Загнанный в клетку. Тематика: Рабыня в клетке

Глава 1

Лиза приехала за двадцать минут до смены, как и просили в письме. Она думала, что это будет питомник — с воротами, вольерами, лай, кастрюля с кашей, — и всю дорогу в маршрутке держала в руках папку с дипломом, будто он мог пригодиться на проходной.

Вместо питомника за поворотом встал бетонный забор в четыре метра, поверху — спираль. Шлагбаум, будка, охранник в бронежилете поверх рубашки. Табличка была, но на ней не значилось ни «ветеринария», ни «питомник»: номер и слово «объект».

Она отдала паспорт, получила бейдж. На фотографии она была снята год назад, в институтском коридоре, с забранными назад волосами, и выглядела на нём младше, чем ей было.

— Первый день? — спросил охранник.

— Первый.

Он кивнул и записал время в тетрадь. От этой тетради — обычной, в клетку, — у неё впервые что-то сжалось под рёбрами.

Её провели по коридору мимо дверей без табличек и оставили в кабинете, где не было окон. Сидел Виктор Аркадьевич, начальник сектора: невысокий, в очках, с гладко выбритым черепом. Разложил перед ней бумаги.

— Читайте каждый пункт, — сказал он. — Не по диагонали.

Она читала. Слово «животные» в договоре не встречалось. Стояло другое: «материал», «особи», «биологические объекты». Ей запрещалось рассказывать о работе даже родным — включая общую формулировку «где работаю». Запрещалось фотографировать, вести записи за пределами объекта, выносить что-либо. За разглашение — суммы, от которых у неё сбилось дыхание.

— Это стандарт, — сказал Виктор Аркадьевич. — Если вы будете работать здесь долго, вы к этому привыкнете.

— Я ветеринар, — сказала она. — Я не собиралась никому рассказывать, кто у меня хромает.

Он посмотрел на неё без улыбки и подвинул ручку.

Она подписала все девять листов.

Дальше был лифт. Он шёл долго, кнопок в нём было три, и на самой нижней значилось «сектор Б». Спускались вдвоём с Сергеем Ильичом — её куратором, мужчиной под пятьдесят, с коротко остриженными волосами и руками, которые всё время что-то делали: он крутил связку ключей, потом поправлял воротник, потом снова крутил.

— Правила короткие, — сказал он. — Смотрите глазами. Руки в клетки не совать. Кормить, поить, обработка по указанию. Всё, что вы видите, — здесь и остаётся.

— А звери какие? — спросила она.

Он не ответил, и лифт остановился.

Двери открылись, и её ударило запахом. Хлорка, мокрая шерсть, кровь, солярка от генератора — всё это разом. Гудели лампы под потолком, длинные, белые, и в этом гуле ухали, перекликались, били в решётку.

Она пошла по коридору и старалась держать лицо. По обе стороны стояли вольеры из толстых прутьев, и в них были звери. Лисы. Волки. Она видела волков раньше только в клинике, привезённых с трассы, сбитых, а здесь они лежали вдоль стен, поднимали головы, и один, у самой решётки, встал на все четыре и потянулся так, что хрустнуло в позвоночнике. Холка у него была ей по грудь.

— Крупные, — сказала она.

— Да, — сказал Сергей Ильич. — Порода. Мы их не разводим, мы их получаем.

Она прошла дальше. В третьем вольере зверь лежал на боку, и из-под бока подтекала тёмная лужица. Она остановилась.

— Это что?

— С этим работают без вас, — сказал Сергей Ильич и взял её за локоть. — Ваши — первые шесть. Уборка, корм, обработка ран.

Он говорил ещё что-то про журнал, про смену в шесть, про то, что по субботам привозят корм, и она кивала, но уже смотрела в конец коридора, где вольеры заканчивались и стояла последняя клетка. Она была отдельная, шире остальных, с двойными прутьями и глухой стеной с одной стороны, и оттуда не слышалось ни хрипа, ни шага.

Она бы прошла мимо. Но что то её подтолкнуло, и она посмотрела.

На бетонном полу сидел человек.

Не в форме, не в халате. Голый по пояс, босой. Сидел у стены, подтянув колено, положив на него руку, — и в этой позе было столько спокойствия, что она сначала решила: кто-то из сотрудников зашёл передохнуть. Потом увидела прутья между ним и коридором, и широкий металлический обруч на его левом предплечье, и всё в ней остановилось.

— Сергей Ильич, — сказала она. — А это кто?

Он обернулся. Посмотрел в клетку, потом на неё, и в его лице не дрогнуло ничего.

— Это третья особь, — сказал он. — Пойдёмте, Лиза. Я вам покажу, где халаты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Он давно перестал считать дни. Кормили дважды, свет гасили, и от этого ночи выходили длиннее дней.

Потом в конце коридора хлопнула дверь, и воздух переменился. Стираный халат, шампунь, дорога. Он встал прежде, чем понял, зачем. Под обручем прошла тонкая горячая полоса, и в глубине, где молчала пойманная сила, что-то отозвалось. Он подошёл к прутьям и взялся за них. Шагов ещё не было слышно, а он уже знал, что она дойдёт до конца коридора. Отошёл обратно к стене.

Мирон сидел у глухой стены, подтянув колено, как сидел всё это время. Обруч на левом предплечье грелся ровно, и под ним, стояла плотная пустота. Он давил в него, искал край, как искал прежде чужую мысль через стену, и не находил. Сила была, он это знал, и лежала глубоко, как вода под бетоном.

Обруч объяснил всё в первый же день. Его надели не на шею, а на предплечье, будто метили не зверя, а именно это. Бета продал его вместе с тайной. Мирон не жалел, что вышел к людям сам: другого пути к месту вожака он не видел. Жалел о другом — что не проверил, кто в стае про это знает.

За стеной ходили звери, кто-то бил в решётку. Он не поднимал головы.

Она вышла из-за поворота и пошла вдоль вольеров: халат ещё держал складки от упаковки, бейдж на груди, папка в руке. Волосы тёмные, забранные на затылке. У первых клеток она смотрела по сторонам, у третьей остановилась.

Дальше она увидела его.

Он сидел у стены, подтянув колено, и смотрел, как она встала у решётки. От неё шло тёпло и чужие запахи: стираный халат, шампунь, дорожная пыль, спирт на пальцах. Под этим лежало другое, то, что ударило ещё от двери.

Он вдохнул глубже, и зверь, который все эти недели не поднимал головы, поднялся в нём и потянулся вперёд. Кожа на спине пошла волной, во рту пересохло.

Он её узнал раньше, чем разглядел лицо. Слово было старое, короткое, он знал его с детства и ни разу не примерял на себя. Истинная.

Он не встал. Сидел, смотрел на неё снизу вверх, и с этой минуты понял, считать он теперь будет её шаги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3

Она отошла от решётки и пошла дальше, глядя в спину Сергея Ильича. Спина была сухая, аккуратная, в белом халате по фигуре, и в этой аккуратности ей чудилось что-то обидное, будто он нарочно показывал: здесь всё устроено, здесь никто не удивляется человеку в клетке.

Раздевалка оказалась маленькая, на шесть шкафчиков, из них четыре стояли открытыми и пустыми. Ей выдали второй халат на смену и ключ с деревянной биркой, на бирке от руки стояло «8».

— Верхнюю одежду здесь, телефон тоже, — сказал он. — За смену ни одного звонка.

Она положила телефон в шкафчик, прикрыла дверцу.

Он говорил про журнал: шесть клеток, осмотр дважды, обработка по отметкам, корм в семь и в пять. Она кивала и запоминала.У первой клетки, с лисой, она надела перчатки и работала, а внутри у неё всё это время стояла одна и та же картинка: человек на бетонном полу, подтянутое колено, рука на колене, широкий металлический обруч на предплечье.

Она видела много тел. На третьем курсе она ассистировала на вскрытиях, потом два месяца практики в клинике на трассе, где привозили собак, и там приходилось держать их и нащупывать, что у кого внутри целое. Тело для неё давно перестало быть чем-то неудобным.

Она заметила раньше, чем успела себе запретить: плечи, мускулы. Шею, где под кожей лежали две толстые жилы. Руки от плеча и до кисти, тяжёлые, с плоскими костяшками, и по всей ширине левого предплечья обруч сидел плотно, как ещё одна кость, будто его отливали по нему. Она видела на нём следы. Точечные проколы под ключицей, от старых до свежих, и на боку, ниже рёбер, что-то затянутое розовым. Ей было его жалко. Вот что было хуже всего. Ей он понравился. Он был необычайно красив.

Она держала в руках лису, мазала перевязанную лапу, а сама думала о мужчине в клетке так, как о мужчинах не думала с девятнадцати лет, и злилась на себя за это ровно до следующей клетки, где волк не поднял головы и пришлось лезть к нему под бок и слушать, как он дышит.

К пяти смена закончилась. Она сдала перчатки, повесила халат на крючок, забрала телефон. Поднялась на лифте, назвала охраннику время, и тот записал её в тетрадь обычной шариковой ручкой.

Коридор на выходе был тот же самый: серый, длинный, с лампами под потолком и гула от генератора. Она шла и говорила себе, что не будет смотреть. Смотреть было запрещено и глупо.

Она дошла до середины и всё-таки обернулась.

Он стоял у прутьев. Поднялся раньше, чем она повернула голову, и стоял, чуть отступив от решётки, положив ладони на прутья на высоте груди. Из-за обруча на левом предплечье под кожей проступала натянутая вена. Он не позвал её, не постучал, ничего не сделал. У неё во рту стало сухо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Он стоял у прутьев, пока шаги не стихли и в конце коридора не хлопнула дверь. Запах остался, её запах. Он вдохнул его, пока в воздухе не стало пусто, и отпустил прутья. На ладонях отпечатались полосы.

Обруч остывал медленно. В коридоре перекликались звери, где-то капала вода.

Он сел у стены, подтянув колено, как сидел все эти недели. Дни он перестал считать давно. Теперь он считал смены. Ночью он не лёг у глухой стены, как ложился раньше. Лампа над коридором погасла. За стеной звери перестали бить в решётку и только дышали, он слышал каждого.

Зверь в нём не спал. Ворочался под кожей, тянул нос, и Мирон впервые за эти недели позволял ему. Свет зажгли утром. Мимо прошёл охранник, не посмотрев в его сторону. Потом стукнула дверь на другом конце коридора, и по бетону послышались тяжёлые мужские шаги. Он поднял голову.

Шаги дошли до его клетки и остановились. Мирон знал эти шаги: тот, у кого на ремне связка ключей, а от халата пахнет табаком и спиртом. Он всегда проходил мимо. Сейчас он стоял у прутьев, и Мирон чувствовал его взгляд на себе, на спине, на руке. Он лежал на боку и головы не повернул. Слышал, как человек выдохнул носом, как чиркнула ручка по бумаге, как он пошёл дальше и в конце коридора хлопнула дверь.

Значит, смотрят. Он подумал об этом ровно, как о чем то далёком.

После второго корма за ним пришли вчетвером. Тот, с ключами, отпер замок и отступил в сторону; двое вошли и взяли его под руки.

За прутьями поднимались звери и смотрели ему в спину, он слышал, как щёлкают их когти по бетону.

Человек в белом халате ждал его и смотрел не на лицо, а на руку, где был обруч. Мирон лёг на стол. Ремни затянули на правом запястье и на голенях, а левую руку, с обручем, не тронули, и от этого было хуже всего.

Кровь пошла в пробирку, тёмная, густая. Мирон смотрел в потолок, на лампу и на серый круг рядом, где висела вторая.. Он считал пробирки. Первая, вторая, третья.

— Тихо, — сказал человек в халате, хотя он лежал тихо. — Ещё две.

На подставке лежала коробка с иглами и набранный шприц. Ему стало интересно, что это.

— Сначала будет жечь. Не рви ремни, — сказал человек в халате.

Мирон сжал челюсть. Сердце ударило чаще, под кожей пошла волна, и обруч на левом предплечье нагрелся. Внутри поднялось что-то тяжёлое, дошло до горла и встало там.

Человек в халате смотрел не на лицо, а на прибор: Мирону надели на палец прищепку с проводом, на экране бежала кривая. Он отсчитал минуту по часам на стене, потом взял кровь ещё раз, из другой руки, и написал маркером на пробирке время.

— Держит, — сказал он в сторону и записал что-то себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

На второй день она пришла к семи и нарочно не стала искать его в коридоре глазами, но не сдержалась и посмотрела от лифта: с этой стороны сектора было видно до поворота, его клетка стояла в конце, как чёрный проём между двумя рядами вольеров.

Сергей Ильич ждал её у раздевалки с ключами в кулаке.

— Сегодня третья особь, — сказал он. — Обработаешь после забора.

Она вынула из шкафчика халат и не сразу надела.

— Я?

— Ты. Виктор Аркадьевич распорядился, чтобы третьей занималась ты.

Она надела халат и застегнула пуговицы до горла. Внутри у неё всё поднялось, а голос вышел ровный.

— А он как? Спокойный?

— Вчера был неспокойный, — сказал Сергей Ильич. — Ему ввели препарат. Сутки зверь держится в крови. Ходить будешь у стены, спиной к двери не поворачиваться, к нему не наклоняться. Вот это держи в кармане. — Он дал ей короткий чёрный брусок, гладкий, с кнопкой. — Если рванёт, не думай. Бей в бок, под рёбра, и кричи.

Брусок был тяжёлый, тяжелее, чем она ожидала. Она сунула его в карман халата, карман оттянулся. Всё это время в голове у неё звучало одно: вчера был неспокойный, а заниматься им будет она.

Лоток она собирала сама: антисептик, марля, бинт, пластырь, перчатки. Руки делали привычное и не дрожали, и за это она себе была почти благодарна. В коридоре пахло как вчера — хлоркой, мокрой шерстью, генератором. Звери в вольерах ухали; один, у самой решётки, встал и пошёл вдоль прутьев ей навстречу, она прошла мимо, глядя прямо.

У его клетки Сергей Ильич остановился и отпер замок. Замок щёлкнул и у неё под ложечкой засосало.

Мирон лежал на боку у глухой стены.

Она поняла сразу, что что то произошло, он не такой, каким она видела его вчера. Поза та же, и обруч на том же месте, но кожа у него была влажная, на плечах блестела, волосы прилипли ко лбу, и по всему телу, от шеи и до пояса, шла мелкая дрожь, будто под кожей что-то перебирали. Дышал он коротко и часто. Слева, ниже рёбер, затянутый розовым шрам потемнел.

— Заходи, — сказал Сергей Ильич и придержал дверь.

Она вошла.

Прутья за спиной сдвинулись и щёлкнули. Клетка оказалась теснее, чем выглядела снаружи: бетон, глухая стена, лампа за прутьями снаружи тянет по полу свет. Она осталась стоять у двери и сказала спокойным, поставленным голосом:

— Я только посмотрю руку. Ничего больше.

Он не двинулся. Она сделала шаг, потом второй, и поставила лоток на пол у стены, как велели, в стороне от него. Потом посмотрела на его плечо, на следы проколов, на марлю на правом предплечье, под которой вчера искали вену.

Она присела на корточки, не поворачиваясь к нему спиной, и потянулась к его руке.

И тогда он вдохнул.

Он вдохнул её, длинно, всем телом, поднял голову. Глаза у него были с расширенными зрачками, почти без радужки, и в них не было ни бессмыслицы, ни злобы. Он смотрел на неё и молчал, и она успела подумать: надо встать, надо встать и отойти к двери.

Он поднялся раньше, чем она успела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Препарат работал в нём вторые сутки.

Сначала был холод, потом жар, потом Мирон перестал ощущать тело, и остался только слух. Он слышал, как в дальнем конце коридора дышат звери, как шерсть трётся о прутья, как в трубе под бетоном идёт вода. Обруч грел ровно и держал его силу, а зверь ходил под кожей и не находил себе места, Мирон впервые за все недели не загонял его обратно. Не было сил.

К обеду он перестал понимать, где кончается он и начинается то, что в нём сидело.

Когда в конце коридора хлопнула дверь, зверь поднял голову раньше, чем он сам. Запах пришёл сразу: её сладкий, одуряющий запах и тонкая кислинка страха под ним. Дрожь шла по спине и по плечам, он не мог её остановить, и злился на себя за то, что не может.

Мирон слышал каждый её шаг. Слышал, как Сергей Ильич отпирает замок, как скрипит дверь, как она останавливается на пороге и набирает воздух. Он лежал и держал глаза закрытыми, и это было последнее, что он мог сделать для неё. Всё остальное в нём уже не принадлежало ему.

Прутья за её спиной щёлкнули.

Он вдохнул её и не смог выдохнуть. Запах вошёл в него, Мирон как человек переставал держать волка, из под обруча пошло горячей волной. Ремни вчера, игла, чужой человек в халате, холод, а потом жар, а потом это, и всё связалось в одну короткую мысль: она здесь, за ней закрыли дверь, и между ними больше нет прутьев.

Она говорила что-то ровным голосом. Про руку. Он не разобрал слов, только тон, мягкий, которым с ним не говорили ни разу за эти недели.

Когда она присела и потянулась к его руке, зверь сорвался.

Он поднялся, не разгибая спины до конца, и оказался рядом. Она успела вскинуть голову. Больше она не успела ничего.

Он взял её за плечи и повалил на бетон. Она оказалась на спине, он сверху, коленом между её колен, лоток поехал в сторону, всё рассыпалось, по бетону покатилась баночка. Её запястья он забрал одной рукой и прижал к полу над её головой.

Она даже не успела бы ударить его бруском, да и не смогла бы. Мирон прижался лицом к её шее, в самое тёплое место под челюстью, вдохнул, зарычал. Где-то в человеке, который ещё оставался, мелькнула мысль: отпусти. Волк не отпустил.

Он оттянул воротник её халата зубами, ниже, к ключице, чтобы добраться до кожи, и ткань лопнула по шву. Дыхание у неё было частое и мелкое, сердце громко стучало.

Дверь начала открываться, и он услышал, как Сергей Ильич набирает воздух, чтобы крикнуть.

Он повернул голову к прутьям и зарычал, глухо, не разжимая челюсти, и звук пошёл по бетону так, что звери в дальних вольерах смолкли один за другим.

Сергей Ильич остался стоять в проёме. В кармане у него пискнула рация, он поднёс её к уху, послушал, глядя в клетку, лицо его стало внимательным, как у человека, которому сказали то, чего он не ожидал. Убрал руку с двери.

— Ладно, — сказал он в рацию, очень тихо.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул дважды. Шаги пошли к лифту и стихли за поворотом.

Она лежала под ним, не двигаясь.

Мирон отпустил её запястья. Губы у неё были сжаты, глаза широко распахнуты, в них не было ни крика, ни мольбы, было что то тёплое...

Он провёл лицом по её шее до самого уха и вдохнул снова, и от этого его повело. Обруч на предплечье нагрелся, сила под ним ворочалась и не могла выйти, и от этого зверю было тесно, зверь не мог до конца перекинуться.

Он рванул халат до конца, халат разошёлся по обоим швам. Под ним была майка, тонкая, серая. Он поддел майку ладонью, задрал её до ключиц и увидел соски, тёмные на светлой коже, стянутые от холода. Накрыл ладонью одну грудь. Лиза вздрогнула всем телом и задержала дыхание.

Мирон положил руку ей на живот, ниже пупка, надавил и повёл вниз, нащупал пояс штанов, потянул. Ткань не поддалась сразу. Он дёрнул сильнее, пуговица отлетела и стукнула по бетону. Она вцепилась ему в плечо, её ногти впились в кожу.

Он стянул штаны вместе с бельём, и она осталась перед ним голая на бетоне, в свете лампы. Алый свет застилал Мирону глаза, волк рвал жилы, скрёб рёбра так, что осмысленно думать не было сил. Он спустил штаны с себя, раздвинул сильнее её бёдра, вошёл в неё одним движением. Тесно, горячо, он замер.

Он замер на одно мгновение, потому что зверь требовал движения. Она вскрикнула коротко и сразу закрыла себе рот рукой, этот звук, глухой, пошёл по нему горячей волной.

Мирон начал двигаться. Он входил в неё, жадно, вбивался толчками, всем телом наваливаясь. Она держалась за его предплечье, за то самое, где обруч, и под её пальцами металл шёл пятнами от жара. Он чувствовал, как она сжимается, как её ведёт, и с каждым разом шёл глубже, пока не нашёл такой угол, от которого она перестала сдерживаться. Лиза стонала всё громче и громче, пока не стала кричать в голос. Не от боли. Он узнал сразу, по запаху, и зверь в нём поднялся. Она попыталась положить руку себе на лицо, спрятаться, он не дал, поймал за кисть, прижал к полу над её головой. Другой рукой поднял её бедро, задрал выше, колено почти к её груди, и вошёл до конца так, что она закричала ещё сильней...

Её тело отвечало. Он чувствовал как она подаётся, как её бёдра сами идут ему на встречу. Она не говорила ничего. Дышала в такт, коротко, обжигая ему шею, вцепилась зубами ему в плечо до крови.

Мирон опустил голову и взял её грудь в рот, всосал сосок, прикусил, она всхлипнула.

В дальней клетке кто-то ходил вдоль прутьев и бил хвостом по бетону.

Лиза выгнулась, подняла плечи, сжалась вокруг него короткими толчками, и её глаза открылись. Она смотрела на него снизу, в упор, из-под волос, прилипших к лицу, и в этом взгляде была жалость к нему. Он этого взгляда не выдержал, отвернулся и закрыл глаза.

Он кончил в неё, глубоко, и в этот момент обруч на левом предплечье рвануло жаром, в глазах у него потемнело.

Мирон упал на неё, лицом ей в шею и прикусил, не рассчитав, у самого плеча, и почувствовал под зубами её кровь. Лежал, слушал как у неё стучит сердце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Обруч остывал медленно. Зверь улёгся. Всё, что было в нём под вчерашним препаратом, ушло, и на его место пришло другое: холодное и ясное понимание того, что он только что сделал, и того, что люди за прутьями этого и хотели.

Он даже не знал её имени.

Мирон поднял голову, чтобы посмотреть на девушку, а в конце коридора уже открылась дверь.

Глава 7

Дверь в конце коридора открылась, и послышались шаги: несколько человек шли без спешки.

Она лежала под ним. Халат был разорван по обоим швам и белел на полу. Пуговицу она увидела под лотком и зачем-то запомнила, где та лежит. Прикрыться не подумала.

Шаги дошли и остановились у прутьев. Замок щёлкнул дважды, потом скрипнула дверь.

Он поднялся с неё, прикрыл разорванным халатом зарычал обнимая и пряча от чужих глаз, встал и помог Лизе. Охранник навёл на обруч лазер, волк заскулил и Мирон упал на колени. Из носа пошла кровь, он с трудом отполз к глухой стене. У Лизы подкосились ноги, она осела на пол, и тут её начало трясти.

— Встань, — сказал Сергей Ильич. За ним в проёме стояли ещё двое, и один держал наготове чёрный брусок.

Она села, натянула на себя остатки халата, надела штаны. Пальцы не слушались. Встала, держась за стену, и пошла к двери, глядя в пол.

За её спиной стояла тишина, она не обернулась, было слышно каждое её движение. Сергей Ильич взял её под локоть и повёл к двери. Двое шли сзади. Вольеры тянулись по обе стороны; лисы и волки отходили от прутьев и ложились на пол, и только один поднялся и проводил её взглядом. Из халата не хватало целого куска, она держала полосы на груди двумя руками. Никто из них не сказал ей ни слова.У двери Сергей Ильич отпустил её локоть и толкнул створку. За дверью был не длинный коридор, а короткий тамбур: бетон, лавка и шкаф с халатами. Лампочка над шкафом горела одна.

— Душ там, — сказал Сергей Ильич и кивнул на левую дверь. — Двадцать минут. Потом наверх, к Виктору Аркадьевичу.

Она взяла из шкафа халат, свежий, ещё из упаковки, и ушла в душ. Вода пошла холодная, потом тёплая. Под ключицей защипало там, где остались отпечатки его зубов, и она накрыла это место ладонью, не глядя. В этот момент Лиза услышала вой волка.

Стояла она так, пока не замёрзли ступни, и всё это время слушала, как в трубе идёт вода. Она вытерлась и надела новый халат, разорванный оставила на лавке.

Сергей Ильич ждал у лифта.

— К Виктору Аркадьевичу, — сказал он, глядя не на неё, а на кнопку.

В лифте ехали молча. Ноги у неё были как чужие, и она держалась за поручень. Наверху, в коридоре с дверями без табличек, было светло и пусто.

Виктор Аркадьевич сидел за столом и читал бумаги. Когда они вошли, он снял очки и протёр их платком, неторопливо.

— Лиза, — сказал он. — Расскажите, как всё было. По порядку.

Она села на стул у стола и положила руки на колени.

Слова не шли в голову только резко и коротка: осмотр, обработка, состояние, реакция, отклонений нет. Она слышала себя со стороны и не узнавала. Про следы зубов под ключицей она умолчала.

Виктор Аркадьевич писал, не перебивая и не поднимая глаз. Ручка шла по бумаге быстро и ровно, и в кабинете было слышно только её. На бланке сверху стоял номер, как на воротах объекта.

— Стоп, — сказал он на середине. — Отсюда медленнее.

Она начала с двери: как вошла, как он поднялся с бетона и как повалил её. Под халатом ещё саднило, и она сидела на самом краю стула.

Дальше пошло коротко, как в карте: вторые сутки препарата, кожа влажная, зрачки без радужки, на голос не отвечает. Ручка над бумагой не останавливалась. В кабинете гудела лампа, а за стеной прошёл, удаляясь, лифт.

— Потом, — сказала она, — половой акт. Около десяти минут. Без предохранения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

Виктор Аркадьевич дописал строчку, положил ручку и посмотрел на неё поверх очков.

— Хорошо. Теперь я объясню, зачем это было нужно.

Он выдвинул ящик, достал папку и раскрыл её на середине. Там был график на месяц вперёд, с клетками, где стояли номера и даты, и в верхней строке под номером «3» клетки оказались пустыми до конца месяца.

— Третья особь — альфа, — сказал он. — Мы взяли его три месяца назад. Это первый альфа, которого мы взяли живым. Остальные приходили к нам частями: кровь, мышцы, кости. Он один, и второго не будет.

— Я догадывалась — сказала она.

— Вы не знаете главного. Мы выкачали из него всё, что можно выкачать, и получили сыворотку, которая работает сутки. Мы вводили её трём нашим образцам. Один подох, у второго отказали почки, третья особь держит, и то, что она держит, живёт в нём ровно сутки. Сутки, Лиза. За такие деньги они нам не нужны.

Он перелистнул страницу. На следующей был её бланк, тот самый, с номером, и внизу стояла подпись.

— А сегодня вы легли под альфу и он вас не убил. Он залез на вас, как на самку. За три месяца он не ответил ни на кого: ни на людей, ни на самок из питомника, которых мы к нему подводили.

Она смотрела на бланк и не понимала ни слова.

— Что вы хотите? — спросила она.

— Щенка, — сказал Виктор Аркадьевич. — Нам нужен его потомок. Живой, от живого альфы, чтобы мы могли видеть, как это растёт. Сыворотка — это десять лет опытов и осечка на вторые сутки. Потомок — это сразу.

У неё похолодели руки.

— Я ветеринар, — сказала она. — Я не… Я сюда пришла работать с животными.

— Вы сюда пришли работать с материалом. Это записано в вашем договоре, пункт седьмой, вы его читали, я видел, как вы его читали.

— Пункт седьмой про содействие в исследованиях.

— Вот именно. — Он снял очки и протёр их платком. — И потом: то, что случилось в клетке, случилось. Ваш отчёт у меня на столе. Меня в нём не устраивает не случившееся, а то, что оно было один раз и без подготовки.

— Подготовки, — повторила она.

— Вы не предохранялись. Это хорошо. Когда у вас были последние месячные?

Вопрос упал в кабинете, как ключ на бетон. Она сидела на краю стула, за спиной у неё стояла дверь, за которой был коридор, лифт, ворота, улица, и это теперь казалось недостижимым.

— Не помню, — сказала она.

— Вспомните к утру. Мы посчитаем дни, по дням посчитаем окно, и в окно вы спуститесь вниз для случки.

— Нет.

Он надел очки и посмотрел на неё так же ровно, как в первую встречу, когда двигал ей ручку.

— Это не просьба, Лиза.

— Я не пойду к нему. Я не буду… — она поискала слово, и слово нашлось, только одно, и оно было из другого языка, из клиники, из карты. — Я не буду случаться с человеком.

— Человека здесь нет, — сказал Виктор Аркадьевич. — Здесь третья особь. И вы тоже теперь не совсем человек, иначе он бы вас не взял.

Он закрыл папку и поднял трубку внутреннего телефона. Пока он нажимал кнопку, она смотрела на его руки: сухие, аккуратные, с коротко срезанными ногтями.

— Сергей Ильич, зайдите с двумя.

Он положил трубку.

— Я вас не пугаю, — сказал он. — Я вам объясняю. Вы можете спуститься сами, тогда завтра вы выйдете на работу, получите премию и продолжите вести третью особь. Или вас спустят вниз, и тогда после это запишут как отказ от участия в исследовании, а ваш диплом и ваша подписка останутся у меня.

Дверь открылась. Сергей Ильич вошёл, за ним ещё двое.

Она встала сама. Стул отъехал по линолеуму. Виктор Аркадьевич не смотрел на неё: закрыл папку, убрал в ящик, повернул ключ. Сергей Ильич стоял в проёме и перекладывал ключи с ладони на ладонь, лицо у него было такое же, как в первый день, когда он показывал, где халаты.

Она прошла мимо него, не дожидаясь. В лифте их было четверо. Кнопок было три, и Сергей Ильич нажал нижнюю, на ней значилось «сектор Б». Она вспомнила договор, девять листов, слово «материал», мелкий шрифт седьмого пункта, который она прочла по диагонали, хотя Виктор Аркадьевич велел читать каждый пункт.

Двери закрылись. Лифт пошёл вниз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Её не было много дней. Он уже и со счёта сбился. Волк тосковал.

Утром и вечером приходил Сергей Ильич, оставлял еду, забирал лоток, осматривал руку, менял марлю на месте пункции. С ним он не разговаривал и смотрел куда-то мимо, в угол клетки, Мирон слышал, как он дышит: ровно, спокойно, как человек, у которого всё идёт по плану.

В один из дней зверь в нём начал метаться. Он уловил её запах через щель в вентиляции, слабый, тонкий, тот самый, и в нём было что-то не так. Обычный её запах шёл ровно, а теперь под ним лежало густое, тяжёлое, и от этого под кожей у Мирона пошла волна, а под обручем потянуло жаром.

Ночью он не лёг. Сидел у глухой стены и слушал, как в трубах идёт вода, как волк в дальнем вольере ходил по кругу.

Утром в конце коридора открылась дверь. Шагов было много, четыре пары, не меньше, и тащили что-то тяжёлое. Её запах ударил сразу, от чего у него в груди кольнуло и он сам не заметил, как встал.

Замок щёлкнул. Дверь открылась, и её втолкнули внутрь так, что она не удержалась на ногах. Она упала на четвереньки, ладони разъехались по бетону, ворот разошёлся. Он стоял у глухой стены и смотрел. Она была в больничном халате. На ногах ничего не было, ступни голые. Волосы выбились из-под заколки и висели вдоль лица. Она не смотрела на него. Поднялась на колени, потом села, оперлась спиной о прутья и подтянула под себя ноги.

В конце коридора было слышно, как один из охранников сказал другому что-то, тот ответил, и оба засмеялись.

Мирон сжал челюсть, вдохнул через нос и остался стоять.

Лиза вспомнила, как в первый день шла по этому коридору, как у последней клетки замедлила шаг и увидела этого мужчину. Дома, ночью, она думала о нём. О его мускулистых плечах, о руках. Говорила себе, что это запрещено и глупо, и всё равно думала. Жалела его. И с каждым днём её тянуло к нему всё больше.

Она мечтала об этом по-другому. То, что она представляла себе в темноте своей комнаты, было красивым: его руки, его дыхание у виска, его губы. Сейчас он стоял в нескольких шагах. Она помнила всё, и тело помнило. Тяжесть, жар, как он держал её запястья над головой, как входил, как она подавалась навстречу. как со страстью он вбивался в неё, сильно, долго. Под ключицей до сих пор саднило там, где остались его зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10

Он стоял в нескольких шагах от неё и держал зверя.

Сдерживать пришлось со всей силы. Обруч жёг предплечье, зверь чувствовал всё: запах, вкус, и требовал идти. Мирону пришлось вдавить пятки в бетон, чтобы не сделать первого шага, с этой секунды он занимался только одним: считал вдохи. Один. Два. На третьем он сжал челюсть так, что заныли зубы. На четвёртом прикусил язык сбоку и держал, пока во рту не почувствовал привкус крови.

Она сидела у прутьев и не смотрела на него.

— Как тебя зовут, — спросил он.

Голос вышел глухой и чужой. Три месяца он не говорил ни с кем, только рычал и молчал.

Она вскинула голову.

— Лиза.

— Мирон.

Она кивнула. Он видел, как она пытается держать себя. На бледной коже у самого плеча остался след от зубов. Он повёл глазами по следу, задумался.

— Я тебя не трону, — сказал он.

— Я знаю, зачем меня привели. Они хотят, чтобы от тебя у меня был ребёнок.

Она отвернулась к прутьям и долго смотрела в коридор. У неё дрожали плечи, и он понял, что она сдерживает слёзы.

— Ты можешь сесть у двери, — сказал он. — Я останусь здесь. Или садись на мой матрас, а я отойду к двери.

Говорить было тяжело. Каждое слово приходилось протаскивать сквозь зверя, а тот тянул вперёд. Он сел на матрас у глухой стены, подтянул колено и положил на него руку, как сидел всё это время.

Она пересела к двери.

— Ты давно здесь? — спросила она.

— Три месяца.

— А до этого?

Он не сразу нашёл ответ. Он думал о стае: о доме под скалой, о тропе по гребню, о том, как в доме вожака пахнет дымом от камина. Он рассказывал ей медленно, вспоминая свою жизнь.

— У меня есть стая, — сказал он. — Дом есть.

— И ты ушёл?

— Я вышел к вашим сам.

Она подняла брови.

— Зачем?

Он посмотрел на обруч. Металл лежал на предплечье плотно.

— Мне нужно было место вожака, — сказал он. — Меня продал мой собственный бета. Он знал про меня то, чего не знал никто, и продал меня вместе с этим.

— Это он рассказал им про браслет?

— Это люди придумали сами. У них есть тот, кто был раньше меня, его зовут Никита, он был хорошим волком и хорошим вожаком. Ему наверно где то около 400 лет. Но свою пару он так и не нашёл. Он сделал для них всё, что они хотели, и они посадили его на цепь. Про меня они думали то же. У них не вышло. Я держался....

Она смотрела на него.

— Второй раз я тебя не возьму, — сказал он. — Что бы они тут ни делали и сколько бы нас тут не держали.

Он сказал это и сразу понял, что обещает больше, чем может. Зверь под кожей повёл головой, и вся её близость, весь её запах, весь этот густой сладкий вкус окутал его.

Свет над коридором погас.

Мирон слышал, как Лиза укладывается у прутьев, как шуршит жёсткий халат, как она подкладывает руку под голову. Дышала она неровно.

За стеной, в начале коридора, заходил волк. Мирон знал этот звук наизусть. Когти по бетону, восемь шагов в одну сторону, разворот, восемь обратно. Волк ходил по своей клетке всю ночь, каждую ночь, с тех пор как Мирона привезли сюда. Люди гасили свет, звери в вольерах укладывались и стихали, и только в первой клетке, у самого лифта, шаги не прекращались до утра.

— Кто там ходит? — спросила Лиза — Это волк?

— Волк.

Мирон смотрел в темноту и видел его, чувствовал. Первая клетка была больше остальных, с толстыми прутьями и полом, вытертым до блеска по кругу. В ней жил большой зверь, крупнее любого в этих вольерах, с седой шерстью по хребту и с боками, на которых проступали рёбра. Он не спал и не ложился. Он ходил.

— Он тут раньше меня, — сказал Мирон. — Он был вожаком. Хорошим. Про него в наших краях до сих пор говорят, когда хотят сказать про силу. Он держал стаю больше сотни лет, и держал бы дальше, если бы не вышел к людям.

— Зачем?

— Затем же, зачем и я. Ему тоже надо было. Только у него не было того, что есть у меня. — Мирон помолчал. — Он не нашёл свою пару. Четыреста лет прожил и не нашёл. Он сделал для них всё, что они хотели, и делал это годами, потому что каждый раз ему говорили: ещё немного, и мы отпустим тебя. Потом ему надели на шею обруч и посадили на цепь.

— И он не ушёл?

— Он и сейчас не может уйти. Оборотень, который долго сидит взаперти и не нашёл своей пары, перестаёт быть оборотнем, — сказал он. — Оборот уходит. Сначала он не может перекинуться неделю, потом месяц, потом не может совсем. Если обруч одели в ипостаси волка, он остаётся волком. Если как мне человеку, то остаётся человеком. Никита в этом теле уже больше двадцати лет. Он пробовал, я слышал, как он пробует: каждую ночь, в темноте, когда никого нет, пытается перекинуться в человека. Из него выходит только хрип.

Лиза села.

— Совсем? — спросила она. — Совсем нельзя вернуться?

— Те, кто их держит, говорят, что нельзя. Я ещё не видел ни одного, кто вернулся.

В начале коридора когти опять застучали по бетону. В этот раз волк остановился. Мирон услышал, как он потянул воздух, коротко и жадно.

Потом волк лёг. Первый раз за эту ночь он лёг.

Ночь шла дальше, и в коридоре становилось холодно. Мирон чувствовал, что Лиза замерзла.

— Холодно? — спросил он. — Иди сюда.

Она не двинулась.

— Иди, — сказал он. — Ты совсем замёрзнешь до утра на этом полу.

Она подумала и пошла. Он слышал, как она идёт, как останавливается в двух шагах, как села на матрас рядом с ним.

Он взял её за руку. Пальцы у неё были холодные. Мирон потянул, и она села ему на колени, боком, обхватил её обеими руками, прижал к себе. Она оказалась лёгкая, под халатом она дрожала мелко и часто, от холода, всем телом.

Мирон был горячий. Она это почувствовала сразу. Дрожь у неё пошла тише, потом ещё тише, она привалилась к нему и закрыла глаза.

Он растирал ей ладони. Потом взял её ступню и стал растирать ступню, Лиза не отводила ногу. Постепенно Мирон стал поднимать руку выше, по голени, до колена, по бедру. Стал нежно поглаживать. Задышал чаще. Запах её пошёл сильнее, тяжелее, тот самый, густой, от которого у него сорвало зверя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лиза повернулась. Она нашла в темноте его лицо, положила ладонь ему на шею.

— Слушай, — сказала она. — Меня всё равно сюда привели для этого. Их не остановит ни то, что я скажу нет, ни то, что ты скажешь.

— Не остановит, — сказал он.

— Тогда пусть это будет не так, как в первый раз.

Он почувствовал, как она придвигается: её губы коснулись его щеки, потом угла рта. Она целовала жадно, шею, грудь, Её рука двигалась по его животу вниз, а второй расстегнула халат на себе.

Он не стал останавливать.

Лиза нашла завязку на его штанах и потянула, он приподнял её, чтобы помочь, и стянул их сам, до колен. Она опёрлась коленями о матрас, повернулась к нему лицом.

Мирон не спешил. В первый раз он не спрашивал. Сейчас он ждал.

Лиза взяла его рукой, большой твёрдый, уже возбуждённый. Ладонью провела вниз, придержала и стала опускаться на него.

Он вошёл медленно, сантиметр за сантиметром. Она дышала ему в шею, и в этом месте кожа у него покрывалась мурашками. Лиза опустилась до конца, вцепилась ему в плечи и замерла, привыкая. Какой он большой, а он держал ладони на её бёдрах и не двигался.

Дальше она начала сама. Она поднималась и опускалась медленно, её колени разошлись шире, спина выгнулась, Мирон подхватил её за бёдра и стал помогать, приподнимая и притягивая вниз.

Зверь в нём поднялся и встал к самому горлу. Обруч на предплечье раскалился. Он чувствовал его краем сознания, глухо, как чувствуют зубную боль.

Она подняла его руки со своих бёдер и положила себе на грудь. Мирон накрыл их ладонями, взял соски между пальцами, она застонала громко, не сдерживаясь, и тут же испугалась, что её слышно, и уткнулась лицом ему в шею.

В начале коридора Никита не спал. Он лежал и слушал, где то в глубине волка что то толкнулось... Волк повёл ушами...

Мирон придержал Лизу одной рукой за спину, наклонился и взял сосок в рот: губами, языком, потянул. Другой рукой повёл по её спине, вниз, к пояснице. Она застонала громче, вцепилась ему в плечи и стала вбиваться в него сильнее, быстрее, вверх вниз, вверх вниз, со всей своей страстью. Она забыла где они, что вокруг, что они в клетке, а за ними возможно наблюдают... Сейчас не важно... Её начало сжимать вокруг него, короткими толчками. Она выгнулась, подалась вперёд и кончила. Следом за ней и Мирон...

Он держал её, пока она не обмякла и не повалилась ему на плечо, вся мокрая от испарины. Он не шевелился. Она сидела на нём, вжавшись лицом в его шею.

— Спи, — сказал Мирон и нежно поцеловал.

Глава 11

Свет зажгли в семь.

Первое, что Лиза почувствовала, было тепло. Он был горячий, как печка, и она спала на нём всю ночь, уткнувшись лицом в шею.

Он не спал.

В начале коридора зашумели вольеры: люди пришли с кормом. Через десять минут у прутьев встал Сергей Ильич с лотком. Он ничего не сказал, присел на корточки и просунул в щель под прутьями плошку с кашей, кусок хлеба и бутылку воды. Посмотрел на неё.

— В конце недели за тобой придут, — сказал он ей. — Виктор Аркадьевич велел передать: не глупи.

И ушёл.

— Я не смогу держаться от тебя в стороне до конца недели — сказал Мирон. — мой зверь слишком хочет тебя, он с ума сходит внутри, рвёт мне жилы.

— Значит до конца недели мы будем вместе так, как хочет твой зверь. Тебе будет легче?

— Да Лиза, да...

Дни тянулись. В семь зажигали свет, потом приходил Сергей Ильич, ставил под прутья поднос с едой и уходил.

Мирон не мог себя сдерживать. Он брал её и разворачивал к прутьям. Горячий, нетерпеливый, он входил сразу и до конца, приподнимал её за бёдра, дышал в затылок, она упиралась ладонями в железо. Ночью он был другой. Нежный, тихий, лицом к лицу.

— Я выйду отсюда, — сказала она. — Меня выведут в конце недели, они не станут держать меня тут всё время.

— Они хотят чтобы ты приходила.

— Да. Приходила и уходила. — Она отставила бутылку. — Значит, у меня будет вход. И моя карта, её не отбирают, я по ней хожу наверх и вниз.

Он поднял на неё глаза, и она первый раз увидела его так: собранного, внимательного, без всякого зверя в лице.

— Ты понимаешь, о чём говоришь? — спросил он.

— Понимаю.

— Тогда скажи, что ты знаешь про это место.

Она стала рассказывать. Три кнопки в лифте: тамбур, сектор Б и верх. Дверь из тамбура запирает Сергей Ильич, у него на ремне связка с ключами, на связке их больше десятка. Коридор наверху: двери без табличек, кабинет Виктора Аркадьевича в конце. У ворот шлагбаум и будка, в будке один охранник, днём двое. Телефон она сдаёт в шкафчик, бейдж носит на груди, номер на бейдже сквозной, её отмечают в тетради, когда она входит и выходит.

— Кто ещё ходит ночью? — спросил он.

— Ночью тут никого. Только дежурный наверху. Я не знаю, сколько их на верхнем посту.

— Ключи от клетки у Сергея Ильича, — сказал он, будто себе.

— От клетки и от тамбура, и от лифта, если он запирает лифт. Я видела, как он после смены щёлкал что-то у лифта.

Он помолчал.

— Главное не ключи, — сказал он. — Главное — обруч.

Он поднял левую руку и повернул её так, чтобы она видела металл. Широкое кольцо, вросшее в кожу, без замка, без петель, на вид литое.

— Пока это на мне, я не уйду, — сказал он. — Оно держит то, из-за чего меня взяли. У меня есть сила, которую люди боятся. Я могу надавить на человека так, что он сделает то, что я скажу, и потом будет считать, что сам решил. Это редко у кого бывает. Бета знал про это и продал меня. — Он отпустил руку. — Без обруча я выведу тебя отсюда через ворота, никого не тронув.

— А с обручем?

— С обручем я мясо, которое ходит.

Она смотрела на обруч и чувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Значит, надо снять, — сказала она. — Как его открыть?

— Не знаю. Мне его надевали, когда я был в полубреду.

— Я посмотрю, — сказала она. — Ключ, пульт, отмычка, без разницы. Я ветеринар, у нас в клинике всё вскрывают, когда у собаки лапа в капкане. Если это кольцо снимается, я найду чем.

Мирон долго молчал. Потом сказал:

— Они следят. За тобой тоже.

— Пусть следят.

— Не пусть. Если они поймут, они могут причинить тебе вред...

— Я не боюсь — сказала Лиза.

— Девочка моя... Если что случится с тобой, мне уже не жить...

Лиза посмотрела на него и грустно улыбнулась.

— Давай посчитаем, — Первое. Обруч, — сказала она. — Ты не знаешь, как он открывается. Я тоже. Значит, я должна понять. Если под железом есть паз, я увижу. Если это магнит... Потом решим, чем открывать.

Он поднял левую руку и положил предплечье ей на колени. Обруч был тёплый, как живой, и по весу тяжелее, чем казался. Она провела по нему ногтем, нашла стык с одной стороны и очень тонкую, в волос, канавку, которая шла по кругу.

— Тут шов, — сказала она. — Тут чем-то отжимают. Значит, ключ есть. Значит, где-то он лежит.

— У Сергея Ильича? — спросил он.

— Не у него. Он в клетку не заходит, он тебя не трогает. Тебя водит тот, в халате, на процедурах, и всё, что он делает с тобой, он записывает и отдаёт наверх. Второе. Меня выпустят. Наверх, и я вернусь на работу, потому что им нужно, чтобы я приходила. Значит, у меня будет ход: в тамбур, в лифт. Мне надо будет пройти по верхнему коридору и понять, что в нём есть. Сколько дверей, где пост, сколько людей на посту, куда дежурный уходит в туалет, где лежит тетрадь.

— И где ящик, — сказал он.

— Какой ящик?

— Виктор убирал бумаги в стол и запирал его ключом. У него в столе лежит всё, что им про меня известно. Может быть, ключ. Может быть, то, чем они это надевали.

— Третье. Тебе нужна одежда. Тебя выводить по коридору и через ворота босиком нельзя, тебя увидят из будки. Я тебе что-нибудь принесу. У охранников в раздевалке есть запасная одежда, я принесу штаны и кроссовки, у них всё висит на крючках без замков. Четвёртое. День. — Она принялась перечислять вслух. — Смены кончаются в пять, в коридоре после пяти пусто, звери спят, наверху один дежурный. По субботам привозят корм: приезжает машина, ворота поднимают, в будке одна смена, но во дворе два человека и разгружают мешки до обеда. Ключи от тамбура и лифта у Сергея Ильича, он их сдаёт наверх, я видела, как он вешал связку на гвоздь за постом.

— Значит, суббота, — сказал он. — Машина, шум, двор. Если идти днём, то в субботу.

— Если открыть тот ящик и если там будет ключ, — сказала она. — Если нет, мы не пойдём.

Он согласился. За стеной, в первой клетке, было тихо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А он?

Мирон не стал делать вид, что не понял.

— Он не пойдёт, — сказал он. — Он в волке двадцать лет, Лиза, я не знаю как вывести его. Ключи только от моей клетки. Я вернусь за ним.

Глава 12

В субботу она пришла на объект в десять, во дворе уже стояла машина с кормом.

Кузов был открыт, двое таскали мешки к складу за будкой, и в воздухе стояла мучная пыль. Охранник на КПП был тот, которого она знала в лицо, он даже не поднял на неё глаз, только ткнул пальцем в тетрадь. Она расписалась, поправила бейдж на груди и пошла к зданию, прижимая к боку мешок для грязного белья.

В мешке лежали серые штаны с резинкой и кроссовки, взятые в раздевалке. В кармане халата, у самой подкладки, лежала стальная рукоятка с двумя короткими штырьками. Она нашла её в среду, в процедурной, в ящике с инструментом, между зажимом и коробкой игл, и всю среду и четверг просыпалась ночью и проверяла, на месте ли она, в кармане под подкладкой.

В тамбуре было пусто. Она надела халат, повесила сумку в шкафчик, сунула телефон на полку и почувствовала, как у неё внутри всё холодеет.

Сергей Ильич ждал её у лифта со связкой на ремне.

— Он в субботу злой, — сказал он. — Корм привозят, звери чуют машину, все на ушах. Зайдёшь, обработаешь, выйдешь.

— Хорошо.

— Двадцать минут. Я наверху.

Она кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза, и всю дорогу по коридору шла за ним и смотрела на гвоздь за постом, на котором висели ключи. Связка висела там же, где всегда.

У клетки Сергей Ильич отпер замок и придержал дверь.

Она вошла.

Прутья за ней щёлкнули. Замок повернулся дважды. Шаги пошли к лифту, и она слышала, как Сергей Ильич поднимается, как гудят двери, как лифт уезжает наверх.

Мирон стоял у глухой стены.

Она поставила мешок на бетон и вывалила из него штаны и кроссовки. Потом достала из кармана халата рукоятку.

— Садись, — сказала она и сама села на корточки.

Он сел на бетон и положил левую руку ей на колени. Обруч был горячее, чем в тот день, и кожа под ним потемнела по краю.

Она наложила рукоятку на шов. Штырьки не пошли. Она повернула её, нашла положение, покрутила, вытерла о халат и попробовала снова. На третьем разе штырьки вошли в два углубления, как в замок, и она нажала.

Что-то толкнулось под железом.

Мирон задержал дыхание. Всё его тело на секунду одеревенело, как у собаки, которой ввели наркоз, и она испугалась, что сделала что-то не то.

Она нажала сильнее и повернула.

Кольцо разошлось по шву. Оно было не литое: две половины, сведённые в кольцо и поджатые так, что шва не найти так просто. Металл с одной стороны потемнел, кожа под ним была белая, вдавленная, в рубцах. Она сняла обруч с предплечья и положила его на бетон.

Лиза отползла и села, глядя на него.

Мирон не двинулся с места. Он смотрел на свою руку, повернул её, сжал кулак и разжал. Потом поднял голову, Лиза увидела, как у него на лице что-то меняется: не злоба, не радость, а собранность.

— Неужели у нас получилось? — прошептала Лиза.

Мирон обнял её и прижал к себе. Три месяца он сидел взаперти, три месяца издевательств и молчания, трии месяца не мог перекинуться в волка. Наконец то... Он наклонился ии поцеловал Лизу. Она обняла и прижалась к нему.

— Надо уходить — сказал он.

Он поднялся первым и подал ей руку. Она взялась и почувствовала, что ладонь у него ещё горячая. Обруч остался лежать на бетоне.

Мирон встал у прутьев, положив на железо обе руки, и в его лице не было ничего, кроме спокойного ожидания. Она стояла за его спиной и смотрела на его плечи, на затылок, на руку, с которой только что сняли обруч, и на ней виднелась белая вдавленная полоса.

Двери открылись.

Сергей Ильич вышел в коридор, и Лиза сразу поняла, что он идёт не так, как всегда. Обычно он шёл ровно, глядя перед собой, и крутил ключи. Сейчас он шёл медленно, чуть склонив голову набок, как человек, который прислушивается к чему-то внутри себя, а связка висела у него на ремне и не шевелилась.

Он остановился в двух шагах от клетки.

— Открой, — сказал Мирон.

Лиза услышала, как он это сказал, и не поняла, что именно в этом было не так. Голос ровный, тихий, без угрозы. Но Сергей Ильич вздрогнул всем телом и его рука двинулась к ремню. У него дрожало веко. На лице выступил пот. Он снял связку, выбрал ключ, отпер замок и отступил в сторону.

— Зайди в клетку, — сказал Мирон. — Сядь у стены. Руки на колени.

Сергей Ильич вошёл. Лиза не поверила своим глазам: он вошёл в эту клетку, куда не заходил ни разу за три месяца, дошёл до глухой стены и сел на бетон, положил руки на колени и стал смотреть прямо перед собой.

Мирон вышел наружу и посмотрел на Лизу.

Она взялась за прутья и толкнула их. Дверь пошла тяжело и она с силой довела её до рамы.

Мирон стоял, оперевшись рукой о стену. У него был мокрый лоб, а в уголке рта выступила кровь.

— Ты что, — спросила она, — тебе плохо?

— Нормально. — Он вытер рот тыльной стороной руки.

Идти по коридору оказалось страшно. Они прошли половину, пока не поравнялись с первой клеткой, и там, за толстыми прутьями, поднялся Никита. Он был огромный. Лиза не видела его раньше так близко: в клетке он казался горой, шерсть висела на боках клочьями, и сквозь неё проступали рёбра. Волк стоял и смотрел на них, и на его загривке поднялась седая шерсть.

Мирон остановился.

Он подошёл к прутьям вплотную и положил на них руку. Волк шагнул вперёд, потянул воздух у самых прутьев, потом у его руки, у той, где больше не было обруча, и коротко, глухо заскулил.

Мирон сказал ему что-то. Лиза не разобрала ни слова: два коротких гортанных звука, из самой груди.

Волк выдохнул, лёг, опустил голову на передние лапы не отводя от него глаз.

— Идём, — сказал Мирон.

В тамбуре она распахнула шкафчик, схватила сумку, телефон, надела кофту, а с крючка за постом сняла серую куртку охранника, жёсткую, с оторванной молнией, и кинула ему. Он поймал её на лету и натянул.

Зашли в лифт. Двери разошлись.

Коридор наверху был светлый, чистый, с дверями без табличек, и в дальнем конце, за постом, у самой стены, стоял дежурный. Он был один, в чёрном свитере, с кружкой в руке, и он как раз повернул голову на звук лифта.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дежурный поставил кружку на подоконник и шагнул от стены.

— Сядь, — сказал Мирон.

Парень сел. Просто опустился на пол у поста, спиной к стене. Правая рука успела дойти до рации на поясе и осталась лежать на ней, не сжав пальцев.

Мирон дошёл до поста и опёрся о стену. Лиза увидела, как из носа у него потекла кровь, дошла до верхней губы и остановилась. Он стёр её рукавом куртки, и на серой ткани осталась тёмная полоса.

— Идём, — сказала она и взяла его под руку.

У самой двери, что вела во двор, была кнопка и окошко, она толкнула дверь плечом.

Машина стояла у склада, кузов был задран, и двое, сгорбившись, таскали мешки. Один из них обернулся на дверь, посмотрел и вернулся к работе.

В будке КПП сидел охранник. Шлагбаум был поднят, потому что машина стояла внутри, и ворота стояли открытыми, а за ними шла дорога.

Они прошли половину двора.

— Стой! — крикнул охранник и вышел из будки.

Он был в форме, с рацией в руке, шёл наперерез. Лиза услышала, как рядом с ней Мирон глубоко вздохнул. Он не сказал ни слова. Он просто остановился и посмотрел на охранника, она почувствовала как сгустился воздух, как в Мироне что-то потянулось вперёд и толкнуло, тяжело, всей массой.

Охранник остановился на середине шага.

Он постоял, глядя куда-то мимо них, на машину, на мешки, потом убрал рацию в карман, повернулся и пошёл обратно в будку. Через стекло было видно, как он садится на стул и берёт газету.

Мирон согнулся и упал на одно колено. Лиза бросила сумку и схватила его за локоть.

— Вставай. Вставай же. Мирон!

Он поднялся. У него из носа опять пошла кровь, потекла по подбородку и закапала на куртку.

— Трое, — сказал он хрипло. — Трёх я держу. Сил почти нет...

— Молчи, — сказала она. — Не трать силы.

Они прошли ворота.

За воротами кончился бетон, потянулась обочина, грязная, с мёрзлыми колеями, и за ней шла дорога: две полосы, по краям лесополоса, над головой серое небо. Лиза обернулась. Из двора доносился ровный гул грузовика. Никого не было видно.

Часы на её телефоне показывали одиннадцать.

Она потащила его по обочине туда, где дорога уходила в лесополосу и где, она знала, через километр была остановка.

Мирон шёл. Шёл тяжело.

— Куда нам теперь — спросила Лиза.

— Туда, где нас не станут искать.

Лиза вела его под руку и считала шаги: до остановки был километр, и она считала, чтобы не думать. Кровь на лице у него подсохла бурыми полосами, рукав куртки был в тёмных пятнах.

Лиза вытерла ему лицо.

— Не могу. — Он смотрел мимо неё, на лесополосу, и тянул воздух. — Землёй пахнет. Я три месяца не ощущал, чем пахнет земля.

Автобус подъехал в одиннадцать сорок.

Из города они выбрались к вечеру. Дальше был лес. К вечеру тропа вывела к ручью, а за ручьём, под скалой, открылась седловина. Между сосен стояли дома. Светлые, двухэтажные, с большими окнами от пола до крыши, под тёмным тёсом, с террасами на столбах, с фонарями вдоль улицы. Из труб шёл дым и растворялся в сером небе.

Лиза остановилась. Мирон встал рядом и задышал глубоко, часто. Ветер шёл со скалы, пахло хвоей и дымом. Он долго смотрел вниз, потом потянул воздух и выдохнул.

— Я дома...

Глава 13

Их уже ждали. Толпа стояла вдоль улицы. Мужчины были высокие, мускулистые, женщины красивые и стройные. Лиза сбавила шаг.

Первым к ним шагнул старик с белой бородой, в тёмной рубахе, и остановился в двух шагах. Смотрел он не на Лизу, а на Мирона, и смотрел долго: на серую чужую куртку, на кровь у него на подбородке, на левую руку, где осталась белая вдавленная полоса.

— Мирон, — сказал он.

И опустился на одно колено. Потом по улице пошло движение: женщина с ведром поставила его на землю, парень у поленницы отпустил ручку топора. Люди собирались. Один за другим они становились на колено и склоняли головы.

— Вожак, — сказал кто-то сзади.

Лиза держала его руку и чувствовала, как Мирон сжал её пальцы. Крепко. Она сжала в ответ.

— Три месяца назад я ушёл в город, где меня схватили. Меня привёл к ним бета. Он знал, куда я иду и когда, и он же сказал им обо мне то, чего о нас никто не должен знать. Теперь это знают люди. Они надели мне на руку обруч, чтобы я не мог оборачиваться, чтобы не мог применить свои способности. Они держали меня в клетке три месяца, в подземелье, вместе со зверями. Из меня брали кровь и пытались сделать сыворотку, чтобы научиться делать из нас ручных зверей, хотели чтобы от меня родился ребенок и они бы вырастили его управляя его способностями. Им не нужна дружба с нами. Им нужна власть.

Он поднял левую руку и показал белую вдавленную полосу на предплечье, где три месяца был обруч.

— Я бы там и остался, — сказал он. — Меня вывела оттуда она.

Он не повернулся к Лизе, сжал ей пальцы, все посмотрели на неё.

— Она человек, — сказал Мирон. — Она ветеринар, её взяли на работу кормить зверей. Лиза сняла с меня обруч и вывела оттуда. Она была со мной.

Он помолчал, и Лиза услышала, как на улице стало тихо. Она смотрела на лица перед собой.

— Она моя истинная.

Ропот пошёл по улице. Послышались тихие голоса.

— Бету я найду сам, — сказал Мирон. — Он продал меня людям за деньги и место вожака. Предателей я не прощаю. Он сам сделал свой выбор.

— Идём, — сказал Мирон.

Он повёл её в конец улицы, к скале, туда, где стоял двухъярусный дом.

Они поднялись по ступеням. Лиза остановилась на пороге, потому что такого она не видела ни у кого в своей жизни.

В гостиной была одна большая стена из стекла от пола до самого потолка, за стеклом был вид на скалу и лес. Перед стеной стоял диван серого цвета, а рядом — стол из среза дерева на железных резных ножках. Пол был светлый. Потолок высокий, там угадывался второй ярус и лестница из металла и дерева, поднимавшаяся вдоль дальней стены. По правой стене была дверь на кухню: там красивая современная мебель, длинная плита, вытяжка, широкая раковина, стол из серого камня. Свет горел тёплый из длинных ламп под потолком.

В дальнем углу, где стена была выложена тёмным камнем, стоял камин со стеклянной дверцей. Внутри лежали дрова и горел огонь.

Наверху была спальня. Они поднялись по лестнице, Лиза остановилась в дверях. Широкая постель под тёмным покрывалом, две подушки, светильники на стене, кресло у окна. Пахло деревом. За второй дверью оказалась ванная с серым кафелем на стенах.

— Тебе надо помыться, — сказала Лиза. — И повязку надо сменить.

Лиза открыла воду, подождала, пока пойдёт тёплая вода, разделась и обернулась. Мирон стоял в дверях.

— Иди сюда, — сказала она.

Он вошёл и встал под воду сзади Лизы, запрокинул голову под струю, и вода пошла по его лицу и шее. Лиза повернулась к нему. Он взял её за лицо обеими руками и поцеловал. Сначала нежно, лаская губами.

Мирон прижал её к кафелю спиной. Она завела руки ему на затылок, забралась пальцами в мокрые волосы, он вёл губами по её шее, по ключицам, вниз. Спустился к груди, втянул сосок в рот, прикусил. Потом опустился ниже. Его рука пошла по животу вниз, между ног. Мирон присел на колени перед ней. Он не спешил. Провёл губами от колена вверх. Потом уткнулся лицом ей между ног, Лиза услышала, как он вдохнул её — глубоко, всей грудью. Задрал одну её ногу себе на плечо и с жадностью впился губами между ног.

Он держал её за бёдра обеими руками, притягивая к себе, проводя языком по самому чувствительному месту.

— Мирон, — простонала Лиза, вцепилась ему в мокрые волосы обеими руками.

Нога на его плече начала мелко дрожать, и Лиза вцепилась рукой в стену. Он поднял глаза и посмотрел на неё снизу. Потом добавил пальцы, один, потом второй, и вошёл ими внутрь. Она выдохнула и подалась навстречу.

Лиза кончила, её сжало вокруг его пальцев, и по всему телу прошла дрожь.

Мокрые, они вышли из душа. Мирон подхватил её на руки, донёс до кровати и положил на покрывало. Потом лёг на неё, опираясь на здоровую руку, вошёл медленно, до конца и замер. Она обхватила его ногами. Он стал двигаться, она подхватила его ритм, страстный, бешенный, кончили они одновременно.

Лиза повернулась на бок, лицом к нему, он нашёл её руку и накрыл своей — большой, горячей. Она лежала и думала, наверно это и есть счастье, лежать вот так, рядом с любимым мужчиной...

Слово пришло само. Любимый мужчина. Когда она полюбила? В клетке, когда он лежал на боку и дрожал после препарата, а она держала его руку. Тогда в ней всё было перемешано: жалость, страх, злость на себя. Нет. Не тогда. Не тогда, когда он рычал на Сергея Ильича, заслоняя её собой. Было другое. Было утро, когда она пришла на смену и с порога, от лифта, посмотрела в конец коридора, туда, где стояла его клетка, и увидела, что он стоит у прутьев и смотрит в её сторону. Она тогда сказала себе, что это глупость. Когда она снимала с него обруч: её пальцы у него на предплечье, штырьки, которые не шли, и его дыхание у неё над головой. Тогда она поняла, что если сейчас не получится, она останется в этой клетке вместе с ним. Вот тут, наверное, это чувство и стало настоящим.

Лиза повернула голову и посмотрела на него. Мирон лежал с закрытыми глазами. Такой красивый. Такой большой и сильный. Она лежала и слушала, как он дышит. Это и было то самое. Это было не «нравится» и не «жалко». Она поняла, что любит его. Любит так, что готова на всё ради него. Готова жить вдали от города, от матери, которая осталась там одна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стая теперь её дом, а он вожак этой стаи.

Глава 14

Через неделю Лиза собралась ехать к матери. Дни стояли пасмурные: за стеклянной стеной до полудня висел туман, и в доме пахло дымом от камина. Мать там осталась одна и за всё это время не получила от дочери ни вестей, ни звонка. Мирон не хотел её отпускать.

— Я на два дня, — сказала Лиза. — Скажу, что устроилась на севере, что связи нет, что буду звонить с чужого телефона.

— А если тебя там будут ждать. Если тебя найдут?

— Меня нет дома уже давно. Кто будет меня ждать? Да и я постараюсь так, чтоб меня никто не видел. Может приеду к подруге и через неё выйду на связь с мамой.

Он не ответил.

Вечером, когда стая собиралась на обсуждение и решение очередного дела, Лиза дождалась, пока Мирон уйдёт. Она вышла из дома, прикрыла за собой дверь и вышла из посёлка.

В город она ехала с пересадкой, добралась до дома. Мать открыла дверь и заплакала. В квартире ничего не изменилось: тот же ковёр, тот же сервант с посудой, на кухне пахло пирогами. Кот спал на батарее. Лиза обняла маму, они прошли на кухню и сели за стол. Она сидела на табуретке ела суп, и впервые врала матери: питомник в области, смена сутками, телефон утонул.

Мать слушала, кивала и всё время трогала её за руку.

— Худая какая стала, — сказала она. — И глаза другие.

— Устала очень. Работы много.

— Мне звонили про тебя, — сказала мать и поставила чайник.

Лиза замерла с ложкой в руке.

— Кто звонил?

— Из твоей организации. — Мать говорила спокойно, она всегда верила бумажкам и телефонным голосам. — Мужчина. Сказал, что ты на выезде, что там, где ты работаешь, связь плохая, и что если ты появишься, надо обязательно дать им знать, у них для тебя какая-то премия и грамота. Я записала даже.

Она достала из-за хлебницы листок, на листке был номер, написанный её крупным почерком.

У Лизы всё похолодело, её замутило.

— Мама, — сказала она, — когда они звонили?

— Позавчера. И вчера ещё раз. — Мать посмотрела на неё и по лицу её поняла, что что-то сделала не так. — А что?

— Ничего. Всё хорошо. — Лиза встала. — Я сейчас только выйду на минуту, мне позвонить надо.

— Ты же без телефона.

— Я от соседки позвоню. Я быстро.

Она накинула куртку и вышла из квартиры. Почему не послушала Мирона. Не надо было уезжать. В лифте она нажала кнопку и поехала вниз, только бы успеть на автобус и вернуться обратно.

Лиза выскочила из подъезда, не застёгивая куртку и быстрым шагом пошла к остановке. На повороте её схватили за руку.

— Здравствуйте, Лиза. Пойдёмте, мы вас подвезём.

— Я никуда не поеду. Отпустите меня — закричала Лиза.

— Поедете.

Мужчина сказал это зло, с нажимом. Второй мужчина схватил её за другую руку, завели их за спину и толкнули в темноту салона машина, мужчины сели по бокам и захлопнули дверцы..

Печка гнала тёплый воздух, пахло табаком и мокрой тканью, за окном мелькали огни, потом пошли поля, потом всё слилось в темноту.

Её разморило. Она не заметила, как голова склонилась к плечу.

Ей снился дом. Стеклянная стена, огонь в камине и Мирон, который шёл к ней от лестницы. Она чувствовала его руки на плечах, его тепло, и во сне ей было так хорошо, что она тянулась к нему и не хотела просыпаться.

— Мирон! — вскрикнула она и открыла глаза.

Голова мотнулась, она ткнулась лицом в плечо мужчины слева и отпрянула.

— О, волка зовёт, — сказал он и засмеялся, коротко, громко.

— Пусть зовёт, — отозвался второй. — Далеко её волк.

Они ехали долго, один раз меняли машину.

Когда впереди зажглись огни, машина пошла тише и остановилась, Лизу вывели. Перед ней стояло небольшое здание огороженное забором и колючей проволокой. Её повели к крыльцу, держа с двух сторон. На ступенях почувствовался запах хлорки, мокрой шерсти. Так пахло в секторе Б.

Она рванула руку.

— Спокойно, — сказал тот, что вёл. — Тебе туда.

Дверь открылась, и её втолкнули внутрь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15

Лизу повели по коридору с тремя одинаковыми дверями, все с глазками и все с кодовыми замками. Открыли вторую дверь.

Комната была чистая, как палата. Койка с клеёнчатым матрасом, стол, стул, тумбочка, лампа на стене. Окна не было. В углу под потолком горел красный глазок камеры. На койке лежали сложенные пижамные штаны, футболка и полотенце.

— Мойтесь, — сказал человек, который её привёз. — Через час зайдёт врач.

Дверь закрылась, и замок щёлкнул снаружи.

Лиза осталась стоять посреди комнаты. Потом дошла до койки и села, её начало трясти, а через минуту она едва успела добежать до угла, где стояла раковина, её вырвало.

Через час, как и сказали, дверь открылась.

Их было четверо: женщина в белом халате, лет пятидесяти, с гладко зачёсанными назад волосами, при ней девушка с лотком, и двое охранников, которые встали у двери.

— Вставайте, — сказала женщина. — Лиза, я врач. Мне нужно вас осмотреть.

— Я не давала согласия.

— Согласие здесь не спрашивают. — Она раскладывала на столе инструменты, спокойно, как раскладывают приборы перед утренним обходом. — Встаньте, поднимите футболку, лягте на кушетку. Меня зовут Ирина Львовна, если вам это хоть как-то поможет.

Лиза не встала.

Тогда двое у двери подошли и взяли её под руки, она рванулась, ударила локтем одного по лицу, второго ударила коленом. Её не били. Её просто держали, крепко, перенесли на кушетку, прижали сверху, всё это время женщина в халате стояла рядом и ждала. Лиза билась, пиналась, пыталась вырваться. Все без толку.

— Пристегните её — сказала она охранникам. — Так она себе что-нибудь сломает.

Лизу взяли за обе руки и завели над головой. Она ещё пыталась что то сделать, по лицу текли слёзы. Её пристегнули ремнями.

Дальше она на них не смотрела. Она смотрела в потолок. У неё взяли кровь из вены, Лиза даже не почувствовала иглы. Потом на живот легло холодное, скользкое, и датчик поехал по животу, врач смотрела не на неё, а на экран.

— Три-четыре недели, — сказала Ирина Львовна. — Плодное яйцо в матке, размеры по сроку. Всё в норме.

Она выключила аппарат и вытерла датчик бумажной салфеткой.

— Поздравляю.

Лиза лежала и не понимала слов. Потом до неё дошло. Под сердцем у неё ребёнок. Её и Мирона.

— Слушайте меня, — сказала женщина и наконец посмотрела ей в лицо. — Теперь вы у нас на особом учёте. Витамины, еда, покой, никаких лестниц и никаких нервов. Раз в неделю осмотр. Если вы сделаете что-нибудь с собой или с ним тебе устроят такую жизнь, что ты пожалеешь. Она сказала это и ушла. Девушка с лотком собрала инструменты. Охранники отстегнули её и вышли следом, замок щёлкнул.

Лиза осталась лежать на кушетке. Она стянула футболку вниз, посмотрела на свой живот, плоский, положила на него ладонь.

Плодное яйцо в матке. Три-четыре недели, там, внутри, размером с горошину,маленькое чудо. Её накрыло теплом. Там была его частичка. Мирона. Всё, что осталось от него сейчас с ней, лежало у неё под ладонью, и это был не «материал» и не «образец», а маленькое, живое, которое она никому не отдаст.

— Я тебя не отдам, — сказала она шёпотом. — Слышишь? Никому.

Слёзы покатились по щекам. Может быть Мирон никогда и не узнает, что она вообще была беременна. Ирина Львовна сказала про особый учёт. Меня не тронут, потому что я вынашиваю ребенка оборотня. Меня будут кормить, мыть, осматривать, водить по коридору, и всё это время я буду не человеком, а сосудом, и у сосуда будет срок. Потом срок кончится. А дальше?

Она опять заплакала уже взахлёб, вжавшись лицом в подушку, чтобы не слышно было за дверью. Ей стало страшно. Ещё и этот красный глазок в углу. Лиза отвернулась лицом к стене.

— Мы выйдем, — сказала она. — Мы обязательно выйдем. Папа нас найдёт.

Дверь открылась без стука, и в комнату вошёл охранник.

— Ужин, — сказал он и поставил лоток на стол.

Он был пьяный.

— Не буду, — сказала Лиза.

Она лежала на койке лицом к стене, и ей было всё равно, что он там думает. Есть она не могла, ей не хотелось.

— Тебе сказали есть, — сказал он.

— Тебе сказали меня не трогать. Ты в курсе?

— А ты мне не указывай, волчья подстилка.

Он схватил Лизу за волосы, повернул к себе.

— Жри, я сказал...

Лиза вырвалась, вскочила с кровати. Отбежала к стене. Охранник подошел, поднял её и положил животом на стол. Лоток упал, суп разлился по полу, ложка звякнула о кафель.

— Не повинуешься, — сказал он у неё над головой. — Ты тут никто.

Одной рукой он вдавил её лицо в столешницу, а второй рванул вниз штаны, Лиза дёрнулась так, что чуть не вывернула себе плечо. Она ударила его пяткой, попала в колено, закричала. Никто не пришёл.

Его пальцы прошли у неё между ног. Лиза сжала бёдра, он развёл коленом её ноги и встал между ними. Он сопел и говорил ей в затылок что-то, она не разбирала. Палец прошелся по её складкам, надавил на клитор, стал тереться туда сюда, было противно, до омерзения. Лиза услышала звук раскрывающейся ширинки. Она дотянулась зубами до его второй руки, которой он держал её за волосы и со всей силы укусила. Он вскрикнул, выдернул руку, и тут же его ладонь ударила её по щеке.

— Тварь, — закричал он, отпустил и стал застёгивать ширинку.

Отошёл на шаг, вытер пальцы о её же футболку, дёрнул штаны на её бёдрах вверх.

— Ешь, — сказал он, уже от двери. — Если не съешь, приду и повторю. И уже не остановлюсь.

Дверь закрылась, замок щёлкнул. Лиза сползла со стола на пол, села. Её тошнило.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

Ночью Мирон не спал. Лиза пропала, её нигде не было. Всё обыскали. С ним пошли четверо самых сильных и преданных волка. След он взял ещё на подходе к дому: она вышла в сумерках, пока стая собиралась на сход, и шла не по тропе, а задками, чтобы никто не видел.

Мирон обернулся на ходу и повёл волков за собой. Они шли сначала лесом, вот она присела у куста, вот обошла лужу, вот остановилась. К ночи они были в городе и вышли к дому её матери. От дома след повёл к остановке. Волки дошли до того места, где Лизу схватили.

Он лёг на этот пятачок земли и долго вдыхал её запах. Её страх лежал на песке, тонкий, кислый. На краю, у самой обочины, стоял второй след, тяжёлый, в чужой обуви, а рядом, утоптанный в пыль, запах табака, мыла и железа. И ещё бензин, много бензина, и резина: тут стояла машина.

Он поднял голову, потянул носом вдоль обочины, потом ещё раз, ниже к земле, и взял её: не след, а только тень следа, тонкую, как нитку, оставленную в воздухе. Он побежал по обочине, за ним волки. Они нашли ещё два места, где её выводили из машины. Первое — у реки, у моста: там стояли, курили, и на гравии осталась капля её пота. Второе — на стоянке, где машины менялись: там пахло ею и мужчинами, и он долго ходил по кругу, пока не понял, что её пересадили и увезли дальше на юг.

Он потерял её след через неделю.

Здание где его держали встретило его пустыми воротами: ни будки с охраной, ни машин, ни гул генератора. Всё сняли и вывезли, на бетоне в коридоре остались только обрубки кабелей и следы от колёс тележек.

Второй день он ходил по этим коридорам.

Клетки были расчищены, но запах в них никуда не делся, в третьей от конца он нашёл мусорный мешок, набитый чужими вещами, сваленный в углу кладовки вместе с бумагами на подпись. В мешке была её куртка.

С тех пор прошло семь месяцев. Снег лёг, продержался, потемнел и сошёл, в лесу запахло талой водой и мокрой корой. Мирон ходил по городу и по обочинам трассы, возвращался к мосту, где когда-то нашлась на гравии капля её пота, стоял на пустой стоянке. Волк в груди бился, тянул вперёд, болело так, что он сжимал челюсть до скрежета.

Инга приехала в стаю в конце марта, когда сошёл снег. Это была высокая, красивая волчица. Всегда с макияжем, на каблуках, в красивых платьях. С Мироном она сталкивалась часто, то на сходке стаи, то в лесу когда загоняли зверя, и каждый раз пыталась быть ближе.

Полнолуние выпало на тёплую ночь. Гон начался ещё до темноты. Сначала это была игра: молодые носились по кругу между елями, валили друг друга, кувыркались, вставали и опять бросались, и от них по мокрому мху летели комья. Потом в игру вошли старшие, и она стала другой: теперь волки шли друг за другом, и уже было слышно, кто кого догоняет, хриплое дыхание шло по лесу со всех сторон. Стая разбежалась по мокрому лесу: треск веток, хриплое дыхание, запах мха и разогретой шерсти.

Мирон бежал впереди. Он не выбирал дорогу, он просто шёл туда, где было темнее и где сильнее тянуло холодом из оврага, в нём всё было просто и хорошо: лапы, воздух, луна над елями, запахи, и на два часа можно было не быть вожаком.

За ним шли. Он слышал их: сначала двоих, потом уже не считал. Запах самок тянул вбок, тёплый и острый, от него внутри поднималось, чему он противился, он уходил от него вперёд, в глубину, к поляне за оврагом.

Потом ветер повернул и принёс оленя.

Олень стоял в низине, у воды, был молодой, он их услышал раньше, чем увидел: вскинул голову, дёрнулся и пошёл, а потом побежал, и лес разом изменился.

Гон начался настоящий. Олень шёл через ельник, ломая сушняк, и его копыта стучали по мёрзлой земле; волки растянулись цепью и пошли за ним. Они гнали его по кругу, через овраг, по ручью, где вода ещё держала лёд, там олень и пошёл в гору; а на горе его ждали двое.

Он свернул и побежал вниз, тут его взяли.

Серый догнал его и вцепился в заднюю ногу, олень упал на бок, в следующий миг на нём были уже все, и Мирон был среди них, в пасти у него была тёплая, солёная кровь, это значит.

Потом он оторвался.

Он не знал, зачем. Просто в какой-то момент он перестал быть в общей стае и пошёл в сторону, через ельник, куда не шли остальные, лес стал тише, в нём стало слышно только своё дыхание и то, как хрустит под лапами.

Он вышел на поляну. Поляна была большая, ровная, на ней лежал снег, и луна стояла над ней так низко, что казалось, до неё можно достать рукой.

Мирон остановился посреди поляны. Он стоял, тяжело дыша, пар шёл от него, и кровь на морде подсыхала и стягивала шерсть, в нём ещё шёл жар. Обернулся.

А потом он услышал за спиной шаги.

Он обернулся. На краю поляны, между двумя елями, стояла волчица.

Она была белая, без единого тёмного пятна, в лунном свете её шерсть казалась не белой даже, а серебряной, она стояла неподвижно и смотрела на него.

Мирон не двинулся. Она вышла на поляну. Шла она не спеша, ступая мягко, от неё шёл пар, она не сводила с него глаз.

В трёх шагах она остановилась и стала оборачиваться. Перед ним стояла Инга.

Она была высокая и очень стройная, в лунном свете кожа у неё была не белой, а серебристой, как шерсть, и гладкой, по ней шли тени от её же волос. Волосы у неё распустились и падали на спину, на плечи, длинные, прямые, белые. От неё пахло лесом, мхом, горячей кожей и тем, что бывает в гоне.

Она пошла к нему. Шагнула к нему вплотную, положила обе ладони ему на грудь и потянулась вверх, к лицу, поцеловала. Мирон напрягся. Она прижалась сильнее, грудью к его голому торсу, её рука потянулась вниз, по животу, её пальцы обхватили его и провели по всей длине — раз, другой, снизу вверх. Потом она опустилась на колени, нашла губами его набухшую плоть и взяла в рот, обвела языком головку, взяла глубоко, провела языком по нижней стороне, и он чувствовал, как её язык идёт вдоль жилы, как всё натягивается и подрагивает, как она сжимает его губами и отпускает и опять берёт глубже. По её подбородку потекло. Она вытащила его, провела по нему рукой, собирая слюну, и снова стала вбирать его в себя чаще и чаще, и от этого ритма у него потяжелело в яйцах, по коже пошли мурашки. Он запрокинул голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Над поляной стояла луна, желтая, полная, и сучья на фоне луны казались чёрными, как проволока обтянувшая его сердце, он смотрел в это небо стараясь ни о чём не думать.

И не смог.

Потому что были воспоминания, был его дом, а в доме Лиза стояла перед ним блестящая от пота, её ладони лежали у него на бёдрах именно так, как лежали сейчас эти чужие ладони... Волк заскулил.

Мирон опустил глаза.

Белые волосы. Он увидел белые волосы. Взял Ингу за запястья и убрал её руки.

— Не надо.

Она встала, отошла на полшага, вытерла ладонью рот.

— Ты меня хочешь, — сказала она.

— Тело хочет, не моя душа, не мой волк..

Он стоял и тяжело дышал.

— Ты не она, — сказал он.

Инга зло ответила:

— Семь месяцев, а ты её всё ищешь. Её в этом городе нет. Она человек. Она либо умерла, либо живёт себе, и давно забыла, что ты есть. А я здесь. Я, а не она.

— Я найду её.

— Ты знаешь, что с вожаком без пары бывает? Когда ты сдохнешь от тоски, придёт новый вожак.

Она развернулась и пошла в лес, высокая, крепкая, обнаженная, обернувшись белой волчицей скрылась за деревьями.

Митяй колол дрова за баней, когда она пришла.

— Мне надо, чтобы ты достал мне одно средство.

Митяй опустил топор.

— Какое?

— Мне нужен возбудитель. Он ничего не поймёт. Решит, что это гон и что он сам меня захотел. — Она шагнула ближе. — Один раз под ним, и я буду рядом с Мироном.

— Он вожак, — сказал Митяй.

— Он вожак без пары. Он не живёт, а ищет. Я буду рядом с ним, распоряжаться всем, а ты будешь рядом со мной.

Митяй смотрел на неё долго. Потом воткнул топор в чурку.

— А если не сработает?

— Тогда никто ничего не узнает.

На следующий вечер Мирон сидел в баре. Инга шла за ним по следу. Она вошла с улицы мокрая от дождя, в пальто поверх платья, села на соседний табурет и поставила сумку. Духами от неё не пахло. Пахло мокрой шерстью, кожей и возбуждением, это было хуже духов.

— Долго ты собираешься так сидеть? — спросила она.

— Долго.

Инга положила ладонь ему на шею, под воротник, и провела большим пальцем под челюстью.

— Возьми меня, — сказала она тихо. — Один раз. Тебе станет легче.

Он снял её руку со своей шеи.

— Иди домой, Инга.

Он не видел, когда она это сделала. Инга сидела рядом, говорила о стае, о том, что в лесу сыро, и один раз её рука легла на его чашку.

Последний глоток чая. Мирона бросило в жар от шеи до паха, и зверь в нём поднялся, заревел. На лбу выступил пот. Мирон посмотрел на Ингу, опустил взгляд на её губы. Жар не проходил. Он сидел на табурете и чувствовал, как под столом натянуло штаны, как взмокла спина под рубахой, как пальцы сами сжали край столешницы. В баре гудели голоса, у стойки кто-то смеялся, по телевизору шёл футбол без звука, и всё это было далеко, а он чувствовал только запах её возбуждения.

Он поднялся, в голове шумело, в паху тянуло. Мирон смотрел на её бедра, её шею.

— Пойдём, — сказала она. — Тут душно.

Инга положила свою руку на его предплечье. Мирон бросил деньги на стол и они вышли из бара. На улице шёл дождь. Больше сдерживать себя Мирон не мог, перекинулись волками и побежали в лес. Лес принял их шумом дождя по листве, мокрой землёй, мхом. На поляне Инга первой обернулась человеком, стояла, тяжело дыша. Мирон подошёл к ней, схватил, развернул к себе спиной и поставил на четвереньки, подтянул к себе за бёдра. Она выгнула спину и застонала.

Он не мог остановиться. Мысли шли медленно, как в бреду, и все были об одном, о голоё женщине перед ним, тело не слушалось его. Мирон провёл ладонью по её спине, от шеи до поясницы, Инга выгнулась и подалась назад, под ладонь.

— Да, — сказала она. — Вот так.

Он провёл рукой ниже, накрыл ладонью её зад, сжал его со всей силы, развёл бёдра шире и провёл пальцами между ними. Там было мокро, в горле у него пересохло. Воли не осталось. Он держал её за бедра, смотрел, как она прогибается, подтянул её к себе и прижался. Возбуждённая плоть заскользила по складкам.

Он вдохнул её, зверь в нём поднялся с рёвом, а потом замер. Запах был чужой. Горячий, острый, с горьким привкусом, он лез в горло, но в нём не было того, что Мирон искал семь месяцев: сладкой густоты, тёплой кожи, той нежности которой он дышал до утра. Это была не Лиза. Волк ударил изнутри по рёбрам, завыл, стал биться раз, другой, всей мощью, так что у Мирона перехватило дыхание. Он отшатнулся, а руки не отпускали её бёдер. Волк рвался наружу, скрёб по костям, в глазах у Мирона потемнело. Потом земля качнулась, и он упал потеряв сознание.

Инга развернулась, постояла над ним на четвереньках, потом села, подтянулась ближе, легла на него и стала тереться. Медленно, животом и бёдрами, о его бедро, потом о его член, ещё твёрдый, водила им по себе. И осталась так лежать, щекой у него на груди.

Он пришёл в себя от холода. Над ним стояли мокрые ветки, дождь стучал по листве, рядом лежала Инга, тёплая, довольная, и водила пальцем по его животу.

— Ты как? — спросила она и улыбнулась. — Мне всё понравилось.

Волк потянул воздух и почувствовал на ней свой запах.

Глава 17

Лиза жила в комнате без окон уже семь месяцев, и за семь месяцев она выучила её всю: койка, стол с клеёнкой, стул, раковина с краном, тумбочка с тремя ящиками. Дверь с глазком и кодовым замком. Красный глазок камеры в углу, который не гас никогда.

День был устроен так. В шесть тридцать в замке щёлкало, и входила девушка с лотком — каша, чай, творог, — и Лиза ела, потому что за отказ отменяли прогулку по коридору, а прогулка была единственным развлечением. В восемь за ней приходили на процедуры. В двенадцать — обед и час лежать. В четыре — снова процедуры, кровь, капельница. В девять — свет гас, светился только красный глазок в углу под потолком. Она лежала в темноте и слушала, как за стеной, где-то далеко, шумит вентиляция.

Процедуры она знала наизусть. Её вели по коридору — двадцать два шага до поворота, ещё пятнадцать до лифта, — и лифт шёл вниз, там был кабинет с аппаратом и столом, её больше не пристёгивали, потому что она перестала биться. Кровь из вены, моча, мазок, давление, вес. Раз в неделю УЗИ, врач водила датчиком и говорила вслух цифры, которые Лиза давно уже не слушала.

Ребёнок рос.

Сначала была тошнота утром, сонливость, странные вкусы. Вконце четвёртого месяца, она сидела на койке и почувствовала под ладонью короткое, лёгкое движение. Лиза застыла, не дыша, и стала ждать, через минуту это повторилось. С тех пор он шевелился каждый день.

Она лежала и разговаривала с ним шёпотом. Рассказывала, что зимой идёт снег, что в марте он тает, что у него есть отец, который такой огромный и совсем не злой, что он сейчас идёт по её следу, и обязательно их найдёт. Она гладила живот, когда он толкался под ребра.

И почти каждый день в её комнату заходил охранник. Тот самый. Он приносил лотки, он же выводил её в коридор на прогулку, он же стоял в дверях, пока она ела. За ней теперь следили, как следят за дорогой вещью.

Он ни разу больше не полез ей под штаны. Он делал другое. Он заходил в комнату, становился слишком близко. Пока она ела, он садился на стул верхом, лицом к спинке, и смотрел на неё, говорил негромко, чтобы не было слышно за дверью.

— Хорошеешь, — говорил он. — Всё при тебе. Грудь выросла.

Она ела и смотрела в тарелку.

— Как оно там у тебя? Пихается?

Она не отвечала.

— Ничего, родишь — я подожду. Врачи говорят, через месяц. Я человек терпеливый, — сказал он и засмеялся, коротко, беззвучно. — Я тебе даже помогу. Нечего тебе тут одной.

А ночью она тосковала по Мирону. Она лежала лицом к стене, чтобы камера видела только её затылок, и вспоминала всё по порядку, чтобы ничего не растерять в памяти: как он дышал ей в шею, как пахло от него дымом и лесом, как он мыл ей спину в душе.

— Меня украли, я бы не бросила тебя сама, — говорила она в стену. — Ты найдёшь. Ты обязательно найдёшь нас.

Иногда она представляла, что он уже в этом здании: идёт по коридору, выбивает эту дверь с кодовым замком голыми руками.

Санитарка, которая выносила поднос, была молодая и болтливая. Однажды утром она сказала, разводя руками:

— Тут у нас всё меняется. Кабинет расширяют,охрану добавляют. Через неделю-две кого то будут заселять.

Лиза села на койке.

— Кого?

Девушка глянула на дверь, потом на глазок камеры, и сразу стала собирать с подноса посуду.

— Не знаю.

— Ты же сказала, кого-то заселяют.

— Я сказала, разговоров много. — Она поставила поднос на край стола, — Кто ж мне скажет.

Девушка поспешно вышла и замок щёлкнул.

Дверь открылась в семь утра, когда она ещё спала.

Вошли двое: Ирина Львовна в халате, с лотком инструментов, и охранник. Он остался у двери, а врач подошла к койке и сказала:

— Вставайте. Быстро, у меня обход.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Осмотр, скоро должны быть роды. На кушетку.

Кушетка стояла у стены, та самая, с ремнями по краям. Лиза встала, и её повело: последние недели у неё кружилась голова, если она резко поднималась.

— Ложитесь. — Врач поставила лоток на стол и стала натягивать перчатку, — И снимайте штаны.

— Зачем при нём?

— Он при исполнении.

— Пусть выйдет.

— Он не выйдет. — Ирина Львовна посмотрела на неё без злобы, как на ребёнка, который спорит о решённом деле. — Ложитесь, Лиза. Не растягивайте.

Охранник у двери перевел взгляд в сторону стены, и ухмыльнулся.

Лиза стянула пижамные штаны и легла.

Врач подошла, взяла её за колени и развела. Лиза уставилась в потолок: там были квадратные плиты, и она стала их считать.

Перчатка легла ей на бедро, мокрая и холодная.

— Расслабьтесь, — сказала врач. — Вы мне так мешаете.

— Я не могу.

— Можете. Дышите.

Пальцы вошли в неё, и Лиза сжала зубы. Это было не больно, это было унизительно так, что хотелось умереть: чужой человек в перчатке копается в ней, а сзади стоит мужчина и смотрит.

— Так, — сказала врач. — Шейка ещё длинная. Раскрытия нет.

Она надавила изнутри, и Лиза вскрикнула и дёрнула коленом.

— Не дёргайтесь. Мне надо всё посмотреть.

— Уберите руку.

— Я сказала, не дёргайтесь.

Она убрала пальцы и ввела снова, глубже, и Лиза услышала, как в тишине комнаты щёлкнул металл, поняла, что врач взяла инструмент.

Она закрыла глаза и стала думать о Мироне. Она делала так всегда, когда становилось совсем невмоготу: вспоминала его руки, его запах, то, как он держал её бедра и входил в неё.

— Всё, — сказала Ирина Львовна. — Хорошо. Ребёнок низко, головка у выхода. Скоро родите.

Она сняла перчатку, выбросила её в бак.

Лиза лежала и не двигалась.

— Одевайтесь.

Охранник у двери усмехнулся и сказал:

— А чего, я подожду. Мне не к спеху.

— Тебе бы помолчать, — сказала врач, не повернувшись.

Он засмеялся, но замолчал.

Она собрала лоток и вышла, Лиза осталась лежать на серой кушетке, глядя в потолок.

Охранник не вышел, остался стоять у двери, и Лиза, ещё не одевшись, сдвинула колени и натянула на них простыню. Мужчина неспеша подошёл к ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты чего это, — сказал он. — Прячешься?

— Отойди.

Лиза села на кушетку, свесив ноги, он встал перед ней так близко, что колени у неё упирались ему в бёдра и положил руку ей на колено.

Ладони у него были шершавые, сухие, он сжал колено так, что ей стало больно.

— Ну-ка, — сказал он и толкнул колено в сторону.

Лиза сжала ноги изо всех сил и вцепилась в его руку.

— Не смей.

— Да что ты мне сделаешь? — Он надавил сильнее — Ты видела, как тебя врач трогала. Я тоже так хочу. А то что же, волчаре можно было тебя везде лапать.

— Я закричу.

— Ну, закричи.

— Я закричу, врач услышит и придёт.

Он засмеялся.

— Врач? Она уже в лифте. Она по коридору идёт и ничего не слышит.

— Я всё равно закричу.

Он ещё раз толкнул её колени, нажал сильнее и развел в стороны, она не удержала, и её ноги разъехались.

Он смотрел. Взгляд у него шёл медленно, снизу вверх: сначала на её колени, потом выше, туда, между ног, он задержался там взглядом, Лиза почувствовала этот взгляд кожей, как будто его рука уже была у неё между ног. У него напряглось лицо. Он даже дышать стал иначе: коротко, через нос, и на щеках у него пошли пятна, он облизнул губы.

— Вот, — сказал он тихо. — Вот это я и хотел посмотреть.

Лиза рванулась назад, к стене, и сжалась, подтянув колени к животу, и накрылась руками.

— Ты думаешь, я не видел, что ты тут из себя строишь? — сказал он. — Ты три месяца ходила в этих штанах, я каждый день смотрел, как ты садишься, как нагибаешься. Я себе всё уже представил. Всё.

— Замолчи.

— Я тебя хочу уже давно — сказал он — Ты не думай, я не какой-то там. Я бы тебя не бил. Я бы тебя на эту кушетку положил, вот так, животом вниз, и сзади бы взял. Ты бы у меня стонала, как миленькая.

Он показал рукой, как именно, и засмеялся своим мыслям.

— Я бы тебя не спешил. Я бы тебя медленно, чтоб ты почувствовала. Потом бы за волосы потянул и ещё раз, — сказал он. — Ты у меня бы постонала. Ты бы у меня ещё сама просила.

У Лизы по всему телу выступил холод, она рванулась назад, к стене, сжалась. Он выпрямился, сунул руки в карманы, стоял так, покачиваясь с пятки на носок, и ухмылялся.

— Ничего, — сказал он. — Совсем скоро.

— Если ты ещё раз подойдёшь ко мне — я тебе глаза выцарапаю.

— Скоро, — сказал он и пошёл к двери. — И поиграем.

Он хлопнул дверью, и замок щёлкнул.

Лиза осталась сидеть, сжавшись у стены, с коленями у живота, и её колотило так, что стучали зубы.

— Мирон, — сказала она шёпотом. — Ну где же ты.

Глава 18

Прогулка была в одиннадцать и длилась двадцать минут.

Её выводил тот же охранник. Коридор был пустой, серый, с лампами под потолком, и в нём не было ни одной двери, кроме её собственной, все остальные комнаты были дальше, за поворотом.

В этот раз на повороте было шумно.

Лиза сделала последние шаги и остановилась, потому что услышала за углом, как хлопают двери и как кто-то ругается, а потом как по бетону поехало что-то тяжёлое, и в этот звук вплёлся тонкий, короткий вскрик.

— Иди, иди, — сказал охранник и взял её за локоть.

Она не пошла. Она привстала на носках и посмотрела вдоль второго коридора, куда её никогда не водили.

В конце коридора, шагах в тридцати, двое в синих куртках затаскивали в дверь девушку.

Она была растрёпанная, в серой больничной рубахе, она не шла, а дергалась: её вели под руки, а она упиралась ногами. Она не кричала. Лиза увидела её лицо: молодое, белое, со ссадиной на скуле и с разбитой губой.

Дверь открылась, её толкнули внутрь и закрыли.

— Кто это? — спросила Лиза.

— Не твоё дело.

— Она новенькая?

— Я сказал, не твоё дело. — Охранник потянул её за локоть в сторону, — Идём. Быстро.

Она повернулась, пошла обратно, и всё это время смотрела в пол, а перед глазами у неё стояло лицо этой девушки.

Охранник остановился.

— Ты чего это вылупилась? — спросил он. — Жалко её стало? Она такая же, как ты. Только без пуза.

— Отойди.

— Надо же.

Он смотрел на неё сверху, и задышал. Потом он провёл пальцами по её плечу, вверх, до шеи, она сбросила его руку, он на это только усмехнулся и прижался к ней бёдрами. Лиза почувствовала, его возбужденную плоть.

— Не трогай меня.

— Я и не трогаю. — Он надавил сильнее и сказал ей в самое ухо, тихо: — Ты у нас одна тут такая. Никто тебя не тронет. А вот когда родишь... Вот тогда мы с тобой поговорим.

— Отойди, — сказала Лиза громко.

Он отступил на полшага и засмеялся.

— Врачу скажешь? Мне за тебя ничего не будет. Я тебя даже не тронул, я поддержал, чтоб ты не упала.

Он взял её за локоть и повёл.

В комнате он остался стоять в дверях.

— Ешь, — сказал он. — И без глупостей.

Дверь закрылась, замок щёлкнул.

Лиза села на койку, её начало трясти. А ночью, когда свет погас и в комнате горел только красный глазок, она услышала. Через вентиляцию, далеко, из-за поворота, шёл глухой, ровный стук: кто-то бил в стену, коротко и ритмично, раз за разом. Потом стук прекратился, и вместо него в вентиляции появился звук. Девушка в дальнем конце коридора закричала.

На следующий день Лиза вышла на прогулку как всегда, в одиннадцать, за поворотом открылась дверь. Лиза остановилась. Из дальней комнаты выносили девушку.

Её несли на руках, один под плечи, другой под колени. Голова у неё свесилась вбок, волосы мокрыми прядями висели в воздухе, одна рука свисала до пола, и по этой руке, от кисти до локтя, шли бурые полосы, которых вчера не было.

— Стой, — сказала она и шагнула к повороту. — Эй! Куда вы её?

Охранник перехватил её поперёк туловища, прижал к себе и развернул.

— Ты чего? Куда собралась?

— Куда её несут?

— Туда, куда надо. Иди. Твой коридор в другую сторону.

Те двое прошли мимо них, не глядя.

Они постояли вдвоём среди пустого коридора.

— Ну что уставилась, — сказал охранник.

— Куда её понесли?

— Вниз. В сектор. — Он посмотрел на неё — К зверю.

— К какому зверю?

— К нашему. Он тут самый первый, всех старше. — Охранник снял фуражку и вытер лоб. — Только он это... ты пойми. Он не такой, как твой. Твой человеком хоть был и всё при нём. А этот уже давно ни в кого не перекидывается, так волком и ходит. Ему четыреста лет, врачи говорят. Четыреста. Как он там ещё держится, я не знаю.

Лиза смотрела на него.

— Зачем её туда?

— А ты не понимаешь, что ли? — Он хмыкнул. — На случку. Вдруг он перекинется и захочет её. Учёным надо потомство, а не только от твоего альфы. Вот её и повели. К нему. И вообще ты молодец, что вовремя залетела. Там, шансов немного. На тебя, вон, аж бумага есть, тебя трогать нельзя, тебя берегут. А её никто не бережёт.

Лиза вырвала локоть.

— Ты видел, что у неё с руками?

— Видел. Слушай, ты правда хочешь это знать? Я тебе могу рассказать всё. Хочешь, расскажу, что там с ней делают, а потом что с ними бывает.

— Не надо.

— Ну и не спрашивай тогда.

Он довёл её до двери и впустил в комнату.

Лиза осталась одна. Она села на пол, спиной к койке, и просидела так, пока не заболела спина, и всё это время в голове у неё повторялось, как несут девушку.

К вечеру пришли с осмотром, брали кровь, слушали сердце, мерили живот, говорили про витамины, про воду, про то, что скоро надо будет сделать УЗИ. А когда за врачом закрылась дверь, она перевернулась на бок, подтянула к себе колени, как могла, и обхватила живот обеими руками.

Сквозь вентиляцию больше ничего не было слышно: ни стука, ни крика. За поворотом стояла тишина.

Прогулка была в одиннадцать. Лиза медленно шла по коридору, у поворота стояли двое. Она не сразу поняла, что они говорят, потому что говорили тихо.

— …вчера вечером, — сказал первый. — Я сам не видел, мне Витя говорил.

— Ну?

— Он её не отдал.

— Как это не отдал?

— Так. Она в клетке, он над ней. Кто подходит — бросается. Дверь даже не открывают, кормят через щель.

Лиза замедлила шаг.

— А она? — спросил второй.

— А она сидит в углу и не шевелится. Её туда на два часа водили. Она там уже третий день.

— Она что, живая?

— Живая. Только её теперь никто не увидит. Он никого не подпускает, ни врача, ни охрану.

— Оборотень, — сказал второй и цыкнул.

— Четыреста лет, — сказал первый. — Ты понял? Четыреста. Он у них с самого начала, он ещё до всех этих корпусов был. Он раньше смирный был, давал себя мыть, ему пайку носили. А теперь — двоих порвал, одному руку выдрал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И что с ним сделают?

— Ничего. Его нельзя. В нём сила, которую они ищут. Он у них один такой, кроме альфы конечно, да он сбежал.

— А с ней что?

— А с ней что будет, — сказал первый. — Учёные довольны. Говорят, значит, принял. Значит, возможно будет потомство. Теперь будут ждать.

— А баба?

— А что баба.

Второй хмыкнул.

— А ты чего спрашиваешь? Ты ж там не работаешь.

— Да так. Жалко.

— Ты не жалей. Тебе сказали не жалей.

Они отошли, и голоса стихли за поворотом.

Лиза стояла посреди коридора и не могла сделать ни шагу.

Охранник сзади сказал:

— Иди.

Лиза пошла, дошла до конца коридора и обратно и больше ничего не слышала, потому что в ушах у неё шумело, и она видела перед собой ту девушку — ссадину на скуле, свисающую руку.

— Двадцать два шага, — сказала она вслух. — Двадцать два.

Охранник довёл её до двери и сказал:

— Хватит круги наматывать.

Она вошла, села на койку и стала считать: двадцать два шага до поворота, пятнадцать до лифта. Счёт не помогал.

Вечером она съела всё, что принесли, и ничего не сказала.

Ночью через вентиляцию пошёл звук: не стук и не крик. По бетону шаркало, ровно и медленно, туда и обратно. Лиза встала, подошла к решётке и приложила ухо. Шаркало долго. Потом остановилось, и в вентиляции стало слышно дыхание, тяжёлое, с хрипом, будто зверь лежал у самой стены.

Он её не отдал, думала она, возвращаясь на койку. Ни врачам, ни охране.

Ребёнок толкнулся у неё под рёбрами. Лиза положила на живот обе ладони.

— Слышишь? — сказала она шёпотом. — Он никого не подпускает. Может это его истинная?

Глава 19

Искали бету десять дней.

Сначала искали в лесу, как ищут своего: обошли все зимовья, все дальние заимки, подняли на ноги охотников из соседних стай. Потом Мирон понял, что в лесу его нет и не будет, и сказал Митяю:

— Он в городе.

— Почему?

— Потому что он всегда хотел жить как человек.

Искать стали иначе. Митяй рассуждал: у беты была сестра в райцентре, была старая связь с приёмщиком пушнины, был человек, у которого он покупал машину. Первым делом поехали к сестре. Она открыла дверь, и по лицу её было видно, что она ждала, и она сказала: «Я его не видела и видеть не хочу».

Приёмщик сказал, что бета заходил к нему в феврале, приносил шкурки и говорил про какую-то работу в городе.

Дальше искали по деньгам: он не мог жить без денег. Значит, он их где-то брал и где-то тратил. Иван с рубцом поехал в город и три дня ходил по рынку, по автосервисам и по магазинам, где мужики покупают инструмент. На четвёртый день он позвонил Митяю с чужого телефона и сказал:

— Я его видел. Он на рынке был. Идёт, как хозяин.

Дальше было просто. Его выследили до дома: пятиэтажка на окраине, первый этаж, окна во двор, на подоконнике — цветок в горшке. Жил он один, под чужой фамилией, с чужими документами, и в подъезде его звали Владимиром.

Взяли его ночью. Мирон не пошёл: он ждал в машине. В квартиру вошли Иван, Тихон, Молчун и Митяй.

Бета сидел на кухне и курил, на столе перед ним стояла чашка и лежали сигареты. Когда дверь открылась, он не вскочил и не полез за ножом. Он посмотрел на них, погасил сигарету о край чашки и сказал:

— Ну что, нашли.

— Одевайся, — сказал Митяй.

Он оделся сам и дал себе завязать руки, всю дорогу до стаи молчал, только один раз, когда машину тряхнуло, сказал:

— Не гоните. Никуда я не денусь.

Утром был сход.

— Говори, — сказал старик.

Бета обвёл круг глазами.

— А что говорить. Вы всё знаете.

— Сам скажи.

— Я сказал им, когда он пойдёт и куда. Я сказал им, что он умеет влиять ментально на человека.

— Сколько тебе заплатили? — спросил Мирон.

— Не в деньгах дело.

— Сколько.

— Достаточно.

— Ты купил на это квартиру, — сказал Мирон. — И живёшь в ней как человек.

Бета поднял голову и заговорил быстро, глядя не на Мирона, а на стаю:

— Он бы вас всех завёл туда! Он уже тогда шёл к людям, он говорил про силу и про то, что стая должна выйти из леса, он бы привёл их сюда, к нашим домам, к нашим детям. Я сделал так, чтобы ушёл он один, а не мы все. Один за всех.

— Ты это придумал до того, как они тебе заплатили, или после? — спросил Митяй.

Бета на него не посмотрел.

— Я двадцать лет был у него правой рукой, — сказал он. — Я вёл стаю, когда он уходил. Я всё знал: кто болен, кто должен, у кого крыша течёт. А вожаком был он, потому что он сильнее. И он молодой. Он в тридцать лет решил, что умнее всех, и пошёл к людям договариваться. Пришёл бы он оттуда с их бумажками, и что бы мы делали? Жили бы у них под рукой? Ходили бы по их разрешению?

— И ты пошёл к ним раньше — сказал Мирон.

— Я пошёл к ним, чтобы узнать, чего они хотят. — Бета повысил голос. — И они мне сказали, что нужен один альфа. Только он, и всё. Мы его подержим и отпустим, а стаю не тронем. Деньги — так, за беспокойство.

— И ты поверил.

— А ты бы не поверил? — Бета оскалился. — Ты вообще ни во что не веришь, кроме себя. Ты в клетке сидел три месяца и не понял, что тебя продали за квартиру?

По кругу пошёл глухой звук.

Мирон смотрел на него и молчал, в нём не было ничего, кроме усталости.

— Ты сказал им про мой дар, — сказал он.

— Сказал.

— Ты знал, что они с ним сделают.

— Я думал, они будут только держать его. Я не знал, что они за такое отда...

— Они держали меня в клетке три месяца, — перебил Мирон. — И не выпустили бы из неё никогда, потому что из нас нельзя сделать ручных зверей. Ты им это рассказал. Ты им рассказал, где у нас слабое место.

Он помолчал.

— Ты продал меня за место.

Бета не ответил.

— Что скажет вожак? — спросил старик.

Мирон сошёл с крыльца. Он шёл через площадь, и стая расступалась, никто не сказал ни слова, и когда до беты оставалось десять шагов он не выдержал и попятился.

Мирон обернулся на ходу. Белая рубаха упала на землю. Волк вышел крупный, тяжёлый, чёрный, и от него по площади пошло такой волной, что стоявшие впереди отступили назад, а женщина у ручья закрыла сыну глаза ладонью.

Дальше всё произошло мгновенно. Бета закричал, поднял руки, обернулся серым волком, а Мирон уже сбил его с ног и вцепился ему в плечо. Круг не расходился. Волки стояли и смотрели. Бета пытался встать, вырывался, пытался сбить Мирона с себя. Всё закончилось быстро. Мирон обернулся человеком, а бывшиё бета остался лежать с разорванной шеей.

— Уберите, — сказал он.

Вечером пришла Инга.

Она принесла еду, разожгла камин и поставила перед ним тарелку, потом села напротив и сказала:

— Его никто не жалеет. Мне понравилось, как ты это сделал.

Мирон посмотрел на неё. Она сидела в кресле, по-домашнему, и улыбалась, от неё шёл запах, который он почуял ещё на крыльце.

От неё шёл его запах.

Он чувствовал его, и каждый раз от этого у него в груди становилось пусто и жгло сердце.

— Ты ничего не помнишь, да? — спросила она.

— Лес помню. Дождь помню. Потом темно.

— А дальше? — Она наклонила голову. — Ты был не в себе. Я не в обиде. У тебя начался гон.

— Что было дальше?

— Ты меня взял, — сказала Инга просто. — В лесу, на мху, в дождь. Дважды. Мне понравилось, я тебе уже сказала.

Он сидел и смотрел на неё, не мог ничего вспомнить, он помнил только жар и то, как у него всё возбудилось, а после — холод и мокрые ветки над лицом.

— Я тебя не трогал, — сказал он.

— Ты много чего не помнишь, — сказала она мягко. — Я стояла на четвереньках, а ты у меня за спиной. Разве такое забывают? Ты, может, и забыл, а я нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он опустил глаза и потянул воздух. Свой запах на её коже, на волосах, на шее. Не чужой, не чей-то ещё: свой, его собственный, и он был на ней так глубоко, как бывает только после близости.

Мирон встал пошёл на кухню, налил себе выпить.

На кухне было темно, над плитой горела длинная лампа. Он налил себе ещё один стакан, выпил.

Мирон стоял и смотрел в окно, у скалы цвела верба, серая, пушистая, и над ней крутились пчёлы. На ветке ольхи сидела синица, переворачиваясь с боку на бок. Было тепло. Пахло оттаявшей землёй. Он смотрел на всё это и ничего не чувствовал, внутри у него была пустота.

Там, где-то за этим лесом, за дорогой, за тысячей километров, была женщина, которая семь месяцев назад лежала с ним в клетке и держала его руку. Он не знал, жива ли она. Он не знал даже, помнит ли она его — а если и помнит, то, может, уже иначе, чем прежде.

От спиртного не стало теплее: внутри только разлилась тяжесть. Он стоял у окна, и на стекле отражалось его лицо: обросшее, чужое.

За спиной скрипнула половица. Инга подошла и встала за ним, он слышал её дыхание и её запах, и под этим запахом, тонко, как нитка, шёл его собственный. Она положила ладони ему на спину, между лопаток, и провела вниз, медленно, по рубахе, до поясницы.

Он не обернулся.

— Мирон, — сказала она.

Ладони пошли обратно наверх, по позвоночнику, и от них по коже пошло тепло. Она придвинулась ближе, прижалась грудью к его спине, и её руки обошли его с двух сторон, легли на ремень и нашли пряжку.

Пряжка звякнула.

Она потянула ремень из петель, медленно, он услышал, как кожа выходит из шлёвки, и как расходится молния, как её ладонь, тёплая, скользнула под резинку трусов.

Он накрыл её руку своей и сжал.

— Не сейчас, — сказал он.

— Сейчас. — Её губы были у него между лопаток, и она говорила ему в рубаху, не отстраняясь. — Ты не помнишь, а я помню. Ты был мой. Дважды был мой, и оба раза ты не хотел уходить.

— Я не знаю, что было.

— А тебе и не надо знать. — Её рука под его ладонью чуть двинулась вниз. — Тебе надо перестать себя мучить.

Он смотрел в окно, в своё отражение, и в отражении за его спиной стояла высокая светлая женщина.

— Убери руку, — сказал он.

Она убрала руку, но не отошла.

— Я не буду ждать вечно, — сказала она. — Вожак без пары долго не живёт, ты сам знаешь.

— Знаю.

— И что тогда? Придёт другой? А она? — Инга кивнула в сторону двери, будто Лиза стояла за ней. — Она уже не придёт.

Мирон не ответил. Она постояла ещё, потом каблуки её стукнули по половицам, дверь открылась и закрылась. В комнате остался её запах.

Он налил ещё, но пить не стал. Поставил стакан на подоконник и потянул воздух. Его запах на ней был, лежал глубоко, как остаётся только после близости. Волк в нём не шевельнулся. Почему волк не реагирует на неё?

Мирон толкнул створку. Потянуло свежестью, оттаявшей землёй, с крыши капало. Он стоял у окна и дышал, пока её запах не вытянуло из комнаты.

Глава 20

Нового бету Мирон выбирал на сходе, всей стаей, на площади.

— Мне нужен бета, — сказал он. — Кто-то должен держать хозяйство, разбирать споры и отвечать за людей, когда меня нет.

По кругу заговорили. Называли Тихона, который держал кузню и знал всех; называли Ивана с рубцом, который был старше и тяжелее; называли ещё двоих, и старик с белой бородой кивал на каждое имя.

Мирон слушал и молчал, а потом сказал:

— Митяй.

Митяй стоял у поленницы, в стороне, не двинулся, когда услышал своё имя. Он был широкий, тяжёлый в кости, с большими руками и со шрамом через бровь, из-за которого один глаз у него всегда смотрел будто чуть прищурившись. Ему было тридцать с небольшим. Он никогда не лез вперёд на сходах, не спорил со стариками и не пил лишнего. А в лесу он шёл первым за Мироном.

Он был из тех, кого в стае уважали: он брал лося один, если надо было; он держал удар и не хвастался синяками; он был сильным и смелым. И когда прежний бета врал Мирону в глаза, Митяй был единственным, кто пришёл и сказал: «Проверь его».

— Митяй, — повторил Мирон. — Выйди.

Тот вышел на площадь, вытирая руки о штаны.

— Ты будешь бетой, — сказал Мирон. — Будешь держать стаю, пока я ищу свою пару. Если я не вернусь, стая пойдёт за тобой.

Митяй посмотрел на него и сказал только:

— Понял.

— Скажи при всех, что понял.

— Я понял, вожак. — Он обвёл круг глазами, не спеша, голос у него был ровный.

По кругу пошёл одобрительный гул, и старик с белой бородой хлопнул его по плечу, это было всё, что полагалось: никаких речей, никаких поклонов.

Инга узнала об этом к вечеру.

Она пришла к дому Митяя, когда стемнело, не постучала, вошла.

Митяй сидел за столом и чинил ремень: в зубах шило, на колене кожа. Он поднял глаза и не удивился.

— Бета, — сказала Инга с порога.

— Бета. — Он вынул шило. — Ты за этим пришла?

— И за этим тоже. — Она прошла по комнате, села на стул напротив, положила ногу на ногу, и подол платья поехал вверх. — Поздравляю.

— Спасибо.

— Тебе повезло. Мирон выбрал тебя, а не Ивана.

— Я знаю, почему он выбрал меня.

— Да? — Инга улыбнулась. — Тогда скажи.

— Потому что я не вру, — сказал Митяй.

Она засмеялась, коротко, и вдруг перестала.

— А про средство ты ему не соврал?

Митяй положил ремень и шило на стол.

— Заткнись.

— Я тихо. — Она наклонилась вперёд, и в её голосе появилось другое. — Я вот думаю: если я сейчас пойду и расскажу вожаку, кто мне достал возбудитель, — что с тобой сделают? Как с тем, на площади? Тебя же не за деньги, тебя за это самое и разорвут.

— Ты тоже в этом участвовала.

— Я скажу, что ты мне подсунул его сам, — сказала Инга спокойно. — Что ты хотел меня подложить вожаку, чтобы через меня править стаей. Кому поверят? Мне или тебе?

Митяй смотрел на неё и молчал.

— Вот и хорошо, — сказала она и встала. — Вот и будем дружить.

Она подошла к нему и села на колени, положила руки ему на плечи и прижалась.

— Ты сильный, — сказала она ему в лицо. — И теперь ты бета. Мне такой нужен.

— Слезь.

— Не слезу. — Она взяла его руку и положила себе на бедро, под подол. — Ну? Или ты боишься?

Митяй сгрёб её за талию и поднялся вместе с ней.

Инга охнула и засмеялась, ухватившись в его шею, он понёс её через комнату, к кровати у стены, и бросил на постель спиной.

— Ты что делаешь?

— То, что ты хотела, — сказал он, она услышала в его голосе злость.

Он взял её за подол и задрал платье до пояса, вместе с ним сдвинув трусы, Инга вскинулась, он прижал её обратно за плечо, тяжёлой ладонью, так что она легла.

— Митяй...

— Лежи.

Он спустил штаны и вошёл в неё, не возбуждая и не подготавливая её, она выгнулась и застонала, и в этом стоне было больше злобы, чем нежности. Он держал её за бедра, подтянул к себе, входил глубоко, жёстко, грубо толкаясь внутри, глядя ей в лицо.

Инга вцепилась ему в предплечье и смотрела на него снизу, и в её глазах было то, чего он не ожидал: не страх и не обида, а удовольствие.

— Вот, — сказала она, — вот такой ты мне и нужен.

Митяй вышел из неё, развернул на живот, поставил на четвереньки.

Инга опустилась на локти, прогнула спину и оглянулась через плечо, и на лице у неё было то же, что было в глазах: злая весёлость, будто она выиграла спор.

— Ну? — сказала она.

Он взял её за бёдра обеими руками и вошёл сзади одним движением, она подалась вперёд, уткнувшись лицом в постель.

Он не дал ей выпрямиться. Держал её за талию, подтягивая к себе на каждый толчок, и входил глубоко, до самого конца, так что она вскрикивала в подушку. Под его ладонями ходили её бёдра, круглые, крепкие, по ним шла волна каждый раз, когда он вбивался.

Из-под задранного платья была видна спина: ровная, светлая, с ямочками у поясницы, и лопатки, ходившие под кожей.

Он сменил ритм: сначала медленно, почти вытаскивая до конца и снова входя, чтобы она почувствовала каждый сантиметр, потом часто и жёстко, и от этого по комнате разлетался звук: тяжёлый, влажный, её сбитое дыхание, и скрип кровати.

Он накрыл ладонью её поясницу и надавил, заставляя прогнуться ещё сильнее, она прогнулась, он увидел, как её пальцы вцепились в одеяло.

— Митяй, — выдохнула она. — Ещё.

— Сучка...

Одной рукой он собрал её волосы на затылке и потянул, сильно, голова её поднялась, и она выгнулась дугой, её стон перешёл в долгий, гортанный звук. Второй рукой он держал её бедро, от шлепков кожа у неё покраснела.

Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её начинает вести, как она подаётся назад, навстречу, всем телом. Её выгнуло, она вскрикнула, ещё несколько движений — и его самого накрыло. Митяй успел выйти из неё перед тем как кончить.

— Сучка, — выкрикнул Митяй и оттолкнул её от себя.

Инга лежала на животе, тяжело дыша, с задранным до горла платьем, и не спешила подниматься.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну вот, — сказала она наконец. — А ты боялся.

Митяй отступил, натянул штаны и застегнул ремень, всё это молча.

— Ты теперь бета, — сказала она, поднимаясь на локте. — Уговор: ты молчишь, я молчу. И друг другу помогаем.

Инга встала не сразу.

Она поднялась с постели, одёрнула платье, поправила волосы — всё это спокойно, будто была у себя дома, — подошла к столу, где стоял стакан с водой. Выпила и только потом обернулась.

— Уговор, — сказала она. — Ты молчишь, я молчу. И друг другу помогаем. Смотри, Митяй. — Она подошла и остановилась рядом,— Ты теперь бета. Тебе стая верит.

— Уйди, — сказал он.

— Уже.

Она вышла и он остался один в комнате, где стоял её запах. Митяй сел на край кровати. Он сидел, положив руки на колени, и слушал, как за окном капает с крыши. В нём было пусто и гадко, как бывает, когда напьёшься и ждёшь, когда начнёт тошнить.

Он вспомнил, как сегодня утром стоял на площади и говорил: «Мирон, пока тебя нет, я буду следить за стаей». Вспомнил, как вожак посмотрел на него тогда, и как старик хлопнул по плечу, как Тихон кивнул, и что это значило. Ему поверили. Старый бета продал вожака и его разорвали на этом же месте, у всех на виду, а Митяй стоял в кругу и смотрел, и думал тогда: правильно.

А теперь он сидел в своей комнате, и это он, а не кто-то, достал средство, которым опоила вожака Инга.

Он думал, что надо идти. Встать, одеться, выйти и пойти к дому вожака, разбудить, сказать всё: про средство, про Ингу, про себя. На это хватало духу, если не думать, что будет дальше. А дальше было просто: его выведут в круг, и он будет стоять, как тот, и слушать, как решают, смотреть на волка, который идёт на него через площадь.

Митяй потянул воздух. Запах Инги никуда не ушёл: он был на простыне, на подушке, на его собственных руках. Тёплый, острый, с горьким привкусом, и он лежал в комнате так, будто она всё ещё тут, на постели, спиной к нему, с задранным до горла платьем.

У него опять встал.

Митяй выругался сквозь зубы встал и заметался по комнате, открыл створку окна, и впустил в комнату холодный весенний воздух. Не помогло. Запах был не в воздухе, он был в постели и в нём самом.

Он рванул с кровати простыню, скомкал и бросил в угол, потом снял подушку и замер, держа её в руках, потому что понял, что делает: стоит и нюхает подушку, как больной.

— Тварь, — сказал он себе.

Он бросил подушку обратно, лёг на голый матрас, на спину, и лежал, глядя в потолок, в груди у него тяжело ворочалось желание, которому не было никакого дела до того, что он сейчас думал.

Митяй лежал и не знал, как поступить.

Глава 21

Митяй приехал в город на третий день, Мирон встретил его на вокзале, у колонн, где всегда пахло мазутом и мокрым железом.

— Стая на месте, — сказал Митяй, не здороваясь. — Иван за лесом смотрит. Три семьи просили перекрыть крыши, я дал людей. Всё.

— Хорошо.

Митяй кивнул, они пошли через площадь. В городской квартире Митяй сел за стол и сказал:

— Рассказывай.

— Что?

— Всё. — Митяй посмотрел на него снизу. — Всё, что помнишь. От того что ты обнюхал весь город и ближайшие леса, толку нет. Теперь я бета, я буду искать.

Мирон сел напротив.

— Их объект — забор, спираль, будка, шлагбаум. Внутри — три этажа вверх и два вниз. Внизу сектор, там клетки и кабинет с аппаратом. Первый этаж — коридор с комнатами, в одной держали её. Лифт с тремя кнопками.

— Так. — Митяй стал ставить на бумаге крестики. — Кто там работал?

— Врачи. Двое или трое. Женщина в халате, лет пятидесяти, с гладкой причёской. Мужик в очках, брал кровь. Охранники, их человек восемь. Водитель, который привозил хлеб: у него родинка на щеке, собак боится. Куратор, Сергей Ильич.

— Кто из них ушёл?

— Не знаю.

— Вот и я про то, — сказал Митяй и постучал карандашом. — Ты ищешь здание. А здание пустое. Искать надо не здание, а людей. Куда бы они ни переехали.

Он нарисовал на бумаге четыре клетки и стал писать в них печатными буквами: «продукты», «топливо», «бельё», «мусор».

— Этих людей не прячут так, как нас с тобой, — сказал он. — Они ходят по городу. Они пьют. Они увольняются. Кто-то из них наверняка теперь ищет работу.

Мирон смотрел на лист.

— Водитель, — сказал он. — Хлеб.

— Ну вот. — Митяй поднял карандаш. — Давай водителя.

Искали его четыре дня.

Митяй объехал в городе все базы, где торгуют мукой и крупой, и в четвёртой, на окраине, у холодильников, ему сказали, что Колька-водяной отсюда ушёл ещё осенью, а теперь подрабатывает на другой базе, через дорогу, разгружает.

Они ждали его у ворот в шесть утра.

Мужик вышел из проходной, в телогрейке, с термосом, с родинкой на щеке, и, увидев перед собой двоих, одного огромного, а второго с прищуренным глазом, остановился.

— Здорово, — сказал Митяй.

— Здорово.

— Поговорить надо.

— Я на смену.

— Мы успеем до смены.

Они отошли к стене, за угол, и Мирон встал так, чтобы мужик не смог уйти, Митяй встал рядом.

— Ты возил хлеб на объект за бетонным забором, — сказал Митяй. — Далек от города, за шлагбаум.

Мужик молчал.

— Не бойся, — сказал Мирон. — Мы не оттуда.

— А кто вы?

— Тебе это не надо знать. Ты возил?

— Возил. — Мужик переступил с ноги на ногу. — Два раза в неделю, хлеб, крупа, консервы. Всё.

— Куда сейчас возят?

— Я не знаю. Меня в сентябре не взяли.

— Почему?

— Сказали, своих хватает. Не трогайте меня, я ничего не делал. Я хлеб возил, я вниз не ходил, я даже не знал, кого там держат.

— Скажи мне, куда они переехали, и я тебя не трону.

— Я правда не знаю, — сказал мужик быстро. — Я правда. Они нанимали новых, и уже без меня. Но я слышал, как они говорили. — Он облизнул губы. — Всё, что возили осенью, шло в один корпус, а корпус этот не тут. За городом, за старым пионерлагерем, там дорога в лес.

Митяй записал.

— И ещё, — сказал мужик. — Баба та, главная, она в городе живёт. Я её видел на рынке, в сентябре, с сумкой.

— Где живёт?

— Откуда я знаю. Я с ней не пил.

Они отпустили его, он пошёл к проходной быстрым шагом, оглядываясь, и на ходу надел капюшон.

Митяй сложил листок и убрал в карман.

Адрес нашли в бумагах. В той папке, которую Мирон забрал из брошенного объекта, лежали ведомости на подпись. Он тогда не понимал половины, а теперь они с Митяем сидели на полу его комнаты и разбирали лист за листом, и в одной из ведомостей, в столбце, где стояли должности, было написано: «Ирина Львовна С., зав. сектором», а рядом — адрес: улица Мира, дом семь, квартира сорок два.

Дом был старый, из тех, что строили в центре: толстые стены, высокие окна, лифт с железной дверью, которая едет сама, если её потянуть. На площадке пахло кошками и мокрой известью.

Они поднялись на пятый.

Дверь была обита дерматином, коричневым, с серебряной планкой, и на планке висела бумажка, приклеенная скотчем: «Просьба не оставлять рекламу».

Митяй нажал звонок.

За дверью было тихо. Он нажал ещё раз, подержал кнопку, и опять ничего.

Мирон втянул воздух.

Её запах был здесь, но старый: тонкий, осевший в щели, как оседает в стенах запах духов после того, как человек ушёл. Он держал этот запах: халат, мыло, что-то больничное, и чуть-чуть ванильного, из-за чего он и запомнил её в кабинете.

— Давно не живут, — сказал он.

Митяй постучал кулаком.

За спиной щёлкнул замок, и соседка напротив высунулась в проём: женщина в халате, в тапках, с полотенцем на плече.

— Вы к Ирине Львовне?

— К ней, — сказал Митяй.

— А её нет.

— А где она?

— Уехала. — Соседка приоткрыла дверь пошире и вышла на площадку. — Ещё осенью. В октябре, что ли. Я как раз с дачи приехала, а у неё грузчики мебель выносят. Всю ночь грузили, я не спала.

— Куда вывозили?

— А кто её знает. Она со мной не очень-то и здоровалась, она всё больше по работе. — Соседка сложила руки на груди. — Мне сказала только, что едет к дочери, в область. Там у неё дочь, в райцентре, что ли, живёт. Я и не спрашивала: у нас в подъезде не принято.

— Кто вывозил? — спросил Мирон.

— Люди. — Соседка посмотрела на него и почему-то отступила на полшага. — Четверо, в чёрных куртках. Я думала, из фирмы. Они всё вынесли, всю квартиру. Даже её кресло, а кресло тяжёлое, старое.

— Бумаги тоже выносили?

— Бумаг я не видела. — Она подумала. — А вот после них приезжали двое, в форме, и квартиру открывали. Я слышала, как замок щёлкал, потом ходили там. Тогда уже пусто было, чего они искали, ума не приложу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Митяй переглянулся с Мироном.

— За почтой кто-то приходит?

— За почтой? — Соседка глянула на дверь. — Приходила дочка, раз в месяц. Брала из ящика всё, что накопилось. А последний раз не пришла. Ящик вон, на первом этаже, у него уже из щели торчит.

— Как дочку зовут?

— Не знаю, милый. — Она усмехнулась. — Я тебе не справочное бюро.

Митяй достал свою бумажку и записал: «дочь, райцентр».

— А вы, собственно, кто? — спросила соседка.

— Из института, — сказал Митяй спокойно. — У неё отпуск не оформлен, мы ищем.

— Ну-ну. — Она посмотрела на него, потом на Мирона, и по лицу было видно, что она ни одному слову не верит, но говорит она не с ними, а сама с собой. — Институтские. Тоже мне.

Дверь за ней закрылась.

Они спустились вниз. У почтовых ящиков Митяй остановился, подцепил пальцем торчащий конверт, вытянул его и посмотрел на свет.

— Коммуналка, — сказал он. — На её имя.

— Значит, не переоформляла.

— Значит, возвращаться не собиралась или не успела. — Митяй сунул письмо обратно. — Вот что: у неё на стене, в кабинете, висели бумаги?

— Висели.

— И что на них было написано?

Мирон вспомнил кабинет: белые стены, аппарат, кушетка, стол. И на стене, в рамках, три грамоты, а на грамотах — фамилия и инициалы.

— Её фамилию я не разобрал, — сказал он. — Далеко было.

— А ты подумай, — сказал Митяй. — Не глядя. Ты тогда там стоял и смотрел на всё, а не только на неё. Как буквы стояли? Сколько их было?

Мирон закрыл глаза и увидел стену, и рамки, и крупное, с засечками, слово, которое он тогда не читал.

— Длинная, — сказал он. — Длинная фамилия.

— Ну хоть что-то, — сказал Митяй. — Адрес у нас есть, фамилия будет. И дочь.

Они вышли на улицу. Над городом шёл дождь, мелкий, тёплый, и на асфальте у подъезда блестели лужи, Мирон стоял и смотрел, как в них падают капли, и думал о том, что эта женщина, которая держала его в клетке и мыла руки после осмотров, жила в пяти кварталах от его городской квартиры.

Фамилию они вычислили на второй день, и помог в этом не Мирон, а вахтёрша.

Институт, где она числилась, стоял на окраине: четырёхэтажный корпус за глухим забором, с вывеской, на которой половина букв облезла. Митяй вошёл туда с коробкой в руках и сказал на вахте, что он курьер, посылка для Ирины Львовны, заведующей сектором, а фамилию ему продиктовали по телефону, и он не разобрал.

Вахтёрша, женщина в очках, посмотрела на коробку и сказала:

— Стрельцова, что ли? Так она уволилась в октябре.

— Стрельцова, — сказал Митяй. — Точно. Куда её?

— Не знаю, милый. Она расчёт получила и ушла, а куда — не докладывала.

Он вышел и сел в машину, Мирон, сидевший за рулём, спросил только:

— Ну?

— Стрельцова. Ирина Львовна. — Митяй бросил коробку на заднее сиденье. — Уволилась в октябре, как мебель вывезли. Идём дальше.

Дальше была дочь.

Соседка сказала: райцентр, приезжала за почтой раз в месяц. Значит, ждать надо было у ящиков. Они и ждали: три вечера подряд сидели в машине напротив подъезда, и на четвёртый, в субботу, к почтовым ящикам подошла женщина лет тридцати, в куртке и с сумкой, и достала ключ.

Митяй вышел первым.

— Вы дочь Ирины Львовны?

Она обернулась.

— А вы кто?

— Мы про вашу маму.

— Я в полицию позвоню.

— Позвоните, — сказал Митяй спокойно. — Только сначала скажите, где она.

Женщина молчала. Потом посмотрела на машину, на Мирона за рулём, и вдруг села на лавочку у подъезда.

— Я не знаю, — сказала она. — Я правда не знаю.

Она работала в школе в райцентре, в октябре мать позвонила ей с чужого номера и сказала: «Меня переводят, я переезжаю, ты меня не ищи и никому не говори, что я звонила».

— Куда переводят?

— Она не сказала. Она сказала: «Так надо». — Женщина смотрела в асфальт. — Она всю жизнь такая. Она мне даже про свою работу не рассказывала. Я знала, что она врач и что где-то в области есть объект, и всё. Она говорила про какой то госконтракт, что он засекречен и она подписывала согласие о нераспространении.

— Она звонила ещё?

— В феврале. Поздравила с днём рождения, спросила, как дети. Голос был нормальный. Сказала, что у неё всё хорошо, что она при месте, что живёт при объекте. — Женщина подняла глаза. — И ещё сказала, что у них там даже связь не берёт, только у начальства телефон. И что вокруг лес и вода.

Митяй записывал.

— Адрес, город, хоть что-нибудь?

— Ничего. Номер, с которого она звонила, я записала. — Женщина порылась в сумке, достала телефон и показала экран. — Вот. Я потом звонила, там никто не отвечает.

Митяй переписал номер.

— К вам приходили? — спросил Мирон.

Она вздрогнула.

— Приходили. Двое, в форме. Сказали, что мама в длительной командировке.

Они довезли её до автовокзала и вернулись в город, всю дорогу молчали.

— Номер одноразовый, — сказал Митяй, когда они встали у его дома. — С него она звонила оттуда, где есть связь у начальства. Это уже кое-что.

Глава 22

Из города выехали в пятом часу. Митяй чувствовал свою вину, одна оплошность и теперь как камень на шее.

— Ты чего молчишь? — спросил Мирон.

— Дорогу смотрю.

Митяй ничего больше не сказал. Он думал о том, что вот сейчас, на этой дороге, где никого нет, можно остановить машину и сказать: «Вожак, я должен тебе кое-что сказать. Я достал Инге средство. Она им тебя опоила. Я знал, для чего, и всё равно достал». И что будет дальше, он знал: стая, круг, площадь, волк, идущий на него через площадь.

Он опять промолчал.

В село приехали к ночи. Мирон ушёл к себе, а Митяй пошёл по улице к своему дому. Инга ждала на крыльце.

— Ты где был?

— В городе.

— Я знаю, что в городе. — Она пошла за ним в дом. — Я спрашиваю, что вы нашли.

— Пока ничего.

— Врёшь. — Она остановилась посреди комнаты. — Мне нужен бета, который со мной заодно.

Митяй снял куртку и повесил в шкаф.

— Зачем пришла?

— Поговорить. — Она села на диван и положила ногу на ногу. — Я тут подумала. Ты теперь бета при вожаке, а вожак без пары.

— Что это значит?

— Это значит, что ты мне докладываешь. Что я знаю, куда вы ездите и зачем.

— Нет, — сказал Митяй.

— Что «нет»?

— Докладывать я тебе не буду.

Инга усмехнулась.

— Ты забыл, с чего начал, бета? — сказала она негромко. — Ты забыл, чьими руками я достала средство? Одно слово вожаку, и от тебя останется то же, что от прежнего.

— Ты это уже говорила.

— И буду говорить. Каждый день, пока ты не запомнишь. — Она встала. — И ещё: я хочу, чтобы ты сказал вожаку, что врача нашли мы. Что это я тебе подсказала, где искать. Мне надо, чтобы он думал, что я ему помогаю.

— Нет, — сказал Митяй.

— Это не тебе решать.

— Это мне решать. — Он шагнул к ней. — Ты не бета. Ты не вожак. Ты никто, и я тебе не Митяй, которым можно командовать.

— Ты...

Он схватил её за плечо.

— Ты пришла в мой дом и говоришь мне, что я буду делать. — Митяй потащил её к столу. — Я тебе сказал, не лезь никуда.

Он резко развернул её, толкнул в спину, и Инга упала животом на столешницу.

— Митяй! — Она упёрлась руками в столешницу. — Ты с ума сошёл!

Он задрал ей платье, сдвинул вниз трусы, придавил её за плечо.

— Лежи, — сказал он. — Раз пришла, значит, за этим и пришла. Ты же этого и хотела.

Она рванулась раз, другой, он не выпустил.

— Ну, — сказала она в столешницу, — давай. Только не думай, что это что-то значит.

Он вошёл в неё сразу, до конца, она вскрикнула и вцепилась ногтями в дерево.

Он взял её за волосы и поднял ей голову, и трахал быстро, глубоко, от каждого толчка её бёдра бились о край стола.

— Это я никто? — спросил он, не выпуская её волос.

Инга не ответила. Она подавалась назад, навстречу, и на каждом толчке из неё выходили стоны.

Он отпустил её волосы, взял за бёдра и ускорился, вбиваясь в неё со всей силы. Инга выгнулась, уткнулась лицом в столешницу и кончила с глухим, злым стоном. Он вышел из неё и разжал руки, забрызгав бедро.

— А теперь иди домой. — зло сказал Митяй.

Инга поднялась со стола медленно, опираясь на локоть.

Она не сказала ничего. Оправила платье, натянула нижнее бельё, поправила волосы.

— Ты сама пришла.

— Пришла. — Она подобрала с пола свою сумку, поправила ремешок. — И приду ещё. Ты не думай, что после этого я испугалась.

— Иди.

Инга ушла. Митяй постоял немного посреди комнаты. Потом подошёл к столу, поднял с пола вазу, поставил её на место, собрал бумаги. Достал из шкафчика бутылку, налил в стакан и сел на диван.

Митяй держал его в руках и не пил. Он думал о том, что бета — это не только правая рука альфы. Бета — это когда в стае кто-то должен быть тем, к кому можно прийти в любое время ночи, и он должен встать, пойти и разобраться. Бета — это когда у вожака проблемы, а он должен помогать с ними разбираться.

Он отхлебнул наконец.

Вожаку надо было сказать сразу. Не потому, что так правильно, а потому, что он знал, что за человек Мирон: если Мирон узнает сам, то не станет разбираться, кто достал, кто налил, кто знал, а кто нет. Он выведет его в круг, и будет прав.

И ещё Митяй думал о том, что вожаку сейчас не до него. Мирон сидит на сходах и смотрит не на людей, а мимо. Такой человек не станет разбираться с чужой виной, он просто разорвёт.

А Инга не испугалась. Вот что было хуже всего. Она ушла, поправив волосы, и сказала, что придёт ещё, и она придёт.

Митяй допил и поставил стакан.

Он подумал: «Пойду завтра». И тут же понял, что говорит это себе третий вечер подряд, и что завтра будет ещё один разговор с Ингой, и ещё один вечер, и что человек, который третий день говорит себе «пойду завтра», никуда уже не пойдёт.

Он сидел на диване в пустой комнате, где ещё стоял её запах, и смотрел в тёмное окно, а в окне ничего не было, кроме его собственного отражения.

Вечером Митяй пошёл к вожаку.

Шёл он с бумагами: список людей, которых можно взять с собой на поиск, две заявки на лес, и то, что надо было решить по крышам.

В доме вожака горел свет. Митяй поднялся на крыльцо, взялся за ручку и остановился, он услышал голоса.

Дверь была прикрыта, и в щели было видно гостиную: стеклянная стена, чёрная ночью, камин, и Мирон у стола, а перед ним Инга.

Она стояла близко, слишком близко, и говорила быстро и мягко, нежно улыбаясь и заглядывая Мирону в глаза.

— Тебе надо взять кого-то, кто тебе пригодится. Я не буду мешать, я буду помогать.

— Инга.

— Не гони меня. — Она положила руку ему на грудь. — Я тебе не чужая. Я тут одна, кто тебя понимает. Ты ищешь её почти пол года, а стая уже шепчется.

Мирон снял её руку.

— Не сейчас.

— Опять «не сейчас». — Она не отступила. — Ты знаешь, сколько раз я это слышала?

Она взяла его за предплечье, провела ладонью вверх, к плечу, склонила голову, и от этого движения, от того, как она стояла и как смотрела на Мирона, у Митяя внутри поднялось что-то тяжёлое и горячее, и он узнал это чувство сразу, хотя не испытывал его много лет. Ревность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он стоял в коридоре с бумагами в руке и смотрел, как женщина, которую он дважды имел в своём доме, гладит по плечу вожака, и в голове у него было две мысли сразу. Первая была про то, что она готовит почву, она убирает ему дорогу. Вторая была про то, что рука у неё лежит на вожаке так же, как лежала на нём, и что она никогда не смотрела на него так, как сейчас смотрит на Мирона.

Мирон убрал её руку со своего плеча.

— Хватит, — сказал он. — Иди домой.

— Я не пойду.

— Инга.

— Скажи мне, что я тебе противна. Ну? Скажи — и я уйду, и больше не приду.

Мирон молчал.

Митяй слышал, как в камине щёлкнуло полено.

— Вот, — сказала Инга тихо. — Ты не можешь сказать. Потому что не противна.

Она снова шагнула к нему, и Митяй больше не стал смотреть.

Он открыл дверь и вошёл.

— Вожак, — сказал он громко. — Бумаги.

Инга обернулась.

Она не смутилась. Она посмотрела на него, в её глазах было что-то очень быстрое, оценивающее.

— Я как раз говорила, что тебе надо взять меня с собой, — сказала она. — Ты не слышал?

— Слышал.

— И что скажешь?

Митяй положил бумаги на стол, он услышал свой голос будто бы со стороны:

— Ей можно ехать. Лишний нюх не помешает. И перевязывать умеет.

Мирон посмотрел на него.

— Хорошо, — сказал Мирон. — Поедет.

Инга улыбнулась.

— Я пойду. — сказал он, — Утром соберёмся.

В груди у него было так, что он с трудом дышал.

Он не успел дойти до ручья. Инга догнала его догнала и взяла под руку.

— Ты чего ушёл? — спросила она.

— Дела.

— Дела. — Она шла рядом, и пальцы её лежали у него на сгибе локтя. — Ты сделал, что обещал. Я не забуду.

— Ты его хотела, — сказал Митяй.

— Хотела. Но иду с тобой. — Она посмотрела на него, и в темноте было видно, как блеснули её глаза. — Ты мой. И пока мне надо, чтобы ты был моим.

В доме она первая сняла пальто и бросила в прихожей.

Митяй стоял и смотрел, как она подходит.

— Благодарность, — сказала Инга. — Ты не думай, я не из тех, кто только обещает.

Она взялась за его рубаху и расстегнула пуговицу, потом вторую, потом, потянула рубаху вверх, и он поднял руки. Рубаха упала на пол.

Она положила ладони ему на грудь и провела вниз, Митяй стоял, тяжело дыша. Она расстегнула ремень, потом брюки, и спустила их вниз, накрыла его ладонью и провела.

Она опустилась на колени. Он почувствовал её губы и закрыл глаза. Она взяла его в рот, не торопясь, сначала только головку, обвела языком, потом глубже, её рука легла ему на бедро, вторая держала у основания, у Митяя подкосились ноги.

— Инга, — прошептал он.

Она не оторвалась. Она взяла глубже, и он почувствовал, как её горло сжалось вокруг него, в паху потяжелело. Он запустил руку ей в волосы. Она прибавила темп, он услышал мокрый звук и её дыхание через нос, и от этого звука волк внутри зарычал от наслаждения. Митяй смотрел вниз, на её макушку, на её губы, как его возбуждённая плоть входит и выходит из её рта. Больше сдерживаться он не мог и кончил. Инга всё проглотила.

— Не так, — сказала она. — Не так быстро.

Она толкнула его в грудь, он сел на диван. Сняла платье через голову, сняла бельё, перешагнула через него. Села перед Митяем и стала поглаживать его, он опять возбудился.

Инга поднялась над ним на коленях, взяла его рукой, приставила и опустилась. Он вошёл в неё сразу весь, она выгнулась, застонала и уперлась ладонями ему в плечи. Она была мокрая и горячая, от разогретой кожи шёл солоноватый запах пота, волосы падали ей на лицо и щекотали ему шею. Она начала двигаться сама, сначала медленно, длинными движениями, потом быстрее, колени скользили по обивке, грудь качалась перед его лицом, Митяй взял её в рот и прикусил, она вскрикнула и ускорилась.

— Вот так, — сказала она. — Вот так, мой пёс.

Он положил руки ей на бёдра и стал поднимать её и опускать, она вцепилась ему в плечи и стала помогать. Она кончила первой, сжавшись вокруг него так, что у него потемнело в глазах, он перехватил её, положил на спину на диван и вошёл сверху, несколько движений — и его накрыло, он уткнулся лицом ей в шею.

Они лежали на диване, мокрые, расслабленные.

Инга лежала у него на плече, закинув ногу на его ногу, и водила пальцем по его груди.

— Я уехала в девятнадцать, — сказала она. — В стае тогда было скучно. Тут все друг друга знают, все друг другу родня, а я была одна: мать умерла, когда мне семнадцать было, отец ушёл ещё раньше, к другой. Меня взяла тётка, а у неё своих трое. Я и уехала.

— Куда?

— В город. Сначала в общежитие, потом снимала квартиру. — Она усмехнулась. — Училась на косметолога. Работаю в городе.

— Кем?

— В салоне. У меня клиентки, у меня запись на месяц вперёд. — Она подняла руку и посмотрела на свои ногти. — Я в месяц прилично получаю. Не как в стае, а больше.

— И чего вернулась?

Она помолчала.

— Я в городе одна, — сказала она. — Двадцать лет там, а одна. Друзья — это клиентки. Мужчина был, — она сказала это просто, — пять лет был. Хороший. Он хотел, чтобы я переехала к нему, чтобы расписались, чтобы дети. А я не могла.

— Почему?

— А ты представь, как я ему скажу. — Она повернула голову и посмотрела на него. — «Милый, я волчица, у меня в лесу стая, и раз в месяц я туда уезжаю». Он бы меня в больницу сдал.

Митяй молчал.

— Я его бросила, — сказала Инга. — Сама. Он потом звонил, я не брала. Потом женился, я видела фотографии, у него двое детей уже.

Она села, подтянула к груди колени, взяла его рубаху с пола и накинула на плечи.

— А в тридцать четыре я проснулась и подумала, чего я там сижу, в своём салоне, в своей однушке? Клиентки ко мне ходят, а домой я прихожу одна, и в холодильнике одно вино. Здесь у меня хоть стая. Здесь я волчица, а не тётя с ножницами.

— Ты поэтому при вожаке хочешь быть? — спросил Митяй.

— Поэтому. — Она обернулась к нему. — Мне не платье от него нужно и не место в кругу. Мне нужен свой дом и свой ребёнок, пока я ещё могу. И мне нужен мужчина, который меня не испугается.

— А вожаку ты не нужна.

— Вожак меня не видит. — Инга усмехнулась. — Он видит запах одной женщины, а ей плевать, что он её ищет.

Митяй лежал и смотрел в потолок.

Он думал о том, что она не врёт. Ни в одном слове. И что от этого хуже всего, потому что теперь её нельзя было просто возненавидеть и забыть.

— Ты не думай, что я жалуюсь, — сказала Инга. — Я не жалуюсь. Я просто тебе объясняю, почему я такая.

Она легла обратно, но уже не так, как прежде: не на плечо, а рядом, щекой на его руку.

— Ты бы меня, когда всё это кончится, — сказала она в темноту, — не выгнал?

Митяй долго молчал.

— Не выгоню, — сказал он.

Она ничего не ответила. Она лежала и дышала, через минуту Митяй понял, что она спит.

Глава 23

Схватки начались вечером, и Лиза сначала не поняла, что это они. Просто внизу живота потянуло, будто перед месячными, и отпустило. Она походила по комнате, села, взялась за край койки и подождала. Через десять минут потянуло опять. И опять.

К девяти вечера она ходила по комнате от двери до раковины и обратно, от этого хождения её становилось легче.

Боль была сильная. Она начиналась где-то в пояснице, охватывала живот, как обручем, и держала, держала, держала, отпускала, и в эти секунды между схватками Лиза успевала понять, что это только начало.

Она держалась за стену и считала.

Схватка. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Отпустило.

Она села на пол у койки и стала считать время между ними. Каждая следующая схватка приходила раньше.

— Не сейчас, — сказала она вслух. — Подожди. Не здесь.

Потом между ног у неё стало горячо и мокро, и по полу потекла светлая вода.

Лиза встала, держась за койку, дошла до двери и забарабанила по ней ладонью.

— Откройте! — крикнула она. — Откройте, у меня воды!

За дверью было тихо, потом в замке щёлкнуло, и в проёме показалась голова охранника.

— Чего орёшь?

— Схватки. Воды отошли. Зови врача.

Он посмотрел на пол, на лужу, и лицо у него стало брезгливым.

— Стой тут.

Дверь закрылась, и он ушёл, его шаги стихли за поворотом.

Лиза стояла, держась за ручку. Схватка пришла снова, она согнулась над животом и громко задышала. Врач прибежала через минуту, в халате поверх ночной рубашки, и с ней девушка с лотком.

— Так, — сказала Ирина Львовна, взглянув на пол, голос у неё был деловой и злой. — На кушетку её. Живо.

— Она не дойдёт, — сказала девушка.

— Тогда несите.

Её положили на каталку, коридор поехал над ней: лампы, потолок, поворот. Она слышала, как открылись двери лифта, как охранник выругался, задев каталкой о стену.

— Осторожней, — сказала врач.

— Я и так осторожно.

В комнате куда её привезли было светло и холодно.

Её переложили с каталки на кушетку с подставками для ног, и Лиза вцепилась в поручни, свет лампы ударил ей в лицо, она зажмурилась.

Врач натянула перчатки, девушка расставила инструменты, пришла вторая, в халате, и встала у аппарата, все они ходили вокруг и говорили быстро, не обращаясь к ней:

— Открытие шесть.

— Не тужьтесь, Лиза, слышите? Не тужьтесь, пока я не скажу.

— Давление?

— Сто двадцать на восемьдесят.

Охранник встал в дверях. Он стоял, расставив ноги, руки в карманах, и смотрел на неё.

— Выйди, — сказала ему врач.

— Мне сказано не оставлять.

Он не вышел.

Дальше Лиза перестала понимать, что происходит.

Боль шла волнами, всё чаще, и между волнами почти не было времени, от этой боли она не могла ни думать, ни говорить, единственное, что от неё оставалось эта была мысль о ребёнке.

— Тужьтесь, — сказала врач. — Теперь тужьтесь.

Лиза закричала.

— Ниже, — сказала врач. — Всё в живот, Лиза. Сильнее.

— Я не могу...

— Можете.

Она стиснула зубы и потянулась вниз всем телом, что-то в ней разрывалось и шло, она почувствовала движение внутри себя.

— Вот, — сказала врач. — Вот. Головка.

— Дышите, — сказала девушка. — Дышите, Лиза.

— Ещё раз, — сказала врач. — И всё. Тужьтесь.

Лиза собрала остатки сил и толкнула.

Ребёнок закричал.

Это было так не похоже на всё, что она слышала в этих стенах, что Лиза засмеялась и заплакала одновременно. Крик был тонкий, злой, требовательный, и в нём было столько жизни...

— Дайте мне, — сказала она. — Дайте.

Врач пережала пуповину и перерезала её, и девушка унесла ребёнка на стол, где стояла лампа.

— Секунду, — сказала она. — Дайте оботрём.

— Положите мне на живот!

— Обождёте.

Охранник в дверях сказал:

— Ну, родила, что ли?

Ему никто не ответил.

Через минуту девушка принесла ребёнка, завёрнутого в серую пелёнку, с мокрой головкой, и положила ей на живот, и Лиза положила на него обе руки, от него шло тепло.

Ребёнок ещё кричал, потом затих и засопел.

— Здравствуй, — сказала Лиза. — Здравствуй. Слышишь меня? Я тебя не отдам.

И только тут она поняла, что в комнате стало тихо, и что все на неё смотрят: врач, девушка, вторая у аппарата, охранник в дверях.

— Мальчик, — сказала врач и выпрямилась. — Вес четыре девятьсот, рост пятьдесят шесть. Здоровый. Кричит хорошо.

Лиза не слушала цифры. Она смотрела на серую пелёнку, на тёмную мокрую головку, на крошечную руку, которая вылезла из-под ткани и лежала на её животе.

— Мальчик, — повторила она.

— Мальчик. — Врач стянула перчатки, бросила их в бак и посмотрела на неё спокойно.

— Слушайте меня внимательно, Лиза. Неделю он будет с вами.

— Что значит неделю?

— Кормить будете. Перевязки, обработка, всё как положено. Через неделю его переведут.

— Куда переведут?

— В отделение развития. Там есть всё: кювезы, врачи, персонал.

— Это мой сын.

— Это объект, — сказала Ирина Львовна, и сказала она это без злобы, как будто прочитала вслух инструкцию. — Такой же, каким был его отец. Мальчик родился с силой, которая нам нужна, и оставаться при вас он не может. Он не должен расти в привязке к человеку.

— Я его мать.

— В документах вы не мать. — Врач подошла ближе. — Лиза, я вам сейчас объясню по-человечески, один раз. Ребёнок, который с первого дня привязан к матери, — это ребёнок, которым можно управлять через мать. Нам нужен человек, который будет управлять другими, а не тот, кого держат за мать. Понимаете?

— Нет, — сказала Лиза. — Не понимаю и не хочу.

— И не надо.

— Отдайте мне его! — Лиза попыталась сесть, но низ живота дёрнуло, и её качнуло назад. — Отдайте, я всё сделаю! Я останусь здесь, я не буду бежать, я подпишу что угодно, я буду с ним, я буду вас слушать, я буду...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Неделя, — сказала врач. — Я вам больше ничего не обещаю.

— Он же умрёт без меня!

— Не умрёт. У него будет всё, что нужно.

Охранник в дверях хмыкнул.

— Ты своё дело сделала, — сказал он. — Родила. Дальше не твоё.

Лиза заплакала. Она сама понимала, что это бесполезно, и всё равно говорила: что будет кормить его сама, что ей не надо ничего, ни комнаты, ни еды, только чтобы он был рядом, что она будет тихо сидеть, что она не станет ему говорить, кто она, пусть его растят, кто хочет, только чтобы он был в соседней комнате, только чтобы она слышала, как он дышит.

Врач слушала её, не перебивая, и по лицу её было видно, что ей всё равно.

— Всё, — сказала она, когда Лиза замолчала, потому что не осталось голоса. — Отдыхайте. Вам ещё кормить.

И все вышли.

Дверь закрылась, замок щёлкнул, и Лиза осталась в комнате одна с ребёнком на животе. Она осторожно повернула голову и посмотрела на него.

Он спал. Сын был красный, сморщенный, с черными волосиками.

— Сын, — сказала Лиза шёпотом, — Сын.

Она подумала о Мироне.

Она подумала о том, что где-то там, за лесом, за дорогой, за тысячей километров, он живёт и не знает, что у него родился сын, и что сына через семь дней заберут у неё.

Её вернули в комнату в тот же вечер. Каталка проехала под лампами, лифт поднялся, и в комнате уже стояла вторая койка, маленькая, с высокими бортиками и с прозрачной стенкой, в ней лежала чистая пелёнка. Лизу переложили на её кровать, девушка принесла ребёнка, положила в койку и ушла, и замок щёлкнул.

Первые сутки она не спала.

Низ живота сильно болел и тянул, когда она садилась, перед глазами темнело. На вторые сутки пришло молоко. Лиза расстегнула рубаху и приложила сына, он взял сосок и стал сосать, это были самые счастливые моменты в её жизни. Сына она назвала Глебом. Сын был крупный. Смотря на его хмурое лицо, Лиза всякий раз замирала. Он был так похож на Мирона. Одни скулы, одни глаза, и цвет волос Мирона.

Лиза разговаривала с ним всё время.

— Ты похож на отца, — говорила она. — Он тоже, когда спит, всё время кулаки держит. И лоб такой же. Он у меня вожак, слышишь? Он огромный, и его все боятся, и он тебя найдёт. Он только не знает пока, что ты есть.

Охранник пришёл на четвёртый день. Он принёс поднос и поставил его на стол, потом подошёл к кроватке и стал смотреть.

— Ну-ка, — сказал он, — покажи.

— Отойди от него.

— Да не трону я. — Он наклонился над бортиком. — Ого. Порода. В отца, что ли?

Лиза села, придерживая грудь.

— Ты его не тронешь.

— Трону или нет, а через три дня его заберут, — сказал охранник спокойно. — Так что ты, мать, не привыкай. — Он выпрямился. — Там его в тепло́, в кювез, и будут растить без тебя. Ты ему больше не нужна.

Он повернулся к ней, и она увидела его глаза.

— Три дня прошло, — сказал он. — Врач сказала, что три дня.

— Не подходи.

— А что такое? — Он шагнул от кроватки. — Ты родила, теперь всё. Бумаги твои кончились. За тебя больше никто не заступится, ни врач, ни начальство.

— Я закричу.

— Ну, закричи. — Он подошёл вплотную, и от него пахло табаком и немытым телом. — Тут до поста далеко. И знаешь, что тебе скажут? Что ты сама ко мне пристала. Ты тут одна, а я при исполнении.

Он взялся за ворот её рубахи.

Лиза вцепилась в его руку, ткань треснула, пуговицы оторвались, она осталась стоять с голой грудью, от неожиданности прикрылась обеими руками.

— Вот, — сказал он. — Уже красивей.

— Не смей!

Он зажал ей рот ладонью, а второй рукой полез вниз, под бельё и его пальцы прошли у неё между ног, сухо и грубо.

Ребёнок в кроватке закричал.

И в этот момент в дверь застучали.

— Олег! — крикнул женский голос. — Открой!

Охранник отскочил от койки, как будто его дёрнули за шиворот.

Дверь открылась, и в комнату влетела санитарка с лотком.

— Ты что тут делаешь? — сказала она, и голос у неё был не испуганный, а злой. — Ты чего её держишь? Тебе сказано не трогать.

— Я и не трогал.

— А чего рубаха?

— Она сама. — Он одёрнул куртку. — Она кидалась.

Санитарка посмотрела на Лизу, на её щёку, на распахнутую рубаху, на руки, которыми она закрывалась, и потом опять на охранника.

— Выйди.

— Слушай, ты...

— Выйди из комнаты. — Женщина поставила лоток на стол. — И если ещё раз увижу, что ты к ней лезешь, я не к врачу пойду, а к начальству. Тебе это надо?

Он постоял, потом сплюнул на пол и вышел, и дверь за ним хлопнула.

Санитарка выдохнула, поправила лоток и сказала Лизе, не глядя на неё:

— Оденься. Я не смотрю.

Лиза села, придерживая рубаху, и её колотило так, что она не могла попасть руками в рукава.

— Он вернётся, — сказала она.

Глава 24

Выехали в шесть утра, втроём.

Мирон за рулём, Митяй рядом с картой на коленях, Инга сзади, Мирон дважды опускал стекло, чтобы не чувствовать её запах.

— Ты можешь не нюхать, — сказала она на второй раз.

— Я и не нюхаю.

— Ты открываешь окно каждый раз, как я шевельнусь.

— В машине душно.

Митяй смотрел в карту и молчал.

В город приехали к девяти, и сразу поехали по адресам из ведомости.

Первый был на окраине: панельный дом, облезлый подъезд, и в квартире жила совсем другая семья. Женщина в халате сказала, что въехали недавно, а кто тут был до них, она не знает и знать не хочет.

По второму адресу открыл старик и сказал, что дочь его здесь не живёт и жить не будет, и что если они из этих, то он им ничего не скажет, и захлопнул дверь.

Третий адрес был в центре, в старом доме с лепниной, и там в списке стояла фамилия и должность: «лаборант».

— Тут, — сказал Митяй. — Пойдём втроём? Или ты один?

— Я одина пойду, — сказала Инга. — Женщина испугается мужика. Пустите меня вперёд.

Мирон посмотрел на неё.

— Ты знаешь, что говорить?

— Я двадцать лет работаю с людьми, которые приходят ко мне с проблемами. — Она поправила воротник. — Говорить я умею.

Они поднялись на второй этаж.

Дверь открыла девушка лет двадцати пяти, в спортивных штанах и в футболке, с полотенцем на плече: видно было, что она только что из душа.

— Здравствуйте, — сказала Инга. — Мы по поводу вашей прежней работы. Мы не из полиции, не из института и не оттуда. Можете посмотреть на нас и решить сами.

Девушка смотрела на неё, потом на Мирона за её плечом и стала медленно отступать в квартиру.

— Я не знаю, о чём вы.

— Знаете, — сказала Инга мягко. — Мы ищем женщину. Её держали там же, где вы работали. Её увели от мужа и увезли. У неё мать одна в городе. Мы не хотим ничего, кроме адреса.

Девушка молчала.

— Если вы боитесь, — сказала Инга, — мы можем уехать. Но если вы хоть раз видели, как оттуда вывозят людей, вы понимаете, что мы не отступимся.

Дверь в квартиру открылась шире.

Через десять минут они сидели у неё на кухне, и девушка, её звали Даша, держала в руках чашку и не пила.

— Я работала лаборантом, — сказала она. — Брала кровь, готовила пробирки. Я не знала, что там внизу. Мне сказали: питомник, звери, эксперименты, подписка о неразглашении. Я в двадцать два подписала и поехала.

— Сколько вы там были?

— Полтора года. — Она поставила чашку. — Я уволилась в феврале. Я не могу больше, — сказала она быстро, будто оправдываясь. — Я не виновата. Я просто брала кровь.

— Вы видели женщину? — спросил Мирон.

Даша подняла на него глаза и сразу их опустила.

— Видела. Её привезли осенью. Она сначала дралась, потом перестала. Её водили на процедуры, у неё был живот, и все знали, что она беременна.

Мирон не двинулся.

— Она была беременна?

Мирон сидел неподвижно, в комнате стало тихо...

— Где? — сказал он. — Где этот корпус?

— Я там не была. — Даша покачала головой. — Он новый. Туда переводили уже без меня. Но я знаю девочку, которая там работает. — Она подняла глаза. — Только не говорите про меня. Если узнают, что я говорила...

— Не узнают, — сказал Митяй.

Они вышли на улицу, Мирон сел в машину и долго сидел, держа руки на руле, глядя в лобовое стекло.

Инга сзади не сказала ни слова.

Он сидел в машине и не мог тронуться с места. Она была беременна. От него. Он это знал так же, как знал её запах. Их держали в одной клетке и пускали её к нему не просто так: от него хотели ребёнка, и они его получили.

Значит, она была беременна ещё тогда, когда уходила от него.

Мирон вцепился в руль. Она шла рядом с ним по улице, все стояли на коленях, он говорил при всех, что она его истинная. Она поднималась за ним по лестнице, он нёс её на руках из ванной. Если она не знала, что беременна, то узнала уже там, и она осталась с этим одна.

Волк поднялся.

Он поднялся не так, как поднимался в бою, а из глубины, из-под рёбер, тяжело, и в груди у Мирона стало тесно. Он слышал его дыхание, слышал, как он скребёт, ищет выхода, в ушах у него зазвенело.

Он открыл дверь и вышел из машины.

— Мирон, — сказал Митяй.

Он не ответил. Дальше он не помнил, как это произошло. Он не смог удержать зверя. Он упал на четвереньки. Здоровый черный волк встал, поднял голову, и завыл.

Это был долгий, страшный звук: так воет зверь, который потерял всё. Вой поднимался из-под рёбер, низко, с хрипом. Холодный воздух драл горло.

Вой шёл по дворам, отскакивал от стен гаражей, и где-то в доме рядом захлопали окна. Волк выл долго, пока не кончился воздух в груди.

Митяй стоял в проёме между гаражами и не подходил.

Инга стояла за ним, и лицо у неё было белое.

Потом волк замолчал. Он стоял, опустив голову, и тяжело дышал, его трясло. Обернулся человеком и сел на землю, Мирон, голый, в грязи, обхватил голову руками.

— У меня должен быть сын, — сказал он.

Митяй не ответил.

— Ты не знал, — сказал Митяй.

— Я не знал. — закричал Мирон, поднял голову. — её там держат и сейчас. А я сколько времени уже не могу найти её.

Он встал, Митяй снял куртку и накинул ему на плечи.

— Поедем в стаю, — сказал Митяй. — Соберём всех. И пойдём туда не втроём. Но сначала найдем девушку

Мирон кивнул.

Ксюшу они ждали на остановке у конечной.

Даша сказала: работает санитаркой, ездит двадцатичасовым, живёт с матерью на Заводской. Автобус пришёл в девять, из него вышли шестеро, и в конце, последней, спустилась девушка в куртке с капюшоном, с сумкой на плече, и пошла к переходу.

Инга догнала её первой.

— Ксюша?

Девушка обернулась и сразу сжала сумку.

— Вы кто?

— Мы не оттуда, — сказала Инга. — И не из полиции. Нам Даша дала ваш адрес.

— Даша? — Ксюша смотрела на неё и пятилась. — Она уволилась. Она не могла...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Могла. — Инга шла рядом. — Ксюша, послушайте. Мы ищем женщину. Её зовут Лиза. Её держат там, где вы работаете.

Девушка остановилась.

— Я не знаю никакой Лизы.

— Знаете.

Ксюша посмотрела на неё, потом на Мирона, который стоял в трёх шагах, и лицо у неё изменилось; она узнала.

— Это... — сказала она шёпотом. — Это же он. Его при нас привозили. В тридцать второй.

— Он.

— Господи.

Они сели в машину. Ксюша сидела сзади, сжимая сумку на коленях, и говорила быстро, глотая слова:

— Я на новом объекте только второй месяц. Я наверху, в блоке, я приношу еду, выношу, мою полы. Я вниз не хожу, я в сектор не хожу, у меня допуска нет. Я не знаю, что вы хотите...

— Лиза. — сказал Мирон. — Беременная женщина. Где она?

Ксюша замолчала.

— Она в двадцать первой комнате, — сказала она наконец. — Наверху, недалеко от поворота. Она родила.

Мирон не двинулся, сжал кулаки, у него на руках побелели костяшки.

— Когда?

— Неделю назад. — Ксюша смотрела на него и уже не отводила глаз. — Мальчик. Крупный такой, черноволосый, кричит громко. Она его кормит, ей разрешили, ей сказали — неделю. — Она запнулась. — А потом его забирают.

— Куда забирают?

— В отделение развития, внизу. — Девушка сказала это и вдруг всхлипнула и прижала ладонь ко рту. — Я не должна была говорить. Мне нельзя вообще с посторонними. Там камеры, там подписка, если узнают...

— Не узнают, — сказал Митяй.

— Узнают! У нас девочку уволили и вывезли, просто за то, что она с материалом разговаривала.

— Ксюша, — сказала Инга, и голос у неё был мягкий. — Ты в машине. Никто тебя не сдаст. Ты сейчас расскажешь нам, как у вас устроено, и поедешь домой.

Ксюша вытерла лицо рукавом и стала рассказывать.

Она рассказывала, как устроен корпус: зелёный забор в два ряда, КПП с будкой и шлагбаумом, машины ставят за воротами, смену возят автобусом, у каждого пропуск с фотографией. Рассказывала, что наверху коридор с комнатами и пост, а внизу, за лифтом, сектор и родзал. Что ночью на посту один, а на улице обходчик с собакой, и что собак она боится больше всего.

— Сколько людей на посту ночью? — спросил Мирон.

— Двое. Один в будке, один ходит. И наверху один.

Митяй записывал.

— А Лиза? — спросил Мирон. — Она как?

Ксюша опустила глаза.

— Худая. Бледная очень. Она разговаривает с ним всё время, с малышом. И плачет, когда никто не видит. — Она подняла глаза. — Я ей еду приношу. Я один раз сказала ей: ешьте, вам кормить. Она мне сказала спасибо. Больше ничего.

Мирон отвернулся к окну.

— Её перевозить не собираются? — спросил Митяй.

— Не знаю. — Ксюша покачала головой. — Тут все говорят, что скоро опять переезд, но пока не переезжают. Только кювезы привезли.

Они довезли её до Заводской, она вышла и постояла у машины, держась за дверцу.

— Вы придёте за ней? — спросила она.

— Придём, — сказал Мирон.

Дверь закрылась, девушка пошла к своему подъезду, оглядываясь через каждые два шага.

Глава 25

В стаю вернулись к двум часам ночи, но спать никто не лёг.

Мирон разбудил старика, послал за Тихоном и Иваном, к трём в доме вожака за столом сидели семеро: он, Митяй, старик, Тихон, Иван с рубцом, Молчун и Инга. На столе лежал лист бумаги, на котором Митяй нарисовал по рассказу Ксюши корпус: забор, КПП, дорога, автобус, лифт, лестница, коридор, комнаты.

— Значит, так, — сказал Митяй и поставил на лист палец. — Забор зелёный, в два ряда. КПП с будкой, шлагбаум, рамка на входе. Машины остаются за воротами, внутрь не заезжают. Ночью: один в будке, один обходчик с собакой, один на посту наверху. Смена в десять вечера, автобус уходит в двадцать минут одиннадцатого.

— Собака, — сказал Иван.

— Собака. — Митяй кивнул. — Обход по кругу, раз в сорок минут, вдоль забора. Собака чует нас за сто метров, так что тут нужен ты.

Иван с рубцом посмотрел на него и сказал:

— Я её возьму. Только скажи когда.

— Возьмёшь на подходе. Без шума.

Мирон молчал.

— Я пойду первым, — сказал он. — На КПП.

— Один? — спросил старик.

— Один. — Мирон положил ладонь на лист. — Мне нужно быть близко, чтобы они услышали. Дальше я скажу им лечь, и они лягут. Но пока я иду по двору, камеры работают, и если кто-то в будке посмотрит на монитор, у нас будет минута, не больше.

— Значит, свет, — сказал Тихон.

Он был кузнец, широкий, с обожжёнными руками, и в стае он один умел разбираться в проводах, потому что всю жизнь тянул их к кузне от генератора.

— Генератор у них за корпусом, в кожухе. Я видел такие, — сказал он. — Если снять кожух и вырубить главный, у них сядет всё, кроме аварийного. Аварийное — на аккумуляторах, минут на десять. Значит, у нас десять минут, и всё это время на мониторах серо.

— Девять, — сказал Митяй. — Не спорь.

— Девять.

— Кто за кем. — Митяй стал чертить на листе. — Первый — Мирон. Второй — я, иду за ним в трёх шагах, страхую. Тихон — со мной, у него инструмент: болторез, лом, ключи. Молчун — за Тихоном, с ним мешок. Иван — отдельно, работает по собаке и по обходчику, после этого встаёт на КПП и держит ворота.

— А наверху? — спросил старик.

— Наверху пост. Его снимает Мирон, когда поднимаемся. — Митяй поднял глаза. — Дальше делимся. Я с Тихоном иду вниз, в отделение развития, за мальчиком. Мирон идёт по коридору в двадцать первую. Молчун остаётся у лифта и держит.

— А я? — спросила Инга.

Все обернулись.

— Ты за рулём, — сказал Митяй. — Стоишь на лесной дороге, за вторым поворотом, в двухстах метрах от ворот. Двигатель не глушишь. Рядом — аптечка и одеяла. Как только мы выходим, едем.

— Я не хочу стоять в стороне.

— А я не спрашиваю, чего ты хочешь, — сказал Митяй, и в голосе у него не было ни тепла, ни злости. — Ты человек, который умеет водить и перевязывать. Этого достаточно.

Инга посмотрела на него и ничего не сказала.

— Сколько нас? — спросил старик.

— Шестеро, — ответил Митяй. — И седьмая за рулём. Больше нельзя: чем больше, тем больше шума.

— А если их там двадцать?

— Их там шесть, — сказал Мирон. — Я их чуял. Шесть человек внутри и обходчик.

Старик покачал головой.

— Вожак не ходит на такое. В стае есть порядок: вожак остаётся, идут другие.

— Мой сын там — сказал Мирон. — И моя пара в двадцать первой. Если ты хочешь, чтобы я остался, то скажи мне это в лицо и посмотри, что из этого выйдет.

Старик молчал, потом махнул рукой.

— Ладно. Но тогда у нас есть ещё одно дело: если что-то пойдёт не так, кто выводит стаю?

— Ты, — сказал Мирон. — Ты и остаёшься.

Тихон встал и сказал:

— Инструмент соберу к вечеру. Болторез у меня есть, лом есть, кусачки для провода есть.

— Кусачки возьми с длинными ручками, — сказал Митяй.

— Возьму.

— И вот ещё что, — сказал Митяй и обвёл всех глазами. — Никаких телефонов с собой. Никаких следов. Если кого-то возьмут.... Этого нельзя допустить.

План разошлись писать на бумаге, и когда все вышли, в доме остались Мирон и Митяй.

— Я иду за твоим сыном, — сказал Митяй. — Я его вынесу в любом случае, в любом. Даже если ты останешься там. Ты это хотел услышать?

Мирон посмотрел на него и в первый раз за всё время чуть улыбнулся.

— Это, — сказал Мирон. — Я не жалею, что выбрал тебя.

Митяй промолчал.

— Ты знаешь, почему я тебя выбрал? — Мирон отошёл к окну, и в тёмном стекле отразилось его лицо. — Не за силу. Сильных у нас хватает. И не за то, что ты считать умеешь. Я тебя выбрал, потому что ты единственный, кто пришёл ко мне тогда и сказал: «Проверь бету». Ты пришёл.

— Вожак...

— Дай сказать. — Мирон не обернулся. — Я тогда в клетке сидел и думал: если выйду, никому не поверю. Потом вышел, и стая стоит, и все смотрят. И тут ты — с крышами, с дровами, с мужиками, у которых нелады. Я смотрю на тебя и вижу: этот не врёт. Он может молчать, может не сказать, но врать не станет.

Митяй стоял и слушал, ему было не по себе.

— Я иду за твоим сыном, — сказал он, потому что надо было что-то сказать.

— Знаю. — Мирон обернулся. — И знаешь, что самое важное? Если со мной там что-то случится, стая останется на тебе. Не на старике, не на Иване. На тебе. Я потому и спокоен.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что нехорошо так говорить перед делом.

Мирон усмехнулся.

— Хорошо, не буду.

Он подошёл и положил руку Митяю на плечо.

— Спасибо тебе, — сказал он. — За всё. За стаю, за эти месяцы, за то, что ты со мной поехал в город.

Митяй открыл рот.

Он хотел сказать: «Вожак, я должен тебе кое-что сказать». Он уже слышал эти слова в своей голове, и знал, каким голосом их скажет, знал, что после них будет.

И он опять ничего не сказал.

— Иди, — сказал Мирон. — Спи. Завтра будет длинный день.

— Да, — ответил Митяй.

Он вышел на улицу, постоял на крыльце и пошёл домой.

Дом был пустой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мирон не стал зажигать свет. Он сел на диван у стеклянной стены, в темноте, смотрел, как за стеклом угадывается скала и как в ней отражается луна, в доме было тихо.

Он злился на себя. Он злился за то, что ушёл к людям: за то, что сидел там и думал, что он умнее всех, что он договорится, что они смогут спокойно жить среди людей. Он тогда думал о стае. Он не думал о себе.

Он злился за то, что выпустил её одну на остановку. Что не увидел и не почуял как она уходила.

Он злился на эти семь месяцев: за то, что ходил по городу, нюхал асфальт, и не додумался ни до бумаг, ни до людей, ни до дочери врача. За то, что не он, а Митяй нашёл всё это за неделю. Он положился на свой нюх, а Митяй на рассуждения.

И ещё он злился за Ингу, но об этом он даже не хотел думать.

Волк в нём не спал.

Он ходил внутри, взад-вперёд, и Мирон чувствовал его. Волк скулил. Он ложился, поднимался, скреб, Мирон знал, чего он хочет: он хотел её запах. Не тот запах, который остался в куртке, а настоящий, живой, тёплый, тот, от которого в нём всё переворачивалось.

Он взял куртку. Куртка была серая, с оторванной молнией, и от неё почти ничего не осталось. Запах держался где-то в глубине, в подкладке, в шве под мышкой, и Мирон вдохнул его, у него защемило в груди.

— Ладно, — сказал он в темноту. — Ладно.

Он не заметил, как задремал.

Сначала это было ничем: темнота, тяжесть в теле, шум воды.

Потом пришла комната.

Он видел её ясно: серые стены, койка, стол с клеёнкой, раковина, и в углу под потолком красный глазок. Окна не было. Свет шёл откуда-то сверху, тусклый, ночной.

На койке сидела Лиза.

Она была худая, страшно худая, с провалившимися щеками и с волосами, собранными на затылке, в казённой рубахе, она смотрела не на него, а на ребёнка, который лежал у неё на руках.

И ребёнок повернул голову.

Он лежал в серой пелёнке, маленький, с чёрными волосиками, и его глаза, тёмные, ясные, смотрели прямо на Мирона.

Мирон хотел шагнуть и не смог.

И тут в него вошло.

Это было не слово и не звук. Это был образ, который вошёл лёг в голове, как своя собственная мысль: темнота, теснота, стена, за которой шумят люди, руки матери, и откуда-то из этой темноты — как вытянутая рука: найди.

Мирон узнал это.

Он сам так умел. Он так делал, когда говорил людям лечь и они ложились; когда заставлял человека смотреть в свою сторону и не видеть; когда посылал мысль так, что она становилась чужой.

Это была его сила.

Только она приходила от того, которому было несколько дней от роду.

— Сын, — сказал он во сне и проснулся.

Он сидел на диване, тяжело дыша, куртка лежала у него на коленях. В доме было темно, в стекле отражалась луна, и сердце у него колотилось так, что болели рёбра.

Он сидел и держал в голове эту картинку: Лиза, койка, красный глазок и глаза ребёнка.

— Альфа, — сказал он вслух. — Мой сын альфа.

Мирон встал, подошёл к окну и посмотрел на часы.

До выезда оставалось четыре часа.

Глава 26

Собирались в кузне.

Было около часа ночи, в кузне горела одна лампа, и от неё по стенам ходили тени. Тихон выложил на верстак инструмент: болторез, лом с загнутым концом, кусачки с длинными ручками, моток изоленты, две пары перчаток. Молчун принёс мешок и молча положил рядом. Иван с рубцом сидел на чурке и правил нож о брусок, длинно, ровно, и от этого звука у всех натягивались нервы.

Митяй раздал тёмные куртки и сказал:

— Телефоны оставить. Кто взял — выложи.

Тихон выложил, Молчун выложил, Иван нехотя достал из кармана и бросил на верстак.

— Имена не называем. Если кто-то спросит — мы не знакомы, — сказал Митяй. — Тихон, ты на генератор. Как только я дам сигнал — два щелчка, — снимаешь главный. Девять минут, не больше.

— Понял.

— Молчун со мной. Иван — собака и обходчик. Вожак — КПП. — Митяй посмотрел на Мирона. — Ты как?

— Нормально, — сказал Мирон.

В машину сели Митяй, Тихон и Молчун. За руль села Инга: чёрное пальто, волосы убраны, никакой косметики, и от неё пахло не духами, а мокрой шерстью.

— Доедешь до второго поворота, — сказал ей Митяй. — Дальше фары выключишь. Стоишь в двухстах метрах, двигатель не глушишь. Никуда не выходишь.

— Поняла.

Мирон вышел из кузни на улицу и обернулся на ходу. Иван за ним.

Волки шли через лес, лес был мокрый, тяжёлый после дождя, и под лапами чавкало. Они шли не по прямой, а по звериным тропам, Иван шёл впереди, потому что знал эти места, а Мирон — за ним, и в нём всё было собрано в одну точку: он чуял.

К третьему часу они вышли к дороге и легли в кустах.

Машина стояла на обочине, за вторым поворотом, без огней, Инга сидела за рулём, положив руки на руль, в тёмном стекле её лица не было видно.

Митяй ждал у капота.

— Всё на месте, — сказал он тихо. — Видишь?

Мирон посмотрел сквозь кусты.

За полем стоял забор: зелёный, в два ряда, с колючкой поверху, и за ним — длинный серый корпус с вывеской без названия, с тёмными окнами, и у ворот будка с тёплым светом, и шлагбаум, фонарь на столбе.

Из-за корпуса шёл ровный гул генератора.

— Обходчик, — сказал Митяй и показал подбородком.

По внутренней стороне забора, от угла к воротам, шёл человек в тёмной куртке, и рядом с ним тянулась низкая тень. Собака шла на поводке, и её слышно было даже отсюда: она дышала и поскуливала.

Иван поднял голову.

— Я пошёл, — сказал он.

Он скинул куртку и обернулся волком, ушёл вдоль забора, не по полю, а по кромке кустов, где было темно.

Остальные лежали и ждали.

Обходчик дошёл до угла, развернулся и пошёл назад, собака вдруг встала.

Она встала, подняла голову и потянула носом, Мирон увидел, как она развернулась в сторону кустов, и как обходчик её дёрнул поводком.

Дальше всё было быстро и без звука.

Тень вышла из кустов, её не было видно, пока она не оказалась рядом. Собака рванулась и даже не успела зарычать: Иван взял её за горло и повалил в траву, там что-то коротко хрустнуло. Обходчик открыл рот, в следующий миг он уже лежал на земле лицом вниз, а Иван стоял над ним коленом на спине и заматывал ему руки изолентой.

— Чисто, — услышали его голос.

— Тихон, — сказал Митяй в рацию. — Давай.

Через минуту за корпусом ударило, гул генератора оборвался, и стало так тихо, что слышно было, как в поле шумит трава.

Свет в корпусе погас весь, разом, и остался только слабый аварийный, красный, в коридорах.

— Девять минут, — сказал Митяй. — Пошли.

Мирон обернулся человеком, взял у Молчуна одежду, натянул на голое тело, и они пошли к воротам.

Инга сидела в машине и смотрела на тёмное поле.

Сначала всё шло как договорились. Генератор встал, свет в корпусе погас, и в темноте за забором загорелись красные аварийные лампы. Потом в рации щёлкнуло два раза, и Митяй сказал: «Пошли», в наушнике стало тихо.

Она считала.

Прошла минута. Другая. Она смотрела на часы на панели и говорила себе: девять минут, они сказали девять, значит, ещё семь.

На третьей минуте в корпусе зажглись окна второго этажа.

Не все, а два, и свет в них был не красный, а белый, и через секунду в рации что-то зашипело, и чей-то голос, незнакомый, крикнул: «Второй! Наверх, живо!»

Инга выпрямилась.

— Митяй, — сказала она в рацию. — Митяй, там свет.

Никто не ответил.

— Митяй!

В рации был только шорох.

Она посидела ещё минуту, а потом вышла из машины.

Ей говорили не выходить. Ей говорили стоять и не глушить двигатель, она понимала, что если она уйдёт и что-то случится, уезжать будет не на чем. Она всё равно пошла, потому что в груди у неё всё сдавило, сидеть было нельзя.

Она скинула пальто и побежала через поле.

На бегу она обернулась волчицей, и мир стал другим: тёмным, резким, полным запахов. Она чуяла кровь. Не звериную, а человеческую, и много.

Она перемахнула через калитку у будки, где лежал связанный человек, влетела в открытую дверь корпуса.

Внутри пахло дымом и порохом.

Коридор был длинный, с красными лампами у пола, и в нём шла драка. Волки были в глубине: она видела чёрную спину Мирона и рядом серую шкуру Молчуна. Людей было больше, чем говорила Ксюша: они выходили из дверей по обе стороны, в чёрной форме, с дубинками, у одного в руках было что-то короткое и тяжёлое, и он поднимал это, целясь в Мирона.

Она бросилась вдоль стены.

Митяй был впереди, у поворота, и он дрался с двумя сразу. Он держал одного за горло, прижав к стене, и в этот момент второй, низкий, в форме, шагнул сбоку.

Инга увидела, как блеснуло.

— Митяй! — крикнула она, но из волчьей глотки вышел только рык.

Он не успел посмотреть назад.

Нож вошёл ему в бок, под рёбра, Митяй охнул и осел, его рука соскользнула с чужого горла. Человек с ножом дёрнул рукоять назад, чтобы ударить снова.

Инга была уже рядом.

Она бросилась ему на спину, вцепилась зубами в шею и рванула. Он закричал, выронил нож, попытался достать её руками, но она не отпускала, она держала, пока он не обмяк и не повалился набок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Инга отскочила от него и обернулась.

Митяй лежал на полу у стены, прижимая руку к боку, и между его пальцами шла кровь, чёрная в красном свете.

Инга обернулась человеком.

Ей было холодно от бетона, и она вся была в чужой крови, ей было всё равно. Она опустилась рядом с ним на колени и взяла его за лицо обеими руками.

— Митяй. Митяй, смотри на меня.

Он смотрел. Глаза у него были открыты, он дышал коротко и часто.

— Больно, — сказал он.

— Митяй — Она прижала ладонь к его боку поверх его руки и почувствовала, как теплая кровь идёт сквозь пальцы. — Держи. Держи крепче. Слышишь?

— Инга...

— Молчи. — Она наклонилась и прижалась лбом к его лбу. — Ты не смей. Слышишь меня? Ты не смей умирать.

Он попробовал улыбнуться и не смог.

— Ты же меня терпеть не можешь, — сказал он.

— Дурак. — У неё потекли слёзы, и она даже не стала их вытирать. — Я тебя люблю. Слышишь? Я тебя люблю, я тебя, дурака такого, люблю, я без тебя никуда не пойду, ты меня слышишь?

Он смотрел на неё и молчал.

— Не умирай, — сказала Инга. — Пожалуйста. Не умирай. Я тебе всё сделаю, я тебе готовить буду, я буду с тобой, только не умирай.

Где-то за спиной у неё кричали и бились, и по коридору шёл топот, чей-то голос звал врача, но она этого уже не слышала.

Мирон бежал по коридору и не мог найти двадцать первую.

В коридоре было темно, только красные лампы у пола, и двери по обе стороны шли одна за другой, и на каждой был номер, нарисованный краской, и все номера были не те.

Он распахнул одну дверь — пустая комната, койка, стол. Вторую — там на полу сидел человек в белом халате, поднял руки и забормотал: «Не убивай, не убивай». Мирон захлопнул дверь.

— Двадцать первая! — крикнул он в коридор, но там было не до него: в глубине ещё шла драка, кто-то выл, кто-то бежал по лестнице.

Он побежал дальше.

Четырнадцатая, шестнадцатая, семнадцатая. В восемнадцатой кто-то бил в дверь изнутри и орал.

Двадцать первая оказалась за поворотом, в самом конце, у стены, дверь у неё была приоткрыта.

Мирон остановился перед ней и вдруг понял, что не может войти.

Он стоял и тяжело дышал, с него капал пот, он слышал, как за дверью тихо. Не было ни крика, ни движения, только ровное, слабое дыхание, и он узнал его сразу.

Он толкнул дверь.

В комнате было темно, только красный глазок под потолком и полоска аварийного света из коридора. И в этом свете он увидел койку, стол с клеёнкой, раковину в углу, детскую кроватку у стены — пустую.

А на койке спала Лиза.

Она лежала на боку, подтянув колени к животу, волосы у неё были растрёпаны, рубаха на плече съехала. Она была худая, страшно худая, лицо было бледное и совсем детское во сне.

Мирон закрыл за собой дверь.

Он подошёл и встал над ней, и не мог двинуться дальше.

Дыхание у неё было ровное. Губы приоткрыты. Одна рука лежала под щекой, а вторая — на животе, она держала её так, будто там всё ещё кто-то был.

Мирон опустился на колени у койки.

Он не стал её будить.

Он протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, убрал у неё с лица волосы.

А Лиза в это время спала.

Ей снился дом.

Не тот, в котором она выросла, и не тот, в котором жила с матерью, а тот, в котором было стекло во всю стену и огонь в камине. В доме было тепло. Мирон стоял на лестнице, он был живой, целый, без крови, он шёл к ней.

Он взял её за лицо и поцеловал, нежно, одними губами, и она почувствовала его руки у себя в волосах, тепло, как он дышит. Ещё она почувствовала, сквозь сон, что чья-то рука и вправду лежит у неё на голове и губы нежно прикасаются к лицу.

Лиза открыла глаза. В комнате было темно, горел только красный глазок, и кто-то стоял у койки на коленях, она задохнулась и рванулась к стене прежде, чем успела понять, кто.

— Тише, — сказал голос. — Тише. Это я.

Она знала этот голос.

Она замерла.

— Мирон?

— Я.

Она села и потянулась к нему обеими руками, нащупала его плечи, его шею, провела по лицу, лицо было мокрое в чужой крови.

— Ты здесь...

— Здесь.

— Ты настоящий?

Он взял её руку и прижал к своей щеке.

— Настоящий.

Лиза вцепилась в него, уткнулась ему в шею и заплакала, он обнял её, она почувствовала, как его руки, большие, тёплые, сжались у неё на спине.

Внутри у него поднялся волк. Из горла у него вырвался звук, короткий, хриплый, похожий на скулёж.

Он и был скулёж. Волк скулил от счастья.

Он тыкался мордой ей в шею, он дышал ею, он не мог надышаться, Мирон сидел на полу у койки, держал её в руках и слышал, как в нём воет и скулит волк.

— Нашёл, — сказал он. — Нашёл.

Он отстранился на секунду, взял её лицо обеими руками и посмотрел.

Она была худая, с тёмными кругами, глаза у неё были красные от слёз. Она смотрела на него, и в её глазах было столько всего сразу, что он не выдержал.

Он поцеловал её. Сначала жадно, как будто боялся, что она исчезнет. Он прижался к её губам, рука у него легла ей на затылок, он пил её дыхание, от её губ шло тепло, живое, настоящее.

Лиза всхлипнула ему в рот и ответила. Она обхватила его за шею и прижалась, он целовал её мокрые щёки, её глаза, уголок рта, и опять губы, и не мог остановиться.

— Я тебя искал, — говорил он между поцелуями. — Я тебя так долго искал. Я весь город обнюхал, я ни спать, ни есть не мог.

— Я знала, — сказала она. — Я знала, что ты найдёшь.

— Я тебя больше никуда не отпущу.

— Не отпускай.

Он прижал её к себе и держал, она дрожала в его руках, он гладил её по спине, по волосам, по плечам, в груди волк всё не унимался. Волк был счастлив, что нашёл свою истинную.

Лиза отстранилась и произнесла:

— Мирон, у тебя есть сын.

Мирон кивнул.

— Знаю.

— Откуда...

— Он мне показал, — сказал Мирон. — Сегодня ночью. Я спал, он мне показал тебя, себя, и эту комнату. Он у нас альфа, Лиза. И он такой же, как я.

— Я назвала его Глебом.

— Мне нравится, — сказал Мирон и поцеловал её.

Глава 27

Из комнаты они вышли вдвоём.

Ноги у неё были как ватные, она сделала три шага и остановилась, держась за стену. Мирон подхватил её и понёс.

В коридоре уже не дрались. У стены сидели двое в чёрной форме, связанные, и Молчун стоял над ними с ломом в руке. У поворота лежал человек, накрытый курткой.

— Где Митяй? — спросил Мирон.

— Внизу, у выхода, — сказал Молчун. — Живой. Инга с ним.

— Где мальчик?

— Тихон пошёл в отделение. — Молчун кивнул в сторону лестницы. — Лифт не работает, только лестница.

Мирон обернулся к Лизе.

— Сможешь?

— Смогу, — сказала она.

Они пошли вниз по лестнице, и на каждой площадке горела красная лампа, и в красном свете Лиза видела его лицо: чужую кровь на щеке, чужую кровь на куртке.

На первом этаже пахло спиртом и чем-то ещё, тёплым, как в роддоме. Дверь в конце коридора была выломана.

Внутри горел свет от аварийной лампы, и стояли три кювеза: два пустых, с поднятыми колпаками, а третий работал, и от него шло мягкое тепло.

У третьего стоял Тихон, а перед ним, задом к нему, пятилась женщина в белом халате.

— Не подходите! — говорила она. — Я не отдам! У меня приказ!

— Отойди, — сказал Тихон.

— Не отдам!

Мирон отпустил Лизу и шагнул вперёд, женщина обернулась и увидела его.

— Сядь, — сказал он. — На пол.

Он сказал это тихо, но она села, как подкошенная, руки у неё упали на колени, глаза стали пустыми.

Мирон подошёл к кювезу.

В нём лежал ребёнок.

Он лежал на спине, раскинув руки, в одном подгузнике, и на груди у него была приклеена бумажка с номером. Волосики у него были чёрные, мокрые от пота, и он хмурился во сне, держал кулаки у самого лица, и дышал носом, от него шло тепло.

Мирон стоял и смотрел.

Он не мог поднять руки.

— Глеб, — сказала за его спиной Лиза. — Глебушка.

Мирон открыл колпак.

Он взял сына обеими руками, он был тёплый, живой, тяжёлый, и от него пахло молоком и чем-то своим, родным, Мирон почувствовал, как у него внутри поднимается и встаёт дыбом всё.

Волк завыл. Тихон отступил на шаг и отвернулся.

Мирон поднёс сына к лицу и поцеловал его в тёмную макушку.

Потом в лоб. Потом в щёку, в крошечную, мягкую, и от этого поцелуя ребёнок поморщился и приоткрыл глаза: тёмные, ясные, он посмотрел на Мирона так, будто узнал.

— Здравствуй, сын, — сказал Мирон.

Ребёнок улыбнулся в ответ.

Лиза стояла рядом и плакала, держась за его руку.

Наверх поднимались медленно.

Лиза шла с ребёнком на руках, завёрнутым в серое больничное одеяло, которое Тихон вытащил из шкафа, Мирон шёл рядом и держал её под локоть.

— Дай мне, — сказал Мирон.

— Нет. — Она прижала Глеба к себе. — Я сама. Я его донесу.

В коридоре первого этажа лежал Митяй.

Он лежал на полу у самого выхода, около него на коленях сидела Инга. Она была в чужой крови вся, с головы до рук, и волосы у неё прилипли к лицу, она держала его голову у себя на коленях и гладила по волосам.

Митяй был без сознания. Лицо у него было серое, губы белые, бок на куртке потемнел и разбух.

— Живой? — спросил Мирон.

— Дышит. — Инга подняла на него глаза. — Волк почему то не оборачивается.

— Выносите его, — сказал Мирон.

Тихон и Молчун подняли Митяя, один под плечи, другой под колени, и понесли к выходу, Инга пошла рядом, не отставая ни на шаг, взяла его руку и не отпустила.

В сектор он спустился один.

Лифт не работал, он шёл по лестнице, и с каждым пролётом запах становился гуще: хлорка, мокрая шерсть, бетон, кровь и то, что ни с чем не спутаешь, — запах зверя.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Мирон вошёл и остановился.

Сектор был похожий на тот, где его держали: бетон, низкий потолок, лампы в железных сетках, и вдоль стен — клетки, в два ряда, с прутьями, с кормушками, приваренными к полу.

Только клетки были пусты. Он прошёл по коридору, заглядывая в каждую: подстилки смяты, миски перевёрнуты, в одной лужа воды, в другой кучка сухого корма. Никого.

Он постоял и пошёл дальше. Дальше была клетка побольше, у неё он остановился, потому что оттуда пахнуло так, что у него поднялся волк.

Запах был старый. Не по годам старый, а по-другому: тяжёлый, густой, как запах земли из глубины, и в нём смешивалось звериное с человеческим так плотно, что нельзя было понять, где одно и где другое. Так пахнет тот, кто прожил очень долго и перестал быть и зверем и человеком.

Четыреста лет. Мирон потянул воздух ещё раз и понял, что не ошибся. Он никогда не чуял ничего подобного, но он знал, что это он.

Клетка была пуста. Он вошёл внутрь и присел, провёл ладонью по подстилке: она была холодная. Но на бетоне, в углу, где лежал зверь, еще держалось тепло, и когда он приложил к этому месту руку, тепло было слабое, но живое, Мирон понял, что здесь лежали ещё вчера.

А потом он почуял девушку. Запах был тонкий и слабый, и он лежал поверх звериного: молодая, человеческая, с примесью лекарств и страха, и ещё чего-то.

Он пошёл по этому запаху и нашёл его у стены, у самой кормушки: на бетоне осталось несколько длинных волос, светлых, слипшихся, и рядом — след от пятки, длинный, будто её тащили.

Мирон поднял эти волосинки и сжал в кулаке.

Их вывезли. Он обошёл сектор ещё раз, уже зная, что ищет. В дальнем конце, у стены, стояли пустые тележки, а на полу тянулись полосы — от колёс, от ножек носилок, от чего-то тяжёлого, что тащили к лифту. И ещё он нашёл в углу срезанные прутья: кто-то снимал клетку, срезал болгаркой, чтобы вывезти целиком.

Он разжал кулак и посмотрел на восы. Светлые, длинные. Он поднёс их к лицу и потянул воздух ещё раз. Теперь он почуял то, чего не понял сразу: зверем от них пахло не снаружи, а глубоко, ровно, будто она долго спала рядом с ним, в одной клетке, и пропиталась насквозь.

Их вывезли. И девушку забрали вместе с ним.

Переезд, про который говорила Ксюша, начался совсем недавно, и начали с них. Они опоздали их спасти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На дворе было темно и тихо.

Генератор молчал, будка стояла пустая, шлагбаум был поднят, и в поле за забором стояла машина.

Митяя положили на заднее сиденье, Инга села рядом с ним, приподняв его голову и положив себе на колени.

— Едем, — сказала она. — Скорей.

Мирон усадил Лизу вперёд, она села, прижимая к груди сына, он на секунду задержал руку на её плече, чтобы она почувствовала, что он здесь.

— Держись.

Он сел за руль, и машина пошла по грунтовке, фары она зажгла только на повороте.

Ехали через лес, лес был чёрный, сырой, по стеклу билась мокрая ветка. Остальные обернулись и бежали следом.

Лиза сидела, согнувшись над ребёнком, и молчала.

Глеб спал и во сне чмокал губами.

В село приехали на рассвете. Небо над лесом только начало сереть, в домах ещё спали. Машина встала у дома вожака. Лиза вышла сама, с ребёнком на руках. Мирон придержал её за плечи и повёл к крыльцу, на крыльце она остановилась обернулась на село, на дома, на лес, и глубоко вдохнула.

— Дом, — сказала она.

— Дом, — сказал Мирон.

Он открыл дверь, и она вошла, он вошёл за ней, повернул к себе и поцеловал.

— Мне надо ненадолго отойти — сказал он. — Я к Митяю.

— Иди. — Она прижала к себе сына. — Иди, я тут.

Мирон вышел и пошёл к машине.

Митяя уже вынесли и положили на носилки, на крыльце, Инга стояла над ним на коленях. Тихон держал над ним фонарь, Молчун стоял рядом.

Рана не заживала.

Мирон это понял сразу, как только встал рядом. Бок у Митяя был размотан, и марля на нём пропиталась насквозь, кровь шла, ровно, тихо, и не останавливалась. У оборотня рана закрывается за ночь. Даже плохая. Даже ножевая.

— Он не оборачивается, — сказала Инга и подняла на Мирона глаза. — Я ему говорю: обернись, обернись, волк заживит. Он не может.

— Митяй, — сказал Мирон. — Слышишь меня?

Митяй открыл глаза. Они у него были мутные, и он долго смотрел, прежде чем узнал вожака.

— Слышу, — сказал он тихо.

— Обернись.

— Не могу.

— Почему?

Митяй закрыл глаза.

— Не могу, — сказал он.

Мирон выпрямился.

— Несите к Марфе, — сказал он. — Быстро.

Марфа жила на краю села, в доме, который был старше всех остальных, его несли туда на руках.

Она вышла на крыльцо в одной рубахе, с седыми волосами, распущенными по плечам, и посмотрев на носилки сказала:

— Заносите.

Её дом был полон запахов: полынь, воск, какие то травы. В углу горели три свечи. Она велела положить Митяя на широкую лавку у стены и сняла с раны марлю.

Долго она ничего не говорила.

Она водила над раной руками, не касаясь, потом положила обе ладони на грудь Митяю и закрыла глаза, стояла так долго, губы у неё шевелились, в комнате было слышно только, как трещат свечи.

Потом она выпрямилась.

— Волк не даёт, — сказала она.

— Что не даёт? — спросил Мирон.

— Ничего не даёт. — Она вытерла руки о полотенце. — Не поворачивается, крови не держит, рану не закрывает. Он у него внутри сидит и не выходит.

— Почему?

Марфа посмотрела на Митяя, потом на Мирона.

— Потому что он чувствует вину, — сказала она. — Большую вину перед вожаком. И пока эта вина в нём, волк его не выпустит и рану не заживит. Так у нас бывает, когда зверь не согласен с человеком.

Мирон стоял и смотрел на неё.

— Передо мной? — спросил он.

— Перед тобой.

В комнате стало тихо.

Мирон обернулся и посмотрел на Митяя.

— В чём ты виноват? — спросил Мирон.

Митяй молчал.

Он лежал на лавке у стены и смотрел в потолок. Он слышал, как вожак спросил: «В чём ты виноват?» — и знал, что надо ответить. Одно слово, и всё кончится: и вина, и рана, и он сам. Он думал об Инге.

Он видел её лицо там, в коридоре, когда она держала его голову на коленях и говорила: «Я тебя люблю, дурака такого, люблю, я без тебя никуда не пойду». Он тогда почти не понимал слов, но теперь они стояли у него в голове.

Если он скажет, её выведут в круг. Он знал, как это бывает, он это видел. Её выведут, и она будет стоять в середине площади, и стая будет смотреть, старик будет спрашивать, и потом волк пойдёт через площадь.

Митяй лежал и думал: пусть лучше я.

Пусть лучше он умрёт здесь, на этой лавке, от какой-то глупой ножевы́й раны, которая не хочет заживать, Инга останется жить. Она сильная. Она справится. У неё будет ребёнок, может быть, от кого-нибудь другого, дом, и всё, чего она хотела.

Он закрыл глаза и приготовился молчать до конца.

И в этот момент дверь открылась.

Инга стояла в проёме. Она была уже чичтая, в чужой рубахе, с мокрыми волосами, и лицо у неё было белое, она смотрела не на Митяя, а на Мирона.

— Я слышала, — сказала она.

— Инга, — сказал Митяй. — Уходи.

— Нет.

Она вошла и опустилась на колени перед Мироном, взяла его за руки.

— Это я, — сказала она. — Всё я.

— Инга, — сказал Митяй громче, и от этого у него в боку рвануло. — Не надо.

— Замолчи. — Она даже не обернулась. — Вожак, слушай меня. Средство достал он, но просила я. Я пришла к нему и сказала: достань, или я пойду и скажу, что ты хотел меня подложить вожаку, чтобы через меня править стаей. Я его шантажировала. Он не хотел.

Марфа стояла у стола и не мешала.

— В лесу — тоже я, — сказала Инга. — Я подсыпала тебе в чай, в баре. Я хотела быть с тобой. Хотела быть нужной, чтобы ты любил меня. Но с твоей стороны ничего не было. Ты потерял сознание.

Мирон смотрел на неё.

— Когда ты лежал, я легла на тебя и терлась о тебя, чтобы запах остался. Я хотела, чтобы ты думал, что между нами была связь..

В комнате стало так тихо, что слышно было, как в свече шипит воск.

— Наказывай меня, — заплакала Инга. — Меня одну. Он не при чём. Он боялся тебя, он всё это время молчал, потому что если бы он сказал, то подставил бы меня. — Она подняла глаза. — Он молчал, чтобы я жила. А я не хочу, чтобы он из-за меня умер. Он должен жить. Слышишь? Он должен жить, а я...

Она запнулась, и голос у неё сорвался.

— А я как хочешь.

Митяй лежал и смотрел на её спину, в груди у него что-то поднималось, большое, горячее, и он не мог ни сказать, ни вздохнуть.

— Инга, — сказал он хрипло.

Она обернулась к нему.

— Я тебе сказал уйди. Я тебе сказал...

И тут в его боку что-то дёрнуло, потянуло, и он почувствовал волка.

Марфа подошла и сняла марлю.

Рана закрывалась.

Глава 28

Мирон вернулся домой.

В доме было тепло и пахло едой, в гостиной у стеклянной стены сидела Лиза, а рядом стояла люлька, которую кто-то принёс, в люльке спал Глеб.

Лиза встала ему навстречу.

Она была в чистой рубахе, с заплетёнными волосами, на щеках у неё был уже не тот серый цвет, а румянец. Мирон взял её и прижал к себе.

Он держал её долго, положив подбородок ей на макушку, и чувствовал, как она дышит ему в грудь, волк в нём улёгся и затих.

— Я тебя люблю, — сказал он.

Она подняла голову.

Он поцеловал её — сначала в лоб, потом в губы, это было не так, как на объекте: там он торопился, там он боялся, что она исчезнет. Здесь он не спешил, поцелуй был длинный, её руки лежали у него на груди.

— Расскажи, — сказала она. — Как ты жил.

— Плохо.

— Я не про это. Расскажи.

Он помолчал.

— Первый месяц я не спал, — сказал он. — Совсем. Я думал, что если засну, то пропущу что-нибудь. Я ходил по городу ночами. Я выучил его весь. Я знал, где какие склады, где какие ворота, где стоят машины с затемнёнными стёклами. Я стоял на вокзале часами в надежде встретить кого нибудь оттуда. И волк сходил с ума. — Он сказал это спокойно. — Я его держал. В городе нельзя обернуться, я держал его в себе, а он бился. Он бился в рёбра, он скрёб, он выл у меня внутри, а я стоял. Я один раз вышел за город, в лесополосу, обернулся и выл, наверное, час. Потом вернулся и пошёл дальше.

Лиза смотрела на него.

— Я взял твою куртку, — сказал он. — Ту, из кладовки. Я её нюхал каждый день, как больной, как Митяй мне потом сказал. А запах уходил. С каждым днём всё меньше, и я начал бояться, что забуду, как ты пахнешь. Я держал её у лица и думал: если забуду, то не найду.

— И не забыл?

— Нет. — Он повернул голову. — Я теперь тебя ни с кем не спутаю.

— Я плохо ел, — сказал Мирон. — Инга приезжала, варила, ставила передо мной. Я ел, потому что надо было. Всё было как в тумане. Я один раз поймал себя на том, что не помню, какого цвета у тебя глаза.

— И?

— И испугался так, что меня затрясло. — Он усмехнулся. — Стоял посреди улицы и вспоминал. Вспомнил. Серые. С зеленцой.

Лиза ничего не сказала. У неё в горле стоял ком.

— Я бы искал ещё сто лет, — сказал Мирон. — Ты это должна знать. Если бы мне сказали, что тебя нет, я бы всё равно искал. И если бы сказали, что ты умерла, я бы умер следом за тобой.

— Я тебя ждала каждый день, — сказала она. — Каждый. Я лежала у стены и разговаривала с тобой. Врач думала, что я сошла с ума. А я говорила: он придёт, он меня найдёт, он не может не найти. И ты пришёл.

Мирон подошёл к люльке.

Глеб спал на спине, раскинув руки, и кулаки у него были подняты к лицу, на щеке отпечаталась складка от одеяла. Он дышал носом, и во сне у него дёргались губы.

Мирон стоял над ним и смотрел.

— Он ночью ел два раза. И вообще он много ест.

— В отца. — сказал Мирон.

— В отца, — ответила Лиза и улыбнулась.

Мирон осторожно, одним пальцем, поправил у сына одеяло.

— Я в душ, — сказал он. — Я в этом на себя смотреть не могу.

Она кивнула.

В душе он стоял долго.

Вода шла бурая, он смотрел, как она уходит в слив, и тёр себя мочалкой, пока не стало жечь кожу. Из зеркала на него смотрел человек с чужим лицом: заросший, с подсохшей ссадиной на скуле, с усталыми глазами.

Мирон выключил воду и вытерся. Когда он вошел в спальню, Лиза была там, сидела на краю постели, рубаха у неё была расстёгнута. Она смотрела на него, в глазах у неё стояли слёзы.

Он подошёл и опустился перед ней на колени. Целовал медленно. Её руки легли ему на плечи, потом на шею, зарылись в мокрые волосы. Мирон положил её на постель, был осторожен, как никогда в жизни: касался губами, и всё время смотрел ей в лицо. Лиза выгнулась под ним, и от этого у него сорвалось дыхание, она засмеялась, потянула его за плечи.

Он целовал её долго, она чувствовала каждое его движение. Мирон провёл губами по ключице, прошёлся языком по своей метке, она почувствовала, как от этого внизу живота всё тянет.

Мирон поцеловал её в живот, ниже пупка, и она почувствовала, как мышцы под кожей дёрнулись, спустился ещё ниже прошёлся поцелуями по бедру, с внутренней стороны, от этого у неё по всему телу пошли мурашки. Развёл колени шире, положил ладони под бёдра и приподнял. Первый поцелуй был там, между ног, Лиза вскрикнула и выгнулась, вцепилась в простыню, от каждого движения у неё внутри всё дрожало от возбуждения. Потом он провёл языком, длинно, снизу вверх, Лиза застонала.

— Мирон...

Он впился губами, всосал, потом прикусил, надавливал языком, и она почувствовала, как её начинает трясти. Она дрожала. Она лежала под ним, она слышала свой собственный голос, и не узнавала его: он был тонкий, прерывистый, жадный.

— Не останавливайся. Пожалуйста. Не останавливайся.

Он добавил пальцы, один, потом второй, вошёл ими, нажимал внутри, тёрся о стенки, это было уже слишком, её накрыло волной, и она закричала.

— Я тебя люблю! — крикнула она в потолок. — Мирон, я тебя люблю!

Он поднял голову.

У него блестели губы и подбородок, он смотрел на неё, в его глазах было что-то такое, от чего у неё внутри всё сжалось ещё раз.

— Лиза — сказал он хрипло.

Он лёг на неё сверху, опираясь на локоть, она обхватила его ногами. Вошёл медленно. Она почувствовала, как он входит в неё, растягивая, большой и горячий, от этого у неё перехватило дыхание; она выгнулась и вцепилась ему в плечи. Мирон остановился, когда вошёл весь.

— Не больно? — спросил он.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, не останавливайся.

Он поцеловал её и начал двигаться. Сначала это было нежно. Он выходил почти до конца и входил опять, медленно, глубоко, она чувствовала его всего, каждое движение отдавалось у неё внизу живота. Он дышал ей в шею.

— Ещё, — застонала Лиза.

Мирон прибавил темп. Теперь он входил быстрее, толчки стали глубже, он подхватил её под поясницу и подтянул к себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мирон...

— Тихо, — сказал он. — Тихо, не спеши.

— Я не могу.

Он засмеялся, смех вышел хриплый, он стал вбиваться сильнее.

Лиза застонала в голос. Мирон больше не сдерживался: он вбивался в неё, держа за бёдра, и от каждого движения из неё выходил стон, она уже не закрывала себе рот и не думала про спящего сына. Она уже кричала в голос.

— Я сейчас, — выкрикнула она. — Я сейчас, Мирон, я...

— Давай, — сказал он. — Давай, я с тобой.

Он толкнулся ещё три раза, её накрыло, она закричала и сжалась вокруг него, в этот же миг он рванулся и замер. Лиза почувствовала, как он пульсирует внутри, как его бьёт дрожь, как он обмякает на ней, уткнувшись лицом ей в шею.

Они лежали, тяжело дыша. Через полчаса спустились на кухню. В доме было темно, только над плитой горела лампа, Лиза стояла, привалившись к стене, в его рубахе, которая была ей до колен, а Мирон открыл холодильник и стал вынимать всё, что было: хлеб, сыр, масло, банку с мёдом, вчерашнее мясо.

— Ты что, есть хочешь? — спросила она.

— Умираю.

— Ты сутки не ел.

— Двое.

Он сел на стул и стал есть, она смотрела, как он ест. Лизе было так хорошо, что она даже не сразу поняла, что улыбается.

— Ты чего? — спросил он с полным ртом.

— Я люблю тебя, Мирон.

Она отрезала себе хлеба и села напротив, они ели, в доме было тихо, и только где-то наверху, в спальне, тихо посапывал Глеб.

— А знаешь, — сказала Лиза, — я думала, что живу последние дни. Я лежала и считала, мне казалось, что вот этого всего больше не будет. У меня было чувство, что я не успела.

— Что не успела?

— Это. — Она показала на него, на кухню, на всё. — Вот всё это. Дом, мы, просто сидеть на кухне ночью, с сыром.

Мирон отложил хлеб и посмотрел на неё.

— Ты ещё всё успеешь, — сказал он. — У нас вся жизнь впереди.

Он встал, обошёл стол, подошёл к ней, взял её за талию, приподнял и посадил на стол.

— Мирон!

Он сдвинул на пол всё, что было на столе, одним движением руки, банка с мёдом покатилась и упала на пол, она засмеялась и охнула одновременно.

— Ты с ума сошёл, там мёд!

— Ну и чёрт с ним.

Он задрал на ней рубаху, она почувствовала холод столешницы под собой, его руки сжали её за талию, прижался к ней. Стол был холодный, от этого контраста с его горячими руками она возбуждалась сильнее.

Мирон вошёл в неё сразу, глубоко, она вскрикнула и вцепилась в край столешницы. Он держал её за бёдра и вбивался, быстро, жёстко.

— Мирон, — выдохнула она. — Мирон...

Он не отвечал. Он прикусил ей плечо, она вцепилась ему в спину ногтями. Мирон вошёл ещё глубже, Лиза обхватила его ногами и прижала к себе, он зарычал ей в шею.

Мирон подхватил её под поясницу, подтянул к самому краю, и теперь входил под другим углом. Она откинулась на локтях, её волосы рассыпались по столешнице.

— Вот так, — сказал он хрипло. — Вот так, ты моя.

Он прибавил. Его бёдра били о её бёдра, от каждого толчка её подавало вверх, она стонала в голос, уже не сдерживаясь.

Мирон взял её за волосы на затылке и потянул, не сильно, чтобы она смотрела на него, она подняла глаза на его лицо: мокрое от пота, с бешеной страстью в глазах. Она выгнулась и закричала, её сжало вокруг него, он не остановился, ещё толкнулся пару раз и замер. Лиза почувствовала, как пульсирует внутри, как его бьёт дрожь.

Мирон стоял, держась за стол, и хрипло дышал. Он наклонился, взял её на руки, понёс через кухню в гостиную. В гостиной было темно, и только за стеклянной стеной уже начинало сереть. Мирон сел на диван, не отпуская её, усадил к себе на колени. Она свернулась у него на руках, поджав ноги, он накрыл её сверху краем пледа, который лежал на спинке.

За стеклом стояла скала, мокрая, тёмная, с редкой травой по уступам, над скалой небо было уже не чёрное, а сизое, в нём ещё горела одна звезда. Лес стоял внизу чёрной щетиной, над лесом шёл туман.

Было тихо. Где-то в глубине леса ухнула птица, ещё одна, и ещё, лес начал просыпаться.

— Я смотрю, — сказала Лиза, — и мне кажется, что это не со мной. Как будто я смотрю чужой сон, а проснусь — и опять бетон.

Она повернула голову и посмотрела на него.

— Ты правда меня нашёл, — сказала она.

Она положила голову ему на грудь.

За стеклом вставал рассвет.

Глава 29

Митяй проснулся от света.

Свет шёл в окно, утренний, яркий, бил прямо в лицо, он полежал, щурясь, и не сразу понял, где он. Потом узнал свой потолок. Сел, в боку отозвалось, но не болью, а тупой, ноющей тяжестью.

Он поднял рубаху и посмотрел. Рана затянулась. На её месте был розовый, свежий шрам, ещё тонкий и мягкий, он провёл по нему пальцами.

Митяй сидел и держал руку на боку. В комнате пахло едой.

Инга спала на стуле рядом, положив голову на руки, одна её рука лежала на краю кровати у самого его бока, будто она держала его всю ночь и так и уснула.

Он смотрел на неё и не двигался. Она была без косметики, с распущенными волосами, в его рубахе, она хмурилась во сне и что-то шевелила губами.

— Инга, — сказал он тихо.

Она открыла глаза сразу, как будто и не спала.

— Ты проснулся, — сказала она и села прямо. — Как ты? Дай посмотрю.

— Зажило.

— Дай посмотрю.

Она посмотрела на шрам, потрогала его, выдохнула так, будто всё это время не дышала.

— Зажило, — сказала она. — Совсем.

Митяй молчал.

— Ты чего? — спросила она.

— Инга, — сказал он. — Я тебя люблю.

Она замерла.

— Ты что, — сказала она. — Ты в бреду ещё, что ли?

— Не в бреду. — Он смотрел на неё. — В коридоре, когда ты мне это говорила, я слышал. Я тогда не мог ответить. Теперь могу.

Она смотрела на него и молчала.

— Только я не понимаю, — сказал Митяй, — чего ты ко мне пришла. Тебе вожак был нужен. Я тебе был нужен, чтобы к нему подобраться.

— Был, — сказала Инга.

— Вот.

— И что? — Она встала. — Я к тебе пришла, осталась с тобой. Я тебе говорила, когда ты лежал, что люблю тебя. Ты думаешь, я это из расчёта говорила? Я тогда думала, что ты умрёшь, мне уже ничего не нужно было без тебя.

Митяй опустил глаза.

— Я не знаю, как теперь в глаза вожаку смотреть, — сказал он.

Инга села обратно и взяла его за руку.

— Ты смотри, — сказала она. — Он знает. Я ему всё сказала, при Марфе, при тебе. Он не тронул меня. И тебя не тронет.

— Он мне сказал, что я перед ним не виноват.

— Значит, так и есть.

— Он так сказал, чтобы мой волк рану заживил.

— Он так сказал, потому что так думает, — сказала Инга. — Он тебя выбрал. Он тебе сына доверил.

Митяй молчал.

— И знаешь что? — Инга положила ему руку на щёку и повернула к себе. — Я теперь всегда с тобой. Куда ты, туда и я. Если тебя выведут в круг, я встану рядом и скажу, что это я. Если тебя стая не примет, я уйду вместе с тобой. Понял?

— Понял, — сказал он.

— Тогда ешь, — сказала она и встала. — Я тебе кашу сварила. И не спорь.

Митяй посмотрел на неё и вдруг, впервые за много дней, засмеялся.

Инга ушла в душ и пропала минут на двадцать. Митяй успел поесть, потом стал одеваться: натянул чистую рубаху, взял брюки. Вошла Инга. Она была в одном полотенце, замотанном на бёдрах, с мокрыми волосами.

Инга прошла через комнату, у кровати остановилась, размотала полотенце. Она бросила его на стул. Инга стояла в утреннем свете, капли блестели у неё на плечах и на груди, волосы прилипли к шее, у Митяя перехватило дыхание.

Он бросил брюки. Встал, рубаха упала на пол, он шагнул к ней, она шагнула навстречу.

Митяй взял её за лицо обеими руками и поцеловал, Инго вцепилась ему в плечи, от неё пахло сладко пахло.

— Ты меня с ума сведёшь, — сказал Митяй.

Они повалились на кровать вместе. Инга оказалась под ним, её мокрые волосы разметались по подушке. Он не стал торопиться, лежал над ней, опираясь на руки, и смотрел на неё. Он поцеловал её в лоб, потом в закрытые глаза, потом в уголок рта, она повернула голову и поймала его губы, поцелуй вышел длинным, медленным, её руки легли ему на затылок.

Митяй спустился к её шее. Она была ещё влажная после душа, кожа у неё была прохладная, от его губ она покрывалась мурашками: он целовал её в ямку между ключицами, потом прошёлся ниже, и она выгнулась ему навстречу и тихо вздохнула.

Утренний свет падал на кровать, в этом свете у неё на коже было видно каждую капельку, каждую родинку на плече.

— Ты красивая, — сказал Митяй.

— Не говори глупостей.

— Ты красивая, — повторил он.

Она засмеялась.

Митяй взял в ладонь её грудь, она была тяжёлая и тёплая, сосок под его пальцами сразу затвердел, наклонился и взял его в рот, Инга охнула, выгнулась.

Он целовал её живот, её бёдра с внутренней стороны, развел ноги и лёг между ними.

— Митяй...

Он провёл языком по её складкам, она вцепилась ему в волосы обеими руками и застонала. Он не спешил. Он делал это медленно, как будто не было никого и ничего, кроме неё. Инга отвечала ему стонами, дыхание сбилось, в конце она потянула его за плечи.

— Иди сюда, — сказала она. — Иди.

Он поднялся и вошёл в неё. Медленно, глубоко, до конца, она обхватила его ногами и прижала к себе, они замерли так на секунду. Он стал двигаться, медленно, всё время смотрел ей в лицо, она смотрела в ответ.

Инга положила ладони ему на грудь водила ими по его телу, и в какой-то момент приподняла голову и поцеловала его в шею, от этого поцелуя у него сорвалось дыхание. Он ускорился, она застонала и подняла бёдра ему навстречу.

Он наклонился и поцеловал её в губы, целовались, не прерывая движения, это было так, будто они дышат друг другом.

Митяй почувствовал, как она начала кончать, она вцепилась в него, её дыхание сбилось, в тот же миг у него самого потянуло внизу, он понял, что не сдержится и стал изливаться в неё.

Инга подняла голову. Она уткнулась ему в шею и вдруг, не думая, вцепилась в неё зубами.

Он зарычал. Боль была острая и короткая, от неё его накрыло так, что он не увидел ничего: только её тело, её зубы на своей шее. Его собственное тело сделало то, чего он не ожидал: он наклонился и прикусил её, там же, в шею, почувствовал, как зубы проходят дальше, впиваются.

Инга вскрикнула и сжалась вокруг него, они кончили в тот же миг, и оба замерли так, вцепившись друг в друга зубами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Митяй разжал челюсть. Он поднял голову и посмотрел.

На её шее, под челюстью, наливалось тёмное пятно с двумя проколами, и из них выступили капельки крови.

Он поднял руку к своей шее и почувствовал под пальцами мокрое.

Инга лежала под ним, тяжело дыша, её глаза были открыты и смотрели на него.

— Ты меня укусил, — сказала она.

— Ты первая.

Она потрогала шею и увидела на пальцах кровь.

Митяй сел.

Он смотрел на метку на её шее и чувствовал, как внутри у него всё встаёт на место: волк в нём поднялся обошёл его изнутри, будто обнюхивая, и затих.

— Ты понимаешь, что мы сделали? — спросил он.

— Понимаю. — Инга села рядом, её волосы прилипли к шее. — Я не специально.

— Я тоже.

Она посмотрела на него и вдруг улыбнулась.

— Ну и ладно, — сказала она. — Значит, теперь я твоя, а ты мой. Обратной дороги нет.

Митяй молчал. Он смотрел на неё, он её любил.

Он это знал ещё месяц назад. Он считал её хитрой городской бабой, которая приехала в стаю за вожаком и которая ни перед чем не остановится. Он видел, как она вьётся вокруг Мирона, как надевает каблуки, как говорит мягким голосом, и думал, она пойдёт по головам.

И вот он сидел на кровати, на её шее была его метка, и на его шее была её, он понимал, что теперь не сможет от неё отойти.

Он вспомнил, как она сказала в коридоре: «Я тебя люблю, дурака такого, люблю». Вспомнил, как она шантажом вытянула из него средство, а потом пришла к нему и легла к нему на плечо и рассказывала про салон и про клиенток, и про то, что в холодильнике у неё одно вино.

А волк в нём был счастлив. Это было странно. Митяй привык, что зверь в нём — это сила, которая поднимается, когда надо драться, которую надо всегда держать. А сейчас волк лежал внутри и не рвался никуда. Он был сыт и доволен.

— Ты чего молчишь? — спросила Инга.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что я люблю тебя. И не жалею о том, что поставил тебе метку.

Инга замерла.

— Ты это сейчас серьёзно?

— Серьёзно. — Он повернулся к ней. — Я тебя месяц назад терпеть не мог. Я думал, ты меня используешь и выбросишь. А теперь я смотрю на тебя и не знаю, как буду без тебя жить.

Инга смотрела на него, и глаза у неё заблестели. Она придвинулась и положила голову ему на грудь. — Я тебе тоже самое скажу. Я тебя сначала выбрала, потому что ты мне был нужен. А потом... — она помолчала, — потом ты лежал на полу в крови, и я поняла, что мне не нужен ни вожак, ни стая, ни дом. Мне нужен ты, живой.

Митяй обнял её и прижал к себе.

Волк в нём вздохнул и улёгся.

Вскоре Митяй встал и начал одеваться. Инга села на кровати и смотрела на него.

— Ты куда?

— К вожаку.

Она встала сразу, как будто ждала этих слов.

— Митяй.

— Я должен, — сказал он, натягивая рубаху. — Я не могу тут сидеть и делать вид, что ничего не было. Он мне сказал, что я перед ним не виноват, а я виноват. Я должен прийти и сказать сам.

— Ты уже сказал.

— Я не сказал. Я молчал, — сказал он. — Я молчал, потому что боялся. А теперь я не боюсь.

— А я боюсь! — сказала Инга.

Она стояла перед ним, в глазах у неёё стояли слёзы, она взяла его за руку.

— Ты не понимаешь, что он может сделать. Ты видел, что он сделал с прежним бетой. На площади, при всех.

— Видел. И я стоял в кругу и смотрел, и думал: правильно.

— Митяй, он вожак. Он не будет разбираться, кто достал, кто налил. Ты — бета, ты знал, ты молчал.

— Вот поэтому я и иду, — сказал Митяй.

Она отпустила его руку и отошла к окну.

— Тогда я с тобой.

— Нет.

— Я не спрашиваю.

— Инга. — Он подошёл и взял её за плечи. — Это моё. Понимаешь? Не твоё. Я тебе не позволю стоять рядом и говорить, что это ты.

— А я не позволю тебе идти одному!

— Я не один. — Он посмотрел ей в глаза. — Я иду к своему вожаку. Я приду, и я скажу ему правду, и что он решит, то и будет. И если он меня выведет в круг, то он выведет меня за дело.

Она отвернулась.

— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Я двадцать лет прожила одна. Я знаю, как это — когда некого ждать. И я только что нашла тебя.

Митяй обнял её.

Она держалась прямо, а потом обмякла и уткнулась ему в плечо, он почувствовал, как она дрожит.

— Если ты не вернёшься, — сказала она в его рубаху, — я приду и скажу стае всё. Всё, что я говорила ему у Марфы. Пусть меня судят.

— Вернусь, — сказал он.

— Обещай.

— Обещаю.

Он поцеловал её в макушку и вышел.

От нервов она начала ходить по гостиной через минуту после того, как за ним закрылась дверь. В окно было видно улицу, за улицей дома, и она смотрела туда, где между домами был поворот, за которым стоял дом вожака.

Она села. Встала. Опять подошла к окну.

— Он дойдёт за десять минут, — сказала она вслух. — Десять туда. Десять обратно. Ну, полчаса, если он будет говорить.

Она посмотрела на часы на стене и стала считать. Прошло четыре минуты. Прошло семь. Она снова села, взяла со стола ложку и положила её обратно, поправила скатерть, поправила стул, который стоял криво, поняла, что делает, и заставила себя сесть на диван.

В груди у неё всё щемило, волчица выла, скулила, звала своего волка.

Она вспомнила площадь и казнь прежнего беты.

— Нет, — сказала она. — Нет, нет, нет.

Её повело. Сначала просто подкатило к горлу, она сглотнула и глубоко вздохнула, поднялось опять, она едва успела. Она вскочила и побежала через коридор где была уборная. Её вырвало, она стояла на коленях на холодном полу, держась за край, и её рвало ещё и ещё. По лицу шёл холодный пот, волосы прилипли ко лбу.

Она посидела немного, потом встала, подошла к раковине, набрала воды в ладони и выпила, сполоснула лицо, посмотрела на себя в зеркало.

Она вернулась в гостиную и села на диван. И тут она поняла. Она сидела и считала: задержка была уже две недели, и она думала, что это из-за переездов, из-за нервов. Грудь у неё болела и наливалась уже несколько дней, она списывала это на другое. И тошнило её третий день, утром, а она решила, что это от усталости.

Инга опустила руки на живот.

— Господи, — сказала она.

Она заплакала и засмеялась одновременно.

— Только бы он вернулся, — сказала она. — Только бы вернулся.

Глава 30

Митяй пришёл к Мирону и остановился в дверях.

Лиза была наверху с Глебом, по дому шёл тихий, ровный звук: она ходила по спальне и говорила с ним, в этом звуке было столько любви и нежности, что Митяй на секунду забыл, зачем пришёл.

Мирон сидел на кухне за столом, перед ним стояла чашка.

— Садись, — сказал он.

Митяй не сел.

— Вожак, я пришёл сказать.

— Сядь, — сказал Мирон. — У меня шея затекает на тебя смотреть.

Митяй сел.

Он положил руки на стол и посмотрел на них, в горле у него пересохло так, он не мог начать.

— Я всё знаю, — сказал Мирон.

— Дай мне сказать, — сказал Митяй. — Пожалуйста.

Мирон откинулся на спинку и кивнул.

— Я достал ей средство, — сказал Митяй. — То, которое она добавила тебе в чай. Я знал, для чего. Она мне сказала: «Один раз под ним — и я буду рядом с вожаком». Я знал, что это подло, и всё равно достал. Потому что она меня прижала: сказала, что пойдёт и объявит, что это я хотел её подложить тебе, чтобы через неё править стаей. И я испугался.

Он поднял глаза.

— Я мог прийти и сказать тебе. В тот же вечер. Ты бы её выгнал, а меня бы, может, и не тронул. А я не пришёл. Я трус.

— Не трус, — сказал Мирон.

— Трус, — сказал Митяй. — Я молчал, когда ты меня хвалил. Ты мне сказал: «Я тебя выбрал, потому что ты не врёшь». А я в это время врал.

Он положил ладони на стол и наклонил голову.

— Суди меня, — сказал он. — Сними с должности. Я не могу быть бетой после этого. Если надо — убей. Я не буду бежать и не буду драться. Я приму.

Мирон молчал.

Потом он взял чашку, отпил и поставил её обратно.

— Ты знаешь, чем предатель отличается от того, кто ошибается? — спросил он.

Митяй не ответил.

— Предатель продаёт за деньги, — сказал Мирон. — Я это знаю лучше всех, у меня один такой уже был. Он взял деньги, купил квартиру и жил в ней как человек, когда его привезли, он мне сказал: «Один за всех».

— Я не за деньги.

— Я знаю. — Мирон смотрел на него. — Ты достал средство не для себя. Ты его достал, потому что тебя прижала женщина, которую ты любишь, и потому что ты испугался, что она тебя сдаст. Это не предательство, Митяй. Это глупость и страх.

Он помолчал.

— Ты мог бы промолчать и дальше. А ты пришёл сам. Ты сидишь тут и просишь, чтобы я тебя убил. — Он усмехнулся. — Ты знаешь, сколько людей приходят к вожаку с таким?

— Нет.

— Никто не приходит.

Митяй смотрел на него.

— Ты сильный волк, — сказал Мирон. — И ты преданный. Я это знал, когда тебя выбирал, я это и сейчас знаю. Мне нужен бета, который умеет признать свою ошибку.

— Я не могу себе простить, — сказал Митяй.

— И не прощай. — Мирон встал и подошёл к плите. — Совесть — это не то, что тебе вожак даёт и что вожак забирает. Если она у тебя есть — значит, ты человек. Это хорошо.

Он налил вторую чашку и поставил перед Митяем.

— Пей.

— Вожак...

— Я тебя простил, — сказал Мирон. — Слышишь? Я тебя простил, и с должности не снимаю, и никто тебя не тронет. Только одно: если ещё раз что-то такое — приходи сразу. В тот же вечер. Понял?

— Понял. Но такой ошибки я больше не совершу.

— И ещё. — Мирон сел обратно. — Я тебе доверяю, ты мне нужен. Я тебе это говорю не для того, чтобы ты себя лучше чувствовал. Я тебе это говорю, потому что так оно и есть.

Митяй взял чашку.

— Я буду верным до конца, — сказал он. — Что бы ни было Мирон. До конца.

Мирон поставил чашку.

— Лиза мне кое что рассказала, — сказал он.

Митяй поднял голову.

— Что рассказала?

— Про охранника. — Мирон смотрел в стол. — Он её трогал. Приходил, когда хотел, лапал, срывал рубашку. Один раз он её повалил на койку и полез между ног, она его укусила, и он её ударил. Она сказала, что он ей обещал: «Родишь — поиграем».

Из глубины Мирона раздался яростный злой рык.

— Я хочу найти его и поиграть...

Митяй медленно поставил чашку.

— Сука, — сказал он.

— Он её беременную лапал?

— И беременную, и после. Он говорил, что ей уже можно, что за неё больше некому заступиться. — Мирон поднял глаза. — Она мне это рассказала ночью. Сначала не хотела. Потом рассказала всё, до конца.

Митяй встал.

— Где он.

— Пока в городе. Ксюша знает его смену.

— Я поеду и привезу его.

— Сядь, — сказал Мирон.

Митяй сел.

— Я хочу, чтобы ты понял: я его не убью сразу.

— Почему?

— Потому что если я его убью сразу, он не поймёт. — Мирон повернул чашку на столе. — Он всю жизнь был человеком, который дергал за верёвки. Он не знает, что такое, когда за верёвку дергают его. Я хочу, чтобы он узнал.

Митяй кивнул.

— Я возьму Ивана и Молчуна, — сказал он. — Ксюша сказала: смена в десять вечера, автобус в двадцать минут одиннадцатого. Мы его возьмём на остановке.

— Не на остановке, — сказал Мирон. — На остановке люди. Возьмём у дома. Я сам поеду.

— Вожак...

— Я поеду, — сказал Мирон. — Я хочу посмотреть ему в глаза, когда он поймёт, кто перед ним.

Митяй помолчал.

— Тогда поедем втроём, — сказал он. — Я, ты и Иван. Молчун останется со стаей.

— Хорошо.

Мирон встал.

— Сегодня вечером, — сказал он.

Охранника они ждали во дворе, у третьего подъезда.

Дом был панельный, девятиэтажный, с фонарём над входом, во дворе стояла детская площадка с ржавыми качелями. Мирон сидел в машине за рулём, Митяй рядом, Иван сзади, они ждали с десяти.

Автобус пришёл в двадцать минут одиннадцатого, охранник вышел из него не один: с ним шёл ещё один мужик в такой же куртке, они дошли до угла, и там распрощались.

Охранник пошёл через двор. Он шёл, расстегнув куртку, с сумкой в руке, и было слышно, как он что-то бормочет себе под нос, он остановился у урны и стал шарить по карманам в поисках сигарет.

Мирон вышел из машины.

Он пошёл через двор, охранник поднял голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Закурить не будет? — сказал он.

Мирон подошёл ближе.

Фонарь был у него за спиной, он стоял так, что охранник видел только силуэт, а лицо было в тени. Он всё равно узнал.

— Ты... — сказал он.

Сигарета выпала у него из пальцев.

— Ты... — сказал он ещё раз, и голос у него сел. — Тебя же... тебя же...

— Меня, — сказал Мирон.

Охранник попятился, наступил на бордюр и сел на него, сумка выпала у него из руки и раскрылась, из неё посыпались вещи: термос, сверток с едой, кроссовки.

Он встал на колени.

Не по своей воле: у него подкосились ноги, он осел на асфальт, а потом поднялся на колени и поднял руки.

— Стой, — сказал он. — Стой, стой, пожалуйста. Я тебя не трогал. Я тебя пальцем не трогал, я к тебе не заходил, я в сектор не спускался...

Мирон стоял.

— Я не знал, что ты... — Охранник задохнулся. — Я не знал....

— Ты её трогал, — сказал Мирон.

Охранник замолчал.

— Ты её лапал, — сказал Мирон. — Ты срывал с неё рубашку. Ты её валил на койку. Ты ей говорил, что, когда она родит, ты с ней поиграешь. Ты ей это говорил?

Охранник заплакал.

Он сидел на коленях на асфальте и плакал, по лицу у него текло, он вытирал слёзы кулаком, как ребёнок.

— Прости, — сказал он. — Прости меня. Прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я не хотел. У меня мать больная, я сюда пришёл деньги заработать, мне сказали — сиди и не лезь, а я...

— Ты её ударил, — сказал Мирон.

— Я не хотел...

— Ты её ударил, когда она тебя укусила.

— Прости.

Мирон смотрел на него сверху.

Волк в нём поднялся и заворочался, ему было тесно, он тянул, Мирон чувствовал его желание так ясно, как будто оно было своё: свалить, вцепиться, рвать.

Он не двинулся.

— Встань, — сказал он.

Охранник не встал.

— Встань, — сказал Мирон. — Или тебя поднимут.

Митяй уже стоял рядом, Иван стоял с другой стороны.

Охранник поднялся.

Он стоял, трясясь, смотрел на Мирона.

— Мы поедем, — сказал Мирон. — Ты сядешь в машину, и ты не будешь кричать, не будешь дёргаться. Если ты задёргаешься, я тебя в машине и оставлю.

В машине он не кричал. Он сидел между Митяем и Иваном, вжавшись в сиденье, и всю дорогу молчал.

В лес они приехали к полуночи. Охранника вытащили и поставили на ноги. Он не мог стоять: у него всё ещё тряслись руки.

— Отойдите, — сказал Мирон.

Митяй и Иван отошли к машине.

Мирон присел перед ним на корточки.

— Смотри на меня, — сказал он.

Охранник посмотрел.

— Ты знаешь, что такое быть в клетке? — спросил Мирон. — Не сидеть. Быть.

Он взял его за голову обеими руками, и его голос стал другим. Он дал ему комнату без окон, красный глазок в двери, койку, холод, день, ночь...

Потом он дал ему её глазами: как заходит человек, как запирает дверь, как садится рядом на койку, как кладёт руку на колено, как говорит: «Ну что, не скучала?»

Охранник закричал.

Он упал на бок и стал биться, и его руки заскребли по земле, и он сгребал мох и хвою, как будто пытался отползти, его ноги дёргались, он всё кричал, и крик у него был не человеческий.

Мирон не отпустил.

Он держал его и заставлял проходить это снова и снова, с каждым разом всё медленнее, всё подробнее, чтобы тот успевал почувствовать каждую секунду.

— Вот так, — сказал он. — Ещё раз.

Охранник выл.

Он уже не просил, не извинялся, он только выл и дёргался, Мирон чувствовал, как под его руками трещит человеческая голова.

— Вожак, — сказал Митяй за спиной. — Хватит.

Мирон не ответил.

— Вожак. Хватит. Он сдохнет.

Мирон отпустил.

Он разжал руки, и охранник упал лицом в мох и остался лежать, его трясло, он скулил, длинно, тонко, как скулит собака, которую долго били.

Мирон встал.

Он стоял над ним и смотрел, волк в нём был недоволен, потому что волк хотел другого.

Охранник лежал и скулил.

— Слушай меня, — сказал Мирон. — Ты будешь помнить это каждую ночь. Каждую. Когда будешь засыпать, оно придёт. Это останется с тобой до конца.

Охранник не отвечал.

— Дай ему воды, — сказал Мирон и пошёл к машине.

Он сел за руль и положил руки на баранку, руки у него тряслись.

Митяй сел рядом.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — сказал Мирон.

Он завёл машину и включил фары, в свете фар было видно, как Иван поит охранника из бутылки, как тот пьёт, захлёбываясь, и как у него трясутся руки.

— В город отвезём, — сказал Митяй. — До остановки.

— Нет, — сказал Мирон. — Оставим здесь.

Митяй посмотрел на него.

— Здесь до города десять километров, — сказал Мирон. — Он дойдёт. Пешком дойдёт.

Обратно ехали молча.

Небо над лесом уже серело, по обочинам шёл туман, в тумане стояли мокрые ели. Митяй спал, привалившись к стеклу, Иван молчал на заднем сиденье, и только дворники скрипели.

В стаю въехали, когда уже рассвело.

Мирон остановил машину у своего дома и посидел немного, не выходя.

— Иди, — сказал Митяй, не открывая глаз. — Я машину поставлю.

Мирон вышел. Он поднялся на крыльцо, открыл дверь и вошёл.

В доме пахло молоком и теплом. Лиза вышла ему навстречу из гостиной, на руках у неё был Глеб.

Она улыбалась, лицо у неё было уже совсем не то, что раньше, а живое, с румянцем.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Вернулся.

Она подошла, он обнял её вместе с сыном, и Глеб, прижатый между ними, заворочался и недовольно крякнул.

Лиза засмеялась.

— Он весь в отца, — сказала она. — Такой же недовольный, когда его тискают.

Мирон улыбнулся, посмотрел на сына. Глеб лежал у неё на руках с открытыми глазами и смотрел на Мирона, дёргал ручками, сжимал и разжимал кулаки.

Мирон взял его на руки и прижал к груди, Глеб тут же крепко вцепился в его палец.

— Ох, — сказал Мирон.

— Что?

— Он сильный.

Лиза погладила сына по спине.

— Ну что, ты его нашёл?

— Нашёл.

— И?

— Он больше не будет никого обижать — сказал Мирон.

Лиза смотрела на него.

— Что ты с ним сделал?

— То, что обещал. — Мирон не отводил глаз от сына. — Он будет помнить.

Она помолчала.

— Ты поэтому такой?

— Какой?

— Такой, будто ты не вернулся. — Она взяла его за лицо и повернула к себе. — Мирон.

Он посмотрел на неё.

— Я в него влез, — сказал он. — Я его заставил пережить всё, что ты пережила. И я не мог остановиться. Митяй меня оттащил. Я знаю, что я чудовище.

Лиза обняла его и прижалась щекой к его груди.

— Нет, ты не знаешь. — Она подняла голову. — Ты сейчас стоишь и думаешь, что ты чудовище. А я тебе скажу, что я думаю.

Мирон молчал.

— Я самая счастливая женщина на свете, — сказала Лиза.

Он посмотрел на неё.

— Ты меня нашёл. Ты вынес меня оттуда. Ты мне подарил сына, и у него твои глаза и твой характер. Я полгода лежала в комнате без окон и думала, найдешь ли ты меня. А теперь у меня есть дом, в котором тепло, мужчина, который за меня мстит, и сын, мой маленький волк.

Она положила ладонь ему на грудь.

— Я самая счастливая, — сказала она. — Слышишь? Я это говорю не для того, чтобы тебя утешить. Я это говорю, потому что это правда.

Мирон накрыл её руку своей.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— Не знаю. — Он усмехнулся. — За то, что ты есть.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Самого страшного волка в этом лесу.

Глава 31

Митяй отогнал машину и пошёл домой. Уже совсем рассвело. Над крышами висел дым, у колодца кто-то гремел ведром, в стае начинался обычный день. Митяй шёл и чувствовал под рёбрами тяжесть, в боку тянуло, больше всего ему хотелось к Инге.

У калитки он остановился. В доме было темно.

Митяй постоял. Она ушла, подумал он. Он так и знал. Он знал это ещё там, в лесу, когда Иван поил охранника из бутылки, а он смотрел на свои руки. Она всю ночь просидела одна, она сказала ему: «Если ты не вернёшься, я приду и скажу стае всё». А он не вернулся ни через полчаса, ни через час, ни к утру. Она, наверное, решила, что его уже нет.

Или, что хуже, она решила, что он её бросил. Митяй открыл дверь и вошёл.

Он сделал шаг, и в этот момент что-то метнулось к нему из темноты.

— Митяй!

Она ударила в него всем телом, обхватила за шею, он пошатнулся и ухватил её, чтобы не упасть.

— Митяй, — говорила она. — Митяй, Митяй, ты живой.

Она плакала. Она целовала его в щёку, в другую, в лоб, в нос, и опять в щёку, наконец нашла губы, и поцеловала так, что он задохнулся, он почувствовал на лице её слёзы.

— Инга...

— Я думала, тебя убили, — сказала она, отрываясь. — Я всю ночь просидела. Я не спала. Я смотрела в окно и слушала. Я хотела идти, я три раза вставала, чтобы идти, и не пошла, потому что если бы я вышла и мне навстречу...

Она всхлипнула.

— Я боялась выходить, — сказала она. — Я боялась, что выйду и увижу, как тебя несут.

— Я живой, — сказал Митяй.

— Я вижу. — Она держала его за лицо обеими руками и смотрела. — Тебя не тронули? Он тебя не тронул?

— Не тронул. Он меня простил.

Она закрыла глаза и выдохнула, её затрясло, он обнял её и прижал к себе.

— Он меня простил, — сказал Митяй тихо. — С должности не снял. Сказал, что я ему нужен.

— Господи, — сказала она ему в губы.

Потом Инга отстранилась и вытерла лицо ладонью, всхлипнула ещё раз, и улыбнулась.

— Ты весь в грязи, — сказала она. — И от тебя пахнет.

— Я был в лесу.

— В лесу?

— Долго рассказывать. — Он прислонился к стене.

Митяй посмотрел на неё и вдруг понял, что у неё лицо серое и под глазами круги.

— А ты? — спросил он.

— Что я?

— Ты сама как?

Она открыла рот, чтобы ответить, и тут же закрыла, и глаза у неё опять наполнились слезами.

— Нормально, — сказала она. — Теперь нормально.

На кухне Инга зажгла лампу, поставила чайник и загремела чашками.

— Садись, — сказала она. — Ты еле стоишь.

Митяй сел на стул и положил руки на стол. Голова у него была тяжёлая, и в боку ныло.

Инга налила чай и поставила перед ним. Отошла к окну.

— Митяй, — сказала она.

— Что?

— У нас будет ребёнок.

Он поставил чашку.

— Что?

— У нас будет ребёнок, — сказала Инга и обернулась. — Я сегодня поняла. Меня тошнило, я сначала думала, что это от нервов, потом посчитала. У меня задержка две недели. И грудь болит. И тошнит третий день. Волчица чувствует.

Митяй смотрел на неё.

— Ты уверена?

— Да — Она прижала руку к животу.

Он встал. Обошёл стол. Опустился перед ней на колени.

Он положил ладони ей на бёдра, притянул к себе и уткнулся лицом в живот, прижался носом и замер.

От неё пахло мылом и тёплой кожей, и под кожей, в животе, было что-то ещё: тонкое, слабое, но своё, живое.

Он вдохнул этот запах. И волк в нём заскулил.

Не завыл, не зарычал, а заскулил, тонко и жалобно, от счастья, и полез вверх, Митяй почувствовал, как он трётся о его рёбра, как у него самого сжимает горло.

— Митяй? — сказала Инга сверху. — Ты чего?

Он не поднимал головы. — Я тебя люблю.

Он услышал, как она выдохнула.

Она запустила пальцы ему в волосы и погладила по голове.

— Ты не сердишься?

— За что? — Он поднял глаза. — За что мне на тебя сердиться?

— Я не знаю. — Она засмеялась и всхлипнула. — Может, ты не хотел.

— Я хотел, — сказал Митяй. — Я давно хотел ребёнка. Я хотел семью.

Он поднялся и взял её за лицо, поцеловал, почувствовал, что она плачет.

— У нас будет волчонок, — сказал он.

Митяй опять опустился на колени и прижался к её животу, положил ладони ей на живот.

— Здравствуй, — сказал он.

Инга засмеялась.

— Он тебя не слышит.

— Слышит. — Митяй наклонился ближе. — Он меня слышит. Он там маленький, но он слышит.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Значит, так, — сказал он. — Я твой отец. Меня зовут Митяй. Я тебя ещё не видел, но я тебя уже люблю, так что ты там не удивляйся, когда я буду тебя тискать.

— Господи, — засмеялась Инга.

— Не перебивай. — Он погладил её живот. — Мать у нас строгая, но ты не бойся. Она только с виду. Она мне вон сколько всего сделала, а я её всё равно люблю.

— Митяй!

— Что? Это правда.

Он уткнулся лбом ей в живот и заговорил тише.

— Я тебе всё покажу. У нас тут лес, река, на реке омут, в омуте вода холодная, а летом хорошо. Я тебя научу оборачиваться, когда придёт время. Научу следы читать. Научу зайца гонять, только ты не смейся, это только кажется просто.

Он помолчал.

— И я тебя научу не бояться. Это самое главное. Я сам долго боялся, из-за этого чуть всё не испортил. — Он поднял глаза на Ингу. — Ты не бойся. Пока я жив, тебе никто ничего не сделает.

Инга погладила его по волосам.

— Ты сейчас с ним разговариваешь, как с большим.

— А он и будет большой. — Митяй опять наклонился. — Слышишь? Ты будешь большой и сильный. Только ты маму не пинай ночью, ей и так тяжело. Договорились?

Он прислушался.

— Он пинается?

— Ещё нет. — Инга улыбнулась. — Рано.

— Ну, всё равно договорились.

Волк в нём лежал и скулил, Митяй чувствовал, как он тянется вперёд, к этому тёплому месту под его ладонями, как он хочет туда, к нему, лечь рядом и никуда не уходить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Митяй поднялся и взял её на руки.

Инга охнула и обхватила его за шею, он понёс её из кухни в комнату.

Он толкнул дверь плечом, вошёл и опустил её на кровать. Инга посмотрела на него снизу. Он снял рубаху, она смотрела как утренний свет ложится ему на плечи и на грудь, как на боку у него розовеет свежий шрам.

Он лёг рядом и стал целовать её. Сначала в губы, потом в шею, потом отогнул ворот её рубахи и поцеловал в плечо. Она выгнулась и запустила руки ему в волосы.

Он спустился ниже. Он целовал её грудь, она почувствовала, как от этого тянет внизу, и как соски твердеют под тканью. Митяй задрал рубаху и поцеловал её в живот. Он целовал её живот медленно, долго, обводя языком вокруг пупка, она лежала и смотрела на него, в горле у неё стоял ком, потому что он целует не только её.

— Митяй.

— Мм?

— Иди сюда.

— Нет. — Он поднял голову. — Я ещё не всё.

Он потянул с неё рубаху, и она приподнялась и помогла ему, рубаха полетела на пол.

Он развёл ей ноги. Она хотела сказать что-то, но он уже опустился и поцеловал её в бедро, изнутри, она закусила губу. Он целовал её долго, переходя от одного бедра к другому, с каждым поцелуем приближался, она уже сама подавалась ему навстречу и слышала, как её собственное дыхание становится частым.

А потом он поцеловал её там. Инга вскрикнула и выгнулась, вцепилась в его плечи.

Он не спешил. Он целовал её там нежно, и от этих поцелуев у неё внутри всё сжималось, она чувствовала, как он подхватывает языком. Он провёл длинно, снизу вверх, и она застонала и подалась ему навстречу бёдрами.

— Митяй... — сказала она хрипло. — Митяй, пожалуйста.

Он поднял на неё глаза.

— Что?

— Не останавливайся.

Он не остановился.

Он нашёл то место, от которого у неё пошли мурашки по всему телу, и стал ласкать его языком. Он сжал зубами, потом опять прошел языком.

Она закричала. Её выгнуло так, что она почти села, она держала его за голову обеими руками, её трясло.

Утром она проснулась оттого, что он смотрел на неё.

Инга открыла глаза и увидела его лицо близко-близко, в комнате было светло, она не сразу поняла, где она и какой сегодня день.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего. — Митяй лежал на боку и подпирал голову рукой. — Смотрю.

— На что?

— На тебя.

Она застонала и натянула одеяло на голову.

— Не смотри. Я страшная.

Он стянул с неё одеяло.

— Ты красивая.

— Врёшь.

— Ты красивая, — сказал он. — Я тебе это буду говорить каждый день, пока ты не привыкнешь.

Она лежала и смотрела на него. Простыня под ней была смятая и тёплая, одеяло сползло до пояса, в утреннем свете было видно его руку под головой, складку от подушки на щеке, тёмные волоски на предплечье. От подушки пахло им. За окном у колодца уже гремели ведром, а в доме было тихо, она слышала, как он дышит.

— Инга, — сказал Митяй.

— Мм?

— Переезжай ко мне.

Она повернула голову.

— Я и так у тебя.

— Нет. — Он сел. — Я не про это. Я в том смысле, чтобы совсем. Вещи перевези. Чтобы ты тут жила, а не приезжала.

— У меня дом в городе.

— Знаю. Продай.

— Митяй.

— Или сдай. — Он смотрел на неё серьёзно. — Мне всё равно. Только чтобы ты была здесь.

Она села, придерживая одеяло у груди.

— У меня салон. У меня клиентки, у меня договор на помещение.

— Салон можешь оставить, — сказал он. — Я не говорю, что ты должна тут сидеть и на меня смотреть. Езди, если надо. Но жить ты будешь здесь.

Инга смотрела на него.

— Ты это сейчас как говоришь? — спросила она. — Как бета, который распределяет, кто где живёт?

— Нет. — Он помолчал. — Я это говорю как дурак, который первый раз в жизни хочет, чтобы женщина жила в его доме. И ещё я тебе скажу, что я тебя забираю себе. Совсем.

— Забираешь?

— Забираю. — Он взял её за руку. — Ты теперь моя жена. Поняла? На тебе моя метка. На мне твоя. Всё.

Инга открыла рот и закрыла.

— Я... —

Она не успела ничего сказать, как Митяй поцеловал её.

Инга попыталась что-то сказать ему в губы, но он не дал: он притянул её к себе, положил ладонь ей на затылок и держал, поцелуй получился длинный, она сдалась и обмякла.

— Митяй, — сказала она, когда он её отпустил. — Я не договорила.

— Не надо.

— Тебе надо знать, что я хочу сказать.

— Мне не надо. — Он поцеловал её в уголок рта.

Она засмеялась и толкнула его в плечо, он опять её поцеловал, она обняла его за шею и ответила, поцелуй стал другим: страстный, долгий, он повалил её обратно на подушку, и она почувствовала, как он прижался к ней, как он возбудился.

— У нас вообще-то дела, — засмеялась она.

— Какие?

— Вещи, — сказала Инга. — Ты сам сказал. Салон, договор. Мне надо в город.

— Потом.

— Митяй!

— Потом, — сказал он ей в шею.

Она вздохнула и запустила руки ему в волосы.

— Ладно, — согласилась она. — Потом.

Глава 32

Вечером Мирон сидели в гостиной, огонь в камине горел ровно, и за стеклянной стеной уже стемнело.

Глеб спал наверху, в доме было слышно, как потрескивают дрова.

— Лиза, — сказал Мирон. — Нам надо поговорить.

Она подняла голову от книги.

— Так серьёзно?

— Серьёзно. — Он сел напротив. — Ты моя истинная. И стая это видела.

— Но по нашим правилам этого мало. — Он наклонился, опираясь локтями на колени. — Ты человек. Ты не оборотень, ты не чувствуешь того, что чувствую я. Стая смотрит на тебя и видит женщину, которую вожак привёл из города. Они приняли тебя, потому что я так сказал. Но принять и признать — это разные вещи.

Лиза закрыла книгу.

— Я думала, всё уже решено.

— Решено для меня. Не для стаи. — Он помолчал. — Я альфа. Я вожак. У меня есть пара, и у меня есть сын, по нашим правилам, пока пара не прошла обряд, она не считается парой. Ни перед стаей, ни перед предками.

— Обряд? — спросила Лиза.

— Обряд истинности. — Мирон выпрямился. — Он бывает раз в год. На полнолуние. Через две недели. В полнолуние вся стая поднимается к скале, к верхнему камню. Старик читает над парой, вожак оборачивается первым, при всех. А потом истинная должна пройти к нему через круг.

— Через круг? — переспросила Лиза.

— Волки станут в два ряда. Всё взрослые. И ты идёшь между ними, одна, до самого конца. К волку.

— А они?

— Они ложатся, — сказал Мирон. — Если они тебя признают, они ложатся, и ты идёшь по живому коридору. Если кто-то останется стоять — значит, он тебя не признаёт. И тогда он скажет это вслух.

Лиза молчала.

— И что тогда?

— Тогда я его убью, — сказал Мирон спокойно. — И обряд пойдёт дальше. Но такого не будет.

Она посмотрела на него.

— Ты говоришь об этом так, будто это просто.

— Это не просто. — Он смотрел ей в глаза.

Он рассказал дальше: после круга они уходят вдвоём в лес, до рассвета их никто не видит. Ни стая, ни старик. Только он и она. А когда возвращаются, старик читает над ними второй раз, и стая признаёт их парой. И тогда их сын перестаёт быть просто её сыном.

— Он станет сыном вожака, — сказал Мирон. — Наследником. У него будет имя в стае, и его будет защищать каждый, до последнего вздоха

— А если мы не пройдём?

— Не пройдём? — Он усмехнулся. — Дело не в том, пройдём или нет. Дело в том, что без обряда стая не признает тебя до конца. И любой, кто захочет оспорить моё место, скажет: он привёл в стаю человека, он живёт с ней без обряда, значит, он не вожак.

Лиза вздрогнула.

— То есть от меня зависит, останешься ли ты вожаком.

— Не от тебя. От нас. — Мирон взял её за руку.

Она молчала.

— Я боюсь, — сказала она.

— Знаю.

— Не круга. Волков я не боюсь, я их видела. — Она подняла глаза. — Я боюсь, что я не пройду. Что я человек, и во мне нет ничего такого, и они это почувствуют.

Мирон сжал её руку.

— Ты прошла через весь этот объект, — сказал он. — Ты меня вывела оттуда, когда вокруг были люди с оружием. Ты выносила моего сына в комнате без окон. Ты встала перед охранником и сказала ему в лицо, кто он. — Он помолчал. — Ты пройдёшь.

— Ты правда так думаешь?

— Я это знаю. — Он поднял её руку и поцеловал её в ладонь. — Через две недели. В полнолуние.

Две недели прошли быстро.

Лиза не заметила, как они кончились. Дни шли одинаково: Глеб, кормления, прогулки, разговоры с женщинами, вечера с Мироном у камина. Она выучила имена всех в стае, научилась не вздрагивать, когда кто-то оборачивался рядом с ней в волка.

А потом наступило утро, в которое Мирон сказал:

— Сегодня.

Она весь день ничего не могла делать. К вечеру в доме появились женщины. Они принесли ей одежду: длинную рубаху из мягкой й ткани, без узоров, с широкими рукавами, и широкий пояс, ничего больше. Они помогли ей одеться и заплели волосы в одну косу, когда Лиза посмотрела в зеркало, она не узнала себя.

— Красиво, — сказала Инга от двери.

Она пришла раньше, и стояла, держась за поясницу.

— Я боюсь, — сказала Лиза.

Инга вошла и закрыла за собой дверь.

— Ну-ка, — сказала она. — Сядь.

— Я не могу сидеть.

— Тогда стой. — Инга подошла и взяла её за руки. — Смотри на меня.

Лиза посмотрела.

— Я боюсь, — сказала она.

— Ещё бы. — Инга усмехнулась. — Я бы на твоём месте вообще не пошла.

— Спасибо.

— Но ты пойдёшь. — Она сжала её пальцы. — Слушай меня. Я в этой стае недавно. Я тут всех раздражаю, я крашусь, я хожу на каблуках, и половина баб меня терпеть не может. А меня приняли.

— Тебя приняли, потому что...

— Потому что я волчица, — сказала Инга. — Да. Но дело не в этом. Дело в том, что они чуют, кто ты. Они не смотрят на то, человек ты или нет, у тебя шерсть или кожа. Они чуют, зачем ты пришла.

— И зачем я пришла?

— Затем, что ты его любишь. — Инга посмотрела ей в глаза. — Они это знают. Они видели, как он тебя нёс на руках через всю улицу. Они видели твоего сына. Ты думаешь, кто-то из них встанет и скажет, что ты не его истинная?

Лиза молчала.

— Волки не злые, — сказала Инга. — Они простые. Если волк чует, что ты своя, он ляжет. Все лягут.

— А если кто-то не ляжет?

— Тогда я встану рядом с тобой и пойду до конца. — Инга улыбнулась. — Прямо в этом платье, с животом. И пусть кто-нибудь попробует.

Лиза засмеялась, и от этого смеха у неё сразу защипало в глазах.

— Ты сумасшедшая.

— Я знаю. — Инга поправила ей косу. — И ещё. Не смотри им в глаза, если боишься. Смотри на него. Иди и смотри на него, и всё.

— Мне сказали, что один может поднять голову.

— Может. — Инга пожала плечами. — Иван в прошлом году на обряде чихнул, весь круг рассмеялся. Обряды не идеальные.

Лиза опять засмеялась, и на этот раз из глаз у неё потекли слёзы.

— Вот, — сказала Инга и вытерла ей щёки ладонью. — Будешь в слезах — они подумают, что ты боишься.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я и боюсь.

— Бойся, но не показывай. — Инга взяла её за плечи. — Всё будет хорошо. Слышишь? Все волки тебя примут. Все до одного.

Глеба оставили в доме с двумя женщинами, он спал, когда Лиза вышла на крыльцо, у неё было чувство, что она оставила в доме сердце. На улице было темно и холодно. Вся стая шла наверх, к скале. Никто не разговаривал.

Мирон шёл впереди, Лиза шла рядом с ним, он держал её за руку. Наверху, у камня, было ровное место, там уже горел большой костёр. Стая встала вокруг, и Лиза увидела, как они расходятся, строятся в два ряда, как между этими рядами остаётся проход, шириной в два шага, он тянется через всю площадку, и в конце этого прохода стоит камень.

— Сюда, — сказал старик.

Он стоял у камня, в тёмной рубахе, с белой бородой, в руках у него был рог.

Мирон подвёл Лизу и поставил её перед камнем, сам встал рядом.

— Сегодня полнолуние, — сказал старик, и его голос разошёлся над площадкой. — Сегодня вожак приводит в стаю свою истинную. Кто скажет, что она не его?

Никто не сказал.

— Кто скажет, что она не наша?

Тишина.

Старик поднял рог и дунул, звук пошёл низкий, длинный, и от него у Лизы заложило уши.

— Обернись, вожак, — сказал старик.

Мирон посмотрел на Лизу.

— Не бойся, — сказал он тихо.

Потом он отошёл на шаг и стал оборачиваться.

Лиза видела это не первый раз, но так, чтобы вот здесь, при всей стае, при костре, при луне, которая висела над скалой — так она видела впервые. Он сбросил рубаху, его повело, по спине пошла волна, через секунду на земле стоял чёрный волк, огромный, он стоял и смотрел на неё.

Стая выдохнула.

— Иди, — сказал старик. — Иди одна.

Лиза посмотрела в конец прохода. Там, в двух рядах, стояли уже не люди а волки. Их было много, они стояли неподвижно, в их глазах отражался костёр. Она сделала первый шаг. Первый волк, серый, с проседью, опустил голову и лёг. За ним лёг второй. А потом они легли все: один за другим, волна за волной, от начала прохода до конца, Лиза пошла по живому коридору, между их мордами, они лежали и не двигались, она слышала их дыхание, и их шерсть блестела от огня.

Волк слева поднял голову. Лиза остановилась. Он посмотрел на неё, она не двинулась, и не отвела взгляд. Волк опустил голову и лёг. Лиза пошла дальше. Она дошла до конца прохода, до самого камня, там её ждал чёрный волк, она подошла к нему и остановилась, он поднял голову и посмотрел ей в лицо.

— Я пришла, — сказала она тихо.

Чёрный волк шагнул вперёд и ткнулся мордой ей в ладонь, Лиза почувствовала его дыхание, горячее и влажное, его шерсть под пальцами, жёсткую и тёплую.

Он стоял так долго. Потом отступил на шаг и стал оборачиваться, через секунду перед ней стоял Мирон, и он тяжело дышал, глаза у него были ещё звериные.

Он взял её за руку.

— Смотри на меня, — сказал он тихо. — Не отпускай.

Старик подошёл к камню.

Он поднял рог и дунул второй раз, звук пошёл ещё ниже, и стая поднялась с земли, и волки один за другим становились людьми.

— Стая видела, — сказал старик. — Волки легли. Он взял её за руку, и она не отняла. Кто скажет, что она не его?

Тишина.

— Кто скажет, что она не наша?

И тут по кругу пошло — не слово, а низкий, глухой звук, и Лиза поняла, что это стая. Стая приняла.

— Иди, — сказал старик Мирону. — До рассвета.

Мирон взял её за руку и повёл вниз по тропе.

Они шли в лес, костёр остался позади.

— До рассвета, — сказал Мирон. — Только мы.

Они остановился на поляне, сел на поваленное дерево, и потянул её к себе, она села рядом, он обнял её и прижал к себе.

— Ты прошла, — сказал он.

Она вдруг поняла, что у неё дрожат руки.

— Я думала, что упаду, — сказала она. — Когда тот волк поднял голову.

— Я видел.

— Ты видел?

— Я всё видел. — Он положил подбородок ей на макушку. — Я стоял и считал твои шаги.

Она сидела у него на коленях и чувствовала, как от него идёт жар.

Он поцеловал её в шею, Лиза запрокинула голову, его руки легли ей на бёдра.

— Мирон, — сказала она.

— Что?

— Я хочу тебя.

Она встала, взялась за подол рубахи и стянула её через голову, кожа под его взглядом покрылась мурашками.

Он потянулся к ней, она сама шагнула вперёд и толкнула его в грудь, и он сел обратно на дерево. Она развязала ему штаны. Он был уже твёрдый, она взяла его в руку, и провела, он выдохнул сквозь зубы.

— Иди сюда, — сказал он.

Она перекинула ногу и села сверху.

Лиза почувствовала, как он входит в неё, замерла, её выгнуло, и она упёрлась ладонями ему в грудь, он взял её за бёдра.

Она начала двигаться.

Сначала медленно. Она поднималась и опускалась, её колени скользили по его бёдрам. Он взял её за волосы и потянул, она наклонилась, он поцеловал её в губы, она подалась вперёд, и он вошёл глубже. Она ускорилась.

Теперь она двигалась уже не думая, её дыхание сбилось, в тихом лесу слышны были её стоны. Он подхватил её ритм и стал толкаться ей навстречу, и от каждого толчка её подбрасывало.

— Мирон...

— Давай, — сказал он. — Давай, моя.

Он опустил руку и нашёл её между ног, стал гладить там, в такт её движению, Лиза вскрикнула и вцепилась ему в плечи. Она выгнулась и застонала, Мирон придержал её за бёдра и толкнулся ещё несколько раз, потом замер, и она почувствовала, как он пульсирует внутри. Она упала ему на грудь. Они сидели так, тяжело дыша.

А потом пошли обратно.

Наверху их ждали.

Стая не разошлась. Костёр прогорел, но люди стояли вокруг, когда Лиза вышла на площадку, она увидела, что все они смотрят на неё, что старик стоит у камня, и рядом с ним — женщина с Глебом на руках.

— Сын вожака, — сказал старик.

Он поднял руки над ребёнком, его голос пошёл над площадкой.

— Пусть он растёт в стае, пусть его защищает каждый, кто стоит в этом кругу. Пусть он знает свой лес, свою реку и свою землю. Пусть у него будет сила отца и сердце матери.

Лиза стояла и смотрела на своего сына.

— С этого утра, — сказал старик, — эта женщина — волчица стаи. И никто, кроме вожака, не скажет ей, что делать. И кто поднимет на неё руку — поднимет её на вожака.

Он повернулся и посмотрел на Лизу.

— Скажи своё слово.

Лиза посмотрела на круг.

— Я пришла сюда одна, — сказала она. — У меня не было никого, кроме него. Теперь у меня есть вы. И я вас не подведу.

Стая ответила разом, коротко и громко, и этот звук пошёл над скалой, от него в лесу сорвались птицы.

Глава 33

Жизнь в стае оказалась не такой, как Лиза думала.

Она думала, что будет как в кино: все суровые, все молчат, все смотрят на неё и ждут, когда она оступится. А оказалось, что у стаи дел больше, чем в любом городе. И очень быстро выяснилось, что она тут нужна.

Инга пришла в гости, принесла пирог и села, держась за поясницу, потому что живот у неё рос быстро.

— В стае говорят, что вожак не зря тебя привёл. — Инга засмеялась. — Это высшая похвала в этой стае, между прочим.

Они пили чай, и Инга рассказывала про город, про салон, про клиенток, Лиза смеялась до слёз, и в какой-то момент поймала себя на том, что говорит с ней как с подругой.

— Слушай, — сказала Инга. — Ты только не обижайся. Но я когда приехала, я тебя ненавидела.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Ты стояла и смотрела на меня, как на таракана. — Лиза налила ей ещё чаю. — Я тогда думала, что ты меня убить хочешь.

— Хотела, — сказала Инга. — Потом перестала.

— Почему?

Инга помолчала.

— Потому что ты его правда любишь, — сказала она. — А я тогда не любила. Я хотела. Но я не умела.

Она посмотрела на свой живот и положила на него руку.

— А теперь учусь, — сказала она.

Мирон собрал своих через три недели после обряда. К вечеру к нему пришли Митяй, Иван с рубцом, Тихон, Молчун и ещё двое. Пришёл и старик.

Лиза сидела наверху с Глебом, и до неё доносились голоса, но слов было не разобрать.

Потом Мирон позвал её.

— Иди сюда. Ты нам нужна.

Она спустилась с сыном на руках и села у стола, Митяй подвинулся.

— Лиза, — сказал Мирон. — Расскажи, что ты знаешь про объект. Про то, как они возили зверей.

Она подумала.

— Я видела, как их выводят, — сказала она. — Два раза. Их не выводили, их выносили. На носилках, в брезенте. И был фургон, белый, с надписью «ветеринарная помощь», и в нём внутри всё было железное.

— Куда?

— Этого я не знаю. Но они говорили, что если что-то случится, всё уйдёт на площадку.

— На площадку, — повторил Иван.

— Второй объект, — сказал Мирон. — Он есть. И он не один.

Он развернул на столе лист, и Лиза увидела схему, нарисованную от руки: квадрат, коридоры, клетки.

— Мы разнесли один корпус, — сказал он. — Но клетки были пустые. И клетка старого зверя была пуста, и девушки не было.

— Значит, вывезли, — сказал Митяй.

— Вывезли. — Мирон обвёл пальцем пустое место на схеме. — И вывезли не в панике. Они снимали клетки болгаркой, аккуратно. Это готовилось заранее.

Он положил ладонь на схему.

— У нас есть три пути. Первый — бумаги. Второй — машины. Третий — люди.

— Бумаги, — сказал Иван. — Аренда. Земля. Кто-то же им это сдал. Можно найти хозяина и спросить, кому он сдаёт.

— Он не скажет, — сказал Митяй.

— Скажет, если спросить правильно.

— Правильно — это как? — Митяй посмотрел на него. — Мы не можем ходить по городу и пугать людей. Один такой испуг — и нас начнут искать.

— А нас уже ищут, — сказал Иван. — Мы разнесли им объект.

— Тем более.

Старик, который сидел в углу и молчал, постучал пальцем по столу.

— Люди не любят, когда их ищут, — сказал он. — Чем тише пойдёшь, тем дальше уйдёшь. Шумно — только когда уже взял.

— Верно, — сказал Мирон.

— Машины, — сказала Лиза.

Все посмотрели на неё.

— Белый фургон, — сказала она. — С надписью «ветеринарная помощь». Это не машина объекта, я её видела два раза, и оба раза она стояла у ворот. Значит, приезжая. У неё должен быть номер.

— Номера, — сказал Молчун, и это было одно из немногих слов, которые он говорил.

— Номера есть в камерах, — сказал Митяй. — На трассе камеры. Но нам их никто не даст.

— Даст, — сказал Мирон. — Если попросить.

Он обвёл пальцем второй круг на схеме.

— Ксюша, — сказал он. — Она работала внутри. Она знает, кто отдавал приказы, и она слышала про площадку раньше нас. Её надо найти.

— Она боится, — сказала Лиза.

— Я не буду её пугать, — сказал Мирон. — Я с ней просто поговорю.

— А если она уже уехала?

— Тогда найдём кого-то ещё.

— Вожак, — сказал Митяй.

Мирон поднял голову.

— Я скажу то, что никто из вас говорить не хочет. — Митяй положил руки на стол. — Мы не справимся.

Стало тихо.

— Нас мало — сказал Митяй. — И они не оставят это просто так. Мы разнесли им корпус. Они уже знают, что мы есть. Они затаились.

— И что ты предлагаешь? — спросил Иван.

— Соседняя стая, — сказал Митяй. — За рекой, у Каменного брода.

По кругу пошёл ропот.

— Их больше, — сказал Митяй. — И у них в городе свои люди. И ещё есть северные.

— Пётр не пойдёт, — сказал Иван.

— Пойдёт.

— Пётр нас не любит. Он на нас зуб держит с того года, из-за охоты.

— Он зуб держит за охоту, а людей он ненавидит больше. — Митяй посмотрел на Мирона. — Они тоже в клетках сидели. Их тоже ловили. Просто они об этом не говорят.

Старик покачал головой.

— А если он попросит стаю? — спросил Иван. — Если он скажет: я приду, но вожаком буду я?

— Тогда мы откажемся, — сказал Мирон.

Он встал и обошёл стол.

— Я не хочу звать чужих в свою стаю, — сказал он. — И я не хочу, чтобы Пётр потом говорил, что Мирон без него ничего не смог.

— Вожак...

— Но Митяй прав. — Мирон остановился. — Я видел этот объект. Я видел, сколько там людей. Мы взяли один корпус, потому что застали их врасплох. Второй раз они нас встретят с автоматами.

Он обвёл всех взглядом.

— Но сначала в город. Мы идём туда, чтобы узнать. Может, и воевать не придётся. Может, у нас есть другой путь. — Он повернулся к Митяю. — А ты поедешь к Петру. Завтра же.

— Я поеду, — сказал Митяй.

— Не проси. Скажи мы знаем, где площадка. И скажи, что если они не придут, люди придут к ним.

Митяй кивнул.

— Скажу.

К Петру он поехал на следующее утро, вдвоём с Тихоном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дорога заняла два часа. Сначала по тракту, потом через лес, потом свернули на асфальт, и Митяй сбавил скорость.

Асфальт был новый.

Он шёл через лес, ровный, чистый, с разметкой по краям, вдоль него стояли фонари, через километр начинался забор. Забор был высокий, каменный, с коваными воротами и шлагбаумом, и перед шлагбаумом стояла будка.

Из будки вышли двое.

Они были в чёрных куртках и чисто выбриты, и у одного на груди висела рация.

— Кто? — спросил тот, что с рацией.

— Митяй. Бета стаи Мирона. К вашему вожаку.

Охранник посмотрел на него, потом на Тихона, потом на машину.

— Ждите.

Он отошёл в сторону и сказал что-то в рацию.

Шлагбаум поднялся.

— Прямо, до конца. Вам скажут, где встать.

Митяй поехал.

Территория была огромная.

Он ехал и смотрел по сторонам. Асфальт, фонари, дорожки, выложенные плиткой, газоны, подстриженные кусты. Дома стояли в ряд, большие, из тёмного бруса и камня, с широкими окнами и высокими крышами, и у каждого был свой двор, и у каждого двора — машина.

Один чёрный внедорожник, другой, третий, длинный седан, у дома, где стояли детские санки, — маленький квадроцикл. У самого дальнего дома — катер на прицепе.

Тихон присвистнул.

— Они что, деньги печатают?

— Тише.

Они проехали мимо пруда с мостиком, мимо теплиц, мимо детской площадки, где играли трое ребят, и мимо длинного навеса, под которым стояли снегоходы.

Пахло не лесом, как у них в стае, а дымом и новым асфальтом.

— Встаньте тут, — сказал ему парень у последнего дома.

Митяй заглушил двигатель.

Его провели через двор, на крыльце дома их встретил мужчина в черном костюме.

Он был выше Митяя на полголовы. И не просто выше: он был широкий, тяжёлый, с той породой плеч, которая не в зале набирается, а достаётся от отца и деда. Пиджак сидел на нём так, что натягивал мышцы. Лицо у него было красивое. Не той красотой, что у Мирона, от которой у баб подкашиваются ноги и хочется уйти на край света; другая, спокойная и уверенная. Широкие скулы, тяжёлая челюсть, тёмные брови с проседью, короткая стрижка, седые виски. И глаза серые, спокойные, которые смотрели на Митяя так, будто он давно его знал и давно всё про него понял.

Он был чисто выбрит. На левом запястье у него были часы — большие, стальные, с толстым браслетом. Он стоял на крыльце, и не напрягался, не играл силой. Сила из него шла просто так. Митяй почувствовал, как у него внутри поднялся волк, как он ощетинился, и как ему захотелось стать выше, чем он есть. Митяй сразу понял: это не бета, это вожак.

— Митяй, — сказал он. — Ты, значит.

— Пётр.

— А я думал, Мирон приедет, — сказал Пётр и улыбнулся. — Ну, проходи. Раз приехал.

— Рассказывай. — сказал Пётр и сел в кресло.

Они сидели в доме, в большой комнате с камином.

Митяй рассказал всё. Он рассказал, как бета продал Мирона, как люди надели на него обруч, как держали в клетке три месяца и брали кровь. Как они пытались сделать сыворотку, чтобы из оборотней делать ручных зверей. Как привели Лизу, чтобы от альфы родился ребёнок, и как из этого ребёнка они хотели вырастить своё оружие.

Пётр слушал и не перебивал.

— Сколько их было? — спросил он, когда Митяй дошёл до штурма.

— В корпусе — двадцать, может, двадцать пять. Охрана в чёрной форме, дубинки.

— И вы взяли корпус?

— Взяли.

— Сколько у вас было?

— Семь, — сказал Митяй. — И одна женщина, которая сняла с него обруч.

Пётр присвистнул и покачал головой.

— Семь.

— Нам повезло. Мы зашли, когда их было мало.

— Везение тоже надо иметь, — сказал Пётр.

Он встал, подошёл к окну постоял там, глядя на свой асфальт и на фонари.

— И клетки были пустые?

— Пустые, — сказал Митяй. — Старый зверь, тот, что у них жил, — его тоже не было. И девушки не было. Мы потом спустились, я сам смотрел: клетки срезаны болгаркой, аккуратно, полосы от колёс, тележки. Они вывозили не в панике. Они вывозили по плану.

— Куда?

— Есть площадка. Они о ней говорили. Второй объект.

Пётр обернулся.

— Сколько людей вы видели?

— Всего? — Митяй подумал. — На объекте — человек двадцать. Может, больше. Но там были не только охранники. Там были врачи, лаборанты, какие-то люди в белых халатах, и один, в костюме, который всем командовал.

— Имя?

— Сергей Ильич.

Пётр вернулся и сел.

— Сколько у вас людей?

— Тридцать взрослых.

— Мало.

— Мало, — согласился Митяй. — Поэтому я и приехал.

Пётр долго молчал.

Он взял со стола чашку, посмотрел в неё и поставил обратно.

— У нас тоже пропали волки, — сказал он.

Митяй поднял голову.

— Сколько?

— Четверо. — Пётр смотрел на него. — За последние полгода. Двое ушли в город по делам и не вернулись. Один пропал на трассе, ночью, на своей машине — машину нашли, его нет. А четвёртый... — Он помолчал. — Четвёртый вернулся. Через две недели. Сам пришёл, пешком, ночью. Постучал в ворота.

— И что?

— Он ничего не помнил, — сказал Пётр. — Он не помнил, где был. У него на руке был обруч, вот тут, — он показал на своё предплечье, — И он не мог оборачиваться.

Митяй медленно поставил чашку.

— Где он сейчас?

— У нас, — сказал Пётр. — Живой. Только он не волк больше. Он ходит, говорит, работает, но зверя в нём нет.

— Пётр, нам нужна помощь. — Он говорил прямо, глядя ему в глаза. — Нужны волки. Нам нужно, чтобы ты пошёл с нами.

Пётр молчал.

— Мы не справимся одни. — сказал Митяй. — Они уже знают, что мы есть. Если мы пойдём сами и не вернёмся, они придут в наши села. И в твоё тоже.

— И?

— И тогда у тебя будет не четверо пропавших, а двадцать.

Пётр усмехнулся.

— Ты умеешь говорить, — сказал он. — Мирон знает, кого посылать.

— Я не говорю. Я спрашиваю.

Пётр встал и подошёл к камину.

— Что вы можете дать? — спросил он, не оборачиваясь.

— Землю, — сказал Митяй. — Охоту. Зимовья. У нас есть заимка за рекой, ваша была раньше, мы её отбили у вас, она ваша. Забирай. И ещё — мы знаем то, чего вы не знаете. Мы видели объект изнутри. Мы знаем их лица и их порядки.

— Земля мне не нужна. — Пётр повернулся. — У меня своей хватает.

— Тогда скажи, что нужно.

Пётр смотрел на него долго.

— Мне нужно, чтобы твой вожак приехал сам, — сказал он. — И попросил меня лично. Не через бету, не письмом. Приехал, вошёл в этот дом и сказал: Пётр, помоги.

Митяй помолчал.

— Он приедет, — сказал он.

— Вот и хорошо. — Пётр вернулся к креслу. — Теперь второе. Когда мы возьмём эту площадку, всё, что там будет, мы делим пополам.

— Согласен.

— И третье. — Пётр помолчал. — Тот, что вернулся. Мы его зовём Гриша, он мне как сын. Он жив, но он теперь не волк. Мне не нужно ваше золото, мне нужно, чтобы он стал собой.

— Мы не знаем, как это делается.

— А вы узнайте, — сказал Пётр. — Вы были там. Кто-то же снял с твоего вожака обруч. Значит, есть способ. Мне нужно, чтобы вы нашли его.

Митяй кивнул.

— Скажу Мирону.

Пётр встал и протянул ему руку.

— Тогда так, — сказал он. — Я дам пятнадцать волков. Все с оружием, все ходят в город как к себе домой. И ещё дам три машины и связиста, у которого в машине есть то, чего у вас никогда не было.

Митяй встал и пожал Петру руку.

— Спасибо.

— Не благодари, — сказал Пётр. — Я это делаю не для тебя. Они взяли моих.

Глава 34

Митяй вернулся к вечеру.

Мирон ждал его на крыльце.

— Ну?

— Согласился. — Митяй поднялся по ступеням. — Пятнадцать волков, все с оружием. Три машины и связист.

Мирон смотрел на него.

— И что он за это хочет?

— Чтобы ты приехал сам и попросил его лично.

Мирон усмехнулся.

— Гордый.

— Ещё половину всего, что найдём на площадке. И... — Митяй помолчал. — У него есть волк, который вернулся от людей. Он не может оборачиваться. Пётр хочет, чтобы мы его вылечили.

— Как?

— Не знаю. Он говорит: кто-то же снял с тебя обруч.

Мирон долго молчал.

— Позови всех, — сказал он. — На утро.

Утром собрались в том же составе.

Митяй рассказал всё: про дома, про асфальт, про машины, про Гришу с обручем на руке.

— Он не может обернуться, — сказал он. — Совсем. Пётр говорит, что он как человек.

— И он хочет, чтобы мы его вылечили, — сказал Иван.

— Он прав в одном, — сказал Мирон. — С меня сняли обруч.

— И что мы скажем? — спросил Тихон.

— Мы скажем, что попробуем.

Старик, который сидел в углу, поднял голову.

— Ты поедешь сам?

— Поеду.

— Гордость?

— Нет, — сказал Мирон. — Расчёт. Если я приеду и попрошу, он будет говорить с нами как с равными. Если приедет Митяй, он будет говорить с ним как с бетой, и сделка будет такая же.

К Петру они приехали на следующий день, втроём: Мирон, Митяй и Лиза.

Мирон вышел из машины и постоял, глядя на дома, на асфальт, на фонари.

— Они живут лучше нас, — сказал он.

— Лучше, — согласился Митяй.

Пётр ждал их на крыльце.

Они смотрели друг на друга, два вожака, и это длилось долго.

— Пётр, — сказал Мирон. — Я приехал просить.

— Проси.

— Помоги. Нам нужны твои волки.

Пётр смотрел на него ещё секунду, потом улыбнулся и протянул руку.

— Заходите, — сказал он. — И, кстати. Пойдёмте, я вам кое-кого покажу.

Гриша был в саду, у пруда.

Он сидел на скамейке и смотрел вдаль, был он молодой, лет двадцати трёх, с короткими волосами, красивый, когда он поднял голову, Митяй увидел, что глаза у него пустые, как у человека, который давно перестал ждать.

— Гриша, — сказал Пётр. — Это Мирон. Тот самый.

— Здравствуйте, — сказал Гриша.

Мирон сел напротив него на корточки.

— Дай руку.

Гриша дал.

На его предплечье был обруч, точно такой же, какой был у Мирона. Мирон провёл по нму пальцами, потом задрал рукав выше и посмотрел на вену.

— Сколько ты её носил?

— Не помню, — сказал Гриша. — Мне сказали, полгода.

Мирон выпрямился.

— Это не вросло, — сказал он Петру. — Это другое. Обруч держится на силе, он её запирает. Чтобы его снять, нужна другая сила — и она должна быть ему своя. Мне сняла Лиза.

Пётр посмотрел на Лизу.

— Она?

— Я — сказала Лиза. — Я ветеринар. Я его год назад лечила, а потом... — она замолчала, — потом как-то само получилось.

— Обруч не снимается руками, — сказал Мирон. — Даже если очень хочется. Он уступает только тому, кто связан парой. Истинной.

Пётр молчал.

— Значит, у Гриши есть своя, — сказал Мирон. — Своя. И пока её нет, он и будет человеком.

Пётр долго смотрел Гришу.

— Значит, где-то есть женщина, — сказал он.

— Есть, — сказал Мирон. — Или девчонка. Или чужая жена. Я не знаю.

— И как мы её найдём?

— Где он был. — Мирон сел на скамейку рядом с Гришей. — Гриша, вспомни хоть что-нибудь. Не лица. Запахи, звуки, свет.

Гриша смотрел куда то вдаль.

— Я помню, что было холодно, — сказал он. — И что пахло мокрой шерстью. И кто-то гладил меня по голове.

— Женщина?

— Не знаю. — Он сжал кулак. — Я не знаю.

Пётр отвернулся и сжал челюсть.

— Ладно, — сказал он. — Значит, ищем.

Он повернулся к Мирону.

— Я пойду с тобой. Сам.

— Тебе нельзя, — сказал Мирон. — Ты вожак. Если ты не вернёшься, стая останется без головы.

— Моя стая останется с головой. У меня есть бета, он не хуже твоего.

— Пётр.

— Я не спрашиваю, — сказал Пётр. — Я иду.

Он подошёл к Мирону вплотную.

— Ты видел, что они сделали с моим сыном. Ты думаешь, я буду сидеть здесь, на своём асфальте, и ждать, пока вы сходите? Я этих людей сам хочу найти.

Мирон посмотрел на него и кивнул.

— Хорошо.

— Тогда так. — Пётр поднялся на крыльцо. — Я даю двадцать. Не пятнадцать, двадцать. Лучших.

Он стал перечислять, Митяй слушал, и понимал, что это не просто имена.

— Сева, — говорил Пётр. — Он у меня на трассе вырос, он машины чует. Кулак, здоровый, дурной, но в драке незаменим. Барс — тот, что в городе работал охранником, он там каждый двор знает. И Дарья. Женщина, а воет так, что у людей колени подгибаются. И связист мой, Борис, с аппаратурой.

— Двадцать — это много, — сказал Мирон.

— Это для тебя много, — сказал Пётр. — А для них — капля.

Он обвёл рукой свои дома, свои машины.

— Ты думаешь, я всё это на охоте взял? — сказал он. — Мы двадцать лет живём в городе рядом с людьми. У нас своя фирма, у нас грузовики, у нас люди, которые на нас работают. И знаю, что за один корпус, который вы разнесли, они выставят нам счёт.

— Значит, надо бить так, чтобы не выставили, — сказал Мирон.

— Вот. — Пётр усмехнулся. — Вот это мне нравится.

— И ещё, — сказал Пётр. — Пока мы будем там, каждый из моих будет искать её. Женщину с запахом Гриши. Ты мне это пообещай, Мирон.

— Обещаю — сказал Мирон.

Собирались весь следующий день. К вечеру всё было готово.

У поворота на трассе машины Петра уже стояли.

Их было три: два чёрных внедорожника и микроавтобус. Волки Петра стояли вокруг, все были в чёрном, одинаковом, и у каждого на поясе висело что-то тяжёлое.

Пётр вышел навстречу.

— Ну что, — сказал он. — Знакомьтесь.

Он показал на своих.

— Сева. Кулак. Барс. Дарья. Борис, он за аппаратурой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сева был худой, жилистый, с быстрыми глазами. Кулак — огромный, с разбитыми костяшками. Дарья — женщина лет тридцати, с косой, и она смотрела на Мирона прямо, не отводя глаз. Барс — тот был в кожаной куртке, с короткой стрижкой, и от него пахло городом: бензином, сигаретами и кофе.

Мирон кивнул им.

— Мирон. Это Митяй, мой бета. Иван. Тихон. Молчун.

— Едем, — сказал Мирон.

Они выехали в две колонны.

Дорога заняла три часа. За это время Борис, связист, раздал всем маленькие рации и показал, как ими пользоваться, Митяй, держа в руке холодную коробочку, чувствовал себя так, как будто ему дали в руку что-то из другого мира.

В город въехали, когда уже совсем рассвело. Митяй видел город и раньше, но не так, не с волками Петра. Они шли по улицам уверенно, как хозяева, Барс в первой машине показывал дорогу, через двадцать минут колонна встала у старой автостоянки за торговым центром.

— Приехали, — сказал Барс. — Выходим.

Он собрал вокруг себя всех, присел на корточки и стал чертить прутиком по земле.

— Вот. Тут автобаза. Тут — гаражи. Тут — шиномонтаж, там работают двое, один из них — Валера. Он водил фургон. Белый, с надписью «ветеринарная помощь».

— Ты уверен? — спросил Пётр.

— Уверен, — сказал Барс. — Я его нашёл. Он мне сам говорил, что возит «для клиники».

— Где он сейчас?

— В шиномонтаже. Смена с восьми.

Мирон встал.

— Берём его тихо. Без шума. Барс, ты с ним знаком — иди первый. Митяй, Иван, за мной. Остальные на улице.

Барс пошёл через двор.

Митяй шёл за ним и видел, как в открытых воротах шиномонтажа стоит мужик в синём комбинезоне и курит, и Барс подошёл к нему и сказал что-то простое, и они пожали руки.

Через минуту Барс обернулся и кивнул.

В подсобке было тесно и пахло резиной.

Валеру посадили на ящик из-под инструмента, он сидел, держа руки на коленях, и смотрел то на Мирона, то на Барса, то на Митяя, по его лицу было видно, что он уже всё понял и боится.

— Валера, — сказал Барс. — Не трясись. Мы тебя не бить пришли.

— Я ничего не знаю.

— Ты возил фургон, — сказал Мирон.

Валера поднял голову.

— Какой фургон?

— Белый. С надписью «ветеринарная помощь». Ты возил на нём груз.

— Я водитель, — сказал Валера. — Мне что сказали, то я и вожу. Я не спрашиваю, что в ящиках.

— А ты спрашивал?

— Один раз спросил. — Валера сглотнул. — Мне сказали: не твоё дело, и заплатили в двойном размере.

Мирон присел перед ним на корточки.

— Валера. Слушай меня внимательно. Я не полиция и я не буду тебя сдавать. Мне нужно знать, куда ты возил.

— Я не могу.

— Можешь.

— У меня дети, — сказал Валера. — Они сказали: если что — мы найдём.

— Мы уже нашли, — сказал Мирон. — И они нас тоже найдут, если мы не узнаем. Так что давай: куда?

Валера долго молчал.

— На Заводскую, — сказал он наконец. — Четырнадцать. Там был ангар, с воротами, и вокруг забор. Я заезжал с торца. Выгружал и уезжал.

— Что выгружал?

— Ящики. — Он посмотрел в сторону. — Большие, железные, с колёсиками. И один раз... — он замолчал, — один раз там было что-то живое. Я слышал, как оно дышит.

Митяй переступил с ноги на ногу.

— А после нападения? — спросил Мирон.

— После нападения мне позвонили, — сказал Валера. — Через три дня. Сказали: на Заводскую больше не приезжай, там всё закрыто.

— Кто позвонил?

— Мужчина. Не Сергей Ильич, другой. Он сказал, что теперь у меня будет новый адрес, и что я работаю только на него.

— И какой адрес?

— Кленовая, три. — Валера вытер лицо. — Там ангар, за автобазой. Я туда съездил два раза. Возил ящики, маленькие, и ещё... — он помолчал, — ещё я возил двоих, мужчину и девушку. Они сидели в фургоне сзади, один из них всю дорогу молчал, а вторая плакала.

— Кто они были?

— Я не знаю. — Валера смотрел на него. — Клянусь, я не знаю. Их посадили, я привёз, их забрали, и всё.

— А где остальные? — спросил Мирон. — Ты говорил, что объект разделили.

— Говорили, что разделили на несколько. — Валера пожал плечами. — Я слышал, четыре. Но я работал только на одном. Кто куда — я не знаю. Мне не говорят.

Мирон посмотрел на Митяя.

— Кленовая, три, — сказал он. — Значит, начнём оттуда.

Он обернулся к Валере. Взглянул ему в глаза и приказал.

— Ты нас не видел.

— Я вас не видел. — ответил Валера как под гипнозом, глядя помутневшими глазами.

— Если позвонит твой начальник, ты ответишь как обычно. И если он спросит, почему ты не приехал на выгрузку, ты скажешь, что сломался.

Кленовую искали двадцать минут. Она оказалась не улицей, а коротким проездом в промзоне: три дома, автобаза с одной стороны, забор с другой, и тупик в конце. Барс сказал, что на карте она вообще не отмечена, и они дважды проехали мимо, прежде чем Сева сказал:

— Вон. За автобазой.

Ангар стоял в глубине, за забором из профнастила, серым, глухим, с колючей проволокой поверху. По углам на столбах висели камеры. Ворота были закрыты, и рядом с ними стояла будка.

— Вот оно, — сказал Мирон.

Они проехали мимо, не сбавляя скорости, и встали за два квартала, у заброшенного гаража, где не было ни камер, ни людей.

— Надо посмотреть, — сказал Барс.

Через двадцать минут Митяй и Мирон лежали на крыше старой эстакады, метрах в ста от ангара, и смотрели.

Отсюда было видно всё.

Внутри забора стояли машины: две легковые, «Газель» и белый фургон. У ворот ходили двое. Третий сидел в будке.

— Трое, — сказал Митяй.

— Четверо, — сказал Мирон. — Вон, у угла, за кузовом.

Митяй присмотрелся: у дальнего угла ангара стоял человек и курил.

— Четверо, — согласился он.

В ангаре шла жизнь. Из трубы шёл дым. В стене была дверь, и она открывалась: выходили люди в тёмных куртках, кто-то с бумагами, кто-то с тележкой. Один раз вышла женщина в белом халате и постояла на крыльце, обхватив себя руками.

— Мимо ворот проехала «Газель», и ворота открылись изнутри, она зашла во двор.

— Смена, значит, у них тут работают. И людей возят, — сказал Митяй.

Он смотрел на ангар и думал о том, что за этой стеной, может быть, стоит клетка, и в клетке кто-то сидит.

— Сколько нам надо времени? — спросил он.

— Часа два, — сказал Мирон. — Может, три.

Глава 35

В час ночи промзона была пустая.

Мирон сидел за бетонным блоком у автобазы и смотрел на ангар.

Там горели два фонаря: один над воротами, другой у дальнего угла. Охранник с сигаретой стоял на прежнем месте, у стены, от его сигареты шёл красный огонёк.

— Готов? — прошептал Барс.

— Готов.

— Сева пойдёт первым, снимет курильщика. Я — будку. Вы — на ворота.

Мирон кивнул.

— Пошли.

Сева пошёл вдоль забора, мягко, низко, и через полминуты его не стало видно. Потом у стены что-то коротко шевельнулось, красный огонёк сигареты упал на землю.

— Один, — сказал Борис в рации.

— Второй в будке, — сказал Мирон.

Он поднялся и пошёл. Ворота были из профнастила, в них — калитка. Барс подошёл к ней сбоку, Мирон услышал, как он стучит в неё.

— Открой, — сказал он. — Свои.

В будке что-то сказали.

— Свои, — повторил Барс. — Открой, холодно.

Щёлкнул замок.

Мирон вошёл первым.

Охранник стоял в проёме, его лицо успело измениться, прежде чем Барс взял его за горло и прижал к стене.

— Тихо, — сказал Мирон. — Не кричи, и останешься стоять.

Охранник закивал.

Потом из глубины двора кто-то крикнул:

— Ты чего там?

И всё пошло не так. Из-за кузова вышел человек с фонарём, увидел их и потянулся к поясу. Мирон бросился вперёд, сбил его с ног и прижал к земле, в этот момент в ангаре завыла сирена.

— Пошли! — крикнул он. — Пошли, пошли!

Дверь в ангар была железная, её открыли изнутри — кто-то услышал.

Мирон влетел в проём первым. Внутри ангара было светло, стояли стеллажи, у стены — стол с бумагами, два человека в тёмных куртках бежали к ним, один с дубинкой, другой с чем-то в руке, Мирон не стал разбирать, с чем.

Он обернулся на ходу, на пол ангара встал чёрный волк.

Второй человек с дубинкой закричал и попятился, его сбили с ног.

Мирон схватил в зубы руку,рванул, и она хрустнула.

Люди побежали в разные стороны.

Кто-то полез по лестнице наверх, к площадке, Иван догнал его и стащил вниз. Кто-то забился в угол между стеллажами, Кулак вытащил его оттуда за шиворот. Двое заперлись в комнате в углу, Барс стал ломать дверь.

— Вниз! — крикнул Мирон, уже человеком. — Там клетки!

Он видел дверь: в полу, у дальней стены, железная, с трапом.

Он побежал туда.

Дверь была заперта на навесной замок, он не стал искать ключ, взял лом у Молчуна и сорвал её.

За дверью был трап.

Он спустился.

Внизу было холодно и пахло шерстью и хлоркой.

Коридор был короткий, в нём стояли клетки: три вдоль правой стены, одна в конце. Лампы горели вполсилы. В клетках лежали подстилки, стояли миски, и в двух было пусто.

В третьей кто-то сидел.

— Свет, — сказал Мирон.

Митяй посветил фонарём.

В клетке на полу сидело существо, замотанное в грязное одеяло, и оно подняло голову, и Мирон увидел лицо.

Девушка. Она смотрела на него, и было видно, что она не понимает, что происходит.

— Открывай, — сказал Мирон.

Митяй подошёл с ломом, но замок был простой, и Молчун сорвал его руками.

Дверь клетки открылась. Девушка не двинулась. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на них, в её глазах не было ни радости, ни страха: только тупая, мутная усталость человека, которого слишком долго держали в темноте.

— Всё, — сказал Мирон. — Ты свободна.

Она не двинулась.

— Как тебя зовут?

— Оля, — сказала она тихо.

— Оля, — повторил Мирон. — Иди сюда. Мы тебя выведем.

Она поднялась.

И в этот момент Мирон почуял. Запах ударил в него, когда она шагнула из клетки: не пыль, не хлорка, не её собственный, а поверх всего — чужой, звериный, крепкий, въевшийся в одеяло и в волосы так, будто она месяцами лежала рядом с его источником.

Мирон замер. Он знал этот запах. Он чуял его сегодня утром, в саду у Петра, где молодой парень сидел на лавке.

— Митяй, — сказал он. — Иди сюда. Понюхай.

Митяй подошёл, наклонился и вдохнул.

— Гриша, — сказал он.

— Гриша, — сказал Мирон.

Девушка смотрела на них.

— Да, Гриша?

— Расскажи, — сказал Мирон. — Всё, с самого начала.

Она села на пол, у стены, и обхватила себя руками.

— Меня наняли на работу, — сказала она. — Через интернет. Сиделка, ночные смены, хорошие деньги. Мне сказали: один пациент, мужчина, спокойный, только кормить и мыть.

— Когда?

— Весной. — Она смотрела в пол. — Меня привезли, там был дом, за забором. Меня провели вниз, в подвал. И там была клетка.

Она помолчала.

— Мне сказали, что это арестованный. Что он опасный, и его нельзя выпускать. Что он сам виноват. Я сначала боялась, а потом... — Она сглотнула. — Потом он стал ко мне тянуться. Он сидел у прутьев и смотрел на меня. И один раз, когда я подошла близко, он схватил меня за руку.

— И что?

— Он не сделал мне больно. — Она подняла глаза. — Он держал меня за руку, просто держал. Я поняла, что он не опасный. Что он... что он как собака, которую бьют.

Мирон сел напротив неё на корточки.

— А потом?

— А потом он стал рваться ко мне, — сказала Оля. — Каждый раз, когда я заходила. Он бросался на прутья. Мне сказали, что я его, наоборот, успокаиваю, и что я должна ходить к нему каждый день. Я ходила. Месяца два. А потом...

Она замолчала и стала дышать глубже.

— Потом они сказали, что его надо перевезти. И меня тоже.

— В фургоне?

— Да. — Она кивнула. — На следующий день меня привезли сюда. — Открыли клетку и затолкнули внутрь. К нему.

Она подтянула колени к груди.

— Я думала, он меня убьёт.

— И?

— Он не подошёл. — Она покачала головой. — Он сидел в своём углу, а я в своём, он даже не смотрел на меня. Я всю ночь просидела у прутьев и ждала, что он бросится, и не спала. А он лежал и не двигался.

— Сколько так было?

— Дня три. — Она подумала. — Может, четыре. Мне приносили еду, и ему приносили. Он ел, только когда я отходила. И один раз я заплакала, он поднял голову и посмотрел на меня, и я увидела, что он... — она запнулась, — что он хочет подойти, но не может.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему не мог?

— Не знаю. — Она смотрела в пол. — Как будто боялся меня напугать. Или как будто ему было стыдно.

Она помолчала.

— А потом стало холодно. В подвале холодно, а ночью особенно. У нас был один матраса. Я на полу. — Она чуть улыбнулась. — А утром я проснулась на его матрасе, а он лежал на полу, на бетоне.

— Он тебя перенёс?

— Он меня перенёс, — сказала она. — Я даже не проснулась. И с тех пор мы спали на одном матрасе.

Мирон слушал.

— Он вас не трогал? — спросил он.

— Нет. — Оля покачала головой. — Он вообще ничего не делал. Он просто лежал рядом. И я стала засыпать. — Она помолчала. — Это было странно. Я лежала в клетке, в подвале, рядом с мужчиной, и мне было спокойно.

— А потом?

— Потом он начал меня обнимать. — Она сказала тихо. — Ночью. Он подвигался и клал руку мне на бок. И ничего больше. Я сначала замирала, а он... он ждал. Он всегда ждал. Если я напрягалась, он убирал руку. И так несколько ночей. Потом я сама к нему прижалась. — Она посмотрела на Мирона. — Я просто устала бояться. И он меня обнял, и это было... — она поискала слово, — это было такое странное чувство, будто я дома. Будто закрыла глаза и лежу на своей постели, так тепло и спокойно.

Она замолчала.

— А потом он меня поцеловал, — сказала она. — В щёку. Первый раз в щёку, а потом в губы. И я не отстранилась.

— Ты знаешь, кто он? — спросил Мирон.

— Нет.

— Он оборотень. Волк. Такой же, как мы.

Она подняла голову.

— Он пах по-другому. И глаза у него иногда были не человеческие.

— Тогда слушай меня, — сказал Мирон. — Ты, кажется, его истинная.

— Что это?

— Это значит, что вы связаны. — Он присел рядом с ней. — Это не то, что бывает по расчёту. Это то, что бывает раз в жизни. И если это так, то только ты можешь его вернуть.

Она смотрела на него.

— Куда вернуть?

— Он перестал быть волком, — сказал Мирон. — Он ходит, говорит, работает, но зверь у него внутри заперт. Мы думаем, что открыть его можешь только ты.

— Идём, — сказал Мирон. — Потом.

Он подал ей руку, она взялась, встала. Митяй подхватил её с другой стороны, и они повели её к трапу, она шла медленно.

Наверху в ангаре всё уже было кончено.

Люди сидели на полу, у стены, связанные, и над ними стоял Кулак.

Пётр стоял у стола и листал бумаги.

— Есть? — спросил Мирон.

— Есть, — сказал Пётр. — Но не всё. Тут только склад. Ни адресов, ни имён.

— Найдём.

Мирон накинул Оле на плечи свою куртку и вывел её на улицу.

Над промзоной уже начинало сереть, и в воздухе был холод, пахло бензином и мокрым асфальтом.

У ворот стоял Сева.

Он держал за плечо парня.

Парень был худой, в грязной одежде, с длинными волосами, на его лице было такое выражение, какого Мирон не видел никогда: не страх, а пустота. Он стоял и смотрел в землю.

— Смотри, кого нашёл, — сказал Сева. — В контейнере сидел. За ангаром, в железном ящике. Он бы там и остался.

Мирон подошёл.

Парень поднял голову.

— Это Витя, — сказал Сева. — Наш. Из стаи. Он пропал в феврале, на трассе.

Мирон смотрел на него.

— Расскажи, — сказал Мирон. — Как вас взяли.

Витя посмотрел на него и долго молчал, будто вспоминал не слова, а дорогу к ним.

— Февраль, — сказал он. — Я ехал домой. Ночь была, трасса пустая.

— Один?

— Один. — Он сглотнул. — У поворота стоял человек. Голосовал. Я остановился.

— Почему?

— Я всегда останавливаюсь, — сказал Витя. — Я думал, у него машина сломалась.

Мирон молчал.

— Он попросил открыть багажник, — сказал Витя. — Я вышел. И тут... — он поднёс руку к шее, — тут меня ударили. Вот сюда. Как током.

— Ты сразу потерял сознание?

— Не сразу. — Витя смотрел в землю. — Я упал, и меня держали. Я помню, что их было двое. Они меня держали, а третий... — он замолчал.

— Что третий?

— Третий сказал: «Волк. Тот самый». — Витя поднял глаза. — Они знали, что я волк.

Пётр за спиной у Мирона выдохнул.

— Очнулся я в фургоне, — сказал Витя. — Руки связаны, во рту тряпка. И рядом ещё один лежал.

— Кто?

— Женя. — Витя произнёс это имя и замолчал. — С северной стаи. Он тоже ехал по трассе.

— Вы говорили?

— Немного. — Витя смотрел в землю. — Он сказал, что его взяли так же. Голосовал человек.

— Куда вас привезли?

— В подвал. — Витя поёжился. — Они сняли с нас всё, а потом надели на руку вот это. — Он показал на след. — И сначала ничего, а потом стало пусто. Как будто внутри что-то выключили.

— Потом?

— Потом спрашивали, — сказал Витя. — Сколько в стае волков, где дома, кто вожак, где охотятся, сколько у нас оружия.

— Ты сказал?

Витя замолчал и не ответил.

— Витя, — сказал Пётр.

— Я сказал, только что мы живем за городам, в лесу. Больше ни слова — тихо произнёс Витя.

Пётр отвернулся.

— Дальше, — сказал Мирон.

— Дальше клетки. — Витя говорил уже ровно, как будто читал список. — Кровь брали. Каждую неделю. Ставили уколы, и после уколов было так, что я не понимал, где я. И они заставляли меня оборачиваться. Каждый день заставляли. А я не мог.

— Сколько ты был там?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Там дней не было. Только свет и темнота.

— А Женя?

Витя молчал.

— Витя.

— Его увезли, — сказал он. — Ночью. Он не хотел идти, и его держали. И больше я его не видел.

— А вчера? — спросил Мирон. — Что было вчера?

Витя поднял голову.

— Вчера пришёл мужчина, — сказал он.

— Какой мужчина?

— С зачёсанными волосами. — Витя провёл рукой по своей голове, назад. — Гладкий такой. В плаще.

Мирон переглянулся с Митяем.

— Сергей Ильич, — сказал Мирон.

— Может быть, — сказал Витя. — Он пришёл вечером, с ним были двое. Меня вывели из клетки и держали, а он... — Витя потрогал запястье, — он снял с меня эту штуку.

— Сам?

— Сам. — Витя смотрел на свою руку. — Он сказал: «Пока снимем. Нам надо, чтобы ты оборачивался».

— Зачем?

— Не сказал. — Витя помолчал. — Он сказал: «Ты должен показать нам, что умеешь». И они все стояли и смотрели.

— И ты обернулся?

Витя долго молчал.

— Нет, — сказал он. — Я пытался. Я стоял и пытался, и ничего. Как будто меня выключили. Он сказал: «В контейнер». И они меня туда и посадили. В железный ящик, за ангаром. И я там сидел, они сказали, что утром вывезут.

Глава 36

У ворот они разделились.

— Я останусь, — сказал Пётр.

— Хорошо, — сказал Мирон. — Сколько тебе надо?

— Сколько получится. — Пётр кивнул на ангар. — Там девять человек. Кто-то из них знает, куда уехали остальные. Барс умеет разговаривать.

Барс, стоявший рядом, ничего не сказал. Он просто смотрел на ангар, и лицо у него было спокойное, и от этого спокойствия Мирону стало не по себе.

— Мне нужны имена, — сказал Мирон. — Начальников. Тех, кто отдавал приказы.

— Будут имена, — сказал Пётр. — К вечеру.

— И ещё мне нужно, чтобы ты не оставил тут никого из наших.

— Не оставлю. — Пётр посмотрел на него. — Ты своих забирай и езжай.

Он кивнул в сторону машин.

Олю уже усадили в машину. Она сидела, прижавшись к окну, в чужой куртке и с чужим пледом на коленях.

Витя стоял у машины и не садился.

— Витя, — сказал Сева. — Давай.

— Сева, — сказал Пётр. — Ты с ними. Довезёшь и вернёшься.

— Понял.

— И смотри мне, — Пётр взял Севу за плечо. — Если что, ты за него отвечаешь.

— Отвечаю.

Митяй сел рядом с Мироном, Витя — сзади.

Кулак и Дарья поехали во второй машине, за ними.

Мирон завёл двигатель.

— К вечеру жди, — сказал Пётр в открытое окно.

— Договорились.

Ворота открылись.

Машины выехали из промзоны, и Мирон включил фары, город за окнами был серый, мокрый, в нём начинали ходить первые трамваи.

Оля спала. Витя сидел и смотрел вперёд, на дорогу, и его руки лежали на коленях, он не шевелился.

В стаю Петра приехали к полудню.

Ворота открылись, и машины встали на асфальте у крайнего дома, Мирон заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он.

Оля проснулась.

Она подняла голову и посмотрела в окно, на дома, на газоны, на фонари.

Дверь машины открылась. Мирон вышел первым и огляделся.

Гриша стоял на крыльце. Он стоял, и смотрел в сторону машин, Мирон видел, как он поднял голову и потянул воздух.

Он почуял. Он не побежал, а пошёл, быстро, через улицу, на середине остановился, потому что из машины выходила Оля.

Она вышла и встала, держась за дверцу.

Они смотрели друг на друга. Потом Оля сделала шаг, другой, и побежала.

Гриша тоже побежал, они столкнулись, Оля обхватила его за шею и прижалась, заплакала, стала целовать его лицо — в щёку, в другую, в лоб, в нос, в губы.

— Гриша, — сказала Оля. — Гриша, это я. Это я.

Он зажмурился и схватился за голову, из горла у него вышел звук, глухой, длинный, он опустился на колени прямо на асфальт, Оля опустилась вместе с ним, держа его за лицо.

— Гриша.

— Оля...

— Я помню, — сказал он. — Я помню подвал. Я помню, как ты пришла. Я помню, как ты боялась, — он говорил быстро, задыхаясь, — и как ты легла на мой матрас. Я помню, как я перенёс тебя. Я помню, как ты плакала, я не мог тебя обнять.

Он обнял её. Оля гладила по голове.

— Я помню всё, — сказал Гриша.

И в этот момент Мирон увидел, как у него желтеют глаза.

— Сева, — сказал Мирон. — Ты с объекта что-нибудь взял?

Сева посмотрел на него, потом пошёл к машине и вернулся с брезентовой сумкой.

— Взял, — сказал он. — В подсобке лежало. Я подумал: вдруг пригодится.

Он вывалил содержимое на капот.

Там были ключи, отвёртки, пассатижи, моток провода, два съёмника, похожих на те, которыми снимают подшипники, и ещё какая-то железная пластина с двумя зубцами на конце.

Мирон взял пластину.

Он узнал её сразу.

Он помнил, как Лиза стояла над ним в клетке, и как у неё дрожали руки, как она вставляла в паз на его обруче что-то в этом роде, как штырьки не шли, и как она надавила, и обруч щёлкнул.

— Вот, — сказал он. — Этим снимают.

Он подошёл к Грише.

Гриша сидел на асфальте, Оля держала его за плечи, и глаза у него на секунду становились жёлтыми и опять гасли.

— Гриша, — сказал Мирон. — Дай руку.

Гриша поднял голову.

— У тебя обруч, — сказал Мирон. — Мы его снимем.

Мирон взял его руку и повернул, на предплечье был обруч: узкий, стальной, с едва заметным пазом сбоку.

Он приставил пластину. Она не подошла. Он повернул её другой стороной, и опять не подошла: зубцы были шире.

— Не то, — сказал Сева. — Там ещё было.

Он вернулся к сумке и стал рыться.

— Вот, — сказал он, вытаскивая ещё одну пластину, тоньше. — Эту я в столе нашёл, в ящике. Мирон взял её и приставил.

Она вошла в паз. Он надавил, она не пошла.

— Дай, — сказала Оля.

Она встала на колени рядом, взяла пластину и посмотрела на обруч, Мирон увидел, как она поворачивает её так и так, проверяя, как у неё дрожат пальцы.

— Вот, — сказала она. — Видите? Тут зубцы не прямо, а наискось.

Она приставила пластину и толкнула.

Что-то внутри обруча щёлкнуло.

Она ещё раз толкнула, обруч раскрылся, как браслет, и упал с руки Гриши на асфальт.

Стало тихо.

Гриша смотрел на свою руку.

На ней была белая полоса и красный след от железа, и больше ничего.

— Убери, — сказал он хрипло.

Мирон пнул обруч ногой, он отлетел под машину.

Гриша поднял голову, его глаза стали жёлтыми, его повело. Через пару секунд перед ними стоял рыжий волк. Он стоял на асфальте, большой, с широкой грудью, шерсть у него шла рыжиной по хребту и светлела к брюху, он тяжело дышал, как будто долго бежал.

Он шагнул к Оле. Она не отстранилась. Волк ткнулся мордой ей в шею и стал обнюхивать — быстро, жадно, всё сразу: волосы, плечи, руки, — от этого она засмеялась.

— Щекотно! — сказала она сквозь смех.

Волк лизнул её в щёку. Оля опять засмеялась и обхватила его за шею, запустила пальцы в шерсть, и уткнулась в неё лицом. Волк лизнул её в нос, потом в лоб, потом опять в щёку, она зажмурилась и прижалась к нему всем телом, Мирон видел, как её плечи трясутся, как она смеётся и плачет одновременно.

— Хватит, — говорила она. — Хватит, я не могу больше, у меня лицо мокрое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Волк лизнул её ещё раз и сел.

В этот момент Мирон увидел, как он подобрался, а потом обернулся. Гриша поднялся с асфальта. Он был уже не тот, что утром. У него порозовело лицо, щёки не были впалыми, плечи развернулись, стоял он прямо, а не ссутулившись. Глаза были ясные, серые, и в них больше не было пустоты. Он посмотрел на свои руки, потом на Олю, потом на Мирона.

— Я... — сказал он и замолчал. — Я всё чувствую.

— Что чувствуешь? — спросил Мирон.

— Всё. — Гриша глубоко вдохнул. — Пахнет бензином. И травой. И тобой. — Он посмотрел на Олю. — И Олей.

Он поднял руку и посмотрел на предплечье, где белела полоса.

— Я шесть месяцев ничего не чувствовал, — сказал он.

Оля подошла и подала ему куртку, взяла его за руку.

— Пойдём я покажу где живу. — сказал Гриша и засмеялся, громко, легко, как смеются молодые парни, у которых всё впереди.

Домой Мирон выехал к вечеру.

Петра всё ещё не было, Барс прислал по рации короткое: «Работаем».

Мирон забрал своих и поехал.

Дорога назад была недолгая. В стаю въехали, когда стемнело. Фонарей здесь не было, и окна светились жёлтым, и Мирон, глядя на родные дома, впервые за двое суток выдохнул.

Машина встала у его дома.

На крыльце горел свет. Лиза стояла на верхней ступеньке с Глебом на руках. Мирон вышел из машины, поднялся по ступеням.

— Ты вернулся, — сказала Лиза.

Он обнял её вместе с сыном и прижал к себе, и Глеб, прижатый между ними, заворочался и недовольно крякнул.

Лиза засмеялась.

— Он тебя ругает, — сказала она.

Мирон взял её лицо обеими руками и поцеловал.

— Я так боялась, — сказала она, когда он её отпустил. — Я всё время думала, что с тобой что нибудь может произойти, что вы там останетесь.

Митяй вышел из машины, посмотрел на свой дом, где горело окно. — Инга ждёт.

— Иди.

Митяй кивнул и пошёл через улицу, Мирон смотрел ему вслед, и в какой-то момент Митяй обернулся.

— Вожак.

— Что?

— Хорошая была ночь, — сказал Митяй и улыбнулся. — Я такое первый раз видел.

— Я тоже.

Митяй поднял руку и ушёл.

Мирон вошёл в дом.

В доме было тепло, пахло едой, Лиза уже сидела в гостиной в кресле и кормила Глеба, Глеб ел и сопел, одна его ручка лежала у матери на груди.

— Он не спит? — спросил Мирон.

— Он ждал тебя. — Лиза подняла глаза. — Он весь день капризничал. Я думаю, он чувствует.

Мирон сел рядом на пол и положил голову ей на колени. Глеб посмотрел на него, не отрываясь от груди, и его пальцы вцепились в палец Мирона.

— Ну что, — сказал Мирон. — Я вернулся.

Глеб смотрел на него. И тут он увидел, что глаза у сына меняются. Они были серые, как у Лизы, а стали жёлтыми, как у волка, и в них не было ничего детского.

— Глеб, — сказал Мирон.

Младенец не отвёл взгляда. И в этот момент в голове у Мирона что-то сжалось. Он почувствовал это как давление изнутри, мягкое и настойчивое, как будто кто-то очень аккуратно взял его за виски и повернул. Он хотел отвести глаза и не смог.

Он стоял сидел перед сыном, а комната уходила.

Он оказался в коридоре.

Коридор был белый, длинный, с лампами в железных сетках и полосами на полу, и пахло хлоркой и мокрой шерстью, и где-то капала вода.

Он шёл по нему и знал, что идёт правильно.

Потом коридор кончился, и он увидел лестницу вниз, и внизу, на бетоне, лежали двое.

Один был большой, в чёрном, и лицо у него было повёрнуто в сторону. Второй лежал на боку, и из-под его челюсти торчал дротик с красным оперением.

Мирон хотел наклониться и не мог: у него не было тела.

А потом он увидел того, кто стоял над ними.

Человек был в белом халате, и лица у него не было. Человек наклонился, взял одного из лежащих за руку и потащил.

И в этот момент стены коридора пошли рябью, и вместо них встала комната: Низкий потолок, одна лампа, кушетка, обитая клеёнкой. В стене — кольцо, в кольце — цепь. У стены стойка для капельницы, и на ней пустая бутылка. На полу свёрнутое одеяло.

На стене висел календарь, в нём стояли крестики.

А на бетоне, у самого пола, были царапины. Мирон присел, хотя у него не было тела, и прочитал:

«Я живой».

И рядом — дата. Вчерашняя.

Потом в комнате стало темнее, и в углу появилась фигура. Маленькая, худая, сгорбленная, в длинной рубахе. Она стояла у кольца с цепью и смотрела на него, и лица её Мирон тоже не видел, но чувствовал, как она смотрит. В голове у него прозвучал не голос, а как будто толчок, короткий и ясный, как будто кто-то коснулся его изнутри и показал пальцем: ТАМ.

Мирон пришёл в себя. У него тряслись руки. Он знал, что это было.

Он сам так похоже делал. Только он делал это с людьми, и приказывал, и с чужими, и это всегда стоило ему сил. А тут ребёнок взял его, взрослого альфу, и показал ему то, что хотел показать.

— Лиза, — сказал Мирон.

— Что случилось? — спросила она.

— Наш сын, — сказал он, — сильнее меня.

Глеб моргнул и опять занялся делом. Когда он наелся, Лиза поднялась наверх и положила его в кроватку, постояла над ним, пока он не засопел, и только потом вышла.

Мирон ждал её в спальне. Он уже снял рубаху и сидел на краю постели.

— Иди сюда, — сказал он.

Она подошла и встала между его колен.

Он обнял её за бёдра и прижался лбом к её животу, и она положила руки ему на голову.

Он поднял голову и поцеловал её снизу, в живот, и она вздохнула и запустила пальцы ему в волосы, он встал и поцеловал её в губы, медленнее, глубже, её руки пошли по его плечам, по спине, он задрал на ней платье и снял через голову. Положил её на кровать, целовал её шею, ключицы, грудь. Мирон вошёл в неё медленно, и стал двигаться. Она обхватила его ногами смотря ему в лицо, а на его лице была нежность.

— Я тебя люблю, — сказала Лиза.

Он наклонился и поцеловал её.

— Я люблю тебя, — ответил Мирон.

Потом он ускорился, резкими толчками входил в неё, она вцепилась в его спину и застонала ему в шею, сжалась вокруг него, он кончил через несколько движений, и упал на неё.

— Лиза обняла Мирона и подумала, какая же всё таки она счастлива.

Глава 37

В доме горел свет.

Митяй вошёл и сразу увидел её: Инга стояла посреди кухни в ночной сорочке, босиком.

— Митяй, — прошептала она.

Она бросилась к нему и обняла так, что он пошатнулся, уткнулась ему в шею.

— Ты сказал, что вернёшься к ночи, — говорила она в его рубаху. — Ты сказал. Я тут сидела и смотрела на часы, я уже решила, что пойду за тобой. Я бы пошла, слышишь?

— Слышу.

— Не смей больше так.

— Не буду.

Она отстранилась и посмотрела на него.

— Ты целый?

— Целый.

— Точно?

— Точно. — Он усмехнулся. — Даже не поцарапали.

Инга выдохнула и вытерла лицо ладонью.

— Я тебе поесть...

— Погоди.

Митяй опустился на колени.

Он положил ладони ей на живот, и сквозь тонкую рубаху почувствовал его — тёплый, маленький комочек.

— Здравствуй, — сказал он.

Инга всхлипнула и засмеялась.

Он поцеловал её живот, через ткань, она положила руку ему на голову.

— Он меня слышит, — сказал он и опять поцеловал живот. — Слышишь? Это я. Я вернулся. Я тебе обещал, что не брошу тебя, и я не бросил.

Он целовал её живот ещё и ещё, Инга стояла и держала его за голову.

Он встал и поцеловал её в губы.

— Инга.

Она посмотрела на него и взяла за руку.

Он пошёл за ней.

В спальне было темно, только свет из кухни шёл по полу, и она легла на кровать и потянула его к себе.

Он был осторожен.

Он целовал её шею, грудь, живот. Потом раздвинул ноги, провёл пальцами по мокрым складочкам и вошёл, стал двигаться. Это было медленно, он целовал её в шею в плечо, с каждым движением он чувствовал, как внутри неё всё отзывается. Она застонала и потянулась к нему.

— Ещё, — сказала она. — Чуть быстрее.

Он прибавил. Скоро её дыхание сбилось, она вцепилась в его руку, он почувствовал, как её сжимает вокруг него. Он кончил сразу за ней.

— Митяй, — сказала она.

— Мм?

— Ты теперь далеко не езди.

— Ладно.

— Я серьёзно.

Он поцеловал её в плечо.

— Ладно, — сказал он. — Не буду.

Он сполз ниже и опять поцеловал её живот.

— Слышишь, — сказал он туда. — Я вернулся. Я там был в таком месте, где было много всякого, и я тебе потом расскажу, когда ты подрастёшь. А сейчас ты спи.

Он поцеловал её живот ещё раз, и ещё, и в какой-то момент замер.

Он поднял голову и принюхался.

— Инга, — сказал он.

— Что?

Он не ответил. Он наклонился и понюхал её кожу, ниже пупка, и потом ещё раз, и его лицо изменилось.

— Митяй?

— Погоди.

Он принюхивался долго, и в нём поднимался волк, и волк чуял то, чего Митяй сам не мог объяснить словами. Запах был не такой, как две недели назад. Тогда он был тонкий, слабый. А теперь в нём появилось другое: тёплое, живое, звериное.

Митяй опять принюхался.

— Что? — спросила Инга.

— Волк чует, — сказал он.

— Что чует?

— Волчонка.

Она замерла.

— Ты уверен?

— Уверен. — Он смотрел на её живот.

Он наклонился и понюхал ещё раз.

И ничего не понял.

— Странно, — сказал он.

— Что странно?

— Не пойму. — Он нахмурился. — Пахнет, а я не разберу.

Он принюхался опять, ниже, ближе к коже, задержал дыхание, и в этот раз волк в нём поднялся так резко, что Митяй отшатнулся.

— Митяй? — Инга приподнялась на локтях. — Ты чего?

Он смотрел на её живот.

Потом на неё.

У него были совершенно ошалевшие глаза.

— Их двое, — сказал он.

Инга замерла.

— Что?

— Двое. — Он опять наклонился и понюхал, и опять отшатнулся. — Я сначала не понял. Там один пахнет громче, а другой тише, и они как будто... — Он показал руками, как будто что-то переплетал. — Они рядом. Они вместе.

— Митяй, ты уверен?

— Уверен, — сказал он и вдруг засмеялся. — У нас двойня.

Инга закрыла рот рукой.

— И второй, — сказал Митяй, — второй пахнет по-другому. Не так, как первый.

— Как?

— Мягче. — Он подбирал слова. — Первый — он как я. Как зверь. А второй... она.

Инга смотрела на него.

— Она? — переспросила она.

— Она. — Митяй сел и взял её за руку. — У нас сын и дочь. Понимаешь? Сын и дочь.

Инга заплакала.

Она плакала и смеялась одновременно, и трясла головой, и держалась за живот обеими руками.

— Неужели двое — смеялась она. — Я надеялась хотя бы на одного....

Митяй обнял её и прижал к себе, она уткнулась ему в плечо и всё плакала, а он гладил её по спине и по волосам, волк в нём скулил от счастья.

— Ты только не волнуйся, — сказал он. — Тебе нельзя.

— Я не волнуюсь! — всхлипнула она. — Я такая счастливая!

Митяй подхватил её на руки.

Инга охнула и схватилась за его плечи.

— Митяй, у меня двое внутри!

Он поднял её и закружил по комнате.

Инга засмеялась и вцепилась в него, её белые волосы разлетелись, она запрокинула голову и засмеялась.

— Хватит! — смеялась она. — Хватит, у меня голова кружится!

— Митяй!

Он сделал ещё круг, и ещё, и она уже не могла говорить, а только смеялась и била его по плечу ладонью, он остановился посреди комнаты, тяжело дыша, и посмотрел на неё.

— Я тоже очень счастлив!

— Всё, — сказала она. — Теперь спать. У нас завтра дел много.

— Каких?

— Надо в город, — сказала Инга. — Вещи, салон. Я не хочу тут сидеть в одной рубахе.

Митяй застонал.

— Ты не понимаешь, — сказала Инга. — Я в этот салон столько лет вкладывала.

Митяй сел на стул. Она села к нему на колени.

— У меня сейчас три кресла, — сказала она. — Восемь мастеров. Запись на месяц вперёд. У меня есть клиентки, которые ходят ко мне много лет.

— Я не говорю, чтобы ты бросала.

— А я и не брошу. — Она посмотрела на него. — Но я не могу сидеть тут и ничего не делать. Я привыкла работать. Я привыкла, что у меня есть своё дело и свои деньги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Митяй молчал.

— Я тебе не в обиду, — сказала Инга. — Ты хороший. У тебя всё есть. А я тут кто? Жена беты, которая сидит дома и ждёт.

— Ты мать моих детей.

— И это тоже. — Она улыбнулась.

Митяй кивнул.

— Что тебе нужно?

— Съездить. — Она стала загибать пальцы. — Первое: вещи. У меня квартира, там шкаф, там техника, там мои вещи. Второе: документы, они в салоне. Третье: мне надо посмотреть, как там дела. Я уехала на два месяца, я даже не знаю, что они без меня натворили.

— И четвёртое?

— Четвёртое — мне надо решить, что с ним делать. — Она помолчала. — Продавать я не буду. Я поставлю управляющую и буду приезжать раз в месяц. Или два.

— Раз в месяц — это нормально.

— И ещё. — Инга замялась. — Я хочу здесь открыть что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Салон красоты, здесь же женщины тоже хотят выглядеть красиво? А тут можно поставить кресло, зеркало, и брать недорого. И мне дело, и стае польза.

Митяй смотрел на неё.

— Ты правда хочешь тут работать?

— Хочу. — Она посмотрела ему в глаза. — Я не хочу сойти с ума от скуки и пелёнок. Я так не могу.

— Хорошо, — сказал Митяй. — Тогда поедем и всё сделаем.

Она улыбнулась.

— Ты не сердишься?

— За что?

— За то, что я такая.

— Я за это тебя и полюбил, — сказал Митяй.

В город выехали утром.

Инга собиралась час. Она перебрала всю одежду, которую привезла с собой, и в конце концов надела платье, которое Митяй раньше не видел: тёмное, по фигуре, с высоким воротом.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ещё бы. — Она поправила ему воротник рубашки. — А ты у меня тоже красивый!

В город приехали к открытию.

Салон был на первой линии, между аптекой и кофейней: большие окна, над входом вывеска, в витрине — зеркала и цветы в вазах.

Инга остановилась перед дверью.

— Волнуюсь, — сказала она.

— Ты тут хозяйка.

— Вот именно.

Она толкнула дверь.

Внутри пахло лаком, кофе и чем-то сладким. Играла музыка. У зеркала сидела девушка и сушила волосы клиентке, вторая считала что-то на компьютере за стойкой.

— Инга Викторовна, — сказала та, что за стойкой, и встала. — Ой. Здравствуйте.

— Здравствуй, Кристина. — Инга улыбнулась. — Все живы?

— Все живы. — Кристина смотрела на Митяя. — А это...

— А это мой муж, — сказала Инга.

Музыка как будто стала тише.

— Муж? — сказала девушка у зеркала, обернувшись.

— Муж, — повторила Инга и, кажется, с удовольствием повторила бы ещё раз. — Митяй.

Митяй кивнул.

Он стоял посреди салона, огромный, в костюме, тёмной рубашке, и занимал как будто половину пространства.

— И ещё, — сказала Инга. — У нас будут дети.

Кристина охнула.

— Дети?

— Двойня, — сказала Инга. — Мальчик и девочка.

И тут салон взорвался.

Девушки повскакивали со своих мест, и клиентка с феном на голове обернулась, из подсобки вышла ещё одна, и все они окружили Ингу, начали обнимать её, говорить одновременно, кто-то уже плакал, кто-то кричал: «Так, шампанское!» — и Кристина сказала: «Ей нельзя, дура!»

Митяй стоял и смотрел.

Он видел, как Инга смеётся, как она держит руки на животе, как она рассказывает что-то, наклоняясь к девушкам, и как они ахают.

— А муж у вас кто? — спросила одна, высокая, с косой. — Бизнесмен?

— У него своё дело, — сказала Инга, и Митяй увидел, как она на него посмотрела. — В области. Хозяйство, лес, земля.

— Ого.

— И он меня одну отпускать не хотел, — добавила она. — Теперь вон, привёз, и сидит рядом.

Девушки обернулись на Митяя.

Он стоял с руками в карманах и не знал, куда их деть.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — сказала высокая и засмеялась. — Инга Викторовна, где вы такого нашли?

— Нашла, — сказала Инга.

— Так, хватит.

Она выпрямилась, и смех сразу стих, потому что голос у неё стал другой.

— Кристина, ты старшая. С сегодняшнего дня всё через тебя.

— А вы? — спросила Кристина.

— А я буду приезжать. — Инга обвела их глазами. — Раз в месяц. Может, два. И я буду смотреть отчёты каждую неделю. Ты мне присылаешь: выручку, расход, кто работает, кто болеет, кто косячит.

— Хорошо.

— Дальше. Света, — она повернулась к высокой с косой, — ты за материалы. Не заказывай у Мурата, он в прошлый раз привёз просрочку. Заказывай у Ольги, у неё дороже, но она не обманывает.

— Поняла.

— Алина, — сказала она девушке у зеркала, — у тебя журнал. Если клиентка не пришла и не предупредила — не переноси её на другой день, бери предоплату. Иначе так и будем работать в минус.

— Сделаю.

— И все: с улицы не ставим. Только по записи. — Инга помолчала. — И если ко мне придёт кто-то с деньгами и предложит «купить долю» — вы не решаете, вы мне звоните. Поняли?

— Поняли, — сказали они хором.

Инга выдохнула.

— Ну вот и всё. — Она улыбнулась. — Я вас люблю. Работайте.

Она взяла Митяя под руку.

— Пойдём.

Он открыл ей дверь, она вышла первой, на улице было прохладно, пахло кофе из соседней кофейни, она остановилась на тротуаре и глубоко вдохнула.

Митяй обернулся.

В окне салона стояли все пятеро и смотрели им вслед, Кристина махала рукой, и высокая что-то говорила, и они смеялись.

Инга обернулась и помахала им.

— Ну что, — сказала она. — Теперь поехали за вещами.

Глава 38

Когда машины уехали, в промзоне стало тихо.

Пётр постоял у ворот, слушая, как затихает мотор, потом обернулся.

— Ну что, — сказал он Барсу. — Ищем.

В ангаре было светло, как днём, и пахло порохом, бензином и кровью. Девять человек сидели у стены, связанные.

Пётр подошёл к столу. На столе лежали бумаги: накладные, какие-то списки, журнал сдачи смен, и всё это было вперемешку с чашками и окурками.

Он стал перебирать.

— Тут ничего, — сказал он через минуту. — Смены, приход, расход. Ни имён, ни адресов.

Барс подошёл к шкафу.

Он открывал дверцы одну за другой, выдвигал ящики, ощупывал их снизу, и делал это неторопливо, как человек, который знает своё дело.

— Сейф, — сказал он.

— Где?

— В подсобке. За фанерой.

Сейф был старый, железный, привинченный к полу. Барс посмотрел на него, потом на людей у стены.

— Кто знает код?

Молчание.

Он взял одного за воротник и поднял.

— Ты.

— Я не знаю, — сказал мужик. — Клянусь, не знаю. Он у начальника смены.

— А начальник смены где?

— Уехал. Вчера.

Барс нашел лом и вскрыл сейф.

Внутри лежали папки.

Пётр сел на ящик и стал смотреть. Договор аренды на землю, копия, без названия фирмы. Список телефонов, без фамилий. Три папки с накладными на «оборудование». И ещё одна, тонкая, с надписью от руки: «Расход».

— Барс, — сказал Пётр. — Глянь.

Барс посмотрел и хмыкнул.

— Тут видно, — сказал он. — Они перевозили не только клетки.

В папке были списки: даты, номера машин, вес груза. И в трёх местах — пометки: «Заводская», «Сосновка», «Север».

— Три, — сказал Пётр.

— Три.

— А четвёртая?

— Кленовая, — сказал Барс. — Это мы.

Пётр закрыл папку.

— Мало. Нам нужны адреса.

— Знаю, — сказал Барс.

Он пошёл в подвал.

Пётр спустился за ним.

Внизу было холодно, лампы мигали, клетки стояли открытые. Барс прошёл по коридору, заглядывая в каждую, и остановился у последней, где лежал матрас.

— Здесь она с ним и сидела, — сказал Пётр.

Барс присел и посмотрел на стену.

На бетоне были царапины: короткие, ровные, кто-то считал дни.

— Идём, — сказал Барс. — Мне нужна врач.

Женщину в белом халате нашли наверху, в комнате у лестницы. Она сидела на стуле, сжавшись, когда они вошли, подняла голову.

— Как вас зовут? — спросил Барс.

— Ирина Павловна.

— Ирина Павловна, — сказал Барс и сел напротив неё. — Я вам ничего не сделаю. Я хочу задать несколько вопросов.

— Я ничего не знаю.

— Знаете. — Он смотрел на неё спокойно. — Вы здесь работаете. Вы видели, как привозят и как увозят. Вы знаете, кто отдаёт приказы.

Она молчала.

— Ирина Павловна, — сказал Барс. — Там, в клетке, сидела девушка. Её держали с волком. Вы её видели?

— Видела.

— И?

— И ничего. — Она опустила глаза. — Я не имею отношения к содержанию. Я врач. Я смотрю анализы.

— Хорошо, — сказал Барс. — Тогда скажите мне про анализы. Куда вы их возите?

Она подняла голову.

— Я не...

— Ирина Павловна.

Он сказал это мягко, и Пётр, стоя у двери, увидел, как она вздрогнула.

— В лабораторию, — сказала она.

— Где лаборатория?

— В Сосновке. Там дом, за посёлком. Там всё, что с кровью.

— Адрес?

— Я не знаю адреса. Меня возят.

— Кто возит?

— Разные.

— Ирина Павловна, — сказал Барс. — Подумайте.

Она помолчала.

— Меня возит Валера, — сказала она. — Тот, что на фургоне. Он знает дорогу, я только сижу.

Барс выпрямился.

Барс вышел из комнаты и пошёл вниз.

Девять человек сидели у стены, он прошёл вдоль них, вглядываясь в лица.

— Валера, — сказал он. — Кто из вас Валера?

Молчание.

— Водитель. Тот, что ездит на фургоне.

Один из связанных, немолодой, с обвисшими щеками и разбитой губой, опустил голову ниже.

Барс подошёл к нему и присел.

— Ты?

— Я, — сказал Валера.

— Идём.

Он поднял его за плечо и повёл к лестнице, Валера шёл, спотыкаясь, и всё оглядывался на остальных, как будто ждал, что его отобьют.

В комнате наверху стоял стол, два стула и шкаф. Барс усадил его на стул, а сам сел напротив.

Пётр остался у двери.

— Валера, — сказал Барс. — Я тебе ничего не сделаю. Я хочу знать, куда ты возишь.

— Я не...

— Ты возишь врача. Ирина Павловна сказала.

Валера замолчал. Барс встал, подошёл ближе, наклонился и зарычал. Его зрачки пожелтели.

— Я не знал, что там, — сказал Валера — Мне сказали — клиника.

— Валера, — сказал Барс. — Я не спрашиваю, что ты знал. Я спрашиваю, куда ты ездил.

Валера смотрел в стол.

— В Сосновку, — сказал он.

— Куда именно?

— За посёлок. Там поворот налево, потом через лес, потом забор. Я дальше не заезжаю, я жду у ворот.

— Кого ты возил?

— Её. И ещё людей в белых халатах. И один раз — ящики.

— Сколько раз ты туда ездил?

— Много. — Валера сглотнул. — Я туда езжу уже год.

Барс помолчал.

— А куда ещё?

— На Север, — сказал Валера. — Там база. Я туда ездил два раза, зимой. Дальше, за трассой, там бывший пионерлагерь.

Пётр подошёл ближе.

— Что за база?

— Я не знаю. — Валера поднял глаза. — Там большой забор и вышки. Я заезжал только на территорию, выгружал и уезжал.

— А Заводская?

— Заводская закрыта. — Валера покачал головой. — Они её закрыли после того, как вы... — он замолчал и посмотрел на Петра.

— После того, как мы разнесли объект, — сказал Пётр.

— Да.

— Сколько всего мест?

Валера помолчал.

— Четыре, — сказал он. — Заводская, Кленовая, Сосновка и Север. Больше я не знаю. Но слышал, что есть ещё одна, маленькая, где держат тех, кого нельзя показывать.

— Где? — спросил Барс.

— Не знаю. — Валера смотрел на него честными глазами. — Клянусь, не знаю. Про неё говорили только те, кто выше меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Барс выпрямился.

— Надо в подвал, альфа, — сказал Барс. — Там что-то есть, я это чуял ещё утром.

Пётр пошёл за ним.

Внизу было холодно. Лампы под потолком мигали, в коридоре пахло мокрой шерстью и хлоркой, открытые клетки стояли с распахнутыми дверцами.

Барс шёл медленно водил фонарём по стенам, по полу, по потолку.

— Смотри, — сказал он. — Клетки. Три вдоль стены, одна в конце.

Они прошли подвал полностью.

Пётр светил по углам, Барс заглядывал в клетки, стучал по стенам, отодвигал подстилки. Ничего. Голый бетон, пустые миски, следы крови на полу, и всё.

— Пусто — сказал Пётр.

— Пусто альфа, — согласился Барс.

Он постоял, глядя в конец коридора, потом развернулся.

— Пошли наверх.

Барс пошёл первым.

Пётр постоял и двинулся за ним, в этот момент из-за поворота, из темноты, где не было ни лампы, ни двери, щёлкнуло.

Коротко, как щёлкает пневматика.

Барс вскрикнул и схватился за шею.

Пётр увидел дротик: тонкий, с красным оперением, он торчал у Барса под челюстью, Барс сделал шаг, другой, его повело, и он рухнул на бетон, лицом вниз, фонарь отлетел в сторону и покатился.

Пётр не успел даже обернуться в волка. Всё произошло за секунду, за спиной у него щёлкнуло ещё раз. Он почувствовал удар в шею, короткий и острый, как укус, и сразу за ним по телу пошло тепло, тяжёлое и мягкое, ноги у него стали ватными.

Он попытался шагнуть. Не смог. Пол качнулся и ушёл вбок, Пётр упал рядом с Барсом, и последнее, что он увидел, были чьи-то ботинки, идущие к нему, и голос:

— Попались, волчата!

Конец