Видящая воспоминания

Глава1

В клубе было тесно и жарко. Гремела весёлая музыка, яркие всполохи прожекторов били в глаза. Воздух пах коктейлем, духами и чужими разогретыми телами. За столиком сидели красивые девушки. Лёд в бокале таял быстрее, чем Милана успевала пить.

Подруга отмечала день рождения и уже забралась на диван с бокалом, смеясь и пританцовывая, браслеты на её руке звенели в такт. Милане было весело, она ждала этого вечера весь месяц, короткое обтягивающее платье переливалось ярко-красным, а туфли не жали и было так приятно. Сегодня Милана была почти счастлива.

За столом говорили все разом. Рыжая тянула её танцевать, кто-то выставил шоты, и они чокались, проливая себе на пальцы. Подруги вспоминали выпускной и хохотали над историей, которую рассказывали уже третий раз и в третий раз не с начала. Милана смеялась громче всех, запрокинув голову к потолку, и в этот вечер, за этим столом чувствовала себя почти счастливой.

Именно такую её и поймали.

Он стоял у края танцпола и не танцевал. Высокий, мускулистый, во всём чёрном, жгучий брюнет с щетиной. Толпа обтекала его, как вода камень. Милана почувствовала взгляд раньше, чем увидела глаза.

Взгляд шёл по ней медленно, как ладонь: по бокалу в её руке, по губам, которые ещё смеялись, по шее, по ключице, по бретельке, вжавшейся в плечо. Он смотрел, как она хохочет, и губы у него при этом не двигались. Он не улыбнулся, не кивнул, не поднял свой бокал в ответ. Так смотрят на еду, когда голодны. Так смотрят, когда уже решили.

Смех застрял у Миланы в горле. И тут же она поняла, что он стоит здесь давно: всю песню, а может, две, а может, с самого первого тоста, и всё это время смотрит только на неё, пока подруги хлопочут вокруг стола и ничего не замечают. Кожа на плече стала горячей, будто к ней уже прикоснулись. Рыжая что-то спросила, и Милана кивнула наугад, не разобрав ни слова.

Она поставила бокал на стол, не допив, и стала ждать, сама не зная чего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Кирилл приехал в клуб по делу и собирался уйти через полчаса.

Музыка била по нервам ровным тяжёлым пульсом. Воздух был перегрет и пропах всем сразу: коктейлем, лаком для волос, разлитой текилой, человеческим возбуждением. Волк ворочался под кожей, как зверь в тесной клетке, и Кирилл привычно держал его на коротком поводке. Так он жил последние годы: ровно, глухо, на поводке.

Потом поводок лопнул.

Запах пришёл между двумя тактами, слабый, будто сквозь стену. Тёплая кожа. Разогретое вино на губах. Глубже, под этим, ток крови, ровный и частый, как будто в двух шагах от него бьётся маленькое сердце.

Волк встал во весь рост.

Кирилл знал это чувство по чужим рассказам и не верил ни одному слову. Старики говорили: узнаешь и обмануть себя уже не сможешь, и легче от этого не станет. Он тогда посмеялся. Сейчас под рёбрами толкнуло так, что он сжал кулак и загнал ногти в ладонь. Зубы удлинились на пол-линии, в горле стало жарко и тесно. Он опустил голову, сосчитал до десяти и только потом позволил себе поднять глаза.

Она сидела за столом на диване с подругами. Красное платье, короткое, тугое. Запрокинутая голова, смех, от которого вздрагивали плечи. Кто-то выставлял на стол шоты, и вся эта компания ничего не замечала вокруг.

Моя.

Слово пришло раньше объяснений. Короткое, звериное, без пощады. Моя. Истинная. Кирилл стоял у края танцпола и слышал, как внутри рвётся и перестраивается что-то старое, глухое, годами запертое на замок. Волк тянул к ней всем нутром, как тянут к воде, к снегу, к мясу.

Он смотрел, как она смеётся, и это было хуже всего. Она откидывала голову и открывала горло, и он видел, как под кожей ровно бьётся жилка. Он рассмотрел бретельку, вжавшуюся в плечо, каплю коктейля в углу губ, прядь на виске. Зверь внутри учил его всему сразу, без слов: подойти, взять, унести, не отдавать, рвать всякого, кто коснётся. Кирилл не двигался. Альфа не идёт на чужой смех, альфа решает, и зверя он пока держал.

Парень за соседним столом обернулся и посмотрел на неё через плечо, лениво, как смотрят на то, что уже скоро будет под ним. Волк рванулся так, что у Кирилла потемнело в глазах. Жёлтый блеснул в зрачках, он чувствовал. Пришлось снова считать: раз, два, три, вдох.

Она почувствовала. Он увидел, как смех у неё оборвался на середине, как она поставила бокал, не допив, и лёд звякнул о стекло. Рука у неё дрогнула. Она ещё улыбалась подругам и кивала, но улыбка стала другой, и по спине у неё прошло то же самое, что рвалось у него под рёбрами.

Хорошо. Пусть знает, что за ней теперь смотрят.

Он вспомнил, зачем приехал сегодня, и впервые за много лет это не имело никакого значения. Толпа перед ним расступилась сама, как расступается перед тем, кому уступают дорогу без приказа.

Кирилл шагнул вперёд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3

Кирилл шёл к её столу.

Первой его заметила рыжая. Она осеклась на середине фразы, толкнула подругу локтем, и обе уставились на него, как смотрят на афишу. Милана обернулась последней.

Он остановился у края дивана, ровно на расстоянии шага, и ближе не подошёл. Отсюда он слышал всё: шум, музыку и её дыхание.

— Я Кирилл, — сказал он.

Она подняла на него глаза. Бокал в её руке был почти пуст, лёд растаял на дне тонкой лужицей.

— Милана, — ответила она. — И что дальше?

Он видел, как она держит плечи и как старается говорить ровно. Он видел жилку у неё на виске, и мелкую испарину над губой, и то, как она на секунду отвела взгляд и вернула его обратно. Между ними лежал стол: бокалы, чужие сумочки, тарелка с орехами. Всё это казалось ему мусором, который надо убрать.

— Дальше один танец.

Рыжая фыркнула и что-то зашептала подругам. Именинница улыбнулась ему открыто и оценивающе, как улыбаются чужой удаче.

— Я не танцую с незнакомыми, — сказала Милана.

— Теперь мы знакомы.

— А если не хочу?

— Тогда скажешь нет. И я уйду.

Она молчала, и он молчал, и в этом молчании музыка успела смениться. Подруги за её спиной притихли и смотрели на обоих, как на что то очень интересное. Милана поставила бокал на стол, подумала секунду и поднялась.

Он протянул ладонь. Она посмотрела на неё дольше, чем требовалось, и всё-таки вложила пальцы.

И только тогда, когда её рука легла в его, Кирилл понял, что до этой секунды держался из последних сил. Жар пошёл от ладони к плечу и дальше, под рёбра, где сидел зверь. Зверь не рванулся. Впервые за много лет он лёг, положил голову и признал: вот она.

Милана вскинула голову, будто услышала что-то за спиной, и посмотрела на него так, как смотрят в знакомое лицо, которое никак не вспомнить. Пальцы у неё дрогнули, но руки она не убрала. Этот взгляд он запомнил.

— Милана! — крикнула ей вслед именинница.

— Один танец, — ответила она, не оборачиваясь.

Он провёл её через танцпол туда, где прожекторы резали воздух белыми полосами. Люди разошлись, освобождая им место, и Кирилл положил ладонь ей на талию, чуть выше, чем полагалось. Под ладонью был тонкий шёлк платья и живое тепло. Милана вскинула подбородок и положила руку ему на плечо.

Она танцевала хорошо. Она двигалась вплотную и смотрела на него в упор, не отводя глаз, и он вёл её, крепче держа, чем требовал танец. Красный шёлк скользил под его пальцами, музыка била в грудину, а зверь внутри лежал тихо и ждал. Ждать он умел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Его ладонь лежала у неё на талии и шёлк платья под ней давно стал горячим. Музыку она уже не разбирала, лица вокруг расплывались, и чётким оставалось одно лицо, которое смотрело на неё в упор.

Он вёл, она шла за ним шаг в шаг и в какой-то момент поймала себя на том, что ей хорошо. Слишком хорошо, до неприличия, до мурашек.

Потом свет поплыл.

Он не погас. Просто прожекторы расплылись белыми пятнами, музыка ушла на глубину, под воду, и стало тихо, как в ватной комнате. Милана ещё держалась за его плечо и не заметила, как вцепилась в него, будто в перила. Взор заволокло, как заволакивает стекло паром, и она даже не успела испугаться.

Вместо клуба пришла зима.

Снег. Узкий двор, стиснутый заборами и гаражами, фонарь над дверью, жёлтая лужа света на сугробе. Милана стояла в этом дворе совсем низко над землёй, и это было неправильно: перед глазами качалась мокрая от снега, серая, тёплая шерсть на своих же лапах, а холод шёл в морду через длинный нос, в носу стоял запах ржавого железа.

Она была не она. Она была чужими глазами.

Из темноты на него шёл зверь. Огромный, тяжёлый, серый, куда больше любой собаки, и глаза у него были жёлтые, и он не рычал. Он бросился молча, и от удара у Миланы лязгнули зубы. Дальше всё сделалось быстро и грязно: снег под лапами, ярость, горячее в горле, чужой загривок в зубах, хруст, которого она не услышала, а почувствовала костями. Чужое лицо в крови. Вкус меди. Собственная боль в боку, рвущая, честная, как будто кожу режут изнутри.

Потом белый двор качнулся, и Милана увидела страшное. Серый под ним обмяк, мелко дёрнулся, и шерсть на нём пошла волной. Место, где только что лежал зверь, стало другим, и в снегу остался лежать человек. Молодой, голый, с разбитым в кровь лицом. Он поднял руку и что-то сказал.

Где-то далеко, будто сквозь стену, кто-то звал его. Имя Милана не разобрала.

— Эй.

Чужая память кончилась так же внезапно, как началась. Музыка ударила по ушам, свет хлестнул по глазам, и в нос вернулись парфюм, перегретый воздух и чужая текила. Милана стояла посреди танцпола, вцепившись в плечо мужчины, с которым танцевала, а он держал её за талию и ждал.

— Что с тобой? — спросил он.

Она хотела ответить и не смогла. Ей было нечем дышать, во рту стоял вкус крови, которой не было, а в боку тянуло тупой болью, хотя там ничего не болело. Перед глазами ещё висела белая полоса сугроба и лицо в снегу.

— Закружилась голова, — сказала она. — Душно.

Он не отпустил её. Спросил, не хочет ли выйти, и Милана кивнула быстрее, чем успела подумать.

Она видела чужие воспоминания с самого детства: трогала перила в чужом доме и знала, что под ними плакала женщина; держала за руку одноклассника и знала про его отца то, о чём он сам молчал. Всё это приходило кусками, редко и не вовремя, тихо, буднично, как чужие фотографии в чужом телефоне. И уходило, стоило убрать руку.

Но такого она не видела никогда. Волк. Двор. Снег. Человек в снегу там, где был волк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

Он не повёл её к выходу. Свернул в сторону, и Милана пошла за ним, не спрашивая. В голове всё ещё висел белый двор, в боку тянуло глухой болью, а она шла по клубу и старалась не думать.

Танцпол ревел. Свет падал на людей белыми полосами, чьи-то локти и бока смыкались за спиной, и Милана держалась за его руку, как держатся за поручень в трясущемся вагоне. У лестницы стоял лысый мужчина в чёрном пиджаке, сказал что-то короткое, и Кирилл, не останавливаясь, посмотрел на него один раз. Мужчина шагнул в сторону и пропустил их.

Ступени были в ковре, перила лакированные, музыка осталась внизу и глухо била через перекрытие. Второй этаж оказался тёмным и пустым: длинный коридор, двери, и только за одной из них, в самом конце, горел свет.

Он открыл её, пропустил Милану вперёд и повернул в замке ключ.

Тишина ударила по ушам, как вода. Музыка здесь превратилась в ровное сердцебиение сквозь стену, и стало слышно всё остальное: как гудит холодильник за барной стойкой, как звякает лёд в ведёрке, как у неё самой шумно выходит воздух из груди.

Длинный диван из чёрной кожи, низкий столик, бутылка в ведёрке, два стакана, которые никто не наливал. И стена во всю ширину, от пола до потолка, стеклянная, а за ней сверху вниз, далеко под ногами, шевелился танцпол. Люди внизу двигались медленно и мелко, как рыбы в аквариуме, и их крик не доходил сюда совсем.

Милана подошла ближе к стеклу и увидела себя: красное платье, бледное лицо, чужой посветлевший взгляд.

— Пить будешь? — спросил он за спиной.

— Нет.

Она обернулась. Он стоял у дивана и смотрел на неё. Пиджак он снял и бросил на подлокотник, рубашка на нём была чёрная, рукава закатаны до локтя, и Милана увидела то, чего не было видно в клубе: жилы на предплечьях, ссадину на костяшке, старую, заросшую.

Она вспомнила, как в чужой памяти хрустнуло под зубами.

— Ты меня боишься? — спросил он.

— Нет, — сказала Милана и в первый раз за вечер себе поверила.

Он шагнул к ней и остановился близко, так, что она слышала, как он дышит. Пальцы легли на её подбородок и подняли лицо. Он смотрел на её губы дольше, чем нужно, и Милана уже хотела сказать что-нибудь злое, чтобы прекратить это, когда он её поцеловал.

И всё, что оставалось в голове вылетело.

Он целовал долго, сначала сдержанно, будто пробуя, будто всё ещё давал ей время уйти, и она почувствовала, сколько в нём этой сдержанности. Потом его рука ушла под волосы на затылке, сжала, и стало нечем дышать: губы, зубы, вино и металл на языке. Милана положила ладони ему на грудь, нащупала пуговицы. Он поднял её, она качнулась на каблуках и вцепилась ему в плечи, а он донёс её до стены и прижал спиной к холодному стеклу.

Её ладонь сползла вниз, к расстёгнутому вороту, и легла на голую кожу у него за пазухой.

И пришло.

Холод, тесное, тёмное, запах железа и мокрой шерсти, где-то очень далеко кто-то крикнул, и в этом крике был страх. Милана отняла руку так резко, будто обожглась.

Он замер.

— Что такое?

— Ничего. — Она сама вцепилась в его рубашку, чтобы руки не дрожали.

Он не улыбнулся и не сказал ни слова. Он держал её, смотрел в лицо жёлтым, сузившимся зрачком. Ей было всё равно, что там за стеклом и что у неё в голове. Платье задралось на бедре.

Он нашёл губами её шею, и Милана услышала, как у неё самой вырывается короткий, совершенно чужой стон.

Он остановился, вдохнул у неё под ухом и спросил низким, каким-то сорванным голосом:

— Ты уверена?

Милана вместо ответа потянула его рубашку из брюк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Он сам расстегнул ремень, и пряжка щёлкнула громче, чем музыка за стеной.

Под рубашкой оказалась горячая кожа и твёрдый мускулистый живот. Милана положила обе ладони ему на грудь и медленно провела вниз, по тёмным волосам, по шраму у ключицы, по животу.

Кирилл приподнял и положил ее на диван, кожа оказалась холодной. Милана вскрикнула и засмеялась, в первый раз за весь вечер по-настоящему, и он поймал этот смех губами.

Дальше стало не до смеха. Он нашёл молнию у неё на спине и потянул вниз, медленно, зубчик за зубчиком, и от этой медленности у Миланы свело живот. Платье поползло с плеч, красный шёлк лёг на пол, следом туда же туфли. Он взялся за бретельку белья и стянул её вниз, обнажив грудь, и Милана впервые в жизни почувствовала, что на неё смотрят так, как смотрят на то, что навсегда твоё.

Он наклонился и взял сосок губами. Милана выгнулась и зарылась пальцами ему в волосы. Кирилл стал спускался ниже: по рёбрам, по животу, языком по кромке белья.

Пальцы сползли ей между ног, и она услышала, как сама застонала, не успев прикусить губу. Он провёл по мокрому один раз, другой, раздвинул и вошёл двумя пальцами, и Милану выгнуло на холодной коже. Ей было стыдно, это ее первый раз, но до какой степени она готова. Он подцепил зубами кромку её белья, потянул вниз, и она подняла бёдра, чтобы помочь, а потом бельё полетело куда-то в темноту.

Кожа под ней нагрелась. Она тёрлась лопатками о диван, ловила руками его плечи и не находила, за что ухватиться, потому что всё было скользкое и живое. Под правой ладонью, под рёбрами, у него шла белая полоса старого шрама, длинная, кривая, как след от удара.

— Это откуда? — выдохнула она.

— Старое, — сказал он и поцеловал её в живот, чтобы она больше не спрашивала.

Он поднялся над ней, сдвинул брюки вместе с бельём, и Милана увидела его всего: тёмного, тяжёлого, готового, с блестящей головкой, и от этого её собственное тело сжалось. Он устроился между её бёдер, лег на неё, упёрся головкой у входа.

— Если я начну, — сказал он в самое её ухо сорванным, чужим голосом, — останавливаться будет поздно.

— Тогда начинай, — сказала Милана и обхватила его ногами за бёдра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7

Он не улыбнулся. Он опустил голову к её шее, и вошёл.

Не сразу. Головка проходила с трудом, растягивая медленно лоно, миллиметр за миллиметром, и Милана задохнулась. Резкая,боль прошла насквозь, до пяток, до крови в губах, потому что она закусила их, чтобы не закричать. Пальцы у неё вцепились ему в плечи, ноги дёрнулись, и он остановился.

Она почувствовала, чего ему это стоило. Он дышал, упираясь лбом ей в плечо, всё тело под её ладонями было натянутым, как канат, и под ребрами у него что-то глухо работало, будто там внутри жгло.

— Больно, — прошептала она честно.

— Тшш. — Он не двинулся. — Скажи, когда можно.

Он остался в ней, продвинулся на сантиметр. Милана откинула голову на кожу дивана, посмотрела вверх, в тёмный потолок. Он целовал её под ухом, в висок, в уголок губ. Потом его рука сползла вниз и легла на неё там, где было острее всего, и начали двигаться его пальцы, а не он сам.

Постепенно боль отпустила. Место боли заняла тяжесть, полная, до края, и Милана в первый раз осторожно повела бёдрами навстречу. Он застонал ей в шею, коротко и некрасиво, как будто рвался с привязи, и толкнулся глубже.

Он двигался медленно, длинными движениями, почти на выход и обратно, и с каждым разом она слышала собственный вдох всё громче. Кожа дивана нагрелась под ней и стала скользкой, лопатки ездили по ней и Милана упёрлась пятками ему в поясницу, чтобы он не смел останавливаться. Он и не собирался. Всё, что было в нём сдержанного, кончилось где-то в первом же толчке: теперь он хрипел, вжимал её в диван и держал за бедро так, что останутся следы.

Он взял её сосок зубами, потянул, и от боли и жара Милана застонала в голос, уже не сдерживаясь. Плевать было на людей за стеной, плевать на весь клуб.

Кирилл перевернул её на живот. Кожа ударила холодом по груди и животу, а сзади он уже был у неё между ног, нашёл вход с первого раза и вошёл снова, теперь глубже и совсем иначе. Милана схватилась за край дивана, уткнулась лбом в собственное предплечье и услышала, как под их тяжестью скрипит и стонет чёрная кожа. Он тянул её за бёдра на себя, и от каждого толчка её прошивало насквозь, до того места в самом низу живота, от которого начинали трястись ноги.

Он вошёл в неё до упора, опустился на неё сверху, лёг грудью ей на спину. Милана почувствовала, как его губы прошли по её шее, как остановились там, где бьётся жилка, и как зубы на секунду прижались к коже. Ровно на секунду. Потом он сжал зубы на коже дивана рядом с её плечом, задохнулся и снова выпрямился.

На спину Милане легла тяжёлая горячая ладонь, прижавшая её к коже.

— Тише, — сказал он хрипло, будто это она рвалась куда-то. — Не дёргайся.

Он вышел из неё медленно, до конца. Осталась только головка, растянувшая вход изнутри, и Милана задохнулась от пустоты, от того, как сразу стало холодно и пусто там, где секунду назад было полно.

А потом он вошёл обратно. Одним движением, до упора, и это было уже совсем не то, что в первый раз.

Первый раз был болью. Теперь она была мокрой и изнывала от наслаждения, член прошёл в неё длинно, туго, обжигая, раздвигая стенки, которые сжимались вокруг него и не хотели отпускать. Милана почувствовала его целиком: как головка идёт по передней стенке, как трётся о неё, как от этого тянущее, сладкое отдаётся в самый низ живота. Кожа дивана была под её щекой, и Милана слышала свой голос со стороны, короткий, сорванный стон.

Он вышел почти совсем и вошёл снова. И снова. Каждый раз до конца, каждый раз медленно, будто он нарочно тянул. Его пальцы впились ей в бедро, второе бедро он держал ладонью, поворачивая её под себя, как хотел, ставя под нужным углом. Он трахал ее жадно и страстно, и от каждого толчка её прошивало насквозь, до самых пяток, до онемевших пальцев на ногах.

Кожа скрипела и стонала под ними. Милана уткнулась лбом в предплечье, закусила его и стала толкаться ему навстречу, сама.

Внутри у него что-то низко заворчало, будто в груди сидел ещё кто-то. Он ускорился, теперь это был уже рваный, жадный ритм.

Кирилл наклонился вперёд, взял за плечи и потянул на себя. Милана поднялась, села на пятки, откинулась спиной ему на грудь, и он вошёл в неё снова, теперь ещё глубже, и она увидела белые пятна перед глазами. Одной рукой он держал её поперёк груди, второй спустился по животу вниз, к тому месту, где всё горело, и стал гладить её там, в такт.

Его рот был у самого её уха, дыхание сбивалось и жгло шею.

— Так, — сказал он. — Вот так.

Милана повернула голову и нашла его губы, неуклюже, через плечо, и он поцеловал её, прикусил нижнюю губу. Внутри его член толкался, бился до упора, шлепки разносились звоном по всей комнате, что-то начало подниматься из самого низа живота.

Она вцепилась ему в предплечье обеими руками. Ещё секунда, ещё один толчок....

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

Это шло не из-под его пальцев, а из глубины, куда он бился членом. Милана выгнулась у него на груди, вцепилась в его предплечье и закричала в голос. Внутри всё сжалось вокруг него, разом, сильно, и он это почувствовал.

— Вот так, — прохрипел он ей в ухо.

Он не остановился и не сбавил хода. Толчок за толчком, а его пальцы всё гладили её, пока у неё не начало сводить всё снова и снова, длинно, судорогами, она только хрипела и стонала.

Он кончил позже. Ритм сломался, стал сумасшедшим, каким-то нерасчётливым, шлепки по коже слились в один сплошной звук, а дыхание у него пошло рваное, как у загнанного зверя. Заворчало у него в груди, уже не низко, а громко. Милане показалось даже, что по её спине прошло тёплое содрогание, будто под кожей у него что-то дёрнулось.

Он вышел из неё последним усилием, и сразу за этим по её пояснице и бедру хлестнуло горячим.

Кирилл застонал, уткнувшись ей в затылок, тяжело, глухо, и ещё раз, и ещё, пока его не выкрутило всего, до последней судороги. Его рука держала её поперёк груди, потом он обмяк и навалился на неё, они оба съехали вниз, грудью на кожу дивана, мокрые и липкие.

Сквозь стену, через перекрытие, ровными толчками била музыка. Внизу, под ними, продолжал шевелиться танцпол, и никому из этих людей не было дела до того, что произошло здесь, наверху, за стеклом.

Милана лежала лицом на коже, слышала, как колотится её сердце, и не могла поверить, что это она, что всё произошло с ней. Её всю трясло, крупно, от бёдер до зубов, и она повернула голову слабо стукнув зубами.

Кирилл поднялся на локте, посмотрел на её спину, на поясницу, и без слов потянулся за упавшей рубашкой. Вытер её бережно, будто боялся раздавить, потом отбросил рубашку на пол и сел, поднимая её на себя. Милана оказалась у него на коленях, боком, прижатая к тёплой груди, и в этой позе наконец смогла дышать.

Он взял бутылку из ведёрка, открутил, налил в стакан воды и поднёс ей к губам. Она выпила весь стакан и только после этого поняла, какая сухость у неё во рту.

— Больно? — спросил он.

— Немного. — Милана прислонилась виском к его плечу.

Он погладил её по спине, от шеи до поясницы, без всякой спешки. Сначала она подумала, что это ласка, потом догадалась, что он так проверяет, всё ли в порядке.

Напротив, в стеклянной стене, они отражались вдвоём, и Милана не сразу узнала себя в этой растрёпанной женщине на чужих коленях. Она поискала глазами танцпол, нашла свой стол у стены и подруг, которые ничего не знали. Ничегошеньки.

Он посмотрел туда же, куда и она. Потом его глаза прошли по её шее, справа, где минуту назад у неё на коже были его зубы, и задержались там.

— Что? — спросила она.

— Ничего. — Он прижал её крепче. — Всё хорошо.

— Теперь рассказывай, — сказал он, когда она вернула ему пустой стакан.

— Что рассказывать?

— Кто ты.

— Милана. Я тебе уже говорила. — Она подтянула к себе его пиджак и накинула на плечи, потому что стало холодно. — Двадцать три, работаю секретарём. Отвечаю на звонки, варю кофе директору, распечатываю бумаги, которых не читаю. Приехала сюда три года назад из маленького города, пять часов на автобусе, если без пересадок. Снимаю комнату у хозяйки, которая считает, что я трачу молодость. Достаточно?

— Здесь с кем?

— Подруги вон там, внизу. — Милана кивнула на стекло, за которым шевелился танцпол.

Он не ответил и не улыбнулся. Пальцем провёл у неё по колену, вверх и вниз, будто чертил.

— А ты кто? — спросила она. — Кто такой Кирилл, у которого в клубе своя комната со стеклянной стеной, свой человек на лестнице и своё виски, которое никто не пьёт?

— Работаю.

— Заметно. Кем?

— Разное. — Он пожал плечами, и от этого движения у неё под ладонью качнулась тёплая твёрдая грудь. — Клубы, недвижимость, немного людей, которые мне должны.

— Это ответ или отговорка?

— Не ответ и не отговорка. Просто пока не время.

Милана смотрела на него и понимала, что врёт он гладко, без запинки, и что ей это не мешает. Ей вообще было странно хорошо. Она вспомнила снег. Не спросила. Ни про снег, ни про двор, ни про то, откуда у неё в памяти чужой вой.

Он спросил про маленький город, и она рассказала: про мать, которая до сих пор звонит по воскресеньям, про школу, где она писала сочинения лучше всех и слушала, как их читают вслух. Он слушал, не перебивая, и его ладонь поднималась по её бедру выше, сантиметр за сантиметром, и Милана, рассказывая про сочинения, уже знала, чем это кончится.

— Иди сюда.

Она перекинула ногу через него, встала коленями на кожу по обе стороны от его бёдер, и пиджак соскользнул с её плеч на диван. Кирилл положил руки ей на поясницу.

Он был уже готов, тяжёлый и горячий, и она взяла его член в ладонь, обхватила, провела по всей длине, видя, как он смотрит на неё снизу и как у него ходит кадык. Приподнялась, приставила головку ко входу и медленно села.

Она думала, что будет больно. Болело, но по-другому: тянуло, жгло, и в то же время по всему телу расходилось тепло, от живота вверх. Она опускалась медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как он входит в неё всё глубже, как стенки обхватывают его, как становится тесно и полно. Села до конца, упёрлась ладонями ему в грудь и на секунду замерла, привыкая.

— Не торопись, — сказал он. Голос был сорванный.

Она и не торопилась, потому что не знала, чего ждать от собственного тела. А потом повела бёдрами, и её накрыло.

Дальше она делала то, что хотела. Поднималась и опускалась, всё смелее, потом быстрее, нашла свой угол, тот, от которого тянуло вниз и сводило ноги. Кожа скрипела под её коленями. Его руки лежали у неё на бёдрах, потом поднялись на спину, он больше не направлял её, только держал и дышал через зубы. Милана поднималась и опускалась, и чем дальше, тем меньше оставалось от прежней осторожности. Кожа под коленями скрипела, руки у неё вспотели, волосы липли к щекам. Он взял её за бёдра и стал помогать, подкидывая вверх, член в неё входил глубже. Милана закусила губу, откинула голову закричала не стыдясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внутри него опять начало подниматься то самое, из глубины.

Он это почувствовал по тому, как она сжалась, и заворчал, потянул её на себя, вжимая её бёдра в свои. Она упала ему на грудь, обхватила за шею и кончила, уткнувшись лицом ему в плечо, беззвучно, только зубы сжались на коже. Её вело долго, судорогами, и всё это время он держал её и не двигался.

Отпустило её, и тут же он сдвинул её с себя, в последнюю секунду, и опять по её бедру прошло горячим. Он застонал сквозь зубы, дёрнулся раз, другой и затих.

Милана лежала на нём, мокрая вся, и слушала, как под её щекой колотится чужое сердце, сначала быстро и зло, потом всё ровнее.

Она не знала, сколько так прошло.

Кирилл гладил её по спине, по волосам, и она почти спала, щекой на его плече, когда услышала, как он сказал тихо, будто не ей и не вслух:

— Моя.

У Миланы внутри всё опустилось. Он не спал, он просто говорил в её волосы, спокойно, как о чём-то давно решённом, и от этого ровного голоса ей стало холодно.

Она лежала, не открывая глаз: она не знает о нём ничего. Ни фамилии, ни того, чем он занимается, ни где живёт. У него свой человек на лестнице и своя комната со стеклянной стеной. У него шрам под рёбрами от удара, который она видела, и он сказал ей слово, которое людям не говорят через два часа после знакомства.

Он поцеловал её в макушку, поднял, положил на диван, накрыл пиджаком и сказал:

— Посиди. Я на минуту.

Телефон у него на столике дрогнул и пополз по стеклу. Кирилл посмотрел на экран, надел брюки, шагнул к двери и вышел, тихо прикрыв её за собой. В коридоре сразу заговорил чужой голос, низкий, короткий, и голос Кирилла ответил ему на полуслове.

Милана полежала ещё секунд десять, глядя в потолок.

Потом она села.

Платье валялось на полу, рядом туфли,она не стала искать бельё: его нигде не было видно. Милана натянула платье через голову, дёрнула молнию на спине, подобрала туфли в руку и на цыпочках пошла к двери.

В коридоре шёл чужой разговор. Милана не стала слушать. Она прижалась к стене, прокралась мимо двери, из-под которой падала полоса света, и дальше, к лестнице, побежала по ней надевая на ходу туфли.

Танцпол её принял и проглотил. Свет бил в глаза, кто-то толкнул её в плечо, чья-то рука мазнула по спине, и Милана шла, опустив голову, как идут через толпу, в которой никому нет дела. У своего стола она на секунду остановилась. Именинница танцевала на диване, рыжая орала что-то в ухо соседке. Никто из них не смотрел в её сторону.

Милана вышла на улицу.

Ночной воздух ударил по лицу, как холодная вода. Она стояла на тротуаре, увидев стоящее такси прыгнула в него и назвала свой адрес. Только на заднем сиденье, когда за стеклом поплыли огни, у неё затряслись руки.

Глава 9

Разговор у Кирилла выходил жесткий.

Кто-то не приехал, деньги, о которых договаривались утром. Кирилл слушал, отвечал коротко и стоял у стены, привалившись плечом, и всё это время помнил, что за дверью на диване лежит женщина под его пиджаком. Его женщина. Терпения хватило минут на пять.

— Утром, — сказал он.

Он всё понял раньше, чем взялся за ручку. Запах в коридоре был не тот: её духи ещё шли от двери, а сама она уже не ощущалась.

В комнате было пусто.

Кожа на диване ещё держала тепло и помятый след её тела. Пиджак лежал там, где она его бросила, и на подушке дивана темнела влажная полоса. Стакан из-под воды стоял на столике. В воздухе было намешано столько, что Кирилл дышал через раз, разбирая одно поверх другого: её разогретую кожу, их общий пот, кожу дивана, воду, шёлк её платья.

Её самой не было.

— Милана, — сказал он вслух.

Ответа не было. И от этого спокойного слова в пустой комнате у него под рёбрами начал скулить волк.

Он подошёл к стеклянной стене и посмотрел вниз. Танцпол шевелился, свет ходил по головам, а красного платья внизу не было ни у стены, ни в толпе, ни у выхода. Столик стоял на месте, девушек уже не было.

Волк рванулся так, что у Кирилла потемнело в глазах.

Он взял бутылку виски за горлышко и с размаху бросил её в стену. Стекло лопнуло белым облаком, виски хлестнул по обоям и потёк вниз, и комната сразу наполнилась тяжёлым запахом спирта. Кирилл понял, что сделал, только когда этот запах закрыл ему всё. Он зарычал, сгреб со стола ведёрко и швырнул туда же. Лёд брызнул по полу, ведёрко покатилось и звякнуло о ножку дивана.

Стало тихо. Только бас за стеной.

Он дышал, стоя посреди этого свинарника, и сжимал кулаки. Думал, думал... стол, официант, счёт, бронь. Её имя. Этого мало, но это уже начало.

Кирилл поднял с дивана пиджак и поднёс к лицу. Здесь её запах, лёгкий запах пота и коктейля, и что-то ещё, сладкое, что было только её и от чего у него тут же заныло под грудиной.

Он вышел в коридор.

Человек в чёрном пиджаке стоял у лестницы и, увидев его лицо, выпрямился.

— Девушку видела?

— Какую?

— В красном платье. Которая со мной поднялась. — Кирилл говорил тихо, и от этой тихости человек начал отвечать быстрее, чем его спрашивали.

— Не видел. Я тут был, не смотрел на лестницу. Никого не видел, кроме вас.

— Узнай. Такси, кто вызывал, номера, камеры у входа. И стол внизу: кто бронировал, на кого, какой телефон. Мне нужно её имя. Целиком.

