я — их слово.

— Вернись!

Нить тепла дрожит. Смертная гонит тварь прочь и тварь её слушает.

Третий раз я произношу приказ вслух. Меня слышит караул на нижней галерее.

Но тень остаётся при ней.

Я стою до серого часа и держу руку на льду, который тает под ладонью и застывает снова.

К рассвету я знаю три вещи.

Первое: она идеально подходит. Именно её я искал сотни лет.

Второе: моя тень сменила хозяина.

И третье: эта женщина забрала у меня что-то ещё, а что — я выясню, даже если для этого придётся разобрать её на удары пульса.

Ева

Утром меня будит свет. Синие жилы под потолком медленно гаснут, уступая месту дневному — белому, холодному, по-зимнему резкому. Я сажусь и первым делом смотрю на руку. Тени больше нет.

Но на запястье, там, где всю ночь покоилась тьма, остался след. Тонкая полоса, на тон темнее кожи, легла ровным кольцом — словно я носила браслет и только что его сняла. Я провожу по нему пальцем. След не стирается.

Тяжёлая дверь бесшумно отворяется. Я успеваю соскользнуть с кровати и прижаться спиной к холодной стене. Входит он.

При свете дня он кажется ещё выше и мрачнее, чем в моих воспоминаниях. Волосы туго забраны назад, а глаза целиком тёмные, без единого просвета. Он делает два шага в комнату и замирает. Его взгляд падает на моё запястье. Он видит след.

В одно мгновение он пересекает комнату и перехватывает мою руку. Пальцы обжигающе холодные. Он поворачивает моё запястье к свету, изучая ровное кольцо, и проводит по нему большим пальцем. Затем поднимает на меня глаза.

— Мне больно, — выдыхаю я.

Он тут же разжимает пальцы.

— Одевайся, — бросает он, отступая на шаг. — Тебя ждут внизу.

— Кто?

— Те, кому решать, чего ты стоишь. — Он разворачивается к двери. — И вот тебе совет, смертная: думай больше, говори меньше.

Едва он выходит, на пороге возникает Розалин. В её руках новое платье. Она усаживает меня и заплетает волосы.

Меня выводят из комнаты, ведут по узкой винтовой лестнице вниз, мимо молчаливой стражи в сером.

Мы останавливаемся перед огромными дверями, вырезанными из цельного куска чёрного камня. Он уже ждёт нас. Кладёт ладонь на тяжёлую створку и, прежде чем толкнуть её, оборачивается ко мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

За дверями — зал.

Он круглый и огромный, стены уходят вверх чёрным камнем, а под потолком горят синие жилы — те же, что у меня в комнате, только здесь их сотни, и от них по полу лежит холодный свет. Посреди зала возвышение из льда. За ним полукругом сидят остроухие существа. Вроде и люди, а вроде и нет.

Их девять.

Первым делом смотрю, кто где. Старик по центру — главный, это видно по тому, как остальные на него смотрят. Волосы у него белые, лицо сухое, пальцы в перстнях. Слева от него двое молодых, справа — женщина с косой, уложенной короной. У дальнего края стоит один помоложе прочих, привалился к колонне, руки скрестил, и смотрит на меня с любопытством, которое даже прятать не собирается. Он мне подмигивает.

Я отвожу взгляд.

Незнакомец, что принёс меня сюда, или Мастер, как назвала его Розалин, входит следом за мной и встаёт у стены.

— Подведите, — говорит белый старик.

Стражи подводят меня к самому возвышению. Я задираю подбородок, потому что смотреть снизу вверх и так придётся, и лучше делать это зло.

Старик разглядывает меня долго. Потом говорит:

— Значит, последняя. Девяносто вторая. — Голос у него сухой. — Температура?

— Высокая, — отвечает от стены Мастер. — Выше всех прежних.

— Метки?

— Чистая. Кожа, кровь, ключицы — знаков рода нет.

Старик кивает. Женщина с косой подаётся вперёд и разглядывает мою шею, руки, платье.

— Слишком дерзко держится, — роняет она. — Прежние были смирными.

— Прежние вам не подошли, — говорю я.

В зале делается тихо.

Старик медленно переводит на меня взгляд и смотрит так, будто заговорил стул.

— Она разговаривает, — произносит он.

— Она стоит прямо перед вами, — отвечаю я, — и всё слышит. Можете обращаться ко мне. Меня зовут Ева.

Вот теперь тихо по-настоящему. Женщина с косой поджимает губы. Один из молодых привстаёт. А тот, у колонны, коротко смеётся и тут же зажимает рот ладонью.

И вот тогда я чувствую холод на груди.

Опускаю глаза. Ткань платья на вороте и на рукавах потемнела до графита — в тех местах, где лучше всего чувствуется моё учащённое сердцебиение. Весь зал видит моё возбуждённое состояние. Они читают меня по платью.

Я вскидываю голову и стараюсь выровнять дыхание и отвлечься. Пятна медленно светлеют.

Старик замечает. Замечает и то, как я их гашу.

— Строптивая, — говорит он. — Это выправят.

— Это вряд ли.

— Дитя. — Он складывает пальцы в перстнях. — Ты плохо понимаешь, где очутилась. И поэтому я тебя прощаю. Что же, если хочешь знать, ты здесь затем, чтобы род не угас. Но твоё согласие никому не интересно.

— Объясните понятней.

Кажется, я начинаю старику надоедать. Он нервно постукивает пальцем по столешнице.

— Что изменит твоё понимание? Ты сосуд для продолжения рода, и ты нам подходишь. Последняя из всех.

Что? Такое бывает в современном мире? Но это явно не современный мир.

Значит, я нужна им больше, чем они мне.

Я перестаю сжимать кулаки. Ткань на запястьях светлеет до серебра. И когда я говорю, голос у меня выходит спокойный:

— Раз я последняя, давайте я объясню, как будет. Ко мне обращаются по имени. На мои вопросы отвечают. И если вам от меня что-то нужно — а вам нужно, иначе меня бы тут не было, то мы это обсуждаем. Как две стороны. А не как хозяин и вещь.

Старик поднимается.

— Ты смеешь торговаться, — говорит он, и голос у него садится. — Здесь. Со мной.

— Я всю жизнь торгуюсь с теми, кто уверен, что я им должна.

Тот, что у колонны уже смеётся в открытую.

— Каспиан, — рявкает старик.

— Простите, лорд Вариус, — выдавливает тот, и не думая прекращать.

Вариус поворачивается к возвышению. Там, на невысоком ледяном постаменте, стоит широкая чаша.

Я замечаю её только теперь. Она серебряная, с широким ободом, и от неё идёт холод даже на фоне всего этого мороза. Внутри темно.

— Довольно слов, — говорит Вариус. — Проверим, чего ты стоишь, прежде чем ты назовёшь себе цену. Руку.

Стражи подводят меня к чаше. Один держит мою кисть над краем. В пальцах у Вариуса появляется тонкий нож — светлый, с лунным отблеском.

Он режет мне подушечку пальца, и я вскрикиваю.

Капля падает в чашу.

Тьма внутри вздрагивает. По ней проходит рябь, потом свет — но свет неправильный, он идёт толчками, то вспыхивает багровым, то гаснет в черноту. Камень постамента под чашей покрывается инеем, иней ползёт вниз, к полу. Синие жилы под потолком мигают все разом.

Женщина с косой встаёт.

— Что это, — говорит она. — Вариус. Что это такое?

— Тихо, — отвечает старик, и голос у него уже без прежней сухости.

Чаша тлеет багровым, глохнет, снова тлеет. Никто в зале, я вижу это ясно, не понимает, что происходит. У них на лицах растерянность.

А потом я слышу за спиной звук.

Низкий. Идёт из груди. Он глухой, и от него у меня по спине проходит дрожь.

Оборачиваюсь. Мастер отделяется от стены. Он смотрит на мою руку — на каплю крови, набухающую на порезанном пальце, и зрачки заливают глаза целиком, до самого края. Он втягивает воздух, и дыхание у него сбивается. Тени у его сапог приходят в движение сами — приподнимаются, тянутся в мою сторону. Он делает шаг ко мне и останавливается.

Он резко отворачивается. Упирается ладонью в чёрную колонну, и по камню от его руки расходится изморозь.

— Уберите кровь, — говорит он глухо, в стену. — Немедленно.

Вариус хватает меня за запястье.

Пальцы у него жёсткие, перстни впиваются в кожу, он тянет мою руку прочь от чаши.

И зал взрывается тьмой.

Тени срываются отовсюду разом — из-под возвышения, из углов, от сапог Мастера — и бросаются к Вариусу. Одна обхватывает его горло, вторая — запястье той руки, что держит меня, и с силой разжимает пальцы старейшины, пока тот хрипит. Всё это происходит в мгновение, за один удар сердца. Мастер ещё стоит лицом к колонне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дэвиан! — кричит женщина с косой.

Мастер оборачивается. Значит, моего похитителя зовут Дэвиан. Он растерян. Смотрит на свои тени, вцепившиеся в старейшину, будто это чужие руки выросли у него из плеч.

Он сжимает кулак.

Тени отпускают Вариуса и утекают к полу, к его ногам, ложатся вокруг сапог и замирают. Вариус оседает на постамент, держась за горло, хватает воздух.

Тишину нарушает смех от колонны.

— Ну, — говорит Каспиан в полный голос. — Это было любопытно.

Дэвиан

Я сразу отправил донесение королю.

Написал всё как было: Чаша Совета откликнулась на кровь смертной, но её ответ оказался совсем не таким, какого мы ожидали.

Зимний Двор давно искал способ вернуть рождение детей. Глубоко под замком находился древний Источник Зимы, перед которым Кайрен и Лира обновили свои клятвы.

Но Источник связывал судьбы тех, кто сам приходил к нему. Для поиска женщин, способных подарить Зиме потомство, требовалась другая магия.

Морвен предложила искать ответ у Чаши Совета. Она добилась разрешения вынести реликвию из запечатанного хранилища старейшин и установить её в зале для испытания крови женщин, доставляемых с Земли.

С тех пор прошло всего несколько месяцев.

Но странный отклик Чаши был не единственным, что меня тревожило.

Мои собственные тени без приказа набросились на Вариуса. До сих пор они подчинялись мне беспрекословно, а сегодня словно обрели собственную волю.

Об этом я тоже сообщил королю. Объяснить случившееся я не мог, а придумывать объяснения не собирался.

Ответ пришёл к вечеру, вырезанный морозом по льду посыльной пластины. Кайрен всегда отвечал коротко и по делу.

«Смертную сохранить. Тварей при ней сохранить. Раз тени выбрали её, пусть тот, кому они подчинялись, за неё и отвечает».

Пусть тот, кому они подчинялись.

Прошедшее время.

Я стоял в своих покоях и держал пластину, пока лёд под пальцами не сошёл водой. За тремя стенами спала женщина, которая за одно утро забрала у меня тени, выдержку и слово короля, произнесённое обо мне в прошедшем времени.

Мне отдали её под надзор.

Я усмехнулся стене. Надзор.

Ещё бы понять, кто теперь за кем надзирает.

Дорогие читатели!

Предлагаю заглянуть в книги литмоба “Эльфийский плен”

КНИГИ МОБА:

Ирион Зет “Пленница двух эльфов”

Эдона Даас “ Пленница дивных”

Тая Вальд “Пленница подземелий”

Эла Завейская “Мастер теней и его пленница”

Надежда Паршуткина “Слабость сильнейших”

Ясмина Сапфир “Синие топи. Пленники страсти”

Элин Ре “Вторая жена эльфийского принца”

Екатерина Самойленко “ Их пленница”

Сирения “ Истинная принца и полукровки”

Ева Романовская “Сокровище эльфийских принцев”

Кира Эро “Ты попал мой король”

Адриан Санти “ Эльфийский яд любви”

Дива “Клетка без прутьев”

Даника Дива “ Их страсть мой ошейник”

Сотскова Татьяна “ Подарок с характером для эльфийского короля”

София Устинова “Сломанная корона. Мои жестокие эльфы”

Сильвия Лим

"ИСТИННАЯ ДЛЯ ПРОКЛЯТЫХ"

Приятного чтения!

Глава 5

Ева

После полудня за дверью раздаются шаги. Я слышу, как кто-то с усилием отодвигает тугой засов. У меня есть всего несколько секунд.

Я опускаюсь на колени у изголовья, запускаю пальцы в прореху матраса и достаю завёрнутый в тряпицу осколок. Прячу его под манжету. Зимняя ткань темнеет от тепла запястья, скрывая моё тайное оружие.

Дверь открывается. В комнату входят четверо стражников в сером. За ними появляется Розалин с моим плащом в руках. Она не поднимает глаз, а плечи у неё напряжены. Похоже, ничего хорошего меня не ждёт.

— Собирайтесь, — коротко приказывает старший.

Я оглядываю комнату. Собирать здесь нечего. Всё, что у меня осталось, — платье на мне да спрятанный в рукаве осколок.

— Готова, — отвечаю я.

Розалин молча подаёт мне плащ.

Мы выходим из комнаты и спускаемся по винтовой лестнице. Башня остаётся позади. Коридоры становятся шире, потолки выше, синие жилы в стенах светятся ярче. Здесь уже не так холодно.

Я понемногу успокаиваюсь. Рукава, ещё недавно потемневшие от волнения, постепенно снова становятся серебряными.

Стража останавливается перед дверью тёмного дерева, окованной чёрным металлом. Старший стучит один раз и отворяет.

— Приказ короля, — говорит он в комнату. И подталкивает меня внутрь.

Дверь закрывается за спиной.

Покои большие. Стены завешаны картами — я вижу побережья, горные гряды, границы, прочерченные тонкой линией. У окна стол, на нём книги в потрескавшихся переплётах и ножи. Много ножей, разложенных по длине, от короткого до почти меча. Здесь пахнет холодом.

И всего одна кровать.

Дэвиан стоит у окна и смотрит, как меня вводят. Лицо ничего не выражает.

— Итак, — говорю я, оглядывая покои. — Меня повысили с камеры до спальни.

— Тебя передали под мой надзор. — Он отходит от окна. — Решение короля. Я пытался его оспорить, но мне отказали.

— Какое совпадение. Я ведь тоже пыталась оспорить своё нахождение здесь. Помнишь? И мне тоже отказали.

На мгновение мне кажется, что он собирается улыбнуться, но нет.

— Правила простые, — говорит он. — За эту дверь ты выходишь только со мной. К столу не подходишь. К картам не прикасаешься. Ножи трогать даже взглядом не советую.

— А спать я где должна? На столе?

— Это забавно. — Он смотрит на стол, потом на кровать и на меня.

— Здесь только одна постель, — говорю я медленно. — И я скорее лягу на этот ваш ледяной пол, чем рядом с тем, кто выдернул меня из моей жизни и поместил непонятно куда.

— Пол убьёт тебя уже к утру, — говорит он. — Смертные в этом Дворе замерзают во сне. Ты будешь спать в постели. А я — работать. — Он кивает на стол с ножами и картами. — Мне всё равно ночами не спится.

Я хочу возразить, но не нахожу чем. Довод про холод достаточно сильный.

— Дэвиан, — говорю я.

На несколько мгновений он замирает.

— Ты знаешь моё имя?

— Женщина с косой громко кричала. — Я пожимаю плечами. — Ты представиться не потрудился. Пришлось выяснять самой.

Он неотрывно смотрит на меня. Я выдерживаю взгляд.

— Любопытно, — говорит он и садится за стол.

К ночи я понимаю, что он не солгал: спать он в самом деле не ложится. Синие жилы под потолком гаснут, покои затапливает темнота, и в этой темноте он сидит у стола над картой, и лунный свет ложится ему на руки. Я лежу на краю кровати, лицом к нему, и делаю вид, что закрыла глаза. А сама наблюдаю.

Он выдвигает нижний ящик стола.

Оттуда поднимается свет. Сначала одна искра, за ней другая, третья — крохотные, живые, они срываются с чего-то на дне ящика и всплывают в воздух, будто их выпустили на волю. Их делается примерно два десятка. Они кружат у его лица, оседают на плечах, на тыльной стороне ладоней, и там, где искра касается кожи, свет на миг разгорается ярче. Дэвиан держит руку раскрытой, и одна искра садится ему на палец, и я вижу, что это не насекомое. У неё нет крыльев. Это просто капля света.

Мистика какая-то.

Он что-то шепчет им, но слов я не разбираю. И искры откликаются — стягиваются к развёрнутой на столе карте и рассыпаются по ней, замирают каждая в своей точке. Побережья, перевалы, границы. Они ложатся созвездием на бумагу, и по тому, как он подаётся вперёд и всматривается, мне самой становится любопытно, что там. Но выдать себя я не могу.

Одна искра вдруг отрывается от карты. Плывёт через покои — ко мне.

Я держу веки почти сомкнутыми и дышу ровно, как спящая. Искра зависает над моим лицом. От неё идёт тепло, и пахнет она травой после грозы. Секунду она висит, будто разглядывает.

— Оставь её, — говорит Дэвиан.

Искра медлит. Потом возвращается к нему и гаснет у него в ладони.

Он так и не поднимает головы. Но что-то мне подсказывает — он знает, что я не сплю.

Тепло приходит, когда я почти проваливаюсь в сон.

Тень. Она отделяется от изножья кровати, где пряталась весь вечер, и течёт ко мне — по одеялу, к запястью, туда, где кольцевой след. Ложится знакомым витком.

И я слышу, как перестаёт скрипеть перо.

Всматриваюсь в темноту.

Дэвиан смотрит на мою руку. На свою тень, свернувшуюся у меня на запястье. Лицо у него в лунном свете внимательное.

— Она приходит каждую ночь, — говорю я тихо. — Почему?

Глаза его сужаются.

— Спи, смертная.

— Ты можешь убрать её от меня?

Он молчит и смотрит на тень.

Тень прижимается ко мне плотнее. Она и не думает уходить.

Дэвиан отворачивается к окну.

— Спокойной ночи, — говорю я и закрываю глаза.

Ответа нет. Только тишина да тёплый виток тени на руке.

Дэвиан

Я взялся её сломать.

Это простая работа. Я ломал существ крепче — послов, что молчали под лунным ножом, шпионов Светлого Двора, у которых легче отнять жизнь, чем слово. Смертная девчонка, выдернутая из мира дешёвого света, должна была согнуться моментально.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но она ведёт себя так, будто всё хорошо.

Я сижу над картой южных перевалов и слушаю, как она ровно дышит во сне, после того как забрала мою тень. От неё расходится запах: тёплое молоко, мёд, земля после дождя. В этом Дворе, где всё пахнет морозом и металлом, этот запах чужероден. Я ловлю себя на том, что перечитываю одну строку карты в третий раз и не удерживаю в голове ни слова.

Она назвала меня по имени.

И, что хуже всего, мне это понравилось.

К рассвету я понимаю: ломать её — расточительство. Я хочу наблюдать, как она гнёт под себя всё, до чего дотянется: моих теней, старейшин Двора, слово короля.

Хочу смотреть и наслаждаться.

Однако я должен подготовить её к ритуалу.

Глава 6

Ева

Утром я просыпаюсь от белого света и сразу понимаю: я здесь одна. Стул у стола отодвинут, перо лежит поперёк чернильницы, а место, где всю ночь сидел Дэвиан, пустует. Он ушёл так тихо, что я проспала его уход.

Сажусь и оглядываю комнату.

Порядок здесь есть, и он говорит о хозяине больше самого хозяина. Карты на стене висят встык, край к краю, побережья и горные гряды прочерчены одной рукой. Ножи на столе разложены по длине, от короткого до почти меча, и каждый лежит на равном расстоянии от соседа. Книги стоят корешок к корешку. Нижний ящик заперт — тот, откуда ночью поднялись искры.

Всё на своих местах. Так живёт тот, кто привык держать под контролем всё вокруг.

В голове звучит его ровный голос: за эту дверь я выхожу только с ним. Стол под запретом. Карты под запретом. Ножи — тем более.

Но ножи он не убрал. Что это? Опрометчивость? Не думаю.

Подхожу к столу и собираюсь взять один. Но стоит только протянуть руку — и я обжигаюсь. Вот оно что. Он не убрал ножи, потому что знал, что я всё равно не смогу к ним прикоснуться. Какая-то защита не даст мне это сделать.

Вся комната пропитана его запахом — ночной ветер, мокрая хвоя, холодная сталь. За одну ночь он въелся в камень, в постель, в мои волосы. Я подношу к лицу край одеяла и ловлю себя на том, что дышу глубже. Злюсь. Отбрасываю одеяло прочь.

Смотрю на запястье. Зимняя ткань на манжете ровно серебрится — я спокойна, я собрана, и ткань это подтверждает.

А потом я вижу тень.

В дальнем углу, куда белый свет достаёт лишь краем. Она темнее прочих теней в комнате, плотнее, и её края дышат, вытягиваются и опадают. Даже при свете дня она осталась со мной.

— Доброе утро, — говорю я ей.

Тень подаётся ко мне и замирает.

Перевожу взгляд на стол.

Руки держу за спиной.

Карта развёрнута. Я читаю её. Побережье с рваной линией фьордов. Горный хребет, перечёркнутый тонкими стрелками перевалов. И точки, там, где ночью садились искры. Расположение точек я запоминаю. Три сходятся у южного обрыва, где карта заканчивается незнакомым словом.

Взгляд падает на запертый ящик.

Искры.

Я тянусь к ящику.

Тень срывается из угла.

В мгновение ока она перетекает по полу, поднимается по ножке стола и ложится мне на кисть тёплым витком. Не пускает.

Я замираю с рукой над замком.

— Ты серьёзно? — шепчу я.

Тень лежит на моём запястье.

Я медленно убираю руку. Тень расслабляет виток, но не торопится сползать с моей кисти.

Вот, значит, как.

Даже если хозяина нет на месте, меня всё равно контролируют.

После полудня за мной приходят.

Двое стражей в сером, Розалин позади с плащом на локте. Старший роняет: «Мастер разрешил вам прогуляться. Я должен отвести вас на галерею».

Меня ведут по коридорам. Потолки высокие, синие жилы под ними горят гуще, и мороз здесь отступает. Графитовые рукава платья начинают светлеть.

Я иду и смотрю на стены.

И замечаю странное.

Тени на стенах ведут себя против света. Факелы горят справа, тень человека обязана лечь влево — так устроен любой мир. А одна тень лежит поперёк, тянется за мной с задержкой, отстаёт на шаг, потом нагоняет. Эту повадку я узнаю. Так вела себя тьма в первую ночь на земле, во дворе под мигающим фонарём, когда я ещё думала, что схожу с ума от кофе и усталости.

Я останавливаюсь и резко оборачиваюсь.

Тень замирает.

Стражи глядят на меня.

— Камень красивый, — говорю я и веду ладонью по стене.

Иду дальше. У высокого окна, где света больше всего, задерживаюсь. И тени скользят за мной, жмутся в мою собственную тень, прячутся в ней.

Не замечаю, как пролетает время и вечером меня возвращают в покои и запирают.

Покои снова пусты. Но в углах лежат тени, и одна из них уже знакома мне. Я даже начинаю к ней привыкать.

Ладно.

Раз он смотрит на меня через своих тварей — я дам ему, на что смотреть.

Я иду к окну. Синие жилы под потолком гаснут одна за другой, комнату затапливает вечер, и в этом вечере тени делаются смелее.

Я поднимаю руки к волосам.

Медленно вынимаю шпильки, которые утром вплела Розалин. Распускаю косу прядь за прядью. Встряхиваю головой, и волосы падают по спине. Я знаю, что делаю. Веду ладонью вверх по шее — туда, где вчера он держал два пальца на моём пульсе и грел их о мою кровь. Задерживаю руку там же, где держал он.

Тени по стенам вздрагивают.

Они стягиваются гуще, наливаются чернотой, подаются ко мне со всех углов разом. Воздух в комнате густеет.

Я скашиваю глаза на запястье.

Зимняя ткань манжеты темнеет до графита. Выдаёт меня. Я злюсь на ткань, на себя, на то, что мне это нравится. Мне это нравится. Знать, что холодный Мастер Теней держит взгляд на мне против собственной воли, — сладко.

Где-то за стенами, за тремя слоями чёрного камня, что-то коротко трещит.

Я улыбаюсь темноте.

Дверь открывается без стука.

Входит тот, кто вчера смеялся у колонны. Каспиан. Светлые волосы забраны в хвост, чёрное с серебром, и на губах улыбка человека, который всю жизнь получает желаемое. В руках — тёмная бутыль и два кубка.

— Мне велено за тобой присмотреть, — говорит он и ставит кубки на край запретного стола, сдвинув ножи локтем. — Но, между нами, пришёл я сам. Умираю от любопытства.

— И что же тебе любопытно? — спрашиваю.

— Ты. — Он разливает вино. Оно пахнет специями и чем-то ягодным. — Женщина, из-за которой наш Мастер впервые за триста лет сломал строй собственных теней. На такое стоит взглянуть вблизи.

Он протягивает мне кубок. Я беру его, но не спешу пить.

Этот типаж я знаю. Он говорит много, слушает мало и обожает собственный голос. Таких я поила чаем в переговорных и вытягивала из них всё нужное, пока они считали, что очаровали меня.

Я делаю наивные глаза.

— А это правда так странно? Что тени пошли ко мне?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Странно? — Каспиан фыркает и падает в кресло Дэвиана, закидывает ногу на подлокотник. — Это неслыханно.

Он пьёт и начинает говорить.

Рассказывает, что Двор гудит после Чаши. Старейшины заперлись и спорят третий день. Одни требуют провести Связывание немедленно, пока сосуд под рукой. Другие боятся до дрожи — Чаша ответила на мою кровь криво, багрянцем и инеем, а такое случилось впервые за всю память двора.

— Вариус рвётся связать тебя хоть сегодня, — говорит Каспиан и крутит кубок. — Старый упрямец. Но большинство держит его за локоть. Сама подумай: ты у нас одна такая. Последняя из всех. Испортят тебя ритуалом раньше срока — и роду конец.

Я смотрю так, будто понимаю, о чём он говорит. А на самом деле пытаюсь запомнить, чтобы позже подумать над этой информацией.

Меня оставят целой ровно до того часа, когда поймут, что я такое. А это понимание придёт к ним нескоро. Значит, у меня есть время.

— А сам Мастер? — спрашиваю небрежно, разглядывая вино. — Он-то чего хочет?

Каспиан смотрит на меня поверх кубка. В глазах смешинка.

— О, — тянет он. — Вот это вопрос куда интереснее. — Он подаётся вперёд. — Триста лет тени слушались Дэвиана с первого слова. Его рука, его воля. А теперь они ходят к тебе и его же приказы пускают мимо ушей. Он это прячет от всех. Но я знаю его дольше всех живых. Он в бешенстве. И он заворожён. Опасное сочетание, красавица.

Он допивает и встаёт.

— Совет тебе, — говорит он уже без улыбки. — Пока двор гадает, что ты, — ты в безопасности. Как только решат, что поняли, — тобой распорядятся. Тяни время. К этому у тебя, кажется, талант.

Он уходит. Забирает бутыль, оставляет мне кубок.

Славный болтун. Пусть приходит ещё.

Оставшись одна, я сажусь на край кровати.

Провожу пальцем под манжету левого рукава. Осколок на месте — узкий клин керамики в лоскуте, прижатый к запястью. Зимняя ткань греется от кожи и темнеет ровно там, где лежит лезвие, и эта же чернота его прячет. Клинок в пятне тепла углядит только тот, кто про него знает.

Я разглядываю кольцевой след на другом запястье — тёмную полосу, оставленную тенью. Смотрю в угол, где свернулась моя тварь.

Считаю то, что у меня есть.

Время — двор боится меня испортить. Тень, что идёт на мой голос и как будто голодна. Болтун в шёлке и серебре. Клинок под манжетой, о котором знаю я одна.

Зимняя ткань на запястьях светлеет до серебра.

Я зову тень. Она перетекает ко мне через всю комнату и ложится на руку тёплым витком.

Дэвиан

Я слежу за ней весь день и весь день презираю себя за это.

С рассвета я стою в дальней части башни, за тремя стенами от своих покоев, и смотрю на неё глазами теней. Так я работал три века. Так я читал послов и ловил шпионов Светлого Двора. Тени — мой инструмент, и я всегда держал инструмент отдельно от себя.

Сегодня инструмент показывает мне женщину, что распускает волосы у окна.

Я вижу, как она ведёт ладонью по шее — там, где вчера лежали мои пальцы. Вижу, как темнеет зимняя ткань на её запястьях. Вижу каждое её выверенное движение и в какой-то миг понимаю простую вещь.

Она делает это для меня.

Она знает про тени. Знает, что я смотрю. И она превратила мой надзор в представление, а меня — в зрителя, который платит за место собственной выдержкой.

Через камень до меня доходит её запах. Тёплое молоко, мёд, земля после дождя. В этом дворе, где всё дышит морозом и сталью, такой запах сводит с ума. Кончик языка подрагивает. В груди поднимается низкий звук.

Перо ломается в кулаке. Чернила текут по пальцам.

Я велю теням вернуться.

Тени остаются при ней.

Я велю ещё раз, вслух, и голос мой слышит караул за дверью.

Три века они ждали только моего слова. Одна смертная за короткий срок забрала у меня то, что слушалось меня триста лет.

Я отворачиваюсь от стены. И оставляю тени при ней — впервые за три века позволяю им ослушаться.

Пусть смотрят. Я тоже посмотрю.

Глава 7

Ева

Ещё с подушки я замечаю перемену на стене.

Карты в покоях Дэвиана висят встык, край к краю, и за два дня я выучила их порядок: побережье с рваной линией фьордов, горная гряда, перевалы, снова побережье. Сегодня ряд стал длиннее. У самого окна висит новая карта, и висит косо. Её левый угол задран на ширину пальца.

Я сажусь в постели и долго смотрю на этот угол.

Потом встаю и подхожу ближе. Руки держу за спиной.

Карта старая. Бумага пожелтела, на сгибах истёрлась до ворса, чернила выцвели в рыжину. Её чертила другая рука. Остальные карты проведены ровным нажимом, а здесь перо шло размашисто и заканчивало слова завитками.

Южный обрыв я узнаю сразу. На карте, что вчера лежала развёрнутой на столе, он проходил по самому краю, и край был подписан словом, которое я запомнила по форме букв: литера в начале высокая, две петли, хвост вниз. Старая карта шире. Она заходит за обрыв и тянется дальше на юг, и то же слово стоит на ней крупнее, посреди земли, где художник оставил бумагу чистой.

Я перевожу взгляд на стол.

Вчера Каспиан сдвинул ножи локтем, когда ставил кубки. Сейчас они снова лежат по длине, от короткого до почти меча, и промежутки между ними выверены до волоска. Кубок, который Каспиан оставил мне, исчез.

Значит, ночью Дэвиан приходил. Навёл порядок, повесил карту и ушёл. А я снова всё проспала.

Я возвращаюсь к стене и наклоняюсь к краю старой карты.

На бумаге темнеют отпечатки пальцев. Один у верхнего угла, два у нижнего, ещё один сбоку, там, где карта задрана. Они чёрные и свежие, а надписи вокруг давно порыжели. Ночью он брался за неё пальцами в чернилах, и брался снова и снова: снимал, всматривался, вешал обратно.

Человек, который выравнивает ножи до волоска, раз за разом вешал карту косо.

Что это значит, мне ещё предстоит понять. Пока я запоминаю: угол, отпечатки, слово с двумя петлями.

Тень в углу вытягивается мне навстречу и опадает.

— Вот и я о том же, — говорю я ей.

Сажусь на край кровати и решаю, чем займусь сегодня.

Который день я задаю вопросы, а ответы получаю крохами. Розалин говорит о фейри, о воде и о платье. Старейшины обсуждают меня при мне, в третьем лице. Каспиан рассказал много, но рассказал то, что знает двор, а двор знает мало. Что такое Связывание, знает Дэвиан.

Сегодня попробую выведать всё у него самого. К ящику не подобраться — его сторожит тень. А после того, что я устроила в зале с Чашей, снова нарываться не стоит.

Значит, придётся торговаться. Уж этому меня научила работа. Мои заказчики обычно уходят довольные, а потом ещё долго удивляются, как я уговорила их на свою цену.

Оружие у меня тоже есть. Вчера у окна я выяснила, что его взгляд сильнее его выдержки. Вчера я пользовалась этим через стену. Сегодня воспользуюсь глядя ему в глаза.

Подводит меня одно. Ткань.

Я смотрю на запястья. Серебро. Стоит вспомнить, как вчера ко мне со всех сторон тянулись тени, — и на левой манжете проступает графитовое пятно. Ровно там, где лежит осколок, и кожа греется сильнее всего.

Двор читает меня по платью. Если сегодня говорить будет он, читать должна я.

Я встаю посреди покоев и начинаю учиться.

Этому меня научили презентации. Заказчик рвёт макет, над которым я просидела ночь, а лицо у меня остаётся приветливым. Четыре счёта на вдох, четыре на выдох. Язык прижат к нёбу. Взгляд в одну точку. Точкой я выбираю задранный угол старой карты.

В покоях Дэвиана теплее, чем в башне, и ткань здесь светлеет охотнее. Пятно на манжете бледнеет, расползается по краям и уходит.

Я вспоминаю его голос: «Спи, смертная». Пятно возвращается.

Считаю заново. Потом нарочно вспоминаю первый день, его пальцы на моём пульсе и то, как они грелись. Графит поднимается до косточки запястья. Продолжаю считать, пока графитовое пятно не бледнеет и ткань снова не становится серебряной.

Еду приносят и уносят. Белый свет в окне желтеет, потом синеет. Я повторяю всё по кругу: его голос, его пальцы, его взгляд над картой в ту ночь, когда искра подлетела к моему лицу.

К вечеру я вспоминаю всё это разом, и рукава остаются светлыми.

Серебро прячет меня. Осколок оно прячет хуже. Я сдвигаю его глубже под манжету, туда, где ткань ложится складкой.

Синие жилы под потолком уже тускнеют, когда открывается дверь.

Дэвиан входит, стягивает перчатки и бросает их на стол. Они падают поперёк ножей, и он оставляет их там. Он окидывает покои взглядом, задерживается на старой карте, потом на мне.

— Добрый вечер, — говорю я. Голос я тоже репетировала.

— Вчерашнее представление удалось, — отвечает он. — Волосы ты распускала медленно. Правильное решение.

— Ты досмотрел до конца, — говорю я.

— До последней шпильки. — Уголок его рта дёргается. — Подготовка начинается сегодня.

— Подготовка к чему?

— К Связыванию.

Что бы это ни значило. А вот значения я не знала.

— Спрашивай, — говорит он и садится на край стола, спиной к ножам. — Лгать мне запрещает кровь, но разрешает молчать.

— Удобно.

Я сажусь на край кровати напротив и складываю руки на коленях.

— Для начала объясни, кто такие фэйри. Розалин назвала вас так, будто я должна знать, о ком речь.

— Мы не люди, Ева. Хотя внешне похожи. Живём гораздо дольше вас, владеем магией. У каждого свои способности.

— Розалин грела воду руками. А я ещё думала, что схожу с ума.

— Не сходишь.

— И всё это существует отдельно от Земли?

— Да.

— И давно вы существуете?

— Задолго до того, как люди узнали о нашем мире.

— Кто у вас главный?

— Одного на всех нет. Есть четыре Двора: Зимний, Летний, Тёмный и Светлый. У каждого свои земли и правитель. Здесь правит Кайрен.

Я смотрю на него. Он говорит об этом так спокойно, словно объясняет мне устройство соседнего государства.

— Тогда начнём с простого. Что ты собираешься со мной делать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Проверить отклик. — Он говорит это стене за моим плечом. — Как твоя кровь отвечает на холод Двора и на мою магию. Измерить. Записать. Доложить.

Опись.

— Проверить отклик, — повторяю я. — А что именно это значит?

Он долго молчит. Так долго, что я уже и не жду ответа.

— Ты всё узнаешь в назначенный час, — говорит он.

— А что будет после замеров?

— Подготовка.

Его взгляд уходит к кривой карте и остаётся там. Он не спешит мне что-то объяснять.

Теперь самое время поглупеть. Я поднимаю голос на полтона.

— И подготовка — это долго?

— Долго.

— Зачем? Старик в зале сказал, что я подхожу.

— Готовить нужно долго, — говорит Дэвиан, — чтобы выдержала.

Его пальцы сжимают край стола.

Я киваю с видом человека, которому всё понятно, и разглаживаю платье на коленях.

— А Чаша? Она светилась от моей крови. Значит, она мне что-то даст? Силу?

Он смотрит на меня, и в его усмешке мелькает то, что у другого мужчины я назвала бы жалостью.

— Чаша берёт, смертная. Она возьмёт то, что в тебе есть.

— А что во мне есть?

— Это я и проверяю.

Я поправляю манжету. Серебро.

— А тебе с этого что? — спрашиваю я. — Ты сидишь ночами над картами, пока я сплю в твоей кровати. Караулишь меня вместо сна.

— После Связывания надзор снимут. — Он отворачивается к окну. — Я буду свободен.

— А меня? Куда денут меня после?

Он молчит.

Между его бровей появляется складка. Взгляд уходит в тёмное стекло и остаётся там. Лгать ему запрещает кровь, молчать разрешает, и он выбирает молчание. По тому, как медленно ходит его челюсть, я вижу: этот вопрос он слышит впервые. Мастер Теней, которому докладывают обо всём в этом Дворе, ищет ответ и находит пустое место.

Анализирую.

Готовить долго, чтобы выдержала. Чаша берёт то, что в тебе есть. Надзор снимут, и он свободен. А обо мне после — молчание.

Вчера Каспиан сказал: испортят ритуалом раньше срока, и роду конец. В первый день Розалин сказала: девяносто одна. А на вопрос, где они теперь, уставилась в воду.

В зале я сама бросила старику: прежние вам не подошли. Мне было удобнее думать так.

Связыванием это зовут те, кто стоит у Чаши с ножом. Для той, чья кровь течёт в Чашу, у этого другое имя. Чаша меня вскроет. А девяносто одна до меня осталась у этой Чаши навсегда.

Пальцы у меня стынут. Страх холодный, и от него манжеты лежат ровным серебром. Догадка остаётся при мне.

Дэвиан поворачивается от окна. Его взгляд падает на мои запястья и задерживается там.

Под левой манжетой, под ровным серебром, лежит осколок. Я держу руки на коленях и жду, куда он посмотрит дальше.

Он смотрит мне в лицо.

Я знаю, что он видит. Дыхание меня выдаёт — грудь слишком часто вздымается. Но рукава по-прежнему серебряные от запястий до локтей.

— Любопытно, — говорит он медленно.

Он встаёт со стола, и я считаю его шаги. Три. Он останавливается у изножья кровати, в двух шагах от меня.

— В зале ты темнела до графита, стоило Вариусу открыть рот, — говорит он. — Весь Двор читает тебя по рукавам. Я читал тебя так с первого часа. — Он наклоняет голову. — А сегодня твои рукава мне лгут.

— Ткань может лгать? Счастливая.

— Сегодня может. — Он смотрит на серебро, потом мне в лицо, и голос у него садится. — Как ты это делаешь?

Я чувствую, что ему это нравится. И по тому, как сжимаются его губы, вижу, что он думает так же. Нравится сильнее, чем полагается Мастеру Теней.

До сих пор он меня изучал. Теперь он спрашивает.

— Ответ за ответ, — говорю я.

Свои ответы я уже получила, но он об этом не знает.

— Ты торгуешься со мной в моей спальне.

— Я торгуюсь со всеми. Ты знал, кого забираешь.

Он усмехается, и на этот раз усмешка у него настоящая.

— Сначала отклик, — говорит он. — Для этого мне нужна твоя кожа.

Он говорит и смотрит на мой рот.

Он хочет проверить мой отклик. Я проверю его.

— Проверяй, — говорю я.

Встаю и отступаю к стене у окна, к старой карте. Лопатки касаются камня. Место я выбираю сама.

Он пересекает покои за один удар сердца.

Холодные пальцы обхватывают оба моих запястья и поднимают их над головой, и держит он их одной рукой. Осколок под левой манжетой вжимается мне в кожу. Я вздрагиваю, и эту дрожь он принимает на свой счёт.

Его бедро прижимает моё к стене. Потом он придвигается весь, бёдра к бёдрам, и сквозь его одежду и моё платье я чувствую, как сильно ему нужна эта проверка. Он весь холодный, и горячо в нём одно это место.

Вблизи его запах другой. Весь день я вдыхала его с подушки и из собственных волос, а сейчас он идёт от его шеи, из-под ворота: ночной воздух, мокрая хвоя, холодная сталь. Внизу живота у меня тяжелеет.

Он наклоняется к моей шее и долго втягивает воздух. Из его груди поднимается низкий звук, и я чувствую этот звук там, где мы прижаты друг к другу.

— Молоко, — говорит он глухо, в мою кожу. — Мёд. Земля после дождя.

Каждое слово у него звучит обвинением.

Серебро на рукавах уходит в графит, от запястий к локтям.

Он поднимает глаза к моим запястьям в своей руке и смотрит, как темнеет ткань. Уголок его рта ползёт вверх.

— Вот теперь, — говорит он, — они говорят правду.

Последнее слово в этой комнате будет за мной.

Я подаюсь к нему так близко, что чувствую его дыхание на губах.

— Ты держишь меня, потому что боишься отпустить, — говорю я. — И дело совсем не в проверке.

Его пальцы сжимаются. Больно. Но большой палец тут же касается пульса на моём правом запястье — осторожно, почти бережно.

Впервые он не смотрит на рукава. Он смотрит мне в глаза.

Его губы приоткрываются, и низкий звук в его груди становится рычанием.

Тьма срывается с него сама.

Глава 8

Она поднимается от его сапог, из складок чёрного камзола, стекает с его плеч и тянется ко мне десятком лент.

И из угла встаёт тень.

В один миг она пересекает покои, взбирается по стене рядом со мной и встаёт между его тьмой и моим телом. Она чернее прочих, края у неё дрожат.

Ленты замирают.

Часть из них продолжает тянуться ко мне, к шее, к рукам. Другая часть отстраняется от хозяина, скользит к тени и встаёт рядом с ней. За ней ещё несколько. Они смыкаются у моего бока в одну черноту и поворачиваются к нему.

Одна тьма. Его тьма. Она разделилась у меня на глазах надвое, и одна половина стоит против него.

Дэвиан это видит. Его взгляд перебегает с одной половины на другую, и я вижу, как он сравнивает, сколько теней при нём, а сколько при мне.

Он медлит.

Потом отпускает моё левое запястье, а правое подносит к губам. На кольцевом следе задерживаются его клыки; кожу обжигают две неглубокие царапины.

Левая рука свободна. Осколок под манжетой всё ещё при мне. Я касаюсь плеча Дэвиана и случайно задеваю кожу под воротом.

Там, от ключицы вниз, идёт выпуклый рубец. Он резко замирает, а я понимаю: нашла то, о чём нельзя спрашивать при посторонних.

Свет бьёт из нижнего ящика.

Он пробивается золотом в щель над замком и заливает пол у стола. Искры выходят сквозь дерево. Их семь, и вылетают они разом. Идут через покои мимо развёрнутой на столе карты. К нему.

Дэвиан отрывается от моего запястья.

Он отступает на шаг, и мои руки падают вдоль тела. Искры садятся ему на ладонь, на пальцы, одна ложится на губы, туда, где секунду назад была моя кожа. Он слушает их. С его лица уходит жар. Зрачки сужаются, в глазах проступает белок, скулы твердеют. Мгновение — и передо мной снова Мастер Теней из тронного зала.

Он поворачивается к стене и поднимает руку. Искры слетают с его пальцев к старой карте, и одна проходит у самой моей щеки, обдав меня травой после грозы.

Про меня он забыл. Я стою в шаге от карты и смотрю.

Искры садятся за южным обрывом, рядом со словом с двумя петлями. Садятся кольцом, каждая на равном расстоянии от соседки. Середина кольца пустая: чистая бумага.

Одна секунда. Две. Он смотрит на кольцо. Я смотрю на кольцо и запоминаю каждую точку.

Потом он сжимает кулак, и искры гаснут. Дэвиан проводит ладонью над ящиком, свет в щели гаснет, замок проворачивается сам. Он снимает старую карту со стены у моего плеча одним движением, сворачивает её и идёт к двери.

Молча. Мимо меня. Мимо своих теней, разделённых надвое.

Дверь закрывается.

Тени, что встали за меня, стекают к порогу и ложатся там.

Я стою у стены. Руки гудят, правое запястье мокрое от его рта, и на вене белеют две вмятины от клыков. Тело горит, и горит впустую. Рукава графитовые до самых локтей.

Он ушёл. Посреди этого. С картой под мышкой и с моим пульсом на губах.

Я злюсь так, что у меня трясутся пальцы.

Потом я считаю. На четыре счёта — вдох. На четыре — выдох. Язык к нёбу. Взгляд в одну точку, а точка ушла вместе с ним: на стене пустое место между картой перевалов и окном.

Графит стекает с рукавов. Кольцо из семи искр стоит у меня перед глазами, и середина у него пустая.

Моя тень отделяется от стены и ложится мне на запястье, прямо поверх следов от его клыков.

— Теперь мы оба знаем, — говорю я пустой комнате.

Ткань на запястьях остаётся серебряной.

* * *

Дэвиан

Свет из ящика заставил меня оторваться от неё. В следующий раз пусть горит хоть весь ящик.

Её пульс ещё бился у меня на губах. Молоко, мёд, земля после дождя, а под ними железо, которое я вдохнул сквозь кожу её запястья. Этот вкус держался у меня во рту всю дорогу по галерее, и я глотал его на ходу.

Мои тени шли за мной. Половина. Вторая осталась у неё и легла на порог. Уходя, я видел, как они встали между мной и её дверью.

Искры принесли слово Кайрена. Король поднял старые легенды. Он требовал к себе все старые карты, какие хранит Двор, и ту, что я взял из хранилища прошлой ночью, требовал до рассвета.

Донесения моих людей третью неделю сходились к южному обрыву, туда, где кончается моя карта, и мне понадобилась старая, пошире. Четыре раза я вешал её на стену и смотрел туда, куда сходились донесения. Там была чистая бумага. И четыре раза карта висела криво: в пяти шагах от меня спала смертная, и я слушал, как она дышит.

В последний раз король спрашивал эти карты триста лет назад. Я помнил, зачем он спрашивал тогда. Кайрен готовился к тому, что не хотел назвать вслух.

Девяносто одну женщину я привёл в этот Двор. О каждой мне потом говорили одно: «Её вернули туда, откуда она пришла». Лгать фэйри запрещает кровь, и я решил, что женщин действительно отправляли домой. Три века я учу своих людей слышать, как фэйри выбирают слова. Эти слова я принял на веру девяносто один раз.

Сегодня смертная спросила, куда её денут после, и у Мастера Теней нашлось для неё одно молчание.

Такие приказы короля кончаются дорогой туда, куда ведут старые карты. Я поймал себя на том, что рад этому. Рад предлогу увезти её отсюда, от Вариуса и от Чаши.

Мысль была мне противна.

Остаток ночи я провёл в хранилище и собрал всё, что требовал король. В его дверь я постучал за час до рассвета. Сверху в охапке лежала та самая карта, и на её краю темнели мои пальцы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Ева

Утром меня ведут туда, где девять фэйри решают, кому я достанусь.

Новость приносит Дэвиан, на рассвете. Всю ночь я сижу на подоконнике в его покоях, завернувшись в его одеяло, и смотрю, как во дворе один за другим гаснут факелы. Когда темнеет почти весь двор, открывается дверь.

Он входит с пустыми руками: карта осталась у короля. Снег тает у него на плечах и в волосах. Половина теней тут же соскальзывает с его сапог и ползёт по полу ко мне, вторая жмётся к хозяину. Со вчерашней ночи они так и ходят врозь — его тени, половина из которых теперь моя.

— Король спросил, почему этой ночью плакала Чаша, — говорит он.

— И почему?

— Из-за тебя.

Я спускаю ноги на пол, и камень студит ступни.

— Я всю ночь просидела у окна. До зала Совета отсюда полдворца и караул на каждой лестнице.

— Чаша слышит кровь, а твою она уже пробовала. — Он стягивает перчатки палец за пальцем. — Хранители нашли её в инее. По краю бежали солёные капли.

Чаша плакала. Пока я водила пальцем по его карте, а его тени выбирали меня, внизу, в зале Совета, Чаша плакала из-за меня. Узнаю я об этом последней. Похоже, о том, что творится с моей собственной кровью, я тоже узнаю последней.

— И что ты ответил королю?

— Правду.

— Всю?

Он улыбается. Эту улыбку я выучила за три недели: ею он встречает Совет, слуг и меня, когда разговор ему надоел.

— Ровно ту, о которой он спросил. — Перчатки летят на стол. — Одевайся. Вариус подал прошение Совету.

— О чём?

— О тебе.

* * *

Розалин молча затягивает на мне шнуровку. Сегодняшнее платье серое, расшитое серебряной нитью, с длинными рукавами и высоким воротом. Ткань холодит кожу. Я смотрю в зеркало. Рукава остаются серебряными. За три недели я научилась держать свои чувства при себе. По крайней мере, пока меня никто не провоцирует.

В зале Совета всё на прежних местах: девять кресел подковой на возвышении, а в середине, на ледяном постаменте, Чаша. Сегодня по её краю белеет иней, и на постаменте под ней застыли капли. Я отвожу от них глаза.

Меня ставят в круг, выбитый в полу. Дэвиан встаёт у меня за спиной, и холод от его груди доходит до моих лопаток.

Первым говорит седой старейшина из центрального кресла: он спрашивает Мастера Теней о надзоре. Дэвиан шагает ко мне, чтобы ответить, и правый рукав у меня темнеет от плеча до локтя.

На возвышении кто-то фыркает.

Дэвиан отступает — рукав светлеет. Старейшина спрашивает дальше, Дэвиан снова подходит, и темнеют оба. Скоро на мои рукава смотрит весь Совет, и я вместе с ним. Я злюсь на рукава, а от злости они темнеют ещё гуще. К концу допроса они графитовые до самых запястий, и весь Зимний Двор понимает, кто вызывает у меня такие чувства.

— Надзор, я вижу, плотный, — говорит женщина из третьего кресла справа, и по возвышению пробегает смешок.

Дэвиан кладёт ладонь мне на плечо, при всех, и ткань под его пальцами чернеет. Смешок гаснет.

— Слово короля, — говорит он, и улыбка с его лица уходит. — Эллиан, принц Светлого Двора, собирает армию. Мятежникам на южной границе он платит золотом. Его люди копают на старых руинах за южными холмами.

— Что они там ищут? — спрашивает седой старейшина.

— Король считает, что дорогу вниз. — Дэвиан выдерживает паузу. — Он поднял из хранилища легенду о Первой войне Дворов. Ту войну выиграла сторона, к которой из-под холмов вышли дроу.

По возвышению проходит шорох.

— А последние слухи с границы, — продолжает Дэвиан, — говорят, что дроу теперь правит смертная. Девушка из чужого мира.

Смертная из чужого мира. Я держу лицо. Где-то под этими холмами смертная носит корону, а мне выдали платье, по которому Двор читает мой пульс. Каждой своё.

— Сказки для смертных, — говорит Вариус.

Он сидит третьим слева, сухой, с узким ртом. На поясе у него висит лунный нож, тот самый, которым он резал мне палец над Чашей.

— Король тратит ночи на сказки, а сосуд тем временем портят. — Вариус поднимается. — Я требую сосуд себе по древнему праву. Старейшина забирает сосуд, если надзирающий не докажет, что тот нужен для дела короля. Мастер Теней держит её третью неделю. Что он доказал? Что умеет кусаться?

Он спускается с возвышения и идёт ко мне по льду. Сухие пальцы тянутся к моему правому запястью, туда, где под кружевом темнеют две точки от клыков Дэвиана. Хорошо, что к правому: под левой манжетой у меня осколок.

Тени поднимаются с пола между нами. Обе половины, его и моя, впервые со вчерашней ночи заодно. Они вырастают до подбородка Вариуса и густеют, и пальцы старейшины упираются в холодную тьму.

— Тронь её, — говорит Дэвиан у меня за спиной, — и докладывать королю будешь без руки.

Вариус отдёргивает руку. На кончиках его пальцев белеет иней.

— Лорд Вариус.

Голос у неё мягкий. Из кресла поднимается женщина с косой, уложенной короной. На первом Совете она вскочила первой, когда Чаша ответила мне багрянцем, а сегодня у неё появляется имя: леди Морвен, Хранительница Чаши.

— Право старейшины требует срока, — говорит Морвен. — Пусть Мастер Теней до рассвета докажет, что сосуд нужен королю. Промолчит до рассвета — и сосуд твой по закону. А закон ты любишь больше собственных рук.

Теперь смеются над ним. Вариус багровеет и возвращается к креслу.

Ладони Совета ложатся на подлокотники. Срок — до рассвета.

Морвен спускается ко мне сама. Вблизи у неё тёплые руки и морщинки в уголках глаз — первые морщины, которые я вижу у фэйри.

— Двор третью неделю делит тебя, дитя, — говорит она. — Пора кому-то подумать о твоих волосах.

Она вкладывает мне в ладонь гребень. Серебро тёплое от её руки. По спинке бежит морозный узор: ветки инея сходятся к середине и оставляют там круглый просвет. Я бы на месте резчика этот просвет залила. Он оставил его нарочно.

— Спа…

Пальцы Дэвиана сжимают мне плечо, и слово я проглатываю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Морвен улыбается и возвращается к креслу.

* * *

В коридоре нас ждёт женщина на голову выше меня. Волосы у неё срезаны коротко, у висков почти под ноль, на поясе в ряд висят склянки, и в каждой своя муть. Она оглядывает меня, задерживается на рукавах — правый у локтя всё ещё графитовый — и поворачивается к Дэвиану.

— Это она?

— Клео, — говорит Дэвиан. — С этого часа ты при ней.

— Слабая смертная. — Клео говорит это ровно, без злобы, и от этого обиднее. — Сколько она продержится?

— Дольше тебя, — отвечаю я.

Клео поднимает бровь. Ответ ей нравится. Я — пока под вопросом.

— Яды, — Дэвиан кивает на склянки. — Маскировка. Ножи. Там, где надо убить тихо, Клео у меня лучшая.

— Отлично, — говорю я.

Клео разглядывает меня ещё секунду и встаёт у меня за левым плечом. Там она и стоит до вечера.

* * *

Каспиан приходит после полудня с кувшинами и кубками. Свой кубок Дэвиан ставит на подоконник полным, Клео пьёт у двери, глядя в коридор, а мне Каспиан наливает из другого кувшина. Там вода.

— Для тебя, звёздочка, только вода. Приказ.

— Чей?

Он кивает на Дэвиана, садится на край стола и закидывает светлый хвост за плечо. Чёрное с серебром ему идёт, и он это знает.

— Новость у меня мерзкая, так что пейте, — говорит он. — Сокольничий знает каждую нашу птицу по голосу. В ту ночь, когда Чаша впервые попробовала кровь нашей гостьи, с северной галереи ушла птица. С чужим голосом.

— И что? — спрашиваю я.

— Северная галерея открыта только девятерым, — говорит Дэвиан.

Каспиан крутит кубок в пальцах.

— Кто-то из Совета пишет на сторону. Девять фэйри, которым кровь запрещает ложь, и один из них прекрасно обходится молчанием.

Дэвиан молчит тоже. Его тени на полу медленно сползаются к моим ногам.

* * *

Вечером Розалин распускает мне волосы и берёт новый гребень. Зубья идут легко, серебряные кольца у неё на запястьях звякают в такт.

— Хороший гребень, — говорю я.

— Леди Морвен добрая, госпожа. — Розалин ведёт гребнем от макушки до лопаток и смотрит куда угодно, только мимо моих глаз. — Платье ваше к вечеру темнеет у плеча. Серебро здесь греется от чужих рук, госпожа.

Я ловлю её взгляд в зеркале. Розалин опускает ресницы.

— Мне позволено говорить о воде и о платье, — добавляет она.

Гребень она кладёт на столик зубьями вниз и уходит.

* * *

Ночью Дэвиан задувает свечи и ложится на свою половину кровати. Между нами остаётся полоска простыни. Он стережёт её каждую ночь, а я каждую ночь пробую её на прочность.

— Урок, — говорит он в темноте. — Повторяй. Вместо «спасибо» молчи.

— Вместо «спасибо» молчу.

— Утром Хранительница Чаши едва получила тебя в должницы.

— Ты меня остановил.

— Я сжал тебе плечо. Остановилась ты сама. Имя прячь.

— Прячу.

— Подарки возвращай. — Морвен только и ждала, чтобы ты признала себя её должницей.

— Но я ведь взяла гребень.

— И теперь она вправе ждать ответной услуги. А поблагодарила бы — получила настоящий долг. Такой, от которого не откажешься.

— Тогда я верну его.

— Поздно. Она подарила его при всём Совете. Вернёшь — оскорбишь её при всех.

— И что теперь?

— Держи гребень. И будь готова к тому, что однажды Морвен попросит что-нибудь взамен.

— Сколько?

— Сколько она решит. — Матрас под ним скрипит. — Ешь только то, что носит Розалин.

— А если Розалин отравят?

— С её подноса я пробую первым.

Я поворачиваю голову. В темноте мне видна одна его скула.

— Каждое утро?

— Каждое.

Три недели я ем после него и думаю, что он завтракает раньше меня из вредности. Теперь я перебираю в памяти эти завтраки, один за другим, и молчу. Вместо «спасибо».

— Сколько у тебя имён? — спрашивает он.

Голос тот же, учебный. Вопрос другой.

— У меня одно имя, — говорю я.

Второе мне дала бабушка, и звучит оно только у меня в голове. Это моя первая ложь ему, и выходит она легко: пульс ровный, голос ровный. Обмануть того, кто обречён на правду, проще простого. И страшнее.

Дэвиан замирает, и тени на одеяле замирают вместе с ним.

— Повтори.

— У меня одно имя.

Он долго молчит. Я слушаю его дыхание.

— Полукровки при дворе лгут мне каждый день, — говорит он наконец. — Их ложь я слышу по голосу.

Он поворачивает голову ко мне.

— Ты единственная, кого мне проверить нечем.

Он встаёт, и матрас распрямляется там, где он лежал. Дэвиан садится за стол, зажигает свечу, придвигает чернильницу и пишет отчёт королю. Перо скрипит.

Тени остаются со мной.

Его половина, та, что держится при нём, сползает со стола на пол и подбирается к кровати. Моя уже лежит у меня в ногах. Под одеялом они встречаются. Холод касается левой щиколотки, потом правой.

— Дэвиан. Твои тени.

— Вижу.

— Они лезут ко мне под одеяло.

— Они делают это сами. — Перо скрипит дальше. — Скажи «уйдите», и они уйдут.

Холод обвивает щиколотку и ползёт к колену. Я смотрю на его спину, на свечу, на тень его руки на стене.

— Пусть делают, — говорю я. — То, чего хочешь ты.

Перо замирает.

Он разворачивается на стуле ко мне лицом. Свеча горит у него за плечом, лицо в тени, и видны только глаза, чёрные целиком, с огоньком свечи в глубине.

Тени отвечают раньше него. Одна обвивает моё запястье, другая стягивается кольцом у щиколотки. Их холод пробегает по коже, и Дэвиан вскидывает голову. Третья скользит по бедру под сорочкой. Холод идёт по коже от колена вверх, по внутренней стороне бедра, и там, где он проходит, кожа горит.

— Дэвиан.

— Я здесь.

Тени передают ему всё: моё тепло, мою дрожь. Я знаю это по его рукам. Он держится за край стола, и под его пальцами трещит дерево.

Моё дыхание учащается, бёдра сами поднимаются навстречу холоду. Ещё удар сердца, ещё одно касание…

Тени уходят.

Они соскальзывают разом, с запястий, с груди, из-под сорочки, и я остаюсь на краю одна.

Я лежу и задыхаюсь. Пальцы комкают простыню.

— За ложь, — говорит Дэвиан.

В его кулаке с сухим треском ломается перо.

Сердце долго успокаивается.

— Ты мелочный, — говорю я, когда ко мне возвращается голос.

— Я терпеливый. — Он стряхивает обломки пера на стол. Пальцы у него в чернилах. — К рассвету мне нужна причина держать тебя при себе. Иначе Совет отдаст тебя Вариусу.

— Значит, придумаем.

— Придумывай. Мне кровь не позволит соврать.

Я откидываю одеяло, встаю на дрожащие ноги и иду к стене с картами.

Глава 10

Ева

Всю ночь я стою на коленях перед стеной с картами, а Мастер Теней стоит у меня за спиной.

Но сначала он уходит. Пока я снимаю со стены карты и раскладываю их по полу, он уже натягивает перчатки.

— Мне нужен приказ короля, — говорит он. — Без приказа любая твоя причина останется фантазией смертной.

Возвращается он через час, со снегом в волосах и охапкой футляров. Ледяные печати тают у него в руках. Из первого футляра он достаёт ту самую кривую карту со следами его пальцев на краю, в остальных лежат старые карты из королевского хранилища.

— Приказ. — Дэвиан ломает последнюю печать и пробегает глазами строки. — Кайрен уточнил прежнее поручение. Эллиан уже занял летний дворец, а теперь ищет Подземье и королеву дроу. Мы должны найти их первыми.

— Значит, твой король верит в сказки.

— Мой король верит в армию Эллиана. — Он раскатывает кривую карту на полу и прижимает углы моими туфлями. — Триста лет мои разведчики ходят за южный обрыв и возвращаются пустыми. Чары поиска доходят до южного края и соскальзывают. Тени тоже.

— Куда соскальзывают?

— Вбок, вдоль края, и так каждый раз. — Он садится на корточки рядом со мной. — Король ждёт от меня Подземье, Совет ждёт причину. У меня есть ты и одна ночь.

Тупик. Такие минуты я знаю по работе: заказчик приносит гору чужих провальных макетов и к утру просит «сделать вау».

Я смотрю на кривую карту. Искры, которые вчера сели на неё сами, горят и сейчас. Они висят кольцом за южным обрывом, а внутри кольца лежит чистый пергамент.

— Что это за искры?

— Мои люди. — Дэвиан касается одной, и она мерцает. — Каждый разведчик уходит с нитью. Нить рвётся, и на карте остаётся искра. Здесь погиб Тарн. Здесь Ильве. Здесь близнецы.

— Ты помнишь их по именам.

— Я помню всех, кого посылал.

— И это всё за триста лет?

— Это всё за четыре месяца. — Голос у него ровный. — До этой осени мои люди ходили за южный край и возвращались живыми.

Я встаю, отступаю и окидываю карту взглядом целиком. Так я смотрю на макет, когда заказчик уверяет, что логотип «какой-то не такой».

— Вы ищете провалы, — говорю я. — Места, где погибли твои люди. А смотреть надо сюда.

Я веду пальцем над самой пустотой внутри кольца.

— Там пусто.

— Там дыра. И её обвели. Искры стоят на равном расстоянии от центра, Дэвиан. Это ограда. Твои люди гибли у забора, а забор ставят вокруг двери.

Он смотрит на пустоту, потом на меня.

— Ты видишь то, чего на карте нет.

— Я вижу то, что на ней пустое. Меня годами учили смотреть на белое. Негативное пространство: на макете белое работает наравне с чёрным, просто заказчики замечают его последними.

Он поднимается, снимает со стены старую гравюру и вешает на её место кривую карту. Юг у неё внизу, у самого плинтуса, и читать его приходится на коленях.

Он встаёт у меня за спиной.

Свеча горит на полу, сбоку, и его тень ложится на карту поверх моей. Его дыхание касается моей шеи, и волоски у меня на затылке встают дыбом.

— Ты дышишь мне прямо в затылок.

— Я читаю карту.

— Ты читаешь мою шею.

Он наклоняется к самому уху.

— Твою шею я прочёл в первую ночь, — говорит он. — Читай карту.

Рукава у меня темнеют до локтей. Я злюсь, и они темнеют ещё сильнее.

Ладно. Ограда, дверь. Чем открывают дверь, у которой гибнут разведчики фэйри?

Бабушка рассказывала мне сказки про холмы. Про девочку, которую увели плясать под землю, а вернулась она через сто лет, к чужим внукам. Про парня, который уснул на холме и проснулся стариком. И каждую сказку бабушка заканчивала одной присказкой.

— «В грибной круг не вставай — заберут», — говорю я вслух.

Дэвиан фыркает у меня над ухом.

— Сказки смертных.

— Ты их читал?

— Мне хватило названий.

— А зря. — Я поворачиваю голову, и его губы оказываются у моего виска. — Вы презираете наши сказки, а они все про вас. Про холмы, которые открываются раз в год. Про круги из грибов. Про тех, кто входит в круг и возвращается через сто лет. Эти сказки сочиняли люди, которые вас видели и выжили.

Он молчит. Потом протягивает руку через моё плечо и обводит кольцо искр пальцем над самым пергаментом.

— Кольцо, — говорит он. — Мои люди погибли у грибного круга, о котором поют смертные бабки.

До утра я бьюсь над вопросом «почему сейчас». Кольцо есть, дверь есть. Триста лет разведчики возвращаются живыми, а этой осенью гибнут один за другим. Я прошу у Дэвиана даты, он называет их по памяти, и я пишу их углём у каждой искры. Я смотрю на них, пока цифры не расплываются. Что-то в них мне знакомо и ускользает.

К утру свеча оплывает до блюдца. Я встаю с колен. Ноги затекли, я опираюсь ладонями о стену, и под пальцами у меня кривая карта и даты углём.

Дэвиан встаёт за моей спиной так близко, что я чувствую холод его дыхания. Пальцы ложатся на край карты рядом с моими.

— Причина, — говорит он. — До Совета час.

Я веду пальцем по датам. Между ними вдруг проступает закономерность.

И я вижу.

Четыре месяца. Все искры зажглись за четыре месяца.

— Дэвиан. За сколько ты привёл девяносто одну?

Дэвиан выпрямляется за моей спиной. Я слышу, как он затаивает дыхание.

— За четыре месяца.

— Тарн погиб в ночь на двенадцатое. Совет в ту ночь объявлял, что кого-то вернули?

Он молчит.

— Тридцать первую, — говорит он.

— Ильве. Двадцать шестое.

— Сорок четвёртую.

— Близнецы. Третье.

Он молчит дольше.

— Пятьдесят девятую.

Я называю дату за датой, и он отвечает номером, без запинки. Когда речь заходит о Тарне, Ильве и близнецах, его лицо становится жёстче. Погибли его разведчики. Судьбу доставленных женщин он до сих пор не считал своим делом.

За каждой искрой стоит одна такая ночь. В каждую из них Совет объявлял: «Её вернули туда, откуда она пришла». И в каждую у южного кольца погибал его разведчик.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я веду пальцем дальше, внутрь кольца, и касаюсь пустоты.

Оконное стекло белеет: от его середины расходится кольцо инея, и зубцов на нём ровно столько, сколько искр на карте. Далеко внизу гудит Чаша. Гул идёт через камень мне в ладони, в колени, в зубы.

Дэвиан отдёргивает руки.

Я оборачиваюсь. Он стоит поодаль и смотрит на мою ладонь на карте. Лицо у него белое. Злость его я видела, голод видела. Страх вижу впервые, и боится он за меня.

— Убери руку, — говорит он тихо.

Я убираю. Иней на стекле тает, гул внизу стихает.

— Вот твоя причина, — говорю я, и голос у меня дрожит. — Я и есть твоя причина.

* * *

На рассветном Совете я снова стою в круге. Рукава сами остаются серебряными: после этой ночи я чувствую только холод.

Дэвиан говорит правду. Он всегда говорит правду и всегда выбирает, какую.

— Сосуд отвечает югу, — говорит он. — Этой ночью от её прикосновения к старой карте гудела Чаша. Хранители это слышали. Сосуд надо изучить у истоков.

— У каких истоков? — Вариус подаётся вперёд.

— Там, куда указывает карта короля.

О двери он молчит. О датах тоже.

Вариус открывает рот, но Морвен поднимает ладонь.

— Мудрая мера, — говорит она. — Связывание назначено на Долгую ночь. Пусть Мастер Теней поклянётся вернуть сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи, и пусть едет.

Старейшины кивают один за другим.

— Сосуд выводят, — объявляет седой старейшина. — Клятву Совету дают без смертных.

Клео берёт меня за локоть. У дверей я оборачиваюсь. Дэвиан стоит в круге, где минуту назад стояла я, и смотрит мне вслед без улыбки.

Двери закрываются.

* * *

Дэвиан

Я клянусь трижды.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод ложится мне под ключицу, в начало рубца.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод сползает по рубцу ближе к сердцу.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод останавливается и ждёт. Если полночь Долгой ночи застанет её вдали от Чаши, иней пройдёт по рубцу оставшийся путь.

Чтобы удержать её, я клянусь её отдать.

Я мог отказаться. Тогда Совет оставил бы Еву здесь, а Вариус снова потребовал бы её себе. Морвен прекрасно понимала, что выбора у меня почти нет.

Морвен кивает. Улыбка у неё усталая.

— Езжай с миром, Мастер.

Вариус смотрит в сторону. Сосуд он сегодня упустил, зато получил клятву, а клятву он ценит выше.

Я выхожу из зала. Ева ждёт в коридоре у окна, рядом Клео. Ева оборачивается ко мне и улыбается, и рукава у неё темнеют от плеч. Для неё этим утром мы выиграли.

Я помню те ночи по донесениям. В ночь, когда погиб Тарн, Совет объявил о тридцать первой. Наутро мне сказали: «Её вернули туда, откуда она пришла». Лгать фэйри запрещает кровь, и я услышал в этих словах дорогу домой. Теперь ясно: в те же ночи у южного обрыва погибали мои люди. А Еву ждёт та же Чаша.

Формулу мёртвых я знаю столько, сколько себя помню: «Все вышли из Чаши и все в неё вернутся». Я слышал её после каждой доставки, но не спрашивал, что Совет делает со смертными. Это не было моей заботой. Теперь её произнесут над Евой, если я не найду выход.

Девяносто одну я передал Совету и ушёл. Девяносто вторую поклялся вернуть. Только теперь это Ева — и я намерен найти способ, чтобы она осталась жива.

Она думает, что мы едем на юг искать королеву. Я везу её по кругу — обратно к Чаше.

С этой ночи я не позволю себе её целовать. Поцелуй — это обещание, а обещать ей мне нечего.

Глава 11

Ева

На третий день метели Мастер Теней снимает рубашку и говорит, что это приказ.

— Приказ, — повторяю я. Губы онемели, и «р» выходит смазанным.

— Мой. Тебе. — Он бросает рубашку на камень. — Раздевайся.

Мы сидим в пещере под скальным навесом. Клео нашла её по старому кострищу у входа и ушла проверить окрестности. Здесь, в глубине, сухо и темно, снаружи метёт, а меня трясёт так, что стучат зубы.

Выехали мы втроём, на рассвете после Совета. Розалин успела сунуть мне в сумку шерстяные чулки и сказать о воде: «Вода на юге злая, госпожа. Пейте только из своей фляги». Остальное сказала Клео у ворот: холмы открываются в ночь Самайна, и мы успеем, если повезёт с погодой.

— Самайн? — переспросила я. — У нас это Хэллоуин. Дети наряжаются чудовищами и ходят по соседям за конфетами.

— Какими чудовищами? — спросила Клео.

— Вами.

Клео засмеялась — впервые. Смех вышел короткий: она тут же проглотила его и пришпорила лошадь. Дэвиан обернулся ко мне через плечо, и уголок рта у него дрогнул.

На первом привале я спросила, чем он купил Совет.

— Ночью у карты, — сказал он.

Только перед ответом он молчал ровно столько, чтобы я заметила паузу. Я решила, что он устал.

На второй день я спросила, что будет, когда мы найдём королеву.

— Король получит союз.

— А я?

Он подтягивал подпругу дольше, чем нужно.

— Ты поедешь со мной.

Куда — он умолчал, и я решила, что он сам ещё думает.

Метель налетела к вечеру первого дня и с тех пор метёт без передышки. Дорога растягивается, Самайн уже завтра ночью, и запаса у нас больше нет.

Зимняя ткань у меня чёрная вся: рукава, лиф, подол. Она темнеет там, где во мне жар, а сейчас весь мой жар уходит через неё в метель. Дэвиан смотрит на чёрный подол без улыбки. Улыбаться он перестал вместе с метелью.

— Мокрая ткань тянет тепло, — говорит он. — Снимай.

Пальцы онемели. Я дёргаю шнуровку и только затягиваю узел. Дэвиан отводит мои руки и режет шнуровку ножом. Платье падает к ногам, следом он стягивает с меня мокрую насквозь сорочку. Я стою перед ним голая. Стыдно мне будет потом, если выживу.

Он садится на плащ, тянет меня к себе на колени и прижимает к голой груди. Тени поднимаются у него со спины и смыкаются над нами. Под ними темно, и метель остаётся снаружи.

Кожа у него сперва холодная. Меня спасает от холода сама Зима; в этом мире всё устроено наоборот. Потом у меня под грудью ровно бьётся его сердце, и кожа теплеет. Он растирает мне спину, лопатки, позвоночник сверху донизу. Растирает бёдра. Обхватывает ступни и держит, пока пальцы на ногах снова чувствуют боль.

Я прижимаюсь к нему всем телом. Жар возвращается в меня волнами, с кровью, с иголками в пальцах, и вместе с ним возвращается всё остальное. По его животу, по рукам бежит мелкая дрожь.

Дрожит он от меня.

Я поднимаю лицо. Его рот у самых моих губ, клыки удлиняются, и кончики видны из-под верхней губы. Я вдыхаю знакомый запах ночного ветра и мокрой хвои, не желая от него отрываться.

— Почему ты меня не целуешь?

Он закрывает глаза.

— Поцелуй — это обещание. Обещать тебе я не вправе.

— Кто тебе запретил?

— Спи, Ева.

Я злюсь. Злюсь долго, с закрытыми глазами, у него на груди, под его тенями, в его тепле. Злость тоже греет. Я засыпаю посреди фразы, которую сочиняю для него.

Под утро я просыпаюсь. Тени по-прежнему лежат на нас. Дэвиан смотрит в свод пещеры, и по красным векам видно: глаза он держал открытыми всю ночь.

* * *

К полудню метель стихает, и мы выезжаем к южному обрыву. Внизу лежит белая долина, а посреди неё — лагерь: шатры с золотыми флажками, дым костров, из снега торчат обломки колонн. Светлые копают между колоннами.

— Люди Эллиана, — говорит Клео и ложится в снег.

Дэвиан достаёт из-за пазухи кривую карту. Кольцо искр горит на ней восточнее лагеря, под самым обрывом.

— Они копают мимо, — говорю я.

— Пока мимо.

Нас замечают на спуске.

Свист. Стрела входит в снег у копыт моей лошади. Лошадь встаёт на дыбы, и я лечу в сугроб. Пожалуй, на этом мои боевые навыки заканчиваются.

Тени срываются с Дэвиана вниз по склону. Клео уже с ножами в руках. Светлые бегут к нам наверх, а лучник бьёт снизу.

Тени сбивают одного. Клео режет другого по горлу. Следующего Дэвиан встречает клинком. Лезвия сталкиваются со звоном. Лучник натягивает тетиву, и Клео вскрикивает.

Стрела сидит у неё в боку, под рёбрами. Наконечник тёмный, кожа вокруг шипит и вздувается пузырями.

Железо.

Дэвиан добивает своего и швыряет тени на лучника. Они накрывают его, и лучник падает лицом в снег.

Клео сидит в сугробе и держится за древко. Лицо у неё серое.

— Железо в бою запрещено всеми Дворами, — цедит она сквозь зубы. — Светлые стреляют железом.

Дэвиан опускается рядом и берётся за древко у самой раны. Его пальцы шипят, тени над раной сереют и гаснут. Он тянет, и Клео воет: наконечник сидит глубоко, зазубрины цепляются за мясо.

— Зазубрины, — говорит Дэвиан. На пальцах у него вздуваются волдыри. — Его надо вынимать изнутри. Пальцами.

Я стаскиваю перчатки.

— Пусти.

— Ева…

— Я смертная. Для меня железо — это просто железо.

Я встаю на колени рядом с Клео. Она смотрит на меня, и в её взгляде впервые есть что-то кроме презрения. Я ввожу пальцы в рану вдоль древка. Внутри горячо. Клео с трудом сдерживает крик, Дэвиан держит её за плечи. Я нащупываю зазубрины, прижимаю их к наконечнику и тяну. Железо режет мне подушечки. Тяну. Наконечник выходит с влажным звуком, и Клео обмякает у Дэвиана на руках.

Я сижу в снегу с наконечником в кулаке. Кровь на моих пальцах наполовину её, наполовину моя.

Клео открывает глаза.

— Смертная, — говорит она хрипло.

Только это. Слово «слабая» уходит из её речи.

Пока Дэвиан перевязывает Клео, я подхожу к лучнику. Он лежит лицом в снегу, светлые волосы рассыпались по сугробу. На шее у него шнурок, а на шнурке серебряный жетон. Я переворачиваю жетон окровавленными пальцами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

По серебру бежит морозный узор, тонкая работа, ветка к ветке.

Этот узор я где-то видела, и недавно. Я перебираю в памяти гербы на дверях Двора, вышивку на рукавах Каспиана, пряжки у стражи…

— Ева! — зовёт Дэвиан. — Уходим. В лагере трубят.

Я срываю жетон со шнурка и сую в сумку.

* * *

Ночь Самайна застаёт нас под обрывом, там, куда указывала пустота на карте: ровная площадка, снег по колено, скалы вокруг. Лагерь светлых совсем рядом, за выступом, и весь вечер оттуда трубят рога.

Клео сидит на камне у края площадки. Повязка у неё на боку промокла, ножи лежат на коленях.

Дэвиан стоит рядом со мной. Его тени тянутся к площадке, касаются её и соскальзывают в стороны, вдоль края. Он смотрит на них и молчит.

В полночь снег посреди площадки темнеет кольцом.

Он оседает и тает, и из-под него поднимаются грибы: бледные шляпки, одна к одной, широким кольцом. Над шляпками курится пар.

— В грибной круг не вставай, — говорю я. — Заберут.

Я шагаю в круг.

Снег внутри тёплый. Секунду вокруг тихо. Я поднимаю руку, и с порезанных пальцев на ближнюю шляпку падает капля крови.

Кольцо отвечает.

Шляпки вспыхивают фиолетовым одна за другой, по кругу, от моей капли. Земля в середине проседает и раскрывается, и вниз уходят ступени из чёрного стекла. На каждой горит фиолетовая руна.

— Руны дроу, — глухо говорит Дэвиан.

Королевство под холмами существует. Бабушка знала. Король знал. Эллиан знает и копает совсем рядом, мимо.

Рога за выступом трубят ближе, между скалами мелькают факелы.

Дэвиан стоит у края круга. Его тени касаются кольца и соскальзывают.

— Время под холмом идёт иначе, — говорит он. — День внизу — неделя наверху.

Он медлит. Губы у него беззвучно шевелятся.

— У тебя есть другая дверь? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Факелы у него за спиной уже на тропе.

Я протягиваю руку.

— Держись за меня.

Его пальцы смыкаются на моих, и я втягиваю его в круг. Мастер Теней, который привёл ко Двору девяносто одну смертную, идёт за девяносто второй. Шляпки под его сапогами вспыхивают ярче.

— Клео! — кричу я.

Клео поднимается с камня, держась за бок. В каждой руке у неё нож.

— Идите! — кричит она. — Я держу вход!

— Клео…

— Идите, смертная!

Дэвиан тянет меня вниз по ступеням. Над головой с шорохом смыкается земля. Последнее, что я вижу, — Клео у края круга, спиной к нам, лицом к факелам. Последнее, что я слышу, — её крик.

Крик обрывается.

Руны гаснут разом. Темнота вокруг полная. Я подношу ладонь к самым глазам — темнота.

Рука Дэвиана сжимает мою до боли.

— Ева, — говорит он. — Я слеп. Мои тени молчат — впервые за триста лет.

Глава 12

Ева

Под холмом растут огромные светящиеся грибы, и все тени здесь смотрят вниз.

Это я узнаю через минуту. А пока вокруг темнота, и Дэвиан стискивает мою руку так, что немеют пальцы.

— Совсем слеп? — спрашиваю я.

— Триста лет я смотрю тенями. — Голос у него ровный, а ладонь мокрая. — Я их зову. Они уходят в глубину, все до одной.

Я оборачиваюсь и шарю рукой над головой. Там гладкий камень без единого шва. Я бью в него кулаком, снова и снова, пока не становится больно.

Сверху тихо.

— Клео!

— Клео держит вход, — говорит Дэвиан. — Она дала слово.

— Она кричала.

— Клео кричит, когда бьёт.

— А когда бьют её?

Он молчит. Пальцы на моей руке сжимаются сильнее.

— Дорога назад закрыта, Ева. Дорога вниз открыта. Выбирай ту, что есть.

Я сажусь на ступень: колени у меня дрожат. Левой рукой ищу опору и нахожу стену. Порезы на подушечках открылись снова, пальцы липкие. Под ними что-то мягкое и влажное, мох или войлок.

Там, где кровь касается войлока, загорается нить фиолетового света. От неё бегут новые нити, и свет расходится по стене сетью, ныряет под ступени и уходит вниз. Скоро лестница открывается мне до самого дна.

Внизу пещера, и в ней растут грибы. Ножки у них толстые и шершавые, шляпки висят высоко над головой и светятся синим и фиолетовым. По полу между ними тянутся белые жилы грибницы, и свет пульсирует по ним.

Я смотрю на свою тень. Свет идёт справа, а тень лежит на ступенях головой вниз, к пещере. Тень Дэвиана лежит так же. Тени грибов тянутся туда же, к одной точке в глубине, куда свет уже не достаёт.

— Дэвиан, здесь свет.

Он поворачивает голову на мой голос и тут же жмурится. Из-под век по скулам бегут слёзы. Он отворачивается и закрывает глаза ладонью.

— Режет, — говорит он сквозь зубы. — Мои глаза ждут темноты.

— Тогда закрой их и держись за меня.

Он держится.

Первый час я веду Мастера Теней за руку. Называю ему каждую ступень, каждый корень, каждую щель между плитами. Он ставит сапог туда, куда я велю.

— Корень. Шаг шире. Пригнись, шляпка.

— Ты наслаждаешься, — говорит он.

— Каждой ступенью. Мастер Теней привёл ко Двору девяносто одну смертную, а девяносто вторая ведёт его за ручку. Каспиан отдал бы год жизни, чтобы на это посмотреть.

— Каспиан отдал бы бутылку вина. Годы он бережёт.

Я фыркаю. Он улыбается уголком рта, с закрытыми глазами, и улыбка у него настоящая. Я спотыкаюсь на ровном месте.

Внизу тепло. Влажный воздух щиплет губы и порезы на пальцах.

Тени Дэвиана тянутся от его сапог вниз по склону. Одна скользит по камню рядом со мной, и на щиколотку, сквозь сапог и чулок, ложатся его пальцы. Я вздрагиваю. Тень уже ушла дальше, а щиколотку всё ещё покалывает. Левый рукав темнеет до локтя. Я одёргиваю его и думаю о проруби, пока серебро на рукав не возвращается.

К концу часа Дэвиан открывает глаза. Он щурится, моргает, привыкает к свету. Потом смотрит на наши руки. Я держу его. Он держит меня.

Я отпускаю его руку.

— Сверху, — говорит голос из-за ножки гриба. — Фэйри и наземница. Я ставил на этот Самайн. Теперь выигрыш мой.

Нож у Дэвиана в руке раньше, чем я успеваю обернуться.

Из-за гриба выходит мужчина с фонарём. В склянке ползает светящийся жук. Мужчина невысокий и жилистый, в кожаной куртке, сплошь в карманах. Уши острые, на левом надрез, глаза жёлтые, усмешка кривая.

За его плечом стоит женщина. Чёрная вуаль закрывает ей лицо до подбородка, глухой ворот поднимается к самой вуали. Руки в перчатках, на бедре клинок в чёрных ножнах. Она ниже меня ростом. Вуаль повёрнута ко мне.

— Кто она? — спрашивает Дэвиан.

— Она со мной. Вопросов не задавать. — Мужчина кивает на нож. — Убери. Тени здесь слушают одну Бездну, а фэйри без теней дерутся плохо. Режу здесь обычно я.

— А ты кто?

— Моррис из Дикого Племени. Вожу кого надо куда надо за то, что надо. Вам надо вниз. — Он поднимает фонарь к моему лицу. — Цена — сказка.

— Серебро, — говорит Дэвиан.

— Серебро здесь ничего не стоит. Мне нужна человеческая сказка. Последнюю здесь рассказали тысячу лет назад. — Жёлтые глаза останавливаются на мне. — Как тебя зовут, наземница?

— Молчи, — говорит Дэвиан.

— Ева, — говорю я. Это имя для паспорта, пусть берут.

— Е-е-ева, — тянет Моррис.

Рука женщины в перчатке ложится на рукоять клинка. Моррис смотрит на меня, а говорит ей:

— Тихо, Шайра. Я просто запоминаю.

Я сажусь на корень, вытягиваю ноги и рассказываю про Тэма Лина. Бабушка рассказывала мне эту сказку по-своему. Я рассказываю по-своему.

— Жила-была девушка Дженет. Ей запретили ходить в лес Картерхоф: там жил эльфийский рыцарь Тэм Лин и брал с каждой девушки плату.

— Какую? — спрашивает Моррис.

