Держи дистанцию

Глава 1. Пришлите взрослого

Мужчины, которые ждут «А. Коваля», делятся на три типа.

Первые

смеются

. Вторые

злятся

. Третьи оборачиваются к секретарю — уточнить, не перепутали ли этаж.

Артур Ланской оказался

четвёртым

.

Но это выяснилось позже. А пока меня держали в приёмной двенадцать минут, и я потратила их с пользой.

Две двери. Одна в кабинет, вторая служебная, прямо в коридор к лифтам. Не заперта. Открывается

наружу

.

Стеклянная стена во всю высоту, город как на ладони, никакой плёнки. С крыши напротив меня сейчас видно лучше, чем в кино.

Охранник на ресепшене крупный и спокойный. За двенадцать минут он поднял голову один раз, и то потому, что мимо прошла девушка с подносом.

Пропуск мне не выписали. Сумку не посмотрели. Фамилию записали

с моих слов

.

Я пила отвратительный кофе из автомата и составляла список.

Список выходил

длинный

.

***

Дверь кабинета открылась, и в приёмную вышли двое.

Первый — светлый, улыбчивый, с папкой под мышкой. Улыбка держалась на его лице ровно до того момента, пока он меня не увидел.

Второй вышел следом, и я на секунду забыла про список.

Метр девяносто. Тёмный костюм, рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута.

Плечи. Плечи я отметила

первым делом

, и совершенно профессионально: такого человека неудобно закрывать собой. Физически неудобно.

То, что он при этом до неприличия хорош, я отметила вторым. И сразу убрала эту мысль вниз, к остальным ненужным.

Я встала.

Светлый смотрел на меня так, будто я вылупилась из яйца прямо на ковре.

— Стас, — не оборачиваясь, сказал второй. — Это что за подстава?

— Погоди. — Стас поднял ладонь. — Мне её рекомендовал Лёва Соболев. Ты знаешь Лёву. Он за двадцать лет не порекомендовал вообще никого.

— Стас.

— Санёк Коваль, — упрямо повторил Стас. — Лучший в городе, очередь на два месяца. Я спрашивал, как работает. Как выглядит — не спрашивал.

— Александра, — сказала я. — Можно Саша. На «Санька» я тоже отзываюсь, если платят вовремя.

Артур Ланской повернулся к Стасу.

— Позвони им. Пусть пришлют

взрослого

.

В приёмной стало очень

тихо

.

Марина за столом печатала, судя по звуку, одну и ту же букву.

***

Я подошла ближе. Он наконец посмотрел на меня — сверху вниз, быстро, без интереса, как смотрят на мебель, привезённую не в тот кабинет.

— Александра Коваль, — представилась я. — Мы начали не с того.

— Мы вообще не начали. — Он убрал телефон в карман. — Мне нужен телохранитель. Не секретарь, не помощница и не девушка для сопровождения. Вас, кажется, не предупредили, на какую вакансию вы едете.

— Предупредили. Меня

всегда

предупреждают.

— И?

— И я всё равно

приезжаю

.

Стас издал короткий звук. Артур повернул голову, и звук закончился.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— Тридцать один.

— Выглядите на девятнадцать.

— Знаю. Поэтому меня и берут.

— Поясните.

— Рядом с вами обычно идёт шкаф в костюме. Его видят первым, по нему и работают. — Я пожала плечами. — Меня не видят вообще. Пока не становится поздно.

Он молчал секунды три. Ровно столько, сколько нужно взрослому мужчине, чтобы решить: разозлиться или пожалеть.

Он выбрал

третье

.

—

Мило

, — сказал он и пошёл к лифтам.

Мило.

Я работаю в этом городе одиннадцать лет. Меня называли по-разному. «Мило» было

хуже

всего.

— Артур Дмитриевич.

Он остановился.

— Двенадцать минут, — сказала я ему в спину. — Столько я здесь сижу.

Он чуть развернулся.

— Внизу меня пустили по фамилии, которую я назвала сама. Пропуск не выписали, металлодетектор для вида. — Я говорила ровно, без нажима, как читают акт приёмки. — Служебная дверь в двух шагах от вашего кабинета не заперта и открывается наружу: человека выводят через неё за девять секунд, лифты рядом. Стеклянная стена без плёнки, за ней крыша в ста двадцати метрах. Ваш охранник за двенадцать минут посмотрел на меня ноль раз, а на девушку с подносом — один.

— И главное. Двенадцать минут я сидела в трёх метрах от вашей двери с сумкой, которую никто не открывал.

Пауза.

— Если бы я приехала

не работать

, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

Стас тихо присвистнул.

Артур обернулся.

Вот теперь он смотрел

внимательно

. Как смотрят на счёт, в котором не сходится сумма.

— Хорошо, — сказал он. — Покажите.

—

Что

показать?

— То, за что мне выставили счёт с

шестью

нулями.

— Артур, — быстро сказал Стас. — Может, не надо.

— Помолчи.

Я поставила стакан с кофе на стол Марины.

— Здесь ковёр, — предупредила я. — Под ковром бетон.

— Я

рискну

.

***

Он шагнул ко мне. Именно так, как я и рассчитывала: вполоборота, расслабленно, с той небрежностью, с какой мужчина его роста подходит к женщине моего.

И протянул руку — взять меня за плечо. Мягко. Показательно.

По-отечески

.

Отдельное спасибо всем мужчинам, которые тянутся первыми.

С его весом я бороться не стала. С его весом бороться бессмысленно: во мне пятьдесят два килограмма, но половина из них —

характер

.

Я взяла его за запястье и довела движение до конца. Туда, куда он шёл сам, только чуть дальше и чуть быстрее, чем собирался.

Разворот. Его собственный шаг — под мою ногу. Опора уезжает, и человек вдруг обнаруживает, что стоит уже не совсем стоя.

Остальное он сделал

сам

. Люди всегда всё делают сами. Главное — не мешать.

Ковёр. Бетон.

Спина

.

Я опустилась на колено рядом и придержала его руку — не выкручивая, ровно настолько, чтобы он понял: подняться прямо сейчас не выйдет.

Стас смотрел на свои часы с открытым ртом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сорок секунд, — сказал он в пространство. — От «покажите» до пола. Сорок секунд, Артур.

Артур молчал.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было ни злости, ни обиды. Там было

изумление

. Чистое, детское, ничем не прикрытое изумление человека, с которым такое в последний раз случалось классе в девятом.

Под моими пальцами колотился его пульс. Быстро.

У меня, если честно, тоже.

Адреналин

, Саша.

Это называется адреналин, в твоей работе это нормально, и не смей называть это как-то иначе.

Я отпустила его руку и встала.

***

— Руку подать, шеф? — вежливо спросила я. — Я с пола тяну до ста десяти килограммов. В вас, думаю, где-то девяносто.

— Девяносто два.

— Значит,

с запасом

.

Он поднялся

сам

.

Отряхнул рукав. Поправил манжету. Провёл ладонью по волосам — медленно, спокойно, будто прилёг на пол собственной приёмной по личной надобности, обдумать пару вопросов.

— Договор расторгаем сегодня, — сказал он.

— Не расторгаем. — Я взяла с кресла сумку. — Подпись под ним не ваша, деньги идут не с вашего счёта. Вы это знаете лучше меня.

Он молчал.

И я видела, как в нём переключается. Не злость — злость я бы поняла и знала бы, что с ней делать.

Расчёт

.

Человек, которому впервые за много лет не удалось решить вопрос одной фразой, и который прямо сейчас подбирает вторую.

— Хорошо, — наконец сказал Артур. — Три месяца.

— Три месяца, —

согласилась

я.

— Только давайте честно, Александра. — Он застегнул пиджак. — Я не буду вам помогать. Я не буду вас слушать. И к концу второй недели вы уйдёте сами.

— Тогда и вы честно. — Я закинула сумку на плечо. — Я не увольняюсь. Никогда. У меня с этим совсем плохо.

Он посмотрел на меня. И впервые за всё утро

улыбнулся

.

Лучше бы он этого

не делал

.

— Посмотрим, — сказал Артур Ланской и ушёл к лифтам.

***

Стас догнал меня у стойки ресепшена. Папка была всё ещё под мышкой, а улыбка вернулась на место.

— Александра. Приношу извинения за «подставу».

— Не за что. Я привыкла.

— Не привыкайте. — Он посмотрел на закрывшиеся двери лифта. — За сорок секунд вы окупили мою рекомендацию года на три вперёд. Одна деталь: по договору вы живёте в его доме. Не приезжаете, не дежурите —

живёте

.

— Я знаю. Вещи в машине.

— Замечательно. — Стас улыбнулся ещё шире. —

Он не знает.

Мда... Будет

весело.

От автора:

Привет, мои хорошие!

Вот и началось!

Новая книга, новые (уже любимые мне) герои!

Сорок секунд, ковёр, бетон.

А последняя фраза Стаса, между прочим, всё меняет: Саша не приезжает на работу. Саша въезжает.

Как вам Саша? Ставьте ????, если уже за неё!

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 2. На объекте

Дом находился в двадцати минутах от города и был построен человеком, который очень любил стекло.

Я стояла у ворот и считала.

Забор — два метра, декоративный, сверху ковка с завитками. Такой забор не защищает, такой забор

приглашает

: за завитки удобно браться руками.

Камера на столбе смотрела в землю. Судя по слою пыли, смотрела она туда с прошлой осени.

Код от калитки мне продиктовал по телефону водитель. Четыре цифры.

Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять.

Год рождения Артура Дмитриевича Ланского. Я узнала его утром из открытых источников за одиннадцать секунд.

—

Прекрасно

, — сказала я вслух. — Просто прекрасно.

Ключ от задней двери лежал под кашпо с геранью.

Кашпо было

единственным

на всей веранде.

***

Меня встретила женщина лет шестидесяти, в переднике и с половником, и оглядела с головы до ног так, как оглядывают творог на рынке.

— Вы Александра? Меня Стас предупредил.

— Я Александра.

— Зинаида Павловна. — Половник опустился. — А вас точно прислали охранять?

— Точно.

—

Хм

.

За одиннадцать лет работы я слышала это «хм» примерно четыре тысячи раз. Первые пятьсот я обижалась. Потом перестала: обижаться — это тратить силы на то, что всё равно поменяется само.

Обычно на третий день. Максимум на

пятый

.

— Зинаида Павловна, у вас есть чай?

— Есть.

— Тогда мы поладим.

***

Про себя коротко, чтобы вы понимали, с кем имеете дело.

Мне тридцать один. Одиннадцать лет в профессии, из них последние четыре — на себя.

У меня своё агентство, семь человек в штате, очередь на два месяца вперёд и репутация, которую я собирала по крошке, потому что собирать её мне пришлось

дважды

.

Про второй раз как-нибудь потом.

Я вожу машину лучше, чем готовлю.

Я сплю по шесть часов и просыпаюсь без будильника.

Я знаю четыре способа выйти из захвата и ни одного — как поддержать разговор о свадьбе.

У меня нет квартиры в привычном смысле. Есть квартира, где стоит мебель и лежат вещи, и куда я заезжаю между контрактами, как в камеру хранения.

И у меня есть чемодан. Всегда собранный.

Три месяца в чужом доме — для меня не подвиг. Для меня это вторник.

***

Ребята приехали через час.

Гоша — метр девяносто пять, борода, руки, как у крановщика, — вылез из фургона с кофром и оглядел дом.

— Красиво.

— Гоша.

— Что? Красиво же.

— Скажи мне что-нибудь профессиональное.

Гоша посмотрел ещё раз.

— Стекло везде. Мы тут

поседеем

.

— Вот. Уже лучше.

Дэн, наш айтишник, худой и вечно в наушниках, залез в щиток и через семь минут сообщил оттуда, что видеонаблюдение в доме подключено к облаку, а пароль от облака — «админ» латиницей.

Ну конечно, «админ».

Разумеется

.

Тимур молча обходил участок с планом в руках и через двадцать минут принёс мне список из девятнадцати пунктов.

Мой список был на

двадцать три

.

—

Растёшь

, — сказала я.

Тимур покраснел и отошёл.

Дальше я делала то, что делаю всегда: ходила по дому и писала.

Я фиксирую всё. Каждую дверь, каждый датчик, каждую мелочь, вплоть до того, во сколько садовник приезжает стричь эти несчастные кусты — кусты, кстати, в рост человека и стоят

ровнёхонько

под окнами спальни, лучше не придумаешь.

Это не паранойя. Это

профессия

.

Человек, который не записывает, через неделю помнит половину, через месяц — треть. А потом ему звонят и спрашивают, почему в ночь на четверг у клиента что-то случилось.

И вот тогда нужны не воспоминания, а

бумага

.

***

Комнату я выбрала сама.

Зинаида Павловна вела меня в гостевое крыло — милая комната с видом на сад, отдельный вход, тишина, никто не мешает.

Двадцать шесть метров по прямой до хозяйской спальни. Через лестницу, коридор и вторую лестницу.

Двадцать шесть метров — это, если бежать, семь секунд. Плюс лестница. Плюс дверь.

Слишком

долго

.

— Мне вот эта, — сказала я, показав на комнату напротив хозяйской.

Зинаида Павловна поджала губы.

— Это

гардеробная

.

— Там есть окно и дверь. Мне хватит.

— А диван?

— Диван —

второстепенное

.

Она посмотрела на меня уже почти с уважением.

Кровать всё же привезли к девяти. Кровать была узкая, жёсткая и упиралась изголовьем в стену, за которой спал человек, считавший меня недоразумением.

Вот и славно. Я вообще не за

сном

сюда приехала.

***

В половине первого ночи я сидела на кухне.

Ноутбук, чай, свет только от экрана — свет я не включаю принципиально, привычка.

Я дописывала протокол объекта. Двадцать три пункта превратились в тридцать один, потому что за вечер обнаружилось, что задняя дверь не просто с ключом под кашпо: она ещё и рассохлась, и закрывается, если её слегка приподнять.

Внизу хлопнула дверь.

Я не пошла навстречу. Первое правило вежливости в чужом доме: не выскакивать на хозяина из темноты.

Шаги через холл. Пауза. Мягкий звук — что-то упало на кресло.

Пиджак, определила я, не оборачиваясь. Ещё шаги. Ещё звук.

Судя по всему, рубашка.

Он вошёл на кухню, не глядя по сторонам, открыл холодильник и достал бутылку воды.

И вот тут случилось то, чего я не планировала.

Свет из холодильника — вещь беспощадная. Он не льстит, он просто показывает.

Плечи. Спина. Живот, на котором всё, что должно быть у мужчины, который каждое утро выбирает между сном и залом, и выбирает

не сон

.

У меня перехватило дыхание.

Ровно на секунду.

Я сидела в темноте, держала кружку с остывшим чаем и очень внимательно смотрела на человека, которого утром уронила на пол.

Прекрати

, Саша.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он закрыл холодильник, повернулся — и, увидев в темноте меня, натурально подскочил.

— ЧТО. ВЫ. ЗДЕСЬ. ДЕЛАЕТЕ?!

Бутылка выскользнула и покатилась под стол.

— Пункт четыре, подпункт два, — сказала я. — Проживание на объекте весь срок контракта.

***

Он нащупал выключатель.

Свет ударил по глазам обоим, и стало видно всё: меня за столом с ноутбуком, разбросанные по кухне бумаги, кружку — и его, посреди собственной кухни, в одних брюках и с очень сложным выражением лица.

— Вы живёте

здесь

.

— С сегодняшнего дня.

— В моём доме.

— На объекте, — поправила я. — Так короче.

Он провёл ладонью по лицу.

— Стас, — сказал он куда-то в сторону. — Ну конечно, Стас.

— Он предупредил, что вы не в курсе.

— И вам не пришло в голову сказать мне самой?

— Пришло. Утром. — Я закрыла ноутбук. — Но перед этим я вас уложила, а после вы уехали. Момент был неудачный.

Он посмотрел на меня. Потом нагнулся, поднял бутылку из-под стола, поставил её на стойку и наконец заметил то, что заметил бы любой нормальный человек минуты три назад.

— Почему вы сидите в темноте?

— Меньше видно с улицы.

— А почему в обуви?

Я опустила взгляд на свои кроссовки. Потом подняла на него.

— Потому что в тапках нельзя бежать.

Он молчал долго.

— Спокойной ночи, Александра.

— Спокойной ночи.

Он дошёл до двери и остановился.

— Завтра я звоню в совет.

— Звоните.

— И вы отсюда съедете.

— Обязательно, — согласилась я. — Через три месяца.

***

Спать я легла в два.

Тридцать один пункт в протоколе, узкая кровать, чужой дом.

И одна секунда, которую я в протокол не внесла.

Правило первое: держи дистанцию. Даже мысленную.

Сегодня я нарушила его у холодильника. Завтра не нарушу.

От автора:

Первый рабочий день Саши: код от ворот — год его рождения, ключ под геранью, пароль «админ».

А ночью — холодильник, свет и очень удивлённый Артур Дмитриевич.

Как вам герои и их первый совместный день?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 3. Тридцать один пункт

В семь утра на кухне сидела только Зинаида Павловна.

В семь пятнадцать — тоже.

В семь сорок вниз спустился Артур Ланской, свежий, выбритый, в рубашке цвета мокрого асфальта, и остановился в дверях с видом человека, который очень надеялся, что мне надоест.

— Доброе утро, — сказала я.

— Вы всё ещё здесь.

— Я здесь до ноября. Кофе?

Он сел напротив. Зинаида Павловна поставила перед ним чашку с такой скоростью, что я заподозрила заговор.

— Я звонил в совет, — сообщил он.

— И как?

— Мне объяснили, что я не имею отношения к этому вопросу.

— Сочувствую.

— Не сочувствуете.

— Не сочувствую, — согласилась я и положила на стол папку.

***

— Что это?

— Протокол объекта. Тридцать один пункт. Пройдём по каждому.

Он открыл папку с выражением, с каким открывают счёт от стоматолога.

— Пункт один. Код от ворот меняем сегодня.

— Мне удобен этот.

— Ваш год рождения знает интернет.

— Мне. Удобен. Этот.

— Пункт один, — повторила я, — код от ворот меняем сегодня.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Дальше.

— Пункт четыре. Ключ из-под герани убираем.

— Он там лежит двенадцать лет.

— Тем хуже.

— Зинаида Павловна забывает свои.

— Зинаида Павловна получит электронный брелок и код, который знает только она.

— Мне брелок, — оживилась Зинаида Павловна из-за плиты. — С колокольчиком можно?

— Можно.

— Вы её подкупаете, — заметил Артур.

— Я её оснащаю.

***

Так мы шли полтора часа.

Кусты под окнами спальни — их сажала его мать, и вот тут он упёрся всерьёз, так что мы сошлись на том, что кусты подстригут до полуметра, а под ними положат гравий. По гравию невозможно пройти тихо.

Плёнка на стёкла — «это будет уродливо». Прозрачная, ответила я. «Всё равно уродливо». Она невидимая, Артур Дмитриевич. «Уродливо в принципе».

Пункт про то, что он предупреждает меня о своих перемещениях, вызвал у него такое лицо, что Зинаида Павловна на всякий случай отошла к окну.

— Я взрослый человек.

— Вы объект.

— Я объект в собственном доме?

— Вы объект везде, где вы есть. Дом просто входит в комплект.

Он молчал секунд десять.

— Знаете, что самое неприятное? — сказал он наконец. — Вы говорите всё это абсолютно спокойно.

— А как надо?

— Хотя бы с извинениями.

— Я извиняюсь, когда ошибаюсь. — Я перевернула страницу. — Пункт девятнадцать...

***

К девяти мы дошли до конца, и вот тогда я задала вопрос, который держала с самого начала.

— Артур Дмитриевич. Почему я здесь?

— Потому что у совета директоров случился припадок.

— Припадок от чего?

Он отставил чашку.

И я увидела то, чего не видела за все полтора часа: он не хочет отвечать.

— Ничего особенного не было.

— Тогда расскажите об этом вашем «

ничего особенного

».

Он вздохнул.

— Весной на участке сработал датчик. Приехала охрана, никого не нашли. Потом, в июне, Зинаида Павловна утром обнаружила на веранде следы.

— Чьи?

— Откуда я знаю? Мокрые. Дождь был. Я решил, что соседский парень лазил за мячом.

— Ему пятнадцать лет, — сухо сказала Зинаида Павловна от плиты. — И он с той стороны участка вообще не ходит.

Артур посмотрел на неё так, как смотрят на союзника, внезапно сменившего сторону.

— И третье, — сказала я. — Есть же третье.

Пауза.

— В июле мне в офис пришёл конверт.

— С чем?

— С фотографиями.

Я очень медленно закрыла папку.

— Какими?

—

Меня

, — сказал он с той интонацией, с какой рассказывают смешное. — Я у машины. Я выхожу из ресторана. Я у ворот. Штук десять, разные дни. Ни записки, ни подписи, ни требований. Ничего.

— И что вы сделали?

— Ничего.

— Вы отнесли их в полицию?

— Александра, вы представляете, как это выглядит? Взрослый мужчина приходит и говорит: меня фотографировали на улице. Меня фотографируют на улице каждый день, я публичное лицо. — Он развёл руками. — Это ерунда. Кто-то дурит.

— Восемь недель, — сказала я.

— Что?

— Между конвертом и сегодняшним днём прошло восемь недель. За восемь недель человек, который «дурит», обычно чего-нибудь хочет. Денег. Внимания. Скандала. — Я смотрела на него. — Ваш не захотел ничего.

Он молчал.

— Это плохо, — сказала я. — Это очень плохо, Артур Дмитриевич.

***

Дальше он объяснил про деньги, и всё встало на места.

Компания заходит в сделку с инвестором. В условиях — страхование ключевого лица, то есть его.

После истории с конвертом страховщик пересчитал коэффициент и предложил совету выбор: либо личная охрана по протоколу, либо цифра, от которой у финансового директора случилась изжога.

Совет выбрал охрану. Через голову Артура, потому что Артур сказал «ерунда».

Вот и весь секрет.

Его не защищают. Им управляют — и он это чувствует каждой клеткой, потому что тридцать лет своей жизни управлял он.

А теперь у него в доме живёт метр шестьдесят с папкой на тридцать один пункт.

— Ещё вопрос, — сказала я. — Кому вы могли перейти дорогу?

— Никому.

Быстро.

Слишком быстро

для человека, который до этого на каждый мой вопрос брал паузу.

— Совсем никому?

— Я веду бизнес двадцать лет, Александра. Естественно, есть недовольные. Уволенные, конкуренты, бывшие подрядчики. Но чтобы вот так — никому.

Он встал и понёс чашку в раковину, хотя в этом доме есть человек, которому за это платят.

Я записала в блокнот два слова и подчеркнула их дважды.

***

В десять во двор въехала машина, и в дом вошёл человек, при виде которого Зинаида Павловна впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

— Так, — сказал он с порога. — Где она? Где эта женщина, которая уложила Ланского в его собственной приёмной?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вадим, — сказал Артур.

— Я двадцать лет ждал этого дня.

Вадим Полозов оказался ровесником Артура, чуть ниже, чуть шире, с той лёгкостью в движениях, которая бывает у людей, никогда в жизни не сомневавшихся, что им рады. Он пожал мне руку двумя руками.

— Александра. Партнёр этого прекрасного человека и, по совместительству, единственный, кто голосовал за вас без колебаний.

— Спасибо.

— Не благодарите, я голосовал из корысти. Я хочу, чтобы он дожил до подписания. — Вадим сел, забрал у Зинаиды Павловны кофе прежде, чем она успела спросить, и посмотрел на папку. — Это протокол? Он спорил?

— По каждому пункту.

— Про кусты матери?

— Особенно.

— Он всегда про кусты. — Вадим повернулся к Артуру. — Артурчик. Ты подписал?

— Не называй меня так при подчинённых.

— Она не подчинённая, она надзорный орган. — Он подмигнул мне. — Александра, если он начнёт саботировать, звоните мне. Я его знаю с института. У меня есть материалы.

Впервые за два дня в этом доме кто-то был мне откровенно рад.

Мне это, честно говоря, понравилось.

***

Они уехали в офис в одиннадцать.

Я осталась с домом, гравием, электриком и Зинаидой Павловной, которая весь день ходила вокруг меня кругами, всё ближе и ближе, пока наконец, часам к четырём, не поставила передо мной тарелку с сырниками.

И положила рядом конверт.

— Это те самые? — спросила я.

— Он их выбросил, — сказала она, глядя в сторону. — А я достала. Из мусорного ведра, вот этими руками. Смейтесь, если хотите.

Я не смеялась.

Я разложила фотографии по столу, и на девятой у меня похолодели пальцы.

Все они были сняты с улицы. Издалека, с расстояния, с какого снимают папарацци.

Кроме девятой.

На девятой Артур стоял у окна своей спальни. Свет включён, лицо видно отлично.

Снято с уровня земли, метров с десяти.

Из-под тех самых кустов.

Правило второе: клиент всегда врёт. Не со зла — просто он не считает нужным.

Сегодня Артур Ланской соврал мне дважды.

«Ничего особенного не было» — враньё от бравады. Оно лечится девятой фотографией на столе.

А «никому» он выдал раньше, чем успел подумать.

И вот это уже не бравада. Это ответ человека, который знает

имя

.

От автора:

Ну вот мы и узнали, зачем Саша в этом доме. Конверт, восемь недель, и очень спокойное «ерунда» от Артура Дмитриевича.

А Зинаида Павловна, между прочим, оказалась самой сообразительной в этом доме. Не зря Саша готовит ей брелок с колокольчиком ????

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 4. Наша инфраструктура

Первый выезд с клиентом — это как первый танец с человеком, который не умеет танцевать и убеждён, что умеет.

Артур сел в машину сам, туда, куда ему захотелось. Не туда, куда надо.

— Правое заднее, — сказала я.

— Мне нравится левое.

— Правое заднее ближе к тротуару. Вас высаживают у стены, а не в поток.

— Мне нравится левое, — с нажимом повторил он.

— Хорошо, тогда двигайтесь. — Я начала отодвигать его, отвоёвывая себе место. — Я слева.

— Зачем?

— Затем, что теперь между вами и дорогой должна быть я.

Он посмотрел на меня. Я смотрела вперёд.

Ехали мы двадцать минут, и все двадцать минут между нашими коленями было сантиметров десять, и я эти сантиметры чувствовала кожей, как чувствуют сквозняк.

Он, кажется, тоже.

Потому что на четырнадцатой минуте он сказал:

— Пересядьте.

— Нет.

— Александра.

— Артур Дмитриевич, вам мешает моя работа или моё колено?

Он отвернулся к окну и до самого офиса не произнёс ни слова.

Один — ноль.

***

В офисе меня ждало недоразумение в костюме и с планшетом.

Подрядчик по инфраструктуре. Фамилию не пишу, потому что фамилия у него была ровно такая, какую ожидаешь у человека, который восемь минут объясняет, почему нельзя сделать то, что можно сделать за час.

Про камеры мы договорились за пятнадцать минут: периметр, ворота, оба входа, датчики на окнах первого этажа.

А потом начался спор, из-за которого я в итоге и осталась в этом кабинете на два часа.

— Записи будут писаться на сервер компании, — сказал подрядчик. — Как везде.

— Нет. Отдельный сервер, физически в доме. Доступ — у меня и у Артура Дмитриевича. Больше ни у кого.

— У вас и так будет доступ.

— У меня — и ещё у ваших администраторов. И у ваших подрядчиков. И у любого, кому вы завтра выдадите права, не спросив меня.

— Это наша инфраструктура.

— Это его дом.

Вадим засмеялся так искренне, что даже подрядчик не обиделся.

— Александра, я на вашей стороне, вы это знаете. Но давайте честно. — Он повернулся ко мне всем корпусом, как поворачиваются, когда собираются говорить неприятное вежливо. — Через два месяца сделка и аудит. Всё, что внутри контура, аудитор проверяет и ставит галочку. Всё, что снаружи, он считает дырой и пишет замечание. Замечание — это минус к оценке, а минус к оценке — деньги. И деньги не мои, а всех, включая вашего клиента.

— Меня наняли не оценку беречь.

— Я знаю. — Он развёл руками. — Поэтому мне и неудобно.

И тут заговорил Артур.

— Ставьте у себя.

Я повернулась к нему.

— Вы понимаете, что вы сейчас отдали?

— Записи с камер, которые смотрят на мой забор.

— Записи с камер, которые смотрят на всех, кто к вам приезжает. И на вас. Каждый день, круглые сутки, с историей за три месяца.

— И что? — Он посмотрел на меня почти с интересом. — Что там будет? Как я выхожу из машины?

— Не знаю. В этом и дело.

Он покачал головой.

— В компании лежат все мои договоры и вся моя переписка. Если я не доверяю собственному серверу, у меня проблемы посерьёзнее, чем какой-то конверт.

Вот оно. Какой-то конверт.

***

И это было ещё не всё.

Когда дошли до внутренних помещений, Артур поставил вопрос ребром: в доме камер не будет. Ни в коридорах, ни на лестнице, нигде дальше прихожей.

— Я не буду жить под наблюдением.

— Внутри дома они нужны не для наблюдения за вами. Они нужны, чтобы я знала, что в дом кто-то вошёл.

— Для этого у меня теперь есть вы. — Он встал. — Периметр — сколько хотите. Внутри — ни одной.

И вот здесь спорить было бесполезно, потому что здесь он был прав. Человек имеет право не жить в объективе. Я бы на его месте сказала то же самое.

Я проиграла дважды за одно утро.

Так бывает, и гораздо чаще, чем хотелось бы.

Половина моей работы — это вообще не то, что показывают в кино. Это кабинеты, где взрослые люди с деньгами объясняют тебе, почему безопасность подождёт.

Я не спорила дальше. Я сделала другое.

Я написала возражение.

Полторы страницы: чего я требовала, почему и что именно считаю риском, кто принял решение и когда.

Отдельным абзацем — про доступ: записи хранятся вне моего контроля, круг лиц с правами мне неизвестен. Распечатала в трёх экземплярах, отдала Вадиму, отдала Артуру, забрала подпись о вручении.

А потом подписала акт приёмки. Потому что работать надо с тем, что есть.

Вадим прочитал, поднял брови и сказал совершенно серьёзно:

— Вот это правильно. Всегда фиксируйте.

— Всегда фиксирую.

— Артурчик, — не оборачиваясь, добавил он, — учись. Женщина за одиннадцать минут сделала то, чего наши юристы не делают годами.

Артур не ответил.

Он смотрел на меня, и по лицу его я поняла: он не привык, чтобы проигравшие вели себя

так

.

***

Дома, в восемь вечера, я объявила отработку.

— Что-что?

— Отработка. Пятнадцать минут. Я показываю, что вы делаете, если что-то происходит.

— Ничего не происходит.

— Пятнадцать минут, Артур Дмитриевич. Или я звоню Вадиму, и он скажет вам то же самое, только громче.

Он расстегнул манжеты, закатал рукава — и я честно, по-человечески пожалела, что он это сделал, потому что предплечья у этого мужчины были совершенно возмутительные.

— Ну?

— Встаньте здесь.

Я взяла его за запястье.

Он напрягся мгновенно — всей рукой, всем плечом.

— Расслабьте руку.

— Она расслаблена.

— Она у вас как арматура.

— Александра.

— Смотрите. Если я вас вывожу, я иду первой и тяну вас за собой. Вы не идёте рядом, не идёте впереди и, ради всего святого, не оборачиваетесь. Вот так.

Я развернулась спиной, шагнула, потянула — и он, разумеется, шагнул не туда.

Мы столкнулись.

Его грудь — моя спина. Его рука, которую я держала, оказалась у меня поперёк талии, потому что я сама её туда завела, я же и виновата.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовала, как он вдохнул.

Не задышал — именно вдохнул, коротко, сверху, у меня над макушкой.

Три секунды.

Три секунды мы стояли молча в холле его дома, и я отчётливо слышала, как у него бьётся сердце, потому что оно билось мне в лопатку.

— Плохо, — сказала я и отступила.

Голос вышел ровный. Хвалю себя до сих пор.

— Что именно плохо?

— Вы шагнули не в ту сторону.

— А, — сказал Артур Ланской. — Понятно.

И у него это «а» получилось такое, что я предпочла отвернуться и очень внимательно посмотреть на дверной косяк.

***

Потом он, конечно, полез проверять.

— Александра.

— Что?

— Тогда, в приёмной. Вы меня уронили, потому что я не ожидал.

— Именно поэтому.

— А если ожидаю?

Господи, дай мне терпения.

— Артур Дмитриевич, вы взрослый человек.

— Один раз.

Он встал напротив, развернувшись как надо, чуть присев, и я поняла, что он не шутит: он готовился. Он думал об этом целый день.

Ладно.

В этот раз он держался семь секунд вместо трёх, и я честно скажу — с его весом это было тяжело.

А потом он сделал единственную ошибку, которую делают все крупные мужчины: попытался додавить.

Опора уехала, и он пошёл вниз, но перед этим успел вцепиться в моё плечо, и на пол мы отправились

вместе

.

Ковёр в холле мягче, чем в приёмной. Это единственное, что я успела подумать.

Дальше думать стало

нечем

.

Потому что он лежал подо мной, а я — на нём, ладонями упершись ему в грудь, и его руки лежали у меня на рёбрах, там, где он схватился, чтобы не упасть.

И никто из нас не двинулся.

Секунда. Вторая.

От него пахло чем-то тёплым и дорогим, и очень отчётливо

им самим.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня совершенно не так, как утром смотрел в машине. И даже не так, как в приёмной.

— Семь секунд, — сказала я хрипло. — Прогресс.

— Александра.

— Мне надо встать.

— Надо, — согласился он.

Его пальцы на моих рёбрах не шевельнулись ни на миллиметр.

Я встала первой. Я вообще всегда встаю первой.

***

Он ушёл в душ, а я села на кухне и десять минут занималась дыханием, как учили.

Потом достала конверт.

Он вернулся в халате, с мокрыми волосами, и я, не давая себе времени передумать, положила перед ним девятую фотографию.

Он взял её.

И я впервые увидела, как с этого лица уходит вся ирония разом. Как будто рубильник опустили.

Он смотрел на снимок очень долго. Потом положил его на стол, аккуратно, ровно, как кладут документ.

И спросил совсем другим голосом:

— Кто ещё это видел?

Не «кто это снял». Не «когда».

Кто ещё видел.

Правило третье: клиент — это работа.

Не собеседник, не партнёр и уж точно не мужчина, который двадцать минут назад лежал подо мной на ковре.

Сегодня я забыла об этом дважды.

А он напомнил мне одним вопросом.

От автора:

Ну как вам отработка? ????

Семь секунд, ковёр в холле и очень неловкая пауза.

А ещё Саша сегодня проиграла свой первый бой — и заметьте, как именно она проиграла. Она всё зафиксировала.

И последний вопрос Артура. Он спросил не «кто снял». Он спросил «кто видел».

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 5. Кнопка

За первую неделю Артур Ланской нарушил протокол одиннадцать раз.

Я считала. Я всё считаю.

Дважды уехал, не предупредив. Один раз — через служебный выход, где я его и встретила, стоя у машины с абсолютно нейтральным лицом.

Трижды поменял маршрут в последний момент.

Один раз впустил в дом курьера, потому что «человеку тяжело».

Один раз оставил открытой дверь на террасу, потому что «душно».

Два раза сообщил мне о встрече уже сидя на этой встрече.

И один раз — мой любимый — вышел к воротам в семь утра в спортивном и побежал. Просто побежал. Один. По маршруту, который он бегает восемь лет и который знает весь посёлок.

Я догнала его на втором километре.

— Вы бегаете? — искренне удивился он.

— Я бегаю, Артур Дмитриевич.

— Быстро.

— Быстрее вас.

— Это неправда.

— Это правда, и вам придётся с этим жить.

Дальше мы бежали молча, потому что он прибавил, а я прибавила, и в итоге последний километр мы оба делали вид, что нам не тяжело.

Ноль — ноль.

***

К среде Зинаида Павловна перешла на мою сторону окончательно.

Началось с брелока — того самого, с колокольчиком, который я ей действительно привезла. Продолжилось тем, что я не стала мешать ей кормить меня.

А закрепилось в четверг, когда Артур обнаружил в своей спальне новые шторы.

— Они тёмные.

— Они плотные.

— Они тёмные, Александра.

— Артур Дмитриевич, вечером в освещённой комнате вас видно с улицы, как в витрине. Хотите проверить — выйдите за ворота и посмотрите на собственное окно.

— Мне нравились те.

— Артурчик, помолчи, — сказала Зинаида Павловна.

Он посмотрел на неё. Потом на меня.

— Вы её купили.

— Она сама пришла.

***

В пятницу приехал Стас. С коньяком.

— Александра! Как он?

— Жив.

— Меня интересует ваша версия, а не медицинская.

— Жив, здоров, невыносим.

Стас засмеялся и уселся на кухне, как у себя дома, и следующие два часа я слушала, как двое взрослых мужчин обсуждают квартальные показатели, футбол и то, за что можно уволить финансового директора.

Периодически Стас поворачивался ко мне.

— Он вас слушается?

— Иногда.

— Он вообще никого не слушается, вы в курсе? Он и мать не слушался.

— Стас.

— Я несколько лет мечтал посмотреть, как этим человеком кто-нибудь командует. — Стас поднял бокал. — И, знаете, за неделю он у вас похудел на одно самомнение.

— Стас.

— Молчу, молчу. Александра, если он вас доведёт, у меня для вас есть фотографии с не очень удачного корпоратива.

Артур встал и молча забрал у него коньяк.

***

В субботу я поставила всем приложение.

Тревожная кнопка. Одна иконка на экране, длинное нажатие — и у меня на телефоне срабатывает сигнал: кто, где, когда. Плюс автоматический вызов на мой номер.

Установила Зинаиде Павловне, садовнику, водителю и Артуру.

— И зачем мне это? — спросил Артур, разглядывая иконку.

— Затем, что вы можете оказаться там, где не сможете позвонить и объяснить.

— Например?

— Например, где угодно.

Я показала один раз. Нажала, продержала три секунды, показала, как это выглядит у меня на экране, отменила.

— Жмёте только тогда, когда действительно нужно. Не для проверки. Никогда не для проверки.

— Понял, — сказал Артур Ланской.

Я до сих пор помню, каким тоном он это сказал.

***

Он нажал её ночью.

В час двадцать восемь.

Я спала ровно тридцать минут, поэтому телефон вырвал меня из сна, как рыбу из воды: сигнал, вибрация, красная плашка на весь экран.

Артур Ланской. Первый этаж.

Дальше я не думала вообще. Дальше работает то, что вбито в позвоночник: ноги в кроссовки, фонарь, дверь, лестница.

Я слетела вниз за одиннадцать секунд, босиком в кроссовках на голую ногу, в майке и шортах, с фонарём в одной руке и телефоном в другой, готовая ко всему.

Артур стоял у раковины и неторопливо наливал себе воду.

Живой. Здоровый. В домашних штанах. С абсолютно спокойным лицом.

— Работает, — сказал он, не оборачиваясь.

***

Я досчитала до трёх. Потом до семи. Потом

плюнула

.

— Вы подняли меня ночью ради стакана воды?

— Воду я налил уже потом. Пока вы бежали. — Он отпил. — А кнопку нажал, чтобы проверить систему.

— Вы понимаете, что если бы я не проверила экран, а сразу вызвала группу, к вашему дому сейчас ехали бы четыре человека?

— Не ехали бы.

— Ехали бы. У меня по протоколу двойное подтверждение только на дневные срабатывания. Ночные я поднимаю без вопросов.

Он моргнул.

— Это плохой протокол.

— Это отличный протокол! Ночью человек не жмёт кнопку от скуки, ночью человек жмёт кнопку, потому что у него в доме кто-то есть!

— Ну вот вы и прибежали.

— Я прибежала за одиннадцать секунд!

— Я знаю, — сказал он. — Я засёк.

И вот тут я поняла, что он не проверял систему.

Он проверял

меня

.

***

Он стоял, пил воду и смотрел на меня поверх стакана, и в глазах у него было такое незамутнённое удовольствие, какого я не видела у взрослых мужчин никогда.

А потом его взгляд, до этого вполне приличный, всё-таки сполз ниже.

Майка. Шорты. Кроссовки на голую ногу.

Я вспомнила, как я, собственно, одета.

— Артур Дмитриевич.

— М?

— Глаза.

— Что глаза?

— Верните их на место.

Он вернул. Не сразу.

— Вы всегда так спите? — поинтересовался он.

— Я всегда так

не сплю

. Я сплю по четыре часа вместо шести, потому что кто-то в этом доме бегает без предупреждения и открывает двери курьерам.

— Вам надо больше отдыхать, — сочувственно сказал этот человек.

Я развернулась и ушла.

На лестнице я услышала, как он смеётся — тихо, себе под нос, очень довольный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Один — ноль. Не в мою пользу.

***

Наверху я всё-таки написала Нине, потому что кому-то это надо было рассказать, а Гоше рассказывать нельзя, Гоша волнуется.

Нина — мой личный островок нормальной жизни. Мы дружим со второго курса, она реставрирует керамику, живёт среди черепков и клея и считает, что моя работа — это диагноз.

«он нажал тревожную кнопку»

«о боже что случилось???»

«ничего. проверял систему»

Три точки. Долго.

«Саш»

«что»

«он проверял не систему»

Я закрыла телефон и легла лицом в подушку.

***

В воскресенье вечером я делала обычный обход и остановилась в коридоре у кабинета.

Дверь на террасу. Снаружи её видит камера у клумбы — прекрасно видит, как человек подходит и как открывает.

А дальше — ничего. Внутри камер нет. Куда он пошёл, свернул ли к лестнице, поднялся ли наверх — не знает никто.

Полторы минуты пустоты. Полторы минуты, за которые в этом доме можно дойти куда угодно, включая спальню.

Я постояла там ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение и понять, что оно мне не нравится.

Потом сходила к машине.

У меня в кофре всегда лежит пара автономных камер — маленьких, на аккумуляторе, пишущих на карту. Не подключённых ни к чему.

Я поставила одну над дверью, в тени карниза, направив в коридор.

В проекте её нет. В акте её нет. В моём возражении её нет.

О ней знаю только я.

***

За спиной скрипнула дверь кабинета.

— Александра.

Я стояла на стремянке. С отвёрткой. В половине одиннадцатого вечера.

— Да?

— Что вы делаете?

— Лампочку меняю.

Пауза.

Мы оба посмотрели на лампочку. Лампочка горела ровным, спокойным, совершенно здоровым светом.

— Она горит.

— Мигает.

— Она не мигает.

— Мигает. Когда вас нет.

Артур сложил руки на груди. Это у него, я уже выяснила, означает, что человек собирается получать удовольствие.

— То есть при мне лампочка ведёт себя прилично.

— При вас все ведут себя прилично, Артур Дмитриевич. Вы производите впечатление.

— В доме есть люди, которые меняют лампочки.

— В доме есть человек, которому платят за то, чтобы он смотрел на потолки. Это я.

Он постоял ещё немного, разглядывая меня снизу вверх —

редкий

для него ракурс, надо сказать, — и, кажется, что-то хотел добавить.

Не добавил.

— Спокойной ночи,

электрик

.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Я выдохнула, слезла со стремянки и убрала отвёртку в карман.

Оправдываться перед человеком, который запретил камеры внутри дома, было бы долго.

Поэтому лампочка. Лампочка — это почти правда.

Правило четвёртое: закрывай дыры, даже если тебе запретили.

Потому что объяснять клиенту, почему ты его не уберегла, будет уже незачем, да и некому.

От автора:

Обожаю этих двоих ????

Он нажал кнопку, чтобы засечь, за сколько она прибежит.

Одиннадцать секунд, кроссовки на голую ногу и «верните глаза на место».

И заметьте: он не систему проверял.

А ещё у нас появилась Нина — подруга, которая видит Сашу насквозь и не стесняется об этом писать ????

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 6. Пять метров

Я обнаружила это в шесть двадцать утра, когда вышла на обход.

Машина Артура стояла там, где он её вчера бросил. То есть снаружи. У калитки, носом к дороге, в трёх метрах от собственных ворот.

Обе передние покрышки были распороты.

Не проколоты. Прокол делают отвёрткой, за секунду, чтобы человек уехал и встал через километр.

Здесь резали. Вдоль, длинными ровными полосами, ножом с хорошим лезвием. Машина осела на диски и выглядела как животное, которому подрубили ноги.

Я не стала подходить ближе. Я вернулась в дом, взяла телефон, надела перчатки и только потом вышла обратно.

Первым делом — фотографии. Вторым — обход по кругу, метров на двадцать. Третьим — камеры.

И вот тут началось самое интересное.

***

Камера у ворот пишет двор. Внутренний двор, дорожку, крыльцо, площадку для машин.

Всё, что за забором, — не пишет.

Потому что за забором дорога общего пользования, и снимать её я права не имею.

Я про это отдельно писала в протоколе.

Пункт двадцать шесть: рассмотреть установку камеры с фиксацией зоны перед въездом, по согласованию.

Согласования не было.

Так что у меня есть прекрасное видео пустого двора и ни одного кадра того, что происходило в трёх метрах от него.

Три метра. Я стояла и смотрела на эти три метра, и мне очень не нравилось, что я о них думаю.

***

Артур вышел в семь пятнадцать.

Посмотрел на машину. На резину. На меня.

— Хулиганьё, — сказал он.

Я досчитала до двух.

— Артур Дмитриевич.

— Что?

— Здесь тупик. Одиннадцать домов. Проезжающих мимо не бывает, потому что мимо некуда ехать.

— И?

— И ваши хулиганы приехали в тупик специально. Разобрались, чья это машина. И потратили на неё минут пять, потому что резать колесо ножом — работа тяжёлая, это не шарик проткнуть.

Он молчал.

— А теперь главное, — сказала я. — Ваша машина стоит на улице. Ваш дом стоит за забором, и во дворе места хватает на четыре таких.

— Я приехал в час ночи.

— Я знаю. Я слышала.

— И у меня не было брелока.

Вот тут он был прав. Формально.

Четыре дня назад мы поменяли всю автоматику, и ворота теперь открываются только с нового брелока. Брелок я вручила ему лично, вместе с новым кодом и двухминутной лекцией.

Брелок лежал дома. На комоде. Там, где он его и оставил, потому что «я не ношу с собой связку ключей, Александра, я не завхоз».

То есть чтобы загнать машину во двор, ему нужно было набрать код на калитке, дойти до дома, взять с комода брелок и вернуться.

Пятьдесят секунд.

— Пятьдесят секунд, Артур Дмитриевич, — сказала я. — И мы бы сейчас с вами не разговаривали.

Он открыл рот. Закрыл.

И вот тут я поняла, что впервые за неделю ему нечего мне ответить, — и, судя по лицу, это его бесило гораздо сильнее, чем сама резина.

***

Дальше был день, который я запомню надолго.

Гоша приехал через сорок минут и обошёл машину, мрачнея с каждым шагом.

— Саш.

— Нет.

— Я ничего не сказал.

— Ты хотел обойти соседей.

— Я хотел вежливо обойти соседей.

— Гоша.

— Я умею вежливо!

Он умеет. Просто когда метр девяносто пять разговаривает вежливо, люди почему-то соглашаются со всем сразу.

Соседей я обошла сама. Из одиннадцати домов камеры вообще были у четырёх, и все четыре смотрели на собственные калитки.

Ближайшая — через дорогу и наискось. Я посмотрела запись целиком, от полуночи до шести. В кадр попадает угол их забора, куст и полтора метра асфальта.

Машину Артура не видно вообще. Ни её, ни того, кто рядом с ней провёл минут пять.

Разумеется.

***

К десяти приехал Стас.

Первое, что он сделал, — обошёл машину с телефоном и снял её со всех сторон.

— Что ты делаешь? — устало спросил Артур.

— Архивирую.

— Зачем?

— Затем, что ты столько раз рассказывал мне, что даже за забором у тебя безопаснее, чем в банке. — Стас убрал телефон. — Хочу иметь материал.

— Стас.

— Молчу.

Он отошёл ко мне, и вся весёлость с него сошла разом.

— Александра. Это серьёзно?

Вот за что я его люблю. За то, что хоть кто-то в этой компании просто спрашивает.

— Пока не знаю, — честно сказала я. — Но это не хулиганьё.

Стас кивнул.

И, что важнее, ничего не стал говорить Артуру. Просто с этого дня начал звонить мне сам. Каждое утро.

***

Резину привезли после обеда.

Приехал фургон, двое рабочих начали выгружать колёса, и в какой-то момент один из них уронил задний борт.

Металл по металлу, в узком дворе, с эхом от забора.

Я не думала.

Между звуком и моим движением не было ничего — ни мысли, ни решения, ни оценки. Тело сделало то, чему его учили одиннадцать лет: шаг вбок, разворот, рука назад.

И я задвинула Артура Ланского себе за спину.

Метр шестьдесят задвинул метр девяносто. Как шкаф двигают. Одним движением.

Секунда.

Рабочий поднял борт, извинился и понёс колесо дальше.

Я опустила руку.

Гоша очень внимательно изучал ворота. Второй рабочий смотрел на нас с открытым ртом.

А Артур стоял у меня за спиной и молчал.

***

Он молчал ещё минут двадцать. Потом нашёл меня на кухне.

— Александра.

— Да?

— Вы всегда так делаете?

— Всегда.

— С каждым клиентом?

— С каждым.

Он сел. Побарабанил пальцами по столешнице.

— Во мне девяносто два килограмма.

— Я в курсе.

— В вас, навскидку, килограммов пятьдесят.

— Пятьдесят два. Но за «навскидку» спасибо.

— И вы всерьёз считаете, что должны стоять между мной и… — он поискал слово, — чем угодно?

— Да.

— Почему?

— Потому что мне за это платят. И потому что я быстрее.

Он посмотрел на меня так, как будто хотел сказать что-то ещё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не сказал.

Встал и ушёл к себе, а я осталась сидеть с ощущением, что этот разговор мы не закончили, а отложили.

***

Вечером Зинаида Павловна выставила на стол еды на смену из четырёх человек.

— Зинаида Павловна, я столько не съем.

— Не вы. Он. У человека нервы.

— У человека шины.

— Шины — это к нервам, — отрезала она и поставила перед Артуром третью тарелку.

Артур посмотрел на тарелку. Потом на меня.

— Скажите ей.

— Не скажу. Она меня кормит.

— Вас купили.

— Меня оснастили.

Он фыркнул в тарелку, и это было первое, что развеселило его за весь день.

***

Ночью я записала инцидент в журнал.

Дата. Время обнаружения. Характер повреждений. Ориентировочное время работы — от четырёх до семи минут. Отсутствие записи с обеих сторон забора. Соседи, камеры, углы обзора.

И последней строкой, просто как факт:

Машина находилась вне периметра. Объект оставляет её там нерегулярно — примерно раз в две недели, при позднем возвращении.

Я перечитала эту строчку дважды.

Потом закрыла журнал.

Правило шестое: записывай всё, даже то, чего пока не понимаешь.

Понимание приходит потом. Иногда — сильно потом.

От автора:

Ну вот и первое настоящее происшествие ????

Пятьдесят секунд. Всего пятьдесят секунд, брелок на комоде и «я не завхоз» — и утро началось бы совсем иначе.

А ещё Саша впервые закрыла его собой. На рефлексе, при свидетелях, задвинув метр девяносто одной рукой. Артур молчал двадцать минут, а потом пришёл выяснять ????

И заметьте последнюю строчку в её журнале. Она сама пока не понимает, зачем её записала.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 7. Режим

После истории с резиной я

ужесточила

режим.

Это не месть. Это протокол: был инцидент — поднимается уровень. Через две недели без происшествий уровень опускается обратно.

Артур Дмитриевич воспринял это иначе.

— Вы меня

наказываете

.

— Я вас

охраняю

.

— Вы меня наказываете и называете это охраной.

— Артур Дмитриевич, вы вчера сами оставили машину на улице. Считайте, что мы оба немного наказаны.

***

Что изменилось.

Машина только во дворе. Всегда. Даже если он приезжает в четыре утра и «просто заскочил переодеться».

Выезды — с уведомлением за час. Не за минуту, не «я уже в машине», а за час.

Гоша дежурит у дома до полуночи.

Гости — по списку. Список составляю я, утверждает он.

И моё любимое: любую доставку принимаю я. Курьер, продукты, документы, цветы — всё через меня.

Против последнего он воевал два дня.

— Это унизительно.

— Что именно?

— Я не могу забрать собственную посылку.

— Можете. После того, как я на неё посмотрю.

— А если это подарок?

— Тем более.

Он ушёл, страшно оскорблённый, а через сорок минут вернулся с телефоном.

— Мне заказали кофе.

— Кто?

— Стас. Из вредности.

— Прекрасно, — сказала я. — Курьера встречу.

Кофе я, разумеется, забрала, проверила и отдала. Артур смотрел на этот процесс с лицом человека, у которого отняли что-то дорогое.

— Вы

понюхали

мой капучино.

— Я проверила стакан.

— Вы. Понюхали. Мой. Капучино.

— И он, кстати, остыл.

***

К среде он начал

мстить

.

Мелко, изобретательно и почти официально.

Уведомление за час он теперь присылал ровно за час. Секунда в секунду. Со всеми деталями, о которых я не просила.

«В 14:00 выезд в офис. Маршрут — по вашему усмотрению. Планирую находиться в кабинете. Возможно, буду пить чай».

«В 16:30 переговорная. Присутствуют четверо. Ни один из них, насколько мне известно, не вооружён».

«В 19:00 планирую пройти из кабинета в гостиную. Дистанция — восемнадцать метров. Прошу согласовать».

Я отвечала одинаково: «Принято».

На четвёртом сообщении он не выдержал.

— Вам вообще не смешно?

— Мне очень смешно, Артур Дмитриевич. Просто я на работе.

Он посмотрел на меня и, кажется, впервые за неделю

по-настоящему

улыбнулся.

Плохо. Он в этот момент становится совершенно

невыносимым

.

***

В четверг он попробовал зайти с другой стороны.

— Александра, у меня вопрос по протоколу.

— Слушаю.

— Пункт про сопровождение. Вы обязаны находиться в зоне прямой видимости.

— Да.

— В бассейне тоже?

Я подняла голову от ноутбука.

Он стоял в дверях кухни с полотенцем через плечо и с таким невинным лицом, что стало ясно: этот вопрос он готовил с утра.

— В бассейне я нахожусь в зоне слышимости.

— То есть за дверью.

— То есть за дверью.

— А если я утону?

— Не утонете.

— Почему?

— Потому что вы плаваете полтора километра три раза в неделю и потому что тонут обычно те, кто не спрашивает заранее.

Он постоял ещё немного.

— Вы и это записали?

— Я всё записываю, Артур Дмитриевич.

Он ушёл в бассейн, а я осталась сидеть и

очень внимательно

смотреть в экран, на котором последние минуты не менялось ровным счётом ничего.

***

В пятницу случилось то, чего я не планировала.

Я делала вечерний обход. Он вышел из кабинета в тот самый момент, когда я входила в коридор.

Коридор в этом доме узкий — метр двадцать, я замеряла.

Это единственное место в доме, которое мне нравится, потому что в узком коридоре человека можно вести, а не догонять.

Мы столкнулись у поворота.

Он шагнул влево. Я шагнула влево.

Он шагнул вправо. Я шагнула вправо.

Как в

дурацких

сценах из

нелепых

фильмов, ей-богу.

Так делают все люди на свете, и обычно это длится секунду, и обычно это смешно.

У нас это длилось дольше.

Потому что на третьем шаге он положил ладонь мне на плечо — просто чтобы остановить, просто чтобы прекратить этот

идиотизм

, — и я остановилась.

Мы стояли очень близко.

Настолько близко, что я видела, как у него на скуле дёргается мышца.

— Александра.

— Да?

— Стойте на месте. Я обойду.

— Хорошо.

Он не двинулся.

Ладонь на плече тоже не двинулась. Она вообще, кажется, забыла, зачем туда легла.

Я очень отчётливо слышала, как в кухне Зинаида Павловна гремит посудой, и как во дворе Гоша разговаривает с кем-то по телефону, и как у меня самой в ушах что-то шумит.

— Артур Дмитриевич.

— М?

— Вы собирались обойти.

— Собирался, — согласился он.

И обошёл. Через три секунды. Задев меня плечом, потому что коридор метр двадцать, а он крупный мужчина, и разойтись здесь по-другому невозможно.

Я дошла до конца коридора, свернула за угол и постояла там, дыша, как после третьего километра.

Это

коридор

, Саша. Просто узкий коридор.

***

Вечером мне позвонила Нина.

— Ну?

— Что «ну»?

— У тебя голос странный.

— У меня нормальный голос.

— Саш, я тебя пятнадцать лет знаю. У тебя голос как в тот раз, когда ты купила туфли на каблуке.

— Я тогда была на свадьбе двоюродной сестры.

— Ты тогда влюбилась в фотографа.

— Я тогда была на свадьбе, — с нажимом повторила я.

Нина помолчала.

— Расскажи хоть, какой он.

— Клиент.

— Саш.

— Высокий. Упрямый. Считает, что ему ничего не угрожает. Не слушается, спорит, отправляет мне

издевательские

сообщения о том, как он идёт из кабинета в гостиную.

— Ага, — сказала Нина.

— Что «ага»?

— Ты про клиентов так не рассказываешь. Ты про них говоришь «

объект

».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я открыла рот.

Закрыла.

— Спокойной ночи, Нина.

— Ага, — повторила эта

невыносимая

женщина и отключилась.

***

А в субботу мы поехали к его матери.

Об этом он предупредил меня за час, как положено, и в кои-то веки без издевательств.

— Это личное, — сказал он в машине. — Вы можете остаться в машине.

— Не могу.

— Александра.

— Артур Дмитриевич, вы можете идти в двух шагах впереди и делать вид, что мы не знакомы. Но в машине я не останусь.

Он вздохнул.

— Она вас

съест

.

— Меня уже ела Зинаида Павловна. Я

выжила

.

— Зинаида Павловна работает у нас двадцать лет, — сказал Артур. — Мама её боится.

Правило седьмое: когда клиент впервые берёт тебя туда, куда не берут охрану, — это

не доверие.

Это значит, что дальше будет

интереснее

.

От автора:

Он согласовывает с Сашей проход из кабинета в гостиную ???? Восемнадцать метров! Прошу согласовать!

Завтра — мама ????

А пока маленькое объявление: я уезжаю в отпуск ☀️

Но вы даже не заметите — главы будут выходить каждый день, как обычно. Я уже всё продумала: чемодан, ноутбук и наши с вами двое, которых я всё равно из головы не выпущу ????

Так что не теряйте меня. Просто теперь я буду писать вам с моря.

Может, с задержкой в час или 2, но не судите строго!

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 8. Тамара Сергеевна

Всю дорогу он молчал.

Не так, как молчат обиженные мужчины, — этот вид молчания я за неделю изучила прекрасно.

По-другому.

Он трижды поправил манжету. Один раз проверил, взял ли пакет с заднего сиденья, — пакет лежал там же, где и десять минут назад. И на въезде в посёлок сбросил скорость до сорока, хотя ограничение шестьдесят.

Артур Дмитриевич Ланской

нервничал

.

Я смотрела в окно и не отказала себе в

удовольствии

.

***

Дом оказался маленьким, старым и очень ухоженным. Из тех, где каждая дорожка выложена вручную, а на подоконнике зимой стоят банки с рассадой.

Дверь открыла женщина ростом мне по нос.

Идеальная укладка. Брошь. Помада.

В десять утра субботы.

— Здравствуй, дорогой.

— Здравствуй, мама.

Она подставила щёку, он наклонился — и вот тут я увидела, как метр девяносто складывается пополам, чтобы дотянуться до маленькой женщины в дверях.

Потом она посмотрела на меня.

— А это кто?

— Это Александра. Она отвечает за мою безопасность.

—

Разумеется

, — сказала Тамара Сергеевна. — Александра, вы что предпочитаете к чаю?

***

Дальше был

допрос

.

Проведённый так

безупречно

, что мне даже стало завидно.

— Сколько вам лет, деточка?

— Тридцать один.

— Прекрасный возраст. Откуда вы?

— Отсюда. Родилась в городе.

— А родители?

— Мама преподаёт математику. Папы нет уже семь лет.

— Соболезную. — Она сказала это коротко и просто, без сюсюканья, и мне сразу стало ясно, в кого у её сына эта манера. — А работа у вас, простите, какая?

— Мама.

— Я спрашиваю у Александры, а не у тебя. — Она снова повернулась ко мне. — Так какая?

— Я руковожу агентством личной безопасности. Семь человек в штате.

— Своё?

— Своё.

Тамара Сергеевна кивнула так, будто поставила

галочку

в невидимом списке.

— Артур, почему ты никогда не рассказываешь ничего интересного?

***

Через сорок минут я поняла,

что

происходит.

Всё, что говорила я, ей нравилось. Всё, что говорил сын, вызывало у неё лёгкое

утомление

.

— Мама, у меня в четверг совет директоров.

— Хорошо, дорогой. Александра, ещё чаю?

— Мама, я привёз тебе лекарства, они в пакете.

— Спасибо, дорогой. Александра, а вы варенье пробовали?

Артур сидел на маленьком стуле, слишком маленьком для него, держал в руках чашку, слишком маленькую для его ладони, и медленно

сатанел

.

Я честно старалась не улыбаться.

Один раз не получилось.

Он

поймал

.

— Вам весело.

— Мне очень хорошо, Артур Дмитриевич. Тут

варенье

.

***

А потом она достала фотографии.

— Александра, посмотрите, какой он был.

— Мама.

— Вот тут ему двадцать один.

Артур Ланской, двадцать один год. Худой. Волосы длиннее, чем сейчас, значительно длиннее. Куртка, которую в две тысячи каком-то году, видимо, считали модной.

И выражение лица человека, который уверен, что весь мир — его личная собственность, надо только руку протянуть.

Это выражение, надо сказать, никуда не делось.

— Мама, убери.

— А вот тут они с мальчиками на даче.

— Мама.

— Что «мама»? Красивые мальчики были.

Я посмотрела.

Трое. Артур в середине, смеётся, у него мокрые волосы. Слева — молодой Вадим, которого узнать легко, он почти не изменился, только тогда был худее и без седины.

Справа — третий. Светлый, улыбчивый, чуть выше остальных.

— А это кто? — спросила я.

— Это Андрюша, — сказала Тамара Сергеевна.

И в комнате сразу стало на два градуса

холоднее

.

***

Я почувствовала это не глазами, а кожей — так, как чувствуешь сквозняк от открытой двери.

Артур поставил чашку.

Очень аккуратно. Очень ровно. Без единого звука.

— Он больше не заходит, — продолжала мать, не заметив ничего. — Раньше приезжал, привозил мне пастилу из той пекарни на Садовой. Мы с ним чай пили на веранде. Артур, он в отъезде, что ли?

— Мама, — сказал Артур. — Давай не сейчас.

— А что я такого…

— Мама.

И вот тут она посмотрела на сына внимательно.

Так, как смотрят матери — на секунду, но насквозь.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Не сейчас.

И убрала фотографии.

***

В какой-то момент Тамара Сергеевна отставила чашку и сказала:

— Артур, у меня калитка не закрывается.

— Позвони мастеру.

— Мастер приедет во вторник.

— Значит, во вторник закроется.

—

Артур

.

Он поставил чашку, встал и вышел во двор с видом человека, который знал, что этим кончится, ещё на подъезде к посёлку.

Я хотела пойти следом.

— Сидите, — сказала Тамара Сергеевна. —

Отсюда его видно.

Его действительно было видно. Прекрасно видно: в окно, целиком, вместе с калиткой, ящиком инструментов и выражением лица.

Эта женщина знала о зоне прямой видимости

больше

, чем весь совет директоров.

***

Оставшись со мной вдвоём, она сразу сменила тон.

— Он ведь ничего не рассказывает.

— Совсем ничего.

— И мне тоже. — Она посмотрела в окно. — Ему было девять, когда у нас потёк кран. Отца уже не было. Я пошла звонить соседу, возвращаюсь — он сидит под раковиной с гаечным ключом, весь мокрый, кран не течёт.

— Починил?

— Замотал изолентой. Три года держалось. — Она усмехнулась. — Он с тех пор ничего не просит. Ни у кого. Ни разу.

Я молчала.

— Я не знаю, хорошо это или плохо, — сказала Тамара Сергеевна. — Тридцать лет думаю и не решила.

Во дворе Артур снял с петель створку калитки, поставил её на землю и что-то оттуда сказал, не глядя в нашу сторону, — судя по губам, ничего цензурного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Александра.

— Да?

— Ему кто-то угрожает?

Я повернулась.

Вопрос был задан ровным голосом, между делом, тем же тоном, каким она предлагала варенье. И глаза у неё при этом были очень внимательные.

Я подумала секунду и ответила честно, потому что врать таким женщинам бесполезно.

— Пока не знаю. Но осторожность не помешает.

Она кивнула.

— Тогда хорошо, что вы с ним живёте.

Я

поперхнулась

чаем.

— В доме, — уточнила Тамара Сергеевна, очень

довольная

собой.

***

Пока он возился с калиткой, я обошла участок.

Не из вежливости и не из любопытства. Просто не умею иначе: я вхожу в любое помещение и первым делом смотрю, где выход.

И вот что я нашла.

Замок на двери — хороший. Дорогой, с бронированной накладкой, поставлен явно не в год постройки дома. Датчик на калитке. Фонарь с движением над крыльцом. Окна первого этажа — с внутренними шпингалетами, которые ставят специально, когда боятся.

На всём участке не было

ни одной беспечности.

Я стояла и смотрела на этот маленький аккуратный дом, защищённый лучше, чем особняк за высоким забором, где его хозяин оставляет машину на улице, потому что ему лень сходить за брелоком.

— Замок два года назад, — сказал Артур у меня за спиной. — Датчик прошлой весной.

Я обернулась.

Он стоял с отвёрткой в руке, рукава закатаны, на скуле полоса от пыли.

— Вы серьёзно занимались домом матери, — сказала я.

—

Естественно

.

— А своим?

Он посмотрел на меня.

Открыл рот.

Закрыл.

— Идёмте, — сказал он наконец. —

Подержите створку.

***

Створку я держала.

Она была тяжёлая, старая и норовила съехать вбок, и в какой-то момент он положил ладонь

поверх моей

— просто чтобы удобнее взяться за петлю.

Просто чтобы взяться за петлю.

Его рука была тёплой и в пыли, а моя — в перчатке, и всё равно я это почувствовала так, как будто перчатки не было вообще.

— Держите ровно.

— Я держу ровно.

— Вы держите под углом.

— Артур Дмитриевич, это

вы

её криво несли.

Он засмеялся.

Прямо там, у калитки, с отвёрткой в зубах — что, кстати, категорически небезопасно, — и я поймала себя на том, что стою и

улыбаюсь

, как дура, вместо того чтобы контролировать периметр.

Калитку мы починили за десять минут.

Тамара Сергеевна наблюдала за этим из окна с таким лицом, что мне захотелось объяснить ей, что это была

просто петля.

***

Мы уехали через час.

Тамара Сергеевна вышла проводить, поцеловала сына, а потом взяла меня за руку — крепко, обеими ладонями.

— Александра.

— Да?

— Он у меня упрямый. Я сама его таким вырастила, мне и отвечать. — Она понизила голос. — Вы с ним

построже

.

— Я и так строже некуда.

— Значит, ещё строже, — сказала Тамара Сергеевна и совершенно неожиданно мне

подмигнула

.

***

Первые десять минут дороги мы молчали.

Потом я всё-таки спросила:

— Кто такой Андрей?

Артур смотрел на дорогу.

— Никто. Бывший партнёр.

Тем же самым тоном.

Слово в слово тем же тоном, каким он неделю назад сказал «

никому

».

Я не стала давить. Я вообще редко давлю: люди рассказывают сами, надо только не мешать.

Вместо этого я сказала:

— У вас хорошая мама.

Он молчал секунд пять.

— Она вас

одобрила

.

— Заметно?

— Она предложила вам варенье трижды. Мне за тридцать семь лет —

ни разу.

Я засмеялась.

И он засмеялся тоже — коротко, неохотно, как человек, который вообще-то не собирался.

И это был первый раз, когда мы смеялись

вместе

, а не по очереди друг над другом.

***

Уже почти в городе он вдруг сказал:

— Кусты она не сажала.

Я повернула голову.

— Что?

— Кусты под окнами. Вы неделю назад хотели их выкорчевать. Я сказал, что их посадила мама.

— Я помню.

—

Их посадил я

. — Он смотрел на дорогу. — Восемь лет назад, когда переехал.

— Зачем вы соврали?

— Не знаю, — сказал Артур Ланской.

И это было первое, во что я поверила

сразу и полностью.

***

Вечером я села с ноутбуком.

Открыла журнал, записала выезд, время, маршрут, состав.

А потом сделала то, чего мне никто не поручал.

Открыла новую вкладку и набрала: «Ланской», «Полозов», «партнёр», «Андрей».

Правило восьмое: близкие знают о клиенте то, чего клиент не рассказывает даже себе.

Расспрашивать их бесполезно. Они не понимают, что говорят вам что-то важное.

Они просто наливают чай и достают фотографии.

От автора:

Мама! ????

Трижды предложила Саше варенье, ни разу — сыну, а на прощание велела быть с ним построже и подмигнула. Обожаю Тамару Сергеевну.

Но заметьте, где стало холодно. Три мальчика на даче: Артур, Вадим — и Андрюша, который возил маме пастилу и больше не заходит.

И кусты, которые сажал он сам. Соврал — а зачем, сам не знает ????

Глава 9. Адреналин

Я заметила её на третьем повороте.

Тёмный седан, две машины позади. Ничего особенного: обычная машина, каких на этой дороге сотни.

Только вот на светофоре у моста он стоял за нами. И у торгового центра. И теперь, после того как я свернула во дворы, — снова.

— Артур Дмитриевич.

— М?

—

Пристегнитесь

.

Он оторвался от телефона.

— Я пристёгнут.

— Тогда уберите телефон.

И вот тут он не стал спорить. Впервые за две недели просто убрал телефон в карман и выпрямился.

Значит, услышал

по голосу.

***

Я сделала то, что делают в таких случаях.

Не гонки. Гонки — это в кино, а в жизни ты сначала должен убедиться, что тебе не мерещится.

Правый поворот. Ещё правый. Ещё.

Три правых подряд — это круг. Ни один нормальный человек не поедет за тобой по кругу, потому что у нормального человека есть свой маршрут.

Седан прошёл круг вместе с нами.

— За нами едут, — сказала я.

— Уверены?

— Абсолютно.

Он посмотрел в зеркало со своей стороны. Медленно, не оборачиваясь — как я его учила на той отработке, которую он тогда назвал

детским садом.

— Который третий за нами?

— Который третий за нами.

— Я его видел ещё у моста.

— Вот и я о том же.

— И что мы делаем?

Мы.

Я отметила это слово и убрала на потом.

— Едем.

***

Я ушла на трассу, потому что в потоке проще, а на пустой дороге ты —

мишень

.

Он держался. Отпускал на три-четыре корпуса, потом подтягивался.

Профессионально? Нет.

Уверенно? Да.

Так ездит человек, который делал это раньше, но не вчера.

Я набрала Гошу одной рукой.

— Саш?

— Хвост. Тёмный седан, идём по объездной в сторону заправки на семнадцатом. Гоша, слушай меня очень внимательно: не гони на встречу, езжай к дому и жди. Понял?

— Понял, — сказал Гоша тем голосом, от которого мне всегда хочется его обнять и одновременно спрятать ключи от машины.

И вот тогда наш друг сзади решил, что ему надоело.

***

Он пошёл на сближение.

Быстро, по левой, с явным намерением поравняться и прижать нас к отбойнику — приём тупой, но действенный, если человек за рулём растеряется.

Я не растерялась.

Я сбросила газ.

Он этого не ждал — он ждал, что я поддам, — и проскочил вперёд, и вот тут я ушла вправо, на съезд, который начинался через сорок метров и которого он уже не мог повторить.

Дальше — заправка. Пустой карман за колонками, разворот на пятачке, выезд обратно на трассу в противоположную сторону.

Двадцать секунд.

Он остался где-то там, на объездной, разбираться со своей полосой.

Я проехала ещё пару километров, свернула в жилой квартал, встала под фонарём между двумя припаркованными машинами и заглушила мотор.

Тишина

.

Только тикает остывающий двигатель.

***

Руки у меня начали

трястись

через минуту.

Всегда так. Пока едешь — не трясутся. Пока работаешь — не трясутся. А потом организм присылает счёт.

Я положила ладони на руль, чтобы этого не было видно.

— Александра.

— Секунду.

— Александра.

Я повернула голову.

Артур сидел вполоборота ко мне. Не бледный, не испуганный. Наоборот: глаза блестят, дыхание частое, воротник расстёгнут — когда он успел его расстегнуть, я не заметила.

— Где вы этому научились?

— Курсы. Потом практика.

— Вы ушли от него за двадцать секунд.

— За семнадцать.

— Вы считали?

— Я всегда считаю.

Он засмеялся — коротко, хрипло, совершенно не к месту, и это был смех человека, из которого адреналин выходит наружу единственным доступным способом.

А потом перестал.

И мы посмотрели

друг на друга.

***

В машине очень тесно.

Это я вам как

специалист

говорю: салон автомобиля — самое неудобное место на свете для всего, кроме управления автомобилем.

Между нами был подлокотник. Двадцать сантиметров.

— Вы

дрожите

, — сказал он.

— Это норма. Это сброс.

— Дайте руку.

— Артур Дмитриевич.

— Дайте. Руку.

И я, специалист по личной безопасности с одиннадцатилетним стажем, взяла и

дала ему руку.

Он накрыл её своей ладонью. Большой, тёплой, тяжёлой.

Просто накрыл.

И это оказалось хуже всего остального, вместе взятого, потому что я держалась ровно до этого момента.

— Спасибо, — сказал Артур.

— Это моя работа.

— Александра.

— Что?

— Помолчите. Пожалуйста.

***

Я не знаю, кто из нас двинулся первым.

Клянусь

. Я разбираю по кадрам любую ситуацию, я помню, кто где стоял и во сколько, — а этот момент у меня в памяти просто отсутствует.

Знаю только, что подлокотник вдруг оказался не помехой, и что его ладонь легла мне на шею, под волосы, и что он целовал меня

так

, будто это была вторая часть того же манёвра — резко, точно, без единого сомнения.

И что я целовала его в ответ.

Не вежливо. Не растерянно.

Я вцепилась в его воротник обеими руками и притянула к себе, и он выдохнул мне в губы что-то, чего я не разобрала, и это было

лучшее

, что я слышала за последние несколько лет.

От него пахло тем самым — тёплым, дорогим и им самим.

Его рука ушла с шеи ниже, к лопаткам, и он потянул меня к себе, через этот проклятый подлокотник, который упирался мне в бедро, и мне было абсолютно

всё равно.

Где-то на периферии сознания у меня очень вежливо стучалось слово «

периметр

».

Я его не пустила.

***

Разбудил нас свет фар.

Обычная машина, обычный человек, обычный двор — кто-то возвращался домой и просто проехал мимо.

Я

отпрянула

так, что ударилась локтем о дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так, — сказала я.

Голос у меня был

чужой

.

— Так, — согласился Артур.

Волосы у него были растрёпаны.

Мной

.

Воротник смят — тоже мной, у меня до сих пор ощущение ткани в пальцах.

Я схватилась за руль обеими руками, как

утопающий

.

— Это адреналин.

— Что?

— Адреналин, Артур Дмитриевич. — Я смотрела строго вперёд. — Стандартная реакция после острой ситуации. Учащённое сердцебиение, тремор, эмоциональная лабильность, потребность в тактильном контакте. Это физиология. Это описано в учебниках.

Он молчал.

— Мозг получил дозу и требует разрядки, — продолжала я, чувствуя, что несёт меня куда-то не туда. — Это как… как после экзамена. Или после самолёта. Люди в таком состоянии совершают поступки, которые в норме…

— Александра.

— …которые в норме они бы не совершили, потому что…

— Саша.

— Что?

— Заводите машину, — сказал Артур очень спокойно. — Мы едем домой. И там вы мне ещё раз расскажете про физиологию.

***

Мы ехали двадцать минут, и за эти двадцать минут никто не сказал

ни слова.

Я смотрела на дорогу.

Он смотрел в окно.

Между нами лежала его ладонь на подлокотнике — раскрытая, тыльной стороной вниз.

Просто лежала.

Я держала руль обеими руками. Обеими.

Очень крепко.

Правило девятое:

адреналин врёт.

Он делает случайное — важным, чужого — своим, ошибку — единственно верным решением.

Он выйдет из крови за час, и всё станет как было.

Я

повторяла

это себе до самого дома.

К третьему разу почти

поверила

.

***

Во дворе нас ждал Гоша.

И он был не один: с ним стоял Дэн, а на капоте лежал раскрытый ноутбук.

— Саш. Номер, который ты продиктовала.

— Пробили?

— Пробили. — Гоша почесал бороду. — Он от другой машины. Белый универсал, восьмого года, стоит на учёте у бабушки в Твери. Она его в позапрошлом году продала по доверенности.

Я стояла посреди двора, с растрёпанными волосами, с губами, которые до сих пор помнили чужие, и очень медленно возвращалась в профессию.

Перевешенные номера.

Это не «поехал следом, потому что взбрело в голову».

Это

подготовка

.

От автора:

НУ ВОТ ????????????

Семнадцать секунд, заправка, разворот — и двадцать сантиметров подлокотника, которые в какой-то момент перестали иметь значение.

А потом Саша прочитала лекцию про физиологию ???? Тремор! Эмоциональная лабильность! Описано в учебниках!

«И там вы мне ещё раз расскажете про физиологию» — я эту фразу писала и хихикала.

Но заметьте, чем заканчивается глава. Номера перевешены. За ними ехали не случайно ????

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 10. Четыре секунды

[Артур]

Начну с того, чего не знает никто.

Ни Стас, который ржёт надо мной третью неделю.

Ни Вадим, который считает всё это забавным недоразумением.

Ни она —

особенно она.

Три недели назад я лежал на полу собственной приёмной.

Про это знают все.

Не знают другого:

что

произошло со мной за первые четыре секунды, пока я там лежал.

***

Давайте по порядку.

Я сказал «пришлите взрослого», потому что был уверен, что произошла ошибка. Я плачу большие деньги не за то, чтобы за мной ходила девочка ростом мне по плечо.

Я до сих пор считаю, что мысль была

здравая

.

Потом она перечислила мне все дыры в моей охране, спокойно, ровным голосом, без единой попытки произвести впечатление.

И вот тут мне стало

интересно

.

Я попросил показать, протянул руку, а потом мир очень быстро поменялся местами, и я оказался на спине.

***

Первые полсекунды — только

удивление

.

Взрослому мужчине редко напоминают, что его тело можно куда-то переместить без его согласия. Последний раз со мной такое было классе в девятом, и там был парень на голову выше.

Вторые полсекунды —

злость

.

А дальше случилось то, из-за чего я три недели

веду себя как идиот.

Она опустилась рядом на колено. Придержала мою руку — без нажима, ровно настолько, чтобы я понял: встать не выйдет. И оказалась

очень близко.

Волосы у неё выбились. Одна прядь висела прямо надо мной, и я смотрел на неё, как загипнотизированный.

И запах.

Что-то очень простое — чистое, с горчинкой, без всякой парфюмерной сладости.

И тепло её ладони через рукав рубашки. И то, что она дышала чаще обычного, потому что перед этим работала.

И всё это надо мной лежащим.

Четыре секунды.

Через четыре секунды я, тридцати семи лет от роду, владелец компании, человек, у которого утром было запланировано три встречи, лежал на ковре в собственной приёмной с абсолютно недвусмысленной физиологической

реакцией

на женщину, которая меня туда уложила.

Слава богу, я был в пиджаке.

***

Так что когда она сказала «сорок секунд», она немного ошиблась.

Мне хватило четырёх.

Дальше было просто: я решил, что она отсюда уйдёт.

Не из-за роста.

Из-за того, что человек, рядом с которым я

перестаю быть собой,

не может жить в моём доме.

Я нарушал протокол. Я бегал по утрам без предупреждения. Я нажал эту чёртову кнопку в час ночи — и, к слову, это была лучшая идея за весь месяц, потому что она прилетела вниз за одиннадцать секунд, в шортах и майке, и я потом ещё сутки не мог смотреть на лестницу.

Я вёл себя как

школьник

, который дёргает девочку за косу.

Я это прекрасно понимал.

Меня это не останавливало.

***

Проблема в том, что она не уходила.

Она вообще ни на что не реагировала так, как реагируют люди.

Я хамил — она отвечала по существу. Я издевался — она писала «принято». Я подсовывал ей свои дурацкие уведомления про восемнадцать метров, а она принимала их с таким лицом, что мне становилось стыдно.

Один раз я даже спросил, обязана ли она сидеть у бассейна.

Она объяснила, что тонут обычно те, кто не спрашивает заранее.

Я ушёл плавать и полтора километра думал о том, что вообще-то в моём возрасте так себя не ведут.

***

А потом были кусты.

Я соврал ей про кусты.

Сказал, что их сажала мама, — глупо, на ровном месте, просто чтобы не отдавать. Она хотела их убрать, и она была права, и я это знал, и всё равно соврал.

Сидел потом и думал:

зачем

?

Ответ мне не понравился.

Потому что я хотел, чтобы у меня осталось хоть что-то, чего она не переделает. Хоть один угол этого дома, куда она не дотянется.

Она уже дотянулась до всего остального.

Включая меня.

***

Мама её одобрила.

Мама у меня, надо понимать, не одобряет

никого

.

Мама тридцать семь лет смотрит на всех, кто рядом со мной, с

вежливым сомнением.

А тут — варенье. Трижды. И фотографии.

Когда Александра вышла на улицу смотреть замки — она ведь пошла смотреть замки, кто вообще так делает, — мама сказала мне:

— Хорошая.

— Это

охрана

, мама.

— Я вижу, что охрана. Я говорю:

хорошая

.

И посмотрела на меня так, как смотрит только она: как на человека, которому девять лет и который сидит под раковиной с гаечным ключом, потому что попросить не может.

***

Сегодня за нами ехали.

Я понял это раньше, чем она сказала, — я заметил седан ещё у моста, просто не придал значения, потому что не собирался придавать значение ничему.

Она сказала: «Пристегнитесь».

И я, впервые за всю свою взрослую жизнь, не стал спорить с человеком, который говорит мне, что делать.

Дальше двадцать минут я сидел на пассажирском сиденье собственной машины и смотрел, как она

работает

.

Как она держит руль. Как считает секунды вслух, одними губами. Как сбрасывает газ ровно тогда, когда любой другой поддал бы.

И вот что я вам скажу.

Мне

не

было страшно.

Ни одной секунды. Ни на съезде, ни на заправке, ни когда тот идиот пошёл на сближение.

Мне тридцать семь лет, и я не помню, когда в последний раз мог не решать. Не считать варианты. Не отвечать за всех, кто в машине.

Я просто сидел рядом с ней и знал, что всё будет нормально.

Вот

это

напугало меня куда сильнее, чем любой седан.

***

Потом мы встали под фонарём, и у неё затряслись руки.

Она положила их на руль, чтобы я не видел.

Я видел.

И вот тут во мне что-то окончательно перемкнуло, потому что эта женщина три недели двигала меня, как мебель, командовала мной в моём собственном доме, укладывала меня на пол дважды — и вот она сидит, вцепившись в руль, чтобы я не заметил, что ей страшно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дайте руку, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Дайте. Руку.

И дала.

***

Первым двинулся

я.

Я помню.

Я.

Полностью в сознании, отдавая себе отчёт.

И если бы мимо не проехала машина, я не знаю, чем бы это

кончилось

, потому что она вцепилась в мой воротник обеими руками и целовала меня так, что от женщины, которая пишет протоколы на тридцать один пункт, не осталось ничего.

А потом фары.

А потом она отпрянула к двери и сказала: «Это адреналин».

***

Я слушал

лекцию

про физиологию две с половиной минуты.

Тремор. Эмоциональная лабильность. Потребность в тактильном контакте. Описано в учебниках.

Она говорила это, глядя строго вперёд, вцепившись в руль, губами, которые я только что целовал.

Мне очень хотелось

засмеяться

.

Я не засмеялся. Я сказал: заводите машину, дома расскажете ещё раз.

Потому что если бы я сказал то, что думал, мы бы из этого двора

не уехали.

***

Дома я не лёг.

Сидел в кабинете, третий час ночи, и думал про

Андрея.

Восемь лет назад я выкинул его из компании. По документам, которые мне принесли. Всё было чисто, всё сходилось, все подписи стояли.

Он не поднялся. Пил. Три года назад умер.

Я перевожу деньги его вдове. Каждый месяц, через юриста, чтобы она не знала, от кого.

Это не искупление, я не идиот. Это просто то немногое, что я могу.

И когда Александра спрашивает меня, кому я мог перейти дорогу, я отвечаю «никому».

Потому что «никому» — короче, чем «я сломал человеку жизнь, и если за это пришли, то пришли по адресу».

Я знаю, за что мне это.

Я просто не думал, что счёт предъявят так поздно.

***

За стеной — она.

Гардеробная, узкая кровать, которую притащили сюда за один день, потому что ей по протоколу, видите ли, было далеко бежать.

У неё есть

правила

. Она их иногда бормочет себе под нос, думая, что я не слышу.

У меня правил

нет

.

Никогда не было. Мне они не требовались — я всегда делал что хотел, и всё сходилось.

Впервые в жизни жалею.

Потому что правило — это то, за что можно держаться.

А мне держаться

не за что.

От автора:

Ну вот и он ????

Сорок секунд, говорите? Ему хватило четырёх. И весь этот цирк с саботажем, кнопкой в час ночи и уведомлениями про восемнадцать метров — оттуда.

«Мне не было страшно. Вот это напугало меня сильнее любого седана» — вот тут я за него окончательно пропала.

И Андрей. Впервые из первых рук: он переводит деньги вдове через юриста, чтобы она не знала, от кого. И считает, что если за ним пришли — пришли по адресу ????

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 11. Работайте, Коваль

[Саша]

Утро было

отвратительным

.

Не потому что я не выспалась — я вообще редко высыпаюсь. А потому что в шесть тридцать я спустилась на кухню и обнаружила там его.

В семь он

никогда

не встаёт. В шесть тридцать — тем более.

— Доброе утро, — сказал Артур.

— Доброе утро.

Пауза.

Зинаида Павловна, слава богу, гремела чем-то в кладовке и потому не видела двух взрослых людей, которые стояли по разные стороны кухни и очень внимательно изучали: он — кофеварку, я — собственные ботинки.

— Кофе?

— Я

сама

.

— Я уже сварил.

— Тогда спасибо.

Он поставил передо мной чашку.

Я взяла. Наши пальцы, разумеется, соприкоснулись, потому что кто бы сомневался, и я чуть не расплескала кофе на протокол, который несла в другой руке.

— Александра.

— Я вчера всё объяснила.

— Про физиологию?

— Про физиологию.

— Прекрасная была лекция, — согласился Артур Ланской. — Особенно часть про

потребность в тактильном контакте

.

Я села, открыла ноутбук и целых тридцать секунд не могла вспомнить

пароль

.

***

К девяти приехали все.

Гоша, Дэн, Тимур.

Стас, которому я позвонила первым делом.

И Вадим, которого позвал Артур.

Я разложила на столе то, что у меня было.

Фотография седана с камеры на трассе — плохая, но читаемая. Номер. Справка по номеру: белый универсал, продан по доверенности два года назад. Схема нашего маршрута с отметками, где он подобрал нас и где отвалился.

И журнал.

Мой

журнал за три недели.

— Итак, — сказала я. — Что мы имеем.

***

— Первое. Слежка велась не спонтанно. Номера перевешены заранее, значит, человек готовился

заранее

.

— Или взял машину уже с номерами, — сказал Стас.

— Или так. Это ничего не меняет: кто-то потратил на подготовку время и деньги.

— Второе. — Я положила рядом фотографии из конверта. — Июль, снимки. Август, шины. Вчера, машина. Интервалы

сокращаются

.

Вадим наклонился к столу.

— Насколько?

— Между конвертом и шинами — восемь недель. Между шинами и вчерашним —

восемь дней

.

Стало тихо.

— Третье, — сказала я. — Ни одного требования. Ни денег, ни угроз, ни условий. Это самое неприятное, что здесь есть.

— Почему? — спросил Вадим.

— Потому что человеку, которому что-то нужно, можно это дать. А человеку, которому ничего не нужно, дать нечего.

***

— Гош, — сказала я, не поднимая головы. — Семнадцатый.

— Понял.

— И второй съезд.

— Уже.

— Камеры на заправке?

— Запросил вчера. Ответят завтра, я договорился с их безопасником.

Мы всегда так разговариваем. Половина слов лишняя: он одиннадцать месяцев работает со мной каждый день и понимает меня с середины фразы.

Я подняла голову, чтобы сказать ему про третье.

И наткнулась на взгляд Артура.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на Гошу — на его метр девяносто пять, на бороду, на плечи, из-за которых Гоша не проходит в двери боком, — и лицо у него при этом было очень спокойное.

Слишком спокойное.

— Гоша с сегодняшнего дня в доме, — повторила я. — Комната на первом этаже.

— В доме, — сказал Артур.

— Да.

— Понял, — сказал Артур.

Ох уж этот тон.

Я мысленно отмахнулась. Мне сейчас не до тонов: у меня перевешенные номера, сокращающиеся интервалы и человек, которому от нас ничего не нужно.

***

Я ждала, что Артур скажет «хулиганьё».

Он

не сказал

.

Он сидел, смотрел на разложенные бумаги и молчал так долго, что Стас начал ёрзать.

— Что вам нужно? — спросил он наконец.

— В смысле?

— Александра, вы три недели объясняете мне, что вам нужно, а я объясняю вам, что мне это не требуется. — Он поднял голову. — Давайте с начала. Что вам нужно для работы?

Я на секунду растерялась.

Потом открыла блокнот.

— Второй человек в постоянном сопровождении. Гоша с сегодняшнего дня переезжает в дом.

—

Хорошо

.

— Смена машин. Три штуки, ротация, ни одной постоянной.

— Хорошо.

— Ваш календарь. Полностью. Со всеми личными встречами, включая те, о которых вы мне

не рассказываете

.

Вот тут он запнулся.

На полсекунды.

Я заметила.

— Хорошо, — сказал Артур.

— И камера с фиксацией зоны перед въездом.

—

Ставьте

.

— Она будет писать кусок общей дороги. Юристы будут против.

— Пусть будут, — сказал он. — Вадим, оформи.

Вадим развёл руками — мол, конечно, о чём речь — и что-то записал.

***

Стас проводил меня до машины.

— Александра.

— М?

— У вас там всё нормально?

— Где?

— В доме. — Он смотрел прямо. — Он мне сегодня три раза сказал «спроси у Александры».

Три раза

, за час. Этот человек за двадцать лет ни разу не сказал «спроси у кого-нибудь».

Я подумала, что ответить.

— Просто он наконец воспринял ситуацию всерьёз.

— Ага, — сказал Стас.

Господи, да

что они все

.

***

Во дворе Гоша разбирал коробки с новым оборудованием, и дверь фургона у него была открыта настежь.

На весь двор из динамиков неслись

костры рябин.

— Гоша.

— А?

— Выключи.

— Саш, сегодня третье сентября.

— Я в курсе, какое сегодня число.

— Ну вот. — Он развёл руками, как человек, объясняющий очевидное. — Календарь сам себя не перевернёт.

Из окна кухни высунулась Зинаида Павловна.

— Погромче сделай!

— Зинаида Павловна!

— А что? Хорошая песня. Душевная.

На крыльцо вышел Артур. Постоял. Послушал.

— Александра.

— Я работаю над этим.

— Не надо, — сказал он. — Пусть. Один раз в году.

И ушёл в дом с таким лицом, будто это он тут всех терпит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гоша сделал погромче.

***

День прошёл нормально.

Я ставила камеру с монтажниками, переселяла Гошу в комнату на первом этаже (Зинаида Павловна была счастлива: наконец-то в доме появился кто-то, кто ест столько, сколько она готовит), заказывала машины и переписывала протокол.

Мы с Артуром пересеклись раза четыре и оба раза — четыре раза, я имею в виду, — вели себя безупречно.

Вежливо. По делу. Дистанция

полтора метра

.

К вечеру я почти поверила, что вчерашнего не было.

***

А потом он попросил помочь с

галстуком

.

—

Что

, простите?

— У меня ужин с инвестором в семь, а я не завязывал галстук четыре года.

Он стоял в дверях кухни с этим галстуком в руках и с абсолютно невинным лицом.

Точно с таким же, как тогда — с полотенцем и вопросом про бассейн.

— Артур Дмитриевич, в доме есть телефон с интернетом.

— Я пробовал. Получается что-то похожее на морской узел.

Я досчитала до трёх.

Потом взяла у него галстук.

***

Чтобы завязать галстук мужчине ростом метр девяносто, женщине ростом метр шестьдесят нужно подойти очень близко.

Я это, разумеется, знала.

Он тоже, разумеется,

знал

.

Я накинула ткань ему на шею и начала работать. Он смотрел прямо перед собой, то есть поверх моей головы. Я смотрела на узел, то есть примерно в район его горла.

В доме было очень тихо.

— Подбородок выше.

Он поднял подбородок.

Я затянула узел, поправила воротник — и, чтобы разгладить его, мне пришлось провести пальцами по ткани там, где под ней очень отчётливо билась жилка.

Быстро

билась.

— Готово, — сказала я и

не отступила

.

Он опустил подбородок.

И посмотрел на меня сверху вниз — с расстояния сантиметров в тридцать, не больше.

— Александра.

— Я вас слушаю.

— Как долго вы намерены объяснять это адреналином?

— Сколько потребуется, —

честно

ответила я.

Он усмехнулся.

— Работайте, Коваль, — сказал Артур Ланской и пошёл к машине.

***

Вечером, пока он ужинал с инвестором в ресторане (я за два столика, спиной к стене, вижу оба выхода), я всё-таки открыла телефон.

И дописала в поиске то, что начала три дня назад.

«Вересов Андрей». Компания. Год ухода.

Первая же ссылка была

некрологом

.

Три года назад. Сорок один год. Скоропостижно.

Вдова — Ольга Вересова.

Сын — Михаил, двадцать три года.

Я смотрела на экран

очень

долго.

Потом убрала телефон и ещё час наблюдала за залом, потому что это моя работа, а не то, чем я только что занималась.

***

Домой мы вернулись в начале двенадцатого.

Зинаида Павловна давно ушла. Гоша обходил участок. В доме горел только свет над плитой.

Я поставила чайник — просто чтобы чем-то занять руки, потому что за весь вечер в ресторане я не выпила ничего, кроме воды, а голова у меня была забита некрологом.

— Александра.

Он стоял в дверях кухни. Без пиджака. Галстук — мой галстук, я его завязывала — распущен и висит на шее.

— Я вас слушаю.

— Что вы искали в телефоне?

Я обернулась слишком быстро.

— Работу.

— Вы смотрели в экран двадцать минут и ни разу не моргнули.

— Я моргала.

— Я считал, — сказал Артур Ланской и пошёл ко мне через кухню.

Медленно. Так, как ходят люди, которые точно знают, что им никто не помешает.

Я не отступила. Я вообще не отступаю, это принцип.

Отступать пришлось всё равно, потому что кухня в этом доме не такая большая, как кажется, и через три его шага я оказалась спиной у столешницы.

— Артур Дмитриевич.

— М?

— Вы стоите слишком близко.

— Знаю.

Он положил ладони на край столешницы. По обе стороны от меня. Не касаясь — вообще не касаясь, между нами оставалось сантиметров десять, и эти десять сантиметров были самыми громкими в моей жизни.

— Скажите, чтобы я отошёл, — сказал он.

— Отойдите.

— Скажите так, чтобы я поверил.

Я подняла голову.

Это была ошибка, потому что он сразу наклонился, и его губы оказались у моего виска, потом у скулы, потом ниже, у угла челюсти, и он не целовал — он просто дышал, медленно, по касательной, туда, где под кожей у меня колотилась артерия.

— Это по-прежнему адреналин? — спросил он мне в шею.

— Абсолютно.

— У вас руки трясутся.

— Это норма.

— А это? — Он повёл носом вдоль моей шеи, вверх, к уху. — Это тоже норма?

У меня, честное слово, подкосились колени.

Я, специалист по личной безопасности, женщина, которая держит на весу сто десять килограммов, схватилась за столешницу сзади обеими руками, потому что иначе бы просто села на пол.

— Артур.

Без отчества. Впервые.

И вот тут он замер.

— Скажите ещё раз, — попросил он очень тихо.

Я открыла рот.

— Саш! — раздалось из холла. — Периметр обошёл, всё чисто! Задняя дверь на замке, датчик на калитке моргает, надо батарейку!

Мы отскочили друг от друга так, что я чуть не перевернула чайник.

Гоша появился в дверях кухни — огромный, довольный собой, с фонарём в руке.

Посмотрел на Артура. Посмотрел на меня. Посмотрел на расстояние между нами, которое к этому моменту составляло уже метра полтора.

— Я не вовремя?

— Ты вовремя, — сказала я.

— Ты крайне не вовремя, — сказал Артур.

— Понял, — сказал Гоша и не двинулся с места, потому что Гоша при мне с объекта не уходит, даже если объект очень выразительно на него смотрит.

Артур постоял ещё секунду.

Потом взял со стола свою чашку — пустую, я потом проверила, абсолютно пустую, — сказал «спокойной ночи» и вышел.

Гоша посмотрел ему вслед.

— Саш.

— Батарейку заменим утром, — сказала я. — Спокойной ночи, Гоша.

***

Правило десятое: не лезь туда, куда тебя не нанимали.

Проблема в том, что меня наняли его защищать.

А защищать человека, не зная, от чего именно, — это не работа. Это

лотерея

.

От автора:

ГАЛСТУК ???? И «скажите так, чтобы я поверил» на кухне.

Гоша, солнце, батарейка могла подождать до утра ????

И да, я не удержалась: по книге как раз третье сентября. Я, между прочим, в другой стране — и всё равно услышала эту песню ????

Рассказывайте, сколько раз вы ее услышали уже!

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 12. Два на три

Датчик сработал в двенадцать сорок.

Дальний угол участка, восточная сторона, за кустами — тот самый сектор, куда камера смотрит

хуже всего

, потому что там растёт старая яблоня, и обрезать её Артур мне не дал.

Телефон завибрировал.

Красная плашка.

Я

уже

стояла на ногах.

***

Гоши в доме не было.

Он уехал в восемь за новым комплектом датчиков и должен был вернуться к часу. То есть впервые за неделю я в этом доме одна.

Ну, не одна.

Нас

двое

.

Я вошла к нему без стука.

— Артур.

Он сел на кровати мгновенно — не сонно, не растерянно. Просто сел, будто и

не спал

.

— Что?

— Датчик, восточный сектор. Может быть кошка. Может быть не кошка. Встаём.

И вот тут этот человек, который три недели спорил со мной по каждому пункту,

молча

встал, взял с кресла футболку и сказал:

— Куда?

***

Куда — я знала.

Я знала это с первого дня, потому что первое, что делает нормальный специалист в чужом доме, — определяет комнату, где можно продержаться.

Здесь такая комната ровно

одна

.

Гардеробная. Два на три метра.

Без окон

.

Одна дверь, которая открывается внутрь, а значит, её можно держать.

Капитальные стены.

Мой узкий матрас у левой стены — единственная мебель, потому что всё остальное я отсюда вынесла в первый же день.

Я завела его туда, закрыла дверь и погасила телефон.

***

Стало

абсолютно

темно.

Не «темно, как ночью», а темно

по-настоящему

: комната без окон, дверь закрыта, свет из щели под ней я убрала полотенцем ещё неделю назад, потому что по щели видно, есть кто внутри или нет.

Я стояла у двери, прижавшись к ней ухом.

Он стоял

сзади

.

Расстояние между нами — сантиметров тридцать, потому что больше в этой комнате взять неоткуда. Два на три.

С матрасом

.

— Что вы слышите? — очень тихо спросил он.

— Тише.

Он замолчал.

И следующие двадцать минут были

самыми длинными

в моей жизни.

***

Сначала я слушала двор.

Ветер. Собака у соседей. Что-то стукнуло — далеко, не у нас. Прошло минут пять, и я поймала себя на том, что слушаю уже не двор.

Я слушаю

его дыхание

.

Медленное. Ровное. У меня над макушкой, потому что он выше на тридцать сантиметров и стоит вплотную, потому что иначе тут не встать.

Я чувствовала тепло от его тела всей спиной. Не касаясь — просто тепло, которое идёт от человека в холодной комнате.

— Александра.

— Тише.

— Вы дрожите.

— Я не дрожу.

Я

дрожала

.

***

Через двенадцать минут завибрировал телефон.

Гоша, шёпотом, из машины:

«У забора кто-то есть. Иду».

Я написала: «Не один. Дэн через восемь минут».

«Понял».

Восемь минут

.

Восемь минут в темноте, в комнате два на три, с человеком, которого я вчера чуть не поцеловала на собственной кухне, и который сейчас стоит так близко, что я слышу, как он

сглатывает

.

— Долго ещё? — одними губами.

— Восемь минут.

Он выдохнул. Медленно.

И этот выдох я почувствовала кожей — вот здесь, на шее, там, где

волосы

.

Я закрыла глаза.

Мне тридцать один год. Я одиннадцать лет работаю с людьми в закрытых помещениях. Я сидела в машинах по шесть часов, я стояла в лифтах, я ночевала в коридорах.

Я никогда, ни разу, ни на секунду не думала о клиенте

так

, как думала в эти восемь минут.

***

Телефон дёрнулся в двенадцать пятьдесят девять.

«Саш, отбой. Пацан соседский. Кот у него на яблоню залез, он полез снимать. Лет тринадцать. Ревёт».

Я прочитала это дважды.

«Кот?»

«Кот. Рыжий. Сидит. Слезать

не хочет

».

Я стояла в темноте с телефоном в руке, и у меня внутри что-то очень медленно опускалось с высоты обратно на землю.

— Отбой, — сказала я вслух. —

Ребёнок за котом лез

.

Тишина.

А потом Артур Ланской

засмеялся

.

Тихо, беззвучно, куда-то мне в макушку — и я почувствовала это плечами, всей спиной, всей собой.

И тоже засмеялась.

***

Я не знаю, кто повернулся первым.

Опять

.

Знаю только, что в темноте, где ничего не видно, все остальные чувства становятся громче, и что его руки нашли меня раньше, чем я успела что-то решить.

Одна — на талии. Вторая — на щеке, большим пальцем по скуле, находя лицо на ощупь.

— Скажите, чтобы я ушёл, — сказал он.

—

Не скажу

.

Его большой палец застыл на моей скуле, а потом медленно сполз к уголку губ.

Я не поцеловала его. Я вдохнула его запах — тёплый, дорогой, он сам — и отвернулась, прижавшись лбом к холодной стене гардеробной.

Это была последняя попытка.

Тишина.

Только наше дыхание, слившееся в одно.

— Саша, — его голос был хриплым, прямо у моего уха. — Я три недели об этом думаю.

— Две, — сказала я.

— Что?

— Я — две.

Он развернул меня к себе лицом.

В темноте я не видела его, но чувствовала каждую его клетку. Его губы нашли мои не точно, а наугад, неловко, жадно.

Это не был поцелуй. Это была проверка.

Я ответила.

Его руки оказались под моей футболкой, на голой коже спины, холодные и твёрдые. Я вздрогнула от контраста, но он уже прижимал меня к себе, унимая дрожь своим телом.

Я сама стянула через голову его футболку.

Кожа к коже. Ещё.

***

— Говори, — сказал он мне куда-то в шею.

— Что говорить?

— Что угодно. Я тебя

не вижу

.

И вот это оказалось самым честным, что он сказал мне за три недели.

Человек, который всю жизнь всё держал под контролем, стоял в темноте, где не работало единственное, чем он всегда владел, — взгляд. И просил у меня голос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Артур.

— Ещё раз.

— Артур.

Он выдохнул так, будто ему стало больно.

***

Я слушала дверь. Шагов на улице не было. Гоша в машине. Дэн в патруле.

Мы одни.

Я оборвала себя на этой мысли сама — и вот это была настоящая точка, а не поцелуй.

Не он меня туда завёл. Я сама отпустила единственное, за что держалась.

Его рука легла мне между ног, поверх джинсов, и я перестала слышать что-либо, кроме собственного

пульса

.

Пуговица. Молния. Тяжесть его ладони на бедре.

— Уверена? — спросил он.

— Да.

Я тянула его к себе, на матрас, на пол, куда угодно.

Матрас просел под нами. Он оказался надо мной, и я впервые в жизни почувствовала его вес не как угрозу, а как укрытие.

Разница в росте перестала быть помехой и стала преимуществом.

***

Он стянул с меня джинсы, и они зацепились за лодыжку. Раздался тихий звук рвущейся ткани, и мы оба рассмеялись в темноту.

Это было так абсурдно. Мы, с нашими протоколами и дистанциями, возимся в темноте с застрявшими джинсами.

Потом его пальцы снова были на мне, уже без преград.

Он вёл ладонью так, будто видел, — по губам, по шее, ниже, — и находил каждую точку, от которой у меня перехватывало дыхание.

Мои ладони лежали у него на животе, на боках. Я чувствовала, как под кожей напряжены мышцы.

— Ближе, — сказала я.

Единственный приказ, который я ему отдала за эту ночь.

Он подчинился мгновенно.

Я подалась навстречу сама, слишком резко, и у меня вырвался рваный стон.

Он замер, давая мне привыкнуть, и в этой паузе я услышала, как он сглатывает.

Я обвила его ногами, подтягивая ближе. Движение. Глубокое, выверенное.

Я перестала считать секунды.

Было только это: его дыхание у моего уха, его рука, сжимавшая моё бедро, и его пульс под моей ладонью, которую я положила ему на шею.

Всё то, что я две недели объясняла себе адреналином, оказалось правдой.

Только не адреналином. Им.

Я кончила быстро, остро, почти молча — просто волна, которая поднялась изнутри и захлестнула с головой, вырвавшись тихим сдавленным стоном ему в плечо.

Он двигался ещё несколько секунд, жёстко, рвано, и застыл, тяжело дыша мне в шею.

***

Мы лежали на моём узком матрасе, и он держал меня так, будто я могу встать и уйти.

Я и собиралась встать и уйти. Просто чуть позже.

— Александра.

— М?

— У вас на этот случай тоже есть протокол?

— Есть.

— И что там написано?

Я лежала, уткнувшись лбом ему в плечо, и очень честно ответила:

— Что этого

не должно было произойти

.

Он помолчал.

— А в жизни?

— А в жизни, — сказала я, — я уже полчаса думаю, как посмотрю в глаза Гоше.

***

Гоше я посмотрела в глаза в семь утра.

Гоша ел кашу.

— Саш.

— М?

— Кота сняли. Пацан ревел, я его домой отвёл, отцу объяснил. Датчик я перевесил повыше, там ветка мешала.

— Спасибо, Гош.

—

И это.

— Он поднял голову. — Я вернулся около двух. В дом

не заходил

, ждал в машине, пока ты отбой не дала. И ещё раз обошёл участок.

Пауза.

Я очень внимательно смотрела в свою чашку.

— Спасибо, Гоша.

— Не за что, — сказал этот прекрасный человек и вернулся к каше.

***

Правило двенадцатое я записывать не стала.

Потому что оно у меня уже было.

Первое

.

Держи дистанцию.

Даже в комнате два на три метра, где я сама его и заперла.

От автора:

Ну наконец-то, а то я уже сама извелась ????

Отдельное спасибо коту. Рыжему, наглому, который полез на яблоню и тем самым сделал для этих двоих больше, чем я за одиннадцать глав.

Кот, если ты это читаешь: с меня корм.

А Гоша сидел в машине полчаса.

Гоша, если ты меня слышишь: ты святой.

Как вам? Дождались?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 13. Все всё знают

Зинаида Павловна поняла всё за

три секунды

.

Я засекла.

Она вошла на кухню в семь пятнадцать, посмотрела на Артура, который стоял у кофеварки и варил

второй

кофе, посмотрела на меня, сидящую за столом, посмотрела на

чашку

, которую он передо мной поставил, не спросив, — и сказала:

—

Ага

.

— Доброе утро, Зинаида Павловна.

— Доброе, деточка. — Она достала сковороду. — Оладьи будете.

Это был

не вопрос

.

***

Дальше начался кошмар гостеприимства.

К девяти утра на столе стояли оладьи, сырники, три вида варенья, творог, ватрушки и почему-то холодец.

— Зинаида Павловна.

— Ешьте.

— Сейчас девять утра.

—

Тем более

.

Артур молча взял ватрушку с таким лицом, будто это часть какого-то ритуала, который он не в силах прервать.

— Вы понимаете, что она делает? — тихо спросил он.

— Понимаю.

— И что нам с этим делать?

—

Есть

, Артур Дмитриевич. Нам с этим остаётся только есть.

***

Гоша не понял

ничего

.

Гоша сидел напротив, два метра счастливого человека, и обстоятельно рассказывал про датчик.

— Я его повыше перевесил, там ветка. Ветку бы спилить, конечно.

— Спилим.

— И этот пацан, ну который за котом. Я ему сказал: приходи днём, я тебе кота сниму, если что.

— Молодец.

— А кот, кстати, потом сам слез. Через двадцать минут. Мы там стояли, а он взял и слез.

Артур

поперхнулся

кофе.

Я очень внимательно намазывала варенье на оладью.

— Двадцать минут? — переспросила я.

— Ну да. — Гоша пожал плечами. — Всё это время он там просто сидел и на нас смотрел.

Кот, если ты это слышишь:

спасибо

.

***

В десять я обнаружила, что не могу найти свой блокнот.

Обыскала кухню, машину, коридор. Блокнота не было нигде.

Блокнот нашёлся в гардеробной, под матрасом, вместе с одним носком, которого мне тоже не хватало.

Я стояла посреди этой комнаты два на три метра, держала в одной руке рабочий журнал, в другой носок, и очень старалась не думать о том, как они там оказались.

Получалось плохо.

***

К одиннадцати приехал Стас.

Ему хватило

двух секунд

.

Он вошёл, поздоровался, повернулся — и замер, не дойдя до кофеварки.

Потом посмотрел на Артура. Потом на меня. Потом снова на Артура.

И расплылся в такой улыбке, что мне захотелось уронить его на пол профилактически.

— Так, — сказал Стас.

— Стас, — сказал Артур.

— Я ничего не говорю.

— Вот и не говори.

— Я вообще молчу. Я как

рыба

. — Он сел за стол, взял ватрушку и с удовольствием откусил. — Просто отмечу, что за двадцать лет я ни разу не видел, чтобы ты кому-то варил кофе.

— Стас.

— Молчу.

Пауза.

— Хотя нет, вру. Один раз. Инвестору из Сингапура. Но там были очень большие деньги.

Артур встал и вышел из кухни.

Стас проводил его абсолютно счастливым взглядом и повернулся ко мне.

— Александра.

— Даже не начинайте.

— Я хотел спросить, не нужно ли вам чего-нибудь по работе.

— Нет.

— Хорошо. — Он отпил кофе. — А по не-работе?

Я посмотрела на него.

Стас поднял руки.

— Всё. Молчу.

Рыба

.

— Карась, — сказала я куда-то в кружку.

— Что?

— Карась, Стас.

Стас подумал.

— Принимается, — сказал он с достоинством и потянулся за второй ватрушкой.

***

Хуже всего было то, что сам он вёл себя как обычно.

Абсолютно.

Приехал в офис — работал. Три встречи, звонки, документы. В обед спорил с юристом. Со мной — вежливо, по делу, «Александра», дистанция полтора метра.

И вот это меня бесило

так

, что я чуть не сломала ручку.

Я, взрослая женщина, прекрасно понимала, что он ведёт себя ровно так, как должен вести себя человек на работе при подчинённых, и что это правильно, и что я бы первая устроила скандал, если бы он повёл себя иначе.

Меня всё равно

бесило

.

***

В четыре часа мы стояли в лифте.

Одни.

Двадцать шесть

этажей.

Он смотрел на панель с цифрами. Я смотрела на двери.

На восемнадцатом он сказал:

— Вы сегодня не сказали мне ни одного замечания.

— Не было повода.

— За весь день?

— За весь день.

— Александра, это тревожный симптом.

— Вы сегодня не нарушили ни одного пункта протокола, — сказала я. — Вот это тревожный симптом.

Двенадцатый этаж.

— Я подумал, — сказал Артур, — что если буду вести себя как обычно, вам будет проще.

— Мне было

не

проще.

— Я

заметил

.

Восьмой.

— Вы сломали ручку, — добавил он.

— Я не ломала ручку.

— Вы сломали ручку в переговорной, в двенадцать сорок. Я видел.

Четвёртый.

— Артур Дмитриевич.

— М?

— Помолчите, пожалуйста.

Он помолчал ровно полсекунды.

Мы были между третьим и вторым этажами, и Артур Ланской развернул меня к себе и поцеловал так, будто весь день только этим и занимался.

Быстро. Жёстко. С абсолютно ясным намерением.

Три секунды.

Дзинь.

Артур отпустил меня и лифт как ни в чём не бывало открылся.

— Вот теперь у вас есть повод для замечания, — сказал он, пропуская меня вперёд. —

Первый

.

***

Вечером мне позвонила Нина.

Я сдалась на

второй минуте

.

— Я переспала с клиентом.

Тишина.

Потом:

—

СААААШ

.

— Не ори.

— Я не ору! Я в мастерской, тут черепки, они не слышат!

— Нина.

— Так, всё, я села. — Пауза. — Рассказывай.

— Нечего рассказывать. Сработал датчик, я увела его в защищённую комнату, мы там сидели двадцать минут в темноте, потом выяснилось, что это кот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кот.

— Кот.

— И вы что.

— И мы.

—

Из-за кота

.

— Нина, я всё сделала правильно, — сказала я. — Абсолютно всё. По протоколу, по инструкции. Комната без окон, дверь внутрь, свет погашен, связь есть. Ни одной ошибки.

Нина помолчала.

— Саш.

— Что.

— Ты сейчас составляешь отчёт о том, как ты

переспала

с мужчиной.

Я открыла рот. Закрыла.

— Это не отчёт.

— Это

отчёт

, — сказала Нина. — С пунктами. Я слышу пункты, Саша.

***

Ночью я не спала.

Не по романтической причине.

По рабочей

.

У меня в голове крутилось то, что я весь день старательно отодвигала: датчик, восточный сектор, старая яблоня, которую нельзя обрезать.

Ребёнок лез за котом. Хорошо. Бывает.

Но кот, по словам Гоши, слез

сам

через двадцать минут.

Значит, до этого он сидел на дереве и никуда не собирался.

А сколько он там сидел до того, как за ним полез мальчик?

Я лежала, смотрела в потолок гардеробной и думала о том, что сегодня впервые за одиннадцать лет не открыла журнал.

Ни разу

за весь день.

Правило, которое я нарушила вчера, называлось «держи дистанцию».

Правило, которое я нарушила сегодня, называется проще.

Работай.

От автора:

Зинаида Павловна — три секунды. Стас — две. Гоша — ноль, Гоша до сих пор рассказывает про кота ????

«За двадцать лет я ни разу не видел, чтобы ты кому-то варил кофе» — Стас, ты бесценен.

А Нина услышала в её рассказе пункты ????

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 14. Совпадения

В четверг вечером на кухне пили.

То есть пили Артур и Стас, а я сидела с чаем в углу и делала вид, что читаю почту.

Стас приехал без предупреждения, без повода и без документов — просто приехал, поставил на стол бутылку и сказал: «Я на два часа».

Это было в семь.

***

Сейчас было одиннадцать.

— …и вот тогда он говорит: Стас, а давай возьмём кредит.

— Я этого не говорил.

— Ты это говорил! Ты это говорил в две тысячи девятнадцатом, в марте, в моём кабинете!

— Я говорил «рассмотрим кредит».

— Артурчик. — Стас развернулся ко мне. — Александра, вы понимаете, с кем я работаю? Этот человек за двенадцать лет ни разу не сказал «я был неправ». Ни разу!

— Я был неправ насчёт

вас

, — сказал Артур, обращаясь ко мне.

Вас.

Пауза.

— Это не считается, — сказал Стас.

— Почему?

— Потому что тут любой был бы неправ. — Он махнул рукой. — Она вон тебя уложила за сорок секунд. Я засекал.

Уложила.

***

К одиннадцати они дошли до института.

К половине двенадцатого Стас пел.

Пел он плохо, что-то из девяностых, и Зинаида Павловна дважды выходила из своей запасной комнаты, в которой остаётся по вот таким праздникам, чтобы сказать, что люди спят, и оба раза уходила обратно с чашкой чая, которую ей всучили.

Гоша сидел рядом и слушал с искренним интересом.

— Гоша, — сказала я. — Ты дежуришь.

— Я дежурю, — согласился Гоша, не сводя со Стаса глаз.

В двенадцать Стас торжественно объявил, что домой не поедет, потому что он ответственный человек и за руль в таком виде не сядет.

И ушёл спать в гостевую.

Как он делает примерно раз в две недели.

***

Вот здесь, если позволите, я объясню одну вещь. Мне кажется, это важно.

У Артура Ланского два ближайших человека, и они устроены абсолютно по-разному.

Стас приезжает без повода. Стас ест на этой кухне, спорит с Зинаидой Павловной, зовёт его Артурчиком, поёт после третьей и остаётся ночевать в гостевой, где для него уже держат отдельное полотенце.

Вадим приезжает по делу. Всегда с папкой, всегда с вопросом, всегда доброжелательный, всегда за рулём — от второй чашки кофе отказывается, потому что «мне ещё ехать».

Стас — это тот, кто в доме.

Вадим — это тот, кто в компании.

Оба любят Артура. Я в этом уверена.

Просто Стас любит его громко, а Вадим — тихо и по-деловому.

***

В полпервого я собрала со стола, погасила свет и села за журнал.

Не потому что что-то заподозрила. Просто не открывала его два дня, а это непорядок, и мне надо было закрыть долги: внести кота, внести яблоню, внести замену датчика.

Обычная рутина. Полчаса работы.

Я потратила на неё

четыре часа

.

***

Начала я, как всегда, со сводки.

Выписала все инциденты с начала истории — от весеннего датчика до кота — в одну таблицу. Дата, время, характер, ущерб, кто присутствовал.

Получилось

семь строк

.

Потом я открыла его календарь.

Тот самый, который он отдал мне

сам

, две недели назад, на том совещании, где впервые спросил, что мне нужно для работы.

И начала сверять.

***

Первое совпадение я списала на

случайность

.

Следы на веранде, июнь. На следующий день — заседание совета, вопрос о структуре сделки. Заседание перенесли, потому что Артур попросил перенести.

Ну, попросил и попросил. Человек не спал ночь, у него на участке чужие следы.

Логично.

Второе совпадение я списала уже

с трудом

.

Шины. И следующим утром — переговоры с подрядчиком по логистике, где Артур выторговал условия, которые до этого ему не давали три месяца.

Я нашла в переписке фразу представителя подрядчика: «Понимаем ситуацию, готовы идти навстречу».

Понимаем ситуацию

.

Значит, они знали.

Значит, кто-то им

сказал

.

На третьем я остановилась и налила себе чаю.

Погоня. Тот самый вечер. А на следующий день — ужин с инвестором, тот, на который он поехал в галстуке, который завязывала я.

И на этом ужине, как я потом узнала из отчёта, инвестор впервые согласился обсуждать цену выше базовой.

Потому что накануне за ключевым лицом сделки гонялись по объездной.

***

Дальше я работала уже как машина.

Семь инцидентов. Семь дат. Семь событий в календаре в течение суток после.

Совпадений —

пять

.

Пять из семи, и все пять

в одну сторону

.

Каждый раз, когда с Артуром Ланским что-то случалось, Артур Ланской что-то

выигрывал

.

Я сидела на кухне, в половине четвёртого ночи, и смотрела на таблицу.

Знаете, что самое отвратительное в моей профессии?

Не риск. Риск — это ерунда, риск считается.

Отвратительно то, что мы обязаны рассматривать все версии. Все.

Включая ту, которую очень

не хочется

.

***

Я взяла чистый лист и написала сверху:

Версия 2. Инсценировка.

И начала выписывать.

Что подтверждает.

Ни одного требования за три месяца. Ни денег, ни угроз, ни условий — я сама говорила это на совещании, и Вадим тогда спросил почему, а я ответила: потому что человеку, которому ничего не нужно, дать нечего.

Есть и второе объяснение. Требований нет, потому что требовать нечего. Требовать некому.

Ни разу никто

не пострадал

. Ни разу. Шины, снимки, преследование — всё демонстративно, всё видно, всё оставляет след, и ни одной царапины

на человеке

.

Отказ от полиции. Три месяца подряд, по любому поводу, с одной и той же фразой:

ерунда

.

И камеры. Камеры парковки не работают с весны. Камера у ворот не смотрит на дорогу, потому что он не согласовал. Камеры внутри дома нет, потому что он запретил.

Я написала это и очень долго на это смотрела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Каждый раз, когда я просила больше наблюдения, он говорил

«нет»

.

И каждый раз у него была прекрасная, убедительная, совершенно человеческая причина.

***

Что опровергает.

Ночь с шинами — он был дома, спал в двадцати метрах от меня.

Правда, чтобы нанять человека,

необязательно выходить из спальни

.

Погоня — он сидел в машине рядом со мной.

Правда, водителю седана вовсе не обязательно было знать, что он там сидит. Достаточно было знать

маршрут

.

Конверт с фотографиями — он его выбросил.

Правда, он же его и

получил

.

Я писала эти строчки и ненавидела себя примерно так же, как ненавижу утренние пробки.

А потом я дошла до самого мерзкого пункта.

И написала его последним, потому что до этого он в голову не приходил.

***

Зачем ему я.

Если версия два верна, то охрана в этой схеме нужна не для защиты.

Охрана нужна для

подтверждения

.

Потому что одно дело, когда взрослый мужчина говорит совету директоров и страховщику: на меня давят.

И совсем другое, когда это же самое пишет в отчёте лицензированный специалист с одиннадцатилетним стажем и безупречной репутацией.

Меня

не нанимали

его защищать.

Меня наняли, чтобы я всё зафиксировала.

Вот тут я встала и вышла во двор.

***

Стояла минут двадцать, дышала, смотрела на ту самую яблоню.

Месяц назад я вошла в этот дом и первым делом составила список из кучи пунктов. Я знала, где стоят камеры, куда открываются двери и сколько секунд идти от лестницы до крыльца.

Сегодня я обнаружила, что не знаю самого главного.

Кого

я охраняю.

И тогда, посреди двора, в пятом часу, я сделала то, чего не делала за одиннадцать лет ни разу.

Я стала спорить сама с собой не аргументами, а лицом.

Его

лицом.

***

Тем, каким оно было, когда я положила перед ним девятое фото и с него разом ушла вся ирония. Он тогда спросил не «кто снял». Он спросил «кто ещё это видел».

Тем, каким оно стало, когда мать сказала «Андрюша». Так

не играют

. Так вообще не бывает у человека, который сам себе всё это устроил.

И тем, каким оно было в темноте гардеробной. Которого я не видела, но помню лучше всех остальных.

Я стояла посреди двора и понимала совершенно ясную вещь.

У меня семь дат, пять совпадений и стройная версия, а против неё —

три выражения лица

.

Я одиннадцать лет учила ребят: факты против ощущений — всегда факты.

И впервые в жизни поставила

на ощущения

.

***

Утром приехал Вадим — привёз документы по страховке.

Он был, как всегда, лёгкий, доброжелательный и абсолютно свой.

— Александра, вы что-то бледная.

— Не выспалась.

— Работали?

— Работала.

Он налил себе кофе и как бы между делом сказал:

— Слушайте, если вам нужно что-то по компании — старые дела, документы, архив, — скажите мне. Я подниму, у меня доступ ко всему.

И вот здесь я сделала свой второй промах за сутки.

Первый был в темноте, и о нём я хотя бы не жалею.

— Спасибо, Вадим, — сказала я. — Мне нужен архив по две тысячи семнадцатому году. Всё, что связано с уходом Андрея Вересова из компании.

Вадим отпил кофе.

—

Конечно

, — сказал он. — Сделаю.

***

Правило, которого у меня не было и которое я записала в ту ночь:

Если тебе очень хочется, чтобы версия оказалась ложной, — проверяй её вдвое дольше.

Я его записала.

И

не выполнила

.

От автора:

Стас пел. В половине двенадцатого. Зинаида Павловна выходила два раза и оба раза уходила с чашкой чая ????

«Этот человек за двенадцать лет ни разу не сказал „я был неправ"» — «Я был неправ насчёт вас» — «Это не считается».

А потом Саша села работать. И знаете, девочки… лучше бы она пела вместе со Стасом.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 15. Он имеет право

Архив Вадим прислал через день.

Быстро, аккуратно, с сопроводительным письмом на две строки: «Александра, всё, что нашлось. Если нужно ещё — скажите».

Я читала папку

три часа

.

Приказ об увольнении. Служебная записка. Акт внутренней проверки. Объяснительная самого Вересова — короткая, злая, на полстраницы. Подписи. Даты. Реестр переданных дел.

Всё

сходилось

.

Человек допустил нарушение, компания провела проверку, человека уволили. Стандартная, скучная, абсолютно

чистая

история.

Я закрыла папку и поймала себя на неприятном ощущении.

Обычно, когда я поднимаю старые дела, там чего-нибудь не хватает. Всегда. Люди теряют бумаги, путают даты, забывают подписать второй экземпляр.

А здесь всё было на месте.

Абсолютно всё

Я записала это ощущение в блокнот одной строчкой и, разумеется,

ничего с ним делать не стала

.

***

Про Ольгу Вересову я узнала за вечер.

Сорок шесть лет. Работает в детской поликлинике, регистратура. Живёт в двухкомнатной, в том же районе, где жила при муже. Машины нет. Кредитов нет.

И вот тут я

споткнулась

.

Вдова человека, который умер три года назад, спившись и растеряв всё, живёт скромно — но ровно. Без долгов, без просрочек, без микрозаймов.

Регистратура в поликлинике столько

не платит

.

Я отметила это вторым пунктом в том же блокноте.

И тоже

отложила

.

Я, если честно, вообще

много чего

отложила в те дни.

***

А в пятницу к офису пришёл

Миша

.

Мы вышли в двенадцать сорок — обед, короткий переезд, ничего особенного.

Я увидела его сразу: молодой парень у входа, в куртке не по погоде, стоит

слишком долго

для человека, который кого-то ждёт, и слишком напряжённо для того, кто просто курит.

—

Стойте

, — сказала я.

Артур остановился.

Парень дёрнулся к нам.

— Ланской!

Дальше я

работала

.

Шаг вперёд, чуть вбок, между ними. Гоша — справа и на полкорпуса позади парня, отсекая ему движение назад. Дистанция полтора метра: близко, чтобы дотянуться, далеко, чтобы не спровоцировать.

— Молодой человек, здравствуйте.

—

Отойдите!

— Не отойду. Как вас зовут?

— Вы знаете, кто это?! — Он тыкал пальцем мне за плечо, в Артура. — Вы вообще знаете,

кого

вы охраняете?!

У него дрожали руки. У него дрожал голос. И телефон он держал в вытянутой руке, снимая, — и вот это было единственное, что меня по-настоящему беспокоило.

— Я знаю, кого я охраняю, — сказала я

спокойно

. — А вот вас — нет. Представьтесь.

— Михаил Вересов.

— Очень приятно, Михаил. Я Александра.

Он осёкся.

Люди всегда осекаются, когда с ними

здороваются

. Тем более вежливо.

***

— Он

убил

моего отца, — сказал Миша.

Он сказал это в телефон. Громко, на всю улицу, чтобы слышали все, кто проходит мимо.

— Он его выкинул, как мусор, восемь лет назад, а потом отец…

— Михаил.

—

Не перебивайте

меня!

— Я вас не перебиваю. Я прошу вас опустить телефон.

— Не опущу!

— Хорошо, — сказала я. — Не опускайте. Но давайте вы будете снимать меня, а не его. Я вам всё равно интереснее.

Он

моргнул

.

Это старый приём и очень простой: человека, который орёт, надо сбить с ритма. Не заткнуть —

сбить

. Спросить что-то не то, ответить не так, сказать глупость.

— Что?

—

Меня

. Я тут единственная, кто с вами разговаривает.

***

Он говорил ещё минуты три.

Я слушала. Не перебивала. Иногда кивала.

Он рассказал, как отец сидел на кухне ночами. Как искал работу и не нашёл. Как перестал брать трубку. Как в последний год они почти не разговаривали, потому что Миша не мог смотреть.

Ему было двадцать три года, и он плакал прямо на улице,

продолжая снимать

.

Я стояла между ним и человеком, которого он обвинял, и очень чётко понимала одну вещь.

Мне его

жалко

.

И это, между прочим, ужасно неудобно, когда ты на работе.

***

— Михаил, — сказала я, когда он выдохся. — Я вас

услышала

. Теперь послушайте меня.

— Ну?

— Вы стоите у входа в бизнес-центр с камерами. На вас сейчас смотрят три штуки, плюс охрана, плюс мой сотрудник, который очень хочет вас вывести, и я его сдерживаю.

Гоша за спиной у Миши приобрёл максимально мирный вид, что при его габаритах выглядит

угрожающе

.

— Если вы уйдёте сейчас — вы просто парень, который высказал, что думает. Если останетесь ещё на пять минут — вы человек, на которого пишут заявление. И тогда ваше видео будет доказательством. По вам.

Он молчал.

— Я вам

не враг

, — сказала я. — Я просто здесь работаю.

Он

опустил

телефон.

Постоял. Вытер лицо рукавом — тем самым жестом, каким вытираются мальчишки лет двенадцати.

И ушёл.

***

Артур за всё это время не сказал

ни слова

.

Мы сели в машину. Гоша впереди. Тишина.

Я открыла блокнот, чтобы записать инцидент, и вот тут он сказал:

—

Не пишите

.

— Что?

— Не пишите заявление. И в отчёт не вносите.

Я развернулась к нему.

— Артур Дмитриевич, ко мне подошёл человек с очевидным мотивом, снял это на телефон и публично обвинил вас в смерти. Это ровно тот профиль, который я ищу уже месяц. У него мотив, возраст и никакого алиби ни на одну из дат.

— Я

знаю

.

— Тогда почему?

Он смотрел в окно.

— Потому что он

имеет право

.

***

Я не нашлась что ответить.

Знаете, за одиннадцать лет мне доводилось охранять разных людей.

Половина моих клиентов на его месте написала бы заявление в тот же вечер. Ещё треть попросила бы разобраться неофициально, и вот это самые неприятные разговоры в моей работе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И ни один, ни один за одиннадцать лет не сказал мне про человека, который его публично обвинил:

он имеет право

.

Я сидела и очень ясно понимала, что моя версия номер два только что окончательно умерла.

Не от фактов.

Опять

не от фактов.

Просто человек, который сам себе устроил все эти шины и погони, чтобы получить лишний козырь в сделке, — этот человек ухватился бы за Мишу Вересова обеими руками. Готовый подозреваемый, с мотивом, с истерикой на камеру, при свидетелях.

Такой подарок

не отдают

.

А он

отдал

.

Или ему просто стыдно?

***

Дома он ушёл в кабинет и не выходил до вечера.

В девять я постучала.

— Артур Дмитриевич, ужин.

— Не хочу.

— Зинаида Павловна велела сказать, что вы будете есть в любом случае.

Пауза за дверью.

— Александра.

— Да?

— Зайдите.

Я зашла.

Он сидел не за столом, а в кресле у окна, в темноте, с бокалом, к которому, судя по уровню,

не притронулся

.

— Сядьте, — сказал он. — Я расскажу вам про Андрея.

Я

села

.

***

Правило, которое сегодня подтвердилось.

Про человека всё говорит не то, как он ведёт себя с сильными.

А то, как он ведёт себя с тем, кто

слабее

и кричит на него на улице.

От автора:

Я эту главу писала и ревела, если честно.

Не над героями даже. Над Мишей. Двадцать три года, куртка не по погоде, и он снимает на телефон, потому что больше ничего сделать не может.

А ещё поймала себя на том, что горжусь Сашей. Как будто она живой человек и я её вырастила ????

Скажите, вам его жалко или всё-таки нет? Мне очень интересно, как вы его прочитали.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 16. Восемь лет

Он начал не с начала.

Он начал с того, что налил себе наконец из этого бокала — большой глоток, залпом, как пьют лекарство, — и сказал:

— Мы познакомились на втором курсе. Втроём. Я, Вадим и Андрей.

***

Дальше я слушала сорок минут и почти не перебивала.

Расскажу коротко, потому что коротко —

честнее

.

Их было трое. Компанию они собрали втроём, на съёмной квартире, из одного компьютера и наглости. Артур тянул деньги и переговоры. Вадим — структуру и бумаги. Андрей — то, ради чего всё вообще работало: он умел разговаривать с людьми так, что они хотели работать именно с ним.

Первые шесть лет были, по его словам, лучшими в жизни.

— У нас в офисе стоял диван, который мы вынесли с помойки. Мы его потом четыре переезда за собой таскали. Вадим требовал выбросить, Андрей не давал.

Он это рассказывал, глядя в окно.

Я сидела и очень чётко понимала: вот так и выглядит человек, у которого что-то

отняли

.

***

Потом были

деньги

.

Не сразу и не много — но их стало достаточно, чтобы появились те, кто хочет войти.

— Восемь лет назад мы заходили в первую большую сделку. Не такую, как сейчас, поменьше, но для нас тогда — огромную. И условие было простое: чистая компания. Без историй, без вопросов, без пятен.

— И появилось

пятно

, — сказала я.

— И появилось пятно.

***

Дальше он рассказывал медленно.

Подрядчик, через которого шли закупки. Завышенные сметы. Разница, которая уходила не в компанию.

И подписи Андрея на всех согласованиях.

— Кто это нашёл?

— Вадим.

Я не пошевелилась.

— Он пришёл ко мне вечером, — сказал Артур. — С папкой. Сказал: Артур, я три недели это проверял, я не хотел тебе показывать, но послезавтра аудит.

— И вы посмотрели.

— Я посмотрел. — Он помолчал. — Там всё

сходилось

, Александра. Всё. Подписи, даты, суммы. Я двадцать раз это перечитал.

***

— Что сказал Андрей?

— Что он этого не делал.

— И всё?

— И всё. — Артур наконец повернулся ко мне. — Он не оправдывался. Он вообще ничего не объяснял. Он посмотрел на меня и спросил: «Ты правда думаешь, что я мог?»

— А вы?

— А я держал в руках его подписи.

Он замолчал надолго.

— Я сказал: уходи по-хорошему. Без огласки, без заявлений, без статьи. Компенсация, рекомендации, тихо.

— Он взял?

— Он не взял

ничего

. Ни рубля.

***

Дальше было то, что бывает в таких историях, и я знаю это наизусть, потому что видела десятки раз.

Не взял денег — значит, гордый.

Гордый — значит, не пойдёт устраиваться туда, где придётся объяснять, почему ушёл.

Не устроится — значит, начнёт брать что попало.

Возьмёт что попало — сорвётся.

Три года на то, чтобы окончательно скатиться. Ещё пять — чтобы кончиться.

Умер в сорок один год.

— Я был на похоронах, — сказал Артур. — Стоял в конце. Ольга меня не видела. Или сделала вид.

***

— И вы всё это время им помогали, — сказала я. Не вопросом.

Он резко повернулся.

— Откуда вы…

— Ольга Вересова работает в регистратуре детской поликлиники и живёт без единого долга. Я это проверила два дня назад и до сегодняшнего вечера не понимала, откуда деньги.

Он молчал.

— Сколько лет?

— Три. С похорон.

— Она знает?

— Нет. Через юриста, от фонда. Она думает, это от компании, за выслугу.

Я смотрела на него.

— Артур Дмитриевич. Это не искупление.

— Я знаю, — сказал он. —

Я не идиот.

***

Вот здесь я задала главный вопрос.

— Почему вы никогда никому этого не рассказывали?

Он

усмехнулся

— совершенно невесело.

— А что рассказывать? Что я восемь лет назад выкинул друга по бумагам, которые мне принесли, а он умер?

— Что вы

сомневаетесь

.

Он замер.

— Я

не

говорил, что сомневаюсь.

— Вы говорили сорок пять минут, — сказала я. — Вы

дважды

назвали его лучшим человеком из всех, кого знали. Вы помните диван с помойки. И вы до сих пор помните наизусть, что именно он вам сказал.

Тишина.

— Артур. Вы

сомневаетесь

.

***

Он поставил бокал на подоконник.

— Полгода назад я начал поднимать те документы.

У меня внутри что-то очень медленно

щёлкнуло

.

— Что?

— Тихо. Сам. Без юристов. — Он потёр лицо. — Началось с ерунды: в архиве нашёлся акт сверки, которого я раньше не видел. И цифры в нём не сошлись с тем, что я помню.

— Насколько не сошлись?

— На копейки. Буквально. — Он посмотрел на меня. — Но они не сошлись, Александра. А документы, в которых цифры не сходятся на копейки, обычно делали в спешке.

Я сидела очень прямо.

—

Кто

знал, что вы это подняли?

— В смысле?

— В прямом. Вы полезли в архив восьмилетней давности. Кто об этом знал?

Он пожал плечами.

— Юристы, которые доставали документы. Архив. Финансовый отдел — я у них запрашивал сверку. Вадим, он помогал с доступом. Кто-то в совете, наверное, слышал.

— Сколько человек всего?

Он подумал.

— Десять. Может, двенадцать.

То есть весь офис.

***

Дальше была тишина минуты на полторы.

Я сидела в кресле напротив него, в тёмном кабинете, и в голове у меня очень медленно, очень холодно перестраивалась вся картина.

Весной он

полез

в старое дело.

Весной сработал

первый

датчик.

Между этими двумя фактами могло не быть

никакой

связи.

Совпадения случаются, я про это писала целую страницу два дня назад.

Но если связь есть, то из неё следует одна очень

неприятная

вещь.

Тот, кто это делает,

узнал

о раскопках раньше всех.

А раньше всех о них узнали десять человек (или уже весь офис), которые каждый день ходят по одному зданию, здороваются с ним в коридоре и сидят с ним в переговорной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Я месяц искала

не там.

Я перебирала уволенных, обиженных, конкурентов и сына покойного.

Я стояла у офиса и объясняла двадцатитрёхлетнему парню, что ему лучше уйти.

А человек, которого я ищу, скорее всего, ни разу за этот месяц не сделал ничего подозрительного.

Потому что ему

не надо

ничего делать. Ему достаточно

приходить на работу.

***

Я подняла голову.

Артур сидел в том же кресле, в той же позе: локти на коленях, ладони сцеплены, взгляд в пол.

Он выговорился и теперь не знал,

куда себя деть.

Я видела это состояние у людей после допросов, после опознаний, после разговоров с врачами.

Человек отдал что-то тяжёлое и обнаружил, что легче

не стало.

Стало

пусто

.

— Александра, — сказал он, не поднимая головы. — Идите спать.

— Нет.

— Я

не буду

больше говорить.

— И не надо.

Он всё-таки посмотрел на меня.

В комнате было серо — фонарь со двора, полоса света на ковре, больше ничего. И в этом свете он выглядел на свои тридцать семь и ещё лет на десять сверху.

Я встала.

У меня в голове в этот момент было ровно две вещи.

Первая: я знаю то, чего не знает он, и молчу.

Вторая: если я сейчас уйду к себе, он останется здесь до утра.

Я выбрала вторую.

***

Я подошла и просто его

обняла

.

Не поцеловала. Ничего не сказала.

Встала между его коленей, обхватила руками за плечи и уткнулась лбом ему в волосы.

Он не пошевелился.

Секунду. Две.

Три.

А потом Артур Ланской вцепился в меня так, что у меня хрустнули рёбра.

Он держал меня, и я чувствовала, как дрожат его руки. Не от страсти — от

усталости

.

Словно он держал не меня, а последнее, что у него осталось. Я не двигалась, позволяя ему впитывать тепло, которого у него самого давно уже не было.

Его пальцы впивались в мою спину, не оставляя следов, но оставляя ощущение, будто он пытается уцепиться за меня, чтобы не утонуть.

***

Потом он отстранился — но только для того, чтобы взять моё лицо в ладони. Его большие, холодные пальцы легли мне на щёки, на виски.

Он заставил меня смотреть на него, и в полумраке я видела только его глаза — тёмные, бесконечно пустые.

— Смотри на меня, — прошептал он. Голос у него был хриплым, будто он не говорил часами.

Я смотрела. Я не могла отвести взгляд, даже когда захотелось.

Я врала ему телом, потому что не могла сказать словами.

Я знала то, чего не знал он, и это знание стояло между нами, как стекло. Он его не видел, но я чувствовала холод на своей коже.

***

Он встал, притянул меня к себе и поцеловал.

Так не целуют. Так проверяют,

есть ли

человек вообще.

Губы у него были сухими, и он целовал меня так, словно боялся, что я

рассыплюсь

.

Я ответила, потому что

не

могла

не

ответить.

Потому что единственное, что я могла ему дать, было э

то.

Его руки скользнули с моего лица на шею, на плечи.

Он стянул с меня свитер, и я замёрзла. Тишина в комнате стала гуще, осязаемее.

Я стояла перед ним в одной майке, и он смотрел на меня так, будто видел впервые. Словно пытался запомнить.

Я хотела сказать.

Я открыла рот, чтобы рассказать ему про свой список. Про тех людей, которые каждый день здороваются с ним за кофе. Про то, что опасность не там, где он ищет.

Но в этот момент он снова меня поцеловал. На этот раз глубже,

требовательнее

.

Он не знал, что

перебил

. Он просто делал то, что мог, чтобы заглушить тишину.

***

Его руки были повсюду. Он стянул с меня майку, и она упала на ковёр. Я помогла ему снять рубашку, и под пальцами почувствовала его кожу — горячую, напряжённую.

Мы оба были просто телами, уставшими от всего, что с нами происходило.

Он опустился на колени, и я осталась стоять.

Обнял меня за бёдра, уткнувшись лицом мне в живот, и целовал —

медленно

, мучительно, каждый сантиметр.

Я провела пальцами по его волосам. Они были мягкими, и я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

Моя

.

Я не плакала с

двенадцати

лет.

— Александра, — сказал он мне в кожу. — Саша.

Я молчала.

Что я могла ему сказать? Что я тоже боюсь? Что я не знаю, что делать? Что мы оба заперты в этой клетке, и ключ от неё давно утерян?

***

Он поднял меня на руки и отнёс к дивану у стены.

Лёг на меня, и я почувствовала его вес. Это было единственное, что было

реально

в этот момент.

Его вес.

Он снова начал с поцелуя. Медленного, исследующего.

Я отвечала, и наши дыхания смешались. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую ресницу.

Я видела его боль.

Его рука скользнула по моему животу ниже, и я вздрогнула. Не от возбуждения.

От того, что это было слишком интимно. Слишком честно.

Он касался меня так, будто знал меня

всю

жизнь. Так, будто мы не двое запертых в одном доме людей, которые пытаются выжить. Так, будто мы просто он и она.

Я закрыла глаза.

***

— Смотри на меня, — сказал он снова.

Я открыла. Он был надо мной, и я видела, как в его глазах отражается полоса света от окна.

Он медленно вошёл в меня, и я ахнула. Не от боли. От узнавания.

Словно мы уже делали это раньше. Но не в гардеробной, а в

другой

жизни. В другой реальности.

Он двигался медленно. Так медленно, будто время остановилось.

Я обхватила его спину, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами.

Он целовал меня, и я отвечала.

Говорить было нечем. Всё, что можно было сказать, он сказал час назад, в кресле у окна.

***

Я чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Не физическое. Другое.

Словно я вот-вот взорвусь от всего, что держала в себе. От страха. От вины. От желания защитить его,

не зная, от чего.

Он двигался быстрее, и я пошла за ним. Закинула ноги ему на спину, чтобы он мог войти глубже.

И тут внутри что-то щёлкнуло. Как будто последняя преграда пала.

Было только его тело в моём, его дыхание у моего уха и его имя, которое я шептала, не сознавая этого.

Он кончил молча. Просто замер и тяжело вздохнул.

Я лежала под ним, чувствуя, как бьётся его сердце. Оно билось быстро, но ровно.

Словно ничего не случилось. Словно это самое обычное дело.

Он скатился с меня и лёг на спину, глядя в потолок.

Я повернулась на бок, чтобы посмотреть на него. В полумраке он был красивый. Уставший, но красивый.

— Пойдём спать, — сказал он устало, без всякой интонации.

Я кивнула, хотя он этого не увидел.

Мы встали, и я собрала свою одежду с пола. Он уже не смотрел на меня.

Он снова был в своей норе, в своей голове.

Я подошла и поцеловала его в щёку. Он не отстранился, но и не ответил.

***

До спальни мы дошли молча.

Он лёг, не спрашивая, останусь ли я. Просто отодвинулся, освобождая

мне

место.

Он уснул первым.

Тяжело, сразу, как человек, который наконец положил что-то на землю.

Я лежала рядом и смотрела в потолок

его

спальни.

За стеной была

моя

гардеробная.

И я лежала и думала о непонятно скольких людях, которые знают, что Артур Ланской полез в дело восьмилетней давности.

Я их видела. Всех. За этот месяц я перездоровалась со всем офисом, я знаю, кто из них пьёт кофе с сахаром, кто опаздывает и кто выходит курить на пожарную лестницу.

Кто-то из них смотрел мне в глаза и улыбался.

Правило, которое я нарушила сегодня, — то самое, шестое.

Записывай всё.

Я не записала ни строчки.

Потому что мой журнал лежит в доме,

куда эти люди приезжают.

От автора:

Всё, я больше не могу ????

Я эту главу писала два дня и оба дня ходила злая. Не на Артура даже — на восемь лет, которые человек прожил, считая себя виноватым не в том.

И знаете, что меня добило? Диван с помойки. Который они таскали за собой четыре переезда.

Обнимаю вас крепко. А завтра, обещаю, будет полегче — и даже, кажется, с завтраком ))

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 17. Яичница

[Артур]

Я проснулся в пять двадцать и минут десять просто лежал.

Не потому что не выспался.

Наоборот: я спал так, как не спал последние года три — тяжело, без снов, провалом.

Просто рядом спала Александра Коваль, и я

не хотел шевелиться

.

***

Она спит на боку, лицом к двери.

Я это заметил ещё в гардеробной, когда заглядывал туда как-то под предлогом «мне нужен галстук» (галстуки, к слову, оттуда вынесли на второй день, но я упорно ходил).

Лицом к двери.

Всегда

.

Она и садится всегда так, чтобы видеть вход. И в ресторане берёт стул спиной к стене. И в машине смотрит в зеркало чаще, чем в телефон. Работа.

Я считал, что нахожусь в безопасности, потому что у меня забор и код на воротах.

А она просто не садится спиной к двери.

Никогда

.

Даже у моей матери на веранде.

***

Ещё я обнаружил, что спит она мало. Чертовски мало.

Я лежал и считал.

Легли мы в час. Она встанет в шесть — я знаю, потому что месяц слышу, как в шесть открывается её дверь.

Пять часов

.

Вчера было столько же, если не меньше. И позавчера. И в ту ночь с котом, когда она вообще не ложилась.

Я вспомнил, как она сказала мне на кухне: «Я сплю по четыре часа вместо шести, потому что кто-то в этом доме бегает без предупреждения и открывает двери курьерам».

Тогда я нашёл это остроумным.

Сегодня утром мне почему-то было

не смешно

.

***

Теперь про вчера.

Она поцеловала меня в щёку, и я

не ответил

.

После секса.

Я знаю, как это выглядело. Я видел её лицо — доли секунды, но видел.

Объясняю, потому что больше объяснить некому.

Если бы я ответил, я бы её не отпустил.

Не в том смысле, в каком это звучит.

В прямом

: я бы вцепился в неё и начал говорить, а мне в тот момент было нельзя говорить.

Потому что за час до этого я вслух, впервые за восемь лет, рассказал чужому человеку, что я сделал с Андреем. И у меня внутри было

выжжено дотла

.

Мужчина, который всё держит, в тот вечер не был уверен, что

удержит

.

Я мог сказать ей что-нибудь такое, чего потом не заберёшь обратно. Из благодарности. Из пустоты. Из этой чёртовой, прекрасной ночи.

А она заслуживает, чтобы ей это сказали

не поэтому

.

Так что я не ответил.

Я не большой знаток отношений, но, судя по её лицу, сделал полную глупость.

***

Поэтому в шесть утра я решил приготовить завтрак.

Я взрослый человек, я управляю компанией с оборотом в несколько миллиардов.

Яичница — это яйца и сковорода.

Вполне возможно осилить.

***

Сковороду я нашёл с третьей попытки.

Дальше выяснилось, что у Зинаиды Павловны их пять, и они разные, и, судя по всему, для разных целей, но каких — науке неизвестно.

Я взял ту, что

тяжелее

.

Масло. Огонь. Яйца.

Яйца я разбил четыре, из них два — вполне прилично и почти целиком.

Первый блин, как известно, комом, и с яичницей, оказывается, тоже так бывает. Я не знал.

Через шесть минут в кухне стоял дым, а на сковороде лежало нечто коричневое по краям и подозрительно живое в середине.

***

В дверях появилась Зинаида Павловна.

Она посмотрела на меня. На сковороду. На четыре скорлупы. На дым.

Эта женщина много лет работает в моём доме.

И на протяжении всех этих лет говорит мне, что я не так ем, не так одеваюсь и слишком поздно ложусь.

Она открыла рот.

Закрыла

.

И ушла.

Просто развернулась и ушла обратно к себе, и я услышал, как она там довольно фыркнула.

Лучшее, что она для меня сделала.

***

Потом на запах спустился Гоша.

Гоша — метр девяносто пять, борода, руки, которыми можно колоть орехи, — оглядел кухню и очень серьёзно спросил:

— Помочь?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Он сел за стол, сложил руки и стал ждать.

Я поставил перед ним тарелку.

Гоша посмотрел на неё. Потом на меня.

И съел.

Всё

. До конца. Не поморщившись.

—

Нормально

, — сказал он.

Вот за это я, кажется, буду ему благодарен до конца жизни.

***

Она спустилась в шесть двадцать.

Остановилась в дверях.

Втянула носом дым, оглядела кухню — сковороду, скорлупу, Гошу с пустой тарелкой, меня с полотенцем через плечо, — и я увидел, как у неё дрогнули губы.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе утро. — Пауза. — Что это?

— Завтрак.

— Артур Дмитриевич.

— Александра.

— В доме сработала пожарная сигнализация?

— Нет.

—

Странно

, — сказала она. — Должна была.

***

Она ела.

Я специально смотрел: она ела и не морщилась, хотя это было объективно

несъедобно

, я потом попробовал сам.

И знаете что?

Ела она

стоя

.

У неё под рукой была табуретка, за спиной стул, но она стояла у стойки, потому что стоя быстрее, а она привыкла есть быстро.

— Сядьте, — сказал я.

— Мне так удобно.

— Александра, пожалуйста.

Она посмотрела на меня.

Села

.

И вот это, я вам скажу, было приятнее всего, что случилось со мной за последние восемь лет.

***

Дальше — часы.

У неё простые часы на стальном браслете, старые, с потёртым стеклом. Она носит их на правой руке.

В какой-то момент она поставила чашку и начала возиться с застёжкой — одной рукой, ещё и неудобно, потому что застёжка тугая.

Я подошёл и молча забрал у неё запястье.

Она

замерла

.

Я застегнул. Это заняло секунды три.

Запястье у неё, между прочим, тонкое настолько, что я мог обхватить его двумя пальцами. И этой рукой она ещё умудряется укладывать на пол взрослых мужчин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спасибо, — сказала она.

Голос у неё

сел

.

Я отпустил.

Гоша в этот момент очень внимательно изучал холодильник.

***

Потом они начали работать, и она снова стала «Александрой», а я — «Артуром Дмитриевичем».

Меня это

бесит

.

Я знаю, почему она так делает. При Гоше, при ребятах, при Зинаиде Павловне — она держится в рамках приличия, и она права, и я сам бы на её месте делал то же самое.

Всё равно

бесит.

Один раз за утро она забылась.

Я уронил ключи, нагнулся за ними одновременно с ней, мы столкнулись лбами, и она сказала:

— Артур, ну куда ты.

Артур.

Ты.

Полсекунды

. Потом она выпрямилась, откашлялась и добавила: «Артур Дмитриевич, ключи».

Я весь день это вспоминал.

Как идиот.

На переговорах.

***

А вечером я сидел в машине, она вела, и я смотрел на её руки на руле.

Руки у неё некрасивые, если честно. Короткие ногти, содранная кожа на костяшке — я даже не спрашивал, обо что. Она перехватывает руль на повороте так, что видно жилы на предплечье.

Некрасивые, наверное, поэтому я не могу от них оторваться уже месяц.

Я взрослый человек и привык понимать, что со мной происходит.

Так вот, я

не понимаю

.

Я пробовал разложить по пунктам, как раскладываю всё остальное.

Красивая? Да. Но, простите за прямоту, у меня была очень красивая жизнь, и красивых женщин в ней было достаточно, и ни одна из них не мешала мне спать.

Умная? Да. Умных тоже хватало.

Дело в её работе? В том, что она умеет то, чего не умею я? Возможно. Но я знаю десяток мужиков, которые умеют то же самое, и почему-то не сижу и не смотрю на их предплечья.

Остаётся

одно

.

Первые сорок секунд

.

***

Если бы она тогда

не уложила

меня на пол, ничего бы не было.

Я почти уверен.

Я бы посмотрел, вежливо поблагодарил и попросил Стаса найти кого-нибудь другого. Я бы не запомнил её лица.

А она уложила. За сорок секунд, при свидетелях, аккуратно и без злорадства, и потом ещё спросила, не подать ли мне руку.

И вот это как-то очень нехорошо во мне провернулось.

Много лет со мной все соглашались. Партнёры, подчинённые, женщины, официанты, водители — все.

А эта женщина ростом мне по плечо уложила меня и посмотрела на меня сверху вниз.

***

Есть люди, которые в таких случаях говорят про судьбу.

Я

не из них

.

Я не верю в судьбу, я верю в отчётность, дисциплину и в то, что человек сам себе всё устраивает.

Но объясните мне тогда, почему из всех специалистов в этом городе Стас нашёл именно того, кто мне по плечо.

И почему я весь вечер думаю не про сделку, не про аудит и не про то, кто режет мне шины.

А про то, как она сегодня утром села, когда я попросил.

***

Я хочу её

постоянно

.

Говорю это прямо, потому что сам себе врать смысла не вижу: я хочу её в машине, на кухне, в коридоре шириной метр двадцать, в её идиотской гардеробной с матрасом, который мне в спину впивается пружиной.

Но

хуже

другое.

Я хочу, чтобы она

села

.

Чтобы она поспала свои восемь часов. Чтобы кто-нибудь наконец застегнул ей эти часы.

И чтобы, когда она в следующий раз забудется и скажет «Артур, ну куда ты», ей не пришлось потом откашливаться и добавлять отчество.

***

И вот тут я подумал: осталось два месяца.

Контракт до ноября.

Потом она соберёт свой вечно собранный чемодан, отдаст мне отчёт, пожмёт руку и уедет к следующему клиенту, у которого код на воротах — год рождения, а ключ под геранью.

И будет спать в его доме. И считать секунды за него.

Я поймал себя на том, что мне физически плохо от этой мысли, и это при том, что я вообще-то за последние три месяца пережил слежку, порезанные шины и погоню.

Так вот: погоня была

легче

.

***

И последнее.

Она мне чего-то

не сказала

.

Я не знаю чего. Но вчера в кабинете, перед тем как я её поцеловал, она открыла рот — и я готов поклясться, что она собиралась сказать что-то важное.

А потом не сказала.

За месяц я выучил её лицо лучше, чем собственный квартальный отчёт.

Она

не умеет

врать. Она умеет молчать — это другое, и это она делает мастерски.

Вчера она

молчала

.

Я не стал спрашивать.

Захочет — скажет сама.

Я, как выяснилось позже, был

не прав

.

От автора:

Люблю его в этой главе до невозможности.

Он не ответил на поцелуй не потому, что холодный. А потому что боялся сказать лишнее. И вот эту разницу знает только он — и теперь вы ????

А ещё он застегнул ей часы. Молча. У меня от этого жеста внутри всё переворачивается сильнее, чем от любой постели.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 18. Стул

Всё началось со

стула

.

В понедельник утром я стояла у стойки на кухне и читала почту с телефона. Артур вошёл, посмотрел на меня, вышел — и вернулся со стулом из столовой.

Поставил его рядом со мной.

Молча

.

— Что это?

— Стул, — сказал Артур Ланской.

— Я вижу, что стул.

— Тогда зачем

спрашиваете

.

И ушёл.

***

Во вторник стульев было

два

.

Один — на кухне, второй он принёс в холл, где я обычно жду его перед выездом. Просто взял и поставил у стены, ровно в том месте, где я стою.

— Артур Дмитриевич.

— Александра.

— Я не сажусь, потому что со стула хуже видно дверь.

— Тогда переставьте его так, чтобы было видно.

Я переставила.

Села

.

Дверь, между прочим, было видно прекрасно.

Это меня почему-то

ужасно

разозлило.

***

В среду он начал

заказывать еду

.

Мы были в офисе, в переговорной, и в двенадцать тридцать курьер принёс контейнеры. Два.

— Это что?

— Обед.

— Я не заказывала обед.

— Я

знаю

, — сказал он с некоторым нажимом. — Вы вчера не обедали. И позавчера не обедали. Вы съели половину сэндвича в машине, стоя, за

одиннадцать минут

до встречи.

Я открыла рот.

— Вы за мной

следите

?

Артур Ланской откинулся на стуле и посмотрел на меня очень довольным взглядом человека, который целый месяц ждал этого момента.

—

Да

, — сказал он. — Знаете, как это неприятно?

***

К четвергу об этом знал весь мой штат.

— Саш.

— Что, Гоша.

— Он тебе стул принёс.

— Я в курсе.

— Второй.

— Гоша.

— Я ничего не говорю. — Пауза. — Дэн говорит, к концу недели будет

пять

.

Дэн

ошибся

.

***

К концу недели их было

семь

.

Кухня, холл, коридор у кабинета, машина (в машину он положил подушку, и это отдельная история, потому что подушка мне действительно помогала, и признавать это было унизительно), офис, переговорная и — вершина всего — раскладной стульчик в багажнике.

— Это зачем?

— Вы вчера два часа стояли у ресторана, пока я ужинал.

— Это моя работа.

— Стоя?

— Да!

—

Теперь сидя

, — сказал Артур и захлопнул багажник.

Отдельно расскажу про пятницу.

***

В пятницу он попытался отправить меня спать.

Днём. В три часа.

Посреди рабочего дня

.

— Александра, идите поспите.

— Что?

— Вы спите по пять часов. Я считал.

— Вы… что делали?

— Считал. — Он был совершенно серьёзен. — Я сейчас буду два часа сидеть в кабинете с документами. Никуда не поеду, из дома не выйду. Идите спать.

— Я не могу спать, когда объект бодрствует.

— Объект вам это

разрешает

.

— Объект не имеет права мне ничего разрешать, объект вообще не разбирается в моей работе.

— Александра, — сказал он совершенно спокойно, — я иду отдыхать. По вашему же протоколу вы обязаны находиться рядом. Пункт восемь.

Я открыла рот. Закрыла.

Он процитировал мне

мой собственный протокол

.

***

Я поспала

два часа

.

Проснулась в бешенстве, спустилась вниз и обнаружила, что он всё это время работал в гостиной. На диване. С ноутбуком на коленях, в неудобной позе, потому что в гостиной нет нормального стола.

Зато из гостиной

слышно лестницу

.

То есть человек два часа сидел скрючившись, чтобы я могла поспать, и при этом технически не нарушить протокол.

Я стояла в дверях и смотрела на него.

Он поднял голову.

— Выспались?

— Вы работали здесь два часа.

— Тут

удобно

.

— Тут

неудобно

.

— Александра, — сказал он, — вы будете спорить о моей мебели в моём же доме?

***

К этому моменту в доме образовался заговор.

Зинаида Павловна начала ставить на стол две чашки, не спрашивая, кто будет.

Гоша перестал заходить на кухню по вечерам, ссылаясь на «обход», хотя обход у него в другое время.

Дэн, приехав чинить датчик, минут пять изучал новый стул в коридоре, а потом сказал: «Красивый», — и уехал.

А в четверг я застала Зинаиду Павловну за тем, что она гладила мою рубашку.

— Зинаида Павловна!

— А что такого.

— Вы не обязаны.

—

Я знаю

, — сказала она и продолжила гладить.

***

Про аудит скажу коротко, потому что в те дни он был для меня

фоном

.

Пришло официальное письмо: проверка начинается через неделю.

В офисе стало шумно, юристы забегали,

Вадим приезжал два раза с папками, и все ходили взвинченные.

Артур в эти дни возвращался

поздно

.

И вот тут — то, о чём я, наверное, не должна писать, но напишу.

Как-то он вернулся в половине двенадцатого.

Я сидела на кухне. Свет не включала, привычка.

Он вошёл, поставил портфель, снял пиджак и сел напротив.

Не сказал ни слова.

Просто сел, вытянул ноги и уставился в стол.

Я налила ему чай.

Он взял кружку.

***

Мы просидели так минут двадцать.

За двадцать минут было сказано, если считать честно, четыре фразы.

— Устали?

— Да.

И через какое-то время:

— Идите спать, Артур Дмитриевич.

— Сейчас.

Всё

.

Больше ничего.

Он сидел, грел руки о кружку и смотрел куда-то в столешницу. Я сидела напротив и смотрела на него.

И знаете что?

За все свои тридцать один год я не помню ничего более интимного.

Ни одного поцелуя. Ни одной ночи.

Ничего

.

Просто мужчина в темноте на своей кухне, который пришёл домой и сел рядом со мной, потому что ему так легче.

Вот здесь я и поняла, что у меня

очень большие проблемы

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Потом он всё-таки встал.

Дошёл до двери, остановился, обернулся.

— Александра.

— Да?

— В субботу мама зовёт на обед.

— Хорошо. Во сколько выезжаем?

— Александра.

— Что?

Он держался за дверной косяк и смотрел на меня.

— Она зовёт

вас

.

Пауза.

— Не охрану, — уточнил он. — Вас. Она отдельно попросила передать это именно так, потому что боялась, что я перепутаю.

Он подумал секунду и добавил:

— Она была права. Я собирался

перепутать

.

И ушёл.

***

Правило, о котором я вспомнила той ночью.

Есть в моей профессии одна вещь, которую нам говорят на первом же курсе.

Не привыкай к объекту.

Не к человеку — к самому факту его присутствия. К тому, что он всегда в поле зрения. К его шагам, к его голосу за стеной, к тому, как он ставит ключи на полку.

Потому что контракт закончится, а привычка останется.

У меня контракт

до ноября

.

А в доме уже

семь стульев

.

***

От автора:

СЕМЬ СТУЛЬЕВ ????

И раскладной в багажнике! Мужик просто не умеет ухаживать, поэтому делает то, что умеет: обеспечивает материально-техническую базу ????

Он ей мой любимый момент устроил, конечно, — два часа скрючившись на диване, лишь бы она поспала. И «тут удобно», ага, конечно.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 19. Не по работе

В субботу утром я тридцать минут стояла перед своим чемоданом.

Вы не понимаете масштаба трагедии.

У меня в этом чемодане три вещи: чёрное, тёмно-серое и то, в чём я сплю. Всё функциональное, всё не мнётся, всё позволяет бежать.

А ехала я не работать.

Ехала я

в гости

.

В итоге я надела тёмно-серое, посмотрела в зеркало и осталась крайне недовольна женщиной, которая на меня оттуда смотрела.

Женщина явно ехала

на задание

.

***

Обед длился два часа, и я расскажу про него коротко.

Был пирог с капустой, был разговор про соседей, про рассаду и про то, что в этом году всё поспело поздно. Тамара Сергеевна дважды спросила, не голодна ли я, один раз — не мёрзну ли, и

ни разу

не спросила ничего про мою работу.

За два часа она не сделала сыну

ни одного

замечания.

Ни про то, как он ест. Ни про то, что он поздно ложится. Ни про то, что он ничего не рассказывает.

Я сидела и очень чётко это фиксировала, потому что в прошлый раз замечаний было штук двенадцать, и мне тогда показалось, что это её обычный режим.

Оказалось,

не обычный

.

Оказалось, в прошлый раз она его

проверяла

.

***

А сам он в этот раз вёл себя иначе.

Не как мальчик на маленьком стуле, который держит слишком маленькую чашку и медленно сатанеет.

Он сидел спокойно, отвечал коротко, один раз сходил и без напоминаний поменял лампочку на веранде, потому что мать упомянула это между делом.

И весь обед он сидел так, чтобы я оказалась между ним и матерью.

Мелочь. Но это то, как усаживают

не сотрудника

.

***

Перед уходом Тамара Сергеевна отвела меня в комнату — за платком, который якобы надо срочно вернуть Артуру, хотя платок был не его и никому не нужен.

Там она открыла шкатулку.

—

Возьмите

.

Простые серьги. Маленькие, старые, серебро с чем-то тёмным.

— Тамара Сергеевна, я не могу.

—

Можете

.

— Это же…

— Это моей матери, — сказала она спокойно. — Она их носила лет сорок. Я не ношу, у меня уши не проколоты, я всю жизнь боялась.

Она вложила серьги мне в ладонь и

сжала мои пальцы поверх

.

— Просто так, — сказала Тамара Сергеевна. — Не выдумывайте себе ничего.

***

В машине Артур молчал первые километров десять.

Потом сказал:

— Она вам что-то дала.

— С чего вы взяли?

— Вы вышли из её комнаты с таким лицом, будто вам выдали повестку.

Я достала серьги и показала.

Он посмотрел. И вот тут я увидела, как у него

дёрнулась щека

.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Артур Дмитриевич.

— Моя мать, — сказал он, не отрывая глаз от дороги, хотя за рулём была я, — за тридцать семь лет не отдала «просто так» ни одной вещи.

Ни одной

, Александра. Она однажды не отдала мне мои же школьные грамоты, потому что «пусть у меня лежат».

— И что это значит?

—

Понятия не имею

, — сказал Артур Ланской. — Но я бы на вашем месте эти серьги не терял.

***

Дальше был самый неловкий час за весь месяц.

Мы ехали домой, и мне

не о чем

было с ним говорить.

Вы вдумайтесь. Я месяц провела с этим человеком в одном доме. Я знаю его расписание, его маршруты, его давление, его привычку тереть переносицу, когда он злится. Мы обсуждали протокол, аудит, шины, погоню, его мёртвого друга и его живую мать.

А тут — суббота, пирог съеден, работа закончилась, и мы просто едем.

И я поймала себя на том, что не знаю, что говорят люди в такой ситуации.

Я

правда

не знаю. У меня одиннадцать лет разговоров по делу.

— Александра.

— Да?

— Вы вцепились в руль.

— Я нормально держу руль.

— У вас костяшки

белые

.

— Артур Дмитриевич, следите за дорогой.

— За дорогой следите вы, — сказал он. — А я слежу за вами. У меня, знаете ли, работа проще.

***

Ещё километров через пять он сказал:

— Вам неловко.

— Мне не неловко.

— Александра.

— Мне неловко, —

призналась

я. — Я не знаю, как с вами разговаривать, когда я не на работе.

Он помолчал.

— Хотите, я сломаю что-нибудь? — предложил он. — Открою дверь на ходу. Нарушу пункт четырнадцать. Вам сразу станет легче, вы начнёте меня отчитывать, и всё вернётся в норму.

Я

засмеялась

.

Я смеялась, кажется, километра три, и он сидел рядом очень довольный собой.

***

Дома было тихо, тепло и совершенно нормально.

Я убрала серьги в чемодан. Артур ушёл в кабинет. Гоша смотрел футбол.

В девять вечера у меня зазвонил телефон.

Нина

.

Я взяла трубку.

— Саш.

Один слог. Мне хватило

одного слога

.

— Что.

— Он тут.

Пауза.

— Он стоит у подъезда, Саш.

Час уже стоит

.

От автора:

Тамара Сергеевна, конечно, сработала как надо: «просто так» — ага, конечно, просто так ????

Артур в шоке, потому что мать ему даже его собственные школьные грамоты не отдала!

А в конце у меня самой руки похолодели, если честно.

Целую, Ваша Кира

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20. Черепки

Пару слов про Нину, потому что дальше без этого не понять.

Мы дружим со второго курса.

Я тогда была девочкой, которая пошла на юридический, потому что так сказала мама.

Нина — девочкой, которую отчислили с истфака и которая на радостях уехала учиться клеить черепки.

Нина маленькая, рыжая и разговаривает со своими вазами.

Нина ни разу в жизни никого не ударила и до сих пор не понимает, зачем нужна моя работа.

Нина — единственный человек, который был рядом, когда меня выкинули из большой конторы с формулировкой, которую я тут писать не буду.

И вот главное.

Нина мне

никогда

не звонит первой поздно вечером. Она пишет. Она шлёт голосовые на семь минут, из которых пять — это фоновый шум мастерской. Она может прислать фотографию кота в три часа ночи без единого слова.

Она

не звонит

.

***

— Он стоит у подъезда, Саш. Час уже стоит.

— Ты дома?

— Дома.

— Дверь закрыта?

— Да.

— Свет?

— Погасила.

— Умница. Никуда не выходи, никому не открывай.

Я еду

.

***

Года четыре назад у Нины был мужчина.

Красивый, обаятельный и абсолютно невыносимый. Сначала он объяснял ей, что она бестолковая. Потом — что она никому больше не нужна.

Он ни разу её не ударил. Ни разу — и он про это помнит, и при случае напоминает.

Он просто однажды закрыл дверь мастерской и два часа объяснял ей, какая она

не такая

, не подпуская к выходу.

И оставил ещё в запертой мастерской на ночь

подумать об этом.

Она ушла. Я помогала.

С тех пор он появляется раз в год-полтора. Стоит у подъезда. Пишет. Ничего конкретного не делает, потому что он не дурак: он делает ровно столько, чтобы у неё

тряслись руки

.

***

Гошу я нашла за двадцать секунд.

Он посмотрел на меня и встал. Он

всегда

встаёт, когда видит моё лицо.

— Мне надо уехать. Часа на четыре, может, дольше. Ты за старшего.

— Понял.

— Ворота, датчики, тревожная у тебя на телефоне. Дэну позвони, пусть подъедет к полуночи и стоит до моего возврата. Наружу не выходишь, объект не выпускаешь. Если что — жмёшь и звонишь, я разворачиваюсь.

— Понял. — Гоша помолчал. — Саш. У тебя всё нормально?

—

Нет

.

***

Я вышла к машине и уже открывала дверь, когда сообразила.

Артур

.

Я не сказала Артуру.

Я стояла с ключами в руке, смотрела на окно кабинета, где горел свет, и очень отчётливо понимала две вещи.

Первая: я

обязана

его предупредить.

Вторая: если я поднимусь и скажу, что еду к подруге, у подъезда которой стоит мужчина, — он поедет со мной.

Не отпустит. Или увяжется. Или поднимет всех, кого можно поднять, и к дому Нины приедут четверо мужчин в тёмном.

А там сейчас нужна не мужская помощь.

Там сейчас нужна

я

.

***

Я села в машину и уехала.

Не сказав ему

ни слова

.

Впервые за одиннадцать лет я

бросила пост

.

***

Ехать сорок пять минут. Я доехала за двадцать восемь.

Он действительно стоял. Через дорогу, у детской площадки, под фонарём — там, где его видно из её окон, и это, конечно, не случайность.

Я вышла из машины и пошла прямо к нему.

Он оказался ровно таким, каким я его помнила: приятное лицо, хорошая куртка, и это выражение — вежливое, чуть удивлённое, как будто он тут в киоск вышел.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Мы знакомы?

— Александра. Мы виделись четыре года назад. Я тогда выносила её коробки, а вы стояли на лестнице и объясняли мне, что я лезу в чужую жизнь.

Пауза.

Он вспомнил. Я видела, как вспомнил.

— Я просто гуляю.

— Гуляйте, — согласилась я. — Через два квартала есть отличный парк, там красиво. А здесь вы стоите час десять, и это уже не прогулка, а систематика.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. — Я достала телефон. — Я вас снимаю. Уже четыре минуты. Дальше видео уходит в чат участковому, у меня есть его номер, а завтра утром я подаю от её имени заявление, и вот это будет уже не «просто гуляю», а третий эпизод, задокументированный.

Я улыбнулась.

— Я умею собирать бумаги. Это моя профессия. Хотите проверить?

***

Он ушёл через полторы минуты.

Не сразу, потому что таким людям надо сохранить лицо, и он ещё что-то сказал про то, что я «странная женщина».

Я согласилась.

Странная — вполне терпимая цена.

***

Дверь мне открыли после трёх щелчков замка.

Нина стояла в коридоре в растянутой кофте, с телефоном в руке и с абсолютно белым лицом.

— Ушёл, — сказала я. — Всё.

И вот тут она заревела. От облегчения.

***

Мы пили чай четыре часа.

За это время Нина успела:

— поплакать двадцать минут;

— сказать, что она идиотка;

— получить от меня по этому поводу;

— выпить три кружки;

— достать из шкафа коробку конфет, которую хранила «на праздник»;

— и через полтора часа уже смеяться.

Так работает Нина. Она отходит быстро.

Это, наверное, единственное, чему я у неё завидую.

***

К двум ночи разговор ушёл, куда обычно.

— Саш.

— М?

— А ты почему в сером?

Я посмотрела на себя.

— Я в гостях была.

— В

сером

?

— Нина.

— Я не осуждаю. Я собираю данные.

Она поджала под себя ноги и посмотрела на меня поверх кружки.

— Саш.

— М?

—

Рассказывай

.

— Что рассказывать?

—

Всё

. У меня конфеты, у тебя четыре часа до рассвета. — Она отпила чай. — И не делай такое лицо, я тебя больше десяти лет знаю.

***

Я рассказала.

Не всё. Про угрозы — ничего, я не имею права. Про фотографии, шины и погоню — ничего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Только про стулья.

— Сколько?

— Семь.

Нина поставила кружку.

—

Семь стульев?

— И раскладной в багажнике.

— Саша.

— Что.

— Мужчина. Купил тебе. Семь стульев. — Она загибала пальцы. — Потому что ты не садишься.

— Он не покупал, он их по дому собрал.

— ЕЩЁ ХУЖЕ! — заорала Нина. — Он

искал их по дому

!

Соседи снизу постучали по батарее.

***

— А ещё он мне часы застегнул, — сказала я зачем-то.

Нина медленно поставила кружку на стол.

— Саш.

— Что?

— Ты его

любишь

.

— Я его охраняю.

— Одно другому вообще не мешает, — сказала эта женщина. — Я вазы клею и одновременно на них ору. Универсальная схема.

***

В четыре мы доели конфеты.

В половине пятого Нина уснула прямо на диване, посреди фразы, как умеет только она.

Я укрыла её пледом, вымыла кружки, проверила замок, посмотрела в окно на пустую площадку под фонарём и уехала.

***

Обратно я ехала в шестом часу.

Светало. В машине пахло чужим кофе и Нининой мастерской — глиной и клеем, этот запах въедается в куртку.

Я въехала в ворота, заглушила мотор и увидела, что во дворе кто-то стоит.

Артур

.

В той же рубашке, что и вчера. Без пиджака, хотя ночью было пять градусов.

Не спал. Судя по лицу —

вообще

.

Я вышла из машины.

И вот тогда он посмотрел на меня так, как не смотрел ни разу за весь месяц.

***

Правило, которое я нарушила той ночью, у нас в профессии главное.

Ты не уходишь.

Что бы ни случилось, пока ты на объекте — ты на объекте.

Я его нарушила и, если честно, даже не задумалась.

Потому что четыре года назад Нина три дня спала у меня на диване и не разрешала выключать свет.

От автора:

Нина у меня получилась ровно такой, какой я хотела: сначала рыдает, через час хохочет и ставит подруге диагноз с точностью до миллиметра ????

А вот дальше мне уже страшновато.

Потому что я знаю, чем заканчиваются ночи, когда человек стоит во дворе в одной рубашке и не спит семь часов. И лицо у него, скажем прямо, нехорошее.

Ой-ёй...

Целую, Ваша Кира

Глава 21. А кто вы мне

— Где вы были?

Он спросил это

очень

спокойно.

Я вообще заметила: чем ему хуже, тем спокойнее он говорит. В приёмной, когда я его уронила, он был спокоен. Когда ему принесли фотографии, он был спокоен.

Сейчас он был спокоен

абсолютно

.

— У подруги.

— У подруги, — повторил Артур. — В городе.

— В городе.

— С вечера до шести утра.

— До шести десяти, — сказала я.

***

Он кивнул. Несколько раз.

— Хорошо. Тогда объясните мне, Александра, как это работает.

— Что именно?

— Ваш протокол. Тридцать один пункт, которые вы мне зачитывали два часа. Стёкла, шторы, брелоки, доставка, уведомления за час. — Он говорил ровно. — Где там пункт про то, что человек, отвечающий за мою безопасность, ночью уезжает из дома и не считает нужным поставить меня в известность?

— Я поставила в известность Гошу.

—

Гошу

.

— Гоша — старший смены. При передаче поста уведомляется старший смены. Дэн приехал в двенадцать десять и находился на объекте до моего возвращения. Тревожная кнопка у вас в телефоне, у Гоши на экране, у Дэна дублируется. Периметр был закрыт полностью.

Я перечислила это ровно, как читают акт.

—

Ни одного

нарушения протокола, Артур Дмитриевич. Проверьте, если хотите.

***

Он молчал секунды три.

— Мне плевать на протокол, — сказал он.

— Это

заметно

.

— Александра.

— Что?

— Мне

плевать

на протокол!

***

И вот тут он наконец повысил голос.

Впервые

.

Артур Ланской стоял посреди своего двора в шесть утра, в рубашке, при пяти градусах, и орал на меня:

— Вы уехали в ночь! Одна! Я спустился в одиннадцать, а вас нет, и машины нет, и Гоша стоит с таким лицом, будто ему запретили разговаривать!

— Гоше не запрещали разговаривать.

— Гоша сказал: «Саша уехала, всё под контролем»! И всё! Всё, Александра!

— Это

исчерпывающая

информация.

— Это не информация, это отписка!

***

Я стояла и смотрела на него.

Знаете, что самое неприятное?

Он был

прав

.

Формально —

нет

. Формально я всё сделала идеально, и любая проверка это подтвердит.

А по-человечески он был абсолютно прав, и я это понимала с той секунды, как выехала за ворота.

— Я не имею права обсуждать личные дела третьих лиц, — сказала я.

— Я не спрашиваю, что там за дела!

— А что вы спрашиваете?

—

Живы ли вы!

— рявкнул он. — Я семь часов не знал, живы ли вы!

***

Тишина.

Где-то за забором проехала машина. У соседей залаяла собака.

— Вы могли позвонить, — сказала я тихо.

—

Не мог

.

— Почему?

И вот тут Артур Ланской сказал то, после чего у меня внутри всё оборвалось.

— А кто я такой, чтобы вам звонить? — Он развёл руками. — Я ваш клиент, Александра. Объект. Работа. Вы это повторяете каждый день, по три раза, при всех.

— Артур…

— Клиент не звонит охране ночью, чтобы спросить, где она. Это выглядит… — Он поискал слово. — Это выглядит жалко.

***

— Вы уехали в ночь и не сказали мне ни слова, — сказал он уже без крика.

— Я не обязана отчитываться перед объектом.

— Я вам

не объект

!

— А кто вы мне?

Я это

выкрикнула

.

Не подумав, не выбирая формулировку — просто выкрикнула, потому что за семь часов дороги, чужого кофе и Нининых слёз у меня тоже кое-что накопилось.

И только потом услышала, что именно сказала.

***

Он

молчал

.

Я стояла напротив него, метр шестьдесят, в куртке, пропахшей чужой мастерской, и ждала ответа на вопрос, который сама себе задавала три недели и ни разу не задала вслух.

Он молчал.

И вот это молчание было хуже всего.

Потому что этот человек

не знал ответа

.

Как и я

.

— Я поеду в офис в девять, — сказал он наконец. — Предупредите Гошу.

И ушёл в дом.

***

Мы так и

не помирились

.

Мы поехали в офис, работали, вернулись, поужинали, разошлись по комнатам, и всё это время были вежливы.

Я

ненавижу

вежливость.

Вечером я делала обход.

Дошла до коридора у кабинета, до двери на террасу, подняла глаза на карниз.

Камера стояла

не так

.

Не сильно. Сантиметра на два, может, на три — угол чуть сместился, теперь она смотрела не в коридор, а в стену у лестницы.

Я сняла её, проверила крепление, посмотрела запись.

Всё нормально. Карта на месте, файлы пишутся, повреждений нет.

Наверное, задел садовник, когда мыл окна на террасе. Или сквозняк — дверь у нас хлопает, я сама это в протокол вносила.

Я поправила угол, проверила ещё раз и пошла дальше.

Никому ничего

не сказала

.

***

А в девять вечера пришло письмо.

Аудиторы приступают в понедельник.

И почти сразу — сообщение от Вадима, вежливое, как всегда:

«Александра, добрый вечер. По регламенту проверки нужна копия вашего протокола объекта и журнала инцидентов — аудиторы смотрят всё, что связано со страхованием ключевого лица. Скиньте, пожалуйста, до понедельника. Спасибо!»

Всё абсолютно

законно

.

Всё абсолютно по регламенту.

Я сидела и смотрела на это сообщение минут пять.

Потом написала: «Хорошо. Подготовлю».

***

Правило, о котором я подумала той ночью.

Никогда не ссорься с тем, кого охраняешь.

Не потому, что это непрофессионально.

А потому, что после ссоры человек начинает от тебя что-то скрывать.

Обычно — клиент.

В этот раз —

я

.

От автора:

«А кто я такой, чтобы вам звонить?» ????

Вот здесь, девочки, я лично умерла. Человек семь часов не спал, вышел во двор в одной рубашке — и всё равно считает, что не имеет права.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А она в ответ выкрикнула то, на что у них обоих нет ответа.

Ссориться они, оказывается, тоже умеют. Мне даже понравилось. Но только чтобы недолго.

Целую, Ваша Кира

❤️

Глава 22. Выгрузка

Воскресенье я потратила на бумаги.

Это, кстати, честный ответ на вопрос, чем занимается специалист по личной безопасности. Не бегает по крышам.

Сидит и делает выгрузку

.

Протокол объекта — тридцать один пункт, с приложениями, схемами и актами.

Журнал инцидентов — семь записей, каждая с датой, временем, обстоятельствами и предпринятыми действиями.

Возражение по серверу — то самое, полторы страницы, с отметкой о вручении.

Всё, что аудиторы попросили. Всё, что я

обязана

предоставить.

Я собирала это восемь часов и была очень довольна собой, потому что документы у меня

безупречные

.

Я вообще

всегда

очень довольна своими документами.

***

Пару слов о том, как я работаю с бумагами. Потом поймёте, зачем.

Каждая запись у меня датирована и подписана. Никаких «примерно в десять» — только точное время. Никаких «кто-то сообщил» — только

фамилия

.

Всё, что я делаю на объекте, попадает в журнал в тот же день. Всё, что я

не

делаю, — тоже: если я запросила что-то и мне отказали, там будет строчка «запрошено, отказано, основание такое-то».

Меня этому научили одиннадцать лет назад, в первый месяц работы.

Меня научил очень хороший человек, который сказал: «Саша, в нашем деле рано или поздно наступает день, когда единственное, что у тебя есть, — это бумага».

Он был

прав

.

Просто он не уточнил,

в какую сторону

она сработает.

***

К шести вечера я закончила и сидела перед готовым архивом.

И вот тут я на секунду задумалась.

В журнале семь инцидентов.

Про камеру над дверью на террасу там не было ни строчки — она моя личная, вне проекта, к их сети не подключена и в аудит не входит.

Я отправила архив Вадиму и пошла делать чай.

***

Артур зашёл на кухню в семь.

Мы с ним не разговаривали толком со вчерашнего утра — только по делу, только вежливо.

— Работаете?

— Уже закончила.

— Что это?

— Выгрузка для аудита. Протокол, журнал, приложения.

Он постоял, посмотрел на закрытый ноутбук.

— Александра.

— Да?

— Я вчера был

не прав

.

Я подняла голову.

— В какой части?

—

Во всех

, — сказал Артур Ланской. — Я орал на человека, который выполнил свою работу идеально, за то, что этот человек не отчитался лично мне. Я это обдумал и мне за это стыдно.

Пауза.

— И ещё, — добавил он. — Про «жалко» я зря сказал.

— Почему? Вы так думали.

— Я так думал. Но это моё, а не ваше. — Он посмотрел на меня. — Вам за это отвечать не надо.

Он сказал это ровно и просто, как говорят выученное.

Я вдруг очень ясно поняла, что он это

репетировал

.

***

Знаете, что я сделала?

Ничего умного

.

Я встала, подошла и обняла его.

Молча, как в тот раз в кабинете, только теперь стоя, и он был выше, и мне пришлось задрать голову, чтобы уткнуться лбом ему в грудь.

Он выдохнул так, будто держал этот воздух в себе

сутки

.

И обнял в ответ.

— Я не должна была уезжать не сказав, — сказала я ему в рубашку.

— Не должны.

— Артур.

— Что?

— Вы

имеете право

звонить мне ночью.

Он

замер

.

— С какой формулировкой?

—

С любой

, — сказала я. — Придумайте сами.

***

Дальше мы полчаса сидели на кухне и пили чай.

Ничего не произошло — вот

совсем

ничего.

Он рассказал, как в понедельник приедут аудиторы, четверо, и как ему придётся неделю ходить и объяснять чужим людям, почему в две тысячи двадцать первом году компания купила фургон.

Я рассказала, как однажды охраняла человека, который панически боялся голубей.

Он не

поверил

.

— Александра, это взрослый мужчина?

— Сорок четыре года. Владелец сети автосалонов.

— И что, он от них бегал?

— Он от них не бегал. Он останавливался и ждал, пока я их прогоню.

Артур поставил кружку.

— То есть в ваши обязанности входило…

— Разгонять голубей. Официально это называлось «обеспечение прохода».

— И как вы их разгоняли?

— Ногой, — сказала я. — Один раз зонтом, но это была нештатная ситуация.

Я показала фотографию, на которой этот человек в костюме за восемьсот тысяч стоит за моей спиной, а перед нами — три голубя.

Три. Обычных. Голубя.

Артур смеялся так, что Зинаида Павловна вышла посмотреть, всё ли в порядке.

***

А потом он спросил.

— Александра.

— М?

—

Что будет в ноябре?

Я поставила кружку.

— В ноябре заканчивается контракт. Я передам дела, найду вам постоянного человека, отработаю с ним две недели.

— Я

не про это

спрашиваю.

— Я знаю, — сказала я.

Пауза.

— У меня нет ответа, Артур. Я одиннадцать лет живу из чемодана. Я не умею

оставаться

.

Он поставил свою кружку рядом с моей.

— А я не умею просить. Ни разу в жизни никого ни о чём не попросил. — Он помолчал. — Так что мы с вами оба в неудобном положении.

— И что тогда?

— Тогда у нас есть полтора месяца, чтобы

научиться

.

***

Ночью я лежала у себя и думала про ноябрь.

Одиннадцать лет я знала, где буду через полгода.

Не потому что планировала — потому что мне это было

безразлично

.

Контракт, потом следующий контракт, между ними квартира, куда я заезжаю за чистыми рубашками.

А сегодня я впервые не знаю.

И, что самое неприятное, мне это

нравится

.

Правило, которое я в тот вечер нарушила, было простым.

Не загадывай дальше срока контракта.

Я загадала.

От автора:

Ну что, простили его? ????

Голосуем в комментариях: прощаем или пусть ещё помучается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 23. Неделя

Аудит — это когда в переговорную въезжают четыре человека с ноутбуками и начинают спрашивать про фургон.

Я

не шучу

.

***

В понедельник они приехали в девять. К одиннадцати у них уже был первый вопрос, и вопрос был про фургон, купленный компанией четыре года назад.

К среде я знала про этот фургон больше, чем про собственную машину.

— Александра, — сказал мне Артур в среду вечером, — вы знаете, сколько времени взрослые люди могут обсуждать фургон?

— Судя по всему,

трое суток

.

—

Четверо

. Завтра продолжат.

***

Выглядело это примерно так.

— А вот здесь, в две тысячи двадцать первом, командировка в Смоленск. Двое сотрудников, три дня. Цель?

— Переговоры с подрядчиком.

— А подрядчик в Смоленске?

— Подрядчик был в Смоленске.

— А сейчас?

— А сейчас подрядчика нет, — говорил Артур.

— То есть?

— В смысле — обанкротился. Не в смысле, о котором вы подумали.

Юрист рядом с ним закрывал глаза.

***

Отдельно был

принтер

.

Списанный принтер две тысячи двадцать второго года, который, по документам, был передан «на утилизацию», а по факту стоял в приёмной и прекрасно печатал.

Его искали два часа.

Нашли

. Составили акт.

Зачем — не знаю до сих пор.

***

Я в эту неделю впервые за месяц почти отдыхала.

Аудит — не моя зона. Чужие люди в переговорной проверены, списки согласованы, пропуска выписаны, вход контролируется.

А главное — было

тихо

.

Две недели без единого инцидента. Ни звонков, ни следов, ни машин за нами.

Тишина

.

Я, конечно, не расслабилась — мы так не умеем, — но впервые за месяц поймала себя на мысли, что просто работаю.

Не жду

.

***

Дом в ту неделю жил своей жизнью.

Гоша чинил калитку — не сломанную, просто ему не нравилось, как она закрывается.

Зинаида Павловна затеяла генеральную уборку, командовала всеми и один раз выгнала из кухни лично Артура Ланского со словами «мешаешь».

Артур ушёл.

Молча

.

А ещё мы перестали

прятаться

.

Не то чтобы объявляли. Просто в четверг я задремала на диване в гостиной с ноутбуком, а проснулась с пледом, и Гоша сделал вид, что не при делах, а Зинаида Павловна вообще ничего не заметила.

При том, что плед был

из его комнаты

.

***

В пятницу аудит закончился.

Чисто

.

Ни одного существенного замечания. Одно несущественное — про принтер, разумеется.

К вечеру инвестор подтвердил цену.

Не базовую

.

Ту, которую Артур считал недостижимой ещё месяц назад.

Подписание назначили на

следующую пятницу

.

***

Вечером в доме был почти праздник.

Приехал Стас с шампанским и с видом человека, который наконец дождался повода.

— Александра! Я приехал напиться.

— Я вижу.

— Я приехал напиться

официально

. У нас сделка.

Зинаида Павловна испекла что-то невероятное, чему я не знаю названия, но от чего Гоша съел четыре куска и сказал, что он на дежурстве и ему нельзя больше.

И съел пятый.

***

Часов в одиннадцать Стас поднял бокал и сказал совершенно серьёзно:

—

За Андрея

.

В комнате стало тихо.

Артур посмотрел на него.

— Стас.

— Что «Стас»? Он эту компанию собирал с нами. — Стас пожал плечами. — Я его помяну, если можно.

Мне

можно.

Артур помолчал. Потом кивнул.

—

Можно

.

Они выпили.

И вот это, между прочим, был первый раз за месяц, когда имя Андрея прозвучало в этом доме вслух — без злости, без вины и без того, чтобы кто-то каменел лицом.

***

Стас уехал в полночь. Точнее, не уехал — ушёл спать в гостевую, как обычно.

Гоша сделал обход и лёг.

Зинаида Павловна ушла к себе ещё раньше.

Мы с Артуром остались на кухне.

Свет не включали — привычка, к которой он, кажется, привык тоже.

— Александра.

— М?

— Через неделю подписание.

— Я знаю.

— После него я подниму дело Андрея. Официально.

Я поставила кружку.

— Вы понимаете, что это значит для компании?

— Понимаю. — Он пожал плечами. — Восемь лет понимал и молчал.

Хватит

.

Пауза.

— И ещё я хочу вас кое о чём попросить.

— Просите.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что в пятницу у меня подписание, и вы всю неделю будете думать про периметр. — Он допил чай. — Я хочу, чтобы вы отвечали

мне

, а не расписанию.

Он встал и понёс кружку в раковину.

— В субботу, Александра.

***

Я поднялась к себе в половине первого.

Легла, посмотрела в потолок и поймала себя на совершенно незнакомом ощущении.

Мне было

хорошо

.

Не спокойно — спокойно мне бывало. А именно хорошо: впереди неделя до сделки, полтора месяца до ноября и суббота, в которую этот человек собирается меня о чём-то попросить.

Я даже

знала

о чём. Ну, мне казалось, что знала.

Я закрыла глаза.

***

Телефон зазвонил в

двенадцать сорок одну

.

Стас.

Из гостевой, через две двери от меня.

Я взяла трубку, и он сказал одно слово:

— Саша.

Не «Александра».

Саша

.

***

Я села на кровати.

— Что?

—

Включи почту

, — сказал Стас. — Прямо сейчас. И разбуди его.

Второй вызов.

Гоша.

Я сбросила Стаса и взяла Гошу, и Гоша сказал:

— Саш, у ворот две машины.

С камерами

.

А потом телефон зазвонил в третий раз.

Номер был

незнакомый

.

От автора:

Пам. Пам. ПАМ.

Ну вот. А так хорошо сидели.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Три звонка за сорок секунд — это, знаете ли, не к добру.

До завтра, мои хорошие.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 24. Пятьдесят две секунды

Незнакомый номер я всё-таки взяла.

— Александра Коваль?

— Кто это?

— Меня зовут Игорь, я из издания «Деловой контур». Вы отвечаете за безопасность Артура Ланского?

Я молчала.

— Мы сегодня опубликовали материал, — сказал он очень вежливо. — Хотел спросить, будет ли комментарий с вашей стороны.

***

Есть такое состояние, когда мозг ещё ничего не понял, а тело уже всё поняло.

Я стояла босиком на полу гардеробной, в футболке, с телефоном у уха, и у меня

мёрзли руки

.

— Какой материал?

Пауза.

— Так вы не в курсе? — сказал Игорь. — Извините. Посмотрите почту, наверное. Мы направляли запрос в компанию ещё вчера вечером.

Вчера вечером

.

Пока мы пили шампанское и Стас говорил тост за Андрея.

***

Публикация вышла в

двенадцать тридцать

.

Заголовок я тут приводить не буду.

Смысл был такой: основатель компании, которая через неделю подписывает крупнейшую сделку года, восемь лет назад выдавил из бизнеса партнёра — и, судя по всему, знал, что делает.

В тексте — история Вересова. Его увольнение. Его смерть.

А в середине материала — плеер.

Видеозапись.

Пятьдесят две секунды

.

***

Я нажала.

Сначала шли шумы — обычные ночные шумы дома, которые я слышу каждый вечер на проверке: гудение холодильника внизу, скрип, машина за забором.

Потом — его голос.

Тихий, хриплый, с той интонацией, которая бывает у человека в третьем часу ночи, когда он говорит то, о чём молчал восемь лет.

Я знала каждое слово

наизусть

.

Я сидела напротив него, когда он это говорил.

***

Пятьдесят две секунды.

Из них сорок — про то, как он выкинул человека из компании по бумагам, которые ему принесли.

И двенадцать — те самые, которые вынесли в заголовок.

«Я его уничтожил. Я знаю».

Дальше запись

обрывалась

.

Там, дальше, был ещё час. Там были сомнения, диван с помойки, акт сверки, который не сошёлся на копейки, и «полгода назад я начал поднимать те документы».

Ничего этого в этих пятидесяти двух секундах

не было

.

***

Есть ещё кое-что, о чём я подумала только на третьем прослушивании.

Голос в записи был

один

.

Мой —

нет

.

Я говорила в тот вечер. Много: я задавала вопросы, я его перебивала, я сказала ему «Артур, вы сомневаетесь».

Ни одной моей реплики в эти пятьдесят две секунды не попало.

Фрагмент

выбирали

.

Аккуратно, вдумчиво, с пониманием того, что делают.

***

Видеоряд у записи был статичный.

Тёмный коридор. Угол стены, дверной косяк и полоса света на полу — свет из приоткрытой двери кабинета.

Я смотрела на эту картинку секунды три.

Потом ещё три.

Я эту картинку знаю лучше, чем собственное лицо. Я вижу её каждый вечер, когда на обходе проверяю карту.

Мой коридор. Мой угол. Мой кадр.

Моя камера.

***

Дальше я спустилась вниз.

Не помню как. Помню, что не надела обувь, и это единственный раз за одиннадцать лет, когда я вышла к объекту босиком.

Артур стоял в гостиной с телефоном. Одетый — успел. Стас рядом, тоже одетый, с ноутбуком.

Артур поднял голову.

— Александра.

— Я

видела

.

— Я не понимаю, — сказал он очень спокойно. — Это мой дом. Это мой кабинет. Мы были вдвоём.

Я молчала.

—

Где они это взяли?

***

Знаете, что самое мерзкое?

У меня

был

ответ.

Не версия —

ответ

.

Полный, точный, с адресом и координатами.

Я знала, где стоит эта камера, кто её туда повесил и зачем.

И я

не могла

его произнести.

Не из страха. Просто у меня в голове очень быстро прокрутилось, как это прозвучит:

«Артур Дмитриевич, вы месяц назад прямо запретили мне ставить камеры внутри дома. Я поставила. Втайне. Одну. И именно она записала ваш разговор со мной в ту ночь, когда вы рассказали мне то, чего не рассказывали никому».

— Александра? — повторил он.

— Мне нужно двадцать минут, — сказала я.

***

Двадцать минут я

не получила

.

В без четверти два позвонили из совета директоров.

Экстренное заседание, восемь утра, присутствие обязательно.

В два ноль пять пришло письмо от инвестора: требуют объяснений в течение суток.

В два двадцать Гоша сообщил, что у ворот уже три машины и одна из них с логотипом телеканала.

Стас поднял голову от ноутбука и сказал:

— Публикацию перепечатали четыре издания. За полтора часа. — Он потёр лицо. — Ребят, это не журналисты нашли. Это им

принесли

.

***

Я поднялась наверх в половине третьего.

Коридор у кабинета. Карниз. Камера.

Я сняла её, открыла отсек и вынула карту.

Карта была

на месте

.

Все файлы на месте, включая ту ночь. Целые, непострадавшие, ни один не удалён.

То есть никто ничего

не забирал

физически.

***

Теперь объясню, почему это хуже всего.

Эта камера автономная. Она не подключена к сети дома, не выходит в облако, не имеет вайфая. Она пишет на карту, и снять с неё что-то можно ровно одним способом:

Взять карту

.

Вставить в компьютер.

Скопировать.

Вернуть на место.

***

Я стояла в коридоре с картой в руке и очень медленно осознавала.

Кто-то поднялся сюда. Нашёл камеру, о которой не знал никто. Снял, скопировал, поставил обратно.

И поставил чуть иначе, чем ставила я.

Сантиметра на два.

Я ведь

видела

.

Я стояла вот здесь, держала её в руках, проверяла крепление — и списала на сквозняк. Дверь на террасу хлопает, карниз над ней дрожит, камера лёгкая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прекрасное объяснение.

Я сама его себе придумала и сама в него поверила, потому что так было удобнее.

***

В доме, куда за этот месяц заходили: Гоша, Дэн, Тимур, Зинаида Павловна, садовник, монтажники подрядчика, курьеры — все под контролем, все по списку.

И Стас.

И Вадим.

И я.

***

Я спустилась вниз.

Артур стоял у окна и смотрел на машины за воротами.

— Артур.

— Да?

— Мне надо вам кое-что сказать.

И вот в эту секунду у него зазвонил телефон.

Он посмотрел на экран. Потом на меня.

— Это Вадим, — сказал он. — Одну минуту.

От автора:

Пятьдесят две секунды. Из полутора часов разговора — меньше минуты ????

И вы заметили, да? Её голоса там нет. Ни одной реплики. Кто-то очень аккуратно вырезал именно то, что нужно.

А Саша стоит с картой в руке и не может произнести вслух самую простую фразу на свете.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 25. Совет

Заседание началось в восемь ноль пять.

Меня позвали в

восемь сорок

.

Эти тридцать пять минут я просидела в приёмной — в той самой, где месяц назад уложила человека на пол за сорок секунд.

Марина принесла мне кофе.

Она не стала ничего спрашивать. Просто поставила чашку, поправила на столе бумаги, которые не нуждались в том, чтобы их поправляли, и села работать.

Кофе был из автомата. Тот же самый, отвратительный.

Я его

не пила

.

***

За дверью были слышны голоса. Не слова — интонации.

Одна интонация была громкой и возмущённой. Вторая — усталой. Третья — спокойной, ровной, очень разумной.

Третья говорила

дольше всех

.

***

В восемь сорок дверь открылась.

— Александра Сергеевна, зайдите.

Это сказал секретарь совета.

По имени-отчеству, официально.

***

За месяц в этой компании меня

ни разу

не называли по отчеству.

В переговорной было девять человек.

Артур — во главе стола, с лицом, по которому нельзя прочитать ничего.

Стас — справа от него, злой.

Вадим — через два стула, с папкой.

Остальных я знала в лицо и не знала по именам.

— Садитесь.

Я села.

— Александра Сергеевна, — начал председательствующий, — вы руководите обеспечением безопасности Артура Дмитриевича с августа. Правильно?

— Да.

— Вчера в сеть попала запись частного разговора, сделанная в доме Артура Дмитриевича. Совет проводит проверку. Вопрос простой: можете ли вы установить происхождение этой записи?

Я посмотрела на Артура.

Он смотрел на меня.

***

Вот тут я

могла бы наврать

.

Хочу, чтобы вы понимали: я могла. Мне хватило бы двух фраз — «камера подрядчика», «сбой в облачном контуре», — и разбираться в этом пришлось бы неделю, а у меня была бы неделя.

Я одиннадцать лет учу своих ребят: если не знаешь, что говорить, говори правду.

Она проще, её не надо запоминать.

—

Могла

, — сказала я. — Запись сделана автономной камерой, которая стоит в коридоре у кабинета. Камеру установила я. В проект она не входила, в актах её нет, о ней не знал никто.

В переговорной стало

тихо

.

***

— То есть вы вели скрытую съёмку в доме клиента?

— Я закрывала слепую зону.

— Отвечайте на вопрос.

— Отвечаю. Камера писала коридор. Не кабинет, не спальню, не жилые помещения. Коридор, в котором дверь на террасу, и это единственный неконтролируемый вход в дом после того, как установка внутренних камер была запрещена.

— Кем запрещена?

—

Артуром Дмитриевичем

.

***

И вот здесь заговорил Вадим.

Мягко. Доброжелательно. Ровно так, как он говорит всегда.

— Коллеги, давайте я поясню контекст, чтобы Александра не выглядела единственной виноватой.

Он открыл папку.

— У нас есть документ. Возражение Александры Сергеевны от четырнадцатого сентября, где она требует изолированного сервера и единоличного доступа к записям с дома. — Он положил его на стол. — Требование мы отклонили — по регламенту, из-за аудита. Возражение она зафиксировала, всё по правилам. Претензий к процедуре нет.

— И?

— И через два дня после отказа в доме появилась камера, о которой не знал никто.

Он развёл руками.

— Я не делаю выводов. Я просто

раскладываю даты

.

***

Даты он разложил

идеально

.

Знаете, что самое красивое в этой конструкции?

В ней не было

ни одного вранья

.

Я действительно требовала доступ. Мне действительно отказали. Я действительно поставила камеру после отказа.

Каждое слово —

правда

. А вместе они складывались в человека, который не получил желаемого и сделал по-своему.

— Ещё вопрос, — сказал председательствующий. — Александра Сергеевна, вы раньше работали в «Сфере»?

***

Вот оно

.

Я знала, что это прозвучит. Я знала это с той секунды, как села за стол.

— Работала.

— Почему ушли?

— Меня

уволили

.

— С какой формулировкой?

Я молчала три секунды.

— «

Нарушение режима конфиденциальности

».

***

Тишина в переговорной изменилась.

Знаете, как это бывает?

До этого она была

настороженная

.

Стала —

брезгливая

.

— Это было доказано? — спросил кто-то.

—

Нет

.

— Опровергнуто?

— Тоже нет, — сказала я. — Внутреннее расследование закрыли через одиннадцать дней. Меня уволили по соглашению сторон.

— То есть вы согласились.

— Я была молода и меня поставили перед выбором: подписать или пойти под статью по материалам, которые я не видела. Я подписала.

Пауза.

— Через два года человек, который меня подставил, был уволен из «Сферы» за то же самое. Моё дело никто не пересматривал. Мне

никто не звонил

.

***

— Александра Сергеевна, — очень мягко сказал Вадим, — а почему вы не сообщили об этом при заключении контракта?

— Потому что меня

не спрашивали

.

— Но вы понимаете, как это выглядит сейчас?

— Понимаю.

— Я вас не обвиняю, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы совет видел полную картину.

***

Дальше они говорили ещё минут двадцать.

Я слушала.

Я слушала, как чужие люди в чужой переговорной раскладывают мою биографию на плитки, и каждая плитка правдива, и все вместе они выкладывают дорожку ровно туда, куда нужно.

Мотив:

не дали доступ

.

Средство: камера, о которой никто не знал.

Прецедент:

уже было

.

Возможность: круглосуточный доступ в дом.

Даже время совпадало: запись сделана в ночь, когда, по журналу посещений, в доме были только я, объект, домработница и старший смены.

***

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В какой-то момент Стас не выдержал.

— Вы издеваетесь? — сказал он громко. — Вы живого человека сейчас закапываете по табличке!

— Станислав Игоревич.

— Она этого

не делала

!

— На каком основании вы это утверждаете?

Стас открыл рот.

И — я видела — не нашёл ни одного основания, кроме того, что он так

чувствует

.

Он сел.

***

А потом председательствующий повернулся к Артуру.

— Артур Дмитриевич. Это ваш дом и ваша запись. Что скажете вы?

Все посмотрели на него.

Я тоже.

***

Он молчал.

Долго — секунд, наверное, пять, а в такой комнате пять секунд это

очень

много.

Я смотрела на него и очень ясно понимала: он сейчас скажет, что это ерунда.

Что он знает меня и ручается.

Что разбираться будем спокойно.

Я

правда

так думала.

—

Мне нужно время

, — сказал Артур Ланской.

***

Три слова

.

Не «она этого не делала». Не «я ручаюсь».

Мне нужно время.

Что, если разобрать это на составляющие, означает ровно одно: он

допускает

.

***

Дальше я помню плохо.

Помню, что совет постановил: на период проверки отстранить меня от исполнения обязанностей.

Гоша остаётся старшим, контракт приостановлен, доступ на объект — по согласованию.

Помню, что кто-то сказал «спасибо, вы свободны».

Помню, что я встала, сказала «до свидания» и вышла, и что дверь за мной закрылась мягко, на доводчике.

И что в коридоре я остановилась, постояла секунд десять и пошла дальше.

***

Правило, которое мне когда-то дал очень хороший человек.

Единственное, что у тебя есть, — это бумага.

У меня было сто двенадцать страниц безупречных документов, в которых не было одной

нужной

мне сейчас строчки.

Их читали девять человек.

Ни одна

не помогла.

Ни одна

и не могла помочь.

От автора:

«Мне нужно время» ????

Три слова. И, знаете, я даже не могу на него злиться — я бы, наверное, тоже сказала что-то такое.

Но Саша ждала не этого.

Кто уже хочет придушить Вадима — поднимите руку. Мне просто интересно, сколько нас.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 26. Три вещи

[Артур]

Её нет в доме

пятый день

.

Я это фиксирую примерно каждые двадцать минут, и каждый раз — заново.

Спускаюсь на кухню — за столом Гоша. Сажусь в машину — за рулём Дэн.

Выхожу в коридор у кабинета — на карнизе пустое место, потому что камеру забрал совет, в опечатанном пакете, под опись.

Стула у стойки, кстати, тоже нет.

Его убрала Зинаида Павловна.

Молча, на второй день, не спросив меня.

Я не стал спрашивать зачем.

***

Сейчас четверг, половина второго ночи.

Подписание завтра в одиннадцать.

Я сижу в кабинете, где полторы недели назад рассказал ей про Андрея, и раскладываю на столе то, что у меня есть.

Три вещи.

Каждая по отдельности

не значит ничего

.

***

Вещь первая. Камера.

Она стояла в моём доме, в коридоре у моего кабинета, полтора месяца.

Я о ней

не знал

.

Я месяц назад сказал ей прямым текстом: внутри дома — ни одной камеры. Я не буду жить под наблюдением.

Она согласилась. Она сказала: «здесь вы правы, я бы на вашем месте сказала то же самое».

А потом поднялась в коридор и

повесила камеру

.

***

Я вспоминаю тот вечер, когда застал её на стремянке.

Она стояла с отвёрткой в руках и сказала, что меняет лампочку.

Лампочка

горела

.

Я тогда пошутил про то, что при мне лампочка ведёт себя прилично, она ответила, что я произвожу впечатление, и мы разошлись, и я до сих пор помню, что настроение у меня после этого было хорошее.

Я стоял и смотрел на неё снизу вверх — редкий для меня ракурс.

И она в этот момент

врала мне в лицо

.

Ровно, спокойно,

без единой запинки

.

***

Вещь вторая. Вопросы.

Полторы недели назад я рассказал ей про Андрея.

Вчера я сел и восстановил по календарю, что именно происходило до этого разговора.

Двадцать девятого августа она ездила со мной к матери. Мама достала фотографии и назвала имя Андрея.

Она самостоятельно подняла информацию по Вересовым. Нашла некролог. Проверила финансы вдовы. Узнала, что я перевожу деньги, — раньше, чем я ей об этом сказал.

Второго сентября она задала мне вопрос в машине: кто такой Андрей.

А потом пришла ко мне в кабинет и говорила со мной так, что я рассказал всё.

***

Вот здесь я хочу быть предельно честным, потому что вру я плохо и себе тем более.

Она

не выспрашивала

.

Она вообще ни разу за весь месяц не спросила меня про Андрея прямо. Один раз в машине — и всё. Потом

молчала

.

Именно поэтому

я и заговорил.

Я всю жизнь живу среди людей, которые спрашивают. Аудиторы, партнёры, журналисты, мать. Я умею не отвечать.

С ней это

не понадобилось

.

***

Но вот в чём дело.

Если человек месяц собирает информацию о моей самой грязной истории, а потом оказывается в комнате, где я эту историю рассказываю вслух, — это можно назвать двумя способами.

Можно сказать: она делала свою работу и хотела понять, от чего меня защищать.

А можно сказать: она это

подготовила

.

И я, сидя здесь в половине второго ночи,

не могу доказать

ни то, ни другое.

***

Вещь третья. «Сфера».

Про «Сферу» мне сообщили

не на совете

.

Мне сообщили накануне.

Вадим прислал сообщение: «Артур, прости, что ночью. Всплыло, и лучше ты узнаешь это от меня, чем завтра при всех».

И файл.

Я открыл файл в этом самом кабинете.

Формулировка увольнения. Дата. Название конторы.

«Нарушение режима конфиденциальности».

***

Я прочитал это три раза.

Потом сидел и очень старательно вспоминал все случаи, когда она говорила про своё прошлое.

Оказалось —

почти никогда

.

Один раз в самом начале: «репутация, которую я собирала дважды». И ещё что-то про как-нибудь потом».

Потом так и

не наступило

.

***

Теперь смотрите, что у меня получается.

Женщина, которую я не выбирал, появляется в моём доме.

Ставит в нём камеру, о которой не говорит мне, вопреки моему прямому запрету.

Месяц собирает информацию по истории, за которую меня можно закопать.

Оказывается в комнате, где я эту историю рассказываю, — и запись именно этого разговора уходит в прессу за пару дней до сделки.

А в прошлом у неё

ровно тот же эпизод

.

***

Я много лет принимаю решения по фактам.

У меня есть сотрудники, которых я уволил за меньшее. У меня есть подрядчики, с которыми я разорвал контракты по одной цепочке совпадений — и я ни разу об этом не пожалел.

Если бы мне принесли эту папку про любого другого человека, я бы закрыл вопрос

за десять минут

.

Именно поэтому я и сказал:

мне нужно время

.

***

Я знаю, как это выглядело.

Я видел её лицо в ту секунду.

Она смотрела на меня и ждала одного-единственного слова, а я сидел во главе стола и молчал пять секунд.

Пять секунд

.

Я считал.

***

Объясню, почему я не сказал «она этого не делала».

Да не знаю я, почему.

Вот сижу сейчас, четвёртый час, и не знаю.

Хотел сказать. Оно у меня уже в горле стояло — «она этого не делала», четыре слова, ничего сложного.

А потом я подумал: на каком основании?

Потому что я её знаю? Я её знаю полтора месяца.

Потому что я в неё верю? Мужчина, который спит с женщиной, всегда в неё верит, это не аргумент, это гормоны.

Хотя, если честно, это я себе сейчас придумал. Красиво, да?

Есть веское

"но"

: если бы я тогда встал и сказал «я за неё ручаюсь», в той комнате все девять человек услышали бы только одно: он её выгораживает, потому что спит с ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её после этого не оправдали бы. Её бы пожалели.

И поэтому в ту секунду я просто сидел и молчал, как идиот.

***

В восемь утра я заеду за документами, в одиннадцать подпишу сделку, которую делал два года.

Я не испытываю по этому поводу ничего.

Вообще ничего

, что довольно неприятно обнаружить в половине второго ночи.

***

Я думаю о другом.

Я думаю о том, что за час до той записи она стояла у моего кресла и обнимала меня молча.

И о том, что она в тот вечер открыла рот, чтобы что-то сказать, и не сказала, а я решил не спрашивать.

И о том, что на следующий день после совета, она прислала мне одно сообщение.

Одно

.

«Артур Дмитриевич, по дому: Гоша знает протокол, но датчик на калитке надо перевесить выше, там ветка. И не оставляйте машину за воротами».

Всё

.

Ни оправданий, ни объяснений, ни единого упрёка.

Датчик.

Ветка.

Машина за воротами.

***

Я считаю себя человеком, который умеет отличать факты от того, во что ему хочется верить.

Впервые в жизни мне это

мешает

.

Потому что по фактам у меня три вещи, и все три указывают в одну сторону.

А по-человечески у меня

сообщение про датчик на калитке

.

От автора:

Он там сидит, а я его жалею. Хотя вообще-то злюсь. Хотя вообще-то жалею.

Хотя...

Не знаю, смешанные чувства, а у вас как?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 27. Второй раз

На сборы мне понадобилось четыре минуты.

Я засекла — не специально, просто привычка.

Четыре минуты. Чемодан у меня всегда собран, вещей в шкафу три штуки, ноутбук и кофр стояли у стены.

Полтора месяца жизни уложились в

четыре минуты

.

Я стояла посреди гардеробной два на три метра и почему-то не могла выйти.

***

Зинаида Павловна поймала меня в холле.

Молча. Она вообще за эти дни сказала мне ровно две фразы.

Первая была вчера: «Ешьте».

Вторая — сейчас.

Она сунула мне в руки контейнер. Тяжёлый, ещё тёплый.

— Зинаида Павловна…

— Там на два дня. И не вздумайте

выбросить

.

Я держала этот контейнер и понимала, что если сейчас скажу что-нибудь, то расплачусь, а плакать при Зинаиде Павловне нельзя, потому что тогда расплачется и она.

— Спасибо.

— Идите уже, — сказала она и ушла на кухню.

***

Гоша донёс чемодан до машины.

Не потому, что чемодан тяжёлый. Просто ему надо было что-то делать руками.

— Саш.

— М?

— Я им сказал. На совете. Что ты не могла.

— Я знаю. Спасибо.

— Они

не слушали

.

— Они слушали, Гош. Просто у них бумаги, а у тебя — «я её знаю».

Он помолчал. Потом сказал:

— Я тебя знаю одиннадцать месяцев.

— Это много.

— Это мало, — сказал Гоша. — Но мне

хватило

.

Я обняла этого огромного человека, села в машину и уехала.

Артур

не вышел

.

***

Квартира встретила меня запахом пыли.

Я тут не была полтора месяца. До этого — три недели, между контрактами.

Мебель стоит. Вещи лежат. Холодильник пустой и выключен, потому что я его выключаю, когда уезжаю.

Четыре года я называла это место квартирой и совершенно искренне считала, что так и надо.

В тот вечер я впервые в жизни поняла, что живу в камере хранения.

Дальше расскажу то, о чём собиралась молчать всю книгу.

Про «Сферу».

***

Мне было двадцать семь, и я была очень хороша.

Не хвастаюсь — просто

факт

.

Я была самой молодой в отделе и единственной женщиной, и я работала вдвое больше остальных, потому что мне приходилось доказывать вдвое чаще.

У меня был руководитель. Хороший. Умный. Он научил меня фиксировать всё.

Это его фраза, кстати: единственное, что у тебя есть, — это

бумага

.

***

В марте из закрытого контура ушла информация по клиенту.

Не буду вдаваться — там было серьёзно, и деньги, и люди.

Через четыре дня служба внутренней безопасности нашла источник: учётная запись, с которой делали выгрузку.

Моя

учётная запись.

***

Одиннадцать дней.

Одиннадцать дней я ходила на допросы, объясняла, писала объяснительные и требовала показать мне логи.

Логи мне

не показали

.

На двенадцатый день меня пригласили в кабинет, где сидели двое, и один из них очень доброжелательно объяснил: есть два пути.

Первый — соглашение сторон, тихо, без записи в трудовой, все разошлись.

Второй — материалы передают дальше, и тогда уже не они решают.

Я спросила, могу ли я увидеть материалы.

Мне сказали:

нет

.

***

Знаете, что я сделала?

Подписала

.

Мне было двадцать семь, у меня не было ни денег на юриста, ни одного человека в этой конторе, который бы за меня встал.

Я подписала и вышла с коробкой.

В коробке были кружка, зарядка и фотография с корпоратива, которую я потом выбросила.

***

А теперь то, чего не знает никто, включая Нину, хотя она потом догадалась.

Я

две недели

не выходила из квартиры.

Ни разу

.

Заказывала еду, не брала трубку, спала по четырнадцать часов и просыпалась с ощущением, что мне что-то снится, и это не заканчивается.

На пятнадцатый день ко мне приехала Нина и колотила в дверь двадцать минут.

Я открыла.

Она посмотрела на меня, вошла, вымыла посуду, открыла окно и сказала: «Так, вставай, я привезла глину».

Мы весь вечер лепили какие-то кривые миски.

Это, наверное, был худший день в моей жизни. И почему-то он вспоминается как тёплый.

***

Через два года того человека — того, который принёс тогда мои «логи», — уволили из «Сферы».

За то же самое

.

Моё дело

не пересмотрели

.

Мне не позвонили. Не написали. Не извинились.

Просто через два года этот человек ушёл, а я к тому моменту уже год как работала на себя и никому ничего не доказывала.

Я тогда решила: всё, закрыто.

Оказалось,

не закрыто

. Оказалось, оно просто лежало и ждало, когда пригодится.

***

Теперь — разница.

В двадцать семь у меня отняли работу.

Больно, унизительно, несправедливо — но работу.

А сейчас у меня отняли человека, который сорок восемь часов назад сказал: «в субботу, Александра».

Вот и вся

разница

.

***

Нина приехала в девять вечера. Без звонка.

С пакетом еды, с бутылкой вина и — я не шучу — с коробкой черепков.

— Это что?

—

Работа

, — сказала Нина. — Я не могу сидеть без дела, ты меня знаешь. Ты рассказываешь, я клею.

Она разложила на моём столе осколки какой-то тарелки, расставила по кругу баночки и села.

— Рассказывай.

Я рассказала.

Всё, от начала до конца, с камерой, советом, папкой и «мне нужно время».

Нина слушала и

клеила

.

***

Когда я закончила, она отложила пинцет.

— Саш.

— М?

— А ты что теперь будешь делать?

И вот это был единственный правильный вопрос.

Не «как ты?». Не «он козёл?». Не «может, тебе поплакать?».

Что ты будешь делать.

— Я не буду доказывать, что я не виновата, — сказала я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему?

— Потому что это невозможно. Четыре года назад я одиннадцать дней доказывала. Знаешь, сколько стоит доказать, что ты чего-то не делала?

— Сколько?

—

Нисколько

. Это не доказывается. Никогда.

Нина кивнула.

— И?

— И поэтому я не буду доказывать, что это не я.

Я придвинула к себе ноутбук.

— Я найду

того, кто это сделал

.

***

Нина посмотрела на меня очень внимательно.

Потом сказала:

— Вот теперь ты на себя похожа. А то сидела тут два часа с лицом, как у той тарелки.

— Спасибо, Нина.

— Не за что. Тарелку, кстати, я склею. Её починить можно.

— А меня?

— А тебя и чинить не надо, — сказала Нина. — Тебя просто

уронили

. Причём на ковёр. Это разное.

Я

расхохоталась

.

***

В одиннадцать вечера я открыла чистый файл.

И написала сверху вопрос, с которого надо было начинать сразу.

Кто мог знать про камеру.

Дальше я стала выписывать.

Тот, кто заходил в коридор у кабинета за эти полтора месяца.

Тот, кто бывал в доме без сопровождения.

Тот, кто имел доступ к моему протоколу.

Тот, кто знал, что Артур поднял старое дело.

Четыре

списка.

Я свела их в один.

***

В пересечении осталось

два имени

.

Правило, которое я записала в тот вечер, было коротким.

Один раз — это случайность.

Два раза одно и то же обвинение — это уже почерк.

Только вот почерк был

не мой

.

От автора:

«Тебя просто уронили. Причём на ковёр. Это разное» ????

Нина, конечно, золото. Приехала с черепками и вином, задала единственный правильный вопрос — и вернула человека в строй.

А два имени в пересечении… ну что, ваши версии?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 28. Кто поднимался наверх

Первые сутки я работала как машина.

Это, кстати, лучшее, что есть в моей профессии: когда всё плохо, всегда остаётся процедура.

Не знаешь, что делать, —

делай по инструкции

.

Инструкция в таких случаях простая.

Нужны три вещи: журнал посещений, логи проходной и записи с камер компании.

Всё это осталось внутри.

А я осталась

снаружи

.

***

Гоша позвонил сам, в семь утра.

— Саш.

— Гош, тебе нельзя со мной разговаривать.

— Мне

никто

не запрещал.

— Тебе запретят.

— Тогда и перестану, — сказал Гоша.

Я молчала секунды две.

— Мне нужен журнал посещений за полтора месяца.

—

Уже сфотографировал

.

***

За следующие сутки Гоша прислал мне сорок восемь фотографий.

Журнал. Записи проходной, которые ему выгрузил охранник бизнес-центра — тот самый, испуганный, с бейджем, которому я в сентябре объясняла, что у него пост стоит не там.

Он, оказывается,

запомнил

.

Люди вообще запоминают, когда с ними разговаривают по-человечески.

***

Первое, что я нашла, было про запрос.

Помните, журналист сказал: «мы направляли запрос в компанию ещё вчера вечером»?

Запрос пришёл на общий адрес пресс-службы в семнадцать сорок.

Публикация вышла в двенадцать тридцать ночи.

Между этими двумя точками — почти

семь часов

.

Семь часов, за которые в компании ни один человек не поднял тревогу.

Обычно такие запросы разлетаются по всем за десять минут. Пресс-служба звонит юристам, юристы — руководству, руководство — всем остальным.

Здесь —

тишина

.

***

Гоша тем временем рассказывал мне про дом.

И вот от этих разговоров мне было хуже всего.

— Саш, он вчера один уехал.

— Куда?

— Не сказал. Я предложил поехать — он сказал «спасибо, не надо».

— Гоша.

— Я знаю. Я записал в журнал.

Пауза.

— И ещё. Он вчера вернулся в три ночи и оставил машину за воротами.

Я закрыла глаза.

Машина за воротами. Опять.

Ровно так же, как в тот раз, когда ему было лень идти за брелоком, и утром я нашла распоротую резину.

— Ты её загнал?

—

Загнал

, — сказал Гоша. — Я услышал, вышел, загнал. В три пятнадцать.

Гоша живёт в доме. Это единственное, что меня сейчас держало.

***

В четверг вечером Гоша сказал ещё одну вещь. Между делом, не придав значения.

— Саш, тебя там, кстати, не все закопали.

— В смысле?

— На совете за тебя двое были. Стас орал, это ты знаешь. И Полозов.

— Вадим?

— Ну да. Он вроде формулировку продавил: не «расторжение», а «отстранение на время проверки». Мне секретарь сказала.

Надо же.

***

К пятнице у меня было главное.

Я знала точное время, когда с камеры сняли копию.

Это оказалось просто. У автономной камеры есть служебный лог: включение, выключение, извлечение карты.

Карту извлекали

один раз

.

Восемнадцатого сентября, в двадцать один сорок.

Вечер. Будний день.

Когда в доме полно народу.

***

Восемнадцатое сентября я помню прекрасно.

В тот вечер у нас дома собирались по аудиту: приехали Вадим с папками и Стас, который в таких случаях приезжает просто потому, что не может не приехать.

Сидели в гостиной часа два.

В доме в это время были: Артур, я, Гоша, Зинаида Павловна.

И двое гостей.

Два имени.

Ровно те, что у меня получились в пересечении.

Ночью я разложила обоих.

***

Вадим.

Он был в доме. Это факт.

Только вот я весь тот вечер была в доме.

Вадим приехал с папками, сидел в гостиной, разложил документы на журнальном столе и просидел там все два часа. Один раз выходил — на кухню, за водой.

Я это знаю не по памяти. Я это знаю по привычке: я веду гостя от двери до двери. Всегда. Даже тех, кого знаю. Даже Вадима.

Наверх он

не поднимался

.

Значит,

не он

.

***

Стас.

А вот Стас наверх

поднимался

.

Стас вообще ходит по этому дому свободнее, чем Артур. Он там ночует раз в две недели, он знает, где лежат полотенца, он таскает еду из холодильника без спроса.

И чтобы дойти до гостевой, надо пройти по коридору мимо кабинета.

Прямо

под камерой

.

А Стас в тот вечер поднимался наверх дважды.

Один раз — за курткой, второй — когда уходил спать.

***

Я сидела с этим полчаса.

И не сходилось

абсолютно ничего

.

Стас — почти единственный, кто за меня вступился. Стас звонит мне каждое утро с того дня, когда порезали шины. Стас много лет рядом с Артуром и год назад продал квартиру, чтобы закрыть кассовый разрыв компании, — это мне Артур рассказывал.

Зачем ему?

Ни одного

ответа.

***

И вот тут до меня наконец дошло.

Я всё это время искала

одного

человека.

Одного — у которого и возможность, и мотив.

А это

не обязано

быть одним человеком.

Возможность может быть у одного. Мотив — у другого.

***

Я взяла чистый лист и написала другой вопрос.

Не «кто хотел».

Кто вообще был в доме в тот вечер.

Не «кто приехал в гости». Не «кого я записала».

Кто был.

***

Гошу я вычеркнула первой строкой.

Не потому, что он свой, — своих я как раз вычёркивать разучилась за последние сутки.

Просто он весь тот вечер был при мне: сидел на кухне с Зинаидой Павловной, потом делал обход, потом возился с фонарём во дворе.

Мимо меня он в тот вечер прошёл раз двадцать.

Зинаида Павловна — сразу за ним.

Эта женщина в доме двадцать лет, и если бы она хотела кому-то навредить, она бы просто перестала готовить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вот тут я вспомнила.

***

Дэн приезжал.

В седьмом часу, на полчаса, подключить блок к контуру перед аудитом. Всё как обычно: приехал, сделал, уехал.

В журнале его нет.

Потому что в журнал я записываю гостей, а Дэн не гость. Дэн — мой сотрудник, он приезжает на этот объект два раза в неделю, и записывать его в журнал мне ни разу за полтора месяца не пришло в голову.

Я сама это придумала. Я сама так завела.

***

Я перебиралаочень медленно.

Камеру покупал он. Модель выбирал он.

Он единственный человек в этом городе, который знает, куда я вешаю такие: в тень карниза, объективом вдоль коридора, потому что я так делаю всегда и потому что учил меня этому, между прочим, тоже он.

Карта снимается за пять секунд. Скопировать — минута.

Полчаса, за которые он якобы подключал блок питания, — это тридцать таких камер.

***

Я сидела с этим до трёх ночи.

Пыталась придумать, что ещё это может быть.

Что он просто заметил камеру и поправил. Что проверил, пишет ли.

Что там вообще ошибка в служебном логе, и время не то.

Каждое из этих объяснений разваливалось за минуту.

А когда я наконец перестала их придумывать, осталось одно.

Это мой человек.

***

Дэн работает со мной три года.

Я брала его джуном, который путал кабели. Я поднимала ему зарплату четыре раза.

Год назад я дала ему аванс без вопросов, когда он сказал, что у него долги, и не спросила какие — решила: захочет, сам расскажет.

Он ставил мне контур в этом доме.

Он сидел на моей кухне и ел сырники Зинаиды Павловны.

***

Я смотрела на его имя и делала ровно то, что три дня назад сделали со мной девять человек в переговорной.

Раскладывала.

Мотив: деньги, про которые я не спросила.

Средство: камера, которую он сам и выбирал.

Возможность: полчаса вечером восемнадцатого сентября.

И ни одной бумажки, которая бы это подтверждала.

***

В два часа ночи я сделала то, чего не делала с того совета.

Я набрала Артура.

Не для того, чтобы объясняться. Мне надо было сказать ему две вещи.

Про машину за воротами. И про то, что Гошу тоже собираются снять с объекта — он сам сказал мне днём, ему велели готовить передачу дел.

То есть через несколько дней в доме не останется вообще никого.

Гудки.

Шесть

штук.

Потом сброс.

***

Через минуту пришло сообщение.

От него.

«

Я не могу сейчас говорить

».

Я смотрела на эти четыре слова, наверное, минуту.

Потом написала: «Хорошо».

И вот тогда — в два ноль четыре ночи, на кухне своей пустой квартиры, с парой имён на листе — я впервые за эти дни заплакала.

Правило, которое у меня было для таких случаев.

Никогда не подозревай своих, пока не проверил чужих.

Я проверила чужих.

Их оказалось

недостаточно

.

От автора:

Ну вот мы и дошли до самого неприятного ????

Она сидит и раскладывает на плитки собственную команду. Ровно так же, как три дня назад разложили её саму.

Свой. Тот, за кого она ручалась.

Ваши ставки?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 29. Дэн

Я не стала звонить.

По телефону у человека есть три секунды, чтобы придумать версию.

Я их ему давать не собиралась.

Я приехала

сама

.

В субботу, в восемь вечера, к его дому на окраине, где он снимает однушку на пятом этаже без лифта.

В ту

самую

субботу, кстати.

В которую меня собирались о чём-то попросить.

***

Он открыл после второго звонка.

В домашней футболке, с наушником в одном ухе, с кружкой в руке.

Увидел меня.

И вот тут всё стало понятно

без единого слова

.

Люди думают, что лицо можно контролировать.

Можно — если у тебя есть время подготовиться. У Дэна времени не было.

Он

побелел

.

Не покраснел, не растерялся — побелел, за полсекунды, так, что стали видны веснушки, которых я за три года ни разу не замечала.

— Саш…

— Можно войти?

Он

отступил

.

***

В однушке у Дэна три монитора, диван, заваленный проводами, и стойка с оборудованием, которое стоит дороже, чем вся его мебель.

Я села на единственный свободный стул.

Он остался стоять.

— Восемнадцатое сентября, — сказала я. — Двадцать один сорок. Коридор у кабинета.

Молчание

.

— Дэн. Я не буду спрашивать, ты или не ты. Я знаю, что ты. Служебный лог, журнал ворот, время твоего выезда из посёлка — всё сходится до минуты. Я спрашиваю другое.

Я смотрела на него.

—

Зачем

.

***

Он

сел на пол

.

Прямо где стоял — на пол, среди проводов, спиной к дивану. Как садятся очень уставшие люди или очень молодые.

Ему

двадцать шесть

. Я как-то забыла об этом за три года.

— Мне написали, — сказал он.

— Кто?

— С рабочей почты. С адреса компании. «Отдел внутреннего контроля».

— Что написали?

— Что перед аудитом идёт закрытая проверка безопасности объекта. Что им нужна копия записи с одной из камер, но так, чтобы не через тебя. — Он сглотнул. — Потому что ты руководитель охраны и лицо заинтересованное. Конфликт интересов. Что ты в курсе, что проверка идёт, но знать деталей тебе нельзя, иначе результаты не примут.

***

Знаете, что самое мерзкое?

Это было

грамотно

.

Это было ровно так, как делаются настоящие проверки.

Я сама три раза в жизни участвовала в таких — когда проверяют охрану и не говорят охране.

Любой нормальный специалист на месте Дэна поверил бы.

Почти

любой.

— Они знали про камеру? — спросила я.

—

Нет

. Они спросили, есть ли в доме внутреннее наблюдение, которое не входит в проект. — Он поднял на меня глаза. — Саш, я

сам

им сказал. Я знал, что ты повесишь в том коридоре. Ты всегда вешаешь там, где проход между зонами.

Я молчала.

— Я думал, это тебе поможет. Честно. Я думал, покажет, что ты закрыла дыру, которую проектировщики пропустили.

***

—

А деньги?

Он

замер

.

Я не знала. Я

предполагала

.

Но у него было такое лицо, что предположение стало фактом раньше, чем он открыл рот.

— Было вознаграждение, — сказал Дэн. — За срочность и конфиденциальность. Так в письме было написано.

— Сколько?

Он назвал.

Я

знала

эту сумму.

Не саму цифру — её происхождение. Год назад он пришёл ко мне и попросил аванс, потому что у него долг, который надо закрыть до конца месяца, иначе будут проблемы.

Я дала половину.

Эта цифра была ровно

второй половиной

.

***

— Ты мне так и не вернул аванс, — сказала я.

Не знаю, зачем я это сказала.

Это было абсолютно не важно, и я это понимала, но это было единственное, что я могла произнести, не повышая голоса.

— Я верну, — сказал Дэн. — Саш, я верну, я…

— Дэн.

— Я

не знал

! Я правда не знал, что это уйдёт куда-то! Я думал, это внутренняя проверка! Я скопировал, отправил на адрес из письма, получил перевод и всё, и забыл, и…

— Кому ты отправил?

— На почту. Которая меня просила.

— С которой тебе писали?

— Да.

— И ты ни разу не позвонил в этот отдел внутреннего контроля? Не проверил, существует ли он вообще?

Он

молчал

.

***

Вот здесь мне стало по-настоящему плохо.

Потому что я знала ответ.

В компании Артура Ланского

нет

отдела внутреннего контроля. Я это знаю, потому что читала оргструктуру в первую неделю — это тоже часть работы.

Функцию контроля там выполняет финансовый директор и два юриста.

Кто-то создал адрес, дал ему правдоподобное название и написал с него человеку, которому очень нужны были деньги.

***

— Почему ты мне не сказал?

Я спросила это тихо.

Не про тогда, не про восемнадцатое. Про потом.

Публикация вышла пять дней назад. Меня отстранили четыре дня назад.

Все эти четыре дня Дэн работал на соседнем объекте, отвечал на мои сообщения и один раз прислал сердечко на фотографию Нининой тарелки.

И ни разу —

ни одним словом

.

Он долго молчал.

— Сначала думал: это совпадение, — сказал он наконец. — Может, утекло откуда-то ещё. Может, та же запись была где-то в другом месте.

— А потом?

— А потом было уже

поздно

. — Он смотрел в пол. — Я не знал, как тебе сказать, что я тебя продал. За вторую половину долга.

***

Я встала.

Он вскинул голову.

— Саш…

— Собери всё, что у тебя есть с того письма. Адрес. Время. Реквизиты перевода. Скриншоты. Всё.

— Хорошо.

— Отправишь мне сегодня.

— Хорошо.

— А завтра утром я снимаю тебя со всех объектов.

Пауза.

— Я понимаю, — сказал он.

— Ничего ты не понимаешь. — Я застегнула куртку. — Ты мне сейчас дал единственное доказательство, что я ни при чём. За это — спасибо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пауза.

— А уволю я тебя всё равно.

***

Я уже спускалась по лестнице, когда он крикнул сверху:

— Саш!

Я остановилась.

— Там ещё было. — Он стоял на площадке пятого этажа и держался за перила. — В первом письме. Они спрашивали не только про камеру.

— А про что?

—

Про тебя

. — Он помолчал. — Когда ты бываешь в доме. Когда уезжаешь. Есть ли у тебя смены, когда тебя нет на объекте.

Лестничный пролёт пах чужой едой и сыростью.

Я стояла и смотрела вверх.

— Я ответил, — сказал Дэн. — Что тебя почти не бывает не на объекте. Что ты вообще не уезжаешь.

Пауза.

— А потом ты

уехала к Нине

.

***

Я спустилась до первого этажа.

Села в машину.

И очень долго сидела, не заводя мотор.

Значит, это было

не только

про запись.

Кому-то нужно было знать, когда в доме

нет меня

.

Правило, которое у меня было для таких случаев.

Когда кто-то тебя предаёт — первым делом спроси, что ещё он успел рассказать.

Обычно это

самое страшное

.

От автора:

Мне его жалко. Честно. Двадцать шесть лет, долг и очень правдоподобное письмо.

А вам?

Но за свои поступи нужно отвечать.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 30. Ольга

Детская поликлиника закрывается в восемь.

Регистратура — в восемь двадцать, потому что всегда кто-то приходит в последнюю минуту с температурой и без полиса.

Я ждала у служебного входа с половины восьмого.

***

Ольга Вересова вышла в восемь тридцать пять.

Невысокая, в сером пальто, с большой сумкой на плече, из которой торчал зонт.

Я видела её фотографию в некрологе мужа.

Там она была моложе лет на пять и совсем другая — тогда у неё было лицо человека, который ещё держится.

Сейчас не держалась. Сейчас просто

жила

.

Она увидела меня и остановилась.

Узнала

.

Я это поняла по тому, как она перехватила сумку.

— Вы из той статьи, — сказала Ольга.

— Да.

Она помолчала. Посмотрела на меня внимательно, как смотрят на ребёнка, которого привели с непонятной сыпью.

— Вы тоже? — спросила она.

***

Два слова

.

Я одиннадцать лет разговариваю с людьми и знаю, как они реагируют на человека, которого видели в скандальной новости.

Злятся. Пугаются. Делают вид, что не узнали.

Ольга Вересова спросила:

вы тоже?

И вот тут я поняла, что пришла по правильному адресу.

***

Квартира у неё была маленькая и очень чистая.

Та самая двушка, в которой она жила ещё при Андрее. Я это знала из своей проверки, месяц назад, когда сидела с ноутбуком на кухне у Артура и считала её долги.

Ольга поставила чайник, достала две кружки — разные, одна с котом, другая с надписью «лучшему папе», старая, с потёртой ручкой.

Она поставила её передо мной и

не стала объяснять

.

***

Я рассказала ей всё.

Не про Артура — про то, что у меня есть.

Письмо Дэну с адреса «отдела внутреннего контроля», которого в компании не существует. Перевод на его карту. Вопросы про то, когда меня не бывает в доме.

Ольга слушала, держа кружку обеими руками.

Когда я закончила, она долго молчала.

— Андрею тоже, — сказала она наконец. — Всё было чисто. Все бумаги в порядке. Все подписи на месте.

— Я знаю.

— Никто не поверил.

Даже Артур

.

Она сказала это без злобы. Просто — факт.

***

— Можно спросить про деньги? — сказала я.

Ольга подняла на меня глаза.

— Вы

знаете

.

— Знаю.

— Все знают, кроме Миши, — сказала она. — И я знала. С первого перевода.

— Вам сказали, что это фонд.

— Мне сказали. — Она усмехнулась. — Фонд. Для вдов сотрудников компании, в которой мой муж не работал пять лет до смерти. Я не очень умная, Александра, но я не дура.

***

— Вы их тратили?

— Нет.

— Ни разу?

—

Ни разу

. Три года. — Ольга поставила кружку. — Всё лежит на счёте. На Мишину учёбу.

Я смотрела на неё.

— Почему не вернули?

Она долго думала.

— Андрей бы

не взял

, — сказала Ольга. — Он гордый был, вы же знаете, он ни рубля не взял, когда уходил. А за Мишу —

взял бы

. За Мишу он бы что угодно взял.

Пауза.

— Я не простила Артура. Не думайте. Но я и не ненавижу. Он приходил на похороны. Стоял в конце, думал, я не вижу.

— Вы видели.

— Я всё видела, — сказала Ольга. — Он

плакал

. Андрей бы оценил.

***

Потом она встала и пошла в комнату.

Вернулась с папкой.

Старой, картонной, с завязками, на которой маркером было написано: «Работа. Не выбрасывать».

— Он это сделал, когда его вызвали на разговор, — сказала Ольга. — Перед уходом. Снял копии со всего, что ему показали. Сказал мне: Оль, это ерунда, я разберусь. А потом…

Она не договорила.

— А потом у него уже не было сил разбираться, — сказала я.

— Да.

Ольга положила папку передо мной.

— Я в этом ничего не понимаю. Восемь лет лежит. Миша хотел выбросить, я не дала.

***

Я открыла.

Акты. Согласования. Сметы. Служебные записки.

Подпись Андрея Вересова на каждом втором листе — аккуратная, с длинным росчерком.

Я читала минут сорок.

Ольга всё это время молчала, подливала чай и один раз накрыла меня пледом, потому что в квартире было холодно, а я этого не замечала.

И на тридцать втором листе я

остановилась

.

***

Согласование сметы. Подрядчик тот самый, через которого, по версии компании, уводили деньги.

Подпись Андрея.

Дата:

одиннадцатое марта

.

— Ольга. — Я подняла голову. — Одиннадцатое марта восемь лет назад. Вы помните, что было?

Она посмотрела на лист.

Потом на меня.

Потом лицо у неё стало очень странным.

— Помню, — сказала она медленно. — Он в больнице лежал. С аппендицитом. Его десятого вечером увезли на скорой, одиннадцатого оперировали. Я в палате ночевала.

***

Мы сидели и смотрели друг на друга.

— Он

не мог

это подписать, — сказала я.

— Не мог, — сказала Ольга. — Он наркоз два дня отходил. Он меня

не узнавал

.

— У вас есть что-то? Выписка? Справка?

— Есть. — Она встала так быстро, что задела стол. — Всё есть. Я всё храню, у меня медицинская папка с Мишиного рождения.

***

Выписку она нашла за четыре минуты.

Госпитализация десятого марта. Операция одиннадцатого. Выписан семнадцатого.

Я положила её рядом с согласованием.

Впервые за всё это время у меня на руках было не ощущение, не версия, не цепочка совпадений.

Доказательство.

Подпись Андрея Вересова стояла на документе в тот день, когда он лежал под наркозом.

***

А потом я посмотрела ниже.

Под подписью Андрея на согласовании стояла вторая. Того, кто визировал документ вторым.

И она

не читалась

.

Копия была сделана восемь лет назад на старом офисном ксероксе, в спешке, криво — и нижний край листа ушёл в серое пятно. Видно, что подпись есть. Видно, что она длинная, с наклоном вправо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чья —

нельзя сказать

.

— Нужен

оригинал

, — сказала я.

— А где он?

— В архиве компании. — Я закрыла папку. — Такие документы хранятся минимум десять лет.

— И вы можете его достать?

Я смотрела на папку с надписью «Работа. Не выбрасывать».

— Нет, — сказала я. — Меня отстранили. У меня нет доступа никуда.

— А кто может?

***

Вот тут я замолчала.

Потому что ответ

был

.

Короткий, очевидный и абсолютно невозможный.

В этой компании есть ровно один человек, который может в любой момент, без объяснений и без согласования, запросить из архива любой документ за любой год.

Тот, кто эту компанию основал.

Тот, кто сейчас

не берёт от меня трубку

.

***

Ольга проводила меня до двери.

Уже в прихожей она вдруг взяла меня за руку.

— Александра.

— Да?

— Если вы его увидите.

Пауза.

— Скажите ему, что Андрей его

не винил

. Я восемь лет хотела сам сказать, но не могла. Он никогда не винил. Он говорил: Артура обманули. Он до последнего так говорил.

Я стояла в чужой прихожей с папкой под мышкой.

— Почему вы не сказали сами?

— Потому что тогда мне пришлось бы его простить, — сказала Ольга Вересова. — А я

не умею

.

***

Правило, которое я вспомнила в машине.

Самые важные документы всегда лежат там, где их никто не ищет.

В шкафу. В картонной папке с завязками.

Восемь лет

.

От автора:

Ольга — моя любимица, кажется. «Андрей бы не взял. А за Мишу — взял бы».

И это «Андрей его не винил» ????

Как думаете, Саша передаст?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 31. Костюм и черепки

Артур не ответил и на третье сообщение.

Я написала коротко: «Нужно поговорить. Не про нас. По делу». Сообщение прочитано в 19:14.

Ответа

нет

.

Тогда я сделала то, что давно надо было сделать.

Я позвонила

Стасу

.

Точнее — сначала минуты две смотрела на экран.

Потому что по всем правилам звонить ему было нельзя.

Стас был вторым именем в моём списке. У него есть доступ к корпоративной почте. Он знает, как выглядит внутренняя переписка. Он знал

Дэна — они вместе ели сырники на той кухне. И попросить Дэна о чём угодно ему было ровно так же легко, как любому другому человеку из компании.

Логически Стас из списка

не вычёркивался

.

А я почему-то держала его за скобками. Всю неделю.

Потому что в тот день, над распоротыми шинами, он единственный спросил: «Это серьёзно?»

Потому что на совете он орал, когда все молчали.

Потому что если я не могу верить даже ему — мне больше некому звонить.

Это был не аргумент.

Это была

ставка

.

Я нажала вызов.

***

— Саша, — сказал он с первого гудка. — Я как раз хотел…

— Стас, мне нужна помощь. Не телефонная.

Пауза.

— Адрес.

***

Он приехал через сорок минут.

Я открыла дверь, и он уже раскрыл рот, чтобы сказать что-нибудь ободряющее, — и замер.

Потому что за моей спиной, на моей кухне, за моим столом, сидела Нина.

С черепками

.

Нина приезжает ко мне каждый вечер с того дня. Говорит — проверять, жива ли я. На самом деле, по-моему, ей просто нравится клеить у меня, потому что у меня стол больше.

***

Стас посмотрел на Нину.

Нина посмотрела на Стаса.

Это длилось секунды три, и за эти три секунды я, специалист по чтению людей, поняла про эту встречу абсолютно всё.

— Добрый вечер, — сказал Стас.

— Здравствуйте, — сказала Нина тем голосом, каким говорят с курьером, который привёз не тот заказ.

— Это Нина, — сказала я. — Моя подруга. Нина, это Стас, друг Артура Дмитриевича.

— А, — сказала Нина. — Тот, который

пел

.

Стас моргнул.

— Простите?

— Она мне рассказывала. — Нина вернулась к своей тарелке. — Как вы пели в половине двенадцатого. Что-то из девяностых.

Плохо

.

***

Стас медленно повернулся ко мне.

— Саша.

— Я не говорила «плохо».

— Говорила, — сказала Нина, не поднимая головы. — Дословно: «пел ужасно, но с чувством».

— С чувством — это я принимаю, — сказал Стас с достоинством и сел напротив.

Он оглядел стол.

Осколки, баночки с клеем, пинцеты, какая-то кисточка.

— Это что?

— Работа, — сказала Нина.

—

Битая посуда?

Нина подняла на него глаза.

— Это тарелка девятнадцатого века, — сказала она очень спокойно. — Кузнецовский фарфор. Она стоит примерно как ваш костюм.

— Мой костюм стоит

дороже

.

— Значит, у вас плохой вкус, — сказала Нина. — Потому что тарелка

лучше

.

***

Я поставила чайник.

За моей спиной было очень тихо.

Когда я обернулась, Стас смотрел на Нину с таким выражением, какого я у него не видела за два месяца. Как человек, которому впервые за много лет кто-то ответил и попал.

Нина делала вид, что клеит.

Клей у неё при этом

давно высох

.

***

— Так, — сказала я и села. — Стас. Я сейчас разложу всё, что у меня есть. Слушай внимательно, мне нужно, чтобы кто-то проверил мою голову.

Он сразу стал серьёзным.

Нина отложила пинцет.

***

— Первое. Запись.

Я положила на стол распечатку.

— Её сделала моя камера в коридоре у кабинета. Да, я её поставила сама, вопреки запрету. Это моя вина, и я за неё отвечу. Но карту с неё снимал

не посторонний

.

— А кто?

— Мой сотрудник.

Дэн

.

Стас замер.

— Ему написали с адреса «отдела внутреннего контроля» вашей компании. Сказали, что идёт закрытая проверка охраны, что я в курсе, но деталей мне знать нельзя. Заплатили.

— У нас

нет

отдела внутреннего контроля.

— Я знаю. Адрес фальшивый. Но оформлен под вашу почту, с вашей подписью в письме, с логотипом. Человек, который это делал, знает, как выглядит ваша внутренняя переписка.

***

— Второе. — Я положила следующий лист. — В том же письме Дэна спрашивали про меня. Когда я бываю в доме. Когда уезжаю. Есть ли смены, когда меня нет на объекте.

— Зачем?

— Не знаю. — Я смотрела на него. — Но запись — это не финал, Стас. Запись — это чтобы меня

убрали

. А меня убрали. Значит, дальше будет что-то, для чего я мешала.

Нина тихо выдохнула.

***

— Третье. Андрей.

Я достала из папки два листа — копию согласования и выписку из больницы.

— Одиннадцатое марта, восемь лет назад. Подпись Андрея на документе, по которому его потом выгнали. В этот день Андрей лежал в больнице после операции под наркозом. Вот выписка. Вдова ночевала в палате.

Стас смотрел на эти два листа очень долго.

— Он не мог подписать, — сказал он наконец.

— Не мог.

— Значит, подпись…

—

Поддельная

. Да.

***

Стас поднял голову.

И вот тут я увидела, что до него дошло то, до чего я дошла три дня назад, у Ольги на кухне.

Он

не сказал

имени.

Он сказал другое.

— Восемь лет назад, — медленно произнёс Стас, — в компании было трое. Меня тогда не было. Я пришёл позже.

Вот тут я его и вычеркнула. Окончательно.

Не потому что поверила. Потому что восемь лет назад его там не было, а подпись под Андреем ставили восемь лет назад.

Ставка сыграла.

— Я знаю.

— Трое, Саша. — Он смотрел на меня. — Андрей. Артур. И…

Он

не договорил

.

Я

тоже

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нина переводила взгляд с него на меня и молчала.

***

— Четвёртое, — сказала я. —

Самое плохое

.

Я показала на копию.

— Вторая подпись. Того, кто визировал этот документ после Андрея. Она не читается — копию делали на старом ксероксе. Видно только, что длинная, с наклоном вправо.

— Нужен оригинал.

— Нужен оригинал. Он в архиве. А у меня нет доступа никуда. — Я помолчала. — И Артур не берёт трубку.

***

Стас откинулся на стуле.

Потёр лицо ладонями.

— Как член совета я могу запросить документы из архива. Официально, через секретаря. Это займёт дня три-четыре, потому что нужна виза.

— Чья?

Он посмотрел на меня.

— Того, кто сейчас исполняет обязанности. После отстранения Артура.

Мы оба

знали

, кто это.

— Значит, запрос увидят, — сказала я.

— Увидят, — сказал Стас. — Но если я запрошу вместе с этим ещё двадцать документов по той же сделке — для проверки, для совета, — нужный утонет. А отказать члену совета в документах по сделке он не может. Это будет выглядеть слишком странно.

Я смотрела на него.

— Ты это сделаешь?

— Завтра утром, — сказал Стас. — И Артуру я это положу на стол сам. Не уговаривать. Просто положу. Он дурак, но

не слепой

.

***

Он ушёл в половине одиннадцатого.

Нина пошла его провожать до двери — сама, без моей просьбы, и это я отметила

отдельно

.

Из кухни мне было слышно всё.

— Спасибо, что помогаете ей, — сказала Нина.

— Я не ей помогаю. Я помогаю другу, который ведёт себя как баран.

— Значит, и ей тоже.

— Значит, и ей тоже, — согласился Стас. Пауза. — Нина. А эта ваша тарелка.

— Что с ней?

— Она правда девятнадцатого века?

— Правда.

— И вы её склеите?

— Склею.

— Покажете, когда склеите?

Пауза была очень длинной.

—

Нет

, — сказала Нина и закрыла дверь.

***

Она вернулась на кухню с совершенно невозмутимым лицом, села и взяла пинцет.

—

Костюм?

— сказала я.

— Что? Нормальный костюм. Вкус плохой.

Я смеялась впервые за неделю. Долго, до слёз, уткнувшись лбом в стол.

Нина делала вид, что не понимает почему.

***

Телефон зазвонил в половине двенадцатого.

Номер компании. Не Артур — юридический отдел.

— Александра Сергеевна, добрый вечер. Прошу прощения за поздний звонок. Меня зовут Олег Витальевич, я представляю компанию.

— Слушаю вас.

— Руководство поручило мне обсудить с вами урегулирование ситуации. — Голос был вежливый и абсолютно гладкий. — Компания готова закрыть контракт по соглашению сторон, выплатить компенсацию в полном объёме за весь срок и дать вам рекомендации.

Я молчала.

— Условия простые, — продолжил Олег Витальевич. — Соглашение о неразглашении. И прекращение любых самостоятельных действий, связанных с внутренними делами компании.

— Каких действий?

Пауза.

— Вы понимаете, о чём я, — сказал он

мягко

.

***

Я понимала.

Кто-то уже

знал

, что я копаю.

И вот в чём дело: предложение исходило от «руководства».

А руководство компании с понедельника, после отстранения Артура, — это ровно

один человек

.

***

— Я подумаю, — сказала я.

— У вас есть время до пятницы.

Я положила трубку.

Нина смотрела на меня поверх черепков.

— Ну? — спросила она.

— Мне предложили денег, чтобы я перестала.

— А ты?

Я посмотрела на папку с надписью «Работа. Не выбрасывать».

— А я, — сказала я, —

никогда не увольняюсь сама

.

***

Правило, которое я выучила ещё в «Сфере».

Когда тебе предлагают деньги за молчание, значит, ты уже близко.

Вопрос только — насколько близко

он

.

От автора:

Нина и Стас ???? «Значит, у вас плохой вкус. Потому что тарелка лучше».

Я, кажется, влюбилась в эту пару быстрее, чем они сами.

Покажет она ему тарелку или нет? Ваши ставки!

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 32. Ненадолго

Первый клиент отказался в понедельник.

Позвонил сам, вежливо, извинился. Сказал, что в связи с обстоятельствами им нужно «пересмотреть подход к безопасности».

Мы с ним работали

три года

.

***

Второй — во вторник. Уже не звонил. Прислал письмо от юриста, две строчки, досрочное расторжение по пункту о репутационных рисках.

Я прочитала и закрыла ноутбук.

Пункт о репутационных рисках я в своих договорах писала

сама

. Чтобы защищать клиентов от охраны, которая попала в скандал.

Прекрасно

работает.

***

В среду пришло уведомление о внеплановой проверке лицензии.

«По поступившему обращению».

Я позвонила в отдел и спросила, от кого обращение.

—

Анонимное

, — сказала девушка на том конце.

— Понятно.

— Проверка через десять рабочих дней. Подготовьте документы.

***

Вот тут мне стало

страшно

.

Не за себя

. Я за эти две недели привыкла.

У меня в агентстве семь человек. У Тимура ипотека. У Гоши мама в Твери, которой он каждый месяц отправляет половину зарплаты. У ещё двоих ребят маленькие дети.

Если у меня отзовут лицензию — они все окажутся на улице. За то, что я поставила

одну камеру

.

Я сидела на кухне и впервые всерьёз думала про то предложение.

Компенсация за весь срок. Рекомендации. Соглашение о неразглашении.

Одна подпись

— и моих ребят оставят в покое.

***

Я думала об этом ровно до вечера.

А вечером Гоша написал: «Саш, можно я заеду? Ненадолго».

***

Ненадолго

.

Гоша за одиннадцать месяцев ни разу не писал «ненадолго».

Гоша пишет «еду» или не пишет вообще.

***

Он приехал в девять. С пакетом.

В пакете были три контейнера, завёрнутые в полотенце, и банка варенья.

— Это Зинаида Павловна, — сказал Гоша, ставя всё на стол. — Сказала, ты там не ешь ничего. Сказала передать, что проверит.

— Как проверит?

— Не знаю. Но проверит, — сказал Гоша серьёзно. — Ты её знаешь.

***

Он сел напротив.

— Меня

сняли

, — сказал Гоша. — Сегодня был последний день. Ключи, пропуск, карту от гаража — всё сдал в офисе, под опись.

— Кто?

— Компания. Официально — «в связи с пересмотром схемы охраны». Наняли новый ЧОП.

— Какой?

Он назвал.

Я его не знала. Что само по себе было странно, потому что в этом городе я знаю

всех

.

— Кто выбирал?

— Исполняющий обязанности. — Гоша помолчал. — Саш. Они ставят пост только днём. С восьми до восьми.

— А ночью?

— А ночью

никого

.

***

Я закрыла глаза.

Ровно то, о чём я пыталась ему сказать в два часа ночи. Ровно то, из-за чего я набрала его номер и услышала шесть гудков.

— Ты ему сказал? — спросила я.

—

Сказал

.

— И?

— Он сказал, что это решение совета и он сейчас не может вмешиваться.

***

— Вчера Зинаида Павловна стол накрыла, — сказал Гоша. — Как на проводы. Пирог испекла. Я ей говорю: я же не в армию ухожу. Она: сиди и ешь.

Я улыбнулась.

— Артур Дмитриевич вышел, сел, поел со мной.

Молча

.

Гоша поставил чашку.

— Саш, я ему кое-что сказал. Не ругайся.

— Что?

— Что ты мне каждый вечер в одиннадцать пишешь. Одно и то же. «

Машина во дворе?

»

У меня внутри что-то медленно сжалось.

— Гоша.

— Я не мог не сказать, — сказал он просто. — Он же не знает.

— И что он?

—

Ничего

. Встал и ушёл к себе.

Гоша помолчал.

— А через полчаса я вышел на обход, а он стоит у калитки. В одной рубашке. Ворота проверил

дважды

, потом просто стоял и смотрел на дорогу. Минут десять.

Пауза.

— Саш. Он стоял

ровно там

, где стоишь ты. Я тебя на этом месте сорок раз видел.

***

Я встала и отошла к окну.

Потому что если бы я осталась сидеть, Гоша увидел бы моё лицо, а Гоше и так досталось за эту неделю.

Он молчал позади меня. Он умеет молчать

правильно

.

***

Потом он встал и начал собираться.

Уже в прихожей, застёгивая куртку, он вдруг сказал:

— Саш.

— М?

— Ты там это. Не подписывай ничего.

Я подняла голову.

— Откуда ты…

— Да я тебя год знаю, — сказал Гоша. — У тебя лицо было, когда я про ребят заговорил. Ты же сейчас сидишь и считаешь, скольким людям от тебя зарплата.

Он застегнул куртку до горла.

— Ты не подписывай. Мы найдём работу. Я, если что, в такси пойду, мне не привыкать.

— Гоша.

— Всё. Я сказал.

И ушёл.

***

Я стояла в прихожей и очень медленно считала.

С восьми утра до восьми вечера в доме — пост нового ЧОПа, которого я не знаю.

С восьми вечера до десяти — Артур и Зинаида Павловна.

В десять Зинаида Павловна уходит к себе, во флигель, в дальний конец участка.

С десяти вечера до восьми утра в доме —

один человек

.

***

А ещё кто-то очень хотел знать, когда в этом доме нет меня.

Теперь меня там нет

никогда

.

Правило, которое я вспомнила в ту ночь.

Объект остаётся объектом, даже когда контракт закончился.

Особенно когда закончился.

От автора:

«Машина во дворе?» — каждый вечер, в одиннадцать ????

И он стоял у калитки. Ровно на её месте.

Гоша, если ты меня слышишь: ты лучший. Я серьёзно подумываю про памятник в эпилоге.

Целую, Ваша Кира ❤️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33. Одиннадцатое марта

[Артур]

Стас пришёл в четверг, без звонка.

Прошёл мимо меня в кабинет, сел, положил на стол папку и сказал:

—

Читай

. Я подожду.

***

В папке было три листа.

Я взял первый.

Согласование сметы, восемь лет назад. Подрядчик тот самый, через которого, как мне тогда объяснили, Андрей уводил деньги.

Подпись Андрея.

Я видел этот документ. Держал в руках. Восемь лет назад Вадим положил передо мной папку, и вот этот лист лежал в ней третьим или четвёртым.

Я его

помню

.

***

Второй лист.

Выписка из городской больницы. Вересов Андрей Николаевич, госпитализирован десятого марта, прооперирован одиннадцатого, выписан семнадцатого.

Я держал два листа рядом и смотрел на даты.

Одиннадцатое марта

.

Знаете, что самое мерзкое?

Я

помню

этот день.

Я ездил к нему

в больницу

.

***

Не в тот же день — через сутки, кажется, на второй или третий. Я привёз ему минералки и книжку, потому что в палате нечего делать, а телефон у него сел.

Он лежал серый, с трубкой в вене, и ругался, что его заставляют ходить.

Я просидел там

полчаса

.

Мы разговаривали про сделку. Он спросил, как идут переговоры, я сказал — нормально.

***

Восемь лет.

Восемь лет я жил с тем, что выкинул человека по бумагам, в которых всё сходилось.

И всё это время у меня в голове лежало доказательство, что

не сходилось

.

Я

сам

сидел у его койки.

Я знал, что он в больнице, — и через полгода, когда мне принесли папку, не сверил ни одной даты.

Ни одной

, Господи.

***

— Ты посмотрел на подпись? — спросил Стас.

— Смотрю.

— Росчерк короче. На остальных листах он до края поля уходит.

Я посмотрел.

Он был

прав

.

Я тридцать раз в жизни визировал документы рядом с подписью Андрея. Я знаю, как она выглядит, лучше, чем свою собственную.

И я этого

не заметил

.

Потому что мне принесли папку, в которой всё сходилось, и я двадцать раз перечитал суммы.

Суммы.

Не подписи

.

***

Третий лист.

Распечатка письма. Адрес отправителя — внутренний домен компании, отдел внутреннего контроля.

У нас

нет

отдела внутреннего контроля.

Текст: закрытая проверка безопасности объекта, требуется копия записи, руководитель охраны не должен знать деталей, конфликт интересов.

И приписка: вознаграждение за срочность и конфиденциальность.

— Кому? — спросил я.

— Её айтишнику. Дэну. — Стас откинулся на стуле. — Он снял карту с камеры восемнадцатого сентября. Отправил на этот адрес. Получил деньги.

***

Я положил лист.

— Саша нашла его сама, — сказал Стас. — За четыре дня. Без доступа, без лицензии, без нас.

— Она его сдала?

— Она его

уволила

. — Пауза. — И взяла с него всё, что он мог дать. Письмо, реквизиты, время перевода.

— Артур.

— Что?

— Ты знаешь, что ей

предложили денег

?

Я поднял голову.

— Что?

— В понедельник ночью. Юрист компании, от имени руководства. Компенсация за полный срок, рекомендации, соглашение о неразглашении. Условие — прекратить самостоятельные действия.

Стас смотрел на меня очень спокойно.

— Руководства, Артур. Ты в эти дни руководством не являешься. Ты

отстранён

.

***

Я сидел и очень медленно осознавал одну вещь.

Кто-то от имени моей компании покупал молчание человека, которого выкинули из моего дома.

За

мои

, между прочим, деньги.

***

— Она отказалась, — сказал Стас.

— Откуда ты знаешь?

— Я у неё был. В среду. — Он помолчал. — У неё за эту неделю два клиента расторгли договор и пришла анонимная жалоба на лицензию.

Семь человек

в штате, Артур. Она сидела и считала, скольких выкинет на улицу, если не подпишет.

— И не подписала.

— И

не подписала

.

***

Дальше я сделал то, что делаю всегда, когда мне плохо.

Я разложил на составляющие.

У меня было три вещи, помните? Камера, вопросы, «Сфера».

Смотрим.

***

Камера.

Я узнал о ней на совете, из её собственных слов. До этого — от Вадима, который «пояснил контекст».

Кто указал Дэну, где её искать? Никто. Дэн сказал сам, потому что его спросили, есть ли в доме наблюдение вне проекта.

А кто спросил?

Человек с адреса, которого

не существует

.

Вопросы.

Она месяц собирала информацию по Вересовым. Да. Это её работа — понимать, от чего меня защищать.

Кто сложил это в «она готовила материал»?

Вадим. На совете. Не обвиняя. Просто раскладывая даты.

«Сфера».

Кто прислал мне файл накануне совета, ночью, с формулировкой «лучше ты узнаешь это от меня»?

Вадим

.

***

Три вещи.

Три карты, которые я разложил на столе в половине второго ночи и очень гордился тем, как хорошо умею принимать решения по фактам.

Все три мне

сдали

.

Одной рукой

.

***

Я встал и подошёл к окну.

Во дворе стояла моя машина. Загнана носом к воротам, как она требовала полтора месяца.

Я сам её так ставлю. Уже

две недели

.

***

— Оригинал, — сказал я, не оборачиваясь.

— Запросил вчера. — Стас зашуршал бумагами. — Вместе с двадцатью другими по той же сделке, чтобы не бросалось. Придёт через два-три дня.

— Кто визировал запрос?

Стас помолчал.

—

Он

, — сказал Стас. — Не глядя. Подмахнул всю стопку.

***

Есть вещи, которые понимаешь не головой.

Я двадцать лет знаю этого человека. Мы вместе таскали диван с помойки. Он был бы свидетелем у меня... у меня не было свадьбы, но если бы была, он был бы свидетелем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он подписал запрос на документ, который его закопает, не глядя.

Потому что он никогда, ни разу за восемь лет, не рассматривал вариант, что кто-то будет проверять.

Он привык, что я

не проверяю

.

Я и

не проверял

.

***

Стас ушёл в одиннадцатом часу.

В дверях обернулся.

— Артур.

— Что?

— Ты бы ей позвонил.

— Я не знаю, что сказать.

— А ты не говори, — сказал Стас. — Ты

слушай

. Ты это плохо умеешь, но ты попробуй.

***

Я открыл переписку с Гошей. Он мне переслал все сообщения с датами.

Не знаю, зачем, но я ему сейчас благодарен.

Пролистал вверх, до того дня, когда её отстранили.

Двадцать шестое, двадцать три ноль две: «Машина во дворе?»

Двадцать седьмое, двадцать три ноль одна: «Машина во дворе?»

Двадцать восьмое, двадцать три ноль четыре: «Машина во дворе?»

Двадцать девятое.

Тридцатое.

Первое октября.

Каждый вечер

.

В один и тот же час.

***

Позавчера, в двадцать три ноль две:

«Машина во дворе? И проверь восточный сектор, там ветка выросла, датчик слепнет».

Позавчера у неё расторгли

второй договор

.

***

Я нажал вызов.

Гудки.

Один. Три. Шесть.

«Абонент не отвечает».

Я посмотрел на экран и впервые за много лет почувствовал что-то, чему довольно трудно подобрать название.

Наверное, это называется —

по заслугам

.

***

Я набрал ещё раз. И ещё.

Потом написал.

Три слова, которых я не говорил вслух, кажется, никогда в жизни.

«

Я был неправ

».

Отправлено в двадцать три сорок одну.

Прочитано

не было

.

От автора:

Он ездил к нему в больницу. Сам. Сидел у койки и говорил про сделку.

И восемь лет казнил себя, имея в голове доказательство, которое не сверил ????

Ну что, простим? Или пусть ещё помучается?

А Саша-то чего не отвечает, а? Обиделась, что ли…

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 34. Кнопка

Ольга позвонила в девять вечера.

— Александра, я, наверное, глупость сделала.

Я отложила ложку.

— Что случилось?

— Мне сегодня звонили. Из компании. Юрист, представился, фамилию назвал. — Она говорила быстро. — Сказал, что по делу Андрея поднимают документы, что готовится проверка, и спросил, не сохранилось ли у меня чего-нибудь.

— И?

— И я сказала, что сохранилось. И что я всё отдала вам.

Пауза.

— Я не подумала, — сказала Ольга. — Он так спокойно говорил.

***

Я встала из-за стола.

— Ольга, во сколько это было?

— В четыре. Может, в половине пятого.

Пять часов назад

.

— Вы дома?

— Дома.

— Дверь закрыта?

— Да.

—

Никому

не открывайте, — сказала я. — Вообще никому. Если позвонят в дверь — не подходите. Завтра я приеду.

Она молчала.

— Александра. Я вам навредила?

—

Нет

, — сказала я. — Вы

ускорили

процесс.

***

Дальше я работала.

Папка Андрея лежала у меня на кухонном столе полторы недели.

Я отсканировала её всю ещё в первый вечер — сто двадцать восемь листов, в два разрешения. Один комплект на ноутбуке. Второй — в облаке. Третий — на карте, в кофре в машине.

Плюс распечатки от Дэна, выписка из больницы и мои собственные файлы.

Всё это существует в

четырёх

местах.

А оригинал папки — в

одном

.

У меня дома.

Здесь.

***

В двадцать три ноль пять я сложила оригинал в непрозрачный пакет.

План был простой: утром отвезти к Нине в мастерскую и положить в её сейф, где она хранит чужую керамику под реставрацию.

До утра оставалось семь часов.

Я решила, что семь часов — это

ерунда

.

***

В двадцать три двадцать восемь во дворе моего дома остановилась машина.

Я это услышала.

У меня окна во двор, я живу на втором этаже, и я одиннадцать лет засыпаю под звуки чужих машин.

Эта встала

не там

, где встают жильцы.

***

Я подошла к окну сбоку, не выходя на свет.

Тёмный седан. Не тот. Другой.

Двигатель

не заглушили

.

Из машины вышли

двое

.

***

Дальше — очень быстро.

Я отошла от окна и первым делом сделала три вещи.

Ноутбук — в сумку. Пакет с папкой — в сумку. Ключи от машины — в карман.

Кроссовки. Куртка.

Телефон в руку.

На экране горело: три пропущенных.

Артур Ланской.

Последний —

восемь минут назад

.

***

Я

не стала

перезванивать.

У меня было секунд пятьдесят, и я потратила их правильно.

Я открыла приложение и

нажала кнопку

.

Длинное нажатие, три секунды, до вибрации.

Сигнал ушёл всем, у кого установлено: Гоше, Тимуру, ребятам.

И ещё одному человеку.

Такая штука, что кнопка работает в обе стороны.

А я ставила ему это приложение, своими руками, и он однажды нажал её ради стакана воды.

Удалить я, конечно же,

забыла

.

***

В дверь позвонили.

Вежливо

. Два коротких звонка.

Я стояла в прихожей, в куртке, с сумкой через плечо и смотрела на дверь.

— Александра Сергеевна, — сказал мужской голос. — Откройте, пожалуйста. Мы от компании, по поводу документов. Разговор на две минуты.

Хороший голос. Спокойный.

Именно такой, каким разговаривают люди, которые не собираются ничего объяснять.

***

Я не ответила.

Я уже была на кухне.

У меня кухонное окно выходит на пожарную лестницу — это, между прочим, одна из двух причин, по которым я в своё время выбрала эту квартиру.

Вторая причина — угловая планировка.

В прихожей снова позвонили.

Потом перестали.

А потом я услышала звук, который ни с чем не спутаешь: в замке

начали работать

.

***

Я открыла окно, перекинула ногу через подоконник и вышла на площадку пожарной лестницы.

Металл. Холодно. Октябрь.

Я начала движение и остановилась.

Потому что внизу, во дворе, стоял третий. Видимо, сразу из машины не выбрался.

Он курил у подъезда и смотрел на дверь, а не наверх, — и это была его

единственная

ошибка за весь вечер.

***

Я поднялась.

Не вниз, а вверх — на третий, на четвёртый, и так до технического, где у нас выход на крышу и где замок на люке я в прошлом году поменяла

сама

, потому что старый был декоративный.

Ключ от него у меня на общей связке.

Я это тоже считаю профессиональной деформацией.

Оказалось —

нет

.

***

На крыше было тихо и очень светло от города.

Я села за вентиляционной шахтой, вытащила телефон и посмотрела на экран.

Сигнал доставлен

.

Гоша: «Еду. Двадцать минут».

Тимур: «Еду. Двадцать пять».

Дальний конец города, ночь, мосты. Раньше они не доедут при всём желании.

Мои обучены, знают, куда ехать, да и геолокация скидывается мгновенно при нажатии кнопки.

Но я вдогонку написала в группу, что их трое, и стоит всё же вызвать полицию.

Потом посчитала, сколько ехать наряду.

Получалось по-разному.

От семи минут до сорока.

***

А потом я открыла отдельный чат.

Тот, в котором последнее сообщение было отправлено в двадцать три сорок одну и состояло из трёх слов.

«

Я был неправ

».

Выше — три пропущенных вызова.

Я посмотрела на это ровно секунду.

Потом написала: «

Не приезжайте

».

***

Ответ пришёл через четыре секунды.

«Уже еду».

Я написала: «Артур. Их трое. Вы один и вы не умеете. Вызовите полицию и оставайтесь дома».

«Полицию вызвал».

Пауза.

«Семнадцать минут»

Он ближе всех...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Я закрыла глаза.

Знаете, что самое отвратительное в моей профессии?

Не опасность.

А то, что ты одиннадцать лет учишь людей не лезть — и всё равно находится один, который полезет.

Я набрала: «Я вас прошу».

И удалила.

Написала: «Не выходите из машины, когда приедете. Ни при каких».

Он прочитал. Не ответил.

***

Дальше я считала.

Гоша — двадцать минут.

Тимур — двадцать пять.

Полиция — как повезёт.

Артур — семнадцать, и он единственный, кто не должен здесь появляться вообще.

А у меня, по моим расчётам, было минут пять.

***

Потому что те, внизу, не идиоты.

Они зайдут в квартиру и увидят: свет горит, чайник тёплый, ноутбука нет, обуви в прихожей нет.

Потом они пройдут на кухню.

И увидят открытое окно.

Дальше думать не надо. Дальше есть ровно два варианта: вниз по пожарной и вверх по пожарной.

Вниз — там стоит их человек и он никого не видел.

Значит, вверх.

***

Я не стала прятаться.

Прятаться на крыше бессмысленно: здесь четыре шахты, парапет и я. Меня найдут за минуту.

Поэтому я сделала то, чему учу своих ребят на второй неделе.

Нашла

узкое место

и встала на него.

***

Узкое место здесь одно.

Люк.

Человек, который лезет из люка, беспомощнее всех людей на свете.

У него заняты обе руки. Он выходит головой вперёд. И он поднимается из освещённого подъезда в темноту, то есть первые три-четыре секунды

не видит вообще ничего

.

Трое против меня в подъезде — это не разговор. Даже начинать не стоит.

Трое против меня по одному, из люка, с интервалом в пять секунд — это уже арифметика.

***

Я работала быстро.

Фонарь — из кармана, на максимум, в правую руку. В глаза человеку, который только что смотрел на лампочку в подъезде, — это две секунды его полной слепоты.

Баллончик — из внутреннего кармана куртки, колпачок снят, в левую.

У парапета лежал обрезок трубы от старого ограждения. Кривой, ржавый, килограмма полтора. Я его взяла и положила рядом с собой.

Сумку с папкой — за шахту, подальше, чтобы не мешала и чтобы её не выдернули у меня из рук.

Телефон — в нагрудный карман, камерой наружу.

Запись включена.

Пусть будет. Я всю жизнь всё фиксирую, даже когда это уже никому не нужно.

***

Знаете, о чём я думала?

Не про них.

Про то, что папка с надписью «Работа. Не выбрасывать» восемь лет пролежала в шкафу у вдовы и никому не была нужна.

А сегодня за ней приехали трое.

Значит, я всё это время была права.

Не про Артура — про угрозу.

Кто-то методично убирал вокруг него всё, что может помешать. Сначала напугал. Потом дискредитировал охрану. Потом снял охрану.

А теперь приехал за последним, что осталось.

***

Я села на корточки в трёх шагах от люка, спиной к шахте, и стала дышать.

Вдох на четыре. Выдох на шесть.

Так учат, чтобы руки не тряслись.

Руки у меня не тряслись.

***

Правило, которое я вбивала в своих ребят одиннадцать лет.

Не прячься там, откуда нет второго выхода.

Я сидела на крыше девятиэтажного дома, и выход отсюда был ровно один.

Зато он был один и для них.

Крышка люка дрогнула...

От автора:

Мне страшно за неё, а я, между прочим, автор и всё знаю ????

А вам?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 35. Поперёк выезда

Первое, что вернулось, — звук.

Металл. Ритмичный, неприятный:

бум, бум, бум

.

Потом я поняла, что это мои ноги считают ступеньки.

***

Меня

тащили

.

Держали под мышки по обе стороны.

Голова висела. Затылок ломило так, будто в него вкрутили что-то и забыли вынуть.

Я не стала открывать глаза.

Это, кстати, одно из первых, чему нас учат.

Пришёл в себя —

не показывай

.

***

Пока есть время вопроизвести, как это произошло.

Так.

Крышка люка пошла вверх.

Я дождалась, пока покажется голова — и дала фонарь в глаза, в упор, на полной.

Он дёрнулся, обе руки пошли к лицу — а обеими руками он в этот момент держался.

Дальше я ему

помогла

.

Одним толчком. Ногой в плечо.

Он ушёл обратно вниз, на второго, и по звуку я поняла, что второму тоже досталось.

Минус

тридцать

секунд.

А потом из люка показался пистолет.

И только потом —

человек

.

***

Он не полез. Он выставил руку и сказал снизу, из темноты:

— Александра Сергеевна. Не надо.

И вот здесь я приняла решение, за которое мне до сих пор не стыдно.

Я

положила

фонарь.

Но давайте будем реалистами: фонарик против пистолета.

Тут все очевидно. 0:1.

***

Окей, даже если еще баллончик добавим, всё равно проигрыш.

Есть люди, которые уверены, что с баллончиком можно выйти на ствол.

Это те, кто ни разу не видел, как быстро всё заканчивается.

У меня было два шага до него, полторы секунды и парапет за спиной. При любом раскладе я успевала пшикнуть — и почти наверняка не успевала ничего больше.

Одиннадцать лет я учу своих: не геройствуй. Геройствуют в кино, а в жизни

выживают

.

Я

подняла руки

.

***

Дальше меня взяли сзади.

Третий. Тот, который курил внизу и который, как выяснилось, курил не просто так.

Пока я разбиралась с люком, он поднялся по пожарной лестнице.

Я услышала его за полсекунды до.

Успела развернуть голову — и удар пришёлся не в затылок, а вскользь, за ухом.

Это, наверное, меня и

спасло

.

***

Итак, настоящее время.

Меня тащат по лестнице, голова висит, сумка с папкой — где-то, я не знаю где.

Считаю.

Ступеньки. Девять — площадка. Ещё девять — площадка.

По звуку — этаж

третий

.

Значит, до двора им осталось меньше минуты.

***

Я продолжала висеть тряпкой и думала очень быстро.

Кричать? В этом доме крик ночью никого не поднимет, а если поднимет — люди подойдут к глазку и не откроют.

Драться? Двое, и у одного ствол. Из положения «вишу на чужих руках» я не сделаю ничего.

Значит — двор.

Во дворе у них машина. А машина — это единственное место, где у меня появляется шанс, потому что в машину меня надо

загружать

.

Момент, когда человека перекладывают с рук в салон, — это две секунды, когда его никто толком не держит.

Я решила

подождать

эти две секунды.

***

Подъездная дверь. Холод.

Они вынесли меня во двор и пошли к машине.

Я приоткрыла глаза на щёлку.

Тёмный седан. Задняя дверь открыта. Двигатель работает.

Один — за рулём, уже сидит.

Двое — тащат.

Три метра.

Два

.

***

И вот тут во двор влетела машина.

Не полиция — сирены ещё

не было

.

Белый внедорожник, на скорости, с одним включённым дальним, влетел в арку и встал.

Поперёк

.

Носом в стену, багажником в противоположный угол — точно в горловине выезда, единственного выезда из этого двора, потому что двор у нас колодцем и арка одна.

Водительская дверь

открылась

.

***

— Твою ж мать, — сказал тот, что слева.

Очень

искренне сказал.

***

Дальше несколько секунд ничего не происходило.

Человек из внедорожника

не бежал

к нам. Он вообще не двигался в нашу сторону.

Он стоял у своей машины — метрах в двадцати — и держал телефон у уха.

И говорил, громко, спокойно, так, чтобы было слышно на весь двор:

— Да. Двор перекрыт, выезд один, они внутри. Тёмный седан, номер вижу. Да, я жду.

***

Я лежала у них на руках и думала одну-единственную вещь.

Он не подошёл.

Он сделал ровно то, что я ему сказала: не выходить из машины — ну, почти. Он вышел, но не полез.

Он перекрыл выезд и снова позвонила в полицию, спросить, где наряд.

За полтора месяца я объясняла ему это тридцать раз: не геройствуй, твоя задача — создать помеху и дождаться. Он спорил, отмахивался, называл детским садом.

Запомнил

.

Горжусь.

***

Тот, который держал меня под мышки, выругался и сказал:

—

Бросай

.

Меня уронили на асфальт.

Не

аккуратно.

Дальше я слышала:

— Машину брось. Машина оформлена не на нас.

— А эта?

— А эта нам уже

не нужна

.

Хлопнула дверь. Потом ещё одна.

Шаги — три пары, быстро, не бегом. Люди, которые уходят через дворы, никогда

не бегут

.

***

И вот тогда наконец завыла сирена.

Далеко. Со стороны проспекта.

Я лежала на холодном асфальте, на боку, и очень старалась не потерять сознание второй раз.

Асфальт был мокрый.

Октябрь.

Голова кругом. Даже на мгновение подумала, что Артур причудился.

***

Ещё шаги.

Быстрые, со стороны арки, по лужам.

Потом кто-то опустился рядом на колени, прямо в эту воду, и я услышала над собой дыхание — рваное, будто человек бежал очень долго.

Я открыла глаза.

Артур

.

В пиджаке. Без пальто, как обычно. Волосы мокрые.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Точно Артур.

***

Он не сказал «прости».

Он не сказал «я был неправ» — хотя написал это два часа назад.

Он не сказал ничего из того, что мужчины говорят в таких случаях.

Он наклонился, очень осторожно повернул мою голову к свету, посмотрел за ухо, где было мокро и горячо, и сказал совершенно ровным голосом:

—

Вы ранены. Не двигайтесь

.

***

А потом добавил — тем же тоном, каким я месяц назад диктовала ему протокол:

— Скорая едет. Наряд в двух минутах. Обстановку уже описал диспетчеру.

Я смотрела на него снизу вверх.

Он

отчитывался

.

Мне.

Как отчитываются старшему смены.

***

— Артур.

— Молчите.

— Артур.

— Александра, помолчите, пожалуйста, у вас кровь.

— Сумка, — сказала я. — На крыше. За вентиляционной шахтой. Коричневая папка с завязками.

Он

замер

.

Потом очень коротко засмеялся — некрасиво, на выдохе, как смеются люди, у которых отпускает.

— Лежите, — сказал он. — Я принесу.

— Не вы. Пусть полиция. Там может…

— Александра.

— Что?

— Я же

принесу

, — сказал Артур Ланской. — Вы же знаете, что я всё равно принесу.

***

Правило, которое я…

Да чёрт с ними, с правилами.

Где-то далеко выла сирена. Над аркой горел жёлтый фонарь, и в его свете падала мелкая октябрьская морось.

Он держал мою голову на весу, чтобы я не лежала затылком в луже.

Я смотрела на него и очень хотела сказать что-нибудь важное.

Вместо этого почему-то медленно тускнело всё вокруг.

От автора:

Так, у меня руки трясутся. У кого ещё?

Завтра, обещаю, будет легче. Немножко.

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 36. Подпись

Я пришла в себя утром, в приёмном покое, и первое, что сказала, было:

— Мне надо на крышу.

Врач, молодая женщина с усталым лицом, посмотрела на меня и сказала:

—

Не надо

вам на крышу.

***

Диагноз звучал так: сотрясение лёгкой степени, ушиб рёбер, рассечение за ухом.

Четыре

шва.

Меня оставили до обеда — «понаблюдать», хотя наблюдать там было нечего, я это знаю, потому что за одиннадцать лет пересмотрела все возможные заключения.

Капельницу я

ненавидела

всей душой.

***

Артур был в коридоре.

Всю ночь

.

Я узнала об этом от медсестры, которая в семь утра зашла мерить давление и между делом сказала:

— Там ваш муж сидит. Мы ему говорили идти домой, не идёт.

— Он

не

муж.

— Ну, — сказала медсестра. — Он тоже так сказал. А потом спросил, можно ли ему просто постоять в дверях.

***

В восемь он вошёл.

В той же рубашке, с рассечённой костяшкой на правой руке, которую, как выяснилось потом, он заработал, когда во дворе всё-таки не удержался и пошёл на того, который курил.

Я посмотрела на его руку.

Он посмотрел на мою голову.

— Четыре шва, — сказала я.

—

Знаю

. Спрашивал.

Он сел на стул у кровати. Не рядом, а чуть поодаль, как садятся люди, которые

не уверены

, что имеют право.

***

— Полиция была? — спросила я.

— В шесть утра. Приезжали ко мне, потом сюда.

— И?

— Двоих взяли. Третьего

нет

.

— Где?

— В соседнем дворе, в машине. Не в той — в другой, которая их ждала.

***

Дальше он рассказал коротко, и вот это была плохая часть.

Двое задержанных молчат.

Машина оформлена на человека, который продал её по доверенности полтора года назад и вообще живёт в другой области.

Телефоны чистые: одноразовые аппараты, куплены в один день, симки оформлены на потерянные паспорта.

Никаких переводов, никаких переписок. Задание получали

голосом

.

— То есть по вчерашней ночи у нас нет ничего, — сказала я.

—

Ничего

, — согласился Артур.

***

Я закрыла глаза.

Это, кстати, ровно то, чего я и ожидала. Люди, которые работают за деньги, никогда не знают, на кого работают, — в этом весь смысл.

Их можно посадить за разбой.

А за то, ради чего их прислали,

не посадят никого

.

***

— Александра.

— М?

— Стас приехал.

Я открыла глаза.

Артур смотрел на меня очень странно.

— Он ждёт в коридоре. У него с собой пакет из архива.

***

Стас вошёл, посмотрел на мою голову и на секунду потерял всю свою бодрость.

— Ну ты даёшь, — сказал он.

— Стас.

— Молчу.

Он сел на второй стул и положил на тумбочку прозрачный файл.

***

— Пришло в семь утра, — сказал Стас. — Двадцать один документ по той сделке. Курьером, под опись. Он подписал запрос в понедельник, не глядя, я уже говорил.

Он вытащил один лист.

Плотная бумага. Пожелтевшая по краю. Восемь лет.

Оригинал

.

***

Я взяла его двумя руками, потому что руки всё-таки подрагивали, и мне не хотелось, чтобы это заметили.

То же согласование. Та же смета. Тот же подрядчик.

Подпись Андрея — с коротким росчерком, тем самым, который обрывается на середине.

И ниже, справа, вторая подпись.

Та, которая на копии ушла в серое пятно.

***

На оригинале она читалась

прекрасно

.

Длинная. С наклоном вправо. С характерной петлёй в начале, которую я видела за эти месяцы, наверное, раз двести — на актах, на служебных записках, на договоре о моём собственном найме.

Полозов В. С.

***

В палате стало

очень

тихо.

Я держала лист и смотрела на эту подпись.

Артур смотрел не на лист. Артур смотрел в окно.

— Ты знал, — сказала я ему.

Не спросила.

Сказала

.

— Догадывался, — ответил он. — Я не хотел верить, но да. Можно сказать, что знал.

***

Дальше мы сидели и раскладывали.

Втроём, в больничной палате, на тумбочке, между капельницей и стаканом с водой.

Получалось вот что.

***

Восемь лет назад этот документ подписали двое: Андрей — и Вадим.

Одиннадцатого марта.

Андрей в этот день лежал под наркозом. Значит, его подпись подделали.

А вот вторая —

настоящая

.

То есть человек, который восемь лет назад принёс Артуру папку и сказал «я три недели это проверял», сам визировал документ, по которому Андрея и выгнали.

***

— Это не всё, — сказал Стас. — Я посмотрел остальные двадцать.

Он разложил их веером.

— Тот подрядчик работал с компанией полтора года. За это время — одиннадцать смет. И вот что интересно: на девяти из одиннадцати вторая подпись — его. Полозова.

— А на остальных двух?

— На остальных двух подписи

нет вообще

. — Стас поднял голову. — Просто пустое поле.

***

Я смотрела на этот двадцать один лист и наконец видела картину целиком.

Восемь лет назад деньги через этого подрядчика уходили.

Только

не Андрею

.

***

—

Зачем?

— спросил Артур.

Он сказал это тихо, глядя в окно.

— Мы тогда все сидели без денег, Стас. У нас был один общий счёт и три головы. Зачем?

Стас молчал.

Я тоже молчала, потому что это был не мой вопрос.

***

Знаете, о чём я думала в эту минуту?

О том, что человек, который подделал одну подпись, обычно не планирует идти дальше.

Он думает, что делает это

один раз

.

А потом приходит аудит, и надо, чтобы виноват оказался кто-то другой. А потом этот кто-то умирает, и можно выдохнуть. А потом через восемь лет твой друг зачем-то лезет в старый архив — и всё начинается заново, только теперь ставки выше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сначала шины.

Потом запись.

Потом трое на крыше.

Никто не просыпается однажды с планом «сломаю жизнь троим людям».

Просто один раз подписал

не то

.

Но это уже не мой вопрос.

***

— Артур, — сказал Стас. — Что делаем?

Артур отвернулся от окна.

И вот тут я увидела его лицо.

Не злое. Хуже.

Пустое

— как в тот вечер, когда он рассказал мне про Андрея и не знал, куда себя деть.

— Сначала мы дадим Александре поспать, — сказал он. — Потом я поеду домой и переоденусь. А потом мы поедем в офис.

— И?

— И я задам ему

один вопрос

, — сказал Артур Ланской. — Пока я его не задам, ни в какую полицию я не пойду.

***

— Это

плохая

идея, — сказала я.

— Знаю.

— Артур.

— Александра, — он посмотрел на меня, — я двадцать лет знаю этого человека. Я был на его свадьбе. Я держал на руках его дочь.

Пауза.

— Я задам ему вопрос, — сказал он. — Один. И я хочу, чтобы вы были рядом.

***

Правило, которое я нарушила в то утро.

Не выписывайся против рекомендации врача.

Выписалась в двенадцать сорок.

Под расписку

.

От автора:

Полозов В. С.

Восемь лет, девять смет из одиннадцати и два пустых поля.

Поддерживаете Артура, что он едет говорить, а не в полицию? Или зря он так?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 37. Один вопрос

[Артур]

В офис мы приехали в четыре.

Я, Стас и Александра — с четырьмя швами за ухом, в куртке c запахом брльницы и с лицом человека, которому в двенадцать сорок выдали расписку «выписан по собственному настоянию».

Я сказал ей остаться в машине.

Она посмотрела на меня и ничего не ответила.

Мы поехали

втроём

.

***

Вадим был в моём кабинете.

Не в своём — в моём. Он исполнял обязанности вторую неделю, и это, в общем, нормально.

Просто он сидел в

моём кресле

.

Увидел нас и встал.

И вот тут я понял, что он всё знает. По лицу. Он ждал нас — может, не сегодня, но

ждал

.

— Артур, — сказал он. — Я слышал про Александру. Кошмар какой. Как вы?

— Нормально, — сказала она от двери.

***

Стас положил на стол файл с оригиналом.

Вадим посмотрел на него. Долго.

Потом сел обратно.

Не в кресло — на стул для посетителей, сбоку.

Сам

. Я этого не просил.

***

— Один вопрос, — сказал я. — Я приехал задать один вопрос, и мне нужен честный ответ. Потом я поеду в полицию.

Он молчал.

— Одиннадцатое марта. Твоя подпись. Подпись Андрея, который в этот день лежал под капельницей. Девять смет из одиннадцати.

Я говорил спокойно. До сих пор не понимаю как.

—

Зачем?

***

Он молчал довольно долго.

Потом сказал:

— Ты

не поймёшь

.

— Попробуй.

— Не поймёшь, Артур. У тебя всё всегда получалось.

***

Дальше он говорил минут десять, и я перескажу коротко, потому что слушать это второй раз мне не хочется даже в собственной голове.

Девять лет назад он взял деньги компании и вложил их. Не в компанию — в свою историю, на стороне, вдолгую, с партнёрами, которых я никогда не видел.

Он был уверен, что вернёт за полгода и никто не заметит.

Он

не вернул

.

История развалилась, деньги сгорели, дыра осталась.

А через год подошёл аудит перед первой большой сделкой. Тот самый, где условие было простое: чистая компания.

***

— Я собирался сказать, — говорил он. — Артур, я правда собирался. Я неделю не спал.

— И?

— И понял, что это конец. Не для меня — для всех. Нас бы не взяли в сделку. Мы бы не подняли компанию.

— И ты подписал за Андрея.

— Я сделал это один раз, — сказал Вадим. —

Один раз

, Артур.

***

Знаете, что самое омерзительное?

Он в это

верит

.

Он действительно считает, что подделать подпись друга — это эпизод. Отдельно стоящее событие. Один раз.

А то, что этот один раз потом восемь лет требовал обслуживания, — это уже как бы не он.

Это

обстоятельства

.

***

— Ты пришёл ко мне с папкой, — сказал я.

— Я должен был что-то принести. Аудит был послезавтра.

— Ты сказал, что три недели проверял.

— Артур…

— Ты сидел вот здесь, — я показал на стул, на котором он сидел, — и говорил мне, что тебе тяжело это показывать. Ты был белый. Я помню, какой ты был.

— Мне и было тяжело!

— Тебе было

страшно

, — сказал я. — Это другое.

***

— А потом он умер, — сказал я.

Вадим опустил голову.

— И ты ходил на похороны. И стоял рядом со мной.

— Я

не хотел

, чтобы так вышло.

— А как ты хотел? — Я наконец повысил голос. — Ты выкинул человека без рекомендаций, с клеймом. Ты знаешь, что с такими бывает. Я — не знал, я идиот. А ты

знал

.

***

— Я

помогал

его семье, — сказал Вадим.

И вот тут я перестал быть спокойным.

— Что?

— Через фонд. Я подписывал эти переводы. Каждый месяц, три года.

— Эти переводы делал я! — Я ударил ладонью по столу так, что подпрыгнул стакан. — Ты их

визировал

. Это

моя

вдова, Вадим. Моя вина и моя вдова. А ты их подписывал и шёл домой ужинать.

***

Он тоже встал.

— А что мне было делать? — сказал он громко. — Прийти и сказать? Через восемь лет? Артур, ты бы меня закопал!

— Да.

— Вот!

— И

правильно

бы сделал.

***

— Я всё равно не понимаю одного, — сказал я. — Хорошо, восемь лет назад ты струсил. Допустим. Я даже почти могу это понять.

Я подошёл ближе.

— А весной? Весной-то

что

?

***

Он молчал.

— Я полез в архив, и ты узнал об этом первым. И ты начал резать мне шины. Ты отправлял мне фотографии. Ты нанял человека, который гонялся за нами по объездной, — там, между прочим, в машине сидела она.

Я показал на дверь, где стояла Александра.

— Потом ты вытащил запись и закопал меня перед сделкой, которую сам два года собирал. Потом ты выкинул из моего дома человека, который меня охранял. Потом ты оставил дом вообще без охраны.

Пауза.

— А вчера ты прислал к ней

троих

.

***

— Я не посылал их её трогать, — быстро сказал Вадим. — Я сказал: забрать документы. Только документы, Артур. Немного припугнуть, елси необходимо. И всё! Клянусь!

Вот это была его

ошибка

.

Потому что до этой фразы я ещё как-то держался.

А после неё я очень отчётливо услышал собственный голос, который говорит совершенно спокойно:

— То есть немного припугнуть.

И

ударил

его.

***

Я не дрался, наверное, лет двадцать пять.

Получилось

плохо

. Я знаю, что получилось плохо, потому что в кино бьют красиво, а я попал куда-то между скулой и ухом, разбил себе вторую костяшку и чуть не упал сам.

Вадим отлетел на стул, стул поехал, он схватился за стол.

Из носа у него пошла кровь.

***

А потом он бросился на меня.

И вот здесь я должен честно сказать: у него были

все шансы

. Он тяжелее, он злее, а я к этому моменту не спал тридцать шесть часов, из которых двенадцать просидел в больничном коридоре.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он успел замахнуться.

Дальше я плохо понял, что произошло.

***

Кто-то очень быстро прошёл мимо меня слева.

Вадим шагнул вперёд — и почему-то не дошёл.

Его рука ушла куда-то не туда, корпус поехал следом, он развернулся вокруг собственной оси и очень удивлённо лёг на пол моего кабинета, лицом вниз, с заломленной за спину рукой.

Над ним стояла женщина ростом

метр шестьдесят

.

Со швами за ухом.

***

В кабинете стало очень тихо.

Стас в углу сказал: «

Вау

».

Я стоял с разбитой рукой и смотрел на Александру.

— Вы пара часов как из больницы! — заорал я.

—

Три

с половиной часа как, — уточнила эта язва.

— Вы!.. У вас сотрясение! Вы вообще понимаете…

***

Она подняла на меня глаза.

Спокойно. Ровно. Как в самый первый день, на полу приёмной, когда спросила, не подать ли мне руку.

И пожала одним плечом.

—

Профессиональная деформация

, — сказала Александра Коваль.

***

Вадим лежал на полу и хрипел что-то про то, что она сумасшедшая.

Она отпустила его руку, выпрямилась — и вот тут я увидел, что её ведёт.

Секунду. Полсекунды.

Она схватилась за край стола, очень незаметно, и тут же отпустила.

Никто, кроме меня, этого

не увидел

.

Я двинулся к ней.

— Не надо, — сказала она тихо. — Не сейчас.

Заканчивайте

.

***

Я закончил.

Я сел на край стола, достал телефон и вызвал полицию — при нём, не выходя из кабинета, громко называя адрес.

Вадим сидел на полу и вытирал нос рукавом.

— Артур, — сказал он. — Двадцать лет.

— Двадцать лет, — согласился я.

— Ты правда это сделаешь?

Я посмотрел на него.

***

И знаете, что я подумал?

Что восемь лет назад точно такой же вопрос задал мне другой человек.

Он стоял в этом же кабинете, у этого же стола, и спросил: «Ты правда думаешь, что я мог?»

Я тогда ответил

неправильно

.

Больше я

не собираюсь

ошибаться.

—

Да

, — сказал я. — Сделаю.

От автора:

Саша, дорогая, у тебя сотрясение вообще-то ????

Кто-нибудь, заберите у этой женщины работу.

Ну что, а вам теперь легче стало? Или всё равно горько?

Целую, Ваша Кира ❤️

Глава 38. Надо было спросить

В дом меня привезли вечером.

Я сопротивлялась минуты три.

— Я прекрасно могу поехать к себе.

— У вас дома выбита дверь, — сказал Артур.

— Я могу к Нине.

— У Нины однокомнатная и семьдесят килограммов черепков.

— Артур Дмитриевич.

— Александра, — сказал он, — вас сегодня дважды приложили головой. Сядьте в машину.

Я

села

в машину.

***

Зинаида Павловна встретила нас в холле с таким лицом, будто я вернулась с войны.

Собственно, примерно так и было.

Она посмотрела на швы, на пластырь, на мою куртку — и молча ушла на кухню.

Через двадцать минут на столе стояло всё.

Через двадцать пять Гоша занёс мой чемодан.

Через тридцать я поняла, что в гардеробной снова стоит

кровать

.

***

— Кровать я не просила, — сказала я.

— Я знаю, — сказал Артур.

— Вы её сами обратно притащили?

— Гоша притащил. Я

держал дверь

.

Пауза.

— Я не знал, куда вас класть, — сказал он честно. — И решил, что вы разозлитесь меньше, если будет выбор.

***

Мы сели на кухне в девять.

Свет не включали — привычка, которую в этом доме теперь имеют двое.

Он поставил передо мной чай. Я его не пила.

— Александра, — сказал Артур. — Я хочу извиниться.

— Не надо.

—

Надо

.

— Артур Дмитриевич, — я всё-таки взяла кружку, — вам принесли три вещи. Камера, которую я поставила втайне. Мои вопросы про Андрея. Моё увольнение из «Сферы». Я бы на вашем месте думала ровно то же самое.

— Вы бы спросили.

— Что?

— Что угодно, но Вы бы

спросили

, — повторил он.

Он повернул кружку в руках.

— Я всё это время извинялся перед вами за то, что подумал. И вот сегодня, пока ехал, наконец понял: это ерунда. Подумать — можно. Я взрослый человек, я имею право оценивать факты.

Он поднял голову.

— А спросить —

обязан

.

***

— Я не спросил вас про камеру. Увидел на стремянке с отвёрткой, услышал про лампочку, посмеялся и ушёл.

— Я

соврала

.

— Вы соврали, потому что я месяцем раньше запретил вам говорить об этом честно, — сказал Артур. — Я вам прямым текстом сказал: внутри дома ни одной камеры. Вы поставили. И

правильно

сделали, кстати, — без неё у нас сейчас не было бы вообще ничего.

Я молчала.

— И на совете я не спросил. Я сидел во главе стола и молчал

пять секунд

.

— Я помню.

— И я не спросил вас в ту ночь, когда вы уехали к Нине. Я стоял во дворе, орал про протокол и не задал единственный нормальный вопрос: «

Что случилось?

»

***

Он поставил кружку.

— Вся эта история, Александра, случилась не потому, что кто-то кого-то предал.

— А почему?

— Потому что двое взрослых людей несколько месяцев жили в одном доме и

не задавали друг другу прямых вопросов

.

***

Я смотрела в свою кружку.

Потому что он был прав, и это было неприятно ровно настолько, насколько бывает неприятна правда.

Я ведь

тоже

.

Я не сказала ему про свои подозрения — ни сразу, ни потом.

Я не сказала, что у меня в списке двое, и один из них его партнёр.

Я не сказала ему про «Сферу», хотя у меня было для этого сто поводов.

Я молчала, потому что так

профессиональнее

.

И вот к чему это привело.

***

— Артур.

— Да?

— Я

тоже

не спросила.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. — Я поставила кружку. — Я вам не сказала одну вещь ещё в сентябре. В тот вечер, в кабинете, когда вы рассказали мне про Андрея. Я открыла рот и не сказала.

Он молчал.

— Я тогда уже поняла, что это кто-то из своих. Что человек, который это делает, ходит по вашему офису и здоровается с вами в коридоре.

— Почему не сказали?

— Потому что у меня не было доказательств. И потому что я слишком хорошо помнила, как выглядит человек, которому предъявляют обвинение против близкого друга без единой бумажки. — Я посмотрела на него. — Вы мне сами про это рассказали. За час

до

.

Он закрыл глаза.

—

Господи

, — сказал он.

— Вот именно.

***

Мы посидели молча.

Потом я вспомнила то, ради чего, собственно, весь вечер и держалась.

— Артур. Мне нужно вам кое-что передать.

— Что?

— Это не моё. Это Ольгино.

***

Он напрягся.

Я сказала ровно так, как запомнила. Слово в слово, потому что такие вещи надо передавать точно.

— «Скажите ему, что Андрей его не винил. Он никогда не винил. Он говорил: Артура обманули. Он до последнего так говорил».

Тишина.

— Она сказала это мне в прихожей. Я спросила, почему она не скажет сама.

— И?

— И она ответила: потому что тогда ей пришлось бы вас простить. А она не умеет.

***

Артур Ланской сидел на своей кухне, в темноте, и очень долго ничего не говорил.