— Сделаю.

— И вот что. — Кирилл шагнул к нему. — Если она ещё раз появится здесь, её ведут наверх и звонят мне. Сразу. Ночью, утром, в любое время. Понял?

— Понял.

Кирилл спустился на улицу. Ночной воздух был сырой, пахло асфальтом, бензином и близким дождём. У бордюра он на секунду остановился, наклонил голову и поймал её след: тонкую нитку духов, которая тянулась от двери к краю тротуара и там обрывалась в выхлоп, в чужую машину, в город.

Волк под кожей тянул в темноту, куда ушли красные огни.

Кирилл выпрямился, сунул руки в карманы и не стал ему мешать. Он и сам собирался туда.

В машине было холодно и пахло кожей и чужим табаком. Кирилл сел на заднее сиденье, положил рядом пиджак, который всё ещё держал её запах, и только потом достал телефон.

Егор, начальник охраны и правая рука, ответил на втором гудке. Голос был сиплый, ночной, но не сонный. Он всегда держал телефон под рукой, и Кирилл за это его и держал.

— Ты где?

— Дома. Что случилось?

— Работа есть.

На той стороне зашуршало, щёлкнул выключатель.

— Слушаю.

— Клуб на набережной. Я был там до трёх. Из моей комнаты на втором этаже ушла девушка. Вышла через чёрный ход или через зал, точно не скажу. Уехала на такси от входа примерно в два. Надо найти.

— Приметы?

Кирилл закрыл глаза и увидел её всю, как в первый раз, когда она смеялась за столом.

— Молодая. Двадцать три. Красное короткое платье, волосы тёмные, до плеч, на левом виске прядь. Туфли. — Он помолчал. — Зовут Милана. Фамилии не знаю. Сказала: работает секретарём, в приёмной. Приехала в город три года назад из маленького городка, снимает комнату у хозяйки. Больше ничего.

— Мало.

— Знаю. — Кирилл посмотрел в окно, за которым плыли огни. — Поэтому начни со столов. Она пришла с подругами, у них был стол, кто-то из них бронировал. Официант, книга брони, камера у входа. Утром у меня должно быть всё про неё.

— Сделаю.

— И слушай внимательно, Егор. Тихо. Никаких людей в форме, никаких вопросов от её имени, никаких денег в конвертах ей на работу. Найти, где живёт, где работает, с кем живёт, как ходит домой. Смотреть. Не подходить. Если кто-то из её подруг заметит хвост — работа провалена.

— Понял.

Молчание в трубке стало другим. Егор был не глупым, и он уже слышал в голосе хозяина то, что не понравилось бы ни одному волку в городе.

— Кирилл.

— Говори.

— Секретарь, двадцать три, съёмная комната. — Егор выбирал слова. — Мы найдём её за сутки. Ты объясни мне одну вещь. Зачем?

Кирилл молчал, и в этом молчании за окном прошёл троллейбус.

— Потому что она моя, — сказал он.

Трубка больше не шуршала. Стало слышно, как Егор дышит.

— Ты уверен?

— Я в этом никогда не ошибаюсь.

— Она... — Егор не спросил прямо, и Кирилл понял, чего он не спросил.

— Человек. Да.

Опять молчание. Потом Егор сказал то, что Кирилл ждал с самого начала:

— Ты помнишь, что говорили про это старики? Никто из наших до такого ещё не доходил. Ты хоть понимаешь, что начнётся?

— Понимаю. — Кирилл сжал телефон так, что корпус хрустнул. — Больше мне от тебя ничего не нужно. Найди мне её адрес, и дальше это уже моё дело.

— А если она не захочет?

— Тогда тоже моё.

Егор не стал спорить. Он и в молодости не спорил с ним до конца, а сейчас все давно уже поняли, что задавать лишние вопросы себе дороже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Утром доложу, — сказал он. — По книге брони, если кто-то из подруг бронировал на себя.

— Докладывай ночью, если что-то будет.

Кирилл отключился и положил телефон рядом с пиджаком.

Только теперь он понял, что всю дорогу до этой минуты сидел с зажатыми кулаками. Волк под кожей улёгся, ворча ещё, но уже не рвал поводок. Кирилл откинул голову на спинку и посмотрел на свои руки. Косточки на правой были сбиты.

Водитель ждал, поглядывая в зеркало.

— Домой?

— Да.

Машина вышла на проспект и пошла вдоль реки. Кирилл открыл окно, и в лицо ему ударил сырой ночной воздух, в котором не было ни одной её ноты.

Ничего. Найдётся.

Глава 10

Машина вышла за город, миновала мост и пошла по пустому шоссе между соснами. Через двадцать минут в свете фар показались каменные столбы и шлагбаум. Дальше начиналась земля стаи, куда не заезжал никто, кому там нечего было делать.

Молодой охранник вышел из будки, узнал машину и поднял шлагбаум, но, когда Кирилл опустил стекло, замер. Нос у него дёрнулся, и на лице на секунду появилось то самое, детское, любопытное, которое на территории показывать не положено. От альфы пахло чужой женщиной.

— Доброй ночи, — сказал он и отступил.

Кирилл закрыл окно и поехал дальше.

Дорога шла между соснами, мимо тёмных домов. Их было около тридцати, и в двух или трёх ещё горели окна: кто-то не спал, у кого-то была своя ночь. Всё здесь стояло на отшибе от города: своя вода, своя охрана, свой лес, в котором охотились четыре раза в год. Люди сюда не заходили просто потому, что им и в голову не приходило сюда заходить.

Дом Кирилла стоял на самом краю, над обрывом, и был больше всех остальных. Камень, дерево, стекло во всю стену, терраса, из которой видно реку. Три машины в гараже, из которых он пользовался одной. Кухня, где готовили раз в неделю, когда приезжала женщина из города. Бассейн, в который он заходил, может, раз в месяц.

Он открыл дверь ключом и вошёл.

Дом был тёплый и совершенно пустой. Кирилл прошёл через гостиную, не включая лишнего света, положил на диван пиджак с её запахом и поднялся на второй этаж. В ванной, под горячей водой, он простоял минут двадцать. Он вылез, вытерся, посмотрел на себя в зеркало и понял: её не смыть. Она была не на коже, она была где-то глубже, там, где начиналось всё то, о чём старики говорили шёпотом.

Закон стаи он знал с детства, как своё имя. Каждому волку его вбивали в голову раньше, чем он учился читать.

Волк не берёт в пару человеческую женщину. Не приводит её на землю стаи. Не говорит ей, кто он и что у него внутри. Не смешивает кровь. Альфа, который это сделал, перестаёт быть альфой: стая отзывает его и судит, как всякого другого, а женщину уводят с земли стаи навсегда.

Старики объясняли это просто, без жалости. В человеке нет ничего нашего. Дикая кровь не переживёт такого союза: женщина чахнет, ребёнок от таких либо не рождается вовсе, либо рождается ни волком, ни человеком, и его приходится... дальше старики не договаривали, и так было понятнее, чем если бы они договорили. Один давно, задолго до Кирилла, попробовал. Чем кончилось, в стае не рассказывали, но с той зимы закон стал железный: за это выгоняют, а выводок не оставляют. И самое главное, чего никто не забывал: человек не должен знать. Ни один человек. Если узнает хоть один и расскажет хоть кому-нибудь, под ударом оказываются все, и тогда виноватых искать не станут.

Кирилл стоял на кухне, смотрел в чёрное окно и вспоминал разные слова, которые слышал про этот закон. Он сам, когда был щенком, считал его справедливым: чего нельзя, того нельзя, всё правильно. Он сам его повторял, и старики одобрительно кивали.

А теперь у него на руках остался запах женщины двадцати трёх лет, которая работает секретарём, снимает комнату у хозяйки и приехала сюда из городка в пяти часах автобусом.

Если бы её нашли старики, её бы в ту же ночь отвезли куда-нибудь, а ему бы объяснили, что так надо, что так делали и до него, что это не злоба, а правило, без которого стая развалится.

Кирилл выпил воды, чтобы перебить вкус железа, и признал очевидное: он не собирается ей ничего объяснять, никому её не отдавать и никого к ней не подпускать. Значит, всё придётся держать между четырьмя стенами, между ним и Егором, у которого тоже есть нос.

Он поднялся наверх и лёг.

Кровать была большая, и он всегда спал на своей половине, потому что другой половиной никто не пользовался. Сегодня он положил на вторую подушку пиджак, пахнущий ею, и волк под кожей не стал ворчать. Он улёгся сам, наконец-то, как собака у двери, которую охраняешь не потому, что надо, а потому, что она своя.

Телефон он положил рядом с собой, лицом вверх, чтобы видеть, когда Егор пришлёт адрес.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

Егор начал с клуба.

Он приехал туда в четыре утра, когда уборщицы в фартуках собирали стаканы в чёрные мешки, а из колонок всё ещё тянуло вялым, придушенным басом. Управляющий не спал, потому что после звонка альфы не спал бы никто. Он стоял у барной стойки с телефоном в руке и вид имел такой, будто его уже выпороли.

— Камеры, — сказал Егор, не поздоровавшись. — Вход, чёрная лестница, коридор второго этажа.

Коридор снимал только один глазок, и в нём был кусок двери и полоса ковра. Егор прокрутил запись назад. В 2:11 дверь апартаментов открылась, и оттуда вышла девушка: красное платье, босые ноги, туфли в руке. Она пошла вдоль стены, боком, оглянувшись один раз на лестницу, потом ещё раз на дверь, из-под которой падал свет. Егор посмотрел этот кусок четыре раза.

Вот она идёт. Вот останавливается. Вот считает, что достаточно тихо. Егор видел такие побеги много раз: у людей всегда в голове одно, а в теле — другое, и тело всегда торопится. Эта не торопилась.

У выхода её поймала вторая камера: тротуар, ночь, машина у бордюра, дверь, свет в салоне, и всё.

— Стол в зале, — сказал Егор. — Кто бронировал.

Хостес принесли книгу: стол на восемь, у окна, депозит картой. Имя, номер. Девушка, двадцать пять, бронировала на себя, приходила раньше, чем пришли остальные. Егор переписал номер и уехал.

Дальше была обычная скучная работа, которой он занимался всю жизнь. По номеру нашёлся мессенджер, по мессенджеру — имя и профиль, по профилю — вчерашние снимки. День рождения, торт со свечами, восемь девушек за столом, у всех телефоны в руках, все счастливые. Одна из них — рыжая, на снимке с бокалом в руке, — и была хозяйкой вечера. Егор пролистал её фотографии вниз, до самого вечера, и нашёл то, что искал: кадр, где девушки фотографируются перед выходом, и на нём та же, в красном платье, с поднятыми в смехе руками. Подпись: «Милана, ты огонь».

Он открыл её профиль.

Милана Кузнецова. Двадцать три. Фотографии редкие, скучные, зимнее окно, вид из окна на чужой двор, где-то тёткин дом, где-то пирог. Работа: фирма, офис, приёмная, ваза с цветами и распечатки в лотке. Фото с корпоратива, где она сидит на краешке стола в платье, а рядом мужчина лет пятидесяти с бокалом. Город: небольшой, шесть часов автобусом, если верить её же комментарию под старым постом. Всё сходилось с тем, что альфа сказал в трубке, слово в слово.

Егор откинулся на сиденье и посмотрел на её лицо на экране. Красивое лицо. Смеялась она, правда, так, как у нас никто не смеётся.

Он поймал себя на том, что уже понимает, что там у Кирилла внутри.

Дальше такси. Диспетчерская на Литейной была ему должна с позапрошлого года, и разговор вышел коротким. Машина, стоявшая у клуба после двух, взяла заказ в 2:14, адрес — Кирпичная, 14. Водитель помнил: девушка села и назвала адрес так спокойно, будто каждый день так делает. Оплата картой не прошла, платила наличными, оставила сдачу.

Кирпичная, 14 оказалась двухэтажным домом на краю города и одной лампочкой над подъездом.

Егор не поехал туда сразу. Он поехал к офису фирмы, где она числилась секретарём: серое здание, третий этаж, вывеска, столовая в подвале. В 9:20 она поднялась по ступеням — красное пальто, сумка на ремне, на лице ничего, будто ночь её и не касалась. В 13:40 вышла за пирожком и кофе, постояла у окна ларька, глядя не в телефон, а куда-то в сторону, и вернулась. В 18:05 села в автобус, доехала до Кирпичной, вошла в подъезд и зажгла свет в окне второго этажа, левое крыло.

Егор выждал ещё полчаса, чтобы убедиться, что окно больше не гаснет, и только после этого достал телефон.

Позвонил он ровно так, как от него ждали: коротко.

— Нашёл, — сказал он. — Кузнецова Милана, двадцать три. Работает в «Гранит-Строе», секретарь, третий этаж. Живёт на Кирпичной, 14, второй этаж, комната у хозяйки, зовут Валентина Петровна. С работы идёт пешком до остановки, дальше автобус. Подруг видно у неё двое, рыжая и та, что с дня рождения, но с ними она после вчерашнего ещё не встречалась. Из города не уезжала. Телефон её у меня есть.

В трубке молчали так долго, что Егор услышал, как на другом конце дома скрипнула половица.

— Дальше не подходи, — сказал наконец Кирилл.

— Я и не подхожу.

— И к дому её не подъезжай. Смотри с остановки, с автобуса, из кафе. Если она тебя почувствует, ты знаешь, что будет.

— Знаю.

Егор отключился. В окне второго этажа горел жёлтый свет, и по занавеске ходила тень: девушка ходила по комнате из угла в угол, как ходят, когда не могут успокоиться.

Он завёл машину и уехал, не зажигая фар до поворота.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12

Деньги на новый вечер у неё были, а желания не было. Рыжая писала третий раз за день: сердилась, что Милана уехала не попрощавшись, звала в субботу, спрашивала, какого чёрта у неё отключен телефон. Милана отвечала коротко: заболела, душно стало, поехала домой. Она соврала всем, включая саму себя.

Два дня она вспоминала ту ночь, как вспоминают в голове чужой сон. Танцевала с высоким мужчиной в чёрном, поднялась наверх, отдала ему всё, чего раньше никому не отдавала, слушала, как он говорит «моя», а потом ушла. И был снег. И снега быть не могло, потому что за окном стоял октябрь, мокрый, без единой снежинки, и во дворе её дома были только лужи.

Когда она вышла из автобуса и повернула к дому, во дворе стояла машина. Чёрная, длинная, чистая, из тех, что в их районе не останавливаются. Милана увидела её, увидела мужчину у подъезда и успела пройти ещё шага три, прежде чем поняла, кто это.

Он стоял под единственной лампочкой, руки в карманах пальто, и смотрел, как она идёт.

У неё в груди стало жарко. Она не остановилась, потому что останавливаться было стыдно, и пошла прямо на него, как идут на человека, которого надо обойти.

— Как ты меня нашёл?

— Нашёл.

— Что тебе нужно?

— Поговорить.

Валентина Петровна уже стояла у своего окна и держала шаль на груди.

Милана понимала, что не уйдёт. Потому что если уйти, он останется тут до завтра, и утром весь дом будет знать, что к ней приезжает мужчина на чёрной машиной.

— Тебе нельзя жить здесь, — сказал он.

— Всем можно, а мне нельзя.

— Здесь нет освещения. Двор проходит насквозь, в сараях спят кто придётся, у подъезда сломана дверь, а ты приходишь домой в девять вечера одна и с работы возишь в сумке ноутбук. — Он говорил так, будто это был отчёт. — Я купил тебе апартаменты. В центре, на Мироновской, седьмой дом. Три комнаты, всё есть, консьерж, закрытый двор, паркинг под зданием.

Милана посмотрела на него и не поняла, что сказать. Сначала ей стало смешно. Потом обидно, до слёз, до горячих глаз, потому что после этих двух дней она ждала чего угодно: что он попросит прощения, что потребует объясниться, что будет смотреть на неё как на девку из клуба. Но он предлагал ей квартиру, простую услугу.

— Ах вот это что, — сказала она. — Сколько у нас было? Два раза? И на тебе три комнаты в центре. Спасибо, я лучше заплачу за свою.

— Это не про это. — Он даже не повысил голоса. — Я не беру тебя ни на работу, ни в сожительницы. Я просто не хочу, чтобы ты жила в этом доме.

— Почему?

— Потому что я так решил.

— Этого мало.

— Пока мало.

Она схватила его за рукав, чтобы посмотреть в лицо, и её ударило.

Мгновение: чёрный диван, лёд рассыпан по полу, стекло блестит на коже, виски течёт по стене; в комнате не продохнуть от спирта; в руках у него пиджак, а вокруг воздух такой, что им не дышит никто. И в этом воздухе, поверх всего, её собственные духи. Её духи, которые он не мог выветрить, и злость такой силы, что у неё заложило уши. А ещё боль... Его боль...

Милана отпрянула.

— Ты… — сказала она и запнулась.

Он смотрел на неё очень внимательно.

— Что я?

Ничего. Она не знала, что это было, и знала, что не скажет ему. Про снег она тоже молчала уже два дня.

Он достал из кармана конверт и протянул ей.

— Здесь адрес, ключ и мой телефон.

Она взяла. Не поняла зачем, но взяла.

— Переезд на этой неделе, — сказал Кирилл. — Хочешь, пришлю людей, приедут и увезут.

— Я работаю до шести.

— Хорошо. Значит, в субботу. — Он открыл дверь машины, но не сел. — И вот ещё что тебе, Милана. На работе никому не говори, откуда квартира. И подругам не говори.

— Почему?

— Потому что я прошу.

Он сел и закрыл дверь, а она стояла на асфальте с конвертом в руке и смотрела, как машина выворачивает из их двора, мимо сараев, мимо Валентины Петровны в окне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

В субботу утром за её вещами приехали двое.

Милана ждала обычного переезда: пакеты, ободранные обои, спор с Валентиной Петровной за оставленный месяц. Вышло иначе. Мужчины поднялись молча, поздоровались и снесли вниз две сумки и картонную коробку, в которой лежали утюг, фен, чашка, три книги и фотография матери. Больше из её комнаты везти было нечего.

У подъезда на Мироновской был закрытый двор, шлагбаум и стеклянная будка консьержа. Пятый этаж, длинный коридор, две двери на площадке, одна — её.

Милана вошла и остановилась.

Квартира была шикарна. Прихожая с зеркалом во всю стену, кухня с плитой, на которую страшно ставить чайник, гостиная с серым диваном и стеной стекла от пола до потолка. За стеклом лежал город: крыши, трубы, огни, река вдали, маленькие машины на Мироновской. Спальня с большой кроватью и белым бельём, ванная с душем размером с её прежнюю комнату. Шкаф, в котором она могла бы повесить десятки платьев. Новый запах: штукатурка, лак, чистый хлопок.

Она сняла туфли у двери и пошла босиком, потому что на такой пол было страшно наступать в обуви. Включила свет в кухне, потом в гостиной, потом везде, потому что в темноте эта квартира была ещё больше. Отыскала пульт от штор, потыкала в кнопки, шторы поехали сами, испугалась и отложила пульт на стол, чтобы больше не трогать.

В холодильнике стояли вода, масло, яйца, сыр и кофе в зеркальной упаковке. Кто-то был здесь до неё.

Милана села на подоконник в гостиной, подтянула колени к груди и стала смотреть на город. За окном начинался вечер, по крышам шёл мелкий дождь, и внизу зажигались вывески. Она сидела в пятидесяти метрах от своего офиса, в комнате, которую на её зарплату снимают в кино, и пыталась понять, чем ей за это придётся платить.

Дверь открылась сама.

Замок повернулся снаружи, спокойно, по-хозяйски, без звонка, и Милана вздрогнула так, что соскочила с подоконника.

Кирилл вошёл в прихожую, вытер ноги, снял пальто и повесил его на крючок, как будто делал это каждый день. В руках у него был пакет.

— Здравствуй, — сказал он.

— Ты почему не позвонил?

— Я не звоню в свою квартиру.

Он поставил пакет на кухонную столешницу: там оказались конфеты и вино.

Милана стояла посреди гостиной и смотрела на него.

— Нравится?

— Тут слишком много всего, — сказала она честно. — Я даже свет не могу выключить, там пульт.

Он обошёл комнату, поправил одну штору, задвинул ящик стола, поднял с дивана подушку, повернул её правильной стороной. Мелочи, от которых Милане стало ясно, что он в этой квартире не первый раз.

— Ты знал, что я ещё не переехала.

— Я заезжал.

Ей стало смешно и обидно одновременно. Она всё думала: почему он не звонит, почему ничего не объясняет.

— Тебе не надо спрашивать, чем я плачу за это? — сказала она.

— Я тебе скажу что надо. — Он остановился напротив и посмотрел на неё, и вблизи его лицо опять стало другим: сдержанным и очень внимательным. — Здесь спи, здесь ешь, здесь закройся и никого не впускай, если меня нет. Дверь не открывай никому, даже если скажут, что от меня, даже если это будет женщина с ребёнком. Поняла?

— Это квартира или сейф?

— Это квартира.

Он смотрел на её босые ноги, потом на подоконник, где она сидела, потом на её руки. Милана в этот момент поняла, что не может вспомнить, когда последний раз мылась в душе и ела. Всё своё она сделала к обеду, а потом просидела на подоконнике четыре часа.

— Я просил тебя кое о чём, — сказал он. — Про работу и подруг.

— Никому не сказала. Сказала, что сняла комнату ближе к центру, через агентство.

— Хорошо.

Милана подошла к нему сама, потому что два дня её тянуло к этой минуте, и никаких сил делать вид уже не осталось. И он шагнул навстречу.

Он поцеловал её первым, но в этом поцелуе всё уже было решено сразу, без предисловий, и Милана поняла, что он ждал этих секунд так же, как она. Она вцепилась руками ему в рубашку, он сдавил её в руках и прижал к себе так, что у неё подкосились ноги.

Её ладони попали под ткань, на горячую кожу, и её тут же ударило второй раз.

Тёмный большой дом, чёрные окна, снег за стеклом. Его руки на кухонной столешнице, сжатые в кулаки, и очень тяжёлое, глухое чувство внутри: нельзя. Никогда нельзя. И тоска, от которой хочется выть.

Милана вынырнула из этого, как из воды, и посмотрела на него. Он смотрел на неё и ждал, что она скажет.

Она не сказала ничего. Она расстегнула ему первую пуговицу.

Рубашку он снял сам, через голову, и она успела расстегнуть только одну пуговицу.

Милана провела ладонями по его груди, по животу, дошла до белой полосы под рёбрами и остановилась на ней. Он замер, как в прошлый раз, будто ждал, что она спросит. Она не спросила. Просто наклонилась и поцеловала шрам, и он выдохнул.

Потом он взялся за её свитер и потянул вверх. Она подняла руки, свитер уехал на пол, за ним лифчик, и Милана осталась стоять посреди гостиной в одних тонких джинсах, а за её спиной во всю стену лежал город с огнями. В стекле отражались двое: он, смуглый и тёмный, и она, белая, с растрёпанными волосами.

Он взял её за бёдра и посадил на подоконник.

Стекло было холодное, как лёд, даже сквозь джинсы, и Милана охнула и подалась вперёд, к его горячим рукам. А он уже расстёгивал на ней джинсы, тянул их вниз вместе с бельём, и она помогала ему ногами, неуклюже, потому что сидеть на холодном подоконнике и раздеваться одновременно было неловко.

Он поднял её ноги себе на плечи.

— Кирилл, — сказала она. — Тут окна.

— Никто не видит. Пятый этаж.

Он в первый раз был грубым. Взял её колени и развёл их, не спрашивая, и Милана даже не успела решить, стыдно ей или нет, потому что он наклонился и взял её ртом. Она вцепилась в оконную ручку над головой, откинула голову назад, к стеклу, и её собственный стон отскочил от пустой комнаты и вернулся к ней.

Язык у него шёл вверх и вниз, потом кругами, потом медленнее, одна пятка соскочила с его плеча, он подхватил её рукой за бедро и вернул на место. Милана смотрела вниз на его тёмную голову и видела их отражение, расплывчатое, чужое, и не могла поверить, что эта женщина в стекле — она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кончила она на этом же подоконнике, где четыре часа назад сидела и думала, чем будет расплачиваться.

Кирилл выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони и поднял её с подоконника.

Милана не чувствовала ног. Он донёс её до спальни и положил на кровать, на белое, ещё новое, хрустящее бельё, и она подумала, что теперь на этой простыне останется её след, и это было единственное во всей квартире, что принадлежало ей.

Он расстегнул ремень, сдвинул брюки и остался перед ней такой, каким она его запомнила: тяжёлым, тёмным, готовым. Милана села, потянулась и взяла его в руку, обхватила, провела, и он глухо застонал и накрыл её ладонь своей.

— Не надо, — сказал он. — Потом.

Он толкнул её в плечо, положив на кровать, лёг на неё, упираясь локтями по бокам её головы. Она почувствовала, как головка прошлась по мокрому, нашла вход и остановилась. Он посмотрел ей в лицо, близко-близко, и она кивнула.

Он вошёл.

Медленно, тяжело, до конца, и её выгнуло на кровати. Всё ещё было тесно, всё ещё тянуло после тех двух раз, и разница была только в том, что теперь она знала, что делать с этой болью. Она подняла колени ему выше по бокам, подалась навстречу, и он вошёл ещё глубже, и Милана услышала собственный стон, который отскочил от белых стен и вернулся к ней.

— Ещё? — спросил он.

— Ещё, — сказала она.

Глава 14

Оленя он почуял ещё до того, как увидел.

Демьян взял его на выходе из ложбины, где пахло мокрой землёй и старой хвоей. Он не был голоден, еды дома хватало, и всё же догнал, сбил с ног и рвал живое, тёплое, покуда не отпустило то, что поднималось под кожей каждые несколько дней. Потом отошёл, сел на задние лапы, облизнулся и оставил тушу воронам. Такое нельзя было делать близко к домам, и потому он охотился здесь, в дальнем конце леса, куда не ходили ни бабы, ни щенки.

На краю поляны висели на суку его штаны и куртка. Демьян перекинулся, оделся, пригладил руками мокрые волосы и пошёл к себе, дыша глубоко и ровно, как дышат после хорошей работы.

Дом у него был добротный, из бруса, с баней на задах, и стоял вторым по величине на земле стаи. Первым был дом альфы, на обрыве, со стеклом во всю стену. Демьян проходил мимо него каждый день и каждый день не смотрел в ту сторону, чтобы никто не заметил, как он на него смотрит.

В бане его ждали двое. Молодые, года по двадцать пять — двадцать шесть, из тех, кто ходит за ним с той зимы. Один — племянник, второй — сын кузнеца, оба крепкие и оба дурные на голову в самом полезном смысле.

— Ну? — спросил Демьян, садясь на лавку.

— У ворот разговор был, — сказал племянник. — Митька дежурил в ночь, когда альфа вернулся под утро. Он к нему стекло опустил, и от альфы так пахло, что Митька потом до обеда слюни глотал: чужая баба, городская, духи, коктейль, шёлк.

— Может, ему просто надо было, — сказал Демьян. — Мужику надо.

— Не в этом дело. Он на земле с той ночи не ночует. Третью ночь. Дом стоит тёмный. А его правая рука, Егор, вместо того чтобы людей держать, третий день катается по городу как придурок. И у клуба был в четыре утра, и на Литейной, где такси, и по конторам. Спрашивал про девицу.

Демьян слушал и вытирал руки полотенцем. Полотенце было мокрым, и руки всё равно не сохли.

— Человеческая? — спросил он.

— Человеческая.

— Точно?

— Митька в этом не ошибается. Его мать из городских, он нашу и чужую разбирает, как табачный дым.

Демьян встал, взял ковш, плеснул на камни, и в бане стало не продохнуть. Он стоял в этом пару и думал, и молодые ждали, потому что привыкли ждать его молча.

Четыре года назад старики поставили на Кирилла. Не на него. Демьян был старше, он был из той линии, из которой стая брала альф раньше, его отец держал стаю пока мог держать, и все, кто сейчас ходил по этой земле, помнили, как в ту зиму два волка сходились в дальнем лесу и как земля под ними сделалась красной. Помнили и то, что Демьян тогда остался жив. Его не убили. Кирилл подошёл, посмотрел на него, лежащего, отступил на шаг и сказал: «Хватит». Все слышали. С той зимы Демьян первый поднимал тост за альфу и первый затыкал рот тем, кто на него ерепенился.

И всё, что делалось потом, делалось ради одного. Он не собирался идти на Кирилла с зубами. Кирилл был сильнее, это знали все, и знали бы, чем кончится второй раз. Демьян собирался отдать стае альфу по закону. Тихо, чисто, руками самих стариков, чтобы никто потом не сказал, что он пришёл за властью, как пёс, который рвёт горло спящему.

А закон у стаи короткий, и Демьян знал его наизусть.

Волк не берёт в пару человеческую женщину.

Кирилл, может, сам этого ещё не понимал. Может, думал, что это одна ночь и одна юбка. А Демьян видел: тот, у кого в крови есть волк, не может просто так — не бывает у нас просто так. Альфа нашёл себе человека. Значит, альфа нарушил. Значит, стая получит то, что получала всегда: женщину отвезут туда, где её никто не найдёт, а альфу позовут на совет. А если совет не справится или Кирилл начнёт кусаться, тогда Демьян сделает то, для чего четыре года держал руки в карманах.

— Найдёте мне её, — сказал он. — Не трогать. Не пугать. Смотреть, где живёт, где работает, с кем спит. Мне нужен её адрес, её имя и фотография. С этого дня её ищут мои люди, а не Егор, и ищут тихо. Если Кирилл узнает, что мы смотрим, — всё, что мы четыре года строили, полетит в мусор.

— Поняли.

— И помните, — Демьян взял ковш и повесил его на гвоздь, — мы ничего не делаем. Мы просто смотрим, как альфа сам лезет в петлю. Такое приятно смотреть.

Он вышел из бани в холод, в мокрый октябрьский вечер, и постоял на крыльце, глядя в сторону обрыва, где над деревьями горел тёплый свет в большом доме. Свет горел, а хозяина в доме не было. Хозяин был в городе, у неё.

— Ничего, — сказал Демьян негромко. — Потерпи, дом. Скоро ты мой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15

Он кончил, вышел из неё и лёг на спину, тяжело, как ложится человек, который долго что-то держал и наконец отпустил. Милана осталась лежать рядом, головой у него на плече, и слушала, как колотится у него в груди, а в спальне ни звука: квартира новая, и скрипеть в ней ещё нечему. Внизу, за стеклом, шёл по Мироновской поток машин, и красные стоп-сигналы ползли по потолку туда и обратно.

Его рука лежала у неё в волосах. Милана слушала, как у Кирилла выравнивается дыхание, и чувствовала себя так, как будто её выжали.

Потом она повернулась и положила ладонь ему на грудь, под рёбра, туда, где у него была белая полоса.

И пришло.

Кухня. Не эта, другая: камень, дерево, стекло в стену, а за стеклом сосны и снег, настоящий, глубокий, до горизонта. На кухне горел один светильник над столом, и у этого света стояла женщина. Высокая, темноволосая, с волосами до пояса, босиком на холодном полу, в одной его рубашке. Милана увидела её всю, как видят изнутри чужой памяти, и сразу поняла главное: эта была не такая, как все.

Она смеялась, запрокинув голову, и смех у неё был низкий, хрипловатый, не женский. Она сидела на столешнице, чистила апельсин и ела его с руки, капля сока стекала у неё по подбородку. Кирилл стоял рядом, в двух шагах, и смотрел на неё. Милана знала этот взгляд. Она видела его на себе и не могла забыть: так смотрят, когда берут навсегда.

Он подошёл, стёр ей сок с подбородка большим пальцем. Поцеловал.

Женщина засмеялась ещё раз, сжала апельсин который в её пальцах лопнул, брызнул, развалился на две половины.

— А стая? — сказала она.

— При чём тут стая, — ответил Кирилл.

Свет от лампы упал ей в лицо, и глаза у неё на мгновение вспыхнули изнутри, как у кошки. Милана даже подумала: линзы. И ещё от неё пахло лесом и мокрой шерстью, и это не подходило к кухне, к апельсину, к нему.

Всё это длилось секунду. Потом Милана отняла руку, и кухня пропала, и в спальне опять тишина.

Она посмотрела на Кирилла.

Он лежал на спине, глаза закрыты, дышит ровно. И лицо у него было спокойное, расслабленное, не такое, каким она видела его в клубе. Он, кажется, и правда засыпал. Он лежал рядом с женщиной, которую в первый раз видел три дня назад, на купленной для неё квартире, и засыпал, а чужая женщина с апельсином всё стояла у неё перед глазами.

Милана почувствовала, как у неё горят щёки.

Ревность пришла не сразу, а как вода в подвал: сначала по полу, потом по колено. Она лежала в белье на его белых простынях и думала про этот апельсин, который лопнул в чужих пальцах. Про то, как он смотрел на ту, на другую, стоя у своего стола, и как он целовал её. Значит, у него это быстро. Значит, у него это хорошо отрепетировано.

Ей хотелось спросить: кто она, где она теперь, любишь ли ты её до сих пор и сколько таких, как я, было. Она не спросила ни одного из этих вопросов. Она лежала и держала всё это в себе.

— У тебя в шкафу пусто, — сказала она вместо всего этого.

— Знаю. — Он не открыл глаза. — Повесишь своё.

— А что тут было до меня?

Он помолчал, и она уже решила, что он не ответит.

— Ничего тут не было, — сказал он. — Ты первая, кто в этой квартире ночует.

Он говорил правду, она это чувствовала, и от этого правда была только хуже: квартира была новая, а он — нет.

— Ты был женат?

— Нет.

— А кто-то был?

Кирилл открыл глаза, повернул голову и посмотрел на неё так внимательно, что Милана испугалась, что он сейчас всё поймёт.

— Ты что-то почувствовала? — спросил он.

— Ничего я не почувствовала.

Она сама придвинулась к нему, положила голову ему на грудь и накрыла его рукой, чтобы у него не осталось повода смотреть ей в лицо.

Он сказал:

— Спи.

И заснул, и в это время внизу кто-то в который раз проехал по Мироновской и заглушил двигатель.

Милана лежала с открытыми глазами и не прикасалась к нему пальцами. Ей было страшно снова положить ладонь куда-нибудь ему на кожу и увидеть там третью, четвёртую, десятую женщину, с апельсином, с бокалом, с хлебом, на кухне, на подоконнике, на его постели, в доме со стеклянными стенами, куда её, Милану, никто не зовёт.

Так она и лежала, пока за окном не начало светлеть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

К субботе у Демьяна было всё.

Кузнецова Милана, двадцать три. Фирма «Гранит-Строй», третий этаж, приёмная за стойкой. Старый адрес — Кирпичная, 14, комната у Валентины Петровны, куда она больше не возвращалась. Новый адрес — Мироновская, седьмой дом, пятый этаж, апартаменты, купленные на имя Кирилла в конце недели.

Демьян получил фотографии: она выходит из автобуса, она с пакетом из магазина, она стоит в стеклянном холле и ждёт лифт. Фотографии были плохие, снято с расстояния, лицо смазанное, но племянник уже успел подняться за ней до самой двери и сказать, что там три комнаты, консьерж в будке и закрытый двор.

— Он купил ей квартиру, — сказал племянник и посмотрел на Демьяна, ожидая, что тот скажет.

Демьян молчал. Это было больше, чем он надеялся. Купить человеческой женщине квартиру в городе — такое делает не тот, кому надо раз в месяц, такое делает тот, кто собирается держать её рядом. Значит, всё не на пару раз, значит, всё по-настоящему, и значит, закон стаи уже нарушен по всем пунктам: волк взял человека, привёл её на свою землю, скрывает её от стаи и смешивает с ней кровь, потому что иначе женщине не покупают апартаменты с консьержем.

— Не трогать, — сказал он. — Ни пальцем. И к подъезду её не подходить, там будка и камеры, а в будке сидит человек, который сдаст нас альфе за один звонок.

— А что мы с ней сделаем?

— Ничего мы с ней не сделаем. Её из его квартиры выведет кто-нибудь другой, так, что она пойдёт сама и громко. — Демьян взял со стола телефон и пошёл к двери. — Если её вытащить силой, он поднимет всех, и стая встанет за него, потому что стая всегда встаёт за того, кто сильнее. А если она уйдёт сама, никто даже не заметит, что её не стало.

Он поехал в город.

Рита жила не на земле стаи. После той зимы она собрала вещи и перебралась в центр, в дом с высокими потолками, купила машину, открыла свою лавку с цветами и жила тихо, как живут те, кому нечего больше доказывать. Демьян поднимался к ней по лестнице с чугунными перилами и думал о том, что все эти годы она спала одна, и от этой мысли ему стало легче.

Она открыла дверь сразу, будто ждала. Волосы были собраны, на ней был домашний свитер, в руке — чашка. Увидев его, она не поздоровалась.

— Чего тебе?

— Поговорить. Долго.

Он вошёл, не спрашивая, и, пока она заваривала чай, рассказал ей всё: и про клуб, и про то, как Кирилл вернулся на землю под утро и от него пахло чужим, и про Ергоровы поездки по городу, и про апартаменты на Мироновской. Он не спешил. Рита слушала, не перебивая, и лицо у неё делалось всё тоньше.

— Мне-то что с того? — спросила она, когда он закончил.

— Тебе?

— Я с ним год уже не живу.

— Двенадцать лет ты с ним живешь, — сказал Демьян спокойно. — Год ты с ним не спишь. Это разное, Рита. И ты это знаешь лучше меня. Пока она дышит, он к тебе не вернётся, потому что тот, у кого в крови волк, взяв однажды, второй раз уже не смотрит назад.

Рита поставила чашку. Руки у неё были красивые, точёные, и в них стояла мелкая дрожь, которую она не прятала, потому что считала, что прятаться перед ним не надо.

— И чего ты хочешь?

— Чтобы ты пришла к ней. Сама. И сказала, кто ты.

— Ты с ума сошёл. Человек не должен знать ничего. За это...

— Ни слова про стаю, — перебил Демьян. — Ни одного слова. Ты не волчица, ты женщина, которую он держит тринадцатый год. Ты покажешь ей снимки, свои ключи, его вещи, объяснишь, что они повенчаны, как это у людей. Никто тебя не заставляет врать про волков. Врать придётся только про себя.

Рита смотрела на него.

— А тебе зачем?

— Мне? — Демьян пожал плечами. — Мне стая нужна в порядке. Альфа, который внутрь себя пустил человека, развалит её за год, а я эту землю не отдам ни за что. Ты вернёшь своё, я верну своё. И оба останемся чистыми.

— И что будет с ней?

Демьян не улыбнулся.

— Она уедет к себе, в свой городок, к матери. Такое каждый день бывает. Утром у человека всё было, вечером его нет, и никто не скажет, где он.

Молчание в комнате стало длинным. За окном по улице шли люди, и блестел асфальт после дождя.

— Когда? — спросила Рита.

— Как только сможешь. Адрес я тебе дам. Мироновская, семь, пятый этаж. Скажешь консьержу, что едешь к Кузнецовой, — он её знает. — Демьян встал, взял с вешалки своё пальто. — И запомни: мне надо, чтобы она не просто ушла, а хлопнула дверью. Чтобы он потом искал её, ясно? Пусть ищет. Пусть рвёт на себе рубаху.

Он уже был в дверях, когда она сказала ему в спину:

— Ты правда думаешь, что у него ничего к ней нет?

— Есть, — ответил Демьян, не оборачиваясь. — Иначе всё было бы слишком просто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

Кирилл уехал утром, не сказав, когда вернётся, и Милана весь день ловила себя на том, что слушает дом.

Так у них шло уже которую неделю: он появлялся поздно, оставался до утра, иногда уезжал в темноте, ничего не объясняя, и никогда не говорил, где живёт. Она перестала спрашивать. В квартире обжились вещи: её чашка стояла на полке, на столе лежала фотография матери, в шкафу висели платья, у которых раньше не было столько места.

В шесть часов вечера, когда она переоделась и разогревала ужин, запищал домофон.

— К вам Рита, — сказал консьерж. — Пропускать?

Милана не знала никакой Риты. Но она нажала кнопку, потому что чужие имена в этом доме её не удивляли.

Женщина, вошедшая в прихожую, сначала не показалась ей знакомой. Высокая, темноволосая, в длинном сером пальто, туфли на шпильке, сумка дорогая, без логотипов. Она вошла и огляделась, как оглядываются в гостях: быстро, без интереса.

А потом повернулась к свету, и у Миланы похолодели руки.

Это была она. Та самая. Волосы до пояса, тяжёлые, чёрные; брови в разлёт; лицо, на котором всё слишком крупное и оттого очень красивое. Другая, чужая, красивая женщина, которая ела апельсин на его кухне за стеклом, в сосновом лесу.

— Здравствуйте, — сказала Милана. — Проходите.

— Спасибо. Я ненадолго. — Гостья прошла в гостиную, но садиться не стала, и Милана осталась стоять. — Меня зовут Рита. Вы, я вижу, обо мне не слышали.

— Не слышала.

— Это не новость. — Тон у неё был ровный, без злобы, и от этого становилось хуже. — Я не буду вам ничего устраивать. Я не хочу криков, слёз и всего этого. Я просто хочу, чтобы вы знали: он не свободен.

Милана молчала.

— Мы с Кириллом вместе тринадцатый год, — сказала Рита. — По бумагам этого никто не записывал, у него другая вера и свои обычаи. Но это ничего не меняет. Я его женщина, и была ею ещё когда вы учились в школе.

— Зачем вы пришли? — спросила Милана, потому что надо было что-то спросить.

Рита расстегнула сумку, достала телефон и повернула экран к ней. Одна фотография, вторая, третья. Дом на склоне, дерево и стекло во всю стену, за стеклом сосны. Та самая кухня: камень, длинная столешница, одна лампа над столом. Кирилл, темнее, чем сейчас, обросший, без рубашки, стоит у плиты. Она, в его рубашке и босиком, на столешнице, с апельсином в руке. Подбородок в соке. Смех. Всё, как это уже было в голове у Миланы, до последней капли.

— Мы живём не здесь, — сказала Рита. — Мой дом дальше, в лесу. Там нас никто не беспокоит. Я оставляю его вам на время, потому что у него бывает... такое.

— Что — такое?

— Вот это. Он уходит, потом приходит. — Рита убрала телефон в сумку, так и не дав её коснуться. — У него есть ключи от дома, который вы даже на карте не найдёте. У меня тоже. Вот эти.

Она вытащила связку из кармана: два кованых ключа и тяжёлый чугунный брелок. Милана смотрела на них, как смотрят на оружие.

— У вас есть ключи от него? — спросила Рита.

— У меня есть ключи от этой квартиры.

— Вижу. И больше ничего? От его жилья, от его машины, от его дверей — ничего?

Милана не ответила, потому что ответить было нечем.

— Он вам рассказал хоть что-нибудь? — спросила Рита, и её лицо стало чуть человечнее. — Где он живёт, чем занимается, откуда деньги. Где он был на той неделе. Куда он уезжает, когда уезжает.

— Он говорит: потом.

— Он всегда говорит: потом. — Рита впервые улыбнулась, коротко и совсем не зло.

Милана хотела сказать: он назвал меня своей. Он говорил это так, как никто и никогда. Но она поняла, что этого говорить нельзя, потому что женщина напротив сейчас разложит её на части, не повысив голоса.

— Я полагаю, — сказала Рита, — он вам и про меня ничего не сказал.

— Ничего.

Она застегнула пальто и пошла к двери. — Я вам ничего не желаю плохого, Милана. Уедете — не пожалеете. Останетесь — будет больно.

У двери она обернулась, подумала секунду и вынула из сумки одну фотографию, ту, с кухней и апельсином, и положила её на кухонную столешницу, как кладут счёт.

— Оставлю. На всякий случай, если он вам скажет, что вы всё придумали.

Она не коснулась Миланы ни разу: ни за руку, ни через стол, ни в прихожей. Милана заметила это уже потом.

Дверь закрылась.

Милана простояла в коридоре минуту, потом ещё минуту. Потом прошла на кухню и посмотрела на фотографию. На белом камне лежали апельсиновые шкурки, он стоял и смотрел на неё так, как смотрел на Милану в клубе.

Она взяла со стола телефон, нашла его номер и поняла, что не позвонит. Не сейчас, и не завтра, никогда. Не потому, что боялась услышать «мы с ней просто друзья». Потому что боялась услышать правду.

Ключи она сняла с гвоздика в прихожей и положила на столешницу рядом с фотографией, аккуратно, чтобы не звякнули. Потом собрала сумку — документы, телефон, деньги, зубная щётка, — накинула пальто и вышла, придержав дверь, чтобы она не хлопнула. Хлопать у неё не было сил.

Внизу консьерж поднял голову от телевизора.

— Уходите?

— Ухожу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Он приехал в половине первого ночи.

В квартире горел свет. Он увидел его ещё из машины, снизу, с улицы, и это было единственное тёплое пятно во всём доме. Значит, ждала. Он торопливо прошёл через двор, не поздоровавшись с консьержем, и в лифте поймал себя на том, что стоит слишком ровно, как стоял перед стариками.

Ключи лежали на столешнице, рядом с фотографией.

Он увидел их сразу, с порога, и потом уже не смог смотреть на другое. Её связка, аккуратно снятая с гвоздика в прихожей, и рядом — снимок. Он узнал кухню прежде, чем понял, что это его кухня: сосны за стеклом, лампа, апельсиновые шкурки, Рита на столешнице, он сам у плиты.

Кирилл положил ключи и фотографию рядом, накрыл ладонью. Под ладонью было холодно.

В кастрюле на плите стояла еда, до которой никто не дотронулся. Её чашка стояла в сушилке донышком вверх. Не было фотографии матери — и от этого стало окончательно ясно: она ушла надолго, потому что своё она забрала.

Он достал телефон.

Вызов. Потом гудки пропали совсем, и голос в трубке сказал то, что говорят про человека, у которого выключен телефон. Кирилл набрал ещё раз, потом ещё, потом сел на подоконник в гостиной — там, где она сидела, там, где он её поднял на руки, — и стал считать гудки в пустоте.

Пальцы набирали номер сами, ещё и ещё, пока он не понял, что делает это вслух. Тогда он позвонил Егору.

Егор приехал через двадцать минут, в куртке поверх домашнего, сонный и злой.

— Что случилось?

— Её нет.

— Ушла?

— Ушла. — Кирилл кивнул на столешницу. — Вот ключи. Вот фотография. Разбирай.

Егор посмотрел снимок, потом на него, и ничего не спросил, потому что и так понял: старая история, двенадцатилетней давности. Вместо этого он ушёл вниз, к консьержу, и вернулся через четверть часа с записью и разговором.

— Вышла в двадцать сорок, — сказал он. — Пальто, сумка, шла пешком, не оборачивалась. Консьерж говорит: спросила, где машины берут, он ей сам вызвал. Камера во дворе взяла номер. Такси — «шестёрка», фирма на Литейной, это мои.

Он позвонил через час. Кирилл всё это время сидел на подоконнике и смотрел, как за стеклом по Мироновской едут редкие машины.

— Вокзал, — сказал Егор. — Довёз до вокзала, в двадцать ноль пять. Заплатила наличными, без карты, сдачу не взяла. Дальше водитель не смотрел.

— Найди, куда она села. Поезд, автобус, маршрутка.

— Уже людей поднял. — Егор помолчал. — Только учти: сдачу не взяла, карты не показывает. Она не хочет, чтобы её нашли.

Кирилл встал с подоконника, и Егор отступил на шаг — не от страха, от привычки.

— Её мать живёт в маленьком городе, — сказал Кирилл. — Она говорила: пять часов на автобусе, без пересадок. Мне нужно название. Возьми любое, городок в области, пять часов, автовокзал. Сегодня же, ночью, подними своих и посмотри кассы на автовокзале. Спроси у неё самой: она вряд ли осталась в этом городе.

— Кто её спрашивал?

— Меня не интересует, кто и как спрашивал. Меня интересует, где она спит сегодня ночью.

Егор ушёл в четыре утра. Кирилл остался в квартире один.

Он пробовал лечь. Не смог. Он лёг на её сторону кровати, взял её подушку и лежал с ней рядом, как с чужой вещью, а под рёбрами у него тянуло так, будто там, внутри, кто-то медленно вытягивал нить. Волк выл в нём всю ночь, длинно и глухо, и не было такого места, куда от этого можно было деться.

К семи он вышел на улицу, сел в машину и поехал на землю стаи, потому что должен был там появиться. Три раза за эти дни он выходил к своим, три раза держал лицо и голос, и ни один волк в стае не сказал ему, что от него разит тоской. Они и так всё видели.

Он перестал есть. Он не приезжал больше в клуб, не спал, не отвечал на лишние вопросы. В зеркале у него было лицо чужого человека, а глаза всё чаще блестели в темноте.

На четвёртый день он позвонил.

— Ну? — сказал он ещё с порога, как только Егор взял трубку.

— Ничего. Автовокзал ничего не дал, у кассы не помнят, а камеры смотрят друг на друга. Я проверил три городка в области на пять часов пути, где есть автовокзал. У неё мать в одном из них, но точнее — не знаю. Люди работают.

Кирилл молчал так долго, что Егор решил, что связь пропала.

— Кирилл?

— Ищи. Днём и ночью. Вокзалы, автобусы, все, кто смотрит в городе, все площадки, все базы, все объявления. Она где-то есть. Мне без неё нечего делать, Егор.

— Сделаю.

— И вот ещё. — Он положил фотографию на столешницу, рядом с ключами, рядом со снимком кухни. — Если её найдут раньше меня, пусть приедет кто-то один, и это будешь ты. Не пугай её. Не трогай. Привези домой.

— Понял.

— Скажи, что я звонил. Скажи, что я не сплю. Скажи, что я стою здесь, на этой кухне, и держу её ключи.

— Кирилл...

— Найди её. — Он сжал телефон и в первый раз за всю свою жизнь произнёс то, чего от него никто не слышал: — Пожалуйста.

Егор осторожно отключился.

За окном светлела Мироновская, во дворе выезжали первые машины, а альфа стаи стоял босиком в купленной для неё квартире и держал в руке её ключи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19

Он не выходил из квартиры четыре дня. Не мыл посуду, не открывал окон, никого не пускал внутрь, включая уборщицу, которая приехала в пятницу и уехала, ничего не поняв. Пил из её чашки, потому что на стенках ещё держался запах, и от этого становилось легче ровно настолько, чтобы дожить до вечера. Ел через силу, один раз в сутки, что попадалось.

Спать он перестал совсем.

Ночью он одевался и уходил в город, и там делал то, чего не простил бы ни одному своему волку. Стоял у вокзала, смотрел на автобусы. Заходил в кассовый зал и рассматривал расписания, будто в них могло быть написано её имя. Ездил к старому дому на Кирпичной — там никого, окно тёмное, во дворе стояли лужи, — и уезжал. Один раз доехал до её офиса, до третьего этажа, и стоял у стеклянных дверей, пока охранник не спросил, чего ему надо.

На пятую ночь он не выдержал, ушёл на берег за городом, где никто не ходит, скинул одежду и перекинулся.

И выл.

Он выл долго, минут десять, на воду, на чёрную реку, на весь этот чёртов город. Ему ответили собаки с посёлков, потом вторая стая бродячих, потом всё стихло. На земле стаи в ту ночь никто не вышел из дома. Женщины заперли двери, старики сидели у окон, молодые лежали и слушали, и все понимали, что услышали не альфу, а волка, у которого внутри что-то ломается.

Утром он поехал на свою землю, потому что не мог не поехать.

У шлагбаума стоял Митька, тот самый, молодой, что дежурил в ту первую ночь. Он поднял шлагбаум, и Кирилл, опустив стекло, увидел на его лице то же самое, что видел тогда, — и не совладал.

Он вышел из машины, взял его за грудки и приподнял над землёй так, что у того ноги оторвались от асфальта.

— Пахнет? — спросил он тихо. — Скажи, что пахнет.

— Кирилл. — Митька не защищался, потому что не смел. — Я ничего никому не говорил...

Он держал его ещё секунду, потом разжал руки. Митька сел на асфальт, и Кирилл поехал дальше, сжимая руль так, что он треснул.

Вечером его позвали в старый дом.

Старый дом стоял на дальнем краю земли стаи, и там, сколько Кирилл себя помнил, решались все дела: длинная комната, стол, лампа под абажуром, запах табака и собачьей шерсти. За столом сидели трое стариков, самых старых, тех, кто ещё держал стаю при отце Демьяна. Демьян стоял у стены.

Он не был позван, и это Кирилл заметил сразу.

— Садись, — сказал старший и показал рукой на табурет.

Кирилл не сел.

— Про тебя говорят, что ты взял себе человеческую женщину, — сказал старший. — Говорят все. Даже те, кто не смеет говорить.

— Врут.

— Есть, — спокойно сказал от стены Демьян.

Все повернулись к нему. Он отделился от стены, подошёл к столу и положил на него бумаги, которые держал в руке: распечатки, фотографии, ксерокопии.

— Мироновская, семь, пятый этаж, — сказал он без нажима, как докладывают о погоде. — Кузнецова Милана, двадцать три года, работает секретарём в «Гранит-Строе», на Кирпичной, четырнадцать, снимала комнату у хозяйки, зовут Валентина Петровна. Три недели назад альфа купил ей апартаменты в закрытом доме с консьержем. Я не лезу, — он поднял ладони, — ей-богу, не лезу. Но в клубе его видел каждый второй, и в городе тоже не слепые. Меня спрашивают, а я не знаю, что отвечать.

Кирилл слушал и смотрел на его руки. Руки были спокойные, чистые, и лежали на краю стола открыто.

— Ты знаешь закон, — сказал старший.

— Знаю.

— Волк не берёт в пару человеческую женщину. Альфа, который это сделал, перестаёт быть альфой. Женщину уводят с земли стаи навсегда. От неё избавляются. Ты сам это повторял, мальчик, громче всех.

— Она ничего не знает, — сказал Кирилл. — Ни про нас, ни про землю, ни про тебя. Она просто женщина из города, которая мне...

Он не договорил, и это было хуже, чем если бы он договорил.

— Пока не знает, — сказал второй старик. — Месяц живёт с волком, узнает. Всегда узнают. А как узнает, под удар ляжет вся стая, и не одна наша. Ты это знаешь лучше нас. И ты знаешь, чем это закончилось в тот раз.

Демьян подал голос тихо, будто из вежливости:

— Может, стая ей поможет уехать? По-доброму. Купим билет, проводим, поселим. Никто её не тронет. Такое каждый день бывает: утром у человека всё было, вечером его нет. И никто не скажет, где он.

Кирилл повернул голову и посмотрел на него.

Он смотрел долго. Демьян выдержал этот взгляд так же спокойно, как держал руки на столе.

— К ней никто не подойдёт, — сказал Кирилл. — Ни по-доброму, ни по-злому. Я предупредил один раз.

— Мы тебя услышали, — сказал старший. — Пока слышали. Но даю тебе срок. Две недели. За две недели ни в городе, ни на земле не должно остаться ни одного человека, который знает что ты с ней связался. Ты понял?

Кирилл вышел, не прощаясь, и на крыльце услышал за спиной негромкий, короткий смех Демьяна. И больше ничего: тот не сказал ни слова.

Он шёл к машине через весь двор, мимо дома, мимо забора, и по дороге видел то, чего не замечал раньше: у калиток стояли молодые, трое, четверо, и все смотрели не на него, а на крыльцо старого дома, откуда вышел Демьян и где остались старики.

Он потерял её месяц назад в клубе на набережной. Сегодня он понял, что может потерять и стаю.

Егор приехал под утро, в пять, и нашёл его на террасе.

Кирилл сидел в кресле, в одной рубашке, в темноте, лицо вверх — дом стоял на обрыве, над рекой висел туман. Он не спал уже девятую ночь, и Егор это понял сразу, потому что знал его тридцать лет.

— Ничего, — сказал Егор с порога. — Ни вокзал, ни автовокзал. Камеры на площади смотрят друг на друга. Я поднял всех, кого можно.

Кирилл не ответил.

— Ты ел?

Не ответил.

Егор подошёл, сел напротив, и только тогда разглядел его. Глаза у альфы блестели в темноте ровным жёлтым, как у зверя, который не прячется. Руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали — так дрожат у молодого перед первым перекидыванием.

— Ты не держишь человека, — сказал Егор тихо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Держу.

— Когда ты последний раз перекидывался?

Кирилл молчал. Егор сам догадался: ночью. И не по своей воле.

— И как вернулся?

— Два часа, — сказал Кирилл. — Сидел в кустах и не мог собраться назад. Ломало так, что я выл про себя, чтоб никто не слышал.

Егор встал, отошёл к перилам и постоял, спиной к нему, глядя на реку. Он не хотел говорить то, что собирался, но говорить было больше некому.

— Ты помнишь, что бывает с нашим, который нашёл свою и потерял?

— Помню.

— Ты помнишь деда Пахома? — Егор не обернулся. — Я тогда пацан был. Он на свою нарвался в сорок лет, а через год она померла от болезни. Он её схоронил и в ту же зиму началось: сначала не спал, потом не ел, потом перестал перекидываться, а потом целыми днями сидел в сарае и никого не узнавал. Весной его не стало. Старики тогда сказали — не от сердца, от тоски.

— Я знаю, чем это кончается, — сказал Кирилл.

— Ты не знаешь, потому что сам этого вблизи не видел, — Егор обернулся. — А я видел. Это не характер, это не горе, это волк внутри так решил. Волк нашёл, что ему было нужно, а теперь оставшееся ему не нужно ничего. И он начинает есть хозяина. Изнутри.

Он подошёл и сел на подлокотник кресла, вплотную.

— Кирилл, у тебя не две недели. У тебя неделя. Может, полторы. Я не знаю, сколько ты продержишься, а мне нужно, чтоб ты продержался, и не только мне.

— Знаю, — сказал Кирилл и поднял голову. — Если меня не станет, старики сделают то, что велено. Демьян приведёт им всё по бумажке: вот альфа умер от тоски, вот человеческая девушка, вот закон. Её найдут, отвезут туда, откуда не возвращаются, и стая при новом хозяине вздохнёт спокойно.

Егор отвернулся: он не любил, когда альфа говорил вслух то, что он сам боялся.

— Понюхай, — вдруг сказал Кирилл.

— Что?

— Меня понюхай. Скажи, чем пахнет.

Егор наклонился, принюхался, и лицо у него стало другое.

— Говори.

— Тобой не пахнет, — сказал Егор. — Совсем. Раньше от тебя шло... ну, тобой: деревом, железом, хвоей. А теперь пустое. Так пахнет дом, из которого уехали.

Кирилл кивнул так, будто ему это было приятно.

— Значит, пора.

Он встал, и Егор впервые за эти дни увидел, что тот всё ещё умеет вставать быстро. Кирилл вошёл в дом, вернулся через десять минут в куртке, с ключами в руке, и на сгибе локтя у него висел пиджак — тот самый, чёрный, который лежал у него на второй подушке и с которого он так ни разу и не стёр её запах. Он бросил пиджак на заднее сиденье и открыл дверь водителя.

— Ты куда?

— В город. На автовокзал.

— Кирилл...

— Она уехала с вокзала, — сказал Кирилл. — Туда пять часов автобусом, без пересадок, она сама говорила. Значит, это любой городок в области в этих пяти часах, и их, я думаю, штук восемь. Я их объеду. Днём и ночью, на машине и в автобусах. Буду стоять на автовокзалах, в кассах, в очередях, и смотреть всем в лицо. — Он сел в машину и закрыл дверь. — Я найду её, Егор. Другого варианта у меня нет.

— Тебя увидят, — сказал Егор в открытое окно. — В городках люди зоркие, а слухи ходят быстро, и до Демьяна это дойдёт за три дня.

— Пусть дойдёт. — Кирилл завёл двигатель. — Пусть смотрит, как альфа ездит по автовокзалам и ищет девчонку. Пусть думает, что я сломался. Пусть думает что хочет, лишь бы не мешал.

Он выехал со двора и на повороте чуть не задел столб, потому что руки всё ещё дрожали.

Он не собирался ждать ни одного дня.

Глава 20

Её взяли в среду вечером, у калитки, когда она возвращалась из магазина.

Машина стояла в переулке без огней. Двое вышли быстро, без слов, один сзади. Милана успела вскрикнуть, но ей накрыли рот ладонью в перчатке, её внесли в салон так, как носят вещи: перехватив под руки, не давая ступить. Она брыкалась, порвала колготки о порог, и всю дорогу, пока машина шла через город, потом через лес, её держали за плечи, и никто из мужчин с ней не разговаривал.

Дом в лесу был низкий, тёмный, с крыльцом под навесом. Её ввели внутрь, провели через кухню, где на столе лежала газета и стоял чайник, в конце коридора открыли дверь вниз, на ступени. Там пахло землёй, плесенью и старыми банками.

В подвале была одна лампочка на проводе, железная кровать без белья, стул. Под потолком шли трубы. Дверь закрыли, и снаружи дважды скрипнул засов.

Милана села на стул, потому что ноги не держали, и обхватила себя руками. Её пальто осталось на ней, сумку забрали вместе с телефоном. Сверху глухо ходили шаги, потом всё стихло.

Она не знала, сколько так сидела. Может, час.

Потом засов скрипнул снова, и на лестнице появился мужчина.

Он был большой, тяжело сложенный, в чёрном свитере, лет сорока, с гладко зачёсанными назад тёмными волосами. Она никогда его не видела. Он спустился, оглядел её, и на лице у него не было ничего: ни злобы, ни удовольствия.

— Здравствуйте, Милана.

Она молчала.

— Орать будете — бесполезно, тут никого нет на семь километров. Кусаться не советую, я, когда кусают, отвечаю. И ещё: я вам ничего плохого пока не сделал и не собираюсь, если будем разговаривать как взрослые люди.

— Кто вы?

— Знакомый вашего мужчины. Я, кстати, дал ему неплохой совет: забрать вас отсюда и отправить к матери. В ваш городок, где тихо. Он не захотел, и вот мы с вами тут.

— Пустите меня.

— Отпущу. — Он сказал это буднично, как говорят про поезд. — Дня через два-три. Когда вопросы решатся и все успокоятся. Извините, что так, но с вами иначе было нельзя.

Милана встала, шагнула к нему и схватила его за руку — сама не поняла зачем.

И пришло.

Не вода и не вьюга, а лес, зима, дальний конец бора. Снег вдавился в наст, вокруг стояли волки, много, кольцом, и все молчали. Кольцо расступилось, и из темноты шёл на него зверь: меньше его, темнее, и двигался так, будто ничего не весил. Удар, второй, земля пошла под лапами, он поймал чужое горло — и не удержал, потому что тот вывернулся, как вода. Потом был бросок, какой-то невозможный, из-под низа, и он уже лежал в снегу, на спине, глотая снег и свою кровь, а над ним стояли. Он ждал, что сейчас будет смерть, и был готов принять, и в этом было даже что-то легкое.

А тот отступил на шаг и сказал: «Хватит». Тихо, без радости.

Пришло: чужое, чужое чувство, которого Милана никогда в жизни не испытывала. Как горит внутри, как не проходит ни ночью, ни через год, как хочется не убить, а взять обратно. Все, кто тогда кричал его имя, теперь кричат чужое. С тех пор он каждое утро просыпался с этим, и это было сильнее всего в нём, сильнее страха, сильнее волка.

— Руку убери, — сказал он спокойно.

Он снял её пальцы со своей руки, держа их за косточки так, чтобы ей было не больно, и отступил.

Милана стояла и смотрела на него, и слёзы у неё шли сами, потому что она только что держала в руках незнакомую четырёхлетнюю злость, а внутри её собственной головы это звенело как своё.

— Что с вами? — спросил мужчина, и в первый раз в его голосе появилось что-то живое. — Бледная. Садитесь.

Она не села.

— Кто вы такой? — выговорила она. — Вы кто ему?

— Это неважно. — Он смотрел на неё внимательно, чуть склонив голову. — Правда, что он вам про себя рассказывал? Про дом, про работу, про то, куда уезжает?

Она молчала, потому что не собиралась с ним говорить.

— Ничего не рассказывал, — сказал мужчина вместо неё. — И не расскажет. У него там дела, куда вам хода нет, и никогда не будет, поэтому он и не признаётся. А вы думали, что у вас любовь, да?

Он подошёл, взял её за подбородок и повернул лицо к лампочке, будто смотрел на синяк, и Милану ударило второй раз.

Комната с высокими потолками, чугунная лестница, чай на столе, осенний свет в окно. Женщина напротив — та самая, с фотографии, с длинными волосами до пояса, в свитере. И его голос, спокойный, деловой:

— Ты придёшь к ней сама. Расскажешь, что ты его женщина тринадцатый год. Покажешь ключи, покажешь снимки. Про нас ни слова, вообще ни слова, это не твоя забота. Мне нужно, чтобы она ушла сама и громко. Чтобы он потом искал её и рвал на себе рубаху.

Женщина долго смотрела в стол. Потом спросила: «А что с ней будет?» И он ответил, не моргнув: «Уедет к себе, в свой городок, к матери. Утром у человека всё было, вечером его нет».

Мужчина убрал руку и отступил на шаг. Милана прислонилась спиной к холодной стене, потому что теперь не могла стоять на ногах.

Рита. Фотография на столешнице. Чай, который та не стала пить. «Уедете — не пожалеете». Всё, всё это было срежиссировано заранее, в комнате с чугунной лестницей, человеком, который сейчас стоял перед ней и говорил про поезд до её городка.

Она подняла на него глаза.

— Зачем? — спросила она. — Я вам кто?

— Никто, — сказал он. — Вы просто оказались рядом с ним. Такое бывает: стоишь, никого не трогаешь, а по тебе уже всё решено.

Он пошёл к лестнице, и у самой двери, уже поднявшись на две ступени, обернулся, и Милана увидела в его лице то самое, что только что держала в своих пальцах.

— И не вздумайте с ним связаться, когда вас отсюда выпустят. Это будет хуже всего.

Дверь закрылась, засов скрипнул дважды, шаги ушли по коридору.

Милана сползла по стене на пол, на бетон, села, уткнулась лбом в колени и стала думать не о нём, а о слове, которое услышала в его памяти: «стая». Слово было не её, не человеческое, и она никак не могла взять в голову, при чём тут оно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем она подумала о Кирилле, и в первый раз за эти недели — без обиды.

Глава 21

Первый день она ещё держалась.

Ходила по подвалу — четыре шага в одну сторону, четыре в другую, — считала, стучала в дверь, звала, слушала. Потом кричала. Потом перестала кричать, потому что сорвала голос и поняла, что её никто не слышит, а если и слышит, то не придёт.

Воду ей оставили: пластиковую бутылку, полтора литра, початую. Она пила по глотку, потому что боялась выпить всё сразу, и всё равно к утру второго дня бутылка стала пустой, она поставила её на пол, чтобы не смотреть.

Еды не было никакой.

Так прошёл второй день.

К вечеру стало холодно. Не так, как на улице, а хуже: холод шёл от стен, от бетона, от труб, поднимался снизу, от пола.

Ночью лампочка мигнула и погасла.

Она долго ждала, что загорится снова, что это где-то там переключили, что через минуту всё вернётся. Не вернулось. Темнота была полная, густая, такая, что ей стало казаться, будто она ничего никогда и не видела, и даже не помнит, какого цвета у неё самой руки.

Она держалась за трубу, потому что труба была единственное, что можно было нащупать, труба была холодная. По этой трубе иногда шла вода, и тогда на ней выступали капли. Милана подставляла под них ладонь, потом рот, пила эти капли, солёные от ржавчины, и было их мало, и они не спасали от сухости, которая уже стояла в горле, как песок.

На третий день она перестала вставать.

Она лежала на полу, у стены, на боку, подложив под голову руку, и уже не помнила, утро сейчас или ночь. Иногда она проваливалась куда-то и видела свою комнату на Кирпичной: обои с цветочком, чайник, огонь в окне Валентины Петровны. Иногда видела клуб: лёд в бокале, красный свет, подруг, которые смеются и ничего не знают. Один раз отчетливо, до запаха, до звука, видела мать: она стоит у калитки в платке и ждёт кого-то на дороге.

Милана открывала глаза, снова видела черноту, и думала о том, что об этом никто никогда не узнает. Она ведь никому не сказала, куда уехала.

Она попробовала сесть, чтобы всё-таки встать, и поняла, что не может: тело не слушалось, руки дрожали, как у старухи, и голова поплыла. Тогда она легла обратно, и это было даже приятно. Ей стало почти тепло, как будто кто-то накрыл её чем-то сверху.

Стало всё равно, где она. Стало всё равно, что она никогда не увидит мать.

Она лежала и считала свои вдохи, потому что это было единственное, что ещё оставалось делать, и вдохи шли длинные, редкие, тяжёлые, как будто каждый следующий был последним и надо было попросить у кого-то разрешения на ещё один.

«Я умираю, — подумала Милана. — Вот так это выглядит. Не страшно. Просто очень тихо и холодно, и никого нет».

Темнота перед глазами стала мягче и повернулась вокруг неё, и в этой темноте, где-то очень высоко и очень далеко, что-то длинно и тоскливо завыло, как воет собака в деревне поздней осенью. Милане почудилось, что этот вой её знает. Что он идёт к ней и ищет её, и что если она сейчас успеет сказать ему хоть что-нибудь, он её найдёт.

Она хотела сказать, но голос не вышел, и было уже не надо.

Она перестала считать вдохи и провалилась.

А где-то над ней, очень далеко, в том мире, где было тепло и где горел свет, скрипнул засов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22

К одиннадцатому дню он объехал восемь городков.

Сидел на автовокзалах, в залах ожидания под жёлтыми лампами, среди баулов, тёток с рассадой и студентов, и смотрел в лица. Показывал фотографию — ту, с корпоратива, где она сидит на краешке стола, — кассирам, уборщицам, водителям, киоскёрам, и все качали головой. Один раз ему показалось: девушка в зале, спина, волосы, поворот головы. Он встал, пошёл, взял её за плечо, и это была не она, и он потом долго стоял в туалете автовокзала, у раковины, и смотрел на свои руки, которые тряслись.

Спал он в машине, по два часа, на обочинах, и просыпался от собственного воя, который сначала шёл в груди, а потом становился слышен.

Пиджак с её запахом он держал на соседнем сиденье. Он уже почти ничем не пах, этот запах ушёл, как уходит из дома тепло, и Кирилл каждое утро нюхал его, надеясь, что ещё чуть-чуть осталось.

Егор нашёл его в среду, на трассе, и влез в машину с телефоном в руке.

— Рита, — сказал он.

Кирилл повернул голову.

— Три дня назад один из Демьяновых заходил в цветочную лавку на Малой. Я пробил по своим: он там был не за цветами, стоял минут двадцать. — Егор помолчал. — Я раньше про неё не подумал, а теперь думаю: она.

Кирилл развернулся через две сплошные.

Дом Риты он знал: высокие потолки, чугунная лестница, тяжёлая дверь. Он звонил три раза, и на четвёртый она открыла — в халате, с полотенцем на голове, домашняя, и в первую секунду у неё на лице не было ничего, кроме страха.

— Кирилл.

Он не стал входить сразу. Он стоял на пороге и смотрел на неё, и она видела всё: и то, какой он стал, и то, что у него в глазах, отступила на шаг, не отводя взгляда.

— Ты была у неё.

— Заходи, — сказала Рита тихо. — В коридоре не надо.

Он вошёл. В квартире пахло цветами, холодной водой и чем-то ещё, слабым, кислым. Он прошёл за ней на кухню, где она поставила чайник, и остановился у стола, потому что если бы он сел, то не смог бы встать.

— Ты была у неё, — сказал он ещё раз. — Двадцать восьмого, в шесть вечера.

— Был-а, — сказала Рита.

— Зачем.

Она отвернулась к плите, потом поняла, что так хуже, и повернулась обратно. Руки у неё были заняты полотенцем, которое она мяла.

— Ко мне пришёл Демьян, — сказала она. — В прошлый вторник. Рассказал про неё всё: адрес, дом, что ты купил ей квартиру. И сказал, что, пока она дышит, ты ко мне не вернёшься.

Кирилл молчал.

— И предложил: чтобы я пришла к ней и сказала, что я твоя женщина тринадцатый год. Показала ключи, фотографии. Про стаю ни слова, он это подчеркнул: она не должна знать, кто мы, за это убивают. Я должна была просто рассказать ей про себя. Как это у людей бывает.

— Ясно.

— Я согласилась, — сказала она, глядя ему в лицо. — Я не буду притворяться. Я хотела, чтобы она ушла. Тринадцатый год, Кирилл. Он сказал, что она уедет к матери, в свой городок. Что её просто не будет, и всё.

Кирилл смотрел на неё, и внутри у него стало тихо, как бывает перед тем, как волк выходит.

— Он тебе сказал, что она уедет, — повторил он.

— Да.

— Он не собирался её отпускать.

Рита замерла. Полотенце выпало у неё из рук и легло на плитку.

— Ты... — она сглотнула. — Ты хочешь сказать, что её...

— Демьян пришёл к тебе не за этим, — сказал Кирилл. — Ему нужна была не ты. Ему нужно было, чтобы она ушла из моей квартиры и стала одной, без меня, вот здесь, в городе, на улице, где её никто не ищет. Ты свою работу сделала, Рита. Он теперь делает свою.

— Кирилл, я не знала. Я клянусь тебе, я не знала. Он говорил как человек, он даже про билет сказал...

— Я знаю, как он говорит.

Она стояла перед ним, большая, красивая, с мокрыми волосами, и по лицу у неё текло, и она не вытирала. Раньше, в другой жизни, он бы подошёл и убрал эти волосы с её шеи.

— Ты её любишь? — спросила она.

Он не ответил.

— Ты умираешь, — сказала она тихо. — От тебя пахнет, как из ямы. Я такое видела один раз.

— Знаю.

— Кирилл...

— Если он ещё раз к тебе придёт, — сказал он, — не открывай. Ты больше не имеешь к этому отношения.

Он пошёл к двери, услышал, как Рита сказала в спину что-то ещё, не разобрал и вышел на лестницу. Внизу его ждал Егор, стоя у машины.

— Ну?

— Демьян, — сказал Кирилл и сел за руль. — Он приходил к ней до того, как она поехала к Милане. Он её и отправил.

— Ясно. — Егор закрыл дверь. — Что теперь? У нас нет ничего, кроме слов бабы, которая спала с тобой тринадцать лет и врала тебе.

— Мне хватит её слов.

— Куда?

— В стаю. — Кирилл завёл двигатель, и мотор ровно загудел. — Я хочу посмотреть ему в лицо.

Он въехал на землю стаи, не сбрасывая скорости, и Митька у шлагбаума отскочил, не успев даже взяться за ручку.

У дома Демьяна горел свет — на крыльце, в окнах, в бане на задах. Во дворе стояли четверо молодых, у бочки с мусором тлел огонь, и когда машина Кирилла вошла в ворота, они не бросились врассыпную, а сомкнулись у крыльца. Значит, ждали. Значит, знали, что он приедет, и знали когда.

Демьян вышел на крыльцо и спустился на три ступени, не торопясь.

— Ты рано, — сказал он. — Я думал, до пятницы продержишься.

— Где она?

— Кто?

— Милана.

— Ах, Милана. — Демьян произнёс её имя медленно, с удовольствием, катая его во рту. — Ты бы хоть раз сказал ей, кто ты, прежде чем покупать квартиру.

Со всех сторон шли волки. Из калиток, от домов, от бани — старые, молодые, женщины в куртках поверх домашнего. Никто не подходил близко, все встали кругом, на расстоянии двадцати шагов. С крыльца соседнего дома смотрели двое стариков, тех самых, что сидели за столом.

— Ну что, стая, — сказал Демьян громко, оборачиваясь к своим. — Смотрите на нашего альфу. Вторую неделю не спит, не ест, воет по ночам на реке. Из-за кого? Из-за городской юбки. Так у нас никогда не было. У нас мужик за самку головой отвечает, а не сохнет из-за неё, как пацан.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

По кругу прошёл глухой, нехороший гул.

Кирилл не смотрел на них. Он смотрел на Демьяна.

— Ты подослал ко мне Риту, — сказал он.

— И что с того? Я сказал женщине правду. Закон я не нарушал. Закон нарушаешь ты, альфа. Ты привёл человека на нашу землю, ты купил ей дом, ты держишь её у себя, как держат жену. Старики дали тебе две недели. Зачем ты пришёл? Ты их не выдержишь, ты и сейчас стоишь еле-еле.

— Ты взял её, — сказал Кирилл. — Ты держишь её в подвале.

Круг затих. Демьян не стал отпираться, и это было самое страшное, что он сделал за всю свою жизнь.

— Она не вернётся, — сказал он спокойно, так же спокойно, как тогда, за столом у стариков. — Это всё, что тебе нужно знать. Я ничего не нарушил. Я спасаю стаю от тебя. Так что забирай свою квартиру на Мироновской и вспоминай её иногда, как человек вспоминает то, что у него было и ушло.

Кирилл снял куртку и бросил её на землю.

— Выходи.

— Из-за бабы? — Демьян засмеялся и посмотрел на своих, чтобы те тоже засмеялись. — Смотрите, стая: альфа вызывает меня драться из-за бабы.

— Выходи, — повторил Кирилл.

Он расстегнул рубашку и скинул её. Молодые у крыльца переглянулись.

Егор за его спиной отошёл на пять шагов, сбросил куртку и остался в одной футболке, Кирилл услышал, как он перекидывается — быстро, как перекидываются в драке, с хрустом. Это было правильно: Егор встанет между ними и молодыми, и молодые не пойдут.

Демьян перестал улыбаться.

Потом с него посыпались вещи: свитер, ботинки, и он пошёл на Кирилла уже на четырёх, низко, огромный, серый, тяжелее любого волка в стае. Кирилл шагнул ему навстречу и перекинулся на ходу, впервые за две недели волк вышел легко, без боли, будто его выпустили из тесного сарая.

Они столкнулись у бочки, и огонь от их удара зашипел.

Милана была права, когда смотрела его память: серый был больше и тяжелее, и первые минуты он делал всё, что хотел. Он свалил Кирилла, вбил его в грязь, взял за холку и мотнул так, что у того потемнело в глазах. Кирилл увидел перед собой мокрую землю, свои лапы, кровь из рассечённой брови, залившую глаза, и по кругу — лапы, много лап, и никто не двинулся.

Он подумал про подвал, про то, что она лежит там на бетоне, и что пока он тут лежит в грязи, ей становится всё хуже.

И встал.

Демьян бил тяжело, но Кирилл был быстрее, а злости в нём было столько, что она держала его не хуже силы. Он снова и снова выходил из захватов, рвал серому кожу на боках, ловил его за лапу и не отпускал, пока не услышал сухой щелчок и рёв. Серый прыгнул в последний раз, раскрыв пасть на его горло, и промахнулся на вершок: Кирилл ушёл под низ, вывернулся на спину и взял его за горло.

И не отпустил.

Он рвал, и серый рвал, и оба хрипели, но Кирилл держал крепче и тянул на себя, прижимая к земле, не давал ему встать, чувствовал, как под зубами замедлилась, потом пошла с перебоями, потом стала глохнуть чужая жизнь.

Он не отступил ни на шаг. Не сказал «хватит». Он держал, пока тело под ним не обмякло и не потяжелело, и у лап больше не осталось ни одного движения.

Тишина во дворе стояла такая, что было слышно, как в бане капает кран.

Кирилл разжал пасть, отпустил и отошёл, шатаясь. Его мутило, всё плыло, и он сел на задние лапы, как собака. Земля под ним была красной, серый лежал в ней, огромный.

Он попробовал вернуться в человека и не смог. Тело не слушалось, ломало, кости шли туда и не доходили. Он зарычал от боли, рванулся — и вышел, весь, на четвереньках, дрожа, покрытый грязью и чужой кровью.

Никто в кругу не двинулся с места. Потом старики на крыльце опустили головы, один за другим, очень медленно. Потом опустили головы молодые у бочки. И все стояли так, пока Кирилл поднимался с земли.

Он выпрямился и нашёл глазами племянника Демьяна. Тот был белый, как известь, и отступал к забору.

— Где она? — спросил Кирилл.

— Я не...

Кирилл шагнул на него, и племянник сел на землю сам, без всякого удара.

— Дом в лесу, — сказал он быстро, глотая слова. — На старой дороге, семь километров за постом, там ещё мостик. Я туда продукты возил. Она в подвале. Ключи у него в машине.

Кирилл поднял с земли рубашку, вытер лицо и ладони. Егор уже стоял рядом в футболке, с курткой в руке, бледный, но целый.

— Она в подвале три дня, — сказал Кирилл. — Без еды.

— Я знаю, — сказал Егор.

Он оглянулся на круг, на стаю, на стариков, на человека, что лежал в грязи, и никто его не останавливал. Кто-то из стариков открыл рот и сказал в тишине: «Кирилл», но он уже сел в машину.

Двигатель взялся с первого раза. За рулём он был босиком и в чужой, испачканной рубашке.

Глава 23

Она услышала, как скрипнул засов.

Где-то далеко, над головой, хлопнула дверь, потом по полу пошли тяжёлые шаги, много, и её собственное имя, сказанное дважды, и в первый раз за три дня кто-то в этом доме произнёс его так, будто она человек, а не вещь, которую тут забыли.

Потом загремел засов, полоса света легла с лестницы на бетон — белая, резкая, резанула по глазам так, что у неё из глаз пошли слёзы.

И на лестнице появился Кирилл.

Он сбежал вниз, в три шага, упал на колени рядом с ней, и Милана успела заметить главное, прежде чем всё поплыло: он был босиком, в чужой рубашке, вымазанной бурым, у него была рассечена бровь, и от него пахло кровью, мокрой землёй и каким-то зверем.

— Милана, — сказал он. — Смотри на меня. Смотри сюда.

Она посмотрела и попробовала улыбнуться, и не поняла, вышло ли.

Её подняли, потом всё завертелась, потолок оказался сбоку, а под щекой — чьё-то плечо и горячая шея. Милана лежала на руках и думала, что не помнит, когда её последний раз кто-то держал вот так, всю, и что это, кажется, очень хороший знак: значит, ещё не всё.

Ей хотелось сказать одно важное. Одно-единственное, самое важное, и она собирала для него силы, потому что понимала, что если не скажет сейчас, то не скажет уже никогда.

— Рита, — прошептала она. — Это... он её... прислал.

Он замер на ступенях.

— Я знаю, — сказал он потом. — Знаю. Молчи, не трать силы.

Они вышли из дома в ночь, и над ней качнулись сосны и звёзды, её положили на заднее сиденье.

— Пить, — сказала она.

Ей приподняли голову и дали воды из бутылки, по чуть-чуть, и она глотала и не могла напиться, её мутило.

Машина шла быстро. Милана слышала, как мужчины переговариваются на передних местах, коротко, зло, не про неё. Голос Кирилла она уже различала безошибочно.

— В город? — спросил второй.

— В дом.

— Тебя старики...

— Плевать. В дом, где врач.

— Там стая в двух шагах.

— В дом, я сказал.

Милана хотела спросить, что за стая, и что за старики, и почему в дом нельзя, но дорога качала её, как лодку, она закрыла глаза и провалилась.

Она очнулась от тепла.

Сначала она подумала, что умерла, потому что покойники, если верить людям, должны попадать в тепло и в большой свет. Она лежала в огромной кровати, под двумя одеялами, на белом, и было так жарко, что её в первую минуту затрясло от этого тепла, как от холода. Слева что-то тихо потрескивало. Справа во всю стену стояло стекло — от пола до потолка, — а за ним в рассветной сини росли сосны, и по ним шёл мелкий дождь.

Милана знала этот дом. Она видела его. Не здесь, не глазами: тёмным, зимним, с чёрными окнами, с чужой женщиной на кухне, с апельсиновыми шкурками на белом камне.

Она подняла руку и увидела, что пальцы у неё в бинтах, аккуратно, каждый отдельно, и что на сгибе локтя стоит иголка с трубкой, и трубка уходит вверх, к прозрачному мешку на железной стойке.

В кресле у кровати спал Кирилл.

Он спал сидя, в одной футболке, положив голову на плечо, и лицо у него было серое, с заросшей ссадиной на брови, с залегшими щеками. Так он и был: спящий, уставший, а не тот, из клуба. Он спал у её кровати, как спят у кровати родного человека, и в этом сне было всё, чего они друг другу не сказали.

Она пошевелилась — и он открыл глаза сразу, будто и не спал.

— Ты очнулась, — сказал он.

— Где я?

— У меня дома.

— Это... — Милана облизала губы, они были сухие и лопнувшие. — Это твой дом. Тот самый. Тот, который на фотографии.

Он не стал спрашивать, откуда она знает про фотографию. Он просто наклонился, взял со столика стакан и поднёс ей к губам, и рука у него, державшая стакан, не дрожала.

— Ешь пока по чуть-чуть, — сказал он. — Врач говорит, тебе нельзя много сразу. Тебя три дня не кормили.

— Три дня, — повторила она.

Потом она вспомнила и всё остальное, и в горле стало тесно.

— Рита у меня была. Она сказала, что она твоя... что вы вместе тринадцать лет. Она показывала ключи и фотографии.

— Я знаю.

— Ты знаешь.

— Знаю. — Он сел на край кровати, и она почувствовала, как под ней просел матрас. — Это он её прислал. Тот, кто тебя запер. Он пришёл к ней, рассказал про тебя, про квартиру, и уговорил поехать.

Милана закрыла глаза, а потом открыла.

— Я знаю, — сказала она.

И вот тогда Кирилл, который всё это время смотрел ей в лицо спокойно и твёрдо, изменился в лице.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24

— Я вижу, — сказала Милана. — Когда касаюсь. Чужое.

Он не переспросил. Сидел на краю кровати, не двигаясь, и ждал.

— С самого детства, — сказала она. — Мне было лет шесть. Я держалась за перила в чужом доме, в деревне у тётки, и вдруг просто узнала, что на этой лестнице сидела женщина и плакала. Ночью. Я тогда ещё не умела отличать, где моё, а где чужое, и ревела два дня, а мать думала, что я простудилась. Потом были другие. Держала за руку одноклассника и знала про его отца то, о чём он сам молчал. Ждала в очереди и видела чужую кухню, чужой ключ под ковриком, чужое письмо. Всё это приходит кусками, не когда я хочу, а когда повезёт, — и уходит, как только уберу руку.

— Ты кому-нибудь говорила?

— Никто не знает. Ни мать, ни подруги. Я в школе носила кофты с длинным рукавом, даже летом, я не даю никому руки, я год не могла работать в приёмной, потому что там здороваются за руку тридцать раз в день. Я думала, что я... — она поискала слово и нашла то, которым называла это много лет, — что я ненормальная.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и отпила воды.

— И я видела тебя.

— Говори.

— Двор. Узкий, зимой, снег лежит, фонарь. Ты был... — Милана смотрела в одеяло, а не на него. — Там была драка. Двое. И это были не собаки. Таких собак не бывает: рост с лошадь, а двигались как вода. Ты под ними хрипел и не мог их скинуть, а они молчали. Потом ты его взял за горло, а он стал человеком. Голый, в снегу, лицо в крови.

Кирилл молчал.

— И я видела его, — сказала она. — Того, кто меня запер. В его голове было то же самое. Тот же двор, тот же снег. Только я смотрела с другой стороны. Снизу. Я обе стороны видела, Кирилл. Я видела, как ты над ним стоял и сказал «хватит», и как он с тех пор об этом думает каждый день.

Кирилл встал, отошёл к стеклу и стоял спиной к ней, глядя на сосны.

— Такого никто не может знать, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— Никто. Ни один человек. — Он обернулся. — Наши так не умеют. Наши не берут чужую память, они берут чужой запах, след, кровь. Это разное. — Он замолчал, будто проверял то, что собирался сказать. — А вот человек... человек иногда умеет.

— То есть я не одна такая?

— Ты не одна такая. — Он вернулся к кровати и сел. — Старики рассказывали: наши уходили в город, жили с человеческими женщинами, рожали детей, и дети вырастали людьми. Совсем людьми, без волка, без перекидывания. Но след оставался. Кровь не исчезает, она разбавляется. Бывает, что через сто лет в обычной семье рождается девочка, которая может взять чужую руку и знает чужие беды. И её лечат в больницах, потому что больше некому.

У Миланы стало горячо в горле.

— Бабушка, — сказала она.

— Что?

— Моя бабушка. — Она попыталась сесть и не смогла, и он подсунул ей под спину подушку. — Она всегда знала, кто когда умрёт. За день, за два. Мать злилась и говорила: не каркай. А она говорила: я не каркаю, я просто знаю. Она умерла, когда мне было четырнадцать. У неё были глаза... я не помню, какие у неё были глаза.

Кирилл взял её руку — ту, что была в бинтах, — и поднёс к лицу. Он не поцеловал её, нет: он вдохнул, и Милана увидела, как у него изменилось лицо: сначала недоверие, потом что-то похожее на испуг, потом такое, чего она ещё ни разу у него не видела.

— Пахнет, — сказал он.

— Чем?

— Кровью. — Он поднял на неё глаза. — Нашей.

— Ты уверен?

— Я вырос на этом запахе. В тебе слабо, тонко, старым, как будто это твой прадед, а не ты. Но это наша кровь.

Милана лежала и смотрела, как он держит её руку и не отпускает, и как у него дрожат пальцы — впервые за всё время, впервые, даже когда он был босиком и в чужой крови.

— Тогда почему? — спросила она. — Почему я не... почему со мной ничего не происходило? Со мной никогда ничего такого не было, я самый обычный человек, я секретарь, я...

— Потому что в тебе её мало, — сказал Кирилл. — Ты человек, Милана. Ты человек во всём, и перекидываться ты не будешь, и клыков у тебя не вырастет. Но в тебе есть отзвук. И вот от этого отзвука я и не смог пройти мимо тебя в том клубе.

— Что это значит?

— Это значит, — сказал он, — что волк не берёт в пару человека. Не тянет его, не зовёт, не разворачивает ему дорогу на другой стороне города. Зовёт только свою. — Он накрыл её пальцы ладонью. — Я нашёл тебя, потому что узнал. А узнал я тебя тогда, когда ещё не мог знать ничего. Значит, старики в законе ошиблись, и в тебе есть наше.

Милана долго лежала с закрытыми глазами.

— Я всю жизнь думала, что я ненормальная, — сказала она.

Она повернула руку в его ладони и сжала его пальцы.

И ничего не пришло.

Ни улицы, ни кухни, ни чужой беды, ни чужого снега. Только тёплая рука, жёсткая, с мозолями и сбитыми косточками, и тонкая пульсация под её собственной кожей.

— Ничего, — сказала она тихо, и это «ничего» прозвучало так, будто она наконец получила подарок.

Он услышал и всё понял.

— Значит, — сказал он, — тебе нечего у меня бояться смотреть.

Внизу, в доме, гулко и тяжело стукнули в дверь. Три раза.

Кирилл встал. Лицо у него сразу стало то самое, клубное, чужое и жёсткое.

— Лежи, — сказал он. — Не вставай и не спускайся. Что бы ты ни услышала.

— Кто это?

— Старики. — Он натянул рубашку и застегнул её на ходу, у двери. — Они почуяли, что ты здесь.

— Ты им скажешь про меня?

— Я им всё скажу. — Он обернулся в дверях и посмотрел на неё — на больничную иголку в её руке, на бинты, на её лицо на подушке. — И что бы там ни решили, тебя я не отдам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25

Прошло пять лет.

Дом над обрывом, где когда-то одна половина кровати стояла пустая, теперь был полон: детские ботиночки в прихожей, санки на террасе, печенье в вазе, четыре кружки на столе, из которых две маленькие. Милана перестала работать в «Гранит-Строе» на первом году, но без бумаг не осталась: на ней теперь были все документы стаи, счета, машины, земля, лавка и клуб на набережной — всё, что волки не любили вести. Пять лет назад её называли «городская», потом «Милана», а теперь просто «альфова жена», и в этих двух словах не было ни злобы, ни насмешки, только факт.

Никите было пять. Он родился в декабре, первый раз перекинулся в четыре года, на кухне, и перепугал всех — больше всех себя. Он стоял на полу, маленький, лохматый, серо-бурый, с мокрым носом и растопыренными лапами, и смотрел на мать снизу огромными глазами, а Милана стояла над ним и не знала, что делать: схватить, спрятать, кричать. Потом он попытался залезть ей на руки, как всегда залезал человеком, и стянул на пол полотенце с крючка. С тех пор прошёл год, и теперь он бегал по двору волчонком почти каждый день, срывая себе хвост об углы и спя в кровати в человеческом виде. Егор ходил вокруг него на задних лапах и делал вид, что боится до смерти.

Варе было три с половиной. Она была человеческая, и это знали все: у неё был мягкий, тёплый запах, как у матери, только чуть-чуть с чем-то ещё, с чем-то древним, слабым, что умели различать только волки и о чём в стае говорили шёпотом, непонятно, с уважением или с опаской.

В то утро Милана пекла оладьи, а за стеклянной стеной падал снег — настоящий, густой, тот самый, из всех её чужих воспоминаний, и теперь он шёл в её собственном дворе и ложился на сосны.

Никита был снаружи, в снегу, вместе с Егором. Варя сидела за столом и рисовала: дом, ёлку, маму, папу, брата, а брата рисовала в двух видах, человеческом и волчьем, потому что иначе получалось нечестно.

— Мама.

— Что, зайка?

— Оладушки пахнут.

— Значит, скоро будем есть.

Варя отложила карандаш, слезла со стула и подошла. Она положила свою маленькую ладонь на руку Миланы, туда, где у неё на запястье не было бинтов уже четыре года, и накрыла её пальцами.

И замерла.

Милана узнала это раньше, чем поняла. Она знала эту остановку, эту пустоту в глазах, эту расфокусированную неподвижность: так стоишь, когда чужое входит в тебя и занимает всё место, и ты уже не здесь, а там, где тебе не место.

— Варя?

Девочка не отняла руку. Она смотрела не на мать, а куда-то мимо неё, в стену, и дышала ртом.

— Там темно, — сказала она тонким голосом. — И труба капает. — Она чуть подалась вперёд. — Мама, ты там лежишь. На полу. Ты не встаёшь. Тебе холодно. — Она подняла глаза, и в них стоял ужас, детский, огромный. — Почему ты там лежишь? Я не хочу, чтобы ты там лежала!

Оладьи на плите шипели. Милана стояла, не дыша, и в ушах у неё шумело, потому что это был её подвал, её три дня, её бетон, и ни один человек на свете не знал, что там было, кроме неё и Кирилла, — а теперь это увидела девочка, которой три с половиной года.

— Варя, — сказала она, наконец, и голос у неё вышел чужой. — Варя, милая. Иди сюда.

Она села на корточки, взяла дочку за плечи и обняла её, прижав к себе, и почувствовала, как мелко трясёт ребёнка.

— Я не хотел-а, — сказала Варя в её свитер. — Я не хотел-а подглядывать. Оно само.

— Я знаю, — сказала Милана. — Я знаю, что само. Оно всегда само.

Она держала её и думала о себе в шесть лет, о перилах чужого дома, о двух днях плача и о матери, которая сказала: «Простудилась». Ей никто тогда не сказал: ты не больная, ты не врёшь, я знаю, у меня так же. Ей никто не сказал: дай сюда руки, я тебе всё объясню.

— Это было давно, — сказала Милана, гладя её по спине. — Очень давно, когда тебя ещё не было. Это не сейчас. Это дядя, плохой человек, запер меня в подвале в лесу. Меня нашли. Меня вынес папа на руках. И после этого у меня родился Никита, а потом родилась ты. — Она отстранила дочку и посмотрела ей в глаза, в самое лицо. — И у меня то же самое, понимаешь? Я тоже вижу чужое, когда касаюсь. Я тоже видела, как это приходит само и уходит само. Я такая же, как ты.

Варя шмыгнула носом.

— Ты не сердишься?

— На тебя? — Милана засмеялась — Никогда.

Дверь открылась, и в дом вошли двое: Егор на четвереньках и волчонок. Волчонок бежал по всей прихожей, отряхивая снег.

Кирилл вошёл через минуту, в куртке, со снегом на плечах, и остановился.

Он всё понял раньше, чем она открыла рот. Так он понимал только одно: когда в доме что-то не так.

— Что случилось?

— Варя видит, — сказала Милана.

Он медленно снял куртку, повесил её и подошёл, сел на корточки рядом с дочкой, а она сразу забралась к нему на руки, потому что отец был тёплый, а мир только что был страшный.

— Что ты видела?

— Подвал, — сказала Варя. — Где мама лежала. Там темно.

Кирилл посмотрел на Милану. У неё в лице читалось сразу: и страх, и бешенство от того, что её тайна — теперь и её дочки.

— Она наша, — сказала Милана тихо. — Это то, что было в моей бабке и во мне.

— Я знаю, что это, — сказал Кирилл. — Пять лет смотрю.

— И что теперь?

— Теперь мы точно знаем, что делать. — Он снял с плиты сковородку, выключил газ и поставил оладьи на стол, потому что дети есть хотят всегда, что бы ни случилось. — Мы будем её этому учить. — Он посмотрел на дочь. — Ты не больная, Варя. Ты просто такая.

— И мама такая.

— И мама такая.

Волчонок пополз к сестре, потому что чуял: что-то произошло. Варя слезла с колен отца, обняла за шею серую лохматую голову и прижалась носом к мокрой шерсти.

День кончился поздно.

Милана налила себе чай, Кириллу вино, и они сели на диван, ближе к огню, и какое-то время просто молчали, потому что после такого дня молчание — это уже разговор.

— Они спят? — спросил Кирилл.

— Спят.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я сегодня боялся, — сказал он вдруг. — Не за неё. За тебя. У тебя было такое лицо, как в тот год.

— У меня всё то же лицо, — улыбнулась Милана — Просто теперь я знаю, что с этим делать. Я сегодня весь день об этом думала. Ей будет шесть, семь, десять. Я ей всё расскажу. Всё, до конца, как было. Чтобы она никогда не думала, что она одна такая на свете.

— Хорошо. — Он смотрел в огонь. — Она не одна.

Потом он поставил бокал и потянулся к ней, она пошла навстречу, и дальше всё было как всегда в этом доме: тихо, тепло, без спешки. Руки у него были большие и горячие, и он знал её тело так, как знают своё; ей нравилось, как он подхватывает её и несёт, как будто она ничего не весит — кожаный диван в клубе, чёрное стекло, красное платье, всё это было где-то в другой жизни, в чужой книге, а здесь был ковёр у камина и его плечи под её ладонями.

Она положила руки ему на грудь, на шрам под ключицей, и не увидела ничего. Так было уже четыре года: с ним не приходило ни чужих кухонь, ни чужих ссор, ни чужого снега. Просто человек. Просто руки. Это было, может, лучшим подарком из всех.

Он расстегнул на ней блузку, целуя её в шею, туда, где жилка, где стояла его метка, и уже был готов перейти к тому, к чему они всегда переходили, когда она поймала его за запястье.

— Тише.

Он замер сразу, всем телом, и поднял голову.

— Больно?

— Нет. — Она смотрела на него снизу, лежа на ковре, в свете огня, и в первый раз за весь день улыбнулась по-настоящему. — Просто тише. Сегодня и дальше восемь месяцев.

Кирилл не двигался. Он смотрел на неё, и в этом взгляде она видела, как он сначала не понял, потом понял неправильно, потом понял правильно, и как у него всё внутри разом стало на место.

— Ты...

— Да.

— Точно?

— Была у врача. В городе, у обычного. Всё хорошо, четыре недели.

Он сел, не отпуская её, и приложил ладонь к её животу, туда, где под кожей пока не было ничего, кроме её собственного тепла. Рука у него дрожала.

— Давно знаешь?

— Пять дней.

Он поцеловал её, и дальше они уже не спешили никуда. Всё было медленнее, каждая секунда длиннее, его ладонь так и лежала у неё на животе, и Милана слышала, как он дышит через зубы, держа себя в руках, как он всегда держал, только теперь в этом не было ничего от зверя, а было только от человека.

— Я люблю тебя больше жизни — целуя сказал Кирилл.

— А я люблю тебя — ответила Милана — Никита будет в восторге. Он просил брата. Он говорил: чтобы мне было с кем драться.

— А может будет девочка. — Кирилл поцеловал её в макушку. — Ты не против?

— Я всегда была за.

Утром первой проснулась Варя. Она вошла в спальню, где родители спали — на одной половине, в обнимку, — постояла, посмотрела и забралась на кровать, не спросив. Потом она положила ладонь маме на живот и замерла, как накануне.

Милана открыла глаза.

— Там кто-то есть, — сказала Варя.

— Есть.

— Маленький. — Девочка нахмурилась, слушая до конца что-то своё. — Он спит. Ему тепло. Ему хорошо. Он говорит... — она задумалась, подбирая слово, — он не говорит словами, он просто хочет к тебе.

Милана посмотрела поверх дочкиной головы на Кирилла, который уже не спал, а лежал и смотрел на них, и в его лице было всё: и его стая, и его драка, и то, что он когда-то стоял у края танцпола и смотрел, как она смеётся с подругами.

— Вот и славно, — сказал он тихо. — Пусть хочет.

Конец