Трое. Лёд и пламя для нее (Жену имели трое)

1. Чужая территория

Тяжёлые кованые ворота, похожие на челюсти стального зверя, сомкнулись за спиной с глухим, утробным лязгом. Звук ударился о стволы вековых елей, увяз в сыром, неподвижном воздухе и затих, отрезая меня от прошлой жизни, словно перерезая невидимую нить.

Я осталась одна на гравийной дорожке, усыпанной мокрым, потемневшим от влаги камнем. Впереди, за изгибом аллеи, огромным, сросшимся с низким свинцовым небом монолитом нависал особняк из тёмного, мокрого от измороси камня. Дом не приглашал — он давил своей угрюмой массой, вглядываясь в меня слепыми провалами стрельчатых окон.

Природа вокруг него не жила, а лишь затаилась в глухом, враждебном ожидании. Это был не парк, а настоящий зачарованный, вымерший лес. Старые, исполинские ели стояли сплошной чёрной стеной, их разлапистые нижние ветви свисали до самой земли, пряча под собой плотный, ядовито-зелёный мох. Ни одного солнечного луча не пробивалось сквозь эту плотную, влажную хвою. Под ногами пружинил толстый, гниющий ковер из прошлогодней листвы, сквозь который лишь изредка пробивались бледные, похожие на кости поганки.

Сам воздух здесь казался другим — густым, настоянным на запахе прелой листвы, острой, ледяной хвои и сырой, жирной земли. С веток старой плакучей берёзы, склонившейся над дорожкой, срывались тяжёлые холодные капли, разбиваясь о плечи. Вековые дубы с узловатыми, похожими на старческие руки ветвями роняли последние жёлуди, и они глухо, одиноко стучали по камню. В низине, у самого подножия крыльца, оседал плотный, молочный туман, скрывая корни деревьев и делая землю обманчиво зыбкой. Он цеплялся за подол пальто, оставляя на ткани холодную, липкую росу.

Осенний ветер, пахнущий прелой листвой, прелой сыростью земли и чем-то неуловимо холодным, неприступным, больше не гулял свободно — он запутывался в этом каменном мешке, завывая в печных трубах особняка низким, тоскливым стоном. Пальцы, сжимавшие ручку единственного дорожного чемодана, онемели до полной белизны. Теперь это был мой дом. Место, куда меня вышвырнула последняя воля отца, передав опеку своему давнему, скрытому в тени партнёру — главе клана Воронцовых.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась абсолютно беззвучно, словно её петли были смазаны змеиным ядом. На пороге стоял не сутулый старик с портрета, который я успела изучить в поезде, а молодой человек. Ему было около тридцати, но выглядел он так, будто время было не властно над его хищной породой. Идеально сидящий тёмный костюм казался второй кожей, безупречная осанка, острые, высеченные из камня скулы. И взгляд — тяжёлый, свинцовый, оценивающий. Он смотрел не на живую, дрожащую от холода девушку, а на новый, досадный пункт в сложном финансовом отчёте.

— Кира, — его голос прозвучал негромко, но в нём вибрировала такая властная, грубая сила, что у меня внутри всё невольно сжалось в тугой, холодный ком. — Я Артур. Отец в отъезде по делам компании. До его возвращения за всё в этом доме отвечаю я.

Он спустился по широким каменным ступеням, приближаясь. С каждым его шагом воздух вокруг густел, становился плотным и тяжёлым, как перед грозой. Артур остановился в опасной близости, бесцеремонно нарушая все привычные границы личного пространства. Он был высоким, и от него пахло дорогим горьким табаком, колючим морозным воздухом и абсолютной, не знающей преград властью.

— В этом поместье есть правила, — тихо произнёс он, глядя мне прямо в глаза и не позволяя отвести взгляд. Его зрачки в тусклом свете дня казались двумя чёрными дырами. — Ты не выходишь за территорию без сопровождения. Не лезешь в дела семьи. И всегда отвечаешь, когда я спрашиваю. Ясно?

Это не было просьбой. Это был приказ, отлитый из свинца, которому тело инстинктивно хотело подчиниться ещё до того, как разум успевал возмутиться. Я открыла рот, чтобы выдавить хоть какой-то звук, но в этот момент со стороны гаражей, скрытых за плотной стеной тумана, раздался оглушительный, вибрирующий в костях рёв спортивного мотора.

Серебристый хищный зверь на колёсах резко затормозил прямо у крыльца, взметнув тучу мелкого, впивающегося в кожу гравия. Дверь распахнулась, и из салона выпрыгнул ещё один мужчина.

Внешне он был слеплен из той же глины, что и Артур — те же резкие, хищные черты, та же опасная порода, — но если старший брат напоминал скованную вечной мерзлотой глыбу, то этот был чистым, неконтролируемым пламенем. Расстёгнутая кожаная куртка, тёмные влажные волосы, падающие на лоб, и хищная, насмешливая ухмылка, от которой по позвоночнику пробежал не холод, а настоящий электрический разряд.

— Неужели наша новая подопечная? — протянул он, подходя ближе и бесцеремонно окидывая меня с головы до ног жарким, липким, раздевающим взглядом. — А ты не предупреждал, братец, что она настолько хороша. Свежая кровь.

Он встал по другую сторону от меня, и я внезапно оказалась зажата между ними двумя, как между жерновами. Слева — ледяная, давящая стена в лице Артура, от которой веяло склепом. Справа — физически ощутимый жар, запах бензина, наглой свободы и опасная, пульсирующая энергия его младшего брата. Сердце сорвалось с цепи, забилось так быстро, что застучало в висках оглушительным набатом.

— Дамир, — процедил Артур, и в его голосе зазвенела, осыпаясь, сталь. — У тебя свои дела. Отойди. Ты пугаешь её.

— Брось, Артур, — Дамир усмехнулся, не сдвинувшись ни на миллиметр. Более того, он наклонился чуть ближе к моему уху, так, что я почувствовала горячее дыхание на своей ледяной шее, а его растрёпанные волосы мазнули по моей щеке. — Не пугай девочку своими казарменными порядками в первый же день. Я Дамир. И если тебе станет невыносимо в этой золотой клетке — просто позови. Я знаю, как открывать любые замки.

Он подмигнул, подхватил мой чемодан одной рукой, легко, словно тот был набит соломой, и направился к входу в особняк, намеренно плечом задев старшего брата. Это был не просто жест — это был брошенный в лицо открытый вызов.

Артур не шелохнулся. Он задержался на секунду. Его тяжёлые челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки, а в тёмных глазах мелькнула глухая, первобытная ярость хищника, у которого из-под носа уводят добычу. Он перевёл взгляд на меня, и в этой тёмной глубине я прочитала предупреждение. Обещание куда более тёмных игр, правил которых я пока не могла понять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я осталась стоять на пороге огромного, дышащего сыростью и тленом дома, глядя им вслед. Впервые за этот бесконечный, серый день я почувствовала, как по коже бегут настоящие, ледяные мурашки. Позади, в глубине чёрного, непролазного леса, тоскливо и протяжно ухнула сова, словно ставя точку в моей прежней судьбе. Я ещё не знала, какие ядовитые тайны хранят эти стены, но уже точно понимала: между этими двумя идёт негласная, испепеляющая война. И я, сама того не желая, только что стала её главным призом.

2. Ледяные стены

Особняк Воронцовых не был жилым домом. Это был алтарь, возведённый во славу власти, закрытый элитный клуб для тех, чья фамилия весила больше золота, или неприступная крепость, где каждый камень пропитан паранойей. По коридорам с высокими сводами, теряющимися во мраке, скользили безмолвные тени прислуги — их шаги тонули в густых персидских коврах. Тяжёлые бархатные шторы цвета запекшейся крови глушили любые звуки с улицы, отрезая этот мир от реальности, а запах старого дуба, тлеющего сандала и дорогого, резкого парфюма, казалось, въелся в саму пористую кладку стен, став запахом самой власти.

Мне выделили светлую, просторную комнату в западном крыле. Райскую клетку. Но весь первый день я провела в ней как в позолоченной камере, где вместо решёток — безупречный вкус декоратора. Я механически, словно заводная кукла, разобрала чемодан, расставила на туалетном столике немногие уцелевшие, тёплые фотографии родителей — единственную связь с миром, где меня любили просто так. Пальцы дрожали, касаясь глянцевого лица отца. Я до боли в глазах вглядывалась в их улыбки, пытаясь впитать остатки живого тепла, но стекло холодило кожу, напоминая о непреодолимой преграде. Затем я до темноты смотрела в огромное, сводчатое окно. Там, за стеклом, начинался мрачный, ощетинившийся хвойный лес. Он дышал сыростью и вековой тоской, подступая к самым стенам, словно хотел поглотить этот каменный склеп. С каждой минутой тишина в комнате становилась не просто звенящей — она становилась плотной, осязаемой, давила на барабанные перепонки, и я физически чувствовала, как этот дом медленно, по капле вытягивает из меня воздух. Ни Артур, ни Дамир ко мне больше не поднимались. Их отсутствие давило на плечи тяжелее любого присутствия, превращая простор в вакуум. Я была экспонатом в музее, на который боятся дышать.

Ближе к полуночи, когда дом окончательно погрузился в давящую, звенящую, почти осязаемую тишину, я поняла, что не смогу уснуть. Горло пересохло от страха и чужого воздуха, язык прилип к нёбу. Накинув поверх тонкой шёлковой сорочки плотный, колючий кардиган, я бесшумно приоткрыла тяжёлую дубовую дверь и выскользнула в полутёмный коридор. Каждый шаг давался с трудом — ноги казались ватными, а пульс оглушительно стучал в ушах, сливаясь с тиканьем невидимых часов. Это была чистейшая, первобытная паника, густо замешанная на унизительном, детском чувстве собственной неуместности.

На первом этаже горел лишь тусклый, мертвенно-бледный дежурный свет, превращающий статуи в нишах в застывших призраков. Я спустилась по широкой мраморной лестнице, скользя рукой по ледяным чугунным перилам, но вместо кухни свернула не в ту галерею. Дверь в самом конце коридора была приоткрыта, и оттуда падала узкая, густая полоска тёплого янтарного света, пахнущая кожей, бумагой и крепким алкоголем. Надежда на спасение — на обычную человеческую кухню, на стакан воды — толкнула меня вперёд.

Я замерла на пороге, вжавшись в косяк. Это был кабинет. Огромный, с дубовыми стеллажами до потолка, прогнувшимися под тяжестью фолиантов в кожаных переплётах, массивным столом из красного дерева и камином, в котором лениво, с тихим треском догорали угли.

У окна, спиной ко мне, стоял Артур. Без пиджака, в одной белоснежной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Ткань не скрывала, а лишь подчёркивала ширину его плеч и хищную, сдержанную силу. В руке он держал тяжёлый хрустальный стакан, в котором маслянисто переливался тёмный виски, а его резкий профиль в отблесках камина казался высеченным из тёмного, проклятого гранита. Даже со спины, даже в расслабленной позе от него исходила такая плотная, тяжёлая аура абсолютного контроля, что воздух в лёгких закончился. Я забыла, как дышать. Внутри всё сжалось в тугой, ледяной узел. Это был не просто страх перед мужчиной. Это был животный ужас насекомого, на которое упала тень гигантского ботинка.

Я попыталась сделать шаг назад, раствориться в тени, уйти незамеченной, но старая паркетная доска под босой ступнёй предательски, оглушительно скрипнула. Звук показался мне выстрелом. Внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в желудок, оставив после себя звенящую пустоту.

Артур не обернулся сразу. Он медленно, смакуя, сделал глоток, позволив тишине натянуться до предела. Время растянулось в резину. Я видела, как тяжело, ровно вздымается его спина под тонкой тканью. Как играет желвак на его напряжённой челюсти. Затем он повернул голову. Его тёмный, цепкий взгляд, от которого невозможно спрятаться, мгновенно нашёл меня в полумраке дверного проёма. Я почувствовала себя обнажённой, приколотой к стене, как редкая бабочка под стеклом. Он смотрел не на девушку в ночной сорочке, а на нарушителя периметра. На ошибку, которую нужно исправить.

— Я, кажется, ясно обозначил правила, Кира, — его голос прозвучал негромко, с лёгкой хрипотцой, но в абсолютной тишине кабинета он ударил как выстрел, заставив вздрогнуть. По коже прошёл озноб. Каждое слово падало в тишину, как камень в тёмную воду. — Ночью ты должна быть в своей комнате.

— Я заблудилась, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя горло свело спазмом, а сердце обезумевшей птицей колотилось где-то в горле, перекрывая кислород. Слова царапали связки. — Искала кухню. Хотела выпить воды. Просто воды.

Артур медленно, тягуче поставил стакан на широкий каменный подоконник. Звук соприкосновения хрусталя с гранитом показался пушечным залпом. Он не торопился. Он давал мне прочувствовать каждую секунду своего превосходства. Затем он двинулся ко мне. Он шёл неторопливо, размеренно, но с каждой секундой расстояние между нами сокращалось, а воздух вокруг густел, превращаясь в вязкий, удушливый кисель. Ноги приросли к полу. Хотелось закричать, броситься бежать, но тело отказывалось повиноваться, парализованное его приближением. Это было физическое ощущение надвигающейся лавины. Он остановился вплотную, нарушая все законы физики, заставляя меня инстинктивно вжаться спиной в холодный косяк и задрать голову, чтобы встретить его взгляд. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, кожей лица.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В этом доме не принято бродить по ночам, — тихо произнёс он, и его взгляд, тяжёлый и тёмный, медленно скользнул по моему лицу, задержался на губах, опустился на ключицы, на тонкую ткань сорочки, предательски выглядывающую из-под распахнутого кардигана. В его глазах не было теплоты — только холодный, препарирующий интерес таксидермиста или собственника, оценивающего новую, редкую вещь в своей коллекции. Я почувствовала себя куском мрамора, который он мысленно уже начал обтёсывать под себя. — Особенно когда в крыле живёт Дамир. Он не знает слова «нет». И не умеет вовремя остановиться.

— Я сама способна за себя постоять, Артур, — выдохнула я, не отступая ни на шаг, хотя его близость буквально выбивала почву из-под ног, плавила волю, растворяла последние крохи самообладания. Это была чистейшая бравада, отчаянная попытка ухватиться за остатки собственного достоинства, которое он методично втаптывал в мрамор. Мой голос сорвался на последнем слове. — Мне не нужна нянька.

На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то тёмное, первобытно-опасное, от чего по позвоночнику пробежал ледяной пот, а мышцы живота болезненно свело. Артур поднял руку — движение было обманчиво медленным, хищным — и коснулся пальцами моего подбородка, чуть приподнимая его. Его кожа была обжигающе горячей, сухой, что совершенно не вязалось с его ледяным, монументальным спокойствием. От этого простого, почти отеческого жеста колени ослабли настолько, что я чудом не осела на пол. Это было прикосновение не мужчины, а хозяина к своей вещи.

— Ты ещё не понимаешь, куда попала, девочка, — прошептал он, наклоняясь так близко, что я почувствовала терпкий запах дорогого виски, горького табака и чего-то неуловимо мужского, звериного. Его дыхание опалило мою кожу. — Здесь каждый шаг имеет свою цену. И пока ты под моей крышей, ты будешь играть по моим правилам. Потому что если ты нарушишь их первой — защищать тебя придётся мне. А я не люблю, когда мои решения ставят под сомнение.

Его большой палец медленно, почти невесомо провёл по моей нижней губе, стирая несуществующую пылинку — движение, в котором было столько скрытой, подавляющей власти и пугающей, почти жестокой нежности, что у меня мгновенно подкосились колени. Внутри всё перевернулось. Разум кричал об опасности, о нарушении границ, о том, что нужно ударить его, вцепиться в лицо, но тело предавало. Оно плавилось, отзываясь на эту грубую ласку вспышкой острого, стыдного, неконтролируемого желания. Я замерла, парализованная, не в силах ни оттолкнуть его, ни сделать спасительный вдох. Это было чистое, концентрированное давление, которому тело предавало разум и подчинялось само собой. Я ненавидела его за эту власть. И себя — за эту слабость. Мир сузился до этого пальца на моей губе и его тёмных, бездонных глаз.

Внезапно в коридоре за моей спиной раздались лёгкие, уверенные, почти танцующие шаги. Звук взрезал густую тишину, как бритва.

Артур мгновенно отстранился. Его пальцы исчезли от моего лица так быстро, словно их обожгло. Он сделал шаг назад, и на его плечи опустилась привычная маска непроницаемого, арктического спокойствия. Но я успела заметить, как на мгновение дрогнула жилка на его шее. Когда в проёме показался Дамир, его старший брат уже стоял в паре шагов от меня, засунув руки глубоко в карманы брюк и глядя в пустоту. Я судорожно, до боли в лёгких, втянула воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Колени всё ещё подкашивались.

— Какая трогательная ночная беседа, — протянул Дамир, лениво, по-хозяйски прислоняясь плечом к дверному косяку. Его тёмные глаза, в которых плясали озорные, опасные искры, перебегали с моего пылающего, наверняка раскрасневшегося лица на каменный профиль брата. Он втянул носом воздух, и его ухмылка стала шире. — Неужели уже обсуждаете пункты брачного контракта, Артур? Или ты просто пугаешь нашу гостью до потери пульса, чтобы она не сбежала до утра?

— Иди спать, Дамир, — отрезал Артур, не удостоив его даже взглядом. Его голос снова стал ровным, стальным, но я видела, как побелели костяшки его руки, вцепившейся в подоконник. — И Кира. Воду тебе принесут в комнату через пять минут. Возвращайся к себе.

Я выскользнула из кабинета, проходя мимо Дамира. Младший брат не посторонился, заставив меня скользнуть по его горячему телу. Он не коснулся меня, но его жар проник сквозь тонкую сорочку, оставив на коже невидимые клейма. Дамир проводил меня взглядом — долгим, жарким, насмешливым, в котором читалось неприкрытое обещание: эта игра только начинается, и правила в ней будет диктовать он. Его взгляд обжёг спину, и я почувствовала себя грязной, выставленной напоказ.

Я почти бегом, перепрыгивая через ступеньку, поднялась по лестнице, прижимая ледяные, дрожащие ладони к горящим щекам. Я ввалилась в свою комнату и беззвучно закрыла дверь на замок, сползая по ней на пол. В ушах всё ещё стоял стук моего собственного сердца, оглушительный, как бой барабанов перед казнью. Я сидела в темноте, обхватив колени руками, и пыталась собрать себя по кускам. Чувство, которое оставил после себя Артур, было пугающе двойственным: липкий, унизительный страх смешивался с чем-то тёмным, сладким и абсолютно неправильным. На губах всё ещё горел, пульсировал фантомный след от его прикосновения. Вкус власти, табака и запретного. И я ненавидела себя за то, что этот вкус был пугающе, до слёз, сладким. Я заперта в золотой клетке с двумя хищниками, и самое страшное было в том, что часть меня уже хотела, чтобы прутья этой клетки сомкнулись плотнее.

3. Запретный плод

Через три дня особняк Воронцовых преобразился до неузнаваемости. Холодная, гулкая, давящая тишина, от которой звенело в ушах, сменилась удушливой, искусственной суетой закрытого светского приёма, который Артур устраивал для ключевых партнёров семьи. Огромный каминный зал на первом этаже заливал мягкий, но безжизненный, стерильный свет хрустальных люстр, многократно отражавшийся в начищенном паркете. Повсюду, словно тени, мелькали дорогие смокинги и тяжёлые вечерние платья, а воздух, густой и вязкий, пах дорогим шампанским, удушающе-сладкими белыми лилиями и большими, циничными деньгами.

Я стояла у высоких, в пол, панорамных окон, выходящих в непроглядную, мокрую темноту парка, и сжимала в похолодевших пальцах бокал с игристым, который так и не пригубила. Пузырьки давно выдохлись, превратив напиток в сладкую воду. На мне было закрытое платье из тёмно-изумрудного шёлка — единственное, что подошло по размеру из гардероба, присланного в мою комнату утром по распоряжению Артура. Он сам выбрал этот фасон: строгий, глухой ворот под самое горло, длинные рукава, плотная ткань, без глубоких вырезов, словно пытался спрятать меня от чужих взглядов даже здесь, надёжно упаковать в тёмный бархат, как опасный артефакт. Тяжёлый шёлк сковывал движения, напоминая о моём статусе экспоната.

Сам Артур находился в центре зала в плотном кольце седых, властных мужчин в безупречных костюмах. Он говорил негромко, сдержанно, скупо жестикулировал, но я спиной, затылком, каждой клеткой кожи чувствовала его тяжёлый, контролирующий взгляд. Он сканировал зал, не выпуская меня из поля зрения. Каждый раз, когда кто-то из подвыпивших гостей — смеющаяся женщина с хищным декольте или громкий мужчина с бокалом виски — подходил слишком близко к моему окну, Артур едва заметно поворачивал голову. Этого ледяного, немигающего взгляда хватало, чтобы незнакомцы тут же отступали, словно наткнувшись на невидимую стену. Я была его территорией. Его флажком на карте.

— Скучаешь в золотой клетке, принцесса? — раздался прямо над ухом низкий, насмешливый, вибрирующий голос.

Я вздрогнула так резко, что ледяное стекло едва не выскользнуло из пальцев, и шампанское плеснуло на край бокала. Рядом, слишком близко, стоял Дамир. В чёрной рубашке с расстёгнутым до ключиц воротом и без галстука он выглядел среди этих чопорных, одинаковых бизнесменов как дикий, только что загнанный зверь, случайно забредший на светский раут. От него пахло не парфюмом, а настоящим, свежим ночным ветром, терпким табаком и концентрированной, осязаемой опасностью.

— Я не принцесса, Дамир, — ответила я, стараясь дышать ровно, хотя его близость мгновенно заставила сердце сорваться в галоп, а кровь — прилить к щекам. — И мне не скучно. Мне страшно.

— Врёшь, — он усмехнулся, обнажая белые зубы, и мягко, но безапелляционно забрал у меня из рук бокал, ставя его на столик. — У тебя глаза человека, который бьётся о прутья. Артур умеет душить своей заботой. Он считает, что если запереть вещь в сейфе, она останется в сохранности. И перестаёт пахнуть жизнью.

— Я не вещь, — процедила я, вскидывая подбородок, пытаясь нащупать хоть какую-то почву под ногами. Мой голос прозвучал слишком тихо в этом гуле.

— Знаю, — его взгляд потемнел, стал тяжёлым, почти осязаемым, скользнув по линии моей шеи, по открытой ключице и остановившись на губах. — Именно поэтому я здесь. Пойдём. Покажу тебе кое-что поинтереснее этих старых, разлагающихся акул.

Не дожидаясь согласия, Дамир перехватил мою ладонь. Его пальцы были обжигающе горячими, сильными, и они полностью поглотили мою руку. Прежде чем я успела возразить, прежде чем успела напомнить себе, что это безумие, он уверенно, властно повёл меня сквозь толпу, прочь из зала. Мы нырнули в боковую галерею, увешанную потемневшими от времени портретами предков, и вышли на открытую каменную террасу, скрытую от окон густым, мокрым плющом. Ночной воздух, пахнущий озоном и прелой листвой, мгновенно обжёг обнажённые плечи прохладой, отрезвляя, а шум праздника за спиной превратился в глухой, далёкий, бессмысленный гул.

Дамир развернул меня к себе, прижимая спиной к холодной, шершавой каменной балюстраде. Он упёрся ладонями по обе стороны от моей головы, отрезая любые пути к отступлению, заключая в клетку из собственных рук и своего жара. Я оказалась в ловушке.

— Зачем ты это делаешь? — выдохнула я, чувствуя, как от его напора, от этого хищного, близкого присутствия кружится голова. — Ты просто хочешь позлить брата. Разрушить его идеальный вечер.

— Мне плевать на Артура, — хрипло произнёс Дамир, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись. Я чувствовала его дыхание на своей коже. — Когда я смотрю на тебя, я вообще забываю, что он существует. Ты сводишь меня с ума с той самой минуты, как переступила порог этого проклятого дома. От тебя пахнет страхом и упрямством. Это самый пьянящий коктейль, который я когда-либо пробовал.

Он не стал ждать разрешения. Не дал мне времени на панику или ответ. Его губы накрыли мои — жадно, горячо, требовательно, почти грубо. В этом поцелуе не было ни капли осторожности, светской игры или нежности, только чистый, обжигающий огонь, первобытная жажда обладания.

*Бежать. Нужно оттолкнуть его. Это безумие, Артур смотрит прямо на нас сквозь стекло, он убьёт его, он убьёт меня за такое публичное унижение. Это просто игра, месть брату, я для него — лишь способ достать Артура, красивая фигурка на их шахматной доске...*

Эти мысли пронеслись в голове испуганной, суетливой стайкой и тут же разбились вдребезги. Разум сдался, захлебнувшись в чистом адреналине. Его губы были требовательными, почти жестокими, не терпящими отказа, и тело ответило раньше, чем я успела закончить внутренний крик. Поцелуй Дамира не просил — он брал, клеймил, выжигал на мне своё имя. Это был чистый, концентрированный грех.

*Боже... он на вкус как виски, табак и что-то неистовое, первобытное. Это не прикосновение, это падение в пропасть без страховки. Каждая его мысль, каждое желание передаются мне прямо сквозь кожу. Он хочет не просто поцеловать — он хочет поглотить, присвоить, выжечь во мне всё, что касалось Артура. И самое страшное, самое унизительное и пьянящее — я хочу того же. Хочу сгореть в этом огне дотла, лишь бы не возвращаться в ледяную, стерильную камеру Артура. Мой разум кричит об опасности, но тело сдалось, плавится, прижимаясь к нему в поисках этого разрушительного жара.*

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои пальцы невольно, вопреки воле разума, вцепились в лацканы его мягкого пиджака, ища опору в этом шторме, а тело отозвалось предательской, сладкой, горячей дрожью, растекающейся от живота к кончикам пальцев.

Резкий, оглушительный звук открывающейся стеклянной двери ударил по натянутым нервам как пощёчина. Мир взорвался холодом.

Дамир отстранился лишь на дюйм, тяжело, рвано дыша, его ноздри хищно раздувались, а на губах играла победная, хищная ухмылка, но он даже не подумал отойти от меня. Он остался стоять вплотную, демонстративно положив руку на мою талию, удерживая свою добычу.

На пороге террасы, в прямоугольнике тёплого света из галереи, стоял Артур. Его лицо в тусклом, мертвенно-синем свете уличных фонарей казалось высеченным из мрамора, изо льда. Ни один мускул не дрогнул на его идеально выбритых скулах, плечи были расслаблены, но в тёмных, почти чёрных глазах бушевала такая глухая, разрушительная, первобытная ярость, что воздух на террасе мгновенно стал ледяным. Температура упала на несколько градусов. Время застыло.

— Я предупреждал тебя, Дамир, — тихо произнёс Артур. В его голосе не было крика, не было даже повышения тона, но от этого абсолютного, могильного ледяного спокойствия по спине побежали колючие мурашки. — Не трогай то, что находится под моей защитой.

— Под твоей защитой или в твоей собственности, братец? — Дамир медленно повернул голову, не убирая руки с моей талии, и посмотрел на Артура снизу вверх с откровенным, пьянящим вызовом. — Спроси у неё сама. Может, ей надоело твоё ледяное царство? Может, она хочет немного огня?

Артур перевёл тяжёлый, прожигающий насквозь взгляд на меня. Я стояла между ними, зажатая на крошечном пятачке каменной террасы, чувствуя, как на губах всё ещё горит, пульсирует жар чужого поцелуя, а под кожей, в самом животе, пульсирует липкий, парализующий страх перед властью старшего брата. Я видела, как опасно сужаются его зрачки.

*Боже, что я наделала. Сейчас он посмотрит на меня и увидит не Киру, а предательство. Увидит ту, кто ответила на поцелуй. Он не просто разозлится, он сотрёт меня в порошок, аннулирует, превратит в пустое место. Я пропала.*

— В дом, Кира, — произнёс Артур тихим, грубым голосом, в котором звучал приказ, не терпящий возражений. Приказ, за неповиновение которому следовало немедленное уничтожение. — Немедленно.

Я сделала шаг в сторону стеклянных дверей, чувствуя, как Дамир неохотно, с задержкой убирает руку с моей талии, оставляя на коже фантомный ожог. Я шла, не оглядываясь, чувствуя спиной, как между братьями натягивается невидимая, раскалённая добела струна, готовая лопнуть в любую секунду и хлестнуть осколками нас обоих. Война, о которой я лишь догадывалась в первый день, только что вышла из тени. И я стала её эпицентром. Губы всё ещё горели, и я знала, что этот ожог останется со мной навсегда.

4. Железная хватка

Я поднялась к себе почти бегом, перепрыгивая через ступеньку, не чувствуя под собой ватных ног. Заперев дверь на замок, я на секунду замерла, вцепившись побелевшими пальцами в латунную ручку. Тонкая деревянная преграда казалась жалкой, смехотворной иллюзией безопасности — она не могла защитить меня от того, что происходило внизу, от ледяной ярости, которая, я чувствовала, сочилась сейчас сквозь перекрытия.

Сердце колотилось так сильно, что отдавалось глухим, болезненным стуком в ушах и вибрировало где-то в горле, мешая дышать. Я прислонилась спиной к гладкому дереву, сползая по нему на пол, пытаясь перевести дыхание, и провела тыльной стороной ледяной ладони по губам. На них всё ещё горел обжигающий, дерзкий, чужой след поцелуя Дамира. Кожа помнила его требовательную грубость, и от этого воспоминания по телу прошла волна предательской, сладкой дрожи, тут же сменившаяся липким, унизительным стыдом. Что я делаю? В какую игру играю?

Через десять минут, показавшихся вечностью, раздался негромкий, но властный стук.

Я замерла, вжавшись в дверь. Стук не повторился. Вместо этого в замочной скважине тихо, почти издевательски щёлкнул поворотный механизм — у хозяина дома, разумеется, были ключи от каждой комнаты. От этого звука по спине пробежал настоящий мороз.

Дверь бесшумно распахнулась, впуская в спальню ледяной воздух коридора, и на пороге появился Артур. Он уже снял смокинг и галстук-бабочку, словно сбросив с себя маску светского хищника. Верхние пуговицы его белоснежной рубашки были расстёгнуты, обнажая тёмную, жёсткую поросль волос и сильную шею. Рукава он закатал до локтей, и в полумраке я увидела на костяшках его правой руки свежую, тёмную ссадину, уже покрывшуюся корочкой. След удара. О господи.

Мой взгляд намертво прилип к этой ссадине. Я невольно отступила на шаг вглубь комнаты, споткнувшись о край персидского ковра.

— Где Дамир? — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить. Страх за него — дикий, иррациональный — оказался сильнее страха перед Артуром.

Скулы Артура напряглись, превратившись в камень. Он закрыл за собой дверь — щелчок замка прозвучал как приговор — и медленно двинулся ко мне. В полумраке спальни, освещённой лишь тусклым, дрожащим золотом ночника у кровати, его фигура казалась огромной, подавляющей, заполнившей собой всё пространство. Он не шёл — он наступал, как неотвратимая приливная волна.

— Уехал проветриться, — глухо ответил Артур, останавливаясь в шаге от меня. Настолько близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. — Тебя не должно волновать, где он, Кира. Тебя должно волновать только то, что ты только что нарушила моё прямое указание. Публично. Нагло.

— Я не твоя собственность, Артур! — вспыхнула я, вскидывая подбородок, хотя от его ледяного, прожигающего насквозь взгляда по спине бежали колючие, панические мурашки. Голос сорвался на хрип. — Я не подписывала контракт, по которому обязана сидеть в углу и ни с кем не разговаривать! Я живой человек!

— Ты под моей опекой, — тихо, почти ласково произнёс он, делая последний шаг и вторгаясь в моё личное пространство так близко, что мне пришлось инстинктивно вжаться спиной в дверь. Воздух исчез. От него пахло ночным холодом, въевшимся в шерсть, терпким табаком и едва уловимым, острым металлическим запахом крови. — Мой брат — хищник, который привык брать то, что плохо лежит, лишь бы доказать мне, что он не слабее. Ты для него — просто способ ударить по мне. Красивая, дорогая игрушка на одну ночь. Способ доказать, что он может забрать то, что я защищаю.

— А для тебя я кто? — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожит голос, а к глазам подступают горячие, злые слёзы обиды и бессилия. — Очередной актив в наследстве моего отца? Трофей, который нужно поставить на полку?

На долю секунды в тёмных, бездонных глазах Артура мелькнуло что-то неуловимое — тень такой глубокой, застарелой боли или глубоко спрятанной ярости, что у меня перехватило дыхание. Он моргнул, и наваждение исчезло. Он тут же погасил эту вспышку, спрятав её за привычной стеной арктического льда.

Он поднял руку, и я инстинктивно сжалась, зажмурившись, ожидая грубости, удара, железной хватки на запястье, но его пальцы легли на мою шею невероятно осторожно, почти бережно. Тяжёлое, тёплое кольцо сомкнулось на моём горле — не душило, а словно заземляло, не давая рассыпаться на атомы.

— Для меня ты — единственное, что в этом проклятом, гниющем изнутри доме ещё имеет смысл, — хрипло выдохнул он, наклоняясь так близко, что его губы, сухие и горячие, коснулись моего виска, опалив кожу. — И я не позволю ему сломать тебя. Даже если для этого мне придётся запереть тебя здесь. Даже если придётся приковать тебя к своей кровати. Ты не понимаешь, с каким огнём играешь.

Его большой палец медленно, почти невесомо скользнул по моей щеке, стирая невидимую пылинку, а затем опустился на нижнюю губу — туда, где совсем недавно, всего полчаса назад, были жадные, требовательные губы Дамира.

Мир сузился до этого единственного прикосновения. Время остановилось.

Я затаила дыхание, боясь пошевелиться. Мышцы живота болезненно свело ледяным спазмом, а сердце пропустило удар, чтобы в следующую секунду рухнуть куда-то в ледяную пустоту. Его палец был обжигающе горячим, почти раскалённым, и этот контраст между ледяным запахом крови, исходящим от него, и этим сухим, требовательным жаром, выбивал почву из-под ног. По коже, от места его касания, мгновенно разбежались тысячи колючих иголок, заставив соски болезненно затвердеть под плотной тканью платья, а поясницу — выгнуться навстречу ему в бессознательном, инстинктивном порыве.

Артур надавил чуть сильнее, раздвигая мои губы, проникая кончиком пальца внутрь, к самому влажному краю зубов. Это не было лаской. Это было вторжением. Изучением. Он словно пробовал на вкус то место, которое осквернил его брат, проверяя, осталось ли там хоть что-то от меня самой.

Моё тело предало меня в ту же секунду. Разум кричал, требуя вцепиться ему в руку, оттолкнуть, ударить по этой самоуверенной, властной ладони. Но вместо этого я лишь судорожно, до побеления костяшек, до хруста в суставах, вцепилась побелевшими пальцами в полированную дубовую дверь за своей спиной. Дерево больно врезалось в лопатки, но эта боль была единственным якорем в реальности. Колени ослабли настолько, что я чудом не осела на пол, удерживаясь на ногах только благодаря этой двери и его руке. Пальцы на ногах под шёлковой тканью домашних туфель непроизвольно поджались. По позвоночнику прокатилась горячая, унизительная волна, низ живота туго скрутило от острого, стыдного, неконтролируемого желания, от которого стало влажно и горячо между бедер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это было чистое, концентрированное давление, которому тело предавало разум и подчинялось само собой. Я ненавидела Дамира за его разрушительный, хаотичный огонь, но этот холодный, собственнический, методичный жест Артура плавил меня гораздо эффективнее. Он не брал — он клеймил. Он не спрашивал разрешения — он ставил печать. И где-то в самой тёмной глубине моего подсознания, там, где прятался первобытный ужас перед хищником, вспыхивал искрами абсолютного, тёмного восторга мазохистский экстаз от того, что меня так безжалостно, так бесповоротно подчиняют.

Его ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух. Он смотрел не на мои губы — он смотрел мне прямо в глаза, и в его тёмной, бездонной глубине я видела отражение собственной паники и своего падения. Он всё понимал. Он видел, как его младший брат только что целовал меня на террасе, и теперь методично, дюйм за дюймом, стирал это воспоминание, переписывал мою кожу своим именем. Его дыхание стало чуть глубже, а жилка на виске — той самой виске, где бился пульс — дёрнулась быстрее.

— Ты принадлежишь этому дому, Кира, — прошептал он прямо мне в губы, и в этом тихом, лишённом всяких эмоций голосе звучала такая абсолютная, пугающая власть, что у меня потемнело в глазах, а перед радужкой поплыли тёмные пятна. — И мне. Запомни это.

Он убрал палец так же медленно, как и коснулся. По моим губам, отвыкшим от холода, словно ударили ледяным ветром. Во рту остался странный, терпкий привкус — смесь его табака, ночной прохлады и чего-то металлического, медного. Я судорожно, отчаянно втянула воздух, пытаясь наполнить горящие лёгкие, но горло свело спазмом, и вместо вдоха из груди вырвался лишь тихий, дрожащий всхлип, которого я сама от себя не ожидала. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь — запоздалая реакция на пережитый шок и концентрированное напряжение.

Он не стал меня целовать. Не позволил себе этой слабости. Артур медленно отстранился, разрывая контакт, хотя его тёмный, тяжёлый взгляд ещё несколько секунд удерживал меня в невидимом плену, заставляя сердце замирать от странной, выворачивающей наизнанку смеси липкого ужаса и необъяснимого, тягучего, сводящего с ума притяжения. Затем он развернулся на тяжёлых ботинках и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Я осталась стоять, прислонившись к двери, глотая ртом воздух, которого всё ещё не хватало. Мои губы горели, опухшие и пульсирующие от его прикосновения. В тишине, повисшей в спальне, каждый удар пульса отдавался в висках его именем.

"Артур. Артур. Артур."

А на губах всё ещё пульсировал фантомный холод его кожи, пытающийся убить память о поцелуе брата. И самое страшное было в том, что я не знала, чьё прикосновение пугает меня больше. Тело гудело, как натянутая струна, отказываясь подчиняться трясущимся коленям, и я медленно сползла по двери на пол, обхватывая себя руками, пытаясь удержать внутри эту бьющуюся в истерике, предавшую меня плоть.

5. Пламя без правил

Замок в моей двери больше не казался защитой — он стал простым, издевательским напоминанием о том, насколько призрачна и иллюзорна моя свобода в этом каменном склепе. Тонкая задвижка, которую Артур открыл одним поворотом ключа, теперь казалась насмешкой.

После ухода Артура я долго не могла лечь в постель. Воздух отказывался наполнять лёгкие, он стал густым, тяжёлым, словно застыл. Я ходила по комнате от окна до двери, пытаясь унять дрожь в пальцах, но в спальне намертво впитался запах его парфюма, дорогого терпкого табака и этой пугающей, обжигающей власти. Он не поцеловал меня, но его прикосновение к губам ощущалось как раскалённое клеймо, как печать собственника, которую невозможно смыть, не содрав кожу. Я подносила пальцы к губам, но кожа помнила сухой, требовательный жар его руки. Разум кричал, что это унизительно, что меня пометили, как скот, но тело... тело предательски ныло, требуя вернуть это давление.

Я только сняла тяжёлое, сковывающее движения шёлковое платье, расшвыряв его по креслу, и осталась в тонкой, почти невесомой кружевной комбинации, когда балконная дверь на втором этаже тихо, предательски скрипнула. Звук разрезал густую тишину, как лезвие.

Я резко обернулась, инстинктивно запахивая комбинацию на груди. В комнату, пригнувшись, легко и бесшумно, словно тень, шагнул Дамир. На нём всё ещё была чёрная рубашка с приёма, но теперь она была испачкана серой каменной пылью, а на вороте виднелись сорванные с мясом пуговицы. На его разбитой, опухшей нижней губе запеклась тёмная, почти чёрная капля крови — уродливый, но честный ответ на ссадины на костяшках Артура.

— Ты с ума сошёл?! — выдохнула я, отступая к кровати и инстинктивно скрещивая руки на груди, пытаясь хоть как-то защититься, спрятаться. — Как ты сюда забрался? Он же убьёт тебя!

— По водосточной трубе и карнизу, принцесса, — усмехнулся Дамир, и эта улыбка вышла кривой, хищной, обнажающей зубы, и по-настоящему опасной. Он закрыл за собой стеклянную дверь, отрезая путь к отступлению, и двинулся ко мне, заполняя собой всё пространство спальни, вытесняя воздух. — Подумал, что через парадный вход братец меня сегодня не пропустит. У нас вышел... содержательный разговор в гараже. Кажется, я разбил ему зеркало заднего вида его любимой машины.

От него пахло ночной сыростью, острая смесь бензина, дешёвого виски и чистой, неконтролируемой, звенящей ярости. Он остановился в шаге от меня, и его горячий, голодный взгляд медленно, не стесняясь, скользнул по моим обнажённым плечам, задержался на глубоком вырезе комбинации, обтягивающей грудь, и поднялся к лицу. Его глаза в полумраке казались двумя тёмными омутами, в которых плясало безумие.

— Он приходил к тебе, — это был не вопрос. Утверждение. Дамир наклонился ближе, втягивая воздух носом прямо над моей ключицей, словно зверь, берущий след, и его глаза потемнели до абсолютной, непроницаемой черноты. — Я чувствую его запах в этой комнате. Смокинг, табак, этот его проклятый одеколон. Он трогал тебя?

— Уходи, Дамир, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя от его близости по коже, от затылка до поясницы, пробежал настоящий электрический разряд, а сердце заколотилось где-то в горле, как пойманная птица о прутья клетки. — Если Артур узнает, что ты здесь, он тебя убьёт. Он не играет, Дамир.

— Пусть попробует, — хрипло, низко рассмеялся он, и смех этот вибрировал в его груди, передаваясь моей. Он сделал последний шаг, отрезая путь к отступлению, и прижал меня к высокой, холодной деревянной спинке кровати. Его руки легли на мою талию — обжигающие даже сквозь тонкий шёлк, тяжёлые, стальные, не оставляющие ни единого шанса вырваться. — Думаешь, я испугаюсь его угроз? Он привык покупать всё, что хочет, или забирать силой закона и отцовских связей. Но ты не его акция, Кира. И ты не хочешь сидеть в его ледяном, стерильном склепе.

— А чего хочу я, по-твоему? — прошептала я, задирая голову и глядя прямо в его безумные, горящие глаза. Мой голос дрожал, но это был вызов. Последняя попытка ухватиться за остатки разума.

— Меня, — отрезал он, не задумываясь ни на секунду. Его дыхание опалило мои губы. — Ты горишь, когда я рядом. Я видел это на террасе. Видел, как твои зрачки расширились. И Артур видел. Поэтому он и взбесился. Поэтому пришёл ставить клеймо.

Дамир не стал ждать ответа. Он не дал мне времени на панику. Он впился в мои губы поцелуем — жёстким, отчаянным, почти болезненным. Вкус крови с его разбитой, солёной губы смешался со вкусом виски и его собственного, пьянящего жара. Он целовал меня так, словно пытался выжечь из моей памяти, из самой глубины моего рта само имя старшего брата. Это была не нежность — это было клеймение огнём в ответ на ледяную печать.

И мой разум сдался. Окончательно и бесповоротно. Страх перед Артуром, унизительность ситуации, остатки гордости — всё это рассыпалось в прах, сгорело в одно мгновение. На смену пришёл чистый, первобытный инстинкт. Его требовательные, почти жестокие губы не пугали — они освобождали. От его вкуса, от запаха бензина и опасности кружилась голова, колени подкашивались, и я цеплялась за его плечи, чтобы просто не упасть. Это было падение в пропасть без страховки, и вместо того, чтобы молить о спасении, я хотела лететь быстрее.

Мои руки, сначала упёршиеся в его твёрдую грудь, чтобы оттолкнуть, восстановить дистанцию, предательски ослабли, а затем пальцы сами, живя своей жизнью, вцепились в ткань его чёрной рубашки, сминая её, притягивая ближе, впиваясь в горячую кожу под ней. Я отвечала на его поцелуй с такой же голодной, почти животной жадностью, кусая его губы в ответ, втягивая его дыхание. Рядом с Артуром я тонула в тёмной, ледяной, бездвижной воде, и это было страшно, но пугающе спокойно. Но с Дамиром я сгорала заживо — и это обжигающее, неконтролируемое пламя пугало до дрожи в коленях и манило одновременно, обещая полное, сладкое уничтожение.

Он подхватил меня под бёдра, легко, без малейшего усилия поднимая, и заставил обвить его талию ногами, прижимая к себе так, что между нами не осталось ни дюйма воздуха. Я почувствовала всю мощь его возбуждения, твёрдую, пульсирующую, и от этого откровенного, животного подтверждения моей власти над ним внизу живота туго скрутило огненный узел. Я выгнулась ему навстречу, инстинктивно ища большего трения, задыхаясь от острого, всепоглощающего желания. Сделав два широких, шатких шага, Дамир повалил меня на мягкое покрывало, накрывая своим тяжёлым, горячим телом, вдавливая в матрас. Его ладони скользнули по моим рёбрам, по талии, к бёдрам, задирая тонкий шёлк комбинации, обжигая прохладную кожу прикосновениями, в которых не было ни капли осторожности, только голый, животный инстинкт. Каждое касание его пальцев к моим обнажённым бёдрам, к рёбрам, заставляло выгибаться дугой, впиваясь ногтями в его спину, оставляя на влажной ткани рубашки красные полосы. Я больше не думала — я чувствовала. Чувствовала, как плавится под ним, как теряю себя, как хочу, чтобы он стёр, выжег, уничтожил во мне всё, что касалось ледяных рук его брата.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Скажи это, — прохрипел он мне в шею, покрывая её жадными, влажными поцелуями и прикусывая нежную кожу у самого уха до сладкой, тянущей боли, от которой я выгнулась ему навстречу, подставляя горло. — Скажи, что ты не его.

— Я не его, — выдохнула я, и это была правда. В этот момент я не принадлежала никому, кроме этого огня. — Я твоя. Сейчас — только твоя.

Внизу, на первом этаже, глухо, тяжело хлопнула входная дверь. Звук разнёсся по пустому холлу, как выстрел. А следом по мраморной лестнице, по которой я спускалась час назад, раздались тяжёлые, размеренные, неумолимые шаги. Тук. Тук. Тук. Звук, от которого стыла в жилах кровь.

Дамир замер на долю секунды, подняв голову. Его тело превратилось в натянутую струну, готовую либо лопнуть, либо выстрелить. Он слушал. На его губах, в миллиметре от моих, расплылась торжествующая, дьявольская ухмылка. Он не бросился к балкону, не попытался сбежать. Вместо этого он снова наклонился ко мне, прижимаясь всем телом так плотно, что я чувствовала каждый бешеный, сумасшедший удар его сердца, и прошептал прямо в губы, опаляя их своим дыханием:

— Похоже, игра начинается прямо сейчас, принцесса. И мы на его поле.

6. Холодный огонь

Тяжёлые шаги замерли прямо за моей дверью.

Воздух в спальне мгновенно заледенел. Я почувствовала, как волоски на руках встали дыбом, а в горле пересохло до горечи. Сердце пропустило удар, а потом рухнуло куда-то в ледяную пустоту желудка.

Дамир не отстранился. Он всё ещё нависал надо мной. Его широкие ладони вжимали матрас по обе стороны от моих висков, отрезая пути к отступлению. Он смотрел на дверь с сытым, животным предвкушением. От него исходила такая волна первобытной, скалящейся угрозы, что мои лёгкие сжались, отказываясь впускать спертый воздух.

Но вместо скрежета отпираемого замка в гулком, пугающе пустом коридоре раздался негромкий, вымораживающий голос Артура:

— Дамир. Выйди. Сейчас же.

Он не мог видеть нас, не мог слышать моего сбитого, панического дыхания, но знал.

Дамир тихо усмехнулся. Его зубы — белые, хищно заострённые — клацнули в миллиметре от моего уха, прежде чем он наклонился. Я зажмурилась, вжимаясь затылком в подушку, но спасения не было. Он оставил последний, влажный, обжигающий укус на моей ключице. Прямо над тонкой, отчаянно бьющейся синей веной. Он пометил меня, как волк метит свою суку на глазах у вожака.

— Продолжим, когда братец остынет, — его шёпот вибрировал прямо на моих искусанных, горящих губах. Он отстранился, легко, почти невесомо поднялся с кровати, словно его тело ничего не весило, и, демонстративно не таясь, с грохотом распахнул дверь в коридор.

Я осталась одна.

Я вжалась в смятую, влажную от холодного пота простынь. Меня трясло так сильно, что зубы выбивали дробь. Мои пальцы до побелевших костяшек, до рвущей боли в суставах, вцепились в края покрывала, сминая плотный хлопок. Я боялась дышать. Боялась, что малейший звук выдаст меня этому новому, куда более страшному хищнику. За дверью на секунду повисла мёртвая, звенящая тишина, в которой, казалось, остановилось само время. Ни криков, ни глухих ударов — только тихий, вибрирующий от сдерживаемой, ледяной ярости шёпот Артура, от которого по позвоночнику пробежал колючий, парализующий мороз, и ленивый, насмешливый смешок Дамира, медленно удаляющегося по скрипучей галерее.

Спустя вечность, длившуюся минуту, дверь в мою спальню закрылась.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Сухой, окончательный. В комнате остался Артур.

Он стоял у порога — безупречный в своей абсолютной, нечеловеческой ярости, пугающе спокойный, но его широкая грудь вздымалась под тонкой тканью рубашки, как кузнечные мехи. В тёмных, почти чёрных глазах горел такой концентрированный, бархатный огонь, что мне физически стало нечем дышать. Воздух в комнате загустел, превратился в вязкий, удушливый кисель, оседая свинцом в лёгких. Он медленно, нарочито небрежно стянул с плеч пиджак, швырнул его на кресло — дорогая ткань бесформенной тряпкой осела на бархате — и принялся расстёгивать стальные запонки на манжетах. Звяк металла о дерево звучал оглушительно, как удары хлыста. Он не сводил с меня прожигающего взгляда, от которого кожа под тонкой комбинацией пошла липкими, ледяными мурашками, а между ног болезненно заныло.

— Я просил тебя об одном, Кира, — его голос звучал обманчиво тихо, бархатно, но в этой вязкой тишине вибрировала глухая, запредельная, готовая сорваться в животный рёв ярость. — Не впускать его.

— Я не впускала, — выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим — сиплым, жалким. Я судорожно села на кровати, пытаясь дрожащими пальцами запахнуть тонкий шёлк на груди. Ткань скользила, не слушалась, предавая меня с каждой секундой. — Он залез через балкон. С третьего этажа, Артур! Я не виновата в том, что вы оба окончательно слетели с катушек и ведёте себя как дикие звери, делящие одну территорию!

Артур двинулся к кровати. Он шёл медленно, тяжело впечатывая каблуки в паркет. Стук. Пауза. Стук. Каждый шаг отдавался у меня в висках. Но с каждым его шагом воздух в комнате становился всё тяжелее, наэлектризованнее, им невозможно было надышаться — он царапал гортань. Он остановился вплотную, нависая надо мной монолитной, несокрушимой скалой, и его взгляд мгновенно прилип к свежему, багровому, влажно блестящему следу на моей коже, который оставил Дамир.

Челюсти Артура сжались с такой силой, что на резко очерченных скулах заходили тугие желваки. На шее натянулась вена. Он медленно втянул носом воздух, и я увидела, как трепещут его ноздри. Он вдыхал запах другого мужчины на моей коже.

— Не виновата? — переспросил он с опасной, змеиной хрипотцой, делая ещё полшага вперёд, загоняя меня в угол кровати. Его тень накрыла меня полностью, отрезая от лунного света. — Ты дрожишь, Кира. Твои губы распухли и горят от его поцелуев, а комната провоняла его дешёвым виски и ментоловыми сигаретами. Ты. Позволила. Ему. Прикоснуться.

Он опустился на одно колено на край матраса. Пружины жалобно, протяжно скрипнули под его весом. Резким, не терпящим возражений движением он перехватил моё запястье. Его пальцы были обжигающе горячими, жёсткими, как стальные тиски, но он не причинял боли — лишь полностью, до хруста в суставах лишал возможности отстраниться. Я была поймана.

— Отпусти, Артур! — вырвалось у меня, но голос предательски, жалко дрогнул, сорвался на сип, когда его свободная, тяжёлая рука легла мне на затылок, зарываясь в густые, распущенные волосы. Он с силой сжал их в кулак, наматывая на пальцы, заставляя запрокинуть голову, обнажая беззащитную, покрытую испариной шею. Я почувствовала себя кроликом перед удавом.

— Посмотри на меня, — приказал он тихо, грубо, вглядываясь в мои расширенные, чёрные от ужаса и постыдного, липкого возбуждения зрачки так глубоко, словно пытался выжечь сетчатку и добраться до самого дна души. — Запомни раз и навсегда. В этом проклятом доме нет «нас с Дамиром». Есть только я.

Он впился в мои губы поцелуем — и если пламя Дамира всегда обжигало снаружи, оставляя саднящие следы на коже, то Артур сжигал изнутри, дотла, выжигая саму суть. В его поцелуе не было ни капли мягкости, игры или колебаний. Это было чистое, первобытное, беспощадное присвоение. Он целовал меня глубоко, жадно, властно, вбивая этот приказ языком, выбивая из лёгких остатки воздуха и стирая любой след, любое воспоминание о брате, о его запахе, о его руках. Он пил мой страх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моё тело предало меня. Оно отозвалось мгновенным, оглушительным спазмом. Низ живота скрутило тугой, болезненно-приятной горячей спиралью. Разум кричал, что нужно бежать, царапаться, звать на помощь, но тело сдалось. Руки, которые секунду назад в панике пытались упереться ему в широкую, каменную грудь, сами, помимо воли, скользнули выше по гладкой, влажной ткани его рубашки. Мои пальцы вцепились в напряжённые, стальные мышцы его плеч, сминая дорогую ткань, царапая кожу под ней короткими, сломанными ногтями. Мне нужно было за что-то держаться, пока он меня уничтожал.

Артур глухо, по-звериному зарычал мне в губы, подхватил меня под бёдра и одним рывком опрокинул на спину, нависая сверху. Тяжёлое, сильное тело вжало меня в матрас, выдавливая остатки воздуха, ломая рёбра своей тяжестью. Его колено властно, грубо раздвинуло мои бёдра, устраиваясь между ними, и я почувствовала сквозь слои влажной ткани, как твёрдая, горячая, требовательная плоть упёрлась мне в низ живота.

— Скажи, чья ты, Кира, — прохрипел он, отрываясь от моих искусанных в кровь губ. Он опускался ниже, оставляя влажную, горящую дорожку горячих, жадных поцелуев по линии челюсти, вниз, к шее. Прямо на то место, которое пометил Дамир. Артур с силой, до сладкой, слезной, ослепляющей боли прикусил кожу поверх чужого, уже начавшего наливаться синяком следа, заставляя меня вскрикнуть, выгнуться дугой ему навстречу, насаживаясь на его бедро. Боль от укуса смешалась с чистым, ослепительным экстазом, взорвавшись белым шумом перед глазами. — Скажи это. Скажи вслух.

— Артур… — выдохнула я, задыхаясь от накатившей волны острого, пугающего, всепоглощающего наслаждения, в котором липкий, холодный страх окончательно растворился в чистом, первобытном желании. Мои пальцы с силой, до боли в корнях волос вцепились в его густые волосы на затылке, прижимая его голову к моей груди, требуя ещё, глубже, больнее. Я хотела, чтобы он выжег этот след своим.

Он резко, одним рывком дёрнул вверх тонкий шёлк кружевной комбинации, обнажая моё дрожащее, покрытое гусиной кожей тело под своим тёмным, тяжёлым взглядом. В полумраке спальни, разбавленном лишь тусклым, мертвенным светом луны, его глаза казались бездонными провалами в ад. Артур скользнул горячей, шершавой от старых мозолей ладонью по моему дрожащему животу, выше, накрывая грудь. Сжал её с той же жёсткой, неумолимой, собственнической нежностью, от которой перед глазами поплыли тёмные круги, а из горла вырвался тихий, задушенный всхлип.

— Ты моя, — глухо, срывающимся шёпотом произнёс он, прижимаясь влажным лбом к моему плечу и тяжело, рвано дыша мне в ключицу, словно пробежал марафон по раскалённым углям. — И я никому тебя не отдам.

Слова застряли в горле сухим, царапающим комком. В эту секунду, балансируя на краю пропасти, чувствуя, как он вжимается в меня всей своей тяжестью, я поняла, что пропала окончательно — зажатая между мёртвой, ледяной властью одного брата и диким, испепеляющим огнём другого, я больше не хотела спасаться. Я хотела сгореть дотла в этом пожаре.

7. Клетка

Он отстранился так же резко, как и навалился. Тяжёлое, горячее тело исчезло, оставив после себя леденящую пустоту и гул в ушах. Я судорожно втянула воздух, чувствуя, как по остывающей коже пробегают мурашки. Артур тяжело дышал, стоя на коленях между моих разведённых бёдер. Его грудь вздымалась, а в полумраке спальни тёмный шёлк его рубашки казался мокрым от пота.

Его взгляд — всё ещё чёрный, всё ещё бездонный — медленно скользнул по моему обнаженному телу. Он смотрел на меня так, словно я была редким, смертельно опасным зверем, которого он только что поймал и теперь не знал, то ли убить, то ли посадить на цепь.

— Ты пахнешь им, — его голос был низким, сорванным, и в нём всё ещё вибрировала глухая, запредельная ярость. Он наклонился, и его губы — жёсткие, требовательные — прижались к моему солнечному сплетению. — На вкус — как он.

Я зажмурилась, ожидая нового укуса, новой боли, которая снова перельётся в наслаждение. Но Артур не укусил. Он провёл языком влажную, горячую линию вверх, к горлу, и его щетина царапнула мою кожу.

— Посмотри на меня, — приказал он, и его пальцы с силой впились в мои бедра, разводя их ещё шире, обнажая меня полностью, выставляя на его тёмный, собственнический обзор.

Мои глаза распахнулись. Я смотрела в его лицо, залитое лунным светом, и видела там ту самую бездну, которая только что поглотила меня. И я поняла, что хочу утонуть в ней снова. Страх никуда не делся — он свернулся холодным змеем внизу живота, но теперь он не душил. Он обострял каждое ощущение, делая кожу невыносимо чувствительной.

— Чья? — повторил он, и его свободная рука легла мне на горло. Пальцы не давили, но их тяжесть была абсолютной. Он не душил — он брал меня за горло, как берут взбрыкнувшую лошадь, чтобы усмирить одним движением. — Скажи это, Кира. Я хочу услышать, как твой голос сломается об моё имя.

В горле пересохло. Язык прилип к нёбу. Я попыталась сглотнуть, но его пальцы лишь чуть сильнее обозначили своё присутствие на моей шее.

— Твоя, — выдохнула я, и это слово прозвучало как сорванная клятва. Как признание в преступлении. — Я твоя.

Его губы дрогнули в подобии улыбки — жестокой, хищной, не касающейся глаз.

— Громче.

— Я твоя, Артур! — сорвалось с моих губ вместе с тихим, истеричным всхлипом. Пальцы, всё ещё запутавшиеся в его густых волосах, сжались с новой силой, царапая его затылок. — Господи, я вся твоя.

Этого было достаточно.

Он глухо зарычал — звук зародился глубоко в его груди и вибрацией прошёл сквозь мои сведённые спазмом бёдра. Одним резким, хищным движением он подхватил меня под колени, рывком стаскивая с скомканных простыней к самому краю кровати. Мои лопатки коснулись холодного деревянного пола. Контраст ледяного паркета и его обжигающей кожи заставил меня вскрикнуть.

— Раздвинь ноги, — его голос был хриплым, лишённым всяких человеческих интонаций. Это был голос зверя. — Шире.

Я подчинилась, чувствуя себя абсолютно, до дрожи беспомощной. Я была раскрыта перед ним, выставлена на его холодный, тёмный алтарь. Он навис надо мной, опираясь одной рукой на пол рядом с моей головой. Другую руку он завел назад, и я услышала тихий, влажный звук — он размазывал собственную влагу по своей напряжённой плоти, готовя её.

Он не стал входить медленно.

Артур толкнулся вперёд — одним длинным, властным, разрывающим движением, заполняя меня до предела, до самого дна, выбивая из лёгких весь воздух. Я закричала, выгибаясь дугой, впиваясь ногтями в его предплечье. Он был огромным, твёрдым, неумолимым. Он растягивал меня изнутри, и боль от этого вторжения смешалась с оглушительным, ослепительным спазмом удовольствия.

— Вот так, — прохрипел он, замирая во мне на секунду, давая привыкнуть к своему размеру, но не давая ни капли передышки. Его лоб покрылся испариной. — Чувствуешь? Чувствуешь, как я тебя заполняю? Здесь нет места для него. Я выжгу его дотла.

Он начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, выходя почти полностью и тут же врываясь обратно с той же первобытной силой. Ритмичные, глухие шлепки его бедер о мои, мой сорванный стон и его звериное, рвано дыхание заполнили комнату.

Он трахал меня так, словно вбивал в паркет, словно клеймил изнутри. Каждый толчок был утверждением его власти. Он вбивался под тем углом, от которого перед глазами плыли тёмные круги, а мир сужался до точки нашего соприкосновения.

— Смотри на меня, — прорычал он, ускоряя темп. Кровать за моей спиной билась о стену в такт его движениям. — Не смей закрывать глаза.

Я смотрела. Я тонула в его чёрных зрачках, в которых больше не было ничего, кроме первобытного, тёмного огня. Мои мышцы свело судорогой. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый узел, который вот-вот должен был взорваться.

— Артур… я… я не могу… — задыхаясь, простонала я, чувствуя, как подкашиваются ноги, а пальцы на ногах сводит от напряжения.

— Можешь, — отрезал он, и его свободная рука легла мне на горло, чуть сжимая, перекрывая кислород ровно настолько, чтобы мир поплыл, а внизу живота взорвалась сверхновая. — Кончи для меня. Сейчас.

Его палец нащупал тугой, набухший узел нервов, и с силой нажал, одновременно делая последний, самый глубокий, самый сокрушительный толчок, вбиваясь в меня до самого основания.

Мир взорвался.

Оргазм накрыл меня с головой, вымывая остатки сознания. Тело выгнулось в жестокой, неконтролируемой конвульсии. Я закричала — громко, безудержно, срывая голос, впиваясь зубами в его плечо, чтобы не оглохнуть от собственного крика. Мышцы пульсировали вокруг него, сжимая в ритмичных, неконтролируемых спазмах, высасывая его досуха.

Он зарычал мне в шею — низко, победно, по-звериному. Сделал ещё несколько рваных, глубоких толчков и замер, содрогаясь всем телом. Я чувствовала, как горячие, густые толчки его освобождения пульсируют глубоко внутри меня. Он кончал долго, тяжело, изливаясь в меня с такой животной силой, что у меня подкосились колени, хотя он всё ещё удерживал меня на весу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Несколько бесконечных секунд в спальне слышалось только наше общее, хриплое, сбитое дыхание и стук наших сердец, бьющихся в унисон.

Артур тяжело, влажно выдохнул мне в ключицу. Он всё ещё оставался во мне — обмякший, но всё ещё заполняющий, тяжёлый и горячий. Он медленно разжал пальцы на моём горле, массируя саднящую кожу.

— Моя, — прошептал он уже совсем другим, тихим, почти человеческим голосом. В нём больше не было ярости. Только глухая, абсолютная, пугающая в своей полноте собственническая нежность. — Больше ничья.

Он вышел из меня медленно, тягуче, и я зашипила от опустошающей, пульсирующей пустоты. Он тут же подхватил меня на руки, не давая коснуться ледяного пола, и поднялся.

— Тише, — его губы коснулись моего виска, стирая солёную влагу. — Я здесь.

Он понёс меня в смежную со спальней ванную, залитую мягким светом скрытых диодов. Осторожно опустил на прохладный мрамор. Включил воду, отрегулировал температуру, пока пар не начал подниматься белым, густым облаком.

Он сам стянул с меня остатки изорванной комбинации, которая упала к моим ногам бесформенным шёлковым комком. Его руки, которые только что были стальными тисками, теперь двигались с пугающей, почти болезненной бережностью. Он смочил мягкое полотенце в горячей воде, отжал его и начал медленно, методично стирать с моей кожи следы чужой страсти.

Его пальцы задержались на укушенной ключице. Он провёл по багровому, наливающемуся синяку подушечкой большого пальца.

— Я уберу это, — тихо сказал Артур, поднимая на меня глаза. В них больше не было чёрного огня. Только густая, тёмная, затягивающая глубина. — Я выжгу его из тебя. Так, что ты больше никогда не вспомнишь его запах.

Я смотрела на его лицо — на влажные от пара волосы, на тёмную щетину, на упрямо сжатые губы — и понимала, что он не лжёт.

Он отбросил полотенце прямо на пол, шагнул ко мне под тугие струи душа, прижимая мою спину к холодной плитке. Горячая вода хлынула на нас, смывая остатки ночи.

Артур снова вошёл в меня — на этот раз медленно, нежно, заполняя пульсирующую пустоту. Он обхватил моё лицо ладонями, заставляя смотреть ему в глаза, и начал двигаться — плавно, глубоко, убаюкивающе.

— Спи, — прошептал он, целуя меня в мокрые губы, смывая с них вкус соли и страха. — Спи, Кира.

И я, зажатая между ледяной стеной и его раскалённым телом, под мерный шум воды и глухие удары его сердца, наконец позволила себе закрыть глаза. На этот раз я действительно была в безопасности. В его клетке было страшнее, чем на воле, но только здесь я была дома.

8. Цена

Утро в особняке началось с давящей, предгрозовой тишины.

Она просачивалась сквозь толстые каменные стены, оседала на языке горьковатым металлическим привкусом и гудела в ушах. Дождь, зарядивший ещё до рассвета, монотонно хлестал по высоким витражным стёклам. Холодные струи смывали остатки ночи, но не могли смыть липкое, тягучее напряжение, которое всё ещё вибрировало под моей кожей, заставляя нервные окончания мелко подрагивать.

Я спустилась на первый этаж ближе к полудню. Босые ступни обжигало холодом отполированного мрамора, ноги казались ватными, а в мышцах бёдер при каждом шаге пульсировала глухая, сладкая боль. Под высоким, плотно облегающим воротом тёмного кашемирового свитера всё ещё саднило двойное клеймо — влажный, дерзкий укус Дамира у основания шеи и жёсткий, глубокий след от зубов Артура, которым тот перекрыл его под утро. Грубоватый ворс шерсти при каждом вдохе царапал воспалённую кожу, посылая вдоль позвоночника колючие разряды и не давая забыть о том, что произошло в спальне. Я чувствовала себя так, словно меня пропустили через мясорубку, а затем собрали заново чужими, бесцеремонными руками. Я чудом уцелела на этом острие, но внутри до сих пор не унималась пугающая, животная дрожь.

Дом казался вымершим. Прислуга словно испарилась, получив негласный приказ не попадаться на глаза. В гулком холле пахло речной сыростью, озоном, старым пыльным бархатом и воском, которым натирали дубовый паркет. Тяжёлый, стылый воздух давил на плечи, а где-то в глубине коридора мерно, словно отсчитывая секунды до взрыва, тикали напольные часы.

Я направилась в сторону кухни, мечтая обжигающе-холодной водой смыть сухость в пересохшем горле, но, проходя мимо приоткрытой двери кабинета, замерла. Изнутри доносились голоса — низкие, резкие, полные такой концентрированной ненависти, что у меня мгновенно заледенели кончики пальцев.

— Ты повторяешь всё один в один, Артур! — голос Дамира сорвался на глухой, яростный рык, от которого мелко зазвенели хрустальные подвески на бра и задрожали стёкла в старинных книжных шкафах. — Ты снова строишь вокруг женщины бетонную стену и называешь это заботой! Думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь? Как дышишь ей в затылок? Ты задушишь её, Артур. Задушишь своим контролем, как задушил мать!

Я невольно отступила на шаг, вжимаясь спиной в холодную, шероховатую штукатурку коридора. Сырость стены мгновенно пропитала кашемир, пробирая до костей. Сердце пропустило удар, а затем гулко заколотилось о рёбра.

— Заткнись, Дамир, — голос Артура прозвучал так тихо, что, казалось, в коридоре резко упала температура. В нём не было крика — только абсолютный, вымораживающий ноль. — Не смей произносить её имя. Ты был сопляком и ничего не помнишь. Ты прятался в своей комнате в наушниках.

— Я помню всё! — выкрикнул Дамир. Глухой, тяжёлый удар кулака о массивную столешницу заставил меня вздрогнуть и зажмуриться. Внутри кабинета что-то со звоном покатилось по паркету — видимо, тяжёлое пресс-папье из оникса слетело со стола. — Я помню, как она задыхалась в этом проклятом склепе, пока вы с отцом играли в больших боссов! Она умоляла отпустить её, дать ей хотя бы глоток воздуха, но для тебя контроль был важнее её живого сердца! А когда она не выдержала и сорвалась на той трассе в ливень — ты даже не заплакал на похоронах! Просто поправил свой идеальный чёрный пиджак!

В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, рваным дыханием одного из них. Я стояла за дверью, плотно прижав ледяную ладонь ко рту, чтобы заглушить собственный судорожный выдох. Разрозненные детали складывались в пугающий, до боли чёткий узор. Непроницаемая броня Артура, его болезненная, маниакальная одержимость безопасностью и властью — всё это было не просто чертой характера. Это был уродливый, незаживающий шрам от потери матери, которую он не сумел уберечь. А слепая, разрушительная ярость Дамира — бунтом человека, который видел, как правила этого дома медленно, методично убивают самое дорогое.

— Я не позволил ей уйти, потому что знал: за воротами её ждёт гибель, — глухо, с надрывом произнёс Артур, и в его обычно стальном голосе впервые дрогнула живая, кровоточащая боль. — Я опоздал на десять минут, Дамир. Всего на десять минут. Я должен был забрать её с приёма. И с Кирой я этой ошибки не повторю. Она останется здесь. Под моей защитой. Там, где я могу контролировать каждый её вдох.

— Под твоим замком! — отрезал Дамир, и в его тоне зазвенела сталь. — Под твоим чёртовым колпаком! Я не дам тебе сломать её, Артур. Я вытащу её из этого склепа, даже если придётся разнести его по кирпичику!

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что ручка глухо впечаталась в стену, осыпав на пол крошку штукатурки. По коридору пронёсся сквозняк, пахнущий дорогим табаком, выдержанным коньяком и озоном. Дамир вылетел в галерею, но, увидев меня, замер на долю секунды. Его лицо, искажённое гневом, на мгновение стало растерянным, а затем снова хищно заострилось. Следом на пороге появился Артур — бледный до синевы, с потемневшими до черноты глазами. Его идеально выглаженная белая рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, обнажая острые ключицы и кадык, который нервно дёрнулся.

Я оказалась прямо между ними в узком пространстве галереи. В ловушке.

Дамир мгновенно шагнул ко мне, вставая справа. От него исходил обжигающий, почти лихорадочный жар, пахло горьким парфюмом, кожей и дождём, а его горячее присутствие ощущалось как физическое давление открытой печи, сбивающее дыхание. Он протянул руку, и я инстинктивно отшатнулась, чувствуя, как сбивается ворот свитера, на миллиметр приоткрывая край багрового синяка на моей шее.

Артур сделал бесшумный шаг слева, отрезая путь к главной лестнице, ведущей к выходу. Его взгляд мгновенно скользнул по обнажившемуся следу на моей коже — и в его тёмных зрачках вспыхнуло холодное, собственническое торжество. Он не коснулся меня, но от него веяло морозной свежестью и строгим сандалом, а его тихий, хрипловатый голос ударил по нервам как хлыст, которому тело, измученное ночью, готово было подчиниться до тянущего спазма внизу живота:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Стоять.

Я застыла в эпицентре их негласной, давней войны, чувствуя, как между лопаток медленно стекает капля холодного пота. Теперь главным трофеем в ней стала я сама. Кость, брошенная двум голодным псам.

Дамир перехватил моё запястье — горячо, до ломоты в костях, сжимая пальцы так крепко, что пульс тут же болезненно застучал под его ладонью. Его кожа обжигала даже сквозь плотную вязку рукава. Он посмотрел прямо в непроницаемые глаза брата, и в этом взгляде не было ничего, кроме дикого вызова.

— Мы уходим! — бросил Дамир, дёрнув меня на себя. Это был не вопрос. Это был ультиматум.

Артур не двинулся с места и даже не моргнул. Но воздух в узком коридоре словно сгустился, наэлектризовался так, что закололо кончики волос, готовый вот-вот взорваться.

— Если уйдёте, — голос Артура стал ещё тише, перейдя в свистящий шёпот, от которого в жилах стыла кровь, — вам конец. Обоим.

Он сделал крошечный шаг вперёд, сокращая дистанцию, и медленно, с пугающим спокойствием начал застёгивать расстёгнутые пуговицы на вороте своей рубашки, словно снова замуровывая себя в непробиваемую броню.

— Я аннулирую всё, Дамир. Твои счета. Твою долю в теневом секторе. Твой фальшивый паспорт. Ты станешь призраком, за которым охотится Интерпол. А её… — его тяжёлый взгляд метнулся ко мне, обжигая ледяным холодом, и в тёмной глубине этих глаз я увидела абсолютную, пугающую готовность к разрушению. — Её я найду. Где бы вы ни спрятались. На краю света.

В его словах не было блефа. Только холодная, беспощадная решимость человека, готового залить весь мир бензином и чиркнуть спичкой, лишь бы удержать то, что он считает своим.

Я стояла, зажатая между обжигающим, хаотичным жаром Дамира справа, чьи пальцы всё ещё до боли сжимали моё запястье, и ледяной, трагической бездной Артура слева.

И только теперь, чувствуя, как на шее под шерстью снова вспыхнул тупой болью их двойной след, я по-настоящему осознала, в какую игру ввязалась. Выхода из неё не было. Тяжёлые двери особняка захлопнулись за моей спиной ещё прошлой ночью, когда Артур впервые впился в мои губы, оставляя на них привкус крови и власти. Теперь оставалось только выбрать, в чьей клетке задохнуться окончательно.

9. Враг

Я не отпустила руку Дамира, но и не сделала шаг к выходу. В узком пространстве галереи время словно загустело: справа обжигал лихорадочный жар младшего брата, слева давила ледяная стена старшего.

— Хватит, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо, разрезая наэлектризованный воздух.

Я резко высвободила запястье из горячей хватки Дамира, чувствуя, как по коже пробегает озноб, и перевела взгляд с него на Артура.

— Я слышала ваш разговор. Я знаю, что произошло с вашей матерью. Но я не вещь, которую можно запереть в сейф или украсть из-под носа. Я никуда не сбегу, Дамир. И я не буду твоей пленницей, Артур.

Оба замерли, на миг оглушённые этой прямотой. Но прежде чем кто-то из них успел ответить, внизу, со стороны центрального входа, с сухим, пугающим треском лопнуло толстое витражное стекло.

Следом раздался оглушительный грохот — тяжёлый внедорожник на полном ходу протаранил кованые ворота поместья, скрежеща металлом о камень. Сигнализация взвыла пронзительным, режущим барабанные перепонки воем, а через секунду в гулком холле захлопали первые выстрелы и раздались сдавленные крики охраны. Но хуже всего была не стрельба, а слепая, леденящая душу неизвестность: кто ворвался в дом и сколько их там, в темноте коридоров?

Вся вражда между братьями испарилась в долю секунды. На её место пришёл холодный, безошибочный инстинкт хищников, защищающих свою территорию.

— Вверх, — коротко бросил Артур, моментально меняясь в лице. Вся его ледяная отстранённость превратилась в стальную, смертоносную собранность. Он молниеносно выхватил из поясной кобуры под пиджаком тяжёлый пистолет, жёстко перехватывая меня за талию и закрывая собой со стороны лестницы. — В моём кабинете за стеллажом скрытая комната. Код — дата рождения матери.

— Я с вами, — отрезал Дамир, дёргая затвор второго ствола. Запах оружейного масла мгновенно смешался с его горьким парфюмом. Он встал спиной к спине с братом, перекрывая узкий коридор, откуда уже доносился тяжёлый, дробный топот армейских ботинок. — Они пришли за бумагами её семьи, Артур. Им нужна девчонка как ключ к счетам.

У меня внутри всё оборвалось. Какие бумаги? Какие счета? Я вдруг с ужасом осознала, что вообще не знаю этих людей и не понимаю, в центре какой чужой, кровавой игры оказалась.

— Знаю, — процедил старший брат, и его голос зазвенел как натянутая струна. — Прикрывай.

Мы рванули по лестнице на третий этаж, когда внизу мелькнули первые тени в чёрной тактической форме без опознавательных знаков. Со свистом пронеслась пуля, выбив облако сухих щепок из дубовых перил в паре сантиметров от моего плеча — обжигающая крошка больно обожгла щёку. Дамир ответил двумя оглушительными, точными выстрелами, заставив нападавших вжаться в мраморные колонны, а Артур буквально внёс меня в свой кабинет и с грохотом захлопнул массивную дверь, проворачивая тяжёлый засов.

— Внутрь, Кира, — хрипло приказал Артур, с глухим скрежетом отодвигая крайний книжный шкаф и быстро набирая цифры на скрытой сенсорной панели. Тяжёлая стальная створка бесшумно ушла в стену, открывая узкий, пахнущий озоном и холодным бетоном зев убежища.

— Я не пойду туда без вас, — выдохнула я, до побеления пальцев вцепившись в ткань его рубашки на груди. Меня охватила паника при одной мысли о том, что я окажусь в глухой, герметичной коробке, не зная, что происходит снаружи. В этот момент в дверь кабинета с чудовищной силой ударили с той стороны — дерево затрещало, осыпая на паркет пыль, а замок жалобно взвизгнул.

Дамир ворвался в комнату последним, одним рывком задвигая за собой тяжёлый дубовый стол и перекрывая проход. На его скуле алела свежая, кровоточащая царапина от осколка стекла, но глаза горели диким, азартным огнём.

— Слушай старшего, принцесса, — усмехнулся Дамир, прижимаясь спиной к стене у двери и с металлическим щелчком загоняя новую обойму в рукоять. — Нам проще работать, когда мы знаем, что ты в безопасности.

Артур на секунду наклонился ко мне. Его широкая ладонь легла мне на затылок — обжигающе-горячая, жёсткая, полная той самой пугающей и спасительной силы, от которой перехватывало дыхание. Он коротко, властно прижался сухими губами к моему лбу, вдыхая запах моих волос.

— Мы вернёмся за тобой, — тихо, почти шёпотом произнёс он, глядя прямо в мои глаза. — Я больше не опаздываю.

Тяжёлая стальная дверь убежища плавно сомкнулась, с глухим вакуумным хлопком отрезая меня от мира.

В ту же секунду меня накрыла абсолютная, давящая тишина звукоизолированного бункера. Выстрелы, крики, вой сирены — всё исчезло, оставив лишь глухое, навязчивое гудение вентиляции под потолком. Я осталась одна в тусклом аварийном полумраке тесной бетонной коробки, прижавшись спиной к холодному металлу двери, сквозь которую не доносилось ни единого звука.

Это вакуумное безмолвие пугало сильнее любой стрельбы. Я не знала, сколько человек ворвалось в особняк. Не знала, живы ли ещё Артур и Дамир, или в эту самую секунду один из них истекает кровью на паркете кабинета. И самое страшное — я не знала, чьи шаги раздадутся за этой стальной плитой через десять минут: тех, кто поклялся меня защищать, или тех, кто пришёл забрать меня как «ключ» к чужим деньгам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10. Лёд и пламя

В звукоизолированном бункере время тянулось мучительно медленно, превращаясь в густую, черную смолу. Я была отрезана от мира тремя метрами бетона и стали. Я видела происходящее лишь на небольшом мониторе системы безопасности, встроенном в стену, но камеры в коридорах были разбиты первыми же выстрелами — я слышала этот хруст пластика даже сквозь толщу двери. На экране мелькали только рваные, искаженные тени, ослепительные вспышки огня, выхватывающие из мрака напряженные скулы, и сизый, удушливый дым, стелющийся по потолку.

Прошло пятнадцать минут, которые показались вечностью, растянутой на целую жизнь. Каждая секунда отдавалась глухим, паническим ударом в горле. Затем выстрелы стихли. Не постепенно, а разом, словно кто-то нажал на паузу. Наступила гулкая, звенящая тишина, прерываемая лишь далёким, воющим воем сирен подъезжающей службы безопасности холдинга. Этот звук казался чужим, посторонним.

Снаружи раздался тихий, влажный писк кодового замка. Звук, от которого я перестала дышать. Стальная створка отъехала в сторону с тяжелым, пневматическим вздохом.

На пороге стояли они оба. Живые.

Рубашка Артура была разорвана на плече, тёмный шёлк пропитался густой, почти чёрной в тусклом свете бункера кровью, но он держался прямо, словно не чувствуя боли. Его идеальный костюм был испорчен, разбит, но осанка оставалась безупречной. Рядом, тяжело опираясь плечом о косяк, стоял Дамир — в пыли, с разбитыми в мясо костяшками рук и расстёгнутой курткой. По его виску, смешиваясь с потом, стекала тонкая струйка крови. Они выглядели как выжившие после конца света.

Я сорвалась с места, не разбирая дороги, спотыкаясь о провода. Каблуки скользнули по бетонному полу, и в следующее мгновение я оказалась в кольце их рук.

Артур прижал меня к себе одной рукой, зарываясь лицом в мои волосы на затылке. Он вдыхал мой запах — глубоко, судорожно, с хриплым, прерывистым вздохом, от которого вибрировала его широкая грудь. Его пальцы до боли, до синяков впились в моё плечо, словно он боялся, что я — лишь мираж, который сейчас развеется в дыму.

Дамир встал вплотную сзади, обхватывая нас обоих, заключая в треугольник своего жара. Я почувствовала, как его горячая, тяжелая грудь прижалась к моей обнаженной под тонким шёлком спине, как его жесткие, пахнущие порохом и кровью руки легли поверх ладоней Артура на моей талии. Он сжал нас в стальных тисках, впечатывая меня в своё тело.

— Всё кончено, — глухо произнёс Артур мне в макушку, и в его голосе впервые не было ни грамма льда, ни капли привычной стали — только бесконечное, почти молитвенное облегчение человека, который наконец-то выдохнул после долгих лет удушья. — Больше никто не посмеет сунуться сюда.

— Видишь, братец, — хрипло, с надрывом усмехнулся Дамир, целуя меня в висок горячими, влажными губами. Его дыхание опалило кожу. Он перевел взгляд на Артура поверх моего плеча, и в его глазах плясало дикое, адреналиновое безумие. — Оказывается, мы неплохо работаем в паре, когда перестаём пытаться прибить друг друга и просто убиваем всех остальных.

Артур поднял голову. Его тёмные, всё ещё расширенные от адреналина глаза встретились с горящим, безумным взглядом младшего брата. В эту секунду между ними рухнула та невидимая, свинцовая стена, которую они возводили годами из обид, недосказанности и общей, гниющей боли. Она осыпалась бетонной крошкой. Я физически почувствовала, как меняется воздух в бункере — он перестал быть наэлектризованным от их ненависти. Он стал тяжелым, густым, пахнущим кровью, порохом и нашим общим, сбитым дыханием.

— Похоже на то, — тихо ответил Артур, не выпуская меня из объятий. Его голос дрогнул. Он смотрел на брата, и в этом взгляде было всё: признание, усталость и что-то новое, тёмное, собственническое. — Добро пожаловать домой, Дамир.

Я стояла между ними — зажатая между стальной, ледяной броней одного и обжигающим, испепеляющим пламенем другого. Но теперь это не было войной. Это не было выбором, который разрывал бы моё сердце надвое, выворачивая суставы.

Это было слияние.

Их руки на моей талии встретились. Пальцы Артура — длинные, аристократичные — переплелись с разбитыми, покрытыми ссадинами пальцами Дамира. Они не сговариваясь, инстинктивно, с силой сжали меня между собой, утверждая свои права.

В этом доме теперь были новые правила — и устанавливать их мы будем втроём.

Артур медленно, почти ритуально наклонился и накрыл мои губы поцелуем — глубоким, влажным, полным пережитого ужаса и облегчения. А в ту же секунду Дамир, не разрывая нашего общего кольца, нашел губами чувствительную точку за моим ухом, втягивая кожу в горячий, влажный рот.

Я застонала им в губы, плавясь между ними, чувствуя, как их сердца бьются в унисон прямо у меня под кожей. Война закончилась. И теперь, в этой темноте, освещенной лишь красной лампочкой аварийного питания, начиналась наша общая, опасная, всепоглощающая страсть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11. Спасители

Сирены снаружи выли всё ближе, их синий и красный свет пульсировал на потолке бункера сквозь узкую щель вентиляционной решётки, окрашивая наши переплетённые тела в цвета тревожного, пульсирующего неона. Но здесь, внизу, под тремя метрами бетона, существовал только наш собственный мир. Мир, пахнущий озоном, остывающим порохом, железом и сбитым, животным дыханием.

Артур оторвался от моих губ, но лишь для того, чтобы пройтись горячей, влажной дорожкой поцелуев по линии челюсти вниз, к шее. Его зубы — безупречные, белые — клацнули в миллиметре от моей кожи, прежде чем он с силой, до сладкой, слезной боли прикусил место, которое пометил вчера. Он ставил своё окончательное, неоспоримое клеймо поверх хаоса этой ночи.

— Тише, — его голос был густым, как мёд, и вибрировал где-то у меня в затылке. — Посмотри на меня.

Я заставила себя сфокусировать взгляд на его лице. В полумраке бункера тени залегли в уголках его губ и под скулами, делая его похожим на падшего ангела, только что вернувшегося с кровавой жатвы. Он смотрел на меня так, словно я была единственным островом суши в океане безумия, который только что перестал затапливать.

— Ты в порядке? — спросил он, и в этом простом вопросе прозвучала такая первобытная, обнажённая уязвимость, что у меня перехватило горло.

— Да, — выдохнула я, протягивая дрожащую руку и касаясь его разбитой, саднящей скулы. — Вы быстро все уладили.

— Мы всегда будем быстрее, — глухо произнёс Дамир мне в плечо. Он всё ещё стоял вплотную сзади, и я чувствовала, как тяжело вздымается его грудь, как его возбуждение — горячее, требовательное — упирается мне в поясницу сквозь слои ткани. Адреналин всегда перетекал в нём в чистое, хищное желание. — Ты пахнешь страхом, Кира. Это сводит с ума.

Его руки, лежавшие поверх моих бёдер, медленно поползли вверх, задирая тонкий шёлк. Артур, заметив это движение в зеркале полированной стальной двери, медленно поднял голову. Их взгляды снова встретились — Артуров, тёмный, властный, и Дамира, горящий, дерзкий. В воздухе проскочила искра. Стена рухнула, но напряжение между ними не исчезло — оно просто сменило полярность. Ненависть трансформировалась в чистое, неразбавленное соперничество. За меня.

— Я первый её нашёл, — хрипло напомнил Дамир, его пальцы уже добрались до кружева моих трусиков, зацепив край.

— Я первый её взял, — так же тихо, но с убийственной сталью в голосе парировал Артур. Он перехватил руку брата на моей талии, сжав его запястье так, что у Дамира побелели костяшки, но тот лишь усмехнулся, не пытаясь вырваться.

Я стояла между ними, зажатая в этом треугольнике из ревности, крови и похоти. Мой разум кричал об опасности, о том, что наверху ждут службы безопасности, что мы в эпицентре криминальной войны, но тело отвечало на это безумие оглушительным, пульсирующим спазмом. Страх обострял все чувства до предела.

— Хватит делить, — мой голос прозвучал низко, с хрипотцой, удивив их обоих. Я повернула голову, глядя через плечо на Дамира. — Вы оба опоздали. Я уже принадлежу вам. Вся.

Это слово подействовало как детонатор.

Артур глухо зарычал. Он подхватил меня под бёдра так легко, словно я ничего не весила, и одним движением усадил на край холодного металлического стола в центре бункера. Монитор системы безопасности жалобно пискнул и съехал в сторону от тяжести. Артур встал между моих разведённых ног, его глаза потемнели до цвета штормового моря.

— Ложись, — приказал он, и это был не совет. Это был закон гравитации.

Дамир оказался сзади, а я послушно откинулась спиной ему на грудь, ложась сверху. Он зарылся лицом в мои волосы, вдыхая запах, и его руки накрыли мою грудь, сминая её с жёсткой, собственнической нежностью.

— Я хочу слышать, как ты кричишь, — прошептал он мне в ухо, его зубы царапнули мочку. — Но Артур не разрешает шуметь. Он любит тишину. Давай обманем его? Шёпотом.

Артур медленно, мучительно медленно провёл ладонями по моим ногам, от щиколоток вверх, задирая подол комбинации до талии. Он не торопился. Он смотрел на то, как Дамира сжимают мою грудь, и в его глазах горел такой тёмный, такой опасный огонь, что я почувствовала, как по внутренней стороне бедра течёт влага.

— Он прав, — тихо, бархатно произнёс Артур, расстёгивая ремень на своих брюках. Звякнула пряжка, звук показался оглушительным. — Шумят только те, кто не уверен в своей власти. А я уверен.

Он рывком сдёрнул с меня остатки шёлка. Дамир за моей сжал зубы на моём плече, заглушая стон. Артур провёл горячей, шершавой ладонью по моему влажному центру, и я выгнулась дугой, насаживаясь на его пальцы.

— Ты мокрая для нас, — констатировал он, глядя мне в глаза, пока его пальцы дразнили, кружили, но не входили. — Тебе нравится наша тьма, Кира.

— Да, — выдохнула я, цепляясь за его плечи. — Ваша. Только ваша.

Артур медленно, растягивая момент, вошёл в меня — одним длинным, властным движением, заполняя до предела. Я вскрикнула, но звук тут же был поглощён ртом Дамира. Он развернул мою голову и впился в губы жестким, голодным поцелуем, вбирая мой крик, пока Артур начал двигаться внутри — ритмично, глубоко, беспощадно, вбивая меня в холодный металл стола.

Дамир двигался в такт ему, его твёрдая, горячая плоть тёрлась о меня сзади, скользя по влажной коже между ягодиц, не проникая, но доводя до исступления своим присутствием. Они трахали меня в унисон — один изнутри, другой снаружи, — превращая моё тело в поле битвы, где не было проигравших.

— Скажи, чья ты, — прохрипел Артур, ускоряя темп, его ладонь снова легла на моё горло, слегка сжимая. — Скажи это, пока я тебя трахаю.

— Ваша, — задыхаясь, простонала я в губы Дамиру. — Я принадлежу вам обоим. Артур… Дамир…

Мир взорвался белой вспышкой. Оргазм накрыл меня с головой, вымывая остатки сознания, и я закричала — глухо, в рот Дамиру, впиваясь ногтями в спину Артура, чувствуя, как его зубы смыкаются на моём плече в ответ, как он изливается в меня горячими, судорожными толчками. Дамир зарычал мне в шею, кончая следом от одного лишь трения, пачкая шёлк своей рубашки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На несколько секунд в бункере повисла абсолютная, звенящая тишина. Только наше общее, хриплое дыхание и гудение старых серверов.

Артур вышел из меня медленно, тягуче, и я зашипила от опустошающей пустоты. Он помог мне сесть на столе, его руки были удивительно бережными. Дамир сзади обнял меня, положив подбородок на макушку, и мы втроём замерли в этой странной, изломанной скульптурной группе.

Где-то наверху, над нашими головами, с лязгом остановились бронированные машины службы безопасности. Послышались резкие команды, топот тяжёлых берцев по мрамору холла.

Артур медленно провёл большим пальцем по моей припухшей, искусанной губе. Он посмотрел на Дамира, и в этом взгляде больше не было войны.

— Они приехали зачищать место, — тихо сказал Артур, заправляя прядь волос мне за ухо. — Они заберут тела. Стерут записи. К утру этого вечера не существовало.

— А мы? — так же тихо спросил Дамир, крепче прижимая меня к своей груди.

Артур перевёл взгляд на меня. В его тёмных глазах больше не было льда. Только бездонная, тёмная вода, на дне которой тлел уголь.

— А мы, — он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, восстанавливая свою власть после пережитого хаоса, — пойдём наверх. Ты примешь душ. Мы выпьем виски. И начнём строить наш новый мир. Втроём.

Снаружи бункера щёлкнул замок главной двери особняка. Война была окончена. И в этой выжженной, пахнущей кровью тишине рождалась наша новая, абсолютная, пугающая в своей полноте империя.

12. В душе

Тяжёлая стальная дверь бункера закрылась за нами с глухим, окончательным щелчком, отрезая запах пороха, озона и пролитой крови. Мы начали подъём.

Лестница в главном крыле особняка казалась бесконечной. Мраморные ступени, отполированные до зеркального блеска, уходили вверх широкой спиралью. Здесь не было камер. Только мы, наше хриплое дыхание и гулкое эхо шагов.

Я видела происходящее лишь на небольшом мониторе в бункере, но сейчас реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью. Артур шёл позади меня, словно каменная стена, его тяжёлая ладонь лежала у меня на пояснице, направляя, подталкивая вверх. Он был пугающе близко — я чувствовала жар его тела и запах крови, пропитавшей рукав его рубашки. Дамир поднимался следом. Я слышала его прерывистое дыхание и тяжёлую, чуть прихрамывающую поступь. Его разбитые костяшки задели мраморные перила, оставив на белом камне едва заметный тёмный след.

В зеркальных панелях вдоль пролётов я видела наше отражение, и зрелище было пугающе диким. Мы выглядели как выжившие после конца света. Артур — бледный, с потемневшими до цвета нефти глазами, его идеальный костюм превратился в лохмотья, а плечо было перетянуто наспех оторванным рукавом, на котором проступало тёмное, липкое пятно. Дамир, идущий за мной, выглядел ещё более потрёпанным: его скула была рассечена, куртка расстёгнута, и от него пахло адреналином и опасностью.

Дамир, идущий сзади, положил руки мне на плечи, его пальцы впились в ключицы, притягивая к себе. Я остановилась на площадке между пролётами, зажатая между их телами.

— Держись между нами, — тихо, почти беззвучно произнёс он мне в макушку.

Артур не обернулся, но его ладонь на моей пояснице сжалась до боли. Он просто стоял рядом, создавая глухую, каменную стену, и я чувствовала затылком его тяжёлое, размеренное дыхание.

Наконец мы достигли хозяйского крыла. Артур приложил ладонь к сканеру. Тяжёлая дубовая дверь, обитая изнутри бархатом, беззвучно отъехала в сторону, впуская нас в темноту его покоев. Щелкнул механический замок, отрезая нас от остального мира. Теперь мы были в абсолютной безопасности. В клетке, которую выбрали сами.

— В душ, — коротко бросил Артур, проходя вглубь огромной, похожей на пещеру спальни. Он двигался с грацией раненого хищника — плавно, экономя силы, но излучая смертельную опасность.

Он остановился у панорамного окна, за которым бушевала гроза. Вспышки молний выхватывали из темноты его резкий профиль. Артур медленно, с видимым усилием начал расстёгивать остатки рубашки. Ткань липла к коже, пропитанной потом и кровью. Он стянул её с плеч, обнажая широкую, мускулистую грудь, перечеркнутую старыми и новыми шрамами.

— Помоги мне, — не оборачиваясь, глухо сказал он.

Дамир шагнул к нему. Я замерла у двери в ванную, наблюдая, как младший брат подходит к старшему. В этом не было больше вызова. Было что-то ритуальное, почти болезненное. Дамир осторожно, стараясь не касаться кровавого пятна, помог Артуру избавиться от лохмотьев. Его разбитые пальцы двигались удивительно бережно.

— Сядь, — Дамир кивнул в сторону кресла из тёмной кожи у камина.

Артур подчинился. Он тяжело опустился в кресло, запрокинув голову и закрыв глаза. В этой позе абсолютной, пугающей уязвимости было больше доверия, чем во всех их вчерашних словах. Дамир прошёл к скрытой в стене аптечке. Звякнуло стекло.

Я шагнула в ванную комнату. Пространство размером с небольшую квартиру заливал мягкий, льющийся из-под потолка свет. В центре стояла огромная, высеченная из цельного куска чёрного мрамора чаша.

Я подошла к бортику. Мои ноги всё ещё дрожали от пережитого адреналинового отката и того безумия в бункере. Шёлк комбинации прилип к бёдрам. Я чувствовала себя грязной, опустошённой и до одури живой. Пахло порохом, чужим страхом и их кровью.

Я потянула за тонкий шёлк. Ткань скользнула по коже, упала на пол бесформенной лужицей. Я осталась стоять перед огромным, во всю стену зеркалом обнажённая. На шее, под ушами, горели два тёмных, влажных пятна. Метки. Моя принадлежность.

Я шагнула под струи воды, включив их на максимум. Горячие потоки ударили по плечам, смывая грязь, пот и запах смерти. Я запрокинула голову, позволяя воде течь по лицу, смывая солёные дорожки, о которых даже не подозревала.

Дверь ванной открылась без стука.

Дамир вошёл первым. Он был всё ещё в изорванных брюках, его торс блестел от пота. Он молча прошёл мимо меня к стеклянной полке, доставая тяжёлую хрустальную бутылку и два бокала. Наполнил их тёмно-янтарным виски.

Следом вошёл Артур. Его плечо было аккуратно, но грубо перевязано. Он двигался абсолютно бесшумно. Он остановился в дверях, просто глядя на меня сквозь пар. Его взгляд был физически ощутимым — он скользил по моим плечам, груди, животу, задерживаясь на том месте, где бился пульс на шее. В его глазах не было похоти. Было обладание. Спокойное, абсолютное, пугающее.

— Иди сюда, — его голос прозвучал тихо, но перекрыл шум воды.

Я шагнула из-под душа. Капли стекали по коже, путаясь в волосах. Я взяла протянутый Дамиром бокал. Стекло холодило пальцы. Алкоголь обжёг горло, растекаясь по венам жидким огнём, гася дрожь.

Артур шагнул ко мне, оттесняя Дамира в сторону одним движением плеча. Старший брат навис надо мной — огромный, сильный, пахнущий кровью, табаком и озоном.

— На колени, Кира, — тихо, почти ласково произнёс он.

И я, не колеблясь ни секунды, опустилась на тёплый мраморный пол ванной прямо под струями душа. Вода хлестала по моей спине и волосам, стекая на лицо.

Дамир тут же оказался сзади, его руки легли на мои плечи, массируя сведённые мышцы под горячими потоками. Артур опустился передо мной. Он не стал меня целовать. Он взял меня за подбородок, заставляя запрокинуть голову, и просто смотрел в глаза долгим, изучающим, выворачивающим наизнанку взглядом.

— Ты понимаешь, во что играешь? — его голос был тихим, бархатным, но в нём вибрировала сталь, способная резать стекло. Капли воды падали с его ресниц на мои щёки. — Здесь нет пути назад. Ты принадлежишь нам. Телом, кровью, разумом. Мы не отпустим. Никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Понимаю, — выдохнула я, не отводя взгляда. Страх всё ещё был там, на самом дне, но теперь он не парализовывал. Он был топливом.

Артур медленно наклонился. Его губы коснулись моих — мягко, почти невесомо, смывая вкус бункера, возвращая меня к жизни. Это был поцелуй клеймения. Контракт, подписанный водой, виски и кровью.

Когда он отстранился, Дамир за моей спиной глухо зарычал. Он рванул молнию на своих брюках, грубо разворачивая меня к себе лицом и укладывая спиной на тёплый, мокрый мрамор.

— Моя очередь, — прорычал он, нависая сверху, его глаза горели безумием. — Я должен вбить в тебя наш запах.

Артур не остановил его. Он просто опустился на пол рядом, на бок, подпёр голову рукой, и смотрел на нас тёмным, удовлетворённым взглядом собственника, пока вода из душа продолжала хлестать по нашим телам.

13. Вместе

Дамир вошёл в меня резко, одним глубоким, рваным толчком, заставив выгнуться на мокром мраморе и вцепиться побелевшими пальцами в его изодранные плечи. Горячая вода хлестала по нашим спинам, смешиваясь с потом и смазкой, стекая ручейками по его напряжённым мышцам. Он начал двигаться — быстро, глубоко, жадно, вбиваясь так, словно хотел достать до самого сердца, выжечь из меня воспоминания о страхе и чужих руках. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя новые багровые полумесяцы поверх старых синяков.

— Смотри на него, — прохрипел Дамир мне в губы, его дыхание опаляло кожу. Он сжал в кулаке мои мокрые волосы, заставляя запрокинуть голову и открыть горло. — Видишь, он смотрит на то, как я тебя трахаю.

Я повернула голову, с трудом фокусируя взгляд. Артур лежал совсем рядом. Его глаза были абсолютно чёрными, бездонными. Он не двигался. Он просто смотрел — лениво, тяжело, положив руку на собственное колено. Его пальцы медленно, почти ритуально расстегнули пряжку ремня, затем ширинку. Он не торопился входить. Он смотрел на нас, как дирижёр смотрит на лучший оркестр в мире, где Дамир задавал бешеный, первобытный ритм, а он, Артур, держал абсолютный, идеальный такт, наслаждаясь каждым ударом.

— Хорошая девочка, — его голос прозвучал тихо, но перекрыл шум воды и мои сорванные стоны. — Откройся ему. Покажи, как ты принимаешь своего второго хозяина.

Его слова, произнесённые этим бархатным, стальным тоном, сработали как удар тока. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый узел. Я закричала, выгибаясь под мощными, размеренными ударами Дамира, чувствуя, как его лоб, покрытый бисеринками пота, прижимается к моему.

— Скажи, чья ты, — прорычал Дамир, ускоряя темп, его бёдра с силой бились о мои. Звук мокрой кожи о кожу эхом отражался от кафельных стен.

— Ваша, — задыхаясь, простонала я, глядя в тёмные глаза Артура. — Я принадлежу вам обоим. Дамир… Артур…

Оргазм накрыл меня внезапно, вырвав из лёгких остатки воздуха. Тело забилось в жестокой, неконтролируемой конвульсии. Дамил зарычал мне в шею, его движения стали рваными, хаотичными, и через секунду он замер, содрогаясь всем телом, изливаясь в меня горячими, пульсирующими толчками. Он упал на меня сверху, тяжело дыша, его сердце колотилось о мою грудь как молот.

Но это не было концом.

Артур поднялся. Он двигался с пугающей, хищной грацией. Он не стал стягивать брюки полностью — просто освободил свою напряжённую, налитую кровью плоть. Он шагнул к нам, нависая тёмной горой. Его руки легли на поясницу Дамира.

— Подвинься, — тихо, властно приказал он брату. — Дай мне войти.

Дамир, всё ещё тяжело дыша, не стал выходить из меня. Он лишь приподнялся на руках, позволяя Артуру занять позицию. Я почувствовала, как Артур провёл головкой своего члена по моим влажным, припухшим складкам, размазывая смешанную влагу — свою, Дамира и мою. Он приставил себя к входу, всё ещё растянутому и пульсирующему после вторжения брата.

— Ты такая узкая, Кира, — прошептал он, его голос был густым от едва сдерживаемой ярости и похоти. — Для двоих.

Он толкнулся вперёд. Боль от растяжения смешалась с чистым, ослепительным экстазом. Он заполнил меня до предела, растягивая там, где, казалось, уже не было места. Дамир зашипил сквозь зубы мне в плечо, чувствуя, как Артур заполняет меня рядом с ним. Мы замерли на секунду, втроём, образуя невозможную, извращённую сцепку. Я была растянута между ними, заполнена до самой диафрагмы.

— Двигайся, — скомандовал Артур Дамиру.

Дамир начал выходить, медленно, тягуче, и в ту же секунду Артур начал входить. Это было похоже на поршни огромного, смертоносного механизма. Они двигались в абсолютном, пугающем синхроне. Один входил, пока другой выходил. Боль и наслаждение слились в одну бесконечную, вибрирующую струну. Я не могла дышать, не могла думать. Мой мир сузился до этого ритма, до их тяжёлого дыхания, до ощущения их горячей плоти, скользящей внутри меня.

— Сожми нас, — прохрипел Артур, его ладонь легла на моё горло, не давя, но утверждая власть. — Сильнее.

Я подчинилась. Мышцы внутри свело спазмом. Дамир глухо вскрикнул, его ритм сбился на долю секунды, и он кончил снова — бурно, изливаясь в меня с такой силой, что я почувствовала, как горячая волна подступает к самому горлу. Его оргазм стал спусковым крючком для меня. Меня выгнуло дугой, я закричала, захлёбываясь водой и воздухом, чувствуя, как внутри взрывается сверхновая.

Артур сделал ещё несколько рваных, глубоких толчков, вбиваясь до самого основания, и замер. Я чувствовала, как горячие, густые толчки его освобождения пульсируют глубоко внутри, смешиваясь с семенем брата. Он изливался долго, тяжело, с низким, звериным рыком, который вибрировал у него в груди и передавался мне.

На несколько секунд в душевой повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь шумом воды и нашим общим, хриплым дыханием.

Артур вышел первым. Ощущение опустошения было почти болезненным. Он помог Дамиру осторожно выйти из меня, придерживая моё обмякшее, дрожащее тело. Дамир тяжело опустился на мокрую скамью, его глаза были мутными от пережитого экстаза.

Артур подхватил меня на руки. Мои ноги не держали. Он вынес меня из-под струй душа прямо на пушистый, впитывающий влагу ковёр спальни.

Он не стал вытирать меня полотенцем. Он сам осушал моё тело, проводя широкими ладонями от плеч до пяток. Его прикосновения были собственническими, изучающими. Он проверял каждый дюйм кожи на предмет ран, которых не было.

— Ложись, — он кивнул на середину огромной кровати.

Я опустилась на прохладный шёлк простыней. Дамир, всё ещё тяжело дыша, рухнул рядом, зарываясь лицом в мои волосы. Артур остался стоять у кровати, глядя на нас сверху вниз. В его глазах больше не было льда. Только густая, тёмная, затягивающая глубина.

Он медленно, не сводя с нас взгляда, избавился от остатков одежды. Его тело было идеальным — высеченным из мрамора, покрытым старыми шрамами, которые теперь казались частью тёмного узора. Он лёг между нами, раздвигая нас, укладывая мою голову на своё плечо, а ногу Дамира — на свои бёдра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы лежали втроём — переплетённая, потная, пахнущая сексом и смертью масса из трёх тел. Артур положил свою тяжёлую, горячую ладонь мне на затылок, зарываясь пальцами в мокрые волосы, а другой рукой притянул к себе Дамира, заставляя младшего брата положить голову ему на грудь.

— Добро пожаловать домой, Кира, — прошептал он в мою макушку, и его пальцы перебирали мои влажные пряди с почти невыносимой нежностью. — Добро пожаловать в наш склеп. Отдыхай.

Дамир что-то неразборчиво промычал, его пальцы вцепились в предплечье Артура. Впервые за долгие годы между ними не было пропасти. Был только якорь. Я.

Я закрыла глаза, проваливаясь в тяжёлый, свинцовый сон прямо между двумя самыми опасными мужчинами, чувствуя, как их дыхание выравнивается, сливаясь в один ритм.

14. Сладкая игра

Сон не принес облегчения. Он был вязким, чёрным, наполненным обрывками выстрелов, запахом озона и ощущением чужих, ледяных пальцев на горле. Я вынырнула из него резко, как из ледяной воды, с судорожным вздохом. Сердце колотилось о рёбра.

В комнате было темно и тихо. Панорамное окно всё ещё заливало спальню вспышками далёкой грозы, но раскаты грома теперь звучали глухо, убаюкивающе. Прошло, должно быть, несколько часов. Часы на каминной полке показывали начало четвёртого утра.

Я лежала на животе, поперёк огромной кровати, и первое, что я почувствовала — это тяжесть. Артур занимал левую половину постели, подмяв под себя гору подушек. Он спал на спине, закинув одну руку за голову. Его грудь медленно вздымалась в ритме глубокого, почти мёртвого сна. В полумраке его профиль казался высеченным из гранита, но во сне с него окончательно сползла маска ледяной брони. Морщины в уголках губ разгладились, и сейчас он выглядел просто смертельно уставшим мужчиной. Рядом с ним, на шёлковой простыне, лежал его «Ролекс».

С другой стороны, разметав по подушке тёмные влажные волосы, спал Дамир. Он лежал на животе, обняв мою подушку и уткнувшись в неё лицом. Его дыхание было поверхностным, рваным. Даже во сне его тело не знало покоя: пальцы правой руки то сжимались в кулак, то разжимались, словно искали рукоять пистолета или чужое горло. На его пояснице, там, где кожа натянулась, я видела свежий, наливающийся багровым цветом кровоподтек — след от удара прикладом или тяжёлого ботинка, который я пропустила в суматохе.

Я попыталась осторожно, миллиметр за миллиметром, сползти с кровати. Мышцы отозвались глухой, тянущей болью — напоминанием о мраморном полу душевой и бешеном ритме их тел. Каждая клеточка помнила, как они заполняли меня, как вбивали в меня свой запах и свою власть. Между ног пульсировала сладкая, саднящая пустота.

Моя одежда — изорванная комбинация — валялась на полу бесформенной тряпкой. Я перешагнула через неё. Прохлада шёлковой простыни сменилась холодом воздуха. Я накинула на плечи тяжелый, пахнущий табаком и одеколоном Артура халат из кашемира, висевший на спинке кресла. Ткань была ещё теплой — он сидел здесь, пока я спала.

В горле пересохло. Алкоголь, виски, их пот — всё это требовало смыть себя изнутри глотком воды.

Я вышла из спальни в галерею. Особняк спал своей обычной, стерильной, мёртвой жизнью. Автоматические диоды в полу включались с мягким, неоновым светом, провожая меня до лестницы. Я спустилась на первый этаж, кутаясь в огромный халат, который пахла ими обоими. Этот запах теперь казался мне единственным якорем, единственной реальностью.

Кухня встретила меня гулким эхом и запахом свежемолотого кофе — автоматическая кофемашина, настроенная на ранний подъем прислуги, работала по расписанию, игнорируя ночной апокалипсис.

Я налила себе стакан ледяной воды из встроенного в стену ледогенератора. Зубы заныли от холода. Я осушила его залпом и налила второй. Руки всё ещё мелко подрагивали — отходняк от адреналина всегда приходил с задержкой, когда мозг начинал обрабатывать то, что тело просто пережило.

— Бессонница? — голос Дамира прозвучал прямо за моей спиной.

Я не вздрогнула. После того, что произошло в душе, его появление больше не пугало. Оно вызывало совершенно другой, тянущий спазм внизу живота.

— Жажда, — ответила я, не оборачиваясь.

Он подошёл вплотную. Он успел принять душ и переодеться в простые чёрные хлопковые брюки. Его торс был обнажён, и в полумраке кухни я видела, как играют мышцы на его спине при каждом движении. Он выглядел как ожившая статуя античного бога войны, только что вернувшегося с поля битвы, где он вырезал целую армию.

Дамир забрал у меня пустой стакан и поставил его на столешницу с такой силой, что стекло едва не треснуло. Его руки легли на гранит по обе стороны от моих бёдер, отрезая пути к отступлению.

— Ты пыталась сбежать, — констатировал он. В его голосе не было обвинения, только сухой, хищный интерес. — Из нашей постели.

— Я хотела пить, — я наконец повернула голову и посмотрела ему в глаза. В них плясали опасные, насмешливые огоньки.

— Ты хотела проверить, открыта ли дверь, — он наклонился, его губы оказались в миллиметре от моего уха. — Она не открыта, Кира.

Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз. Его взгляд медленно, неторопливо прошёлся по моему телу, облачённому в его брата халат. Остановился на моей шее. На двойном следе, который сейчас, наверное, налился густым, тёмно-фиолетовым цветом.

— Он метит тебя, как волк, — Дамир провёл пальцем по линии челюсти Артура, словно очерчивая границы. — Глубоко, навсегда. А я… — его рука опустилась ниже, накрывая мою грудь сквозь ткань халата, большой палец грубо, почти болезненно сжал сосок, — я трахаю тебя так, чтобы ты забыла, как дышать.

Я втянула воздух сквозь сжатые зубы. Возбуждение, которое, казалось, должно было умереть от усталости, вспыхнуло с новой силой, острой и требовательной.

В этот момент в дверном проёме кухни возник Артур.

Он выглядел так, словно и не спал вовсе. Идеально спокойный, в свежих, ослепительно-белых брюках и расстёгнутой на груди рубашке. Он двигался абсолютно бесшумно. В руке он держал два бокала и бутылку того самого односолодового виски, который пил Дамир в ночь нашего знакомства.

— Она никуда не сбежала, — спокойно произнёс Артур, ставя бокалы на стол. Он даже не посмотрел на Дамира, его тёмный, тяжёлый взгляд был прикован только ко мне. — Потому что бежать некуда. Но я ценю твою бдительность, брат.

Дамир не убрал рук. Он продолжал стоять, прижимая меня к столешнице, бросая вызов. Воздух между ними снова начал опасно искрить. Стена, рухнувшая в бункере, была лишь перемирием. Настоящая интеграция только начиналась.

Артур подошёл ближе. Он не стал отталкивать Дамира. Он просто шагнул в это узкое пространство между его рукой и моим телом. Он был настолько близко к брату, что их плечи почти соприкоснулись.

— Ты пахнешь страхом, — Артур протянул руку и заправил мне за ухо влажную прядь волос (я так и не высушила их до конца). Его пальцы коснулись моей шеи, надавив на синяк, оставленный им самим. Я зашипила. — И нами. Это правильный запах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он взял бутылку. Наполнил один бокал. Тёмная, маслянистая жидкость пахла торфяным дымом и дорогой кожей. Артур поднёс его к моим губам.

— Пей, — приказал он.

Я сделала глоток. Огненная вода обожгла саднящее горло.

Артур выпил стекло до дна одним движением кадыка и поставил пустой бокал. Затем он сделал шаг вперёд, практически впечатывая меня в грудь Дамира.

— Она моя, — тихо, но так, чтобы слышал только брат, произнёс Артур. — Но ты можешь её брать. Когда я разрешу. Где я разрешу.

Дамир усмехнулся. Его глаза загорелись тем самым опасным, безумным пламенем, но теперь в нём было и что-то ещё — тёмное, извращённое согласие. Он наклонился к моему уху, пока Артур стоял вплотную, дыша нам обоим в затылок.

— Слышала, Кира? — прошептал Дамир, и его рука, лежавшая на моей груди, скользнула ниже, забираясь под халат, накрывая влажную, чувствительную плоть. — Нам разрешили.

Его палец легко, дразняще провёл по набухшему клитору. Я вцепилась в край столешницы, чтобы не упасть. Ноги подкосились.

Артур наблюдал за этим, и в его глазах разгорался тот самый чёрный огонь. Он медленно, демонстративно перевёл взгляд с руки брата между моих ног на моё лицо.

— На столе, — глухо сказал Артур. — Я хочу видеть, как он заставляет тебя кончить. Прямо здесь. Чтобы ты запомнила: в этом доме нет секретов. И нет места, где ты принадлежишь только одному из нас.

Дамир не стал ждать второго приказа. Он подхватил меня под бедра, легко, словно я ничего не весила, и усадил на холодный гранит столешницы прямо рядом с недопитым виски и бокалами.

Он рывком развёл мои колени, закинув их себе на талию. Артур сделал шаг в сторону, прислонившись бедром к кухонному островку. Он скрестил руки на груди, став идеальным, пугающим зрителем.

— Покажи ей, кто здесь главный, брат, — лениво протянул Артур, делая глоток из нового, налитого бокала. — Покажи, что твои руки созданы не только для того, чтобы ломать шеи.

Дамир хищно оскалился. Он провёл головкой своего члена по моим влажным складкам, глядя мне прямо в глаза.

— Держись за край, — прорычал он.

И он вошёл в меня — одним резким, глубоким, заполняющим толчком. Я вскрикнула, запрокинув голову. Мои пальцы вцепились в холодный край гранита.

Артур стоял в трёх шагах от нас, медленно покачивая янтарную жидкость в тяжёлом хрустале. Он улыбнулся — холодной, одобрительной улыбкой собственника, наблюдающего, как его лучший актив используется по назначению. Война закончилась. И теперь в этом доме начиналась совершенно другая, куда более жестокая и сладкая игра.

15. Горячий поцелуй

Дамир начал двигаться — жестко, глубоко, вколачивая меня в холодный гранит столешницы. Звук сбитого дыхания, влажные шлепки кожи о кожу и мое сорванное, задыхающееся «ах» на каждом толчке — вот и вся музыка этой ночи.

Я вцепилась побелевшими пальцами в край столешницы, чувствуя, как холодный камень обжигает даже сквозь плотный кашемир халата Артура, накинутого на мои плечи. Каждый удар Дамира выбивал из меня дух, но вместе с ним — остатки паники. Остался только пульсирующий, первобытный ритм.

Артур не двигался. Он стоял, прислонившись к кухонному островку, и медленно, с пугающей, медитативной неторопливостью крутил в пальцах бокал с виски. Он не смотрел на Дамира. Его тёмный, тяжёлый взгляд был прикован исключительно ко мне. Он наблюдал, как мое лицо искажается от смеси боли и экстаза, как при каждом толчке брата моя грудь высоко вздымается, натягивая ткань халата.

— Смотри на меня, Кира, — его голос прозвучал тихо, но перекрыл тяжелое дыхание Дамира. Это был не приказ. Это был якорь. — Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как он тебя разрушает.

Я заставила себя сфокусировать взгляд на его лице. В полумраке кухни, освещенной лишь тусклым индикатором винного холодильника, Артур выглядел как древнее божество — безжалостное, прекрасное и абсолютно спокойное. Он сделал глоток. Провел языком по нижней губе, стирая каплю виски.

— Глубже, Дамир, — лениво бросил Артур брату, даже не повернув головы. — Я хочу видеть, как твои бедра соприкасаются с ней. Ударь её. Оставь синяк.

Дамил зарычал. Это был низкий, вибрирующий звук зверя, получившего наконец разрешение сорвать цепь. Он вогнал себя в меня до самого основания, так что перед глазами поплыли тёмные круги, и его ладонь — жёсткая, горячая — с громким, влажным шлепком опустилась на мою правую ягодицу. Боль от удара смешалась с оглушительным спазмом удовольствия, скрутившим низ живота.

— Да... вот так... — выдохнул Артур. Его кадык дернулся. Он поставил пустой бокал на столешницу с такой осторожностью, словно тот был сделан из хрусталя, хотя его пальцы побелели от напряжения. — Хороший мальчик. Теперь возьми её за горло.

Дамир наклонился надо мной, накрывая своим телом. Его грудь, покрытая бисеринками пота, прижалась к моей спине. Его рука — та самая, что только что оставила горящий след на моей коже — легла на моё горло. Пальцы не давили, они просто обозначали присутствие. Тяжёлое, горячее, абсолютное. Я не могла пошевелиться. Я не могла дышать без его разрешения.

— Скажи, чья ты, — прохрипел Дамир мне в ухо, его зубы царапнули мочку. Он вбивался в меня короткими, жестокими ударами, каждый из которых отдавался в горле под его пальцами. — Скажи это для него.

— Ваша, — просипела я, слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. — Я ваша. Оба... господи, я ваша...

Артур медленно оттолкнулся от островка. Он подошел к нам. Его движения были плавными, хищными, как у ягуара. Он остановился вплотную к Дамиру, нависая над нами обоими. Он не смотрел на брата. Он смотрел на то, как его рука сжимает моё горло, а бедра брата вбивают меня в его кухню.

— Ты слышишь, Дамир? — Артур протянул руку и коснулся щеки Дамира. Это было первое касание. Кончики пальцев скользнули по рассеченной скуле, по губам, измазанным моей помадой и кровью. — Она знает порядок.

Дамир открыл глаза. Он смотрел на Артура поверх моего плеча. В его взгляде больше не было бунта. Там было тёмное, извращенное обожание. Он подался вперёд, навстречу руке брата, и поцеловал его пальцы — грубо, влажно, принимая свою роль.

Это стало спусковым крючком.

Артур медленно опустился на колени. Прямо на ледяной пол кухни. Он раздвинул мои колени, которые всё ещё лежали на талии Дамира, и наклонился.

— Откройся, — приказал он мне.

Я поняла, что он собирается сделать, за секунду до того, как его язык — горячий, властный — прошёлся по моему чувствительному, набухшему клитору, прямо над тем местом, где Дамир входил в меня.

Я закричала. Звук отразился от кафеля и вытяжки. Это было слишком. Слишком много. Жар Дамира, рот Артурана мне спереди.

— Тише, — Артур поднял на меня взгляд. Его губы блестели. — Ты разбудишь дом.

Он вобрал меня в рот, посасывая с жестокой, методичной нежностью, его язык рисовал идеальные, сводящие с ума узоры. Дамир зарычал, его ритм сбился на долю секунды от увиденного. Он сжал моё горло чуть сильнее, контролируя каждый мой вдох, пока Артур пил мои стоны.

— Я близко, — прохрипел Дамир, его тело начало дрожать от напряжения. — Артур... я не сдержусь...

— Кончи в неё, — глухо, неразборчиво, не отрываясь от меня, приказал Артур. — Наполни её. Я хочу чувствовать твой вкус, когда буду её целовать через минуту.

Это было грязно. Это было абсолютно неправильно. И это было самое прекрасное, что я когда-либо испытывала.

Дамил сделал ещё несколько рваных, глубоких толчков, его пальцы на моём горле сжались в стальной замок, перекрывая кислород ровно настолько, чтобы мир взорвался белыми искрами. Он зарычал — низко, по-звериному, — и я почувствовала, как горячие, пульсирующие толчки его семени заполняют меня изнутри, смешиваясь с тем, что оставил там Артур часами ранее. Его оргазм длился вечность, он содрогался всем телом, вжимая меня в гранит, пока Артур продолжал вылизывать меня, продлевая мою агонию.

Мой собственный крик утонул в горле, перехваченном спазмом. Я кончила так, что потеряла зрение на секунду — вспышка абсолютной, слепящей пустоты, в которой не было ничего, кроме их рук, их ртов и их власти.

Дамир тяжело, влажно выдохнул мне в волосы и медленно, неохотно вышел из меня. Я почувствовала, как по внутренней стороне бедра течет горячая влага. Он опустился на пол рядом с Артуром, тяжело дыша, его плечо касалось плеча брата. Они сидели на ледяном полу кухни, два короля, только что выигравшие главную битву своей жизни, и смотрели на меня.

Артур поднялся с колен. Его губы были влажными, подбородок блестел. Он выглядел абсолютно, пугающе удовлетворенным. Он вытер рот тыльной стороной ладони — жест был почти небрежным, мальчишеским, — и посмотрел на Дамира.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Неплохо, — тихо сказал Артур. — Для безумца.

Дамир усмехнулся, тяжело опираясь рукой о столешницу. Он выглядел истощенным, но его глаза сияли.

— Ты тоже не разочаровал, братец. Стоило десять лет играть в молчанку, чтобы увидеть тебя на коленях перед кухаркой.

Артур проигнорировал подколку. Он шагнул ко мне. Его руки легли на мои колени, разводя их в стороны, открывая вид на то, как мы с Дамиром были соединены секунду назад. Он не брезговал. Он любовался.

— Вставай, — Артур протянул мне руку. — Стол холодный. Ты простудишься.

Я вложила свою ладонь в его. Он поднял меня легко, словно я была сделана из воздуха. Мои ноги не держали. Дамир тут же оказался с другой стороны, подхватывая меня под локоть.

Они вдвоем, синхронно, как единый механизм, повели меня из кухни. Мы прошли через галерею, оставляя за собой цепочку едва заметных капель на светлом мраморе.

В спальне Артур остановился у кровати.

— Ложись на живот, — приказал он. — В центр.

Я подчинилась. Тело было абсолютно, блаженно пустым и тяжелым. Я уткнулась лицом в прохладный шёлк, раскинув руки.

Я слышала, как они раздеваются. Тихий шелест ткани. Звяк пряжки.

Артур лёг слева. Дамир — справа. Они не прикасались ко мне. Они просто легли по обе стороны, заключая меня в живой, горячий кокон. Я оказалась зажатая между их телами, чувствуя спиной жар Артура, а животом — тепло Дамира.

— Спи, — Артур накинул на нас тяжелое пуховое одеяло, отрезая от остального мира. Его рука легла мне на талию, притягивая к нему. С другой стороны Дамир закинул на меня ногу, переплетая наши лодыжки, и зарылся носом в мои волосы.

— Мы никуда не торопимся, Кира, — сонно пробормотал Дамир в макушку. — Теперь у нас впереди целая вечность.

Я закрыла глаза, проваливаясь в глубокий, без сновидений сон. Я лежала между двумя самыми опасными хищниками в стране. Они пахли кровью, дорогим табаком, виски и сексом.

И впервые за долгие годы я чувствовала себя в абсолютной безопасности.

16. Кофе

Кухня пахла свежемолотым кофе и озоном. Я стояла у окна, глядя на город, который всё ещё не подозревал, что этой ночью сменилась власть. Позади раздались шаги — тяжелые, уверенные, синхронные. Они не пытались ступать тихо. В этом доме больше не было места для теней и секретов.

Артур подошёл первым. Он не стал меня обнимать. Он просто встал за моей спиной, и я почувствовала жар его тела сквозь тонкую водолазку. Его ладони легли на мою талию, большие пальцы медленно, гипнотически начали описывать круги чуть выше тазовых косточек. Это было прикосновение собственника, проверяющего целостность своей вещи.

— Еда будет через пятнадцать минут, — его голос был низким, лишенным вчерашней стали, но наполненным такой густой, вибрирующей властью, что у меня свело низ живота.

Дамир обошел нас кругом, двигаясь лениво, по-кошачьи грациозно. Он остановился прямо передо мной, вторгаясь в личное пространство Артура. Он не смотрел на брата — его глаза, всё ещё горящие похотью и адреналином, были прикованы только ко мне. Он протянул руку и медленно, демонстративно провел костяшками пальцев по моей шее, по тому самому месту, где сливались два тёмных следа.

— Мои зубы, — прошептал он, его губы были в дюйме от моих. — Его клеймо. Идеальный баланс.

— Не порть баланс разговорами, — голос Артура за моей спиной стал ниже на октаву, в нём зазвенел холодный металл. — Ты мешаешь мне её чувствовать.

Дамир усмехнулся. Он перевел взгляд на брата, и в этой секунде молчания повисла вся их вековая вражда, которая только что переросла в нечто куда более сложное и опасное. Дамир наклонился и поцеловал меня — грубо, глубоко, вторгаясь языком в мой рот, заявляя свои права здесь и сейчас, на кухне, залитой утренним солнцем.

Я вцепилась в его футболку, отвечая на поцелуй, когда рука Артура с моей талии скользнула ниже. Его ладонь легла на мой живот, притягивая меня назад, плотно прижимая мою спину к его груди. Теперь я была зажата между ними. Дамир целовал меня спереди, его руки сжали мои ягодицы, приподнимая, а Артур дышал мне в затылок, его пальцы начали медленно, мучительно медленно подниматься выше, задирая край водолазки.

— Она оделась, — с наигранным разочарованием протянул Дамир, отрываясь от моих губ. — Это непорядок.

— Мы это исправим, — ровно ответил Артур.

Это не было похоже на вчерашнюю животную похоть в бункере или на грубый секс на мраморе. Это был ритуал. Закрепление территории.

Артур подхватил меня на руки так легко, словно я ничего не весила. Я обхватила его талию ногами, инстинктивно скрестив лодыжки за его спиной. Дамир не отстал ни на шаг. Он шел рядом, его горячее бедро постоянно касалось моей ноги, его рука легла на мою грудь поверх водолазки, большой палец грубо, почти болезненно сжал сосок через ткань.

— В спальню? — хрипло спросил Дамир, когда Артур ногой толкнул дверь.

— В душ, — отрезал Артур.

Ванная комната встретила нас паром. Он опустил меня на широкую скамью из тика, вделанную прямо в пол. Вода тут же намочила подол моей водолазки, ткань потемнела и прилипла к коже.

Артур опустился на колени между моих ног. Его движения были пугающе медленными, выверенными. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах плескалась такая тёмная, абсолютная власть, что я забыла, как дышать. Он начал расстегивать пуговицу на моих джинсах.

— Я хочу видеть всё, — его голос эхом отражался от кафеля. — Каждый дюйм, который принадлежит мне.

Дамир за моей спиной начал раздеваться. Я слышала шорох дорогой ткани, стук пряжки ремня о мрамор. Он не торопился. Он давал Артуру пространство. Он понимал правила этой новой игры: старший брат начинает. Старший задает тон.

Артур стянул с меня мокрую водолазку и джинсы вместе с бельем. Я осталась перед ним абсолютно обнаженной. Его взгляд прошелся от моих припухших губ, по шее, задержался на груди, спустился к животу и ниже. Он смотрел на меня так, как смотрят на редкое, смертельно опасное произведение искусства.

— Ты дрожишь, — констатировал он.

— От холода, — солгала я. Зубы стучали, но не от температуры.

Он медленно наклонился. Его язык прошелся по внутренней стороне моего бедра — долгий, влажный, поднимающийся вверх путь. Он остановился в миллиметре от самого чувствительного места, дразня, заставляя меня подаваться бедрами вперед.

— Ложь, — прошептал он, и его горячее дыхание опалило мою плоть. — Ты дрожишь, потому что знаешь: сейчас мы сотрем тебя. Мы выжжем из тебя всё, что было до нас.

Он впился в меня ртом.

Это не было нежно. Это было жадно, глубоко, по-хозяйски. Его язык творил что-то невообразимое, порочное, находя каждую точку, каждый нерв. Его руки легли на мои бедра, разводя их максимально широко, насаживая меня на свой рот. Я вскрикнула, вцепившись в его влажные волосы, но он не позволил мне отстраниться, его руки стали стальными тисками.

— Смотри на меня, — прорычал он, на секунду отрываясь, его подбородок блестел. — Смотри, как я пью тебя.

Позади меня раздался тихий, одобрительный смешок Дамира. Я обернулась через плечо. Он стоял под струями душа, полностью обнаженный. Его тело было идеальным — мускулистым, покрытым старыми и свежими шрамами. Его эрекция была пугающе внушительной, тяжелая и налитая кровью. Он медленно провел рукой по всей длине, глядя на то, как его брат берет меня.

— Он всегда был жадным, — прохрипел Дамир, его голос вибрировал от возбуждения. — Не оставь ничего мне, Артур.

Артур поднял голову. Их взгляды встретились — темный лед и дикий огонь. В этом взгляде не было больше ненависти. Было абсолютное, животное понимание. Они были двумя частями одного механизма, и я была смазкой в их шестеренках.

Артур поднялся. Он выглядел как античная статуя, ожившая ради одного-единственного акта разрушения. Он развернул меня к себе спиной, резко, не заботясь о моей неустойчивости, и наклонил вперед, заставляя опереться руками.

— Держись, — его голос прозвучал прямо над ухом.

Я вцепилась в гладкий камень, чувствуя, как его ладони скользят по моей пояснице, сжимая ягодицы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Открой её для меня, — бросил Артур.

Дамир подошел ко мне спереди, его огромный член оказался прямо перед моим лицом. Он не стал просить. Он просто взял меня за волосы, наматывая их на кулак, и мягко, но настойчиво надавил на затылок.

— Открой рот, Кира.

Я подчинилась.

В ту же секунду Артур вошел в меня сзади. Одним длинным, властным, заполняющим до боли движением. Я задохнулась, вцепившись в бедра Дамира, и вобрала его в себя до самого горла.

Это была абсолютная, первобытная власть. Я была заполнена ими обоими. Я задохнулась. Мир сузился до этого треугольника: Артур, вбивающий меня с размеренностью метронома, его ладонь лежала на моем горле, контролируя каждый вдох. И Дамир, чьи пальцы сжимали мой скальп, задавая ритм, с которым я принимала его в рот — глубоким, влажным, задыхающимся.

— Вот так, — прохрипел Артур, его голос срывался. — Вот так ты принадлежишь нам. Вся. Без остатка.

Он начал двигаться — мощно, глубоко, его бедра шлепали о мои ягодицы с влажными, порочными звуками, которые смешивались с моим задушенным мычанием и тяжелым дыханием Дамира.

— Глотай его, — приказал Артур, ускоряя темп. — Покажи, как ты голодна.

Дамир зашипил, его бедра дернулись мне навстречу. Он начал трахать мой рот — не грубо, но властно, заполняя его до предела, прижимаясь к моему лицу так, что я не могла даже выдохнуть носом. Я смотрела в его глаза, полные тёмного безумия, чувствуя, как Артур вбивается в меня, и чувствовала, как внутри всё скручивается в тугую, раскаленную спираль.

— Сейчас, — прорычал Артур.

Его ладонь на моем горле сжалась на долю секунды, перекрывая кислород, и это стало последней искрой.

Оргазм ударил, как молния. Всё тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой. Я кончила так, что перед глазами потемнело, сжимая Артура внутри себя в ритмичных, неконтролируемых спазмах. Дамир зарычал, его пальцы с силой сжали мои волосы, и я почувствовала, как горячая, горьковатая струя ударила мне в горло — он изливался долго, пульсирующими толчками, пока я судорожно глотала, не имея возможности отстраниться.

Артур сделал ещё несколько рваных, глубоких толчков и замер, прижавшись ко мне всем телом, содрогаясь в собственном, мощном освобождении. Он изливался в меня так долго, что я почувствовала, как горячая жидкость заполняет меня, вытекая по внутренней стороне бедер и смешиваясь с водой.

Они вышли из меня одновременно. Дамир отпустил мои волосы, тяжело опускаясь на скамью. Артур вышел сзади, и ощущение пустоты было почти болезненным. Он развернул меня к себе. Я стояла, дрожащая, покрытая испариной, водой и их семенем, не в силах стоять на ногах.

Артур подхватил меня на руки. Он не стал вытирать меня. Он просто прижал к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу, и вышел из душа прямо в спальню, неся меня сквозь брызги.

Он опустил меня на смятые шелковые простыни. Дамир, всё ещё тяжело дыша, упал рядом, зарываясь лицом в изгиб моей шеи.

Мы лежали втроём. Я — в центре. Артур — слева, его тяжелая рука лежала на моей груди, контролируя мой пульс. Дамир — справа, его нога была перекинута через мои бедра, заявляя свои права.

— Теперь ешь, — хрипло сказал Артур, кивнув в сторону подноса с едой. Его голос был абсолютно, пугающе спокоен. — Тебе нужны силы.

Дамир приподнялся на локте, его глаза всё ещё были затуманены после оргазма. Он посмотрел на Артура, затем на меня. Он медленно наклонился и поцеловал меня — глубоко, влажно, пробуя на вкус самого себя на моих губах.

— Добро пожаловать в семью, Кира, — прошептал он, отрываясь. — Пристегни ремни. Будет жестко.

Я взяла с подноса клубнику. Сок потек по моему подбородку. Артур тут же наклонился и слизал его — медленно, языком, глядя мне в глаза.

Я посмотрела на одного брата, потом на другого. Между ними больше не было войны. Была только я. И глядя на их лица — хищные, собственнические, абсолютно преданные мне в эту секунду, — я поняла, что история не закончилась. Она только началась.

17. Новые правила

В огромном камине потрескивали поленья, отбрасывая на тёмные стены пляшущие янтарные тени. Врач, вызванный в поместье, обработал рану на плече Артура, наложив аккуратную повязку, и уехал. Впервые за всё время в этом доме не было ни охраны за дверью, ни недомолвок, ни ледяной стены между тремя людьми.

Я стояла у окна, глядя на тёмный силуэт леса, когда за спиной раздались два почти бесшумных шага. Они подошли одновременно — слева и справа, беря меня в плотное, горячее кольцо.

Дамир положил ладони на мою талию, прижимаясь грудью к моей спине, и уткнулся губами в изгиб шеи, вдыхая мой запах. Спереди встал Артур — его тёмный, глубокий взгляд удерживал мои глаза, пока его пальцы медленно расстёгивали пуговицы моего кардигана.

— Больше никаких запретов, Кира, — тихо произнёс Артур, и в его голосе больше не было приказа — только низкое, вибрирующее обещание. — Никаких клеток. Только ты и мы.

— Ты больше не будешь выбирать между нами, принцесса, — прохрипел Дамир мне на ухо, скользя руками вверх по моим рёбрам и плавно стягивая тонкую ткань сорочки через голову. — Теперь мы оба — твои.

Когда последняя преграда в виде одежды исчезла, я оказалась между ними обнажённой — и впервые не почувствовала ни капли страха или смущения. Сзади меня обжигал жар тела Дамира, его губы покрывали влажными, жадными поцелуями мои плечи и лопатки, а руки скользили по бёдрам, заставляя кожу гореть от электрических разрядов. Спереди Артур накрыл мои губы глубоким, властным поцелуем, забирая дыхание и плавя изнутри своей тёмной, неторопливой нежностью.

Меня подняли на руки — легко, слаженно — и опустили на широкую кровать с тёмным шёлковым бельём.

Это было похоже на столкновение двух стихий, в эпицентре которых находилась я сама. Артур навис сверху, целуя мою грудь, живот, прикусывая нежную кожу и удерживая мой взгляд своими бездонными, потемневшими глазами. Его движения были тягучими, основательными, полными абсолютной власти и обожания. Дамир устроился рядом, переплетая свои пальцы с моими, целуя мою шею и висок, шепча горячие, сбивчивые слова, от которых по телу катились волны дрожи.

Когда Артур вошёл в меня — медленно, глубоко, заполняя собой до самого края, — я выгнулась навстречу, вскрикивая и вцепляясь в плечо Дамира. Младший брат тут же накрыл мои губы своим поцелуем, впитывая мой стон, пока его свободная рука ласкала меня в такт мощным, глубоким толчкам старшего.

Ритм нарастал, сбивая дыхание. Я тонула в этом двойном пламени: стальная сила Артура удерживала меня на земле, не давая рассыпаться на осколки, а дикий огонь Дамира возносил до самых звёзд. Никакой ревности. Никакой борьбы за первенство. Только абсолютное слияние троих, где каждый отдавал всё без остатка.

Кульминация накрыла нас одновременно — ослепительной, оглушительной вспышкой, в которой смешались хриплый выдох Артура, сбитое дыхание Дамира и мой собственный крик освобождения.

Позже, когда в камине догорели последние угли, я лежала в центре огромной постели. Справа сонно и тяжело дышал Дамир, закинув на меня тяжёлую горячую руку. Слева Артур мягко перебирал мои волосы, прижимая к своей груди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Спустя год поместье Воронцовых перестало напоминать мрачную, неприступную крепость. Тяжёлые бархатные портьеры в гостиной больше не душили комнаты — они были призывно распахнуты, впуская в дом жадное, ослепительное солнце. А в саду, где раньше дежурила молчаливая, напряжённая охрана, теперь пьяняще, почти греховно цвели белые пионы, высаженные по моему тайному, упрямому настоянию. Их тяжёлые, влажные бутоны источали густой, дурманящий аромат, который, казалось, пропитывал сам воздух поместья.

Холодная война в этом доме не просто закончилась — она сгорела дотла, оставив после себя лишь плодородный пепел. Старые партнёры отца, скалившие зубы на наши активы, давно исчезли с горизонта — Артур и Дамир стерли их в пыль на финансовом поле за пару месяцев, действуя с той пугающей, животной слаженностью, которую они открыли в ночь нападения. Теперь империей Воронцовых управляли не два хищника, сдерживающих друг друга, а единый, пульсирующий, дышащий в унисон организм.

Я стояла на той самой каменной террасе, где год назад воздух между нами взорвался от первого, запретного поцелуя. Осенний ветер игриво, почти бесстыдно трепал полы моего лёгкого кардигана, забираясь под тонкую ткань, но внутри меня не было холода. Там разливалось густое, тягучее, почти обжигающее тепло.

Тяжёлая стеклянная дверь за спиной не скрипнула — она отъехала в сторону с глухим, бархатным щелчком, который в абсолютной тишине прозвучал как выстрел.

— Опять сбежала от бумаг, принцесса? — его низкий, насмешливый голос Дамира скользнул по моему затылку, словно шершавая ладонь.

Он подошёл сзади, лишая меня пространства. Его тело — твёрдое, горячее, источающее первобытную силу — вжалось в мою спину, запечатывая меня в ловушку. Его подбородок властно лёг на моё плечо, а горячие, чуть влажные губы привычно коснулись чувствительной кожи за ухом, вызывая мгновенную, сладкую, предательскую дрожь, от которой ослабли колени. От него по-прежнему пахло ветром, скоростью и тем самым неукротимым, первобытным огнём, который больше не обжигал, а плавил меня изнутри, подчиняя своей воле.

— Она не сбежала, Дамир, — спокойно, но с новой, тёмной, вибрирующей хрипотцой произнёс Артур, выходя на террасу следом. — Она просто выдохлась от твоих бесконечных, изматывающих споров с юристами.

В его облике больше не было прежней ледяной брони. Белая рубашка с расстёгнутым воротом открывала сильную шею, спокойный, глубокий взгляд потемнел от едва сдерживаемого голода, а лёгкая, собственническая улыбка предназначалась только для нас. Артур подошёл спереди, лишая меня пути к отступлению. Он накинул мне на плечи свой тёплый пиджак, отрезая от прохладного ветра, и накрыл мои ладони своими большими, сильными руками. Его пальцы чуть сжались, посылая ток прямо по моим венам.

Я снова оказалась между ними. Но теперь это не было эпицентром войны.

Справа от меня клокотало, пульсировало жаркое, необузданное пламя Дамира — он уже вёл носом по моей шее, втягивая запах кожи, и его дыхание участилось, становясь рваным. Слева — надёжная, стальная, но теперь раскалённая докрасна опора Артура — его большой палец медленно, гипнотизирующе поглаживал тыльную сторону моей ладони, рисуя на ней невидимые, порочные узоры.

Я была зажата в их тисках, поймана в центре этого треугольника из власти, желания и абсолютного обладания. И это было самым безопасным, самым правильным и самым греховно-счастливым местом на земле.

— Ужин готов, — тихо, с властной, интимной хрипотцой сказал Артур. Он наклонился, и его губы накрыли мои — это был долгий, глубокий, по-прежнему властный поцелуй, в котором читалось безоговорочное, первобытное «моё». — И на этот вечер никаких звонков. Никаких отчётов. Никаких преград.

— Звучит как лучший план за всю неделю, братец, — голос Дамира стал совсем низким, вибрирующим, опасным. Он перехватил мою свободную руку, сминая пальцы, и переплёл их со своими, словно ставя окончательное клеймо. Его бедро настойчиво, собственнически вклинилось между моих ног, прижимая меня к Артуру.

Мы вернулись в дом вместе, единым, неразрывным целым. Позади остались страх, тяжёлые засовы и чужие правила. Впереди была целая жизнь, в которой я больше не была ни пленницей, ни разменной монетой, ни хрупким призом. Я была их общим наваждением. Я была огнём, который они теперь бережно, но неистово поддерживали в самом центре своего дома. Я была их сердцем, принадлежащим им обоим без остатка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец