Кайрен и Лира. Опасная любовь тёмного Эльфа. Из книги Истории про любовь

Пролог

Владыка Зимнего Двора услышал мою песню — и потребовал меня в жёны.

В обмен на мир отец сказал «да».

Только он ждал совершенства. А под моей вуалью — проклятие.

Теперь мой муж называет меня самозванкой… и ищет ту, чью песню услышал.

Не веря, что она — уже его жена.

---------------------------------------------------------

Кайрен Торн. Владыка Зимнего Двора

Голос.

Он пробивает насквозь — сквозь лёд, сквозь Шип, сквозь месяцы войны, запах горелой смолы и крови.

Женский. Неземной. Мелодия плывёт над руинами крепости, над дымящимся полем, над телами, которые я перестал считать ещё утром. Плывёт — и трогает что-то в груди. Там, где Шип давно сожрал всё живое.

Я знаю этот голос. Он снился мне три месяца подряд — тёмная комната, запах трав, мелодия откуда-то из глубины. Я просыпался с привкусом тепла на губах. Сейчас она зовёт наяву.

Меч падает из рук. Иду.

Мимо генерала, который окликает меня. Мимо раненых, отползающих с дороги. Мимо врага — ещё живого. Переступаю через руку — пальцы скребут по камню.

Минуту назад враги боялись моего льда. Сейчас свои боятся взгляда.

Пусть.

Мелодия ведёт к сторожевой башне в дальнем углу вражеской крепости. Под сапогами хрустит цветное стекло выбитых витражей. Расколотый камень.

Копоть. Оплавленное золото штандартов Летнего Двора — алое полотно выжжено до чёрных дыр по краям.

Четыре месяца древней магии. От неё трескается кожа на пальцах. Она дала мне силу уничтожить армию Летнего Двора — и забрала всё остальное.

Вкус еды. Тепло огня. Имена тех, кого любил.

Голос становится выше, и я спотыкаюсь на ровном месте.

Потому что в груди — тепло. Оно просачивается сквозь Шип, пробивает корку вечной мерзлоты, доходит до самого дна.

Я думал — там пусто.

Лестница. Ступени в трещинах. С каждым пролётом голос ближе, а Шип — тише. Впервые за месяцы проклятая тварь в моей груди притихла.

Ледяная корка на руках трескается. Сходит хлопьями. Под ней — цвет кожи. Я забыл, какой он.

Перепрыгиваю через выбитую дверь. Взлетаю по последнему пролёту.

Она стоит на краю пролома — там, где снаряд вырвал кусок стены. За спиной закат, розовый с золотом, каких в Зимнем Дворе не бывает. Там бесцветное небо.

Ветер треплет светлые волосы. Песня льётся из-под вуали. Кажется, стоит ей замолчать — и мир погаснет.

Десять шагов.

Восемь. Шесть. Я, Владыка Зимы, чьё имя произносят шёпотом, — крадусь по каменному полу, боясь хрустнуть осколком. Боясь спугнуть.

Четыре шага. Изгиб шеи. Тонкие пальцы на камне. Свет бьёт из-за спины — она вся силуэт, голос и контур.

Если это мгновение — всё, что осталось, мне хватает.

— Подожди.

Хриплое. Чужое. Когда я в последний раз кого-то просил?

Она обрывает песню. Оборачивается. Лица не видно из-за кружев.

Рука вскидывается сама. Пальцы раскрываются.

Два шага. Один.

В её ладонях вспыхивает свет.

Я успеваю понять: она боится.

Меня.

Удар.

Волна швыряет меня в стену. Камень лопается за спиной. Башня складывается — перекрытия рушатся водопадом камня и пыли. Лечу. Врезаюсь спиной в площадку двумя этажами ниже.

Небо. Потолка больше нет.

Сквозь оседающую пыль — серые облака. Обрубок башни.

Шип молчит. Оглушённый.

Сажусь. Во рту привкус крови.

Смотрю вверх, на рваный край стены. Камни. Пустота.

Её там нет.

Лёд на руках сошёл. В груди бьётся сердце.

Поднимаюсь.

Была ли она настоящей?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

Камень пахнет кровью. Моей кровью.

Щека вжата в пол. Крошка впивается в кожу — мелкая, злая, как соль на ране. Пыль оседает на языке: гарь. Послевкусие магии. Мой след.

Открываю глаза. Мир плывёт: серый потолок, трещины, провал, сквозь который виден кусок неба. Закат потух. Небо — лиловое, будто в синяках.

Тишина. Уши набиты ватой. Где-то капает вода. Или кровь. Звук один и тот же.

Сажусь. Руки дрожат. По пальцам бегут остаточные искры и гаснут на кончиках. Плетение выжгло дорожки по коже, тонкие, как трещины на льду.

Вуаль. Где вуаль?

Рука взлетает к лицу. Пальцы находят шрамы раньше, чем я готова. Рваный рельеф по правой стороне от верхней скулы до подбородка. Печать отца пульсирует в такт сердцу: она наказывает за каждый всплеск магии.

Вуаль — в трёх шагах. Клочья кружев на камне. Обломок балки придавил край.

Я вспоминаю.

Ледяная броня. Рост — выше дверного проёма. Глаза цвета зимнего неба перед бураном. Он шёл ко мне, и пол белел под его сапогами от инея. Стены покрывались изморозью. Факелы гасли один за другим.

А я пела. Глупая, отчаянная, сумасшедшая песня — единственное, что осталось у той, кого заперли в башне, «чтобы не путалась под ногами, пока решается судьба рода».

Он протянул руку.

Плетение рванулось раньше, чем я успела подумать. Страх — лучший поводок для дикой магии.

Взрыв.

И — камень, пыль, тишина.

Ползу к пролому в стене. Камни раздвинуты наружу — взрыв вынес кладку во двор. Через рваный край видно: плиты, пыль, обломки. Факел на уцелевшем крюке чадит, подсвечивает землю рыжим.

Пусто.

Он ушёл.

Ладони становятся мокрыми.

Это Владыка Зимы. Я видела его портрет у отца.

Отползаю внутрь развалин. Спина — к стене. Колени — к груди. Так сидят загнанные звери.

Искры на пальцах гаснут. Плетение затихает. Шрамы горят. Всегда горят. Единственное, что стабильно в моей жизни, — боль.

Шаги.

Много. Строевой марш. Летняя гвардия

Уцелевшая дверь с бронзовыми петлями разлетается от удара.

Отец.

Свет заливает ступени.

Стук каблуков. Мне хватает этих звуков, чтобы понять: с ним четверо гвардейцев.

Встаю. Ноги подкашиваются. Хватаюсь за стену.

Он появляется в проёме.

Король Аурион Рейн. Свет Лета. Солнце на троне. Фэйри, ради чьей улыбки поэты отдавали кровь. Он хранит их стихи в библиотеке. Между рецептами ядов.

Золотые доспехи. Плащ цвета спелого персика. Лицо — совершенство: ни морщины, ни пятна. Глаза — жидкое золото.

На нагруднике — кровь.

Значит, торопился.

Плохой знак. Худший из возможных.

Лицо перекошено. Гримаса, которую Король Лета позволяет себе только при мне.

Потому что я — единственная, кого можно не стесняться.

— Отдыхаешь? — спрашивает он.

Голос мягкий. Горло перехватывает. Мягкий голос — хуже брани.

— Отец…

— Отдыхаешь.

Шагает ко мне. Свет от его доспехов ложится золотом на стены, на пыль, на разорванную вуаль. Всё вокруг него становится красивым — мир преображается, когда он рядом. Мир и те, кто в нём.

Берёт меня за подбородок. Пальцы в перчатке. Поворачивает лицо к свету.

Разглядывает шрамы.

Смотрю ему в глаза.

— Ты знаешь, что произошло? — спрашивает он.

— Зимний двор атаковал башню.

— Зимний двор взял замок. — Пальцы на подбородке сжимаются. — Три легиона. Восемь генералов. Четыреста лет военной доктрины. Шестнадцать рубежей обороны. Двойной контур плетений. Всё — всё, Лира, — пало за одну ночь. И Владыка Зимнего Двора…

Отпускает подбородок. Отходит на шаг. Поправляет перчатку — левую, потом правую. Этот жест я выучила раньше, чем алфавит. После него бывает удар. Не всегда.

— …Владыка Зимнего Двора стоит на моей земле. И требует одного. — Тишина. Жду. — Деву с голосом летнего ветра. В жёны.

На миг перестаю слышать. Всё уходит — капли, дыхание, скрип кожаного ремня на ком-то из гвардейцев. Собственное сердце.

— Отец… но все знают, что Владыка любит совершенство!

— Он слышал тебя. Твою песню. И теперь хочет. — Подходит ближе. Его дыхание пахнет полуденным зноем — сухой, сладковатый жар. — Взамен он обещает мир. — Отец выпрямляется. Свет от доспехов пульсирует ярче. Летняя магия отвечает гневу. Воздух густеет. — Хочешь ты того или нет — выйдешь за него. Мы больше не можем терять.

— Но когда он узнает…

— Когда узнает о твоём уродстве, вы будете уже женаты.

Дрожу и не могу остановиться.

— Когда? — спрашиваю я.

Отец чуть приподнимает бровь.

— Полнолуние. Десять дней. Приготовься. Сират подберёт тебе гардероб. Зимний двор любит синий…

Книга пишется в рамках литмоба «Тропою мифов»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Отцовская любовь пахнет горячим мёдом. Ярость — тоже.

Ладонь ложится мне на макушку. Пальцы в перчатке проходятся по волосам. Сжимаются. Больно.

Отец сощуривает глаза.

— …выползла из своей дыры. Запела.

Рывок. Волосы трещат у корней. Колени бьются о камень. Мир переворачивается — потолок внизу, пол вверху, золотое сияние доспехов повсюду.

— Ты должна была сидеть молча.

Удар. Открытая ладонь — по виску. Он всегда бьёт по шраму.

— Пока чистокровные дочери Лета — достойные дочери — сидят в тайных подземельях, ты бродишь по руинам и поёшь. Грязная полукровка.

Отец отступает. Дышит ровно. Ни капли пота на лбу. Поправляет плащ — персиковый шёлк, ни складки. Перчатки — ни пятнышка.

Гвардейцы у стены. Четыре статуи. Четыре пары опущенных глаз.

— Ваше Величество. — Голос самого старшего. — Владыка Зимы ждёт.

Отец замирает. Затем разворачивается на каблуках, идёт к выходу — туда, где зияет провал поломанной двери.

— Послушай меня, — говорит он, не оборачиваясь. — Ты войдёшь в Зимний Двор. Станешь его женой. И все вздохнём спокойно.

Из складок плаща он достаёт ткань. Тяжёлый шёлк цвета запёкшейся крови — почти чёрный на сгибах. Летний шёлк. Из тех, что ткут слепые ткачихи в подвалах дворца — женщины, которым выжгли глаза, чтобы они не видели заклинаний на нитях. Отец зовёт это традицией.

— Ты будешь молчать, — продолжает он. — Будешь послушна.

Одним рывком возвращается ко мне. Проводит лезвием по ладони. Кровь выступает — золотистая, светящаяся, как у всех чистокровных. Капает на шёлк и впитывается мгновенно. Ткань темнеет, наливается весом.

Губы шевелятся. Заклинание связывания.

Шёлк начинает дышать. Вздувается и опадает.

— Эта ткань спадёт, лишь когда твой муж произнесёт брачные клятвы. — Этим голосом он мог бы диктовать меню на ужин. — А до тех пор она скроет… недостатки.

Берёт вуаль обеими руками. Расправляет. Тень от ткани ложится мне на лицо — и он опускает её.

Шёлк касается кожи и прикипает. Впивается в лоб, в скулы, в шрамы. Боль расходится кругами — ткань облепляет лицо, горло, вжимается в каждую складку.

Кричу. Звук вязнет. Шёлк глотает его — жадно, целиком. Мой голос, тот самый голос, ради которого Владыка Зимы готов остановить войну, бьётся о ткань изнутри и гаснет.

Колени подламываются. Руки на горле. Сквозь ткань мир превращается в мутное пятно — силуэты, свет, тень. Золотой силуэт отца. Он уже отвернулся. Он всегда отворачивается быстро. Палач, которому скучна агония.

Чьи-то руки хватают за плечи. Волокут к лестнице. Камень скребёт колени. Ступени — одна за другой.

Двор.

Свет факелов — размытые пятна. Силуэты солдат. Запах крови и мокрого камня.

Меня ставят на ноги. Кто-то одёргивает подол. Кто-то поправляет вуаль.

Где-то там, за пеленой шёлка и крови, за факелами, за строем солдат — стоит мой будущий муж.

Чужие руки направляют.

Шаг. Ещё. Ещё.

Он ждёт.

Меня ставят перед ним.

Молчание.

Он разглядывает меня сквозь мою новую кожу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Знакомство с героями!

Дорогие читатели!

Предлагаю немного познакомиться с нашими героями. Всех секретов пока не будем раскрывать, заглянем лишь совсем немного.

Это КАЙРЕН — Владыка Зимнего Двора

Суровый, непреклонный, циничный. Презирает иллюзии, слабость и ложь Летнего Двора. Он — хищник, привыкший доминировать. Однако, вовсе не лишён коварства фэйри.

В его груди сидит «Ледяной Шип» — древняя магия, которая вымораживает его эмоции и медленно превращает в бездушного монстра (Мор-Сида).

Кайрен Ослеплен фэйрскими предрассудками и не терпит ни малейшего уродства.

А это

ЛИРА Рейн — Принцесса Летнего Двора / "Тень"/ Полукровка

Хрупкая на вид, но с сильным стержнем. Половина её лица изуродована жуткими шрамами (магической печатью отца — это не навсегда).

Страстная, гордая, стойкая. Годы унижений и физических наказаний от отца научили её терпеть боль молча и скрывать эмоции.

Внутри Лиры заперто «Дикое Плетение». Она нестабильна и отзывается на её страх и гнев.

Лира обладает чудесной способностью — её магическая песня умеет исцелять.

Именно услышав её волшебный голос, Кайрен захотел Лиру себе.

Наших героев ждёт долгий путь и много трудностей. Жизнь героини в замке вовсе не будет простой.

Но в конце нас неизбежно ждёт Хэппи Энд

Не забывайте подписываться на автора, чтобы не пропустить новости:

Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять:

Заранее благодарю за ваши звёздочки и комментариии!

Очень скоро выйдет следующая глава и тогда мы узнаем, как отреагировал Кайрен на недостаток Лиры.

Приятного чтения!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Владыка пахнет зимой.

Зимой и кровью — чужой, засохшей на латной перчатке. Запах проникает сквозь шёлк, вплавленный в лицо, и оседает на языке. Горький. Как первый мороз поверх гнилых листьев.

Он огромный. Не просто высокий — он занимает пространство целиком, как стена, как оползень, как неизбежность.

Его шаг. Земля под подошвой хрустит. Я слышу, как трескается лёд, ползущий от него по камню. Лужа крови у моих ног застывает бурой коркой. Грязь белеет.

Ещё шаг.

Ветер рвёт подол платья. Треплет волосы, лезет под ворот. Холод наотмашь бьёт по голым рукам. Солдаты — его солдаты — переступают с ноги на ногу. Кто-то кашляет в кулак.

Кайрен останавливается. Поднимает руку.

Ветер стихает.

Мы вдвоём как будто в коконе из холода и тишины.

Пальцы леденеют. Колени дрожат. Шёлк на лице пульсирует в такт сердцу, жарко и жадно.

Владыка Зимы наклоняется.

Запах ближе.

Латная перчатка тянется к краю вуали.

Пальцы касаются ткани. Ещё мгновение — и он увидит.

— Владыка.

Голос отца. Мёд, который обжигает.

Пальцы Кайрена замирают у моей скулы.

Кокон рушится.

— Она связана магией крови. — Отец говорит ровно, с почтительным наклоном головы. Я вижу его силуэт сквозь пелену — золотое пятно, безупречная осанка. — Я лично запечатал этот шёлк обетом крови. Если сорвать его до того, как магия брака перекроет мою клятву, ткань врастёт ей в горло и задушит.

Тишина.

Рука Кайрена всё ещё у моего лица. Я чувствую давление — он сжал пальцы. Латная перчатка скрипит.

— Магия крови, — повторяет он. Бас. Голос, от которого вибрирует воздух. — Ты запечатал собственную дочь.

— Так вышло. — Отец склоняет голову чуть ниже.

Красиво. Каждое слово — правда. Фэйри не лгут. Фэйри строят из правды такие лабиринты, что сама ложь заблудилась бы в них и не нашла выхода.

Пальцы Кайрена отдаляются. Я выдыхаю — беззвучно, потому что шёлк глотает всё.

Он близко. Так близко, что я чувствую холод, исходящий от его тела. Живой холод. Он дышит, пульсирует, ползёт по моей коже мурашками.

Владыка смотрит на меня.

А потом — наклоняется.

Латная броня скрипит тихо. Его лицо — на уровне моего. Я знаю, потому что дыхание ложится прямо на шёлк у щеки.

— Я подожду. — Голос падает до шёпота. — Я и так знаю, что ты прекрасна. — Дыхание оседает инеем на шёлке — там, где мои губы. — Та, кому принадлежит такой голос, не может быть ничем, кроме совершенства.

В голосе Владыки Зимы — благоговение. Слово, которое не вяжется с латной бронёй и серебристой кровью на клинке. Но я слышу.

Он берёт мои руки.

Большой палец проходится по костяшкам. Пытается согреть. Думает, что я дрожу от холода.

Я дрожу. От холода — в последнюю очередь.

Его пальцы обхватывают мои запястья. Он подносит мои ладони к нагруднику — туда, где сердце. Прижимает.

Забота. Так вот она какая — из рук того, кто может убить касанием. Бережная, неловкая, похожая на прикосновение зверя, который впервые не кусает.

А я никогда не знала заботы.

Изощрённая пытка.

Потому что он влюблён в призрак. В голос за шёлком. В силуэт. В выдумку, которая рассыплется, стоит ткани упасть.

Я открываю рот. Хочу сказать — не надо, ты ошибся, я не та — но шёлк вминается в губы. Впитывает слова до звука. Вуаль не пропускает ни единой фразы.

— Десять дней, — говорит он.

— Слишком долго, — отвечает отец. — Зачем ждать, Владыка? Ваша армия — здесь. Моя дочь — здесь. Боги смотрят.

Молчание.

Я считаю удары собственного сердца. Двенадцать. Тринадцать. На четырнадцатом Кайрен говорит:

— Здесь?

— На пепелище, которое вы создали. — Голос отца чуть теплеет. Он умеет это. Добавлять тепла, как подливают яд: по капле, незаметно. — Что может быть честнее? Мир, рождённый на месте войны.

Это тоже правда. Отец хочет покончить с этим до рассвета. До того, как Кайрен передумает, или заговорит с кем-то из Летних придворных и узнает правду, которая разрушит всё.

До того, как вуаль упадёт.

— Мне подходит, — говорит Кайрен.

Одно слово — и моя жизнь решена.

***

Расколотая плита посреди двора — бывший алтарь. Сейчас — покрытая сажей каменная глыба с трещиной посередине. Сажу смахнули. Меня поставили перед камнем.

Факелы горят по кругу. Половина — летние, с живым рыжим пламенем. Половина — зимние, с бледным голубоватым огнём, от которого тени ложатся в другую сторону. Два вида света. Два мира, которые перекрывают друг друга и дрожат на стыке.

Кайрен встаёт напротив. Без шлема. Я вижу его сквозь вуаль — размыто, как через мутную воду: скулы, челюсть, тёмные волосы. Глаза. Даже сквозь пелену они слишком яркие. Зимнее небо перед бураном.

Он снимает латную перчатку. Медленно, палец за пальцем. Под бронёй — рука, покрытая тонкой сеткой ледяных прожилок. Они пульсируют — серебро под кожей.

Достаёт клинок. Проводит лезвием по ладони.

Кровь.

Серебристая. Светящаяся. Она падает на расколотый камень, и трещина заполняется изнутри.

Отец берёт мою руку.

Лезвие. Боль. Золотистая кровь выступает на ладони. Отец направляет мою руку над камнем.

Капли падают.

Золото смешивается с серебром.

Камень вздрагивает. Трещина вспыхивает — белая нить, слепящая, как молния, вьётся вверх, обвивает моё запястье. Рвётся к его руке. Находит. Обвивает.

Жжёт.

— Условия, — говорит Кайрен.

Отец выпрямляется.

— Моя дочь клянётся кровью Летнего Двора: быть верной супругой Владыке Зимы. Хранить его очаг. Стоять рядом с его троном. Не поднимать оружие против его народа. Не нарушать мир, скреплённый этим браком.

Нить на моём запястье раскаляется. Магия принимает.

Кайрен произносит свою клятву.

— Я, Кайрен Торн, Владыка Зимы, клянусь кровью: защищать ту, что стала моей. Ни одна рука не коснётся её без расплаты. Ни один голос не оскорбит её безнаказанно. Моя жена. Моя Королева. Моя — до конца времён.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Становится тяжело дышать.

Он клянётся защищать женщину, которую ни разу не видел.

Нить затягивается. Впивается в кожу.

Магия отца слабеет. Шёлк на лице вздрагивает — хватка разжимается. Ткань больше не вплавлена в кожу. Она просто лежит. Просто ткань, которую можно снять.

Я замужем.

За чудовищем, которое поклялось защищать сокровище, не зная, что ларец пуст.

Кайрен протягивает руку. Большой палец ложится на край вуали. Поддевает.

— Теперь, — говорит он, — я хочу увидеть свою прекрасную жену.

Глава 3

Кайрен тянется к краю багрового шелка. Пальцы — голые, без перчаток — скользят по влажной ткани.

Мое тело дергается назад раньше, чем я успеваю подумать. Плечо врезается в чью-то броню.

— Не здесь. — Голос ломается на шепоте. — Пожалуйста.

Я киваю на солдат Зимнего Двора — их дыхание застывает белыми клочьями в воздухе. На алтарь: камень изрезан трещинами, в каждой засохла черная кровь. На отца: золотые доспехи ловят свет факелов, и ржавые блики пляшут на его скулах.

Владыка Зимы сжимает челюсть. Ветер треплет его волосы, бросает пряди на лицо. Он смотрит на мое горло — туда, где бьется жилка. Пальцы на эфесе белеют. Медленно, очень медленно, он кивает.

— Как пожелаешь, моя Королева.

Зимние лорды подходят по одному. Их взгляды режут — тонкие ледяные занозы под кожу. Головы склоняются ровно настолько, чтобы нельзя было придраться. «Поздравляю» звучит как «я тебя не принимаю». Отец стоит у колонны. Не двигается. Только золотые перчатки сжимаются и разжимаются.

Кайрен кладет ладонь мне на поясницу. Даже через пять слоев шелка и меха холод впивается в позвоночник.

Он разворачивает меня и ведёт из зала.

Расколотый двор тянется бесконечно. Плиты под тонкой подошвой. Ступень. Еще одна. Ледяные кристаллы хрустят под ногами.

Я чувствую их взгляды. Зимние лорды не отводят глаз. Их шепот — сухой треск намерзающего льда. «Королева... королева...»

Отец все еще стоит у колонны. Я не оборачиваюсь. Но затылком чую: он смотрит на вуаль. На то, что она скрывает.

Шатёр Владыки вырастает из темноты — полог из сырой шкуры, подбитый инеем. Кайрен откидывает край. Аромат бьёт в лицо: морозная хвоя, влажная кора и сладость. Запах старого леса, который помнит слишком много.

Я переступаю порог.

Внутри тихо. Только треск ледяных свечей да мое рваное дыхание.

Кайрен останавливается напротив. Смотрит сверху вниз. Его пальцы ложатся на край вуали.

Еще миг — и он увидит моё уродство.

Я задерживаю дыхание.

Полог опускается, отсекая нас от остального мира. Стены затянуты плотным сукном. Серебряные руны слабо пульсируют во мраке. Под ногами расстелен длинный белый ворс — шкура Ку-Ши, огромного зимнего зверя. Мои заледеневшие пальцы тонут в густом меху. Становится неожиданно тепло.

Высокое зеркало, покрытое инеем мерцает в углу. Рама сплетена из промерзших ветвей. Я делаю шаг навстречу своему отражению. Силуэт в чужом платье. Кроваво-красная вуаль скрывает лицо.

Теперь ткань можно снять. Пальцы цепляют тяжелый край.

Останавливаюсь.

Опускаю руки. Оседаю на край огромной постели. Темный шелк. Запах сосны.

В золотых залах Летнего Двора часто шептались о Владыке Зимы. Говорили о чудовищном увечье, нанесенном ему в детстве. Жестокость искалечила его восприятие. Любой изъян для него теперь — личное оскорбление. Сигнал об опасности.

Мое лицо станет его главным кошмаром.

Глажу влажную ткань вуали. Под шелком прячется рваный рельеф. Печать Ауриона. Наказание за слезы на публичном приеме десять лет назад.

Меня трясёт. Может быть, получится выиграть время. Темнота скроет шрамы. Слепые руки ничего не поймут.

Но Кайрен приближается.

Темная рубашка расстегнута на груди. Тонкая сеть ледяных прожилок уходит под воротник. Без доспехов он выглядит еще крупнее. Живой хищник.

Встаю. Колени подгибаются.

Он замирает в трех шагах от меня.

В глазах плещется тепло.

Шагает ближе.

Он протягивает ладонь. Пальцы касаются шелка — медленно, почти нежно.

— Наконец-то, — шепчет Кайрен. Голос надломлен, как лед весной. — Я увижу твоё прекрасное лицо.

Красный шелк медленно скользит вверх.

Грудь, шея...

Свет факела падает на открытую кожу.

Я не дышу. Жду удара. Сейчас он увидит: рваную борозду от скулы до подбородка. Золотистое мерцание магической печати — клеймо бракованной вещи.

Его зрачки расширяются. Он видит.

Тепло исчезает из глаз мгновенно.

Лицо Кайрена превращается в гипсовую маску. Губы сжимаются. Зрачки сужаются до острейших игл.

Воздух в шатре стремительно леденеет.

Магические сферы под потолком мигают — раз, другой — и гаснут. Тьма сгущается по углам, выползает к центру.

За спиной раздается тихий треск.

Я оборачиваюсь. Зеркало из инея — единственное украшение шатра — лопается от середины к краям. Трещины разбегаются, как паутина.

Стекло осыпается серебряным дождем. Осколки звенят о пол.

Кайрен разжимает пальцы.

Вуаль падает. Ложится на шкуру Ку-ши.

Перевожу взгляд на мужа.

Владыка Зимы бледен. Ледяная корка стремительно захватывает его предплечья, ползет вверх к локтям, к шее. Он дрожит — впервые с той минуты, как я его увидела.

Изо рта Кайрена вырывается морозный выдох.

— Кто ты такая?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Воздух в шатре трескается. Над головой звенят кристаллы, свисающие с каркаса, лопаются по одному, осыпаются на ворс.

Делаю шаг назад. Шкура Ку-Ши проседает под пяткой.

— Я… — Горло сводит. Звук застревает между рёбер. — Я…

Холод приходит волной.

Шип. Я читала про него в запретной библиотеке отца. Три месяца назад. Тогда я ещё не знала, что буду стоять напротив его носителя.

Кайрен не двигается. Только дышит. Каждый выдох — белое облачко, которое не тает, а оседает инеем мне на плечи.

Печать на щеке пульсирует в ответ на его магию. Золотистая боль ползёт по скуле. Будто кто-то заново проводит иглой по старому узору.

— Я твоя жена, — говорю я.

Получается шёпотом. Шёпот — это всё, на что меня хватает.

Зрачок Кайрена сужается до иглы.

— Моя жена — не ты. Ты самозванка!

Ледяная прожилка на его предплечье вспыхивает и гаснет. Вспыхивает и гаснет.

— Владыка…

— Не смей.

Полотнища шатра дёргаются, будто от ветра. Но ветра здесь нет.

Он делает шаг. Я — назад. Ещё шаг. Снова назад. Край постели подрезает колени.

— Ты пела? — спрашивает он.

— Я.

— Тогда спой.

Открываю рот.

Внутри — пусто. Я не могу петь в таком стрессе. Не могу петь, когда вокруг — зло. Дикое Плетение бьётся где-то под рёбрами, но тонко, слабо — как бабочка в кулаке и ничего не может сделать.

Вместо песни — выдох. Сухой. Похожий на треск сломанной ветки.

Лицо Кайрена меняется. Из ярости — во что-то хуже. Я даже не знаю, как это назвать.

— Пойдём, — говорит он.

И берёт меня за запястье.

Рывок.

Ворс уходит из-под ног. Меня несёт за ним — через полог, на холод, в разбитый двор. Подол цепляется за что-то, рвётся. Подо ногами трещит лёд.

— Владыка…

— Молчи.

Рывок. Ещё.

Факелы проносятся мимо размытыми пятнами. Лица солдат — белые точки. Кто-то шарахается. Кто-то замирает с поднятой рукой. Ку-Ши на меховой шкуре плаща одного из лордов поднимает морду и провожает меня красными глазами.

Отец стоит там же, где и был. У колонны.

Свет факела — снизу, и тени лежат у него под скулами длинно, неправильно. Золотые доспехи ловят рыжий блик.

Кайрен разжимает пальцы.

Я падаю на плиту. Локоть впечатывается в лёд. Шёлк платья расползается на колене — слышу, как рвётся. Холод входит в тело, хотя, куда уж больше.

— Аурион Рейн, — рычит Кайрен. — Ты нарушил сделку.

Отец склоняет голову. Ровно настолько, насколько положено равному — и ни на волос ниже.

— Я ничего не нарушал, Владыка.

— Ты обещал мне деву с голосом летнего ветра. Ту, что поёт, как звезда перед рассветом. Лик которой достоин этого голоса.

— Обещал голос, — говорит отец. — Про лик уговора не было.

Кайрен втягивает воздух сквозь зубы. Этот ход он проиграл ещё до того, как сделал.

— Это не она.

Тишина.

Отец поднимает голову. Смотрит на меня. В жидком золоте его глаз я для него — никто. Пятно на плите.

— Ты сомневаешься, Владыка? — спрашивает он мягко.

— Я уверен — это не она. Та, что пела, — само совершенство. Всё — под стать дару. А эта… Ты намеренно подсунул мне свою дочь.

— Если сомневаешься, проверь её песню, — говорит отец.

Это ловушка. Я чую её раньше, чем понимаю: отец подставляет меня, чтобы доказать свою правоту. Фэйри не лгут. Фэйри строят клетки из правды — и ждут, когда жертва войдёт сама.

Кайрен оборачивается ко мне. Наклоняется. Холод идёт от него стеной.

— Спой, — требует он.

Открываю рот.

Печать на щеке раскаляется. Золотистый жар ползёт по языку, по нёбу, забивает горло — будто глотаю расплавленный воск. Но ничего не выходит, когда вокруг такая ненависть. И отец об этом знал.

Плетение внутри сжимается в комок, прячется от холода короля, как зверёк в нору. Страх у меня и страх во мне — два разных страха, и оба душат связки.

— Пой.

Вдох. Грудь пытается раскрыться. Плетение бьётся где-то в самой глубине — слабая пульсация, которую рассыпается, прежде чем доходит до связок.

Звук выходит.

Сорванный. Хриплый. Похожий на всхлип раненного зверя. Ничего общего с тем, что было в башне — тогда я пела для себя, одна, думая, что меня слышат только камни.

Голоса нет.

Кайрен слушает до конца. До последнего надтреснутого звука.

Выпрямляется.

— Самозванка.

Отец улыбается. Одним уголком губ. Этой улыбки я боюсь больше любого крика.

— Владыка, я клянусь честью Летнего Двора: моя дочь пела. Ту самую песню, что ты слышал.

Он разводит руками. Жест сочувствия.

— Голос, — продолжает отец, — дар капризный. Возможно, он покинул её после клятв. Возможно, вернётся. А возможно — нет.

Кайрен смотрит на меня сверху. Я на коленях. Подол — в грязи. Волосы — на лице. Шрам — на виду.

Его кадык дёргается.

Рука идёт к эфесу.

Клинок выходит из ножен плавно, почти без звука. Лезвие серебрится в свете факелов. С него ещё не сошла чужая кровь — тёмные разводы у гарды.

Я не двигаюсь. Смысла нет.

Колени ледяные. Щека горит. В голове одна мысль, дикая, почти смешная: если он меня убьёт здесь, я наконец забуду все кошмары последних лет.

Клинок поднимается.

И замирает.

Брачная нить на запястье Кайрена вспыхивает белым. Она раскаляется — я вижу, как кожа под ней краснеет, как начинает куриться тонкий дымок.

Кайрен шипит сквозь зубы. Втягивает воздух.

Клинок дрожит в руке.

Клятва держит его за запястье крепче любых цепей. Он поклялся защищать меня. Своими словами. Своей кровью.

Убить меня — значит нарушить клятву. А это — преступление.

Лезвие медленно опускается. Нить гаснет. На запястье Владыки остается красный рубец, точно ожог.

Кайрен убирает клинок. Поворачивается к отцу. Вкладывает лезвие в ножны — медленно, палец за пальцем по гарде, — и только тогда поднимает взгляд.

— Хорошо. Я забираю твою дочь. Но не как Королеву.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отец не шевелится. В зале тихо, лишь потрескивают бледные огни в подвесных чашах.

— Я забираю её как пленницу. До тех пор, пока не найду ту, чей голос слышал. — Пауза. — А я найду. И тогда твоя дочь станет нашей служанкой.

Отец кивает. Один короткий жест.

— Воля Владыки.

Ни тени сожаления. Ни взгляда в мою сторону. Он уже списал меня. Не сейчас — десять лет назад, в тот день, когда поставил печать.

Кайрен разворачивается. Щёлкает пальцами.

Чьи-то руки хватают меня под локти. Поднимают. Волокут.

Ноги не слушаются. Мелькают плиты, ледяные кристаллы, чёрные сапоги, белые плащи. Шатёр. Ряды факелов. Ворота.

Карета.

Чёрная. Промёрзшая насквозь — иней на лакированных боках, на колёсах, на дверных петлях. Ни герба. Ни украшений. Глухой ящик для перевозки багажа.

Дверца распахивается. Меня швыряют внутрь.

Падаю на жёсткое сиденье, обитое чёрной кожей. Подол платья задирается — одёргиваю, подбираю под себя ноги. От кожи тянет холодом, будто карета сама производит холод.

Дверца ещё открыта. В проёме виден двор: рыжие факелы, бледные солдаты в шипастых доспехах, золотой силуэт отца вдалеке. Он стоит неподвижно. Не делает шага ко мне.

Появляется Кайрен. Пригибается — низкий потолок заставляет его согнуться. Садится напротив. Ножны задевают мой подол, сдвигают ткань.

Дверца захлопывается.

Внутри темно. Только узкая щель в верхнем углу окна пропускает тусклый свет — начинается метель, и снежинки несутся мимо стекла.

Карета трогается. Колёса хрустят по ледяной крошке. Меня качает влево — плечом касаюсь стены и отдёргиваюсь. Обшивка ледяная.

Поднимаю глаза.

Кайрен смотрит на меня.

В его взгляде больше нет ярости. Только презрение.

— Я не собирался ехать с тобой в одной карете, — говорит он. — У меня свой конь, и я люблю воздух. Но есть вещи, которые тебе нужно усвоить до того, как мы пересечём границу Зимы. И я предпочитаю сказать их один раз.

Ножны стукают о стенку кареты на повороте. Он поправляет их, не глядя.

— Первое. Ты — не моя жена. Клятва связала нас, но связала она только мои руки. В Зимнем Дворе ты будешь названа тем, кто ты есть: заложницей. Ни поклонов. Ни титула. Ни места за моим столом.

Пауза. Он ждёт — не возражу ли. Я молчу. За окном метель набирает силу.

— Второе. Ты не заговоришь со мной без разрешения. Не посмотришь в глаза. Не подойдёшь ближе, чем на десять шагов, если я сам не позову.

Он наклоняется чуть вперёд. Холод идёт волной — у меня перехватывает горло.

— Третье. Если я узнаю, что ты как-то навредила той, чей голос я слышал, — ты пожалеешь о своём рождении.

Выпрямляется. Откидывается на спинку. Ножны больше не стучат — карета выехала на ровную дорогу.

— Десять дней пути. Советую не открывать рта. Твой голос мне неинтересен. Твоё лицо — тем более.

Кайрен кивает на окно:

— Смотри туда.

Я поворачиваю голову. В узкой щели — темнота и косые ленты снега. Деревья мелькают рваными обрывками. Дорога уходит в лес — в настоящий Зимний лес, где на ветках висят сосульки толщиной с моё запястье.

И там, между стволами, бегут тени.

Сначала я думаю — показалось. Глаза устали от темноты и метели.

Но одна тень равняется с каретой.

Зверь огромный — выше кареты. Лапы уходят в сугроб по грудь, но он бежит легко, бесшумно, вровень с колёсами. Шерсть белая с чёрным подпалом. Пасть приоткрыта, из неё валит пар. Глаза — красные. Они горят сами по себе, два угля в темноте.

Ку-Ши поворачивает морду к окну. Смотрит на меня через стекло. Долго, внимательно — так смотрят на того, кого уже пометили.

За ним бежит второй. Третий. Целая стая рядом с каретой. Метель расступается перед ними, не касается их спин.

Я отрываю взгляд от окна.

Кайрен не смотрит на зверей. Он смотрит на меня. И в углу его рта — тень того, что я не сразу узнаю.

Улыбка.

— Они проголодались, — говорит Владыка Зимы. — Я давно их не кормил.

Глава 5

Самый крупный Ку-Ши бежит вровень с окном. Морда — в локте от стекла. Пар из пасти оседает на кварце снаружи — белый, густой, перебивает метель. Красный глаз смотрит. Не моргает. Я отворачиваюсь — глаз провожает движение.

— Они чувствуют страх, — голос Кайрена ровный.

Поднимаю взгляд. Зря.

Он сидит напротив, привалившись плечом к обшивке. Рука на эфесе. Колено вытянуто почти к моему подолу.

— Чем сильнее страх, тем громче они скулят. Слышишь?

Прислушиваюсь — не из послушания. От страха.

Скулят. Тонко. Высоко.

Глотаю. Горло — рваная рана.

Печать на щеке тлеет. Чужая магия совсем рядом — она царапает меня изнутри, проводит иглой по золотистому узору. Пальцы коченеют, хотя в карете не холоднее, чем в моих покоях зимой. Холод идёт от Кайрена.

Смотрю на его шею.

Над воротником — серебристая прожилка. Тонкая, как трещинка в фарфоре. Пока я смотрю, она пульсирует. Раз. Два. Уползает за ключицу.

Ему больно.

Линия челюсти чуть жёстче, чем минуту назад.

Поворачиваю голову обратно к окну. Ку-Ши всё ещё там. Скулит.

— Скажи мне, самозванка, — произносит Кайрен, — у тебя есть имя?

Что-то внутри сжимается.

Он не знает.

Стоял напротив меня у алтаря. Резал ладонь. Произносил клятвы —

моя жена, моя Королева, моя до конца времён

. Кровь смешивалась с моей в трещине камня.

И не знал, как меня зовут.

Отец не назвал. Кайрен не спросил.

Поднимаю на него взгляд. Он смотрит так, будто спрашивают кличку собаки, которую завтра придётся утопить.

Открываю рот. Горло першит. Сглатываю.

— Лира.

Хрип. Не голос — обломок голоса.

Кайрен пробует имя на языке. Отбрасывает.

— Лира. Есть ли у тебя сёстры, Лира?

Я молчу.

— Кузины? Тётки? Племянницы? Любая родственница женского пола, которую твой отец прячет под замком, чтобы пристроить свою дочь вместо неё?

Молчу.

— Молчание — тоже ответ. — Он чуть наклоняется вперёд. Серебристая прожилка над воротником пульсирует чаще. — И эта бедняжка поёт. Я найду её. Не сомневайся.

Хочу сказать — это я.

Я единственная, кто пел в той башне. Потому что меня заперли там одну. Потому что плетение рвёт связки от злого взгляда.

Посмотри на меня без презрения. И я докажу.

Но я молчу. Сорванное горло саднит от одной мысли о звуке.

Кайрен откидывается обратно. Складывает руки на груди. Латные перчатки поскрипывают.

— В Зимнем Дворе у нас будет много времени, — говорит он. — И способов.

Карета подскакивает.

Меня бросает вперёд. Не успеваю выставить руки — падаю ему на колени. Ладонь впечатывается в латный нагрудник. Холод бьёт сквозь кожу раньше боли — острый. Щека утыкается в что-то твёрдое — рукоять меча, наверное. Запах хвои бьёт в нос.

Он отстраняет меня. Одной рукой. За плечо.

Возвращает на моё сиденье.

— Не прикасайся ко мне, — смотрит враждебно.

— Простите меня, — выдыхаю.

— И не разговаривай со мной без разрешения.

Выпрямляю спину, плечи сведены. Так сидела в детстве, когда отец обедал.

Удар приходит со стороны Кайрена.

Что-то врезается в карету сбоку — туда, где его плечо. Дерево хрустит, обшивка проминается, я вижу, как лак идёт трещиной. Кайрена бросает на меня — латная грудь обрушивается на колени, эфес меча впивается в бедро. Кричу. Звук гаснет в неразберихе.

Карета валится набок.

Мир переворачивается — потолок становится стенкой, окно уходит вверх. Ку-Ши воют где-то снаружи, теперь не скулят — воют, и в их вое нет ничего от собак.

Кварц лопается. Осколки сыплются дождём — на лицо, в волосы, за ворот.

Карета катится. Меня бьёт о потолок, который теперь пол, о стенку, которая теперь потолок, о Кайрена, который теперь — везде. Латная броня, скрип, запах хвои.

Останавливаемся.

Темно.

Дышу. Кашель. Что-то тёплое стекает по виску — не разбираюсь, кровь или слёзы.

Кайрен надо мной. Я лежу на спине, осколки кварца впиваются в лопатку. Кайрен упирается рукой в обшивку у моей головы. Латная перчатка прямо у виска.

В темноте — серебристые прожилки на его шее светятся.

— Жива? — хрипит он.

Киваю.

Снаружи — рёв. Не вой Ку-Ши. Что-то другое. Низкое и утробное.

Кайрен поворачивает голову. В разбитом окне — теперь над нами — мелькает силуэт. Большой. Слишком большой. Когтистая лапа просовывается внутрь — белая, в трещинах, как старый лёд. Дотягивается до моего плеча. Коготь цепляет ткань.

Кайрен делает движение. Я не успеваю понять — клинок выходит из ножен, идёт вверх, входит в лапу, выходит. Всё в один вдох.

Лапа дёргается. Тварь воет.

Рык. Ку-Ши прыгает на тварь сверху. Я вижу из-под разбитой крыши — белая шерсть, чёрные пятна, разверстая пасть. Зубы смыкаются на загривке. Второй пёс хватает за заднюю лапу, тянет. Третий — за бок.

Они уносят её втроём вверх по склону.

А дальше — тишина.

— Вылезай, — командует Кайрен.

Перекатывается, пинком вышибает то, что осталось от двери. Свет — серый, метельный — заливает разбитую коробку кареты. Я вижу его кровь на полу. Серебристая, как у всех чистокровных Зимы. Он не показывает, что ранен.

Хватает меня за запястье. Тащит.

Снег. По колено. Подол путается в ногах. Падаю — он рывком ставит меня на ноги. Не отпускает.

Овраг.

Мы внизу, склон уходит далеко вверх. Оттуда — лязг металла.

Прислушиваюсь. Металл о металл. Короткий, рваный ритм — два удара, пауза, три удара. Чей-то окрик — слов не разобрать. Ржание. Снова лязг. Чей-то крик — оборванный на середине.

Бой.

Кто с кем — не видно. Склон закрывает.

И тут — движение справа.

Из-за поваленной сосны выползает тварь.

Узкое тело. Длинное, как у ящерицы, но покрыто ледяной коркой — шкура, наросшая льдом, или лёд, наросший на шкуру, не разобрать. Шесть лап. Морда без глаз. Только пасть — и пасть открыта, и оттуда идёт пар.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ползёт на запах.

Ползун.

Отбился от стаи.

Я читала о них в запретной библиотеке отца. Слепые твари Пустошей, которые идут на свежую кровь и на магию. Их находят там, где трещина в земле выпустила древнюю силу — и они стерегут эти трещины, как псы.

Кайрен уже движется.

Встаёт между мной и тварью. Клинок выходит из ножен на ходу. Снег скрипит под сапогами — раз, два, три шага. Тварь поднимает безглазую морду на звук.

— Не двигайся, — бросает он через плечо.

Ползун кидается.

Низко, по снегу. Кайрен встречает — клинок сверху вниз. Лезвие входит. Выходит чёрным.

Тварь не падает.

Лёд на шкуре стягивается вокруг раны. Слепая морда поднимается. Ловит запах.

Находит.

Огибает Кайрена. Шесть лап работают слаженно, тело скользит по насту.

Кайрен делает шаг наперерез.

Тварь сбивает его с ног лапой.

Кайрен валится в снег.

Между мной и пастью — пустота.

Глава 6

Открываю рот, чтобы крикнуть — горло отказывает. Хрип.

Кайрен оборачивается.

Передняя лапа уже тянется. Когти идут к моему лицу.

Кайрен дёргает меня за запястье — швыряет за себя — и встаёт на моё место. Плечом вперёд.

Когти входят в латную броню. Скрежет — и лапа вязнет, застревает между пластинами. Серебристые прожилки на его шее вспыхивают разом — все, целой сетью. Брачная нить на левом запястье — белая, раскалённая. Рукав куртки тлеет.

Он рычит. Не от боли — от ярости. Проворачивает плечо, насаживая тварь глубже на собственную броню, и второй рукой бьёт клинком в пасть.

Тварь оседает.

Тишина. Только гвардия наверху добивает оставшихся тварей.

Кайрен стоит спиной ко мне. Дышит тяжело. Из-под наплечника, где когти прошли, течёт серебро. Густое. Маслянистое. С чёрными прожилками.

Яд.

Он оборачивается. Открывает рот — сказать что-то.

Глаза закатываются. Колени подгибаются.

Падает в снег лицом вниз.

— Шатёр. Быстро.

Голос лорда — того, у кого Ку-Ши на плаще. Я узнаю плащ, но не лицо. Лиц я вообще не различаю — белые пятна, мечутся вокруг тела моего мужа, поднимают, несут.

Меня хватают за локоть. Тащат.

Шатёр ставят прямо здесь, на проплешине между деревьями. Чёрное сукно, серебряные руны вспыхивают, едва ткань касается снега. Внутри — постель из шкур, котёл, травы.

Кайрена кладут на шкуры. Срывают наплечник. Камзол под ним — в серебряных разводах. Лекарь — старуха с белыми косами — режет ткань ножом. Три глубокие борозды. Из них пузырится серебро с чёрной пеной.

— Яд глубоко, — шипит старуха. — Не вытащу. Шип не пропустит травы.

Лорд с Ку-Ши на плаще ругается. Слово незнакомое. Звучит как треск.

— Замёрзнет изнутри, — продолжает старуха. — Шип уже идёт к сердцу.

Все замолкают.

Тихий хруст внутри Кайрена. Будто кто-то шагает по тонкому льду.

Кожа на его шее белеет. Серебристые прожилки расходятся под ней паутиной, до подбородка, до висков. Иней оседает на ресницах. Выдохи частые, рваные — каждый выталкивает облачко пара.

Я стою на коленях рядом. Шкура подо мной леденеет. Отползаю. Холод ползёт от него во все стороны.

Это я виновата. Он спасал меня.

— Господин умрёт к утру, — говорит старуха. — И всё в этом шатре умрёт с ним.

Лорд бьёт кулаком в столб. Столб трещит.

— Делай хоть что-нибудь!

— Я делаю. Пою отвары. Шип их пьёт, как воду. Ему нужно другое.

— Что?

Старуха смотрит на меня. Долго. Глаза белые — слепые. Но смотрят так, будто видят насквозь.

— Ему нужно тепло, которому он поверит, — говорит она.

Все молчат.

Старуха поднимается первой. Собирает склянки. Не торопится, но она уже всё решила.

— Все — наружу, — приказывает лорд.

Он садится у изголовья, держит Кайрена за плечо, говорит ему что-то на ухо — я не разбираю.

Потом встаёт. Смотрит на Кайрена ещё секунду. Выходит.

Меня выводят под локоть. Полог закрывается.

Снаружи — тишина. Потом голос лорда в плаще с Ку-ши — распоряжения. Кто-то переспрашивает. Другие уходят. Свет в шатре гасят. Только очаг оставляют. Чтобы Кайрен не в холоде умирал.

Лагерь затихает.

Я сижу у костра. Колени к груди. Шёлк подола примерзает к меху. Слушаю, как тишина внутри шатра делается всё плотнее.

Никто не смотрит.

Поднимаюсь. Полог тяжёлый, обледеневший. Протискиваюсь внутрь.

Очаг ещё горит. Красные тени ходят по стенам. Кайрен лежит на шкурах — неподвижный. Серебристые прожилки на шее потемнели. Пар изо рта — едва заметный. Редкий.

Остаёмся вдвоём.

Он не дышит. Дышит. Не дышит. Вдох — раз в десять ударов моего сердца. Лицо — белая маска. Иней на бровях. Губы синие.

Я не хочу, чтобы он умирал.

Это не страх за него. Я повторяю себе — не страх. Я даже не успела к нему привыкнуть.

Подползаю ближе. Шкура трещит подо мной — лёд.

Его рука лежит на груди. Серебристые прожилки доползли до тыльной стороны ладони — я вижу их сверху, каждую. Тонкая работа. Будто кто-то прорисовал тушью каждый разветвляющийся сосуд.

Кладу свою руку рядом. Не касаюсь. Просто рядом.

Думаю про башню.

Про то, как пела для себя — потому что больше не для кого было. Как голос лился в пустоту, и пустота возвращала его обратно, и это было единственное место в моей жизни, где меня не били.

Открываю рот.

Горло — рана. Хрип.

Закрываю.

Серебристая прожилка на его виске пульсирует.

Снаружи тихо.

Открываю снова.

Звук выходит — надломленный, шершавый, ничего общего с тем, что было в башне. Будто пою сквозь песок.

Пробую ещё. И ещё. И ещё.

Плетение внутри откликается — тоненько, как стебелёк в трещине. Оно боится. Я тоже. Но Кайрен не двигается, не может приказать замолчать, и плетение это понимает.

Хруст внутри Кайрена стихает.

Серебристые прожилки на его щеке темнеют. Бледнеют.

Иней с бровей опадает.

Вдох. Глубже.

Пою в полную силу.

Старая колыбельная Летнего Двора — та, что напевала нянька, пока её не казнили за то, что жалела бракованную полукровку. В ней нет слов — только звук. Поэтому она и шла из меня, когда всё остальное запрещали.

Пою.

Кайрен поворачивает голову на звук. Глаза закрыты.

Губы шевелятся.

— Ты пришла, — выдыхает он. Голос — изнутри льда. — Я знал… знал, что придёшь.

Он не видит меня. Но рука тянется точно в мою сторону.

Замираю.

— Не уходи. — В его голосе нет ни презрения, ни ярости. Впервые. — Не уходи. Прошу.

Владыка Зимы просит.

Пою тише. Боюсь, что услышат.

Серебристые прожилки на его пальцах гаснут. Пальцы находят моё запястье. Сжимают.

Он тянет меня на себя. Я подаюсь. Колени скользят по шкуре. Ближе. Ещё ближе.

Его рука переходит с запястья на локоть. С локтя — на плечо. Притягивает. Я ложусь рядом — на бок, лицом к нему. Шкуры пахнут хвоей и серебром.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кайрен поворачивается — всем телом, подминает меня под себя. Прижимается. Лоб утыкается мне в ключицу. Рука обхватывает за талию — крепко, жадно, будто я — единственное, в чём он нуждается.

Он дышит мне в шею. Часто. Жарко. Там, где минуту назад был иней — теперь жар. Кожа горит.

Пою. Но голос уже не слушается — дрожит, ломается на каждой ноте.

Губы касаются ключицы. Потом — выше. Шея. Подбородок. Щека.

Я перестаю петь.

Его губы находят мои. Сухие. Горячие. Треснувшие. Он целует так, будто пьёт — долго и жадно. Пальцы на талии сжимаются. Я чувствую каждый. Пять точек давления сквозь шёлк.

У меня нет воздуха. Нет мыслей. Только его губы, руки и дыхание — рваное, горячее, живое.

Он отрывается. Выдыхает мне в губы — одно слово. Я не слышу какое. Может, имя?

Утыкается лицом мне в шею. Рука не отпускает.

Дыхание выравнивается. Медленнее. Ровнее. Ещё ровнее.

Засыпает.

Я — нет.

Сердце колотится так, будто бежала. Не бежала — лежала, но тело не знает разницы. Губы горят. Кожа на шее горит — там, где он прошёлся губами. Я чувствую каждую точку, которой он касался, будто оставил ожоги.

Со мной такого не было. Никогда. Ни в башне, ни после. Меня не целовали. Меня вообще не трогали — так. Так, будто я нужна.

Пытаюсь дышать ровнее. Не получается. Выдох рвётся на середине. Ещё раз. Ещё.

Считаю его вдохи. Один. Два. Три. Ровные. Живые.

Осторожная мысль приходит тихо. Может быть — может быть — наступит утро, и он в нём будет. И всё у нас будет хорошо.

Иней на шкурах вокруг нас тает. Капли собираются в ложбинках меха. Очаг трещит.

Я лежу. Не двигаюсь. Его сердце стучит мне в рёбра — ровно, тяжело, упрямо.

Живой.

***

Старуха возвращается под утро.

Замирает в проёме. Слепые глаза — на меня. На его руку поверх моей. На его лицо, с которого сошёл иней. Слушает дыхание. Ровное.

Долго молчит.

Отворачивается и выходит.

Снаружи слышу, как она говорит кому-то: «Шип отступил. Сам. Иногда так бывает». Голос ровный. Она видит больше, чем все зрячие в этом лагере. Но умеет не видеть, когда нужно.

Осторожно высвобождаю руку из-под его пальцев. Он не просыпается.

Отползаю в угол.

Жду.

Кайрен открывает глаза на рассвете.

Серый свет сочится сквозь щель в пологе. Очаг ещё горит.

Он медленно садится. Прижимает ладонь к плечу — замирает. Ждёт боли, но боль не приходит. Серебристых прожилок на шее почти нет.

Я на ногах раньше, чем успеваю подумать. Колени затекли — не чувствую. Делаю шаг. Ещё один.

Он поворачивает голову.

Останавливаюсь.

Его глаза — ясные. Он смотрит на меня.

Молчит.

Я тоже молчу. Стою в трёх шагах. Жду. Внутри всё сжимается — рёбра, горло, плетение. Сейчас он скажет — убирайся. Или не скажет. И примет меня…

Он смотрит. Долго. На моё лицо. На руки. На подол, примёрзший к шкуре.

Я жду.

Глава 7

Презрение возвращается мгновенно.

Будто и не уходило. Будто не было руки на моём запястье, губ на моей шее, шёпота «не уходи». Будто всё это мне приснилось.

Кайрен садится на шкурах. Щурится на серый свет, сочащийся сквозь полог. Прижимает ладонь к плечу — туда, где вчера чернела рана. Ждёт боли.

Боль не приходит.

Он опускает руку. Смотрит на пальцы. Серебристых прожилок почти нет — бледные тени под кожей, и те уходят, пока я смотрю.

Кайрен поворачивает голову.

Видит меня.

Я стою в трёх шагах. Платье измято, подол в инее. Шрамы — тоже.

— Ты, — говорит он. — Здесь.

Голос ровный. Низкий.

— Кто пел ночью?

Открываю рот.

— Я…

Хрип. Тот же, что вчера. Рваный обломок голоса под его взглядом.

Кайрен долго смотрит на меня.

— Лжёшь.

— Я пела. Это была я…

— Тогда повтори.

Открываю рот. Плетение сворачивается в комок — там, глубоко, под рёбрами, где живёт звук. Взгляд Кайрена — ледяная игла. Плетение прячется от неё, забивается в дальний угол, как зверёк, учуявший хищника.

Из горла — воздух. Шипение. Сухой скрежет.

Снова.

Хрип.

Кайрен отворачивается раньше, чем я заканчиваю попытку.

— Орин!

Полог откидывается. Лорд с Ку-Ши на плаще входит — и замирает. Взгляд скользит по Кайрену: сидит, говорит, глаза ясные. Вчера в этих глазах плавал жар. Орин сглатывает. Кадык дёргается. Он склоняет голову — ниже, чем требует протокол.

— Владыка...

Голос садится на последнем слоге.

— Кто ночью приходил в шатёр?

Орин выпрямляется.

— Я никого не видел, владыка.

— Женщина пела надо мной. От неё пахло летом.

Орин молчит. Кайрен тоже.

Летом. Он сказал — летом. Плетение внутри меня вздрагивает, будто его окликнули по имени. Это я пахну летом. Это моё тепло он чувствовал сквозь жар и бред. А сейчас смотрит на меня — и видит пустое место.

Кайрен встаёт. Шатается — едва заметно, но я вижу, как пальцы впиваются в столб. Орин подаётся вперёд. Кайрен останавливает его взглядом.

— Она приходила ко мне, — говорит Владыка Зимы. — Приходила и пела. Вырвала меня из лап смерти. — Его глаза находят меня. — А ты… Что ты с ней сделала?

— Я…

— Прогнала. Или запугала. Или… — Скулы каменеют. — Неважно. Рано или поздно я найду её.

Оборачивается к Орину.

— Накрой ей лицо. Тряпкой, которой чистишь клинки.

Орин моргает.

— Владыка…

— Пусть привыкает.

Орин косится на меня. Достаёт из угла серую ветошь — масляные разводы, запах клинковой стали. Подходит.

— Госпожа…

— У неё нет больше имени.

Я вздрагиваю, и плетение внутри сжимается — резко, больно, будто кто-то стянул его узлом. Во рту привкус инея. Здесь слово Владыки — закон. И все вынуждены подчиниться.

Орин накидывает ветошь мне на голову. Масло, сталь, пыль.

Плетение замирает.

Мир гаснет.

— Сажай в карету. Я еду верхом.

— Карета разбита, владыка. Остались только верховые.

Несколько мгновений тишины.

— Ко мне в седло, — рычит Кайрен. — И накрой плащом. Полностью.

Меня ведут наружу. Свет режет даже сквозь слой глязной ткани. Потом — запах лошади, скрип кожи, чужие руки подсаживают. Седло жёсткое. Спина Кайрена — прямо передо мной, близко, и от неё тянет холодом. Зимний Владыка. Даже жар болезни его согреть не смог.

Плащ накрывает меня с головой. Второй слой темноты поверх первого.

Лошадь трогается.

— Держись, — бросает Кайрен. Голос — через зубы, будто даже говорить со мной ему больно.

Я хватаюсь за край седла. Не за него. Скорее умру, чем обхвачу его за пояс.

Он это чувствует. Коротко дёргает поводья — лошадь ускоряет шаг, и меня бросает вперёд. Грудью — в его спину.

Холод.

Такой, что зубы сводит.

Кайрен резко меня отталкивает.

— Держись крепче, — выплёвывает он.

Сердце замирает. Плетение под рёбрами вспыхивает, рвётся вверх — я давлю его обратно. Вжимаю в самое дно.

Дальше едем молча. Лес сгущается. Ветви смыкаются над тропой — скребут по плащу. Холод ползёт от его спины, обвивает мне руки, забирается под ткань. Плетение внутри тлеет еле-еле. Едва хватает, чтобы пальцы не посинели.

— Слезай.

Лошадь ещё движется. Я не успеваю спросить — он толкает меня в сугроб. Мёрзлая хвоя впивается сквозь платье.

— Дорогу найдёшь. Следуй за колонной.

Копыта уходят вперёд. Глухой стук по промёрзшей земле. Тише. Тише.

Тишина.

Сижу на земле. Плащ сполз, ветошь сбилась — один глаз видит. Лес. Серый. Изморозь на стволах, бледное небо между ветвей. Колонна растянулась далеко впереди — фигуры, лошади, собаки. Меня среди них нет.

Встаю. Колено горит. Ладони содраны — мелкие бусины крови на розовой коже.

Иду, прихрамывая на левую ногу.

Мёрзлая земля жжёт сквозь тонкие подошвы. Каждый шаг — хруст. Каждый выдох — облачко пара, единственное тепло, что у меня осталось.

И пока я иду, мысль приходит сама. Тихая, но такая ясная. Такая простая, что странно — почему только сейчас.

Зачем?

Зачем я пела над ним всю ночь? Зачем выжигала плетение до углей, чтобы вытянуть жар из его крови? Он умирал — и я спасла его. А он швырнул мне на голову тряпку.

Впереди мелькает хвост колонны — далёкий и равнодушный.

Должна ли я что-то доказывать тому, кто лишил меня имени в собственном шатре?

Ответа пока нет. Но сил становится больше.

Иду быстрее.

Колонна тает за поворотом. Потом исчезает. Лес смыкается — ели, камни, мёрзлая колея. Тропа идёт вверх. С каждым шагом воздух холоднее и суше. Летний Двор остался далеко внизу, за перевалами, за лесами, за всем, что пахло теплом. Здесь пахнет только зимой.

Иду. Останавливаюсь дважды — напиться из обледенелого ручья. Ладони горят. Колено распухло, при каждом шаге — белая вспышка боли. Подол платья давно оборван.

Наконец, тропа выходит из леса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мост.

Слышу раньше, чем вижу: ветер гудит в цепях. Следы копыт на досках, свежий навоз, колея от повозок. Всё, что осталось колонны.

Ступаю на мост. Доски гудят под ногами. Подошвы стёрты — чувствую каждую щель, каждый гвоздь. Ветер бьёт снизу вверх, в лицо, сквозь ветошь. Пропасть. Пахнет льдом и камнем.

Перила обледенели. Держусь одной рукой.

К счастью, ворота открыты, и я вхожу.

Зимний Двор.

Чёрный камень. Стены уходят вверх — запрокидываю голову, но вижу только камень и камень, и ещё камень. Башни теряются в облаках. На карнизах — фигуры. Каменные звери с человеческими лицами. Один смотрит вниз — прямо на меня. Рот приоткрыт. В пасти — сосулька.

Воздух другой. В Летнем Дворе пахло нагретым камнем, полуденной пылью, цветами, которые отец разводил для красоты и ядов. Здесь — только холод. Холод и хвоя.

Магия сочится из стен, из каждой трещины, из-под каждой плиты. Моя печать на щеке откликается — золотистая пульсация. Чужое прикасается к чужому.

Двор — огромный. Чёрный гранит под ногами, между плитами — прожилки льда. Лёд живой: он пульсирует, будто дышит. Бледно-голубые факелы горят в железных скобах вдоль стен. Тени от них ложатся в другую сторону, чем в Летнем Дворе. Здесь даже свет ведёт себя иначе.

Жителей мало. Колонна разошлась — лошадей увели, повозки разгружают. Все оборачиваются на меня.

Я знаю, что они видят. Измятое платье. Подол в грязи и хвое. Содранные ладони. Ветошь на голове. Летняя принцесса, пришедшая пешком.

Через минуту появляется Орин. Быстрый шаг, сжатые губы. Он смотрит на мои ноги в крови, и на секунду его лицо теряет обычное выражение. Там появляется беспокойство.

— Идёмте, прошу вас.

Ведёт через двор. Мимо замёрзшего фонтана — олень, изо рта лёд.

На пороге дворца останавливается. Говорит — тихо:

— Вас поселят в восточном крыле.

Орин кивает кому-то из фэйри. Тот ведёт меня дальше. Большая гостиная, арка, коридор. Ещё один. Факелов всё меньше. После последнего поворота — ни одного.

Провожатый зажигает огарок. Дверь — чёрное дерево, ржавые петли, иней на замочной скважине. Ключ поворачивается с трудом.

— Одеяло принесу, — говорит он. Ему неловко.

Вхожу.

Каменные стены. Низкий потолок. Пол в инее. Лежанка — голые доски. Окно — бойница, забитая льдом.

Провожатый ставит огарок на выступ. Выходит.

Тишина.

Сажусь на лежанку.

Оглядываю комнату. Узор из инея ползёт по камню — серебристый, тонкий. Здесь красиво. По-зимнему красиво. Той красотой, от которой обычные люди умирают.

Огарок оплывает. Тени на стенах меняют форму.

Одна тень — чужая.

Замираю.

Из угла, где тьма гуще всего, выступает силуэт. Высокий. Вытянутый, будто тень отделилась от стены и решила примерить тело. Плечи, руки, длинные пальцы. Лицо белое, острое. Глаза тёмные, с серебристой искрой в глубине зрачка. Зимние — но не как у Кайрена. Без льда. В них любопытство. Голодное и ленивое разом.

Гость улыбается одним уголком рта.

— Ну здравствуй. — Голос тихий, бархатный. — Маленькая летняя принцесса.

Поднимаюсь.

— Кто ты?

Глава 8

Незнакомец наклоняет голову. Разглядывает: ветошь на голове, платье, руки. Задерживается на руках. На пальцах, где ещё видны следы плетения — тонкие дорожки, золотистые, как трещины на старом фарфоре.

— Правильнее спросить — кто ты, — говорит он. — Но я и так знаю. Полукровка с Диким Плетением. Дочь, которую Аурион прятал. Голос, из-за которого мой кузен потерял голову. — Пауза. — И рассудок.

Кузен.

Он — кузен Кайрена.

Делает шаг ближе. Огарок освещает его лицо — и я вижу: похож. Та же линия челюсти. Те же скулы. Но мягче. Острее. Как если бы Кайрена нарисовали пером, а этого выцарапали иглой.

— Меня зовут Дэвиан, — говорит он. — Дэвиан Торн. И я ждал тебя, Лира.

Он знает моё имя.

— Откуда ты…

— О, я знаю мно-о-огое. Например, как ты пела в башне — и Кайрен услышал. Как отец твой выторговал тебя за перемирие, словно племенную кобылу. Как вуаль прятала шрамы — пока мой дражайший кузен не сорвал её и не вспыхнул такой яростью, что свечи во всём Дворе затрепетали. — Загибает пальцы. Медленно. С наслаждением. Каждый факт — палец, каждый палец. — А ещё, душа моя, кто-то пел этой ночью. У шатра, где умирал Владыка. И Шип —

Шип

, представь себе — отступил.

Последний палец складывается с ледяным щелчком.

— И самое забавное, — продолжает Дэвиан, — Кайрен клянётся всеми звёздами Зимнего Двора, что пела — не ты.

Молчу.

Дэвиан улыбается шире.

— А я, — добавляет он почти ласково, — я уверен. Это была ты.

Огарок шипит. Фитиль тонет в воске. Свет дрожит — будто ему тоже не по себе в одной комнате с этим существом.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю.

Он отступает на шаг. Прислоняется к стене. Скрещивает руки. Поза ленивая, расслабленная, даже скучающая. Но глаза — живые. Они следят за каждым моим вдохом.

— Я хочу посмотреть, — говорит Дэвиан. — Что будет дальше.

— Посмотреть?

— Мой кузен ищет призрак, душа моя. Совершенство, которое существует лишь в его собственной голове — отшлифованное, отполированное и безупречное. А совершенство стоит перед ним — в грязном платье, со шрамами, с голосом, который боится его взгляда. — Чуть наклоняется вперёд. Тени на стене вытягиваются вслед за ним. — Это забавно. В каком-то мрачном смысле.

— Мне не до забав.

— Конечно. Для начала тебе надо выжить.

Голос его меняется. Бархат остаётся, но под ним вдруг проступает сталь. Холодная и очень острая.

— Восточное крыло, Лира. Ни очага, ни еды, ни слуги, который вспомнит твоё имя. Кайрен забудет о тебе к рассвету — у него Шип, война, грызущиеся за власть советники, и навязчивая идея отыскать свою певунью. Ты сгинешь здесь. Тихо. Как гаснет свеча, которую никто не подумал заслонить от сквозняка.

Огарок чадит. Последние капли воска стекают по камню — медленно, как кровь.

— И ты предлагаешь — что?

Дэвиан молчит. Долго разглядывает меня. Так же внимательно, как разглядывают шахматную доску перед первым ходом.

— Пока — ничего, — говорит он наконец. — Я просто хотел увидеть тебя. Убедиться, что ты стоишь внимания.

— И как? Стою?

Улыбается. От этой улыбки в комнате становится холоднее. Хотя куда уж холоднее.

— О, ещё как.

Разворачивается. Идёт к двери — походкой того, кто знает, что за ним наблюдают, и наслаждается этим. Стучит. Три раза, с паузой между вторым и третьим — условный знак, маленькая тайна, которую он мне как будто дарит. Замок щёлкает. Дверь открывается.

На пороге оборачивается.

— Одеяло тебе принесут, — роняет Дэвиан. — И еды. И, пожалуй, свечу получше этой.

Огарок гаснет.

В темноте — его голос, уже из коридора.

— Спи, Лира. Завтра будет длинный день.

Дверь закрывается.

Тишина.

Сажусь на лежанку. Доски. Холод. Темнота.

Кладу ладонь на горло. Под пальцами — пульс.

Плетение сонно ворочается внутри. Оно откликнулось на Дэвиан. Чуть-чуть. На секунду. Потому что он смотрел на меня без отвращения и называл по имени.

Первый за все эти дни.

Сворачиваюсь на досках. Колени к груди. Подол натягиваю на ноги. Закрываю глаза.

Его губы на моих. Ночью. В шатре. «Не уходи».

Его взгляд утром. «Я больше не хочу видеть это лицо».

Дэвиан: «Я совсем не уверен».

Засыпаю, не дождавшись одеяла.

Во сне вижу башню. Полыхает закат. Песня льётся свободно, без страха.

Просыпаюсь от холода. Под боком — одеяло.

Заворачиваюсь. Одеяло тяжёлое, плотное, расшитое по краю серебряными снежинками. Слишком красивое для каморки. Натягиваю до подбородка.

Лежу. Слушаю замок. Он дышит: стены поскрипывают, лёд потрескивает, где-то далеко — шаги. Зимний Двор живой. Огромный. Чужой.

Мой.

Потому что другого дома у меня больше нет.

В окне — луна. Но она совсем не такая, как у меня на родине. Там луна золотая, висит над яблоневыми садами и пахла мёдом. Здесь луна синяя. Льдистая. Свет её ложится на пол косой полосой — и в этой полосе медленно ползут тени от морозных узоров на стекле. Узоры дышат. Расцветают папоротниками, стягиваются в звёзды, расползаются паутиной. Будто кто-то снаружи кропотливо рисует. Забавляется.

Потолок уходит вверх и теряется в сумраке. Видно балки — чёрное дерево, и между ними что-то блестит. Иней? Паутина? Не разобрать.

Стены — камень. В трещинах шевелится что-то мелкое, мшистое, синеватое. Тянется к лунному свету. В Летнем Дворе мох был золотистый и пах прогретой смолой. Этот — пахнет ничем. Просто холодом.

Замок дышит. Поскрипывают балки. Где-то очень далеко — шаги.

Но нет. Совсем рядом.

Скррр.

Тихо. У самого изголовья. За стеной.

Замираю. Сердце колотится в горле — там, где плетение.

Скррр. Скррр-скррр.

Скребут. Ногтем или чем-то острым.

И вдруг звук меняется. Низкий. Сдавленный. То ли кряхтенье, будто кому-то трудно дышать, то ли смешок.

И снова: скррр.

Ближе.

За стеной кто-то есть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Звук ползёт по камню — у самого изголовья. Ближе, чем дыхание. Ближе, чем собственный пульс.

Вжимаюсь в лежанку. Одеяло — до подбородка. Серебряные снежинки на краю впиваются в пальцы. Плетение внутри сворачивается, забивается под рёбра, прячется.

Скррр-скррр.

Кладка у изголовья вздрагивает. Камень сдвигается — бесшумно, будто весит не больше пера. За ним — темнота. Густая, плотная, пахнущая вековой пылью и сухим льдом.

Из темноты выступает силуэт.

Низкий. Согнутый. Белые косы свисают по обе стороны лица. Старуха из лагеря. Лекарка. Слепые глаза — молочные, без зрачков — смотрят прямо на меня.

Она морщится. Прижимает ладонь к виску. Тот странный звук — полустон, полусмешок — вырывается из её рта снова. Ей явно больно.

— Летняя птичка, — шепчет она. — С перебитым горлом.

Сажусь. Одеяло сползает.

— Как ты…

— Стены дышат, детка. У них есть вены. Я живу в этих венах дольше, чем помню.

Она делает шаг. Ещё. Останавливается у лежанки. Слепые глаза находят мой шрам.

— Эйра, — говорит она. — Моё имя. Запомни. Больше его никто здесь не произносит.

— Зачем ты пришла?

Эйра опускается на край лежанки. Она пахнет травами.

— Затем, что мой Владыка умирает.

Холод проходит по позвоночнику.

— Шип, — говорю я.

Эйра кивает.

— Мор-Сид. Ледяной Шип. Он пустил корни в его тело четыре месяца назад, когда мальчик решил, что сможет выиграть войну древней магией. — Она сплетает пальцы на коленях. Пальцы — узловатые, в старых ожогах. — Мор-Сид кормится теплом. Любым. Радостью, привязанностью, гневом — всем, в чём есть жизнь. Взамен даёт силу. Много силы. Достаточно, чтобы уничтожить Летний Двор.

— Я знаю, что такое Шип.

— Ты знаешь слова из книг. — Эйра качает головой. — Послушай, что случилось. Твой муж потратил магию, чтобы закрыть тебя от ползуна. Шип за это взял плату. А потом ты пела — и разбудила в нём то, чего Шип не мог допустить.

— Ты веришь, что пела именно я?

Эйра снисходительно улыбается.

— Тепло. — говорит она. — Шип почувствовал угрозу. Чужое тепло — его яд. Сейчас он жрёт Кайрена изнутри, пытается заморозить всё, что ты разбудила. К конце месяца от Владыки Зимы останется оболочка. Кожа, кости, лёд. Ничего больше.

Молчу.

Считаю вдохи. Один. Два. Три.

— Почему я смогла разбудить? — спрашиваю.

— Потому что Дикое Плетение — единственное, что проходит сквозь Шип. Оно живое. Оно не подчиняется правилам — ни летним, ни зимним. Мор-Сид создан, чтобы пожирать магию. Твоя — единственная, которую он не может переварить. А значит, ты должна помочь ему.

— Но Владыка меня не признаёт.

Эйра поворачивает голову. Слепые глаза — на мне.

— Утром он бросил мне тряпку на голову, — продолжаю. — Велел не смотреть в глаза. Вышвырнул из седла в сугроб.

— Да.

— И ты хочешь, чтобы я пошла к нему снова.

— Я ничего от тебя не хочу, гордая принцесса. — Эйра встаёт. Колени хрустят. — Можешь остаться. Лечь. Накрыться этим красивым одеялом и жалеть себя до рассвета. Очень скоро получишь бездушного монстра на троне. А монстрам, детка, пленницы ни к чему. Монстры их ломают.

Тишина.

— Или, — продолжает Эйра, — можешь пойти и забрать то, что твоё. Твой голос — его слабость. Единственная трещина во льду. Используй её.

Она идёт к проёму в стене. Темнота за ним дышит — сырая, тяжёлая, пахнущая камнем и веками.

— Сейчас? — спрашиваю.

— А когда? — Эйра оборачивается. — Завтра?

Встаю. Босые ступни — на ледяной пол. Подол цепляется за доски.

Иду за ней.

Тайный ход узкий. Плечи задевают стены с обеих сторон — камень обжигает холодом сквозь ткань. Темнота абсолютная. Ни проблеска, ни щели, ни искры.

Ориентируюсь на звук. Шаги Эйры. Она легко находит путь.

— Древние короли строили стены двойными, — говорит Эйра, не оборачиваясь. — Между ними — ходы. Вены замка. По ним течёт магия. По ним же текут тайны.

Потолок снижается. Пригибаюсь. Балка задевает макушку — ледяная и мокрая.

С каждым шагом — холоднее.

Содранные ладони ноют. Колено пульсирует тупой болью. Лёгкие обжигает — воздух здесь такой, будто дышишь осколками стекла.

— Далеко? — спрашиваю шёпотом.

— Близко.

Лёд на стенах нарастает. Пальцы скользят по нему. Тот же лёд, что на плитах двора. Замок дышит. Я чувствую его пульс кончиками пальцев.

Эйра останавливается.

— Здесь.

Я вижу — нет, чувствую — решётку в стене. Узоры из кованого железа. За ними — пространство. Большое. Воздух по ту сторону движется иначе.

— За прозрачной завесой его спальня, — говорит Эйра.

Прижимаюсь лицом к прутьям.

Сквозь узор — комната. Огромная. Потолки теряются во мраке. Стены покрыты коркой инея — толстой, белёсой, с синими прожилками. Мебель — чёрное дерево, и всё затянуто ледяной плёнкой. Вода в кувшине застыла, серебряный поднос примёрз к столу. Факелы на стенах мертвы. Единственный свет — от прожилок на его теле.

Кайрен лежит на постели. На тёмных шелках. Раскинул руки. Лицо запрокинуто.

Он задыхается.

Вдох — хриплый, рваный, со скрежетом, будто лёгкие скребут по рёбрам изнутри. Выдох — пар. Густой. Белый. Оседает инеем на подушках.

Шея — синяя. Прожилки расползлись от горла к вискам. Чёрные, пульсирующие. Кожа на руках покрывается ледяной коркой — я вижу, как она нарастает. Медленно. Палец за пальцем.

Его рот приоткрыт. Губы — серые.

Эйра касается моего плеча. Вкладывает что-то в ладонь — маленькое, гладкое, тёплое от её пальцев. Камень. Или кость. На ощупь — руна, вырезанная глубоко, с острыми краями.

— Приложишь к шву в кладке — завеса откроется. Работает на любой стене в этих ходах.

Сжимаю руну в кулаке.

— Теперь ты знаешь путь, — говорит Эйра. — Дальше — дело за тобой. Что ты сделаешь и как — я не знаю.

И уходит. Шаги стихают. Темнота глотает её целиком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стою. Пальцы на решётке. Руна врезается в ладонь — маленькая точка тепла посреди всего этого холода.

Прижимаю её к шву в кладке. Камень вздрагивает под рукой, будто замок вздохнул. Завеса исчезает. Решётка скользит влево.

Вхожу в спальню.

Глава 10

Холод. Такой, что перехватывает горло. Плетение внутри сжимается — но держится. Маленькое упрямое пламя под рёбрами.

Шаг. Ещё шаг. Шкура у кровати жёсткая от мороза, мех стоит иглами.

Остаюсь в тени. У изножья. Далеко от его рук. Далеко от глаз — если откроет.

Единственный свет — прожилки на его коже. Чёрные, с синевой, будто вены вывернули наизнанку. Они пульсируют, и от каждой пульсации по комнате проходит волна холода. Шип кормится. Жадно. Торопливо. Доедает остатки.

Кайрен хрипит. Спина выгибается в постели. Пальцы впиваются в шёлк. Ткань трещит.

Смотрю, как умирает тот, кто швырнул мне на голову грязную ветошь. Тот, кто лишил меня имени. Тот, кто выбросил из седла в снег и ускакал, не оглянувшись.

Мне бы уйти.

Развернуться, нырнуть обратно в тайный ход, дотащиться до своей каморки и лечь под одеяло с серебряными снежинками. Утром Эйра скажет: «Шип доел его к рассвету». Орин склонит голову. Зимний Двор наденет траур. А я… что я? Вдова. Свободная вдова с Диким Плетением, которое больше никому не нужно.

Кайрен хрипит снова. Позвоночник выгибается дугой — так, что затылок почти касается поясницы. Из горла вырывается звук. Он похож на треск — будто лёд ломается в грудной клетке.

Я не ухожу.

Смотрю. Считаю его вдохи — каждый может быть последним. Между вдохами — паузы. Долгие. Такие долгие, что я успеваю подумать: всё. Потом грудная клетка вздрагивает, и воздух со скрежетом проталкивается внутрь. Ещё один. И ещё.

Пальцы сжимают руну Эйры. Маленькая точка тепла посреди этого мёрзлого ада.

Открываю рот.

Горло — рана. Саднит. Связки помнят каждый хрип, каждый провал, каждый раз, когда голос отказывал под его взглядом. Но сейчас он не смотрит. Взгляда нет. Только темнота, Шип, и тело, которое ломает на шёлковых простынях.

Плетение поднимается крадучись. Как поднималось в башне — в те ночи, когда я была одна и пела для камня.

Звук выходит.

Тихий. Хриплый. Надломленный — будто пою сквозь битое стекло. Колыбельная няньки. Та, без слов. Только мелодия. Только звук, который когда-то означал: ты в безопасности. Кто-то рядом.

Первая нота — шёпот.

Вторая — чуть громче.

Третья — плетение оживает. Раскручивается из комка, тянется вверх по горлу, обвивает связки. Каждая следующая нота теплее предыдущей.

Иней на стенах перестаёт расти. Замирает. Капля срывается с потолочной балки — звонко, как колокольчик. Падает на камень. Ещё одна. Ещё.

Кайрен перестаёт метаться.

Пальцы разжимаются. Шёлк под ними — изорван, но руки теперь лежат спокойно. Дыхание выравнивается, как хрип уходит. Сначала исчезает скрежет. Потом — свист. Потом — тишина между вдохами делается короче.

Пою громче.

Плетение тянется к нему. Я чувствую, как оно пересекает комнату — невидимое, горячее. Касается ледяной корки на его коже. Просачивается внутрь — туда, где Шип свил гнездо.

Шип огрызается.

Волна холода проходит по комнате. Огонь плетения внутри меня вздрагивает, отшатывается. Шип давит — тяжело, мёрзло, всей массой. Он привык к этому телу. Он здесь хозяин. А я — чужая.

Пою.

Плетение упирается. Тянется снова. Шип сжимается — и отступает на шаг. На два. Чёрные прожилки на шее Кайрена бледнеют. Одна за другой.

Капли падают чаще. Иней стекает по стенам ручейками. Шкура под моими ногами размягчается — мех ложится. Комната дышит. Впервые за ночь здесь пахнет не льдом, а сыростью. Влагой. Жизнью.

Лицо Кайрена расслабляется. Складка между бровей разглаживается. Губы из серых становятся бледными. Потом — розовеют.

Живой.

Песня стихает. Последняя нота тает в темноте — долго, будто воздух не хочет её отпускать. Плетение сворачивается обратно. Устало. Выгорело до углей. Внутри пусто — так пусто, что становлюсь слабой.

Тишина.

Он дышит. Ровно. Глубоко. Спит.

Я делаю шаг назад. К стене. К панели. К спасительной темноте тайного хода.

Ещё шаг.

Рука вылетает из темноты.

Пальцы смыкаются на моём запястье. Железная хватка. Рывок — мир опрокидывается. Падаю — на шёлк, на постель, на него. Тело перекатывается, подминает, прижимает к матрасу. Его вес — везде. Дыхание — у самого лица.

Темнота. Он меня не видит. Я его — тоже. Только запах хвои. Тяжесть. Пальцы на запястье. Его сердце, бьющееся мне в рёбра.

Губы касаются моего уха.

— Попалась.

Замираю. Перестаю дышать.

— Ты пришла, — говорит он в темноту. Голос хриплый, сорванный. — Пришла и снова спасла мне жизнь. — Руки на моей талии сжимаются. — Хватит. Не уходи больше.

Молчу. Заговорю — и голос сломается. И тогда… что тогда? Снова выгонит? Или убьёт?

Молчу.

— Кто ты? — Его губы у моего виска. Дыхание обжигает кожу. — Чую лето. Каждый раз. Скошенная трава. Полуденная пыль. Яблоневый цвет. — Пауза. — Кто ты такая?

Сердце колотится как сумасшедшее.

Его рука переходит с запястья на локоть. С локтя — вверх. Скользит по плечу. Пальцы касаются шеи — невесомо, будто проверяет, настоящая ли я.

— Ты молчишь, — говорит Кайрен. — Почему?

Его большой палец ложится на пульсирующую жилку под челюстью. Останавливается. Считает удары.

— Боишься.

Я киваю.

— Я слышал тебя сквозь лёд, — говорит он. Тихо. Так тихо, что голос почти неотличим от дыхания. — Шип тянул меня вниз. Я тонул. А потом — звук. Будто кто-то пробивается ко мне через толщу воды. — Его лоб касается моего виска. — Я пошёл на этот звук. И выплыл.

Горло сжимается. Плетение ворочается — слабо, на самом дне, как уголёк под пеплом.

— Мне бы увидеть твоё лицо, — говорит Кайрен. — Хотя бы раз. Больше ничего не прошу.

Его пальцы поднимаются с шеи к щеке.

К шраму.

Замираю. Каждая мышца — камень.

Дыхание — у моих губ. Горячее. Ближе. Ещё ближе.

Вырываюсь.

Рывком — всем телом. Запястье скользит из его пальцев — он хватает воздух. Перекатываюсь через край постели — и я на ногах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стена. Где стена? Руки шарят по камню. Шов. Руна.

— Стой!

Голос — за спиной. Близко. Он поднимается с кровати, но его ещё качает.

Руна ложится в шов. Камень вздрагивает. Панель скользит.

Ныряю в темноту.

За спиной — рука проходит совсем рядом, пальцы цепляют подол. Хватают. Ткань трещит — и рвётся.

Панель закрывается.

Я прижимаюсь спиной к стене. Руки трясутся. Колени трясутся. Дышу ртом — рвано, часто, будто бежала.

По ту сторону решётки — тишина. Потом шёпот.

— Приходи завтра. Слышишь? Приходи. Иначе…

Глава 11

Приходи завтра. Иначе…

Слова грохочут в голове раз за разом. За решёткой, за камнем, за стеной. Я слышу их до сих пор. Даже здесь, в каморке, завернувшись в одеяло с серебряными снежинками, я слышу.

Он не договорил. И теперь я пытаюсь угадать.

Лежу. Потолок теряется в сумраке. Балки чёрного дерева, между ними — иней и что-то мшистое, синеватое, тянущееся к свету, которого нет.

Думаю. Не о нём. О себе.

Вчера ночью я приложила руну к шву в кладке и вошла в спальню Владыки Зимы. Пела над ним. Вытягивала Шип из его крови. А он схватил меня и…

А потом я сбежала. И правильно сделала.

Утро приходит серым светом сквозь бойницу. Лёд на стекле за ночь нарос ещё — узоры стали гуще, плотнее. Папоротники превратились в ежевику. Шипы.

Поднимаюсь. Ладони саднят. Подол оборван. Ветошь сбилась на затылок — поправляю, натягиваю на лоб. Маска. Мой единственный щит во Дворе, где красота — валюта, а уродство — приговор.

Дверь открывается.

Орин.

Лицо каменное.

— Владыка требует вас.

Зал — огромный. Чёрный камень, бледные факелы, тени, которые ложатся не туда. Потолок теряется в темноте. Между колоннами стоят фэйри — молча, неподвижно. Лица бледные, глаза следят. Я чувствую каждый взгляд кожей. Плетение сжимается в комок под рёбрами.

Кайрен — в центре. Стоит у стола, опирается на столешницу обеими руками. Наплечник снят — на его месте бинт, пропитанный чем-то серебристым. Лицо бледное. Под глазами — тени. Шип забрал у него ночь, и это видно.

Но всё же он жив.

Поворачивает голову.

Я останавливаюсь в десяти шагах. Ветошь на лице, грязное платье, содранные ладони. Летняя принцесса.

— Ближе, — говорит Кайрен.

Делаю три шага. Останавливаюсь.

— Ещё.

Ещё два. Теперь я вижу прожилки на его шее — бледные, почти исчезнувшие. Моя работа. Моё плетение, мой голос, выгоревший до углей. Он этого не знает. И знать не хочет.

— Ночью в мою спальню кто-то проник.

Тишина.

— Женщина. Она пела. И пением своим в который раз меня излечила. — Его пальцы на столешнице белеют.

Фэйри у колонн переглядываются. Орин стоит у двери — руки за спиной, лицо непроницаемое.

— Стены в этом замке имеют тайные ходы, — продолжает Кайрен. — Кто-то знает о них. Он провёл её — или вывел. — Его взгляд находит меня. — Ты живёшь в восточном крыле. Одна. Без охраны.

Молчу.

— Кто она?

Открываю рот. Плетение скручивается — туго, до боли. Голос выходит хриплый, надломленный:

— Я не знаю.

— Лжёшь.

Шаг. Он делает шаг ко мне — и воздух в зале меняется. Холод сгущается. Факелы мигают. Фэйри у колонн подаются назад.

— Я… — Хрип. — Не видела её…

— Ты — единственная, кого поселили рядом. — Ещё шаг. — Единственная, кого никто не охранял.

Ещё шаг. Я отступаю. Спина упирается в колонну. Камень обжигает холодом сквозь ткань.

— Что ты с ней сделала? Говори!

— Ничего.

— Прогнала? Запугала? — Голос падает до рычания. — Это за ней я пришёл в тот день. Но сейчас здесь лишь ты. Грязь. Тряпки. Жалкий хрип.

Каждое слово — яд.

Плетение вздрагивает. Я давлю его. Глубже. Ещё глубже.

— Сними, — говорит Кайрен.

— Что?..

Его рука вылетает вперёд. Пальцы цепляют ветошь — рывок.

Ткань слетает.

Воздух касается лица — всего: лба, щёк, подбородка. Шрама. Магическая печать Ауриона — рваная, уродливая, от виска до челюсти. Золотистые прожилки в ней пульсируют под взглядами фэйри.

Кайрен смотрит.

Лицо меняется. Медленно, как лёд нарастает на стекле. Сначала — ничего. Потом — складка между бровей. Потом — губы сжимаются. Челюсть каменеет.

И я вижу. В его глазах — то же, что видела всю жизнь. В глазах отца. В глазах брата. В глазах каждого фэйри Летнего Двора, которому хватало смелости посмотреть.

Отвращение.

— Вот почему, — говорит он тихо. Почти про себя. — Вот почему ты ей позавидовала и сотворила зло.

Забираю ветошь из его пальцев.

Надеваю обратно. Медленно. Аккуратно. Расправляю складки. Натягиваю на лоб.

Всё это время — смотрю ему в глаза. Прямо. Потому что если я отведу взгляд, плетение вырвется. И тогда факелы в этом зале не мигнут — они взорвутся.

— Уведите, — бросает Кайрен. Отворачивается.

Орин берёт меня за локоть.

Выходим.

Коридор. Факелы. Камень. Шаги.

Орин молчит до самой двери каморки. Открывает. Я вхожу.

— Госпожа…

— У меня нет имени, — говорю. Голос ровный. — Помнишь?

Он закрывает дверь.

Сижу на лежанке. Колени к груди. Одеяло на плечах.

Считаю. Один. Два. Три.

На семнадцатом вдохе руки перестают дрожать.

На тридцать втором — горло отпускает.

На пятьдесят первом — я позволяю себе подумать: зачем я вообще ходила к нему ночью.

Ответ простой. Потому что он умирает. Потому что Шип жрёт его изнутри, и единственное, что может помочь — Дикое Плетение. Моё. Единственное в этом мире, от которого Шип давится.

Я — лекарство для того, кто считает меня мусором.

В этом есть что-то странное. Если долго не думать — даже весёлое.

Эйра приходит через стену.

Тот же скрежет — тихий, у изголовья. Камень сдвигается. Белые косы. Слепые глаза. Запах трав и вековой пыли.

Она садится на край лежанки. Молча.

Я тоже молчу. Долго.

— Что мне делать, Эйра?

Эйра достаёт из складок одежды маленький свёрток. Разворачивает. Внутри — лепёшка, сухая, из тёмной муки. И кусок сыра — бледного, с голубыми прожилками.

— Ешь.

Беру. Руки всё ещё дрожат — чуть-чуть. Откусываю. Лепёшка горькая, сыр терпкий. Самая вкусная еда в моей жизни.

— Ты злишься, — говорит Эйра.

— Нет.

— Лжёшь.

Молчу. Жую.

Эйра вытягивает ноги. Колени хрустят. Она прислоняется к стене и закрывает глаза.

— Я расскажу тебе кое-что, — говорит она. — Историю. Или легенду. Или правду — зависит от того, кого спросишь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не в настроении для сказок.

— Тем лучше. Это не сказка.

Откидываюсь к стене. Камень холодит спину.

— Есть место, — начинает Эйра, — где нет ни солнца, ни луны. Только камень, и корни, и свет, который сочится из самой земли. Его называют по-разному. Те, кто живёт наверху — «Королевством под сводом». Те, кто живёт внутри — просто «домом».

— Подземное королевство.

— Подземная империя. — Эйра поправляет с мягкой настойчивостью. — Там не меряют время солнцем. Там считают пульс земли. Удары, которые идут из глубины — медленные, тяжёлые. Один удар — целый день наверху. Десять ударов — и сменяется сезон.

Слушаю. Лепёшка крошится в пальцах.

— Там правит Владыка. — Голос Эйры меняется — глубже, темнее, будто она сама уходит под землю вместе со словами. — Его зовут… впрочем, имена под сводом произносят по-другому. Скажу так: его сердце — обсидиан. Живой, горячий, но твёрже любого камня в мире. Его народ рождается из породы, растёт в темноте и видит без света. А он — их корень. Их основа. Их… — она подбирает слово, — …сердцевина.

— Очередной тиран.

— Он тот, кто держит свод от обрушения. — Эйра качает головой. — Но я не об этом. Я о его королеве.

Поднимаю глаза.

— Она не была рождена под камнем, — говорит Эйра. — Она пришла сверху. Обычная девушка. Из тех, кого его народ зовёт «дневными» — мягкие, хрупкие, слепнущие в темноте.

— Человек?

— Была. Когда пришла. Теперь — нет. Её выбрала сама Тьма.

Плетение внутри ворочается — сонно, на самом дне. Что-то в этой истории его тревожит.

— Ей пришлось выжить там, где всё создано для других, — продолжает Эйра. — Камень давил. Темнота жрала. Те, кто жил под сводом, смотрели на неё, как на ошибку. Мягкую, ненужную ошибку. Но она прошла. Испытание за испытанием. Сломала себя — и собрала заново. Из других костей.

— И стала королевой.

— Стала тем, чем решила стать. Королевой её назвали потом. — Эйра поворачивает голову. Слепые глаза — на мне. — Важно другое: Владыка с обсидиановым сердцем — он не сразу её увидел. Долго смотрел и видел чужую. Слабую. А она стояла перед ним и была всем, что ему нужно. И ждала, пока он перестанет быть слепым.

Горло сжимается.

— Правда это или нет, — говорит Эйра, — никто не знает. Под сводом не пишут летописей. Они помнят камнем. А камень молчит — пока не спросишь правильно.

— Ты рассказываешь мне это, потому что…

— Потому что ты сидишь в каморке с ободранными руками и думаешь, стоит ли идти к нему сегодня ночью. — Эйра встаёт. Медленно. Колени хрустят. — Та девочка под сводом много о чём думала. Каждый день. Стоит или нет. Куда идти и что ломать.

— И что она выбрала?

Эйра улыбается. От этой улыбки в каморке становится теплее. Чуть-чуть.

— Она выбрала себя, — говорит Эйра. — Всё остальное случилось потом.

Молчу.

Эйра идёт к проёму в стене. Останавливается.

— Руну не теряй, — говорит она. — Она тебе понадобится. И возьми это.

Вынимает из кармана шёлковую вуаль и бросает мне.

Камень скользит на место. Тишина.

Жду.

Замок дышит вокруг — скрип, треск, далёкие шаги. Свет в бойнице меняется: серый становится синим, синий — чёрным. Ночь приходит в Зимний Двор, как хищник: бесшумно, со всех сторон разом.

Одеяло — на лежанке. Руна — в кулаке. Тёплая от моих пальцев.

Я тоже фэйри. И я должна жить как фэйри, а не как грязь.

Набрасываю шёлковую вуаль и иду.

Глава 12

Тайный ход дышит сыростью и камнем.

Вокруг темнота. Ориентируюсь на ощущения: кончики пальцев скользят по стене, стопы чувствуют ледяной пол сквозь тонкие подошвы, а плетение внутри тянется вперёд, будто знает дорогу лучше меня.

Потолок снижается. Пригибаюсь. Поворот. Ещё один. Решётка.

Прижимаюсь лицом к холодным прутьям.

Его спальня.

Иней повсюду. Мёртвый свет прожилок на стенах.

Кайрен лежит на спине, одна рука закинута за голову. Дыхание рваное. Прожилки на шее темнеют, чернеют на глазах.

Шип вернулся.

За день, что прошёл без моего голоса, он отвоевал всё, что потерял ночью.

Прижимаю руну к шву в камне. Панель вздрагивает и бесшумно скользит в сторону.

Вхожу.

Какой ужасный холод! Плетение вспыхивает, упирается, но удерживает маленький пятачок тепла вокруг моего тела.

Остаюсь в тени. У самой стены. Далеко.

Тишина. Только его дыхание — рваное, влажное — и стук моего сердца в ушах.

Делаю шаг.

Ещё один.

Муж лежит на каменном ложе. Руки вдоль тела. Пальцы разжаты, будто выронил что-то и не заметил. Рубашка распахнута на груди, и я вижу, как тёмные прожилки расползлись от ключиц вниз, к рёбрам, к животу — ветвистая карта яда под бледной кожей.

Останавливаюсь у края.

Смотрю.

Так вот каков ты, Кайрен, когда не можешь контролировать. Видела его таким и раньше, но именно сейчас думаю об этом.

Ресницы подрагивают. Губы приоткрыты, обветренные до трещин. Скулы заострились, под глазами — тени, глубокие, почти чёрные. Щетина на подбородке. Прядь волос прилипла ко лбу.

Просто мужчина. Больной. Беспомощный.

Протягиваю руку.

Пальцы зависают над его горлом. Совсем близко — я чувствую жар и холод одновременно. Лихорадка. Кожа на шее чуть подрагивает в такт пульсу.

Одно касание.

Одно движение.

Яд уже сделал половину работы. Мне достаточно — просто не мешать ему. Отойти, закрыть дверь. Подождать. Даже руки пачкать не придётся.

Или можно иначе. Быстрее. Милосерднее, если вдуматься. Пальцы на горло, плетение внутрь — и всё. Он даже не проснётся. Дёрнется, может быть. И затихнет.

Отомстить прямо сейчас.

За поводок, который он надел мне на шею.

За грязную вуаль, что осталась в спальне.

За все ужасные слова, которые он сказал в мой адрес.

Сейчас — я могу.

Он не остановит. Не успеет. Не сумеет. Пальцы слабые, воля размыта ядом. Кайрен — просто тело. Тёплое, которое пока ещё дышит.

Моё дыхание оседает на его коже крошечным облаком пара.

Я опускаю руку ниже.

Ладонь ложится ему на грудь.

Под пальцами — сердце. Частое. Неровное. Сбивающееся на каждом третьем ударе. Грудная клетка поднимается — тяжело, с усилием — и опускается.

Поднимается.

Опускается.

Поднимается.

Я закрываю глаза.

Открываю рот.

Первая нота выходит хриплой. Вторая — чуть ровнее. Третья — и плетение оживает, разворачивается во всю ширь, голос наполняется силой.

Колыбельная няньки.

Мелодия, которая старше меня, старше башни, где отец держал меня годами, старше всего, что я помню.

Открываю глаза и смотрю.

Иней на стенах замирает. Прожилки на шее Кайрена бледнеют. Он выдыхает — глубоко, судорожно, будто до этого не дышал, а только притворялся.

Плетение стекает с ладони тёплым потоком, уходит вглубь, под кожу, туда, где яд свил гнездо вокруг сердца. Нащупывает каждую прожилку. Обволакивает. Растворяет.

Кайрен вздрагивает под моей рукой. Пальцы на каменном ложе сжимаются в кулак — и снова разжимаются.

Пою.

Не для себя нынешней. Для той маленькой девочки, что верила в добро вопреки всему. Для неё — чтобы она услышала: руки, способные убивать, выбрали другое.

Пою.

Плетение тянется к нему — горячее, дрожащее. Касается Шипа. Шип огрызается волной такого холода, что сводит зубы, но слабее, чем вчера.

Плетение давит.

Шип отступает.

Шаг.

Два.

Три.

Капли падают с потолка.

Иней тает.

Комната начинает дышать.

Кайрен поворачивает голову. Я замолкаю.

— Ты. — Его голос хриплый, но живой. И в нём — такое, от чего у меня перехватывает дыхание. — Пришла.

Молчу.

— Я ждал тебя. — Пауза. — Всё время ждал.

Он медленно садится, и я чувствую, как его взгляд держит меня в темноте.

— Думал — не придёшь. Думал — она... Та, другая. Она что-то с тобой сделала.

Та, другая. Я — и есть «та, другая». Одно лицо. Одно тело.

Две женщины в его голове.

— Она мне ничего не сделала, — говорю тихо. Плетение держит голос ровным, но руки предательски дрожат.

— Тогда почему ты прячешься? Почему приходишь только в темноте?

— Потому что в темноте ты другой.

Кайрен подаётся вперёд.

— Что это значит?

— Не спрашивай. — Делаю шаг назад. — Ни о чём меня не спрашивай, если не хочешь, чтобы ушла.

В глазах Кайрена — лихорадочный блеск. Даже в темноте вижу. Или чувствую.

— Иди сюда, — говорит он. Голос ломается.

— Нет.

— Прошу. — Он встаёт, ещё покачиваясь. — Иди ко мне.

— Я буду петь отсюда.

Шорох шёлка. Он делает шаг.

Потом ещё один.

Ближе.

Ближе.

Отступаю, как дичь при виде хищника. Спина упирается в стену. Его рука находит меня в темноте. Пальцы ложатся на плечо. Скользят вниз. Сжимают запястье.

— Хватит, — шепчет он. — Хватит бегать.

Хватка крепкая. Я дёргаюсь — бесполезно. Пальцы сжимаются сильнее.

Дыхание перехватывает. Плетение под рёбрами вспыхивает — ярко и зло. Порыв штормового ветра ударяет из моей ладони ему в грудь.

Пальцы разжимаются.

Кайрен отшатывается — на полшага.

— Что это…

— Я пришла сама, — говорю на одном дыхании. Сердце колотится так, что слышу его в ушах. — И уйду, когда пожелаю. Если хочешь, чтобы я приходила — выполняй условия.

— Я сделаю всё, что ты скажешь, — его голос хриплый, в нём слышится боль. — Только не отталкивай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он снова приближается. Ладонь ложится на щёку поверх вуали. Большой палец ласкает ткань, и я почти задыхаюсь от этого прикосновения — даже через шёлк.

— Никогда не спрашивай моего имени, — выдыхаю я. — Это первое.

Так безопаснее. Фэйри не могут лгать. Если он не спросит — мне больше ничего не придётся объяснять. А я не хочу объяснять. Время оправданий вышло.

Кайрен напряжённо молчит.

Вторая рука скользит под вуаль. Медленно. Так медленно, что я успеваю почувствовать каждый миг — пальцы задевают кожу между лопатками — и я вздрагиваю, ладонь проходит по шей, забирается в волосы на затылке.

Обхватывает.

Сжимает.

Пальцы впиваются в пряди. Так, что не вырваться, даже если захочу. Так, что кожа на затылке натягивается и по позвоночнику прокатывается горячая волна — от шеи до поясницы.

Голова запрокидывается назад.

Я слышу его дыхание — тяжёлое, частое. Горячее.

— Ещё, — шепчет он.

— Никогда не снимай с меня вуали, — шепчу я. — Слышишь?

— Но я хочу тебя видеть.

— Если снимешь — не увидишь никогда.

Кайрен выдыхает. Звук — почти стон.

— Ещё.

— Никогда не прикасайся к моему лицу.

— Зачем всё это? — Его голос меняется, в нём прорезается сталь. — Ты под моей защитой. Во всём Зимнем Дворе нет силы, которая...

— Есть, — обрываю его. — Свет.

Пауза.

— На мне проклятье. Если ты увидишь моё лицо — я погибну. Если коснёшься его — проклятье доберётся и до тебя.

В общем-то всё это правда. Если он узнает, что я его обманула, то сам меня убьёт. И не важно, что в этом обмане виноват он. А если меня не станет, то он погибнет от Шипа. Значит, в моих словах нет лжи.

Полуправда.

— Ты просишь меня любить вслепую, — говорит Кайрен, прижимаясь ко мне всем телом.

Я чувствую его — твёрдое, горячее, пульсирующее желанием. И вспоминаю, что вовсе не собиралась позволять ему себя любить.

— Я прошу тебя соблюдать три условия. Темнота. Не касаться лица. Не спрашивать имя. Только тогда я смогу приходить. Только так Шип будет отступать. — Делаю паузу, чтобы глотнуть воздуха. — Я не обещала тебе любви.

Тишина.

Иней на стенах потрескивает. Капля у моего плеча схватывается коркой.

Кайрен стягивает волосы у меня на затылке сильнее. Его глаза горят даже в темноте — я чувствую этот взгляд кожей. Губы всё ближе.

— Я буду любить тебя, — зловеще шепчет он. — И для этого мне не нужно разрешение.

Вторая рука скользит к запястью, находит мою ладонь. Пальцы переплетаются.

Сердце частит. Дыхание срывается. Тело предаёт меня, и я балансирую на грани. Ещё немного — и я сдамся.

— Я найду того, кто тебя проклял, — горячо шепчет Кайрен, и его губы касаются моего уха. — Возможно, это она. Разорву проклятье голыми руками. Освобожу тебя. И тогда ты покажешь мне своё лицо. Сама. И больше никто не встанет между нами.

Горло сжимается спазмом.

— Но пока... — Он подносит мою руку к губам. Целует запястье. Опаляет дыханием кожу, и мне становится тяжело стоять. — Пока пусть будет темнота.

Выдыхаю рвано. Колени слабеют. Его тело прижимает меня к стене.

— Я должна идти, — шепчу из последних сил.

— Не пущу.

Рука, державшая мою ладонь, соскальзывает на запястье. Пальцы обводят косточку, скользят выше — по внутренней стороне предплечья, по сгибу локтя, где кожа тонкая и горячая.

Плечо. Изгиб шеи. Ключица.

И вниз — по рёбрам, невесомо, едва касаясь, так что дыхание застревает где-то в горле, и воздух не может ни войти, ни выйти.

Ладонь ложится на талию.

Обхватывает.

Притягивает.

Между нами не остаётся ничего — ни воздуха, ни пространства для отступления.

Только желание.

Дорогие друзья!

‍❤️‍

Спасибо за терпение. С сегодняшнего дня продолжение будет выходить регулярно.

Также хочу обратить ваше внимание на книгу, которая пишется в соавторстве с Еленой Эйхен и скоро она появится на моей странице.

Это история из легенды, которую Эйра рассказала Лире в главе 11. И ещё не раз мы к этой легенде вернёмся.

Познакомиться с книгой можно здесь:

‍❤️‍Я бежала от мужа и спряталась в пещере. Но вместо спасения провалилась в другой мир — мир дроу, где на моей коже вспыхнула метка истинности короля.

Теперь я обязана пройти смертельный отбор: доказать, что достойна стать его королевой. Или умереть.

Вот только в момент появления метки я упала на пленного принца орков — и на его коже вспыхнула точно такая же.

Два мира. Орк и дроу. Принц и король. И выбор, который может стоить мне жизни — если я, конечно, переживу отбор.

????

В тексте вас ждут:

- попаданка из нашего мира

- любовный треугольник: выбор между двумя врагами

- жестокий и слишком притягательный король дроу

- опасный пленник — принц орков

- метка истинности… и сразу у двоих

- смертельный отбор невест

- интриги и заговоры тёмного двора

И героиня, которая просто хотела выжить…

Читать:

Глава 13

— Если хочешь увидеть меня завтра, то я должна идти.

Я отталкиваю его.

Плетение вспыхивает в ладонях — горячая волна бьёт Кайрену в грудь, и он отшатывается. Полшага. Этого хватает.

Выскальзываю из-под его руки. Спина отрывается от стены.

— Стой, — говорит Кайрен.

Я уже у панели. Руна прижата к камню. Шов вздрагивает.

— Стой!

Панель скользит в сторону. Я ныряю в темноту тайного хода — и камень закрывается за моей спиной, отсекая его голос, его жар, его дыхание.

Тишина.

Привалившись к стене, я сползаю вниз. Каменный пол обжигает холодом сквозь ткань платья. Колени подтянуты к груди. Лоб — на руках.

Дышу.

Тело дрожит. Всё тело — от кончиков пальцев до корней волос. Пульс колотится в горле, в висках, в запястьях, где минуту назад его дыхание касалось кожи. Я чувствую это до сих пор.

Плетение ворочается под рёбрами. Оно отдало ему половину моей силы.

Поднимаюсь.

Иду.

Тайный ход дышит сыростью. Потолок низкий — пригибаюсь, чтобы балки не цепляли волосы. Кончики пальцев скользят по стене, считая повороты. Первый. Второй. Третий — здесь ступенька, вниз, осторожно. Четвёртый.

Темнота полная. Я двигаюсь по памяти, по запаху камня и плесени, по ощущению под подошвами: ровный участок — поворот — наклон — ещё поворот.

Мысли возвращаются. Я гоню их, но они упрямее меня.

Его руки. Пальцы в волосах. Хватка на затылке — от которой по позвоночнику прокатилось что-то, чего я раньше в себе не знала. И голос — хриплый, сломанный: «Я буду любить тебя. И для этого мне не нужно разрешение».

Стискиваю зубы.

Он говорил это ей. Ночной Тени. Женщине под вуалью, у которой нет имени, нет лица, нет прошлого. Тени, которую он сам придумал.

А днём он сорвёт с меня ветошь и увидит шрам — и в его глазах я снова увижу ненависть. Печать Ауриона. Уродство.

Одно тело. Одно лицо. Две женщины в его голове.

Одну он хочет. Другую — презирает.

Забавно. Если долго об этом думать — даже смешно.

Последний поворот. Стена каморки. Руна к шву. Я шагаю внутрь.

Всё на месте. Лежанка. Одеяло с серебряными снежинками. Бойница, затянутая ледяными узорами.

Стягиваю вуаль, комкаю в кулаке и бросаю на стол. Сажусь на лежанку, упираюсь спиной в стену.

Руки дрожат. Только уже не от холода.

Я должна была уйти до того, как его пальцы нашли мою ладонь. До того, как губы коснулись запястья. До того, как его тело прижало меня к стене, и между нами исчез воздух, и я забыла — на секунду, на одну проклятую секунду — кто я для него при свете дня.

Забыла. И почти сдалась.

Закрываю глаза. Откидываю голову.

Он ищет Ночную Тень, чтобы привести ко двору, защитить. А она сидит в каморке для прислуги через два коридора от его спальни, с ободранными ладонями и шрамом от виска до челюсти.

Плетение медленно сворачивается в узел у солнечного сплетения и затихает. Оно устало. Я — тоже.

— Занятная ночь, — произносит голос из угла.

Плетение взрывается.

Вскакиваю. Магия рвётся из ладоней — золотой свет заливает каморку, выжигая тени из каждого угла.

И только теперь я понимаю, что забыла прикрыть панель и кто-то вошёл за мной из тайного хода.

Мужчина. Сидит на подоконнике бойницы, одна нога свисает, вторая подтянута к груди. Поза настолько праздная, будто он расположился здесь задолго до моего возвращения и всё это время ждал представления. Но это, конечно, не так.

— Опусти руки, — говорит он лениво. — Вспыхнешь — сбежится охрана. А тебе этого сейчас совсем…

Швыряю в него плетением. Золотой хлыст рассекает воздух — и проходит сквозь фигуру.

Иллюзия.

Настоящий стоит у двери. Прислонился к косяку, руки скрещены на груди.

— …совсем нежелательно, — заканчивает он.

Знаю этого фэйри. Видела при дворе — всегда у стены, всегда в полушаге от чужого разговора. Тень Зимнего Двора. Имя, которое при дворе произносят вполголоса и оглядываясь. Дэвиан.

Плетение гудит в ладонях. Одно движение — и ударю по-настоящему.

— Выйди.

— С удовольствием. — Он отлепляется от косяка. Движение текучее, бесшумное. — Только сперва поговорим.

— У нас с тобой разговоров быть не может.

Дэвиан склоняет голову набок. Тёмные глаза блестят — так блестят глаза кота, загнавшего добычу в угол и решающего, поиграть ещё или уже скучно.

— Лучшая афера столетия, — произносит он. — Так бы я это назвал. Если бы кто-нибудь спросил моё мнение.

Кровь леденеет.

— О чём ты…

— Ночная Тень. Целительница, которую Владыка Зимы ждёт каждую ночь. — Он загибает палец. — И Летняя принцесса, которую тот же Владыка при свете дня считает грязью. — Второй палец

Воздух кончается.

— Одно лицо, — говорит Дэвиан. — Одно тело. Одна руна, открывающая тайный ход. Я наблюдал две ночи подряд, прежде чем поверил собственным глазам.

Плетение рвётся из рук — еле удерживаю. Жар поднимается от солнечного сплетения, опаляет грудь.

— Ты не можешь это утверждать.

— Фэйри не лгут. — Усмешка. — Впрочем, ты-то знаешь это лучше всех, верно? Полуправда — твоё лучшее оружие. — Он цокает языком. — Я искренне восхищён.

Тишина.

Просчитываю. Три варианта. Первый: ударить. Плетение справится — Дэвиан быстр, но я ближе к стене, мне есть куда отступить. Второй: отрицать. Бессмысленно — он видел. Да и как я смогу соврать. Третий…

— Чего ты хочешь? — спрашиваю.

— О. — Глаза Дэвиана вспыхивают. — Правильный вопрос.

Он делает шаг вглубь каморки. Свет моего плетения ложится на его лицо: острые скулы, тонкий серебристый шрам на щеке. Красив. Все фэйри красивы. Это ничего не значит.

— Я хочу наблюдать, — говорит он просто.

— Наблюдать?

— За тем, как трескается ледяная крепость нашего Владыки. — Дэвиан садится на край лежанки. — Ты даже представить себе не можешь, какое это удовольствие. Столетия я смотрел, как Кайрен выстраивает вокруг себя стены из презрения и контроля. И вот приходит принцесса из Летнего Двора — в рваном платье, с лицом, на которое при дворе боятся смотреть, — и ломает всё. Одним только голосом. Каждую ночь. Днём он зовёт тебя грязью. Ночью — задыхается от твоего прикосновения. — Дэвиан откидывается назад, подпирает стену плечом. — Такой спектакль рождается раз в тысячелетие. Я — всего лишь зритель. Благодарный зритель.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сжимаю кулаки.

— Ты мне угрожаешь?

— Я предлагаю нейтралитет.

— Нейтралитет подразумевает условия.

Дэвиан улыбается.

— Одно условие. Я знаю твою тайну — и молчу. Ты позволяешь мне знать — и наблюдать. Всё. Никаких требований. Только… доступ.

— Доступ к чему?

— К зрелищу.

— Должна быть причина. Зачем тебе это?

Смотрю на него. Ищу подвох. Фэйри не лгут — но умеют обмануть тысячью способов, и Дэвиан, судя по всему, владеет каждым.

У меня нет выбора. Он это знает, и я это знаю, и мы оба знаем, что делаем вид, будто выбор существует. Фэйри обожают церемонии, даже маленькие.

— Позволь рассказать тебе позже.

— Допустим, — говорю я.

— Великолепно.

Дэвиан встаёт. Нарочито отряхивает рукав. И вдруг меняется: праздность стекает с лица. Другой взгляд. Другая осанка. Будто обнажается второе дно.

— Если тебя интересует что-то серьёзнее Шипа в крови Владыки… — Он поворачивается. — Светлый Принц Эллиан собирает армию.

Плетение замирает.

Эллиан. Имя из прошлой жизни, из-за Стены, из мира, где я ещё была просто принцессой с уродливым шрамом, а не пленницей Зимнего Двора.

— Откуда ты знаешь?

— Я — тоже тень. А тени нигде и везде. — Дэвиан идёт к двери. — Эллиан выжигает нейтральные земли. Деревни, леса, поля — всё превращается в пепел. Он движется к Зимнему Двору и ведёт с собой достаточно клинков, чтобы Кайрену стало очень грустно.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Дэвиан останавливается. Оглядывается через плечо.

— Потому что через час я скажу это Кайрену. И когда он получит новость — расклад во Дворе изменится. Войны перекраивают ценность людей, дорогая госпожа. Даже тех, кто прячется под вуалью.

Дверь закрывается.

Сажусь на кровать.

Стараюсь выровнять дыхание.

Не получается.

Встаю.

Руна в кулаке. Камень вздрагивает и отъезжает в сторону.

Эйра показала мне каждый поворот в этих коридорах, каждую развилку и решётку, сквозь которую слышно. Дэвиан уверен, что он — единственный зритель в этом театре.

Он ошибается.

***

Не проходит и часа, как я прижимаюсь лицом к решётке.

Зал внизу. Факелы. Кайрен — за столом, над картой. Она огромная, занимает весь стол: горы, реки, леса, границы, начерченные серебром по чёрной коже.

Входит Дэвиан.

Кайрен поднимает голову.

— Новости?

Бледность никуда не делась, тени под глазами стали глубже, но он держится.

— Скверные, — отвечает Дэвиан.

Праздность исчезла. Передо мной другой фэйри: собранный, с глазами, в которых прячется хищная точность.

— Эллиан перешёл Серую Топь. Его авангард выжег три деревни на нейтральной полосе. Уцелевшие бегут к нашим границам.

Кайрен молчит. Пальцы на краю карты белеют.

— Сколько?

— Шесть тысяч клинков. Плюс Солнечная Стража — их точное число я пока выясняю. Они идут через Перевал Костей. Через три дня будут у Ледяной Стены.

Три дня.

Между лопатками холодеет.

Кайрен опускает взгляд на карту. Палец ведёт по линии — серебряная нить, которую я едва различаю отсюда.

— Он наконец решился, — говорит Кайрен.

— Он решился, когда узнал про Шип. — Дэвиан делает шаг к столу. — Больной Владыка Зимы — подарок для любого, кто давно точит когти.

Кайрен поднимает голову. Взгляд — от которого воздух в зале тяжелеет.

— Откуда Эллиан знает о Шипе?

— Вопрос, мой Владыка, который стоит шести тысяч клинков, — отвечает Дэвиан. Впервые я слышу в его голосе что-то помимо игры. — Кто-то при дворе разносит слухи. Тот же «кто-то», вероятно, и посадил Шип в вашу кровь.

Кайрен отходит от стола. Разворачивается к камину.

— Созови командиров на рассвете. — Пауза. — И найди мне целительницу.

Сердце спотыкается.

— Какую целительницу? — В голосе Дэвиана — ничего.

— Она приходит каждую ночь. Лечит и исчезает. — Кайрен сжимает кулак. — Мне нужна она. Здесь. Рядом. Если Эллиан дойдёт до стен — я должен стоять на ногах. Единственное, что удерживает меня, — её голос. Найди, Дэвиан. Любой ценой.

Вцепляюсь пальцами в прутья решётки.

Дэвиан склоняет голову.

— Найду, — говорит он.

Кайрен кивает.

Дэвиан идёт к выходу из зала. На пороге останавливается. Поднимает глаза — вверх, к тёмным балкам, за которыми прячется тайный ход.

И улыбается.

Глава 14

Колокол будит замок на рассвете.

Он бьёт где-то в глубине башни. Тяжёлый звук расходится по камню, добирается до моей каморки, дрожит в стенах. Я лежу и слушаю. Одеяло с серебряными снежинками сползло к ногам. Ночь я провела, считая вздохи.

Дверь открывается без стука.

Орин. Лицо неподвижное. За его спиной двое стражей в чёрной броне.

— Владыка созывает Двор, — говорит он. — Всех. Прислугу в том числе.

Я поднимаюсь. Натягиваю ветошь на лоб, расправляю складки, проверяю, чтобы шрам был закрыт полностью. Только потом иду за ним.

Тронный зал полон.

Фэйри стоят вдоль колонн — плечо к плечу, в мехах и серебре, с волосами цвета инея и кости. Их взгляды скользят по мне, когда я вхожу вместе с прислугой. Каждый отмечает вуаль и оборванный подол. Летняя дрянь пришла.

Меня оставляют в дальнем углу, у самой стены, где камень особенно холодный.

Кайрен — на возвышении.

Он стоит. Наплечник вернулся на место, бинта не видно. Лицо бледное, под глазами тени, но спину он держит прямо. Шип отступил и теперь Владыка Зимы снова похож на того, кого все боятся.

Рядом с ним — женщина.

Я вижу её впервые. Высокая, в платье из тёмного льда, что стекает по плечам живой водой. Волосы — белое серебро, забранное в косы с вплетёнными иглами инея. Лицо такое, что фэйри у колонн косятся на неё даже чаще, чем на своего Владыку. Красота, которую сложно описать. Она стоит на полшага позади Кайрена, и по тому, как держится, ясно: это место она считает своим.

— Нив, — шепчет кто-то из прислуги рядом. — Госпожа Нив вернулась ко Двору.

Кайрен поднимает руку. Зал стихает.

— Этой ночью в моих покоях снова была женщина, — говорит он. — Она приходит, когда гаснут факелы. Лечит меня и уходит прежде, чем я успеваю её удержать. Она прячется в этих стенах. Здесь. Среди вас. Но кто-то не позволяет ей выйти к нам открыто.

Кайрен на долю секунды смотрит в мою сторону.

— Я обыщу каждый камень, — продолжает Кайрен. — Каждый ход, каждую нишу, каждую щель. Я найду ту, чей голос удерживает меня на ногах. И тот, кто прячет её от меня, ответит головой. Кто бы это ни был.

Нив чуть склоняет голову набок.

— Мой Владыка, — произносит она тягучим голосом. — Простите мне дерзость. Но женщина, что приходит в темноте и скрывает лицо, — разве это не первый признак того, что ей есть что таить? Быть может, её подослали. Или это её голос усыпляет вашу бдительность, пока Эллиан ведёт клинки к вашим стенам.

Фэйри переглядываются.

Кайрен поворачивает к ней голову.

— Её голос вытягивает из меня Шип, — говорит он. — А ты, Нив, за столетия при Дворе не сумела даже прикоснуться к нему. Так чью бдительность мне проверить?

Нив улыбается. Улыбка её вызывает у меня тошноту.

— Как прикажете, — говорит она.

И отступает к колоннам.

— Ищите, — бросает Кайрен. — Прямо сейчас.

Двор приходит в движение.

Меня выводят вместе с прислугой. Коридоры наполняются шумом — стража стучит древками по кладке, ищет пустоты. Где-то трещит отодранная панель. Я иду, опустив голову, и держу руну глубоко в складках платья. Один шов среди сотен. И Эйра — там, в венах замка, между двойных стен.

В галерее восточного крыла я сталкиваюсь с Кайреном.

Он идёт навстречу с двумя стражами и Дэвианом на полшага позади. Я отступаю к стене, как положено. Прижимаюсь к камню, опускаю глаза. Пусть пройдёт.

Но он останавливается.

— Ты.

Поднимаю взгляд. До подбородка, не выше.

— Твоя каморка здесь. Через два коридора от моих покоев.

— Да, Владыка.

— Ты слышала что-нибудь ночью? Шаги. Голос.

Слышала. Свой собственный голос, охрипший над его постелью. Его дыхание у виска. «Приходи завтра». Но говорить ему это я больше не стану.

— Я слышала, как дышит замок, Владыка, — говорю я. — Камень скрипит всю ночь.

Полуправда — единственная ложь, что доступна фэйри. Камень и правда скрипел.

Он смотрит на вуаль, за которой прячется то, что вызывает у него отвращение при свете дня. Лицо застывает.

— Разумеется, — цедит он. — Ты. Что ты вообще способна услышать, кроме собственного хрипа. — Он делает шаг ближе, и холод ползёт по коже. — Слушай меня. Пока я ищу её, ты не попадаешься мне на глаза. Ни в галереях, ни во дворе, нигде. Одного взгляда на тебя с утра хватает, чтобы день был испорчен.

Молчу. Смотрю в пол.

— Убери её, — бросает он стражу.

Кайрен уже отвернулся. Уже шагает дальше — искать ту, чей голос спас его ночью. Ту, что стоит в трёх шагах за его спиной, у стены.

Я улыбаюсь. Он простучит весь замок и не найдёт. Никогда не найдёт. Будет умирать от тоски, довольствуясь короткими встречами с ней, но рядом с собой увидит только меня. Это его наказание.

Дэвиан задерживается на миг. Тёмные глаза находят мою вуаль, скользят по ней. Он ничего не говорит. Только уголок рта дёргается вверх, и он склоняет голову — едва заметно. Потом уходит следом за Кайреном.

Страж ведёт меня в каморку. Толкает внутрь. Дверь закрывается.

В каморке меня ждут.

Девушка. Молодая, в переднике прислуги, волосы забраны под чепец. Она стоит у стола, и на столе поднос — хлеб, сыр, глиняная кружка, от которой поднимается пар.

— Госпожа. — Она приседает.

Я замираю у двери. Прислуга не приседает передо мной. Прислуга смотрит сквозь меня или отворачивается.

— Меня прислали прислуживать вам, — продолжает она. Первый тёплый голос за долгие недели. — Талия. Простите, если напугала. Я подумала, вы захотите согреться. Утро сегодня злое.

Она берёт кружку обеими руками и протягивает мне. Горячее вино с пряностями — я слышу гвоздику и что-то сладкое под ней.

— Кто тебя прислал? — спрашиваю.

— Управитель. — Талия улыбается. Улыбка ясная, без второго дна, какое я привыкла искать в каждом лице здесь. — Сказал, за летней гостьей давно никто не смотрит. Это неправильно, госпожа. Вы всё-таки принцесса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Принцесса. А я уж, и сама забыла.

Я беру кружку. Пальцы согреваются, а плетение отзывается. Талия смотрит приветливо.

Здесь никто не бывает добр без причины. Тогда почему?

Я подношу кружку к губам.

И тогда снаружи ревёт рог.

Долгий звук летит по замку — сигнал, которого я ещё не слышала. Талия вздрагивает. За дверью топот, голоса, сорванный крик:

— Нашли! Деву с голосом нашли! Её ведут к Владыке!

Кружка застывает у моих губ.

Нашли. Меня. Ту, что стоит здесь, в каморке, с вином в руках.

Значит, к Кайрену ведут не меня.

Значит, кто-то другой сейчас войдёт в его зал под моим именем.

Глава 15

Я пью. Вино ещё тёплое.

Опускаю кружку, но пальцы держат её крепко — цепляюсь за тепло, потому что руки холодные. За дверью снова кричат про Деву с голосом. Вокруг — топот.

Талия смотрит на меня выжидающе.

— Госпожа, вам дурно? Вы побледнели.

— Там что-то важное, — говорю я. — Оставь меня.

— Сперва выпейте до конца. Совсем остынет. — Она мягко подталкивает мою руку с кружкой к губам. — Согреетесь — и я уйду.

Я делаю ещё глоток. Пряное, сладкое, с горчинкой на самом дне. Тепло скользит в горло, растекается в груди. Ещё глоток. Плетение шевелится лениво, будто ему тоже тепло.

— Вот и славно, — говорит Талия и забирает кружку. — Отдыхайте.

Она выскальзывает за дверь.

Я жду, пока стихнут её шаги. Потом отодвигаю лежанку от стены, достаю руну, прижимаю к шву.

Камень вздрагивает и уходит вбок.

Тайный ход дышит сыростью. Я иду по памяти — поворот, ступенька вниз, ещё поворот. Пальцы скользят по кладке, считают развилки. Я нахожу решётку, через которую слышно тронный зал. Нахожу её на ощупь — кованый узор, за ним льётся свет факелов.

Прижимаюсь лицом к прутьям.

Внизу — весь Двор.

Кайрен на возвышении. Он держится прямо, но пальцы стиснуты на подлокотнике, и это выдаёт его напряжение. Рядом Нив. Волосы уложены, платье переливается тёмной водой.

Между колонн ведут девушку.

Высокая. Плечи укутаны в серый плащ, лицо скрыто вуалью. Двор расступается перед ней, фэйри тянут шеи. Стража останавливает её в десяти шагах от трона.

— Владыка, — говорит Нив. Голос стелется по залу. — Мои люди нашли её в западной башне. Она пряталась. Пела за стеной, и стражи пошли на голос.

Кайрен подаётся вперёд.

— Пусть говорит сама.

Девушка под вуалью склоняет голову.

— Мой Владыка, — произносит она.

Голос идёт откуда-то из-под ткани. Мягкий, ровный. Я вижу, как под вуалью, у самой шеи, дрожит осколок, схваченный тонкой цепью. Он вздрагивает в такт словам и подсвечивает голос изнутри, придаёт ему глубину, которой у неё самой быть не может. Артефакт. Кто-то вложил в лёд звук и повесил ей на горло.

Кайрен встаёт.

Его лицо становится бледным. Под глазами проступают тени. Но в этом лице — надежда. Он хочет верить. Он так долго её ждал, что готов поверить любой, кто заговорит нужным голосом.

— Спой, — говорит он тихо.

Девушка медлит. Осколок на её горле разгорается ярче.

И она поёт.

Мелодия ползёт по залу — колыбельная, что я тяну над его постелью каждую ночь. Ноты правильные. Осколок хранит их точно, до последнего перелива. Фэйри у колонн замирают. Нив опускает ресницы, пряча торжество.

Кайрен спускается с возвышения.

Шаг. Ещё шаг. Он идёт к ней, как шёл ко мне в темноте, — медленно, будто боится спугнуть. Останавливается совсем близко. Я вцепляюсь в прутья.

Неужели поверил?

Но он ждёт тепла.

Каждую ночь моё плетение стекает в его кровь и выжигает Шип, и лёд на стенах тает, и комната начинает дышать. Он ждёт, что сейчас произойдёт то же самое.

Но ничего не происходит и не может произойти. Потому что дева не настоящая.

Голос звучит. Осколок поёт. А холод в зале стоит прежний. Иней на колоннах держится коркой. Прожилки на шее Кайрена — я вижу их даже отсюда — остаются тёмными. Шип не дрогнул.

Лицо Кайрена меняется.

Он наклоняется к ней. Ближе. Вдыхает — у самого горла, у виска, там, где под вуалью прячется кожа.

И замирает.

— Нет здесь лета, — говорит он.

Девушка под вуалью перестаёт петь. Осколок гаснет.

— Мой Владыка? — Нив делает шаг вперёд.

— Скошенная трава. — Кайрен выпрямляется, и воздух в зале густеет. — Полуденная пыль. Яблоневый цвет. Каждую ночь я чую это на её коже. — Он оборачивается к самозванке. — А от тебя пахнет талой водой и страхом.

Он срывает вуаль.

Под ней — красавица. Черты правильные, кожа гладкая, глаза цвета зимнего неба. Незнакомое лицо. Она отшатывается, зажимает осколок ладонью, будто он ещё способен её спасти.

Кайрен смотрит на неё долго. Потом хватает за цепь на горле и рвёт. Осколок остаётся у него в кулаке. Он сжимает пальцы — раздаётся треск, и меж пальцев сыплется ледяная крошка вперемешку с последним обрывком украденного звука.

— Кто вложил в это голос? — спрашивает он угрожающе тихо.

Девушка молчит. Молчит и Нив — она уже отступила на полшага.

— Я спросил.

— Меня наняли, — выдыхает самозванка. — Дали осколок. Сказали, где встать. Имён я не знаю, клянусь корнями. Простите меня!

Фэйри не лгут. Кайрен знает это лучше меня. Он разжимает кулак, роняет ледяную крошку на камень.

— Убрать её с моих глаз, — бросает он страже. — Увезите подальше. Пусть Эллиан подберёт, если ему нужна певчая птица без песни.

Самозванку уводят. Она не кричит, не просит — идёт, опустив голову, и мне её даже жаль.

Зал молчит.

Кайрен стоит посреди своего Двора, и на лице у него то, чего фэйри не прощают друг другу, — его выставили дураком. Он поверил. При всех потянулся к поддельному голосу, вдохнул и наклонился. И это видели все.

Он поднимает голову.

— Кто-то в этом замке плетёт интриги, — говорит он.

Нив меняется в лице.

— Мой Владыка, я лишь хотела вернуть вам…

— Молчи.

Нив умолкает. Но я вижу под её опущенными ресницами беспокойство. Она проиграла ход и теперь просчитывает следующий.

И находит.

— Позвольте загладить оплошность, Владыка, — произносит она, и голос снова стелется мягко. — Двор устал от призраков. Дайте ему кровь и снег. Объявите Охоту Чёрной Зимы. Пусть тот, кто прячется в стенах, выйдет на свет, — на Охоте не спрячешься. А заодно… — она поворачивает голову, и я знаю, куда, ещё до того, как она договаривает, — …пусть летняя гостья докажет, что не прячет под вуалью ничего, кроме уродства. Если ей нечего скрывать, она поедет Охоту наравне со всеми.

Тишина внизу.

Плетение во мне вздрагивает. И только теперь я замечаю, что держусь за решётку двумя руками, потому что ноги не держат. Горчинка со дна кружки поднимается к горлу. Лоб мокрый. Свет факелов дробится, растекается, и решётка под пальцами двоится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кайрен поднимает руку.

— Быть по сему, — говорит он. — Охота Чёрной Зимы. На рассвете третьего дня. И летняя принцесса едет в первых рядах.

Он ищет по всему замку голос, что держит его на ногах. И тем же ртом отправляет этот голос под копыта и клыки.

Я хочу отступить от решётки. Сделать шаг назад, в темноту, к своей каморке, к одеялу с серебряными снежинками.

Ноги не слушаются.

Кажется, меня отравили.

Так вот сколько стоит доброта Талии.

Пальцы соскальзывают с прутьев. Пол уходит вбок, и я оседаю на холодный камень тайного хода, а внизу, за решёткой, Двор Зимы уже гудит про Охоту, про кровь, про снег, — и никто из них не слышит, как в стене, в двух шагах над их головами, падает та, кого они ищут.

Глава 16

Камень подо мной пьёт тепло, а яд — меня.

Я лежу там, где упала. Щека на кладке. Сверху, сквозь кованый узор решётки, ещё сочится свет факелов и гул Двора — про кровь, про снег, про Охоту. Голос Нив стелется поверх всех, довольный. Они празднуют там, внизу. Я умираю тут, наверху. Между нами несколько шагов камня и целая жизнь, что вытекает из меня в холодную стену.

Считаю вдохи. Старый трюк, единственное, что отец во мне не сломал: считать и терпеть. Один — ход двоится. Два — пальцы не сжимаются. Три — я забываю, что следует после три.

Вот, значит, как умирают фэйри. Теперь я знаю, но что толку от этого знания, если через несколько мгновений меня уже не будет. А Кайрен будет ждать и не дождётся…

А потом просыпается плетение.

В грудине закручивается настоящий ураган. Но я не могу допустить, чтобы шторм проснулся. Печать его надёжно держит — отец постарался, вырезал это в половине моего лица, чтобы тварь внутри спала вечно.

Но яд — летний. И я — летняя.

А я во Дворе Зимы. И это ещё больше мой шторм провоцирует.

Чья-то сухая рука касается кожи. А мне это всего лишь предсмертный бред? Я не знаю.

— Дитя.

Эйра. Слепые глаза ловят отблеск факелов. Старуха, что живёт в венах этого замка.

— Кто налил тебе в чашу?

— Талия, — говорю я. Или думаю, что говорю. Язык — камень.

Она склоняется, дышит над моим ртом. Большой палец отгибает мне губу, смотрит дёсны и что-то бормочет.

— Гвоздика. А под ней — корень тумана. — Слышу её голос издалека. — Летний яд, тонкая рука. Он должен был к утру остановить твоё сердце. Кто-то очень не хочет, чтобы ты добралась до Охоты.

— Тогда поздравь его от меня.

Эйра не смеётся над моей шуткой. Да я и сама не смеюсь. Не уверена, что ещё когда-то доведётся смеяться.

Пальцы в моих волосах сжимаются.

— Глупая. Ты можешь и не умереть. Хуже. Ты можешь разбудить весь замок.

Спросить, что это значит, я не успеваю.

Меня выгибает. Спина отрывается от камня. Печать на лице вспыхивает — раскалённая, живая, будто клеймо прижали заново. Под кожей бьётся то, чему некуда деться. Молния без неба. Гром без простора.

Эйра наваливается сверху. Ладонь — мне на рот.

— Держи в себе, — шипит она. — Держи!

Оно вырывается.

Волна идёт из меня в стену, в камень, в каменные вены замка. Я слышу, как она бежит по Восточному крылу — быстрее меня, быстрее мысли. А потом — звон.

Лёд лопается. Морозные узоры на всех бойницах крыла трескаются и осыпаются крошкой, и звон катится вверх, к башням, вниз, к залу, — на весь замок. Мой Шторм ломает его зиму. Каждую иглу инея. Как я каждую ночь ломаю Шип в его груди — только теперь громко. Теперь слышат все.

Второй разряд складывает меня пополам. Вкус во рту — и гроза. Эйра давит сильнее, второй рукой выдёргивает из-под шали склянку, зубами срывает пробку.

— Пей. Ну же.

Горечь льётся в горло. Вкус земли и желчи. Я захлёбываюсь, выгибаюсь, но она зажимает мне нос и не даёт выплюнуть.

— Глотай, дитя. Глотай, или буря доест тебя изнутри.

Глотаю.

Отвар течёт в живот. Молния под кожей нехотя гаснет. Печать перестаёт жечь и наливается знакомой болью. Плетение уползает вглубь, свернувшись. Я лежу мокрая. Меня выпили до дна. Где-то в глубине крыла оседает последняя ледяная крошка.

Становится тихо.

Слишком тихо для замка, что секунду назад звенело.

— Вот и всё, — выдыхает Эйра. — Живая.

Смешно. Я так долго прятала голос. А тело моё сейчас закричало громче любой песни.

Эйра поднимает меня. Ноги не держат, и мы ползём — назад, венами, к моей каморке. Каждый поворот я знаю на ощупь, даже теперь. Эйра толкает камень. Стена уходит вбок, впускает нас туда, где на столе ещё стоит поднос Талии — хлеб, сыр, кружка. Пустая. Я выпила до дна, как послушная девочка. Как принцесса, которой велели согреться.

Эйра сажает меня на лежанку, набрасывает одеяло с серебряными снежинками. Прижимает руну к шву. Камень встаёт на место, дышит сыростью и молчит.

— Послушай. — Она берёт моё лицо в ладони. Слепые глаза смотрят сквозь меня, куда-то дальше. — Твоя буря прошла по всему замку. Летняя магия. В крыле его жены. Такое под вуаль не спрячешь.

— Он не поймёт, — шепчу я. — Он никогда не понимает. Лёд ест ему разум — ты сама говорила. Днём я для него только хрип и уродство.

— Шип мутит ему рассудок, да. — Эйра кивает. — Разум мутит. А нюх — нет. Он уже поднял голову там, внизу, и втянул воздух. Он поймал тебя, Лира. Скошенную траву. Яблоневый цвет. Впервые не ночью, в темноте, а при всех, средь бела дня.

Меня колотит.

Ночью я тайком лечу его и остаюсь безымянной. А теперь моё тело выдало то, что мой рот берёг неделями.

— Есть и другая тень, что уже идёт по следу, — добавляет Эйра тише. — Та рука, что держала флакон. В замке есть глаза, которые видят в темноте лучше моих. Они нашли пустую склянку раньше, чем ты очнулась. — Уголок её губ дёргается. — Гвоздика поверх горечи. Летняя работа всегда небрежна в мелочах.

Я хочу спросить чья тень и чьи глаза. Но Эйра поворачивает голову к двери. Слепое лицо застывает.

И тогда я тоже слышу.

Шаги.

Тяжёлые. По коридору Восточного крыла. Стража ходит дробно, вразнобой. Эти ноги идут ровно.

Они идут на звон. На источник. На летнюю магию в крыле его жены.

Прямо к моей двери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

Шаги замирают по ту сторону двери.

Эйра выпрямляется. Колени у неё больше не хрустят — слепая старуха двигается так, будто сбросила пару сотен лет. Пальцы шарят по подоконнику, среди ледяной крошки от разбитого узора, выбирают осколок подлиннее. Вкладывают мне в ладонь.

— Он идёт на лето, — шепчет она. — Кровь громче травы.

Камень у изголовья уходит вбок. Белые косы мелькают в темноте хода и шов смыкается.

Я остаюсь с осколком в кулаке.

Кровь громче травы. Что это значит?

Скошенная трава. Полуденная пыль. Яблоневый цвет. Так я пахну для него. Я помню, как он искал этот запах в темноте. Как пёс ищет след.

Понимаю.

Осколок тонкий, с зазубриной. Прижимаю его к ладони и веду. Боль приходит с опозданием. Отец научил меня двум вещам: считать и терпеть. Считать я уже не могу. Терплю.

Кровь выступает золотом. Размазываю её по горлу, под ухом, по ключице. Пахнет медью.

Ветошь валяется у стены. Три шага. Для меня сейчас так далеко.

Тянусь к ней.

Дверь отлетает к стене.

Сначала холод. Он катится по полу волной, забирается под одеяло, лижет ступни. Ледяная крошка на камне вздрагивает и срастается в корку. Узор на бойнице — разбитый, осыпавшийся — начинает расти заново, едва Кайрен переступает порог. Ветка за веткой.

Замок узнаёт хозяина. И торопится замести следы моей бури.

Кайрен стоит в проёме. Грудь ходит тяжело. Серебряные прожилки на шее горят, как трещины во льду. Он бежал. Владыка Зимы бежал через всё Восточное крыло.

Он ищет.

Взгляд обходит каморку: стены, потолок, угол за лежанкой, тень под столом. Ноздри раздуваются. На лице у него надежда. Такая отчаянная надежда, что мне становится больно.

Потом взгляд находит меня.

И гаснет.

— Где она? — Голос сорван. — Я чуял лето.

— Здесь только я, Владыка.

Хрип. Голос ломается на втором слове, как всегда под его взглядом. Зато каждое слово — правда. Эйра ушла. Здесь только я.

Здесь всегда была только я.

Кайрен делает шаг внутрь. Под сапогом хрустит лёд.

— Весь замок звенел, — говорит он. — Лёд лопался от бойниц до тронного зала. Стража хваталась за мечи, лорды — за обереги. Я второй раз за день стоял перед Двором и слушал, как трещит мой дом. — Ещё шаг. — Летняя магия. В моих стенах. В крыле моей жены. Да, я знаю, что ты тоже из Летнего Двора. Но её аромат не спутаю ни с чем.

Забавно. А он ведь и правда в это верит.

Отвечать нечего. Прячу руку под одеяло. В кулаке — осколок и кровь.

Кайрен обходит стол и останавливается над лежанкой. Упирается ладонью в стену у изголовья — прямо в шов, за которым минуту назад исчезла Эйра.

Его рука — над моей головой. Его тень — на моём лице. А подо мной, в щели между досками, лежит шёлковая вуаль. Та самая, которую он гладил ночью большим пальцем.

Иней бежит от его ладони по кладке. Заполняет каждую выщерблину, каждый стык. Вползает в шов — и шов проступает на стене тонкой белой чертой.

Кайрен наклоняется к камню. Втягивает воздух.

Раз. Второй.

Сырость. Пыль. Вековая плесень. Так пахнут вены замка.

Пульс бьётся в порезанной ладони. Руна под платьем врезается в рёбра.

Он стоит так долго, что я успеваю испугаться за свою жизнь.

Потом он морщится.

Прижимает пальцы к виску. Иней наползает на радужку — я вижу это снизу, так близко: серебристая плёнка затягивает синеву. Кайрен моргает. Раз, другой.

— Проклятый лёд, — цедит он.

Шип жрёт у него тепло. Разум — заодно. Каждую мысль, что могла бы довести его до правды, лёд перехватывает на полпути.

Когда-нибудь это убьёт нас обоих.

Кайрен убирает ладонь. Белая черта на стене нехотя тает.

Он опускает взгляд на меня.

Печать ещё горит. Я чувствую, как пульсируют под кожей золотые жилы, раскалённые после бури. В полумраке каморки они, должно быть, светятся, как угли.

Губы Кайрена кривятся.

Я знаю этот изгиб. Вила его с самого детства. Отец. Брат. Каждый придворный, у кого хватало храбрости поднять глаза.

Открываю рот.

И Шторм возвращается.

Последний отголосок. Хвост ушедшей грозы. Печать вспыхивает добела, и меня складывает пополам. Спина выгибается. Воздух выходит из груди с хрипом. Во рту — медь, горечь отвара, гроза. Из носа течёт кровь.

Лежанка уходит из-под бедра. Пол летит навстречу — камень, ледяные иглы, осколки узора, острые, как битое стекло. Я вижу их у самых глаз.

Рука подхватывает меня в ладони от пола.

Под затылок. Под лопатки. Рывок — и я снова на кровати, и на мне тяжесть, холод, запах хвои.

Кайрен.

Одна ладонь у меня под шеей. Вторая — на лице. На печати.

Он шипит сквозь зубы. Лето кусается: отцовская магия жжёт ему кожу, я слышу, как под его пальцами пахнет палёным.

Холод ложится на пылающую печать, и огонь под кожей стихает. Будто в костёр бросили снега. Я выдыхаю со стоном и прижимаюсь щекой к его ладони раньше, чем успеваю себе запретить.

Тело — предатель. Оно помнит эту руку в темноте.

Кайрен застывает.

Я чувствую, как замирают его пальцы. Как он наклоняется ниже, к самому горлу, туда, где размазана кровь. Вдыхает.

Он вдыхает снова, глубже.

Ищет.

Под кровью. Под ядом. Под страхом. Там, где прячется скошенная трава.

Плетение сжимается в точку, в зерно, в пылинку. Шевельнётся — и он поймает. Ему хватит одной ноты.

Его дыхание касается кожи под ухом. Там, где он целовал меня в шатре.

Большой палец сдвигается по печати к виску. Так гладят зверя, которого боятся.

Ночью я запретила ему касаться моего лица. Днём он держит его в ладони. Та, другая, поставила ему условие. Та, другая, — это я. И прямо сейчас мне хочется, чтобы рука осталась.

Потом иней снова проступает у него на ресницах.

Пальцы деревенеют. Кайрен отдёргивает руку, как от углей, и смотрит на ладонь.

Поперёк неё — золотой ожог. Оттиск моей печати, выжженный на коже Владыки Зимы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Летняя дрянь, — говорит он тихо. — Дикая.

Кайрен выпрямляется. Встаёт. Отступает на шаг, на два. Вытирает ладонь о бедро, будто это что-то исправит.

Взгляд цепляется за стол. Хлеб, сыр, пустая кружка.

Он берёт кружку и подносит к лицу.

Я знаю, что он учует. Гвоздику. И горечь под ней.

— Корень тумана, — говорит он тоном, каким называют сорт вина. — Летний яд. В Летнем Дворе им убирают тех, кто мешает. — Он поворачивает кружку в пальцах, разглядывает осадок. — А летняя кровь от летнего яда взбесилась.

Смотрит на меня. На кровь под носом.

— Ты знаешь, чья это магия? — спрашивает он.

Прямой вопрос. Фэйри задают их редко и всегда с умыслом. Прямой вопрос — капкан: ответь или промолчи так, чтобы молчание само стало ответом.

— Нет.

Воздух вокруг него густеет, серебрится. Лёд трогает мои лодыжки.

— Сегодня мне подсунули поддельный голос. Теперь летняя магия ломает мои стены. И всё это в один день. — Взгляд на меня. — Не связано ли это с Летней принцессой? Кто налил тебе это? — Он кивает на кружку.

Талия. Одно слово — и он пойдёт по следу.

И дойдёт до конца. Кто принёс вино. Когда. Где я была, когда выпила. Почему жива, если корень тумана к утру останавливает сердце. Кто дал противоядие. Каждый вопрос — шаг к шву в стене.

Молчу.

Кайрен усмехается уголком рта.

— Правильно. Мне безразлично, кто в этом замке хочет твоей смерти. Очередь длинная. — Он поправляет манжет на левом запястье, там, где под тканью прячется старый рубец. — Я бы сам в ней стоял. Если бы не клятва.

Укол в сердце. Слышать от мужа, что он желает моей смерти. Что может быть хуже.

Тот, кто налил мне яд, хотел, чтобы я не доехала до Охоты. Может, он своего добился. Я едва держу голову. Кто посадит в седло ту, что не может поднять руку? Полумёртвую жену на Охоту не везут. Это было бы глупо даже для Зимы.

— Охота, — выдыхаю я.

Кайрен поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах расчёт.

И на один удар сердца мне кажется: пощадит.

— Охота Чёрной Зимы состоится, — говорит он. — Через два рассвета. Ты поедешь в первых рядах.

Надежда лопается с тем же звоном, что узоры на бойницах. Только этот звон слышу я одна.

— Докажешь Двору, что под вуалью не прячешь ничего, кроме уродства.

На его левом запястье вспыхивает брачная нить.

Она раскаляется добела и проступает сквозь ткань манжета. Я вижу, как дёргаются его пальцы, как сжимается челюсть.

Клятва. «Защищать ту, что стала моей». Она помнит своё. Она знает, что такое Охота для той, кто едва дышит.

Кайрен смотрит на нить. Потом накрывает запястье другой ладонью. Сжимает. Под пальцами хрустит иней.

— Это обычай, — говорит он запястью сквозь зубы. — Мой клинок её не тронет.

Нить гаснет нехотя, оставляя под манжетом свежий ожог поверх старого.

Два ожога на одной руке. Один — от моей печати. Второй — от клятвы, данной мне. И он уйдёт отсюда в уверенности, что его ранило Лето.

Впрочем, тут он прав. Лето — это я.

Возле бойницы он останавливается. Из трещины в стекле тянет ветром, снежная пыль сыплется на подоконник.

Кайрен прикладывает к стеклу ладонь.

Иней расползается от пальцев. Затягивает трещину. Нарастает слоем, потом ещё одним. Узор вырастает заново — папоротники, звёзды, ветви. Гуще прежнего. Сквозняк стихает.

Потом он подбирает с пола мою ветошь. Держит её двумя пальцами, как дохлую крысу. Швыряет мне.

— Прикройся, — бросает он. И уже с порога, не оборачиваясь: — Смотреть больно.

Дверь закрывается. Остаётся щель — узкая полоска серого света из коридора.

Лежу. Смотрю на бойницу.

Он заделал мне окно. Чтобы комната не промерзала. Я повторяю это про себя, не знаю зачем.

«Смотреть больно».

Фэйри не лгут. Значит, ему и правда больно на меня смотреть.

От отвращения. Конечно, от отвращения. Иначе и быть не может.

Щель в двери шевелится.

Тень в коридоре отделяется от стены и становится девушкой. Передник. Чепец. Опущенные ресницы. Руки сложены под грудью — так стоит прислуга, когда мимо проходит Владыка.

Талия.

Она была там всё это время. Слушала. Прислуга в этом замке умеет становиться частью кладки. Талия умеет это лучше всех.

Она проскальзывает внутрь и прикрывает дверь. До щелчка.

— Госпожа. — Приседает. Улыбка тёплая, как её вино. — Святые корни. Что он с вами сделал.

«Он». О кружке — ни слова.

Плетение под рёбрами просыпается. Выжженное до углей и всё равно злое. Искра колет кончики пальцев и гаснет. На большее сил нет.

Талия это видит. Улыбается.

Она опускается на колени у лежанки. Смачивает край передника водой из кувшина и стирает кровь у меня под носом. Бережно. Так бережно, что меня мутит.

Пальцы у неё тёплые. На запястье, под манжетой, мелькает браслет — тонкая косичка из шёлковой нити. Нить цвета запёкшейся крови. На сгибах — почти чёрная.

Я знаю этот цвет.

Такой шёлк ткут слепые ткачихи в подвалах отцовского дворца.

Талия перехватывает мой взгляд и одёргивает манжету.

Потом подтыкает мне одеяло. Край уходит под доски лежанки, туда, где в щели лежит шёлковая вуаль.

Её пальцы задерживаются там слишком долго.

Или мне кажется.

— Вам нужны силы, госпожа, — говорит она. — Через два рассвета Охота. Вы слышали Владыку.

Из кармана передника появляется склянка. Маленькая, с палец. Внутри — густое золото. Оно медленно переливается, когда Талия поворачивает стекло к свету.

Пробка выходит с тихим хлопком.

Запах — горячий мёд.

Так пахла отцовская ладонь у меня на макушке. За миг до того, как сжаться.

— Зелье сил, — говорит Талия. — Три капли на рассвете — и вы удержитесь в седле. Даже на самом диком звере из тех, что держит для гостей госпожа Нив.

Откуда служанке знать, какого зверя мне приготовила Нив?

Спросить не успеваю. Горло саднит, а Талия уже продолжает:

— Одна услуга, госпожа. Взамен. Маленькая.

— Какая?

— Когда придёт время, я скажу.

Услуга без имени. Отец любил такие сделки. Безымянный долг — самый дорогой, говорил он: цену назначает тот, кому должны, и назначает тогда, когда отказать уже нельзя. Этим правилом он скупал целые семьи.

— В прошлый раз ты принесла мне тепло, — хриплю я.

— И вы согрелись, госпожа. — Ямочка на щеке. — Разве нет?

Смотрю на неё. На ясное лицо.

Каждое её слово — правда. Она принесла вино. Я согрелась. До самых костей, до печати, до шторма, который чуть не разнёс замок.

Вот что страшно в этой девушке. Она ни разу мне не солгала.

Я смотрю на склянку и вижу второе дно.

Утром ей нужна была моя смерть. Тихая смерть к рассвету, чтобы летняя принцесса не доехала до Охоты. Яд не справился.

А что теперь? Милость врага всегда стоит дороже его ненависти.

— Я могу назвать Владыке твоё имя, — говорю я.

Талия склоняет голову к плечу. Смотрит на меня с жалостью.

— Можете, — соглашается она. — Он спросит, откуда вы знаете про яд. Спросит, кто вас отпоил. Спросит, где вы были, когда вам стало дурно. — Она разглаживает одеяло у меня на коленях. — Я ведь заходила, госпожа. Проверить, не остыли ли вы. Лежанка стояла посреди каморки. А вас не было.

Холод поднимается от ступней. Я здесь одна среди стервятников. Но и вернуться мне тоже некуда.

Талия наклоняется. Так близко, что я чувствую гвоздику в её дыхании. Губы почти касаются уха.

— Я знаю, кто приходит к Владыке по ночам, — шепчет она. — И знаю, чьё лицо под той, второй вуалью.

Глава 18

Шёпот Талии ещё щекочет мне ухо. Склянка откупорена, и от горячего мёда у меня першит в горле.

Я знаю, чьё лицо под той, второй вуалью.

Я смотрю не на её чепец, а на руку у моего колена. Манжета сползла, и на запястье темнеет косичка из бурой шёлковой нити.

— Шёлк слепых ткачих, — хриплю я, и каждое слово дерёт горло. — Ты человек моего отца.

Талия неторопливо одёргивает манжету.

— Чей я человек, госпожа, — разговор долгий.

Она не сказала ни «да», ни «нет» и не солгала ни словом. Утром эта рука налила мне корень тумана, вечером протягивает мёд, и на ней отцовский шёлк. Отец дотянулся до меня и здесь, за полмира от своего трона.

— Владыка ищет, кто плетёт в его замке интриги, — говорю я. — Ему любопытно будет узнать, чей шёлк ты носишь.

— Ещё бы, — охотно соглашается Талия. — А ещё ему любопытно будет узнать, куда по ночам уходит его жена и чей голос он ждёт в темноте.

Одно моё слово погубит её. Одно её слово погубит меня. Мы смотрим друг на друга и молчим, потому что первой заговорит та, кому не жалко себя.

— Значит, мы обе умеем молчать, госпожа. — Талия говорит ласково, нараспев, и от этой ласки у меня стынут пальцы. — Несколько капель на рассвете.

— Нет.

— Вы не удержитесь в седле.

— Я не хочу быть тебе обязанной.

Талия вздыхает, загоняет пробку на место и бережно ставит склянку на стол, рядом с пустой кружкой. Пусть постоит. Вдруг госпожа передумает.

— Услуга остаётся за мной, госпожа.

— Я её не беру.

— Как скажете. — Она поднимается и приседает. — Когда отказать будет нельзя, цена будет другая.

Отцовские слова, сказанные отцовским тоном. Меня мутит сильнее, чем от яда.

Дверь щёлкает, шаги тают в коридоре.

Я встаю, и колени тут же подламываются. Ловлю край стола и повисаю на нём. Стол скрипит, я тоже.

Пробка поддаётся туго. Мёд бьёт в нос горячей волной, и на макушке оживает отцовская ладонь, тёплая и тяжёлая, за миг до того, как сжаться.

Я переворачиваю склянку. Золото тянется густой нитью и падает на ледяную корку, которой Кайрен затянул мне пол. Лужицы не выходит: зелье уходит в иней, иней темнеет, плавится по краю и выводит круг, а от круга разбегаются лучи.

Солнце. Такое отец оттискивает на воске, когда запечатывает приказы. Зелье сил отцовских гербов не рисует.

Я растираю солнце подошвой в бурое пятно, заталкиваю пустую склянку в щель между камнями и сползаю на лежанку. Этой ночью я к нему не пойду: ноги не держат.

***

Эйра сидит на краю лежанки и держит мою руку у себя на коленях ладонью вверх. Полоска льна ложится поперёк пореза, горькая мазь вгрызается в рану, и я терплю.

— Ты не пела этой ночью, — говорит Эйра.

— Я не могла встать.

— Он тоже не мог. До рассвета грыз лёд в собственной постели. — Она затягивает узел. — Такой, как сейчас, он в седле не усидит.

— Эйра, кто такая Нив?

Эйра склоняет голову набок и медлит: проверяет, правильно ли задан вопрос.

— Чистая кровь Зимы. Её род старше этих стен. Она считает, что трон стоит не под тем, кто на нём сидит.

— Она всегда держится рядом с ним, на полшага позади. Как будто она жена.

— Так ходит сестра невесты.

Плетение под рёбрами вздрагивает.

— У него была невеста?

— Была.

Я жду, но Эйра молчит.

— Он её любил?

— Шип ест имена тех, кого он любит, детка. Её имя он съел первым. Владыка Зимы не помнит, как звали его невесту. Двор помнит. И помнит её сестра, госпожа Нив.

Каждый день ходить на полшага позади того, кто забыл твою сестру, и помнить за двоих. Мне почти жаль Нив. Почти.

Моё имя Шипу хотя бы не достанется. Здесь ему кормиться нечем.

— Зачем Охота именно сейчас, когда Эллиан у границ?

— Потому и сейчас. Охоту Чёрной Зимы трубят перед войной: Зима выезжает показать зубы. А завтра под Ледяной Стеной встанут лагерем наёмники Эллиана. Без солнца на знамёнах, чтобы никто не сказал, что Лето нарушило мир.

Армия формально ничья, и отец, как всегда, ни при чём.

Я сжимаю забинтованную ладонь.

— Отец запечатал бурю, когда я была ребёнком. Почему она проснулась?

— Шторм прорывается сквозь печать только с края, детка. — Эйра говорит буднично и не поднимает глаз от бинта. — Когда тебя душит ужас, яд или ярость. Так было в твоей башне.

В башне он шёл ко мне в ледяной броне, по инею, с протянутой рукой, и плетение вырвалось раньше, чем я успела подумать. Все эти годы я считала, что меня тогда просто сломал страх. А страх и был краем.

***

Орин приходит после полудня. Кладёт на стол свёрток и поспешно отступает к двери.

— От Владыки, госпожа.

В свёртке серое платье зимней шерсти с высоким воротом, меховой плащ и перчатки на меху. Всё пересыпано можжевельником из его сундуков, и стоит мне развернуть шерсть, как я снова оказываюсь в шатре Владыки.

— Владыка велел, — Орин смотрит в стену над моей головой, — чтобы Двор не говорил, будто Зима морозит гостей.

Он действительно велел. Но говорил про гостей, а не жён. Владыка открыл свои сундуки для той, на кого ему больно смотреть.

Свадебное платье из летнего шёлка, с рваным подолом и золотыми пятнами моей крови на лифе, я складываю вчетверо и прячу под доску лежанки, к вуали Тени. Днём я буду ходить в серой шерсти, ночью в летнем шёлке. Обе женщины уместятся в одной щели под досками.

Платье велико в плечах, зато перчатки скрывают бинт. Я подношу запястье к лицу: можжевельник забил аромат скошенной травы, и летняя кожа больше меня не выдаёт.

У конюшен Орин замедляет шаг и говорит тихо, не поворачивая головы:

— Ку-Ши поднимают дичь, всадники гонят. Держитесь середины и слушайте рога: долгий — сбор, три коротких — добыча взята.

— А если я отстану?

Орин долго молчит.

— Кто отстал, тот сам становится дичью.

— Это поговорка?

— Правило, госпожа.

***

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Над двором конюшен клубится пар. Кони заиндевели до самых бабок, в псарне воет Ку-Ши.

Меня замечают сразу, и шёпот ползёт за мной по двору: на лице ветошь, а на плечах летней полукровки мех Владыки.

Посреди двора стоит Нив в пепельных мехах и улыбается.

За её плечом, среди прислуги с подносами, мелькают передник, чепец и ямочка на щеке. Талия ловит мой взгляд, приседает, а потом переводит глаза на Нив и больше их не отводит. Вот откуда служанка знала, какого зверя приготовила мне госпожа Нив.

— Принцесса. — Голос Нив стелется по снегу. — Вы на ногах? А говорили, занедужили.

— Говорили, — соглашаюсь я.

— Летней гостье — лучшего из моих. Ведите.

Двое конюхов выводят его, натянув ремни с обеих сторон.

Келпи бел до синевы. Мокрая грива свисает до колен, в ней звенят сосульки, и там, куда падают капли, снег проседает тёмными ямками. С губы у него свисает нитка тины, глаза мутные, без зрачков.

— Снежный келпи, — говорит Нив. — Он не сбрасывает седоков, принцесса. Он их уносит. В сугроб поглубже.

Келпи задирает губу и показывает мелкие острые зубы.

Отказаться от подарка при всём Дворе значит оскорбить дарящую. Поблагодарить значит остаться у неё в долгу.

— Я вижу, что вы мне дарите, госпожа Нив.

Улыбка держится, только уголок губ дёргается.

Я тянусь к поводу, и в меня врезаются плечом. Кто-то поскользнулся у коновязи и схватился за меня, чтобы не упасть. Я вижу чёрный рукав и серебристую искру в тёмных глазах. Дэвиан.

— Прошу прощения, — громко, на весь двор, говорит он. — Скользко.

А сам вкладывает мне в ладонь свёрток в вощёной тряпице и шепчет у самого уха:

— Прессованное кровавое мясо. Скорми ему кубик на рассвете, и келпи запомнит, кто его кормит. Остальное держи под рукой. — Он усмехается. — Я поставил на тебя двести золотых. Сломаешь шею — найду на том свете и заставлю отрабатывать.

Его пальцы задерживаются на моих дольше, чем нужно, и тепло пробивается сквозь кожу перчатки. Во всём замке только он прикасается ко мне без брезгливости.

Сверху падает холод. На галерее над двором стоит Кайрен и обеими руками опирается на перила. Он бледен, под глазами залегла синева, Эйра не ошиблась.

Он смотрит вниз, на руку Дэвиана поверх моей. Под манжетой на его левом запястье вспыхивает белое, и иней сбегает от его ладоней по камню, по колоннам, к нам.

— Посол. — Голос раскатывается по двору, и конюхи втягивают головы в плечи. — Вы путаете конюшню с бальным залом.

Дэвиан не спеша отпускает мою руку и отвешивает галерее поклон с росчерком.

— Лёд, Владыка. Ваш лёд всех роняет.

Кайрен переводит взгляд на меня, на ветошь, на серую шерсть из собственных сундуков — и отворачивается. Понятно. Ему противно, когда кто-то трогает грязь, даже если грязь завёрнута в его шерсть.

Келпи тянется мордой к свёртку у меня в руке и облизывается.

***

Ночью шёлк холоднее шерсти. Свадебное платье отсырело и липнет к плечам. Я опускаю на лицо вуаль Тени и зажимаю руну в кулаке.

Встаю, и стена качается. Плетения во мне осталось на самом донышке. Должно хватить.

Я бреду венами замка, держась за стену, и то и дело останавливаюсь, пока камень перед глазами не перестанет плыть.

За решёткой такой холод, что иней ползёт сквозь прутья мне на пальцы.

Кайрен лежит поверх покрывала, одетый. Изголовье обросло льдом и вмёрзло в стену, прожилки на шее почернели, и он дышит рывками, сквозь зубы. Одни сутки без меня — и Шип наверстал всё.

Руна входит в шов, панель отъезжает вбок. Дойти до кровати нет сил, и я пою прямо от стены.

Голос выходит с хрипом, но ему годится любой: он слушает меня сквозь лёд. Плетение поднимается неохотно, тянется к нему, и Шип встречает его холодом.

Я пою. С балки срывается капля, за ней другая. Я пою, пока не кончается воздух, вдыхаю и пою дальше. Прожилки бледнеют, плечи опускаются на подушку, дыхание выравнивается и становится глубоким.

Последняя нота — и я сползаю по стене на пол.

— Ты здесь.

Шорох, босые шаги по шкуре. Он идёт на звук моего дыхания уверенно, он у себя дома даже в темноте. Опускается передо мной на колени. Руки находят мои плечи, локти, запястья и натыкаются на бинт.

— Кровь. — Он втягивает воздух. — Свежая. Кто тебя ранил?

— Я сама.

Он берёт мою ладонь в обе свои и держит бережно, почти не дыша. Под моими пальцами на его ладони бугрится рубец, горячий посреди всего этого холода. Мой оттиск. Моя печать, выжженная на коже Владыки Зимы. Днём он держал этой рукой моё лицо, ночью держит этой рукой мою ладонь и не знает, что держит одну и ту же женщину.

Его губы касаются бинта там, где под льном горит порез. Он целует долго и так осторожно, что мне хочется плакать.

Плетение под рёбрами переворачивается. Его большой палец гладит мои костяшки, и я узнаю движение: у алтаря он грел так руки летней невесте.

Я собираю остатки голоса.

— Отмени Охоту. Ради своей жены.

Палец замирает. Воздух твердеет.

— Почему тебе есть до неё дело?

Он спрашивает прямо, и любой честный ответ меня выдаст.

— Потому что завтра она может умереть. — Твёрдо произношу я.

— Это обычай. — Голос у него становится дневным. Охоту Чёрной Зимы трубят перед войной. Двор должен видеть, что Зима не боится Лета, и летняя принцесса в первых рядах — лучший знак, какой я могу им дать. Мой клинок её не тронет. Остальное — её забота.

Её забота. У неё порез под бинтом и ноги, которые не держат. Ей дали коня, который топит седоков, и служанку с отцовским шёлком на запястье. А он стоит передо мной на коленях и рассуждает о знаках.

Злость поднимается из-под рёбер и лезет вверх.

— Ты отправляешь её на смерть и называешь это обычаем.

— Я называю это войной. — Его дыхание касается вуали. — Почему ты её защищаешь? Кто она тебе?

Ещё один вопрос, и я провалюсь в собственное молчание.

Я хватаю его за рубашку, свободной рукой задираю вуаль до самого носа и целую его.

Целую зло, зубами о губы. Губы у него ледяные. Я хочу, чтобы он замолчал, чтобы перестал говорить «её забота» тем голосом, которым днём говорит «смотреть больно».

Мгновение он не двигается. Потом отвечает.

Сначала приходит холод, следом жар, тот самый, что в шатре, когда Шип его отпустил. Он целует медленно и глубже, чем я звала, злость вытекает из меня, и я забываю, зачем начинала.

Руки помнят запрет и к лицу не тянутся. Они ложатся мне на талию поверх шёлка, ледяные, и шёлк под ними теплеет. Ладони медленно ползут вверх по рёбрам, большие пальцы скользят по самому краю груди, и у меня вырывается короткий звук без единой ноты.

Он вздрагивает.

— Ещё, — выдыхает он мне в губы.

Ладонь накрывает грудь. Шёлк между нами такой тонкий, что его почти нет, сосок твердеет под его пальцами, и я слышу, как сбивается его дыхание. На кончиках моих пальцев, вцепившихся в его рубашку, щёлкает искра.

Тело тянется к нему само и выгибается навстречу ладони — моё тело, которого никто никогда так не касался. Голова кружится от яда, от голода, от него. И страх подбирается к самому краю, туда, откуда в башне вырвался Шторм.

— Стоп.

Я едва шепчу, но Кайрен останавливается.

Сразу. Ладони замирают, потом отрываются от шёлка так медленно, что я чувствую, чего ему это стоит. Он упирается руками в шкуру по обе стороны от моих бёдер и впивается пальцами в мех. За его спиной трещит лёд: изголовье обрастает новым слоем, иней лезет по стене к потолку. Он дышит сквозь зубы, и пар от каждого выдоха оседает у моих губ.

Но не двигается. Владыка Зимы, который днём швыряет меня в сугроб, остановился от одного шёпота.

— Ты боишься, — говорит он сорванным голосом. — Каждый раз боишься, что я сорву вуаль.

Я молчу.

Он кладёт мою забинтованную ладонь себе на грудь. Сердце под ней колотится.

— Слушай меня.

Воздух вокруг нас твердеет, начиная с краёв.

— Не сниму вуаль. — Он роняет каждое слово отдельно. — Не коснусь лица. Не спрошу имени. Пока ты сама не позволишь.

Слова схватываются между нами, холодок пробегает по запястью и по горлу, и невидимая нить затягивается. Клятву фэйри нельзя ни отменить, ни обойти. Он поклялся о вуали, о лице и об имени, обо всём, чего я просила. Мне кажется, что этого довольно.

Он ещё раз целует бинт, в то же место, и отпускает меня.

— Теперь ночью тебе нечего бояться.

Ночью. А днём он посадит меня на келпи.

Я поднимаюсь, держась за стену. Руна входит в шов, и вены принимают меня в темноту.

Уже сквозь камень мне в спину летит:

— Приходи завтра. После Охоты.

Если будет кому прийти.

***

На рассвете трубит рог.

Ворота распахнуты. За ними чернеет лес и синеет снег, над всадниками облаком висит пар.

Келпи подо мной холодный и мокрый. Первый кубик он охотно сжевал и теперь стоит смирно, только поводит ушами, а с гривы мне на колени капает чёрная вода. Остальные кубики я спрятала за пазуху, рядом с руной.

Меня поставили в первый ряд. Справа на белой кобыле сидит Нив и улыбается мне по-родственному. Промасленная ветошь на лице впервые меня радует: под ней не видно, как стучат мои зубы, и она глушит лето на моей коже.

Цокот копыт, ряды расступаются.

Кайрен едет на вороном жеребце, в чёрном доспехе с серебром на наплечниках. Лицо бледное, спина прямая. Ночью я пела ему, пока не кончился голос. Вот чего стоит эта осанка.

Он едет вдоль первого ряда, мимо Нив, мимо лордов, мимо меня — и останавливается.

Келпи прижимает уши и шипит. Кайрен смотрит на меня. Двор затихает, смолкают даже псы.

Рука в латной перчатке поднимается, пальцы цепляют ветошь и срывают её одним рывком. Холод бьёт в лоб, в щёки, в шрам, и печать отзывается золотом.

— На Охоте лиц не прячут, — говорит Кайрен.

Ветошь падает в снег под копыта. Больше ничто не глушит лето на моей коже.

Утренний ветер с перевала разворачивается, бьёт мне в спину, треплет волосы, рвёт мех плаща — и дует от меня к нему.

Глава 19

Моё лицо открыто всему Двору.

Мороз впивается в шрам, ветер лижет золотые прожилки, и печать отзывается тупой, ноющей болью.

Кайрен не уезжает. Он сидит в седле совсем рядом и медленно, глубоко втягивает воздух. Ветер несёт ему можжевельник его сундуков, а под можжевельником что-то тонкое и тёплое, чего там быть не должно.

Пальцы на поводьях белеют.

Над самым ухом взвывает рог, высокий и злой. Нив опускает его от губ и улыбается Владыке.

— Стая ждёт, мой Владыка.

Ворота псарни распахиваются, и Ку-Ши вырываются наружу, белые и рычащие. Снег взлетает из-под лап, красные глаза горят сквозь пар. Кони шарахаются, всадники рвут поводья, кто-то из лордов вылетает из седла под общий хохот.

Кайрен разворачивает жеребца и уходит вперёд, за стаей. Двор срывается следом.

***

Келпи берёт с места так резко, что меня откидывает назад. Я хватаюсь за гриву, и пальцы вязнут в мокрых прядях.

Мы влетаем в лес. Чёрные стволы летят навстречу, ветки хлещут по открытому лицу, по шраму. Снег из-под копыт бьёт в глаза и в рот, и я глотаю его вместе с воздухом.

Рога перекликаются по всему лесу, впереди воют Ку-Ши. В чаще трещит валежник, там бежит дичь, но я её не вижу. Передо мной только спины, крупы, пар над всадниками и тёмная борозда, которую стая пропахала в снегу.

Сердце колотится о рёбра, и не только от страха. Плетение поднимает голову. Ему нравятся скорость, ветер и рёв рогов, оно рвётся наружу, к ветру, и узнаёт в нём родню.

Я загоняю его поглубже. Сиди.

Келпи несётся ровно, слишком ровно для зверя, который топит седоков. Стоит ему покоситься мутным глазом на сугробы, я наклоняюсь и сую ему под губу ещё кубик. Хрустит. Помнит, кто его кормит. Мясо Дэвиана держит его в узде.

Пока держит.

Справа что-то движется. Огромный белый пёс бежит вровень со мной, бесшумно, утопая в снегу по грудь, и косит на меня красным глазом. Я узнаю его по росту и по взгляду: в первую ночь он бежал у окна кареты.

Кто отстал, тот сам становится дичью. Я не отстаю, а он всё равно здесь.

Я жду, что он прыгнет и сомкнёт челюсти на ноге келпи, на плаще, на мне. А он бежит рядом, шаг в шаг. Ветка летит мне в лицо — он сбивает её плечом. Из чащи выскакивает другой пёс и скалится на келпи, и вожак коротко, низко рычит. Тот уходит в сторону.

Меня не гонят. Меня охраняют.

Там, в карете, я решила, что меня пометили на убой. Ку-Ши метили своего.

***

Лес редеет, и впереди открывается белая равнина в синих тенях. Стая уходит туда, рога ревут, лорды улюлюкают.

И меня догоняет другое утро.

Мне девять. Я бегу по яблоневому саду, трава хлещет по поясу, роса мочит подол, облетевший цвет липнет к мокрым щекам. За спиной лают отцовские гончие, рыжие и гладкие, с золотом на ошейниках. И смеётся Фэйлан.

— Беги, сестрёнка! — кричит он с седла. — Даю тебе фору!

Фора кончилась, не успев начаться: свору он спустил сразу.

Я помню землю у себя во рту, когда упала лицом вниз. Помню клыки на лодыжке. Помню, как Фэйлан отозвал свору, неохотно и не сразу, свесился с седла и долго, лениво меня разглядывал.

— Слабо бегаешь, сестрёнка. В следующий раз фора будет короче.

Следующих разов было много. Отец смотрел из беседки и пил холодное вино.

Ненависть поднимается сама, старая и привычная. Я думала, что оставила её за перевалами, под яблонями. А она ехала со мной всю дорогу.

Если я когда-нибудь снова услышу это «сестрёнка», пусть он держится от меня подальше.

***

Впереди, за спинами лордов, скачет вороной жеребец. Чёрный доспех, тёмные волосы в снегу. Всю дорогу я вижу только его спину.

Он мчится первым, у самой стаи, и Ку-Ши обтекают его с обеих сторон. От самых ворот он ни разу не обернулся.

А теперь оборачивается. На всём скаку бросает через плечо взгляд назад, сквозь снежную пыль и строй лордов, прямо на меня.

Прочесть этот взгляд я не успеваю. Между нами снег и пар, и я различаю лишь бледное лицо и синеву глаз.

Он отворачивается. А я ещё долго чувствую его взгляд на шраме, там, где позавчера лежала его ладонь.

***

У старой ели, расколотой молнией, тропа раздваивается. Стая сворачивает влево, в равнину. Справа открывается узкий проход между валунами, а за ним ровная белизна без единого дерева.

Нив осаживает кобылу у самой ели, пропускает лордов и ждёт. Ждёт меня.

Губы у неё шевелятся. Пальцы в белой перчатке чертят в воздухе быстрый короткий знак, с ногтей срывается иней и тонкой иглой летит ко мне. В глаза келпи.

Келпи кричит. Тонкий, почти человеческий крик режет уши. Конь взвивается на дыбы, я повисаю на его гриве и вижу, как белая плёнка затягивает его глаза. Он ослеп.

Келпи бьёт задом, крутится на месте и рвёт вправо, между валунов, туда, где белым-бело.

— Стой!

Ветер глотает мой хрип целиком.

Я лезу за пазуху за мясом, кубик выскальзывает из пальцев и пропадает в снегу. Слепому зверю не до угощения, он слышит только свой ужас.

Тяну повод. Ремень режет ладонь сквозь перчатку, и порез под бинтом лопается, горячо и мокро. Удила келпи не чувствует. Пальцы запутались в гриве, и мне не отцепиться и не спрыгнуть.

Он не сбрасывает седоков. Он их уносит.

Валуны проносятся мимо. Снег под копытами мягчает и проседает. Ветер бьёт снизу.

Снизу.

Где-то позади ревёт вожак Ку-Ши. Он отстал. Ни один пёс не угонится за келпи, когда тот бежит от смерти и несёт её на спине.

Край я замечаю за миг до того, как земля кончается. Ровная белая кромка, а за ней синяя пустота. Ледяные стены уходят вниз, в темноту, куда не достаёт утро.

Ледяной Каньон.

Келпи не останавливается. Он бежит дальше, в воздух.

Седло уходит из-под меня. Небо оказывается внизу, снег наверху, грива у меня в кулаках.

Я падаю.

Ветер ревёт в ушах, рвёт плащ, бьёт в открытое лицо. Холод вымывает из головы всё, даже страх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И сквозь ветер, сверху, с кромки обрыва, доносится рог. Короткий тройной сигнал.

Добыча взята.

Глава 20

Удар.

Подо мной что-то долго и мокро хрустит, а потом снег принимает меня целиком и смыкается над головой. Темно и тихо, во рту лёд.

Я дышу. Значит, живая.

Выкапываюсь, проваливаясь в снег по локоть. Мокрый плащ тянет вниз. Я выползаю на синий свет и кашляю, пока горло не начинает саднить всерьёз.

Келпи лежит у самого сугроба. Он упал первым и принял на себя камень, а я рухнула на него и скатилась в снег. Ноги у него вывернуты, шея заломлена так, что живой зверь её не согнул бы, глаза под бельмом уставились в небо.

Меня спас тот, кто должен был утопить.

Его чёрная густая кровь растекается по снегу, и снег под ней дымится. Рядом падают золотые капли из-под моего бинта. Перчатка промокла насквозь, а я и не заметила. Кровь лета и кровь зверя мешаются на дне каньона, и любая тварь в этих стенах уже чует нас обоих.

Я поднимаю голову. Синие стены, отполированные ветром до блеска, уходят вверх, и где-то высоко над краем светлеет узкая полоса неба. Оттуда сыплется мелкая снежная крупа.

Рогов больше не слышно. Добыча взята, Двор поворачивает домой.

И тогда в глубине каньона, там, где синева переходит в черноту, что-то скрежещет. Ледяная корка трётся о ледяную корку, медленно, с остановками. Кто-то принюхивается.

Звук приближается.

Из темноты выползает длинное тело в ледяной шкуре. Лап у него слишком много, а глаз нет вовсе. Из открытой пасти валит пар.

Ползун. Такой же в овраге сбил с ног Владыку Зимы, вооружённого, в латах.

У меня нет даже клинка.

Я отползаю, пока спина не упирается в стену. Ладонь шарит по снегу в поисках камня, ветки, чего угодно, и находит только снег.

За пазухой свёрток Дэвиана. Я рву вощёную тряпицу зубами. Там последние кубики мяса. Один я швыряю подальше, в синюю тень.

Ползун дёргает мордой, сворачивает к мясу и ползёт туда. Хрустит. Кубика больше нет.

Я не успеваю перевести дух, а морда уже снова повёрнута ко мне. Он идёт на кровь и на магию, а во мне есть и то и другое.

Второй кубик падает в снег, и ползун даже не поворачивает головы.

Он подбирается ближе. Лапы ставит бережно, корка на шкуре потрескивает, пар из пасти оседает инеем на моих сапогах.

Ужас поднимается снизу, из живота, из колен, из того места под рёбрами, где живёт плетение. Он заливает горло, глаза, кончики пальцев. Так было в башне. Так было позавчера, с ядом.

Это край.

Ползун раскрывает пасть, и внутри блестят ряды ледяных игл.

Плетение рвётся наружу без спроса и без песни. Из груди в руку, из руки в ладонь, сквозь бинт, сквозь мокрую кожу перчатки бьёт белый свет с золотым краем. Он вырывается из меня с сухим треском и прошивает тварь насквозь, от пасти до хвоста.

Грохот ударяет в стены каньона, лёд гудит, сверху сыплется снег.

Ползун визжит. Корка на нём вскипает, лёд под ним плавится, шипит и бежит водой. Тварь валится набок, сучит лапами и дымится.

А потом печать бьёт в ответ.

Боль врезается в висок изнутри, туда, куда всегда метила отцовская ладонь. Золото под кожей вспыхивает и жжёт от виска до челюсти, меня складывает пополам, из носа течёт горячее.

Отец поставил эту печать, чтобы буря спала. И каждый раз, когда буря просыпается, печать бьёт меня за него.

Сверху падает тень. Хрустит наст, иней веером разлетается по дну каньона.

Кайрен спускается по стене на ступенях, которые лёд выращивает у него под сапогами, и с последней спрыгивает вниз с клинком в руке. Ползун ещё дёргается. Кайрен проходит мимо меня и бьёт тварь сверху вниз, один раз.

Тварь затихает.

Наверху, на кромке обрыва, вытянул шею и скулит вожак Ку-Ши. Это он привёл.

А под манжетой на левом запястье Кайрена догорает белое. Нить тянула его сюда. Клятва. Ну конечно, клятва.

Кайрен выпрямляется, стряхивает с клинка чёрное и смотрит на лёд вокруг ползуна. Лёд оплавлен, гладок, в нём застыли пузыри, а вода ещё бежит ручейками и схватывается на ходу.

Он втягивает воздух и хмурится. Над оплавленным льдом ещё висит гроза, и даже я её чую.

Его взгляд поднимается ко мне. Задерживается на руках, на перчатке, прожжённой на ладони насквозь, на крови под носом. На лице.

— Что здесь было?

Он говорит тихо. Тихий его голос всегда страшнее.

Я утираю нос запястьем и встаю, держась за стену.

— Здесь было что-то древнее, — говорю я. — Оно хотело меня сожрать.

Ползуны стерегут трещины, из которых сочится древняя сила, они старше этих стен и старше его рода. И эта тварь действительно хотела меня сожрать.

Кайрен переводит взгляд с мёртвой твари на оплавленный лёд и снова на меня. Он смотрит долго.

— Позавчера мой замок звенел от летней магии, — говорит он. — Сегодня на дне Ледяного Каньона оплавлен лёд. И оба раза рядом ты.

Я молчу.

Он шагает ко мне. Я жду удара, приказа, слова «самозванка». Но он останавливается.

— Здесь гибнут воины, — медленно, через силу выговаривает Кайрен. — С клинками, в броне. Падают с той кромки и больше не встают.

Он смотрит на меня, и я вижу: он не понимает, кто перед ним.

— А ты стоишь.

Колени у меня дрожат. Но я стою. Пусть смотрит.

***

Небо над каньоном наливается свинцом. Снег валит гуще, ветер спускается по стенам, сначала со свистом, потом с воем. Начинается метель.

Кайрен кладёт ладонь на стену. Иней выползает из-под пальцев неохотно и тонко, ступень вырастает и тут же осыпается крошкой. Он пробует снова, и снова в руке остаётся крошка.

Он отнимает ладонь и разглядывает её. Пальцы побелели до синевы. Я видела этот цвет в первую ночь, в спальне, когда Шип доедал его заживо.

Он потратил магию на спуск, на ступени, на удар, и Шип берёт плату. Владыка Зимы замерзает.

— Наверх! — Кайрен вскидывает голову к вожаку, и голос гремит по каньону. — Веди их сюда. На рассвете.

Белая тень на кромке исчезает. Зимний день короток, а этот почти кончился, и до рассвета у нас целая ночь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Расщелину он находит сам: трещина в стене, куда не достаёт ветер. Внутри сухо и тесно, вдвоём там можно лечь, только вплотную.

Огня не развести: хвороста нет, магии у него не осталось. Тепло в этой расщелине одно, и это я.

Кайрен сидит, привалившись спиной к камню, и его трясёт. Я впервые вижу, как дрожит Владыка Зимы. На ресницах у него иней, губы посерели, прожилки вылезли из-под ворота и чернеют на шее.

Меня тоже трясёт. Снег набился за ворот и в рукава, растаял от моего тепла и теперь стынет на коже, шерсть промокла насквозь. Зубы стучат так, что ноет челюсть.

— Раздевайся, — говорит Кайрен.

Я смотрю на него.

— Мокрая шерсть убьёт тебя к полуночи. — Он расстёгивает пряжки на груди, и пальцы у него путаются. — А сдохнешь — клятва сожрёт меня.

Ему всё равно, умру ли я, но не всё равно, умрёт ли он сам. Честно и почти трогательно.

Я отворачиваюсь к стене. Руна висит на шнурке у меня на груди, и, пока он воюет с пряжками, я снимаю шнурок через голову, зажимаю руну в кулаке и наматываю шнурок на пальцы.

Шнуровка платья на спине, и окоченевшими руками до неё не дотянуться. Я дёргаю, но мокрый узел затянулся намертво.

Мне на спину ложатся холодные пальцы. Кайрен нащупывает узел и рвёт его. Шерсть тяжело и мокро сползает с плеч до пояса. Остаётся нижняя рубашка, промокший лён липнет к лопаткам.

— Её тоже, — говорит он.

Я спускаю лён с плеч до пояса и прижимаю его к груди скрещёнными руками, кулак с руной у подбородка. Я сижу к нему спиной, и ему не придётся смотреть мне в лицо. Удобно нам обоим.

Он стелет мой мокрый плащ на камень. За спиной шуршит его распахнутая рубашка, и он притягивает меня к себе.

Грудь у него ледяная. Я вскрикиваю, хрипло и коротко. Холод прожигает лопатки, позвоночник, каждую косточку.

Его плащ из меха Ку-Ши смыкается вокруг нас, тяжёлый и тёмный. Ладонь ложится мне на живот, на голую кожу над скомканным льном, и крепко прижимает. Отодвинуться некуда.

Я дышу. Постепенно лёд за спиной становится просто холодом, а потом его грудь начинает греться о мою спину. Иней на его коже тает, капли бегут у меня между лопаток, и там, где кожа встречает кожу, в сумерках едва заметно поднимается пар.

Лето греет Зиму, хочет Зима того или нет.

Он дышит мне в затылок, сначала рывками, потом всё ровнее. Прожилок я не вижу, но слышу его сердце у себя под лопаткой. Оно бьётся медленнее и тяжелее, без того сухого хруста, который я слышу каждую ночь.

Шип затихает без всякой песни, от одного тепла.

Рука на моём животе каменеет.

— Он затих, — тихо говорит Кайрен в темноту, самому себе.

Я молчу. Он только что понял, что летняя жена делает с Шипом то, что не под силу его лекарям. И я знаю, что он с этим сделает. Ничего. Сделает вид, что ничего не случилось.

***

Ночь густеет. Метель воет у входа и швыряет снег, но внутрь не пробивается.

Я согреваюсь. И согреваюсь слишком.

Его ладонь лежит у меня на животе, его дыхание касается шеи там, где к коже прилипли волосы, его грудь прижата к моей спине. Прошлой ночью эти руки сквозь шёлк гладили мою грудь, и я целовала эти губы, чтобы он замолчал.

Тело помнит. Тело меня предаёт: оно подаётся назад, к нему, совсем чуть-чуть, и мне приходится стиснуть зубы.

Он шевелится, и я чувствую, как в поясницу мне сквозь шерсть и сквозь его штаны упирается твёрдое. Он замирает. Мы оба замираем.

— Проклятье, — рычит он сквозь зубы.

Рычит на себя. Я слышу, как скрипят его зубы и как снова рвётся только что выровненное дыхание. Рука на моём животе сжимается в кулак, и он отодвигает бёдра, насколько позволяет расщелина. Позволяет она немного.

— Спи, — приказывает он голосом, которым поднимают в атаку.

Я молчу и чувствую всё. Каждый его вдох. Каждый раз, когда он забывается, и пальцы у меня на животе расправляются и гладят сами по себе, а потом он спохватывается, и они снова сжимаются.

Он хочет летнюю жену, уродку, на которую больно смотреть. И ненавидит себя так громко, что я слышу это сквозь стиснутые зубы.

Я засыпаю, сама того не заметив.

Мне снятся башня, закат и песня. Потом приходит холод, и я тянусь к теплу, которое рядом.

Я поворачиваюсь в полусне, в темноте, где не видно ни стен, ни снега, ни лица. Прижимаюсь грудью к его груди. Лён сбился, и мы касаемся друг друга всей кожей. Его сердце колотится мне в рёбра.

Ладонь сама ложится ему на грудь, туда, где сердце, и пальцы раскрываются. Так я стояла над ним в его спальне и гнала Шип из его крови.

Кайрен каменеет. Сердце под ладонью ударяет сильнее и гулко бьётся о мою руку.

Он не дышит.

Я просыпаюсь до конца, но слишком поздно.

Его пальцы медленно движутся в темноте от моего плеча вверх, по шее, по краю челюсти. Прошлой ночью он вот так искал меня на ощупь, на звук и на тепло. Теперь его пальцы ползут к лицу. К шраму.

Я перехватываю его руку, не думая. Пальцы смыкаются на его запястье, там, где нить.

— Не трогай лицо.

Хриплый шёпот вырывается у меня раньше, чем я успеваю его поймать. Те же слова. Та же темнота.

Тишина.

Метель воет у входа. Его запястье неподвижно лежит в моей руке, и под пальцами частит сбитый пульс.

Он не отнимает руку. Он вообще не двигается.

— Что ты сказала?

Глава 21

Кайрен Торн. Владыка Зимнего Двора

«Не трогай лицо».

Слова Тени произнесли губы моей жены.

Висок сдавливает. Иней ползёт по глазам изнутри, радужка стынет, и темнота расщелины белеет.

Её горячие пальцы крепко держат моё запястье.

— Что ты сказала?

Она отпускает меня. Молча отворачивается, как в начале ночи, спиной ко мне, шуршит льном, и её плечо уходит из-под моей ладони. Между нами снова мокрая шерсть и пустота.

Она не отвечает ни слова.

Я лежу и слушаю её сбитое дыхание. Она тоже не спит.

Тень поёт, а жена хрипит. Тень приносит с собой лето, а жена родом из Лета. Тень кладёт ладонь мне на сердце, а жена только что…

Мысль катится дальше. Если это она, то всё, что я говорил ей днём, тряпка на лице, сугроб, келпи… Тогда я чудовище.

Висок взрывается болью. Холод бьёт в переносицу и в корни зубов. Шип впервые за ночь просыпается и сжимается у меня в груди.

Я шарахаюсь от этого слова, и послушный лёд тут же глотает мысль целиком. Я тянусь за ней, но пальцы смыкаются на пустоте.

Остаются боль в виске и облегчение, которого я не заслужил.

Я дышу и думаю медленно, осторожно.

Аурион прячет дочерей. Об этом шепчутся во всех Дворах: чистокровные дочери Лета живут под землёй, и солнце их не видит.

В карете я спросил её о сёстрах, и она промолчала.

«Моя дочь пела», — клялся Аурион. Но дочерей у него больше одной, и какая из них пела, он не сказал.

У них одна кровь и один отец. Одна летняя гроза позавчера звенела в моих стенах и сегодня оплавила лёд на дне каньона. И проклятье у них, видимо, одно. «На мне проклятье», — сказала Тень. На лице её сестры стоит печать Ауриона, его рука, его почерк.

Значит, беда у сестёр общая, и правило общее: не трогать лицо. Жена знает правила Тени. Значит, знает и саму Тень. И прячет её.

Узел распускается у меня под пальцами, ровно, петля за петлёй. Шип разжимается, висок отпускает. Всё сходится.

Слишком легко

, — шепчет что-то на самом дне.

Я не слушаю. Я так давно не держал в руках ничего, что сходилось бы.

***

Рассвет приходит с воем. На кромке стоит вожак Ку-Ши, за ним трубят рога, звенят верёвки, перекликаются голоса. Орин свешивается через край, белый от страха.

Нас поднимают по одному, её первой. Петлю на ней я затягиваю сам. Пальцы ещё не слушаются, узел выходит кривым. Она не смотрит на меня, смотрит в стену.

Наверху у неё подламываются колени, и Орин подхватывает её у самой кромки.

— К Эйре, — говорю я. — Отнесите её к Эйре. Живо.

Это звучит слишком резко. Орин поднимает на меня глаза и тут же опускает. Двое стражей укладывают её на носилки из плащей и уносят. На шраме у неё лежит снег и не тает.

Зачем я это сказал? Дошла бы сама.

Нить на запястье теплеет, довольная, и я её за это ненавижу.

***

Днём я запираю покои и закатываю левый рукав.

Серебряные рубцы ложатся строками от запястья к локтю, один под другим. Неделю назад рука была чистой. Сегодня строк больше, чем вчера.

Шип расписывается на мне. Однажды он допишет до плеча, до сердца, и поставит подпись.

Я опускаю рукав.

Под подушкой спрятан клочок летнего шёлка. Я оторвал его от её подола в ту ночь, когда она впервые ушла сквозь стену, и с тех пор сплю на нём.

Я подношу его к лицу. Шёлк выдыхается. В первую ночь лето держалось в нём целиком, а теперь мне приходится закрывать глаза и искать его по самому краю ткани. Я ищу и вдыхаю, пока не начинает ломить в груди. Мне мало. Мне всегда мало.

И почему-то вспоминается одеяло.

Одеяло матери из тёмной шерсти с серебряными снежинками по краю. Она вышила их ещё до моего рождения. В первую ночь в замке я снял его со своей постели и отнёс в восточное крыло, в каморку, куда велел бросить заложницу. Она спала на голых досках, поджав колени к груди. Я укрыл её и ушёл.

Нить на запястье тогда остыла, впервые за весь тот бешеный день.

Зачем я это сделал, я не понял. Не понимаю и сейчас.

А её имя… Она назвала его в карете, хрипло, глядя мне в глаза. Я помню, что повторил его. Помню, как оно легло мне на язык и как я его отбросил.

Самого имени не помню.

Я пробую. Губы складываются, а там, где должен родиться звук, проступает иней, и язык обжигает холодом.

Пусто.

Невесту Шип съел первой. Это знаю я, это знает Двор. Её имя помнит одна Нив и никогда мне его не скажет.

Но невесту я любил. А летнюю полукровку — нет.

Значит, Шип больше не выбирает. Он ест всё подряд: имена, лица, дни. Доберётся и до моего собственного имени.

Скоро он съест и меня.

По позвоночнику бежит холод. Настоящий, мой собственный.

***

Вечером я гашу все свечи, ложусь в темноте и жду.

Пока жду, вспоминаю сны.

Все три месяца перед той башней мне снилось одно и то же: тёмная комната, травы и мелодия, доносившаяся из глубины, из-за стены, с края мира. Я просыпался с теплом на губах и не мог вспомнить ни одной ноты.

Теперь помню. Это её песня, та, что она поёт мне каждую ночь, нота в ноту. Она пела мне ещё тогда, задолго до башни, задолго до того, как я узнал, что такой голос существует.

Спросить её имя я не могу, я поклялся. Значит, назову её сам.

Моя Тень.

Панель отъезжает беззвучно.

Я слышу её раньше, чем чую: шорох шёлка, босой шаг. Она останавливается у стены. Она всегда сначала останавливается у стены. И только потом ко мне приходит лето.

Шип настораживается и огрызается, холод ползёт по рёбрам.

Она поёт.

Я лежу не шевелясь и слушаю, как лёд на изголовье сдаётся, капля за каплей, как Шип пятится, рычит и снова пятится, как в груди становится тесно от тепла, которого там давно не было.

Песня кончается.

— Иди ко мне.

Она долго молчит. Потом я слышу шаги, и край постели прогибается.

Она садится рядом. Её тепло доходит до меня. Рука ложится мне на грудь, туда, где сердце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тот же жест. Прошлой ночью в расщелине его повторила её сестра. Одна кровь, одни руки.

Я накрываю её ладонь своей. Ожог поперёк моей ладони, оттиск печати её сестры, колет мне кожу мелкими искрами.

«Коснёшься лица — проклятье доберётся и до тебя». Её сестра обожгла меня одним касанием, а рядом с Тенью ожог оживает. Печать у них одна.

Я был прав.

— Позволь мне, — говорю я, и голос садится. — Всё, кроме лица.

Тишина. Потом её пальцы находят мою руку и ведут к шнуровке у неё на спине.

Темнота полная, но мне хватает рук. Я узнаю её кончиками пальцев: узел, шнур, расходящийся на спине шёлк, а под ним кожа, такая горячая, что у меня ломит ладони.

Холод ложится на жар. Там, где моя ладонь касается её лопатки, шипит пар, и я ловлю в нём лето.

Я стягиваю шёлк с её плеч до пояса.

Вуаль остаётся на месте. Её край лежит у ключиц, и мои руки обходят его стороной. Лицо запретно. Всё остальное она мне дарит.

Ключицы. Ямка между ними, где бьётся пульс. Плечи, изгиб руки, рёбра. Грудь целиком ложится мне в ладонь, сосок твердеет от холода моих пальцев, и с её губ срывается тихий, едва слышный вздох. Я ловлю этот короткий вздох и хочу ещё.

Я наклоняюсь и касаюсь губами того места, где только что была моя ладонь.

Она слегка выгибается навстречу мне, крепче сжимая пальцы на моих плечах. Я чувствую тепло её кожи под губами, нежно касаюсь языком соска. Она вздрагивает, её дыхание сбивается, а пальцы на моих плечах сжимаются ещё крепче.

С потолка капает, на мою спину, на её плечо. Лёд в комнате тает.

— Моя Тень, — шепчу я ей в кожу.

Она вздрагивает. От слова или от холода, не знаю.

Вторая рука скользит вниз. Живот вздрагивает под ладонью. Шёлк собрался у бёдер, я нахожу его край, колено, внутреннюю сторону бедра, где кожа тоньше всего.

Там я останавливаюсь и жду.

Её колени расходятся. Она раздвигает их сама.

Моя ладонь ложится между её бёдер. Там жарко и влажно. Она хочет моих рук и не боится моего холода.

Я медленно и нежно касаюсь её, угадывая по дыханию, что ей приятно. В какой-то момент она замирает, а потом тихо выдыхает. Я понимаю, что нашёл именно то, что ей нравится.

Она прикусывает губу, пытаясь сдержать стон, она глотает его и прячет так же упорно, как прячет лицо.

— Хочу слышать тебя, — говорю я.

Тишина. Мои пальцы двигаются, её бёдра подаются навстречу.

— Хочу слышать тебя.

Я почти умоляю.

И она сдаётся.

Сначала тихий стон, потом громче. В нём нет нот, и всё же это песня. Она держит меня на плаву, только поднимается из другой глубины, течёт сквозь меня, и Шип молчит. Совсем. Впервые его нет: есть её голос, её жар под моей ладонью и её пальцы в моих волосах.

Плечи покалывает там, где в них впились её ногти. В темноте вспыхивают и гаснут золотые искры. Летняя гроза пришла в мою постель.

Она выгибается, замирает и вся дрожит, от затылка до колен, а голос срывается на ноте, которой нет ни в одной колыбельной.

Я держу её, пока не уходит дрожь. И потом держу.

Она лежит у меня на груди и дышит, пар оседает росой на моей коже. Её ладонь скользит по моему боку выше, к спине, под рубашку.

И останавливается.

Нашла.

Гламур обманывает глаза, но не пальцы. Под её ладонью бугрится решётка рубцов, которых я не показываю никому. Я сам стараюсь их не видеть.

Она медленно ведёт пальцем вдоль одного.

Я перехватываю её руку.

— Не трогай.

Голос у меня чужой, тот самый, что был в башне.

Она замирает. Потом её пальцы обмякают в моей руке. Она убирает ладонь со спины и возвращает её мне на грудь.

Мы лежим. С балок капает. Её дыхание выравнивается.

А слова поднимаются сами, тяжёлые, и я не могу их удержать.

— Я знаю, кто ты.

Она каменеет у меня на груди. Жар уходит из её кожи так быстро, что мне становится холодно.

— Её сестра. Она прячет тебя.

Тишина. Ни слова, ни вдоха.

— Молчание — тоже ответ, — говорю я.

Я сказал это её сестре в карете. Тогда это была угроза. Сейчас я вкладываю в эти слова надежду.

Я глажу её по спине, по лопаткам, по позвонкам. Моя.

— Завтра я соберу Совет, — говорю я. — И разорву клятву с…

Имя. Там, где должно быть имя, проступает иней. Язык немеет, холод бьёт в нёбо и в зубы.

Я сглатываю.

— …с летней принцессой. Сделка была обманом: пела другая дочь. А ты…

Я беру её руку и подношу к губам.

— А ты станешь моей Королевой.

Я целую её запястье, туда, где бьётся пульс, и чувствую, как она застывает под моими губами.

Глава 22

Его губы касаются моего запястья, того места, где под кожей спит моя брачная нить. Её видно, только когда она горит. Сейчас она сонно теплеет под его губами.

А он говорит: разорву.

«Её сестра». «Она прячет тебя».

Я не сказала ни слова лжи. Я вообще не сказала ни слова. И солгала каждым вдохом тишины.

Для фэйри это хуже лжи. Ложь хотя бы приходится произносить вслух. Молчание лжёт само, и винить некого, кроме той, что промолчала.

— Мне пора, — говорю я.

Его пальцы отпускают мою руку не сразу, неохотно.

— После Совета приходи, — говорит он в темноту.

Руна входит в шов, и вены забирают меня.

***

В каморке я сажусь на лежанку и так и сижу до рассвета.

Он не смог произнести моё имя. Я слышала, как он запнулся, как коротко вдохнул, как от его кожи вдруг потянуло холодом, и только потом он выговорил: «С летней принцессой».

Эйра сказала, что Шип ест имена тех, кого он любит.

Под рёбрами шевелится тёплая, опасная мысль. Я давлю её.

Он морщится, когда на меня смотрит. Он посадил меня на келпи. Он забыл моё имя, потому что оно ему не нужно. Или я просто не стою того, чтобы меня помнить.

Так проще. С этим я жить умею.

Надежда страшнее отчаяния. Отчаяние хотя бы ничего не обещает.

***

Совет Неблагих собирается к полудню. Меня вызывают как сторону клятвы.

На мне серое платье, Эйра перетянула его новым шнуром. Лицо открыто. Ветоши больше нет, и новую я не прошу. Двор уже видел меня. Пусть смотрит.

Они смотрят, и шрам горит под их взглядами.

Стол подковой вырублен из чёрного камня и подёрнут инеем. За ним сидят лорды Зимы в серебре и мехах, старейшие ближе к трону. Ближе всех сидит Нив.

Кайрен на возвышении. Под глазами у него тени, ночь выдалась короткой по понятной мне причине.

Меня ставят в середину подковы, одну, у всех на виду, и обсуждают при мне. Спрашивать меня здесь никто не станет. Летнюю полукровку на Совете не спрашивают.

Кайрен поднимается.

— Сделка, скреплённая на развалинах Летнего Двора, была обманом. — Он говорит ровно, и по камню ползёт иней. — Мне обещали деву с голосом летнего ветра. Я её слышал. Пела другая дочь Ауриона.

По подкове пробегает шёпот.

— Я докажу это в ночь Солнцестояния. В самую длинную ночь Зима сильнее любых клятв. Певица встанет рядом со мной, и нить будет разрезана.

Певица встанет рядом с ним. Значит, я буду стоять рядом с ним и напротив него, под ножом.

— Обряд древний, — тянет старейший из лордов, и в бороде у него поблёскивает иней. — Но закон его помнит. В ночь Солнцестояния, перед свидетелями клятвы.

Лорды один за другим кладут ладони на камень, и глухой стук обходит подкову.

Решено.

Поднимается Нив.

— Позвольте помочь, мой Владыка. — Голос у неё тягучий и сладкий. — Нож обряда держит старшая чистая кровь Зимы. Это я.

Кайрен кивает, не глядя на неё.

Орин выходит вперёд и разворачивает свиток.

— Лето просит перемирия самой длинной ночи, — читает он. — По древнему праву в ночь Солнцестояния клинки молчат. Лето присылает посольство под гостевым правом. Ведёт его принц Фэйлан.

Фэйлан.

Желудок подкатывает к горлу. Яблоневый сад, лай за спиной, «даю тебе фору».

Я сглатываю и не двигаюсь с места.

— Летняя принцесса будет на обряде как сторона клятвы, — говорит Кайрен. — Эта не покинет замок до Солнцестояния.

«Эта». «Летняя принцесса».

Он говорит обо мне весь Совет и ни разу не называет по имени. Я это замечаю. И замечаю, что заметила не я одна.

Нив смотрит на него и вслушивается в то, чего в его словах нет. Когда он снова говорит «эта», она едва заметно поворачивает голову. Улыбка остаётся на месте, а глаза у неё меняются, и в них проступает изумление вперемешку с чем-то хищным.

Что она увидела, я не понимаю.

За весь Совет Кайрен смотрит на меня один раз, прямо и долго. Потом прижимает пальцы к виску и отворачивается.

***

Эйра хозяйкой сидит на моей лежанке. Камень у изголовья отодвинут.

— Эйра, кто платит, когда рвут кровный брак?

— Кровь, что скрепила обман.

— Слова за меня говорил отец.

— Слова говорил отец, — соглашается она. — А на камень капала твоя кровь.

Плетение под рёбрами сжимается в точку.

— Если нить разрежут…

— Заплатит та, к кому она привязана, детка. Разрыв — твоя смерть.

Пела я. Никакого обмана не было. Только кто в том зале поверит полукровке? Кто её вообще спросит?

— Он знает?

— Он не спрашивал. — Эйра поворачивает слепое лицо к стене, за которой его покои. — Он уверен, что платить будет твой отец.

Отец бы оценил. Муж собирается разорвать клятву, чтобы короновать меня, и одним ножом в одну ночь убьёт меня же.

— Почему он так меня ненавидит? — Голос срывается. — Ночью он… А днём…

— Шип не создаёт ненависть, дитя. — Узловатая ладонь ложится мне на колено. — Он откармливает ту, что нашёл. Старую. Детскую.

— Детскую?

Эйра поднимается.

— Это его вопрос, — говорит она. — Твой — другой.

Камень встаёт на место.

***

Вечером я смотрю на бойницу. Узор, который вырастила там его ладонь, за ночь изменился. Папоротники и звёзды исчезли, и по стеклу расползлись длинные кривые шипы, переплетённые, колючие.

Морозные узоры на моём окне растут по его настроению. Сегодня он думает о разрыве.

Я перебираю, что мне остаётся. Обряд убьёт меня: моя кровь на камне. Если остаться и молчать, я просто дождусь обряда. Если сказать правду, меня казнят за обман ещё раньше.

Значит, бежать. Прочь из этих стен, пока ночь, в горы, в метель, куда угодно, лишь бы подальше от камня, на который капала моя кровь.

Я надеваю серое платье и меховой плащ, вешаю руну на шнурок под ворот. Свадебный шёлк и вуаль Тени пусть остаются под доской. Ночам, ради которых я их надевала, конец.

На лежанке лежит одеяло с серебряными снежинками. Я глажу его край. Его я тоже оставлю: оно не моё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Руна входит в шов, камень отъезжает вбок.

В проёме горит свеча, а над ней улыбается лицо с ямочкой на щеке.

— Бежать, госпожа? — Талия склоняет голову к плечу. — А наш уговор?

Свеча потрескивает.

— Ключ Зимы. До Солнцестояния.

Глава 23

«Ключ Зимы».

Слова падают в вены, эхо бежит по ходам вниз, вверх, за поворот и возвращается из темноты шёпотом: ключ, ключ.

Талия стоит в проёме, прижав свечу к груди. Огонёк выхватывает передник, ямочку на щеке, браслет. За её спиной темнеют вены, мои вены, а она хозяйничает в них. Ключей я ей не давала.

— Ты знаешь, что это, — говорю я.

— Знаю, госпожа.

Она шагает в каморку и ставит свечу на стол. Камень у неё за спиной встаёт на место, а она даже не оборачивается.

— Маленький ледяной ключ. Им держат щиты над замком.

— И им же их можно уронить.

Ямочка на щеке становится глубже.

— Вы всё понимаете сами, госпожа.

Под Ледяной Стеной стоит лагерь без солнца на знамёнах. Над замком висят щиты. Стоит щитам упасть, и в ворота войдут те, кто ждёт под Стеной.

— Почему я?

— Хранилище пропускает только кровь, связанную с Владыкой. Его кровь или кровь жены. — Она поправляет фитиль. — Владыка Ключ не отдаст. А жена ходит сквозь стены.

— А если я его не принесу?

— Тогда Владыка узнает, кто приходит к нему по ночам. — Голос у неё мягкий, заботливый. — Узнает, что жена обманывала его каждую ночь, под вуалью, в его постели. За такой обман фэйри казнят, госпожа. — Ямочка. — А если он вдруг не казнит… следующая чаша будет без ошибки.

Ни в одном её слове нет ни капли лжи.

— Зачем тебе это? Ты служишь отцу. Тебе всё равно, кто держит щиты Зимы.

Талия молчит. Потом отворачивает манжету, и я снова вижу бурую косичку. Талия трогает её пальцем бережно, едва касаясь.

— Этот браслет сплела моя младшая сестра. Она среди слепых ткачих, госпожа. В подвалах вашего отца.

Я слышала об этих подвалах. Женщинам там выжигают глаза, чтобы они не видели заклинаний на нитях. Отец называет это традицией.

— Каждый месяц мне привозят новую косичку. Пока привозят, она жива.

Свеча трещит. Тень Талии дрожит на стене.

— Вы думаете, я выбирала?

Она впервые не улыбается.

Я смотрю на неё. Служанка, отравительница, шантажистка. И чья-то старшая сестра.

Отец умеет делать из людей ножи. Сначала он находит, за что их держать.

— Я подумаю, — говорю я.

Думать я буду каждую ночь, что у меня осталась.

Ямочка возвращается на место.

— Думайте, госпожа. До Солнцестояния осталось всего несколько ночей. — Она берёт свечу. — И не бегите. Под Ледяной Стеной стоят люди, которым ваш отец заплатил за ваше лицо. Здесь вас хотя бы кормят.

Дверь щёлкает, и меня обступает темнота.

Я сижу на лежанке в меховом плаще, с руной на шее. Беглянка, которой некуда бежать. Остаться нельзя, правда меня убьёт.

Значит, я пойду туда, куда хожу каждую ночь.

Я поддеваю доску и достаю шёлк и вуаль.

***

Свечи у него погашены. Он ждёт. Я понимаю это по тишине за решёткой: там никто не спит. Он дышит ровно и сдержанно, затаившись.

Панель отъезжает вбок.

— Совет назначил обряд. — Он садится в темноте, и в голосе слышится почти мальчишеское нетерпение. — В ночь Солнцестояния ты встанешь рядом со мной.

Я молчу.

Шорох. Он поднимается и идёт ко мне.

— Сегодня ты меня не тронешь, — говорю я.

Он застывает на полушаге.

— Почему?

— Это условие.

Тишина. Я слышу, как он дышит и как хрустит иней у него под босыми ступнями. Потом он отступает, рама скрипит, и он ложится.

— Пой, — хрипло говорит он.

Я подхожу к постели и сажусь на край, так близко, что холод его кожи касается моего бедра сквозь шёлк.

И пою.

Я пою тихо, склонившись над ним так низко, что моё дыхание ложится ему на грудь, на шею, на губы.

Он не двигается. Он держит слово, и я слышу, чего ему это стоит. Простыня трещит у него в кулаках. Иней на изголовье ломается, нарастает заново и ползёт к потолку. На каждой высокой ноте у него сбивается дыхание, хотя я его даже не касаюсь.

Тогда я кладу ладонь ему на грудь.

Сердце под ладонью бьётся тяжело и быстро, мышцы каменеют.

Днём властвует он. Ночью я.

Песня кончается. Кожа под моей ладонью теплеет: прожилки уходят.

— Ты меня мучаешь, — говорит он в темноту.

— Да.

— Сегодня вопросы задаю я.

Он медлит.

— Задавай.

— Расскажи мне о жене.

Он молчит так долго, что я успеваю услышать, как с балки срываются капли.

— Она смотрит мне в глаза, — говорит он наконец. — Никто не смотрит. Ни лорды, ни слуги, ни враги на поле. Все отводят взгляд. А она смотрит.

Я смотрю, потому что стоит мне опустить глаза, и плетение вырвется наружу. Я смотрю ему в глаза, чтобы не разнести его зал. А он принимает это за дерзость.

— Ты её ненавидишь?

— Я ненавижу то, что вижу.

Он уклонился, ловко, по-отцовски. Он видит шрам, печать, отцовскую руку на моём лице. А меня за ними не видит.

Плетение под рёбрами вздрагивает.

Сиди. Не смей.

— Ты её хочешь?

Тишина. Кулаки в простыне, хруст инея. Сердце под моей ладонью сбивается с ритма.

— Я хочу тебя.

Он снова уклонился. И я знаю, что это значит: фэйри уходят от «да», когда не могут сказать «нет».

Он хочет жену.

Ревность приходит раньше радости и бьёт под рёбра. Я ревную к уродке в сером, которая стоит у него перед глазами, даже когда он закрывает их рядом со мной. Я ревную к себе.

Терпеть меня научил отец. Ревновать к самой себе меня научил муж.

Следом приходит надежда, а за ней ярость, такая, что по пальцам бегут искры. Он хочет меня и сажает меня на келпи. Хочет и режет мне нить.

— Ещё одно условие, — говорю я.

Сердце под ладонью замирает. Он ждёт удара.

— Пока я прихожу к тебе, твоя жена сидит за твоим столом.

Тишина.

— И ни один голос её не оскорбит. — Я перевожу дух. — Твой первым.

Это его слова с треснувшего алтаря: «Ни один голос не оскорбит её безнаказанно». Под моим коленом лежит его левое запястье, и оно теплеет. Нить узнала свои слова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Зачем тебе это?

— Это условие.

Он долго молчит, а потом медленно выдыхает.

— Ради тебя, — говорит он. — Пока ты приходишь, да.

Воздух между нами твердеет и схватывается. Мы заключили сделку, а сделки фэйри держат крепко, не хуже клятв.

Пока я прихожу.

И тогда я сама нарушаю своё «не тронешь».

Я наклоняюсь, приподнимаю край вуали и нахожу в темноте его губы.

Он вздрагивает всем телом и всё равно не поднимает рук. Он держит слово даже сейчас, когда я его целую.

Я беру его ледяную руку и веду её под вуаль, к затылку, в волосы. Его пальцы зарываются в них медленно, не веря.

— Ещё, — говорю я ему в губы.

Его хватка смыкается. Пальцы стягивают волосы на затылке, кожа натягивается, и жар бежит по позвоночнику от шеи до поясницы. Голова запрокидывается, и его голодный рот находит мою шею.

Он низко рычит мне в кожу, и этот звук прокатывается сквозь меня до самых колен.

Я чувствую его силу и не боюсь её. Ведь я сама захотела.

Искры с моих пальцев вспыхивают у него на груди и гаснут. С балок капает.

Перед рассветом я ухожу. Он не держит меня, только его пальцы медленно, прядь за прядью, выскальзывают из моих волос.

***

В венах темно. Я сворачиваю, спускаюсь на ступеньку, снова сворачиваю. Губы горят, затылок помнит его хватку.

Чужая ладонь зажимает мне рот. Меня рывком прижимают спиной к чьей-то груди. Плетение вскидывается, на кончиках пальцев трещит искра…

— Тише, душа моя. — Насмешливый шёпот у самого уха. — Ты не одна гуляешь в стенах.

Дэвиан.

Ладонь соскальзывает с моих губ. Он берёт меня за запястье и ведёт назад, к решётке спальни, откуда я только что вышла.

— Смотри. — Он указывает пальцем на кованый узор. — Ниже. Там, где листья.

Я вижу тёмное железо и иней. А потом замечаю его.

В изгиб серебряного кованого листа с нашей стороны решётки вдавлен крошечный осколок. Он едва светится и мерцает в такт звукам: за решёткой Кайрен ворочается на постели, и осколок вздрагивает светом.

Он слушает.

— Пишет звук, — шепчет Дэвиан. — Вот откуда у Нив твоя колыбельная.

Я вспоминаю девушку из западной башни, осколок на цепочке и мою песню, нота в ноту, из чужого горла.

Холод проходит сквозь меня от затылка, где ещё горят его пальцы, до пяток.

— Они слышали всё, — говорит Дэвиан. — Что ты пела.

Он молчит.

— И что он тебе говорил.

Глава 24

Осколок уже у Дэвиана в пальцах. Он легко его выковырял его из кованого листа. Над его ладонью висит холодный огонёк иллюзии, и в этом свете осколок мерцает, ловит мой вдох и записывает его.

— Пусть теперь слушают ветер, — говорит Дэвиан.

Осколок исчезает у него в рукаве. А на кованом листе, на прежнем месте, мерцает другой, точно такой же. Только этот пишет тишину. Я бы ни за что их не различила.

Мы идём венами. Огонёк плывёт впереди, тени шарахаются от него по стенам.

— Кто его поставил?

— Тот же, кто поставил тебе служанку. Управитель, что прислал Талию, ест у Нив с руки.

Нив. Я вспоминаю Талию во дворе конюшен, за плечом Нив, и её взгляд, прикованный к госпоже.

— Пустую склянку из-под корня тумана нашли глаза, которые видят в темноте лучше Эйриных, — продолжает Дэвиан. — Мои, душа моя. В ту ночь, когда ты чуть не разнесла восточное крыло.

— Что ещё?

— Риодан. — Я слышу, что он улыбается. — Я его позвал. К Солнцестоянию он будет здесь.

Риодан, Владыка Тёмного Двора. В отцовском дворце это имя произносили шёпотом и с ненавистью.

— Зачем ты мне помогаешь?

Дэвиан останавливается, и огонёк над его ладонью гаснет.

— Позже, — говорит он из темноты.

— Ты уже говорил «позже».

— И скажу ещё не раз. — Шорох, и голос уже звучит дальше. — Сегодня ты ужинаешь за столом Владыки, душа моя. Постарайся, чтобы Нив подавилась.

***

Орин ведёт меня между столами. Двор провожает меня глазами, ложки замирают у ртов.

Стол Владыки стоит на возвышении, чёрное дерево, серебро, свечи с бледным огнём. Кайрен сидит во главе. По левую руку от него Нив в платье из тёмного льда. По правую пустует кресло.

Орин отодвигает его для меня.

По залу прокатывается шёпот. Летняя полукровка садится по правую руку Владыки, на место Королевы.

Кайрен на меня не смотрит. Он смотрит в кубок, и челюсть у него каменная. Он держит слово, которое дал Тени. Мне. Выходит, я сама пригласила себя на ужин.

Я сажусь.

Нив кладёт ладонь ему на рукав, длинные пальцы, иней на ногтях. Она проверяет, на месте ли он, и держится за его рукав по-хозяйски.

Ревность бьёт в живот так, что темнеет в глазах. Прошлой ночью его рука держала меня за волосы, а сейчас на ней лежат чужие пальцы. Под столом, в перчатке, у меня на кончиках пальцев щёлкает искра. Я сжимаю кулак и гашу её.

На блюде оленина с можжевеловыми ягодами, тёмный хлеб, в серебре холодное терпкое вино. Я беру нож и режу мясо.

— Наша гостья вцепилась в нож по-собачьи, — тягуче, в полный голос, на весь стол говорит Нив.

Кто-то фыркает, кто-то прячет улыбку в кубке.

Под манжетой Кайрена вспыхивает белое.

— Ещё слово, Нив...

Он даже не поворачивает головы и говорит тихо, а по скатерти от его кубка уже бежит иней.

Двор немеет. Ладонь Нив соскальзывает с его рукава.

Я смотрю в тарелку и режу оленину, ровно и медленно, тем самым ножом, тем самым хватом, над которым она смеялась.

Он слушается Тени. Прошлой ночью я сказала: «Твой голос первым». И вот его голос звучит первым, против Нив и против всего Двора.

Я держу его на поводке, а он не знает, чья это рука.

Под столом его колено касается моего. Случайно, стол узкий. Он не отодвигается. Я тоже.

Холод сквозь шерсть ползёт от колена к бедру. Я сижу и не дышу. Он режет мясо, кивает лорду, отвечает Орину, а колено остаётся на месте.

Он поворачивает голову ко мне, втягивает воздух и замирает. Серая шерсть на мне из его сундуков, и можжевельник в ней тот же, что в его шатре. Летняя полукровка сидит рядом, а его сбивает с толку его собственный дом.

Я поднимаю кубок и пью.

Он смотрит на мои губы. Мгновение тянется долго.

Потом он прижимает пальцы к виску и отворачивается к Нив.

***

Ночью я к нему не иду. Я иду вниз.

Вены уводят меня глубже, чем я когда-либо спускалась. Стёртые ступени вырублены в камне и скользят от инея. С каждым пролётом становится холоднее, и вместе с холодом снизу поднимается гул, низкий и медленный, где-то под ногами. Замок дышит во сне.

Дверь хранилища сделана из толстого синего льда, без ручки и без скважины. Посредине в лёд вплавлен серебряный оттиск ладони.

Кровь, связанная с Владыкой.

Я снимаю перчатку и разматываю бинт. Порез почти затянулся. Я поддеваю край ногтем и рву.

Кровь выступает золотом.

Этим порезом я глушила от него своё лето. Теперь тот же порез откроет мне его дверь.

Я прикладываю ладонь к серебру.

Холод взбирается до локтя, до плеча, до сердца. Лёд под ладонью вздрагивает и долго пробует мою кровь на вкус.

Сейчас он скажет: чужая.

На запястье вспыхивает белое. Моя нить, та, что спит под кожей, горит тонко и ярко, и лёд ей отвечает. Узнаёт.

Печать гаснет, дверь отступает в стену.

Замок признал меня его женой. Сам Владыка не признаёт.

Ключ лежит на ледяном постаменте, маленький и прозрачный, а внутри него медленно кружит снег. Я беру его. Холод обжигает пальцы и тут же стихает: Ключ тоже меня узнал.

Я прячу его за ворот, к сердцу, к руне.

На обратном пути вена проходит мимо его кабинета. За решёткой горит свет и звучат голоса.

Сквозь кованый узор я вижу Кайрена у стола и Нив рядом с ним, слишком близко. Её ладонь лежит у него на груди поверх рубашки, там, где сердце. Туда кладу ладонь я.

— После обряда тебе нужна королева, мой Владыка, — тянет она. — Королева. А не голос в темноте.

Он не шевелится, и её ладонь лежит на нём без всякого ответа.

— Моя постель принадлежит той, что приходит ночью.

Каждое его слово сочится холодом. Нив отдёргивает руку.

И маска на ней трескается.

— Ты даже не помнишь её имени! — Голос у неё взлетает и рвётся, вся тягучесть пропала. — Я принесла тебе спасение, когда Зима горела, а ты…

Она обрывает себя, и зубы у неё клацают.

Тишина. Кайрен прижимает пальцы к виску.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Какое спасение, Нив?

Она не отвечает. Разворачивается, шуршит по полу тёмным шёлком и уходит. Дверь за ней закрывается тихо, слишком тихо для такой ярости.

Я стою за решёткой с Ключом у сердца и не дышу.

Я вспоминаю запретную библиотеку отца, полку за ядами и книгу в коже без надписи. Три месяца назад я читала её, читала про Шип, и одна строка там была подчёркнута отцовским ногтем:

«Шип не находят. Его дарят».

Спасение, которое она принесла, когда Зима горела.

Нив подарила ему Шип.

***

Кайрен гасит свечу пальцами, и становится темно.

Он стоит, а потом идёт к стене. К моей стене. И втягивает воздух.

— Ты здесь?

Плетение сжимается в точку, Ключ леденит мне грудь. Я молчу.

Он долго ждёт. Потом я слышу, как он садится на пол, спиной к стене, прямо за решёткой. Нас разделяет только кладка, и его холод проходит сквозь камень.

— Мне чудится лето, — тихо говорит он в камень. — Весь вечер, с самого ужина.

Он молчит.

— Она сидела рядом. По правую руку, как ты велела. Пила вино. А я смотрел на её губы.

Мои губы горят. Он всего лишь задержал на них взгляд, а мне до сих пор кажется, будто он их поцеловал.

— Сердце колотилось так, что я не слышал Нив. Мне хотелось… — Голос у него глохнет. — Коснуться её лица. Шрама. Провести по нему пальцем и узнать, жжёт ли он.

Тишина.

— Я ненавижу это.

Камень холодит мне лоб. Я и не заметила, как прижалась к нему.

— Скажи, что это колдовство твоей крови, — шепчет он. — Скажи, что это не я.

Глава 25

Я стою в стене с Ключом у сердца и не могу ответить ему ни словом.

«Скажи, что это не я».

Скажу «это не ты» и солгу. Скажу «это ты» и выдам себя. Скажу хоть что-нибудь, и он узнает голос сквозь камень, совсем рядом, и пойдёт на него, как ходил всегда.

Я молчу.

Он долго сидит за стеной. Я слышу, как он дышит, как хрустит иней, когда он упирается ладонью в пол, как он наконец поднимается и уходит в глубину комнаты.

А я остаюсь, прижавшись лбом к камню. Ключ леденит мне грудь.

Колдовство моей крови… Моя кровь не умеет колдовать. Она умеет только течь, когда отец бьёт по шраму.

***

Перед рассветом я прячу Ключ.

Неподалёку от моей каморки в стене есть трещина. Я нашла её в первую ночь, когда пробиралась по венам на ощупь: камень подался под пальцами, и за ним открылась узкая щель. Руна её не открывает, Эйра о ней молчит. Значит, о ней знаю только я.

Ключ уходит в щель целиком. Я засыпаю её каменной крошкой и провожу ладонью по стене. Шов как шов.

Его щиты, его люди. Пусть лежат в его стене.

***

Завтрак Талия приносит сама. Ставит поднос, выпрямляется, и ямочка на щеке уже на месте.

— Ключ?

Вместо «доброго утра».

— У меня его нет.

Это правда, потому что он в стене.

Талия долго смотрит на мои руки, на заново перевязанный порез, на губы, на каменную пыль, оставшуюся на шерсти. Она читает меня лучше, чем я умею прятаться.

— Тогда к Солнцестоянию будет, — ласково говорит она. — Иначе…

Она не договаривает, приседает и уходит.

Иначе.

Я сижу над остывающей кашей и перебираю, что мне остаётся.

Ключ отдать нельзя. За щитами живут его люди: Орин, Эйра, прислуга, которая носит одеяла, и даже Двор, который смеётся над тем, как я держу нож.

Обряда мне не пережить, ведь на камень капала моя кровь.

Остаться нельзя, Талия не отступится.

Сказать правду тоже нельзя. Он любит сестру, которую выдумал. А жену, которая ходила к нему под вуалью, он назовёт обманщицей, и по закону фэйри будет прав.

Значит, я уйду до Солнцестояния. Венами к подножию стен, оттуда в горы, подальше от лагеря Эллиана. Ключ я оставлю Эйре, она знает, кому его отдать.

Решено.

Но сначала одна ночь. Моя.

***

Ночью я не пою. Я вхожу и не останавливаюсь у стены, а иду прямо к нему.

Он сидит на краю постели. Я слышу, как сбивается его дыхание, когда мои шаги минуют то место, где всегда обрывались.

— Вчера мне чудилось лето, — говорит он. — За стеной.

— Сегодня я пришла не петь.

Я останавливаюсь так близко, что его колени касаются моих. Распускаю шнуровку на спине. Шёлк соскальзывает с плеч, с груди, с бёдер и ложится к ногам.

Вуаль остаётся. Больше на мне ничего нет.

Темнота полная, и он ничего не видит. Но он слышит, как падает шёлк, и перестаёт дышать.

Я беру его ледяные руки и кладу себе на талию. И веду их вверх по рёбрам, которые он уже знает наизусть, потом на грудь, потом вниз, по животу, по изгибу бедра. Его ладони послушно идут следом за моими.

Я отпускаю. Дальше он сам.

Но ладони останавливаются. Пальцы на моих бёдрах каменеют, холод бьёт из них толчками, и я чувствую, как он изо всех сил отводит его от меня.

— Я заморожу тебя, — говорит он.

— Не заморозишь.

— Однажды… — Голос у него садится. — Однажды я уже держал женщину вот так. Она замёрзла у меня в руках. Я не помню её лица. Не помню имени. — Пальцы вздрагивают. — Руки помнят.

Невеста. Первое имя, которое съел Шип.

Я не спрашиваю. Он не спрашивает моего имени. Мы квиты.

Я беру его ладонь и кладу себе под левую грудь, туда, где сердце.

— Слышишь? Тёплое. Не бойся.

Сердце громко и часто бьётся ему в ладонь.

Он выдыхает долго и медленно. Он не дышал так с первой ночи Шипа. Потом тянет меня к себе.

***

Я стягиваю через голову с него рубашку. Мои ладони скользят по его плечам, по груди, по животу.

Он ложится на спину и тянет меня на себя. Его кожа холодная, моя горячая, и там, где мы касаемся друг друга, шипит пар. Я чувствую, как он поднимается от бёдер, от живота, от груди, тонкий и тёплый.

С потолка начинает капать, сначала редко, потом чаще. Иней на изголовье стекает ручьями, лёд по углам тает. Шип отступает, я чувствую это ладонями: прожилки на его груди уходят, и под ними остаётся просто кожа, прохладная и живая.

Он целует меня медленно, губами по шее, по ключицам, по груди. Руки его везде, кроме лица.

Мои ладони изучают его, пока его ладони изучают меня. Ключицы. Живот, который вздрагивает под пальцами. На плече рубец от когтей ползуна, свежие неровные борозды. Я целую их. Он шипит сквозь зубы, и с потолка капает чаще.

Его пальцы находят меня там, где уже находили. Там горячо и влажно. Я готова раньше, чем успеваю испугаться.

— Хочу слышать тебя, — говорит он.

Сегодня мне незачем кусать губы. Я отпускаю голос, и он вздрагивает от него сильнее, чем от прикосновения.

На кончиках моих пальцев вспыхивают искры, бегут по его плечам, гаснут на коже и оставляют крошечные тёплые точки.

— Я хочу тебя, — говорю я.

Я говорю своим ночным голосом, без хрипа.

Он замирает. Потом бережно переворачивает нас одним движением, и я оказываюсь под ним. Я чувствую его вес, его холод, его дыхание у самой вуали.

— Скажи «стоп», — шепчет он. — И я остановлюсь.

— Не останавливайся.

Он входит медленно.

Боль приходит короткая и острая. Я втягиваю воздух сквозь зубы, и он замирает весь, даже дыхание.

Он не двигается и ждёт. Держит себя на руках надо мной, и я чувствую, как дрожат у него плечи и как иней пытается выступить у него на коже и тает, не успев.

Боль уходит медленно. Остаётся он во мне, его холод и мой жар, который поднимается ему навстречу.

Я двигаю бёдрами первая.

Он стонет низко и хрипло, мне в шею. Звук проходит сквозь меня и уходит под рёбра, туда, где живёт плетение. Плетение отвечает: вспыхивает, разворачивается и течёт по рукам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он двигается медленно и глубоко. Каждое движение спрашивает, и я каждый раз отвечаю телом.

— Кайрен.

Я впервые произношу его имя вслух, своим голосом.

Он замирает. Потом прижимается лбом к моему плечу, и я слышу, как у него перехватывает горло.

— Ещё, — шепчет он. — Скажи ещё.

— Кайрен.

Я говорю ему всё. Что он мне нужен. Что я здесь. Что не отпущу его. Что я его. Каждое слово правда, каждое срывается на выдохе, на подъёме, между его толчками, и он ловит их губами.

Кроме одного.

Только одного слова я не касаюсь. Если я его скажу, оно окажется правдой. А правду я больше не умею прятать.

Он слышит.

— Ты обходишь одно слово, — шепчет он мне в кожу.

Я не отвечаю. Я притягиваю его ближе, глубже.

Жар поднимается снизу, сначала медленно, потом быстрее. Я держусь за его плечи, под ладонями вспыхивают всё более яркие искры, и по стенам бегут золотые отсветы, дробятся в каплях, тонут в клубах пара.

Голос рвётся из меня без нот и без слов.

Край.

Всю жизнь я боялась края. С края рвётся буря, с края падают. А с этого края падать не страшно.

Тело выгибается и дрожит от затылка до пяток. Он держит меня, двигается ещё и ещё, и я чувствую, как он вздрагивает, как его дыхание срывается в рык, как он выдыхает мне в шею что-то без слов.

Тишина. С балок капает.

***

Я лежу у него на груди. Он дышит мне в волосы со спины, под вуалью, и ладонь медленно ходит вверх и вниз по моей спине.

Шипа нет совсем. Его сердце бьётся у меня под щекой ровно и тяжело, без единого хруста.

— Кто сделал это с тобой? — тихо спрашивает он. — Проклятье.

— Отец.

Рука на моей спине останавливается.

— Аурион, — говорит он, и голос у него становится тонким и хрупким, готовым треснуть. — Расскажи.

Рассказать. Ему.

Слова выходят медленно, с трудом.

— Он поправляет перчатки. Левую, потом правую. Медленно, красиво. Я выучила этот жест раньше, чем буквы.

Я замолкаю.

— После него бывает удар. Не всегда.

Кайрен молчит. Сердце под моей щекой бьётся тяжелее. Иней, которого не было весь вечер, тонкой корочкой проступает у него на плече и тает под моим дыханием.

— Приди на Солнцестояние, — говорит он. — Встань рядом. При всех.

Я молчу. На Солнцестояние я буду в горах. Или мёртвой.

— Позволь увидеть тебя.

— Нет.

Тишина.

Его рука уходит с моей спины под подушку. Шорох.

Щелчок.

На левом запястье смыкается холод, узкий и тяжёлый. Металл обхватывает кость, и плетение под рёбрами гаснет разом.

Пусто.

— Ты больше не исчезнешь до утра, Тень, — говорит он мягко, почти нежно.

Я знаю, что бывает после мягкого голоса.

— Сейчас я зажгу свет.

Он клялся о вуали, о лице и об имени.

О свете он не сказал ни слова.

Глава 26

Магия под браслетом мертва. Там, где всю мою жизнь жило плетение, теперь пусто, ни искры, ни тепла.

Кайрен встаёт с постели и отворачивается к очагу. Я слышу, как он шарит по каминной полке, как стучат друг о друга камни.

Кремень.

Одна искра, и вспыхнет свет. Он увидит шрам. Я увижу его лицо, когда он поймёт, что жена лгала ему каждую ночь. А за обман фэйри казнят.

Узкий ледяной браслет так сжимает левое запястье, что сложенная ладонь сквозь него не пролезет.

Сложенная не пролезет. Сломанная пролезет.

Отец научил меня терпеть.

Я зажимаю большой палец левой руки в кулаке правой.

Кремень щёлкает, искра гаснет, трут не занялся.

Я тяну палец вбок и вниз. Внутри руки глухо хрустит, и белая боль бьёт до затылка, до корней зубов.

Я сдираю браслет. Он идёт по коже тупо и туго и уносит кожу с собой.

Я кричу.

— Тень!

Кремень падает на камень, шаги.

Руна висит на шнурке у меня на шее. Я хватаю её правой рукой, сгребаю с пола шёлк и комом прижимаю к груди. Стена. Шов. Где шов?

Руна входит в шов. Камень отъезжает, и я ныряю в темноту. За спиной наконец занимается трут, рыжий отблеск ложится на камень у моих ног, и панель смыкается.

С той стороны ладонь бьёт в камень. Ещё раз.

— Тень!

Я бегу.

***

Я не знаю, долго ли я бегу. Сворачиваю, спотыкаюсь на ступеньке, падаю коленом на камень, снова сворачиваю. Потом ноги отказывают, и я сползаю по стене на пол.

Рука горит вся, от пальцев до локтя. Большой палец торчит вбок, и я боюсь на него смотреть, хотя в темноте смотреть не на что. Запястье мокрое, кровь капает на шёлк у меня на груди.

Браслета больше нет, а плетение не возвращается. Оно забилось на самое дно и не дышит.

В камень стучат. Условный стук, тот самый, с паузой.

— Это я, душа моя.

Дэвиан.

Над его ладонью загорается маленький холодный огонёк. Он опускается рядом на колени, смотрит на мою руку, и улыбки, которая всегда у него наготове, нет.

— Дай.

Я прижимаю руку к груди.

— Дай, — тише повторяет он. — Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза, и в тот же миг он дёргает. Хруст. Палец встаёт на место.

Я вою в шёлк.

— Прости. Скажи я тебе заранее, ты бы ждала. — Он уже рвёт полосу от собственной рубашки. — Ожидание больнее.

Фэйлан давал мне фору, чтобы было страшнее. Дэвиан не дал мне и мгновения, чтобы было легче.

Он туго и ровно бинтует запястье, потом проводит над ним ладонью, и в свете огонька бинт исчезает. Под ним целая, гладкая кожа и прямой палец.

— Иллюзия, — говорит он. — Держится, пока на неё не надавят. Не давай никому сжимать тебе руку, душа моя.

Я смотрю на целую кожу, под которой горит содранное мясо.

— Ты понимаешь, что он сделал? — спрашивает Дэвиан.

— Он зажёг свет.

Я говорю ровно, чужим голосом.

Он поклялся не снимать вуаль, не касаться лица, не спрашивать имени. И не нарушил ни слова. Он нарушил меня.

Я пришла сама. Сама сняла шёлк. Я отдала ему всё, кроме одного слова. А пока я лежала у него на груди и рассказывала про отцовские перчатки, его рука уже сжимала под подушкой замок.

И тогда я заплакала.

Я не плакала с того приёма, после которого отец велел выпороть меня за слёзы при гостях. Сейчас слёзы текут сами, горячие и солёные, под вуалью, по шраму, по губам. Я не могу их остановить и даже не пытаюсь.

Дэвиан молчит. Впервые на моей памяти он не шутит. Огонёк над его ладонью гаснет, и он сидит рядом в темноте и ждёт, пока я выплачу всё.

***

Кайрен Торн. Владыка Зимнего Двора

Свеча горит над пустой постелью.

Простыни смяты, на них золотые пятна. Её первая кровь. И кровь с запястья.

В кулаке у меня браслет. Днём я снял его с полки в оружейной. Он ждал под подушкой, пока она лежала у меня на груди и говорила.

Замок сомкнут. Она его не расстегнула. Она его содрала.

В зубьях замка застрял тонкий лоскут кожи. Её кожи.

Я подношу браслет к лицу. Медь крови, а под медью лето.

Она вывернула себе палец. Сняла кожу с руки. Закричала так, как не кричат раненые на поле боя. И ушла в стену. Лишь бы я её не увидел.

Она скорее сдерёт с себя кожу, чем покажется мне.

Что я с ней сделал? Что я сделал, чтобы она так меня боялась?

Висок сдавливает, иней ползёт по радужке, края мира белеют. Шип шевелится и утягивает мысль под лёд.

Я держу её. Впервые держу и не отпускаю.

И из-подо льда всплывает одна-единственная мысль, холодная и ясная.

Проверить руки жены.

***

Утром Орин стучит в мою дверь.

— Владыка ждёт к завтраку, госпожа.

К завтраку. Тень сбежала, и он не знает, вернётся ли она. Значит, условие о столе ещё живо: пока я прихожу, жена сидит за его столом. И он держит слово. И пользуется им.

Я надеваю серое платье и перчатки. Иллюзия на левой руке держится: кожа целая, палец прямой. Но под ней горит так, что я прикусываю щёку, натягивая перчатку.

Зал пуст. Завтрак не ужин, нет ни Двора, ни Нив. На столе, на возвышении, хлеб, сыр, кувшин. И он.

Кайрен сидит во главе стола. Тарелка перед ним пустая, глаза покраснели от бессонницы, на манжетах иней.

Я сажусь по правую руку.

Он долго смотрит на моё лицо, на шрам, потом ниже, на сложенные на коленях руки в перчатках.

— Сними перчатки.

Я медленно стягиваю правую, потом левую. Кожа гладкая. Иллюзия держится.

Он протягивает через стол открытую ладонь. Поперёк неё темнеет мой ожог.

— Покажи мне свою руку, жена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 27

Я кладу ему в ладонь правую руку.

— Другую.

Он говорит тихо. Тихий его голос всегда страшнее.

Левая лежит у меня на коленях. Под иллюзией содранная кожа и палец, который ещё ночью торчал вбок. Иллюзия держится, пока на неё не давят. Сожмёт, и всё кончено.

Я медленно кладу левую руку ему в ладонь рядом с правой. Кожа гладкая, пальцы ровные, ни бинта, ни крови.

Он долго смотрит. Ладонь у него ледяная, холод вползает мне в запястье, туда, где под иллюзией горит мясо, и от боли у меня темнеет в глазах. Я не дышу и смотрю ему в глаза.

Его большой палец ложится мне на запястье сверху, едва касаясь.

Он не сжимает.

Иней наползает ему на радужку, серебристая плёнка затягивает синеву, и он моргает. Пальцы на моём запястье деревенеют. Он равнодушно отпускает мою руку и забывает о ней.

— Пока ты сидела за моим столом, — говорит он, — стража обыскала твою каморку.

Двери зала открываются, входят двое стражей. Один несёт на вытянутых руках что-то светлое и скомканное.

Моё свадебное платье. Рваный подол, на лифе старые золотые пятна и свежие, с запястья: ночью я прижимала платье к груди, пока бежала.

Вуали они не нашли. На рассвете я сунула её в щель, к Ключу.

Платье ложится на стол между хлебом и сыром.

— Под досками лежанки, Владыка.

Кайрен достаёт из-за пазухи тонкий помятый клочок шёлка. Все эти ночи он спал на нём. Он прикладывает клочок к подолу, край к краю, нитку к нитке.

Совпадает.

Сердце колотится у меня так, что я его слышу. Сейчас. Сейчас он поднимет глаза и увидит.

Он поднимает глаза. Они побелели от инея, пальцы прижаты к виску.

И я вижу, как его мысль сворачивает на проторенную тропу и обходит меня стороной.

— Ты одеваешь её, — говорит он. — В своё свадебное платье. Ты прячешь её. Ты знаешь, где она.

Он медлит.

— Где моя Тень?

Я смотрю ему в глаза.

— Ближе, чем ты думаешь.

Его челюсть каменеет. Он слышит в моих словах насмешку, а насмешки там нет.

— В ледяную темницу, — приказывает он стражам. — До обряда.

Под манжетой на его левом запястье вспыхивает белое. Нить раскаляется так, что через стол тянет палёным. Он накрывает её ладонью и сжимает, иней хрустит под пальцами.

— Стены выдержат, — цедит он сквозь зубы, обращаясь к собственному запястью. — Не умрёт.

Нить нехотя гаснет.

Тень не пришла этой ночью. Условие о столе уснуло: пока я прихожу, жена сидит за его столом. Не пришла, и жену отправляют в лёд.

Фэйри держат слово до последней буквы.

***

В ледяной темнице нет ни камня, ни плесени, ни сырости вен. Стены, пол и потолок из чистого синего льда, и где-то в глубине, под его толщей, темнеет камень, до которого не дотянуться.

Швов здесь нет. Руна на шее молчит, ей нечего открывать.

Я сижу в углу, подтянув колени к груди. Меховой плащ у меня забрали, серое платье быстро выстывает, и дыхание оседает инеем на коленях.

У самого пола в углу тянется узкая трещина, из неё дует. Это старая вена, слишком тонкая для человека. А для голоса в самый раз.

Шорох. Тень в противоположном углу отделяется от стены и становится Дэвианом. В одной руке у него фляга, на другой висит тёмный мех.

— Друзья не дают друзьям совершать непоправимое, — говорит он и набрасывает мех мне на плечи. — Пей, полукровка.

Фляга обжигает пальцы. Внутри огонь. Я делаю глоток, и он катится, обжигая теплом до самого живота. Огненное вино Тёмного Двора. Я кашляю, на глазах выступают слёзы и тут же смерзаются на ресницах.

— Как ты вошёл?

— Стражу у дверей поставил Владыка. — Дэвиан садится рядом прямо на лёд и устраивается со всеми удобствами. — И стража почему-то смотрит в другую сторону, когда я прохожу. А Владыка этого не замечает. Очень старательно не замечает.

Я глотаю ещё огня, и пальцы начинают чувствовать флягу.

Я смотрю на его щёку. Тонкий серебристый шрам ловит синий свет льда.

— Ты обещал «позже».

Он улыбается, криво, как всегда.

— Обещал.

Он молчит, потом трогает шрам кончиком пальца.

— Мой первый учитель в Тёмном Дворе. Ножом. — Голос лёгкий, глаза серьёзные. — Я улыбнулся ему, когда хотелось кричать. Фэйри не может лгать словами. Но лицом — сколько угодно. Он сказал, что лицо, способное обманывать, должно носить на себе метку. И оставил её.

Шрам тянет его улыбку вкось, и ровно улыбнуться он больше не может.

— С тех пор моё лицо не умеет лгать до конца, — говорит Дэвиан. — Шрам — единственное честное, что бывает на лице фэйри.

Он молчит.

— Поэтому я и не отшатнулся от тебя, душа моя. Я знаю, как выглядит лицо, которое заплатило.

***

Ночью дверь темницы открывается. В чужой руке горит бледный голубой факел. Потом факел остаётся за дверью, и в темницу входит он. Один.

Мех Дэвиана я успела спрятать под себя, пустую флягу сунула в трещину.

Кайрен останавливается надо мной. Его холод ложится на мой, и лёд под нами потрескивает. Он опускается на одно колено.

— Где она?

Я молчу.

Его рука поднимается. Пальцы ложатся мне под челюсть и поворачивают моё лицо шрамом к свету из-под двери. Большой палец ложится на жилку под челюстью и замирает.

В первую ночь, в темноте его спальни, он прижал меня к постели, сказал «попалась» и положил палец на эту самую жилку.

Тело узнаёт его раньше, чем я. Пульс бьётся ему в палец быстро, громко, предательски. Жар поднимается от горла к щекам, к шраму, и печать отзывается золотом.

Его дыхание сбивается. Я слышу короткий вдох и паузу, слишком долгую для того, кто просто допрашивает.

Палец на моей шее едва заметно ползёт вниз вдоль жилки, сам по себе. И замирает.

— Почему ты меня не боишься?

Он шепчет, и в шёпоте ненависть и голод сплелись в один вдох.

Я смотрю ему в глаза. На ресницах иней, под ним тёмная синева. Отвращения в ней нет. В ней есть что-то, чего я не могу назвать. И он не может.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я молчу.

Он отнимает руку, встаёт и уходит, не обернувшись. Дверь закрывается, и факел за ней гаснет.

***

Под утро холод приходит за мной всерьёз. Мех Дэвиана уже не спасает. Пальцы перестают сгибаться, губы немеют. Плетения во мне осталось совсем чуть-чуть, и с каждым часом его всё меньше.

До Солнцестояния остался день. Шип на пике, а эту ночь Владыка проводит без песни. Без моего тепла Шип возьмёт своё ещё до бала.

Я ползу к трещине и прижимаюсь к ней щекой, шрамом к ледяному краю.

И пою.

Я пою тихо. Голос ломается, хрипит и срывается, но это неважно. Вена подхватывает звук и несёт его вверх, сквозь лёд и камень, по ходам, которые я помню наизусть, туда, где его спальня и где он лежит без сна.

Я отдаю тепло, которого у меня уже нет. Плетение под рёбрами вспыхивает и тут же уходит в песню целиком, без остатка. Мне становится холоднее. Зато к нему возвращается тепло.

Сверху, по вене, издалека, едва слышно долетает голос:

— Ты здесь.

Он слышит. Он не знает, откуда идёт песня, и думает, что из стен. Думает, что она не ушла.

Я не ушла.

Я пою, пока не засыпаю у трещины.

***

Меня будит рог, и лёд стен гудит ему в ответ. Я открываю глаза, ресницы смёрзлись.

Лязгают засовы, и двери темницы распахиваются настежь.

Свет льётся в темницу золотой и тёплый, и лёд под ним начинает таять.

Я вижу белый флаг перемирия на древке. А под ним, на пороге, лицо, безупречное и сияющее, с отцовской красотой. И трусливые глаза.

Принц Фэйлан.

А за его плечом, в пепельных мехах, стоит Нив.

Глава 28

У брата безупречное лицо и трусливые глаза.

— Сестрёнка.

Голос у него отцовский, тёплый, с мёдом по краю. Фэйлан переступает порог, золото его гламура ложится на лёд, и лёд тает. С потолка ему на плечо падает капля, и он брезгливо её стряхивает.

Он красив. Он всегда был красив: отцовские скулы, отцовское золото в глазах и ни единого изъяна. Только глаза у него бегают, как бегали всегда, по углам, по двери, по Нив. Он проверяет, кто в этой комнате сильнее.

Я вспоминаю яблоневый сад и фору, которая кончилась, не начавшись.

Он останавливается поодаль и ближе не подходит: лёд.

— Под гостевым правом я попросил повидать сестру, — говорит он. — Госпожа Нив была так любезна, что проводила.

Нив стоит у двери, сложив руки, и смотрит на меня. Для неё я уже догорела.

— Я пришёл с подарком, сестрёнка.

Фэйлан садится на корточки, чтобы его лицо оказалось вровень с моим.

— Ключ Зимы, — шепчет он, хотя в этой темнице все знают, о чём речь. — Ты принесёшь его мне. А я заберу тебя домой. Свобода, дом, сила.

Он лезет в рукав и достаёт крошечную склянку с густым золотом внутри.

Пробка выскакивает с хлопком. Горячий мёд бьёт в нос, и на макушке снова оживает отцовская ладонь.

Та же склянка. Или её родная сестра.

— Выпьешь — проснёшься, — говорит Фэйлан. — Проснётся твой Шторм. Никто больше не назовёт тебя грязью. Никто не посмеет.

— Чьей рукой я проснусь?

Он моргает.

На прямой вопрос нельзя солгать. Можно только увернуться.

— Ты проснёшься, сестрёнка. — Он улыбается. — Разве важно чьей?

Важно.

— Ключа у меня нет.

— Найдёшь. — Фэйлан затыкает склянку и катает её в пальцах. — Ты всегда находила, где спрятаться. Найдёшь и где взять.

Он разглядывает мой шрам с явным удовольствием.

— Знаешь, что самое смешное? Отец оставил дверь.

Я молчу.

— В печати. Как положено. — Он подаётся ближе и смакует каждое слово. — Ты же читала его книги. Магия не держит замок без ключа. Каждое проклятие обязано оставить выход. Отец оставил.

Он ждёт, что я спрошу. Я не спрашиваю, и он не выдерживает сам.

— «Спадёт, когда тебя полюбят с этим лицом». — Фэйлан звонко, по-летнему смеётся. — С этим! Отец хохотал до слёз. Говорил, надёжнее любой цепи.

С потолка капает.

Полюбят с этим лицом. Ночью меня любят без лица. Днём на это лицо больно смотреть.

Дверь есть. Ключа к ней нет ни у кого.

Фэйлан встаёт и отряхивает колени.

— Подумай, сестрёнка. Твой муж всё равно умрёт. Спасай себя.

— Умрёт?

Ему только этого и надо было. Он всегда хвастал, даже в саду, со свистком для гончих в зубах.

— Под Ледяной Стеной стоят наёмники Эллиана. Без солнца на знамёнах, чтобы мир остался миром. — Он прохаживается по темнице, огибая лужицы. — Светлый Принц прислал отцу золото. И подарок, Артефакт Иссушения. Он выпивает чужую силу досуха. Отец носит его у сердца и улыбается.

Он разворачивается на каблуках.

— Щиты замка упадут изнутри, об этом позаботится госпожа Нив. Ключом, если ты будешь умницей. А не будешь, так в венах уже яд. Твоя служанка умеет поить не только тебя.

Талия. Корень тумана. Теперь он в стенах.

— Когда? — спрашиваю я.

— Сегодня. На балу.

— Сегодня перемирие. Вы здесь под гостевым правом.

Фэйлан пожимает плечами.

— Гостевое право — для тех, кто в него верит.

Он останавливается у двери и смотрит на меня почти ласково.

— Отец хотел сделать по-тихому. Ты умираешь в доме мужа от яда без следа. Клятва «защищать» не исполнена, клятвопреступник гниёт заживо. Красиво. Он любит поступать красиво.

Я вспоминаю кружку горячего вина, где гвоздика прятала горечь.

— Но твоя служанка написала, что ты лечишь Шип. И что печать трещит. — Он смотрит на золото в моём шраме. — Мёртвая ты отцу больше не нужна. Ему нужна живая молния.

— Оставьте нас, принц, — говорит Нив.

Фэйлан изящно ей кланяется и на пороге оборачивается.

— Ночью на балу мы прирежем Зимнего ублюдка и заберём тебя домой. Будь готова, сестрёнка.

Склянку он бережно ставит на лёд у двери. Талия ставила свою точно так же. Отцовская школа.

Его шаги удаляются, золотой свет уходит вместе с ним, и лёд перестаёт таять.

***

Нив медленно подходит ко мне. Платье из тёмного льда шуршит по полу. Она останавливается надо мной и заговаривает другим голосом, без тягучести и без мёда. Своим.

— Её звали Морна.

Тишина.

— Мою младшую сестру. Она была его невестой. Она смеялась так, что в зале оттаивали окна.

Нив смотрит в стену, и взгляд её уходит сквозь камень.

— Зима была охвачена огнём. Лето наступало на наши границы, и он постепенно сдавал позиции. Я отчаянно искала способ ему помочь и обратилась к запретным книгам. Там я узнала о Шипе. Его нельзя просто найти или забрать. Его можно только подарить. И я сделала это. Тогда мне казалось, что я дарю ему силу.

Она умолкает.

— А в первую ночь Шипа он обнял её. И она замёрзла у него в руках. Сразу. Вся. Он держал её до утра и не мог разжать пальцы.

Голос у неё не дрожит, и от этого ещё страшнее.

«Однажды я уже держал женщину вот так. Руки помнят».

— А наутро он не помнил её имени. — Нив поворачивает голову ко мне. — Он даже не помнит её имени.

Я смотрю на иглы инея в её косах, на руки, которыми она подала ему Шип.

Она убила сестру и каждый день винит в этом его.

— А твоё имя он тоже не может сказать.

Холод проходит сквозь меня от затылка до пяток.

— Я видела. На Совете. «Эта», «летняя принцесса». Он открывает рот, а там иней. — Нив впервые улыбается по-настоящему. — Знаешь, что это значит, полукровка?

Знаю. Эйра говорила. И знать этого я не хочу.

— Это значит, что обряд будет мне особенно сладок.

Она уходит. Дверь не закрывается до конца, и в щель падает полоска голубого света из коридора.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В углу, где гуще всего тень, что-то шевелится. Вспыхивают и гаснут серебристые искры глаз.

Дэвиан слышал всё.

***

Я ползу к двери.

Склянка стоит на льду. Золото внутри не застыло, оно медленно, лениво перетекает от стенки к стенке.

Я поднимаю её и смотрю сквозь неё на полоску света. Свет становится медовым и таким тёплым, что хочется закрыть глаза.

«Никто больше не назовёт тебя грязью».

Я прячу склянку в рукав. На всякий случай.

Отец тоже всегда держал при себе что-нибудь на всякий случай.

Глава 29

Меня выводят из темницы в белом.

Белый в Зиме — цвет разрыва. В белое одевают то, что собираются резать.

Платье приносят незнакомые служанки и одевают меня молча. Чужие руки шнуруют спину, оправляют подол, натягивают мне на пальцы тугие белые перчатки по локоть. Левую натягивают осторожно, как велено: под ней иллюзия Дэвиана и содранная кожа.

Склянка с мёдом спрятана в рукаве.

Последней приносят вуаль, белую и тонкую. Невесту на обряде покрывают так же, как на свадьбе. Чужие руки поднимают вуаль надо мной и опускают, и мир становится молочным.

В прошлый раз вуаль на меня опускал отец. И вот снова чужие руки решают за меня, и я иду туда, куда меня ведут.

***

С потолка бального зала свисают ледяные люстры, и в каждой сосульке горит бледный огонь. Колонны обвиты ледяными розами. Над головами плывёт музыка, струны и тонкий звон, пары кружат по чёрному полу, и под их ногами в камне пульсирует лёд.

Самая длинная ночь. Шип на пике.

Вдоль стен стоит стража, у каждой панели, у каждого шва, который я помню на ощупь. Чёрная броня, руки на эфесах, ни одного лишнего движения. Это новое: раньше стражи у вен не было.

У золотых колонн в дальнем конце зала расположилось Лето. Посольство в персиковых плащах смеётся и звенит кубками. Фэйлан стоит в центре и поднимает кубок в мою сторону.

Я отворачиваюсь.

Кайрен стоит на возвышении в чёрном с серебром. Прожилки на шее у него тёмные, на ресницах иней, под глазами тени. Он не спал. Он слушал стены.

Я пела ему до утра. Этого хватило, чтобы он держался на ногах, но для самой длинной ночи этого мало.

Он смотрит не на танцующих, а на Нив. На её руки. Весь вечер он не сводит глаз с её рук.

Рядом с ним стоят двое, которых я никогда не видела, но узнаю сразу. Мужчина высок, и тишина вокруг него плотнее, чем вокруг Кайрена. Женщина держится не позади него, а вровень. Её ладонь лежит у него на локте, и не поймёшь, кто из них на кого опирается.

Риодан, Владыка Тёмного Двора. И Айрис.

Меня ставят у колонны возле самого возвышения. Отсюда мне всё слышно.

— Эллиан не воюет знамёнами, — говорит Риодан Кайрену низким голосом, без всяких украшений. — Он воюет чужими руками. Сегодня в твоём зале их больше, чем ты думаешь.

Риодан обводит взглядом зал, потом долго смотрит на меня сквозь белую вуаль. — Настоящая сила, Владыка, та, что смотрит тебе в глаза без всякой магии. Остальное — гламур.

Кайрен прослеживает его взгляд, упирается в мою вуаль и отворачивается.

***

Протокол требует первого танца. Кайрен спускается с возвышения и подаёт руку Нив.

Нив принимает её с величием королевы. Платье из тёмного льда, иглы инея в косах. Они кружат по залу, и Двор перед ними расступается. Его ладонь лежит у неё на талии, её пальцы на его плече.

Ревность тяжело ворочается под рёбрами, плетение ворочается вместе с ней и ищет выход. Я давлю его.

Он не смотрит на неё даже в танце. Его взгляд обшаривает зал: лица, тени, ниши у колонн.

Он ищет. Тень вчера пела в стенах, значит, она где-то здесь, в его замке, в его зале.

А Тень стоит в белой вуали у колонны, возле самого его возвышения.

— Позволишь, душа моя?

Дэвиан в чёрном с серебром, с кривой улыбкой протягивает мне руку.

Стражник у моего плеча открывает рот. Дэвиан смотрит на него, и стражник закрывает рот.

Я кладу руку в его ладонь.

Он ведёт легко, и мы не скользим по льду, а летим. Поворот, ещё поворот. Его губы касаются моего уха сквозь вуаль.

— Я ему сказал, — шепчет он. — Про бал. Про Нив и нож. Про яд в венах. Он поверил. Фэйри не отмахиваются от слова фэйри.

Стража у вен. Взгляд, прикованный к рукам Нив. Нож обряда, который он сам отдал ей держать. Обряд — приманка. И я в нём.

— Про тебя сказать не мог, — продолжает Дэвиан. — Как договорились.

На повороте я вижу через его плечо Кайрена. Он остановился посреди танца. Нив что-то ему говорит, а он смотрит на нас, на руку Дэвиана у меня на талии. Под его манжетой вспыхивает белое.

— Ревнует, — с удовольствием сообщает Дэвиан. — Сам не знает к кому.

***

Музыка смолкает. Распорядитель ударяет посохом в пол, и звук катится по залу.

— Последний танец супругов. Перед обрядом.

Так положено. Перед тем как разрезать нить, супруги танцуют в последний раз, чтобы магия видела, что именно режут.

Кайрен идёт ко мне через зал, и Двор расступается. Снова звучит музыка, медленная и тягучая.

Он останавливается передо мной и протягивает руку. Я кладу свою.

Его ладонь ложится мне на талию ровно туда, где лежала ночью. Пальцы раскрываются так же: большой у рёбер, мизинец над бедром. В темноте, на шёлке, они лежали именно так.

Тело узнаёт его раньше, чем я успеваю ему запретить.

Мы двигаемся, и я знаю его ритм наизусть. Знаю, где он замедлит, где развернёт меня, куда поставит ногу. Ночью этот ритм был другим и всё же тем же самым.

Я дышу.

И он каменеет посреди поворота. Пальцы на моей талии замирают. Он слушает моё дыхание: короткий вдох, пауза, длинный выдох. Ночью, когда он держал меня на груди, я дышала так же.

Он морщится, я вижу. Иней наползает ему на ресницы и белеет. Он моргает.

И стискивает мою руку. Левую.

Боль, белая, до затылка. Иллюзия лопается у него под пальцами. Под перчаткой становится мокро и горячо, и белый шёлк темнеет золотом на запястье, на ладони, у основания большого пальца.

Поперёк его ладони, той, что держит мою, вспыхивает золотом ожог, оттиск моей печати. Он горит сквозь его кожу и сквозь мою перчатку. Моя кровь коснулась ожога, и он горит свежо, сегодняшним огнём.

Он смотрит на наши руки. Зрачки у него расширяются, и чернота съедает синеву.

Музыка играет, пары кружат, никто ничего не видит.

Он видит.

Распорядитель ударяет посохом.

— Обряд.

***

Камень клятв стоит в центре зала, чёрный, с трещиной посередине, точь-в-точь тот, на развалинах. Двор встаёт вокруг кольцом свидетелей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нас ставят по разные стороны камня, меня в белом, его в чёрном.

Нив выходит вперёд с узким серебряным ножом. Она подаёт его Кайрену рукоятью вперёд и улыбается.

Он берёт нож. И медлит.

Он смотрит на меня через камень, на вуаль, на перчатку, по которой расплывается золото. Потом поднимает голову и ровным голосом произносит то, во что всё ещё верит:

— Эта дева — не та, что пела.

Нить на его запястье вспыхивает. И моя.

Белый огонь загорается разом на его левом запястье и на моём, сквозь мою перчатку и сквозь его манжету. Нити горят так ярко, что тени в зале вытягиваются до самых стен. Впервые за все эти дни я чувствую свою спящую нить. Она жжёт и тянется к нему над камнем, через трещину. Живая.

Магия не принимает ошибок.

Нож в его руке дрожит. Огонь бежит по нити на лезвие, и серебро раскаляется.

Двор ахает. Кто-то отступает, кто-то шепчет: «Ложная клятва».

Пела другая дочь, сестра, чистокровная, из подземелий… Его догадка рассыпается здесь, при всех. Нити горят и не режутся.

Кайрен смотрит на моё запястье, на белый огонь сквозь перчатку, на золото, которое течёт по шёлку. На белую вуаль.

Нож опускается.

Он говорит тихо, но его слышит весь зал.

— Ты пела мне?

Наступает такая тишина, что слышно, как горят нити.

Он смотрит прямо на меня, сквозь вуаль, и в его глазах один-единственный вопрос, без всякой защиты.

Плетение под рёбрами поднимает голову.

Я открываю рот.

И мир взрывается.

Грохот бьёт снизу, из-под пола, из стен, из самых вен замка. Камень вздрагивает, ледяные люстры звенят все разом, с потолка сыплется иней.

А высоко над нами, за сводом, что-то огромное и невидимое вздыхает и начинает падать. Медленно. Кусками.

Щиты.

Яд Талии в венах, а Ключ лежит в моём тайнике в стене. Он им так и не достался. Поэтому щиты падают медленно.

Но падают.

Глава 30

С потолка сыплется лёд.

Люстры лопаются одна за другой. Сосульки летят вниз остриями и разбиваются о чёрный пол с таким звоном, что закладывает уши. Бледные факелы гаснут по кругу, один за другим, и зал погружается в темноту.

В темноту врывается летний ветер, тёплый и сухой. Он льётся сверху, из-за свода, где только что держались щиты, и лёд под ногами начинает таять.

Мой ответ так и остался у меня во рту.

Кайрен всё ещё смотрит на меня через камень клятв. Нож в его руке опущен. Нити на наших запястьях горят белым, ярче погасших факелов. Зал рушится, а он ждёт.

А у золотых колонн смеются.

Лето обнажает клинки. Персиковые плащи летят на пол, под ними кольчуги. Гости, которые весь вечер пили вино Зимы, выхватывают короткие летние мечи и бьют в спины тем, кто стоит рядом. Первым падает старейший лорд с инеем в бороде.

Гостевое право — для тех, кто в него верит.

Восточная стена проседает. Камень валится внутрь, и в пролом, в клубах снега и пыли, лезут люди. Их много, и на их знамёнах нет солнца.

— Стража! — гремит по залу голос Кайрена. — К пролому!

Чёрная броня срывается с места разом. Стражи, весь вечер неподвижно стоявшие у вен, бросаются вперёд. Навстречу пролому встаёт стена льда и щетинится копьями, и первые наёмники валятся под ноги тем, кто лезет следом.

Ловушка захлопывается наполовину. Зима бьёт в ответ, и мгновенного разгрома не выходит.

Кайрен, не глядя, бросает нож на камень клятв и идёт ко мне сквозь падающий лёд.

Над моей головой трещит последняя люстра. Он вскидывает руку, и лёд застывает в воздухе. Сосульки висят над моей вуалью остриями вниз.

Он смотрит на меня. Только на меня.

И не видит, как у него за спиной Нив поднимает с камня нож.

Серебро у рукояти потемнело. Я заметила это ещё у неё в руках и решила, что металл опалило огнём нити. Но я вспомнила этот цвет. Я пила его из кружки с гвоздикой.

— Сзади!

Из-под вуали вырывается хрип. Мой голос под его взглядом гаснет, как гас всегда.

Нив бьёт.

Нож входит ему в спину под лопатку по самую рукоять.

Кайрен вздрагивает, медленно, не веря. Лёд над моей головой обрушивается, я отскакиваю, и сосульки врезаются в пол там, где я только что стояла.

Он оборачивается.

Нив отступает. Лицо у неё спокойное, почти счастливое. Она смотрит на меня поверх его плеча.

— Пусть держит мёртвую, — шипит она. — Как держал Морну.

И растворяется в дыму.

Её хитрость тут ни при чём. Ловушку сломало то, что он смотрел на меня.

***

Ко мне бегут воины свиты Фэйлана. Плащи сброшены, на кольчугах блестит золото, в руках летние мечи. Они пришли за молнией.

Я отступаю, пока спина не упирается в колонну. Плетение рвётся наружу, печать бьёт в ответ, в висок, в челюсть, и в глазах темнеет.

Передний замахивается.

Между нами встаёт плащ из белого меха Ку-Ши.

Орин.

Он принимает удар. Клинок входит ему в грудь под ключицу, но он не отступает и бьёт сам. Передний падает, за ним падает второй, остальные бегут.

Орин стоит. Потом медленно опускается на колено.

Я подхватываю его. Он тяжёлый, и мы падаем вместе, я на колени, он мне на руки. Серебристая зимняя кровь течёт на моё белое платье, на перчатки, на подол.

— Орин…

Он смотрит на меня снизу вверх, сквозь вуаль. Глаза у него спокойные.

— Госпожа.

Одно слово. Он единственный ни разу не перестал меня так называть. Ни в первое утро, ни под ветошью, ни после «у неё больше нет имени».

Его глаза стекленеют. Иней садится ему на ресницы и больше не тает.

***

Раздаётся хруст, сухой и громкий. Это ломается лёд под чьей-то огромной тяжестью.

Я поднимаю голову.

Кайрен стоит посреди зала с ножом в спине. Прожилки на шее почернели все разом и сетью расползлись до висков и скул. Иней хлещет из него во все стороны.

Самая длинная ночь. Шип на пике, в крови яд, а в спине нож той, что стояла у его трона.

Шип забирает всё.

Лёд выталкивает нож из раны, и рукоять, дрогнув, падает на пол. Кожа на его руках трескается, из трещин лезут синие острые шипы, на плечах, на предплечьях, вдоль позвоночника. Под рубашкой у него вздымается гребень, и ткань рвётся.

Броня нарастает слоями, лёд поверх льда. Он становится выше и шире, и вот уже голова у него почти под сводом.

Нить на его запястье ещё горит белой искрой под толщей льда.

А глаза горят синим огнём, без белков и без зрачков.

Он поднимает голову и ревёт без слов. Вокруг него из пола кольцом вырываются ледяные копья и прошивают наёмников. И стражу тоже. Он больше не разбирает своих и чужих.

Мор-Сид.

***

Кто-то хватает меня за левое запястье, туда, где под перчаткой содрана кожа. Боль ослепляет.

— Домой, сестрёнка!

Фэйлан. Глаза бегают. Он тащит меня к пролому, туда, где лето.

Плетение вспыхивает. Злая золотая искра бьёт из моей руки в его. Он вскрикивает, отдёргивает ладонь, смотрит на ожог поперёк неё и пятится.

— Дрянь…

Опять «дрянь». У них в семье это слово не выходит из обихода.

Он исчезает в дыму.

У главных дверей посреди грохота стоит тишина.

Там Риодан. Тьма вокруг него густеет и стеной стоит в проёме, и о неё ломаются летние клинки. Рядом с ним, вровень, стоит Айрис с мечом в руке. У них за спинами бегут прислуга, музыканты, старики, юные пажи. Айрис выталкивает в коридор девочку с подносом. Риодан держит проход.

Наружу проскальзывает последняя служанка. Они отступают спиной вперёд, отбиваясь, и тьма уходит вместе с ними.

Двери закрываются.

В зале остаются мёртвые, раненые, наёмники, стража. И Мор-Сид.

***

Он поворачивается. Пол трескается под его шагами, иней бежит по камню, ледяные шипы на плечах вздрагивают.

Синий огонь глаз обшаривает зал, скользит по телам, по колоннам, по горстке прислуги, что не успела убежать и жмётся к дальней стене. Я среди них, в белом, в чужой крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он останавливается.

Поднимает руки, и из ладоней течёт лёд. Он вытягивается и твердеет: рукоять, обух, огромное лезвие.

Топор.

Мор-Сид заносит его над толпой. Надо мной.

Глава 31

Топор висит в воздухе.

Огромное синее лезвие замерло над нами, над головами прислуги, над моей вуалью, и с него медленно срываются капли.

За спиной визжат. Кто-то падает, кто-то тащит кого-то к стене, хотя стена никого не спасёт.

Я не бегу.

Тело хочет бежать. Колени дрожат, плетение рвётся наружу и кричит: беги. Ползун, келпи, башня… Каждый раз, когда ко мне шла смерть, я бежала или била.

Сейчас я стою. Потому что подо льдом он.

С него капает серебряная кровь из раны под лопаткой, где сидел нож. Из пролома дует горячий летний ветер с гарью, а от него веет стужей, и я стою между ними.

«Пусть держит мёртвую. Как держал Морну».

Вот чего хочет Нив. Чтобы чудовище убило то, что любит. Чтобы он очнулся с мёртвой женой на руках и не вспомнил её имени.

Не получит.

Орин лежит у колонны, и иней на его ресницах так и не растаял. Он закрыл меня собой, а я не успела сказать ему ничего, кроме его имени.

Хватит. Хватит тех, кто закрывает меня собой.

***

Вуаль на мне белая и тонкая. Её опускали на меня чужие руки. Час назад это сделали незнакомые служанки. На развалинах Лета отец опустил на меня красную, вплавленную в кожу. В шатре её поднял он. В тронном зале его рука сорвала с меня ветошь.

Всю жизнь моё лицо открывали и закрывали чужие руки.

Я поднимаю свои.

Пальцы находят край вуали и тянут. Шёлк соскальзывает с лица и падает мне под ноги, в лужу тающего льда и чужой крови.

Холод бьёт мне в лицо, в лоб, в щёки, в шрам.

Теперь перчатки. Правую я стягиваю зубами, левую медленно. Шёлк прилип к ране, и я отдираю его вместе с кровью. Под ним запястье без кожи и распухший, синий у основания палец.

Я бросаю перчатку на вуаль.

Шрам на виду. Руки на виду. Всё, что я прятала все эти дни. Всё, что за меня прятал отец.

За спиной кто-то шепчет: «Летняя».

Пусть.

Я поднимаю голову.

***

Мор-Сид смотрит на меня синим огнём. Его лицо под коркой льда застыло маской, но это его лицо, я знаю на ощупь каждую черту.

Я смотрю ему в глаза. Как всегда.

И вижу, что в этом огне нет презрения. Там вообще никого нет, даже его самого. Он потерялся и не знает, где верх.

Плетение поднимает голову.

Всю жизнь оно пряталось от злого взгляда. Сворачивалось в комок, забивалось под рёбра, душило связки. Оно пряталось от взгляда отца, взгляда брата, взгляда Двора и от его дневного взгляда.

Этот взгляд другой. И плетение тянется к нему, как тянулось к нему в темноте.

Я открываю рот.

***

Я начинаю тихо. Голос дрожит, но держится. Потом громче.

Это колыбельная моей няньки, песня без слов. Я пела её ему в шатре, когда он умирал, и в спальне, когда Шип доедал его. Я пела её сквозь стены и сквозь лёд темницы, каждую ночь.

Впервые я пою её при свете. Впервые пою под его взглядом.

И голос держится.

Он выходит из меня целиком, полный и чистый, тот самый голос, что когда-то в башне пробил войну и лёд. Он поднимается под свод, где больше нет щитов, и наполняет зал до краёв.

Я пою.

Зал затихает. Звон клинков у пролома обрывается. Наёмник с поднятым мечом застывает на полушаге, стражник у вены опускает копьё. Лёд, который полз по полу во все стороны, останавливается и тает ручейками, стекая к моим ногам.

У стены кто-то из лордов шепчет:

— Та самая…

Они уже слышали эту песню из чужого горла, с осколка на цепочке, нота в ноту. Теперь они слышат, откуда она на самом деле.

Отец научил меня терпеть. Сегодня терпеть больше нечего.

Это и есть мой ответ на его «Ты пела мне?». Пела. Пою. Смотри.

Топор вздрагивает и медленно идёт вниз. Лезвие опускается на меня, а я не отступаю и пою.

Холод лезвия касается волос у виска, и прядь седеет от инея.

Топор останавливается на волосок от моего лица.

Я пою.

Лёд на его лице трескается. Тонкая трещина бежит от виска к скуле, за ней другая, и корка осыпается хлопьями. Под ней бледная живая кожа.

Синий огонь в глазах медленно гаснет, и под ним проступает синева. Его глаза.

Он моргает, и иней сходит с ресниц.

Он видит. Губы беззвучно шевелятся.

Он узнаёт голос.

Нить на его запястье вспыхивает белым, и на моём тоже, сквозь кровь и содранную кожу. Нити горят разом и тянутся друг к другу через лезвие топора.

Я пою последнюю ноту.

Топор выскальзывает из его пальцев, падает рядом со мной и раскалывается о камень.

Он опускается на колени. Шипы на плечах ломаются и осыпаются, лёд сходит с него пластами и звенит о пол.

Он стоит передо мной на коленях в рваной рубашке, в крови, в осколках льда. И смотрит снизу вверх на моё лицо. На шрам.

И не отводит глаз.

Я вижу обветренные губы, скулы, тени под глазами, иней в тёмных волосах. Это лицо я каждую ночь узнавала пальцами в темноте, а при свете так близко вижу впервые. Без льда. Без брезгливости.

Он смотрит на шрам долго и пристально и ничего в нём не пропускает.

И тогда за его спиной из дыма вспыхивает золото, персиковый плащ.

Фэйлан бежит пригнувшись, с клинком в руке, и по лезвию стекает тёмное.

Чудовище стоит на коленях, спина у него открыта.

Я не думаю. Я бросаюсь мимо его плеча, под его рукой, ему за спину.

Клинок входит мне в бок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 32

Кайрен Торн. Владыка Зимнего Двора

У меня на руках золото. Тёплое и липкое, оно течёт сквозь пальцы, капает на лёд, и лёд под ним плавится.

Её кровь.

Она падает назад, и я, стоя на коленях, ловлю её. Я вспомнил этот вес, эту спину под ладонью, эти лопатки. В темноте она ложилась мне на руки точно так же.

Из её бока торчит летний клинок. Рукоять сжимает рука в золотой перчатке.

Мир сжимается до одной точки.

Её лицо совсем близко, без вуали, без ветоши, и между нами больше нет льда. Последняя нота её голоса ещё висит под сводом и не хочет уходить. Ветер из пролома несёт её лето мне прямо в лицо, и ничто его больше не глушит: ни масло ветоши, ни можжевельник моих сундуков, ни камень темницы, ни страх.

То самое лето.

***

Шип бросает в меня всё, что у него осталось.

Иней наползает на глаза, края мира белеют, висок раскалывается. Мысль, что поднимается со дна, скользит и выворачивается из рук.

Я держу её. Держу, хотя от неё раскалывается голова.

Это она.

Иней трещит на ресницах. Шип ревёт и бьётся о рёбра изнутри.

Это она.

Она пела в башне. Она пела в шатре. Она приходила ко мне каждую ночь сквозь стену, с порезом на ладони, с вывернутым пальцем, с содранной кожей.

Расщелина. «Не трогай лицо». Её ладонь у меня на сердце.

Каньон и оплавленный лёд. «Здесь было что-то древнее». Она сказала правду и умолчала о том, чья рука держала молнию.

Ожог на моей ладони покалывал рядом с Тенью, потому что печать у них одна. Кожа одна.

Танец. Её дыхание у меня на плече: короткий вдох, пауза, длинный выдох.

«Она смотрит мне в глаза. Никто не смотрит». Я сказал это ей самой, в темноте.

Никакой сестры не было. Я выдумал её, чтобы не смотреть.

Шип взвизгивает и отпускает висок.

***

Левое предплечье горит. Под рваной манжетой, под коркой тающего льда, все серебряные рубцы разом вспыхивают белым и жгут.

Каждый рубец — фраза. И я слышу их своим голосом.

«Твоё лицо — тем более».

Карета, метель. Она сидит напротив, подобрав ноги, а я говорю ей это ровно и равнодушно.

«Накрой ей лицо. Тряпкой, которой чистишь клинки».

Утро в шатре. Она стоит рядом. Она только что вытащила меня из смерти.

«У неё нет больше имени».

«Грязь. Тряпки. Жалкий хрип».

«Одного взгляда на тебя…»

«Смотреть больно».

А под ними тянутся строки потоньше, их я уже не различаю.

Это не Шип на мне расписывался, а я сам.

«Ни один голос не оскорбит её безнаказанно». Каждое слово, что я бросал ей в лицо, клятва записывала мне на руку, строку за строкой. Мой голос звучал первым.

Рубцы горят и не гаснут. Это счёт. И теперь пришло время платить по счетам.

***

Она сказала мне правду в первое же утро.

«Это была я».

Я назвал это ложью. Полукровки лгут, думал я, смертная кровь им позволяет.

А она ни разу мне не солгала. Ни разу за все эти дни. Она молчала, уходила от ответа, говорила «ближе, чем ты думаешь», и это была правда, а я слышал насмешку.

«Я и так знаю, что ты прекрасна».

Я сказал это на развалинах, сквозь вуаль, не видя её.

Я знал это в первый час. Потом увидел — и разучился знать.

***

Её глаза открыты. Она смотрит на меня, как смотрела всегда. Как никто больше не смотрит.

И из-подо льда, из самой глубины, откуда Шип выел всё, что я любил, поднимается слово. Первое слово. Оно горячее и обжигает горло.

— Лира.

Её имя.

Я помню его. Карета, хрип. Она назвала его, глядя мне в глаза, а я повторил его и выбросил.

Шип съел это имя, потому что я её любил. Задолго до того, как сам это понял.

— Лира.

Я повторяю, чтобы убедиться, что оно моё. Что оно вернулось.

Её губы вздрагивают.

***

Над нами вспыхивает золото.

Фэйлан всё ещё сжимает рукоять. Глаза у него мечутся, от меня к ней, от неё к пролому. Он тянет клинок на себя.

Холод выходит из меня сам. Первобытный холод, что был до Шипа, до войны, до меня самого. Холод самой Зимы.

Он бьёт в рукоять, и лёд схватывает руку Фэйлана. Пальцы, запястье, локоть примерзают к эфесу, белеют и трескаются. Фэйлан кричит.

Его отшвыривает через весь зал в колонну. Клинок выходит из её бока, Лира вскрикивает у меня на руках, и лезвие уносится прочь вместе с его примёрзшей ладонью.

Фэйлан падает и встаёт на колени. Рука до плеча превратилась в ледяную глыбу. Он скулит и уползает в дым, к пролому.

Пусть ползёт.

***

Я зажимаю рану ладонью. Сквозь пальцы течёт горячая золотая кровь.

Я смотрю на её руки.

Левая лежит у меня на груди, там, где сердце. Тот же жест.

Запястье без кожи, кровь, рваные края. Так рвёт кожу браслет, когда его сдирают силой. Большой палец распух и посинел у основания: его выворачивали. На ладони старый порез, открытый заново.

Порез. «Я сама».

Браслет. Мой браслет. «Сейчас я зажгу свет».

Она вывернула себе палец, чтобы я не увидел этого лица. Лица, которое я сам велел накрыть тряпкой.

Каждую ночь она шла ко мне сквозь стены. С ядом в крови, с порезом на ладони, после келпи и каньона. Из ледяной темницы, куда я её бросил, она пела сквозь трещину и отдавала тепло, которого у неё уже не было.

Чтобы я жил.

***

Вокруг нас стоит Двор, все, кто остался. Лорды у колонн, стража, прислуга у стены. Дэвиан замер в тени с ножом в руке и не дышит.

Все смотрят. Пусть смотрят.

Я наклоняюсь к её шраму. Он тянется от виска до челюсти, рваный, с золотыми прожилками. Печать Ауриона. Его рука.

Я целую шрам. Медленно веду губами от виска вниз, по каждой борозде, по каждой золотой жилке.

Шрам горячий и жжёт мне губы. Ладонь он обжёг мне ещё в её каморке. Пусть.

Я целую его, потому что люблю. Целиком. Без условий. Без темноты.

Под моими губами её дыхание обрывается. По шраму к моим губам стекают её солёные тёплые слёзы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты прекрасна, — говорю я в шрам.

***

Печать под моими губами вспыхивает ослепительным золотом. Свет бьёт сквозь мои губы, сквозь пальцы, сквозь лёд на полу, и золото заливает зал от свода до камня.

Лира выгибается у меня на руках дугой, всем телом.

И из неё рвётся магия.

Глава 33

Дверь открыта.

Отец оставил её, потому что так велит магия: ни одного замка без ключа. Оставил и хохотал до слёз. Надёжнее любой цепи, говорил он.

«Спадёт, когда тебя полюбят с этим лицом».

Губы Кайрена ещё касаются моего шрама.

Печать горит у него под губами, и я чувствую, как она трескается изнутри, по всей длине, с гулом. Всё, что отец вязал на моём лице, распускается нитка за ниткой, узел за узлом.

Магию нельзя обмануть. Она проверила его поцелуй и нашла в нём то, что он сказал в шрам.

Меня полюбили. С этим лицом.

А он сам ещё не знает, что сделал.

***

Печать рассыпается золотым пеплом. Пепел сыплется с моей щеки Кайрену на руки, на колени, в лужу тающего льда.

С того дня, как умерла мама, печать держала зверя за горло. Я забыла, как он выглядит, и помню только, что он её убил.

Пальцы на горле разжимаются. Зверь выходит.

Он бьёт изнутри, из-под рёбер, из живота, из самого сердца. Меня выгибает у Кайрена на руках, каждая жила вспыхивает, волосы встают дыбом и трещат искрами, во рту медь и гроза.

В груди у меня рождается гром и рвётся вверх, сквозь горло, сквозь крик, который я не могу удержать. Зал вздрагивает, колонны гудят.

Молния бьёт в свод, белая и толстая. Камень лопается, и лёд, державшийся там веками, обрушивается вниз градом осколков.

Молнии бьют одна за другой. Я их не зову. Они идут сами.

И поднимается ветер.

Тёплый ветер выходит из меня и кругами идёт по залу. Он рвёт гобелены, гасит последние факелы, подхватывает летних воинов в золотых кольчугах, с короткими мечами, и швыряет их к пролому. Наёмники без солнца на знамёнах катятся по чёрному полу, цепляются за трещины и не удерживаются. Ветер выметает их в пролом, в снег, в ночь.

Он знает, кого выносить. Этому его научили те, кто тащил меня «домой».

Свод трещит под молниями, и вот уже вся крыша поднимается разом. Ветер срывает её и уносит прочь.

Над залом открывается небо, чёрное небо самой длинной ночи. Снег падает в зал сквозь пустоту, где был свод, и на полпути становится дождём. Тёплым, летним дождём.

Дождь стучит по чёрному полу, по расколотому топору, по Орину у колонны. Он смывает у меня с рук его кровь.

***

Молния находит рану у меня в боку и входит в неё. Жжёт добела, до крика. Из раны поднимается чёрный дым, и на языке у меня горчит гвоздика.

Корень тумана.

Он корчится у меня в крови и сгорает. Края раны спекаются, кровь перестаёт течь.

Буря, которая убила маму, зашивает меня.

Моя левая рука лежит у Кайрена на груди. Молния бежит по ней в него. Он вздрагивает. Под лопаткой, там, где сидел нож Нив, вспыхивает белым, и у него из-за спины поднимается чёрный дым и тает в дожде.

А потом молния находит Шип.

Я слышу это внутри него. Тот самый хруст, сухой и знакомый, только теперь ломается весь лёд разом, от сердца наружу.

Шип кричит беззвучно. Его крик бьётся мне в ладонь сквозь рёбра Кайрена. Тварь ищет, где спрятаться, где свернуться, куда уползти.

Каждую ночь он давился моей песней. Теперь ему в горло льётся вся буря.

Серебряные прожилки под кожей Кайрена гаснут одна за другой, на шее, на скулах, на руках. Последняя мигает на виске.

Гаснет.

Шип разбит.

***

Кайрен поднимает голову. Глаза у него ясные, синие, без инея, без серебряной плёнки.

Он вздрагивает, потом снова и снова, и каждый раз поворачивает голову в другую сторону.

Губы беззвучно шевелятся, выговаривая слово за словом.

Я вижу, как к нему возвращаются имена. Все, кого Шип у него отнял, возвращаются разом, и он молча слушает их.

По его лицу течёт дождь. И что-то ещё, медленнее дождя.

Мор-Сид разорвал на нём рубашку изнутри, и она висит клочьями. Сквозь клочья я вижу, как с него сходит гламур. Он стекает с шеи, с груди, с плеч.

А под ним открывается решётка.

Ожоги давно зажили. Кожа на них блестит и светлее остальной. Ровные полосы идут вдоль и поперёк, от ключиц до рёбер: его долго держали за прутьями. Такие ожоги оставляет только полуденное солнце, если нарочно держать под ним кожу.

Я знаю эти ожоги. Я трогала их пальцами в темноте, у него на спине.

«Не трогай».

Двор видит. Сквозь гром и дождь по залу бежит шёпот:

— Увечье…

— Значит, слух был правдой.

Кто-то из лордов отводит глаза. Кто-то нет.

Кайрен не закрывается. Он стоит на коленях посреди разбитого зала, в лохмотьях, с ожогами на виду, и держит меня. Он не прячет ни себя, ни меня.

Я сорвала вуаль. С него её сорвала буря. Теперь мы оба на свету.

***

Щека горит по-новому.

Отцовская боль жила в ней всегда, тупая и неподвижная. Теперь её нет. Вместо неё по коже от виска к челюсти разбегаются тонкие ветвистые линии и горят сухим ровным жаром.

Кайрен поднимает руку и касается моей щеки. Он ведёт пальцем от виска вниз, по каждой ветви.

— Молния, — хрипло говорит он и не может отвести глаз.

Шрам остался. Отец вырезал его, а буря переписала своей рукой, золотом поверх борозд.

***

А потом буря перестаёт меня слушать.

Слушала ли она меня хоть когда-нибудь, я не знаю. Печать держала её за горло. Теперь горло свободно, и буря кричит.

Молния бьёт в колонну, и та раскалывается от капители до пола. Другая бьёт в пол у самых ног прислуги у дальней стены. Кто-то визжит, девочка-паж закрывает голову руками. Ветер больше не разбирает своих и чужих. Он ломает ледяные розы, катит по полу кубки, тела, обломки люстр.

Я пытаюсь собрать бурю обратно, в комок, под рёбра, туда, где всю жизнь прятала Плетение. Но прятать больше некуда. Буре некуда возвращаться.

Ещё одна молния бьёт у самой стены, рядом с девочкой.

— Лира.

Голос звучит у самого уха.

— Посмотри на меня.

Я смотрю сквозь искры, сквозь дождь, который течёт мне в глаза.

— Держись за меня.

Он прижимает меня к себе всю. Моё лицо утыкается ему в шею, его руки смыкаются кольцом у меня за спиной, кожа касается кожи. В расщелине он грел меня собой и рычал на себя сквозь зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его холод входит в мою бурю, и буря рвётся ему навстречу.

Молнии бегут по нему, по рукам, по плечам, по старым ожогам. Я жду, что кожа обуглится, но этого не происходит. Лёд встаёт у него на коже и тает о мою, между нами поднимается пар, и лёд встаёт снова.

Он держит мою бурю голыми руками.

Его пульс бьётся мне в губы там, на шее, где кожа тоньше всего. Он нарочно дышит медленно, вдыхает на мой выдох, пока я не начинаю дышать вместе с ним. Он не кричит и не сжимает меня сильнее, он просто держит, пока буря не поймёт, что его рука не боится.

Моя гроза узнаёт его зиму. Тело в танце узнало его ладонь раньше, чем я разрешила, а теперь его узнаёт буря.

Молния обвивает его лёд, лёд ложится на молнию, и они сплетаются у меня под кожей и у него, там, где мы касаемся друг друга. Его холод течёт в мои жилы, мой жар в его. Мы горим и мёрзнем разом.

Впервые моя буря касается кого-то, и никому не больно.

Гром уходит глубже и дальше, ворчит под рёбрами и стихает. Ветер ложится. Дождь идёт тёплый и ровный.

— Вот так, — шепчет Кайрен мне в волосы. — Вот так.

Его сердце бьётся мне в щёку тяжело и ровно, без хруста и без льда.

Я слушаю его, и с краёв мягко наползает темнота.

Усталость, думаю я. Всего лишь усталость.

Смерть в этом зале сегодня уже побывала. С неё хватит.

***

Голоса доносятся издалека и глухо.

— …бегут. Все. Через пролом, по снегу. Даже раненых бросили.

Шаги, лязг.

— Летний принц?

— Ушёл. Рука во льду до плеча. — Пауза. — И госпожа Нив тоже. В дыму не разглядели.

Голос Дэвиана звучит близко и без насмешки:

— Служанка у меня. Сидела у вены с пустой склянкой и ждала, когда рухнет замок. Не дождалась.

Талия.

— Жива? — Голос Кайрена гудит у меня над головой, сквозь его грудь.

— Пока ты не решишь иначе, мой Владыка.

Темнота. Тепло. Дождь на лице.

***

Сверху, оттуда, где была крыша, сочится свет, сначала серый, потом розовый.

Я открываю глаза. Над разбитым залом раскинулось небо, тучи расходятся, и в разрывах светлеет.

Рассвет. Самая длинная ночь кончилась.

Кайрен держит меня. Он так и не сдвинулся с места. Сидит на полу, привалившись спиной к расколотому камню клятв, а я лежу у него на руках под тяжёлым мехом. Его подбородок у меня на макушке. Он дышит.

Орин у колонны укрыт собственным плащом. Ку-Ши на плече смотрит в небо.

У локтя, в рукаве, я нащупываю что-то твёрдое и гладкое. Склянка цела. Даже буря её не тронула.

«Ты прекрасна». Он сказал это в шрам.

«Смотреть больно». Он говорил и это.

Обе правды живут в одних и тех же губах. И я не знаю, какой из них верить, когда он заговорит снова.

Тишина, только капли падают с разбитых балок.

И тут трубит горн.

Звук поднимается снизу, из-за стен, с равнины, долгий, медный и ясный.

Я уже слышала этот горн. Он трубил над яблоневыми садами, когда Король Лета выезжал на охоту. Он трубил на приёмах, когда отец входил в зал и все вставали. Я слышала его из башни и каждый раз пряталась.

Кайрен поднимает голову. Я поворачиваю свою туда, где в восточной стене зияет пролом.

На востоке встаёт солнце.

На равнине под Ледяной Стеной до самого горизонта горит в первых лучах золото: шлемы, щиты, наконечники копий, шатры. На знамёнах то самое солнце, что отец оттискивает на воске.

Великая Армия Лета.

Впереди, на белом коне, сияет свет, на который больно смотреть.

Над нами, над разбитым замком, колышутся в рассветном ветре клочья щитов.

Отец никогда не торопится.

После самой длинной ночи каждый рассвет приходит раньше прежнего, каждый день длиннее, и с каждым днём Лето сильнее. Ему некуда спешить. Солнце воюет за него.

Отец пришёл за своей молнией.

Глава 34

Я просыпаюсь под одеялом с серебряными снежинками и помню всё. Каждое слово.

«Самозванка».

«Твой голос мне неинтересен. Твоё лицо — тем более».

«Накрой ей лицо. Тряпкой, которой чистишь клинки».

«У неё нет больше имени».

«Грязь. Тряпки. Жалкий хрип».

«Одного взгляда на тебя с утра хватает, чтобы день был испорчен».

«Летняя дрянь».

«Я бы сам в ней стоял».

«Смотреть больно».

Они лежат во мне строка за строкой. У него под манжетой они лежат так же.

И поверх них лежит ещё одно: «Ты прекрасна». Оно легло последним и ничего не стёрло.

***

Высоко надо мной по чёрному камню потолка ползёт серебряный иней. Постель шире всей моей каморки. За окном во всю стену синеет вечер. Изголовье вырезано из чёрного дерева, ветви сплетаются в корону.

Покои Королевы.

Я лежу в покоях Королевы под одеялом из каморки для прислуги.

Шторм ворочается под кожей. Без печати он стал огромным. Он поднимается к кончикам пальцев и отступает к сердцу, и на ладони сами собой выбегают искры, щекочут кожу и гаснут. Я прислушиваюсь к нему, а он прислушивается ко мне. Он огромный. И он мой.

Сердце я заперла сама, ещё там, на полу разбитого зала, когда трубил горн. Заперла и ключ держу при себе. Хватит с меня чужих замков.

Бок перевязан. Под повязкой тянет и печёт там, где края раны зашила буря. Запястье в чистом бинте, палец в лубке. На столике у постели стоят горшочки с мазями Эйры.

У окна стоит он, спиной ко мне. Тёмная рубашка с открытым воротом, плечи, затылок. На ощупь я знаю их лучше, чем на вид.

Он оборачивается.

Ни инея на ресницах, ни серебра под кожей. Лицо, которое я трогала в темноте, я вижу при свете, с тенями под глазами и свежим порезом на скуле.

— Лира.

Он шагает ко мне.

— Стой.

Он замирает посреди шага.

Я сажусь. Бок горит. На мне чужая ночная рубашка из тёмной шерсти. Я натягиваю одеяло до шеи. Его одеяло. Или уже моё. Я не знаю.

— Первое, — говорю я.

Голос хрипит со сна, но держится.

— Отдельные покои.

Он смотрит на дверь в стене, резное дерево, серебряная ручка.

— Это покои Королевы. За той дверью мои.

— Значит, двери не будет.

Он подходит к ней и кладёт ладонь на дерево. Лёд бежит от его пальцев, слой за слоем затягивает резьбу, ручку, косяки, пока дверь не превращается в белую стену.

Рубашка натягивается у него на плечах, и под тёмной тканью проступает решётка. Я трогала её в темноте, и пальцы помнят каждую полосу. Пальцы меня предают. Я сжимаю их в кулак, и в кулаке трещит искра.

— От твоей руки он растает, — говорит Кайрен льду. — От моей нет.

И кланяется. Владыка Зимы кланяется мне.

— Второе. — Я смотрю ему в глаза. — Ты не заговоришь со мной без разрешения. Не подойдёшь ближе, чем на десять шагов, если я сама не позову.

Его челюсть дёргается. Он узнаёт свои слова. Карета, метель, ножны стучат о стенку, и он говорит: «Я предпочитаю сказать это один раз».

Я тоже.

Он кланяется молча. Говорить ему уже нельзя.

— Третье.

Голос сбивается, и я жду, пока он выровняется.

— Ты больше не скажешь мне «моя». Ни при Дворе, ни здесь.

Он закрывает глаза. Потом кланяется, ниже прежнего.

— Я помню всё, — говорю я. — Каждое слово. Говори. Разрешаю.

Он долго смотрит на меня.

— Я сказал это. Всё это.

Он молчит.

— Я ошибся.

Больше ему сказать нечего. «Я не это имел в виду» он сказать не может, потому что имел. Каждое слово было правдой для того, кто его говорил. Поэтому и легло рубцом.

— Ты нашёл ту, что пела, — говорю я. — Кто теперь кому служит?

— Я.

Он отвечает сразу, без паузы. Этот ответ ждал вопроса весь день.

— Покажи мне руку.

Он узнаёт и эти слова, свои слова за завтраком, когда протянул мне через стол ладонь.

Он расстёгивает манжету на левом запястье и закатывает рукав. На запястье белеет нить. Выше, по предплечью, тянутся серебряные строки, тонкие, одна под другой.

— Это долг, — говорю я. — Безымянный. Цену назначает тот, кому должны.

Это отцовское правило. Отец скупал им целые семьи. Теперь это правило у меня в руках, и мне страшно, как ловко оно в них легло.

— Я назначу. Когда отказать будет нельзя.

Он снова кланяется и ждёт.

— Орин? — спрашиваю я.

— На закате. Мы отдаём его льду.

— Я приду.

Он кланяется и уходит. Дверь за ним закрывается тихо, до щелчка.

***

Белое платье висит на спинке кресла, бурое от крови Орина и золотое от моей. В рукаве склянка, целая.

На кровати кто-то разложил тёмно-синее платье зимней шерсти. Я надеваю его и прячу склянку в рукав, к запястью.

Зеркало здесь в раме из ледяных ветвей. В шатре было такое же, и оно лопнуло, когда он меня увидел.

Женщина в зеркале бледна, светлые волосы спутаны. Правая сторона лица…

Отцовские борозды на месте. Но поверх них от виска до челюсти бегут тонкие золотые жилки.

Я трогаю их. Боли нет. Впервые с того дня, как умерла мама, моя щека молчит.

Красиво?

Я не знаю, как это слово звучит про меня. Это всё ещё шрам. Только теперь он светится, когда я злюсь.

***

Двор провожает Орина на закате, в том самом дворе, куда я когда-то пришла пешком, в ветоши, у фонтана с ледяным оленем. Небо над стенами рыжее: за Ледяной Стеной горят костры Лета.

Орин лежит на ледяной плите в своём плаще из белого меха, с Ку-Ши на плече. На ресницах у него иней.

Когда я выхожу, Двор расступается. Вчера они шептали мне вслед «летняя», сегодня отступают передо мной. Я сорвала крышу с их бального зала. Страх все Дворы уважают одинаково.

Кайрен стоит у изголовья, я у ног, напротив него, по другую сторону плиты.

Он кладёт ладонь Орину на грудь. Лёд под телом светлеет, становится прозрачным, и Орин медленно опускается в него. Плащ, руки, лицо уходят в глубину, и лёд беззвучно смыкается над ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

За стенами воют Ку-Ши, вся стая, долго, на одной ноте.

В воротах появляется белая тень. Вожак, тот, что бежал у окна кареты, проходит сквозь Двор, никого не замечая, ложится у ледяной плиты и кладёт морду на лапы.

Я подхожу к краю. Лицо Орина подо льдом спокойно.

Он звал меня «госпожа», когда меня никак не звали. Мне нечем ему ответить, кроме того, что у меня отняли и вернули.

— Орин, — говорю я.

Я произношу его имя вслух, при всех. Пусть лёд слышит, кого держит.

Кайрен поднимает голову и смотрит на меня через плиту. Потом поворачивается к Двору.

— Лира Рейн, — говорит он, и голос катится по двору и бьётся о стены. — Королева Зимы.

И встаёт на колено. В снег, посреди двора, при всех.

По кругу проносится шёпот. Владыка Зимы ни перед кем не преклоняет колена. Кто-то из лордов шагает вперёд, чтобы поднять его, и останавливается.

«Лира Рейн. Королева Зимы». Без «моя». Он услышал.

Снег садится ему на волосы и не тает. В открытом вороте виден край решётки, и Двор на неё смотрит. Он её не прикрывает. Он ждёт.

Ему нельзя заговорить. Нельзя подойти. Ему можно только стоять на колене в снегу и ждать моего слова.

Мне хочется подойти и положить ладонь ему на затылок, туда, где волосы намокли от снега. Пальцы молчат. Я им велела.

— Встань, — говорю я.

Голос держится при всём Дворе.

Он встаёт.

***

Совет собирается ночью. Днём совещаться некогда, днём держат стены.

Кайрен садится во главе длинного чёрного стола. Я сажусь на другом конце.

Дэвиан стоит в тени у стены, скрестив руки, с кривой улыбкой, и подмигивает мне.

— Лагерь под Ледяной Стеной, — докладывает командир стражи. — Шатры до самого леса. На штурм Король Лета не идёт. Ставит частокол, шлёт гонцов к обозам.

— Он ждёт солнца, — говорит Кайрен.

Наступает тишина. Все здесь понимают, что это значит: каждый день длиннее прежнего, и Лето с каждым днём сильнее. Отец умеет ждать.

— Щиты? — спрашивает Кайрен.

— Висят клочьями, Владыка. Маги латают, но к утру прореха становится шире. — Командир медлит. — Поднять их заново может только Ключ. В руках связанной пары, двумя руками, по доброй воле.

— Талия? — Кайрен поворачивается к стене.

— В нижней темнице, — отвечает Дэвиан. — Молчит и улыбается. Спрашивает только об одном: жива ли её сестра.

Встаёт лорд с серебряной цепью на груди.

— Ключа в хранилище нет, Владыка. — Голос у него ломкий и сухой. — Печать хранилища пропускает только кровь Владыки. Или его жены.

Он поворачивается ко мне. Его взгляд скользит по золоту на моей щеке, и губы у него кривятся. Эту гримасу я ненавижу с детства.

— Летняя полукровка взяла его для своего отца, и теперь…

Шторм поднимается. Без печати он поднимается быстро, одной волной от сердца к ладони. Щека вспыхивает, и на краю стола ложится золотой свет. Мой свет.

На ладони у меня гудит белая шаровая молния.

Отец поклялся над моей кровью, что я не подниму оружия против народа мужа. Лорд из этого народа. А стул, с которого лорд встал, нет.

Молния срывается с ладони, пролетает над столом, над картой, над кубками и бьёт в резную спинку.

Стул вспыхивает весь разом. Мгновение, и от него остаются угли и чёрный дым.

Лорд отшатывается и оборачивается на то, что было его местом.

— Я сама могу себя защитить, — тихо говорю я. Голос держится.

По столу бежит иней. Он стремительно ползёт от ладоней Кайрена через карту, между кубков, к лорду, взбирается по серебряной цепи, по вороту к горлу. Лорд застывает, задрав подбородок.

Я смотрю на Кайрена. Только смотрю.

Иней останавливается у самой шеи и тает.

Его лёд слушается моего взгляда. По коже у меня бегут искры, и мне это нравится больше, чем следует.

— Ключ в надёжных руках, — говорит Кайрен Совету. На меня он не смотрит. — Следующее.

Он понимает, что взять Ключ могла только кровь, связанная с ним, его или моя. А ведь Ключ поднял бы щиты, стоило бы ему только попросить.

«В надёжных руках». Фэйри не говорят того, во что не верят. Значит, он верит.

Он отдал мне своё доверие при всём Совете и ничего не потребовал взамен.

Я его не беру. Пока.

***

Ночью в камине горит огонь, первый настоящий огонь, у которого я сплю в этом замке. Шторм под кожей ворочается без устали.

Я лежу и смотрю на окно. Морозный узор на стекле шевелится и растёт. Я ещё не знаю, во что.

В коридоре раздаются шаги. Я узнаю их по тяжести и по ритму.

Шаги останавливаются у моей двери.

Он не стучит. Я слышу, как его плечи скользят по дереву сверху вниз. Он садится на пол, спиной к моей двери.

Тишина тянется долго. Я слышу, как трещит огонь и как бьётся моё сердце за замком, который я сама повесила.

Потом раздаётся его голос, тихий и хриплый, тот самый, которым ночью в темноте он просил меня.

— Мне нельзя говорить с тобой, — говорит он двери. — А с дверью можно.

Со своим запястьем он тоже разговаривал, когда жгла нить. Фэйри держат слово до последней буквы и до последней буквы ищут в нём щель.

Он за дверью, я в постели, и ни одно условие не нарушено.

— В первую ночь, — говорит Кайрен, — я сам принёс тебе это одеяло.

Глава 35

Я встаю раньше, чем решаю встать. Босиком по ледяному полу, мимо камина, мимо зеркала, я подхожу к двери и останавливаюсь.

Ладонь ложится на дерево. Ручка у самых пальцев. Пусть там и остаётся.

С моей стороны дерево тёплое, а с его стороны холодное. Дверь толще вуали и тоньше всего, что стояло между нами днём.

— Это одеяло моей матери, — говорит он двери.

Голос звучит низко, у самого пола. Он сидит. Я слышу, как его затылок касается дерева.

— Она вышивала снежинки, по одной каждую зиму. После её смерти никто его не трогал. Оно лежало в этих покоях.

Он молчит.

— В первую ночь я взял его отсюда и отнёс в восточное крыло. Ночью, чтобы никто не видел.

Дэвиан сказал «принесут». Провожатый сказал «принесу». А принёс он.

— Ты спала на голых досках. Свернулась, колени к груди, подол натянут на ноги. Я укрыл тебя. Нить на запястье остыла впервые с алтаря.

Шорох. Он трёт запястье.

— Я не понял, зачем это сделал. Сказал себе: клятва. Совесть Владыки должна быть чистой.

Шторм под кожей поднимается к ладони. Искра пробегает по краю двери, по щели у косяка и гаснет.

Он замолкает.

— Окно в твоей каморке, — говорит он. — После бури я заделал его, ушёл к себе и до рассвета смотрел на ладонь. На твою печать у меня на коже.

Тишина.

— Я сказал тебе: смотреть больно.

Мои пальцы сжимаются на дереве.

— Это была правда. Больно, потому что я хотел смотреть. Каждый раз, с первого утра. И каждый раз запрещал себе. Проще было назвать тебя грязью, чем признать, чего я хочу.

Огонь в камине трещит. За спиной у меня на окне хрустит иней, растёт и разворачивается, и я слышу каждый его хруст.

Ладонь на двери горит. Ручка у самых пальцев. Я её не трогаю.

Перед рассветом он встаёт, и плечи шуршат по дереву снизу вверх.

— Мне пора к стене, — говорит он двери.

Шаги удаляются. Я стою, пока они не стихают совсем, и ещё немного после.

***

Утром окно цветёт.

За ночь иней покрыл всё стекло. Ветви, тонкие лепестки с прожилками, бутоны, которые вот-вот раскроются. От рамы до рамы раскинулся ледяной сад.

Яблоневый цвет. Лето, которое он во мне узнал.

Поверх цветов легли прямые полосы, вдоль и поперёк, решёткой. Кто-то пытался закрыть сад и крест-накрест наложил на него лёд погуще. А цветы снова прорастают сквозь решётку.

Узор на моём окне растёт по его сердцу. Так было с первой ночи: папоротники, шипы, звёзды. Лицо перед Двором он держать умеет. Окно он держать не умеет.

Он пытался, но сад оказался сильнее.

На столе у постели стоят цветы изо льда: колокольчики, розы, ветка можжевельника, и каждый лепесток прозрачен. Я узнаю его холод в каждом. Он вырастил их сам.

Красиво. И мелко.

Отец тоже дарил цветы. После.

***

Двор завтракает в малом зале: в большом нет крыши, и там идёт дождь.

Кайрен сидит во главе длинного стола, я на другом конце. Между нами лорды, кубки, хлеб, и все говорят тише обычного.

Дэвиан входит последним, в дорожном: чёрный плащ, перчатки, нож на бедре.

— Посол, — говорит Кайрен.

Дэвиан склоняет голову.

— Подвалы Летнего дворца. Слепые ткачихи. Среди них сестра служанки, что сидит в нижней темнице. — Кайрен не повышает голоса. — Приведи её. От имени Королевы.

Тишина.

Я этого не просила. Я даже не знала, что ему это известно.

Сестра Талии. Бурый шёлк. Женщины, которым выжгли глаза, чтобы они не видели заклинаний на нитях.

Отец держит Талию на поводке через подвал. Кайрен перерезает этот поводок моим именем.

— От имени Королевы, — повторяет Дэвиан, смакуя каждое слово. — А цена?

— Без цены, — говорит Кайрен.

Подарок без цены. В этом замке. От него.

Замок на моём сердце скрипит.

Дэвиан неторопливо идёт вдоль стола, чтобы все успели на него наглядеться, и останавливается у моего кресла. Он берёт мою забинтованную левую руку, подносит к губам и целует всё по очереди: пальцы, лубок, бинт.

— Душа моя, — громко говорит он. — Если Зима тебе наскучит, у Тёмного Двора длинные ночи и короткая память. Я лично покажу тебе каждую тень.

На зал разом обрушивается холод. Лорды выдыхают белый пар. Вино в кубках схватывается льдом, и кубки лопаются по всему столу, звенят стекло и серебро. Хлеб покрывается инеем. С потолка срывается сосулька и втыкается в стол между Дэвианом и ближайшим лордом.

— Посол.

Голос Кайрена звучит так низко, как я ещё никогда не слышала. Почти рык.

— Ещё одно слово, и ты пойдёшь в Лето без языка. Тёмный Двор найдёт себе посла поразговорчивее.

Дэвиан не выпускает мою руку. Он поворачивает голову к Кайрену, улыбается своей кривой улыбкой, подписанной ножом, и подмигивает.

Потом отпускает мои пальцы, отступает и наклоняется так, чтобы слышала только я.

— Ревность, — шепчет он, — единственное тепло, которое Зима не умеет прятать.

И растворяется в тени у стены.

Кубки на столе ещё долго лопаются.

***

Вечером я беру руну. Шов за изголовьем вздрагивает, камень отъезжает вбок и впускает меня в темноту вен.

Только теперь в стене я.

Каждый рассвет он уходит от моей двери к стене. Я хочу знать, что там.

Я спускаюсь по ступеньке, сворачиваю, снова сворачиваю. Вот щель в кладке, о которой знаю только я. Там лежат Ключ Зимы и тёмная вуаль Эйры.

Я касаюсь щели. Камень холодный. Иду дальше.

Решётка выходит в большой зал, туда, где раньше была крыша.

Над залом раскинулось небо, тучи, звёзды в разрывах. Дождь кончился, лужи на полу замёрзли.

Пролом в восточной стене затянут высокой синей стеной льда. Над ней висят бледные клочья щитов.

У стены стоит он. Один, без стражи и без магов. Факел воткнут в трещину пола, и пламя клонится вбок от ветра.

Рубашка на нём расстёгнута, рукава закатаны до локтя. Он неторопливо режет ладонь ножом и прижимает её к ледяной стене.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лёд пьёт.

Я вижу, как серебро уходит в синеву и расползается по стене прожилками, теми самыми, что расползались у него под кожей, пока в нём жил Шип. Стена темнеет и утолщается. Клочья щитов над ней вздрагивают и тянутся друг к другу.

Он отнимает ладонь, режет другую и снова прижимает.

На висках у него иней. Серый иней, который не тает, хотя рядом горит факел. Этот же иней сел на ресницы Орину и больше не сошёл.

Он угасает. Капля за каплей он уходит в стену. И молчит.

О стене он никому не говорит: ни мне, ни Двору, ни Совету. «Маги латают». Маги стоят в другом конце замка, а щиты держит он, своей кровью.

Ключ поднял бы щиты. Две руки связанной пары, по доброй воле. Ему стоило бы только попросить.

Он прислоняется лбом к ледяной стене. Плечи медленно, с усилием поднимаются и опускаются.

Под расстёгнутой рубашкой видна спина: решётка ожогов от лопаток до поясницы и свежий шрам под лопаткой, там, где сидел нож Нив. Когда он отнимает ладонь ото льда, под кожей ходят мышцы.

Я хочу его. Прямо, всем телом, сейчас.

Я хочу выйти из стены, пройти по замёрзшему полу и положить ладони на эту решётку, чтобы почувствовать, как он вздрогнет. Прижаться щекой к шраму под лопаткой. Взять его окровавленную руку и поднести к губам.

Я сжимаю прутья решётки.

Однажды я уже стояла так, над ним, в темноте, держа пальцы у его горла и выбирая, что с ним сделать. Тогда я выбрала петь.

Теперь я снова в стене, а он снова не знает, что на него смотрят.

«Накрой ей лицо». «Смотреть больно».

Тело говорит: иди. Гордость говорит: стой.

Я стою и жду, когда желание уйдёт. Оно не уходит.

И я себе этого не прощаю.

Я ухожу от решётки раньше, чем он отрывает лоб ото льда.

***

Ночью он снова садится у моей двери. Тот же шорох плеч по дереву, тот же стук затылка о доску.

Я стою у двери, ладонь на дереве.

— В ту ночь, — говорит он двери, — я поймал тебя в темноте. Ты вырвалась. Я схватил подол и остался с клочком шёлка в кулаке.

— Я сказал: приходи завтра. Иначе…

Он долго молчит.

— Я так и не договорил. Ты решила, что это угроза.

Решила.

— Иначе я бы умер. — Голос у него садится. — Я не угрожал. Я просил.

Я прижимаюсь лбом к двери со своей стороны.

Тишина.

Потом он заговаривает другим голосом, ровным, тем, каким говорил на Совете.

— Я могу вернуть тебе клятву. Ту, что за тебя произнёс твой отец. Хранить мой очаг, стоять у моего трона, всё это я с тебя сниму. Когда кончится осада, ты уйдёшь, куда захочешь. Ни одно слово этой клятвы не потянет тебя назад.

Он молчит, потом добавляет:

— Свою клятву я оставлю себе. И те слова в конце, которые ты запретила мне говорить. Тебе они ничего не будут стоить.

Он может это сделать. И сделает, если я скажу «да».

Шторм под кожей замирает весь, до самого дна.

Свобода. Та самая, о которой я думала в каморке на голых досках. Дорога за Стену, в горы, подальше от всех Дворов. Никто больше не назовёт меня своей.

Я молчу.

Он ждёт. Я слышу, как он медленно дышит, тем же ровным дыханием, каким в зале держал мою бурю.

Я молчу.

Безымянный долг. Цену назначает тот, кому должны. И назначает тогда, когда отказать уже нельзя.

Я поворачиваю ручку.

Он слышит и отстраняется от двери. Дверь открывается внутрь.

Он сидит на полу у косяка и поднимает голову. Синие глаза, серый иней на висках, кровь на обеих ладонях, расстёгнутая рубашка, решётка.

Между нами один шаг. Я подошла. Это и есть мой зов.

— Первый долг, — говорю я. — Цена.

Он не двигается и ждёт.

— Сегодня ночью. С завязанными глазами. Ты не коснёшься меня, пока я не позволю.

Я перевожу дух.

— И ни слова о прощении.

Глава 36

Кайрен Торн. Владыка Зимнего Двора

Темно. Шерсть колет веки и греет их с изнанки.

Она оторвала полосу от подола своей ночной рубашки. Завязала узел у меня на затылке, и её пальцы на миг зарылись мне в волосы. Потом их не стало.

Сквозь шерсть до меня доходит можжевельник моих сундуков, а под ним она. Много ночей я выцеживал её лето из клочка шёлка под подушкой, по нитке. Теперь оно лежит у меня на веках.

— Встань.

Голос у неё дневной. И всё равно её.

Пальцы смыкаются на моём запястье и тянут меня за собой. Подошва узнаёт порог. Слева жар, там камин. Под ногами мех.

Дверь закрывается до щелчка.

Покои Королевы. Здесь спала моя мать. Здесь теперь спит она. А я стою посреди них слепым.

Босые шаги обходят меня кругом. Скрипит половица у камина. Она останавливается у меня за спиной.

— Ты не коснёшься меня, — говорит она, — пока я не позволю.

«Ни слова о прощении» значит, что о другом говорить можно. Фэйри слышат и то, что оставлено за краем.

Я лезу за пазуху.

Её дыхание обрывается на вдохе. Она думает, что у меня нож.

Я достаю браслет. Узкий Зимний браслет я ношу у сердца с той ночи. Кровь я отмыл сам, в ледяной воде, до рассвета. Ключ от замка висит рядом на шнурке.

Я на ощупь раскрываю замок и защёлкиваю браслет на своём левом запястье. Там, где носила она.

Зима уходит разом. Холод вытекает из жил, из ладоней, из глаз. Иней осыпается с пальцев и шуршит по меху. Под ним остаётся тёплая человеческая кожа.

Пусто.

Так пусто мне было однажды, когда я был мальчиком.

Я протягиваю ключ на раскрытой ладони туда, где, мне кажется, стоит она. И промахиваюсь: её голос раздаётся левее.

— Что это?

— Ключ. — Я поворачиваю ладонь на голос. — Теперь ты решаешь, когда я свободен.

Огонь долго трещит.

Потом её пальцы касаются моей ладони, ожога поперёк неё, её печати на моей коже. Задерживаются. Шнурок уходит у меня из пальцев.

— Сядь.

Я нащупываю край постели и сажусь. Кладу ладони на колени, пальцы впиваются в ткань. Держу себя.

Её руки ложатся мне на плечи.

Она стягивает рубашку с плеч, с локтей. Рукав цепляется за браслет, и она высвобождает его рывком.

Воздух касается груди. Решётки.

Веками я прятал её под гламуром. Буря сорвала гламур. Она видит. А я нет.

Это хуже темноты. Та брезгливая гримаса, с которой я встречал её каждое утро, может лечь сейчас на её лицо, совсем рядом с моим, а я её не увижу.

Передо мной стоит жар. Раньше мой холод шёл ему навстречу паром. Сейчас мне нечем ответить. Я горю, просто горю, обычной кожей.

Её палец ложится мне на ключицу, туда, где начинается первая полоса, и медленно ведёт вниз.

Каждую полосу ставило солнце, в полдень. Плечи сводит раньше, чем я успеваю им запретить: кожа помнит другие летние руки. Те трогали ожоги, чтобы проверить, хорошо ли легла позолота.

Её ладонь ложится плашмя на решётку, туда, где сердце.

Тот же жест. В шатре, в спальне, в расщелине, рукой жены, которую я считал чужой.

Сердце бьётся ей в ладонь так громко, что его, наверное, слышно в коридоре.

Между полосами колет искра и гаснет, за ней другая. Её Шторм просыпается от моего сердца и бежит по старым ожогам.

Летние руки на этих полосах, а мне не больно.

Матрас прогибается у меня за спиной.

«Не трогай». Я сказал ей это в ночь Тени. Она убрала руку и положила её мне на грудь, туда, где можно.

Сейчас я молчу.

Её ладони ложатся мне на лопатки. Я вздрагиваю весь, от затылка до поясницы.

Ладони ждут. Потом ведут вниз по полосам, под лопатку, где сидел нож Нив и кожу ещё стягивает свежий рубец. Её дыхание сбивается.

Камин горит справа, свет падает мне на спину. Она видит всё, что я прятал от Двора, от зеркал, от самого себя.

И не убирает рук.

Её губы касаются основания шеи, над первой полосой, и уходят. Губы на ожоге, а ожог молчит.

Она берёт мою левую руку выше браслета и кладёт себе на колено. Под шерстью её колено, но пальцам двигаться нельзя. Они лежат.

Её палец ложится на строки.

Все эти дни я разглядывал их по утрам и думал, что разглядываю Шип. Первая строка у запястья, тонкая, из кареты. Последние у локтя, грубые и неровные.

Она ведёт пальцем снизу вверх и читает. И останавливается на короткой строке ближе к локтю. Эта строка легла в тот день, когда я заделал ей окно.

«Смотреть больно».

Её губы ложатся на строку и долго не отпускают.

Строка горит. Потом гаснет.

Серебро под кожей остывает. Жжение, к которому я привык, отпускает одну полосу. Только одну. Эту правду я сказал ей через дверь, и её она приняла.

Остальные горят.

Её ладони ложатся мне на плечи и давят. Я ложусь поперёк постели и вцепляюсь в покрывало над головой.

Её колени упираются в постель по обе стороны от моих бёдер, шерсть подола касается живота.

Она садится мне на бёдра. Тяжесть и тепло. Она садится так, чтобы я знал, где она, и не мог ничего с этим поделать.

Я тяжело дышу.

Её ладони идут по моему животу вниз. Она распускает шнуровку, узел за узлом. Когда-то в темноте я так же распускал шнуровку у неё на спине.

Её горячая рука обхватывает меня. Я твёрд с той минуты, как у двери треснула шерсть, и она чувствует это пальцами. Короткий выдох, почти смешок.

Почти.

Рука движется медленно, вверх и вниз, бережно и неторопливо. В шатре она так же пробовала первую ноту: выдержит ли голос.

Покрывало трещит у меня в кулаках. Раньше трещал бы иней, но сейчас ему неоткуда взяться. Зима заперта у меня на запястье, и мне остались только ткань, зубы и её ладонь.

С её пальцев бегут искры и жалят там, где кожа тоньше всего. Мне нечем их погасить.

Из горла у меня вырывается низкий звук, из той глубины, где раньше жил Шип. Она ждёт, пока он стихнет. Потом начинает снова.

— Лира.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её имя мне можно. Оно вернулось, и я больше не отдам его ни Шипу, ни льду, ни себе самому.

Она не отвечает. Только пальцы сжимаются крепче.

Весь вечер она не издала ни звука, кроме дыхания. Голос, ради которого я остановил войну, она держит при себе и не тратит.

«Хочу слышать тебя», — требовал я в темноте, когда моя рука лежала у неё между бёдер, а она кусала губу. Теперь губу кусаю я.

Её дыхание касается моих губ. Я тянусь к нему, и она отстраняется ровно настолько, чтобы мои губы встретили пустоту.

Рука движется быстрее.

Жар собирается узлом у основания спины и тянет, тянет. На висках выступает пот. Бёдра сами подаются ей навстречу, и её колени сжимаются, удерживая меня на месте.

Край. Ещё немного.

Её ладонь останавливается, разжимается и уходит.

Кожу, которая только что горела, обдаёт холодом. Тело выгибается вслед за её рукой и ловит пустоту.

Её вес уходит с моих бёдер. Скрипит половица у камина. Камень шуршит о камень. Снова шорох.

Тишина.

Я лежу поперёк чужой постели, с повязкой на глазах и замком на запястье. Тело гудит и не находит выхода.

Я сажусь и на ощупь завязываю шнуровку. Узел выходит кривым.

Браслет можно сорвать, если оставить в замке кожу. Она оставила. Вывернула себе палец, чтобы уйти от меня. А мне, чтобы остаться, довольно не двигаться.

Камин оседает. От пола поднимается холод, и мне нечем его встретить.

Вот как ждала она. В темноте, под чужой вуалью. И гадала, чем кончится ночь: свечой, клинком, рукой под подушкой.

Она отдавала мне себя и уходила до рассвета, потому что при свете я назвал бы её грязью.

Теперь стену выбирает она. Ключ у неё. Захочет, вернётся. Захочет, бросит его в колодец.

Стену я кормил на закате, до рассвета она продержится. А если нет, горн скажет мне об этом раньше, чем её шаги.

Горна нет. Шагов нет.

Есть только повязка у меня на глазах, полоса от её рубашки. Я дышу ею до утра.

Темнота под шерстью сереет.

Шорох камня. Шаги.

Её пальцы ложатся на браслет. Ключ входит в замок. Щелчок.

Зима возвращается вся и сразу. Холод бьёт в жилы и в глаза под повязкой, иней встаёт на пальцах. Я жадно втягиваю воздух.

Браслет ложится мне в ладонь, и её пальцы коротко сжимают мои поверх него.

Шаги. Камень.

Я развязываю узел.

Серый свет. Камин погас. Постель смята там, где я лежал один.

Её нет. Ключа нет.

На окне цветёт ледяная яблоня. Решётку поверх неё я больше не кладу.

Я складываю полосу шерсти вчетверо и прячу за пазуху, к браслету.

***

К полудню трубит горн. Медный звук поднимается с равнины и бьётся о Ледяную Стену.

Я у пролома, ладони в порезах. Под Стеной, на расстоянии полёта стрелы, стоит всадник с белым флагом и солнцем на груди.

— Король Лета, Свет Лета, Солнце на троне, требует вернуть ему то, что принадлежит ему по крови! — Звонкий голос катится по снегу. — Его дочь! Его оружие! Его молнию! Король ждёт ответа. С рассветом он придёт за ним!

Всадник уезжает шагом. Солнце воюет за него.

Сказать ей я не могу. Без её позволения мне нельзя с ней заговорить. Можно сидеть у двери и говорить с деревом.

Дерево не ответит, куда мне идти.

Я и так знаю.

«Я найду того, кто тебя проклял».

Я обещал это Тени в ночь её условий. Обещал, как обещают фэйри, всем весом, до последней буквы. Проклятье сняли мои губы. Половину обещания я исполнил, сам того не зная.

Вторая половина стоит под Стеной, в шатрах до самого леса.

— Коня, — говорю я командиру стражи. — И белый флаг. Я поеду один.

Он открывает рот и закрывает его.

— Если не вернусь до темноты, двери Королевы не трогать. Она решит сама.

За воротами снег. Потом грязь. Потом трава.

Она начинается у самого частокола, ровной чертой. Конь встаёт и не хочет идти, и я бью его каблуками.

Трава в разгар зимы. Под моими стенами.

Солнце здесь тяжелее. Оно ложится на плечи и давит. Решётка под рубашкой начинает зудеть.

Между золотыми шатрами солдаты расступаются передо мной: белое древко они пока чтут.

Посреди лагеря растёт сад. Яблони ровными рядами цветут зимой. Лепестки падают на траву, на доспехи стражи, на навес из персикового шёлка.

Под навесом стоит кресло. В кресле сидит Аурион Рейн.

Ребёнком я запомнил его огромным и ждал, что, когда я вырасту, он станет меньше. Он остался прежним. Кожа светится изнутри. Золотые доспехи, жидкое золото в глазах. Ни одного изъяна, за который можно зацепиться взглядом и перевести дух.

Он сидит в тени. Меня оставляют на солнце.

— Владыка Зимы. — Голос мягкий, почти ласковый. — Один. Без шлема.

Он медлит.

— Помнишь мои сады, мальчик?

Помню.

Клетку.

Она стояла посреди сада, между яблонями. Золотая клетка для певчих птиц, высокая и такая узкая, что руки не раскинешь, а сесть можно только скорчившись.

«Зимний мальчик в золотой клетке, — говорил он гостям. — Что может быть красивее?»

Меня отдали ему заложником в конце той войны. Мир скрепили мной. А он поставил клетку на солнце.

В полдень прутья раскалялись: летняя магия держала в них жар. Утром я стоял ровно. К полудню начинали дрожать колени, и я прислонялся к прутьям. Сначала спиной. Когда спина кончалась, грудью.

Прутья шли вдоль и поперёк.

Каждый полдень он выходил в сад, садился в тень, поправлял перчатки и смотрел.

Я ни разу не закричал. Ему это нравилось.

Так прошло целое лето.

С тех пор любой изъян для меня означает смерть. В каждом чужом шраме я вижу свой. В клетке я выучил: что неидеально, то горит.

Выучил у него.

— Помню, — говорю я.

— Ты тогда не кричал. — Аурион отпивает из кубка. — Моя дочь тоже почти не кричит. Видишь, сколько у вас общего.

Рубашка липнет к спине.

— Я пришёл за обменом, — говорю я. — Меня вместо неё. Владыка Зимы в твоих садах. Сколько захочешь.

Он тихо смеётся.

— Зачем мне испорченная игрушка? Ты был красивым мальчиком. Твой лёд на моём золоте, гости ахали. А теперь… — Он смотрит на край решётки у меня в вороте. — Теперь ты пятно. Мне нужна моя молния.

Моя. Он говорит это мимоходом. Я тоже когда-то говорил о ней мимоходом: «эта».

— Она не твоя, — говорю я.

— Чья же? — Он склоняет голову к плечу. — Твоя?

Я молчу. «Моя» я не скажу, я дал слово.

Своя. Этого слова в его языке нет.

— Ты не знаешь, что купил, мальчик. — Улыбка становится шире. — Позволь, я расскажу. Это моя любимая история.

И он рассказывает медленно, со вкусом, смакуя каждое слово.

— Её мать была смертной. Красивой. Девочке было лет пять. Она испугалась грозы и сама стала грозой. От матери остался пепел на ковре. А в пепле отпечаток детской ладони.

Нить на моём запястье теплеет.

— Я запечатал её той же ночью. По лицу, чтобы каждый видел: зверь на цепи. И цепь у меня в руках.

Нить горит.

— За слёзы на приёме я велел её выпороть. Слёзы на таком лице — это уже неприлично. А вуаль ей ткали слепые. Им выжгли глаза, чтобы не видели заклинаний на нитях. Хотя на неё они и так бы не смотрели.

Белое пробивается сквозь манжету, и ткань тлеет.

«Ни один голос не оскорбит её безнаказанно».

У меня в руке белый флаг. Под ним бить нельзя. Ударю, и нарушенное право ляжет на меня, а на Фэйлане оно уже лежит. Тогда Зима потеряет Владыку раньше, чем стену.

Клятва жжёт. Флаг держит. Я стою между ними и горю.

— Клятва? — Он смотрит на мою манжету. — Ты поклялся защищать то, чего не видел.

— Безнаказанно не будет, — говорю я.

Он это слышит, и на мгновение золото в его глазах темнеет.

— Под белым флагом, мальчик? — Улыбка возвращается. — Ты всегда был послушным.

Он отпивает ещё.

— Я оставил дверь, — говорит он. — В печати. Как положено. «Спадёт, когда её полюбят с этим лицом». Я смеялся до слёз. А потом пришёл ты. Мальчик из моей клетки. Тот, кто ненавидит изъян так, как я его научил. Я отдал её тебе, и это было надёжнее любой цепи. Ты должен был стать ей худшей тюрьмой на свете.

Он разглядывает меня.

— Ты поцеловал её. В это.

Он знает. Буря, сорвавшая крышу с моего бального зала, была видна с его частокола.

— Испортил мне шутку.

Дверь, которую он считал невозможной, открыл я, губами. Его же урок, выученный наизнанку.

Он поднимается из кресла и поправляет перчатку. Левую, потом правую. Медленно и красиво.

«После него бывает удар».

Её голос, в темноте, у меня на груди. За миг до того, как я защёлкнул на ней браслет.

«Не всегда».

Аурион выходит из тени и встаёт рядом со мной, на солнце. Свет ложится на него, и он сияет ещё ярче.

А я горю.

Под рубашкой что-то тихо лопается, становится мокро и горячо. Старые полосы открываются одна за другой, вдоль и поперёк, по всей решётке.

Он не бьёт. За него бьёт солнце.

— Возвращайся, мальчик. Под флагом. Я держу своё слово. — Он улыбается. — Передай моей дочери: на рассвете.

Снег за чертой травы холодит лицо и приносит облегчение.

Решётка, которую я носил веками, снова свежая. Там, где завернулась манжета, видна кромка: волдыри с золотым отливом. Того же цвета, что ожог у меня на ладони.

У пролома я спешиваюсь. Колени подламываются, и я ловлю себя о стену.

Нож. Ладонь. Лёд.

Стена пьёт. Я стою до темноты.

***

К её двери я прихожу, когда в коридорах гасят факелы.

Сесть я не могу. Прислониться нечем: спины у меня сегодня нет.

Я стою, уткнувшись лбом в дерево.

«На рассвете», сказал он. До рассвета осталась одна ночь.

Дерево вздрагивает у меня под лбом. Дверь открывается внутрь сама.

Я отшатываюсь, и решётка на спине вспыхивает так, что темнеет в глазах.

На пороге стоит она. В тёмно-синем, волосы распущены, в руке свеча. Огонь горит у самого её лица, и в его свете золото на её щеке сияет молнией от виска до челюсти.

Она смотрит на мой ворот, на мокрое пятно у плеча, на золото под ним.

— Я спросила Эйру, где ты был, — говорит она.

Голос держится. Она отступает в сторону, и свеча в её руке не дрожит.

— Входи. И смотри.

Глава 37

Я держу свечу. Её свет падает ему на ворот. Мокрое пятно у плеча расползлось по тёмной ткани, и там, где ворот отстал от кожи, блестит золото.

Свежие волдыри с золотым отливом.

Я узнаю этот цвет, что всю жизнь жил у меня на щеке.

Кайрен переступает порог медленно, с трудом неся собственную спину.

Я закрываю дверь.

— Сядь.

Он садится на край постели, туда же, где сидел прошлой ночью. Только теперь без повязки. Он смотрит на меня.

Днём я спросила Эйру. Она отвечает только на заданный вопрос, поэтому я спросила прямо, посреди вен, сжимая в кулаке ключ от его браслета:

— Где он?

— У твоего отца, детка.

Шторм под кожей встал на дыбы.

— Зачем?

— Предложить себя вместо тебя. Один, под белым флагом. — Слепое лицо повернулось ко мне. — А все ночи до того он кормил стену своей кровью. Иней у него на висках не тает, дитя.

Я приношу таз с водой, чистое полотно и горшочек Эйриной мази.

Рубашка присохла. Я лью воду на ткань у плеча, и он вздрагивает. Жду, пока ткань напитается, и тяну медленно, осторожно. Ткань отходит вместе с коркой. Он терипт и не двигается.

Я ставлю свечу ближе.

Решётка. В темноте я чувствовала её пальцами: ровные гладкие полосы, светлее кожи, вдоль и поперёк, от ключиц до рёбер, от лопаток до поясницы.

Сейчас каждая полоса открыта. Края покраснели, посередине золотая корка. Волдыри вздулись вдоль прутьев, которых больше нет: его заново прижали к раскалённому, спиной, потом грудью.

Я окунаю полотно в воду и касаюсь первой полосы. Он молчит. Я касаюсь следующей.

— Кто? — спрашиваю я.

Он смотрит в огонь свечи.

— Твой отец. — Он медлит. — Его сады.

Сады. Яблони, лай гончих. Мне девять, Фэйлан даёт мне фору, и я бегу между деревьями, пока не отказывают ноги.

Посреди сада стоит золотая клетка для певчих птиц. Я падаю за неё в траву и прижимаюсь спиной к прутьям: гончие к ней не подходят.

Прутья тёплые, хотя солнце давно село. Клетка пустая. Она всегда стояла пустая.

«Здесь когда-то жила самая красивая птица моего сада», — говорил отец гостям и улыбался.

— Клетка, — говорю я.

Кайрен поднимает глаза.

— Ты её видела?

— Я за ней пряталась.

С полотна на пол падает капля.

— Целое лето, — говорит он. — Я был тогда младше тебя.

Полотно у меня в руке, под ним его кожа, открытая до мяса, золотая по краям.

Другая рука поднимается к моей щеке, к шраму. Золото у меня под пальцами и золото на его коже одного цвета. Одно солнце.

Одна рука.

Эта рука поставила мне печать. Эта рука посадила его в клетку. Она поправляет перчатки, левую, потом правую, и после этого бывает удар.

Он всегда бьёт по шраму.

Сегодня он ударил по шраму Кайрена и даже руки не поднял. Хватило солнца.

Шторм поднимается без спроса, от живота к шее, к ладоням, к щеке. Золото на лице вспыхивает, свеча кренится, вода в тазу морщится и подёргивается льдом.

Это его иней. Он отвечает моей буре сам.

Искра, и лёд трескается. Схватывается снова. Снова трескается.

Окно звенит. По стенам бегут белые нити, то иней, то молния, не разобрать.

Кайрен сидит неподвижно, ладони на коленях, пальцы побелели.

— Лира, — тихо говорит он.

Моя буря мечется по комнате и ищет, кого ударить. Отца здесь нет. Здесь только он, с открытой спиной, с серым инеем на висках, с моим долгом на руке.

Отец научил меня терпеть. Прощать он меня не учил. Этому я учусь сама, сейчас.

Я опускаю полотно в таз, и лёд крошится под ним.

— Ты назвал меня самозванкой, — говорю я.

Он смотрит мне в глаза.

— Да.

— Ты велел накрыть мне лицо тряпкой. Выбросил меня в снег. Посадил на келпи. Бросил в лёд. — Я перевожу дух. — Зажёг свет.

— Да.

Искры бегут по пальцам. Свеча гудит.

— Ты укрыл меня одеялом матери. Заделал мне окно. Держал мою бурю голыми руками. Встал на колено в снегу. Все эти ночи кормил стену кровью и молчал. — Голос ломается и выравнивается. — Сегодня пошёл к нему один.

Он молчит.

Обе правды лежат передо мной, и ни одна не легче другой.

— Я прощаю тебя.

Открылся. Значит, это правда с той минуты, как я её сказала. Без сделки, без цены, без условия.

Буря ложится. Иней на окне замирает, вода в тазу оттаивает, и по ней бегут круги. Пламя свечи выпрямляется.

Кайрен закрывает глаза, и плечи у него медленно опускаются. Он нёс их поднятыми с того утра в шатре.

— Открой глаза.

Он открывает.

Я сажусь напротив, на скамеечку у постели, мои колени между его коленями. И пою.

Ту самую колыбельную, без слов. С открытыми глазами. Он смотрит на меня, и в его синеве нет инея, вся она обращена ко мне.

Голос держится.

Каждую ночь я пела ему, чтобы он жил. Он жив. Сегодня я пою, потому что хочу, чтобы он слышал.

Последняя нота уходит под потолок и тает там.

Он не шевелится, только кадык дёргается.

Я достаю из-за ворота шнурок с ключом от его браслета и кладу ключ на ладонь. Зову Шторм, и он приходит сразу, послушный. Ладонь раскаляется, металл темнеет, краснеет и оседает. Ключ плавится у меня на ладони и стекает на пол серебряными каплями.

Моя буря меня не жжёт.

— Больше никаких замков, — говорю я. — Ни твоих, ни моих.

Он смотрит на серебро на полу, потом на меня.

Я подношу свечу к лицу, справа, к шраму.

— Смотри.

Он смотрит. Борозды на моей щеке отцовские. Молния поверх них моя. Свет ложится в каждую ветвь, и золото отвечает на его взгляд.

Его губы приоткрываются. Я вижу, как он забывает дышать.

Его рука поднимается и замирает у самой моей щеки.

— Можно?

— Да.

Ладонь ложится мне на щёку. Холодная. Однажды в каморке он уже коснулся моей щеки, обжёгся и отдёрнул руку. Сейчас он руку не отдёргивает.

Большой палец ведёт по молнии от виска вниз, по каждой ветви, и золото вспыхивает под его пальцем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его губы касаются виска, потом ниже. Он целует шрам медленно, по бороздам. В бальном зале он делал это, пока я истекала кровью. Сейчас никто не умирает. Сейчас есть только свеча, тишина и его дыхание у меня на щеке.

Линии горят под его губами, и я чувствую их изнутри, тёплые, светящиеся, живые.

Тело откликается, жар поднимается от живота к груди, к шее.

Я беру его левую руку и разворачиваю ладонью вверх. Серебряные строки. Одна погасла прошлой ночью у локтя и побледнела.

Я наклоняюсь и касаюсь губами следующей. Строка горит под губами, потом остывает.

Ещё одна. И ещё.

Он не дышит. Я слышу, как он не дышит.

Каждая строка — фраза, и я помню их по порядку. «Эта». «Летняя дрянь». «Я бы сам в ней стоял». Мои губы гасят их одну за другой, от локтя к запястью.

Последнюю строку, у самого запястья, первую, из кареты, я не трогаю. Пока.

Его ладонь лежит у меня на коленях, и поперёк неё темнеет ожог, оттиск моей печати. Всё, что оставило на нём Лето, золотое. Только этот ожог поставила я.

Его я целую последним.

Кайрен вздрагивает всем телом.

— Можно? — Его пальцы касаются шнуровки у меня на спине.

— Да.

Узел, шнур, платье соскальзывает с плеч, с груди, с бёдер. Повязка на боку белеет в свете свечи.

Он смотрит. Я не прячу ни лица, ни шрама, ни свежего рубца под повязкой, ни груди, ни живота. Всё, что он трогал в темноте, теперь у него перед глазами.

— Можно?

— Да. — Я перевожу дух. — И дальше тоже да.

Он улыбается. Я впервые вижу его улыбку без льда, кривую и неумелую.

Его ладони идут по мне. Он знает дорогу и всё равно идёт по ней заново: рёбра, изгиб талии, грудь. Холод его пальцев ложится на мой жар, и над кожей поднимается пар. Сосок твердеет у него под губами. Я выгибаюсь, и он поддерживает меня ладонью между лопаток, осторожно, в стороне от повязки.

Я сажусь к нему на колени, лицом к лицу.

Его ладони на моих бёдрах, мои у него на шее и на плечах спереди, там, где кожа цела. Свеча горит на столике рядом, и её свет падает нам на лица.

Глаза в глаза.

— Можно? — шепчет он мне в губы.

Вместо ответа я медленно опускаюсь на него.

Его холод входит в мой жар. Между нами поднимается пар, по коже бежит дрожь, по моей и по его. Я чувствую его всего, до конца, и на миг забываю, как дышать.

Он смотрит. Он держит мой взгляд и ни на миг не отводит глаз. Все эти дни я держала его взгляд, чтобы не разнести зал. Сейчас я смотрю, потому что хочу видеть.

Я двигаюсь, он подаётся навстречу, и ритм находится сам, тот, что знало тело в темноте.

С резных столбов кровати капает. Иней на них нарастает и тает в такт нам.

Искры бегут с моих пальцев ему по груди, по решётке, между полосами, по свежим ожогам. Он вздрагивает, и не от боли.

Я не могу сдержать стон. Вчера я отдала ему только дыхание. Сегодня отдаю всё: стон и его имя.

— Кайрен.

Он вздрагивает, пальцы на моих бёдрах сжимаются.

— Лира.

Золото на моей щеке горит, и я вижу его отблеск у него в зрачках.

Жар собирается в одну точку, сначала медленно, потом быстрее. Я держусь за его плечи, смотрю ему в глаза, и он видит, как это подступает ко мне. Видит всё. Пусть видит.

Край.

Я падаю с него с открытыми глазами.

Тело выгибается и дрожит от затылка до колен. Голос взлетает выше любой песни, что я ему пела, и срывается. Он держит меня, двигается ещё и ещё, и я вижу, как это приходит к нему. Как у него перехватывает дыхание. Как его губы беззвучно произносят моё имя.

И тогда это случается.

Я ничего не зову. Он тоже.

Его зима тихо уходит в мою кровь. Моя гроза уходит в его. Они встречаются где-то под рёбрами, у обоих разом, и сплетаются. Лёд обвивает молнию, молния прошивает лёд, белое и золотое сплетаются в одну косу.

И никому не больно.

На окне иней вспыхивает золотыми прожилками, каждая ветка яблони, каждый лепесток. Молния во льду. Лёд в молнии.

Мы ничего для этого не делали. Это случилось, потому что мы здесь.

Свеча догорает.

Мы лежим на боку, лицом к лицу. Я смотрю на него и не хочу, чтобы он отворачивался. Его ладонь у меня на щеке, моя у него на сердце.

Он касается губами моего запястья, бинта, там, где кожа ещё не наросла.

— Травы, — вдруг говорит он.

— Эйрина мазь.

— Нет. Из снов. — Он вдыхает. — Тёмная комната, травы и мелодия откуда-то из глубины. Все три месяца до той башни. Я просыпался с теплом на губах.

Его сердце бьётся у меня под ладонью ровно.

— Отцовская библиотека, — говорю я. — Запретная. Там сушат травы для ядов. Свечи туда носить нельзя, от огня выцветают чернила. Я носила одну, тайком.

Я замолкаю.

— Я читала про Шип. Каждую ночь, все три месяца. И пела, чтобы не бояться.

Он молчит.

— Потом меня заперли в башне. Я пела там и думала, что меня слышат только камни.

Я поднимаю глаза.

— Я пела не камням.

Его пальцы на моей щеке замирают.

Он ничего не говорит. Он осторожно притягивает меня ближе, бок к боку, лоб ко лбу, и я слышу, как у него перехватывает горло.

Я засыпаю под его дыхание.

***

Меня будит серый рассветный свет. За окном светлеет небо над Ледяной Стеной.

Иней на стекле растёт. Я смотрю, как он растёт: ветви яблони, золотые прожилки молний, а поверх них что-то новое, прямые линии и изгибы. Иней медленно, штрих за штрихом, складывается в буквы, и я читаю своё имя.

Он пишет его на моём окне.

Он спит и даже не знает, что пишет.

Я улыбаюсь.

И тогда трубит горн. Медный звук бьётся в стекло, иней дрожит, и буквы на миг расплываются.

Кайрен открывает глаза.

В дверь колотят.

— Владыка! Королева!

Голос у стражника сорван.

— Король Лета вывел к стенам пленных! Крестьян с нейтральной полосы! Требует Королеву!

Стражник переводит дыхание.

— Или будет резать. По сотне в час.

Глава 38

Горн ещё дрожит в стёклах. Буквы моего имени на окне расплываются от его звука и собираются снова.

Кайрен уже на ногах, рубашка в одной руке, ремень в другой. Он натягивает рубашку через голову и на миг замирает, когда ткань ложится на спину.

Я встаю и надеваю платье. Пальцы не слушаются шнуровки, и он молча забирает у меня шнур и затягивает сам. Холод его пальцев касается меня между лопаток. Узел.

Склянку я прячу в рукав, руну вешаю на шею.

— Я с тобой, — говорю я.

Тень в углу у камина отделяется от стены.

— Как всегда, не вовремя. — Дэвиан в дорожном, плащ в грязи, на щеке рядом со старым шрамом свежая царапина. — Доброе утро, душа моя. Владыка.

От ступней Кайрена по полу пробегает иней и останавливается.

— Подарок Королевы доставлен, — говорит Дэвиан. — Без цены, как велено. Она внизу, у сестры. — Он медлит. — Хочет сказать тебе одну вещь. Только тебе. И только сейчас.

Кайрен смотрит на окно. Светлеет.

— Час ещё не истёк, — говорит он. — Иди. Я на стене.

Он уходит. У двери он оборачивается и коротко смотрит на меня через всю комнату.

Дверь закрывается.

***

Я иду венами вниз, всё глубже.

Нижняя темница сложена из камня. Решётки, факел в скобе.

Талия сидит на лавке у стены. Ни передника, ни чепца, волосы распущены, на ней простое серое платье. Без улыбки она выглядит моложе.

Рядом с ней сидит худая женщина с глазами, завязанными полосой серого шёлка. Пальцы у неё в старых тонких порезах от нити, которую тянули годами. Она держит Талию за запястье, там, где браслет.

Сестра.

Она поворачивает голову на мои шаги и втягивает воздух.

— Лето, — говорит она тихо, сиплым от долгого молчания голосом. — И снег. Королева?

— Да.

Она соскальзывает с лавки на колени и нащупывает подол моего платья.

Я поднимаю её. Руки у неё лёгкие и хрупкие.

— Колени оставь для моего отца, — говорю я.

— Тогда примите это стоя. — Она держится за мой рукав. — Я ткала чехол для вещи, которую Светлый Принц подарил вашему отцу. Шёлк без единого узора: на нём нельзя писать заклинаний. Слепые ткут его на ощупь.

Пальцы у неё дрожат.

— Он носит эту вещь у сердца, в моём шёлке. Без шёлка она выпила бы его самого. Она пьёт чужую силу, госпожа. Всё, до чего дотянется.

Артефакт Иссушения. Фэйлан хвастался им в темнице.

— Но кровь хозяина он слушается, — говорит она. — Мы слышали, как ваш отец говорил это Принцу, поскольку слепых не стесняются.

Кровь хозяина.

Моя рука ложится на рукав. Под шерстью нащупывается твёрдое.

Склянка. Горячий мёд, отцовская ладонь на макушке. «Чьей рукой я проснусь? — Разве важно чьей?»

Его рукой. Его кровью.

Мёд был поводком.

Талия смотрит на сестру, на полосу шёлка у неё на глазах, на порезы на пальцах. Губы у Талии сжаты, ямочки нет.

Она молчит. Впервые за всё время она молчит без улыбки.

— Сестру отведите к Эйре, — говорю я стражнику. — Накормить. Согреть. Она свободна.

Я молчу.

— Талия остаётся здесь.

Талия поднимает на меня глаза и медленно кивает. Впервые в её поклоне нет ничего, кроме поклона.

***

Обратно по венам я иду быстрее, чем вниз. У тайника я останавливаюсь и провожу пальцами по кладке, и каменная крошка осыпается.

Ключ ложится мне в ладонь, холодный и прозрачный, и внутри медленно кружит снег. Он узнаёт меня, и холод в пальцах стихает.

Под ним лежит тёмная ткань. Вуаль Тени.

Я касаюсь её. Тени больше нет. Ей незачем выходить.

Я оставляю вуаль в стене.

***

На стене дует тёплый ветер с равнины. Снега под Стеной больше нет. За одну ночь трава подползла к самому подножию, зелёная, примятая сапогами.

Кайрен стоит над воротами, один, между зубцами.

Я подхожу и беру его за руку. Сама, при всех. Стража на стене видит. Пусть.

Его холодные пальцы смыкаются на моих. Мои искры бегут по его коже и гаснут в инее. Иней тает от искр и встаёт снова. Мы держим друг друга, и между ладонями тихо потрескивает.

Внизу Лето до самого горизонта: шлемы, щиты, копья, золотые шатры, знамёна с солнцем.

Перед строем, у самой Стены, стоят на коленях люди. Руки связаны за спиной. Рваные овчины, деревянные башмаки, у одного на шее детский платок. Крестьяне.

Перед ними белый конь. На коне сияет свет, на который больно смотреть.

— Дочь.

Голос мягкий. Он поднимается к нам без крика, его несёт летняя магия.

— Ты стоишь рядом с тем, кто называл тебя грязью. Спустись к отцу, и эти люди пойдут домой.

Пальцы Кайрена неподвижно держат мои.

Он шагает к краю стены и не отпускает меня.

— Лира Рейн, — говорит он.

Его голос катится вниз, по стене, по траве, по золотым шлемам. Зимний голос. Ему не нужен ветер, чтобы его донесли.

— Истинная Владычица Зимы.

На стене за нами кто-то ударяет древком о камень, потом ещё кто-то, и стук бежит вдоль всей стены.

— Ты пришёл за молнией, Аурион, — говорит Кайрен. — Молнии не возвращаются в руку. Они бьют в того, кто стоит выше всех.

Он молчит.

— Слезь с коня.

На стене раздаётся злой смешок, за ним другой.

Внизу тишина. Отец не смеётся.

Он поднимает руку и поправляет перчатку. Левую.

Я перестаю дышать. Тело помнит раньше меня: плечи поднимаются к ушам, подбородок прижимается к груди. Девочка в башне знает этот жест лучше алфавита.

Правую.

— После него бывает удар, — тихо говорит Кайрен.

Это мои слова, сказанные в темноте у него на груди. Он запомнил.

Он шагает вперёд и встаёт между мной и краем раньше, чем отец опускает руку.

Снизу, от белого коня, бьёт копьё полуденного солнца прямо в зубец, где я стояла. Лёд встаёт у Кайрена на ладони щитом, и свет врезается в него.

Щит лопается. Осколки летят мне в лицо и в волосы. Кайрен отступает на шаг и выдыхает сквозь зубы. Я знаю, что под рубашкой у него вспыхнула вся решётка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он стоит. И мою руку не отпустил.

— Не всегда, — шепчу я.

Сегодня всегда. Только по нему.

Внизу отец опускает руку и улыбается.

— Час истёк, — говорит он.

Он наклоняется с седла с узким, красивым золотым ножом в руке и мягко берёт первого пленника за волосы. Меня он тоже всегда брал мягко.

Нож проходит по горлу. Красное ложится на зелёную траву.

— Видишь, дочь? — говорит отец. — Я держу свое слово.

Шторм поднимается весь, разом. Золото на щеке вспыхивает так ярко, что тень от зубца вытягивается через всю стену. Искры бегут по рукам до самых плеч. Небо над стеной темнеет.

Я могу спрыгнуть, пройти по траве и встать перед ним. Он ждёт именно этого. Жертвы. Дочери, которая спустится сама, чтобы спасти чужих.

Остальные пленники стоят на коленях и ждут.

— Лира.

Кайрен говорит тихо. Его пальцы держат мои, не сжимая. Просто держат.

— Если ты пойдёшь, — говорит он, — я пойду с тобой. Одна ты туда не спустишься.

Я смотрю на него. Серый иней на висках, свежие ожоги под рубашкой, порезы на обеих ладонях. Вчера он один стоял перед моим отцом и предлагал себя. Сегодня он предлагает идти вдвоём.

Отец ждёт жертву. Он получит Королеву.

— Вместе, — говорю я. — Но не так.

Внизу отец снова наклоняется с седла.

Я лезу за ворот и достаю Ключ. Он лежит у меня на ладони, прозрачный, и внутри кружит снег.

Стражник рядом с нами шумно выдыхает. Кто-то на стене роняет копьё.

— Он был у меня, — говорю я. — Всё это время.

Кайрен смотрит на Ключ, потом на меня.

— Я знал, — говорит он. — Ждал, когда ты сама его отдашь.

Ждал все эти ночи у пролома, с ножом и кровью. Ему стоило только попросить, но он не попросил.

Справа, с востока, оттуда, где пролом, раздаётся грохот. Ледяная стена лопается. Сверху мне видно, как синий лёд трескается от подножия и валится внутрь. В пролом лезет золото: щиты, копья, шлемы. Летние солдаты толпой бегут по обломкам во двор, и за ними ревёт горн.

Стена держалась на его крови. Эту ночь он провёл со мной.

— Где? — спрашиваю я.

Он ведёт меня вдоль стены и останавливается.

Камень здесь другой, старше и темнее, с синими ледяными прожилками внутри. Посередине тянется шов, тонкая чёрная линия, которая уходит вниз, в глубину, к самому сердцу замка. В шве есть углубление, по размеру Ключа. А над ним в камне два отпечатка ладоней, вытертые до гладкости руками всех, кто клал их сюда до нас.

— Двумя руками, — говорит Кайрен. — По доброй воле.

Я вкладываю Ключ в шов. Он входит туда точно и плотно.

Я кладу ладонь в каменный след. Левую, ту, с которой сдирала браслет, с бинтом на запястье и лубком на пальце.

Кайрен накрывает её своей левой.

Нити вспыхивают на его запястье и на моём разом, белым огнём. Они уже горели так на обряде и под топором. Тогда они тянулись друг к другу через лезвие. Сейчас тянуться некуда, они рядом, и они сплетаются под нашими ладонями.

Ключ под рукой теплеет. Снег внутри него перестаёт кружиться и вспыхивает.

Свет уходит в шов, вниз, глубоко, к сердцу замка, и я слышу, как оно отвечает. Тот же медленный тяжёлый гул, что в ту ночь у хранилища. Удар. Ещё удар.

Потом свет бежит по стенам синими прожилками, вдоль зубцов, вниз по башням, вокруг всего замка, быстрее ветра. И вверх.

В небе над нами вздрагивают бледные рваные клочья щитов. Они тянутся друг к другу и срастаются, край к краю, шов к шву, в целый сине-белый купол от башен до неба.

И над проломом купол обрушивается вниз.

Стена света падает на обломки льда прямо сквозь бегущий поток золота. Тех, кто снаружи, отшвыривает назад, в траву, шлемы катятся, кони встают на дыбы. Тех, кто уже внутри, отрезает.

Во дворе остаётся целый отряд летних солдат, запертый между щитом и замком без пути назад.

Горн снаружи захлёбывается.

Ветер на стене меняется с летнего на зимний.

Я смотрю вниз, на белого коня у подножия. Отец поднял голову, нож в его руке опущен.

Впервые на моей памяти отец смотрит на меня снизу вверх.

— Теперь на равных, отец, — говорю я.

Голос держится. Без ветра.

***

Во дворе под нами блестят золото и сталь. Летние солдаты сбились в кучу у фонтана с ледяным оленем. Они оглядываются на пролом, где стоит стена света, и бьют в неё мечами, но мечи отскакивают.

Наша стража выходит из ворот башен неторопливо. Ей некуда спешить.

Среди золотых шлемов я замечаю одну голову без шлема. Отцовские золотые волосы, грязный персиковый плащ. Правая рука висит на перевязи из летнего шёлка, серая и мёртвая.

Он поднимает голову и сразу находит меня на стене. В яблоневом саду он тоже всегда находил меня сразу.

Фэйлан.

И улыбается мне.

Глава 39

Первая молния уходит в небо.

Я не целюсь. Я поднимаю ладонь, и Шторм выходит из неё сам, белый, ветвистый, огромный. Он вонзается в облака над лагерем, над белым конём.

Гром катится по равнине, и цвет с яблонь разом осыпается.

Пусть видят. Летние шлемы под Стеной, Зимняя стража на зубцах, пленники на коленях, отец. Пусть все видят, чья это гроза.

Облака сходятся, сизые, и в них ворочается град. Солнце, которое отец столько дней растил у моих стен, гаснет у него над головой.

Во дворе Фэйлан всё ещё улыбается, только смотрит уже вверх.

Рука Кайрена в моей. Иней на висках у него серый. Я знаю, что под рубашкой горит вся решётка.

— Вниз? — спрашивает он.

Теперь он всегда спрашивает.

— Вниз.

***

Ворвавшиеся летние принесли с собой траву: зелёные стебли прилипли к граниту двора. К полудню они замёрзнут.

У фонтана с ледяным оленем стоит строй. Щиты сомкнуты, за ними лучники.

Фэйлан у них за спинами. Меч он держит в левой руке, правая висит на шёлке, серая до плеча. Левой рукой он держит меч неловко.

— Сестрёнка! Спустилась!

С седла он кричал мне то же самое, когда я выбегала из-за деревьев.

— Лучники!

Кайрен отпускает мою руку и встаёт ко мне спиной. Спина к спине.

Его лопатки вздрагивают от моего тепла: там, под тканью, волдыри и золотая корка. Но он не отодвигается.

— Залп!

Ветер выходит из меня раньше, чем я его зову, и падает на двор сверху. Древки ломаются, перья рвёт в клочья, наконечники кувыркаются и бьют в щиты своих же лучников. До нас долетает только щепа.

У меня за спиной трескается гранит. Из плиты встаёт ледяное копьё, и щит, в который оно бьёт, лопается пополам. Лёд поднимается из щелей, из каждой прожилки, что дышит в этом дворе.

Я поднимаю ладонь. Молния бьёт в гранит между щитами и сворачивает в ледяное копьё. Она бежит по нему от основания к острию, и лёд вспыхивает изнутри золотом.

Кайрен выдыхает. Я слышу этот выдох спиной.

Лёд и молния сплетаются в одну косу.

Мы ни о чём не договаривались. Мы даже не видим друг друга. Его лёд встаёт, и моя молния бежит по нему. Моя молния падает, и его лёд ловит её и несёт туда, где её не ждут.

Древки копий у летних обрастают инеем до самых кулаков, и пальцы разжимаются сами.

У моего горла металл. Рыжий солдат с веснушками под ремнём шлема прорвался к нам сбоку.

Между нами встаёт тонкая ледяная пластина, Кайрен даже не обернулся, и меч вязнет в ней до середины.

Рыжий смотрит на меня, разжимает пальцы и опускается на колени, сцепив руки на затылке. Движения привычные, отработанные до автоматизма. Отец всех учит одинаково.

***

Тишина приходит со звоном: на гранит падает последний меч.

Летние стоят на коленях рядами, шлемы сняты. Наша стража сносит их оружие в кучу.

Спина Кайрена отрывается от моей, и мне становится холодно.

Фэйлан стоит у пролома, спиной к стене света. Он оглядывается на неё, проверяя, не открылась ли она, пока он не смотрел.

Он делает шаг вдоль неё, и лёд под сапогом уходит в сторону. Ещё шаг, и плита встаёт на ребро. Он падает на колено, поднимается и падает снова.

Замок его не держит.

Гостевое право держит гостя, пока гость держит его. Фэйлан его уронил на балу, клинком в спину хозяину. Теперь его не держит ничего. Даже лёд.

— Гостевое право, — говорит Кайрен, — для тех, кто в него верит.

Фэйлан поднимает голову и узнаёт свои слова, сказанные в темнице, со склянкой в пальцах.

Меч выпадает у него из руки.

— Сестрёнка.

Летний звон уходит из его голоса, остаётся что-то тонкое, детское. На Кайрена он не смотрит. Только на меня.

— Посмотри. — Он поднимает серую руку на шёлке, скрюченные пальцы. — Отец сказал: калека мне не сын. Я пришёл сюда, чтобы он снова назвал меня сыном.

В его словах не было ни капли лжи.

— Он смотрел на нас из беседки, сестрёнка. На обоих. Ты бежала, я догонял. Если я возвращался без тебя, он не смотрел на меня до вечера.

Беседка, холодное вино, золото на ошейниках гончих.

Я никогда не думала, куда смотрел отец, когда я падала. Он смотрел на него.

— Мы оба его, — шепчет Фэйлан. — Его сад. Его гончие. Ты и я.

Он протягивает ко мне левую руку ладонью вверх. Пустую.

Шторм под рёбрами сворачивается и ждёт.

Я медлю. Всего один вдох. Я даю ему фору, которой он никогда не давал мне.

Ладонь переворачивается, и из рукава в неё падает нож с тёмным остриём. Корень тумана. Я уже истекала им.

Он бросается снизу вверх, под рёбра, туда, куда уже бил.

Фору он потратил на удар.

У меня из-за плеча выстреливает тонкий ледяной клинок. Он проходит у самой моей щеки, иней ложится на шрам, и лёд входит Фэйлану в грудь.

Фэйлан останавливается. Нож замирает у самого моего бока.

Он удивлённо смотрит на лёд у себя в груди. Ему впервые в жизни не дали того, что он хотел.

Золотая кровь бежит по льду и застывает янтарными каплями.

— Нечестно, — сипит он, и на губах у него лопается пузырь.

— Я дала тебе фору, — говорю я. — Ты сам её потратил.

Кайрен опускает руку. Ледяной клинок тает в воздухе, и Фэйлан оседает набок, щекой на лёд.

Отцовское золото в его глазах тускнеет. Персиковый плащ ложится вокруг него на лёд.

Я стою над ним и жду. Девочка в яблоневом саду, с клыками на лодыжке, должна сейчас что-то почувствовать.

Я чувствую холод гранита сквозь подошвы. И ладонь Кайрена у себя на лопатке. Он молчит. Он просто стоит так, чтобы я знала, что он рядом.

— Фора кончилась, — говорю я.

***

Над куполом ревёт медь.

Сквозь стену света размыто видно поле. Лето строится до самого леса. Перед шлемами стоят маги в белом с золотом, и с их ладоней в купол копьё за копьём бьёт полдень. По сине-белому куполу бегут золотые трещины и пока затягиваются.

У самой Стены в траве стоят на коленях пленники. Если купол лопнет, первыми по ним пройдут сапоги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отец сидит на белом коне за строем и смотрит сквозь свет на персиковый плащ на льду. Лицо у него прежнее, без единой трещины.

Он поправляет перчатку. Левую. Правую.

И кивает гвардейцу у пленников. Гвардеец обнажает меч.

— Открыть ворота, — говорю я.

Стражник смотрит на Кайрена. Кайрен смотрит на меня.

— Слушайтесь Королеву.

***

Купол пропускает нас мягко: его подняли наши руки.

За ним Лето. Жара и трава по колено, которой здесь вчера не было. Отец вырастил у чужих стен моё лето, чтобы я сама пришла по нему к нему в руки.

По строю от шлема к шлему бежит шёпот: «Полукровка». «Летняя дрянь». «Молния».

Гвардеец заносит меч над первой склонённой головой.

Кайрен ведёт рукой, и меч вмерзает в воздух. Гвардеец смотрит на свою руку, белую до локтя, и падает в траву.

— Лучники! — командует чей-то генеральский голос. Отец молчит.

Сверху стеной падает ветер с градом. Стрелы взлетают в него и пропадают. Град лупит по шлемам и шатрам. Цвет облетает с яблонь целиком, и сад остаётся голым.

Молнии бьют одна за другой, и я перестаю за ними следить. Они падают в строй, и от каждой во все стороны расходятся белые круги. Кони встают на дыбы. Навес из персикового шёлка вспыхивает.

Кайрен опускается на одно колено и кладёт ладонь в траву.

Трава белеет от его пальцев вперёд, широким клином. Иней уходит к корням, и земля под Летом снова становится снегом, тем самым, что отец растопил.

Из снега наискось встают ледяные копья. Моя молния падает на первое и бежит по всем. Золото во льду горит от края до края поля.

Строй рвётся.

— Люди! — кричу я.

Обезумевшие кони несутся прямо на тех, кто стоит на коленях в траве.

Кайрен ведёт рукой, и вокруг пленников встаёт ледяная стена, а над головами смыкается прозрачный свод с синими прожилками.

Клетка. Только эта клетка не держит, а защищает.

Кони обтекают её с обеих сторон. Внутри крестьяне задирают головы и смотрят на холодный свод над собой.

Лето бежит. Одни ложатся лицом в снег, другие бегут к лесу, бросая щиты. Солнце со знамён тонет в грязи.

Мы стоим посреди поля спина к спине.

Он тяжело дышит. Решётка у него на спине горит сквозь рубашку, я чувствую это лопатками. Иней на висках стал гуще.

— Держишься? — спрашиваю я.

— Вместе с тобой.

***

Гром уходит за лес и ворчит там.

Под сгоревшим навесом, у опрокинутого кресла, одиноко стоит отец.

Гвардия разбежалась или лежит лицом в снег. Генерал, кричавший «лучники», лежит у его ног и не шевелится.

Отец стоит прямо. Золотые доспехи в грязи до колен. Впервые на моей памяти он в грязи.

Перчатки он оставляет в покое. Рука уходит под нагрудник, туда, где сердце.

Серый шёлк без единого узора, шёлк, который ткали на ощупь пальцы в порезах, соскальзывает в снег.

Под ним тусклый серый камень. Свет падает на него и пропадает внутри.

Снег у отцовских сапог темнеет и тает. Трава желтеет и ложится. Белый конь у коновязи кричит и падает на колени.

Артефакт пьёт всё, до чего дотянется.

Отец поднимает его над головой, и его голос впервые на моей памяти срывается на крик:

— Светлый Двор передаёт наилучшие пожелания, Зимний ублюдок!

Он смотрит на Кайрена. А целится в меня.

Луч летит мне в сердце.

Глава 40

Я не уклоняюсь.

За моей спиной Кайрен. Чуть левее ледяной свод, а под ним пленники. Сделай я шаг в сторону, луч найдёт другое сердце.

И ещё я понимаю одну вещь.

Луч — это дорога. Прямая, от его сердца к моему.

Передо мной встаёт ледяной щит: Кайрен успел развернуться. Луч касается щита, и лёд сереет, мутнеет и стекает водой мне под ноги.

Артефакт выпил его за один вдох.

Свет входит мне в грудь.

***

Холод.

Я ждала жара. От отца всегда исходил жар.

А это холод. Под рёбрами у меня открывается чужой огромный рот, и он тянет.

Шторм срывается к нему весь, разом. Золото на щеке вспыхивает и гаснет. Колени подгибаются.

— Лира!

Ладонь Кайрена ложится мне на спину, между лопаток.

— Держи меня, — говорю я. — Не останавливай.

Его зима течёт в меня через ладонь. Наша коса, белое с золотым, натягивается в груди до звона. Луч пьёт и её. Я слышу, как у Кайрена сбивается дыхание. Краем глаза вижу, что серый иней ползёт с его висков на скулы.

Отец научил меня терпеть.

Я терплю.

Шторм рвётся в луч, но я ловлю его за хвост и не даю уйти целиком. Отпускаю по капле.

Печати больше нет. Отец помнит то, что держал в кулаке. Теперь во мне больше, чем помещалось в его кулаке.

Пусть пьёт.

Я делаю шаг.

***

Снег под ногами тает. Летняя отцовская трава под снегом желтеет и ложится. Луч гудит у меня в груди.

Шаг. Ещё шаг.

Отец смотрит, как я иду.

Сначала удивлённо. Потом с удовольствием. Свет течёт из камня к нему по запястьям, и кожа у него разгорается всё сильнее, пока на него не становится больно смотреть.

Он пьёт меня и хорошеет.

— Вот так, — говорит он.

Мягкий голос вернулся.

— Иди ко мне, дочь. Я всегда знал, что ты придёшь сама.

Шаг.

Ладонь Кайрена у меня на спине. Он ступает за мной след в след. Он идёт со мной.

— Каждая искра в тебе моя, — говорит отец. — Я её зажёг. Я её запечатал. Я её и возьму.

Между нами всё меньше снега.

От отца поднимается горячий мёд. Тот самый, что был на его ладони, когда она ложилась мне на макушку за миг до того, как сжаться.

Тело помнит. Плечи ползут к ушам, подбородок к груди.

Я поднимаю подбородок.

— Посмотри на себя, — говорит отец. — Ты гаснешь. И он гаснет вместе с тобой. Отдай мне остальное, и я оставлю ему жизнь. Слово короля.

Оставит. В клетке, в своём саду.

Свет рвёт мне грудь изнутри. Лица я уже не вижу, только сияние и два пятна жидкого золота посередине.

Во мне его кровь. Половина. Он сам называл её грязной. Для приказа её мало.

Рука сама тянется к рукаву.

Под шерстью нащупывается твёрдое.

Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.

***

Склянка у меня в пальцах.

Густое золото переливается в свете камня.

Отец видит её и узнаёт.

Сияние на его лице вздрагивает. Впервые в моей жизни.

— Это моё, — говорит он.

— Твоё, — отвечаю я.

И разбиваю склянку о каменный артефакт.

Стекло лопается. Мёд медленно и густо ползёт по тусклой грани, золото по серому. Кровь хозяина. Камень вздрагивает у отца в руках и затихает. Он узнал своего хозяина.

Я кладу ладонь сверху. На мёд, на камень.

На его пальцы.

Он не успевает отдёрнуть руку.

— Отдай, — говорю я.

Камень слушается.

Луч у меня в груди обрывается. На его месте пусто, и тут же эта пустота становится моей. Остаток Шторма сворачивается под рёбрами и дышит.

А всё, что камень выпил, уходит назад.

Мимо меня.

К тому, кто его держит.

Лёд Кайрена. Снег, растаявший у отцовских сапог. Трава. Белый конь. Полуденный свет магов. Моя гроза. Всё, что эта вещь пила с тех пор, как Светлый Принц вложил её отцу в ладонь, возвращается ему в руки.

Мёд, бывший поводком, становится приговором.

Отец кричит.

Свет бьёт из него отовсюду: из глаз, изо рта, из-под ногтей, из стыков доспеха. Его слишком много. Кожа раскаляется, и на ней проступают трещины.

Камень у него в руках белеет от жара.

Кайрен рывком утягивает меня себе за спину, обхватывает, и вокруг нас обоих встаёт лёд.

Артефакт взрывается.

***

Белизна.

Тишина. Потом звук обрушивается весь сразу и бьёт в грудь, в уши, в землю под ногами. Лёд вокруг нас трескается, но держит.

Земля вздрагивает.

От того места, где стоял отец, разбегаются трещины. Ветвятся по снегу, по мёрзлой траве, бегут к Стене и ныряют под ворота.

И уходят глубже.

Свет гаснет.

Кайрен опускает руку, и лёд перед нами осыпается.

Отец лежит на спине в снегу.

Доспехи почернели. Перчатки сгорели до запястий, пальцы красные, в волдырях.

Он смотрит в небо.

Кожа у него больше не светится. Самая обычная кожа, бледная, в пятнах копоти. У глаза тонкая морщина. На виске, в золотых волосах, прядь седины.

Глаза.

Жидкого золота в них больше нет. Они светло-карие, тусклые.

Он поднимает руку и складывает пальцы, как всегда, когда звал свет.

Свет не приходит.

Он поднимает руку ещё раз.

Ничего.

Он долго смотрит на свою ладонь и не узнаёт её.

Потом переводит взгляд на меня.

Снова снизу вверх.

В его глазах страх. Самый обычный, человеческий.

Я знаю этот взгляд. Каждое утро я видела его в зеркале.

***

Поле затихает.

Те, кто ещё стоит, бросают оружие. Генералы отстёгивают мечи. Знамя с солнцем ложится в снег древком вперёд. Летние опускаются на колени рядами, ровно так, как их учили.

Ледяной свод над пленниками тает. Крестьяне поднимаются на ноги и стоят. Они не понимают, что уже можно идти.

Наша стража идёт к ним через поле.

Кайрен стоит у меня за спиной, и его ладонь всё ещё лежит между лопаток.

— Всё, — тихо говорит он. — Всё, Лира.

Я поворачиваюсь к нему.

Хочу ответить «да».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И смотрю на свою руку.

На костяшках трещина.

Тонкая, золотая. Из неё сочится свет.

Следующая бежит через запястье, поверх бинта. Ещё одна ползёт вверх по предплечью.

Мне тесно.

Сквозь меня прошло больше, чем я могу вместить. Отцовская ярость, моя гроза, его зима, полуденный свет всех магов Лета. Всё это прошло сквозь меня по дороге к камню и оставило след.

Бессмертная половина держит.

Смертная нет.

Трещины бегут по шее, по груди, по щеке поперёк молнии, по старым бороздам. Из каждой бьёт свет.

— Лира.

Голос у него меняется.

Колени подламываются. Снег летит мне навстречу.

Он ловит меня у самой земли. Одной рукой под затылок, другой под лопатки.

Его лицо надо мной. Серый иней до скул. Синие глаза потемнели.

Ни крови, ни раны.

Я распадаюсь.

Он это видит. Я вижу, как он это видит.

— Смотри на меня, — говорит он. — Лира. Смотри на меня.

Я смотрю, слушаю его дыхание и теряю его.

***

Он несёт меня.

Бегом через поле, сквозь купол, сквозь ворота. Тёплая вода щита, потом холод двора. Гранит под его сапогами расколот: трещины от взрыва прошли под Стеной и разбежались по двору звездой. Фонтан развалился. У ледяного оленя трещина через всю грудь.

Кайрен опускается на колени посреди двора, не выпуская меня из рук.

Свет вытекает из меня на гранит, затекает в трещины и уходит вниз.

Камень пьёт его.

И отвечает.

Из трещин поднимается шёпот. Из-под плит, из-под Стены, из той глубины, куда уходит шов. Древний, на много голосов сразу. Говорят все, кто клал ладони на камень над воротами.

И холодный.

— Полукровка.

Кайрен поднимает голову.

— Летняя грязь.

Его руки смыкаются на мне крепче.

— Источник не примет её.

Глава 41

Кайрен Торн. Владыка Зимнего Двора

Её свет утекает у меня сквозь пальцы.

Я прижимаю ладонь к трещине у неё на шее. Свет сочится между пальцами, тёплый, живой, и уходит в гранит.

Я зову иней.

Он приходит. Тонкой коркой ложится на трещины, стягивает их и держит. Один вдох.

И тает.

Свет проходит сквозь мой лёд и даже не замечает его.

— Лира.

Глаза у неё открыты. В них отражается моё лицо и уплывает. Она смотрит на меня и куда-то за меня.

Губы шевелятся. Она слушает моё дыхание, как привыкла слушать его по ночам.

И теряет.

***

— Источник не примет её.

Шёпот снова поднимается из-под плит, из трещины у меня под коленом. Голосов много, и все спокойные. Будничные.

— Тогда пусть примет меня, — говорю я камню.

Камень молчит.

Двор вокруг замер. Стража у ворот. Летние на коленях у фонтана. Расколотый ледяной олень. Никто не подходит. Ко мне сейчас не подходят.

Шаги.

Шаркающие, из-за фонтана, из щели между плитами, которой утром не было. Белые косы. Слепые глаза.

Эйра.

Она останавливается рядом и поворачивает лицо к свету, который течёт из Лиры.

И молчит.

Она всегда молчит. Ждёт.

Я ни разу её не спросил. Ни в шатре, ни о Тени, ни о том, чья кровь заплатит за разрыв. Я знал всё сам. Я всегда всё знал сам.

— Эйра.

Голос хриплый, чужой. Тем же голосом я сказал ей «подожди» на лестнице башни.

— Что её спасёт?

Слепое лицо поворачивается ко мне.

— Наконец-то, мальчик, — говорит она. — Источник.

— Он её не примет.

— Он не примет смертную, — говорит она и указывает узловатым пальцем на глубокую трещину в полу. — Взрыв разрушил часть хранилища, где находился твой Ключ, и открыл проход вниз. Спустись туда и узнай у камня, какую цену он потребует.

— А он сможет мне ответить?

— Эти камни хранят память о том, что происходило здесь много веков назад, — объясняет она с едва заметной улыбкой. — Но просто так они не заговорят. Нужно знать, о чём и как их спрашивать.

***

Я иду.

Вены. Её вены. Она ходила здесь каждую ночь, с руной в кулаке, ко мне.

Теперь здесь иду я. С ней на руках.

Она слишком лёгкая. Свет уходит и уносит её вес.

Эйра идёт впереди и не оборачивается. Ей не нужны глаза, чтобы знать дорогу.

Поворот. Ступени вниз, и ещё вниз. Гул.

Я слышал его всю жизнь и думал, что это ветер в башнях. А это сердце замка. Удар, и долгая пауза.

Хранилище. Дверь открыта. Постамент пуст: Ключ сейчас наверху, в шве над воротами, где его оставили наши ладони.

За постаментом лопнул пол.

Из широкой трещины тянет теплом. Внизу старые ступени, стёртые посередине.

Я спускаюсь.

Свет у неё под кожей разгорается. Чем глубже, тем ярче. Внизу что-то его зовёт.

Решётка у меня на спине остывает. Сюда солнцу не дотянуться.

***

Пещера.

Круглая, своды теряются в темноте. По стенам бегут синие жилы, те же, что в каждой плите моего замка. Здесь они сходятся в одну точку.

В чашу.

Чаша из чёрного камня, гладкого и тёмного. В ней стоит неподвижная вода. Под водой бьётся свет.

Удар. Пауза.

Сердце.

Я опускаюсь на колени у края и кладу Лиру на камень рядом, головой себе на бедро. Свет из её трещин стекает по чёрному камню к воде и замирает у края. Дальше он не идёт.

Источник не берёт.

На краю чаши две ладони, вытертые до гладкости. Над воротами такие же.

Я кладу свою.

— Что ты возьмёшь за неё?

Тишина.

Вода не шевелится.

Неправильно.

Я Владыка Зимы. Я привык, что мне отвечают. Я привык брать.

Я убираю ладонь и кладу её снова.

— Что ты возьмёшь от меня за неё?

Вода вздрагивает.

— Камень помнит.

Голос идёт из стен, из воды, отовсюду. Один голос, и в нём все.

— Камень помнит. Смертное сгорит в водах. Смертное нельзя впустить.

— Тогда сделай её не смертной.

— Раздели.

Вода у края светлеет.

— Половину вечности ей. Половину её смерти тебе. Одна душа на двоих. Одна жизнь на двоих.

Пауза. Удар сердца в глубине.

— Если смертное перевесит, вы оба угаснете. Постареете и умрёте. По-людски.

Я смотрю на воду.

Потом на Эйру. Она стоит у стены, сложив руки.

— Если перевесит, — спрашиваю я, — сколько нам останется?

— Сколько у людей, мальчик, — ровно отвечает она. — Столько и у вас.

Сколько у людей.

Я прожил столетия. Я помню клетку. Помню, как Шип пустил корни. Помню войну.

Я отдам всё.

С ней у меня было так мало дней. Я хочу ещё.

Я достаю с пояса ледяной нож.

И режу ладонь.

Без паузы. Без вдоха. Эту ладонь я уже резал на расколотом камне в чужом дворе, чтобы взять в жёны голос.

Серебро выступает на коже и светится.

***

— Клятву, — говорит камень. — Двумя голосами. По доброй воле.

На краю чаши две ладони. Значит, двое.

Я наклоняюсь к ней.

Трещины дошли до губ, тонкие, золотые. Лицо светится изнутри. Молнии на щеке почти не видно, вся щека горит.

— Лира.

Она моргает.

— Лира. Слышишь меня?

Взгляд медленно возвращается. Из-за моего лица в него.

— В первый раз за тебя клялся он, — говорю я. — Твой отец. Своим голосом. Над твоей кровью.

Она смотрит.

— Теперь клянись сама. Если хочешь. Скажи «нет», и я…

Что «я»?

Отпущу? Я не знаю, смогу ли.

— …и я услышу, — говорю я.

Её губы шевелятся. Звука нет.

Потом он появляется.

Хрип. Тот самый обломок голоса, что я слышал в карете, в шатре на рассвете, в зале, где назвал его жалким.

Я ловлю каждый звук.

— Я. Лира. — Вдох. — Своим голосом.

Её рука ползёт по камню, находит мою, разрезанную, и ложится сверху. Свет из её трещин течёт мне в рану и смешивается с серебром.

— Своей кровью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Долгий вдох. Я дышу вместе с ней.

— Беру тебя.

Пауза.

— Сама.

У меня перехватывает горло.

Вода в чаше светлеет у края. Вода ждёт.

Эйра у стены поднимает голову.

— Я свидетель, — говорит она в темноту. — Я не вижу. Я слышу. Камню достаточно.

Удар сердца в глубине. Камню достаточно.

Теперь я.

Я протягиваю наши руки над водой, одну поверх другой. Серебро и золото стекают с пальцев к самой поверхности.

— Я, Кайрен Торн, — говорю я, — клянусь кровью.

Капля дрожит на кончике пальца.

— Защищать ту, что выбрала меня. Ни одна рука не коснётся её без её воли. Ни один голос её не оскорбит. И мой первым.

Хруст.

Сзади. Тонкий, едва слышный.

В плечо входит боль.

Острая, холодная. Меня бросает вперёд, к воде, и я ловлю себя свободной рукой о край чаши.

Из плеча торчит синяя ледяная игла. Она прошла насквозь: остриё блестит у меня под ключицей.

Шаги.

Знакомые, тягучие. По камню у ступеней ползёт талая вода.

— Мой Владыка.

Нив.

Она выходит из тени у ступеней. Платье из тёмного льда изорвано. В белых косах нет инея, только свалявшиеся седые пряди. Лицо прежнее. Самое красивое лицо при моём Дворе.

В руке у неё второй дротик, длинный и узкий.

— Пусть держит мёртвую, — мягко говорит она, — как держал Морну.

Это имя достаёт глубже льда.

Но сейчас мне нужно другое имя. Я держу его на языке и не отпускаю.

Нив шагает к Лире.

Не ко мне. Она знает, куда бить. Всегда знала.

Я могу встать.

Если я уберу руку, капля сорвётся мимо воды, и клятва оборвётся на середине. Источник не примет оборванного. Лира сгорит у меня на глазах от собственного света.

Если не уберу, она умрёт от ножа.

Выбор. Он сделан.

И я не двигаюсь.

Кровь бежит из плеча по руке, по пальцам, к той же капле. Капля тяжелеет.

— Её муж, — говорю я. — Её Король.

Нив уже над ней.

Она склоняется, и её тень ложится на светящееся лицо Лиры.

Лира смотрит мимо неё. На меня.

Голос у меня ломается. Я не даю ему сломаться.

— Твой.

Капля дрожит.

— До конца времени, сколько бы его ни осталось.

Серебро и золото срываются с пальцев.

И падают в воды.

***

Тишина.

Удар сердца в глубине.

Потом вода вспыхивает.

Золотом и серебром. Кольца бегут от капли к краям чаши, вверх по стенам, по синим жилам, в своды, в темноту над нами. Пещеру заливает свет, какого здесь не бывало никогда.

Нив заносит второй клинок над неподвижной Лирой.

Лёд блестит в этом свете.

Я тянусь к ней и не успеваю.

Воды взрываются светом.

Глава 42

Сердца.

Я слышу их раньше, чем вижу свет.

И их больше, чем должно быть.

Одно моё. Смертное. Оно бьётся вразнобой, торопится, спотыкается и всё равно бежит вперёд.

Упрямое.

Второе его.

Медленное, тяжёлое, зимнее. Я слышу его не ухом, а кожей. Оно стучит у меня в запястьях, под языком, в бороздах на щеке. Оно легло мне под рёбра рядом с моим, и моё сердце понемногу подстраивается под него.

И ещё одно.

Тихое. Частое. Совсем близко. Я тянусь к нему, и оно пропадает.

Мне некогда его искать.

***

Свет.

Он проходит сквозь меня, и я вижу себя изнутри. Каждую трещину.

На костяшках. На шее. На губах.

Они затягиваются, медленно, от дна к краю. И этот лёд тёплый.

Его зима тихо входит в мою кровь и бежит по жилам. Моя гроза встречает её у сердца и не бьёт.

Во дворе мы сплетались косой. Его лёд, моя молния. Две нити.

Теперь нить одна.

Я жду, что смертное во мне сгорит. Отец всю жизнь твердил, что это грязь, а грязь в огне сгорает первой.

Смертное остаётся.

Сердце стучит своё, неровное, человеческое. Но тело вокруг него больше не трескается.

Держит.

Девочка из Эйриной сказки сломала себя под сводом и собрала заново из чужих костей.

Я собираю себя из своих.

Шрам. Хрип. Смертное сердце, за которое меня звали летней грязью. Палец, который я вывернула. Всё возвращается на место. Всё моё.

Целая.

«Она выбрала себя, — сказала Эйра. — Всё остальное случилось потом».

***

Холод.

Чужой. На щёку мне капает талая вода.

На лицо ложится тень.

Я открываю глаза.

Синий лёд. Остриё над моей шеей. Над остриём пальцы. Над пальцами самое красивое лицо Зимнего Двора.

Нив.

Клинок идёт вниз.

Рука поднимается сама.

Я ловлю его голой ладонью. За лезвие.

Лёд шипит.

Между пальцами у меня бьёт горячий пар. Клинок оседает, течёт и уходит паром ей в лицо. Нив отдёргивает руку и трясёт обожжёнными пальцами.

У меня в ладони вода. Пореза нет.

Я сажусь.

Лубок на большом пальце лопнул. Палец прямой. Бинт сполз с запястья, а под ним новая кожа с бледным кольцом там, где был браслет.

Целая — значит со шрамами.

Щека горит. На чёрном камне чаши дрожит отсвет моей молнии.

Я поворачиваю голову.

Кайрен.

Он стоит на коленях у края. Одна рука ещё висит над водой, там, где мы держали ладони. Второй он упирается в камень. Из плеча торчит ледяная игла, остриё вышло под ключицей. Серебро бежит по рукаву, по пальцам и капает на камень.

Он смотрит на меня.

Серый иней сошёл со скул. На висках остался.

Он смотрит на меня, и больше ему ничего не нужно.

Я встаю.

Ноги держат.

Я поворачиваюсь к Нив.

— Ты тронула моего Короля.

Голос мой. Целый. Целая и я.

***

Нив отступает.

Смотрит на руку, в которой растаял её клинок. На мою щёку.

Утром в снегу на меня снизу вверх смотрел отец. Теперь так смотрит она, хотя выше меня на голову.

— Источник не принимает полукровок, — говорит она.

Тягучий голос ей не изменил. Изменило всё остальное.

— Принял, — отвечаю я.

Из стен поднимается шёпот, тот же, что во дворе, спокойный и многоголосый.

— Принята.

Губы у неё дёргаются.

— Ты его лекарство, летняя. — Она делает шаг в сторону, к стене. — Лекарства кончаются.

Синие жилы вспыхивают у неё под ладонью.

Со свода срывается лёд.

Иглы летят со всех сторон разом, и все в одну точку.

В меня.

Я поднимаю руку.

Одно движение, ладонью от себя.

Пар.

Пещера белеет. Иглы тают на лету у самого лица, у плеч, у шеи, и туман оседает на своды. С потолка капает. Вода Источника морщится, по ней бегут круги.

Тепло. Здесь, в самом сердце Зимы, тепло.

Нив стоит в тумане, мокрая, косы прилипли к щекам.

— Мой Владыка, — говорит она мимо меня, туда, где он. — Посмотри, что ты впустил в свою кровь.

***

Шторм поднимается.

Ему мало. Я чувствую, как он тянется к ней, к холоду в её жилах, к её зиме. Взять. Выпить до дна.

Оставить ей обычную кожу. Пусть зовёт лёд, а лёд не приходит.

Я видела это сегодня в снегу, у сгоревшего навеса.

Смотреть на это снова мне незачем.

Я сворачиваю Шторм. Её зиму оставляю ей.

И бью.

Молния выходит из пальцев тонкой нитью и обвивает её запястья. Нив вскрикивает. Искры вгрызаются в лёд её платья.

Поверх молнии встаёт лёд.

Его лёд. Кайрен даже не поднялся. Он держит ладонь на камне, и от неё по полу бежит иней. К Нив. Вверх по ногам, по рукам, по моей молнии.

Золото во льду.

Кандалы.

Нив падает на колени. Зовёт лёд, я вижу, как вздрагивают синие жилы у её колен.

Жилы молчат.

Её держит собственный лёд, который держится он на моей грозе.

***

Я иду к нему.

Шаги отдаются под сводом. Вода в чаше успокаивается. Под ней бьётся свет.

Удар. Долгая пауза.

Медленно. Совсем не так, как то, тихое и частое.

Я опускаюсь на колени рядом.

Его кровь. Серебро на камне, на рукаве, у меня на пальцах. Игла торчит у него из плеча там же, где в ночь Солнцестояния росли шипы.

— Эйра.

Она стоит у стены, сложив руки, слепым лицом к нам.

— Он умрёт?

— Нет, детка, — говорит она. — Плечо не сердце. Она торопилась.

Я кладу пальцы на иглу.

Лёд неохотно тает от моего тепла. Кайрен втягивает воздух сквозь зубы. Игла уходит водой у него из плеча, и под ключицей остаётся дыра с серебристыми краями.

Я наклоняюсь.

И прижимаюсь губами к ране.

На губах металл и холод.

Тепло уходит из губ в него. Я чувствую его путь: по жилам, к плечу, к краям раны. Края стягиваются у меня под губами, изнутри.

Под моей собственной ключицей глухо тянет.

Его боль.

Во мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отрываюсь.

Рана закрылась. Осталась тонкая светлая полоса.

Он смотрит на меня. На губы. На серебро на них.

— Лира, — говорит он.

Тихо, осторожно. Голос ступает на лёд.

Лёд держит.

***

Смех.

Сзади. Мокрый, рваный.

Нив смеётся, стоя на коленях. По щекам у неё течёт пар или слёзы, в тумане не разобрать. Наверное, и то и другое.

— Целуй его, летняя. — Смех ломается посередине. — Целуй. Он и тебя забудет.

Кайрен поворачивает голову.

— Она замёрзла у него в руках. — Нив смотрит на меня. Только на меня. Она всегда знала, куда бить. — В первую же ночь. Сразу, вся. Он держал её до утра и не мог разжать пальцы.

Голос у неё срывается.

— А утром вышел из той комнаты и забыл, как её звали. Навсегда. — Она поднимает к нему лицо. — Он даже не помнит её имени.

Я помню, как вернулись имена.

Бальный зал без крыши. Тёплый дождь. Шип рассыпался, и по лицу Кайрена раз за разом пробегала судорога. Имена возвращались к нему. Все, что Шип съел за войну.

Вслух он не произнёс ни одного.

Ни мне. Ни Двору. Ни камню.

Он молчал о них. Я тоже долго молчала о своём голосе.

Кайрен поднимает голову.

И смотрит прямо на Нив. В синих глазах ни следа инея.

— Её звали Морна.

Нив застывает, словно у неё разом отняли способность дышать.

А потом из её груди вырывается страшный, надрывный крик.

Это крик человека, у которого только что отняли всё. И самое страшное — она уже понимает, что ничего не вернуть. Никогда.

Глава 43

Нив кричала, пока её вели наверх.

По ступеням. Через хранилище с пустым постаментом. Через вены. Крик бился о камень и долго возвращался к нам снизу. Потом его отрезала дверь нижней темницы.

Потом был двор.

Летние генералы на коленях в снегу. Крестьяне у ворот, с развязанными руками, всё ещё не верят, что можно идти домой. Списки мёртвых. Рога. Факелы. Отца провели мимо меня в цепях. Я на него даже не взшлянула.

Потом замок затих.

Тишина после боя громче боя.

Она давит на башни. Я слышу в ней всё. Капель в венах. Треск остывающих факелов. Его сердце у себя в крови, ровное. Ближе, чем днём.

Совсем близко.

Я оборачиваюсь.

Дверь открыта. Он стоит на пороге.

Рубашка в серебре до пояса. На плече, где сидела игла, ткань засохла коркой. Ладони в порезах. Иней на висках.

Он не входит.

Десяти шагов больше нет. Замков больше нет. Я расплавила ключ у него на глазах.

А он всё равно ждёт.

— Войди, — говорю я.

Он переступает порог, останавливается и снова ждёт.

Я прохожу мимо него к стене между нашими покоями. К двери, которую он запечатал в то утро, когда я назвала условия.

Белая дверь. Резьба под инеем. Серебряная ручка вмёрзла в лёд.

«От твоей руки он растает. От моей нет».

Я кладу ладонь.

Лёд вздыхает и течёт по резьбе, по ручке, по косякам, уходит в щели пола. Дерево под ним теплеет от моей руки.

Дверь становится просто дверью.

Кайрен смотрит на неё. Потом на меня. Кадык у него дёргается.

— Ты весь в крови, — говорю я.

— Не только в своей.

— Я знаю, где тёплая вода.

***

Днём я спросила Эйру: «Где в этом замке тёплая вода?»

«Под Источником, детка. Камень греет то, что держит».

Руна к шву. Стена отъезжает вбок.

Я веду его.

Поворот. Ступенька. Поворот. Он идёт за мной след в след и пригибается там, где мне пригибаться не нужно. Плечами он задевает стены с обеих сторон. В первую ночь Эйра вела этим путём меня, к его решётке.

Теперь веду я.

Ниже хранилища. Ниже трещины, у которой он стоял на коленях со мной на руках. Камень под ладонью теплеет, потом становится влажным. Воздух густеет.

Грот.

Низкий свод в каплях. Над водой стоит пар. Вода в каменной чаше светится снизу бледной синевой: под ней бегут жилы замка.

Тепло.

Посреди Зимы тепло, и его никто не украл.

Я расшнуровываю платье. Шерсть отяжелела от его серебра и моего золота, от копоти, от пещерного тумана. Я кладу её на камень.

Он смотрит. Потом отводит глаза на воду, на свод.

В первую ночь в шатре он не отвёл глаз.

Тогда он смотрел на шрам.

— Смотри, — говорю я.

Он смотрит.

Я вхожу в воду.

Горячая. По колено, по бёдра, по пояс. Кожа вспыхивает и привыкает. Пар обнимает плечи.

Он снимает рубашку. Корка на плече рвётся, а он даже не морщится. Входит следом.

Вода вокруг него вскипает густым белым паром. Зима входит в тепло и не тает.

Мы стоим по пояс друг против друга. В облаке.

***

Я зачерпываю воду ладонями и лью ему на плечи.

Серебро сходит с кожи и тонкими нитями расплывается по воде. Его кровь. Следом с моих рук сходит золото, моя. Нити свиваются между нами и уходят к краю чаши. Вода течёт снизу, из камня, и уходит в камень. Она быстро снова становится чистой.

— Повернись.

Он поворачивается.

Решётка.

Я ждала волдырей. Золотой корки. Мокрых полос, как вчера при свече.

Их нет.

Источник закрыл свежее и оставил старое. Бледные полосы вдоль и поперёк, от плеч до поясницы. Отец поставил их ему в детстве, и они останутся.

И мои останутся со мной.

Я кладу ладонь ему между лопаток.

И чувствую ладонь у себя на спине.

Свою. Тёплую, мокрую. Чувствую её вес. Она ложится бережно, она боится сделать больно. Старая рана под ней молчит.

Я отдёргиваю руку.

Ощущение уходит.

Кладу снова.

Возвращается.

Рукой я чувствую его кожу, гладкую на полосах и шершавую между ними. А его кожей чувствую свою ладонь. Её жар. И то, что за этим жаром нет ни жалости, ни брезгливости.

Кайрен стоит неподвижно.

— Ты тоже, — говорю я.

— Я чувствую, каково тебе меня касаться.

Голос хриплый, ниже обычного.

— И каково мне? — шёпотом спрашиваю я.

— Тебе не страшно. — Пауза. — Было страшно на первой полосе. Потом прошло.

Я убираю руку и отступаю. Вода плещет о камень.

Одна душа на двоих.

В шатре у меня была вуаль. В его спальне темнота. Днём хрип, ветошь, стена с руной в шве. Мне всегда было где спрятаться. Даже в ту ночь при свече я могла закрыть глаза.

Теперь закрывать нечего.

Всё, что чувствую я, чувствует он. И страх тоже. Вот этот, сейчас.

Я чувствую, как он его чувствует.

Он не оборачивается.

— Скажи, — говорит он стене грота, — и я поднимусь наверх. Подожду у двери.

Я смотрю на его спину. На полосы, которые светлеют от воды. На руки, опущенные в воду ладонями вниз. Он ни за что не держится.

Мне хочется уйти в стену.

Стены больше нет. Я сама её отдала. Ключ, вуаль, «никаких замков».

Отец научил меня терпеть.

Оставаться он меня не учил.

Я делаю шаг.

Обратно.

***

— Теперь ты, — говорю я и поворачиваюсь к нему спиной.

Тишина. Плеск воды. Потом его ладони.

В волосах.

Он зачерпывает воду и льёт мне на голову, ещё и ещё. Пальцы медленно разбирают прядь за прядью. Кровь сходит с волос золотом.

Пальцы добираются до затылка.

Ложатся на него.

И обхватывают.

И я чувствую свои волосы у него в пальцах.

Мокрый шёлк, тяжёлый, тёплый. Он держал их так же тогда, в темноте, и думал, что держит чужую. Сейчас я чувствую, что он думает. Это поднимается у меня в груди, огромное и такое простое, что у меня подгибаются колени.

Он хочет меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Одно желание, и никакой изнанки.

Его желание приходит ко мне и находит моё. Ложится рядом и узнаёт его. Моё уходит к нему, и он резко выдыхает мне в затылок.

— Лира.

— Да.

— Можно?

— Ты же чувствуешь.

Его губы у моего уха.

— Чувствую. — Пауза. — Хочу слышать.

«Хочу слышать тебя». Он сказал это в темноте, в ночь Тени, когда я кусала губу.

Теперь я губу не кусаю.

— Да.

***

Он поворачивает меня к себе.

Ладони ложатся на талию, холодные даже в горячей воде. Там, где пальцы касаются кожи, встаёт пар. Я выгибаюсь навстречу, и он поднимает меня на гладкий каменный край чаши.

Он стоит в воде между моих колен.

Губы на шее. На ключице. На груди. Сосок твердеет у него под языком, и я чувствую это дважды. Своей кожей. И его губами: жар, вкус воды и меня, моё сердце, которое бьётся ему прямо в рот.

Я вскрикиваю.

Звук ударяется о свод и возвращается. Он поднимает голову, смотрит, и я чувствую, как этот звук отзывается в нём жаром.

— Ещё, — говорю я.

Губы спускаются ниже. По рёбрам. По животу. По старой полосе на боку, где прошёл нож Фэйлана, и там он задерживается. Ещё ниже.

Пальцы впиваются в камень.

Его рот на мне, там, где я горячее воды. Медленно. Он пробует, на сколько хватит моей выдержки. И меня хватает ненадолго.

И самое страшное: я знаю, каково ему.

Каково держать мои бёдра в ладонях. Чувствовать, как я дрожу. Каждый мой выдох приходит к нему, и ему мало, он хочет ещё. Я чувствую его голод изнутри, и мой голод отвечает, и они растут друг от друга. Каждый раз возвращается больше, чем ушло.

Искры бегут у меня по пальцам, падают в воду и шипят.

Край.

Совсем рядом.

— Подожди, — выдыхаю я.

Он останавливается и поднимает голову. Губы мокрые.

— С тобой, — говорю я. — Хочу с тобой.

Он поднимается из воды. Вода ручьями стекает по нему, по решётке, по рубцу под ключицей. Иней на висках. Синие глаза смотрят только на меня.

Я тяну его к себе.

Он входит медленно.

И мир раздваивается.

Я чувствую, как он заполняет меня. Холод внутри жара. Растяжение, тяжесть, глубину. И его кожей чувствую, каково ему во мне. Мой жар вокруг него. Как я сжимаюсь. Как у него от этого перехватывает дыхание и сводит пальцы на камне.

А за этим то, что глубже тела.

Он любит меня.

Я чувствовала. Он говорил. Он стоял на колене в снегу, он резал ладонь над водой. Я чувствовала это сердцем.

Теперь я ощущаю это изнутри. Его любовь смотрит на меня из его груди. Видит всё. Шрам, хрип, смертное сердце, вывернутый палец, каждую ночь в стене. Видит не закрывая глаз.

Тело сжимается само. Искры вспыхивают на воде золотым кольцом. Я хватаюсь за его плечи и сама не знаю, хочу оттолкнуть или удержать.

Он замирает.

Весь. Даже дыхание.

— Остановиться? — спрашивает он.

Вот он, выход. Руна, шов, стена. Одно слово, и он отпустит.

Я слушаю сердца. Моё и его. Они бьются вразнобой, а потом его сердце подстраивается под моё. Замедляется. Ещё. Он ведёт меня за собой.

— Тебе страшно, — тихо говорит он. — Я чувствую.

— А тебе?

Он долго молчит.

— Мне тоже, — говорит он. — Страшно, что ты увидишь меня целиком и уйдёшь в стену.

Владыка Зимы боится того же, чего боялась я.

Пальцы у меня на его плечах разжимаются.

И ложатся плашмя туда, где сердце.

— Стен больше нет, — говорю я.

И двигаюсь сама.

***

Медленно.

Он отвечает. Ритм находится сам, тот, что тело знало в темноте, при свече, у камина. И новый.

Потому что теперь каждое движение приходит дважды.

Моё приходит ко мне и к нему. Его к нему и ко мне. Наслаждение уходит в него и возвращается сильнее, чем уходило.

Над нами столбом стоит пар. Со свода капает. Иней нарастает на камне вокруг его ладоней, упёртых в край, тает и нарастает снова, в такт.

Искры бегут с моих пальцев ему на грудь. По полосам. По рубцу под ключицей. Я чувствую, как они его колют, и как ему от этого хорошо.

Из меня вырывается сладостный стон. Выдох. Его имя.

— Кайрен.

Он вздрагивает от него внутри меня, и я чувствую эту дрожь с обеих сторон.

— Лира.

Моё имя у него на губах, а у меня на губах его вкус.

Быстрее.

Жар собирается в одну точку. В мою и в его. Я перестаю понимать, где чья. Чей это вдох. Чья дрожь.

Край у нас один.

И мы падаем с него вместе.

Меня выгибает назад, к своду. Его ко мне. Наслаждение проходит сквозь меня, уходит в него, возвращается, и снова, и снова, кольцами. Мой крик взлетает выше всех песен, что я ему пела. Его рык уходит мне в шею, низкий, без слов.

Вода в чаше вспыхивает золотом.

С потолка срываются капли и замерзают на лету. Падают нам на плечи льдинками и тают.

***

Тишина.

Вода. Пар. Его лоб у меня на плече.

Его сердце бьётся у меня в крови. Моё в его. Я слышу, как оно отдаётся у него в груди, моё, смертное, неровное, торопливое.

И я чувствую, как он его слушает.

Он ловит каждый удар. Боится пропустить.

Боится.

Не меня.

За меня.

***

Огонь в камине горит ровно. Я велела его не гасить.

Темнота мне больше не нужна.

Мы лежим поверх одеяла с серебряными снежинками. Он на боку, лицом ко мне. Мокрые волосы холодят подушку.

Я беру его левую руку и разворачиваю ладонью вверх.

На запястье белая нить. Над ней одна строка.

Последняя. Самая тонкая. И самая первая.

— Карета, — говорю я.

Он закрывает глаза.

Я чувствую, как он вспоминает: метель в окне, ножны стучат о стенку, напротив сидит она, поджав ноги. Он слышит свой голос. Ровный, будничный.

«Твой голос мне неинтересен. Твоё лицо тем более».

Он открывает глаза.

— Твой голос, — говорит он, — всё, что мне интересно. С первой ноты. На руинах.

Пауза.

— Твоё лицо тем более.

Те же два слова встают на своё место.

Я наклоняюсь. И касаюсь губами серебра.

Строка горит. Жжёт мне губы. Жжёт ему руку, и я чувствую это жжение у себя на запястье.

И гаснет.

Рука чистая до самой нити. Ни строки.

Кайрен долго смотрит на неё и не узнаёт.

— Долг, — говорит он.

Безымянный долг. Цену назначает тот, кому должны, и тогда, когда отказать уже нельзя. Отец этим правилом скупал целые семьи.

Я покупаю другое.

— Каждое утро, — говорю я, — одна правда. Пока есть утро.

Он молчит.

Я чувствую, как в нём поднимается что-то горячее и тесное, от живота к горлу. Он не пускает это на лицо. Оно всё равно прорывается.

— Заплачу, — говорит он. — Каждым.

***

Я касаюсь его виска.

Серое. Холодное под пальцами.

Иней. Или седина.

У Зимы они одного цвета.

«Если смертное перевесит, вы оба угаснете. Постареете и умрёте. По-людски».

Камень не сказал, куда качнулись весы. Может, к вечности. Может, к человеческому веку и дому с очагом.

Я не спрашиваю.

Он тоже.

— Сколько у нас утр? — всё-таки спрашивает он.

— Одно, — отвечаю я. — Завтрашнее.

— А потом?

— Ещё одно.

Он смеётся.

Тихо, неумело. Губы у него забыли, как это делается. Смех проходит сквозь меня и греет изнутри.

Я засыпаю под его дыхание.

***

Меня будит свет.

Серый. На окне иней: ветви яблони, золотые прожилки молний, а поверх них моё имя.

Он не спит. Смотрит на меня.

Видимо, давно.

— Утро, — говорю я.

— Утро.

Он молчит, собирается с духом. Я чувствую, как он ищет внутри себя, среди всего, что можно сказать, то, чего ещё ни разу не говорил.

— Мне страшно, — говорит он.

— Чего?

— Утра. Я прожил столетия и не замечал, как один рассвет сменяет другой. — Он замолкает.

Я кладу ладонь ему на сердце.

Стук в дверь.

Мы оба поворачиваем головы. Снова стук, осторожный, нехотя.

— Королева. Владыка.

Голос стражника из-за двери.

— Аурион. В цепях. — Пауза. — Он просит последнего слова.

Ещё пауза.

— С Королевой. Наедине.

Глава 44

Наедине.

Та самая ледяная темница. Стены без швов: руне здесь не за что зацепиться. Под потолком узкая трещина-вена, по которой моя песня уходила к нему наверх. Иней на полу. В воздухе висит облако дыхания.

Его дыхания.

Раньше у отца не было пара. Летний жар съедал его у самых губ.

Теперь у губ облако. Обычное, человеческое.

Он сидит на каменной лавке у стены. Цепи на запястьях, цепь от щиколотки к кольцу в полу. На плечах мех. Я велела дать.

Он дрожит.

Мелко, всем телом. Я дрожала в этой же камере, пока Дэвиан не принёс флягу.

Отец дрожит от холода.

Золотые волосы, а у виска седая прядь, шире, чем вчера. Морщина у глаза. Ладони перевязаны полотном, и сквозь полотно проступают волдыри. Тусклые светло-карие глаза.

Красивый стареющий мужчина в цепях.

— Дочь.

Голос прежний.

Мягкий, почти ласковый. Этим голосом он спрашивал в башне «отдыхаешь?», прежде чем взять меня за волосы. Магия ушла. Голос остался. Он всегда принадлежал ему самому.

Я стою у двери. Кайрен наверху, у лестницы. Я велела ему ждать там, и он ждёт. Его сердце ровно бьётся у меня в крови.

Я здесь одна. И не одна.

— Ты просил последнего слова, — говорю я. — Говори.

***

— Ты пришла, — говорит отец. — Я знал, что придёшь.

Он всегда это знал. И всегда оказывался прав. Я приходила сама: на его голос, на его шаги, на горячий мёд. Плечи к ушам, подбородок к груди.

— Ты думаешь, я тебя ненавидел. — Он смотрит на меня снизу вверх. Ему это идёт меньше, чем мне. — Вспомни, что ты натворила, когда пала печать. Крыша бального зала. Поле. Мой свет. — Перевязанные пальцы поднимаются и опускаются. — Ты знаешь, что ты такое. Ты знала это уже в пять лет.

Шторм под рёбрами ворочается.

— Ты помнишь мать?

Помню.

Гром. Дождь в комнате, где не было окна. Чей-то крик, её или мой. Свет, который вырвался из моих ладоней, потому что мне было страшно.

И тишину после.

— Я помню грозу, — говорю я.

— А я помню ковёр. — Мягко, почти нежно. — Пепел. И в пепле твою ладонь. Детскую.

Горло сводит.

— Я запечатал тебя той же ночью, — говорит он. — Знаешь зачем? Чтобы мир жил. Чтобы ты жила. Чтобы никто больше не нашёл свою мать пеплом на ковре. — Пауза. — Печать была любовью, дочь. Самой честной, на какую я способен.

Он в это верит. Иначе не смог бы произнести.

Вот что страшно в моём отце. Он ни разу мне не солгал. Он строил из правды клетки и выставлял их на солнце.

— Ты спасала мир от себя, — говорит он. — Все эти годы. Сама. Под моей печатью. Ничего лучше ты в жизни не сделала.

Он поднимает руки.

Медленно. Цепи звякают о камень.

И поправляет перчатку.

Которой нет. Она сгорела вчера до запястья. Пальцы в полотне тянут воздух у левой руки там, где раньше был шёлк. Левую.

Правую.

Этот жест я выучила раньше алфавита.

После него бывает удар.

Я жду.

Плечи остаются на месте. Подбородок тоже.

Тело помнит. И молчит.

Отец опускает руки и смотрит на меня.

На его лице недоумение. Фэйлан со льдом в груди сказал «нечестно». Отец молчит, но думает то же самое.

— Ты не вздрогнула, — говорит он.

— Я была ребёнком, — отвечаю я. — Ты был королём.

Он молчит.

— Мне было пять. Я испугалась грозы. Ты был взрослым. Ты был Королём Лета. Ты мог держать меня за руку, пока гроза не кончится. Мог позвать кого угодно. — Вдох. — Ты выбрал печать. На лице. Чтобы все видели.

Шторм под рёбрами затихает и слушает.

— Каждую порку, каждую вуаль, каждую «грязь» выбирал ты.

У меня в груди что-то разжимается.

Узел, который я носила с пяти лет. Я не знала, что это узел. Думала, так устроена грудь и так дышат все.

Я выдыхаю.

До дна. Впервые.

Отец смотрит на меня тусклыми глазами. Мужчина в цепях, которому холодно.

— Что со мной будет? — спрашивает он.

Тихо. На последнем слове голос ломается. Впервые.

— Узнаешь при всех, — говорю я.

И первой поворачиваюсь к двери.

Раньше первым отворачивался он.

***

Наверху лестницы ждёт Кайрен.

Он смотрит на меня и всё знает. То, что разжалось у меня в груди, отозвалось и в нём: у него опускаются плечи.

Он протягивает руку.

Я беру её.

***

Суд наутро, во дворе.

В том самом дворе, куда я пришла пешком, в ветоши, с содранными ладонями. Гранит расколот звездой. У ледяного оленя трещина через всю грудь. У фонтана ледяная плита, под ней спит Орин в своём плаще. На плите лежит вожак Ку-Ши, положив морду на лапы.

Зимнее солнце светит и не греет.

Сегодня этого достаточно.

Двор стоит кругом. Зимние лорды в мехах и серебре. Летние генералы без оружия и знамён стоят на коленях в снегу: так они встали после битвы и встают каждое утро. Стража. Прислуга. У ворот крестьянин с детским платком на шее. Его отпустили домой, а он остался посмотреть.

Мы стоим у фонтана. Кайрен по левую руку, его пальцы держат мои.

У меня за плечом от колонны отделяется тень.

— Душа моя, — шепчет Дэвиан. — Ты становишься страшной. Мне нравится.

— Где ты был, когда мы бились?

— Там, где меня не было видно. Это моя работа. — Он улыбается. — А ещё я ловил тех, кто бежал к лесу с чужим золотом.

***

Отца выводят первым.

В цепях, в мехе. На солнце седая прядь у виска видна всем.

По кругу проходит шорох. Летние генералы опускают головы ниже. Они служили свету, а теперь смотрят на кожу без света.

Он щурится на зимнее солнце. Солнце его не узнаёт.

Шторм тихо поднимается во мне. Он помнит сад, клетку, ладонь на макушке, порку за слёзы, как Кайрен горел в его клетке. Он хочет, чтобы отец тоже горел.

Это было бы по-отцовски.

Я держу Шторм за загривок, ладонью на шее. Этому меня научил Кайрен в бальном зале.

— Аурион Рейн, — говорю я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Голос катится по двору.

— Ты запечатал дочь. Держал в клетке ребёнка Зимы. Резал людей у стен, чтобы я спустилась. — Вдох. — Смерть была бы для тебя даром.

Он поднимает на меня глаза.

— Ты будешь жить человеком, — говорю я. — Среди людей, чью кровь ты презирал во мне.

Снег шуршит по граниту.

— Ты уйдёшь в смертные земли. Без света. Без королевского имени. Твоё лицо будет стареть, и ты будешь на это смотреть. Каждое утро.

Отец открывает рот.

— Сколько? — спрашивает он.

Эйра уже произнесла ответ у чёрной воды, и тогда это была цена, которую мы с Кайреном готовы были заплатить.

— Сколько у людей, — говорю я. — Столько и у тебя.

Пальцы Кайрена сжимают мои.

Нам, может быть, отпущено столько же. По доброй воле.

— Слушайте Королеву, — говорит Кайрен.

Дэвиан выходит из тени и изящно, по-бальному, кланяется отцу.

— Позвольте проводить, — говорит он. — До самой границы. Тенями быстрее, а вы теперь мёрзнете.

Отец поворачивается к воротам.

Идёт сам. Цепь звякает о гранит.

Он не оборачивается.

Впервые я смотрю ему в спину и не жду удара.

***

Талию приводят из нижней темницы.

Серое платье, распущенные волосы. На запястье всё ещё браслет из шёлка слепых ткачих.

Её сестра стоит рядом с Эйрой, с полосой серого шёлка на глазах. Она поворачивает голову на шаги Талии и сразу её находит.

Талия кланяется. Без улыбки.

— Ты принесла мне вино с корнем тумана, — говорю я. — Ты пустила яд в вены замка. Щиты упали. Орин закрыл меня собой.

Вожак на ледяной плите поднимает голову.

— Я ни разу вам не солгала, госпожа, — говорит Талия.

Ни разу. Она приносила тепло, и я согревалась. Обещала назвать цену и назвала. Она служила поводку, который держал отец. А петля того поводка была затянута на шее её сестры.

— Поэтому год и день, — говорю я. — В нижней темнице. Год и день, а не жизнь.

Фэйрский срок. За него лёд в венах забудет её яд. Может быть, забуду и я.

Талия поднимает на меня глаза.

— А потом?

— Потом ты будешь своей. Без поводка.

Я поворачиваюсь к летним генералам.

— Слепые ткачихи в подвалах Лета. Все до одной. — Голос держится. — Они свободны. Сегодня же. Вы понесёте мой приказ, и с вами пойдёт стража Зимы, чтобы приказ дошёл.

Ближайший генерал склоняет голову к самому снегу.

Талия смотрит на сестру. На её пальцы в порезах.

На щеке у неё на один вдох появляется ямочка.

Впервые просто так, ни для чего.

***

Нив выводят последней.

На ней всё ещё мои кандалы: его лёд по моей молнии, с золотыми прожилками. Они так и не растаяли. И не растают, пока мы не позволим.

Платье из тёмного льда изорвано. Косы седые от пыли. Лицо всё равно самое красивое при этом Дворе.

Она не смотрит на меня.

Только на него.

— Нив, — говорю я. — Ты подарила Владыке Шип. Ты поставила при мне служанку с ядом. Ты превратила Охоту в травлю, обряд в казнь, бал в бойню. Ты ударила его ножом в спину в ночь гостевого права. И ещё раз у Источника, пока он клялся.

Она молчит.

— Твой титул больше не твой. Твоё место у трона больше не твоё. Ты уйдёшь за Ледяную Стену. Сегодня. Одна.

Пауза.

— Свою зиму ты заберёшь с собой. Я её у тебя не отняла.

Нив поднимает подбородок.

— Милость полукровки, — тянет она по привычке.

В голосе яд. А под ядом пусто.

Кайрен делает шаг вперёд и не отпускает моей руки.

— Её сестру звали Морна, — говорит он.

Голос катится по двору.

Двор замирает. Все здесь знали, что Шип съел это имя первым. С тех пор его не произносил никто, кроме Нив.

— Высечь его в Зале Имён, — говорит Кайрен. — Сегодня. Рядом с Орином.

Нив смотрит на него.

Губы у неё дрожат.

— Она так смеялась, — говорит Нив, и голос у неё другой, свой, — что в зале оттаивали окна.

Нив закрывает глаза.

Стража ведёт её к воротам. У ворот я отпускаю молнию, и он следом отпускает лёд. Кандалы стекают с её запястий в снег.

Она выходит за Стену.

И не оборачивается.

Впервые она уходит и ничего не оставляет у нас за спиной. Ни ножа. Ни слова.

***

Двор молчит. Ждёт.

Я смотрю на них. На зимних лордов, которые шептали «летняя дрянь», когда я входила в ветоши. На летних генералов в снегу, которые учили меня кланяться и не поднимать глаз. На крестьянина с детским платком.

На лорда с серебряной цепью. Он стоит в первом ряду и смотрит мне в глаза.

Хорошо.

— Лето обезглавлено, — говорю я. — Зима ранена. Вы стояли по разные стороны этой Стены дольше, чем я живу. Мы с Владыкой подняли щиты двумя руками.

Вдох.

— Отныне здесь один Двор. Двор Равноденствия. Здесь день равен ночи. Здесь никого не спрашивают, какое у него лицо. — Пауза. — Спрашивают, смотрит ли он в глаза. И говорит ли правду, когда её страшно говорить.

Снег шуршит.

Потом раздаётся стук.

Кто-то ударяет древком о гранит, за ним другой, и стук бежит по кругу, тот же, что на стене в утро ультиматума.

Летний генерал медленно поднимается с колен и смотрит на Кайрена.

Кайрен смотрит на меня.

— Слушайте Королеву.

***

Венец приносит Эйра.

Тонкий, из нетающего льда. Ветви, сплетённые в обруч. Те же ветви были на раме зеркала в шатре и в узорах на моём окне. Его носила мать Кайрена, та, что вышивала снежинки на одеяле.

Эйра отдаёт венец Кайрену. Он держит его на ладонях.

И подходит ко мне.

Я жду, что он поднимет венец над моей головой. Отец когда-то опустил на меня вуаль.

Он останавливается передо мной. И протягивает венец мне на раскрытых ладонях.

Я беру его. И надеваю.

Лёд холодит виски. Холод ложится на молнию, и золото вспыхивает под ним. Я чувствую, как это видит Двор. Шрам под венцом. Королеву со шрамом.

Пусть видят.

***

И я пою.

При свете. Посреди двора. Перед всеми, кто называл меня грязью, и перед теми, кто не называл меня никак.

Колыбельную. Ту, без слов. Её пела нянька, пока её не казнили за жалость. Её пела я: камням в башне, ему в шатре, в стенах, в ледяной темнице сквозь трещину.

Голос держится.

Под чужими взглядами. Под солнцем. Под венцом.

Ноты идут по двору, и иней на граните отвечает им. Он тает по краям трещин, и в трещинах вспыхивает золото. Ледяной олень у фонтана вздрагивает. Трещина у него в груди затягивается от краёв к середине.

Вожак Ку-Ши поднимает морду и подтягивает низко, на одной ноте.

Крестьянин у ворот плачет и не вытирает лица.

Я пою.

До последней ноты.

Она уходит вверх, к бледному небу над Стеной, и тает там.

***

Тишина.

Ладонь Кайрена находит мою руку. Его пальцы проходят между моими.

Другую ладонь я держу под рёбрами, там, где живёт Шторм. Так держат дыхание, когда поют.

И я снова слышу сердца.

Весь двор. Частые и редкие, летние и зимние, они стучат вокруг меня.

Я слушаю те, что ближе всех.

Моё. Смертное. Упрямое.

Его. Зимнее, у меня в крови.

И ещё одно.

Тихое. Частое. То самое, что ускользнуло от меня у Источника.

Оно бьётся у меня под ладонью.

Эпилог

Тук.

Под ладонью. Сквозь зимнюю шерсть, сквозь кожу, глубже, туда, где у меня всю жизнь жили только страх и Шторм.

Тук-тук-тук.

Оно торопится, куда быстрее моего.

У Источника я решила, что это торопится моё сердце. Смертное, упрямое.

Я ошиблась сердцем.

Торопилось третье. Рядом.

Двор молчит. Последняя нота ещё тает над Стеной. Весь Двор смотрит на меня: на венец, на золото под ним, на ладонь у меня под рёбрами.

Пальцы Кайрена сплетены с моими. Через нить, через одну душу на двоих он чувствует, что я прислушиваюсь. Но к чему, он не знает.

Он медленно поворачивает ко мне голову.

Я высвобождаю пальцы.

Беру его за запястье, там, где белая нить, а над ней чистая кожа до самого локтя. И веду его руку вниз, под свою.

На живот.

Ладонь у него холодная даже сквозь шерсть.

Он прислушивается.

Я чувствую миг, когда он слышит.

Всё в нём замирает. Дыхание. Пальцы. Иней, который полз по граниту от его сапог, останавливается на полпути, на самом краю золотой трещины.

Потом приходит волна.

Изнутри, от него ко мне. Колени у меня слабеют, и венец сильнее холодит виски.

Страх.

Я узнаю его на вкус. Этот страх был у него в руках в нашу первую ночь. Руки помнят то, чего не помнит голова: женщину, которая замёрзла в его объятиях. Вся. До утра.

Ладонь на мне дёргается. Он хочет её убрать. Холодное прочь от тёплого.

Я накрываю её своей и прижимаю.

— Не бойся.

Я сказала ему это в ту ночь. В темноте, под вуалью.

Теперь говорю при свете. При всех.

Он не убирает руку.

И у него под ладонью колет.

Крошечная искра, изнутри. Она бьёт в его холод и не гаснет.

Кайрен вздрагивает. Я чувствую этот укол с обеих сторон: у себя под кожей и у него в ладони.

Шторм отвечает Зиме.

Из меня. Голосом, которого я ещё не слышала.

Кайрен опускается на колено.

Посреди двора, на гранит с золотыми трещинами. Перед зимними лордами, перед летними генералами, перед крестьянином с детским платком на шее.

Он снова стоит на колене перед всем Двором. И снова передо мной.

Он прижимается ухом к моему животу, щекой к шерсти.

Ухом этого не услышать. Слишком рано, слишком тихо. Он понимает.

И всё равно прижимается.

По кругу бежит шорох. Лорд с серебряной цепью роняет перчатку и не нагибается за ней. Вожак Ку-Ши поднимается с ледяной плиты Орина, тяжело идёт к нам через двор и ложится у моих ног, мордой ко мне. Красные глаза не мигают.

Я смотрю поверх тёмной головы Кайрена.

Эйра стоит у фонтана, сложив руки. Слепое лицо обращено ко мне, и на губах у неё то, что у Эйры бывает вместо улыбки.

— Ты знала? — спрашиваю я.

— Знала, детка.

— И молчала.

— Но ты ведь не спрашивала.

К горлу подкатывает смех. Посреди суда, с венцом на голове, с Владыкой Зимы на коленях.

Столько дней в этом замке, а главное правило Эйры я так и не выучила.

Кайрен поднимает голову.

Синие глаза мокрые. Иней на ресницах тает и бежит по скулам. Иней. Или слёзы. У Зимы и это одного цвета.

— Слышишь? — спрашиваю я.

— Слышу.

Хрипло.

Моё сердце.

Его.

И то, крошечное, что торопится между ними.

Все на месте.

***

Пять лет спустя утро начинается с холода.

У меня на животе тяжёлая ладонь. Я знаю на ней каждую мозоль. Она лежит там, где когда-то колола искра.

Он кладёт её туда каждое утро, спросонья, ещё не открыв глаз. Проверяет, всё ли на месте.

Всё на месте.

Свет серый. На окне иней: ветви яблони, золотые прожилки молний, а поверх них моё имя.

Я подаюсь назад, спиной к его груди, бёдрами к его бёдрам.

Он медленно выдыхает мне в затылок, ещё во сне и уже нет.

Ладонь на животе оживает и ползёт вверх. По рёбрам, по боку, по старой полосе от ножа. Кожа под ней покрывается мурашками, и за пальцами поднимается тонкий пар.

Годы прошли, а пар всё поднимается.

Губы на плече. На шее. Под ухом, там, где он впервые нашёл меня губами в шатре, ещё не зная, кого целует.

Я чувствую, как он меня хочет. Телом, у себя за спиной. И изнутри, сквозь нашу нить, тягуче и без спешки.

Моё желание отвечает и ложится рядом. Он чувствует и это, и пальцы у меня на рёбрах сжимаются.

С моих пальцев на подушку бегут искры и сухо потрескивают в льне.

— Правда, — говорю я, не открывая глаз.

Губы у меня на шее замирают.

Каждое утро он замирает и собирается с духом. Я чувствую, как он ищет внутри себя, перебирает, откладывает, берёт следующее. Он ищет, что отдать мне сегодня.

— Иней у меня на висках, — говорит он.

Мы до сих пор не знаем, иней это или седина. Камень не сказал, куда качнулись весы.

— Сегодня я понял, чего хочу, — говорит он мне в шею.

— Чего?

— Седины.

Я поворачиваюсь к нему.

Лицо на подушке. Тёмные волосы, серое на висках. Спокойные синие глаза.

— Почему?

— Тогда я буду стареть. — Пауза. — У тебя на глазах.

Иней на окне тихо потрескивает.

— Хочу, чтобы ты смотрела, — говорит он.

«Смотри». Я сказала ему это при свече. Он запомнил. Он помнит каждое слово, которое я ему говорила.

Правда. Я чувствую её изнутри. Тёплую, тяжёлую, без единой трещины.

Правда за каждое утро. И ни одной в долг.

Он поднимает руку и ведёт пальцем по моей щеке.

От виска вниз. По золотым бороздам, по молнии, которая когда-то была печатью. Медленно. Этим пальцем он читал меня в темноте, когда лицо было нельзя.

Золото под его пальцем теплеет и светится.

— Самое красивое, — говорит он, — что есть во всех мирах.

Он говорит мне это каждое утро. А я всё учусь это слышать.

Словами отвечать я так и не научилась.

Я отвечаю иначе.

Пою.

Тихо, себе под нос, ему в ключицу. Колыбельную без слов, которую пела нянька, пока её не казнили за жалость. Ту, что я пела камням в башне, ему в шатре, сквозь решётку, сквозь трещину ледяной темницы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ту, что вытащила его из темноты.

Он закрывает глаза.

Иней на изголовье тает. С резьбы звонко срывается капля.

Дверь бьёт о стену.

— Мама!

Топот босых пяток по камню. Следом цокают когти, тяжёлые, знакомые.

Она влетает вместе с холодом коридора. Ночная рубашка, растрёпанные за ночь косы, красные щёки. Светлые волосы, мои. И в них искры, они потрескивают на каждом прыжке.

За ней входит вожак Ку-Ши, белый, с чёрным подпалом. Он пригибается под притолокой и проходит. Когда-то эти красные глаза следили за мной сквозь окно кареты. Теперь они следят за ней.

Пометил.

Теперь я знаю, что это значит.

— Мама! Иней опять написал!

Она лезет на кровать прямо по Кайрену и наступает пяткой ему на живот. Владыка Зимы охает и не возражает.

Она тычет пальцем в окно.

— Ли-ра! — читает она нараспев и сопит от старания. — Мамино имя!

Читать она научилась по инею.

— А почему всегда мамино? — Она поворачивается к отцу и сдвигает брови. Его брови.

Кайрен смотрит на неё. Потом на меня.

— Потому что это имя я вспомнил первым, — говорит он.

Девочка серьёзно обдумывает ответ.

— А моё?

— Твоё я говорю вслух. Каждый раз, когда могу.

И говорит. Он зовёт её по имени при всяком случае, громко, через весь двор, через Зал Совета, со Стены. Ему нужно слышать, что её имя на месте.

Оно на месте.

Камень слышит. Камень помнит.

Она уже не слушает. Соскальзывает с кровати и хватает вожака за загривок.

— Розы! — И уносится прочь. Когти по камню, искры по коридору.

Кайрен смотрит ей вслед. На животе у него красное пятно от пятки.

Владыка Зимы. Гроза Летнего Двора. Тот, чьё имя когда-то произносили шёпотом.

Он гордится этим пятном.

***

Розы приносят во двор лето.

Посреди Зимы.

Они растут из трещин во дворе, из тех самых, что налились золотом под моей песней. Из гранита. Из снега. Вдоль Стены, вокруг фонтана, у ледяного оленя с затянувшейся грудью.

Лепестки из тонкого льда, и по каждому бежит золотая жилка. Мороз им не страшен: они из него сделаны.

Кайрен говорит, что не сажал их. Эйра говорит, что их посадила я, когда пела.

Она носится между розами по снегу. Опять босиком. Снег под её пятками тает и тут же схватывается коркой, тает и схватывается: Шторм и Зима спорят у неё в ногах, кто главнее.

Искры в волосах. Смех на весь двор. Вожак не отходит от неё. Упадёт она в сугроб, он ложится рядом и ждёт. Подойдёт к ней чужой, он рядом.

У ледяной плиты возле фонтана она останавливается, срывает розу и кладёт её на лёд.

Под льдом спит Орин в своём плаще с Ку-Ши.

Мы её этому не учили. Её привёл вожак. Когда-то он сам лежал на этой плите. Теперь он каждое утро приводит к ней ту, кого стережёт.

«Госпожа», сказал бы Орин.

Эйра сидит на краю фонтана, подставив солнцу слепое лицо. Девочка подбегает к ней и спрашивает. Почему снег скрипит. Куда уходит гром. Что снится Ку-Ши. Кто построил вены.

Эйра отвечает на всё.

— Столетия я ждала, — сказала она мне как-то, — пока в этом замке хоть кто-нибудь начнёт спрашивать. Дождалась. Теперь не знаю, куда деться.

Отец научил меня терпеть.

Я учу её другому.

Смотреть в глаза.

И петь, когда страшно.

Она отходит от Эйры к плите Орина, садится в снег рядом с вожаком и обнимает его за шею. Рука тонет в густой шерсти.

И поёт.

Колыбельную. Ту самую. Без слов.

Я пела ей её каждый вечер. Теперь она поёт её старому псу у могилы того, кого никогда не видела.

Фальшивит всегда в одном и том же месте.

И не замечает.

***

Кайрен Торн. Владыка Зимнего Двора

Голос.

Тонкий, детский. Фальшивит в том же месте и не замечает.

Я стою на галерее над двором и слушаю.

Мелодия та же. Когда-то она пробила лёд, Шип и войну. Пришла ко мне через поле мёртвых, по лестнице в трещинах, в башню, которой больше нет.

Сегодня она приходит по снегу. Босиком.

Идти на звук больше не нужно. Он сам приходит ко мне каждое утро.

Тень у колонны ложится не туда.

И отделяется.

— Ты звал, — говорит Дэвиан.

Я позвал его на рассвете. Он пришёл к полудню. Дэвиан всегда приходит, когда сам решит, и всегда вовремя. За все эти годы я так и не понял, как в нём уживается одно с другим.

Он облокачивается на перила рядом со мной и смотрит вниз. На девочку у плиты. На Лиру, которая идёт к ней через двор.

— Душа моя хорошеет с каждой зимой, — говорит он. — А маленькая гроза растёт. Скоро она начнёт бить молнией всех, кто не так на неё посмотрит. Жду не дождусь.

Иней хрустит у меня под ладонью на перилах.

Годы прошли, а он всё ещё умеет.

— Лето, — говорю я.

Улыбка с него стекает. Под ней то, что Двор видит редко.

— Лето, — соглашается он.

— Летний Двор столько лет без головы. Отцовский дворец стоит пустым, сады дичают.

— А месяц назад туда вошёл Эллиан. Под белыми флагами. Не сжёг ни одной деревни. Летние генералы сами открыли ему ворота. Он называет своих людей миротворцами.

Мир, который входит в чужой дом с армией.

Я знаю такой мир. Я сам однажды пришёл с ним на чужое пепелище. И потребовал деву с голосом летнего ветра.

— Что он делает?

— Ходит. — Дэвиан пожимает плечом. — По дворцу. По садам. По подвалам, где сидели ткачихи. Его люди простукивают стены. Твоя стража когда-то тоже простукивала стены, когда искала одну певчую птицу.

— Ищет.

— Ищет.

— Что?

Дэвиан молчит.

Впервые на моей памяти у него нет ответа. Даже кривого.

— Узнай, — говорю я. — Узнай, что Светлый Принц ищет на руинах Лета.

Дэвиан смотрит на юг.

Над лесом, над краем Стены, у самого неба светло. Слишком светло для полудня в Зиме. Белый ровный свет. Он не греет и не гаснет.

У Светлого Принца даже тень из света. Короче она от этого не становится.

— Говорят, — произносит Дэвиан, — Светлый Принц не спит с тех пор, как что-то потерял.

Пауза.

— Или кого-то.

— Кого?

Он поворачивает ко мне голову. В зрачках серебристая искра. В углу улыбки клык: улыбка вернулась.

— Позволь рассказать тебе позже.

Мужчина, который потерял. И армия у него за спиной.

Я знаю, что из этого вырастает. Я сам был этим. Жёг Лето от края до края, носил в груди Шип и не помнил имени той, что замёрзла у меня в руках.

Меня вытащил голос.

Его, похоже, вытаскивать некому.

— Душа моя будет скучать, — говорит Дэвиан.

— Королева переживёт.

— Я говорил о себе.

Он кланяется ровно настолько, чтобы нельзя было придраться. И тает в тени колонны: сначала плечи, потом лицо, последней ухмылка.

Тень ложится на место. Туда, куда положено.

Внизу Лира опускается в снег рядом с дочерью. Королева в венце из нетающего льда стоит на коленях в сугробе, у могилы моего друга.

Она подхватывает мелодию как раз там, где маленькая фальшивит.

Теперь они поют вдвоём.

Девочка задирает голову, видит меня на галерее и машет. С её волос в снег сыплются искры и шипят.

Лира поднимает глаза.

И смотрит на меня.

Прямо, в глаза, как она смотрела в первый день, когда я этого не заслуживал и не знал, что так бывает.

Камень помнит слова, которые старше Зимы и старше Лета.

Я знал их столетиями. Знал наизусть.

Пять лет назад я узнал, как они выглядят.

Правда, которую говорят каждое утро. Даже когда страшно.

Девочка с молниями в волосах, которая бежит по снегу и не мёрзнет.

Золото на щеке той, что смотрит мне в глаза.

Конец