— Кольцо, плащ или девственность. Дженет пошла в лес и сорвала розу. Рыцарь вышел к ней.

— И она заплатила.

— Она поторговалась. — Я пожимаю плечами. — Потом она узнала, что Тэм Лин — человек. Его украла королева фэйри. Раз в семь лет фэйри платят аду десятину, и в этот Самайн отдать собирались его.

Дэвиан стоит у ножки гриба, скрестив руки. На слове «отдать» у него дёргается желвак.

— В ночь Самайна Дженет ждала на перекрёстке. Пропустила вороного коня, пропустила бурого. Тэм Лин ехал на белом. Она стащила его на землю и обняла. Королева превратила его в ящерицу, потом в змею, в медведя, во льва. В раскалённое железо. Дженет держала. Тогда он стал углём, и она бросила уголь в колодец. Из колодца вышел голый мужчина, и Дженет укрыла его зелёным плащом.

— А королева? — спрашивает Моррис.

— Прокляла её из седла и уехала.

Шайра заговаривает впервые. Голос у неё тихий, слова она выдыхает почти беззвучно.

— И она его удержала?

— Удержала. Он жёг ей руки, а она держала.

Шайра отворачивается и уходит вперёд по тропе. Пальцы в перчатке лежат у неё на вороте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошая сказка, — говорит Моррис. — Плачу три ответа, фэйри. Первый дарю сам: день здесь — неделя наверху.

— Я знаю, — говорит Дэвиан.

— Знать мало. До Долгой ночи наверху семь недель. Значит, здесь у вас неделя, и ни днём больше.

Дэвиан смотрит на тропу, и костяшки на рукояти ножа у него белеют.

— Второй ответ мой, — говорю я. — Кто правит Подземьем?

— Король Дайрон и Королева Бездны. — Моррис идёт, покачивая фонарём. — О королеве слышали все. Видели единицы. Говорят, она упала сверху. Чужакам её не показывают.

— Сверху — это откуда?

— Сверху — это сверху. Спрашивай точнее, Е-е-ева. Ответов у тебя мало.

Шайра впереди сбивается с шага и тут же его выравнивает.

— Третий, — говорит Дэвиан. — Кто покупал дорогу вниз до нас?

— Светлые. Платили золотом и не торговались. — Моррис сплёвывает. — У меня они и гриба бы не купили. Светлые сожгли мой род. Им продали другие.

— Светлые ходят вниз малыми отрядами, — добавляет Моррис. — Норы узкие, тропы опасные. Нескольких бойцов проведёшь, а войско здесь застрянет.

Теперь стало понятно, почему Эллиан велел долбить скалы наверху. Ищет дорогу, по которой пройдут тысячи.

К привалу тропа выводит нас к источнику. Вода бьёт из трещины в скале и стекает в широкую каменную чашу. Над ней поднимается пар. По краю светятся мелкие грибы, и свет уходит сквозь воду до самого дна.

— Ночуем здесь, — говорит Моррис. — Мы с Шайрой держим тропу выше. Шуметь можно. Здесь все шумят.

Он подмигивает мне и уходит за грибы. Шайра уходит за ним.

Дэвиан встаёт у края воды спиной ко мне, лицом к тропе, с ножом в руке.

Я развязываю узел на рубашке. Шнуровку он разрезал в пещере наверху, и с тех пор рубашку держит этот узел. Под ногтями у меня кровь Клео, на коже пот всей метели.

В той пещере он грел меня голой грудью всю ночь. «Поцелуй — это обещание. Обещать тебе я не вправе». Пусть оставит свои обещания себе.

— Дэвиан. — Повернись.

Он поворачивается. Рубашка у меня в руке, остальное лежит на камне. Осколок я прячу в сапог.

Его взгляд идёт по мне снизу вверх и останавливается на лице. Желвак ходит у него под кожей.

— Поцелуй — это обещание, — говорю я. — Помню. Тогда смотри.

Я захожу в горячую воду и сажусь на подводный уступ. Дэвиан остаётся у берега. Его тени соскальзывают в воду и касаются моих щиколоток.

— Ты чувствуешь меня даже отсюда?

— Чувствую, — отвечает он.

— А если я велю им остаться со мной?

Тени плотнее смыкаются вокруг моих ног. Дэвиан делает шаг к кромке и останавливается. Я вижу, каких усилий ему стоит не последовать за ними.

— Так кто из нас кому приказывает? — спрашиваю я.

Вместо ответа он уходит за грибы. Оттуда доносятся глухие удары: Дэвиан бьёт кулаком по скале.

Я остаюсь в воде и долго смотрю туда, где он стоял.

Он возвращается, когда я уже лежу на его плаще у стены. Костяшки правой руки у него сбиты в кровь. Он садится у входа в нишу спиной ко мне и точит нож. Камень шуршит по металлу до утра. Если здесь бывает утро.

Утро объявляет Моррис: стучит фонарём о ножку гриба. Мы идём дальше. Дэвиан смотрит на тропу. Я смотрю ему в спину и на сбитые костяшки.

Тропа долго петляет между грибами и упирается в развилку. Левая ветвь уходит вниз, в фиолетовый свет. Вдоль правой грибница темна.

Моррис останавливается. Он подносит фонарь к правой тропе, и жук в склянке забивается в угол.

— Дальше тропа, по которой ушли светлые, — говорит он. — Трое ушли, вернулся один.

Он шумно вдыхает.

— И с неё тянет свежей кровью.

Глава 13

Ева

На тропе лежит мёртвый светлый эльф, и в кулаке у него моё описание.

Мы находим его недалеко от развилки. Он лежит поперёк тропы лицом вверх, в белом доспехе с золотым солнцем на груди, и светлые волосы у него слиплись от крови. Горло перерезано от уха до уха, глаза открыты.

Моррис присвистывает.

— Свои, — говорит он. — Чужой бьёт в спину. Этот смотрел в лицо тому, кто его резал.

Дэвиан опускается на одно колено. Правая рука эльфа сжата в кулак, пальцы окоченели. Дэвиан разгибает их по одному, и каждый хрустит. Хруст уходит под свод.

В кулаке смятый лист. Золотой воск печати в трещинах, а солнце на нём целое: круг в лучах.

Дэвиан разворачивает лист и читает вслух:

— «Человеческая женщина, волосы тёмные, на коже молоко и мёд. Будит Чашу. Взять живой: она приведёт к королеве».

Он читает ровно. На слове «живой» голос у него опускается.

Рукава у меня темнеют до плеч.

— Молоко и мёд, — говорю я. — Мне льстит. Светлый Двор меня нюхал.

— Тебя нюхал для них кто-то другой.

— Ближе всех ко мне стоишь ты.

— Да, — говорит Дэвиан.

Он складывает лист вчетверо и прячет за пазуху.

— Ты слышишь, что сейчас сказал?

— Правду. Ближе всех стою я. — Он поднимается с колена. — Рядом с тобой стоят и другие.

— Эллиан верит в королеву, — говорю я. — И верит, что найду её я.

— Эллиан верит в то, что ему нужно.

Шайра стоит над телом. Вуаль у её рта колышется часто. Она наклоняется и закрывает мёртвому глаза пальцами в перчатке. Когда она убирает руку, на ресницах мёртвого белеет иней.

— За эту тропу цена двойная, — говорит Моррис. — Где лежит один мёртвый светлый, рядом ходят живые.

— Две сказки, — говорю я. — Вечером.

— Доживи до вечера, Е-е-ева.

Шайра проходит мимо и задевает его плечом.

Тропа поднимается по уступам. На камнях вдоль неё выбиты такие же солнца, метки светлых для своих.

Ритм сетки я ловлю раньше любого заказчика, это моя профессия. Солнца стоят через равные промежутки, и я иду под этот ритм. Потом он ломается: следующее солнце стоит дальше, чем надо.

В сетке зияет лишняя пустота.

Дэвиан идёт первым и уже входит в неё. Я смотрю на пустой промежуток и вижу тусклую линию на высоте колена.

Проволока.

— Стой!

Я хватаю его за пояс и дёргаю на себя. Он уже переносит вес на шаг. Проволока рассекает ему голень сквозь кожу штанины.

Он шипит и падает на колено. Из разреза идёт дымок. Края раны чернеют у меня на глазах.

— Железо, — говорю я. — Обычная проволока. Ты шёл прямо на неё.

— Для меня здесь пустой воздух. — Он скалится, клыки наружу. — Чувства фэйри железо пропускают.

Моррис наклоняется и трогает проволоку пальцем.

— Железо ставят на фэйри, — говорит он. — Дроу через него перешагнут. Наземница тоже.

Сверху щёлкает арбалет. Стрела входит в ножку гриба у моей головы.

С уступа спрыгивают дроу: пепельная кожа, белые косы, кривые клинки. Выше стоит светлый в белом плаще и снова заряжает арбалет.

— Женщину брать живой! — кричит он.

Один дроу хватает меня за локоть и рывком тянет к себе.

Дэвиан встаёт на раненую ногу.

Не успеваю моргнуть, как он уже рядом. Нож входит дроу под челюсть по рукоять. Другой нож — в живот, рывком вверх. Дроу хрипит. Пальцы на моём локте разжимаются. Он оседает мне под ноги.

Другой дроу бросается на Дэвиана со спины. Шайра проходит под его клинком и бьёт снизу, коротко и точно. Дроу валится на камень. На её чёрном лезвии белеет иней и через миг тает.

Светлый бросает арбалет и бежит вверх по уступам. Дэвиан выдёргивает нож из мёртвого и бросает. Нож входит светлому в бедро. Светлый падает.

— Обычно режу я, — говорит Моррис и смотрит на Шайру. — Иногда она.

Он идёт вязать светлого.

Дэвиан хватает меня за плечи и быстро осматривает лицо, руки, шею.

— Он тебя ранил?

— Цела.

Он поднимает окровавленную руку к моей щеке. И замирает.

Рука у него в крови по запястье. Кровь дроу темнеет между пальцами, а у меня на скуле краснеет след его большого пальца.

Светлый сидит у скалы, руки связаны за спиной. Моррис выдёргивает из его бедра нож Дэвиана и вытирает о белый плащ.

Дэвиан опускается перед пленным на корточки. Голень у него кровит, голос спокойный.

— Кто сказал вам о ней?

Светлый сжимает губы и молчит.

Дэвиан кладёт большой палец на рану в его бедре и давит.

Светлый воет.

— Кто?

— Птица! — выдыхает светлый. — О ней нам сказала птица с севера.

— Чья?

— Птиц принимает принц. Я видел перья, белые.

— С севера — откуда?

— С Зимы. — Светлый поднимает глаза и улыбается разбитыми губами. — У тебя дома предатель, Мастер Теней.

Моррис хлопает пленного по плечу.

— Этого я возьму себе. Светлые за своих платят, а я сдеру с них по полной.

У ручья Дэвиан садится на камень и молча протягивает мне ладони. Я промываю их. Кровь дроу медленно смывается, окрашивая воду в ручье розовым.

Я поворачиваю его правую ладонь к свету.

Под большим пальцем белеет шрам. Полумесяц из мелких вмятин.

Я вспоминаю двор и фонарь: он зажал мне рот, и я укусила его изо всех сил.

— Это я, — говорю я.

— Ты.

— Фэйри ведь заживают за день.

— Этот я специально оставил.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на ручей.

— Зачем?

— Ты задаёшь много вопросов, смертная.

Я разрезаю штанину его же ножом и промываю голень. Края раны чёрные, кожа вокруг вздулась. Он морщится от боли, но не шевелит ногой. Я бинтую её полосой, оторванной от его плаща.

Моя кровь зажгла грибницу на лестнице. Моя кровь открыла круг. Светлые пишут: «Она приведёт к королеве».

— Моя кровь открывает двери, — говорю я. — Я ключ.

— Да.

— Кто знал, что я ключ?

Он отвечает сразу, на вдохе:

— Я, Клео и Каспиан.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пальцы у меня в ладони сжимаются в кулак. Он слышит последнее имя в собственном списке. Имя единственного друга.

И замолкает.

Глава 14

Ева

В пещере гигантских грибов я вдыхаю пыльцу и понимаю, что хочу Мастера Теней и сейчас скажу ему об этом.

А за час до пещеры мы спорим на ходу.

— Каспиан, — говорю я.

— Ева.

— Птица с севера, северная галерея. Про птицу мне рассказал сам Каспиан. Удобно: показать птицу и спрятать руку.

Дэвиан хромает впереди, лицом к тропе. Повязка на голени темнеет.

— Каспиан — мой единственный друг.

— И это всё его алиби?

— Триста лет он стоит у меня за спиной. За триста лет у него было сколько угодно случаев воткнуть мне нож между лопаток.

— В тебя он нож и не втыкает. Он втыкает его в меня.

Дэвиан останавливается так резко, что я врезаюсь ему в спину.

— Северная галерея открыта только девяти, — говорит он. — Кас в Совет не входит.

— А ключи от галереи висят только у девяти?

Он молчит. Потом идёт дальше.

— Каспиан приносит мне вино, шутит, подмигивает и сам рассказывает про птицу, — говорю я ему в спину. — Кто ещё при вашем Дворе так добр ко мне?

— Морвен.

Я поправляю ремень сумки. Гребень Морвен лежит там, рядом с жетоном светлого.

— Морвен дала мне срок до рассвета, — говорю я. — Каспиан дал мне вино. Ты выбираешь подозреваемых по подаркам?

— Я выбираю их по тому, кто знал. — Голос у него садится.

— А Клео?

— Клео держит вход против светлых с железом в боку. Предатели стоят по другую сторону двери.

Моррис ждёт нас у входа в зал. За его спиной золотится воздух.

— Грибной зал, — говорит он. — Дышите через мокрую тряпку и шагайте. Там споры. Я обойду по карнизу, он держит одного. Шайра вас выведет.

— А сама Шайра? — спрашиваю я.

— Вопросов не задавать.

Он лезет вверх по скале и пропадает за уступом.

Шайра смачивает в ручье лоскуты, только для нас двоих, и протягивает их нам. Вуаль на ней сухая.

Шляпки грибов в зале теряются под сводом. С пластин под ними сыплется пыльца. Она медленно оседает золотистыми искрами, и весь зал начинает мерцать. Пыльца ложится мне на ресницы, на рукава, на тыльную сторону ладоней.

Поначалу чувствую только запах мокрой тряпки.

Потом пыльца проходит сквозь неё. На языке у меня мёд. Тепло спускается из горла в грудь, из груди в живот и ниже. Я смотрю Дэвиану в спину: на плечи, на шею под забранными волосами, на руку с ножом.

Я хочу его.

И я скажу ему об этом прямо сейчас.

Дэвиан останавливается и стягивает тряпку с лица. Он поворачивается ко мне. Глаза у него всегда чёрные целиком, а сейчас по черноте бегут золотые искры.

— Споры снимают запреты, — говорит он медленно. — У людей. А у фэйри отнимают право молчать.

Шайра впереди оборачивается. Пыльца лежит у неё на вуали и на плечах. Шаг у неё ровный, руки спокойные.

— Значит, сейчас ты…

— Сейчас не спрашивай ничего!

— Почему?

— Потому что я отвечу.

Он слышит собственный ответ и сжимает губы.

Вопрос встаёт у меня на языке целиком. «Что ты обещал Совету?» Я помню рассветный зал, голос Морвен «Пусть поклянётся» и руки стражей у меня на плечах. Меня вывели за дверь раньше, чем он открыл рот. Сейчас он ответит. Споры его заставят.

Я смотрю на его лицо.

Пыльца лежит у него на скуле. Он стирает её пальцем, и на подушечке остаётся золото.

Я ловлю его запястье. Подношу палец к губам и слизываю пыльцу.

Он задерживает дыхание.

На языке у меня мёд, а под ним мокрая хвоя. Кожа у него под моим языком ледяная, а у меня горят губы.

— Ты хочешь меня? — спрашиваю я.

Ответ выходит из него на выдохе:

— С той секунды, как ты меня укусила.

У меня слабеют ноги. Значит, с первой минуты, с двора под фонарём, где мои зубы вошли ему в ладонь. И всё это время, у стены с картой, в одной кровати на двоих, в пещере посреди метели, у источника, он хотел меня.

— Тогда почему ты меня не целуешь?

Золото плывёт у него в глазах. Кадык дёргается. Сейчас он скажет всё: про обещания, про клятву, про то, о чём молчит с рассветного Совета.

Чтобы не произнести ответ о клятве, он целует меня. Резко, словно ставит печать на собственных словах. Я отвечаю — и он на мгновение забывает, зачем начал.

Он отступает к ножке гриба. Я удерживаю его за ворот и спрашиваю:

— Зачем ты бил скалу у источника?

Под действием спор он наконец проговаривается:

— Чтобы не войти к тебе в воду. Ещё шаг — и я бы забыл обо всём.

Тени поднимаются вокруг нас стеной. Я касаюсь рубца под его воротом. В самом начале он холоден, будто там спрятан осколок льда. Дэвиан вздрагивает.

— Ева, — выдыхает он и останавливает мою руку. — Не здесь. Не под пыльцой.

— Тогда когда?

— Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё. И возьму всё.

— Это обещание?

— Да.

Тени расходятся. Золото снова сыплется на нас. Рядом стоит Шайра, спиной к нам, и ждёт. Пыльца оседает у неё на вуали.

Когда я встаю, она поворачивается, берёт меня за запястье пальцами в перчатке, Дэвиана — за рукав и ведёт за собой.

Она идёт сквозь золото без тряпки, ровно и быстро. Сворачивает раньше, чем я различаю поворот. Пальцы у неё холодные даже сквозь кожу перчатки. Дэвиан идёт следом и молчит: под спорами каждое его слово — правда, и слова он бережёт.

Из зала мы выходим в узкий проход. Воздух здесь чистый. Моррис спрыгивает с уступа и оглядывает нас: мои губы, расстёгнутый ворот Дэвиана, пыльцу у него в волосах.

— Живые, — говорит он. — Целые?

— Целые, — говорит Дэвиан.

— Фэйри и без спор правдивы. — Моррис ухмыляется. — Значит, целые. Скучно.

Шайра садится у входа в проход, лицом к залу. Я засыпаю на плаще Дэвиана раньше, чем успеваю ответить Моррису.

Дэвиан

Ева спит на моём плаще, лицом к стене. Во сне она лежит на моих тенях, и рукав у неё на плече темнеет до графита.

Пыльца сходит с меня к ночи, по здешнему счёту. Сначала гаснут искры в глазах, потом уходит мёд с языка. На губах остаётся её вкус: тёплое молоко, земля после дождя. Мёд дают споры. Молоко и землю даёт она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Повязка на голени промокла. Железо жжёт под ней ровно, без передышки, и я радуюсь этой боли: она держит голову ясной.

Я прижимаю ладонь к ключице. Холод в начале рубца живёт там с рассветного Совета. Её губы находят его с первого раза.

На том Совете я трижды поклялся вернуть её к Чаше к полуночи Долгой ночи. Каждый день здесь — неделя наверху. Два дня внизу уже позади.

Я перебираю три века: Кас у меня за спиной в каждом бою, Кас с вином у моей двери, Кас, который первым рассказывает про чужую птицу с северной галереи. И каждый раз я дохожу до птицы.

Шайра сидит у входа в проход. Пыльца так и лежит у неё на плечах, а дышит она ровно. Моррис храпит у её ног. Мои тени лежат на камне и смотрят вниз. Все, кроме тех, что лежат под Евой.

«Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё». Я сказал это сам, и назад мне этих слов уже не взять.

Сдержу клятву — отдам её Чаше. Нарушу — иней пройдёт по рубцу к сердцу.

Ева шевелится во сне и шепчет одно слово на своём языке. Тени под ней вздрагивают и прижимаются к её спине.

Поцелуй — это обещание. Сегодня я его даю.

Когда она спросит про клятву Совету, я отвечу — и потеряю её.

Глава 15

Ева

Утром мы оба делаем вид, что виноваты грибы, и только я из нас двоих способна солгать.

Я сворачиваю одеяло и долго вожусь с завязками, лишь бы смотреть в пол.

Дэвиан сидит у выхода из ниши спиной ко мне и перевязывает голень. Полоса от его плаща мокрая насквозь, по краю проступает чёрное.

— Это были споры, — говорю я его спине.

Пальцы на узле замирают.

Он молчит.

Он затягивает узел, проверяет его и встаёт. Сегодня он обходится без шпилек.

Под пыльцой он сказал: «Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё. И возьму всё». Я помню каждое слово и помню, на каком из них у него сел голос. Протрезвела я давно. Вопрос про клятву Совету сидит у меня в горле с того рассвета, когда меня вывели из зала, и сейчас для него самый подходящий час.

Я закидываю сумку на плечо и выхожу из ниши мимо Дэвиана.

Трусиха. Трусиха с отличной памятью.

Моррис ждёт у развилки. Фонарь с жуком качается у него в руке, надрезанное ухо подёргивается.

— Вечер прошёл, наземница. — Он покачивает фонарём. — За правую тропу ты должна мне две сказки.

— Помню.

— Долги под холмом растут.

— А длину сказок ты так и не назначил.

Жёлтые глаза сужаются. Моррис открывает рот, закрывает его и машет рукой: давай.

— Жили-были дед да баба, — говорю я. — И была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, не простое, а золотое. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Дед плачет, баба плачет. Конец.

Моррис смотрит на меня, на Дэвиана и снова на меня.

— Они били яйцо, чтобы разбить. Мышь его разбила. Почему они плачут?

— Этот вопрос моя страна задаёт себе тысячу лет.

Шайра идёт впереди. Плечи у неё под вуалью вздрагивают, и она поправляет перчатку.

— Короткая, — говорит Моррис. — Но сказка. Одну засчитываю. Вторую хочу длинную. И чтобы в ней кто-нибудь умер.

Я перешагиваю трещину в полу и выбираю.

— Жил-был богач с синей бородой. Он женится в седьмой раз. Куда делись шесть прежних жён, соседи гадают шёпотом. Седьмой жене он отдаёт ключи от всего замка: открывай любую дверь, кроме одной, маленькой, в конце нижнего коридора.

— Она её открывает, — говорит Моррис.

— В первый же день. Там на полу кровь, а на стене висят шесть прежних жён. Ключ падает у неё из пальцев прямо в лужу. Она трёт его песком, золой, полотном. Пятно сходит, а через час проступает снова. Ключ волшебный. Он помнит кровь.

Шаги Дэвиана у меня за спиной смолкают. Потом они звучат снова, ровнее прежнего.

— Муж возвращается и просит ключи, — продолжаю я. — Видит пятно. Даёт ей четверть часа на молитву.

— Кто её спасает?

— У автора сказки — братья, в последнюю минуту. У моей бабушки она поднимается на башню, ждёт его на верхней ступени и сталкивает вниз.

Шайра останавливается. Пальцы в перчатке ложатся на рукоять клинка. Моррис трогает её за локоть, и только тогда она идёт дальше.

Моррис хохочет, и жук в фонаре вспыхивает ярче.

— Вот это сказка. Долг закрыт, наземница.

Дэвиан молчит до самых ворот. У ворот до меня доходит, кому я рассказала про шесть жён на стене.

Город вырастает из темноты целиком. Стены, мосты, лестницы и башни у него из чёрного стекла, и в каждой стене горят фиолетовые руны. Над крышами светят голубым огромные шляпки грибов. По мосту у нас над головами ползёт паук с корзинами рыбы на спине, и мне приходится задрать голову, чтобы увидеть его брюхо.

Дэвиан щурится. Свет рун режет ему глаза, и голову он держит опущенной.

— Королеву здесь видели? — спрашиваю я Морриса.

— Спроси сама. — Он кивает на рыночный ряд. — Вопросы у нас бесплатные. Ответы — по-разному.

Старуха-дроу торгует светящимися грибами. Кожа у неё пепельная, волосы белые, на пальцах кольца из чёрного металла.

— Королева в Бездне, — говорит она и поджимает губы.

На этом её товар кончается.

Молодой стражник у моста смеётся над моим вопросом.

— Умерла твоя королева. Король это прячет, а Дома кивают. — Он облизывает губы. — Хочешь доказательство? Во дворце у Короля два трона. Второй пустует.

Гхола метёт ступени четырьмя руками. Он моргает перепонками и говорит в ступени:

— Королевы не было. Король выдумал её для Домов.

Мы идём дальше. Дэвиан оглядывается на каждого, кто с нами говорил: на старуху, на стражника, на гхолу. Между бровей у него залегает складка.

— Наверху каждая фраза — правда, — говорит он тихо. — Мне остаётся найти, что за ней спрятано. Здесь... — Он сжимает челюсти. — Кто из них лжёт?

Мастер Теней, три века глава шпионов Зимнего Двора, спрашивает об этом меня.

Я наслаждаюсь этим ровно секунду.

— Старуха верит каждому слову. Стражник врёт про смерть: он облизывает губы. Прямо как заказчики, которые обещают оплату в пятницу. Про два трона он говорит правду, на тронах у него садится голос.

— А гхола?

— Гхола повторяет чужое. Эту фразу он выучил наизусть.

Дэвиан смотрит на меня долго, и складка между бровей разглаживается.

— Здесь мне нужна ты, — говорит он.

Улыбку я прячу в воротник.

Зал Эха стоит в конце площади, круглый и глухой. Моррис остаётся снаружи торговаться с кем-то из своих, Шайра входит с нами и встаёт у двери.

Внутри гладко и темно. Я шепчу «эй», и стекло возвращает мне шёпот с другого конца зала, моим голосом.

— Стекло помнит всё, — говорит девочка-дроу. Она сидит у стены и катает по полу светящийся гриб. — Хочешь, покажу, где оно плакало?

Она тянет меня за рукав к северной стене.

Стена исчерчена трещинами. Тонкие, с острыми краями, они расходятся из одной точки на уровне моей груди.

— Камень плакал, — говорит девочка. — Каждую ночь с конца лета. Звон на весь город, а утром новая трещина. Мама говорит, это к войне.

— Мама их сосчитала, — добавляет девочка. — Девяносто одна. Последняя короче всех.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Девяносто одна.

Я веду пальцем по последней трещине. Она обрывается раньше остальных.

Я оборачиваюсь. Дэвиан стоит у меня за спиной, и лицо у него серое.

Он кладёт ладонь на стекло, на самую длинную трещину. Стекло под рукой звенит, тонко, на одной ноте, и звон возвращается с другого конца зала.

— С конца лета, — повторяет он.

Лето кончилось четыре месяца назад. Каждая трещина легла в ночь, когда Совет объявлял о «возвращённой».

Он убирает руку со стекла и сжимает кулак.

У двери Шайра поднимает руку к вороту и держит на нём пальцы.

Я отворачиваюсь от трещин, чтобы дышать. Под сводом по всему залу бежит лента рун. Фиолетовые знаки горят ровно, между ними темнеют просветы, и просветы складываются у меня перед глазами в свои знаки. Над самой длинной трещиной я замечаю ещё один рисунок, не похожий на письмена: корень, стиснутый ледяным кольцом. На кончике корня вырезана крошечная почка. Я присматриваюсь, пытаясь понять, почему она не покрыта льдом, как всё остальное.

— Ты читаешь руны дроу? — спрашиваю я.

— Я три века читаю чужие письма.

— Тогда читай это. — Я веду пальцем по тёмному промежутку между двумя знаками, потом по следующему. — Здесь. И здесь.

Он долго смотрит туда, куда я веду. Потом читает, медленно, по слову:

— «К королеве ведёт тень».

Дальше лента уходит под свод, и свет там гаснет. Девочка продаёт мне кусок угля за пуговицу с рукава. Я забираю у Дэвиана записку светлых и перерисовываю на обороте все просветы, какие вижу. Когда Моррис заглядывает в дверь и машет нам, пальцы у меня все чёрные.

Ночевать он ведёт нас в дом на краю грибного сада. Дом из обсидиана, гладкий снаружи и внутри. Гхола у двери моргает на Морриса и загораживает вход. Шайра показывает ему ладонь в перчатке. Гхола кланяется, ей — ниже, чем Моррису, и отступает.

В спальне стены отполированы до блеска, и в каждой отражаемся мы: я с чёрными пальцами и Дэвиан с опущенной головой. Кровать одна.

Дверь за Моррисом закрывается.

Мы ложимся спина к спине. На мне рубашка из зимней ткани, на нём рубашка и штаны, на голени свежая повязка. Руны над дверью горят всю ночь, и погасить их можно разве что ножом.

Он заводит руку назад и кладёт ладонь мне на бедро.

Я задерживаю дыхание.

Ладонь холодная. Пальцы лежат неподвижно, кожа на них шершавая. Волдыри от железного наконечника, решаю я. Память об обрыве.

Пальцы так и лежат на месте. Ткань под ними темнеет, и графит ползёт от его ладони вверх, к животу, и вниз, к колену. В обсидиане напротив пятно видно целиком. Значит, он тоже его видит.

Его тени выползают из-под одеяла и обвивают мне щиколотки. Здесь они слушают одну Бездну. Ко мне они приходят сами.

— Уйдите, — шепчет он им.

Они остаются.

Сердце колотится у меня в горле. Он дышит ровно, слишком ровно, и паузы между вдохами у него длинные: он держит себя.

Я могу повернуться. Могу накрыть его руку своей и сдвинуть её выше. Могу спросить.

Если я спрошу, он ответит. На всё. Про Совет тоже.

Я смотрю в чёрное стекло и молчу.

Эта неподвижная ладонь мучает меня сильнее любой ласки. Она лежит у меня на бедре всю ночь.

Под утро он убирает руку и встаёт. Когда он поднимается, на повязке снова проступает чёрное. Скрипит дверь, в коридоре звякает кувшин.

Повязку надо сменить. Чистое полотно лежит у него в сумке.

Я впервые открываю его сумку.

Сверху ножи, кремень, моток бинта. Под бинтом лежит свёрток чёрного шёлка, туго завязанный. Для своего размера он тяжёлый и звякает у меня в руке.

Я развязываю шёлк.

Это мои ключи: от квартиры, длинный от почтового ящика, маленький от велосипедного замка, ключ от бабушкиной дачи и синяя таблетка домофона, и всё это висит на брелоке с котом из перехода на Тверской.

Дверь скрипит. Дэвиан стоит на пороге с кувшином и смотрит на ключи у меня в руке.

Я подхожу, забираю у него кувшин и ставлю на пол. Беру его руку и разворачиваю ладонью вверх.

На ней круглые ожоги, у каждого сбоку бородка, и свежие лежат поверх старых. Он сжимает мои ключи в кулаке раз за разом, и кожа заживает и сгорает снова.

— Зачем? — спрашиваю я.

Глава 16

Ева

На его ладони ожоги от железа, по одному на каждый мой ключ.

Руку он оставляет у меня в пальцах.

— Это всё, что ты взяла из своего мира, — говорит он. — Права их выбросить я в себе не нашёл.

Я смотрю на кольцо у себя в кулаке, на брелок с котом, на синюю таблетку домофона от подъезда на другом конце мира.

— Ты носишь их с той ночи под фонарём.

— Да.

— И достаёшь.

— Каждую ночь, пока ты спишь.

Каждую ночь. Я сплю у него за спиной, а он сидит в темноте и сжимает в кулаке железо, которое его жжёт.

— Больно же, — говорю я. Глупость. Он знает это лучше меня.

— Да, — соглашается он.

Я заворачиваю ключи обратно в шёлк, завязываю узел и кладу свёрток ему на ладонь. Сжимаю его пальцы поверх.

— Носи.

— Это железо.

— Это мой дом. Весь, какой у меня остался. Береги.

Пальцы под моими вздрагивают. Он смотрит на свёрток, потом на меня. Голос у него ровный.

— Я привёл к Чаше девяносто одну, — говорит он. — Тогда мне не было дела до их судьбы. Ты видела стену и знаешь, что делал Совет. — Костяшки на свёртке белеют. — Но тебя я не позволю принести в жертву, пока у меня есть хоть один способ помешать.

— Тогда найди этот способ, — говорю я. — Иди сюда.

Я беру его за ворот рубашки и тяну к себе.

Он наклоняется. Я жду губ, а он опускается передо мной на колени.

В каждом стекле вокруг нас Дэвиан стоит передо мной на коленях: волосы забраны назад, рубашка чёрная, на голени повязка. Мастер Теней Зимнего Двора на полу у моих ног.

Он кладёт свёрток на пол, поднимает руки к моим бёдрам и ждёт.

— Можно? — спрашивает он.

— Смотри мне в глаза, — говорю я. — И снимай.

Он медленно тянет мою рубашку вверх. Зимняя ткань потемнела до графитового — от ворота до подола. Я поднимаю руки, рубашка падает на пол, и я стою перед ним голая, спиной к обсидиану.

Стекло ледяное. Лопатки вздрагивают от холода, а кожа спереди горит там, куда он смотрит.

Он долго вдыхает у моего живота.

— Молоко и мёд, — говорит он в мою кожу, и голос у него темнеет. — Тебя я узнаю с закрытыми глазами.

Его губы идут ниже. Холодные пальцы раздвигают мне колени, ожоги на ладони царапают внутреннюю сторону бедра, и у меня перехватывает дыхание.

Он урчит. Низкий звук отдаётся внизу живота, и колени слабеют. Он держит меня за бёдра, прижимает к стене и тянет время.

Я вплетаю пальцы ему в волосы и тяну за них, направляю его.

— Ты... — Голос у меня срывается.

— Я, — соглашается он и целует внутреннюю сторону бедра.

Клыки у него удлиняются и задевают кожу. Я вздрагиваю всем телом, и он урчит снова, довольный.

Он возвращается — медленно, жадно — и снова останавливается за мгновение до края. Потом ещё раз. В стекле напротив я вижу своё лицо: рот открыт, глаза мутные, пальцы в его волосах. Мои отражения во всех стёклах выгибаются от стены.

Наконец я сдаюсь.

— Дэвиан. Пожалуйста.

Он поднимает глаза. Они чёрные целиком и влажно блестят.

— Ещё раз.

— Пожалуйста.

Тогда он доводит меня до края. Я кричу.

Ноги у меня подкашиваются. Он ловит меня за бёдра, встаёт и несёт к кровати. Меня трясёт. Он облизывает губы и смотрит на меня сверху, и глаза у него голодные.

— Стены здесь толстые? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается голос.

— Стеклянные.

Уголок рта у него ползёт вверх. Это первая его усмешка за утро.

— Моррис возьмёт с меня за это сказку.

— Тогда кричи громче! Пусть будет за что.

Он кладёт меня на спину и стягивает с себя рубашку. Я тянусь к рубцу у него на груди, и он перехватывает мою руку у самой ключицы.

— Потом, — говорит он.

Он полностью раздевается. Я приподнимаюсь и вдыхаю у его шеи ночной холод и мокрую хвою. Тот же холод я вдыхаю с его волос и с простыни подо мной. В обсидиане над кроватью я вижу его спину, белые полосы старых шрамов на ней и свои колени по обе стороны от его бёдер.

Он опускается на меня. Кожа у него холодная, а там, где мы прижаты друг к другу, быстро теплеет. Он целует меня в губы, долго, и я чувствую на его языке свой вкус. Его ладонь накрывает мне грудь, большой палец обводит напряжённый сосок, и ожоги царапают кожу. Я выгибаюсь ему навстречу.

— Сейчас, — говорю я.

Он медлит, глядя мне в лицо. Я впиваюсь ногтями ему в плечи.

Я принимаю его, и он замирает на мгновение. Выгибаю спину, а из его груди вырывается рык.

— Смотри на меня, — говорю я.

Он смотрит, не отрывая от меня взгляда. Сначала движется медленно. Я замечаю, как вздрагивают его ресницы. Я ловлю это и в его лице, и в стекле над его плечом. На лице, которым он три века привык владеть в совершенстве, впервые проступают чувства. Я подаюсь бёдрами навстречу, тороплю его. Он кладёт ладонь мне на живот и прижимает меня к постели.

— Медленно, — говорит он. — Я жду этого с ночи под фонарём.

Тени выползают из-под подушки. Здесь они слушают одну Бездну, а ко мне приходят сами. Одна ложится на щиколотку, другая обвивает запястье, тянет его вверх, к изголовью, и останавливается. Ждёт.

У стены с картами он держал мои запястья над головой одной рукой. Я помню его хватку и осколок под манжетой.

Я поднимаю руки над головой.

Тени смыкаются у меня на запястьях. Они холодные. Дэвиан вздрагивает всем телом: тени передают ему мою дрожь, мой жар, пульс под ними.

— Ева, — выдыхает он.

Он целует меня глубоко и двигается быстрее. Кровать скрипит. Я обвиваю его ногами. Тени держат мои руки, и я ещё крепче прижимаюсь к нему. В обсидиане над нами его спина ходит под моими пятками, тени лежат у меня на запястьях, а моё лицо во всех стёклах просит одного: ещё.

Я приподнимаюсь и впервые кусаю его в плечо. Он рычит и вдавливает меня в постель.

Он урчит у моей шеи. Клыки касаются вены и замирают на ней.

— Скажи моё имя, — говорит он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дэвиан.

— Громче.

Он меняет угол, и следующий толчок выбивает из меня воздух.

— Дэвиан!

— Ещё.

Я кричу его имя, и стены возвращают его со всех сторон моим голосом. Меня скручивает, бёдра сжимаются вокруг него, и тени на запястьях вздрагивают вместе со мной. Он достигает пика, рычит, уткнувшись мне в шею, и замирает.

Тени отпускают мои руки. Я обнимаю его, и пальцы находят у него на спине старые полосы шрамов.

Он утыкается лицом мне в шею. Дышит часто, и его дыхание обжигает мне кожу.

— Теперь я тебя никогда не отпущу, — говорит он.

Я глажу его по волосам. Стены ещё держат эхо, последнее «Дэвиан» гаснет где-то в углу над дверью.

— Стены всё запомнили, — говорю я.

— Пусть запоминают. — Он поднимает голову и смотрит на меня. Губы у него припухли, на плече темнеет след моих зубов.

Про клятву Совету я так и не спросила. Он взял всё и без вопроса.

Я засыпаю под его тяжестью.

* * *

Будит меня шорох бумаги.

За узким окном светлеют грибы в саду: здесь так начинается утро. Дэвиан сидит на краю кровати в одних штанах и держит записку светлых оборотом ко мне, где темнеют мои угольные просветы.

— Нашёл что-нибудь?

— Дочитал. — Он ведёт пальцем по строке. — «К королеве ведёт тень. К королеве войдёт та, чью кровь узнает Порог, и тот, кого она поведёт».

Я сажусь и подтягиваю простыню к груди.

— «Чью кровь узнает», — повторяю я. Моя кровь зажгла грибницу и открыла круг. — А «тот, кого она поведёт»?

Он поднимает на меня глаза.

— Первый час под холмом ты вела меня за руку.

— «Ведёт тень». — Я тычу пальцем в первую строку. — Ты Мастер Теней.

— Мои тени здесь слушают одну Бездну. — Он смотрит на тень у своей ступни. Она лежит головой к стене, к глубине. — И ведут они вниз.

— А Порог?

— То, через что переступают.

Палец у него лежит на этом слове дольше, чем на остальных. Я смотрю на палец, потом поднимаю глаза к стене напротив, к нашим отражениям.

Я сижу в простыне. Он сидит рядом с запиской. А за нами, в глубине стекла, там, где у отражения кончается спальня, стоит женщина.

На голове у неё корона из теней. Тени шевелятся. Она смотрит на нас.

Я оборачиваюсь. За нами гладкая стена и закрытая дверь.

Я смотрю в стекло снова. Женщина стоит на прежнем месте.

Потом она улыбается и исчезает.

Глава 17

Ева

Шрам у него на груди триста лет хранит холод, а под моими губами теплеет.

Но сначала я рассказываю ему про женщину в стекле.

— Корона из теней, — повторяет Дэвиан.

Он смотрит в обсидиан, туда, где она стояла. Стекло отражает нас двоих и закрытую дверь.

— Она улыбалась?

— Улыбалась.

— Тебе или мне?

— Нам.

Он кладёт записку на пол, рядом со свёртком чёрного шёлка. Тени у его ступней лежат на прежнем месте, головами к глубине.

— Подземье смотрит, — говорит он. — Пусть смотрит.

Он тянет меня за руку, и я падаю на него сверху, вместе с простынёй.

Волосы лезут ему в лицо. Я нашариваю на полу сумку, достаю гребень Морвен и закалываю волосы на затылке. Серебряные зубцы холодят кожу.

Теперь руки у меня свободны.

Утро внизу тихое. В саду за окном белеют грибы, в коридоре шаркает гхола. Я сижу на Дэвиане верхом, и при свете рун его шрамы видны все до одного.

Тонкая белая черта под рёбрами слева. Я наклоняюсь и целую её.

— Нож, — говорит он. — Летний Двор, двести лет назад.

Я целую круглую впадину на плече.

— Стрела. Светлые.

Губы находят ожог звёздочкой на предплечье, потом сбитые костяшки правой руки, где корка ещё свежая, от скалы у источника, потом полумесяц под большим пальцем.

— Этот я оставил, — говорит он раньше меня.

Потом я целую ожоги на ладони, один за другим, и на последнем пальцы у него сжимаются.

Потом я возвращаюсь к груди.

Рубец идёт от ключицы вниз, через сердце, к рёбрам. Он белый, края у него ровные, и тени у его кожи лежат здесь гуще.

— Ты сказал «потом», — говорю я.

— Сказал.

— Время пришло.

Он смотрит на меня снизу. Кадык у него дёргается.

— Целуй.

Я целую рубец в самом начале, под ключицей. Там лёд. Губы у меня немеют.

Потом целую ниже, над сердцем, и там тоже холод. Дэвиан лежит неподвижно, только дышит он всё реже. Тени ползут у меня по спине вверх, к лопаткам, и ложатся на кожу. Они дрожат. Значит, дрожит и он.

Я спускаюсь ещё ниже.

Под губами теплеет.

Сначала тепло собирается в одну точку, потом растекается полосой. Оно идёт по рубцу вверх и вниз, от рёбер к ключице, и останавливается у самого начала. Там, под ключицей, холод остаётся.

Глаза Дэвиана смотрят мимо меня, в свод. Губы шевелятся. Он произносит слова на языке, которого я не знаю. Они певучие, на концах у них мягкий щелчок. Потом он тянет первую ноту мотива, и голос у него срывается.

— Кто-то поёт, — шепчет он. — Там темно и тепло. — Пальцы у него впиваются мне в бёдра. — И чьи-то руки.

— Чьи?

Он моргает. Взгляд возвращается ко мне.

— Ушло.

Он кладёт ладонь на рубец, туда, где я целовала. Ведёт пальцами вверх, до холодной точки под ключицей, и останавливается там.

— Триста лет он холодный, — говорит он. — Сегодня он тёплый.

— Весь, кроме начала.

— Кроме начала, — соглашается он и накрывает начало рубца ладонью.

Я ложусь ему на грудь, щекой на тёплую полосу. Под ней часто стучит его сердце.

— Откуда он?

Дэвиан долго молчит. Тени у меня на щиколотках ворочаются.

— Триста лет назад я очнулся в лечебнице Тёмного Двора, — говорит он. — С этим рубцом, с тенями и с титулом. Мне сказали, что я подкидыш войны.

— А до лечебницы?

— Лёд. Всё, что было раньше, замёрзло. Я помню потолок лечебницы, горечь трав на языке и имя, которое мне там дали.

Я поднимаю голову.

— Имя тебе дали?

— Дали.

— А настоящее?

— Подо льдом.

Я рисую пальцем на его груди букву «Д». Он ловит мой палец и держит.

— Мне нравится то, которое у тебя есть, — говорю я. — Я его вчера кричала. Стены запомнили.

Уголок рта у него ползёт вверх и сразу опускается.

Три века Мастер Теней, глава шпионов, живёт при чужом дворе под чужим именем. Он говорит об этом ровно, и пальцы на рубце у него белые.

— А колыбельная?

— Сегодня я слышу её впервые.

Я снова кладу щёку ему на грудь и вожу пальцем по тёплому рубцу, вверх до холодной точки и вниз до рёбер.

— Летом я жила у бабушки на даче, — говорю я. — Он фыркает мне в макушку. — Она рассказывала мне сказки каждый вечер. Про грибной круг, в который вставать нельзя, а то заберут. Про Синюю Бороду, которого жена сталкивает с лестницы. Бабушка звала меня Авелин. Говорила, это моё настоящее имя, а Ева — для паспорта. Я злилась и требовала звать меня нормально. А она звала по-своему.

Тени у меня на щиколотках сжимаются. Я решаю, что ему холодно, и натягиваю на нас простыню повыше.

— Она пекла пирожки с капустой, — продолжаю я. — И пела мне одну песню. Каждый вечер одну и ту же. Я до сих пор засыпаю под неё у себя в голове.

Дэвиан молчит. Ладонь у него лежит у меня на затылке, рядом с гребнем, и пальцы гладят волосы.

В дверь стучат.

— Мастер теней! — Голос Морриса. — Выходи. Дом спрашивает, сколько ночей вы у него проживёте, а торговаться с Домом я за тебя буду только за отдельную плату.

Дэвиан целует меня в висок, у самого гребня, встаёт и быстро одевается. Свёрток чёрного шёлка ложится к нему в сумку. У двери он оборачивается и долго смотрит на меня. Я жду какой-нибудь колкости, но он уходит молча.

Я сажусь на кровати, вынимаю гребень и расчёсываю волосы. Пряди спутались за ночь, зубцы цепляют. Я напеваю под нос бабушкину колыбельную, без слов, в такт гребню.

Дверь открывается. Шайра входит с подносом, где лежат лепёшки и грибы и дымится чашка. На ней вуаль, глухой ворот и перчатки.

Она делает шаг к кровати.

И роняет чашку.

Чашка бьётся о чёрный пол, капли обжигают мне ступни. Шайра стоит над осколками. Поднос у неё в руках дрожит.

Я замолкаю.

— Ты знаешь эту песню? — спрашиваю я.

Шайра ставит поднос на сундук, опускается на колени и собирает черепки в ладонь. Пальцы в перчатке двигаются быстро. Она встаёт, выходит и закрывает за собой дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В луже у кровати плавает черепок с фиолетовой руной.

Дэвиан

Чашка бьётся, когда я дохожу до лестницы.

Я оборачиваюсь. Шайра выходит из нашей спальни и закрывает дверь. В ладони у неё черепки. Она проходит мимо меня по коридору, голова опущена, пальцы свободной руки держатся за ворот.

Моррис ждёт внизу. Пусть ждёт.

Я стою на верхней ступени и трогаю рубец сквозь рубашку. Триста лет он холодный. Сегодня он тёплый от рёбер до ключицы, а под ключицей тепло упирается в клятву. Там холод. Его оставил рассветный Совет, и срок у него — Долгая ночь.

В голове у меня звучит мотив. Я слышу его до конца, а слова остаются подо льдом.

Она лежала у меня на груди и рассказывала про пирожки с капустой, про яблони и комаров. А между пирожками и Синей Бородой сказала: «Бабушка звала меня Авелин».

Истинное имя. Кто назовёт его трижды, получит над ней власть. Она назвала его один раз и улыбнулась мне.

Мои тени сжались у неё на щиколотках от этого слова. Она решила, что мне холодно.

В волосах у неё гребень Морвен. Серебро у виска ловит свет рун. Морвен добра к ней. Морвен сдерживает Вариуса и дарит ей серебро.

Женщина в короне из теней улыбалась нам обоим. Подземье смотрит на Еву, и Подземье смотрит на меня. Мои тени здесь слушают одну Бездну. К ней они идут сами.

Я спускаюсь на ступень и замираю.

Ева назвала мне своё истинное имя. Сказала между делом и даже не поняла, что сделала.

А я понял. И никому не позволю узнать это имя.

Глава 18

Ева

Он уходит на разведку на рассвете, а к полудню я узнаю, что он чувствует меня за милю.

Грибы в саду светлеют, и в обсидиановой стене проступают его отражения. Все они застёгивают перевязь с ножами. Я лежу на животе, подбородком на его подушке, и смотрю, как ножи один за другим исчезают в ремнях. Он оборачивается.

— Спи.

— Куда ты собрался?

— По рунам. — Он затягивает ремень на голени поверх бинта. — «К королеве ведёт тень». Мои тени здесь тянут вниз. Сегодня я посмотрю, куда именно.

— Один пойдёшь?

— Да.

— Напоминаю: «и тот, кого она поведёт». Вести тебя должна я. Так написано на стене, а спорить со стенами в Подземье себе дороже.

— Поэтому сегодня я только разведаю, — говорит он. — Войдём мы вместе.

Он садится на край кровати и наклоняется ко мне. Холодные пальцы убирают волосы у меня со лба. Он смотрит мне в лицо, и губы у него приоткрываются. Я жду, что он мне скажет. Он закрывает рот, медлит и говорит:

— Ева.

Моё паспортное имя он произносит медленно, по слогам, и целует меня в висок.

— Что «Ева»?

— Запри дверь.

— Чем? Мои ключи носишь ты.

Он трогает карман на груди. Под чёрной тканью проступают бородки.

— Тогда открывай только мне.

Тени уходят за ним последними. Одна задерживается у меня на щиколотке, сжимает её и уползает под дверь.

Комната Шайры с рассвета стоит пустая. Моррис сидит на пороге и крошит в фонарь сухой гриб для жука.

— Где Шайра?

— У Шайры свои дела. — Он пожимает плечами. — Мне платят за дорогу, Е-е-ева. За Шайру мне никто не платит.

Я сажусь у окна, достаю из сумки гребень Морвен и расчёсываю волосы. Серебро цепляется за пряди, и я распутываю их по одной. Летом на даче бабушка расчёсывала меня на крыльце и пела. Я веду гребнем в её ритме и напеваю её колыбельную без слов.

Гхола в коридоре трёт пол. Он поднимает голову, моргает перепонками и снова трёт.

Моррис морщится.

— Что ты воешь?

— Колыбельную. Бабушкину.

— Наверху под это засыпают? — Он щёлкает ногтем по стеклу фонаря, и жук зарывается в крошки. — Я бы сбежал из колыбели.

— Ты сбежишь откуда угодно, если там перестанут платить.

— Поэтому я до сих пор жив.

Полднём Моррис зовёт час, когда гхолы меняют воду в купальне. В полдень я иду мыться.

Купальня в этом доме — грот в скале. Из трещины в чёрном камне бежит горячая вода, бассейн полон до краёв, и лишнее с бульканьем уходит в сток. Над водой стоит пар, на своде светятся мелкие грибы. Я снимаю платье. Зимняя ткань с утра держит серебро. Я складываю её на скамью и вхожу в воду по грудь.

Я сажусь на подводный уступ и закрываю глаза. Вспоминаю обсидиановую стену, его вопрос: «Можно?» — и то, как в конце концов он дождался моего ответа.

Внизу живота вспыхивает знакомый жар, и я невольно сжимаю бёдра.

— Дэвиан, — произношу я вслух.

Под рёбрами кто-то резко вдыхает. Это не мой вдох. В нём ночной холод и мокрая хвоя. Затем рядом с моим сердцем появляется второе биение — быстрое, испуганное.

Я открываю глаза. В купальне никого. Но каким-то невозможным образом я знаю: он далеко, за милю отсюда, у чужих ворот, и сейчас держится за стену.

Я сползаю с уступа в горячую воду по самый подбородок. Оказывается, здесь можно остаться одной и всё равно не быть одной.

Я медленно выдыхаю, и вместе с воздухом уходит чужой холод. Жду, пока он исчезнет совсем, вылезаю, одеваюсь и сажусь ждать на пороге.

Дэвиан

Руны кончаются у нижних ворот дворца.

Я стою в боковом туннеле у самого моста и смотрю на дворец Восьми Домов. Башни из чёрного стекла поднимаются из одной скалы, и над воротами каждой горит руна её Дома. Над нижними воротами вырезана руна, которую я узнаю: тень, та же, что в Зале Эха.

Нижние ворота стерегут стражницы с белыми косами и кривыми клинками, лица у них неподвижны. При мне в ворота проходит Матрона Дома, и правая стражница отступает перед ней. Торговца с корзиной они разворачивают одним взглядом.

Из переулка выходит Шайра.

На ней вуаль, глухой ворот, перчатки, у бедра чёрные ножны. Она идёт к нижним воротам ровным шагом, тем же, каким вела нас сквозь пыльцу. Служанку контрабандиста такая стража разворачивает ещё на мосту.

Левая стражница опускает клинок. Правая отступает, и отступает дальше, чем перед Матроной. Шайра проходит между ними, и ворота закрываются у неё за спиной. Стражницы молчат.

Я запоминаю это и делаю шаг из тени.

Под рёбрами появляется чужой удар сердца. Её. Я узнаю тепло прежде, чем слышу своё имя — будто Ева произносит его прямо внутри меня.

Следом накатывает другая волна — горячая, тягучая. Желание. Её желание. Оно скользит по нашей связи, стягивается у меня внизу живота, и спустя мгновение я уже не могу отделить её возбуждение от собственного.

Я стою у ворот Восьми Домов, в нескольких шагах от стражи. Прижимаю ладонь к холодному камню и заставляю себя не двигаться. Ева не напугана. Ей хорошо. И она произносит моё имя именно тогда, когда я меньше всего могу позволить себе отвлечься.

Мои тени тянутся к Обсидиановому дому, не дожидаясь приказа.

Она делает это нарочно? Проверяет, как далеко достаёт наша связь? Или действительно хочет, чтобы я пришёл?

Выясню сам.

Я отхожу от ворот неторопливо, не привлекая внимания стражи. Но стоит скрыться за поворотом, как тени подхватывают мой шаг.

Ева

Шаги Дэвиана я слышу ещё с моста. Дэвиан выходит из-за угла, и тени бегут впереди него по ступеням, ко мне.

— Долго ты, — говорю я.

Он останавливается у порога. Глаза у него чёрные целиком. Грудь ходит часто.

— Ты знаешь, где я стоял в полдень?

— Где-то за милю.

— У ворот дворца, под носом у стражи Восьми Домов. — Он переступает порог. — С тобой в груди.

— И как тебе?

Он рычит, низко, сквозь зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сейчас узнаешь.

Он подхватывает меня под бёдра и поднимает. Лопатки ударяются о косяк. Я обхватываю его ногами за пояс, и он вжимается в меня всем телом, сквозь ткань, сквозь ремни. Рукоять ножа давит мне под колено. Пусть давит.

Он целует меня зло и прикусывает нижнюю губу. Одна рука держит меня под ягодицы, другая задирает подол до пояса. Холодные пальцы ложатся на горячую кожу, и я вскрикиваю.

— Здесь? — выдыхаю я. — На пороге? Моррис вернётся…

— Пусть смотрит.

Он рвёт пряжку, дёргает шнуровку и разом оказывается во мне. Мы оба замираем.

Второе сердце снова стучит у меня под рёбрами. Теперь мне достаётся и то, что чувствует он: теснота, жар, я вокруг него. Его удовольствие доходит до меня через грудь и смешивается с моим. Я стону, и стонем мы оба.

Он двигается быстро и держит меня на весу. Косяк холодит лопатки. Тени обвивают мне щиколотки и тянут колени шире, к нему. Он утыкается лицом мне в шею и урчит, клыки скользят по вене.

— Ты думала обо мне, — говорит он.

— Думала.

— Ты произнесла моё имя.

— Могу ещё раз.

— Говори.

— Дэвиан.

Он рычит в ответ. Мои ногти впиваются ему в плечи сквозь рубашку. Я кричу, второе сердце частит следом за моим, из его груди вырывается глухой стон.

Потом он стоит, держит меня и дышит. Тени отпускают щиколотки и гладят их.

— Ты злой, — говорю я.

— Я зол. — Он прижимается лбом к моему лбу. — Триста лет я хожу на разведку. Сегодня у меня перехватило дыхание под носом у чужой стражи.

— Бедный.

— Если ты ещё раз…

— То что?

Он целует меня в веки, сначала в одно, потом в другое.

— Сделай это ещё раз, — говорит он.

Он ставит меня на ноги, расправляет мне подол и только потом застёгивается сам.

— Руны кончаются у нижних ворот дворца Восьми Домов, — говорит он. — Над воротами вырезана тень, та же, что в Зале Эха.

— Ворота королевы.

— Возможно. — Он смотрит на меня сверху. — Через эти ворота сегодня прошла Шайра.

— Шайра? Служанка Морриса — во дворец?

— Левая стражница опустила перед ней клинок. Правая отступила, и дальше, чем перед Матроной Дома.

Я вспоминаю гхолу в этом доме. Он кланялся Шайре ниже, чем Моррису.

Со стороны моста идёт Моррис с корзиной. На последней ступени он останавливается, принюхивается и морщится.

— Вы двое теперь носите на коже одно и то же, — говорит он. — У нас это зовут началом связи.

— А у нас это зовут «стучи, прежде чем войти».

— Я стою снаружи, Е-е-ева. — Он ставит корзину у порога. — Ещё пара таких полдней, и вы услышите друг друга без слов. Поздравлять не стану. У нас за поздравления берут плату.

Тени у меня на щиколотках сжимаются. Дэвиан смотрит на Морриса.

— Где Шайра?

— У Шайры свои дела.

— Во дворце.

Моррис чешет надрезанное ухо и щурит жёлтые глаза.

— За эти сведения ты мне пока не заплатил.

Вечером мы идём к воротам.

Я закалываю волосы гребнем Морвен. Дэвиан смотрит на серебро у моего виска и молчит. Моррис доводит нас до последнего моста и останавливается.

— Дальше без меня. Дикое Племя во дворец пускают только через кухню.

Мост узкий, из чёрного стекла, без перил. Внизу светится грибной сад. Над нижними воротами горит фиолетовая руна-тень в рост дроу.

Я беру Дэвиана под руку. «И тот, кого она поведёт». Пусть Порог знает, кто здесь кого ведёт.

Дэвиан косится на мою руку у себя на локте, и угол рта у него дёргается.

Стражницы стоят у ворот. Правая шагает нам навстречу.

Нож я замечаю, когда лезвие уже лежит у меня на горле. Оно холодное, остриё упирается под подбородок.

— Кровь Первых, — говорит стражница, — не ходит под руку с вором.

Левая поднимает клинок.

Он смотрит Дэвиану в сердце.

Глава 19

Ева

Стражница у ворот называет Дэвиана вором, и его тени с ней соглашаются.

Они стекают у него с плеч и рук и ползут по стеклу моста к её сапогам. Руна над воротами бросает от стражницы длинную тень. Тени Дэвиана трогают её края и ложатся рядом, вплотную. Свои к своим.

Прекрасно. Половина его теней ещё при Дворе перешла ко мне. Вторая половина уходит к стражнице с ножом. Скоро Мастер Теней останется без единой тени.

Клыки у него удлиняются. Это я вижу краем глаза: повернуть голову мне мешает лезвие.

Нож у меня под подбородком держится ровно.

— Убери нож от её горла, — говорит Дэвиан.

Он говорит негромко. Таким же голосом он обращался к Вариусу, когда тот потянулся ко мне на Совете.

— Отзови тени, вор.

— Здесь они меня не слушают.

— Знаю. — Стражница смотрит на его тени у своих ног. — Они слушают Бездну. А он несёт Тьму, украденную у Подземья триста лет назад.

Последнее она говорит мне, а смотрит при этом на него.

— Я себя вором не помню, — говорит Дэвиан.

— Зато Тьма помнит.

— Он фэйри, — говорю я. — Лгать ему запрещает кровь.

— Поэтому я и слушаю его Тьму, Кровь Первых. Она старше его памяти.

Дэвиан замирает. Я чувствую это под рёбрами раньше, чем вижу: второе сердце у меня в груди сбивается и холодеет.

— Триста лет, — тихо повторяет он, для меня одной. — Триста лет назад мой король тоже искал дорогу вниз. Этой осенью он впервые с тех пор попросил у меня старые карты.

Я помню эти карты: кривую, от короля, и старые, с пустотой за южным обрывом. Он принёс их в ночь, когда я сводила даты с мёртвыми.

Стражница слушает. Кончик ножа у меня под подбородком вздрагивает.

— Можно мне тоже сказать? — спрашиваю я. — Нож у моего горла, вор у меня под рукой. Решайте быстрее, у меня затекает шея.

Левая стражница фыркает. Правая убирает нож.

— Твою кровь Порог пропустит. А носителя похищенной Тьмы — только следом за тобой. Пусть она проведёт его Тропой Теней.

— Проведу.

— Вслепую. — Левая снимает с пояса полосу чёрного шёлка. — И одна. Вор будет стоят здесь и ждать, пока ты не дойдёшь до конца. Ступит на тропу раньше времени — упадёте оба.

— Чем я её поведу? — спрашивает Дэвиан.

— Тем, что между вами завязалось. — Правая принюхивается сначала к его плечу, потом к моему. — Вы пропитались друг другом. Скажешь вслух хоть слово — тропа услышит, и она сорвётся.

Ворота открываются.

За ними лежит зал, длинный, без колонн. Пол из чёрного стекла, и под стеклом пустота уходит вниз, в темноту, до самой Бездны. На своде горят руны, их свет падает на пол пятнами. Между пятнами вьются узкие полосы тени.

— Где свет, там пустота, — говорит правая. — Где тень, там камень. Сапоги сними. Тень слышат ступнями.

Я снимаю сапоги. Стекло холодит пальцы ног. Левая туго завязывает мне глаза.

Я стою на краю зала в темноте и слушаю себя: сердце, дыхание и больше ничего.

Потом под рёбрами просыпается второе сердце.

«Шаг вперёд. Левой».

Его голос звучит у меня в голове, без звука. Я вздрагиваю, и правая нога поднимается сама.

«Левой, Ева».

Я ставлю левую. Под ступнёй лежит тонкая полоса прохлады, это тень. Под холмом моя кожа слышит тени: там, где лежит тень, стекло чуть холоднее.

«Ты у меня в голове», — думаю я.

Мысль уходит от меня к нему. Второе сердце частит. Дошла.

«Я у тебя в голове. Правой. Чуть дальше».

Он ведёт меня по полосам тени, шаг за шагом. Голос у него ровный, приказной: так Мастер Теней говорит со своими людьми на разведке. Я слушаюсь.

«Что она имела в виду? — думаю я. — Украденная Тьма».

Второе сердце сбивается.

«Я очнулся в лечебнице Тёмного Двора с рубцом и тенями. Откуда во мне Тьма, мне там никто не сказал. Правой».

«А сам ты помнишь?»

«Всё, что было раньше, лежит подо льдом. Левой. Смотри под ноги, Ева».

«У меня завязаны глаза».

«Тогда слушай меня».

Посреди зала меня качает. Руки хватают воздух.

— Тень, — шепчу я. Говорить вслух запретили ему, а мне никто ничего не запрещал. — Помнишь сделку? Я даю тебе тепло. Ты делаешь, что скажу. Мне нужны перила.

Под ладонью у меня твердеет холод. Тень поднимается с пола, ложится мне в руку и тянется вперёд, в темноту, на высоте бедра. Слева встаёт ещё одна.

Позади, у ворот, стражница коротко втягивает воздух.

«Мои тени слушаются тебя», — говорит Дэвиан. В голосе у него улыбка.

Я иду быстрее. Перила ведут ладони, голос ведёт ноги, ступни ловят холод.

На середине зала руны на своде мигают. Пятна света ползут по полу. Полоса холода уходит у меня из-под ступни.

«Стой».

Я замираю на одной ноге. Под пяткой тепло, там свет и пустота. Снизу тянет сквозняком, и он лезет мне под подол.

«Стой. Тень сейчас вернётся. Дыши».

Я дышу. Колено дрожит, пальцы сводит на перилах, и меня ведёт вбок.

Тень хватает меня за запястье и держит.

И в голове у меня звучит другой голос. Тот же, его, но без приказа:

«Я с тобой. Я всегда буду с тобой».

Вслух он молчит о таком даже в постели.

Полоса холода возвращается под ступню. Я опускаю ногу. Дэвиан молчит. Второе сердце колотится у меня под рёбрами, и я знаю: он слышал, что сказал.

«Обещание фэйри, — думаю я в связь. — Теперь не отвертишься».

«Правой, — говорит он. — И вперёд».

Я тихо смеюсь в шёлк и иду.

Стекло кончается. Под ступнёй шершавый камень. Перила тают у меня в ладони, и я сдёргиваю шёлк с глаз.

Зал лежит позади, в пятнах света. Тени вьются между пятнами, и по ним я прошла весь зал. На том конце, у ворот, стоит Дэвиан. Руки сжаты в кулаки. Тени у его сапог тянутся по стеклу ко мне.

Правая стражница обошла зал по карнизу вдоль стены и ждёт меня у дальних дверей.

— Порог узнал кровь, — говорит она. — Веди вора, Кровь Первых.

Я смотрю через зал на Дэвиана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Иди ко мне, — говорю я в связь. — Левой».

Он ставит ногу на тень.

Теперь я его веду. Я вижу весь зал, все пятна и все полосы, и называю ему шаги. Он ставит ногу точно туда, куда я указываю, не ошибаясь ни на шаг. Глаза у него открыты, и смотрит он на меня, а пол оставляет мне.

На середине руны мигают снова.

«Стой. Дыши».

Он стоит и смотрит мне в глаза через весь зал, и тени у него на плечах поднимаются в мою сторону.

«Правой. Ты почти дошёл».

Он сходит с последней тени на камень, берёт моё лицо в ладони и целует меня при страже, долго, глубоко, с глухим рычанием. Тени поднимаются с пола и обвивают нас обоих, от щиколоток до плеч. Рукава у меня чернеют. Я хватаю его за рубашку и целую в ответ.

Стражница отводит глаза.

— Весь этот зал, — хрипло произносит он, почти касаясь моих губ, уже вслух. — Весь зал я молчал.

— Ты прекрасно говорил.

— Я говорил лишнее.

— Ты говорил правду. Мне понравилось.

— Это я заметил, — говорит он, и тени сжимают мне щиколотки.

— Король ждёт вас обоих, — говорит стражница. Смотрит она при этом на меня.

Стражница стучит рукоятью в дальние двери.

Двери открываются в тронный зал.

Свод уходит в темноту. Вдоль стен стоят лорды Домов в шёлке и стражницы с белыми косами. Под сводом горят руны. На возвышении стоят два трона из чёрного стекла.

На одном сидит король дроу. Кожа у него пепельная, белые волосы заплетены в косы, и серебряные нити в них ловят фиолетовый свет. На голове у него корона из чёрного металла, глаза бледно-голубые.

Второй трон рядом с ним пуст.

Король смотрит на Дэвиана, потом на меня, потом на наши руки. Мы держимся за руки с самой тропы.

— Вы искали королеву дроу? — говорит он. — Ищите.

Глава 20

Ева

Король дроу отвечает Дэвиану красиво и спокойно, а я смотрю на его руку на подлокотнике пустого трона и понимаю, что он лжёт.

— Королева существует? — спрашивает Дэвиан.

Он спрашивает прямо, через весь зал, без поклона. Лорды Домов у стен переглядываются.

— Королева в Бездне, — отвечает Дайрон.

Голос у него ровный. Король произносит эти слова и ждёт, что мы с ними сделаем.

Плечи у Дэвиана чуть опускаются, и второе сердце у меня под рёбрами успокаивается. Триста лет он живёт среди фэйри, а фэйри говорят правду. «Королева в Бездне» он слышит правдой.

Я смотрю на руку.

Левая рука Дайрона лежит на подлокотнике второго трона. Ладонь накрывает резьбу целиком, большой палец ходит по краю камня, туда и обратно. Король сидит вполоборота и плечом закрывает пустой трон от зала.

Скорбящие трогают пустое место один раз и убирают руку. Дайрон держит это место. Он его стережёт.

Дроу лгут. Я сама умею лгать и знаю, что делают руки у тех, кто прячет.

— Она жива, — говорю я. — И вы её прячете.

У подножия тронов стоит дроу с веером из чёрных перьев. Веер у неё замирает.

Дайрон впервые смотрит на меня, долго и с интересом.

— Наземница слышит ложь, — говорит он.

— Наземница слышит, когда её держат за дуру. — Я киваю на подлокотник. — Мёртвых гладят один раз, на прощание, Ваше Величество. А вы держите место.

Дайрон убирает руку и кладёт её себе на колено ладонью вверх. Ладонь у него в светлых рубцах от ожогов. Он улыбается одним углом рта.

— В моём роду королеву не выбирают, — говорит он. — Её ловят.

Дэвиан выходит вперёд и заслоняет меня плечом. Тени ложатся у моих ног.

— Мой король просит союза, — говорит он. — Светлый Принц собирает армию и копает над вашим порогом. Он ищет дорогу вниз. И вашу королеву.

— Знаю. Его люди полгода покупают у контрабандистов дорогу вниз. Кое-кто им её продаёт. — Дайрон переводит взгляд на меня и обратно. — Союз Подземье заключит. С тем, кто сам найдёт королеву и назовёт её в лицо.

Он поднимает палец.

— Попытка одна. Срок — до рассвета после вашей Долгой ночи. А ошибётесь — и Подземье закроется для фэйри навсегда: для Зимы, для Лета, для Тёмного Двора, для всех.

— Это испытание, — говорит Дэвиан.

— Это игра. — Дайрон опускает руку. — Я люблю игры, где у противника один ход.

Шахматист, думаю я. Мысль уходит в связь, и тени у меня на щиколотках сжимаются.

Дроу с веером складывает его одним движением.

— Лисаэль из Дома Вельт’рин, — говорит Дайрон. — Первая рука Королевы. Она говорит от имени королевы.

Лисаэль кланяется. Уши у неё длинные, в серебряных кольцах.

— Королева ставит своё условие, — говорит она. Голос у неё сухой, таким читают протокол. — Найдите того, кто у вашей Чаши убивает наземниц.

Наземниц.

Я вспоминаю его голос: тридцать первая спрашивала про кофе, сорок четвёртая пела всю дорогу, пятьдесят девятая спрашивала про собак.

У меня холодеют пальцы. Второе сердце под рёбрами бьётся тяжело. Ему больно, и его боль доходит до меня через грудь.

— Зачем? — спрашиваю я.

Лисаэль поворачивает ко мне голову.

— Почему королеве дроу есть дело до наших мёртвых? Для вас мы всего лишь наземницы.

— Королева ставит условие. Объяснения она оставляет себе.

— Значит, она знает, что с ними случилось?

— Она знает о каждой, чью кровь пролили у вашей Чаши.

— Где она? — спрашиваю я. — Ваша королева.

Лисаэль чуть приоткрывает веер.

— Королева в Бездне.

Кончики ушей у неё вздрагивают. Серебряные кольца тихо звякают.

Я запоминаю этот звук.

Дэвиан поднимается на ступень возвышения. Тени текут за ним.

— Я найду того, кто убивает наземниц у Чаши, — говорит он. — И приведу его к королеве. Клянусь.

Руны под сводом мигают и разгораются снова.

Под рёбрами у меня холодеет. Ещё одна его клятва этой осенью, а о той, что он дал Совету, я так и не спросила.

— И ещё, Мастер Теней, — говорит Лисаэль. — На каждую наземницу, которую ваш Двор звал сосудом, ставили печать вашего короля.

Желвак у Дэвиана на скуле дёргается.

— Печать короля стоит на каждом приказе Двора, — уклончиво подтверждает он.

Я думаю о Кайрене, о короле, который триста лет назад искал дорогу вниз и этой осенью впервые с тех пор попросил старые карты.

Дайрон встаёт.

— Гости Двора получают гостеприимство Двора, — говорит он. — И приглашены на бал Восьми Домов.

От стены отходит лорд в алом шёлке, с косами до пояса, за ним другие. Они кланяются мне, и кланяются низко.

— Мой Дом предлагает Крови Первых ночь, — говорит лорд в алом. — По обычаю гостеприимства.

— Мой тоже, — подхватывает его сосед.

Последний молчит и смотрит на мой рот.

— У вас всем гостям предлагают ночь? — спрашиваю я. — Или только тем, кто ловит короля на лжи?

— Тем, кто нам нравится, Кровь Первых.

— Вы предлагаете мне комнату или себя? — спрашиваю я.

— По обычаю гостеприимства гостья вправе выбрать, с кем именно провести ночь, — отвечает лорд.

Позади слышится протяжный низкий рык. Рукава у меня темнеют раньше, чем я оборачиваюсь.

Дэвиан медленно, при всех, берёт меня за подбородок и поворачивает мне голову. Его рот находит мою шею ниже уха, там, где бьётся вена. Клыки прижимают кожу. Он кусает до синяка, до следа зубов, и останавливает клыки за миг до крови.

Я хватаю его за рукав. Дыхание у меня срывается. Весь двор дроу видит мои рукава: они чёрные до плеч.

Он проводит языком по следу и поднимает голову. Глаза у него чёрные целиком. Он смотрит на лордов и молчит.

Лорды отступают к стене.

— Метка, — говорит Дайрон. В голосе у него веселье. — Обычай мы чтим. Метку тоже.

— По тому же обычаю, — говорит Лисаэль и раскрывает веер, — гости Двора спят порознь. — Приглашения никто не запрещает, — добавляет она. — Но покои гостям отводят отдельно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дэвиан поворачивается к ней всем телом.

— Обычай, Мастер Теней, — говорит Дайрон и уходит за трон, в темноту.

Комнату мне дают в восточной галерее. Стены из чёрного камня, кровать широкая, на столике кувшин с водой и чаша с сушёными ягодами. Ягоды я отодвигаю на край стола.

Где комната Дэвиана, я знаю без гхолы: второе сердце стучит за стеной, у самой моей кровати.

Я вынимаю из волос гребень Морвен и кладу его на столик, раздеваюсь и ложусь.

След на шее горит. Я трогаю его пальцами, и под пальцами стучит кровь.

Его желание приходит ко мне сквозь камень.

Я чувствую его низом живота раньше, чем головой. Оно тяжёлое и тянет меня к стене. Он лежит совсем рядом, за чёрным камнем, и хочет меня так, что у меня сводит бёдра.

Я поворачиваюсь на бок и кладу ладонь на стену. Камень холодный.

С той стороны на камень ложится его ладонь. Я чувствую её своей ладонью, сквозь стену: его холодные пальцы лежат напротив моих.

«Ты тоже маешься», — думаю я.

«Я лежу и смотрю на эту стену, — отвечает он. — И выбираю камень, через который пройду быстрее».

«Обычай».

«Обычай я чту. Стену чтить я не обещал».

Я смеюсь в подушку. Я хочу его, он хочет меня, и через связь желание передаётся от одного к другому и с каждым разом становится сильнее. Я свожу колени. Он рычит у меня в голове, низко, сквозь зубы.

Я трогаю метку на шее, прижимаюсь к стене лбом. Камень холодит кожу, а под кожей у меня горячо. Его ладонь с той стороны давит сильнее, и я давлю в ответ.

«Скажи: я твой», — шепчу я в связь.

Он медлит. Под рёбрами тяжело стучит второе сердце.

«Я твой».

За стеной скрипит кровать: он поворачивается на бок, ближе к камню.

«Я твой, — говорит он ещё раз. — Спи».

Я сплю урывками. Каждый раз, когда я просыпаюсь, его ладонь лежит на своём месте, с той стороны камня, напротив моей.

Утром в дверь стучат.

На пороге стоит Лисаэль с веером. Я смотрю на её уши. Кончики спокойны.

— Светлый Принц прислал послов, — говорит она. — Они будут на балу. И просят танца с Кровью Первых.

— Каким образом они сюда добрались? — спрашиваю я. — Эллиан ведь до сих пор ищет дорогу в Подземье.

— Торговыми ходами, как и другие его люди, — отвечает Лисаэль. — Король разрешил посольству войти во дворец. До рассвета они пользуются правом гостя.

— Значит, врагов здесь принимают с почестями?

— Послов принимают, наземница. Воинов — нет.

Глава 21

Ева

От Чаши Праматери остался расколотый камень у подножия трона, и воздух над ним дрожит. Такую же дрожь я помню над нашей Чашей, на ледяном постаменте. Воздух дрожал в ту ночь, когда Вариус резал мне палец.

Камень серый, мне по пояс. Трещина делит его от макушки до основания, и половины чуть разошлись. Лежит он в круглой выемке из чёрного стекла, ниже пола. К ночи гхолы приглушают руны на своде, и фиолетовый свет падает на обсидиан пятнами.

Лисаэль стучит в мою дверь за час до полуночи. Я закалываю волосы гребнем Морвен на ходу. Дэвиан выходит из соседней комнаты одетым, с ножами на поясе. Он тоже лежал и смотрел в потолок.

Всю дорогу по пустым галереям Лисаэль молчит. У помоста она складывает веер.

— Король ждёт ответа до бала, — говорит она. — Посол Светлого Двора просит танца с Кровью Первых.

— Ответ — нет, — говорит Дэвиан.

— Ответ — да, — говорю я.

Он поворачивает голову. Глаза у него чёрные целиком, и в каждом горит фиолетовая точка от рун.

— Посол просит меня, — говорю я. — Значит, отвечаю я.

— Он просит руку, — говорит Дэвиан. — Я знаю, чего хочет его принц.

— Пусть хочет. Я разберусь с этим.

— Отказ гостю на балу — оскорбление, — говорит Лисаэль. — Оскорблённый гость вправе требовать ответа у хозяина дома.

— Пусть требует у меня, — говорит Дэвиан.

— Ты собираешься драться с послом на балу у дроу? — спрашиваю я.

— На балу у дроу кровь проливать запрещено, — говорит Лисаэль.

— Бал кончается на рассвете, — говорит Дэвиан.

Лисаэль касается губ кончиком веера. Я смотрю на её уши. Серебряные кольца висят ровно.

— Королю я передам «да», — говорит она. — А теперь посмотрите, за что вы просите союза.

Веер обводит камень.

— Когда Чаша Праматери раскололась, сила ушла из камня.

— Куда? — спрашиваю я.

— В королеву. Замок между мирами теперь — она.

Тени Дэвиана стекают с его сапог, ползут к выемке и замирают на краю чёрного стекла. Сам он стоит на месте.

— Какой замок? — спрашиваю я.

— Тот, что запер Врата, когда миры разделили. Замок стоит внизу, скважина — наверху. — Лисаэль переводит взгляд на Дэвиана. — То, что ваш Двор зовёт Чашей, — это Слеза Праматери, малый сосуд, скважина. Ваш Двор ставит её на лёд и кланяется ей.

— А в Зале Эха я видела корень в кольце льда, — вспоминаю я. — Это тоже часть замка?

— Не замка. Зимы. — Лисаэль проводит закрытым веером по краю расколотой Чаши. — Внизу, под дворцом, хранится Корень Зимы. Старая легенда говорит, что он может снять печать, наложенную на зимние роды. Только сам он не проснётся: ему нужен открытый Порог, воля Ключа и согласие той, кто держит замок.

— Значит, вы знаете, как вернуть Зиме детей?

— Я знаю, что рассказывают старые камни. Никто из живущих не видел пробуждения Корня. — Она убирает веер. — И пока Порог закрыт, проверять легенду бессмысленно.

— А ключ? — спрашиваю я.

— Кровь. — Лисаэль раскрывает веер и тут же закрывает. — Слеза отзывается на каждую кровь. Чужая оставляет царапину на замке, и королева чувствует каждую такую попытку. Но одна капля ещё не открывает дорогу. Она только позволяет замку узнать кровь.

Она касается веером ключицы.

— Холодом. Вот здесь.

Рука Дэвиана поднимается к вороту и замирает на полпути. Под рубашкой, в начале его рубца, сидит холод. Я знаю это место губами.

— Девяносто одна трещина, — говорю я. — В Зале Эха. Камень плакал каждую ночь с конца лета.

— Камень плакал за неё, — говорит Лисаэль.

— Что вы говорите над мёртвыми?

Она отвечает сразу, ровным голосом, заученным с детства:

— Все вышли из Чаши и все в неё вернутся.

Дэвиан переводит взгляд с Лисаэль на расколотый камень.

— Её вернули туда, откуда она пришла, — говорит он.

Он произносит это без запинки, голосом Совета. Эти слова Двор слышал наутро после каждой ночи и шёл завтракать.

— Это извещение о смерти, — говорю я. — Девяносто одно.

— Я слышал эту формулу каждое утро, — говорит Дэвиан. — Моё дело было доставить женщин Совету. Что происходило дальше, меня не интересовало.

— Кто произносил формулу?

Он молчит. Второе сердце у меня под рёбрами бьётся медленно, и с каждым ударом в нём прибавляется холода.

— Вариус, — говорит он. — От первой до последней.

Я спускаюсь на край выемки. Порезы на подушечках пальцев, оставшиеся от грибного круга, зудят под корками. Воздух над камнем густеет. Дрожь доходит до моих рук, и волоски на запястьях встают дыбом.

Из трещины выходит шёпот. Голосов в нём много, и все они говорят одно слово.

— Авелин.

Лисаэль замирает с полураскрытым веером. Тени Дэвиана срываются с края выемки и ложатся мне на щиколотки, все разом, и холодят кожу.

— Камень называет кровь, которую узнаёт, — тихо говорит Лисаэль. — Ключ.

— Ключ? — переспрашиваю я. — Но я же человек. Откуда во мне такая кровь?

— Когда-то одна из фэйри, носивших Кровь Первых, оказалась в вашем мире. Она принадлежала к линии Ключа. Ты происходишь из её рода. За многие поколения древняя сила почти исчезла, но право крови сохранилось. Порог узнаёт свою линию, Авелин, а не каждого, в ком течёт Кровь Первых.

Я оборачиваюсь к Дэвиану. Лицо у него спокойное. Это имя он уже слышал: я сама сказала его в обсидиановом доме, когда рассказывала про бабушку.

— Ты тогда понял? — спрашиваю я.

— Да.

— И молчал.

— Берёг.

Кто трижды назовёт истинное имя, получает власть. Он носит моё имя при себе с той ночи и зовёт меня Евой.

За спиной у меня шлёпает мокрая тряпка.

У подножия помоста стоит на коленях человек и трёт обсидиан. Шею ему охватывает ошейник из чёрного металла, по ободу бегут руны. Волосы у него редкие, на макушке просвечивает розовая кожа. Он трёт одно и то же место и бормочет себе под нос:

— Да что ж ты, зараза, не оттираешься… Натопчут, а ты ползай за ними…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сначала мне его жаль: землянин, на коленях, в ошейнике, под землёй, в чужом мире. Эти слова я слышала в каждом подъезде своего города.

— Вы откуда? — спрашиваю я.

Он вскидывает голову. Тряпка падает. Он ползёт ко мне на коленях, быстро, и вцепляется в подол.

— Ты наша? Наша! — Голос у него сразу теплеет. — Слушай, вытащи меня отсюда. Я заплачу, у меня деньги есть, много. Здесь королева — моя жена. Ки-и-ира. Она больная, понимаешь? Ей мерещится всякое. Я о ней заботился, лечил её. Она без меня пропадёт.

Слова у него идут гладко, в заученном порядке. Произносит он их явно не впервые.

У бабушки на даче через забор жил дядя Толя. У колодца он говорил соседкам: «Галя у меня нервная, ей мерещится, я за ней хожу». Галя носила тёмные очки в августе. Однажды осенью она уехала с одной сумкой, и дядя Толя до весны рассказывал всей улице, что Галя больная и без него пропадёт.

Жалость кончается.

Я беру его пальцы и отцепляю от подола по одному. Пальцы у него мокрые от тряпки.

— Ты останешься здесь, — говорю я.

Лицо у него мгновенно меняется. Губы белеют, глаза сужаются.

— Ах ты ж тварь, — шипит он. — Я тебя найду. И её найду. Она у меня…

Он тянется к моему горлу.

Руны на ошейнике вспыхивают. Он кричит, хватается за металл обеими руками и падает лицом на обсидиан, который только что натёр.

Тени Дэвиана встают между нами стеной по пояс. Сам Дэвиан стоит у меня за плечом. Я даже не услышала, как он подошёл.

— Что он сказал? — спрашивает Дэвиан.

— Что королева — его жена. Что она больная и без него пропадёт.

— Он лжёт?

— Во всём, кроме одного.

Из всего, что он сказал, правда одна: королева — земная женщина, и сбежала она от него.

Лисаэль подходит, раскрывает веер и смотрит на человека у своих ног сверху вниз.

— Если она жива, — говорит Лисаэль, — она тебя уже видела.

Он скулит в пол. Из-за колонн выходят гхолы, поднимают его под руки и уводят. Тряпка остаётся лежать у помоста.

— До рассвета зал ваш, — говорит Лисаэль. — Перед рассветом камень показывает то, что пила Слеза. Тому, чью кровь узнал.

— Зачем королева показывает это нам? — спрашивает Дэвиан.

— Объяснения она оставляет себе.

Лисаэль уходит. Шаги её стихают в галерее.

Дэвиан стоит перед камнем. Тени тянутся ко мне, а сам он остаётся на месте.

— Девяносто одна попытка не открыла Порог, — говорит он. — А твою кровь Слеза узнала. Совет снова потребует тебя к Чаше.

Я беру его за руку. Пальцы у него ледяные.

— Пойдём.

Он идёт за мной.

У двери моей комнаты в восточной галерее он останавливается.

— Гости спят порознь.

— Этот обычай для фэйри, — говорю я. — Я человек.

Я втягиваю его внутрь и закрываю дверь спиной.

Он садится на край кровати и накрывает ладонью рубец под ключицей. Под пальцами выступает иней. Под холмом я видела его в ярости, в крови и слепым на лестнице. Таким — встревоженным за меня — вижу впервые.

Я встаю между его коленей и беру его лицо в ладони.

— Смотри на меня.

Он поднимает глаза и смотрит мимо, на стену.

— В Зиме тебя снова поставят перед Слезой, — говорит он. — И я ещё не знаю, кто из Совета ищет этот Порог и что ему понадобится от тебя.

— Смотри на меня, — повторяю я. — Я здесь, Дэвиан. И сама решу, что делать.

Его взгляд медленно возвращается ко мне. Я держу его лицо и жду.

— Ты ведь знаешь, что это я привёл тебя к Совету, — говорит он.

— Знаю.

— И всё равно хочешь быть со мной?

— Да, Дэвиан. Я хочу этого.

Я расстёгиваю его рубашку пуговицу за пуговицей. Он сидит, уронив руки на колени, и позволяет. Рубец идёт от ключицы вниз через грудь, и я веду по нему губами. Кожа под моим ртом тёплая, вся, до ремня. У ключицы он накрывает начало рубца ладонью. Я целую его пальцы поверх.

Я снимаю платье через голову. Он смотрит на меня, и дыхание у него сбивается. Тени поднимаются с пола и обвивают мне талию кольцом.

Я толкаю его в грудь. Он ложится. Я сажусь на него сверху и сама расстёгиваю пряжку его ремня.

— Ева, — говорит он хрипло.

— Молчи, — говорю я. — Просто смотри.

Я двигаюсь медленно. Каждый раз, когда он отводит глаза, я беру его лицо в ладони и поворачиваю к себе.

— На меня.

Второе сердце под рёбрами бьётся тяжело, с холодом. Через связь доходит его страх — не за себя, за меня. Я прижимаю его к себе, пока дыхание у него не становится ровнее.

Он садится, обнимает меня обеими руками и прижимается лбом к моей груди. Из его горла поднимается низкое урчание. Тени сжимаются у меня на талии. Я держу его голову, пальцы в его волосах, и качаюсь на нём, а он зовёт меня по имени, паспортному, снова и снова: «Ева».

Я долго балансирую на краю, с его лицом в ладонях, глядя ему в глаза. Он идёт следом, вжимает пальцы мне в спину и выдыхает моё имя.

Мы лежим. Он на спине, я у него на груди. Под моим ухом его сердце постепенно начинает биться ровнее.

— Ты выбираешь меня, — говорит он. — Зная обо мне.

— Выбираю.

Его пальцы смыкаются у меня на затылке.

— Тогда запомни: выбирают один раз. Передумать я тебе не дам.

— Это угроза?

— Это обещание. Спи.

Дэвиан

Она спит у меня на груди. Волосы рассыпаются по моему плечу. Гребень Морвен лежит на столике у кровати, зубцами к стене.

Она знает всё, кроме одного.

Рубец тёплый от шеи до ремня. Холод держится в одной точке под ключицей, там, где лежала моя ладонь.

На рассветном Совете я трижды поклялся вернуть её к Чаше к полуночи Долгой ночи. Теперь я знаю: Слеза — скважина Порога, Ева — Ключ. Я должен привести её туда, где Совет уже пытался распоряжаться её кровью. Не приведу — иней дойдёт до сердца. И никто из Совета не знает, что мне открылось.

Ей я сказал одно слово: «Берёг». О клятве я молчу.

Лгать мне запрещает кровь. Молчать она разрешает.

Руны под сводом меняют цвет, фиолетовый уходит в синеву. Скоро рассвет. Камень показывает то, что пила Слеза, тому, чью кровь он узнал. Мою кровь он не узнает.

Я целую её в висок.

— Ева.

Она открывает глаза сразу.

— Камень, — говорю я.

— Пошли.

Ева

Зал пуст. У помоста лежит тряпка, вокруг неё на обсидиане сохнут разводы.

Воздух над камнем дрожит сильнее, чем ночью. Я спускаюсь на край выемки. Дэвиан встаёт рядом, плечом к моему плечу.

Дрожь густеет. В ней проступает лёд постамента, серебряная чаша в инее, тёмная капля на ободе. Я знаю эту чашу. Над ней мне резали палец.

Над чашей появляется рука.

Рукав у неё серебряный, с морозной вышивкой по краю, запястье узкое. Пальцы держат плоскую чашку с тёмной кровью. Рука наклоняет чашку, кровь льётся в Слезу, и Слеза покрывается инеем от края до дна. Из трещины у моих ног поднимается холод.

Картинка гаснет. Воздух над камнем дрожит, пустой.

Дэвиан смотрит туда, где висела рука.

— Серебро Совета, — говорит он. — Формулу над каждой говорил Вариус.

— Тогда почему у Вариуса женская рука?

Глава 22

Ева

На балу у дроу запрещено проливать кровь, и поэтому посланник Светлого Принца целует мне руку.

Губы у него тёплые. Мои пальцы он держит дольше положенного и смотрит на меня снизу, из поклона. Волосы у него золотые, у висков заплетены косы. На белом вороте вышито солнце: круг в лучах. Эту печать я видела на записке в кулаке мёртвого светлого.

— Лорд Аэлир, — говорит у меня за плечом Лисаэль. — Посол Светлого Двора.

Тени Дэвиана лежат у меня на щиколотках, все до одной. Сам Дэвиан стоит слева, чуть позади, и улыбается. Эту улыбку я видела у него на Совете, перед Вариусом.

«Он держит твою руку дольше, чем позволяет обычай», — говорит Дэвиан в связь.

«Ревнуешь?»

«Запоминаю, какую руку ему потом отрезать».

Аэлир выпрямляется и отпускает мою руку.

— Вы напоминаете одну женщину, — говорит Аэлир.

— Какую?

— Ту, которую мой принц однажды потерял.

Он коротко кланяется Дэвиану и отходит.

«Айрис», — говорит Дэвиан через нашу связь. «Её обещали Эллиану, но она выбрала Риодана».

На этом Дэвиан замолкает. Второе сердце у меня под рёбрами бьётся ровно. Ровным он держит его нарочно.

Бал Восьми Домов идёт в зале над грибным садом. Свод держат колонны из чёрного стекла, руны горят в полную силу. На галереях сидят Матроны, по одной над каждым Домом, ладони у них лежат на перилах. Музыканты играют на струнах и стеклянных колокольчиках. Дроу танцуют в чёрном и серебре, гхолы носят подносы и моргают перепонками.

Мимо меня проходит женщина Дома Вельт’рин и берёт с подноса бокал. Рукав у неё серебряный, запястье узкое.

Вино у меня в бокале плещет на край.

«Рука», — говорю я в связь.

«Вижу». Дэвиан забирает у меня бокал и ставит на поднос проходящему гхоле. «Если формулу над каждой говорил Вариус, а кровь лила женская рука, значит, у Вариуса есть сообщница».

«Кто из женщин Зимы ходит к Чаше?»

«Хранительница и её служанки. Розалин носит туда воду».

«Розалин может лгать, — говорю я. — Она служила всем девяноста одной, приносила им платья и знала, кого и когда поведут».

«Каждое утро я пробую с её подноса первым».

«Почему?»

«Потому что она может лгать».

Я смотрю на него. Он смотрит на танцующих.

«Клео знает яды», — говорю я.

«Клео осталась у круга, раненая, одна против факелов».

«Каспиана ты защищаешь дружбой, Клео — раной. У тебя на всех алиби».

«На всех, кроме тебя. Ты лжёшь мне с первой ночи».

«И держишь меня рядом».

«Рядом с собой я держу то, за чем слежу».

Я поправляю гребень у виска. Зубец колет кожу. Музыка меняется, и Аэлир идёт ко мне через зал.

Он останавливается передо мной и протягивает руку.

— Танец, обещанный Кровью Первых.

Я кладу пальцы ему на ладонь. Тени у меня на щиколотках сжимаются.

Ведёт он хорошо. Рука на моей талии лежит ровно на той высоте, которую позволяет обычай. Право гостя связывает ему руки, и всё остальное он делает словами.

— Ваши рукава остаются серебряными, — говорит он. — Зимний Двор хорошо вас учит.

— Я учусь сама.

— Тогда вы знаете цену вещам. — Он поворачивает меня под рукой. — Мой принц вернёт вас домой. Назовите лишь имя.

Дом.

Дом — это квартира на седьмом этаже, чайник с отбитым носиком и велосипед в прихожей, о который я каждое утро бьюсь коленом. Это носки на батарее под окном. Это бабушкина дача и яблоки в мокрой траве.

На миг я хочу домой так, что у меня сосёт под ложечкой.

Потом слово доходит до меня целиком. «Вернёт». Так Совет говорил о мёртвых: «Её вернули туда, откуда она пришла».

— Живой? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Вы торгуетесь, леди.

— Всю жизнь. Чьё имя?

— То, которое вы ищете.

Музыка кончается. Он кланяется и снова целует мне пальцы.

Я едва успеваю отойти. Пальцы Дэвиана смыкаются у меня на запястье, чёрная портьера падает у меня за спиной, и лопатки упираются в камень.

В нише темно. Сквозь щель в портьере сочатся фиолетовый свет и музыка.

— Он держал тебя весь танец, — произносит Дэвиан у самого моего уха. — И весь танец я на это смотрел.

— Он держал меня по обычаю.

— Ты ему улыбалась.

— Я улыбаюсь всем гостям. Это тоже обычай.

Дэвиан склоняется к моему уху.

— И он предложил мне дом, — говорю я. — Не путай улыбку с согласием.

За портьерой слышны шаги Аэлира. Дэвиан сжимает моё запястье.

«Он здесь», — говорит он в связь.

«Знаю. И отпусти руку».

Пальцы разжимаются. Мы смотрим друг на друга в темноте, пока посол за портьерой рассуждает о зимнем вине.

— Я не твоя вещь, — говорю я тихо.

— Знаю, — отвечает он, и впервые это звучит не как уступка, а как признание.

Шаги уходят.

— Теперь улыбайся гостям, — говорит Дэвиан уже ровно.

В зале звенит колокольчик, и голос Аэлира поднимается над музыкой:

— По праву гостя прошу представить меня королеве Подземья.

Я выхожу из-за портьеры первой. Рукава у меня графитовые до локтя: зимняя ткань сразу выдаёт мою злость. Матрона Дома Вельт’рин смотрит на них с галереи. Я встречаю её взгляд и улыбаюсь.

Зал затихает. Музыканты держат смычки над струнами. Отказать гостю — значит оскорбить его. Отказать гостю в этой просьбе — значит признать, что есть что прятать.

Дайрон на троне улыбается.

— Гость просит, — говорит он. — Дом отвечает.

Он встаёт и уходит в арку за тронами. Зал ждёт. Я ищу глазами веер Лисаэль. Лисаэль пропала из зала после первого танца.

Дайрон возвращается и ведёт за руку женщину. На ней корона из теней, и тени в короне шевелятся. Вуаль спускается до подбородка. Платье чёрное, с глухим воротом.

По залу идёт шёпот:

— Королева вышла.

Аэлир смотрит на неё. Бокал в его руке клонится, вино подбирается к краю. Ей он кланяется ниже, чем Дайрону.

— Ваше величество. Светлый Двор приветствует королеву Подземья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я рада гостю Светлого Двора, — отвечает женщина под вуалью.

Под краем вуали, у висков, видны кончики ушей в серебряных кольцах. На слове «рада» кончики вздрагивают, и кольца звякают.

«Это не королева, — говорю я в связь. — Это Лисаэль».

«Уверена?»

«Я смотрю на эти уши со вчерашнего утра».

Дайрон ведёт «королеву» в танец. Аэлир следит за каждым её шагом. Весь зал смотрит на неё.

Я смотрю на зал.

У стены, среди служанок с подносами, стоит Шайра в вуали, перчатках и с глухим воротом. Все смотрят на королеву. Шайра смотрит на посла.

Танец кончается. Дайрон отпускает руку «королевы», берёт бокал с подноса и оборачивается. Поверх голов, через весь зал, он находит глазами меня и поднимает бокал в мою сторону.

Я киваю ему.

Дэвиан уводит меня вниз, в грибной сад. Огромные шляпки светятся голубым, под ними ходят пары. Гхола с подносом предлагает вино. Я беру бокал и поднимаю голову.

На своде над садом горят кристаллы: изогнутая ручка и ковш.

— Что это? — спрашиваю я.

— Ковш Королевы, — говорит гхола и моргает перепонками.

В первую ночь при Зимнем Дворе я искала Ковш над башней и нашла чужие звёзды. Здесь его выложили кристаллами, звезда к звезде.

Королева видела наше небо.

Дэвиан берёт меня за руку и ведёт вверх по узкой лестнице, на балкон над садом. Здесь пусто. Снизу поднимаются музыка и голубой свет.

— Он целовал тебе руку, и не раз, — говорит Дэвиан.

— По обычаю.

— Он предлагал тебе вернуться домой.

— Словами.

— Ты хотела.

Через связь он чувствует меня раньше, чем я успеваю соврать.

— Всего миг, — говорю я.

Дэвиан останавливается у перил. Снизу доносится музыка, над нами мерцает Ковш Королевы.

— Когда Аэлир заговорил о Земле, ты не сразу ему ответила.

Я опираюсь локтями на холодный камень.

— Я вспомнила свою квартиру. Улицу под окнами. Даже дурацкий фонарь, который всё время мигал. — Улыбаюсь и тут же отвожу взгляд. — Мне на секунду захотелось домой. Разве это странно?

Он молчит. Смотрит куда-то поверх моей головы, стиснув челюсти.

— Я видел, как он на тебя смотрел, — произносит наконец. — И хотел свернуть ему шею.

— Я заметила. Особенно когда ты принялся говорить за меня.

Дэвиан поворачивается ко мне.

— Я боялся, что ты согласишься.

Этого признания я не ожидала. Злость понемногу проходит.

— Тогда надо было спросить. Я ведь стояла рядом.

Он опускает глаза, проводит большим пальцем по краю нагрудного кармана. Что-то собирается сказать, но передумывает.

— Я не обещаю, что перестану ревновать, Ева.

— И не надо. Только не путай ревность с правом распоряжаться моей жизнью.

Он усмехается, но спорить не пытается.

Некоторое время мы молча слушаем музыку. Потом Дэвиан протягивает руку ладонью вверх.

Я вкладываю в неё свою.

— Аэлиру я ничего не обещала, — говорю я.

Его пальцы смыкаются вокруг моих.

— Я слышал.

— Вот и не придумывай за меня остальное.

— Твой дом лежит у меня в нагрудном кармане, — говорит он.

Я кладу ладонь ему на грудь. Под тканью звякают ключи.

Гости расходятся под утро. Матроны уходят первыми, за ними Дома. Аэлир прощается с Дайроном, кланяется пустому трону и идёт к выходу мимо нас.

Он задерживается рядом со мной и наклоняется к самому уху.

— На рассвете право гостя кончится, — шепчет он. — Бегите, Авелин.

Я замираю. Откуда послу Светлого Двора известно моё настоящее имя? Я ведь ему его не называла.

Глава 23

Ева

Право гостя кончается с первым колоколом.

После шёпота Аэлира Дэвиан решает уходить до колокола. Дайрон даёт нам воинов, и мы спускаемся в нижний туннель. Впереди идёт свита «королевы»: воины и женщина в короне из теней. Тени в короне шевелятся, вуаль спускается до подбородка. У развилки её дорога уходит налево, к Бездне. Наша — направо, к последнему мосту, где ждёт Моррис.

«Он отправил её нашим туннелем нарочно», — говорю я в связь.

«Дайрон хочет увидеть, кто за ней придёт».

«Почему Дайрон просто не задержал посла?» — спрашиваю я.

«Пока действует право гостя, посол неприкосновенен. Аэлир уже покинул бал».

«Но король ведь понимает, что светлые готовят нападение?»

«Подозревает. Только не знает, где они прячутся и сколько их. Поэтому Лисаэль идёт под охраной. Дайрон рассчитывает, что за королевой они выйдут сами».

«А если он ошибся?»

«Тогда его воины заплатят за ошибку».

Дэвиан идёт рядом. Ключи у него в нагрудном кармане звякают на каждом шаге.

— Ты говорил кому-нибудь моё имя? — спрашиваю я вслух.

— Нет.

Он отвечает не думая.

— Тогда кто?

— Это я спрошу у первого светлого, которого возьму живым.

Колокол бьёт.

Звук идёт из толщи камня над головой, и туннель гудит. Воины дроу останавливаются. Руны на развилке гаснут разом.

Из темноты свистит стрела и входит в горло воину рядом со мной. Другая звенит о камень у моего виска, и я успеваю разглядеть зазубрины на железном наконечнике.

Дэвиан толкает меня к стене и встаёт впереди. Ножи уже у него в руках.

Из бокового хода выходят светлые в серых плащах, под плащами блестит золото, у некоторых в руках арбалеты. Слева, на дороге «королевы», кричат дроу и лязгают клинки. Светлые бьют по обе стороны развилки разом.

Дэвиан идёт им навстречу.

Одного он режет под рёбра. Другой бьёт мечом. Дэвиан уходит в сторону, лезвие вспарывает ему рубашку на боку, и ткань темнеет. Дэвиан вонзает нож светлому в горло. Арбалетчик стреляет. Стрела чиркает Дэвиана по предплечью, кожа вокруг раны чернеет и дымится. Дэвиан шипит сквозь зубы и перехватывает нож левой рукой.

Воины дроу рубятся у входа в боковой ход. Из-за поворота выскакивает Моррис: в одной руке крюк, в другой фонарь, жук за стеклом бьётся о стенки.

— Я вас у моста жду, — орёт он, — а вы тут пляшете!

Крюк цепляет арбалетчика за лодыжку. Моррис дёргает, светлый падает лицом в камень, и Моррис садится ему на спину.

— Этот мой!

Чужая рука хватает меня сзади за левое запястье и выкручивает его за спину. Лезвие ложится мне на горло. Я замираю.

— Мастер Теней! — кричит светлый над моим ухом. — Ещё шаг!

Дэвиан оборачивается.

Кровь у него на боку, на руке, на скуле. Глаза чёрные целиком. Он смотрит на светлого, и голос у него тихий.

— Тронь её — и умрёшь.

Светлый слышит слово фэйри. Пальцы на моём запястье вздрагивают.

— Я её уже держу.

Тени лежат у меня на щиколотках. Я шепчу им:

— Держите его.

Они поднимаются по моим ногам, по спине, по плечу и обвивают его руку с ножом. Рывок. Лезвие уходит от горла. Я бью локтем назад, в мягкое, и падаю на колени.

Нож Дэвиана свистит у меня над головой.

Светлый хрипит за спиной и валится на камень.

Слева кто-то кричит на языке дроу:

— Королеву ранили!

Мы бежим к развилке. На левой дороге лежат мёртвые светлые и воин дроу. Женщина в короне сидит у стены. Вуаль сорвана, корона из теней тает и стекает с волос на плечи. Из плеча торчит стрела.

Лисаэль.

Она поднимает голову. Лицо у неё серое, губы сжаты.

— Жива, — говорит она.

Я смотрю на её уши. Кольца висят ровно.

Она ловит мой взгляд, и уголок её рта дёргается.

— Они шли за королевой, — говорит она тихо. — Теперь они ищут королеву во мне.

Воины поднимают её на руки и уносят к дворцу. На камне остаются тёмная лужа и обрывок вуали.

Моррис притаскивает пленного за ворот. Светлый молодой, губа у него разбита, на вороте вышито солнце. Моррис ставит его на колени и держит за волосы.

Дэвиан садится перед ним на корточки. С его пальцев капает кровь.

— Кто дал вам её имя?

Светлый смотрит на меня. Разбитый рот улыбается.

— Тот, кто слышит её каждый день.

Секунду я смотрю на Дэвиана. Он слышит меня каждый день и каждую ночь, изнутри, вторым сердцем.

Потом я думаю о Розалин. Каждое утро она приносила мне поднос и выслушивала мою ругань: на платья, на холод, на Совет. Она может лгать. Она служила всем девяноста одной.

Я заправляю за ухо прядь, выбившуюся из-под гребня.

— Кого ещё вам велели взять? — спрашивает Дэвиан.

— Королеву. Ту, что танцевала с королём дроу.

— Кто велел?

Светлый молчит. Дэвиан ждёт. Светлый молчит дальше, и кровь с губы капает ему на ворот, на вышитое солнце.

— Отдай его мне, — говорит Моррис.

— На выкуп? — спрашивает Дэвиан.

— На память.

Моррис подносит фонарь к лицу пленного. Жук за стеклом затихает. Жёлтые глаза Морриса блестят.

— Знаешь, наземница, почему я светлым дорогу вниз не продал? — говорит он мне, а смотрит на пленного. — Дикое Племя жило в норах над рекой: дети, старики, моя мать. Я ушёл на торг, а когда вернулся, над рекой лежал пепел. В пепле валялись наконечники, и на древках было солнце.

— Кто-нибудь уцелел? — спрашиваю я.

— Я. — Моррис улыбается, и надрез на левом ухе дёргается. — Я везучий.

Он отпускает волосы пленного и вытирает ладонь о штаны.

— Его — королю, — говорит он воинам дроу. — Пусть торгуется. А я схожу наверх, гляну, кто ещё идёт по нашему следу. И сколько там наверху набралось.

Он уходит в правый туннель. Свет жука прыгает по стенам и пропадает за поворотом.

Сторожка у последнего моста — каменная клетушка с лавкой и бочкой воды. Я сажаю Дэвиана на лавку и стягиваю с него рубашку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Порез идёт по рёбрам слева, неглубокий, и ещё сочится. Ожог на предплечье хуже: кожа по краям почернела, в середине вздулись пузыри. Я рву нижнюю юбку на длинные полосы.

— Ты встал между мной и арбалетом, — говорю я.

— Да.

— Ещё раз так сделаешь, и я сама тебя зарежу.

— Это обещание?

— Обещание наземницы. Мы лжём.

Я лью воду на ожог. Он резко шипит от боли, но продолжает держать руку на весу. Я обматываю предплечье, потом встаю между его коленей и обматываю рёбра. Чтобы завести полосу за спину, мне приходится его обнять. Я чувствую его дыхание на шее.

Я затягиваю узел.

Он берёт меня пальцами за подбородок и целует.

Его губа разбита, и поцелуй отдаёт солью крови. Он крепко обнимает меня, потом берёт за руку — и замирает.

На левом запястье у меня синяки от пальцев светлого: пятна в ряд и ещё одно с другой стороны, от большого пальца. Они уже налились лиловым.

Дэвиан отпускает мои руки. Берёт левую в обе ладони и подносит к губам.

Он целует пятна одно за другим, едва касаясь кожи. Тени соскальзывают с пола и укрывают мне запястье. Последним он целует пятно с другой стороны и прижимается к запястью лбом.

Я плачу.

Слёзы бегут сами и капают ему на волосы. Он поднимает голову.

— Больно?

— Целуй, — говорю я. — Целуй ещё.

Он целует ещё.

Дверь сторожки распахивается. На пороге стоит Моррис с фонарём. На плечах у него лежит снег.

Он стряхивает снег на камень.

— Наверху прошло почти шесть недель. До Долгой ночи — девять дней.

Глава 24

Ева

Связь по своей воле заключают у расколотой Чаши, без одежды и без оружия, а свидетельницей у нас становится молчаливая Шайра.

Об этом я узнаю через час. Пока я сижу на скамье в сторожке у моста, снег с плеч Морриса тает на камне, а у меня в голове стучат сроки.

— Девять дней, — говорю я.

— Девять дней наверху, — поправляет Моррис. — Внизу это сутки с хвостом. Дальше хоть бегом беги, Долгая ночь вас догонит.

Дэвиан сидит на полу у моих колен. Повязка из моей нижней юбки проступает у него на рёбрах розовым. Он смотрит на фонарь Морриса, где жук ползает по стеклу.

— В Долгую ночь меня ждут у Слезы, — говорю я. — На Связывание.

— Да.

— На то самое, после которого девяносто одна вернулась туда, откуда пришла.

Он поднимает на меня глаза, чёрные целиком.

— Да.

Второе сердце у меня под рёбрами сбивается с шага. Его сердце. Дэвиан кладёт ладонь мне на колено, и теперь сбивается моё.

Дверь сторожки скрипит. На пороге стоит Лисаэль. Левая рука у неё на перевязи, на плече сквозь чёрный шёлк проступает кровь. В правой она держит веер.

— Король дроу шлёт гостям вопрос, — говорит она. — Что вы сделаете с девятью днями?

— Наверху меня свяжут у Слезы, — говорю я. — Силой.

Лисаэль закрывает веер о ладонь.

— Связанного по воле силой уже не свяжешь.

Кончики ушей у неё неподвижны. Серебряные кольца молчат.

Я смотрю на Дэвиана. Он смотрит на Лисаэль.

— Связь пары, — говорит он.

— Её начало вы носите оба, это слышит весь дворец. Принять её по воле можно у расколотой Чаши. Без одежды, без оружия и без подарков: подарок обязывает, а у Чаши вы обязаны только друг другу. Сначала хлеб с рук, потом имена, потом тела, и всё при свидетеле. Обряд длится сутки.

— Неделя наверху, — говорю я. — И до Долгой ночи у нас останется два дня.

— Два дня нам хватит, — говорит Дэвиан. Голос у него ровный, а желвак ходит.

Я встаю. Колени дрожат, и я упираюсь ладонью ему в плечо.

— Свяжись со мной, — говорю я.

Его тени лежат на полу головой вниз, к Бездне. Здесь они слушают её. Несколько теней отрываются от камня и ползут к моим сапогам.

Сам он молчит.

— У фэйри связь берут один раз за всю жизнь, наземница, — говорит Лисаэль. — Скажет он «да» сейчас, при мне, — это признание. Навсегда.

Дэвиан встаёт. В тесной сторожке ему приходится пригнуть голову под балкой. Смотрит он на меня.

— Да, — говорит он.

Я сглатываю.

— Это ты мне сейчас в любви признался?

— Я сказал «да».

— Повтори.

— Да.

Моррис фыркает и отворачивается к фонарю. Лисаэль раскрывает веер.

— Я бы могла пойти свидетелем, — говорит она. — Но свидетель стоит у Чаши до конца, а у меня в плече дыра. Пойдёт Шайра. Она уже ждёт.

Гребень Морвен я вынимаю из волос, заворачиваю в платок и кладу в сумку, к жетону светлого. Сумку отдаю Моррису.

— Хранение сегодня бесплатно, — говорит он. — Запомни этот день.

* * *

Расколотая Чаша — тот самый камень, что в ночь перед балом шептал мне «Авелин». Её половины чуть разошлись, а между ними по камню пролегла трещина, из которой тянет холодом.

Я опускаюсь на корточки, чтобы рассмотреть линию в чёрном стекле. У самого основания ниши она раздваивается и обводит знакомый рисунок: корень в кольце льда. Такой же я видела в Зале Эха. Между плитами остаётся узкая прозрачная полоска, и сквозь неё я различаю что-то белое, похожее на переплетённые корешки. Они лежат неподвижно, без света, а на концах у них — крошечные закрытые почки.

— Корень Зимы? — вырывается у меня.

Шайра, стоявшая у пустого трона, подходит бесшумно. Её перчатка ложится на чёрное стекло, не касаясь того, что под ним.

— Он спит, — шепчет она. — Оставь его. Сегодня вы пришли за другим.

Шайра бесшумно отступает. Я встаю. Внизу, за стеклом, ничего не меняется.

Троны пустуют. Шайра стоит у стены, между нишей и пустым троном королевы, в вуали, с глухим воротом, в перчатках, с клинком в чёрных ножнах. В руках у неё глиняная тарелка, на тарелке тёмная лепёшка.

Одежду мы оставляем у входа в нишу.

Я расшнуровываю платье, но пальцы не слушаются, и я начинаю сердиться. Платье падает к ногам, за ним рубашка. Осколок из-под левой манжеты я заворачиваю в рукав и кладу сверху. Шайра провожает осколок глазами. Над вуалью у неё сужаются веки, и она кивает мне одной.

Дэвиан раздевается молча. Ножи он вынимает отовсюду: из сапог, из рукавов, из-за пояса, из-за ворота. Ряд на полу растёт.

— Ещё один, — говорю я.

Он заводит руку за спину и вынимает ещё один, из-под лопатки.

Ключи от моей квартиры он достаёт из нагрудного кармана и кладёт поверх сложенной рубашки, подальше от ножей.

Потом он трогает повязку на рёбрах и смотрит на Шайру.

— Повязку оставь, — говорю я. — Это моя юбка.

Шайра кивает и ему.

Мы стоим голые у трона короля дроу. Мне холодно и жарко сразу. Чёрное стекло пола студит ступни. Его взгляд греет всё остальное.

Шайра показывает рукой в перчатке: мне — к левой половине Чаши, ему — к правой. Между нами трещина.

— Две стороны, — говорю я.

Эти слова я уже говорила однажды, на Совете, у ледяного постамента.

Дэвиан смотрит на меня через трещину. Взгляд спускается к шее, к груди, ниже и медленно возвращается к глазам. Тени у его ног поднимают головы.

Шайра несёт тарелку к Чаше.

Воздух над трещиной вспыхивает фиолетовым. В ту же секунду из-под глухого ворота Шайры пробивается серебро, тонкая полоска света над ключицей. Шайра прижимает ворот пальцами. Свет гаснет.

Наверное, так камень встречает свидетельницу.

Шайра ставит тарелку на край моей половины и отступает к стене.

Лепёшка ещё тёплая. Я ломаю её, корка хрустит, из мякиша поднимается пар. Испекли её из грибной муки с горькими травами. Я кладу кусок на ладонь и протягиваю руку через трещину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дэвиан долго смотрит на мою ладонь.

Потом наклоняется и берёт хлеб губами, с моих пальцев. Зубы задевают кожу. Клыки у него длиннее, чем минуту назад. Он жуёт, глотает и слизывает крошку с моего большого пальца, с того, что порезан зазубринами у круга.

Второе сердце под рёбрами сперва сбивается и ускоряется, потом начинает биться в такт моему.

Теперь у нас один удар на двоих.

Я ахаю. Он закрывает глаза.

Тени отрываются от стекла, все разом. Здесь они слушают одну Бездну, а сейчас ползут ко мне через трещину и обвивают мне щиколотки.

— Принято, — шепчет Шайра от стены.

Я облизываю губы.

— Авелин, — говорю я.

Дэвиан замирает. Тени на щиколотках сжимаются.

— Ты отдаёшь мне своё имя сама, — говорит он.

— Сама. Так меня звала бабушка. Теперь оно и твоё.

Он молчит долго. Желвак ходит у него под кожей.

— У меня есть только Дэвиан, — говорит он. — Это имя мне дали в лечебнице. Настоящее лежит подо льдом. Найдёшь его — оно твоё.

— Ты обещаешь?

— Да.

Шаг через трещину мы делаем вместе.

Из глубины мне в ступни бьёт холод и тут же пропадает: Дэвиан ловит меня за талию, и я впечатываюсь в него, тело к телу. Он ледяной. Я горю. Повязка у него на рёбрах шершавая, и я ощущаю её и животом, и порезом под ней.

Его пальцы холодят мне поясницу, а поясница обжигает ему пальцы, и обе стороны достаются мне.

— Дэвиан…

— Да. — Голос у него хриплый. — Всё. Твоё и моё.

Он целует меня. Сначала осторожно, над трещиной, над пустотой. Потом запускает руку мне в волосы, запрокидывает мне голову, и осторожность кончается. Он целует жадно, из груди у него поднимается рык, и этот рык отдаётся у меня в рёбрах и снаружи, и изнутри.

Обряд на равных. Это я помню. И первой протягиваю ладони.

— Моя очередь, — говорю я.

Наши пальцы смыкаются над трещиной в Чаше. Второе сердце под рёбрами ускоряется, а затем входит в такт моему. Через связь я чувствую его тепло, его силу — и вдруг холод, который стоит у него под ключицей.

Страх. Не за себя — за меня.

Я опускаю глаза на рубец.

— Что это?

— Клятва, которую я дал Совету. Спроси — и отвечу.

Я молчу. Мы только что выбрали друг друга перед камнем и свидетельницей. Если сейчас услышу всё, эти слова уже нельзя будет забрать обратно.

— Наверху, — говорю я.

— Ева…

— Наверху. И я сама задам вопрос.

Он кивает. Я снова сжимаю его ладони — не чтобы удержать, а чтобы он почувствовал мой выбор.

В голове звучит его голос, без звука, только для меня: «Авелин».

Шайра всё это время стоит у стены.

В дверь стучат.

— Наверху прошла неделя, — говорит Моррис из-за двери. — Поздравляю. Выходите.

Дэвиан быстро одевается, собирает ножи у входа, прячет их один за другим и поправляет ремень. Ключи от моей квартиры возвращаются в его нагрудный карман.

Я надеваю плащ и прячу осколок обратно под левую манжету.

Шайра подходит ко мне.

Она встаёт совсем близко. Над вуалью у неё тёмные глаза, и в них отражаюсь я, растрёпанная, с искусанной шеей.

— Ты хочешь домой? — спрашивает она.

Спрашивает она шёпотом, ровным, за которым не слышно голоса.

Я думаю о квартире на седьмом этаже, о чайнике, о бабушкиной даче и о ключах, которые сейчас звякают в кармане у мужчины за дверью.

— Уже сама не знаю, — говорю я.

Шайра смотрит на меня долго.

— Одна женщина когда-то выбрала Тьму, — говорит она. — Тебе тоже придётся выбирать.

— Какая женщина?

Пальцы в перчатке ложатся на глухой ворот. Шайра наклоняется к самому моему уху, и шёпот становится ещё тише.

— Кто назовёт королеву не вовремя, тот её убьёт.

Она отступает к стене, на своё место, между нишей и пустым троном.

Я стою со шнурком в пальцах и думаю о Лисаэль с дырой в плече, о короне из теней, о светлых в серых плащах поверх золота, которые охотились за королевой и подстрелили подставную. О том, сколько ртов сейчас хотят произнести одно имя.

Дэвиан возвращается в нишу. Рубашка у него распахнута до пояса, ремень ножен он застёгивает на ходу. Он встаёт у Чаши, между половинами, над трещиной.

— Идём, — говорит он. — Моррис торопит.

Я делаю шаг к нему.

Второе сердце под рёбрами начинает биться в такт моему и замирает там. У меня в груди раздаётся щелчок, и связь замыкается.

Из трещины поднимается голос, низкий, на весь зал:

— Двое.

Шайра у стены вздрагивает.

Я смотрю на Дэвиана, на его грудь в распахнутой рубашке.

Вокруг рубца у него проступает иней. Он ползёт от ключицы вниз по краю шрама и блестит в свете грибов.

Дэвиан опускает голову, видит иней и застёгивает рубашку раньше, чем я успеваю спросить.

Глава 25

Ева

Мы покидаем Подземье без королевы, с тайной связью и с инеем на его груди.

Рубашку Дэвиан застёгивает до горла. Я кладу ладонь ему на грудь поверх ткани, и холод проходит сквозь шёлк мне в пальцы. Через связь он приходит ещё раз, изнутри: ледяная точка под ключицей и белая полоса вниз по рубцу.

— Тебе холодно, — говорю я.

— Холодно.

— Что у тебя на груди?

— Иней.

— Откуда?

Дэвиан накрывает мою ладонь своей. Пальцы у него ледяные.

— Ты сказала: наверху, — говорит он. — Наверху я отвечу.

Я убираю руку. Трусиха с отличной памятью. Я дую ему на пальцы и прячу их себе под плащ, к рёбрам. Он вздрагивает. Тени обвивают мне щиколотки и остаются там.

— Грей, — говорит он тихо.

В тронный зал входит Дайрон. Он поднимается по ступеням и садится на свой трон. Второй трон пустует, и левую руку король кладёт себе на колено. Лисаэль встаёт у подножия, рука на перевязи, веер закрыт.

— Камень сказал «двое», — говорит Дайрон. — Весь дворец слышал. Красивых речей от меня не дождётесь, так что перейду к делу. Королева не покидает Подземья до рассвета после Долгой ночи, а попытка у вас одна.

Говорит он Дэвиану, а смотрит поверх наших голов, на дверь, где ждут Моррис и Шайра.

— Я помню условия, — говорит Дэвиан. — И свою клятву найти виновного тоже.

— Помни. — Дайрон чуть наклоняет голову. — Клятвы фэйри я люблю. Они честнее моих.

Лисаэль у подножия трона раскрывает веер и прячет за ним улыбку.

* * *

Моррис ведёт нас к кругу короткой дорогой.

— Вниз вы шли длинной, потому что искали, — говорит он. — Наверх Дикое Племя ходит норами. Час здесь, полдня там. Короткую дорогу оплатил король дроу. Он хочет, чтобы вы успели.

— Куда успели?

— Этого король не сказал. Я промолчал и поэтому до сих пор жив.

Шайра идёт за нами. Я то и дело оглядываюсь на неё.

— Шайра тоже наверх? — спрашиваю я.

— Она хочет посмотреть на вашу Слезу, — говорит Моррис.

Шайра молчит. Пальцы у неё на вороте.

Сумку я забираю у Морриса на ходу. Гребень Морвен разворачиваю из платка и закалываю у виска. Жетон светлого лежит на дне, я нащупываю его пальцами и затягиваю ремешок.

Норы тесные. С потолка свисают корни, земля сыплется за ворот. Фонарь Морриса качается впереди, жук внутри ползает кругами. Каждая минута здесь стоит наверху куда дороже, и я прибавляю шаг.

Круг открывает моя кровь. Дэвиан протягивает мне нож рукоятью вперёд, я колю палец и прижимаю его к последней ступени. Руны вспыхивают фиолетовым. Земля над нами расходится.

Снег.

Белый свет режет глаза, мне и ему. Ветер бьёт в лицо колючей крупой. Над обрывом висит серое небо.

Тени Дэвиана вскидываются у него под ногами и возвращаются к нему, все разом. Он выдыхает долго, со всхлипом, и сжимает кулаки. Пара теней так и остаётся у меня на щиколотках.

У круга горит костёр. Рядом на поваленном стволе сидит Клео, в каждой руке по ножу. Лицо у неё обветрено до красноты, волосы сбились в колтун, плечо перетянуто старой повязкой.

Она встаёт.

— Смертная, — говорит она.

— Клео.

Она смотрит на Дэвиана, на меня, на Морриса с фонарём. На Шайре в вуали её взгляд задерживается.

— С Самайна они лезли к кругу, — говорит Клео. — Их всех больше нет.

Она снимает с пояса шнур. На нём гроздью висят серебряные жетоны и звякают на ветру.

— У каждого вот это.

Я беру шнур. Жетоны холодные. На каждом морозный узор: ветки инея сходятся к круглому просвету в середине.

Такой же жетон лежит у меня в сумке, с лучника у обрыва.

Я смотрю на жетоны. Потом поднимаю глаза. Клео держит нож лезвием вверх, и в нём отражаюсь я: обветренные губы, тёмные волосы, у виска серебро гребня с ветками и просветом.

Я смотрю в отражение, и…

Дэвиан разжимает ладонь. С неё срываются синие искры и бьют в небо.

— Кто? — спрашивает Клео.

— Вариус, — говорит Дэвиан. — И с ним женщина.

Искры уходят на север, одна к Каспиану, другая к королю. Что в них, я слышу через связь, слово за словом.

«Формулу говорил Вариус. Взять под стражу».

Недодуманная мысль улетает вместе с искрами.

Клео убирает нож за пояс.

— Лошадей у меня много, — говорит она. — Светлым они больше без надобности. Метель кончилась. Если гнать, к ночи будем у Двора.

— Гоним, — говорит Дэвиан.

— Долгая ночь послезавтра. — Клео смотрит на меня. — Я не потеряла ни одного дня.

Мы гоним весь день. Наст держит копыта, ветер дует в спину. Моррис ругается на коня на языке Дикого Племени, конь отвечает ему тем же. Шайра сидит в седле прямо и держит поводья обеими руками. Клео едет рядом со мной, колено к колену, и молчит до самого вечера. Потом говорит:

— Ты вынула из меня железо. Я держала круг. Мы квиты, смертная.

— Квиты, — говорю я.

— Хорошо. — Она смотрит вперёд, на башни. — Теперь я могу тебя терпеть без долга.

Я смеюсь так, что конь шарахается.

* * *

К ночи мы у ворот Двора. На стенах горят факелы, на зубцах лежит иней. У ворот ждёт леди Морвен: коса уложена короной, на плечах серебряный плащ.

Она подходит к моему коню и снимает перчатки.

— Живая, — говорит она.

Морвен берёт мои руки в свои. Ладони у неё тёплые. Она касается пальцем гребня у моего виска.

— Носишь.

— Ношу.

Морвен улыбается. Потом поворачивается к гостям.

По ступеням сбегает Каспиан. Хвост светлых волос растрёпан, в руке кубок, вино плещет ему на пальцы. Он смотрит на Дэвиана, на меня, на наши руки. Дэвиан держит мою ладонь, и пальцы у нас переплетены.

— Наконец-то, — говорит Каспиан.

— Вариус? — спрашивает Дэвиан.

— Под стражей с полудня. Суд утром. — Каспиан салютует кубком. — Твоя искра чуть не спалила мне бровь.

Дэвиан смотрит на друга чуть дольше, чем надо. Каспиан замечает это и улыбается шире.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гостей из Подземья он ведёт в северное крыло. Моррис оглядывает ворота.

— Через кухню, я так понимаю.

— Через парадную, — говорит Каспиан. — Сегодня.

* * *

В покоях Дэвиана ничего не изменилось: на стене кривая карта с пустотой за южным обрывом, на столе ножи, кровать одна.

В первую ночь здесь я легла на самый край и до утра слушала, как он дышит. А теперь мы спим здесь вдвоём.

Дэвиан садится на край и расстёгивает манжеты. Пальцы у него замирают на верхней пуговице.

— Мне нужно рассказать тебе о клятве Совету, — говорит он.

Я подхожу и кладу ладонь ему на губы.

Губы у него холодные. Под ладонью он вдыхает, и через связь ко мне приходит всё сразу: страх за меня, злость на собственную клятву и упрямство. Он скажет, если я не остановлю его сейчас.

— Завтра, — говорю я. — Сегодня ты мой.

Он долго целует мою ладонь в середину, туда, где линия жизни.

— Твой.

Я расстёгиваю рубашку, пуговицу за пуговицей. Иней лежит у него на груди вокруг рубца. Я наклоняюсь и целую рубец ниже ключицы, там, где он теплеет с той ночи в обсидиановом доме. Иней тает под губами и проступает снова.

Он стонет сквозь зубы.

— Холодно? — шепчу я.

— Горячо.

Я толкаю его на спину и ложусь сверху, вся, животом к его животу. Грею. Тени вылезают из-под кровати и укрывают нас обоих. Он гладит мне спину, медленно, от затылка до поясницы, и под рёбрами я чувствую его ровное сердцебиение — будто наши сердца бьются вместе.

Он переворачивает меня на бок, лицом к себе, закидывает моё колено себе на бедро и берёт меня медленно, не отпуская моего взгляда. Я подаюсь навстречу, тороплю его. Его ладонь ложится мне на поясницу и держит.

— Тихо, — говорит он. — Не спеши.

Он делает это так медленно, что я кусаю его в плечо от злости и от жара сразу. Он смотрит мне в глаза до самого конца. Я шепчу его имя, когда уже не могу сдерживаться, и его дрожь приходит ко мне следом.

Засыпаю у него на груди, щекой на рубце.

Дэвиан

Она спит. Там, где лежит её щека, рубец тёплый. Под ключицей, в начале, лёд.

Иней - это клятва. На рассветном Совете перед отъездом я поклялся трижды вернуть её к Чаше к полуночи Долгой ночи. Сегодня внизу камень сказал «двое», и клятва услышала. Сосуд, который я обещал Совету, связан со мной. Клятва затягивается.

До полуночи Долгой ночи две ночи.

Ключи от её дома лежат в кармане рубашки на спинке стула. «Завтра», — сказала она и закрыла мне рот ладонью. Завтра суд.

Клео у круга спросила: «Кто?» Я ответил: «Вариус». Кровь пропустила это слово, потому что я в него верю. Завтра я повторю его перед Советом.

Мои тени лежат на ней и спят вместе с ней. Внизу они слушали Бездну, а слушались её.

Король дроу сказал, что королева не покидает Подземья.

Короли дроу лгут. Это первое, чему меня учит низ.

У ворот Двора нас встретила леди Морвен. На меня она взглянула мельком.

На Шайру она смотрела долго.

Глава 26

Ева

Лорда Вариуса судят в том же зале, где он резал мне палец.

Утро. Я открываю глаза, а Дэвиан уже одет и застёгнут до горла. Он стоит у окна спиной ко мне, за плечом у него висит кривая карта с пустотой за южным обрывом.

Он оборачивается.

— Ева. Уже завтра.

Где-то внизу бьёт колокол. В дверь стучат.

— Совет собрался, — говорит из-за двери Каспиан. — Вариуса уже привели.

Я смотрю на Дэвиана. Он смотрит на меня и ждёт.

— После суда, — говорю я.

Он медлит, потом подаёт мне платье.

Зимняя ткань на мне ровного серебра, от ворота до подола. Гребень Морвен я закалываю у виска.

* * *

В зале Совета всё по-прежнему: на ледяном постаменте стоит Слеза, полукругом тянется стол Совета. В первый день Вариус взял здесь мою руку и провёл лунным ножом по пальцу, и Слеза ответила багрянцем и инеем.

Лунный нож лежит на столе перед его пустым креслом.

Сам Вариус стоит посреди зала. Руки у него скованы серебром, по бокам стража. Подбородок он держит высоко.

Мне ставят стул у края стола, рядом с Дэвианом. Сосуд на суде — улика, а улику держат на виду.

Придворные оборачиваются на нас и шепчутся. Каспиан наклоняется к самому моему уху:

— Они спорят, кто из вас кого приручил. Почти все ставят на одного.

— На кого?

— На тебя.

Каспиан встаёт у нас за спинами. Клео стоит у двери, ножи у неё на поясе. Розалин с кувшином воды жмётся к стене. В дальнем углу, среди придворных, сидят гости из Подземья: Моррис с погасшим фонарём на коленях и Шайра в вуали.

Леди Морвен сидит напротив. Коса уложена короной, руки сложены на столе.

Старейшина с белой бородой встаёт и читает обвинение. Читает медленно, со всеми титулами Вариуса, со всеми его заслугами перед Зимой.

— Совет слушает Мастера Теней, — говорит старейшина.

* * *

— Четыре месяца я приводил ко Двору женщин с Земли, — говорит Дэвиан. — Девяносто одну. Каждый раз, когда одна из них исчезала, лорд Вариус говорил Совету: «Её вернули туда, откуда она пришла». И над каждой произносил: «Все вышли из Чаши и все в неё вернутся».

Он обводит взглядом стол и пустое кресло Вариуса.

— Это формула мёртвых. Каждое такое объявление — извещение о смерти, и все девяносто одна мертвы. Лорд Вариус знает, чья рука лила их кровь.

По залу идёт шёпот. Кто-то из придворных роняет кубок.

— Откуда Мастеру Теней это известно? — спрашивает старейшина.

— Внизу эти слова говорят над мёртвыми, — говорит Дэвиан. — Так мне сказала первая рука королевы дроу. И ещё. За эти месяцы у южного обрыва погибли мои разведчики: Тарн, Ильве, близнецы. Каждый погиб в ночь, когда лорд Вариус объявлял Совету о возвращённой.

Он называет имена ровно, и тени у его сапог при каждом имени вздрагивают.

Вариус поднимает подбородок выше.

— Мастер Теней говорит то, во что верит, — говорит он. — Кровь пропускает веру. Знание — дело другое.

— Тогда скажите вы, — говорит Дэвиан. — Вы знали, что значат эти слова?

— Я знаю, что значат слова Чаши. Их смысл — дело Чаши.

— Откуда у вас эти слова?

— Я сказал Совету то, что сказала Чаша.

Он говорит это гордо. Ложь я слышу кожей. Сейчас кожа молчит. Он верит.

Морвен поднимает голову. Она говорит тихо, с печалью:

— Чаша с лордом Вариусом не говорит.

Старейшины переглядываются. Кто-то выдыхает сквозь зубы. Старейшина слева от пустого кресла Вариуса отодвигает своё кресло.

Вариус бросает быстрый взгляд на Морвен, затем надолго задерживает его на Слезе, стоящей на ледяном постаменте.

— Тогда кто с вами говорит, лорд Вариус? — спрашивает Дэвиан.

Вариус молчит. Губы у него белеют.

Морвен складывает руки на столе и тоже молчит.

— Совет ждёт ответа, — говорит старейшина.

Вариус поворачивается ко мне.

— Е-е-ева, — тянет он. — Е-е-ева. Сосуд мутит вам головы, а вы…

Тени Дэвиана срываются с пола и бросаются Вариусу к горлу. Свет в зале темнеет.

«Пусть тянет, — говорю я Дэвиану. — Это имя для паспорта».

Тени замирают у горла старейшины. Ждут.

А в дальнем углу зала, среди гостей из Подземья, рука Шайры ложится на клинок.

Я вижу это и вспоминаю помост в тронном зале дроу. Муж Киры в ошейнике тёр там обсидиан, плевал на тряпку и тянул имя жены: «Ки-и-ира».

— Довольно, — говорит старейшина. — Совет решает.

Ладони старейшин ложатся на стол. Ладонь Морвен ложится последней.

— Лорда Вариуса держать в ледяной темнице до Долгой ночи. В Долгую ночь Совет скажет последнее слово.

Зал выдыхает. Шуршат рукава, звякают кубки, кто-то смеётся от облегчения. Дэвиан садится. Тени возвращаются к его сапогам, и часть из них ползёт ко мне.

Я смотрю на руки.

У дам Совета узкие запястья в серебряных рукавах. У фрейлин вдоль стены рукава тоже серебряные. На запястьях Розалин звякают серебряные кольца, когда она переставляет кувшин. Морвен сидит, сложив руки на столе, и серебро у неё доходит до самых пальцев.

Серебро носят все дамы Зимы.

— Связывание сосуда остаётся в силе, — говорит старейшина. — В Долгую ночь, у Чаши. Мастер Теней исполнит клятву.

Рука Дэвиана под столом ложится мне на колено и сжимает его. Через связь ко мне приходит холод, тот самый, из-под ключицы.

Клятва. Та, про которую я сказала «наверху».

Мы наверху.

Стражники снимают цепь Вариуса с кольца в полу. Дэвиан поворачивается к Каспиану.

— Кас, — говорит он тихо. — Ты продал её?

Каспиан впервые за всё утро перестаёт улыбаться.

— Нет, — говорит он. — Но кое-что я от тебя скрыл.

— Что?

Каспиан смотрит поверх наших голов, на стену, где стоит Розалин. Она держит кувшин обеими руками и смотрит в пол.

— Её, — говорит Каспиан. — Я люблю её, Дэвиан. И ищу, кто держит её имя.

Дэвиан долго смотрит на друга. Потом встаёт, кладёт руку ему на плечо и сжимает. Каспиан накрывает его руку своей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тени Дэвиана у моих щиколоток теплеют.

Стражники ведут Вариуса к выходу. Дорога лежит мимо края стола, мимо моего стула. Цепь звякает по полу.

Поравнявшись со мной, Вариус наклоняется. Стражник дёргает цепь. Вариус успевает.

— Спроси своего Мастера, какую клятву он дал Совету перед отъездом, — шипит он мне в лицо. — Спроси, куда он везёт тебя в Долгую ночь.

Глава 27

Ева

— Ты обещал ответить на всё, когда я спрошу трезвой, — говорю я. — Я трезвая.

Дверь его покоев закрывается у меня за спиной. Дэвиан стоит у окна. Свет со двора ложится ему на плечо и на половину лица.

В левом ухе у меня до сих пор стоит шипящий голос Вариуса. Весь суд я держала рукава серебряными. Держу и сейчас.

— Спрашивай, — говорит он.

Он остаётся у окна, я остаюсь у двери. Между нами стол с картами и кровать, в которой мы проснулись сегодня утром. Простыня с моей стороны сбита в ком.

Вопросы я сложила по дороге из зала Совета, пока Каспиан шутил про ставки, а Клео шла позади. Вопросы короткие. Больше я не вынесу.

— Ты дал Совету клятву вернуть меня к Чаше?

— Да. — Он отвечает сразу. — На рассветном Совете, перед отъездом. Трижды.

Тени у его сапог лежат смирно. Я жду, что они шевельнутся. Они лежат.

— Ты поцеловал меня под пыльцой, чтобы мне не отвечать?

Он медлит ровно столько, чтобы я снова увидела грибной зал: золотую пыльцу на его пальце, наш первый поцелуй и руку, которой он остановил меня. Он тогда поцеловал меня вместо ответа — и помнит это так же хорошо, как я.

— Да, — говорит Дэвиан.

Щёки у меня горят. Рукава остаются серебряными.

— Ты собирался её исполнить?

— Я искал в ней лазейку. Каждую ночь, пока ты спала. — Он смотрит мне в глаза. — Но не смог найти.

Этот ответ я слышу кожей. Зацепиться мне не за что: губы он не облизывает, уши у него не дрожат. Вся эта правда про меня.

Рукава темнеют. Графит ползёт от запястий к локтям, и остановить его мне нечем.

— Всё, — говорю я.

— Есть ещё одно. — Он отходит от окна. — Об этом ты не спросишь. Скажу сам.

Он расстёгивает рубашку, пуговицу за пуговицей. Рубец идёт от ключицы вниз, тёплый с той ночи в обсидиановом доме, когда я целовала его шрамы по одному. Вокруг начала рубца кожа белая. Иней лежит тонкими ветками с колючими краями. Позавчера он едва белел пятнышком, а сегодня расползся по груди.

— Если к полуночи Долгой ночи клятва останется неисполненной, я умру, — говорит Дэвиан. — Иней пройдёт по рубцу к сердцу. Это она. Клятва.

Я смотрю на белые ветки. Позавчера ночью я целовала их, они таяли у меня под губами и проступали снова. Я спросила, откуда холод. Он сказал: «Наверху я отвечу». Наверху мы второй день.

— Удобно, — говорю я. Голос садится, и я откашливаюсь. — Значит, выходов два. Я умираю у Чаши, или ты умираешь у моих ног. Выбирать мне?

— Выбор мой. Я его сделал.

— Какой?

— Тебя.

К Чаше он меня не поведёт. Завтра в полночь белые ветки дойдут до сердца, и ляжет он прямо здесь, у моих ног, с моими ключами в нагрудном кармане.

Жалость подождёт. Сейчас у меня злость, а со злостью легче стоять на ногах.

— Ты выбрал меня в первую ночь, — говорю я. — Под фонарём. Девяносто вторую.

Он вздрагивает. Тени у его сапог поджимаются.

— Ты знал всё это в грибном зале, — говорю я. — Знал у обсидиановой стены, когда стоял на коленях и спрашивал «можно». Знал у расколотой Чаши, когда кормил меня хлебом и говорил «да» при Лисаэль. Ты знал каждую ночь. И молчал.

— Ты сказала: наверху, — тихо говорит он. — Я ждал.

— Сказала. — Смех у меня выходит короткий. — Я трусиха с отличной памятью. Я откладывала, потому что боялась ответа. Ты молчал, потому что его знал. Чувствуешь разницу?

Он делает шаг ко мне.

— Стой.

Он останавливается. Тени — нет. Они текут по полу к моим ногам, и одна уже трогает холодом кожу над туфлей.

— Уйдите, — говорю я.

Тени отползают к его сапогам.

Под рёбрами у меня бьётся второе сердце. С обряда в нише за тронами оно бьётся там всегда, и сейчас оно частит, сбивается и холодеет. Это его страх. Я задерживаю дыхание и думаю одно слово: «Хватит». Думаю его, пока в лёгких есть воздух. Второе сердце стихает. Остаётся моё.

Дэвиан качается на месте. Ладонь поднимается к груди, к инею, и замирает на полпути.

— Ева. — Голос у него опускается до того тона, от которого стража у ворот встаёт смирно. — Останься.

— Паспортное имя. — Я поднимаю с пола сумку. — Для чужих в самый раз.

Под рубашкой у него звякают ключи. Мой дом лежит у него в нагрудном кармане с той ночи, когда я сама велела ему их носить. Рука у меня дёргается к его груди. Я её опускаю.

— Носи, — говорю я. — Своё слово я держу. Ты своё тоже. В этом вся беда.

Я выхожу и закрываю за собой дверь. Гребень Морвен царапает мне левый висок. Он сидит у меня в волосах с утра, с самого суда.

* * *

Клео живёт в западном крыле, над оружейной. Дверь она открывает с ножом в руке, смотрит на мои рукава, потом на лицо.

— Выгнал? — спрашивает она.

— Ушла.

Клео отступает в сторону. Комната у неё голая: койка, стол, точильный камень, на стене перевязи с ножами. За низкой дверью кладовая. Там полки до потолка, на полках склянки, пучки сухой травы, мотки шнура, а у стены кровать с резным изголовьем из чёрного дерева.

— Спать будешь там, — говорит Клео. — Склянки не трогай, в них яды. Отравишься — мне придётся тебя лечить, а лечу я хуже, чем травлю.

Я сажусь на край её койки. Клео садится на стол напротив, берёт точильный камень и нож.

— Рассказывай.

— Перед отъездом Дэвиан поклялся Совету вернуть меня к Чаше к полуночи Долгой ночи. Трижды.

Камень останавливается на середине лезвия.

— Ты знала? — спрашиваю я.

— Нет. Рассветный Совет закрыт для воинов. — Камень идёт дальше. — Дальше.

— Если клятва останется неисполненной, он умрёт. Иней дойдёт до сердца. Он сказал, что выбрал меня.

Клео долго точит. Камень шуршит по металлу, от рукояти к острию и обратно.

— Мастер привык принимать решения, — говорит она наконец. — Беда в том, что решает он всегда за всех.

Связь закрыта, а его боль всё равно доходит, глухая, слева, под ключицей. Я сижу на койке Клео и тру левую ключицу. Клео смотрит на мою руку и молчит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Розалин приходит после полудня. Стучит тихо и входит боком: на руках у неё ворох серебра.

— Платье к Долгой ночи, госпожа. Его шили ночами.

Она раскладывает платье на койке. Оно сшито из зимней ткани, белой до голубизны, с длинными рукавами, вырезом на спине до поясницы и подолом в пол, а по вороту вышит иней. Платье ещё никто не надевал, поэтому ткань сохраняет ровный серебряный оттенок.

Платье для Связывания. Совет шьёт его для сосуда.

— Наденьте, госпожа. Подол надо подогнать.

Я встаю. Розалин помогает мне снять рубашку, тянет серебро через голову, расправляет на плечах. Пальцы у неё дрожат, кольца на запястьях звякают. Клео у окна точит нож и смотрит на нас в отражении стекла.

— Рози, — говорю я. — Кто держит твоё имя?

Розалин замирает у меня за спиной. В стекле я вижу её лицо: рот открыт, губы шевелятся.

— Вода, — говорит она. — Вода сегодня ледяная, госпожа. Её носят из северного колодца, а там… там…

Губы у неё белеют. Она дышит часто и мелко. Дальше воды её не пускает.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда расскажи мне о платье.

Розалин всхлипывает. Слеза падает мне на голое плечо. Она поднимает руку и кончиками пальцев трогает гребень у меня в волосах. Трогает и отдёргивает руку.

— Серебро на этом платье греется от чужих рук, — шепчет она. — Оно слушает, госпожа.

Она опускается на колени и подкалывает подол, булавку за булавкой. Потом встаёт, кланяется и уходит, ни разу не подняв глаз.

Я стою посреди комнаты в чужом белом платье.

«Серебро здесь греется от чужих рук». Розалин сказала мне это в тот день, когда Морвен подарила мне гребень. Я решила тогда, что она говорит о зимней ткани.

Клео открывает рот.

Я прикладываю палец к губам.

Клео закрывает рот. Нож у неё в руке поворачивается остриём к двери.

Я вынимаю гребень из волос и несу к окну, к свету.

Серебро тёплое от моей головы. Морозный узор: ветки инея идут от краёв к середине и сходятся к круглому просвету. С осени я ношу его у виска и вижу ветки.

На первом курсе нас учили: смотри на то, что между линиями. Пустота — тоже рисунок. Лучшие логотипы прячут картинку в пустоте.

Я смотрю на просветы между ветками.

Они расходятся клиньями от круглой середины, узкие у центра и широкие у края. Пустота складывается в круг с лучами.

В солнце.

Та же печать, что на записке из кулака мёртвого светлого. Та же, что на белом вороте лорда Аэлира.

Я лезу в сумку. Жетон лучника лежит на дне, под запиской. Он серебряный, и ветки на нём тоже сходятся к просвету. Я поворачиваю его к свету, и вокруг круга проступают лучи из пустоты.

Клео подходит неслышно и смотрит через моё плечо. Потом идёт к сундуку у стены, достаёт шнур, и на шнуре звякают жетоны, снятые у круга. Она кладёт шнур на подоконник рядом с гребнем.

Узор один, и рука одна.

Клео поднимает на меня глаза. Губы у неё растягиваются, и я вижу зубы.

Я держу гребень на ладони и вспоминаю, где он слушал.

В обсидиановом доме, у меня в волосах, когда я рассказывала Дэвиану про бабушкину дачу и отдала ему настоящее имя. В тронном зале дроу, когда камень шептал это имя. На балу, когда Аэлир целовал мне руку и говорил: «Вы так похожи на неё». В конце бала Аэлир кланялся пустому трону и шептал мне моё настоящее имя.

Пленный светлый в туннеле на вопрос, кто дал им моё имя, ответил: «Тот, кто слышит её каждый день».

Я думала тогда о Дэвиане. Потом о Розалин.

Гребень подарила мне Морвен. Подарок обязывает. Вернуть его нельзя.

Я втыкаю гребень обратно в волосы, у левого виска, туда, где он сидит с осени.

— Красивый, — говорю я вслух. — Жалко будет потерять.

Клео медленно кивает и убирает шнур в сундук.

Платье для Связывания я снимаю сама.

* * *

Вечером я иду к гостям.

Он стоит у стены напротив двери Клео. Тени лежат на пороге поперёк, от косяка до косяка.

Я переступаю через них. Тени поднимаются и тянутся к моим щиколоткам.

— Уйдите.

Они отползают и снова ложатся на порог. Уходить совсем они отказываются.

Дэвиан смотрит на меня. Рубашка застёгнута до горла. Под ней белые ветки, и к вечеру их прибавилось: под ключицей у меня ноет сильнее, чем днём.

— Куда? — спрашивает он.

— К гостям.

Клео выходит следом и закрывает дверь.

— Клео, — говорит он.

— Я с ней, — отвечает Клео.

Я иду по галерее и до самого поворота держу спину прямой.

Морриса в северном крыле нет.

— На кухне, — говорит Клео. — С полудня обыгрывает конюхов в кости.

Шайра сидит у огня на низкой скамье, в вуали, перчатках и с глухим воротом. Чёрный клинок лежит у неё на коленях, в руке промасленная тряпка. Тряпка идёт вдоль лезвия от рукояти к острию, раз за разом.

— Можно? — спрашиваю я.

Шайра кивает, не поднимая головы.

Я сажусь на другой край скамьи. Клео остаётся у двери. Я вынимаю гребень и расчёсываю волосы, прядь за прядью, от макушки вниз. Серебро слушает каждый шорох.

Я напеваю.

Это бабушкина колыбельная. Бабушка пела её мне на даче, когда за окном шумели сосны, и пела со словами, на чужом языке, которого сама не понимала. «У нас в семье её пели всегда», — говорила она и гладила меня по голове. Слов я не помню. Мелодию помню до последней ноты.

Строка за строкой мелодия идёт ровно, Шайра водит тряпкой по клинку.

Потом я нарочно беру ноту ниже и фальшивлю.

Тряпка останавливается.

Шайра, не поднимая головы, напевает эту строку. Тихо, сквозь вуаль, на одном выдохе. Ноту она берёт там, где её брала бабушка.

Потом она замолкает. Пальцы в перчатке ложатся на ворот.

Гхола в обсидиановом доме спросил меня, что я вою. Моррис сказал, что от такой колыбельной сбежал бы из колыбели. Ни один из них эту песню не узнал.

Я расчёсываю следующую прядь. Гребень идёт ровно, рука тоже, я за этим слежу.

Я молчу. У меня в пальцах серебро, и оно слушает.

— Доброй ночи, — говорю я и встаю.

Шайра кивает огню.

На обратном пути Клео косится на меня.

— Зачем? — спрашивает она одними губами.

Я качаю головой.

Он стоит там же. Я снова переступаю через тени. На этот раз я молчу, и одна тень успевает тронуть мою щиколотку холодом и отпустить.

* * *

Ночью я лежу в кладовой Клео, на кровати с чёрным изголовьем, среди склянок с ядами. Платье для Связывания висит на крюке у двери и белеет в темноте. Гребень я оставила на столе у Клео, в соседней комнате.

Связь закрыта. Под рёбрами стучит одно сердце, моё.

Но его боль доходит, тупая, слева, под ключицей. Каждый раз, когда она подрастает, я ворочаюсь, и кровать скрипит.

В полночь Клео заглядывает ко мне, уже в плаще.

— Обход, — говорит она. — Запрись за мной.

Я встаю и задвигаю бронзовый засов. Возвращаюсь в кладовую, ложусь и смотрю в потолок.

* * *

Дэвиан

Петли на её двери бронзовые, засов тоже. Я смотрю на эти петли с вечера.

Мои тени лежат у неё на пороге. Я их туда не посылал. Они ушли от меня сами, когда за ней закрылась дверь, и легли поперёк, от косяка до косяка. Однажды осенью они уже так лежали: в ночь, когда раскололись и половина выбрала её.

Связь молчит.

С обряда её сердце стучит у меня под рёбрами каждую минуту. С полудня там пусто. Она закрыла связь со своей стороны. Ко мне от неё идёт одна пустота.

Мою боль она слышит. Это я знаю: каждый раз, когда иней подрастает, за дверью, в кладовой Клео, скрипит кровать.

Иней колет при каждом вдохе. К ночи ветки спустились на рёбра.

Вечером она переступала через мои тени. Сначала сказала им «уйдите». Потом промолчала, и одна тень успела коснуться её щиколотки. Весь вечер я снова и снова вспоминаю это мгновение.

В полночь Клео выходит в плаще. Проходя мимо, она останавливается.

— Мастер.

— Клео.

— Если собираешься умереть у этой двери, — говорит она, — умирай тихо. Ей надо выспаться.

Она уходит. Я стою.

Стоянием клятву не снимешь. Клятву Совету может снять тот, кто стоит над Советом.

— Лежите здесь, — говорю я теням.

Они и так лежат. Я иду к королю.

Кайрен не спит. Он сидит у огня в кресле с высокой спинкой, в простой рубашке, без короны. Лира сидит на подоконнике с книгой на коленях. Когда я вхожу, она закрывает книгу, смотрит на мою ладонь у груди и молчит.

— Этой осенью ты уже стучал ко мне ночью, — говорит Кайрен. — И вот снова.

— Уже зима, мой король.

Угол рта у него дёргается.

— Садись.

— Сначала вопросы. Вопрос за вопрос.

Кайрен долго смотрит на меня. В глазах у него отражается огонь.

— Начинай.

— Кто принёс тебе сосуды?

— Программу сосудов принесла мне Хранительница, — отвечает Кайрен. — Приказы подписывал я. Своего решения не отрицаю.

Лира встаёт с подоконника, подходит и кладёт ладонь ему на плечо. Кайрен накрывает её ладонь своей.

Хранительница. Морвен, которая первой вскочила на Совете, когда Вариус резал Еве палец, которая дарит гребни и улыбается Еве по-матерински.

— Мой вопрос, — говорит Кайрен. — Девушка знает о твоей клятве?

— С полудня.

— И ушла от тебя.

— Это не вопрос, мой король.

— Это я вижу по тебе.

Я стою прямо. Иней под рубашкой хрустит, когда я вдыхаю.

— Мой вопрос. Что Хранительница сказала тебе о сосудах?

— Она сказала: Чаша ищет кровь, которая вернёт Зиме детей. — Кайрен смотрит в огонь. — За сто лет у Зимы родилась только моя дочь. Остальные Дома по-прежнему угасают. Я поставил печать.

— Девяносто одна ушла в Чашу.

— Совет объявлял: её вернули туда, откуда она пришла. — Голос у короля тяжелеет. — Что значат эти слова, я понял в ту ночь, когда ты постучал ко мне за час до рассвета.

— Мой вопрос, — говорит Кайрен. — Подземье ты нашёл?

— Нашёл. Король дроу ставит условие: союз получит тот, кто сам найдёт королеву и назовёт её в лицо, с одной попытки и до рассвета после Долгой ночи.

— Найдёшь?

— Это уже лишний вопрос.

— Я король, — говорит Кайрен. — Отвечай.

— Если доживу до рассвета.

Лира опускает глаза.

— Мой вопрос, — говорю я. — Ты можешь снять с меня клятву?

Кайрен молчит долго. Огонь трещит. Лира гладит его плечо большим пальцем.

— Ты клялся Совету и Чаше, — говорит он. — А не мне.

— Это ответ?

— У меня нет другого ответа.

Я киваю. Иней колет под ключицей, на этот раз глубже.

— Мой вопрос, — говорит Кайрен. — Зачем ты дал эту клятву?

— Сосуд нужно было везти к истокам. Совет отпускал его только под клятву, что я его верну. — Я смотрю королю в глаза. — Клятву потребовала Хранительница. «Пусть поклянётся». Тогда я Еву ещё не знал.

Хранительница. Опять она.

Кайрен смотрит на меня так долго, что Лира переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Сядь, — говорит король. — Мне нужен доклад о Подземье. Весь. До последнего моста.

Я сажусь. Лира ставит передо мной кубок. Кубок я отодвигаю.

Я начинаю с грибного круга. О том, что первый час под холмом Ева вела меня за руку, я молчу.

* * *

Ева

Боль под ключицей уходит.

Медленно, шаг за шагом, она отдаляется: от двери, за галерею, за лестницу. Я сажусь в постели. Связь закрыта, и всё равно я знаю: он ушёл.

Я выхожу в комнату Клео. Койка пустая. Под входной дверью лежит полоса темноты, гуще ночной: его тени остались.

Стук.

Я уже у двери. Думать я буду потом.

Он вернулся. Я хватаю со стола гребень и закалываю волосы у виска. Для него. Пальцы путаются в прядях, и я злюсь на пальцы, на себя, на гребень.

Стук повторяется, мягкий и вежливый.

Я отодвигаю засов.

Тени на пороге отползают к косяку и сжимаются в узкую полосу.

За порогом стоит Морвен. Коса уложена короной, на плечах серебряный плащ. Руки пустые. Она улыбается мне по-матерински.

— Тебе идёт мой подарок, дитя, — говорит она. — Позволишь войти?

Глава 28

Ева

Я лгу фэйри, глядя ей в глаза, и она мне верит.

— Входите, леди Морвен.

Я отступаю. Морвен переступает порог, и подол серебряного плаща проходит над тенями. Тени вжимаются в косяк.

Она оглядывает комнату Клео: койку, точильный камень, ножи на стене, низкую дверь в кладовую. Взгляд задерживается на белом платье на крюке.

— Мастер Теней стоял у этой двери с вечера, — говорит она. — Сейчас его здесь нет.

— Ушёл.

— Ты его прогнала?

— Я ушла от него сама.

Правду говорить легко. Дальше будет труднее.

Годами я говорила заказчикам «макет почти готов», открывая пустой файл, смотрела в камеру и улыбалась. Сегодня заказчик у меня страшнее.

Морвен подходит ближе, и с её плаща на меня веет холодом. Пальцы у неё длинные и сухие. Она трогает гребень у меня в волосах.

— Носишь, — говорит она.

— Каждый день.

— Он тебе нравится?

— Очень.

Ложь проходит легко. Морвен кивает.

— Мастер рассказал тебе о клятве.

Она это знает. Она это слышала. Я держу лицо.

— Рассказал.

— Совет просит у Чаши то, что ей нужно. — Морвен вздыхает. — Я храню Чашу очень давно, дитя, и видела много клятв. Мастер Теней всегда держит слово.

— Я знаю, — говорю я. — В этом вся беда.

Морвен опускает глаза на мои рукава. Рубашка на мне из зимней ткани, и рукава серебряные до самых манжет. Они не потемнели с той минуты, как я отодвинула засов. Под левой манжетой, у запястья, лежит осколок.

— Днём Розалин плакала, когда выходила от тебя, — говорит Морвен. — Платье не подошло?

Снова ложь.

— Подол длинный. Рози подколола его булавками и испугалась, что не успеет подшить к завтрашнему вечеру. — Я пожимаю плечами. — Она вечно чего-нибудь боится.

— Вечно, — соглашается Морвен.

Она подходит к столу и проводит пальцем по краю точильного камня.

— Я слышала, у себя ты рисовала, — говорит она. — Глаз у тебя острый. Что ты видишь в этом узоре, дитя?

Она слышала. Про вывески и логотипы я рассказывала Дэвиану по дороге вниз, с гребнем в волосах.

Теперь главная ложь.

Я улыбаюсь. Беру прядь у виска и накручиваю на палец.

— Ветки и иней, — говорю я. — Красиво блестит. Я рисовала вывески для пекарен, леди Морвен: булки, кофе, котиков с усами. В здешних узорах я ничего не смыслю.

Морвен смотрит мне в глаза. Я смотрю ей в глаза. Ресницы у неё белые и лежат неподвижно.

Морвен тепло улыбается. Моей лжи она не слышит.

— Иней в этом узоре сходится к середине, — говорит она. — Так его задумали.

Ладони у меня холодеют.

Морвен поворачивается к тёмному окну.

— За сто лет у Зимы родилась лишь королевская дочь, Ева, — говорит она тихо. — А в этих коридорах ты хоть раз слышала детский плач?

— Ни разу.

— Ни разу, — повторяет она. Пальцы у неё сжимаются на краю стола и разжимаются.

Потом она оборачивается, и лицо у неё снова доброе.

— Завтра Совет ждёт тебя у Чаши.

— Я приду.

Это правда. Глаза у Морвен теплеют.

— Ты добрая девочка. — Она идёт к двери, и тени на пороге вжимаются в косяк. На пороге Морвен оглядывается. — Отдохни, дитя. Долгая ночь всё расставит по местам.

Дверь закрывается. Шаги уходят по галерее, неторопливо.

Я задвигаю засов и прислоняюсь к двери спиной. Колени подгибаются, и я сползаю по дереву на пол.

Руки трясутся. Я прикусываю ладонь, чтобы не издать ни звука: гребень у виска слушает. Рукава темнеют от манжет вверх, до плеч. Теперь можно.

Связь закрыта с полудня. Я её открываю.

Я разжимаю то, что сжимала весь день, и мой страх уходит к нему весь, разом: Морвен у стола, её пальцы у моего виска, её «так его задумали» и её белые ресницы.

Второе сердце снова стучит у меня под рёбрами, частит и сбивается.

«Ева». Его голос у меня в голове, хриплый. «Где ты?»

«У Клео. Она ушла».

«Кто?»

Тени на пороге поднимаются.

Они лезут в щель под дверью, в щели между камнями. Чёрное ползёт по стене вверх, в угол у окна, и сгущается там. Темнота в углу растёт: мне до плеча, до потолка. Из неё выходит Дэвиан.

Рубашка на нём расстёгнута, и белые ветки расползлись по груди ниже, чем днём. Он дышит рывками.

Он падает передо мной на колени. Холодные ладони ложатся мне на лицо.

— Кто? — рычит он вслух. Клыки у него удлиняются.

Я прижимаю пальцы к его губам. Вынимаю гребень из волос, показываю ему и оставляю на столе Клео. Дэвиан проверяет тенями пустой коридор, и мы выходим, не произнеся ни звука. Его покои недалеко; он закрывает дверь за нами и кладёт две тени у порога.

— Гребень слушает, — говорю я ему. — В просветах узора спрятано солнце, то же, что на жетонах светлых у круга. Розалин днём сказала: «Оно слушает». Гребень мне подарила Морвен. Только что Морвен стояла у стола Клео, и спрашивала, что я вижу в узоре.

— Кайрен сказал: Хранительница, — отвечает он. — Программу сосудов принесла ему Хранительница. Клятву на рассветном Совете потребовала тоже она.

— Морвен, — говорю я.

— Она одна сдерживала Вариуса, — говорит он медленно. — Она первой вскочила, когда лунный нож резал тебе палец.

— Она подарила мне гребень, через который слушает Эллиан, и каждый день проверяла, ношу ли я его.

Он молчит. Его ладонь ложится мне на висок, туда, где весь день сидел гребень.

Я отступаю, чтобы видеть его целиком.

— Теперь слушай меня, Мастер.

Он поднимает голову.

— Ты вернёшь меня к Чаше, — говорю я. — Потому что я сама к ней приду. И кровь дам сама. Две стороны.

— Нет.

— Девяносто одну приводили к Чаше силой. Женская рука в серебряном рукаве лила их кровь в Слезу. Свою кровь ни одна из них не отдавала. Я отдам. — Я кладу ладонь ему на грудь, на белые ветки. — Ты приведёшь меня к Чаше, клятва исполнится, и ты будешь жить.

— Ни я, ни ты не знаем, что Слеза сделает с твоей кровью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я знаю, что иней сделает с тобой. Мне этого хватает.

Он долго смотрит на меня. Под моей ладонью иней тает, и кожа теплеет.

— Чтобы ты жил, я пойду туда, куда ты меня вёз, — говорю я. — Это мои условия.

— Хорошо.

Он лежит и неровно дышит. Я целую его шрамы по одному, вниз, к животу: след стрелы, ожог-звёздочку, повязку на рёбрах. Он вздрагивает под каждым поцелуем.

Я распускаю шнуровку его штанов и стягиваю их вниз. Я приподнимаюсь и немного опускаюсь на него. Мы замираем.

— Ева, — хрипит он. — Ева.

Бёдра у него рвутся вверх. Я кладу ладонь ему на грудь, на иней, и давлю.

— Лежи.

Он ложится. Мышцы на руках натянуты, тени держат. Я опускаюсь до конца, и мы оба выдыхаем.

Под моей ладонью иней тает. Ветки уходят из-под пальцев, кожа теплеет, и его сердце под рубцом бьётся мне в ладонь.

Я двигаюсь медленно. Ритм мой. Когда он подаётся навстречу, я останавливаюсь и жду, пока он ляжет. Когда он ложится, я двигаюсь снова. Через связь я чувствую и его удовольствие, и своё, и у меня дрожат колени.

— Быстрее, — просит он.

— Нет.

Я двигаюсь ещё медленнее. Он запрокидывает голову, и на шее у него вздуваются вены.

— Ева. Пожалуйста.

Я наклоняюсь к его лицу. Волосы падают ему на щёки.

— Скажи, чей ты.

— Твой, — говорит он. — Твой. Весь.

Я ускоряюсь, опираюсь обеими ладонями ему на грудь и беру своё, и через связь он получает всё, что беру я.

Край приходит к нам обоим сразу. Я кричу. Он рычит моё имя вслух, и тени у изголовья отпускают. Руки у него свободны. Он хватает меня за бёдра, вжимает в себя и держит, пока нас обоих трясёт.

Потом я лежу у него на груди. Он гладит мне спину от затылка до поясницы. Под щекой у меня стучит его сердце. Под ладонью тёплая кожа.

Я поднимаю ладонь. Иней проступает снова, ветка за веткой, медленнее, чем днём.

Я кладу ладонь обратно.

* * *

Свеча на столе догорает.

— Вечером я пела Шайре бабушкину колыбельную, — говорю я ему. — Я нарочно сфальшивила, и Шайра спела строку правильно, даже не подняв головы. А Моррис эту песню не узнал, и гхола тоже.

Пальцы у меня на спине останавливаются.

— Дальше, — говорит он.

— Ковш Королевы — это Большая Медведица. Королева видела наше небо.

— Муж в ошейнике зовёт королеву своей женой. Он с твоей земли.

— «Ки-и-ира». Когда Моррис тянул «Е-е-ева», рука Шайры ложилась на клинок. Вчера на суде моё имя тянул Вариус, и её рука легла туда снова.

— У нижних ворот стражница отступила перед Шайрой дальше, чем перед Матроной, — говорит он. — А другая опустила клинок.

— У расколотой Чаши из-под её ворота пробилось серебро.

— Дайрон сказал мне: «Королева не покидает Подземья». И смотрел на дверь, за которой ждали Моррис и Шайра. Он медлит. — Короли дроу лгут.

— Лисаэль говорила: каждую смерть у Слезы королева чувствует холодом. Вот здесь. — Я трогаю пальцем его ключицу.

— На Шайру Морвен смотрела долго, — говорит он. — У ворот Двора, в первый вечер.

Я поднимаю голову.

— А Шайра поднялась наверх. Наземница пришла туда, где у Чаши убивают наземниц. Моррис сказал: «Она хочет посмотреть на вашу Слезу».

Свеча трещит.

— Королева здесь, во Дворе, — говорю я. — Это Шайра.

Он молчит долго. Потом целует меня в макушку.

Я приподнимаюсь на локте.

— Если назвать её утром, союз будет наш.

— У нас одна попытка, — говорит он. — Время до рассвета после Долгой ночи.

— Гребень остался у Клео. Назовём её вслух — Эллиан узнает раньше Дайрона.

— Если Эллиан узнает её имя, светлые пойдут за ней, — говорит он.

— Шайра сама сказала мне у расколотой Чаши: кто назовёт королеву не вовремя, тот её убьёт.

— Значит, назовём в ту минуту, когда это её спасёт.

Я киваю. Он гладит мне спину.

— А Морвен?

— Против Морвен у нас гребень, жетоны и слово короля о сосудах, — говорит он. — Об убийствах король знает одно: Совет объявлял «вернули». Совет ведёт Морвен. Старейшины смотрят на её ладонь.

— Значит, нужна её правда. Вслух. При свидетелях.

— Спроси её у Слезы при нужных ушах. Солгать она не сможет, а молчание там услышат тоже.

— Ловушка. В Долгую ночь.

— Кас и Клео за колоннами.

— А я приду к Слезе сама, в белом платье и с осколком под манжетой.

Он берёт моё левое запястье и целует голую кожу там, где под манжетой днём лежит осколок.

— Я буду рядом.

— Будь.

Огарок свечи гаснет. Мы засыпаем, когда окно уже серое.

* * *

Будит меня его осторожное прикосновение. За окном уже утро. Мы одеваемся и возвращаемся к Клео: гребень Морвен по-прежнему лежит на её столе, и нам нужно понять, кто придёт к нему первым. Клео впускает нас, вернувшись с обхода.

— Завтрак, госпожа, — тихо говорит Розалин.

Дэвиан первым подходит к подносу Розалин и пробует еду, как делает каждое утро. Через приоткрытую дверь я вижу его спину, Клео у окна и Розалин у стола. Поднос стоит рядом с гребнем.

Над стенами ревёт рог.

Рог трубит снова и снова. Клео вскидывает голову.

— Граница, — говорит она.

Я натягиваю рубашку и выхожу. Во входную дверь колотят. На пороге Каспиан, волосы распущены, перевязь с мечом в руке.

— Южная граница, — говорит он. — Мятежники перешли брод на рассвете. У пленных в кошелях светлое золото, с солнцем на монетах. Король зовёт Мастера. Сейчас.

Дэвиан оборачивается ко мне. Под расстёгнутым воротом белые ветки спустились ещё ниже.

— Иди, — говорю я.

Он выходит в коридор, к Каспиану, Клео за ним. Розалин подхватывает со стола поднос, накрытый салфеткой, и выходит следом.

Дэвиан говорит Каспиану тихо, у самого уха. До меня долетают обрывки.

— …в полночь у Чаши. Ты и Клео… за колоннами… Слушайте Хранительницу…

Розалин кланяется им в пол и с подносом проскальзывает мимо, по галерее. Каспиан и Клео кивают.

Дэвиан возвращается к порогу и берёт моё лицо в ладони.

— Я вернусь к тебе до полуночи, — говорит он.

— Это обещание? — спрашиваю я.

— Да.

Он целует меня коротко и жёстко и уходит по галерее за Каспианом. Тени с порога поднимаются и уходят за ним.

Я оборачиваюсь к столу.

Гребня на нём нет.

Глава 29

Ева

В Долгую ночь в Зимнем Дворе гасят все огни, и в темноте за мной приходит лорд Вариус, которого я вчера видела в цепях.

До темноты остаётся целый день.

Гребень я ищу всё утро: под столом, под койкой, в складках белого платья. Клео стоит в дверях и смотрит на пустой стол.

— Розалин, — говорит она. — Шла мимо нас с подносом, когда Мастер шептал Касу. Под салфеткой у неё блеснуло. Я решила — ложка.

— Ложки Рози кладёт на салфетку, — говорю я. — Под салфетку она кладёт хлеб.

Розалин я ищу до полудня. Кухарки пожимают плечами. В бельевой пусто. На лестнице северной башни сидит кошка и вылизывает лапу.

В полдень Розалин приходит сама. В руках у неё кувшин, глаза красные, подол мокрый до колен.

— Вода, госпожа, — говорит она и ставит кувшин на стол.

— Где гребень, Рози?

Губы у неё белеют. Она смотрит на кувшин.

— Воду я сегодня с утра носила в южное крыло, госпожа, — шепчет она. — Мне велели. Я несла и плакала, и половину расплескала на подол.

Южное крыло. Покои Хранительницы.

— Кто велел? — спрашиваю я.

— Вода… — Розалин всхлипывает. — Вода сегодня ледяная, госпожа.

Я беру её руки в свои. Пальцы у неё мокрые, кольца на запястьях звякают.

— Хватит, — говорю я. — Я поняла.

Розалин плачет беззвучно, одними плечами. Потом высвобождает руки и уходит.

— Морвен слышала всё, что Дэвиан шептал Касу, — говорю я Клео. — И про полночь у Чаши, и про колонны.

Клео смотрит на мокрые следы на полу.

— Значит, к полуночи она будет готова, — говорит она.

Под рёбрами у меня стучит второе сердце. Далеко, на юге. Оно бьётся тяжело, и под ключицей у меня ноет его холод.

«Гребень у Морвен», — говорю я ему. «Она слышала про полночь и про колонны».

Он долго молчит. Потом отвечает:

«Слышу. Мятежники стоят на нашем берегу и ждут. Король держит меня здесь». После паузы он добавляет: «Я вернусь».

После полудня приходит Каспиан, в чёрном с серебром, волосы забраны в хвост. Он не улыбается.

— Я пойду в зал Совета до заката, — говорит он. — Встану за колоннами раньше, чем погасят огни.

— Она знает про колонны.

— Тогда она увидит меня там. — Каспиан пожимает плечом. — Свидетель, которого видят, всё равно свидетель.

Он смотрит на мокрые следы у стола.

— Розалин была здесь?

— Утром она носила воду в южное крыло, — говорю я. — Ей велели.

Каспиан застывает, лицо у него белеет. Он поворачивается и бьёт кулаком в косяк, и с костяшек течёт кровь.

— Южное крыло, — повторяет он.

— Ночью, Кас. Ночью ты спросишь её сам.

Он кивает и уходит, не вытерев руку.

Ближе к закату приходит Шайра, одна, без Морриса. Она садится на пол у двери, спиной к косяку, кладёт чёрный клинок на колени и молчит.

Я сажусь перед ней на корточки.

— Сегодня здесь опасно, — говорю я. — Тебе лучше уйти вниз.

Шайра качает головой. Вуаль шевелится от её дыхания.

— Я пришла посмотреть на вашу Слезу, — шепчет она.

Имя у меня на языке. Я его глотаю и встаю.

Клео помогает мне надеть белое платье. Подол подшит: Розалин успела. Осколок я перекладываю в левый рукав, под узкую манжету, к запястью. Рукава остаются серебряными — я из упрямства не даю им потемнеть.

На закате над Двором бьют колокола.

По галереям идут слуги с колпачками на длинных шестах и гасят лампы, одну за другой. Клео задувает свечу на столе. Огонь в камине она заливает водой из кувшина Розалин. Пар шипит, и Двор уходит в темноту.

В самую долгую ночь Зима гасит огни и ждёт рассвета в темноте. Так велит обычай.

Я поднимаю ладонь к лицу. Ладони я не вижу.

Клео видит в темноте. У двери шорох: Клео встаёт. Шайра молчит, но её плечо касается моего: в темноте она пересела ко мне.

«Говори со мной», — прошу я Дэвиана. «Здесь темно».

«Здесь тоже. Мятежники жгут факелы и стоят». Под ключицей у меня колет его иней. «Ты в платье?»

«В белом. Тебе бы понравилось».

Он меня слышит через связь. Я его тоже: холод, ветер, конскую шею под ладонью. Мы держимся друг за друга через половину Зимы.

В темноте время тянется, и часы сливаются.

В коридоре звучат лёгкие шаги и останавливаются у нашей двери.

Потом бьёт металл. Дверь вздрагивает от ударов, металл звенит о металл, и дерево трещит в косяке.

— Гвозди вбивают, — шипит Клео. — В косяк.

Две тени, которые со дня возвращения живут у моих щиколоток, вздрагивают и прижимаются к ногам. Потом гаснут. Я их больше не чувствую.

— Железо, — говорит Клео.

Через связь от Дэвиана приходит рывок: он тоже потерял эти тени.

Удары стихают, и наступает короткая тишина.

Потом бьют в саму дверь. Бронзовый засов держится, держится и вылетает из гнезда, и дверь бьёт в стену.

— Сосуд, — говорит из темноты сухой голос. Я знаю его с первого Совета. — Чаша ждёт.

Клео беззвучно уходит от меня в темноту. Потом звуки возвращаются: звякают клинки, кто-то хрипит, падает тело.

— Милорд, — певуче говорит кто-то с южным выговором. Так говорил Аэлир. — Женщина справа.

Плечо Шайры только что касалось моего. Я протягиваю руку. Пусто.

Чужие руки хватают меня за плечи. Перчатки у них жёсткие. Я выдёргиваю осколок из-под манжеты.

Ледяные пальцы смыкаются у меня на запястье. Я знаю эту хватку. На первом Совете эти пальцы держали мою руку над Чашей, пока лунный нож резал мне палец.

Я бью осколком вслепую, сверху вниз, туда, где у этой хватки рука. Осколок рвёт ткань, входит в кожу и идёт вдоль предплечья. Вариус шипит. На пальцы мне брызжет тёплое.

Это правая рука, та самая, что держала нож.

Хватку он не разжимает.

— Мастер Теней осквернит обряд, — говорит Вариус мне в лицо. Голос у него ровный, и кровь капает с его руки мне на запястье. — Провести его правильно могу только я.

— Кто тебе это сказал?

— Хранительница.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она лила их кровь в Слезу! Девяносто одну! Спроси её, чья рука…

Перчатка зажимает мне рот.

— Фэйри не лгут, сосуд, — говорит Вариус. — Ты в платье. Хорошо. Закон соблюдён.

Где-то справа Клео рычит моё имя. Звон клинков всё ближе, совсем рядом. Щёлкает арбалет. Клео вскрикивает.

Меня поднимают. Чьё-то плечо упирается мне в живот, ноги отрываются от пола. Осколок я успеваю сунуть обратно под манжету. Я бью кулаками по чужой спине, и кулаки попадают в кольчугу.

«Дэвиан!»

«Слышу».

«Вариус. Его выпустила Морвен. Меня несут к Слезе».

«Держись».

«Держусь».

* * *

Дэвиан

Мятежники стоят на нашем берегу с рассвета.

Их сотни. Они перешли брод, вырезали заставу и встали спиной к воде. Факелы горят у них в каждом ряду: огонь в Долгую ночь, на земле Зимы, нам в лицо.

И стоят.

Мои тени ходили к ним в полдень. Мятежники едят, пьют, играют в кости и спят по очереди, а оружие у них лежит на земле. Хлеба они взяли на несколько дней, а лестниц у них нет.

Кайрен сидит в седле рядом со мной, без шлема. Наше войско стоит в темноте: в Долгую ночь огня не зажигает и войско.

— Они ждут, — говорит король.

— Их наняли стоять, — говорю я.

В полдень Ева сказала мне: гребень у Морвен. Я передал это королю. Король ответил: «Уйду с границы — они пойдут». Я остался.

Теперь через связь ко мне приходит железо.

Мои тени у её щиколоток гаснут разом. У её двери железо, в Зимнем Дворе, где железо запрещено.

Потом приходит её страх, чужая хватка на её запястье, чужая кровь у неё на пальцах. Её голос у меня в голове: «Вариус. Его выпустила Морвен. Меня несут к Слезе».

Сотни мятежников стоят на нашем берегу, потому что им заплатили за то, чтобы напротив них стоял я.

— Это приманка, — говорю я королю. — Удар у Слезы.

Кайрен коротко смотрит на меня.

— Иди.

Иней прыгает раньше, чем я разворачиваю коня. Ветка ползёт вниз по рёбрам. Дыхание у меня рвётся.

Морвен отняла сосуд у Мастера. Клятва велит мне вернуть Еву к Чаше, а к Чаше её несёт чужая рука. Каждая ступень, по которой её несут, ложится мне на грудь новой веткой инея.

В Долгую ночь от границы до Двора темнота лежит сплошь. Огни погашены в каждой деревне, в каждой сторожке, на каждом посту. Я ухожу в тень под копытами коня и выхожу из тени у придорожного камня севернее, и снова, и снова. С каждым переходом сквозь тень у меня перехватывает дыхание, а иней расползается по рубцу ещё на одну ветку.

«Говори со мной», — прошу я.

«Меня несут вниз по ступеням. Им нет конца».

«Говори со мной».

«Всё ещё вниз. Здесь холодно. Ты где?»

«Иду».

«Тебе больно».

«Тебе страшно».

«Да».

«Да».

Её страх у меня под рёбрами. Мой иней у неё под ключицей.

Я выхожу из тени на перевале. Внизу, в долине, стоит тёмный Двор. Ни одного огня.

Иней останавливается совсем близко к сердцу.

До полуночи два часа.

* * *

Ева

Меня ставят на ноги.

Под туфлями лёд. Холод идёт через подошвы в пятки. Перчатку с моего рта убирают.

Это зал Совета, я узнаю его по холоду и по эху. Впереди, в темноте, светится Слеза. Она стоит на ледяном постаменте, и свет у неё голубой и идёт изнутри. Его хватает только на постамент и на лёд у подножия. За колоннами темно.

Вариус держит меня за локоть левой рукой. С правой у него капает кровь. Капли падают на лёд и чернеют.

Светлые отступают в темноту. Их шаги стихают у стен.

У постамента стоит женщина в тёмном плаще с капюшоном. Свет Слезы ложится ей на руки. Запястья у неё узкие. Из-под плаща выглядывает серебряный рукав с морозной вышивкой.

Она поднимает руки и откидывает капюшон.

Коса уложена короной.

— Здравствуй, Авелин, — говорит Морвен.

Глава 30

Ева

Леди Морвен трижды называет моё истинное имя, но даже после третьего раза не теряю власти над собой.

Сначала «Авелин» звучит ласково. Этим голосом Морвен у ворот сказала мне «Живая» и тронула гребень у меня в волосах. Имя входит под ключицу холодом. Холод тут же уходит глубже, в рёбра, к второму сердцу, и там делится надвое.

Морвен делает шаг ко мне и говорит тише:

— Авелин.

Пальцы у меня леденеют до ногтей. Колени на миг подгибаются. Второе сердце под рёбрами сбивается, и чужой холод, пахнущий хвоей, словно оттягивает на себя часть моего оцепенения.

«Она зовёт тебя», — говорит Дэвиан. «Я слышу её у себя в груди».

«Пусть зовёт. Её голос мне надоел ещё на суде».

В последний раз Морвен говорит в полный голос. Эхо подхватывает имя и несёт его от колонны к колонне, из темноты, со всех сторон.

— Авелин.

Я жду, слушаю пульс и наконец поднимаю руку и заправляю прядь за ухо. Рука моя. Язык тоже мой.

— Ну? — говорю я. — Мне сесть? Встать? Подать лапу? Командуй, Хранительница. Я сегодня в белом и очень покладистая.

Морвен смотрит на меня. Свет Слезы падает ей на лицо снизу. Морщинки у её глаз, которые я столько раз принимала за доброту, становятся глубже.

— Связь, — говорит она. — Ты связалась с ним под холмом.

— По своей воле.

— По своей воле. — Она медленно кивает, и в этом кивке я слышу уважение. — Кто добровольно заключил связь, того силой уже не подчинишь. Твоё имя теперь принадлежит двоим. Половина его лежит у Мастера в груди.

Пальцы Вариуса сжимаются на моём локте.

— Хранительница, — говорит он. — Обряд.

— Обряд состоится, Вариус. В полночь. — Морвен переводит взгляд на Слезу. — Мастер Теней поклялся Совету вернуть её к Чаше к полуночи. Сюда её привела я. С двенадцатым ударом иней дойдёт ему до сердца, связь порвётся, и имя останется у неё одной. Тогда оно меня послушает.

Голос у неё ровный и мягкий. Она говорит о его смерти и поправляет рукав.

«Где ты?» — спрашиваю я.

«На мосту у южного крыла». Его голос у меня в голове короткий, на выдохе. «У каждого входа железо. Тени гаснут. Я иду ногами».

«Иней?»

Он молчит. Второе сердце бьётся у меня под рёбрами медленно и тяжело, и от него ко мне идёт холод. Этот холод я знаю. Я чувствовала его, когда целовала Дэвиана.

Полночь работает на Морвен. Мне нужно время. С заказчиками я научилась тянуть время: годами я торговалась с заказчиками, которым логотип нужен вчера, а платить они собираются послезавтра.

Я поворачиваюсь к Морвен. Вариус держит мой локоть, но шагнуть мне позволяет.

— До полуночи далеко, — говорю я. — Ты сто лет ждала. Пару часов подождёшь. Поговорим?

— Поговорим, дитя.

Морвен складывает руки перед собой, и серебряный рукав сползает ей на пальцы. В правой руке у неё узкий лунный нож с белым лезвием. Этим ножом Вариус на первом Совете резал мне палец.

— Спрашивай, — говорит она. — Сегодня я отвечу.

Я говорю громко, чтобы эхо уносило каждое слово к колоннам. Если Каспиан стоит там, в темноте, он услышит. Если там пусто, услышит хотя бы Слеза.

— Девяносто одна женщина, — говорю я. — Мастер привёл их ко Двору. Совет объявлял, что их вернули туда, откуда они пришли. Кто распоряжался их судьбой, Морвен?

— Я.

Вариус рядом со мной задерживает дыхание.

— Каждую я приводила сюда ночью, когда Двор спал, — говорит Морвен. — Каждой наливала вина, чтобы ей стало тепло и страх ушёл. Каждую держала за руку. И кровь каждой отдавала Слезе.

— Зачем?

— Чтобы узнать, ключ она или нет. Кровь ключа отворяет замок. Чужая кровь входит в скважину и застревает в ней. Слеза принимала их кровь и молчала. Ни разу не назвала мне ключ.

Я смотрю в голубой свет. У самого дна Слезы что-то медленно поворачивается и замирает.

— А внизу?

— Внизу каждый раз вздрагивал замок. — Морвен чуть наклоняет голову к плечу. — Принц Эллиан слушал эти толчки. По ним его люди искали дверь и нашли её у южного обрыва.

Я вспоминаю веер Лисаэль у её ключицы. «Холодом. Вот здесь».

Слева, за краем света, тихо звякает клинок. Кто-то чуть выдвигает клинок из ножен и вдвигает обратно. Эту руку я знаю. Я видела её на рукояти под холмом, в Зале Эха и в зале Совета, когда Вариус растягивал моё имя.

Я смотрю прямо, на Морвен.

«Шайра здесь», — говорю я Дэвиану. «Слева, у колонн. Она слышит».

«Тогда пусть слушает до конца».

Королева дроу стоит совсем рядом с женщиной, которая убила девяносто одну её землячку. Рука у неё лежит на клинке. И она молчит. Почему?

— Что тебе обещал Эллиан? — спрашиваю я.

Морвен поднимает взгляд к своду, туда, где в темноте висят ледяные люстры без огней.

— Детей, — говорит она. — Я Хранительница Чаши. Сто лет каждое утро я спрашиваю её, когда Зима родит снова. Сто лет она молчит. За весь век — одна девочка, дочь Кайрена и Лиры. Остальные Дома угасают. Принц сказал, что сила Подземья вернёт Зиме детей. — Она опускает глаза на меня. — Принцы Светлого Двора тоже не лгут, дитя.

Далеко справа, у дальних колонн, глухо падает что-то тяжёлое. Морвен поворачивает голову на звук и тут же возвращает взгляд ко мне.

— Цена — девяносто одна наземница, — говорю я.

— Девяносто одна наземница. И одна королева, которая прячется под землёй. — Морвен отвечает сразу. — За Двор, в котором снова плачут дети, я заплатила бы больше.

Справа звякает металл. Ключ входит в замок и проворачивается. Морвен смотрит только на меня.

Слева снова звякает клинок, на этот раз громче.

— Мою кровь ты тоже отдашь Слезе целиком?

— Твою — каплю. Принцу ты нужна живой. — Морвен проводит большим пальцем по плоскости ножа. — Кровь ключа, взятая силой, проворачивает замок против воли королевы. Капли хватит. Дверь вниз откроется для принца, и его войско войдёт в Подземье. А тебя по твоему имени я сама отведу к нему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Зачем я ему?

— Спроси его сама. Утром.

— Утро у меня занято, — говорю я. — Я сплю до обеда.

Уголок рта у неё вздрагивает. Мне хочется плюнуть ей в лицо. Я улыбаюсь.

Пальцы на моём локте разжимаются.

Вариус выходит в свет. С правого предплечья у него капает кровь, капли падают на лёд и чернеют. Лицо у него серое, губы белые.

— Хранительница, — говорит он хрипло. — Формула.

— Формула, Вариус.

— Ты дала мне её перед первой. Перед рыжей. Я спросил тебя, куда она уходит. Ты сказала: туда, откуда пришла.

— Это правда. Все вышли из Чаши и все в неё вернутся.

— Я решил, что домой.

— Ты решил сам.

Вариус смотрит на Слезу. На суде он тоже смотрел на неё долго и молчал. Теперь я знаю, о чём.

— Девяносто один раз я вставал перед Советом и говорил эти слова, — говорит он. — И каждый раз верил.

— И каждый раз кровь их пропускала. — Морвен смотрит на него с жалостью. — Ты верил, Вариус. Вера — твоя сила. За неё я тебя и выбрала.

Он медленно, всем телом поворачивается к ней. Цепь старейшины звякает у него на груди.

— Я резал ей палец по закону, — говорит он. — Я требовал Связывания по закону. Закон Зимы стоит на крови, отданной по воле. А ты отдавала их Слезе целиком, пьяных, держа за руку.

— Ради детей Зимы.

— Род убийством не возрождают.

Он говорит тихо. Эхо возвращает каждое слово.

Вариус отступает и левой рукой заводит меня себе за спину. Правая висит вдоль тела, с пальцев капает.

— Сосуд уходит со мной, — говорит он. — Утром я сам расскажу Совету о формуле. С первого слова до последнего.

— Утром Совет будет слушать принца. — Морвен идёт к нам. — Отойди.

— Нет.

У стен щёлкают арбалеты: светлые поднимают их в темноте. Вариус стоит. Плечи у него широкие, и из-за них мне видны только край голубого света и серебро на рукаве Морвен.

Морвен подходит вплотную. Её ладонь ложится ему на грудь, мягко, по-матерински. Другая рука уходит вниз. Вариус вздрагивает всем телом.

Он оседает на колени. Из-под рёбер у него торчит белая рукоять лунного ножа, того самого, которым он резал мне палец.

Морвен выдёргивает нож. Вариус валится на бок, на лёд, лицом к Слезе.

Я падаю на колени рядом с ним. Тело решает за меня. Кладу ладонь ему на грудь, и под ладонью мокро и горячо.

— Скажи Совету, — шепчет он. Глаза у него смотрят мимо меня, в голубой свет. — Девяносто один раз. Скажи им.

Грудь у него поднимается, опускается и замирает.

Морвен вытирает лезвие о рукав. На серебре остаётся тёмная полоса.

— Жаль, — говорит она. — Закону он служил честнее всех нас.

— А ты, Морвен, весь вечер свидетельствуешь против себя, — говорит из темноты Каспиан. Голос у него хриплый, сорванный. — Я слышал всё. С первого «я».

Морвен поворачивает голову на голос. Впервые за ночь лицо у неё меняется: брови сходятся к переносице.

— Я оставила тебя в железе, Каспиан.

— Оставила. — Звякает цепь и падает на камень. — Клео меня из него вынула. Ключом твоего светлого. Ему ключ уже ни к чему.

— Свидетелей двое, — говорит Клео где-то рядом с ним. Голос у неё ровный, только последний слог она выдыхает сквозь зубы. — Я вошла на «детях». Мне хватило.

Ловушка сработала наполовину. Каждое слово Морвен слышали двое. А я стою на коленях у Слезы, и совсем рядом Морвен держит нож в крови Вариуса.

— Взять их, — говорит Морвен в темноту.

Светлые срываются от стен. Щёлкает арбалет. Стрела бьёт в колонну и выбивает ледяную крошку. Кто-то вскрикивает с певучим южным выговором и замолкает. Клео видит в темноте. Светлые бьют наугад.

Ко мне в свет выходят светлые в перчатках и серых плащах поверх золота. Они поднимают меня с колен под руки и ставят к самому краю постамента. Слеза светит мне в лицо. Холод от неё идёт сквозь платье.

— Каспиан, — говорит Морвен в темноту. — Свидетель нужен тому, кто доживёт до суда. Попробуй доживи.

Каспиан ругается. Лязгают клинки, кто-то падает.

«Дэвиан».

«У дверей».

Второе сердце под рёбрами частит и холодеет. Холод проникает в грудь и замирает возле сердца. Только я уже не понимаю, возле какого — моего или его.

Главные двери зала вздрагивают от ударов, и наконец створка распахивается и бьёт в стену.

Тени входят первыми. Они ползут через порог и шипят у косяков, там, где из камня торчат железные гвозди. Тени гаснут одна за другой. Дэвиан входит следом.

Он идёт. Гвоздь в косяке задевает ему плечо, и от рубашки поднимается дым. Светлый у стены стреляет. Стрела входит Дэвиану в левое плечо. Дэвиан идёт дальше с ней в плече.

Он выходит в свет Слезы. Рубашка расстёгнута до пояса. Иней покрывает ему грудь, шею и поднимается к челюсти. Ресницы у него белые, губы синие.

— Я вернулся, — говорит он. — До полуночи.

На последнем слове голос у него срывается.

Светлый справа от меня тянется к поясу, к железным кандалам. Из темноты прилетает нож и входит ему под ухо. Светлый падает. Другой разворачивает меня к себе, и я впиваюсь зубами ему в запястье, над краем перчатки. Кусаюсь я с первой встречи с Мастером Теней. Светлый вскрикивает и разжимает пальцы.

Дэвиан падает на колени у постамента. Я падаю рядом. Он хватается за край льда, чтобы удержаться, и рука у него соскальзывает к Слезе. Моя рука находит его руку там, у самого края Слезы. Голубой свет ложится на наши пальцы.

Пальцы у него ледяные. Я сжимаю их изо всех сил.

— Ты опоздал, — говорю я. — Морвен тут пыталась меня приручить.

— Я слышал. — Губы у него трескаются, на них выступает кровь. — Что ты ответила?

— Предложила подать лапу.

Он смеётся. От смеха у него вздрагивает грудь, и иней на ней хрустит.

Я кладу ладонь ему на грудь, туда, где рубец уходит под иней. Иней лежит сплошь, от ключицы вниз, и обрывается у самого сердца.

— Тебе больно, — говорю я.

— Тебе страшно.

— Да.

— Да.

Над нами шуршит серебро.

— Связь держит её имя, — говорит Морвен. — Полночь порвала бы её за меня. Но ты пришёл, Мастер, и держишь её руку у самой Чаши. Полночь медлит. Тогда я разорву связь сама. Для этого хватит одного удара.

Она наклоняется. Белое лезвие ложится на иней рядом с моей ладонью.

Над сводом, в башне, бьют часы.

Первый удар полуночи.

Остриё лунного ножа упирается Дэвиану в сердце.

Глава 31

Ева

Бьёт полночь, и с каждым ударом Дэвиан уходит от меня дальше.

Удар ещё гудит под сводом. Остриё лунного ножа стоит у Дэвиана на груди, на инее, над сердцем. Под моими пальцами иней хрустит и ползёт к лезвию. Второе сердце под рёбрами ударяет — и замирает так надолго, что мне становится страшно.

Часы бьют снова.

— Морвен, — говорю я. — Я ношу его ребёнка.

Рука с ножом застывает.

Морвен смотрит мне в лицо. Потом её взгляд опускается ниже, на белое платье, на живот. Губы у неё приоткрываются. Сто лет каждое утро она спрашивает Чашу о детях. Сто лет Чаша молчит.

Она медлит, и мне хватает этой секунды.

«Ты лжёшь», — говорит Дэвиан у меня в голове.

«Я наземница. Нам можно».

Удар.

Я дёргаю левую манжету. Осколок выскальзывает мне в пальцы, тёплый от кожи, с засохшей кровью Вариуса на кромке. С первой ночи при Дворе он живёт у меня под манжетой, у пульса, и ждёт этой минуты.

Ещё удар.

Я раскрываю правую ладонь и веду осколок поперёк, от мизинца к большому пальцу. Режу глубоко. Боль приходит следом, горячая, и ладонь сразу наполняется кровью.

На первом Совете Вариус держал мою руку над Чашей и резал мне палец лунным ножом. Сегодня нож у меня свой. И руку я держу сама.

Удар.

Я вкладываю окровавленную ладонь в руку Дэвиана. Его пальцы лежат на краю Слезы, ледяные, и моя кровь течёт между ними.

— Ты вернул меня к Чаше, — говорю я. — Своими руками.

Морвен вскидывает голову. Глаза у неё темнеют.

— Ребёнка нет, — говорит она. — Ты лжёшь, наземница.

Часы бьют снова.

Нож идёт вниз. Дэвиан ловит его голой ладонью. Лезвие впивается ему в пальцы, и кровь из-под них идёт тёмная, густая, с крупинками инея.

— Отойди от неё, — хрипит он.

Морвен давит обеими руками. Он держит. Иней поднимается у него по горлу к подбородку, и голова у него клонится набок.

Удар.

Из темноты выходит Каспиан. Лицо у него в крови, на запястьях красные полосы от кандалов. Он хватает Морвен сзади за локти и рвёт назад. Лезвие выскальзывает из пальцев Дэвиана, и Морвен уносит нож с собой.

— Ловушка, Хранительница, — говорит Каспиан ей в ухо. — Моя часть.

Морвен бьёт его затылком в лицо. Каспиан охает и держит.

Ещё удар.

Дэвиан сползает ко мне. Голова у него падает мне на плечо. Пальцы в моей руке разжимаются.

— Дэвиан.

Связь отвечает мне холодом. Второе сердце едва бьётся, между ударами тянутся страшные паузы.

Удар.

— Держись, — говорю я ему в висок. — На Тропе Теней ты сказал мне: «Я всегда буду с тобой». Вот и будь.

Ещё один.

Я поднимаю наши руки вместе. Его ладонь внизу, моя сверху, кровь одна на двоих. Подношу их к краю Слезы. Голубой свет бьёт нам в пальцы снизу.

— Твоими руками, — говорю я. — Я только помогаю.

Его пальцы вздрагивают и сжимаются на моих.

Удар.

Он поднимает голову с моего плеча. На ресницах у него иней, иней лежит в уголках глаз. Он смотрит на наши руки.

— Своими руками, — шепчет он.

Последний удар.

Мы вместе опускаем руки в Слезу.

Внутри неё ледяная вода. Холод проходит по руке до плеча и сразу уходит. Свет вспыхивает. Голубой выцветает до белого, белый наливается золотом. Кровь уходит у меня из ладони тонкой тёмной нитью и тянется вниз, на дно. Слеза пьёт её медленно. Ровно столько, сколько я даю.

Глубоко под нами что-то поворачивается.

Я слышу это всем телом. Под льдом постамента, под полом зала, под Двором, далеко внизу, где лежит Бездна, замок проворачивается мягко и до конца. Для друга. И оттуда же приходит ответ — негромкий, как треск тонкого льда на ветке.

На поверхности воды на миг появляется отражение стеклянной щели у расколотой Чаши. Белые корешки, которые я видела под ней, больше не кажутся мёртвыми: на самой тонкой жилке раскрывается почка. Видение пропадает, но под ладонью в воде я ещё чувствую, как далеко внизу тянется навстречу что-то живое.

Лёд постамента светлеет и становится прозрачным. Сквозь него вниз уходят ступени из чёрного стекла, и на каждой загорается фиолетовая руна. Эти ступени я видела в грибном кругу в ночь Самайна. Дорога вниз открыта. Я чувствую её ладонью, в воде: она открыта для меня и для того, кого я веду. «К королеве войдёт та, чью кровь узнает Порог, и тот, кого она поведёт».

Иней на груди Дэвиана тает. Он сходит с подбородка, с горла, с шеи, с груди и каплями стекает по рёбрам. В начале рубца, под ключицей, держится последняя точка холода, и в следующее мгновение исчезает и она.

Клятва исполнена.

— Слышишь? — говорю я. — Ты успел.

Он поднимает на меня глаза.

И рубец раскалывается.

Кожа расходится по всей его длине, от ключицы до рёбер. Из трещины бьёт свет, чёрный и золотой вперемешку. Дэвиан кричит и выгибается у меня в руках, и вместе с криком через связь в меня входит его память.

Сначала приходят тёплая темнота и чьи-то руки. Женщина с серебряными нитями в косах сидит над колыбелью и поёт.

Она поёт певучие слова с мягким щелчком на концах. Мотив идёт вниз, потом вверх, а на той самой строке поднимается выше всего.

Этот мотив я знаю с детства. Бабушка пела его мне на даче у печки, на языке, которого сама не понимала. «В нашей семье её пели всегда», — говорила она. Именно эту строку я нарочно сфальшивила для Шайры.

Колыбельная одна: наверху её пела моя бабушка, внизу её поёт эта женщина. Две стороны одной двери.

Мальчик растёт. Перед ним дверь из чёрного камня, огромная, до самого свода. Перед дверью стоят стражи в чёрном, с руками на клинках. Мальчик стоит рядом с ними, и копьё у него длиннее его самого. Его учат: ключ приходит сверху, замок ждёт внизу, страж стоит между ними.

Потом огонь. Сверху спускаются фэйри с факелами, впереди идёт высокий воин в тёмной короне. Стражи падают один за другим. Женщина с песней падает у двери. Мальчика хватают за горло и прижимают спиной к камню. Рука в чёрной перчатке ложится ему на ключицу и ведёт вниз, через грудь, до рёбер. За рукой в него входит чернота из-под двери, Тьма Бездны, и за ней приходит боль, а потом лёд. Лёд затягивает ему грудь, голову, всё, что было раньше. Женщина зовёт его по имени из огня. Имя уходит под лёд, и разобрать его я успеваю только наполовину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дэвиан у меня в руках леденеет.

Иней возвращается и в одно мгновение покрывает его целиком: волосы, ресницы, губы, плечи. Кожа у меня на ладонях прилипает к нему. Я двигаю пальцами, и кожа рвётся.

Под холмом я рассказала Моррису «Тэма Лина». Королева фей превращала Тэма Лина в зверя, железо и огонь, а Дженет держала его и ждала рассвета. Шайра тогда спросила: «И она его удержала?»

Я держу.

Лёд трескается и осыпается. Под ним тень. Дэвиан у меня в руках становится темнотой, и руки мои проваливаются в холод. Пальцы смыкаются на пустоте. Тень рвётся вниз, к прозрачному льду, к ступеням. Я прижимаю её к груди обеими руками, и она тащит меня за собой к краю постамента. Колени скользят по льду.

— Стоять, — говорю я. — Он мой.

Я держу.

Тень тяжелеет и густеет, и у меня в руках снова тело. Горячее, мокрое от талого льда. Он рычит. Клыки у него выходят до подбородка, на пальцах вырастают когти. Глаза чёрные целиком и пустые. Он бьётся, когти рвут мне рукав и кожу на плече. Он скалится мне в лицо и рычит, и у меня звенит в ушах.

Я беру его голову обеими руками.

— Смотри на меня, — говорю я. — На меня.

Он рычит. Я держу.

Рубец вспыхивает.

Из трещины бьёт золото, и жар идёт от его груди к рукам, к плечам, к лицу. Кожа у него раскаляется. Белое платье на мне темнеет и дымится там, где я к нему прижата. Ладони горят. Слёзы сохнут у меня на щеках, не доходя до подбородка.

Я держу.

Из огня поднимается чернота. Тьма выходит из трещины у него в груди, вся, какую в него вплели триста лет назад, и тянется к ступеням, вниз, домой. С каждой нитью, которая из него уходит, Дэвиан бледнеет. Сердце под моей щекой бьётся всё реже. Второе сердце у меня под рёбрами гаснет.

Тьма уходит и забирает его с собой.

Я вспоминаю северную башню, первую ночь при Дворе, холод, его тень у моих ног и сделку. «Я даю тебе тепло. Ты делаешь, что скажу». Тепло я отдавала ей каждую ночь. Сделка жива.

Я прижимаюсь к нему всем телом, к огню, и отдаю всё тепло, какое у меня есть.

— Я даю тебе тепло, — говорю я Тьме. — Ты делаешь, что скажу. Вернись к нему.

Тьма замирает над ступенями.

— Вернись к нему, — повторяю я. — Он твой. Ты его.

Тьма поворачивается. Медленно, нить за нитью, она идёт назад, ко мне в руки, к трещине у него на груди. По дороге в черноте загораются золотые нити. Тени входят в него, чёрные и золотые, и рубец смыкается над ними.

Огонь гаснет. Когти втягиваются. Тело у меня в руках остывает до тёплого.

Тени ложатся ему на плечи и на руки и обвивают мне запястья. Они тяжелее прежних и теплее. Они слушают его. Впервые за триста лет они его собственные.

И связь распахивается настежь.

Второе сердце под рёбрами вспыхивает и бьётся вместе с моим, удар в удар. Скоро я их уже путаю. Я чувствую его ладони на своей спине одновременно с двух сторон — своей кожей и его пальцами. Даже наши вдохи совпадают. Его губы у меня на виске и мой висок у него на губах. Жар поднимается снизу, от живота, от бёдер, мне сводит спину, и я выгибаюсь у него в руках. Он выгибается вместе со мной. Из горла у меня рвётся крик, и у меня в голове кричит он. Перед глазами вспыхивает золото, потом белое, потом снова голубой свет Слезы.

Мы дрожим, и дрожь у нас одна на двоих.

Он лежит у меня на руках с закрытыми глазами. Грудь поднимается ровно. Рубец на ней тонкий, светлый и тёплый под моей ладонью. Весь, от ключицы до рёбер.

Сзади вскрикивает Каспиан.

Я оборачиваюсь. Каспиан сидит на льду и держится за лицо. Морвен идёт ко мне. Коса у неё рассыпалась по плечам, на серебряном рукаве кровь Вариуса, в руке лунный нож.

— Ты открыла её для них, — говорит она, и голос у неё впервые за ночь дрожит. — Для королевы. Для дроу. Сто лет…

Она заносит нож надо мной.

Тени поднимаются с плеч Дэвиана. Он так и лежит с закрытыми глазами, а тени уже летят. Золотые. Они обвивают Морвен запястье, горло, пояс и отрывают её от пола. Лунный нож падает и звенит по льду. Морвен висит в воздухе на высоте моего роста, хватает ртом воздух и молчит.

Двери зала открываются.

На пороге старейшины Совета с лампами в руках. Связывание назначено на Долгую ночь у Чаши, и в полночь Совет приходит к Чаше. За старейшинами толпятся придворные, слуги с лампами, дамы в серебре. Свет ламп доходит до колонн.

Совет видит Вариуса на льду, лицом к Слезе, мёртвых светлых у колонн, Каспиана с разбитым носом, Клео, которая стоит на одной ноге и держит нож, и Морвен в воздухе, в золотых тенях. И меня, в обгорелом белом платье, с рваным рукавом, на коленях у Слезы, с Мастером Теней на руках.

У левой колонны стоит Шайра в вуали, перчатках и с глухим воротом, рука у неё лежит на клинке. От её сапог по льду расходится изморозь.

Старейшина в первом ряду роняет лампу. Стекло разлетается по льду.

Дэвиан открывает глаза.

Глаза у него по-прежнему чёрные целиком. В черноте горит золото.

— Я помню, — тихо говорит он вслух, и слышит его весь зал. — Ева… я родился внизу.

С его плеч поднимаются остальные тени. Они ползут через весь зал, по льду, мимо Вариуса, мимо старейшин с лампами, к левой колонне. Перед Шайрой тени ложатся на лёд и склоняются к её сапогам. Все до одной.

Шайра стоит. Пальцы у неё сжимаются на рукояти.

За спинами придворных в дверях вспыхивает золото.

Светлые входят строем, и им нет конца: золотые доспехи, серые плащи нараспашку, арбалеты с железными стрелами. Впереди идёт светлый с солнцем на груди.

— Двор Зимы, — говорит он певуче. — Путь вниз открыт. Отойдите от Слезы.

Придворные шарахаются к стенам. Старейшина с лампой пятится и упирается спиной в колонну.

«Мятеж на границе — приманка», — говорит Дэвиан у меня в голове. «Кайрен и войско там, а здесь у Зимы раненые и Совет с лампами».

Остановить их может только королева.

А у меня всего одна попытка, чтобы её назвать.

Глава 32

Ева

— Ты не дроу, — говорю я женщине под вуалью, и весь Зимний Двор решает, что я сошла с ума.

У стены кто-то коротко смеётся. Дама в серебре прикрывает рот ладонью. Старейшина с разбитой лампой переводит взгляд с меня на Морвен в золотых тенях, потом обратно на меня, и рот у него так и остаётся открытым.

Командир светлых поворачивает ко мне голову.

— Наземница, — говорит он певуче. — Отойди от Слезы и веди нас вниз.

Я встаю. Колени дрожат. Платье висит на мне обгорелыми клочьями, правая ладонь горит, на плече саднят борозды от когтей. Дэвиан встаёт следом, медленно, держась за моё плечо. У него за спиной тени держат Морвен в воздухе, и золото в них ровно гудит.

«Говори», — говорит он у меня в голове. «Морвен я держу».

«Сначала ты. Кто ты?»

«Страж Порога». Голос у него в голове тихий и ясный. «Я родился у двери внизу. Я стоял у неё с копьём, когда пришёл старый Тёмный Король, отец Риодана. Он схватил меня на Пороге, вплёл в меня Тьму из-под двери и заморозил мне имя. Потом меня увезли наверх, в лечебницу. Дальше ты знаешь».

«Имя вернулось?»

«Вернулось».

Я жду, но он не произносит имени. Я чувствую, что оно вот-вот сорвётся с его языка.

Всё это занимает у нас одно мгновение. Я делаю шаг к левой колонне.

— Стоять, — говорит командир. — Принц велел взять её живой. Бейте по ногам.

Арбалеты опускаются. Тени, что лежат у сапог Шайры, поднимаются с пола и встают передо мной в рост. Стрела бьёт в тень и падает на лёд.

Я иду через зал, мимо Вариуса, мимо разбитой лампы. Шайра стоит у колонны и смотрит на меня из-под вуали.

— Ты не дроу, — повторяю я. — Под холмом мы шли через грибной зал с мокрыми тряпками на лицах. Моррис обходил споры по карнизу. Ты шла сквозь пыльцу ровным шагом и вывела нас наружу. Споры берут всех. Тебя они пропустили.

Шайра молчит.

— В Зале Эха ты держала пальцы на вороте. В нише у расколотой Чаши у тебя из-под ворота пробилось серебро, и я решила, что так положено. — Я делаю ещё шаг. — Моррис растягивал моё имя, Вариус растягивал моё имя, и каждый раз твоя рука ложилась на клинок. Растянутое имя ты слышала раньше. «Ки-и-ира» — так тянет его твой муж, внизу, в ошейнике, когда натирает обсидиан.

Под вуалью у неё вздрагивает подбородок.

— Ковш Королевы в грибном саду — это Большая Медведица, наше небо. Выложить его мог только тот, кто под ним вырос. — Я подхожу ближе. — У ворот дворца стражница отступила перед тобой дальше, чем перед Матроной. А в Обсидиановом доме из стекла на нас смотрела женщина в короне из теней.

Лёд у меня под ногами белеет. Изморозь идёт от её сапог мне навстречу.

— Я сфальшивила в бабушкиной колыбельной, и ты спела строку правильно. Эту песню пели стражи Порога. Внизу её триста лет никто не поёт: стражей перебили. Ни Моррис, ни гхола её не узнали. Её помнит замок. А замок между мирами теперь — ты.

Я останавливаюсь прямо перед ней.

— Наземница пришла посмотреть на нашу Слезу. Туда, где убили девяносто одну наземницу. Убийцу ты искала сама и сегодня стояла в темноте и слушала её признание. — Я киваю на тени у её сапог. — А тени стража, который вспомнил, где родился, склонились перед своим замком.

Я вдыхаю.

— Кира осталась в том лесу под дождём. Тебя зовут Киррас, и ты — королева Подземья.

Зал молчит. На льду трещит фитиль упавшей лампы.

Шайра поднимает руку в перчатке к вороту, расстёгивает пряжку и опускает глухой ворот.

На ключице у неё горит серебряная метка. Узор у неё ветвистый, и свет идёт изнутри кожи. Метка Короля.

Изморозь срывается у неё из-под сапог и бежит по всему залу: по льду, по колоннам, по сапогам светлых. На бородах у старейшин оседает иней. Над головой у Шайры поднимаются тени. Они свиваются в корону, и зубцы у короны шевелятся.

Эту корону я видела в чёрном стекле.

Она снимает вуаль. Лицо у неё человеческое, уши круглые.

— Нашли, — говорит она низким голосом, с хрипотцой, отвыкшим от слов.

Потом она смотрит на меня, и в углу рта у неё появляется усмешка.

— Ну здравствуй, землячка, — говорит она на моём языке.

От её слов у меня перехватывает горло. Всё это время на моём языке при мне матерился только её муж.

— Здравствуй, — отвечаю я. Голос садится. — Могла бы и раньше сказать.

— Могла. — Она переходит на общий язык, громко, для всех. — Кто назовёт королеву не вовремя, тот её убьёт. Ты назвала вовремя.

Командир светлых улыбается.

— Королева, — говорит он. — Тем лучше. Взять Слезу. Королеву — живой.

Светлые вскидывают арбалеты.

Киррас вынимает из чёрных ножен клинок. По лезвию бежит иней.

— Теперь я сделаю это сама, — говорит она.

Она идёт к Слезе. Лёд под её сапогами трещит и белеет. Стрела летит ей в грудь, у самой груди вокруг стрелы смыкается темнота, и стрела падает на лёд весь в инее. Киррас кладёт ладонь на край Слезы.

— Мои, — говорит она. — Ко мне.

Ступени под прозрачным постаментом вспыхивают фиолетовым. Лёд расходится. По чёрному стеклу снизу поднимаются дроу.

Первым выходит Дайрон, в короне из чёрного металла, с серебряными нитями в белых косах. Его бледные глаза находят Киррас и задерживаются на ней.

— Моя Бездна, — говорит он.

За ним по ступеням из прохода под Слезой поднимаются воины Домов с чёрными клинками. Следом поднимается Моррис с фонарём, в котором сидит жук. Он смотрит на Киррас без вуали, потом на меня.

— Сама нашла? — спрашивает он.

— Сама.

— Бесплатно, — говорит Моррис с отвращением. — Ты разоряешь честного торговца.

Светлые стреляют. Железные стрелы бьют дроу в плечи и в грудь. Дроу выдёргивают их на ходу и идут дальше. Железа они не боятся.

Дальше я вижу бой урывками.

Дайрон срубает командира одним ударом. Тени Дэвиана, чёрные и золотые, хватают арбалеты и выкручивают их из рук. Киррас идёт сквозь строй светлых, и на золотых доспехах у неё за спиной остаётся иней. Клео на одной ноге вгоняет нож светлому под мышку. Придворные жмутся к стенам. Слуги роняют лампы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Светлый у колонны разворачивается к слугам и поднимает арбалет. Перед ним стоит Розалин с лампой в руках, маленькая, в серой повязке, и замирает.

Каспиан бросается между ними. Стрела входит ему в бок. Каспиан падает на лёд, и Розалин падает рядом с ним на колени.

— Воды! — кричит она. — Принесите воды!

Она рвёт подол и прижимает ткань к его ране обеими руками. Серебряные кольца у неё на запястьях звенят.

— Платье, — шепчет она. — Платье крепкое. Платье выдержит.

— Рози, — говорит Каспиан. Он улыбается разбитым ртом. — Красивое платье.

Последний светлый в зале опускается на колени в иней. Дайрон вытирает клинок о золотой плащ мёртвого командира и смотрит на Киррас. Она кивает ему, только ему.

Дэвиан идёт к Слезе. Тени несут Морвен перед ним по воздуху. У постамента он останавливается, и тени опускают её на колени к ногам королевы.

— В тронном зале Подземья я поклялся найти того, кто у нашей Чаши убивает наземниц, и привести к королеве, — говорит он. — Вот она.

Киррас смотрит на Морвен сверху вниз.

— Принято, — говорит она. — Судить её будет Подземье.

Морвен поднимает голову. Коса рассыпалась у неё по плечам, серебряные шпильки висят в волосах.

— Я делала это ради детей Зимы, — говорит она.

— Девяносто одна из них тоже была чьим-то ребёнком, — говорит Киррас.

Морвен переводит взгляд на меня.

— Ребёнка у тебя нет.

— Нет, — говорю я. — Я наземница. Для нас нет проблем соврать.

В распущенных волосах у Морвен, среди шпилек, запутался мой гребень с морозным узором. Я наклоняюсь и выпутываю его из прядей. Морвен смотрит на мои пальцы и молчит.

Гребень лёгкий и тёплый. Серебро здесь греется от чужих рук.

— Мои тени у ворот, — говорит Дэвиан. — У южного рва ждёт ещё целое войско светлых.

— Чего?

— Знака.

Я смотрю на гребень. Знак Морвен собиралась подать через него. Эллиан слышит всё, что слышит гребень. Каждый раз, когда Морвен называла моё имя, он слушал.

Я подношу гребень к губам.

— Хранительница трижды назвала моё имя, — говорю я. — Она велит передать: обряд удался. Путь открыт. Ведите людей к южным воротам.

— Ты лжёшь прямо в ухо Эллиану, — говорит Дэвиан.

— Я торгуюсь. Товар он купит сам.

Киррас смотрит на меня и усмехается. Дайрон поворачивается к своим.

— Южные ворота, — говорит он. — Встретьте гостей.

— Норами быстрее, — говорит Моррис. — И за отдельную плату.

Половина воинов уходит за ним.

* * *

Моррис возвращается перед рассветом. На плечах у него снег, на фонаре кровь.

— Светлые от южных ворот вошли прямо к нам, — говорит он. — Теперь от них осталась горстка. Сидят в снегу и думают о жизни.

За час до рассвета в зал входит Кайрен.

На плаще у него иней, на сапогах грязь брода. Рядом идёт Лира. Кайрен останавливается у тела Вариуса. Он смотрит на Морвен у ног королевы, на Дайрона, на ступени под Слезой и наконец долго смотрит на меня.

— Мятежники ушли за брод в полночь, — говорит он. — Все разом. Без боя.

Говорит он тяжело, с паузами между словами.

— Король Зимы, — говорит Дайрон. — Моя игра была простой: найти королеву самому и назвать её в лицо до рассвета после Долгой ночи, с одной попытки. — Он кивает на меня. — Нашла наземница. С первой попытки, при всём твоём Дворе.

— Союз, — говорит Кайрен.

— Союз. — Дайрон улыбается одними губами. — Условия ставит та, что нашла.

Ко мне поворачиваются все: старейшины, придворные, дроу, король Зимы.

Я вытираю правую ладонь о лохмотья платья. Кровь уже подсохла.

— Я всю жизнь торгуюсь, — говорю я. — Наконец-то за что-то стоящее. Ни одну женщину с Земли больше не забирают сюда против воли. Ни сосудом, ни невестой, ни служанкой. Ни к Зиме, ни вниз.

Киррас кивает раньше всех.

— Моей кровью распоряжаюсь только я. Её не берут ни ножом, ни клятвой, ни именем. Дверь открываю только я, и тогда, когда сама это решу.

— И ещё, — говорю я. — Моррису платят оба Двора. Сколько — он назовёт сам.

— Назову позже, — говорит Моррис. — Дороже.

— Принято, — говорит Кайрен.

— Принято, — говорит Дайрон.

— Принято, — говорит Киррас.

Она поворачивается к Дэвиану и смотрит на него снизу вверх. Тени у его ног шевелятся и тянутся к ней.

— Страж вернулся, — говорит она.

— Вернулся, — говорит Дэвиан. — Королева.

Киррас подходит ко мне. Встаёт близко, плечом к плечу, и негромко обращается ко мне на нашем языке:

— Я когда-то сказала, что хочу держать ключи от своей клетки. А ты свои держишь?

Я смотрю на Дэвиана, на нагрудный карман его рубашки. Он делает шаг, и под тканью звякают мои ключи, весь мой дом на брелоке с котом.

Я молчу.

Дэвиан подходит ко мне. При всём Дворе, при Совете, при короле Зимы и короле дроу он встаёт рядом со мной и бережно берёт меня за правую, порезанную руку.

У стены шепчутся дамы. Старейшина с инеем на бороде поджимает губы. Кайрен поднимает бровь.

— Пусть смотрят, — говорит Дэвиан.

Я сжимаю его пальцы. Ладонь саднит. Мне всё равно.

Гребень у меня в левой руке теплеет. Серебро греется, потом жжёт, и из морозного узора выходит мужской голос, спокойный и ласковый.

— Ты красиво лжёшь, Авелин. Она тоже лгала красиво.

Зал замирает. Дэвиан забирает гребень у меня из пальцев.

— Ты держишь мою вещь, Мастер, — говорит голос.

— Я держу твой глаз, — говорит Дэвиан. — И закрываю его.

Он сжимает кулак. Гребень трескается у него в ладони. Ветки инея ломаются, круглый просвет раскалывается пополам, и из трещины на миг проступает солнце. Потом оно гаснет.

Дэвиан падает.

Я ловлю его у самого льда. Голова у него тяжело ложится мне на колени. Глаза закрыты. Тени сползают с его плеч на лёд и лежат там.

Под рёбрами у меня тихо.

Связь молчит.

Глава 33

Ева

Он приходит ко мне на рассвете босиком, и в его тенях впервые есть свет.

Связь просыпается за минуту до стука. Под рёбрами у меня вздрагивает второе сердце, сбивается, частит, и я словно вдыхаю вместе с ним морозный воздух, пахнущий хвоей. Я сижу на краю его кровати, в его покоях, в рубашке Клео, и держу на коленях забинтованные ладони. Я слушаю его удары и шепчу ему: «Иди ко мне». Потом в дверь стучат.

Он стучит в собственную дверь.

Сутки перед этим я просидела под другой.

Лекари унесли его со льда, и я держала его за руку до самой лечебницы. На пороге старший из них, седой фэйри с жёлтыми от мази ногтями, разжал мне пальцы по одному.

— Глаз Светлого Двора лопнул у него в кулаке, — сказал он. — Свет из трещины ушёл в Мастера. Мы выморозим его льдом. Связанная ляжет на этот лёд вместе с ним.

— Значит, лягу.

— Лёд возьмёт обоих. Мастер проснётся и спросит с меня за вас. Отвечать ему мне страшно.

Я открыла рот, чтобы торговаться. Он закрыл дверь.

Король поставил у двери стражу. Кровь Первых, которая этой ночью провернула замок между мирами, села на пол в коридоре и уставилась на бронзовую ручку.

Клео пришла через час. Она хромала, бедро у неё было перетянуто поверх штанов, в руках она несла одеяло, свою рубашку и банку мази. Мазь щипала. Клео намазала мне обе ладони, замотала их и бросила рубашку мне на колени.

— Платье у тебя сгорело до колен. Надевай.

Потом села рядом и вытянула раненую ногу поперёк коридора.

— Иди спать, — сказала она.

— Ты тоже.

Клео осталась.

Связь молчала весь короткий зимний день. Под рёбрами у меня лежала ровная пустота, и я трогала это место пальцами. Клео поймала мою руку и держала её у себя на колене до вечера, глядя в стену.

Розалин носила Каспиану воду. Стражи пропускали её без единого слова.

— Полукровку с кувшином пускают, — сказала я. — Кровь Первых с открытым замком сидит на полу.

Клео фыркнула, впервые за сутки.

В полночь Розалин шла по коридору с полным кувшином и встала посреди шага. Кувшин выскользнул у неё из рук и раскололся о камень. Вода побежала по полу к моим ногам. Розалин схватилась за горло, потом прижала пальцы к губам. Она смотрела на меня поверх пальцев, и губы под ними шевелились. Потом она подхватила подол и побежала прочь, мимо стражей, в темноту.

Клео смотрела на лужу.

— Полночь, — сказала она. — Сейчас дроу уводят Хранительницу вниз, по своим ступеням под Слезой. Королева сказала: судить её будет Подземье.

Я вспомнила Морриса у подножия лестницы под холмом: «Тени здесь слушают одну Бездну». Тени Дэвиана ушли от него там в первую же минуту.

Я смотрела в темноту, куда убежала Розалин, и молчала.

Под утро Клео подняла меня за локоть.

— Лекари говорят: на рассвете он встанет. Встанет — пойдёт к тебе. Жди там, где он будет тебя искать.

Я открываю дверь.

Он стоит на пороге. Белая рубашка лекарей расстёгнута до пояса, на левом плече под ней повязка с бурым пятном, правая ладонь замотана, пальцы левой блестят от мази. Ступни у него красные от камня и льда. Тени лежат у него на плечах, и по черноте бегут золотые нити. Золото светится. Свет ложится на косяк, на мои босые пальцы, на порог, где столько ночей ждали его тени.

Рубец на груди тонкий и светлый. Инея на нём нет.

— Ты стучишь в свою дверь, — говорю я.

— Хотел, чтобы ты открыла сама.

— Лекари тебя отпустили?

— Лекари велели лежать до полудня. — Он переступает порог. — Я лежал на их льду до рассвета. Лёд растаял. Я встал.

— Босиком.

— Сапоги я оставил им. Это забрал.

Он разжимает левый кулак. На ладони лежат мои ключи на брелоке с котом. Под ними белеют старые круглые ожоги с бородками, а у основания большого пальца, рядом с полумесяцем моего укуса, розовеет свежий.

— Ты нёс их в кулаке через весь Двор.

— Нагрудный карман остался на рубашке. Рубашку с меня срезали лекари.

Он кладёт ключи на стол у окна. Они звякают о дерево. Кот ложится мордой вверх.

Я подхожу и бью его забинтованным кулаком в грудь. Ладонь под бинтом вспыхивает болью.

— Ты упал, — говорю я. — Упал мне на колени и замолчал. На сутки.

Он ловит мой кулак и прижимает его к рубцу. Рубец тёплый. Весь, от ключицы до рёбер, и под ключицей тоже.

— Молчал лёд, — говорит он. — Я лежал под ним и слушал тебя. Ты звала.

— Сутки звала.

— Я слышал каждый раз. Лёд держал крепче.

Под рёбрами у меня бьются два сердца, моё и его. Его сбивается чаще.

— Сядь, — говорю я.

Он поднимает бровь.

— Сядь, Мастер.

Он садится в кресло у жаровни. Тени стекают с его плеч на пол и ползут ко мне по камню.

Я наливаю воду из кувшина в медный таз и ставлю его на угли. Пока вода греется, я разматываю бинты. Кожа под ними красная, в волдырях. Порез поперёк правой ладони, от мизинца к большому пальцу, затянулся бурой коркой. Дэвиан рычит.

— Твои руки.

— Мои. Сиди.

— Тебе больно. Я это слышу.

— Тебе тоже. Поделим.

Я снимаю таз с углей краем рубашки, ставлю у его ног и опускаюсь на колени.

Он задерживает дыхание. Я слышу это под рёбрами.

Я беру его левую ступню в ладони. Она ледяная. На подошве ссадины, по пятке тянется царапина: он шёл босиком по льду коридоров от лечебницы до своей двери. Я лью воду из горсти. Он выдыхает сквозь зубы. Тени обвивают мне запястья и лежат там тихо, и золото в них тёплое.

— Мастер Теней сидит в кресле, — говорит он хрипло, — а Кровь Первых моет ему ноги. Двор бы посмотрел.

— Пусть смотрит.

Я мою вторую ступню. Пальцы у него длинные, на большом белеет старый шрам. Я целую его. Дэвиан хватается за подлокотники.

— Ева.

— Сиди.

Потом я встаю и снимаю с него рубашку. Он поднимает руки и морщится от плеча. Повязку я отмачиваю водой и снимаю виток за витком. Под ней дыра от стрелы, лекари стянули её чёрной нитью. Кожа вокруг вздулась и горит под пальцами. Я промываю края тряпицей. Он смотрит на меня снизу вверх и молчит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Правую ладонь я разматываю последней. Порез идёт поперёк, от мизинца к большому пальцу. У меня порез на той же ладони и по той же линии.

— Лунный нож, — говорит он.

— Осколок.

Я кладу свою ладонь на его. Порез ложится на порез. Он шипит, и по связи ко мне приходит его боль, а следом за болью другое, горячее и низкое, и уходит мне вниз.

Я мою его шрамы по одному: след ножа Летнего Двора на боку, след стрелы светлых, ожог-звёздочку, сбитые костяшки, полумесяц моего укуса, ожоги от ключей и красную полосу на левых рёбрах, где столько дней лежала моя юбка. Тряпица темнеет от его крови и светлеет в тазу.

Потом я веду ладонью по рубцу, от ключицы через грудь до рёбер. Рубец тёплый. Я наклоняюсь и целую начало, под ключицей, где три века жил лёд, а с рассветного Совета сидела клятва. Кожа там горячая под губами.

Дэвиан вздрагивает всем телом.

— Тёплый, — говорю я ему.

— Твой, — говорит он.

Я остаюсь перед ним на коленях, но теперь только затем, чтобы он не видел, как дрожат мои обожжённые руки.

— Ева.

— Сиди, Мастер. Сегодня я сама решаю, когда тебе можно встать.

Он осторожно берёт меня за плечи и помогает подняться. Мы добираемся до кровати, не отпуская друг друга. Он целует мои забинтованные ладони, замечает синяк на запястье и царапины на плече.

— Мои, — говорит он.

— Твои. Я держала.

Дэвиан прижимается ко мне лбом. На щеке у меня появляется тёплая капля. Он плачет — без стыда, даже не пытаясь отвернуться.

— Что? — шепчу я.

— Всего слишком много. И тебя, и тепла. Триста лет я мёрз.

Я касаюсь его тёплого рубца.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Повтори.

— Я люблю тебя. Привыкай.

Связь распахивается до самого дна, и оттуда приходит женский голос — колыбельная из Слезы, бабушкина мелодия. Между строками она зовёт мальчика у двери из чёрного камня. Я слышу имя целиком.

— Саэрек, — говорю я.

Все тени в комнате вспыхивают золотом, освещая старую карту и ключи на столе. Он вскидывает голову, узнавая в звуке что-то старше своего нынешнего имени.

«Авелин», — отзывается его голос внутри меня.

Золото в тенях бледнеет и светится ровно. Он берёт мою правую руку и целует порез. Потом поворачивает ко мне свою левую ладонь и показывает полумесяц под большим пальцем.

— Двор под фонарём, — говорит он. — Ты шла домой с ключами в кулаке. Я вышел из тени, и ты укусила меня вот сюда. До крови.

Он проводит моим пальцем по шраму.

— Я же говорил, что запомню тебя.

— Я решила, что это угроза.

— Тогда я и сам так решил.

Я смеюсь. Он слушает мой смех и молчит, а потом трётся щекой о мою ладонь.

— Скажи его ещё раз, — говорит он. — Имя.

— Потом.

— Ты сказала фэйри «потом».

— Я наземница. Нам можно.

— Я тебе это припомню.

— Попробуй.

Потом мы ложимся, и он засыпает первым, на спине, с моей ладонью на рубце. Тени ложатся по краю кровати. Я лежу и прислушиваюсь к биению его сердца у себя под рёбрами. Оно бьётся ровно.

Когда в окне светлеет снег, в дверь снова стучат.

Дэвиан открывает глаза. Тени стекают с кровати и встают у порога. Я натягиваю его рубашку, белую, лекарскую, с бурым пятном на плече, и иду к двери босиком.

На пороге стоит Розалин.

Серую повязку она сняла. Волосы у неё светлые, до плеч. Подол мокрый. Серебряные кольца на запястьях она крутит пальцами. Глаза у неё красные, и смотрит она мне прямо в лицо, первый раз с той ночи в северной башне.

— Я могу говорить, — говорит она. — Обо всём.

Она сглатывает.

— И первое, что я скажу: одну из них госпожа Слезе не отдала. Её увезли на юг. Живой.

Глава 34

Ева

Мои ключи лежат на столе между нами. Дэвиан говорит, что откроет мне путь домой.

— Сегодня, — говорит он. — Или в любой день, какой ты назовёшь.

Он сидит напротив, в чёрной рубашке, застёгнутой до горла. Плечо под ней перевязано заново. Тени лежат у него за спиной на спинке стула, и золото в них светится слабо.

Розалин ушла недавно. Её кружка с водой стоит у края стола полная.

Говорила она долго. Сидела на краешке стула, крутила кольца на запястьях, и каждое слово выходило у неё с трудом, через горло, отвыкшее от всего, кроме воды и платья.

— Девяносто первую звали Тесса, — сказала она. — Госпожа налила ей вина. Всем она наливала одно вино. Потом взяла у неё одну чашку крови и вылила в Слезу. Слеза выпила чашку и затихла.

Я вспомнила Зал Эха внизу, трещины из одной точки и последнюю, короче остальных.

— Под утро пришли светлые в серых плащах поверх золота. Госпожа сказала им: принцу нужна одна живая. Они завернули Тессу в плащ и унесли к южной калитке. Фонарь им несла я.

— Для чего принцу живая? — спросил Дэвиан.

— Госпожа держала моё имя, Мастер. Свои мысли она держала при себе.

Дэвиан долго молчал. Потом сказал:

— Тесса молчала всю дорогу. На переправе держала меня за рукав.

Розалин кивнула и поднялась.

— Мне позволили говорить о воде, — сказала она, — потому что воду носила я. После каждой ночи я несла к Слезе кувшин и отмывала лёд. В полдень соберётся Совет, и я скажу им всё и назову всех.

Теперь между нами одни ключи.

— Слеза открыта, — говорит Дэвиан. — Дорога, по которой я тебя привёл, тоже. Я проведу тебя тенью до твоего двора, до фонаря, до двери на седьмом этаже.

— А ты?

— Я вернусь сюда. Тесса у Эллиана. Она видела, как работала Слеза; принц может использовать её знания. Я выясню, зачем она ему нужна, прежде чем он доберётся до тебя.

Я беру со стола брелок с котом и кручу его в пальцах. Кот облез на ушах. Я купила его в переходе у метро за сто рублей.

— Ты всё решил.

— Решаешь ты. Я открываю дверь.

Над Двором бьёт полуденный колокол.

Я сгребаю ключи в ладонь, обожжённую, в свежем бинте, и прячу их под левую манжету, туда, где жил осколок. Платье на мне из зимней ткани, серебряное, его утром принесла Клео. Рукава серебряные. Пока.

— Отвечу после Совета, — говорю я.

Днём зал Совета светлый. Солнце падает в высокие окна и ложится на лёд пола, отмытый до блеска. Лунного ножа на полу больше нет. Слеза стоит на своём постаменте, постамент прозрачный, и в глубине под ним темнеют ступени из чёрного стекла. У ступеней стоят дроу с копьями и смотрят в зал.

Кресла Вариуса и Морвен пустуют, остальные старейшины сидят между ними.

Во главе стола сидит Кайрен. Лира стоит у его плеча. Каспиан полулежит на скамье у стены: бок перетянут, нос распух, под глазами синяки. Он видит меня и подмигивает. Клео стоит у двери, опирается на копьё и смотрит на старейшин так, что некоторые из них поправляют воротники.

Розалин стоит у Слезы. Руки у неё сцеплены на животе.

— Анна, — говорит она. — Ночь первого инея.

Голос у неё тихий, но в зале его слышно до последней скамьи.

— Кейт. Ночь, когда замёрз ров.

Имена идут одно за другим, и у каждого есть своя ночь.

— Мэгги, рыжая. В её ночь на южной границе погиб разведчик Тарн.

— Лусия. Она пела. В её ночь погибла Ильве.

Старейшина с косой до пояса опускает глаза.

— Ингрид. В её ночь погибли близнецы.

Розалин называет всех, каждое имя и каждую ночь. Солнце в окнах успевает сползти с пола на стену. Перед последним именем Розалин переводит дыхание.

— Тесса. Госпожа отдала Слезе одну чашку её крови. Саму Тессу увезли на юг. Живой. К принцу Светлого Двора.

В зале шелестят рукава.

— Полукровка может лгать, — говорит старейшина с косой.

— Может, — отвечает от двери Клео. — Хранительницу мы с Каспианом слышали сами. С первого «я».

— Я слышал всё, — говорит Каспиан со скамьи. — Нос мне разбили позже.

— Внизу, в Зале Эха, — говорю я, — камень трескался за каждую из них. Последняя трещина короче остальных. Слеза пила недолго.

Кайрен тяжело кладёт ладонь на стол.

— Приказы о сосудах приносила мне Хранительница, — говорит он. — Печать на каждом ставил я. Это знает Мастер. Теперь пусть знает Совет. Хранительницу судит Подземье. Зима на это согласилась. Дело закрыто.

Он поворачивает голову ко мне.

— Зима должна Крови Первых. Назови цену.

Я встаю. Рукава у меня серебряные. Я заставляю себя не выдавать волнения.

— Я всю жизнь торгуюсь, — говорю я. — Сегодня торгуюсь последний раз. Поэтому слушайте внимательно.

Каспиан со скамьи тихо стонет.

— Высеките на Слезе все имена, которые назвала Розалин. По порядку.

— Слеза — святыня Зимы, — говорит старейшина с косой. — Тысячу лет её касались одни ладони старейшин.

— Девяносто одну ночь её касалась кровь. Пусть Слеза помнит, чью.

Старейшина сжимает губы.

— Люди с Земли должны сами решать, где им жить и с кем оставаться. Никто больше не вправе похищать их, превращать в слуг, принуждать к браку или использовать в ритуалах. Король уже дал слово. Теперь я хочу, чтобы Совет подтвердил это решение.

Я выдерживаю паузу и продолжаю:

— И ещё. Объявите при всём Дворе, что я свободна.

— Но ты связана с Мастером теней, — замечает старейшина с серебряной цепью на груди.

— Потому что сама этого захотела. И остаюсь с ним по той же причине. Но это не значит, что он мной владеет.

Я смотрю на Розалин.

— И её тоже освободите. Вы вернули ей имя, но что толку, если она по-прежнему не может распоряжаться собственной жизнью?

— Ты требуешь слишком многого, — хмурится старейшина. — Речь уже не только о тебе.

— Я знаю. Поэтому и требую, чтобы вы освободили всех, кого удерживаете против воли.

Лира отворачивается, пряча улыбку в воротник.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ладони ложатся на стол одна за другой. Старейшина с косой кладёт свою медленно и смотрит при этом на Слезу. Кайрен кладёт свою последней.

— Принято, — говорит он. — Имена будут на Слезе. Люди с Земли остаются на Земле. Ева с Земли свободна, и кровь её принадлежит ей. Розалин, служба твоя окончена. Иди куда хочешь.

Розалин стоит у Слезы и смотрит на свои руки. Потом идёт через весь зал, мимо старейшин, мимо стражи, мимо меня, к скамье у стены и опускается на колени рядом с Каспианом, берёт его руку в свои и прижимает к губам.

— Я тебя люблю, — впервые говорит она ему.

Каспиан смотрит на неё и молчит. Молчащим я вижу его впервые. Он сглатывает.

— Рози. Это о воде или о платье?

— О тебе.

Он смеётся, хватается за бок, ругается и смеётся снова. Потом притягивает её к себе здоровой рукой и целует при всём Совете. Старейшина с цепью отворачивается к окну.

В коридоре Клео догоняет меня, хромая, и суёт мне в руку короткий нож в чёрных ножнах, с костяной рукоятью.

— Это что?

— Нож. Из оружия у тебя одни зубы. — Она кивает на ножны. — Это не подарок. Просто одалживаю. Навсегда.

Я вешаю нож на пояс. Клео смотрит на него, потом на меня.

— Смертная, — говорит она.

— Подруга, — говорю я.

Клео дёргает углом рта.

— При Каспиане это слово держи при себе. Он будет смеяться неделю.

— Уже смеюсь! — кричит Каспиан из зала.

Когда зал пустеет, мы с Дэвианом остаёмся у Слезы.

Она стоит на прозрачном постаменте, круглая, ледяная, и в её глубине дрожит свет из окон. Завтра сюда придут резчики. Я кладу ладонь на холодный край. Скоро здесь будут все их имена.

Дэвиан стоит рядом. Тени у него на плечах лежат тихо.

— Девяносто одну я передал Совету по приказу, — говорит он. — А твою судьбу за тебя больше решать не стану. Захочешь домой — открою дорогу.

Он говорит это ровно. Под рёбрами у меня его сердце бьётся тяжело и медленно, и я понимаю, каких усилий ему стоит сохранять спокойствие.

Проведёт меня тенью до фонаря, до седьмого этажа, оставит у двери и вернётся сюда один.

— Не отпускай, — говорю я. — Я тебя люблю.

Он закрывает глаза.

Я достаю из-под манжеты ключи и раскладываю их на ладони: от двери на седьмом этаже, маленький от почтового ящика, где копятся счета за свет, от велосипедного замка, от бабушкиной дачи, где под окном веранды растёт сирень, таблетку домофона и кота.

Весь мой дом. Весь, какой у меня остался.

— Киррас спросила меня, держу ли я свои ключи, — говорю я.

— Что ты ответила?

— Промолчала. — Я сжимаю ключи в кулаке, и бородки впиваются в ожог. — Сейчас отвечу.

У двери две стороны. Бабушка пела колыбельную по одну сторону. Женщина из его памяти пела её по другую. Я стою по эту.

Я разжимаю пальцы над Слезой.

— Пусть вернутся туда, откуда пришли, — говорю я.

Ключи падают в Слезу и уходят вглубь. Свет смыкается над ними. Слеза звенит долго, и звон уходит вниз, по ступеням под постаментом. Кот тонет последним, мордой вверх.

Дэвиан вздрагивает.

Эти слова он слышал после каждой из них: в зале Совета, над пустыми постелями, в извещениях на серебряной бумаге. «Её вернули туда, откуда она пришла».

— Раньше эти слова значили смерть, — глухо говорит он.

— А сегодня?

Он смотрит на Слезу, потом на меня, на мою пустую ладонь.

— Сегодня ты свободна. И стоишь здесь.

Он сжимает левую ладонь, где белеют ожоги от ключей. Ладонь у него пустая.

Тогда я нарочно, медленно, глядя ему в глаза, говорю:

— Спасибо.

Тени у него на плечах вскидываются.

— Ты сказала фэйри «спасибо», — говорит он тихо.

— Нарочно. Теперь я тебе должна. Этот долг я тебе дарю.

— Подарок обязывает.

— Знаю. Пусть обязывает.

Он берёт моё лицо в ладони. Ожоги от моих ключей ложатся мне на щёку.

— Я буду взыскивать его всю жизнь, — говорит он.

— Это обещание?

— Да.

Он целует меня у Слезы, при дроу у ступеней, при солнце в окнах. Тени поднимаются с его плеч, обвивают нас обоих, и золото в них разгорается. Рукава у меня темнеют до плеч, и пусть темнеют.

Вечером на столе в его покоях пусто.

Я сижу у Дэвиана на коленях, в кресле у жаровни, где на рассвете мыла ему ноги. Окно приоткрыто, в щель тянет снегом. Он разматывает бинт у меня на правой ладони, виток за витком, и целует порез. Потом каждый волдырь по отдельности.

— Ты мне должна, — говорит он, прижавшись губами к моей ладони.

— Целый долг. Я помню.

— Ещё «потом». Имя.

— «Потом» ещё впереди.

— Наступит. — Он прикусывает мне палец. — Я терпелив.

— Ты? Ты сбежал от лекарей босиком.

— До рассвета я терпел.

Я смеюсь, уткнувшись лицом ему в волосы. Под рёбрами у меня его сердце бьётся ровно.

В щель окна влетает искра.

Она проносится над жаровней, садится на стол, туда, где утром лежали мои ключи, и разворачивается в лист. Внизу листа темнеет печать.

Тени Дэвиана вскидываются. Он ссаживает меня с колен, подходит к столу и читает, заложив руки за спину.

— Тёмный Двор, — говорит он. — Риодан созывает Зиму, Тьму и Подземье на общий совет. Завтра в полдень, у Слезы.

— Подземье тоже?

— Подземье ответило «да».

Он стоит у стола долго. Свет жаровни ложится ему на скулу, на рубец в вороте, тонкий и светлый. Потом он поворачивается ко мне. Тени у него на плечах горят золотом, и в черноте его глаз золото тоже.

— Завтра при всех, — говорит он, — я сделаю то, чего Мастер Теней ещё ни разу не делал.

Глава 35

Ева

Мастер Теней стоит передо мной на коленях при трёх Дворах, и только Каспиан в зале смеётся.

Он хохочет на скамье у стены, держится за перевязанный бок, охает и хохочет снова. Розалин бьёт его локтем в здоровый бок. Каспиан утирает глаза.

— Триста лет, — выдавливает он. — Триста лет я ждал этого дня. Рози, запоминай. Будешь рассказывать детям.

Розалин краснеет до ушей и снова бьёт его.

Остальной зал молчит.

Минуту назад Риодан, Тёмный Король, открыл совет одной фразой: «Три Двора собрались говорить о войне». Дэвиан шагнул из-за моего плеча и попросил слова первым. Вышел на середину зала, к Слезе, повернулся ко мне и опустился на колени на лёд.

Теперь на него смотрят все. Зима за длинным столом: Кайрен во главе, Лира у его плеча, старейшины и пустые кресла. Тьма у окна: Риодан и его воины в чёрном. Подземье у Слезы: Дайрон в короне из чёрного металла и Киррас рядом с ним. Корона из теней шевелится у неё над косами, ворот глухой. Моррис сидит на ступенях под прозрачным постаментом и грызёт яблоко.

Платье на мне из тёмно-зелёной шерсти. Зимнюю ткань я утром сложила в сундук. Обычная шерсть не изменит цвета, что бы ни вытворяли тени у моих ног.

— Я, Мастер Теней Зимнего Двора, — говорит Дэвиан, и голос его слышен во всём зале, — при Зиме, при Тьме и при Подземье называю себя пленником Евы с Земли. Мои тени — её. Я — её. Ключи она вчера бросила в Слезу. Значит, это навсегда.

Тени стекают с его плеч, ползут по льду и ложатся мне на сапоги. Золото в них горит.

Дайрон поднимает бровь.

— Клятвы фэйри я люблю, — говорит он. — Эта — лучшая из всех, что я слышал.

Киррас стоит рядом со мной. Она наклоняет голову к моему плечу.

— Всё, землячка, — говорит она тихо, по-нашему. — Теперь он твой с потрохами.

Мне жарко до самых ушей.

Кайрен смотрит на своего Мастера из-за стола.

— Мастер служит Зиме, — говорит он.

— Служу, мой король. Из плена.

— Тогда пусть пленник приходит с докладом вовремя.

Лира смеётся в рукав. Каспиан снова сгибается пополам.

Я подхожу к Дэвиану. Он стоит на коленях и смотрит на меня снизу вверх, и в черноте его глаз золото. Я беру его за подбородок. Кожа у него прохладная, пальцы у меня горячие.

— Встань, пленник.

— Это приказ?

— Приказ.

Он встаёт. Я тяну его к себе за ворот и говорю его теням одно слово, тихо:

— Ко мне.

Тени поднимаются с моих сапог, все разом, и обвивают мне запястья, плечи, талию. Золото в них разгорается. Дэвиан смеётся. Весь зал видит, кого слушают тени Мастера.

— Теперь о войне, — говорит Риодан.

Голос у Тёмного Короля спокойный, и слова он тратит скупо.

— Эллиан потерял у ваших южных ворот войско, а уцелевшие сидят у Подземья. Он соберёт новое. Он ищет замок между мирами.

— Замок — это я, — говорит Киррас. Голос у неё низкий, с хрипотцой. — Ключи от своей клетки я держу у себя.

— А ключ — у Зимы, — говорит Риодан и смотрит на меня.

— Ключ ходит сам по себе, — говорю я. — Это записано в союзе.

Дайрон переводит на меня бледные глаза. Уголок рта у него дёргается.

Риодан смотрит на Киррас, потом на Дэвиана. Дэвиан выдерживает его взгляд и молчит. Киррас поворачивает голову и тоже коротко смотрит на Дэвиана. Дэвиан наклоняет голову. Под рёбрами у меня проходит его спокойствие, а за спокойствием стоит закрытая дверь. Дверь я оставляю закрытой.

— Зима в союзе, — говорит Кайрен.

— Тьма в союзе, — говорит Риодан.

Дайрон смотрит на Киррас.

— Подземье в союзе, — говорит она.

— Игра будет длинной, — говорит Дайрон.

Кайрен поворачивается к ступеням.

— Моррис из Дикого Племени. Зима и Подземье должны тебе. Назови цену.

Моррис доедает яблоко, кладёт огрызок на ступень и встаёт.

— Право ходить через Зиму и Подземье без пошлин. — Он показывает на меня жёлтым ногтем. — И сказку. От неё. Каждую Долгую ночь.

— Ты грозился «дороже», — говорю я.

— Сказки у тебя дорогие.

— Принято, — говорит Кайрен.

— Принято, — говорит Дайрон.

Потом Дворы говорят о бродах, о дозорах на юге и о том, где чьи войска встанут к весне. Я стою у Слезы. За ночь резчики вывели на ней первые имена, Анну и Кейт и тех, кто шёл за ними. Буквы ровные, и в каждой стоит свет. Я веду пальцем по первому имени. Лёд под пальцем холодный.

Когда разговор заходит о будущем Зимы, я подхожу к столу Кайрена. Киррас стоит рядом с Дайроном.

— В Подземье, у расколотой Чаши, мы нашли Корень Зимы, — говорю я. — Тогда он был скован льдом. А когда я открыла Слезу, я увидела его снова: лёд треснул, на тонком побеге раскрылась почка.

Кайрен отрывает взгляд от карты.

— Ты видела это отсюда?

— На мгновение. Будто сама оказалась у расколотой Чаши.

Киррас переводит взгляд с меня на Слезу.

— Значит, легенда не солгала. Корень пробуждается, когда Ключ открывает Порог по своей воле, а Подземье принимает проход. Тогда печать, сковавшая зимние роды, теряет силу.

— Наши женщины снова смогут иметь детей? — спрашивает Кайрен.

— Если легенда верна — да. Но подтвердить это сможет только время.

Кайрен смотрит на Лиру. Она накрывает его руку своей.

— Я поверю, когда услышу первый крик, — говорит он.

— Тогда позовите меня, — прошу я. — Я тоже хочу его услышать.

Когда Дворы расходятся, Киррас трогает меня за локоть.

— Землячка, — говорит она. — Пойдём подышим.

Мы выходим на западную галерею. Внизу лежит снег, над снегом висит бледное солнце. Киррас опирается локтями на перила. Корона из теней у неё над косами притихла.

— Ключи, говорят, ты утопила.

— Вернула туда, откуда пришли.

— Правильно, — говорит она.

Потом она на миг кладёт ладонь себе на живот, поверх чёрной ткани.

— Я беременна.

Она говорит это просто, глядя на снег.

— Дайрон знает?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет. — Она усмехается. — Я решила, что он узнает при всех Домах.

— При всех Матронах?

— При всех. Пусть хоть раз у него при Матронах дрогнет лицо.

Я смеюсь. Она тоже, хрипло.

— Эллиан ищет замок, — говорю я.

— А у замка скоро будет наследник. — Киррас убирает ладонь с живота. — Пусть ищет.

— Почему ты сказала мне?

— Ты врёшь лучше всех, кого я знаю. Промолчать сумеешь. — Она смотрит на меня искоса. — Твоему Мастеру пока ни слова. Он и так знает больше, чем говорит.

— Через связь он услышит, что у меня тайна.

— Пусть слышит, что она есть. Что в ней, пусть гадает.

Ночью в наших покоях жарко от жаровни, а окно в инее до самого верха.

Дэвиан медленно расшнуровывает на мне зелёное платье и целует каждую открытую полоску кожи.

— Шерсть, — говорит он, касаясь рукава. — Ничего не показывает.

— Теперь тебе не нужны мои рукава. Ты и так всё чувствуешь.

Он склоняется к шее, вдыхает и замирает.

— Тебя узнаю в любой темноте. По одному вдоху.

Я обнимаю его. Ночной холод и мокрая хвоя — его я тоже узнала бы где угодно. Пальцы у него впервые не ледяные, а прохладные, почти человеческие.

Мы ложимся вместе. Я касаюсь рубца: от ключицы до рёбер он тёплый, без единой белой точки. Ничего больше не стоит между нами — ни приказ, ни чужая клятва.

— Ты мне должна, — шепчет он. — «Потом».

— Потом наступило.

Я целую его и позволяю этой ночи длиться столько, сколько захочется нам обоим. Мы снова любим друг друга — без спешки и без необходимости что-то доказывать.

Когда тишина становится совсем глубокой, я беру его лицо в ладони.

— Саэрек.

Тени вспыхивают золотом и постепенно затихают.

«Авелин», — отвечает он по связи.

— Этот долг закрыт, — говорит он вслух.

— А тот, другой, ты взыскиваешь всю жизнь.

— Всю жизнь.

Я засыпаю у него на плече. Последнее, что я слышу, — его сердце у себя под рёбрами и иней на стекле.

Дэвиан

Она спит, уткнувшись носом мне в плечо, туда, где след её зубов. Правая ладонь в бинте лежит у меня на рубце. Рубец тёплый под её пальцами.

Я слушаю её сердце у себя под рёбрами. Оно бьётся ровно.

От королевы Подземья она пришла с тайной. Тайна лежит у неё под рёбрами, тёплая, и я слышу, что она есть. Когда Ева решит, я узнаю, что это за тайна. Её тайну я оставляю ей.

Королева Подземья пришла с Земли. Королева Тьмы — тоже. Из Дворов это знаю я. У Эллиана уши в каждом подарке, и это знание я держу при себе. Сегодня у Слезы Киррас коротко посмотрела на меня, и я наклонил голову. Она знает, что я знаю. Нам обоим этого хватает.

Моё имя теперь знают двое. Она сказала его дважды. Третий раз остаётся за ней.

Резчики высекут на Слезе девяносто одно имя. Одно из этих имён — Тессы, и она ещё жива. Эллиан почему-то сохранил ей жизнь. Он ничего не делает без причины. Я выясню, для чего она ему понадобилась, прежде чем это станет угрозой Еве.

Тени у окна вскидываются.

Я снимаю её ладонь с рубца, кладу на подушку и встаю. Пол холодный. Иней на стекле целый, окно закрыто с вечера. Тени с вечера лежат у подоконника. Сейчас они поднялись и смотрят в одну точку.

На подоконнике лежит золотое перо.

Под пером полоска бумаги. На ней солнце и строка, выведенная ровным почерком:

«У меня ваша девяносто первая. — Э.»

Эпилог

Полтора года спустя

Ева

Кайрен присылает записку на рассвете: «В нижнем городе родился мальчик. Мать и ребёнок здоровы. Родители просят тебя прийти».

Я долго смотрю на эти строки.

Полтора года назад я попросила короля позвать меня, когда в обычной зимней семье родится ребёнок. Он не забыл.

— Пойдём? — спрашивает Дэвиан, протягивая мне плащ.

— Сейчас.

До дома несколько улиц. Снег скрипит под сапогами, в окнах горит свет. Дэвиан держит меня за руку, а я вспоминаю слова Кайрена: «Поверю, когда услышу первый крик».

Сегодня он должен поверить.

Нам открывает молодой фэйри. Он торопливо пропускает нас внутрь и ведёт по короткому коридору. Из-за двери доносится громкий, возмущённый плач.

— Он с самого утра такой, — говорит отец с растерянной улыбкой.

На кровати сидит его жена, опираясь на подушки. В руках у неё свёрток из белого полотна. Мальчик сердито кричит, размахивая крошечным кулачком. Из-под светлых волос едва виднеются острые кончики ушей.

— Простите, — говорит мать. — Он никак не успокоится.

— Не извиняйтесь. Я как раз хотела его услышать.

Женщина улыбается.

— Я сама попросила вас позвать. Когда узнала, что жду ребёнка, всё боялась поверить. А потом подумала: вы ведь были у Слезы. Вы должны его увидеть.

Она осторожно поворачивает ко мне мальчика.

Я протягиваю палец. Он хватает его, на мгновение умолкает и снова требует что-то на своём, пока единственном языке.

Сто лет в обычных семьях Зимнего Двора не рождались дети. А теперь передо мной лежит малыш, которому нет дела ни до древних клятв, ни до расколотых Чаш, ни до того, сколько крови пролили ради его появления.

Он просто хочет, чтобы его взяли на руки и любили.

Дэвиан подходит ближе. Одна из его теней осторожно тянется к малышу.

— Даже не думай, — шепчу я.

Тень замирает.

Он смотрит на мальчика. Тот неожиданно перестаёт кричать, разглядывает незнакомца, а затем возмущённо вопит ему прямо в лицо.

— Характер, — заключает Дэвиан.

Я смеюсь. Отец тоже. Мать прижимает малыша к себе, и он наконец затихает у неё на плече.

Мы прощаемся и выходим на улицу.

Дверь закрывается за нашими спинами. Снег всё ещё идёт, а сквозь толстые стены едва слышен голос мальчика.

Дэвиан берёт меня за руку.

И в этот миг по нашей связи проходит незнакомое биение.

Тихое. Частое. Глубоко внутри меня.

Наши сердца я различаю давно. А это — третье.

Дэвиан останавливается одновременно со мной. Его взгляд опускается к моему животу, ладонь медленно ложится поверх платья.

Я накрываю её своей.

Его тени без единого приказа поднимаются вокруг нас, укрывая от снега.

Мы стоим, прижавшись друг к другу, и слушаем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец