Таинственный пленник на день рождения. Из книги Рождение шлюхи

Глава 1. Семнадцатый удар

Я погибла, спасая ученика, и очнулась в теле самой жестокой госпожи Империи — мира, где власть принадлежит женщинам.

Теперь у меня пятеро рабов и тридцать дней до Испытания Дома. Здесь доброту считают слабостью, а слабую госпожу ждёт смерть, вместе с теми, кто ей принадлежит.

Мои рабы готовы сделать всё, чтобы я выдержала Испытание.

Вот только один из них смотрит на меня так, что я всё чаще забываю, кто здесь должен подчиняться. И только он знает правду: настоящая хозяйка этого тела умерла в ту ночь, когда появилась я. А её убийца всё ещё где-то рядом.

------------------------------------------------------------------------------------

«Или я, или твой Ершов. Выбирай».

Сообщение от Олега приходит в семнадцать двадцать. Через десять минут загс заканчивает приём заявлений, а педсовет переходит к последнему пункту повестки: Ершов Дмитрий, пятнадцать лет, девятый «Б», огнетушитель, разряженный в кабинете химии.

Про педсовет я сказала Олегу ещё в понедельник. Он всё равно записал нас в загс на сегодня, на пять, потому что в четверг у него баня с друзьями.

Я пишу под столом: «Если я уйду, Диму исключат. Давай перенесём на следующую неделю?»

«Мама уже обзвонила всех родственников. Ты позоришь меня из-за малолетнего дебила».

Следом приходит третье: «Ключи оставлю у соседки. Позвонишь, когда расставишь приоритеты».

Я набираю: «Олег, подожди». Олег читает и выходит из сети.

— Ксения Андреевна. — Галина Петровна снимает очки и протирает их краем кофты. — Если Ершов ещё раз что-нибудь выкинет, разговор пойдёт уже о вас.

Двенадцать человек за длинным столом смотрят на меня. Я переворачиваю телефон экраном вниз.

— Я за него ручаюсь, — говорю я. — Значит, и отвечать буду я.

Галина Петровна ставит в протоколе галочку.

На этом педсовет заканчивается, а вместе с ним и моя репутация разумного человека.

Выхожу. На подоконнике сидит Дима: рыжая шапка натянута до бровей, на шее наушники, рюкзак висит на одной лямке. По его лицу я сразу вижу, что он слышал всё до последнего слова. Дверь нашей учительской закрывается плотно только в мечтах директора.

— Дим...

— Зачем? — Он спрыгивает с подоконника. — Вас теперь из-за меня сожрут.

— Подавятся. У меня красный диплом, он у них поперёк горла встанет.

Уголок его рта дёргается. За два года это третья его улыбка в моём присутствии. Потом он вспоминает, что улыбаться учительнице литературы — позор на всю параллель, натягивает наушники и бежит к выходу.

— Ершов! Зонт возьми!

Дверь хлопает. Я срываю с вешалки пальто и выхожу следом.

Ливень такой, что фонари на той стороне улицы расплываются в жёлтые пятна. Дима уже у перехода. Он смотрит на красный сигнал, машет на него рукой и срезает наискосок, прямо по проезжей части, ссутулив плечи. В ушах у него музыка. Я даже знаю, какая: в сентябре он дал мне послушать, и я сделала вид, что мне понравилось.

— Дима!

Музыка у него в ушах громче меня. Как и на уроках.

Из-за поворота выезжает машина. Фары освещают асфальт, рыжую шапку, белые провода наушников. Визжат тормоза. На такой воде затормозить можно только в теории, и это я понимаю раньше, чем успеваю испугаться.

Я бегу. Каблук подворачивается на бордюре, я отталкиваюсь другой ногой, хватаю Диму за рюкзак и толкаю вперёд со всей силой, какая есть у учительницы литературы в середине второй четверти. Дима летит на тротуар. Шапка слетает у него с головы.

Удар приходит сбоку.

Меня подбрасывает и переворачивает, и асфальт оказывается у самого лица. Дождь падает в открытые глаза. Последнее, что я вижу, — рыжая шапка на мокром асфальте. Кто-то кричит. Кажется, Дима. Кажется, он зовёт меня по имени-отчеству.

Потом становится тихо и темно.

Мне тепло.

Это первое, что я чувствую, и это странно: секунду назад на меня лил ноябрьский дождь.

Вода доходит мне до подбородка и пахнет розами. Вокруг плавают лепестки, они липнут к плечам и к груди. Горят свечи, и по мраморным стенам ходят блики.

Я лежу в ванне размером с мою кухню.

Поднимаю руку из воды. Пальцы длинные, на трёх кольца с тёмными камнями, ногти выкрашены в цвет вина. Свои ногти я стригу коротко, чтобы не мешали. Но рука двигается, когда я этого хочу. Значит, рука моя.

— Госпожа.

Я поворачиваю голову на голос.

У края ванны на коленях стоит мужчина. Он обнажён по пояс и повёрнут ко мне вполоборота, так что я вижу его спину. Рубцы ложатся один на другой, на некоторых выступила кровь.

Больше десяти.

На шее у него чёрный ошейник, под кадыком тускло светится белый камень. Мужчина оборачивается и протягивает мне плеть на обеих ладонях, рукоятью вперёд.

— Госпожа, вы остановились на семнадцатом ударе.

Рукоять плети обмотана шнуром, и шнур вытерт до блеска ладонью.

Мужчина поднимает серые глаза и смотрит на меня с таким вниманием, что мне хочется натянуть лепестки до подбородка. Мне стыдно сразу за двоих: за себя, потому что я замечаю, как он красив, и за того, кто исполосовал ему спину.

Он ждёт.

Я выхватываю плеть и швыряю через всю купальню. Она шлёпается о мрамор и уезжает под скамью. А потом я кричу тем голосом, который в школе берегу для пожарной тревоги, и слышу, что голос тоже чужой: ниже моего, с хрипотцой.

Мужчина остаётся на коленях и смотрит, как я кричу.

За дверью грохочут шаги, створки распахиваются, и в купальню вваливается великан с ножом для мяса в кулаке. Он пригибается под притолокой и всё равно задевает её бритой макушкой. За ним вбегает юноша в шёлковой рубашке нараспашку, золотые кудри растрёпаны со сна. Следом входит худой мужчина с сумкой через плечо и с лицом человека, которого будят третий раз за ночь. Последним появляется темноволосый мальчишка лет девятнадцати. Он замирает на пороге и опускает глаза в пол. У всех на шеях ошейники с белыми камнями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я тут же понимаю, что знаю по имени каждого. А ещё я знаю о каждом что-то, чего знать не должна.

«Брам. Бывший гладиатор. Обошёлся дёшево, ест за троих». «Ноэль. Певчая птичка. Самая дорогая покупка и самая удачная». «Сайлас. Лекарь. Слишком умён для раба». «Тиан. Новенький. Скоро его очередь».

Голос в голове мой, и он чужой. Он растягивает слова с ленивой насмешкой, и у меня стынет спина, хотя вода горячая.

Имя того, кто стоит на коленях, приходит последним. Корвин. Вместе с именем приходит желание поднять плеть с пола. Желание чужое, и от него меня мутит.

— Госпожа! — Ноэль падает на колени прямо в лужу и хватает мою руку. — Что случилось? Кто посмел?

Брам обводит купальню взглядом, ищет, кого зарезать, и находит только Корвина. Нож медленно опускается.

— Вызовите скорую, — говорю я.

Я говорю на этом языке легко, с правильным выговором, и слышу его впервые в жизни. «Скорая» в нём превращается в «быструю повозку». Ноэль хлопает ресницами.

— Повозку? Госпожа желает уехать? Ночью?

— Госпоже привиделся дурной сон, — говорит Корвин, глядя мне в лицо, и поднимается с колен.

— Мне нужно зеркало.

Ноэль помогает мне выбраться из воды, накидывает на плечи шёлковый халат и ведёт к зеркалу под локоть. Я ступаю по мрамору, оставляя за собой мокрые следы и лепестки.

Из бронзовой рамы на меня смотрит женщина лет двадцати пяти. Чёрные волосы падают мокрыми прядями до пояса. Лицо узкое, скулы высокие, брови вразлёт, рот капризный, глаза зелёные. Красота у неё такая, что при виде её хочется проверить, на месте ли кошелёк.

Я трогаю щёку, и она трогает щёку.

Вообще-то у меня веснушки и морщинка между бровей от проверки сочинений. У этой женщины морщинка в уголке рта. Она появилась от привычки улыбаться одной стороной губ, когда кому-то больно. Это знание приходит ко мне из её памяти.

За спиной звякает металл. Сайлас поднял с бортика ванны кубок и держит его у носа. Потом проводит пальцем по дну и растирает между подушечками что-то серое.

— Кто подавал вино?

У двери падает подсвечник. Тиан бросается его поднимать, и я вижу, что руки у него трясутся.

— Вино стояло здесь с вечера, — говорит Корвин. — Госпожа наливала себе сама.

Сайлас подходит ко мне, берёт двумя пальцами за подбородок, без всякого почтения, и поворачивает лицом к свету. Оттягивает веко, прикладывает пальцы к шее под ухом.

— Губы синели? — бросает он через плечо.

— Синели, — отвечает Корвин.

На лице Сайласа впервые появляется что-то живое: удивление пополам с профессиональной обидой.

— В вине яд. Этой дозы хватило бы на Брама. Вам, Госпожа, полагается лежать на дне ванны среди лепестков. Простите мою дерзость, но я впервые вижу, чтобы яд передумал.

Ноэль прижимает ладони ко рту. Тиан у двери белеет и вжимается спиной в косяк.

Пятеро мужчин в ошейниках ждут, что скажет хозяйка купальни, гарема и, судя по всему, чужого тела. Что сказала бы она, мне остаётся только гадать. Зато я прекрасно знаю, что говорит классная руководительница, когда в кабинете разбилось окно и тридцать человек ждут её слова.

— Все свободны, — говорю я пятерым рабам и только потом слышу, что сказала. — Сайлас, кубок оставьте. Брам, положите нож. Ноэль, отпустите мой локоть, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» пугает их сильнее яда.

Брам кладёт нож на скамью и уходит первым, пригнув голову. Сайлас бросает на меня цепкий взгляд и уходит следом. Тиан исчезает раньше, чем я успеваю к нему повернуться. Ноэль пятится до самой двери, и губы у него дрожат.

Корвин закрывает створки за Ноэлем, задвигает засов и остаётся внутри.

Он выше меня на голову и шире в плечах раза в два. На груди, под ключицей, темнеет руна из трёх ломаных линий. Камень в ошейнике теперь горит ярче.

Он наклоняется, достаёт из-под скамьи плеть, сворачивает её в кольцо и кладёт рядом с ножом Брама. Он двигается медленно, и каждое его движение оставляет мне время заговорить.

— Семнадцать шрамов, — говорю я, и голос у меня всё ещё хрипит. — Сколько их должно было быть?

— Тридцать. — Он поводит плечом и морщится. — Вы собирались закончить после вина.

Я нащупываю ногой край скамьи и сажусь.

— Это сделала я?

Корвин смотрит на мою руку, сжимающую ворот халата. На кольца с тёмными камнями.

— Эти руки.

Он подходит так близко, что я чувствую тепло его кожи и запах крови и розовой воды, и мне приходится запрокинуть голову. Из чужой памяти всплывает правило: рабу запрещено подходить к Госпоже без зова. Корвин стоит от меня на расстоянии ладони.

— Иссара умерла этой ночью, — говорит он тихо. — Мой ошейник остыл, а потом согрелся снова. — Серые глаза смотрят на меня в упор. — Кто вы?

Роман участвует в литмобе «Хозяйка гарема рабов»

Глава 2. Правила дома

Корвин смотрит и ждёт, стану ли я врать.

Врать я не собиралась.

— Ксения, — говорю я. — Меня зовут Ксения Морозова.

Он повторяет имя медленно, и у него получается «Ксенья», с мягким знаком.

— Откуда вы, Ксенья?

— Из другого мира. Там я учительница литературы. Учу детей читать книги и думать о прочитанном.

Камень в его ошейнике вспыхивает и гаснет.

— Здесь за грамоту мужчине отрубают руку, — говорит он. — Ту, которой он держал книгу.

Мне хочется сесть, и это легко, потому что я и так сижу.

— Я умерла, да?

— Вы умерли там. Иссара умерла здесь. — Он кивает на ванну. — В Ниэру приходят только через смерть. Душе нужно тело, и тело должно быть свободным.

— И часто у вас такое случается?

— Теперь редко. Пришлых стали сжигать на площади вместе с телом, которое они заняли. Перенаселение, понимаете ли.

Я плотнее запахиваю халат.

— Тогда почему вы до сих пор молчите?

Корвин отходит к стене, поднимает с пола рубашку и надевает её. Ткань ложится на свежие рубцы, и он на миг закрывает глаза.

— Этой ночью с Иссарой был я, — говорит он. — Один. Она выпила вино и перестала дышать. Если в доме узнают, что Иссара Вейр мертва, начнут искать убийцу. И найдут северянина в ошейнике, который сидел рядом. Меня казнят раньше, чем вас.

— А если узнают, что в её теле теперь я?

— Вас сожгут, а дом останется без хозяйки. — Он затягивает шнурок на вороте. — Обычай говорит: «Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом». Порченый дом отбирают в казну, а рабов отправляют на Отбраковку.

— Это что?

— Арена, рудники или плаха. Выбирают за нас.

Час назад у меня был один трудный подросток, и я поручилась за него на педсовете. Теперь у меня пятеро взрослых мужчин, и все трудные.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я.

— Сделку. — Корвин возвращается и встаёт передо мной. — Я молчу о том, кто вы. Вы играете Иссару без единой ошибки.

— Я знаю о ней только то, что вижу в зеркале и слышу в голове.

— Значит, слушайте её внимательнее. И меня. — Он чуть наклоняет голову. — Через тридцать дней Ночь Двух Лун. В эту ночь Смотрительница Обычая проверяет каждый Дом, ваш тоже. К этому дню вы должны стать Иссарой.

— За месяц? Я два года учила детей здороваться при входе в класс.

— Здесь за проваленный урок сжигают.

— Это всё?

— Ещё одно. — Он смотрит мне в глаза. — Захочет Ровена меня купить — откажите. Она давно этого хочет.

— А зачем вы ей?

— Разве не очевидно?

Корвин выпрямляется и задирает подбородок. Ну и самомнение! Похоже мужчины везде одинаковы.

— Хорошо, — говорю я. — Договорились.

Я протягиваю ему руку. Корвин смотрит на неё, потом берёт и поворачивает ладонью вверх. Пальцы у него шершавые. Он наклоняется и касается губами моего запястья, там, где бьётся пульс.

Пульс под его губами сбивается. Тело у меня может и чужое, но я чувствую каждый удар.

— Рабу Госпожа подаёт руку для поцелуя, — говорит он, выпрямляясь. — Для пожатия она подаёт её равным. Равной Иссара считала только сестру, и ту ненавидела.

Он отпускает мою руку.

— И ещё, Ксенья. Пульс у вас скачет. У Иссары он всегда был ровным.

До спальни он ведёт меня сам: два коридора, лестница, галерея с окнами в сад. Я запоминаю дорогу по картинам. На всех картинах женщины, а мужчины стоят перед ними на коленях.

Поперёк порога моей спальни лежит Брам.

Нож для мяса, к счастью, остался на скамье в купальне. Глаза у Брама открыты.

— Брам, — говорю я. — Идите спать.

— Я сплю, Госпожа.

И остаётся лежать. Я смотрю на Корвина. Корвин смотрит в потолок.

— Брам спит у вашего порога третий год, — говорит он. — Иссаре нравилось через него перешагивать.

На запястье у Брама белеют полосы от кандалов. «Рудники, — лениво подсказывает голос в голове. — Наши, фамильные. Ровена продала его оттуда на арену за гроши, а я перекупила. Ест за троих, зато через него удобно перешагивать».

Мне становится дурно второй раз за ночь.

Я перешагиваю через Брама, придерживая подол халата. Потом стягиваю с кровати Иссары покрывало, возвращаюсь и укрываю Брама до подбородка.

Брам смотрит на покрывало. Потом на меня.

— Спокойной ночи, Брам.

Корвин стоит в конце галереи и качает головой. Я закрываю дверь.

***

Утро начинается с песни.

Я открываю глаза и вижу сначала зелёный балдахин, потом солнце в высоком окне, потом Ноэля. Он сидит у меня в ногах с лютней на коленях и поёт. За такой голос в нашей учительской передрались бы перед каждым школьным концертом.

— Доброе утро, Госпожа, — говорит он, взяв последний аккорд. — Ноэль сварил вам кашу.

На подносе у кровати стоит миска, от неё пахнет корицей и мёдом. Рядом лежит роза.

— Вы сами сварили?

— Её сварил Брам, — шёпотом признаётся Ноэль. — Брам считает, что воину стыдно уметь варить кашу. Поэтому каша от Ноэля. А роза правда от меня.

Он откладывает лютню и пересаживается ближе.

— Сайлас говорит, вчерашний яд путает Госпоже мысли. Вы сказали «пожалуйста». Потом укрыли Брама. Сайлас говорит, это пройдёт. Я пришёл помочь Госпоже вспомнить себя.

Рубашка соскальзывает у него с плеча, и я смотрю, как она соскальзывает дальше. Кожа у Ноэля золотистая, и он прекрасно знает, как на неё падает свет. Он наклоняется и касается губами моего колена через одеяло.

Я натягиваю одеяло до подбородка.

— Ноэль, пересядьте в кресло.

Он замирает. Потом встаёт, переходит к креслу у окна и садится на самый край.

— Застегнитесь, пожалуйста.

Он застёгивает рубашку до горла. Пальцы у него дрожат, и пуговицы попадают в петли со второго раза.

— Я стал Госпоже противен?

— Ноэль, вы прекрасны. И поёте чудесно.

— Пою я для гостей. — Он смотрит на свои руки. — Меня девять лет учили радовать Госпожу. Петь, танцевать и всему остальному. Певцов на рынке много, Госпожа. Но со мной никто не сравнится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он говорит это спокойно, с улыбкой. Я беру с подноса ложку, чтобы занять руки.

— Тогда спойте мне ещё, — говорю я. — Пока я ем кашу Брама.

— От Ноэля, Госпожа! — Он в ужасе оглядывается на дверь.

— От Ноэля, — соглашаюсь я.

Он поёт, глядя в пол, и это настоящее эстетическое удовольствие.

К вечеру я выясняю три вещи. В доме Иссары сорок комнат, и в каждой висит её портрет. Слуги при моём появлении прижимаются к стенам. Мужчины гарема едят на кухне, на полу, из одного котла, после того как поела Госпожа.

Это я исправляю за ужином.

— Принесите ещё пять стульев, — говорю я.

Ключница Агна стоит у буфета. Она худая, с тугим узлом седых волос, и на поясе у неё связка ключей, которая звякает при каждом движении.

— Госпожа ждёт гостей?

— Госпожа ждёт Корвина, Брама, Ноэля, Сайласа и Тиана. Они должны ужинать сидя.

Агна роняет ключи.

Стулья приносят, мужчин приводят. Пятеро выстраиваются у стены. Ноэль смотрит на Корвина, Брам на Ноэля. Сайлас разглядывает потолок, Тиан разглядывает пол. Корвин смотрит на меня, и в его взгляде я читаю: «Без единой ошибки».

— Садитесь, — говорю я.

Пятеро мужчин остаются стоять.

В сентябре девятый «Б» простоял у доски сорок минут, пока я рассаживала их по-новому. Тогда сработал один приём.

— Кто сядет последним, после ужина моет посуду.

Через секунду за столом сидят четверо. Стул под Брамом трещит. Ноэль садится на самый край. Сайлас устраивается с видом человека, которому интересно, чем всё закончится. Тиан складывает руки на коленях.

Корвин садится последним. Медленно, глядя мне в глаза.

Агна, которая как раз вносит супницу, ахает и ставит её мимо стола. Брам ловит супницу у самого пола.

— Позволите вопрос, Госпожа? — Сайлас разворачивает салфетку. — Кто сегодня пробует еду? После вчерашнего я бы начал с Брама. Его труднее всего отравить.

Брам молча зачерпывает суп из своей тарелки, съедает и кивает. Ноэль хихикает и тут же зажимает рот ладонью.

Тарелка Тиана остаётся полной. Он сидит, опустив глаза, и прячет руки под стол.

— Тиан, — зову я.

Он вздрагивает, и ложка падает на пол.

— Простите, Госпожа.

— Ешьте, Тиан. Ругать я буду только за плохое поведение.

Он поднимает на меня глаза, первый раз за весь день, и тут же опускает их снова. Глаза у него светлые, и в них стоит ужас. Кажется он ждет какое-то новое наказание.

Агна прижимает к груди ключи.

— Госпожа, — говорит она тихо. — Мужчины за столом Госпожи... Если об этом узнают в городе...

— Агна, это моя прихоть. Принесите, пожалуйста, ещё хлеба.

Агна открывает рот, закрывает его и уходит за хлебом. Ключи звякают у неё на поясе до самой кухни.

Корвин наклоняется ко мне через угол стола.

— Первая ошибка, Госпожа, — говорит он тихо.

— Но я не могу иначе.

— Это повод для сплетен. Завтра о вашем ужине будут знать на рынке.

— Значит, завтра на рынке узнают, что у меня хороший аппетит. А посуду сегодня моете вы.

Он откидывается на спинку стула. Уголок рта у него дёргается, и это почти улыбка.

Агна возвращается без хлеба. В руках у неё письмо с серебряной печатью, и печать я узнаю раньше, чем голос в голове успевает подсказать: полумесяц над башней, герб Дома Вейр.

— Гонец от леди Ровены, Госпожа, — говорит Агна. — Завтра утром леди Ровена будет здесь.

Она смотрит на пятерых мужчин за моим столом.

— Без приглашения.

Глава 3. Сестра

Две служанки затягивают на мне платье, а Корвин стоит у двери гардеробной и учит меня быть сестрой.

— Ровена старше вас на шесть лет и глава Дома Вейр. Кланяться положено вам. Вы кланяетесь ей на полголовы и улыбаетесь одним уголком губ.

— А дальше?

— Дальше Ровена касается вашей щеки своей. — Он чуть наклоняет голову. — Правой.

Служанка дёргает шнуровку, и я выдыхаю весь воздух, какой у меня был.

— Что ещё?

— Голос. Вы говорите тише всех в комнате, и вас слушают все.

— Это я умею. Этому учили на первом курсе педагогического.

Слово «педагогический» служанки слышат впервые и на всякий случай кланяются.

Карета Ровены въезжает во двор ровно в девять. На чёрных дверцах блестит серебряный полумесяц над башней. Раб в серой тунике спрыгивает с запяток, распахивает дверцу и опускается на четвереньки у подножки.

Леди Ровена Вейр ступает ему на спину и сходит на землю.

Она выше меня, золотые волосы уложены короной. Глаза у неё зелёные, это у нас семейное. Лицо у неё мягче, чем у Иссары, и улыбка держится на нём так ровно, что я сразу перестаю ей верить.

У нижней ступени она достаёт из рукава серебряную фляжку, делает глоток и прячет фляжку обратно. Потом поднимается ко мне.

Я кланяюсь на полголовы. Ровена касается моей щеки своей, правой, и от неё пахнет фиалками.

— Сестрица, — говорит она. — Ты жива.

Пауза получается короче вдоха, и всё же я её слышу.

— Жива и здорова, — поправляется Ровена и улыбается шире. — Мне сказали, тебе было дурно.

— Кто сказал?

— Ах, сестрица. Новости в этом городе бегают быстрее гонцов.

Она смотрит на мои губы. Потом на руки, на ногти. Потом снова на губы. В купальне Сайлас проверял то же самое, когда спрашивал у Корвина, синели ли у меня губы.

Чай накрывают на террасе. Ровена садится в кресло, раб с запяток опускается на колени у её ног. Он совсем молодой, коротко стриженный, и камень в его ошейнике светится белым. Мои мужчины стоят у стены за моим креслом. Корвин ближе всех, Тиан у самой двери.

Агна разливает чай. Раб Ровены принимает у неё чашку и подаёт мне обеими руками.

— Спасибо, — говорю я.

Он вскидывает глаза. Всего на миг.

Камень в его ошейнике вспыхивает красным. Раб сгибается пополам, утыкается лбом в плиты террасы и замирает. Он молчит, только плечи у него трясутся.

Ровена помешивает ложечкой чай. Лицо у неё спокойное, улыбка на месте.

— Глаза в пол, Дарин, — говорит она. — Сколько раз повторять.

Чашка у меня в руках звякает о блюдце. Я ставлю её на стол.

Камень гаснет. Дарин медленно разгибается и остаётся стоять на коленях, глядя в пол.

— Ты теперь благодаришь рабов, сестрица? — Ровена отпивает чай. — Это новая мода при дворе?

— Сайлас прописал мне вежливость, — говорю я. — От головной боли.

Ровена смеётся. Смеётся она красиво, а глаза у неё при этом остаются внимательными.

— Ты сегодня мягкая, Иссара. Прежняя ты отправила бы этого мальчишку на конюшню за один взгляд. Своего, моего, любого.

— Своего наказывай сама. У тебя прекрасно получается.

Ровена ставит чашку. Её взгляд скользит мимо меня, к стене, и останавливается на Корвине.

— Кстати, о твоих мальчиках. Продай мне северянина.

За моей спиной так тихо, что я слышу, как Корвин дышит.

— Семь лет ты его ломаешь, — продолжает Ровена, — а он всё так же держит спину прямо. Признай, сестрица, он тебе не по зубам. Я дам тысячу золотых. Втрое больше, чем ты за него отдала.

— Корвин остаётся у меня.

— Две тысячи.

— Ровена, я ответила.

Улыбка у Ровены становится кривой.

— Ты отказываешь главе своего Дома из-за раба?

— Я отказываю сестре, которая приехала без приглашения.

Она поднимается, опирается ладонями о стол и наклоняется ко мне через чайник. Фиалками пахнет сильнее.

— Тогда послушай сестру, Иссара. Вчера вечером твои мужчины ужинали за твоим столом. Сегодня утром об этом говорит весь рынок. Дом, где рабы забыли руку Госпожи...

Вчера вечером. Гонец Ровены отдал письмо у калитки, а ворота Агна заперла сразу после ужина, я видела это сама. Значит, кто-то из этого дома ночью добежал до Ровены. Тиан у двери опускает голову ещё ниже.

Ровена шипит.

Я кладу ладонь на стол.

— Ровена, — говорю я тихо. — Сядь.

Тридцать подростков замолкают от этого голоса на середине слова.

Ровена садится.

Она садится раньше, чем успевает подумать, и сама это понимает. Улыбка у неё исчезает, и на миг на лице проступает растерянность. Потом улыбка возвращается на место.

Ровена долго смотрит на меня. Дарин у её ног успевает поднять глаза и опустить их снова.

— Знаешь, сестрица, — говорит она наконец, — будь я суеверной, я бы решила, что в тебя кто-то вселился.

Корвин кладёт руку на спинку моего кресла. Я чувствую это лопатками.

— Будь ты суеверной, — отвечаю я, — ты бы больше молилась и меньше пила из фляжки.

Рука Ровены дёргается к рукаву и останавливается на полпути.

Она встаёт, расправляет юбки и снова улыбается. Дарин поднимается следом.

— Береги себя, Иссара. — На середине лестницы она оборачивается. — Смотрительнице будет интересно, как ты ведёшь дом.

Карета уезжает. Дарин стоит на запятках и держится за поручень обеими руками.

***

В спальне я закрываю дверь и сажусь прямо на пол. Колени у меня дрожат.

Корвин входит следом и останавливается у порога.

— «Меньше пила из фляжки», — повторяет он. — Вчера вы ошиблись трижды. Сегодня один раз попали в цель.

— Она смотрела на мои губы.

— И на ногти. У отравленных они синеют. — Он садится на корточки напротив меня, и его лицо оказывается вровень с моим. — Сутки Ровена ждала гонца с вестью о смерти сестры. Сегодня она приехала узнать, куда он делся.

— Значит, это она?

— Значит, она что-то знает. И молчит. Скажи она вслух, что сестра должна была умереть, ей придётся объяснить, откуда она это знает. — Корвин смотрит на меня в упор. — Ей нужен свидетель. Или Смотрительница, которая всё найдёт сама.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В дверь стучат. Корвин поднимается раньше, чем входит Агна.

— Госпожа, — Агна кланяется. — Вечером дом ждёт вашего выбора.

— Какого выбора?

— Обычай, Госпожа. После болезни Госпожа выбирает себе наложника на ночь. Так дом узнаёт, что она поправилась.

Корвин отходит к окну и смотрит в сад.

— А если я выберу выспаться?

— Тогда к утру рынок решит, что Госпожа при смерти, — ровно отвечает Агна. — А к обеду об этом узнает леди Ровена.

Я перебираю варианты. Брам в любом случае будет спать у порога. Сайлас всю ночь будет считать мне пульс. Тиан ещё ребёнок, и он смотрит на меня с ужасом. Корвин стоит у окна спиной ко мне, и об этом варианте я почему-то запрещаю себе думать.

Остаётся тот, кто хочет этого сам.

— Ноэль, — говорю я.

Агна кланяется с облегчением. Корвин так и стоит лицом к саду.

У меня есть план. Ноэль придёт, дом увидит, что он пришёл, а спать он будет в кресле у окна. Кресло широкое, места хватит.

Ноэль приходит в полночь. На нём шёлковый халат, который больше показывает, чем прячет. Волосы у него влажные после купальни, в руках флакон с маслом, и от него пахнет сандалом.

— Госпожа, — говорит он и опускается на колени у кровати.

Я открываю рот, чтобы рассказать ему про кресло. Он берёт мою ступню в ладони и касается губами щиколотки. Потом чуть выше. Губы у него тёплые, и дело своё он знает. Девять лет учёбы, вспоминаю я. Отличник.

Его губы поднимаются к колену.

— Ноэль, — говорю я, и голос у меня даёт петуха. — Стоп.

Он замирает.

— Идите к себе. Отдохните. Спасибо вам.

Ноэль медленно поднимает голову.

— Госпожа меня благодарит?

— Да. За вчерашнюю песню. Идите спать, Ноэль.

Он встаёт, запахивает халат и кланяется низко, до самого пола. В дверях он улыбается мне той же улыбкой, с которой вчера рассказывал, за что его купили. Потом перешагивает через Брама и уходит.

Я лежу и смотрю в балдахин час, может быть, два. Я прогнала из постели самого красивого мужчину, которого видела в жизни, и мне так стыдно, что я встаю и иду его искать.

Брам на пороге поворачивает голову.

— Ноэль внизу, Госпожа, — говорит он в потолок. — У Агны.

Я спускаюсь по лестнице босиком. В нижнем зале горит одна лампа. Агна сидит за столом в ночном чепце, перед ней чернильница и лист бумаги. Ноэль стоит напротив. Он успел переодеться в дорожный плащ, у ног лежит узелок.

— Верните меня в школу, госпожа ключница, — говорит он. — Напишите, что я негоден. Госпожа меня отослала, весь дом видел.

Агна вздыхает и обмакивает перо в чернила.

— Утром Госпожа подпишет, — говорит она. — Ты сам этого хочешь, мальчик?

— Госпоже я без надобности. Значит, и себе тоже.

Агна пишет и подвигает к нему лист. Ноэль обмакивает палец в чернила и прижимает его к бумаге под строчками, прочесть которые ему запрещено.

Я делаю шаг из темноты. Чья-то ладонь ложится мне на локоть и тянет назад.

Корвин стоит на ступеньку выше меня, в тени лестницы.

— Сейчас вы сделаете хуже, — шепчет он.

— Что значит «негоден»?

— Школа наслаждений забирает негодных обратно и платит за них треть цены. — Он смотрит на Ноэля поверх моей головы. — А потом продаёт на рудники. Певцы там живут год.

— Я всего лишь отпустила его спать.

Корвин наклоняется к самому моему уху.

— Вы только что убили его добротой. Завтра научитесь, как это исправить.

Глава 4. Первый урок

Бумагу Агна приносит к завтраку, на серебряном подносе, рядом с чернильницей и пером.

— Госпожа подпишет?

Ноэль стоит у двери в том же дорожном плаще и держит узелок обеими руками. Брам сидит на ступенях у входа. Сайлас прислонился к косяку. Тиан выглядывает из коридора. Корвин стоит за моим креслом, и я чувствую его затылком.

Я беру бумагу. Буквы чужие, но читаю я их легко: «Раб Ноэль, певец, двадцати одного года, возвращается в школу наслаждений как негодный к службе. Отпечаток пальца прилагается». Отпечаток смазан.

Я беру перо. Ноэль следит за пером, и лицо у него спокойное.

Три дня назад на педсовете у меня в руках тоже была бумага. Характеристика на Ершова Дмитрия, две страницы, а в конце рекомендация перевести его в другую школу. Я её прочла, встала и сказала, что Ершов остаётся в моём классе и отвечаю за него я. Доброты в этом было мало. Это было упрямство, оформленное по всем правилам.

Я кладу перо на поднос. Потом рву бумагу пополам. Потом ещё раз.

— Ноэль останется, — говорю я тихо, голосом Иссары. — Решать, годен ли он, буду я.

Агна выдыхает. Ключи у неё на поясе звякают, и она прижимает их ладонью.

— Подойди, Ноэль.

Он подходит. Узелок падает у него из рук.

— Сними плащ.

Он расстёгивает пряжку, и пряжка поддаётся со второго раза.

— Вечером ты поёшь для меня. И завтра тоже. Ты мой, Ноэль. Из этого дома ты уходишь, только когда я скажу.

Ноэль опускается на колени и прижимается лбом к моей руке. Плечи у него вздрагивают. Чтобы он снова начал дышать, мне пришлось запретить ему уходить.

Брам на ступенях поднимает голову. Сайлас отталкивается плечом от косяка и уходит, пряча улыбку. Тиан исчезает в коридоре.

После завтрака Корвин догоняет меня в галерее.

— Первый урок, Госпожа, — говорит он. — Иногда нам нужна Госпожа.

— Я заметила.

— Добрая женщина может нас отпустить. Госпожа может нас оставить. Здесь между ними разница в рудник.

— А если я хочу, чтобы вы сами решали, где вам быть?

Он останавливается у окна. Внизу, в саду, Ноэль сидит на бортике фонтана и настраивает лютню.

— Тогда сначала научитесь удерживать, — говорит Корвин. — Отпускать будете потом.

Вечером они приходят ко мне в библиотеку все пятеро.

Первым входит Брам. В руках у него бархатная подушка, а на подушке плеть с узлами. Брам кладёт подушку на стол передо мной, поправляет плеть, чтобы она лежала ровнее, и отходит к стене.

— Госпожа, — говорит Сайлас. — Дом посовещался.

— Дом?

— Мужская половина дома. — Он складывает руки на груди. — Позавчера вы посадили нас за стол. Вчера сказали рабу Ровены «спасибо». Сегодня утром оставили Ноэля, и это было хорошо, но леди Ровена обещала Смотрительницу. Если Смотрительница увидит то, что видели мы, нас отправят на Отбраковку раньше, чем она допьёт чай.

— Сайлас говорит, это от яда, — вставляет Ноэль. — Яд отнял у Госпожи память, и Госпожа стала мягкой. Мы поможем вам вспомнить.

— Как?

— Уроками, — говорит Корвин. Он стоит у двери, и лицо его в тени.

Я смотрю на плеть на бархатной подушке. Потом на пятерых мужчин в ошейниках. Пятеро рабов пришли учить хозяйку держать плеть. У нас в школе такое называется... Да нет, у нас в школе такого не бывает.

— И кто будет учителем?

— Все, — говорит Сайлас. — По очереди. Брам начнёт с плети, он лучше всех знает, как с ней управляться.

Брам у стены кивает. Тиан смотрит на плеть, и пальцы у него сжимаются в кулаки.

— А мне на ваших уроках можно задавать вопросы? — спрашиваю я.

Сайлас переглядывается с Корвином.

— Госпожа может всё, — говорит Сайлас.

— Прекрасно. Тогда первый вопрос. Кто из вас придумал этот урок?

Брам у стены краснеет до самой макушки.

Урок Брама начинается на рассвете во внутреннем дворе, и это ещё хорошо, что бить приходится по песку, а не по живым мишеням. За первые десять минут я трижды попадаю плетью себе по лодыжке.

Брам берёт мою руку в свою, огромную, и поворачивает запястье. Плеть свистит и ложится на песок.

— Кисть, — повторяет он с удовлетворением.

Через двор к нам бежит Агна, подобрав юбку, и ключи у неё на поясе звенят при каждом шаге.

— Госпожа! Мать-Смотрительница у ворот. С ней леди Ровена.

Но почему так рано?

Мать-Смотрительница Ильва входит в главный зал, опираясь на посох. Посох белый, с двойным навершием: два серебряных круга, большой и малый. Две луны. Сама Ильва маленькая, в белом балахоне и покрывале до пола. Глаза у неё почти бесцветные.

За ней идут две храмовые стражницы с посохами попроще. Последней входит Ровена, с веером и с улыбкой. Проходя мимо меня, она роняет вполголоса:

— Я же обещала, сестрица.

— Мать, — говорю я и кланяюсь. Глубоко. Перед Смотрительницей спина Иссары гнётся сама, и я впервые благодарна этому телу.

Мои мужчины стоят на коленях вдоль стены. Корвин первый, Тиан последний.

Ильва садится в моё кресло. Мне остаётся стоять.

— Леди Иссара, — голос у неё мягкий. — Глава вашего Дома говорит, что ваши рабы ужинают за вашим столом.

— Глава моего Дома повторяет сплетни с рынка, Мать.

— Значит, леди Ровена лжёт?

Веер Ровены замирает.

— Леди Ровена ошибается, — говорю я. — На рынке много говорят. Ровена много слушает.

Ровена улыбается шире. Ильва переводит на неё светлые глаза и снова смотрит на меня.

— Назовите Первое Слово Обычая.

Память отзывается сразу.

— «Кровь Матери — закон Дома».

— Второе.

— «Мужчина — стена Дома. Стена молчит».

— Третье.

Я открываю рот, и память молчит. Голос Иссары, который все эти дни подсказывал мне каждое имя, пропал. В голове у меня звучит только мой собственный: «Ершов, билет номер семь».

— Третье Слово, леди Иссара.

На экзаменах в педагогическом у меня был один приём на случай пустой головы. Я хвалила вопрос и выигрывала время.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это очень хороший вопрос, Галина Пет... — Я прикусываю язык. — Мать.

Ильва медленно наклоняет голову набок.

— Как вы меня назвали?

— Матерью.

Веер Ровены раскрывается. Она прикрывает им рот, и над веером я вижу её глаза. Они смеются.

— Сестрица после болезни путает слова, — говорит Ровена. — Вчера она поблагодарила моего раба. Я решила, у неё жар.

Ильва смотрит на меня долго.

— Тогда спрошу проще. Какой знак ваш Дом ставит на мужчину, которого выпускает за ворота одного?

Про знак память тоже молчит.

— Сколько ударов полагается рабу, поднявшему глаза на Мать?

Я молчу. Стражницы у двери переглядываются. Ровена убирает веер, и улыбка у неё теперь настоящая.

— Леди Иссара, — говорит Ильва, и голос у неё становится ещё мягче. — Хозяйка, которая забыла Обычай...

За моей спиной шуршит ткань.

Корвин встаёт. Без позволения, во весь рост, и делает шаг вперёд, так что оказывается между мной и креслом Смотрительницы.

— Моя Госпожа слишком слаба для ваших вопросов, — говорит он.

В зале становится тихо. Брам у стены задерживает дыхание. Ноэль закрывает глаза. Стражницы перехватывают посохи.

Мужчина встал без позволения. Мужчина первым заговорил с Матерью. Память Иссары возвращается разом, и вместе с ней приходит знание, сколько это стоит.

Теперь все в зале смотрят на него, и о моём Третьем Слове уже забыли. Он подставился сам. Мне он оставил одно: показать при свидетелях, чья у него на шее рука.

Ильва поднимается из кресла. Посох стучит о плиты.

— Стена молчит, — говорит она, глядя на Корвина. — Второе Слово ваш раб помнит хуже вас, леди Иссара.

Она поворачивается ко мне.

— Накажите его, леди Иссара. Или это сделаем мы.

Корвин опускается на колени у моих ног. Камень в его ошейнике горит белым рядом с моим подолом. Он поднимает лицо, и голос у него тихий, для меня одной.

— Сделайте это, Госпожа. Иначе завтра казнят нас всех.

Глава 5. Цена мягкости

— Узами, — говорит Ильва и опускается обратно в моё кресло. — Здесь. При мне. До моего «довольно».

Плеть Брама осталась во дворе, на песке. Узы ближе: они у Корвина на горле и у меня в крови.

Корвин поднимает на меня глаза. Он кивает мне одним подбородком, и опускает голову.

Я смотрю на камень в его ошейнике.

Тело Иссары знает, как это делается. Семь лет оно делало это с Корвином и помнит всё горлом, грудью, кончиками пальцев.

Ещё оно помнит день рождения. Свечи в зале, гости, и Корвина вводят на цепи, с алой лентой на ошейнике. Кто-то смеётся: «С днём рождения, Иссара». Ленту Иссара развязывает сама.

На этом всё. Откуда он взялся, кем был до ошейника, кто его подарил — память Иссары молчит. Я прислушиваюсь к её мыслям. Про всё остальное в этом доме у Иссары есть мнение, обычно злое. Про Корвина у неё сплошная загадка.

Я вспоминаю купальню. Желание поднять плеть с пола, от которого меня тогда мутило. Я позволяю ему подняться снова.

Камень вспыхивает красным.

Корвин выгибается назад. Руки он держит на бёдрах, и я слышу, как хрустят у него суставы. Он молчит.

А потом боль приходит ко мне.

Она приходит в горло, туда, где у Корвина ошейник, а у меня кружевной воротник. Оттуда спускается по позвоночнику, и своей спиной я чувствую каждый из семнадцати рубцов на его спине.

Колени у меня подгибаются. Я опираюсь о спинку кресла Ильвы и делаю вид, что так и задумано.

Ровена смотрит на мои губы. Я улыбаюсь ей одним уголком рта. Это улыбка Иссары, от неё у Иссары морщинка, и Иссара берегла её для боли. Подходящий случай.

— Сильнее, — говорит Ильва.

Я сжимаю спинку кресла. Камень горит ярче. Корвин падает на ладони и хрипит. Горло у меня сводит, и я глотаю раз, другой, и только тогда снова могу дышать.

Ноэль у стены зажимает себе рот обеими руками. У Брама побелели кулаки. Тиан отвернулся к стене. Сайлас смотрит только на меня и шевелит губами, что-то считая.

— Довольно, — говорит Ильва.

Камень гаснет. Боль уходит из меня разом, и от её ухода кружится голова. Корвин стоит на четвереньках, и с подбородка у него на плиты капает пот.

Ильва поднимается.

— Дом Вейр крепок, — говорит она Ровене. Потом мне: — Учите своих мужчин Второму Слову, леди Иссара. А Третье повторите сами. В Ночь Двух Лун я спрошу его снова.

Она идёт к выходу. Стражницы следуют за ней. Ровена задерживается в дверях и смотрит на меня поверх веера.

— Матери пришлось тебя подгонять, сестрица, — говорит она. — Болезнь сделала тебя милосердной.

Она уходит. Я слышу, как во дворе стучат колёса, как Агна провожает гостей, как скрипят ворота. Как падает засов.

Потом колени у меня подгибаются окончательно. Брам подхватывает меня у самого пола. Последнее, что я слышу, — как Ноэль кричит, чтобы несли воду.

Я открываю глаза на кушетке в библиотеке. Надо мной Сайлас. Он держит пальцы у меня на шее и шевелит губами, считая.

Корвин сидит на полу у кушетки, прислонившись спиной к книжным полкам. Лицо у него серое. Рубашка лежит у него на коленях, и камень в ошейнике светится белым.

— Вы нас спасли, — говорит он.

Я сажусь. Голова кружится, и Сайлас придерживает меня за плечо. За дверью Ноэль шёпотом спорит с Агной, и Агна побеждает.

— Вы спасли дом, — говорит Корвин. — Ильва уехала довольной, Ровена уехала злой. Это лучший день этого дома за семь лет.

Он смотрит на меня снизу вверх.

— Зачем ты встал?

— Вы забыли Третье Слово. Ещё один вопрос, и Ильва назвала бы ваш дом порченым. — Он поводит плечом и морщится. — Наказанный раб означает хозяйку, которая помнит Обычай. Ильва любит такие истории.

— Ты знал, чем это закончится.

Корвин пожимает плечами.

— Почему ты молчал? — спрашиваю я. — Ты мог кричать.

— Иссара любила, когда кричат. — Корвин откидывает голову на корешки книг.

Сайлас отпускает моё плечо и отходит к столу. Там стоит флакон тёмного стекла. Сайлас откупоривает его, наливает в рюмку несколько капель чего-то голубоватого и подаёт мне.

— Выпейте, Госпожа.

— Что это?

Рюмка в руке у Сайласа замирает.

— Льдянка, — говорит он медленно. — Вы пили её каждое утро девять лет. Четыре утра подряд вы её пропускаете. Я решил, вы хотите проверить, каково это без неё.

— И зачем она?

Сайлас прищуривается.

— Эхо, Госпожа. Узы соединяют кровь Госпожи с ошейником раба, и эта связь работает в обе стороны. Госпожа посылает боль, и боль возвращается к ней. — Он ставит рюмку на подлокотник кушетки. — Льдянка гасит эхо. Знатные дамы пьют её с того дня, как получают свои первые Узы. Об этом знают Госпожи, их лекари и рабы, которым однажды повезло увидеть, как Госпожа забыла выпить.

— Теперь и мы знаем, — говорит Корвин с пола.

Сайлас переводит взгляд с меня на Корвина и обратно. Между бровей у него появляется складка.

Я беру рюмку. Голубоватая жидкость пахнет мятой и снегом.

Я вспоминаю серебряную фляжку в рукаве Ровены. Глоток у нижней ступени. Дарина, который утыкается лбом в плиты террасы, и Ровену, которая помешивает ложечкой чай.

Я выливаю льдянку в кадку с лимонным деревом у окна.

— Это дерево стоит дороже Ноэля, Госпожа, — замечает Сайлас.

— Значит, ему будет приятно. — Я ставлю пустую рюмку на подоконник. — Я буду чувствовать всё, что делаю, Сайлас. Каждый раз.

— Тогда вы сломаетесь, — говорит Корвин.

Я смотрю на Сайласа.

— Кубок из купальни лежит у меня в шкатулке, на туалетном столике. Возьмите его и узнайте, что было в вине.

Сайлас кланяется и уходит. В дверях он оглядывается, и складка между бровей у него становится глубже.

Мы остаёмся вдвоём. Корвин сидит на полу и разглядывает пустую рюмку.

— Сломаюсь, — повторяю я. — Это вызов?

— Прогноз.

— Тогда спорим.

Он поднимает бровь.

— Мужская половина дома решила учить меня быть Госпожой, — говорю я. — Пусть учат. До Ночи Двух Лун я буду лучшей ученицей в этом доме. Взгляд, голос, плеть, все ваши Слова Обычая. А вы взамен будете учиться у меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чему?

— Быть людьми.

Корвин смеётся. За эти дни я слышу его смех впервые, и смех у него короткий.

— Мы рабы, Госпожа.

— Ты... В первую очередь вы люди. Брам варит кашу и краснеет из-за подушки. Ноэль поёт так, что у Агны мокнут глаза, я видела. Сайлас шутит про яды, когда ему страшно. Тиан...

Я замолкаю. Про Тиана я знаю меньше всех.

— Тиан смотрит в пол, — заканчиваю я. — Пока что. И это мой самый трудный класс за всю практику. Трудные классы — моя специальность.

Корвин молчит. Потом спрашивает:

— Что получит победитель?

— Если первой сломаюсь я, я выпью льдянку и стану Иссарой. Целиком, без единой ошибки, как вы хотели. Если первыми сломаетесь вы...

— Мы?

— Каждый из вас скажет мне, чего он хочет. Сам.

— Любопытная ставка.

— А вы, Корвин? Чего хотите вы?

— Выиграть спор.

Он долго смотрит на меня. Потом поднимается с пола, держась рукой за полку, и протягивает мне ладонь. Ребром вниз. Для пожатия.

Для пожатия Госпожа подаёт руку равным, вспоминаю я.

Я пожимаю его руку. Ладонь у него горячая. Он задерживает мою руку дольше, чем нужно для пожатия, и большой палец ложится мне на запястье, туда, где он однажды уже искал пульс.

— Скачет, — говорит он тихо.

— Это от стресса.

— Посмотрим, кто сломается первым.

Дверь открывается без стука. Сайлас входит с кубком в руке. Лицо у него белое.

— Серый осадок на дне, — говорит он. — Горчит и пахнет железом. Я видел такой один раз, у своего наставника. — Он ставит кубок на стол. — Вас пытались отравить лунным пеплом, Госпожа. Его добывают только на рудниках Вейр.

Корвин отпускает мою руку.

Рудники Вейр. Рудники Ровены. Голос Иссары в голове молчит. Впервые мне хочется, чтобы он заговорил.

— Кувшин в купальне я проверил ещё в ту ночь, — продолжает Сайлас. — Кувшин чистый. Яд был только в кубке. В купальню в тот вечер входили мы пятеро.

Он смотрит на Корвина, потом на меня.

— А подсыпал его кто-то из нас.

Глава 6. Уроки Госпожи

Расписание я пишу в первое же утро после спора, на обороте старой описи серебра, и вешаю его в библиотеке над камином.

Первый урок. Взгляд и голос. Ведёт Корвин. Второй урок. Плеть. Ведёт Брам. Третий урок. Искусство любви. Ведёт Ноэль. Четвёртый урок. Яды. Ведёт Сайлас. После ужина. Хорошие манеры. Ведёт Госпожа.

Пятеро мужчин стоят перед камином и разглядывают лист. Прочесть его по закону может одна из шестерых в этой комнате, а повесила я его для пятерых остальных.

— Что здесь написано, Госпожа? — спрашивает Ноэль.

— Что с завтрашнего дня вы все учителя.

— А кто ученик?

— Я.

Ноэль смотрит на лист с уважением. Глаза Сайласа идут по строчкам слева направо и сверху вниз, и на четвёртой строке у него дёргается уголок рта.

Брам дольше всех разглядывает последнюю строку, самую длинную.

— А это, Госпожа?

— А это урок, где ученики вы.

Корвин у окна поднимает бровь.

Взгляд Корвин ставит мне в галерее, под портретами Иссары.

Портретов здесь двенадцать. Иссара в семь лет держит куклу, в пятнадцать держит сокола, в двадцать держит плеть. У ног двадцатилетней Иссары стоит на коленях мужчина, и лицо ему художник оставил пустым пятном.

— Иссара смотрела на человека и решала, сколько он стоит, — говорит Корвин. — Смотрите на меня. Решайте.

Я смотрю. Он — в двух шагах, заложив руки за спину, и ждёт. Над ошейником у него бьётся жилка, и я зачем-то считаю удары. Сбиваюсь на двенадцатом.

— Вы решаете, какую оценку мне поставить, — говорит он через минуту.

Он прав. Я выбираю между тройкой и тройкой с минусом. За поведение. Минус — за то, что я с двух шагов чувствую запах его кожи.

— Ещё раз.

Я вспоминаю отца Ершова, который на родительском собрании весь час смотрел на меня сверху вниз, и пробую повторить этот взгляд. Корвин выше меня на голову, и смотреть на него сверху вниз получается, только запрокинув голову до предела. Отсюда мне видно его подбородок и рот. Губы сжаты, а левый угол чуть приподнят.

— Лучше, — говорит Корвин. — Теперь у вас заболит шея.

— Это входит в урок?

— У Иссары шея болела постоянно. — Он делает шаг ближе. — Позволите?

Я киваю раньше, чем понимаю, о чём он спрашивает. Корвин кладёт ладонь мне на затылок, под волосы, и большим пальцем нажимает туда, где тянет. Пальцы у него горячие. Я перестаю дышать, потом заставляю себя начать заново.

— Вот здесь, — говорит он. — К вечеру будет болеть.

Он убирает руку, и мне хочется, чтобы он вернул её на место.

— Голос. — Теперь он говорит вполголоса, и я чувствую его дыхание у виска. — Прикажите мне встать на колени.

— Корвин, встаньте, пожалуйста, на...

— Ещё раз.

— Встаньте на колени.

— Вы просите. Иссара приказывала одним словом и один раз. Повтор значит, что Госпожа сомневается, а сомнение мужчина слышит раньше самого приказа.

— Что ещё он слышит?

— Всё. — Корвин опускает взгляд на мою шею, туда, где под кожей частит пульс. — Например, что Госпоже сейчас трудно дышать.

Я набираю воздуха. Голос у Иссары низкий, и я опускаю его ещё ниже.

— На колени.

Корвин опускается на колени одним движением, и камень в его ошейнике остаётся белым. Он смотрит на меня снизу вверх. Он так близко, что сквозь ткань платья я чувствую его дыхание на животе. Руки он по-прежнему держит за спиной. Я думаю о том, что будет, если он их оттуда уберёт, и думаю об этом слишком много.

У меня горят щёки, и радоваться этому мне стыдно.

Я касаюсь его волос. У висков они влажные. Корвин закрывает глаза, и я отдёргиваю пальцы.

— Получилось, — говорит он и откашливается.

— Встаньте. Пожалуйста.

— Вот это слово вам даётся легко.

Он поднимается медленно. Пока он выпрямляется, его лицо оказывается у моей груди, потом у губ, потом выше. Между нами остаётся расстояние в ладонь. Корвин ждёт, кто из нас отступит первым. Отступаю я.

— Третье Слово, — говорит Корвин. Он снова спокоен.

Голос Иссары в голове молчит уже несколько дней, и Корвин это видит.

— Вы слышали его от меня в первую ночь, в купальне. «Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом».

Купальню я помню. Пар, вода по грудь, Корвин на коленях у бортика с полотенцем в руках. Он говорил, глядя мне в лицо, а я смотрела на капли воды у него на плечах.

Память Иссары это Слово потеряла. А я его помнила и забыла, что помню. Девятый «Б» назвал бы это уважительной причиной.

Брам учит меня гасить плетью свечи.

Он ставит пять свечей на бортик фонтана во дворе и отходит в сторону. На третий день я гашу три из пяти. На пятый гашу все пять, а заодно сбиваю с бортика кувшин и чепец с головы Агны, которая в эту минуту несёт через двор бельё.

— Госпожа в прекрасной форме, — говорит Агна и подбирает чепец.

— Кисть, — говорит Брам. На языке Брама это значит «молодец».

За неделю он произносит при мне слов двадцать, и половина из них «кисть». В последний день все пять свечей гаснут разом, а кувшин остаётся стоять на бортике. Брам долго смотрит на дымящиеся фитили и произносит самую длинную фразу, какую я от него слышала:

— Госпожа бьёт хорошо. Пусть Госпожа бьёт свечи.

Я обещаю.

Искусству любви Ноэль учит меня в музыкальной гостиной, с закрытыми глазами. А я почему-то всё время думаю только о Корвине и злюсь на себя за это.

Читать Ноэлю запрещено, и сорок ступеней наслаждения из школьного трактата он знает наизусть. Он перечисляет их нараспев, голосом отличника у доски. Я записываю.

— Пятая ступень, «Запястье». Мужчина берёт руку Госпожи и целует её с внутренней стороны, там, где бьётся жилка. Потом ведёт губами выше, к сгибу локтя, и останавливается, только если Госпожа отнимет руку.

Я пишу «запястье».

Корвин у меня в голове убирает руки из-за спины, берёт мою ладонь и поворачивает её кверху. Губы у него горячие.

На пятой ступени у меня начинают гореть уши.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шестая ступень про шею, седьмая про ключицы, восьмая про плечи. Корвин проходит их все по порядку, и за каждую я ставлю ему пятёрку. Жаль, что только у меня в голове.

— Девятая ступень, «Шнуровка». Мужчина встаёт у Госпожи за спиной и распускает на ней платье, по одной петле. После каждой петли он целует открывшуюся кожу и спускается ниже, вдоль спины. — Ноэль поднимается с кресла. — Госпожа позволит показать? Трактат говорит, руками запоминается лучше.

Я киваю. «Руками запоминается лучше» я сама повторяю на каждом уроке.

Ноэль обходит моё кресло с закрытыми глазами и встаёт у меня за спиной. Его пальцы находят верхнюю петлю шнуровки и тянут за кончик шнура. Петля ослабевает.

— Одна, — считает Ноэль вслух.

Я закрываю глаза. Пальцы воображаемого Корвина ложатся мне на затылок, туда, где он уже трогал меня. Петля. Поцелуй. Ещё петля. Его губы идут вниз между лопаток, и я забываю дышать.

Открываю глаза оттого, что чувствую чей-то взгляд. За колонной у двери стоит настоящий Корвин. Руки заложены за спину, камень в ошейнике белый, и смотрит он прямо на меня. На мои красные щёки, на руки Ноэля у меня на спине. Взгляд у него горит, и горит недобро.

От этого взгляда мне становится ещё жарче.

— Пять, — говорит Ноэль.

Я моргаю. За колонной пусто.

На девятой я прошу открыть окно. Ноэль отпускает шнур и идёт к окну с закрытыми глазами, задвижку он находит на ощупь. Потом затягивает шнуровку.

С улицы тянет холодом. Помогает это ненадолго.

— Одиннадцатая ступень, «Колени». Мужчина опускается перед Госпожой на колени и поднимает край её платья. Целует одно колено, потом другое. Потом выше, с внутренней стороны, и с каждым поцелуем всё медленнее.

Корвин уже стоял передо мной на коленях. Я помню его дыхание у себя на животе сквозь ткань.

— Госпожа сидит красная, — говорит Ноэль.

— Здесь жарко.

— Двенадцатая ступень так и называется. «Жар». — Ноэль сияет. — Госпожа всё схватывает с первого раза!

Я смотрю в свои записи. На полях у меня три восклицательных знака, одно сердечко и буква «К». Сердечко я зачёркиваю. Букву «К» — дважды.

— Ноэль, а какая ступень нравится вам?

Он моргает.

— Мне, Госпожа?

— Вам.

Ноэль открывает рот и закрывает его. Пальцы у него находят на подлокотнике бахрому и начинают заплетать её в косичку.

— Ступени придуманы для Госпожи, — говорит он наконец. — Тринадцатая называется «Ожидание». Рассказать?

Он рассказывает про ожидание и всё это время смотрит в окно. Я слушаю вполуха и смотрю на колонну у двери.

***

Хорошие манеры я преподаю в библиотеке, при закрытых ставнях.

Букварь я склеила сама из бумаги для писем. На каждой странице буква, а рядом рисунок: луна, дом, хлеб, рыба. Рыбу Тиан сначала принимает за башмак.

Пальцы у Тиана в чернилах. Днём он пробовал повторить букву на клочке бумаги, а клочок потом сжёг в кухонной печи.

— Здесь за грамоту рубят руку, — шепчет он. — Ту, которой...

— Я знаю.

— Тогда зачем, Госпожа?

Я пододвигаю к нему страницу с хлебом.

— Затем, что я за вас поручилась. Если кто-то узнает, отвечать буду я.

Тиан ведёт пальцем под буквами, и губы у него шевелятся.

— Х... хл... хлеб.

Он поднимает глаза, впервые за вечер, и в них изумление, которого он сам пугается.

— Здесь написано «хлеб», — говорит он.

— Здесь написано «хлеб».

За дверью тихо звякает струна. Я выглядываю в коридор. Ноэль сидит на полу у стены, с лютней на коленях, и подкручивает колок. Губы у него шевелятся.

— Ноэль?

— Колок разболтался, Госпожа. — Он крутит колок с удвоенным усердием.

Я возвращаюсь к Тиану и оставляю дверь приоткрытой.

В середине недели я раздаю всем пятерым по листу бумаги.

— Домашнее задание. Напишите, чего хотите вы.

— Писать в этом доме умеет только Госпожа, — говорит Корвин.

И опять этот пристальный взгляд.

— Тогда нарисуйте. Или спойте Ноэлю. Сдать через три дня.

Сайлас складывает свой лист вчетверо и убирает в сумку, к склянкам.

Урок ядов Сайлас ведёт у себя, в лазарете под лестницей. Под потолком сохнут пучки трав, на полках стоят банки, и между ними лежит кошачий череп. Сайлас ставит передо мной три флакона и открывает первый.

— Помните, как матушка учила вас различать яды? — спрашивает он. — Три капли на кружевной платок, в оранжерее под южной стеной.

Я наклоняюсь к флакону. Пахнет миндалём.

— Помню, — говорю я.

Сайлас закупоривает флакон.

— Оранжерея у леди Вейр-старшей была одна, и росли в ней лимоны. Яды леди считала делом лекарей. Ядам вас учил я, пять лет назад. На втором уроке вы швырнули в меня банкой с беленой, потому что я поправил вас при гостье.

Банка с беленой стоит на полке рядом с черепом. На крышке у неё вмятина.

Сайлас садится на край стола и покачивает ногой.

— Вы путаете белену с беладонной, — говорит он. — Вы говорите Агне «спасибо». А позавчера вы перешагнули через Брама и извинились.

Я смотрю на банку с вмятиной, потом на Сайласа.

— Это всё после болезни, вы же знаете, — говорю я.

Нога Сайласа замирает.

— За грамоту мне отрубят руку, — говорит он тихо.

— А меня сожгут. Выходит, я рискую больше.

Он смотрит на меня долго. Потом достаёт из сумки сложенный вчетверо лист и кладёт его передо мной.

— Кто вы такая, мне безразлично. Вы первая спросили, чего хочу я.

Лист исписан ровным почерком, без единой помарки. «Академия лекарей в Тарне. Мужчин туда берут, если за них поручится Дом».

Почерк у него лучше моего.

Сайлас наклоняется ко мне через стол.

— Ну вот. Наконец-то мы с вами наедине по-настоящему. Если Госпоже понадобятся мои услуги, как раньше, я готов. В любой момент.

Я смотрю на банку с вмятиной.

— Как раньше — это банкой в голову?

— Это по вторникам. По четвергам Госпожа была добрее.

— Тогда впишу вас в расписание, — говорю я. — На четверг, пятой строкой. «Услуги. Ведёт Сайлас».

Сайлас смеётся, впервые за весь урок.

Следующий урок Корвин назначает в моей спальне, после заката.

— Рука Госпожи, — говорит он и закрывает за собой дверь. — Днём Госпоже хватает голоса. Ночью ей нужна рука.

Он встаёт посреди комнаты и закладывает руки за спину. За ним на стене висит зеркало.

— Возьмите меня за ошейник.

Я берусь за край двумя пальцами.

— Всей рукой. Иссара держала всей рукой.

Я просовываю пальцы под ошейник. Кожа у него на шее горячая. Под моими костяшками бьётся жилка.

— Теперь к себе.

Я тяну вниз. Корвин наклоняется ровно настолько, насколько я тяну. Его лицо оказывается напротив моего, и я чувствую его дыхание у себя на губах. Он сглатывает, и я чувствую это пальцами.

— Приказ, — говорит он.

Голос у него садится на середине слова.

Приказ я забываю. Помню одно: прикажу — и он меня поцелует. Ошейник у меня в руке, и до конца жизни я буду гадать, хотел ли он сам. Поэтому я смотрю ему в глаза и думаю про педсовет. Глупые мысли.

— Вы смотрите мне на губы, Госпожа.

— Смотрю, куда хочу.

Корвин замирает. Потом левый уголок рта у него дёргается.

— Вот. Этим голосом. И с приказом.

Я отпускаю ошейник и протягиваю ему руку.

— Руку.

Одно слово и один раз.

Корвин берёт мою ладонь и поворачивает её кверху. Целует с внутренней стороны, там, где бьётся жилка. Губы у него горячие. Пятая ступень, «Запястье». Дальше, по Ноэлю, мужчина ведёт губами к сгибу локтя и останавливается, только если Госпожа отнимет руку.

Корвин ведёт губами к сгибу локтя. Медленно.

Руку я оставляю ему.

У сгиба локтя Корвин останавливается сам. Выпрямляется и отпускает мою руку так резко, что она падает.

— Плохо.

Двойку мне в последний раз ставили в седьмом классе.

— Что плохо?

— Вы дрожите.

— Здесь холодно.

Корвин смотрит на камин. Агна растопила его ещё днём.

— Это Ноэль вас научил? — спрашивает он. — Стоять и ждать, пока мужчина дойдёт до локтя?

— Ноэль читал мне трактат.

— Читал. — Корвин отходит к зеркалу. — А потом показывал девятую ступень. Петли считал до пяти.

— Вы подсматривали.

— Я смотрю за домом. Это моя работа.

Он стоит ко мне спиной. Руки у него по-прежнему за спиной, пальцы стиснуты в кулаки, костяшки побелели. В зеркале я вижу его лицо. Глаза он закрыл. Злится. На Ноэля или на меня, по зеркалу понять трудно.

— Слушайте. — Корвин поворачивается. — Ноэль, Сайлас, Тиан. Держите их от себя на вытянутую руку. Шнуровку вам затягивает Агна. Руку для поцелуя даёте в перчатке и сразу забираете. Сайласу — в двух перчатках.

— Это тоже урок?

— Это правило. Пока я не разберусь, кто в этом доме чего хочет, близко к вам подходит только...

Он замолкает.

— Только кто?

— Агна, — говорит Корвин.

— А вы?

— И я. — Он возвращается и встаёт передо мной. — Последнее. Прикажите.

— На колени.

Он опускается на колени. Его лицо теперь у моего пояса.

— Иссара клала рабу руку на затылок, — говорит он снизу. — Так Госпожа говорит: мой.

Я кладу ладонь ему на затылок, под волосы, туда, где он трогал меня. Волосы у него тёплые. Корвин выдыхает и на один вдох упирается лбом мне в живот, сквозь ткань. Я запускаю пальцы ему в волосы. Одиннадцатая ступень, «Колени». Если он сейчас поднимет край моего платья, я разрешу.

Руки он держит за спиной.

— Мой, — говорю я голосом Иссары.

Корвин поднимается одним движением, и моя рука соскальзывает с его затылка.

— Слишком долго, — говорит он. Голос у него хриплый. — Иссара держала руку три вдоха.

— А я сколько?

— Долго.

Он идёт к двери и останавливается, взявшись за ручку.

— И в библиотеке откройте ставни.

— Ставни останутся закрытыми.

— Тогда дверь.

— Дверь я и так оставляю открытой.

Корвин смотрит на меня долго. Потом выходит.

Я сажусь на кровать. Ладонь у меня пахнет его волосами.

Через три дня в библиотеке все сдают задания.

Брам приносит рисунок первым. На листе котёл, над котлом пар, а рядом ряд горшков, и на каждом кружок другого цвета.

— Это пряности, Госпожа, — объясняет Ноэль из-за его плеча. — Брам хочет на пряный рынок. И сам что-нибудь выбрать.

Брам краснеет до самой макушки.

— Будет вам рынок, Брам, — говорю я.

Тиан протягивает свой лист двумя руками. Посередине стоит одно слово, зачёркнутое так густо, что перо прорвало бумагу.

— Я ошибся, Госпожа, — говорит он в пол.

Я разглаживаю лист ладонью. Под чернилами угадываются буквы. «Хочу вас и халвы».

Ноэль кладёт свой лист на стол и сразу отходит к стене.

Буквы на его листе кривые, одна стоит задом наперёд. Чернила он брал из моей чернильницы, этот цвет я узнаю. «Чтобы вы меня выбрали».

— Кто вас научил, Ноэль?

— Вы, Госпожа. Вы учили Тиана. — Он улыбается и разглядывает свои ладони. — А я сидел за дверью. У меня хорошая память на звук.

Корвин сдаёт лист последним. Он кладёт его передо мной лицом вниз и остаётся стоять у стола.

Я переворачиваю лист. Обе стороны чистые.

— Вы сдаёте чистый лист, Корвин?

— Моё желание, Госпожа, скрыть свои желания в секрете.

Сайлас за моей спиной хмыкает.

В дверь стучат. Агна входит с подносом, на подносе конверт. На печати две луны, большая и малая, а над ними корона.

— Из дворца, Госпожа.

Я ломаю печать. Буквы на приглашении золотые, с завитками. «Великая Мать Сейрен ждёт леди Иссару Вейр на Балу Матерей через три дня, в час второй луны. Мужчин Дома взять в свиту для развлечений».

— На Балу Матерей в этом году будут северные послы, — говорит Агна. — В Ночь Двух Лун Великая Мать подписывает с ними мир.

Корвин берёт со стола свой чистый лист и медленно сминает его в кулаке.

Глава 7. Бал Матерей

Брам уходит на рынок в день бала, на рассвете. Корзину он берет самую большую, какая нашлась на кухне, и держит её обеими руками у груди.

Кошелёк я собрала ему сама: горсть серебра, три золотых и записку для торговцев, прочесть которую Браму запрещено. «Подателю продать всё, что он выберет. Леди Иссара Вейр».

— Возвращайтесь поскорей, — говорю я. — Ужинайте без нас. Мы будем во дворце.

Выбирать Браму предстоит впервые в жизни. Он переступает с ноги на ногу, и корзина у него в руках скрипит.

— Госпожа, — Агна выходит на крыльцо, вытирая руки передником. — А знак Дома...

— Госпожа! — По лестнице сбегает Ноэль, на нём две рубашки сразу, белая поверх золотой. — Какую, Госпожа? Мальчики Дома Илес всегда в белом, а мне белое...

Пока я выбираю между белой и золотой, Брам выходит за ворота. Тиан провожает его до калитки и возвращается в дом, обходя крыльцо стороной.

— Золотую, — решаю я. — Агна, вы что-то хотели?

Агна смотрит на ворота, за которыми скрылся Брам. Потом машет рукой.

— Пустое, Госпожа.

Она уходит в дом, и ключи на поясе у неё звякают громче обычного.

Дворец Великой Матери стоит на холме, и к нему ведёт лестница в двести ступеней. Дамы поднимаются по ней в паланкинах, паланкины несут мужчины.

Мой паланкин несут Корвин, Ноэль, Сайлас и Тиан. Сколько весит Иссара, я узнаю по дыханию Тиана на сотой ступени. На сто пятидесятой я шёпотом прошу прощения. Корвин шёпотом велит мне замолчать.

Зал Матерей круглый, и под куполом у него нарисованы две луны, большая и малая. Двенадцать юношей Дома Илес стоят вдоль стены в белом, и от их ошейников к поясу хозяйки тянутся серебряные цепочки. У леди из Дома Тарн раб выкрашен золотой краской с головы до пят и стоит у её кресла с закрытыми глазами.

Я впервые в жизни попала на бал, и на этом балу хвастают рабами.

Хозяйка бала, леди Оделия Сарн, открывает вечер песней. Она круглая, в розовом, с перьями в волосах, и поёт она крайне фальшиво. Дамы слушают с улыбками. В дальнем конце зала, в кресле с высокой спинкой, Великая Мать Сейрен разглядывает купол.

— Леди Оделия поёт на этом балу сорок лет, — шепчет Корвин мне в волосы и оттого по коже у меня бегут мурашки. — Хлопают ей до последнего звука.

Я хлопаю до последнего звука. Оделия раскланивается, перья у неё на голове качаются, и тут она замечает Ноэля.

— Леди Иссара! Говорят, ваш певчий ещё и танцует. Пусть станцует нам.

Ноэль за моим плечом замирает. Я оборачиваюсь. Он уже привстал на носки и ждёт.

— Танцуйте, Ноэль, — говорю я.

Он выходит на середину зала, сбрасывает туфли и кивает флейтисту. Флейта начинает тихо, и сперва Ноэль просто идёт по кругу, босиком, по мраморным плитам. Потом флейта ускоряется, и золотая рубашка блестит у него на плечах при каждом повороте.

Я видела его с лютней у своей кровати. Видела перед Агной с узелком в руках. Видела на полу за дверью библиотеки. Танцующим я вижу его впервые, и весь зал смотрит на него вместе со мной. Мне хочется встать и закрыть его от этого зала своим плащом. Ну разве можно глазеть на человека как в зоопарке?

Флейта смолкает. Ноэль замирает на одном колене, с поднятой рукой, и зал хлопает. Оделия хлопает громче всех.

— Прелестно, — говорит она. — Одолжите мне его на ночь, леди Иссара. К завтраку я его верну. Почти целым.

Дамы смеются. Ноэль стоит на одном колене посреди зала, и улыбка у него держится, а глаза он опускает в пол.

Я поднимаюсь из кресла.

— Охотно бы, леди Оделия, — говорю я тихо, и зал замолкает, чтобы расслышать. — Только Ноэль — тонкая натура. И спать может только дома. Уж простите.

Первой фыркает девушка из Дома Илес, и через мгновение смеётся весь зал. Перья у Оделии дрожат. Великая Мать в дальнем кресле переводит взгляд с купола на меня.

Ноэль поднимается с колена. Он стоит посреди зала босиком и сияет, и дамы оборачиваются на него второй раз.

Леди Сильвия подходит ко мне, когда начинают разносить вино.

Она рыжая, в изумрудном платье, и на каждом пальце у неё по кольцу. На меня она смотрит одно мгновение, а всё остальное время смотрит на Корвина.

— Вы позволите, леди Иссара?

Позволения она ждёт ровно один вдох. Потом кладёт ладонь Корвину на грудь. Пальцы скользят вверх, к вороту, и отводят ткань в сторону, туда, где под ключицей темнеет руна из трёх ломаных линий. Корвин стоит смирно. Камень в его ошейнике белый, и только на скуле у него ходит желвак.

Я смотрю на её пальцы на его груди, и мне хочется сломать их по одному. Мысль приходит из памяти Иссары. Или из моей. Сейчас я их путаю.

— Семь лет вы его ломаете, — говорит Сильвия, — а он всё так же держит спину прямо. Признайте, леди Иссара, он вам не по зубам. Я дам три тысячи.

Где-то я такое уже слышала.

Три тысячи. Почти две недели назад на моей террасе Ровена остановилась на двух.

Я беру Сильвию за запястье двумя пальцами и снимаю её руку с груди Корвина.

— Красивая фраза, леди Сильвия. Моя сестра говорила мне её слово в слово. — Я отпускаю её запястье. — Многие желают получить Корвина. Но он не продаётся.

Щёки у неё идут красными пятнами, и она уходит, шурша юбками.

У колонны в другом конце зала стоит Ровена в чёрном с серебром. Она поднимает бокал и пьёт за моё здоровье.

— Имение у Сильвии заложено за долги, — говорит Корвин вполголоса. — Три тысячи за неё платит кто-то другой.

Конечно, это Ровена.

— Зачем она трогала руну?

— Дамы любят трогать чужое.

Он поправляет ворот и застёгивает рубашку до самого ошейника.

У дверей бьёт гонг.

Северных послов трое. Они высокие, в плащах с серым мехом, косы у них заплетены за спиной. Это единственные мужчины в зале с голыми шеями.

Впереди идёт старик. Коса у него белая, до пояса, через бровь тянется шрам, и опирается он на посох с костяным навершием. Послы идут через весь зал к Великой Матери, и путь их лежит мимо меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Старик смотрит на мужчин в ошейниках вдоль стен, на каждого по очереди.

Возле меня он останавливается.

Он смотрит на Корвина: на лицо, на ошейник и снова на лицо. Потом произносит одно слово, низко, на языке, где все звуки твёрдые.

Пальцы Корвина у меня на локте сжимаются так, что завтра там будут синяки.

Старик идёт дальше, к Великой Матери, ровным шагом.

— Что он сказал? — спрашиваю я. — И… мне больно, Корвин.

— Что в зале душно.

Корвин отпускает мою руку. И он точно врёт.

Меня зовут к Великой Матери, когда флейта заводит третий танец.

Сейрен совсем старая. Волосы у неё белые и острижены коротко, по-солдатски, а на коленях лежит трость с серебряной луной вместо набалдашника. Я кланяюсь до самого пола, и спина Иссары гнётся сама. Корвин и остальные опускаются на колени у меня за спиной.

— Леди Иссара. — Голос у Сейрен сухой. — Как вам вечер?

— Прекрасно, Великая Мать.

Она постукивает пальцем по трости.

— Я помню вас девочкой. Вы кусались.

— С тех пор я выросла.

— Да.

За моей спиной Корвин задерживает дыхание.

— Ваша сестра пишет мне третье письмо за месяц, — говорит Сейрен. — По её словам, мир с Севером разорит Империю. Что скажет младшая сестра?

— Моя сестра хорошо считает деньги, Великая Мать, — говорю я. — Не уверена, что она разбирается в политике.

Сейрен смеётся коротко, и дамы у её кресла смеются следом, на вдох позже.

— Вы изменились, леди Иссара.

Пальцы у меня холодеют.

— Я болела, Великая Мать.

— Болейте чаще. — Она поднимает трость и указывает ею на дверь. — В Ночь Двух Лун приходите к Колодцу пораньше. Мне там понадобится кто-нибудь, кто мне симпатичен.

Домой мы едем далеко за полночь.

Ноэль, Сайлас и Тиан сидят на козлах рядом с кучером. Корвин едет в карете — напротив меня, у ног своей Госпожи.

— Сядьте на скамью, Корвин.

Он поднимается и садится напротив.

Фонарь под потолком раскачивается в такт движению кареты. Золотистый свет скользит по его лицу, то выхватывая резкую линию скулы, то пряча её в тени.

— Ровена предлагает за вас три тысячи. Почему вы стоите так дорого, Корвин?

— Спросите леди Ровену.

Уголок его губ дрогнул.

— Но я спрашиваю вас.

Он не отвечает сразу. Смотрит в окно, где за стеклом проплывают тёмные улицы, редкие огни, закрытые ставни.

Потом переводит взгляд на меня.

— Почему вы не позволили леди Сильвии прикоснуться ко мне?

Щёки предательски вспыхивают.

— Потому что вы принадлежите мне.

Именно так должна была ответить Иссара.

Корвин усмехается.

Медленно наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Между нами остаётся всего одна ладонь.

Слишком мало для приличий.

Слишком много, чтобы сделать вид, будто ничего не происходит.

— Семь лет я смотрел на это лицо, — произносит он тихо. — И только недавно впервые захотел к нему прикоснуться.

У меня перехватывает дыхание.

Он поднимает руку.

Пальцы замирают возле моей щеки, не касаясь её. Так близко, что я чувствую тепло его ладони.

Я не отстраняюсь.

— Почему? — спрашиваю едва слышно.

Корвин касается моей щеки.

Его ладонь шершавая, тёплая. От неожиданности я закрываю глаза и сама чуть поворачиваю голову, принимая прикосновение.

Знаю, что не должна. Но ничего не могу с собой поделать.

Его пальцы медленно скользят по моей коже.

Я открываю глаза.

Он уже совсем близко.

Ещё немного — и между нами не останется даже этой последней грани.

Я чувствую его дыхание на губах.

Корвин смотрит мне в глаза.

Я замираю.

Карета дёргается и резко останавливается.

— Приехали, Госпожа! — доносится снаружи голос Ноэля.

Мы отстраняемся.

Слишком поздно, чтобы сделать вид, будто ничего не произошло.

Агна встречает нас у ворот с лампой. Лицо у неё серое.

Я поднимаюсь по лестнице, прохожу галерею с картинами и останавливаюсь у своей спальни.

Поперёк порога лежит покрывало, сложенное вчетверо. Каждое утро Брам складывает его именно так. Каждую ночь разворачивает и ложится.

— Брам ушёл утром на рынок, Госпожа, — говорит Агна у меня за спиной. — и пока не вернулся.

Мне становится не по себе.

Глава 8. Яма

Агна ставит лампу на пол. Потом снимает с пояса связку, перебирает ключи и отцепляет от кольца бронзовую бляху на цепочке.

— Знак Дома, Госпожа. Мужчина, которого Дом выпускает за ворота одного, носит его на шее поверх ошейника. Я думала, вы отдали его Браму.

Становится тревожно.

— Что бывает с мужчиной без знака? — спрашиваю я.

— Его забирает первая же стража. — Корвин стоит у меня за спиной. — Мужчина без знака и без Госпожи достаётся любой женщине, которая его поймает. Сильных ловят для Ямы.

— Какой ещё ямы?

— Арены у южных ворот. Она через стену от пряного рынка.

Брам хотел на пряный рынок. А я ничего не знала про этот знак.

— У него с собой кошелёк, — говорю я. — И моя записка.

— Золото у раба без знака стража называет кражей. — Корвин забирает у меня покрывало и складывает его вчетверо, по сгибам Брама. — А записку Госпожи, которая отпустила раба одного, стража продаст той, кто больше заплатит.

Внизу Тиан отпускает перила и уходит в тёмный коридор.

Агна уносит лампу. Я сажусь на порог собственной спальни и прислоняюсь к косяку. Порог у Иссары жёсткий. И почему Брам не жаловался.

— Идите спать, Госпожа, — говорит Корвин.

— Поспишь тут.

Корвин качает головой и садится на пол у противоположной стены. До рассвета мы вдвоём сторожим пустой порог.

Утром у калитки на коленях стоит Дарин, раб Ровены. Письмо он держит на обеих ладонях.

В конверте лежит моя записка. «Подателю продать всё, что он выберет. Леди Иссара Вейр». Ниже приписано почерком Ровены, с наклоном влево:

«Твой раб выбрал Яму, сестрица. Бои сегодня на закате. Пришли мне северянина, и раб вернётся домой к ужину. Р.»

Я переворачиваю записку и пишу на обороте: «Северянин остаётся у меня. Брама заберу сама».

Дарин принимает ответ на ладони. Агна выносит ему ломоть хлеба, и он съедает его тут же, у калитки, глядя в землю. Крошки собирает с колен и тоже съедает.

В библиотеке меня ждут четверо. Ноэль то и дело оглядывается на место у камина, где обычно стоит Брам.

— Ровена ждала именно такого ответа, — говорит Корвин.

— Пусть порадуется. Чем мне выкупить Брама?

— Стража сдала его Яме по закону, — говорит Сайлас. — Выкупить его золотом может только глава Дома. Ваша сестра.

— Есть Обычай старше Ровены, — говорит Корвин. — Выкуп кровью. Госпожа режет ладонь и проливает кровь на песок, а за её раба выходит её боец. Победит боец, и раб уходит домой.

— А если проиграет?

— Тогда Яма оставит себе обоих.

Тиан смотрит в пол. Сайлас смотрит на Корвина.

— Боец в этом доме один, — говорит Сайлас. — И он сидит в клетке.

— Двое, — говорит Корвин.

— Ровена хочет вас получить. — Я встаю. — А вы собираетесь сами выйти к ней на песок.

— Ровена хочет, чтобы вы выбирали между мной и Брамом. — Корвин смотрит на меня. — Выберите обоих. Это понравится ей меньше всего.

Сайлас достаёт из сумки флакон тёмного стекла и ставит на стол.

— Кровь на песке открывает Узы до конца боя, Госпожа. Каждый удар по бойцу достанется и вам. Дамы ходят в Яму только после льдянки.

— Возьмите её с собой, — говорю я. — Выпью, когда проиграю спор.

Корвин смотрит на флакон и молчит.

Яма вырыта прямо за пряным рынком. Ветер с рынка приносит на песок запах корицы и гвоздики, и здесь к нему примешивается запах крови.

Ступени спускаются кругами. Наверху ложи под навесами, в ложах сидят дамы с веерами. Ниже на скамьях теснятся горожанки. Ещё ниже, у самого песка, вдоль стены стоят клетки.

Брам сидит в крайней. Клетка ему мала, и колени упираются в подбородок. Правую руку он держит сжатой в кулак. Увидев меня, он пробует встать на колени, ударяется головой о прутья и остаётся сидеть.

Распорядительница Ямы встречает меня у края песка. Леди Гедда широкая, в кожаном переднике, за ухом у неё перо, под мышкой толстая книга.

— Выкуп кровью? — Она листает книгу. — Последний раз так выкупали раба при моей матери. Дама была из Дома Сарн, и боец у неё проиграл.

— Мой выиграет.

— Все так говорят, леди Вейр. — Гедда протягивает мне нож с костяной рукоятью. — Ладонь.

В школе я отворачивалась, когда медсестра делала девятому «Б» прививки. Сейчас на меня смотрят триста человек, и ладонь я режу себе сама.

Кровь капает на песок. Камень в ошейнике Корвина вспыхивает белым, и у меня в горле начинает стучать второй пульс, чуть быстрее моего.

В верхней ложе сидит Ровена в чёрном с серебром. Она поднимает фляжку в мою сторону и отпивает.

Против Корвина выходит Хорт, лучший боец Ямы. Он на полголовы выше, у него щит и короткое копьё. Корвин выбирает нож и обматывает левую руку рубашкой. Потом проводит пяткой черту на песке и встаёт за ней.

Северяне в ошейниках, которые ровняли граблями песок у стены, опускают грабли.

Хорт бьёт первым. Край щита приходится Корвину по рёбрам, и боль приходит ко мне, под рёбра. Я хватаюсь за перила.

Один.

Копьё задевает Корвину плечо. Горит моё плечо.

Два. Три.

В первую ночь в купальне я считала рубцы у него на спине и сбилась после десяти. Сегодня я считаю удары.

Я вижу как его истязают и уже жалею, что послушала его и отправила в бой.

Корвин кружит низко, против хода солнца, и ждёт. Удары он принимает на обмотанную руку, на плечи, на рёбра. На шестом колени у меня начинают дрожать. Ноэль встаёт у меня за плечом и берёт под локоть. Сайлас становится с другой стороны и кладёт два пальца мне на запястье.

На девятом ударе щит приходится Корвину в скулу. Скула у меня немеет.

— Девять, — говорю я.

Сайлас смотрит на меня с тревогой.

Из носа у меня течёт кровь. Ноэль подаёт платок, я прижимаю его к лицу и продолжаю считать. В ложах раскрываются веера. Дамы смотрят на песок, потом на меня, потом снова на песок.

Двенадцать.

Сайлас вкладывает мне в свободную руку флакон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Глоток, Госпожа. Не стоит терпеть.

Стекло холодное. Я возвращаю флакон ему в ладонь.

Сама не понимаю почему, но не могу оставаться невредимой, когда Корвину так больно.

Пятнадцать. Шестнадцать.

Семнадцатый удар Хорт наносит древком поперёк спины, по старым рубцам. На семнадцатом ударе в ту ночь остановилась Иссара. Я опускаюсь на колени у края песка, прямо туда, где темнеет моя кровь.

Корвин оборачивается. Он видит меня на коленях, с красным платком у лица, и перешагивает свою черту.

Хорт бьёт копьём. Корвин ловит древко под мышку, шагает вплотную, к самому щиту, и через миг Хорт лежит на спине, а нож Корвина стоит у его горла.

Ряды кричат. Второй пульс у меня в горле замедляется, и боль уходит вместе с ним.

— Кровь решает, леди Вейр, — говорит Гедда.

Все смотрят на меня. Хорт из-под ножа тоже.

Ноэль помогает мне подняться. Платок у меня в руке красный насквозь.

— Пусть живёт, — говорю я. — Мёртвого вы запишете на мой счёт, Гедда, а у меня сегодня и так большие траты.

Гедда хохочет и пишет что-то в книге. В ложах шипят. Сквозь шипение я различаю слово «мягкая».

Корвин убирает нож и идёт к воротам. Старый северянин с граблями открывает ему створку. На запястье у старика повязан клок серого меха. Когда Корвин проходит мимо, старик наклоняется к нему и говорит два слова, тихо, на языке, где все звуки твёрдые.

Корвин бледнеет, и синяк у него на скуле проступает темнее.

Гедда отпирает клетку. Брам выбирается из неё по частям: сначала ноги, потом плечи, потом голова. Он подходит ко мне и опускается на колени на песок. Потом разжимает кулак. Пальцы у него затекли и разгибаются по одному.

На ладони лежит смятый кулёк. Внутри красные нити шафрана.

— Шафран, — говорит Брам. — Сам выбрал. Для вас.

Я надеваю ему на шею знак Дома. Бронза ложится рядом с белым камнем. Брам берёт мою порезанную руку в свои ладони, отрывает полосу от подола рубашки и перевязывает. Узел у него выходит аккуратный.

— Брам ваш, Госпожа.

Мы поднимаемся по ступеням. Ложа Ровены уже пуста. Веера в соседних ложах поворачиваются нам вслед, и на середине лестницы я слышу за спиной шёпот:

— Весь бой её трясло.

— Из-за северянина?

— Ты видела её лицо?

Наверху лестницы, у колонны, стоит Корвин. Рубашка на нём разорвана от ворота до пояса. Бровь рассечена, кровь засохла на скуле тёмной коркой. На плече сквозь ткань проступает свежее пятно. Бронзовый знак Дома висит у него на шее, на чёрном шнуре, и шнур тоже в крови. Он смотрит на меня так, будто это я принадлежу ему. Шёпот за спиной обрывается.

Я поднимаюсь на последнюю ступень, и в глазах темнеет. Брам бросается ко мне. Корвин успевает раньше.

Он подхватывает меня одной рукой под спину, другой под колени и поднимает. Лицо его остаётся спокойным.

— Поставь меня. Ты сам еле стоишь.

— Как прикажете, Госпожа. — Он перехватывает меня поудобнее. — У кареты.

В соседней ложе кто-то ахает. Веера замирают все разом.

— Как она этого добилась? — восклицает какая-то дама.

— Без приказа, — подхватывает другая. — Я тоже так хочу.

Корвин идёт по галерее неторопливо, будто его не волнуют десятки глаз, обращённых на нас.

Я обхватываю его за шею порезанной рукой. Пальцы попадают в мокрое. Повязка пропитывается кровью и становится тяжёлой. Щека ложится ему на грудь, там под кожей бьётся жилка.

Как же вкусно от него пахнет.

Я выдыхаю ему в шею. Корвин сбивается с шага. Пальцы под коленом сжимаются.

— Что у вас в кулаке? — Голос у него ниже обычного.

— Шафран. Брам принёс.

— Щедро, — бросает Корвин и глаза его полыхают. — Для того, кто утром сидел в клетке.

— Придержи язык. Ты истекаешь кровью.

— Слушаюсь, Госпожа.

У кареты Брам распахивает дверцу и отступает на шаг.

— На козлы, — бросает Корвин через плечо.

Брам уходит к козлам. С ним остальные рабы.

Он поднимается в карету вместе со мной и опускает меня на сиденье. На светлом шёлке остаются красные отпечатки его ладоней. Сам он встаёт на колени у моих ног. Места на полу ему едва хватает. Дверца захлопывается, карета трогается.

Корвин берёт мою щиколотку в ладонь. Пальцы смыкаются на ней целиком. Он ведёт ладонь вверх, под подол, до середины икры и останавливается. На коже за его пальцами тянется тонкий красный след.

— Руки, — говорю я.

— Вы ранены, Госпожа. Я проверяю, целы ли ноги.

Ладонь поднимается ещё выше.

Он смотрит на меня снизу вверх, как положено рабу. Кровь с брови стекает ему в ресницы, он даже не моргает. Взгляд у него хозяйский.

— Весь бой вас трясло, — говорит он. — Почему не приняли меры?

Карету подбрасывает на брусчатке, и его пальцы сжимаются у меня под коленом.

— Отвечайте, Госпожа.

Не понимаю, что ему сказать. Приказываю остановить карету и зову Сайласа, чтобы промыл нам раны. Он набирает воду из ручья и говорит, что дома лучше всё обезвредить. Обещает принести целебную мазь.

Сайлас промывает мне ладонь, а Корвину плечо.

— Что сказал вам старик у ворот? — спрашиваю я.

— Что Хорт левша.

— Хорт держал копьё в правой.

— Значит, старик ошибся. — Корвин закрывает глаза и откидывает голову к стенке кареты.

Сайлас поднимает на меня взгляд поверх бинта и снова опускает.

К замку мы подъезжаем, когда над башнями уже темно. Брам спрыгивает с козел первым и подаёт мне руку. Корвин выходит следом и встаёт у меня за плечом.

— Агна, купальню, — приказываю я. — Горячую.

— Уже грею, Госпожа.

Я оборачиваюсь к Корвину.

— А ты ступай в нижнюю купальню. Туда, где моются остальные.

— Слушаюсь, Госпожа.

Он кланяется ниже, чем требуется, и уходит.

Агна наливает воду в каменную чашу, бросает горсть сушёной лаванды и помогает мне выбраться из платья. Шёлк присох к икре там, где тянулся красный след, и отходит с трудом. Агна уносит платье и ворчит, что теперь оно годится только на тряпки.

Я остаюсь в одной сорочке. Ставлю ногу на первую ступень, и пол уезжает вбок. Лампа плывёт.

Меня ловят под локти.

— Сайлас прислал мазь, Госпожа, — говорит Корвин и его дыхание обжигает мочку уха. Рубашка на нём всё та же, рваная. Банка с мазью катится по полу.

— Я велела тебе мыться.

— Вымоюсь. После вас.

Он поднимает меня на руки, опускает в воду на нижнюю ступень и встаёт на колени у края. Вода доходит мне до груди. Сорочка вздувается пузырём, потом намокает и облепляет тело. Корвин смотрит на неё одно мгновение. Потом берёт ковш.

Сначала он развязывает кровавую повязку. Узел поддаётся с третьего раза. Корвин держит мою ладонь в своей и льёт на порез тонкую струйку. Щиплет. Я шиплю сквозь зубы, и он дует мне на ладонь. Дыхание у него горячее.

Ковш опрокидывается мне на плечи. Вода бежит по шее, за ворот. Корвин собирает мои волосы в кулак, поднимает их и поливает затылок. Его пальцы проходят по позвонкам до лопаток. Я закрываю глаза.

Ладонь уходит под воду и находит мою щиколотку. Поднимается ладонью по икре той же дорогой, что в карете. По коже у меня бегут мурашки. Становится опасно.

Я открываю глаза.

— Вон.

— Если вы утонете, Госпожа, меня казнят.

— Если ты сию минуту не выйдешь, я затащу тебя в эту воду и вымою сама.

Корвин остаётся на коленях. Рассечённая бровь ползёт вверх.

Глава 9. Провокация

Я хватаю чёрный шнур знака и тяну. Корвин втрое сильнее меня. Упрись он коленом в край, я повисла бы на этом шнуре. Он подаётся вперёд и уходит в воду целиком, в рубашке и в сапогах. Волна перехлёстывает через край и смывает лаванду Агны с пола.

Корвин выныривает и отбрасывает волосы с лица. Вода бежит по шее, по ключицам и прячется под рубашку.

— Ваша воля, Госпожа. Мойте.

Я тяну рубашку вверх. Мокрая ткань липнет к ране на плече, и он втягивает воздух сквозь зубы. Рубашка со шлепком падает на пол.

Мочу ладонь и стираю корку со скулы. Кожа под ней горячее воды. Вокруг него поднимается пар.

Корвин закрывает глаза. Я веду пальцем по брови, по переносице, по нижней губе. Губа вздрагивает. Он приоткрывает рот, и выдох обжигает мне палец.

— Повернись.

Голос садится.

Он поворачивается. Старые рубцы на спине белые, поверх них лежат свежие полосы от древка Хорта. Я кладу ладонь ему между лопаток, и он каменеет весь, от затылка до поясницы. Наверное, под рукой Иссары он каменел так же.

Руку надо убрать. Не убираю.

Пар в купальне густой, и я хватаю его ртом.

Я веду пальцами по рубцам, по одному, сверху вниз. На пятом он выдыхает. Нижние уходят под воду. Расставляю ноги в стороны и тяну Корвина к себе.

Корвин подаётся назад и откидывает голову мне на плечо. Мокрые волосы холодят шею.

Теперь он сидит у меня между колен, спиной к моей груди, и сквозь намокшую ткань я чувствую каждый его вдох. Набираю воду в ладони и лью ему на грудь. Веду ладонями по по животу. Мышцы вздрагивают под пальцами, и он ловит моё запястье. Держит. Отпускает.

Внизу живота тянет так сладко, что колени сами сжимаются у него на боках.

Корвин глухо стонет. Он молчит и только дышит.

Потом разворачивается ко мне лицом. Вода снова перехлёстывает через край. Он берёт с бортика мыло и намыливает мне шею, плечи, ключицы. Ладони у него в мозолях, а по мыльной коже скользят плавно, и легко пробираются под сорочку. Большие пальцы задерживаются во впадинке между ключиц.

Я поднимаю глаза. В глубине его зрачков тлеет рыжая искра. Свечи горят у меня за спиной.

Ладони сползают по мокрому льну ниже, на грудь. Жар его рук проходит сквозь ткань. Под большими пальцами твердеют соски, и Корвин замирает. Почувствовал.

Руки идут дальше. Ныряют под подол, поднимаются по бёдрам вместе с сорочкой и ложатся мне на талию, на голую кожу. Грудная клетка Корвина ходит вверх-вниз.

Я кладу ладони ему на грудь. Сердце под ними колотится так же часто, как моё.

Потяни он сейчас шнурок сорочки, я ему всё позволю. Сил у меня хватит только на то, чтобы держаться за его плечи.

Он наклоняется. Лоб касается моего лба, губы замирают в волоске от моих. От него пахнет мылом и кровью.

Пальцы находят шнурок и тянут. Узел распускается наполовину, сорочка съезжает с плеча.

Но Корвин вдруг отпускает шнурок.

Он отодвигается к дальней стенке чаши. Вода между нами парит.

— Прикажите, Госпожа, — говорит он. Голос у него севший. — И я сделаю для вас всё. Как раньше. И даже больше, чем раньше.

С подбородка у него капает. В глазах отражаются свечи, и на миг они кажутся золотыми.

Прикажите? То есть всё это он делает только по приказу, а самому не надо?

Корвин кивает, будто услышал вопрос. Выбирается из купальни, вода стекает с него на пол. Поднимает мокрую рубашку и оборачивается.

— Вы бывали в горах, Госпожа?

— Только в мечтах.

— С северной башни их видно. В ясную погоду. — Он проводит пальцем по ошейнику, по белому камню. — В горах все ходят с прямой спиной.

Дверь за ним закрывается.

Узел на сорочке так и остаётся распущенным наполовину. Я перебираюсь к дальней стенке, туда, где стоял Корвин.

Вода там всё ещё горячая.

И почему он спросил про горы?

***

Утром Сайлас возвращается от аптекарши с корзиной бинтов и ставит её на стол.

— Аптекарша спросила меня, правда ли, что леди Иссара сохнет по северному рабу, — говорит он. — Я у неё с утра четвёртый, кого она об этом спрашивает. Ей рассказала швея, швее прачки, прачкам служанки дам из Ямы.

Ноэль прижимает струны лютни ладонью.

— Через неделю рынок найдёт сплетню поновее, — говорю я. — Не повторяйте ерунду.

Корвин стоит у окна, и утренний свет падает на синяк у него на скуле. Я только теперь его заметила и почему-то мне стыдно за сказанное.

— До Ночи Двух Лун две недели, — говорит он. — Все эти две недели Империя воюет с Севером. Даму, которая в войну сохнет по северянину, судят за измену. Вместе с северянином.

За завтраком у меня за столом пять стульев и четверо мужчин. Корвин стоит у стены, заложив руки за спину, и смотрит в пол.

— Садитесь, Корвин.

Он не двигается.

— Кто сядет последним, моет посуду, — напоминаю я.

— Посуду я помою, Госпожа.

Брам перестаёт жевать. Ноэль откладывает ложку. Сайлас намазывает хлеб маслом и смотрит на нас поверх хлеба.

Посуду Корвин моет и после обеда, и после ужина. Меня он зовёт только «Госпожа». Урок взгляда он проводит, глядя в пол. На уроке голоса он говорит: «Госпожа выучила всё, чему её мог научить раб», и уходит раньше колокола. Ест он на кухне, на полу, из общего котла. Так ели мужчины в этом доме до моего появления.

Тиан на вечернем уроке листает букварь быстрее обычного. После «хлеба» из корешка у него торчит рваный край страницы.

— Я пролил на рыбу чернила, Госпожа, — говорит он в пол. — И сжёг её. Но рыбу я и так помню.

— И какая она?

— Башмак с хвостом, — шепчет Тиан.

На второй день приходит швея подогнать платье к завтрашнему приёму в Доме Илес. Мастерица Лоте ростом мне по плечо. Булавки держит во рту, и это единственное время, когда она молчит.

Пока булавки в ткани, Лоте пересказывает мне рынок. В Яме, по словам рынка, я рыдала, рвала на себе волосы и выкрикивала имя северянина. Имя рынок каждый раз называет новое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Корвин вносит поднос с чаем.

— Госпоже к лицу зелёное, — говорит Лоте с булавкой в зубах.

— Госпоже к лицу всё, — говорит Корвин. Он ставит поднос и смотрит мне в лицо.

Лоте роняет булавку и смотрит на камень в ошейнике Корвина.

Нужно показать швее, что у нас тут всё как обычно. И пусть она это разнесёт по рынку.

— Корвин, — говорю я. — На колени.

Он опускается на колени. Камень остаётся белым.

— Подержите булавки.

Лоте прыскает в кулак. Корвин принимает подушечку с булавками и держит её на ладонях до конца примерки, а Лоте подкалывает подол и улыбается.

Когда за ней закрывается дверь, Корвин кладёт подушечку на стол и поднимается.

— Вам полагалось меня ударить.

— Я не знала.

— Госпожа, которая бьёт северянина, на него злится. Госпожа, которая сажает его к своим ногам с булавками, в него влюблена. — Он смотрит в окно, вслед Лоте. — К обеду рынок взорвётся сплетнями.

Кажется, я всё испортила вместо того, чтобы исправить.

— Вы должны учить меня лучше, Корвин.

— Я исправлюсь, Госпожа.

Он уходит. В дверях стоит Ноэль с лютней и смотрит ему вслед.

***

К Дому Илес Корвин сам просится на запятки. В карете Ноэль сидит у моих ног и подкручивает колок.

— Госпожа, а вы знаете, что свет обожает певчих?

— Знаю, — отвечаю я и смотрю на заднюю стенку кареты.

Ноэль берёт тихий аккорд и кивает сам себе.

Сад Дома Илес увешан фонарями. Хозяйка, леди Мирена Илес, седая, с лорнетом на ленте, встречает гостей у пруда.

Дамы окружают мою скамью раньше, чем мне успевают налить вина. Первой подходит леди Сильвия в изумрудном.

— Леди Иссара, весь город говорит, что в Яме вы плакали кровью. — Она обмахивается веером. — Говорят, по северянину?

Дамы вокруг поднимают бокалы и ждут.

Корвин стоит за моей скамьёй. Он делает шаг вперёд и отвечает раньше меня:

— Госпожа легко плачет. Северяне над этим смеются.

Мужчина первым заговорил с дамой. Мужчина посмеялся над своей Госпожой. Двадцать дам слышали и то и другое.

Сильвия медленно складывает веер.

— Леди Иссара, ваш раб открыл рот.

Юноши Дома Илес застывают с подносами. Леди Илес поднимает лорнет. Все смотрят на камень в ошейнике Корвина и ждут, когда он вспыхнет красным.

Ладонь под повязкой начинает ныть. Он специально это сказал, чтобы я его прилюдно наказала. А значит, я должна наказать или это будет уже слишком. Но я не хочу его бить. И я снова не прикасалась к льдянке.

Ноэль роняет лютню в траву и падает на колени между мной и Корвином.

— Накажите лучше меня, Госпожа! — Голос у него разносится на весь сад. — Это я виноват. Северянин три ночи слушает под дверью, кого вы зовёте к себе. А зовёте вы меня. Он ревнует и потому дерзит!

Леди Илес роняет лорнет и смеётся. Следом смеётся весь сад.

— Ревнует! — Сильвия снова раскрывает веер. — Северянин ревнует к певчему! Да почему же я так скучно живу?

Ноэль поворачивается к дамам и разводит руками.

— А в Яме Госпожа плакала из-за меня. Я поклялся умереть с голоду, если Брам останется в клетке. Кашу в нашем доме варит только Брам.

Дамы хохочут. Ноэль берёт мою перевязанную ладонь и прижимается к ней щекой, медленно, с закрытыми глазами.

Тело Иссары знает, что делать дальше. Моя рука ложится ему на затылок, пальцы уходят в золотые кудри. Так Госпожа говорит: мой.

Корвин в двух шагах смотрит на мою руку.

Я держу её, пока смеются дамы. Ноэль улыбается мне снизу вверх той улыбкой, которой его учили девять лет.

— Корвин, — говорю я, глядя на Ноэля. — Ждите у кареты. Сегодня вам не избежать наказания.

Корвин кланяется и уходит по аллее. Сквозь смех я слышу хруст гравия у него под ногами.

Ноэль поднимает лютню и поёт, сидя у моих ног. Песня старая, про певчего и его Госпожу, и дамы подпевают припев. На последнем куплете за моей спиной кто-то шепчет:

— Иссара Вейр сохнет по своему певчему.

— Счастливая, — вздыхает другая.

***

Дома Ноэль догоняет меня на лестнице. Из-за пазухи он достаёт сложенный лист. Утром этот лист лежал у меня в ящике стола. Буквы на нём кривые, одна так и стоит задом наперёд. «Чтобы вы меня выбрали».

— Задание выполнено, Госпожа. — Он вкладывает лист мне в руку. — Вы меня выбрали. Весь город видел.

— Ноэль, это была игра.

— Наложника свет Госпоже простит. Привязанности — нет. — Он улыбается.

Он кланяется и поднимается наверх, напевая припев из сада. На середине лестницы голос у него срывается, и дальше он идёт молча.

Во дворе на бортике фонтана горят пять свечей. Брам зажигает их для меня каждый вечер. Плеть лежит рядом, свёрнутая в кольцо.

Корвин сидит на краю фонтана, спиной к свечам. Огонь золотит ему плечи, лицо остаётся в тени.

— Вы знали, что Ноэль это сделает? — спрашиваю я.

— Я рассчитывал на вас.

— На то, что я побью вас при двадцати дамах.

— Да. — Он встаёт. — Ноэль поймал момент. Вы видели его лицо, когда он прижимался к вашей руке?

— И что?

— Теперь он прилипнет к вам намертво.

— А вам какая разница?

— Никакой.

Я беру плеть. Ремень разматывается и скользит у меня по ладони. Первая свеча гаснет со щелчком.

— Вы три дня добивались, чтобы я вас ударила.

Корвин делает шаг ко мне.

Вторая свеча.

— Вы выпросили.

Ещё шаг. Ремень проходит у самого его плеча, и прядь у виска взлетает от ветра. Корвин смотрит мне в глаза.

Третья.

Во дворе темнеет. Теперь его лицо видно только в отблеске двух свечей. Он подходит так близко, что для замаха остаётся полшага, и я чувствую тепло его тела сквозь платье.

Четвёртая свеча гаснет. Плеть у меня в руке дрожит.

— Хотите быть рабом? Тогда смотрите в пол, Корвин. Вы умеете это лучше всех в этом доме.

Он смотрит на мои губы. И делает ещё шаг.

Я замахиваюсь на пятую свечу. Корвин перехватывает плеть на лету, и ремень обвивается вокруг моей талии. Он наматывает его на кулак, виток за витком, и я иду за собственной плетью, пока ладони не упираются ему в грудь. Сквозь рубашку от него идёт жар.

Последняя свеча горит у него за плечом. Он наклоняется.

Глава 10. Предатель

Губы его касаются моих. Зубы прихватывают мою нижнюю губу, зло, до боли. Я кусаю в ответ. Во рту кровь. Корвин слизывает её с моих губ, и я ловлю его язык своим. Я поднимаюсь на носки, чтобы достать. Его пальцы зарываются мне в волосы и оттягивают голову назад, вторая рука держит ремень у меня на талии, как поводок. Потом кулак разжимается, и плеть падает на камни. Ладонь ложится мне на талию и вжимает меня в него. Я хватаю его за плечи и тяну ниже, к себе. Повязка съезжает у меня с ладони, и порез ложится прямо на камень в ошейнике.

Камень вспыхивает белым. В горле у меня начинает стучать второй пульс, чуть быстрее моего. Так было в Яме.

Я отрываюсь от Корвина. Губы саднит.

— За это тебя казнят.

— На площади, — говорит Корвин и большим пальцем стирает кровь с моей нижней губы.

— Ты можешь уйти без наказания.

Корвин смотрит на дверь в дом. Потом на меня.

— Я остаюсь.

Дверь музыкальной гостиной в трёх шагах от фонтана. Корвин закрывает её за нами спиной и на ощупь поворачивает ключ. На полу лежат две полосы лунного света, большая и малая. У окна стоит кресло Ноэля.

Корвин прижимается губами к ямке под ухом, и второй пульс в горле частит. Вместе с ним по Узам приходит жар. Он поднимается от живота к горлу и там остаётся.

В Яме Узы несли мне его боль. Сейчас они несут его желание, и желания там больше, чем злости.

Про эту половину эха Сайлас рассказать забыл.

Пальцы Корвина находят у меня на спине пуговицы. Их сорок. Он расстёгивает их по одной, сверху вниз. После каждой по спине пробегают мурашки, а следом его ладонь. На двадцатой он теряет терпение и дёргает. Остальные пуговицы скачут по паркету.

Девятую ступень, «Шнуровку», мы пропускаем.

Платье сползает с плеч. Корвин опускается на колени, прямо в лунную полосу. Подол поднимается вместе с его ладонями. Губы касаются моего колена, потом другого, потом выше, с внутренней стороны бедра. Дыхание у него горячее, щетина царапает кожу.

«Одиннадцатая ступень, "Колени", — сообщает у меня в голове Ноэль голосом отличника. — С каждым поцелуем всё медленнее».

Губы Корвина поднимаются выше. Быстрее.

Я держусь за спинку кресла Ноэля. Другую руку запускаю Корвину в волосы и сжимаю в кулак. В ответ он прикусывает кожу там, где кончается чулок. По Узам приходит то, что он чувствует сейчас, у моих ног, и колени у меня подгибаются.

Корвин поднимается, подхватывает меня под бёдра и сажает на подоконник. Стекло холодит голую спину, а спереди меня обжигает он.

Я стягиваю с него рубашку. Руна под ключицей горячая. Я прижимаюсь к ней губами, и Корвин находит мой рот. Его стон я чувствую губами раньше, чем слышу.

Двенадцатая ступень, «Жар», даётся мне с первого раза. Тринадцатую, «Ожидание», Корвин пропускает целиком.

Он подаётся ко мне, и я обхватываю его ногами. Каждое его движение приходит ко мне дважды: телом и по Узам. Его жар и мой сходятся у меня в горле, и я путаю, где чей.

Я кладу ладонь ему на затылок. Три вдоха. Четыре. Дальше я сбиваюсь.

Он хрипло шепчет что-то по-северному, мне в плечо.

Между лунными полосами на пол ложится третья, жёлтая. Под дверью свет свечи.

Ручка дёргается. Ключ держит.

— Госпожа? — Женский голос. — Ваша плеть валяется у фонтана.

Корвин замирает. Потом, глядя мне в глаза, медленно ведёт губами по щеке.

— Оставь её, — говорю я двери.

— Но так не положено, Госпожа.

По Узам приходит злость. Корвин прикусывает мочку моего уха, и я впиваюсь ногтями ему в плечи.

— Я должна идти, — выдыхаю я.

— Да, — отвечает Корвин.

Жёлтая полоса дрожит на полу, потом уползает под дверь. Шаги стучат по камням и стихают где-то у фонтана.

Корвин дышит, упираясь лбом мне в плечо. Отступает он первым.

— Это был урок, — говорит он. — Госпожа берёт, что хочет.

Я слезаю с подоконника, и подол падает на место. Расстёгнутое платье придерживаю на груди рукой.

— Тогда урок ты провалил.

— Что?

Я кладу два пальца ему на шею, над ошейником. Пульс под ними скачет. Второй стучит у меня в горле, и он всё ещё его.

— Узы работают в обе стороны, Корвин.

Корвин уходит во двор, с рубашкой в руке. Пятую свечу он гасит пальцами на ходу.

***

В полночь я перестаю притворяться, что сплю, накидываю халат и иду искать Корвина. Я должна знать, что у него на уме.

Брам на пороге поднимает голову.

— Корвин на крыше, Госпожа, — говорит он в потолок. — Он сидит там каждую ночь, когда ему плохо спится. Смотрит на север.

Брам сегодня разговорчив.

Крыша для примирения высоковата. Я иду ждать в комнату Корвина.

Комната у него самая маленькая на мужской половине. Узкая кровать, табурет, на табурете сложенная рубашка. Окно открыто. Сквозь него виден скат крыши, а на скате тёмная фигура. Корвин сидит, обхватив колени, лицом к северу, и над ним стоят две луны, большая и малая.

Я сажусь на край кровати. Подушка под локтем твёрдая. Я приподнимаю её.

Под подушкой лежит бумажный свёрток. В бумагу завёрнут флакон тёмного стекла. Я поднимаю его к окну, к свету двух лун. На дне лежит серый осадок.

Я вынимаю пробку. Пахнет железом.

За окном скрипит черепица. Я затыкаю флакон пробкой и прячу его в рукав халата вместе с бумагой. В ту же секунду в окне появляются ноги Корвина, а следом и он сам.

Он спрыгивает с подоконника и замирает. Я сижу на его кровати, в халате, с его подушкой на коленях.

— Брам сказал, вы на крыше, — говорю я.

— Брам много говорит для Брама. — Корвин смотрит на подушку. — Зачем вы пришли, Госпожа? Если хотели вызвать меня для использования — достаточно было отдать приказ.

Флакон холодит мне запястье. Ровно там, где Корвин однажды искал мой пульс.

— Что вы делали в купальне, пока Иссара пила вино?

— Стоял на коленях и ждал восемнадцатого удара.

— Вы хотели её убить?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Каждый день. Семь лет. — Корвин садится на табурет, прямо на сложенную рубашку. — А ночью поднимался на крышу и смотрел на север. Так было легче дожить до утра.

Он переводит взгляд с подушки на мои губы. Я вспоминаю его поцелуи.

— Иссара не расставалась с плетью, — говорит Корвин.

Я кладу подушку на место и встаю. Флакон в рукаве при этом звякает о кольцо, и я прижимаю локоть к боку.

Выхожу не прощаясь.

Камин в библиотеке давно остыл. Я вынимаю флакон из рукава и закапываю его пальцами в кадку с лимонным деревом, под самые корни. Сайлас говорит, дерево стоит дороже Ноэля. Может, и так.

Бумагу я сую в карман халата. До рассвета я сижу в кресле у кадки и жду, пока посветлеет окно.

Стражницы Матери стучат в ворота, когда Агна только разжигает на кухне печь.

Их трое. Двух я помню по визиту Ильвы, у них те же посохи. Третья, сестра Орса, высокая, с узким лицом, протягивает мне лист.

— Донос на ваш дом, леди Иссара. Мать Ильва велела проверить.

Без подписи. «Раб Корвин из Дома леди Иссары Вейр хранит яд. Под подушкой».

Корвина выводят во двор и ставят на колени у фонтана. Брам встаёт рядом с ним, и стражницы обходят Брама по дуге. На мужской половине трещит ткань. Из окна Корвина вылетает пух и оседает на бортике фонтана, у вчерашних свечей.

Корвин смотрит на пух. Потом на меня.

Стражница возвращается с пустыми руками. Сестра Орса поджимает губы.

— Обычай позволяет осмотреть весь дом, леди Иссара.

— Осматривайте.

Они осматривают. Переворачивают сундуки на мужской половине, вытряхивают мои шкатулки, простукивают посохами стены в галерее. В библиотеке молодая стражница втыкает посох в кадку с лимонным деревом. Посох уходит в землю на ладонь от корней. Я считаю про себя. На третьем счёте Сайлас говорит от двери:

— Осторожнее, сестра. Это дерево стоит дороже Ноэля.

— Это правда, сестра, — подтверждает Ноэль. — Я узнавал.

Стражница вынимает посох из земли и вытирает его о подол.

К полудню они уходят. Сестра Орса задерживается у ворот.

— Мать Ильва будет рада узнать, что донос солгал, — говорит она, глядя на Корвина у фонтана.

Калитка закрывается. Я достаю из кармана бумагу и разворачиваю её на солнце.

На бумаге нарисована рыба. Хвост у неё короткий, морда тупая. Рыбу рисовала я, на бумаге для писем, и под ней моей рукой выведено слово. Этот букварь я склеила сама. Он в доме один, и он у Тиана.

Тиан стоит на ступенях кухни с ведром воды. Он видит бумагу у меня в руке, и ведро выскальзывает у него из пальцев. Вода бежит по ступеням во двор.

Тиан опускается на колени прямо в лужу.

— Вино подал я, Госпожа.

Ноэль у фонтана хватается за бортик. Сайлас медленно поворачивает голову. Брам смотрит на Тиана, и кулаки у него сжимаются.

— Рассказывай, — говорю я. — По порядку.

Тиан рассказывает, глядя в воду.

— Нас с Лианом продали за долги матери. Леди Ровена купила обоих. Меня она продала Госпоже за дёшево, а Лиана оставила себе. Она его била. В тот вечер её человек передал мне бумажку с серым порошком. Я должен был высыпать в кубок, когда Госпожа останется с северянином одна. — Он сглатывает. — Я высыпал.

— А флакон?

— Три дня назад мне велели положить северянину под подушку, когда его комната опустеет. Вчера вы с северянином уехали к леди Илес, а я остался дома. Завернуть было во что-то надо. Бумага была только в букваре.

— Кто рассказал Ровене про наш первый ужин?

— Я.

— А про рынок?

— Я. Её человек спросил, куда пошёл Брам.

Брам поднимается. Медленно, во весь рост.

— Зачем, Тиан?

— Лиан. — Тиан поднимает на меня глаза. — Мой брат. Ему двенадцать. Он на рудниках Вейр, в нижней штольне. Каждые три дня я посылаю леди Ровене весть. Пока вести приходят, Лиан живой.

«Хочу вас и халвы». Это задание Тиан сдал мне зачёркнутым так густо, что перо прорвало бумагу. Врал, значит?

— Халва для кого, Тиан?

— Для Лиана. Он её любит. — Тиан опускает голову ниже. — А вас я и правда хочу.

Брам уходит на кухню. Возвращается он с ножом для мяса и кладёт его на бортик фонтана, рядом с моей плетью. Потом отступает к стене.

— Вы должны наказать его, госпожа.

Тиан ползёт к фонтану на коленях, берёт нож и протягивает его мне на обеих ладонях, рукоятью вперёд.

Так в первую ночь Корвин подавал мне плеть.

Я беру нож. Рукоять тёплая от солнца. Все смотрят на мою руку.

— Брам, — говорю я. — Отнесите на кухню. Им режут мясо.

Брам смотрит на нож, потом на меня. Берёт нож и уносит.

— Тиан живёт, — говорю я. — Его брата мы заберём. Все свободны.

— Ильва назовёт это порчей, Госпожа, — говорит Сайлас.

— Ильве я отвечу сама. Третье Слово я уже выучила.

Ноэль уходит первым, вытирая глаза рукавом. Агна уходит последней и уводит с собой Сайласа за локоть.

Корвин остаётся у фонтана.

Я сажусь на мокрую ступеньку рядом с Тианом. Так мы оказываемся на одной высоте. С девятым «Б» это работает лучше любой трибуны.

— Почему я живой, Госпожа? — шепчет Тиан.

— Потому что я готова дать тебе шанс, Тиан. Через два дня у Лиана будет другой дом. Но впредь ты не должен обманывать и предавать.

— Раньше вы бы сделали иначе.

— Раньше я была другой.

— Как это?

— Я и Иссара — мы раз… — начинаю я и замолкаю, вспомнив, что говорить этого вслух нельзя.

У Тиана в глазах мелькает какая-то мысль, но тут же исчезает. Он смотрит на меня. Губы у него шевелятся. Тиан сжимает пальцы на коленях. Кланяется, касаясь лбом мокрой ступеньки, и уходит в дом. Букварь прижимает к груди.

Корвин поднимается с колен и стряхивает с плеч пух.

— Вы подарили ему жизнь, Госпожа, — говорит он. — Но отдали свою ему в руки. Думаю, он понял.

— Он ребёнок.

— Ему девятнадцать. И его брат у Ровены.

— Ершову пятнадцать. За него я тоже поручилась.

— И чем это закончилось?

— Я вытолкнула его из-под колёс машины. А сама оказалась здесь.

Я поднимаюсь со ступеньки и отряхиваю подол.

Через час выхожу на кухню. Агна стоит у двери со свечой.

— Калитка открыта, Госпожа. Засов поднят изнутри. Тиан пропал.

Я выбегаю за калитку босиком. Улица пустая до самого поворота. Над крышами стоят две луны, обе почти полные, и камни мостовой под ногами холодные.

За моей спиной — шаги. Корвин спустился с крыши.

— К рассвету Ровена узнает, кто живёт в теле её сестры, — говорит он.

Глава 11. Правда за правду

Утром после побега Тиана Брам рисует на кухонном столе рудники Вейр. Рисует он пальцем, по муке.

— Ворота. — Брам ставит точку и ведёт от неё линию вниз. — Верхняя штольня. Взрослые. — Вторая линия ложится ниже первой и выходит тоньше. — Нижняя. Дети. Там узко.

— А к нижней как попасть?

Брам ведёт пальцем вбок, мимо ворот, к самому краю стола, и рисует маленький круг.

— Старый колодец. Сухой. Брам там лазил.

Я пишу пропуск на листе гербовой бумаги: «Подателю, рабу Браму из Дома леди Иссары Вейр, пройти на рудники Вейр по делу Дома». Потом снимаю с пальца кольцо с печаткой, грею воск над свечой и прижимаю к нему кольцо. На воске остаётся полумесяц над башней.

Кольцо я тоже отдаю Браму. Оно налезает ему только на мизинец.

— Ровена узнает, что вы там побывали, Госпожа, — говорит Сайлас.

— К тому времени Лиан будет на этой кухне. Тогда и Тиан вернется.

Сайлас кладёт перед Брамом бумажку с порошком.

— Сонное. Щепоть в котёл стражницам, и до утра они твои.

Агна заворачивает хлеб. Брам прячет пропуск под рубашку, хлеб в сумку.

— Не забывайте меня, Госпожа. Что бы ни случилось.

***

Ровена молчит. Ильва молчит тоже.

Тиан ушёл восемь ночей назад, Брам — следующей ночью.

Город поёт песню про певчего и его Госпожу. Ноэль слышал её во дворе и за ужином напел нам все куплеты.

Каждое утро Ноэль варит кашу с шафраном подаёт мне сам. Корвин снова садится за стол последним. Посуду моет молча. На моём пороге седьмую ночь лежит покрывало Брама, сложенное вчетверо. По ночам черепица над моей спальней скрипит до рассвета. Но Корвин не приходит.

На седьмую ночь он стучит в дверь.

Я беру лампу и открываю. Корвин переступает через покрывало Брама и задвигает за собой засов.

— Разговор для двоих, — говорит он.

Рукава у него в извёстке, на сапогах подсохла глина.

— Где ты был?

— Я кое-что узнал, Госпожа. — Он сбивает извёстку с рукава. — Брам ушёл к Колодцу. Но тот колодец оказался не так прост.

— И что же там?

Корвин опирается бедром о стол. Глаза его лихорадочно блестят. И я чувствую, как щеки заливает жар. Как не вовремя.

— Храмовый сторож любит вино, — говорит Корвин. — После третьей кружки он рассказал мне про архив. Жрицы записывают туда всё, что Колодец умеет. Так вот. Через него пришлые могут уйти обратно, если только их тело в том мире ещё не остыло. — Он смотрит мне в глаза. — Там написано, как вам вернуться домой, Госпожа.

Лампа в моей руке вздрагивает. Я ставлю её на стол.

— Ты хочешь от меня избавиться?

Корвин молчит. Кажется, он даже растерян.

— А если я там уже в могиле?

— Конечно, сначала мы должны это выяснить. Возможно, вас там кто-то ждет.

Корвин пожимает плечом.

Вот как, значит. Он хочет, чтобы я вернулась домой.

— Выбирать будете вы, — добавляет Корвин. — Раб принёс Госпоже свободу. Какая ирония.

Мне хочется запустить в него лампой. Иссара бы так и сделала. Когда-нибудь он меня доведёт, и я запущу тоже.

Я опускаюсь на край кровати.

Дома меня ждут девятый «Б», годовой отчёт и педсовет в последнюю пятницу месяца. Дома кашу я варю себе сама, из пакетика, и ем её на бегу. А здесь… Я так привыкла ко всем. А может даже полюбила.

Я могла бы остаться.

Я примеряю эту мысль. Она мне впору.

— А если я останусь? — спрашиваю я.

Корвин открывает рот.

В дверь стучат.

Корвин отодвигает засов. На пороге Сайлас, за его плечом Ноэль со свечой. Ноэль обходит покрывало Брама, Сайлас через него перешагивает.

— Мы всё слышали, — говорит Сайлас. — Двери в этом доме тонкие. А что вы пришлая, мы догадывались давно.

Ноэль ставит свечу рядом с моей лампой.

— Вы съедаете мою кашу до дна, — говорит он. — И каждое утро говорите спасибо.

— Белену с беладонной вы путаете до сих пор, — добавляет Сайлас.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

— Кто ещё догадался?

— Агна думает, что вы ударились головой, — говорит Ноэль. — И молится, чтобы подольше не заживало.

Сайлас подходит к очагу и смотрит на огонь.

— Записи о пришлых хранятся в нижнем зале архива, — говорит он. — Туда пускают только жриц. Хранительница архива три года назад почти ослепла. Глаза ей вернул я. Она мне должна.

— Она пустит нас?

— Завтра после полуночи, через боковую дверь. Свитки она принесёт сама, ей известна нужная полка.

— Надолго?

— На одну лампу масла.

— Успеем, — говорит Корвин.

— Идём втроём, — продолжает Сайлас. — Вы, Корвин и я. Хранительница откроет дверь мне.

Ноэль поднимает голову.

— А я?

— А ты останешься, — говорю я. — Вдруг вернется Брам или Тиан. Кто-то должен их встретить.

Ноэль вздыхает.

Сайлас уводит Ноэля. Корвин задерживается у двери, рука на засове.

— Ты мне должен ответ, — говорю я.

— Возьмите тёплый плащ. В нижнем зале сыро.

Он выходит.

Этой ночью черепица над моей спальней молчит. Под утро я открываю дверь. Корвин спит на моём пороге, на покрывале Брама.

Сестра Ветта открывает нам боковую дверь храма после полуночи. Она маленькая, с белыми бровями, и щурится на Сайласа снизу вверх. Корвина она разглядывает дольше.

— Пока горит лампа, — говорит она. — Погаснет, и я поднимаю тревогу.

Она кивает на Корвина.

— Вниз идёт тот, кто читает. Второй ждёт у лестницы. Под храмом я спрячу одного.

Архив лежит под храмом. Корвин остаётся у верхней ступени, лицом к двери в зал. Прежде чем отпустить меня вниз, он натягивает мне на лоб капюшон.

— Ступени стёрты. Держитесь за стену.

Мы спускаемся по узкой лестнице, Сайлас впереди с лампой, я следом, в старом плаще Агны. Мужчину ночью в храме сжигают вместе с лампой.

Внизу полки тянутся до самого свода. Пахнет воском и пылью. Сайлас ведёт пальцем по корешкам и читает их быстрее меня.

— Пришлые, — говорит он и вытаскивает тонкую книгу в чёрной коже. — А мне нужен Обычай. Он дальше.

Он уходит с лампой в соседний проход, а я сажусь на ступеньку стремянки и открываю книгу у края светлого пятна.

Имена. Даты. Тела. Леди Амма Сарн, двести одиннадцать лет назад.

«Пришлая назвалась Анной. Говорила, что пекла хлеб в городе, где дома выше храмов. Говорила, что в её мире тело её спит в белой комнате и над ним пищит железная птица. Птица пищит до Ночи Двух Лун. После той ночи птица замолкает, и тело умирает. Пришлая просила отвести её к Колодцу, чтобы Колодец вернул её назад.

Колодец исполняет одно чудо в год. В тот год Великая Мать попросила у Колодца дождя для южных полей. Пришлую сожгли на рассвете. Дождь шёл девять дней».

Железная птица у нас называется монитором. Пищит она раз в секунду.

Где-то в областной больнице над учительницей литературы сейчас пищит монитор. Но это в лучшем случае. В худшем — этой учительницы уже нет. Галина Петровна, наверное, уже ищет мне замену до конца четверти.

Я перечитываю страницу ещё раз.

— Госпожа.

Сайлас стоит в проходе с раскрытым свитком в руках. Лампу он ставит на полку, и свет падает ему на лицо снизу. Руки у него дрожат.

— Слово Отречения, — говорит он. — Госпожа произносит его у Колодца в Ночь Двух Лун. Узы её Дома падают со всех мужчин разом. Колодец отдаёт на это своё чудо целиком.

Он подаёт мне свиток. Слово короткое, точнее — девять слов. Я запоминаю с первого раза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ниже, под чертой, выведено: «Отрёкшиеся». Чернила на этом слове выцвели до коричневого. Строки под ним чистые до самого края свитка.

Сайлас смотрит на книгу у меня на коленях. Потом на свиток. Одно с другим он сложил раньше меня.

— Чудо одно, Госпожа.

— Я умею считать, Сайлас.

Пламя в лампе опускается и чадит.

По лестнице без света спускается Корвин. Стёртые ступени под ним молчат.

— Стражница, — говорит он одними губами.

Сайлас прикрывает лампу ладонью. Корвин встаёт между мной и лестницей, так близко, что мой капюшон задевает его плечо. Сквозь пальцы Сайласа сочится рыжий свет. Его хватает на ошейник Корвина и на жилку у края ошейника.

Сверху, по каменному полу храма, проходят шаги стражницы.

Жилка бьётся чаще раза в секунду.

Девять слов.

Мы ждём, пока шаги уйдут за алтарь.

У боковой двери сестра Ветта забирает у Сайласа лампу. Масла в ней осталось на донышке.

Корвин первым выходит в переулок.

— Нашли? — спрашивает он.

— Да.

До самого дома он идёт на шаг позади меня и молчит. У нашей стены он подтягивается на руках и уходит по крыше.

Я останавливаю Сайласа у ворот.

— О чуде знаем мы двое, Сайлас.

Сайлас поднимает глаза на крышу.

— А Корвин?

— Корвину я расскажу про белую комнату.

Сайлас поправляет на плече сумку.

— Я умею хранить секреты, Госпожа, — говорит он.

***

Корвин ждёт меня в библиотеке, на полу у камина, и ворошит угли.

Сайлас за моей спиной тихо закрывает дверь с той стороны.

— Что вы нашли? — спрашивает Корвин, глядя в огонь.

Я сажусь на ковёр в шаге от него, как была, в плаще Агны.

— Думаю, дома, я жива, — говорю я. — Лежу в белой комнате, и над моей кроватью пищит железная птица. Колодец может вернуть меня туда. До Ночи Двух Лун.

Корвин кладёт кочергу. Долго смотрит на угли.

— Хорошо, — говорит он.

— Правда за правду, Корвин. Кто вы?

Он поднимает голову. В первую ночь в купальне этот вопрос задавал он.

— Раб Дома Вейр. — Он снова берёт кочергу. — Так написано на ошейнике.

— Но я хочу правду.

— А как я могу быть уверен, что вы не солгали?

Угли под кочергой рассыпаются искрами.

— Я ведь могу приказать, — говорю я.

— Прикажите. — Корвин смотрит в огонь.

Я встаю на колени и придвигаюсь к нему вплотную. Забираю у него кочергу и кладу её на камни.

Потом беру его за ошейник.

Корвин замирает. Под моими пальцами бьётся жилка.

Я тяну его к себе. Он наклоняется ровно настолько, насколько я тяну. Его дыхание ложится мне на губы.

— Приказ? — спрашивает он.

— Просьба.

Большим пальцем я глажу жилку над ошейником. Она частит.

— Уберите руку, Госпожа.

— Сначала ответ.

Он отводит глаза к огню.

— Смотри на меня, Корвин.

Он смотрит. В его глазах отражаются угли, и зрачки сужаются в две чёрные щели.

— Кто ты? — спрашиваю я шёпотом.

Корвин накрывает мою руку на ошейнике своей ладонью. Ладонь горячая. Я жду, что он отнимет мою руку. Он прижимает её крепче.

— Зачем вы это делаете?

Свободной рукой он расстёгивает ворот. В свете камина темнеет руна под ключицей. Угли за его спиной вспыхивают и тянутся к нему.

— Корвин, сын Ульвара. Владыка Северных земель. Грозовая руна. Её ставят наследникам Севера в день рождения. Ошейник держит грозу семь лет.

Я кладу ладонь на руну. Под ладонью ворочается гром. Далеко, за горами.

Крыши. Темнота под храмом, где он шёл без лампы.

— Я дракон, — добавляет он.

Я замираю на несколько мгновений. Такого я никак не ожидала.

— Почему ты молчал?

— В плену я назвался сыном кузнеца. Узнай Империя, кого взяла, Север отдал бы за меня побережье.

Корвин берёт мою руку и разворачивает ладонью вверх. Пальцы у меня ледяные. Он прижимается губами к запястью, туда, где в первую ночь искал пульс, и дышит на кожу, пока она не оттаивает.

— Ваше сердце спешит, — говорит он.

— Теперь оно спешит всегда.

— Из-за меня?

— Льстишь себе.

— Пульс говорит другое.

Губы поднимаются по внутренней стороне руки к сгибу локтя. Там кожа тоньше, и вдох застревает у меня на середине.

Корвин зарывается лицом мне в волосы.

— Воск, — шепчет он. — Фиалка. И вы.

Он берётся за косу. Волосы у Иссары до пояса, и Корвин распускает их прядь за прядью, каждую пропускает сквозь пальцы до самого кончика. Костяшки задевают шею, скользят вдоль позвоночника и возвращаются за новой прядью. Я забываю, что собиралась сказать. Последнюю прядь он отводит мне за плечо и целует шею. Губы у него горячие. Я склоняю голову набок, чтобы ему было удобнее.

А потом он целует меня в губы. Этот поцелуй он растягивает: пробует нижнюю губу, потом верхнюю, и я приоткрываю рот ему навстречу.

Застёжку плаща Агны он поддевает одним пальцем. Плащ сползает. Я стаскиваю с Корвина рубашку через голову и веду ладонями по голой спине. Пальцы находят рубцы. Я трогаю их по одному, и Корвин вжимает меня в себя так, что камень в его ошейнике упирается мне в ключицу.

Камень горячий. Руна под моей ладонью ещё горячее. Я веду пальцем по острой грани камня, пока она не рассекает кожу, и прижимаю порез к камню. В горле у меня начинает стучать второй пульс. Его.

Я касаюсь губами его плеча. Второй пульс спотыкается. Касаюсь ниже, и он сбивается снова. Теперь я знаю, где у Корвина слабые места. Я собираюсь найти их все.

Его губы спускаются по моей шее к вороту платья.

— Позовите, — выдыхает он мне в волосы.

— Ты и так здесь.

— Позовите меня.

— Иди ко мне, Корвин.

Узел на поясе он распускает одной рукой. Платье стягивает с меня по одному плечу и целует каждое. Ткань сползает до талии, тепло камина ложится мне на кожу, а следом ложатся его ладони. Губы спускаются от плеча к груди и задерживаются там. Язык обводит сосок, и спина у меня выгибается сама. Я запускаю пальцы Корвину в волосы и держу. Пусть задержится ещё.

Ладонь на моём животе замирает. Ждёт. Живот поднимается ей навстречу с каждым вдохом. Корвин улыбается, я чувствую эту улыбку кожей. Он знает, чего я жду. И тянет.

— Корвин…

— Да, госпожа?

— Ты издеваешься.

— Учусь у лучших.

Ладонь наконец скользит ниже. Губы идут следом. Корвин стягивает платье с моих бёдер, и я хватаюсь за ковёр. Ворс выскальзывает у меня из пальцев. Камень в ошейнике царапает внутреннюю сторону бедра. Корвин целует меня так, что я забываю своё имя. Оба имени.

Узы доносят до меня его голод. Ему нравится то, что он со мной делает: пальцы у него на моих бёдрах дрожат, и его удовольствие ложится поверх моего. Теперь мне горячо за двоих.

Я тяну его за волосы к себе. Корвин поднимается по мне поцелуями: живот, грудь, шея, губы. На его губах мой вкус.

Пряжка ремня поддаётся мне с третьей попытки, пальцы дрожат. Корвин дышит ртом и ждёт.

Я толкаю его в грудь. Он послушно опрокидывается на ковёр и закладывает руки за голову. Лежит подо мной, а смотрит свысока.

— Что говорят Узы? — спрашивает он.

— Что тебе хорошо.

— Ещё?

Я прислушиваюсь. Под жаром, под нетерпением, глубже, бьётся что-то ещё. Я тянусь к нему, и Корвин тут же закрывается.

— Это всё, — говорю я.

Он приподнимается и целует меня в висок.

Я наклоняюсь, и волосы Иссары занавешивают нас от камина. Опускаюсь на него. Корвин шипит сквозь зубы. Пальцы у него на затылке сцепляются в замок, костяшки белеют.

— Обними, — прошу я.

Руки размыкаются. Ладони ложатся мне на бёдра и подхватывают мой ритм. Мы двигаемся медленно. Через Узы каждое движение приходит ко мне дважды: моим телом и его. Его жар вливается в мой, мой возвращается к нему, и где-то посередине я теряю границу между нами.

Медленно у нас получается недолго.

Корвин садится, не выпуская меня, и прижимает к себе. Лицо к лицу. Грудь к груди. Камень в ошейнике пылает между нами.

— Смотри на меня, — говорит он.

Приказывает раб. Слушается госпожа.

Я смотрю. Зрачки у него снова узкие, драконьи, и в каждом горит камин. Корвин берёт моё лицо в ладони. Ладони держат лицо, бёдра держат ритм. Ритм ускоряется.

Второй пульс частит. Мой догоняет его, и на третьем ударе они сливаются в один. Руна вспыхивает. Далеко за крышами раскатывается гром.

Меня выгибает у него в руках. Под веками рассыпаются искры. Я зову Корвина по имени, и Узы распахиваются настежь.

Его наслаждение обрушивается на меня следом за моим. Корвин вздрагивает всем телом, утыкается лбом мне в плечо и глухо рычит. Рык прокатывается сквозь меня второй волной. Сладость приходит дважды. Сначала моя. Потом его, через Узы, прямо в меня, и от этой второй у меня снова темнеет в глазах.

Мы цепляемся друг за друга и дышим одним ритмом. Его сердце колотится о мою грудь, моё о его.

Потом он укладывает меня на ковёр, спиной к своей груди, и укрывает нас плащом Агны. Целует плечо. Ещё раз. Ещё. Ему мало.

— А теперь? — спрашивает он мне в затылок. — Что говорят Узы?

Я прислушиваюсь.

— Что тебе хорошо, — говорю я.

— Ещё?

— Это всё.

Корвин хмыкает. Он знает, что я вру. Я знаю, что он знает.

Огонь в камине оседает. Корвин шепчет мне в затылок что-то на северном языке. Перевод я спрошу утром.

Я засыпаю под стук его сердца. Камень в ошейнике светится у меня над плечом до самого рассвета.

Будит меня звон ключей.

Агна замирает в дверях библиотеки. Она смотрит на ковёр, на угли, на рубашку Корвина на кресле, на свой старый плащ поверх нас, и ключи у неё на поясе замолкают под её ладонью.

В другой руке у неё письмо. На печати белый посох с двумя кругами, большим и малым.

Корвин садится. Я ломаю печать.

«По обвинению, поданному леди Ровеной Вейр, главой Дома Вейр, Испытание Дома леди Иссары Вейр пройдёт завтра, в Ночь Двух Лун, у Лунного Колодца. В присутствии Великой Матери».

Глава 12. Испытание Дома

Меня заподозрили. Ровена, конечно, вцепится в это обеими руками.

Теперь меня ждёт Колодец. Настоящую Иссару он отпустит. Пришлую выставит перед всей площадью. Что со мной будет потом? Ровена, кажется, знает. Уверена, траур она себе уже заказала, самый дорогой, чтобы носить с удовольствием.

Корвин уверен, что Колодец вернёт меня домой. Он повторил это трижды и все три раза смотрел мимо меня. Я молчу. Пусть он в это верит.

Утром Сайлас выкапывает флакон из кадки с лимонным деревом. Копает ложкой для соли, по самому краю корней, и дышит через раз. За месяц дерево выпило мою льдянку, десять дней продержало в земле яд и завязало два лимона. Живучее. Мне бы так.

Сайлас обтирает флакон тряпицей и прячет в сумку, между склянками.

— Свидетель, — говорит он. — Молчун, зато честный.

Щёлкает застёжкой и поднимает на меня глаза.

— Вы решили, Госпожа?

— Решу у Колодца.

— У Колодца на это будет минута.

— Мне хватит.

Сайлас качает головой и подхватывает сумку.

Брам ушёл девять дней назад. Каждое утро Агна выносит к воротам миску воды и ломоть хлеба. К вечеру хлеб растаскивают воробьи. Утром Агна несёт новый.

Ноэль варит кашу с шафраном. В кульке оставалась щепоть, и Ноэль вытряхивает в котёл всё, до последней рыжей крупинки. Пустой кулёк он сминает в кулаке.

Корвин подпирает плечом косяк кухонной двери. Я подношу ложку ко рту, и его взгляд падает на мои губы. Я облизываю ложку. Медленно. Сначала выпуклую сторону, потом ложбинку.

У Корвина дёргается кадык.

— Будешь? — спрашиваю я.

— Буду, — отвечает он моим губам.

Ноэль отворачивается к печи и гремит заслонкой.

Агна застёгивает на мне зелёное платье, то самое, которое подгоняла Лоте. Пуговиц на спине сорок. Платье с поясом Корвин снял с меня одной рукой. На это ему понадобятся обе.

На тридцатой пуговице Агна говорит:

— Комнату для мальчика я приготовила, Госпожа. Рядом с кухней, там тепло.

— Спасибо, Агна.

Агна строит планы на зиму. Мои заканчиваются к полудню.

Сороковую пуговицу она застёгивает у меня на затылке. Высокий ворот прячет след под ухом. Агна разглаживает кружево поверх него и молчит. Молчит она громче, чем Ноэль гремел заслонкой.

Корвин ждёт у кареты. На нём чистая рубашка, застёгнутая до самого ошейника. Под ней полосы от моих ногтей. Я выхожу на крыльцо, и его взгляд ползёт от моего подола к вороту и там застревает. Я смотрю на его воротник.

Мы оба застёгнуты до горла. И оба знаем почему.

Кучер проверяет упряжь. Сайлас передаёт ему сумку. Я подхожу к Корвину ближе, чем госпожа подходит к рабу, и говорю так, чтобы слышал только он:

— Асгейр будет у Колодца.

— Знаю.

— А ты?

— А я еду с тобой.

Туда. Про дорогу обратно он молчит.

Значит, верит, что обратно я поеду другой дорогой. Домой. Может, даже хочет этого. Ещё бы. Ключ от его ошейника у меня. Кто станет удерживать собственного тюремщика?

Он подаёт мне руку. Пальцы сжимают мои. Большой палец ложится на запястье, туда, где в ту ночь были его губы, и задерживается на удар пульса дольше положенного.

Дверца хлопает. Кучер щёлкает кнутом, Корвин задёргивает шторку, и мы встречаемся на середине кареты.

Он целует меня так, словно у нас одна минута на всё. Пальцы находят пуговицы на затылке. Верхняя поддаётся. За ней вторая.

— Как много, — выдыхает он мне в губы.

— Агна старалась.

— Агна жестокая женщина.

Я прикусываю его нижнюю губу. Корвин рычит и отрывается от меня. Пересаживается на скамью напротив. Грудь у него ходит ходуном.

— Сяду рядом — урока не будет, — говорит он. — Последний урок, Госпожа. Взгляд.

— Иссара смотрела на человека и решала, сколько он стоит.

— Сегодня на тебя будет смотреть вся площадь. И решать будут они.

Корвин подаётся вперёд, упирает локти в колени. Его колени зажимают мои.

— А ты смотри на них и назначай цену. Каждому.

Карета подпрыгивает на камнях. Я смеюсь, и Корвин смотрит на меня так, что я замолкаю.

Его ладонь ныряет мне под подол. Обхватывает щиколотку. Ползёт вверх по чулку. Под коленом задерживается, и большой палец кружит по ямке, пока у меня в туфлях не поджимаются пальцы.

Ладонь поднимается к подвязке. Выше. К голой коже, где чулок кончается и начинаюсь я.

— Смотри на меня. Назначай цену. Сколько я стою, Госпожа?

Я смотрю. На ошейник под свежим воротником. На рот, припухший от моих зубов. На пальцы, которые сейчас решают, дышать мне или нет.

— Всё, что у меня осталось.

Осталось немного. Одно утро и минута у Колодца.

Корвин открывает рот. Пальцы замирают у меня на бедре. Сейчас он скажет: «Тебе пора домой». Или: «Там тебе будет лучше».

Он закрывает рот.

А у меня на языке крутится свой вопрос. Пять слов. «Ты хочешь, чтобы я осталась?» Я набираю воздуха, подаюсь вперёд и целую Корвина. Так проще. Губы заняты, вопрос остаётся при мне.

Про вечер мы оба молчим. Вечер наступит после Колодца. Если наступит.

Карета замедляет ход. Корвин заводит руки мне за шею и застёгивает две верхние пуговицы. Пальцы задерживаются на затылке, в волосах.

— Смотри на них, — говорит он. — На меня потом.

Потом. Будто оно у нас есть.

Снаружи гудит площадь. Я киваю и тянусь к дверце.

Корвин перехватывает моё запястье. Пальцы у него дрожат. У Корвина, который дрался в Яме с Хортом.

— Останься со мной. — Он выталкивает слова на одном дыхании, глаза его горят. Голос срывается. — Навсегда.

Кучер распахивает дверцу. В карету врывается рёв площади.

Площадь Двух Лун начинается у подножия дворцового холма. Посреди неё из брусчатки поднимается Колодец, каменное кольцо мне по пояс. Вода в нём чёрная и держится вровень с краем.

Над восточными крышами всходит большая луна, над западными малая. К полуночи они сойдутся над Колодцем.

Дамы выстроились вокруг Колодца полукругом, каждая со своими рабами. Горожанки облепили крыши и дворцовую лестницу. У края площади храмовые стражницы обкладывают дровами столб, полено к полену, с усердием хороших хозяек.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Под навесом у Колодца накрыт стол для договора, и края листа прижимают две серебряные луны. За столом расположились северные послы. Середину занимает Асгейр, старик с бала: белая коса перекинута через плечо, бровь рассекает шрам. Среди слуг посольства я узнаю старика из Ямы. Клок серого меха так и обвивает его запястье, а шея у него теперь голая.

Великая Мать Сейрен устроилась в кресле напротив послов и держит на коленях трость с серебряной луной.

Повсюду аромат воска от свечей паломниц. Я иду через площадь и ставлю оценки, как учил Корвин. Сильвии у колонны тройка с минусом: изумрудное платье она надевает третий раз подряд. Оделии четыре, за перья. Асгейру пять, за косу.

Корвину оценку я ставить боюсь. Он идёт на полшага позади, и его взгляд я чувствую затылком, там, где Агна застегнула сороковую пуговицу. В толпе его пальцы задевают мои. Потом ещё раз. На третий раз я пытаюсь унять сердцебиение.

«Останься со мной. Навсегда».

Я так и не ответила.

Две дамы у навеса оборачиваются мне вслед.

— Это та, что плакала в Яме, — шепчет одна.

— По певчему, — отвечает другая.

Ноэль за моей спиной расправляет плечи. Певчему, по которому плачут, полагается держать осанку.

Мать Ильва стучит посохом о камень.

— Испытание Домов, — объявляет она. — После него Великая Мать обратится к Колодцу. Чудо этого года принадлежит ей.

Испытание идёт быстро. Ильва называет Дом, хозяйка отдаёт приказ, раб исполняет, Ильва кивает. Леди Илес дёргает за серебряную цепочку, и двенадцать юношей в белом опускаются на колени одним движением. Золотой мальчик Дома Тарн по слову хозяйки поджимает ногу и замирает на другой до самого кивка. Леди Оделия велит своему рабу спеть. Раб фальшивит на каждой ноте, в точности за хозяйкой, и Ильва кивает, глядя в сторону.

Луны сходятся. Над Колодцем они висят рядом, большая и малая, и вода под ними светлеет. Камни в ошейниках по всей площади тускнеют разом. Камень у Корвина гаснет до серого.

Старик из Ямы отходит от навеса в переулок за столом послов. Там переступает копытами конь под седлом. Асгейр поднимает глаза на Корвина.

— Иди, — шепчу я.

— Стой прямо, Госпожа, — так же тихо отвечает Корвин. — На тебя смотрит Ильва.

Он делает шаг и встаёт у моего плеча, лицом к Колодцу, спиной к переулку. Ладонь его ложится мне на поясницу, поверх пуговиц, и задерживается там на целый вдох. Сквозь шёлк она обжигает.

— Ты задолжала мне ответ, — говорит он мне в волосы. — Я подожду его здесь.

Асгейр долго смотрит на него. Потом кладёт ладонь на договор, и я выдыхаю.

— Дом леди Иссары Вейр, — говорит Ильва и поворачивается ко мне. — Я обещала спросить вас снова, леди Иссара. Третье Слово. И помните, что теперь вы под подозрением.

— Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом.

Ильва кивает и снова стучит посохом.

— Обвинитель, леди Ровена Вейр, глава Дома.

Ровена выходит из толпы в чёрном с серебром. На шаг позади семенит Тиан в серой тунике Дома Вейр. Под глазом у него желтеет синяк. Ошейник на нём прежний, из моего Дома.

Тиан поднимает на меня глаза. В них — сожаление.

Проходя мимо, Ровена роняет вполголоса:

— Я обещала тебе Смотрительницу, сестрица. Слово я держу.

Ровена останавливается перед Ильвой и кланяется Великой Матери.

— В теле моей сестры живёт пришлая душа, — громко говорит она. — Иссара Вейр умерла.

Площадь ахает. Веера раскрываются разом, и над головами дам поднимается шорох.

— Свидетели? — спрашивает Ильва.

Тиан опускается на колени.

— Говори, раб.

— Я слышал разговоры Госпожи и другого раба. — Голос у Тиана тонкий, и его слышно до самых крыш. — Она сказала: «Я другая».

Он пересказывает наш разговор на мокрой ступеньке. Из пересказа пропадают вино, купальня и нож на бортике фонтана. Чужие слова Ровена правит очень ловко.

Ноэль за моей спиной ворчит: «Вот предатель». Сайлас кладёт ладонь на сумку.

— Что скажете, леди Иссара? — спрашивает Ильва.

— Скажу, что этот раб сбежал от меня к моей сестре, Мать. А его брат томится у моей сестры в нижней штольне. — Я смотрю Ильве в глаза. — И именно поэтому он вынужден всё это говорить.

Ровена улыбается.

— Рабы бегут от мягких хозяек, сестрица. Об этом знает весь рынок.

Ильва поднимает посох.

— Обычай рассудит. Узы слушают кровь истинной Госпожи, а пришлую душу сбрасывают в колодец. Испытание Узами, леди Иссара. Любой ваш раб исполнит ваш самый ужасный приказ, и Обычай вас признает. Приказ называет обвинитель.

— А если он не сможет исполнить?

— Леди Иссара, если вы настоящая Госпожа, то раб не сможет противиться. Хочет он или нет, но его тело все сделает за него. Если же вы пришлая… Тогда, возможно, я дарую вам милость, и вы полетите прямиком в колодец, а там как повезет. Или можем просто отправить вас на костер. А если откажетесь, то варианта с колодцем у вас не будет. Не думала, что вам нужно объяснять простые вещи.

— Рабы мои, Мать, — говорю я. — И приказываю им я.

— Приказывает обвинитель. Так велит Обычай.

Все смотрят на Ровену. Ровена смотрит на Корвина и уголок ее губ ползет вверх.

Она достаёт из рукава фляжку, делает глоток и прячет её обратно.

— Пусть северянин перережет себе горло.

Я резко выдыхаю.

Ноэль выходит у меня из-за спины.

— Прикажите мне, Госпожа. Я сделаю это за него.

— Приказ для северянина, — говорит Ильва, глядя мимо Ноэля.

Сайлас ловит Ноэля за рукав и оттаскивает назад.

Площадь замолкает. Асгейр поднимается из-за стола. Великая Мать перестаёт постукивать пальцем по трости.

Слева от меня стражницы зажигают факелы у сложенных дров. Справа Асгейр нависает над договором, и ладонь его прижимает бумагу. Я оглядываюсь на южную улицу. По ней тянутся одни паломницы со свечами. Брам задерживается на рудниках девятый день, и мы до сих пор ничего не знаем о его судьбе.

Откажусь, и меня сожгут на этих дровах, а мужчин моего Дома отправят на Отбраковку. Прикажу, и наследник Севера умрёт на глазах у Асгейра. Почему-то я была уверена, что Корвин сделает это для меня. Он же отчаянный.

Ровена выигрывает при любом моём ответе.

Я перевожу взгляд на Великую Мать. Сейрен смотрит на меня.

— Обычай здесь решает Мать Ильва, — говорит она. — А вы помните, о чём я просила вас на балу, леди Иссара.

«В Ночь Двух Лун приходите к Колодцу пораньше. Мне там понадобится кто-нибудь, кто мне симпатичен».

Сейрен снова постукивает пальцем по трости и ждёт.

Корвин склоняет голову к моему плечу. Его дыхание касается шеи над кружевным воротом, там, где прячется след его зубов.

— Прикажи, — говорит он так тихо, что слышу его одна я.

Стражница кладёт на край Колодца нож.

Корвин берёт его. Он опускается на колени у моих ног и приставляет лезвие к горлу над ошейником.

— Прикажите, Госпожа, — говорит он теперь громко. — Так вы спасёте остальных.

Глава 13. Крылья

Лезвие касается кожи над ошейником. Выступает капля крови и скатывается к серому камню.

— Прикажите, — повторяет Корвин.

Однажды он уже стоял передо мной на коленях при Ильве. «Сделайте это, Госпожа. Иначе завтра казнят нас всех».

За моей спиной вода в Колодце начинает светиться. Белый свет поднимается со дна и ложится мне на руки.

— Колодец видит пришлую! — Голос у Ильвы впервые дрожит. — Дорогу он открывает только пришлым!

Над площадью взлетает визг, веера захлопываются. Ровена прижимает ладонь к груди, и лицо у неё светлеет от счастья.

Я оборачиваюсь.

В воде белая комната. Кровать, капельница, монитор на стене. Монитор пищит, и писк разносится над площадью, раз в секунду. На кровати лежу я. Веснушки, морщинка между бровей, на лбу повязка.

Неужели я и правда еще жива?!

У кровати на стуле горбится Дима Ершов. Рыжая шапка у него на коленях, поверх шапки тетрадь. Он пишет, зачёркивает и пишет снова. Вверх ногами я читаю на обложке: «Сочинение. Ершов Д., 9 “Б”».

Ершов пишет сочинение. Сам.

На тумбочке тарелка с мандаринами и открытка. Открытку подписал весь девятый «Б», а в углу, мелко, расписалась Галина Петровна.

Вода поднимается над краем и касается моих пальцев. Она тёплая. Чтобы вернуться, мне нужно сделать только шаг.

И все станет как прежде.

Сердце бешено колотится. В горле ком.

Поверх белой комнаты в воде отражается Корвин. Он смотрит на меня снизу вверх, и нож у его горла дрожит.

Дима поднимает голову от тетради и смотрит на монитор. Потом снова склоняется над тетрадью. Почерк у него упрямый. Сочинение обязательно допишет.

Я убираю пальцы от воды.

Белая комната исчезает. Писк замолкает последним, и над площадью остаётся треск факелов.

Я поворачиваюсь к Колодцу спиной.

Возможно, я совсем обезумела, но иначе сейчас не могу.

— Остаюсь, — говорю я Корвину.

Корвин выдыхает. Нож у его горла перестаёт дрожать.

— Пришлая сама отвернулась от спасения, — говорит Ильва, и голос у неё снова мягкий. От этой мягкости у меня стынет кровь. — Значит, Обычай ждёт её приказа. Отдавайте его, леди. Или к вашим услугам дрова. Но если вдруг у вас получится… Мы примем вас в наш круг.

Ровена явно недовольна таким поворотом.

— Приказывай, сестрица, — говорит она.

И что теперь делать?

«Пусть северянин перережет себе горло». А на горле у Корвина семь лет висит ошейник.

Ключ от этого ошейника у меня.

А в Яме Узы открывала моя кровь.

— Хорошо, — говорю я. — Но это мой лучший раб и я хочу попрощаться.

Я опускаюсь на колени напротив Корвина, прямо в лужу у Колодца. Так мы оказываемся на одной высоте.

— Что ты делаешь? — одними губами спрашивает Корвин.

— Решаю задачу.

Я накрываю ладонью его пальцы на рукояти. Они ледяные, а мои горят. Я веду лезвие от горла вниз, к ошейнику, и сжимаю кулак на клинке. Корвин закрывает глаза. Неужели он и правда думает, что я собираюсь его убить?

Рубец из Ямы расходится. Боль короткая, а кровь щедрая. Она бежит по лезвию и капает на серый камень.

Камень пьёт её. Он вспыхивает белым, ярче Колодца, и в горле у меня начинает стучать второй пульс, быстрее моего.

Следом по Узам приходит всё остальное.

— Режь, Корвин, — говорю я. Голос у меня тихий. Но все затаились и слышно хорошо. — Режь то, что семь лет держит тебя за горло.

Корвин открывает глаза. Зрачки у него узкие.

Он поддевает лезвием край ошейника. Ошейник щёлкает и раскрывается, соскальзывает у Корвина с шеи и звенит о камни у моих колен.

Второй пульс в горле стихает. Остаётся только мой.

На шее у Корвина белеет полоса кожи.

— Теперь твой ход, дракон, — говорю я.

— Приказ назвал обвинитель! — Ильва бьёт посохом о камень.

— Обвинитель назвала горло, Мать. — Я поднимаюсь с колен. — Мой раб исполнил приказ. Узы послушались моей крови настолько, что отпустили. Покажите мне Госпожу истиннее, Мать.

— Порченый дом! — кричит Ильва. — Раб без ошейника!

— Мужчина без Госпожи вне закона! — Ровена выходит вперёд. — Любая женщина Империи вправе его убить!

Дамы с визгом шарахаются от Колодца. Стражницы перехватывают посохи.

Ровена поднимает руку. На ладони у неё собирается лунный свет. Целится она в Корвина.

Я шагаю вперёд и встаю между ними.

Свет срывается с её ладони.

Ноэль прыгает первым. Свет бьёт его в плечо. Золотая рубашка вспыхивает и чернеет, и Ноэль падает мне на руки.

— Госпожа, — говорит он. Губы у него белые.

От его плеча пахнет палёным шёлком. Я оседаю на камни и держу его голову у себя на коленях. Сайлас падает рядом, рвёт на Ноэле рубашку и зажимает рану ладонью.

— Пришлую на костёр! — кричит Ильва.

Меня хватают под локти. Ноэль выскальзывает у меня из рук, на руки Сайласу. Две стражницы волокут меня через площадь, и каблуки моих туфель чертят по брусчатке две полосы. Я выворачиваюсь, и одна из стражниц бьёт меня посохом под рёбра.

И я нигде не вижу Корвина.

Факел ныряет в дрова. Солома под поленьями вспыхивает, и жар бьёт мне в лицо.

Корвин с другой стороны площади. Так далеко!

Три стражницы обступили его у Колодца и бьют посохами, и с каждым ударом с наверший сыплется лунный свет. Корвин упирается ладонями в камни и выгибает спину. Руна под ключицей горит синим сквозь рубашку. На пальцах у него трещат искры, волосы поднимаются надо лбом.

С ясного неба над площадью гремит гром.

Рубашка лопается у Корвина на спине от ворота до пояса. Плечи раздаются, раздаются ещё, и из-под лопаток рвутся наружу две тёмные складки. Они разворачиваются с хлопком, и тень от них накрывает половину площади. По рукам бежит чешуя, чёрная, с синим отливом. Пальцы вытягиваются в когти и с хрустом входят в брусчатку. Шея удлиняется. Крик Корвина ломается на середине, уходит вниз, в грудь, и выходит оттуда рёвом.

Стражницы разлетаются в стороны вместе с посохами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дракон поднимается во весь рост. Крылья закрывают обе луны.

Огонь лижет мне подол. Стражница слева разжимает пальцы и пятится, глядя вверх. Правая вцепляется в меня крепче.

Дракон поворачивает голову. Глаза у него серые, с узкими зрачками, и они находят меня через всю площадь.

Один взмах крыльев. Ветер сбивает с ног правую стражницу и раскидывает горящие поленья. Когти смыкаются у меня на талии, и брусчатка уходит из-под ног.

Мимо проносятся крыши, факелы, белое лицо Ильвы. Потом подо мной снова камень, мокрый, у самого края Колодца. Дракон ставит меня на ноги и накрывает крылом.

Под крылом темно, и от чешуи идёт жар.

Я поднимаю руку и касаюсь его морды. Чешуя под ладонью горячая. Дракон закрывает глаза и прижимается ко мне ноздрями. Выдох у него долгий, до самых колен, и колени у меня подгибаются. Ошейник валяется на камнях, а подчиняюсь, похоже, теперь я.

В щель под крылом я вижу Ровену. Она снова поднимает руку, и на ладони у неё снова собирается свет.

Молния бьёт в камни между нами. Плита раскалывается надвое, меня обдаёт горячим ветром, и свет на ладони у Ровены гаснет. Вторая молния бьёт в посох Ильвы, и серебряные круги на навершии чернеют.

С ясного неба на площадь обрушивается дождь, крупными каплями. Костёр шипит. Факелы гаснут один за другим.

Асгейр выходит из-за стола. За ним поднимаются остальные послы.

— Кровь Ульвара! — кричит Асгейр. — Гроза Севера!

Трое северян опускаются на одно колено. Белая коса Асгейра ложится на мокрые камни.

Великая Мать смотрит на дракона. Потом на меня. Пальцы её спокойно держат трость.

С южной улицы доносится топот. Толпа раздаётся, и на площадь вбегает Брам. На плечах у него едет мальчишка, серый, весь в пыли, и с его щиколотки свисает обрывок цепи. Две стражницы рудников в серых плащах бегут следом, видят дракона и застывают у края толпы.

— Лиан! — кричит Тиан.

Мальчишка соскальзывает с плеч Брама и бежит через площадь, мимо стражниц, мимо Ровены. Тиан ловит его на бегу и падает вместе с ним на колени.

Брам подходит ко мне. Смотрит на Ноэля в руках у Сайласа, на ошейник на камнях. Потом задирает голову и долго разглядывает дракона. Дракон разглядывает Брама.

— Корвин? — спрашивает Брам.

Дракон фыркает. Брама обдаёт горячим паром.

Брам одобрительно цокает языком.

Тиан поднимается, держа брата за руку, и идёт к креслу Великой Матери. Там он снова встаёт на колени, перед Ильвой и Сейрен. Лиан держится за его рубашку обеими руками.

— Вино Госпоже подал я, — говорит Тиан, и голос у него дрожит. — По приказу леди Ровены. Флакон северянину под подушку я подложил тоже по её приказу. Мой брат сидел у неё в нижней штольне.

— Это всё? — спрашивает Сейрен.

— Я носил леди Ровене вести, Великая Мать. Про ужин за столом Госпожи, про рынок. Последняя весть была одна: Госпожа пришлая.

— Раб лжёт! — Ровена оборачивается к Ильве. — Раб скажет что угодно за своего мальчишку!

Я выхожу из-под крыла. Платье у меня в крови, Ноэля и моей. Дракон опускает голову у меня за спиной, и горячий выдох шевелит волосы на затылке. Даже драконом он умудряется дышать мне в шею.

Я подхожу к Ровене на расстояние вытянутой руки.

— Ровена, — говорю я. — Где и когда умерла Иссара?

— В купальне! — Ровена вскидывает подбородок. — В ту самую ночь, наедине со своим северянином!

Площадь молчит. Тиан поднимает голову.

— Что Иссара умерла в купальне, знали трое, — говорю я. — Корвин, я и тот, кто подал вино. Четвёртая только что сказала это вслух.

— Мне сказал раб! — Ровена кивает на Тиана.

— Про купальню я молчал, леди, — говорит Тиан.

— Тиан, — говорю я. — Какими словами леди Ровена отдала тебе приказ?

— «Когда Госпожа останется с северянином одна».

— Наедине со своим северянином, — повторяю я.

Рука Ровены дёргается к рукаву, к фляжке, и замирает на полпути.

Сайлас передаёт Ноэля Браму и поднимается с колен. Руки у него в крови. Он достаёт из сумки флакон тёмного стекла, на котором ещё темнеет земля из кадки, и подаёт его Великой Матери.

— Лунный пепел, Великая Мать. Его добывают только на рудниках Вейр.

Сейрен поднимает флакон к лунам. Серый осадок на дне сдвигается.

— Что скажете, леди Ровена?

— Скажу, что такой мир разорит Империю, Великая Мать. Мы должны воевать с Севером.

— Империю разоряет война, — говорит Сейрен.

Она стучит тростью о камень.

— Леди Ровену под стражу. Рудники Вейр отходят казне.

Стражницы берут Ровену под руки. Фляжка выскальзывает у неё из рукава и катится по камням. Льдянка вытекает в трещину расколотой плиты.

У Колодца Ровена оборачивается ко мне.

— Иссара бы приказала, сестрица.

— Знаю, — говорю я. — Но я ведь не она.

Стражницы уводят её к дворцовой лестнице.

— Пришлую сжигают, Великая Мать, — говорит Ильва. Почерневший посох дрожит у неё в руке. — Колодец её назвал. Так велит Обычай.

Дракон за моей спиной приподнимает губу. Зубы под ней длиной в мою ладонь.

— Костёр у вас мокрый, Ильва, — говорит Сейрен. — А пришлая прячется под крылом у дракона. Достаньте её оттуда и жгите. Если сможете.

Ильва смотрит на мокрые дрова. Потом на дракона. Потом опускает посох и склоняет голову.

Сейрен поднимает на меня глаза из кресла.

— Ваше имя?

— Ксения.

— Ксенья, — повторяет Великая Мать с мягким знаком посередине. — Колодец предлагал вам дорогу домой, но вы отказались. Значит, чудо этого года осталось у меня. — Она постукивает пальцем по трости. — Обычай в Империи старше меня, милочка. Сегодня он промок, а завтра дождётся сухих дров.

— Я понимаю, Великая Мать.

Дракон рычит. Великая мать с опаской на него озирается.

— Но сегодня я подпишу договор. Во избежание конфликта я готова отдать вас и ваших рабов Северу. С этой ночи вы пленница Севера.

Площадь ахает второй раз.

— Мужчины вашего Дома носят ваши ошейники, — продолжает Сейрен. — По Обычаю они ваше имущество. Своё имущество пленница вправе забрать с собой.

— А Лиан? — спрашиваю я. — Он с рудников Вейр.

— Рудники Вейр теперь принадлежат казне. — Сейрен смотрит на мальчишку, прижатого к брату. — Казна дарит его вам. Как милость.

Госпожа уезжает в плен к собственному рабу, да ещё и к дракону и везёт с собой гарем. Галина Петровна велела бы мне обратиться к психиатру.

Сейрен поворачивается к послам.

— Асгейр, подписывайте, пока ваш наследник терпелив.

Асгейр поднимается, снимает с договора серебряные луны и подписывает. Сейрен подписывает следом, придерживая лист ладонью. Перо скрипит на всю площадь.

Горожанки на крышах кричат. На дворцовой лестнице кто-то затягивает песню про певчего и его Госпожу, и припев подхватывают до самого верха.

Дракон опускает крыло на камни, от плеча до земли.

Я подбираю с брусчатки ошейник Корвина и прячу в рукав.

— По одному, — говорю я голосом классной руководительницы на экскурсии. — Брам несёт Ноэля. Сайлас, держите сумку. Тиан, Лиан, садитесь в середину.

Брам поднимает Ноэля на руки и останавливается у крыла.

— Брам тяжёлый, — сообщает он дракону.

Дракон фыркает. Брама снова обдаёт паром, и Брам лезет наверх.

Сайлас поднимается следом, прижимая сумку к груди.

— Об этом в трактатах пишут мало, — говорит он сверху. — Придётся написать самому.

Тиан подсаживает Лиана. Лиан хватается за гребень на драконьей спине и смеётся.

Я забираюсь последней, по крылу, к основанию шеи, где чешуя мельче. Сажусь верхом. Чешуя под бёдрами горячая, и жар поднимается по мне от колен до самого горла. Я обхватываю его шею и прижимаюсь к ней щекой. Под чешуёй бьётся огромное сердце.

— Домой, Корвин, — говорю я ему в чешую.

Дракон отталкивается от камней. Площадь, Колодец и мокрый костёр проваливаются вниз, а обе луны вдруг оказываются совсем близко.

Глава 14. Настоящая Госпожа

Над нашим домом Корвин закладывает круг и садится во двор, прямо на клумбу Агны. Крылом он задевает фонтан, и вода выплёскивается на ступени.

Агна выходит на крыльцо с лампой. Она смотрит на дракона, на Брама с Ноэлем на руках, на мальчика между Тианом и Сайласом. Потом на меня.

— Мы уезжаем, Агна.

— Надолго, Госпожа?

— Насовсем, Агна.

Агна кивает и уходит в дом. Возвращается она в дорожном плаще, с узелком в одной руке и со связкой ключей в другой. Запирает дверь на два оборота, потом ворота, и прячет ключи в карман.

— Пусть казна ломает, — говорит она.

— Вы свободная женщина, Агна. Вы вправе остаться.

— Свободная женщина сама решает, куда ей лететь. — Агна оглядывает дракона снизу вверх. — Брам, лимонное дерево.

Брам передаёт Ноэля Сайласу, уходит в дом и выносит кадку с лимонным деревом. На ветке качаются два лимона.

— Это дерево стоит дороже Ноэля, — слабо говорит Ноэль.

— Потому и берём, — отвечает Агна и лезет на крыло.

Город уходит назад. Под нами тянутся поля, потом леса, потом встают горы, и снег на вершинах светится под лунами. Луны расходятся: большая уплывает на восток, малая на запад.

Ветер выдирает из моей причёски последние шпильки и забирается под кружевной ворот. Спину студит высота, а спереди греет дракон. Я ложусь ему на шею плотнее.

Брам зажмурился ещё над городом и держит глаза закрытыми до самых гор. Сайлас считает пульс у Ноэля, шевеля губами. Агна обнимает кадку. Лиан спит, уткнувшись брату в бок, а Тиан смотрит вниз, на горы, и улыбается.

— Госпожа, — зовёт сзади Ноэль. — Здесь можно петь?

— Пой.

Он тихо поёт. Ветер уносит слова, а мелодию оставляет мне.

Рассвет застаёт нас над перевалом. Солнце поднимается слева, и снег под ним розовеет. За перевалом открывается фьорд. Вода в нём тёмная, а скалы над водой отвесные.

На скале над фьордом поднимается замок. Серые стены, четыре башни, и над самой высокой бьётся знамя с тремя ломаными линиями. Ту же руну я целовала у Корвина под ключицей.

На стене трубит рог. Ему отвечает второй. Люди высыпают во двор.

Дракон садится, и камни двора вздрагивают у него под лапами. Мы съезжаем по крылу. Брам открывает глаза, едва ноги у него касаются камня.

Дракон складывает крылья и начинает уменьшаться. Крылья втягиваются в спину. Шея и когти укорачиваются, чешуя светлеет и становится кожей. Через десять ударов сердца посреди двора остаётся мужчина. Он упирается ладонью в камень и поднимается, и от его голой спины в холодном воздухе валит пар.

Без одежды при дневном свете я вижу его впервые. Солнце ложится ему на плечи, на рубцы, на впадину вдоль позвоночника. На шее белеет полоса, там, где семь лет давил ошейник. Я смотрю, и смотрю, и забываю, что во дворе полно людей.

Корвин поднимает голову и ловит мой взгляд. Уголок рта у него ползёт вверх. Он видит, куда я смотрю, и даёт мне смотреть.

Агна снимает с плеч шерстяную шаль и протягивает её Корвину, глядя в небо.

Корвин обматывает шаль вокруг бёдер. Наследник Севера встречает свой народ в шали Агны.

Из толпы выходит седой мужчина с бородой до пояса. На поясе у него связка ключей. Ключей у него больше, чем у Агны. Агна это замечает и ведет бровью.

Мужчина кладёт ладонь на сердце и долго говорит что-то на северном языке, и голос у него ломается на середине. Корвин отвечает ему на том же языке, где все звуки твёрдые. Потом обнимает старика, и старик плачет ему в плечо.

— Торвальд, — говорит мне Корвин. — Он учил меня держать меч. Последние семь лет он держит замок и ждет меня.

Брам оглядывает людей у стен. Мужчины здесь ходят с голыми шеями, а женщины носят мечи на поясе наравне с ними. Брам опускается на колени, по привычке, прямо на камни.

Торвальд смотрит на него с недоумением.

— В горах все ходят с прямой спиной, Брам, — говорит Корвин.

Брам поднимается. Но по-прежнему ничего не понимает.

***

В тот же час в большом зале у очага я снимаю со своих рабов ошейники.

Глаза у меня слипаются, но с этим уроком я и так опоздала на месяц. «Сначала научитесь удерживать, — сказал мне Корвин в галерее, у окна в сад. — Отпускать будете потом». Удерживать я научилась. Отпустила сегодня.

В очаге горит целое бревно. Вдоль стен висят щиты, лавки застелены волчьими шкурами. Люди замка собираются у дверей и ждут.

Мои мужчины выстраиваются передо мной в ряд: Брам, Сайлас, Тиан. Ноэля Брам усадил на лавку, и Ноэль держится за перевязь здоровой рукой. Лиан прижимается к брату.

Трое опускаются на колени, по привычке. Ноэль пробует сползти с лавки следом, и Сайлас ловит его за здоровое плечо.

— Встаньте, — говорю я.

Они встают.

Корвин вынимает нож из-за пояса Торвальда и протягивает мне рукоятью вперёд. На Корвине уже северная рубашка, ворот расстёгнут, и руна под ключицей видна всему залу. Пальцы наши встречаются на рукояти, и он задерживает мои на удар сердца дольше, чем нужно.

Я режу себе ладонь по старому рубцу. Третий раз за месяц. Галина Петровна назвала бы это системой.

— Кровью Матери отпускаю свой Дом, — говорю я. — Каждый из вас теперь принадлежит сам себе.

Мои слова слышны до самых балок.

Сначала я подхожу к Браму. Он первым встал на мою сторону, пусть первым и уходит на волю. Брам смотрит на меня сверху вниз и задерживает дыхание. Я прижимаю ладонь к белому камню у него под кадыком. Камень вспыхивает и гаснет. Ошейник щёлкает и падает, и Брам ловит его на лету.

Он трогает голую шею огромной ладонью. Потом смотрит на ошейник у себя в руке. Уши у него краснеют.

Сайлас запрокидывает голову и подставляет шею сам. Ошейник падает ему в ладонь. Сайлас трогает горло двумя пальцами и шевелит губами.

Тиан дрожит. Я прижимаю ладонь к его камню, и он закрывает глаза.

— Простите меня, Госпожа, — шепчет он.

— Все в прошлом.

Ошейник падает к его ногам. Лиан поднимает его и разглядывает погасший камень.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Перед Ноэлем я опускаюсь на колени у лавки. Он улыбается мне, и улыбка у него дрожит. Камень гаснет под моей ладонью. Ошейник соскальзывает Ноэлю на колени, и Ноэль смеётся и плачет одновременно.

Торвальд у двери вытирает глаза кулаком.

Через весь зал на меня смотрит Корвин. Торвальд дважды о чём-то его спрашивает и оба раза остаётся без ответа.

Сайлас кладёт свой ошейник на стол, к остальным.

— Мужская половина дома посовещалась, Госпожа, — говорит он. — Спор вы выиграли. По условиям каждый из нас говорит, чего хочет. Сам.

Брам выходит вперёд первым.

— Брам хочет стеречь порог, — говорит он. Потом думает. — За жалованье.

— Капитану стражи положено три серебряных в месяц, — говорит Агна.

Торвальд что-то возражает по-северному. Но Агна, похоже, уже освоилась.

Агна протягивает руку к Торвальду, а у того бровь ползет вверх. Потом, сам себе удивляясь, он отцепляет от пояса кошель и кладёт ей на ладонь. Агна отсчитывает на стол монеты и пересчитывает их ещё раз.

Уши у Брама краснеют до самой макушки.

Сайлас кладёт передо мной лист, сложенный вчетверо. Края у него истёрлись, бумага пахнет травами из его сумки. «Академия лекарей в городе, где мужчины могут учиться».

— По договору северяне ходят в Империю свободными, — говорит Корвин. — Сайлас теперь северянин.

— С каких пор? — Сайлас поднимает бровь.

— С этого утра.

Торвальд ищет перо, но Агна находит его раньше.

«Север ручается за лекаря Сайласа. Он знает все яды Империи и лечит от них лучше всех лекарей».

Корвин прижимает большой палец к бумаге рядом с подписью. Под пальцем трещит искра, пахнет палёной бумагой, и на листе остаётся выжженная руна, три ломаные линии.

Сайлас читает письмо дважды, слева направо и сверху вниз.

Прячет письмо за пазуху.

Тиан достаёт букварь. Я вынимаю из кармана страницу с рыбой, мятую, с серым пятном от пепла в углу, и вкладываю её на место, после «хлеба». Тиан разглаживает её ладонью.

— Я хочу, чтобы Лиан читал, Госпожа.

Лиан наклоняется над букварём и разглядывает рыбу.

— Башмак? — спрашивает он.

— Рыба, — хором отвечают Тиан, Брам и Ноэль.

— А вы, Ноэль?

Ноэль поправляет перевязь.

— Я хочу петь, Госпожа. Для всех.

— Хорошо, — говорю я.

Агна вытирает глаза рукавом.

— А вы, Агна? — спрашиваю я. — Чего хотите вы?

Агна смотрит на пояс Торвальда и мнется.

— Ключи от этого замка, Госпожа, — наконец решается она.

Торвальд хватается за связку обеими руками. Корвин смеётся, запрокинув голову.

— Сдавайся сразу, Торвальд, — говорит он. — Я прожил с ней под одной крышей семь лет.

Сайлас поднимает кружку с горячим вином.

— Мы хотели сделать из вас настоящую Госпожу, — говорит он. — У нас получилось. Только правила вы написали свои.

Корвин смотрит на меня через стол. Взгляд у него тёмный, и щёки у меня вспыхивают при всём зале.

***

Сплю до заката, в комнате, которую Торвальд называет гостевой. Корвин, проходя мимо, называет её ошибкой Торвальда.

Пока я сплю, Агна отстирывает с зелёного платья кровь и сушит его у очага. На закате она застёгивает на мне все сорок пуговиц.

— Здесь носят шерсть, Агна.

— Шерстяное ещё пошить надо.

Агна разглаживает кружево на вороте и уходит, позвякивая ключами. Связка у неё на поясе за день потолстела вдвое.

Я поднимаюсь на самую высокую башню, под знамя. Ветер здесь сильнее, чем на площади, и пахнет снегом и морем. Внизу темнеет вода фьорда. На юге, за горами, осталась Империя.

Семь лет Корвин смотрел с моей крыши на север. Теперь я смотрю с его башни на юг.

Где-то за Гранью прошлой ночью замолчал монитор. Сочинение Ершов, надеюсь, дописал.

За спиной скрипят ступени.

Корвин поднимается на площадку и садится рядом со мной на зубец стены. На нём северная рубашка и плащ с серым мехом. Ворот расстёгнут, на шее белеет полоса. Я смотрю на юг. Он смотрит на меня.

Корвин забирает мою руку в ладони. Пальцы у меня ледяные, и под его ладонями они оттаивают по одному. Он снимает свой плащ накидывает его мне на плечи.

Свободной рукой я достаю из рукава ошейник и протягиваю ему.

— Ты забыл.

Корвин взвешивает ошейник на ладони. Потом размахивается и бросает его с башни. Далеко внизу всплёскивает вода.

Он поворачивается ко мне.

Целует меня, и поцелуй этот солёный от ветра с моря. Я цепляюсь за мех на его плаще и тяну его ближе. Корвин отрывается первым и дышит мне в губы.

— Торвальд приготовил мне гостевую комнату, — говорю я.

— Торвальд ошибся.

***

Спальня Корвина занимает весь этаж под площадкой. В очаге трещит огонь, перед ним брошена медвежья шкура. Окно смотрит на фьорд. В углу, в каменной чаше, вырубленной прямо в скале, курится вода. Источник бьёт из глубины горы, и вода в нём горячая круглый год.

Корвин останавливается у двери.

— Позови, — говорит он.

— Иди ко мне, Корвин.

Он обходит меня, и его дыхание касается моего затылка.

— Девятая ступень, — говорит он. — «Шнуровка».

Первая пуговица поддаётся. Корвин целует кожу под ней, у самых волос. Вторая. Губы спускаются вдоль позвоночника, пуговица за пуговицей, и каждый поцелуй прошивает меня до кончиков пальцев.

На двадцатой он тихо ругается по-северному.

— Кто шил это платье? — рычит он мне в лопатку.

— Терпение, — говорю я. Голос у меня срывается.

Колени подгибаются. Корвин ловит меня за талию и держит.

— Тридцать девять, — считаю я. — Сорок.

Платье с шелестом падает к ногам.

Я разворачиваюсь и тяну с него рубашку. Руна под ключицей вспыхивает синим, едва я касаюсь её пальцами. Я поднимаюсь на носки и целую белую полосу у него на шее.

Корвин вздрагивает всем телом и закрывает глаза.

Я целую полосу ещё раз, медленно, от края до края. Под моими губами колотится жилка.

Он ловит мою ладонь и прижимает к груди, слева. Сердце бьёт мне в ладонь.

Корвин наклоняется к моему лицу. Я тянусь навстречу, и он подхватывает меня на руки.

— Терпение, — говорит он и несёт меня к чаше.

В первую ночь я очнулась в воде, среди лепестков, а Корвин ждал на коленях у края и протягивал мне плеть. Сегодня он шагает в воду вместе со мной.

Вода горячая и поднимается мне до груди. Корвин усаживает меня на подводную ступень и опускается рядом. Между нами клубится пар. Наконец он целует меня в губы. Потом в шею. Потом в ключицы, и с его волос мне на грудь стекает вода. Он слизывает каплю с соска, обводит его языком, и спина у меня выгибается. Я запускаю пальцы ему в мокрые волосы и держу.

Его ладони уходят под воду. Скользят по бёдрам вверх, разводят их и задерживаются на внутренней стороне, там, где кожа тоньше всего.

Без Уз я учусь читать его заново. По дыханию, которое сбивается, когда я выгибаюсь. По пальцам, которые дрожат у меня на бёдрах. По тому, как он сглатывает, когда я развожу колени шире.

Пальцы находят меня под водой. Кружат медленно. Замирают всякий раз, когда я подаюсь навстречу.

— Корвин…

— М?

— Ты опять издеваешься.

— Учусь у лучших.

Я дёргаю его за волосы. Он смеётся, ловит мой взгляд и держит. Пальцы скользят глубже. Вода вокруг нас идёт кругами. Я цепляюсь за его плечи, за край чаши, снова за плечи. Меня выгибает у него в руках, и его имя я выкрикиваю прямо в пар. Каменные стены возвращают его мне дважды.

Корвин прижимается лбом к моему лбу и ждёт, пока я снова начну дышать.

Потом поднимается из воды вместе со мной. Вода бежит с нас ручьями. Он опускает меня на медвежью шкуру у очага, и от наших тел в тёплом воздухе поднимается пар.

Я упираюсь ладонью ему в грудь.

— На спину.

Корвин перехватывает моё запястье и целует его там, где бьётся пульс. Потом прижимает мою руку к шкуре.

— В другой раз, госпожа.

— Это приказ.

Уголок рта у него ползёт вверх.

— Сегодня я его ослушаюсь.

Он нависает надо мной и целует, пока у меня не кончается воздух. Потом губы уходят ниже. Горло. Ямка между ключицами. Грудь. Живот, который вздрагивает под его губами. Косточка бедра.

На пальцах у него трещат искры. Мех подо мной дымится, по комнате ползёт запах палёной шерсти.

Он прикусывает кожу у меня на бедре.

Я тяну его за волосы обратно к себе.

— Иди ко мне.

Этот приказ он выполняет сразу.

Корвин поднимается надо мной и заводит мои запястья над головой. Держит так сильно, что я не могу высвободиться.

Он входит в меня медленно. Замирает. Ждёт.

Зрачки, и в каждом горит очаг. На стене за его спиной, в свете огня, на миг раскрываются крылья. Тень от них накрывает нас обоих.

Он начинает двигаться. Там, где проходят его ладони, у меня на коже вспыхивают искры. Каждая колет и тут же тает теплом. Я смеюсь ему в губы. Потом забываю, над чем смеялась.

Он растягивает каждое движение. Отступает почти до конца и возвращается ещё медленнее, и дыхание застревает у меня в горле.

— Корвин…

— Проси.

Госпожа Иссара Вейр умела только приказывать. А я прошу.

— Пожалуйста.

Терпения у него хватает ровно на один вдох. Корвин отпускает мои запястья, и я обхватываю его руками, ногами, всем телом. Корвин шипит сквозь зубы. Ногти находят рубцы у него на спине. Он рычит мне в шею, и рык прокатывается сквозь меня до самых пяток.

Он двигается всё быстрее, и шкура под моей спиной ползёт к очагу. Я кусаю его в плечо, туда, где сходятся рубцы. Корвин сбивается с ритма. Потом находит его снова. И снова сбивается.

Над фьордом гремит гром. Стекло в окне дребезжит.

— Смотри на меня, — хрипло велит он.

Я смотрю. Ритм ускоряется, и пульс у меня гонится за его дыханием. Без всяких Уз я слышу его громче, чем когда-либо: кожей, губами, бёдрами, каждым вдохом, который он делает вместе со мной.

Жар копится внизу живота и растёт с каждым его движением. Я впиваюсь пальцами ему в лопатки. Дыхание рвётся. Комната сужается до его глаз и огня в них.

— Корвин…

— Я с тобой.

Меня накрывает второй раз, сильнее первого. Я выгибаюсь ему навстречу и кричу его имя, и он отвечает глухим рыком у самого моего плеча. Тело его вздрагивает над моим, и за окном молния раскалывает небо над фьордом пополам.

Гром докатывается следом. Корвин опускается на меня всей тяжестью и дышит мне в шею. Пахнет грозой и нами.

Потом он говорит мне в плечо то северное слово, которое шептал в музыкальной гостиной и у камина.

— Переведи, — прошу я.

— Твой, — говорит он мне в губы.

Корвин засыпает, уткнувшись лицом мне в шею.

Гроза над фьордом стихает к утру.

Эпилог

Несколько месяцев спустя

В библиотеке замка теперь класс для занятий. У окна в кадке растёт лимонное дерево, и лимонов на нём четыре. Сайлас перед отъездом в академию велел поливать его чем угодно, кроме льдянки. Торвальд ходит смотреть на лимоны каждое утро. На Севере их видели только на картинках.

Утром я вхожу, и девять учеников встают. Впереди Дарин, бывший раб Ровены. Весной Великая Мать отпустила на Север мужчин из Дома Вейр, и Дарин пришёл через перевал с первым обозом. Теперь он поднимает глаза на каждого, кто входит. За ним трое внуков Торвальда. На задней парте Лиан и он уже нарисовал рыбу на крышке парты, на рукаве соседа и у себя на ладони. Рядом с Лианом за партой едва помещается Брам.

На доске мелом, крупно, с наклоном вправо: «Выйдешь за меня, Госпожа?»

Корвин ждёт у окна, у лимонного дерева, и смотрит на меня.

Я беру мел. Ниже пишу: «Да».

Лиан свистит. Дарин улыбается мне прямо в лицо. Брам хлопает так, что лимон падает с ветки, и за дверью охает Торвальд.

Через неделю из Империи приходит записка от Великой Матери: «Хочу посетить свадьбу».

Следом приходит письмо с рудников Вейр.

«Ссыльная Ровена Вейр просит сестрицу прислать шерстяные чулки. В нижней штольне сыро».

Рудники Вейр теперь работают на вольных рудокопах. Пленные северяне вернулись домой ещё весной, и на рудниках теперь платят серебром. Ровена живёт при рудниках в домике смотрительницы и раз в месяц пишет нам про сырость.

Агна вяжет ей три пары и отправляет с почтовым обозом через перевал. Все ключи от замка Агна забрала у Торвальда к концу первой недели. Последнюю связку Торвальд отстаивал три дня, потом сдался и теперь носит за ней корзину.

Сайлас пишет из академии каждый месяц. Он лучший на курсе. К свадьбе он отправляет банку мази от мозолей для Брама и рецепт от похмелья для драконов.

Свадьбу играем на берегу фьорда.

Платье на мне северное, с одной пряжкой на плече. Выбирал его Корвин.

Дракон Ульвар приехал за неделю до свадьбы. Он седой, борода у него потрескивает искрами, и когда он смеётся, у дам из свиты Великой Матери поднимаются волосы на висках. Асгейр держится рядом с ним, белая коса перекинута через плечо. Великая Мать Сейрен первой за семь веков перебралась через горы и теперь устроилась в кресле у самой воды, с тростью на коленях и с меховой накидкой на плечах. Брам в новом кафтане капитана стражи следит у столов, чтобы гости брали пироги по очереди. Тиан держит за руку Лиана, а Лиан держит пирог.

По северному обычаю жених дарит невесте хлеб и нож. Хлеб пёк Брам, с шафраном, всю ночь. Ошейник, который Брам всё-таки достал со дна фьорда, прибит у него на кухне над печью, и на нём висит половник. Нырял Брам три утра подряд, и Сайлас прислал ему за это из академии отдельное письмо, целиком из ругательств.

Корвин подаёт мне нож рукоятью вперёд, на обеих ладонях.

Я беру нож и режу хлеб. Первый ломоть я отдаю ему.

Корвин наклоняется к моему уху.

— Теперь вся твоя одежда будет с пряжками вместо пуговиц, — говорит он. — Так проще снимать.

— А как же ступени?

— Сорок поцелуев ты получишь всё равно. — Он трогает пряжку пальцем, и по моему плечу пробегает искра. — Считать будешь вслух.

До спальни нам ещё три тоста.

Ноэль поёт на камнях у самой воды. Рука у него зажила, на плече остался белый след. Дракон подарил ему лютню, северную, с семью струнами. Шляпа у его ног полна меди. Каждую монету Ноэль поднимает к свету и разглядывает.

На третьем куплете из драконьей свиты выходит девушка. Она рыжая, коса у неё до пояса, а за спиной меч в простых ножнах. Девушка бросает в шляпу серебряную монету.

— Третий куплет ты спел фальшиво, — говорит она. — Завтра споёшь его мне ещё раз. Плачу щедро.

— За песню? — спрашивает Ноэль.

— А за что ещё?

Она уходит к свите, и коса качается у неё за спиной.

Асгейр рядом со мной хмыкает в бороду.

— Внучка, — говорит он.

Ноэль долго смотрит ей вслед и забывает доиграть аккорд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец