Спи со мной. Убей за меня. Серия: Как меня ебали

Глава 1. Хорошее воспитание

Дамиано Кастро смотрел на меня так, будто восемь часов назад не застёгивал собственными руками молнию на моём платье. Я отвечала ему тем же. В нашей семье это называлось хорошим воспитанием.

Ужин проходил в доме моего отца, поэтому формально Дамиано был гостем. Дамиано вообще плохо понимал значение слова

«гость»

. Особенно в моей спальне.

— Бьянка.

Я перевела взгляд на отца. Он едва заметно приподнял бровь. Этого хватило.

У моего отца существовала целая система общения, не требующая слов. Приподнятая бровь означала

«вернись за стол»

. Два коротких постукивания пальцами по дереву —

«замолчи»

. Если он снимал часы и клал их справа от тарелки, кому-то следовало начинать беспокоиться. Если закатывал рукава рубашки — беспокоиться следовало всем.

Сегодня часы оставались на его запястье. Пока.

— Постарайся быть немного сдержаннее, — негромко произнёс отец.

— Я сдержанна.

— Ты последние десять минут смотришь на Кастро так, будто пытаешься спровоцировать его через весь стол. Я знаю, что он тебе не нравится, но хотя бы сегодня сделай вид, что можешь его терпеть.

Я перевела взгляд на Дамиано. Он как раз поднёс бокал к губам и даже не посмотрел в мою сторону. Ублюдок.

— Теперь не смотрю.

— Уже лучше.

— Рада соответствовать твоим невысоким ожиданиям.

Уголок его рта дёрнулся. Отец был одним из немногих мужчин в комнате, которые могли позволить себе улыбнуться за этим столом и не выглядеть при этом слабыми. Вторым был Эрнесто Кастро. Третьего я пока не встречала.

За длинным столом сидели двадцать два человека, и примерно половина из них когда-то пыталась убить вторую половину, разорить её или жениться на ней. Иногда всё сразу.

Семейные ужины были прекрасной традицией.

Слева от меня спорили о порте. Справа — о двух грузах, задержанных таможней на прошлой неделе. Напротив мужчины обсуждали строительство терминала так, словно терминал действительно был единственной причиной, по которой сегодня здесь собрались Сантьяго, Кастро и Монтеро.

Никто не произносил слово «перемирие». Когда три семьи, способные за сутки превратить город в бойню, садятся за один стол, слово «перемирие» считается дурным тоном. Мы предпочитали «ужин».

Перед отцом стоял нетронутый бокал вина. Я заметила его минут двадцать назад. Уровень с тех пор не изменился.

— Ты не пьёшь? — спросила я, покосившись на его бокал.

— Сегодня нет.

— Почему?

— Не хочется, — отрезал отец, даже не взглянув на вино.

Я посмотрела на его тарелку.

— И не ешь.

— Бьянка, — произнёс он с лёгким предупреждением.

— Просто собираю доказательства.

Он посмотрел на тарелку так, словно впервые её увидел.

— Не голоден.

— Ты всегда голоден.

— Спасибо, Бьянка.

— Пожалуйста.

Мясо он разрезал на три части и не съел ни одной. Картофель лежал там же, где его оставил официант. Остальные, кажется, этого не заметили. Я заметила. Отец мог пропустить встречу, сон и собственный день рождения. Ужин — никогда.

Его телефон завибрировал. Он перевернул его экраном вниз. Я посмотрела на часы над дверью. Девять сорок семь. За последние двадцать минут отец проверил время четырежды. Я начала считать после второго.

— Ты куда-то собираешься?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Я повернула голову. Он уже смотрел на Эрнесто Кастро. Я проследила за его взглядом. Эрнесто что-то говорил мужчине справа. Рядом с ним сидел его сын. Дамиано.

Чёрная рубашка. Чёрный пиджак. Никакого галстука.

Он терпеть не мог галстуки. Я знала это, потому что несколько раз снимала их с него сама. Когда именно — зависело от того, насколько сильно мы в тот день друг друга ненавидели.

Между нами было принято считать, что мы друг друга не переносим. Семьи с этим полностью соглашались. Мы старались их не разочаровывать.

Официант потянулся забрать у Дамиано нож не с той стороны. Дамиано на секунду накрыл его ладонью — просто придержал, вернул, улыбнулся. Официант извинился так, будто чудом чего-то избежал. С Дамиано у людей часто появлялось это выражение — благодарность за то, что ничего не случилось.

Дамиано повернул голову. Наши взгляды встретились снова. Я поднесла бокал к губам. Он медленно провёл большим пальцем по нижней губе. Ублюдок. Ещё днём этот палец находился у меня во рту.

— Сегодня постарайся не провоцировать Кастро, — негромко произнёс отец.

Я чуть не подавилась вином. Просьба запоздала примерно на восемь месяцев.

— Которого?

— Любого.

— Очень расплывчатое поручение.

— Уверен, ты справишься.

— А если они начнут первыми? — спросила я, уже зная, что ему не понравится вопрос.

— Бьянка.

— Всё, молчу.

Отец вздохнул.

— Иногда я думаю, что зря учил тебя разговаривать.

— Мама бы всё равно это сделала.

На секунду его лицо изменилось. Совсем немного. Мама умерла одиннадцать лет назад, и отец научился переносить её имя лучше, чем в первые несколько лет. Но хорошо — никогда.

Он коснулся пальцами моего запястья.

— Она научила бы тебя говорить ещё больше.

— Значит, тебе повезло.

— Несомненно.

Я улыбнулась. Он тоже. А потом снова посмотрел на часы. Девять пятьдесят две. Я перестала улыбаться.

— Я полагаю, на этом вопрос можно считать закрытым.

Эрнесто Кастро произнёс это спокойно. Люди вроде него вообще редко повышали голос. Крик был нужен тем, кто сомневался, что их услышат. Эрнесто, кажется, не сомневался никогда.

— Закрытым? — переспросил один из людей Монтеро. — Два наших контейнера стоят шестые сутки.

— Потому что ваши люди допустили ошибку в документах.

— Наши люди не допускают таких ошибок.

— Тогда особенно интересно, кто их допустил.

Тишина за столом стала чуть плотнее. Я посмотрела на Альваро Монтеро. Он сидел через два места от Дамиано и выглядел единственным человеком, которому происходящее действительно доставляло удовольствие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Альваро был красив. Не той красотой, от которой женщины забывают собственные имена. С ней обычно приходилось слишком много работать. У него была другая — спокойная, дорогая, такая, которой доверяют банковские счета и дочерей. Особенно дочерей.

Наши семьи знали друг друга столько лет, что я не помнила первой встречи с ним. Альваро просто всегда существовал где-то рядом — на днях рождения, похоронах, свадьбах, переговорах. В детстве он однажды столкнул меня в бассейн. Через семь минут я разбила ему нос. Наши отцы тогда решили, что мы прекрасно поладим. Поразительно, как мужчины умеют интерпретировать насилие, когда им хочется выгодного брака.

— Мне кажется, — сказал Альваро, — мы можем провести следующие три часа, выясняя, кто ошибся. Или исправить документы за двадцать минут.

— Разумно, — сказал отец.

— Какая скука, — пробормотала я.

Альваро услышал.

— Тебе обязательно нужна кровь?

— Нет. Но она оживляет переговоры.

— Напомни никогда с тобой не торговаться.

— Поздно.

Он улыбнулся.

— Вино?

Альваро протянул руку к бутылкам, но в этот момент рядом появился официант. В руках у него было две бутылки. Я ещё не успела ничего сказать, когда он прошёл мимо Дамиано. Тот продолжал слушать разговор отца и даже не повернул головы. Только едва заметно коснулся пальцем одной из бутылок. Официант остановился возле меня и налил именно из неё. Сухое. Я посмотрела на Дамиано. Он не смотрел на меня. Конечно.

— Спасибо, — сказала я официанту.

Альваро ничего не заметил. Никто ничего не заметил. Кроме меня. Угол рта Дамиано едва заметно дёрнулся. Я мысленно пожелала ему смерти. Не впервые. И, как выяснилось позже, недостаточно убедительно.

К десяти пятнадцати официанты убрали основные блюда.

К десяти двадцати три семьи перешли от торговли к угрозам.

В десять двадцать семь Дамиано пересел.

Свободных мест за столом хватало. Дамиано выбрал то, с которого видел мои ноги. Наверное, совпадение. В совпадения Дамиано не верил.

— Синьорита Сантьяго.

— Кастро.

Мы обменялись вежливыми кивками. Альваро, сидевший напротив, посмотрел сначала на меня, потом на Дамиано.

— Я что-то пропустил?

— Надеюсь, — сказала я.

Дамиано взял стакан с виски.

— Бьянка сегодня не в настроении.

Я повернулась к нему.

— А ты, оказывается, специалист по моим настроениям?

— Нет.

Он отпил.

— Они слишком часто меняются.

— Возможно, проблема не в настроениях.

— Возможно.

Альваро рассмеялся.

— Теперь я начинаю понимать, почему ваши отцы не сажают вас рядом.

— Наши отцы очень мудрые люди, — сказала я.

Колено Дамиано коснулось моего. Я не отодвинулась. Он тоже.

За столом обсуждали возможность передать Кастро контроль над двумя складскими комплексами в обмен на доступ Сантьяго к части транспортной сети.

Очень серьёзный разговор. Дамиано подвинул колено выше. Я взяла бокал.

— Как ты смотришь на условия? — спросил меня отец.

Вот за это я его любила. Он мог оставить меня за пределами подобных разговоров. Большинство мужчин на его месте так бы и сделали. Дочерей приводили на ужины красиво сидеть, правильно улыбаться и иногда выходить замуж. Отец заставлял меня читать договоры.

— На какие?

— На предложение Кастро.

Я посмотрела на бумаги перед ним.

— Плохо.

Эрнесто поднял бровь.

— Почему? — спросил Эрнесто.

— Потому что вы получаете два склада сейчас. Мы получаем доступ к сети на три года.

— С возможностью продления.

— Которое зависит от вашего согласия.

— От взаимного, — поправил он.

Я чуть склонила голову.

— Формально.

Эрнесто задержал на мне взгляд.

— Продолжай.

— Через три года склады всё ещё будут вашими и всё ещё будут приносить вам деньги. Мы за это время перестроим маршруты, привяжем к вашей сети контракты и людей. Если на четвёртый год вы решите не продлевать доступ, вы не потеряете ничего. А нам придётся собирать половину логистики заново.

На этот раз Эрнесто смотрел на меня уже внимательнее.

— То есть ты предлагаешь?

— Пять лет без права одностороннего расторжения.

— Три.

— Пять.

— Четыре.

— И автоматическое продление ещё на два, если никто не уведомит другую сторону за шесть месяцев.

Эрнесто посмотрел на сына. Дамиано наконец убрал руку с моей ноги. Я чуть не испытала разочарование. Почти.

— Согласен, — сказал Дамиано.

— Я не тебя спрашивал, — заметил Эрнесто.

— Но согласен всё равно я.

Эрнесто усмехнулся. Отец посмотрел на меня. Едва заметно кивнул. Четыре года и автоматическое продление. Я получила больше, чем рассчитывал отец.

Я отпила вина. Дамиано снова положил руку мне на колено. Восемь человек за столом обсуждали возможность войны. Девятый пытался залезть мне под платье. В некотором смысле темы совпадали.

Я опустила руку под стол и впилась ногтями в его запястье. Дамиано не дёрнулся. Только повернул голову. Я улыбнулась ему. Очень вежливо. Он ответил тем же.

Хорошее воспитание.

— Ты слишком довольная.

Отец догнал меня у дверей гостиной.

— Я заключила хорошую сделку.

— Ты выторговала один год.

— И автоматическое продление, — напомнила я.

— Эрнесто согласился бы на него сразу.

Я уже взялась за дверную ручку, но остановилась.

— Что?

Отец встал рядом, сунув руки в карманы.

— Он специально начал с трёх лет.

— Зачем?

— Чтобы ты почувствовала, что победила.

Я посмотрела через плечо на гостиную. Эрнесто Кастро стоял возле камина. Увидел меня. Поднял бокал. Старый мудак.

— Ненавижу вас всех.

Отец рассмеялся.

— Поэтому тебе ещё многому надо научиться.

— Ты мог предупредить.

— Тогда ты бы ничему не научилась.

— Как удобно.

— Обычно да.

Он прошёл мимо меня. Я проводила его взглядом и только тогда заметила телефон, снова появившийся у него в руке. За ужином отец проверял его чаще, чем смотрел в тарелку.

— Пап.

Он остановился.

— Ты точно никуда не собираешься?

На этот раз пауза длилась дольше. Совсем немного — для любого другого человека. Для моего отца достаточно.

— Точно.

Я прищурилась.

— Ты плохо врёшь.

— Это неправда.

— Мне — плохо.

— Потому что ты слишком много на меня смотришь.

— Ужасная дочь.

— Худшая.

Он поцеловал меня в лоб. И ушёл в сторону кабинета. Я смотрела ему вслед. Что-то было не так — не настолько, чтобы я испугалась, но достаточно, чтобы запомнить.

Я нашла Дамиано через семь минут. Точнее, сначала я нашла отца. А потом Дамиано.

Коридор возле кабинета был пуст. Дверь приоткрыта. Я услышала голос отца прежде, чем увидела их.

— Не сегодня.

Я остановилась.

— Потом может быть поздно, — ответил Дамиано.

— Я сказал — нет.

— И я услышал.

— Тогда веди себя соответственно.

Я сделала ещё шаг. Отец заметил меня первым. Дамиано стоял к двери спиной. Он повернулся. Ни один из них не выглядел виноватым. Это было хуже.

— Я помешала?

— Нет, — сказал отец.

— Да, — одновременно произнёс Дамиано.

Я посмотрела на одного. Потом на другого.

— Прекрасно. Люблю определённость.

Отец вышел из кабинета.

— Где Альваро?

— Не знаю.

— Он искал тебя.

— Зачем?

— Спроси у него.

— А вы о чём разговаривали?

— О работе.

Я посмотрела на Дамиано. Он молчал. Обычно он не упускал возможности выставить моего отца лжецом хотя бы ради собственного развлечения. Сейчас — ничего.

Отец направился к двери.

— Вернись к гостям.

— Сейчас.

Он вышел.

Я дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и снова посмотрела на Дамиано.

— Какой?

— Бьянка.

— Я просто спросила.

— А я просто не ответил.

Он коснулся моей щеки. Очень коротко.

Я поймала его за руку прежде, чем он успел убрать.

— Ты сегодня странный.

— А обычно?

— Невыносимый.

— Значит, прогресс.

Он улыбнулся, но глаза остались серьёзными. Обычно Дамиано умел врать всем лицом сразу. Сегодня почему-то халтурил.

— Ладно.

Я отпустила его. Потом повернулась и закрыла дверь кабинета.

— Плохая идея.

— Какая именно?

— Закрывать дверь.

— Боишься?

— Твоего отца?

— Меня.

Он медленно улыбнулся. Вот теперь я узнала Дамиано Кастро.

— Постоянно.

Я подошла ближе.

— О чём вы говорили?

Улыбка исчезла.

— Ты всегда такая романтичная?

— Только после того, как мужчина лапает меня под столом при двух десятках людей за семейным ужином.

Его взгляд скользнул по мне сверху вниз. Без спешки. Без малейшего раскаяния.

— Тебе не понравилось?

— Я не это сказала.

— Я заметил.

Я упёрлась ладонью ему в грудь. Под рубашкой чувствовалось ровное тепло кожи, и это совершенно не помогало сосредоточиться на допросе.

— Не уходи от ответа.

— Мы говорили о работе.

— Вы оба отвратительно врёте.

— Возможно, потому что говорим правду.

— Тогда скажи, о какой работе.

— Нет.

Я подняла брови. Обычно мужчинам требовалось чуть больше времени, чтобы у них проснулся инстинкт самосохранения.

— Нет?

— Именно.

— Ты находишься в доме моей семьи.

— Я в курсе.

— В кабинете моего отца.

— Тоже заметил.

— И говоришь мне «нет»?

Дамиано даже не попытался сделать вид, что собирается передумать.

— Иногда тебе полезно его слышать.

— От тебя?

— Особенно от меня.

Я хотела отойти. Он поймал меня за талию. Быстро. Будто заранее знал, что я сделаю. Собственно, знал.

— Отпусти.

— Ты пришла сюда не за этим.

— Я пришла получить ответ.

— Получила.

— Херовый.

— Других нет.

Его большой палец лежал на моей талии поверх тонкой ткани платья. Там, где ещё днём ткань ему не мешала. Это было проблемой. Ещё большей проблемой было то, что Дамиано прекрасно это понимал.

— Не здесь, — сказала я.

— В прошлый раз тебя это не останавливало.

— В прошлый раз мой отец не стоял за соседней дверью.

— Сейчас тоже не стоит.

— Очень успокаивает.

Он наклонился, но не поцеловал — остановился настолько близко, что я почувствовала его дыхание на губах.

— Тебя сейчас правда беспокоит только дверь?

Я посмотрела ему в глаза.

— А должно беспокоить что-то ещё?

Дамиано задержал на мне взгляд чуть дольше обычного.

— Забудь.

Я отстранилась.

— Вот теперь мне особенно интересно.

— Переживёшь.

— Что происходит?

Он посмотрел на дверь. Потом снова на меня.

— Ничего.

— Дамиано.

— Бьянка.

Меня всегда бесило, когда он отвечал моим именем вместо ответа. Впрочем, я делала так же.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Что?

— Знаешь что-то и решаешь, что мне знать не обязательно.

— Я ничего не решаю за тебя.

— Именно это ты сейчас и делаешь.

Его рука сжалась на моей талии. Я оттолкнула его.

— Если хочешь мной командовать, найди женщину, которой это нравится.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Нашёл.

Я ненавидела, что он был прав примерно в половине случаев. И ещё больше — какие именно это были случаи.

— Иди к чёрту.

— После тебя.

Люди считали Дамиано младшим Кастро — красивым, злым на язык, необязательным. Я спала с ним восемь месяцев и знала другое: он был самым спокойным человеком в любой комнате именно потому, что, казалось, заранее просчитал, кого в ней при необходимости придётся убрать. Обычно это меня возбуждало. Сегодня — впервые стало не по себе.

Я открыла дверь.

— Бьянка.

Обернулась. Дамиано стоял там же. Смотрел на меня так, будто собирался что-то сказать.

— Что?

Пауза затянулась.

— Ничего.

— Ненавижу, когда ты такой загадочный.

— А я думал, ты ненавидишь меня целиком.

— Не льсти себе.

Я закрыла дверь. И впервые за вечер мне стало не по себе.

Альваро нашёл меня на террасе.

— Твой отец сказал, что ты здесь.

— Мой отец сегодня много чего говорит.

— Плохой вечер?

— Пока не определилась.

Он протянул мне сигарету.

— Я не курю.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он едва заметно пожал плечом.

— Проверял, не изменилось ли что-нибудь.

— За последние три месяца?

— Люди удивляют.

— Я стараюсь избегать этого.

Альваро убрал сигарету обратно. Внизу горели фонари сада. За воротами стояли машины охраны. Чёрные, почти одинаковые, скучные. Дом Сантьяго выглядел отсюда почти мирным. Это было смешно.

— Ты и Кастро, — сказал Альваро.

Я посмотрела на него.

— Что мы?

— Не любите друг друга.

— Очень наблюдательно.

— Сегодня особенно.

— Может, у меня такое настроение, — пожала я плечом.

— Он сказал то же самое.

Я повернула голову.

— Когда?

Альваро усмехнулся.

— Расслабься. Я шучу.

— Не смешно.

— А ты напряглась.

— Я всегда напряжена рядом с Монтеро. Семейная традиция.

— Наши семьи дружат.

— Именно поэтому.

Он опёрся локтями о перила. Некоторое время мы молчали. С Альваро молчать было легко. С Дамиано молчание почти всегда превращалось во что-нибудь, о чём потом приходилось врать.

— Отец опять говорил с моим, — сказал Альваро.

— О чём? — спросила я, уже подозревая ответ.

— О нас.

Я тихо застонала.

— Господи.

— Примерно так я и отреагировал.

— Хорошо, что хоть в чём-то мы совместимы.

— Бьянка Монтеро звучит неплохо.

— Альваро Сантьяго лучше, — парировала я.

Он рассмеялся.

— Отец меня убьёт.

— Зато проблема брака решится.

— Практично.

— Я дочь своего отца.

Альваро посмотрел за моё плечо. Я проследила за его взглядом. Отец стоял в дверях террасы. На нём уже было пальто. Я выпрямилась.

— Ты куда?

— Нужно съездить в одно место.

— Ты сказал, что никуда не собираешься.

— Планы изменились, — спокойно ответил отец.

— За сорок минут?

— Иногда им хватает минуты.

Я подошла ближе.

— Куда?

— По делу.

— Какому? — не отступила я.

— Бьянка.

— Нет, серьёзно. Что сегодня происходит?

Альваро тактично отошёл в сторону, делая вид, что внезапно очень заинтересовался садом. Отец посмотрел на него.

— Передай отцу, что завтра я ему позвоню.

— Конечно.

Альваро пожал ему руку.

— Доброй ночи, синьор Сантьяго.

— Доброй, Альваро.

Он ушёл внутрь. Мы остались вдвоём.

— Ты берёшь охрану? — спросила я.

— Да.

— Сколько машин?

— Две.

— Почему две?

— Потому что одной мало, а три — показуха.

Я не улыбнулась.

— Пап.

— Что?

— Мне не нравится это.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Что именно?

— Ты.

— Спасибо, — сухо отозвался он.

— Ты весь вечер смотришь на часы. Не ешь. Не пьёшь. Врёшь мне каждые десять минут и теперь куда-то уезжаешь почти в одиннадцать.

— Очень убедительный список.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он поправил выбившуюся прядь у моего виска. Так он делал с моего детства. В восемь лет это раздражало. В двадцать четыре — тоже.

— Вернусь через час.

— Ты обещаешь? — спросила я, уже зная, что ответ мне не понравится.

Он помолчал.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Это лучше.

— Нет.

— Честнее.

Я скрестила руки.

— Я поеду с тобой.

— Нет, — отрезал отец.

— Почему?

— Потому что я сказал.

— Прекрасный аргумент. Особенно юридически.

— Бьянка.

— Я могу взять свою машину.

— И я могу приказать охране не открывать ворота, — невозмутимо напомнил он.

— Диктатор.

— Неблагодарная дочь.

— Старый тиран.

— Мне пятьдесят два.

Я окинула его выразительным взглядом.

— Именно.

Он улыбнулся. Я тоже не удержалась. А потом он вдруг перестал улыбаться.

— Послушай меня.

Что-то в его голосе заставило меня выпрямиться.

— Если однажды тебе придётся выбирать между человеком и фамилией, сначала спроси себя, кто из них заставляет тебя выбирать.

Я моргнула.

— Что?

— Запомни.

— Что за херня?

— Бьянка.

— Нет, правда. Ты сейчас уезжаешь посреди ночи и вместо объяснений выдаёшь мне философию из дешёвого фильма.

— С возрастом поймёшь, — невозмутимо ответил отец.

— Мне двадцать четыре.

— Вот именно.

— Иди к чёрту.

Он рассмеялся. Потом обнял меня — не быстро, не привычно, крепче обычного. Я почувствовала запах его одеколона. Тот же, что помнила с детства.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Знаю.

— Ужасный ответ.

— Ты сам виноват. Избаловал, — напомнила я.

Он поцеловал меня в висок.

— Оставайся сегодня дома.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Потому что я прошу.

— Ты вернёшься через час?

— Да.

На этот раз он соврал лучше. Я всё равно поняла. Но позволила ему уйти.

Некоторое время спустя я обнаружила, что Дамиано исчез. Не то чтобы я его искала. Я просто дважды прошла через гостиную, один раз заглянула в библиотеку и зачем-то вышла к парадной лестнице. Совершенно случайный набор действий.

Эрнесто Кастро всё ещё был здесь. Его сына — нет. Я достала телефон.

«Ты уехал?»

Сообщение доставилось. Ответа не было.

Я вернулась в гостиную. Эрнесто разговаривал с Монтеро. Спокойно. Если его сын куда-то уехал посреди ужина, его это не беспокоило. Или он прекрасно знал куда.

Я снова посмотрела на телефон. Ничего.

Через минуту сообщение стало прочитанным. Я остановилась. Три точки появились почти сразу. Исчезли. Появились снова. Исчезли.

— Да пошёл ты.

— Я?

Я подняла голову. Альваро стоял передо мной с бокалом.

— Не ты.

— Уже легче, — отозвался Альваро.

— Ненамного.

— Потанцуем?

— Здесь нет музыки.

— Тем интереснее.

— Альваро.

По моему тону он понял всё, что я не стала объяснять.

— Как скажешь.

Его взгляд скользнул к телефону в моей руке. Экран я проверяла уже третий раз за последние несколько минут.

— Ждёшь кого-то?

— Нет, — ответила я слишком быстро.

Альваро чуть приподнял бровь.

— Очень убедительно.

Я убрала телефон экраном вниз.

— Сегодня все решили анализировать моё поведение?

— Оно стало интереснее обычного.

Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран. Не Дамиано. Начальник охраны отца. У меня похолодели пальцы. Я ответила.

— Да?

Сначала была тишина. Потом мужской голос:

— Синьорита Сантьяго.

Я уже знала. Не что произошло. Просто знала, что ничего хорошего после такого тона не говорят.

— Где мой отец?

Пауза.

— Синьорита...

— Где. Мой. Отец.

Он назвал улицу. Я отключилась.

— Бьянка?

Альваро поймал меня за локоть. Я уже шла к выходу.

— Что случилось? — Альваро сразу перестал улыбаться.

— Не знаю.

— Куда ты?

Я уже направлялась к двери.

— За отцом.

Шаги за спиной не отстали.

— Я с тобой.

— Нет, — отрезала я.

— Это не вопрос.

Я обернулась. В другой вечер я бы поспорила. Сегодня не стала.

Мы вышли из дома. Я уже направилась к своей машине, когда охранник шагнул наперерез.

— Синьорита Сантьяго, подождите. Я вызову сопровождение.

— Открой ворота.

— Вы не можете выехать одна.

— Я не одна.

Он посмотрел на Альваро. Не впечатлился.

— Я имел в виду охрану.

— Тогда садись сам.

Охранник на секунду замер.

— Синьорита…

— У меня нет времени. Либо ты едешь со мной, либо машина охраны догоняет нас по дороге. Выбирай быстрее.

Он больше не спорил. Кивнул второму охраннику. Ворота начали открываться ещё до того, как я дошла до машины.

Дорогу я почти не помню. Помню красный свет светофора. Альваро сказал, чтобы я сбросила скорость. Я сказала ему заткнуться. Он заткнулся.

Помню, что телефон лежал у меня на коленях. Экран оставался тёмным. Дамиано так и не ответил.

Помню, что несколько раз звонила отцу. Первый звонок шёл долго. На второй кто-то сбросил. На третий телефон уже был выключен.

А потом появились машины. Слишком много. Чёрные внедорожники. Две полицейские. Скорая. Наши люди.

Я затормозила раньше, чем Альваро успел что-то сказать, и распахнула дверь ещё до полной остановки.

— Бьянка!

Я не слушала. Кто-то попытался меня остановить. Я прошла мимо.

— Синьорита Сантьяго.

Ещё одна рука. Я вырвала локоть.

— Где он?

Никто не ответил. Вот тогда я испугалась — не когда позвонили и не когда увидела скорую, а когда взрослые мужчины, которые работали на моего отца десять, пятнадцать, двадцать лет, начали отводить от меня глаза.

— Где мой отец?

Машина стояла поперёк дороги. Его машина. Задняя дверь открыта. Стекло разбито. На асфальте блестело что-то маленькое. Я подошла. Телефон. Чёрный чехол. Я узнала его. Ещё шаг. Часы. Я остановилась. Отец никогда не снимал часы вне дома. Никогда. Я знала каждую царапину на их корпусе. Мне было двенадцать, когда я уронила их на кухне. Он тогда сказал, что убьёт меня. Не убил.

Ещё шаг.

— Бьянка, не надо.

Альваро. Где-то сзади. Очень далеко.

Я пошла дальше. Сначала увидела руку. Странно, что именно руку. Не лицо. Не кровь. Руку.

На безымянном пальце было кольцо. Простое. Золотое. Мамино имя было выгравировано внутри. Я знала, потому что однажды примеряла его, пока отец спал. Мне было девять. Он проснулся и сказал, что оно слишком большое. Я ответила, что вырасту. Шутки закончились раньше, чем я успела понять почему.

Кто-то встал передо мной.

— Не смей.

Мой голос прозвучал чужим. Мужчина отступил.

Я увидела отца. И мир почему-то не остановился.

Вот что показалось мне самым неправильным. Где-то работал двигатель. Кто-то говорил по телефону. Мигала синяя лампа. Ветер шевелил край его пальто.

Всё продолжалось. Кроме него.

Я не помню, сколько стояла. Может, секунду. Может, десять минут. А потом подняла голову. И увидела Дамиано.

Он стоял по другую сторону машины. Чёрная рубашка. Без пиджака. На правой руке кровь. Много. Я посмотрела на неё. Потом на него. Дамиано не сделал ни шага ко мне. Не попытался объяснить. Не сказал моего имени. Просто смотрел.

Я вспомнила закрытый кабинет.

Не сегодня.

Потом может быть поздно.

Я вспомнила его руку на моей талии.

Это не самая большая проблема в этой комнате.

Я вспомнила сообщение. Прочитано. Без ответа. А теперь кровь.

Я подошла к нему. Альваро что-то сказал за моей спиной. Кто-то ещё попытался меня остановить. Я не слышала.

Дамиано смотрел только на меня. Я остановилась в двух шагах.

— Что ты здесь делаешь?

Он молчал.

— Я спросила, что ты здесь делаешь.

Его взгляд на секунду опустился к телу отца. Потом вернулся ко мне.

И в тот момент я впервые посмотрела на Дамиано Кастро и подумала не о том, как его поцеловать, не о том, как заставить его заткнуться, и даже не о том, как снова оказаться с ним в одной постели.

Я подумала, что, возможно, мужчина, которого я впустила в свою жизнь и в свою постель, только что убил моего отца.

Глава 2. Сантьяго не плачут при свидетелях

— Ты его убил?

Я не узнала собственный голос. Наверное, потому что никогда раньше не спрашивала мужчину, с которым спала восемь месяцев, убил ли он моего отца.

Дамиано не моргнул.

— Нет.

Он ответил сразу. Я ему не поверила.

Я посмотрела на его правую руку. Кровь уже темнела между пальцами, немного подсохла у запястья. Под ногтем большого пальца осталась красная полоска. Я знала эти руки слишком хорошо. Ещё утром они застёгивали молнию на моём платье. Теперь на одной была кровь моего отца.

— Тогда почему она на тебе?

Дамиано проследил за моим взглядом.

— Я пытался остановить кровотечение.

Смысл дошёл не сразу.

— Что?

— Когда я приехал, он ещё был жив.

Мне стало нечем дышать. Всего на секунду. Потом воздух вернулся. Хуже было то, что вместе с ним вернулся смысл сказанного.

— Он был жив?

Дамиано сжал челюсть.

— Да.

Я посмотрела туда, где лежал отец. На край пальто. На ботинок. На руку с кольцом. На всё, кроме лица.

— Насколько?

— Бьянка…

— Насколько он был жив?

Это был идиотский вопрос. Я поняла это одновременно с тем, как произнесла. Человек либо жив, либо нет. По крайней мере, так должно было работать. Сегодня почему-то не работало ничего.

— Он дышал, — ответил Дамиано. — Недолго.

Я закрыла глаза. Ошибка. Сразу увидела его иначе. Не неподвижным на асфальте. Живым. Дышащим. Возможно, понимающим, что происходит. Возможно, ждущим. Я открыла глаза.

— Он что-нибудь сказал?

Дамиано молчал чуть дольше, чем мне понравилось.

— Нет.

— Ты уверен?

— Да.

— Ты сегодня уже врал мне.

— Не об этом.

— Откуда мне знать?

На этот вопрос он не ответил. Правильно. Ответа у него не было.

Я снова посмотрела на кровь.

— Почему ты здесь?

Он не отвёл взгляда.

— Я приехал слишком поздно.

— Это не ответ.

— Другого сейчас не будет.

Вот теперь я снова узнала Дамиано Кастро. Весь вечер мужчины вокруг меня что-то знали. Отец смотрел на часы. Дамиано говорил с ним за закрытой дверью. Оба врали. Оба решали, что именно мне можно услышать. Теперь один из них лежал на дороге. Второй продолжал делать то же самое.

Я шагнула ближе.

— Мой отец мёртв.

— Я знаю.

— Нет. — я ткнула пальцем ему в грудь. — Ты нихера не знаешь. Ты знал что-то час назад. Что-то, чего не знала я. Потом исчез. Не ответил мне. А теперь стоишь здесь с его кровью на руках и снова говоришь, что мне не положен ответ.

Дамиано опустил взгляд на мой палец. Обычно в другой ситуации он обязательно сказал бы что-нибудь отвратительное. Сегодня не сказал.

— Я не говорил, что тебе не положен ответ.

— Ты просто его не даёшь.

— Сейчас — нет.

Я коротко рассмеялась. Звук получился неправильным, больше похожим на кашель.

— Какая существенная разница.

Он сделал движение ко мне. Совсем небольшое. Наверное, хотел коснуться руки. И я бы позволила. Вчера. Утром. Ещё час назад. Но сейчас его пальцы были в крови.

Я посмотрела на них. Дамиано остановился раньше, чем коснулся меня. Его рука медленно опустилась. Это почему-то оказалось хуже прикосновения.

— Бьянка…

— Не надо.

— Послушай меня.

— Я слушала тебя весь вечер.

Он замолчал. Наконец-то выполнил просьбу с первого раза.

За моей спиной хлопнула дверца машины. Кто-то позвал врача. Работала рация. Мужчина в форме что-то говорил другому мужчине в форме, указывая на следы шин. Жизнь продолжала заниматься своими делами. Я начинала ненавидеть её за это.

— Синьорита Сантьяго.

Я повернула голову. Начальник отцовской охраны стоял в нескольких шагах. Варгас. Именно он позвонил мне. За пятнадцать лет я видела его пьяным один раз, раненым дважды и испуганным — никогда. Сегодня был первый.

— Что?

Он посмотрел на Дамиано. Я заметила. Дамиано тоже.

— Нам нужно поговорить.

— Говорите.

Варгас снова посмотрел на Кастро.

— Наедине.

— Если речь о моём отце, говорите здесь.

— Бьянка, — тихо произнёс Дамиано.

Я повернулась к нему.

— Ты всё ещё здесь?

Его лицо не изменилось. Только взгляд. Я знала этот взгляд. Раньше мне нравилось, когда он так смотрел. Сегодня мне хотелось стереть его с его лица.

— Я буду рядом, — сказал он.

— Не надо.

На этот раз Дамиано не спорил. Отошёл. Не очень далеко. Конечно.

Я посмотрела на Варгаса.

— Что с водителем?

— Рамирес жив. Пуля прошла через плечо. Ударился головой, когда машину повело. Его везут в клинику.

— В нашу клинику.

— Полиция хотела…

— Сначала врачи. Потом полиция.

Варгас кивнул.

— Уже распорядился.

— Когда сможет говорить?

— Врач пока не знает.

— Как только сможет — сначала говорю с ним я.

— Полиция будет против.

Я посмотрела на него. Варгас поправился:

— Я договорюсь.

Хорошо. Один человек в эту ночь ещё умел быстро учиться.

— Где именно это произошло?

Он назвал улицу. Я знала её. Отец возил меня по ней лет с четырнадцати, когда решил, что географию города полезнее изучать не по карте. Старые склады. Железнодорожная ветка. Дорога к восточным терминалам.

— Чья территория?

Варгас помедлил. Всего секунду. Сегодня я стала ненавидеть паузы.

— Формально нейтральная.

— Я не спрашивала, что написано на карте.

Он посмотрел мне в глаза.

— Кастро.

Я ничего не сказала. Не потому что было нечего сказать — наоборот, слишком много.

Я посмотрела через плечо. Дамиано стоял возле чёрного внедорожника и разговаривал с мужчиной из нашей охраны. Территория Кастро сама по себе ничего не доказывала. Но его присутствие здесь мне всё равно не нравилось.

— Кто знал маршрут?

— Я. Старший водитель. Два человека из сопровождения. Ваш отец.

— Всё?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Маршрут меняли за сорок минут до выезда.

Я медленно повернулась к Варгасу.

— Что значит «меняли»?

— Изначально должны были ехать по набережной. Синьор Армандо перед выездом приказал изменить дорогу.

— Почему?

— Не объяснил.

— Кто получил новый маршрут?

— Только машины сопровождения.

— И кто-то, кто ждал его здесь.

Варгас ничего не сказал. Это уже было не предположение. Это было арифметикой.

Я посмотрела на машину отца. Две пули в боковом стекле. Ещё несколько следов на кузове. Открытая задняя дверь. Мне хотелось спросить, сколько раз в него выстрелили. Не спросила. Мне хотелось узнать, какая пуля его убила. Не спросила. Мне хотелось узнать, было ли ему больно.

Вот этого я не спрошу никогда.

— Синьорита Сантьяго.

К нам подошёл мужчина из полиции. Высокий, седой. Я знала лицо, но имя вспомнить не смогла. Отец бы вспомнил. Отец помнил всех. Это была ещё одна вещь, которую он теперь больше не сделает.

— Нам необходимо освободить участок, — сказал мужчина. — Мы уже зафиксировали присутствующих. Ваши люди мешают криминалистам.

— Тогда пусть перестанут мешать.

Он явно ожидал другого ответа.

— Нам также понадобятся записи камер с окружающих зданий.

— Получите.

Варгас слегка повернул голову ко мне. Я увидела вопрос. И впервые поняла, что он действительно ждёт ответа. Не отца. От меня.

Рядом стояли ещё четверо наших. Один смотрел на Варгаса. Второй на меня. Третий — туда, где лежал отец. Будто Армандо сейчас поднимется, отряхнёт пальто и наконец объяснит всем, как правильно делать свою работу.

Он не поднялся. Горло сжало. Я проглотила. Не сейчас.

— Копии камер сначала нам, — сказала я. — Потом полиции.

Седой мужчина нахмурился.

— Синьорита Сантьяго…

— Вы получите оригиналы.

— Это место преступления.

— Я заметила.

Он замолчал. Я повернулась к Варгасу.

— Дорогу перекрыть с обеих сторон. Всех, кто находился здесь после нападения, переписать ещё раз. Наших людей пока не отпускать. Телефоны собрать до проверки.

— Даже охрана?

— Особенно охрана.

Варгас задержал на мне взгляд. Потом кивнул.

— Хорошо.

Никто не спросил, имею ли я право отдавать приказ. Наверное, фамилия иногда экономила время.

Люди начали двигаться. Один потянулся за телефоном. Другой пошёл к машине. Кто-то передал распоряжение по рации.

И меня вдруг затошнило. Потому что минуту назад эти приказы отдавал бы отец. А теперь их отдавала я. Не потому что была готова — просто больше было некому.

Первую вспышку камеры я заметила слишком поздно. Она ударила по глазам. Я повернула голову. За полицейской лентой уже стояли трое: один с камерой, двое с телефонами. Я не знала, кто успел им сообщить, но журналисты приехали быстрее некоторых наших людей.

Вторая вспышка.

Я отвернулась.

— Уберите их, — сказала я.

— Уже.

Голос прозвучал рядом. Я знала его с детства.

Рафаэль Сантьяго никогда не был похож на отца. Отец входил в помещение так, будто оно принадлежало ему. Рафаэль — так, будто помещение само ещё не поняло, что уже принадлежит. На семь лет младше Армандо. Ниже на пару сантиметров. Те же тёмные глаза, только мягче. Другой рот, другой голос.

В детстве я считала, что они вообще не похожи. Сейчас сходство ударило почти физически. Не лицо — что-то в движении головы, в том, как он посмотрел через моё плечо на машину.

Я не успела ничего сказать. Дядя подошёл и обнял меня. Просто обнял — без вопроса, без «держись», без соболезнований, которые через десять минут начнут говорить люди, никогда не любившие моего отца.

Я уткнулась лицом ему в плечо, и всё, что удерживала последние несколько минут, вдруг дёрнулось внутри. Не вышло. Но было близко. Слишком.

Рафаэль положил ладонь мне на затылок.

— Я здесь, — сказал он. Два слова. Хуже любых остальных.

Я стиснула зубы.

— Он там.

Я не сказала

мёртвый

. Не смогла.

Рафаэль посмотрел на меня поверх моей головы. Я почувствовала, как его рука напряглась. Потом он отпустил меня и пошёл к машине.

Я не пошла следом. Не второй раз.

Он остановился в нескольких метрах от отца. Не приблизился сразу. Постоял. Потом снял очки, хотя ночь была тёмной и очки ему вообще не были нужны. Привычка. Дурацкая. Почему-то именно это заставило меня отвернуться.

Вспышка камеры снова ударила справа. Через секунду передо мной оказался Рафаэль. Я даже не заметила, когда он вернулся. Он встал так, что закрыл меня от объективов собой.

— Кто их пропустил? — спросил он.

Варгас уже шёл к нам.

— Никто. Стоят за периметром.

— Тогда периметр дальше.

— Полиция…

Рафаэль посмотрел на седого полицейского. Тот вздохнул.

— Отодвинем.

— Бьянка.

Рафаэль коснулся моего плеча.

— Ты можешь ехать домой.

— Нет.

— Я не сказал, что должна.

Я посмотрела на него.

— Тогда зачем сказал?

— Потому что можешь.

Он всегда разговаривал со мной немного иначе, чем отец. Отец давал распоряжение и ждал сопротивления. Рафаэль оставлял дверь открытой и смотрел, куда я сама пойду. Сегодня я впервые поняла, почему это иногда раздражало Армандо.

— Я останусь.

— Хорошо.

Ни одного «ты уверена?». За это я была ему благодарна.

К нам подошёл один из старших людей отца. Мендос. Лет шестьдесят. Работал с семьёй дольше, чем я жила. Он выглядел так, будто за последние полчаса постарел ещё на десять лет.

— Рафаэль.

Дядя повернулся.

— Что?

Мендос посмотрел на меня. Потом снова на него. Ошибка. Маленькая. Но сегодня я замечала всё.

— Люди спрашивают, кто будет отдавать распоряжения до утра.

Никто не сказал

после Армандо

. Все внезапно стали очень осторожны со словами.

Рафаэль не посмотрел на меня.

— Бьянка.

Мендос замер.

— Я имел в виду…

— Я тоже.

Тишина. Рафаэль наконец повернул голову ко мне. Не за разрешением. Просто чтобы убедиться, что я услышала.

— Решения принимает Бьянка.

У меня снова сжалось горло. Не от власти. От того, что никто не спорил бы о том, кто принимает решения, если бы отец лежал сейчас дома и ругался на остывший ужин.

Мендос медленно кивнул.

— Хорошо.

Он ушёл. Я посмотрела на дядю.

— Ты даже не спросил, хочу ли я.

— А ты хочешь, чтобы сейчас решения принимал кто-то другой?

Нет. Слово появилось сразу. Я не произнесла. Рафаэль и так увидел.

— Вот и я так подумал.

Эрнесто Кастро приехал через двенадцать минут. К этому моменту Дамиано уже успел дать первичные показания: один из полицейских почти десять минут разговаривал с ним у машины, потом криминалист сфотографировал его руку и взял смыв крови. Его не задерживали, но велели оставаться на связи. Машину Эрнесто я заметила по тому, как изменились люди вокруг. Они не отступили. Просто стали внимательнее.

Эрнесто вышел один. Пиджак всё ещё был на нём. Галстука, как и у сына, не было. За ужином он выглядел человеком, который собирался обсудить склады и выпить ещё один бокал. Теперь — человеком, которому уже успели сообщить достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов посреди дороги.

Его взгляд сначала нашёл меня, потом машину отца, потом Дамиано. На окровавленной руке сына он задержался всего на секунду, прежде чем подошёл к нему.

— Показания дал?

— Да.

— Смыв взяли?

— Да.

— Тогда поехали.

Дамиано не шевельнулся.

— Я останусь.

— Зачем?

Дамиано посмотрел в мою сторону. Эрнесто проследил за его взглядом.

— Мне нужно понять, что здесь произошло.

— И поймёшь. Не стоя посреди дороги. Здесь ты ей сейчас ничем не поможешь.

Дамиано несколько секунд смотрел на отца, потом снова на меня. Мне не понравилось, как быстро между ними закончился спор, но ещё меньше мне нравилось, что я вообще следила за ним.

Он пошёл к машине, на полпути остановился и повернулся ко мне. Я пожалела, что знала его настолько хорошо.

— Я позвоню.

— Не надо.

— Бьянка.

— Не произноси моё имя так, будто оно заменяет объяснение.

Он сжал губы.

— Хорошо.

— Отлично.

Дамиано задержал на мне взгляд, потом сел в машину. Эрнесто — следом. Я смотрела, как чёрный внедорожник исчезает за поворотом.

И впервые за восемь месяцев не знала, хочу ли, чтобы Дамиано вернулся.

— Твоя машина или моя?

Альваро стоял рядом. Я посмотрела на него. Успела забыть, что он здесь. Это было несправедливо. Последний час он находился рядом почти всё время и умудрился ни разу не потребовать моего внимания. Редкое мужское качество.

— Моя.

— Хорошо.

Он протянул телефон. Мой. Я посмотрела на него.

— Где ты его взял?

— Ты оставила его на капоте.

Я не помнила.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я проверила экран. Двадцать три пропущенных. Сообщения. Несколько от людей, которых я знала. Несколько от людей, которых терпела. Два от номеров, которых не было в контактах. Ни одного от отца. Конечно. Я заблокировала экран.

— Я еду домой.

— Хорошо.

— Ты остаёшься?

— Нет.

Альваро достал ключи.

— Поеду следом.

Я подняла на него глаза.

— Это обязательно?

— Нет.

— Тогда зачем?

Он пожал плечом.

— Мне всё равно по дороге.

Мы оба знали, что это враньё. Но хорошее. Не требовало от меня ответа.

Я кивнула. Альваро не сказал, что мне нельзя быть одной, не сказал, что мне не стоит вести, не попытался забрать ключи. Просто пошёл к своей машине.

Я запомнила. Не специально. Просто сегодня память почему-то выбирала сама.

Дом встретил меня светом. В каждой комнате. В коридорах. На лестнице. В кабинете отца.

Люди всегда включают слишком много света, когда происходит что-то плохое. Наверное, считают, что темнота может сделать хуже. Не может.

Я вошла через парадную дверь. Никто не остановил. Никто не спросил, как я. За это хотелось выдать всем премию.

В гостиной стояли люди. Часть гостей уже уехала. Часть осталась. Монтеро не было. Кастро тоже. Несколько наших разговаривали возле камина. На диване сидел адвокат отца и печатал что-то в телефоне. Официанты собирали бокалы.

Я увидела стол. Остановилась. Три часа назад за ним сидели двадцать два человека. Отец был справа от меня. Его место осталось нетронутым. Стул немного отодвинут. Салфетка рядом. Бокал вина всё ещё полный.

Тарелка.

Мясо, разрезанное на три части.

И картофель.

Он лежал там же.

Там же.

Я смотрела на него слишком долго.

Картофель. Обычный грёбаный картофель.

Отец не съел его, потому что нервничал. Потому что собирался куда-то уехать. Потому что знал что-то, чего не знала я. Потому что через несколько часов ему уже никогда не понадобится ужин.

В груди что-то сжалось. Больно. По-настоящему. Я ухватилась пальцами за спинку ближайшего стула.

— Бьянка?

Ко мне подошла женщина из персонала. Я знала её почти всю жизнь. Имя вспомнила только со второй попытки.

Мария. Она посмотрела на меня. Потом на место отца. Глаза у неё покраснели. Этого я не выдержала. Не её слёз. Своих.

— Уберите это, — сказала я.

Она ничего не спросила.

— Конечно.

Я отвернулась раньше, чем она взяла тарелку. За спиной тихо звякнул фарфор. Я пошла дальше. Не обернулась.

Сантьяго не плачут при свидетелях.

Я не знала, кто придумал эту херню. Возможно, никто. Возможно, я только что придумала её сама, потому что мне требовалась причина не разреветься посреди собственного дома перед двадцатью людьми.

Я закрылась в гостевом туалете на первом этаже. Не в своей комнате — до неё было слишком далеко. Повернула замок, проверила ещё раз, потом подошла к раковине и посмотрела в зеркало.

Плохая идея.

На меня смотрела женщина в вечернем платье. Макияж всё ещё почти цел. Волосы немного растрепались. На серьге не хватало застёжки. Не знала, где потеряла. Наверное, рядом с телом отца.

Я ухватилась ладонями за край раковины. Стояла. Дышала. Раз. Два. Три. На четвёртом вдохе всё развалилось.

Без красивого звука. Без истерики. Я просто согнулась пополам, потому что почему-то стало физически невозможно стоять. Ладонь зажала рот. Слёзы пошли сразу. Злые. Горячие. Слишком много.

Я пыталась дышать через нос и не могла. Перед глазами появлялись куски.

Отец у стола.

Ты всегда голоден.

Его рука у моего виска.

Вернусь через час.

Его пальто на асфальте.

Кольцо.

Картофель.

— Папа.

Я сказала это очень тихо. Наверное, потому что часть меня всё ещё ждала ответа. Не получила. Ещё одно нововведение сегодняшнего вечера.

Я сползла по стене и села на холодный пол. Платье собралось вокруг ног. То самое платье, молнию на котором утром застегнул Дамиано.

Я ненавидела его.

Платье.

Дамиано.

Отца за то, что уехал.

Себя за то, что позволила.

Варгаса за звонок.

Водителя за то, что выжил.

Отца за то, что не выжил.

Последнее было особенно несправедливо. Я знала. Мне было всё равно.

Телефон завибрировал. Я не посмотрела. Ещё раз. Ещё. Я вытерла лицо ладонями. Слёзы продолжали идти.

— Пять минут, — сказала я вслух.

Никто не ответил.

— Пять, мать твою, минут.

Я дала себе четыре. На пятой умылась холодной водой, исправила тушь, нашла в шкафчике бумажные салфетки. Выбросила две. Третьей промокнула лицо. Посмотрела в зеркало. Глаза красные. Исправить нельзя. Остальное — можно.

Я открыла дверь. Сантьяго не плачут при свидетелях. Оказалось, свидетели были единственной важной частью правила.

Рафаэль ждал в коридоре. Не возле самой двери — в нескольких метрах, достаточно далеко, чтобы сделать вид, будто ничего не слышал. Я была ему за это благодарна. Он посмотрел на моё лицо, ничего не сказал, и это стало ещё одной причиной любить родственников, которые знают, когда заткнуться.

— Что происходит? — спросила я.

— Всё.

— Конкретнее.

— Банк хочет подтверждение по завтрашнему переводу. Юристы спрашивают, переносить ли встречу в девять. Варгас хочет увеличить охрану дома. Люди из порта ждут инструкций по двум грузам. Полиция хочет допросить тебя утром.

Я посмотрела на него.

— Похороны?

На секунду он закрыл глаза. Впервые за вечер я увидела в нём не младшего Сантьяго, не человека, который приехал разбираться с полицией, охраной и журналистами. Просто брата, у которого несколько часов назад убили старшего брата.

— Я займусь.

— Я тоже.

— Бьянка…

— Не решай это без меня.

Рафаэль помолчал, но спорить не стал.

— Хорошо.

Мы пошли в гостиную. Ужин уже исчез, а стол накрыли белой тканью. Почему-то так стало хуже. Несколько часов назад здесь стояли тарелки, бокалы, лежали бумаги, люди перебивали друг друга и торговались за склады. Теперь белая ткань скрывала всё сразу, будто кто-то решил, что достаточно накрыть стол — и вечер тоже исчезнет.

— Кастро? — спросила я.

— Пока молчат.

— Это на них не похоже.

— Сегодня вообще странный вечер.

Я остановилась, и Рафаэль тоже.

— Ты знаешь, где произошло нападение?

— Да.

— Их территория.

— Знаю.

— И?

Он посмотрел на меня.

— И этого недостаточно.

— Дамиано был там.

— Знаю.

— На нём была кровь отца.

Лицо дяди не изменилось.

— Знаю.

— Откуда?

— Варгас рассказал по телефону.

Я кивнула.

— Он сказал, что пытался помочь.

— Возможно.

— Ты ему веришь?

Рафаэль не ответил сразу, но его пауза отличалась от остальных сегодняшних пауз. Он не подбирал формулировку и не решал, какую часть правды мне разрешить. Он действительно думал.

— Я верю доказательствам.

— Очень семейный ответ.

— Твой отец говорил то же самое.

Я отвернулась. Не надо было. Имя всё ещё резало сильнее, чем должно было одно слово. Рафаэль заметил это раньше, чем я успела сделать вид, что ничего не произошло.

— Прости.

— Не извиняйся каждый раз, когда произносишь его.

— Я не…

— Иначе мы никогда не закончим ни одного разговора.

Он кивнул.

— Хорошо.

В библиотеке уже собрались Варгас, адвокат отца и ещё трое мужчин. Все встали, когда я вошла. Вот это мне тоже не понравилось. Раньше вставали, когда входил отец. Теперь никто не обсуждал, почему они сделали то же самое при мне, и от этого жест ощущался ещё тяжелее.

— Сядьте, — сказала я.

Они сели. Кроме Варгаса — он никогда не сидел на рабочих совещаниях. Я тоже не стала.

— Начнём, — сказал адвокат.

— С чего?

Он открыл планшет.

— Нам необходимо решить, кто до формального вступления в силу документов будет подтверждать распоряжения по финансовой части.

— Я.

Он посмотрел на Рафаэля. Маленькое движение, почти незаметное, но сегодня я замечала всё. Рафаэль тоже заметил.

— Бьянка, — повторил он.

Адвокат кашлянул.

— Разумеется.

Мне хотелось спросить, что именно здесь было неразумным секунду назад. Не стала.

— Дальше.

— Завтра утром должен пройти перевод по терминалу. Восемь миллионов четыреста.

— Пусть проходит.

— Без подписи Армандо банк может его задержать.

Армандо.

Я вцепилась ногтями в ладонь под столом.

— Кто второй подписант?

— Вы.

Я посмотрела на адвоката.

— Тогда в чём проблема?

Он замолчал.

— Никакой.

— Отлично. Следующее.

Варгас заговорил первым.

— Нужно решить вопрос охраны.

— Какой?

— Я хочу удвоить людей у дома и временно отменить все выезды без сопровождения.

— Мои тоже?

— Особенно ваши.

— Нет.

— Бьянка…

— Я не буду сидеть дома.

— Я и не предлагаю.

— Звучало именно так.

Рафаэль вмешался спокойно, ещё до того, как спор успел превратиться во что-нибудь полноценное.

— Пусть Варгас увеличит охрану. Маршруты и выезды согласовываете вместе.

Я посмотрела на него.

— Вместе?

— Он отвечает за твою безопасность.

— А я за свою жизнь.

— Поэтому я сказал «вместе».

Я хотела поспорить. Обычно отсутствие аргументов никогда особенно мне не мешало, но сейчас я просто не нашла сил. Это раздражало сильнее самого предложения.

— Хорошо.

Варгас кивнул.

— Ещё одно.

— Что?

— Я временно меняю всех людей, которые сегодня знали маршрут вашего отца.

Комната стала тише.

— Почему?

— Пока не проверю каждого.

— Включая тебя?

Он встретил мой взгляд без паузы.

— Включая меня.

Хороший ответ. Отец выбрал его не зря.

Мы продолжили. Контейнеры, счета, водитель, полиция, люди, телефоны — слова шли одно за другим, превращая смерть отца в список организационных проблем. Я отвечала. Иногда вмешивался Рафаэль, иногда Варгас. Через двадцать минут я поняла, что не помню половины собственных ответов. Через тридцать — что никто даже не спрашивает, хочу ли я спать. Через сорок — что отец умер меньше трёх часов назад, а его бизнес уже ведёт себя так, будто смерть была административной задержкой, которую достаточно правильно оформить.

Телефон адвоката зазвонил. Он посмотрел на экран и сбросил.

— Банк снова.

Я машинально посмотрела на часы. Двенадцать сорок три. Отец обещал вернуться примерно в полночь.

Я уставилась на циферблат чуть дольше, чем нужно. Рафаэль заметил.

— На сегодня хватит.

— Нет.

— Бьянка.

— Нет.

Он наклонился к столу.

— Ты сейчас читаешь одну и ту же строку уже минуту.

Я посмотрела на лежащий передо мной документ. Он был прав. Ненавижу такие дни.

— Я справлюсь.

— Я не сомневаюсь.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что тебе не обязательно сегодня справляться со всем.

Я подняла глаза. Рафаэль выдержал мой взгляд.

— Дай мне безопасность и людей до похорон. Варгас будет отчитываться мне. Ты займёшься банками, юристами и документами. Всё остальное утром.

Предложение было разумным. Настолько разумным, что меня это разозлило.

— Ты предлагаешь разделить управление.

— Временно.

— Отец умер три часа назад.

— Именно поэтому.

Вот это мне уже сегодня говорили. Только другими словами. Я откинулась на спинку стула и несколько секунд смотрела на него, пытаясь найти в предложении то, что мне не нравится кроме самого факта, что оно необходимо. Не нашла.

— Хорошо.

Варгас посмотрел на меня.

— Но ничего от моего имени без моего согласия, — продолжила я. — Никаких переговоров. Никаких приказов, которые потом будут выглядеть так, будто я их отдала. Никаких договорённостей с Кастро, Монтеро или кем-либо ещё.

Рафаэль кивнул сразу.

— Конечно.

— Я хочу, чтобы мы одинаково понимали значение этого слова.

— Понимаем.

— Хорошо.

— Что-нибудь ещё?

Я посмотрела на мужчин за столом.

— Кто-то обязательно решит, что сейчас я слабее.

Рафаэль посмотрел на меня.

— Обязательно.

— Пусть попробует.

Никто не улыбнулся. Хорошо. Я тоже не шутила.

Варгас догнал меня уже в коридоре. В руке у него был телефон отца. Чёрный чехол я узнала сразу.

— Откуда он у тебя?

— Забрал с дороги после того, как ты уехала.

Я посмотрела на него.

— Полиция?

— Тот, кто составлял опись, видел.

— И?

— Телефон в опись не попал.

Я несколько секунд смотрела на Варгаса, потом протянула руку. Он отдал телефон.

— Остальные вещи?

— У полиции. Кольцо осталось с ним.

Я кивнула. Правильно. Мамино имя должно было остаться с ним.

— Рамирес?

— Стабилен. Пока спит.

— Разбудите, когда врачи разрешат.

— Да.

Я пошла к лестнице.

— Бьянка.

Остановилась и обернулась.

— Что?

— Вам не обязательно смотреть телефон сегодня.

— Именно поэтому я посмотрю.

Варгас не спорил.

Телефон отца разблокировался по коду. Я знала его не потому, что отец особенно доверял мне свои секреты, а потому что был отвратителен в придумывании паролей. Дата маминого рождения. Четыре цифры.

Я однажды сказала ему, что его подход к цифровой безопасности позорит фамилию. Он ответил, что человек, который доберётся до его телефона, уже переживёт худшую ночь своей жизни. Сегодня человек добрался. И ничего.

Я ввела код. Экран открылся на фотографии, которую я не видела несколько месяцев. Я и отец на яхте. Мне семнадцать, я злая, потому что ветер испортил волосы. Он стоит рядом и смеётся.

Я выключила экран слишком быстро. Подождала несколько секунд и включила снова. На этот раз сразу открыла журнал звонков, не позволяя себе смотреть на заставку.

Несколько рабочих номеров. Рафаэль. Варгас. Неизвестный номер. Дамиано.

Палец остановился над экраном.

Дамиано Кастро. 23:07. Две минуты семнадцать секунд.

Последний исходящий звонок.

Я не сразу поняла, что села. Кровать просто оказалась под коленями в тот момент, когда ноги решили, что им хватит.

Две минуты семнадцать секунд.

Отец вышел из дома незадолго до одиннадцати. Значит, они разговаривали уже после того, как он уехал. После того, как Дамиано исчез. До того, как я увидела их обоих на той дороге.

Я открыла подробности вызова. Ничего. Просто звонок. Тогда переключилась в сообщения. Переписки не было. Не пустой диалог, не удалённое последнее сообщение, которое оставило бы хотя бы дату, — вообще ничего. Ни одного сообщения за годы.

Вот это уже было странно. Если люди общаются по работе, обычно хоть что-нибудь остаётся: адрес, файл, короткое «перезвони», название документа. Что угодно. У них — ничего.

Я вернулась к журналу вызовов.

23:07.

2:17.

Я приехал слишком поздно.

Я нашла номер Дамиано и уже почти нажала вызов. Палец завис над экраном. Он сказал, что позвонит. Я сказала не надо.

Впервые в жизни решила уважить собственную просьбу.

Я перевернула телефон отца в руке и увидела старую царапину на задней крышке. Конечно, я видела её раньше. Я знала этот телефон, эти часы, его тарелку, привычки. Знала, как он пил кофе, как ругался, как молчал, как врал мне. Оказывается, последнего я знала хуже всего.

Я поднялась с кровати. Если отец действительно разговаривал с Дамиано непосредственно перед смертью, ответ мог быть не в телефоне. Отец никогда не держал всё важное в одном месте. У него был кабинет. И сейф.

В час четырнадцать ночи кабинет отца выглядел неприлично нормальным, и именно это раздражало сильнее всего. Кресло стояло за столом. Рядом лежала ручка, несколько папок, стакан воды, который никто не убрал. Горела лампа.

Будто отец вышел ненадолго. Будто сейчас вернётся, увидит меня возле стола и спросит, почему я опять трогаю его вещи.

Я остановилась в дверях и поймала себя на мысли, что утром Дамиано стоял здесь со мной. Нет. Не утром. Несколько часов назад.

Время сегодня вообще перестало вести себя нормально. Несколько часов назад Дамиано касался моей щеки, отец находился где-то в коридоре и был жив. Сейчас телефон одного лежал у меня в кармане, а второй уехал с места убийства с кровью на руке.

Я закрыла глаза. Не помогло.

— Бьянка?

Рафаэль подошёл сзади.

— Мне нужен сейф.

Он посмотрел на стену.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Ты знаешь код?

— Нет.

— Армандо никогда…

— Я знаю.

Он замолчал.

За картиной находилась панель. Я видела, как отец открывал её десятки раз, но никогда не видела цифры. Он однажды сказал, что если мне действительно понадобится содержимое сейфа, я найду способ.

Ненавижу людей, которые продолжают выигрывать споры после смерти.

— Варгас может вызвать техника, — сказал Рафаэль.

— Вызывай.

— Это займёт время.

— У меня неожиданно освободился вечер.

Дядя посмотрел на меня. Я не улыбнулась. Он тоже.

Через двенадцать минут приехал человек, которого я раньше не видела. Ещё через семь выяснилось, что сейф нельзя просто «открыть», как будто эта железная коробка тоже решила сегодня поучаствовать в общем пиздеце. Через пятнадцать минут техник наконец нашёл аварийный контур.

Я стояла у окна, пока он работал. Рафаэль сидел в кресле напротив. Никто не говорил. Мне впервые за несколько часов не нужно было ничего решать, и тишина оказалась ничуть не легче разговоров.

В два часа три минуты раздался щелчок. Тихий. Почти нелепый для звука, которого я ждала последние полчаса. Я повернулась.

— Готово, — сказал техник.

Он отступил. Я подошла сама. Рафаэль поднялся.

— Бьянка.

— Что?

— Я могу посмотреть первым.

— Зачем?

Он открыл рот, но хорошего ответа не нашёл. Правильно.

Я взялась за металлическую ручку и потянула. Она была холодной. Дверца открылась. Несколько секунд я просто смотрела внутрь, не понимая, что именно не так. Мозг снова решил, что сегодня ему можно работать с задержкой.

В сейфе ничего не было. Вообще. Только пустые металлические полки. Ни документов, ни денег, ни накопителей, ни запасных ключей. Ничего.

Я знала, что раньше там лежали вещи. Не знала все — отец не устраивал мне экскурсии по содержимому собственного сейфа, — но видела конверты, две папки, коробку с документами матери, пачки наличных, которые однажды назвала самым скучным способом хранить деньги.

Сейф никогда не был пустым.

Я провела пальцами по нижней полке. Чисто. Даже пыли почти не осталось в тех местах, где раньше что-то лежало. Кто-то вынимал вещи недавно.

Рафаэль подошёл ближе, заглянул внутрь, и его лицо впервые за ночь по-настоящему изменилось.

— Чёрт.

Первое нормальное слово за последние несколько часов.

Я посмотрела на него.

— Ты знал?

— Нет.

— Когда последний раз видел его открытым?

Он нахмурился, вспоминая.

— Несколько недель назад. Армандо доставал документы по порту.

— Там что-то было?

— Да.

— Что?

— Не знаю. Я не стоял у него над душой.

Я снова посмотрела внутрь. Телефон отца лежал у меня в кармане. Последний звонок — Дамиано. Переписки нет. Сейф пуст. Маршрут перед поездкой изменён. Нападение произошло на территории Кастро.

Слишком много вещей для одной ночи.

— Кто имел доступ к кабинету после нашего отъезда? — спросила я.

Рафаэль повернулся к технику.

— Выйди.

Тот исчез быстрее, чем я успела повторить. Дядя дождался, пока дверь закроется, и только потом ответил:

— Персонал. Охрана. Гости были в гостиной.

— Кто заходил сюда?

— Я узнаю.

— Камеры?

— В коридоре есть.

— Записи мне.

— Конечно.

Я посмотрела на него.

— Нет. Не «конечно». Сейчас.

Рафаэль несколько секунд выдерживал мой взгляд, потом достал телефон.

— Варгас. Записи с коридора у кабинета Армандо с девяти вечера до настоящего момента. Никому не отдавать. Сразу Бьянке.

Он отключился.

Я снова повернулась к открытому сейфу. Вариантов было два, и оба мне не нравились. Либо отец сам вынес отсюда всё перед тем, как уехать. Значит, он готовился к чему-то серьёзному и сознательно ничего мне не сказал. Либо сейф очистили после. Тогда человек, который знал, что здесь искать, находился в нашем доме, пока я стояла на дороге рядом с телом отца.

Я закрыла металлическую дверцу. Щелчок прозвучал громче первого. Рафаэль что-то сказал, но я не услышала.

Впервые с той минуты, как увидела Дамиано с кровью на руке, я перестала думать только о нём. Дамиано был на дороге. Он мог знать, куда ехал отец, мог говорить с ним перед смертью, мог оказаться рядом слишком быстро.

Но ответы Армандо исчезли отсюда. Из его собственного дома. И я пока не знала, что из этого пугало меня сильнее.

К утру я приняла решение, которое не собиралась объявлять никому.

Полиция будет искать убийцу медленно, по протоколу, с оглядкой на три семьи сразу. Кастро — если Дамиано вообще на моей стороне — будет искать по-своему и расскажет мне ровно столько, сколько сочтёт нужным. Меня не устраивало ни то, ни другое. Отца убили на чужой земле, а обокрали — на своей, в его собственном кабинете, пока я стояла на дороге рядом с его телом. Собрать ответы мог только тот, у кого есть доступ и туда, и туда.

Я достала телефон и начала составлять список. Не соболезнований. Имён, доступов и вопросов, на которые до похорон никто не успеет придумать удобную ложь.

Сантьяго не плачут при свидетелях. Про то, что Сантьяго делают вместо этого, правило молчало. Я решила, что буду искать сама. И найду раньше всех.

Глава 3. Половина наследства

На похороны моего отца пришло больше двухсот человек. Я знала примерно половину из них и почти всегда понимала, зачем пришли остальные. Одни любили Армандо Сантьяго. Другие боялись его. Третьи хотели собственными глазами убедиться, что человек, мешавший им последние двадцать лет, действительно лежит в закрытом гробу и не собирается передумать. Последних оказалось больше, чем мне хотелось.

Я стояла у входа на семейное кладбище и принимала соболезнования уже сорок минут. Чёрная вуаль закрывала половину лица, но не настолько хорошо, чтобы избавить меня от необходимости изображать человека, который слышит, что ему говорят. За утро мне трижды сообщили, каким великим человеком был мой отец, дважды — каким сложным, один раз — каким дальновидным и четырнадцать раз — как сильно всем его будет не хватать. Некоторые говорили правду. Остальные хотя бы старались звучать убедительно.

— Ваш отец очень многое сделал для этого города, — произнёс мужчина из городской администрации, пожимая мне руку обеими своими.

Я посмотрела на его пальцы поверх своей ладони. Отец не любил, когда люди пожимали руку двумя руками. Говорил, что одна нужна для приветствия, а второй обычно придерживают кошелёк.

— Я знаю.

Мужчина задержался, словно ожидал продолжения. Я не дала. Он отпустил мою руку, выразил ещё что-то лицом и наконец уступил место следующему.

Я почти не спала третью ночь. В первую мне мешал телефон отца. Во вторую — пустой сейф. В третью я обнаружила, что если достаточно долго лежать с закрытыми глазами, мозг начинает показывать одни и те же несколько секунд гораздо качественнее любого сна. Машина поперёк дороги. Открытая дверь. Кольцо. Правая рука Дамиано.

На третий раз я просто включила свет и больше не пыталась.

Рафаэль стоял в нескольких шагах от меня и разговаривал с председателем одного из банков, где отец держал большую часть официальных счетов. За последние два дня дядя почти не уезжал из дома. Он занимался полицией, охраной, людьми отца, похоронами, журналистами и ещё десятком вещей, о существовании которых я узнавала только после того, как они были решены. Единственное правило он пока не нарушил: ни одного решения от моего имени без меня.

Я заметила, что председатель банка подошёл сначала к нему. Не ко мне. Рафаэль тоже заметил. Ничего не сказал. Я запомнила.

Слева появилась женщина лет шестидесяти, которую я видела на трёх благотворительных вечерах и одном дне рождения отца. Она обняла меня прежде, чем я успела решить, хочу ли этого.

— Бедная девочка.

Я закрыла глаза. Очень ненадолго. За последние три дня я успела выяснить, что смерть родителя автоматически превращает взрослую женщину в бедную девочку для любого человека старше пятидесяти.

— Спасибо.

— Если тебе что-нибудь понадобится…

Не понадобится.

— Я обязательно скажу.

Не скажу.

Она сжала мою руку и ушла. Я проводила её взглядом, потом увидела ещё троих людей, ожидавших своей очереди. Впервые за утро мне по-настоящему захотелось, чтобы церемония уже закончилась.

— Хочешь воды?

Я повернула голову.

Альваро стоял рядом с бутылкой в руке. На нём был чёрный костюм без единой детали, которая просила бы внимания. Даже галстук нормальный. Я неожиданно подумала, что для мужчины из семьи Монтеро это почти подвиг.

— Нет.

Он не стал спрашивать второй раз. Поставил бутылку на каменную ограду рядом со мной.

— Я оставлю здесь.

— Зачем спрашивал?

— Дал тебе возможность отказаться.

Я посмотрела на него.

— Очень щедро.

Альваро промолчал. Из-за его плеча к нам уже шёл тот самый представитель администрации, который пять минут назад рассказал мне о заслугах отца перед городом. Видимо, соболезнования закончились и наконец можно было переходить к действительно важному.

— Синьорита Сантьяго, простите, ещё один момент. По поводу соглашения о восточном терминале…

Я посмотрела на него. Серьёзно. Он всё-таки решил обсуждать терминал на расстоянии примерно тридцати метров от гроба моего отца.

— Не сегодня, — сказал Альваро раньше меня.

Мужчина слегка нахмурился.

— Это займёт буквально минуту.

— Тогда завтра вы потеряете всего минуту.

— Я хотел лишь уточнить…

— Её ждут.

Он посмотрел на меня, потом на Альваро. Вероятно, пытался определить, кто из нас сейчас создаёт ему больше проблем.

— Разумеется. Мои соболезнования ещё раз.

Он ушёл. Я подождала, пока расстояние между нами станет достаточным.

— Меня никто не ждёт.

— Теперь уже нет.

— Ты соврал представителю администрации на похоронах моего отца.

— Я предпочитаю думать, что перенёс встречу без его согласия.

— Звучит гораздо законнее.

— Я тоже так решил.

Я перевела взгляд на людей у часовни.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Альваро остался рядом, но не настолько близко, чтобы кто-нибудь решил, будто ему положено здесь находиться. За это я была ему благодарна больше, чем за представителя администрации.

На другой стороне дорожки стояли Кастро. Эрнесто разговаривал с кем-то из старших людей Монтеро, а Дамиано находился справа от него и не разговаривал ни с кем.

Я увидела его сразу. Три дня назад мне не требовалось искать его в комнате. Сегодня, видимо, тоже. Чёрный костюм, белая рубашка, галстук, что уже само по себе выглядело почти соболезнованием. Правая рука лежала вдоль тела. Чистая. Я всё равно будто видела на ней кровь.

Дамиано поймал мой взгляд, но не подошёл. Хорошо. Я отвернулась первой.

— Кастро приехали двадцать минут назад, — негромко сказал Альваро.

— Я вижу.

— Я ничего не спрашивал.

— Но сообщил.

— Ты трижды посмотрела в их сторону.

Я повернула к нему голову.

— Считал?

— После второго.

Так говорил отец. Не слова. Привычка считать то, чего другие не замечают.

На секунду стало больно настолько быстро, что я не успела подготовиться. Я посмотрела перед собой и подождала, пока пройдёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не сегодня, Альваро.

Он понял не то, что именно я имела в виду. Или понял всё.

— Хорошо.

Священник вышел к людям через несколько минут. Разговоры постепенно стихли. Кто-то коснулся моего локтя. Рафаэль. Я пошла рядом с ним.

Гроб уже стоял перед семейным склепом. Закрытый. Я сама решила, что он будет закрытым. Рафаэль спросил утром, уверена ли я. Я сказала да. Он больше не возвращался к вопросу.

Последний раз я видела лицо отца в больнице, когда приехала подписывать бумаги после осмотра. Этого оказалось достаточно на всю оставшуюся жизнь.

Я встала впереди. Рафаэль — справа. За нами расположились ближайшие люди семьи. В какой-то момент рядом появился Альваро, но чуть дальше, вместе с Монтеро. Кастро стояли отдельно.

Священник начал говорить. Я слышала отдельные слова. Семья. Потеря. Память. Муж. Отец. Человек. Когда он произнёс имя матери, я подняла голову. Отец должен был быть похоронен рядом с ней. Они снова окажутся в одном месте впервые за одиннадцать лет. Я не знала, должна ли эта мысль утешать. Не утешала.

Гроб начали опускать. Когда крышка стала медленно исчезать ниже края склепа, меня ударила простая мысль: ещё несколько секунд — и я уже не смогу подойти к отцу даже затем, чтобы просто положить ладонь на дерево. Вот тогда я впервые за утро почувствовала пальцы Рафаэля на своей руке. Он не сжал её, только коснулся. Я позволила.

После церемонии люди снова начали подходить. Теперь их становилось меньше, но разговоры — длиннее. Формальная часть закончилась, и вместе с ней для некоторых закончилась необходимость делать вид, что смерть моего отца — единственная тема дня.

Я услышала слово «поставка» раньше, чем увидела человека, который его произнёс.

— Рафаэль, — обратился к дяде один из давних партнёров отца. — По завтрашней поставке нужно принять решение сегодня. Армандо собирался…

Он замолчал. Рафаэль посмотрел на меня.

— Тогда говорите с Бьянкой.

Мужчина явно ожидал другого.

— Разумеется. Просто я полагал, пока ситуация с руководством не определена…

— Определена.

Рафаэль произнёс это спокойно. Без паузы и без взгляда в мою сторону после, словно вопрос действительно был настолько простым.

Мужчина перевёл глаза на меня.

— Тогда я свяжусь с вашим офисом.

— После четырёх, — сказала я.

— Хорошо.

Он кивнул и ушёл. Рафаэль поправил манжету рубашки.

— После четырёх у тебя адвокаты.

— Значит, после пяти.

— Я передам.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня.

— За что?

Я не ответила. Не потому, что не знала.Просто некоторые вещи лучше не объяснять человеку, который делает их правильно.

Когда я снова подняла взгляд, Дамиано уже шёл ко мне.

Альваро куда-то отошёл. Рафаэль разговаривал с людьми у ворот. Вокруг всё ещё было достаточно свидетелей, чтобы мы оба вспомнили, кем должны друг другу казаться.

Дамиано остановился в шаге.

— Бьянка.

Три дня назад я попросила его не произносить моё имя вместо объяснения. Сегодня оно звучало просто как имя.

— Если собираешься сказать, что тебе жаль, лучше промолчи.

Он посмотрел на меня. И промолчал. Я не ожидала, что он послушается. Это раздражало почти так же сильно, как если бы не послушался.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. Я заметила тёмные круги под его глазами. Он заметил, что я заметила. Никто из нас не прокомментировал.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Нет.

— Тогда в следующий раз попробуй начать с ответа.

Его взгляд задержался на моём лице.

— Я собирался.

— Три дня поздно.

— Не на похоронах.

— Тогда не начинай разговор, который не собираешься заканчивать.

Дамиано сжал губы, но спорить не стал.

— Когда закончишь здесь…

— Не сегодня.

— Я не сказал сегодня.

— Хорошо. Значит, мы наконец научились чему-то за три дня.

Он посмотрел куда-то за моё плечо. Я проследила за взглядом и увидела Альваро, который возвращался по дорожке.

Дамиано снова посмотрел на меня.

— Позвони мне.

— Не обещаю.

— Я знаю.

Он ушёл раньше, чем Альваро подошёл. Я смотрела ему вслед дольше, чем следовало.

— Не буду спрашивать, — сказал Альваро.

— Очень разумно.

— Иногда случается.

Он протянул мне ту же бутылку воды, которую оставил раньше. Я всё-таки взяла.

— Ты собираешься весь день ходить за мной?

— Нет.

— Хорошо.

— Только пока люди не перестанут принимать похороны твоего отца за возможность обсудить с тобой тарифы.

Я открыла бутылку.

— Тогда это может занять годы.

— У меня довольно свободный график.

Я сделала глоток и впервые за день почувствовала, насколько пересохло во рту.

— Не увлекайся.

— Уже боюсь.

С ним действительно было легко молчать. Сегодня это оказалось важнее всего.

Дом Сантьяго снова был полон людей, но уже других. К вечеру остались только те, кому было недостаточно попрощаться с отцом. Юристы. Руководители компаний. Несколько старших людей семьи. Люди, которым смерть Армандо оставила не только повод купить цветы, но и вполне конкретный список проблем.

Я переоделась. Чёрное платье осталось. Вуаль сняла. Волосы собрала заново и смыла помаду, потому что она начала раздражать. Когда спустилась в библиотеку, на столе уже лежали четыре папки и стояло шесть стаканов воды. Вино никто не предложил. Умные люди.

Рафаэль сидел справа от адвоката. Варгас стоял у окна. Ещё двое мужчин представляли финансовую и корпоративную части семейных компаний. Все поднялись, когда я вошла.

— Сядьте.

На этот раз я тоже села. Последние два дня научили меня экономить ноги.

Адвокат подвинул к себе первую папку. Его звали Габриэль Суарес. Он работал с отцом столько, сколько я себя помнила, носил одинаковые серые костюмы и однажды отказался участвовать в моём школьном спектакле в качестве «очень важного гостя», потому что у него было заседание суда.

Я не простила.

— Прежде чем начнём, — сказал он, — я должен пояснить, что речь идёт не только о завещании в обычном смысле. Часть активов находится в холдинговых структурах, часть оформлена через компании, поэтому мы будем говорить одновременно о наследовании, корпоративных правах и распоряжениях Армандо на случай его смерти.

— Говорите нормально, Габриэль.

Он снял очки.

— Будет долго.

— Это я поняла ещё по четырём папкам.

Рафаэль чуть откинулся на спинку кресла. Суарес снова надел очки.

— Начнём с личного имущества.

Это оказалось самой простой частью. Дом. Квартира в Мадриде, которой отец почти не пользовался. Загородная вилла. Коллекция машин. Деньги на личных счетах. Инвестиции. Украшения матери, которые и так последние годы хранились у меня. Всё переходило мне.

Я слушала спокойно. Цифры не вызывали ничего. Слова «дом» и «машина» тоже. На словах «личная коллекция часов» я посмотрела на стол. Суарес заметил.

— Мы можем сделать перерыв.

— Нет.

Он продолжил. Дальше начались компании. Мне переходили доли отца в легальных холдингах Сантьяго, большая часть недвижимости, официальная логистика, инвестиционные компании, финансовые структуры и контроль над банковскими счетами семейного бизнеса. Там, где Армандо имел право подписи, оно переходило мне либо должно было быть переоформлено на меня в ближайшие дни. Это было много. Очень много. И всё равно примерно на третьей папке я поняла, что чего-то не слышу.

— Стоп.

Суарес поднял глаза.

— Да?

— Служба безопасности.

Он посмотрел на бумаги.

— До неё ещё не дошли.

— Маршруты.

— Бьянка…

— Какие компании держат оперативную логистику?

В комнате стало тише. Суарес снял очки второй раз за десять минут. Видимо, сегодняшний день тоже был тяжёлым для его переносицы.

— Часть транспортного блока структурно отделена от основных холдингов.

— Я знаю. Кому он переходит?

Суарес посмотрел на Рафаэля. Вот тогда я всё поняла — не детали, только направление.

— Продолжайте, — сказала я.

Адвокат перевернул страницу. Несколько транспортных компаний, через которые проходили закрытые маршруты, переходили Рафаэлю. Вместе с ними — две структуры безопасности, оперативный отдел, доли в трёх складских компаниях и право распоряжаться людьми, которыми отец никогда не называл охраной, хотя именно этим они занимались в самые хорошие дни.

Я слушала молча, пока список продолжался. Мне переходили деньги, официальные компании, банковские счета и право финансировать операции. Рафаэлю — люди, часть маршрутов, безопасность и право эти операции проводить. К концу чтения я уже не слышала отдельных названий. Я складывала систему, и она не складывалась.

— Кто утверждает расходы службы безопасности? — спросила я.

Суарес остановился.

— Финансовое согласование теперь проходит через вас.

— А назначения внутри службы?

— Рафаэль.

Я посмотрела на дядю. Он молчал.

— Если завтра нужно изменить один из закрытых маршрутов, кто принимает решение?

— По оперативной части — Рафаэль.

— А если для этого нужны дополнительные деньги?

— Вы.

— Кто может заключить новый контракт с перевозчиком?

— Вы.

— А поставить на него людей?

Суарес уже понимал, куда я веду.

— Рафаэль.

Я откинулась на спинку кресла.

— То есть если мне понадобится что-то сделать быстро, мне нужен он. Если ему понадобится что-то сделать быстро, ему нужна я.

— В общих чертах…

— Не надо общих. Я только что перечислила вполне конкретные.

Суарес сложил руки на папке.

— Да.

Я посмотрела на Рафаэля.

— Тебя не устраивает получить половину империи?

Он впервые за последние несколько минут изменил позу.

— Меня не устраивает получить половину механизма и ждать, когда мы сломаем его, потянув в разные стороны.

Я задержала на нём взгляд. Ответ был правильный. Поэтому я и спросила:

— Отказываться будешь?

Рафаэль едва заметно поднял бровь.

— Нет.

Суарес посмотрел сначала на него, потом на меня. Я почувствовала почти облегчение. Если бы дядя сейчас благородно предложил переписать на меня всё, что получил, я бы начала подозревать у него либо опухоль мозга, либо очень плохие намерения.

— Хорошо, — сказала я.

— Тебя это удивляет? — спросил Рафаэль.

— Меня сегодня сложно удивить.

— Судя по твоему лицу, получилось.

— Моё лицо сегодня вообще не самый надёжный источник информации.

Он ничего не ответил. Я снова повернулась к Суаресу.

— Когда вы впервые увидели этот пакет целиком?

Суарес посмотрел на меня внимательнее.

— Сегодня.

— А раньше?

— Отдельные документы. Не весь пакет.

— Отец обсуждал их с вами?

Пауза оказалась короткой, но я заметила.

— Финансовую часть. Корпоративные доли. Порядок передачи ряда активов.

— А разделение управления?

Суарес посмотрел на папку.

— Не в таком виде.

Рафаэль выпрямился.

— Что это значит?

— Мы обсуждали общие принципы передачи бизнеса. Итоговую структуру в таком виде я до сегодняшнего дня не видел. Часть документов оформлялась через внешних нотариальных и корпоративных специалистов.

Мне это не понравилось.

— Каких?

— Я дам список.

— Сегодня.

— Конечно.

Я провела пальцем по краю лежащей передо мной папки.

— Отец ненавидел двойное управление.

Суарес ничего не сказал.

— Вы это знаете.

— Знаю.

— Он потратил лет десять, чтобы убрать из компаний всё, где два человека могут заблокировать друг другу решение.

— Да.

— И потом оставляет мне систему, где я не могу отправить людей без Рафаэля, а Рафаэль не может оплатить им бензин без меня?

— Если упрощать…

Я посмотрела на него.

— Сегодня можно.

Он закрыл папку.

— Тогда да.

Рафаэль потёр ладонью подбородок.

— Это бессмысленно.

— Юридически нет, — сказал Суарес. — Конструкция рабочая.

— Я не сказал «незаконно». Я сказал «бессмысленно».

Я перевела взгляд с одного на другого. Рабочая. Вот именно это меня и беспокоило. Она была достаточно рабочей, чтобы существовать. И достаточно плохой, чтобы рано или поздно столкнуть нас лбами.

— Что происходит, если мы не согласны? — спросила я.

— Зависит от вопроса.

— Допустим, Рафаэль хочет изменить маршрут, а я не хочу его финансировать.

— Операция не проводится.

Я медленно выдохнула.

— Это не управление.

Никто не ответил.

— Это заложники.

Суарес снял очки третий раз.

— Формулировка несколько эмоциональная.

— Мой отец сегодня лежит под землёй, Габриэль. Сделайте мне скидку.

Он снова надел очки.

— Сделаю.

Рафаэль посмотрел на меня.

— Мы можем изменить внутренний порядок.

— После оформления.

— Да.

— И любой человек, который знает, что у нас две половины власти, может попробовать сыграть между ними.

Рафаэль не стал спорить.

— Да.

Вот это было хуже всего. Потому что отец тоже это знал. Он всегда считал не только то, как работает система, но и как её будут ломать. И всё равно подписал эту.

Я посмотрела на подпись внизу одной из страниц. Армандо Сантьяго. Длинный росчерк в конце, который он никогда не научился делать одинаково и поэтому бесил банкиров всю жизнь.

Я провела по бумаге большим пальцем. Подпись выглядела настоящей. Не знаю, что я ожидала увидеть. Может, тайную надпись «Бьянка, это не я». Отец любил усложнять мне жизнь, но до такого не додумался.

— Где оригиналы приложений? — спросила я.

Суарес указал на вторую папку.

— Часть здесь. Остальное хранится в корпоративном архиве. Рабочие копии Армандо обычно держал у себя.

— В сейфе?

Он посмотрел на меня.

— Насколько я знаю.

Рафаэль тоже повернул голову. Я убрала руку с документа.

— Сейф был пуст.

Суарес нахмурился.

— Полностью?

— Ты видел, — сказала я Рафаэлю.

— Полностью.

Адвокат молчал несколько секунд.

— Это странно.

— Спасибо. Мы именно на этом слове остановились три дня назад.

— Там должны были быть по крайней мере копии корпоративных распоряжений.

— Их не было.

— Возможно, Армандо перенёс их…

— Вместе со всем остальным?

Суарес замолчал. Я посмотрела на Рафаэля.

— Камера у двери?

— Чисто. До нашего отъезда в кабинет заходили Армандо, ты, Дамиано и двое из персонала. После — никто.

Я нахмурилась.

— Точно?

— Дверь видна полностью.

— Остальные камеры?

— Ещё проверяем.

Суарес перевёл взгляд между нами.

— Дамиано Кастро заходил в кабинет Армандо?

— Было дело, — ответила я.

— Зачем?

Я посмотрела на него.

— Вот это я тоже собираюсь выяснить.

Рафаэль чуть нахмурился.

— Бьянка.

— Что?

Он не продолжил. Возможно, понял по моему лицу, что попытка сейчас обсудить Дамиано закончится плохо. Хорошее решение.

Суарес собрал бумаги.

— Осталась ещё одна часть.

— Какая?

— Управленческие полномочия на переходный период.

— Мы только что сорок минут обсуждали управленческие полномочия.

— Эти касаются действующих руководителей.

Я посмотрела на часы. Пять двадцать семь. Похороны отца закончились меньше трёх часов назад, а я уже успела узнать, что после смерти он превратил собственную империю в совместную опеку над сумасшедшим родственником.

— Хорошо. Давайте.

Через сорок минут я окончательно поняла, что смерть никак не влияет на способность людей раздражать.

Последние бумаги ещё не успели убрать со стола, когда в библиотеку попросился Виктор Сальгадо. Он руководил коммерческой частью одного из логистических направлений почти двадцать лет и относился к категории мужчин, которые считают стаж работы отдельным видом должности.

Я знала его с детства. Он всегда приносил отцу один и тот же коньяк на день рождения и каждый раз делал вид, что случайно выбрал любимый.

Сегодня он выглядел непривычно осторожным.

— Простите, что сейчас.

— Что случилось?

— Завтрашняя встреча с людьми Риверы. Они хотят перенести её на восемь утра из-за ситуации.

— На десять.

Он кивнул.

— Хорошо.

Сальгадо уже собирался сказать что-то ещё, но вместо этого повернул голову к Рафаэлю. Очень быстро. Почти автоматически. Рафаэль ничего не сделал. Я посмотрела на Сальгадо.

— Ты сейчас у него разрешения спрашиваешь?

Он вернул взгляд ко мне.

— Нет. Я хотел убедиться…

— В чём?

— Что решение согласовано.

— Я его только что дала.

— Конечно, синьорита Сантьяго. Просто с учётом новых распоряжений вашего отца полномочия теперь…

— С завтрашнего дня ты здесь не работаешь.

Тишина наступила мгновенно. Сальгадо посмотрел на меня так, будто ждал продолжения. Его не было.

— Простите?

— Ты уволен.

— Бьянка, — начал Суарес.

Я подняла руку, не глядя на него. Сальгадо побледнел.

— Я двадцать лет работал на вашего отца.

— Значит, у тебя было двадцать лет научиться понимать, кто отдаёт приказ.

— Я не ставил под сомнение ваши полномочия.

— Ты посмотрел на Рафаэля сразу после моего решения.

— Это была привычка.

— От неё будет полезно избавиться на новом месте.

Он перевёл взгляд на дядю. Второй раз. Иногда люди очень хотят убедиться, что их проблема действительно существует. Рафаэль остался сидеть.

— Не смотри на меня, Виктор.

Сальгадо словно впервые понял, что спасать его никто не собирается.

— При всём уважении, сейчас не лучший момент для подобных кадровых решений.

Я посмотрела на него.

— Для тебя — точно.

Суарес кашлянул. Рафаэль прикрыл рот рукой. Не думаю, что кашлял. Сальгадо несколько секунд стоял неподвижно, потом выпрямился.

— Я передам дела заместителю.

— Сегодня.

— Хорошо.

Он вышел.

Дверь закрылась. Я подождала. Суарес первым нарушил тишину:

— Это было быстро.

— Именно поэтому мы закончили за две минуты.

— Он хороший специалист, — сказал Рафаэль.

Я повернула к нему голову.

— Тогда быстро найдёт работу.

Рафаэль выдержал мой взгляд, потом кивнул.

— Справедливо.

— Нет. Просто удобно.

— Ты знаешь, сколько он знает о наших контрактах?

— Знаю.

— И всё равно уволила?

— Именно поэтому.

Суарес отложил ручку.

— Я не понял.

— Если человек, который знает столько о моих контрактах, не понимает, кому подчиняется, мне особенно не нужен такой человек внутри.

Рафаэль некоторое время молчал.

— Армандо бы…

Я посмотрела на него. Он остановился. Не потому, что имя отца нельзя было произносить. Потому что я уже знала окончание.

Армандо бы не уволил.

Может быть.

Именно Армандо больше здесь не было.

— Не надо, — сказала я.

Рафаэль кивнул.

— Хорошо.

Суарес вернулся к бумагам.

Я знала, что история с Сальгадо к утру будет известна всем людям Сантьяго. К обеду — Монтеро. К вечеру — Кастро. Кто-нибудь обязательно назовёт меня импульсивной. Кто-нибудь — избалованной дочерью, пытающейся доказать, что она достойна фамилии.

Пусть. Зато следующий человек посмотрит на меня.

К восьми вечера дом наконец начал пустеть.

Альваро уехал час назад. Перед этим появился возле двери библиотеки, спросил, нужно ли мне что-нибудь, услышал «нет» и действительно ушёл. Я начинала подозревать, что Монтеро специально выращивают мужчин с редкой способностью понимать это слово, чтобы потом выгоднее их женить. Мысль была почти нормальной. Наверное, это значило, что я устала.

Суарес забрал часть документов, Рафаэль ушёл разговаривать с Варгасом, а я осталась одна в кабинете отца с папкой, которую уже прочитала дважды и так и не поняла лучше. Мне принадлежало больше — по крайней мере, на бумаге. Больше денег, больше недвижимости, больше официальных компаний, больше активов, которыми можно было похвастаться перед банком, налоговой или журналом о богатых людях.

Рафаэлю досталось меньше по стоимости, зато если ночью кому-то требовалось сломать дверь, перекрыть дорогу, сменить маршрут или отправить двадцать вооружённых мужчин в порт, звонили бы ему. Отец не оставил нам по половине имущества. Он оставил нам по половине власти, и вот это было хуже.

Я откинулась в его кресле. Оно всё ещё ощущалось чужим. За последние три дня я сидела здесь несколько раз, и каждый раз часть меня ожидала, что отец войдёт, увидит это и попросит не привыкать. На столе лежали документы с его подписями. Я взяла верхний лист и посмотрела на росчерк внизу — тот самый, длинный и неровный.

В пятнадцать лет я пыталась повторить его подпись в школьной записке. Отец смотрел на результат секунд десять, а потом сказал, что либо я никогда не стану преступницей, либо семье придётся очень серьёзно вложиться в моё образование. В итоге мне пришлось неделю ходить в школу. Жестокое наказание.

Я положила лист обратно. На этот раз воспоминание не заставило меня улыбнуться. Просто стало тихо.

Телефон лежал справа от папки. За день я отвечала почти всем автоматически: банкам, Варгасу, двум руководителям компаний, неизвестным номерам и людям, которые почему-то считали, что сообщение «если что-нибудь понадобится» требует ответа.

В тот же вечер я позвонила Варгасу.

— Мне нужно всё, что отец делал вне календаря за последние три месяца. Реальные поездки. С кем встречался без записи. Где выключал телефон.

— Полиция запрашивала общие маршруты.

— Меня не интересуют общие маршруты. Мне нужно то, что отец прятал даже от своих. Начни с людей, к которым он ездил сам, без охраны.

— Это займёт время.

— А его у меня нет. Начни сегодня.

Я не стала объяснять зачем. За «зачем» в нашей семье не платят — платят за молчание и результат. К концу недели я буду знать, к кому отец ездил в те вечера, о которых не говорил даже мне.

Экран загорелся. Я посмотрела на него. Дамиано.

Первым желанием было перевернуть телефон экраном вниз — так делал отец. Я не стала.

Сообщение было коротким.

«Нам нужно поговорить. Не о нас.»

Глава 4. Восемь месяцев

На сообщение Дамиано я ответила через тридцать шесть минут. Не потому, что была занята: к восьми вечера дом наконец опустел настолько, что я впервые за весь день могла закрыть дверь кабинета и не услышать через десять секунд стук. Суарес забрал большую часть документов, Рафаэль ушёл к Варгасу, люди из банка перестали звонить после шестого раза. Я сидела в кресле отца, смотрела на четыре слова на экране и пыталась решить, насколько плохой должна быть идея, чтобы я всё-таки от неё отказалась.

«Нам нужно поговорить. Не о нас.»

В половине девятого я написала:

«

Где?»

Ответ пришёл почти сразу:

«

У меня»

Конечно.

За восемь месяцев я приезжала к Дамиано достаточно часто, чтобы охранник на подземной парковке перестал спрашивать имя месяца три назад. Сегодня он тоже просто открыл ворота. Если его удивило, что я появилась в доме Кастро в тот же день, когда похоронила отца, ему достаточно хорошо платили, чтобы оставить удивление при себе.

В зеркале лифта я выглядела лучше, чем чувствовала себя, и это уже можно было считать достижением. Платье после кладбища я сменила на другое чёрное, без вуали и без необходимости выглядеть так, будто через десять минут меня сфотографируют для первой полосы. Волосы распустила, макияж почти полностью смыла. Красноту вокруг глаз убрать не получилось, но к третьей бессонной ночи я перестала воспринимать её как проблему.

Дамиано открыл дверь прежде, чем я коснулась звонка. На нём были тёмные брюки и рубашка с закатанными рукавами; босиком, без часов. Мне не понравилось, что я заметила всё это сразу. Ещё меньше — что следующей мыслью было:

обычно к этому моменту рубашка уже была расстёгнута

.

— Ты приехала, — сказал он.

— Ты сам предложил поговорить.

Он отступил, пропуская меня. Квартира встретила тем же запахом дерева, кофе и его парфюма, который успел стать слишком знакомым. На низком столике лежали ключи, в баре стояла открытая бутылка виски, на спинке дивана — пиджак. Ничего не изменилось, и именно это раздражало. В первый раз я пришла сюда после ужина, который закончился взаимным решением никогда больше не оставаться вдвоём. Через два дня мы повторили ошибку. Через неделю перестали называть её ошибкой.

Я приехала к человеку, которого подозревала в убийстве отца, — и первое, что почувствовала, переступив порог, было не подозрение, а облегчение. Я решила не думать, что это значит. У меня и без этого хватало вещей, о которых лучше было не думать.

За восемь месяцев я выучила, куда здесь класть сумку, где Дамиано хранит чистые полотенца и какую половину кровати предпочитает. Ничего из этого мы никогда не обсуждали. Разговоры вообще были самой необязательной частью наших отношений.

***

Я помнила первый раз, когда осталась.

Не первый раз вообще — первый, когда осталась. Разница была принципиальной. Секс мы освоили быстро; трудным оказалось не уйти после.

Это был третий месяц. Я приехала злая — не на него, на отца, на сделку, на день, который заканчивался хуже, чем начался. Дамиано открыл дверь, посмотрел на моё лицо и не спросил, что случилось. Он никогда не спрашивал. Он просто отступил и дал мне войти, будто моя злость была валютой, которую он принимал без сдачи.

Я поцеловала его в коридоре, не снимая пальто. Он позволил ровно секунду — а потом взял управление, как всегда брал, когда понимал, что я пришла отдать его. Прижал меня к стене одной рукой на горле — не сжимая, просто напоминая, чья это игра, — и второй расстегнул пальто так медленно, что я успела возненавидеть каждую пуговицу.

— Не спеши, — сказал он мне в губы. — Ты весь день торопилась. Посмотрим, как у тебя это получится сейчас.

Я хотела огрызнуться. Он не дал. Его рука прошла вниз, под юбку, и остановилась там, где я уже была готова, и он это почувствовал, и я увидела в его лице то, за что ненавидела его сильнее всего: он был доволен. Не собой. Мной. Тем, что моё тело отвечало ему раньше, чем я успевала решить, разрешаю ли.

— Кровать, — сказала я.

— Скажи «пожалуйста».

— Иди к чёрту.

— Позже.

Он поднял меня, и я обхватила его ногами, и мы не дошли до кровати — дошли до стола, того самого, на который я потом старалась не смотреть. Он сдёрнул с меня бельё, не спрашивая, и вошёл сразу, глубоко, без осторожности, к которой мужчины обычно прибегали, будто я могла сломаться. Дамиано никогда не думал, что я могу сломаться. Это было почти лестно.

Я вцепилась в его плечи. Он держал меня за бёдра и двигался так, будто у нас была вся ночь и одновременно ни минуты, и я перестала считать — вдохи, обиды, причины, по которым мне не следовало здесь быть. В голове наконец стало тихо. Ради этой тишины я и приезжала. Ради неё и возвращалась, сколько бы раз ни клялась, что в последний.

Он наклонился к моему уху.

— Смотри на меня.

Я посмотрела. Это была его единственная просьба, которую он повторял. Не «скажи, что хочешь меня». Не «скажи моё имя». Смотри на меня. Как будто важнее того, что происходило между нашими телами, было то, что я вижу его, пока это происходит.

Я кончила, глядя ему в глаза, и он — почти сразу за мной, и это тоже было в его стиле: он всегда позволял мне первой, а потом отпускал себя, будто моё удовольствие было условием его собственного.

Несколько секунд мы не двигались. Его лоб упирался в мой висок, дыхание выравнивалось, и я ждала обычного: сейчас он отстранится, отпустит какую-нибудь мерзость, и я оденусь, и мы сделаем вид, что это ничего не значит.

Он не отстранился.

Он держал меня — не сильно, просто держал, и я вдруг поняла, что стою на его столе, полураздетая, в чужой квартире, и мне впервые за день не хочется никуда идти. И это было опаснее всего, что он делал со мной раньше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не останусь, — сказала я. Себе, не ему.

— Знаю, — ответил он.

Он соврал. Он, казалось, всегда знал, когда я вру, и никогда не поправлял. Это была его форма терпения — ждать, пока я сама дойду до того, что он уже видел.

Я осталась. В ту ночь — впервые. Утром ушла через служебный вход, потому что он предложил главный, и я назвала его идиотом, и он рассмеялся мне в спину, и этот смех я помнила лучше, чем половину сделок того года.

Восемь месяцев я говорила себе, что это только тело.

Тело так не помнит смех.

***

— Что будешь? — спросил Дамиано.

— Ответы.

— Из того, что можно налить.

— Воду.

Он кивнул и пошёл к бару. Я проводила его взглядом. Дамиано всегда пил воду после виски, никогда до. Сегодня бутылка стояла открытой, но к виски он даже не притронулся. Значит, либо тоже нервничал, либо последние три дня окончательно сломали распорядок всем мужчинам в моей жизни.

Я не стала ждать, пока он вернётся со стаканом.

— Две минуты семнадцать секунд.

Рука с бутылкой остановилась. Дамиано повернул голову.

— Значит, добралась до журнала.

— Двадцать три ноль семь. Последний исходящий звонок отца. Тебе.

Он налил воду в два стакана и один поставил ближе ко мне.

— Да.

Я не притронулась.

— Что он сказал?

Несколько секунд Дамиано смотрел на меня поверх стойки. Не так, будто вспоминал. Скорее будто выбирал, с какого конца начать разговор, который успел провести в голове раньше меня.

Дамиано почти всегда отвечал на половину предложения, которую я не произносила. Это раздражало — и было единственной причиной, по которой я возвращалась: с ним не нужно было договаривать. Иногда это чувствовалось как понимание. Иногда — как то, что тебя читают без разрешения.

— Сказал, что едет на встречу.

Я подождала. Продолжения не последовало.

— Куда?

— Не сказал.

— С кем?

Дамиано взял свой стакан.

— Тоже.

Я следила за его лицом. Первые ответы он давал слишком легко. Ни одного лишнего движения, ни попытки выиграть время. Эту часть он, казалось, разрешил себе рассказать ещё до моего приезда.

— И зачем тогда звонил?

— Мы должны были поговорить после.

Вот здесь появилась пауза. Небольшая. Другой человек её бы не заметил. Я последние три дня строила жизнь из пауз.

— После встречи?

— Да.

— О чём?

Дамиано отпил воды. Я улыбнулась без всякого желания.

— А вот теперь началось.

— Что?

— Ты впервые за разговор решил попить.

Он посмотрел на стакан, потом на меня.

— Жажда. Страшная вещь.

— Особенно когда нужно придумать ответ.

— Мне не нужно его придумывать.

— Тогда говори.

Он поставил стакан.

— Не могу.

Я кивнула.

— Отлично. Значит, зря приехала.

Я развернулась к креслу.

— Это был не первый наш разговор.

Рука остановилась на ремешке сумки. Вот зачем он меня позвал. Я медленно повернулась.

— Что?

— Звонок в двадцать три ноль семь был не первым разом, когда мы говорили с Армандо.

Я вернулась на прежнее место.

— Вы созванивались раньше?

— Я этого не сказал.

— Значит, встречались.

Дамиано ничего не ответил.

— Спасибо.

— За что?

— За ответ.

— Я не отвечал.

— Именно поэтому.

Он едва заметно усмехнулся. Первый раз за вечер.

— Ты пришла сюда играть в это.

— Если бы ты отвечал нормально, мне не пришлось бы.

Я взяла стакан, но пить не стала.

— Сколько раз вы встречались?

— Несколько.

Я покрутила стакан в пальцах, наблюдая, как вода касается стенок. «Несколько» было удобным словом: достаточно конкретным, чтобы прозвучать как ответ, и достаточно бесполезным, чтобы ничего не сказать.

— Два — это несколько.

— Да.

— Десять тоже.

Дамиано чуть склонил голову.

— Тоже.

— Очень полезный разговор.

— Ты спросила количество, которое я не собираюсь тебе называть.

Я поставила стакан на стойку.

— Почему?

Он задержал на мне взгляд. На этот раз пауза была длиннее, и я уже знала: следующий ответ ему нравится ещё меньше предыдущего.

— Потому что количество потянет следующий вопрос.

— Какой?

Я посмотрела на него.

— Когда это началось?

— Видишь?

— Дамиано.

— Не скажу.

— Неделю назад?

— Нет.

Слишком быстро. Я почувствовала почти неприличное удовлетворение. За последние три дня мне редко удавалось получить от мужчины нужный ответ, особенно когда мужчина активно пытался его не давать.

— Мило.

— Что?

— Ты только что ответил.

— На неправильный вопрос.

— И всё-таки.

Я попробовала ещё раз:

— Месяц?

Он молчал.

— Два?

Ничего.

— Полгода?

— Бьянка.

— Значит, достаточно давно, чтобы тебе перестало нравиться направление.

Дамиано отодвинул от себя стакан.

— Ты всегда такая раздражающая или сегодня решила постараться?

— Сегодня я особенно мотивирована.

— Я заметил.

Я сделала глоток. Вода была холодной, и только сейчас я поняла, как сильно пересохло во рту.

— О чём вы говорили?

— Не скажу.

— Дела Сантьяго?

— В том числе.

— Кастро?

Пауза.

— В том числе.

Я поставила стакан.

— Монтеро?

На этот раз Дамиано посмотрел на меня чуть дольше.

— Иногда.

Сантьяго, Кастро и Монтеро. Обычно для того, чтобы собрать три фамилии в одном вопросе, требовались деньги, свадьба или труп. В последнее время мне особенно не везло с третьим вариантом.

— Что могло потребоваться моему отцу от тебя в вопросе, который касается Сантьяго, Кастро и Монтеро?

— Это именно та часть, которую я не могу тебе объяснить.

— Не можешь или не хочешь?

— Сейчас разницы нет.

— Для меня есть.

— Для меня нет.

Я коротко рассмеялась.

— Ты поэтому позвал меня? Чтобы сообщить, что существовала ещё одна тайна, содержание которой мне по-прежнему не положено знать?

Лицо Дамиано стало серьёзнее.

— Я позвал тебя, потому что знал: рано или поздно ты доберёшься до звонка. И когда доберёшься, решишь, что всё началось в ту ночь.

— Что именно — всё?

— Наш контакт с Армандо. Решишь, что он впервые связался со мной перед той встречей, что я заранее знал, куда он едет, а его звонок и появление на дороге — части одной и той же цепочки.

— А это не одна цепочка?

— Не та, которую ты сейчас строишь.

— Откуда тебе знать, что именно я строю?

Дамиано посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

— Ты приехала.

Это раздражало именно потому, что было правдой. Я могла сколько угодно называть происходящее расследованием, но факт оставался фактом: вместо полиции, Варгаса или собственного дяди я сидела в квартире мужчины, которого три дня назад увидела с кровью отца на руке.

— Я приехала за объяснением.

— И я его дал. Моё общение с Армандо началось задолго до его смерти.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

— Тогда зачем мне это знать?

— Чтобы ты не строила всю версию вокруг одного звонка.

Я задержала на нём взгляд.

— Хорошая фраза.

— Это не была попытка произвести впечатление.

— Тогда скажи, где начало.

— Не в той ночи. Пока тебе придётся довольствоваться этим.

— Ну вот. Теперь я снова узнаю наш разговор.

Дамиано провёл ладонью по затылку.

— Я не обещал рассказать тебе всё, что происходило между мной и твоим отцом.

— Между тобой и моим отцом, — повторила я медленно. — Удивительно неприятное сочетание слов.

— Тебя раздражает, что оно вообще существует?

— Меня раздражает, что я узнаю об этом только сейчас.

— С этим я уже ничего не сделаю.

— Как удобно.

— Бьянка.

— Что?

— Не начинай снова.

— Ты уже второй раз за вечер просишь меня не начинать. Может, проблема в том, что ты каждый раз оставляешь разговор ровно там, где у меня появляется следующий вопрос?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и я вспомнила кабинет отца в вечер ужина. Дамиано был там со мной, потом остался с Армандо за закрытой дверью, а я спокойно вернулась к гостям. Тогда мне казалось, что это очередной деловой разговор двух мужчин, которым нравится делать серьёзные лица возле закрытых дверей. Через несколько часов один из них лежал на дороге, а второй теперь стоял передо мной и объяснял, что их разговоры начались гораздо раньше.

— В тот вечер в кабинете, — спросила я. — Это тоже относилось к вашей договорённости?

Дамиано не ответил сразу, и мне этого хватило.

— Понятно.

— Бьянка…

— Нет, правда. Я находилась в соседней комнате, потом сидела с вами обоими за одним столом, а вы прекрасно знали, что между вами существует что-то, о чём я даже не подозреваю.

— Потому что это не касалось тебя.

— Ты серьёзно сейчас предлагаешь мне принять это на веру?

— Я говорю тебе то, что могу.

— А я говорю, что ты сильно переоцениваешь ценность собственных слов в нынешних обстоятельствах.

У Дамиано напряглась челюсть.

— А ты быстро забываешь, что я вообще не обязан был рассказывать тебе о предыдущих встречах.

— Хочешь благодарность?

— Хочу хотя бы пять минут, в течение которых каждый мой ответ не будет превращаться в новое обвинение.

— Тогда попробуй однажды дать ответ, который не выглядит как повод для обвинения.

Дамиано отвернулся и тихо выругался.

— Это сейчас было мне?

Он посмотрел через плечо.

— Нет. Себе. За то, что решил, будто с тобой сегодня можно провести нормальный разговор.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Злость ещё оставалась в его лице, но уголок рта всё-таки дёрнулся. Я слишком хорошо знала это выражение и слишком быстро поняла, почему именно сейчас оно оказалось опаснее всей нашей ссоры.

За восемь месяцев мы выработали очень зрелый способ разрешения конфликтов: не разрешать их вообще. Если спор становился достаточно неприятным, кто-нибудь сокращал расстояние, другой снимал с него одежду, и примерно через час оба соглашались, что продолжить можно завтра. Завтра обычно находилось что-нибудь интереснее.

Я посмотрела на стакан в руке Дамиано, забрала его и сделала глоток.

— У тебя есть свой, — заметил он.

— Этот был ближе.

— Конечно.

Я поставила стакан обратно и обошла стойку. Его взгляд следовал за мной до тех пор, пока между нами не осталось меньше шага.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Стою перед тобой. Пока ничего особенно опасного.

— Не надо.

Я чуть склонила голову.

— Чего именно?

— Делать вид, что ты приехала сюда как обычно.

— А как я обычно приезжаю?

— Ты прекрасно знаешь.

— Возможно, забыла. Неделя была насыщенная.

Дамиано не оценил попытку пошутить.

— Бьянка, не делай этого.

— Почему?

— Потому что сегодня это ничего не исправит.

Я усмехнулась.

— Восемь месяцев исправляло.

— Нет.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что я на секунду действительно остановилась.

— Что «нет»?

— Ничего оно не исправляло. Просто до этой недели между нами не было ничего, что требовало бы исправления.

Я замолчала. Это оказалось неприятнее, чем должно было.

— Какая глубокая мысль.

— Зато бесплатная.

— Для человека из семьи Кастро это почти благотворительность.

Он не улыбнулся.

Я сама не поняла, зачем сделала следующий шаг. Наверное, потому что его лицо находилось слишком близко. Потому что квартира была слишком знакомой. Потому что последние три дня всё вокруг перестало быть тем, чем было, а здесь хотя бы стены оставались на своих местах.

Я поцеловала его.

Дамиано ответил сразу, не на секунду позже, чем всегда. Его ладонь легла мне на талию, пальцы сжали ткань платья, и тело узнало знакомое движение раньше головы. Это длилось две, может быть три секунды — и впервые за три дня в голове стало тихо.

Именно поэтому я почувствовала момент, когда Дамиано убрал руку. Он отстранился первым. Я ещё держала пальцами его рубашку.

— Нет.

Я посмотрела на него.

— Что «нет»?

— Это.

— Не хочется?

— Хочется.

Ответ был мгновенным. От него стало только хуже.

— Тогда в чём проблема?

Он осторожно убрал мои пальцы со своей рубашки.

— Я уже сказал. Сегодня это ничего не исправит.

— А если я не прошу ничего исправлять?

— Тогда зачем?

— Теперь мне ещё объяснять тебе, зачем я тебя целую?

— Сегодня — да.

Я шагнула назад.

— Какая внезапная порядочность.

Лицо Дамиано изменилось.

— Не начинай.

Когда Дамиано по-настоящему злился, он не повышал голос сразу. Сначала становился очень вежливым. Я знала это потому, что несколько раз доводила эксперимент до результата.

— Что? Тебе неприятно?

— Мне неприятно, когда ты специально пытаешься сделать меня виноватым за то, что я остановился.

— Я ничего не пытаюсь.

— Конечно.

— Не смей говорить со мной таким тоном.

— Каким?

— Будто знаешь лучше меня, чего я хочу.

Он резко оттолкнулся от стойки.

— Я не знаю лучше тебя, чего ты хочешь. Я знаю, что сегодня ты похоронила отца, приехала ко мне говорить о его убийстве, а через двадцать минут решила закончить разговор так же, как мы заканчивали его последние восемь месяцев. Мне достаточно.

— Не строй из себя святого.

Вот тогда Дамиано действительно сорвался. Не мгновенно: сначала замер, будто ещё мог остановиться, потом сделал шаг ко мне, и голос резко стал громче.

— Перестань делать из меня святого только затем, чтобы через секунду обвинить в том, что я им не оказался. Я ответил на твой поцелуй, потому что хотел тебя. И сейчас хочу. Хотел даже сегодня, на кладбище, когда ты стояла напротив меня в этой чёрной вуали. Думаешь, мне самому нравится это признавать?

Я смотрела на него и не находила ответа. Дамиано ещё никогда не говорил со мной так, но останавливаться он явно не собирался.

— Желание не исчезло только потому, что умер Армандо. Я не могу выключить его по расписанию. Но хотеть тебя и сделать то, чего я хочу, — не одно и то же. Сегодня я эту разницу вижу. Если тебе от этого легче меня ненавидеть — ненавидь.

Я ударила его раньше, чем успела решить, собираюсь ли вообще это делать. Пощёчина прозвучала резко; голова Дамиано дёрнулась в сторону, а на скуле почти сразу проступил красный след. Несколько секунд он не двигался, потом медленно повернулся ко мне.

— Не смей больше меня бить.

Голос снова стал тихим, и почему-то именно это прозвучало опаснее его крика.

— Тогда не говори мне такое.

— Ты потребовала честность.

— Не эту.

— Другой у меня нет.

Ладонь начала гореть, и я только сейчас по-настоящему поняла, что сделала. Я посмотрела на собственную ладонь. Если целью вечера было принимать исключительно разумные решения, программу можно было считать проваленной.

— Мразь.

— Возможно. Но если ты ещё раз ударишь меня только потому, что тебе не понравился мой ответ, я закончу этот разговор.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Какая разница?

— Для меня — огромная.

Он отошёл на несколько шагов, оставляя между нами пространство, которого ещё минуту назад не было. Я смотрела на красный след на его лице и впервые за вечер не смогла сразу придумать следующую реплику. Злиться на него всё ещё хотелось. Злость вообще оказалась удивительно удобной вещью: пока она была, не приходилось разбираться, почему я сама его поцеловала.

Я отвернулась и подошла к окну. В стекле отражалось моё лицо — слишком спокойное для человека, который только что ударил мужчину, а несколькими минутами раньше пытался затащить его обратно в привычную для нас схему.

— Первые две секунды мне стало легче, — сказала я.

За спиной было тихо.

— Вот что меня бесит больше всего. Не ты. Даже не то, что остановился. Мне действительно стало легче.

Я повернулась к нему. Дамиано больше не приближался.

— Я могла позвонить тебе. Могла потребовать, чтобы ты приехал ко мне, встретиться в офисе, в машине, где угодно. Но приехала сюда, потому что знала: если всё пойдёт так, как обычно, хотя бы на несколько минут я перестану думать.

— Бьянка…

— Только не говори, что ты это знал.

Он помолчал.

— Подозревал.

— Ненавижу тебя.

— Сейчас это довольно удобно.

— Не шути.

— Я не шучу.

Я опустила взгляд на руки. На похоронах я трижды поправляла перчатку, хотя она сидела нормально. За столом с адвокатами считала папки, по дороге сюда зачем-то запомнила, сколько секунд лифт ехал от парковки до его этажа. Последние три дня я постоянно что-нибудь считала, будто достаточно точная арифметика могла удержать жизнь в понятных границах.

— Сегодня я смотрела, как его опускают в землю, — сказала я. — Потом вернулась домой и несколько часов слушала, кому теперь принадлежат его компании, люди, деньги. Всё время думала, что если буду достаточно внимательно смотреть, слушать и задавать правильные вопросы, где-нибудь обязательно найдётся вещь, которая объяснит всё остальное.

Я ненадолго замолчала.

— Не нашлась.

Дамиано ничего не сказал, и на этот раз я была ему за это благодарна.

— Сейф пустой. Телефон почти пустой. Я не знаю, кому он действительно доверял, зачем уехал и почему последним позвонил именно тебе. А то, что вы встречались не один раз, я знала ещё до того, как переступила порог, — это я поняла и без тебя — по тому, что от меня прятали. Я приехала не узнать, что вы встречались. Я приехала посмотреть, как ты будешь врать про зачем. Я знала его всю жизнь и вдруг не понимаю, какую её часть я вообще знала.

— Это не значит, что ты плохо его знала.

— Не надо.

Он замолчал.

Я провела пальцами по виску и посмотрела на него.

— Если окажется, что это ты…

— Не окажется.

— Не перебивай меня.

Дамиано сжал губы, но больше ничего не сказал.

— Если однажды выяснится, что ты убил моего отца, а я сегодня сама приехала сюда, поцеловала тебя и на несколько секунд была благодарна за то, что рядом с тобой смогла о нём не думать, я никогда себе этого не прощу.

Он не попытался приблизиться.

— Я его не убивал.

— Я знаю, что ты это говоришь.

— Это правда.

— Откуда мне знать?

Дамиано выдержал мой взгляд.

— Пока никак.

Я ожидала чего угодно: клятвы, его фамилии, имени матери, очередной попытки заставить меня поверить. Получила единственный ответ, который не делал ситуацию удобнее ни для него, ни для меня.

— Я хочу тебе верить, — сказала я.

После этих слов тишина изменилась. Я не отвела взгляд.

— Вот что меня бесит. Не то, что я тебя подозреваю. Я должна тебя подозревать. Я видела кровь отца на твоих руках. Ты сам признаёшь, что скрывал от меня встречи с ним. Я не знаю половины того, что происходило той ночью.

Я снова посмотрела на него.

— А всё равно хочу тебе верить.

Дамиано провёл ладонью по лицу.

— Тогда не верь.

Я нахмурилась.

— Что?

— Тогда не верь мне сейчас. Проверяй.

— Уже проверяю, — сказала я. — Со вчерашнего дня. И приду я к тебе не потому, что ты разрешил, а потому что захочу посмотреть тебе в лицо, когда выложу то, что найду.

Что-то в его взгляде изменилось. Кажется, впервые за вечер я сказала то, чего он не проговорил в голове раньше меня.

Я смотрела на него. Это мне понравилось гораздо больше клятвы. Дамиано вообще лучше выглядел под подозрением, чем в роли человека, которому нужно верить на слово.

— Не боишься?

— Боюсь, что ты будешь ужасно раздражать меня в процессе.

— Переживёшь.

— Обычно переживаю.

Несколько секунд мы молчали. Потом я вернулась к бару и наконец допила воду. Она успела стать комнатной температуры.

— Договорённость, — сказала я.

— Что?

— Ты сказал, между вами что-то было. Я хочу хотя бы формулировку.

Дамиано помолчал.

— Была договорённость.

— Какая?

— Касалась дел трёх семей.

— Это я уже вытащила сама.

— Поздравляю.

— Дамиано.

Он поднял руки, будто признавая поражение.

— Больше сегодня не будет.

— Почему?

— Потому что дальше начинается то, что я обещал Армандо не рассказывать без необходимости.

Я поставила стакан чуть сильнее, чем требовалось.

— Он мёртв.

На этот раз я произнесла это без нажима. Просто факт. Дамиано тоже услышал разницу.

— Знаю.

— Тогда зачем продолжать выполнять его условия?

Он посмотрел на меня долго.

— Потому что я дал слово не трупу.

Я замерла. Для красивой фразы это звучало слишком жёстко. А на попытку произвести впечатление было слишком спокойно.

— Очень красиво.

Дамиано едва заметно качнул головой.

— Не пытался.

Я поставила стакан на стойку и провела пальцем по холодному стеклу.

— Мне от этого легче?

— Нет.

— Отлично.

Он задержал на мне взгляд, словно хотел сказать что-то ещё, но в последний момент передумал.

— Бьянка.

— Что?

— Я сказал тебе больше, чем собирался.

Я подняла бровь.

— Какая честь.

— И меньше, чем ты хотела.

На этот раз я почти улыбнулась.

— Наконец-то полный ответ.

Дамиано тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. Судя по выражению, вечер окончательно перестал соответствовать его первоначальному плану.

— Ты невозможная женщина.

— Поздно жаловаться.

На этот раз уголок его рта всё-таки дёрнулся.

В этот момент зазвонил телефон. Рафаэль. На экране уже висели три пропущенных вызова. Я достала телефон из сумки. Три пропущенных.

Улыбка исчезла с лица. Дамиано заметил.

— Что?

Я подняла палец и ответила.

— Да?

Голос Рафаэля я узнала сразу. Манеру говорить — нет. На фоне кто-то кричал. Не панически. Короткие команды, звук двигателя, затем что-то металлическое.

— Где ты?

— Не дома. Что произошло?

— Ты одна?

Я посмотрела на Дамиано.

— Нет.

Он уже выпрямился.

— Рафаэль, что случилось?

На том конце наступила короткая пауза.

— Проблема в порту.

Я взяла пальто.

— Какая?

— Четвёртый терминал. Кто-то вошёл через северный въезд. Стреляли.

Всё, что происходило в квартире последние полчаса, отодвинулось куда-то очень далеко.

— Наши?

— Двое ранены. Оба живы.

— Полиция?

— Ещё нет.

— Почему?

— Потому что я хочу сначала понять, что именно произошло.

Правильный ответ.

Я уже натягивала пальто.

— Кто сейчас контролирует терминал?

— Варгас отправил людей. Они будут через несколько минут.

— Тех, кто напал, взяли?

— Нет. Ушли.

Мне это не понравилось.

— Что они забрали?

Рафаэль замолчал.

Слишком надолго.

— Рафаэль.

— Один контейнер.

Я остановилась.

— Какой?

Он назвал номер контейнера, и я узнала его сразу. Не содержимое — номер. Он стоял в документах, которые отец обсуждал за ужином три дня назад, среди тех грузов, из-за которых три семьи спорили достаточно долго, чтобы даже я в какой-то момент перестала слушать половину аргументов.

— Это груз по соглашению с Кастро?

Дамиано резко посмотрел на меня.

— Частично, — ответил Рафаэль. — Там сложнее.

— Конечно. Где ты сейчас?

— Уже еду.

— Я отправлю машину.

— Не надо. У меня есть своя.

На том конце повисла короткая пауза.

— Бьянка.

— Рафаэль.

Он выдохнул, поняв по моему тону, что спорить времени нет.

— Только не одна.

— Хорошо.

Я отключилась и убрала телефон в сумку. За эти несколько секунд Дамиано уже снял со спинки дивана пиджак и просунул руку в рукав.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

Он посмотрел на меня, будто решил, что ослышался.

— Что?

— Ты не поедешь.

— Напали на терминал, связанный с Кастро.

— Именно поэтому.

Дамиано надел пиджак до конца и начал застёгивать его.

— Это не обсуждается.

— Ошибаешься.

— Бьянка, там только что стреляли. Люди, которые это сделали, ушли, и ты понятия не имеешь, что тебя там ждёт.

— Поэтому я туда и еду.

Он подошёл ближе.

— Отлично. Я тоже.

Обычно слово «нет» Дамиано воспринимал как приглашение к переговорам. Я сама восемь месяцев способствовала формированию этой отвратительной привычки.

— Нет, Дамиано. На этот раз просто послушай меня.

Я застегнула пальто. Ещё минуту назад руки дрожали, теперь — нет. Мир за несколько секунд снова стал понятным: терминал, двое раненых, исчезнувший контейнер и люди, которые решили проверить, что осталось от Сантьяго после смерти Армандо. С этим я хотя бы знала, что делать.

— Если ты меня уважаешь и действительно считаешь, что я способна справиться сама, не приезжай.

Дамиано несколько секунд смотрел на меня.

— Это манипуляция.

— Да.

— Очень дешёвая.

— Я не обещала дорогую.

Он коротко поднял глаза к потолку, будто надеялся обнаружить там человека, способного объяснить, почему вообще продолжает со мной разговаривать.

— Ты сейчас используешь против меня то, что я сказал десять минут назад.

— Значит, я внимательно слушала.

— Удивительно избирательная способность.

Я взяла сумку и перекинула ремешок через плечо.

— Если ты действительно думаешь, что я способна управлять Сантьяго, дай мне хотя бы один раз справиться без тебя.

На этот раз он не ответил сразу. Реплика начиналась как очередная попытка продавить его, но закончилась уже не так, и мы оба это поняли.

— А если я считаю, что проблема вообще не в том, справишься ли ты?

Я задержала на нём взгляд. Он уже не пытался надеть пиджак до конца, но и снимать его не собирался — будто оставлял себе право передумать.

— Тогда в чём?

— В том, что иногда можно справляться не одной.

Я поправила ремешок сумки на плече и отвела взгляд к двери.

— Я знаю.

— Не похоже.

Это задело сильнее, чем должно было. Не потому, что он был прав, а потому, что последние три дня слишком многие мужчины пытались решить за меня, когда мне нужна помощь, сколько её нужно и в какой форме.

— Сегодня мне нужно именно так.

Дамиано сжал челюсть и несколько секунд молчал. Я уже знала это выражение: спор он ещё не закончил, просто понял, что следующий аргумент ему не понравится не меньше предыдущего.

— Ты очень плохо просишь.

— Я не просила.

Уголок его рта дёрнулся, но улыбкой это не стало.

— Вот именно.

Я открыла дверь и уже шагнула в коридор, когда его голос заставил меня задержаться.

— Бьянка.

Я обернулась. Дамиано остался возле дивана. Пиджак уже был на нём, ключи лежали на стойке всего в двух шагах, и я прекрасно видела, сколько ему стоит просто не протянуть за ними руку.

— Если через час ты не ответишь на телефон, наш разговор о доверии закончится.

— Это угроза?

— Компромисс.

— Плохой.

— Других сегодня нет.

Я посмотрела на него несколько секунд и всё-таки кивнула.

— Хорошо.

Дамиано слегка приподнял бровь.

— Ты только что согласилась?

— Не привыкай.

— Поздно.

Я вышла и закрыла за собой дверь. Пока шла к лифту, какая-то часть меня всё ещё ждала шагов за спиной или щелчка замка — Дамиано, который в последнюю секунду решит, что мои слова можно проигнорировать, потому что он, разумеется, знает лучше. Но дверь не открылась.

Он остался, и мне должно было понравиться, что Дамиано действительно меня услышал. Но почему-то не понравилось.

Телефон снова завибрировал. На этот раз Варгас прислал адрес нужного въезда и короткое сообщение: контроль восстановлен, ждём вас. Я вошла в лифт, нажала кнопку парковки и только тогда позволила себе подумать о том, что произошло.

Три дня назад за одним столом сидели люди, которые очень осторожно обсуждали, что случится, если одна из семей получит слишком много власти. Потом умер отец. Теперь кто-то решил выяснить обратное — что случится, если Сантьяго внезапно станет слишком мало.

Двери лифта закрылись.

Кто-то только что забрал первый кусок.

Глава 5. Первый кусок

Первого человека с оружием я увидела ещё до въезда на четвёртый терминал. Второй стоял возле шлагбаума, двое других — у складов, ещё один разговаривал с водителем чёрного внедорожника. К тому моменту, когда моя машина остановилась, считать их уже не имело смысла. Варгас воспринял фразу «в порту стреляли» как личное оскорбление и, судя по количеству людей, собирался оскорбиться в ответ.

Дамиано не приехал.

Я заметила это ещё у ворот и сразу разозлилась на себя. Я сама потребовала, чтобы он остался дома. Он впервые за долгое время сделал ровно то, о чём я попросила, а какая-то особенно неблагодарная часть моего мозга всё равно успела проверить машины возле терминала на знакомые номера.

Очень зрелая женщина. Прекрасный будущий руководитель семьи.

Я вышла из машины. Воздух здесь пах металлом, солёной водой и дизелем. Где-то за контейнерными рядами продолжала работать техника; красные сигнальные огни кранов мерцали над складами так спокойно, будто меньше часа назад здесь не подстрелили двоих людей. Один участок северного въезда был перекрыт машинами Сантьяго. На асфальте возле будки охраны темнело пятно, которое никто ещё не успел смыть.

Рафаэль стоял возле административного здания вместе с Варгасом и Эстебаном Рохасом, руководителем четвёртого терминала. Рохаса я знала достаточно давно, чтобы помнить имя, но недостаточно хорошо, чтобы когда-нибудь интересоваться его жизнью за пределами порта. До сегодняшнего вечера этого вполне хватало.

Он что-то быстро объяснял Рафаэлю и, когда я подошла, только коротко кивнул мне.

— Эстебан, — сказала я, подходя.

Мужчина повернулся. Увидев меня, он на мгновение перевёл взгляд на Рафаэля, и этого было достаточно.

— Сеньор Сантьяго, камеры на северном…

— Бьянке, — спокойно сказал Рафаэль.

Рохас осёкся. Дядя даже не посмотрел на него. Просто продолжил:

— Всё, что собирался рассказать мне, расскажи ей.

Я остановилась напротив директора терминала. Он быстро перестроился.

— Северные камеры отключились за несколько минут до въезда машины. Сначала три, потом ещё две. Центральная система продолжала работать, поэтому оператор решил, что проблема локальная.

— Сколько минут?

Рохас посмотрел на Варгаса.

— Шесть.

— Шесть ровно?

— Шесть сорок три.

Вот так уже лучше.

— Когда заметили машину?

— В двадцать один сорок восемь.

— Кто был за рулём?

— Пока не знаем. Номера поддельные. Въехали через северные ворота.

— Ворота были закрыты?

— Да.

— Тогда как они въехали?

Эстебан немного помедлил.

— По карте доступа.

Я посмотрела на него.

— Чьей?

— Карта принадлежит сотруднику ночной смены.

— Где он?

— Здесь.

— Карта у него?

— Тоже.

Я перевела взгляд на Рафаэля.

— Копия?

— Или кто-то получил данные карты, — ответил он. — Варгас уже проверяет.

Хорошо. Значит, хотя бы никто не собирался объяснять мне, что злоумышленники случайно нашли ключ под ковриком.

— Раненые?

— Один уже в больнице, второго только что увезли, — сказал Варгас. — Оба живы. Один получил пулю в плечо, второй — в бедро.

— Семьи знают?

— Да.

— Кто с ними?

— Наши люди.

— Счета больницы закрыть сегодня. Зарплата за весь период лечения остаётся полностью. Семьям передать деньги сейчас, не через бухгалтерию в понедельник.

Варгас кивнул, даже не записывая. Он работал с отцом достаточно долго, чтобы помнить поручения без телефона в руке.

— Ещё что-нибудь?

— Да. Никому не называйте это компенсацией.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что они не умерли.

Рафаэль едва заметно повернул голову в мою сторону.

— Понял, — сказал Варгас.

Я посмотрела на тёмное пятно возле будки.

— Они стреляли сразу?

Эстебан ответил не сразу.

— Первый охранник потребовал остановиться. Один из людей вышел и выстрелил. Второй попытался вызвать пост.

— Сколько нападавших?

— Четверо, которых мы точно видели. Возможно, был пятый водитель.

— Дальше?

— Двое пошли к площадке. Они знали, куда.

Это мне понравилось ещё меньше, чем карта доступа.

— Не искали?

— Нет.

— Не открывали другие контейнеры?

— Нет.

— Сразу подошли к нужному?

— Да.

Я посмотрела на Рафаэля. Он молчал. Я начинала особенно ценить людей, которые умели молчать, когда мне требовалось подумать.

— Покажите.

Мы пошли вдоль контейнерных рядов. Варгас держался справа, Рафаэль слева, Эстебан чуть впереди. Ещё два человека Сантьяго двинулись за нами, и я почти попросила их отстать. Потом вспомнила пятно крови возле будки и решила, что независимость можно демонстрировать менее идиотскими способами.

Площадка находилась ближе к восточной части терминала. Одно место в ряду пустовало — прямоугольный участок асфальта с тёмными следами шин. Слева стоял красный контейнер, справа — синий. Ничем не примечательные металлические коробки, каждая из которых могла стоить дороже половины домов в хорошем районе в зависимости от того, что лежало внутри.

— Что было в нашем? — спросила я.

— Промышленная электроника, — ответил Рохас. — Заказ клиента из Южного округа. Партия должна была уйти дальше завтра утром.

— Стоимость?

Он назвал сумму — достаточную, чтобы мне стало неприятно, но слишком маленькую, чтобы всё происходящее обрело смысл.

Я указала на соседний красный контейнер.

— А там?

Рохас замялся.

— Медицинское оборудование.

— Стоимость?

Он назвал почти втрое большую.

— Они могли забрать его?

— Технически — да.

— Доступ?

— Такой же.

— Охрана?

— Та же.

Я посмотрела на пустое место.

Нападавшие приехали подготовленными. Знали ворота, карту, расположение камер и номер конкретного контейнера. Потратили время на тот, что стоил в три раза меньше соседнего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Либо преступники внезапно начали руководствоваться эстетическими предпочтениями, либо стоимость груза вообще не имела значения.

— Что ещё стояло в этом ряду? — спросила я.

Эстебан перечислил ещё три контейнера. Два оказались дороже украденного. Один принадлежал другому оператору.

— Значит, деньги их не интересовали, — сказала я.

Рафаэль сунул руки в карманы пальто.

— Или интересовал конкретный груз.

— Что в нём такого?

— Пока ничего, — ответил он. — Обычная поставка.

— Не груз по новому соглашению с Кастро?

— Нет. — Рафаэль качнул головой. — Он уже был в системе. Но отец использовал эту поставку в расчётах по сети Кастро. Она шла через их участок на следующем этапе.

Так было логичнее. Три дня назад мы не заключили магический договор, после которого контейнеры начали телепортироваться между семьями. Отец просто обсуждал на ужине реальные поставки, на которых собирался строить будущую схему.

Я ещё раз посмотрела на пустое место.

— Трекер?

— Отключился, — сказал Эстебан.

— Когда?

Теперь ответил Варгас.

— За восемь минут до нападения.

Я повернулась к нему.

— До?

— Да.

— Тогда его отключили здесь.

— Скорее всего.

— Кто имел доступ к системе отслеживания?

Рохас начал перечислять должности. Я остановила его после четвёртой.

— Список мне. И отдельно тех, кто открывал карточку этого контейнера за последние две недели.

— Сделаю.

— Не «сделаю». Сейчас.

Он достал телефон. Рафаэль посмотрел на меня, но ничего не сказал. Отец любил эту фразу больше, чем следовало человеку с нормальным уровнем терпения. Видимо, некоторые семейные традиции наследовались без завещания.

Я отошла на несколько шагов и посмотрела на северную часть площадки.

— Через сколько после первого выстрела позвонили Варгасу?

— Четыре минуты, — ответил Рафаэль.

— Кто позвонил?

— Рохас.

— Нет, — вмешался директор. — Начальник смены сначала сообщил мне. Я уже связался с Варгасом.

— Через сколько после выстрела вы узнали?

— Примерно через две.

— Значит, Варгас — через четыре. Наши люди приехали?

— Через семнадцать минут после звонка, — сказал Варгас.

— То есть двадцать одна минута после первого выстрела.

Он кивнул. Я посмотрела на него.

— Сколько обычно?

— Если сбор по тревоге — пятнадцать-восемнадцать.

— Они успели уйти раньше?

— На девятой минуте.

Им не требовалось ждать нашу реакцию физически. Достаточно было знать, когда и как она начнётся.

— Кто перекрыл выезды после звонка?

— Южный и западный сразу, — сказал Варгас. — Северный был заблокирован их машиной. Восточный закрыли последним.

— Сколько людей вызвали?

— Двадцать восемь.

— Откуда?

Варгас перечислил три объекта Сантьяго. Я слушала и чувствовала, как неприятное ощущение постепенно превращается в вполне оформленную мысль. Двадцать восемь вооружённых людей сняли с трёх других точек ради одного контейнера. Прекрасно. Если бы я хотела узнать, где Сантьяго держат резерв, сколько им требуется на сбор и кто после смерти Армандо принимает решения, я бы сделала примерно то же самое.

— Они не крали контейнер, — сказала я.

Рафаэль посмотрел на меня.

— Тогда где он?

— Украли. Просто это не было целью.

Варгас нахмурился.

— Объясни.

Я указала на соседние контейнеры.

— Они оставили груз втрое дороже. Не убили охранников, хотя могли. Отключили только те камеры, которые мешали въезду и погрузке. Ушли через девять минут, хотя знали, что наши люди доберутся сюда не раньше чем через двадцать. Им не нужно было выиграть время. Им нужно было заставить нас начать двигаться.

Рафаэль медленно повернулся к северным воротам. Я продолжила:

— Теперь тот, кто это организовал, знает, кому позвонил начальник смены. Через сколько отреагировал Эстебан. Через сколько получил звонок Варгас. С каких точек мы сняли людей, сколько их приехало и какие ворота перекрыли первыми.

— И кто приехал лично, — тихо добавил Рафаэль.

Я посмотрела на него.

— Да.

Он понял раньше, чем закончил фразу.

Мы тоже были частью ответа — Рафаэль, Варгас, я.

— Значит, нас проверяли, — сказал Рохас.

— Именно.

Он побледнел так заметно, что я почти пожалела его. Почти.

— Кто?

— Если бы я знала, у нас был бы гораздо короче вечер.

Варгас посмотрел на пустое место контейнера.

— Что прикажешь?

Это был первый раз, когда он спросил именно меня.

Отец умер три дня назад. За три дня никто не успевает привыкнуть к тому, что голос, который двадцать лет отдавал команды, больше никогда не прозвучит. Люди ещё будут поворачиваться туда, где он обычно стоял. Ещё будут ждать его решения. Ещё несколько недель, возможно месяцев, каждое моё слово будут сравнивать с тем, что сказал бы Армандо.

Проблема заключалась в том, что я понятия не имела, что сказал бы Армандо. Приходилось решать без него.

— Ничего не закрываем, — сказала я.

Рафаэль повернулся ко мне.

— Бьянка.

— Терминал утром работает.

— Здесь только что стреляли.

— Я в курсе. Видела кровь у ворот.

— Если это проверка, следующая может быть не такой аккуратной.

— Именно поэтому мы не дадим им следующий ответ бесплатно.

Варгас молчал. Эстебан, судя по лицу, очень хотел стать частью какого-нибудь другого разговора.

Рафаэль сделал шаг ближе.

— Я бы закрыл терминал минимум на сутки. Удвоил людей на всех объектах и поставил посты на маршрутах.

— И ровно это они хотят увидеть.

— Возможно.

— Не возможно. Для чего ещё брать дешёвый контейнер, стрелять в ноги и плечо и уходить раньше, чем прибудет первая наша машина?

— Чтобы показать, что могут.

— Уже показали.

— Тогда тем более.

Я посмотрела на него.

— Если мы сейчас закроем четыре терминала, снимем людей с остальных объектов и поставим вооружённых мужчин на каждом въезде, завтра весь город будет знать, что Сантьяго испугались.

У Рафаэля напряглась челюсть.

— Безопасность и страх — не одно и то же.

— Для нас — нет. Для тех, кто смотрит со стороны, ещё как.

Он помолчал.

Я продолжила спокойнее:

— Усиление будет. Но не снаружи. Дополнительные люди — в сменах, без машин у ворот. Камеры проверяем на всех терминалах. Карты доступа меняем до утра. Резерв Варгаса не снимаем с других объектов, наоборот — возвращаем тех, кого уже привезли сюда. Этот терминал начинает работать по расписанию.

— А если они вернутся?

— Тогда встретят людей, которых не увидят заранее.

Рафаэль посмотрел на Варгаса.

— Реально?

Тот пожал плечом.

— Да. Переоденем часть людей в форму терминала. Двое в диспетчерской, четверо на площадке, машина внутри склада.

— Делайте, — сказала я. — И никому не рассказывать, сколько именно.

Рафаэль всё ещё выглядел недовольным.

— Груз?

— Что с обязательствами перед клиентом?

Эстебан оторвался от телефона.

— Поставка должна уйти завтра в одиннадцать. Если не уйдёт, начнутся вопросы. В договоре штраф.

— Размер?

Он назвал сумму. Я мысленно прибавила стоимость контейнера.

Наследство оказалось удивительно удобной вещью: ещё вчера я читала цифры в документах, сегодня могла за несколько минут потерять сумму, за которую нормальный человек купил бы несколько домов и перестал разговаривать с родственниками навсегда.

— Есть аналогичная партия в резерве?

Эстебан задумался.

— Не полностью. На третьем складе есть большая часть, но она предназначена другому клиенту через пять дней.

— Закрываем завтрашнюю поставку ею.

Он моргнул.

— Тогда через пять дней…

— За пять дней найдёте замену.

— Это будет дорого.

— Дешевле, чем объявить всем партнёрам, что после смерти Армандо Сантьяго мы больше не способны доставить один контейнер.

Рафаэль нахмурился.

— Можно заявить форс-мажор.

— Можно. И через двадцать минут половина клиентов начнёт проверять собственные контракты на случай следующего «форс-мажора».

Я посмотрела на Эстебана.

— Завтрашний клиент получает груз вовремя. Никаких скидок, никаких объяснений. Для него ничего не произошло.

— А украденный?

— Найдём.

— И если не найдём?

— Тогда это будет наша проблема. Не его.

Эстебан кивнул и снова взялся за телефон.

Рафаэль подошёл ближе, когда он отошёл.

— Ты понимаешь, сколько это будет стоить?

— Да.

— Отец сначала попытался бы вернуть контейнер.

— Возможно.

Он посмотрел на меня.

— Тебя задело?

— Нет. Но если ты сейчас собираешься каждое моё решение сравнивать с тем, что сделал бы Армандо, нам обоим очень быстро станет скучно.

Рафаэль выдохнул через нос.

— Я не это имел в виду.

— Знаю.

— Он действительно сначала попытался бы вернуть его.

— А я сначала сделаю так, чтобы никто не понял, что мы его потеряли.

Несколько секунд дядя молчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

Никакой борьбы за власть. Никакой обиды. Он просто принял решение.

Это почему-то успокоило меня больше, чем я готова была признать.

— И ещё, — сказала я. — Не ищем нападавших всем городом.

Варгас, который как раз вернулся к нам, остановился.

— Что?

— Не объявляй охоту.

— Они стреляли в наших людей.

— Я помню.

— Тогда?

— Если за ними сейчас поедут тридцать машин Сантьяго, человек, который это устроил, узнает ещё больше.

Варгас скрестил руки на груди.

— Предлагаешь ничего не делать?

— Предлагаю делать тихо. Найдёте машину — не трогайте. Найдёте водителя — не хватайте. Найдёте склад, где перегрузили контейнер, — поставьте наблюдение. Я хочу знать, куда приведёт след.

— А если потеряем?

— Значит, потеряем контейнер.

Он явно хотел возразить. Я не дала.

— Варгас, если выбор между контейнером и человеком, который решил проверить, сколько осталось от Сантьяго после смерти моего отца, я выбираю человека.

Он смотрел ещё секунду.

— Понял.

— Хорошо.

Рафаэль наклонил голову.

— Ты сегодня часто это говоришь.

— Люди сегодня часто вынуждают.

Телефон Эстебана зазвонил раньше, чем он успел вернуться. Он ответил, отойдя в сторону. Через несколько секунд его лицо снова изменилось.

Я уже начинала ненавидеть эту ночь за предсказуемость.

— Что теперь?

Он прикрыл микрофон ладонью.

— Портовая администрация. После стрельбы хотят остановить работу терминала до окончания первичного осмотра.

Конечно.

— На сколько?

— Пока говорят минимум сутки.

Рафаэль тихо выругался.

Я посмотрела на часы. Если терминал закроют официально, скрывать нападение можно будет примерно до первого водителя, которому отменят въезд. То есть минут десять.

— Можно ограничить осмотр северным сектором? — спросила я.

Рохас покачал головой.

— Администрация требует весь объект.

— На каком основании?

Он назвал внутренний протокол безопасности. Юристом в два часа ночи становишься особенно быстро, когда каждый пункт правил стоит тебе несколько миллионов.

— Соедини меня.

Рохас передал телефон.

Разговор занял четыре минуты и закончился ничем. Мужчина на другом конце был вежлив, осторожен и совершенно не заинтересован в том, чтобы одна из трёх самых влиятельных семей города потеряла деньги меньше, чем он потеряет должность, если на терминале ночью застрелят ещё кого-нибудь.

Я не могла даже его ненавидеть. Ненависть требовала хотя бы минимального морального недостатка. Он просто делал свою работу. Какая неприятная привычка.

— Закроют, — сказала я, возвращая телефон.

Рафаэль нахмурился.

— У меня есть человек в администрации.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что пять минут назад я сказала, что хочу понять, кто и как реагирует на проблемы Сантьяго. Если сейчас ты начнёшь звонить нашим людям по всему городу, мы продолжим заполнять чужую таблицу.

— Тогда что предлагаешь?

Я уже достала собственный телефон. На экране было несколько новых сообщений. Ни одного от Дамиано.

Я задержала палец над именами. В городе существовало не так много людей, которым можно было позвонить в два часа ночи с просьбой не закрывать терминал после стрельбы и не услышать в ответ предложение обратиться к врачу. Одно имя оказалось неприятно очевидным.

Альваро Монтеро.

Я смотрела на него несколько секунд. Рафаэль заметил.

— Что?

— Ничего.

— У тебя лицо человека, которому пришла плохая идея.

— Последние пару дней это моё обычное лицо.

Я нажала вызов.

Альваро ответил после третьего гудка.

— Бьянка.

Не «алло». Конечно.

— Разбудила?

— Нет.

На фоне было тихо.

— Ты всегда не спишь в два часа ночи?

— Только когда в порту стреляют.

Я закрыла глаза на секунду.

— Быстро.

— Громко.

— Насколько всё уже разошлось?

— Пока не настолько, чтобы ты начала паниковать.

— Отлично. Я как раз планировала паниковать после трёх.

Он коротко выдохнул.

— Что тебе нужно?

Вот за это я уже могла простить ему скорость распространения информации.

— Портовая администрация хочет закрыть весь четвёртый терминал минимум на сутки. Мне нужно, чтобы осмотр ограничили северной площадкой и въездом. Остальная часть должна работать.

На том конце стало тихо.

— Стрельба была только там?

— Да.

— Раненые?

— Двое. Живы.

— Нападавшие ушли?

— Да.

— Камеры?

— Часть отключили.

— Хорошо.

— Что именно из этого хорошего?

— То, что ты не просишь меня сделать невозможное. Перезвоню.

— Альваро.

— Да?

— Что ты хочешь?

Пауза.

— Сейчас?

— Обычно вопросы задают именно о настоящем времени.

— Чтобы ты перестала считать любую помощь счётом.

Я прислонилась бедром к металлическому ограждению.

— У Монтеро появилась благотворительность?

— Нет. Просто не всё нужно оплачивать в ночь покупки.

— Очень обнадёживающе.

— Перезвоню.

Он отключился. Рафаэль стоял достаточно близко, чтобы понять, с кем я говорила, но достаточно хорошо воспитан, чтобы не спрашивать. Варгас — нет.

— Монтеро?

— Да.

— Почему он?

— Потому что у Монтеро хорошие отношения с городской администрацией.

— У нас тоже.

— Именно поэтому сегодня не хочу пользоваться нашими.

Варгас понял не сразу. Рафаэль — сразу.

— Ты хочешь посмотреть, кто проявится сам.

— Я хочу хотя бы до утра перестать показывать всем список наших телефонных номеров.

Телефон завибрировал через шесть минут. Не Альваро. Дамиано. Я посмотрела на экран.

"Ты ответила через пятьдесят три минуты. Начинаю подозревать, что ты специально считаешь."

Я невольно улыбнулась. Очень не вовремя.

Рафаэль заметил, но, к счастью, не увидел имя. Я написала:

"Жива. Терминал тоже пока. Не приезжай."

Ответ появился сразу.

"Я помню."

И всё. Никакого «где ты». Никакого «я всё равно еду».

Я убрала телефон чуть резче, чем требовалось.

Просишь мужчину уважить твоё решение — получаешь мужчину, который уважает твоё решение. Удивительно раздражающий результат.

— Что? — спросил Рафаэль.

— Ничего.

— Сегодня это слово особенно популярно.

— Тогда пора вводить налог.

Мой телефон снова зазвонил.

Теперь Альваро.

— Да?

— Они не закроют весь терминал.

Я выпрямилась.

— Уже?

— Северный сектор останется опечатан до окончания осмотра. Остальные зоны могут работать после проверки пожарной и внутренней безопасности.

— Сколько займёт?

— Если Рохас не успел перессориться со всеми инспекторами за последние десять минут, около двух часов.

Я посмотрела на директора терминала.

Он разговаривал одновременно с двумя людьми и выглядел так, будто вполне мог успеть.

— Что ты им сказал?

— Ничего особенного.

— Альваро.

— Напомнил, что внутренний протокол не требует полной остановки объекта, если инцидент локализован и основные системы работают.

— И они просто согласились?

— Конечно нет.

— Так и думала.

— Я ещё напомнил, что завтра утром через этот терминал должен пройти груз городской клиники.

Я нахмурилась.

— Должен?

— Теперь должен.

Я невольно рассмеялась.

— Ты только что придумал муниципальный груз?

— Нет. Я перенёс его с послезавтра.

— Разница впечатляющая.

— Я тоже так считаю.

Это было незаконно ровно настолько, чтобы не спрашивать подробности по телефону.

— Спасибо.

На другом конце повисла короткая пауза.

— Не ожидал.

— Не порть момент.

— Даже не собирался.

— Я тебе должна.

— Ничего ты мне не должна. Разберись со своим портом.

Он отключился раньше, чем я успела возразить.

К двум сорока северная площадка выглядела как место преступления, а остальной терминал — как место, которое очень старательно делало вид, что ничего не произошло. Эстебан успел организовать замену карт доступа, люди Варгаса растворились между обычными сотрудниками, а ещё две машины Сантьяго уехали, чтобы не превращать вход в выставку вооружённой тревожности.

Полиция наконец прибыла официально. Их пустили туда, где стреляли, передали записи и имена раненых. Рафаэль разговаривал с начальником группы, пока я просматривала список сотрудников, открывавших карточку украденного контейнера.

Двадцать семь человек. Слишком много.

— Почему столько? — спросила я Рохаса.

— Логистика, склад, диспетчеры, таможенные документы, страхование.

— Кто из них видел номер и место хранения?

— Почти все.

Прекрасно. Я перелистнула страницу.

— А кто видел время вывоза?

Он указал несколько фамилий. Семь. Уже лучше.

— Смену охраны?

— Это другой список.

— Пересечь.

Эстебан кивнул.

— И карты доступа тоже.

— Уже делаем.

— Кто-нибудь из семи отсутствовал сегодня?

Он проверил.

— Один в отпуске. Двое на других терминалах. Остальные здесь.

— Не трогать никого.

Эстебан поднял глаза.

— Даже не разговаривать?

— Обычные вопросы — да. Никаких отдельных допросов. Если здесь есть человек, который передал информацию, я не хочу сообщать ему об этом быстрее, чем он сам догадается.

— Понял.

Когда он ушёл, рядом остановился Рафаэль.

— Ты уже решила, что это внутренний человек?

— Нет. Решила, что кто-то знал слишком много.

— Это можно купить.

— Можно.

— Значит?

— Значит, я пока не увольняю двадцать семь человек из-за того, что преступники умеют пользоваться деньгами.

Он кивнул.

— Разумно.

— Не говори это слишком удивлённо.

— Я ничего не сказал.

— Лицо сказало.

— Моё лицо старше тебя на двадцать лет. Имеет право.

Я почти улыбнулась.

Я уже собиралась ещё раз пройти к северному въезду, когда Рафаэль поймал меня за локоть.

— Всё.

— Что «всё»?

— Ты отдала распоряжения. Варгас знает, что делать, начальник смены знает, что делать, я останусь ещё на час. Езжай домой.

— Я могу остаться.

— Можешь. Но тогда завтра будешь принимать решения после трёх ночей почти без сна, просто чтобы доказать людям, которые и так тебя слушают, что умеешь стоять на холоде до утра.

Я посмотрела на него.

— Очень раздражающая логика.

— Семейная.

— Если что-то изменится, звони.

— Сразу.

— Даже если решишь, что это мелочь.

— Особенно если решу, что это мелочь.

Я ещё несколько секунд смотрела на терминал, потом всё-таки отдала Варгасу последние указания и пошла к машине.

Дом встретил меня тишиной. В кабинете отца под дверью всё ещё горел свет — кто-то забыл выключить лампу, и на секунду я почти свернула туда по привычке. Телефон, сейф, документы, звонок Дамиано, список сотрудников терминала — работы хватило бы до утра и ещё на несколько следующих.

Я не пошла. Всё, что можно было решить сегодня, я уже решила. Остальное имело наглость существовать до завтра.

Я приняла душ, поставила телефон рядом с кроватью на максимальную громкость и легла. Перед глазами всё ещё стояло пустое место между контейнерами. Первый кусок у нас действительно забрали. Вопрос был в том, что мы позволим забрать следующим.

Впервые за три ночи я не стала убеждать себя, что просто полежу пять минут. Уснула почти сразу.

Глава 6. Предложение Монтеро

Я проспала чуть больше шести часов и проснулась от вибрации телефона рядом с подушкой. За это время порт не сгорел, оба раненых остались живы, контейнер не нашёлся, зато город успел решить, что смерть Армандо Сантьяго — достаточная причина пересмотреть отношение ко всей его семье.

Первым было сообщение Варгаса: терминал работал, резервная партия ушла клиенту вовремя, людей проверяли тихо. Следом пришло письмо от одного из крупнейших партнёров. Подписание договора, назначенное через два дня, предлагали «ненадолго отложить в связи с изменением управленческой структуры Santiago Group». Два банка запросили дополнительные подтверждения полномочий, которые уже получили вчера, а пресс-служба прислала ссылку на статью, где выражение «вакуум власти» повторялось трижды.

Шесть часов. Им понадобилось шесть часов, чтобы превратить смерть моего отца в рыночный показатель.

Через сорок минут я спустилась вниз. Тональный крем скрыл большую часть разногласий между моим лицом и последними четырьмя днями, волосы я собрала так аккуратно, будто бессонные ночи происходили с кем-то другим.

Рафаэль ждал меня в малой столовой. Перед ним стоял кофе и лежала папка, к завтраку он почти не притронулся. Очевидно, привычка игнорировать еду в момент семейной катастрофы тоже передавалась по наследству.

— Ты спала? — спросил он вместо приветствия.

— Это допрос?

— Пока нет.

Я села напротив и налила кофе.

— Тогда да.

Рафаэль развернул ко мне папку. Сверху лежала распечатка письма партнёров.

— Видела?

— Уже.

— Они не единственные. Три клиента запросили дополнительные гарантии. Один банк хочет личную встречу по кредитной линии Армандо.

— Линия обеспечена активами.

— Они знают.

Я поставила чашку на стол.

— Значит, дело не в документах.

— Нет.

— Они хотят посмотреть, кто теперь сидит за столом.

Рафаэль кивнул, медленно проведя пальцем по краю чашки.

— И насколько долго.

Вот и всё. Никакой особенной тайны. Люди, которые ещё неделю назад спокойно подписывали с нами контракты на годы вперёд, теперь хотели убедиться, что фамилия Сантьяго не закончилась вместе с последним ударом сердца моего отца. Армандо был известной величиной: его могли ненавидеть, бояться, пытаться обмануть, но никто не сомневался, что завтра он всё ещё будет Армандо Сантьяго.

Я пока существовала для них только как вопросительный знак.

— Что с портом? — спросила я, снова потянувшись к кофе.

— Работает. Варгас проверяет семерых, Рохас меняет систему доступа. Пока ничего.

— Хорошо.

Рафаэль не ответил сразу. Он перевёл взгляд на папку перед собой, словно выбирал, закончить разговор на этом или испортить мне остаток утра ещё чем-нибудь. Судя по тому, что через несколько секунд он всё-таки поднял глаза, победил второй вариант.

— Монтеро хотят встречи.

Рука с чашкой замерла на полпути.

— По порту?

— Нет.

Я медленно поставила чашку обратно и посмотрела на него внимательнее.

— По чему?

Рафаэль чуть пожал плечами, будто речь шла о приглашении на обед, а не о внезапном визите одной из трёх семей через четыре дня после смерти моего отца.

— Не сказали.

— И ты поверил?

— Поэтому и согласился, — дядя спокойно отпил кофе.

Я несколько секунд смотрела на него. Рафаэль умел делать это особенно раздражающе: сообщить ровно столько, сколько считал необходимым, а потом продолжить пить кофе с видом человека, который вообще не понимает, почему всем вокруг требуется больше информации.

— Когда?

— Через час.

Вот теперь кофе окончательно перестал быть главной проблемой утра.

— Ты уже согласился?

Рафаэль поднял бровь.

— На встречу, Бьянка. Твою печень пока не продавал.

— Очень успокаивает.

— Стараюсь.

Я откинулась на спинку стула и скрестила руки.

— Кто приедет?

— Альваро и его отец.

Это уже было интереснее. Для разговора о вчерашнем порте было достаточно Альваро, особенно после того, как он сам решал вопрос с администрацией. Если же глава семьи Монтеро собирался приехать лично, значит, либо речь шла о чём-то существенно дороже одного украденного контейнера, либо я сильно недооценивала любовь мужчин этого города к утренним визитам.

— Если Альваро решил выставить счёт за вчерашнее, мог просто прислать его.

— Думаю, дело не в порту.

Рафаэль произнёс это слишком спокойно. Не задумался, не предположил — именно сказал. Я знала его достаточно давно, чтобы отличать отсутствие информации от нежелания произносить догадку вслух.

— Ты что-то знаешь.

— Нет.

— Но догадываешься.

Он сделал ещё один глоток кофе и не спешил ставить чашку на стол.

— Есть не так много вещей, ради которых глава Монтеро лично приезжает сюда утром через четыре дня после смерти Армандо.

Я перестала торопить его. Иногда молчание работало лучше вопросов, особенно с человеком, который слишком хорошо умел уклоняться от них.

Рафаэль наконец поставил чашку.

— Союз.

— У нас и так есть договорённости с Монтеро.

— Не такой союз.

Я смотрела на него ещё секунду, пока смысл наконец не сложился полностью. Потом медленно покачала головой.

— Нет.

Рафаэль пожал плечами и снова потянулся к кофе.

— Они ещё ничего не предложили.

— Тогда я экономлю всем время и отказываю заранее.

— Бьянка.

— Что?

— Выслушай их.

Я даже не сразу нашла, что ответить. Сам факт того, что Рафаэль говорил это всерьёз, раздражал едва ли не сильнее предполагаемого предложения.

— Ты действительно предлагаешь мне обсуждать брак через четыре дня после смерти отца?

— Я предлагаю тебе послушать, что именно они хотят сказать.

— Огромная разница.

— Есть, — спокойно ответил он. — Я не сказал, что ты должна согласиться. Я сказал — выслушай.

Я взяла чашку, но вместо того чтобы пить, некоторое время смотрела на тёмную поверхность кофе. Первая реакция была простой: отправить Монтеро обратно ещё до того, как их машина успеет свернуть к воротам. Четыре дня. Отец умер четыре дня назад, а кто-то уже успел подсчитать политическую стоимость моей руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С другой стороны, за те же четыре дня кто-то успел выстрелить в людей Сантьяго, банки — вспомнить о дополнительных гарантиях, а партнёры — научиться осторожности, которой при Армандо у них почему-то не было.

Наглость Монтеро хотя бы не притворялась случайностью.

Я подняла глаза.

— Допустим. Если мне настолько нужен союз с одной из двух семей, почему Монтеро?

Рафаэль несколько секунд молчал, но на этот раз я почти видела, как он формулирует ответ. Он понимал, о чём я спрашивала. Просто давал мне возможность произнести имя самой.

— Ты хочешь спросить, почему не Кастро.

— Именно это я и спросила.

Рафаэль отодвинул чашку и чуть подался вперёд, впервые за весь разговор перестав выглядеть человеком, который обсуждает что-то второстепенное.

— Потому что сейчас брак с Кастро будет выглядеть не как союз.

Я нахмурилась.

— А как?

— Как поглощение.

Ответ мне не понравился уже потому, что прозвучал слишком уверенно.

— Объясни.

— У Сантьяго уже есть новое соглашение с Кастро по складам и маршрутам. Эрнесто жив и остаётся главой своей семьи. Если через неделю после смерти Армандо ты объявишь, что выходишь за Дамиано, никто не решит, что Сантьяго стали сильнее. Решат, что без Армандо вы не удержались и вошли под Кастро.

Мне не понравилось, насколько быстро его логика совпала с моей собственной.

Вчера я запретила Дамиано приезжать в порт именно потому, что не хотела, чтобы первый кризис Сантьяго кто-нибудь решил за меня. Было бы несколько странно через неделю надеть кольцо Кастро и объяснить городу, что это совершенно другое дело.

— А Монтеро почему-то не будут выглядеть как поглощение?

— У них нет такого пересечения с нами. Кастро дают больше того, что у Сантьяго уже есть: порты, маршруты, склады. Монтеро дают город, администрацию, регуляторов, политические связи. Ты сама вчера позвонила Альваро.

— Я позвонила человеку.

— Который оказался полезен именно потому, что он Монтеро.

Я посмотрела на него.

— Есть ещё причина.

Рафаэль встретил мой взгляд.

— Их сына не нашли рядом с телом твоего отца.

Кофе будто стал слишком горьким.

— Очень деликатно.

— Ты спросила не о деликатности.

— Знаю.

Самым очевидным кандидатом на политически удобного мужа действительно был мужчина, с которым я спала восемь месяцев. К сожалению, четыре дня назад я видела кровь Армандо на его руках, а вчера узнала, что он тайно встречался с моим отцом и по-прежнему не собирался объяснять мне всё.

У брачных агентств наверняка существовали проблемы сложнее. Мне пока не встречались.

— Я не пытаюсь продать тебе Монтеро, — сказал Рафаэль. — Если предложение плохое, откажешься. Если хорошее — всё равно можешь отказаться. Но сначала узнай, от чего именно.

Я молчала несколько секунд.

— Хорошо.

Сеньор Монтеро приехал только с Альваро. Без юристов, советников и начальников безопасности. Значит, сначала разговор. Документы появятся потом.

Мы встретились в кабинете отца. Я впервые после его смерти вошла туда не одна. На столе всё лежало ровно, ручки стояли там, где он любил их оставлять, кресло было задвинуто под привычным углом. Кто-то очень старательно сохранил комнату такой, будто Армандо мог вернуться через пять минут.

Я заняла его место. Рафаэль сел справа от меня. Сеньор Монтеро и Альваро — напротив.

— Спасибо, что согласилась встретиться так быстро, — сказал отец Альваро.

— После последних дней я особенно ценю людей, которые быстро переходят к сути.

Он кивнул.

— Тогда не будем тратить время. Смерть Армандо изменила положение Сантьяго быстрее, чем должна была. Активы остались. Люди остались. Но город пока не знает, что будет с семьёй дальше.

Сеньор Монтеро говорил спокойно, без соболезнующей интонации и без попытки сделать сказанное мягче. Это раздражало меньше, чем могло бы. Последние четыре дня слишком многие люди начинали разговор со слов о моей утрате, а заканчивали вопросами о контрактах.

— Вчера несколько человек попытались выяснить, — сказала я.

— И получили ответ. — он слегка кивнул. — Одного ответа недостаточно.

Я посмотрела на него внимательнее. До сих пор он не сказал ничего, с чем я могла бы по-настоящему поспорить, а это само по себе было плохим знаком.

— Поэтому?

Сеньор Монтеро на секунду перевёл взгляд на Альваро, затем снова на меня.

— Мы предлагаем формальный союз семей.

— У нас уже есть договоры.

— Я говорю не о договоре.

Он произнёс это слишком ровно. Раздражение пришло раньше, чем я успела до конца понять, куда именно он ведёт разговор.

Я положила ладонь на ручку отца, лежавшую передо мной.

— О чём?

На этот раз сеньор Монтеро не отвёл взгляд и не попытался обставить ответ красивыми словами.

— О браке между тобой и Альваро.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Потом медленно перевела взгляд на Альваро. Он сидел совершенно спокойно. Не удивился, не отвёл глаза, не сделал даже вид, что предложение стало новостью и для него.

Никто не смеялся. Жаль. Это сильно упростило бы разговор.

— Повторите.

Отец Альваро чуть выпрямился в кресле.

— Мы предлагаем брак между наследниками Сантьяго и Монтеро.

Я медленно положила ручку на стол. Сделала это аккуратнее, чем хотелось. Желание запустить её в стену показалось не самым убедительным способом доказать присутствующим мою готовность управлять семейным бизнесом.

— Мой отец умер четыре дня назад.

— Я знаю.

— Четыре.

В голосе Альваро впервые появилось движение.

— Бьянка…

Я даже не посмотрела на него.

— Нет. Я просто хочу убедиться, что мы все одинаково хорошо считаем.

Рафаэль слегка повернул голову в мою сторону, но не вмешался. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: если сейчас попытаться меня успокоить, разговор станет только хуже.

Я снова посмотрела на сеньора Монтеро.

— Несколько дней назад я похоронила отца. Вчера ночью в моих людей стреляли. Сегодня утром банки, которые ещё неделю назад не задавали Армандо ни одного лишнего вопроса, внезапно решили проверить, действительно ли я имею право подписывать собственные документы. И после всего этого вы приезжаете в его дом, садитесь напротив меня в его кабинете и предлагаете выйти замуж за вашего сына.

В кабинете стало настолько тихо, что я услышала, как за окном закрылась дверца машины.

— Вы всегда так выбираете момент или это исключительно для меня?

Альваро не улыбнулся. Его отец тоже. Ни один из них даже не попытался сделать вид, что я неправильно поняла ситуацию.

— Именно поэтому я приехал сейчас, — сказал сеньор Монтеро.

Этого оказалось достаточно, чтобы раздражение перешло в злость.

Я откинулась на спинку кресла и несколько секунд просто смотрела на него, пытаясь решить, настолько ли он наглый, насколько звучит, или просто уверен, что расчёт всё оправдает.

— Какая невиданная забота.

— Это не забота.

— Уже лучше.

— Это политика.

— Ещё лучше.

Я поднялась. Сидеть в кресле отца и обсуждать собственный брак через четыре дня после его смерти внезапно стало физически невозможно.

Прошла несколько шагов к окну и остановилась, скрестив руки на груди.

— Вы хоть понимаете, как это выглядит?

— Да.

Ответ пришёл без колебаний. Я обернулась.

— Тогда просветите меня.

Сеньор Монтеро не поднялся вслед за мной. Он остался сидеть, положив ладони на подлокотники, и от этого его спокойствие раздражало ещё сильнее.

— Через четыре дня после смерти Армандо часть ваших партнёров уже отступила. Банки начали задавать вопросы, которых не задавали неделю назад. Вчера кто-то проверил, сколько времени потребуется Сантьяго, чтобы собрать людей после нападения. Сегодня проверяют уже не оружием.

— Я в курсе собственного утра.

— Тогда ты понимаешь, о чём я говорю.

— Понимаю, что вы решили успеть выдать меня замуж, пока от бизнеса ещё что-нибудь осталось.

Рафаэль нахмурился. Альваро чуть подался вперёд, явно собираясь вмешаться, но его отец остановил его коротким движением руки.

— Я решил не предлагать тебе решение после того, как проблема уничтожит половину того, что этим решением можно сохранить.

Фраза заставила меня замолчать. Понравиться она не могла — просто ударила ровно туда, куда не должна была.

Сеньор Монтеро заметил паузу, но не попытался использовать её слишком явно.

— Я не считаю тебя слабой, Бьянка. Если бы считал, этого предложения не существовало бы. Мне не нужен союз с семьёй, которую я считаю обречённой.

Я медленно повернулась к нему полностью.

— Тогда чего вы боитесь?

— Не тебя.

Он чуть наклонился вперёд.

— Времени.

В кабинете снова стало тихо.

— Сегодня люди ещё не знают, удержишь ли ты Сантьяго. Через месяц они либо получат ответ, который им не понравится, либо успеют забрать достаточно контрактов, людей и влияния, чтобы тебе пришлось возвращать потерянное годами. И чем больше вы потеряете сейчас, тем менее выгодным станет любой союз потом.

Вот это уже было хуже. Потому что звучало не как попытка напугать меня. Звучало как то, что я сама увидела утром. Письмо партнёра. Запросы банков. Статья о вакууме власти. Порт. Люди, которые всего четыре дня назад разговаривали со мной как с дочерью Армандо, уже начали проверять, достаточно ли фамилии Сантьяго без самого Армандо.

Мне всё ещё хотелось выставить Монтеро за дверь. Проблема заключалась в том, что желание перестало быть аргументом.

Я медленно вернулась к столу, но садиться не стала. Положила ладонь на спинку кресла отца.

— Хорошо. Допустим, я не вышвыриваю вас отсюда прямо сейчас.

Сеньор Монтеро ничего не сказал. Даже не улыбнулся, хотя я почти ожидала увидеть хотя бы тень удовлетворения. Умный человек. Любая попытка показать, что он только что выиграл первый раунд, закончила бы встречу быстрее, чем его машина успела остыть у ворот.

Я провела пальцами по гладкому корпусу отцовской ручки и снова села.

— Объясните мне другое. Зачем мне вообще нужен брак?

— Потому что публичная помолвка меняет расчёт любого человека, который сейчас смотрит на Сантьяго и видит возможность.

Он говорил об этом так, будто речь шла о новой кредитной линии, а не о моей фамилии рядом с фамилией его сына. Возможно, именно поэтому я продолжала слушать.

— То есть вчера они стреляли только в моих людей, а после объявления помолвки будут считать, что стреляют ещё и в ваших?

— Именно.

Я чуть откинулась назад, разглядывая его лицо.

— Вы предлагаете вашу фамилию как бронежилет.

— Нет, — спокойно возразил он. — Я предлагаю сделать так, чтобы следующий человек, который захочет проверить Сантьяго, заранее считал ответ двух семей.

Это была неприятно точная формулировка. За последние сутки я уже увидела, насколько охотнее люди проверяют чужие границы, когда считают, что за ними никто не стоит.

— Хорошо. Что получаете вы?

На этот вопрос сеньор Монтеро ответил без паузы, и это мне понравилось больше любых обещаний о поддержке.

— Доступ к финансовым проектам Сантьяго, которые мы обсуждали с Армандо. Совместное участие в нескольких инфраструктурных программах. Всё на рыночных условиях.

— То есть деньги.

— В том числе.

Вот теперь разговор наконец начал звучать честно. Не спасение несчастной наследницы, не великодушная протянутая рука и не семейная благотворительность. Сделка. Мне было гораздо проще доверять человеку, который сразу называл собственную выгоду.

— А мы?

— Политическую инфраструктуру Монтеро. Администрацию, лицензирование, юридическую поддержку, городские связи.

Я невольно посмотрела на Альваро. Вчера мне понадобилась одна проблема с портовой администрацией, и я позвонила ему. Сегодня его отец фактически предлагал мне систему, благодаря которой та проблема была решена за несколько минут.

Связь получалась слишком очевидной, чтобы её игнорировать.

— Всё это можно оформить обычным договором.

— Можно.

— Тогда зачем мне замуж?

Сеньор Монтеро сложил руки перед собой.

— Потому что договор говорит, что две семьи нашли временную общую выгоду. Брак наследников говорит, что цена выхода из союза стала значительно выше.

— Браки тоже заканчиваются.

— Конечно.

— Иногда плохо.

В этот раз в разговор впервые вмешался Альваро:

— Особенно наши.

Я перевела на него взгляд.

— Семейный юмор?

— К сожалению.

Его отец никак не отреагировал, и я снова сосредоточилась на нём.

— Что Альваро получает внутри Сантьяго?

— Ничего.

Ответ прозвучал слишком быстро, чтобы я удовлетворилась одним словом.

— Долю? Право подписи? Место в совете?

— Нет. Если только ты сама когда-нибудь этого не захочешь.

— Доступ к счетам?

— Нет.

Я положила ручку на стол.

— Тогда объясните ещё раз. Зачем вам брак, если ваш сын фактически не получает никакой власти над моей семьёй?

Сеньор Монтеро чуть наклонился вперёд.

— Потому что нам нужен союз с Сантьяго, а не над Сантьяго.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Вот этот ответ мне понравился. Что было крайне неудобно.

Если бы он попросил половину компании, место Альваро в совете или право вмешиваться в мои решения, встреча закончилась бы прямо сейчас. Вместо этого он убирал именно те условия, на которых я заранее собиралась его поймать.

— Фамилию я не меняю.

— Разумеется.

— Это не было вопросом.

— Поэтому я и не спорю.

Я слегка прищурилась.

— Активы остаются разделены. Всё совместное — только через отдельные договоры. Ни один человек Монтеро не входит в систему безопасности Сантьяго без моего прямого разрешения.

На последнем пункте он впервые задумался дольше обычного.

— В экстренной ситуации это может создать проблему.

— Для кого?

— Например, если речь идёт о твоей жизни.

— Тогда сначала звонят мне.

— Бьянка…

— Нет. Если смысл этого союза в том, чтобы усилить две семьи, а не растворить одну в другой, Монтеро не получают право решать, когда Сантьяго нуждаются в спасении.

Я почувствовала взгляд Альваро раньше, чем повернулась к нему.

— Она права, — сказал он отцу.

Первое серьёзное вмешательство за весь разговор.

Я задержала на нём взгляд чуть дольше, чем собиралась. Альваро не пытался показать мне, что только что занял мою сторону. Просто сказал то, что считал правильным, и снова замолчал.

Его отец медленно кивнул.

— Хорошо. Без твоего согласия наши люди не вмешиваются во внутреннюю безопасность Сантьяго.

— Уже похоже на переговоры.

— Я рад, что мы наконец к ним пришли.

— Не путайте переговоры с согласием.

— Не путаю.

Я снова взяла ручку отца. Теперь уже скорее по привычке, чем потому, что собиралась что-то записывать.

— Срок?

— Если согласишься, помолвку объявим в течение недели.

У меня вырвался короткий смешок.

— Конечно.

— Чем дольше сохраняется неопределённость, тем меньше ценность такого союза.

Ещё час назад эта фраза вызвала бы новый спор. Теперь я только медленно провела большим пальцем по металлическому зажиму ручки. Потому что уже знала, к чему он ведёт. И потому что утром сама видела цифры.

— Свадьба?

— Через шесть-восемь недель.

Я посмотрела на него поверх стола.

— Вы даже это успели посчитать.

— Мне нравится приходить на переговоры подготовленным.

— Какое счастье для всех окружающих.

Альваро тихо выдохнул через нос, но на этот раз я не стала проверять, смеётся он или просто пытается не вмешиваться.

Я отложила ручку.

— Теперь самое интересное. Почему Монтеро вообще это нужно? И не говорите мне про стабильность города, потому что на этом месте я уже начинаю скучать.

Впервые за всё время сеньор Монтеро позволил себе слабую улыбку.

— Если Сантьяго серьёзно ослабеют, усилятся Кастро. Начнётся передел маршрутов, портов, контрактов и городской инфраструктуры. Мне это невыгодно.

Вот. Наконец. Плечи словно расслабились сами собой. Совсем немного, но я это почувствовала.

— Значит, вы всё-таки не приехали меня спасать.

— Нет.

— Хорошо.

Он приподнял бровь.

— Это хороший ответ?

— Лучший за весь разговор. Я бы отказала человеку, который приехал сюда спасать меня.

Альваро тихо произнёс:

— Я предупреждал, что слово «защита» ей не понравится.

Я перевела взгляд на Альваро. До этого он почти не вмешивался, и именно поэтому каждая его реплика сейчас звучала заметнее.

— И всё равно приехал.

— Я лучше учусь на чужих ошибках.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. На этот раз я не стала решать, считать это улыбкой или очередной попыткой не раздражать собственного отца.

Сеньор Монтеро посмотрел на сына, но комментировать не стал. Вместо этого собрал лежавшие перед ним бумаги в аккуратную стопку и поднялся.

— Проект условий будет у тебя сегодня. Изучи его. Перепиши всё, что сочтёшь необходимым. Если предложение останется неприемлемым — откажись.

Я осталась сидеть.

— И после этого что-нибудь внезапно изменится в наших существующих договорённостях?

Он остановился, уже взявшись за пуговицу пиджака.

— Нет.

Одно слово. Без оговорок. Я всё равно посмотрела на Альваро.

— Включая вчерашнюю помощь с портом?

Он выдержал мой взгляд спокойно.

— Включая.

— Даже если я скажу нет?

— Даже тогда.

Я ждала продолжения. Хоть какого-нибудь «но», условия, скрытой цены, маленькой оговорки, которая превращала бы всё сказанное в нормальные переговоры между нашими семьями. Ничего. Это почему-то настораживало сильнее, чем если бы Альваро сразу выставил счёт.

Сеньор Монтеро направился к двери. Рафаэль тоже поднялся, но прежде чем выйти, отец Альваро остановился и посмотрел сначала на сына, потом на меня.

— Я оставлю вас вдвоём.

Я нахмурилась.

— Зачем?

— Потому что мой сын всё-таки предполагаемый участник этого брака, а не приложение к семейному договору. Подозреваю, у тебя есть вопросы, на которые мне не следует отвечать за него.

Он сказал это совершенно буднично, но смысл заставил меня снова посмотреть на Альваро.

Потенциальный муж. От одного сочетания слов всё происходящее снова казалось каким-то неправильно реальным. Ещё час назад Альваро был мужчиной, которому я ночью позвонила из-за проблемы в порту. Теперь его отец собирался оставить нас в кабинете Армандо, чтобы мы обсудили возможность провести вместе следующие несколько десятилетий.

У последних четырёх дней определённо были проблемы с чувством меры.

— На этот раз спорить не буду, — сказала я.

Сеньор Монтеро коротко кивнул и вышел. Рафаэль задержался в дверях. Я посмотрела на него. Он ничего не сказал. Именно поэтому выражение его лица раздражало особенно сильно.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— Твоё лицо нет.

Рафаэль чуть поднял брови.

— Семейное.

— Пять минут.

Теперь он всё-таки усмехнулся.

— Бьянка, ты можешь говорить с потенциальным женихом дольше пяти минут. Я переживу.

— Это не разрешение.

— Я знаю.

Он прикрыл за собой дверь.

Я несколько секунд смотрела на Альваро, ожидая, что он первым нарушит тишину. Не нарушил. Стоял напротив совершенно спокойно, словно его отец только что не предложил нам пожениться в течение ближайших двух месяцев.

— Ты знал.

— Да.

Ответ прозвучал без попытки оправдаться. Я медленно скрестила руки на груди.

— Когда?

— Отец впервые заговорил об этом позавчера.

— И ты согласился.

Альваро чуть качнул головой.

— Согласился рассмотреть.

— А потом?

— Потом согласился на предложение.

Я задержала на нём взгляд. Не похоже было, что решение далось ему особенно мучительно.

— Не настолько быстро, как тебе кажется.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Я достаточно давно тебя знаю.

Это прозвучало почти буднично, но почему-то зацепило сильнее, чем должно было. Мы действительно знали друг друга годами — настолько, насколько вообще можно знать человека, которого регулярно видишь за семейными столами, на чужих свадьбах, похоронах и переговорах, но никогда не впускаешь достаточно близко, чтобы узнать что-нибудь бесполезное.

Например, чего он боится, с кем спит или почему за несколько часов решил, что готов на мне жениться.

Я чуть наклонила голову.

— Ты понимаешь, что я могу сказать нет?

— Конечно.

— И что тогда?

Альваро пожал плечами.

— Ничего.

Я почти усмехнулась.

— Не бывает «ничего».

Он посмотрел на меня внимательнее, будто понял, что одним словом я не отстану.

— Хорошо. Мне будет неприятно.

Вот этого я не ожидала.

Не «семья потеряет выгодный союз» и не «придётся искать другой вариант». Просто ему будет неприятно.

— Но? — спросила я.

— Но я не стану тебя уговаривать.

— Совсем?

Он покачал головой и сунул руки в карманы брюк. Впервые за весь разговор поза стала чуть менее официальной.

— Отвечу на вопросы. Изменю условия, если они разумные. Обсудим всё, что тебя не устраивает. Если понадобится, перепишем договор десять раз. Но убеждать тебя выйти за меня я не буду.

Я несколько секунд изучала его лицо.

— Почему?

Улыбка исчезла окончательно.

— Потому что мне не нужен брак, в который тебя пришлось загнать.

Он сделал короткую паузу, будто следующую часть уже не собирался произносить, но всё-таки продолжил:

— Если ты согласишься, я хочу точно знать, что это было твоё решение. Не Рафаэля. Не моего отца. Не банков. И не тех людей, которые вчера приехали в твой порт с оружием. Твоё.

Я молчала. Это было почти раздражающе правильно.

Последние четыре дня все вокруг хотели от меня решений. Быстрых, правильных, удобных для семьи, банков, партнёров и людей с оружием. Альваро был первым человеком, который фактически предложил мне самое крупное решение из всех — и одновременно заранее оставил право послать его к чёрту.

— А если откажусь?

— Приму.

— И через неделю Монтеро внезапно не обнаружат, что половина договоров с Сантьяго перестала быть выгодной?

На этот раз он чуть улыбнулся.

— Это можно отдельно прописать ещё до твоего ответа.

Я подняла бровь.

— Ты предлагаешь юридически оформить моё право послать тебя к чёрту?

— Мне показалось, ты оценишь.

Я всё-таки улыбнулась. Совсем немного.

— Оценила.

Несколько секунд мы молчали. Напряжение в комнате стало другим. Оно не исчезло, просто перестало быть исключительно политическим.

Я провела пальцем по краю стола.

— Тебя это не заденет?

— Что именно?

— Если я откажусь.

— Заденет.

Опять сразу. Я подняла на него глаза.

— Но уговаривать всё равно не будешь.

— Нет.

— Почему?

Альваро несколько секунд смотрел на меня, и впервые мне показалось, что ответ ему самому нравится меньше предыдущих.

— Потому что мои чувства — плохая причина для твоего согласия.

Вот теперь я посмотрела на него по-настоящему внимательно.

— Твои чувства.

— Не делай из двух слов сенсацию.

— Уже поздно.

Он тихо усмехнулся, но взгляд не отвёл.

Я сделала шаг в его сторону и остановилась у края стола.

— Значит, ты хочешь этого не только потому, что союз выгоден Монтеро.

— Нет.

— Тогда почему?

На этот раз Альваро действительно задумался. Не потому что не знал ответа — скорее решал, какую его часть готов сказать вслух.

— Потому что я тебя уважаю. Мне с тобой интересно. И я знаю тебя достаточно давно, чтобы понимать, что с тобой будет трудно.

Я медленно подняла брови.

— Очень привлекательное описание будущей жены.

Я опустила взгляд на стол и медленно провела пальцами по краю лежавшей передо мной папки.

С Дамиано у меня было восемь месяцев секса и ни одного обещания. Мы отлично существовали внутри правил, которые сами же когда-то придумали именно для того, чтобы ничего не усложнять. Альваро понадобился один разговор, чтобы предложить мне брак и одновременно заранее обеспечить право отказаться от него.

Но хуже было даже не это. В предложении Альваро я понимала каждое условие. Могла разложить его на выгоду, риски, сроки и последствия, потребовать переписать любую строчку и знать, что именно изменится после моей подписи.

В Дамиано последние четыре дня я не понимала почти ничего. Эта мысль задержалась неприятно надолго. Я подняла глаза.

— После помолвки предполагается эксклюзивность?

Альваро не изменился в лице и, к моему облегчению, не спросил, почему из всех возможных условий меня внезапно заинтересовало именно это.

— Я бы предпочёл.

Дамиано появился в голове мгновенно. Разумеется. Я чуть склонила голову.

— Предпочёл?

— Обсудил бы с тобой, — поправил Альваро. — Я вроде только что потратил достаточно времени, объясняя, что не собираюсь ничего решать за тебя.

Ещё один правильный ответ. Начинало раздражать уже системно. Я поднялась из кресла скорее потому, что мне понадобилось движение, чем потому, что собиралась закончить разговор.

— Мне нужно время.

— Возьми.

Я остановилась.

— И даже не спросишь сколько?

— Нет.

— Ты ужасно ведёшь переговоры.

— Зато ты всё ещё их ведёшь.

Я открыла рот и почти сразу закрыла. Быстрый ответ, который обычно находился сам, на этот раз почему-то не пришёл. Пришлось отвернуться.

Я подошла к окну. Снаружи дом выглядел ровно так же, как неделю назад: машины охраны у ворот, садовник возле дальней стены, солнечный свет на дорожках. Ничего снаружи не сообщало о том, что за четыре дня внутри этих стен умер отец, вскрыли завещание, исчезли документы, в людей Сантьяго стреляли в порту, а теперь я всерьёз обсуждала возможность выйти замуж.

Не потому что хотела платье и не потому что меня внезапно заинтересовал институт брака. Фамилию, которую отец оставил мне, уже начали пробовать на прочность.

Я несколько секунд смотрела в сад, а потом всё-таки сказала:

— Один вопрос.

Позади меня Альваро не пошевелился.

— Задавай.

Я повернулась к нему.

— Не про Сантьяго. Не про Монтеро. Не про банки, город, порт или Кастро.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Список становится короче.

— Справишься.

— Попробую.

Я задержала на нём взгляд. За весь сегодняшний разговор я услышала десятки причин, почему этот брак нужен нашим семьям. Ни одна из них не отвечала на вопрос, который почему-то оказался важнее остальных.

— Ты сам хочешь этого брака?

Альваро ответил сразу.

— Да.

Я почему-то ждала продолжения. Нового объяснения про баланс семей, политические риски или выгоду Монтеро. Он ничего не добавил.

Одно слово. И именно поэтому оно прозвучало серьёзнее всей презентации его отца.

— Даже если всё это закончится? — спросила я. — Если через полгода Сантьяго снова будут стоять настолько крепко, что никому не понадобится доказывать нашу стабильность через свадьбу?

Альваро чуть нахмурился.

— Тогда союз перестанет быть необходимым.

— Я спросила не это.

Он понял.

В этот раз пауза появилась. Небольшая, но настоящая. Альваро смотрел на меня несколько секунд, словно окончательно решал, насколько далеко готов зайти в разговоре, который ещё час назад был исключительно политическим.

— Да, Бьянка. Даже тогда.

Я первой отвела взгляд. Вот этого в расчётах не было.

С политическим предложением можно было спорить. Его можно было передать юристам, разложить на пункты и вернуть с правками. С мужчиной, который спокойно говорил, что хотел бы жениться на мне даже после исчезновения политической необходимости, всё становилось значительно менее удобным.

— Мне всё равно нужно время, — сказала я.

— Я знаю.

— И если я скажу нет?

— Значит, скажешь нет.

Он не добавил ни «подумай ещё», ни напоминания о порте, банках или о том, сколько Сантьяго могут потерять.

Альваро просто взял пиджак со спинки кресла и направился к двери. Я проводила его взглядом и почти решила, что на этом разговор действительно закончился, когда он остановился, положив ладонь на ручку.

— Бьянка.

— Что?

Он обернулся.

— Не соглашайся только потому, что боишься потерять Сантьяго.

Я нахмурилась. Из всех фраз, которые мог произнести человек, заинтересованный в моём согласии, эта была одной из наименее выгодных.

— Ты сейчас серьёзно уменьшаешь собственные шансы?

— Возможно.

— Отличная стратегия.

Альваро несколько секунд смотрел на меня уже без тени улыбки.

— Я хочу жениться на тебе. Не на женщине, которая через год будет смотреть на меня и думать, что в тот день у неё просто не оставили выбора.

Вот теперь ответить сразу не получилось совсем. Он не воспользовался паузой. Не подошёл ближе. Не попытался превратить момент во что-то более интимное, чем он уже стал сам по себе. Просто открыл дверь.

— Это всё ещё очень плохая стратегия для мужчины, который хочет услышать «да», — сказала я ему вслед.

Альваро остановился на пороге и посмотрел на меня через плечо.

— Посмотрим.

Дверь закрылась. Я осталась одна в кабинете отца.

Час назад сама идея казалась мне почти оскорблением. Четыре дня после его смерти. Четыре чёртовых дня — и люди уже обсуждали кольца, фамилии, политические союзы и дату свадьбы, словно траур можно было вписать отдельной строкой между банковскими гарантиями.

Мне всё ещё хотелось злиться. Но на столе лежало письмо партнёра, который уже решил подождать. В телефоне были запросы банков. Вчера в порту стреляли. И если четыре дня хватило городу, чтобы почувствовать слабость Сантьяго, никто не обещал мне, что через месяц от нынешнего бизнеса останется то же самое количество людей, контрактов и влияния.

Монтеро предлагали не спасение. Они предлагали время. И цену этого времени я могла посчитать. Политическая поддержка. Стабильность для партнёров. Противовес Кастро. Внешняя опора, которая не забирала у меня Сантьяго. Мужчина, который не требовал ни моих активов, ни моей фамилии, ни даже моего согласия любой ценой.

Были и причины отказаться. Дамиано был одной из них. То, что я всё ещё не могла ему доверять, — другой.

Я посмотрела на пустое кресло напротив. Ещё час назад мне казалось, что задача будет простой: найти достаточно веских причин сказать Альваро Монтеро «нет».

Теперь проблема изменилась.

Я уже перестала искать причины отказаться.

Теперь я считала, сколько будет стоить моё «да».

Глава 7. Семь недель

Проект соглашения Монтеро пришёл в половине одиннадцатого вечера.

Сто двадцать восемь страниц.

Я открыла файл, посмотрела на число в правом нижнем углу и впервые за последние дни испытала чувство, которое не имело никакого отношения ни к смерти, ни к стрельбе, ни к семейной политике. Лишь ненависть к юристам.

К часу ночи я изменила девять пунктов. К двум — одиннадцать. На двенадцатом остановилась дольше остальных.

Публичные обязательства сторон в период помолвки.

Формулировка была осторожной, почти стерильной. Никаких публичных отношений, способных причинить репутационный ущерб союзу. Никаких действий, которые можно интерпретировать как нарушение договорённостей между семьями.

Юристы умели написать «не трахайтесь с другими людьми» так, будто речь шла о таможенной декларации.

Я перечитала пункт. Потом ещё раз. Дамиано возник в голове раньше, чем я успела решить, что именно собираюсь с этим делать. Разумеется. Восемь месяцев он существовал в той части моей жизни, для которой никогда не требовались подписи. Мы не обсуждали верность, потому что её никто не обещал, и не заговаривали о будущем, потому что не собирались его планировать. Кто был до и кто будет после — тоже не спрашивали. Удобная система. Особенно пока слово «после» не приобрело имя, фамилию и проект брачного договора на сто двадцать восемь страниц.

Я изменила формулировку.

С момента официального объявления помолвки.

Сохранила документ и отправила его юристу Монтеро. Через четыре минуты зазвонил телефон. Я посмотрела на имя.

Альваро.

Очень оперативная семья.

— Ты вообще спишь? — спросил он вместо приветствия.

— Периодически.

— Я получил двенадцать изменений.

— Одиннадцать.

— Тогда двенадцатое добавил мой юрист из страха.

Я закрыла ноутбук.

— Значит, у него развит инстинкт самосохранения.

Альваро хмыкнул.

— Я правильно понимаю, что пункт о самой помолвке ты не вычеркнула?

Я откинулась на спинку кресла. Кабинет отца ночью ощущался иначе. Слишком большая комната для одного человека, слишком много вещей, которые продолжали принадлежать мужчине, которого больше не было.

— Не вычеркнула.

На другом конце стало тихо.

— Это «да»? — наконец спросил он.

— Это одиннадцать исправлений.

— Бьянка.

— Да.

Мне почему-то понравилось, что он не попытался сразу спрятать реакцию за шуткой.

— Хорошо, — сказал Альваро.

— Очень эмоционально.

— Я стараюсь не пугать тебя энтузиазмом.

— Правильно делаешь.

Я снова открыла документ.

— Есть ещё одна проблема.

— Уже боюсь.

— Восемь недель.

— Что с ними?

— Слишком долго.

Теперь он действительно замолчал.

— Ты хочешь приблизить свадьбу?

— Не делай из этого романтический момент.

— Я даже не успел.

— Семь недель.

— Почему семь?

Я взяла ручку отца и покрутила её между пальцами.

— Шесть выглядит так, будто я беременна. Восемь — будто мы сомневаемся.

Альваро рассмеялся — на этот раз по-настоящему.

— А семь?

— Будто мы просто плохо планируем.

— Очень достойное начало брака.

— Привыкай.

Он помолчал.

— Семь недель, значит.

— Если твой отец согласится с правками.

— Согласится не со всеми.

— Тогда у него будет интересное утро.

— Бьянка.

— Что?

Голос Альваро стал серьёзнее.

— Ты уверена?

Я посмотрела на закрытую дверь кабинета. Уверена? Последние четыре дня это слово приобрело почти комический оттенок. Я не была уверена, что Дамиано не имел отношения к смерти отца. Не была уверена, что Рафаэль рассказал мне всё о завещании. Не была уверена, что нападение на порт закончилось одним контейнером и что через неделю ещё один партнёр не решит подождать, пока Сантьяго окончательно научатся жить без Армандо. Но решение всё равно требовалось.

— Нет.

Альваро не ответил сразу.

— Обнадёживает.

— Ты спросил про уверенность, а не про решение.

— И решение?

Я посмотрела на исправленный договор.

— Решение я приняла.

Рафаэль прочитал документ утром. Добрался примерно до середины, вернулся на несколько страниц назад и только потом снял очки. Я всё это время сидела напротив и не помогала ему комментариями. Если он искал в соглашении дыру, которую я пропустила, пусть находил сам.

— Ты убрала автоматическое участие Монтеро в кризисном управлении.

— Убрала.

Рафаэль постучал пальцем по странице.

— Ограничила совместные финансовые обязательства и отдельно закрыла им доступ к внутренним данным Сантьяго без твоего разрешения.

— Они получают союз. Не ключи от дома.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

— Разумно.

— Запишу. Вдруг больше никогда от тебя не услышу.

Он перелистнул ещё несколько страниц, хотя я уже видела, что интересовало его совсем не это.

— И сократила срок до свадьбы.

— Вот этот пункт почему-то волнует всех гораздо сильнее денег и доступа к семейной информации.

Рафаэль закрыл папку и оставил ладонь на обложке.

— Уверена?

Я посмотрела на него.

— Вы с Альваро репетировали?

— Значит, он уже спрашивал.

— И получил тот же ответ.

Рафаэль немного подождал.

— Какой?

— Нет.

Брови у него поднялись.

— Но ты согласилась.

— Мне не нужна уверенность. Мне нужно принять лучшее решение из тех, которые у меня сейчас есть.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Армандо бы…

— Не надо.

Рафаэль замолчал. Я не повысила голос, но он и без этого понял.

— Не говори мне сейчас, что сделал бы отец. Я четыре дня пытаюсь понять, что он делал, пока был жив.

На этот раз Рафаэль не стал заканчивать начатую фразу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо.

Он снова открыл папку и вернулся к моим исправлениям.

Телефон лежал рядом со мной на столе. До публичного объявления помолвки оставалось два дня, до свадьбы — семь недель. А до разговора, который я откладывала с полуночи, — ровно столько времени, сколько займёт дорога до дома Дамиано.

По нашим правилам я не была обязана сообщать ему ничего. Именно поэтому через сорок минут стояла перед его дверью.

Дамиано открыл почти сразу. На нём были тёмные брюки и футболка, в руке — стакан. Он посмотрел сначала на меня, потом куда-то за моё плечо, словно проверяя, не привезла ли я с собой вооружённую делегацию.

— Ты одета.

— Наблюдательный.

— Обычно это временно.

Вот за это мне уже захотелось его ударить. Хороший знак. Значит, хотя бы одна вещь в моей жизни оставалась прежней.

Я прошла внутрь, не дожидаясь приглашения. За восемь месяцев я слишком часто бывала здесь, чтобы изображать гостя. Сумку положила на привычное место возле дивана и только потом заметила, насколько автоматически это сделала.

Дамиано закрыл дверь.

— Кофе?

— Нет.

— Выпить?

— Нет.

— Секс?

Я посмотрела на него.

— Особенно нет.

— Тогда вечер действительно испорчен.

Он прошёл к бару и долил себе виски. Всё в его движениях было ленивым, совершенно обычным. Даже слишком.

— Я пришла поговорить.

— Вот теперь мне страшно.

— Не похоже.

— Я хорошо воспитан.

Я едва не сказала, что его представления о хорошем воспитании успела изучить значительно ближе, чем следовало, но передумала.

Разумеется, Дамиано заметил.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже начала молчать. Обычно до этой стадии мы добираемся позже.

Он сделал глоток виски, но в следующую секунду привычная насмешка в его голосе будто стала слабее.

— Ладно. Как порт? Те двое живы? Контейнер так и не нашли?

— Живы. Не нашли.

— А администрация?

— Пока отстала.

— «Пока» мне не нравится.

— Мне тоже.

Дамиано поставил стакан на стойку.

— Если снова начнут давить или тебе понадобятся люди…

— Я выхожу замуж.

Он замолчал, но не дёрнулся и не переспросил. Даже стакан не застыл на полпути, как это обязательно произошло бы в дешёвой мелодраме. Дамиано просто смотрел на меня.

— За кого?

Это раздражало.

— У тебя много вариантов?

— Хочу услышать.

— Альваро Монтеро.

Большой палец Дамиано, до этого лениво скользивший по краю стакана, остановился. Только на секунду. Другой человек, возможно, вообще бы этого не заметил. Я знала Дамиано десять лет и спала с ним восемь месяцев. Мне хватило.

— Монтеро, — повторил он.

— Ты слышал.

— Когда?

— Свадьба через семь недель.

— Быстро.

— Сейчас не лучшее время для длинной помолвки.

Он сделал глоток, не сводя с меня глаз.

— Семь недель. Красиво. Ты ещё носишь траур по отцу, а он уже выбирает, в какой постели будет снимать с тебя это чёрное платье.

— Не смей.

Улыбка исчезла.

— Я говорил о Монтеро.

— А использовал моего отца. Очень тонкое различие.

Я взяла сумку.

— Бьянка.

— Что?

— Извини, это было лишнее.

Я посмотрела на него.

— Надо же. Ты способен определять границу уже после того, как её перешёл.

— Иногда.

— Потрясающий навык.

Я снова повернулась к двери.

— Не уходи.

Рука остановилась на ремне сумки. Несколько секунд я стояла к нему спиной, а потом всё-таки обернулась.

— У тебя отвратительный способ просить.

— Другого нет.

— Заметила.

Дамиано поставил стакан на барную стойку.

— Он знает о нас?

Вот теперь разговор наконец добрался туда, куда должен был прийти с самого начала.

— Нет.

— Расскажешь?

— Нет.

Дамиано слегка приподнял бровь.

— Совсем?

— Альваро не обязан получать отчёт о моей сексуальной жизни до него.

— Очень либерально.

— Очень не твоё дело.

Он тихо усмехнулся.

— Теперь, оказывается, ещё и его.

— Нет.

— Женится на тебе, но восемь месяцев до него его не касаются?

— Именно.

— Удобный мужчина.

— Ты его плохо знаешь.

Улыбка стала чуть шире.

— Знаю достаточно.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Что это значит?

— Что Монтеро не идиот. Наверняка догадается, что ты не провела последние годы в монастыре.

— Тогда к чему весь разговор?

Дамиано пожал плечом.

— Любопытно, насколько подробным будет инструктаж.

Я уже знала, что сейчас последует. По выражению его лица. По голосу. По тому, как он снова взял стакан, будто собирался обсуждать прогноз погоды.

— Ты скажешь ему, что умеешь отлично брать в рот, или он узнает это в первую брачную ночь по отсутствию рвотного рефлекса?

Я на секунду отвела взгляд.

— Господи, какой же ты ублюдок.

— А вот эту информацию можешь не сообщать. Думаю, он и так знает.

— Ты действительно собираешься вести себя так весь разговор?

— Нет.

Дамиано отпил виски и посмотрел на меня поверх края стакана.

— Могу хуже.

— Даже не сомневалась.

И доказал это почти сразу.

— Он-то думает, что берёт в жёны почти невинную траурную девушку. А ты прикрываешь чёрным платьем колени, которые уже восемь месяцев постоянно в синяках.

Я медленно опустила взгляд на собственное платье, а потом снова посмотрела на него.

— Ты сейчас очень стараешься, чтобы я пожалела, что пришла.

— Нет.

— А похоже.

— Я стараюсь, чтобы ты перестала делать вид, будто восемь месяцев исчезнут в тот момент, когда Монтеро наденет тебе кольцо.

— Осторожнее.

— С чем?

— Ты уже начинаешь звучать так, будто тебя это задело.

Он рассмеялся.

— Бьянка, если бы меня задевало всё, что ты делаешь, я бы давно умер от внутренних повреждений.

— Сэкономил бы многим время.

— А тебе стало бы скучно.

— Самооценка неизлечимая.

— Восемь месяцев ты много делала для её укрепления.

Я покачала головой.

— И после этого ты будешь утверждать, что не ревнуешь.

Дамиано посмотрел на меня поверх края стакана.

— Я ещё ничего не утверждал.

— Тогда утверждай.

— Не люблю работать по заказу.

— Зато любишь обсуждать мой будущий секс.

Улыбка появилась моментально. Ошибка. Моя.

— Отлично, что ты сама подняла тему.

— Я не…

— Будешь с ним спать?

Я замолчала. Он ждал. Без ухмылки теперь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Я выхожу за него замуж.

— Я спрашивал не о юридическом статусе.

— Тогда догадайся.

— Хочу услышать.

Вот здесь я поняла, чего именно он добивается. Не информации. Он хотел заставить меня произнести это при нём. Хорошо.

— Да.

Его лицо не изменилось, но появилась короткая пауза. Этого хватило.

— Буду.

— До свадьбы?

— Иди к чёрту.

Улыбка вернулась.

— Значит, окончательного решения ещё нет.

— Тебя оно точно не касается.

— Забавно. Последние восемь месяцев ты не считала моё участие в этой части своей жизни вмешательством.

— Последние восемь месяцев закончились.

Он поставил стакан на ближайшую поверхность.

— Правда?

— Да.

— Убедительно.

— Что именно?

— Особенно та часть, где ты приехала сообщить мне об этом лично.

Я уже ненавидела этот тон.

— Закончил?

— Даже не начинал.

Я повернулась к нему полностью.

— Тогда начни и закончи быстро. Я приехала сообщить тебе решение, а не слушать комментарии к собственной брачной ночи.

Дамиано прошёл через комнату и остановился возле стола. Того самого. За восемь месяцев его квартира успела обзавестись несколькими предметами мебели, на которые мне было проще не смотреть слишком долго. Этот возглавлял список. Разумеется, Дамиано заметил мой взгляд.

— Кстати о брачной ночи.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Именно поэтому у тебя всё ещё есть шанс остаться в живых.

Он усмехнулся.

— Тогда постараюсь использовать его разумно. Когда он впервые снимет с тебя платье, он будет такой нежный, такой осторожный. Ты должна будешь вспомнить, как я сдирал с тебя трусы, не спрашивая. И не кончить от этого воспоминания.

Я уставилась на него. В любой другой день, возможно, даже рассмеялась бы. Сегодня гораздо привлекательнее выглядела перспектива запустить в него чем-нибудь тяжёлым.

— Тебе обязательно делать это настолько мерзко?

— Нет.

Дамиано выдержал паузу.

— Мне нравится.

— Психологически здоровый ответ.

— Мы оба давно отказались от этой версии.

Я подошла к столу и положила ладони на край, а уже потом поняла, какой именно предмет мебели выбрала для этого жеста. Дамиано опустил взгляд на мои пальцы. Потом снова посмотрел мне в лицо. Восемь месяцев оставили у этого стола слишком много воспоминаний, чтобы кто-то из нас мог сейчас притвориться, будто он просто стол.

— Даже не думай.

— О чём?

— Ты прекрасно знаешь.

— Я сегодня вообще очень мало знаю. Например, всё ещё пытаюсь понять, почему женщина, которая через семь недель выходит замуж, приехала сообщить об этом бывшему любовнику лично.

— Потому что восемь месяцев заслуживали разговора.

— Красиво.

— И всё.

— Конечно.

— Что означает это «конечно»?

Дамиано подошёл ближе, оставив между нами достаточно расстояния, чтобы формально ни в чём его не обвинить.

— Что я тебе верю.

— По лицу не скажешь.

— Я бы поверил ещё сильнее, если бы ты последние десять минут не смотрела на меня так, будто больше всего хочешь доказать, что я тебе уже ничего не делаю.

— Не льсти себе.

— Я не льщу. Я вспоминаю.

Его взгляд на секунду опустился к моим губам.

— Когда он впервые поцелует тебя, ты попытаешься укусить его за губу — потому что ты привыкла, что я кусаю тебя за шею, когда вхожу в тебя. И тебе станет скучно.

Я медленно выпрямилась.

— Ты уже десять минут представляешь, как мой будущий муж будет меня трахать. Но льщу себе почему-то я?

На этот раз Дамиано усмехнулся не сразу.

— Я представляю, как быстро ты начнёшь сравнивать.

— С тобой?

— А у тебя есть кандидат получше?

— Самооценка всё-таки терминальная.

— Зато подкреплена статистикой.

— Между нами всё кончено, Дамиано.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Ты ожидала, что я начну спорить?

— Нет.

— Врёшь.

— Пошёл ты.

Уголок его рта дёрнулся.

— Вот. Уже больше похоже на нормальный разговор.

Он сделал шаг ко мне, и я сразу подняла ладонь.

— Не трогай меня.

Дамиано остановился.

— Хорошо.

На этот раз он даже не усмехнулся. Просто отступил, не пытаясь проверить, насколько серьёзно я это сказала, не напоминая, что несколько минут назад моё тело реагировало на него куда честнее моих слов. Он взял стакан и вернулся к бару. И именно это почему-то разозлило меня сильнее.

Я осталась возле стола. Теперь между нами было достаточно пространства, чтобы я могла спокойно взять сумку и уйти. Дамиано не перекрывал дорогу, не смотрел на меня и, судя по всему, совершенно не собирался облегчать мне задачу, превратив уход в борьбу.

Прошло несколько секунд.

— Что? — спросил он наконец.

— Ничего.

Он сделал глоток.

— Тогда почему ты всё ещё здесь?

Я посмотрела на дверь. Она была в нескольких шагах. В этом и заключалась проблема.

— Разговор не закончен.

— Ты сказала, что между нами всё кончено. Звучало довольно финально.

— Не выворачивай мои слова.

— Какие именно? «Не трогай меня» я понял правильно. Как видишь, даже выполняю.

— Ты специально.

Теперь он наконец посмотрел на меня.

— Что специально?

— Ведёшь себя как ублюдок.

— Я думал, это одна из причин, почему мы расстались две минуты назад.

Я сжала челюсть.

— Мы не расстались. Для этого нужно сначала встречаться.

— Ещё лучше. Значит, ты приехала закончить то, чего никогда не существовало.

Это попало точнее, чем мне хотелось. Я ненавидела его за сказанное почти так же сильно, как за то, что он прекрасно знал, куда именно бить.

— Дверь там же, — сказал Дамиано.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

— В тебе.

— Эта проблема существует уже десять лет. Раньше ты справлялась.

Я сама сократила расстояние между нами и остановилась, оставив меньше полуметра. Дамиано опустил взгляд туда, где заканчивалось пространство между нашими телами, а потом снова посмотрел мне в лицо.

— Бьянка.

— Что?

— Мне обязательно озвучивать очевидное?

— Попробуй.

— Женщина, которая пять минут назад попросила меня её не трогать, обычно не подходит сама настолько близко.

— Может, она просто хочет лучше слышать.

— Тогда у тебя проблемы со слухом. Я прекрасно слышал тебя через всю комнату.

— Заткнись.

Уголок его рта дёрнулся.

— Вот теперь…

Я поцеловала его прежде, чем он успел закончить реплику.

Дамиано не схватил меня сразу. На первое мгновение вообще не двинулся, и от этого стало только хуже. Он стоял совершенно неподвижно, словно позволяя мне самой решить, насколько далеко я собираюсь зайти после собственного «не трогай меня».

Я отстранилась на пару сантиметров. Он ничего не сделал. Просто смотрел. Ублюдок.

Я поцеловала его снова. На этот раз Дамиано ответил. Его ладонь легла мне на талию так привычно, будто последние двадцать минут разговора вообще не существовали. Вторая скользнула по спине, притянула ближе, и тело отреагировало раньше, чем я успела напомнить ему про Альваро, семь недель и все одиннадцать исправлений в брачном договоре.

За восемь месяцев мы слишком хорошо изучили друг друга. Я знала момент, когда его пальцы сожмутся сильнее. Знала, как изменится поцелуй, если я потяну его за футболку. Знала, что он сделает, если я прижмусь ближе.

Хуже всего было то, что Дамиано знал обо мне ровно столько же. Он поцеловал меня грубее, и я машинально ухватилась за его плечо. Его губы на секунду оторвались от моих.

— Не стыдно, невеста?

— Я сказала заткнуться.

— А я пытаюсь понять новые правила.

— У нас больше нет правил.

— Судя по тому, что ты сейчас делаешь, старые ещё работают.

Я снова поцеловала его просто для того, чтобы он перестал говорить. Разумеется, это была ложь. Если бы мне действительно хотелось только заставить его замолчать, существовало множество менее идиотских способов.

Коленом он раздвинул мои бёдра. Я выдохнула сквозь зубы, когда его ладонь скользнула выше по внутренней стороне бедра и остановилась ровно там, где ожидание уже начинало раздражать сильнее самого прикосновения. Дамиано не спешил. Он никогда не спешил, когда понимал, что я первой хочу потребовать продолжения.

Его пальцы скользнули вдоль края кружева, намеренно неторопливо, и я сама подалась навстречу. Дамиано тут же убрал руку.

— А вот это уже интересно. Твоё тело честнее, чем твой рот.

Я хотела огрызнуться, но он накрыл меня ладонью через ткань, сильно, и слова застряли в горле. Он не двигался, просто давил основанием ладони, и жар расходился волнами, заставляя мои бёдра сжиматься. Я ненавидела, как быстро он добивался от моего тела реакции, которую я сама только что отрицала.

— Какая же ты напряжённая, — прошептал он, наклоняясь к моему уху, и его дыхание опалило шею. — Но я знаю, как это уходит. Знаю, сколько раз нужно провести вот так, — он сдвинул бельё в сторону и прошёлся пальцами по влажной коже, — чтобы ты выбросила Монтеро из головы.

Из меня вырвался короткий, злой выдох. Дамиано тихо рассмеялся, и это мгновенно захотелось использовать как ещё одну причину его ненавидеть.

Он начал двигаться — медленно, широкими кругами, не проникая внутрь, лишь скользя подушечкой. Я замерла, пытаясь дышать ровно, но каждый круг заставлял мышцы живота сокращаться, а пальцы ног — впиваться в пол. Я считала вдохи. Один, два, три — но он сбивал меня, каждый раз меняя темп.

— Смотри на меня.

Я подняла глаза.

— Ты опять считаешь вдохи.

— И?

— Ничего. Просто забавно, что ты до сих пор думаешь, будто я не замечаю.

Он замедлился почти до остановки. Я издала сдавленный звук — между стоном и рычанием. Хотелось двинуть бёдрами, насадиться на его пальцы, но он держал меня так, что я знала наверняка: не даст.

— Нетерпеливая, — издевательски протянул он. — Хочешь быстрее? Так попроси. Но мы оба знаем, что ты скорее умрёшь, чем попросишь.

И он снова ускорился — теперь резче, увереннее, двумя пальцами. Я запрокинула голову, вцепившись в его предплечье, но не чтобы остановить — чтобы не упасть. Мои бёдра задвигались в такт его руке, я приподнялась навстречу, и он намеренно отстранился на секунду.

— Не спеши.

— Дамиано…

— Что? Ты же приехала заканчивать отношения. Я пытаюсь растянуть прощание.

Он снова надавил — теперь ритмично, сильно, точно, и я перестала сдерживаться. Мышцы внутренней поверхности бедра дрожали, дыхание превращалось в рваные выдохи, а из груди вырвался долгий, низкий стон, когда он добавил давление. Я знала, что выгляжу унизительно — растрёпанная, полуодетая, с размазанной тушью. И от этого мне становилось только горячее. Он видел меня такой и всё равно продолжал, потому что ему нравилось, как я разваливаюсь под его руками.

— Вот так, — тихо сказал он. — А теперь ещё раз скажи, что между нами всё кончено.

Я посмотрела на него с ненавистью и почти собралась ответить, но Дамиано сделал то самое движение, которое за восемь месяцев успел выучить слишком хорошо, и ответ рассыпался раньше, чем добрался до губ. Меня накрыло резко. Пальцы сжались на его руке, мышцы свело напряжением, и несколько секунд я действительно не могла думать ни об Альваро, ни о свадьбе, ни о том, зачем вообще сюда приехала.

А потом он выдернул руку. Резко, без предупреждения. Холодный воздух коснулся мокрой, слишком чувствительной кожи, тело ещё содрогалось. Я тяжело дышала, ещё не пришла в себя, и в голове билась одна мысль: мне нужно больше. Я всё ещё хотела его. Хотела, чтобы он довёл меня до грани снова, чтобы взял меня — целиком, жёстко, без жалости. Я приподнялась на локтях и потянулась к нему, глядя с мольбой.

— Пожалуйста, — выдохнула я. — Продолжай.

По его лицу я поняла, что он прекрасно знает ответ. И хуже всего — наслаждается не моей беспомощностью, а тем, что впервые за весь вечер мне нечем прикрыться. Я сглотнула. Горло пересохло. Внутри всё сжалось от унижения — и от желания. Я понимала, что это неправильно, что нельзя позволять ему так со мной обращаться, что меня вообще не должно здесь быть. Но уйти я не могла.

Я шагнула к нему. Дамиано отступил. Вот теперь стало понятно, что это не игра.

— Ты же сказала, между нами всё кончено.

Я медленно разжала пальцы, которыми всё ещё держалась за его футболку.

— Я хочу тебя, — выдохнула я, ненавидя, как жалко это прозвучало.

Он усмехнулся, одним движением одёрнул подол и отстранился. Резко. Холодно. От бессилия я опустилась на диван, всё ещё дрожащая, со сбившимся бельём и влагой на бёдрах.

Он держал меня так же, как в ту первую ночь — ту, о которой мы оба делали вид, что забыли. Только тогда он не дал мне уйти. А теперь не собирался дать остаться. Так он и делал больно: сначала давал вспомнить, а потом забирал.

— Ты приехала не за мной. Ты приехала, чтобы перестать чувствовать, — он выпрямился, застёгивая рубашку. — В прошлый раз я тебе это дал. Больше не дам. Не потому что не хочу — хочу. А потому что завтра ты возненавидишь себя. И виноватым в этом сделаешь меня. — он посмотрел на меня сверху вниз, без злости, и от этого стало только хуже. — В следующий раз, когда захочешь, чтобы я тебя трахнул, приходи сразу с этой просьбой. А не с «это последний раз».

Ответ прозвучал настолько спокойно, что злость вернулась быстрее, чем я успела окончательно прийти в себя.

— Какой же ты мудак.

— Зато теперь мы оба знаем, зачем ты приехала.

— Я приехала сказать тебе, что выхожу замуж.

— Это ты сделала в первые пять минут. Ты не хочешь признать: ты пришла не сказать «прощай». Ты пришла, чтобы проверить, могу ли я до сих пор заставить тебя кончить. Могу. Вот и всё. Считай это подарком на помолвку.

Я почувствовала, как злость возвращается быстрее остаточного тепла.

— Ты настолько высокого мнения о себе, что однажды задохнёшься собственной самооценкой.

— Возможно. Но не сегодня.

Я поправила платье.

— Это был последний раз.

Дамиано тихо рассмеялся.

— Последний раз, значит.

— Да.

— Не клянись, что это в последний раз.

— Так и есть.

— Врёшь.

Я уже открыла рот, но Дамиано не дал мне ответить.

— Закрой рот и не клянись, что это в последний раз. Ты уже говорила это в тот день, когда пришла сказать, что твой отец мёртв, и почти что умоляла меня трахнуть тебя, чтобы не чувствовать боли. Я тогда решил, что это горе.

Я застыла. Он смотрел прямо на меня, и теперь в его голосе не осталось ни прежней усмешки, ни похабного веселья.

— А сегодня ты пришла сказать, что выходишь замуж за другого, объявила, что между нами всё кончено, сама меня поцеловала и снова использовала меня, чтобы хотя бы на несколько минут не думать о том, что только что решила.

— Осторожнее, Дамиано.

— Нет. Ты хотела честности — получай. Может, дело никогда не было в горе. И не в свадьбе. Может, каждый раз, когда тебе становится невыносимо оставаться наедине с тем, что ты чувствуешь, ты приходишь сюда и делаешь меня своим способом этого не чувствовать.

Вот теперь стало по-настоящему холодно.

— Ты только что поставил смерть моего отца и мою свадьбу в один ряд.

— Нет.

— Именно это ты сделал.

— Я поставил в один ряд тебя.

Ответ прилетел быстрее, чем я успела подготовиться. Несколько секунд я просто смотрела на него.

— Пошёл ты.

— Вот это как раз можешь говорить сколько угодно.

— Ты понятия не имеешь, что со мной было тогда.

— Имею. Я был здесь.

— Ты не был в моей голове.

— Нет. Поэтому и остановил тебя.

Это ударило сильнее остального.

Я отвернулась, потому что впервые за весь вечер не нашла ответа сразу. Четыре дня назад он действительно остановился. Не воспользовался тем, что я была разбита, не позволил мне превратить его постель в обезболивающее, хотя именно этого я тогда от него хотела.

И сегодня он тоже остановился. Только на этот раз слишком поздно, чтобы я могла сделать вид, будто не понимала, зачем осталась.

— Тогда было другое, — сказала я наконец.

— Было.

Я повернулась к нему.

— Умер мой отец.

— Я знаю.

— Тогда не смей использовать это против меня.

Челюсть Дамиано напряглась.

— Я не использую Армандо против тебя.

— Только очень убедительно притворяешься.

— Я пытаюсь заставить тебя посмотреть на то, что ты делаешь со мной, когда тебе больно.

Я взяла сумку. Платье на спине сидело неправильно; я попыталась дотянуться до молнии, но пальцы только скользнули по ткани.

Дамиано заметил.

— Стой.

— Сама.

— Вижу.

Он подошёл сзади. На этот раз я не сказала «не трогай». Только замерла, когда его пальцы легли на молнию.

Он застегнул её медленно, до самого конца. Движение было слишком знакомым. Обычно после него я брала сумку, уходила, а через несколько дней мы снова делали вид, что между нами существует система, которую никто из нас не собирается менять.

Теперь он застёгивал платье женщины, которая через семь недель собиралась стать женой Альваро Монтеро. От этой мысли почему-то стало хуже, чем от всего, что Дамиано наговорил мне за последние полчаса.

— Хоть за это спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Я не стала искать в его голосе ничего лишнего и направилась к двери.

— Бьянка.

Я остановилась, не сразу оборачиваясь.

— Что ещё?

Дамиано стоял возле стола. Конечно, именно возле него.

— Когда он положит перед тобой брачный договор, скажи ему, что на этом столе ты уже соглашалась со мной на вещи без единой подписи.

Я закрыла глаза.

— Альваро никогда об этом не узнает.

Дамиано посмотрел на меня.

— Не расскажешь?

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

Улыбка исчезла. Полностью. И вот тогда впервые за весь вечер я перестала воспринимать происходящее как игру.

— Расскажи ему всё, я настаиваю.

— Зачем тебе это?

— Хочу, чтобы он знал, за что я его убью.

В комнате стало тихо. Я несколько секунд смотрела на него, пытаясь решить, насколько серьёзно прозвучала эта фраза. Слишком.

— За то, что он на мне женится?

Дамиано ничего не ответил.

— Или за то, что будет со мной спать?

Он продолжал молчать.

— Дамиано.

— Что?

— Ты сейчас ведёшь себя как ревнивый психопат.

Что-то будто едва заметно изменилось в его лице.

— Если тебе так проще.

Я нахмурилась.

— Что это должно значить?

— Ничего.

Он отвёл взгляд. Вот и всё. Именно поэтому я выходила замуж за Альваро Монтеро. Не потому, что Дамиано мне не хотелось. Это как раз было самой очевидной проблемой вечера. С Альваро условия лежали передо мной на бумаге: их можно было перечитать, исправить, вычеркнуть и потребовать объяснений. С Дамиано даже спустя восемь месяцев я задавала простой вопрос и получала «ничего».

Я взялась за ручку.

— Через два дня объявим помолвку.

Открыла дверь.

— На свадьбу не приходи.

— Бьянка.

Я обернулась. Он стоял там же, возле стола.

— Что?

Дамиано смотрел на меня достаточно долго, чтобы я поняла: ответ был.

— Ничего.

Я закрыла дверь. До лифта дошла нормально. Нажала кнопку. Подождала. Вошла. Выбрала первый этаж. Всё нормально.

Только когда двери сомкнулись, я поняла, что всё это время задерживала дыхание. Воздух вышел из лёгких одним длинным выдохом. Я прислонилась спиной к стене. И вдруг стало тяжело стоять — не от того, что произошло несколько минут назад, и не только от этого, а от всего сразу.

Отца больше не было. Четыре дня назад существовал человек, которому я могла позвонить и сказать, что всё осточертело, даже если никогда бы этого не сказала. Человек, который принимал последнее решение, даже когда позволял мне думать, что решение моё. Теперь последнее решение принимала я. И я его уже приняла.

Я закрыла глаза. Семь недель. До сегодняшнего вечера это были просто цифры в договоре. Теперь у них почему-то появилась значимость.

Телефон завибрировал в сумке. Я достала его.

Альваро.

Сообщение было коротким.

«Не буду снова спрашивать, уверена ли ты. Но если до объявления передумаешь — скажи мне. Я остановлю всё. Без объяснений. И прослежу, чтобы твой отказ ничего не изменил между нашими семьями.»

Я перечитала сообщение. Потом ещё раз. Он оставлял мне дверь открытой. Вот только я внезапно поняла, что дело уже давно было не в двери.

Я могла написать ему сейчас.

«Я передумала.»

Два слова. И Монтеро исчезли бы из моего будущего. Я могла подняться обратно на этаж Дамиано. Позвонить в дверь. Сказать, что совершила ошибку.

Только я не сделала бы ни первого, ни второго. Потому что впервые за последние четыре дня увидела ситуацию совершенно ясно. Вернуться было некуда.

Даже если я отменю свадьбу, отец не войдёт завтра утром в кабинет.

Даже если Дамиано откроет дверь, наши восемь месяцев снова не станут простыми.

И я поймала себя на том, что жалею не о постели. О том, что больше не будет комнаты, где можно молчать и не платить за это потом. Я велела себе прекратить. Прекратила плохо.

Даже если я откажусь от власти, Сантьяго не перестанут смотреть на меня и ждать решения.

Всё, что существовало до той ночи, закончилось вместе с Армандо.

А я почему-то только сейчас это поняла.

Глава 8. Кольцо

Через два дня после того, как я закончила восьмимесячную связь с Дамиано Кастро самым неубедительным способом из всех возможных, мне собирались надеть помолвочное кольцо.

Я решила не искать в этом символизм. За последнюю неделю у меня и без него накопилось достаточно вещей, которые хотелось бы обсудить с судьбой в присутствии адвоката.

— Не двигай рукой, — сказала женщина напротив.

Я посмотрела на собственные пальцы.

— Я не двигаю.

— Вы напрягаете кисть.

— Это другое.

Она поправила кольцо на среднем пальце — обычное, моё, и почти сразу сняла его. Через несколько минут на левой руке должно было остаться только одно украшение. Фотографы считали это более выразительным. Моя рука, разумеется, тоже теперь участвовала в политике.

За закрытыми дверями уже собирались гости. Я слышала приглушённые голоса, звон бокалов и смех людей, которым смерть моего отца совершенно не мешала хорошо проводить вечер.

Официально это было закрытое объявление о помолвке. На деле сорок два человека пришли проверить, осталась ли после смерти Армандо за фамилией Сантьяго прежняя цена.

— Всё, — сказала женщина и отступила. — Можно.

Я поднялась. Чёрное платье было новым и стоило неприлично дорого для вещи, задача которой заключалась в том, чтобы сообщить окружающим две противоположные новости одновременно: я всё ещё была в трауре и уже собиралась замуж. С этим оно справлялось великолепно.

Рафаэль ждал возле двери. Чёрный костюм, галстук и выражение лица человека, которому последние два часа приходилось разговаривать с юристами. Сочувствие было взаимным. Он посмотрел на меня.

— Готова?

— Нет.

— Хорошо.

Я приподняла бровь.

— Хорошо?

— Когда ты отвечаешь «да» слишком быстро, я начинаю нервничать.

— Очень своевременное наблюдение.

Его взгляд задержался на моей левой руке.

— Значит, с кольцом всё-таки договорились.

— Не без потерь.

Уголок его рта дёрнулся.

— Бьянка, пора.

— Сколько людей?

— Сорок два.

— Мы договаривались о тридцати.

— Монтеро добавили политиков. Я добавил двух партнёров. Потом пресса прислала не тех людей, которых обещала.

— Прекрасно.

Я взялась за ручку двери и на секунду задержала ладонь. Кастро уже были внутри. Значит, Дамиано тоже. За последние два дня он не написал мне ни разу. Я ему — тоже. Значит, наш последний разговор всё-таки сработал. Только к середине второго дня я уже проверяла экран при каждой вибрации телефона. Очень убедительное завершение отношений.

— Что? — спросил Рафаэль.

— Ничего.

Отец умер меньше недели назад. В нормальной жизни этого было бы достаточно, чтобы никто не ждал от меня ни решений, ни помолвок, ни умения улыбаться человеку с камерой в руках.

У меня нормальной жизни не было. Пока я выбирала цветы на похороны, кто-то проверял наши счета. Пока принимала соболезнования — били по порту. Банки начали задавать лишние вопросы раньше, чем из дома убрали последние венки. Смерть отца не дала мне время на траур. Она просто сделала каждую ошибку дороже.

За Альваро я соглашалась не потому, что перестала скорбеть, и уж точно не из-за внезапного желания устроить себе через несколько дней после смерти отца красивую свадьбу. Просто союз с Монтеро закрывал часть тех мест, куда после смерти Армандо уже начали лезть чужие руки. Семь недель до свадьбы не были романтикой. За этот срок мне предстояло сделать Сантьяго достаточно дорогими для нападения.

И всё это время, между цветами, банками и примеркой чёрного платья, шло ещё одно, о чём знали только двое моих людей. Маршруты отца. Списки доступов. Имена, которые по отдельности не значили ничего. Я хоронила отца на людях и искала того, кто его убил, в одиночку — и второе занимало меня куда больше первого. Просто по второму нельзя было носить чёрное и принимать соболезнования. Тот, кто вычистил сейф в ночь убийства, при первом же признаке моего интереса вычистил бы и остальные следы. Поэтому я улыбалась фотографам одной половиной головы, а второй считала, кто из сорока двух гостей уже знает то, что я только начинаю искать.

Если бы я могла сначала похоронить отца, потом несколько недель не вставать с кровати, а уже после решать, что делать с семьёй, я, возможно, так бы и поступила. Но власть почему-то не предоставляла отпуск по утрате близкого родственника. Поэтому я надела чёрное платье и вышла из комнаты.

Гостиная встретила меня сорока двумя людьми, тремя камерами и таким количеством дорогих костюмов, что стоимость присутствующих лучше было не подсчитывать вслух. Разговоры не оборвались полностью. Они стихли ровно настолько, чтобы все могли сделать вид, словно не смотрят на меня.

Первым подошёл один из банковских партнёров отца. Он взял мою руку обеими ладонями, произнёс ещё одно соболезнование и через двадцать секунд уже интересовался сроками подтверждения кредитной линии. Очень трогательно.

— Документы получите завтра утром, — сказала я.

— Разумеется. Мы просто хотели убедиться…

— Теперь убедились.

Он улыбнулся.

— Конечно.

Отец любил говорить, что банкиры очень похожи на родственников: особенно сильно интересуются твоим здоровьем, когда начинают подозревать, что скоро придётся делить имущество. Раньше я смеялась. Теперь просто запоминала имена тех, кто спрашивал первым.

Следующие десять минут ушли на рукопожатия, соболезнования и поздравления, иногда от одного человека и в указанном порядке. Сначала смерть Армандо. Потом стойкость Сантьяго. Потом блестящее решение о союзе.

Никто не спрашивал, счастлива ли я. В нашем кругу это считалось неприлично личным вопросом.

— Ты выглядишь так, будто мысленно считаешь выходы, — произнёс голос справа.

Альваро.

Он стоял в нескольких шагах и разговаривал с человеком из городской администрации. Тёмный костюм, белая рубашка, никаких лишних деталей. Альваро никогда не приходилось доказывать, что он Монтеро. Судя по количеству мужчин вокруг, которым это требовалось делать каждые пять минут, качество было редким.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пять, — ответила я.

Чиновник посмотрел на меня. Альваро даже не моргнул.

— Я насчитал четыре.

— Поэтому после свадьбы вопросами эвакуации займусь я.

Чиновник рассмеялся. Альваро посмотрел на него.

— Она не шутит.

Тот перестал смеяться не сразу. Мне это понравилось.

— Украду невесту на минуту, — сказал Альваро.

— Быстро ты освоился с формулировками.

— Могу сказать «равноправного участника политического соглашения».

— Вот теперь я чувствую романтику.

— Знал, что тебе понравится.

Мы отошли ближе к окнам. Он протянул мне воду вместо шампанского. Я посмотрела сначала на стакан, потом на него.

— Ты решил, что мне нельзя пить?

— Нет. Решил, что ты двадцать минут разговариваешь с людьми и за это время ни разу не сделала глотка.

— Очень оскорбительная наблюдательность.

— Могу принести шампанское.

Я забрала воду.

— Поздно. Ты уже оказался прав.

Я сделала несколько глотков.

— Отец всё ещё злится из-за срока.

— Переживёт.

— Я сказал то же самое. Он всё ещё предлагает восемь недель.

— Я уже объяснила, почему нет.

— Объяснила мне.

— И ты не передал?

— Передал. Особенно часть про то, что восемь выглядят так, будто мы сомневаемся.

Я посмотрела на него.

— Ты используешь мои аргументы против собственного отца?

— Теперь они семейные.

— Мы ещё не женаты.

— Тогда временно пользуюсь без лицензии.

Я почти улыбнулась. Вот это и было проблемой Альваро. С ним всё слишком часто оказывалось именно тем, чем выглядело. Я пока не решила, считать это достоинством или отсутствием воображения.

За последние два дня договор сократился со ста двадцати восьми страниц до ста двадцати четырёх. Большая часть исчезнувшего объёма состояла из попыток Монтеро предусмотреть способы вмешиваться туда, куда я вмешиваться им не собиралась позволять. Разделение активов осталось. Доступ к внутренним данным Сантьяго — только с моего согласия. Никакого автоматического участия Монтеро в кризисном управлении и никаких обязательств, которые однажды можно будет превратить в право голоса.

Отец Альваро спорил почти по каждому пункту. Сам Альваро — по трём. На одном из них оказался прав. Я всё ещё его за это недолюбливала.

— Бьянка.

— Что?

— Ты меня слышала?

Я поняла, что нет.

— Последнюю часть.

— Я ничего не говорил последние секунд тридцать.

— Тогда всё слышала.

Альваро посмотрел на меня, но милосердно не стал развивать тему.

— Я могу задержать объявление минут на десять.

— Зачем?

— Чтобы ты перестала выглядеть так, будто через минуту собираешься воспользоваться пятым выходом.

— Я не собираюсь сбегать.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Альваро немного помолчал.

— Потому что между «не собираюсь» и «не хочу» иногда довольно большое расстояние.

Я посмотрела на него внимательнее. Хотелось бы иногда ловить Альваро на глупости. Пока получалось реже, чем мне было удобно.

— Не начинай снова.

— Не собирался спрашивать, уверена ли ты.

— Хорошо.

— Я обещал.

Обещал. В сообщении, которое пришло ещё в лифте, через несколько минут после того, как я вышла из квартиры Дамиано.

«Не буду снова спрашивать, уверена ли ты. Но если до объявления передумаешь — скажи мне. Я остановлю всё. Без объяснений. И прослежу, чтобы твой отказ ничего не изменил между нашими семьями.»

Я не ответила.

Утром перечитала сообщение ещё раз и с раздражением поняла, что Альваро сделал очень неудобную вещь: лишил меня последнего удобного оправдания.

Меня никто не заставлял. Я могла отказаться. Сантьяго не развалились бы к полудню, Монтеро не объявили бы нам войну, а сам Альваро явно не собирался использовать мой траур как юридически значимое состояние невменяемости.

Я написала:

«Я не передумала.»

Ответ пришёл почти сразу.

«Хорошо.»

И больше ничего. Ни вопроса, почему я молчала всю ночь. Ни просьбы объяснить решение. Ни ещё одной попытки убедиться, что я действительно этого хочу. В другой ситуации я бы решила, что мужчина проявляет недостаточно интереса. Сейчас это оказалось почти роскошью.

— Ещё лучше.

— Но если тебе нужны десять минут без людей, камер и моих родственников, я могу это устроить.

— А твоих родственников можно убрать часов на пять?

— Вот это уже сложнее.

Я всё-таки улыбнулась. Альваро заметил, но ничего не сказал. Правильно.

Я повернулась к залу и увидела Дамиано. Он не входил — уже стоял там, и я понятия не имела, как давно. Разговаривал с Эрнесто и двумя мужчинами из портового совета. В руке держал бокал. Чёрный костюм, рубашка расстёгнута чуть свободнее, чем требовал повод.

Он выглядел совершенно нормально. Неприлично нормально. Так, будто два дня назад я не стояла в его квартире, не говорила, что всё между нами закончено, и не доказывала обратное с впечатляющей последовательностью.

Я смотрела на него секунды три. Дамиано повернул голову, и наши взгляды встретились. Не улыбнулся, не изменился в лице. Только слегка поднял бокал. Я ответила движением подбородка.

Тогда Дамиано смотрел на меня через стол так, словно восемь часов назад не застёгивал собственными руками молнию на моём платье. Сегодня он смотрел так, будто больше никогда не собирался её расстёгивать.

— Бьянка?

Я повернулась к Альваро.

— Да?

— Тебя зовёт Рафаэль.

— Вижу.

Судя по лицу дяди, официальная часть должна была начаться минуты две назад, а мы уже портили ему расписание. Я поставила воду.

— Пойдём.

Альваро предложил руку. Я посмотрела на неё.

— Это обязательно?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Мне хочется.

Я положила ладонь на его предплечье. В другой части зала кто-то уже поднял телефон. Первую фотографию сделали ещё до того, как мы дошли до центра комнаты. Прекрасно. К завтрашнему утру город будет знать, как выглядела моя рука на костюме Альваро Монтеро под четырьмя разными углами.

Рафаэль коротко посмотрел на нас. Рядом стоял отец Альваро с выражением человека, у которого всё наконец шло по согласованному плану.

Разговоры постепенно стихли. Никаких речей на десять минут. Это было одним из моих условий. Отец Альваро произнёс несколько фраз о союзе двух семей, стабильности, уважении и долгосрочных интересах. Ни разу не сказал «любовь». Я оценила честность. Рафаэль говорил ещё меньше.

— Армандо хотел, чтобы Сантьяго принимали решения исходя из будущего, а не из страха перед ним. Сегодня Бьянка принимает одно из таких решений сама.

Вот это мне понравилось меньше. После имени отца пришлось на секунду сильнее сжать пальцы.

Я не посмотрела на Рафаэля. Альваро тоже ничего не сказал. Отец Монтеро открыл коробку. Внутри лежало кольцо, которое я выбрала сама.

Фамильное кольцо Монтеро я увидела вчера утром. Оно прибыло в бархатной коробке вместе с человеком из ювелирного дома, двумя страховыми документами и выражением лица отца Альваро, которое заранее сообщало, что отказ будет воспринят как личное оскорбление минимум пяти поколений его предков.

Кольцо было старым, огромным и совершенно не моим. Я смотрела на него секунд десять.

— Нет.

Отец Альваро поднял взгляд.

— Простите?

— Не нравится.

Ювелир перестал дышать. Альваро сидел напротив и листал окончательную версию соглашения. Он посмотрел сначала на кольцо, потом на меня.

— Тогда другое.

Его отец повернулся к нему.

— Это кольцо носили женщины нашей семьи почти сто лет.

— Уверен, они были прекрасными женщинами.

— Альваро.

— Отец.

Я закрыла коробку.

— Если для союза Сантьяго и Монтеро необходимо, чтобы я всю жизнь носила кольцо, которое мне не нравится, стоило включить его в договор. Я бы внесла ещё одну правку.

Альваро отложил бумаги.

— Выберите ей другое.

Его отец посмотрел сначала на сына, потом на меня. Кажется, именно тогда до него окончательно дошло, что свадьба не сделает меня более сговорчивой.

В итоге кольцо выбрала я. Белое золото. Камень заметный, но без желания самостоятельно присутствовать на фотографиях. Ничего фамильного. Ничего, что до меня носила другая женщина. Если мне предстояло носить символ союза двух семей, хотя бы сам символ я собиралась выбрать сама.

Теперь именно оно лежало в коробке передо мной. Со стороны всё выглядело почти романтично: мужчина, кольцо, улыбки, камеры. Если не считать денег, портов, политических связей и вооружённых людей, которым с сегодняшнего вечера предстояло учитывать союз Сантьяго и Монтеро. Но это уже детали.

Альваро повернулся ко мне и понизил голос:

— Ещё можно остановить.

— Ты умеешь испортить момент.

— Я обещал оставить решение тебе до конца.

— Поздно.

— Это «да»?

— Не наглей.

Он почти улыбнулся — и не позволил себе. Я сама протянула ему левую руку. Несколько камер тут же повернулись в нашу сторону.

Альваро взял меня за руку. Не потянул к себе, не торопился. Просто дождался, пока я сама расправлю пальцы. Кольцо скользнуло на место. Подошло идеально.

Раздались аплодисменты, почти одновременно защёлкали камеры. Кто-то упомянул семь недель до свадьбы, но я не услышала продолжения, потому что посмотрела на Дамиано.

Он стоял там же. Не отвернулся, не ушёл, выражение лица почти не изменилось — и именно по этому «почти» я всё поняла. Дамиано умел не меняться в лице так, чтобы это выглядело естественно. Сейчас он старался. За восемь месяцев я научилась отличать его настоящее спокойствие от изображённого: изображённое было ровнее. Слишком ровным. Он поднял бокал. За меня — совершенно очевидно. И я знала, что это стоило ему ровно столько же, сколько мне стоило улыбаться фотографам. Мы оба сегодня хорошо играли. Потом он отвернулся первым. Дамиано никогда не отворачивался первым. За восемь месяцев — ни разу. Это всегда делала я, потому что уходить первой было единственным способом убедить себя, что могу. Мне захотелось подойти и разбить бокал о его голову — не за насмешку, а за то, что он на секунду позволил мне увидеть, чего ему это стоит, и тут же убрал, как убирал всё, что мы оба не имели права называть вслух.

Очень достойная реакция женщины, которой только что надели помолвочное кольцо.

Я улыбнулась фотографам. Альваро положил ладонь мне чуть выше локтя.

— Всё нормально?

— Конечно.

— Это было подозрительно быстро.

— Не начинай.

— Даже не думал.

Потом были ещё фотографии: вдвоём, с семьями, отдельно с Рафаэлем и отцом Альваро. В какой-то момент кто-то решил, что миру жизненно необходим кадр, где мы с Альваро смотрим друг на друга.

— Ближе, — попросил фотограф.

Я посмотрела на него.

— Нас видно.

— Для кадра.

Альваро понизил голос:

— Он вооружён камерой. Не провоцируй.

Я шагнула ближе.

— Ещё немного, — попросил фотограф.

— Он нарывается.

— Потерпи.

Альваро положил ладонь мне на талию. Для всех остальных в комнате это было самым естественным жестом вечера. Меня насторожило другое: мне не захотелось убрать его руку.

— Отлично. Теперь посмотрите друг на друга.

— Это уже издевательство, — пробормотала я.

— Семь недель.

— Что?

— Тренируемся.

Я посмотрела на него. Альваро улыбался, и через секунду я поймала себя на том, что отвечаю ему тем же. Фотограф нажал на кнопку. Вот эту фотографию наверняка и выберут.

Через несколько минут официальная часть закончилась, и гости снова начали превращаться в людей, которым есть что продать друг другу.

Я разговаривала с представителем портовой администрации, когда заметила женщину рядом с Дамиано. Сначала её руку на его предплечье, потом лицо. Я знала её достаточно, чтобы вспомнить имя и несколько общих вечеров. Красивая. Разумеется. Дамиано что-то сказал. Она рассмеялась и наклонилась к нему ближе. Я отвернулась. Дальнейшие наблюдения уже начали бы выглядеть как интерес.

***

Мы никогда не договаривались о верности. Это была первая статья нашего несуществующего договора: никаких прав друг на друга. У Дамиано были другие женщины — я знала об этом так же спокойно, как знала прогноз погоды, и примерно с тем же интересом. У меня был свой список причин не проверять. Правило работало. Правило было прекрасным.

Я вспомнила единственную ночь, когда оно едва не сломалось. Не в постели — после.

Я одевалась. Он смотрел. Я сказала что-то дежурное, из нашего обычного репертуара, — что это в последний раз. Я говорила так часто. Это ничего не значило; в этом и был весь смысл.

— Ты не уйдёшь, — сказал он.

Не «останься». Не просьба. Просто факт — спокойный, будто он читал расписание, в котором моё имя уже стояло.

— С чего ты взял?

— Ты застёгиваешь платье снизу вверх, когда собираешься уйти по-настоящему. Сейчас ты начала сверху. Ты ещё не решила.

Я замерла с пальцами на второй пуговице. Он был прав. Я не знала, что делаю это, пока он не назвал вслух. Восемь месяцев я приезжала к нему как к человеку, которому ничего не должна, — и всё это время он читал меня внимательнее, чем я сама.

Я застегнула платье. Снизу вверх. Демонстративно. И ушла — только чтобы доказать, что могу.

Он не остановил меня. Он никогда не останавливал. В этом и была ловушка: Дамиано не удерживал меня силой. Он просто знал, что я вернусь, раньше, чем знала я сама, и оказывался прав слишком часто, чтобы это оставалось смешным.

Когда мужчина читает тебя лучше, чем ты сама, это удобно ровно до того дня, когда он решит, что знает твой ответ, и не станет спрашивать.

Тогда я об этом ещё не думала. Я вернулась к нему на следующей неделе. Разумеется.

***

— Значит, четверг? — спросил мужчина передо мной.

Я посмотрела на него. Чёрт.

— Что?

Он немного растерялся.

— Встреча по терминалу.

— Да. Четверг.

— В одиннадцать?

— В десять тридцать.

— Разумеется.

Он ушёл. Я сделала глоток воды и заставила себя не смотреть в сторону Дамиано снова. Никакой причины злиться у меня не было. Он был свободен. До сегодняшнего объявления свободна была и я — именно так я сама настояла прописать в договоре. Теперь уже нет. Очень предусмотрительно. Даже личные глупости теперь имели юридически установленную дату начала.

— Бьянка.

Я повернулась к Альваро.

— Что?

— Ты сейчас смотришь на стакан так, будто он тебя оскорбил.

Я опустила взгляд.

— У нас разногласия.

— Серьёзные?

— Пока нет.

Альваро посмотрел через моё плечо. Я сделала ещё один глоток, прежде чем он снова повернулся ко мне. Если он что-то понял, то оставил это при себе.

— Пойдём.

— Куда?

— На воздух.

— У нас сорок два гостя.

— За пять минут количество вряд ли изменится.

— Очень оптимистично.

— Тогда четыре.

Я посмотрела на него.

— Пять.

Мы вышли через боковую дверь на небольшую террасу. Музыка и разговоры сразу стали тише. Вечер оказался прохладнее, чем я рассчитывала, и Альваро почти сразу снял пиджак.

— Нет.

Он остановился.

— Я ещё ничего не сделал.

— Собирался.

— Ты замёрзла.

— Я переживу.

Он снова надел пиджак. Без спора.

Это раздражало. Спорить с ним было бы проще.

— Ты всегда настолько послушный?

Альваро посмотрел на меня.

— Нет.

— Хорошо.

— Разочарована?

— Проверяю, что именно подписала.

— Очень романтично.

— Ты согласился на брачный договор в сто двадцать четыре страницы. Поздно жаловаться.

Он рассмеялся. Я опёрлась ладонями на каменный парапет, и несколько секунд мы просто смотрели на город.

— Зачем ты меня вывел?

— Ты устала.

— Наблюдательный.

— И начала ошибаться в разговорах.

Я повернула голову.

— Один раз.

— Для тебя — много.

— Ты следишь за мной?

— Сегодня? Да.

— Очень успокаивает.

— Ты моя невеста. Половина зала следит за тобой. Я хотя бы признаю.

Невеста. Кольцо на пальце будто стало ощутимее.

— Уже привык?

— К чему?

— Говорить это.

— Нет.

— Хорошо.

— А ты?

— Нет.

— Ещё лучше.

Я усмехнулась. В квартире Дамиано расстояние между двумя людьми никогда не оставалось просто расстоянием. Оно существовало либо до прикосновения, либо после него. С Альваро полметра могли быть просто полуметром. Я пока не решила, облегчает это жизнь или усложняет.

Несколько секунд мы молчали.

— После гостей сразу уедешь? — спросила я.

Альваро посмотрел на меня.

— Собирался.

— Не спеши.

— Это просьба?

— Не заставляй меня повторять.

Уголок его рта дёрнулся.

— Хорошо.

— Только не превращай это в событие.

— Я весь вечер проявляю чудеса сдержанности.

— Продолжай.

— Постараюсь.

Дверь за нами открылась, и я обернулась. Дамиано вышел на террасу не один. Та женщина была рядом. Она что-то говорила, поправляя серьгу, но замолчала, когда увидела нас. Дамиано остановился рядом с ней.

Несколько секунд все четверо молчали. Замечательно. Не хватало только фотографа.

— Бьянка, — сказал Дамиано.

— Дамиано.

Его взгляд на секунду опустился к моей левой руке и вернулся к лицу.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Красивое кольцо, — сказала женщина.

— Спасибо.

На этом наш общий интерес друг к другу благополучно закончился. Дамиано посмотрел на Альваро.

— Монтеро.

— Кастро.

Два мужчины, которые знали друг друга почти всю жизнь, умудрились превратить фамилии в полноценный разговор.

— Мы уже возвращаемся, — сказала я.

— Не торопитесь.

Дамиано произнёс это так, словно действительно хотел оставить нас здесь вдвоём ещё на несколько минут. Вот это мне и не понравилось.

Женщина коснулась его локтя.

— Пройдём через сад?

— Конечно.

Они спустились по ступеням. Я смотрела им вслед на секунду дольше, чем следовало.

— Бьянка.

— Что?

Я повернулась. Альваро смотрел не в сторону сада. На меня.

— Ничего.

Я посмотрела на него резче, чем собиралась.

— Только не это слово.

Он приподнял бровь.

— Настолько плохое?

— Сегодня — да.

Альваро задержал на мне взгляд, но спрашивать не стал. Я первой отвернулась от сада.

— Пойдём обратно.

— Хорошо.

Он протянул руку. На этот раз я взяла её сама.

Последний гость ушёл после полуночи. Журналисты освободили дом минут на двадцать раньше — Рафаэль лично проследил, чтобы никому не пришло в голову устроить незапланированную съёмку у выхода.

Альваро всё ещё был здесь. Я сама попросила его не уезжать сразу, так что формально удивляться было нечему.

Я сняла туфли прямо в коридоре.

— Очень элегантно, — заметил Альваро.

— Ты видел меня семь часов на каблуках. Прояви уважение к павшим.

Он поднял мои туфли.

— Я понесу.

— Не надо.

— Почему?

— Слишком семейная сцена.

— Мы помолвлены.

— Не злоупотребляй.

Альваро протянул их обратно. Я посмотрела сначала на туфли, потом на него.

— Ладно. Исключительно из практических соображений.

— Разумеется.

Мы дошли до небольшой гостиной, где после мероприятия остались пустые бокалы и несколько коробок с цветами. Я села на край дивана и вытянула ноги, а Альваро поставил туфли рядом.

— Воды?

— Да.

Он налил два стакана. Я посмотрела на часы. Двенадцать двадцать семь. В последние дни у меня появилась отвратительная привычка прикидывать, что отец делал в это время неделю назад. Я перестала считать.

Альваро сел напротив. Не рядом. Я заметила.

— Ты всегда садишься так далеко от собственной невесты?

— Ты выглядишь как человек, который последние семь часов только и мечтал, чтобы от него все отошли.

— Справедливо.

Я сделала глоток.

— Спасибо.

— За воду?

— За сегодня.

Он немного помолчал.

— Не за что.

— Не скромничай. Тебе не идёт.

— Тогда уточни.

— За то, что не пытался сделать из этого то, чем это пока не является.

Альваро посмотрел на кольцо.

— А чем является?

— Хорошим решением.

Он снова посмотрел на меня. Не обиделся. Это почти раздражало.

— Очень многообещающее начало брака.

— Ты знал, на что соглашался.

— Не полностью.

— Уже появились претензии?

— Одна.

— Быстро.

— Мне не нравится слово «пока».

Я посмотрела на него внимательнее.

— Что?

— Ты сказала: «чем это пока не является».

Чёрт. Действительно сказала. В глазах мелькнуло что-то, чего он не стал показывать.

— Я не собираюсь вытаскивать из одного наречия признание в любви.

— Очень благородно.

— Но запомнил.

— Вот это уже хуже.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Гости уже ушли, камеры исчезли вместе с ними, и впервые за весь вечер нам больше не нужно было через пять минут возвращаться туда, где от нас чего-то ждали.

Альваро поставил стакан и поднялся.

— Уже собираешься? — спросила я.

— Пока нет. Ты просила не уезжать сразу.

— Как приятно, когда мужчина умеет выполнять инструкции.

— Я стараюсь.

Я тоже поднялась. Теперь между нами оставалось достаточно мало места, чтобы мне пришлось это заметить. Альваро не прикоснулся ко мне, хотя для этого было достаточно просто протянуть руку.

— Ты опять слишком много думаешь, — сказала я.

— Очень возможно.

— Это начинает становиться привычкой.

— Пытаюсь произвести хорошее впечатление.

— Поздно.

— Тогда могу перестать?

— Попробуй.

Альваро не приблизился сразу. Просто остался там, где стоял, и оставил мне достаточно времени, чтобы отойти. Я не отошла.

Он наклонился и поцеловал меня. Без спешки и без той осторожности, от которой сразу начинаешь думать, что мужчина больше боится ошибиться, чем хочет тебя поцеловать. Его ладонь легла мне на талию. Я могла отстраниться. Не стала.

Поцелуй стал глубже. Я сама положила руку ему на шею, и вот это уже было хуже. Потому что мне понравилось. Не «для политического брака сойдёт». Не «лучше, чем ожидалось». Просто понравилось.

Альваро отстранился первым. Я посмотрела на него.

— Почему остановился?

— Потому что я хотел тебя поцеловать.

— И?

— Я тебя поцеловал.

— Потрясающая логика.

— Обычно работает.

Моя рука всё ещё лежала у него на шее. Я убрала её.

— Ты всегда такой дисциплинированный?

— Нет. Сегодня особенно стараюсь.

— Из-за кольца?

Альваро посмотрел на мою левую руку.

— Именно из-за него. Не хочу, чтобы ты решила, будто оно сегодня что-то от тебя требует.

— Кольцо вообще ничего от меня не требует.

Его взгляд вернулся к моему лицу.

— Отлично. Значит, мы друг друга поняли.

Альваро взял пиджак.

— Уже уезжаешь? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Ты просила не уезжать сразу. Я не уехал сразу.

— Удивительно буквальный мужчина.

— Хочешь изменить условия?

Вопрос был достаточно простым. Именно поэтому ответить на него оказалось неудобно.

Я могла попросить его остаться. На этот раз уже без возможности притвориться, что речь идёт о компании после гостей.

— Нет, — сказала я.

Альваро задержал на мне взгляд, но спорить не стал.

— Тогда спокойной ночи, Бьянка.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Я осталась одна и посмотрела на кольцо.

Два дня назад я согласилась на Альваро Монтеро, потому что могла объяснить это решение контрактами, деньгами и интересами Сантьяго. Очень удобная система аргументов.

Теперь в ней появилась лишняя переменная.

Мне хотелось, чтобы он вернулся и поцеловал меня ещё раз.

Глава 9. Альваро

На следующее утро после помолвки город решил меня поздравить и приостановил ночную работу четвёртого терминала.

Цветы, конечно, были бы дешевле.

Рафаэль сидел напротив меня в кабинете отца, который теперь технически считался моим, хотя мебель об этом ещё не знала. На столе лежало уведомление муниципального департамента транспортной безопасности на девяти страницах. Восемь из них требовались исключительно для того, чтобы фраза «мы собираемся испортить вам ближайший месяц» выглядела достаточно официально.

— Ещё раз, — сказала я.

— После стрельбы город инициировал дополнительную проверку безопасности. До её окончания разрешение на ночные погрузочно-разгрузочные работы приостановлено. Максимальный срок — тридцать дней.

Я положила ладонь на бумаги и посмотрела на дядю.

— Они охренели?

Рафаэль опустил взгляд на уведомление, словно искал подходящую сноску.

— В юридическом переводе — да.

Несколько дней назад на четвёртом терминале стреляли, ранили двоих наших людей и забрали контейнер. Контейнер мы вернули, охрану удвоили, работа продолжилась. Видимо, кому-то показалось, что Сантьяго слишком быстро справились с первой попыткой проверить, сколько от семьи осталось после смерти Армандо.

Я перелистнула страницу и нашла перечень документов, к которым город хотел получить доступ. Журналы въезда, внутренние перемещения транспорта, записи камер, аварийные протоколы и данные сотрудников за полгода. Щедро. Ещё немного, и они попросили бы ключ от дома и пароль от моего телефона.

— Им не нужна проверка терминала, — сказала я. — Им нужен повод залезть внутрь.

— Возможно.

— Ты говоришь «возможно», когда согласен, но хочешь, чтобы я сама дошла до вывода.

— Армандо тоже это ненавидел.

Я подняла глаза. В последние дни имя отца появлялось в разговорах чаще, чем при его жизни. Тогда он хотя бы иногда присутствовал лично и мог возразить.

— Не используй его против меня.

— Даже не начинал.

Рафаэль откинулся на спинку кресла и посмотрел на мою левую руку. Кольцо было всё ещё там.

Прошло меньше десяти часов с тех пор, как Альваро ушёл из дома. Чуть меньше — с момента, когда мне захотелось открыть дверь и вернуть его. Я этого не сделала, что позволяло считать ситуацию полностью контролируемой, если не учитывать, что за утро я уже трижды проверила телефон.

Сообщений от него не было. Вчера это казалось уважением к моему пространству. Сегодня начинало слегка раздражать.

— В десять встреча в департаменте, — сказал Рафаэль. — Я договорился ночью.

— Кто будет?

— Их заместитель главы, портовая безопасность, юристы. И Монтеро.

Я перестала листать бумаги.

— Зачем Монтеро?

— Через четвёртый терминал идут три их контракта. Приостановка касается их грузов тоже.

— Какая трагедия. Надеюсь, они переживут.

— Альваро будет лично.

Это было хуже. Если бы он приехал решать мои проблемы без приглашения, я могла бы просто разозлиться. Но его контракты действительно зависели от моего терминала, а значит, он имел полное право присутствовать. Полное право вообще было неприятной концепцией, когда принадлежало другим людям.

Рафаэль поднялся, но возле двери остановился.

— И ещё одно. Монтеро получили копию уведомления раньше нас.

— Насколько?

— Их юристы — в семь двенадцать. Наши — в семь сорок восемь.

Тридцать шесть минут. Для обычного человека — душ, кофе и время пожалеть, что вообще проснулся. Для наших семей — достаточно, чтобы понять, кому в городе сейчас старались понравиться сильнее.

— Кто отправлял?

— Уже выясняю.

— Кому ещё ушло раньше нас?

— Тоже.

Я посмотрела на него.

— Перестань отвечать «уже» раньше, чем я успеваю дать поручение. Это действует на нервы.

— Семейное.

Он ушёл, оставив меня с уведомлением, кольцом и телефоном, который по-прежнему не собирался сообщать ничего интересного. Дамиано тоже не написал. Очевидно, мужчины договорились провести сегодняшний день, демонстрируя мне свои выдающиеся способности к молчанию. Я решила не давать им удовлетворения и открыла рабочую почту. Получилось не очень убедительно.

В департамент я вошла за четыре минуты до начала встречи. Альваро уже был там. Конечно.

Он разговаривал с мужчиной в сером костюме у окна. Рядом стояли двое юристов Монтеро, оба с такими лицами, будто выбор профессии был трагической ошибкой, исправить которую мешала слишком высокая зарплата. Альваро увидел меня, закончил разговор и направился навстречу.

Вчера на нём был чёрный костюм. Сегодня тёмно-серый. Очень полезная информация. Ещё несколько недель брака, и я, возможно, научусь различать его рубашки.

— Доброе утро.

— Пока не решила.

Его взгляд на секунду опустился к кольцу и вернулся к моему лицу.

— Вернуть уже хочешь?

— Кольцо?

— Утро.

— Его никогда не поздно испортить.

— Рад, что у меня ещё есть шанс.

Неловкости не было. По крайней мере, у него. Альваро вёл себя так, будто поцеловать собственную невесту и спокойно уехать домой было совершенно нормальным способом закончить вечер. Формально всё именно так и выглядело, что почему-то раздражало ещё сильнее.

— Тебя уведомили в семь двадцать? — спросила я.

Его выражение изменилось. Совсем немного, но флирт закончился.

— В семь двенадцать юристов. Меня позже.

— Сантьяго получили копию в семь сорок восемь.

— Знаю.

— И тебя это не заинтересовало?

— Заинтересовало. Поэтому мой человек уже выясняет, кто формировал рассылку.

Я посмотрела на него.

— У меня Рафаэль делает то же самое.

— Отлично. Сравним результаты.

Не «я разберусь». Не «оставь это мне». Просто сравним. Я пока не решила, раздражает ли меня это меньше.

Дверь переговорной открылась, и женщина в синем костюме пригласила нас внутрь. Мы пошли рядом, но перед дверью Альваро вдруг протянул мне телефон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кстати. У нас красивая фотография.

На экране была вчерашняя помолвка. Та самая фотография, где фотограф заставил нас встать ближе. Рука Альваро лежала у меня на талии, я смотрела на него и улыбалась. Он тоже.

Со стороны мы выглядели почти счастливыми. Удачный свет вообще легко принять за что-то большее.

— Удали.

— Это сайт газеты.

— Тогда газету.

— Постараюсь.

Я вернула ему телефон.

— И никому не показывай.

— Почему?

— Я там улыбаюсь.

— Я заметил.

— Не распространяй клевету.

Альваро улыбнулся, и женщина у двери кашлянула, напоминая, что муниципалитет ещё не научился ждать, пока мы закончим разговаривать. Жаль.

В переговорной сидели шестеро. Заместитель главы департамента, его юрист, начальник портовой безопасности, двое представителей города и ещё один мужчина, имя которого мне представили, но я тут же забыла.

Отец бы запомнил. Он помнил всех. Имена, должности, жён, любовниц, детей, долги, любимые рестораны и иногда даже клички собак. Я пока запоминала тех, кто пытался залезть в наши деньги. Система была проще, но работала.

Заместитель начал с соболезнований. Выдержал правильную паузу и секунд через пять перешёл к терминалу.

— После произошедшего город не может игнорировать вопросы безопасности.

— И поэтому вы хотите остановить сорок процентов работы терминала на месяц?

Начальник безопасности поправил:

— Тридцать семь процентов.

Я повернула голову.

— За прошлый квартал. За текущий — сорок.

Он замолчал. Альваро сидел справа и ничего не сказал. Мне это понравилось.

— Мы говорим о временной мере, — продолжил заместитель. — И о стандартной проверке.

— Стандартная проверка не предусматривает полугодовой доступ к внутренним журналам семьи.

Юрист поднял глаза. Я открыла уведомление на нужной странице.

— Семьдесят два часа до инцидента. Двадцать четыре после. Именно столько предусматривает ваш собственный порядок при проверке происшествий такого типа. Вы запросили шесть месяцев, маршруты всех грузов и внутреннюю базу сотрудников. Это уже не безопасность. Это любопытство.

Заместитель сложил руки.

— Характер объекта позволяет расширить проверку.

— Позволяет запросить. Не обязывает меня согласиться.

— Именно поэтому мы здесь.

— Нет. Мы здесь потому, что ваш юрист понимает: если я подам официальное обжалование сегодня, к вечеру половина города узнает, что после смерти Армандо Сантьяго муниципалитет первым делом решил проверить, насколько глубоко можно залезть в архивы его дочери.

На этот раз пауза длилась дольше. Мужчина, имя которого я не запомнила, перестал листать бумаги. Хороший признак.

— Такая формулировка излишне конфронтационна, — сказал заместитель.

— Тогда вам особенно не понравится пресс-релиз.

— Бьянка, — негромко сказал Альваро.

Я повернулась.

— Что?

— С доступом ты права. С приостановкой — нет.

За столом стало чуть тише. Помолвка продержалась меньше суток. Вполне достойный результат.

— Я в курсе, что у них есть право временно ограничить ночную работу.

— Тогда перестань спорить с тем, что уже произошло, и реши, сколько времени готова им дать.

Мне не понравилась реплика.

Ещё сильнее мне не понравилось, что он говорил не как человек, который хочет меня успокоить, а как человек, который считает меня неправой.

— Тридцать дней я им точно не дам.

— И не нужно.

Альваро повернулся к представителям города.

— Семьдесят два часа данных до стрельбы, двадцать четыре после. Без финансовой информации, без маршрутов грузов, которые не относятся к четвёртому терминалу, и без копирования базы сотрудников.

Начальник безопасности нахмурился.

— Нам нужен журнал аварийного доступа.

— Нет, — сказала я.

— Да, — одновременно сказал Альваро.

Я медленно повернулась к нему.

— Прости?

Он даже не моргнул.

— Если кто-то вошёл на объект через аварийный контур, журнал относится непосредственно к инциденту.

— Там данные нашей внутренней охраны.

— Тогда обезличенная выгрузка.

Я замолчала. Чёрт. Это работало. Я ненавидела, когда мужчина оказывался прав до обеда. После обеда тоже, но там хотя бы можно было винить еду.

— Обезличенная, — сказала я.

Начальник безопасности кивнул.

— Приемлемо.

— Для вас сегодня удивительно много всего приемлемо.

Заместитель проигнорировал.

— Остаётся срок приостановки.

— Сегодня открываете ночную работу.

— Это невозможно.

Я закрыла папку.

— Тогда мы зря потратили время.

— Бьянка, — снова сказал Альваро.

— Что?

— Сорок восемь часов.

Я посмотрела на него.

— Нет.

— Дольше Монтеро тоже не выдержат без потерь. Два наших контракта я перенесу, третий завязан на этот терминал. За сорок восемь часов город заканчивает проверку, мы не срываем окно, а дневная работа не ограничивается вообще.

— Тридцать шесть.

— Они не успеют.

— Научатся.

Заместитель потер переносицу.

— Сорок восемь — минимальный реалистичный срок.

— Тридцать шесть, — повторила я. — Доступ к согласованным данным получите сегодня до четырёх тридцати. Если через тридцать шесть часов у вас нет конкретного нарушения, ограничения снимаются автоматически.

Начальник безопасности посмотрел на заместителя. Тот помолчал и кивнул.

— Согласен.

Я открыла папку обратно.

— Теперь запишите.

Рядом Альваро тихо усмехнулся. Я повернулась.

— Что?

— Ничего.

— Начинаю ненавидеть это слово.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее, но не спросил почему. За это я была почти благодарна.

— Ты принимаешь решения ради результата или ради того, чтобы никто не подумал, что ты испугалась?

Мы только вышли из департамента. Я остановилась на верхней ступени. Через дорогу стояли две камеры, возле входа курили чиновники, а мимо нас проходили люди. Идеальное место для первого серьёзного разговора с мужчиной, за которого я собиралась выйти замуж. Или для убийства. Пока не решила.

— Повтори.

— Не думаю, что нужно.

— Разумно.

Я пошла к машине. Альваро догнал меня и остановился рядом, когда я уже взялась за ручку.

— Ты злишься.

— Какая наблюдательность.

— Потому что я предложил сорок восемь часов?

— Потому что ты предложил что-то от имени ситуации, которая касается моей семьи.

— Я предложил от имени Монтеро перенести наши грузы. За Сантьяго решение принимала ты.

— После того как ты положил предложение на стол перед всеми.

— И ты могла сказать «нет».

— В комнате с шестью чиновниками и юристами.

Альваро посмотрел на меня почти с удивлением.

— Ты за последний час сказала им «нет» примерно семь раз.

Я замолчала. Очень хотелось, чтобы он хотя бы иногда говорил глупости. Для разнообразия.

— Не в этом дело.

— Тогда в чём?

Я посмотрела на камеры через его плечо.

— Не здесь.

Он открыл заднюю дверь своей машины.

— Тогда здесь.

— У меня есть своя.

— Вижу.

— И водитель.

— Его тоже вижу.

Я посмотрела на открытую дверь. Альваро не повторил предложение и не попытался объяснить, почему я должна сесть. Просто ждал. Ещё секунду я постояла на месте, потом всё-таки села: продолжать разговор перед камерами было хуже.

Он обошёл машину и устроился рядом. Когда дверь закрылась, городской шум стал глуше.

— Никогда больше не спрашивай меня при посторонних, принимаю ли я решение потому, что боюсь выглядеть слабой.

Альваро помолчал.

— Хорошо.

Я ожидала «но». Его не последовало.

— И всё?

— Ты попросила. Я согласился.

— Раздражает.

— Что именно?

— То, что с тобой невозможно нормально поссориться.

Он усмехнулся.

— Мы можем попробовать ещё раз.

— Не льсти себе.

Машина тронулась. Несколько секунд мы молчали, и я уже решила, что разговор закончен, когда Альваро снова заговорил.

— Но я всё ещё считаю, что ты была неправа.

Вот так было гораздо лучше. Я повернулась к нему.

— В чём?

— Ты хотела открыть терминал сегодня любой ценой.

— Не любой.

— Почти. Потому что после смерти Армандо любое публичное ограничение Сантьяго ты воспринимаешь как проверку собственной власти.

— Потому что это и есть проверка.

— Иногда — да. Иногда проверка безопасности остаётся проверкой безопасности.

— Очень скучная версия мира.

— Мне самому неприятно.

Я посмотрела в окно.

— Монтеро уведомили раньше.

— Вот это уже не похоже на случайность.

— Значит, всё-таки согласен.

— Я не говорил, что ты ошибаешься во всём.

— Какая щедрость.

Альваро повернул голову ко мне.

— Ты боишься не терминала.

Мне не понравилось начало.

— Осторожнее.

— Ты боишься, что все увидят разницу между тобой и Армандо.

На этот раз я ничего не сказала. За окном проносились здания административного квартала. Я смотрела на них и думала, что можно было открыть дверь на светофоре. Скорость небольшая. Травмы, вероятно, несмертельные.

— Они увидят, — сказала я.

— Конечно.

Я повернулась.

— Очень поддерживающе.

— Ты не твой отец. И если следующие пять лет будешь пытаться принимать каждое решение так, как сделал бы он, город получит плохую копию Армандо вместо Бьянки Сантьяго.

Вот теперь он действительно перешёл границу. Проблема была в том, что я не могла сразу определить, какую именно. Я смотрела на него, ожидая хотя бы лёгкого желания взять слова назад. Ничего. Альваро не пытался быть жестоким. Это было хуже. Он просто сказал то, во что верил.

— Закончил?

— Да.

— Хорошо.

— Я всё ещё жених?

— Пока.

— Ненавижу это слово.

Я невольно улыбнулась. Совсем немного.

— Переживёшь.

Через час мы были на четвёртом терминале. Не потому что решили провести день вместе. Просто три контракта Монтеро лежали на моей территории, город уже прислал инспекторов, а я не собиралась оставлять их одних возле внутренней системы Сантьяго. Иногда романтика складывалась сама.

Варгас встретил нас у административного корпуса. Он посмотрел на меня, затем на Альваро и только потом на кольцо. Сегодня моя левая рука вызывала у людей больше интереса, чем лицо.

— Инспекторы внутри, — сказал он. — Дальше въездной системы не пустил.

— Хорошо.

Альваро спросил:

— Что с нашими контейнерами?

— В третьем секторе. До окончания проверки движения не будет.

Руководитель логистики Монтеро, стоявший неподалёку, подошёл ближе.

— Если освободится второй въезд, мы можем поставить наши машины первыми. Учитывая договорённости между семьями…

— Нет, — сказал Альваро.

Мужчина замолчал.

— У нас жёсткое окно по трём контрактам.

— Именно поэтому мне не нужен приоритет, который завтра станет частью условий каждого нашего договора с Сантьяго.

— Но после помолвки…

Альваро посмотрел сначала на него, затем на мою руку.

— Помолвка дала нам дату свадьбы, не льготный тариф. Наши грузы идут по очереди.

Я ничего не сказала. Мужчина ещё секунду стоял на месте, потом кивнул и ушёл.

— Что? — спросил Альваро, когда заметил мой взгляд.

— Ничего.

— Осторожнее. Ты сама запретила это слово.

— Не злоупотребляй памятью.

Мы вошли в диспетчерскую. Городские инспекторы уже разбирали журналы аварийного доступа, наши техники готовили выгрузки, Варгас следил за каждым движением так внимательно, что один из чиновников через десять минут начал заметно нервничать.

Я просмотрела первые листы без особого интереса. На втором обнаружила отдельный перечень внешних муниципальных контуров.

— Что такое СЛ-4?

Варгас взял лист.

— Городские камеры на Сан-Луис. Перекрёсток перед северным съездом.

Название улицы зацепилось за память не сразу. Потом встало на место. Сан-Луис находилась недалеко от участка дороги, по которому в ту ночь проходил путь отца. Я слышала название от полиции после убийства, когда они перечисляли камеры в районе, перекрёстки и возможных свидетелей.

— Город хранит записи?

— Должен.

— Сколько?

— Не знаю.

— Девяносто дней, — сказал Альваро.

Я повернулась.

— Откуда знаешь?

Ответ пришёл почти сразу.

— Весной у одного из наших грузовиков была авария. Запрашивали муниципальные камеры.

Ответ был логичным, и всё же я посмотрела на него чуть дольше.

— Получить можно?

— Официально нужен запрос заинтересованной стороны или следователя.

— А неофициально?

Альваро помолчал. Совсем немного.

— Быстрее.

— Насколько?

— Если повезёт — завтра.

Варгас посмотрел на меня.

— Вам нужны записи той ночи?

Я снова посмотрела на обозначение улицы.

— Пока хочу понять, существуют ли они.

Альваро достал телефон.

— Через Сантьяго запрос сейчас будет ходить по кабинетам два дня.

— А через Монтеро?

— Один звонок. Но запрос пройдёт через наш канал. Отец сможет увидеть, какой сектор и какой период я запрашивал.

Мне это не понравилось. Альваро заметил, но не стал превращать предупреждение в совет.

— Я ничего не предлагаю. Ты спросила, что быстрее. Сейчас любой запрос Сантьяго будет ходить по кабинетам и собирать лишний интерес.

Вот это уже было правдой. Я ещё раз посмотрела на дату, потом протянула ему лист.

— Запроси.

На секунду он задержал взгляд на бумаге. Совсем на секунду. Потом взял.

— Хорошо.

— До завтра.

— Постараюсь.

— Не старайся.

Альваро уже набирал номер.

— Начинаю понимать систему.

Я вернулась к журналам. Через минуту услышала за спиной:

— Готово.

— Уже?

— Запрос ушёл.

— Кому?

— Человеку, который очень не любит, когда я называю его человеком, достающим мне записи.

Я подняла глаза.

— А кем он предпочитает быть?

— Заместителем директора городского архива.

— Чувствительный.

— Очень.

— Мне уже нравится.

— Женат.

Я посмотрела на Альваро, который совершенно спокойно убрал телефон. Всё-таки ублюдок. Просто другой породы.

К вечеру большая часть проверки закончилась. Город получил согласованные данные, дневная работа терминала не остановилась, а ночная должна была вернуться через тридцать шесть часов, если никто не найдёт реальную причину продлить ограничения. Я всё ещё была недовольна. Просто теперь немного меньше.

В половине восьмого мы вышли из административного корпуса. Между контейнерами уже горели фонари, но привычного движения ночной смены не было. Терминал казался слишком тихим, и мне это не нравилось сильнее, чем я готова была признать.

Моя машина должна была подъехать через несколько минут. Альваро ждал свою у ворот. Мы остановились возле лестницы.

— Ты сегодня трижды сказал мне, что я неправа, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Дважды.

— Третий раз был лицом.

— Тогда три.

— И один раз почти решил за меня.

— Предложил вариант.

— Не начинай.

— Не начинал.

Я сложила руки.

— Тебя вообще не пугает перспектива нашего брака?

— Пугает.

Ответ пришёл настолько быстро, что я не удержалась.

— Какая честность.

— Ты спросила.

— Что именно?

Альваро задумался.

— Твои адвокаты.

Я посмотрела на него.

— Серьёзно?

— Трое из них выглядят так, будто родились уже с претензией.

— Альваро.

Он улыбнулся.

— Нет. Меня не пугает, что ты со мной споришь.

— Пока.

— Опять это слово.

— Переживёшь.

Его выражение стало серьёзнее.

— Если бы мне нужна была жена, которая всегда со мной согласна, я бы выбрал другую женщину.

— Очень романтично.

— Зато ты веришь.

Чёрт, верила. Красивые слова легко заподозрить в желании понравиться. Эта не пыталась. Я посмотрела в сторону ворот.

— Ты сегодня собираешься сделать вид, что вчера ничего не произошло?

Альваро не ответил сразу.

— Нет.

— Очень убедительно получается.

— Я ждал, когда ты решишь, хочешь ли ты к этому возвращаться.

Я повернулась к нему.

— Я была там. Произошло.

— Это не совсем ответ.

— Для начала хватит.

Он подошёл чуть ближе — не вплотную, просто достаточно, чтобы расстояние перестало быть случайным.

— Тогда для начала хватит.

— Невыносимый.

— Мне говорили.

— Кто?

— В основном отец.

— Умный человек.

— Не увлекайся.

Вчера первым меня поцеловал Альваро. Сегодня я не видела ни одной убедительной причины повторять чужие решения. Поэтому приняла своё. Я взяла его за лацкан и притянула к себе.

На этот раз никакой паузы не было. Его рука сразу легла мне на талию, вторая — на затылок, и через секунду я уже перестала помнить, зачем собиралась продолжать спор. Поцелуй оказался совсем не похож на вчерашний — не осторожнее и не медленнее. Просто теперь никто из нас не делал вид, что не знает результата.

Когда я отстранилась, Альваро всё ещё держал меня за талию.

— Вот, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Что «вот»?

— Теперь можешь не гадать.

— Очень информативно.

— Я стараюсь.

Он улыбнулся.

— Ничего.

Я ударила его ладонью в грудь.

— Мудак.

— Ты сама создала правило.

— Я могу его отменить.

— Поздно.

За воротами появилась моя машина. Альваро отпустил меня, но я успела заметить, что сделал это не сразу. Хорошо. Мне хотелось хотя бы иногда оказываться не единственным человеком, которому ситуация начинает нравиться сильнее, чем следовало.

Я взялась за ручку двери.

— Кстати.

— Что?

— Ты был прав.

Альваро замер.

— По какому поводу?

Я открыла дверь.

— Не привыкай.

— Бьянка.

— Доброй ночи, Альваро.

— Это жестоко.

— Переживёшь.

Я села и закрыла дверь. Машина тронулась, а Альваро остался у ворот. Через стекло я видела, что он смеётся. Через несколько минут обнаружила, что сама улыбаюсь. Очень плохая тенденция.

Сообщение пришло уже дома. Я сидела на кровати с ноутбуком и документами по терминалу, когда телефон завибрировал рядом.

Альваро.

"Записи по Сан-Луис сохранились. Нужный период запросил. Завтра будут у меня."

Я перечитала сообщение.

Альваро доставал мне записи с дороги, по которой ехал мой отец в ночь своей смерти. Я сама протянула ему дату и время даже после того, как он предупредил: его отец сможет увидеть, какой сектор и какой период он запросил.

В другой день одного этого хватило бы, чтобы я выбрала более медленный путь. Сегодня — нет.

Я написала:

"Спасибо."

Ответ пришёл почти сразу.

"Не привыкай."

Я уставилась на экран, а потом всё-таки рассмеялась. Смешно было секунд пять. Потом осталось гораздо менее удобное открытие: ещё недавно я проверяла Монтеро в каждом пункте договора, а сегодня сама пустила одного из них в расследование смерти отца.

Пожалуй, хуже всего в Альваро Монтеро было уже не то, что он начинал мне нравиться.

Я начинала ему доверять.

Глава 10. Другой мужчина

О том, что Дамиано Кастро провёл ночь не один, я узнала из ежедневного отчёта по упоминаниям нашей помолвки.

Справедливости ради, это был не самый унизительный способ узнать о сексуальной жизни мужчины, с которым ты спала восемь месяцев. Самым унизительным по-прежнему оставался вариант спросить его лично.

— Зачем это здесь? — спросила я.

Лусия, отвечавшая за прессу Сантьяго последние четыре года и поэтому давно утратившая способность удивляться человеческой мерзости, наклонилась к планшету. На экране была фотография Дамиано возле собственного дома. Снимок сделали утром, чуть после восьми. Рядом стояла та самая женщина с моей помолвки — в тёмном платье, которое я прекрасно помнила со вчерашнего вечера, и в пальто Дамиано, которое раньше на ней точно не было.

Под фотографией кто-то особенно талантливый написал, что объявление о союзе Сантьяго и Монтеро, похоже, заставило наследника Кастро тоже не терять времени.

Я ещё раз посмотрела на фотографию.

— Я повторю вопрос.

— Материал упоминает вашу помолвку, поэтому попал в мониторинг автоматически.

— Уберите из отчётов всё, что касается того, с кем Дамиано Кастро спит.

Лусия перевела взгляд с планшета на меня. Она была достаточно профессиональна, чтобы ничего не спросить, и достаточно давно работала на нашу семью, чтобы всё равно что-нибудь понять.

— Полностью?

— Если он не начнёт спать с председателем центрального банка или человеком, который может закрыть мне порт, полностью.

— Поняла.

Она закрыла вкладку.

— Что ещё?

Следующие двадцать минут мы обсуждали публикации о помолвке. Большинство были ожидаемо положительными: стабильность, союз двух влиятельных семей, новый баланс сил. На двух фотографиях я выглядела так, будто собиралась убить фотографа. На третьей — будто Альваро мне действительно нравился.

Последнюю перепечатали чаще остальных. Я решила не анализировать причины.

Когда Лусия ушла, я открыла договор по терминалу и обнаружила, что последние пять минут читаю один и тот же абзац. Это раздражало гораздо сильнее фотографии.

Дамиано был свободен. Я тоже была свободна до вчерашнего объявления — именно на этом условии настояла сама. Теперь свободна была только одна сторона, и претензий к юридической чистоте ситуации у меня не имелось. К сожалению, настроение редко интересуется юридической чистотой.

Если бы Дамиано нарушил хоть одно правило, мне было бы проще. Можно было бы злиться предметно, с фактами, датами и желательно финансовыми последствиями. Но наши правила закончились одновременно с нами.

Он ничего мне не обещал, я ничего у него не просила. Очень взрослая система. Ненавидела её.

Телефон завибрировал на столе. Я посмотрела слишком быстро и разозлилась уже на себя. Сообщение было от Альваро.

«Записи у меня. Могу прислать человека или привезти вечером сам.»

Я перечитала.

Вчера он получил для меня городской архив с Сан-Луис — дороги, которая проходила неподалёку от маршрута отца в ночь убийства. Записи могли оказаться бесполезными. Могли не показать ничего. Могли показать слишком много.

В любом случае Дамиано Кастро к решению не имел отношения.

Я написала:

«Сам.»

Ответ появился почти сразу.

«Во сколько?»

Я посмотрела на расписание.

«После девяти.»

«Буду.»

Ни одного лишнего слова. Почти приятно. Я положила телефон экраном вниз и вернулась к документам. На этот раз абзац закончила с первого раза.

К девяти вечера я успела провести три встречи, отказаться от двух предложений, согласиться на одно, которое мне не нравилось, и выяснить, что муниципальный департамент действительно отправил уведомление Монтеро раньше Сантьяго не случайно.

Чиновник, отвечавший за рассылку, раньше работал с отцом Альваро. Рафаэль считал это мелочью. Я считала, что мелочи особенно любят становиться проблемами, когда их вовремя не замечают.

— Продолжай копать, — сказала я ему перед тем, как он ушёл. — Но тихо. Я пока не хочу, чтобы Монтеро знали, что мы вообще обратили внимание.

Рафаэль посмотрел на меня.

— Альваро уже знает.

— Что уведомление пришло раньше — да. Не то, что мы проверяем человека, который его отправил.

— Он твой жених.

— Очень наблюдательно.

— Через семь недель муж.

— Ты сегодня решил проверить, как быстро я могу передумать?

Рафаэль усмехнулся и поднялся.

— Просто привыкаю к новой реальности.

— Не советую. Она ещё сама не привыкла.

Он ушёл без четверти девять.

Альваро приехал в девять двенадцать. Я знала точное время, потому что посмотрела на часы, когда услышала машину. Не потому что ждала.

Он вошёл в кабинет с тонким чёрным накопителем в руке и без пиджака. Белая рубашка, рукава закатаны до предплечий, верхняя пуговица расстёгнута. Вчера я решила, что через несколько недель научусь различать его рубашки. Прогресс шёл тревожно быстро.

— Опоздал на двенадцать минут, — сказала я.

— Я думал, после помолвки допустимый предел увеличивается.

— Наоборот. Теперь у меня есть основания предъявлять претензии официально.

— Надо было внимательнее читать договор.

Он положил накопитель передо мной.

— Всё здесь.

Я потянулась к нему, но Альваро не отпустил сразу.

— Есть нюанс.

Я подняла глаза.

— Конечно.

— Архив получили через канал Монтеро. Отец может увидеть, какой сектор и какой период я запрашивал.

— Ты предупреждал.

— Я предупреждал, что может. Теперь знаю, что увидит.

Мне это понравилось меньше.

— Почему?

— Мой человек провёл запрос через внутреннее согласование. Иначе архив не отдали бы за сутки.

— Ты сказал «один звонок».

— Звонок был один. Бюрократия от этого не исчезает.

Я отпустила накопитель.

— Кто ещё знает?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мой архивист. Руководитель технического отдела. Отец, если откроет журнал запросов.

— А ты открывал записи?

Альваро помолчал ровно столько, чтобы ответ мне уже не понравился.

— Мои люди проверили целостность файлов.

— Я спросила другое.

— Я знаю.

Я откинулась на спинку кресла.

— Альваро.

— Никто не смотрел содержание. Проверили количество файлов, метаданные и то, что архив открывается без ошибок. Я не собирался приносить тебе накопитель, который прошёл через городскую систему, не убедившись, что внутри действительно то, за чем мы пришли.

— Можно было спросить.

— Можно.

— Но ты не спросил.

— Нет.

Вот. Наконец-то. Не идеальный ответ, не безупречно правильное решение, а просто решение, которое он принял сам, потому что считал нужным. Мне это одновременно не нравилось и почему-то успокаивало.

— В следующий раз спрашивай.

— Если следующий файл будет касаться Сантьяго — спрошу.

— А если Монтеро?

— Тогда нет.

Я посмотрела на него.

— Хорошо.

Альваро приподнял бровь.

— Хорошо?

— Не злоупотребляй. Я просто предпочитаю знать заранее, где заканчивается наше совпадение интересов.

— Взаимно.

Он наконец отпустил накопитель. Вот таким он нравился мне больше. Человек, у которого существовало собственное «нет», а не красиво оформленное согласие на всё, что я скажу.

Я вставила накопитель в ноутбук. На экране появилось несколько папок. Камеры перекрёстков, въездов, два участка дороги, отдельный архив дорожной службы. Временной диапазон начинался задолго до выезда отца и заканчивался после полуночи.

— Ты смотрел список?

— Да.

— Что-нибудь странное?

— Не настолько, чтобы делать выводы по названиям файлов.

Я открыла первую папку. На экране появился статичный ночной перекрёсток, редкие машины, светофор, отражения фар на мокром асфальте.

Часы в углу показывали 21:43. До смерти отца оставалось несколько часов. Я остановила видео. Альваро ничего не сказал.

— Я посмотрю завтра.

— Разумно.

Я закрыла ноутбук.

— Не привыкай.

— Уже поздно.

Он улыбнулся, но я заметила, что взгляд задержался на закрытом компьютере.

— Что?

— Ничего.

— Это слово сегодня опасно.

— Тогда сформулирую. Я не уверен, что тебе стоит смотреть это одной.

Я посмотрела на него.

— А я не уверена, что спрашивала.

— Не спрашивала.

— Хорошо.

Он кивнул. И больше не продолжил.

За окном было темно. Дом давно стих, сотрудники разошлись, охрана сменилась час назад. В кабинете отца всё ещё пахло его деревом, бумагами и кожей кресла, хотя самого отца не было уже достаточно давно, чтобы запах казался издевательством.

Альваро стоял напротив стола.

Я вдруг вспомнила утреннюю фотографию. Не лицо женщины. Пальто Дамиано на её плечах. Очень некстати.

— Что-то случилось? — спросил Альваро.

Я подняла глаза.

— Сегодня? Слишком расплывчатый вопрос.

— С тобой.

Он умел выбирать неудобные формулировки.

— Да.

— Хочешь рассказать?

— Нет.

Альваро кивнул.

— Хорошо.

И всё. Никаких «мне можешь», никаких попыток вытянуть признание, которого я не собиралась давать. Это почему-то раздражало меньше, чем должно было. Он посмотрел на часы.

— Тогда я поеду.

А вот это раздражало больше.

Я молчала, пока он брал пиджак со спинки кресла. У меня было достаточно времени, чтобы ничего не сказать. Именно поэтому следующая реплика оказалась полностью моей ответственностью.

— Альваро.

Он повернулся.

— Что?

Я могла назвать минимум три плохие причины попросить его остаться. Утреннюю фотографию. Дамиано. Желание доказать самой себе, что восемь месяцев можно закончить быстрее, чем за восемь месяцев. Ни одна не подошла.

Телефон с фотографией лежал этажом ниже, в моей сумке. Мне совершенно не хотелось за ним возвращаться.

Оставалась причина значительно хуже.

— Останься.

Альваро несколько секунд смотрел на меня.

— Из-за записей?

— Нет.

Он положил пиджак обратно.

— Хорошо.

Вот так просто. Очень невоспитанный человек. Мог бы хотя бы дать мне возможность передумать.

Мы переместились из кабинета в гостиную исключительно потому, что кресло отца совершенно не подходило для разговоров, которые я собиралась вести.

По крайней мере, так я объяснила это себе.

Альваро налил нам по бокалу вина. Я села на диван, он — рядом, но не слишком близко. Между нами оставалось расстояние, которое ещё вчера могло считаться вежливым.

Сегодня — уже нет.

— Ты всё ещё выглядишь так, будто о чём-то думаешь, — сказал он.

— У меня сложный день.

— У тебя все дни сложные.

— Очень поддерживающе.

— Стараюсь соответствовать роли.

Я повернулась к нему.

— Какой?

— Мужчины, которого ты попросила остаться.

— Не преувеличивай значение должности.

— Поздно. Я уже добавил в резюме.

Я улыбнулась в бокал.

— Ты действительно ужасно доволен собой.

— Не собой.

Взгляд стал серьёзнее.

Вот это уже было хуже.

— А чем?

— Тем, что ты попросила.

Я поставила бокал на стол.

— Не заставляй меня жалеть.

— Не собирался.

Альваро не приблизился и не протянул руку. Просто сидел и смотрел на меня так, будто теперь решение снова находилось там, где он и хотел его оставить. У меня. Я ненавидела, когда мужчины делали это правильно. Очень неудобно.

Я наклонилась первой.

На этот раз поцелуй не был вопросом. Альваро ответил сразу, и его обычная сдержанность продержалась примерно столько же, сколько мои попытки убедить себя, что сегодня мы просто посмотрим записи. Недолго.

Его ладонь легла мне на талию, притянула ближе. Я почувствовала, как он выдохнул мне в губы, когда я провела пальцами по его шее. Вчера я сама прервала расстояние между нами. Сегодня его уже практически не существовало.

Дамиано не появился в голове — ни сравнением, ни воспоминанием, ни причиной. И только когда я это заметила, поняла, насколько боялась обратного.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на Альваро.

— Что?

— Ничего.

Он усмехнулся.

— Опасное слово.

— Переживёшь.

— Планирую.

Я поцеловала его снова. Поцелуй получился совсем не таким, как раньше. Не было в нём ни осторожного узнавания, ни ленивой игры, ни вопроса. Он был будто ответом сразу на все, которые я не успела задать. Альваро притянул меня ближе. От его прежней сдержанности осталось подозрительно мало. Его поцелуй сразу стал глубже, требовательнее, и я ответила ему с тем же нетерпением.

Альваро не торопился. Это было в его характере — даже когда он терял контроль, он делал это осознанно, как будто позволял себе роскошь не сдерживаться, но не собирался упускать ни одной детали. Его пальцы скользнули по моей спине вверх, нащупывая замок молнии. Я услышала, как он щёлкнул, и почувствовала, как ткань ослабла на плечах, как воздух коснулся обнажённой кожи, и как он медленно потянул платье вниз, по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Его пальцы прошлись вдоль позвоночника, и мышцы живота непроизвольно напряглись. Я высвободилась из платья с нетерпением, которое меня саму удивило, и в этот момент оказалась в одном белье.

Я запустила пальцы в его волосы, сжала на затылке и прижалась ближе, чувствуя, как его вторая рука ложится мне на бедро — уверенно, по-хозяйски, без капли сомнения, и тянет меня на себя, пока между нами не остаётся ни миллиметра. Сквозь одежду я ощутила его эрекцию — твёрдую, настойчивую, упирающуюся мне в низ живота, и это завело сильнее, чем хотелось бы признавать. Сердце стучало где-то в горле, кожа под его пальцами становилась горячей и слишком чувствительной. В какой-то момент я обнаружила, что вообще перестала анализировать происходящее. Для меня это было почти неприлично.

Альваро оторвался от моих губ и прошёлся губами по скуле, ниже, к шее. Его горячее дыхание опалило кожу, а когда он прикусил её там, где плечо переходило в шею, меня прошило дрожью — не больно, но ощутимо, так, что дыхание сбилось и с губ сорвался тихий, сдавленный стон. Он на мгновение замер, будто запоминая этот звук, а затем сжал мои бёдра сильнее и снова поднялся к губам, впиваясь в них уже грубее, жаднее, без остатков сдержанности. Его ладонь скользнула по обнажённой спине — пальцы широко расставлены, горячие, шершавые, — и я выгнулась, прижимаясь к нему ещё плотнее.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь со мной? — его голос стал ниже, глуше, будто ему самому не хватало воздуха, и он проговорил это прямо мне в губы, не отстраняясь.

— Пока нет, — выдохнула я, чувствуя, как его пальцы поднимаются вверх по позвоночнику, — но очень хочу выяснить.

Я поднялась первой. Альваро посмотрел на меня снизу вверх, потом на лестницу за моей спиной и тоже встал. Объяснять направление не понадобилось. До спальни мы добрались медленнее, чем позволяли размеры дома: примерно половину дороги занимали стены, возле которых кто-то из нас обязательно решал остановиться ещё на несколько секунд.

Он усмехнулся, но тут же потянул меня вверх по кровати, и мы снова встретились в поцелуе, уже голодном, рваном, с привкусом нетерпения. Я сама потянула его рубашку вверх, ладонями прошлась по горячей коже груди, по напряжённым мышцам живота, чувствуя, как они сокращаются под моими пальцами, как его сердце колотится где-то под рёбрами. Он стащил рубашку через голову, не отводя от меня взгляда. В полумраке комнаты его лицо было сосредоточенным, почти суровым, но в глазах — жар, от которого у меня всё внутри сжималось. Я провела ногтями по его плечам вниз, оставляя белые дорожки, и он шумно выдохнул мне в ключицу, прижимая меня спиной к матрасу всем своим весом.

Я поймала себя на том, что уже прижимаюсь к нему, целую его шею. Я чувствовала под губами пульсацию его сонной артерии — быструю, горячую. Его кожа была сухой и чистой, с едва заметным мускусным запахом, который становился сильнее, когда я прижималась ближе. Он замер, когда я провела языком по ямке у его ключицы, и я услышала, как он сглотнул. Его пальцы впились в мои бёдра с такой силой, что я на мгновение испугалась синяков, но это был не страх, а предвкушение. Я хотела, чтобы он оставил след. Я хотела, чтобы он потерял эту безупречную выдержку, которую я видела в нём на каждом совещании, за каждым столом, в каждом споре.

— Ты спешишь, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая хрипотца, которой я раньше не слышала. Его горло работало с напряжением, когда он говорил, и я смотрела на его кадык, на то, как он дёрнулся.

— Тебе кажется, — ответила я, но не остановилась.

Я прикусила мочку его уха, и он резко выдохнул, а затем тихо засмеялся в мои волосы. Но в этом смехе не было насмешки. Скорее удивление. Или удовольствие. Я не стала анализировать. Я хотела, чтобы он замолчал, и чтобы мы оба перестали говорить, потому что слова сейчас были лишними.

Он не торопился, но и не оставлял мне времени на раздумья. Его ладонь легла мне на грудь поверх тонкой ткани, сжимая её; сосок затвердел под его пальцами мгновенно, и он это почувствовал — провёл большим пальцем по выступающей горошине сквозь бельё, и я всхлипнула, выгнувшись дугой. Мне хотелось поддеть его, вернуть контроль, сказать что-нибудь язвительное, но слова застряли в горле, когда застёжка наконец поддалась под его пальцами и бельё отправилось вслед за платьем. Его рот тут же накрыл обнажённую грудь, язык обвёл сосок по кругу, а затем втянул его, посасывая с такой силой, что у меня между ног запульсировало. Вторую грудь он сжимал ладонью, перекатывая сосок между пальцами, и все мои связные мысли растворились в этой горячей, влажной, острой атаке.

Я запустила руки в его волосы, прижимая его голову к себе, и почувствовала, как его бёдра прижались к моим, толкаясь в меня сквозь брюки, имитируя то, что должно было произойти. Он был твёрдым, как камень, и я невольно развела ноги, впуская его ближе, трущаясь о его напряжённый член. Альваро застонал мне в грудь. От этого звука я сильнее сжала пальцы у него на плечах.

Он приподнялся на локтях, его рот снова нашёл мой, и пока он целовал меня — глубоко, хаотично, его пальцы скользнули ниже по животу. Через секунду бельё тоже оказалось на полу. Оставшись полностью обнажённой под ним, я почувствовала, как прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, но тут же его тепло накрыло меня снова. Его ладонь легла мне на живот, затем скользнула ниже, и я замерла, когда его пальцы коснулись влажных складок. Он отстранился лишь на секунду, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его взгляде было столько желания, что у меня перехватило дыхание.

— Кажется, я начинаю понимать, что тебе нравится, — прошептал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение, смешанное с благоговением.

— Не льсти себе, — выдохнула я, пытаясь удержать хоть каплю язвительности, но голос сорвался в стон, когда его палец скользнул вверх, к клитору, и начал медленно выводить круги.

Моя голова запрокинулась, я прикусила губу, но с губ всё равно срывались рваные вздохи. Альваро не сводил с меня глаз, наблюдая, как я реагирую, как мои бёдра подаются навстречу его руке. Он опустился ниже, оставляя влажную дорожку поцелуев по животу, по внутренней стороне бедра, и я поняла, что он собирается сделать. Его горячее дыхание коснулось моего лона, и я вздрогнула, запустив пальцы ему в волосы.

— Что ты… — начала я, но слова застряли, потому что его язык коснулся клитора, и весь воздух разом покинул мои лёгкие.

Он держал меня за бёдра, разводя их шире, и его язык двигался с какой-то дьявольской точностью, то широкими лижущими движениями, то концентрируясь на самом чувствительном бугорке, посасывая его, пока мои пальцы не вцепились в простыни. Я не могла думать ни о чём, кроме этого жара, напряжение нарастало слишком быстро, и удерживать привычный контроль становилось бессмысленно.

Когда он ввёл в меня палец, а затем второй, я вскрикнула, прогнувшись. Его пальцы двигались внутри, сгибаясь, находя ту самую точку, от которой перед глазами вспыхивали белые искры, а его рот не останавливался ни на секунду. Меня накрыла первая волна — резкая, оглушительная, и я кончила прямо ему в рот, сжимаясь вокруг его пальцев. Его имя сорвалось с губ раньше, чем я успела решить, собиралась ли вообще его произносить.

Он продолжал ласкать меня, замедляясь, пока я дрожала и всхлипывала, приходя в себя. Только когда мои бёдра перестали сжиматься, он поднялся, облизывая губы, и навис надо мной, глядя на меня так, будто хотел запомнить меня такой — растрёпанной, раскрасневшейся, беззащитной.

Я потянулась к его ремню, дрожащими пальцами расстегнула его, затем ширинку. Он помог мне, стянув джинсы вместе с боксерами, и я наконец увидела его член — твёрдый, горячий, с блестящей от предсемени головкой, упирающийся мне в бедро. Я обхватила его ладонью, провела вверх-вниз, чувствуя, какой он бархатистый и одновременно твёрдый. Альваро зажмурился, его бёдра дёрнулись навстречу, и он издал низкий гортанный стон. Я продолжила двигать рукой, наблюдая за ним, за тем, как его челюсть сжимается, как он теряет контроль. Наконец он перехватил мою руку, поднял её над моей головой и прижал к подушке.

— Ещё немного и я не выдержу, — выдохнул он, и в его голосе была такая неприкрытая потребность, что у меня снова свело живот. — Но презерватив…

— Не нужен. Я пью таблетки.

Он тяжело выдохнул, развёл мои ноги шире, устраиваясь между ними, и я почувствовала, как его головка скользнула по моим складкам, собирая влагу. Он потёрся о клитор, и я вздрогнула, всё ещё слишком чувствительная после оргазма, но уже снова готовая. Он посмотрел мне в глаза, спрашивая без слов, и я кивнула, обхватив его бёдра ногами.

Он начал входить медленно, сантиметр за сантиметром, и я почувствовала, как меня растягивает, наполняет, как каждый миллиметр его плоти вытесняет из меня последние мысли. Я ахнула, когда он вошёл полностью, до упора, и на мгновение мы оба замерли, привыкая к этому ощущению полной, абсолютной близости. Он был внутри меня — горячий, пульсирующий, огромный, и я почувствовала, как мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, словно приветствуя. Альваро застонал и начал двигаться.

Первые толчки были медленными, глубокими, он почти выходил из меня и снова входил до основания, прижимаясь лобком к моему клитору. Я двигалась навстречу, ловя его губы, сжимая плечи, чувствуя, как напряжение внутри растёт с каждым движением. Он целовал меня жадно, сбивчиво, его язык врывался в мой рот в такт движениям, и всё это сливалось в один непрерывный поток ощущений.

Его рука скользнула под мою поясницу, приподнимая мои бёдра, меняя угол проникновения, и я вскрикнула, когда он задел какую-то особенно чувствительную точку глубоко внутри. Он почувствовал мою реакцию и повторил движение, снова и снова, ускоряясь, становясь резче, жёстче. Я больше не контролировала ни своё тело, ни звуки, ни слова. Я стонала его имя, царапала его спину, обхватывала ногами его бёдра, притягивая всё ближе, глубже. Он поднялся на колени, не выходя из меня, и закинул мои ноги на свои плечи, так что мои бёдра оказались приподняты, а его член входил под таким углом, что я резко втянула воздух и сжала его плечи.

Он держал меня за бёдра и вбивался в меня с силой, от которой кровать скрипела и билась изголовьем о стену. Я уже не могла молчать, не могла сдерживаться — с моих губ срывались бессвязные мольбы, стоны, всхлипы. Он наклонился, складывая меня почти пополам, и его губы нашли моё ухо.

— Я хочу, чтобы ты кончила снова, — прорычал он, и от этого низкого, приглушённого голоса, от его слов, от его движения я снова сорвалась в пропасть.

Оргазм накрыл меня с ещё большей силой, чем первый. Я перестала пытаться сдерживать звук и только сильнее притянула его к себе.

Мои внутренние мышцы сжались вокруг его члена, пульсируя, и я почувствовала, как он на секунду замедлился, а затем начал двигаться ещё быстрее, ещё глубже, вбиваясь в меня сквозь судороги. Его дыхание стало прерывистым, он выкрикнул что-то неразборчивое, возможно, моё имя, и я почувствовала, как он кончает. Его член запульсировал внутри меня, он вздрогнул и замер, вжимаясь в меня до конца и, содрогаясь всем телом, он прижался ко мне так сильно, что я ощущала каждую его мышцу. Он рухнул на меня, всё ещё соединяя нас, его лоб упирался в моё плечо, сердце колотилось так, что я чувствовала его удары своей грудью. Мы лежали, не в силах пошевелиться, и в комнате слышалось только наше тяжёлое, постепенно успокаивающееся дыхание.

Я обняла его за плечи, чувствуя, как его пот смешивается с моим, как наши тела всё ещё дрожат от напряжения. Он медленно перекатился на бок, не отпуская меня из объятий, и я позволила себе остаться в этом тепле, в этой разморённой тишине, где не нужно было ничего контролировать. Потом он поцеловал меня в висок — легко, почти невесомо, и я улыбнулась, не открывая глаз. Мы лежали, переплетя ноги, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. Где-то за окном шумел город, но здесь, в полутьме, было только наше медленно остывающее тепло и тихое, всё ещё вибрирующее между нами напряжение.

Часы на тумбочке показывали час семнадцать. Альваро повернул голову.

— О чём думаешь?

— Что ты задаёшь слишком много вопросов после полуночи.

— Могу составить график.

— Не испытывай судьбу.

Он улыбнулся и убрал руку. Потом сел. Вот. Знакомая часть. Сейчас мужчина встаёт, находит одежду, проверяет телефон, говорит что-нибудь необязательное и уезжает. Иногда быстро. Иногда медленнее, чтобы не выглядеть так, будто торопится.

Я знала этот порядок достаточно хорошо, чтобы не смотреть.

Альваро взял телефон с тумбочки.

— С какой стороны ты спишь?

Я повернула голову.

— Что?

— Кровати.

Я несколько секунд смотрела на него.

— Зачем тебе эта информация?

— Чтобы понять, куда лечь.

Кажется, впервые за весь день у меня не нашлось ответа сразу.

— Ты остаёшься?

Альваро посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

— Ты попросила остаться.

— Это было несколько часов назад.

— Условия изменились?

Я могла сказать да. Не сказала.

— Справа.

— Отлично.

Он лёг слева. Вот так. Без объявления, без «хочу проснуться рядом», без красивой речи о том, что кольцо что-то значит. Просто остался.

Я лежала на спине и смотрела в потолок. Альваро рядом уже отвечал на короткое сообщение, убавив яркость экрана, чтобы свет не бил мне в глаза. Мелочь. Отвратительная мелочь.

Я повернулась на бок.

— Ты всегда такой бытовой после секса?

Он положил телефон.

— Это жалоба?

— Пока собираю данные.

— У тебя уже есть сто двадцать четыре страницы.

— Там этого пункта нет.

— Серьёзное упущение юристов.

Я закрыла глаза. Через несколько минут его ладонь легла мне на талию — не требовательно, будто просто осталась там. Я уснула раньше, чем успела решить, нравится ли мне это.

Проснулась я от вибрации чужого телефона. Несколько секунд не понимала, что именно не так. Потом увидела Альваро.

Он лежал рядом, уже бодрствовал и читал сообщение. Волосы были растрёпаны, выражение лица — сосредоточенное. Удивительно обычный вид для мужчины, которого я до недавнего времени воспринимала преимущественно в костюме и на расстоянии переговорного стола.

Я посмотрела на часы. Семь двадцать три. Потом снова на него.

— Ты не уехал.

Альваро опустил телефон.

— Доброе утро и тебе.

— Это наблюдение.

— Очень сильное.

Я села, натянув простыню выше.

— Ты всегда остаёшься?

Он тоже сел.

— После помолвки?

— Не наглей.

— Тогда вопрос слишком личный для семи двадцати трёх.

— Это тебя никогда не останавливало.

— Меня многое не останавливает. Ты уже заметила.

Он встал и надел брюки. Я наблюдала за этим чуть дольше, чем требовалось для чисто научного интереса.

— Кофе? — спросил он.

— Ты знаешь, где кухня?

— Я был в этом доме примерно тысячу раз.

— Не на моей кухне утром.

Альваро остановился возле двери.

— Хочешь, чтобы я уехал?

Вопрос прозвучал спокойно, не уязвлённо и без ловушки. Я посмотрела на него.

— Нет.

— Тогда найду кофе.

Он вышел. Очень странный мужчина.

Через десять минут я спустилась вниз и обнаружила его на кухне с двумя чашками, телефоном у уха и моей кофемашиной, которую он каким-то образом уже победил.

— Нет, перенесите на десять, — говорил Альваро. — Нет, свадьба не является причиной отменять встречу. Именно поэтому перенесите на десять, а не на следующую неделю.

Он увидел меня и указал на вторую чашку. Я села напротив. На кухонном столе лежал чёрный накопитель с записями Сан-Луис. Рядом стоял кофе. Очень странное сочетание.

Альваро закончил разговор и сел.

— Ты плохо выглядишь утром, — сказала я.

— Спасибо.

— Решила внести немного реализма в наши отношения.

— После вчерашнего мне казалось, реализма достаточно.

Я подняла чашку.

— Осторожнее.

— Семь утра. Инстинкт самосохранения ещё не проснулся.

— Ты собираешься жениться на мне. Очевидно, он у тебя вообще работает нестабильно.

Альваро усмехнулся и взял кофе. Несколько минут мы молчали. Не то молчание, которое требовалось заполнять, и не напряжённая пауза после секса — просто два человека пили кофе на кухне.

Вот это оказалось страннее всего. Секс можно было списать на желание. Поцелуи — на притяжение. Даже помолвку можно было объяснить портами, деньгами и фамилиями. С двумя чашками кофе возникали сложности.

Альваро посмотрел на накопитель.

— Сегодня будешь смотреть?

— Да.

— Позвони, если понадобится человек по видео.

— У меня есть свои.

— Знаю.

Никакой обиды. Ещё одна мелочь. Я допила кофе.

— Во сколько тебе нужно уехать?

— Через двадцать минут.

Почему-то это было правильное количество времени — не слишком долго и не слишком быстро.

Альваро встал первым. Через несколько минут он уже был в рубашке, застёгивал часы возле входа и выглядел снова как человек, которого можно посадить за переговорный стол.

Я стояла напротив.

— Вечером? — спросил он.

— Посмотрим.

— Очень романтично.

— Ты сам выбрал эту женщину.

— Пока только собираюсь жениться.

Я прищурилась.

— Осторожнее со словом «пока».

Он улыбнулся. Потом коротко поцеловал меня, без попытки превратить прощание в продолжение ночи, и ушёл.

Я вернулась на кухню. На столе осталась его чашка. Рядом — накопитель с последними часами жизни моего отца. Я несколько секунд смотрела на одно, потом на другое.

Ночь с другим мужчиной оказалась удивительно простой. Проблемой было утро, в котором он уже не выглядел чужим.

Глава 11. Пустое место

К восьми тридцати утра чашку Альваро уже убрали со стола.

Накопитель остался.

Я забрала его в кабинет вместе с кофе и следующие двадцать минут смотрела, как совершенно незнакомые люди едут по совершенно обычной дороге. Серебристый седан остановился на красный. Курьер на мотоцикле проехал между рядами. Женщина в слишком светлом пальто перебежала улицу в двадцати метрах от перехода и чудом не закончила вечер под колёсами такси. Город продолжал заниматься своими делами за несколько часов до того, как мой отец умер, и в этом была какая-то особенно оскорбительная нормальность.

На экране стояло 21:56.

Я ускорила запись.

На второй камере происходило примерно то же самое, только с другого ракурса. Третья смотрела на въезд с Сан-Луис и большую часть времени демонстрировала пустой асфальт. Я открыла таблицу, которую составила полиция, и положила рядом распечатку внутренних данных охраны отца. Армандо вышел из дома в 21:48. В 22:07 его машина отметилась у западного шлагбаума. Следующая подтверждённая точка находилась уже значительно дальше.

Между ними оставалось слишком много дороги и слишком мало информации.

Я вернула запись к 22:10.

Чёрный внедорожник проехал через перекрёсток. Не его. Следом грузовик. Не его.

В 22:18 перед камерой остановилось такси. Пассажир открыл дверь прямо на проезжей части, водитель выругался настолько выразительно, что отсутствие звука совершенно не мешало пониманию.

Я посмотрела на таймкод.

22:18:43.

На следующем кадре такси исчезло. Я нахмурилась и нажала паузу.

22:31:06.

Проверила ещё раз. Потом ещё. Тринадцать минут и двадцать три секунды просто отсутствовали.

— Прекрасно.

Я перемотала назад. Видео шло нормально до 22:18:43, затем короткий цифровой рывок — и уже 22:31:06. Ни ошибки воспроизведения, ни предупреждения о повреждённом файле.

Я открыла вторую камеру. Она находилась на соседнем перекрёстке и смотрела в противоположную сторону. В 22:17 прошёл автобус. В 22:18 двое мужчин остановились возле витрины магазина. Один достал телефон.

Потом изображение дёрнулось.

22:31.

Мужчин уже не было. Я выпрямилась. С третьей камерой оказалось то же самое. Четвёртая не перекрывала нужную дорогу непосредственно, но находилась в том же секторе. Я открыла файл, нашла нужное время и почувствовала, как внутри неприятно холодеет.

22:18:44.

22:31:07.

Почти секунда в секунду.

Я посмотрела на телефон. Потом на закрытую дверь кабинета. После смерти отца в доме стало слишком много людей, которых мне приходилось звать вместо него. Это раздражало.

Я набрала внутренний номер.

— Найди мне Николаса.

— Из технической безопасности?

— Нет, садовника. Конечно, из технической безопасности.

Девушка на линии выдержала паузу.

— Сейчас.

Николас появился через двенадцать минут с ноутбуком под мышкой и выражением лица человека, которого подняли из-за гораздо менее интересной проблемы. Ему было около сорока, он работал на Сантьяго почти девять лет и разговаривал с компьютерами значительно охотнее, чем с людьми.

Я развернула к нему экран.

— Здесь не хватает записи.

— Вижу.

— На четырёх камерах.

Это уже заставило его посмотреть внимательнее.

— Откуда файлы?

— Муниципальный архив.

— Кто получал?

— Монтеро.

Он поднял глаза.

— Сам Альваро?

— Через своих людей.

Николас ничего не сказал. Это было одной из причин, по которым он всё ещё работал на нас. Я подвинула ему накопитель.

— Проверь.

— Что именно?

— Всё.

Он сел напротив и подключил собственный ноутбук. Следующие несколько минут я наблюдала, как на экране сменяются окна, строки системной информации и наборы цифр, которые не имели для меня никакого смысла. Николас несколько раз возвращался к метаданным файлов, затем открыл журнал, потом другой.

— Интересно.

— Не люблю это слово.

— Тогда странно.

— Ещё хуже.

Он провёл пальцем по тачпаду.

— Архив собран вчера в шестнадцать сорок две. Файлы сформированы одним пакетом. Контрольные суммы совпадают.

— Переведи.

— После того как пакет сформировали, никто его не редактировал.

Я посмотрела на него.

— То есть Монтеро ничего не удаляли.

— Если только они не получили доступ к городской системе до формирования выгрузки.

— Это возможно?

— Теоретически возможно почти всё. Практически — слишком сложно ради тринадцати минут. И слишком много следов.

Я откинулась в кресле.

— Камеры могли просто отключиться?

— Четыре одновременно?

— Именно поэтому я тебя позвала.

Он открыл ещё один файл.

— Здесь служебные журналы.

— И?

Николас перестал двигать курсор.

— Питание было.

— Сеть?

— Была.

— Перезапуск?

— Нет.

— Ошибка записи?

Он покачал головой. Я ещё несколько секунд смотрела на неподвижный кадр ночного перекрёстка.

— Тогда где эти тринадцать минут?

Николас снова вернулся к файлам. Теперь он уже не выглядел человеком, которого отвлекли от более важных дел. Через минуту он приблизил несколько строк.

— Их нет в архиве.

— Это я заметила.

— Нет, Бьянка. Я не о выгрузке.

Он повернул ноутбук ко мне.

— Камеры в это время работали. Сервер принимал поток. Система фиксирует нормальную запись до и после нужного промежутка. Но самого фрагмента в хранилище больше нет.

— Повреждение?

— Тогда остались бы битые данные или хотя бы след ошибки. Здесь чисто.

— Насколько чисто?

Николас посмотрел на меня.

— Его удалили.

В комнате стало очень тихо. Я перевела взгляд на время.

22:18:43.

22:31:06.

Тринадцать минут. Не много. Достаточно, чтобы машина проехала несколько километров. Достаточно, чтобы её остановили. Достаточно, чтобы человек, который потом составлял официальную хронологию, никогда не увидел, кто оказался рядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Когда?

— Не скажу без доступа к оригинальному серверу.

— Достань.

— Это муниципальная система.

— Спасибо, Николас. Я в курсе.

Он вздохнул.

— Законно?

— Желательно.

— Это не ответ.

— Это максимум, который ты сегодня получишь.

Он закрыл ноутбук не сразу.

— Если я полезу глубже через городской контур, запрос останется.

— Сделай так, чтобы не остался.

— Вот теперь ответ стал ещё хуже.

— Поэтому тебе и платят больше садовника.

Уголок его рта дрогнул.

— Мне нужен день.

— До вечера.

— Бьянка.

— До вечера.

Он взял накопитель, но я накрыла его пальцами.

— Копию.

Николас понял. Сделал дубликат на чистый носитель, вернул оригинал и ушёл.

Я осталась одна. Четыре камеры одновременно потеряли один и тот же промежуток — слишком аккуратно для аварии и слишком точно для случайности.

Я открыла карту. Маршрут отца был отмечен красной линией: дом, западный выезд, Сан-Луис, дальше на север. Ничего экзотического. Он ездил этой дорогой десятки раз, и в тот вечер всё выглядело так же. Охрана знала направление, водитель знал, люди, которым отец сообщил место встречи, вероятно, тоже.

Я медленно провела пальцем по линии. До этого момента я всё ещё позволяла себе версию, в которой нападение на отца стало результатом быстро принятого решения: кто-то узнал о встрече, кто-то увидел машину, кто-то воспользовался возможностью.

Удалённые камеры эту версию не убивали, но делали гораздо менее удобной. Кто-то точно знал, какой участок записи нужно убрать и какие четыре камеры для этого затронуть. Пока я не знала, когда исчезли эти тринадцать минут, этого было недостаточно, чтобы говорить о подготовке заранее. Но вполне достаточно, чтобы перестать считать пробел случайностью.

Если нападение готовили, маршрут отца был самым очевидным местом, с которого стоило начать.

Я набрала Варгаса.

— Мне нужен список всех, у кого был доступ к маршруту отца в ту ночь.

— Полиция уже запрашивала.

— Меня не интересует их список.

— Насколько широко?

— От человека, который держал руль, до человека, который мог случайно услышать адрес через закрытую дверь.

— Это займёт время.

— Удивительно популярный сегодня ответ.

— К вечеру пришлю.

— И тот список поездок отца, что я запросила в первые дни, — теперь мне нужна не общая картина, а каждый вечер, когда он выключал телефон.

— Зачем?

— Потому что я попросила.

Он замолчал.

— Журналы машин пришлю в течение получаса. Полный список тех, кто имел доступ к маршруту, — к вечеру.

— Подойдёт.

Я положила телефон и снова включила запись.

К одиннадцати утра я знала о последних трёх месяцах жизни Армандо больше, чем хотела. Не потому что отец был особенно скрытным. Наоборот. Он просто существовал сразу в нескольких версиях собственной жизни.

Официальный календарь показывал встречи с банками, юристами, начальниками терминалов, двумя депутатами, руководителями охраны и людьми, названия должностей которых были придуманы специально для того, чтобы никто не понимал, чем именно они занимаются. Внутренние журналы машин показывали другое.

Три раза отец уезжал без водителя, пять раз менял машину по пути, дважды просил охрану не сопровождать его дальше определённой точки. Я не любила секреты, которые начинались ещё до того, как я поняла, что они существуют.

На третьем часу проверки нашёлся платёж. Не его картой — с корпоративного счёта одного из подразделений Сантьяго оплатили частный зал в клубе на окраине старого центра. Сумма была небольшой, назначение стандартное: деловая встреча.

Официально в это время отец находился дома.

Я открыла журнал въезда. Дом он покинул в 19:12. Вернулся в 22:03.

— Конечно.

Клуб принадлежал человеку, который последние пятнадцать лет одинаково успешно дружил с Кастро, Сантьяго и налоговой службой. Это уже само по себе заслуживало уважения.

Я позвонила владельцу.

— Бьянка.

— Маркус.

— Соболезную ещё раз.

— Спасибо. Теперь можешь оказать мне услугу.

Он помолчал.

— Это всегда звучит дорого.

— У тебя должны храниться камеры минимум девяносто дней.

Пауза стала длиннее.

— Обычно люди сначала спрашивают, есть ли у меня камеры.

— У тебя есть камеры.

— Что тебе нужно?

Я назвала дату.

— Вечер. Парковка, вход, коридор к частным залам.

— Бьянка…

— Маркус.

— Дай мне двадцать минут.

Он прислал ссылку через семнадцать.

Первый файл оказался с парковки. Отец приехал в 19:34, один. Вышел из машины, поправил пиджак, посмотрел на телефон и направился внутрь.

В 19:41 на парковку заехала другая машина. Я узнала её ещё до того, как открылась дверь.

Дамиано.

Он был в тёмной рубашке и без галстука. Вышел, бросил ключи парковщику и исчез из кадра.

Я поставила запись на паузу. Несколько секунд на экране ничего не происходило — только неподвижная фигура парковщика. Мозг почему-то всё ещё пытался убедить меня, что это могло быть совпадением.

Я открыла камеру у входа.

19:43.

Дамиано прошёл внутрь.

Переключилась на коридор.

19:46.

Он открыл дверь частного зала. За столом сидел мой отец.

Мне не понравилось, насколько спокойно Армандо поднял голову. Не удивился, не напрягся, не спросил, зачем Дамиано пришёл. Просто подождал, пока тот закроет дверь.

Я увеличила изображение, хотя прекрасно видела и без этого.

Они встретились намеренно. Я посмотрела на дату. До смерти отца оставалось три недели. В тот день Дамиано написал мне в 23:17.

«Не спишь?»

Я не спала. Он приехал через сорок минут. Эту ночь я помнила значительно лучше, чем совещание, назначенное на следующее утро. Странно, насколько унизительно память умеет расставлять приоритеты.

Я открыла остальные журналы. Через полчаса нашлась ещё одна встреча — другой район, закрытый гараж офисного здания. Дамиано приехал первым, отец — через девять минут. За пять недель до убийства.

Третья встреча была на частном причале, за двенадцать дней. К этому моменту я уже не пыталась убедить себя, что всё это случайности.

Дамиано говорил мне, что отец звонил ему, что они обсуждали вопросы, затрагивавшие все три семьи, что между ними существовала договорённость. Я знала, что он не рассказал всё. Просто до этого момента не представляла, сколько именно он оставил за скобками.

Я открыла запись с причала. Отец вышел из машины с папкой под рукой, Дамиано ждал возле воды. Они разговаривали двадцать семь минут. Без звука. На четырнадцатой отец открыл папку, на двадцатой Дамиано что-то сказал, от чего Армандо замер, а потом закрыл её.

Никакой драки, никакой угрозы. Они выглядели почти как люди, которые работают вместе.

Вот это понравилось мне меньше всего. Недоверие между Сантьяго и Кастро я понимала. Скрытое сотрудничество — нет.

Телефон завибрировал.

Альваро.

«Нашёл человека по городскому архиву. Если понадобится прямой доступ к серверам, скажи.»

Я посмотрела на сообщение, потом на лицо отца рядом с Дамиано Кастро. Вчера я без особых сомнений дала Альваро время и сектор запроса. Сегодня впервые подумала, насколько далеко вообще собираюсь пускать его в это расследование.

Я написала:

«Пока не надо.»

Три точки появились почти сразу, потом исчезли.

«Хорошо.»

Никаких вопросов. Почему-то именно это сделало молчание неприятнее.

Я отложила телефон.

В половине второго Рафаэль вошёл без стука. Я уже собиралась спросить, что ещё успело случиться, когда он закрыл дверь на замок.

Это заставило меня оторваться от ноутбука. Рафаэль редко запирал двери. Обычно ему хватало того, что окружающие понимали, когда заходить не стоит.

Он подошёл к столу и положил передо мной плотный бумажный конверт.

— Только не говори, что у нас появилась ещё одна проблема.

— Она появилась не сегодня. Ты просто о ней не знала.

Я посмотрела на него.

— Ненавижу такие формулировки.

— Знаю.

— Насколько всё плохо?

Вместо ответа он подвинул конверт ближе.

— Посмотри.

Я открыла конверт. На первой фотографии я выходила из дома Дамиано.

Несколько секунд мне понадобилось только на то, чтобы понять, когда она сделана. Не вчера. Не на прошлой неделе. Четыре месяца назад. Чёрное платье, волосы собраны кое-как, туфли в руке. Я прекрасно помнила то утро. Я ещё неделю потом искала это платье у себя и решила, что оставила его в химчистке.

Я перевернула следующую. Дамиано возле моей машины. Его ладонь на моей талии, моя рука у него на груди. Ещё одна дата.

Следующая — служебный вход ресторана. Мы целовались. Я помнила даже, из-за чего мы спорили за десять минут до этого.

Ещё одна. Я сидела в его машине.

Ещё. Он подъезжал к моему дому ночью.

Ещё. За четыре дня до смерти отца.

Я перестала листать.

— Что это?

Рафаэль стоял напротив, не садясь. Плохие новости он всегда приносил первым; я привыкла считать это признаком того, что он хорош в своём деле.

— То, на что похоже.

— Не надо сейчас разговаривать со мной как с идиоткой. Откуда это?

— Сегодня утром восемь снимков получил человек, который продаёт материалы городским изданиям.

Я снова посмотрела на фотографию. Почему-то именно слово «утром» дошло не сразу.

— Сегодня?

— Да.

— Они опубликованы?

— Нет.

— Кто видел?

— Человек, который переслал их мне, я и отправитель.

— Кто отправил?

— Пока не знаю. Анонимный адрес. Предложил договориться о цене за весь архив.

Я подняла на него глаза.

— Какой ещё архив?

Рафаэль помолчал. И что-то в этой паузе мне не понравилось настолько, что я медленно положила фотографию на стол.

— Сколько?

— Бьянка…

— Сколько?

— Отправитель утверждает, что у него больше сорока.

Я не сразу поняла число.

— Чего сорок?

— Фотографий.

— Этих?

— Тебя. Кастро. Вас вместе. За разные даты.

Я смотрела на него.

— Сколько?

— Больше сорока.

На этот раз я услышала.

В кабинете что-то будто изменилось. Ничего на самом деле — тот же стол, те же окна, охрана во дворе, телефон рядом с моей рукой. Но впервые за последние дни я посмотрела на окно не как на окно.

Я посмотрела, что из него видно снаружи. Рафаэль это заметил.

— Я уже поднял охрану.

— Когда начинается архив?

— Самый ранний снимок из тех, что прислали, сделан почти восемь месяцев назад.

Я медленно повернулась к нему.

— Повтори.

— Почти восемь месяцев.

У меня похолодели пальцы. Не после смерти отца, не после завещания, не после помолвки. Кто-то следил за мной ещё тогда, когда Армандо был жив, Дамиано был просто мужчиной, с которым я нарушала собственные правила, а самой большой проблемой следующего утра казалось успеть домой переодеться перед встречей. Восемь месяцев.

Я снова взяла снимки, но теперь смотрела уже не на себя и не на Дамиано. На фон. На припаркованные машины. Витрины. Отражения в стекле. Высоту камеры. Расстояние.

— Эти сделаны одним человеком?

— Не знаю.

— Одной камерой?

— Не знаю.

— Тогда что ты знаешь?

Рафаэль дёрнул челюстью.

— Что я получил восемь фотографий из архива, которого не должно существовать. Что в нём как минимум сорок снимков. Что они сделаны в разных районах и в разное время. И что кто-то имел возможность собирать их месяцами так, чтобы ни твоя охрана, ни люди Кастро этого не заметили.

Последняя фраза ударила сильнее остальных. Я резко подняла голову.

— Люди Дамиано тоже?

— Ты действительно думаешь, что он восемь месяцев ездил к тебе совсем без хвоста?

Нет. Не думала. И именно поэтому стало ещё хуже. Полгода назад эти фотографии стоили бы мне одного отвратительного разговора с отцом. Он назвал бы меня идиоткой, спросил, чем именно я думала, связываясь с Кастро, и велел бы закончить это раньше, чем оно превратится в проблему. Я бы разозлилась, хлопнула дверью и неделю демонстративно не отвечала на его звонки.

Сейчас отец был мёртв. Дамиано нашли рядом с его телом с кровью на руках. Я получила наследство и место, которое раньше принадлежало Армандо. И сорок фотографий наших восьми месяцев больше не доказывали, что у его дочери отвратительный вкус в мужчинах. Они могли доказывать, что у неё был мотив убить собственного отца.

Мерзким было даже не существование архива. Куда хуже оказалось то, насколько идеально он выбрал момент, чтобы появиться.

— Закрой шторы, — сказала я.

Рафаэль не двинулся. Я повернулась.

— Закрой, мать твою, шторы.

Он молча подошёл к окнам. Только когда плотная ткань закрыла двор, я поняла, насколько сильно сжимаю фотографию. Бумага смялась под пальцами.

— Бьянка.

— Не надо.

— Я ничего не сказал.

— Вот и продолжай.

Я вернулась к столу и разложила восемь фотографий в ряд. Уже не по датам. По местам. Дом Дамиано. Ресторан. Моя машина. Мой дом. Частная парковка. Ещё один ресторан. Другая машина. Другой район.

Мне стало дурно не от того, что кто-то видел, как я целовалась с Дамиано. Мне было двадцать четыре года, я занималась с мужчинами вещами значительно более постыдными, чем поцелуи возле ресторанов, и собиралась пережить общественное потрясение от этого факта.

Мне стало дурно от другого. Кто-то мог сказать, где я находилась четыре месяца назад в 04:37. А я не могла сказать, где находился он.

— Проверить дом, — сказала я.

— Уже.

— Не охрану вокруг дома. Дом.

Рафаэль посмотрел на меня внимательнее.

— В смысле?

— Камеры. Микрофоны. Машины. Телефоны. Сигнализацию. Все помещения.

— Ты думаешь, кто-то был внутри?

— Я понятия не имею, где кто-то был. В этом, черт побери, и проблема.

Он кивнул.

— Сделаю.

— Нет. Не твои обычные люди. Две независимые группы. Они не должны знать друг о друге.

Рафаэль впервые за весь разговор сел.

— Хорошо.

— И подними состав моей охраны за восемь месяцев. Кто увольнялся, кто менял смены, кто болел, кто внезапно покупал машину дороже своей зарплаты. Мне плевать, сколько это займёт.

— Уже начал.

Я посмотрела на него.

— Когда?

— Сразу после второй фотографии.

Что-то в его голосе изменилось. Не страх. Злость.

— Если кто-то восемь месяцев ходил за тобой под носом у нашей охраны, — сказал он, — Я хочу знать его имя раньше тебя.

— Нет.

Рафаэль нахмурился.

— Что?

— Я хочу знать его имя вместе с тобой. Не решай за меня, что делать с ним потом.

Он выдержал мой взгляд и кивнул.

— Хорошо.

Я снова посмотрела на фотографии. Сорок. В голове это число всё ещё не помещалось. Сорок раз кто-то поднял камеру, навёл объектив или открыл доступ к записи. Сорок моментов моей жизни, которые я считала своими и которые, оказывается, принадлежали ещё кому-то. И это был только минимум.

— Это не компромат, — сказала я.

Рафаэль ничего не ответил. Я подвинула к нему фотографию возле моего дома.

— Компромат — это одна удачная фотография. Сорок фотографий — это уже не удача. Для этого нужно знать, где искать.

Я посмотрела на остальные снимки.

— Кто-то меня изучал.

Теперь Рафаэль не спорил.

— Да.

От этого простого слова стало хуже, чем от всех сорока фотографий. Я подняла глаза.

— Зачем?

— Не знаю.

— Вот это и выясни.

Рафаэль несколько секунд смотрел на меня, потом произнёс:

— Есть ещё одна проблема.

Я почти рассмеялась.

— Конечно есть.

Он указал на фотографии.

— Если бы их собирали только для наблюдения, сегодня их не пытались бы продать журналисту.

Вот теперь я снова посмотрела на собственное лицо на снимке.

— Какую историю продают?

Он опёрся локтями о колени.

— Армандо Сантьяго убит. Его дочь восемь месяцев тайно спит с Дамиано Кастро. Кастро оказывается возле тела с кровью Армандо на руках. После смерти отца дочь наследует его активы и занимает его место в семье.

Я не отвела взгляда.

— Продолжай.

— Ты получаешь наследство и власть, — подвел итоги Рафаэль. — Он убирает человека, который мешал Кастро. Если кто-то соберёт это правильно, ему даже не придётся врать.

Неприятно было даже не само обвинение — я слышала его не впервые. Неприятно было, что он прав. Все факты существовали, и ложью оставался только мост между ними.

— Какой вывод?

— Что вы с Кастро избавились от Армандо.

Я молчала.

— Ты получаешь семью, — продолжил Рафаэль. — Он убирает человека, который мешал Кастро. Дальше можно придумать всё что угодно: договорённость, раздел активов, обещания…

— Если можно придумать всё что угодно, это уже не твоя любимая история про «не придётся врать».

— Для заголовка достаточно первых четырёх фактов.

Я медленно провела большим пальцем по краю фотографии.

— Тебя волнует, что я спала с ним?

Рафаэль посмотрел на меня так, будто вопрос его удивил.

— Само по себе? Нет.

— Как великодушно.

— Не радуйся. Мне всё равно, с кем ты спишь. Мне не всё равно, что именно этот человек через несколько дней оказывается возле трупа моего брата.

Я подняла взгляд.

— Ты думаешь, Дамиано убил его?

Рафаэль выдержал паузу.

— Я думаю, у тебя слишком мало ответов, чтобы я исключал хоть кого-то.

— Включая меня?

Его лицо изменилось совсем немного.

— Не говори ерунды.

— Ты только что довольно подробно объяснил, почему половина города может решить, что я убила собственного отца.

— Потому что половина города — идиоты, которым достаточно фотографии и заголовка. Я тебя знаю.

— Успокаивает.

— Не должно.

Рафаэль постучал пальцем по фотографии.

— Потому что проблема не в том, что ты спала с ним. Проблема в том, что теперь это можно превратить в мотив.

Вот это уже звучало не как дядя, а как человек, который привык оценивать ущерб. И почему-то мне стало почти спокойнее.

— Монтеро видели?

Он не ответил сразу. Я почувствовала, как напряглась спина.

— Рафаэль.

— Насколько мне известно, нет.

— Насколько тебе известно?

— Я не могу гарантировать, что отправитель не разослал архив ещё кому-нибудь.

Я встала и подошла к окну. Во дворе менялись машины охраны, один из людей разговаривал по рации, на дальнем въезде открылись ворота. Сегодня утром Альваро пил кофе на моей кухне. Сегодня кто-то продавал фотографии человека, с которым я спала до него. Ситуация была почти комически плохо рассчитана по времени.

— Если это выйдет, помолвка выдержит? — спросила я.

Рафаэль усмехнулся без веселья.

— Альваро?

— Монтеро.

— Это разные вопросы.

Я повернулась к нему.

— Тогда ответь на оба.

— Альваро может делать что хочет. Его отец будет считать риски.

— Какие?

— Политические. Финансовые. Репутационные. Если завтра полиция решит официально проверить версию, в которой ты участвовала в убийстве Армандо вместе с Кастро, семья Монтеро окажется связана с тобой ещё до свадьбы.

— Я не участвовала в убийстве отца.

— Я знаю.

— Тогда перестань говорить так, будто оцениваешь вероятность.

— Я оцениваю не вероятность твоей вины. Я оцениваю вероятность того, что людям будет плевать.

Я посмотрела на него.

— Женщина, которую завтра могут вызвать на допрос по убийству собственного отца, — плохой актив для нового семейного союза.

— Ещё раз назовёшь меня активом, будешь есть через трубочку.

— Видишь? Уже звучишь как Сантьяго.

Я почти улыбнулась.

— Что предлагаешь?

— Пока ничего не говорить Альваро.

Вопрос, который я собиралась задать, умер раньше, чем вышел наружу.

— Почему?

— Потому что пока проблемы нет. Есть материал, который не опубликован. Я перекрываю журналиста, мои люди ищут отправителя. Если завтра всё исчезнет, зачем собственными руками превращать неприятный архив в кризис между семьями?

Логично. Именно поэтому не понравилось.

— А если не исчезнет?

— Тогда расскажешь ему первой.

Я снова посмотрела на фотографии. Рафаэль встал.

— Бьянка.

— Что?

— Мне всё равно, что было между вами.

— Ты уже говорил.

— Я говорю другое. Если это выйдет, защищаться придётся не от того, что ты спала с Кастро. Никому нет дела до твоей морали. Защищаться придётся от версии убийства.

— Знаю.

— Хорошо.

Он направился к двери.

— Рафаэль.

Остановился.

— Найди мне источник. Не журналиста. Того, кто фотографировал.

На этот раз пауза была почти незаметной.

— Найду.

Он ушёл. Я осталась возле стола. Восемь фотографий лежали рядом с картой дороги отца: слева — пустые тринадцать минут, справа — восемь месяцев моей жизни, о которых кто-то знал больше, чем должен был.

Телефон снова завибрировал.

Альваро.

«Сегодня вечером я всё ещё имею право на ужин или «посмотрим» официально превратилось в отказ?»

Я перечитала сообщение дважды, потом посмотрела на снимок, где Дамиано целовал меня у служебного входа.

Расскажи ему.

Самая правильная мысль дня. Именно поэтому я её проигнорировала.

Рафаэль мог оказаться прав. Если материал удастся остановить сейчас, Альваро вообще не обязательно знать, что сорок фотографий наших восьми месяцев когда-то существовали.

Я написала:

«Посмотрим» пока сохраняет юридическую силу.»

Ответ пришёл почти сразу.

«Тогда буду считать это успехом.»

Я положила телефон экраном вниз. Чувство было неприятным, почти как ложь.

Я решила, что технически это всё ещё не она. Очень взрослая система. У меня сегодня определённо была проблема с такими.

Николас вернулся без четверти шесть. По его лицу я сразу поняла, что день лучше не стал.

— Достал?

Он закрыл дверь.

— Частично.

— Это значит?

— Мне удалось получить служебные данные по четырём камерам без прямого входа в основной архив.

— И?

Он сел.

— Фрагменты удалили не вчера.

Я ничего не сказала.

— Когда?

— В ночь убийства.

В кабинете стало слишком тихо.

— Насколько близко ко времени?

— Удаление прошло в 23:04.

Я посмотрела на карту.

— Через тридцать три минуты после пропавшего фрагмента.

— Да.

— Кто?

— Учётная запись муниципального технического администратора.

— Имя.

Николас покачал головой.

— Общая сервисная учётка. Ею пользуются при удалённом обслуживании.

— Сколько человек имеют доступ?

— Официально восемь.

— Неофициально?

— Пароль меняли три месяца назад.

— Это не ответ.

— Поэтому я сказал «официально».

Я встала.

— Они удалили запись ещё до того, как тело нашли?

Николас посмотрел на данные.

— Судя по времени — да.

Вот это изменяло всё. Запись подчистили не утром, когда проблема уже стала очевидной, и не после того, как в дело вошли полиция, адвокаты или семья. Кто-то удалил её в ту же ночь, ещё до того, как нашли тело. Значит, знал, что именно на ней находилось.

— Можно восстановить?

— Возможно.

— Мне сегодня все отвечают этим словом.

— Тогда нет.

Я посмотрела на него.

— Но я попробую.

— Вот так лучше.

Он поднялся.

— Есть ещё одна вещь.

Разумеется.

— Какая?

— Запрос на удаление пришёл не из муниципальной сети.

— Откуда?

— Через внешний защищённый канал.

— Чей?

— Пока не знаю.

— К утру.

Николас поморщился.

— Ты правда считаешь, что ночь решает технические ограничения?

— Нет. Я считаю, что отсутствие сна улучшает мотивацию.

— Это не так работает.

— Увидимся утром.

Он ушёл, что-то негромко сказав о людях, которые никогда не должны руководить техническими отделами.

Я снова посмотрела на фотографии Армандо и Дамиано. Три встречи. Возможно, больше. Потом на компромат — восемь месяцев наблюдения. Потом на удалённые камеры. Три разных вещи, которые почему-то слишком хорошо складывались рядом.

Кто-то знал, где будет мой отец. Кто-то мог убрать городской архив почти в реальном времени. Кто-то месяцами знал, где бываем мы с Дамиано.

Это уже не было похоже на одного человека, случайно оказавшегося в нужном месте. Это выглядело своего рода системой.

Я ненавидела системы, правил которых не знала.

К семи вечера я нашла четвёртую встречу Армандо с Дамиано. Она была хуже остальных. Не потому что место оказалось странным, а потому что дата была знакомой — за четыре дня до смерти отца. В тот же день, когда сделали последнюю фотографию из конверта Рафаэля.

Я открыла два файла рядом. На первом Дамиано стоял возле моей машины в 18:22. Его рука была у меня на затылке, мои губы — на его. Фотография была достаточно близкой, чтобы сомнений не оставалось. В 19:03 я уехала. В 21:14 камера частного гаража показывала машину Дамиано, а в 21:19 приехал Армандо. Они провели внутри почти сорок минут.

Я посмотрела на время ещё раз. Через два часа после меня.

Что-то во мне очень медленно переходило из раздражения в злость. Дамиано знал, что отец с ним сотрудничает. Отец знал что-то, связанное с Кастро. Они встречались за моей спиной месяцами, пока я соблюдала наше с Дамиано гениальное правило о том, что семьи в постели не обсуждаются.

Теперь правило выглядело особенно удачно. Для него.

Я взяла телефон. Контакт Дамиано всё ещё находился слишком высоко в списке недавних вызовов. Открыла его, несколько секунд смотрела на пустую строку и написала:

«Где ты?»

Ответ пришёл через минуту.

«Дома.»

Я посмотрела на фотографии, на отца, на Дамиано, на дату.

«Не уходи.»

Три точки появились практически сразу, исчезли, потом появились снова.

«Это угроза или приглашение?»

Я взяла со стола фотографию, где он входил в закрытый гараж за моим отцом, сложила её пополам и убрала в сумку.

«Узнаешь.»

На этот раз Дамиано ничего не написал. Хорошо. Я забрала сумку, спустилась вниз и назвала водителю его адрес. Через двадцать минут машина остановилась перед домом Дамиано, в окнах горел свет. Следующим разговором я собиралась испортить вечер уже ему.

Глава 12. Не о нас

Дамиано открыл дверь ещё до того, как я успела позвонить.

Он был босиком, в чёрных брюках и футболке, которую, судя по складкам, надел совсем недавно. В одной руке держал стакан воды, во второй — телефон с открытым моим сообщением.

— Быстро, — сказал он.

— Разочарован?

— Пытаюсь понять, насколько серьёзно воспринимать «не уходи».

— Можешь начать с очень.

Он посмотрел на моё лицо, потом на сумку в руке и молча отступил, пропуская внутрь. Я прошла в гостиную, достала из сумки фотографию и положила её на стол. Дамиано подошёл ближе. На снимке он входил в закрытый гараж через пять минут после моего отца.

Он посмотрел на фотографию, потом на меня.

— Где ты это взяла?

— Очень интересный первый вопрос.

— Потому что я уже знаю, кто на фотографии.

— Поздравляю. Тогда перейдём ко второму. Какого чёрта ты встречался с моим отцом за четыре дня до его смерти?

Дамиано поставил стакан на стол и не торопился отвечать. Я ненавидела, когда он делал это именно перед ответом, который мне не понравится.

— Я говорил тебе, что мы встречались.

— Ты сказал, что он тебе звонил и что вы обсуждали дела, затрагивающие три семьи.

— Так и было.

Я достала ещё три распечатанных кадра и положила рядом: клуб, причал, офисный гараж.

— Три недели. Пять недель. Двенадцать дней. Четыре дня. Если я ещё немного покопаюсь, мне начать заводить отдельный календарь ваших свиданий?

Его взгляд прошёл по фотографиям.

— Не лучший выбор слова.

— Ты удивительно разборчив сегодня.

— Ты приехала сюда злиться или задавать вопросы?

— Я прекрасно умею совмещать.

— Заметил.

Я посмотрела на него.

— Тогда начинай отвечать.

Дамиано провёл большим пальцем по краю одного снимка. Я знала это движение: он делал так, когда решал, какую часть правды можно позволить себе сказать. Сегодня оно бесило сильнее обычного.

— Армандо искал утечку.

Я ожидала много чего. Не этого.

— Какую?

— Он не знал.

— Очень полезно.

— Он знал, что информация несколько раз уходила туда, куда не должна была. Сделки. Грузы. Люди, которые оказывались в нужном месте раньше, чем им сообщали адрес. Решения, которые становились известны другим семьям до официальных разговоров.

Я вспомнила четыре камеры. Тринадцать минут.

— Внутри Сантьяго?

— Он не был уверен.

— Поэтому пошёл к Кастро.

— Не к Кастро. Ко мне.

— Разница впечатляет.

— В данном случае большая.

Я скрестила руки на груди.

— Почему к тебе?

Дамиано посмотрел на меня так, будто решал, насколько длинным будет ответ.

— Несколько лет назад у нас был человек, который продавал информацию.

— У Кастро?

— Да.

— И ты его нашёл.

— Через шесть месяцев.

— Очень оперативно.

— Он был осторожный.

— А ты терпеливый?

Уголок его рта едва заметно поднялся.

— Иногда.

— Не замечала.

— Ты обычно не давала мне шесть месяцев.

— Очень жаль. Возможно, я бы наконец увидела лучшие качества.

Он взял со стола фотографию отца.

— Я дал трём людям три разные версии одной и той же информации. Потом менял детали. Даты. Суммы. И ждал, какая версия всплывёт.

— Полгода?

— Мне нужен был не только человек. Нужна была цепочка.

— Армандо знал?

— Знал.

— Откуда?

— Твой отец знал гораздо больше, чем люди вокруг него предпочитали думать.

Это прозвучало почти с уважением. От Дамиано. Мне это почему-то не понравилось.

— И поэтому решил использовать тебя.

— Попросил помочь.

— Не льсти себе. Мой отец использовал людей значительно чаще, чем просил.

Дамиано усмехнулся.

— Вот теперь узнаю семейное сходство.

— Что именно он от тебя хотел?

— Проверить несколько потоков информации. Посмотреть, где они всплывут. Иногда дать человеку одну версию, другому другую. Иногда просто проследить, кто начинает двигаться после определённого разговора.

— И вы делали это месяцами.

— Да.

— За моей спиной.

— Это было не твоё расследование.

Я посмотрела на него.

— Повтори.

Он уже понял ошибку.

— Бьянка…

— Нет. Повтори именно эту часть.

— Тогда оно не было твоим.

— Потому что мой отец не считал нужным посвящать меня?

— Потому что твой отец не был уверен, кому вообще можно доверять.

Это остановило меня. Ненадолго.

— Мне?

— Он доверял тебе.

— Тогда почему я ничего не знала?

— Потому что доверять человеку и втягивать его в то, что может его убить, — разные вещи.

— Как хорошо, что вы оба решили это за меня.

Дамиано ничего не ответил. Вот это оказалось неприятнее оправдания. Я взяла фотографию с причала.

— Что было в папке?

— Не знаю целиком.

— Не ври.

— Я не видел всё.

— Что видел?

— Несколько списков грузов. Банковские переводы. Платежи через компании, которые не должны были быть связаны друг с другом.

— Какие компании?

— Часть принадлежала людям Сантьяго. Часть — Кастро. Несколько были связаны с Монтеро через посредников.

— И?

— И они появлялись в одних и тех же операциях слишком часто.

— Что это значит?

— Тогда мы не знали.

— А сейчас?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас я знаю немного больше.

— Как удобно.

— Бьянка.

— Нет, Дамиано. Я сегодня обнаружила, что кто-то вырезал тринадцать минут городских камер в ночь убийства моего отца, потом нашла четыре ваши тайные встречи, а потом узнала, что кто-то собрал больше сорока фотографий наших с тобой восьми месяцев вместе.

На слове «сорок» его лицо изменилось. Наконец.

— Что?

Я достала конверт. Бросила на стол.

— Вот теперь мы добрались до второй причины моего визита.

Он открыл. Первую фотографию просмотрел быстро. Вторую медленнее. На третьей перестал перелистывать. Я видела, как пропала остаточная насмешка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Где это было?

— Очень романтичный вопрос после восьми месяцев регулярных встреч.

— Я знаю, где были мы. Я спрашиваю, откуда снято.

Я подошла ближе.

На фотографии мы стояли возле служебного входа ресторана. Я хорошо помнила вечер. Дождь начался почти сразу после того, как мы вышли, и Дамиано пытался убедить меня, что три квартала пешком под дождём — прекрасная идея.

— Напротив парковка.

— Нет.

— Что «нет»?

Он положил фотографию ровнее.

— С парковки угол был бы ниже.

Я посмотрела.

— Откуда тогда?

— Второй этаж здания напротив.

— Там офисы.

— Там закрытый этаж.

— Откуда ты знаешь?

— Кастро арендовали его три года назад на переговоры.

Разумеется.

— Кто сейчас арендует?

— Не знаю.

— Узнай.

Он поднял взгляд.

— Кто принёс тебе фотографии?

— Рафаэль.

Дамиано не отреагировал. По крайней мере внешне.

— Ему откуда?

— Журналист получил предложение купить полный архив. Передал через человека Рафаэля.

— Опубликовано?

— Нет.

— Кто ещё видел?

— Тот, кто отправил. Журналист. Посредник. Рафаэль. Я.

— Альваро?

— Нет.

Пауза получилась очень короткой. Но я её заметила.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Именно поэтому.

Он продолжил смотреть фотографии. Разные месяцы. Разные точки. На одной мы входили в мой дом. На другой он стоял возле моей машины. На третьей я выходила из его дома утром. Дамиано разложил их на столе не по датам, а по местам. Я наблюдала.

— Что ты делаешь?

— Смотрю углы.

— И?

— Два кадра вообще не снимали вручную.

— Что?

Он указал на фотографию возле моего дома.

— Это камера наблюдения.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю эту систему. Кастро несколько лет пользовались той же компанией безопасности. Такой угол, такая обработка даты, такое сжатие.

— Значит, кто-то вытаскивал записи?

— Именно.

Он взял другой снимок.

— Этот тоже с камеры. Частная парковка.

— Значит, никто не бегал за нами восемь месяцев с фотоаппаратом.

— Возможно, бегал тоже. Но часть архива собрана из систем наблюдения.

Я почувствовала знакомое неприятное ощущение под рёбрами.

— Кто-то залезал в разные камеры.

— Или имел доступ через тех, кто обслуживает разные камеры.

— Городские?

— Частные. Возможно, муниципальные тоже.

Тринадцать минут. Я посмотрела на Дамиано. Он понял без объяснения.

— Что?

— Сегодня Николас проверил записи Сан-Луис.

— И?

— Четыре камеры потеряли один и тот же промежуток.

Дамиано перестал двигать фотографии.

— Сколько?

— Тринадцать минут.

— Когда?

Я назвала.

Он подошёл к столу ближе.

— Камеры отключались?

— Нет.

— Запись повреждена?

— Нет.

— Значит, удалили.

— Да.

— Кто?

— Пока неизвестно. Удаление сделали в ту же ночь через общую сервисную учётную запись. И запрос пришёл не из муниципальной сети.

— Откуда?

— Через внешний защищённый канал. Николас пока не знает чей.

Его взгляд стал холоднее.

— Если архив с фотографиями собран из разных закрытых систем, а запись с Сан-Луис удалили через городской административный доступ, у нас может быть одна и та же проблема.

— Я тоже дошла до этой неприятной мысли.

— Кто ещё знает про камеры?

— Николас. Я.

— Рафаэль?

Я задумалась.

— Про фотографии — да. Про удалённые тринадцать минут пока нет.

— Не говори.

Я медленно повернула голову.

— Почему?

— Потому что пока не знаешь, кому можно говорить.

— Это мой дядя.

— Я сказал подозревать всех.

— Очень здоровый образ жизни.

— Твой отец последние месяцы именно так и жил.

От имени отца из его рта раздражение стало резче.

— Не используй его, чтобы убедить меня.

— Я не использую.

— Ты слишком много о нём знаешь для человека, который ещё неделю назад выдавал мне по одному предложению за раз.

Дамиано посмотрел на меня.

— Потому что он просил меня не рассказывать тебе.

Вот теперь стало тихо.

Я даже перестала злиться на несколько секунд.

— Что?

— Армандо не хотел, чтобы ты знала, пока он не поймёт, с чем имеет дело.

— И ты решил продолжить после его смерти?

— Первые дни — да.

— Почему?

— Потому что после его смерти я больше не мог считать то, во что он полез, безопасным.

— И ты решил, что будешь фильтровать информацию для моего же блага.

— Я решил, что сначала разберусь.

— Разница потрясающая.

— Я знаю.

— Нет. Судя по всему, не знаешь.

Я взяла со стола снимок отца.

— Что ещё он просил от меня скрыть?

Дамиано долго смотрел на фотографию. Потом на меня.

— Это не связано с расследованием.

Я почувствовала, как внутри всё мгновенно напряглось.

— Тогда зачем ты так сказал?

— Потому что ты спросила.

— Что он знал?

Дамиано не ответил. Вот тогда я поняла — не по факту, не по детали, а по самому выражению его лица.

— Нет.

Он молчал.

— Дамиано.

— Бьянка…

— Что именно он знал?

Он провёл ладонью по затылку. Редкий жест. Плохой.

— О нас.

Мне потребовалось несколько секунд.

— О чём «о нас»?

— Не заставляй меня формулировать очевидное.

— Я как раз очень хочу услышать формулировку.

Дамиано выдохнул.

— Он знал, что мы спали.

Я смотрела на него. В голове почему-то всплыло самое начало наших отношений. Не первая ночь — утро после неё, когда я вышла из отеля через служебный вход, потому что Дамиано предложил главный и я назвала его идиотом. Потом первый месяц, второй, наши правила: никаких семей в постели, никаких вопросов, никакого завтрака. Восемь месяцев, во время которых я считала, что хотя бы одну часть жизни держу исключительно своей.

— Откуда?

— Фотография.

Я посмотрела на конверт.

— Одна из этих?

— Не знаю.

— Когда?

— Несколько месяцев назад.

— Сколько?

— Бьянка…

— Сколько месяцев назад?

— Пять.

Я медленно кивнула. Пять месяцев. Большую часть наших восьми.

— И ты мне не сказал.

— Он попросил.

Я рассмеялась. На этот раз получилось хуже.

— Конечно.

— Это не было…

— Не говори, что это было не твоё дело. Я сегодня уже слышала достаточно версий этой фразы.

— Я не собирался.

— Что он сказал?

Дамиано прислонился бедром к краю стола.

— Сначала спросил, как давно.

— И?

— Я сказал, что это не его дело.

Несмотря ни на что, я почти увидела лицо отца.

— Смело.

— Он оценил примерно так же.

— Потом?

— Спросил, серьёзно ли это.

— Что ты ответил?

— Что нет.

Мне почему-то стало неприятнее, чем должно было. Это был правильный ответ. Наш ответ. Именно его я сама дала бы любому, кто пять месяцев назад задал мне тот же вопрос. И всё равно услышать его сейчас, когда отец уже не мог рассказать, зачем вообще полез в эту часть моей жизни, оказалось неожиданно мерзко.

— И он поверил?

Дамиано посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет.

Я замерла.

— Почему?

— Потому что знал тебя.

— Какая связь?

— Он спросил, любишь ли ты меня.

Воздух в комнате как-то очень быстро стал недостаточным. Я отвела взгляд первой.

— И что ты сказал?

— Что ему лучше спросить тебя.

— То есть опять не ответил.

— Я не мог ответить за тебя.

— Восхитительно. Первый раз за вечер.

Он проигнорировал.

— Армандо сказал, что я уже ответил.

Я повернулась обратно.

— Каким образом?

— Моим лицом.

— Это совершенно не похоже на отца.

— На самом деле очень похоже.

Я сжала пальцы.

— И ты пять месяцев ничего мне не говорил.

— Да.

— Продолжал приходить.

— Да.

— Спал со мной.

— Да.

— Встречался с ним.

— Да.

— И вы оба знали что-то обо мне, чего я сама даже не собиралась обсуждать.

Его челюсть напряглась.

— Он не утверждал, что знает, что ты чувствуешь.

— Только решил спросить тебя вместо меня.

— Потому что был твоим отцом.

— Очень удобная должность. Позволяет всем вокруг принимать решения.

Я отошла к окну. Снаружи город выглядел нормально. Это становилось дурной привычкой. За спиной Дамиано не двигался. Я пыталась понять, что именно злило сильнее. Что отец знал. Что Дамиано знал, что отец знает. Что они говорили обо мне. Или что единственного человека, которому я могла бы задать вопрос «почему ты ничего не сказал», уже не было.

— Он просил тебя прекратить?

Вопрос вышел тише предыдущих.

Дамиано ответил сразу:

— Нет.

Я обернулась.

— Вообще?

— Нет.

— Даже не угрожал убить тебя?

— Разочаровывающе спокойно.

— Что сказал?

Дамиано на секунду усмехнулся.

— Что если ты однажды решишь закончить, я должен понять слово «нет» с первого раза.

Я медленно выдохнула. Конечно. Даже в разговоре о моей тайной сексуальной жизни Армандо умудрился провести инструктаж не мне.

— И?

— Я сказал, что понимаю его без консультации.

— Он поверил?

— В этот раз да.

Я несколько секунд молчала.

— Больше ничего?

Дамиано отвёл взгляд. Совсем немного.

— Что?

— Ничего важного.

— У тебя удивительный талант выбирать неправильные слова.

Он посмотрел на меня.

— Спросил, что я собираюсь делать, если это перестанет быть просто сексом.

Я почувствовала неприятный укол где-то под рёбрами.

— И?

— Сказал, что проблема не возникнет.

— Как предусмотрительно.

— Бьянка.

— Что?

— Тогда я так думал.

Вот это было уже опаснее. Я посмотрела на него. Дамиано не отвёл глаза. Комната, казалось, вдруг стала слишком маленькой для разговора, который всё ещё должен был быть об убийстве моего отца.

Я первой вернулась к столу и собрала фотографии.

— Мы отклонились.

— Ты приехала спросить.

— Я приехала не о нас.

— Судя по конверту, половина твоих вопросов буквально о нас.

— О том, кто следил.

— Конечно.

— И о моём отце.

— Разумеется.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

Он почти улыбался. Я схватила верхнюю фотографию.

— Сорок снимков, Дамиано.

Выражение лица снова стало серьёзным.

— Я проверю свои системы.

— Николас проверит наши.

— Не только камеры. Подрядчиков. Обслуживание. Кто имел удалённый доступ.

— Я знаю.

— А городской архив?

— Он уже копает.

— Хорошо.

Я положила снимок обратно.

— И ещё кое-что.

— Что?

— Рафаэль считает, что если фотографии выйдут, из них сделают версию, что мы вместе убили отца.

Дамиано не ответил сразу.

— Неплохая версия.

Я уставилась на него.

— Хочешь повторить?

— Для прессы. Не для меня.

— Очень своевременное уточнение.

Он взял одну фотографию.

— Восемь месяцев. Армандо мёртв. Ты получаешь Сантьяго. Я стою возле тела.

— Именно.

— И Монтеро?

— Пока не знают.

Дамиано посмотрел на меня.

— Скажи ему.

— Нет.

— Бьянка.

— Не начинай.

— Я не говорю тебе признаться в убийстве. Расскажи про меня.

— Спасибо, я поняла предмет рекомендации.

— Если это выйдет…

— Пока не вышло.

— И поэтому ты собираешься молчать?

— Рафаэль перекрывает источник.

— Рафаэль не может гарантировать, что копии нет ещё у десяти людей.

— Я знаю.

— Тогда скажи Альваро сама.

Я положила руки на стол.

— Как трогательно. Заботишься о моей помолвке?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Я приподняла бровь.

— Вот теперь верю.

— Мне плевать, что Монтеро подумает обо мне.

— В этом тоже никогда не сомневалась.

— Но если он узнает не от тебя, проблема будет не в том, что ты спала со мной.

— Спасибо за анализ.

— Проблема будет в том, что ты решила за него, какую правду ему можно знать.

Я замолчала. Очень неприятно, когда человек, которого ты пришёл прижать к стене, внезапно говорит что-то разумное.

Он положил фотографию.

— Расскажи ему.

— Я сама решу.

— Именно это я и предлагаю.

Я посмотрела на него.

— Ты хочешь, чтобы он знал.

— Да.

— Конечно.

— Но не из газеты.

— Какая благородная позиция.

— Ничего благородного. Я хочу, чтобы он знал, с кем ты была до него. Мне понравится его лицо.

Я почти рассмеялась. Вот. Гораздо привычнее.

— Идиот.

— Но рассказать ему всё равно стоит.

— Я подумаю.

— Это твоя версия «нет»?

— Это моя версия «закрой рот».

— Понял.

Он действительно замолчал. На целых десять секунд.

Я начала складывать фотографии обратно в конверт. Дамиано протянул руку одновременно со мной, и наши пальцы встретились на одном снимке.

Ничего особенного. За восемь месяцев наши руки оказывались в гораздо более интересных местах. Именно поэтому реакция тела раздражала особенно сильно.

Я убрала руку. Дамиано не убрал.

— Что?

— Ничего.

— Господи, у вас сегодня соревнование с Альваро?

Его взгляд изменился. Совсем немного.

— Он тоже так отвечает?

— Иногда.

— Раздражает?

— Сейчас меньше, чем ты.

— Отлично.

Я потянула фотографию. Он отпустил. Я должна была положить её в конверт. Вместо этого осталась стоять слишком близко.

Дамиано это заметил. Разумеется.

— Ты ещё что-то хотела спросить?

— Наверняка.

— Вспоминай.

Я подняла голову.

— Ты всегда такой мерзкий, когда нервничаешь?

— Только рядом с тобой.

— Значит, хроническое.

— Уже восемь месяцев.

— Закончилось.

Он посмотрел на кольцо на моей руке.

— Вижу.

Вот это было ошибкой — не его взгляд, а моя реакция на него.

— Не смотри так.

— Как?

— Ты прекрасно знаешь.

— Нет.

— Врёшь.

— Возможно.

Я должна была отойти. Не отошла. Дамиано тоже не двигался.

Между нами оставалось меньше шага, и за восемь месяцев тело успело выучить это расстояние значительно лучше головы.

Я ненавидела память мышц.

— Бьянка.

— Что?

— Если хочешь уйти, уходи.

Очень разумная реплика. Поэтому я схватила его за футболку и поцеловала.

Первую секунду Дамиано вообще не ответил. Наверное, удивился. Редкое и полезное состояние.

Потом его ладонь легла мне на талию, и восемь месяцев привычки вернулись с такой скоростью, будто между последним разом и сегодняшним вечером не было ни кольца, ни Альваро, ни похорон, ни убитого отца.

Это было плохо. Очень.

Я всё равно поцеловала его ещё раз.

Дамиано притянул меня ближе, но не настолько, чтобы я не могла отойти. Его рот был слишком знакомым. Рука на моей талии — тоже. Я знала, что будет дальше, если не остановиться. Знала, где окажутся его пальцы через минуту, где моя одежда через пять и кто из нас первым скажет что-нибудь, что оба потом притворятся неспособными вспомнить.

Дамиано оторвался от моих губ всего на несколько сантиметров. Его рука всё ещё лежала у меня на талии.

— Не переживай. Монтеро не узнает. Я оставлю тебя в его глазах вполне приличной невестой.

Я замерла. Вот это вернуло мне голову быстрее всего остального.

— Как предусмотрительно.

— Я умею хранить секреты.

— В этом я уже убедилась.

Он чуть сильнее сжал пальцы на моей талии.

— Тогда в чём проблема?

Я положила ладонь ему на грудь.

— В том, что буду знать я.

Дамиано несколько секунд смотрел на меня.

— Бьянка…

— Нет.

Он отпустил меня сразу. Не после ещё одного поцелуя и не после попытки переубедить. Просто убрал руки и отступил на полшага.

Я поправила платье, хотя с ним ничего не произошло.

— Из-за Монтеро?

— Потому что я дала слово.

Дамиано замолчал. Вот теперь кольцо на моей руке наконец стало весить столько, сколько должно было.

— Понял, — сказал он.

Никакой насмешки. Почему-то от этого стало хуже. Я взяла конверт.

— Не надо делать вид, что тебе всё равно.

— Я и не делаю.

Я посмотрела на него.

— Тогда что?

— Пытаюсь решить, насколько сильно мне не нравится, что ты произнесла это так.

— Как?

— Будто оно что-то для тебя значит.

Я сжала конверт сильнее.

— Оно и значит.

Он отвёл взгляд. Всего на секунду. Но этого хватило.

— Хорошо, — сказал он.

Второй раз слово прозвучало совсем иначе. Я не стала давить. Наверное, единственный великодушный поступок за вечер. Телефон в моей сумке завибрировал. Мы оба услышали. Я достала его.

Альваро.

Разумеется.

«Я всё-таки рискну. Ужин в девять. Если не придёшь, официально признаю поражение.»

Я успела прочитать только один раз, прежде чем поняла, что Дамиано смотрит не на экран.

На моё лицо.

— Не начинай.

— Я молчу.

— Очень громко.

Я убрала телефон обратно.

— Завтра он может получить эти фотографии вместе с заголовком про убийство твоего отца.

— Я сказала, что подумаю.

— Нет. Ты сказала это так, как говоришь людям, которых потом не собираешься слушать.

— Значит, ты хорошо меня знаешь.

— К сожалению.

Я вскинула сумку на плечо.

— Проверь камеры.

— Проверю.

— Людей с доступом.

— Да.

— И всё, что касается встреч с отцом. Мне нужны документы, которые он тебе показывал.

— У меня не всё.

— Тогда то, что есть.

— Бьянка.

Я остановилась.

— Что ещё?

— Если я найду что-то про тех, кто следил за нами, я скажу тебе сразу.

— Какая революционная концепция.

Он выдержал взгляд.

— Даже если тебе не понравится имя.

Я медленно кивнула.

— Именно особенно если не понравится.

Он открыл дверь. Я уже вышла в коридор, когда вспомнила.

— Дамиано.

— Что?

— Когда отец спросил, любила ли я тебя…

Его лицо стало абсолютно неподвижным.

— Что?

— Ты правда ничего не ответил?

Пауза.

— Правда.

— Почему?

Он прислонился плечом к дверному косяку.

— Потому что не знал.

— Очень разумно.

— Не закончил.

Я ждала.

— Я не знал про тебя.

Сердце неприятно дёрнулось.

— А про себя?

Дамиано посмотрел на меня. Долго. За дверью лифта загорелась кнопка вызова.

— Это уже разговор о нас.

Я нажала кнопку ещё раз, хотя лифт от этого быстрее не ехал.

— Значит, сегодня не будем.

Он не отодвинулся. Я тоже. Между нами оставалось ровно столько, чтобы я чувствовала тепло его кожи через рубашку и одновременно помнила, что три дня назад видела на его руке кровь отца. Тело не различало эти две вещи. Голова различала. Сегодня побеждала голова, но с перевесом настолько тонким, что я не рискнула его проверять. Я сделала шаг назад первой.

— Ты приехала именно с этой фразой.

— И всё равно мы провалили задачу.

Двери открылись. Я вошла. Дамиано остался снаружи.

— Бьянка.

Я подняла глаза.

— Скажи Монтеро.

Двери начали закрываться.

— Спокойной ночи, Дамиано.

— Это не ответ.

— Знаю.

Лифт закрыл его лицо. Только тогда я достала телефон. Сообщение Альваро всё ещё ждало.

«Ужин в девять. Если не придёшь, официально признаю поражение.»

До девяти оставалось сорок три минуты.

Я написала:

«Не признавай. Я буду.»

Ответ пришёл через несколько секунд.

«Опаздывать разрешается до двенадцати минут. Дальше придётся пересматривать договор.»

Я посмотрела на экран и неожиданно улыбнулась. Потом увидела своё отражение в зеркальной стене лифта. Помада была слегка стёрта. Я перестала улыбаться. Не из-за помады, а из-за того, что улыбка была не Альваро — она осталась там, наверху, за закрытой дверью, у человека, которого я только что снова не сумела оставить с первого раза. Дамиано был прав хотя бы в одном: если Альваро увидит фотографии от чужого человека, хуже самого секрета будет только одна вещь.

Я убрала телефон. На первом этаже двери открылись. В машине меня ждал конверт с восемью фотографиями из архива, в котором их было больше сорока. В сумке лежала фотография моего отца с Дамиано. На пальце — кольцо мужчины, перед которым у меня становилось всё больше вещей, о которых следовало рассказать.

Вечер становился всё более неудобным. А я ещё даже не приехала на ужин.

Глава 13. Маршрут

В ресторан я приехала с опозданием на семь минут. Альваро сидел за столом у окна и, когда я подошла, демонстративно посмотрел на часы.

— Семь.

Я сняла пальто и отдала его официанту.

— Добрый вечер и тебе.

— У тебя оставалось ещё пять минут до официального нарушения договора.

— Как приятно знать, что будущий муж встречает меня не поцелуем, а хронометражем.

— Поцелуй не прописан в условиях.

Я села напротив.

— Нужно было внимательнее читать мелкий шрифт.

Он улыбнулся и подвинул ко мне меню. Я опустила взгляд на него быстрее, чем требовалось, и впервые в жизни действительно заинтересовалась составом закусок, которые заказывала здесь десятки раз.

Смотреть на Альваро оказалось неожиданно неудобно. Несколько часов назад я сама поцеловала Дамиано. Потом приехала сюда, села напротив мужчины, которому обещала эксклюзивность, и собиралась провести вечер так, будто единственной моей проблемой был плохо организованный день.

Стыд вообще был крайне непрактичным чувством. Злость позволяла найти виноватого. Раздражение — исправить проблему. Даже вина оставляла возможность что-нибудь сделать. Стыд просто заставлял изучать меню, лишь бы не смотреть человеку в глаза.

Я перевернула страницу. Прекрасно. Теперь я ещё и избегала собственного жениха. Вечер начинался великолепно.

— Ты выглядишь так, будто последние сорок три минуты провела не в пробке, — заметил Альваро.

Я подняла глаза от меню.

— Это оскорбление моих навыков водителя?

— У тебя есть водитель.

— Тем более.

Он усмехнулся. Настроение у него было подозрительно хорошее — настолько, что мне стало ещё неуютнее.

— А я вообще-то рассчитывал на приятный вечер.

— Ты выбрал невесту из Сантьяго. На каком этапе у тебя появились такие ожидания?

— Примерно сегодня в обед. Решил рискнуть.

Он подозвал официанта, заказал воду и бутылку вина, а потом посмотрел на меня.

— Я думал, мы поедим, выпьем и хотя бы один вечер поговорим не о портах, контрактах и том, кто кому что должен.

— Опасный план. О чём тогда разговаривают люди?

— Например, о том, куда они едут после свадьбы.

Я на секунду перестала притворяться, что читаю меню.

— Ты уже планируешь медовый месяц?

— Я планирую убедиться, что мы случайно не проведём его на одном из терминалов Сантьяго.

— Не обещаю.

— Поэтому у меня есть список.

— Разумеется.

— Пять мест. В трёх из них у наших семей даже нет бизнеса.

— Романтик.

— Я очень старался.

Он говорил совершенно серьёзно, но уголок рта выдавал его. И вот это оказалось хуже всего. Альваро действительно ожидал обычный хороший вечер. Выпить вина, поспорить о каком-нибудь отеле, выяснить, кто из нас первым испортит медовый месяц рабочим звонком. Возможно, впервые поговорить о нашем будущем не как о пункте семейного соглашения, а как о чём-то, что действительно случится с нами.

А я несколько часов назад целовала Дамиано.

Я снова опустила взгляд в меню. Невероятно неудобно сидеть напротив человека, который уже думает, куда повезёт тебя после свадьбы, когда ты ещё не успела разобраться с тем, зачем несколько часов назад целовала другого.

— Как прошёл день? — спросила я, главным образом потому, что обсуждать его день было безопаснее моего.

— До этого ужина — неплохо. Четыре встречи, три человека, которые пытались мне соврать, и мать, решившая, что сто восемьдесят гостей — это камерная свадьба.

— Сто восемьдесят?

— Я предложил сорок.

— И тебя всё ещё считают членом семьи?

— Пока да. Но теперь она уверена, что ты на меня плохо влияешь.

— Наконец-то я начала оправдывать ожидания.

Альваро рассмеялся, и мне снова стало не по себе именно от того, насколько легко рядом с ним было находиться. Никаких игр, никаких попыток выяснить, кто из нас меньше заинтересован. Он мог спорить со мной о терминалах, выбирать места для медового месяца, жаловаться на мать и совершенно спокойно предполагать, что через семь недель мы действительно поженимся.

А я сидела напротив и уже второй раз за вечер выбирала тему разговора только потому, что правильную обсуждать не хотела.

В сумке возле моего стула лежала фотография Дамиано рядом с отцом. Ещё несколько часов назад сам Дамиано держал меня за талию. И чем нормальнее проходил этот ужин, тем меньше у меня оставалось способов убедить себя, что молчание ничего не значит.

— Ты сегодня где-то не здесь.

Официант принёс воду и вино. Альваро дождался, пока тот отойдёт.

— Очень точный диагноз.

— У меня есть ещё несколько. Но этот бесплатный.

— Остальные входят в стоимость ужина?

— Остальные я приберегу до десерта.

Он говорил легко. Настроение у него всё ещё было хорошее, и с каждой минутой это становилось всё менее удобным.

— Хочешь рассказать? — спросил он.

Вот он. Нормальный момент. Почти идеальный.

Не завтра, когда фотографии могли оказаться у Монтеро. Не после статьи, если Рафаэль не сумеет остановить публикацию. Не тогда, когда Альваро сам увидит сорок доказательств того, что его будущая жена восемь месяцев спала с Дамиано Кастро.

Сейчас. Мне нужно было произнести всего одну фразу.

До нашей помолвки у меня был Дамиано.

Потом вторую.

Сегодня я снова была у него.

До третьей лучше пока вообще не доходить.

Альваро ждал. Не переспрашивал, не давил, не пытался угадать по лицу то, что я не собиралась говорить сама. Это было одной из самых удобных его черт и в данный момент — одной из самых отвратительных.

— Не сегодня, — сказала я.

Он посмотрел на меня ещё секунду и кивнул.

— Хорошо.

Я почти разозлилась.

— И всё?

— Ты сказала «не сегодня».

— И тебя это устраивает?

— Нет. Но я услышал.

Он взял бокал с вином и больше ничего не спросил. Вот это оказалось самым неприятным. Если бы он надавил, я могла бы раздражаться. Если бы начал требовать объяснений — защищаться. Если бы заподозрил Дамиано — хотя бы злиться на недоверие. Вместо этого Альваро принял моё «не сегодня» и продолжил ужин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне даже не на кого было переложить вину.

— Итак, — сказал Альваро, — раз свою тайну ты сегодня оставляешь при себе, вернёмся к моей чрезвычайно важной проблеме.

— Сто восемьдесят гостей?

— Сто восемьдесят семь. За последние двадцать минут мать успела найти ещё семерых родственников, без которых наш брак, очевидно, юридически недействителен.

— Убей семерых.

— Я надеялся жениться на тебе до первого совместного уголовного дела.

— Амбициозно.

— Я вообще оптимист.

Он достал телефон и открыл список. Я ожидала фамилии гостей. Вместо этого увидела названия городов.

— Что это?

— Попытка выяснить, есть ли место на планете, где наши семьи не владеют складом, терминалом, гостиницей или человеком в городской администрации.

Я подняла глаза.

— Ты действительно составил список?

Вот теперь меню перестало помогать. Я несколько секунд смотрела на экран.

— Через семь недель у нас свадьба. Обычно эту часть планируют немного раньше, чем в самолёте.

— Ты недооцениваешь мои организаторские способности.

— Я боюсь, что твой вариант будет выглядеть как «пять дней в порту, зато море рядом».

— Практично.

— Поэтому тебе и нельзя выбирать одной.

Он пролистал список.

— Италия отпала.

— Почему?

— Слишком много знакомых.

— Франция?

— Твоя семья.

— Испания?

— Моя.

Я посмотрела на него чуть внимательнее. Мы обсуждали, в какой стране проведём первую неделю после свадьбы, хотя до сих пор ни разу не обсуждали, в каком доме проведём вторую.

Пока это никого не беспокоило. Я жила у Сантьяго, Альваро — на своей территории, и переезд одного из нас до свадьбы выглядел бы не романтическим жестом, а заявлением о том, какая семья первой уступила пространство. У наших родственников даже совместный шкаф наверняка потребовал бы трёх раундов переговоров.

После свадьбы вопрос всё равно придётся решить. Я почему-то впервые подумала об этом только сейчас.

— Очень тяжело быть богатыми и социально опасными.

— Невыносимо.

Он показал мне ещё два варианта и совершенно серьёзно начал объяснять преимущества отеля, где, по его словам, нас никто не должен был беспокоить хотя бы первые три дня.

Он убрал телефон.

— Не нравится ни один вариант?

— Дело не в этом.

— Тогда выберем позже.

Никакой обиды. Никакого «я старался». Просто позже. Почему-то это тоже раздражало совесть. Я взяла бокал с вином.

— А я думала, ты сегодня собирался заставить меня пить.

— Я собирался напоить тебя ровно настолько, чтобы ты согласилась на третий складской сектор.

Вот эта тема была безопаснее.

— Даже пьяной я не отдам тебе третий сектор.

— Аренда.

— На двенадцать лет.

— Очень длинная аренда всё ещё аренда.

— С контролем погрузки.

— Ты читаешь приложения к договорам. Это крайне неудобная привычка.

— Я развивала её специально, чтобы портить тебе жизнь.

— Тогда должна признать: получается.

Мы спорили о терминалах почти десять минут. Альваро не уступал ни одного условия только потому, что через семь недель должен был стать моим мужем. Я не уступала ему по той же причине. И это было хорошо. Привычно. Безопасно.

На несколько минут я действительно перестала думать о Дамиано. Не об отце, не о фотографиях, не о пропавших тринадцати минутах. Именно о Дамиано.

Потом Альваро рассмеялся над чем-то, что я сказала, и всё вернулось. Потому что он был слишком нормальным. Он не пытался выиграть меня, не угадывал, насколько сильно я к нему привязалась, не превращал каждое прикосновение в соревнование. Он сидел напротив, спорил со мной о бизнесе, выбирал медовый месяц и исходил из простой предпосылки, что через семь недель мы действительно поженимся.

А я знала то, чего он не знал. И уже второй раз за вечер сознательно выбирала не говорить.

К концу ужина Альваро больше не спрашивал, что со мной. Я тоже перестала обещать себе, что скажу завтра.

Он проводил меня до машины. На улице стало прохладнее; я застегнула пальто, пока водитель открывал заднюю дверь.

— Значит, вечер всё-таки можно считать успешным, — сказал Альваро.

— По каким критериям?

— Ты приехала. Не ушла в середине. Не отдала мне третий сектор, но я заранее закладывал низкую вероятность.

— Великолепное свидание.

— И мы почти выбрали медовый месяц.

— Мы исключили три страны.

— Это тоже прогресс.

Я улыбнулась. Он посмотрел на меня несколько секунд, затем наклонился и поцеловал. Поцелуй был спокойным. Без вопроса, потому что этот ответ я уже дала раньше. Без попытки получить больше, чем я сама предложила. Я ответила.

И почти сразу вспомнила руки Дамиано на своей талии.

Вот тогда стало по-настоящему мерзко.

Дело было не в том, что Альваро целовал хуже, и не в том, что я их сравнивала. Скорее наоборот: этот поцелуй не имел никакого отношения к Дамиано, а я всё равно притащила его сюда вместе с собой.

Я отстранилась первой. Альваро сразу отпустил меня.

— Что?

— Ничего.

Он посмотрел внимательнее.

— Опасное слово.

— Сегодня особенно.

— Тогда не буду выяснять.

Опять. Я вдруг почти захотела, чтобы он хоть раз оказался менее удобным человеком.

— Спокойной ночи, Альваро.

— Напиши, когда будешь дома.

Странно было получать от будущего мужа просьбу написать, когда я доберусь домой. Ещё страннее — что «домой» у каждого из нас пока означало совершенно разные адреса.

— У меня водитель, две машины охраны и дом, где людей больше, чем мебели.

— Всё равно напиши.

— Ты контролирующий.

— Ужасный человек. Мы это уже установили.

Я села в машину. Когда дверь закрылась, Альваро остался возле входа. В боковом зеркале я видела его ещё несколько секунд, пока машина не свернула.

Телефон лежал у меня на коленях. Я открыла нашу переписку. Несколько секунд смотрела на пустую строку, потом написала:

"Мне нужно тебе кое-что рассказать."

Получилось удивительно легко. Отправить — нет.

Я перечитала фразу, представила его лицо, когда придётся объяснить, что именно произошло несколько часов назад, и стёрла всё целиком.

Через двадцать минут, уже у дома, написала другое:

"Дома."

Ответ пришёл почти сразу.

"Хорошо. Спокойной ночи."

Я смотрела на два слова дольше, чем требовалось.

Он дал мне возможность рассказать за ужином. Потом ещё раз — у машины. Я не соврала ни в одном из этих разговоров. Просто каждый раз оставляла правду за пределами того, что он мог услышать.

Телефон погас в моей руке. До сегодняшнего вечера мне казалось, что между молчанием и ложью существует удобное расстояние. Оказалось, оно довольно быстро заканчивается.

На следующее утро Альваро приехал ко мне без предупреждения. Это само по себе было достаточно необычно, чтобы я подняла голову, когда дверь кабинета открылась. Он не дождался секретаря и не написал заранее. Просто вошёл, закрыл дверь и остановился напротив моего стола. На нём был тот же тёмный костюм, в котором я видела его на встречах с отцом. Галстука не было. Лицо выглядело слишком спокойным.

Я поняла раньше, чем он достал телефон.

— Быстро, — сказала я.

Он положил аппарат передо мной. На экране была фотография. Дамиано стоял возле моей машины. Его ладонь лежала на моей талии, моя — на его груди. Я видела этот снимок вчера.

— Вчера вечером ты уже знала? — спросил Альваро.

Никакого приветствия. Никаких попыток облегчить мне задачу. Я посмотрела на него.

— Да.

Он кивнул один раз. Это оказалось хуже, чем если бы повысил голос.

— Сколько фотографий?

— Мне показали восемь. Отправитель утверждает, что полный архив больше сорока.

— За сколько времени?

— Восемь месяцев.

Альваро отвернулся и подошёл к окну. Несколько секунд смотрел во двор, потом обратно на меня.

— Восемь месяцев с Кастро.

— Да.

— До нашей помолвки?

Вопрос был сформулирован аккуратно. Слишком аккуратно.

— В основном.

Он сразу зацепился за слово.

— Подробнее, Бьянка.

Я медленно выдохнула.

— Вчера я была у Дамиано.

На лице Альваро ничего не изменилось, но взгляд стал другим.

— Зачем?

— Из-за отца. Я нашла доказательства того, что они месяцами встречались за моей спиной. Хотела понять зачем.

— Понял. Что произошло?

— Мы разговаривали.

Он ждал продолжения. Я могла подобрать слова аккуратнее. После вчерашнего вечера это казалось особенно жалким.

— Я его поцеловала.

Несколько секунд Альваро просто смотрел на меня.

— Повтори.

— Не заставляй меня.

— Я не заставляю, Бьянка. Я хочу убедиться, что правильно услышал.

Я выдержала его взгляд.

— Я поцеловала Дамиано.

— Ты сама?

— Да.

Вот теперь он отвёл глаза. Провёл ладонью по подбородку, отошёл к окну и несколько секунд молчал.

— И что дальше?

— Ничего.

Он обернулся.

— «Ничего» — это ты поцеловала его и сразу остановилась или вы остановились потому, что ещё немного — и разговаривать уже было бы поздно?

Вопрос был неприятным именно потому, что ответ я знала.

— Второе.

Альваро коротко кивнул.

— Прекрасно.

— Альваро…

— Нет. Подожди. Я сейчас очень стараюсь не сказать первое, что приходит в голову.

Это было впервые с нашего знакомства, когда я услышала в его голосе настоящую злость. Не громкую — хуже: ту, которую человек ещё держит под контролем только потому, что понимает последствия каждого следующего слова.

Я замолчала.

— Когда мы обсуждали помолвку, кто первым заговорил об эксклюзивности?

Я уже знала, куда он ведёт.

— Я.

— Когда она должна была начаться?

— С момента официального объявления.

— Твоя формулировка.

— Да.

— Я её принял.

— Знаю.

— Нет, — сказал он. — Вот сейчас мне кажется, что не знаешь.

Я сжала пальцы.

— Я остановилась.

— После того как сама начала.

Альваро вернулся к столу, но не сел.

— И я даже не хочу обсуждать это так, будто проблема только в том, что моя невеста поцеловала другого мужчину. Если бы речь шла только об этом, мы бы поругались, я бы несколько дней был зол, ты бы несколько дней делала вид, что тебя это не волнует, и на этом, вероятно, всё закончилось бы.

Он указал на телефон с фотографиями.

— Но это Дамиано Кастро.

Я ничего не сказала.

— Мужчина, с которым ты восемь месяцев тайно спала. Мужчина, которого нашли возле тела твоего отца с кровью Армандо на руках. Мужчина, фотографии с которым теперь рассылают моей семье вместе с историей о том, что вы могли избавиться от Армандо вместе.

Его голос всё ещё оставался спокойным.

— Через семь недель я должен жениться на тебе. После свадьбы любое обвинение против тебя становится проблемой Монтеро. Любая версия о Кастро становится проблемой Монтеро. Моё имя оказывается рядом с твоим, имя моей семьи — рядом с Сантьяго, а сегодня утром мой отец получает фотографии, которые делают всю эту историю достаточно убедительной для любого журналиста с половиной мозга.

Я подняла подбородок.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Думаю, если бы ты действительно это понимала вчера вечером, то сначала вспомнила бы о кольце, а потом уже хватала Кастро за рубашку.

Вот это было жестоко. И заслуженно. Я посмотрела на него.

— Ты не имеешь права…

— Имею.

Он перебил меня впервые. Я замолчала скорее от неожиданности. Альваро тоже понял, что сделал, но назад не отступил.

— В этой конкретной ситуации — имею. Потому что эксклюзивность предложила ты. Потому что я согласился. Потому что до вчерашнего вечера я выполнял свою часть договорённости. И потому что теперь последствия твоего решения могут прилететь не только тебе.

Он сделал паузу.

— Мне.

Ещё одну.

— Моей семье.

Я отвела взгляд. Несколько секунд мы молчали.

— Ты хочешь отменить свадьбу? — спросила я.

Альваро посмотрел на меня так, будто вопрос его разозлил почти сильнее предыдущего разговора.

— Если бы хотел, меня бы здесь не было.

— Тогда чего ты хочешь?

— Чтобы ты перестала вести себя так, будто речь идёт только о твоей личной жизни.

Он взял телефон со стола.

— До помолвки ты могла спать с кем угодно. Хоть со всеми Кастро по очереди. Мне бы это не понравилось, но это не было бы моим делом.

— Очень великодушно.

— Не сейчас, Бьянка.

Я закрыла рот.

— После помолвки это уже не работает так. Не потому что я тебя купил кольцом. А потому что мы сами согласились на правила. И потому что этот брак — не только ты и я. За нами стоят две фамилии, несколько тысяч людей, активы, договоры и семьи, которые при первом удобном случае используют любую нашу ошибку против нас.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— А ты вчера дала им очень хорошую ошибку. И прежде чем мы пойдём дальше, я спрошу тебя ещё один раз. И больше к этому вопросу до свадьбы не вернусь.

— Звучит угрожающе.

— Бьянка.

Я перестала улыбаться.

— Если проблема не только в восьми месяцах секса, если между вами осталось что-то ещё — скажи мне сейчас.

Я ничего не ответила.

— Если ты любишь его, если хочешь быть с ним или хотя бы не уверена, что сможешь его оставить, у тебя всё ещё есть возможность отказаться от этой свадьбы.

— После всего, что уже объявлено?

— После всего.

— Твой отец будет в восторге.

— Переживёт.

— А Монтеро?

— Тоже.

Он говорил совершенно спокойно.

— Я не говорю, что последствий не будет. Будут. Мне придётся объясняться с семьёй, разбирать договорённости, успокаивать людей, которые уже считают наш брак решённым вопросом. Но это моя проблема.

Альваро посмотрел мне прямо в глаза.

— Я не собираюсь жениться на тебе только потому, что теперь слишком неудобно остановиться.

Мне стало нечего делать с руками, поэтому я сложила их на груди.

— Очень благородно.

— Это не благородство. Я просто не хочу однажды обнаружить, что оказался злодеем в истории, которая началась задолго до меня.

Я отвела взгляд.

— Поэтому подумай сейчас. Не о Сантьяго. Не о Монтеро. Не о фотографиях и не о том, сколько людей уже знают дату свадьбы.

Он произнёс следующий вопрос без всякой интонационной подготовки:

— Ты любишь Дамиано Кастро?

Я смотрела на него слишком долго.

— Вот поэтому я спрашиваю сейчас, — сказал он. — Не после свадьбы. Не через год. Не тогда, когда у нас появятся общие счета, общие дома и слишком много людей, заинтересованных в том, чтобы мы не передумали. Сейчас ещё можно остановиться.

— Ты предлагаешь мне отменить помолвку?

— Я предлагаю тебе последний раз решить, хочешь ли ты её вообще.

Я почувствовала, как что-то неприятно сжалось внутри.

— Очень удобный момент. После фотографий, твоего отца и всей этой прекрасной недели.

— Наоборот. Худший. Поэтому ответ будет честнее.

Он говорил спокойно, но я слишком хорошо уже знала Альваро, чтобы не заметить, насколько дорого ему обходилось это спокойствие.

— Если ты любишь Кастро, скажи. Если думаешь, что можешь захотеть вернуться к нему, скажи. Если ты просто не уверена — тоже скажи. Я разберусь с отцом. С семьями. С договорами. Со всем остальным.

— А с собой?

На секунду он замолчал.

— Тоже.

Вот это прозвучало хуже всего.

Я опустила взгляд на кольцо. Ещё несколько недель назад оно было решением задачи. Хорошим, дорогим и политически грамотным решением. Монтеро получали союз. Сантьяго — защиту. Я получала мужчину, которого могла уважать и, как мне тогда казалось, достаточно хорошо переносить до конца жизни.

Последняя часть плана начала портиться почти сразу.

— Когда ты сделал мне предложение, я согласилась не потому, что хотела за тебя замуж.

Альваро коротко усмехнулся.

— Спасибо. Именно это мужчина мечтает услышать в такой момент.

— Я не закончила.

Он замолчал.

— Я согласилась, потому что это имело смысл. Потому что ты был лучшим вариантом из всех возможных и единственным, рядом с кем мне не хотелось сразу открыть окно и выйти через него.

— Невероятно романтично.

— Альваро.

— Молчу.

Я посмотрела на него.

— А теперь я думаю о том, где будет стоять твой кофе в моём доме. Или мой — в твоём.

Он перестал улыбаться. Я сама не ожидала, что скажу именно это.

— Я знаю, какой кофе ты будешь пить утром. Знаю, что ты читаешь сообщения сразу, но иногда специально отвечаешь через пять минут, чтобы не выглядеть человеком, который ждал. Знаю, что когда ты злишься по-настоящему, ты становишься тише, а не громче. И сегодня ты говорил про медовый месяц, а я поймала себя не на мысли, как пережить семь недель до свадьбы.

Я замолчала.

— А на какой? — спросил он.

Теперь отступать было поздно.

— На том, каким будет первое утро после свадьбы.

Альваро ничего не сказал.

— Не церемония. Не фотографии. Не фамилии за одним столом. Потом. Когда все уйдут и нам больше не нужно будет никого убеждать, что этот брак работает.

Я провела пальцем по кольцу.

— Я подумала, где мы будем жить. Кто из нас первым начнёт раздражаться из-за чужих вещей. Сколько времени понадобится тебе, чтобы занять половину моего шкафа и утверждать, что это я захватила твою половину. Будешь ли ты всё ещё спрашивать, с какой стороны я сплю, через десять лет.

Последние слова прозвучали слишком тихо. Альваро медленно выдохнул.

— Через десять?

Мне захотелось забрать фразу обратно.

— Не цепляйся.

— Уже поздно.

Я отвернулась, но он не позволил мне спрятать разговор за раздражением.

— Бьянка.

— Что?

— Посмотри на меня.

Я посмотрела. Он стоял совсем близко, но не касался меня.

— Если завтра убрать фамилии, договоры, обязательства, причины, по которым этот брак вообще появился. Ты всё равно придёшь на свадьбу?

Вот теперь стало больно. Потому что несколько недель назад ответ был бы очевидным. Нет. Я бы даже не задумалась. А сейчас задумалась только потому, что хотела сказать это правильно.

— Да.

Альваро не двинулся.

— Не отвечай так только потому, что я стою перед тобой.

— Я поэтому так долго и отвечала.

Что-то в его лице изменилось. Совсем немного.

— Да, — повторила я. — Сейчас я бы пришла.

Он несколько секунд просто смотрел на меня.

— А Кастро?

Вот он всё-таки вернул нас туда. Я могла соврать. После сегодняшнего дня это было бы особенно глупо.

— Я не знаю, как правильно назвать то, что у меня к Дамиано.

Альваро напрягся.

— Но я знаю другое.

Он ждал.

— Я не хочу потерять тебя, чтобы это выяснить.

Тишина стала такой плотной, что я слышала собственное дыхание. Альваро опустил взгляд, потом тихо рассмеялся. Один раз. Без веселья.

— Это, наверное, самая неприятная хорошая новость, которую я когда-либо получал.

— Я старалась.

— Вижу.

— Ты спросил честно.

— И теперь жалею.

— Поздно.

— Очень.

Он посмотрел на меня снова.

— Я не хочу быть мужчиной, которого ты выбрала потому, что другой оказался хуже.

— Тогда тебе повезло.

— Почему?

— Потому что я начинаю выбирать тебя не вместо него.

Я сглотнула.

— Просто тебя.

Вот теперь Альваро действительно замолчал. И мне стало страшнее, чем во время всего предыдущего разговора. Потому что это было уже не про союз. Не про кольцо. И даже не про Дамиано. Это было признание в чём-то, что ещё не успело стать любовью, но уже перестало быть безопасным.

— Я не обещаю, что однажды проснусь и внезапно стану идеальной женой, — сказала я. — Скорее всего, не стану.

— Это было бы подозрительно.

— И я не знаю, что будет через год.

— Никто не знает.

— Но я хочу узнать.

Он смотрел на меня.

— С тобой, — добавила я.

Альваро закрыл глаза на секунду. Когда открыл, злость никуда не исчезла. И почему-то именно это сделало всё настоящим.

— Я всё ещё очень зол на тебя.

— Я заметила.

— И Кастро я сейчас ненавижу немного больше, чем утром.

— Это уже твоя личная проблема.

— Безусловно.

Он сделал шаг ближе.

— Но если ты спрашиваешь, достаточно ли мне этого, чтобы не уйти…

Я ждала.

— Да.

Я почувствовала, как впервые за весь разговор нормально вдохнула. Альваро посмотрел на кольцо у меня на руке.

— Только не заставляй меня потом пожалеть, что я тебе поверил.

— Не хочу.

Он выдохнул.

— Теперь по существу. Откуда фотографии? — спросил Альваро.

— Анонимный архив. Сначала его пытались продать журналисту.

— Которого перекрыл Рафаэль?

Я подняла взгляд.

— Ты уже знаешь.

— В пакете было имя журналиста и информация о том, кто остановил публикацию. Теперь знает мой отец.

— Кто ему отправил?

— Не знаю. Сегодня утром его начальнику безопасности пришёл пакет. Двенадцать фотографий и сообщение о том, что есть ещё.

Двенадцать. Ему прислали уже больше, чем получили мы. Ситуация накаляется.

— Цена?

— Не указана.

Это было хуже.

— Значит, их уже не продают.

— Похоже, нет.

Я встала.

— Они хотят, чтобы Монтеро увидели.

— Да.

— Что сказал твой отец?

— Пока ничего, что ты хотела бы услышать.

— Попробуй.

Альваро посмотрел на меня.

— Он считает, что Сантьяго втягивают нас в историю, масштаб которой мы не понимаем. Что твоя связь с Кастро могла начаться раньше, чем заявлено. Что смерть Армандо могла изменить распределение власти выгодным для тебя образом. И что если пресса получит снимки, любой наш публичный шаг в твою поддержку станет частью этой версии.

— То есть я теперь ещё и плохая инвестиция.

— Я не использовал это слово.

— Рафаэль использовал.

— Тогда хотя бы в чём-то наши семьи мыслят одинаково.

Я взяла со стола телефон Альваро и посмотрела на снимок ещё раз.

— Ты веришь в эту версию?

— В ту, где ты помогла убить собственного отца?

— В неё.

— Нет.

Ответ был мгновенным. Я почему-то выдохнула.

— А Дамиано?

На этот раз Альваро не ответил так быстро.

— Я не знаю.

— Очень честно.

— Ты предпочитаешь красивую ложь?

Я вернула ему телефон.

— Сегодня нет.

Он наконец сел.

— Вчера вечером у тебя была возможность сказать мне.

— Была.

— И ты решила не говорить.

— Да.

— Почему?

Я могла бы свалить всё на Рафаэля. Сказать, что он советовал подождать. Что рассчитывал остановить архив. Что я не хотела создавать проблему, если она могла исчезнуть сама. Всё это было правдой. И всё это было оправданием.

— Потому что не хотела, — сказала я.

Альваро несколько секунд смотрел на меня.

— Вот это хотя бы ответ.

Я подумала, что разговор закончен, но Альваро задержался у края стола.

— Если существует ещё что-то, способное разрушить этот брак, я хочу услышать это от тебя. Не от отца, не из газет и не от человека, который решит прислать моей семье очередной архив.

— Больше ничего нет.

Он посмотрел на меня.

— Уверена?

— Да. Дамиано, фотографии и то, что произошло вчера, — всё. Больше я ничего от тебя не скрываю.

Альваро кивнул. Я выдержала короткую паузу.

— Тогда это работает в обе стороны.

— Конечно.

— Есть что-нибудь, о чём я должна знать?

— Нет.

Он ответил сразу. Спокойно, без паузы и без попытки подобрать более удобную формулировку. Я поверила.

— Тогда договорились.

Альваро взял телефон.

— Сегодня вечером не увидимся.

— Это наказание?

— Нет. Мне нужно поговорить с отцом и убедить его не превращать двенадцать фотографий в международный кризис.

— Слабая амбиция. Сантьяго могли бы справиться и лучше.

Он почти улыбнулся. Почти.

— И Бьянка.

— Что?

— В следующий раз, если тебе захочется поцеловать Кастро, сначала хотя бы вспомни, что на тебе моё кольцо.

Вот теперь мне захотелось ответить резко. Не получилось. Потому что он был прав.

— Следующего раза не будет.

Альваро посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала фраза.

— Надеюсь.

Он ушёл. Дверь закрылась тихо. Я осталась стоять возле стола и ещё несколько секунд смотрела туда, где он только что был. Неприятное чувство оказалось новым. Не страх, что Альваро отменит свадьбу, а страх, что я действительно могла сделать что-то, после чего он был бы вправе это сделать.

Варгас пришёл через час с папкой толщиной в два пальца. Я посмотрела на неё.

— Ты решил наказать меня за запрос?

— Вы просили последние три месяца.

— Я просила маршруты.

— Там маршруты, журналы выдачи, доступы, изменения, водители и сопровождающие.

— Уже люблю.

Он сел и открыл первую вкладку.

— Начал с ночи убийства.

— Правильно.

Передо мной появилась схема знакомой дороги. Дом. Западный выезд. Сан-Луис. Север. Та самая красная линия, на которую я смотрела вчера.

— Маршрут менялся? — спросила я.

— Нет.

— Вообще?

— Нет. Его сформировали заранее. Ваш отец подтвердил направление ещё днём. Вечером водитель получил финальную версию. После этого никаких изменений.

Я задержала взгляд на линии.

— Он ездил так раньше.

— Много раз.

— Значит, никаких внезапных объездов, новых адресов, неизвестных остановок?

— В плане — нет.

Это было важно. Не кто-то заставил отца свернуть в удобное место. Его ждали на дороге, которой он и так собирался ехать.

— Кто знал?

Варгас перевернул страницу.

— Полный маршрут видели девять человек.

— Имена.

Он перечислил. Водитель. Два старших смены. Диспетчер. Начальник внешнего сопровождения. Личный помощник отца. Два человека из оперативного отдела. Девятый — сам Варгас. Рафаэля среди них не было. Я не знала, успокаивает меня это или раздражает.

— Только девять?

— Прямой доступ — да.

— А косвенный?

— Направление знали больше. Конечную точку могли знать люди на встрече. Время выезда — дом, часть охраны, персонал.

— То есть украсть маршрут можно было и без доступа к файлу.

— Теоретически.

— Мне уже надоело это слово.

— Тогда практически: проще было украсть файл.

Я подняла глаза.

— Почему?

Он открыл ещё один журнал.

— Потому что его экспортировали.

Я перестала двигать пальцами по краю папки.

— Куда?

— Это лучше объяснит Николас.

Разумеется.

— Он здесь?

— Ждёт снаружи.

— Потрясающая организация. Зови.

Николас вошёл с ноутбуком и двумя стаканами кофе. Один поставил перед собой, второй — передо мной.

— Я начинаю ценить тебя больше.

— Я подумал, что после вчерашнего ты не спала.

— Очень проницательно.

— Ты сама виновата. Нормальные люди не требуют муниципальные журналы к утру.

Он сел рядом с Варгасом и развернул экран.

— Маршрут хранился во внутренней системе сопровождения. Каждый просмотр пишется в журнал. Каждый экспорт тоже.

— И?

— В 21:37 копию маршрута запросили через внешний шлюз.

Я посмотрела на время. Отец выехал из дома в 21:48. Одиннадцать минут.

— Какой внешний шлюз?

Николас провёл пальцем по экрану.

— Монтеро.

Я ничего не сказала. Он продолжил:

— Не общая сеть. Их защищённый контур.

Я посмотрела на Варгаса.

— Почему вчера этого не было в списке?

— Потому что это не прямой пользовательский доступ. Запрос пришёл через сервисный интерфейс. В обычном журнале он отображается как системная выдача.

— Кто разрешил?

— В этом и проблема, — сказал Николас. — Внутри Сантьяго запрос прошёл с сервисной учётки. Никакого имени.

— Та же, что на камерах?

— Нет. Другая система.

Жаль.

На секунду мне почти захотелось получить одну простую нитку, ведущую от камер к маршруту, от маршрута к фотографиям, а от фотографий к человеку, которого можно посадить напротив и заставить отвечать.

Вместо этого появлялось всё больше дверей.

— Что получил Монтеро? — спросила я.

— Полный маршрут. Время выезда, основной путь, контрольные точки.

— Можно узнать, кто именно?

Николас посмотрел на меня.

— Уже узнаю.

— «Монтеро» — это не имя.

— Я в курсе.

— Иногда не похоже.

Он проигнорировал.

— Внешний шлюз подписывает запрос сертификатом. Я вижу идентификатор, но не владельца. Нужно сопоставить его с реестром.

— У тебя есть реестр Монтеро?

— Нет.

— Тогда как?

Николас отпил кофе.

— У нас есть сертификаты людей, которые когда-либо обменивались защищёнными файлами с Сантьяго.

— И?

— Среди них есть совпадения.

Он открыл другую таблицу. Строк было много. Я смотрела на буквы и цифры, пока он не выделил одну.

— Этот сертификат использовали при передаче документов по терминалу Кальдерон два месяца назад.

— Кто получатель?

Николас ещё секунду смотрел в экран.

— Пока только организация.

— Какая?

Он поднял глаза.

— Montero Strategic.

Слишком широкое название.

— Там работает половина их семьи.

— Именно.

Я откинулась в кресле. Монтеро. Не Альваро. Я напомнила себе это сразу. После утреннего разговора было слишком легко сделать то, что я сама ненавидела: взять один неприятный факт и построить из него мост к выводу. Я уже видела, как это работает.

— Не трогайте их напрямую, — сказала я.

Начальник охраны нахмурился.

— Почему?

— Потому что если запрос санкционировал кто-то из Монтеро, я не хочу, чтобы он узнал, что мы нашли след.

— А Альваро?

Вопрос прозвучал нейтрально. Я тоже ответила нейтрально.

— Особенно Альваро.

Николас посмотрел на меня, но ничего не сказал. Хороший человек. Редкое качество.

— Сколько времени понадобится?

— Если повезёт, несколько часов.

— А если нет?

— Я перестану пить твой кофе и начну жалеть о выборе профессии.

— К вечеру.

— Конечно.

Начальник охраны закрыл папку.

— Есть ещё один момент.

Я посмотрела на него.

— Я начинаю ненавидеть эту фразу.

— Маршрут не просто посмотрели.

— Что сделали?

— Его скачали.

Николас кивнул.

— В 21:37 запрос. Почти сразу файл был выдан внешнему пользователю.

— А потом?

— Этого мы пока не знаем.

Я снова посмотрела на красную линию. Одиннадцать минут до выезда. Если человек уже ждал маршрут, времени было достаточно. Чтобы передать дальше. Чтобы поставить машину. Чтобы предупредить людей на дороге. Чтобы удалить камеры позже, когда стало понятно, что именно они записали.

Я закрыла папку.

— Найдите владельца сертификата.

В три часа дня мне пришлось заниматься вещами, в которых хотя бы существовали правильные ответы. Два терминала спорили из-за графика отгрузки, страховая пыталась доказать, что очевидно повреждённый груз повредился каким-то недостаточно страховым способом, а один контейнер одновременно числился в порту, на складе и в море. Последнее почти впечатляло.

Обычно к концу такого совещания мне хотелось уволить половину присутствующих и проверить, нельзя ли вторую половину продать конкурентам. Сегодня оно действовало почти успокаивающе. На сорок минут мир снова подчинялся нормальной логике: контейнер либо стоял на складе, либо нет; деньги либо поступили, либо кто-то очень скоро объяснял мне почему; люди либо выполняли работу, либо начинали придумывать причины, по которым это оказалось невозможно.

Никаких тайных любовников, убитых отцов и маршрутов, которые за одиннадцать минут до выезда Армандо каким-то образом оказались внутри системы семьи человека, за которого я собиралась замуж.

Когда последний человек вышел, я обнаружила сообщение от Альваро.

«С отцом поговорил. Он всё ещё в ярости, но по крайней мере перестал предлагать отменить всё, что связано с Сантьяго.»

Я перечитала сообщение.

Через несколько секунд пришло второе.

«Это не значит, что проблема решена. Он хочет встретиться с нами обоими и обсудить фотографии, риски для Монтеро и то, что именно ещё может всплыть. Я попросил дать нам немного времени, пока он способен произносить твоё имя без юридических терминов.»

Вот это уже больше походило на последствия. Я написала:

«Насколько немного?»

Ответ пришёл не сразу.

«День. Может, два. Я дам знать, когда разговор перестанет напоминать подготовку к международным санкциям.»

Я откинулась в кресле. Альваро не простил меня за утро и не заставил отца внезапно полюбить ситуацию. Он просто каким-то образом сумел не дать одному очень злому Монтеро превратить восемь фотографий, Дамиано Кастро и убийство Армандо в повод похоронить союз до того, как мы сами поймём, что происходит.

Это было значительно реалистичнее. И значительно хуже для моей совести. Телефон снова завибрировал.

«И прежде чем ты решишь, что это означает, будто я уже успокоился: нет.»

Я невольно усмехнулась.

«А я уже собиралась отметить.»

«Отложи шампанское.»

Я смотрела на экран ещё несколько секунд. Потом вспомнила Николаса.

Монтеро.

Улыбка исчезла.

Сегодня утром Альваро злился на меня за то, что я решила сама, какую правду ему можно знать. После этого он потратил несколько часов на то, чтобы удержать собственного отца от решения, последствия которого пришлось бы разгребать обеим семьям.

А теперь где-то среди данных Николаса существовал запрос, пришедший именно из сети Монтеро за одиннадцать минут до выезда моего отца.

Я открыла переписку снова. Можно было спросить. Прямо сейчас.

"Ты получал маршрут моего отца в ночь убийства?"

Пальцы остановились над экраном. Если ответит «нет» — что дальше? Если «да» — ещё хуже.

Я стёрла сообщение, так и не отправив. Мне нужны были доказательства, а не ещё один разговор, в котором каждый выбирает удобную часть правды.

Телефон снова завибрировал.

«Встречу я назначу сам. Пожалуйста, хотя бы до неё не создавай новых международных инцидентов.»

Я написала:

«Ничего не обещаю.»

«Именно этого я и боялся.»

Я убрала телефон в ящик стола.

Монтеро — не Альваро. Я повторила это про себя ещё раз. Почему-то во второй раз прозвучало менее убедительно.

Николас вернулся в 18:26. На этот раз без кофе. Это было первым плохим признаком. Вторым оказалось то, что он закрыл дверь.

Я отложила ручку.

— Нашёл.

Он не спросил, о чём именно. Подошёл к столу и поставил передо мной ноутбук.

— Сначала хорошая новость.

— Нет.

— Что?

— После этой недели я запрещаю начинать с хороших новостей. Сразу плохую.

Он сел.

— Сертификат принадлежит конкретному пользователю.

Я почувствовала, как пальцы сами перестали двигаться.

— Имя.

Николас посмотрел на экран. Потом на меня.

— Альваро Монтеро.

Несколько секунд я просто сидела. Без мысли. Именно так мозг иногда защищает человека от информации, которую уже услышал, но ещё не согласился принять.

— Ещё раз.

— Личный сертификат Альваро Монтеро.

— Его рабочий?

— Личный защищённый. Привязан к двум устройствам.

— Каким?

— Телефон и ноутбук.

Я медленно встала.

— Может использовать помощник?

— Теоретически…

Я посмотрела на него.

— Прости. Да, может, если Альваро отдаёт ему разблокированное устройство и ключ подтверждения.

— Украсть?

— Можно.

— Взломать?

— Можно.

— Следы есть?

Николас покачал головой.

— Нет.

Я подошла к окну. Город снаружи уже темнел. Вчера я стояла у другого окна и думала, что слишком много людей в моей жизни знали больше, чем говорили. Сегодня список просто становился длиннее.

— Он только получил файл?

Николас не ответил.

Я повернулась.

— Что?

— Я поэтому пришёл позже.

— Николас.

— После получения система фиксирует ещё одно действие.

Я медленно вернулась к столу.

— Какое?

Он развернул экран. Две строки. Я не понимала половину обозначений, но время было читаемым.

21:37:12 — получение.

Ниже:

21:41:28 — внешняя передача.

Четыре минуты шестнадцать секунд.

— Куда?

— За пределы сети Монтеро.

— Адрес?

— Защищённый ретранслятор. Владельца пока нет.

— Содержимое?

— Тот же файл.

Я посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Хэш совпадает.

— Переведи.

— Альваро получил маршрут твоего отца. Через четыре минуты отправил копию дальше.

В комнате стало слишком тихо. Я снова посмотрела на время. 21:37. 21:41. Отец покинул дом в 21:48.

— Это точно его устройство?

— Передача прошла с того же сертификата.

— Это не ответ.

Николас помолчал.

— Система видела зарегистрированный ноутбук. Не новый вход, не неизвестное устройство. Тот же, с которого Альваро работал с документами Монтеро раньше.

— Геолокация?

— Не точная. Сеть Монтеро.

Я ещё раз посмотрела на экран. Альваро получил маршрут моего отца в 21:37. Через четыре минуты отправил его дальше. В 21:48 Армандо выехал из дома.

Это ещё не доказывало, что Альваро знал, что произойдёт потом. Не доказывало, что он хотел смерти отца. Я слишком хорошо понимала, как легко взять несколько правдивых фактов и построить между ними ложный мост.

Но одно уже не требовало предположений.

Утром Альваро сидел напротив меня и говорил, что если существует правда, способная разрушить наш брак, он хочет услышать её от меня.

Я спросила, должна ли получить от него то же самое.

Он сказал да.

Я спросила, есть ли что-нибудь, о чём мне следует знать.

Он сказал нет.

Я посмотрела на маршрут отца ещё раз.

Кажется, теперь была моя очередь задавать тот же вопрос.

Глава 14. Не спрашивай

Утром Альваро приехал ко мне без предупреждения. Вечером я решила, что хорошие манеры должны быть взаимными.

Две машины охраны остались за воротами Монтеро. Начальник смены попытался уточнить, ждали ли меня, но быстро пришёл к выводу, что вопрос сформулирован неудачно, и ограничился тем, что сообщил о моём приезде. Через минуту ворота открылись.

Я приехала с телефоном, несколькими скриншотами и четырьмя минутами шестнадцатью секундами, которые Альваро предстояло каким-то образом превратить в объяснение.

Его дом я раньше видела только снаружи. На территории Монтеро я бывала несколько раз, но семейные ужины устраивали в основном особняке его отца, где даже цветочная композиция на столе выглядела так, будто прошла согласование у трёх юристов. Альваро жил отдельно — достаточно близко, чтобы семья по-прежнему считала его доступным, и достаточно далеко, чтобы родственникам приходилось хотя бы иногда пользоваться телефоном перед визитом. Последнее внезапно показалось мне одним из наиболее привлекательных архитектурных решений.

Охранник провёл меня через холл и остановился возле закрытой двери.

— Сеньор Монтеро сейчас спустится.

— Я подожду внутри.

Он посмотрел на дверь, потом на меня и потратил примерно секунду на оценку карьерных перспектив.

— Конечно.

У официальной помолвки всё-таки существовали преимущества. Например, люди гораздо реже пытались объяснить тебе, в какие комнаты дома будущего мужа ты не имеешь права входить.

Кабинет оказался меньше, чем я ожидала, и значительно менее похожим на помещение Монтеро. Никаких семейных портретов, позолоченных рамок и обязательных фотографий рядом с людьми, чьи фамилии должны были повышать стоимость квадратного метра. Книги действительно читали — некоторые стояли не по размеру, у нескольких были заломаны корешки. На столе лежали документы, возле окна стояли два кресла, а рядом с ноутбуком осталась чашка с небольшим количеством чёрного кофе. Без сахара.

Несколько часов назад я рассказывала Альваро, что знаю, какой кофе он пьёт. Тогда это почему-то казалось доказательством того, что между нами появилось нечто большее, чем удачно составленный брачный союз. Я знала, что он читает сообщения почти сразу, но иногда намеренно отвечает позже. Что чем сильнее злится, тем тише становится. Что дома терпеть не может галстуки. С какой стороны кровати спит. Какие вещи заказывает в ресторанах, где мы бывали чаще одного раза.

Удивительно, сколько времени можно потратить, узнавая мужчину, прежде чем выяснится, что ты забыла спросить главное: не причастен ли он к смерти твоего отца.

Дверь открылась. Альваро вошёл без пиджака, в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. По тому, как быстро он закрыл за собой дверь, охрана успела сообщить ему не только о моём приезде, но, вероятно, и о выражении моего лица.

— Ты всё-таки решила не ждать встречи с моим отцом.

Я посмотрела на него.

— Двадцать один тридцать семь.

Альваро остановился. Ничего больше мне пока не требовалось.

Он не спросил, что означают цифры, и не нахмурился, пытаясь вспомнить. Не сделал ничего из того, что обычно делают люди, когда им называют совершенно случайное время совершенно случайного вечера. Просто перестал двигаться.

И за те две секунды, которые нам понадобились, чтобы посмотреть друг на друга, я получила первый ответ. Мне он уже не нравился.

— В двадцать один тридцать семь двенадцать ты получил полный маршрут моего отца. Через четыре минуты шестнадцать секунд отправил тот же файл за пределы сети Монтеро. В двадцать один сорок восемь Армандо выехал из дома.

Альваро смотрел на меня несколько секунд. Этого оказалось достаточно, чтобы окончательно похоронить последнюю удобную версию про украденный сертификат, взломанный ноутбук и какого-нибудь невероятно предприимчивого помощника.

— Кто ещё знает?

Я почти улыбнулась.

— Интересно, что именно это ты решил спросить первым.

Он подошёл к столу, но не сел.

— Что именно ты нашла?

— Не смей.

Его взгляд изменился.

— Что?

— Не смей сейчас выяснять, сколько мне известно, чтобы решить, сколько ты можешь рассказать.

— Я не…

— Именно это ты сейчас сделал.

Альваро закрыл рот.

Я достала телефон, открыла скриншот и положила его на стол между нами.

21:37:12 — получение.21:41:28 — внешняя передача.

— Личный сертификат Альваро Монтеро. Твой зарегистрированный ноутбук. Никаких следов взлома. Никакого неизвестного устройства. Тот же сертификат, которым ты пользовался раньше.

Альваро опустил взгляд на экран. Я не торопила. Если у человека существует хорошее объяснение тому, почему за семь минут до выезда твоего отца он отправил кому-то его маршрут, несколько секунд на формулировку вполне можно предоставить.

Альваро поднял глаза.

— Это был я.

Я не знала, чего ожидала. Отрицания, наверное. Что-нибудь достаточно неправдоподобное, чтобы я могла несколько минут позлиться на качество лжи, прежде чем перейти к содержанию.

— Кому ты отправил маршрут?

Альваро поднял глаза.

— Я не знаю его имени.

— Прекрасно. Значит, ты хотя бы предусмотрительно не познакомился с человеком, которому передавал маршрут моего отца за семь минут до его последней поездки.

— Контакт был через защищённого посредника.

— Чьего?

Альваро помедлил.

— Канал использовали люди моего отца.

Вот теперь история приобрела фамильный размах.

— Эрнесто попросил тебя получить маршрут?

— Нет.

— Он знал, что ты собираешься это сделать?

— Тогда я этого не знал.

Я посмотрела на него.

— Очень удобно.

— Бьянка…

— Ты передал маршрут моего отца неизвестному человеку через тайный канал своего отца за семь минут до того, как Армандо выехал из дома. Давай пока попробуем не произносить моё имя так, будто проблема в моём тоне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Альваро провёл ладонью по затылку и отошёл к окну. Обычно он умел выбирать слова так, будто заранее видел все возможные последствия каждого из них. Сейчас впервые выглядел человеком, который уже перебрал их все и обнаружил неприятную общую особенность: ни одно не делало произошедшее менее мерзким.

— За несколько дней до смерти Армандо я получил материалы через тот же канал, — сказал Альваро наконец. — Документы по Монтеро. Контракты, внутренние расчёты, данные по компаниям, связанным с портовыми операциями. Часть информации я знал. Часть вообще не должна была оказаться за пределами семьи.

— И каким-то чудесным образом в них появились Сантьяго.

— Не чудесным. В этом и была проблема. Некоторые операции действительно проходили через ваши структуры. Были запросы от людей Армандо, переводы, связанные компании. Всё выглядело так, будто твой отец собирает информацию против Монтеро.

Я ничего не ответила. До сегодняшнего дня фраза «всё выглядело так» казалась мне недостаточно серьёзным основанием для большинства решений и особенно — для передачи маршрутов чужих машин вооружённым людям.

Альваро, видимо, понял выражение моего лица.

— Документы были настоящими, Бьянка. Я проверял. Номера контрактов совпадали с нашими. Переводы существовали. Компании тоже. Один из внутренних расчётов я видел раньше собственными глазами. Если это была попытка заставить меня поверить в ложь, никто не стал утруждать себя подделками.

— Просто правильно разложил правду.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Вот это мне уже совсем не понравилось. Я слишком недавно видела тот же приём на фотографиях с Дамиано: настоящие факты, расставленные так, чтобы человек сам достроил между ними нужную версию.— Что должно было убедить тебя, что отец не просто собирает информацию? — спросила я.

— Второе сообщение. Мне сообщили, что Армандо собирается передать часть материалов третьей стороне. Что существует физический носитель и той ночью он повезёт его на встречу.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сдвинулось.

— Тебе сообщили, что носитель будет при нём?

— Да. И что он поедет на машине. Поэтому понадобился маршрут.

На секунду я снова увидела красную линию на экране. Дом. Западный выезд. Дорога на север.

Сан-Луис. Название пришло в голову раньше, чем Альваро успел произнести что-либо ещё.

И если до этого я всё ещё надеялась, что его история хотя бы не соприкоснётся с тем, что уже нашла сама, надежда продержалась примерно до следующего вдоха.

— Куда он ехал?

— Точного адреса мне не дали. Только направление и время. Этого хватало, чтобы запросить маршрут.

Мне не понравилось, насколько спокойно он это произнёс.

— И что должно было произойти после того, как ты его получил?

Альваро посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Машину должны были остановить на дороге.

Вот теперь внутри действительно стало тихо.

— Остановить? — я усмехнулась.

Он посмотрел в сторону, будто ответ лежал где-то за окном.

— Перехватить. Заблокировать сопровождение, разоружить охрану, забрать носитель и отпустить Армандо после того, как станет понятно, что именно он вёз.

Я смотрела на него. Несколько минут назад в этой истории ещё существовали документы, сомнительные выводы и человек, которого, возможно, очень грамотно заставили увидеть угрозу там, где её не было. Теперь появились вооружённые люди на дороге моего отца, и пространство для красивых формулировок заметно сократилось.

— Они были вооружены.

Альваро не ответил сразу. Этого уже хватило.

— Были, — сказал он наконец. — Я знал, что это не будет вежливая просьба остановиться у обочины. Понимал, что охрану обезвредят и что, если Армандо станет сопротивляться, ситуация может стать жёсткой.

— Насколько жёсткой?

Его взгляд стал тяжелее.

— Достаточно, чтобы заставить его отдать то, что было при нём.

Я медленно кивнула.

Вот теперь хотя бы не приходилось делать вид, что мы обсуждаем недоразумение.

— То есть ты не думал, что моего отца убьют.

— Нет.

— Но прекрасно понимал, что отправляешь его маршрут людям, которые собираются остановить его машину силой, разоружить его людей и при необходимости направить на него оружие.

Альваро выдержал мой взгляд.

— Да. Именно на это я согласился.

Это прозвучало намного хуже, чем все предыдущие «я не знал». Потому что впервые он не оставил себе ни одного безопасного сантиметра.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что именно изменилось. До этой минуты ещё можно было спорить о том, насколько хорошо его обманули. Теперь речь шла о том, на что он согласился сам.

— И после всего этого ты всё равно отправил маршрут.

Альваро не отвёл глаз.

— Отправил.

Наконец-то ответ, который не требовал уточнений. Я отвернулась и посмотрела на книжный шкаф. Корешки стояли слишком ровно. Раздражающе ровно.

— Почему ты не пошёл к Армандо напрямую?

— Потому что в тот момент был уверен, что он готовит удар по моей семье. Если бы я пришёл к нему с вопросами, а информация оказалась правдой, он бы понял, что Монтеро знают.

— Ты мог прийти ко мне.

Альваро замолчал на секунду.

— Тогда между нами ещё не было того, что появилось потом.

Я посмотрела на него.

— Какая неожиданно деликатная граница. Передать вооружённым людям маршрут моего отца мы уже могли, а поговорить со мной ещё были недостаточно близки.

— Я не это имел в виду.

— Очень надеюсь.

Он опёрся ладонями о стол.

— Мне сказали, что любое открытое движение со стороны Монтеро спугнёт Армандо. Если он действительно собирал материалы против нас, после первого же вопроса всё исчезло бы: документы, люди, цепочка. Перехват должен был дать нам носитель раньше, чем он поймёт, что мы вообще о нём знаем.

— Ты снова называешь засаду перехватом.

— Потому что убийства в плане не было.

— А оружие было.

Альваро не ответил.

— Тогда оставим терминологию людям, которые в ту ночь стояли на дороге.

Я снова посмотрела на скриншот. Три времени, в которых не было ни чувств, ни мотивов, ни возможности подобрать более приличное слово. Альваро получил маршрут, отправил его дальше, мой отец сел в машину. Иногда цифры обладали неприятным преимуществом перед людьми: им не требовалась версия событий.

— Как ты вообще получил доступ?

— Мне дали технический ключ к сервисному шлюзу Сантьяго. Через него я запросил маршрут и подтвердил запрос своим сертификатом.

Я подняла глаза.

— То есть ты не просто передал чужой файл. Ты сам вошёл в нашу систему и забрал его.

— Через предоставленный доступ. Я ничего не взламывал вручную.

— Спасибо. Теперь преступление выглядит значительно профессиональнее.

Он пропустил это.

— Почему использовал личный сертификат? — спросила я.

— Без подтверждения внешнего пользователя система не выдала бы файл. Запрос должен был выглядеть как обычный защищённый обмен между структурами Сантьяго и Монтеро. Тогда я считал, что никто не станет разбирать его отдельно.

— И технически ты оказался прав.

Альваро нахмурился.

— До убийства, — добавила я.

Он замолчал. Вот теперь это слово наконец появилось между нами. Убийство.

До этой минуты мы обсуждали маршрут, документы, неизвестного посредника и вооружённых людей так, будто правильная последовательность терминов могла хоть немного отдалить нас от результата. Не могла.

— Когда ты понял, что произошло не то, на что ты согласился?

Альваро больше не пытался смягчать формулировки.

— В ту же ночь. Когда узнал, что машину атаковали и Армандо погиб. Я знал время, знал маршрут и понимал, что совпадением это быть не может.

Мне потребовалась секунда, чтобы принять именно последнюю часть.

— То есть ещё до конца той ночи ты уже понимал, что его смерть каким-то образом связана с файлом, который отправил ты.

— Понимал.

Вот это было значительно хуже. Удивить меня оно, наоборот, не могло. Тяжелее было другое: до этой секунды я всё ещё могла мысленно разделить Альваро той ночью и Альваро после неё. Первый мог оказаться самоуверенным идиотом, которого грамотно подвели к нужному решению. Со вторым всё становилось сложнее.

— Что ты сделал?

— Попытался связаться с посредником. Канал уже не отвечал. Все идентификаторы, которыми я пользовался до этого, были отключены.

— Тогда пошёл к отцу.

— Утром.

— И?

Альваро отошёл от стола и несколько секунд смотрел в окно.

— Эрнесто спросил, откуда у меня контакт. Не что произошло. Не кто дал мне маршрут. Именно откуда у меня канал.

Это мне не понравилось.

— Значит, он его узнал.

— Думаю, да. Когда я потребовал сказать, кто стоял на другой стороне, он отказался. Сказал только, что я не должен был туда лезть, и велел больше никого не искать самостоятельно.

Я медленно кивнула. Очень успокаивающая реакция человека, который якобы ничего не знает.

— И после этого?

Альваро посмотрел на меня.

Я уже знала ответ. Наверное, поэтому впервые за весь разговор не хотелось его задавать.

— После этого ты всё равно не пришёл ко мне.

Он не стал спорить. И вот здесь история наконец перестала быть только историей о том, что произошло с моим отцом. Она начала становиться историей о том, что Альваро сделал со мной после его смерти.

Альваро медленно выдохнул.

— Я думал о том, чтобы прийти к тебе. Сначала хотел понять, что именно произошло на дороге и почему перехват, на который я согласился, закончился смертью Армандо.

— И понял?

— Нет.

Я кивнула. По крайней мере одна часть этой истории оставалась стабильно предсказуемой: каждый раз, когда Альваро пытался разобраться прежде, чем сказать мне правду, результатом почему-то становилось исключительно то, что правду я узнавала ещё позже.

— Значит, в ту ночь ты уже понимал, что маршрут моего отца прошёл через тебя и что перехват закончился его смертью. На следующее утро понял, что твой отец знает о канале больше, чем говорит. После этого прошло несколько дней. Потом появилась наша помолвка. И всё это время ты продолжал ждать какого-то идеального момента, когда рассказать мне станет удобнее.

Альваро ничего не ответил.

— Я правильно восстановила последовательность?

— Да.

— Тогда у меня только один вопрос. В какой именно день ты решил, что я имею право знать?

Он долго смотрел на меня.

— Ни в какой.

Ответ оказался настолько чистым, что почти заслуживал уважения.

Почти.

— Вот видишь. А ты говорил, что ничего не выяснил.

Он отвёл взгляд.

— Сначала я действительно хотел разобраться. Потом чем больше времени проходило, тем сложнее становилось сказать.

— Нет.

Альваро снова посмотрел на меня.

— Не называй это сложным. Сложным было похоронить отца, принять его место и одновременно выяснять, почему возле его тела оказался Кастро. Сложным было понять, кому из собственной семьи я вообще могу доверять. А твоё молчание было удивительно простым. Ты просыпался утром и решал ничего мне не говорить. Потом делал то же самое вечером. На следующий день повторял.

Я чувствовала, как злость наконец перестаёт расползаться по всей истории и собирается в одном месте. В нём.

— Когда наши семьи окончательно согласовали помолвку, ты уже знал.

Это не было вопросом.

— Знал.

— Когда мы объявили её публично — тоже.

— Да.

— Когда начал приходить ко мне уже не как Монтеро, с которым у Сантьяго договор, а как мужчина, за которого я собиралась замуж.

Альваро напрягся.

— Да.

Я смотрела на него и понимала, что следующую фразу произносить не хочу. Именно поэтому произнесла.

— Когда ты впервые лёг со мной в постель после помолвки?

Он замер. Вот здесь наконец закончилась его способность отвечать спокойно.

Альваро отвёл глаза и впервые за весь вечер выглядел так, будто хотел найти в комнате место, где вопрос перестанет существовать. Не нашёл.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Ты уже знал?

— Бьянка…

— Нет. Сейчас ты ответишь.

Альваро закрыл глаза на секунду, будто ответ можно было переждать. Потом посмотрел на меня.

— К тому моменту я уже знал всё, что рассказал тебе сейчас. Знал, что маршрут прошёл через меня, что операция закончилась смертью Армандо и что, если ты узнаешь об этом раньше, можешь вообще не захотеть, чтобы я к тебе прикасался.

Что-то внутри будто оборвалось настолько тихо, что сначала я почувствовала не боль, а пустоту. До этого момента мы всё ещё обсуждали его решения как цепочку фактов: документы, маршрут, посредник, вооружённый перехват. Теперь в этой цепочке появилась моя спальня.

— И всё равно лёг со мной.

Альваро напрягся.

— Ты сама этого хотела.

Он произнёс фразу слишком быстро и понял ошибку ещё до того, как я успела поднять голову.

— Не смей.

— Бьянка, я не хотел сказать…

— Не смей сейчас спасаться тем, что я сама тебя хотела. Конечно, хотела. Именно поэтому всё это настолько мерзко.

Он замолчал. Я подошла ближе.

— Мне прекрасно известно, что произошло между нами. Я сама тебя поцеловала. Сама продолжила. Сама решила, что хочу тебя в своей постели. Тебе не придётся объяснять мне моё собственное согласие.

Альваро смотрел на меня, не двигаясь.

— Проблема в том, что я принимала это решение, не зная единственной вещи, которая могла его изменить.

Он опустил взгляд.

— Я понимаю.

— Нет. Тогда бы ты рассказал.

Я чувствовала, как голос становится тише, и от этого каждое слово выходило только хуже.

— Ты знал, что с правдой я могла сказать тебе нет. Не потому, что перестала бы хотеть тебя физически. Может быть, не перестала бы. Но это было бы уже моё решение. Ты даже не дал мне возможности узнать.

— Я боялся, что ты уйдёшь.

— Поэтому оставил меня в той версии реальности, в которой я могла тебя хотеть.

Альваро замер. Вот теперь попало.

— Подумай об этом нормально, — сказала я. — Не как мужчина, который хотел меня не потерять. Как человек, который смотрел мне в лицо и понимал: если я буду знать всё, то могу больше не пустить его в свою постель. И поэтому решил, что лучше я не буду знать.

Он несколько секунд молчал.

— Это именно то, что я сделал.

Я почти предпочла бы новое оправдание. Признание оказалось хуже.

Я отвернулась, и память услужливо подбросила то утро: его рубашку, оставленную рядом с кроватью, кофе, спокойный вопрос о том, с какой стороны я сплю. То, насколько нормальным всё тогда казалось. Я помнила себя рядом с ним расслабленной, сонной, совершенно уверенной, что хотя бы в этой части собственной жизни наконец понимаю, что происходит.

Теперь в воспоминании появился ещё один человек. Альваро, который лежал рядом и уже знал то, чего не знала я.

От этого стало почти физически противно. И противно было не от секса и даже не от него самого, а от того, что воспоминание, которое ещё утром принадлежало мне целиком, теперь требовало сноски.

— Ты понимаешь, насколько это мерзко?

Альваро не ответил сразу. Наверное, впервые за весь вечер решил не облегчать себе задачу коротким «да».

— Думаю, теперь понимаю.

— Нет. Я хочу, чтобы мы хотя бы здесь не соврали друг другу в формулировках. Ты меня не заставлял. Я не была пьяна, не боялась тебя и не лежала рядом, мечтая оказаться где-нибудь ещё. Я тебя хотела.

Сказать это оказалось неприятно, но необходимо. Я не собиралась переписывать собственную память только потому, что он уже успел испортить её достаточно.

— Я сама тебя поцеловала. Сама пустила в свою постель. Сама решила продолжить. Проблема не в моём согласии, Альваро. Проблема в том, что ты заранее знал вещь, которая могла это согласие изменить, и решил, что мне она не нужна.

Он на секунду прикрыл глаза.

— Я не думал об этом так.

— В этом тебе очень повезло. Мне теперь придётся.

Он опустил руку.

— Я боялся, что если расскажу, ты больше не захочешь меня видеть.

— Именно.

Я смотрела на него и чувствовала, как эта фраза сама расставляет всё на места.

— Ты понимал, что правда может заставить меня сказать «нет». Не только свадьбе. Тебе. Моей спальне. Твоим рукам на мне. И вместо того чтобы узнать мой ответ, решил оставить вопрос незаданным.

Альваро побледнел.

— Я не хотел использовать тебя.

— Тогда не надо было оставлять меня в той версии реальности, в которой я могла тебя хотеть.

Он замолчал. Вот теперь попало. Я дала тишине постоять между нами ещё несколько секунд, а потом произнесла то, что до этого старательно обходила более приличными словами:

— И после этого ты меня трахнул.

Альваро дёрнулся.

— Не называй это так.

— Почему? Тебе не нравится, как звучит?

— Потому что для меня это было не…

— Не заканчивай.

Я подняла ладонь, и он остановился.

— Мне сейчас не нужно знать, насколько это было нежно, искренне или важно для тебя. Возможно, всё сразу. Это ничего не меняет. Я легла с тобой, потому что доверяла человеку, которого, как мне казалось, знаю. А ты лёг со мной, уже понимая, что существует правда, после которой я могла бы тебя туда не пустить.

Он смотрел на меня совершенно неподвижно.

— Всё между нами было настоящим, — сказал он наконец. — По крайней мере для меня.

— Вот именно. Для тебя.

Я почти усмехнулась.

— Какая удобная конструкция. Ты получил возможность решить, что чувствуешь, зная всю правду. Мне досталась версия с вырезанной страницей.

Альваро шагнул ко мне.

Я подняла руку прежде, чем успела подумать. Он остановился сразу. И вот это оказалось почти невыносимо. Потому что Альваро всегда останавливался.

Если я отстранялась — отпускал. Если говорила «нет» — не спрашивал второй раз. Если проводила границу — не проверял, насколько серьёзно я её имела в виду. Возможно, именно поэтому я так быстро научилась рядом с ним не ждать подвоха.

Только самую важную границу я не провела. Перейти её я ему не позволяла. Просто он спрятал от меня всё, что вообще могло заставить меня её провести.

Я медленно опустила руку.

— Вот что я тебе не прощу, Альваро. Не то, что ты не остановился, когда я сказала «нет». Я его не говорила.

Он смотрел на меня.

— А то, что ты сделал всё возможное, чтобы у меня не появилось причины его сказать.

Вот теперь пришла настоящая боль.

Не та злость, с которой я обычно умела обращаться. Злость была полезной: она быстро находила виноватого, план действий и человека, которому предстоял крайне неприятный разговор. С этой было хуже. Она не предлагала ни одного решения и совершенно не интересовалась тем, насколько у меня загружен день.

Просто осталась внутри.

— Сегодня утром ты предложил мне уйти.

Альваро сразу понял, куда я веду.

— Я помню.

— Ты спросил, люблю ли я Дамиано. Сказал, что если люблю, если сомневаюсь, если вообще существует шанс, что однажды пожалею о нашей свадьбе, мне нужно сказать это сейчас. Ты разберёшься со своим отцом, Монтеро, договорами, половиной города и всем остальным прекрасным наследием нашего решения пожениться.

Я помолчала.

— Ты дал мне возможность отказаться от тебя из-за другого мужчины.

Альваро смотрел на меня, и я увидела момент, когда смысл наконец дошёл до конца.

— Но не дал отказаться от тебя из-за тебя самого.

Он отвёл взгляд.

Вот это было почти достаточно.

— Бьянка…

— Нет. Теперь ты дослушаешь.

Я подошла ближе, хотя от близости с ним сегодня уже начинало тошнить каким-то новым, особенно личным способом.

— Вчера я поцеловала Дамиано. Сама. Уже после того, как сама же предложила тебе эксклюзивность. Потом приехала на ужин, села напротив тебя и промолчала, хотя ты дал мне возможность рассказать. Я прекрасно понимаю, что сделала. Мне не нужно сейчас срочно становиться хорошим человеком только потому, что ты оказался способен на поступок хуже.

Альваро не перебивал.

— Разница в том, что утром ты спросил — и я ответила. Рассказала про поцелуй. Рассказала про восемь месяцев. Рассказала даже то, что не могла нормально объяснить самой себе: что чувствую к Дамиано и что начинаю чувствовать к тебе. Я дала тебе всю информацию, после которой ты имел полное право посмотреть на меня и решить, что больше не хочешь этого брака.

Я чувствовала, как голос становится тише. Не слабее. Просто тише.

— Я дала тебе право решить, нужна ли я тебе после моей правды.

Посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты мне такого права не дал.

Альваро медленно опустил взгляд.

— И не смей когда-нибудь ставить рядом мой поцелуй с Дамиано и то, что сделал ты.

— Я не ставлю.

— Хорошо. Потому что я предала наше соглашение. Это было мерзко, эгоистично и совершенно по моей вине. Но я не переписывала для тебя реальность так, чтобы ты продолжал выбирать меня, не зная причины, по которой мог бы перестать.

Я сглотнула и почти разозлилась на собственное горло за то, что оно вообще решило участвовать в разговоре.

— Я нарушила правило, о котором мы оба знали.

Альваро поднял глаза.

— А ты предал меня там, где я даже не знала, что должна защищаться.

Что-то в его лице изменилось. На этот раз я не почувствовала удовлетворения. Это тоже оказалось бесполезным.

— И знаешь, что особенно красиво? — продолжила я. — Утром ты был готов отпустить меня к Дамиано, потому что считал, что выбор должен быть моим. Очень достойно. Очень правильно.

Я почти улыбнулась.

— Просто почему-то это прекрасное уважение к моей свободе закончилось ровно там, где свободный выбор мог привести меня не к нему.

Альваро побледнел. Вот теперь он понял всё, что я хотела сказать. И впервые за вечер мне не понадобилось просить его подтвердить это вслух.

— Я не хотел смерти твоего отца.

Я посмотрела на него.

— Возможно.

Альваро нахмурился.

— Это не попытка оправдаться. Я действительно не знал, чем закончится перехват.

— Я услышала твою версию.

— Это правда.

— Вот именно это мне и предстоит выяснить.

Он замолчал.

Я подошла к столу и снова открыла скриншот. Две временные отметки всё ещё находились там, где я их оставила. Удобное качество фактов: в отличие от людей, они редко меняли показания в зависимости от того, насколько сильно им хотелось сохранить свадьбу.

— Я проверю маршрут. Человека, которому ты его отправил. Канал. Документы, которые тебе показали. Попробую найти подтверждение тому, что задача действительно заключалась в перехвате и изъятии носителя, а не в убийстве Армандо.

Альваро слушал молча.

— И твоего отца тоже.

— Он не отдавал мне приказ убивать Армандо.

Я подняла глаза.

— Удивительно уверенное заявление для человека, который последние полчаса рассказывает мне, сколько всего не знает о собственном отце.

Он осёкся.

— Ты не знаешь, кто стоял за каналом. Не знаешь, кто находился на дороге. Не знаешь, почему то, что ты называешь планом, закончилось убийством. И пока единственное, в чём я уверена относительно Эрнесто, — он узнал этот канал быстрее, чем человек, который действительно ничего о нём не знает.

Альваро сжал челюсть, но спорить не стал.

— Поэтому не защищай его передо мной раньше времени. Я совсем недавно уже обнаружила, насколько дорого обходится уверенность в том, что хорошо знаешь мужчину собственной семьи.

Я положила телефон обратно на стол.

— Может быть, ты говоришь правду. Может быть, тебе показали настоящие документы и очень аккуратно помогли сделать из них неправильный вывод. Может быть, ты действительно отправил маршрут, будучи уверенным, что через полчаса мой отец вернётся домой живым, очень злым и без того, что вёз с собой.

Мне не понравилось, как сильно я хотела, чтобы именно так всё и оказалось.

— Но я больше не собираюсь верить тебе потому, что хочу.

Альваро отвёл взгляд.

— Теперь мне нужны доказательства.

— Я дам всё, что у меня есть.

— Дашь.

Я выдержала паузу.

— И если твоя версия подтвердится, тогда я буду решать, что делать с человеком, который совершил чудовищную ошибку и не собирался убивать моего отца.

Альваро снова посмотрел на меня.

— А если не подтвердится?

Я посмотрела на него.

— Если я выясню, что ты знал, чем всё должно закончиться. Что никакого перехвата не планировалось, что ты хотел смерти моего отца, участвовал в её подготовке или сознательно передал маршрут людям, которые ехали его убивать, — мне не понадобятся ни объяснения, ни ещё один разговор.

Я выдержала его взгляд.

— Я застрелю тебя сама.

На его лице ничего не изменилось.

— И это не угроза, Альваро. Если бы я прямо сейчас была уверена, что ты намеренно отправил Армандо на смерть, ты бы уже не стоял передо мной.

Несколько секунд он молчал.

— Понял.

— Хорошо. Тогда считай тот факт, что мы всё ещё разговариваем, единственным проявлением сомнения, на которое я сегодня способна.

Он ничего не ответил. Я почти отвернулась, но остановилась.

— Только есть одна часть этой истории, для которой мне не нужны ни журналы доступа, ни свидетели, ни твой отец.

Альваро уже понял.

— Всё, что произошло после смерти Армандо. Вот это я тебе не прощу. С маршрутом я ещё разберусь. Но то, что ты позволил мне приблизиться к тебе, уже зная правду, которая могла заставить меня этого не делать, сделал ты сам.

Альваро медленно опустился в кресло. Впервые за весь разговор он перестал выглядеть человеком, который ещё способен удерживать ситуацию под контролем. Не спокойный, не собранный — просто уставший. Как будто только сейчас понял, что объяснение маршрута было далеко не самой тяжёлой частью этого вечера.

— Я хотел рассказать тебе.

— Конечно.

Он поднял глаза.

— После похорон. Потом решил сначала выяснить, кто стоял за нападением. Каждый раз казалось, что если подожду ещё немного, смогу прийти к тебе не только с признанием, но и с ответами.

— Только ответов не появилось.

— Нет.

Я посмотрела на него и почти увидела всю последовательность без его помощи.

Сначала похороны. Потом расследование. Потом предложение. Помолвка. Первый поцелуй уже после неё. Моя спальня. Его утро рядом со мной. Разговоры о свадьбе. Медовый месяц. Сегодняшнее признание про десять лет.

И всё это время правда лежала где-то у него внутри и терпеливо ждала момента, когда станет ещё более неудобной.

— Вот в чём проблема, Альваро. Ты всё время ждал, что завтра будет легче сказать.

Он молчал.

— А завтра появлялось что-нибудь новое, что делало правду дороже. Сначала я была просто женщиной, которой ты должен был признаться. Потом стала твоей невестой. Потом легла с тобой в постель. Потом начала тебе доверять. Сегодня утром впервые сказала, что могу представить с тобой жизнь.

Я посмотрела на него.

— И каждый раз ты решал, что теперь говорить уже слишком поздно.

Альваро молчал дольше, чем собирался.

— Да.

На этот раз я не разозлилась на слово. Потому что оно наконец означало не отдельный факт. Всю последовательность целиком.

— Знаешь, что особенно мерзко? — сказала я. — Чем сильнее я к тебе приближалась, тем больше причин молчать ты получал. И почему-то ни разу не подумал, что именно поэтому обязан был сказать раньше.

Он опустил взгляд.

— Подумал.

— Но выбрал не делать.

— Да.

Я медленно кивнула.

— Вот это уже честнее. Хотя до сегодняшнего утра тебе почему-то удавалось обходиться без подобных приступов.

Альваро поднял взгляд.

— Утром ты спросил меня, существует ли что-нибудь, способное разрушить наш брак. Я рассказала тебе всё. Не только про поцелуй с Дамиано — это как раз было проще всего. Я рассказала то, что даже сама ещё не успела нормально разложить по местам.

Он понял, о чём я говорю. Я увидела сразу.

— А потом я задала тот же вопрос тебе.

Он опустил взгляд к столу.

— И сказал, что скрывать нечего.

— Именно.

Я несколько секунд смотрела на него.

— Вот эту часть я действительно хочу понять. Не маршрут. Не посредника. Не твоего отца. Почему именно тогда?

Он молчал достаточно долго, чтобы я впервые за весь вечер не захотела его торопить. На этот раз мне не нужен был правильный ответ. Правильных у него уже было слишком много. Я хотела тот, с которым ему самому будет неприятно остаться после моего ухода.

— Потому что утром ты впервые сказала, что этот брак для тебя перестал быть просто союзом.

Боль пришла сразу — очень точная, почти профессиональная.

Альваро продолжил:

— До этого я мог убеждать себя, что сначала должен разобраться. Что приду к тебе с именами, доказательствами, пониманием того, что произошло. Потом появилась помолвка, и говорить стало сложнее. Потом мы стали ближе. А сегодня ты сказала, что пришла бы на свадьбу даже без Сантьяго и Монтеро. Что начала думать о том, где мы будем жить. О том, что будет после свадьбы. О десяти годах.

Он замолчал. Мне пришлось самой закончить:

— Что я начинаю выбирать тебя.

Альваро отвёл взгляд. Вот теперь мне стало понятно. Не легче. Просто понятно.

— И ты испугался, что потеряешь всё это.

— Да. В тот момент я понял, что если отвечу тебе честно, через пять минут ничего из того, о чём ты только что говорила, может уже не существовать.

Я медленно выдохнула. Какая замечательная деталь. Он действительно слушал. Не пропустил ни дом, ни утро после свадьбы, ни десять лет. Услышал каждое слово, которое мне и произносить-то было непривычно. Понял, насколько далеко я впервые позволила себе заглянуть вперёд рядом с ним.

И именно поэтому решил соврать.

— Знаешь, я почему-то думала, что самое унизительное в сегодняшнем дне — выяснить, что ты передал маршрут моего отца.

Альваро посмотрел на меня.

— Ошиблась.

Я прошлась до окна и остановилась там, потому что пространство между нами внезапно стало слишком маленьким.

— Самое унизительное — вспоминать, как я стояла перед тобой утром и рассказывала про нашу жизнь. Не про договор. Не про семьи. Про нашу. Я говорила вещи, которые вообще-то никому не привыкла говорить, и всё это время ты уже знал, что держишь за спиной правду, способную закончить этот разговор совсем иначе.

Горло сжалось. Я проигнорировала. Сегодня моё тело вообще проявляло неприятно много самостоятельности.

— Я сказала тебе, что могу представить с тобой десять лет.

Альваро едва заметно напрягся.

— А ты в этот момент знал, что существует вероятность, что после десяти минут правды я не захочу даже оставшиеся семь недель до свадьбы.

— Бьянка…

— Нет. Не надо говорить, что понимаешь.

Я повернулась к нему.

— Понимающий человек рассказал бы мне. Ты просто очень внимательно слушал, пока я строила будущее на информации, которую ты сам отредактировал.

После этого Альваро ничего не сказал. И впервые за весь вечер его молчание меня устроило.

— Когда утром ты спросил, пришла бы я на свадьбу, если убрать фамилии, договоры и всё, ради чего этот брак вообще появился, я ответила да.

Альваро смотрел на меня молча.

— И знаешь, почему? Потому что думала, что знаю мужчину, к которому собираюсь прийти.

Он сжал челюсть.

— Бьянка…

— Нет. Вот эту часть ты сейчас дослушаешь. Ты очень великодушно дал мне право решить, нужен ли мне Дамиано. Предложил выход, если я люблю его, сомневаюсь или просто не уверена в тебе. Позволил мне выбрать.

Я усмехнулась.

— Правда, только в той части истории, где свободный выбор не мог привести меня к выводу, что проблема вообще-то в тебе.

Альваро отвёл взгляд.

— Я был трусом.

— Не надо делать из самоунижения ещё одну красивую форму признания. Назови не себя. Назови поступок.

Он посмотрел на меня.

— Я соврал тебе.

— Этого мало.

Несколько секунд он молчал, а потом всё-таки продолжил:

— Я скрыл правду, которая могла изменить твоё решение выйти за меня. А потом продолжил отношения с тобой, понимая, что, если ты узнаешь, можешь их закончить.

Вот. Наконец-то формулировка, в которой не осталось места для удобных слов вроде страха, сложности и неправильного момента.

— Именно.

Альваро отвернулся. И тогда я поняла, что хочу сделать ему больно. Не потому, что это что-нибудь исправит. Просто мне вдруг стало необходимо, чтобы хотя бы несколько минут он видел произошедшее не через собственные мотивы, а через мои последствия.

— Я бы предпочла, чтобы ты мне изменил.

Он резко повернулся.

— Что?

— Другая женщина. Фотография. Скандал. Разбитая посуда. Что-нибудь банальное и понятное.

— Бьянка…

— Тогда я хотя бы знала бы, что именно ты у меня отнял.

Он замолчал. Я оглядела кабинет. Чашку с кофе. Книги. Кресло у окна. Дом, который ещё утром впервые позволила себе представить не его, не Монтеро, а потенциально нашим.

— А сейчас я не знаю, с какого места мне начинать пересматривать собственную память.

— Всё между нами было настоящим.

Он ответил слишком быстро.

— Для тебя — возможно.

— Для нас.

Я посмотрела на него.

— Не решай за меня.

Альваро осёкся. Фраза повисла между нами почти неприлично точно, потому что именно этим он и занимался всё это время. Решал, какую правду я выдержу. Какая информация мне якобы не нужна. В какой версии событий я останусь рядом с ним дольше. И в какой момент моё право сделать собственный выбор становится для него слишком опасным.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я понимаю, как это выглядит.

— Нет. Ты понимаешь, как это выглядит для тебя. А я сейчас пытаюсь понять, как это выглядит изнутри моей собственной жизни.

Я снова посмотрела вокруг.

— И пока вывод довольно неприятный: ты не просто солгал мне о прошлом. Ты позволил мне строить с тобой будущее, заранее вырезав из него единственный факт, который мог заставить меня вообще отказаться от него.

— Я не могу изменить то, что сделал.

— Наконец-то полезный факт.

Альваро выдержал паузу.

— Но могу дать тебе всё, что знаю. Каналы, время, документы, всё, что ещё можно проверить.

Я посмотрела на него.

— Сейчас, когда я пришла к тебе с доказательствами.

Он не стал спорить.

— Да.

Я покачала головой.

— Даже не представляешь, насколько низко у нас сегодня опустилась планка для слова «честность».

Уголок его рта дёрнулся и сразу исчез. Правильно. Для юмора вечер действительно был выбран неудачно.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда перестаём обсуждать то, что ты чувствуешь, и переходим к вещам, которые существуют независимо от твоего раскаяния.

Альваро кивнул и вернулся к столу. Я позволила ему открыть ноутбук, но сама осталась стоять ещё несколько секунд. Он не пытался приблизиться и сел с противоположной стороны. По крайней мере одну новую границу сегодня объяснять не пришлось.

— Начинай с момента, который можно проверить.

— Материалы пришли за пять дней до убийства Армандо.

Я открыла блокнот.

— Точное время.

Он назвал. Я записала.

— Канал?

— Защищённый узел, которым пользовались люди моего отца. Адрес менялся после каждого соединения.

— Идентификатор сохранился?

— Да.

— Диктуй.

Я записала последовательность и только после этого подняла глаза.

— Теперь файлы.

— Их было четырнадцать.

— Что именно?

— Контракты, внутренние расчёты, переводы, документы по компаниям. Все названия я сейчас не восстановлю.

— Восстановишь.

Альваро посмотрел на меня.

— Бьянка…

— Если я собираюсь проверять твою версию вместо того, чтобы просто решить, что ты помог убить моего отца, тебе придётся немного напрячь память.

Он замолчал, потом развернул ноутбук к себе.

— Хорошо.

— Вот теперь мы поговорим.

Следующие двадцать минут мы разговаривали почти как на обычном совещании, и это оказалось неожиданно удобно. Даты, номера контрактов, два терминала, три компании, переводы, внутренние письма Монтеро. У фактов было одно существенное преимущество перед чувствами: их можно было записать, проверить и при необходимости предъявить человеку, который решил соврать.

Чем больше Альваро рассказывал, тем очевиднее становилось, что никто не пытался подсунуть ему дешёвую подделку. Контракты существовали. Переводы проходили. Компании действительно были связаны с теми структурами, на которые указывали документы. Несколько внутренних писем он мог подтвердить независимо. Кто-то не создавал ложь — он аккуратно собрал правду и расставил её в таком порядке, чтобы Альваро сам пришёл к нужному выводу.

Последнее мне особенно не понравилось.

Я уже видела этот метод. Фотографии с Дамиано тоже были настоящими. Мы действительно встречались восемь месяцев. Он действительно оказался возле тела моего отца. Я действительно получила после смерти Армандо власть, которой раньше не имела. Для хорошего обвинения иногда вообще не требовалось лгать. Достаточно было правильно расположить факты и не мешать человеку самостоятельно достроить между ними мост.

— Как именно тебе объяснили, что всё это связано с отцом?

— Что Армандо собирает материалы против Монтеро и собирается передать их человеку, который сможет использовать их против семьи. Отдельно сообщили, что той ночью при нём будет физический носитель.

Я записала последнюю фразу.

— Откуда ты должен был знать, что носитель поедет вместе с ним?

— Из сообщения посредника. Общение было только текстом. Ни имени, ни голоса. Испанский нейтральный, без заметных особенностей, ошибок почти не было.

— Значит, либо очень аккуратный человек, либо человек, который специально хотел выглядеть очень аккуратным.

— Я думал об этом потом.

— После смерти моего отца у тебя вообще появилось удивительно много хороших мыслей.

Альваро принял это без ответа.

Я перевернула страницу блокнота.

— Формулировку задания помнишь?

Он задумался.

— Почти дословно: «Перехватить машину. Изъять носитель. Не допустить передачи».

— «Убить»?

— Нет.

— «Устранить»?

— Тоже нет.

Я покрутила ручку между пальцами.

— Отец как-нибудь обозначался?

— Нет. Было слово «объект».

Вот это заставило меня поднять голову.

— В отношении Армандо?

— Автомобиля. Машина проходила как объект перехвата.

Я записала и это.

— А люди внутри?

Альваро помолчал, восстанавливая текст.

— Контакт должен быть коротким. Сопровождение — разоружить. Носитель изъять. Людям внутри не причинять вред без необходимости.

Я перестала писать.

— Без необходимости.

На лице Альваро появилось выражение человека, который уже понял, насколько плохо прозвучит следующая часть, и не имеет никакого способа её улучшить.

— Именно так было написано.

— Какая предусмотрительная формулировка. Особенно если позже понадобится объяснять труп.

Он сжал челюсть.

— Тогда я прочитал её иначе.

— В этом, кажется, и состоял весь расчёт.

Я записала фразу полностью и обвела последние два слова. Без необходимости.

Кто-то дал Альваро настоящие документы, настоящие цифры, настоящие связи с Сантьяго и достаточно расплывчатую инструкцию, чтобы каждый опасный вывод он сделал самостоятельно.

Это уже начинало выглядеть не как ложь, а как нечто гораздо худшее: специально подготовленная правда.

— Место перехвата тебе сообщили?

— Нет. После того как я передал маршрут, операция больше не проходила через Монтеро. Я не знал ни точку, ни людей, которые должны были там находиться.

Я постучала ручкой по блокноту.

— Удивительно удобная организация. Ты предоставляешь самое необходимое, а дальше тебя избавляют от деталей, которые потом особенно неприятно вспоминать на допросе.

Альваро никак не отреагировал.

— Кто-то на другой стороне всё равно знает, что маршрут пришёл именно от тебя.

— Знает.

— Значит, существует человек, который может подтвердить хотя бы эту часть твоей истории.

— Если ты его найдёшь.

Я подняла глаза.

— Найду.

— Верю.

Ручка остановилась над бумагой. Фраза была совершенно обычной. Наверное, именно поэтому попала так неудачно. Мне всегда нравилось, как легко Альваро говорил подобные вещи. Без покровительственного «будь осторожна», без попытки сделать мою работу своей. Просто констатировал, что я справлюсь, как будто никогда в этом не сомневался.

Ещё утром мне это нравилось.

Я закрыла блокнот.

— Не надо.

Он нахмурился.

— Что именно?

— Говорить со мной так, как раньше.

На этот раз Альваро понял без дополнительных объяснений. Его лицо едва заметно изменилось.

— Хорошо.

Я посмотрела на часы. Мы находились в его кабинете больше часа, хотя по ощущениям успели прожить здесь несколько крайне неудачных дней.

— Что-нибудь из тех материалов у тебя осталось?

— Два скриншота. Сами файлы открывались в защищённом контейнере и исчезли после завершения сессии.

Альваро открыл нужную папку и развернул ноутбук ко мне. На первом снимке была таблица переводов, на втором — часть внутреннего письма с упоминанием одной из структур Сантьяго. Я переслала оба себе и увеличила по очереди.

— Почему сохранил именно их?

— Потому что мог независимо подтвердить их существование. Я хотел проверить, не показывают ли мне откровенную подделку.

— Разумно.

— Очевидно, недостаточно.

— Настолько, что я даже не стану спорить.

Я закрыла ноутбук и несколько секунд смотрела на чёрный экран. Оставался вопрос, который уже несколько раз возникал в разговоре и каждый раз становился только неприятнее.

— Кто ещё знает, что маршрут передал ты?

Альваро откинулся на спинку кресла.

— Человек на другой стороне канала — точно. Возможно, отец.

Вот теперь я подняла голову.

— Почему «возможно»?

— Потому что после смерти Армандо он слишком быстро понял, о чём я говорю.

Альваро рассказал это без обычных попыток предварительно объяснить контекст. На следующее утро он пришёл к Эрнесто и упомянул канал. Отец не спросил, что это за канал и откуда тот взялся, не потребовал показать сообщения. И совершенно не удивился существованию людей, способных организовать вооружённый перехват главы Сантьяго.

Он сказал:

— Ты не должен был туда лезть.

Мне понадобилась секунда.

— Именно так?

— Именно.

— И после этого, конечно, первым делом поинтересовался, всё ли с тобой в порядке.

Альваро посмотрел на меня.

— Спросил, кому ещё я рассказал.

Разумеется.

Если бы Эрнесто Монтеро хотел выглядеть человеком, совершенно непричастным к происходящему, у него получалось с некоторыми трудностями.

— Ты потребовал имена?

— Потребовал объяснить, кто использовал канал и кто находился на другой стороне. Он отказался. Сказал только, что есть вещи, которые существовали до меня и будут существовать после.

Я медленно положила ручку на стол. Очень удобная фраза. Достаточно многозначительная, чтобы напугать, и достаточно бессодержательная, чтобы потом отрицать практически любую интерпретацию.

— Значит, твой отец знает больше, чем рассказал тебе.

— Я почти уверен.

— А сегодня утром он сидел в ярости из-за моих фотографий, обсуждал риски для Монтеро и всё ещё не счёл нужным упомянуть маленькую семейную деталь о том, что узнаёт канал, через который за несколько часов до смерти Армандо передавали его маршрут.

Альваро ничего не сказал. Я посмотрела на него и только тогда вспомнила ещё одну деталь. Сегодня утром

он тоже

ничего не сказал. После всего нашего разговора. После требования абсолютной честности. После моего прямого вопроса, существует ли что-нибудь, о чём я должна знать. Смешно, как быстро некоторые семейные привычки начинали выглядеть наследственными.

Я встала и закрыла блокнот.

— На сегодня достаточно.

— Бьянка, есть ещё одна вещь.

Я взяла телефон.

— Если сейчас выяснится, что ты всё это время «хотел меня защитить», предупреждаю заранее: в этом доме слишком много дорогих предметов, а настроение у меня располагает к вандализму.

— Не хотел.

— Уже лучше. Продолжай.

Альваро несколько секунд смотрел на меня, словно впервые за весь вечер выбирал слова не для того, чтобы смягчить сказанное, а чтобы не соврать ещё раз.

— К моменту, когда мы объявили помолвку, я уже хотел этого брака не только потому, что он был выгоден Монтеро. И молчал не только потому, что боялся разрушить договорённости между семьями.

Я почувствовала, как внутри всё неприятно напряглось.

— Альваро, если ты собираешься объяснить предательство чувствами, лучше остановись сейчас.

— Я ничего ими не объясняю. Ты хотела знать, почему я продолжал молчать, когда причин рассказать становилось всё больше. Одна из причин была очень простой: мне уже было важно, останешься ли ты.

Вот этого я слышать не хотела. Хуже всего было то, что верила я слишком легко.

— И ты считаешь, что это должно сделать произошедшее менее мерзким?

— Нет. Наоборот.

Он не подошёл ближе.

— Чем больше между нами появлялось настоящего, тем сильнее я боялся, что правда всё уничтожит. Это не оправдание. Просто ответ.

Я смотрела на него и ненавидела то, насколько правильно он наконец научился формулировать собственную вину.

— Я знаю, что после сегодняшнего ты будешь сомневаться во всём, что было между нами, — продолжил Альваро. — Я могу говорить только за себя. Для меня всё было настоящим.

— Какая роскошь. Ты хотя бы знал, в какой истории находишься.

Он принял это без возражений.

— Я не жалею, что был с тобой. Жалею, что позволил тебе быть со мной, не дав возможности решить, захочешь ли ты этого, если будешь знать всё.

Фраза попала слишком точно. Я отвела глаза.

— Очень красивая формулировка.

— Она не должна быть красивой.

— Но получилась. У тебя вообще сегодня удивительный талант красиво описывать вещи, за которые я хочу тебя ударить.

Он промолчал. Наверное, правильно.

Я посмотрела на телефон в своей руке, потом на кольцо. Ещё утром оба предмета существовали в совершенно другой реальности.

— Знаешь, что хуже всего?

Альваро ждал.

— Я тебе поверила.

Что-то словно изменилось в его лице.

— Не про маршрут. Про нас.

Слово вышло тише, чем хотелось. Пришлось продолжить, пока я не решила, что достоинство всё-таки важнее законченного предложения.

— Сегодня утром я впервые сказала тебе вещи, которые даже себе до этого нормально не формулировала. Что этот брак перестал быть для меня хорошей сделкой. Что я могу представить не церемонию, не объединение фамилий и не фотографии для людей, которым очень важно увидеть наши кольца.

Я посмотрела вокруг его кабинета.

— Я представила жизнь. Этот или другой дом. Твой кофе на моей кухне. Твои вещи там, где они будут меня раздражать. То, что через десять лет мы всё ещё будем спорить из-за какого-нибудь несчастного терминала, который ты попытаешься у меня отобрать под видом аренды.

Альваро опустил взгляд.

И от этого стало ещё хуже.

— Я стояла перед тобой и впервые вслух примеряла на себя десять лет с тобой, а ты в этот момент уже знал о правде, которая могла не оставить нам даже семи недель.

Горло сжалось. Я проигнорировала. Моё тело сегодня вообще проявляло неприятно много инициативы.

— И всё равно слушал.

— Да, — тихо сказал он.

Я прижала пальцы к вискам.

— Господи, как же я сегодня ненавижу это слово.

— Прости.

Я открыла глаза.

— Нет. Вот это пока хуже.

Он замолчал. Я смотрела на него и только теперь до конца понимала, что именно ранило меня в утреннем разговоре: не ложь Альваро, а то, что он позволил мне быть честной за нас обоих.

Я рассказала ему про Дамиано. Про сомнения. Про страх. Про будущее. Отдала ему всё, чем он мог воспользоваться, чтобы решить, стоит ли всё ещё идти со мной к алтарю.

А он выслушал. И оставил свою часть правды при себе.

— Удивительно, — сказала я. — Утром мне казалось, что это был первый по-настоящему честный разговор о нашем браке.

Альваро поднял глаза.

— Теперь выясняется, что честной там была только половина участников.

— Оказывается, ты тоже представлял нашу жизнь, — сказала я. — Только в твоей версии я не знала, что ты сделал.

— Это не так.

— Тогда объясни разницу.

Альваро молчал достаточно долго, чтобы ответ перестал быть нужен. Если разницу между «я хотел с тобой настоящей жизни» и «я позволил тебе строить её, скрывая то, что могло всё закончить» приходилось искать настолько долго, скорее всего, её просто не существовало.

Я направилась к двери. Его взгляд скользнул вниз, и только тогда я сама посмотрела на левую руку. Кольцо всё ещё было на месте.

— Не обольщайся.

— Я и не собирался.

— Хорошо. Потому что оно осталось не из-за внезапного приступа всепрощения.

Я взялась за ручку, но так и не открыла дверь. Собственное решение не снимать кольцо раздражало почти так же сильно, как всё остальное, поэтому пришлось хотя бы объяснить его вслух.

— Знаешь, почему я его не сняла?

— Нет.

Я посмотрела на кольцо.

— Потому что с того дня, как похоронили отца, у меня больше нет роскоши принимать решения только как женщина, которой ты сейчас отвратителен.

Альваро замер.

— На мне Сантьяго. Люди. Порты. Маршруты. Контракты. Охрана. Семьи, которые смотрят на любое моё движение и решают, достаточно ли я слаба, чтобы откусить кусок.

Я повернула кольцо на пальце.

— Если я сниму его сегодня, это будет не разрыв между мной и мужчиной, которого я больше не хочу видеть. Это будет разрыв союза Сантьяго и Монтеро. И пока я не знаю, сознательно ли ты участвовал в убийстве моего отца или оказался очень полезным идиотом для людей умнее тебя, я не подарю тому, кто устроил всё это, ещё и развал нашего союза.

Он смотрел на меня молча.

— Поэтому помолвка пока остаётся.

— А мы?

Я подняла глаза.

— Не путай.

Он замолчал.

— Кольцо сейчас не про тебя. И точно не про нас. Оно про империю, которую отец оставил мне и которую я не имею права уронить только потому, что мне хочется вымыть руки после разговора с тобой.

Я взялась за ручку двери.

— Помолвка остаётся. Всё остальное — нет.

На этот раз Альваро даже не попытался спорить. Я открыла дверь.

— Бьянка.

Я остановилась, но не повернулась.

— Я не убивал твоего отца.

Вот теперь стало по-настоящему плохо. Потому что мне отчаянно хотелось ему поверить.

Ещё вчера одного этого предложения хватило бы, чтобы я начала искать другую версию. Сегодня утром — тем более. Я бы приняла его слово как факт и уже потом занималась доказательствами. Теперь порядок изменился.

Я повернулась.

— Я очень хочу тебе поверить.

Что-то дрогнуло в его лице.

— Но?

— Сегодня утром я уже поверила.

После этого Альваро больше ничего не сказал. Наверное, наконец понял, что некоторые вещи теряются значительно быстрее, чем возвращаются.

Я вышла в коридор и успела сделать несколько шагов, прежде чем остановилась возле открытой гостиной. Не потому, что передумала. Просто до этого вечера я ни разу не была в его доме достаточно долго, чтобы действительно его рассмотреть.

На спинке дивана лежал пиджак. Возле окна стоял проигрыватель и полка с пластинками, о которой я не знала. На столике осталась чашка. На небольшой консоли возле стены лежали ключи, брошенные совершенно небрежно, хотя я почему-то была уверена, что Альваро относится к людям, у которых даже ключи знают своё место.

Ещё утром такие подробности показались бы мне почти интимными.

Я бы запомнила, какие пластинки он включает по воскресеньям. Какую чашку всегда берёт первой. Где оставляет вещи после работы. Через сколько недель после свадьбы его одежда начнёт появляться на моей половине шкафа и сколько времени понадобится мне, чтобы объявить это территориальной агрессией Монтеро.

Нормальные, совершенно бесполезные подробности совместной жизни.

Несколько часов назад я впервые позволила себе думать, что у меня будет достаточно времени узнать их все. Теперь стояла посреди его дома и смотрела на будущее, к которому ещё даже не успела прикоснуться, с неприятным ощущением, будто уже приходится решать, сколько из него следует выбросить.

Я услышала шаги за спиной. Альваро вышел из кабинета, но остановился достаточно далеко. По крайней мере границы, которые он видел, он по-прежнему умел соблюдать.

Жаль, что самая важная всё это время находилась там, где видеть её могла только я — если бы знала правду. Я повернулась к нему.

— Утром ты спросил, пришла бы я на нашу свадьбу, если убрать Сантьяго и Монтеро. Фамилии, договоры, всё, из-за чего мы вообще решили пожениться.

Альваро молчал.

— Я ответила да.

На этот раз он отвёл взгляд первым. И от этого стало больнее, чем если бы попытался снова что-нибудь объяснить.

— Сейчас не спрашивай.

Я закрыла за собой дверь.