SexText - порно рассказы и эротические истории

Приворот на барина aka Барин ебет










 

Глава 1. Порченый жених

 

Дуня. Ведьмин Мыс, июнь 1858 года

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жениха испортили в среду, а за мной прибежали в четверг, когда родня уже успела переругаться и помириться два раза.

Прибежала Малашка, невестина сестра, босая, в сарафане задом наперёд. Встала в дверях и руками машет, как мельница:

— Дунька! Христом-богом! У Митяя нашего не стоит!

Бабка Марфа с печи даже головы не подняла.

— Полтину вперёд.

— Да откуда ж полтина, бабушка...

— Тогда пущай лежит.

Я накинула платок, сунула в узелок зверобой, любисток, бутылочку наговорной воды и пошла. Полтину бабка потом всё равно с них выбьет. Бабка у меня не ведьма, а приказчик: приворот у неё стоит гривенник, а если барышня из города, то рубль, потому что барышне любовь нужнее.

Свадьбу гуляли у Кузьмичёвых, на том конце деревни. Изба у них знатная, в два жилья: внизу корова вздыхает, наверху родня храпит. Молодых положили в клети на новой перине, перину весь Мыс видел, её три года собирали. И вот на этой перине Митяй, двадцати лет от роду, здоровый, как бычок, третью ночь лежит с лицом покойника, а Палашка рядом ревёт в подушку. Вся деревня это знает, потому что на Ведьмином Мысу стены из брёвен, а уши из чего хочешь.Приворот на барина aka Барин ебет фото

У клети меня встретил Кондрат Лукич, свадебный дружка из Пахомовой Губы. Его на каждую свадьбу зовут молодых от порчи стеречь. Полотенце через плечо, борода веником, в бороде пшено застряло. Увидал меня и аж посинел.

— Ты чего припёрлась, ведьма?

— Чинить, чего ты не уберёг, Кондрат Лукич.

— Я уберёг! Я вокруг клети с иконой три раза обошёл, в каждый угол по ножу воткнул, порог дёгтем мазал!

— Вот потому у него и не стоит, — говорю. — Дёгтем-то воняет. Ты б сам на дёгте смог?

Бабы у крыльца так и прыснули. Кондрат плюнул мне под ноги, а промахнулся, попал в собаку. Собака обиделась и ушла.

Митяй сидел на перине в одной рубахе и глядел в пол, будто пол ему денег должен. Палашка в углу сморкалась в рукав. Я поставила на лавку ковш воды, нагнулась над ним и зашептала, как бабка учила:

— Встану я, раба Божья Авдотья, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из ворот воротами, в чистое поле. В чистом поле стоит дуб, у дуба корень крепок, ствол твёрд, сук не гнётся... Как тот сук стоит, не гнётся, не ломится, так бы у раба Божьего Димитрия стоял, не гнулся, ни днём, ни ночью, ни на молоду, ни на ветху... Будьте, мои слова, крепки и лепки. Ключ, замок, язык.

Плеснула Митяю водой в лицо. Он заморгал. Палашка перестала сморкаться. А я выставила за дверь Малашку, свекровь, двух тёток и кошку и села на лавку напротив молодых.

— Ну, Митенька, — говорю. — Теперь слушай, что заговор не скажет.

И объяснила. Что жена не икона, на неё не молятся, а щупают. Что не надо на неё залезать, как на сеновал по лестнице, с кряхтеньем и вздохами, а надо сперва рубаху с неё снять да поглядеть, какое ему богатство досталось. Что титьки у Палашки, вон, как два каравая, а он их ещё в руках не держал, а только локтем задел нечаянно и перекрестился. Что у бабы между ног не яма и не прорубь, а самое тёплое место на всём Онежском берегу, и туда сначала пальцем, ласково, как тесто проверяешь, подошло ли. А как подойдёт, тогда уж и не пальцем.

Палашка покраснела до самых пяток. Митяй слушал, раскрыв рот, а под рубахой у него, гляжу, что-то зашевелилось, как налим под корягой.

— И главное, — говорю, — не бойся. Испортить тебя можно было только одним: страхом. Ты три дня боялся, что не сможешь. Вот и не мог. А я с тебя страх сняла. Водой.

— Водой? — шепчет.

— Водой, — говорю. — Вода у меня наговорная, колодезная, из бабкиного ведра.

Тут за дверью загудело. Это Кондрат Лукич, не стерпев, затеял свою ворожбу поверх моей: жёг петушиное перо, звенел ключами и выкликал басом, чтобы «всякая нечистая сила, ведьмою наведённая, шла на мох, на болото, на гнилую колоду». Дым полез в щель. Палашка закашлялась. А Митяй вдруг встал. Весь встал, целиком, и рубаха на нём встала шатром.

— А ну, — говорит, тихо так, по-хозяйски. — Пошли вон. Оба.

Это он мне и Кондрату. Кондрат открыл было рот, а Митяй его вместе с пером и ключами вынес за ворот на крыльцо, а за ним и меня, только меня вежливо, под локоток. И дверь в клеть заложил на засов.

Мы с Кондратом постояли на крыльце. Из клети сначала было тихо, потом Палашка ойкнула, потом засмеялась, потом перина заскрипела так, что корова внизу перестала жевать.

— Моё перо помогло, — сказал Кондрат.

— Твоё, твоё, — говорю. — Ты им ещё у себя под носом помаши, может, и у тебя к Покрову подымется.

Утром весь Мыс знал, что Митяй исцелён, что исцелял он Палашку до третьих петухов и после третьих, что свекровь ходила к клети с ковшом квасу и вернулась с ковшом, потому что дверь не открыли. Мне принесли рыбник с сигом, курицу и полтину. Полтину забрала бабка.

* * *

Кузня у Ерофея стоит на отшибе, у ручья, чтобы, если загорится, горела одна. Я пошла туда с курицей под мышкой, потому что курица была не нужна ни мне, ни бабке, а Ерофей ест за троих.

Он ковал сошник. Стоял у наковальни голый по пояс, в одном кожаном фартуке, чёрная борода в окалине, на шее медный крест прыгает от каждого удара. Плечи блестят, как мокрый валун. Я на эти плечи третий год гляжу, а всё не нагляжусь, и это меня злит.

— Слыхал, ты Митяя подняла, — сказал Ерофей и опустил молот.

— Подняла.

— А меня подымешь?

— Тебя, Ерофеюшка, подымать не надо. Тебя только не уронить бы.

Он засмеялся, сунул сошник в воду, вода зашипела, а он пошёл на меня, как медведь на улей. Курица заорала и вырвалась, кинулась под горн. Ерофей сдёрнул с себя фартук, бросил на земляной пол, у тёплой ещё наковальни, и опрокинул меня на этот фартук, будто я тоже сошник и меня надо остудить.

Нет, не остудить.

Сарафан мой он задрал до горла. Под рубахой у меня, как у всякой девки, ничего, и Ерофей это знает, и всё равно каждый раз урчит, будто клад нашёл. Руки у него чёрные, в ожогах, шершавые, как берёзовая кора, и он этими руками мнёт мои титьки, сильно, жадно, как тесто в квашне, а я выгибаюсь ему навстречу. Кожа фартука под спиной горячая, пахнет конским потом и железом. От Ерофея пахнет так же, только сильнее.

— Хуй давай, — говорю ему. — Чего разглядываешь, не на ярмарке.

Хуй у Ерофея, прости господи, как у жеребца-трёхлетка. Я первый раз увидала, так перекрестилась. Он вошёл в меня одним толчком, до самого донышка, и я закричала, а курица под горном закричала со мной. Ерофей не любит тихо. Ерофей ебёт, как кует: размашисто, с оттяжкой, с хаканьем, и с каждым ударом меня проносит по фартуку на вершок, и я цепляюсь за ножку наковальни, чтобы не уехать в ручей. Ноги я закинула ему на поясницу и пятками колочу по заднице: давай, давай, мой хороший, бей, не жалей, не железо ж.

Он не жалеет. Борода его щекочет мне шею, он рычит мне в ухо всякое срамное, а потом вдруг перевернул меня на четвереньки, как пустую корзинку, и взял сзади, держа за косу, будто за повод. Тут я и пропала. Меня затрясло всю, от затылка до пяток, я выла и материлась так, что, наверное, и в Мшанске слыхали, и сжималась на нём, пока он не охнул и не излился в меня, долго, горячо, с последним хаканьем, будто последний раз молотом по наковальне.

Потом мы лежали на фартуке, мокрые, как из бани. Курица вылезла из-под горна и смотрела на нас с презрением.

— Выходи за меня, Дуня, — сказал Ерофей.

Третий год говорит одно и то же, будто подкову гнёт по одной мерке. А подкову и правда достал: новенькую, на шнурке, полированную до блеска.

— На счастье, — говорит. — Повесишь над дверью.

Я повертела подкову. Хорошая подкова. Ерофей всем хорош: и руками, и хуем, и сердцем, сердце у него вообще как у телёнка. Только жить с ним — это значит в двадцать два года повязать голову повойником, родить десять детей, девятерых схоронить и всю жизнь варить щи у горна. И ни разу никуда не уехать дальше Мшанской ярмарки.

— Я тебе не кобыла, Ерофеюшка, — сказала я. — Подкову мне не надо.

Он не обиделся. Он никогда не обижается, только сопит. Подкову я, конечно, взяла. Это уже девятая. Бабка их продаёт цыганам.

* * *

Бабка Марфа живёт в избушке у самой Сухой Мшары, на отшибе от деревни, потому что ведьма. На самом деле потому, что там клюква под окном и никто не видит, кто к ней ходит. А ходят все: и девки за присухой, и бабы за отсухой, и мужики за зверобоем, а один раз приезжал по зимнику сам мшанский исправник, и чего он хотел, бабка не говорит до сих пор, только хихикает.

Вечером она сидела у окна, сухая, маленькая, в чёрном платке, и перебирала клюкву, а клюква у неё с прошлой осени, мочёная. Я рассказала про Митяя. Бабка покивала.

— Полтину-то взяла?

— Ты ж и взяла.

— Ну и ладно.

Помолчали. За окном над болотом стоял белый свет: июнь, ночи нет, солнце на часок присядет за лес и опять встаёт. В такие ночи бабка любит рассказывать. И я, хоть и слышала это сто раз, люблю слушать.

— Через неделю Купала, — сказала бабка. — Ровно сто лет будет.

И начала. Про Груню, бабкину бабку, мою прабабку. Что была она рыжая, как я, и травы знала, как я, только лучше. Что в барском доме на холме жил тогда секунд-майор Афанасий Жеребцов, молодой, рыжий, с синими глазами и улыбочкой такой, что от неё у баб подолы сами задирались. Что он Груню приметил на Купалу, когда она травы рвала, и полгода её любил, носил ей бусы и шали и клялся выкупить и жить с ней, как с женой. А через полгода женился на богатой соседке, а Груню отдал замуж за мельника в дальнюю деревню, как отдают надоевшую собаку.

— И в ночь его свадьбы, — шепчет бабка, а глаза у неё зелёные, мои глаза, светятся в сумерках, — вышла Груня на берег Кудесного, стала по колено в воду и сказала: «Будете вы, Жеребцовы, до баб жадны, а любить не сможете». И весь их род с той поры такой. Прадед его до старости по девкам бегал. Дед, Николай Афанасьич, тоже. Я ж с ним, Дуняша, крутила, когда молодая была.

Это я тоже сто раз слышала, но бабка всегда тут причмокивает.

— Хорош был, окаянный. Неутомимый. А любить не мог, нет. Отец нынешнего барина, Павел Николаич, помер от излишеств, слыхала? В пятьдесят шестом. Прям на какой-то мамзели, говорят, в Петербурге. Ни одной слезинки в жизни не пролил, ни одной. Жеребцовы не плачут. И снов им про любовь не снится. И зеркала при них мутнеют, это все в усадьбе знают.

Я невольно потрогала у горла зелёную стеклянную бусину. Груня её носила. Мама носила, пока жива была. Теперь ношу я.

Деда своего я не знала: утонул в Кудесном на второй год после свадьбы. Отца тоже не знала: ушёл на заработки в Питер, когда я ещё не родилась, и не вернулся. Груню мельник бил, прабабку Ульяну муж бросил с дитём. Бабы у нас замужем не держатся, говорит бабка, порода такая. Я и не держусь. Я и замуж не иду.

А что в ней сидит, на Мысу знает одна бабка.

Бусина эта не простая. Бусы Груне подарил сам Афанасий: привёз из Петербурга, венецейского стекла, зелёные, «под твои глаза». А в ночь его свадьбы Груня на берегу порвала их и швырнула в Кудесное, а одну бусину оставила. В неё она и заговорила своё проклятие. Повесила её на шнурок, который сплела со своими рыжими волосами, и завязала узлом, какого ни один моряк не завяжет. До сих пор, бают, мальчишки находят в озере, на мели у часовни, зелёные стекляшки.

С тех пор бусина у нас не передаётся, она переходит сама. Когда та, что её носит, умирает, бусина с её шеи пропадает и оказывается на шее у младшей в роду. Мне было восемь лет, когда мамку хоронили. Стою я у гроба, гляжу на маму, а бусины у неё на шее нет. И чую: у меня под рубахой, у горла, что-то тёплое. Сунула руку, а там она, на шнурке, и узел затянут. Бабка увидала, побелела и сказала мне прямо там, у гроба: «Пока она на тебе, роду ихнему маяться. А снять её может только Жеребцов. Так не давай же». Я пробовала развязать узел сама, из любопытства: ногтями, зубами, даже ножом. Нож соскочил, а на шнурке ни царапинки. В бане бусина тёплая, на морозе тёплая, и мужики, которые меня целовали, всегда её трогали губами и говорили, что она пахнет мёдом.

— Бабушка, — говорю. — А чем всё кончится? Сто лет — это ж много. Пора бы уж.

Бабка пожевала губами.

— Чем кончится, то от тебя зависит.

— Вот я и думаю. Нынешний барин не женат. Брат у него студент, тоже холостой. Если обоих к рукам прибрать... Барина довести до позора, до разорения, до того, чтоб имение с молотка пошло. Чтобы не женился он ни на какой соседке. Чтоб род кончился. Груне подарок к столетию.

— Ишь, — сказала бабка. — Довести. А как ты к нему подберёшься? Он на деревню и не глядит.

Глядит. Я знаю, как глядит.

* * *

Видела я его в мае, на тяге. Вальдшнепы тянут над вырубкой в сумерках, хоркают, а барин с ружьём стоит на краю просеки, в высоких сапогах, в охотничьей куртке нараспашку. Большой, рыжий, борода короткая, морда сытая, румяная. Стреляет лениво, будто ему всё равно, попадёт или нет. Не попадает. Зато, когда мимо шли наши девки с подойниками, он им улыбнулся так, что Нюрка Косая упала в канаву.

Я стояла за ёлкой и смотрела. Ишь, гладкий. Кот на сметане. Ничего, баринушка. И не таких выхолащивали.

Горничной в барский дом с деревни просто так не попадёшь. Туда берут кого ключница выберет, а ключница выбирает самых рябых, чтоб барин не баловал. Значит, надо, чтобы выбрал сам барин. А для этого надо, чтобы он меня увидел. А увидеть меня надо так, чтобы до утра не забыл.

На Купалу, в ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое, на берегу Кудесного жгли костры. Девки пускали венки, парни прыгали через огонь и ловили девок в кустах, а старухи крестились и смотрели, кто с кем. Господа из усадьбы тоже спускались к озеру поглядеть на «народные забавы»: им это вроде как театр. Я спросила у Малашки, а Малашка у барского казачка, и казачок за пирог рассказал, что барин всякий Купалу ходит вдоль берега к старой часовне, один, с трубкой. Скучает.

Ну так я его развеселю.

За часовней, где берег спускается к воде лугом, трава по пояс и роса такая, что ноги мокнут до колен. Ночь белая, светло, как днём в пасмурный день, только тише. Я разделась вся. Рубаху сложила на валун, косу распустила. Травы на Купалу рвут голой, иначе силы не будет, это любая баба знает. Только любая баба рвёт их в ольшанике, где никто не видит, а я пошла на самый луг, на свет.

Рвала иван-да-марью. Зверобой. Любисток. Нагибалась медленно. Роса текла по животу, по бёдрам. Волосы облепили спину, а комары облепили всё остальное, но тут уж ничего не поделаешь, ведьмы тоже чешутся.

Трубкой запахло раньше, чем я его услыхала. Хороший табак, барский, не наш самосад. Я не обернулась. Нагнулась ещё раз за зверобоем, пониже. Пускай поглядит, раз пришёл.

Глядел он долго. Потом кашлянул.

Тут уж я вскрикнула, как положено, прижала к груди травы, будто они что-то прикрывают, и обернулась. Стоял он шагах в десяти, у берёзы, в расстёгнутой белой рубахе, с трубкой в зубах. Глаза синие-синие, как у Афанасия на бабкиных рассказах. И улыбается. Ямочка на щеке под бородой.

— Не бойся, — сказал. Голос ленивый, бархатный, как у кота, который уже поел. — Я не леший. Хотя, говорят, похож.

— Ой, батюшка-барин, — пискнула я и потупилась. — Срамота-то какая...

— Срамота, — согласился он. — Прелестнейшая срамота во всей Олонецкой губернии. Ты чья?

— Ваша, барин. Мысовская. Дунька Рыжова.

— Рыжова, — повторил он и вынул трубку изо рта. — Это которые ведьмы?

— Брешут, барин. Травки только.

Он помолчал. Оглядел меня всю, не торопясь, от мокрых пяток до макушки, как лошадь на ярмарке. Ну и я его оглядела, из-под ресниц. Под рубахой у него, гляжу, тоже интерес проснулся, порты натянулись. Мне это понравилось больше, чем следовало. Жеребцовы, значит. Ну-ну.

— Вот что, Дуня Рыжова, — сказал барин. — Мне горничная нужна. Прежняя у меня рябая и роняет кувшины. Придёшь завтра в дом, скажешь ключнице, что я велел. Будешь подавать мне умываться.

— Ой, барин, да я ж деревенская, не умею...

— Научишься, — сказал он. — Я терпеливый учитель.

Повернулся и ушёл по тропе к часовне, попыхивая трубкой. Не тронул. Даже не подошёл. Я стояла голая в росе с охапкой травы и не знала, злиться мне или радоваться. Ждала, что он хоть руку протянет. А он не протянул. Барин, а туда же: терпеливый.

Ну и ладно. Я тоже терпеливая. Сто лет ждали.

* * *

Утром я завязала в узелок две рубахи, сарафан, гребень, мешочки с травами и бабкины деньги, которых бабка не считала, а я пересчитала. Подкову оставила на гвозде.

Бабка вышла проводить меня до болотной тропы. Опиралась на клюку и щурилась на солнце.

— Забрал, значит, — сказала.

— Сам забрал. Как ты учила: чтоб думал, что сам.

— Ну иди, — сказала бабка. — Только смотри, Дуняша. Не влюбись. Груня тоже думала, что умнее барина.

— Я, бабушка, не Груня.

— Поговори мне ешо, — сказала бабка и пошла обратно к своей клюкве.

А я пошла к усадьбе. Жёлтый дом на холме стоял над озером, белые колонны блестели после ночной росы. Над крыльцом на фронтоне торчал герб: вздыбленный жеребец, и у жеребца, даже издали видать, всё было на месте, в полном гербовом достоинстве.

Бусина у горла была тёплая и спокойная. Ну что, Груня, сказала я ему. Пошли.

 

 

Глава 2. Рыжая ведьма к умыванию

 

Михаил. Усадьба Жеребцево, конец июня 1858 года

Женщина, mon ami*, подобна шампанскому: прекрасна, пока не откупорена, а после всего лишь мокрое пятно на скатерти. Так я полагал до четверга. В четверг, чёрт бы её драл, мне подали к умыванию рыжую ведьму.

Но по порядку, как говорит мой управляющий, когда собирается украсть что-нибудь крупное.

Мне двадцать девять лет. Восемь из них я провёл в Петербурге, в лейб-гвардии, на балах, за картами и в спальнях, причём в спальнях успешнее, чем на службе. Два года назад батюшка мой, Павел Николаевич Жеребцов, скончался от излишеств на пятьдесят восьмом году жизни, в объятиях танцовщицы французской труппы, которая, говорят, потом три дня не могла выйти на сцену от потрясения. Я вышел в отставку и приехал хоронить родителя в Олонецкую губернию, в Мшанский уезд, где сто озёр, тысяча комаров на каждую христианскую душу и ни одного порядочного трактира. Похоронил. И остался. Не от любви к родным осинам, а потому что в Петербурге мне больше не давали в долг.

Здесь мне тоже не дают. Но здесь хотя бы не просят назад так настойчиво.

Усадьба Жеребцево стоит на холме над озером Кудесным. Дом жёлтый, с шестью белыми колоннами и мезонином, на фронтоне фамильный герб, о котором порядочные дамы стараются не говорить, а непорядочные говорят с большим удовольствием. Строил дом мой прадед Афанасий, секунд-майор и большой охотник до всего, что носит юбку. Его портрет висит в зале на самом видном месте: рыжий, в напудренном парике, с моей улыбкой. Точнее, это у меня его улыбка. Портрет примечателен тем, что глаза у прадеда ходят за женщинами. Войдёт в зал горничная с подносом, и прадед смотрит на неё. Пройдёт к окну, и он смотрит на окно. Мужчин он не замечает вовсе, что, по-моему, свидетельствует о здравом вкусе.

Иногда, выпив рябиновки, я с ним разговариваю.

— Ну что, старый козёл, — говорю я ему, — доволен? Всё, что ты нажил, я проживу. Всё, что ты перепробовал, я перепробую. И так же, как ты, ни черта не почувствую.

Прадед молчит и смотрит мимо меня, на дверь, за которой, вероятно, ходит горничная.

В нашем семействе есть легенда. Её рассказывают гостям после третьей бутылки, а гувернанткам после первой, для храбрости. Будто бы сто лет назад прадед соблазнил деревенскую ведьму, а потом бросил, и ведьма прокляла наш род: будем мы, Жеребцовы, до баб жадны, а любить не сможем. Дед мой, Николай Афанасьевич, переспал с половиной губернии и ни одну не любил. Батюшка переспал со второй половиной и с частью Петербурга. Я, как благодарный наследник, стараюсь не уронить фамилию.

Я смеюсь над этой легендой. Громко и при свидетелях.

Но в доме есть зеркала. В передней большое, венецианское, в гостиной два трюмо, в моей спальне овальное, над умывальником. И все они при мне мутнеют. Не сразу. Войду, гляну на себя, а лицо в стекле плывёт, как в запотевшей бане, хотя на дворе июнь и сухо. Выйду, и зеркало опять чистое. Горничные это знают и крестятся. Камердинер мой Ефим протирает их уксусом три раза в день. Не помогает.

Бриться мне приходится наощупь. Отсюда и борода.

* mon ami — мой друг.

* * *

Теперь о ведьме.

В ночь на Ивана Купалу я, по обыкновению, вышел к озеру посмотреть, как моё крещёное население прыгает через костры и топит венки. Скука была невыносимая. Варвара Платоновна, мачеха моя, весь вечер вздыхала у меня над ухом и поводила в мою сторону декольте, как батареей. Шванц, управляющий, ходил за мной со счетами и рассказывал о губернском комитете, где дворяне решают, сколько земли отдать мужикам, когда их освободят. Я сбежал от обоих к старой часовне и набрёл там на луг.

На лугу, в белой ночи, по пояс в траве, стояла голая девка и рвала цветы.

Я видел голых женщин. Больше, чем мне полезно. Я видел их в Петербурге, в Варшаве и в бане у полковника Бурцева, где их было одиннадцать. Но эту я разглядывал так долго, что трубка у меня погасла. Невысокая, крепкая, с тонкой талией и задом, ради которого хочется переписать завещание. Коса медная, распущенная, мокрая от росы, до самых этих прелестных округлостей. Веснушки на плечах. Она нагибалась за каким-то цветком медленно, как будто нарочно, и я подумал: нарочно, конечно, нарочно. Я не мальчик. И всё равно стоял и смотрел, как мальчик.

Потом она обернулась, ахнула, прикрылась пучком травы, который прикрывал примерно ничего, и пискнула: «Ой, батюшка-барин, срамота-то какая». А глаза у неё в это время были зелёные, раскосые и совершенно спокойные. Глаза говорили: ну? Долго ещё будешь стоять?

И я её не тронул.

Сам не знаю почему. Рядом была трава, белая ночь, ни души, и девка, судя по глазам, не возражала. Другой раз я бы и раздумывать не стал. А тут подумал, что если сейчас подойду, то это будет ровно то, чего она ждёт. А мне вдруг смертельно захотелось сделать то, чего от меня никто не ждёт. Даже я сам.

Поэтому я сказал какую-то ерунду про горничную и ушёл. Спелые яблоки не рвут, mon cher*. Спелые яблоки сами падают.

Это я так себе объяснил. До утра объяснял, ворочаясь.

* mon cher — мой дорогой.

* * *

Утро четверга началось как обычно. Ефим раздвинул полог, я застонал, Ефим положил на стул чистую рубаху и доложил, что воду к умыванию нынче подаст новая горничная, по моему вчерашнему приказанию. Я сел в постели в распахнутом халате, взлохмаченный, с похмелья от купальской наливки, и приготовился смотреть, как она будет краснеть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она вошла с кувшином и полотенцем. В сером платье с белым фартуком, которое на ней сидело, как седло на корове: ключница, видно, выдала самое старое. Коса заплетена, голова опущена, глаза в пол. Тихая. Смирная. Подошла к умывальнику.

— Доброго утречка, барин.

— Доброго, Дуня. Как спалось на новом месте?

— Ваша милость, в девичьей клопы.

Я наклонился над тазом. Она подняла кувшин. И вылила мне ледяную, прямо из колодца, воду не в ладони, а за шиворот, всю, от затылка до копчика.

Я, кажется, сказал «блядь». Потом «mon Dieu*». Потом снова «блядь», уже с выражением. Вскочил. Халат прилип к спине, рубаха прилипла к халату, по ногам текло на персидский ковёр.

— Ой, — сказала она. — Нечаянно.

Я посмотрел на неё. Я ждал испуга. Слёз. Падения на колени. Мольбы не сечь. Я даже, признаться, ждал этого с некоторым удовольствием, потому что надо же было как-то начать.

Она стояла с пустым кувшином и смотрела на меня так, как баба на базаре смотрит на сметану, которая прокисла. Без страха. Без интереса. С некоторой брезгливостью и почти с жалостью. Как будто я был не барин, не владелец её души и тела по ревизской сказке, а неудачная покупка.

Меня так никогда не разглядывали. Ни в Петербурге, ни в Варшаве. Ни даже у полковника Бурцева.

— Ефим, — сказал я, — дай сухое. А ты, Дуня, ступай.

— Слушаю, барин.

И пошла, и в дверях оглянулась. Я поднял глаза к зеркалу над умывальником, и мне показалось, что на долю секунды оно было чистым, и в нём отражалась её спина. Но тут же снова затянулось. Ефим перекрестился.

* mon Dieu — боже мой.

* * *

В два часа пополудни, когда я, переодетый и злой, сидел в кабинете над счетами Шванца, ничего в них не понимая, прибыла Аглая Кирилловна Ладыгина.

Аглая Кирилловна наша соседка по имению, вдова, тридцати двух лет, и у неё двести душ, три незамужние сестры и кринолин шириной с полковое знамя. Ездит она ко мне «по делу». Дело у неё каждый раз разное: межа, покос, беглый мужик, отношение к реформе. Кончается дело всегда одинаково.

Затруднение Аглаи Кирилловны состоит в том, что она не может произнести мою фамилию. При дамах вовсе не может, а наедине может, но краснеет. Поэтому я у неё «господин Ж.», «мсье Мишель» или «ваше... э-э...», после чего она машет веером.

— Господин Ж.! — вскричала она из передней. — Я к вам по поводу межи!

— Прошу в диванную, Аглая Кирилловна.

Двери диванной у нас узкие, ещё прадедовские. Прадед, видимо, не предвидел кринолинов. Аглая Кирилловна вошла в них боком, наполовину, и встала. Обручи упёрлись в косяки. Спереди была Аглая Кирилловна с веером и полуоткрытым ртом, сзади, в передней, оставалась примерно треть её юбки, колыхаясь, как парус в штиль.

— Ах, — сказала Аглая Кирилловна. — Кажется, я застряла.

Я, как дворянин и бывший гвардеец, бросился на помощь. Попробовал толкнуть обруч сверху. Обруч спружинил и ударил меня по носу. Попробовал снизу. Нагнулся, полез под край юбки нащупать проклятую конструкцию, и тут Аглая Кирилловна дёрнулась, кринолин качнулся, и я оказался под ним целиком.

Там, под кринолином, темно, тепло и пахнет фиалковой эссенцией. Это отдельный мир, как под куполом шатра. Колени Аглаи Кирилловны в белых чулках находились прямо у моего лица, а выше начинались кружевные панталоны с разрезом. Я, как человек светский, сделал то, что сделал бы на моём месте всякий светский человек. Аглая Кирилловна охнула и перестала дёргаться.

И в эту самую минуту в передней раздались шаги, скрип сапог и голос Шванца:

— Герр Михаил! Ви велели принести книга за май! Здесь все пункты, с датами!

Шванц, надо полагать, увидел застрявшую в дверях соседку с закрытыми глазами и пунцовыми щеками. И ниже, из-под юбки, мои сапоги.

Наступила тишина.

— Карл Иванович, — сказал я из-под кринолина как можно твёрже, — я провожу осмотр межи. Оставьте книгу на столе.

— Яволь, — сказал Шванц тонким голосом, и сапоги его удалились к кабинету очень медленно, потому что он, видимо, шёл спиной.

Кринолин мы победили втроём: я, Аглая Кирилловна и перочинный ножик. Обруч пришлось перерезать. Юбка опала, как парус после шторма, и Аглая Кирилловна наконец вплыла в диванную. За нами захлопнулась дверь.

— Ах, господин Ж., — сказала она, падая на диван и раскрывая веер, — вы меня совсем скандализировали.

— Это только начало, ma chère*.

Корсет у неё на крючках, их двадцать четыре, я знаю, я считал. Я расстегнул первые шесть, и этого хватило, чтобы освободить грудь: белую, пышную, с розовыми сосками, которые от моих губ сразу стали твёрдыми, как ягоды морошки. Аглая Кирилловна запрокинула голову и забормотала по-французски, путая родительный падеж. Остатки кринолина торчали из-под неё во все стороны, как спицы сломанного зонтика. Я задрал юбки, нащупал знакомый разрез в панталонах, и она была уже мокрая, горячая, нетерпеливая, и дышала, как загнанная кобылка.

— Oh, Michel*... mon Dieu*... ещё... господин Ж-ж-ж...

Она всегда жужжит в самый важный момент. Как шмель.

Я взял её на диване, с её ногами на моих плечах, в белых чулках с подвязками, а она вцепилась мне в волосы и всхлипывала «ах, ah, ah*» на двух языках. Я знаю, как делать это хорошо. Я делаю это хорошо. Я делаю это хорошо с девятнадцати лет, с одинаковым усердием и одинаковым результатом: дама счастлива, диван скрипит, где-то за стеной Шванц пишет в книгу ещё один пункт с датой.

А на середине мне стало скучно.

Это случается со мной не впервые. Это случается всегда. Где-то на середине я смотрю на себя со стороны, как на чужой бильярд: шар туда, шар сюда, удачный удар, аплодисменты. И думаю о посторонних вещах. В этот раз я думал о кувшине. О ледяной воде за шиворот. И о взгляде, каким глядят на прокисшую сметану.

Почему-то на этой мысли я наконец кончил. Аглая Кирилловна решила, что это её заслуга, и была очень довольна.

Межу мы так и не обсудили.

* ma chère — моя дорогая; Oh, Michel — о, Мишель; mon Dieu — боже мой; ah, ah — ах, ах.

* * *

Вечером я выпил рябиновки, потом ещё, и пошёл в зал к прадеду.

— Ну что, Афанасий Петрович, — сказал я. — Как тебе новая горничная?

Прадед смотрел на дверь. За дверью было тихо, но он смотрел.

— Вот и я думаю, — сказал я.

Варвара Платоновна выплыла из гостиной в чёрном шёлке, с таким вырезом, что траур по моему батюшке грозил выпасть наружу. Остановилась рядом, поглядела на портрет, потом на меня.

— Мишель, вы разговариваете с картиной.

— Картина хотя бы не перебивает, maman*.

Она терпеть не может, когда я зову её «maman*». Ей тридцать четыре, она на пять лет старше меня и вышла за батюшку, когда ему было пятьдесят четыре, «по большой любви к его доходам», как она сама выражается после шампанского. С тех пор она пытается меня соблазнить, а я делаю вид, что не замечаю. Это у нас такая семейная игра, вроде виста.

— Я слышала, вы взяли в дом деревенскую девку, — сказала Варвара, обмахиваясь. — Говорят, ведьма.

— Говорят.

— Говорят, вчера на лугу она была без рубашки.

— Всё-то вы знаете, maman*.

— Мишель, — сказала Варвара, — я знаю всё, что происходит в этом доме. Кроме того, почему вы её не тронули.

И ушла, шелестя. А я остался стоять перед прадедом с открытым ртом. Портрет, клянусь, ухмылялся.

* maman — матушка.

* * *

Спать я лёг поздно, в первом часу, когда белая ночь за окном стояла серебряная, как оловянная ложка. Ефим задёрнул полог. Я сунул руку под подушку, как делаю всегда, проверить, на месте ли пистолет. Пистолет был на месте. А рядом с ним лежало что-то мягкое.

Я зажёг свечу. На простыне лежал пучок травы, перевязанный красной ниткой: какие-то листья с резким запахом, похожим на сельдерей, и жёлтые цветочки. А рядом маленький узелок из холстины. Я развязал его. В узелке была земля. Обычная садовая земля, с песком, а в ней чётко отпечаталась половина каблука. Моего каблука. Я узнал набойку: подбивал в Мшанске на прошлой неделе.

Порча на след. Я читал об этом у этнографов. Вынимают землю из следа человека и что-то с ней делают, отчего человек сохнет, или болеет, или влюбляется. В зависимости от прейскуранта.

Я сидел в постели со свечой, с пучком любистка в одной руке и узелком земли в другой, и чувствовал себя крайне глупо. И почему-то очень весело. Впервые за два года мне было весело.

— Меня, кажется, решили приворожить, — сказал я вслух пустой спальне. — Как мило.

Зеркало над умывальником при свече было мутным, как всегда. Я подмигнул ему.

Потом встал, накинул халат и пошёл через тёмный дом в зал, сам не зная зачем. Наверное, похвастаться прадеду.

Прадеда в зале не было. То есть портрет висел, но висел лицом к стене, задом к залу, и на подрамнике, на гвоздике, болталось что-то белое. Я подошёл ближе со свечой. Это была юбка. Женская нижняя юбка из простого холста, деревенская, с красной вышивкой по подолу. И пахла она травами и дымом.

Я постоял. Потом аккуратно снял юбку с гвоздика, сложил и унёс к себе в спальню. Портрет разворачивать не стал.

Пусть старый козёл тоже поскучает.

 

 

Глава 3. Военная наука Варвары Платоновны

 

Дуня. Усадьба Жеребцево, июль 1858 — июнь 1859 года

В девичьей нас было шестеро, и клопов на каждую приходилось по полку.

Девичья в барском доме наверху, под самой крышей, рядом с бывшими комнатами старой барыни. Там мы шьём, штопаем, гладим барские рубахи тяжёлым утюгом с углями и с утра до ночи чешем языками. Языки у девичьей острее ножниц. За первую неделю я узнала, что Глашка спит с конюхом, Феня с поваром, а Акулина ни с кем, потому что рябая и злая, и что все три с весны по очереди ходили к барину «подавать умываться». Барин всех принимал ласково, дарил по полтине и через неделю путал имена.

— А тебя, ведьма, он и не тронет, — сказала Акулина в первый же вечер. — Ты ему воду за шиворот вылила. Он теперь тебя боится.

— Ой, девоньки, — сказала я и опустила глаза. — Я ж нечаянно. Рука дрогнула. Я деревенская, к барским кувшинам непривычная.

Девки переглянулись и решили, что я дура. Мне того и надо было. Дура в барском доме ходит везде, как кошка: её никто не замечает. А кошка видит всё.

Хуже было с ключницей. Ключница у нас Матрёна Савишна, старуха с усами, ключи на поясе звенят, как кандалы. Она всё видит. Глянула на меня в первый день и сказала:

— Ты, рыжая, дурочку не ломай. Я сорок лет в этом доме. Я дурочек видала. У дурочки глаза пустые, а у тебя в глазах счёты щёлкают.

Я ей на другой день принесла мази от поясницы, бабкиной, с муравьиным спиртом. Матрёна Савишна намазалась, разогнулась впервые за десять лет и с тех пор глядит на меня, как на родную. Только счёты в глазах всё равно видит. Ну и пусть.

* * *

Через три дня меня позвала барыня.

Варвара Платоновна живёт в правом крыле, в трёх комнатах, обитых малиновым штофом, и в каждой пахнет духами, будто там разбили бочку с розами. Она лежала на кушетке в чёрном шёлковом пеньюаре и ела конфеты из коробки. Пышная, белая, волосы тёмные, глаза карие, сонные, как у коровы после обеда, только умнее. Я встала у двери и сделала книксен, как учила Матрёна Савишна. Книксен вышел кривой.

— Подойди, — сказала барыня.

Подошла.

— Руки покажи.

Показала. Она взяла мои руки, повернула ладонями вверх, поглядела на порезы от серпа, на мозоль от ножа, на пальцы. Потом подняла глаза.

— Ты не дура, — сказала она.

— Дура, барыня. Как есть дура.

— Нет, — сказала она с удовольствием, как будто нашла в коробке последнюю конфету с ромом. — Ты не дура. Ты как я. Только я была поповская дочка из Вытегры, а ты мужичка. Мой покойный муж, царствие ему небесное, говорил: противник, который притворяется слабым, опаснее вдвойне. Он был генерал-майор, этот твой барин его сын. Тридцать лет воевал с турками и двадцать с женщинами. С женщинами успешнее.

Она похлопала по кушетке рядом с собой. Я села на краешек.

— Ты пришла в этот дом за Мишелем, — сказала Варвара Платоновна. — Не спорь. Я видела, как ты на него смотришь. Как кошка на воробья, который сел на окно. Не знаю, чего ты от него хочешь, денег или вольной. Мне это и не нужно знать. Мне нужно, чтобы ты это получила грамотно, по всем правилам военной науки. А не как эти дуры из девичьей, которые раздвигают ноги по первому щелчку и потом ревут, что барин забыл, как их зовут.

— А вам-то что с того, барыня?

Она засмеялась. Смех у неё грудной, низкий, будто голубь воркует в трубе.

— А мне скучно, рыжая. Ты не представляешь, как мне скучно. Два года в трауре. Тридцать четыре года, и вокруг одни ёлки.

Врёт, подумала я. Не только скучно. Глаза у неё в эту минуту были, как у Шванца над счётами. Ну и ладно. Я тоже вру.

* * *

С того дня я каждый вечер ходила к барыне «читать ей вслух», хоть она и не знала, что я грамотная. Читала она мне.

Она учила меня всему. Как ходить: не топать, как по пашне, а плыть, ставя ногу с носка, чтобы бёдра качались сами. Как сидеть: колени вместе, ножку видно, но только кончик. Как смотреть на мужчину: сперва в глаза, потом на губы, потом снова в глаза и сразу в сторону. «Это называется рекогносцировка», говорила она. Как отказывать так, чтобы мужчина решил, что ему согласились. Как соглашаться так, чтобы он решил, что ты отказала, а он тебя победил. Учила словечкам: mon cher, quelle horreur, mais non*. Я их запоминала с первого раза, чем поражала её до слёз.

— Главное, — говорила она, раскладывая на подушке шахматных коней и офицеров, — никогда не сдаваться сразу. Мужчина должен осаждать. Чем дольше осада, тем дороже крепость. Мой генерал под Карсом полгода стоял, и об этом до сих пор пишут в газетах. А какую-то крепостцу взял за два дня, так он и сам забыл, как она называлась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ещё она учила читать мужчину по рукам.

— У Мишеля руки большие, а пальцы ловкие, — сказала она однажды, задумчиво облизывая палец от варенья. — Это значит, что он медведь, но умеет быть нежным, если захочет. Только он никогда не хочет. Ему лень. Его надо разозлить.

Я и так его злила. Это получалось само.

* mon cher, quelle horreur, mais non — мой дорогой; какой ужас; да нет же.

* * *

Про землю из следа узнали, конечно, через Акулину.

Акулина видела, как я на рассвете ковыряла дорожку у крыльца ложкой. Землю я потом положила барину под подушку вместе с любистком. Положила, разумеется, не для приворота, а для смеха: пусть поглядит, как бы он стал выкручиваться. Но Акулина рассказала Глашке, Глашка повару, повар судомойке, судомойка птичнице, и к вечеру вся дворня знала, что рыжая ведьма вынула землю из барского следа и барин теперь будет по ней сохнуть.

Через неделю барин заметил, что сад у него весь в ямках.

Ямки были на липовой аллее, у беседки, у пруда, у конюшни, на дорожке к бане и даже у нужника. Маленькие, аккуратные, по размеру каблука. Утром барин выходил на прогулку, оставлял следы, а к обеду каждый след был аккуратно вынут ложкой, ножом или пальцами. Это вся девичья, все прачки, птичница, скотница, судомойка и одна вдовая кухарка сорока восьми лет тайком гадали себе на барина. Акулина накопила, говорят, полный горшок.

— Ефим, — услыхала я однажды из-под окна, — почему в моём саду кроты ходят только там, где я прошёл?

— Не могу знать, ваше благородие, — сказал Ефим. Я-то знала, что Ефим тоже собирал. Для своей зазнобы с птичьего двора, у которой не было своего барина.

— А почему они ходят ложкой?

Ефим промолчал.

Барин постоял, поглядел на ямки, а потом поднял голову к окну девичьей. Я едва успела отпрянуть. Но он, по-моему, всё равно увидал, потому что засмеялся.

* * *

Урок «на деле» случился в августе, на Яблочный Спас, когда все господа объелись мёдом и задремали.

Варвара Платоновна позвала меня после ужина. В спальне у неё горели три свечи, полог был поднят, и сама она сидела на постели в одной рубашке, такой тонкой, что сквозь неё можно было читать «Колокол». Волосы распущены до лопаток, тёмные, тяжёлые. Без корсета она ещё пышнее, белая, мягкая, как свежий каравай.

— Сегодня, рыжая, — сказала она, — практическое занятие. Теорией сыт не будешь. Запри дверь.

Я заперла. Ну, думаю, вот оно что. Бабка мне про такое рассказывала: в барских домах барыни с горничными тоже балуют, особенно вдовые. Девки в деревне, бывало, тоже друг дружку учили на сеновале перед свадьбой, да и я с одной, с Нюркой Косой, в бане разок. Я не испугалась. Мне даже стало весело. Я подошла и встала у постели.

— Раздевайся, — сказала барыня. — Медленно. Помнишь, чему я учила? Как осада. Каждый крючок — это бастион.

Я раздевалась медленно. Сняла фартук. Развязала пояс. Стянула с плеча рубаху и задержалась, как она учила. Варвара Платоновна смотрела на меня из-под ресниц и облизывала губы.

— Хорошо, — сказала она, когда я осталась в одной бусине. — Очень хорошо. Иди сюда. Начнём с флангового манёвра.

Фланговый манёвр означал, что она уложила меня рядом и стала гладить сбоку, по бедру, по боку, по рёбрам, подбираясь к груди, но не трогая. Долго. Очень долго. Пальцы у неё мягкие, барские, никогда не державшие серпа, и пахли розовым маслом. У меня от этого «флангового манёвра» соски встали, как два солдата на часах, и между ног намокло так, что стало стыдно перед простынёй.

— Видишь? — шептала она мне в ухо. — Противник ждёт лобовой атаки. А ты заходишь с фланга. Он сам открывает ворота.

— Барыня, — сказала я, — да вы ж меня до смерти доведёте этим флангом.

— В этом и смысл, — сказала Варвара. — Теперь осадная артиллерия.

Осадной артиллерией она назвала свой рот. Взяла мою грудь губами, сперва одну, потом другую, и сосала, и покусывала, а пальцы её всё ползли и ползли вниз, по животу, и остановились на самой кромке рыжих волос, и стояли там, как войско под стенами. Я уже извивалась, как налим на остроге. Я ухватила её руку и сама потянула вниз.

— Mais non*, — сказала Варвара строго и убрала руку. — Нарушение субординации. Крепость не открывает ворота сама. Крепость ждёт, пока её возьмут.

— Да ебись она конём, эта крепость, — сказала я.

Барыня расхохоталась так, что у неё затряслись титьки, большие, тяжёлые, как две пуховые подушки. Хохотала и не могла остановиться, и я тоже захохотала, и мы катались по её постели, голые, как дуры, и полог тряс бахромой.

— Вот видишь, — выдохнула она наконец, вытирая слёзы. — Это была атака без подготовки. Неправильно. Но мне нравится.

И взяла крепость. Пальцами, а потом языком, а потом опять пальцами, сразу двумя, и всё приговаривала военными словами: «прорыв», «форсирование», «штурм с ходу». Я сперва смеялась, а потом смеяться перестала, потому что эта барская кобыла знала, что делает, лучше всякого Ерофея. Она находила у меня такие места, про которые я сама не знала, хоть и травница, и тело своё знаю. Я вцепилась в её простыни, в её волосы, в спинку кровати, и меня трясло, и я кричала в подушку, чтоб не услыхала девичья, а подушка пахла розами и пудрой.

— Капитуляция без условий, — сказала барыня, поднимая голову от моих ног. Губы у неё блестели. — Теперь твоя очередь, рыжая. Покажи, чему научилась.

Я показала. Мне не жалко. Я с фланга зашла, как она учила, и артиллерию подтянула, и даже разведку боем произвела. Барыня под моими руками стонала басом, как генерал на параде, и в конце закричала «Ура!». Ей-богу, «ура». Я потом три дня не могла глядеть на неё без смеха.

Потом мы лежали, и она ела конфеты, а я разглядывала полог.

— Что это у тебя за бусина? — спросила Варвара и тронула её пальцем. — Дешёвка. Стекло. Сними, не идёт тебе.

— Не снимается, барыня.

— Как это не снимается?

Она потянула шнурок, повертела узел, поддела ногтем. Узел не дрогнул.

— Колдовство, — сказала я. — Бабкино.

— Глупости, — сказала барыня. Но руку убрала быстро.

* Mais non — да нет же.

* * *

У меня есть тайна, про которую не знает даже бабка. Я грамотная.

Выучилась у мысовского дьячка, Феоктиста Ильича, ещё девчонкой. Он учил меня по Псалтыри за пироги, а потом за кое-что слаще пирогов, когда я подросла. Читаю я медленно, но всё. Псалтырь, лубки, бабкины рецепты, которые она сама прочесть не может, письма, газеты. Барские тоже.

В кабинете у Шванца, во флигеле, на полке стоят книги. Учётные. Одни в синих корках, другие в зелёных. Я вытирала там пыль раз в неделю и заглядывала. В синих корках написано, сколько ржи собрали с барского поля, сколько сена, сколько продали леса, сколько оброку заплатили мужики. В зелёных написано то же самое, только цифры другие. В синих меньше. Синие Шванц показывает барину. Зелёные прячет за печку. Разница между синим и зелёным за двадцать лет, по моему счёту, такая, что барин мог бы раздать все долги и купить ещё одно имение.

Я подошла к Шванцу на заднем крыльце, когда он ел копчёного сига. Он увидел меня и подавился. Он вообще меня боится: носит на шее ладанку и чеснок в кармане сюртука, и когда я прохожу, крестится по-лютерански, не в ту сторону.

— Карл Иваныч, — сказала я тихонько. — А что за книжечки у вас за печкой? Зелёненькие?

Шванц побелел, как сиговое брюхо.

— Ты... ты не умеешь читать, ведьма.

— Не умею, Карл Иваныч. Не умею. Я только цифирки различаю. Синие цифирки и зелёные. Барину вот покажу, он тоже различит.

С того дня Шванц у меня на крючке. Носит мне мелкие деньги, «на нитки». Глядит на меня с ужасом и с тоской, и я знаю, с какой тоской, у него это в штанах видно. А деньги я складываю в узелок к бабкиным.

Вот какой у меня план, если кто спросит. Барина надо раздеть до нитки. Не в постели, а по-настоящему. Чтобы Шванц воровал вдвое, а я знала сколько. Чтобы барин проигрался, пропился, заложил имение и чтобы никакая богатая соседка за него не пошла. А для этого надо, чтобы он сам меня захотел так, как ничего никогда не хотел, и чтобы был смешон. Чтобы весь уезд говорил: Жеребцов-то совсем умом тронулся, из-за горничной. Чтобы он кончился как барин. Тогда и роду конец.

А Варвара Платоновна? Я не дура, я видела, как она на него глядит. Она хочет моими руками его прибрать. Или имение, если не выйдет его самого. Ну и пусть хочет. Генерал её учил: союзник хорош, пока у вас общий враг.

* * *

Так прошла осень, и зима, и весна.

Барин осаждал, как Варвара учила. Только не знал, что осаждает по её же правилам и что я эти правила знаю наизусть. Он дарил мне ленты, я их отдавала Акулине. Звал меня в кабинет читать ему вслух, я говорила, что неграмотная. Подходил сзади, когда я стелила ему постель, клал ладонь мне на поясницу, я вздрагивала, как от гадюки, и роняла подушку. Он смеялся. Я смеялась тоже, только про себя. Однажды на Святках, пьяный, он попробовал меня поцеловать в тёмном коридоре, я подставила щёку и сказала: «Барин, от вас рябиновкой пахнет, как от дьячка». Он отступил и долго смотрел мне в спину.

Юбку мою, которую я повесила на прадеда, он так и не вернул. Я спросила. Он сказал: «Какую юбку?» Глаза при этом синие, честные, как у телёнка. Врёт, барин.

К Пасхе девичья поставила на меня пари. Акулина говорила, что барин отступится к Троице. Глашка, что я сдамся к Купале. А я знала, что сдамся тогда, когда захочу. Когда он будет готов. Варвара говорила: «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Он уже ходит кругами, как волк у овчарни».

Он ходил. И мне, по правде, тоже стало трудно. Ночью я лежала на лавке в девичьей, клопы ели меня, Акулина храпела, а я думала про его руки. Большие. А пальцы ловкие.

Это ничего, говорила я себе. Это просто тело. Тело дура. У тела своя наука.

* * *

В июне пятьдесят девятого, за неделю до Купалы, я мыла лестницу из передней на второй этаж, стоя на коленях, с подоткнутым подолом. Внизу хлопнула дверь, кто-то сказал «Петруша приехал!», и по лестнице взбежал молодой барин.

Я его раньше не видала. Пётр Павлович, младший брат, студент из Москвы, приехал на вакации. Худой, бледный, рыжеватый, волосы до плеч, как у дьячка, круглые очки, мундир нараспашку, а в руке тонкая книжка и какой-то листок. Он взлетел на три ступеньки, поднял голову и увидел меня. Снизу. Я на коленях, подол подоткнут, ноги голые до колен, рукава засучены, коса свесилась через плечо.

Пётр Павлович остановился. Рот у него открылся. Очки поехали с носа, свалились и запрыгали по ступенькам вниз. Книжка полетела за ними. А листок спланировал прямо ко мне в ведро.

Я выудила листок. Мокрый. Наверху крупными буквами: «КОЛОКОЛЪ». Запрещённая газета. За такую, говорят, в Сибирь.

— Ваше? — спросила я и протянула.

Он не взял. Он стоял, слепой без очков, и смотрел на меня так, будто я сама была колокол и в меня ударили.

— Вы... — сказал он. — Вы кто?

«Вы». Мне ещё ни один барин не говорил «вы».

Ответить я не успела. Дверь внизу снова распахнулась, загрохотали сапоги, зазвенели шпоры, и в переднюю ввалился гусар. Ментик красный, усики тоненькие, кудри напомаженные, и с порога, ещё не сняв перчаток, заорал на весь дом:

— Ну, Мишель, где тут у тебя ведьмы? Показывай! Я за ними из Петербурга ехал!

Я сунула мокрый «Колокол» Петруше за пазуху и опустила глаза в ведро. Ну вот, Груня, сказала я про себя. Гостей прибавилось. Работы тоже.

 

 

Глава 4. Комары тоже голосуют

 

Михаил. Берег Кудесного, Купальская ночь, 23–24 июня 1859 года

Друг, mon ami*, это человек, который знает о тебе всё и всё равно занимает у тебя деньги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Князь Аркадий Сергеевич Вертихвостов, ротмистр лейб-гусарского полка, обладает тремя талантами: он метко стреляет, красиво врёт и проигрывает в карты с таким изяществом, что выигравшему становится неловко. Мы дружим с тех пор, как в пятидесятом году вместе сидели на гауптвахте за то, что поспорили, кто из нас дольше простоит на руках на перилах Аничкова моста. Выиграл городовой.

Приехал он «на охоту». Это значило, что за неделю он ни разу не взял в руки ружья, зато выпил весь мой запас шампанского, перецеловал половину девичьей и дважды упал с крыльца. Лошадей он боится, о чём знает весь полк, и ездит на них только на парадах, привязавшись, по слухам, к седлу ремнём.

Двадцать третьего июня мы сидели в бильярдной за пикетом. Окна настежь, белая ночь, комары. Петруша в углу читал Герцена и делал вид, что нас презирает. Аркадий проиграл мне сорок рублей, которых у него не было, и сказал:

— Мишель, а ведь твоя ведьма тебе не даёт.

Я сдал карты. Молча. Он засмеялся, тонко, с присвистом, как самовар.

— Не даёт! Вся девичья знает. Год! Целый год ты, Жеребцов, гроза Петербурга, ходишь вокруг горничной, как кот вокруг горячей каши. Это скандал, mon cher*. В полку не поверят.

— В полку не узнают.

— Узнают, — пообещал Аркадий. — Если только... Пари!

Петруша поднял голову от Герцена.

— Кто первым уложит рыжую, — сказал Аркадий, — тот получает от другого... ну, скажем, мою гнедую кобылу. Или твоего вороного. Я своей кобылы всё равно боюсь.

— Это гнусно, — сказал Петруша. — Она человек, а не ставка. Вы оба крепостники.

— Мы оба гвардия, — сказал Аркадий. — Хотя Мишель уже в отставке. Ну так что?

Мне следовало отказаться. Я это понимал тогда, и понимаю теперь, когда пишу это пером, которое уже трижды ломал. Но был год осады. Год ледяной воды, подставленной щеки, опущенных глаз и смеха, который я слышал у себя за спиной, как только поворачивался. Год, за который я выучил, как она пахнет, как ступает, как убирает со лба выбившуюся прядь, и не выучил ни одного её слова, которое было бы правдой. Я был зол. И мне было скучно, а скука, как известно, мать всех гадостей.

— Идёт, — сказал я.

Петруша захлопнул Герцена и ушёл. Аркадий подкрутил усики.

— Завтра Купала, — сказал он. — Ночь колдовства и ведьм. Самое время.

* mon ami — мой друг;

mon cher — мой дорогой.

* * *

К полуночи вся усадьба спустилась к озеру. Внизу, на берегу Кудесного, горели костры: большие, высокие, мужики натаскали туда старых бочек и ветоши. Девки в белых рубахах, в венках, пускали эти венки на воду, и венки уплывали в серебряный туман, а девки визжали, чей утонет. Парни прыгали через огонь. Деды сидели на брёвнах с бутылью и обсуждали, кто из парней прыгает неправильно. Ночь была белая, тихая, как молоко в кринке, и над водой стоял такой звон, что казалось, это поют русалки. Это пели комары.

Вертихвостов был в ментике и с саблей, «на случай нечистой силы». Он сразу объявил, что идёт ловить ведьму, и пропал в ивняке у купальни. Через четверть часа из купальни донёсся визг, всплеск, потом низкий женский хохот, потом снова всплеск, и голос Варвары Платоновны произнёс: «Князь, вы не туда целитесь, это не ведьма, это я. Впрочем, продолжайте».

Князь продолжил. Судя по звукам, без жалоб.

Петруша бродил по лесу у часовни с фонарём, хотя фонарь в белую ночь был нужен, как шуба в бане. Он искал цветок папоротника. Ему рассказали, что тот, кто сорвёт его в купальскую полночь, получит любовь, какую захочет. Мой брат, вольнодумец, атеист и читатель «Колокола», всерьёз собирался подарить Дуне цветок папоротника. Около часа ночи из леса донёсся его вопль. Он нашёл. Крапиву. Рукой и лицом.

А я стоял у костров и смотрел, как она танцует.

Дуня водила хоровод с девками, в белой рубахе с красной вышивкой, в зелёном сарафане, босая, коса через плечо, на голове венок из иван-да-марьи. Двигалась она не по-крестьянски: не топала, а плыла, и бёдра у неё качались сами. Я знал, кто её этому научил. Я видел, как моя мачеха и моя горничная по вечерам запираются у Варвары в спальне, и никогда не спрашивал зачем. Я не спрашиваю того, на что не хочу слышать ответ.

Она увидела меня. Посмотрела прямо в глаза. Потом на губы. Потом опять в глаза. И сразу в сторону. И вышла из круга, и пошла по берегу прочь от костров, к старой часовне, туда, где ровно год назад я нашёл её голой в траве.

Я, разумеется, пошёл следом. Что мне оставалось. Я дворянин, а не евнух.

* * *

Луг за часовней был тот же. Трава та же, по пояс, в росе. Туман над водой, туман над травой. И она там была. Уже без сарафана, уже без рубахи, в одном венке и в бусине на шее, и рвала травы, не торопясь, нагибаясь медленно. Как в прошлом году. Точно как в прошлом году.

Только в этот раз, когда я подошёл, она не ахнула и не прикрылась. Выпрямилась, повернулась ко мне лицом, держа в руке пучок зверобоя, и сказала:

— Долго ты, барин. Я уж думала, Вертихвостов первым поспеет.

Вся моя гвардейская выдержка, все мои петербургские афоризмы, всё, что я знал о женщинах, разом вылетело в туман. Она знала про пари. Конечно, знала. Окна в бильярдной были открыты, а под окнами росла сирень, а в сирени, судя по всему, сидела вся девичья.

— Ты... — сказал я.

— Я, — сказала Дуня. — Год я, барин. Год ты ко мне в фартук заглядывал. Год я тебе постель стелила и думала: ну когда, ну когда же. А ты всё ходишь и ходишь. Кобылу, значит, хочешь выиграть?

— К чёрту кобылу.

— Вот и я думаю, — сказала она, — к чёрту. Кобылу я сама решу, кому отдать.

И бросила зверобой мне под ноги. Подошла. Медленно, по траве, роса блестела на ней, как на яблоке. Встала вплотную, задрала голову, потому что она мне едва до плеча, и сказала тихо, по-деревенски, с ехидцей:

— Раздевайся, баринушка. Чего ты в сюртуке, как на похоронах.

Я никогда не раздевался так быстро. Даже по тревоге в полку. Пуговица от жилета отлетела в туман, и я её так и не нашёл. Сюртук, рубаха, сапоги, которые я стягивал, прыгая на одной ноге, а она смеялась. Потом перестала смеяться и посмотрела вниз.

— Ишь ты, — сказала она с уважением. — А я думала, это фамилия только.

— Фамилия обязывает, — сказал я.

Больше я ничего умного не сказал до самого утра.

Она толкнула меня в грудь, неожиданно сильно для такой маленькой, и я сел в мокрую траву, а потом лёг. Роса была ледяная. Дуня оседлала меня, как кобылу, которую сама собралась решать, кому отдать, и наклонилась, и коса её упала мне на лицо, пахнущая дымом, полынью и мёдом. Она поцеловала меня. Не так, как целуют светские дамы: губки бантиком, закрыв глаза. Она поцеловала, как кусают хлеб, когда голодны: широко, жадно, с зубами. Я схватил её за бёдра. Бёдра были крепкие, тёплые, гладкие под мокрой кожей, и я впервые за год держал их в руках, и руки у меня дрожали, как у семнадцатилетнего корнета.

— Не спеши, — шепнула она мне в губы. — Сто лет ждали, подождёшь и минутку.

Я не понял тогда, при чём тут сто лет. Я тогда ничего не понимал.

Она сама взяла меня рукой, твёрдо и уверенно, как берут серп, и сама направила в себя, и опустилась. Медленно. Очень медленно. Глядя мне в лицо. Внутри она была горячая и мокрая, как банный полок, и узкая, и я, кажется, застонал, а она засмеялась.

— Mon Dieu*, — выдохнул я. — Mon Dieu*, Дуня...

— Чего? — она приподнялась и опустилась ещё раз, нарочно медленно. — Ты по-нашему говори, барин. Я твоего «мондье» не понимаю.

— Понимаешь, — сказал я. — Ты всё понимаешь. Ты с Варварой Платоновной по вечерам не Псалтырь читаешь.

— Mais non*, — сказала она с Варвариным придыханием, так похоже, что я поперхнулся. И сжалась на мне так, что у меня потемнело в глазах. — Mais non, mon cher*. Quelle horreur*.

— Ведьма, — сказал я. — Ma sorcière*. Ma petite sorcière rousse*.

— Это чего ты сейчас сказал?

— Что ты моя рыжая ведьма.

— Не твоя, — сказала она и качнула бёдрами так, что я вцепился в траву обеими руками. — Пока что я своя. А ты вот, гляжу, уже мой. Ну? Кто чей, барин?

— Твой, — сказал я. Сказал бы что угодно. Хоть «Отче наш» по-турецки.

— Вот так, барин, — сказала она. — Вот так. Ещё глубже. Ну? Хорошо тебе? Ты гляди на меня. Не закрывай глаза, а то не считается.

Я глядел. Я, который всю жизнь на середине начинал думать о посторонних предметах, глядел на неё и не мог оторваться. На её веснушки, которые шли по груди вниз, как брызги. На соски, маленькие, тёмно-розовые, как ягоды брусники. На живот, который втягивался, когда она поднималась, и распускался, когда опускалась. На зелёную бусину, которая прыгала у неё на шее от каждого движения. На её лицо. Лицо было злое и весёлое сразу.

— Еби меня, барин, — сказала она. — Хватит лежать, как мешок с овсом. Еби, как мужик, а не как гвардия на параде.

Я перевернул её на спину, прямо в мокрую траву, в мятый зверобой. Она закинула ноги мне на плечи. И я перестал быть дворянином, гвардейцем, циником, наследником проклятия и автором афоризмов о шампанском. Я стал тем, кем, видимо, был всегда, просто не знал: мужиком на мокром лугу, который ебёт свою бабу, рыча, хрипя, вбиваясь в неё так, что трава под нами превращалась в зелёную кашу. Она кричала. Громко, не стесняясь, во весь голос, как кричат в деревне на пожаре, и материлась так, что покраснели бы и мои однополчане. Царапала мне спину. Кусала плечо. Тянула за бороду, чтобы я смотрел.

— Глубже, — требовала она. — Ещё! Чего ты там шепчешь?

— Plus fort*... — шептал я, сам не зная кому, ей или себе. — Encore*... ma belle*...

— Анкор, анкор, — передразнила она, задыхаясь. — Ты не анкорь, ты еби! Ох... ох, барин... вот так... вот так анкор, ладно, пускай...

— Tu es folle*, — сказал я ей в шею. — Ты сумасшедшая.

— А ты не знал? Ведьма же. Я ж тебе говорила: тронешь — засохнешь. Ну? Сохнешь?

— Сохну, — сказал я. — Tout à fait*. Совершенно.

И в этот самый момент меня укусил комар.

Потом второй. Потом их стало сто. Северный комар не знает ни сословий, ни приличий: ему всё равно, барин ты или холоп, влюблён ты или пьян. Он видит две голые задницы на мокром лугу в белую ночь и созывает родню со всего Мшанского уезда. Они облепили мне спину. Они облепили ей грудь. Они пели над нами торжественно и гнусаво, как дьячок на свадьбе.

— Ай! — сказала Дуня, хлопнув себя по бедру. — Ай, сволочи!

— Не останавливайся, — прохрипел я.

— Да я и не... ай!.. не останавливаюсь, это они... ох... ох, барин, ещё, вот так, вот так, ай, сука, прямо в жопу укусил!

— Quelle horreur*, — сказал я с чувством, прихлопнув на её ягодице сразу троих.

— Вот! — закричала она. — Вот теперь кель оррёр! Теперь правильно сказал, барин!

Я начал смеяться. Прямо в процессе, чего со мной не случалось никогда. Она тоже. Мы смеялись, хлопали друг друга по спинам, по бокам, по задницам, давили комаров и не останавливались, и это было самое нелепое, самое смешное и самое прекрасное, что я делал в жизни. Комары вносили свои поправки: то ей в плечо, и она дёргалась, сжимаясь на мне так, что у меня темнело в глазах, то мне в ляжку, и я вбивался глубже. В конце концов она обхватила меня руками и ногами, вся, целиком, как утопающая, и закричала, долго, в голос: «Миша! Мишенька! Ой, мамоньки!» — и её затрясло. Миша. Меня так никто не звал с тех пор, как умерла нянька. Я почувствовал, как она пульсирует вокруг меня, горячая, частая, как сердце пойманной птицы. И сам кончил так, как не кончал никогда: будто из меня вынули хребет.

Потом мы лежали в траве. Комары ели нас уже без всякого сопротивления.

* Mon Dieu — боже мой;

Mais non — да нет же;

Mais non, mon cher — да нет же, мой дорогой;

Quelle horreur — какой ужас;

Ma sorcière — моя ведьма;

Ma petite sorcière rousse — моя маленькая рыжая ведьма;

Plus fort — сильнее;

Encore — ещё; ma belle — красавица моя;

Tu es folle — ты сумасшедшая;

Tout à fait — совершенно.

* * *

Я протянул руку и тронул бусину у неё на шее. Зелёное стекло, тёплое, как будто живое.

Дуня ударила меня по руке. Резко, больно, как бьют кошку, которая лезет в сметану.

— Не трожь.

Это было сказано совсем другим голосом. Не ехидным, не весёлым. Тихим и твёрдым.

— Это от бабки, — добавила она уже обычно. — Заговорённая. Тронешь, засохнешь.

— Я уже засох, — сказал я. — Год сохну.

Она фыркнула и не ответила.

Мы лежали, и я понимал, что мне не скучно. Это было непривычно, как непривычна внезапная тишина после пушечной канонады. Обычно в этот момент, после, я уже думал о том, как бы поделикатнее уйти, или о бутылке, или о картах, или о том, какое мне всё это всё равно. А тут я лежал в мокрой траве, весь в комариных укусах, с травинками в бороде, и мне хотелось лежать дальше. Хотелось слушать, как она дышит. Хотелось спросить, о чём она думает.

Это меня напугало больше, чем все дуэли.

Поэтому я стал шутить. Громко. Про комаров, которые, видимо, голосовали за наше соединение единогласно, как дворяне в губернском комитете. Про то, что мне теперь придётся объяснять Ефиму, почему у меня спина как у оспенного. Про то, что если Петруша найдёт цветок папоротника, ему придётся дарить его мне, потому что любовь, какую он хотел, уже кто-то нашёл. Дуня слушала и молчала, а потом сказала:

— Ты, барин, когда врёшь, громче говоришь. Заметил?

Я замолчал.

На рассвете, когда солнце, так и не успев толком сесть, снова полезло из-за леса, она встала, ничего не сказав, и пошла к воде. Зашла по пояс, окунулась с головой, вынырнула, отжала косу. Постояла в воде, спиной ко мне, и что-то делала руками у горла. Мне показалось, что она трогает бусину. Будто проверяет, на месте ли. Потом вышла, натянула рубаху на мокрое тело, подобрала сарафан и ушла по тропе к усадьбе, не оглядываясь.

Венок свой она оставила в траве. Я его подобрал. Он у меня до сих пор.

* * *

Вертихвостов встретил меня на крыльце. Он был в одном сапоге, ментик висел на нём, как на вешалке, на шее алели следы, и происхождение их было мне вполне понятно. Он был счастлив, как кот после сливок, и благоухал розовым маслом моей мачехи.

— Ну что, mon cher*! — закричал он ещё издали. — Где пропадал? Кто выиграл?

Я остановился. Я мог сказать правду. Это было бы честно, по-гусарски: пари есть пари. Получить вороного или гнедую, неважно. Выпить шампанского. Рассказать во всех подробностях, как мы это делали в полку тысячу раз. Аркадий хлопнул бы меня по плечу, и всё стало бы как прежде, просто, весело и пусто.

— Никто, — сказал я.

Аркадий моргнул.

— Как никто?

— Никто не выиграл. Она ушла в лес. Я заблудился. Комары.

Он оглядел мою спину, всю в волдырях. Мои колени, зелёные от травы. Травинки в бороде. Распухшую от укуса губу, которую укусил, впрочем, не комар.

— Комары, — повторил Аркадий.

— Комары, — сказал я твёрдо и прошёл в дом.

Я соврал другу. Впервые в жизни. Из-за женщины. Крепостной. Горничной.

В передней висело большое венецианское зеркало. Обычно, когда я проходил мимо, оно мутнело. А в это утро на долю секунды я увидел в нём своё лицо. Растрёпанное, искусанное, с глупейшей улыбкой. Потом оно, конечно, затуманилось опять.

Но я успел увидеть.

* mon ami — мой друг;

mon cher — мой дорогой.

 

 

Глава 5. Полк женщин и один манифест

 

Дуня. Сенокос, июль 1859 года

Мужик после первого раза — как телок после первой травы. Ходит за тобой и мычит.

Барин после Купалы ходил за мной, как телок. Только не мычал, а говорил по-французски. Зовёт в кабинет: «Дуня, принеси чаю». Приношу. «Дуня, закрой дверь». Закрываю, с той стороны. «Дуня, постели мне постель». Стелю, а он сзади руку на поясницу. Я ему: «Барин, Матрёна Савишна идёт». Он руку убирает, а Матрёна Савишна не идёт. Он смеётся, и я смеюсь, и выхожу, и он остаётся злой и весёлый.

А иной раз даюсь. Это и есть наука Варвары Платоновны: кормить коня то овсом, то соломой, чтобы не знал, чего ждать, и ржал от одного стука ведра. Варвара говорит: «Регулярное снабжение расслабляет гарнизон». Я говорю: «Голодный кобель лучше сторожит». Это мы с ней одно и то же говорим, только разными словами.

Один раз он, сонный, опять тронул бусину у меня на шее пальцем и спросил: «Что это у тебя?» Я его руку отвела. «Оберег, барин. От дурного глаза». А сама до утра не спала. Бабка говорила: снять бусину может только Жеребцов. А он вон, уже трогает. Что будет, если снимет, бабка мне никогда не говорила. Я и не спрашивала. А теперь вот захотелось спросить.

Только вот беда. Белые ночи.

* * *

В июле на Онеге темноты нет. Солнце садится в одиннадцатом часу и встаёт во втором, а между этим не ночь, а так, сумерки, в которые хоть иголку вдевай. Барину-то что: у него спальня, полог, засов. Да только в спальню к нему мне ходить нельзя, вся девичья по скрипу половиц знает, кто к кому. А мне надо, чтобы не знали. Пока не надо, чтоб знали. Варвара учит: «Слухи — это кавалерия. Её пускают в дело в нужный момент, а не когда кони сами убегут».

Значит, надо из дома. А из дома куда? Сенокос. Вся деревня на лугах с косами, все бабы с граблями, все детишки на возах. Барин тоже ходит на луга, будто бы поглядеть, как косят. Поглядит, потом на меня глянет, и уходит за ригу. Я выжду и иду следом.

Первый раз мы пошли на сеновал над конюшней. Барин впереди, я за ним, по лестнице. Сеновал тёмный, пахнет так, что голова кругом. Он меня схватил на самой верхней ступеньке, сено колется, а из угла голос:

— Занято, ваше благородие.

Глашка. С конюхом Прохором. Без ничего, только в сене. Прохор потом три дня на барина глядеть не мог, а Глашка глядела очень даже, с гордостью.

Второй раз пошли на сеновал за людской. Только залезли, барин ко мне под рубаху, а из сена торчит красный ментик.

— Мишель, будь другом, — сказал из сена Вертихвостов. — Здесь мы с Варварой Платоновной проводим смотр войскам. Найди себе другой плац.

— Мишель, — сказала из того же сена Варвара Платоновна, — вы же слышали князя. Кру-гом!

Барин спускался с лестницы, ругаясь по-русски так, что лестница чуть не сгорела.

Третий раз нам уже было всё равно. Барин схватил меня за руку посреди луга, при всех, и потащил к большому стогу, что стоял на самом краю покоса, у ольшаника. И мы зарылись в этот стог с той стороны, где не видно. Это нам так думалось.

* * *

Стог был свежий, прошлой недели, ещё тёплый внутри, как печь. Барин разгрёб в нём нору и затащил меня туда, и сено осыпалось на нас, в волосы, за ворот, в рот. Он задрал мне сарафан, я задрала ему рубаху. Сено кололось везде, где только можно, и в таких местах, где нельзя. Он ругнулся, я засмеялась, он закрыл мне рот губами.

— Merde*, — сказал он, выплёвывая травинку. — В этом сене колется даже то, что не должно колоться.

— Это у тебя не должно, барин. А у меня всё должно. Я ж деревенская, привычная.

— Ma chère*, — сказал он, стаскивая с меня рубаху через голову, — ты не представляешь, на что я ради тебя иду. Я в Петербурге с графинями на атласе...

— Так и ехал бы к графиням, — сказала я и ухватила его через порты, крепко, по-хозяйски. — Ну? Поедешь?

— Non*, — сказал он сдавленно. — Non, non, non*. Остаюсь в сене.

Что я скажу про барина. Ебёт он хорошо. Получше Ерофея, а это не всякий сможет. Ерофей как молот, ровно и сильно. А барин разный. То ленивый, медленный, как кот на солнце, водит руками, будто гладит соболя на ярмарке, и пальцы у него ловкие, как Варвара говорила, находят всё. То вдруг его как прорвёт, и он мне коленом ноги раскидывает, и входит в меня так, что у меня искры перед глазами. И всё время смотрит. Глазищами своими синими. Я ему на Купалу сказала: не закрывай, а то не считается. Он и не закрывает. Смотрит, будто боится, что я исчезну.

Меня это сбивает. Я этого не люблю.

В стогу было жарко и тесно. Он был сверху, сено сыпалось ему на спину, на мою грудь, мне в рот. Я обхватила его ногами, и он двигался во мне медленно, глубоко, выходя почти совсем и опять заходя до упора, и с каждым толчком стог вокруг нас качался. Я впилась зубами ему в плечо, чтоб не кричать. Он прижался губами к моему уху и шептал какую-то французскую похабщину, которую я не понимала, но понимала.

— Comme tu es chaude*... comme tu es mouillée, ma petite*...

— Чего «муйе»? — шепнула я. — Говори толком.

— Мокрая ты, говорю. Горячая и мокрая. Как пирог из печи.

— Сам ты пирог, — сказала я, а сама сжалась на нём, потому что от этих слов, сказанных барским голосом мне в ухо, меня будто кипятком окатило. — Ещё скажи. По-ихнему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Je te veux*. Toujours*. Partout*.

— А это чего?

— Хочу тебя. Всегда. Везде.

— Везде и так берёшь, — сказала я. — Вон, в стогу. Скоро на колокольню полезем.

— Если понадобится, — сказал он серьёзно и вошёл в меня до самого донышка, — полезем.

Стог качнулся. А потом, когда я уже вся горела и уже вот-вот, и уже вцепилась ему в волосы, сверху что-то зашуршало.

Стог съехал. Целиком, набок, как пьяный поп. И мы с барином оказались на виду у всего покоса.

Я лежала на спине, в одной рубахе, задранной до подбородка, ноги в стороны, барин на мне со спущенными портами, оба в сене с головы до пяток. А на лугу, шагов за сто, стояла вся деревня. Сорок баб с граблями. Двадцать мужиков с косами. Дети на возу. И все до одного смотрели на нас.

Тишина была такая, что слышно было, как стрекочет кузнечик.

Потом староста Кузьма Лукич откашлялся, повернулся к нам спиной и крикнул:

— Ну, чего встали! Косим, косим! Роса сойдёт!

И вся деревня повернулась к нам спиной и стала косить. Сорок баб махали граблями. Двадцать мужиков махали косами. Махали усердно, как никогда в жизни, и все, как один, косили в одну сторону, от нас подальше, и плечи у всех тряслись. От усердия, должно быть.

Барин посмотрел на меня. Я на него.

— Ну, — шепнула я, — беги, барин. Позор-то какой.

— Позор, — согласился он. — Scandale*. Catastrophe*. — И не сдвинулся ни на вершок. — Они же к нам спиной, ma chère*. Невежливо прерывать, когда публика так деликатна.

— Ты чего, сдурел? Вся деревня!

— Вся деревня косит, — сказал он. — Пусть косит. А мы ворошим.

И он, вместо того чтобы вскочить и бежать, взял и закончил начатое. Прямо там, в разваленном стогу, на глазах у спин сорока баб. Медленно, нарочно, с улыбкой. И я, срамота-то какая, кончила так, что у меня сено во рту застряло.

Вечером вся деревня говорила, что барин с ведьмой ворошили сено. Ворошили хорошо, по-хозяйски. Староста предложил зачесть барину два дня барщины.

* Merde — чёрт (грубое ругательство);

Ma chère — моя дорогая;

Non — нет; Non, non, non — нет, нет, нет;

Comme tu es chaude — какая ты горячая;

comme tu es mouillée, ma petite — какая ты мокрая, малышка;

Je te veux — я хочу тебя;

Toujours — всегда;

Partout — везде;

Scandale — скандал;

Catastrophe — катастрофа.

* * *

Петруша писал мне стихи. Плохие, как всякие стихи от хорошего человека. «О дева севера, о дочь народа, в твоих глазах горит заря свободы». Подсовывал под дверь девичьей. Акулина читала их вслух всей девичьей, изображая Петрушу. Я делала вид, что не понимаю, потому что неграмотная.

Он хороший, Петруша. Худой, бледный, с глазами как у телёнка, которого ведут на ярмарку. Говорит мне «вы». Говорит, что крестьяне скоро будут свободны, что все люди равны и что крепостное право позор России. Читает мне про это из книжек. Я слушаю и думаю: а ведь он брат. Его брат. Если барин узнает, что младшенький меня, это ж ему ножом в печёнку. Барину. Не Петруше.

Это, конечно, подло. Но я не Петрушу мучить пришла. И не только барина. А всех их, весь их род.

Он пришёл ко мне в бельевую, где я гладила рубахи. Я заперла дверь.

— Пётр Павлович, — сказала я. — Вы мне про свободу читали. А сами-то свободны?

Он покраснел до самых очков. Я сняла с него очки и положила на гладильную доску.

Раздевала его я. Сам он не мог: пуговицы на мундире не слушались, руки дрожали. Мундир сняли, рубаху сняли. Худой он, рёбра видно, и кожа белая, как сметана, в рыжих веснушках, как у меня. А дальше сапоги. Он сел на сундук и стал стягивать сапог. Тянул, тянул, покраснел, вспотел, сапог не снимается.

— Обычно Федька снимает, — сказал он виновато. — Лакей.

— Так ведь крепостное право позор, Пётр Павлович.

— Позор, — согласился он грустно и протянул мне ногу.

Я стянула ему оба сапога. Ничего, мне не впервой, я и бабке валенки стягиваю. А он, пока я стягивала, вытащил из кармана брошенного мундира листок, «Колокол», и, лёжа на сундуке голый, в одних носках, стал мне читать. Про то, что крестьянин человек и имеет права. Голос у него дрожал.

Я забрала у него «Колокол» и положила на очки.

— Потом дочитаете.

Хуй у него был тонкий, как свечка, и такой же прямой и горячий. И он, бедный, кончил чуть не сразу, едва я его в себя приняла, и чуть не заплакал от стыда. Я его по голове погладила.

— Ничего, Петенька. Это от волнения. Полежи.

Он полежал. Потом опять взял «Колокол», без очков, держа листок у самого носа, и стал читать дальше, а у самого под листком снова поднялось. Я засмеялась и села на него сверху. Он читал. Я двигалась. Он читал про отмену телесных наказаний, а я его ебла, медленно, на сундуке с барским бельём. Голос у него срывался на каждом слове: «...и каждый... ах... каждый крестьянин... ох, Дуня... должен получить... землю... ах!» На слове «землю» он кончил опять. Я тоже. Почти.

Потом он лежал на сундуке, счастливый, глядел в потолок без очков и говорил, что увезёт меня в Москву, что мы будем жить в мансарде, что я выучусь грамоте и буду переводить Жорж Санд.

— Сапоги-то сами снимать будете, Пётр Павлович?

— Научусь, — сказал он твёрдо. — Ради вас научусь.

Жалко мне его стало. Нехорошо как-то. Не по-ведьмински.

* * *

С Вертихвостовым всё было проще. Вертихвостов хвастался.

Хвастался он с утра до ночи, всем, кто слушает. Барину, Петруше, Шванцу, ключнице, даже кобыле, которую боялся. Что у него в Петербурге был «полк женщин». Что графиня Н. стреляться из-за него хотела. Что одна балерина сорок раз за ночь. Что его в полку зовут «Ваше Ненасытство». Девичья слушала и млела. Я слушала и считала: если по сорок раз за ночь, да на полк женщин, да ещё на Варвару Платоновну, да ещё на Глашку и на Феню, где ж он спать успевает?

А Варвара мне сказала, сощурясь:

— Проверь, рыжая. Разведка боем. Мне интересно, с кем я на сеновале время трачу. Свои впечатления у меня есть, но я хочу второе мнение.

Я и проверила. Пришла к нему ночью во флигель с кувшином квасу «от ключницы». Он открыл в рубахе нараспашку, в чикчирах и в сапогах со шпорами. Спать он, что ли, в шпорах ложится?

— А, ведьмочка! — сказал он и подкрутил ус. — Пришла к Вашему Ненасытству? Ну, держись! Сейчас ты узнаешь, что такое гусарская атака!

Гусарская атака длилась, по моему счёту, столько, сколько надо, чтобы выпить кувшин квасу. Половину кувшина. Он налетел на меня, как на неприятельское каре, повалил на кровать, весь дрожа, шпоры зазвенели, как бубенцы на тройке. Звенели они от каждого его движения, и дзынь-дзынь-дзынь, и одной он мне оцарапал лодыжку, а другой разорвал простыню. Я лежала и слушала этот звон, как на Масленицу. Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь-дзынь, дзынь. И всё.

— Ну? — спросил он, отдуваясь. — Каково? А? Это только первая атака! Сейчас вторая!

Вторая атака была ещё короче первой. Третьей не случилось вовсе: Ваше Ненасытство заснул на середине фразы о графине Н., уткнувшись усами мне в плечо, и захрапел.

Я вылезла из-под него, допила квас и пошла к Варваре Платоновне.

— Ну? — спросила она, жуя конфету.

— Полк, барыня, — сказала я. — Полк, да. Только не женщин, а минут. И то не полный. Взвод.

Варвара хохотала до икоты. А наутро весь дом знал, что Ваше Ненасытство — взвод. Девичья больше не млела. Вертихвостов ходил хмурый и подозревал Шванца.

* * *

Матрёна Савишна с тех пор, как я ей поясницу вылечила, зовёт меня по вечерам к себе пить чай. Каморка у неё под лестницей: ключи висят по стенам на гвоздях, как окорока в коптильне, самовар пыхтит, кошка спит на сундуке, варенье морошковое в розетках. За чаем ключница любит поговорить, а поговорить ей есть о чём: сорок лет в этом доме, и все сорок лет с ушами.

От неё я и узнавала всё, чего не видела сама. Что Шванц ворует, это я и так знала. Что Варвара Платоновна неравнодушна к пасынку, тоже знала. А вот что Петруша боится темноты и спит со свечой, не знала. Что Ефим-камердинер таскает у барина табак и продаёт ямщикам. Что прежняя горничная, рябая, ушла не сама, а её Варвара выжила, приревновав к пасынку, хотя ревновать там было не к чему. И что сама Матрёна Савишна в молодости была с покойным Павлом Николаевичем, и с отцом его, Николаем Афанасьевичем, тоже.

— С Николаем Афанасьичем? — я чуть чай не пролила. — Так и бабка моя с ним крутила!

— Знаю, — сказала ключница и поджала губы, так что усы встали щёткой. — Мы с твоей Марфой из-за него чуть глаза друг дружке не выцарапали. Молодые были, дуры. А потом он нас обеих бросил, тут уж поневоле помиришься. С тех пор и дружим. Вприглядку.

Она налила себе ещё, подула на блюдце и сказала, будто между делом:

— Марфа твоя, когда выпьет, разговорчивая делается. На Масленицу, годов десять тому, сидели мы с ней у меня, наливку пили. Она мне и говорит: «Ты, Мотя, думаешь, Грунино проклятие так, бабьи слова? Будете, мол, до баб жадны, а любить не сможете? Не-ет. В проклятии ещё слова были. Последние. Их никто не знает, окромя меня. И не узнает, пока срок не придёт».

— Какие слова? — спросила я. Голос у меня сел.

— А не сказала, — Матрёна Савишна пожала плечами. — Икнула и уснула у меня на сундуке. А наутро отпиралась: ничего, мол, не говорила, наливка у тебя, Мотя, дурная. Ишь, срок. Какой ещё срок? Ведьмины сказки.

Я так и застыла с блюдцем в руке.

Какие ещё слова? Бабка мне всю жизнь говорила: «Будете вы, Жеребцовы, до баб жадны, а любить не сможете». Всё. Конец. Я это с пелёнок знаю. Какие ещё слова?

Значит, бабка мне не всё сказала. Мне. Той, что бусину носит.

Я вышла на заднее крыльцо. Небо белое, над озером чайки. Бусина у горла тёплая. И у меня внутри, под ложечкой, впервые за всю жизнь стало холодно от мысли о бабке.

* * *

На Ильин день, двадцатого июля, в деревне престольный праздник. С утра обедня. Отец Евлампий, наш батюшка, тучный, с рыжей бородой лопатой и с одышкой, объявил мне войну ещё с весны, как только узнал, что ведьма живёт в барском доме. В тот день он говорил проповедь про Илью-пророка, который огнём с неба побивал нечестивых, а глядел при этом на меня. Потом про блудниц вавилонских. Потом, ни к селу ни к городу, про то, что «иные и в стогах сена не стыдятся». Вся церковь, как один, повернулась и посмотрела на меня. Потом на барина. Барин рассматривал иконостас с большим интересом.

После обедни батюшка кропил народ святой водой. Всех кропил кисточкой, а до меня дошёл, остановился, перехватил ведёрко поудобнее и окатил меня так, будто я горю. Вода текла с косы, с носа, за ворот. Батюшка смотрел внимательно, не задымлюсь ли. Не задымилась. Он вздохнул, будто его обманули на базаре.

— Спаси Христос, батюшка, — сказала я и поклонилась. — Жарко нынче. Хорошо освежили.

Бабы прыснули. Батюшка покраснел, как варёный рак, и пошёл кропить дальше, бормоча, что ведьмы нынче пошли не те, закалённые.

А после обедни гулянье, качели, пиво, брага. Господа тоже пришли поглядеть: барин в белом сюртуке, Варвара Платоновна под чёрным кружевным зонтиком, Вертихвостов в ментике, Петруша с Герценом. Девки плясали, мужики пили. Барин стоял и смотрел на меня, и вся деревня смотрела на барина, который смотрит на меня, и все вспоминали стог.

А потом из кабака вышел Ерофей.

Пьяный, как сапожник, огромный, рубаха разорвана до пупа, борода в пиве. Встал посреди улицы, расставив ноги, и заорал на всю деревню так, что с колокольни слетели голуби:

— Слышь, барин!

Все замолчали. Барин повернулся.

— Ты, барин, с Дунькой моей в стогу валялся! — орал Ерофей. — Вся деревня видала! А я вот что скажу. Ты барин, а я кузнец. Ты в Петербурге гулял, а я тут железо ковал. Ты её взял, как вещь свою. А она не вещь! Она моя! Я её третий год сватаю!

— Ерофей, — сказала я. — Иди проспись.

— Молчи, Дунька! — рявкнул он и ткнул в барина пальцем толщиной с оглоблю. — Я, барин, с тобой посчитаюсь. Не нонче. Не завтра. А посчитаюсь. Вот тебе крест.

И перекрестился. Медным крестом на груди. И пошёл обратно в кабак.

Варвара Платоновна ахнула за зонтиком. Петруша выронил Герцена. Вертихвостов на всякий случай положил руку на саблю и отступил за Шванца.

А барин стоял в своём белом сюртуке и смотрел Ерофею вслед. Не испугался. Не рассердился. Смотрел задумчиво, и лицо у него было странное. Будто он впервые в жизни подумал, что у мужика тоже может быть сердце. И что у меня тоже что-то было до него.

Потом он повернулся и посмотрел на меня. И я в первый раз не смогла выдержать его взгляда.

 

 

Глава 6. Леший и барышни

 

Михаил. Август 1859 года

Ревность, mon ami*, чувство для лавочников и испанцев. Порядочный человек не ревнует: он либо уходит, либо стреляется, либо делает вид, что ничего не заметил, и заводит себе другую. Так я полагал двадцать девять лет. Потом пьяный кузнец на Ильин день ткнул в меня пальцем толщиной с оглоблю, и выяснилось, что я лавочник. И испанец.

Через три дня после Ильина дня я знал всё. Это нетрудно, когда у тебя в доме девичья. Достаточно спросить Ефима, а Ефиму спросить Акулину, а Акулине дать полтину. Ерофей. Три года. В кузне, на фартуке, на сеновале, в лодке, в бане у его тётки. Сватался каждую весну и каждую осень. Дарил подковы. Девять подков. Бабка Марфа продаёт их цыганам.

Почему-то именно подковы меня доконали. Девять. Он ковал их сам, полировал, вешал на шнурок. Я за год подарил ей шесть лент и брошку, которые она отдала Акулине. Брошку, впрочем, Акулина вернула: сказала, что стекло.

Я сидел в кабинете, пил рябиновку и думал о кузнеце. О его руках, которые я видел издали: огромные, чёрные, в ожогах. Эти руки трогали её три года. А мои всего месяц. И я поймал себя на том, что мысленно меряю руки. Свои и его. Я, Жеребцов, гвардии поручик, человек, которого графиня Н. называла «мой шалун», сидел и мерял руки с кузнецом.

— Аркадий, — сказал я утром. — Пойдём на охоту. Мне надо кого-нибудь убить.

* mon ami — мой друг.

* * *

Мы вышли на рассвете: я, Аркадий, два ружья, фляжка коньяку, фляжка рябиновки, которую Аркадий называл «туземным аперитивом», и легавая Жужа. Псаря я не взял, хотел одиночества. Аркадий не хотел одиночества, он хотел рябиновки, поэтому пошёл.

Тетеревов мы не нашли. Нашли малинник, и Аркадий застрял в нём ментиком. Потом нашли болотце, и я провалился в нём по колено. Потом нашли поляну с белыми грибами, и Аркадий объявил, что грибы есть дичь и он их убьёт. Выстрелил в боровик. Боровик не пострадал, зато Жужа удрала домой, и больше мы её не видели.

К полудню мы заблудились.

Карельский лес, mon ami*, не Летний сад. Здесь ели стоят стеной, валуны лежат во мху, как спящие медведи, и все тропинки похожи одна на другую, как девицы на балу у губернатора. Мы шли на запад. Потом на север. Потом опять на запад. И через час вышли к тому самому валуну, у которого пили коньяк в одиннадцать утра. На валуне лежала наша пустая фляжка.

— Мишель, — сказал Аркадий, бледнея под загаром. — Это леший.

— Это рябиновка.

— Леший! — сказал Аркадий шёпотом. — Мне ваша ключница рассказывала. Леший водит кругами, пока не заведёт в болото. И там, говорит, тебя защекочет. Или ещё что хуже.

— Что может быть хуже, чем защекотать гусара?

— Не знаю, — сказал Аркадий. — Она не договорила. Покраснела.

Я в лешего не верю. Я, mon ami*, вообще ни во что не верю, кроме проклятий собственного рода, да и в то не до конца. Но мы прошли ещё полчаса и снова вышли к валуну. Фляжка лежала там же. Рядом с ней теперь сидела белка и смотрела на нас с нескрываемым презрением.

— Ключница говорила, — сказал Аркадий, стуча зубами, — что от лешего одно средство. Надо всё вывернуть наизнанку. Одежду. Тогда он тебя за своего не признает и отпустит.

Я посмотрел на белку. Белка посмотрела на меня. Мне стало стыдно перед белкой. Но я тоже хотел обедать.

Мы вывернули сюртуки. Мой тёмно-синий, на шёлковой подкладке цвета бордо. И красный гусарский ментик Аркадия, у которого изнанка оказалась серой, в заплатах и с вышитой какой-то нежной рукой надписью «Аркашеньке от Мими». Шапки тоже вывернули. Аркадий хотел вывернуть и чикчиры, но я его остановил: есть предел и у суеверия.

И пошли. На этот раз на восток. Почему на восток, не знаю. Но через четверть часа ельник поредел, впереди засветилось, послышались голоса, смех, звон посуды, и мы вышли на опушку.

На опушке, на большом персидском ковре, под тремя кружевными зонтиками, сидели четыре дамы в светлых летних платьях и пили чай из самовара. Рядом паслись лошади, стояла коляска, и лакей в ливрее резал пирог.

Это были сёстры Ладыгины. Аглая Кирилловна, вдова, моя соседка по меже. И три её незамужние сестры: Зинаида, Лидия и Софья, двадцати шести, двадцати четырёх и двадцати двух лет, которых Аглая Кирилловна третий год безуспешно пытается выдать за кого-нибудь с усадьбой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Четыре дамы посмотрели на нас. Мы посмотрели на дам. Мы были в вывернутых сюртуках, в вывернутых шапках, с ружьями, в грязи по колено, с репьями в волосах, и на спине у Аркадия было вышито «Аркашеньке от Мими».

Софья, младшая, уронила чашку. Лидия закрылась веером. Зинаида упала в обморок, но, по-моему, нарочно, чтобы посмеяться без помех. А Аглая Кирилловна поднялась, оглядела меня с ног до головы и сказала с тем самым придыханием, которое я так хорошо знаю:

— Господин Ж.! Вы... вы наизнанку!

— Нас водил леший, Аглая Кирилловна.

Барышни разразились хохотом. Хохотали они долго, со вкусом, до слёз, до икоты. Лакей хохотал, отвернувшись к лошадям. Даже лошади, по-моему, ржали.

— Сударыни, — сказал Аркадий, приосанившись, насколько можно приосаниться в вывернутом ментике. — Князь Вертихвостов, лейб-гусарского полка. Позвольте предложить вам свою саблю и своё сердце.

— А Мими? — спросила Софья.

Аркадий покраснел, как свой ментик с лицевой стороны.

Аглая Кирилловна пригласила нас в коляску, ехать к ним в охотничий домик ужинать. Для нас подвели двух запасных лошадей. Тут-то Аркадий и показал себя. Он подошёл к смирной гнедой кобыле, посмотрел на неё, как на неприятельскую батарею, и сказал:

— Я, пожалуй, пешком.

— Князь, до домика три версты!

— Я гусар, — сказал Аркадий с достоинством. — Гусар не боится расстояний.

— А лошадей? — спросила Лидия из-за веера.

Пришлось Аркадию ехать в коляске, между Зинаидой и Софьей, держа их зонтики. Всю дорогу он рассказывал, как под Севастополем лично взял в плен трёх французских кирасир. Барышни слушали и переглядывались. Под Севастополем Аркадий не был. В пятьдесят пятом он сидел в Петербурге на гауптвахте за то, что пытался въехать в Английский клуб на корове.

* mon ami — мой друг.

* * *

Вечер в охотничьем домике Ладыгиных был таким, каким бывают вечера в охотничьих домиках, когда четыре скучающие дамы встречают двух мужчин в вывернутых сюртуках. Мы пили шампанское, потом наливку, потом опять шампанское. Играли в фанты. Фанты были такие, что моя покойная бабушка встала бы из гроба. Зинаида целовала Аркадия под столом, Софья целовала его над столом, а Лидия спорила с ними обеими, кто первая. Аглая Кирилловна сидела у меня на коленях, гладила меня по бороде и шептала: «Мишель, вы сегодня какой-то... не такой... наизнанку...»

Около полуночи Аркадий, по-моему, исчез в спальне с двумя сёстрами одновременно, а третья пошла за ними «принести свечу» и не вернулась. Оттуда доносились визг, звон шпор, обрывки французских слов и ржание, которое могло принадлежать как Аркадию, так и кому-нибудь из сестёр. Аглая Кирилловна увлекла меня в соседнюю комнату и расстегнула мне жилет.

И тут случилось нечто небывалое.

Я стоял, Аглая Кирилловна возилась с моими пуговицами, а я думал о рыжей. Не на середине, как обычно, а с самого начала. О её спине, которая в стогу была вся в сенной трухе. О том, как она сказала «Ты, барин, когда врёшь, громче говоришь». О девяти подковах. О кузнеце.

— Мишель, — сказала Аглая Кирилловна обиженно, — вы меня не слушаете.

— Простите, ma chère*. Я думаю о меже.

Аглая Кирилловна посмотрела на меня и, кажется, впервые за все годы что-то поняла. Застегнула мне жилет обратно, одну пуговицу за другой, очень аккуратно, и сказала:

— Это рыжая, да? Вся губерния говорит про ваш стог.

Я не ответил. Она вздохнула и пошла к сёстрам, присоединиться к штурму князя. Из-за двери скоро послышалось её «Ж-ж-ж», хотя князь был совсем не на Ж.

Я сидел один у окна, в августовских сумерках, пил наливку и думал, что я, видимо, болен. И что болезнь эта мне не нравится.

* ma chère — моя дорогая.

* * *

Вернулись мы на третий день. Аркадий осунулся и хромал, хотя на лошадь так и не сел. Сюртуки мы так и не вывернули обратно: Аркадий отказался, боясь, что леший нас ещё караулит.

Дуня встретила нас на крыльце. Глянула на мой вывернутый сюртук, на Аркадия с «Мими» на спине, и сказала, прикрыв рот ладонью:

— С приездом, барин. А что, леший водил?

— Водил, — сказал я.

— Водил и к Ладыгиным привёл, — сказала Дуня. — Вот хитрый леший. Всегда знает куда.

Вся губерния знала, где мы были. Сорока на хвосте, видимо, принесла. Или кучер Ладыгиных, у которого кума в нашей девичьей.

Вечером я играл на бильярде сам с собой. Аркадий спал. Петруша писал статью для «Колокола», которую никогда не отправит. Варвара Платоновна уехала с визитом. Дом был пустой и тихий, сквозь открытое окно пахло скошенной травой и дымом. Я гонял шары, промахивался и злился. На себя. На Ерофея. На подковы.

Дуня вошла с подносом. Чай, лимон, пирожки. Поставила на подоконник. Сказала, не глядя:

— Ключница велела. Вы с обеда не ели.

— Подкову бы мне лучше принесла, — сказал я.

Она обернулась. Посмотрела на меня долго, с той самой брезгливой жалостью, с которой когда-то смотрела на прокисшую сметану.

— Ах вот оно что, — сказала она медленно. — Барин-то наш... ревнует.

— Не говори глупостей.

— Ревнует! — она засмеялась и хлопнула себя по бёдрам. — К Ерофею! Барин к кузнецу! Вот бабка-то не поверит!

Я положил кий на стол.

— Девять подков, — сказал я. — Три года.

— А вам какое дело, барин? — сказала она, и смеяться перестала, и глаза у неё стали зелёные, злые. — Вы со своей Ладыгиной три дня в охотничьем домике лешего ловили. Я ж вам не говорю. Вы мне не муж, а я вам не жена. Я ваша горничная. Ваша вещь по ревизской сказке. А с вещи какой спрос, с кем она до вас лежала?

— Ты не вещь.

— Да ну? — сказала она и подошла ко мне вплотную, как тогда на лугу. Задрала голову. — А кто ж я тогда, барин? А?

Я не знал, что ответить. Я, который всегда знал, что ответить. Я схватил её за плечи, и она не отстранилась. Я поцеловал её, грубо, зло, как кусают. Она укусила меня в ответ, до крови, и я почувствовал вкус своей крови и её губ.

— Вот, — сказала она мне в губы. — Вот так, барин. Злись. Злись, ну.

Она меня подначивала. Я понял это потом. А тогда я ничего не понимал, кроме того, что меня трясёт и что я хочу её так, как не хотел ничего в жизни, и что этот кузнец, чёрт бы его побрал, тоже её так хотел, и она ему давала, и девять раз дарил подкову, а она смеялась.

Я поднял её и посадил на бильярдный стол. Шары раскатились по сукну, один упал в лузу с глухим стуком. Она сама задрала себе подол, сама раздвинула колени и сама потянула меня за пояс.

— Ну? — сказала она. — Давай. Покажи, чем ты лучше кузнеца.

И я показал. Не помню, как расстегнул панталоны. Помню только, как вошёл в неё одним рывком, и она охнула и откинулась на сукно, раскинув руки, как распятая, и коса её упала в угловую лузу. Я ебал её на бильярдном столе прадеда, на зелёном сукне, среди раскатившихся шаров, со всей злостью, на какую был способен. Стол скрипел и ходил ходуном. Шары перекатывались и падали в лузы один за другим, как будто кто-то бил их невидимым кием. Дуня кричала, не стесняясь, и материлась, и подгоняла меня пятками, и хватала за волосы:

— Сильнее! Ну! Барин ты или мерин? Сильнее, блядь!

— Мерин? — прорычал я. — Мерин, говоришь? Tiens*! Вот тебе мерин! Et voilà*!

— Ох!.. Тьен, тьен... ещё тьен! — кричала она. — Это хорошее слово, барин, ещё его скажи!

— Скажи сама, — сказал я, — чей я лучше. Его или мой?

— Ты дурак, барин! Ох... Ты дурак... по-французски как?

— Imbécile*.

— Ан... анбесиль ты! Анбесиль ревнивый! Ох, мамоньки!..

— Скажи, — требовал я, не останавливаясь, — скажи, что тебе со мной лучше. Dis-le*. Скажи!

— Не скажу! — она смеялась и всхлипывала одновременно. — Ни по-русски, ни по-ихнему! Еби молча!

Я брал её сильнее. Я перевернул её на живот, и она легла грудью на сукно, на шары, и я взял её сзади, держа за бёдра, а она упиралась руками в борт и ругалась сквозь зубы, и бусина у неё на шее стукала по сукну, как маленький шар.

— Mon amour*, — вырвалось у меня. Я никогда никому этого не говорил. Даже графине Н. Даже в шутку.

Дуня замерла на долю секунды. Потом сказала глухо, в сукно:

— Это чего значит?

— Ничего, — соврал я. Громко. — Это... термин. Бильярдный.

— Врёшь, барин, — сказала она. — Громко врёшь.

И подалась назад, ко мне, сильно, так, что я забыл и про французский, и про русский, и про собственную фамилию. В окно смотрела луна, круглая, августовская, жёлтая, как биток. Кий упал на пол. Свеча на подоконнике погасла.

Она кончила первой, с воем, вцепившись зубами в край стола. Я, кажется, следом. Не помню. Помню только, что когда опомнился, лежал на ней, щекой на её мокрой спине, а сукно под нами было измято, исцарапано и залито чем-то, что Ефим потом три дня оттирал и спрашивал, не пролил ли я ликёр.

— Ну, — сказала Дуня, отдышавшись, не поднимая головы. — Лучше кузнеца?

— А сама как думаешь?

Она повернула голову. Посмотрела на меня сбоку, одним глазом, зелёным, мокрым.

— Не скажу, — сказала она. — А то зазнаешься.

И слезла со стола, оправила подол, взяла поднос и ушла. Пирожки так и остались на подоконнике. Я их съел. Все. Холодные. Это были лучшие пирожки в моей жизни.

* Tiens — на тебе!;

Et voilà — вот тебе!;

Imbécile — дурак;

Dis-le — скажи это;

Mon amour — любовь моя.

* * *

Я давно заметил, что она крутится у портрета прадеда.

Проходит через зал с бельём и останавливается. Протирает раму. Поправляет. Смотрит на Афанасия Петровича долго, с прищуром, как кошка на мышиную нору. Иногда поворачивает лицом к стене, иногда обратно. Я думал, это у неё такая шутка, как с юбкой. Ведьмины шутки.

Но в ту же ночь, после бильярда, я не мог уснуть. Лежал, слушал, как скрипит дом, и около двух часов пошёл вниз за рябиновкой.

В зале горела одна свеча. На полу, у стены, стоял прадед. То есть портрет. Снятый с гвоздя, повёрнутый задом наперёд, прислонённый к стене. А рядом на коленях стояла Дуня, в одной рубахе, с распущенной косой. Она шарила рукой за подрамником, там, где холст крепится к раме. Что-то вытащила. Что-то небольшое, тёмное. Сунула под фартук, который был повязан прямо поверх рубахи. Огляделась.

Я стоял в дверях, в темноте, в халате. Она меня не видела.

Она подняла портрет, повесила обратно, лицом к залу. Прадед Афанасий улыбался своей ленивой улыбкой, моей улыбкой, и смотрел на неё. Задула свечу. Прошла мимо меня так близко, что я почувствовал запах трав. И ушла наверх, в девичью, прижимая руку к животу, к тому, что было под фартуком.

Я не окликнул её. Не знаю почему. Наверное, потому, что если бы окликнул, пришлось бы спрашивать. А я не спрашиваю того, на что не хочу слышать ответ.

Я постоял в зале. Потом налил рябиновки и посмотрел на прадеда.

— Что она у тебя взяла, старый козёл? — спросил я.

Прадед, как всегда, смотрел на дверь, за которой ушла женщина. Но мне показалось, что впервые за всё время его нарисованные глаза были не масленые, а грустные.

 

 

Глава 7. Фланговый манёвр

 

Дуня. Сентябрь 1859 года

Тетрадь я нашла ещё в августе, когда в который раз поворачивала прадеда лицом к стене.

Подрамник у портрета старый, рассохшийся, и с изнанки между холстом и рейкой была щель. Я её давно приметила: пальцем туда залезешь, а там пусто и пыльно. А в тот раз залезла глубже, и пальцы упёрлись во что-то твёрдое, обёрнутое в кожу. Ночью пришла со свечой, сняла портрет и вытащила. Тетрадка. Толстая, в зелёном сафьяне, углы обгрызены мышами. Листы жёлтые, а чернила побурели, как старая кровь.

На первом листе почерк крупный, с завитками, и буквы старинные, с ятями и ерами, каких наш дьячок и не знает. Я сидела над ним до третьих петухов, водила пальцем, разбирала по слогам. И разобрала.

«Груня, свет мой».

Я эту строчку прочла раз десять. Потом захлопнула тетрадь, сунула под тюфяк и лежала до утра с открытыми глазами, а клопы ели меня, как хотели.

Не бывает так. Не может так быть. Бабка семьдесят лет говорит одно: барин Груню попользовал и бросил, как ветошь. Попользовал. Бросил. А «свет мой» не пишут тем, кого бросают, как ветошь. «Свет мой» пишут, когда...

Ну уж нет.

* * *

Дальше я читала по странице за ночь. Больше не могла: глаза слипались, свеча оплывала, да и почерк у секунд-майора был такой, будто он писал в седле на скаку. А ещё, по правде, страшно было читать больше. Будто в прорубь входишь: ступишь, постоишь, привыкнешь, тогда следующий шаг.

Первая запись была странная. Не с начала, а с конца. Он её написал в ночь своей свадьбы.

«Груня, свет мой. Нынче я женат. Невеста моя, Прасковья Ильинична, спит в соседней горнице, а я сижу при свече и слышу, как ты на озере кричишь. Слуги говорят, ты стоишь в воде по колено и проклинаешь меня и род мой. Я не выхожу. Я трус, Груня, и всегда был трус. Пусть проклинает, сказал я им. Ведьмины слова, бабьи слёзы. А Сидор, конюх, вернулся с берега белый и сказал, что ты и на себя кричала. Что ты сказала: "И мне за то не знать счастья, и дочерям моим, и внучкам, пока бусина на шее". Зачем ты это сказала, Груня? На меня, понимаю. А на себя зачем?»

Дальше было зачёркнуто. А потом начиналась другая запись, другими чернилами, лет через десять, видно. И та была уже про начало: как он её первый раз увидел на Купалу.

А я сидела над первой. Над словами: и мне, и дочерям моим, и внучкам.

Груню бил мельник. Это все знают, бабка рассказывала со смехом: «Бил, а она ему щи в рожу». Прабабку Ульяну муж бросил с дитём и ушёл на Урал. Бабкиного мужа, деда моего, Кудесное взяло через год после свадьбы, нашли его у часовни, в камышах. Мамкин... отец мой ушёл в Питер на заработки и пропал. А сама мамка померла в тридцать лет. От горячки, говорила бабка. От тоски, говорили бабы у колодца.

«Порода у нас такая», — говорила бабка. Я и верила. Порода как порода. Рыжие, злые, замуж не держатся.

Я потрогала бусину. Тёплая, как всегда. Как живая.

Бабка знала. Не могла не знать. Значит, и тут соврала. Или не договорила. Сколько ж ты мне не договорила, бабушка?

* * *

А барин стал другим.

Раньше он глядел на меня, как кот на сметану. Это я понимала. С котом просто: дашь сметаны, он доволен, не дашь, он злится. После бильярда, когда он мне сказал по-французски что-то и соврал, что это термин, он стал глядеть иначе. Как побитый пёс. Как Жужа, его легавая, когда её не взяли на охоту. Подойдёт, встанет рядом, когда я шью, и стоит. Ничего не говорит. Руки не тянет. Просто стоит.

— Чего тебе, барин?

— Ничего, Дуня. Шей.

И стоит.

Меня это бесит до трясучки. С котом я умею. С кобелём тоже. А с побитой собакой не умею. Её пнуть рука не поднимается, а погладить, так она за тобой до гроба ходить будет.

Варвара Платоновна сказала, что это хороший знак. «Противник деморализован. Пора наступать».

Наступать я решила по-своему. Раз он и так ходит за мной, как телок, надо, чтобы он не просто ходил, а сох. Чтобы ни есть, ни спать не мог. Чтобы на Ладыгину глянуть не мог без тошноты. Чтобы в губернском собрании, когда его спросят про межу, отвечал «Дуня». Тогда весь уезд над ним смеяться будет. Вот тогда и пойдёт с молотка имение, а Варвара получит наследство, а Шванц сбежит с зелёными книгами, а я...

А я что? Я не додумала. Не хотелось додумывать.

Присуху я сварила в людской, ночью, когда кухарка ушла к повару. Любисток, корень, что под Купалу копала, мёд, капля моей крови из пальца и три моих волоса. Варила в медном ковшике, шептала: «Как сохнет трава на солнце, так бы сох по мне раб Божий Михаил...» Вышло полкружки густого, тёмного, пахнет мёдом и полынью. Я налила его в барский графин с рябиновкой, что стоял в кабинете. Барин рябиновку пьёт каждый вечер. Ни одной капли не пропустит.

А барин в тот вечер уехал к предводителю в Мшанск и вернулся только через два дня.

А Шванц в тот вечер пришёл в кабинет с книгами, увидел графин и, по своему обыкновению, налил себе. Из жадности. Он у барина всегда отпивает из графина, а потом доливает водой, все это знают. Отпил. Почмокал. Отпил ещё. А потом пошёл по коридору и встретил ключницу Матрёну Савишну, которая несла бельё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шестьдесят один год Матрёне Савишне. Усы у неё, как у гренадера. Ключи на поясе. Нос бородавкой.

Шванц остановился как вкопанный. Снял картуз. Прижал к груди.

— Mein Gott*, — сказал он шёпотом. — Матрёна Савишна. Вы... вы есть прекрасный, как утренний звезда на небе!

Матрёна Савишна уронила бельё.

Всю ночь Шванц ходил за ней по дому. С букетом георгинов, которые нарвал на клумбе Варвары Платоновны вместе с землёй. Стоял под дверью её каморки и пел. Не по-немецки, а по-нашему, народную, какую ямщики поют на долгих перегонах, про молодца, что сохнет по красной девице, а она на него не глядит. Где он её выучил, бог весть. Пел жалобно, как кот в марте, и с таким выговором, что слова было не узнать:

— Ой, ти, тефица-красна тефица, што ше ти на молотца не клянешь... Сохнет молотец, как трафа на сольнце, а ти, тефица, тферь не отфоряешь...

Дверь Матрёна Савишна не отворяла. Но и свечу не гасила. Потом сел на ступеньки у её двери, достал свою книжечку и при свече начал записывать. Я подглядывала с лестницы. Утром нашла эту книжечку на полу, он её обронил. Там было:

«Пункт 1. 14 сентября, 9 часов вечера. Увидел М. С. в коридоре. Сердце застучать.

Пункт 2. 9 часов 15 минут. Мысль: усы М. С. есть очень благородный.

Пункт 3. 10 часов. Нарвал цветы. Барыня будет ругать. Всё равно.

Пункт 4. 11 часов. Пел русский народный песня про несчастный любовь. Восемь куплетов. М. С. не открыл.

Пункт 5. Полночь. Хочу жениться. Приданое не надо.

Пункт 6. 2 часа ночи. Почему у меня так болит живот?»

Живот у него болел от корня. Корень, видно, я переложила.

К утру присуха выветрилась. Шванц проснулся на ступеньках, с георгинами в обнимку, оглядел себя, увидел свою книжечку в моих руках и посерел, как дождливое небо.

— Ведьма, — прошипел он. — Это ты.

— Что я, Карл Иваныч? Вы же сами из барского графина пили. Я тут при чём?

Книжечку я ему отдала. Но страницу вырвала и спрятала. Пригодится.

Шванц с тех пор ненавидит меня ещё пуще. А Матрёна Савишна ходит томная и напевает за работой: «Ой ты, девица-красна девица...»

* Mein Gott — боже мой (нем.).

* * *

Варвара Платоновна в эти дни затеяла учения.

— Ты, рыжая, всё делаешь в одиночку, — сказала она, раскладывая на подушке шахматных коней. — А настоящая армия воюет союзно. Пехота, кавалерия, артиллерия. Сегодня у нас совместная операция. Фланговый манёвр с привлечением союзных сил.

— Это с князем, что ли?

— С князем, — сказала барыня и вздохнула. — Ты права, конечно, князь не полк. Князь, скажем так, эскадрон неполного состава. Но у меня есть план.

План был такой: «Князя надо беречь, как последний резерв. В бой вводить на решающем участке и ненадолго».

Вертихвостов пришёл в спальню в ментике, при шпорах. Увидел меня на кровати рядом с Варварой и сперва попятился, а потом подкрутил ус и сказал:

— Mesdames*! Две крепости разом? Да я брал и по три!

— Князь, — сказала Варвара ласково, — снимите шпоры. Это приказ.

Шпоры он снимать не хотел. Сказал, что гусар без шпор, как поп без кадила. Я подошла, опустилась перед ним на колени и сняла их сама. Медленно, сперва одну, потом другую. Потом сапоги. Потом всё остальное, пуговку за пуговкой, как Варвара учила, и каждую пуговку проводила пальцем. Князь стоял, смотрел на меня сверху, и усики у него дрожали.

— Отставить, — сказала Варвара, когда я дошла до самого главного. — Рано. Он нам нужен целый.

Князь застонал.

И началась наука. Варвара командовала, как генерал на холме. Князя уложили на спину. «Резерв на исходную позицию!» Сама барыня села ему на лицо, в одной рубашке, распустив тёмные волосы, и сказала: «Князь, разведка языком. Вперёд, en avant*!» Князь, надо отдать ему должное, разведку вёл старательно, хоть и мычал из-под барыни что-то про Севастополь.

А мне Варвара велела заходить с фланга.

Я и зашла. Села на князя верхом, лицом к барыне. И мы с ней оказались нос к носу, над несчастным князем, как две всадницы над одним конём. Варвара засмеялась своим грудным смехом, притянула меня к себе за косу и поцеловала. Долго. Сладко. А руки её тем временем легли мне на грудь, и пальцы делали то, что она делала в первый раз, только уже знали, где у меня что. А я двигалась на князе, медленно, медленно, как она учила: «Не спеши, рыжая, резерв выдохнется».

Резерв, однако, держался. Видно, на два фронта ему было не так тяжело, как на один. Князь под нами пыхтел, мычал и хватал то меня за бёдра, то барыню за зад, и путал, где чьё.

— Держать строй! — командовала Варвара, задыхаясь. — Ох... держать... рыжая, теперь левее... ох, ma chère*, да... да... вот это фланг!

Я держала. И сама уже горела вся, потому что барыня целовала мне шею и щипала соски, а князь снизу наконец догадался, что от него хотят, и подался вверх. И мы с барыней, глядя друг другу в глаза, вместе пошли в атаку. Она на его лице, я на его хуе. И кричали вместе, «ура» и «ой, мамоньки», и князь под нами тоже что-то кричал, кажется, «за веру, царя и отечество», и, кажется, на этот раз взвод продержался, сколько надо.

Потом мы лежали втроём, поперёк кровати. Князь в середине, красный, мокрый, счастливый, с отпечатком барыниной подвязки на щеке.

— Это была... это была лучшая кампания в моей жизни, — сказал он. — Лучше Севастополя.

— Вы не были под Севастополем, князь, — сказала Варвара.

— Всё равно лучше, — сказал князь и заснул.

Варвара погладила меня по голове, как гладят собаку, которая принесла дичь.

— Bravo*, рыжая. Ты способная. Ещё немного, и я сделаю из тебя генерал-майора. — Она помолчала. — А с Мишелем что? Говорят, он пишет стихи.

— Брешут, — сказала я.

— Не брешут, — сказала Варвара, — Ефим видел. Он их жжёт в камине, но Ефим видел. Мой муж тоже писал стихи. В последний год. Своей танцовщице. Ты понимаешь, что это значит, рыжая?

Я не ответила. Я понимала.

* Mesdames — сударыни;

en avant — вперёд;

ma chère — моя дорогая;

Bravo — браво.

* * *

Жалко мне его стало. Вот что.

Не тогда, когда стоял, как побитый пёс. А раньше. Когда я в тетради вычитала, как секунд-майор сидел при свече и слушал, как Груня кричит на озере, и не вышел. Трус. Вот я и подумала: а этот бы вышел? Этот, мой? Который с кузнецом не побоялся на Ильин день глазами встретиться? Который в стогу при всей деревне не убежал?

Он бы вышел. Я это знала, как знаю, где растёт зверобой.

И зеркала эти. Я видела, как он бреется наощупь, перед мутным стеклом, и ругается. Видела, как подходит к большому зеркалу в передней и отворачивается. Сто лет, подумала я. Сто лет они не видят своего лица. Прадед не видел. Дед не видел. Этот не видит. И не плачут. Ни разу. Будто глаза им зашили.

А мы? Мы бусину носим и одни остаёмся. Мельник, Урал, Кудесное, Питер. Груня, дура ты, дура, что ж ты наделала. Двоих прокляла, себя и его, и детей ваших не родившихся, и всех.

Я разозлилась так, что швырнула в стену подушку. Акулина проснулась и обозвала меня сукой рыжей. Я её тоже обозвала. Полегчало немного.

Нельзя мне его жалеть. Жалость — это первая ступенька. Бабка говорила: «Пожалела — пропала». Груня тоже, небось, сперва пожалела.

Да и позором его не возьмёшь. Он над позором сам первый смеётся, громче всего уезда. Разорить его Шванц и без меня разорит, только долго, по пунктам. А мне долго нельзя.

Значит, надо кончать скорее. Пока не пропала.

* * *

Бабка мне в детстве рассказывала про один обряд. Самый тёмный, какой знала. На погибель роду. Сама она его никогда не делала, «рука не поднималась», говорила, но слова помнила. Для него нужна плакун-трава. Та, что на болоте растёт, в самой глуби, у чёрных оконцев. Её надо рвать в сумерки, голыми руками, а потом сжечь с волосом того, на кого делаешь. И тогда, бабка говорила, «весь род его плакать будет, да слёз не будет». Род, который и так не плачет. Смешно. Но мне было не до смеха.

Волос барина у меня был. Я его с подушки сняла ещё летом, рыжеватый, длинный, и спрятала в бусинный мешочек. А за плакун-травой надо было идти на Сухую Мшару.

Сухая Мшара — это бабкино болото, оно начинается сразу за её избушкой. Только бабкин край болота я знаю, как свою ладонь, а плакун растёт далеко, в середине, куда ходят только за клюквой, и то по гати. Гать старая, брёвна гнилые, где-то провалились, где-то уплыли. Ерофей её знает, он мне показывал, когда мы с ним за клюквой ходили. Но не звать же Ерофея.

Пошла одна, двадцать девятого сентября, в сумерки. Ключнице сказала, что к бабке. К бабке зашла, а её дома не было, она ушла роды принимать в Пахомову Губу. Ну и хорошо. Никто не спросит.

Над болотом стоял туман. Густой, белый, как молоко, разлитое по столу. В нём не видно ни берега, ни леса, ни собственных ног. Только кочки торчат, рыжие, в клюкве, как в каплях крови. И тишина. Даже птиц нет. Только где-то далеко, в середине, булькает, будто болото дышит.

Я шла по гати, считала брёвна. Ерофей учил: двести шагов прямо, у сухой берёзы налево, потом опять прямо до трёх валунов. Двести шагов прошла. Сухой берёзы не было. Туман. Пошла налево наугад. Бревно под ногой мягкое, как хлеб. Следующее ещё мягче.

Плакун-траву я увидела у самого оконца. Высокая, лиловая, с длинными метёлками, будто свечки зажжённые. Красивая. Стоит на краю чёрной воды, а вода ровная, как зеркало, и в ней отражается лиловое.

Я протянула руку. Ухватила стебель. Дёрнула. Он не поддался, корни крепкие. Я шагнула ближе, на кочку, чтобы дёрнуть сильнее.

Кочка ушла из-под ноги, как будто её и не было.

Я даже не вскрикнула. Не успела. Холод обхватил ноги, потом бёдра, потом живот, и я схватилась за плакун, за ту самую траву, и она оборвалась у меня в кулаке. Я замолотила руками, а руками надо не молотить, бабка учила, руками надо лечь на воду и не шевелиться. Только я не легла. Я барахталась. А болото тянуло вниз, медленно, ласково, будто обнимало.

Чёрная вода взяла меня по грудь. Потом по шею.

Бусина у горла стала горячей, как уголёк.

 

 

Глава 8. Не взял

 

Михаил. Конец сентября — Покров 1859 года

Скука, mon ami*, единственная болезнь, от которой порядочный человек не умирает, а только женится. Или, что хуже, слушает про межу.

Двадцать девятого сентября, в пятом часу пополудни, Аглая Кирилловна Ладыгина лежала в моей постели и рассказывала про межу.

Она приехала, как всегда, «по делу», и, как всегда, дело кончилось у меня в спальне, под пологом, при задёрнутых шторах, хотя за окном и так было серо: осень, дождь неделю, туман над Кудесным такой, что не видно того берега. Всё было как всегда. Крючки корсета, двадцать четыре, я их расстёгивал, не глядя, как гвардеец разбирает ружьё. Её «ах, Мишель», её «господин Ж-ж-ж», её белые чулки на моих плечах. Я делал всё, что положено, и делал хорошо. Она была довольна. Диван, то есть кровать, скрипела. Всё как всегда.

А внутри у меня было пусто, как в рассохшейся бочке. Постучи, и загудит.

Раньше мне бывало скучно. Скука — это хоть что-то. Скука злит, щекочет, гонит к картам, к шампанскому, к новой юбке. А тут даже скуки не было. Я лежал рядом с красивой, тёплой, довольной женщиной, слушал про межу и думал, что, если бы сейчас вместо неё здесь лежал мешок с овсом, я бы не заметил разницы. Нет, неправда. Мешок не говорил бы про межу.

— Мишель, вы меня не слушаете, — сказала Аглая Кирилловна.

— Слушаю, ma chère*. Межа. Ольховый ручей. Ваши мужики косят мой клин.

— Ваши мой, — поправила она обиженно.

— Pardon*. Ваши мой.

Где-то в доме хлопнула дверь, затопали босые ноги, и в спальню, не постучав, влетел казачок Митька, двенадцати лет, красный, мокрый, с соломой в волосах.

— Барин! Ваше благородие! Рыжая... Дунька... с болота не воротилась!

Аглая Кирилловна взвизгнула и натянула на себя одеяло до подбородка. Я сел.

— Что значит не воротилась?

— Пошла к бабке своей, к Марфе, ещё с обеда. А бабки дома нет, бабка в Пахомовой Губе роды принимает. А Сенька-пастушонок видал, как Дунька одна по гати в Мшару пошла. Давно. Ещё до дождя. А уж смеркается, ваше благородие!

Я не помню, как оделся. Помню, что Аглая Кирилловна что-то говорила мне вслед про приличия и про межу. Помню, что надел сапоги на босу ногу и один сапог был Аркадия. Он мне жал всю ночь, и я этого не заметил.

* mon ami — мой друг;

ma chère — моя дорогая;

Pardon — простите.

* * *

Через четверть часа на дворе собралась спасательная экспедиция. Описать её может только Гоголь, а он, к несчастью, умер.

Командование экспедицией принял на себя Карл Иванович Шванц. Он вышел на крыльцо с фонарём и с огромным листом бумаги, свёрнутым в трубку.

— Карта, — объявил он. — Карта болото Сухой Мшар, составленный мною лично в пятьдесят втором году для межевой комиссии. Здесь отмечены все гать, все тропа и все опасный место. По пунктам.

Он развернул карту. Ветер вырвал её у него из рук, протащил по двору, и она легла прямо в лужу у конюшни. Шванц бросился за ней, поднял, развернул. Карта была мокрая и совершенно белая. На ней не было ничего. Ни гати, ни троп, ни опасных мест.

— Это... это есть другой карта, — сказал Шванц. — Тот карта я, видимо, не составлял.

Второе командование принял Аркадий. Князь вышел на крыльцо в ментике, при сабле, с пистолетом за поясом, и потребовал коня.

— Я поеду верхом, — сказал он. — Кавалерия — глаза армии.

Конюхи переглянулись. Вся усадьба знала, что князь боится лошадей. Подвели самую смирную, старую сивую кобылу Ласточку, которая возила воду и засыпала на ходу. Аркадий посмотрел на Ласточку. Ласточка посмотрела на Аркадия. Князь побледнел, перекрестился и с третьей попытки, с помощью двух конюхов и табурета, взгромоздился в седло. Ласточка вздохнула и пошла. Не к болоту, а к колодцу, по привычке. Аркадий кричал «Вперёд! За мной!» и тянул повод не в ту сторону, а Ласточка спокойно шла к колодцу и там остановилась, ожидая, когда ей нальют.

Третьим командованием был Петруша. Он выбежал без шапки, в очках, залитых дождём, и с книгой под мышкой. Это был Герцен. Зачем человеку Герцен на болоте, не знаю до сих пор. Может, для храбрости. Петруша кричал «Дуня! Дуня!» и бежал по дороге в сторону Мшанска, то есть в прямо противоположную болоту. Его догнали только на третьей версте.

Дворня рассыпалась по саду, по берегу, по ольшанику, с фонарями и факелами, кричала «Ау!» и находила друг друга. Две девки из девичьей нашли в кустах Глашку с конюхом Прохором, которые тоже, по их словам, «искали». Ефим нашёл у пруда мою потерянную в июне пуговицу от жилета. Матрёна Савишна нашла Шванца, который заблудился в собственном саду, и увела его домой за руку.

Я стоял посреди двора под дождём, и мне хотелось убить их всех.

Потом я плюнул и пошёл к кузне.

* * *

Ерофей стоял у горна. Огонь бросал на него красные пятна, и он был похож на чёрта, которого рисуют на церковных стенах. Он увидел меня и сжал молот. Мы не разговаривали с Ильина дня. С того дня, как он при всей деревне обещал со мной посчитаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дуня на Мшаре, — сказал я. — Одна. Пошла по гати ещё днём. Не вернулась.

Ерофей положил молот.

Больше он ничего не спросил. Снял фартук, накинул армяк, взял с полки фонарь и моток верёвки, свистнул. Из-под верстака вылезли две лохматые собаки, рыжая и серая. Ерофей вышел из кузни, и я пошёл за ним. Я, барин, пошёл за своим мужиком, как собака за хозяином, и ни разу за всю ночь не подумал, что это неприлично.

— Гать я знаю, — сказал он через плечо, не оборачиваясь. — Я ей показывал. Двести шагов прямо, у сухой берёзы налево. Только берёзу ту в августе буря свалила. Не знала она.

Мы шли по гати в темноте. Ерофей впереди с фонарём, собаки за ним, я сзади. Брёвна под ногами ходили, как клавиши у расстроенного фортепиано. Дождь кончился, и вместо него поднялся туман, густой, мокрый, и в нём фонарь Ерофея светил жёлтым пятном, как луна сквозь простыню. Тишина стояла мёртвая. Только болото чавкало под ногами и где-то вдалеке кричала выпь, так тоскливо, будто её саму засасывало.

— Ду-уня! — кричал Ерофей. Голос у него был, как у колокола. Туман глотал его, как вату.

— Дуня! — кричал я.

Мы кричали по очереди. Он «Ду-уня!», я «Дуня!». Как два петуха на разных дворах. Ни разу не взглянули друг на друга.

Рыжая собака вдруг рванулась вперёд, с гати в сторону, в кочки, и залаяла. Ерофей поднял фонарь.

Шагах в десяти от гати было чёрное оконце, ровное, как зеркало. Над оконцем торчала лиловая метёлка какой-то травы, обломанная. А из воды торчала рыжая голова. Только голова и одна рука, которая держалась за корень, за тонкий берёзовый корешок, торчащий из кочки. Глаза закрыты. Губы синие. Коса плавала вокруг, как водоросли.

— Дуня! — заорал Ерофей.

Она открыла глаза. Посмотрела на свет. И сказала тихо, очень спокойно, будто мы встретились на ярмарке:

— Долго вы.

* * *

Как мы её вытаскивали, рассказывать долго и не смешно. Ерофей лёг на кочки плашмя и пополз, а я держал его за ноги. Потом мы поменялись: он тяжелее, кочки под ним уходили. Я лёг, он держал меня за сапоги. Тот, что был Аркадия, слетел и утонул. Я дотянулся, схватил её за руку, за ту, что держала корень, и почувствовал, какая она холодная. Как железо зимой.

— Отпусти корень, — сказал я. — Слышишь? Отпусти. Я держу.

— Не могу, — сказала она. — Пальцы не слушаются.

Я разжал ей пальцы. По одному. Потом Ерофей потянул меня, я потянул её, и болото отдало её неохотно, с долгим чмоканьем, как пьяный отдаёт бутылку. Она была вся чёрная от торфа, в сарафане, облепившем её, как вторая кожа. И в кулаке у неё была зажата лиловая трава, помятая, оборванная.

Я понёс её сам. Ерофей хотел взять, он шагнул ко мне и протянул руки, а я посмотрел на него. Не знаю, что он увидел у меня в лице. Он опустил руки и пошёл вперёд с фонарём.

Она весила не больше ребёнка. И тряслась вся, мелко, без остановки, как осиновый лист. Зубы стучали. Я прижимал её к себе, мокрую, ледяную, и чувствовал на шее, у горла, где её голова лежала мне на плечо, что-то маленькое и горячее. Бусина. Единственное тёплое на ней.

У опушки, где гать кончалась, Ерофей остановился и обернулся.

— Барин, — сказал он. — Ты её береги.

Больше он ничего не сказал. Свистнул собакам и пошёл к деревне. А я понёс её в усадьбу.

* * *

Положил я её в свою постель. Ту самую, с которой три часа назад встала Аглая Кирилловна. Простыни ещё пахли фиалками. Ефим, увидев меня в дверях с Дуней на руках, без сапога, в торфе по пояс, перекрестился и без единого слова побежал за водкой, за полотенцами, за грелками.

Я разрезал на ней сарафан ножом. Он прилип, как кора. Стянул рубаху. Отмыл с неё торф тёплой водой, губкой, как моют дорогую фарфоровую вазу. Она лежала голая, белая, с синими губами, в веснушках, как в брызгах, и тряслась, и смотрела на меня мутными глазами, не узнавая. Я растирал её водкой. Ноги, руки, спину, грудь. Сильно, до красноты, как растирают замёрзших часовых. Кожа под моими руками сперва была как лёд, потом как сырое тесто, потом наконец порозовела. Ефим подкладывал грелки. Потом я сказал ему уйти.

Она всё равно тряслась. Под тремя одеялами, с грелками у ног, тряслась так, что кровать звенела.

Тогда я разделся и лёг к ней. Обнял со спины, прижал к себе всю, от затылка до пяток, и укрыл нас обоих. Так греют замёрзших в горах, я читал. Так греют друг друга солдаты в окопе. Я держал её, как держат что-то, что может разбиться, и дышал ей в затылок, в мокрые волосы, пахнущие болотом.

Через час она перестала трястись. Через два у неё начался жар.

* * *

Горячка пришла, как пожар в сухом лесу. Сперва щёки стали красные, потом лоб горячий, как самовар, потом её начало метать по постели. Она скинула одеяла. Она бормотала. Я поил её водой с ложки, клал на лоб мокрое полотенце, а она сбрасывала его и смотрела на меня, и глаза у неё блестели, как два зелёных стёклышка.

Около полуночи она вдруг узнала меня. Улыбнулась. Медленно, ленивой, сонной, совсем не своей улыбкой.

— Баринушка, — сказала она хрипло. — Это ты.

— Я, Дуня.

— Тёплый ты.

Она потянулась ко мне. Обвила руками шею. Прижалась вся, горячая, как печка, голая, и я почувствовал её грудь, её живот, её бёдра. Она закинула на меня ногу и потянула к себе, сильно, как в стогу, как на бильярде, как на лугу в Купалу.

— Возьми, баринушка, — шепнула она мне в губы. — Ну? Возьми. Ты ж всех берёшь.

Тело моё, надо признаться, было с ней согласно. Тело Жеребцовых всегда со всем согласно, такая уж у нас порода. Оно напряглось, оно рвануло к ней. Сто лет мои предки брали всё, что само шло в руки. Сто лет. Прадед брал. Дед брал. Батюшка брал, пока не помер на танцовщице. Я брал. Вот оно, горячее, голое, само тянется ко мне и само просит.

Я взял её руки и снял их со своей шеи. Осторожно. Положил ей на грудь, поверх одеяла. Укрыл её до подбородка.

— Нет, Дуня, — сказал я. — Спи.

Она посмотрела на меня с изумлением. С таким детским изумлением, что у меня сжалось горло.

— Не возьмёшь? — сказала она. — Меня? Барин... не возьмёшь?

— Не возьму.

— Почему?

Я не знал, что ответить. Я, который всегда знал. Потому что ты горишь. Потому что ты не понимаешь, что говоришь. Потому что утром ты будешь меня ненавидеть. Потому что... Я не знал почему. Впервые в жизни я делал что-то, чему не мог найти ни остроумного, ни циничного, ни вообще никакого объяснения.

— Потому что я дурак, — сказал я.

Она подумала. Кивнула серьёзно, как будто это всё объясняло. И закрыла глаза.

Я лёг рядом поверх одеяла и всю ночь не спал. Держал её за руку. Менял полотенце. Поил с ложки. Слушал, как она дышит. И где-то к третьему часу ночи, глядя на её профиль при свече, на веснушки, на мокрую прядь у виска, на тонкую синюю жилку на шее рядом со шнурком бусины, я понял, что пропал.

Окончательно. Безвозвратно. Как в болоте. Je suis perdu*.

Тридцать лет я думал, что любовь — выдумка поэтов и модисток. Сто лет мой род так думал. А она оказалась не выдумкой, а оконцем на Сухой Мшаре. Ступил на кочку, и кочки нет. И держаться не за что, кроме тонкого корешка.

* Je suis perdu — я пропал.

* * *

Под утро она заговорила в бреду. Не со мной. С кем-то, кого не было.

— Груня, — шептала она, мечась по подушке. — Груня, не бойся. Я не дам. Не дам бусину снять. Слышишь? Он не снимет... Никто не снимет... Я затяну... Груня...

Потом:

— Мамка... мамка, она тёплая... я не брала, она сама пришла...

Потом опять:

— Сто лет, Груня. Сто лет. Пусть маются. Пусть все маются, как мы маемся...

Я сидел и слушал, и холод полз у меня по спине, хотя в спальне было жарко натоплено.

Груня. Я знал это имя. Его знал каждый в нашем доме. Грунька-ведьма, которую соблазнил и бросил мой прадед и которая прокляла наш род. Семейная легенда для гостей после третьей бутылки.

Рыжова. Ведьмин Мыс. Бабка Марфа, травница, у болота. Бусина на шее, которую нельзя трогать: «Тронешь, засохнешь». Купальская ночь, когда она сама вышла ко мне на тот самый луг. «Сто лет ждали, подождёшь и минутку». Портрет прадеда, который она поворачивает к стене. Тетрадь, которую она вынула из-за подрамника.

Я не верил в легенду. Я смеялся над ней громко и при свидетелях. И теперь всё сложилось у меня в голове, как пасьянс, который не сходился год, а сошёлся за одну минуту. Она пришла не за деньгами. Не за вольной. Не за барской милостью. Она пришла за мной. За всем нашим родом. Она пришла мстить.

Мне следовало разозлиться. Испугаться. Выгнать её из дома, едва она встанет на ноги. Сдать исправнику как ведьму, в конце концов, это было бы даже остроумно.

А я сидел и думал только одно: она едва не утонула. Из-за нас. Из-за моего прадеда. Из-за этой проклятой травы, которую рвала, чтобы нас извести. Чуть не утонула.

И я её не отдам. Ни болоту. Ни Груне. Ни ей самой.

* * *

Она уснула на рассвете. Жар спал, дыхание стало ровным, на лбу выступил пот. Ефим, заглянувший в дверь, сказал «Слава тебе, господи» и ушёл ставить самовар.

Я встал. Ноги затекли, спина болела, на руках остались чёрные полосы от торфа. Подошёл к умывальнику, плеснуть в лицо воды. Поднял глаза на овальное зеркало над тазом.

И увидел себя.

Ясно. Чисто. Как в первый раз в жизни. Без мути, без пелены, без запотевшего тумана. Растрёпанного, бородатого, с запавшими глазами, с торфом на щеке. Я смотрел и не мог отвести глаз. Так вот я какой. Тридцать лет, а я не знал своего лица.

А по щеке, по той, где не было торфа, ползла мокрая дорожка.

Я тронул её пальцем. Посмотрел на палец. Мокро. Солоно, наверное, я не стал пробовать.

Жеребцовы не плачут. Это все знают. Прадед не плакал, дед не плакал, батюшка не плакал даже на похоронах матушки. Я не плакал никогда. Ни в детстве, когда меня порол гувернёр. Ни в корпусе. Ни на дуэли, когда мне прострелили ладонь.

— Это от недосыпа, — сказал я своему отражению вслух. Громко. Очень громко.

Отражение посмотрело на меня с сомнением. Оно, в отличие от меня, кажется, знало, что я вру.

* * *

Я никому ничего не сказал. Ни Аркадию, ни Петруше, ни Варваре Платоновне, которая на третий день спросила меня за обедом, глядя с прищуром: «Мишель, у вас что-то с лицом. Вы выглядите... как бы это сказать... живым». Ни Ефиму, ни зеркалу, ни прадеду. И ей не сказал.

Когда она очнулась и узнала, где лежит, я сидел у окна с книгой. Она посмотрела на меня долго, потом на себя под одеялом, потом опять на меня. Я видел, как она вспоминает. Болото. Корень. Ерофея. Мои руки. И, может быть, ночь. Или не вспоминает. Не знаю.

— Ты меня... — начала она.

— Вытащил, — сказал я. — С Ерофеем. Он тебе кланяется. И просил передать, что берёзу в августе свалила буря.

— А потом?

— А потом ты спала. Трое суток.

Она смотрела на меня, и я видел, что она не верит. Что она ищет подвох. Что она не может понять, почему барин, в постели которого она трое суток лежала голая, сидит у окна с книгой и врёт так тихо.

Потом она отвернулась к стене.

* * *

Первого октября был Покров. На Ведьмином Мысу, как и по всей губернии, после уборки играли свадьбы. Из окна мне было слышно, как по деревне едут поезда с бубенцами, как бабы голосят величальные, как мужики палят из ружей. Свадеб было семь. Митяй, тот, которого Дуня исцелила год назад, был у кого-то дружкой. Глашка выходила за конюха Прохора. Даже Ерофей, говорили, напился у кого-то на свадьбе и плясал так, что проломил пол.

А я сидел у себя в кабинете, при свечах, и писал стихи.

Плохие. Я всегда писал плохие. Байрон бы в гробу перевернулся, Пушкин бы вызвал меня на дуэль. Про зелёные глаза. Про болото. Про рыжую косу в чёрной воде. Про то, что я не взял. Рифмы хромали, размер скакал, как Аркадий на Ласточке.

Обычно я сжигал их сразу. Дописывал, перечитывал, морщился и бросал в камин, и смотрел, как корчатся строчки.

Я дописал. Перечитал. Поморщился. Поднёс к огню.

И положил в ящик стола.

Пусть лежат. Мало ли.

 

 

Глава 9. Исправник забыл, зачем приехал

 

Дуня. Октябрь — ноябрь 1859 года

Пожалел.

Я это слово две недели жевала, как жвачку смоляную, и выплюнуть не могла. Лежала в девичьей на своём тюфяке, пила бабкины отвары, кашляла болотом, а в голове одно: пожалел. Меня. Барин. Голую, горячую, саму к нему на шею полезшую, и пожалел, как кошку мокрую.

Лучше бы взял. Ей-богу, лучше. Взял бы, я бы встала, утёрлась и знала бы, что он такой же, как прадед его, как все они. А так что мне знать? Что я ему даже в горячке не нужна?

Глашка, перед свадьбой ещё, принесла мне киселя и шепнула:

— Дунь, а правда, что он тебя трое ночей своим телом грел и пальцем не тронул?

— Правда, — говорю.

— Ой, — сказала Глашка и перекрестилась. — Значит, хворый.

Вот и вся деревня так решила. Барин хворый. Мне бы смеяться, а я отвернулась к стене и проревела до вечера. Сама не знаю, с чего. С болота, видно. Болото, оно долго из человека выходит.

* * *

Встала я на Покров, как раз когда по деревне свадьбы катили. Матрёна Савишна, ключница, оглядела меня, сказала «краше в гроб кладут» и поставила на лёгкое: пыль в кабинете обтирать.

Кабинет у барина тёмный, книжный, пахнет табаком, сургучом и им самим. Я вошла, когда его не было, и долго стояла, нюхала, как собака. Потом рассердилась на себя и взялась за тряпку так, что чернильница подпрыгнула.

Ящик стола был не заперт. Я и не собиралась туда лезть. Просто тряпкой задела, он и выехал. А там поверх всяких бумаг лежали листки, исписанные его почерком. Косым, быстрым, с кляксами. И столбиком.

Стихи.

Я грамоте у дьячка училась, а потом у прадеда-покойника по его тетради, так что разобрала. Стихи были плохие. Даже я, дура деревенская, слышала, что плохие:

Зелёный глаз, коса огнём,

Болото чёрное кругом,

Я на краю стою, как пень,

И мне не мил весь Божий день.

«Как пень». Я чуть не прыснула. Вот уж правда, как пень. А дальше:

Ты говоришь: возьми, бери.

А я молчу. Горю внутри.

Не потому, что не хочу,

А потому, что я молчу...

Тут он, видно, сам понял, что заврался, и зачеркнул. А ниже, без всякой рифмы, просто так, написал:

«Я не взял, потому что ты бы потом себе этого не простила. А я бы не простил тебе, что не простила. И мы бы стали как они, Груня и тот, в портрете. Не хочу как они. Хочу, чтобы ты сама. В здравом уме. Днём».

Я сложила листки, как лежали. Задвинула ящик. Протёрла стол. Протёрла подоконник. Протёрла три раза одну и ту же статуэтку, бронзового коня на дыбах, пока он не заблестел, как самовар.

Днём ему, значит. В здравом уме.

Ну погоди, баринушка.

* * *

Но сперва пришлось заняться Шванцем.

Управляющий наш после той истории с приворотом, когда он целую ночь ходил за Матрёной Савишной с георгинами и пел ей под дверью про молодца, что сохнет по красной девице, совсем на меня осерчал. Он ещё тогда, проснувшись на ступеньках с букетом в обнимку и увидев свою книжечку у меня в руках, понял, откуда ноги растут. И затаил.

А в конце октября, по первому снегу, к усадьбе подкатили дрожки, и из них вылез исправник из Мшанска. Фрол Савельевич Неклюдов, мужчина видный, усатый, при сабле, а пузо под мундиром как у попадьи на сносях. Шванц выбежал к нему на крыльцо в одном жилете, кланялся, руки потирал и всё оглядывался на девичью.

Гришка-казачок подслушал и к обеду всем разнёс: Шванц написал донос. Что в имении, мол, завелась ведьма, девка Авдотья Рыжова, которая наводит порчу, сводит барина с ума, губит хозяйство и подлила ему, Шванцу, бесовского зелья. С подписью и печатью. По пунктам. С датами.

Бабка, когда узнала, даже с печи слезла.

— В острог тебя, — говорит. — Или в монастырь. Ох, Дуняша. Беги.

— Куда я побегу? — говорю. — В болото опять? Я там уже была, мне не понравилось.

— Барин заступится?

Барин, как назло, с утра уехал в Мшанск к предводителю, а вернуться должен был только на другой день. Шванц, хитрый немец, это и рассчитал.

— Сама заступлюсь, — сказала я. — Варвара Платоновна говорит: когда враг идёт на тебя всей силой, не отступай, а встречай. Сама. И на своей земле.

Бабка посмотрела на меня долго и сказала:

— Ох и в Груню ты, девка. Ох и в Груню.

* * *

Допрашивал меня исправник вечером, в гостевой, куда его Шванц поселил. Шванц хотел быть при допросе, но Фрол Савельевич сказал, что ведьм допрашивают с глазу на глаз, а то, мол, порча на свидетеля перекинется. Шванц так быстро ушёл, что дверью себе фалды прищемил.

Я вошла с подносом. На подносе графин бабкиной рябиновки, огурчики солёные, грибочки и пирог с капустой. Поклонилась.

— Это что? — спросил исправник строго и усы встопорщил.

— Это, ваше благородие, чтобы допрашивать было не скучно. Дорога-то дальняя, небось замёрзли.

— Взятка, — сказал он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Гостинец, — сказала я.

Он подумал. Налил. Выпил. Крякнул. Закусил грибочком.

— Ну, — говорит, — отвечай, Авдотья, по совести. Ведьма ты?

— А как узнать, ваше благородие?

— Известно как. У ведьмы на теле метка есть. Чёртово пятно. Где-нибудь в укромном месте.

— Так ищите, — сказала я и стала расстёгивать ворот.

Исправник поперхнулся рябиновкой.

Искал он долго и старательно, надо отдать ему должное. Сперва под мышками, свечу подносил, сопел. Потом на спине, все позвонки пересчитал. Потом я рубаху совсем сняла, чтобы ему удобнее было, и он искал на груди, и тут уж свечу поставил, потому что руки были заняты. Метки он не нашёл, зато нашёл, что у меня сиськи тёплые, о чём и сообщил мне хрипло, как важное следствие.

— Ниже ещё не смотрели, ваше благородие, — сказала я.

Он посмотрел ниже. Я легла на гостевую кровать, раскинула колени и дала ему смотреть сколько влезет. Он стоял над мной, красный, как рак, и мундир на пузе ходил ходуном.

— Служба, — сказал он сам себе. — Служба, Фрол.

И стал расстёгивать мундир.

Мужчина он был тяжёлый, как воз сена, и пыхтел, как самовар. Но старательный. Всё делал, как в уставе, по порядку: сперва навалился, потом приладился, потом вошёл, крякнул, будто рябиновку выпил, и пошёл работать, ровно, мерно, с усердием. Усы мне щекотали шею, сабля, которую он так и не отстегнул, била меня по ноге. Я его обхватила ногами, отстегнула саблю сама и бросила на пол, и тогда он задвигался быстрее, ухватил меня за бёдра и завёл басом:

— Ох, ведьма... Ох, ведьма ты... Ох, найду я на тебе метку...

— Ищите, ваше благородие, ищите глубже...

Искал он глубже и до самого третьего раза. На третий раз он меня перевернул на живот, вошёл сзади, вцепился в косу, и тут уж я сама застонала, потому что усердие, когда его много, тоже чего-то стоит. А в конце он рухнул на меня всем своим возом, засопел мне в ухо и сказал с глубоким убеждением:

— Нету метки. Чистая. Я пять раз смотрел.

— Три, ваше благородие.

— Пять, — сказал он, уже засыпая. — Я считал.

* * *

Уехал он на рассвете. Шванц выбежал провожать, в халате и в колпаке, держал в руках чернильницу и бумагу.

— Ваше благородие! А протокол! А ведьма! Mein Gott*, что есть с ведьма?!

Фрол Савельевич посмотрел на него с дрожек мутно и ласково, как на дитя.

— Какая ведьма? — сказал он. — Нету никакой ведьмы. Прекрасное хозяйство. Пироги отменные. Ты, немец, меньше пей.

И уехал.

В гостевой остались: протокол, на котором было написано «Допрос девки Авдотьи Рыжовой» и больше ничего, кроме пятна от рябиновки; фуражка; и сабля под кроватью. Шванц стоял над саблей и дрожал.

Барин вернулся к обеду. Ему всё рассказали ещё у ворот, и Гришка, и конюх, и, кажется, даже собаки. Он поднялся в гостевую, постоял, поднял саблю, повертел. Потом отнёс её в кабинет и повесил над камином, рядом с прадедовым палашом.

— Трофей, — сказал он Шванцу. — Взят без боя. Пусть висит.

А мне ничего не сказал. Ни слова. Встретил меня в коридоре, посмотрел прямо в глаза, долго, кивнул и прошёл мимо. И у меня от этого кивка горло сжалось, будто он меня ударил.

Лучше бы ударил.

* Mein Gott — боже мой (нем.).

* * *

Шванцу я, однако, донос не простила.

Девичья у нас, если правильно ей шепнуть, работает быстрее земского почтаря. Я шепнула Глашке, будто между прочим, за прялкой: мол, не хотела говорить, но раз немец сам на меня пишет... Он ведь ко мне по ночам ходит. За приворотом. Всё на Матрёну Савишну просит, а денег не платит, вот я ему и отказала, а он с обиды донос.

К вечеру об этом знали в девичьей, на кухне, на конюшне и в людской. Назавтра знал Ведьмин Мыс. В воскресенье на паперти бабы из Мшанска спрашивали у наших баб, правда ли, что ихний немец к нашей ведьме за любовью ходит. А через неделю Петруша вернулся от аптекаря, хохотал до икоты и сказал, что в Мшанске уже рассказывают, будто Шванц на Матрёне тайно обвенчался, а приворот был на крови, с чёрным петухом.

Матрёна Савишна три дня с Шванцем не разговаривала, а на четвёртый позвала его пить чай. Одного. С вареньем.

Так что ещё неизвестно, кому я сделала хуже.

* * *

А в ноябре, когда снег лёг уже по-настоящему и Кудесное встало, я дочитала дневник до свадьбы.

Афанасий там писал уже старым. Почерк дрожал, буквы съезжали со строки. Запись была одна на целый год, а то и реже. И вот одна, коротенькая, от которой я чуть свечу не опрокинула:

«Сидор помер. Перед смертью позвал меня и сказал то, чего сорок лет не говорил, со страху. Что Груня в ту ночь кричала с воды не всё, что он мне тогда передал. Было ещё. Он запомнил одно: "...пока сам не полюбит..." А дальше ветер был, и вода плескала, и он не расслышал. Пока сам не полюбит. Кто? Я? Я любил. Так что же она? Или она про того, кто после меня? Господи. Груня, свет мой, что ты наделала. Что я наделал».

Я сидела над этим листом до утра.

Пока сам не полюбит.

Бабка говорила: снять бусину может только Жеребцов. Так не давай. Я и не даю. А тут выходит, что проклятию конец, когда Жеребцов полюбит. Сам. По-настоящему, видно, не так, как этот трус, что жену в соседней горнице положил, а сам сидел над тетрадкой.

Значит, надо, чтобы полюбил.

Я эту мысль вертела, как бусину в пальцах. И чем дольше вертела, тем больше она мне нравилась. Потому что если он полюбит, то и проклятью конец, и мне. И Рыжовым конец маяться. А ещё, а ещё...

Афанасий Груню бросил. Тридцать лет она ему на озере мерещилась.

Плакун я не взяла, болото меня не пустило, назад выплюнуло. Позором его не проймёшь, травой не возьмёшь. Значит, тем, чем Груню взяли.

А что, если я его полюбить заставлю, а потом брошу? Так же. Чтобы и он тридцать лет на тетрадке сидел. Чтобы и ему мерещилось. Вот тогда будет по-честному. Вот тогда Груня в своей могиле хоть раз улыбнётся.

Я сказала это вслух, в пустой девичьей, шёпотом: «Пусть полюбит. А я брошу».

Звучало хорошо. Как Варвара Платоновна сказала бы: диспозиция.

Только сердце почему-то стукнуло не в ту сторону.

* * *

Пришла я к нему в ту же ночь.

Он сидел в кабинете над счетами. Свеча, перо, на столе две стопки шванцевых книг, синие и зелёные. Синие те, что Шванц барину показывает, где всё сходится до копейки. Зелёные те, что Шванц прятал под половицей, где сходится совсем другое. Я их барину сама и подкинула ещё весной, а он, видно, только теперь до них добрался. Сидел над ними без сюртука, в одной рубашке, ворот расстёгнут, волосы взъерошены, и выражение у него было такое, будто он считает, сколько лет каторги вышло Шванцу, и всё никак не может досчитать.

Я закрыла дверь. Задвинула засов.

Он поднял голову.

— Дуня?

— Днём, говорите? — сказала я. — В здравом уме? Так ночь, баринушка. Уж не обессудьте. До утра я ждать не стану.

Он побелел. Потом покраснел. Потом посмотрел на ящик стола.

— Ты читала.

— Плохие стихи, — сказала я. — «Как пень». Ей-богу, барин, как пень.

И сняла платок.

Он встал, и стул за ним упал. Я подошла сама. Это было важно: сама. Чтобы он видел, что не горячка и не болото, что ноги у меня твёрдые и глаза ясные. Подошла, взяла его за рубашку обеими руками и дёрнула, так что пуговицы застучали по полу, как горох.

— Qu'est-ce que tu fais*? — выдохнул он.

— По-русски говорите, — сказала я. — Я вас по-французски не люблю.

— А по-русски?

— А по-русски сейчас узнаете.

Я его поцеловала. Сама. Зло, так, что зубы стукнули. Он стоял секунду как столб, а потом обхватил меня, и всё, что он не взял тогда, на болоте, он взял сейчас, руками, ртом, всем собой. Сарафан полетел на кресло, рубаха на пол. Он поднял меня, посадил на стол. Синие книги посыпались слева, зелёные справа. Чернильница опрокинулась, и по отчётам Шванца за пятьдесят шестой год потекло чёрное озеро.

— Mon dieu*, — сказал он, глядя на меня. — Mon dieu*, Дуня.

— Ага. Боже твой. Штаны снимайте.

Он засмеялся мне в шею. Я впервые слышала, чтобы он так смеялся, не злым смехом, а как мальчишка. И пока он смеялся, я сама расстегнула ему штаны, сама взяла его в руку, горячего, тяжёлого, и он перестал смеяться и сказал сквозь зубы:

— Doucement*...

— Это чего?

— Это значит «тише».

— Не буду тише, — сказала я и обхватила его ногами за поясницу. — Тише было на болоте.

Он вошёл в меня одним толчком, глубоко, так что стол поехал по полу и стукнулся о стену. Я вскрикнула, а он замер, держа меня за бёдра, лбом в мой лоб, и дышал, как загнанный.

— Больно?

— Нет. Двигайтесь.

— Je t'en prie*, скажи «ты». Хоть раз.

— Двигайся, — сказала я. — Ты. Барин. Мишка. Двигайся, сил нет.

И он задвигался.

Ох, как он задвигался. Не так, как на Купалу, когда мы друг с другом дрались, и не так, как в сене, когда он всё с подвохом, с усмешкой. Тут он был серьёзный. Злой и серьёзный, как в бою. Держал меня одной рукой за затылок, другой за бедро, и входил, и входил, и каждый раз стол бился в стену, и с полки над столом сыпался Вольтер. Я цеплялась за его плечи, кусала его в плечо, чтобы не кричать, а потом плюнула и закричала, всё равно никто ночью в кабинет не пойдёт, а пойдёт, так пусть слушает.

— Ma sorcière*, — шептал он мне в ухо. — Ma belle*. Encore*. Encore*.

— Сам ты «анкор»... Ох... Ох, Мишка...

Он опустил голову и взял губами мою грудь, а рука его с бедра ушла вниз, между нами, туда, где мы были вместе, и нашла, что искала, и стала тереть, кругами, медленно, хотя сам он медленно не мог. И меня скрутило. Сразу, как лучину в огне. Я выгнулась на этом проклятом столе, на этих проклятых книгах, затылком в зелёный переплёт, и кончила так, что в глазах побелело, и всё кричала что-то, сама не знаю что, может, по-французски.

Он догнал меня через три толчка. Вжался в меня до упора, застонал сквозь зубы, «Дуня, Дуня, tu me tues*», и задрожал весь, долго, тяжело, и я чувствовала, как он во мне бьётся.

Потом мы лежали. То есть я лежала на столе, а он лежал на мне, щекой на моей груди. Чернила с отчётов натекли мне под лопатку. Свеча догорала. Рука его поднялась к моей шее, к шнурку, к бусине.

Я его по руке ударила.

— Не трожь.

Он руку убрал. Сразу, без спора. Только поднял голову и посмотрел на меня, и в глазах у него было такое, что я отвернулась. Как будто он знает. Как будто всё знает, давно, и ждёт, когда я сама скажу.

Да что он может знать.

* Qu'est-ce que tu fais — что ты делаешь;

Mon dieu — боже мой;

Doucement — тише, потихоньку;

Je t'en prie — прошу тебя;

Ma sorcière — моя ведьма;

Ma belle — красавица моя;

Encore — ещё;

tu me tues — ты меня убиваешь.

* * *

Уходила я под утро. Он спал на диване, куда мы перебрались после стола, в одном сапоге: второй я так и не нашла. Я оделась, подобрала с пола пуговицы от его рубахи, все семь, и сунула в карман. Пусть ищет.

Зелёные книги я сложила стопкой. Синие сверху. Пусть он завтра думает, что ему всё приснилось. Хотя чернильное пятно на столе, конечно, не приснится. И у меня под лопаткой тоже.

На пороге я обернулась.

Спит. Рот приоткрыт, волосы на лбу, рубашка без пуговиц. Мальчишка мальчишкой. Тридцать лет, барин, хозяин двухсот душ, а спит, как Митяй на сеновале.

Бусина на шее была тёплая. Тёплее, чем всегда.

— Ну, баринушка, — сказала я шёпотом, — люби меня. Сама научу. А потом посмотрим, кто из нас Груня.

 

 

Глава 10. Банник

 

Михаил. Святки 1859–1860 годов

Пуговицы, mon ami*, придуманы для того, чтобы женщине было чем заняться, пока мужчина говорит о серьёзном.

Наутро после кабинета я проснулся на диване, в одном сапоге и в рубашке без единой пуговицы.

Пуговиц я не нашёл. Я ползал по ковру на четвереньках, заглядывал под стол, под шкаф, в камин. Ни одной. Семь костяных пуговиц исчезли, будто их склевали. Зато я нашёл чернильное пятно на столе, размером с Кудесное, и на полу томик Вольтера, раскрытый на «Кандиде», на словах о том, что всё к лучшему в этом лучшем из миров.

Синие книги Шванца лежали аккуратной стопкой поверх зелёных. Так аккуратно, как я никогда в жизни ничего не складывал.

Мне это не приснилось. Это я понял по пятну. И по тому, что у меня на плече остались следы зубов.

* mon ami — мой друг.

* * *

А дальше началось странное.

Дуня стала со мной ласкова.

Это нужно понимать правильно. За полтора года я получил от этой женщины ведро воды за шиворот, крапиву в постель, приворотный мешочек под подушку, лягушку в сапог, пощёчину, укус и одно «Не трожь». Ласки в этом списке не было. А тут она приносит мне чай. Сама. С мёдом. Ставит на стол, улыбается и уходит. И чай как чай, я его на всякий случай дал понюхать Полкану, Полкан выпил и ничего, только хвостом завилял.

Потом она пришила мне пуговицы. Все семь. Я нашёл рубашку у себя на кровати, выстиранную, выглаженную, с пуговицами, пришитыми намертво, двойной ниткой, крест-накрест. Рядом лежала записка, первая в моей жизни записка от неё, крупными буквами, с одной ошибкой на четыре слова: «Чтоб не терял, баринъ».

Я эту записку положил в ящик стола, к стихам.

Потом она стала мне улыбаться в коридорах. Потом поправила мне шарф на крыльце. Потом, когда я после охоты задремал в гостиной у печки, укрыла меня тулупом, и я не спал, а лежал под этим тулупом с закрытыми глазами и слушал, как она стоит рядом и дышит, и сердце колотилось так, что тулуп, наверное, ходил ходуном.

Я был счастлив, как последний дурак. И, как последний дурак, понимал, что тут подвох.

Варвара Платоновна, приехавшая на Святки с полковым запасом наливок и твёрдым намерением взять меня наконец штурмом, объяснила бы мне это в два счёта. Неприятель, отбитый в лоб, переходит к ложной капитуляции. Выкидывает белый флаг, впускает тебя в крепость, а когда ты вошёл и расстегнул мундир, взрывает пороховой погреб.

Я знал, что у Дуни есть пороховой погреб. Я даже знал, где он: на шее, на красном шнурке. Я трое суток слушал, как она в бреду клялась своей бабке, что не даст его снять.

Пусть, думал я. Пусть взрывает. Только бы ещё раз принесла чаю.

* * *

Святки на Ведьмином Мысу — это две недели, в которые никто не работает, все пьют, а по ночам по деревне ходят черти, медведи, журавли, козы и покойники, и все они почему-то пахнут сивухой. Ряженые вламывались в усадьбу каждый вечер. В первый же вечер медведь выпил всю мою мадеру, коза сплясала с Шванцем, а покойник в простыне ущипнул Варвару Платоновну, и она хлопнула его веером так, что он воскрес и убежал.

Варвара Платоновна, надо сказать, шла на меня всерьёз. Она перекрыла мне все пути отхода: гостиную, столовую, бильярдную. Она сидела у дверей кабинета с вышиванием, как осадная батарея. Она возникала в коридорах в пеньюаре, будто случайно, со свечой и с фразой «Ах, Мишель, мне не спится, у меня здесь так бьётся, потрогайте». На третью ночь Святок я понял, что в доме мне больше не спрятаться.

И я спрятался в бане.

Баня у нас стоит на отшибе, у самого озера. Её с вечера топили для дворни, она ещё не остыла, в предбаннике пахло берёзой и мокрым деревом. Я сел там на лавку, в шубе, с бутылкой, и почувствовал себя в безопасности впервые за неделю. Варвара Платоновна ни за что не пошла бы в баню ночью. Она боялась банника.

Я тоже его побаивался, если честно. Но Варвару больше.

А в полночь в баню пришли девки гадать.

Я слышал, как они подходят по снегу, хихикают, шикают друг на друга. Пять или шесть. Я не успел выйти: они уже были на крыльце. Тогда я забился в угол предбанника, за кадку, и затих, как в секрете на манёврах под Красным Селом.

Девки прошли в мыльню, не заметив меня. Зажгли две свечи. Поставили зеркало против зеркала, и между ними получился длинный светящийся коридор. Глашка, уже замужняя, руководила.

— Глядите в самый конец, — шептала она. — И говорите: «Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать». Только не оборачивайтесь, а то он вас за горло схватит.

— Суженый-ряженый, — затянула первая, Малашка, дрожащим голосом, — приди ко мне ужинать...

Мне было интересно. Я из своего угла видел край зеркала и в нём уходящий коридор свечей. Я вытянул шею, чтобы рассмотреть получше.

Видимо, слишком сильно вытянул.

Малашка заорала так, что с полки упал ковш. Она увидела в конце коридора свечей бледное лицо с усами, в бобровой шапке. Она вскочила, опрокинула свечу и с воплем «Барин! Суженый мой — барин!» вылетела из бани в одной рубахе прямо в сугроб.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Остальные завизжали и бросились за ней. Последней шла Глашка, и на пороге она обернулась, и посмотрела прямо на меня, и я посмотрел на неё. И Глашка, умная баба, ничего не сказала. Она только перекрестилась и плотно закрыла за собой дверь.

К утру по деревне шло, что барин явился в зеркале Малашке. К обеду, что не одной Малашке, а всем шестерым. К вечеру, что ещё и двум вдовам, и бабке Лукерье, которой восемьдесят лет. Половина девок Ведьмина Мыса считала, что их суженый — Михаил Павлович Жеребцов, и смотрела на меня с ужасом и покорностью судьбе.

Дуня хохотала так, что уронила поднос.

* * *

Аркадий от этой истории пришёл в совершенный восторг.

— Ты понимаешь, что ты теперь банник? — говорил он, разливая. — Ты живёшь в бане, ты пугаешь девок, ты являешься в зеркалах. Тебе осталось только ласкать.

— Что?

— Банник, mon cher*, по поверьям ласкает того, кто моется у него в полночь. Или душит. Это как он в духе. Мне конюх рассказывал. Спорим, что ты не пойдёшь в полночь мыться один?

— Аркадий, тебе сколько лет?

— Тридцать один. Спорим на бутылку «Клико», что не пойдёшь?

Я посмотрел на Варвару Платоновну, которая уже накручивала локон на палец и примеривалась ко мне с другого конца стола. Я подумал, что в бане она меня уж точно не достанет.

— Спорим, — сказал я.

* mon cher — мой дорогой.

* * *

Баню мне истопили к полуночи, жарко, по-чёрному. В мыльне было темно, как в преисподней, только угли в каменке светились красным. Я разделся в предбаннике, вошёл, плеснул на камни. Пар ударил в потолок, скатился вниз, обнял, ослепил. Я сел на полок и закрыл глаза.

Банник, сказал я себе. Ну-ну.

Дверь не скрипнула. Я не слышал шагов. Я только вдруг почувствовал, что в мыльне есть кто-то ещё. Запахло травами. Мятой, полынью, зверобоем, и сквозь них, тоньше, дымом и тёплой кожей.

Я не открыл глаз.

Чьи-то руки легли мне на плечи. Горячие, влажные, сильные. Провели вниз по груди, медленно, будто изучали. Потом по животу. Потом ниже. Я перестал дышать.

Я её узнал сразу. По запаху, по рукам, по тому, как она дышала, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. И ещё по одному: когда она наклонилась ко мне, по моей груди скользнуло что-то маленькое, гладкое и тёплое. Стеклянное.

Я не протянул руки. Я обещал себе не трогать.

— Mon dieu*, — сказал я в темноту, очень серьёзно. — Банник. Monsieur* банник, je suis à vous*.

Банник фыркнул. Потом, видимо, вспомнил, что он нечистая сила, и сурово зашипел.

Потом банник взял меня в руку.

Я в своей жизни бывал во многих постелях. В петербургских, с шёлком и с кружевами. В полковых, на соломе. В варшавских, где хозяйка говорила только по-польски, а я только по-французски, и мы прекрасно друг друга поняли. Но так меня не ласкали никогда. Она меня не торопила и не дразнила. Она держала меня так, будто я её. Будто ей давно можно. Медленно, по всей длине, от корня до самой головки, и обратно, и ладонь у неё была скользкая от пара и от мыльного корня, и я откинулся спиной на горячие доски и стонал, как мальчишка, и мне было плевать, что на полке бутылка «Клико» и что Аркадий где-то в доме подслушивает у окна.

— Doucement*, — просил я. — Doucement*... Je t'en prie*...

Банник на это сжал крепче. Злой банник.

Потом она отпустила меня. Я почувствовал, как полок прогнулся: она забралась ко мне, перекинула ногу, села мне на бёдра. Мокрая, горячая, вся в поту. Коса у неё была распущена, и волосы облепили мне грудь и плечи, как водоросли. Она нашла меня рукой, приподнялась и опустилась, медленно, вся, до конца.

Мы оба замерли.

В темноте, в пару, в красном свете углей я видел только её силуэт. Плечи, запрокинутую голову, грудь. Она начала двигаться. Сначала тихо, качаясь, как лодка у берега. Потом сильнее. Я взял её за бёдра, и она не ударила меня по рукам. Она накрыла мои руки своими и прижала их крепче.

— Ma belle*, — шептал я. — Mon amour*. Encore*.

Это вырвалось. «Mon amour*» вырвалось. Я хотел сказать «ma sorcière*», как обычно, как безопасно. А сказал другое. Она услышала. Она на миг сбилась с хода, а потом наклонилась ко мне, нашла губами мои губы и поцеловала так, что у меня в голове пар смешался с кровью.

А потом она поехала на мне, как казак в атаку. Быстро, жёстко, сильно, и полок трещал, и с потолка капало, и угли шипели. Я приподнимался ей навстречу, держал её, впивался пальцами в мокрую кожу. Она молчала. Она изо всех сил молчала, кусала губы, потому что банник не должен разговаривать. Но в самом конце, когда её затрясло, выгнуло дугой и она сжала меня внутри так, что у меня искры пошли из глаз, банник не выдержал и вскрикнул. Тонко. По-девичьи. И сразу зажал себе рот ладонью.

Я кончил вслед за ней, в неё, держа её за поясницу, вжимая в себя, и всё говорил ей по-французски какую-то ерунду, сам не знаю что, и по-русски тоже, и, кажется, по-польски.

Потом она лежала на мне. Мокрая, тяжёлая, дышала мне в шею. Её сердце колотилось о мою грудь, и между нами, зажатая, лежала стеклянная бусина. Тёплая, как живая.

И я сказал:

— Дуня. Я тебя...

И не смог договорить.

Не потому, что не знал, что сказать. Знал. Слово стояло у меня во рту, круглое и тяжёлое, как бусина. Но я вдруг испугался. Не её. Того, что она сделает с этим словом. Я видел, как она смотрела на ящик стола. Я помнил, как она говорила в бреду: «Не дам». Если я скажу, это станет у неё в руках оружием. И она пустит его в ход. И будет права.

— ...тебя благодарю, monsieur* банник, — сказал я. — Merci*.

Она тихо засмеялась мне в шею. Потом встала. Я услышал, как плеснула вода, как стукнула шайка. Скрипнула дверь, ударило холодом.

И её не стало. Только запах трав.

Я лежал на полке, пока угли не погасли.

* Mon dieu — боже мой;

Monsieur — господин;

je suis à vous — я ваш;

Doucement — тише, потихоньку;

Je t'en prie — прошу тебя;

Ma belle — красавица моя;

Mon amour — любовь моя;

Encore — ещё;

ma sorcière — моя ведьма;

Merci — спасибо.

* * *

Утром я пошёл к Аркадию. Он завтракал рассолом.

— Ну? — спросил он. — Приласкал?

— Приласкал, — сказал я. — «Клико» за мной. И слушай, Аркадий. То пари. Летнее. Про рыжую. Я выхожу.

Он поднял на меня глаза.

— Ты выходишь из пари?

— Да. Забирай вороного. Он твой. Только больше об этом ни слова. Нигде. Никогда.

Аркадий посмотрел на меня ещё. Потом поставил стакан. Потом начал смеяться. Он смеялся так долго, что вбежал Шванц, решил, что Аркадий подавился, и стал бить его по спине, и Аркадий, хохоча, отбивался от него ложкой.

— Мишель, — сказал он наконец, вытирая слёзы. — Вороного я боюсь ещё больше, чем гнедую. Оставь себе. Ты не пари проиграл, mon pauvre ami*. Ты пропал. Это гораздо дороже. В полку за такое ставят дюжину «Клико» и плачут.

— Тогда плачь, — сказал я. — Только тихо.

* mon pauvre ami — мой бедный друг.

* * *

Последний вечер Святок, накануне Крещения, гуляли всей деревней на льду Кудесного. Жгли костры, катались с горы на санях, ряженые плясали под гармонь. Я стоял у костра в тулупе, пил горячий сбитень и смотрел, как Дуня катается с девками с горы. Она хохотала, коса у неё развязалась, щёки горели. Она меня увидела и помахала рукой. Помахала. Мне. При всех.

И тут из толпы ряженых вывалился медведь.

Медведь был огромный, в вывернутом тулупе, с мордой из лыка. Медведь был пьян вдребезги. Медведь пошатнулся, снял морду, и под ней оказался Ерофей. Красный, с мокрой бородой, с глазами, налитыми, как у быка.

— Православные! — заорал он на всё озеро. Гармонь сбилась и смолкла. — Православные, слушай сюда! Это моя девка! Дунька! Моя! Я её с малолетства! А этот...

Он ткнул в меня пальцем, толстым, как подкова.

— А барин ей так. На зиму. Вместо грелки! Отогреется, и ко мне назад!

Стало тихо. Слышно было, как трещит костёр. Девки на горе замерли. Дуня стояла внизу, у саней, белая, как снег под ней.

Я поставил кружку со сбитнем на лёд. Медленно.

Все ждали, что я сделаю. И все знали, что я могу сделать. Мужик при всём народе облаял барина. За такое у нас не вызывают, за такое берут. Одно моё слово, и конюхи скрутили бы Ерофея тут же, на льду, отволокли бы на конюшню и пороли бы, пока он не перестанет кричать, а потом и пока не перестанет дышать. Или сдал бы его в рекруты, на двадцать пять лет, лоб забрить. И ничего бы мне за это не было. Исправник выпил бы рябиновки и записал: «Умер от горячки». Мой дед так и делал. Прадед, тот, что в портрете, делал и похуже.

Я видел, как бабы на берегу уже крестятся. Видел, как Ерофей, протрезвев на миг, понял, что сказал, и как у него дёрнулось лицо. Он ждал конюшни. Он даже не побежит, я это знал. Будет стоять и ждать.

А я не хотел. Ерофей тащил её из болота вместе со мной. Ерофей сказал мне «береги её». Ерофей был пьяный дурак, которому было больно. Мне тоже было больно. Высечь человека за то, что он любит ту же женщину, что и я, и любит дольше, это было бы... это был бы прадед в портрете. Я не хотел быть прадедом в портрете.

Но и проглотить было нельзя. Проглочу, и завтра мне в лицо будет смеяться вся деревня, и Ерофей первый.

— Ерофей, — сказал я на всё озеро. — Завтра Крещение. На льду, у иордани. Ты и я.

Ерофей заморгал.

— Чего?

— На кулачках, — сказал я. — По-вашему. Один на один, без барства и без конюхов. Никто не встревает. Кто устоит, тот и прав. А кто ляжет, тот при всех назад слова возьмёт.

И весь Ведьмин Мыс разом ахнул. Так ахнул, что с ёлок на берегу посыпался снег.

Барин. На кулачках. Один на один. Против кузнеца, который подковы руками гнёт.

Я обернулся. Дуня стояла у саней и смотрела на меня. И в глазах у неё был ужас. Не за Ерофея.

За меня.

Ради одного этого взгляда я бы дал себя убить и два раза.

 

 

Глава 11. Один на один

 

Дуня. Крещение 1860 года

Ерофей подковы руками гнёт. Это не присказка. Я сама видела, как он на спор с проезжим цыганом взял подкову, крякнул, и она пошла у него в пальцах, как сырой пряник. Цыган отдал ему кобылу и уехал пешком.

А барин что? Барин руками разве что карты тасует да пером по бумаге водит. Плечи, конечно, широкие, и на лошади сидит хорошо, и меня на руках носил, не охнул. Но Ерофей ему один раз приложит, и всё. Отпевать будет отец Евлампий, прямо там, у иордани, не сходя с места. Очень удобно.

Так я думала, пока шла с гулянья. И злилась. Злилась страшно, сама на себя. Мне-то что? Пусть бьются. Пусть хоть поубивают друг дружку, мне же лучше: одним Жеребцовым меньше, и проклятью конец. Бабка бы обрадовалась.

Я дошла до девичьей. Постояла у двери. Развернулась и пошла в кузню.

* * *

Ерофей сидел у остывшего горна в своей медвежьей шкуре, без морды, и пил квас из ведра. Протрезвел уже. Увидел меня и опустил голову, как бык.

— Пришла, — говорит. — За него просить.

— За тебя, дурак, — говорю. — Ты ж его убьёшь, а тебя потом в Сибирь. Или ещё до Сибири на конюшне запорют, Шванц только рад будет.

Ерофей покрутил ведро в ручищах.

— Он мог меня там, на льду, — сказал он медленно. — Велел бы, и всё. Я ж ждал. Стоял и ждал конюшни. А он: ты и я. Как с ровней.

Помолчал.

— Не убью я его, Дунька. Ты не бойся. Я чуток только. Для порядку. Чтоб люди видели, что я не баба.

— Чуток, — повторила я. — Ерофей, у тебя «чуток» — это когда телега пополам.

— Не, — сказал он серьёзно. — Тележку я тогда нарочно. А его чуток.

И посмотрел на меня так, что у меня в груди защемило. Как пёс, которого со двора гонят, а он всё хвостом виляет.

— Ты его любишь? — спросил он.

— Нет, — сказала я.

Ерофей вздохнул и допил квас.

— Ну и ладно, — сказал он. — Ну и я тогда чуток.

* * *

На Крещение мороз ударил такой, что вороны падали с берёз. Кудесное звенело под ногами. Прорубь крестом вырубили ещё накануне, обложили ледяными столбами, на столбах ледяные же кресты, крашенные свёклой. Народу собралось три деревни: наши, мшанские и даже из Ладыгиной усадьбы приехали в санях все четыре сестры, укутанные, как кочаны.

Все пришли, конечно, не за водосвятием.

Отец Евлампий это понимал и был зол. Он святил воду долго, с чувством, трижды погружал крест, пел басом так, что с ёлок осыпался иней, и всё косился на барина, стоявшего в первом ряду без шапки. А когда кончил, повернулся к народу и сказал проповедь. Короткую.

— Кто сегодня на святом месте кулаками махать станет, — сказал он, — тот пусть знает: Господь всё видит. И я всё вижу.

Потом посмотрел на меня. На меня он всегда смотрел особенно, с тех пор как облил меня на Ильин день святой водой, а я не задымилась.

— А ты, Рыжова, — сказал он, — к проруби не подходи. Мало ли.

— А что мне будет, батюшка?

— Тебе ничего, — сказал он мрачно. — Это проруби будет.

Народ захохотал. Отец Евлампий плюнул, отошёл в сторону и сел на складной стульчик, который за ним носил дьячок. Сел так, чтобы всё видеть. Строгий-то он строгий, но любопытный, как сорока.

* * *

Круг сделали на чистом льду, саженях в двадцати от иордани. Мужики встали стеной, плечом к плечу, бабы за ними, детвора на берёзах, как грачи. Аркадий Сергеевич взялся было за распорядителя, кричал по-французски и махал платком, но его никто не слушал, и он пристроился к Петруше, который стоял с книжкой за пазухой и бледный, как полотно.

— Это варварство, — говорил Петруша. — Это пережиток. Это крепостничество в чистом виде.

— Это мордобой, Пьер, — говорил Аркадий. — Он вне сословий. Ставлю на Мишеля пять рублей.

— У тебя нет пяти рублей.

— Поэтому и ставлю.

Ерофей вышел в круг в одной рубахе. Рубаха красная, рукава закатаны, кулаки как два пудовых каравая. Мужики загудели. Мшанские свистели. Ерофей перекрестился на церковь и поклонился на все четыре стороны.

Барин вышел следом. Скинул шубу на руки конюху, скинул сюртук. Остался тоже в рубахе, белой, тонкой, и я видела, как его сразу прохватило морозом, как напряглись плечи. Он поклонился Ерофею. Ерофей, растерявшись, поклонился в ответ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

По правилам бьют только в лицо да в грудь, лежачего не трогают, ниже пояса ни-ни. Это всем известно. Старый Пахом-бондарь, который в молодости стенку водил, встал посредине, поднял руку и опустил.

И они сошлись.

* * *

Первые минуты я не дышала.

Ерофей бил, как обещал, чуток. Я это видела, потому что знала его с малолетства. Он бил вполсилы, вразмах, медленно, будто ленился, давал барину уйти. Барин уходил. Он вообще всё время уходил: отскакивал, нырял под руку, кружил, переступал по льду мелко, легко, как в танце. Мужики начали посмеиваться: барин бегает. Мшанские засвистели.

А потом барин ударил. Коротко, снизу, без размаха. Ерофей откинул голову, и у него из носа на рубаху брызнуло красное.

Ерофей утёрся. Посмотрел на кровь на ладони с удивлением, будто ему чужую дали.

— Ты меня жалеешь, — сказал барин громко, чтобы все слышали. — Не смей. Бей в полную. А то при всех скажу, что ты баба.

Ерофей побагровел.

И кончилось «чуток».

Он пошёл на барина, как ледоход. Первый удар барин принял на плечо, и его развернуло, как флюгер. Второй пришёлся в скулу, и барин упал. Просто упал на лёд, плашмя, и лёд под ним хрустнул. Бабы завизжали. Я закусила варежку.

Ерофей отступил, как положено. Ждал.

Барин встал. Не сразу. На колено, потом на ноги. Сплюнул красным на лёд. Улыбнулся. Зубы у него были в крови.

— Вот, — сказал он. — Вот так. Теперь по-честному.

Дальше я помню кусками.

Помню, как Ерофей разбил ему бровь, и кровь залила барину пол-лица, и он дрался с одним глазом, мотая головой, как пёс. Помню, как барин попал Ерофею в ухо, и Ерофей пошатнулся в первый раз, и мужики ахнули. Помню звук. Это главное, что я помню, этот звук: мокрый, тяжёлый, как когда мясник рубит тушу. Помню, как барин упал второй раз, на четвереньки, и долго стоял так, и с лица у него на лёд капало, кап, кап, и снег под ним становился розовым. И Ерофей стоял над ним, тяжело дыша, и сказал:

— Барин. Будет. Не вставай.

А барин сказал в лёд:

— Встану.

И встал.

Я тогда поняла, что он не уйдёт с этого льда, пока стоит. Что его надо убить, чтобы он ушёл. И Ерофей это понял тоже. Я видела, как он это понял: у него опустились руки. На полвершка. Всего на полвершка.

Барину хватило.

Он шагнул внутрь, под самые Ерофеевы кулаки, туда, где большой человек уже ничего не может, и ударил. Раз под рёбра, так, что Ерофей согнулся. И второй раз снизу, в челюсть, всем телом, с выдохом, будто поднимал на плечо мешок.

Ерофей постоял. Удивлённо посмотрел на небо. И лёг на лёд во весь рост, медленно, как падает сосна.

Стало так тихо, что я услышала, как у отца Евлампия скрипнул стульчик.

* * *

А потом всё закричало сразу.

Мужики орали. Мшанские орали. Бабы вопили. Аркадий Сергеевич подпрыгнул, обнял Петрушу, расцеловал, и Петруша, гордый противник крепостничества, вдруг заорал «ура!» громче всех. Аркадий от восторга попятился, поскользнулся, взмахнул руками, проехал по льду на спине саженей десять, как на санях, и аккуратно, ногами вперёд, ушёл в иордань.

Вынырнул он с воплем, от которого с берёз снялись все вороны.

Отец Евлампий не растерялся. Отец Евлампий встал со стульчика, подошёл к проруби, где в ледяной воде барахтался лейб-гусар, ухватил его за ворот, окунул обратно с головой и звучно сказал:

— Во имя Отца!

Окунул ещё раз.

— И Сына!

— Батюшка! — завопил Аркадий, выныривая. — Mon dieu*! Я крещёный! Я с младенчества крещёный!

— А это не помешает, — сказал отец Евлампий и окунул в третий раз. — И Святаго Духа. Аминь. Вылезай, раб Божий. Теперь хоть с гусара грехи смыло.

Аркадия вытащили, завернули в три тулупа и влили в него полштофа. Он стучал зубами и говорил, что это был самый мистический опыт в его жизни и что в Париже за такое берут деньги.

* Mon dieu — боже мой.

* * *

Ерофей очнулся, когда ему натёрли снегом лицо. Сел. Помотал головой. Посмотрел на барина, который сидел рядом на льду, потому что стоять уже не мог.

Народ притих. Ждали.

Ерофей с трудом поднялся на колени, потом на ноги. Повернулся к народу. Губы у него были разбиты, говорил он невнятно, но слышали все.

— Православные. Я вчерась сказал, что барин Дуньке вместо грелки. Беру назад. Не грелка он. Мужик он.

И сел обратно на лёд, рядом с барином.

Они посмотрели друг на друга. Лица у обоих были как у мясника фартук. И вдруг Ерофей фыркнул. Кровью. А барин засмеялся, морщась и держась за рёбра. И Ерофей захохотал в голос, басом, и барин тоже, и они лежали рядом на льду, на спине, оба красные, и хохотали в небо, и никто вокруг не понимал, что смешного.

Потом Ерофею подали водки, и он отпил и отдал бутылку барину. Барин отпил и отдал обратно. Так и пили, лёжа.

Я стояла в толпе и ревела. Тихо, в варежку. Чтоб никто не видел.

Глашка видела. Глашка всегда всё видит.

* * *

Ночью я пришла к нему.

Он лежал у себя в спальне, на кровати, поверх одеяла. Фельдшера из Мшанска звать не дал, Шванца выгнал, Варвару Платоновну тоже выгнал, она ушла обиженная. Лицо у него было — смотреть страшно. Бровь рассечена, глаз заплыл, губа разбита, на скуле синяк в полщеки. Ребро, как потом оказалось, треснуло.

Я принесла бабкину мазь, отвар, чистое полотно и таз с тёплой водой.

— Дуня, — сказал он. — Ты пришла.

— Молчи уж, — сказала я. — Боец.

Я села к нему на кровать и стала промывать. Медленно. Сначала бровь, потом губу, потом ссадины на костяшках, где кожа содрана до мяса. Он не шевелился. Только смотрел на меня одним глазом, неотрывно.

И я вдруг поняла, что делаю это не так, как всегда. Не насмехаюсь. Не дёргаю. Не говорю ему никакой гадости. Я дула ему на ссадины, как мамка мне в детстве. Я гладила его по волосам, чтобы не дёргался. Я поцеловала его в висок, сама не заметив, а когда заметила, похолодела, как Аркадий в иордани.

Мне от этой нежности стало страшнее, чем на льду.

Там хоть было понятно: кулаки, кровь, кто кого. А тут ничего не понятно. Тут я гладила Жеребцова по голове и не хотела останавливаться.

— Зачем ты ему велел бить в полную? — спросила я, чтобы что-то сказать. — Он бы тебя пожалел.

— Потому что тогда ты бы всю жизнь думала, что я победил потому, что меня пожалели, — сказал он. — Как я тебя тогда, на болоте. Ты ведь мне это до сих пор простить не можешь.

Я ничего не ответила.

Он поднял руку, сбитую, обмотанную полотном, и коснулся моей щеки.

— Ma petite*, — сказал он тихо. — Viens*.

Я легла рядом. Осторожно, на бок, чтобы не задеть рёбра. Он повернулся ко мне, охнул, выругался по-французски и всё равно повернулся. Мы целовались медленно, потому что быстро ему было больно. Губы у него были разбитые и солёные от крови. Я гладила его спину, плечи, грудь, а там, где были синяки, только дышала на них. Потом он задрал на мне рубаху, и я сама села на него, тихо, тихонько, держась руками за спинку кровати, чтобы не давить ему на рёбра.

Мы почти не двигались. Я качалась на нём, как на воде. Он держал меня за бёдра и смотрел снизу, и я смотрела на него, и мы ничего не говорили. Только раз он сказал «doucement*», и я ответила «знаю, знаю». Так тихо у нас ещё не было ни разу. Ни на Купалу, ни в сене, ни на столе, ни в бане. Мне хотелось плакать, и я не понимала, почему.

И тут за стеной, из гостевой спальни, грохнуло. Заскрипела кровать, будто по ней проехал обоз. И голос Варвары Платоновны, звонкий, командирский, на весь дом:

— Эскадрон! Рысью! Марш-марш! Аркадий, левый фланг! Левый, я сказала!

И голос Аркадия Сергеевича, сиплый после иордани:

— Mais oui, mon colonel*! Je meurs*!

Барин подо мной затрясся. Сначала я испугалась, что ему плохо. Потом поняла, что он смеётся, держась за рёбра и стоная одновременно. И я повалилась на него, уткнулась лицом ему в плечо и тоже захохотала, и мы так и кончили, оба, смеясь, под «в атаку!» из-за стены, и он охал от боли, и я зажимала ему рот, а он кусал меня за пальцы.

Потом он уснул. Сразу, как убитый.

* Ma petite — малышка;

Viens — иди ко мне;

doucement — тише, потихоньку;

Mais oui, mon colonel — ну конечно, мой полковник;

Je meurs — я умираю.

* * *

А я пошла к себе и дочитала дневник.

Там оставалось немного. Последние записи Афанасий писал уже совсем стариком, почерк расползался, как каша. Но разобрать было можно. Одна была длиннее других, и я прочла её три раза.

«Груня, свет мой. Сорок лет прошло, теперь можно сказать правду, хоть бумаге. Не отец меня неволил. Я сам. У Прасковьи Ильиничны было шестьсот душ и сорок тысяч приданого, а у меня долги по карточной игре и заложенное имение. Я испугался нищеты. Я испугался, что надо мной будет смеяться полк. Я испугался тебя, Груня, потому что ты была сильнее меня во всём. Вот и всё. Трус и мот. А ты любила меня. Я это знаю, потому что ты прокляла и себя. Кто не любит, тот себя не проклинает. Прости меня, если там прощают. Я тебя всю жизнь любил. Только поздно».

Дальше ничего не было. Дальше были пустые листы, жёлтые, обгрызенные мышами.

Я сидела над ними с огарком, и у меня в голове складывалось.

Груня его любила. Иначе не прокляла бы себя. Она стояла в озере по колено и кричала на весь его род, а заодно на свой, потому что ей было так больно, что хотелось сжечь всё. И он её любил. И сидел над тетрадкой сорок лет. Двое дураков. Двое трусов. Один струсил бедности, другая струсила простить.

А я что делаю?

Я хочу, чтобы он полюбил, и потом бросить. Как Афанасий Груню. Только наоборот: теперь Рыжова бросит Жеребцова. И пусть он сидит над тетрадкой. И пусть ему мерещится.

А сама я что буду делать? Тоже сидеть над тетрадкой?

Я вспомнила, как он встал. Второй раз, с четверенек, с лицом в крови. «Встану». Вспомнила, как гладила его по голове и не могла остановиться. Как смеялась ему в плечо.

И сказала себе вслух, шёпотом, в пустой девичьей, то, что не говорила даже Ерофею:

— Дура ты, Дунька. Ты ж его любишь.

И сама испугалась так, что задула свечу.

* * *

В полночь я пошла к иордани.

Лёд вокруг неё был истоптан, в розовых пятнах. Ледяные кресты стояли, как часовые. Вода в проруби была чёрная, неподвижная, и в ней дрожали звёзды. Крещенская вода, говорят, в эту ночь сама себя святит. Если что и снимет ведьмино, то она.

Я встала на колени у края. Сняла варежки. Нащупала на шее шнурок.

Шнурок тонкий, тугой, красный. Груня сплела его из своих волос. Сто лет он на нас висит, и ни один волос не порвался. Узел маленький, твёрдый, с горошину.

Я взялась за узел ногтями.

Тянула. Крутила. Пробовала поддеть шпилькой. Макала пальцы в прорубь, в ледяную святую воду, чтоб узел размок. Пальцы онемели, ногти сломались, шпилька согнулась. Узел сидел, как вмёрзший. Будто и не волосы, а железо.

Я сидела на льду, дышала на руки и смотрела на бусину. Зелёная. Тёплая. Даже сейчас, на морозе, тёплая, как живая.

— Не тебе, — будто сказала бусина. Голосом бабки. А может, Груни.

Не мне. Снять её может только Жеребцов.

А дальше конюх Сидор не расслышал.

 

 

Глава 12. Мы ноне вольные, бают

 

Михаил. 1860 год — Масленица 1861 года

Шестидесятый год я помню плохо: я был счастлив.

У счастливых, оказывается, нет памяти. Несчастье я помню по дням, по часам, по цвету неба: вот тут меня выгнали из полка, вот тут умерла матушка, вот тут Дуня ушла в болото. А шестидесятый год слился у меня в одно тёплое пятно, как свечной огарок в подсвечнике. Что-то было. Весна была. Покос был. Где-то в середине лета мне сросли ребро и выросла обратно бровь, только со шрамом, и Дуня говорила, что со шрамом я похож на разбойника, и целовала шрам. Это я помню.

Ещё помню, что в губернии заседал комитет по крестьянскому делу, и наш предводитель ездил туда, как на войну, и возвращался с войны пьяный и мрачный. Помню, что по уезду ползли слухи: воля, воля будет, царь подписал, царь не подписал, господа манифест спрятали. Помню, как Петруша скакал по гостиной с «Колоколом» и кричал, что заря свободы уже занимается, а потом уехал в Мшанск за порошками от нервов, и через месяц написал мне, что женится на дочери аптекаря, Клавдии Карловне, потому что она одна в уезде прочла Фейербаха и всё равно согласна.

Помню, как Аркадий на свадьбе у Петруши танцевал мазурку с аптекарем.

Помню, что Дуня была рядом. Каждую ночь. Почти каждую. В кабинете, в бане, в сене, на сеновале у конюшни, один раз на мельнице, где мы испортили мешок муки и мельник потом три дня рассказывал про белого чёрта. Она смеялась. Она дразнила меня. Она шила мне рубашки, гадала мне на воске, лечила мне гусар, когда Аркадий привёз из полка двух простуженных товарищей.

И за весь год она ни разу не сказала, что любит.

Ни разу. Я ждал. Я не спрашивал, потому что боялся. Я сам не сказал, потому что боялся вдвойне. Так мы и жили, весь шестидесятый год, двое трусов в одной постели. Как прадед с Груней, только постель была общая.

* * *

А на Масленицу шестьдесят первого года мужики не вышли на барщину.

Это было в понедельник, на встречу Масленицы. С утра Шванц выбежал на крыльцо с колокольчиком, звонил, звонил, а с деревни никто не шёл. Шванц сел в сани и поехал сам. Вернулся через час, белый, трясущийся, без шапки.

— Они не идут, Михаил Павлович! Они сидят! Они блины кушают!

— Ну так Масленица, Карл Иванович.

— Они говорят... — Шванц сглотнул. — Они говорят: «А мы ноне вольные, бают».

— Кто бает?

— Не знаю! Они не знают! Никто не знает! Бают!

Я поехал сам. Ведьмин Мыс сидел по избам, ел блины, пил брагу и смотрел на меня с ласковым, непробиваемым спокойствием. Староста Кузьма Лукич поклонился мне в пояс, угостил блином с икрой и сказал:

— Мы, барин, не бунтуем. Боже упаси. Мы так. Сидим. Ждём бумагу. А то выйдешь на барщину, а ты, может, уже вольный. Обидно будет.

Логику его я опровергнуть не смог.

Петруша, который приехал к нам на Масленицу с молодой женой, торжествовал так, что у него запотели очки.

— Пробуждение! — говорил он. — Сознательность масс! Народ сам, без указки, стряхивает с себя...

— Блины, — сказала Клавдия Карловна. — Народ стряхивает с себя блины, Пётр. Съешь и ты один.

Я начинал её уважать.

А вечером Петруша поймал меня в сенях за рукав. Очки у него больше не запотевали. Он посмотрел мимо меня, в окно девичьей, где горела свеча и где Дуня с Глашкой раскатывали тесто, и сказал: «Береги её, Миша. Ты её не заслуживаешь. Но ты старайся». И ушёл к жене, не дожидаясь ответа. Впервые в жизни младший брат сказал мне что-то, против чего у меня не нашлось ни одного афоризма.

* * *

Шванц, однако, понял всё иначе.

Шванц понял так: воля, значит, скоро бумаги, значит, ревизия, значит, кто-нибудь откроет зелёные книги. А зелёные книги уже давно лежали у меня в кабинете, залитые чернилами, и Шванц знал, что я их видел. Я с ним об этом не говорил. Я всё откладывал. Шанс, что немец исправится сам, был, по моим расчётам, нулевой, но мне было лень его выгонять. Я был счастлив, а счастливые ленивы.

В среду ночью Шванц бежал.

С кассой. С железным ящиком, где лежали оброчные деньги за полгода. С двумя чемоданами, с чучелом совы, которое он почему-то любил, и с Матрёной Савишной. То есть Матрёна Савишна сперва согласилась, собрала узелок, надела лисью шубу, а у ворот сказала: «Нет, Карл Иванович, я тут родилась, тут и помру», и вернулась ставить тесто.

Шванц уехал один, в санях, на нашей Ласточке, потому что другие лошади его не любили.

И заблудился.

Как потом рассказывал кучер, который подобрал его на дороге, Шванц всю ночь ехал на Мшанск. Дорога одна, прямая, с вешками. Но каждый раз, как он выезжал из леса, впереди оказывалось Кудесное. Он разворачивался, ехал обратно, и опять Кудесное. Ласточка шла ровно, весело, будто знала, куда. Шванц, как добрый лютеранин, не верил в лешего, но к четвёртому кругу поверил, вывернул шубу наизнанку, как учат бабы, и сел в санях задом наперёд.

Не помогло.

Утром, в четверг, на широкой Масленице, когда мы всей усадьбой сидели во дворе за длинным столом, ели блины со сметаной, с икрой, с припёком, и Аркадий учил дворовых мальчишек французской песне, в ворота въехали сани. В санях сидел Шванц. В вывернутой шубе, задом наперёд, с железным ящиком на коленях и с совой под мышкой. Ласточка подошла прямо к столу, ткнулась мордой в блюдо с блинами и стала есть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шванц посмотрел на нас. Мы посмотрели на Шванца.

— Guten Morgen*, — сказал Шванц.

— Садитесь, Карл Иванович, — сказал я. — Блины стынут.

Он сел. Поставил ящик на стол. Взял блин. Заплакал.

Дуня, сидевшая на краю стола, смотрела на Ласточку. Ласточка смотрела на Дуню. Я мог бы поклясться, что лошадь ей подмигнула.

— Ты? — спросил я её потом.

— Я? — сказала Дуня. — Барин, я всю ночь у тебя в постели была. Ты что, не помнишь?

Помнил. Это и было страшнее всего.

Шванца я не выгнал. Я взял с него расписку, что он перепишет все книги заново, честно, по пунктам, с датами, и вернёт всё, что взял. Он переписывал до Пасхи и плакал над каждой страницей. Сову я велел оставить в людской. Она там и сейчас.

* Guten Morgen — доброе утро (нем.).

* * *

В последний день Масленицы, в Прощёное воскресенье, катались с гор.

Гора у нас на берегу Кудесного высокая, крутая, её поливали водой три дня, и сани летели с неё так, что у баб срывало платки. Я велел запрячь тройку и взял Дуню. При всех. Посадил в сани, укрыл медвежьей полостью до самого подбородка и сел рядом. Деревня смотрела. Варвара Платоновна смотрела с крыльца. Мне было всё равно.

Кучер, Прохор, Глашкин муж, тронул лошадей.

Мы поехали не с горы, а вокруг озера. По льду, по снегу, под низким белым небом, под звон бубенцов. Мороз щипал лицо. А под полостью было тепло, как в печи.

Под полостью Дунина рука нашла меня.

Я дёрнулся.

— Дуня! Прохор...

— Прохор глухой, — сказала она. — С детства. Правда, Прохор?

— Ась? — спросил Прохор, не оборачиваясь.

Под полостью было темно и тесно, и пахло медведем, мехом, её волосами. Она расстегнула мне всё, что застёгивалось, ловко, на ощупь, будто делала это под медвежьими полостями всю жизнь. Её ладонь была горячая. Снаружи мороз, а внутри огонь, и между ними одна шкура, и я сидел прямо, смотрел на дорогу и держал лицо, как на высочайшем смотру, а она под шкурой делала со мной такое, что лицо у меня держаться отказывалось.

— Ma chère*... Je t'en supplie*...

— Молчи, — шептала она. — Прохор услышит.

— Ты сказала, он глухой!

— Ась? — сказал Прохор.

Потом она забралась ко мне на колени, лицом к лицу, под полостью, и шкура накрыла нас обоих, и мы были как в берлоге посреди белого озера. Юбки у неё были подоткнуты, тёплые бёдра обхватили меня, и она опустилась на меня одним движением, и я зарычал, как медведь, чья это шкура, и уткнулся лицом ей в шею.

Сани прыгали на ухабах. Каждый ухаб был наш. Бубенцы звенели. Прохор нахлёстывал лошадей и пел во всё горло «Вот мчится тройка удалая», громко, старательно, чтобы мы его слышали, а он нас нет. Дуня держалась за мои плечи, раскачивалась вместе с санями, и смеялась, и задыхалась, и снова смеялась.

— Tu es folle*, — говорил я ей в шею. — Mon dieu*... Tu es folle*...

— Сам такой... Ох... Мишка... Прохор, гони!

Прохор погнал.

Тройка неслась по льду вдоль берега, снег летел из-под копыт нам в лица, мимо мелькали ивы, баньки, вмёрзшие лодки. Бубенцы заливались. Дуня скакала на мне всё быстрее, в такт саням, держась за мои плечи, и полость сползла у неё со спины, и мороз хватал её за голые плечи, а она не замечала. Потом она сжалась вокруг меня, вскрикнула, откинула голову, и коса её выбилась из-под полости и рыжим полыхнула над белым озером. Меня накрыло следом, сразу, без спросу, как в прорубь с головой, и я вжимал её в себя обеими руками, под звон бубенцов и Прохорово «колокольчик, дар Валдая», и я так и не знаю до сих пор, что у меня тогда остановилось: сердце или дыхание.

Прохор, не оборачиваясь, придержал лошадей и пустил их шагом. Дал нам отдышаться. Я натянул полость Дуне на плечи. Так, шагом, тихо, будто ничего не было, мы обогнули озеро и подъехали к горе, где катался народ.

У горы нас встречала вся деревня. Мы сидели в санях под медвежьей полостью до подбородка, красные, растрёпанные, и смотрели прямо перед собой.

— Хорошо прокатились, барин? — спросил кто-то из толпы.

— Отлично, — сказал я. — Лошади резвые.

— Ась? — спросил Прохор и ухмыльнулся в бороду.

* Ma chère — моя дорогая;

Je t'en supplie — умоляю тебя;

Tu es folle — ты сумасшедшая;

Mon dieu — боже мой.

* * *

Вечером Дуня пришла ко мне в кабинет и положила на стол тетрадь.

Толстую, в зелёном сафьяне, с обгрызенными мышами углами.

— Что это?

— Почитай про своего прадеда, — сказала она. — Он там, за ним, сто лет лежало.

Она кивнула на портрет. Портрет Афанасия, которого она полтора года поворачивала лицом к стене, а я обратно.

— Ты читала?

— Два раза.

И ушла. Не осталась. Первый раз за год не осталась.

Я читал всю ночь. Почерк был трудный, старинный, с ятями и ерами, чернила побурели, но я разбирал. Я прочёл про Купалу, на которой он её увидел. Про бусы из Петербурга, венецианские, зелёные, «под твои глаза». Про ночь его свадьбы, когда она стояла по колено в Кудесном и кричала. Про конюха Сидора. Про шестьсот душ приданого и карточные долги. «Я испугался тебя, Груня, потому что ты была сильнее меня во всём». «Я тебя всю жизнь любил. Только поздно».

К утру я сидел перед портретом.

Афанасий смотрел на меня с холста, в напудренном парике, с рукой на эфесе. Я раньше думал, что взгляд у него надменный. Теперь видел: испуганный. Это был взгляд человека, который всю жизнь боялся, что его поймают. Что кто-нибудь увидит, что он трус.

— Я не буду, как ты, — сказал я ему вслух. — Слышишь? Я не буду.

Портрет промолчал. Зеркало напротив было мутное, как сто лет было мутное. Чистое у меня в доме было одно, в спальне, над умывальником. Оно было чистое уже больше года.

* * *

Через два дня, в Чистый понедельник, Дуня снова пришла в кабинет. Встала у двери, сложила руки под передником, как положено дворовой. Глаза опустила. Я её такой не видел с самого первого дня.

— Барин, — сказала она. — Сколько за меня возьмёшь?

— Что?

— За вольную. Сколько? Скажи цену. Я хочу знать.

Я испугался так, как не пугался на льду под Ерофеевыми кулаками.

Вольная. Она уйдёт. Она получит бумагу и уйдёт, куда хочет, в Мшанск, в Москву, в Петербург, к чёрту на рога. Вот оно, понял я. Вот подвох, которого я ждал. Вот пороховой погреб. Она год была со мной, ласковая, смешливая, тёплая, а сама копила, считала и ждала дня, когда можно будет уйти.

Надо было сказать: бесплатно. Бери. Ты свободна. Это сказал бы порядочный человек. Это сказал бы Петруша.

А я был Жеребцов. Я был правнук своего прадеда. И я сказал:

— Полторы тысячи. Серебром.

Полторы тысячи серебром. За дворовую девку на ярмарке давали сто, ну двести, за мастерицу. За полторы тысячи можно было купить деревню. Я назвал эту цену нарочно, чтобы ей не хватило никогда, ни за десять лет, ни за двадцать. Я назвал её и сам себя возненавидел, пока говорил.

Дуня подняла глаза. Посмотрела на меня. Долго, спокойно, зелёными своими глазами. И я увидел, что она всё поняла. И почему я так сказал, и что я испугался, и какой я трус.

Она молча кивнула.

— Полторы тысячи, — повторила она. — Серебром. Запомню.

И ушла.

Я просидел в кабинете до вечера. Афанасий смотрел на меня с портрета. Мне казалось, что он ухмыляется.

* * *

В тот же вечер Варвара Платоновна объявила о своей помолвке.

Моя мачеха, вдова моего отца, впервые за пять лет сняла траур. Она вышла к ужину в зелёном платье, скроенном, как доломан, со шнурами на груди, держа под руку Аркадия, у которого был вид человека, проигравшего войну и довольного этим.

— Мишель, — сказала она. — Я долго держала вас в осаде. Но опытный полководец знает, когда крепость не взять. Я снимаю осаду и перехожу на другой театр военных действий.

— Поздравляю, — сказал я искренне. — Аркадий, ты счастлив?

— Я в ужасе, — сказал Аркадий. — Я в восторге. Она обещала научить меня не бояться лошадей.

— Кавалерия начинается с дисциплины, — сказала Варвара Платоновна и погладила его по руке так, как гладят хорошую, но ещё не объезженную кобылу.

Пили шампанское. Последнюю бутылку «Клико» из тех, что Аркадий у меня когда-то выиграл. Петруша сказал речь о свободном браке свободных людей. Клавдия Карловна сказала, что речь длинная. Шванц плакал, но уже по привычке.

Дуня подавала. Не смотрела на меня ни разу.

* * *

На другой день я поехал в Мшанск.

В Мшанске, на Соборной, у ювелира Кацмана, я долго стоял у прилавка. Кацман выкладывал передо мной кольца на чёрном бархате. С бриллиантами, с жемчугом, с рубинами. Я смотрел и не видел.

А потом увидел.

Маленькое. Простое. Червонное золото, а в нём один камень. Зелёный. Не изумруд, изумруд мне был не по карману после зелёных книг Шванца. Хризолит. Цвета болотной воды на солнце. Цвета её глаз.

— Это, — сказал я.

Кацман запросил втрое. Я не торговался.

Я вёз его домой в кармане сюртука, у сердца, и всю дорогу трогал. Сначала я хотел сразу. Войти, встать на колено, к чёрту приличия, к чёрту прадеда, к чёрту полторы тысячи серебром. А потом подумал.

Нет. Если я сейчас предложу, она решит, что это ещё одна цепь. Крепостная, которая выходит за барина. Барин берёт крепостную в жёны, барин снисходит. Нет.

Пусть сначала придёт манифест. Пусть она будет вольная. Пусть сможет сказать мне «нет» и уйти.

Потом спрошу.

Кольцо я положил в ящик стола. К стихам и к записке «Чтоб не терял, баринъ».

Ящик этот у меня, я вдруг понял, был теперь самый главный в доме.

 

 

Глава 13. Манифест

 

Дуня. Март 1861 года

Манифест привезли из Мшанска в субботу, а читали в воскресенье, после обедни.

Народу в церковь набилось столько, что старые бабы стояли на паперти, а мальчишки висели на ограде, как воробьи. Пришли все: и мужики, и бабы, и дворовые, и барин с гостями. Пришли даже те, кто в церковь не ходил с крестин. Ерофей пришёл в новой рубахе и с бородой, расчёсанной на две стороны.

Отец Евлампий вышел на амвон с бумагой. Бумага была большая, гербовая, с орлом. Он развернул её, и руки у него затряслись. Он у нас строгий, на ведьм ходит со святой водой, как на медведя с рогатиной. А тут затрясся.

— Божиею милостию, — начал он басом. — Мы, Александр Второй, Император и Самодержец Всероссийский...

И пошёл.

Я грамотная, я дневник Афанасия с ятями разобрала. Но манифест я не поняла. Никто не понял. Там было всё такими словами, что их надо было выпиливать лобзиком. «Сообразно с сим». «Временнообязанные». «Уставная грамота». «Повинности в пользу помещиков». Отец Евлампий потел, сбивался, читал одну строчку два раза, утирал лоб рукавом рясы. Дьячок держал над ним свечу, и капал воском ему на плешь, и отец Евлампий шипел на него посреди царских слов.

Народ стоял тихо. Ждал главного слова.

А главное слово всё не шло. Шли «два года», шли «выкупные платежи», шли «наделы».

Читал он долго. Свечи оплыли. Бабка Лукерья на паперти заснула стоя. А когда отец Евлампий дошёл до конца и сказал: «Осени себя крестным знамением, православный народ», — все разом перекрестились, поклонились и посмотрели друг на друга.

— Ну? — спросил Ерофей на всю церковь. — Вольные мы али нет?

Отец Евлампий вытер лоб, сложил бумагу и сказал честно:

— А Бог его знает, Ерофей. Вроде вольные. Только не сейчас.

* * *

Сход разбирался до вечера.

Пили на улице, прямо у церкви, потому что праздник. Кузьма Лукич стоял на телеге с манифестом в руках и читал его по второму разу, по слогам, и каждый раз выходило что-то новое. Сперва решили, что земля теперь мужицкая. Потом, что земля барская, а мужики ему за неё должны. Потом, что должны не барину, а царю. Потом, что царь должен мужикам. На этом Кузьма Лукич упал с телеги, и манифест у него отобрали.

А к вечеру по деревне пошло, что по царской воле теперь всякий может жениться, на ком хочет, без барского дозволения. И это была, пожалуй, единственная правда за весь день, хоть и сказанная по пьяному делу.

Ерофей услышал и пошёл свататься.

Сразу к трём. К вдове Анисье, у которой корова. К Феньке-поварихе, у которой голос. И к Малашке, которая в святочном зеркале видела барина и с тех пор считала себя обречённой. Все три ему отказали. Анисья — потому что пьяный. Фенька — потому что к трём сразу. Малашка — потому что суженый её барин и против судьбы не попрёшь. Ерофей сел на крыльцо кабака и сказал, что воля — она горькая, и все с ним согласились.

Шванц сидел в конторе над счётами. Щёлкал костяшками и плакал. Он посчитал, сколько барин потеряет на выкупе, сколько на наделах, сколько на том, что мужики два года будут работать вполсилы, а потом вовсе перестанут. Вышло много. И Шванц плакал, но уже не по привычке, а по-настоящему, за хозяина. Матрёна Савишна носила ему чай и гладила по голове.

* * *

А я в манифесте поняла одно.

Мужики выходят временнообязанными, а дворовые — только через два года. Два года ещё служить. До шестьдесят третьего. До весны. До Пасхи.

Два года.

Я столько ждать не стала.

Ночью я достала из-под половицы в девичьей свой узелок. Развязала. Пересчитала, хотя знала наизусть.

Шванцевы «нитки», за два года, по гривеннику, по полтине, по рублю, когда он особенно боялся: двести семьдесят рублей. Плата за травы, за роды, за заговоры, от мшанских купчих, от Ладыгиных барышень, от всего уезда: четыреста десять. Аркадий Сергеевич за гадания, всегда по рублю, всегда с поцелуем в ручку, и пять рублей, которые он выиграл на Крещение на барина и отдал мне, сказав, что это моя доля: шестьдесят три. Варвара Платоновна за науку, которую я ей возвращала, за мази для лица и за одну тайную настойку для Аркадия: сто сорок. Итого восемьсот восемьдесят три.

Не хватало шестисот семнадцати.

Утром я пошла к бабке.

Бабка лежала на печи третью неделю. Не вставала. Ела мало. Глядела в потолок и шептала. Увидела меня, поняла всё по лицу, сказала: «Под образа полезь». Под образами за доской лежал её узелок, о котором я знала с детства, но никогда не трогала. Бабка копила его семьдесят лет. Медяки, серебро, две потёртые ассигнации, царский рубль с дырочкой. Четыреста двенадцать рублей.

— Бабушка...

— Бери. Мне на что? Гроб у меня Ерофей сколотит, а отпоёт Евлампий бесплатно, чтоб убедиться, что я и правда померла.

Не хватало двухсот пяти.

Двести рублей вечером принесла Матрёна Савишна. Молча положила на стол в девичьей, в платочке. Я хотела спросить, откуда, а она только сказала: «Дедушка его покойный в сорок первом году подарил. На приданое. Да вот не пригодилось», — и ушла, и я впервые увидела, что у неё глаза мокрые.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А пять рублей, последние, принёс Ерофей. Пришёл в девичью трезвый, мял шапку, положил на стол синюю бумажку.

— На свадьбу копил, — сказал он. — Дак мне все три отказали. Бери, Дунька. Чтоб ровно.

* * *

Барин сидел в кабинете, у окна, и смотрел на Кудесное. Лёд на озере потемнел, весна шла.

Я вошла без стука. Положила на стол узелок. Развязала. Посыпалось: серебро, медь, бумажки, бабкин рубль с дырочкой.

— Полторы тысячи, — сказала я. — Серебром. Как вы сказали. Пересчитайте.

Он смотрел на деньги. Потом на меня. Лицо у него было серое.

— Дуня...

— Пересчитайте, барин. Тут по пунктам. С датами. Я записала, от кого сколько. Вот бумажка.

— Дуня, мне не нужно. Я дам тебе вольную так. Я и тогда должен был...

— Так не надо, — сказала я. — Так — это милость. Барская. Барин дал, барин и взял. А я купила. Это моё. Это никто назад не возьмёт.

Он долго молчал. Потом взял перо. Обмакнул. Рука у него дрожала, как у отца Евлампия над манифестом. И написал отпускную. Красиво написал, по форме, «отпускаю вечно на волю дворовую девку Авдотью Никитичну Рыжову, двадцати пяти лет, рыжую», и подписался. Михаил Павлов сын Жеребцов. Посыпал песком. Подул. Отдал мне.

Я взяла. Бумага была тёплая.

Деньги он сгрёб в ящик стола. В тот самый. К стихам.

— Ты уйдёшь? — спросил он, не поднимая глаз.

Я ничего не ответила. Я сама не знала.

* * *

Бабка помирала три дня.

Я от неё не отходила. Поила с ложки, обтирала, держала за руку. Рука была сухая, как прошлогодний лист, и горячая. На третью ночь, под утро, она открыла глаза ясные, совсем молодые, и сказала:

— Дуняша. Сядь. Слушай.

Я села.

— Я тебе не всё говорила. Теперь скажу. Помирать с враньём тяжело.

Она сжала мою руку.

— Перво-наперво. Вы с ним не родня. Ты не бойся. Груня дочку от мельника родила, через два года после Купалы. Рыжую, в неё. Афанасьевой крови в нас ни капли. Я знаю, ты считала. Не считай.

Я и правда считала. По ночам, по пальцам. И боялась.

— Второе. Бусина. Я тебе сказала: снять её может только Жеребцов. Так не давай. А всей правды не сказала. Груня, когда в озере стояла, кричала так: «Пока сам не полюбит, роду твоему маяться. А как полюбит, сам и развяжет». Узел, Дуняша, развяжет только Жеребцов, который полюбил. По-настоящему. Не телом, не жалостью. Без любви узел не поддастся. Хоть зубами грызи.

Я вспомнила прорубь на Крещение. Сломанные ногти. Шпильку.

— А третье, — сказала бабка тише, — самое худое. Ты, я знаю, догадалась. По тетради. Груня и на себя кричала. И на нас. Пока бусина на шее, ни одной бабе нашего рода с мужиком счастья нет. Груню бил мельник. Ульяну бросил муж. Мой Никифор утонул в Кудесном. Твоего отца Питер съел. А я... — Она закрыла глаза. — Я тебе хвасталась, что с его дедом крутила. С Николаем Афанасьичем. Хвасталась, смеялась, а правды не говорила. Любила я его, Дуняша. И Матрёна любила, мы его делили, дуры. А он нас обеих бросил. И я тридцать лет злая, потому что любила. Вот такое наше счастье, Дуняша. Рыжовское.

— Почему ты молчала, бабушка?

— Потому что ты бы отдала. — Бабка открыла глаза и посмотрела на меня в упор. — Ради себя. Ради счастья своего бабьего. Пошла бы к нему и сказала: на, развязывай. А я хотела, чтоб Жеребцовы маялись. За Груню. За меня. Злая я была, Дуняша. Всю жизнь злая.

Она помолчала. Дышала тяжело, с хрипом.

— Груня свой выбор сделала, — сказала она. — Сто лет мы за него платим. Теперь твой. Выбирай, Дуняша, сама. Не за Груню. Не за меня. За себя.

И больше ничего не сказала. Уснула. А к утру, когда петухи пропели, её не стало.

Отпевал её отец Евлампий. Бесплатно, как она и говорила. Стоял над гробом долго, смотрел, потом сказал дьячку: «Померла. Точно». И, кажется, заплакал. А может, это воск ему опять на плешь капнул.

* * *

Ночью после похорон я пришла к нему.

Я не знала зачем. Я вольная была уже неделю, бумага лежала у меня за пазухой, в мешочке, рядом с бусиной. Я могла уйти в тот же день. Собрать узелок, сесть на подводу до Мшанска, а оттуда хоть в Москву. Я не ушла. Пришла к нему.

Он не спал. Сидел на постели в одной рубахе, без свечи. Лунный свет из окна лежал на полу. Я встала в этом свете и стала раздеваться. Медленно, как учила Варвара Платоновна, только теперь не для того, чтобы его поймать. Просто так. Чтобы он меня видел.

Он смотрел. Не шевелился.

Я ничего ему не сказала. Ни про бабку, ни про узел, ни про Груню. Он тоже ничего не спросил. Мы оба молчали, как будто знали: скажешь слово, и всё рассыплется.

Я легла к нему.

Он целовал меня так, будто прощался. Медленно, всю, от лба до пяток. Глаза, веки, губы, шею, ключицы. Грудь, каждую по очереди, долго, пока у меня не потемнело в глазах. Живот. Изгиб бедра, где у меня родинка. Колени. Даже пальцы на ногах, и я дёрнулась и засмеялась, первый раз за три дня, а он поднял голову и улыбнулся мне, и в лунном свете улыбка у него была мокрая.

— Mon amour*, — сказал он тихо. Уже не вырвалось. Сказал.

Потом он лёг на меня, и я раскрылась ему вся, и обхватила ногами, и он вошёл в меня медленно, до конца, и замер. И мы лежали так, не двигаясь, и смотрели друг другу в глаза. Долго. Я чувствовала, как он во мне бьётся, как сердце. Я чувствовала, как у меня текут слёзы, в уши, в волосы.

Потом он задвигался.

Это было не как на Купалу, и не как на столе, и не как в бане. Это было как всё сразу. Сначала медленно, потом сильнее, потом совсем сильно, так, что кровать била в стену, и я кричала, и кусала его в плечо, где шрам от моих же зубов, и царапала ему спину, и требовала ещё, и он давал ещё, и держал меня за волосы, за бёдра, за руки, будто я могла вырваться и улететь. А я не вырывалась. Я держала его так же.

— Encore*, — говорила я. По-ихнему. Сама не знаю, откуда взяла. — Encore*, Мишка...

— Toujours*, — отвечал он мне в губы. — Toujours*, Дуня. Toujours*.

Меня скрутило так, что я перестала видеть. Луна пропала, комната пропала. Был только он, во мне и надо мной, и его голос, и я билась под ним, как рыба на льду, и плакала, и смеялась, и звала его по имени. А он догнал меня в два толчка, глубоко, с долгим стоном, будто сто лет этого ждал, и уткнулся мне в шею, и я чувствовала, как его трясёт, и держала его, пока не перестало.

Потом мы лежали. Его голова у меня на груди. Моя рука в его волосах. Луна ушла за раму.

И он поднял руку и тронул шнурок у меня на шее.

Я не ударила его по руке. Сил не было. И ещё, наверное, не хотела.

Он не тянул. Он просто взял шнурок двумя пальцами, тихо, как берут травинку.

И узел развязался.

Сам. Легко. Как мокрая травинка расползается в пальцах. Сто лет он сидел, как железный, а тут раз, и нет его. Шнурок соскользнул с моей шеи. Бусина скатилась мне на грудь, тёплая, и остановилась в ямке между ключиц.

Я закричала.

Я не помню, что я кричала. Он потом сказал, что я кричала «мама». Потому что я видела это уже один раз. Мне восемь лет, мамин гроб, мамины руки на груди, и бусина у мамы на шее. А потом её нет у мамы. А потом она у меня. Бусина уходит только с мёртвых. Только с мёртвых, всю жизнь я это знала. Значит, я умираю. Значит, вот он, конец.

Я схватилась за горло. Дышу. Сердце бьётся. Руки тёплые. Он надо мной, белый, перепуганный, «Дуня, Дуня, что, что такое?»

Я живая.

Смерти нет.

Значит, не смерть.

Значит, другое. Значит, то, что бабка сказала. «Как полюбит, сам и развяжет».

Он меня любит.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, и на груди у меня лежала зелёная бусина, и я плакала так, как не плакала у маминого гроба. Потому что это была победа. Я её сто лет ждала, Рыжовы её сто лет ждали. Жеребцов полюбил. Сам. По-настоящему.

И это был приговор. Потому что я вспомнила, что я задумала тогда, над дневником, в ноябре. «Пусть полюбит. А я брошу».

Он обнимал меня, гладил, целовал мокрое лицо и ничего не понимал. Он не видел бусины. Он думал, у меня горе по бабке. Я так ему и сказала: по бабке. И он держал меня до утра, а я держала бусину в кулаке.

* Mon amour — любовь моя;

Encore — ещё;

Toujours — всегда.

* * *

Утром я проснулась от того, что в окно било солнце. Первое настоящее солнце за весну. На Кудесном трещал лёд.

Его рядом не было.

Он стоял у кровати. Одетый, побритый, в сюртуке, с мокрыми волосами. Бледный, как в первый день на Купалу. И без бороды. Я его без бороды ни разу не видала: зеркало в спальне у него с болота чистое, а побрился он только теперь. Ямочка на щеке оказалась глубже, чем я думала. Увидел, что я открыла глаза, и опустился на одно колено.

В руке у него было кольцо. Маленькое, золотое, с зелёным камнем.

Цвета бусины.

— Дуня, — сказал он. Голос у него сорвался, он откашлялся и начал снова. — Авдотья Никитична. Ты теперь вольная. Ты можешь сказать мне «нет» и уйти, и я тебя не удержу, клянусь. Поэтому я только теперь и спрашиваю.

Он вдохнул, как перед прорубью.

— Я тебя люблю. Я тебя люблю с Купалы. С того раза, когда ты меня водой облила. Я дурак, и трус, и правнук своего прадеда, но я тебя люблю. Выходи за меня, Дуня.

Я сидела на постели, голая, завёрнутая в простыню, с бусиной в кулаке.

И смотрела на него.

 

 

Глава 14. Отказ

 

Михаил. Апрель 1861 года

— Нет, баринушка.

Она сказала это тихо. Без насмешки. Без злости. Сидела на постели, завёрнутая в простыню, рыжие волосы по плечам, и смотрела на меня сверху вниз, потому что я стоял на коленях. И глаза у неё были ясные. Совсем ясные. Не горячка, не болото, не ночь. Утро. Здравый ум. Как я и хотел.

Вот я и получил.

Я стоял на одном колене с кольцом в руке и не мог встать. Колено как приросло к ковру. Где-то на озере стрельнул лёд, будто из пушки.

— Почему? — спросил я. Голос был чужой.

Она долго молчала. Потом протянула руку и сжала мои пальцы, вместе с кольцом.

— Потому что я сто лет жила чужим выбором, Мишка. Груниным. Бабкиным. Твоего прадеда. Груня выбрала проклясть. Бабка выбрала молчать. Афанасий выбрал деньги. А мы все за них платили. Я с восьми лет знала, кого мне ненавидеть, кому не давать, за что мстить. Я ни одного дня не жила по-своему.

Она погладила мою руку большим пальцем.

— Я думала, что приду сюда и стану Груней. Отомщу. А потом думала: стану Груней наоборот. Ты полюбишь, а я брошу. Вот, полюбил. А я не хочу ни так, ни наоборот. Я не хочу быть ничьей историей. Ни Груниной, ни твоей.

— Ты была бы моей женой. Не крепостной. Женой. Барыней.

— Вот, — сказала она и улыбнулась. Грустно. — Барыней. Жеребцовой. Ты сделал бы меня барыней, Мишка, и я бы тебе за это всю жизнь была должна. Как за вольную, если б ты её даром дал. А я не хочу быть должна. Даже тебе. Даже за любовь.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Как покойника.

— Я хочу жить, где никто за меня не решает. Даже ты. Особенно ты. Потому что тебе я бы всё позволила решать. А это хуже цепи.

Я хотел сказать, что я не буду решать. Что пусть она решает всё, а я буду только подписывать, как отпускную. Что я научусь. Что я...

Но я посмотрел ей в глаза и понял: она права. Она права, и я это знаю, и если я сейчас начну её уговаривать, я стану Афанасием, который думал, что любовь можно положить в шкатулку и держать при себе. Как бусы.

Я встал. Колено хрустнуло.

— Хорошо, — сказал я.

Это было самое трудное слово в моей жизни. Труднее, чем «встану» на льду.

* * *

Она ушла из дома в тот же день. Перебралась в бабкину избу на краю деревни, чтобы дождаться, пока просохнет дорога. Половодье в тот год было большое, Кудесное вышло из берегов, Мшанский тракт залило до самой Фоминой недели, и никуда было не уехать.

Три недели она жила в полуверсте от меня. Я видел из окна дым над её трубой. Я ходил мимо её избы на прогулки, крюком в две версты, и ни разу не постучал. Она ни разу не вышла.

А в доме случилось странное.

На другой день после её ухода я спустился утром в переднюю, и Ефим, мой камердинер, стоял перед большим венецианским зеркалом с тряпкой и с уксусом и плакал.

— Ефим, ты что?

— Барин, — сказал Ефим. — Барин, глядите.

Я поглядел.

Из зеркала на меня смотрел я. Чётко, ясно, до последней морщины. Без мути, без тумана, без пара. Небритый, с запавшими глазами, со шрамом над бровью, в халате. Я подошёл ближе. Отражение подошло тоже. Я ждал, что сейчас поплывёт. Не поплыло.

Я пошёл в гостиную. Оба трюмо. Чистые. В спальню. Овальное над умывальником. Чистое. Это я знал и так, оно было моё, чистое с болота. Но остальные... В кабинет, в бильярдную, в девичью, в людскую, в кухню. Я бегал по дому в халате, как сумасшедший, и смотрел во все зеркала подряд, и Ефим бегал за мной с уксусом, и все до единого были чистые. Даже маленькое ручное зеркальце Матрёны Савишны, которое мутнело, когда я входил в кухню, и которое она поэтому прятала в передник.

Сто лет. Сто лет Жеребцовы брились на ощупь.

Я сел на пол в передней, перед венецианским зеркалом, и заплакал.

Не тайком. Не «от недосыпа». Открыто, громко, как мальчишка, с соплями, с икотой. Ефим стоял надо мной и тоже плакал. Потом прибежала Матрёна Савишна, увидела, всплеснула руками и тоже заплакала. Потом Шванц, не разобравшись, в чём дело, но тоже. Мы сидели вчетвером на полу в передней и ревели. А из зеркала на нас смотрели четыре зарёванных физиономии, ясные, как в Божий день.

Я тогда понял, когда это случилось. Той ночью. После похорон. Когда она закричала «мама», а я думал, что это по Марфе.

Это было не по Марфе.

* * *

Через день я пришёл в кабинет и увидел, что портрет прадеда висит лицом к стене.

Я его не поворачивал. Дуня ушла. Ефим клялся, что не трогал. Матрёна Савишна сказала, что и в мыслях не держала. Шванц сказал, что он лютеранин и в портреты не верит.

Я постоял. Подумал, не повернуть ли обратно, как поворачивал полтора года подряд.

И не стал.

Пусть висит. Пусть Афанасий Жеребцов смотрит в стену и думает. Он своё отсмотрел.

Больше его никто не разворачивал.

* * *

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Встретились мы один раз. Случайно. На ледоходе.

Кудесное вскрылось в Страстную пятницу, ночью, с грохотом, будто под водой палили из всех орудий Петропавловской крепости. Утром вся деревня высыпала на берег смотреть. Льдины шли по озеру к истоку, к реке, толкались, лезли друг на друга, вставали дыбом, ломались с хрустом и шипением. На одной льдине плыла чья-то собачья будка. На другой — сани, которые мужики забыли на льду после Масленицы. На третьей сидела ворона и смотрела на нас с видом капитана, покидающего тонущий корабль.

Я стоял на мостках у бани. И она пришла туда же. Не зная, что я там. Или зная, не знаю.

Она остановилась рядом. В бабкином тулупе, в зелёном платке. Мы стояли и смотрели на лёд. Долго. Не глядя друг на друга. Как тогда, на болоте, когда мы с Ерофеем по очереди кричали её имя.

— Сани уплыли, — сказала она наконец.

— Мои, — сказал я. — На которых мы на Масленицу...

— Знаю.

Сани медленно разворачивало на льдине. Полость на них так и лежала, медвежья. Льдина треснула, и сани ушли в воду, и полость ещё немного полежала на воде бурым пятном, а потом утонула.

Дуня фыркнула. Потом засмеялась. Потом засмеялся и я. Мы стояли на мостках и хохотали, как дураки, а деревня с берега косилась на нас и крестилась.

— Жалко полость, — сказала она, вытирая глаза. — Хорошая была.

— Новую куплю.

— Не мне, — сказала она. И перестала смеяться.

Я посмотрел на неё. Наконец посмотрел. Она была бледная, похудевшая за эти дни, с тенями под глазами. На шее, в вырезе тулупа, не было шнурка. Я этого тогда не заметил. Заметил потом, когда вспоминал. Я всё потом вспоминал, каждую мелочь, как стихи наизусть.

— Дуня, — сказал я. — Я не буду уговаривать. Обещаю. Я только спрошу одно. Тебе там будет хорошо?

Она подумала. Честно подумала, я видел.

— Не знаю, — сказала она. — Но это будет моё «не знаю». Не Грунино. Понимаешь?

— Понимаю.

Она кивнула. Тронула меня за рукав, легко, двумя пальцами. Так я тронул тогда её шнурок.

И ушла по берегу к деревне. Не обернулась.

А я стоял, пока ворона на льдине не уплыла за мыс.

* * *

На Красную горку Варвара Платоновна вышла замуж за князя Вертихвостова.

Венчал их отец Евлампий, в нашей церкви. Варвара Платоновна была в белом, впервые за все годы, и в фате, с флёрдоранжем, и шла к аналою чётким строевым шагом. Аркадий шёл рядом, в парадном мундире, при всех орденах, бледный и счастливый, как рекрут на присяге. Когда отец Евлампий спросил, не обещался ли он другой, Аркадий сказал «нет» таким голосом, что засмеялась вся церковь, включая отца Евлампия.

Петруша приехал с Клавдией Карловной. Клавдия Карловна была на сносях и ела солёные огурцы прямо в церкви. Петруша сказал тост о том, что брак есть добровольный союз свободных личностей. Клавдия Карловна сказала, что тост длинный и что личность хочет ещё огурец.

Шванц расчувствовался и подарил молодым пару серебряных подсвечников. Я узнал в них свои. Шванц покраснел и сказал, что вернёт после свадьбы. Не вернул.

Дуня на свадьбу не пришла.

Всю брачную ночь из гостевого крыла, через две стены и коридор, доносилось:

— Сдаёшься?

— Сдаюсь!

— Без условий?

— Mon dieu*! Без всяких!

— Это не капитуляция, Аркадий! Это только первый рубеж! En avant*!

Дворня не спала. Ефим под утро принёс мне чаю и сказал с уважением, что князь держится. Я сказал, что князь гвардия. Ефим сказал, что барыня тоже гвардия, и это было правдой.

Утром Варвара Платоновна вышла к завтраку свежая, как майская роза, и съела четыре яйца. Аркадий вышел к обеду. Опираясь на трость. И, увидев меня, только махнул рукой и сказал:

— Мишель. Я теперь понимаю, почему твой отец так рано умер.

* Mon dieu — боже мой;

En avant — вперёд.

* * *

Вечером того дня я сидел на крыльце. Пришёл Ерофей.

Мы с ним с Крещения были в приятелях. Не то чтобы мы много разговаривали. Ерофей вообще разговаривает мало, а я после Дуниного «нет» почти совсем перестал. Но он приходил по вечерам, садился на ступеньку ниже, доставал из-за пазухи бутылку, и мы пили. Молча. Как два старых солдата, которые воевали на одной войне, только с разных сторон.

Ерофей отпил, вытер губы, передал мне.

— Уезжает она, — сказал он. — Завтра. Дорога просохла. Прохор её везёт до Мшанска, а оттуда она на почтовых. В Питер.

— Знаю.

— Лавку там хочет. Травами торговать. Гадать господам.

— Знаю.

Ерофей помолчал.

— Не остановишь?

— Нет.

Ерофей покачал головой, медленно, как бык.

— Я вот тоже не останавливал, — сказал он. — Когда она к тебе в дом пошла. Думал: перебесится, вернётся. Дурак был.

— А сейчас не дурак?

— Сейчас я, барин, женюсь, — сказал Ерофей. — На Анисье. Которая с коровой. Она как узнала, что я тебе бровь рассёк, так сама и пришла. Говорит, такой мужик в хозяйстве нужен. Корову бодливую держать.

Я засмеялся. Первый раз за три недели. Ерофей посмотрел на меня довольно и забрал бутылку.

— Ты, барин, тоже не дурак, — сказал он. — Ты её отпустил. Это потруднее, чем держать. Я вот не смог бы.

Мы допили. Он ушёл. Я сидел на крыльце, пока не стемнело, и смотрел на огонёк в окне на краю деревни.

* * *

Утром я проснулся поздно. Долго лежал, не открывая глаз. Слушал, как во дворе кричат петухи, как Ефим гремит тазом. Не хотел вставать. Знал, что Прохоровы дрожки уже прошли по тракту и что она уже где-то за Мшанским лесом.

Потом открыл глаза.

На соседней подушке, где она спала всю зиму, лежала бусина.

Зелёная. Стеклянная. Венецианская, «под твои глаза». На красном шнурке из рыжих волос, развязанном. Шнурок лежал на белой наволочке, как волосок, упавший с её головы.

Она ночью приходила. Пока я спал. Пришла, положила и ушла. И не разбудила.

Я взял бусину. Она была тёплая. Как живая. Как будто её только что сняли с шеи.

Под бусиной лежала записка. Крупными буквами, с одной ошибкой на каждые четыре слова, как всегда:

«Ты развезал. Тебе и хранить. Проклятья нет больше ни на ком. Ни на тебе ни на мне. Ты теперь можешь любить. Я теперь могу быть щасливой. Только не обижайся что не с тобой. Это мой выбор. Груня свой сделала а это мой. Д.»

И ниже, мельче, будто приписала уже у самой двери:

«Стихи у тебя всё равно плохие».

Я лежал и смеялся. Лежал, держал бусину и смеялся, и слёзы текли в уши, и в зеркале над умывальником всё это было видно ясно, во всех подробностях, и мне было не стыдно.

* * *

Бусину я положил в ящик стола. К стихам. К записке «Чтоб не терял, баринъ». К кольцу с хризолитом, которое она не взяла. К полутора тысячам, которые я так и не смог потратить.

Шванц вечером зашёл в кабинет. Помялся у двери. Потом сказал, глядя в пол:

— Михаил Павлович. Я не хочу показаться бестактный. Но если вы когда-нибудь будете думать продавать имение... Я имею немного сбережений.

— Сбережений, Карл Иванович? — спросил я. — Откуда у вас сбережения?

Шванц покраснел до самых бакенбард.

— По пунктам, — сказал он. — С датами. За двадцать лет.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. В зеркале над камином мы оба были видны совершенно ясно: длинный немец с бакенбардами и небритый барин со шрамом. Оба дураки.

— Я подумаю, Карл Иванович, — сказал я.

И, странное дело, я правда начал думать.

* * *

В ту ночь мне впервые в жизни приснился сон про любовь.

Мне снились раньше дуэли, смотры, карты, Петербург, гауптвахта, отец, кричащий на меня из гроба. Женщины мне не снились никогда. Ни одна. Даже те, кого я помнил.

А тут приснилась она. Ничего особенного не было в этом сне. Она просто стояла где-то в городе, на мокрой мостовой, под вывеской, которую я не мог прочесть. Рыжая, в зелёном платке. Смеялась. Не мне. Кому-то в лавке. А потом обернулась и увидела меня.

И не отвернулась.

Я проснулся. За окном было серое утро, на озере кричали гуси. Подушка рядом была пустая, только пахла ещё травами.

Проклятие с рода Жеребцовых снято. Теперь я могу любить.

Жаль, некого.

То есть есть кого. Только она в Петербурге.

 

 

Эпилог. Приворот на рыжую

 

Дуня. Петербург, весна 1862 года

Вывеска у меня над дверью зелёная, с золотыми буквами: «Травы и гадания мадам Рыжовой». Мадам — это я. Так велел написать вывесочник. Сказал, что без «мадам» в Петербурге никто к гадалке не пойдёт, а с «мадам» пойдут даже министры.

Он не соврал.

Лавка моя на Гороховой, во дворе, на втором этаже, над шорником. Две комнаты. В первой пучки трав под потолком, банки, мешочки, ступка, весы. Во второй, за занавеской, круглый стол, свеча, колода карт, миска с водой для воска. И зеркало. Большое, мутное, в бронзовой раме. Я его купила на Апраксином рынке за три рубля именно за то, что мутное. Господа любят, когда в зеркале что-то плывёт. Им кажется, что это судьба.

Ездят ко мне всякие. Купчихи с Сенной, за приворотами на приказчиков. Графини с Морской, за приворотами на гвардейцев. Генеральши за отворотами от мужей. Один раз приехала княгиня, плакала два часа и купила мазь от веснушек. А по четвергам, поздно вечером, с чёрного хода, в поднятом воротнике, приходит господин с орденской лентой под шубой. Гадает на повышение. Платит золотом. Я ему всегда нагадываю повышение, и он его, говорят, всегда получает. Так что неизвестно ещё, кто в этой империи правит.

Привороты у меня самый ходкий товар. Я их продаю по пять рублей. Любисток, корень-адамова голова, наговорённая вода, три слова шёпотом. Работают через раз, как и всё на свете. Я смеюсь про себя, когда продаю. Сама от любви сбежала за тысячу вёрст, а другим её по пять рублей отвешиваю.

Шея у меня теперь лёгкая. Непривычно лёгкая. Год прошёл, а я всё ещё по утрам тянусь к горлу, нащупать шнурок, и не нахожу. И каждый раз сердце ёкает. А потом отпускает.

* * *

Новости из Жеребцева приходят письмами.

Варвара Платоновна, то есть теперь княгиня Вертихвостова, пишет из Парижа на розовой бумаге, надушенной так, что у меня в лавке три дня пахнет фиалкой. Пишет, что Париж — совершенный бордель, но очаровательный, что Аркадий «держит строй» и даже выучился ездить верхом, только пока на пони. И что она, кажется, в тягости, и если родится мальчик, она отдаст его в кавалерию с пелёнок.

Петруша пишет из Мшанска. У них с Клавдией Карловной сын, назвали Александром, в честь царя-освободителя, хотя Петруша уверяет, что в честь Герцена. Петруша пишет статьи в «Колокол» под псевдонимом «Мшанский обыватель». Ни одну пока не напечатали. Клавдия Карловна приписывает внизу: «Не печатают и правильно. Пётр, иди есть».

Глашка мне пишет через дьячка, раз в месяц, по полстраницы, но все новости. Ерофей женат на Анисье, корова у них отелилась двойней, Ерофей счастлив и толстеет. Малашка вышла за мельника, и в зеркале, говорит, видела-таки барина, а мельник с бородой, но она не жалуется. Отец Евлампий пошёл в гору, его хотят в благочинные. Узнал, что я в Петербурге, и, говорят, отслужил благодарственный молебен.

А в последнем письме Глашка написала такое, что я уронила ступку.

«А имение барин продал. А купил Шванц. Говорят, на свои, двадцать лет копил. Теперь Шванц сам барин и сам себе счета пишет, и боится их до смерти, по ночам встаёт проверять. Матрёна Савишна теперь у него за барыню, венчались на Покров. А барин уехал. Куда, никто не знает. Сказал, что освобождается от крепостных и от самого себя. И что едет на жалованье. Мужики смеются: барин на жалованье. Мы-то думали, нам воля, а вышло, ему».

Я перечитала это письмо раз двадцать. Потом сожгла. Потом пожалела, что сожгла.

Куда он мог уехать. Мало ли куда. В Москву, в Париж, к Варваре. На Кавказ. Он же военный.

Мне-то что.

* * *

Он пришёл в апреле, под вечер, в дождь.

Колокольчик над дверью звякнул, и вошёл господин. Высокий, в чёрном плаще до пят, мокром, с капюшоном. Шляпа надвинута на самые глаза. Воротник поднят. Из всего лица видны только нос да полщеки. Борода. Тёмная, аккуратно подстриженная. А под бородой, на щеке, ямочка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я эту ямочку знала. Я её целовала. В бане, в сене, на столе среди шванцевых книг.

Сердце у меня ухнуло вниз, в живот, и там осталось. Я стояла за прилавком со ступкой в руках и держала лицо. Держала, как отец Евлампий держал манифест.

— Добрый вечер, мадам, — сказал господин. Басом. Таким басом, каким он отродясь не говорил. Будто в бочку. — Je suis*... мне... мне рекомендовали ваш салон.

— Милости просим, сударь, — сказала я. Ровно. — Что угодно? Травы, гадание, приворот?

— Приворот, — сказал он. И кашлянул. — Мне нужен приворот. Очень сильный. Самый сильный, какой у вас есть. Comment dire*... на одну рыжую.

— На рыжую, — повторила я.

— Очень вредную, — уточнил он. — Très* вредную. Вреднее не бывает.

Я поставила ступку. Медленно. Чтобы не уронить её второй раз за месяц.

— Пожалуйте за занавеску, сударь. Приворот на вредных — дело тонкое. Его наобум не делают.

* Je suis — я...;

Comment dire — как бы сказать;

Très — очень.

* * *

Он сел за круглый стол, не снимая шляпы. Я зажгла свечу. Села напротив. Мутное зеркало за моей спиной отражало его: тёмную фигуру, капюшон, капли с плаща. Отражало ясно. Совсем ясно. Только я одна знала, что это значит.

— Для приворота, — сказала я строго, — мне нужно три вещи. Первое: волос той, на кого привораживаем.

Он полез за пазуху. Долго рылся. Вынул медальон. Открыл. Там лежал рыжий волос, длинный, свёрнутый колечком.

У меня перехватило горло. Это был мой волос. С подушки. Он его подобрал. Хранил.

— Годится, — сказала я, как могла спокойно. — Второе. Земля из её следа.

Он полез в другой карман. И вынул мешочек. А в мешочке земля. Сухая, серая, с травинкой.

— Это откуда? — спросила я, забыв про мадам.

— С берега Кудесного, — сказал он басом. — Où elle*... где она стояла. На мостках. В Страстную пятницу. Я выкопал. Après*. Потом.

Когда-то, в первое лето в барском доме, я сама копала его след у крыльца, чтобы присушить, а он знал и смеялся. А теперь он копал мой. Я сидела и смотрела на мешочек с землёй, и мне хотелось одновременно плакать и стукнуть его этим мешочком по голове.

— Третье, — сказала я. — Мне надо знать подробно. Для точности обряда. Расскажите, сударь, про эту рыжую. Всё. Как было.

Это я зря сказала.

Потому что он рассказал.

Басом, путая французские слова, глядя в стол из-под шляпы. Про то, как она облила его водой из ведра в первый же день. Про крапиву в постели. Про Купалу, про туман, про комаров, которые кусали их обоих в такие места, что неловко сказать даже мадам. Про стог сена, из которого он потом три дня вытряхивал солому из самых неожиданных мест. Про бильярдный стол, на котором теперь, у нового хозяина, Шванца, сукно другого цвета, потому что старое пришлось сменить. Про баню, про банника, который вскрикнул по-девичьи. Про медвежью полость, которая утонула.

Я сидела с каменным лицом. Сжимала под столом юбку в кулаки. Кусала щёку изнутри. Чтобы не засмеяться. Чтобы не заплакать. Чтобы не броситься через стол.

— И что же, сударь, — спросила я, когда он дошёл до комаров во второй раз, — эта рыжая вас не любила?

Он замолчал. Свеча трещала. За окном лил дождь.

— Не знаю, — сказал он. Уже не басом. Своим голосом. — Она мне так и не сказала.

И снял шляпу.

* Où elle — где она;

Après — после.

* * *

Глаза у него были мокрые. Не прятал. Ему теперь можно, понимаете? Сто лет было нельзя, а теперь можно.

Он похудел. Шрам над бровью побелел. Борода ему шла, хоть я ему этого никогда не скажу.

— Ты знала, — сказал он. — С порога.

— С ямочки, — сказала я. — Дурак. Бороду отрастил, а ямочку не спрятал.

— А ты знал, — сказала я. Не спросила. — Кто я. Зачем пришла.

— С болота. Ты в бреду Груне всё рассказала.

— И два с половиной года молчал?

— Я не спрашиваю того, на что не хочу слышать ответ, — сказал он. — А потом стало не надо. Ты уже была не за Груню. Ты была за себя.

— Я продал имение.

— Знаю. Глашка написала. Шванцу.

— Шванцу, — согласился он. — Он заплатил моими же деньгами, но зато наличными. Я отпустил всех, Дуня. Всех, кто хотел уйти, отпустил с наделом, сверх положения. Дворовых тоже, не через два года, а сразу. Матрёна осталась с Шванцем, Ефим со мной. Я освободился. От крепостных. От прадеда. От самого себя, кажется.

— И на что ты теперь живёшь, вольный человек?

— На жалованье, — сказал он с гордостью. — Служу конторщиком на Николаевской железной дороге. Сорок рублей в месяц. Меня взяли, потому что я считаю лучше Шванца и не ворую.

Я не выдержала. Засмеялась. Барин Жеребцов, гроза Петербурга, конторщик за сорок рублей. Мужики бы померли со смеху.

Он смотрел, как я смеюсь, и улыбался.

— Сколько стоит приворот, мадам Рыжова? — спросил он. — Я готов платить, сколько скажете.

— Полторы тысячи, — сказала я. — Серебром.

Он, не моргнув, полез за пазуху и выложил на стол узелок. Знакомый. Холщовый. Развязал. Посыпалось: серебро, медь, бумажки. Ерофеева синенькая. Матрёнин платочек. И бабкин рубль с дырочкой.

Мои полторы тысячи. Которые я ему положила на стол за вольную. Он их так и не потратил. Ни копейки. Целый год возил с собой.

Тут я уже не смеялась.

* * *

— Мишка, — сказала я, когда смогла говорить. — Я за тебя выйду.

Он открыл рот.

— Молчи. Выйду. Но по пунктам. С датами. Слушай.

Я загибала пальцы.

— Первое. Лавка моя. Не наша, а моя. Второе. Вывеска моя. Так и останется: «мадам Рыжова». Никаких «Жеребцовых» над дверью. Третье. Деньги мои. Что заработаю, то моё. Твои сорок рублей — твои, а мои — мои. Четвёртое. — Я подумала. — Четвёртое. Сапоги снимаешь сам. Я тебе не девка подавать умываться.

— Согласен, — сказал он.

— На всё?

— На всё. И на пятое, какое ещё придумаешь.

— Пятое придумаю завтра, — сказала я. — С датой.

Он полез в карман жилета и вынул колечко. То самое, с хризолитом. А на колечко была надета зелёная бусина. Стеклянная, венецианская. Без шнурка.

— Это теперь просто стекло, — сказал он. — Я проверял. Носил на себе полгода. Ничего. Никаких несчастий. Ну, кроме того, что ты меня бросила.

* * *

Лавку я заперла на засов. Повесила табличку: «Мадам гадает». И мы с ним гадали до утра.

Прямо там, в первой комнате, среди трав. Он расстегнул на мне платье, медленно, как в первый раз, только руки у него теперь не дрожали. Я стянула с него сюртук, рубашку, и он, помня четвёртый пункт, сам сел на табурет и сам снял сапоги. Я смотрела и хохотала.

— Voilà*, — сказала я. — Très bien, monsieur*.

Он замер с сапогом в руке.

— Ты говоришь по-французски?

— Графини учат, — сказала я. — Они ко мне каждый день. Я теперь много чего знаю. Écoute, mon chéri*. Viens ici*. Vite*.

Он бросил сапог в угол и пришёл. Vite*.

Мы любились на прилавке, и с потолка на нас сыпались пучки. Любисток, мята, полынь, зверобой. Весы опрокинулись, гирьки покатились по полу. Он целовал меня в шею, туда, где раньше был шнурок, и шея у меня была лёгкая-лёгкая, как у девчонки. Я обхватила его ногами и говорила ему всё, что знала по-французски, а знала я, как выяснилось, в основном то, чему меня учили графини, а графини учили меня не тому, что говорят в гостиных.

— Mon dieu*, — сказал он, задыхаясь, когда я ему кое-что сказала на ухо. — Где ты этого набралась?

— У графини Б., — сказала я. — Она мне за приворот на кавалергарда до сих пор должна. Encore, mon chéri*. Plus fort*.

Он сделал plus fort*. Прилавок поехал по полу, и банка с лавровым листом разбилась, и в лавке запахло супом. Мы смеялись и не могли остановиться. А потом остановились, потому что стало не до смеха, и он держал меня, и я держала его, и я кончила, выкрикнув что-то такое, что одна графиня, говорят, кричала одному кавалергарду, и Мишка тоже, с таким стоном, что за стенкой, верно, перекрестились, уткнувшись мне в волосы, весь в мяте и в полыни.

Потом мы лежали на полу, на мешках с ромашкой. Он смотрел в потолок, на пучки трав. Я смотрела на него.

— Дуня, — сказал он.

— Ну?

— Ты так и не сказала.

Я помолчала. Сто лет никто из Рыжовых этого не говорил Жеребцовым. Сто лет на это был запрет. Красный шнурок из волос.

Шнурка не было.

— Люблю, — сказала я. — Люблю тебя, Мишка. Je t'aime*. С Купалы. С того раза, как облила тебя водой. Только никому не говори. Это коммерческая тайна.

Он не ответил. Он плакал. Ему теперь можно.

* Voilà — вот;

Très bien, monsieur — очень хорошо, сударь;

Écoute, mon chéri — послушай, милый;

Viens ici — иди сюда;

Vite — быстро;

Mon dieu — боже мой;

Encore, mon chéri — ещё, милый;

Plus fort — сильнее;

Je t'aime — я тебя люблю.

* * *

Венчались мы на Красную горку, в Знаменской церкви, без шума. Ефим был шафером. Варвара Платоновна прислала из Парижа телеграмму в двадцать слов, из которых пятнадцать были военные. Шванц прислал серебряные подсвечники. Те самые. Мишка сказал, что они к нему вернулись, как бусина, и поставил их на прилавок.

Вывеска у меня всё та же: «Травы и гадания мадам Рыжовой». Сапоги он снимает сам. Деньги я считаю сама. По пунктам. С датами.

Конец

Оцените рассказ «Приворот на барина»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 01.10.2026
  • 📝 454.8k
  • 👁️ 11
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Сабрина Нова

Глава 1. Клеймо


Меня продавали третий день, и к утру третьего площадь я знала лучше, чем хотела.
Слева торговали рыбой — оттуда тянуло так, что сводило пустой живот; кормить нас перед продажей считалось убытком. Справа держали клетки с певчими птицами, и на ночь торговец накрывал их мешковиной, ч...

читать целиком
  • 📅 07.11.2026
  • 📝 316.1k
  • 👁️ 17
  • 👍 10.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Дмитрий Арден

Глава 1 Долг


В Ашкерне пахло дымом, рыбой и чужими деньгами.
Я стояла в приёмной ростовщика Тэлбота, прижимая к груди коробку с последним заказом — бархатный камзол для жены бургомистра, — и смотрела, как его короткие пальцы перебирают бумаги. За окном моросил ноябрь, серый и мелкий, как просо. На...

читать целиком
  • 📅 22.10.2026
  • 📝 913.2k
  • 👁️ 2
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Рианна Дарк

Глава 1. Бар Комо


‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Связь на озере рвалась к вечеру. Я знала это уже третий день — стоило солнцу опуститься за горы на той стороне, и голос в трубке начинал плыть, дробиться, догонять сам себя с задержко...

читать целиком
  • 📅 30.10.2026
  • 📝 306.4k
  • 👁️ 1
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Любовь

Глава 1


Лиза приехала за двадцать минут до смены, как и просили в письме. Она думала, что это будет питомник — с воротами, вольерами, лай, кастрюля с кашей, — и всю дорогу в маршрутке держала в руках папку с дипломом, будто он мог пригодиться на проходной.
Вместо питомника за поворотом встал бетон...

читать целиком
  • 📅 30.10.2026
  • 📝 667.4k
  • 👁️ 8
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Лилия Казакова

Поза 1


Я заснула в своей квартире, не выключив бра.
На тумбочке лежал дешёвый том с золотым тиснением — «Святая семи клинков», последняя треть, закладка уже не держалась. Святая улыбалась с обложки так, будто сейчас всех простит и всех похоронит. Злодейка на соседней странице была красива холодно ...

читать целиком