Красная шапочка:начало. Эротика красная шапочка

Пролог

Красная

В детстве мне врали.

Сказки пахнут яблочными пирогами, старой шерстью и уютом. Моя новая реальность пахла раскаленным асфальтом после короткого майского дождя, йодом с недалекого моря и зверем. Диким, первобытным зверем, чей запах намертво въелся в обивку заднего сиденья черного внедорожника.

Бабушку не съели.

Я узнала об этом, когда его клыки оказались в миллиметре от моего горла. Мы неслись по ночному Южнобережному шоссе, размазывая огни Ялты в грязные полосы. Он гнал так, словно за нами летели все демоны ада, а не обычные патрульные машины.

— Не дергайся, Красная, — прорычал он, не отрывая глаз от дороги. Его голос был низким, вибрирующим, от него крошился бетон и плавилось мое сознание. Пальцы, сжимавшие руль, заканчивались короткими, уже не человеческими когтями. — Бабка сдохла еще до твоего рождения. Мы просто сожгли куклу, чтобы замазать глаза твоему клану.

Клан. Слово ударило под дых. Те, кто называл себя моей семьей. Те, кто сегодня вечером налил мне чай с горным чабрецом, поцеловал в лоб и пожелал спокойной ночи, прежде чем активировать древние печати на стенах квартиры. Они хотели принести меня в жертву. Запечатать мою кровь, которая с шестнадцати лет начала сходить с ума, притягивая голодных духов, утопив силу в теле старухи.

Бабушка была замком. А я — ключом. И когда замок начал трещать, меня решили похоронить вместе с ним.

А потом окно моей спальни разлетелось вдребезги.

Он ворвался вихрем из ночной тьмы. Не чудовище из-под кровати, а огромный, идеально сложенный мужчина, пахнущий опасностью и свободой. Он не стал объяснять. Просто сшиб меня с ног, одним движением срывая с шеи серебряную цепочку с крестиком — единственное, что могло меня убить.

— Тише, девочка, — прохрипел он, перекидывая меня через плечо, пока за дверью спальни уже сгущалась теневая, воющая тьма моего клана. — Я не твой враг. Я просто забираю то, что мне не принадлежит по праву, но что я не отдам им ни за что на свете.

Он вынес меня из горящего дома. Дом вспыхнул синим, холодным пламенем, когда печати наконец прорвало.

Теперь мы летели в никуда.

— Куда ты меня везешь? — Мой голос дрожал. От страха. От адреналина. От того, как низко вибрировал его живот под моей щекой, когда он рычал проклятия на подрезавший нас старый микроавтобус.

— Туда, где твои чистокровные родственнички сдохнут от одного запаха, — он оскалился, и в отражении бокового зеркала на секунду блеснули желтые звериные глаза. — В Сумрачный лес. На мою территорию.

Я вжалась в сиденье. Сумрачный лес. О нем шептались на форумах местные эзотерики. Место, где пропадают люди, где не работает сотовая связь, а навигаторы сходят с ума, показывая дно Черной впадины посреди крымских гор.

— Отпусти меня, — прошептала я, хотя колени подкашивались от одной мысли о том, чтобы выйти на этой скорости. — Пожалуйста. Я… я заплачу.

Он ударил по тормозам так резко, что ремень безопасности до кости врезался в плечо. Внедорожник занесло на обочине над темной пропастью. Мотор заглох. В салоне повисла звенящая тишина, в которой было слышно только мое сбитое дыхание и его тихое, утробное рычание.

Он повернулся ко мне. Медленно. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня, но глаза… глаза горели расплавленным золотом.

— Заплатишь? — его голос стал совсем тихим, бархатным, и от этого звука по внутренней стороне бедер пробежал жидкий огонь. — Твоя кровь, Шапочка, сейчас пахнет для моего зверя как самый крепкий наркотик. Ты думаешь, я похитил тебя ради выкупа? Я нарушил закон стаи. Обрек себя на смерть. Вытащил тебя из-под ритуального ножа, когда твоя собственная мать уже читала отходную.

Он наклонился ко мне, упираясь руками в спинку кресла. Окружил. Заполнил собой все пространство.

— Я не злой герой, Красная. Я — чудовище, которое только что сожрало весь свой мир ради одной смертной девчонки. И если ты еще хоть раз попросишь тебя отпустить, клянусь луной, я привяжу тебя к кровати серебряной цепью и буду вдыхать твой страх, пока ты не начнешь умолять меня взять тебя.

Я должна была закричать. Должна была вжаться в дверь и искать ручку.

Но вместо этого я судорожно втянула воздух, пахнущий им, и тихо, обреченно выдохнула:

— Я уже начала.

Его зрачки затопили всю радужку. Золото стало жидким, обжигающим.

В ту секунду, на обочине ночной трассы, под равнодушным светом далеких фонарей, моя старая жизнь сгорела дотла вместе с бабушкиной квартирой.

И в Сумрачный лес мы въезжали уже вместе. Пленница и ее тюремщик. Жертва и ее единственный щит.

Смертная девушка и проклятый оборотень, которому не было места в ее мире. Но и в ее мире больше не осталось места для живых.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Логово из камня и боли

Красная

Сумрачный лес оказался не похож на сказку. Здесь не пели птицы, а мох под ногами был не изумрудным, а мертвенно-серым, похожим на застывшую плесень. Воздух пах прелой листвой, озоном и сырой землей. Внедорожник, на котором мы вырвались из Ялты, остался в паре километров отсюда, брошенный у старой, заросшей ежевикой лесопилки. Дальше Волк нес меня на руках.

Он не был нежным. Его хватка напоминала стальные тиски. Каждый раз, когда я неловко дергалась, его когти — он втягивал их не до конца — впивались в ткань моей куртки, опасно царапая кожу под ней.

— Перестань дрожать, — рыкнул он, перепрыгивая через поваленное дерево. — Твой страх для меня как дешевая водка. Пьянит, но оставляет мерзкое послевкусие.

— Куда... куда ты меня тащишь? — просипела я. Горло пересохло от ужаса.

— Домой.

Его «дом» оказался вырубленным прямо в скале. Огромный монолит известняка, поросший диким плющом, выглядел бы абсолютно неприступным, если бы не массивная дубовая дверь, окованная черным железом. Ни окон, ни света. Только темнота, которая, казалось, дышала.

Волк пнул дверь ногой.

Внутри пахнуло сухим жаром, полынью и старым зверем. Это была пещера, но такая, какой я не видела в журналах по архитектуре. Стены скрывали тяжелые гобелены с выцветшими гербами, в центре, прямо в каменном полу, был выдолблен очаг. А вместо мебели — шкуры на полу, массивный стол из цельного дуба и в углу — огромная кровать, заваленная мехами. И цепи. Толстые серебряные цепи, вмонтированные в стену над ней. Сейчас они были пусты, но их матовый блеск в свете очага заставил мой желудок сжаться в ледяной комок.

Он сбросил меня на шкуры. Без предупреждения, просто разжал руки. Я упала на четвереньки, больно ударившись коленями о камень.

— Добро пожаловать в клетку, Красная, — он щелкнул пальцами.

Вдоль стен вспыхнули факелы. Живой, дерганый свет выхватил из мрака детали, от которых волосы на затылке встали дыбом. На стенах висело не оружие — там висели травы, связанные в тугие пучки. На столе лежали ступки, пестики и склянки с темной, густой жидкостью.

— Это что, логово ведьмы? — выдохнула я, отползая назад, пока лопатки не уперлись в холодный камень.

— Это моя кухня, — он криво усмехнулся, стягивая с себя тяжелую кожаную куртку. Под ней оказалась черная ткань футболки, которая натянулась на его плечах, когда он потянулся. — А ведьма здесь ты. Просто еще не знаешь, как ею пользоваться.

Он подошел к очагу, подбросил полено. Огонь взметнулся, бросая на его лицо жутковатые тени. В человеческом обличье он был пугающе, неестественно красив. Слишком широкие плечи, слишком узкая талия, хищный излом скул. Но стоило мне сфокусировать взгляд на его руках, как я снова видела когти.

— Сними это, — он кивнул на мой алый капюшон.

Я инстинктивно вцепилась в ткань. Этот плащ — единственное, что осталось от мамы.

— Я сказал, сними, — его голос стал низким, вибрирующим. Звериным. — Красный цвет сводит моего волка с ума. Он видит в нем не ткань. Он видит кровь. А я и так еле держу его на цепи, чтобы он не перегрыз тебе глотку за то, как ты на меня смотришь.

Я посмотрела на него. В расширенных зрачках плясало отражение огня. Я смотрела на него со страхом, это правда. Но под страхом, глубже, там, где должно было быть отвращение, пульсировало что-то темное, горячее и совершенно мне не знакомое. Моя кожа помнила тяжесть его рук. Мое тело предавало меня, реагируя на близость хищника.

Дрожащими пальцами я развязала узел под подбородком. Ткань скользнула на шкуры.

Он втянул носом воздух. Его кадык дернулся.

— Чистая. Ни одного укуса. Ни одной метки. Они даже не пытались тебя пометить перед ритуалом.

— Я не собака, чтобы меня метить, — огрызнулась я, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.

Он рассмеялся. Короткий, лающий звук, от которого по стенам пляснули тени.

— Ты даже не представляешь, насколько ты права.

Волк подошел ко мне. Он не шел — он перетекал, двигаясь с пугающей грацией. Опустился на корточки прямо передо мной. Теперь огонь очага был между нами, но жара от его тела было больше.

— Меня зовут Серый, — сказал он вдруг тише. — Но для тебя я — Волк.

— А меня зовут…

— Тебя зовут Шапочка, — отрезал он. — Той девочки больше нет. Она сгорела в Ялте вместе с квартирой. Теперь ты — мой груз. Моя проблема. И мой единственный сдерживающий фактор.

Он протянул руку. Я дернулась, ожидая удара или когтей.

Но он просто коснулся моего запястья. Того самого, где под кожей тонкой, едва заметной вязью змеился узор. Метка. Она была со мной с рождения, бледная, как старый шрам, но с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, она начала наливаться багровым цветом в полнолуние.

Под пальцами Волка метка вспыхнула. Не больно — обжигающе горячо. Я зашипела, дергая руку, но его хватка стала железной.

— Больно? — его глаза впились в мое лицо.

— Жжет!

— Это потому что я рядом, — он провел большим пальцем по светящимся линиям. — Мой зверь чует в тебе свою пару. Он воет и требует вцепиться зубами, пометить, сделать своей навсегда. А я пытаюсь быть человеком. Пока что.

Он отпустил мою руку так резко, что я чуть не упала. Отшатнулся к столу, схватил со столешницы глиняную кружку и швырнул ее в стену. Кружка разлетелась в пыль.

— Чертова магия! — прорычал он в пустоту. — Древние ублюдки. Связать нас, когда она еще даже не инициирована!

Я сидела на шкурах, обхватив колени, и смотрела на его широкую, напряженную спину.

— Что со мной будет? — голос сорвался.

Волк обернулся. Огонь очага высекал из его лица жесткую, жестокую маску.

— Будешь сидеть здесь. Я буду поить тебя своей кровью, чтобы заглушить зов твоего клана. Буду учить тебя контролировать дар, пока он не сжег тебя изнутри. И молиться, чтобы луна не взошла раньше, чем я найду способ разорвать эту связь.

— А если не найдешь?

Он улыбнулся. Но в этой улыбке не было ни капли веселья. Только первобытная, древняя тоска.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если не найду, Красная... на следующее полнолуние я перегрызу тебе горло сам. Это будет милосерднее, чем отдать тебя им.

Он отвернулся к огню, давая понять, что разговор окончен.

Я осталась сидеть в темноте. В пещере, за сотни километров от нормальной жизни, в компании чудовища, который только что пообещал меня убить.

И самое страшное было не то, что я боялась его до потери пульса.

Самое страшное было то, что когда он отвернулся, по моей щеке поползла горячая, совершенно идиотская слеза обиды. Обиды на то, что он отвернулся.

Зверь внутри

Серый

Я солгал ей.

Я не пытался быть человеком. Я "был" им, пока мог, но сейчас кожа трещала по швам, не выдерживая напора. Запах ее страха, смешанный с ароматом алого плаща, ударил в ноздри, как нашатырь, едва мы переступили порог пещеры. Древняя магия, связавшая нас, пульсировала под моими пальцами, когда я касался ее запястья. Она горела, как раскаленная печать. "Моя".

Стоило мне отойти к столу, как зверь внутри взревел от досады. Он не хотел кружек. Он хотел вцепиться зубами в ее тонкую шею, почувствовать, как под клыками ломается хрупкая человеческая кость, и залить шкуры горячей кровью, чтобы навсегда выжечь на ней свой запах.

Я ударил кулаком по камню. Боль в сбитых костяшках отрезвила. На секунду.

— Успокойся, — процедил я сквозь стиснутые зубы, обращаясь к темноте. — Если ты ее убьешь, сдохнем оба.

Зверь ответил глухим рычанием, от которого с низкого потолка пещеры сорвалась пыль. Он не понимал человеческой логики. Для него она была просто самой вкусной, самой сладкой добычей во всех трех мирах. А добыча не должна сидеть у очага. Добыча должна быть распята.

Я сорвал с себя футболку. Ткань протестующе затрещала, когда плечи начали меняться. Кости с влажным, омерзительным хрустом смещались, перестраиваясь под другую, звериную биомеханику. Позвоночник выгнуло дугой. Это всегда больно в первый раз после полнолуния. Боль — единственный способ удержать контроль. Если я не дам зверю выход через агонию трансформации, он вырвется через ярость. И тогда Шапочке не жить.

Кожа на груди пошла трещинами, обнажая густую, черную шерсть. Челюсти удлинились. Я зажмурился, вдыхая через пасть запахи пещеры: полынь, озон, ее кровь.

"Сладкая. Проклятая девчонка. Сидит там, у огня, и даже не понимает, что ее пульс — это метроном моей смерти."

Я перекинулся.

Массивный серый волк встряхнулся, разминая затекшие мышцы. Шерсть встала дыбом на загривке. Желтые глаза, привыкшие к темноте, нашли ее силуэт.

Она не убежала. Сидела на шкурах, обхватив колени, и смотрела на огонь. Алый капюшон валялся рядом. Ее волосы — цвета темного гречишного меда — рассыпались по плечам. В человеческом обличье я мог врать себе, что защищаю просто носительницу редкого дара. Сейчас, в звериной шкуре, нюх не обманешь.

Ее запах сводил с ума.

Я сделал шаг к ней. Когти тихо клацнули по камню.

Она вздрогнула. Медленно, очень медленно повернула голову. В свете факелов ее глаза казались огромными, темными озерами, в которых плескался ужас. Человеческий, понятный ужас.

Она открыла рот, чтобы закричать.

Я прыгнул.

Это не был прыжок убийцы. Это был прыжок хищника, затыкающего пасть своей самке, чтобы не выдать логово. Я сбил ее с ног, придавив к шкурам всем весом. Шершавый язык лизнул ее щеку, соленую от слез. Она забилась подо мной, пытаясь скинуть сто килограммов живого, взбешенного мяса.

"Глупая. Куда ты побежишь? В лесу ночь. Там мои братья, которые с удовольствием доедят то, что я оставлю."

Я зарычал ей прямо в лицо. Низко, вибрирующе, вкладывая в этот звук всю ту человеческую речь, на которую сейчас не было ни рта, ни времени: "Тихо. Просто заткнись и лежи смирно. Я пытаюсь тебя спасти, идиотка".

Она замерла. Только сердце — этот чертов, быстрый, сочный стук — продолжало биться о мои ребра, где я прижимал ее к полу.

Зарычав еще раз, уже тише, я соскользнул с нее. Не отошел. Лег рядом, прижавшись боком к ее боку, положив тяжелую голову на ее бедро.

Контакт.

Древняя магия, из-за которой старейшины моего клана когда-то развязали войну, требовала равновесия. Ее страх — это яд. Мой звериный голод — это кислота. Когда мы касались друг друга, боль от связующей метки немного стихала. Ее паника гасла в моей первобытной, абсолютной уверенности. Я — альфа. Я — стена. Пока я здесь, ни одна тварь не переступит порог этого камня.

Она лежала неестественно прямо, боясь дышать. Я чувствовал, как дрожат ее мышцы.

Я фыркнул, обдав ее шею горячим дыханием, и осторожно, едва касаясь, положил тяжелую лапу ей на талию. Не давлю. Просто обозначаю: "моя". Лежи.

Ее дыхание наконец выровнялось. Рука, которой она вцепилась в шкуру, медленно расслабилась. Она закрыла глаза.

"Вот так. Спи, Красная. Зверь на страже."

Волк внутри меня довольно заворчал, успокаиваясь. С ней рядом, вдыхая ее тепло, он чувствовал себя почти сытым. Почти человеком.

Почти.

Ярость никуда не делась. Она просто свернулась кольцом в моей груди, как змея, прикормленная ее кровью. Я знал, что будет, когда взойдет луна. Знал, что не смогу держать контроль вечно.

Ее метка на запястье пульсировала в такт моему сердцу, наливаясь багровым даже сквозь кожу. Я слизнул выступившую на ее руке капельку пота. Горько. Солено. И одуряюще вкусно.

— Спи, — прорычал я в ее волосы, зная, что она не поймет слов. — Завтра я попробую научить тебя не сгорать.

А потом я закрыл глаза, позволяя зверю нести первую вахту.

Если клан придет за ней по мою душу, они найдут в этой пещере только свою смерть. Я разорву их всех. Ради нее. Ради той, чей запах теперь навсегда въелся мне под язык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Два сердца в одной груди

Я оставил ее в пещере.

Это была тактическая ошибка. Стоило мне выйти за порог, как холодный ночной воздух ударил в легкие, вымывая из крови последние остатки человеческого самоконтроля. Здесь, снаружи, среди запаха мокрой хвои и прелой листвы, мне не нужно было притворяться.

Зверь внутри встряхнулся. Он не спал с той секунды, как я увидел ее в спальне — тонкую фигурку в алом, стоящую на фоне горящих печатей.

«Моя», — рыкнул он, царапая мое нутро невидимыми когтями. — «Почему мы стоим? Почему не перегрызаем ей горло прямо сейчас? Она пахнет страхом. Пахнет сладким. Давай зальем эти шкуры ее кровью и пометим каждый камень. Она — наша добыча».

— Заткнись, — процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки до хруста. Когти со скрипом вспороли кожу на ладонях. Боль отрезвила. На секунду.

Я — Серый. Я — цепной пес клана. Я — тот, кто должен был принести ее голову на алтарь.

Но я вынес ее из огня.

Я прислонился лбом к холодному камню скалы. В голове бились два пульса. Один — медленный, тяжелый, человеческий. Он помнил долг. Помнил, что связываться с носительницей Первого рода — самоубийство. Помнил, что за нарушение приказа Старейшин меня ждет казнь. Медленная. Серебряными крючьями.

Второй пульс был рваным, горячим, звериным. Он жил в моей глотке, в кончиках пальцев, в том, как ныли десны от желания выпустить клыки. Он не думал о Старейшинах. Он видел только ее.

«Она дрожит», — прошипел Зверь, перехватывая контроль над моим зрением. Мир перед глазами на секунду смазался, окрасился в черно-желтые тона хищного зрения. Я видел в темноте каждую травинку. Слышал, как в километре отсюда мышь грызет орех. — «Ее сердце бьется, как у кролика. Она боится нас. Она должна бояться. Это правильно. Пусть боится, пусть уважает. А потом мы вдавим ее в шкуры и...»

— Хватит! — я ударил кулаком по камню.

На костяшках выступила кровь. Человеческая. Я слизнул ее, и металлический вкус на секунду примирил нас обоих.

Проблема была в том, что я не мог их разделить. Не было «Серого» и «Волка». Был я. И эта чертова метка на ее запястье. Древняя магия, которую не обмануть. Когда я касался ее, когда вдыхал запах ее волос, человеческая часть меня плавилась, превращаясь в ту самую первобытную тварь, что сейчас требовала крови.

Я вспомнил, как она смотрела на меня, когда я сел у очага. В ее глазах не было вызова. Только чистое, незамутненное, липкое отчаяние. И доверие.

Доверие.

От этого слова Зверь во мне взвыл от смеха.

«Доверие — это слабость, Альфа. Слабую добычу нужно добить, чтобы не мучилась. А потом съесть сердце. Таков закон».

— Я не хочу ее есть, — прошептал я в темноту.

Это была правда. Самая страшная и самая разрушительная. Я хотел ее вдыхать. Я хотел прижать ее к полу не для того, чтобы разорвать, а чтобы она перестала дрожать. Чтобы ее пульс успокоился под моей ладонью. Это было извращение. Болезнь. Оборотень, влюбленный в свою жертву — это сюжет для детских страшилок, после которых щенки сходят с ума и бросаются на луну.

Я оттолкнулся от скалы и пошел вдоль обрыва. Нужно было работать. Нужно было плести охранные руны, втирать в камни смесь серебра и волчьего аконита. Нужно было делать что угодно, лишь бы не возвращаться в пещеру.

Но ноги сами несли меня обратно.

Я остановился у входа. Она сидела на шкурах, обхватив колени. Алый капюшон валялся рядом. В свете тлеющих углей ее кожа казалась белой, как мрамор.

Зверь во мне затих.

Он перестал рычать о крови. Он просто смотрел ее глазами. Чувствовал ее холод.

«Она замерзла», — тихо сказал он. И в его голосе не было ярости. Была... забота.

Я шагнул внутрь.

Она вскинула голову. Наши взгляды встретились. И в этот момент барьер между нами рухнул. Я не просто видел ее страх. Я «чувствовал» его. Как ледяные иглы под собственной кожей. Мое дыхание перехватило. Метка на моем предплечье — зеркальное отражение ее узора — вспыхнула огнем.

«Беги»,— мысленно взмолился я. Мой человеческий разум. — «Беги отсюда, пока я еще могу стоять на двух ногах. Если я подойду ближе, я сорву с тебя одежду клыками. Я не смогу остановиться».

«Моя»,— ответил Зверь, но уже без агрессии. С глухим, вибрирующим отчаянием. — «Если она уйдет, мы сдохнем от тоски. Я перегрызу собственные лапы, но пойду по следу. Мы связаны, дурак. Она — наша стая. Наша единственная самка».

Я сделал шаг к ней. Потом еще один.

— Одевайся, — голос прозвучал хрипло, чужеродно. Это был компромисс. Человеческий приказ, отданный через сведенное звериным оскалом горло. — Солнце сядет через час.

Я отвернулся. Я не мог смотреть на нее и сохранять рассудок. Я вперил взгляд в темноту леса, пытаясь удержать контроль.

Внутри меня шла война.

Человек во мне кричал, что я монстр, что я украл ее жизнь, что я должен отпустить ее, пока не поздно.

Зверь во мне просто положил тяжелую, невидимую лапу на ее образ в моей голове и зарычал на Человека: «Попробуй только тронь ее. Я вырву тебе глотку. Она — наша. И мы будем рвать глотки всем, кто подойдет к ней ближе, чем на три метра».

Я стоял к ней спиной, сжимая дверной косяк так, что дерево затрещало.

— Зачем ты это делаешь? — ее голос за моей спиной дрожал.

Я не обернулся. Если я обернусь, Человек во мне проиграет эту битву окончательно.

— Закон стаи умер, — выдавил я, и это была ложь. Закон был жив. Я сам только что вырезал его на камне кровью из своих ладоней. — Я был их палачом... Но когда я увидел твое лицо...

Я осекся. Зверь внутри довольно заурчал, забирая контроль над языком.

«Скажи ей правду, Альфа. Скажи, что мы хотим перегрызть ей горло от любви».

— Я спасаю не тебя, — прохрипел я, вжимаясь лбом в дерево. — Я спасаю этот мир от демонов, которых выпустит твой клан.

Это была безопасная ложь. Логичная. Она должна в нее поверить. Она должна бояться меня, ненавидеть меня, чтобы выжить.

Но когда я услышал, как она судорожно втянула воздух, готовясь заплакать, Зверь во мне взвыл от боли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Она плачет. Останови ее. Иди к ней. Слижи слезы. Укуси за плечо, чтобы знала, чья она».

— Идем, — бросил я, не оборачиваясь, и шагнул в ночь. — Покажу, как ставить капканы.

Я уходил в темноту, чувствуя спиной ее взгляд.

Человек во мне строил стены из серебра и рун.

Зверь во мне метил территорию ее запахом и был готов сжечь этот мир дотла, если кто-то посмеет отнять у него его Красную Шапочку.

И я не знал, кто из нас двоих управляет этим телом. Кажется, мы оба были обречены.

Геометрия ловушки

Красная

Лес дышал.

После затхлого, безопасного нутра пещеры ночной воздух гор ударил в лицо, как пощечина. Пахло прелой листвой и чем-то густым, звериным — запахом меток, которыми он исписал каждый камень на подступах к своему логову. Он шел впереди, ступая бесшумно, несмотря на свои габариты. Его тень скользила по стволам буков, то вытягиваясь, то сжимаясь, и я невольно следила за ней, забыв смотреть под ноги.

Споткнувшись о корень, я тихо зашипела. Рубаха, которую он бросил мне в пещере, была жесткой и пахла чужим домом. Моей собственной одежды не было — только алый капюшон, который я судорожно сжимала в руке, как талисман. Последняя ниточка к той жизни, где меня не таскали по ночному лесу, прикрывая собой от невидимых глаз.

— Сюда, — его голос прозвучал не громче треска ветки, но я услышала его так четко, словно он шептал на ухо.

Мы вышли на небольшую поляну, со всех сторон окруженную скальными выступами. В центре возвышался валун, покрытый глубокими, старыми царапинами, похожими на шрамы от когтей.

— Садись, — бросил он, даже не посмотрев на меня.

Он скинул с плеча тяжелую кожаную сумку. Звякнул металл. Я инстинктивно сделала шаг назад.

— Что ты делаешь? — мой голос прозвучал жалко.

Он медленно повернул голову. Луна, выглянувшая из-за тучи, залила его лицо мертвенно-бледным светом, заостряя скулы и бросая глубокие тени в глазницы. В этот момент он выглядел не как мужчина. Он выглядел как сама Смерть, решившая прогуляться по крымским горам.

— Укрепляю периметр, — процедил он. — Твой клан не идиоты. Они чуют метку. К рассвету они будут здесь. И если я не запечатаю границу, сюда сбежится вся низшая нечисть с побережья. Они порвут тебя на куски раньше, чем твои родственнички успеют сказать «Аминь».

Он опустился на одно колено у валуна и начал выкладывать на землю предметы из сумки. Толстые серебряные гвозди. Молоток. И моток проволоки, от которой в воздухе запахло озоном и гарью. Мое запястье вспыхнуло тупой, ноющей болью.

— Не трогай меня этим, — прошептала я.

Уголок его рта дернулся в усмешке.

— Я не собираюсь тебя калечить, Красная. Я собираюсь тебя спрятать. Серебро в земле — это яд для любой твари, у которой нет души. А у твоего клана вместо душ — выгребная яма.

Он начал вбивать первый гвоздь в землю по периметру поляны. Каждый удар молота отдавался в моем теле глухим эхом. Я села на камень, обхватив колени, и смотрела, как он работает. Его мышцы перекатывались под черной тканью, когда он наносил удары. Это было завораживающе и жутко. Он был воплощением первобытной силы, и эта сила сейчас строила для меня клетку.

— Почему ты ушел от них? — спросила я, чтобы не молчать. Чтобы звук ударов не был единственным, что заполняет мир. — Ты же сказал, что был их палачом. Лучшим.

Молот на секунду замер в воздухе. Его плечи окаменели.

— Я был их цепным волкодавом, — поправил он, и в голосе послышалась глухая, застарелая ненависть. — Хороший пес приносит хозяину дичь. Лучший — перегрызает горло любому, на кого укажут. Они указали на тебя.

Он вбил последний гвоздь и выпрямился, отряхивая руки.

— Проблема в том, что волкодав иногда смотрит на ягненка и думает, что жрать сырое мясо — это скучно. Хочется попробовать молока.

Он шагнул ко мне. Я вжалась в валун, но бежать было некуда — за спиной был камень, впереди — он.

— Встань, — приказал он.

Я подчинилась. Ноги дрожали.

Он подошел вплотную. Настолько близко, что я почувствовала жар, исходящий от его кожи. Протянул руку. Я дернулась, ожидая захвата, но он просто коснулся моего запястья. Той самой метки.

От его прикосновения боль, которая тлела там весь вечер, взорвалась ослепительной вспышкой. Я вскрикнула, колени подогнулись, но его вторая рука железной хваткой обхватила меня за талию, удерживая на весу.

— Терпи, — прорычал он мне в волосы. — Это не я. Это магия кричит. Наша связь требует баланса. Ты отдаешь страх, я отдаю силу. Если ты упадешь в обморок от боли, зверь внутри меня решит, что ты умираешь. И тогда я разнесу эту гору по камешку.

Он прижал мою ладонь к своей груди, прямо над сердцем.

— Дыши со мной, Шапочка.

Ее сердце билось под моей рукой. Не быстро и рвано, как у человека в драке. Оно билось медленно, тяжело, с глухим, утробным ритмом. Бум... Бум... Бум... Как шаги великана. Как рокот земли перед обвалом.

Я вцепилась в его футболку, пытаясь не утонуть в этой боли. И вдруг поняла, что делаю. Прижалась к нему. Искала у него защиты от магии, которой он же меня и связал.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, когда спазм в запястье начал отпускать.

— Знаю, — он дышал мне в макушку. Его руки все еще держали меня, не давая отстраниться. — Ненавидь. Кричи. Умоляй. Делай что хочешь. Но не смей падать в обморок. Мой волк уже обгладывает кости тех, кто посмел тебя напугать, он просто еще не знает, что это были твои родственники.

Боль наконец схлынула, оставив после себя звенящую пустоту и странную, пьянящую легкость. Я подняла голову. Его лицо было в сантиметрах от моего. Желтые глаза в лунном свете казались расплавленным золотом.

Он смотрел на мои губы.

Зверь во мне — или во мне? — должен был сейчас отшатнуться. Но я стояла, не в силах пошевелиться, и ждала. Ждала, когда он наклонится ниже.

Волк резко моргнул, словно просыпаясь. Отпустил меня так быстро, что я пошатнулась, едва не рухнув обратно на валун. Сделал три широких шага назад, разрывая дистанцию.

— Периметр закрыт, — хрипло сказал он, отворачиваясь и начиная собирать инструменты. — До рассвета отсюда не выйдет даже комар.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на серебряные гвозди, вбитые в землю.

Я стояла посреди поляны, потирая горящее запястье. Клетка была готова.

И самое страшное, что впервые за эту бесконечную ночь я почувствовала себя в безопасности. Не потому, что серебро защитит от клана. А потому, что внутри этой клетки был он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И его зверь был голоден.

Иллюзия контроля

Серый

Рассвет в горах — это предательство.

Солнце выползает из-за пика Ай-Петри нехотя, заливая небо ядовито-розовой кровью, а затем бьет лучами прямо в расщелину, где находится вход в мое логово. Для меня это не начало дня. Это начало пытки.

Я проснулся за секунду до первого луча.

Не от шума. От пустоты.

Ее бока под моей щекой не было.

Я распахнул глаза. Желтые радужки вспыхнули в полумраке. Зверь внутри меня, который всю ночь дремал, сыто обнимая ее лапами, мгновенно ощетинился. Воздух в пещере был холодным. Очаг давно умер.

Ее не было на шкурах.

Я вскочил так резко, что каменный пол содрогнулся. Когти выскочили сами собой, впиваясь в древесину старого стола.

«Сбежала», — взревел зверь. — «Слабая. Глупая. Найти. Порвать».

— Нет, — процедил я, втягивая носом воздух.

Слабый, едва уловимый след. Она не ушла наружу — серебро на границе сожгло бы ей подошвы, и я бы почувствовал запах паленого мяса. Она здесь. В пещере.

Я нашел ее за каменной колонной, поросшей светящимся мхом. Она сидела на корточках, обхватив колени руками, и смотрела на руны, которые я выжег на стене вчера ночью.

Она не пыталась бежать. Она изучала мою тюрьму. Изучала меня.

— Доброе утро, Красная, — мой голос прозвучал слишком хрипло, слишком по-звериному. Сказывалась бессонная ночь и отсутствие полыни в крови.

Она не вздрогнула. Даже не обернулась.

— Почему они светятся? — спросила она. Голос был сиплым, но в нем не было вчерашней паники. Только холодное, почти научное любопытство.

— Потому что они жрут мою жизнь, — я подошел ближе. Мои босые ступни ступали бесшумно. — Чтобы твоя кровь не свела с ума всю нечисть в радиусе ста километров.

Она наконец повернула голову. В утреннем свете ее глаза казались почти черными. Она смотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было страха жертвы. Была оценка хищника.

— Ты солгал мне, — тихо сказала она.

— О чем? — Я замер, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

— Вчера. Ты сказал, что спасаешь мир от демонов. Но ты спасаешь меня.

Зверь внутри меня заскулил. Он не выносит правды. Особенно когда ее произносит она.

— Если ты сдохнешь, мир утонет в демонах, — огрызнулся я, отворачиваясь к очагу. Мне нужно было движение. Нужно было почувствовать руки. — Это взаимовыгодная сделка. Пей.

Я кивнул на новую кружку с кровью на столе.

Она медленно поднялась. Ткань рубахи сползла, обнажая плечо. На нем, чуть ниже ключицы, темнело пятно в форме моей челюсти. Не рана — просто след, отпечаток зубов, который я оставил во сне. Синяк, повторяющий геометрию моего безумия.

Она коснулась его пальцами. Провела по контуру.

— Ты хотел меня убить, — прошептала она. В ее голосе не было обвинения. Только констатация факта.

— Я хотел заткнуть тебя, — поправил я, поворачиваясь. — Ты кричала. А когда ты кричишь, мой волк думает, что на его территорию вторглись.

Она посмотрела на меня прямо. Впервые с той ночи в спальне она не отводила взгляд.

— Я видела тебя вчера. Когда ты... когда ты лег рядом. Ты едва не откусил мне голову.

Я шагнул к ней. Мне нужно было сократить дистанцию, вернуть себе контроль над пространством.

— Я контролирую себя.

— Нет, — она покачала головой. — Ты контролируешь меня. Ты пичкаешь меня кровью, запираешь в серебряной клетке и дышишь мне в шею, когда тебе кажется, что я слишком далеко. Это не контроль, Серый. Это одержимость.

Слово ударило под дых. Одержимость. Какое точное, холодное слово для того пожара, что выжигал меня изнутри.

Зверь во мне вздыбил шерсть. «Она бросает вызов. Накажи».

Я оказался рядом быстрее, чем она успела моргнуть. Одно движение — и я прижал ее спиной к холодному камню колонны. Не больно. Просто зафиксировал. Мои ладони легли по обе стороны от ее головы, заключая в капкан. Нос к носу.

— Одержимость? — переспросил я, и мой голос вибрировал от с трудом сдерживаемой трансформации. Когти едва не вспороли камень у ее висков. — Посмотри на меня, Красная. Посмотри на мои глаза.

Она не моргнула. Только смотрела в мои желтые зрачки.

— Я не спал всю ночь, — прорычал я, наклоняясь ниже. — Я лежал рядом с тобой, голый, покрытый шерстью, и единственное, что удерживало меня от того, чтобы разорвать тебе горло и трахнуть прямо на этих шкурах — это привкус гниющей полыни во рту. Я хотел вбить тебя в этот камень. Хотел почувствовать, как твой пульс затихает под моими клыками, а затем... — я сделал паузу, давая словам упасть в тишину. — Затем я хотел вылизать каждую царапину, которую сам же и оставил.

Ее дыхание участилось. Грудь быстро поднималась и опускалась, касаясь моей. Я чувствовал запах ее крови — она текла быстрее, горячее. Она не боялась. Она была в ужасе. Но ужас этот был... сладким.

— Это не одержимость, — выдохнул я ей в губы. — Это приговор. Мы оба подписались на него в ту секунду, когда я вынес тебя из огня.

Я отпустил ее так же резко, как и прижал. Сделал шаг назад, разрывая контакт, пока я не передумал и не закончил то, что начал.

Она осталась стоять у колонны, прижимая руку к тому месту на шее, где бился пульс. Она тяжело дышала.

— Что ты такое? — прошептала она.

— Твой единственный шанс увидеть завтрашний рассвет, — отрезал я, отворачиваясь к очагу. — А теперь ешь.

Я швырнул ей на колени кусок вяленого мяса.

Она не притронулась к еде. Она смотрела на меня — на человека, который только что признался в желании убить и любить ее одновременно.

Я отвернулся к очагу, спиной чувствуя ее прожигающий взгляд.

Зверь внутри меня был доволен. Мы поставили ее на место. Показали зубы.

Но когда я сжал в руке кочергу, металл жалобно застонал, сминаясь под пальцами.

Я не поставил ее на место.

Я только что дал ей карту своих слабостей. И теперь она знала, что монстр, держащий ее в клетке, боится сам себя гораздо больше, чем она боится его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Анатомия падения

Красная

Я думала, что самое страшное — это его клыки.

Я ошибалась.

Самое страшное — это тишина, которая наступила после его ухода. Он бросил мне кусок вяленого мяса, словно дворовой собаке, и ушел к ручью смывать с лица ритуальную грязь.

Я осталась одна. Прижатая к камню. Оглушенная его словами.

«Я хотел разорвать тебе горло и трахнуть прямо на этих шкурах».

Эти слова не были просто грязной угрозой. В них звучала такая первобытная, честная боль, что мне стало физически трудно дышать. Он не просто хищник. Он — калека, который вынужден ходить на сломанных лапах, постоянно сдерживая собственный вес.

Я оттолкнулась от колонны. Ноги дрожали. Не от страха перед ним. От страха перед той тьмой, что он разбудил во мне. Когда он прижал меня, я должна была биться, царапаться, звать на помощь. Вместо этого я ждала. Мое тело, предательница-память, отзывалось на его рык вспышкой жара внизу живота.

Я посмотрела на кусок мяса. Желудок скрутило от отвращения.

Когда Волк вернулся, от него пахло мокрой шерстью, холодом и железом. Он был в человеческом обличье, но вода стекала с его темных волос на обнаженные плечи, очерчивая каждый мускул. Он двигался как человек, но в его ауре оставалось слишком много зверя.

— Ты не ешь, — констатировал он, проходя мимо меня к очагу.

— Я не голодна.

Он хмыкнул, разжигая огонь.

— Голод — это не вопрос выбора, Красная. Это вопрос выживания. Твоя магия жрет калории быстрее, чем ты их набираешь. Если не будешь есть, к ночи у тебя начнутся судороги.

Я сглотнула. Ком в горле стал размером с кулак.

Я должна была сказать это сейчас. Пока он занят огнем. Пока он не смотрит на меня своими желтыми глазами, от которых подгибаются колени. Если я скажу это, глядя на него, я превращусь в пепел от стыда.

— Я... я никогда этого не делала, — слова вырвались сами, тихие, хриплые, царапающие связки.

Огонь в очаге вспыхнул ярче. Или мне показалось. Волк замер. Кочерга в его руке перестала двигаться. Он не обернулся. Его спина, покрытая шрамами, превратилась в монолит.

— Не делала... что? — его голос был обманчиво ровным. Слишком ровным.

Я обхватила себя руками, словно пытаясь удержать распадающееся на части тело.

— Никого. Ни с кем. Я... девственница.

Слово повисло в воздухе между нами. В пещере, пахнущей кровью и смертью, оно прозвучало как самое грязное, самое непристойное ругательство.

Волк медленно, очень медленно положил кочергу на камни. Звук лязга показался мне выстрелом. Он повернулся.

Желтые глаза потемнели, наливаясь расплавленным золотом. Зрачки вытянулись в вертикальные нити. Он не двигался, но воздух между нами сгустился, стал тяжелым, давящим на грудь.

— Ты шутишь, — это не был вопрос. Это было рычание. Низкое, вибрирующее, предупреждающее. — Скажи мне, что ты шутишь, Красная.

Я покачала головой. Слезы — горячие, злые от собственного бессилия — обожгли глаза.

— Я не шучу. Думаешь, почему они хотели... почему ритуал должен был закончиться именно так? — мой голос сорвался. — Чистая кровь Первого рода. Невинная плоть. Это... это катализатор. Чем больше скверны в жертве, тем слабее врата. Я была идеальным замком. И идеальным ключом.

Я сделала шаг назад, вжимаясь в стену. Его реакция пугала меня больше, чем если бы он просто рассмеялся. Он выглядел так, словно я только что сообщила ему, что его стая мертва.

— Они берегли тебя, — прошипел он, делая шаг ко мне. — Для алтаря.

— Они меня ненавидели, — выдохнула я. — Я была ошибкой. Бастар...

Я не договорила.

Он преодолел расстояние в три шага одним прыжком.

Его руки — человеческие, но с когтями, едва втянутыми в подушечки пальцев — схватили меня за плечи. Он не ударил. Он встряхнул меня так, что зубы клацнули.

— Смотри на меня.

Я подняла взгляд. Я тонула в его глазах.

— Повтори, — приказал он. Голос сорвался на звериный вибрирующий рык. — Скажи это еще раз.

— Я... я никогда не была с мужчиной, — прошептала я, закрывая глаза, готовая к удару, к насмешке, к тому, что он сейчас просто перегрызет мне горло от разочарования. — Ты первый, кто... кто так близко.

Тишина.

Она длилась вечность. Я слышала только рев огня и оглушительный стук собственного сердца.

Когда я рискнула приоткрыть глаза, Волк изменился.

Его лицо больше не было маской палача. С него схлыло человеческое равнодушие, обнажив что-то древнее, дикое и абсолютно безумное.

Он медленно, очень медленно опустил руки с моих плеч на шею. Его пальцы — горячие, шершавые — легли на яремные вены. Он не давил. Он просто... держал. Словно я была чем-то стеклянным, что может рассыпаться от одного вздоха.

— Ты моя, — выдохнул он. В его голосе больше не было злости. Было чистое, незамутненное безумие. — Ты понимаешь, что это значит?

Я замерла под его ладонями.

— Что ты мой тюремщик?

— Что я не имею права на ошибку, — он наклонился ниже, его губы почти касались моего лба. — Невинность в магии Первого рода — это не просто физиология. Это... чистота канала. Если я возьму тебя сейчас, если я сорвусь и помечу тебя клыками... связь станет абсолютной. Ты перестанешь быть человеком, Красная. Ты станешь волчицей. Окончательно. Без шанса назад.

Я задрожала. Не от холода. От осознания.

— Ты... ты не хочешь?

Он издал странный звук — что-то среднее между стоном и рычанием. Его пальцы на моей шее дрогнули.

— Не хочу? — он поднял голову, и в его желтых глазах плескалось такое первобытное, собственническое желание, что у меня перехватило дыхание. — Я хочу вбить тебя в этот камень прямо сейчас. Я хочу разорвать твою одежду зубами и вылизать каждый дюйм твоей кожи, чтобы на тебе не осталось ни одного запаха, кроме моего. Я хочу, чтобы ты кричала мое имя, пока не охрипнешь.

Он прижался лбом к моему. Его дыхание опалило губы.

— Но если я это сделаю... я украду у тебя выбор. Ты никогда не узнаешь, каково это — касаться кого-то, кто не хочет тебя убить. Ты навсегда останешься в моей тени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он отстранился. Его руки упали вдоль тела. Он выглядел изможденным, словно только что выиграл битву с самим собой.

— Спи, — хрипло бросил он, отворачиваясь к очагу. — И молись, чтобы луна не взошла до того, как я найду способ разорвать эту связь.

Он ушел во тьму пещеры, оставив меня стоять у стены.

Мои ноги подкосились. Я сползла на шкуры.

Он только что признался, что хочет меня с такой силой, что это пугает его самого. И он только что пощадил меня.

Монстр, который едва не перегрыз мне горло вчера ночью, сегодня подарил мне мою человечность.

И это было страшнее любого укуса.

Над пропастью

«Я никогда не была с мужчиной».

Слова, которые должны были вызвать у него отвращение или смех, вместо этого повисли между нами тяжелым, звенящим проклятием. Я видела, как изменилось его лицо. Как желтые глаза затопило первобытное, темное безумие. Он смотрел на меня не как на добычу. Как на хрупкую, смертельно опасную драгоценность.

«Я не имею права на ошибку».

Эта фраза билась в висках громче, чем стук моего сердца. Он пощадил меня. Отступил в последний момент, потому что моя невинность в магии их мира — это не просто физиология. Это чистота канала. Если он возьмет меня сейчас, грубо, по-звериному, я навсегда перестану быть человеком. Я стану его отражением. Волчицей.

Осознание этого ударило сильнее, чем его запах. Он боится меня коснуться. Боится сломать.

И это было невыносимо.

Мое тело, разбуженное его кровью и магией, требовало выхода. Оно хотело его. Хотело почувствовать его вес, его клыки у яремной вены, его абсолютную, первобытную власть.

Я опустила руку. Пальцы скользнули по ткани штанов вниз, к горячему, пульсирующему центру. Я коснулась себя сквозь белье, и по телу прошла такая мощная судорога, что я выгнулась, закусив губу, чтобы не застонать.

Это было невыносимо.

Я двигала пальцами быстро, отчаянно, пытаясь найти разрядку в одиночестве, но тело отказывалось отзываться. Оргазм был где-то рядом, бился пойманной птицей, но ему не хватало... его. Его запаха. Его рыка. Его контроля.

— Черт... — выдохнула я в пустоту.

Я открыла глаза.

Он стоял в проходе.

Я не слышала, как он вернулся. Ни одного шага. Но он был там. Прижался плечом к косяку, скрестив руки на груди. Мокрые волосы падали на лицо, но я видела его глаза. Желтые. Горящие тем самым безумным, собственническим огнем, который он так старательно пытался спрятать.

Он не двигался. Просто смотрел, как я отдернула руку от себя, заливаясь краской стыда, которая, должно быть, была видна даже в полумраке.

— Я же сказал — спать, — его голос был низким, вибрирующим. В нем не было гнева. Было что-то гораздо хуже — понимание. — Или человеческие девчонки теперь так молятся?

Я вскочила на ноги, прижимая ладони к горящим щекам.

— Уходи. Пожалуйста. Я... я просто...

— Что «просто»? — он оттолкнулся от стены. Сделал шаг в круг света. — Ты пахнешь так, что у меня темнеет в глазах, Шапочка. Ты сидишь посреди моей пещеры, ласкаешь себя моим запахом и просишь меня уйти? Ты действительно думаешь, что я железный?

Он сократил дистанцию. Еще шаг. Я попятилась, пока не уперлась спиной в холодный камень стены. Бежать было некуда. Да я и не хотела.

— Ты сказал... ты сказал, что не тронешь меня, — прошептала я, глядя на его губы.

— Я сказал, что не украду твой выбор, — он уперся ладонью в камень рядом с моей головой, заключая меня в капкан. Его тело было в миллиметрах от моего. — Но ты, кажется, только что сделала его за нас обоих.

Его свободная рука легла мне на бедро. Не грубо. Почти нежно. Но под этой нежностью скрывалась сталь. Он сжал пальцы, впиваясь в мышцу.

— Покажи мне, — прохрипел он. — Покажи, что ты делала.

Я судорожно втянула воздух. Это было неправильно. Я должна была ненавидеть его. Но я лишь шире раздвинула ноги, инстинктивно давая ему больше доступа.

— Я... я не могу... — голос сорвался. — Там... все горит. Сделай что-нибудь.

Улыбка Волка была хищной, лишенной малейшего намека на человечность.

— С удовольствием.

Он опустился на колени.

Это произошло так быстро, что я не успела осознать. Только что его лицо было на уровне моих глаз, и вот он уже передо мной, на каменном полу. Его руки легли на мои бедра, заставляя меня раздвинуть ноги еще шире.

— Держись за стену, — приказал он.

Я вцепилась пальцами в холодный камень, чувствуя, как подгибаются колени.

Он не стал тянуть. Его пальцы — те самые, что могли разорвать горло врагу — легли на влажную ткань моего белья. Он не стал их срывать. Он просто надавил. Прижался всей ладонью, вдавливая меня в камень, и потерся лицом о мой живот, вдыхая запах.

— Ты вся мокрая, — прорычал он мне в пупок. — Для меня. Только для меня.

Его пальцы скользнули под тонкую ткань, коснулись обнаженной кожи. Он провел линию от колена вверх, к самому чувствительному месту, но не коснулся его. Он просто обвел круг, дразня, заставляя меня выгибаться навстречу его руке.

— Пожалуйста, — это был уже не шепот. Это был скулёж. — Серый... Волк... Пожалуйста.

— Как? — его горячее дыхание опалило мои складки даже через ткань. — Скажи мне, что ты хочешь, Красная. Используй свои слова. Я хочу услышать, как ты просишь.

Язык прилип к небу. Стыд был ослепительным, но похоть — сильнее.

— Там... — я дернула бедрами, пытаясь насадиться на его руку. — Коснись меня... там. Поласкай.

Он замер. Его пальцы остановились в миллиметре от набухшего, жаждущего его прикосновения бугорка. Он поднял голову. Желтые глаза в полумраке казались двумя осколками луны.

— Где «там», Шапочка? У тебя богатая фантазия. Будь точнее.

Он издевался. Он держал меня на грани, наслаждаясь моей беспомощностью.

Я всхлипнула.

— Клитор. Коснись моего клитора. Пожалуйста. Потри его. Сделай хоть что-нибудь, или я с ума сойду.

Его рычание было влажным, вибрирующим, и оно отдалось прямо в моей плоти.

— Хорошая девочка.

Его большой палец наконец лег на тонкую ткань, прямо на центр моего удовольствия. Он нажал. Слегка. Потом сильнее. Начал медленные, тягучие круговые движения.

Мир сузился до этого касания. До его желтых глаз, которые не отрывались от моего лица, впитывая каждую эмоцию.

— Ты тугая, — прошептал он, вводя один палец ниже, проверяя, насколько я готова. — Такая узкая. Никого не было, да, маленькая? Никого, кроме меня.

Я не могла ответить. Я могла только кивать, вцепившись в камень до побелевших костяшек.

Он ввел палец глубже, нащупывая ту самую точку внутри, а большим пальцем продолжая мучительно-медленные круги сверху.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Смотри на меня, — приказал он. — Не закрывай глаза.

Тело выгнулось дугой. Волна поднялась от низа живота к горлу стремительно, неотвратимо.

— Серый... я... я сейчас...

— Давай, — прорычал он, ускоряя движения, вбивая меня в стену ритмом, который знала только моя плоть. — Кончи для меня. Покажи, чья ты.

Это было слишком. Чувствительность, умноженная на магию и его запах. Я закричала. Не тихо, не стыдливо — я закричала в голос, впиваясь зубами в собственную руку, чтобы не разнести пещеру криком. Оргазм ударил, как молния, вышибая дух, заставляя ноги подкоситься.

Он не дал мне упасть. Подхватил на руки, прижимая к своей горячей, обнаженной груди.

Я дрожала, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя, как бешено колотится его сердце.

Он понес меня к шкурам.

— Это была разминка, Красная, — прошептал он мне в мокрые волосы, укладывая на мех. Его голос был густым от собственного голода. — А теперь моя очередь. И я не буду использовать пальцы. Я заберу то, что принадлежит мне. Клыками.

Я хочу..

Он швырнул меня на шкуры.

Воздух выбило из легких. Мое тело, все еще вибрирующее от пережитого оргазма, встретилось с мягким мехом, но спасения не было. Я попыталась свернуться калачиком, спрятаться, но он не позволил.

Волк навис надо мной, упираясь руками в мех по обе стороны от моей головы. Он выглядел так, словно с трудом удерживал человеческую форму. Челюсти ходили ходуном, обнажая клыки, а в желтых глазах плескалось чистое, незамутненное безумие.

— Смотри на меня, — прохрипел он. Это был приказ, от которого свело внутренности.

Я открыла глаза. Ресницы слиплись, но я смотрела. Я должна была видеть, кто меня уничтожает.

— Ты понимаешь, что ты делаешь со мной? — его голос был низким, вибрирующим, срывающимся на звериный рык. — Ты пахнешь... невинностью и похотью. Твоя кровь... она поет. Она зовет меня вгрызться в тебя, порвать эту тонкую пленку и пометить изнутри.

Он медленно, очень медленно наклонил голову. Его нос коснулся ложбинки на моей шее, провел линию от ключицы вверх, к яремной вене. Я выгнулась навстречу, подставляя шею. Я хотела этого. Хотела, чтобы он поставил свое клеймо.

— Я хочу пометить тебя, — прошептал он прямо в кожу, и горячее дыхание обожгло нервные окончания. — Не пальцами. Этим. — Он качнул бедрами, прижимаясь ко мне всей длиной своего возбужденного, твердого тела. — Я хочу впиться клыками сюда. Выжечь клеймо. Чтобы каждый альфа в радиусе тысячи километров знал, что ты принадлежишь мне. Что ты течная сука, которая моя.

От этих слов, грубых и грязных, по телу прошла судорога сильнее, чем от оргазма. Это было именно то, чего хотело мое тело — быть собственностью. Быть его территорией.

— Сделай это, — сорвалось с моих губ раньше, чем я успела осознать. — Если это единственный способ... сделай это. Я хочу принадлежать тебе.

Волк замер. На секунду его человеческая часть пробилась сквозь звериную пелену. В желтых глазах мелькнул ужас.

— Нет, — он отстранился, мотнув головой, словно отгоняя наваждение. Его лицо блестело от пота. — Если я это сделаю... связь станет абсолютной. Ты не сможешь уйти. Никогда. Твоя воля растворится в моей. Ты станешь моим придатком.

Он отстранился, разрывая контакт. Сел на пятки между моих ног, тяжело дыша, и провел ладонями по лицу, пытаясь прийти в себя.

— Я не стану монстром, которого ты заслуживаешь, — выдохнул он в тишину. — Не сегодня.

Я лежала, оглушенная. Пустота между ног стала болезненной, пульсирующей. Он остановился. Снова выбрал человечность. Снова пощадил меня, хотя я сама этого не хотела.

— Вставай, — его голос снова стал ровным, холодным. Тем самым голосом палача. — Нам нужно закончить то, что начали.

Я с трудом села. Стыд обрушился на меня ледяным водопадом, но под ним тлел уголек дикого возбуждения. Я только что умоляла его укусить меня.

— Что... что теперь будет? — голос дрожал.

— Теперь, — он кивнул на вход в пещеру, где уже сгущались лиловые сумерки, — ты узнаешь, почему меня называют Серым.

Он поднялся. Подошел к стене. Начал одеваться. Черная плотная ткань скрыла его тело, но не могла скрыть рельеф мышц и ту первобытную мощь, которая исходила от него волнами.

— Магия метки работает в обе стороны, — сказал он, застегивая ремни. — Твой страх — это яд для меня. Чем больше ты боишься, тем сильнее зверь хочет вырваться, чтобы защитить тебя силой. А твое возбуждение... — он не обернулся, но я почувствовала, как он усмехнулся. — Оно сводит меня с ума. Я не могу думать. Я могу только брать.

Он развернулся. В руках он держал моток серебряной проволоки и гвозди.

— Поднимайся, — приказал он. — Иди сюда.

Я подчинилась. Ноги были ватными. Я подошла, кутаясь в алый капюшон.

— Повернись.

Я медленно повернулась к нему спиной.

Я почувствовала его за спиной — стену горячего, напряженного мужского тела. Он не касался меня.

— Расставь ноги, — приказал он. — Шире.

Я сглотнула, но подчинилась.

— Наклонись, — его голос стал еще ниже, вибрируя на уровне поясницы. — Обопрись руками о валун.

Я сделала это. Мое лицо оказалось в сантиметрах от холодного камня. Я стояла перед ним в унизительной, открытой позе, чувствуя, как по спине гуляет сквозняк, а алый капюшон сползает на плечи, обнажая спину. Я была полностью в его власти.

— Зачем? — прошептала я, хотя ответ знала.

— Потому что я не могу доверять себе, когда смотрю на твое лицо, — честно ответил он. Его дыхание коснулось моего затылка. — А я должен закончить периметр.

Я услышала, как он шагнул ближе. Его бедра коснулись моих ягодиц. Он был полностью одет, но я чувствовала жар его тела, твердую, пульсирующую длину, упирающуюся мне между ягодиц.

— Не двигайся, — прошипел он мне в макушку.

Раздался звон металла. Он начал вбивать первый серебряный гвоздь прямо у моих ног.

Каждый удар молота отдавался дрожью в моих ногах. Но страшнее был не звук.

Страшнее было то, что происходило со мной.

Каждый раз, когда его руки двигались, занося молот, его бедра непроизвольно, ритмично вжимались в меня.

Бам. Толчок.

Бам. Толчок.

Это не было лаской. Это было бессознательным, животным действием. Зверь внутри него, возбужденный моим запахом, моей позой и близостью, отмечал меня. Он вбивал гвозди в землю, а его тело вбивало меня в шкуры.

Я зажмурилась, закусив губу до крови, чтобы не застонать.

— Тише, — прорычал он, и я поняла, что издаю тихие, задушенные всхлипы. — Хочешь еще? — его рука опустилась с молота и легла мне на поясницу, прямо над изгибом таза. Он надавил, прижимая меня к камню еще сильнее, в то время как его бедра продолжили свой мучительный, ритмичный танец. — Хочешь, чтобы я вбил в тебя кое-что другое, Красная?

Я закивала, отчаянно, бесстыдно. Стыд сгорел дотла, оставив только чистое, незамутненное, болезненное желание.

— Скажи, — потребовал он, его пальцы впились в мою поясницу.

— Да! — всхлипнула я. — Пожалуйста, Волк. Пожалуйста, возьми меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он зарычал. Это был звук хищника, настигшего жертву.

Молот в его руке замер.

— К черту периметр, — прохрипел он, отбрасывая инструменты в сторону. Металл лязгнул о камень.

Его руки легли на мои бедра, разворачивая меня.

На этот раз он не стал опускаться на колени.

Он подхватил меня под бедра, приподнимая над землей с пугающей легкостью, и с силой прижал к каменной стене. Холод камня обжег лопатки, но тут же сменился обжигающим жаром его тела.

Он не стал возиться с пуговицами. Ткань моих штанов с громким, влажным треском разошлась по шву под напором его рук. Я услышала звук рвущейся ткани и застонала.

— Моя, — прорычал он, глядя мне в глаза, пока его пальцы направляли себя к моему входу. Я была уже абсолютно мокрой, готовой, но он медлил, удерживая мой вес одной рукой, упиваясь моей беспомощностью.

— Скажи это, — приказал он, его голос дрожал от напряжения. — Скажи, что ты моя.

Я вцепилась в его плечи, царапая плотную ткань жилета. Мой мир сузился до этого ожидания. До этого обещания боли и экстаза.

— Я твоя, — прошептала я, выдыхая ему в губы. — Только твоя. Твоя сука.

Волк зарычал. Это был звук абсолютной, первобытной победы.

И вошел в меня одним резким, глубоким, разрывающим толчком.

Боль и кровь

Боль была ослепительной.

Она прошила меня насквозь, от паха до солнечного сплетения, выбивая весь воздух из легких. Я вцепилась в его плечи, пытаясь вдохнуть, но легкие отказывались работать. Это было не просто проникновение — это было вторжение. Он разорвал меня, заполнил собой, не оставив внутри места ни для чего, кроме него.

Волк замер.

Я почувствовала, как его огромное, дрожащее от напряжения тело вжало меня в камень. Его лоб уткнулся в мою ключицу, и я услышала его рык — низкий, вибрирующий, больше похожий на стон раненого зверя.

— Тише, — прохрипел он мне в кожу. — Тише, маленькая. Дыши.

Его голос был едва узнаваем. В нем не было жестокости победителя. Было что-то сродни панике.

Я попыталась сделать вдох, но из горла вырвался только сиплый всхлип. По щекам покатились горячие, злые слезы унижения и боли.

— Больно, — прошептала я, и это прозвучало как обвинение.

— Знаю, — он поднял голову. Желтые глаза были почти черными от расширенных зрачков. — Прости. Господи, прости. Я должен был... я должен был быть нежнее.

Он начал медленно, мучительно медленно выходить из меня. Каждое движение отзывалось вспышкой агонии, но вместе с болью пришло что-то еще. Тепло. Его тепло. Когда он снова толкнулся вперед — уже мягче, под другим углом, задевая что-то внутри, от чего искры из глаз сменились низким, вибрирующим стоном, — я поняла.

Боль никуда не делась. Но она перестала быть единственной нотой. Теперь это была сложная симфония: боль, его запах, тяжесть его тела и пульсирующее, стыдное удовольствие внизу живота.

— Вот так, — выдохнул он, наращивая ритм. Теперь это были не резкие удары, а глубокие, тягучие толчки. — Откройся мне.

Он положил ладонь мне на горло. Не давил, просто зафиксировал, прижав к холодному камню.

— Смотри на меня, Красная.

Я открыла глаза. Его лицо надо мной было маской абсолютной одержимости. Кончик клыка все еще выглядывал из-под верхней губы. Он боролся. Боролся за каждый дюйм контроля.

— Ты... ты в порядке? — выдохнула я, когда он толкнулся особенно глубоко, заставив меня выгнуться дугой.

— В порядке? — он издал короткий, лающий смешок, который перешел в рык. — Я в тебе, Шапочка. Я наконец-то *в тебе*. Я не в порядке последние двадцать лет.

Он ускорился.

Звук наших тел, шлепающихся друг о друга, влажный, непристойный, эхом отражался от стен пещеры. Мои ноги, которыми я инстинктивно обхватила его талию, скользили по плотной ткани его штанов.

— Сними их, — потребовала я, впиваясь ногтями в его спину. — Хочу чувствовать тебя.

Его зрачки вспыхнули. Он зарычал, но подчинился. Резким движением бедер он вышел из меня почти полностью, заставив меня заскулить от потери, и буквально содрал с себя штаны вместе с бельем, отбросив их куда-то во тьму.

Он вернулся одним мощным толчком.

Теперь между нами не было ничего. Только кожа.

Я почувствовала его — всего. Тяжесть его бедер, покрытых жесткой шерстью, прижимающихся к моим. Жар его кожи. И пульсацию его члена внутри меня — живую, горячую, пульсирующую в такт его сердцу.

— Блядь, — выдохнул он, утыкаясь лицом в изгиб моей шеи. — Ты такая... идеальная. Слишком узкая. Ты рвешь меня на части.

Он начал двигаться. Глубоко. Грубо. Каждый удар заставлял меня скользить по влажному камню вверх, пока он не вжимал меня обратно силой своих рук. Это был не секс. Это было клеймение. Он вбивал меня в этот камень, как те серебряные гвозди.

— Чья ты? — прорычал он, его движения стали рваными, хаотичными. Он был на грани.

— Твоя, — выдохнула я, теряя рассудок. — Твоя.

— Скажи это. Полное имя.

— Я принадлежу Серому, — всхлипнула я, чувствуя, как внутри туго скручивается пружина. — Волку.

Это стало последней каплей.

Он зарычал — громко, победно, зверино. Его клыки клацнули в миллиметре от моей шеи, и в этот момент он начал кончать.

Его тело забилось в конвульсиях. Он вбивался в меня короткими, резкими ударами, изливая в меня горячую, пульсирующую струю, которая окончательно стирала границы между нами. Я чувствовала каждую пульсацию его семени, заполняющую меня, и это зрелище, этот звук, это чувство абсолютной наполненности толкнуло меня следом.

Мир взорвался.

Оргазм накрыл меня не волной — цунами. Я закричала, вгрызаясь зубами в его плечо, чтобы не оглохнуть от собственного крика. Мое тело сжалось вокруг него, выжимая остатки его силы, мышцы свело судорогой такой силы, что я на секунду потеряла зрение.

Мы рухнули.

Точнее, он рухнул, подмяв меня под себя, но успев выставить руки, чтобы не раздавить меня весом. Мы лежали на шкурах — липкие, потные, задыхающиеся.

Он все еще был во мне. Его член обмяк, но не вышел, пульсируя остатками удовольствия.

Я лежала, глядя в свод пещеры, и чувствовала, как по внутренней стороне бедра течет что-то теплое. Не только его семя. Моя кровь.

Он тяжело перекатился на бок, увлекая меня за собой, и положил мою голову на свою влажную грудь.

Долгое время мы просто молчали. Слышно было только наше дыхание и редкий звон капель воды, падающих со сталактитов.

— Ты в порядке? — спросил он наконец. Его голос был хриплым, сорванным рычанием.

Я пошевелилась. Боль внизу живота притупилась, сменившись приятной, тяжелой пульсацией. Каждое движение напоминало о том, что он был там. Что он оставил во мне часть себя.

— Болит, — честно призналась я.

— Прости, — он зарылся носом в мои волосы. — Я... потерял контроль.

— Я нет, — прошептала я, и это была правда. Я потеряла себя задолго до того, как он сорвал с меня штаны.

Он замер. А потом его грудь затряслась от беззвучного смеха.

— Маленькая лгунья, — он поцеловал меня в макушку. — Добро пожаловать в ад, Красная.

Но в его объятиях этот ад ощущался как единственный безопасный дом во всей вселенной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слабость зверя

Серый

Я ненавижу вкус крови.

Обычно. Металлический, железный привкус во рту — это запах поражения или смерти врага. Но сейчас, когда я лежу, прижимая её к своей груди, этот запах, идущий от её бёдер, — единственное, что удерживает меня в сознании.

Она пахнет мной. Моим семенем. Моей меткой. И своей кровью.

Зверь внутри меня сыто рычит, перебирая лапами. Он только что загнал добычу. Поймал самую редкую, самую сладкую тварь в лесу и разорвал её. Но вместо того чтобы сожрать, он лег рядом и положил голову на лапы, охраняя сон.

«Она течёт»,— рычит зверь, тыкаясь мокрым носом мне в ключицу. — «Наша. Плоть к плоти».

— Я знаю, — мысленно огрызаюсь я, стараясь дышать ровно. — Если ты сейчас хотя бы дернешься, её разорвет. Дай ей отдохнуть.

«Ещё», — требует он, и его когти мысленно впиваются мне в ребра. — «Ещё раз. Глубже. Поставить клеймо изнутри».

Я сжимаю челюсти так, что слышится скрежет зубов. Перекинулся я слишком резко. Человеческая часть меня — тот Серый, что строил планы, — забился в самый угол черепа, а на поверхности остался только самец, одурманенный запахом феромонов.

Я чувствую, как она дышит. Её сердце, которое билось пойманной птицей, теперь успокоилось. Ритм медленный, сонный. Бум... Бум... Бум. Сладкий. Для моего волка этот звук — как колыбельная.

Я опускаю взгляд.

Она лежит на моей руке, закинув ногу мне на бедро. Во сне её лицо лишено обычного человеческого напряжения. Она выглядит... умиротворенной. Алый капюшон скомкался где-то в районе её поясницы. В утреннем свете, сочащемся из трещин, её кожа кажется белой, как алебастр, если не считать разводов грязи и моих засохших следов на внутренней стороне бедер.

И крови. Темно-красной, почти черной в полумраке.

Зверь во мне воет от восторга.

«Разорвал. Метка. Наша».

Я осторожно, едва касаясь, провожу пальцем по её бедру, собирая липкую влагу. Подношу к губам.

Вкус.

Сладкий. Не как полынь. Как перезрелая, ядовитая ягода. Магия Первого рода смешалась с моей, создав коктейль, от которого у меня темнеет в глазах. Это вкус абсолютной власти. Вкус того, что она больше никогда не будет принадлежать никому другому. Даже если я выгоню её завтра — её тело будет помнить меня. Мой запах въестся в её поры. Любой другой мужчина будет казаться ей подделкой.

Я слишком глубоко. Я пропал.

Она морщится во сне и инстинктивно пытается сдвинуть ноги. Боль. Я помню эту боль. Помню, как её тело сопротивлялось мне, как она кричала, когда я брал её у стены. Я был жесток. Я брал её не как любовницу, а как палач, вырывающий признание.

И она отдалась мне.

Не просто телом. В тот момент, когда она закричала «Я твоя», её человеческая воля сломалась. Она приняла зверя.

Мое сердце пропускает удар.

Я должен встать. Нужно проверить руны. Нужно убедиться, что периметр держит. Если её клан придет на запах этой крови и этого секса, серебряные гвозди их не остановят. Они просто сдохнут на границе, превратившись в пепел, но шум привлечет других.

Я пытаюсь пошевелиться. Сдвинуть её ногу с моего бедра.

Её глаза распахиваются.

Она не кричит. Не бьет меня. Она просто смотрит — затуманенным, сонным взглядом — и её рука, лежавшая на моей груди, скользит ниже, по влажным завиткам волос, и обхватывает мой всё ещё полунапряженный член.

— Ты уходишь? — её голос хриплый со сна и секса.

Зверь во мне поднимает голову. «Спросить. Проверить».

— Периметр, — хриплю я. Это единственное слово, на которое у меня хватает воздуха. — Нужно проверить.

Она не убирает руку. Её пальцы — тонкие, холодные — обводят головку, собирая остатки нашей смешавшейся влаги.

— Лежи, — говорит она. Это не приказ. Это констатация факта. — Я чувствую, как ты напряжен. Если ты сейчас уйдешь в темноту, твой волк сожрет тебя изнутри.

Я рычу. Низко, предупреждающе. Это рык должен был заставить её отдернуть руку.

Но она лишь улыбается. Улыбкой, от которой у меня подгибаются колени, хотя я лежу.

— Я не стеклянная, Серый, — шепчет она, и её пальцы сжимаются чуть сильнее. — Ты уже сломал меня. Теперь можешь просто... любить.

Слово «любить» из её уст звучит грязнее, чем любое ругательство. Это извращение. Это святотатство. Волки не любят. Мы владеем.

Но когда она начинает двигать рукой — медленно, мучительно медленно, задавая ритм, который знает только она, — мой контроль рассыпается в прах.

— Чертова... девчонка, — выдыхаю я, вжимаясь затылком в шкуры. Мои когти впиваются в её ягодицу, удерживая на месте. — Ты смерти моей хочешь.

— Я хочу, чтобы ты остался, — её дыхание щекочет мою шею. — Останься во мне.

Она чуть приподнимается, направляя меня обратно. Одним плавным, болезненно-медленным движением она опускается на меня, принимая обратно в своё всё ещё чувствительное, узкое лоно.

Я издаю звук, больше похожий на стон умирающего.

Она начинает двигаться. Не вверх-вниз, а медленными, круговыми движениями таза, вжимая меня в себя так, чтобы задеть ту точку, от которой искры сыплются из глаз.

— Моя, — рычу я, и это уже не вопрос. Это молитва.

Мои руки ложатся на её талию. Я задаю ритм — резкий, глубокий, звериный. Теперь это не насилие. Это жадность. Я хочу быть везде. В её крови. В её легких. В её матке.

Она запрокидывает голову, обнажая белую шею.

И я срываюсь.

Наклоняюсь вперед. Мои клыки находят то место, где шея переходит в плечо. Не кусаю. Просто смыкаю челюсти, чувствуя пульсацию её жизни под тонкой кожей. В миллиметре от артерии.

Она вскрикивает, но не от боли. Её тело сжимается вокруг меня тисками, и я лечу в пропасть следом за ней, вбиваясь в неё с силой тарана, заливая её горячим семенем и рыча её имя в окровавленный рот.

Мы лежим в луже остывающего пота, крови и спермы.

Я всё ещё в ней. Я не могу заставить себя выйти. Если я выйду — она исчезнет. Это всё окажется сном, и я проснусь один в холодной пещере.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она целует меня в плечо — там, где под кожей бьется мой шрам.

— Мы всё ещё над пропастью? — шепчет она.

Я смотрю на руны на стене. Они светятся тусклым, синим светом. Периметр цел.

— Нет, — хрипло отвечаю я, зарываясь лицом в её волосы. — Мы упали.

И самое страшное, что внизу оказалось мягко.

Это была моя слабость. И я никогда не был так счастлив быть слабым.

Страсть для двоих

Красная

Просыпаться в его теле — это как тонуть.

Я открываю глаза и первое, что вижу — это его горло. Мышцы перекатываются под кожей, когда он сглатывает. Я лежу на нем. Буквально. Моя щека прижата к его ключице, а рука закинута поперек его груди так, что я чувствую, как под моими пальцами бьется его сердце.

Оно бьется ровно. Слишком ровно для человека, который только что дважды брал женщину на каменном полу. Для человека, чья спина покрыта сетью царапин от моих ногтей.

Для зверя это спокойствие — норма.

Я пытаюсь пошевелиться, и тело отзывается протестом. Боль внизу живота не острая — она глубокая, тянущая, пульсирующая в такт его сердцу. Каждое движение бедер отзывается вспышкой воспоминаний: его зубы на моей шее, тяжесть его тела, пригвоздившая меня к камню, звук разрываемой ткани.

Я краснею. В пещере полумрак, но мне кажется, что он видит каждый оттенок стыда на моем лице.

— Не дергайся, — его голос звучит как вибрация, проходящая сквозь мой череп. — Ты звучишь как старый диван.

Я фыркаю, но тут же шиплю, когда его рука на моей пояснице рефлекторно сжимается.

— Я и чувствую себя как старый диван, который переехал грузовик.

Он издает низкий, грудной смешок. От этого звука вибрирует его грудная клетка, а мой... мой орган, который, как я думала, умер от истощения, предательски сжимается, напоминая, что он всё еще там. Внутри меня.

Я резко втягиваю воздух.

Он всё еще во мне.

Он не вышел после второго раза. Он просто... обмяк, оставаясь глубоко внутри, запечатав меня собой. Это ощущение... заполненности... оно пугает и одновременно успокаивает. Словно он поставил физическую печать «Собственность» прямо на мою матку.

— Почему ты всё еще... — я осекаюсь, не зная, как спросить, не умирая от смущения.

— Потому что если я выйду, ты сбежишь, — просто отвечает он, не открывая глаз. Его рука лениво поглаживает мой бок, спускаясь к ягодице, сжимая её. — А я потратил слишком много сил, чтобы поймать тебя в первый раз. Не хочу повторений.

— Я никуда не денусь, — шепчу я. — Ты вбил в землю столько серебра, что я не пройду и метра.

— Серебро — для них, — он наконец открывает глаза. Желтый свет в полумраке пещеры кажется жидким. — А для тебя — это. — Он чуть подается бедрами вперед, и я вздрагиваю, чувствуя, как он твердеет внутри. — Ты моя, Красная. Твоя кровь это знает. Твое тело это знает. Теперь осталось только убедить твою глупую голову.

Он начинает двигаться.

Не резко. Не как зверь. Это медленное, тягучее, почти ленивое движение. Он выходит на дюйм и плавно скользит обратно, задевая те места, от которых темнеет в глазах.

— Что ты делаешь? — выдыхаю я, вцепляясь в его плечо.

— Завтрак, — он прикусывает мою нижнюю губу, и я чувствую привкус собственной крови. — Вожак должен кормить свою пару. Поддерживать огонь.

Его слова должны звучать пошло. Но в его голосе столько первобытной, абсолютной серьезности, что я теряю дар речи.

Он перекатывается, одним плавным движением подмяв меня под себя, не разрывая контакта. Теперь я под ним. Мои руки прижаты к меху над головой его ладонью. Я полностью в его власти.

— Вчера... — он наклоняется, его нос касается моего, глаза в глаза. — Вчера я брал тебя. Я забирал твою невинность, потому что так хотел Зверь. Он метил территорию.

Он толкается глубже, и я выгибаюсь, закусив губу, чтобы не закричать.

— А сейчас, — его голос становится хриплым, когда он находит медленный, глубокий ритм, — сейчас я хочу любить тебя. Хочу увидеть, как ты кончишь, когда тебе не больно. Когда ты просто... моя.

Его слова — это спусковой крючок.

Магия, которая дремала, снова просыпается. Но на этот раз она не обжигает. Она согревает. Она течет по венам, как густой мед, встречаясь с его силой внутри меня.

Я обвиваю его ногами за талию, подстраиваясь под его движения.

— Твоя, — шепчу я, глядя в эти желтые бездны. — Только твоя.

Этого достаточно.

Его челюсть напрягается, клыки снова показываются наружу. Он наклоняется к моей шее — не к артерии, а к месту под ухом, и его влажный, горячий язык проводит линию, заставляя меня всхлипнуть.

— Кричи для меня, Красная, — рычит он, ускоряясь. — Покажи мне, как звучит твое счастье.

И я кричу.

На этот раз это не крик боли. Это звук освобождения. Звук падения в пропасть, где на дне тебя ловят клыки того, кто никогда не позволит тебе разбиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Зов крови

Я делаю шаг назад. К выходу. К спасительной тьме, где я снова стану оружием, а не мужчиной.

Но в этот момент она вздыхает.

Она переворачивается на живот, тянется рукой туда, где только что лежало мое тело, и утыкается носом в теплую вмятину на шкуре. Она что-то бормочет — мое имя — и инстинктивно прижимается щекой к теплу.

И это становится последней каплей.

Зверь, который до этого сыто дремал, сыто обнимая её сон, срывается с цепи. Это не было постепенным нарастанием ярости. Это был детонация.

Боль приходит не снаружи. Она рождается в костном мозге.

Сначала хрустит позвоночник. Это звук ломающихся прутьев клетки. Меня выгибает дугой так резко, что я слышу, как рвутся связки. Кожа на груди натягивается до предела. Я успеваю сделать судорожный, хриплый вдох, прежде чем она начинает лопаться.

Это не похоже на смену одежды. Это похоже на то, как если бы меня вывернули наизнанку.

Плечи с влажным, омерзительным треском выворачиваются из суставов. Ключицы вминаются внутрь грудной клетки, освобождая место для расширения ребер. Я падаю на колени, упираясь руками в камень, но пальцы больше не слушаются. Суставы пальцев с влажным щелчком встают в обратную сторону. Кости ладони удлиняются, пробивая кожу изнутри.

Когти не просто растут — они "прорываются". Острое, белое костяное лезвие выходит из-под ногтей, разрывая плоть в кровавые лохмотья.

— Я должен... — пытаюсь прохрипеть я, но человеческая гортань уже схлопывается.

Трахея укорачивается, вытягиваясь в звериную глотку. Зубы приходят в движение. Это самая страшная пытка. Я чувствую, как клыки растут, давя на корни остальных зубов, прорезая десны. Челюстные хрящи трещат, лицо сплющивается, нос выламывается вперед, становясь мокрым, черным звериным пятаком.

Зрение меняется. Цвета выгорают, мир становится контрастным, черно-желтым. Запахи обрушиваются на меня камнепадом. Я чувствую запах её крови — той, первой, девственной. Запах её пота. Запах её оргазма. И запах её паники, которую она даже во сне не может скрыть до конца.

«Куда?!» — ревет Зверь, перехватывая контроль над легкими. Его голос теперь звучит не в голове. Он звучит в моей глотке, вибрируя на частотах, от которых дрожат сталактиты. — «Она одна! Она беззащитна! Там клан! Там серебро!»

— Я... должен... — пытаюсь выдавить я, но из разорванного горла вырывается только вибрирующий, полный муки рык.

Человеческий разум бьется в черепной коробке, как птица в клетке. Серый. Я — Серый. Я должен уйти. Если я останусь в этой форме, если я позволю зверю взять верх сейчас, я не уйду. Я перекину её через плечо и унесу в самую глубокую чащу, и мы будем рвать друг друга от похоти до конца времен.

Зверь бьет лапами изнутри. Я чувствую, как его когти — мои когти — скребут по ребрам изнутри, пытаясь вырваться. Кожа на спине не выдерживает. Она расходится длинными, влажными полосами, обнажая густую, черную шерсть, которая тут же встает дыбом от холода.

Я вжимаюсь лбом в холодный камень стены, пытаясь заземлиться. Боль невыносима. Каждая кость в моем теле дробится и собирается заново в другом порядке.

— Заткнись... — рычу я в темноту, и это уже не человеческая речь. Это лай, прерываемый хрипом. — Заткнись, или я... убью нас обоих.

Я заставляю себя сделать еще один шаг. Мышцы ног спазмируют, покрываясь шерстью. Колени перестраиваются, выгибаясь назад, как у хищника.

Еще один шаг.

Я ухожу вглубь Сумрачного леса на четырех лапах, низко пригибаясь к земле, чтобы проверить руны. Чтобы убедиться, что серебряный периметр держит.

Но каждый шаг отдается болью.

Не физической. Душевной.

Я оставлял её там. Одну. Беззащитную человеческую девчонку в пещере, полной моих демонов.

И я знал, что Зверь не простит мне этой слабости. Знал, что следующей ночью, в полнолуние, он не будет пить полынь. Он будет жрать меня изнутри, пока не получит то, что хочет.

А он хотел её. Всю. Без остатка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На запах крови

Красная

Я проснулась не от обжигающего холода камня.

Я проснулась от пустоты.

От того, что рука, лежавшая на моей талии, исчезла. От того, что жар, который грел меня всю ночь, внезапно пропал, оставив после себя лишь ледяную стылость пещеры.

Я села, кутаясь в алый капюшон, который валялся здесь же, на мехах. Тело отозвалось протестом — тянущей, сладкой болью между ног и огнем на шее, там, где он оставил свой след. Метку.

Волк исчез.

В пещере было тихо. Слишком тихо. Не было слышно даже его дыхания. Только звон капель, падающих со сталактитов, и мое собственное, испуганное сопение.

Он ушел.

Сбежал.

От мысли об этом внутри что-то оборвалось. Стыд, холодный и липкий, окатил меня с головы до ног. Я была недостаточно хороша. Слишком хрупкой. Слишком человеческой. Он взял меня, пометил, насытился и ушел в свою темноту, потому что я — обуза.

И вдруг тишину разорвал звук.

Это не был человеческий крик. Это был рев. Низкий, вибрирующий, полный такой первобытной ярости, что у меня волосы на затылке встали дыбом.

Он донесся "снаружи". Из леса.

И это был его рык. Я узнала бы его из тысячи.

Но в нем не было похоти. В нем не было того темного, собственнического голода, от которого у меня подгибались колени. В этом звуке была только смерть.

«Они нашли его».

Мысль ударила под дых, выбивая остатки сна.

Его клан. Те, кому он должен был принести меня в жертву. Они пришли за ним. За предателем.

Я вскочила на ноги. Мозг кричал мне сидеть здесь. Периметр закрыт. Серебро в земле жжет любую тварь. Здесь безопасно.

Но там, в лесу, в темноте, убивали "его".

Того, кто пах полынью и болью. Того, кто пощадил меня.

Я не могла его спасти. Я знала это. Я — смертная девчонка, я даже штаны свои порвала в клочья. Если я выйду, меня разорвут на куски быстрее, чем я успею сделать шаг.

Но я не могла остаться.

Если он умрет там один... если я буду сидеть в теплой пещере, слушая, как его рвут на части, я сойду с ума. Я уже принадлежала ему. Мое тело, моя магия, моя воля — всё это было подписано его именем.

Я схватила с пола только алый капюшон. Натянула его на голову. Он пах им — зверем и сексом. Это придало мне сил.

Я шагнула к выходу.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Лес встретил меня непроглядной чернотой. Луны не было — небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами.

Я сделала шаг в темноту.

Мои ноги дрожали. Каждый инстинкт кричал: «Беги в другую сторону». Но я пошла на звук.

Я шла, цепляясь за стволы деревьев, чтобы не упасть. Земля была влажной и скользкой. Я не знала, куда идти, но мое тело знало. Метка на запястье горела так, словно её снова проткнули серебряным гвоздем. Она тянула меня, как стрелка компаса, указывая на эпицентр боли.

Туда.

Я вышла на небольшую прогалину, где мы вчера вбивали гвозди.

И замерла.

Серебро в земле светилось. Но теперь оно не просто мерцало. Оно "пылало". По периметру поляны, прямо из-под земли, вырывались языки синего пламени.

А за чертой...

Там была бойня.

Я не видела их лиц. Только тени. Слишком быстрые, слишком огромные для людей. Они двигались рывками, сталкиваясь в центре поляны.

И в центре этого вихря был "он".

Он больше не был человеком.

Огромный, черный как смоль волк. Размером с молодого медведя. Шерсть стояла дыбом, на загривке она была почти багровой от крови — его или чужой, я не знала.

Я сделала шаг ближе, обходя круг синего огня, и увидела "это".

Его бок. Там, где у человека должны быть ребра, у него была рваная рана. Мясо висело лохмотьями, обнажая белизну кости. Из глубокой борозды, оставленной чем-то серебряным, толчками выходила черная, густая кровь. Он прихрамывал на заднюю лапу, и при каждом движении из сустава летели искры — серебро попало и в кость.

Он был истерзан. Избит. Он умирал.

Но он не сдавался.

Он работал челюстями, как машина. Его челюсти смыкались на шее одной тени, и звук ломающегося позвоночника перекрывал даже рев бури. Он отбрасывал тело, разворачивался, уходил от удара когтей другой твари, и прыгал снова.

Но их было слишком много.

Я видела, как серебряный кинжал — откуда у них серебро?! — снова вспарывает его бок, прямо поверх первой раны.

Волк зарычал. Это был тот самый звук, который разбудил меня. Звук, полный агонии и ярости. Он упал на одно колено, пытаясь стряхнуть нападавшего. Его желтые глаза затуманились от боли.

— Нет, — прошептала я. Голоса не было.

Я сделала шаг вперед.

Мои ноги подкосились. Я вышла за черту.

Синий огонь лизнул мои подошвы. Боль была адской. Серебряная магия периметра вцепилась в меня, пытаясь сжечь, как инородный элемент. Мои легкие горели.

Но я сделала еще шаг.

Я вышла на поляну. Прямо в центр бойни.

Я была в одной рубахе. В красном капюшоне. Маленькая, смертная точка в океане клыков и когтей.

Все тени на секунду замерли.

Волк поднял голову. Его желтые глаза нашли меня в темноте.

В них не было удивления. Только чистое, незамутненное безумие.

«Зачем ты здесь?» — кричали его глаза. — «Беги!».

Но он не остановился. Он не мог. Его тело зажило своей жизнью, защищая то, что принадлежит ему.

В ту секунду, когда одна из теней — огромная, серая, с глазами цвета гнили — прыгнула на меня со спины, Волк взорвался.

Он не прыгнул. Он "разорвался" пространством.

Он оказался между мной и тенью быстрее, чем свет.

Раздался оглушительный хруст.

Волк сомкнул челюсти на шее нападавшего. Раздался звук, похожий на то, как рвут мокрую ткань. Он мотнул головой, и тело старейшины — я узнала его по запаху гниения — рухнуло на землю, заливая серебряное пламя черной кровью.

Он встал надо мной. Огромный. Израненный. Весь в чужой крови. С его собственных клыков капала черная слюна.

И зарычал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это был не просто рык. Это был приказ. Ультиматум.

Зверь стоял над своим щенком. И вся стая, все эти тени, вдруг поняли, что они только что разбудили не предателя.

Они разбудили Альфу.

Настоящего.

Того, кому плевать на законы клана, если под угрозой то, что дороже жизни.

Тени отступили. Они поняли, что проиграли.

А я... я сделала то, что делают глупые человеческие девочки.

Я подошла к нему.

Он тяжело, со свистом втягивал воздух. Его бока раздувались, из бока лилась кровь. Он был слишком тяжел, чтобы стоять долго.

— Серый... — мой голос дрожал. Я протянула руку.

Зверь внутри него, только что бывший машиной для убийства, на секунду дрогнул. Желтые глаза моргнули, фокусируясь на моем лице. Он узнал меня. Он понял, что я здесь.

Он рухнул.

Огромная туша повалилась на бок прямо передо мной, взметнув ворох листьев. Он не сдох. Я видела, как тяжело, со свистом вздымается его грудная клетка.

Я упала на колени рядом с ним, забыв про боль от серебра.

— Идиот... какой же ты идиот, — прошептала я, размазывая по щекам слезы, смешанные с копотью.

Я не знала, что делать. Я не знала, как лечить оборотней.

Я стянула с себя алый капюшон. Тонкая шерсть была бесполезна против такой раны, но это было единственное, что у меня было.

— Тише, — я говорила с ним, как с диким, испуганным жеребцом, хотя бояться должна была я. — Просто лежи. Не двигайся.

Я прижала капюшон к его разорванному боку.

Он зарычал. Низко, предупреждающе. Боль была невыносимой даже для него.

— Я знаю, — я надавила сильнее, чувствуя, как горячая, густая жидкость пропитывает ткань. — Я знаю, больно. Терпи.

Мои руки были слишком маленькими. Кровь не останавливалась. Я видела, как черная лужа растекается по серебряной земле, шипя и испаряясь.

Я наклонилась ниже, к его морде. К его страшной, окровавленной пасти.

— Посмотри на меня, — я взяла его тяжелую, массивную голову в свои ладони, прижимая его нос к своему животу. — Дыши. Просто дыши со мной.

И он подчинился.

Огромный, смертельно раненый зверь, только что убивший половину своей стаи, лежал на холодной земле, уткнувшись лицом в мой живот, и пытался дышать в такт моим всхлипам.

Я стояла на коленях посреди поля боя, прижимая ладонь к его ране, и чувствовала, как его жизнь течет между моих пальцев.

Он был настоящим. Господи, он был настолько настоящим, что это пугало до смерти.

И я никогда не чувствовала себя в большей безопасности.

Цена альфы

Серый

Бойня закончилась.

Я слышу это не ушами — костями. Тишина в лесу звенит громче, чем крики умирающих. Стая замерла. Те, кто выжил, те, кто не бросился на серебряные колья в панике, стоят по ту сторону синего пламени. Черные тени. Десятки глаз, горящих в темноте.

Они смотрят не на меня.

Они смотрят на неё.

Я лежу на боку, чувствуя, как земля высасывает остатки тепла из моего тела. Рана в боку пульсирует в такт сердцу, выпуская черную кровь. Серебро жжет так, словно мне в плоть вогнали раскаленный лом. Каждый вдох — это агония, рвущая легкие.

Но это не самая страшная боль.

Самая страшная боль — это трансформация.

Она сидит на коленях рядом, прижимая к моей ране свой алый капюшон. Её маленькие ладони — такие хрупкие, что я боюсь просто раздавить их — пытаются остановить поток, который не остановить.

— Дыши, — шепчет она мне в шерсть. — Просто дыши со мной.

И я пытаюсь.

Я вдыхаю её запах — страх, порох, моя кровь и её кожа — и выдыхаю. Я подстраиваю свой рваный, звериный ритм под её — ровный, человеческий. "Вдох. Выдох."Это единственный способ не сойти с ума от агонии.

Мои кости начинают двигаться.

Это не тот контролируемый, быстрый переход, который я делал в пещере. Это агония распада. Серебряное пламя периметра выжигает меня снаружи, а перестройка костей жрет изнутри. Хребет с влажным хрустом встает на место. Челюсти укорачиваются, возвращая человеческую форму, но клыки втягиваются в десны так медленно, будто их вырывают клещами.

Я чувствую, как меняется моя спина. Шерсть втягивается под кожу, которая натягивается до предела.

Я открываю глаза. Человеческие глаза.

Я смотрю на неё снизу вверх. Она плачет. По её щекам текут черные от копоти и моей крови дорожки.

— Не смей, — хриплю я. Мой голос звучит как наждачная бумага. — Не смей плакать, Красная.

Она не слышит. Или не слушает. Она лишь сильнее давит на рану.

И в этот момент я чувствую "их".

Стая за чертой. Они видят, как их Альфа — их палач, их цепной пес — лежит в грязи, истекая кровью. Они видят, как он корчится в муках превращения. Они видят возможность. Бунт.

Но потом их взгляд скользит дальше. На неё.

На человечку. На ту, чьи пальцы сейчас сжимают мой бок. Она сидит у ног поверженного зверя, одетая в его цвета, пахнущая им, и её глаза горят такой первобытной яростью, что даже самые старые волки отступают на шаг.

Она не прячется. Она не дрожит. Она "защищает" меня.

Я чувствую, как меняется запах в воздухе. Страх исчезает. Остается только тяжелое, густое уважение. Признание.

Она — наша.

Она — Альфа-самка.

Он отвоевал её у нас. Теперь она под защитой Стаи.

Тени за чертой опускают головы. Они не уходят — нет, они будут ждать рассвета, чтобы убедиться, — но они признают её. Прямо сейчас. На уровне инстинктов.

Я победил. Я отстоял её. Не только от клана, но и от самой Стаи.

Кости наконец встают на место. Тело обмякает, тяжелея. Я снова человек. Голый, покрытый шерстью, кровью и грязью, лежащий в луже собственной черной крови.

Сил нет. Вообще.

Я пытаюсь поднять руку, чтобы коснуться её лица, стереть слезы, но могу только слабо царапнуть мех под её коленом.

Она замечает это. Её пальцы разжимаются. Она отбрасывает пропитанный кровью капюшон и кладет свою маленькую, ледяную ладонь на мою щеку.

— Тише, — шепчет она. — Не трать силы.

Я смотрю в её глаза. В них нет отвращения к монстру, лежащему перед ней. Только бесконечная, пугающая нежность.

И в этот момент, когда Стая замерла в уважении, а она держит меня за лицо, я понимаю вторую часть правды.

Победа в лесу — это было самое легкое.

Стая приняла её. Но Стая — это просто псы. Они подчиняются силе.

Но есть "Он".

Тот, кто стоит над Стаей. Тот, чью власть я пытался оспорить, сбежав с его «жертвой». Тот, кто не остановится перед серебряным огнем.

Хозяин. Мой создатель.

Когда он узнает, что я не просто украл его добычу, а сделал её своей Альфой... когда он узнает, что она теперь пахнет мной, а я — её кровью...

Он не пришлет Стаю. Он придет сам.

Я закрываю глаза, прижимаясь лбом к её колену. Боль от серебра всё еще терзает тело, но она ничто по сравнению с ледяным ужасом, ползущим по позвоночнику.

Я отвоевал её у зверей.

Но у меня почти не осталось сил, чтобы отвоевать её у богов.

— Спи, Серый, — её голос дрожит, но она продолжает гладить меня по волосам. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Я хотел бы поверить ей. Я хотел бы просто закрыть глаза и провалиться в темноту, зная, что она рядом.

Но я — Альфа. И мой страх сейчас не за себя.

Я боюсь лишь одного: хватит ли у меня сил, когда "его" руки придут за ней завтра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Исцеление

Красная

Он уснул.

Это произошло внезапно. Только что его человеческое тело билось в конвульсиях, пытаясь справиться с болью от серебра, его ребра ходили ходуном, а из горла вырывался хриплый стон... и вдруг всё прекратилось.

Мышцы лица расслабились. Дыхание выровнялось, стало глубоким, почти детским. Он просто отключился. Прямо там, в ледяной грязи, залитый черной кровью, положив голову на мои колени.

Я сидела, боясь пошевелиться. Мои ноги онемели от холода, подол рубахи пропитался его кровью и росой. Но я не смела встать. Я смотрела на его лицо — изможденное, покрытое сажей и бисеринками пота, и чувствовала, как внутри меня что-то переворачивается.

Это был он. Не монстр. Не палач. Просто израненный, смертельно уставший мужчина, который отдал всё, что у него было, чтобы я осталась жива.

Я подняла взгляд.

Стая всё еще была там.

Они не ушли. Десятки теней стояли по ту сторону синего, шипящего круга. Они не выли. Не скалились. Они просто... смотрели.

Волк, лежавший у моих ног, пах кровью Альфы. "Моей" кровью. И их кровью.

Самый крупный из них — матерый, седой волк, чьи глаза в темноте светились древней тоской — сделал шаг вперед. Он подошел к самой границе серебряного пламени. Он не пытался пересечь её. Он склонил свою огромную голову.

Признание.

За ним склонился второй. Третий.

Это был не поклон рабов. Это был поклон равных. Они признавали не просто его силу. Они признавали его выбор. Они видели, что он лег в грязь рядом со мной, и это делало его выше их всех.

Я — их Альфа-самка.

Седой волк еще секунду смотрел на меня, а затем медленно, бесшумно развернулся. Стая последовала за ним. Они уходили в темноту Сумрачного леса, растворяясь в тенях, не издав ни звука.

Мы остались одни.

Я снова посмотрела на него.

И в этот момент я увидела то, от чего мое сердце пропустило удар.

Его раны... они закрывались.

Там, где минуту назад была рваная борозда от серебряного кинжала, теперь была лишь сочащаяся сукровицей борозда. Края плоти медленно, почти незаметно для глаза, стягивались. Черная шерсть на груди, слипшаяся от крови, разглаживалась, становясь снова густой и мягкой.

Это была не человеческая регенерация. Это была магия Первого рода. Его звериная суть, игнорируя боль и серебро, просто *вправляла* себя обратно. Он исцелял себя даже во сне.

Я сидела так до самого рассвета.

Тьма медленно отступала, уступая место серому, мертвому свету. Лес вокруг поляны был выжжен. Черная земля, запах озона и смерти.

Солнце коснулось верхушек деревьев.

Его тело дернулось. Трансформация, прерванная боем, требовала завершения. Его позвоночник снова хрустнул, но на этот раз тише. Он застонал, переворачиваясь на спину.

Я знала, что должна уйти.

Человеческая логика кричала об этом. Я — Красная Шапочка. Я — смертная. Я не могу лежать в лесу с голым мужчиной, покрытым черной кровью. Меня ищут. Мой клан, полиция, весь мир.

Но я не могла просто встать и уйти, не сказав ничего.

Я осторожно, стараясь не разбудить его, вытащила свои руки из-под его головы. Положила его голову на свой скомканный алый капюшон.

Он нахмурился во сне, словно ему стало холодно.

Я встала. Мои ноги затекли и отказывались держать. Я покачнулась, но устояла.

Я посмотрела на него в последний раз. На человека, который был моим тюремщиком, моим палачом и моим единственным щитом.

Затем я перевела взгляд чуть выше. На то место, где в полумраке пещеры я видела желтые глаза. На того, кто рычал из-за его спины.

Я не стала говорить с Серым. Серый — это маска. Это человек, который пытается быть хорошим.

Я обратилась к тому, кто лежал передо мной. К зверю.

— Ты победил, — мой голос прозвучал хрипло и тихо, но в утренней тишине он разнесся далеко. — Ты отвоевал меня у них.

Я сделала шаг назад.

— Но ты ошибся, Волк.

Его дыхание на секунду сбилось.

— Самое страшное зло было всегда рядом, — прошептала я, глядя прямо в его закрытые веки. — Это не мой клан. И не твоя стая.

Я развернулась.

Я пошла прочь.

Я шла через выжженную поляну, чувствуя, как серебряные руны под ногами всё еще жгут подошвы. Я шла в сторону Ялты. Я не знала, куда иду. Я была одна, в рваной одежде, без денег и документов.

Но я шла налегке.

Я оставила там свое сердце. И я знала, что он придет за мной.

Потому что я только что бросила вызов не человеку.

Я бросила вызов Зверю, сказав, что он — не самое страшное, что есть в моей жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Предательсво

Серый

Я проснулся от холода.

Не от того привычного, пещерного, который стал для меня почти уютным. Это был ледяной, пронизывающий до костей холод влажной земли, гниющих листьев и утреннего тумана.

Я открыл глаза.

Надо мной не было низкого каменного свода. Надо мной было серое, равнодушное небо, затянутое тучами. Я лежал на брюхе, вжавшись в грязь на дне оврага. Тело затекло, мышцы гудели от боли, которая приходит после слишком долгой трансформации.

Я попытался встать, но лапы подкосились.

Где я?

Я поднял голову и втянул носом воздух.

Запах.

Его не было.

Её запаха.

Того густого, сладкого аромата гречишного меда, крови и моей полыни, который пропитал мою пещеру, мою шерсть, мои сны... Его не было. Воздух пах только прелой листвой, мокрой шерстью и страхом лесных мышей.

Я зарычал. Низко, вибрирующе. Звук вырвался сам собой, пугая даже меня самого.

Я перекинулся.

Боль была адской. Без стен пещеры, без её присутствия, которое всегда успокаивало зверя, кости ломались с сухим, оглушительным треском. Позвоночник выворачивало наизнанку. Кожа горела, натягиваясь на меняющееся тело.

Я упал лицом в грязь, тяжело дыша. Голый. Израненный.

Я подполз к краю оврага, цепляясь пальцами за корни деревьев, и выполз наверх.

Лес.

Это был не мой лес. Это были дикие, незнакомые заросли, где не ступала нога человека. Я стоял, дрожа от холода и ярости, и пытался понять.

Как я здесь оказался?

Последнее, что я помнил — это её крик. Бой. Кровь. И её слова, брошенные мне в лицо, когда она уходила:

«Самое страшное зло было всегда рядом, Волк»

.

А потом... провал.

Я посмотрел на свои руки. На них не было её крови. Но на предплечье, там, где билась метка, горел свежий, воспаленный ожог. Серебряный ожог.

Она оставила меня там.

Она сняла руны. Она знала, что я буду без сознания несколько дней, пока тело исцеляет само себя. Она знала, что я уязвим. И она просто ушла.

Я сжал кулаки.

«Бросила»

, — прошипел Зверь внутри. Он не выл. Он был в ужасе. —

«Щенок. Выбросила, как мусор».

— Нет, — прохрипел я. Голос сорвался. — Она не могла...

Я снова втянул воздух, пытаясь найти хоть малейший след. Хоть намек.

И я нашел.

Но это был не её запах.

Среди ароматов леса, слабый, но отчетливый, витал другой. Чужой.

Запах мужчины.

Человека.

Он был старым, выветрившимся, но я узнал его. Это был запах того мира, откуда она пришла. Запах дорогого парфюма, кожи и... власти. Того самого запаха, который я чуял на её вещах в ту первую ночь.

Она не просто ушла.

Она вернулась к

нему

.

К тому, от кого я её спас.

И в этот момент ярость, горячая и слепая, сменилась чем-то гораздо более страшным.

Холодным, липким чувством

предательства

.

Ярость — это оружие. Предательство — это яд.

Она играла со мной.

Все эти ночи в пещере. Её стоны. Её «Я твоя». Её слезы. Всё это было ложью. Спектаклем. Она просто ждала, пока я ослаблю бдительность. Пока я поверю, что приручил её.

А потом она вонзила нож в спину.

Зверь во мне взревел. Он не хотел верить. Он хотел бежать по следу, рвать, убивать, найти её и вбить это чувство предательства обратно ей в глотку вместе с клыками.

Но я — Серый. Я — Альфа.

Я заставил себя стоять неподвижно, сжимая кулаки до крови.

Если я брошусь в лес сейчас, ведомый ревностью, я стану тем самым животным, которым она меня назвала. Я потеряю остатки разума.

Она хотела этого. Она хотела, чтобы я сорвался.

Я стоял посреди глухого леса, голый, покрытый грязью и собственной кровью, и чувствовал себя самым последним идиотом во вселенной.

Меня не просто бросили.

Меня использовали.

И самое страшное было не то, что она ушла.

Самое страшное было то, что, стоя здесь, в ледяной грязи, я понимал: даже зная всё это, если я услышу её запах снова... я всё равно побегу за ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алая свадьба

Красная

Раньше я думала, что ненависть — это громко. Что это крики, бьющаяся посуда, огонь в глазах. Я думала, что ненависть — это обратная сторона любви, такая же яркая и обжигающая.

Я ошибалась.

Настоящая ненависть — это холод.

Это тишина в комнате, где раньше бились два сердца. Это пустота в груди, где раньше жила вера. Я чувствую её не как пламя. Я чувствую её как ледяную сталь, вогнанную под ребра. Она не жжет. Она просто лишает жизни всё, к чему прикасается.

Я ненавижу его.

Я ненавижу Волка до черных пятен перед глазами, до судорог в пальцах. И самое страшное — эта ненависть родилась из той же точки, что и моя любовь. Из его запаха. Из его рыка. Из того, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Чтобы спасти его — этого предателя, который вонзил нож в спину моей семье, — мне пришлось шагнуть в ад.

Я вернулась в Ялту.

Я вышла из леса, грязная, оборванная, пахнущая смертью и чужаком, и пошла прямо к воротам их резиденции. Я не бежала. Я шла, выпрямив спину, и каждый мой шаг был вызовом.

Они ждали меня.

Мой клан. Моя «семья». Старейшины, которые выжили только потому, что Волк не успел добраться до них. Они думали, что я приведу его за собой. Они ощетинились сталью и магией.

Но я пришла одна.

Когда я подошла к Главному дому, двери распахнулись сами. Старейшина — тот самый, с глазами цвета пепла, — стоял на ступенях. Он не улыбался. Он просто смотрел, как я иду по красной ковровой дорожке, оставляя за собой следы грязи.

— Ты привела его к нам, — сказал он вместо приветствия. Его голос был сухим, как шелест бумаги. — Он ушел, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я отправила его в лес. Он больше не вернется.

Это была ложь. Прекрасная, сладкая, необходимая ложь. Я чувствовала, как Зверь внутри меня воет от этих слов, но я вдавила его в грязь своим каблуком. Если я скажу, что он жив и свободен, клан бросится в Сумрачный лес. Будет бойня. А я не могла допустить, чтобы они убили его. Он предал мою семью, но он всё еще был

моим

.

Старейшина долго смотрел на меня. Он видел меня насквозь. Видел ложь. Но он видел и другое. Он видел, что я вернулась. Что я выбрала их. Что я принесла им голову их врага на невидимом блюде.

— Ты сделала правильный выбор, девочка, — кивнул он. — Предатель изгнан. Баланс восстановлен.

Он протянул мне руку.

Я вложила в его сухую ладонь свою — изодранную, с въевшейся под ногти грязью.

— Добро пожаловать домой, Шапочка.

Двери за моей спиной захлопнулись.

С тяжелым, гулким стуком, который отрезал меня от леса. От свободы. От

него

. Я заперла себя в золотой клетке добровольно, чтобы спасти того, кто предал мой род.

И тогда они привели

его

.

Мужчину, который забрал меня назад. Домой. К клану.

Алексея.

Наследника. Моего жениха. Того, с кем помолвка была решена еще до моего рождения. Он не изменился. Всё такой же идеальный, холодный, пахнущий деньгами, властью и дорогим табаком.

Он подошел ко мне в главном зале, где уже собрались все — остатки моего клана и элита города. Он взял мои руки в свои. Его ладони были теплыми, мягкими. В них не было когтей. В них не было дикой, пугающей силы.

— Ты справилась, — тихо сказал он, наклоняясь к моему уху. Его дыхание пахло мятой. — Я же говорил, что ты сильнее, чем кажешься. Ты убрала его с нашей дороги.

Он поцеловал меня.

Это был сухой, целомудренный поцелуй на глазах у всех. Поцелуй сделки. Поцелуй победы.

В этот момент я поняла, что Алексей никогда не любил меня. Он любил

идею

обо мне. Идею о Красной Шапочке, которая приручит монстра и принесет голову Волка на блюде. Я выполнила его заказ. Я стала идеальной женой.

Я стала его женой в ту же ночь.

Свадьба была быстрой, кровавой и тихой. Не было белого платья. Был алый шелк — цвет нашего клана. Не было цветов. Были только свечи и запах ладана, который не мог перебить вонь моего страха.

Когда он вошел в мои покои, я стояла у окна, глядя в темноту, туда, где начинался Сумрачный лес.

— Он мертв? — спросил Алексей, подходя сзади. Его руки легли мне на плечи. Холодные, уверенные руки. — Он ушел, — прошептала я, не оборачиваясь. — Он больше не побеспокоит нас.

Я не ответила прямо. Я просто смотрела на лес. Я знала, что Волк там. Что он жив. Что он рвет на части собственную душу от ярости, потому что я исчезла, а его стая отвернулась от него.

И эта мысль... эта мысль о его одиночестве и изгнании... приносила мне самое извращенное, самое горькое удовлетворение.

Я развернулась в его руках. Я обвила шею Алексея руками. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя его гладкую кожу сквозь тонкую ткань рубашки.

— Теперь мы в безопасности, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.

Я поцеловала его сама. Глубоко. Жадно. Так, как целуют перед тем, как воткнуть нож в спину.

Я отдавалась ему в ту ночь с закрытыми глазами, представляя на его месте другого. Того, чьи шрамы я знала на ощупь. Того, чей звериный запах въелся мне под кожу.

И с каждым толчком тела Алексея я чувствовала, как моя ненависть к Волку становится абсолютной.

Я возненавидела его за то, что он заставил меня это почувствовать. За то, что теперь, лежа в объятиях законного мужа, в тепле и безопасности, я мечтала только об одном.

Чтобы Волк пришел за мной.

Чтобы он выломал эти двери. Чтобы он разорвал моего мужа на куски прямо в этой постели.

И чтобы он забрал меня обратно в свою грязную, холодную пещеру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Подарок для невесты

Серый

Я не пришел на её свадьбу.

Зверь внутри меня выл, требуя крови. Требуя ворваться в их залитый светом дом, сорвать двери с петель и перегрызть горло тому, кто посмел прикоснуться к

моей

паре.

Но я остался в лесу.

Я стоял на холме, в тени старых сосен, достаточно близко, чтобы видеть огни их усадьбы, но достаточно далеко, чтобы магия их клана не сожгла меня заживо.

Я не хотел видеть это.

Не хотел видеть, как она идет по проходу. Не хотел слышать музыку. Не хотел видеть, как она надевает фату и улыбается той самой улыбкой, которой улыбалась мне в пещере, когда я целовал её шею.

Я не хотел видеть, как она стоит у алтаря с другим. Как она смотрит на него — холодного, гладкого, пахнущего деньгами. Как она шепчет «Да».

Каждое это слово, даже произнесенное за километры от меня, било меня под дых, выбивая воздух из легких.

Поэтому я ушел глубже в чащу.

Я перекинулся.

Боль трансформации без неё рядом была в десять раз сильнее. Казалось, кости ломаются просто так, от отчаяния. Я рухнул на землю, воя в сырую землю, пока зверь не взял верх.

Черный волк поднял морду к луне.

Она вышла замуж.

Она выбрала его. Она легла в его постель.

И в этот момент моя любовь окончательно сгнила, превратившись в нечто черное, вязкое и ядовитое. В одержимость.

Но Зверь не был глупцом.

Он понимал, что если я ворвусь туда сейчас, если я убью его — меня разорвут её Старейшины. Меня насадят на серебряные колья, и я сдохну, зная, что она достанется им.

Нет.

Я не заберу её у него силой.

Я заберу у него

право

на неё.

Я — Серый. Я — её первый. Я — метка на её шее и в её крови. Я — тот, кто пророс под её кожей. Он может владеть её именем. Он может владеть её телом. Но он никогда не получит её

душу

.

А сегодня ночью я приду и заберу его спокойствие.

Я ждал.

Луна поднялась высоко. Город внизу сиял огнями, но здесь, в лесу, была только тьма.

Я ждал, пока в их доме погаснет свет. Ждал, пока утихнет музыка. Ждал, пока они останутся одни.

Я чувствовал её запах даже отсюда. Он стал другим. К аромату её кожи примешался запах его одеколона. Запах чужака на моей территории.

Зверь зарычал, и шерсть на загривке встала дыбом.

Пора.

Я не пошел через главный вход. Я не пошел через стены.

Я нашел её окно. Третий этаж.

Я прыгнул.

Мое тело, тяжелое от ярости, врезалось в каменную кладку. Когти со скрежетом вошли в камень, гася инерцию падения. Я замер на стене, как гигантское, злобное насекомое.

Окно было приоткрыто.

Изнутри пахло ими обоими. Сексом. Шампанским. Его дешевым успехом и её отчаянием.

Я втянул когти и бесшумно скользнул внутрь.

В комнате было темно, но для моих глаз она была залита светом.

Она спала.

Лежала на огромной кровати, разметав волосы по подушкам. На ней не было свадебного платья. На ней была тонкая шелковая сорочка, которая почти ничего не скрывала.

А рядом...

Рядом лежал он. Алексей. Обнимал её своей рукой, словно она — приз, который он выиграл в лотерею. Его лицо было расслабленным, самодовольным.

Он думал, что победил.

Я подошел к кровати.

Я не дышал. Я был тенью. Я был смертью.

Я наклонился над ним.

Зверь во мне жаждал впиться клыками в его сонную артерию и рвать, рвать, пока голова не отделится от тела.

Но это было бы слишком милосердно.

Я хотел, чтобы он

понял

.

Я протянул руку. Мои пальцы — всё еще человеческие, но холодные, как у трупа, и покрытые мозолями от рукояти ножа — зависли над его лицом.

Я не стал его будить.

Я коснулся его разума.

Магия Первого рода — это не только трансформация. Это сны. Это первобытный, животный ужас, который спит в каждом человеке.

Я вдавил свою волю в его сознание.

Его дыхание изменилось. Сорочка на лбу пропиталась потом.

Я начал плести кошмар.

Я не показывал ему себя. Зачем ему знать, кто я?

Я показал ему

её

.

В его сне она стояла посреди алтаря. Но когда он подошел к ней, её лицо начало меняться. Кожа натянулась, обнажая мышцы. Челюсть вытянулась вперед, с хрустом перестраиваясь. Глаза пожелтели.

Она открыла рот, и оттуда раздался не её нежный голос, а мой рык.

«Она — моя»

, — пророкотал я его голосом в его же голове.

Алексей во сне закричал.

Он попытался оттолкнуть её, но она вцепилась в него. Её руки превратились в когти, которые рвали его дорогой костюм.

Я усилил хватку.

В его сне стены комнаты начали сужаться, превращаясь в пещеру. Запахло кровью и мокрой шерстью.

Он пытался бежать, но его ноги вросли в землю, превращаясь в корни.

А я стоял в углу.

Я не двигался. Я просто смотрел на него желтыми глазами. Я не скалился. Я просто ждал.

Я показал ему, что такое настоящий Альфа. Не тот, кто носит дорогие часы. А тот, чью самку ты посмел тронуть.

Я показал ему абсолютное, первобытное понимание того, что он — ничто. Пыль под моими лапами.

Я держал его в этом ужасе, пока его сердце не забилось с частотой птичьей дроби. Пока он не обмочил дорогую шелковую простыню.

Я стоял над ним, глядя на его искаженное ужасом лицо, и чувствовал, как ярость медленно сменяется холодным, мрачным удовлетворением.

— Сладких снов, муж, — прошептал я ему на ухо. Мой голос был тихим, но в нем звучал приговор.

Я отступил от кровати.

Я подошел к ней.

Она тоже металась во сне, но не от кошмара. От моего присутствия. Её ноздри дрогнули. Она нахмурилась, словно чувствуя запах леса сквозь сон.

Я наклонился и провел костяшкой пальца по её щеке.

— Спи, Красная, — прошептал я. — Спи. Твой кошмар только начинается.

Я бесшумно выскользнул в окно, растворяясь в ночи.

Пусть наслаждается брачной ночью.

Она еще не знает, что я оставил в их постели. Я оставил там страх. И я заберу её, как только этот страх сожрет её мужа изнутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Цена прозрения

Красная

Я проснулась не от звука.

От холода.

И от запаха.

Воняло мочой, страхом и дорогим парфюмом, который больше не мог скрыть вонь ужаса.

Я резко села в кровати, срывая с себя мокрую, холодную шелковую простыню.

Алексей.

Он лежал рядом, скорчившись, подтянув колени к груди. Его трясло. Мелкая, судорожная дрожь била его тело так сильно, что зубы стучали. Он смотрел в одну точку — в темноту перед собой — и его глаза были расширены от дикого, животного ужаса.

Он обмочился.

Наследник клана, идеальный жених, альфа-самец, который купил меня, лежал в собственной луже, как испуганный ребенок.

— Алексей? — мой голос прозвучал хрипло. Я дотронулась до его плеча.

Он вздрогнул так, словно его ударили током. Отшатнулся от меня, вжавшись в мокрую простыню, и заскулил. Тихо, утробно, как побитая собака.

— Он... он здесь... — прошептал он, давясь воздухом. — Серый... он смотрит... он в моей голове...

Я обернулась к окну.

Ночь. Тишина. Огни Ялты внизу.

Но я чувствовала его.

Я знала этот запах. Запах озона, крови и дикого зверя. Он не был в комнате, но он был

здесь

. Он оставил свой след в нашем воздухе, в нашем страхе.

Такой ужас может принести только он.

Я вскочила с кровати, путаясь в подоле. Я подбежала к окну, распахивая створки настежь, впуская ледяной ветер. Я вдыхала, пытаясь уловить его след, пытаясь докричаться до него сквозь расстояние.

«Зачем?»

— кричала я в ночь. —

«Зачем ты делаешь это? Он — мой муж!»

Ветер ответил мне лишь насмешливым эхом.

Я обернулась. Алексей сидел на полу, обхватив голову руками. Он раскачивался взад-вперед.

— Он сказал... он сказал, что я ничто... — бормотал Алексей. — Он показал мне... как он рвет... он показал мне, что я просто еда...

Ярость вспыхнула во мне, но тут же сменилась ледяным ужасом.

Я кинулась к нему. Попыталась поднять, успокоить. — Тише, это просто сон. Кошмар. Я здесь.

— Он не уйдет! — закричал он, отталкивая меня. — Он метит меня! Я чувствую его когти! Он выжигает меня изнутри!

Я пыталась его обнять, но он отбивался, как безумный. Его ногти — ухоженные, дорогие — впились мне в руку, оставляя глубокие царапины.

Внезапно он замер.

Его глаза закатились.

Тело обмякло и рухнуло на ковер с глухим стуком.

— Алексей! — я бросилась к нему.

Я схватила его за плечи, затрясла. Пульс был, но слабый, нитевидный. Кожа стала бледной, как мрамор.

Я закричала.

Я кричала так громко, как не кричала никогда в жизни. Я звала охрану, врачей, слуг.

Свет.

Безжалостный, белый, режущий глаза свет.

Он пищал. Мерный, сводящий с ума писк аппарата жизнеобеспечения.

Я попыталась поднять руку, чтобы закрыть лицо, но не смогла.

Руки были привязаны к кровати.

— Тише, девочка, тише, — раздался незнакомый, мягкий голос. — Ты в безопасности.

Я открыла глаза.

Вернее, попыталась.

Вместо привычного мира — только густая, вязкая, черная пелена.

Я моргнула. Снова. Зажмурилась изо всех сил.

— Почему... почему так темно? — мой голос был чужим, сухим, надорванным.

Врач — я узнала его по запаху спирта и леденцов — наклонился надо мной.

— Ты в больнице, милая. Ты дома. Ты... сильно перенервничала. У твоего мужа случился срыв, а ты потеряла сознание от шока.

— Где Алексей? — я дернулась в путах. — Он жив?

— Он стабилен. В соседней палате. А вот тебе нужен покой.

— Отвяжите меня, — потребовала я. — Мне нужно его видеть.

— Сейчас нельзя. Твои показатели...

Я перестала слушать.

Я снова попыталась открыть глаза. Я терла их веками о подушку, пытаясь содрать эту черноту.

Ничего.

Только тьма.

— Я не вижу, — прошептала я. Паника, холодная и скользкая, начала подниматься от живота к горлу. — Доктор, я ничего не вижу.

Он взял мою свободную руку (другую он отвязал). Его пальцы были теплыми и уверенными.

— Это временная психосоматическая реакция, — сказал он успокаивающе. — Острая реакция на стресс. Твой мозг... он просто отключил зрение, чтобы защитить тебя от того, что ты увидела. Это как предохранитель.

— Я видела мужа! — закричала я. — Я видела, как он обмочился от страха! При чем тут зрение?!

— Тише, тише... — он погладил меня по руке. — Твои глаза абсолютно здоровы, физически. Роговица в порядке, сетчатка цела. Но зрительный нерв не передает сигнал в мозг. Это истерическая слепота.

Истерическая.

Слово ударило хлыстом.

— Это пройдет, — продолжал врач. — Тебе нужен отдых. Сильное седативное. Мы введем тебе препарат, ты поспишь, и когда проснешься...

— Нет! — я забилась на кровати. — Не смейте! Я должна знать, что с ним! Серый... это Волк. Это он сделал. Он в его голове!

Врач замер. — Кто такой Серый?

— Мой... мой... — я осеклась.

Язык не поворачивался сказать «муж». Потому что Алексей лежал в соседней палате, сломленный и безумный. А настоящий муж, настоящий хозяин моей души, был там, в лесу.

— Это неважно, — выдохнула я, обессиленно падая на подушки. — Просто помогите мне. Я хочу видеть.

— Мы сделаем всё возможное, — кивнул врач. — А пока — отдыхай.

Я услышала звук открываемой ампулы.

— Нет, пожалуйста, — взмолилась я, но было поздно.

Холод пополз по вене.

Мир начал таять, погружаясь в вязкую, черную пустоту.

Последней мыслью, прежде чем наркотик отключил мое сознание, было:

Я проснулась в больнице. С мужем, который сошел с ума. И без глаз.

Врачи не знали, как мне помочь. Они говорили о психиатрах, о гипнозе, о долгих месяцах терапии.

Они не знали, что моя слепота — это не болезнь.

Это наказание.

Волк не просто напугал Алексея.

Он забрал у меня свет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пепел

Серый

Я ждал.

Я лежал на крыше их особняка, вжавшись в ледяной камень, сливаясь с тенями. Внизу, в освещенных окнах, метался человеческий страх. Я чувствовал его на вкус — кислый, как рвота. Это был его страх. Алексея.

Мой план сработал идеально.

Я не просто напугал его. Я вскрыл его череп, как консервную банку, и показал ему то, что прячется под кожей каждого человека — первобытный ужас перед тем, что больше и сильнее его. Я оставил в его разуме метку. Теперь каждый раз, закрывая глаза, он будет видеть мои желтые зрачки.

Но удовлетворения не было.

Была лишь пустота.

Когда крики стихли, когда приехала скорая, когда в доме зажегся свет в её комнате, а затем погас... я остался ждать.

Я ждал, что она позовет. Что её окно распахнется. Что она, в своей тонкой сорочке, переберется через подоконник в мои объятия, как тогда, в пещере. Я хотел увидеть её лицо. Увидеть, как её человеческая маска сползает, обнажая Зверицу, которая выбрала меня.

Окно не открылось.

Я ждал до самого рассвета.

А потом я почувствовал это.

Резкий, химический запах. Лекарства. Дезинфектанты. И... пустота.

Её запах в доме исчез.

Ярость ударила под дых так сильно, что я чуть не сорвался с крыши. Я перекинулся в прыжке. Боль трансформации в этот раз была почти приятной — она отвлекала от мысли, что меня снова выбросили.

Я ворвался в её комнату через окно, вынося остатки стекла.

Пусто.

Смятые простыни. Запах её крови — она поцарапалась, когда успокаивала его. Запах его мочи. Запах её паники.

Но её самой не было.

След вел не в лес.

След вел в город. К воротам. Я метнулся вниз. На гравийной дорожке, ведущей к шоссе, стоял черный след от шин. Резина, жженая резина.

Они увезли её.

Я бежал по улицам Ялты. Я, Альфа Сумрачного леса, несся по асфальту, пугая ранних прохожих и дворовых собак. Я был голым, грязным, покрытым кровью и безумием.

Я нашел её по запаху.

Больница.

Я не пошел через дверь. Я влетел в окно третьего этажа, высадив раму.

Палата.

Она лежала там.

К её руке тянулись трубки с прозрачной жидкостью. Лицо было бледным, почти прозрачным. Она спала.

Я шагнул к кровати, и половица скрипнула.

Она не пошевелилась.

Я подошел ближе. Наклонился, чтобы вдохнуть её запах, чтобы разбудить её одним касанием.

И тогда я увидел.

Её глаза были открыты.

Широко открыты. Зрачки, огромные и черные, смотрели прямо на меня. Но она не видела.

Стеклянный, невидящий взгляд. Она смотрела сквозь меня, словно я был частью больничной стены.

— Красная, — хрипло позвал я.

Она не моргнула.

Её губы дрогнули. — Серый? — прошептала она. Голос был сломленным, надтреснутым. — Почему так темно?

Зверь внутри меня взвыл.

Это был не тот победный рык, с которым я уходил от дома Алексея. Это был вой раненого животного.

Я протянул руку, чтобы коснуться её щеки.

Она вздрогнула всем телом, вжимаясь в подушку, и издала тихий, испуганный писк. — Кто здесь?

Она меня не видела.

Я смотрел на её лицо, на эти слепые, мечущиеся глаза, и понимал.

Я переборщил.

Когда я плел кошмар для её мужа, я вложил в него слишком много силы. Магия Первого рода — это не игрушка. Страх Алексея был настолько концентрированным, таким ядовитым, что ударил по ней рикошетом.

Она была связана со мной. Связана со Стаей. Когда я ударил по её «мужу», цепь натянулась, и удар пришелся по ней.

Я выжег ей глаза.

— Это я, — сказал я, и голос сорвался. В нем больше не было зверя. Только отчаяние. — Это я, Красная. Открой глаза. Посмотри на меня.

Она заплакала.

Тихо, беззвучно. Слезы покатились по её вискам, затекая в уши. — Я не могу... Я ничего не вижу... Ты холодный...

Я отдернул руку, словно обжегся.

Она боялась меня.

Слепая, привязанная к больничной койке, накачанная лекарствами, она инстинктивно отшатнулась от моего прикосновения.

Я проиграл.

Я хотел сделать её мужа безумцем. Я хотел, чтобы он корчился в агонии каждую ночь. Я хотел доказать, что она принадлежит мне.

И я сделал её слепой.

Я забрал у неё лес. Я забрал у неё небо. Я забрал свет.

Я превратил её мир в черную пустоту.

— Что я наделал... — прошептал я, оседая на холодный кафельный пол.

Зверь внутри меня заткнулся. Он свернулся в комок и заскулил.

Я сидел на полу у её кровати до самого утра. Я слушал, как она дышит. Я слушал писк приборов.

Я охранял её сон.

Но теперь я был не охотником, стоящим над добычей.

Я был псом, который только что перегрыз горло собственному щенку.

Я не знал, как это исправить.

Я не знал, как вернуть ей свет.

И впервые за всю свою жизнь я почувствовал запах собственного страха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наследие

Красная

Я слышала его.

Даже сквозь пелену лекарств, сквозь ватную тишину палаты и собственное сердцебиение, которое казалось оглушительным, я чувствовала его.

Он лежал на полу.

Я знала это так же точно, как знала, что у меня есть руки, даже если я их не видела. Я чувствовала вес его тела, прижавшегося к холодному кафелю. Я слышала его дыхание — рваные, тяжелые вдохи, переходящие в низкое, утробное рычание.

Он страдал.

Мой Волк, мой зверь, мое проклятие. Тот, кто всегда был воплощением силы и боли, сейчас выл на полу моей палаты, и в его вое не было ярости. В нем было отчаяние.

Он думал, что сломал меня.

Он думал, что, забрав мой свет, он наказал меня за свадьбу. Он лежал там, сгорая от чувства вины, готовый сдохнуть от собственной магии, лишь бы вернуть мне зрение.

Но он не знал главного.

Слепота была не наказанием.

Это было спасение.

Я поняла это еще там, на свадьбе.

Когда Алексей сжал меня в объятиях, когда его холодные губы коснулись моих, внутри меня что-то оборвалось. Но это был не страх. Это была... пустота.

А потом, глубокой ночью, когда меня тошнило от запаха его парфюма и чужого пота, я поняла.

Я прижала ладонь к животу, плоскому и пустому на вид, и почувствовала это.

Тихий, едва заметный гул.

Магия.

Чужая. И в то же время — моя.

Под сердцем я носила нашего ребенка.

Его и Волка.

Магия Первого рода не знает контрацепции. Когда Зверь метит тебя, когда он входит в тебя с такой силой, что мир раскалывается, он оставляет не только шрамы. Он оставляет семя, которое выжигает себе путь.

Я носила в себе волчонка.

Вот почему Алексей кричал во сне.

Вот почему Волк выл на полу.

Ребенок внутри меня был связью. Живым, пульсирующим мостом между Зверем и мной. И этот ребенок... он был магическим паразитом. Он вытягивал из меня силы, чтобы выжить. Он блокировал зрительный нерв, потому что человеческое зрение не выдерживало присутствия магии такого уровня. Моя слепота — это не истерика. Это защитный кокон. Мой ребенок строил вокруг себя гнездо из моей тьмы.

Я не могла сбежать со свадьбы, потому что знала: если я побегу, если я окажусь в лесу, магия ребенка вырвется наружу. Я бы обернулась прямо на алтаре. Я бы разорвала Алексея, Старейшин и себя саму.

Я осталась, чтобы защитить плод.

Я не могла позвать его. Не могла сказать: «Волк, иди сюда».

Я была слаба. Магия ребенка высасывала меня. Врачи говорили о «шоке», о «недостатке питательных веществ», но я знала правду — мой волчонок пожирал меня изнутри, чтобы родиться.

Я лежала в темноте, слушая его боль, и плакала.

— Прости меня, — шептала я. — Уходи. Пожалуйста, беги.

Я должна была оттолкнуть его. Я должна была заставить его ненавидеть меня так сильно, чтобы он никогда не вернулся. Я должна была солгать ему, даже если бы могла видеть.

Я должна была вырастить этого ребенка одна. В мире людей. Под защитой Алексея, который теперь был слишком сломлен, чтобы тронуть меня.

Я должна была стать монстром, чтобы спасти свое дитя.

Я закрыла глаза, которых не было, и сосредоточилась на пульсе внутри.

Тук. Тук. Тук.

Маленькое, яростное сердце.

— Спи, — прошептала я ему. — Спи, мой маленький Зверь. Мама не даст им тебя забрать.

А на полу, в двух метрах от меня, Волк выл, проклиная тьму, не зная, что эта тьма — единственное, что сейчас защищает его сына от него самого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наследник

Волк

Рассвет был серым и мокрым.

Он не приносил облегчения. Он просто делал черную слепоту моей девочки чуть более светлой, пепельной мглой.

Я провел ночь на полу.

Мое тело затекло, кафель вытянул всё тепло, но я не мог заставить себя лечь на кровать рядом с ней. Я был грязным. Я был зверем. Я был причиной её тьмы. Я не смел осквернить её стерильную больничную постель своим присутствием.

Я слушал её дыхание.

Оно было слабым. Слишком слабым.

Я сжал кулаки до боли.

Я должен уйти.

Если я останусь, если я пробуду здесь еще хотя бы час, голод станет невыносимым. Не физический — зверь внутри меня хотел не еды. Он хотел «её». Он хотел перекинуться, прижать её к себе, зарыться носом в её живот и заявить права на то, что внутри.

Но я не мог.

Она слепа. Она напугана. Она пахнет лекарствами и страхом. Если я прикоснусь к ней сейчас, если я позволю зверю взять верх, она сломается окончательно.

Уход — это единственное, что я могу для неё сделать.

Я поднялся с пола. Мои мышцы протестующе заныли. Я подошел к её кровати.

Я не коснулся её. Я просто стоял, вдыхая её запах, смешанный с запахом смерти, который теперь преследовал меня повсюду.

— Я вернусь за тобой, — прошептал я в темноту. — Клянусь луной, Красная. Я заберу тебя домой.

Я знал, что она не слышит. Она была где-то далеко, за стеной своего страха.

Я бесшумно скользнул к окну.

Один прыжок. Три этажа вниз. И я растворюсь в лесу. Мне нужно найти добычу. Мне нужно сожрать кого-то, чтобы унять эту боль в груди. Мне нужно выспаться, чтобы придумать, как вернуть ей свет.

Я перекинулся прямо в прыжке.

Кости встали на место, одежда осталась лежать на полу палаты. Черный волк приземлился на четыре лапы в мокрой клумбе.

Я уже собирался сорваться с места, втягивая ноздрями запахи города, чтобы найти след кролика или бродячей собаки, когда дверь палаты открылась.

Я замер, прижавшись к стене под подоконником, невидимый в утренних сумерках.

Вошла медсестра. Пахло кофе и усталостью.

— Доброе утро, милая, — её голос был приторно-сладким. — Как мы себя чувствуем? Пора мерить давление.

Я затаил дыхание.

— Темно, — прошептала она. Мой голос. Мой сломленный голос. — Всё еще темно.

— Ничего, девочка, — медсестра звякала какими-то инструментами. — Доктор сказал, это реакция на стресс. Твой муж... Алексей... он в соседней палате, ему уже лучше. Седативы творят чудеса.

Я зарычал. Низко, утробно. Седативы. Они глушат его страх, но не сотрут память. Я выжег клеймо в его душе.

— А теперь посмотрим на нашего малыша, — бодро продолжила медсестра.

Моего... чего?

Я перестал дышать.

Я услышал звук. Густой, влажный звук. Гель. Холодный гель на коже.

— Животик чуть выше, — приговаривала медсестра. — Вот так...

Щелчок. Тихое гудение.

Аппарат УЗИ.

Я не дышал. Всё мое существо превратилось в один натянутый нерв.

Медсестра молчала долго. Слишком долго. Она водила датчиком, и я слышал, как бьется сердце. Но не одно.

Сердце моей девочки. И еще одно.

Маленькое. Быстрое. Ритмичное.

Тук-тук. Тук-тук.

Оно было живым.

— Так, посмотрим... — бормотала медсестра. — О! Ну вот же он! Наш маленький партизан. Ручки прячет.

Я почувствовал, как подкашиваются лапы.

Мир качнулся.

Ребенок.

Слово взорвалось в черепе.

Я прижал уши. Хвост инстинктивно поджался.

— Постойте, — голос медсестры вдруг изменился. Стал строгим, профессиональным. — Что это в карте?.. Акушерский анамнез... Первая беременность?

Пауза.

— Почему она не сказала, что носит ребенка?! — возмущенный шепот медсестры, скорее, к самой себе, чем к пациентке. — У неё же токсикоз налицо, и гемоглобин рухнул! Она истощена! Она кормит «двоих»!

У меня потемнело в глазах.

Двоих.

Медсестра продолжала что-то говорить моей девочке, успокаивать её, но я больше не слышал.

Кровь стучала в висках.

Я... «папа»?

Зверь внутри меня, который только что выл от тоски и вины, внезапно заткнулся.

А затем он взревел.

Но это был не рык ярости. Это был рев собственника такой мощи, что в окнах палаты задрожали стекла.

«МОЯ.»

«МОЙ ЩЕНОК.»

Я попятился от окна, не в силах оторвать взгляд от стекла, за которым была она.

Она не просто сбежала от клана.

Она носила «меня».

Она легла с этим человеческим ублюдком, зная, что внутри неё растет «мой» волчонок.

Вся моя ненависть, вся слепая ярость, которую я копил для Алексея, мгновенно испарилась, сменившись первобытным, оглушающим ужасом и восторгом.

Она голодает не из-за слепоты.

Она отдает всё моему сыну.

— Моя девочка, — прошептал я в утренний воздух, и это был голос Волка. — Я папа.

Зверь внутри меня больше не хотел бежать в лес.

Он хотел лечь у порога этой больницы. Он хотел лечь здесь и рвать глотку любому, кто посмеет подойти к двери.

Я лег на мокрую землю.

Рассвет окрасил небо в розовый.

Я положил тяжелую голову на лапы, не отрывая взгляда от окна.

Теперь я никуда не уйду.

У меня есть стая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Реакция на наследника

Палата Алексея пахла иначе. Стерильностью, дорогим одеколоном, который медсестры не успели оттереть с его воротника, и слабым, едва уловимым запахом Волка, который, казалось, намертво въелся в стены после ночного кошмара.

Алексей сидел на кровати. Седативы сняли острую панику, но оставили после себя вязкую, тяжелую пустоту и головную боль. Он смотрел на свои руки. Они больше не дрожали, но казались чужими.

Дверь открылась. Вошла медсестра — та самая, что полчаса назад в палате его жены чуть не уронила датчик УЗИ от удивления. В руках она держала планшет и стакан с водой.

— Как мы себя чувствуем, Алексей? — её голос был профессионально-бодрым. — Голова не кружится? Тошнота прошла?

Алексей перевел на неё пустой взгляд.

— Нормально, — голос был хриплым. — Где моя жена? Я хочу её видеть.

— Ваша жена отдыхает, — медсестра поставила стакан на тумбочку. — Ей ввели легкое успокоительное. После такого шока это необходимо. К тому же... — она сделала паузу, перебирая что-то в планшете, — ...её показатели требуют наблюдения.

Алексей напрягся. Холод, который, как ему казалось, ушел, снова начал сковывать позвоночник.

— Что с её зрением? Доктор сказал, это временно.

— Физически её глаза абсолютно здоровы, — медсестра избегала его взгляда, сосредоточенно глядя в планшет. — Это неврологическая реакция. Но есть кое-что еще, что меня беспокоит. И что, судя по вашей карте, стало для вас сюрпризом.

Она подняла на него глаза. В них больше не было профессиональной бодрости. Было холодное, жесткое осуждение.

— Когда вы в последний раз были с вашей женой, Алексей? До свадьбы.

Вопрос был настолько неуместным и прямым, что Алексей на секунду опешил.

— Это не ваше... — начал он, но осекся под её взглядом. — Это не имеет значения. К чему этот вопрос?

— К тому, что ваша жена беременна, — отрезала медсестра. — Срок около восьми недель.

Алексей моргнул. Слова не сразу сложились в смысл.

— Что?

— Она на втором месяце, — медсестра положила планшет на кровать. — У неё сильный токсикоз, который она, видимо, скрывала, и критически низкий гемоглобин. Она истощена. Её организм работает за двоих.

Лицо Алексея медленно менялось. Сначала — недоумение. Затем — слабая, неуверенная улыбка.

— О... — выдохнул он. — Так вот почему... — он коснулся своего живота, вспоминая ноющую боль, которую врачи списали на спазм от стресса. — Доктор сказал, что это может быть... наследственное.

Он откинулся на подушку, глядя в потолок. На его лице отразилось облегчение, смешанное с какой-то детской, растерянной радостью.

— Сын. Ну конечно. Поэтому она так... — он осекся, вспомнив её слепоту. — Значит, всё будет хорошо. Наследник. Всё не зря.

Медсестра смотрела на него так, словно он был лабораторным образцом.

— «Не зря»? — её голос стал ледяным. — Алексей, посмотрите на меня.

Он перевел на неё взгляд. Улыбка всё еще играла на его губах.

— Ваша жена пришла в эту больницу не для того, чтобы сделать вам сюрприз, — процедила медсестра. — Она пришла, потому что чуть не упала в обморок на вашей свадьбе. Она слепа, Алексей. Полностью. Её зрительный нерв не передает сигнал.

Улыбка сползла с его лица. Он сел ровнее.

— Это... это временно. Доктор сказал...

— Ваша жена истощена не потому, что переволновалась, — медсестра наклонилась к нему, упираясь руками в матрас. — Она истощена, потому что её тело отдает всё. Вашему ребенку. И судя по уровню гормонов в её крови... — она сделала драматическую паузу, — ...этот ребенок не совсем человеческий.

В палате повисла тишина. Было слышно только гудение лампы.

Лицо Алексея стало пепельно-серым. Радость наследника смыла волной животного, первобытного ужаса.

Он посмотрел на свои руки. Затем на свой живот.

— Что... что вы имеете в виду? — прошептал он.

— Я имею в виду, что ваш сын, которого вы так рады получить, выжигает вашу жену изнутри, — голос медсестры стал тихим, ядовитым. — И судя по тому, как она защищала вас от своего... «первого» мужа этой ночью, она прекрасно знала, кого носит.

Алексей сглотнул. Комната поплыла перед глазами.

— Она... она знала? — выдохнул он.

— Она вышла за вас замуж, зная, что внутри неё волчонок, — отрезала медсестра. — А теперь извините. Мне нужно проверить, не перегрыз ли её «бывший» муж решетки на окнах, чтобы забрать свою семью.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой.

Алексей остался один.

Радость от новости о ребенке умерла, не успев родиться. На её месте остался только липкий, холодный страх.

Он посмотрел на свой идеальный маникюр, на дорогую шелковую пижаму.

Он женился на Красной Шапочке.

А получил в жены Волчицу.

И судя по тому, как выло и скреблось что-то в его собственных венах, требуя «ответить» на зов из палаты этажом выше, часть этого Волка уже поселилась и в нем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Возвращение

Красная

Тьма была моей тюрьмой, но она же стала моим щитом.

Я лежала в палате, слушая тишину, которая на самом деле была оглушительным концертом звуков. Я слышала, как гудит лампа дневного света в коридоре. Слышала, как по водостоку за окном стекают капли. Слышала, как бьется сердце Алексея — быстрое, неровное, пахнущее паникой и дешевым антисептиком — в палате дальше по коридору.

И я слышала «его».

Волк не ушел.

Он лежал под моим окном. Я чувствовала его запах даже сквозь три этажа бетона и стекла — запах дикого зверя, мокрой шерсти и холодной ярости.

Я знала, что он там. Я чувствовала его взгляд на себе, даже не имея глаз. Это было похоже на физическое прикосновение — тяжелое, обжигающее.

Я пыталась ненавидеть его. Я пыталась вцепиться в свою слепоту, в свою гордость, в свою новую жизнь с Алексеем.

«Я в безопасности», — твердила я себе. — «У меня есть имя. У меня есть статус. Я не дикарка в пещере».

Но ребенок внутри меня смеялся над этими мыслями.

Каждое биение его маленького сердца отзывалось во мне гулом. Он был слишком силен для человеческого младенца. Магия, которую я носила, требовала выхода. Она хотела крови, хотела леса, хотела его.

Я чувствовала, как стены палаты начинают давить. Запах лекарств стал невыносимым, он жег ноздри.

— Тише, — шептала я, кладя руки на живот. — Тише, маленький. Мама здесь.

Но он не успокаивался. Он толкался. Не как обычный ребенок. Это был сильный, хищный удар, от которого перехватило дыхание.

Дверь открылась.

— Время обеда, милая, — бодрый голос медсестры.

Я не ответила. Я вжалась в подушку, пытаясь стать меньше.

— Как наши дела? — она подошла к кровати. — Давление в норме. Пульс... — она запнулась. — Пульс всё еще высок. Ты чего-то боишься?

— Он здесь, — прошептала я.

— Кто? Муж? — медсестра фыркнула. — Он в другом крыле, под кайфом. Спит.

— Волк.

В палате повисла тишина. Я слышала, как медсестра перестала дышать.

— Не говори глупостей, — её голос стал жестким. — Тебе нужен покой.

— Он под окном, — я повернула голову в сторону окна. — Он лежит на земле. Он ждет.

— Здесь третий этаж, Красная. Никого там нет.

Она взяла меня за запястье, чтобы проверить пульс. В этот момент ребенок снова ударил. Сильнее.

Медсестра замеряла пульс, глядя на часы, и её лицо вдруг вытянулось.

— Что за... — она нахмурилась. — Это не твой пульс.

Она отпустила мою руку и быстро, почти панически, схватила свой планшет. Она начала что-то лихорадочно печатать, постоянно поглядывая на меня.

— Что? Что случилось? — мой голос дрогнул.

— Твой ребенок... — она сглотнула. — Его сердцебиение... оно не похоже на человеческое. Частота в два раза выше нормы. Ритм... рваный. Как у хищника в засаде.

Я закрыла глаза.

«Нашла», — подумала я. — «Она всё знает».

— Я звоню доктору, — медсестра попятилась к двери. — И охране.

— Не надо, — мой голос стал стальным.

— У тебя в животе монстр! — выпалила она, хватаясь за косяк двери. — Что ты с собой сделала?!

— У меня в животе «сын», — отрезала я. — И если ты вызовешь охрану, сюда придет не только Волк. Сюда придет весь мой клан. И они убьют его. А я умру следом.

Медсестра смотрела на меня как на сумасшедшую.

— Я... я должна...

— Ты ничего никому не скажешь, — я приподнялась на локтях, слепо глядя в её сторону. — Ты просто принесешь мне одежду. Мою. Ту, в которой я приехала. Черную. И поможешь мне выйти.

— Ты слепа! Ты не дойдешь до лифта!

— Я не дойду, — согласилась я. — Но он меня заберет.

Я сделала то, чего клялась не делать.

Я позвала его.

Не вслух.

Я потянулась к той части себя, которая всё еще была его. Я разорвала тонкую пленку человеческого самоконтроля и позволила своей магии — магии его метки — вспыхнуть.

Это был не крик. Это был импульс. Зов.

«Я здесь. Он знает. Они боятся. Забери меня».

Я услышала, как внизу, с трех этажей, раздался звук удара тяжелого тела о газон.

Медсестра побелела как мел.

— Ты... ты вызвала его...

— Открой окно, — приказала я. — Или я сделаю это сама, и они найдут твое тело в коридоре.

Она смотрела на меня несколько секунд, полных ужаса. Затем, дрожа, подошла к окну и повернула ручку.

Ветер ворвался в палату, принеся с собой запах дождя, сосен и «его».

Я услышала скрежет когтей по кирпичу.

Волк не стал заходить через дверь.

Огромная тень заслонила свет из окна. Раздался глухой удар.

Я не видела его, но я знала, что он сделал. Он перекинулся прямо в прыжке, влетев в палату в человеческом обличье.

Он приземлился на пол. Босой. В одних штанах. Весь в грязи и царапинах.

Он не посмотрел на медсестру.

Он подошел к кровати.

Я протянула руки.

Он подхватил меня так легко, словно я ничего не весила. Прижал к своей голой, ледяной груди.

— Тише, — прорычал он мне в волосы. — Всё. Мы уходим.

Медсестра закричала.

Но мы её уже не слышали.

Серый шагнул обратно к окну, на подоконник, держа меня, как самое драгоценное сокровище.

— Я же говорил, — прошептал он, глядя на мой живот. — Я же говорил, что заберу тебя.

И мы шагнули в пустоту.

Я знала, что за мной теперь назначат хороший выкуп, чтобы принести мою голову клану...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Логово

Серый

Воздух ударил в лицо.

Это был не стерильный, мертвый воздух больничного коридора. Это был ветер Сумрачного леса. Влажный, пахнущий хвоей, озоном и свободой.

Я прижал её к себе, перекидываясь прямо в падении. Кости с влажным хрустом перестроились, ловя вес её тела. Человеческие руки сменились лапами, но хватка не стала слабее. Я вцепился в её одежду, словно боялся, что она — дым, который рассеется на ветру.

Удар о землю выбил дух, но я тут же вскочил, пружинисто, по-кошачьи.

Она не издала ни звука. Только дышала — часто, загнанно, вжимаясь лицом в мою покрытую жесткой шерстью грудь.

Я рванул с места.

Мы неслись сквозь чащу. Я не выбирал тропы — я их создавал. Ветви хлестали по нам, но я принимал удары на свой бок, заслоняя её. Я чувствовал, как бьется её сердце — истерически, почти в унисон с тем, вторым, крошечным сердцем внутри неё.

Мой сын.

Слово всё еще обжигало разум.

Я не должен был подслушивать. Я должен был просто ворваться, схватить её и уйти. Но слова медсестры «Она кормит двоих» пригвоздили меня к асфальту.

Она знала.

Она вышла за этого гладкого, холодного ублюдка, зная, что носит *моего* волчонка. Она позволила ему касаться себя, позволила ему называть её женой, всё это время пряча под сердцем мою кровь.

Это не было предательством.

Это было высшим актом доверия. Она знала, что Алексей не сможет её защитить. Она знала, что только я — монстр, которого она создала, — смогу забрать её у них.

Она выбрала меня. Даже слепая. Даже в логове врага.

Я бежал к старому храму в горах. Там не было серебра. Там были только камни, поросшие мхом, и древняя магия земли, которая примет нас.

Я влетел в развалины часовни, сбивая лапами пыль и сухую листву.

Здесь пахло одиночеством. Моим одиночеством.

Я опустил её на каменный пол, в центр разрушенного алтаря. Сам отскочил на шаг, тяжело дыша, боясь напугать её своей тушей.

Она упала на колени, хватая ртом воздух.

— Серый... — выдохнула она. Голос был сломлен, но в нем не было страха.

Я перекинулся обратно.

Трансформация в этот раз была почти болезненной от переполнявших меня эмоций. Кожа рвалась, возвращая человеческий облик. Я упал на колени перед ней, голый, покрытый грязью, потом и её кровью.

Я потянулся к её лицу, но замер.

— Можно? — хрипло спросил я.

Она сама нашла мою руку. Пальцы, тонкие и холодные, вцепились в мою ладонь.

— Не отпускай, — прошептала она.

Я подался вперед, прижимая её к своей груди.

Она дрожала. Не от холода — от отката. От шока. От осознания того, что она только что сделала. Она бросила мужа. Бросила клан. Бросила свою человеческую жизнь.

— Тише, Красная, — я зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах. Теперь к нему примешался новый, дикий аромат. Запах моего семени. Запах моего наследника. — Я никому тебя не отдам.

— Я слепа, — прошептала она, и её плечи затряслись в беззвучном рыдании. — Я ничего не вижу, Серый. Я одна.

— Ты не одна, — прорычал я, и это был голос Альфы. — Ты никогда больше не будешь одна.

Я отстранился, держа её лицо в своих грязных ладонях. Я не видел её глаз, но я чувствовал их.

— Послушай меня, — мой голос стал низким, гипнотическим. — Твоя слепота — это не цена. Это защита. Наш сын слишком силен. Если бы ты видела свет этого мира, он бы выжег тебе разум. Доверься мне. Доверься *ему*.

Я положил её ладонь на её же живот, поверх тонкой ткани больничной сорочки.

— Слушай, — приказал я.

Она замерла.

Прошла секунда. Другая.

И она почувствовала.

Тихий, едва уловимый толчок. Не человеческий пинок. Это был удар крошечного, но уже когтистого кулачка.

Она резко вдохнула.

— Он... — её голос сорвался. Пальцы впились в мой торс. — Он... такой же, как ты.

— Он — лучше, — прошептал я, касаясь губами её виска. — Он — Альфа.

Я поднял её на руки. Она больше не сопротивлялась. Она обвила мою шею руками, доверчиво, как детеныш.

Я понес её вглубь храма, в старую крипту, где было темно, сухо и пахло землей.

Я опустил её на расстеленные мною шкуры.

— Это наш дом, — сказал я, оглядывая каменные стены. — Пока я не вырежу твой клан и не заберу твою Ялту.

Она не ответила. Она смотрела слепыми глазами в темноту, но я знал, что она видит. Она видела *меня*.

Я лег рядом, прижимая её к своему боку, укрывая нас обоих своим телом, как щитом.

Моя стая.

Моя самка.

Мой сын.

Я положил тяжелую руку на её живот, защищая.

Пусть клан думает, что они победили. Пусть Алексей сидит в своей больнице, сходя с ума от ночных кошмаров.

Они забрали у неё глаза.

Но они отдали мне её.

И за это они заплатят.

Я закрыл глаза, вдыхая её запах.

Первая часть игры окончена.

Война за наш род только начинается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец