SexText - порно рассказы и эротические истории

Игра на выживание. Из книги Семейная инцест игра










 

Глава 1. Дьявол носит кашемир

 

Лифт поднимался на двадцать седьмой этаж с плавным, почти ласковым гулом, но Алиса чувствовала, как этот гул отдается не в ушах, а в позвоночнике. Каждая цифра на табло вспыхивала с мерзкой четкостью: 5... 8... 12... Она считала их, как заключенный считает шаги до эшафота, но лицо ее оставалось невозмутимым. Она провела пальцем по краю блокнота, проверяя, не вспотела ли ладонь. Нет. Сухо. Холодно. «Ты - профессионал, - сказала она себе голосом строгой учительницы. - Ты разрушала корпорации покрупнее. Этот ублюдок просто очередная цель».

Но когда двери лифта разъехались с тихим шипением, и она ступила на белый мраморный пол приемной, ее внутренний голос заткнулся. Потому что приемная пахла им. Запах витал в воздухе как невидимый туман: дорогой табак без дыма, кожаные кресла, пропитанные кондиционером, и мужской одеколон: резкий, с нотками черного перца и бергамота, который, казалось, сочился из стен. Алиса сделала глубокий вдох, и у нее пересохло в горле. Она вдруг поняла, что этот запах она запомнит навсегда, даже если завтра Максим умрет.Игра на выживание. Из книги Семейная инцест игра фото

- Доброе утро! - пропела секретарша, сияя пластиковой улыбкой. У нее были удивительно белые зубы, такие белые, что казались фарфоровыми. Имя на бейджике гласило: «Ангелина». - Вы Алиса Ветрова? Максим Сергеевич предупреждал, что вы придете. Он очень... заинтересован в вашей встрече.

Алиса заметила, как Ангелина чуть заметно закатила глаза, произнося слово «заинтересован», и внутренне усмехнулась. «Даже секретарша знает, что он монстр». Она вежливо кивнула и села в кожаное кресло, стоящее у стеклянной стены. Вид на Москву открывался потрясающий: серое зимнее небо, рваные облака, башни «Сити», утыкающиеся в них острыми шпилями. Все это выглядело как декорации к фильму.

Алиса положила ногу на ногу и заметила, что юбка задралась выше колена. Она не поправила ее. Она позволила себе на секунду прикрыть глаза и представить, как Максим выйдет из кабинета. Она изучила его фото: широкие плечи, массивная челюсть, татуировка паука на шее. На фото он выглядел как модель для обложки мужского журнала: сдержанный, холодный, неприступный. Но фотографии не передают запаха. Или того, как он двигается. Алиса знала, что тело выдает истинную сущность человека, и она готовилась считывать каждое его движение.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Алиса достала телефон, чтобы проверить время, но экран был пуст, она специально выключила его, чтобы не отвлекаться. Она чувствовала, как в приемной становится тихо, слишком тихо. Даже клавиши пальцев Ангелины, стучавшей по клавиатуре, звучали приглушенно. И в этой тишине Алиса услышала шаги за дверью. Тяжелые. Уверенные. Шаги человека, который не сомневается в том, что мир вращается вокруг его воли.

Дверь открылась.

Максим стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нее с такой беззастенчивой наглостью, что у Алисы перехватило дыхание. Он был не просто высоким, он был огромным. Черная рубашка из тонкого кашемира обтягивала его плечи так плотно, что Алиса видела, как перекатываются мышцы под тканью, когда он скрещивал руки на груди. Татуировка черного паука с красными глазами выползала из воротника и тянулась к ключице, словно готовилась укусить. Волосы густые, темные, с едва заметной сединой на висках, были чуть влажными, и одна прядь падала на лоб. Он только что из душа, поняла она. Или из спортзала. От него исходил пар: физический, животный жар, который она почувствовала даже на расстоянии нескольких метров.

Но самое страшное были его глаза. Стальные. Холодные. В них не было ни капли тепла, только ледяная насмешка и интерес. Интерес хищника, который нашел необычную добычу. Он смотрел на нее так, будто раздевал ее не взглядом, а руками - медленно, методично, начиная с красной блузки и заканчивая туфлями. И когда его взгляд остановился на ее ногах, Алиса почувствовала, как по внутренней стороне бедер пробежали мурашки. Она не была застенчивой, но от этого взгляда ей захотелось прикрыться.

- Алиса, - произнес он, и голос его прозвучал как низкий аккорд виолончели с хрипотцой, с ленцой, с такой интимной ноткой, что она едва не вздрогнула. - Ну наконец-то. Ангелина, - он бросил взгляд на секретаршу, и та мгновенно вжала голову в плечи, - не подавай нам кофе. Я сам сделаю.

Алиса поднялась с кресла, чувствуя, как ее сердце начинает стучать быстрее, более глухо, тяжелее, где-то в горле. Она сделала шаг, два, и остановилась напротив него. Ей пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и это движение было почти унизительным, она не привыкла смотреть на мужчин снизу вверх.

- Здравствуйте, Максим Сергеевич, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Благодарю за приглашение.

Он усмехнулся, и эта усмешка исказила его лицо, сделав его почти злым. Ямочка на левой щеке углубилась, глаза сузились.

- Благодарю? - переспросил он, наклоняя голову. - Какая ты вежливая. - Он пропустил ее вперед в кабинет, и когда она проходила мимо, его рука на мгновение коснулась ее поясницы. Так легко, что она могла бы подумать, что это случайность. Но Алиса знала: случайностей не бывает. Кончики его пальцев обожгли кожу сквозь шелк блузки, и она почувствовала, как этот ожог разливается по позвоночнику, опускаясь ниже, в основание живота.

Кабинет открылся перед ней во всей своей пугающей красоте. Панорамные окна на всю стену, серое небо, похожее на остывший пепел, и гигантский стол из темного дуба пустой, без единой бумаги. Только телефон, монитор, и... странный предмет на краю стола. Алиса присмотрелась. Это был кинжал. Старый, с узорчатой рукоятью и лезвием, которое тускло поблескивало в свете ламп. Ее дыхание перехватило. «Он держит нож на столе, - подумала она. - Прямо как отчим». Она заставила себя отвести взгляд и улыбнуться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- У вас интересный интерьер, - сказала она, садясь в кресло напротив стола. - Мрачный. Дорогой. Чувствуется, что вы любите контролировать пространство.

Максим не сел. Он обошел стол, остановился позади ее кресла, и она почувствовала его запах снова, теперь отчетливее, ближе. Табак, пот, дорогой лосьон после бритья. Он был так близко, что она слышала его ровное, спокойное, как у спящего зверя дыхание.

- А ты любишь анализировать, - сказал он тихо, и его голос раздался прямо над ее макушкой. - Ты всю жизнь пытаешься понять, что за человек перед тобой, чтобы подготовиться к удару. Я прав?

Алиса сжала пальцы на блокноте. Она не оборачивалась, чтобы не показывать, как сильно он прав. Но она чувствовала, как его близость давит на нее, как невидимый груз.

- Все люди - как открытые книги, - ответила она, стараясь говорить спокойно. - Достаточно уметь читать.

- О, я умею читать, - сказал он, и вдруг его рука легла ей на плечо. Массивная, горячая ладонь легла так естественно, будто он имел на это право. Ее плечо покрылось мурашками, и она была уверена, что он это почувствовал. - Я читаю тебя прямо сейчас, Алиса. Твое сердце колотится как бешеное. Ты боишься? Или возбуждаешься? Или ты из тех, у кого эти чувства перемешаны так, что ты сама не знаешь?

Она медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. Его лицо было так близко, что она видела поры на коже, темную щетину на щеках, тонкую паутинку сосудов в уголках глаз. Он смотрел на нее с вызовом, с насмешкой, и его губы - чувственные, чуть припухшие - были так близко, что она могла бы поцеловать их, если бы протянулась.

- Я знаю, - сказала она, и ее голос не дрогнул. - Я знаю, что вы пытаетесь меня запугать. И я знаю, что вы проверяете, сломаюсь ли я. Не сломаюсь. Меня уже ломали, Максим Сергеевич, и я собрала себя по кусочкам. Так что давайте закончим этот цирк, приступим к собеседованию.

Он выдержал паузу. Секунду. Две. Пять. Его пальцы чуть сжали ее плечо, и Алиса почувствовала, как на коже остаются следы. Затем он расхохотался громко, искренне, от души. Смех его был как удар большого колокола: мощный, низкий, почти благозвучный. Он отошел на шаг, провел рукой по своим влажным волосам и сел напротив нее.

- Цирк, - повторил он, ухмыляясь. - Ты назвала это цирком. Боже, какая же ты потрясающая. - Он откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу, и Алиса заметила, какие у него длинные ноги, как обтянуты дорогой черной тканью брюк. - Хорошо, Алиса. Давай по-деловому. Я прочитал твоё резюме, и оно вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, ты гений. Ты провела три сделки по слиянию, которые принесли твоим бывшим работодателям миллионы. С другой стороны... - он взял папку со стола и открыл ее, - здесь написано, что ты ушла из каждой компании с громким скандалом. Сексуальные домогательства, финансовые нарушения... Что-то не сходится. Ты или очень талантливая авантюристка, или очень талантливая жертва. Что из этого правда?

Алиса выпрямилась. Ее пальцы перестали дрожать. Теперь она была в своей стихии — в стихии лжи, приправленной правдой.

- Оба варианта, - сказала она честно. - В первой компании директор пытался затащить меня в постель. Я отказалась, и он обвинил меня в краже. Я выиграла суд, но ушла. Во второй компании начальник финансового отдела мухлевал с отчетностью. Я это вскрыла, и меня уволили как неудобного свидетеля. - Она пожала плечами. - Я не создаю скандалы. Я просто не умею молчать, когда вижу несправедливость. Если это вас не устраивает, я уйду сейчас.

Максим слушал ее, подперев подбородок ладонью. Его глаза бегали по ее лицу, и она знала: он проверяет каждое слово на детекторе лжи, который у него встроен в мозг. Но она не лгала. Она просто дозировала правду.

- Несправедливость, - повторил он с усмешкой. - Ты ищешь справедливости. Милая, в этом мире нет справедливости. Есть только сила и слабость. - Он подался вперед, положив руки на стол, и его лицо стало серьезным. - Ты сильная, Алиса? Докажи. Скажи мне, что ты чувствуешь, когда стоишь передо мной. Только честно. Я ненавижу ложь.

Она смотрела в его стальные глаза и понимала, что сейчас начнется самое опасное. Она могла солгать, сказать, что она спокойна и собрана. Но он бы прочитал эту ложь за секунду. Поэтому она решила быть почти честной.

- Я чувствую... опасность, - сказала она медленно, подбирая слова. - От вас исходит угроза. Вы похожи на хищника, который готовится к прыжку. - Она сделала паузу, и ее голос стал тише. - Но я не чувствую страха. Я чувствую... злость. На себя за то, что вы меня зацепили. И на вас за то, что вы позволяете себе так нагло меня разглядывать.

Максим смотрел на нее с настоящим, искренним восхищениемч. В его глазах вспыхнул синий огонь, и он медленно облизнул нижнюю губу. Этот жест был настолько откровенно сексуальным, что у Алисы пересохло во рту.

- А ты замечательная, - сказал он почти шепотом. - Ты не просто умная, ты еще и честная с собой. Это редкость. - Он встал, подошел к бару, стоящему в углу, и налил себе бокал виски. - Будешь?

- Рано утром не пью, - сказала она. - У меня еще рабочий день впереди.

- Рабочий день начнется завтра, - ответил он, даже не обернувшись. - Сегодня у нас знакомство. - Он сделал глоток, запрокинув голову, и Алиса видела, как двигается его кадык, как напрягаются мышцы шеи. Он поставил бокал и подошел к ней, остановившись в шаге. - Знаешь, что я заметил, когда ты вошла? Ты смотрела на кинжал на моем столе. Ты чуть не вздрогнула, когда его увидела. Почему? Ты боишься оружия? Или ты боишься того, кто может его использовать?

Алиса заставила себя не отводить взгляд. Она чувствовала, как пот начинает выступать на верхней губе, но заставила себя улыбнуться.

- Я не боюсь оружия, - сказала она. - Я боюсь мужчин, которые любят им хвастаться. Оружие - это фаллический символ. Но я подозреваю, что у вас с этим все в порядке, и вам не нужно ничего доказывать. Так что нож просто украшение.

Он замер. Затем его глаза расширились, и он расхохотался снова. На этот раз так громко, что зазвенело стекло в шкафу.

- Господи, ты невыносима! - воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. - Фаллический символ! - Он внезапно наклонился, упершись ладонями в подлокотники ее кресла, и оказался так близко, что она видела отражение своего лица в его зрачках. Его дыхание теплое, с ноткой виски коснулось ее губ. - Но знаешь, что самое смешное? - прошептал он. - Ты права. Я действительно не нуждаюсь в этом ноже. Потому что я ломаю людей без оружия. Одними словами. Одним взглядом. - Он провел пальцем по ее руке, от запястья к локтю, и Алиса почувствовала, как этот жест отозвался в груди, в животе, где-то глубоко и влажно. - Хочешь проверить? Прямо сейчас?

Она хотела сказать «нет». Она хотела встать, взять свою сумку и уйти, потому что этот мужчина был опаснее, чем она себе представляла. Он не просто абьюзер, он был манипулятором экстра-класса. Он брал ее за руку, и она чувствовала, как ее пульс подстраивается под его пульс. Но она была шпионом. Она была агентом внедрения. И она заставила себя улыбнуться и качнуть головой.

- Проверяйте, - сказала она тихо. - Я не боюсь ваших игр.

Максим выпрямился, и его лицо стало серьезным, почти холодным. Он отошел к столу, взял папку с ее резюме и небрежно бросил ее в мусорную корзину.

- Ты принята, - сказал он. - С этого момента ты работаешь на меня. И еще. Первое задание: с завтрашнего дня ты носишь юбки не выше колена, блузки без выреза и никакого красного. Запомнила?

Алиса встала и посмотрела на него с вызовом. Она хотела сказать, что не позволит указывать ей, что носить. Но она была умнее. Она кивнула:

- Я запомнила. Только скажите, Максим Сергеевич, - она шагнула к нему и остановилась так близко, что ее грудь почти касалась его груди, - а вы мне будете указывать, какие трусики надевать? Или это решаю я?

Он замер. Его челюсть дрогнула, глаза потемнели. На мгновение он потерял контроль, и Алиса увидела в его взгляде нечто такое, что заставило ее сердце пропустить удар. Голод. Чистый, животный голод.

- Буду, - сказал он хрипло. - Если ты, конечно, позволишь. - Он провел пальцем по ее подбородку, приподнимая его, и его дыхание коснулось ее губ. - Я хочу, чтобы ты пришла завтра в белых хлопковых трусиках. Запомнила?

Она сглотнула, чувствуя, как между ног становится влажно, как предательски размягчаются колени.

- Запомнила, - прошептала она. - Теперь я пойду?

Он отступил на шаг, и холод вернулся к нему, как маска.

- Иди, - сказал он. - У тебя ровно двадцать четыре часа, чтобы передумать.

Алиса развернулась и пошла к выходу. С каждым шагом она чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, горячий, почти осязаемый. Она взялась за ручку двери, но его голос остановил ее:

- Алиса.

Она обернулась.

Он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался так, как улыбается сытый кот, который только что загнал мышь в угол.

- Ты забыла кое-что, - сказал он. - Твой блокнот. Там же написаны все твои гениальные мысли.

Она посмотрела на кресло: блокнот лежал там, открытый на первой пустой странице. Но у нее внутри все похолодело. Она помнила, что на предыдущей странице были записи: заметки о его привычках, о слабостях, о плане внедрения. Если он видел их...

Она вернулась к креслу, взяла блокнот и засунула его в сумку. Сердце колотилось так, что ей казалось, он слышит его стук.

- Спасибо, что заметили, - сказала она максимально спокойно.

- Не за что, - ответил он.

Она вышла из кабинета, и когда дверь за ней закрылась, она прислонилась к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. Ангелина смотрела на нее с сочувствием и сказала:

- Он всегда так делает. Вы привыкнете.

Алиса кивнула, зашла в лифт и, когда двери сомкнулись, сжала блокнот так, что хрустнули костяшки. Она поднесла его к лицу, вдохнула запах и уловила едва заметный аромат его одеколона. Он касался блокнота. Он знал, что там.

Она закрыла глаза, и перед ней встал его образ: стальные глаза, чувственные губы, пальцы, которые обжигали ее шею. И она поняла, что дрожит не от страха. Она дрожит от возбуждения. Такого острого, такого стыдного, что она хотела бы ударить себя ладонью по щеке.

Она вышла из здания, вдохнула холодный февральский воздух, и ее дыхание замерзло на губах. Она шла по улице, и внутри нее боролись две силы: шпионка, которая планировала его уничтожить, и женщина, которая уже тонула в его голосе. И Алиса знала: эта игра будет стоить ей жизни.

 

 

Глава 2. Белые хлопковые трусики

 

Ночь была долгой, как приговор.

Алиса лежала на спине в своей узкой кровати, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали причудливые узоры. Она пыталась заставить свой мозг замолчать, просто выключиться, как перегоревшую лампочку. Но он не выключался. Он прокручивал вчерашний день снова и снова, как заезженную пластинку: его голос, низкий и хрипловатый, его пальцы на её пояснице, его дыхание у самых губ. И это дурацкое задание..белые хлопковые трусики. Она перевернулась на бок, сжала подушку и зарылась лицом в прохладную ткань, надеясь, что физический дискомфорт пересилит ментальный. Но вместо этого она вспомнила, как он смотрел на неё, когда она спросила про бельё. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то первобытное, голодное, и она тогда почувствовала, как низ живота сжался от предвкушения.

Отвратительно, - подумала она. - Ты шпионка, а не девочка на побегушках. Ты должна ненавидеть его, а не мечтать о его руках.

Но тело её не слушалось. Оно помнило каждое прикосновение: как его пальцы обожгли поясницу, как его дыхание коснулось её губ, как он приказал ей надеть определённое бельё. Она провела рукой по своему животу, опустилась ниже, и внутренний голос зашептал: «Представь, что это его пальцы». Она резко отдёрнула руку, вскочила с постели и подошла к окну. За стеклом серел февральский рассвет, на подоконнике лежал слой снега. Она прижалась лбом к холодному стеклу и сказала себе вслух:

- Алиса, ты играешь с огнём. Ты знаешь, кто он. Он будет унижать тебя, ломать, использовать - и ты позволишь ему, потому что у тебя есть план. Ты просто должна вытерпеть. Но если ты позволишь себе чувствовать к нему хоть что-то, кроме ненависти, - ты проиграла.

Она вздохнула, отошла от окна и направилась в ванную. Горячая вода обожгла кожу, но она не уменьшала температуру, пусть боль отрезвляет. Она стояла под душем, закрыв глаза, и пыталась представить, как сегодня будет выглядеть этот день. Он сказал, что она принята. Значит, сегодня её первый рабочий день. Значит, она увидит его снова. И ей нужно будет делать вид, что она послушная сотрудница, пока она копает под него. Но это «белое хлопковое» задание висело над ней как дамоклов меч. Она могла ослушаться. Надеть чёрное кружевное бельё, чтобы показать, что она не подчиняется. Но тогда он разозлится и, возможно, выгонит её до того, как она доберётся до компромата. Или, что хуже, он заставит её снять бельё прямо в кабинете, и она окажется ещё более уязвимой. Нет, лучше сделать вид, что она согласна. Пусть он думает, что она подчиняется. Пусть он тешит своё эго. Это только приблизит его крах.

Она вытерлась полотенцем и открыла ящик с бельём. Бельё было дорогим, но не кричащим: шёлк, кружево, бежевый, чёрный, телесный. И среди этого великолепия лежала пара самых простых белых хлопковых трусиков, купленных когда-то для похода в спортзал. Она взяла их в руки и почувствовала, как ткань мягко обволакивает пальцы. Простые, удобные, почти детские. Она усмехнулась своей глупости, но надела их. Потом надела строгую чёрную юбку-карандаш до колена (как он и приказал), белую блузку с высоким воротником (никаких вырезов) и пиджак в тон юбке. Она посмотрела на себя в зеркало: серая мышь, офисный планктон, послушная девочка. И только глаза горели синим огнём - огнём мести. Она заколола волосы в тугой пучок, взяла блокнот (новый, чистый), сумку и вышла из квартиры.

В лифте она поймала себя на мысли, что белые трусики ощущаются странно. Они не скользили, не облегали, просто были, как напоминание о том, что она согласилась играть по его правилам. Когда лифт остановился на первом этаже, она почувствовала, что между ног стало влажно. Просто от мысли, что сегодня он может их увидеть.

Бизнес-центр «Алмаз» встретил её гулом кондиционеров и запахом кофе. Она прошла через турникет, надела бейдж, полученный на ресепшене, и поднялась на двадцать седьмой этаж. В приёмной Ангелина уже сидела за столом, поправляя причёску. При виде Алисы она улыбнулась с лёгкой иронией:

- О, вы пришли. Максим Сергеевич уже в кабинете. Он просил вас зайти сразу, как появитесь.

- Без кофе? - уточнила Алиса, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

- Он сказал, что кофе будете пить у него, - ответила секретарша, поджав губы. - Выглядите... собранно. Удачи.

Алиса кивнула и двинулась к двери кабинета. Она не постучалась. Она просто взялась за ручку, сделала глубокий вдох и вошла.

В кабинете было полутемно. Шторы на панорамных окнах были задёрнуты, и серый свет пробивался лишь в узкие щели, создавая призрачные полосы на полу. Максим стоял у окна, спиной к двери, в одной расстёгнутой рубашке. Она видела его широкие плечи, лопатки, которые двигались под тканью, когда он потягивался. Он обернулся на звук её шагов, и его лицо осветилось ухмылкой, той самой, от которой у неё подкашивались колени.

- Алиса, - произнёс он, и голос прозвучал как низкий аккорд виолончели. - Ты точна, как швейцарские часы. Входи, запирай дверь.

Она на мгновение заколебалась, но послушалась. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Она осталась стоять у двери, чувствуя себя мышью в клетке.

Максим медленно подошёл к своему столу и сел в кресло, откинувшись на спинку. Рубашка на нём была расстёгнута почти до пупка, и она видела рельеф его груди, тёмные завитки волос, татуировку паука, который словно спускался к соску. Он положил ногу на ногу и сложил руки на животе. Его глаза скользнули по ней медленно, как рука, и остановились на уровне бёдер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Ты думаешь, я не вижу, как ты стоишь? Ты сжимаешь бёдра, будто пытаешься спрятать то, что я и так знаю. - Он подался вперёд, опершись локтями на стол, и его глаза сузились. - А теперь подойди сюда и покажи мне.

Алиса застыла. Внутри всё похолодело, но где-то внизу живота вспыхнул жар.

- Вы хотите, чтобы я... - начала она, не веря своим ушам.

- Я хочу, чтобы ты подошла, - перебил он, и в голосе его не было ни капли шутки. - Подошла, подняла юбку и показала мне, что ты надела. Это мой офис, мои правила. Если ты собираешься работать на меня, ты должна привыкнуть, что я проверяю всё. Дресс-код в том числе.

Она стояла и смотрела на него, чувствуя, как кровь отливает от лица и приливает к щекам. Её руки дрожали. Она сжала их в кулаки, чтобы он не заметил. «Ты шпионка, - напомнила она себе. - Ты можешь вытерпеть унижение. Это только часть игры». Она сделала шаг вперёд. Второй. Третий. Она остановилась перед ним, на расстоянии вытянутой руки. Он сидел, глядя на неё снизу вверх, но смотрел так, будто он был на голову выше. Его глаза прошлись по её лицу, по шее, по блузке, затем опустились на юбку.

- Подними, - сказал он тихо, но приказ прозвучал отчётливо, как удар хлыста.

Алиса заколебалась на мгновение. Затем, с замиранием сердца, она медленно взялась за края юбки и подняла её до бёдер. Белые хлопковые трусики открылись взгляду. Простые, чистые, почти девственные. Она стояла так, дрожа, чувствуя, как прохладный воздух кабинета касается её голых ног. И она видела, как его зрачки расширились, как его дыхание стало глубже. Он смотрел на неё несколько секунд, и в этом взгляде было столько голодной, откровенной жадности, что у неё пересохло во рту.

- Повернись, —- приказал он, и его голос стал хриплым.

Она послушно повернулась на месте, и он увидел их сзади. Ту же белую ткань, обтягивающую её ягодицы. Она слышала, как он выдохнул, и этот выдох был похож на рык. Затем его горячая и влажная рука легла на её бедро, и она вздрогнула. Он погладил её по коже, провёл пальцами по краю трусиков, задержался на резинке. Его палец скользнул под ткань, коснулся кожи на ягодице, и Алиса почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь.

- Послушная девочка, - сказал он почти шёпотом, и в голосе его было столько насмешки, что у Алисы пересохло во рту. - Ты даже не попыталась меня обмануть. Мне это нравится. Но знаешь, что мне нравится больше? - Он отпустил её бедро и откинулся на спинку кресла, глядя на неё с ленивой, хищной улыбкой. - То, что ты дышишь, как загнанная лань, и я слышу, как бьётся твоё сердце. Оно стучит так громко, что заглушает кондиционер. Ты боишься меня, Алиса? Или ты боишься себя?

Она опустила юбку и повернулась к нему лицом. Её щёки горели, глаза блестели от унижения и злости. Но злость смешивалась с чем-то ещё — с желанием, таким сильным, что она боялась, что он его увидит.

- Я чувствую себя... униженной, - сказала она, и голос её дрогнул. - Но не так, как вы думаете.

Он выгнул бровь, и в его глазах вспыхнул интерес.

- А как?

- Я унижена тем, что мне нравится, как вы на меня смотрите, - сказала она, и слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

Он смотрел на неё несколько секунд, и его лицо было непроницаемым. Затем он встал, обошёл стол и остановился прямо перед ней. Их разделяли миллиметры. Он взял её за подбородок и приподнял голову, заставляя смотреть в глаза. Его пальцы были тёплыми, почти горячими, и она чувствовала, как его большой палец поглаживает её нижнюю губу.

- Доволен, - сказал он тихо, и его голос был как бархат, натянутый на сталь. - Ты честна. Это ценно. - Его пальцы скользнули по её скуле, по шее, и он наклонился к её уху. - Но сначала работа.

Он отстранился, и его голос стал деловым, холодным.

- У тебя есть план на сегодня? Отчёты по третьему кварталу, анализ конкурентов, список контактов. Начни с отчётов. Я хочу видеть ошибки в каждом абзаце.

Она сглотнула, чувствуя, как жар внизу живота пульсирует, но заставила себя кивнуть. Она отошла к своему столу, который стоял в углу кабинета, села, открыла ноутбук и начала работать. Но чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжёлый, голодный. И белые хлопковые трусики вдруг стали влажными: от пота или от чего-то другого, она не знала.

Прошло несколько часов. Она перебирала документы, делала пометки, находила ошибки в отчётах, которые были составлены небрежно, словно специально. Она чувствовала себя как на иголках, потому что каждые пять минут он вставал, подходил к бару, к окну или просто обходил её стол, и каждый раз его тень падала на её бумаги, и она сжимала ручку так, что костяшки белели. В какой-то момент он остановился у её стола, взял лист с её пометками, пробежал глазами и усмехнулся.

- Ты нашла семь ошибок в одном отчёте. Гениально. Моя бухгалтерия сборище идиотов. - Он положил лист обратно и наклонился, касаясь грудью её плеча. - Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу женщину, которая пытается притвориться, что она равнодушна. Но ты не равнодушна. Ты дрожишь каждый раз, когда я прохожу мимо. И это меня заводит больше, чем твои отчёты.

Алиса медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом. Он был так близко, что она видела, как пульсирует жилка на его виске, как едва заметно подрагивают его ноздри. Она чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом страсти.

- А вы, Максим Сергеевич? - спросила она тихо. - Вы тоже дрожите? Или вы просто наслаждаетесь игрой в кошки-мышки?

Он ухмыльнулся, и его рука скользнула по её плечу, легко сжала его.

- Я наслаждаюсь всем, что связано с тобой, Алиса. Я наслаждаюсь тем, как ты пытаешься сохранить контроль, и тем, как я вижу, что контроль ускользает. - Он внезапно выпрямился и направился к двери. - А теперь собирайся. Мы идём на обед.

- На обед? - переспросила она. - Вы и я?

- Ты и я, - подтвердил он, накидывая пиджак. — Ты должна понять, что я не только зверь, но и человек. И я хочу, чтобы ты знала, каково сидеть со мной за одним столом и не знать, что я сделаю в следующую секунду.

Она последовала за ним в коридор, и когда двери лифта закрылись, он стоял в метре от неё, глядя на свой телефон, но она знала, что он чувствует её, как чувствует свою добычу. Она прижалась спиной к стене лифта, и между ними повисла тишина, которую можно было резать ножом.

Когда они вышли на улицу, ветер ударил в лицо снегом. Он взял её под локоть - всего лишь жест, но она почувствовала, как его пальцы сжались на её предплечье, и ей стало жарко, несмотря на холод. Он повёл её в маленький итальянский ресторан, где они сели в отдельный кабинет, и он заказал бутылку красного вина.

- Ты боишься, что я подмешаю тебе что-то? - спросил он, наливая ей бокал.

- Я боюсь, что я сама себя подмешаю, - ответила она, и он снова улыбнулся той опасной улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

Они говорили о работе, о жизни, о книгах. Он рассказал, что читает Достоевского, и она удивилась. Он не был простым хищником, он был сложным, глубоким, и это делало его ещё более страшным. В какой-то момент он положил свою руку поверх её руки, и она почувствовала, как его большой палец поглаживает её запястье, где билась жилка.

Он откинулся на спинку стула, и его глаза сверкнули в полумраке ресторана. Алиса сидела, чувствуя, как его глаза впиваются в неё, как когти.

- Вы слишком уверены в себе, - сказала она, стараясь улыбнуться. — А уверенность = слабость. Я скоро вам это докажу.

- Докажи, - усмехнулся он. - Я хочу, чтобы ты попробовала. Я хочу, чтобы ты увидела, как я переигрываю тебя, шаг за шагом, миллиметр за миллиметром. - Он поднял бокал. - За нашу игру, Алиса. Пусть победит сильнейший.

Она чокнулась с ним, и звон стекла прозвенел как предвестник битвы. Вино обожгло горло, но внутри неё разгорался огонь желания, который она не могла погасить. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было обещание, которое заставляло её сжимать бёдра под столом.

Когда они вышли из ресторана, он повернулся к ней и сказал:

- Завтра в девять. И надень что-нибудь синее. Я хочу видеть, как твои глаза играют с этим цветом.

Она кивнула, и он отпустил её. Она пошла к метро, а внутри неё бушевала буря. Она поняла, что проигрывает. Она проигрывает, потому что каждый его приказ, каждое слово, каждый взгляд делают её слабее, растворяют её волю. И когда она вернулась домой, сняла юбку и увидела в зеркале свои белые хлопковые трусики, она вдруг почувствовала такой острый прилив желания, что рухнула на кровать и зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить крик.

И она знала, что завтра она снова придёт в офис, снова сядет за свой стол, снова будет ловить его взгляд. И она продолжит игру. Потому что остановиться уже не могла.

 

 

Глава 3. Брат 2

 

Алиса пришла в офис в восемь сорок. Синяя блузка с длинным рукавом и высоким воротником плотно облегала плечи, и ткань казалась прохладной, как вода. Серая юбка-карандаш струилась по бёдрам, подчёркивая каждый шаг. Белые хлопковые трусики, черт, она надела их снова, не потому что он приказал, а потому что они стали её маленьким ритуалом. Талисманом. Напоминанием о том, что она может подчиняться внешне, но внутри оставаться свободной.

Москва за окнами бизнес-центра «Алмаз» тонула в сером февральском тумане. Здания расплывались, как акварель на мокрой бумаге, и небо было цвета остывшего пепла. Алиса прошла через турникет, и охранник, молодой парень с прыщавым лицом и скучающими глазами, кивнул ей, даже не взглянув на бейдж. Она уже была здесь своей. Она поднялась на двадцать седьмой этаж, и лифт нёс её вверх с плавным гулом, а в животе у неё сворачивался холодный комок. Тот самый, что всегда просыпался перед опасностью. Тот самый, что она научилась игнорировать.

В приёмной пахло кофе и дорогими духами. Ангелина сидела за стойкой и листала глянцевый журнал «Vogue» с фотографией бледной модели на обложке. Увидев Алису, она отложила журнал и улыбнулась. На этот раз улыбка была не пластиковой, а искренней и тёплой, как свет настольной лампы в тёмной комнате. Между ними установилось что-то похожее на союз. Может быть, потому что Ангелина тоже была женщиной в этом мире мужчин. Может быть, потому что она чувствовала то же, что и Алиса: одиночество в клетке из стекла и хрома.

- Доброе утро, - сказала Ангелина, и её голос звучал мягко, без той дежурной нотки, которая была в первый день. - Вы сегодня рано.

- Привычка, - ответила Алиса, останавливаясь у стойки. Она положила сумку на мраморную поверхность и почувствовала, как холод камня проникает сквозь кожу. - Максим Сергеевич уже там?

- Там. Но у него сейчас... - Ангелина замялась, подбирая слово. Её глаза на мгновение скользнули в сторону двери кабинета с латунной ручкой, - и в них мелькнула тень. - Гость. Точнее, не гость. Свой.

- Свой? - переспросила Алиса, и в голосе её прозвучало любопытство, которое она не смогла скрыть. Она наклонила голову, и прядь волос, выбившаяся из пучка, коснулась её щеки.

Ангелина оглянулась на дверь, потом наклонилась ближе. От неё пахло дорогими духами: что-то цветочное, с ноткой ванили и мятной жвачкой. Она говорила тихо, почти шёпотом, как говорят о вещах, которые не предназначены для чужих ушей.

- Кирилл. Младший брат Максима Сергеевича. Он начальник службы безопасности, но последние полгода был в командировке. В Европе. Что-то проверял, что-то налаживал. Он вернулся вчера вечером. И сегодня с утра уже здесь.

- Брат, - повторила Алиса, и в голове что-то резко щелкнуло, как выключатель. Она вспомнила досье. Там было что-то о брате. Что-то важное. Но она не успела прочитать, куратор торопил, и она пропустила несколько страниц. Теперь она жалела об этом. Она сжала пальцы на ремне сумки, и ногти впились в кожу.

- О, это долгая история, - сказала Ангелина, и в её глазах мелькнула тень, что-то похожее на печаль. - Они не очень похожи. И Кирилл единственный человек, которому Максим доверяет. Наверное.

Алиса кивнула. Слова секретарши падали в неё, как капли воска - медленно, тяжело, обжигая. Она хотела спросить больше, но в этот момент дверь кабинета открылась. Она обернулась.

Из кабинета вышел мужчина. Он был ниже Максима на полголовы, не больше, но шире в плечах, с той основательностью, которая бывает у людей, привыкших к физической работе. Мягкие черты лица, светлые волосы, падающие на лоб, как у мальчишки, и глаза серые, спокойные, тёплые, без той хищной искры, которая горела в глазах его брата. На нём была простая серая футболка и потёртые джинсы, никакого костюма, никакой официальности. Он выглядел как человек, который не пытается казаться кем-то другим. Как человек, который просто есть.

Он улыбнулся Ангелине, и эта улыбка была настолько радостной, что Алиса почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

- Ангелина, - сказал он, и голос у него был мягкий, низкий, без хрипотцы. - Ты выглядишь потрясающе, как всегда. Не скучала без меня?

- Скучала, Кирилл Сергеевич, - ответила секретарша, и на её щеках вспыхнул яркий, как маков цвет, румянец. - Как Европа?

- Холодная, - сказал он и усмехнулся. - Как и все европейцы. Но ничего. Я вернулся. - Он перевёл взгляд на Алису, и его улыбка стала чуть шире. - А вы, простите, новенькая? Я вас не знаю.

Алиса почувствовала, как её щёки горят. Она не ожидала, что он заговорит с ней. Она не ожидала, что он вообще её заметит, поэтомку стояла, как статуя, и в голове билась одна мысль: «Не смотри на него. Не улыбайся. Ты здесь не для этого».

- Алиса, - сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. - Алиса Ветрова. Я новая помощница Максима Сергеевича.

- Кирилл, - сказал он и протянул руку. - Начальник службы безопасности. Но вы, наверное, уже слышали. Ангелина у нас как радио - всё рассказывает. - Он подмигнул секретарше, и та фыркнула, прикрывая рот ладонью. - Рад познакомиться, Алиса. Если вам что-то понадобится не стесняйтесь. Я здесь, чтобы помогать.

Она пожала его руку. Ладонь была тёплой и сухой, с грубой кожей на подушечках пальцев, как у человека, который привык работать руками. В этом рукопожатии не было ни капли давления. Только тепло. Только спокойствие.

- Спасибо, - сказала она. - Я запомню.

Он улыбнулся ещё раз и пошёл к лифту. Алиса смотрела ему вслед, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

- Он всегда такой? - спросила она Ангелину, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

- Всегда, - ответила секретарша, и в её голосе было что-то похожее на восхищение. - Он единственный, кто может улыбаться в этом офисе.

Алиса кивнула и толкнула дверь кабинета. Дубовая дверь поддалась тяжело, с тихим скрипом. Максим сидел за столом и смотрел на неё с непроницаемым лицом. Шторы были задёрнуты, и в кабинете царил полумрак. Только настольная лампа бросала жёлтый свет на его лицо, делая его похожим на статую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Ты познакомилась с Кириллом, - сказал он. .

- Да, - ответила она, останавливаясь у двери. - Он показался... приятным.

Максим усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только холод. Только сталь.

- Приятным, - повторил он. - Да. Он такой. Всегда был. - Он откинулся на спинку кресла, и кожа тихо скрипнула. Кирилл хороший человек, Алиса. Он не умеет врать и верит в справедливость. - Он сделал паузу, и его глаза сузились, как у кота перед прыжком. - А ты, Алиса? Ты веришь в справедливость?

Она выдержала его взгляд. Внутри всё сжалось, но лицо осталось спокойным.

- Я верю в то, что каждый получает по заслугам.

Он усмехнулся, но глаза остались холодными как лёд, который не тает даже под солнцем.

- Тогда будь осторожна.

Он отвернулся к монитору, и она поняла, что разговор окончен. Она села за свой маленький, с поцарапанной столешницей стол в углу кабинета и открыла ноутбук.

После обеда Максим уехал на встречу. Алиса слышала, как хлопнула входная дверь, как стихли его шаги в коридоре. Она подождала десять минут, чтобы убедиться, что он не вернётся, а затем встала и вышла в коридор. У неё было задание: найти комнату охраны. Куратор сказал, что там хранятся записи с камер. Если она сможет получить доступ к архиву записей, она узнает, кто и когда входил в кабинет Максима. И, возможно, найдёт способ обойти систему.

Коридор был пуст. Лампы дневного света гудели под потолком, и их свет был холодным, как у больничных ламп. Алиса шла быстро, но не бежала. Бег привлекает внимание. Она спустилась на второй этаж, и там пахло хлоркой и старой краской. Комната охраны находилась за неприметной серой дверью без таблички, без номера. Просто дверь. Алиса толкнула её и вошла.

Внутри было темно и прохладно: кондиционер работал на полную мощность, и холодный воздух обволакивал кожу, как мокрая ткань. На стене висели мониторы - шесть штук, в два ряда, и на них мерцали изображения с камер: коридоры, холл, лифты, приёмная. В углу стоял стол с пультом управления, и за ним сидел молодой парень в чёрной униформе. У него были коротко стриженные волосы и прыщавое лицо, и он жевал жвачку. Медленно, ритмично, как корова.

Алиса увидела на мониторах Ангелину, которая красила губы, глядя в маленькое зеркальце. Увидела двух охранников в холле, которые играли в телефоны. И увидела кабинет Максима: пустой, тёмный, с задёрнутыми шторами. Сердце её забилось быстрее.

Парень обернулся, когда она вошла, и на его лице мелькнуло удивление. Жвачка замерла у него во рту.

- Вы кто?

- Алиса Ветрова, помощница Максима Сергеевича, - сказала она, и голос её прозвучал ровно и деловито. - Он просил проверить, работает ли камера в его кабинете. Вчера была какая-то помеха.

Парень нахмурился. Он перестал жевать и посмотрел на неё с подозрением.

- Помеха? Не должно быть. Система новая.

- Тем не менее, - сказала Алиса, и улыбнулась холодно, профессионально. - Он просил проверить. Можете показать мне записи за вчерашний вечер?

Парень заколебался. Он явно не знал, как реагировать. С одной стороны, она была помощницей босса. С другой у неё не было письменного распоряжения. Но Алиса смотрела на него так уверенно, так спокойно, что он сдался. Он вздохнул, и жвачка снова задвигалась у него во рту.

- Ладно. Только быстро. У меня смена через час.

Он повернулся к пульту и начал переключать камеры. Алиса смотрела на экран, и сердце её колотилось так, что она слышала его в ушах. Вот оно. Запись из кабинета Максима. Она видела, как он входит широкими, уверенными шагами, как садится за стол, как открывает сейф. Тот самый сейф за картиной с красной абстракцией, которая кричала о страсти и насилии. Она видела, как он достаёт папку, как листает её, как убирает обратно. И она видела код. Он набирал его быстро, но она успела заметить последовательность: три, семь, один, девять.

- Всё, - сказал парень, выключая запись. - Никаких помех не видно. Система работает нормально.

- Спасибо, - сказала Алиса, и улыбнулась. - Я передам Максиму Сергеевичу, что всё в порядке.

Она вышла из комнаты охраны и прислонилась к стене в коридоре. Холодный бетон обжёг спину через тонкую ткань блузки. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Три, семь, один, девять. Код от сейфа. Она запомнила.

На следующее утро Максим вызвал её в кабинет:

- Сегодня ты будешь работать с Кириллом. В архиве. Нужно разобрать старые документы по «Северному проекту». Он покажет тебе, что где лежит. - Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень. - Это не просьба.

- Хорошо, - сказала она, и сердце пропустило удар.

Но перед архивом она зашла в бухгалтерию. Ей нужно было кое-что проверить. Бухгалтерия находилась на четвёртом этаже, и там пахло бумагой и терпким, горьким, как лекарство кофе. За столами сидели женщины в очках, и все они смотрели на неё с любопытством. Алиса подошла к главному бухгалтеру, женщине лет пятидесяти с усталыми глазами и тонкими губами, поджатыми так, будто она всю жизнь ела лимоны.

- Здравствуйте. Я Алиса, помощница Максима Сергеевича. Он просил уточнить по «Северному проекту». Там были какие-то расхождения в отчётах за 2009 год. Вы можете показать мне проводки?

Женщина посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на быстркю, тёмную тень непонимая. Затем она вздохнула и сказала:

- «Северный проект» - это старая история. Мы давно его закрыли. Но проводки остались. - Она подошла к шкафу, и её шаги были тяжёлыми, как у человека, который носит в себе слишком много секретов. Она достала потрёпанную папку с загнутыми углами и положила на стол. - Вот. Только не спрашивайте меня, почему там такие суммы.

Алиса открыла папку и пробежала глазами по строчкам. Цифры расплывались, но она видела главное: компания «Северный путь» получала деньги за услуги, которые никогда не оказывались?

- Спасибо. Вы очень помогли.

Женщина кивнула.

Архив находился на третьем этаже: длинное помещение с высокими стеллажами, забитыми папками. Пыль висела в воздухе, как золотая взвесь, и свет от лампы дробился на миллионы частиц. Запах был особенный: старые бумаги, клей, что-то кислое, как забродившее вино. Кирилл ждал её у входа. Он был в той же серой футболке и джинсах, и на его руках она снова заметила тонкие, белые, как следы от осколков шрамы.

- Добро пожаловать в ад, - сказал он с улыбкой. - Здесь ничего не убирали с девяностых. Готова к пыли?

- Готова, - сказала она, и улыбнулась в ответ.

Они работали несколько часов. Кирилл показывал ей, как устроена система, где хранятся документы, какие папки можно трогать, а какие нет. Он был терпелив, внимателен, и в его голосе не было ни капли той холодной насмешки, которая звучала в голосе Максима. Когда она ошиблась с номером папки, он не усмехнулся, а просто сказал:

- Ничего. Здесь все путаются. Я сам три месяца не мог запомнить эти цифры.

Он отошёл к дальнему стеллажу, и Алиса осталась одна. Она провела пальцем по корешку старой, потрёпанной, с выцветшей маркировкой «2008–2010. Северный проект» папки. Она чихнула, и звук эхом разлетелся по пустому архиву. Кирилл обернулся от стеллажа и улыбнулся.

- Пыльно, да? Я предупреждал.

Она кивнула и открыла папку. Внутри лежали пожелтевшие листы, договоры, сметы, подписи. Она пробежала глазами по строчкам, и сердце пропустило удар. Вот оно. Название компании-подрядчика «Северный путь». Та же компания, что фигурировала в досье, которое ей передал куратор. Та же, что была замешана в отмывании денег. Та же, что должна была стать ключом к его падению.

Она подняла глаза на Кирилла. Он стоял у стеллажа, спиной к ней, и перебирал какие-то папки. Его плечи были расслаблены, движения спокойны. Он не подозревал. Он не знал, что она ищет. И от этого знания ей стало тошно. Она использовала его. Она закрыла папку и прижала её к груди. В этот момент Кирилл обернулся.

- Нашла что-нибудь интересное? - спросил он, и в его голосе не было подозрения. Только любопытство.

- Нет, - сказала она, и голос её прозвучал ровно. - Только старые отчёты. Тут всё в бумаге, даже смешно. Почему вы не оцифруете архивы?

- Максим не доверяет цифре, - сказал Кирилл, и в его голосе мелькнула тень. - Он говорит, что бумага не врёт. Что если что-то написано от руки, это уже правда. А всё, что в компьютере, можно стереть. - Он помолчал и добавил тише: - Он вообще мало чему доверяет.

Алиса кивнула и посмотрела на него. Он стоял в нескольких шагах от неё, и свет от лампы падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Она решила сменить тему. Не для того, чтобы отвлечь его, а для того, чтобы узнать больше.

- А как вообще устроена компания? - спросила она, листая папку. - Я вижу только верхушку. А что там, внизу? Как всё работает?

Кирилл подошёл ближе и сел на край стола, стоящего в углу. Он смотрел на неё с любопытством, но без подозрения.

- Компания - это как айсберг, - сказал он. - Наверху бизнес. Внизу - дочерние фирмы. Ты видела «Северный путь»?

Она кивнула, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным.

- Это одна из старых фирм. Она уже не работает. Но через неё проходили деньги. Я не спрашиваю, зачем тебе это. Ты помощница Максима. Тебе, наверное, нужно разобраться в структуре. Это нормально.

Алиса почувствовала, как внутри что-то сжалось.

- А кто ещё работает с «Северным проектом»? - спросила она, листая страницы. - Я вижу подписи. Но не понимаю, кто эти люди.

Кирилл наклонился и посмотрел на страницу. Его плечо почти касалось её плеча, и она чувствовала тепло его тела.

- Это старые партнёры, - сказал он. - Некоторые уже умерли. Некоторые сидят. Некоторые до сих пор в деле. - Он указал на одну из подписей. - О, вот это, например. Виктор Соколов. Он был главным подрядчиком. Сейчас он живёт в Испании. Говорят, у него вилла на побережье.

Алиса запомнила имя. Виктор Соколов. Она запомнила всё.

- Спасибо, - сказала она, и улыбнулась. - Ты очень помог.

Кирилл улыбнулся в ответ.

- Обращайся. Я здесь, чтобы помогать.

Она закрыла папку и встала. Ей нужно было уйти. Немедленно. Потому что если она останется ещё на минуту, она могла сделать что-то глупое.

- Мне нужно идти, - сказала она. - Максим Сергеевич ждёт.

- Конечно. Иди. Если что-то понадобится - я здесь.

Она вышла из архива и прислонилась к стене в коридоре. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Она нашла зацепку и имя и даже код от сейфа.

Той же ночью Алиса сидела на полу в своей квартире, скрестив ноги, и перед ней лежали документы. Она сфотографировала каждую страницу папки, которую нашла в архиве и сохранила фотографии на флешку - маленькую, чёрную, которую она прятала в подошве туфли. Она отправила зашифрованное сообщение куратору: «Северный путь». Виктор Соколов. Код 3719.

Она закрыла ноутбук и легла на пол, уставившись в потолок. В голове крутились мысли: код от сейфа, имя Соколова, записи с камер, добрые глаза Кирилла, холодные глаза Максима, белые хлопковые трусики, его пальцы на её колене, его дыхание на её губах. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл. Сон не шёл, потому что где-то глубоко внутри она понимала: она уже не просто шпионка. Она уже не просто жертва. Она - часть этой игры.

 

 

Глава 4. Страстный ужин

 

Это случилось в четверг, ближе к вечеру, когда серый февральский свет за окнами начал тускнеть, а офис постепенно пустел. Сотрудники уходили домой, и коридоры «Леонтьев Групп» наполнялись той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где днём кипела жизнь. Алиса сидела за своим столом в углу кабинета Максима и разбирала бумаги, бесконечные отчёты, сметы, договоры. Её пальцы уже привыкли к шелесту страниц, к запаху старой бумаги, к тому, как чернила расплываются под кончиком ручки. Она работала механически, но в голове крутились мысли: код от сейфа, три, семь, один, девять, имя Соколова, проводки по «Северному пути». Она должна была действовать. Но что-то её останавливало.

Максим уехал час назад на очередную встречу, и в кабинете было тихо, как в склепе. Шторы были задёрнуты, и только настольная лампа бросала жёлтый свет на её бумаги, делая тени длинными и причудливыми. Алиса отложила ручку и потёрла глаза. Усталость накатывала волнами - тяжёлая, липкая, как мёд. Она не спала прошлой ночью. Она лежала в темноте и вспоминала Кирилла, находила между братьями связь.

Дверь кабинета тихо скрипнула. Алиса подняла голову.

На пороге стоял Кирилл. Он был в той же серой футболке и джинсах как будто у него не было другой одежды, и в руках держал два бумажных стакана с кофе. Пар поднимался над стаканами, и запах с ноткой корицы поплыл по кабинету, разгоняя затхлую тишину.

- Я подумал, что ты засиделась, - сказал он, и его голос прозвучал мягко, как свет зари. - Решил принести тебе кофе. Не тот, из автомата. Нормальный.

Он подошёл к её столу и поставил стакан рядом с её бумагами. Его рука на мгновение коснулась её руки. Случайно или нет, она не поняла, и от этого прикосновения по её коже пробежала тёплая дрожь. Она подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на неё спокойно, тепло, без той хищной искры, которая горела в глазах его брата.

- Спасибо, - сказала она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. - Ты не должен был.

- Ты выглядишь уставшей. А когда человек устаёт, ему нужен кофе. Или сон. Или... - он замялся, и в его глазах мелькнула тень, - хороший ужин.

Она посмотрела на него, и сердце пропустило удар. Она знала, что будет дальше, чувствовала это по тому, как он стоял, как смотрел, как держал руки в карманах джинсов, будто не знал, куда их деть. Он нервничал. Кирилл - начальник службы безопасности, человек, который не боялся ни бандитов, ни полиции, ни собственного брата нервничал перед ней. И от этого осознания у неё внутри дрогнул пульс.

- Ужин? - переспросила она, и в голосе её прозвучало удивление, которое она не смогла скрыть.

- Да, - сказал он, и его улыбка стала чуть шире. - Я знаю одно место. Маленький ресторан на Патриарших. Там готовят лучшую пасту в Москве. И там никто не будет смотреть на нас как на экспонаты.

Алиса смотрела на него, и внутри неё боролись две силы. Одна - шпионка, холодная и расчётливая говорила: «Откажись. Ты не можешь сближаться с ним. Он брат твоего врага. Он опасен. Он может узнать, кто ты». Другая - женщина, уставшая и одинокая говорила: «Соглашайся. Ты хочешь этого. Ты хочешь хоть на час забыть, кто ты. Хоть на час стать просто Алисой».

Она сделала глоток кофе. Тёплый, терпкий, с ноткой корицы. И сказала:

- Хорошо.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

- Договорились, - сказал он. - В семь. Я заеду за тобой.

Он улыбнулся ещё раз и вышел из кабинета, оставив её одну с бумажным стаканом в руках и сердцем, которое билось слишком быстро. Алиса закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Кирилл заехал за ней в семь. На этот раз он был не в футболке и джинсах, а в тёмно-синем свитере и серых дорогих брюках. Выглядел так, будто собрался на свидание. Алиса надела чёрное платье с длинным рукавом и юбкой до колена. Она не хотела выглядеть соблазнительно. Она хотела выглядеть собой. Но когда она вышла из подъезда и увидела, как он на неё восхищённо смотрит, без той хищной жадности, которая была в глазах Максима, она поняла, что это не имеет значения. Он видел её. Настоящую. И это было страшнее, чем всё, что делал Максим.

Ресторан находился в старом особняке на Патриарших с высокими потолками, лепниной на стенах и мягким светом свечей. Там пахло базиликом, чесноком и свежеиспечённым хлебом. Их посадили за столик у окна, и Кирилл заказал бутылку красного терпкого, густого, как кровь вина. Алиса смотрела на него через стол и чувствовала, как напряжение последних дней начинает уходить. Здесь, в этом маленьком ресторане, среди свечей и запаха базилика, она могла быть просто женщиной. Просто Алисой. И это было так странно, что она почти забыла, зачем она здесь.

- Ты давно в Москве? - спросил он, наливая ей вино.

- Всю жизнь, - ответила она. - Родилась здесь. Училась здесь. Работала здесь. Никогда не уезжала.

- А хотела бы?

Она задумалась. Вопрос был простой, но ответ сложный.

- Иногда, - сказала она. - Иногда я думаю, что хотела бы уехать куда-нибудь, где никто меня не знает. Где можно начать всё сначала. - Она сделала глоток вина, и оно обожгло горло. - А ты? Ты много путешествуешь.

- Много, - сказал он. - Европа, Азия, иногда Америка. Но каждый раз, когда я возвращаюсь, я понимаю, что дома лучше. Здесь всё настоящее. Даже боль.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она посмотрела на него, и в его глазах мелькнула тень старого, незажившего опыта. Она хотела спросить, что это, но не стала. Она не имела права лезть в его душу. Но она уже была близко. Ближе, чем следовало.

Они говорили о книгах, о музыке, о фильмах. Он рассказал, что любит Чехова, и она удивилась: Максим читал Достоевского, тяжёлого и мрачного, а Кирилл - Чехова, тонкого и грустного. Это было так похоже на них. Они говорили о детстве, он рассказал, как они с братом ловили рыбу на Волге, как Максим всегда защищал его от уличных мальчишек, как он учил его плавать. И в его голосе была любовь. Настоящая. Глубокая. И Алиса чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Потому что она собиралась разрушить эту любовь. Она собиралась уничтожить его брата. И он никогда не простит её.

- А ты? - спросил он, и его голос стал тише. - У тебя есть братья или сёстры?

- Нет, - сказала она. - Я одна.

- Одна, - повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. - Это тяжело.

- Иногда, - сказала она. - Но я привыкла.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и она почувствовала, как между ними повисает что-то хрупкое, как паутина.

- Знаешь, - сказал он, и его голос стал задумчивым, - я много видел людей. Разных. Хороших и плохих. Но в тебе есть что-то... - он замялся, подбирая слово, - что-то, что не даёт мне покоя. Ты как закрытая книга. Хочется открыть и прочитать. Но я боюсь, что там будет что-то, что мне не понравится.

Алиса почувствовала, как внутри всё сжимается. Она улыбнулась непринуждённо, как училась годами, - и сказала:

- Может, там ничего интересного. Просто старая книга с пожелтевшими страницами.

- Не верю, - сказал он и улыбнулся в ответ. - В тебе слишком много жизни. Слишком много огня. Такие книги не бывают скучными.

Они просидели в ресторане почти три часа. Вино закончилось, и они заказали ещё бутылку. Свечи догорали, и их свет становился мягче, интимнее. Алиса чувствовала, как вино разливается по телу тёплой волной, и напряжение уходит. Она смеялась над его шутками. Она рассказывала ему о своей работе, о том, как она любит разбирать документы, находить ошибки, восстанавливать порядок из хаоса. Она не лгала. Она просто не говорила всей правды. И это было почти честно.

Когда они вышли из ресторана, было уже за полночь. Ночь была холодной и ясной, и снег скрипел под ногами, как сахар. Кирилл предложил пройтись, и она согласилась. Они шли по Патриаршим прудам, и вода в пруду была чёрной, как смола, и в ней отражались огни фонарей. Он рассказывал что-то о своей командировке в Прагу, о старых улочках, о мостах, о пиве, которое там подают в подвалах.

Они остановились у пруда. Он повернулся к ней, и в свете фонаря его лицо было мягким, тёплым, настоящим.

- Алиса, - сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. - Я хочу тебе кое-что сказать.

Она посмотрела на него, и сердце забилось быстрее.

- Что?

- Я знаю, что ты не просто помощница, - сказал он, и в его глазах мелькнула тень. - Я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты что-то ищешь. И я знаю, что ты не скажешь мне, что именно. - Он сделал паузу, и его рука легла на её руку тепло, без давления. - И я хочу, чтобы ты знала: если ты пойдешь на Максима, я не смогу тебя защитить.

Алиса смотрела на него, и внутри неё всё сжималось. Что он знал? Он не знал всего, но он знал достаточно?

- Пойдём. Я провожу тебя до дома.

Они шли молча. Снег падал на их плечи, и фонари бросали длинные тени на асфальт. У её подъезда он остановился и взял её за руку.

- Спасибо за вечер, - сказал он тихо. - Я давно так хорошо не проводил время.

- Я тоже, - сказала она, и это была правда. Настоящая. Первая правда за долгое время.

Он улыбнулся, отпустил её руку и ушёл. Алиса смотрела ему вслед, и внутри всё дрожало. Она поднялась в квартиру, открыла дверь и замерла.

На диване сидел Максим.

Он сидел в темноте, и только свет от уличного фонаря падал на его холодное, непроницаемое, как маска лицо. Он был в чёрном костюме, его руки лежали на коленях расслабленно, но она знала, что это обманка. Он всегда был напряжён. Всегда готов к прыжку.

- Хороший ужин? - спросил он, и голос его был ровным, как лезвие.

Алиса замерла в дверях. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Она не знала, как он вошёл. Не знала, сколько он ждал. Не знала, что он видел.

- Что ты здесь делаешь? - спросила она, и голос её дрогнул.

- Жду тебя, - сказал он, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. - Я хотел поговорить. Но ты была занята.

Он встал, и его движения были плавными, как у хищника. Он подошёл к ней, и она почувствовала запах его одеколона: табак, кожа, что-то древесное. Он остановился в шаге от неё, и его глаза прошлись по её лицу, по платью, по волосам.

- Ты провела с ним весь вечер, - сказал он, и это не было вопросом. - Ты пила с ним вино, смеялась над его шутками.

Она молчала. Она не могла отрицать. Он знал.

- Я видел, - сказал он, и в его голосе прорезалась сталь. - Я был у ресторана. Я видел, как вы шли. Я видел, как ты смотрела на него и как ты улыбалась ему. - Он сделал шаг вперёд, и теперь между ними было не больше десяти сантиметров. - Ты улыбалась ему так, как не улыбалась мне.

Он наклонился к ней, и его дыхание коснулось её щеки. Обжигающее, с привкусом виски и мяты.

- Ты думаешь, я не знаю, кто ты? - прошептал он. - Ты думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Я знаю всё, Алиса. Я знал с первого дня. Но мне было интересно. Как далеко ты зайдёшь. Как долго продержишься. И ты продержалась дольше, чем я думал.

Он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах было что-то тёмное. Что-то, что было похоже на ревность.

- Ты хочешь его? - спросил он, и голос его стал хриплым. - Ты думаешь, он сможет дать тебе то, что нужно?

Она смотрела на него, и внутри всё леденело. Она не знала, что ответить. Она не знала, что чувствует.

- Я не знаю, - сказала она, и голос её был хриплым.

Он усмехнулся, и эта усмешка была тёмной, как вино.

- Зато я знаю, - сказал он. - Я знаю, что ты хочешь мои руки на своей коже. Я знаю, что ты хочешь, чтобы я взял тебя. Жёстко. Властно.

Он сделал шаг вперёд, и она отступила. Ещё шаг и она почувствовала спиной холодную стену. Он прижал её к стене, и его руки легли по обе стороны от её головы. Он запер её в клетке из своего тела. Она чувствовала его запах, его тепло, его силу. И она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается тугим, горячим комом, который поднимается из глубины живота и растекается по венам.

- Ты боишься меня, - сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. - Но ты хочешь меня. Я вижу это. Я чувствую это. Ты дрожишь. Твоё сердце колотится. Твои зрачки расширены.

Он наклонился к её шее, и она почувствовала его горячее, влажное дыхание на своей коже. Он провёл губами по её шее легко, дразняще, и она невольно вздрогнула. Её тело предавало её. Оно хотело его. Оно хотело его так сильно, что это было почти физической болью.

- Я могу взять тебя прямо сейчас, - прошептал он, и его губы касались её кожи. - Здесь. У стены. Ты не сможешь остановить меня. Ты не захочешь останавливать меня. Ты будешь умолять меня. Ты будешь кричать моё имя.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза были тёмными, как ночь. Его губы были приоткрыты, и она видела, как он тяжело дышит.

- Но я не буду, - сказал он, и в его голосе была сталь. - Пока ты не попросишь. Пока ты не признаешь, что ты моя.

Он отстранился на миллиметр, ровно настолько, чтобы между их губами осталось расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. Она чувствовала его тепло, его запах, его присутствие каждой клеткой тела. Ей хотелось податься вперёд. Хотелось сократить это расстояние. Хотелось почувствовать его губы на своих. Но она не двигалась. Она ждала. И он видел это ожидание в её глазах.

Он убрал руки и отступил. Расстояние между ними снова стало непреодолимым. Она смотрела на него, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри всё горит. Он знал. Он знал, что она хочет его. И он наслаждался этим.

- Почему? - спросила она, и голос её был хриплым.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах не было ни капли нежности. Только холодный, расчётливый интерес.

- Потому что я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, - сказал он. - Я хочу, чтобы ты лежала сегодня ночью в постели и думала о том, что могло бы быть. Я хочу, чтобы ты представляла мои губы на своих губах, мои руки на своей коже. Я хочу, чтобы желание сводило тебя с ума.

Он отвернулся и пошёл к двери. Она смотрела на его спину широкую, сильную, и чувствовала, как внутри неё всё дрожит. Он взялся за ручку, но остановился и обернулся.

- Завтра в девять, - сказал он.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Алиса осталась стоять у стены, и внутри неё всё горело. Она чувствовала на шее его дыхание, на коже его губы дразнящие, жадные. Она чувствовала, как белые хлопковые трусики стали влажными, и от этого ей хотелось кричать.

Она сползла по стене на пол и закрыла лицо руками. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Она была между двумя огнями. Поднявшись с пола, она сняла платье, чулки, туфли. Осталась только в белых трусиках. Она посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину с горящими глазами и припухшими губами, губами, которых не касались, но которые уже были поцелованы. Она провела пальцем по своей нижней губе, как он это делал, и почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Затем она легла в постель и закрыла глаза.

 

 

Глава 5. Ставка

 

Если бы Максим хотел её уничтожить, он сделал бы это вчера: тихо, без свидетелей, в квартире, куда вошёл, не оставив ни царапины на замке. Человек, который так входит, не собирается убивать. Он собирается играть. А с теми, кто играет, нужно договариваться, пока ты ещё фигура, а не доска.

Она открыла ящик с бельём и задержала руку над белым хлопком. Над талисманом. Потом задвинула его в самый угол и достала чёрный комплект, тонкое кружево, которое покупала для себя и ни разу не надевала. Это был ответ. Если он любит правила, пусть узнает, что она тоже умеет их писать.

Платье она выбрала тёмно-синее, глухое, с длинным рукавом: строгое ровно настолько, чтобы строгость превращалась в вызов. Волосы оставила распущенными. В зеркале на неё смотрела не серая мышь из вчерашнего плана, а женщина, которая собирается торговаться.

В приёмной Ангелина подняла глаза от монитора и на секунду задержала взгляд на её волосах.

- Он ждёт, - сказала она тихо. И добавила, почти не разжимая губ: - Что бы там ни было, не отводите глаз. Он этого не прощает.

Шторы в кабинете были раздвинуты впервые за всё время. Серый февральский свет заливал дубовый стол, и от этого кабинет казался чужим, голым, лишённым привычного полумрака, в котором так удобно прятаться. Максим стоял у окна в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Без пиджака, без галстука. Без кинжала на столе, отметила Алиса. Вместо него посреди пустой столешницы лежала маленькая чёрная флешка.

Её флешка. Та, что жила в подошве левой туфли.

У неё похолодели пальцы, но лицо не дрогнуло. Этому её учили дольше всего.

- Садись, - сказал он, не оборачиваясь.

- Постою.

Он повернулся. Посмотрел на неё долго, с тем же ленивым интересом, как в первый день, только теперь в нём было что-то ещё. Уважение, поняла она. Опасное, как лезвие, на котором написано твоё имя.

- Двести сорок три фотографии, - сказал он. - Папка «Северного проекта» целиком, кроме последних трёх листов, которых там нет. Три сообщения куратору. Последнее ушло в 23:41. «Код 3719». - Он слегка наклонил голову. - Ты быстро работаешь. Я ждал дольше.

- Если ты знал, почему я здесь?

- Потому что ты здесь.

Он набрал на панели сейфа четыре цифры. Три. Семь. Один. Девять. Дверца открылась с тихим вздохом. Внутри лежала одна-единственная картонная папка.

- Я набирал этот код перед камерой в тот день, когда ты пришла проверять «помехи», - сказал Максим. - Медленно. Чтобы увидела даже стажёрка. Парень из охраны жуёт жвачку, но он не идиот: он позвонил мне через минуту после твоего ухода.

Алиса почувствовала, как внутри что-то проваливается, мягко и беззвучно, как лифт, у которого оборвали трос. Два дня. Она гордилась этими двумя днями.

- В сейфе то, что ты хотел, чтобы я нашла, - сказала она ровно.

- В сейфе то, что я хотел, чтобы нашёл твой куратор. - Он положил папку на стол рядом с флешкой. - Красивая история. Старые грехи, подставные фирмы, мёртвые подрядчики. Правдоподобная на девяносто процентов. Остальные десять - моя маленькая страховка.

Она могла бы испугаться. Правильная реакция, нормальная реакция. Вместо этого в ней вдруг стало очень тихо и очень ясно, как бывает за секунду до прыжка.

- Тогда зачем ты мне это показываешь? Ты мог просто отдать меня своим людям.

- Мог.

- Но не отдал.

- Потому что мне нужен человек, который умеет находить то, что прячут другие. - Он обошёл стол и остановился напротив, не пытаясь сократить расстояние. - Ты за два дня нашла семь ошибок в отчёте, который писали профессионалы своего дела. Ты вычислила камеру, вычислила брата, вычислила, где лежит архив. Ты не ломала замков. Ты слушала. Мне это нужно. Не против меня. На моей стороне.

- На твоей стороне, - повторила она. - Прекрасно. А куратору что? Что я «установила наблюдение»?

- Ты будешь отправлять ему то, что разрешу я.

Вот оно. Не приказ, не угроза. Предложение, упакованное так, что отказ выглядел бы глупостью. Сделка с дьяволом, который умеет читать мелкий шрифт.

Алиса сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь между ними оставалось полметра, и ей снова пришлось поднять голову, но в этот раз она сделала это нарочно.

- У меня три условия, - сказала она.

Его бровь едва заметно дрогнула.

- Слушаю.

- Первое. Я не отчитываюсь о том, с кем разговариваю и куда хожу после семи. Второе. Ты не приходишь ко мне домой без приглашения, никогда. - Она выдержала паузу. - И третье. Ты больше не отдаёшь мне приказов о белье.

Тишина затянулась. Где-то далеко, за стеклом, шёл снег, и город казался нарисованным.

- Первое, - сказал он наконец, - я приму, если ты не будешь врать мне в глаза. Второе приму полностью. - Уголок его рта медленно пополз вверх. - А третье… Скажи мне, Алиса, что на тебе надето сегодня?

- Не белые хлопковые.

В его глазах что-то вспыхнуло. Не насмешка. Что-то гораздо более голодное.

-Докажи.

Она могла сделать то, чего он ждал: потупить взгляд, покраснеть, выполнить приказ. Вместо этого она шагнула вплотную, взяла его за ворот расстёгнутой рубашки, чувствуя под пальцами горячую кожу и бешеный ровный стук где-то под ключицей, и сказала очень тихо:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Сам.

Его дыхание сбилось. Всего на полвдоха, но она услышала. Она поняла, что это самая дорогая победа за всё время, которое она провела в этом здании.

- Ты же говорил, - продолжила она, не отпуская ворот, - пока я не попрошу. Так вот, Максим Сергеевич. Я прошу.

Он не двинулся. Только смотрел, и в этом взгляде был вопрос, настоящий, без игры, без маски.

- Ты уверена? - спросил он низко. - Скажи ещё раз. Мне нужно услышать.

- Да.

Он поцеловал её так, будто ждал этого с первого дня. Жёстко, глубоко, с привкусом кофе и сдержанной ярости, которую он наконец спустил с цепи. Алиса ответила с тем же отчаянием, вцепившись в его плечи, прижимаясь всем телом, и услышала его низкий хриплый звук, от которого по позвоночнику прошла горячая волна. Его руки скользнули по её спине, нашли молнию платья, медленно, виток за витком, расстёгивая её, и ткань скользнула с плеч на пол с мягким шорохом.

Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть.

Чёрное кружево на её коже. Свет из окна на ключицах, на изгибе талии. Алиса стояла перед ним в тёмной ткани и чувствовала, как его взгляд проходит по ней, не торопясь, и ей казалось, что он касается каждого дюйма.

- Чёрт, - выдохнул он. - Ты специально.

- Я же сказала. - Она улыбнулась. Впервые за много дней по-настоящему. - Я умею писать правила.

Он рассмеялся, коротко, низко, и этот смех был таким неожиданным, таким живым, что у неё что-то сжалось в груди. Потом подхватил её за бёдра и посадил на край стола, прямо на разложенные отчёты. Бумаги разлетелись по полу, но никто из них не обернулся.

Его губы прошлись по её шее. Ниже. К ключице, к тому месту, где бешено билась жилка. Алиса запрокинула голову, ловя воздух ртом, и её пальцы запутались в его тёмных волосах. Он расстегнул застёжку на её спине одним движением, и она вздрогнула, когда его горячие ладони накрыли её грудь, а губы последовали за ладонями.

- Скажи, если слишком, - прошептал он у самой кожи.

- Не слишком, - выдохнула она. - Продолжай.

Она потянула его рубашку вверх, и он помог ей, не отрывая рук от её тела. Паук на его груди выгнул чёрные лапы под её ладонями; она провела пальцем по рисунку и почувствовала, как под кожей перекатываются мышцы. Он был горячим, почти обжигающим, и пах так, что у неё кружилась голова: перец, бергамот, табак. Запах, который она запомнила в первый день и, как поняла сейчас, не забудет никогда.

Когда он потянул кружево вниз, Алиса приподнялась, помогая ему, и услышала его шумный, рваный выдох. Его пальцы прошли по внутренней стороне её бедра, медленно, мучительно медленно, и она уткнулась лицом ему в плечо, чтобы не вскрикнуть. Он нашёл ритм, от которого мир сузился до одной точки, до его дыхания у уха и его голоса, шепчущего её имя так, будто оно было молитвой или проклятием.

- Смотри на меня, - сказал он. - Не отводи глаз.

Она посмотрела. Серая сталь его глаз потемнела почти до чёрного, и в них не было больше ни холода, ни расчёта. Только она. Эта правда оказалась страшнее любой угрозы.

Когда он вошёл в неё, Алиса обхватила его ногами и притянула ближе, и мир взорвался белым светом. Они двигались вместе, в такт дыханию, задыхаясь, сжимая друг друга так, будто тонули. Стол скрипел под ними, где-то на полу шелестели бумаги, и серый снег всё падал и падал за стеклом. Она услышала собственный голос, срывающийся, хриплый, и его, низкий, у самого уха:

- Алиса. Алиса, чёрт, посмотри на меня…

Волна накрыла её раньше, чем она успела приготовиться. Она вцепилась в его плечи, выгнулась, прикусив его кожу, чтобы не закричать, и почувствовала, как следом, с тихим рычащим стоном, срывается он, прижавшись лбом к её плечу.

Потом они долго молчали.

Она сидела на краю стола, всё ещё обхватив его ногами, чувствуя, как постепенно возвращается слух. Тиканье настенных часов. Далёкий гул лифта. Его сердце, которое колотилось так же бешено, как и её собственное. Он провёл губами по её виску. Ни насмешки, ни приказа. Просто тепло.

Первой пришла в себя Алиса. Профессиональная привычка: даже сейчас, раздетая, растрёпанная, дрожащая, она не могла выключить ту часть мозга, которая считает, запоминает и сопоставляет. Она потянулась за платьем, и взгляд упал на папку.

- Ты сказал «десять процентов», - произнесла она, застёгивая молнию. - Что в этих десяти?

Максим застегнул рубашку. Движения его снова стали спокойными, точными, будто минуту назад не он сорвал пуговицу.

- Подрядчик, - сказал он. - Виктор Соколов.

- Живёт в Испании. На вилле.

- Кто тебе это сказал?

Она поймала себя на том, что уже открыла рот. И закрыла. Потому что в его вопросе не было угрозы, только внимание хищника, который заметил, как дёрнулась трава.

- Неважно.

- Это важно. - Он смотрел на неё очень спокойно. - Потому что три года назад я стоял на Троекуровском кладбище и бросал горсть земли на гроб Виктора Соколова. Я лично заплатил за памятник.

Алиса молчала.

В архиве, среди пыльных стеллажей, был только один человек, который рассказывал ей о вилле на побережье. Тёплый, спокойный человек в серой футболке, который сказал: «Я здесь, чтобы помогать».

- Я никому об этом не говорил, - тихо добавил Максим. - Даже ему.

В кабинете стало очень тихо. И Алиса вдруг поняла, что сегодня она заключила не одну сделку, а две, и вторая только что началась.

 

 

Глава 6. Двойная игра

 

Кирилл поймал её в половине четвертого у кофейного автомата на третьем этаже. Нишу, где стоял автомат, не простреливала ни одна камера, Алиса отметила это ещё в первую неделю.

- Пять минут, - сказал он. Ни улыбки, ни привычного подмигивания. Футболка мятая, под глазами синева. - В архиве.

Профессиональная часть её сознания тут же выложила возражения: закрытая комната, один выход, человек, который знает все слепые зоны. Но была и другая часть, та, что всё чаще просыпалась рядом с Максимом, и она сказала: если он хочет что-то выложить, лучше слушать.

- Пять, - согласилась она.

В архиве пахло пылью и остывшим клеем. Кирилл запер дверь изнутри, постоял, глядя под ноги, и потёр левой рукой правое запястье, там, где белели тонкие шрамы. Жест человека, которому либо больно, либо неловко лгать. Какой из двух вариантов, она пока не поняла.

- Вчера я проводил тебя до подъезда, - сказал он. - Машина Максима стояла за углом. Я понял, что он ждёт, и всё равно ушёл. - Он наконец посмотрел на неё. - Поэтому я скажу то, чего говорить нельзя. Я соврал тебе про Соколова. Он не в Испании. Он мёртв уже три года.

Алиса выдержала паузу: три секунды, лёгкое движение бровей, неровный вдох. Её учили этому на втором курсе подготовки, упражнение называлось «удивление, которого нет». Максим накануне не оставил ей повода для настоящего.

- Мёртв, - повторила она. - Но ты рассказывал про виллу.

- Я говорил то, что мне велели говорить. - Он провёл ладонью по лицу. - Четырнадцатого марта две тысячи двадцать третьего. Официально сердце. Только у Соколова не было проблем с сердцем, он бегал по утрам до последнего дня. - Кирилл замолчал. - В ту ночь Максим не ночевал дома. Спроси у него, где он был. И смотри ему в глаза, когда он станет отвечать.

Она слушала и параллельно считала. Паузы стояли там, где им положено: перед фамилией, перед датой, перед «спроси у него». Так не рассказывают то, что три года жгло изнутри. Так рассказывают то, что репетировали в машине.

И он ни разу не спросил, что она ищет.

- Почему ты говоришь это мне? - спросила она. - Ты начальник его охраны. Его брат.

- Поэтому и говорю. - Голос сорвался, и это была единственная нерепетированная нота за весь разговор. - Я люблю его, Алиса. Но я не хочу хоронить ещё и тебя. Что бы ты тут ни искала, сначала узнай, на ком кровь. - Он отпер дверь. - А потом реши, нужен ли он тебе живым.

Он ушёл. Алиса осталась среди стеллажей и разложила в голове два факта, которые не желали складываться. Максим сказал: «Я стоял на Троекуровском и бросил горсть земли на гроб. Я заплатил за памятник». Кирилл сказал: «Спроси, где он был».

Два рассказа, а правда одна. Или у каждого из них была своя.

В обед она вышла из здания, прошла два квартала до аптеки, купила бинт и пластырь для вида и в тесном туалете за прилавком достала из подкладки сумки второй телефон. Дешёвый, одноразовый, один номер в памяти.

Гордеев ответил на втором гудке.

- Ты опоздала на сутки. - Голос ровный, скучный, голос человека, который зачитывает прогноз погоды. - Содержимое сейфа?

- Код не подошёл, - сказала Алиса.

Она произнесла это спокойно, без паузы. За шесть лет работы она не солгала куратору ни разу, ни в мелочах, ни в деталях. Это было основой всей её профессиональной жизни: он знал о ней всё, чтобы она могла дожить до следующего задания.

- Не подошёл, - повторил он.

- После моего визита в охрану, видимо, сменили. Парень проболтался. Папки по «Северному пути» я сфотографировала, остальное вне зоны доступа.

В трубке щёлкнула зажигалка. Гордеев закурил, значит, думал.

- Хорошо. У тебя неделя. И, Алиса… - пауза, лёгкая, как бритва. - Не привязывайся к объекту. Это не совет.

- Я не привязываюсь.

- Тогда мы друг друга поняли.

Связь оборвалась. Она сидела в туалете аптеки с мёртвым телефоном в руке, и по спине сползал холод. Не от страха перед Гордеевым. От того, как легко ей далась ложь. И от того, что она не знала, кого из двоих защищает.

В половине седьмого пришло сообщение: адрес на Кутузовском, время - девять, и одна строка: «Это приглашение».

Алиса прочла его трижды. Условие номер два, которое она выставила как каприз, оказалось единственным, что он выполнил буквально. Она улыбнулась экрану раньше, чем успела себя остановить.

Дверь открыл босой Максим в тёмном свитере и домашних брюках. Без пиджака, без галстука, без брони. Двадцатый этаж, окна от пола до потолка, книги по стенам и запах томатов, базилика и свежего хлеба.

- Ты готовишь, - сказала она.

- Это самое страшное, что ты обо мне узнала.

Нет, не самое. Но она промолчала.

Ужинали на кухне, у окна, под ровный гул вечерней Москвы. Он рассказывал глупое: как в двенадцать лет сжёг дачу, пытаясь пожарить пойманную рыбу, и как Кирилл тащил его по огороду за шиворот, вопя, что они оба покойники. Алиса смеялась до слёз, по-настоящему, и не сразу заметила, что он давно замолчал и просто смотрит.

- Что?

- У тебя смех человека, который отвык смеяться. - Он убрал прядь с её лица. - Расскажи мне что-нибудь правдивое. Не для игры. Одну вещь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она могла солгать, это было бы легко и привычно. Вместо этого услышала собственный голос:

- Мой отчим держал на столе нож. Старый, с узорной рукоятью. Он лежал между солонкой и хлебницей. Отчим говорил, чтобы мы помнили, кто в доме хозяин. - Она смотрела на скатерть. - Когда ты положил кинжал на стол в первый день, я чуть не ушла.

- Почему осталась?

- Потому что ты ни разу к нему не притронулся. А у него он всегда был в руке.

Максим долго молчал. Потом встал, обошёл стол и опустился перед ней на колени, человек, которого мир не видел на коленях ни разу, и обнял её за талию, прижавшись лбом к животу. Не пообещал, что всё будет хорошо. Не сказал ни слова. Она запустила пальцы в его волосы и впервые за много лет позволила себе ни о чём не думать.

В спальне всё было медленно. Он раздевал её, как разворачивают что-то хрупкое, и целовал каждое открывшееся место: ключицы, внутреннюю сторону запястий, ямку под коленом, низ живота. «Так?» - шептал он. «Здесь?» «Скажи, если не надо». Она смеялась и дрожала одновременно, тянула его вверх, и когда он вошёл в неё, оба застыли, глядя друг другу в глаза. Слышалось только дыхание. Он двигался неторопливо и глубоко, почти выходя и возвращаясь снова, а она обвила его ногами и шептала что-то, чего сама не понимала. Она кончила тихо, уткнувшись лицом ему в шею, и почувствовала, как следом дрогнул он, сжав её так, что перехватило дыхание.

Потом они лежали, и его ладонь медленно ходила по её спине.

Через час она перевернулась на живот и сказала в подушку:

- Теперь по-другому.

- Как?

- Как ты обещал. Жёстко. - Она повернула голову. - И чтобы я не могла убежать.

Его зрачки расширились так, что глаза стали чёрными.

- Тогда правила. - Он говорил тихо и ровно, как озвучивают условия контракта. - Слово. Любое. Ты скажешь его, и я остановлюсь в ту же секунду, без вопросов и без обид. Выбери.

- Кашемир.

Уголок его рта дёрнулся.

- Кашемир. Принято.

Он достал из ящика галстук, тёмный, шёлковый, тот самый, что был на нём в день их знакомства, и вопросительно поднял брови. Алиса протянула запястья. Он завязал их над головой, к изголовью, не туго, но надёжно, и проверил двумя пальцами пульс.

- Больно?

- Нет.

- Хорошо. Дальше я спрашивать не буду.

Он поставил её на колени, лицом в подушки, и несколько секунд просто смотрел. Она слышала собственное дыхание и чувствовала его взгляд кожей. Потом ладонь звонко опустилась на ягодицу. Алиса ахнула. Жар разлился быстрый, острый, а вслед за ним хлынуло что-то, чему она не знала названия.

- Считай.

- Я…

Второй удар. Она вскрикнула.

- Считай.

- Два, - выдохнула она и почувствовала, как каждый новый шлепок отзывается внизу живота горячей, влажной пульсацией.

На пятом он остановился. Провёл ладонью по горящей коже, нежно, успокаивая, и тут же его пальцы скользнули ниже, и она застонала, потому что он знал, где и как. Потом был его язычок медленный, умелый, безжалостный. Он подводил её к краю раз, другой, третий и каждый раз останавливался за секунду до, а она выгибалась, дёргала привязанными руками и просила уже без слов, только голосом.

- Максим… пожалуйста… я больше не могу.

- Пожалуйста, что?

- Войди в меня.

- Скажи как следует.

И она сказала. Всё, как есть, без стыда, теми словами, которых раньше не произносила вслух, и его самообладание лопнуло.

Он вошёл резко, до конца, и она закричала. Одной рукой он держал её за бёдра, другой намотал на кулак её волосы, не больно, ровно настолько, чтобы она знала, кто держит. Кровать била в стену. Его голос хрипел у самого уха, грубый, непристойный, и каждое слово било в неё током. Он дал ей кончить первой, долго, до судорог и белых пятен, и только когда она обмякла, сорвался сам, с низким рыком, вжавшись в неё до боли.

Он развязал её сразу. Растёр запястья, поцеловал красные полоски, закутал в плед, принёс воды и не отпускал, пока она не перестала дрожать.

- Всё хорошо? - спросил он тихо. - Скажи честно.

- Лучше, чем хорошо, - прошептала она. - Я думала, ты сломаешь меня.

- Я не ломаю то, что мне дорого.

Они лежали и смотрели на огни за окном. Она дождалась, пока его дыхание выровняется, и произнесла:

- Четырнадцатое марта две тысячи двадцать третьего.

Тело рядом окаменело. Не сразу, по сантиметру, как лёд схватывает воду.

- Откуда ты знаешь эту дату?

- Нашла в бумагах, - сказала она. Вторая ложь за день, и такая же лёгкая.

Он долго молчал. Рука на её плече не дрогнула, но она чувствовала, как напряглись мышцы.

- Завтра, - сказал он наконец. - Расскажу завтра. Всё. Сегодня я хочу побыть человеком.

Она кивнула. В этот момент на тумбочке засветился её телефон. Максим открыл глаза и посмотрел на экран раньше, чем она успела его накрыть.

«Ну что, ты спросила?» - «Кирилл».

- Не отвечай ему, - сказал Максим. Голос был спокойным, почти ласковым, и от этого стало страшнее. - Пока я не расскажу сам, не отвечай никому.

Алиса положила телефон экраном вниз. Завтра ей предстояло выбрать, кому из двух братьев верить. А может быть, не верить никому.

 

 

Глава 7. Четырнадцатое марта

 

Алиса проснулась в шесть, за минуту до будильника, которого здесь не было. Комната чужая: серый свет в окне, высокий потолок, шёлковая простыня, пахнущая им. Рядом никого. На подушке осталась вмятина, ещё тёплая.

Она лежала и слушала квартиру. Гул лифта в шахте. Холодильник. Ни шагов, ни воды в душе. Он ушёл или хотел, чтобы она так решила.

Профессиональная часть сознания проснулась раньше неё и уже сложила план: тридцать минут, может быть, сорок. Кабинет в конце коридора. Книги, из которых можно вынуть не одну. Подарок это, проверка или глупость, она разберётся потом.

Она встала, накинула его рубашку со спинки стула и вышла в коридор босиком.

Дверь кабинета была приоткрыта на ладонь. Само по себе это отвечало на вопрос: человек, у которого есть что скрывать, закрывает двери. Алиса остановилась на пороге. Стол, ноутбук, стопка бумаг, окно с видом на реку и серую полосу Лужников. Левый нижний ящик был задвинут не до конца, и из щели торчал кончик белой нитки.

Нитка. Старый приём: порвёшь, и хозяин узнает. А если оставить её на виду, значит, хотят, чтобы ты её заметила и испугалась.

Она простояла так почти минуту. Потом тихо притворила дверь и ушла на кухню варить кофе.

Максим вернулся через десять минут, в расстёгнутом пальто, со снегом на плечах и бумажным пакетом из пекарни. Остановился в дверях кухни и посмотрел на неё, на свою рубашку, на две чашки на столе.

- Ты не открыла ни одного ящика, - сказал он.

- Откуда ты знаешь?

- Нитка. - Он поставил пакет на стол. - Я проверил, как только вошёл.

- Я бы тоже её оставила, - сказала Алиса, не отводя глаз. - Слишком очевидная. Я решила, что ты ждёшь, пока я клюну.

- А я думал, ты решишь, что я хочу, чтобы ты поверила, будто мне нечего прятать.

- Значит, есть что.

- Значит, пора одеваться. - Он улыбнулся, коротко, одним уголком рта. - Ты спрашивала, где я был четырнадцатого марта. Поедем туда.

Дорога заняла сорок минут. Максим вёл сам, молча, правой рукой на руле, а левой иногда проводя по подбородку, будто проверяя, хорошо ли выбрит. Снег шёл мелкий, сухой, и дворники скребли стекло с точностью метронома. Алиса смотрела на его профиль и пыталась понять, что изменилось с вечера. Не напряжение: его напряжение она уже знала наизусть. Что-то другое. Человек, который долго нёс тяжёлый груз и наконец решил поставить его на землю при свидетеле.

У ворот Троекуровского кладбища он взял с заднего сиденья охапку белых гвоздей и пошёл вперёд, не оглядываясь. Аллеи были расчищены наполовину, дальше снег лежал по колено. Алиса шла следом, проваливаясь в него сапогами.

Памятник стоял в третьем ряду от аллеи: чёрный гранит, строгий, без позолоты. Овальный портрет, седой мужчина с тяжёлым лбом и неожиданно мягкими глазами. «Соколов Виктор Андреевич. 1951 - 2023». Ни «любимому», ни «скорбим». Просто имя.

Максим смахнул снег с плиты рукавом пальто. Положил гвоздики и долго стоял молча, так что Алиса слышала, как снежинки падают на ткань его плеч.

- Он пришёл к моему отцу в девяносто втором, - сказал он наконец. - Привёл меня на стройку мальчишкой и сунул в руки лопату. Сказал: деньги любят тишину, люди любят, когда их слушают, а всё остальное шум. Отец меня бил. Виктор Андреевич никогда. Он учил. - Максим усмехнулся без веселья. - Это он научил меня читать людей. Поэтому я знаю, когда ты врёшь.

Алиса не дрогнула.

- Что случилось четырнадцатого?

- Он позвонил в восемь вечера. Сказал: приезжай на дачу, есть разговор. Я приехал в девять. Он сидел у камина с чаем, как всегда, и первое, что сказал: «Макс, ко мне приходили. Не твои. Из тех, кто носит погоны». Ему предложили сделку. «Северный путь», всё, что он знал про деньги. Взамен он выходит чистым.

- И он согласился?

- Он приехал сказать мне об этом в лицо. Потому что считал, что предать за спиной хуже, чем предать открыто. - Голос Максима стал очень ровным. - Я кричал на него. Первый раз в жизни. Я сказал: если ты это сделаешь, для меня ты умер.

Ветер сорвал с памятника горсть снега. Максим не стряхнул её с плеча.

- Я уехал в одиннадцать десять. Он стоял на крыльце в вязаной кофте, без куртки, на морозе. Я не обернулся. А утром мне позвонил сторож. - Он замолчал. - Это были последние слова, которые я ему сказал. «Для меня ты умер».

Алиса слушала и по привычке раскладывала рассказ на части: время, места, действия, детали. Всё сходилось. Ни одного лишнего слова, ни одного пропущенного. Но это были не заученные паузы, как у Кирилла. Это были паузы человека, который тысячу раз проигрывал эти фразы в голове и всё ещё не привык.

Она шагнула ближе и взяла его за руку. Не как шпионка. Просто потому, что стоять рядом и не прикоснуться было невозможно. Его пальцы сжались на её ладони так, что хрустнули костяшки.

- Я заплатил за памятник, - сказал он. - Потому что иначе не мог жить. Каждый день придумываю, что можно было сказать вместо этого. Не «умер». Что-нибудь другое. Что угодно.

- Кто ещё знал, что он собирается давать показания?

Максим долго смотрел на портрет.

- Двое. Я. И человек, которому я позвонил в половине двенадцатого, уже из машины. Мне нужно было выговориться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Кто?

- Кирилл. Он был в Праге. - Максим повернул голову. - Я не говорю, что это он. Я три года не могу сказать себе, что это он. Но три года не могу сказать и что нет.

Алиса молчала. Слова Кирилла из архива звенели в ней, как камень, упавший на дно колодца: «Спроси, где он был». Один брат отправлял её к другому, и оба боялись одного и того же.

Максим достал из внутреннего кармана пальто сложенный вдвое конверт.

- Вот что я забрал из его кабинета в то утро, пока милиция ещё не приехала. Три страницы, которых нет в папке «Северного проекта». Та самая страховка, которую Виктор Андреевич держал на чёрный день.

Они сели в машину. Пока гудел прогревающийся мотор, Алиса развернула листы на коленях. Банковские выписки, не российские: чешские, с логотипом пражского банка. Переводы от «Северного пути» на счёт некой «Vltava Consult s.r.o.», суммы по сто, по двести тысяч евро, три года подряд: две тысячи девятый, десятый, одиннадцатый.

- Директор «Влтавы» Кирилл Сергеевич Леонтьев, - сказал Максим. - Я проверил чешский реестр в тот же день. Ему тогда было двадцать два.

- Это могло быть поручение. Подставное лицо.

- Могло. - Он смотрел сквозь лобовое стекло. - Я три года пытаюсь в это проверить.

Алиса опустила глаза на бумагу. Профессиональная часть её сознания перебирала мелочи: шрифт, интервалы, скрепку. Скрепка стояла в левом верхнем углу, блестящая, без единого пятнышка ржавчины. А в папке «2008–2010», которую Алиса листала в архиве, листы держались на скрепках потемневших, как старое серебро. Если страницы вынули из той папки, ржавые отверстия остались бы в бумаге. Если они пролежали в кармане с две тысячи двадцать третьего, на металле были бы следы.

Отверстия оказались чистыми.

Она молча сложила листы в конверт.

- Что? - спросил Максим.

- Ничего. Думаю.

Это была не первая её ложь ему, но первая о том, что она видела. Она соврала легко, потому что отвечала не на его вопрос. Она отвечала на свой: а если рассказ на кладбище был правдой, а бумаги нет?

- Поехали, - сказал он, трогаясь. - Хочу показать тебе дом.

Дача стояла у Истринского водохранилища: двухэтажный бревенчатый дом за высоким забором, с тёмными окнами и сугробом до перил веранды. Максим долго возился с замком. Внутри пахло холодным деревом и пылью. Мебель укрыта серыми чехлами, на камине толстый слой неподвижного воздуха.

- Я приезжаю сюда раз в год, - сказал он, не снимая пальто. - Четырнадцатого. Стою минут десять и уезжаю.

Алиса молча обошла веранду, нашла под навесом поленницу, сухую, прикрытую плёнкой. Наколола тонкой щепы кухонным ножом, сложила «колодцем», как учили, и через пять минут в камине уже трещало.

- Где ты этому научилась? - спросил он с порога.

- Отчим. - Она не обернулась. - С девяти лет я топила печь в доме, где нельзя было мёрзнуть и нельзя было жаловаться.

Он подошёл и встал рядом, пламя бросало на его лицо подвижные тени. Потом отошёл к окну. Там, за стеклом, на крыльце, стоял призрак человека в вязаной кофте. Алиса видела, как плечи Максима опускаются, медленно, по сантиметру, как опускается мост.

Она подошла сзади и положила ладони ему на спину.

- Я не умею просить, - сказал он, не поворачиваясь. - Ни о чём. Никогда.

- Я знаю. - Она прижалась щекой к его лопатке. - Сегодня я попрошу за нас обоих.

Она расстёгивала на нём пальто, пиджак, рубашку медленно, пуговица за пуговицей, и каждый раз его мышцы вздрагивали под её пальцами. Стащила шарф, тёмный кашемировый, и накинула себе на плечи. Усадила его в старое кресло у камина.

- Руки.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

- У меня нет слов, - сказал он тихо. - Я не умею просить остановиться.

- Придумаем.

- Волга.

- Волга, - повторила она, и от этого слова, от рыбалки, от мальчишки, которого тащили за шиворот по огороду, у неё перехватило горло. - Принято.

Она завела его руки за спинку кресла и связала запястья его же шарфом, не туго, оставив место для пальцев. Проверила пульс, как делал он вчера. Он усмехнулся, и усмешка вышла мальчишеской.

Потом она опустилась перед ним на колени.

Она раздевала его, не торопясь, смакуя каждую деталь: резинку брюк, жар кожи, как вздрагивает живот от дыхания. Он хотел коснуться её и не мог, и это сводило его с ума. Она увидела это по глазам. Она взяла его в рот медленно, глубоко, так, как он делал это вчера с ней: подводя к краю и отступая, пока его бёдра не начали подаваться вперёд сами и хриплый звук не вырвался из горла.

- Алиса…

- Тише.

Она отстранилась, поднялась, сбросила блузку, юбку, всё остальное, и остановилась перед ним обнажённая в рыжем свете камина. Он смотрел на неё так, как смотрят на огонь в буран: не отрываясь, не дыша. Тогда она села на него верхом, одним долгим движением приняв его в себя, и они оба застонали.

Она взяла темп сама. Медленный, глубокий, мучительный. Руки на его плечах, лоб ко лбу, и он, привязанный, беспомощный, выгибался навстречу, ловя её губы. Она ускорялась, замедлялась, останавливалась, когда он оказывался слишком близко, и смотрела, как у человека, который держал в страхе половину города, дрожат веки.

- Пожалуйста, - сказал он наконец. - Алиса… пожалуйста.

Это слово она не слышала от него ни разу. Ни в кабинете, ни в постели, ни в одной из тех сцен, где он диктовал. Оно прозвучало, как признание. И она поняла, что держит его не шарфом.

- Смотри на меня, - прошептала она.

Он смотрел. Она двигалась быстро, сильно, без остатка, и когда волна накрыла её, она вскрикнула, вцепившись в его плечи, а он, услышав её, сорвался следом с долгим, хриплым стоном, уткнувшись лицом ей в шею.

Она развязала его сразу. Он обхватил её обеими руками, прижал так крепко, что хрустнули рёбра, и они долго сидели в кресле, не говоря ни слова, слушая треск поленьев. Потом он положил голову ей на колени, и она гладила его по волосам, а он смотрел в огонь, и по виску у него скатилась слеза, которую он не вытер.

Он заснул в кресле, как засыпают после долгой дороги: сразу и тяжело, всё ещё сжимая её руку. Алиса дождалась, пока его дыхание станет ровным, высвободила пальцы, накрыла его пледом, найденным под чехлом дивана, и надела его рубашку.

Потом поднялась на второй этаж.

Это была не слежка. Она убеждала себя в этом на каждой ступеньке. Просто хотелось увидеть дом, в котором прошла чужая жизнь. Спальня с узкой кроватью под покрывалом, письменный стол у окна, книжная полка. Чехов в старом переплёте, Бунин, Лесков, «Записки охотника» с оборванным корешком. Пыль лежала ровным слоем, но не везде: на третьей полке сверху одна из книг стояла чуть дальше остальных, и вокруг неё пыли было меньше.

Алиса вынула её. «Рассказы» Чехова. Между страницами лежал снимок, старый «Полароид» с выцветшими красками.

На крыльце этого самого дома стояли двое. Виктор Андреевич в вязаной кофте и рядом молодой человек в серой куртке, с растрёпанными светлыми волосами, смеющийся так, как смеются люди, давно помирившиеся с кем-то важным. Кирилл.

Она перевернула снимок. Угловатый старческий почерк синей пастой: «12.03. К. приезжал. Просил подумать. Подумаю».

Двенадцатое марта. За два дня до смерти. Кирилл, который по словам Максима сидел в Праге, в тот день стоял на этом крыльце и смеялся. И три года молчал об этом. И не молчал бы, не будь на то причины.

Алиса стояла с фотографией в руке и чувствовала, как складываются кусочки. Не в картину, в две. Ржавчина, которой не было на скрепках, и дата на обороте «Полароида». Одна ложь Максима. Одна ложь Кирилла. Или две лжи Максима, и тогда Кирилл просто глупец, который приезжал мириться с человеком, у которого вскоре остановилось сердце.

Она сунула фотографию в карман рубашки. Решение пришло раньше мысли: она унесёт её с собой, а там разберётся.

- Нашла что-нибудь?

Алиса обернулась. Максим стоял в дверях спальни, закутанный в плед, босой, с растрёпанными волосами. Он не казался сонным. Он казался человеком, который стоит тут уже минуту и тщательно подбирает позу.

- Нет, -с сказала она. С- Только пыль.

Он посмотрел на книгу в её руках, на ряд на полке, на пустое место, откуда она её вынула. Потом на её лицо. Молчал почти полминуты, и за это время она успела сосчитать собственный пульс: сто четыре.

- Хорошо, -сказал он наконец.

Слишком быстро. Так отвечают люди, которые заранее знают, что услышат.

Он подошёл, поправил выбившуюся прядь у неё за ухом и поцеловал в лоб, коротко, почти бережно.

- Одевайся. Нам пора возвращаться. Нас ждут дела, а у тебя телефон разрывается. - Он кивнул вниз, на каминную комнату. - Он вибрирует уже минут десять.

Она спустилась. Телефон лежал на журнальном столике экраном вверх. Два пропущенных от «Кирилл». Одно сообщение с неизвестного номера, и по первым словам она узнала Гордеева, хотя номер был другим: «Через 48 часов. Выход. Ты едешь со мной».

Алиса стёрла сообщение раньше, чем Максим спустился.

Третья ложь за два дня и первая, за которую по-настоящему страшно. Две лжи куратору, одна ему, одна самой себе. Игра на выживание только что перестала быть игрой.

 

 

Глава 8. Скрепки

 

Утром Алиса пришла в офис на двадцать минут раньше обычного. Максим уехал в десять: Давыдов потребовал встречи на нейтральной территории, и Максим, надевая пальто, сказал только: «К шести вернусь. Кириллу не отвечай». Поцеловал её в висок, при Ангелине, при камерах, при всех, и вышел. Ангелина опустила глаза в монитор слишком быстро, чтобы это было случайностью.

В полдень Алиса сказала, что идёт за кофе, и вышла из здания. Через два квартала была кофейня с плохим вайфаем и хорошими розетками, где никто не смотрит, кто сидит в углу. Она заказала американо, достала телефон и подключила ту часть своей подготовки, которую в жизни называют «пользоваться головой».

Чешский торговый реестр лежал в открытом доступе, как лежат такие реестры во всех приличных странах. Вводишь название, получаешь выписку: дата регистрации, учредители, директора. Она набрала «Vltava Consult s.r.o.» и подождала, пока загрузится страница.

Компания нашлась сразу. Общество с ограниченной ответственностью, юридический адрес в Праге-7. Директор Кирилл Леонтьев. Всё как сказал Максим, слово в слово.

Алиса не стала радоваться совпадению. Она прокрутила страницу к строке «дата внесения в реестр» и прочитала её три раза.

3 марта 2011 года.

Она закрыла глаза и достала из памяти страницы из конверта, которые лежали у неё на коленях в машине. Выписки разложились в голове, как фотографии в альбоме. Первый перевод четырнадцатого октября две тысячи девятого. Второй весной две тысячи десятого. Третий осенью того же года. Сто, сто пятьдесят, двести тысяч евро на счёт «Влтавы», которой в тот момент ещё не существовало.

Компания не может получить деньги за полтора года до рождения. У неё могло быть прежнее название, но тогда в выписках стояло бы оно. Скрепки без ржавчины встали рядом с датой регистрации, как два свидетеля, которых никто не просил приходить.

Есть два способа обмануть человека: сказать ему неправду или дать ему правду, которую специально для него изготовили. Максим мог подделать бумаги сам. Мог получить их от кого-то, кому доверял. Мог получить от человека, которому нужно, чтобы он возненавидел брата. Все три объяснения были одинаково противны.

Она допила кофе, холодный и горький, и поняла, что до сих пор не знает самого главного: кто из двоих хочет, чтобы эти страницы нашла именно она.

В приёмной Ангелина красила губы, глядя в маленькое зеркальце, как будто ничего не случилось. Алиса остановилась у стойки.

- Мне нужна помощь, - сказала она. - Для отчёта по безопасности. Журнал проходов по пропускам за март две тысячи двадцать третьего. Только Кирилл Сергеевич, весь месяц.

Рука с помадой замерла. Ангелина подняла глаза, и Алиса увидела в них не страх, а усталое облегчение, как у человека, который долго ждал стука в дверь.

- Это не для отчёта, - сказала Ангелина тихо.

- Нет.

- Пойдёмте.

Она провела её в маленькую комнату за приёмной, где хранились канцтовары и стояла кофемашина на вечном ремонте. Закрыла дверь. Постояла, глядя на коробки с бумагой.

- Мой отец, Николай Воронов, вёл бухгалтерию «Северного пути», - сказала она. - Двадцать лет он считал чужие деньги и ни разу не ошибся. В ноябре две тысячи одиннадцатого он вышел из дома за хлебом и не вернулся. Мне было девятнадцать. Полиция сказала: ушёл сам. Он никогда никуда не уходил сам.

Алиса молчала. Это имя она видела: оно стояло на третьей странице папки «2008–2010», внизу, мелким шрифтом, в графе «составил».

- Четыре года назад я пришла сюда секретарём, - продолжала Ангелина. - Меня устроил Кирилл Сергеевич. Из жалости, наверное, или из вины, не знаю. Он добрый. Он всегда был добрым. - Она подняла глаза. - Но доброта и честность не одно и то же. Я поняла это не сразу.

- Почему вы говорите это мне?

- Потому что вы не помощница. Помощницы не читают отчёты так, как читаете вы. Помощницы не знают, где в архиве лежат папки две тысячи десятого. - Она слабо улыбнулась. - Я не спрошу, кто вы. Мне достаточно, что вы ищете то же, что и я.

- А что ищете вы?

- Правду о том, что стало с папой. Он говорил, что настоящие бумаги хранятся не в сейфе у Максима Сергеевича. Они лежат в архиве, в коробках с неправильными номерами. Три года я искала. Не нашла.

Алиса кивнула.

- Журнал проходов вы можете достать?

- Дайте мне час.

Она вышла из комнаты первой и только у своего стола заметила, что у неё дрожат пальцы.

Максим задержался. В семь Алиса вышла из здания одна, в начале восьмого дошла до своего дома, и под фонарём у подъезда её ждал Кирилл.

Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и выглядел человеком, который простоял здесь не один час. Снег лежал у него на плечах. Он шагнул ей навстречу.

- Ты не отвечала.

- Максим просил.

- Конечно. - Кирилл невесело усмехнулся. - Что он тебе показал? Выписки?

Алиса не пошевелилась. Только внутри что-то коротко щёлкнуло, как защёлка на папке.

- Какие выписки?

- Из Праги. - Он осёкся, поздно, и она увидела, как его лицо меняется: надежда на то, что она не заметит, сменилась знанием, что заметила. - Я просто… Алиса, послушай. Я не был в Праге. Я никогда не…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Свет фар прошёл по сугробам и остановился. Чёрная машина встала поперёк двора, дверца открылась ещё до того, как заглох мотор.

Кирилл успел взять её за запястье. Не сильно. Жестом человека, которому нужно договорить ещё одну фразу.

Максим вышел из машины. Не торопясь, поправил пальто, подошёл. Взгляд скользнул по руке брата на её запястье и застыл там на секунду, достаточную для всего.

- Кирилл.

- Я просто разговаривал.

- Иди домой.

Кирилл разжал пальцы. Постоял, глядя на брата снизу вверх. Что-то мелькнуло в его серых глазах: не вызов, а тоска, какая бывает у людей, прожившая с одним человеком всю жизнь и всё ещё не нашедшая слов. Он повернулся и пошёл прочь, ссутулившись, по скрипящему снегу.

Максим не смотрел ему вслед. Он смотрел на Алису.

- Поднимайся, - сказал он тихо.

Она поднялась.

В квартире он закрыл за ними дверь на оба замка и не включил свет. Из окна падало оранжевое городское свечение, достаточное, чтобы различать контуры мебели и лицо человека, стоящего в метре от неё.

- Он знал про выписки, - сказала Алиса. - Я ему не говорила. Ты не говорил. Никто не говорил.

Максим не двинулся. Только крыло носа дрогнуло.

- Я знаю, - сказал он. - Я это тоже услышал.

- Тогда почему ты…

- Потому что сейчас я не про это. - Голос был ровным, как лезвие, но под ним что-то ходило, тяжело и горячо. - Я стоял во дворе и смотрел, как его рука держит твоё запястье. Три секунды. Я успел посчитать. И понял, что мне хочется сломать ему эту руку, хотя он мой брат.

Алиса тихо выдохнула.

- Ты ревнуешь.

- Да.

Он сказал это так просто, что ей захотелось рассмеяться и заплакать одновременно. Человек, который диктовал, какое надевать бельё, признавался в слабости, как признаются в простуде.

- Я не умею, - добавил он. - Ревновать. Не знаю, что с этим делать.

- Учись, - сказала Алиса и подошла вплотную.

Она расстегнула верхнюю пуговицу его пальто и подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни покорности, только вызов, тот самый, который он любил и которого побаивался.

- Накажешь?

Его зрачки расширились. Она увидела это даже в полумраке.

- Не хочу тебя наказывать, - сказал он хрипло. - Хочу, чтобы ты запомнила, чья ты.

- Ничья.

- Алиса.

- Не по приказу. - Она скользнула ладонью по его груди под пальто, к ключицам. - По выбору. Это разные вещи.

Он смотрел на неё долго. Потом сказал:

- Слово.

- Кашемир.

- Принято.

Он развернул её лицом к окну и поставил ладонями на холодное стекло. Внизу горели фонари, и во дворе медленно оседал снег. Она чувствовала, как он стоит позади, не касаясь, и от этого воздух между ними трещал, как перед грозой. Пальцы нашли молнию её юбки и потянули вниз. Ткань упала к щиколоткам. Он остановился.

- Белые, - сказал он.

- Белые.

- Ты же отказалась.

- Я отказалась от приказа. - Она улыбнулась в стекло. - Не от них.

Он коротко рассмеялся, низко, почти беззвучно, и этот смех прошёл по её позвоночнику, как ток.

Потом была его ладонь. Резкий, звонкий шлепок по хлопку, и жар мгновенно расцвёл под кожей. Алиса ахнула, вжалась лбом в стекло. Второй. Третий. Он не торопился, давая каждому прожечь её до самого центра, и она слышала собственное дыхание, рваное, жадное, как у человека, который тонет и не хочет всплывать.

- Считай.

- Три, - выдохнула она. - Четыре.

На пяти он остановился. Его пальцы поддели резинку и стянули хлопок вниз, медленно, как разворачивают подарок, и она почувствовала на спине его дыхание. Горячее. Неровное.

- Руки на стекле. Не убирай.

- Не уберу.

Он вошёл в неё одним глубоким толчком, и она закричала, ударившись ладонями в холодное стекло. Рука легла ей на горло, не сжимая, только удерживая, и её голова откинулась назад на его плечо. Он двигался резко, с той яростью, которую не умел выразить словами, и каждый толчок говорил то, чего он сказать не мог: не отдам, не хочу, боюсь. Шея горела под его губами. Он укусил её за плечо, не до боли, до границы, и она вскрикнула, подаваясь навстречу.

- Чья ты?

- Твоя. - Голос сорвался. - Но… потому что я так хочу.

- Повтори.

- Потому что я так хочу, Максим.

Волна накрыла её раньше, чем она успела приготовиться. Она кончила стоя, лицом в стекло, дрожа всем телом, и услышала, как он сорвался следом, прижавшись лбом к её затылку и выдохнув её имя так, как выдыхают молитву.

Потом он развернул её, подхватил под бёдра, и она обвила его ногами. Они стояли в темноте, лоб ко лбу, пока дыхание не успокоилось. Он нёс её в спальню медленно, как несут что-то драгоценное, опустил на узкую кровать и лёг рядом, не отпуская.

Максим спал так, как спят люди, привыкшие к тревоге: рука на её талии, будто он боялся, что она исчезнет.

Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Выписки. Скрепки. Дата регистрации «Влтавы», которой она так и не поделилась с ним, потому что не знала, что окажется хуже: если он их подделал или если не он.

Телефон на тумбочке тихо завибрировал. Три часа семь минут. Сообщение от Ангелины:

«Кирилл Сергеевич в марте 2023 не покидал Москву. Пропуск каждое утро, 09:02, 09:15, 08:57. 14 марта пришёл в 08:57. В Праге его не было».

Алиса прочла сообщение дважды. Потом осторожно, чтобы не разбудить Максима, положила телефон экраном вниз.

Кирилл солгал Максиму. Или Максим солгал ей.

 

 

Глава 9. Сорок восемь часов

 

Алиса проснулась оттого, что на неё смотрели. Ощущение было знакомым по прежней жизни, но на этот раз источником оказался не прицел и не камера: Максим лежал на боку, подперев голову рукой, и разглядывал её так, будто хотел запомнить.

- Ты не спишь, - сказала она в подушку.

- Уже час.

- Наслаждался мной.

- Фотографировал тебя глазами. - Он провёл пальцем по её плечу, там, где вчера остался след от зубов. Бледный, почти исчезнувший. - Больно?

- Только если нажимать.

Он нажал. Она зашипела, и он тут же убрал руку, с таким неподдельным испугом на лице, что она рассмеялась.

- Я шучу.

- Я нет, - сказал он серьёзно. - Мне нужно знать, где у тебя границы. Я не всегда их вижу.

Это было одно из тех признаний, которые она научилась ценить выше любых нежностей. Она потянулась и поцеловала его в уголок рта.

- Я скажу. Позже.

На кухне он варил кофе в медной турке, босой, в расстёгнутой рубашке, и рассказывал, что Давыдов хочет «Северный проект» в обмен на мир. Алиса слушала вполуха, глядя, как мышцы перекатываются у него под кожей, когда он помешивает пену. В голове у неё лежало вчерашнее: дата в чешском реестре, сообщение Ангелины. Слова стояли у неё в горле, как косточка.

- Максим.

- Да?

- Ничего. - Она взяла чашку. - Потом.

Он посмотрел на неё секунду дольше, чем нужно. Потом кивнул.

- Потом так потом. - Он наклонился и коснулся губами её макушки. - В субботу бал. Ты идёшь со мной. Платье выберу я.

- Я не ношу платья, которые выбирают.

- Это не приказ.

- Тогда я подумаю.

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у неё до сих пор неловко подгибались колени, и взял со стула пальто. У двери остановился.

- Если Кирилл подойдёт к тебе, скажи мне. Не потому, что я требую. Потому что хочу знать.

- Скажу.

Дверь закрылась. Алиса села за стол и допила кофе, глядя в окно на серый двор. Она ещё помнила вкус его губ. Но уже слышала другой звук, тот, что просыпался в ней всегда, когда впереди был плохой разговор.

Сообщение пришло в десять сорок, с незнакомого номера, без подписи: «Таганская, дом 14, кв. 31. В три».

Алиса сделала то, что делала шесть лет: вышла за два часа, сменила три ветки метро, дважды вышла и тут же вернулась в вагон на закрывающихся дверях, на эскалаторе стояла, глядя на отражение в чёрном стекле соседней рекламы. Женщина с коляской осталась на «Курской». Парень в серой куртке вышел на «Китай-городе». Хвоста не было. Это ничего не значило: с Гордеевым никогда не было хвоста. Он не нуждался в нём. Он знал, куда ты идёшь.

Дом на Таганской был из тех, что строили в пятидесятых для начальников средней руки: толстые стены, высокие потолки, подъезд, пахнущий кошками и вареной капустой. Алиса поднялась пешком, прошла мимо квартиры тридцать один, поднялась на этаж выше, вернулась, постучала.

Гордеев открыл сам.

За шесть лет он не изменился. Лет шестьдесят, седые виски, вязаный серый кардиган, очки в тонкой оправе. Он походил на пенсионера-учителя, который всю жизнь преподавал литературу в школе, и именно поэтому ему всегда верили. В прихожей пахло чаем и старой мебелью.

- Ты похудела, - сказал он вместо приветствия.

- Я работаю.

- Вижу.

Кухня была голой: стол, два стула, плита, чайник. На столе стоял стакан в подстаканнике, рядом лежала тонкая папка. Он указал на стул. Алиса села спиной к стене, лицом к двери, он не удивился.

- Чаю?

- Нет.

- Как хочешь.

Он сел, размешал сахар в стакане и открыл папку. На стол одна за другой легли фотографии. Снято длинным объективом, зерно, снег. Двухэтажный бревенчатый дом у воды. Крыльцо. На крыльце двое: мужчина в тёмном пальто и женщина в его шарфе. Они входили в дом, не оглядываясь.

Следующий снимок: тот же дом, вечер, в окне оранжевый отсвет камина.

Ещё один: Троекуровское, свежий снег, женщина стоит рядом с мужчиной у чёрной плиты и держит его за руку.

Алиса смотрела на себя со стороны. Холодно, спокойно, как смотрят на чужую судьбу. Только пальцы под столом сцепились так, что побелели костяшки.

- Вы очень близки, - сказал Гордеев мягко.

- Это работа.

- Конечно. - Он отпил чай. - Ты отправила мне «код не подошёл». Позавчера, из аптеки на «Серпуховской». Я проверил. Код подошёл.

Внутри у неё что-то опустилось, медленно, как поршень. Профессиональная часть сознания тут же начала считать. Он знал про аптеку, значит, следил за ней. Он знал про сейф, значит, видел запись или слышал разговор. В кабинете были камеры. Камерами заведовал начальник службы безопасности.

- У тебя есть человек в доме, - сказала она ровно.

- У меня везде кто-то. - Он склонил голову. - Объясни мне, Алиса, зачем ты солгала куратору. Впервые за шесть лет.

Она не отвела глаз. Это было главное, чему её учили: не отводить глаз, когда лжёшь, и когда тебя ловят на лжи. Сделать лицо чистым, как лист.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- В сейфе лежала одна папка, - сказала она. - Картонная, тонкая. Ничего стоящего. Я знала, что ты ждёшь большего, и не хотела отдавать тебе пустышку. Настоящее лежит глубже. Мне нужно было время.

Гордеев смотрел на неё долго. Он умел молчать так, что молчание становилось тяжёлым, как мокрое пальто.

- Умная девочка, - сказал он наконец. - Я дам тебе это время. До воскресенья, до полуночи. Не фотографии бумаги. Всё, что он прячет.

- А если не успею?

- Тогда я заберу тебя сам. - Голос остался тихим. - А его вместе с делом.

Алиса кивнула. Она уже поднялась, когда он добавил:

- Что ты делала на даче Соколова четыре часа?

Она замерла на секунду. Одну. Но Гордеев умел считать секунды.

- Он рассказывал про Соколова. Про последнюю ночь.

- И?

- И плакал.

- Это неинтересно. - Он покачал головой. - Мне интересно, что ты оттуда вынесла.

- Ничего.

Пауза.

- Хорошо, - сказал Гордеев и снова размешал сахар в стакане. Ложечка ударила о стекло дважды. - Привязанность к объекту, Алиса, профессиональная болезнь. Лечится одним способом.

- Каким?

- Хирургическим.

Она вышла на лестничную площадку и заставила себя спуститься на четыре пролёта прежде, чем позволила себе вдохнуть полной грудью. Гордеев знал про аптеку. Знал про сейф. Знал, сколько она пробыла на даче, и не знал, что она нашла. Это значило, что человек, который передавал ему сведения, был на кладбище, но не в доме. Что он видел снаружи и не видел внутри.

Человек в службе безопасности. Тот, у кого доступ ко всем камерам. Тот, кто знал про «выписки из Праги».

В офис она вернулась к пяти. Максим всё ещё был у Давыдова. Ангелина, увидев её, вопросительно приподняла бровь, и Алиса едва заметно покачала головой: позже.

Архив в этот час был пуст. Лампы гудели под потолком, и сквозь мутные окна у самой крыши сочился последний серый свет. Алиса прошла вдоль стеллажей, сверяя таблички на торцах. «Коробки с неправильными номерами» - это не координаты, а подсказка. Человек, который хочет спрятать бумаги там, где их никто не станет искать, не пишет на коробке то, что внутри.

На третьем стеллаже слева она нашла то, что искала. Ряд, помеченный «2001–2003. Хозрасходы». Компания «Северный путь» появилась в две тысячи восьмом, а здесь стояло шесть коробок с датами, до которых её не существовало. Пыль на трёх лежала ровным слоем. На четвёртой не лежала.

Она сняла её со стеллажа. Тяжёлая. Внутри картонная папка с завязками, выцветшая, в пятнах, и под ней ещё одна, потоньше. Алиса положила их на ближайший стол и начала читать.

Договоры. Платёжные поручения. Акты выполненных работ за две тысячи десятый год, с синей печатью, которая уже расплылась по краям. И подписи. Почерк Соколова, широкий, размашистый. Рядом почерк мелкий, аккуратный, бухгалтерский: «Н. Воронов».

Алиса перебирала страницу за страницей и чувствовала, как внутри что-то становится на место. Платежи за десятый год уходили не в Прагу. Они уходили на счета российских фирм, одной, другой, третьей, и по цепочке сходились в одной точке: ООО «Гранит-Лэнд». Фамилия директора ей ничего не говорила. Она сфотографировала четыре страницы, каждую дважды, пока телефон не показал, что снимки читаются.

Настоящие бумаги не отправляли деньги в Прагу. Три листа в конверте Максима были чужой работой, аккуратной, дорогой, сделанной тем, кто знал, на что обращают внимание, и не знал, что обращают внимание на скрепки.

Она закрыла папку, завязала тесёмки, начала поднимать коробку, и в этот момент услышала шаги.

Не спеша. Знакомым, мягким шагом человека, который никогда не торопится, потому что всегда успевает.

Алиса поставила коробку на место и вернулась в проход. Когда Кирилл показался за углом стеллажа, она стояла там, где стояла бы любая сотрудница, ищущая нужную папку: боком, с блокнотом в руке.

- Ты не отвечала, - сказал он.

- Сегодня...

- Я знаю. - Он остановился в трёх шагах. На нём была та же серая футболка, что и в первый день, и от этого его лицо казалось ещё моложе, ещё беззащитнее. - Я пришёл не оправдываться. Вчера во дворе я наговорил лишнего.

- Ты ничего не наговорил.

- Вот именно. - Он усмехнулся уголком рта. - В этом и беда. Я никогда не говорю то, что хочу. Всегда то, что можно.

Она ждала. Это тоже было частью ремесла: молчать, пока собеседник не заполнит паузу сам.

Кирилл шагнул ближе.

- Я прошу тебя уйти. Из компании. Из этого дела, что бы оно ни было. Пока ты ещё можешь.

- Куда?

- Куда угодно. У меня есть деньги. Я могу помочь тебе исчезнуть. Новый город, новое имя, я знаю людей. - Голос дрогнул. - Я знаю, как это звучит. Но ты мне… ты мне не безразлична, Алиса. Я не умею лгать тебе в лицо, хотя вру всем остальным.

Он сказал это тихо, глядя ей в глаза, и в этих серых, тёплых глазах не было ничего, кроме боли. Она увидела его таким, каким он хотел казаться: добрым человеком, загнанным в угол. И почти поверила. Это было самое опасное: почти.

Он поднял руку и коснулся её щеки. Потом наклонился, и она поняла, что будет дальше, на долю секунды раньше, чем это случилось. Его губы накрыли её рот. Тёплые, сухие, осторожные, как у человека, который боится, что его оттолкнут.

Она не ответила. Секунду, две, она стояла неподвижно, и профессиональная часть её сознания говорила: слушай, запоминай, запах, вкус, пульс. Он пах кофе и стиральным порошком. Пульс у него колотился на её щеке.

Потом она упёрлась ладонями ему в грудь и оттолкнула. Сильно. Он отступил на два шага и налетел спиной на стеллаж, и с верхней полки посыпалась пыль.

- Нет.

Она произнесла это ровно, как закрывают дверь. Рукой стёрла его поцелуй с губ.

- Алиса, я…

- Не смей. - Она не повысила голоса. - Не касайся меня.

Кирилл стоял, опустив руки, и его лицо менялось. Растерянность сменилась стыдом, потом чем-то глубже, жёстче.

- Я думал…

- Ты думал, что можно целовать женщину, которой лжёшь? — Алиса чувствовала, как внутри поднимается холод, чистый и ясный. - В марте две тысячи двадцать третьего ты не был в Праге. Ты был здесь. Каждое утро приходил в офис. Четырнадцатого в восемь пятьдесят семь. Максим думает, что ты был за границей. Значит, либо ты солгал ему, либо он мне. И мне почему-то кажется, что не он.

Кирилл побледнел так, что стали видны веснушки на скулах.

- Кто тебе…

- Неважно.

- Это не то, что ты думаешь.

- Тогда объясни, что это.

Он открыл рот. Закрыл. Потёр правой рукой левое запястье, там, где белели шрамы, и она увидела этот жест, тот самый, что был у него в прошлый раз, когда он лгал или когда ему было больно. Теперь она знала, что скорее всего и то и другое.

- Не могу, - сказал он наконец. Голос хрипнул. - Прости. Не могу.

- Тогда уходи.

Он кивнул. Медленно, по-старчески, будто за эти минуты постарел на десять лет. Дошёл до конца прохода, остановился, не оборачиваясь.

- Ты ошибаешься во мне, Алиса. И в нём тоже. Только я не знаю, в ком больше.

Шаги стихли.

Она простояла так минуту. Потом ещё одну. Потом села на край стола, и только тогда поняла, что у неё дрожат руки. Не от страха. От ярости, злой и чистой, на человека, который попытался сделать из неё соучастницу, а потом оказался таким же растерянным, как она сама.

Она достала телефон. Четыре фотографии, каждая дважды. Платёжки без Праги. «Гранит-Лэнд». Подпись Воронова. Максим просил рассказывать, если Кирилл подойдёт. Она обещала.

Но сначала нужно было решить, что именно рассказывать, потому что Гордеев умел слушать сквозь стены, а Кирилл только что дал понять, что ему есть что скрывать.

До воскресной полуночи оставалось три дня. Первый из них только что закончился, и она не знала, кому из трёх мужчин верить меньше.

 

 

Глава 10. Бал

 

Коробку принесли в субботу в два часа дня. Длинная, плоская, перевязанная чёрной лентой, без обратного адреса и без подписи на курьерской накладной. Алиса поставила её на кровать, села рядом и долго не открывала. Профессиональная часть её сознания проверила вес, края, шов на картоне. Другая часть просто улыбалась.

Внутри, в слоях тонкой бумаги, лежало платье.

Тёмно-бордового, цвета венозной крови или красного сухого вина. Шёлк тяжёлый, холодный, с глухим воротом и длинным рукавом, закрытое до последней пуговицы спереди, как строгая секретарша. Она повернула его и вздохнула: спина была открыта до самой поясницы. Спереди пристойность, сзади тайна. И по левому бедру шёл разрез, достаточно длинный, чтобы запомниться, и достаточно короткий, чтобы не показаться вульгарным.

Под платьем лежала карточка. Знакомый почерк, острый, угловатый: «Не приказ. Просьба. М.»

Она уже собиралась закрыть коробку, когда заметила второй свёрток, маленький, в той же бумаге. Развернула и рассмеялась вслух, одна в пустой комнате.

Белые хлопковые трусики. Простые, без кружев, без единой ленточки, какие носят в шестнадцать и забывают носить в двадцать пять. К ним прикреплён ярлычок и ещё одна записка, на этот раз мелким шрифтом: «Если ритуал важен. Я не спрашиваю, почему».

Смех оборвался сам. Алиса сидела на кровати с этим глупым свёртком в руках, и горло сжималось. Никто никогда не дарил ей то, о чём она не просила, и не объяснял, что понял. Он ни разу не спросил, что значит этот хлопок. Он просто заметил и запомнил. И купил.

Она положила записки в сумку, рядом со вторым телефоном. Туда, где хранила то, что берегла.

Зимний приём «Леонтьев Групп» проходил в особняке на Остоженке, где этот зал снимали уже восьмой год. Колонны, лепнина, три хрустальные люстры, как перевёрнутые ледяные водопады. Триста гостей, из которых половина были чиновниками, четверть бизнесменами, а оставшиеся люди, о роде занятий которых лучше было не спрашивать. Играл квартет, тихо, на фоне, как играет океан за стеной.

Алиса остановилась на верху лестницы. Профессиональная привычка: сначала оглядеть зал. Выходы, лестницы, камеры под потолком. Два охранника у двери в служебный коридор. Один у главного входа. Ещё трое среди гостей, в тёмных костюмах, с едва заметными проводками за ухом. И у колонны напротив, в чёрном смокинге, неподвижный, как фигура на шахматной доске, стоял Кирилл.

Он увидел её раньше, чем она его. Она это почувствовала кожей. Но на этот раз он не улыбнулся и не отвёл взгляд. Просто смотрел, как смотрят на то, что потеряли.

Алиса отвернулась первой.

Максим стоял у подножия лестницы. Чёрный смокинг сидел на нём так, как сидит доспех на человеке, который в нём родился. Белая рубашка, без галстука, расстёгнутая на одну пуговицу. Один из его людей что-то говорил ему на ухо, но он не слушал. Он смотрел вверх.

Он увидел её, и лицо его ничего не выразило. Совсем ничего. Только пальцы на мраморных перилах медленно побелели.

Она спускалась неторопливо, чувствуя, как шёлк ложится на бёдра, как открытая спина ловит взгляды, как разрез приоткрывает при каждом шаге колено. Три ступени. Пять. Девять. Он не шевелился. Когда она остановилась перед ним, он выдохнул, тихо, будто вспомнил, что нужно дышать.

- Платье тебе идёт, - сказал он.

- Я знаю.

- Я хотел сказать, ты идёшь платью. - Он коснулся её локтя, едва, кончиками пальцев. - Оно слишком старается. Ты красивее.

Она почувствовала, как краснеют щёки, и порадовалась, что в зале тёмно.

- Спасибо за остальное, - сказала она тихо.

- За что?

- За записку.

Его губы дрогнули в улыбке, и он поднёс её руку к губам, на глазах у трёхсот человек. Зал на секунду качнулся и вернулся на место.

Аркадий Давыдов оказался шире, чем на фотографиях. Плотный, с бычьей шеей, с золотым зубом, который показывался каждый раз, когда он смеялся, а смеялся он часто и громко. Он перехватил их у столика с шампанским и сжал руку Алисы в своей ладони, как сжимают спелый плод.

- Так вот она, знаменитая помощница, - пророкотал он. - Слышал-слышал. Семь ошибок за два дня в отчёте Леонтьева! Мне бы такую. Мои бухгалтеры не нашли бы ошибку, даже если бы им её подарили.

- Вы очень любезны, - сказала Алиса.

- Я не любезен. Я наблюдателен. - Золотой зуб блеснул. - Макс, продай мне «Северный». Живи спокойно.

- Не продам.

- Тогда не удивляйся, если у тебя в доме начнут пропадать вещи. - Давыдов отпил из бокала и посмотрел поверх него на Алису. Не мельком. Слишком долго. - Говорят, у тебя завёлся крот.

Пауза была короткой, но для Алисы она растянулась до размеров целой жизни. Ладони были сухими. Лицо спокойным. Профессиональная часть её сознания составляла список: откуда он знает? Блеф? Информация от кого-то?

- Крыс я привык ловить сам, - сказал Максим мягко. Так мягко, что у Давыдова на секунду пропала улыбка. - Благодарю за заботу.

Давыдов махнул рукой, засмеялся, растворился в толпе. Но Алиса запомнила его последний взгляд. Не угрожающий. Любопытный. Так смотрит человек, которому рассказали анекдот, и он ждёт, когда начнётся смешное.

Квартет закончил, и оркестр заиграл вальс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Станцуем? - спросил Максим.

- Я не танцую.

- Я тоже.

Он все равно вывел её на середину паркета. Рука легла на открытую спину, ладонь горячая на голой коже, и она вздрогнула. Вторая рука взяла её пальцы. Он вёл уверенно, но без показной лихости, так, как ведёт человек, которому танец не нужен, но который знает, что значит доверие в движении. Шёлк шуршал, свет люстр падал на лица, кружились пары.

- Максим.

- Да.

Она заговорила тихо, прямо ему в плечо, в ритме шагов, чтобы никто не прочёл по губам:

- Кирилл просил меня уйти. Из компании. Предлагал помочь исчезнуть. А потом поцеловал.

Он не сбился с шага. Это было самое страшное: ни одной ошибки, ни одного отклонения. Только рука на её спине стала твёрже, и на скуле дёрнулся мускул.

- Ты ответила?

- Нет. Оттолкнула. - Она подняла глаза. - Сказала «нет». Достаточно ясно.

Он молчал два такта. Три. Они проплыли мимо колонны, где стоял Кирилл, и Алиса почувствовала спиной его взгляд, прямой и тяжёлый, как гвоздь.

- Спасибо, что сказала, - произнёс Максим наконец. Голос был низким, ровным и очень опасным.

- Я обещала.

- Я знаю.

- Ты хочешь его убить.

- Хочу. - Он слегка наклонился, и его губы коснулись её виска. - Но не сегодня. Сегодня я хочу совсем другого.

- Чего?

Он закружил её, и мир на секунду превратился в хрусталь, золото и шёлк. Потом она оказалась снова в его руках, чуть ближе, чем следовало.

- Через десять минут, - сказал он ей в самое ухо. - Гардероб. Слева от лестницы, за стойкой есть служебная дверь. Камер там нет.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что я проверил, - прошептал он, - до того, как ты спустилась.

Десять минут она провела у окна с бокалом шампанского, не пригубив ни глотка. Потом вежливо отказалась от танца с каким-то замминистра и направилась к лестнице, огибая гостей, как огибают мебель.

Гардероб находился слева от входа: длинная стойка, ряды вешалок, две женщины в чёрных платьях выдавали номерки и принимали шубы. Алиса остановилась у стойки.

- Я забыла платок в пальто, - сказала она.

Одна из женщин махнула рукой в сторону служебного прохода. Они видели сотни таких гостей: женщин в вечерних платьях, которым внезапно требовалось «взглянуть на пальто». Алиса прошла мимо стойки, нырнула в узкий коридор, и дверь в конце его оказалась приоткрыта.

Внутри пахло мехом, шерстью и нафталином. Под потолком горела жёлтая лампочка, и в её свете висели ряды зимней одежды, как молчаливый строй людей без лиц. Из-за стены, приглушённый до шёпота, плыл вальс.

Дверь закрылась за её спиной. Щёлкнул замок.

Она не успела обернуться. Он прижал её лопатками к стене, рука легла на открытую спину, на голую кожу, и она ахнула прямо в его губы. Поцелуй был не тем, к которому она привыкла: ни ярости, ни приказа, только жадность. Такой голод бывает у людей, которые весь вечер держали себя в руках и наконец отпустили.

- Я думал об этом с того момента, как ты начала спускаться, - прошептал он у самого её рта. - Весь этот чёртов вечер.

- Тише. - Она засмеялась, задыхаясь. - Тут стены тонкие.

- Тогда не кричи.

- Не обещаю.

Он остановился, и она увидела, как он смотрит: прямо, серьёзно, без игры.

- Скажи, если нет. Любое слово.

- Да. - Она потянула его за отвороты смокинга.

Он подхватил её под бёдра и посадил на низкий деревянный стол, где гардеробщицы днём пили чай, и шёлк сполз по ногам, обнажая бедро через разрез. Его ладонь прошла от колена вверх, медленно, и остановилась там, где под тканью ждал белый хлопок.

- Ты надела, - сказал он хрипло.

- Ты подарил.

Его зрачки расширились так, что глаз стал чёрным. Он не стал снимать. Он отодвинул хлопок пальцами, и она вздрогнула, вцепившись в его плечи. Он смотрел ей в лицо, когда ввёл в неё пальцы, один, потом два, и медленно двигал ими, и каждое движение сопровождалось её судорожным вдохом.

- Тише, - шепнул он, и ладонь закрыла ей рот.

Её стон утонул в его коже. Он расстегнул брюки одной рукой, не отрывая взгляда, и вошёл в неё одним движением, глубоко, так что она выгнулась и ударилась затылком о вешалку. Шубы закачались над ними, шелестя мехом. Где-то в зале начался новый танец, тот же, что играли пять минут назад: скрипки поднимались и падали, и он двигался в такт, медленно, тяжело, вжимаясь в неё всем телом.

Она обхватила его ногами, вцепилась зубами в его плечо через ткань смокинга, чтобы не закричать. Он убрал ладонь с её рта и перехватил её запястья, прижал к стене над головой. Ритм ускорился. Жёлтая лампочка раскачивалась на шнуре, и тени от вешалок плыли по стенам, как водоросли.

- Алиса, - выдохнул он. - Смотри на меня.

Она смотрела. В его глазах не было ни власти, ни насмешки, только она, отражённая, красная от жара, с растрепавшимися волосами.

И тут за дверью послышались шаги.

Они замерли оба. Он был в ней до конца, неподвижный, горячий, и она чувствовала, как бьётся его пульс там, где они соединены. Рука Максима снова накрыла ей рот.

Шаги остановились. Прямо за дверью. Негромкий потрескивающий звук рации.

- Максим Сергеевич? - Голос Кирилла. Глухой, ровный, с какой-то стёртой интонацией, как у человека, который читает по бумажке. - Давыдов ищет вас. Хочет вернуться к разговору.

Алиса закрыла глаза. Максим не шевелился. Только мышцы в его руке на её губах напряглись, и она почувствовала в них дрожь.

- Пять минут, - сказал он. Голос был совершенно спокойным. Ни хрипоты, ни сбоя, ни тени того, что происходило здесь.

Тишина. Долгая, плотная, с запахом нафталина и меха.

- Принял, - сказал Кирилл.

Он не ушёл сразу. Алиса слышала, как скрипнул пол под его ногами, один раз, два. Он стоял там, по ту сторону двери, и она вдруг очень ясно представила его лицо: серые глаза, опущенные веки, левая рука, которая сама собой тянется к правому запястью.

Потом шаги стали удаляться. Рация потрескивала всё тише. Хлопнула дверь в конце коридора.

Максим убрал руку. Они смотрели друг на друга, не дыша.

- Он знает, - сказала она одними губами.

- Он слышал, да. - Максим коснулся лбом её лба. - И мне не жаль.

Что-то оборвалось у неё внутри. Она потянулась к нему и поцеловала, сама, глубоко, жадно, и он ответил тем же. Он начал двигаться снова, и в этот раз без осторожности. Быстро, резко, с той яростью, которую не мог выразить словами и которую она впитывала, как земля впитывает дождь. Стол скрипел. Шубы качались. Она кусала его губы, чтобы не закричать, и чувствовала, как нарастает давление в самом центре, тугое, горячее, почти невыносимое.

Она кончила первой, молча, беззвучно, вцепившись ногтями в его спину, и он, почувствовав это, сорвался следом, уткнувшись лицом ей в шею и глуша стон в шёлке её платья.

Несколько секунд они не шевелились. Потом он поднял голову и стал поправлять на ней платье, аккуратно, как одевают ребёнка: разглаживал шёлк, возвращал на место разрез, убирал выбившуюся прядь за ухо. Пальцы у него дрожали.

- Иди первой, - сказал он. - Через дверь у стойки. Я выйду через минуту.

В зале она взяла бокал, сделала глоток и пошла вверх по лестнице, в галерею, откуда было видно внутренний двор. Ей нужен был воздух. И минута, чтобы привести в порядок лицо.

Галерея была пуста. Окна выходили на заснеженный двор, где под фонарём стояли несколько машин: чёрные, с зашторенными стёклами, с водителями, курящими у капотов.

И одна машина, стоявшая в стороне, у самой стены, в тени.

Кирилл вышел из особняка через боковую дверь без пальто, в одном смокинге. Он не оглядывался. Он шёл через двор быстро и ровно, к тёмному седану, задняя дверь которого открылась ему навстречу. Он наклонился, что-то протянул. Маленькое, чёрное. Из машины вынырнула рука в сером рукаве и забрала. Дверь закрылась.

Алиса не видела лица. Только силуэт на заднем сиденье, узкие плечи, наклон головы, жест, которым человек поправляет очки на переносице.

Седан тронулся без звука. Кирилл остался стоять в снегу, один, с опущенными руками, и смотрел вслед, как смотрят вслед тем, кого ненавидят и кому подчиняются.

В сумочке тихо завибрировал телефон. Алиса достала его. Сообщение с неизвестного номера, и ещё до того, как она открыла его, она знала, чей это почерк.

«Платье красивое. Двадцать семь часов».

 

 

Глава 11. Прага

 

Они вернулись в его квартиру под утро. Не договариваясь, не обсуждая, Максим назвал таксисту адрес на Кутузовском, а Алиса не возразила. В лифте он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на её отражение в зеркальной панели. Она смотрела на его.

На кухне горел один светильник над плитой. Алиса сняла туфли, босиком прошла к окну и положила телефон на подоконник экраном вверх. Он прочитал.

«Платье красивое. Двадцать семь часов».

Максим не произнёс ни слова. Он стоял за её плечом и смотрел на экран, и она чувствовала, как его дыхание стало медленнее и тяжелее, как будто он нёс на плечах что-то очень большое.

- Тот, кто присылает тебе задания, - сказал он наконец.

- Куратор.

- Имя.

- Не сегодня.

- Алиса.

- Если я скажу, ты пойдёшь его искать. - Она повернулась. - А он не из тех, кого можно найти в подъезде с ножом. Он из тех, кто хоронит людей, которые его искали.

Максим долго смотрел на неё. Потом кивнул, коротко, как человек, принимающий неудобное условие.

- Хорошо. Пока. - Он взял её руку и перевернул ладонью вверх, будто читал по ней. - Что ему нужно?

- Всё, что ты прячешь. До воскресенья, до полуночи.

- То есть через двадцать семь часов.

- Уже двадцать шесть.

Он усмехнулся без веселья и отпустил её руку.

- Мне нужно увидеть эту дверь. Офис «Влтавы», адрес в выписках. Я три года не мог туда поехать, потому что боялся того, что увижу. - Он потёр переносицу. - А теперь боюсь больше, что не увижу ничего.

- Ты хочешь лететь в Прагу.

- Мы летим в Прагу. - Он посмотрел на неё. - Если Давыдов прав и в доме крот, лучше быть там, где крот не успеет подготовиться. А тебе нужно время. Ты же не успеешь отдать ему «всё, что я прячу» до воскресенья. Значит, нужно купить ещё.

- Как?

- Скажешь ему, что я лечу в Прагу за настоящим. - Его голос стал очень ровным. - Что ты едешь со мной и принесёшь ему это в среду.

- Это ложь.

- Наполовину.

Она невольно рассмеялась, устало, коротко.

- Ты хуже меня.

- Я лучше тренирован.

Он расстегнул ей молнию на платье, медленно, и шёлк сполз с плеч. Они не стали заходить дальше. Он просто стащил с неё остатки вечера, надел ей на плечи свою рубашку, отвёл в спальню и лёг рядом, вытянувшись, как вытягиваются перед долгой дорогой. Она заснула раньше, чем успела подумать о том, как всё запуталось.

В Домодедове было людно, как всегда по воскресеньям, и очень светло от серого утреннего неба за стеклом. Алиса стояла у окна и держала в руке второй телефон, тот, что хранила в подкладке сумки. Максим покупал кофе у стойки, и она видела его краем глаза: высокий мужчина в тёмном пальто, чуть сутулый, с усталым и очень красивым лицом.

Она набрала сообщение. Стёрла. Набрала снова:

«Он летит в Прагу за настоящим. Я с ним. Нужна среда».

Отправила. Телефон завибрировал почти сразу, и она не успела вдохнуть.

«Среда, 24:00. Привет Праге».

Алиса прочла это три раза. «Привет Праге». Он не спросил, зачем. Не спросил, что именно в Праге. Он принял её ложь так, как принимают очевидное, и выбрал, что именно ему важно подчеркнуть. Для человека, который не должен был знать об этом городе ничего, он очень хорошо знал, какие слова сказать.

Она выключила телефон, вынула сим-карту, сломала её пополам и бросила в урну у выхода на посадку.

- Что-то случилось? - спросил Максим, протягивая ей стакан.

- Продлили, - сказала она. - До среды.

- Значит, у нас три дня.

- Значит, у нас три дня.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была усталая, настоящая радость. Он взял её за руку, и они пошли на посадку.

Прага встретила их ровным серым светом и тонким, будто просеянным сквозь сито, снегом. Город лежал вдоль реки, как нарисованный тушью: острые башни, красные черепичные крыши в белой пудре, мост, расплывавшийся в тумане, и над всем этим, далеко на холме, темнел силуэт замка.

Отель оказался маленьким, в старом монастырском доме. Узкая лестница, тяжёлые двери, пахнущие воском и деревом. Номер на четвёртом этаже: белые стены, дубовая кровать с балдахином, два окна, из которых открывалась вся река. Алиса подошла к стеклу и замерла.

Карлов мост лежал внизу, как каменная змея, и на его статуях сидели голуби. За ним, на другом берегу, поднимались колокольни Старого Города. Влтава шла медленно, тёмно-серебряная, неспешная, и в ней отражались последние огни.

- Номер один, - сказал Максим за спиной. - Я не стал спрашивать, нужно ли два.

- Правильно сделал.

- С видом на реку.

- Вижу.

Он подошёл и обнял её сзади, положив подбородок ей на макушку.

- Хочу, чтобы хотя бы два дня мы были просто туристами.

- Через три часа ты захочешь поехать в Голешовице.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Через три часа я захочу поехать в Голешовице, - согласился он. - Но сейчас я хочу есть и смотреть на реку.

Они бросили чемоданы и вышли на улицу. Мостовая блестела под ногами, булыжник, скользкий, влажный, пахнущий сыростью и старым камнем. На набережной продавали жареные каштаны и трдельник, свёрнутый из горячего теста в трубочку, обсыпанный корицей и сахаром. Максим купил два. Алиса откусила, обожглась, засмеялась, и ему на секунду стало так хорошо, что он забыл, зачем они здесь.

Она заметила его на третьем перекрёстке.

Мужчина в тёмно-зелёном шарфе, в серой шляпе, неброский, среднего роста. Он шёл по другой стороне улицы, по тому же маршруту, и не глядел на них. Он умел не глядеть. Ей понадобилось две минуты, чтобы убедиться: он остановился, когда они остановились, и зашёл в сувенирную лавку, когда они свернули в переулок.

- У нас гость, - тихо сказала она.

- Зелёный шарф?

- Ты тоже заметил?

- С самолёта. Он сидел через три ряда. - Максим не оборачивался. - Не Давыдов. У Давыдова другие люди, шумные. Этот тихий.

- Значит, чужой.

- Значит, чужой.

Алиса прищурилась. Впереди, на углу площади, звякнул трамвай.

- Двадцать второй, - сказала она. - Идёт к замку. Садимся, а на следующей остановке выходим.

- Это не потеряет его.

- Конечно, нет. - Она улыбнулась ему той улыбкой, от которой у него дёрнулись губы. - Потеряет другое. Бежим.

Они побежали, не оборачиваясь, смеясь, как бегут влюблённые от дождя. Трамвай уже закрывал двери. Алиса схватила Максима за руку и втолкнула его в вагон на последней секунде, вскочила сама, и створки сомкнулись у неё за спиной. Мужчина в зелёном шарфе остался стоять на тротуаре, глядя вслед, как смотрят на уходящий поезд.

- Ты делаешь это каждый день? - спросил Максим, отдышавшись.

- Только по четвергам.

Он рассмеялся так, что на них обернулись, и обнял её за плечи, прижав к себе, и всю дорогу до остановки она слышала, как он смеётся ей в волосы.

Ужинали в подвальном ресторане на Кампе, с низкими каменными сводами и свечами в пустых винных бутылках. Столик на двоих стоял в углу, под выбеленной аркой, и сюда не долетал шум зала, только запах жареной утки, красной капусты и горячего хлеба. Максим заказал пиво, тёмное, с шапкой пены, в тяжёлой стеклянной кружке. Алиса взяла вино, чешское, терпкое, с привкусом чёрной смородины.

Они долго не говорили о деле. Он рассказывал про отца: как тот приходил домой за полночь и пахнул порохом и чужим одеколоном, как поднимал ремень по любому поводу и в тот же вечер молча клал на подушку шоколадку, не извиняясь, но давая понять, что знает. Как в двадцать четыре года Максим стоял над его гробом на кладбище и не чувствовал ничего, кроме огромного, давящего облегчения, а потом себя за это ненавидел.

- А мама?

- Ушла, когда Кириллу было шесть, - сказал он ровно. - Не знаю куда. Отец сказал: «Забудь». Я забыл. - Он покрутил кружку в пальцах. - Я растил его. С четырнадцати лет. Готовил, проверял уроки, ходил на родительские собрания в пиджаке отца, который висел на мне, как на вешалке. Учителя думали, что я его сын, потому что отца не было никогда. Я научил его плавать на Волге. Он боялся воды. Тонул, вылезал, плакал, и опять лез.

Он замолчал. Свеча дрожала между ними, и по его лицу бежали тёплые тени.

- Я никогда в жизни ни за кого не боялся так, как за него. - Голос стал ниже. - И сейчас не знаю, что хуже: если он виноват или если нет.

Алиса протянула руку через стол и накрыла его пальцы.

- Если он виноват, - сказала она, - значит, у него были причины. Не оправдание. Причины.

- Ты говоришь как человек, которому это знакомо.

- Я говорю как человек, который тоже врал близким, потому что боялся.

Он посмотрел на неё внимательно.

- Расскажешь как-нибудь?

- Когда-нибудь.

Он не настаивал. Он только перевернул её ладонь и поцеловал в центр, тихо, как ставят печать.

Они дошли до отеля пешком, по пустеющему мосту, мимо спящих на постаментах святых. Снег усилился и падал крупными, ленивыми хлопьями, и свет фонарей рождал вокруг них золотые облака. Он остановил её на середине, развернул к себе и поцеловал под ночным небом, посреди каменной реки, не думая о том, кто видит.

В номере было тихо и тепло. Он не включил свет. За окном горели огни на том берегу, река лежала тёмной лентой, и замок в вышине сиял, как корабль, севший на мель среди звёзд.

Алиса стояла у окна, в чёрном платье, с влажными от снега волосами. Максим подошёл сзади и расстегнул молнию, медленно, зубец за зубцом. Она чувствовала каждое звено под его пальцами. Платье соскользнуло на пол.

- Никаких правил сегодня, - сказал он.

- Совсем?

- Совсем. - Он поцеловал её плечо. - Только слова, если нужны. Остальное просто мы.

Он раздевал её, как читают любимую книгу: не торопясь, смакуя каждую страницу. Расстегнул застёжку, поцеловал впадину между лопатками, провёл ладонями по рёбрам, по животу, по бёдрам. Она закрыла глаза и откинула голову ему на плечо. Его руки двигались так, будто он учил её тело заново, и она узнавала то, чего сама о себе не знала: что колени дрожат от прикосновения к внутренней стороне запястья, что от его дыхания у уха по шее бегут мурашки до самых пяток.

- Повернись.

Она повернулась. Он был перед ней, высокий, тёмный, со взглядом, от которого она всегда чувствовала себя одновременно беззащитной и бесстрашной. Она расстегнула ему рубашку, спустила с плеч, провела ладонью по груди, по паутинной татуировке, и он вздрогнул и закрыл глаза.

- Алиса.

- Я здесь.

Он подхватил её на руки и опустил на кровать. Балдахин колыхнулся. Простыни были холодными и свежими, и она вздохнула, когда он лёг рядом. Они целовались долго, неторопливо, по-настоящему, забывая о времени. Его губы спустились по шее, по ключице, по груди, и она выгнулась ему навстречу, зарывшись пальцами в его волосы. Он спускался ниже, целуя живот, бедро, колено, а потом вернулся и взял её лицо в ладони.

- Хочу смотреть на тебя, - сказал он. - Всё время. Если можно.

- Можно.

Он вошёл в неё медленно, не отрывая взгляда, и они оба замерли, дыша в унисон. Это было не похоже ни на что прежнее: ни на ярость, ни на игру, ни на борьбу. Только близость, плотная, тёплая, почти невыносимая. Он двигался неторопливо и глубоко, и в каждом движении было что-то вроде молитвы. Она обхватила его ногами и шептала его имя, потом просто выдыхала, потом перестала понимать, говорит она или молчит. Его ладонь скользнула между ними, нашла и приласкала, и по телу прошла долгая, нарастающая волна. Она кончила в его руках, с его именем на губах, и он, почувствовав это, зарылся лицом ей в шею и сорвался следом, выдохнув ей в кожу что-то, чего она не расслышала, но поняла.

Потом они лежали в обнимку и слушали, как за окном падает снег.

- Спасибо, - сказал он тихо.

- За что?

- За то, что ты есть. И за то, что я вообще способен это говорить.

Она улыбнулась в его плечо и закрыла глаза.

Голешовице оказались старым промышленным районом с красным кирпичом и ржавыми трубами: бывшие склады, переоборудованные в мастерские и офисные инкубаторы. Нужный адрес находился в здании бывшей пивоварни, с кирпичной трубой, на которой ещё читалась выцветшая надпись. Холл был светлым, с белыми стенами и ящиками для почты вдоль одной из них, как в студенческом общежитии.

За стойкой сидела молодая чешка с косичками и наушниками. Максим подошёл к ней с видом растерянного иностранца, говоря на ломаном английском, и спросил, в какой комнате искать «Влтаву Консалт». Она посмотрела на экран и покачала головой:

- Нет комнаты. Только виртуальный адрес. Клиенты у нас не сидят. Они получают почту, это всё.

Максим продолжал задавать вопросы, разыгрывая недоумение. Алиса тем временем скользнула мимо стойки вдоль стены к ящикам. Номер двести четырнадцать. Серебристая дверца с простым замком, из тех, что вскрываются шпилькой за двадцать секунд. Она вынула шпильку из волос, склонилась, как будто искала что-то на дне сумки, и замок щёлкнул.

Внутри лежало три конверта. Белые, плотные, с логотипом банка и фамилией, напечатанной латиницей: K. Leontěv.

Она спрятала их под пальто, закрыла дверцу и вернулась к Максиму как раз в тот момент, когда он, поблагодарив чешку, выходил из холла.

В арке двора, на ветру, с которого сдувало снег, он остановился. Она протянула ему конверты, ничего не говоря. Он вскрыл первый, пробежал глазами и замер.

Выписка по счёту. Ежемесячные поступления. Двадцать тысяч евро, первое число каждого месяца, плательщик «Granit-Land Trading». Три года подряд. И последняя строка, свежая: платёж от юридической конторы «Králík & Partners».

Максим молча сложил лист пополам, потом ещё раз, потом положил в карман. Он стоял, глядя на красную кирпичную трубу, и его лицо не выражало ничего. Только в уголке рта билась тонкая жилка.

Алиса знала это название. «Гранит-Лэнд». Она видела его вчера в архиве, на конце цепочки платёжных поручений Воронова. И «Králík & Partners» она знала тоже. Он значился в списке лояльных адвокатов за рубежом, который Гордеев показывал ей в прошлом году, между Вильнюсом и Софией. Две строки в досье, на которые она тогда не обратила внимания.

Она ничего не сказала.

Она смотрела на человека, который стоял рядом, и понимала, что в этот момент у него рушится не версия, а мир. Что он три года готовился к этому, и ничто не помогло.

- Двадцать тысяч в месяц, - сказал он наконец тихо. - Это не подставное лицо, Алиса. Подставным платят один раз. Ему платят годами.

- Я знаю.

- Он брал эти деньги.

- Я знаю.

Алиса молчала. Она не знала, что сказать. Любое слово сейчас было бы неправильным.

Он медленно выдохнул, закрыл глаза и прижал ладонь ко лбу.

- Дай мне минуту.

- Сколько нужно.

Он ушёл в глубину двора и встал спиной к ней, лицом к трубе. Ветер трепал полы его пальто. Он стоял неподвижно, большой, сутулый, чужой, и она понимала, что сейчас нельзя подходить. Но и уйти тоже нельзя.

Она достала телефон и сфотографировала письма. Каждую страницу. Дважды.

Он вернулся через десять минут. Лицо было спокойным, почти пустым. Только глаза стали другими, не злыми и не мёртвыми, а вдруг очень взрослыми, как у человека, который за несколько минут прожил свою старость.

- Поехали обратно, - сказал он.

На Карловом мосту они оказались к вечеру. Зимнее солнце уже село, и небо над Старым Городом стало лиловым, с жёлтой полосой на горизонте. Фонари зажглись один за другим, и река внизу превратилась в чёрное зеркало с золотыми искрами. Туристов почти не было. Только уличный скрипач в углу играл что-то тихое, незнакомое, и звук тонул в тумане.

Максим остановился у перил, у одной из статуй, на которых лежал мокрый снег. Положил руки на камень, холодный, шершавый, и долго смотрел вниз.

- Я хотел, чтобы это оказалась подделка, - сказал он вдруг. - Бумаги. Конверт. Всё. Я всё это время хотел, чтобы кто-то сказал мне: это фальшивка, Максим, твой брат чист.

- Это она и есть, - тихо сказала Алиса.

Он медленно повернул голову.

- Что?

- Выписки в конверте, - сказала она. - Те, что ты мне дал на кладбище. Они подделка. Я проверила реестр. «Влтава» зарегистрирована в две тысячи одиннадцатом, а переводы датированы девятым и десятым. И скрепки. На них нет ржавчины. Их напечатали и подложили позже.

Максим молчал. Только ветер шевелил его волосы.

- Я хотела сказать раньше, - добавила она. - Но не знала, как, и не знала, кому.

- Значит, те три страницы не обвиняли его.

- Нет. Они были нужны, чтобы ты поверил, что он виноват. А настоящие письма в ящике говорят другое. Он действительно получает деньги. Но кто-то хотел, чтобы ты узнал об этом иначе, раньше и неправильно.

- Зачем?

- Чтобы ты не успел спросить, откуда деньги.

Он долго смотрел на реку. Потом вдруг рассмеялся, коротко, горько, и в этом смехе она услышала всё, что он не говорил.

- Три года, - сказал он. - Три года я носил это в кармане. И какой-то человек, которого я не знаю, не знал, что ржавчина важна.

Он повернулся к ней. Лицо в свете фонарей было странным: уставшим, разбитым и в то же время впервые за много дней свободным.

- Спасибо, что сказала. Теперь, по крайней мере, я знаю, чего не знал.

- Это уже много.

- Это всё. - Он взял её за руки. - Алиса. Мне сегодня нужно не думать. Хоть несколько часов. Можно?

- Можно.

- Сильно.

Она посмотрела ему в глаза.

- Слово.

- Волга.

- Кашемир, - сказала она. - Оба.

- Оба.

В номере было темно и холодно: отопление выключили, пока они гуляли. Он не включил свет. Он закрыл дверь, повернул её спиной к себе и прижал лицом к дубовой стене, держа за запястья над головой. Она почувствовала его дыхание на затылке и вздрогнула.

- Скажи, если слишком.

- Не скажу.

- Алиса.

- Скажу, - выдохнула она. - Обещаю.

Пальто упало на пол. За ним пиджак, блузка, молния юбки. Он не раздевал её, а срывал одежду, как срывают то, что мешает дышать. Ткань трещала. Она слышала его хриплое, сбивчивое дыхание и понимала: он не злится на неё. Он злится на мир, на отца, на брата, на три года вранья, и она оказалась единственным человеком, которому он мог показать это без страха.

Он развернул её, подхватил под бёдра и впечатал спиной в стену. Дерево было холодным, его тело горячим. Она вцепилась в его плечи, ногтями, до боли, и он зарычал ей в шею. Поцелуй был почти укусом. Руки сжимали, держали, оставляли следы, и она отвечала тем же, кусая его губы, царапая спину, захлёбываясь собственным стоном.

Он вошёл в неё резко, без подготовки, и она вскрикнула: от боли, от остроты, от того, что она хотела именно этого.

- Больно? - прохрипел он, остановившись.

- Нет. - Она вцепилась в его волосы. - Не останавливайся.

Он двигался глубоко, быстро, жёстко, прижимая её к стене всем весом, и каждое движение отзывалось тугим ударом в центре. Стена гудела, картина над кроватью дрожала на гвозде. Она запрокинула голову и поймала его взгляд, и в нём не было ни привычного холода, ни обычной насмешки. Только голод и страх, и что-то, чему не было названия.

- Не уходи, - прошептал он, и она не знала, говорит он про сегодня или про завтра. - Алиса, не уходи.

- Не уйду.

Она кончила с хриплым криком, выгнувшись в его руках, и он, услышав, потерял последнюю сдержанность, вжался в неё и застонал, глухо, надрывно. Они долго стояли так, не двигаясь, пока ноги не начали подкашиваться. Потом он опустился на пол вместе с ней, прямо у стены, обхватив её руками, и спрятал лицо у неё на шее.

Она чувствовала, как дрожит его спина. Не плакал. Он просто тихо, медленно оседал, как оседает здание после долгого напряжения. Она гладила его по волосам и ничего не говорила.

- Прости, - выдавил он наконец. - Я не хотел…

- Я сказала «не останавливайся». - Она улыбнулась в его волосы. - Всё было хорошо.

- Я оставил следы.

- Я тоже.

Он засмеялся: тихо, измученно, настоящим смехом.

Потом он набрал ей ванну. Горячую, с густой пеной, которой хватило бы на троих, и посадил в неё, как сажают ребёнка: аккуратно, придерживая за плечи. Сам сел на бортик в расстёгнутой рубашке и осторожно промывал ей волосы, зачерпывая воду ладонью. Свет от свечи на раковине дрожал на мокрой плитке. Пахло лавандой и воском.

- Расскажи мне что-нибудь правдивое, - попросила она.

- Я знал с первого дня, - сказал он, не поднимая глаз. - Что ты шпионка. Что тебя прислали. Я не стал тебя выгонять, потому что хотел увидеть, кто стоит за тобой. Но через три дня понял, что смотрю уже не на то.

- На что?

- На тебя.

Она повернула голову.

- Максим.

- Подожди. - Он смотрел на воду, на пену, на её плечи, но не на лицо. - Мне нужно сказать то, что я собирался сказать не в Праге. Не в ванной. Но если я не скажу сейчас, то не скажу никогда.

Сердце у неё сделало что-то странное, будто споткнулось на лестнице.

- Я читал твоё досье, - сказал он. - Тот, кто тебя ко мне отправил, думал, что я не умею искать. Я нашёл всё. Не только то, что должна знать компания, но и то, что должна знать только ты.

Она не двигалась. Вода остывала вокруг неё.

- Алиса, я знаю, что на самом деле случилось с Леонидом Рябовым.

Тишина в ванной стала плотной, как вода.

Она никогда не говорила ему это имя. Ни в кабинете, ни на кладбище, ни в постели, ни в одном из тех разговоров, где рассказывала про нож между солонкой и хлебницей. Она вообще не произносила его вслух девять лет.

Рука Максима легла ей на плечо, тёплая, мокрая, и она впервые в жизни не поняла, чьё прикосновение это: защитника или человека, который только что выбил у неё землю из-под ног.

 

 

Глава 12. Отчим

 

- Откуда ты знаешь это имя? Это мой отчим - спросила она. Голос вышел чужим, будто говорил кто-то из соседней комнаты.

- Из досье. Оно лежало вместе с остальным: Леонид Андреевич Рябов, умер в октябре две тысячи семнадцатого. Дело закрыли за сутки. - Максим наконец поднял на неё глаза. - Но я знаю его не из досье.

Алиса поднялась из воды. Пена стекала по плечам, по рёбрам, и она сняла с вешалки полотенце и обернулась им так, как оборачиваются бронёй.

- Говори.

Он говорил, не вставая с бортика ванны, не пытаясь её коснуться. Голос был ровным, тусклым, как у человека, читающего вслух приговор самому себе.

- В сентябре семнадцатого он пришёл ко мне. Ночью, в офис. Ждал в приёмной три часа, пока я закончу с бумагами, и всё это время сидел, не шевелясь, держа кепку на коленях. Я знал его с детства: он водил машину отца с девяносто пятого года. Тихий человек. Всегда смотрел в пол. Мне казалось, он просто стеснительный.

Алиса молчала. Она помнила эту кепку. Серую, вытертую на козырьке, пахнущую табаком и машинным маслом.

- Он сказал: «Максим Сергеевич, мне нужна помощь». Я думал, деньги. Он сказал, что пятнадцать лет передавал одному человеку всё, что слышал в машине. Разговоры отца, имена, адреса. Отец знал и кормил его пустышками. Но отец умер, и тот человек потребовал настоящего. - Максим помолчал. - Он хотел выйти. Он просил спрятать его где-нибудь, дать денег и новые документы. Говорил, что боится.

- Кого?

- Он назвал только имя и отчество. Игорь Павлович. Фамилии не знал. Сказал, что человек всегда приходит сам и всегда заказывает чай.

Алиса почувствовала, как пол под ногами плывёт, медленно, как плывёт палуба.

— Я отказал, — сказал Максим. — Я хоронил отца три года назад и всё ещё разбирался в его бумагах. Мне было не до чужих долгов. Я сказал ему: «Ты работал на другого, вот и иди к нему». Он кивнул и ушёл. Через три недели мне позвонили и сообщили, что его нашли в гараже, с заведённым мотором.

- Записки не было, - сказала Алиса.

- Не было.

- И следователь сказал, что всё ясно.

- Да.

Она смотрела на него. Не на лицо, на руки. Большие, сильные, привыкшие к власти, сейчас они лежали на коленях ладонями вверх, как у человека, который ничего не удерживает.

- Игорь Павлович, - повторила она медленно. - Чай.

- Ты его знаешь.

- Гордеев. - Слово вышло сухим, ломким. - Игорь Павлович Гордеев. Тот, кто присылает мне задания. Мой куратор.

Тишина упала в ванную как камень. Свеча на раковине дрогнула. Максим закрыл глаза и очень медленно выдохнул.

- Значит, это он, - сказал он тихо. - Значит, он был у твоего отчима. И у тебя.

- В две тысячи девятнадцатом. - Она сжала край полотенца. - Он пришёл ко мне в кафе на Чистых прудах. Сел напротив, заказал чай. Сказал: «Ваш отчим работал на меня. Он был хорошим человеком, и его убили. Леонтьевы вычислили его и убрали. Вы имеете право знать». Дал мне имена. Дал цель. Дал работу.

- Он убил его сам.

- Леонтьевы…

- Мой отец знал, что Рябов докладывал, и не трогал его: так проще было кормить чужой интерес. Мне он тоже был не нужен. - Максим поднял голову. - Рябов боялся не нас, Алиса. Он боялся Игоря Павловича. Я слышал это в его голосе, и мне было всё равно.

Она ударила его.

Не кулаком, а раскрытой ладонью, по плечу, потом ещё раз, потом ещё, не сильно, но с отчаянием, которое не могло найти другого выхода. Он не отклонился. Не поднял рук. Только сидел, принимая удары, как принимают дождь.

- Ты мог его спасти, - сказала она. Голос сорвался. - Ты мог. Одним словом.

- Да.

- Ты знал, что я ненавидела его? Ты читал это в досье?

- Читал. - Он не отвёл глаз. - Ты не плакала на похоронах. Ты стояла в последнем ряду, в чужом чёрном пальто, и ушла до того, как опустили гроб.

Она засмеялась. Громко, зло, почти истерично. Потом закашлялась, схватилась за край раковины.

- Девять лет, - выдохнула она. - Девять лет я думала, что это я. Что если бы я не желала ему смерти, он был бы жив. Что мои мысли убили его.

Максим сделал движение, чтобы встать, и она подняла руку.

- Не трогай меня.

Он замер.

- Мне нужно… - Она оглянулась, будто искала выход. - Мне нужно воздуха.

Она выбежала из ванной, сорвала с кресла одежду, оделась, не думая, не глядя, надела пальто прямо на мокрое тело, обулась на ходу. Он не пошёл за ней. Это было, пожалуй, самое важное решение за весь вечер. Он остался сидеть на бортике, в мокрой рубашке, и когда дверь за ней хлопнула, она услышала, как он тихо, почти беззвучно произнёс её имя.

Прага ночью была пустой и прозрачной, как стекло. Снег перестал, и мостовая лежала чистая, вылизанная ветром, блестящая под фонарями. Алиса шла, не выбирая улиц, и ноги сами вынесли её к набережной, к чёрной воде, где у каменных ступеней качались на привязи лодки.

Она села на нижнюю ступень, прямо на мокрый камень. Холод проходил сквозь пальто и не имел значения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Леонид Рябов. Он вошёл в её жизнь, когда ей было восемь: тяжёлые шаги в прихожей, запах табака, неловкая улыбка и коробка конфет, которую он протянул, не глядя. Мама тогда впервые за долгое время смеялась. Алиса помнила этот смех. Он стоил многого.

Потом мама заболела, и дом стал другим. Нож на столе. Холодная печь, которую она учила топить в девять лет, потому что ему нельзя было жаловаться на холод. Голос, которым он говорил «молчи», ровный, негромкий, как приговор. Он никогда не бил её. Он делал другое: смотрел так, что она сама понимала, что ударить было бы проще.

Мама умерла, когда Алисе было семнадцать. Она прожила ещё год в этом доме, на птичьих правах, готовя ему ужин и мечтая о билете в любой город. Потом ушла. Не прощаясь. Три года не видела, не звонила, не пыталась. А потом ей позвонили и сказали, что его нашли в гараже.

Она не плакала. Она вышла на улицу, села на лавку возле метро и почувствовала то, что никому нельзя было говорить вслух. Огромное, мерзкое, сладкое облегчение. Словно с плеч сняли плиту, которую она тащила одиннадцать лет. И следом, как расплата, пришло второе чувство: стыд.

Она ненавидела себя за облегчение гораздо сильнее, чем когда-либо ненавидела его.

И именно за это стыдное, никому не показанное место зацепился Гордеев.

Она вспомнила его лицо в кафе на Чистых прудах, тихое, внимательное, как у школьного учителя, которому ученик наконец-то решился рассказать про беду. «Вы имеете право знать». Он не врал в главном: отчим работал на него, и отчима убили. Он только переставил слагаемые. Он не сказал «я». Он сказал «Леонтьевы». И дал ей то, чего у неё не было девять лет: объяснение, на которое можно было направить вину. Он превратил её стыд в миссию.

Она шесть лет была его руками. Воровала бумаги, ломала людей, лгала, подслушивала, соблазняла. Шесть лет мстила не тем, потому что одна ложь, поданная вовремя, перевернула её жизнь, как переворачивают песочные часы.

Она положила лицо в ладони и впервые за много лет заплакала по-настоящему: не по отчиму, не по матери, а по той девочке, которая села на лавку возле метро и решила, что это её вина.

Вода плескалась о камень. Где-то далеко, на мосту, пробили часы.

Потом она подняла голову, вытерла лицо рукавом и посмотрела на своё отражение в чёрной воде. Незнакомая женщина смотрела на неё, с красными глазами и тонкими, сжатыми губами. Женщина, которая только что поняла, что всё это время была чьей-то марионеткой. И которая очень хотела узнать, кто держит нити.

Она вернулась в третьем часу ночи, продрогшая насквозь, с онемевшими пальцами. Поднималась по узкой лестнице монастырского дома медленно, держась за перила, и всё думала, что откроет дверь и найдёт пустой номер. Вещи собраны, чемодан у порога, записка на подушке. Так бы поступил умный человек.

Максим сидел на полу у двери.

Босой, в мокрой рубашке, с прижатыми к груди коленями. Свет в номере не горел, и только за окном горели огни замка, вычерчивая на его лице неровные золотые пятна. Он поднял голову, когда она открыла дверь, и не встал.

- Не знал, вернёшься ли.

- Я тоже.

Она вошла и закрыла дверь. Постояла в темноте. На столике у окна не было ни чашки, ни чайника. Он не заказал чай, она заметила это сразу, и поняла по его взгляду, что он заметил то же самое.

- Я не буду просить прощения, - сказал он тихо. - Не за это. Это было бы дёшево.

- Тогда что?

- Хочу, чтобы ты знала одну вещь. - Он смотрел в пол. - Я нашёл его могилу. Хованское кладбище, участок сорок три. Простая плита, без фотографии. За ней никто не ухаживал, трава по пояс. Я поехал туда в первое воскресенье после того, как ты пришла к нам в офис. Прочитал твоё досье в понедельник, а в воскресенье был там. Убрал, поставил оградку. С тех пор плачу за уход.

Алиса стояла неподвижно.

- Двадцать третьего октября, - продолжал он, - я езжу туда. Как к Соколову. Я никому не рассказывал.

Она медленно села на пол напротив, на расстоянии вытянутой руки. Колени подтянула к груди, как он.

- Почему не сказал раньше? Про Рябова. Про досье.

- Потому что хотел, чтобы ты осталась. - Он усмехнулся уголком рта, горько. - Я эгоист. Всегда был. Мне нужно было, чтобы ты была рядом, и я не знал, как это объяснить честно. Каждый день откладывал: завтра, на следующей неделе, когда она будет мне доверять. Дотянул до Праги, до ванны, до вот этого.

- Я должна тебя ненавидеть.

- Ненавидь.

- Не получается. - Она вытерла лицо ладонью. - Пыталась, пока сидела на набережной. Пять минут честно пыталась. Потом поняла, что не могу, потому что с тобой в этом деле я вижу только одного настоящего злодея, и его нет в этой комнате.

Максим медленно закрыл глаза.

Она придвинулась ближе, села рядом, спиной к двери. Плечи соприкоснулись. Он был холодным и мокрым, и она впервые обратила внимание, что он дрожит.

- Когда мне сказали, что он умер, - тихо начала она, - я вышла на улицу и села на лавку у метро. И почувствовала облегчение. Огромное. Как будто с меня сняли плиту. А потом такой стыд, что хотелось исчезнуть. Девять лет я носила это в себе и никому не говорила, потому что нормальные люди так не чувствуют.

- Я стоял над гробом отца и чувствовал то же самое, - сказал Максим. - В двадцать четыре года. И три года ненавидел себя за это. Мы с тобой оба стояли у гроба тех, кто нас ломал, и не могли плакать. И думали, что мы чудовища.

Она посмотрела на него. В темноте глаза казались совсем чёрными.

- Мне нужно, чтобы ты просто был, - сказала она. - Сегодня. Без правил, без слов, без ничего. Чтобы был рядом.

- Я здесь.

Она встала, протянула ему руку, и он поднялся, как поднимается человек после долгой болезни: осторожно, со второй попытки. Она подвела его к кровати и начала расстёгивать на нём мокрую рубашку, пуговицу за пуговицей, и он стоял, не двигаясь, позволяя ей это делать. Ткань упала на пол. Она провела ладонью по его груди, по паутинной татуировке, и он вздрогнул.

- Холодный, - сказала она.

- Согрей.

Она улыбнулась сквозь слёзы, которые ещё не успели высохнуть, и стянула пальто, свитер, всё остальное, не торопясь. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, и в этом взгляде не было ни жажды, ни власти. Только благодарность.

Они легли под одеяло, и она натянула его до самого подбородка. Тёплое одеяло, прохладные простыни, его кожа, ледяная и живая. Она прижалась к нему всем телом, лицом в шею, обхватила руками и ногами, и держала, пока его дрожь не стала тише. Минуты шли. За окном, на башне, пробили три часа.

- Алиса.

- Тише.

- Я…

- Тише. - Она подняла голову и поцеловала его. Тихо, медленно, без жадности, как целуют ребёнка перед сном. - Не нужно ничего говорить.

Он ответил. Поцелуй вырос сам собой, из тепла, из усталости, из того, что оба уже слишком много потеряли. Его руки легли ей на спину, осторожно, как ложатся на что-то очень хрупкое, и она сказала в его губы:

- Не осторожно. Нежно. Это разные вещи.

Он рассмеялся, выдохнув, и она почувствовала, как смех отпускает что-то у него внутри.

Они занимались любовью медленно, при слабом свете замка в окне, не отрывая глаз друг от друга. Без игры, без ролей, без приказов. Его ладони скользили по её коже, будто запоминали, и она отвечала поцелуями в плечо, в шею, в уголок глаза. Она села на него сверху, и он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего от того человека, который диктовал, какое надевать бельё. Только он сам, голый во всех смыслах.

Она двигалась медленно, и каждое движение было похоже на разговор, который наконец-то можно вести честно. Он обхватил её лицо ладонями, она накрыла его пальцы своими. Слёзы катились по её щекам, и она смеялась, и он вытирал их большими пальцами, и ничего не нужно было объяснять.

- Я здесь, - повторял он шёпотом. - Я здесь. Я не уйду.

Волна поднялась в ней тихо, широко, как поднимается вода в реке весной. Она не закричала, не выгнулась, только вцепилась в его руки и замерла, вздрагивая. Он обнял её и перевернул на спину, не разрывая объятия, и двигался в ней, неторопливо, глубоко, пока дыхание его не сбилось, и он не прошептал её имя, уткнувшись лбом ей в ключицу.

Потом они лежали, и она гладила его по влажным от пота волосам, а он слушал её сердце.

- Игорь Павлович Гордеев, - сказала она вдруг, глядя в потолок. - Теперь ты знаешь имя.

- Знаю.

- Он начал всё это, Максим. Не твой отец, не ты, не Кирилл. Он убил Рябова. Скорее всего, убил и Соколова. И Воронова, отца Ангелины. Всех, кто замечал.

- Я знаю.

- Тогда мы…

- Мы вдвоём, - перебил он тихо. - Против него. Если ты хочешь.

Она повернула голову и посмотрела на него. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, синяк на плече там, где она накануне оставила след.

- Хочу, - сказала она.

Он кивнул, закрыл глаза и почти сразу заснул, так, как засыпает человек, который наконец-то сложил с себя груз.

Её телефон тихо загудел в половине шестого. Она протянула руку, не вставая, чтобы не разбудить его, и прочла.

Сообщение от Ангелины. Первое за двое суток.

«Нашла коробку папы. Внутри записка его почерком: «Если что, к Рождественскому, Хамовники, Усачёва». Он жив. До сих пор принимает. Ждёт вас в среду в 11».

Алиса читала сообщение долго. За окном светлело: серое небо, тёмная река, замок, из золотого ставший серым. До среды оставалось меньше суток. До полуночи среды, срока Гордеева, чуть больше.

Она положила телефон на тумбочку экраном вниз, придвинулась к Максиму и закрыла глаза. И впервые за девять лет не чувствовала себя марионеткой.

 

 

Глава 13. Нотариус

 

В Москву они вернулись во вторник, в начале пятого, когда небо уже темнело и город лежал под низким свинцовым потолком. Домодедово встретило их слякотью и очередью на такси. Алиса ждала возле выхода, пока Максим договаривался с водителем, и по привычке обходила взглядом лица. Мужчины в зелёном шарфе не было. Это успокаивало ровно настолько, насколько вообще могло успокаивать отсутствие следа.

- К тебе, - сказал Максим, закрыв дверцу. - Я ещё ни разу не был.

- Там нечего смотреть.

- Вот и посмотрю.

Квартира встретила их запахом остывшей пыли и закрытых окон. Алиса включила свет в прихожей и увидела её его глазами: узкий коридор, голая вешалка с единственным пальто, кухня размером со шкаф, в которой стояли чайник и две кружки. Комната с диваном, письменным столом и книжной полкой, на которой лежало не больше десятка книг. Нигде ни фотографий, ни картин, ни сувениров. Только на подоконнике стояло растение в глиняном горшке, листья у него были жёлтыми, но живыми.

- Здесь никто не живёт, - сказал Максим, остановившись посреди комнаты.

- Здесь живёт человек, которому нужно уйти за пятнадцать минут.

Он кивнул, не удивляясь. Подошёл к полке, взял одну из книг, старый томик Чехова с потёртым корешком, раскрыл наугад. Между страниц лежала фотография. Женщина лет тридцати пяти, светловолосая, смеющаяся, с девочкой на руках. Алиса стояла в дверях и смотрела на его спину.

- Это мама, - сказала она. - Мне пять. Единственная, которую я взяла с собой.

Он долго смотрел на снимок. Потом аккуратно вернул на место.

- Ты на неё похожа. Глаза.

- Говорили.

Он обернулся. В серой полутьме она увидела, что на лице у него нет ни жалости, ни любопытства. Только тихая, внимательная нежность.

- Я хочу видеть, где ты спишь.

- Ты видел. В первый вечер.

- Тогда я смотрел на тебя, а не на кровать.

Она рассмеялась и повела его в спальню, где стояла та самая узкая кровать с серым покрывалом и единственной подушкой. Он сел на край, и пружины заскрипели под ним протестующе, жалобно, как старый человек, которого попросили встать.

- Не жалуйся, - сказала она кровати.

- Она не жалуется, она молится.

Она засмеялась снова, так, что запрокинула голову, и он потянул её за руку, заставляя упасть на себя. Кровать охнула совсем уже отчаянно. Они лежали, переплетясь, с неловко поджатыми ногами, и хохотали, как мальчишки, пока не заболели рёбра.

- Здесь нельзя вдвоём, - выдохнула она.

- Здесь можно только так. - Он обхватил её руками. - Как в шалаше.

И она вдруг перестала смеяться. Потому что это было правдой. В этой тесной койке они вынуждены были лежать лицом к лицу, дыша одним воздухом, и некуда было спрятаться ни ей, ни ему.

Это была очень тихая близость. Его губы на её шее, её ладони под рубашкой на его спине. Без спешки, без борьбы. Она сняла с него свитер, он стянул с неё джинсы, и они двигались осторожно, как двигаются в чужом доме ночью, чтобы не разбудить соседей. Он вошёл в неё медленно, лёжа на боку, лицом к лицу, и она закусила губу, чтобы не застонать. Кровать скрипела при каждом движении, они оба заметили, и оба засмеялись, прижавшись лбами. Смех перешёл в стон, стон в долгое, горячее молчание. Она впилась пальцами ему в бедро, он уткнулся лицом ей в шею, и когда волна накрыла обоих, пружины жалобно пропели напоследок, и в наступившей тишине они услышали друг друга.

- Мне нравится твоя кровать, - прошептал он.

- Она тебя ненавидит.

- Взаимно.

Она засмеялась ему в плечо, и сон накрыл их обоих мгновенно, глубоко и без сновидений.

Утром в среду, без пяти девять, Ангелина стояла на углу Усачёва в светлом пальто и берете, держа обеими руками небольшую сумку. Она выглядела так, будто не спала двое суток. Алиса увидела её издалека и подумала, что никогда прежде не видела человека, который так хотел и так боялся одного и того же.

Максим вышел из машины, подал ей руку.

- Ангелина.

- Максим Сергеевич. - Голос у неё дрогнул. - Я не знала, что вы… что вы…

- Тоже приду? - Он слабо улыбнулся. - Соколов назначил меня одним из получателей. Я только что узнал. Моя вина, что не знал раньше.

Она кивнула, не отводя взгляда. В её лице вдруг проступило что-то новое, не страх и не недоверие, а странное, зыбкое уважение.

Дом на Усачёва, четырнадцать, был одним из тех старых московских особняков с высокими окнами и лепными карнизами, которые пережили все эпохи и ни одну не приняли всерьёз. Подъезд пах нагретой пылью и хозяйственным мылом. На третьем этаже, у двери, обитой потёртым коричневым дерматином, висела табличка: «Нотариус А. М. Рождественский. Приём по записи».

Алиса остановила их на площадке.

- Минуту.

Она достала из сумки зеркальце и сделала вид, что поправляет волосы. В отражении лестница вниз была пуста. Дверь внизу не хлопала. На улице не мелькал знакомый зелёный шарф. Но ей казалось, что где-то под этими высокими потолками стоит ещё один человек, неподвижный и внимательный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Никого, - сказала она тихо. - Пока.

Она нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла секретарша, женщина лет шестидесяти с сухим лицом и строгим пучком, и проводила их в кабинет молча, как провожают на панихиду. За тяжёлой дубовой дверью пахло старыми бумагами, сургучом и валерьянкой. Стены закрывали шкафы с книгами и папками. Письменный стол стоял у окна, и за ним, в кресле с высокой спинкой, сидел очень старый, очень маленький человек в круглых очках.

Аркадий Моисеевич Рождественский был таким, как его описывают в хороших романах про провинциальных нотариусов: сухонький, с обвисшими щеками, с веснушчатыми руками и белыми кустистыми бровями. Ему было, наверное, лет восемьдесят пять, и глаза у него за толстыми линзами светились неожиданно молодой, зоркой ясностью.

- Садитесь, - сказал он. Голос у него был тихий, глухой, но каждое слово звучало отчётливо. - Я не ем людей. Даже тех, кого собираюсь огорчить.

Они сели. Ангелина первой, на самый край стула, сжимая сумку. Максим напротив. Алиса осталась стоять у стеллажа, чуть сбоку, как стоят телохранители и как стоят шпионы.

- Вы Воронова, - сказал нотариус, глядя на Ангелину. - У вас его подбородок. И его привычка хвататься за вещи, когда нервничаете. Он тоже всегда что-нибудь держал в руках: ручку, кепку, чужую папку.

Ангелина вздрогнула и разжала пальцы.

- А вы, - он перевёл взгляд на Максима, - Леонтьев. Сын Сергея Григорьевича. Я не видел вас лет двадцать. Тогда вы были мальчиком в очень большом пиджаке.

- Помню, - сказал Максим. - Вы меня за него поругали.

- За пиджак? Нет. За то, что вы курили на лестнице. - Старик тонко улыбнулся и перевёл взгляд на Алису. - А вы?

- Со мной, - сказал Максим.

Аркадий Моисеевич не сразу отвёл глаза. Он смотрел на неё долго, спокойно, внимательно, и ей вдруг стало неуютно: ощущение, как будто с неё снимают слой за слоем.

- Девочка, - сказал он наконец. - У вас взгляд человека, который читает мои бумаги быстрее, чем я успеваю их достать из шкафа. Это не упрёк. Это комплимент. - Он повернулся к остальным. - Я пятнадцать лет ждал этой встречи. Хочу сразу сказать: я стар, а то, что лежит у меня в сейфе, опасно. Если после сегодняшнего дня со мной что-нибудь случится, не вините себя.

- Аркадий Моисеевич, - начал Максим.

- Я не шучу. - Он достал из ящика стола связку ключей. - Две тысячи одиннадцатый год, ноябрь. Ко мне приходят два человека: Виктор Андреевич Соколов и Николай Воронов. Приносят пакет. Просят хранить по особому распоряжению. Условия: если с одним из них что-то случится, пакет выдаётся другому. Если с обоими, то наследникам лично, в присутствии друг друга. Воронов пропал через две недели. Соколов умер в две тысячи двадцать третьем. Вы, Ангелина, дочь первого. А вы, Максим Сергеевич, указаны Соколовым как получатель вместо него.

Максим выпрямился.

- Он указал меня?

- В своё время. - Нотариус открыл небольшой сейф за спиной. - Он приходил ко мне тринадцатого марта двадцать третьего года, за день до смерти, дополнить документы. Сидел там, где вы сейчас сидите. Был очень тих и очень спокоен, как бывают люди, которые всё решили.

Алиса замерла.

- Тринадцатого, - повторил Максим.

- Он сказал, что завтра вечером у него гость. И что после этого гостя ему либо станет легче, либо хуже. Просил передать вам кое-что. - Старик достал из сейфа тяжёлый конверт из жёлтой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском, и положил его на стол. - Я никогда не открывал. Не моё дело.

В кабинете стало так тихо, что слышно было, как за стеной стучит старая пишущая машинка.

- Откроем вместе, - сказал Аркадий Моисеевич. - По закону.

Он достал из ящика костяной нож для бумаги и протянул Максиму. Тот долго держал его на ладони, потом разрезал сургуч. Звук получился тихий, сухой, как будто в комнате переломили ветку.

Внутри лежали два пакета поменьше. Первый, тонкая папка, перетянутая выцветшей резинкой, с надписью красной ручкой: «Н. Воронов». Второй, плотный конверт с фамилией «Леонтьев» и ещё один, совсем маленький, без надписи.

Нотариус положил перед Ангелиной папку.

- Ваше.

Она взяла её двумя руками, как берут что-то живое, и сняла резинку. Бумага внутри была тонкой, пожелтевшей, с загнутыми углами. Три листа, скреплённых блестящей, почти новой скрепкой. Алиса, стоявшая у стеллажа, не удержалась и подошла ближе. Скрепка была из нержавейки, без пятен. Те самые «скрепки без ржавчины», с которых всё началось, только теперь она понимала: Воронов брал скрепки из упаковки, купленной в ноябре две тысячи одиннадцатого. Он не думал о том, что скрепка может стать уликой.

Она перевернула первый лист.

Бенефициарное соглашение. «ООО «Гранит-Лэнд». Единственный бенефициар: Гордеев Игорь Павлович». Четырнадцатое сентября две тысячи девятого. Печать. И подпись: резкий, острый росчерк, в котором заглавная «Г» заканчивалась длинным острым хвостом, как рыболовный крючок.

Алиса увидела этот крючок сто раз. На каждом приказе, на каждом отчёте о приёме, на каждой записке, которую шесть лет оставляли ей в почтовых ящиках. Она не нуждалась в экспертизе. Она узнала его как узнают родной почерк.

Второй лист: график платежей на счёт в банке на Кипре, сумма за суммой, строчка за строчкой. Итог внизу: четыре миллиона триста восемьдесят тысяч евро за два года. Третий лист, рукописный, мелкий, аккуратный, бухгалтерский:

«Все платежи «Северного пути» в адрес «Гранит-Лэнд» за 2009–2011 гг. не являются оплатой услуг. Являются выплатами И. П. Г. Подтверждаю. Н. Воронов. 11.11.2011. Свидетель: В. А. Соколов».

Ангелина читала молча. Руки у неё дрожали, но она не уронила ни страницы. Дочитав, подняла глаза на Алису, потом на Максима, и её лицо стало беззащитным, как у ребёнка.

- Он не воровал, - прошептала она. - Он не сбежал. Он знал, что его убьют, и всё равно записал. Он…

Под листами лежал маленький белый конверт. На нём был только один слог: «Геля». Так её называл отец, и никто больше.

Она открыла дрожащими пальцами и стала читать. Алиса отвернулась, чтобы не видеть её лица, но слышала каждое слово, потому что Ангелина читала вполголоса, сама себе.

«Геля, если ты это читаешь, значит, я не вернулся. Не ищи меня, ищи правду, она в этих бумагах. Я не ушёл сам и не бросил тебя. Просто не успел. Помнишь, я обещал научить тебя играть на гитаре? Купи гитару. Я потом покажу. Папа».

Секретарша бесшумно поставила на край стола стакан воды. Ангелина не видела. Она сидела, прижав письмо к груди, и плакала так, как плачут люди, которые пятнадцать лет не позволяли себе этого. Тихо, без звука, только плечи ходили вверх и вниз.

Максим положил руку ей на плечо. Он не сказал ничего. Она накрыла его пальцы своей ладонью, и они посидели так, не глядя друг на друга. Алиса впервые видела его в роли не босса и не хищника, а просто человека, который умеет быть рядом.

Нотариус подвинул к Максиму плотный конверт.

- Ваше.

Внутри лежали заверенные копии тех же трёх листов и ещё один документ: заявление на имя генерального прокурора, подписанное Соколовым и датированное тринадцатым марта две тысячи двадцать третьего года. В нём в сухих, чётких формулировках, как умел только Виктор Андреевич, излагалась схема, имена, суммы. Последняя фраза гласила: «Прошу рассматривать настоящее как показания лица, готового сотрудничать со следствием».

- Он собирался отнести это сам, - сказал Аркадий Моисеевич. - На следующий день. Я предлагал нотариально удостоверить передачу, но он отказался. Сказал: «Нужно сначала поговорить с одним человеком».

Максим опустил глаза. На его скуле дёрнулся мускул.

В конверте оставалась ещё одна вещь. Маленький конверт без надписи, тонкий, лёгкий. Он вынул его последним, дольше всех держал в руках, и Алиса видела, как ему не хочется открывать.

- Читай, - тихо сказала она.

Он открыл. Внутри лежал листок в клетку, вырванный из тетради, исписанный размашистым, узнаваемым почерком Соколова. Максим читал про себя, и губы его двигались. Потом он протянул листок ей, не в силах продолжать вслух.

Алиса взяла.

«Макс. Если ты это читаешь, значит, я не успел сказать тебе всё как следует, а ты не успел меня простить. Завтра вечером я скажу тебе то, что тебе не понравится. Ты будешь кричать. Ты всегда кричал, когда было что-то по-настоящему важное: ещё мальчишкой, на стройке, когда лопата тяжелела. Это хороший крик. Он значит, что тебе не всё равно. Не обижайся на него ни тогда, ни потом. Я не обижусь.

Я иду на сделку, но не с погонами, а с совестью. Тридцать лет я был при деньгах, которых стыдился. Хочу вернуть то, что ещё можно вернуть. Если тебя это погубит, прости. Если спасёт, не благодари.

Береги Кирилла. Он слабее, чем кажется, и добрее, чем должен быть. И береги себя, ты же упрямый, как твой отец, только честнее. В. А.»

Алиса дочитала и подняла глаза. Максим сидел, прижав кулак к губам. Он не плакал. Он просто смотрел в одну точку, и в этой точке была вся его вина, которую он носил три года как камень.

«Для меня ты умер». Он сказал это, а Соколов уже простил его. Заранее. За день.

Она положила руку ему на колено, и он накрыл её ладонью. Крепко, до боли.

- Спасибо, - выдавил он. - Аркадий Моисеевич. Спасибо.

- Не за что. - Старик снял очки и протёр их краем рукава. - Я хранил. Это моя работа. - Он надел очки и добавил тише: - Забирайте всё. Копии оставлю у себя, заверенные. Оригиналы по закону принадлежат вам. Они пятнадцать лет жили в моём сейфе. Пора им жить в вашем.

Ангелина встала первой, обняла его неловко, по-девичьи, и он погладил её по голове сухой ладонью.

- Передавайте привет гитаре, - сказал он. - Я слышал, у вас получится.

На лестнице Алиса остановилась на последней ступеньке и заглянула в узкое окно подъезда. Двор внизу был полон голых лип и серого снега. У арки противоположного дома, в тени, стоял человек в тёмном пальто. В руках у него был телефон. Он стоял неподвижно и смотрел не на них, а на окно третьего этажа, откуда они только что вышли.

Шарфа на нём не было. Но она узнала посадку головы.

- Через двор, - сказала она тихо. - Не оборачивайтесь. Машина у второго выхода.

Максим не спросил. Он взял Ангелину под локоть, и они втроём вышли в проходной двор, где Алиса, не оглядываясь, свернула за мусорные баки, к чёрной двери, которой пользовались только дворники.

К вечеру бумаги лежали на кухонном столе в квартире Максима, разложенные веером. Алиса фотографировала каждую страницу, дважды, на два телефона. Ангелина уехала к подруге, не захотела оставаться: сказала, что хочет побыть одна с письмом. Максим сидел, глядя на подпись с рыболовным крючком.

- Он не просто убийца, - сказал он наконец. - Он очень аккуратный человек. Так не делают дела на эмоциях. Всё по плану, на много лет вперёд.

- Да.

- И он до сих пор ждёт, что ты принесёшь ему именно это.

Алиса достала второй телефон из подкладки сумки, вставила новую сим-карту и набрала сообщение. Строчка за строчкой, как раньше, с лёгкой, привычной усталостью профессионала:

«Сейф сменили. Новый код, Леонтьев меняет его по пятницам. Мне нужны ещё двое суток».

Ответ пришёл за сорок секунд.

«Пятница, 24:00. Последний раз».

Она показала экран Максиму. Он кивнул.

- Значит, у нас два дня.

- И пакет, который он ищет пятнадцать лет, лежит на твоей кухне.

- Значит, пора придумать, что ему принести вместо.

Телефон Максима на столе засветился. На экране высветилось одно слово: «Кирилл». Он смотрел на него долго, не касаясь. Потом нажал «отклонить».

- Он знает что-то, - тихо сказала Алиса.

- Потом. - Максим отодвинул телефон. - Я не готов.

Ночью она проснулась от вибрации на тумбочке. Три десять. Звонила Ангелина.

- Алиса. - Голос у неё был сухим и тихим, как шорох бумаги. - Мне только что позвонила Мария Степановна, секретарша. Аркадий Моисеевич. Она пришла утром открыть кабинет и нашла его в кресле. Скорая сказала: сердце.

Алиса села на кровати. Максим рядом уже не спал, лежал на спине и смотрел в потолок.

- Сердце, - повторил он.

- Копии… - Ангелина запнулась. - Сейф вскрыт. Пуст.

Алиса молчала. Она думала о том, что за шесть лет работы на Гордеева заметила одну вещь, о которой раньше не задумывалась. Он умел менять голоса, лица, адреса, имена. Но у него была одна привычка, которую он не менял никогда: он всегда оставлял за собой только один диагноз.

 

 

Глава 14. Двойной агент

 

К семи утра на кухне Максима собрались трое. Ангелина сидела, обхватив ладонями чашку, к которой так и не притронулась. Лицо у неё было серым, как сырая бумага, а глаза покраснели, но слёз уже не оставалось. Алиса стояла у окна со вторым телефоном в руке. Максим ходил от плиты к двери и обратно, как ходит человек, у которого внутри слишком много энергии и слишком мало места.

— Это моя вина, — сказала Ангелина тихо. — Я привела вас к нему.

— Нет. — Алиса не оборачивалась. — Он умер не потому, что вы его нашли. Он умер потому, что Гордеев следит за каждым, кто хранит его бумаги. Если не вы, то кто-нибудь другой. Через месяц. Через год.

— Алиса права, — сказал Максим. — Но это не значит, что мы можем повторять ошибки. — Он остановился. — Ангелина, вам нельзя оставаться в Москве.

— У меня работа…

— У вас её больше нет. — Он смягчил голос. — Простите. Пока. Я не отпускаю вас, я прячу. Есть человек, которому я доверяю. Олег Иваныч, мой водитель. Шестнадцать лет с отцом, потом со мной. Он не из службы Кирилла, никому не докладывает, кроме меня. Он отвезёт вас к вашей тётке в Тверь, как вы говорили вчера. Без телефона. Без карты. С наличными.

Ангелина молчала. Потом кивнула, медленно, как кивают, когда не остаётся других вариантов.

— Только письмо отца я возьму с собой.

— Конечно.

Когда за ней закрылась дверь, в кухне стало тихо. Максим выдвинул стул и сел напротив Алисы, положил ладони на стол.

— Значит, так. — Он говорил ровно. — У нас оригиналы. У Гордеева человек в моей охране, но он не знает, что именно мы нашли. Завтра в полночь срок. Если мы не принесём ему что-то, он решит, что ты перешла на другую сторону, и сделает с нами то, что сделал с нотариусом.

— Значит, надо принести.

— Вопрос в том, что.

Она села напротив. Достала блокнот, тот самый, в котором когда-то записывала часы дежурств, и начала рисовать схему. Три прямоугольника, стрелки между ними, подписи.

— Три задачи, — сказала она. — Первая: спрятать оригиналы так, чтобы он не мог до них добраться. Вторая: дать ему то, что он ждёт, так, чтобы он поверил. Третья: понять, кто в доме работает на него, не дав ему догадаться, что мы это поняли.

— Начнём с первой.

— Оригиналы не прячем, — сказала Алиса. — Мы их растаскиваем. Каждая страница в отдельном месте, и ни одно не знает про остальные. Сканы зашифрованы, три получателя, которым мы доверяем и которые друг друга не знают. Если мы с тобой не выходим на связь в течение суток, они отправляют всё в прокуратуру, в две газеты и в то ведомство, где Гордеев не командует. Это называют «рубильником». Обычная вещь у тех, кто знает, что его могут убить.

— У меня есть юрист. Старый, ещё с отцом работал.

— Хорошо. Ещё один?

— Журналистка. Анна Шеффер, с «Новой». Она писала про Северный проект семь лет назад и получила за это пощёчину от моего отца.

— Подходит. Третий?

Максим помолчал.

— Ангелина. В Твери. С письмом отца.

— Трое.

Она быстро записала. Закончила, подняла глаза.

— Вторая задача сложнее.

— Подделка.

— Да. — Она вытянула ноги под столом. — Ему нужна «страховка Соколова». Он будет искать именно те бумаги, которые мы нашли вчера. Если мы принесём что-то другое, он почует. Он слишком давно в деле. Значит, нужно принести то, что выглядит как оригинал, пахнет как оригинал и лежит там, где оригинал должен лежать.

— В моём сейфе.

— В твоём сейфе. Но с одним условием: подделка должна быть частично правдой. — Она постучала карандашом по блокноту. — Чистая ложь рассыпается. Хорошая ложь на девяносто процентов состоит из того, что человек и так знает. Положим туда настоящие документы про твои схемы. Те, о которых он в курсе. Положим бенефициарное соглашение «Гранит-Лэнда» с подписью, которая очень похожа на подлинную. Но в нескольких деталях будет ошибка. Такая, чтобы он не заметил, а мы заметили, когда увидим её в другом месте.

— Канарейка.

— Вижу, ты тоже читал книги про шпионов.

— Я читал, как кормили канареек в шахтах, — усмехнулся Максим. — Они умирали первыми.

— Наши будут умирать красиво.

Она улыбнулась. Он ответил такой же улыбкой, и в воздухе между ними на секунду зазвенело что-то лёгкое, почти радостное, как бывает у людей, которые, несмотря ни на что, оказались на одной стороне.

— А третья?

— Кирилл. — Она посмотрела на него. — Он видит записи камер. Если я зайду в кабинет, открою сейф и возьму папку, он увидит это через пять минут и сообщит Гордееву. Мы дадим ему увидеть. И по тому, как Гордеев отреагирует, поймём, кто из нас прав.

Максим молчал долго. Лицо у него стало каменным.

— Если он не сообщит, — сказал он наконец, — значит, он тот Кирилл, которого я всегда знал.

— А если сообщит?

— Тогда мне придётся научиться жить с тем, кого я не знал.

К полудню на кухонном столе лежали все материалы для подделки. Максим достал из дальнего шкафа коробку со старыми бланками «Северного пути», которые отец хранил на случай «когда понадобится что-нибудь написать задним числом». Алиса прошла по ним взглядом, как мастер проходит по инструменту. Бумага того же года, та же плотность, тот же водяной знак. Она достала старую портативную пишущую машинку из чулана и вынула из сумки набор печатей, которые когда-то делала для других заданий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты умеешь это? — спросил Максим.

— Второй курс подготовки. Моя оценка была «отлично с плюсом». — Она взяла первый лист и вставила его в каретку. — Преподаватель сказал, что я могла бы стать прекрасным фальшивомонетчиком.

— Что ты ответила?

— Что мне больше нравится, когда люди верят мне, а не бумаге.

Она печатала быстро, ровно, в манере бухгалтера, а не писаря. Пальцы шли по клавишам, и каждая буква ложилась ровно, без нажима. Рядом с ней Максим молча готовил реквизит: раскладывал реальные документы, находил те, что нужно подмешать к подделке, размечал карандашом строки, где нужна «канареечная» ошибка.

Когда оставалось только скрепить листы, Алиса поднялась, подошла к раковине и набрала в блюдце воды. Насыпала соли, плеснула уксуса. Максим смотрел на неё с изумлением.

— Что ты делаешь?

— Старю скрепки.

— Что?

— Если помнишь, с них всё началось. — Она опустила в блюдце пять канцелярских скрепок и накрыла блюдце тарелкой. — Через пять часов они будут выглядеть так, будто лежали в папке пятнадцать лет. Нужно только не забыть про фен.

Он рассмеялся, откинув голову. Смех получился настоящий, хриплый, живой, и Алиса поймала себя на том, что хочет услышать его снова.

— Я никогда не думал, что буду делать что-то подобное, — сказал он. — Старить скрепки.

— Ты меня плохо знаешь, — сказала она. — Я могу почти всё.

— Я заметил.

К вечеру подделка была готова. Три листа, аккуратно скреплённые ржавыми скрепками, с печатями, подписями и штампами, лежали в папке, перетянутой выцветшей резинкой. Рядом лежал пакет реальных документов: настоящие, но безвредные бумаги по «Северному проекту», которые Гордеев и так мог знать. Максим положил всё это в сумку и сказал, что отвезёт в офис, как будто ничего не случилось.

— Репетиция, — сказал он. — Нужно, чтобы я знал, где ты будешь стоять, куда смотреть, когда нажимать на кнопки.

— Репетиция завтра.

— Репетиция сегодня. — Он взял её за руку. — Дома. Здесь есть кабинет с сейфом и столом, почти как в офисе. Я переставил мебель, чтобы совпало.

Она не поняла сразу. А потом заметила, как он смотрит. Не как человек, который планирует операцию, а как человек, которому нужен предлог.

— Максим.

— Что?

— Это называется «предлог».

— Это называется «подготовка», — сказал он с самым серьёзным лицом, на какое только был способен. — Идёмте, Алиса Ветрова. Вы опаздываете на работу.

Кабинет в конце коридора она видела только однажды, в то утро, когда стояла на пороге и разглядывала нитку в ящике. Теперь она вошла внутрь, и первое, что заметила: комната изменилась. Письменный стол сдвинут на метр к окну, кресло развёрнуто под тем же углом, что в офисе. Книжные стеллажи подвинуты так, чтобы за ними вырисовывалась ниша, а в нише, за отогнутой репродукцией с красными мазками, поблёскивала дверца небольшого сейфа. На журнальном столике на самодельной треноге из книг стоял телефон, экраном к столу.

— Камера, — сказал Максим. — Угол такой же.

— Ты переставлял мебель.

— Три часа. Пока ты печатала.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и он выдержал, не отводя глаз, только уголок рта дёрнулся.

— Начнём, — сказала она. — Я вхожу в десять вечера. Охрана видит, что я прохожу через турникет по карточке. Это нормально, я часто работаю допоздна. Поднимаюсь, иду по коридору. В кабинет заходит камера, но это тоже нормально. Через минуту после входа я подхожу к стеллажу…

Она вышла, закрыла за собой дверь, постояла в коридоре, вдохнула. И вошла снова. Не как воровка, а как помощница, которая зашла за документами. Включила настольную лампу, поправила стопку бумаг на столе. Пересекла комнату. Отогнула картину, нажала четыре цифры на панели. Три, семь, один, девять.

Сейф открылся с тихим щелчком.

— Стоп, — сказал Максим.

Она обернулась. Он сидел в кресле у окна, в тени, с секундомером в руке. Выражение лица у него было непроницаемым.

— Ты слишком уверена, — сказал он. — Воровка боится. Ты двигаешься, как человек, который знает, что делает. Кирилл увидит запись и сразу почувствует фальшь.

— Я могу играть страх.

— Мало. Нужно, чтобы он поверил, что тебе действительно страшно. Что за твоей спиной стоит кто-то, кто тебя накажет, если ты вернёшься с пустыми руками.

— Значит, нужен кто-то, кто будет меня пугать.

— Значит, да.

Она поняла, куда это идёт. Прищурилась.

— Максим.

— Я могу быть Гордеевым.

— Ты не умеешь быть Гордеевым.

— Тогда буду собой. — Он встал, неторопливо, и его фигура выросла в полутьме. — Алиса Ветрова. Помощница. Тихая, исполнительная, незаметная. Пришла в кабинет босса в десять вечера, открыла сейф, которого не должна была видеть. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Голос стал другим. Не хриплым, как в постели, и не ровным, как у нотариуса. Это был голос из первой недели: холодный, расчётливый, голос человека, который знает, что делает, и знает, что ты знаешь. У неё по спине побежали мурашки.

— Я искала ручку, — сказала она. Получилось тише, чем она хотела.

— В сейфе.

— Я… перепутала.

— Руки.

Она медленно подняла руки. Он подошёл, взял её за запястье, не сильно, но так, что она почувствовала, как ей не уйти. Пальцы сомкнулись, ладонь горячая, и в голове шевельнулась мысль: это уже не репетиция.

— Максим…

— Максим Сергеевич, — поправил он тихо. — Вы забываетесь.

Она улыбнулась уголком рта, и он заметил.

— Это называется «импровизация», — шепнул он, уже не меняя голоса.

— Слово?

— Волга.

— Кашемир, — сказала она. — Играем.

Он развернул её лицом к столу и положил на край ладонями. Прохладное дерево под кожей, запах бумаги и чернил. Бейдж на синем шнурке, который она не успела снять, качнулся на груди. Он снял его через голову, обмотал шнурок вокруг её запястий и затянул, не туго, но так, что она не могла разжать пальцы. Двумя пальцами проверил пульс. Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Вопросы, — сказал он. — Каждый неверный ответ, и вы платите.

— Чем?

— Первый вопрос. Кто вас послал?

Она молчала. Он ждал ровно три секунды. Ладонь опустилась на бедро поверх юбки, звонко, резко. Она ахнула.

— Один.

— Никто, — выдохнула она.

— Ложь.

Второй удар. Тише, но глубже. Жар прошёл по ноге до самого колена. Алиса вцепилась пальцами в край стола, и бумаги под её локтем поехали по гладкой поверхности.

— Кто вас послал?

— Человек, который… который пьёт чай.

Пауза. Он наклонился к самому уху, и она услышала, как у него сбилось дыхание.

— Хорошо. — Его губы коснулись её виска. — Вот видите. Честность вознаграждается.

Он поднял её юбку медленно, с издевательской аккуратностью, как поднимают занавес. Белый хлопок. Она услышала, как он выдохнул носом, тихо, едва заметно.

— Вы носите это, — сказал он, — в кабинет босса?

— Это… ритуал.

— Расскажите про ритуал.

— Это то, что… — она задохнулась, потому что его пальцы скользнули под ткань, и мысль оборвалась. — Это то, что мне разрешено оставить себе.

Он замер на мгновение. Потом сказал, совсем тихо, не как босс, а как человек:

— Я знаю.

И снова вернулся в роль, будто ничего не случилось. Хлопок скользнул вниз, и его губы прошлись по её бедру, по коже, медленно, так, что она закусила губу. Он целовал и дразнил, останавливался, возвращался, пока она не начала просить, сначала без слов, потом словами. Он не торопился. Он заставлял её говорить, и каждый ответ, каждое признание выходило из неё вместе со стоном.

— Я хочу, чтобы вы сказали.

— Войди в меня, Максим Сергеевич.

Его самообладание лопнуло. Он поднялся, расстегнул брюки, и она услышала, как звякнула пряжка. Он вошёл в неё одним долгим движением, и она закричала, ударившись грудью о край стола. Бумаги сорвались со столешницы, посыпались на пол, как белые птицы. Стол скрипнул. Бейдж на шнурке качался в такт. Он держал её за бёдра, потом за горло, не сжимая, только прижимая к себе, и говорил ей в шею хриплые, обрывистые слова, в которых не осталось ни роли, ни игры.

— Моя помощница. Моя. Попробуй уйти.

— Не уйду.

— Громче.

— Не уйду, Максим Сергеевич!

Волна накрыла её раньше, чем она успела приготовиться. Она кончила на его руке, на его теле, всхлипнув, и мир на секунду стал белым и острым. Он вошёл в неё глубже, раз, другой, третий, и сорвался следом, прижавшись лбом к её лопаткам и выдохнув её имя так, будто других слов у него не осталось.

Они стояли, тяжело дыша, пока не исчез гул в ушах. Потом он развязал шнурок, растёр ей запястья, поцеловал красные полосы. Она повернулась, села на край стола и запрокинула голову, смеясь.

— Репетиция удалась, — сказала она.

— Кирилл поверит, — согласился он, всё ещё с хрипотцой. — После такого мне самому страшно.

— Страшно?

— Что я больше не смогу работать в этом кабинете.

Она расхохоталась, закрыв лицо руками, и он, улыбаясь, подобрал с пола первую бумагу и начал складывать их в стопку.

Часы показывали два ночи, когда в кабинете загудел телефон Максима. Он лежал экраном вверх на полу, рядом с рассыпанными бумагами, и они оба замерли, потому что экран засветился знакомым словом.

Кирилл.

Не звонок. Сообщение. Максим подобрал телефон, пробежал глазами и протянул Алисе.

«Максим. Прошу. Завтра в 9:00, подземная парковка офиса, место 14. Один. Это про Соколова. Это про всё. Не говори никому. Пожалуйста».

Алиса прочитала дважды.

— Это ловушка.

— Возможно.

— Максим.

— Или единственный шанс. — Он смотрел на экран, и лицо его снова стало усталым, взрослым, немного чужим. — Он никогда не писал мне «пожалуйста». Даже в детстве. Даже когда боялся.

Алиса молчала. Она понимала, что за этими словами стоит один из двух вариантов. Либо брат наконец решился сказать правду. Либо человек, который знает все слабые места, нашёл самое надёжное.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Он просит одного.

— Тогда я буду рядом. Не на виду. — Она встала, одёрнула юбку. — Двенадцать часов до срока, Максим. Потом ещё пятнадцать до полуночи. Мы не можем позволить себе гадать.

Он кивнул. Он отложил телефон. И впервые за вечер посмотрел на неё не как на помощницу, не как на воровку, не как на женщину, а как на человека, которому доверял больше, чем собственному брату.

— Пойдёшь, — сказал он. — Но на моих условиях.

— Каких?

— Если что-то пойдёт не так, ты уходишь. Сразу. Не оглядываясь.

— Не обещаю.

— Алиса.

— Не обещаю, — повторила она тихо, и в этой тишине между ними легла вся будущая ночь, вся длинная пятница, которая должна была либо спасти их, либо закончить всё.

 

 

Глава 15. Выстрел

 

Алиса проснулась в шесть, не дожидаясь будильника, и несколько секунд лежала неподвижно, слушая дом. Максим спал на спине, раскинув руку, с лицом, на котором сон разгладил все вчерашние складки. Он выглядел моложе. Почти беззащитным. Она смотрела на него и думала, что если сегодня что-то пойдёт не так, именно это лицо она будет вспоминать первым.

Она тихо встала, оделась в то, что берегла для таких дней: тёмные джинсы, плотный свитер, ботинки на плоской подошве, в которых можно и бежать, и стоять часами. Волосы стянула в низкий хвост. Из подкладки сумки достала тонкую чёрную перчатку и положила в карман куртки. Привычка. Не оружие и не инструмент, просто перчатка, которая могла пригодиться, чтобы не оставлять отпечатков.

На кухне она поставила воду и стояла у окна, глядя на серый рассвет над рекой. Минут через десять сзади скрипнул паркет.

— Не спится?

— Привычка.

— У меня тоже. — Он подошёл и обнял её сзади, положив подбородок ей на макушку. Он был тёплый и сонный. — Нервничаешь?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Он рассмеялся ей в волосы. Потом отпустил, прошёл к шкафчику и достал из вазочки на верхней полке маленький чёрный брелок с ключом.

— Запасной от моей машины. Если что, она тебя вывезет.

— Если что, мы уедем вместе.

— Алиса.

— Вместе, — повторила она. Взяла ключ, сжала в ладони. — Сказали «не оглядываясь». Я не обещала.

Он кивнул, медленно, не споря. Просто поцеловал её в лоб, там, где начинались волосы, и она на мгновение закрыла глаза.

Папку с подделкой он положил в багажник своей машины, под запасное колесо, в плотный пластиковый пакет. На случай, если кто-то решит порыться в салоне. Свою рабочую сумку оставил на заднем сиденье, пустую, как приманку.

— Без десяти девять, — сказал он, садясь за руль. — Я приеду на место ровно к девяти. Ты должна быть уже там. Спусти машину на минус второй уровень, за колонну у лестницы. И не выходи.

— Я знаю.

— Телефон не выключай. Я оставлю линию открытой.

— Знаю.

— Алиса. — Он взял её за руку. — Если Кирилл скажет, что за ним следят и что нас убьют, это правда. Если он скажет, что всё в порядке, это тоже может быть правдой. Не смотри ему в лицо. Смотри на руки.

— Я всегда смотрю на руки.

Он кивнул. Потом улыбнулся ей так, как улыбаются перед долгим расставанием, и закрыл дверь.

Подземная парковка бизнес-центра «Алмаз» начиналась сразу за шлагбаумом, пологой бетонной лентой уходила вниз, в сумрак, пахнущий машинным маслом и сыростью. Алиса спустилась на минус второй уровень без десяти восемь, поставила машину у колонны с красной цифрой «7», рядом с лестничным проёмом, и заглушила двигатель.

Уровень был почти пуст. Ряды серых колонн, бетонный потолок с трубами, редкие лампы дневного света, мигающие в полнакала. Три-четыре машины у стен: сотрудники пришли рано. Место четырнадцать находилось в конце левого ряда, у самой глухой стены, там, где коридор сворачивал к служебному выезду. Хорошее место для разговора, который не должен быть услышан. И для другого разговора тоже.

Она достала телефон, проверила: связь есть, линия с Максимом открыта, на экране горит тонкий зелёный индикатор. Положила телефон на приборную панель экраном вверх, вынула из бардачка бинокль, маленький, складной, которым пользовалась когда-то в другой жизни, и устроилась на сиденье, чуть наклонив голову.

Первое, что она сделала, проверила камеры.

На каждой третьей колонне горел красный глазок. Видеонаблюдение включено. Она провела взглядом по дорожке от лестницы к двенадцатому месту, к тринадцатому, к четырнадцатому и остановилась на последней камере у самого поворота. Глазок не горел.

Отключена. Заранее. Человек, который организовал эту встречу, позаботился о том, чтобы она не попала в запись.

Это могло значить одно из двух. Либо Кирилл не хотел свидетелей. Либо кто-то другой.

Второе, что она заметила, фургон.

Он стоял в третьем ряду от стены, метрах в двадцати пяти от четырнадцатого места: белый «Форд Транзит» с грязными номерами, закрытыми слоем реагентов и пыли, так, что цифры не читались. Двигатель работал на холостых. Из выхлопной трубы шёл едва заметный пар, смешиваясь с воздухом, пахнущим бензином. Задние стёкла затемнены. Боковая сдвижная дверь закрыта, но одна из створок задних дверей была чуть-чуть, на два пальца, приоткрыта.

Она навела бинокль. Через щель ничего не видно, только темнота. Но в темноте, на уровне полутора метров, что-то блеснуло, коротко и холодно, как отблеск света на стекле.

Оптика.

Алиса опустила бинокль и долго сидела неподвижно, слушая, как стучит собственное сердце. Всё сходилось слишком хорошо. Выключенная камера, фургон с работающим мотором, уединённое место в самом конце ряда. Кто бы ни приглашал Максима сюда, он знал, что в этой точке его никто не увидит.

Она набрала сообщение, быстрое, без точек: «Фургон 3-й ряд. Не выходи». Отправила. На экране замелькало «доставлено», но ответа не было. Линия молчала: Максим ещё ехал, телефон лежал у него в кармане, он не мог ответить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В восемь пятьдесят две скрипнули ворота, и на пандусе показались фары. Чёрный седан Максима, знакомый, с поцарапанным бампером, шёл медленно, как идёт человек, который никуда не торопится. Он свернул на минус второй уровень, миновал ряды колонн и остановился у места четырнадцать, развернувшись носом к выезду. Дверца открылась, и Максим вышел.

Без пальто, в тёмном свитере, с руками, которые он держал открыто, на виду. Дал себе секунду, осмотрелся. Потом, не поворачивая головы, медленно провёл пальцем по правой мочке уха. Условный знак: «слышу».

Алиса выдохнула. Он видел её сообщение.

В восемь пятьдесят семь пандус снова осветился. Второй автомобиль, серый «Лендкрузер» с тонированными стёклами, медленно съехал вниз, обогнул ряды и остановился в шести метрах от седана. Двигатель заглох. Несколько секунд ничего не происходило. Потом дверца открылась, и из машины вышел Кирилл.

Он был в тёмной куртке, без галстука, с растрёпанными светлыми волосами. Лицо серое, под глазами синева, и даже на таком расстоянии, в бинокль, она видела, как у него дрожат пальцы. Он стоял, опустив руки, не пытаясь подойти. Смотрел на брата, и в этом взгляде была вина, такая тяжёлая, что хотелось отвернуться.

Алиса опустила стекло на два пальца и прислушалась. Линия на телефоне передавала звуки как в туннеле: гулко, чуть глуховато, но достаточно чётко.

— Максим.

— Кирилл.

Голоса у обоих звучали одинаково тихо.

— Спасибо, что приехал.

— Ты просил.

— Я никогда не просил. — Кирилл вымученно усмехнулся.

— Знаю.

Пауза. Она видела, как Кирилл потёр правой ладонью левое запястье, там, где белели шрамы, и тут же опустил руку, как бы стыдясь этого жеста.

— Я хотел сказать, — начал он. — Я хотел сказать тебе давно. Что я был в Москве. Четырнадцатого марта. Я не был в Праге. Я соврал, потому что…

— Знаю.

Кирилл вздрогнул.

— Ты знаешь?

— Алиса проверила пропуска, — сказал Максим ровно. — Ты приходил в офис в восемь пятьдесят семь. Ты приезжал на дачу Соколова двенадцатого, за два дня до смерти. Ты получаешь деньги на пражский счёт. Я знаю про всё это, Кирилл. Я просто хотел, чтобы ты рассказал мне сам.

Тишина длилась секунд пять. Алиса смотрела в бинокль на его лицо и видела, как оно ломается, не сразу, по трещинам. Серые глаза стали влажными, подбородок дрогнул.

— Я не убивал его, — сказал Кирилл. — Максим, клянусь, я не убивал Виктора Андреевича. Я только… я только сказал им, что он собирается. Я не знал, что они…

— Кому «им»?

— Я не могу. — Он покачал головой. — Не здесь. Давай уйдём. Сядем в машину, я расскажу всё. По дороге. Сейчас. Пока они не…

Он осёкся.

Потому что в этот момент в третьем ряду, там, где стоял фургон, что-то щёлкнуло. Тихий, металлический, механический звук. Алиса не услышала его ушами. Она услышала его позвоночником.

Боковая дверь фургона поехала в сторону.

В проёме показался человек.

Тёмная куртка, чёрная вязаная маска, натянутая до самых глаз. На шее, там, где куртка расходилась, мелькнула полоска зелёного. Алиса узнала её даже с двадцати пяти метров, даже сквозь грязное стекло, даже в долю секунды, которая у неё была. Тот самый шарф, из Праги.

В руках у него был пистолет с длинным, толстым глушителем, и он поднимал его в сторону Максима, не торопясь, обеими руками, как поднимают инструмент.

Алиса не думала. Тело сделало всё само, как делало шесть лет, до слов, до мыслей. Правая рука нашла в кармане брелок Максима и вдавила красную кнопку.

Парковка взревела.

Сигнализация чёрного седана завыла, как раненый зверь: сирена, мигающие фары, гудок, бивший по бетонному потолку, умножаясь эхом, пока воздух не загудел от него весь. Человек в маске дёрнулся, на долю секунды повернув голову на звук. Этой доли хватило.

Хлопок. Не выстрел, а звук, как будто с размаху ударили мокрой тряпкой по бетону. Пуля прошла там, где секунду назад была голова Максима, и разбила стекло в «Лендкрузере». Второй хлопок. Максим уже падал, и пуля, вместо того чтобы попасть в сердце, ударила его в плечо, выше локтя, развернув и швырнув на капот.

— Максим! — крикнула Алиса, не слыша собственного голоса, и выскочила из машины.

Она бежала. Не пригибаясь, не прячась, потому что при открытом пространстве прятаться бессмысленно, а нужна скорость. Серые колонны мелькали по сторонам. Откуда-то справа донёсся третий хлопок, высек из бетона облачко белой пыли в метре от её плеча.

Кирилл не стоял, не метался, не кричал. Он выхватил из-под куртки пистолет и открыл огонь, быстро, ровно, три выстрела подряд, громких, настоящих, оглушительных на фоне приглушённых хлопков. Фургон дёрнулся. Стрелок нырнул назад, дверь начала задвигаться, и в тот же момент мотор взревел, и белая машина, с визгом резины рванула по проходу, к выезду.

Кирилл выстрелил ещё раз вслед. Мимо.

Фургон скрылся на пандусе. Сигнализация продолжала выть. И в этом вое Алиса добежала до седана, рухнула на колени рядом с Максимом и увидела кровь.

Она была везде. На свитере, на капоте, на бетоне. Тёмная, густая, быстро расползающаяся. Максим лежал на боку, прижав правую ладонь к левому плечу, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескалось удивление.

— Больно, — сказал он, как будто сообщал новость.

— Я знаю. Лежи.

— Ты кричала.

— Лежи.

Она сорвала с шеи шарф, плотный, шерстяной, и, не думая, зажала им рану. Он зашипел сквозь зубы. Пуля прошла вскользь, это она поняла сразу, по характеру раны: глубокая борозда по внешней стороне плеча, мышца разорвана, но кость цела и крупные сосуды целы. Крови много, но он не умирал.

Не сегодня.

— Они обещали! — крикнул кто-то рядом.

Алиса подняла голову. Кирилл стоял в двух шагах, с пистолетом, опущенным вдоль ноги, с белым, как бумага, лицом и совершенно безумными глазами. Он смотрел на брата, на кровь, на её руки, и повторял, как в бреду, тише, потом снова громче:

— Они обещали. Они сказали, только поговорить. Они сказали, он просто поговорит с ним.

— Кто? — Максим с трудом поднял голову. Голос был хриплым. — Кто сказал?

— Я не…

— Ты привёл их.

— Макс…

— Ты привёл их сюда. — Он схватил Кирилла за ворот куртки здоровой рукой и дёрнул вниз, так что тот упал на колени. — Ты привёл их ко мне.

— Я думал… — Кирилл всхлипнул, как ребёнок. — Я думал, он только поговорит. Что ты согласишься. Я не знал, что они…

Алиса схватила Максима за здоровое плечо.

— Потом. — Она сказала это тихо, жёстко. — Всё потом. Сейчас нам нужно уйти.

Кирилл поднял на неё глаза. Серые, мокрые, ничего не понимающие.

— Служебный выезд, — сказал он хрипло. — Налево, через бетонную рампу. Он ведёт на Садовое. Охрана придёт через минуту, но через главные ворота. Я задержу их.

— Зачем ты нам помогаешь? — спросила Алиса.

— Потому что он мой брат.

Это прозвучало так просто, что у неё на мгновение пропало дыхание. Но на объяснения времени не было. Она подхватила Максима под здоровую руку, он поднялся, шатаясь, и они дошли до машины, он тяжело опустился на пассажирское сиденье, оставляя на коже тёмный след. Алиса обежала капот, села за руль, повернула ключ.

Кирилл уже бежал к своему «Лендкрузеру». Через секунду серая машина рванула с места и пошла к главному въезду, перегораживая его, как баррикада.

Сигнализация наконец замолчала. В звенящей тишине Алиса вывернула руль и дала газ.

Служебный выезд оказался узким бетонным коридором, который выходил на задний двор бизнес-центра, к мусорным контейнерам и ржавым воротам. Створки были открыты. Она проскочила между ними, свернула на Садовое кольцо и влилась в поток машин.

Первые две минуты она ехала молча, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Максим сидел рядом, откинув голову на подголовник, и она слышала его дыхание, неровное, но живое.

— Алиса.

— Что?

— Ты красиво водишь.

— Не разговаривай.

— Я серьёзно. — Он усмехнулся, и усмешка перешла в кашель. — Для человека, который только что получил пулю, это важно. Кто бы ни вёз меня умирать, хочется, чтобы водил хорошо.

— Ты не умираешь.

— Я знаю. — Голос стал тише. — Просто хочется поговорить.

Она взглянула в зеркало заднего вида и почувствовала, как внутри что-то холодеет.

Чёрный «Мерседес». Две машины позади, слева, в соседнем ряду. Он не был там две минуты назад. Он вышел из потока слишком плавно и держался на слишком ровной дистанции. За стеклом мелькнуло лицо водителя и отблеск стёкол на пассажирском месте.

— У нас гости.

— Кто?

— Не знаю. — Она перестроилась в правый ряд. «Мерседес» тоже. — Но они не из тех, кто просто едет в одну сторону.

— Не оглядывайся.

— Я не оглядываюсь. Я смотрю в зеркало.

— Это то же самое.

— Нет, — сказала Алиса, — это разное.

Она вывернула руль резко, влево, через две сплошные, под возмущённый гудок маршрутки, и нырнула в узкую арку, ведущую во двор жилого дома. «Мерседес» не успел. Слишком плотный поток. Она проскочила через двор, едва не задев детскую горку, вынеслась на другую улицу и прибавила газу.

Где-то позади завизжали тормоза.

— Они не отстанут, — сказал Максим.

— Отстанут. Если мы будем не там, где они ищут.

Третья минута. Четвёртая. Она шла между грузовиками, на скорости, которая в другое время вызвала бы у неё упрёк: рывок влево, поворот, потом ещё один, мимо кинотеатра, мимо автомойки, к тоннелю Третьего кольца. Тоннель встретил её сырым жёлтым светом и гулом колёс. Она вошла в него в плотном потоке, прижалась к борту красного рейсового автобуса и ехала вплотную, как прицепленная.

Через две минуты, когда тоннель закончился и они вынырнули на серый снег и такое же небо, в зеркале не было ни «Мерседеса», ни кого-либо похожего на него.

Алиса выдохнула. Только теперь поняла, что всё это время почти не дышала.

— Едем куда-то? — спросил Максим.

— Едем. — Она свернула на выезд к Ленинградскому шоссе. — Только сначала надо убрать маячок.

Он открыл глаза.

— Какой маячок?

— Тот, что должен быть. — Она не отрывала взгляда от дороги. — Этот чёрный «Мерседес» не мог знать, что мы выедем через служебные ворота. Кирилл знал. Но Кирилл сразу пошёл на главные. Значит, кто-то ещё знал, где мы.

Она свернула в первый попавшийся переулок, остановилась у ржавой кирпичной стены и заглушила мотор. Распахнула дверцу, нырнула под приборную панель и стала шарить рукой в нише у педалей. Её учили искать маячки: в корпусе блока предохранителей, за обшивкой, под ковриком, в подушке сиденья.

Третья проверка. В подлокотнике между сиденьями, под мягкой крышкой, прилепленный липкой лентой, лежал чёрный пластиковый квадрат размером со спичечный коробок. Индикатор мигал красным.

— Я проверял машину вчера вечером, — сказал Максим. Голос стал глухим. — Перед сном. Его не было.

— Значит, поставили ночью. Или утром, пока мы собирались.

— Кто?

— Не знаю. — Она держала маячок двумя пальцами. — Не Кирилл. Он не подходил к машине. Значит, кто-то из твоих людей, из тех, кто дежурит у подъезда. Тот, кто получил приказ.

Максим закрыл глаза. Это была ещё одна трещина.

Алиса дождалась, пока мимо переулка проедет рейсовый автобус с открытой кормой, и бросила маячок в его кузов. Он упал внутрь с тихим стуком и поехал дальше, мигая красным среди чужих пакетов и сумок.

— Пусть покатается, — сказала она.

Потом она села на корточки рядом с пассажирской дверью, размотала окровавленный шарф и осмотрела плечо. Рана была глубокой, зубчатой, но чистой. Борозда шириной в два пальца, мясо рассечено до кости, но сама кость не задета. Она достала из аптечки бинт, антисептик, пластырь.

— Будет больно.

— Я привык.

— К этому не привыкают.

— Я привык к тебе, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — К этому тоже не привыкают, но я научился.

Она подняла глаза. На его лице, серо-белом от потери крови, горели живые, ясные глаза.

— Не смей разговаривать, пока я тебя бинтую.

— Не буду.

Она перевязала рану туго, прижимая марлю ладонью, и когда закончила, он молча взял её свободную руку и поцеловал пальцы.

— Куда? — спросила Алиса.

— Дача. — Он откинулся на сиденье. — Дом Соколова. Там нет ни камер, ни людей Кирилла, и никто не знает, что мы туда поедем. Даже Гордеев.

— Дорога займёт два часа.

— Значит, у нас два часа.

Она запустила двигатель. Но прежде чем тронуться, достала второй телефон из подкладки сумки, вставила сим-карту и набрала сообщение, пальцами, которые удивительно не дрожали.

«Леонтьев ранен. Папка у меня. Скрываюсь. Привезу сама».

Ответ пришёл через минуту.

«Ты цела?»

Она смотрела на эти два слова. Четыре года назад, после первой серьёзной операции, они означали бы заботу. Теперь она слышала в них другое: интерес человека, который вынужден проверить, не испортилось ли оружие.

«Да».

«Где вы?»

«Скажу вечером. Нужно, чтобы он поправился. Он слаб, но жив».

Пауза. Дольше обычной. Потом:

«Хорошо. До полуночи. Покажи папку, когда будешь готова».

Она выключила телефон. Максим не спрашивал, что она написала. Он смотрел в окно на серую улицу и тихо, сквозь зубы, насвистывал какую-то мелодию. Она узнала её не сразу. Что-то из детства, из песен на Волге.

— Гордеев знает, что ты ранен, — сказала она.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Он знает, что я ранен, и знает, что ты со мной, — сказал Максим. — Значит, он будет считать, что мы не опасны. Раненого легко сломать.

— Ты не сломан.

— Нет. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Но пусть думает.

Она завела машину и вывела её на дорогу, в сторону Ленинградского шоссе, под низкое серое небо, из которого уже начинал падать мелкий сухой снег. И всю дорогу, пока дома сменялись голыми деревьями, пока шоссе тянулось, как серая лента, она не могла отделаться от одной мысли.

Кирилл сказал: «Они обещали». Не «он обещал». Не «я думал». «Они».

И ещё: «Потому что он мой брат».

Она не знала, чему из этого верить. Но впервые за всё время поняла, что хочет, чтобы второе оказалось правдой.

 

 

Глава 16. Дача

 

Когда они свернули с шоссе, небо уже потемнело до цвета мокрого асфальта. Дорога к Истринскому водохранилищу вилась между голыми берёзами и тёмными еловыми стенами, и колёса скрипели по свежему снегу, ещё нетронутому, без единого следа. Алиса вела машину медленно, вглядываясь в каждый поворот. Если за ними шёл хвост, он должен был показаться здесь, на единственной дороге, где некуда деться.

Хвоста не было.

Высокие ворота дачи Соколова стояли закрытыми, сугроб у забора поднялся почти до перекладины. Максим вышел из машины, держась за дверцу, и она увидела, как он морщится, когда пытается поднять руку. Но ключ он вынул сам, из внутреннего кармана куртки, и сам открыл тяжёлый засов.

— Сиди, — сказала она. — Я загоню машину в сарай.

— Алиса.

— Сиди.

Она подогнала седан к деревянному сараю, закрыла за ним створки и накрыла капот куском брезента, найденным на полке. Потом обошла дом по кругу. Проверила окна, замки, дверь веранды, подвал. Следов на снегу не было, кроме их собственных. Заглянула в окна первого этажа, в тёмные комнаты, укрытые серыми чехлами. Всё так, как она оставила неделю назад.

Когда она вернулась в дом, Максим сидел на ступеньке веранды, прислонившись спиной к перилам, с серым лицом и закрытыми глазами. Губы были сжаты в тонкую белую нитку.

— Хватит геройствовать, — сказала она и подставила плечо.

Он поднялся с её помощью, и они вдвоём вошли в холодный дом. В нём пахло деревом и пылью, как неделю назад. Но теперь запах казался другим: безопасным, будто сам дом согласился их спрятать.

Она усадила его на стул в кухне, развела огонь в печи, поставила на неё закопчённый эмалированный чайник и принялась разбирать кухонные шкафы. В нижнем ящике нашлась старая жестяная аптечка с красным крестом на крышке: бинты, йод, пузырёк перекиси, пластыри, ножницы, пинцет. Всё, что нужно человеку, который сам умеет себя штопать.

На верхней полке стояла бутылка «Зубровки», запечатанная и забытая.

— Виктор Андреевич любил её, — сказал Максим, не открывая глаз. — Говорил, что в ней весь запах леса.

— Сегодня в ней будет весь запах антисептика.

Она размотала бинт, и он стиснул зубы. Рана была глубокой, зубчатой, с чёрными нитями от шарфа, вплетёнными в мясо, и кровь уже запеклась по краям. Алиса вымыла руки кипятком, протёрла пинцет водкой и склонилась над плечом.

— Будет неприятно.

— Ты это уже говорила.

— Теперь будет по-настоящему.

Она работала молча, сосредоточенно, вынимая из раны по одной ниточке ткани. Он сидел неподвижно, вцепившись здоровой рукой в край стола, и только по каплям пота на висках она понимала, чего ему это стоит. Когда она вылила на рану перекись, он выругался сквозь зубы так витиевато, что она невольно засмеялась.

— Продолжай, — выдохнул он. — Мне нравится слушать твой смех. Он отвлекает.

Она стянула края раны стерильными полосками, потом наложила тугую повязку, закрепила бинтом вокруг груди. Закончив, отступила на шаг и осмотрела результат.

— Нужен врач.

— Нельзя в больницу. Огнестрельное, сообщат куда не надо.

— Знаю. — Она вытерла руки полотенцем. — У тебя есть кто-то свой?

— Лев Маркович. Хирург на пенсии. Эфрос. Лечил отца, потом меня, потом Кирилла. Живёт в Звенигороде. Не задаёт вопросов, потому что любит коньяк, который я ему привожу.

Она достала второй телефон, набрала номер, который Максим продиктовал по памяти. Разговор был коротким: «Лев Маркович, это Максим Сергеевич. Нужна ваша помощь. Не по телефону». Пауза. «Да. Нет. Не в Москве». Пауза. «Хорошо. Как только расчистят дорогу. Спасибо».

— Придёт завтра, — сказала она, отключая телефон. — Если метель позволит.

— Какая метель?

Она кивнула на окно. За стеклом, над чёрной стеной елей, поднималась серая, плотная, как войлок, туча. Первые хлопья уже летели вбок, косые, тяжёлые.

— Синоптики обещали.

— Синоптики врут.

— Сегодня не врут.

К четырём часам метель пришла по-настоящему. Сначала по реке поползла серая стена, потом сад исчез в белой мгле, а потом снег стал бить в окна с такой силой, что стёкла загудели. Алиса затопила камин в большой комнате, перетащила туда диван и матрасы с верхнего этажа, принесла воды, дров, консервы из погреба: тушёнку, гречку, банку огурцов, которая простояла три года и выглядела как новая.

Максим лежал на диване, укрытый пледом, с бледным, осунувшимся лицом, и следил за ней глазами.

— Ты как дома.

— Я как хозяйка в чужом доме. Это разное.

— Сейчас это одно и то же.

Она села рядом, поправила плед, положила ладонь ему на лоб. Горячий. Не слишком, но выше, чем нужно.

— Жар.

— Нормально.

— Не нормально. — Она достала из аптечки градусник, старый, ртутный, поставила под мышку. — Лежи.

В сумерках, пока он дремал, она села на подоконник со вторым телефоном и сфотографировала папку с подделкой: три листа на фоне деревянной столешницы, под лампой, так, чтобы ржавые скрепки хорошо читались. Отправила Гордееву без слов, только фотографии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ответ пришёл через четыре минуты.

«Хорошо. Оригиналы нужны лично. Воскресенье, 18:00. Где скажешь».

Она ответила: «В воскресенье в 12 скажу место».

«Принято».

Алиса выключила телефон. Две минуты она сидела неподвижно, глядя на заметаемый двор. Лист бумаги, на котором было напечатано то, чего не было. И человек, который в это поверил.

Может быть, поверил.

К ночи они почти не говорили. Она разогрела тушёнку с гречкой, они ели из одной сковороды, сидя на полу у камина, и ложки звякали о металл. Он ел с аппетитом больного, который не чувствует вкуса, но знает, что нужно. Потом она вымыла посуду в тазу и вернулась, села у него в ногах.

— Ложись рядом.

— Тебе нужен покой.

— Мне нужна ты. — Он усмехнулся, и усмешка вышла усталой, но живой. — Я ранен, а не мёртв.

Она рассмеялась, стянула свитер, джинсы, осталась в одной рубашке, его, найденной в сумке, и забралась под плед. Устроилась так, чтобы не задеть повязку: головой на его здоровое плечо, ногой поверх его бёдер. Он обнял её единственной рукой и вздохнул глубоко, с облегчением.

— Алиса.

— Да?

— Давай просто полежим.

— Давай.

За окном выла метель. В камине трещали поленья. Рыжие отсветы бегали по стенам. И в этой комнате, в старом доме, который ещё неделю назад был для неё местом улики, всё вдруг стало тихим, тёплым и почти домашним.

Через какое-то время она почувствовала, как его рука начала гладить её по спине. Медленно, ленивыми кругами. Она подняла голову, и он смотрел на неё, и в глазах его светилось что-то спокойное и очень нежное.

— Я не могу, — сказал он тихо. — Я хочу, но у меня только одна рука.

— Ничего. У меня две.

Она поцеловала его, глубоко, неторопливо, и ладонь её скользнула вниз. Он закрыл глаза, тихо выдохнул, и она улыбнулась в его губы. Это было совсем не то, что в Праге, не то, что в кабинете, не то, что у стены. Она вела, не торопясь, чутко, считывая каждое его движение, останавливаясь, когда он напрягался, возвращаясь, когда он расслаблялся. Он держал её здоровой рукой за бедро, шептал её имя, и в этом шёпоте не было ни приказа, ни просьбы, только благодарность.

Когда он вздрогнул и застонал, сжав её крепче, она прижалась щекой к его груди и слушала, как бьётся сердце, быстро, потом всё медленнее.

— Спасибо, — выдохнул он. — Кажется, я выздоровел.

— Это называется «сильное обезболивающее».

— Рекомендую всем.

Он заснул почти сразу. Она ещё долго лежала с открытыми глазами и слушала метель. Потом тоже закрыла глаза.

Утром мир за окнами исчез. Остались только белое и тишина. Снег лёг по самый подоконник, а ветер стих, будто выдохся за ночь, и теперь над садом стояло плотное, ватное безмолвие. Алиса вышла на веранду в его куртке и босиком по настилу, и не могла поверить, что где-то существует Москва с её парковками, камерами и людьми, которые хотят их смерти.

Максим спал. Жар спал вместе с ним: лоб был прохладным, дыхание ровным, цвет лица вернулся. Она сняла повязку, осмотрела рану. Края подсохли, красноты стало меньше. Борозда по плечу выглядела страшно, но заживать собиралась.

Она нашла на полке мешок муки и банку сгущённого молока с датой, которая заставила её на минуту задуматься, и решила рискнуть. Через полчаса на дачной плите шипела сковорода, и по дому плыл запах блинов.

— Шпионка печёт блины, — сказал голос с дивана. — Заголовок для газеты.

— Шпионка делает тебе завтрак, пока ты не умер, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Ешь молча.

Он ел, сидя на диване с тарелкой на коленях, с растрёпанными волосами и выражением человека, которого никто никогда так не кормил. Съел шесть блинов. Потом попросил седьмой и посмотрел на неё так просительно, что она отдала ему свой.

В полдень, когда снег слепил глаза, за окном затарахтело. Максим подошёл к стеклу и присвистнул. По расчищенной колее, подпрыгивая, ехал старенький трактор «Беларусь» с синей кабиной, а в кабине, рядом с краснолицым деревенским мужиком, сидел маленький седой человек в валенках, в каракулевой шапке, с огромным кожаным саквояжем на коленях.

— Лев Маркович, — сказал Максим. — Он всегда приезжает красиво.

Эфрос слез с трактора, поблагодарил мужика кивком, прошёл по тропе к крыльцу, постоял на пороге, стряхивая снег с валенок, и вошёл в дом с видом человека, которого вытащили из тёплой постели ради чужих глупостей. Седые брови сердито топорщились.

— Раздевайся, — сказал он вместо приветствия. — Показывай, что ты натворил.

Он разматывал повязку молча, бормоча что-то вполголоса, надел очки, склонился над раной. Алиса стояла у стены, сложив руки. Он осмотрел плечо с обеих сторон, пощупал края, спросил, где болит.

— Шарф? — буркнул он. — Кто прижимал шарфом?

— Я, — сказала Алиса.

— Хорошо. Вовремя. — Он поднял на неё глаза поверх очков. — Остальное хуже. Но это не твоя вина.

Он промыл рану, вынул то, что она не смогла достать, и наложил четыре ровных шва, не спрашивая согласия, не дожидаясь, пока Максим сморщится. Работал быстро и красиво, как играют на рояле. Закончил, смазал, перевязал заново.

— Пуля прошла по касательной, — сказал он. — Стрелок промахнулся на два сантиметра. Тебе повезло. Через неделю будешь рубить дрова, через две забудешь, с какой стороны болело. Но поберегись: если нагноится, придётся звать меня снова, а я стар и на тракторах не езжу.

— Вы только что приехали на тракторе, — заметил Максим.

— Это была исключительная ситуация. — Эфрос захлопнул саквояж. — Коньяк привёз?

Алиса молча достала из сумки бутылку «Ардбега», которую Максим держал в багажнике на случай, если кто-нибудь спросит, что подарить, и протянула старику. Тот взял, посмотрел на этикетку и впервые за визит улыбнулся.

— Приятно иметь дело с культурными людьми.

Уходя, он остановился в дверях, обернулся и посмотрел на Алису долгим, неожиданно мягким взглядом.

— Береги его, девочка. Он упрямый.

— Я не его мама.

— Не мама, — согласился Эфрос. — Но тот, кто бережёт, не всегда мама.

Трактор затарахтел и уехал. В доме снова стало тихо. Алиса долго стояла у окна, глядя, как исчезает в белом тоннеле тёмное пятно.

День тянулся вязко и сладко, как мёд. Они читали вслух. В книжном шкафу на втором этаже нашлись старые тома: Чехов, Бунин, потёртый Куприн. Максим выбрал рассказ про даму и собачку, растянулся на диване, закрыл глаза и читал низким, чуть охрипшим голосом, который она слышала впервые таким спокойным. Алиса сидела на полу, привалившись спиной к дивану, и слушала, и ей казалось, что она никогда не слышала ничего лучше.

Потом они лазили на чердак за удочками. Максим настаивал: хочу посмотреть, остались ли. Остались, ржавые, в чехле из выцветшей парусины, и вместе с ними обнаружилась картонная коробка с фотографиями, перевязанная бечёвкой. Он достал одну, пожелтевшую, помятую по краям, и долго держал в руках.

На берегу реки, на тёмной воде, стояли двое мальчиков. Тот, что постарше, лет четырнадцати, держал за руку младшего, лет шести, с мокрыми светлыми вихрами и широко раскрытыми от страха глазами. Они оба не улыбались. Но в том, как старший держал младшего за запястье, было что-то такое, что у Алисы защемило в груди.

— Волга, — сказал Максим. — Первый раз, когда он согласился зайти в воду. Орал, как резаный. А потом вдруг перестал и сказал: «Макс, я плыву». И поплыл. Я чуть не расплакался.

Он молчал долго. За окном чердака бесшумно падал снег.

— Когда он привёл их, — тихо сказал он, — я хотел его убить. Серьёзно. Лёжа на капоте с дыркой в плече. Я думал: вот сейчас встану и задушу его своими руками.

— А сейчас?

— Сейчас хочу понять. — Он положил фотографию обратно в коробку, осторожно, будто в ней лежало что-то живое. — Это хуже.

— Ты можешь хотеть и то и другое.

— Могу. — Он поднял на неё глаза. — Но не могу решить, что победит.

Она взяла его здоровую руку и сжала.

— Не решай сегодня.

Вечером они играли в дурака на облезлой доске, которую нашли в ящике комода, и он шулерствовал так нагло, что она дважды поймала его за руку. Он оправдывался, что рука одна, и ему необходимы преимущества. Она отвечала, что преимущества у него в голове, а карты ни при чём. Они смеялись, пока не заболел живот, и она на секунду поймала себя на странном, давно забытом чувстве: будто она обычный человек, у которого есть вечер, и камин, и тот, кого ей хочется смешить.

Потом они мылись по очереди в тазу, на кухне, у печки, поливая друг друга из ковшика. Она осторожно мыла ему спину, обходя повязку, и вода стекала по его коже тонкими блестящими струйками. Он стоял, опершись здоровой рукой о стол, и не двигался, будто боялся спугнуть. А когда она обняла его сзади, прижавшись мокрой щекой к лопатке, он тихо сказал:

— Не хочу, чтобы это кончалось.

— Не кончится.

— Алиса.

— Не кончится, — повторила она, и это прозвучало как обещание, которое она не имела права давать.

Когда они снова легли у камина, Максим долго молчал. Огонь трещал, отбрасывая на потолок рыжие тени. Алиса лежала у него на здоровом плече, водила пальцем по паутине татуировки, и почти засыпала, когда услышала его голос. Очень ровный. Очень тихий.

— В Праге, когда мы читали выписки из ящика. Я видел твоё лицо.

Она замерла. Палец остановился.

— Какое?

— Когда я прочитал название «Králík & Partners». — Он не повернул головы. — Ты не побледнела, ты ничем себя не выдала. Но у тебя на секунду остановилось дыхание. Я слышал. Ты знала это имя.

Камин потрескивал. В темноте за окном метель ровно шептала что-то своё.

— Я не…

— Не надо. — Голос его не стал жёстче, только очень устал. — Я не злюсь. Я просто хочу понять. Что ты ещё знаешь, Алиса, чего мне не сказала?

Она лежала, не двигаясь, и слушала, как бьётся его сердце под её ладонью. Ровно, спокойно, не торопясь. Человек, который ждал ответа и готов был его принять любым.

Она знала. Знала с самой Праги. Знала, что молчала не потому, что не доверяла ему. Потому что боялась, что имя Кралика связано с Кириллом, а Кирилл связан с Максимом, и любое слово на этой цепи могло разорвать то, что только-только начало срастаться.

И знала, что на этот вопрос нет ответа, который не причинил бы боли.

 

 

Глава 17. Метель

 

— Кралик, — сказала Алиса.

Слово упало в тишину, как камень в колодец. Она не шевелилась, не поднимала головы, продолжала лежать у него на плече и смотреть на огонь. Так было легче: не видеть лица.

— Адвокат. Из списка «лояльных людей за рубежом», который Гордеев показывал мне год назад. Двенадцать строчек, Вильнюс, София, Прага. Он называл их «наши глаза в конторах». Через таких открывают счета, оформляют фирмы, передают деньги. Один из них Кралик.

Максим не двигался. Рука, лежавшая у неё на плече, стала странно тяжёлой.

— Год назад.

— Я не знала, что это связано с Кириллом. Поняла в Праге, когда мы вскрыли ящик. Увидела фамилию на письме и вспомнила список. — Она села, потянув на плечи плед. — Я хотела тебе сказать. Правда хотела.

— Когда?

— В тот же вечер. Потом в ванной, когда ты рассказал про Рябова, и это стало неважно. Потом в Москве. Потом на кухне, когда мы делали подделку.

— Четыре раза. — Голос его оставался ровным, и от этого было страшнее. — У тебя было четыре возможности, Алиса.

— Я знаю.

Он медленно сел, стараясь не двигать плечом. Лицо при этом не изменилось, только в глазах, в тёмных, глубоко посаженных, что-то погасло, как гаснет лампочка на последней секунде.

— Значит, пока я носил в кармане выписки, ты знала, что Гордеев платит моему брату через своего адвоката. Знала, что Кирилл не просто информатор. Что его купили и держат.

— Или держат, — сказала она. — Это не одно и то же.

— Не умничай.

— Я не умничаю. — Она тоже села прямо. — Я не знаю, купили его или принудили. Не знаю, брал ли он деньги из жадности или потому, что не мог отказаться. Я знала только то, что ты, узнав про Кралика, поедешь в Москву и убьёшь Кирилла.

— Не убью.

— Максим.

— Не убью!

Он вскочил, и тут же схватился за плечо, прошипев сквозь зубы. Постоял согнувшись, дыша через нос. Потом выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты решила за меня.

— Да.

— Решила, что я не вынесу.

— Решила, что тебе нужно время. Чтобы не сделать то, о чём потом будешь жалеть всю жизнь.

— Это не твоё решение.

— А я не просила права его принимать! — Она поднялась тоже, и плед упал на пол. — Я просто делала то, что умею! Я шесть лет решаю, что человеку знать, а что нет! Я привыкла! Я не знаю, как жить иначе!

Он смотрел на неё долго. Метель за окнами ходила кругами и бросала в стёкла пригоршни снега.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Понял.

Он вышел из комнаты. Она слышала его шаги по коридору, потом хлопнула дверь веранды, и по дому прошёл холод.

Алиса схватила плед, куртку, его, потому что своей не нашла, и побежала следом.

На веранде было так холодно, что дыхание превращалось в облако. Метель кидала в лицо снег, колючий и сухой, и тут же уносила его. Максим стоял у перил, в одной рубашке, с голой, перевязанной рукой, и смотрел в темноту, которая была не чёрной, а серо-белой, шевелящейся.

— Ты ранен, идиот.

— Мне нужен воздух.

— Тебе нужна больница!

— Мне нужно, чтобы ты не лгала мне, Алиса! — Он повернулся резко, и в этом повороте было столько боли, что она остановилась. — Не мне, не сейчас. Хоть раз. Три недели! Три недели я слушал твоё «потом», «не сегодня», «позже». Я привык думать, что это осторожность. А это страх.

— А ты?

Он замолчал.

— А ты?! — Она шагнула вперёд. Ветер трепал волосы, швырял их в лицо. — Ты знал имя моего отчима с первого дня! Ты прочитал досье в понедельник, в воскресенье был на его могиле. Два месяца, Максим! Два месяца ты ходил рядом со мной, смотрел на меня, спал со мной, знал, кого я ненавидела, и молчал!

— Это другое.

— Это то же самое!

— Нет! — Он ударил ладонью по перилам. Дерево глухо загудело. — Я не врал! Я не знал, как сказать!

— А я знала?! Я знала, как сказать тебе, что человек, которому ты веришь больше всех на свете, может быть предателем?!

Тишина. Только ветер. Только стук снега по крыше. Они стояли в двух шагах друг от друга и смотрели, и в этом взгляде каждый видел то, что не хотел видеть: себя.

— Ты шпионка, — сказал Максим наконец. Голос стал глухим, чужим. — Ты всегда решаешь, что человеку надо знать.

— А ты всегда решаешь, чего человеку не надо знать.

— Я пытался тебя…

— Защитить? — Она рассмеялась, жёстко, коротко, и сама испугалась этого смеха. — Знаешь, на кого ты сейчас похож?

— Не надо.

— Он тоже молчал, Максим. Рябов. Он молчал, чтобы я не знала, что можно иначе. Что дом может быть другим. А ты молчишь, чтобы я не ушла. Это тоже способ держать человека.

Она услышала собственные слова и поняла, что сказала лишнее, ещё до того, как увидела его лицо.

Оно не изменилось. Только побелело, тихо, как белеет бумага, если на неё пролить воду. Он стоял неподвижно, и снег ложился ему на ресницы, не тая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не сравнивай, — сказал он очень тихо.

— Я не сравниваю. Я называю.

— Алиса.

— Что?

Он хотел что-то сказать. Она видела, как дрогнули губы. Но слова не пришли. Он отвернулся, спустился по ступенькам в сугроб, по колено в белой каше, и пошёл через двор, в темноту, мимо засыпанных кустов, к сараю, который едва угадывался за стеной снега.

Она не побежала за ним. Это было, пожалуй, самое трудное решение за всё время: остаться стоять на веранде с курткой в руках, с горящим лицом, с комом в горле, и дать ему уйти.

Двадцать минут она металась по дому.

Поправила дрова в камине. Села. Встала. Налила воды, не выпила. Села снова. Каждая секунда тянулась, как резина. Она слышала ветер за окном, видела за стеклом сплошную белую мглу, и в голове крутилась одна мысль: он ранен, он без куртки, он в сугробе, он может потерять сознание.

А потом другая: ты сама ему это сказала.

На двадцать первой минуте она не выдержала, схватила плед и фонарь и вышла в метель.

Сарай стоял, засыпанный снегом до самой крыши. Створка была приоткрыта, и изнутри, сквозь щель, пробивалась тонкая жёлтая полоска света. Она подошла, толкнула дверь плечом и вошла.

Максим сидел в машине, на водительском сиденье, с включённой лампочкой под потолком, и смотрел перед собой. На руле лежали руки, правая здоровая и левая в бинтах, и он смотрел на них, как смотрят на чужие.

Она открыла пассажирскую дверцу, села, накинула плед ему на плечи. Он не шевельнулся.

— Холодно, — сказала она.

— Знаю.

— Ты мог умереть.

— Мог.

Они сидели молча. Лампочка потрескивала, на лобовом стекле таял иней. Где-то над ними, на крыше сарая, шуршал снег, сползая вниз тонкими, шепчущими потоками.

— Я не должна была так говорить, — произнесла Алиса.

— Должна.

— Нет.

— Должна, — повторил он. — Потому что это правда.

Он повернул голову. Лицо было спокойным, только глаза блестели.

— Я не защищал тебя, — сказал он. — Я себя защищал. Два месяца я ждал подходящего момента. Думал: вот она станет мне доверять, вот расскажет сама что-нибудь важное, и тогда мне будет можно. Это не осторожность. Это трусость. Я боялся, что ты посмотришь на меня так, как посмотрела в ванной, и уйдёшь.

— Я ушла.

— На два часа. — Он слабо улыбнулся. — Это был лучший результат, на который я мог рассчитывать.

Она засмеялась тихо, сквозь внезапные слёзы, и вытерла их ладонью.

— Я не защищала Кирилла, — сказала она. — Хотя ты, наверное, так думал.

— Думал.

— Я защищала тебя. От тебя. От того, что ты можешь сделать, когда тебе очень больно. Ты же сам говорил: мне хочется сломать ему руку.

— Хотелось.

— Хочется до сих пор?

Он задумался. Долго. Она видела, как в его лице одно чувство сменяет другое.

— Уже меньше, — сказал он наконец. — Потому что ты сидишь рядом и злишься на меня, а не на него.

Она положила голову ему на здоровое плечо. Он обнял её, неловко, одной рукой.

— Я больше не хочу ничего решать за тебя, — сказала она. — Правда. Ни «потом», ни «не сегодня», ни «подожди». Если буду бояться, скажу, что боюсь.

— А я скажу то же самое.

— Договорились.

— Договорились.

В сарае пахло бензином и сырой древесиной. Лампочка под потолком раскачивалась от ветра, бросая по стенам неровные тени. Они сидели в чужой машине, на чужом участке, в разгар метели, и впервые за все эти недели им не нужно было ничего изображать.

В доме они вернулись к камину. Алиса подбросила дров, и огонь вспыхнул, разбрасывая по комнате золотые блики. Максим сидел на диване, закутавшись в плед, и смотрел на неё. Взгляд был тихий, внимательный, чуть виноватый.

— Сегодня я хочу тебе кое-что сказать, — произнёс он. — Но так, чтобы ты не могла не слушать.

— Это приказ?

— Это предложение.

Она подошла. Остановилась перед ним. Он поднял голову.

— Ты ранен, — сказала она. — Поэтому сегодня главная я.

— Хорошо.

— И правила такие. Каждый раз, когда я задаю вопрос, ты отвечаешь правду. Всю. Без «потом». Если соврёшь или промолчишь, остановлюсь. Если скажешь правду, я продолжу.

— А если правда не понравится?

— Тогда тем более.

Его зрачки расширились. Он сглотнул.

— Слово?

— Волга.

— Кашемир, — сказала она. — Для обоих.

Она стянула с него плед и усадила так, чтобы раненое плечо упиралось в подушки. Расстегнула рубашку, пуговица за пуговицей, и когда ткань разошлась, прошлась ладонью по его груди, по паутине татуировки. Он вздрогнул.

— Первый вопрос, — сказала она. — Чего ты боишься?

Он молчал секунду.

— Что ты уйдёшь.

Она наклонилась и поцеловала его, медленно, в уголок рта. Награда.

— Ещё.

— Что я убью брата. Или что он умрёт, а я не успею.

Поцелуй в шею, ниже уха, в то место, где бьётся жилка. Он выдохнул.

— Ещё.

— Что я похож на отца. — Голос стал глуше. — Что однажды ты увидишь меня таким, каким он был дома. И я не замечу.

Она остановилась. Посмотрела ему в глаза и медленно, не отводя взгляда, провела ладонью по его щеке.

— Ты не похож.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он никогда не спрашивал, больно ли ему, — сказала она. — Ты спрашиваешь меня каждый раз.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень, тихая, как облако.

Она расстегнула ему брюки, сняла остальное, оставила в одном бинте. Села сверху, обняв коленями, держа его здоровое запястье в своей руке, не сильно, чтобы он чувствовал, что может освободиться, и не освобождался. Платье она сняла через голову, быстро, одним движением, и увидела, как в его глазах вспыхнуло то, что было в нём с первой встречи, но теперь без всякой жестокости.

— Что ты чувствуешь, когда я так делаю? — спросила она и двинула бёдрами, медленно, едва касаясь.

— Что схожу с ума.

— Ещё.

— Что… что это единственное, чего я хочу. Больше, чем власть. Больше, чем деньги. Больше, чем… — Голос сорвался. — Чем быть правым.

Она опустилась на него, плавно, до самого конца, и они оба замерли, не дыша. Потом она наклонилась к самому его уху и прошептала:

— Скажи, что я твоя.

— Ты моя.

— Неправильно.

Он замер. В глазах мелькнуло недоумение.

— Скажи правду, — прошептала она. — Что ты мой.

Долгая секунда. Потом он закрыл глаза и произнёс, едва слышно, почти не шевеля губами:

— Я твой. Я весь твой. Только твой.

Награда пришла сразу: она двинулась, глубоко, жадно, и он вскрикнул сквозь зубы. Она вонзила зубы ему в грудь, у самой ключицы, не до крови, до отметины, и он застонал так, что у неё по позвоночнику побежала горячая волна. Ногти оставили на его боках белые, быстро розовеющие полосы. Она двигалась жёстко, быстро, безжалостно, наслаждаясь каждым его вздохом, каждой дрожью, держа его запястье, прижимая к подушке, и спрашивала хрипло, на каждом толчке:

— Чья эта боль?

— Твоя.

— Чья эта радость?

— Твоя.

— Кто здесь главный?

— Ты. — Он запрокинул голову, и по виску у него скатилась капля пота. — Алиса. Ты. Всегда была ты.

Она почувствовала, как волна поднимается внутри, широкая, тёмная, и успела подумать, что никогда ещё секс не был таким честным. Без игры, без роли, без самозащиты. Только два человека, которые сняли всё, что можно было снять.

Она кончила, закусив губу, вцепившись в его плечи, и через секунду он сорвался следом, уткнувшись лицом ей в шею и выдохнув что-то, чего она не расслышала. Они сидели, не двигаясь, пока пот не остыл на коже, а сердце не успокоилось.

— Ты не соврал ни разу, — шепнула она.

— Не было нужды.

Она улыбнулась ему в висок.

Потом они лежали под пледом на разложенном диване, и огонь в камине догорал, оставляя на потолке красные тени. Метель за стенами шла на убыль, и ветер становился тише, мягче.

— Завтра в полдень я должна назвать Гордееву место, — сказала Алиса. — Для встречи.

— Я знаю.

— У тебя есть идея?

— Есть. — Он помолчал. — Но сначала нужно вернуться в Москву. Мне нужно кое-что открыть. Не в офисе. Дома у отца. Там есть сейф, о котором никто не знает.

— Настоящий?

— Настоящий. — Он повернул к ней голову. — Я хочу, чтобы ты его увидела. Мне пора перестать молчать.

Она положила ладонь ему на грудь, на то место, где алела свежая отметина.

— Хорошо.

Она заснула раньше, чем успела подумать, как всё сложится.

Проснулась она от тишины.

Не той тишины, что бывает в доме ночью, а от другой: плотной, ясной, звенящей. Ветер улёгся совсем. За окном вместо серой мглы проступало тёмно-синее небо с последними звёздами, и снег лежал нетронутой голубой простынёй до самого горизонта.

Максим спал на боку, подтянув колени, как спит человек, который давно не спал по-настоящему. Алиса тихо встала, надела его куртку и вышла на веранду.

Холод обжёг лёгкие. Снег хрустел под босыми ногами. Она остановилась на верхней ступеньке и поняла, что что-то не так, ещё до того, как поняла, что именно.

На снегу были следы.

От ворот к крыльцу тянулась узкая цепочка отпечатков, чёткая, глубокая, свежая. Мужские ботинки. Шаг ровный, не торопливый. Следы шли до веранды, останавливались на нижней ступеньке и возвращались обратно к воротам тем же путём. Края вмятин ещё не успели осыпаться: прошло не больше двух-трёх часов.

Она медленно повернула голову. На перилах, у самого края, стоял небольшой бумажный пакет, придавленный камнем. Она подошла, сняла камень. Внутри лежали две коробки антибиотиков, упаковка стерильных бинтов, пузырёк йода. И сложенный вчетверо листок, исписанный быстрым, нервным почерком.

«Для плеча. Не рассчитывай, что я его не люблю. К.»

Под запиской лежал маленький чёрный телефон. Простой, кнопочный, одноразовый, с единственным номером в памяти.

Алиса стояла на морозе с запиской в руке и чувствовала, как ей становится холодно не от ветра. Потому что человек, оставивший это, нашёл дачу. Он нашёл её за два дня, в метель, не имея ни единой подсказки, кроме памяти детства и знания, где его брат любит прятаться.

Значит, найдут и другие.

Скрипнула дверь. Максим стоял на пороге, в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами, и смотрел на неё поверх перил. Она молча протянула записку. Он прочёл. Лицо его не изменилось, только пальцы на мгновение сжали бумагу.

— Он был здесь, — сказал он тихо.

— Около трёх часов назад.

— И не вошёл.

— И не вошёл. — Она протянула ему телефон. — Оставил способ связи.

Максим долго держал чёрный пластик в ладони. Потом убрал в карман.

— Он нашёл нас за двое суток, — сказала Алиса.

— Я знаю.

— Значит, Гордеев найдёт ещё быстрее.

— Я знаю. — Он поднял на неё глаза. — Значит, пора.

Над заснеженным садом медленно, нехотя вставало солнце, красное, как рана, и в его первых лучах снег вспыхнул тысячью холодных искр. Алиса смотрела на следы, на пакет, на человека рядом, и думала о том, что у них осталось не больше дня.

 

 

Глава 18. Сейф

 

Они выехали с дачи в восемь утра, по узкой колее, которую накануне прорезал трактор Эфроса. Снег лежал плотный, слепящий, и дорога казалась белой рекой, текущей между чёрными стенами елей. Алиса вела машину осторожно, на второй передаче, вглядываясь в зеркало заднего вида. Позади никого. Только их собственные следы, тянущиеся в тишине, как нитки.

Максим сидел рядом, прислонившись здоровым плечом к дверце, с закрытыми глазами. Он не спал. Она слышала по его дыханию. Просто сидел так, как сидят люди, которые приняли решение и теперь привыкают к нему.

На трассе она остановилась у заправки, достала второй телефон и набрала Гордееву. Написала коротко, сухо, чтобы читалось как правда:

«Сегодня не получится. У него лихорадка, бред. Нужно ещё два дня. Вторник, 18:00, Патриаршие».

Ответ пришёл, пока она стояла у колонки и смотрела, как заправщик в оранжевой куртке вставляет пистолет в бак.

«Вторник. Последний раз».

Она выключила телефон. Максим, не открывая глаз, спросил:

— Патриаршие?

— Место, которое ему покажется очевидным.

— Почему?

— Потому что там мы с Кириллом говорили в первый раз о том, что он знает больше, чем показывает. — Она села за руль. — Гордеев получит отчёт от Кирилла и решит, что я зачем-то возвращаюсь на старое место. Люди любят искать систему.

Он кивнул.

— У тебя в голове целая шахматная доска.

— У меня в голове один человек, — сказала она тихо. — И я очень не хочу его потерять.

Он открыл глаза и посмотрел на неё. Ничего не сказал. Только протянул руку и коснулся её колена, мимолётно, как прикасаются к чему-то, во что боятся поверить.

Котельническая набережная в воскресенье днём была почти пуста. Серая высотка, одна из знаменитых «сталинских сестёр», поднималась над Москвой-рекой, как гранитная скала, с башенкой наверху и гербом в вышине. Здесь жили когда-то артисты, министры, учёные. Теперь в подъездах пахло мастикой и старой пылью, а у входа сидела на табуретке консьержка с вязанием на коленях.

— Здравствуйте, Максим Сергеевич, — сказала она, не поднимая головы. — Давненько.

— Здравствуйте, Тамара Ильинична.

— Рука-то что?

— Упал.

— Бывает. — Она взглянула на него из-под очков, потом на Алису, потом снова на вязание. — Лифт опять сломан, на седьмой пешком.

Они поднялись пешком. На площадке пахло мокрым камнем и чьим-то давним борщом. Максим достал из кармана ключ, старый, тяжёлый, с резным бородком, и вставил его в замок обитой дерматином двери. Замок провернулся с протяжным скрипом.

Квартира встретила их запахом нафталина и холода. Высокие потолки с лепниной, паркет ёлочкой, в прихожей зеркало в чёрной раме, затянутое простынёй. Большая гостиная, закрытая белыми чехлами: диван, кресла, рояль, от которого осталась только тень под тканью. Окна выходили на реку, и в них стоял серый зимний свет, пустой, как в музее.

— Я не был здесь четыре года, — сказал Максим. — После похорон. Только консьержка заходит проветривать раз в месяц.

Он остановился посреди гостиной и несколько секунд стоял неподвижно, осматриваясь. Алиса молча стояла рядом.

— Здесь он умер?

— Нет. В больнице. Но он жил здесь. Каждый вечер сидел вон в том кресле у окна, с рюмкой коньяка, и смотрел на реку. — Голос Максима стал ровным. — Я запомнил его таким. Не за столом. Не с ремнём. Просто сидящим у окна.

Он тряхнул головой, будто прогоняя что-то, и пошёл по коридору. Алиса двинулась следом.

Кабинет находился в конце, за тяжёлой дубовой дверью. Небольшая комната с книжными шкафами до потолка, массивным письменным столом и кожаным креслом, которое сохранило вмятину от одного и того же человека. На стене висели фотографии, чёрно-белые и цветные: мужчина с крупными чертами и тяжёлым взглядом, окружённый людьми в пиджаках, на фоне стройки, на фоне машин, на фоне банкета. На одном из снимков, в углу, рядом с отцом, стоял мальчик лет четырнадцати, в большом, как с чужого плеча, пиджаке.

— Помогай, — сказал Максим.

Он отодвинул стол, и Алиса взялась за другой край. Под столом лежал потёртый ковёр. Он откинул его, обнажив паркет. Некоторые плашки в центре были чуть светлее остальных, и Максим опустился на колени, нащупывая что-то пальцами.

Щёлк.

Три плашки приподнялись на скрытых петлях. Под ними открылась ниша, а в нише тусклым металлом блестела небольшая стальная дверца с дисковым замком.

— Отец сделал это в девяносто четвёртом, — сказал Максим. — Никому не говорил. Я нашёл случайно, когда мне было шестнадцать. Искал спрятанные сигареты. Нашёл вот это. Он застал меня, когда я пытался открыть. Не ударил. Сказал: «Если когда-нибудь тебе понадобится, цифры такие: день рождения твоей матери и день её ухода». Больше ничего.

Он повернул диск, и замок тихо звякнул. Он наклонился над нишей, и Алиса увидела, как у него дрожат пальцы.

— Хочешь, я?

— Нет. — Он улыбнулся уголком рта, невесело. — Мне нужно самому. Я слишком долго делал вид, что этого не существует.

Дверца открылась без скрипа, как будто её смазывали вчера. Внутри стояли три предмета, аккуратно, как на полке в музее. Толстая тетрадь в чёрном дерматиновом переплёте. Картонная коробка из-под обуви, перетянутая резинкой. И маленький брезентовый мешочек, из тех, в каких хранят монеты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Максим вынул тетрадь, положил на стол, раскрыл. Страницы были исписаны мелким, ровным, чуть наклонным почерком, строка за строкой, колонка за колонкой.

— Здесь всё, — сказал он. — Все мои грехи. С две тысячи четырнадцатого. Каждая сделка, каждая взятка, каждая левая фирма, каждый счёт на Кипре. Суммы, имена, даты. Я вёл эту тетрадь три года подряд, каждый вечер. Не для того, чтобы кого-то шантажировать. Для того, чтобы однажды поставить подпись и сказать: «Вот это я. Весь».

Алиса пролистала страницы. Это была не бухгалтерия, а исповедь. Рядом с цифрами стояли короткие пометки: «Отказался. Не смог.», «Дал, потому что страшно.», «Знал, что нельзя». В конце каждого года шла строка итога, и под ней неизменная фраза: «Виновен».

Она подняла на него глаза. Он смотрел не на тетрадь, а на неё.

— Я хочу пойти с этим в прокуратуру, — сказал он тихо. — Завтра. Вместе с бумагами Соколова и Воронова. Пусть берут меня. Пусть берут Давыдова. Пусть берут Гордеева. Я устал быть тем, кем меня сделал отец.

Внутри у неё что-то оборвалось.

— Максим.

— Подожди. — Он поднял руку. — Дай я закончу. Это не отчаяние, Алиса. Это решение. Я думал об этом всю ночь в метель. Если я не сделаю этого, Гордеев убьёт меня через месяц. Или Кирилла. Или тебя. Если сделаю, у него не останется смысла. Бумаги станут общим достоянием. Убивать будет нечего.

— Они посадят тебя.

— Возможно. — Голос не дрогнул. — Я готов.

— Я нет.

Она произнесла это почти шёпотом. Он замолчал, и в тишине кабинета было слышно, как где-то в глубине квартиры тикают невидимые часы.

— Послушай, — сказала она. — Послушай меня. Я не прошу тебя отказаться. Я прошу дать нам неделю. Одну. Чтобы сделать это иначе.

— Как иначе?

— Не как сдача. Как удар. — Она села на край стола, чтобы быть на одном уровне с ним. — Если ты придёшь в прокуратуру с тетрадью, ты придёшь как обвиняемый, который просит о снисхождении. Если мы придём с Гордеевым, с доказательствами его убийств, с записями, с показаниями, мы придём как свидетели. Это другой статус. Другой срок. Иногда разница в десять лет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что шесть лет работала на человека, который объяснял, как устроена эта система. — Она слабо усмехнулась. — Теперь я хочу использовать это против него.

Он долго смотрел на неё. Потом выдохнул, медленно, глубоко.

— Неделя.

— Неделя.

Он кивнул и повернулся к нише.

Второй предмет оказался картонной коробкой из-под обуви. В ней лежали аудиокассеты, плотно, одна к одной, в потёртых пластиковых коробочках, подписанные тем самым ровным, чуть наклонным почерком, который она уже видела на страницах тетради: «Г. 2008», «Г. 2009», «Г. 2011», «Г. 2013». Всего двадцать три штуки.

— Отец записывал свои разговоры, — сказал Максим. — Привычка. Он говорил, что любая бумага врёт, а голос нет.

Алиса достала одну, ту, что с надписью «Г. 2011», и протянула ему. Он взял, повертел, потом пошёл к шкафу и вынул с нижней полки громоздкий магнитофон «Sony» с хромированными кнопками, обмотанный изолентой. Включил в розетку. Вставил кассету. Нажал «play».

Сначала шло шипение, потом щелчок, и из динамика прозвучал голос.

Глубокий, густой, с хрипотцой. Голос человека, который привык, чтобы его слушали. Максим вздрогнул, будто его ударили.

— Отец, — сказал он одними губами.

«…Игорь Павлович, вы уходите? Чаю ещё?»

«Не откажусь, Сергей Григорьевич».

Алиса замерла.

Тот самый голос. Негромкий, ровный, чуть домашний, как у школьного учителя. Она слышала его шесть лет в телефоне и столько же в чужих комнатах. Голос, который говорил «хорошо» там, где другие говорили «да». И сейчас этот голос произносил слова, от которых у неё по коже побежали мурашки.

«Мы с вами старые друзья. Друзья помогают друг другу. Вы платите, я забываю. Всё очень просто».

«А если я откажусь?»

«Тогда мне придётся вспомнить».

Пауза. Позвякивание ложки о стекло.

«Я вот что хотел спросить. Ваш бухгалтер, Воронов. Он стал слишком внимателен. Задаёт вопросы про «Гранит-Лэнд». Я решу этот вопрос сам».

«Игорь Павлович…»

«Не волнуйтесь, Сергей Григорьевич. Вы ни при чём. Вы вообще ничего не слышали».

Лента зашуршала. Дальше шло что-то неразборчивое, звон посуды, чей-то кашель. Максим протянул руку и нажал «стоп». В комнате стало тихо, так тихо, что слышно было, как у него в груди неровно бьётся сердце.

— Отец знал, — сказал он наконец. Голос был глухим и очень далёким. — Он записал это. И ничего не сделал. Воронов пропал через две недели, а он продолжал платить.

Алиса положила ладонь ему на спину.

— Мы дети тех, кто молчал, — сказала она тихо.

— Да.

— Но мы не обязаны молчать.

Он закрыл глаза. Потом открыл и аккуратно вынул кассету.

— Это мы отдадим Ангелине, — сказал он. — Когда будет можно. Она должна знать, что её отец был прав. И что мой отец был трусом.

— Она знает, что твой отец был человеком.

— Это то же самое.

— Нет, — сказала Алиса. — Это не то же самое.

Третий предмет, мешочек из выгоревшего брезента, Максим достал последним. Он развязал шнурок и вытряхнул на ладонь маленькую записную книжку в потёртом коричневом переплёте, из тех, что раньше продавались на вокзалах. Книжка была тёплой от его руки. Он помедлил.

— Это он оставил мне, — сказал он. — В сентябре семнадцатого. Перед тем как уйти. Не просил ничего. Сказал: «Если можно, пусть пока полежит у вас». Я взял и положил в сейф. Ни разу не открывал.

Он протянул её Алисе.

Она не сразу взяла. Пальцы вдруг сделались чужими, неповоротливыми, и сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Потом всё-таки взяла и открыла.

Первая страница: мелкий, угловатый почерк, который она узнала мгновенно, потому что видела его на каждой записке, оставленной на холодильнике, на каждой квитанции, на всех бумажках её детства. Даты, имена, суммы. Странички за страничкой, коротко, сухо, как рапорты. «15.03. Разговор у Л. про склад. 22.03. Ночью приезжал Игорь. Передал конверт». Она листала, не вникая, пока не дошла до последней записи, самой свежей, сентябрь две тысячи семнадцатого.

Запись была длинной, на целую страницу. Руки у неё затряслись раньше, чем она поняла, что читает.

«Хочу выйти. Не знаю, получится ли. Игорь Павлович не прощает. Я пятнадцать лет делал то, за что мне должно быть стыдно, и теперь, наверное, поздно. Девочка уехала, это хорошо. Я был для неё плохим домом. Я не умел быть добрым, не видел, как это делается. Когда Таня умерла, я остался один с ребёнком, которого не понимал, и испугался. Страх делает из людей скотов. Знаю, что это не оправдание. Если с мной что-то случится, пусть она не знает всего. Ей хватит того, что есть. Пусть живёт. Л. Р.»

Алиса перечитала дважды. Потом закрыла книжку и положила на стол.

Лицо у неё было неподвижным. Только по щеке, очень медленно, скатилась слеза, потом вторая.

Она не простила его. Это было бы неправдой. Она слишком хорошо помнила холодную печь, нож между солонкой и хлебницей, ровный, негромкий голос, который говорил «молчи». Но она узнала в этих строчках то, чего не искала: человека. Растерянного, испуганного, слабого. Не чудовище. Просто мужчину, который сломался и сломал других.

— Ты была права, — сказал Максим тихо. — Там, на веранде. Я не должен был сравнивать.

— Это я не должна была.

— Нет. — Он осторожно коснулся её щеки, вытер слезу большим пальцем. — Ты просто сказала то, что видела. Но он не хотел тебе зла. В конце не хотел.

— Я знаю. — Она закрыла глаза. — Это страшнее всего.

Она подержала записную книжку ещё мгновение. Потом сунула её во внутренний карман куртки, рядом с сердцем.

— Я возьму.

— Конечно.

К вечеру они вынесли всё: тетрадь, кассеты, записную книжку, подлинники из нотариальной папки. Максим сложил их в старый дорожный чемодан отца, перетянутый ремнями, и спрятал его в нише под полом, там же, где лежали раньше. Закрыл паркет, вернул ковёр на место, придвинул стол. Работал одной рукой, неловко, и Алиса не стала помогать, видя, как ему нужно сделать это самому.

Потом она достала из сумки чёрный одноразовый телефон, тот, что оставил Кирилл, и нажала единственную кнопку.

Ответили на первом гудке.

— Алиса?

Голос был хриплым, как будто он не спал двое суток. И немного дрожал.

— Мы хотим поговорить, — сказала она. — Втроём.

Пауза. Она слышала его дыхание.

— Втроём?

— Ты, я и Максим.

— Он… согласен?

Она посмотрела на Максима. Он стоял в дверях кабинета, прислонившись плечом к косяку, бледный, очень серьёзный. Он кивнул.

— Согласен.

Кирилл сглотнул так громко, что она услышала в трубке.

— Серебряный Бор, — сказал он. — Пляж у старой лодочной станции. Завтра в пять утра. Там нас никто не потревожит. Мы ловили там рыбу в детстве.

— Хорошо.

— Алиса. — Голос сорвался. — Спасибо.

Она отключила телефон и сунула его в карман.

Ночь они провели здесь же, в этой квартире, потому что возвращаться было слишком опасно, а ехать куда-то уже не оставалось сил. Максим повёл её не в бывшую спальню отца, а в маленькую комнату в конце коридора, с одним окном и узкой кроватью у стены. На полке стояли потрёпанные приключенческие книжки, на стене висел вылинявший плакат с футболистами восьмидесятых годов.

— Моя, — сказал он. — Я здесь жил до армии. Никто ничего не трогал.

Она засмеялась тихо, обвела глазами корешки: Жюль Верн, Купер, Стивенсон.

— Ты читал про пиратов.

— Я мечтал стать капитаном. — Он улыбнулся. — Получилось что-то другое.

Они разделись молча, медленно, почти торжественно. Он сидел на краю кровати, она стояла перед ним, и свет уличного фонаря из окна ложился на её плечи тонкой серебристой полосой. Он положил ладони ей на бёдра, притянул к себе, и она склонилась и поцеловала его, глубоко и нежно.

Это была другая ночь. Не такая, как в Праге, не такая, как у камина, не такая, как в стене гардероба. Здесь не было ни спешки, ни борьбы, ни игры. Он лёг на спину, она опустилась на него, медленно, глядя в глаза, и они долго не двигались, просто дышали вместе, пока у неё не выступили слёзы.

— Больно? — спросил он испуганно.

— Нет. — Она рассмеялась, улыбнулась сквозь слёзы. — Просто так хорошо, что страшно.

Она начала двигаться, плавно, нежно, не отрывая от него взгляда, и он гладил её лицо, шею, плечи, ключицы, запоминая каждую линию, как будто боялся, что завтра её не станет. Время растянулось. Они не торопились. Он перевернул её на спину, осторожно, оберегая раненое плечо, и входил в неё медленно, глубоко, шепча что-то в её волосы. «Моя. Родная. Единственная». Слова, которых он никогда прежде не говорил, и которые теперь сами выходили из него, как вода после долгой засухи.

— Хочу, чтобы мы жили у воды, — прошептала она, когда волна начала подниматься. — В маленьком доме. С яблонями.

— Будут яблони.

— И твоя Волга.

— Моя Волга. — Он поцеловал её. — Обещаю.

Она кончила тихо, в его руках, с его именем на губах, и он, услышав это, сорвался следом, прижавшись лбом к её лбу и выдохнув её имя так, как выдыхают молитву.

Потом они долго лежали, обнявшись, под тонким одеялом, и слушали, как за окном проходит ночной город. Он заснул первым. Она ещё долго смотрела на его спящее лицо.

И только теперь, в тишине, поняла, какую цену он готов заплатить.

Он собирался сесть. Не «возможно», а наверняка. Он собирался отдать себя вместе с Гордеевым, потому что иначе не умел. Это была его форма любви: принести себя в жертву, чтобы те, кого он любит, остались живы. Она знала это. Она видела тетрадь и слова «Виновен», повторённые из года в год.

Она положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце, и очень тихо, без звука, одними губами, пообещала:

— Не посадят. Я не позволю.

За окном зажигались и гасли огни. До пяти утра оставалось шесть часов.

 

 

Глава 19. Кирилл

 

Рассвет в Серебряном Бору был не цветом, а ощущением: небо над соснами медленно светлело от чёрного к серому, воздух пах ледяной хвоей и дымом, и по замёрзшей реке ползли узкие пряди тумана. Они приехали без десяти пять. Алиса оставила машину за поворотом, в двухстах метрах от пляжа, чтобы не светить фарами, и дальше они пошли пешком, по скрипящему снегу, молча.

Максим шёл чуть впереди, с рукой на перевязи, в чёрном пальто, наброшенном на плечи. Он не оглядывался. Лицо у него было спокойным, почти пустым, и только по тому, как он ставил ноги, слишком ровно, слишком медленно, она понимала, что он держится за каждый шаг.

Пляж лежал белым полумесяцем между сосновым лесом и рекой. У самой воды, на краю, темнело старое, полуразрушенное здание лодочной станции: покосившиеся стены, зияющие окна, остатки вывески с буквами, на которых давно облупилась краска. У ржавого причала, вмёрзшего в лёд, стояла фигура.

Кирилл.

Он был в тёмной куртке, с капюшоном, откинутым на плечи, без шапки, с руками в карманах. Он повернулся на звук шагов, и Алиса увидела его лицо. Осунувшееся, небритое, с красными веками и тёмными кругами под глазами. Человек, который не спал много суток подряд и перестал считать.

Он сделал шаг навстречу и остановился. Между ними осталось метров пять снега.

— Макс.

Максим не ответил. Он шёл вперёд, прямо, не ускоряя и не замедляя шага. Дошёл до брата, остановился вплотную и ударил.

Правой рукой, здоровой, коротко, в челюсть. Звук получился глухим, тупым, как удар в мешок с песком. Кирилл не пытался уклониться. Его голова мотнулась в сторону, он качнулся, сделал два шага назад и упал на колено, прижав ладонь к лицу. Из разбитой губы на снег упали тёмные капли.

Алиса не двинулась. Она стояла у начала пляжа и смотрела, как двое мужчин, которым не нужны слова, говорят друг с другом единственным способом, которым ещё умеют.

Кирилл поднял голову. Вытер кровь тыльной стороной ладони. Посмотрел на брата снизу вверх, и в серых глазах не было ни злости, ни вызова. Только облегчение.

— Ещё, — сказал он хрипло.

— Хватит. — Максим стоял, тяжело дыша, прижимая к груди раненое плечо. Лицо у него побледнело, на лбу выступил пот. — Рука болит.

— Прости.

— За что? За то, что ударил?

— За всё.

Они смотрели друг на друга. Потом Максим медленно опустился рядом, прямо на снег, подтянул колено и сел, отвернувшись, глядя на реку. Кирилл, помедлив, сел рядом. Между ними осталось полметра, ровно столько, сколько бывает между людьми, которые долго не говорили и не знают, с чего начать.

Алиса подошла и села на перевёрнутую лодку, в стороне, так, чтобы слышать и не мешать.

Туман над рекой редел. Из-за сосен показалась тонкая полоса света, бледно-розовая, неуверенная. Кирилл заговорил первым.

— Мне было двадцать четыре, — сказал он тихо, глядя на воду. — Первый курс магистратуры. Денег нет, отец не давал ни рубля, ты занят. Я работал ночами в ресторане, спал по три часа. Однажды ко мне подошёл человек. Лет пятидесяти, в сером кардигане, с очками. Заказал чай, сидел до закрытия. Потом подождал меня на улице и сказал: «Кирилл Сергеевич, у меня к вам предложение».

Максим не шевелился.

— Он сказал, что знал отца. Что отец просил присмотреть за мной. Что у него есть возможность помочь: учёба, стажировка, деньги. Я не поверил, но… — Он усмехнулся, жалко, криво. — Я был голодный. И глупый. Он открыл на меня фирму, «Влтаву», в Праге, потому что «там удобнее с налогами». Я подписал бумаги, не читая. Он платил мне двадцать тысяч в месяц «за консультации». Я никому не консультировал. Просто брал.

— Первую выписку прислали через полгода, — продолжал он. — Я понял, что что-то не так, и позвонил ему. Он приехал. Сказал: «Кирилл Сергеевич, вы директор компании, через которую проходили деньги вашего брата. Если вы расскажете ему, что получаете от меня содержание, он узнает, что его брат подписал документы, которых ни один суд не простит. Сядете вы. А потом и он».

Алиса увидела, как Максим закрыл глаза.

— Я испугался, — сказал Кирилл. — Мне было двадцать четыре. Я думал, что спасаю тебя. Что если буду делать то, что он просит, ты останешься в стороне. Он просил немного. Сначала только рассказывать, как у тебя дела. Потом, с кем ты встречаешься. Потом, что говорят в кабинете. А потом, — голос дрогнул, — он перестал просить и начал приказывать.

— Пятнадцать лет, — сказал Максим. Голос у него был ровным, тусклым.

— Четырнадцать с половиной.

— Четырнадцать с половиной лет ты сидел в моём доме и докладывал.

— Да.

— Почему не пришёл ко мне?

— Потому что ты бы убил его. — Кирилл повернулся. Лицо у него было мокрым. — Ты бы пошёл и убил, и сел, и я остался бы один. Единственный человек, которого я люблю на этом свете, и я должен был сам, своими руками, сделать так, чтобы ты не попал под удар.

— Идиот.

— Знаю.

— Какой же ты идиот. — Голос Максима дрогнул. — Какой же ты…

Он не договорил. Он закрыл лицо ладонью, здоровой, и плечи его дёрнулись. Кирилл сидел рядом, не касаясь, боясь пошевелиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алиса смотрела на воду. Туман окончательно рассеялся, и над рекой встало солнце, маленькое, красное, будто нарисованное.

— Четырнадцатого марта, — сказал Максим, когда смог. — Расскажи.

Кирилл сделал глубокий вдох, как перед прыжком.

— Двенадцатого он послал меня к Соколову. Сказал: «Узнайте, что он думает». Я поехал на дачу. Виктор Андреевич вышел на крыльцо в вязаной кофте, посмотрел на меня и… — Он замолчал. Проглотил что-то. — Сказал: «Кирюша, ты приехал по поручению». Я не знал, что ответить. Он улыбнулся. Положил мне руку на плечо и сказал: «Я подумаю. Передай ему: я подумаю».

— Он знал, — сказала Алиса.

Кирилл повернул к ней голову.

— Знал?

— Он знал, что ты докладываешь. — Она встала и подошла ближе. — И всё равно принял тебя. Максим.

Максим достал из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо листок, помятый, пожелтевший по краям. Подержал на ладони. Потом протянул брату.

— Прочти.

Кирилл взял.

Он читал медленно, шевеля губами, как читает человек, который боится понять. Алиса помнила каждое слово: «Береги Кирилла. Он слабее, чем кажется, и добрее, чем должен быть». Она видела, как у него дрожат руки. Видела, как в какой-то момент лицо будто сломалось, не сразу, по линии, и из горла вырвался глухой, нечеловеческий звук, не плач, а что-то глубже, из самого нутра.

— Он знал, — прошептал Кирилл. — Он знал, и всё равно… Он написал… Макс, он написал это за день до…

— Знаю.

— Я его убил.

— Нет.

— Я сказал им, что он решился! — Он схватил брата за рукав, дёрнул. — Ты позвонил мне в половине двенадцатого, ты был в машине, ты сказал: «Он идёт на сделку». Я позвонил Гордееву через две минуты. Я! Я позвонил! Через полтора часа к нему приехали!

— Это он убил, не ты.

— Это я!

— Кирилл. — Максим схватил его за плечи здоровой рукой, развернул лицом к себе. — Послушай меня. Ты не стрелял. Ты не подливал. Ты звонил человеку, который держал тебя за горло. Если ты виноват, то в том, что был напуган. И я виноват в том же. Я кричал на него и уехал, зная, что он останется один. Мы оба виноваты. Но убил его Гордеев.

— Это не снимает…

— Не снимает. — Голос Максима стал мягче. — Но мы больше не будем нести это по одному.

Кирилл смотрел на него. Потом уткнулся лбом ему в здоровое плечо и заплакал, громко, по-детски, всхлипывая, как плачут люди, которые слишком долго себя сдерживали. Максим обнял его правой рукой, неловко, прижал к себе, и Алиса увидела, как по его собственному лицу катятся слёзы, тихо, без звука.

Они сидели так долго. Солнце поднялось над соснами, заливая снег розовым и золотым. Где-то в лесу тоненько, робко запела первая птица, будто проверяла, можно ли.

Когда Кирилл наконец поднял голову, лицо у него было распухшим, красным, мокрым, но спокойным. Он вытер щёки рукавом куртки, посмотрел на Алису и встал. Медленно, не сводя с неё глаз.

— Мне нужно сказать тебе, — произнёс он хрипло. — Про архив. Про то, что я сделал.

— Не надо.

— Надо. — Он выпрямился. — Я не должен был тебя целовать. Это было… Я не знаю, что это было. Я хотел, чтобы ты ушла и осталась живой. И в то же время хотел, чтобы хоть один человек в этой жизни посмотрел на меня как на человека, а не как на информатора. Это не оправдание. Просто объяснение.

Алиса подошла к нему. Остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Ты не должен был этого делать, — сказала она.

— Знаю.

— Но ты не врал. Ни тогда, ни сейчас. Я это понимаю. — Она слегка улыбнулась. — Я не злюсь, Кирилл. Я не хочу быть для тебя тем, чем ты хотел. Но я хочу быть твоим союзником, если позволишь.

Он молча кивнул. Потом сказал, совсем тихо:

— Мне это важнее.

Максим поднялся с трудом, придерживая плечо, и подошёл к ним. Встал между ними не как посредник, а как человек, которому надоело быть один.

— Что у тебя есть? — спросил он. — Не слова. Вещи.

Кирилл полез во внутренний карман куртки и достал маленькую чёрную флешку, потёртую, на короткой цепочке. Покачал на ладони.

— Пять лет, — сказал он. — Я записывал его. Каждую встречу. Телефон в кармане, диктофон включён. Он ни разу не заметил, потому что никогда не думал, что я способен. Приказы. Угрозы. Разговоры про Соколова. Про Ангелину. Про тебя. — Он сглотнул. — Про нотариуса. Он сказал мне двадцатого марта, через неделю после того, как всё случилось: «Кирилл Сергеевич, вы хорошо поработали».

Максим застыл.

— Ты записал это?

— Я трусил, но я не дурак. — Он слабо усмехнулся. — Я думал, когда-нибудь пригодится. Не знал когда. Не знал для чего.

Алиса протянула руку, взяла флешку и сжала в ладони, холодную, тяжёлую, как маленький камень.

— Это наша «страховка», — сказала она тихо. — Настоящая. Лучше, чем всё, что мы нашли.

— Есть ещё, — сказал Кирилл. — То, что он планирует на вторник.

Она подняла глаза.

— Во вторник на Патриарших будет не он. Он никогда не появляется сам. Там будет Корнеев, бывший военный, его исполнитель. Тот, в зелёном шарфе. И ещё двое. Задача одна: взять тебя тихо и привезти к Гордееву. — Он посмотрел ей прямо в лицо. — Он приготовил для тебя папку. «Дело Рябова». Настоящую, с фотографиями с места, с протоколом вскрытия, со всем, что он скрывал девять лет. Он уверен, что ты пойдёшь. Сказал мне: «Такие девочки, как она, идут за чужой смертью, как кошки за мышью».

Внутри у Алисы что-то холодно сжалось. Но лицо осталось неподвижным.

— Он правда так сказал?

— Слово в слово.

— Значит, он считает меня предсказуемой.

— Он считает тебя своей, — тихо сказал Кирилл. — Это другое.

Она молчала. В голове складывались кусочки, ровные, острые. Папка с делом отчима как приманка. Патриаршие как место, которое она сама назвала. Корнеев с двумя помощниками. И Гордеев, сидящий где-то в тёплой комнате с чашкой чая, уверенный, что снова поймал свою рыбу.

— Я хочу дать показания, — сказал Кирилл вдруг.

Максим повернулся.

— Что?

— Я хочу сказать всё. На суде. Следователю. Любому, кто будет слушать. — Он говорил ровно, будто репетировал это много ночей. — Про деньги, про счёт, про информацию, про тот звонок. Я хочу, чтобы это было записано официально, чтобы Гордеев не мог от этого уйти. И я хочу сесть. Я заслужил.

— Ты не обязан, — сказал Максим.

— Знаю. — Кирилл посмотрел на брата. — Но я устал жить, зная, что я чудовище, которое никто не наказал. Три года я просыпался каждое утро с этим. Пусть будет наказание. Тогда будет и конец.

Максим долго смотрел на него. Потом шагнул вперёд и обнял его, неловко, одной рукой, крепко. Кирилл замер на секунду, потом ответил тем же, и они стояли так, двое взрослых мужчин на пустом пляже, в розовом свете, в обнимку, как стояли когда-то мальчишками на берегу другой реки.

Алиса отвернулась. У неё слишком жгло в глазах.

— Сначала Гордеев, — сказала она, когда они наконец расцепились. — Потом ты. Если захочешь, мы найдём способ, чтобы твоё признание помогло, а не навредило. Но сначала нужно взять его.

— Как? — спросил Кирилл.

— Вы мне дадите две вещи. — Она перевела взгляд с одного брата на другого. — Время и свободу действовать. Остальное я придумаю.

— Во вторник…

— Во вторник я пойду на Патриаршие. — Она спокойно подняла флешку. — Они хотят взять меня. Пусть берут. Но на моих условиях.

— Нет, — сказал Максим сразу.

— Максим.

— Нет.

— Мы же договорились: больше никаких «нет» без объяснения.

Он стиснул зубы.

— Потому что я не могу тебя потерять.

— Я знаю. — Она подошла и взяла его за здоровую руку. — Но если я не пойду, он поймёт, что мы знаем. А если пойду, у нас будет шанс взять его с поличным. Не сегодня, не завтра. Но будет. — Она улыбнулась ему так, как улыбалась в машине после погони. — Доверься мне.

Он молчал долго. Потом выдохнул, очень медленно, и кивнул.

— Условия мои.

— Какие?

— Ты не одна. Мы оба рядом. Кирилл по-прежнему на своём месте, пока он думает, что мы не знаем. Если что-то пойдёт не так, мы вытаскиваем тебя сразу.

— Договорились.

В кармане у Кирилла завибрировал телефон. Не чёрный одноразовый, а обычный, личный, тот, что был связан с Гордеевым. Он достал его и прочёл. Лицо у него стало серым.

— Что? — спросила Алиса.

Он протянул ей экран.

«Вы не явились сегодня утром. Объяснитесь. P. S. В Твери очень красивые зимы».

Максим выхватил телефон, прочитал и поднял на брата глаза, в которых за одну секунду прошло всё: страх, ярость, понимание.

— Ангелина.

Он достал свой телефон и набрал номер, быстро, не попадая по кнопкам. Алиса слышала гудки, долгие, ровные, один за другим. Максим стоял неподвижно, прижимая трубку к уху, и она видела, как на его лице медленно застывает маска.

— Олег Иваныч, — сказал он наконец, когда включился автоответчик. — Это Максим Сергеевич. Перезвони мне сразу, как услышишь. Сразу.

Он сбросил вызов. Набрал снова. Снова гудки. Снова автоответчик.

— Абонент недоступен, — сказал механический женский голос. — Пожалуйста, перезвоните позднее.

Максим опустил руку. Над рекой поднималось солнце, красное и безжалостное, и в его свете лицо у него казалось вырезанным из серого камня.

 

 

Глава 20. Ловушка

 

Они побежали к машинам, не договариваясь, не оглядываясь. Максим сел за руль, Алиса рядом, и пока он выворачивал на шоссе, вытаскивал из кармана телефон и разблокировал его одной рукой, она видела, как у него белеют пальцы на экране.

— Я ставил маячки на все машины, даже на ту, что у Олега. После того как отец… — Он не договорил, ткнул в иконку. — Вот.

На карте мигала синяя точка. Тверская область, окраина маленькой деревни на берегу Волги, в ста семидесяти километрах от Москвы. Точка стояла на месте. Не двигалась.

— Они не в пути, — сказала Алиса. — Значит, или уже уехали и бросили машину, или…

— Или нет.

Он вдавил педаль, и Москва стала быстро уходить назад. Вторая машина, серый «Лендкрузер», шла за ними вплотную, как привязанная. Кирилл сидел за рулём, она видела его в зеркале: прямая спина, напряжённый затылок, ладони на баранке.

По трассе они ехали на ста сорока, на ста пятидесяти. Мелькали голые рощи, придорожные кафе, фуры с ледяными боками. Максим не произнёс ни слова за первые сорок минут. Только когда они проскочили Клин и дорога выровнялась, спросил, не отрывая взгляда от лобового стекла:

— Почему он её взял?

— Не для себя, — сказала Алиса. — Для меня.

— Откуда ты знаешь?

— Ангелина ему не нужна. Он знает, что мы нашли у нотариуса всё, что нужно. Если бы он хотел избавиться от свидетеля, она была бы уже мертва. Заложника берут, когда хотят, чтобы кто-то пришёл. Он хочет, чтобы пришла я.

— Не пойдёшь.

— Максим.

— Я сказал, не пойдёшь.

— Мы договорились. Без «нет» без объяснения.

— Я объясняю! — Он сорвался, ударил ладонью по рулю. — Потому что это ловушка, и ты знаешь, что это ловушка, и всё равно собираешься в неё идти!

— Потому что другого выхода нет. Он держит человека, который ничего никому не сделал. Ты можешь бросить Ангелину?

Он молчал. Дорога бежала под колёса, серая, мокрая, бесконечная.

— Нет, — сказал он наконец. Голос был тихий, надломленный.

— Я тоже не могу.

Он кивнул, не поворачивая головы, и дальше они ехали молча.

Деревня называлась Заречье и состояла из дюжины деревянных домов, раскиданных по высокому берегу, над самой рекой. Волга здесь была широкой, замёрзшей, белой, с чёрными пятнами полыней, и над ней стояло низкое розовое небо. Дом тётки Ангелины оказался крайним: старая изба с голубыми наличниками, резным крыльцом, огородом, заваленным снегом.

У ворот стоял серый «Мерседес» Олега Иваныча. Водительская дверца была распахнута. На снегу, от машины к крыльцу, тянулась неровная красная полоса.

Алиса выскочила раньше, чем остановилась машина.

Олег Иваныч сидел во дворе, привалившись спиной к поленнице, с прижатой к боку ладонью, и всё, что она заметила сначала, это цвет его лица. Серый, как сырая штукатурка. Он поднял на неё глаза, узнал и попытался улыбнуться.

— Алиса… Максим Сергеевич…

— Лежите, — сказала она, опускаясь на колени. — Не двигайтесь.

Она расстегнула на нём куртку, отвернула рубашку. Пуля вошла сбоку, чуть выше бедра, и вышла сзади. Кровь шла ровно, не фонтаном, значит, крупных сосудов не задело, но потерял он немало. Она сорвала с себя шарф, свернула в тугой комок и прижала к обеим ранам.

— Двое, — хрипло сказал Олег Иваныч. — В масках. Серый «Патриот». Подъехали, как к родным. Один в дом, другой ко мне. Я не успел… Я стрелял. Попал. В того, что в дом шёл. Не насмерть.

— Молчи, — сказал Максим. Он стоял над ним, и голос у него был сорванный. — Олег Иваныч, молчи.

— Забрали Гелю. Увели под руки. Она билась, кусалась. Один взвыл. Хорошая девка. Сказали передать… Алисе Ветровой. Слово в слово. «Вторник. Шесть вечера. Патриаршие. Одна. Тогда девочка вернётся живой».

Алиса закрыла на секунду глаза. Всё сходилось.

— Хорошо, — сказала она. — Передали.

Она подняла голову. Кирилл стоял у калитки, бледный, с распахнутой курткой. В руке у него была спортивная сумка, из которой торчали бинты, она не заметила, когда он успел её взять.

— Ему нужна больница, — сказал он.

— В больнице спросят, откуда огнестрел.

— Я скажу, что это бытовой случай. Охотничье ружьё, несчастный случай. — Кирилл достал из кармана красную книжечку с золотым гербом. — У меня удостоверение. Я начальник службы безопасности крупной компании, у меня есть знакомые в областном управлении. Они не будут задавать вопросов. Помогите поднять.

Они перенесли Олега Ивановича на заднее сиденье «Лендкрузера», уложили, подложили под голову сложенную куртку. Он морщился, но не стонал. Кирилл сел за руль.

— Я вернусь через час. Не заходите в дом без меня.

Серая машина скрылась за поворотом. Алиса стояла и смотрела ей вслед, чувствуя, как руки перестают дрожать, как внутри что-то медленно твердеет, как лёд на реке.

Нина Павловна нашлась в погребе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она вылезла из люка, когда Алиса позвала по имени, крупная, седая женщина лет шестидесяти, в вязаной душегрейке и валенках, с лицом, на котором застыло то особое спокойствие, какое бывает у людей, не раз переживавших беду. Она поднялась по лестнице, отряхнула колени и обвела взглядом кухню, разгромленную, с опрокинутыми стульями и осколками тарелок на полу.

— Ушли? — спросила она.

— Ушли.

— Геленьку увели.

— Знаю.

— Она кусалась. — Нина Павловна покачала головой, без улыбки. — Я в щёлочку видела. Одному в руку вцепилась так, что он закричал. Она хорошая у меня. Только добрая слишком.

Она подошла к столу, подняла стул, села. Положила на колени большие, красные от работы руки.

— Вы кто? — спросила она, глядя на Алису.

— Друг.

— Друзья у неё были в Москве. А тут никого не было. — Она кивнула на дверной проём. — Там гитара.

Алиса прошла в соседнюю комнату. На узкой железной кровати под ватным одеялом лежала новая шестиструнная гитара, ещё с ценником на грифе. Рядом тетрадка в клетку, где детским, старательным почерком были выведены аккорды: Am, Dm, E. Три дня назад. Она купила её сразу, как приехала.

Алиса долго стояла, не двигаясь. «Купи гитару. Я потом покажу».

Она взяла инструмент в руки, осторожно, как берут что-то живое. Он был лёгким, пах лаком и свежим деревом. Провела большим пальцем по струнам, и они отозвались тихим, неточным звуком.

В дверях стоял Максим.

— Она научится, — сказал он тихо.

— Научится.

— Мы её вытащим.

— Да.

Она поставила гитару обратно на кровать и расправила одеяло. Потом вышла на крыльцо. Над рекой догорал розовый закат. Она смотрела на замёрзшую Волгу, на чёрные пятна воды, на белую, бесконечную пустоту, и думала: Гордеев не просто хочет меня. Он хочет, чтобы я сама пришла и села напротив. Он хочет победить на моей территории.

Ладно.

Ей хватит и этого.

Кирилл вернулся через час, как обещал. Вошёл в калитку, остановился у крыльца, снял шапку.

— Жить будет. Пуля навылет, ничего важного не задето. Я оформил как бытовое, они кивнули и забыли. Врач сказал: ещё полчаса, и было бы хуже. Он просил передать, что с него причитается. Чего, не уточнил.

— Он же спит?

— Под морфином. Но успел сказать: «Скажите ей, чтобы не геройствовала». — Кирилл слабо улыбнулся. — Видимо, он тоже тебя понял.

Вечером они были в Москве. Не в офисе, не дома, а в той же квартире на Котельнической, в детской Максима, где сошлись втроём: Максим на кровати, Алиса на полу у стены, Кирилл на подоконнике. Горела одна настольная лампа. Они обсуждали план так, как обсуждают операции люди, которые знают, что права на вторую попытку не будет.

— Гордеев ждёт меня во вторник в шесть. Я прихожу одна, пешком, без телефона, без оружия. Они обыщут. Значит, на мне не будет ничего. Ни жучков, ни маячков, ни записи. Он знает все эти трюки.

— Тогда как мы тебя найдём? — спросил Максим.

— Через Кирилла.

Кирилл поднял голову.

— Я сегодня встречался с человеком Гордеева, Корнеевым. Сказал ему, что мы с Максимом поссорились, что ты, Алиса, колеблешься, но согласилась прийти. Что Максим в бреду от раны. Что я потерял вас в Подмосковье и теперь жду, когда Алиса выйдет на связь. — Он потёр переносицу. — Они мне поверили. Я пятнадцать лет им лгал, и ни разу не попался. Они привыкли.

— Значит, ты поедешь с ними.

— Да. Как «человек, которому она доверяет». Корнеев сам предложил: «Вам будет проще её успокоить».

— Они возьмут тебя в машину. Ты увидишь дорогу. Дом. Имя улицы.

— Я пошлю Максиму одно слово. — Кирилл достал из кармана чёрный кнопочный телефон, тот, что оставлял на веранде. — Улицу. С этого. Если успею.

— Если не успеешь?

— Тогда придётся тебе справляться самой.

Она кивнула. Она знала.

— У меня будет вторая вещь. Личный телефон, тот, что связан с Гордеевым. Он включён на диктофон, как всегда. Он не заподозрит: у меня всегда с собой телефон. Что бы ты ни сказала, что бы он ни сказал, всё останется.

— Значит, у меня задача не в том, чтобы сбежать, а в том, чтобы заставить его говорить.

— Он любит говорить. Отец рассказывал. Любит объяснять. Считает, что должен.

— Я знаю. — Она усмехнулась. — Шесть лет слушала.

Максим хмуро посмотрел на неё из полумрака.

— А мы?

— Вы в пятистах метрах позади. На старой «Ниве», которую найдёт Кирилл. Без радио, без телефона. Когда получите слово, едете. До этого не двигаться. Не геройствовать. Не рисковать.

— А если он тебя…

— Не посмеет. Пока я не дала ему то, что он хочет. А я не дам.

Кирилл выпрямился, спрыгнул с подоконника.

— Пойду собирать машину.

Он остановился в дверях, обернулся. Посмотрел на брата долгим, молчаливым взглядом, в котором было всё: детство, вина, благодарность. Потом перевёл взгляд на Алису.

— Спасибо, что поверила.

— Я не поверила. Я просто решила дать тебе шанс.

— Это то же самое, — сказал он тихо и вышел.

Ночь они не спали.

Максим лежал на узкой кровати, Алиса рядом, прижавшись к нему всем телом, зная, что завтра в это время всё будет иначе. Лампу они погасили. В комнате остался только слабый свет с набережной, золотистый, дрожащий на потолке. Он медленно гладил её по волосам, снова и снова, одним и тем же движением, словно пытался запомнить на ощупь.

— Расскажи мне про дом, — сказала она.

— Какой?

— Который ты хочешь. У воды. С яблонями.

Он замолчал. Потом тихо, неуверенно начал:

— Небольшой. Деревянный. С мансардой, где ты сможешь читать. Веранда, на которой мы будем пить чай по утрам. — Он осёкся и усмехнулся. — Только не чай. Кофе.

— Кофе.

— Яблони у крыльца. Весной они цветут так, что кажется, будто идёт снег. Лодка на причале. Старая, облезлая. Ты скажешь, что она тонет, а я скажу, что она плавает. — Голос стал мягче. — И никакой охраны. Никаких камер. Никаких телефонов.

— Никаких телефонов, — повторила она, улыбаясь в темноте.

— Только ты, я и тишина.

Она приподнялась на локте и поцеловала его. Долго, не торопясь. Он ответил тем же, и этот поцелуй был не про страсть. Он был про память. Они раздевались медленно, вслепую, касаясь друг друга так, будто учились заново. Ничего не нужно было доказывать. Она села на него, они двигались вместе, тихо, глубоко, глядя в глаза, и в какой-то момент она почувствовала, как по щекам у неё текут слёзы, а он целует их, одну за другой.

— Вернись, — прошептал он. — Обещай.

— Обещаю.

— Алиса.

— Вернусь.

Волна накрыла обоих почти одновременно, мягко, без крика, как накрывает прилив. Они остались лежать, не размыкая объятий, слушая, как бьются два сердца, не в унисон, но рядом.

Утром во вторник небо было ясным, морозным, пронзительно-голубым. Алиса оделась в тёмное: тёмное пальто, чёрные джинсы, ботинки на плоской подошве. Телефон оставила на столе. Сумку тоже. Максим стоял в дверях и смотрел на неё, и она видела, как у него сжимаются челюсти. Он не сказал ни слова. Только шагнул вперёд, взял её лицо в ладони и поцеловал в лоб, крепко, долго.

— Я рядом, — сказал он.

— Знаю.

Патриаршие пруды зимой были похожи на открытку: белый лёд, чёрные деревья, жёлтые фонари, детский смех с катка. Кто-то катался, держась за руки, кто-то продавал горячий чай с лотка. У входа в сквер стоял памятник Крылову в снежной шапке, и на скамейке напротив сидела парочка и ела мороженое, несмотря на мороз.

Алиса пришла в без четверти шесть. Села на скамью у кромки льда, спиной к дому с надписью «Здесь не разговаривайте с неизвестными» на табличке, и стала ждать. Пальцы в перчатках мёрзли. Она заставила себя дышать ровно.

В пять пятьдесят она насчитала четверых. Мужчина в серой куртке у ларька с чаем, с картонным стаканом, который он так и не поднёс ко рту. Женщина с коляской, в которой никого не было. Двое парней в чёрных пуховиках у входа на каток, оба курили, оба не смотрели на лёд. Дальше, на углу, у светофора, замер серый «Лендкрузер» с тонированными стёклами. Кирилл. В пяти метрах от него приткнулась обшарпанная «Нива» цвета засохшей грязи, ничем не примечательная.

В пять пятьдесят восемь рядом с ней опустился на скамью человек.

Он был не высок, но плотен, лет сорока пяти, с лицом, которое не запоминается. Тёмное пальто, чёрные перчатки, руки на коленях. На шее, поверх воротника, лежал зелёный шарф. Он не прятал его. Он носил его, как носят награду.

— Вы пунктуальны, — сказал он негромко. Голос был спокойным, чуть сиплым.

— Где Ангелина?

— В безопасности. Пока вы благоразумны.

— Покажите.

Он молча достал из кармана телефон, повернул экраном к ней. Фотография. Комната с занавешенным окном, табурет, на нём Ангелина, с перебинтованным запястьем, с бледным, но спокойным лицом. Живая. Смотрела прямо в объектив, упрямо, без слёз. Алиса почувствовала, как у неё внутри что-то коротко дрогнуло.

— Хорошо. Идёмте.

— Телефон, пожалуйста.

— У меня нет.

Он кивнул. Подал знак. Парни в пуховиках подошли с двух сторон, и руки у них были быстрыми и профессиональными: карманы, пояс, воротник, швы пальто, подошвы ботинок. Они проверяли каждую складку. Алиса не сопротивлялась. Она смотрела в небо и думала о том, что шесть лет назад сама учила других этому ремеслу.

— Чисто, — сказал один из них.

— Хорошо, — повторил Корнеев. — Прошу.

Чёрный микроавтобус стоял за углом, с задёрнутыми занавесками. Она села на заднее сиденье между двумя парнями. Корнеев устроился напротив. А на переднее пассажирское опустился Кирилл. Он не обернулся. Только плечи у него едва заметно напряглись, когда она вошла.

Машина тронулась.

Они ехали минут сорок. Сначала по Садовому, потом по проспекту, потом по шоссе, в густых сумерках. Алиса сидела неподвижно, глядя перед собой, и считала повороты. Левый, правый, правый, долгая прямая. Подмосковье. Сосны. Высокие заборы с камерами. Рублёвка.

Кирилл смотрел в окно. Его рука лежала на колене, пальцы расслаблены, но она заметила, как большой палец чуть заметно постукивает по ткани брюк. Раз, два, три. Раз, два, три. Ритм, который она слышала у него в архиве, когда он нервничал.

Он знал, что она смотрит. Он не обернулся.

На въезде в посёлок, у шлагбаума, они остановились. Охранник в будке посмотрел на номер, махнул рукой. Шлагбаум поднялся. Улицы здесь были тихие, вылизанные, заставленные соснами и дорогими дачами за глухими воротами. В окнах горел жёлтый свет.

— Липовая, — прочитала она вполголоса на табличке, когда машина свернула.

Кирилл не шелохнулся.

— Не разговаривать, — сказал Корнеев.

Машина остановилась у ворот последней дачи, неприметной, старой, с зелёной крышей и мансардой. Не дворец и не крепость. Дом человека, который не любит привлекать внимание. Над калиткой тускло горел фонарь. Номер на столбе: «7».

Их впустили без вопросов.

Внутри было тепло. Пахло яблоками, чаем и старыми книгами, так пахнут дома, где люди живут десятилетиями. В прихожей висели пальто, внизу стояли аккуратно расставленные галоши. Алисе сняли пальто, повесили на крючок. Корнеев, не прикасаясь, указал на дверь гостиной.

— Кирилл Сергеевич. Вас подождут на кухне.

Кирилл посмотрел на Алису. Только на секунду. Потом повернулся и пошёл вглубь дома, и она услышала, как за ним закрылась дверь.

Гостиная была невелика. Низкий потолок с тёмными балками, книги до самого верха, зелёный абажур над столом, камин, в котором горели берёзовые поленья. У камина стоял диван и два кресла. В одном из них, с прямой спиной, с руками на коленях, как у школьницы на экзамене, сидела Ангелина. Рядом, у стены, стоял человек в чёрном, в маске. В руке у него поблёскивало что-то металлическое.

В другом кресле, с чашкой в тонких пальцах, сидел Гордеев.

Он поднял глаза и улыбнулся, просто, тепло, как улыбаются давно ожидаемому гостю. На нём был серый кардиган, очки в тонкой оправе, тапочки. Домашний, мягкий, безобидный. На столике между креслами стоял чайник, три чашки и открытая папка. Алиса увидела, что на обложке было написано. Имя, которое она не слышала вслух девять лет.

«Рябов Л. А.».

— Алиса, — сказал Гордеев ласково. — Проходите. Я так рад, что вы пришли.

Он кивнул на свободное кресло.

— Чаю?

 

 

Глава 21. Подвал

 

Она села. Не потому, что приказали, а потому, что отказ означал бы показать, как сильно у неё дрожат колени. Кресло оказалось мягким, глубоким, пахнущим старой кожей и табаком, и в этой мягкости было что-то оскорбительное. Она положила ладони на подлокотники и посмотрела на человека напротив.

— Чаю, — сказал Гордеев, не спрашивая, и наклонил чайник над третьей чашкой. Струя была тонкой, золотисто-коричневой, пар поднялся лентой. — С сахаром?

— Нет.

— Напрасно. Сахар успокаивает.

— Я спокойна.

— Я вижу. — Он улыбнулся. — Вы всегда были спокойны. Это ваше главное достоинство.

Он поставил чашку перед ней, на блюдечко с золотой каймой, и сел обратно. Ложечка звякнула о стекло дважды. Алиса смотрела на движение его пальцев, тонких, чистых, с аккуратными ногтями, и вспоминала, как шесть лет назад, на её первом экзамене, эти же руки подписывали её допуск.

Ангелина в кресле у камина не шевелилась. Только глаза, огромные, тёмные, перебегали с Гордеева на Алису и обратно. Запястье у неё было забинтовано. На щеке темнела ссадина.

— Вы не обидели её? — спросила Алиса.

— Корнеев немного грубоват, но я не просил его быть нежным. — Гордеев повернулся к Ангелине и посмотрел на неё мягко, с отеческим участием. — Милая, вам нужен тёплый платок? В комнате прохладно?

Ангелина не ответила.

— Характер, — вздохнул он. — Весь в отца.

Алиса почувствовала, как под ложечкой стало холодно. Но лицо не изменилось. Она подняла чашку, подержала на ладонях, не пригубив.

— Вы просили меня прийти. Я пришла. Что дальше?

— Ничего особенного. — Он открыл папку на столе. — Я хотел показать вам кое-что. То, что хранил девять лет. Думал, вы заслуживаете знать.

Он развернул папку к ней. Первой лежала фотография. Чёрно-белая, но чёткая. Гараж, бетонный пол, пятно на стене. У открытой двери чёрной «Волги» сидел на корточках мужчина в вязаной шапке, склонив голову на грудь. Руки лежали на коленях. Лицо Алиса узнала сразу, несмотря на то, что оно было серым и неживым.

Она не шелохнулась. Только в груди что-то медленно, тяжело перевернулось.

— Леонид Андреевич, — сказал Гордеев тихо. — Седьмое октября две тысячи семнадцатого. Вы, наверное, не знали подробностей. Вам сказали только «самоубийство». А это не совсем так.

— Вы сами рассказывали мне в кафе, — произнесла она ровно. — Что его убили Леонтьевы.

— Я говорил то, что вам было нужно слышать.

Он произнёс это так спокойно, будто речь шла о выборе обоев.

В комнате стало очень тихо. Только поленья потрескивали в камине. Алиса заметила, как Ангелина слегка подалась вперёд.

— Вы признаётесь, — сказала Алиса.

— Я не признаюсь. Я объясняю. Вам ведь важно знать, правда? Вы заслужили. Девять лет вы носили в себе чужую смерть. Я хочу, чтобы вы наконец понимали, как всё было на самом деле.

— Я слушаю.

Гордеев помолчал. Потом начал, неторопливо, ровным, чуть скрипучим голосом, каким рассказывают сказки.

— Леонид Андреевич пришёл ко мне летом семнадцатого. Он сидел вот здесь, в этом кресле. Попросил разрешения выйти. Сказал: «Игорь Павлович, я устал». Я его выслушал. Я всегда выслушиваю. Я сказал: «Леонид Андреевич, это ваше право. Мы с вами не рабовладельцы». Он обрадовался. Выпил со мной чаю. Две чашки. А потом поехал домой.

— И?

— И в гараже, как это бывает, заглох мотор. Угарный газ. Тихая, лёгкая смерть. Он уснул и не проснулся. — Гордеев пожал плечами. — Я распорядился, чтобы он не мучился.

Алиса почувствовала, как кровь отливает от лица. Но она заставила себя улыбнуться. Не широко, чуть-чуть, одним уголком рта.

— Вы очень любите слово «распорядился».

— Это точное слово.

— А «убил»?

— Грубое. — Он поморщился. — Я не убийца, Алиса. Я садовник. Знаете, что бывает с садом, если не пропалывать? Сорняки заглушают всё. Яблоня перестаёт плодоносить. Я тридцать лет ухаживаю за очень большим садом. Он держится на людях, которые умеют молчать и платить. Остальные мешают.

— Рябов мешал?

— Рябов хотел уйти. А кто уходит, тот уносит с собой знания. Это не мой выбор. Это закон природы.

— А я?

Он посмотрел на неё долго, серьёзно, с каким-то почти нежным интересом.

— Вы были самым красивым моим решением. Я пришёл к вам в две тысячи девятнадцатом, потому что у вас были глаза вашей матери и руки вашего отчима. Умные, честные, ненавидящие. Идеальный материал. Вы так хотели во что-то верить. Я просто дал вам во что.

Ей показалось, что воздух в комнате стал плотным и сладким, как сироп. Она вдохнула, медленно, через нос.

— И Соколов?

— Виктор Андреевич выбрал совесть. — Он вздохнул, как вздыхают, говоря о печальном, но неизбежном. — Совесть не держит дом. Я предложил ему хорошие условия: молчание, пенсия, спокойная старость. Он отказался. Он считал себя честным человеком, а честные люди, как известно, самые опасные. Я направил к нему своего человека.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Корнеева.

— Корнеев исполнитель. — Гордеев кивнул в сторону мужчины в чёрной маске, стоявшего у стены. — Всё, что он делает, делает аккуратно.

Человек у стены не шелохнулся.

— Он вернулся ко мне в половине второго ночи. Сказал: «Готово». Я лёг спать. Утром сторож нашёл Соколова в кресле у камина, с чашкой чая в руке. Диагноз: острая сердечная недостаточность. Очень красивый диагноз. Я всегда его заказываю.

— А нотариус? Рождественский.

— Старик давно пережил свой срок.

Алиса подняла глаза на Ангелину. Та сидела совершенно белая, с пальцами, впившимися в подлокотники так, что побелели костяшки. Дыхание вырывалось короткими, неровными толчками. Взгляд был устремлён на Гордеева, и в нём было что-то, чего Алиса боялась больше всего. Не ужас, не боль. Решение.

«Нет, — подумала она. — Не сейчас. Пожалуйста».

— Кстати, о вашем отце, милая, — произнёс Гордеев, будто почувствовав её взгляд, и повернулся к Ангелине. Тон его был вежливым, почти ласковым. — Николай Алексеевич был самым аккуратным человеком из всех, с кем мне приходилось работать. Две недели он не мог решиться. Я ждал. Я дал ему возможность проститься. Он вышел за хлебом, как обычно, и больше не вернулся.

Он помолчал.

— Я пообещал не трогать вас. Условие было одно: он ничего никому не оставит. Он нарушил условие. Оставил письмо. Я держу слово, пока мне его держат.

Ангелина встала.

Без звука. Без крика. Просто поднялась с кресла, медленно, как поднимаются люди, которых что-то тихо отпустило. Лицо у неё было неподвижным, глаза сухими. Она посмотрела на Гордеева сверху вниз, и Алиса вдруг увидела в этом лице все её лица: девочки, которой отец обещал научить играть на гитаре, женщины, пятнадцать лет искавшей правду, секретарши, красившей губы перед зеркальцем.

— Вы убили папу, — сказала она.

— Милая, сядьте.

— Вы убили папу.

Она шагнула вперёд.

— Ангелина! — крикнула Алиса.

Гордеев не двинулся. Только слегка поднял ладонь, и в этом жесте не было ни тревоги, ни гнева, только усталое неодобрение.

— Корнеев.

Выстрел прозвучал так громко, что в первую секунду Алиса не поняла, что это именно выстрел. В маленькой гостиной с низкими балками он ударил по ушам, как удар по стеклу, и эхо долго металось под потолком, не желая стихать.

Ангелина остановилась.

Она стояла посреди комнаты, в трёх шагах от Гордеева, с чуть приподнятой рукой, как будто хотела что-то взять. Лицо у неё было удивлённым. Совсем детским, растерянным. Она опустила глаза, посмотрела на светлую блузку, на которой медленно расползалось тёмное пятно, потом подняла их на Алису.

И начала падать.

Алиса оказалась рядом раньше, чем поняла, что встала. Подхватила её под плечи, не дав удариться о пол, опустилась на колени, прижимая к себе. Ангелина была лёгкой, неожиданно лёгкой, и очень тёплой. Она смотрела на неё снизу вверх, всё ещё удивлённо, и пыталась вздохнуть, но вздох не получался, выходил мелкими, хриплыми толчками.

— Не двигайся. Не двигайся, слышишь? Сейчас. Я…

Она прижала ладони к ране, к тёплому, мокрому, липкому, и поняла, что это бесполезно. Знала это ещё до того, как увидела. Шесть лет работы научили её различать такие раны. Это не та, с которой возвращаются.

— Алиса, — прошептала Ангелина. Губы у неё были белыми, на подбородке выступила красная капля. — Я… не успела.

— Успела. Ты всё успела.

— Гитара… — Она слабо, измученно улыбнулась. — Я выучила… Am. Правда. И Dm.

— Я знаю.

— Скажи Максиму… — Дыхание сбилось. — Скажи… что я… не бросила.

— Не бросила. Ты ничего не бросила.

— Хорошо. — Глаза у неё стали медленными, тихими, как у человека, который засыпает после долгой дороги. — Папа… говорил… что я…

Она не договорила. Взгляд ушёл куда-то мимо, над плечом Алисы, к тёмным балкам, к дрожащему свету камина. В нём не было ни боли, ни страха. Только покой, странный и ясный.

Алиса держала её, пока тело в руках не стало тяжёлым.

В комнате было так тихо, что слышалось, как в камине осела обугленная головня. Где-то в доме тикали часы.

— Прискорбно, — сказал Гордеев.

Он произнёс это негромко, почти сочувственно, как произносят у больничной койки. Вытащил из кармана кардигана белоснежный платок, провёл по краю чашки, будто на неё могло попасть что-то лишнее, и сложил платок обратно.

— Она была нестабильна. Я предупреждал. К сожалению, таким людям трудно принять правду.

Алиса подняла голову. Не сразу. Сначала закрыла Ангелине глаза, одним движением ладони, и положила её на ковёр, осторожно, подсунув под голову свёрнутый платок. Потом встала.

Слёз не было. Она ощущала их где-то глубоко, как воду под льдом, как огромное, чёрное, невыносимое давление, которое ничему не давало выхода. Но на лице её не дрогнул ни один мускул. Потому что где-то в доме, в одном из карманов, лежал телефон, который писал каждое слово. И если сейчас она сорвётся, если позволит себе закричать, всё это окажется напрасным. Её смерть окажется напрасной.

Она выпрямилась и посмотрела на Гордеева.

— Вы убили человека. При мне!!

— Я убил хаос. — Он снисходительно улыбнулся. — Она бросилась на безоружного старика. Корнеев защищал мою жизнь.

— При свидетеле!

— Свидетель, — повторил он мягко, с тихой, почти ласковой интонацией. — Это тот, кто может говорить, милая. Вы больше не сможете.

Он встал. Подошёл к камину, поправил кочергой полено. В отсветах пламени его лицо казалось почти добрым.

— Я хотел поговорить с вами по-человечески, Алиса. Хотел, чтобы вы поняли. Я не злодей. Я не получаю удовольствия. Я просто делаю то, что необходимо, чтобы система не развалилась. И я предлагаю вам место в ней. Вы очень талантливы. Из вас получился бы прекрасный заместитель.

Она молчала.

— Через час сюда приедет Максим Сергеевич, Он, разумеется, не знает, что Кирилл работает на меня. Он приедет по сигналу, который мой человек уже отправил. И встретит здесь вас. Вы скажете ему, что передумали. Что хотите отдать мне всё. Он поверит. Он любит вас.

— Нет.

— Подумайте. — Он снова взял чашку. — У вас есть время. Корнеев покажет, где вам будет удобно.

Он кивнул, и двое в чёрном подошли к ней с двух сторон. Корнеев, в зелёном шарфе, смотрел в сторону, как смотрят на мебель.

— Идёмте.

Алиса не сопротивлялась. Прежде чем её увели, она в последний раз взглянула на тело на ковре. Светлые волосы рассыпались по тёмной шерсти. Платок под головой уже пропитывался. Одна рука лежала раскрытой ладонью вверх, как будто Ангелина ждала, что в неё что-нибудь положат.

На кухне Кирилл сидел за столом с остывшей чашкой кофе и смотрел на часы на стене. Охранник, молодой, широкий, в чёрной куртке, стоял у плиты, спиной к нему, и размешивал в турке пену. Минуту назад, пока тот отворачивался, Кирилл достал из кармана чёрный кнопочный телефон и набрал три слова, не глядя на экран: «Липовая. 7. Жив». Нажал «отправить». Сунул обратно.

Теперь он сидел и ждал.

Тишина в доме была тягучей, давящей. Из гостиной доносились голоса. Он различал только тембр: низкий, ровный голос Гордеева, и очень тихий, спокойный голос Алисы. Они говорили. Значит, всё шло по плану. Значит, телефон в нагрудном кармане писал. Он касался его кончиками пальцев, как проверяют, бьётся ли пульс.

Потом раздался выстрел.

Он не понял сразу. Тело сделало всё без него: оттолкнуло стул, подняло на ноги, повернуло к двери. Охранник у плиты резко обернулся.

— Сидеть.

— Что это было?

— Сидеть, Кирилл Сергеевич. — Рука охранника легла на кобуру. — Приказ.

Кирилл стоял, и в голове у него стучала только одна мысль, очень простая, очень ясная, как всё в такие моменты: это не она. Это не Алиса. Голос Алисы он слышал секунду назад, и он не оборвался.

Ангелина.

Он медленно опустился на стул. Руки на столе лежали неподвижно, но он чувствовал, как под кожей бьётся что-то огромное, горячее, которому нельзя дать выхода. В ушах стоял шум. Он видел перед собой лицо Соколова на крыльце: «Береги Кирилла. Он слабее, чем кажется». И вдруг подумал, что старик ошибался. Он не был слабее. Он просто слишком долго держал в себе всё, что надо было отдать.

«Ещё немного, — сказал он себе. — Ещё немного, Кирюша. Сиди».

Через десять минут в кухню вошёл Корнеев. Не взглянув на Кирилла, прошёл к раковине, вымыл руки, вытер их полотенцем.

— Кирилл Сергеевич. Гордеев просит вас проверить котельную. Там что-то с отоплением.

Он знал, что это значит. Ему дали возможность спуститься вниз. Не из доверия, а потому, что в подвале, у дальней стены, под лестницей, располагалась комната с железной дверью, и ему предлагалось наблюдать за тем, что в ней будет.

— Хорошо, — сказал он.

Подвал оказался длинным, низким, сырым, с каменными стенами, выкрашенными белой краской, облупившейся пятнами. Вдоль потолка шли трубы отопления, толстые, ржавые, обмотанные тряпками. В дальнем углу гудел котёл. Дальше начинался коридор с несколькими дверями, и в самой крайней, железной, с засовом, он увидел Алису.

Её усадили на койку в маленькой комнате без окон, под сеткой с тусклой лампой. Бетонный пол, ведро в углу, одеяло, сложенное на койке. На потолке, в углу, красным огоньком мерцала камера. Она сидела, обхватив колени, и смотрела прямо перед собой. Лицо было спокойным, пустым. Только руки, сложенные на коленях, были в крови до самых локтей.

Засов лязгнул. Корнеев с напарником поднялись по ступеням, и в подвале остался только Кирилл.

Он стоял в коридоре, в нескольких метрах от двери, и не знал, что делать. Мог сказать что-нибудь через железо. Но камера слушала. Камера слушала всегда.

Он подошёл к стене у котла, где от общей трубы отходила тонкая, вертикальная, уходящая куда-то вниз, в сторону комнаты. Присел на корточки. Положил ладонь на ржавый металл. Он был тёплым.

Потом, очень тихо, костяшками согнутых пальцев, он постучал.

Раз. Два. Три.

Тот самый ритм, которым он стучал по колену, по подлокотнику машины, по ножке стула, когда нервничал. Ритм, который она слышала в архиве, в микроавтобусе, у себя в голове.

Он ждал, затаив дыхание.

В комнате за железной дверью Алиса сидела на койке неподвижно, как каменная. Она не плакала. Она не двигалась. Только считала удары собственного сердца, медленные, глухие, как шаги.

Потом по стене, где-то слева, у самой койки, прошла тонкая вибрация. Негромкий, металлический стук. Раз. Два. Три.

Она медленно подняла голову.

Подползла к стене, прижала к ржавой трубе ладонь, и по ладони, как по струне, прошло глухое эхо. Она закрыла глаза. Потом согнула пальцы и очень тихо, почти беззвучно, ответила:

Раз. Два. Три.

По другую сторону стены Кирилл опустил голову, и его плечи вздрогнули. Он сидел там, на корточках, у горячей трубы, и впервые за много лет ему не хотелось умирать. Хотелось только одного: чтобы они дожили до рассвета.

 

 

Глава 22. Игра

 

Первые полчаса она не двигалась.

Она сидела на узкой койке, прижав колени к груди, и смотрела на бетонную стену перед собой. Лампа под сеткой гудела тихо, назойливо, как насекомое. В углу, на потолке, красная точка камеры моргала с равными интервалами. Алиса знала, что за ней смотрят. Знала, что любое её движение ложится в чей-то отчёт.

Поэтому она дала им то, чего они ждали.

Плечи у неё дрогнули. Потом ещё раз. Она спрятала лицо в ладони, всё ещё липкие, жёсткие от высохшей крови, и позволила себе заплакать. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые не хотят, чтобы их слышали. Слёзы были настоящими. Она не притворялась. Просто направила их туда, куда было нужно.

«Пусть думает, что я сломана», — повторяла она про себя, пока слёзы текли по пальцам. — «Пусть видит. Сломанные люди сговорчивее».

Потом раздался стук.

За стеной, в тонкой ржавой трубе, проходившей у самого изголовья койки. Тихий, металлический, ритмичный. Не «раз, два, три». Другой. Длинный-короткий-длинный, короткий-длинный. Она замерла.

Азбука Морзе.

Она не слышала её много лет, с курсов, где зубрила шифры по ночам. Но тело помнило. Она прижала ухо к холодному металлу и стала считать паузы между ударами, раскладывая их на буквы, как раскладывают карты.

Ж. Д. И.

«Жди».

Она не поверила своим ушам. Потом пришло следующее: П. О. Г. А. Ш. У. С. В. Е. Т. Ч. Е. Р. Е. З. Д. Е. С. Я. Т. Ь.

«Погашу свет через десять».

Она подняла голову, чтобы не смотреть на камеру, и позволила себе одну-единственную мысль: он знает азбуку Морзе.

Потом поняла. Конечно. Двое мальчишек в одной комнате, отец за стеной, ссора. Старший научил младшего стучать в стену. Чтобы тот мог сказать «я не сплю» и «всё хорошо» и «мне страшно». Максим говорил про это однажды, в пражском отеле, мимоходом, в темноте, когда она спрашивала про детство. «Мы переговаривались через стену, когда отец ругался. Простой код. Я его до сих пор помню».

Она свернула пальцы в кулак и, прикрывая руку полой кардигана, чтобы камера не видела, ответила: Д. А.

За стеной стук замолчал. Через несколько секунд пошёл новый: короткий, неуверенный, будто ему было трудно.

П. Р. О. С. Т. И. А. Н. Г. Е. Л. И. Н. У.

Алиса закрыла глаза. По горлу прошла судорога.

Н. Е. Т. Ы. Н. Е. В. И. Н. О. В. А. Т.

«Не ты. Не виноват».

Молчание. Потом: Д. В. Е. Р. Ь. О. Т. К. Р. О. Ю.

«Дверь открою».

Да. Это был план. Но она знала, что до него ещё предстоит дожить.

Она подняла голову и посмотрела в красный глазок камеры. Спокойно, прямо, как смотрят на человека, с которым собираются торговаться.

— Я хочу поговорить с Игорем Павловичем, Голос был хриплым, сорванным, но ровным. — Передайте ему, что я готова.

Она повторила это дважды. Через несколько минут за железной дверью лязгнул засов.

Гордеев не вошёл. Он остановился в дверном проёме, в сером кардигане, с чашкой в руке, и посмотрел на неё с тем отстранённым, тёплым интересом, с каким смотрят на больного, которому пошла на поправку.

— Вы удивительно быстро пришли в себя. Я думал, вам понадобится ночь.

— Ночи у меня нет.

— Верно. Максим Сергеевич приедет через сорок минут. Если, конечно, он вообще приедет.

Алиса опустила глаза. Позволила плечам сгорбиться, голосу осесть.

— Он приедет. Вы ведь знаете. Он всегда приезжает.

— Я знаю.

— Игорь Павлович. — Она подняла на него взгляд. Красные глаза, дрожащие губы, лицо человека, у которого осталась одна надежда. — Я… Я не хочу, чтобы он умер.

Гордеев не двинулся. Только брови чуть приподнялись.

— Вот как.

— Я не могу смотреть, как вы его убиваете. Не после неё. Мне хватит. Я хочу, чтобы всё кончилось. Если я отдам вам то, что вы просите, вы оставите его в живых?

— Я никогда не торгуюсь, Алиса.

— Я не торгуюсь. Я прошу.

Он долго смотрел на неё. Она выдержала взгляд, не отводя, и в какой-то момент поняла, что он вглядывается в её лицо так, как вглядывался шесть лет, когда проверял на правду. Только теперь за этим лицом была не ложь, а слишком настоящее горе. И он, как все, кто привык слышать только свои слова, принял его за правду.

— Говорите, — сказал он.

— Оригиналы у нотариуса не те, что вы думаете. Подлинные бумаги Соколова и Воронова остались в Москве. В камере хранения на Белорусском вокзале, в секции сорок два. Ключ у меня был в подошве. Вы его не нашли, потому что я оставила обувь в машине.

Гордеев не шевельнулся. Но в глазах у него зажглась крошечная, быстрая искра: жадность человека, который почти дотянулся.

— Где ключ?

— В машине Максима. Во внутренней обивке левой двери, там есть карман. Он стоит у Новодевичьего, на парковке. Макс оставил её, чтобы не светиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она говорила негромко, торопливо, сбивчиво, как говорят люди, спешащие избавиться от груза. Она знала, что этот рассказ нужно сделать чуть-чуть неубедительным, потому что полная убедительность настораживает. Нужны шероховатости, паузы, ненужные подробности.

— Хорошо. Корнеев поедет проверить.

— Нет. — Она тут же осеклась и опустила голову. — То есть… Он знает Максима. Если он появится у парковки, Макс увидит.

— Тогда другой.

— Лучше двое. Один у машины, другой у камеры хранения.

Гордеев задумался. Пальцы его слегка постукивали по краю чашки. Она слышала этот стук много лет и знала, что он означает: счёт, расчёт, рассматривание вариантов.

— Два человека, — решил он наконец. — Бобров и Лукин.

Он отвернулся и кивнул кому-то в коридоре. Через минуту Алиса услышала, как наверху хлопнула входная дверь, как завёлся мотор, как стих. Две лишние фигуры исчезли с доски.

Гордеев вернулся к двери и посмотрел на неё сверху вниз.

— Вы умница. Я всегда это говорил.

— Спасибо.

— Но, — добавил он, и в голосе его появилось что-то холодное, тонкое, как проволока, — вы слишком быстро сдаётесь. Шесть лет я не видел вас такой послушной.

Алиса не дрогнула.

— Я видела, как умерла моя подруга, — сказала она тихо. — Поверьте, я учусь быстро.

Он улыбнулся.

— Верю.

Засов лязгнул снова. Шаги удалились. В подвале стало тихо.

Она сидела на койке и считала. Минута. Две. Пять. Девять.

На десятой лампа под сеткой вздрогнула, мигнула и погасла.

Тьма упала мгновенно, плотная, абсолютная. Алиса не вздрогнула. Она заранее закрыла глаза на последние секунды света, так, чтобы привыкнуть, и теперь только вдохнула, прислушиваясь. Красная точка камеры исчезла. Гудение прекратилось.

В коридоре, в темноте, скрипнул засов.

Дверь открылась тихо, без лязга. Кто-то вошёл, дыша ровно, неслышно, и она почувствовала запах: табак, шерсть, лёгкая гарь от пороха. Он не включил фонарь.

— Алиса.

Голос был шёпотом, почти без звука.

— Я здесь.

Его руки нашли её плечо, потом ладонь, и в ладонь легло что-то тяжёлое, холодное, знакомое. Рукоять пистолета.

— Магазин полный, — прошептал Кирилл. — Предохранитель справа. Девять в обойме, один в стволе. У меня второй, на щиколотке.

— Где они?

— Корнеев в гостиной, с Гордеевым. Один охранник наверху, у входа. Остальных нет: ты убрала двоих. — Он запнулся. — Двадцать две минуты до Макса. Он ждёт сигнала на улице.

Алиса сжала рукоять. В темноте её губы дрогнули в слабой, злой улыбке.

— Пошли.

Они двигались по подвалу в полной темноте, не касаясь стен, чувствуя только воздух перед лицом и друг друга. Кирилл шёл впереди. Он знал дом лучше, чем кто-либо из охраны. Много раз проверял его, расставлял людей, изучал слепые зоны, и теперь, как слепой в собственной квартире, ступал уверенно, без ошибок.

У лестницы, ведущей наверх, он остановился и поднял руку.

Алиса замерла. В темноте, шагов на пять выше, шевельнулся луч фонаря: узкий, дрожащий, метавшийся по стенам. Шаги. Одни. Тяжёлые, неторопливые. Охранник спускался проверить, что случилось со светом.

Кирилл повернулся к ней и коснулся её плеча, коротко, тихо. Потом сделал шаг вбок, в нишу, оставив её на виду, в тени под лестницей.

Она поняла сразу.

Она приставила пистолет к ноге, прижалась лопатками к стене и стала дышать медленно, ровно, как учили на втором курсе, в упражнении «человек-камень». Луч дошёл до неё, скользнул по ступеням, по бетонному полу, остановился на ботинке.

— Эй, — сказал охранник негромко. — Кто там?

Она не ответила.

Он сделал ещё два шага. Фонарь поднялся выше, к её лицу, и в эту секунду из ниши в темноте вылетело что-то тяжёлое. Кирилл ударил его в висок, коротко и жёстко, рукоятью пистолета. Охранник охнул, пошатнулся, рука с фонарём дёрнулась. Алиса шагнула вперёд, перехватила его запястье, выкрутила, вторую руку обвила вокруг шеи, привычным, отработанным десятки раз движением, и сжала.

Он дёргался секунд десять. Потом обмяк.

Она опустила его на ступеньки, нащупала на поясе рацию, выключила, сняла фонарь и наручники. Через минуту он лежал на лестнице, скованный по рукам и ногам собственной цепочкой, с кляпом из его же шарфа.

— Сколько ты их… — начал Кирилл шёпотом.

— Шесть лет. Не хочется вспоминать.

Он кивнул, молча. Они поднялись.

Дом без света казался другим. Тёмные коридоры, зыбкие пятна от уличных фонарей в окнах, запах холодного камина и пролитого кофе. На кухне было пусто. Кирилл отпер заднюю дверь и выглянул в сад: синий снег, чёрные яблони, у калитки на дальнем краю участка неподвижная тень.

Он поднёс к губам два пальца и свистнул. Коротко, тихо, как свистят дети, зовущие друг друга.

Тень шевельнулась.

Максим пересёк сад быстрее, чем она ожидала. Шёл пригнувшись, в чёрном пальто, с рукой на перевязи, и в правой держал пистолет. Он поднялся на крыльцо, остановился в дверях, увидел её, и она увидела, как на его лице что-то обрывается и сразу же собирается обратно.

— Алиса.

Он шагнул, и она оказалась в его руках раньше, чем успела подумать. Он прижал её к себе так крепко, что хрустнули рёбра, уткнулся лицом в волосы, и на секунду замер. Она слышала, как бешено бьётся его сердце. Потом он отстранился, схватил её за плечи, окинул взглядом.

— Кровь…

— Не моя.

Он заметил руки. Красные до локтей. Заметил её лицо. И что-то в нём изменилось, тихо, окончательно, как меняется вода при заморозках.

— Где Ангелина?

Она не отвела взгляда.

— Её нет.

Он не пошевелился. Только губы шевельнулись, будто пытались повторить слова, и не смогли.

— Она бросилась на него. Когда он признался в смерти отца. Корнеев выстрелил. Я была рядом. Она не мучилась. Последнее, что она сказала… — Голос у неё сорвался, впервые за этот вечер, и она сглотнула. — Что выучила Am и Dm. И чтобы ты знал: она не бросила.

Максим закрыл глаза. По лицу пробежала судорога, и он на секунду прижал ладонь ко рту.

— Потом, — прошептал он. — Потом. Сейчас…

— Сейчас, — сказала она.

— Сейчас я хочу, чтобы он умер.

— Нет.

Он открыл глаза. Она смотрела на него прямо, сквозь грязь и кровь, сквозь всё, что случилось за эти недели, и видела в нём то, чего боялась. Не злость. Не жажду мести. Отчаяние человека, у которого отняли последнее.

— Нет, — повторила она. — Ты не станешь им. Он должен жить. Должен сидеть. Должен слышать каждое слово из этой записи на каждом заседании. Это будет хуже.

Максим тяжело дышал. Кирилл стоял рядом, молча, и смотрел на них обоих.

— Она права, Макс, — сказал он тихо.

Максим перевёл взгляд на брата. Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

— Идём, — сказала Алиса.

В гостиной горели свечи.

Гордеев сидел в своём кресле у погасшего камина, всё в том же сером кардигане, с чашкой в руках, и на столике перед ним в тяжёлом подсвечнике теплились три огарка. Жёлтый свет бросал на стены длинные, дрожащие тени. Он не казался ни испуганным, ни удивлённым. Только чуть усталым, как человек, которому пришлось встать ночью из-за чужой глупости.

Напротив, у окна, стоял Корнеев. Фонарь в левой руке, пистолет в правой. Зелёный шарф на шее светился тёмным, мёртвым цветом. За ним у двери, в тени, угадывалась ещё одна фигура с оружием.

На ковре, там, где четверть часа назад лежало тело, остался тёмный след.

— Кирилл Сергеевич, — сказал Гордеев. — Вы подвели меня.

— Знаю.

— Вы всегда были слабым звеном. Но я думал, что слабость делает вас предсказуемым.

— Слабые тоже учатся, — ответил Кирилл.

Алиса стояла в дверях, чуть левее, с пистолетом, опущенным вдоль ноги, и считала. Корнеев у окна. Второй у двери. Гордеев в кресле, между ними. Расстояние от неё до Корнеева восемь метров. До второго четыре. До Гордеева шесть. Свеча на столике, фонарь в руке.

— Положите оружие, — сказал Гордеев ласково. — Все. Я не хочу больше ненужных смертей.

— Вы уже убили Ангелину, — сказал Максим.

— Она сама.

— Вы убили Соколова. Вы убили Рябова. Воронова. Рождественского.

— Я навёл порядок. Вы же понимаете, Максим Сергеевич: я не единственный, кто так делает. Я просто честнее остальных.

Он поставил чашку на блюдце. Звук фарфора был тихим, чистым.

— Корнеев, — сказал он.

Всё случилось за секунду.

Корнеев поднял пистолет, быстрым, плавным, выверенным движением, не глядя на цель. Он целился в Максима. Алиса успела это понять за долю мгновения до выстрела: ствол, плечо, прищур. Она рванулась вперёд, подняла руку, но было поздно.

Кирилл оказался раньше.

Он не думал, не колебался, не смотрел на брата. Шагнул вперёд, как шагает человек, много лет собиравшийся это сделать, и всем телом закрыл Максима. Раздался выстрел. Потом второй. Кирилл дёрнулся, качнулся, но не упал. Он стоял, раскинув руки, как будто хотел обнять весь этот тёмный, горящий свечами дом, и из груди его, сквозь рубашку, расползались два тёмных пятна.

— Кирилл! — крикнул Максим.

Алиса выстрелила. Один раз, прицельно, туда, где в прыгающем свете фонаря белело лицо Корнеева. Он выронил оружие и осел на пол, захрипев. Второй охранник у двери вскинул ствол, но Алиса уже перевела руку, и он, увидев дуло, застыл. Тихо, медленно опустил пистолет на пол и поднял ладони.

— Не двигаться, — сказала она.

Гордеев вскочил. Впервые за весь вечер он поднялся быстро, нервно, чашка скатилась с блюдца и звякнула о паркет. Он бросился к двери в глубину дома, к узкой дубовой дверце, которую Алиса заметила ещё в первый раз: что-то вроде кабинета, сейфа, запасного выхода.

Она выстрелила в пол у его ног.

Пуля вонзилась в паркет в сантиметре от тапочки. Гордеев замер. Обернулся, белый, трясущийся, и посмотрел на неё.

— Вы не посмеете, — сказал он.

— Вы правы. Не посмею. — Голос у неё был ровным, как лёд. — Я оставлю вас жить. Долго.

Он молчал.

На ковре у камина Максим стоял на коленях, держа брата на руках. Кирилл лежал, откинув голову ему на плечо, с широко открытыми, ясными серыми глазами. Грудь у него вздымалась мелко, прерывисто, с мокрым хрипом. На губах вскипала красная пена. Максим прижимал ладонь к ране, к другой, но кровь текла между пальцами, горячая, быстрая, и он не мог остановить её.

— Кирюша, Кирюша, посмотри на меня. Слышишь? Не закрывай глаза. Сейчас. Сейчас приедут.

— Макс… — Голос был тихим, ломким, как тонкий лёд. — Не надо.

— Молчи. Береги силы.

— Не надо. — Он слабо усмехнулся, и на подбородке заблестела тёмная капля. — Я… всё. Я знаю.

— Ничего не знаешь.

— Знаю. — Серые глаза скользнули к его лицу, остановились, и в них не было страха. Только огромное, светлое, детское облегчение. — Макс… ты помнишь… Волгу?

— Помню.

— Первый раз… когда я…

Он закашлялся. Максим прижал его крепче, сжал руку до боли.

— Помню, — повторил он. — Помню, Кирюша.

— Я тогда… — Кирилл улыбнулся. Он смотрел куда-то мимо, поверх плеча брата, и лицо его стало удивительно молодым. — Я сказал: «Макс, я плыву».

Голос стих. Пальцы его, лежавшие на ладони брата, шевельнулись. Раз. Два. Три. Лёгкий, едва заметный толчок. Тот самый ритм. Потом рука разжалась.

Максим замер. Он не закричал. Он не заплакал. Он просто сидел, прижимая к себе брата, и смотрел на его лицо, и губы его беззвучно шевелились.

— Плыви, — прошептал он наконец. — Плыви, Кирюша. Я здесь. Я рядом.

Алиса стояла над ними с пистолетом в опущенной руке и не могла сдвинуться с места. Она видела, как вздрагивают плечи Максима. Видела, как он осторожно, ладонью, как делают с детьми, закрывает брату глаза. Потом она опустилась на колено и коснулась мокрого пятна на груди Кирилла, там, где в нагрудном кармане, под рубашкой, лежал телефон.

Он был цел. Экран светился тусклым синим светом. Красная точка записи продолжала мигать.

Она достала его, осторожно, двумя пальцами, и стёрла кровь с экрана.

— Запись идёт, — сказала она негромко. Не знала, кому. — Всё записано.

Гордеев у двери дрожал мелкой, частой дрожью. Он стоял, прижавшись спиной к дубовой дверце, и смотрел на неё, и в его глазах впервые за все эти годы не было ни расчёта, ни тихой улыбки. Только страх.

Алиса встала. Подошла к столику, взяла с него телефон Гордеева, чёрный, дорогой, и открыла контакты. Нашла нужное имя.

— Анна, — сказала она в трубку, когда на том конце ответили сонным, настороженным голосом. — Это Алиса Ветрова. Пишите адрес. Липовая, семь, Жуковка. Возьмите оператора. И звоните всем, кого знаете. Всё, что вы искали семь лет, сидит здесь в кресле и пьёт чай.

В окне, далеко за соснами, мигнул синий свет. Потом второй. Потом третий.

 

 

Глава 23. Закат догорал

 

Первыми приехали не те.

Синие огни выскользнули из-за сосен ровно через одиннадцать минут после её звонка. Две машины с мигалками, обе с эмблемой местного отдела, остановились у ворот, и из них вышли несколько человек в форме. Алиса видела их из окна гостиной, не отпуская Гордеева. Он стоял у стены, дрожащий, бледный, но с каждой секундой в глазах у него возвращалось что-то прежнее, цепкое, расчётливое.

— Алиса. Они мои.

— Я знаю.

— Вы не успеете. Через пять минут вы будете убийцей, а я пострадавшим. Вы же понимаете, как это выглядит. Мёртвый человек на полу, труп в подвале, оружие в вашей руке.

Она не ответила.

В дверь постучали, сначала вежливо, потом настойчиво. Раздались голоса: «Откройте, полиция». Алиса кивнула второму охраннику, тот, стоя на коленях со скованными за спиной руками, отвернулся. Она подошла к двери сама и отперла.

На пороге стоял майор, невысокий, плотный, с усталым красным лицом и аккуратными усиками. За ним двое помоложе, с автоматами. Майор оглядел её с ног до головы: окровавленные руки, пистолет, растрёпанные волосы. Заглянул ей за спину и остановил взгляд на человеке у стены.

— Игорь Павлович, — сказал он, и в голосе его прозвучало искреннее облегчение. — Слава богу. Вы живы.

— Товарищ майор, — произнёс Гордеев, и голос его изменился: стал ровным, твёрдым, властным, голосом человека, привыкшего, чтобы его слушали. — Эта женщина проникла в мой дом с оружием. Здесь убиты люди. Прошу немедленно задержать её.

Майор нахмурился. Двое с автоматами шагнули вперёд.

Алиса не подняла пистолет. Она только открыла дверь шире, отступила на шаг, показывая комнату: тела на ковре, свечи, кровь.

— Здесь убита Ангелина Воронова, двадцати шести лет, — сказала она ровно. — Её застрелил Корнеев по приказу вот этого человека. Вот там мой друг Кирилл Леонтьев, застреленный при попытке защитить брата. И вот Корнеев, ещё живой. Спросите их.

— Не слушайте её, — сказал Гордеев. — Она работает на Леонтьева.

Он замолчал, потому что за воротами послышался шум мотора. Резкий свет фар прошёл по сугробам. К дому, подпрыгивая на колдобинах, подкатил микроавтобус с эмблемой на борту, а сзади ещё одна машина, чёрная, с номерами, которые майор узнал, судя по тому, как у него дёрнулась щека.

Из микроавтобуса выскочил человек с камерой на плече. За ним женщина лет сорока, в тёмной куртке, с короткой стрижкой, быстрыми серыми глазами и диктофоном в руке. Она шла по снегу, не обращая внимания на милицию, не глядя под ноги.

— Анна Шеффер, — бросила она на ходу. — Прямой эфир. Камера включена. Снимай всё.

Оператор поднял камеру и повёл её по двору. Красный огонёк на объективе вспыхнул.

Майор побледнел.

— Вы не имеете права, — сказал он, повышая голос. — Это частная территория…

— Это место совершения преступления, — спокойно ответила Анна, поднимаясь на крыльцо. — Я журналист, у меня есть заявление свидетеля. А это, — она кивнула на чёрную машину, из которой вышел высокий худой мужчина в штатском с кожаной папкой, — старший следователь по особо важным делам Лавров.

Мужчина в штатском остановился рядом с майором. Лицо у него было костлявым, замкнутым, с глубокими складками у рта.

— Игорь Павлович Гордеев? — спросил он.

— Я пострадавший…

— Вы задержаны. — Лавров достал из папки документ. — Постановление о задержании подписано сорок минут назад. Основание: заявление гражданки Шеффер, показания Максима Сергеевича Леонтьева, свидетельства по делу о гибели Соколова В. А.

Гордеев не двинулся. Только улыбка, дрожащая, натянутая, медленно сползла у него с лица.

— Это подделка.

— Возможно. — Лавров перевёл взгляд на Алису. — Но у нас есть запись.

Алиса сделала шаг вперёд и протянула ему телефон Кирилла, всё ещё липкий от крови.

— Здесь пять лет разговоров. И сегодняшний вечер.

Лавров взял аппарат двумя пальцами в перчатке и нажал на экран. Динамик зашипел. Потом из него выплыл ровный, неторопливый голос, который она слышала шесть лет, и который теперь заполнил маленькую гостиную до самых балок:

«Я не убийца, Алиса. Я садовник. Знаете, что бывает с садом, если не пропалывать?»

Гордеев закрыл глаза.

«Леонид Андреевич пришёл ко мне летом семнадцатого. Выпил со мной чаю. А потом в гараже заглох мотор. Я распорядился, чтобы он не мучился».

Майор отступил на шаг. Один из автоматчиков опустил ствол.

«Виктор Андреевич выбрал совесть. Совесть не держит дом. Я направил к нему своего человека. Утром сторож нашёл его в кресле с чашкой чая. Диагноз: острая сердечная недостаточность. Очень красивый диагноз. Я всегда его заказываю».

Анна Шеффер стояла в дверях, не шевелясь, с глазами, в которых блестело что-то яркое и страшное. Оператор не отводил объектива от Гордеева.

«Ваш отец, милая, был самым аккуратным человеком из всех, с кем мне приходилось работать».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Запись оборвалась. Лавров нажал «стоп». Тишина в комнате была абсолютной.

— Игорь Павлович. Ваши слова?

Гордеев открыл глаза. Он смотрел не на следователя, не на камеру, не на майора. Он смотрел на Алису. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни страха. Только странное, тихое, почти профессиональное уважение.

— Вы очень хорошо обучены, — сказал он.

— Хороший был учитель.

Он кивнул, медленно, будто ставил точку. Потом протянул Лаврову руки ладонями вверх.

Наручники щёлкнули тихо, почти музыкально.

Корнеева унесли на носилках, с кислородной маской на лице. Второго охранника увели. Гордеева вывели во двор, и Алиса видела через окно, как его сажают в чёрную машину, и как он, перед тем как исчезнуть, оборачивается и смотрит на дом. Не на неё. Просто на дом, который он строил тридцать лет и который за одну ночь превратился в место преступления.

Машина тронулась. Огни замелькали между соснами и погасли.

Алиса осталась стоять посреди комнаты. Она чувствовала, как ноги становятся ватными, как внутри что-то отпускает, медленно, болезненно, как отпускает судорога после долгого бега.

Максим не двигался.

Он сидел на ковре у камина, с Кириллом на коленях, и никого не подпускал. Двое санитаров подходили, наклонялись, что-то говорили вполголоса. Он не поднимал головы. Только когда один из них осторожно коснулся его плеча, ответил, тихо, без выражения:

— Не трогайте. Это мой брат.

Они отступили.

Алиса опустилась на ковёр рядом. Не прикасаясь. Просто села, прижавшись плечом к его плечу. Он не шевелился. Он смотрел на лицо Кирилла, спокойное, чуть бледное, с маленькой красной каплей у уголка рта, и гладил его по волосам, медленно, ровно, как гладят ребёнка, который заснул не вовремя.

— Он всегда спал так, — сказал Максим наконец. Голос был хрипловатым, тихим. — На боку, подтянув колени. Я накрывал его одеялом. Каждую ночь. До четырнадцати лет.

— Я знаю.

— Я не накрыл его сегодня.

— Максим.

— Не накрыл. — Он поднял на неё глаза, и она впервые увидела в них то, чего никогда не видела. Пустоту. — Он закрыл меня, а я…

— Ты ничего не мог сделать.

— Мог. Мог не ехать. Мог не…

— Нет. — Она взяла его лицо в ладони, чуть шершавое, с отросшей щетиной, и повернула к себе. — Послушай меня. Он хотел этого. Не смерти. Но того, что сделал. Это был его выбор. Единственный раз в жизни, когда он выбирал сам. Не Гордеев, не страх, не вина. Он.

Максим молчал. По его щекам бежали слёзы, тихие, обильные, и он не вытирал их.

— Он сказал: «Я плыву», — прошептал он наконец.

— Я слышала.

— Он поплыл.

— Да.

Он закрыл глаза, и она обняла его, прижав голову к плечу. Они сидели на ковре посреди разгромленной гостиной, среди догорающих свечей и тёмных пятен, и снаружи, за окном, шёл снег, лёгкий, тихий, как будто мир решил закутать всё это в белое.

К утру среды её допросили три раза. Лавров вёл допрос сам, в маленьком кабинете на Знаменке, с серыми стенами и жёлтой настольной лампой, за которой висела фотография Дзержинского и календарь с пейзажем. Он слушал, не перебивая, и записывал не быстро, не медленно, аккуратным мелким почерком. Алиса рассказывала всё. От первой встречи на Чистых прудах до последней свечи в гостиной. Про Рябова, про Соколова, про Воронова, про деньги, про шесть лет. Не скрывала и того, что сама была частью машины.

Когда она закончила, было почти семь утра. Лавров снял очки и потёр переносицу.

— Вы понимаете, что вам тоже придётся отвечать?

— Да.

— Но ваши показания, запись Леонтьева-младшего, тетрадь Леонтьева-старшего и всё остальное дают основания считать вас свидетелем, а не соучастником. — Он помолчал. — Я постараюсь, чтобы суд видел то же самое.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Он усмехнулся сухо, одним уголком рта. — Мне нужны не благодарности. Мне нужен приговор Гордееву, который не развалится через два года. Для этого мне нужны вы живая и невредимая.

Она кивнула.

— Максим Сергеевич, — начала она.

— Он у меня в соседнем кабинете. Рассказывает то же самое. — Лавров надел очки. — Он готов к явке с повинной. Но я попросил отложить до понедельника. Ему нужно похоронить брата. После похорон мы оформим всё по закону.

Алиса смотрела на него долго.

— Вы не обязаны были.

— Не обязан. Но я тоже кого-то хоронил.

В четверг её отвезли в больницу.

Не потому что она была ранена. Потому что Корнеев, прооперированный в ночь на среду и перенёсший кризис, пришёл в сознание и потребовал, чтобы с ним поговорили двое: женщина, которая в него стреляла, и мужчина, ради которого он убил. Лавров колебался сутки. Потом уступил.

Палата была одиночной, с зарешёченным окном и двумя милиционерами у двери. Корнеев лежал на высокой кровати, подключённый к монитору, с трубками в носу и руке. Лицо у него стало серо-жёлтым, плоским, как бумага, на которой стёрли рисунок. Зелёного шарфа не было. Только воротник казённой рубашки, застиранный до белизны.

Он не повернул головы, когда они вошли.

— Леонтьев, — сказал он тихо. Голос был сухим, шелестящим, как у человека, который давно не говорил.

— Корнеев.

— Я хотел сказать. Про четырнадцатое марта. Вы думаете, что Гордеев заказал, а я исполнил. Это так. Но там было ещё кое-что. То, чего вы не знаете.

Максим стоял у кровати, неподвижный, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Алиса видела, как у него на шее бьётся жилка.

— Говорите.

Корнеев помолчал. Монитор над кроватью отсчитывал удары, ровно, механически.

— Я приехал в двадцать три пятьдесят. Один. Без оружия. Гордеев сказал: чисто, без шума. Остановился у калитки, посмотрел на дом. Свет горел на втором этаже. Не успел постучать, как он открыл сам. Стоял на крыльце, в вязаной кофте, как будто ждал.

Максим не пошевелился.

— Он сказал: «Вы от Игоря Павловича». Не спросил, сказал. Я не ответил. Он сказал: «Заходите, на улице холодно». Я зашёл. Он провёл меня на кухню. Поставил чайник. Достал две чашки.

Алиса почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Я сказал, что не задержусь. Он сказал: «Тогда присядьте». Я присел. Он налил чай. Спокойно. Подал мне чашку. Я не взял. Он посмотрел на мой карман. Там лежал пузырёк. Он сказал: «Я знаю, что это». И сел напротив.

— Он знал?

— Он знал с двенадцатого, когда приезжал ваш брат. Сказал, что видел по глазам мальчика: за ним стоят. Не сердился. Он спросил: «Вы ведь не станете трогать Максима, если я выпью?»

Максим закрыл глаза.

— Я сказал: «Это решаю не я». Он сказал: «Но вы можете передать». Я кивнул. Он помолчал. Потом достал из кармана кофты пузырёк, мой, он вытащил его у меня из куртки, пока я проходил в дверь. Я не заметил. Он высыпал содержимое в свою чашку и размешал ложечкой. Спокойно, как сахар.

В палате стало очень тихо. Монитор продолжал отсчитывать удары.

— Он сказал: «Передайте Игорю Павловичу, что я оставляю ему мальчика. Максима. Пока он жив, пусть будет жив и Кирилл. Эти двое не должны остаться без друг друга». — Голос Корнеева дрогнул, странно, неожиданно. — Потом сказал: «Передайте Кирюше, что я его не виню. А Максиму, что он был прав. Что кричать нужно было. Просто громче».

Он взял чашку и выпил. До дна.

Максим не шелохнулся. По щекам у него текли слёзы, бесшумно, без движения лица. Алиса взяла его за руку, и пальцы у него были холодными, как лёд.

— Я сидел напротив. Минут двадцать. Он не мучился. Сказал: «Спасибо, что остались». Я не знал, что ответить. Потом он закрыл глаза. Я пересадил его в кресло, поставил чашку в руку. Как приказал Гордеев. Ушёл.

— Вы знали, что это не…

— Нет. — Корнеев открыл глаза, и в них впервые мелькнуло что-то человеческое, усталое. — Я знал, что я убиваю человека, который сам себя убивает. Это разные вещи. Я думал о нём три года. Каждую ночь.

Максим молча отпустил руку Алисы, подошёл к кровати и посмотрел на лежащего сверху вниз. Долго. Потом тихо, очень тихо сказал:

— Он оставил Кирилла мне.

— Да.

— А я не сберёг.

— Вы сберегли, — сказал Корнеев. — Он умер так, как хотел жить. Я видел.

Максим кивнул. Потом повернулся и вышел из палаты. Алиса шагнула за ним, остановилась на пороге.

— Вы скажете это следователю? — спросила она.

— Уже сказал. Двум. Я не хочу умирать молчуном.

Кирилла хоронили в субботу.

День выдался ясный, морозный, с тем острым, звенящим светом, какой бывает в конце зимы. Небо над Троекуровским кладбищем было светло-голубым, без единого облака. Снег лежал нетронутый, чистый, искрящийся, и в его блеске чёрные ограды, кресты и голые деревья казались вырезанными из бумаги.

Максим выбрал место рядом с Соколовым. Через ограду, в нескольких шагах от чёрного гранита, где под овальным портретом смотрел на мир седой человек с мягкими глазами. Могильщики уже выкопали яму. Рядом стоял закрытый гроб, без цветов, без венков, просто светлый, ясеневый.

На похороны пришли немногие. Лев Маркович Эфрос в каракулевой шапке, с палкой, оперся на плечо тощего санитара. Олег Иваныч, бледный, исхудавший, в коляске, которую толкала молодая сестра, с костылём на коленях. Анна Шеффер в тёмном, без камеры, молча, стоя чуть в стороне. Лавров, у ворот, в тёмном пальто, не приближаясь, как стоят те, кто не вправе быть здесь, но не может не прийти.

Максим вышел вперёд. На нём было чёрное пальто, и Алиса видела, как он держит спину: слишком ровно, слишком прямо. Он остановился у края могилы, положил ладонь на крышку гроба и некоторое время молчал.

— Он плавал лучше, чем я, — сказал он наконец. Голос был тихим, ровным. — Хотя я его учил. На Волге. Он боялся воды и всё равно зашёл. Первый раз он вышел оттуда мокрый, синий, с мокрыми волосами, и сказал: «Макс, я плыву». Он плыл всю жизнь. Против течения. Мне жаль, что я это понял только сейчас.

Он достал из внутреннего кармана пожелтевшую фотографию: двое мальчиков на берегу реки, старший держит за руку младшего. Положил её на гроб, рядом с ладонью.

— Кирюша. Прости. И спасибо.

Алиса стояла рядом, не касаясь его, и не знала, что можно сказать. Потом шагнула вперёд, наклонилась и костяшками согнутых пальцев, тихо, три раза, постучала по ясеневой крышке.

Раз. Два. Три.

Максим вздрогнул. Поднял на неё глаза, влажные, красные. Потом молча подошёл и повторил. Тихо, медленно, раз, два, три.

Эхо отозвалось, едва слышное, между голых деревьев.

Гроб опустили. Земля глухо ударила о крышку. Никто не говорил. Эфрос снял шапку, Олег Иваныч низко опустил голову, а Анна Шеффер отвернулась и закрыла рот ладонью.

Ангелину хоронили на следующий день в Твери, на маленьком сельском кладбище на высоком берегу Волги.

Там не было ни роскошных оград, ни гранитных памятников. Просто низкая деревянная ограда, старые берёзы, холмики под снегом и вид, от которого перехватывало дыхание: широкая белая река, чёрные полыньи, розовое небо над дальним лесом. Нина Павловна стояла у могилы в чёрном платке, прямая, суровая, с сухими глазами. Рядом с ней, в стороне, вытирал нос рукавом деревенский мужик с трактором.

Гроб был простой, светлый. Нина Павловна не позволила класть цветов. Только в изголовье, прижатая к крышке, лежала небольшая тетрадка в клетку с детским, старательным почерком. «Am. Dm. E». И сложенная вчетверо копия письма. Оригинал она оставила себе.

Когда могилу засыпали, Нина Павловна подошла к Алисе и молча протянула ей что-то, завернутое в одеяло.

— Возьми. Геля не успела. Может, ты сыграешь.

Алиса развернула ткань. Гитара. Новая, шестиструнная, с ценником на грифе, который так никто и не снял.

— Я не умею.

— Не страшно. — Нина Павловна смотрела на неё сухими, строгими глазами. — Ей было бы приятно, что кто-то пытается.

Алиса стояла с гитарой в руках, у края свежей могилы, на ветру, и чувствовала, как на неё смотрят все: Максим, Эфрос, мужик с трактором, Анна, чёрные берёзы. Она села на корточки, положила инструмент на колено. Нашла в тетрадке, у себя в голове, где-то в памяти, нужные пальцы. Прижала.

Указательный на второй лад, средний на второй, безымянный… Она не помнила, на какой струне. Нажала наугад. Тронула струны большим пальцем.

Звук получился дребезжащий, неверный, глухой. Но это был аккорд. Почти аккорд. Почти Am.

Нина Павловна отвернулась. Максим закрыл лицо ладонью.

— Как умею, — сказала Алиса тихо.

Она сыграла ещё раз. И ещё. Над рекой плыл ветер, и в нём, среди белого света и тишины, неуверенная, неловкая, детская музыка уходила вдаль, к льду, к полыньям, к чёрному лесу на дальнем берегу.

Вечером они вернулись в Москву.

На Котельнической было тихо. Максим снял пальто, прошёл в кабинет, сел в кресло у окна, то самое, где когда-то сидел его отец с рюмкой коньяка, и долго смотрел на реку. Алиса стояла в дверях.

— Завтра в десять, — сказал он, не оборачиваясь. — У Лаврова.

— Я пойду с тобой.

— Ты не обязана.

— Я знаю.

Он кивнул. Помолчал.

— Ночь у нас сегодня одна. Может, последняя на какое-то время. Я не знаю, как долго.

Она подошла, опустилась перед креслом на колени, взяла его руки в свои и прижала к губам. Руки были тёплыми. Чуть дрожащими. Живыми.

— Тогда не будем её тратить на разговоры, — сказала она.

Он посмотрел на неё долгим, тёмным, ясным взглядом, в котором было всё: боль, и любовь, и страх, и тишина после бури. Потом наклонился и поцеловал её в лоб, и она закрыла глаза.

За окном догорал закат, красный, как рана, над белой рекой.

 

 

Глава 24. После

 

Они не стали включать свет. Только в окне, над рекой, догорала красная полоса заката, и от неё по паркету тянулся тусклый, дрожащий отблеск, медленно сползая к дальней стене.

Максим встал с кресла, взял Алису за руку и повёл на кухню. Там он зажёг конфорку, поставил старую медную турку, ту самую, из которой когда-то варил ей кофе в первое утро, и достал из шкафа две чашки. Движения у него были неторопливые, тщательные, как у человека, который хочет, чтобы всё было сделано правильно, пока есть время.

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказал он, не оборачиваясь.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака, висевшего на стуле, сложенную вчетверо бумагу. Развернул на столе, придвинул ей.

Это был договор купли-продажи. На первой странице, под гербовой печатью, значились покупатель, продавец, адрес. Деревня Заречье, Тверская область. Дом на берегу Волги, пятьдесят два квадратных метра, участок двадцать соток, яблони. Дата: позавчера.

Алиса читала, не веря, и не сразу поняла, что смотрит на знакомое название.

— Заречье, — сказала она. — Это же…

— Рядом с домом Нины Павловны. Через два двора. Я позвонил ей вчера вечером. Спросил, есть ли что-нибудь на продажу. Она сказала: «Есть избушка Матвеича, он в прошлом году помер, наследники в Питере, всё равно продают». Я сказал: беру. Она сказала: «Соседом будешь».

Алиса подняла на него глаза. В них блестело что-то, чего она не успела скрыть.

— Ты купил дом.

— Я купил дом. — Он поставил перед ней чашку с кофе. — Если мне дадут срок, а я не знаю, сколько, пусть он будет у тебя. Оформлен на тебя. Подписи ты поставишь завтра, пока я буду у Лаврова. Лавров согласился быть свидетелем.

— Максим…

— Подожди. Дай я скажу. — Он сел напротив, положил ладони на стол. — Если я сяду, ты не будешь ждать меня на пороге тюрьмы с передачами. Ты поедешь туда. Сядешь на веранде. Посадишь что-нибудь. Научишься играть на этой чёртовой гитаре. И будешь жить. Потому что, если ты будешь жить, мне будет за что сидеть.

Она не смогла сказать ни слова. Только взяла его руку и прижала ладонью к своей щеке, мокрой, горячей.

— Не посадят, — сказала она наконец, хрипло.

— Может быть.

— Не посадят.

— Я хочу, чтобы ты была готова, — сказал он мягко. — На любой случай.

Кофе остыл нетронутым. За окном стемнело, и в чёрном стекле отразились две фигуры за столом, склонённые друг к другу. Они сидели так долго. Потом он встал, подошёл к ней, и она поднялась навстречу, и они оказались вплотную, лбом ко лбу.

— Давай не будем думать. Хотя бы до утра.

Она кивнула.

Они пошли в детскую, ту самую, с узкой кроватью и лампой в форме глобуса, и он не включил свет. Только кивнул на окно: на реке горели огни, и в комнате было достаточно сумрачного, золотистого сияния, чтобы видеть друг друга. Они раздевались молча, медленно, не торопясь. Каждая пуговица, каждая молния, каждый вздох были как маленький обряд. Она расстегнула ему рубашку, провела ладонью по груди, по зажившему плечу, по тонкому розовому шраму, вокруг которого кожа ещё была чуть стянутой. Он вздрогнул и закрыл глаза.

— Больно?

— Нет. — Он улыбнулся уголком рта. — Просто ты. Это больнее, чем пуля.

Она засмеялась тихо, сквозь слёзы, прижалась губами к шраму. Он обнял её, осторожно, одной рукой, потом двумя, и они долго стояли так, прислонившись друг к другу, как стоят в метель, спасаясь от ветра.

Кровать охнула, когда они на неё легли. Старая, узкая, с проржавевшими пружинами. Алиса фыркнула в его плечо.

— Она всё помнит.

— Она ненавидит нас обоих.

— Нет. Она нас любит. Просто ей тяжело это говорить.

Он рассмеялся, низко, тепло, и в этом смехе дрогнуло что-то настоящее, живое, и она поймала его губы своими. Это был долгий поцелуй. Без жадности, без борьбы. Они не торопились, потому что понимали, что времени у них ровно столько, сколько осталось до рассвета, и каждое мгновение нужно было прожить до конца.

Он целовал её медленно, везде. Ключицы, ямку между грудей, живот. Она закрывала глаза и слушала, как внутри поднимается тёплая, тяжёлая волна. Его ладони скользили по её бёдрам, по внутренней стороне колен, и она выгибалась ему навстречу, шепча его имя. Он подвёл её к краю, не торопя, не нажимая, давая ей самой решить, когда, и она, прижав его лицо к себе, закричала тихо, сдавленно, зарывшись пальцами в его волосы.

— Иди ко мне, — попросила она. — Сейчас.

Он лёг на неё, осторожно, не давя раненым плечом, и вошёл в неё медленно, глубоко, не отрывая взгляда. Они замерли, дыша в унисон. Потом он начал двигаться, и каждое движение было как слово, которое долго не удавалось сказать. «Я здесь. Я твой. Я не уйду». Она обхватила его ногами, вцепилась в плечи и шептала в ответ, не помня, что именно: «Останься. Не отпускай. Я с тобой».

Потом в какой-то момент всё изменилось. Нежность дошла до края и перешла в отчаяние. Она вдруг почувствовала, как у неё из глаз текут слёзы, много, не сдержать, как они стекают по вискам, в волосы, на подушку. Он замер, испуганно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Алиса?

Он целовал её мокрое лицо, шептал что-то, и она не слышала. Волна накатила тяжёлая, высокая, почти болезненная, и она выгнулась и закричала, в первый раз за много недель в полный голос, не стыдясь, не прячась. Он вскрикнул следом, прижавшись лбом к её виску, и несколько секунд они лежали неподвижно, слыша, как колотятся два сердца.

Потом он очень осторожно, как держат что-то хрупкое, обнял её и притянул к себе. Она уткнулась лицом ему в шею, всхлипнула, и его ладонь, тёплая, ровная, легла ей на затылок.

— Тише, — сказал он. — Всё хорошо. Я здесь.

— Я знаю.

— Я никуда не денусь.

— Я знаю.

Она плакала ещё долго, и он не пытался её остановить. Просто держал. Огни за окном медленно гасли, один за другим. Над рекой шла предрассветная серость, тонкая, дрожащая, как пар над водой.

Когда он уснул, она встала, босая, в его рубашке, и тихо прошла в коридор. Достала из сумки то, что хранила там все эти недели: две сложенные записки. «Не приказ. Просьба. М.» и «Если ритуал важен. Я не спрашиваю, почему». Подержала в ладонях. Потом вернулась в комнату и, не разбудив его, сунула обе во внутренний карман пиджака, висевшего на стуле, туда, где он носил самые важные бумаги.

На рассвете она поцеловала его в висок.

— Вставай. Пора.

Кабинет Лаврова был таким же серым, как неделю назад, только лампа на столе была выключена, потому что в окне стоял холодный ранний свет. За длинным столом сидели несколько человек в штатском, с папками, и один в форме, с прокурорскими петлицами. У окна, на низком диванчике, закинув ногу на ногу, сидела Анна Шеффер с блокнотом. Лавров поднялся им навстречу.

— Максим Сергеевич. Алиса.

Он пожал руку Максиму. Потом, секунду помедлив, пожал и ей.

Максим положил на стол чёрную тетрадь в дерматиновом переплёте. Рядом старый дорожный чемодан с кассетами и подлинниками. Он поставил на сукно всё, что принёс. Потом выпрямился и сказал ровно, как зачитывают приговор самому себе:

— Я, Леонтьев Максим Сергеевич, добровольно являюсь с повинной. Признаю свою вину в организации и участии в незаконной финансовой деятельности группы компаний «Леонтьев Групп», начиная с две тысячи четырнадцатого года. Готов дать показания по всем эпизодам, содействовать следствию и отвечать перед законом.

В комнате стало очень тихо.

Прокурор в форме кивнул и начал записывать. Лавров молча принял тетрадь, подержал её в руках, открыл, пролистал несколько страниц, остановился на одной. Прочитал. На его костлявом, замкнутом лице что-то дрогнуло.

— «Виновен», — произнёс он негромко. — Каждый год.

— Да.

— Почти сорок страниц покаяний. — Лавров закрыл тетрадь и положил на стол. — Максим Сергеевич, в тридцать лет работы я видел много явок с повинной. Не помню ни одной такой.

Максим не ответил.

Потом было два часа бумаг. Допросы, протоколы, подписи. Алиса сидела в углу, и слушала, как его голос спокойно, без запинки называл суммы, имена, даты, как будто он читал вслух чужую книгу. Анна Шеффер записывала всё, не поднимая головы. Иногда, на самых тяжёлых местах, она закрывала глаза и держала ручку неподвижно.

Когда всё закончилось, Лавров поднялся.

— Мера пресечения. Подписка о невыезде. Основание: явка с повинной, содействие следствию, наличие постоянного места жительства, отсутствие намерения скрываться. — Он посмотрел на Максима поверх очков. — Это временно. Суд решит окончательно.

Максим молчал. Потом спросил, тихо, словно боялся ответа:

— Вы не будете меня задерживать?

— Нет. Вы нужны мне на воле, пока идёт следствие. — Лавров слабо улыбнулся. — Не благодарите. Не за что. У вас впереди очень тяжёлое время.

Они вышли на улицу в десять сорок. Холодное, яркое солнце ударило в глаза, и Алиса зажмурилась. Максим стоял на ступенях, держась за перила, и смотрел на небо, голубое, жёсткое, без единого облака, и на лице у него было странное, почти детское выражение изумления.

— Я думал, это будет по-другому, — сказал он.

— Что?

— Свобода.

Она взяла его за руку. Они постояли так, плечом к плечу, на ступенях серого здания, пока мимо шли люди с портфелями, с пакетами, с собаками, и ни один из них не знал, что у этих двоих только что закончилась целая жизнь и началась другая.

Весна пришла в Москву медленно, нехотя, как приходят на нелюбимые праздники. Сначала потемнели сугробы, потом на тротуарах появились чёрные лужи, потом в воздухе запахло мокрой землёй и бензином, а потом однажды утром, в конце апреля, Алиса открыла окно и услышала птиц.

Последние три месяца слились в серую, тяжёлую, вязкую полосу, где дни отличались друг от друга только номерами протоколов. Следствие шло быстро. Слишком быстро, говорили одни, слишком медленно, говорили другие. Лавров выглядел всё более похудевшим и всё менее печальным, как человек, который понимает, что идёт к концу очень длинного коридора и видит впереди свет.

Команда Гордеева рассыпалась за две недели. Бобров и Лукин, те двое, которых Алиса отправила искать несуществующий ключ, сами пришли с повинной на третий день, увидев в новостях своего начальника в наручниках. За ними потянулись остальные: бухгалтеры, посредники, нотариусы, юристы, люди с гладкими лицами и дорогими часами, которые годами обслуживали «сад». Список арестованных разросся до двадцати трёх. Давыдов, толстый, с золотым зубом, сломался на втором допросе и принёс столько бумаг, что следователям пришлось выделить отдельный кабинет.

Липовая, семь, оказалась ящиком Пандоры. В подвале, за стеной, которую не заметили при первом осмотре, нашли архив: сорок восемь папок с именами, датами, суммами, фотографиями. Каждый, кто хоть раз брал у Гордеева деньги или услугу, имел там своё дело, аккуратное, подшитое, пронумерованное. Он коллекционировал людей, как другие коллекционируют марки.

Анна Шеффер сделала фильм. Не сразу и не легко, но через два месяца в сети появилась документальная работа на пятьдесят три минуты. Она называлась «Садовник». На первых кадрах стоял Гордеев в сером кардигане, с чашкой чая в тонких пальцах, и спокойный голос за кадром произносил: «Знаете, что бывает с садом, если не пропалывать?» Фильм посмотрели одиннадцать миллионов человек. Несколько чиновников подали в отставку. Одного нашли в собственном гараже, живого, но без сознания, рядом с пустым пузырьком.

Алиса дала четыре интервью, не показывая лица, и пятое, показав. Её показания заняли сто девяносто шесть страниц. Лавров сказал, что не помнит такого подробного свидетеля. Она сказала, что у неё была хорошая память и плохой повод её тренировать.

Олег Иваныч поправлялся быстро, на удивление врачам, и через месяц уже учил Максима заново водить машину: «Вы же теперь одной рукой, Максим Сергеевич, надо привыкать». Эфрос приезжал на Котельническую проверять рану, привозил бутылки с коричневыми этикетками и долго стоял у окна, глядя на реку. «Хороший вид, — говорил он. — Вам повезло». Они не спорили.

Максим продал компанию. Всё, что осталось от «Леонтьев Групп», разошлось по рукам за три недели: здания, склады, доли. Он отдал деньги, не оставив себе ни рубля. Часть ушла на штрафы и компенсации. Остальное он вложил в фонд, который назвал без особых раздумий: «Фонд Николая Воронова. Помощь семьям пропавших без вести». Директором стала Нина Павловна, которая сначала отказывалась, а потом долго сидела над уставом, придирчиво вычёркивая лишнее. «Чтоб без воды», — повторяла она.

Кирилла реабилитировали посмертно. Суд, рассмотрев записи, показания Корнеева и заключение экспертов, признал, что он действовал под принуждением, а его последний поступок стал решающим для раскрытия дела. Максим слушал решение стоя, не шевелясь. Когда судья дочитал, он коротко кивнул, как кивают человеку, с которым давно договорились обо всём.

Суд над Гордеевым начался в июне.

Зал был небольшим, душным, со старыми дубовыми скамьями и высокими окнами, в которые било яркое летнее солнце. На скамьях сидели журналисты, родственники, любопытные. В клетке из толстого стекла, в простом тёмном костюме, с аккуратно причёсанными седыми волосами, сидел Игорь Павлович Гордеев. Он выглядел спокойным. Ни следа былого величия, ни следа страха. Просто пожилой человек в зале суда, терпеливо ожидающий, когда закончатся формальности.

Алису вызвали на третий день.

Она шла к трибуне по длинному проходу между скамьями, в строгом тёмном платье, с распущенными волосами. Она не смотрела на клетку. Сердце ровно, неторопливо отсчитывало шаги. Она остановилась, положила ладонь на деревянный край, подняла глаза.

Адвокат Гордеева, крупный человек с влажной лысиной, поднялся ей навстречу. Он любезно улыбался.

— Госпожа Ветрова, Вы показали, что работали на моего подзащитного шесть лет. Выполняли его задания. Лгали, подслушивали, воровали документы. Правильно?

— Правильно.

— Вы не считаете, что суд может отнестись к вашим показаниям с некоторым недоверием? Учитывая вашу… профессию?

Скамьи зашелестели. Судья нахмурился.

Алиса не ответила сразу. Она повернула голову и впервые за весь день посмотрела на клетку. Гордеев смотрел на неё. Серые глаза за тонкими стёклами очков были всё теми же: спокойными, внимательными, чуть печальными. Он слегка наклонил голову, как учитель, который ждёт от ученика правильного ответа.

— Да, — сказала она, отвернувшись и обращаясь к залу. — Я шесть лет была его оружием. Не по незнанию, а потому что хотела верить. Он умел давать людям то, чего им не хватало. Мне он дал причину. Теперь я свидетель. И единственное, что я могу предложить суду, это запись. Каждое слово которой принадлежит ему.

Адвокат сглотнул. Сел.

Запись включили в четыре часа. В зале стало так тихо, что слышалось, как на улице, за окнами, кричит чайка. Голос Гордеева, ровный, мягкий, разносился над скамьями, над папками, над лицами. «Я не убийца. Я садовник». Люди смотрели в пол. Кто-то тихо плакал. Женщина в третьем ряду, пожилая, с седыми волосами, заложила ладонь на рот. Алиса позже узнала, что это была вдова Рождественского.

Игорь Павлович Гордеев слушал себя, не шевелясь. Только в конце, когда голос на записи произнёс: «Ваш отец, милая, был самым аккуратным человеком из всех, с кем мне приходилось работать», он на секунду закрыл глаза.

Приговор огласили через три недели. Пожизненное лишение свободы в колонии особого режима. Корнеев получил двадцать пять лет. Бобров и Лукин по восемь. Остальных осудили по разным статьям, большими и меньшими сроками, и когда судья дочитывал последнюю фамилию, Алиса поняла, что чувствует не торжество, а странную, звенящую пустоту, как после долгой болезни, когда она наконец отпустила.

Суд над Максимом проходил в июле, тихо и быстро, как проходят дела, где обвиняемый ни с чем не спорит.

Он стоял у трибуны в простом тёмном костюме и отвечал на вопросы коротко, чётко, без оправданий. Тетрадь лежала на столе судьи, раскрытая на последней странице, где его собственным ровным почерком было выведено: «Виновен». Судья перелистнул страницы. Поднял глаза.

— Подсудимый, вы понимаете, что за совокупность преступлений вам грозит до двенадцати лет лишения свободы?

— Понимаю.

— И всё же вы пришли сами.

— Да.

— Почему?

Максим помолчал. Алиса, сидевшая в первом ряду, видела его затылок, ровный, чуть склонённый, и пальцы, сцепленные перед собой.

— Потому что мой брат погиб. Потому что другие люди погибли. Потому что я слишком долго делал вид, что не вижу. Я хотел перестать быть тем, кем меня сделал отец. И не хотел, чтобы это сделал кто-то другой.

Лавров, выступавший свидетелем, поднялся и сказал всего несколько фраз. Что подсудимый оказал беспрецедентное содействие. Что без его помощи дело не было бы раскрыто. Что следствие просит суд учесть все смягчающие обстоятельства. Он сел, не глядя ни на кого.

Приговор огласили в тот же день, после двухчасового перерыва. Судья читал медленно, ровно, не повышая голоса. Алиса не слушала слов. Она слушала только его дыхание, своё дыхание, лёгкий скрип скамьи, чьё-то покашливание в глубине зала. Потом, где-то на середине, она услышала: «…признать виновным… назначить наказание в виде трёх лет шести месяцев лишения свободы, условно, с испытательным сроком четыре года… с конфискацией имущества, полученного преступным путём… с запретом занимать руководящие должности…»

Слова расплылись.

Максим не шевельнулся. Он стоял в той же позе, с прямой спиной, сцепленными руками, и смотрел перед собой. Только когда судья произнёс «Приговор может быть обжалован в течение десяти суток», он едва заметно опустил плечи.

Они вышли на улицу в шесть часов вечера. Июльское солнце стояло ещё высоко, густое, золотое, и воздух дрожал от тепла. На ступенях суда не было толпы. Только Анна Шеффер в светлом платье, без камеры, прислонившаяся к колонне с сигаретой, и Лавров, стоявший чуть поодаль, с портфелем, в мятом пиджаке.

— Поздравляю, — сказал он, когда они спустились. Голос у него был усталым, как у человека, который не спал недели.

— С чем? — спросил Максим.

— С жизнью. Это не оправдание. Но это шанс. Не тратьте его зря.

— Не потратим.

Он кивнул, потом повернулся к Алисе.

— Мне нужны люди, которые умеют читать. Аналитики с таким взглядом на мелочи, как у вас. Если когда-нибудь…

— Нет, — сказала она мягко. — Спасибо. Я хочу сажать яблони.

Лавров посмотрел на неё долго. Потом протянул руку, и она пожала её.

— Хорошая профессия, — сказал он.

Он ушёл, сутулясь, к своей серой машине. Анна затушила сигарету и обняла Алису крепко, быстро, как обнимают сестёр, и поцеловала в щёку, не говоря ни слова.

Они остались вдвоём на ступенях.

Максим стоял, закрыв глаза, подставив лицо солнцу. Алиса смотрела на него: на тёмные волосы, чуть тронутые сединой у висков, которой раньше не было, на жёсткие складки у рта, на тонкий шрам на шее, которого она тоже раньше не видела. Он выглядел старше, чем весной. И как будто светлее.

— Я до сих пор не верю, — сказал он, не открывая глаз.

— Я тоже.

— Надо привыкнуть.

— Надо.

— Что теперь? — спросил он и открыл глаза, ясные, серые, усталые.

Она улыбнулась.

— Теперь яблони.

Он рассмеялся тихо, неожиданно, и этот смех, чистый, свободный, настоящий, прозвучал над ступенями суда, над летней улицей, над шумом проезжающих машин так легко, как будто где-то далеко, на Волге, впервые за долгое время распахнули окно.

В сумке у неё завибрировал телефон. Она достала его, прочла сообщение и подняла на Максима глаза.

— Нина Павловна, — сказала она. — Пишет: «Суп стынет. Приезжайте».

 

 

Глава 25. Волга

 

Май пришёл в Заречье внезапно, в один день, как приходит давно ожидаемое письмо. Ещё вчера яблони стояли голые и тёмные, а сегодня Алиса проснулась в шесть утра от странного ощущения света, вышла на крыльцо в его старом свитере и замерла.

Сад цвёл.

Не так, как цветут сады на открытках. По-настоящему, до краёв, до дрожи, будто кто-то в одну ночь опрокинул над землёй гигантское облако и оно осело на ветках белыми, розовыми, почти прозрачными лепестками. Воздух был густым, сладким, пах мёдом и мокрой землёй. По траве стелился лёгкий туман. И сквозь него, вдали, за низкой оградой, за ивами на берегу, блестела широкая, тихая, серебристая Волга.

Она простояла так минут десять, не в силах пошевелиться.

Дом они обустраивали два года. Сначала приходилось всё делать самим: красить, чинить, ставить новую печь, потому что старая Матвеича дымила, как паровоз. Потом приехали Олег Иваныч с сыном из Твери и поставили веранду. Потом Нина Павловна принесла с огорода рассаду, и Алиса, у которой за всю жизнь не было ни одного растения, кроме жёлтого цветка на подоконнике, впервые узнала, как пахнут помидорные листья, когда проведёшь по ним ладонью.

Теперь это был настоящий дом. С мансардой, где она читала по вечерам. С верандой, где они пили по утрам кофе. С гитарой в углу, на которой после двух лет упорных, мучительных, смешных занятий она научилась играть три песни, не фальшивя.

И с яблонями.

В кухне уже гудела медная турка. Максим стоял у плиты босиком, в старых джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами, и на его запястье, там, где когда-то были часы, осталась только светлая полоска. Волосы у него стали короче, чем два года назад, и на висках побелели совсем. Но он двигался легче, спокойнее, и в лице, в тонких складках у глаз, было что-то, чего прежде не было: покой.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь?

— Скрипнула вторая ступенька. Она скрипит только когда ты на неё наступаешь.

Она засмеялась и подошла сзади, обняла, прижавшись щекой к лопатке. Он пах кофе, деревом, свежим воздухом и чем-то неуловимо своим, тем, что она узнала бы из тысячи.

— Сад цветёт, — сказала она.

— Я видел. Встал в пять, не мог не посмотреть.

После завтрака она вынесла во двор таз с бельём. Пока в доме возился Максим, пока по улице тарахтел трактор Олега Иваныча, она развешивала простыни, полотенца, рубашки на длинной верёвке, натянутой между двумя старыми яблонями. Лепестки сыпались ей на волосы, на плечи, на мокрые простыни. Солнце пробивалось сквозь цветущие ветви, и на белой ткани дрожали золотые пятна.

Последними она достала из таза белые хлопковые трусики. Простые, без кружев, без единой ленточки. Она повесила их на верёвку, расправила, прищепила и отступила на шаг.

Они сушились на майском ветру, чистые, светлые, как маленький флаг. Её ритуал. Её талисман. Напоминание о том, что она всегда может подчиняться внешне и оставаться свободной внутри. Теперь это было неактуально. Теперь не нужно было ни подчиняться, ни притворяться. Но она не могла выбросить их. Как не выбрасывают первое письмо.

— Хорошая сушка, — раздался голос от калитки.

Нина Павловна стояла у забора, в клетчатой косынке, с корзиной пирогов под мышкой. Она слегка постарела за эти два года, чуть сильнее ссутулилась, но взгляд остался тем же: строгим, цепким, всевидящим.

— Здравствуйте, Нина Павловна.

— Здравствуй. — Она открыла калитку, прошла по дорожке, поставила корзину на крыльцо. — С яблоком испекла. Первое в этом году, прошлогоднее ещё. Максим дома?

— Чинит лодку.

— Опять? Два года возится.

Она повернулась к Алисе и несколько секунд молча смотрела на неё. Не мигая. Серые глаза под седыми бровями сузились.

— Побледнела.

— Что?

— Я говорю: побледнела. — Нина Павловна подошла ближе. — Утром не мутило?

Алиса замерла.

— Откуда…

— Мне шестьдесят три, девочка. Я троих вынянчила. — Она усмехнулась, без злобы, с какой-то тайной нежностью. — Яблонями пахнет, значит, пора. Это ещё моя бабка говорила. Скажешь ему сегодня?

— Я хотела… вечером.

— Вечером правильно. — Нина Павловна кивнула. — Когда садится солнце, люди добрее. Только не тяни. Мужики к таким новостям привыкают дольше, чем думают.

Она потрепала Алису по щеке сухой тёплой ладонью, подхватила пустую корзину и пошла к калитке, не оборачиваясь.

На кладбище они отправились после обеда.

Оно стояло всё там же, на высоком берегу над рекой, за низкой деревянной оградой, среди старых берёз, покрытых нежной зелёной дымкой молодых листьев. Крестов было немного. Могилы утопали в траве, и между ними, в зелени, белели островки цветущей черёмухи. Ветер доносил с реки запах воды и тёплой земли.

У свежеокрашенной ограды, в самом конце ряда, стояла простая плита из серого камня. На ней высечены имя и даты, ничего больше. «Ангелина Николаевна Воронова». Рядом лежали полевые цветы, васильки и ромашки, принесённые Ниной Павловной накануне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Максим первым опустился на колени и положил рядом свой букет, белые тюльпаны. Не стал ничего говорить. Только коснулся ладонью холодного камня и закрыл глаза.

Алиса достала из чехла гитару.

Она носила её на плече, как носят солдаты винтовку, привычно и бережно. Тот самый инструмент, новый, купленный Ангелиной в Твери, с которого она сама, своими руками, наконец сняла ценник через год после похорон. Грифом вверх, лаком вниз, она села на траву, скрестила ноги, положила гитару на колено.

— Привет, Геля, — сказала она тихо. — Я выучила.

Она перебрала струны. Пальцы сами нашли нужные лады, Am, Dm, E. Те же три аккорда, что были выведены в тетрадке в клетку детским старательным почерком. Только теперь они звучали чисто, чуть тише, чем нужно, но верно, без дрожи.

Максим сидел рядом на корточках, прижав к груди сцепленные ладони.

Она играла простую мелодию, ту, что разучила в первую зиму, пока Максим сидел под подпиской, а она бесконечно проигрывала одну и ту же последовательность, пока не перестала путать пальцы. Музыка плыла над кладбищем, над ивами, над рекой, тихая, неторопливая, и в ней не было ни горя, ни торжества. Только присутствие.

Когда она закончила, повисла тишина. Ветер шевелил траву у плиты. Где-то далеко, на воде, прокричала чайка.

— Она бы улыбнулась, — сказал Максим.

— Она бы сказала, что я фальшивлю во втором такте.

— Фальшивишь.

— Знаю.

Он засмеялся тихо, одним выдохом, и протянул руку, и она накрыла её своей.

— Спасибо, что не бросила, — сказал он плите. — Мы тоже.

Они посидели ещё немного, потом поднялись, отряхнули колени и пошли обратно, по тропинке, вдоль берёз. На повороте Алиса оглянулась. Над серой плитой, на фоне серебристой реки, в солнечном свете плясали белые лепестки, принесённые ветром из чьего-то сада.

К вечеру в саду накрыли стол.

Длинный, дощатый, наспех сколоченный Олегом Иванычем из старых дверей и двух козел, он стоял под самой большой яблоней, и лепестки падали прямо в тарелки. Нина Павловна выставила пироги, солёные огурцы и тарелку холодца, от которого Максим сначала отшатнулся, а потом съел три порции. Эфрос приехал из Звенигорода на такси, в панаме и льняном костюме, с бутылкой «Ардбега» и палкой, которой размахивал, как дирижёр. Анна Шеффер прибыла из Москвы вместе с Лавровым, оба в мятой дорожной одежде, обоих успели настигнуть первые мухи.

— Я думал, у вас тут глухомань, — сказал Лавров, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — А тут как в кино.

— Мы стараемся, — сказал Максим.

Они пили чай, кофе и, кому нужно, коньяк. Разговаривали обо всём и ни о чём. О том, что Олег Иваныч женился на вдове из соседней деревни и теперь ходит гордый, как павлин. О том, что фонд Воронова за два года нашёл в архивах и по следам девятнадцать пропавших семей и закрыл одиннадцать дел. О том, что Анна готовит вторую часть фильма, про тех, кто молчал. О том, что Эфрос, которому восемьдесят, собирается жениться на медсестре из своей поликлиники.

— Не надо смеяться. У старости есть то преимущество, что можно делать глупости, не боясь последствий.

Когда солнце спустилось к воде и тени от яблонь удлинились, Лавров тихо сказал:

— Есть новость.

Стол замолчал.

— Гордеев умер в колонии на прошлой неделе. Сообщили вчера. Врачи констатировали острую сердечную недостаточность.

Максим не шевельнулся. Алиса почувствовала, как его пальцы, лежавшие на её колене, на мгновение сжались.

— Сердечная, — повторила Анна Шеффер, и по её лицу пробежала странная, тонкая улыбка. — Красивый диагноз.

— Говорят, он всегда его заказывал, — сухо сказал Лавров.

На несколько секунд над столом повисла тишина. Потом Нина Павловна подняла рюмку, в которой было что-то бесцветное, налитое по самую каёмку.

— Не будем, — сказала она. — Не за него. За тех, кого нет.

Они выпили молча, стоя.

Потом, когда стемнело, и гости, один за другим, ушли по домам, Лавров задержался у калитки. Он достал из портфеля что-то длинное, завёрнутое в тряпицу, и протянул Максиму.

— Вернули. Оформлено как личные вещи из кабинета. Дело закрыто, изъятию не подлежит.

Максим взял свёрток. Подержал. Развернул ткань.

Кинжал лежал на его ладони тяжёлый, холодный, с чёрной узорной рукоятью. Тот самый, что много лет лежал на углу письменного стола в офисе на двадцать седьмом этаже, рядом с чернильным прибором и стопкой деловых писем. Лезвие потемнело, на нём не было ни пятна, ни царапины. Максим никогда не пользовался им. Он только смотрел на него каждое утро и каждый вечер, когда входил в кабинет и когда выходил.

— Спасибо, — сказал он.

Лавров кивнул, пожал руки им обоим и ушёл вслед за Анной по тёмной деревенской улице.

Они остались во дворе одни.

Максим стоял с кинжалом в руках и смотрел на него. Алиса не торопила. Ветер шевелил листву, на дальнем конце деревни лаял пёс, из-за реки тянуло прохладой.

— Я ни разу к нему не прикоснулся. Ты замечала?

— Да.

— Отец хотел, чтобы он лежал на столе. Чтобы все видели, что я опасен. Что я могу. — Голос его был тихим, ровным. — А я не мог. И не хотел. Я просто знал, что он там, как знаешь про яму на дороге: можешь не наступать, но видишь.

— Выбросим вместе.

Он поднял на неё глаза.

— Вместе?

— Это же наш общий предмет. Он долго лежал между нами. Пусть и уйдёт вместе.

Они пошли к реке по тропинке, мимо яблонь, мимо вишнёвых кустов, туда, где у старого причала, наполовину в воде, наполовину на берегу, стояла лодка. Деревянная, смоляная, с высокими бортами и широкой кормой, та самая, которую Максим два года шкурил, конопатил и красил. На борту, чёрной краской, ровными, тщательно выведенными буквами было написано два слова.

«Я плыву».

Она подплыла бы к любому берегу, эта лодка, и Алиса знала, что он вложил в неё не только труд, но и долгую, тихую, ничего не просящую память.

Они остановились на краю причала. Вода внизу была чёрной, ленивой, с золотой полосой от заката. Ночной ветер пах рекой, прошлогодней травой и чем-то далёким, речным, вечным.

Максим протянул ей кинжал. Она взяла его, и тяжесть впервые за все эти годы показалась ей не угрозой, а просто весом.

Она взмахнула рукой.

Кинжал блеснул в полёте, один раз, ярко, бело, как рыба, и без всплеска ушёл в тёмную воду. Круги разошлись, дрогнули, замерли. Волга приняла его и сомкнулась.

— Всё, — сказал Максим.

— Всё.

Он обнял её, и они постояли так долго, не двигаясь, слушая, как река о чём-то тихо шепчет под деревянными сваями.

— Максим. Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что?

Она отстранилась и посмотрела ему в лицо. В сумерках оно казалось очень молодым и очень серьёзным.

— Я была вчера в Твери. У врача.

Он замер.

— Алиса.

— Нина Павловна сказала, что яблонями пахнет. Оказалась права. — Она улыбнулась, и губы у неё дрожали. — Срок восемь недель. Всё хорошо. Врач сказала, что для первого раза очень повезло.

Максим молчал. Он стоял неподвижно, глядя на неё, и она видела, как у него в лице что-то происходит, медленно, огромно, как происходит весна в лесу. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— У нас… будет…

— Да.

— Ребёнок.

— Да.

Он опустился на колени. Прямо на доски причала, перед ней, и прижался лбом к её животу, ещё плоскому, ничем не выдающему тайны. Руки его обхватили её бёдра, плечи вздрагивали. Она запустила пальцы в его волосы, и они стояли так, в тишине, в сумерках, на краю Волги, пока над водой не зажглась первая звезда.

— Я боялся. Я так долго боялся, что мне нельзя. Что я не имею права. Что я слишком…

— Я знаю.

— Что я передам ему всё, что получил от отца.

— Ты не передашь. — Она наклонилась, поцеловала его в макушку. — Ты спрашивал меня каждый раз, больно ли. Помнишь?

Он поднял голову. По щекам у него текли слёзы, и он смеялся.

— Помню.

— Он будет знать, что ему можно сказать «больно».

Максим встал, обнял её, поднял на руки и закружил, осторожно, не отрывая от досок, как кружат ребёнка. Она смеялась, цепляясь за его шею, и река под причалом отвечала тихим плеском.

— Если мальчик, — сказала она, когда он наконец опустил её, — Кирилл.

Он замер.

— А если девочка, Геля.

Он ничего не ответил. Только прижал её к себе так крепко, что она услышала, как у него бьётся сердце, быстро, мощно, живо.

Ночью они лежали в мансарде, под скошенным потолком, в узкой кровати у окна. Яблони за стеклом светились в темноте, как зажжённые лампы. Где-то внизу, в доме, тикали часы, и снаружи, с реки, доносился тихий, ровный плеск.

Они любили друг друга медленно, при открытом окне, под запах цветущих яблонь и воды. Без слов, без правил, без игры. Он целовал её живот, осторожно, как целуют закрытую дверь, за которой кто-то спит. Она гладила его по волосам, по плечам, по тонкому розовому шраму, который за два года стал белым и почти незаметным. Они двигались вместе, лицом к лицу, глядя в глаза, и в какой-то момент она прошептала:

— Волга.

Он остановился.

— Зачем? — спросил он. — Тебе не нужно, ты же…

— Нет. — Она улыбнулась ему в губы. — Не как стоп-слово. Просто так. Это красивое слово.

Он засмеялся, тихо, счастливо, и поцеловал её, и они продолжили. Волна поднялась в ней медленно, широко, как поднималась в ту весну, когда они впервые лежали вдвоём в прохладной Праге, но теперь в ней не было ни страха, ни отчаяния. Только свет. Она закрыла глаза, выдохнула его имя, и мир на секунду стал совсем белым, как лепестки за окном.

Потом они заснули, держась за руки.

Она проснулась на рассвете от того, что кровать была пуста.

Простыня рядом ещё хранила тепло. Она села, босая, в его рубашке, подошла к окну и замерла.

Над Волгой стоял туман, густой, молочный, розовый в первых лучах. Река лежала под ним, огромная, спокойная, дышащая. По тропинке между яблонями шёл Максим, в одних джинсах, босой, с рубашкой в руках. Шёл не спеша, не оглядываясь, тем твёрдым, свободным шагом, который она видела у него раньше всего однажды, там, у чёрной плиты Соколова.

Он дошёл до причала. Остановился у лодки с чёрной надписью на борту. Положил ладонь на смолёное дерево, помедлил.

Потом бросил рубашку на доски и шагнул в воду.

Алиса выбежала из дома, как была, в одной рубашке, спотыкаясь, оставляя на мокрой траве следы. Она добежала до берега, до причала, остановилась на самом краю, прижав ладони ко рту.

Он стоял по грудь в воде, лицом к реке. Не двигался. Река обнимала его, серебристая, ленивая, холодная, и над ней поднимался пар. Двенадцать лет он не входил в Волгу. С того последнего лета, когда на этом берегу, на другом берегу, в другой деревне, двое мальчишек стояли, держась за руки, и младший сказал, что хочет попробовать.

Максим стоял неподвижно. Потом поднял руки над водой, медленно, как поднимает руки человек, которого долго держали под замком, и оттолкнулся.

Он поплыл.

Сначала неловко, судорожно, разбрызгивая серебряные капли, потом всё ровнее, глубже, свободнее. Широкие, сильные гребки. Тёмная голова над водой. Тонкая белая полоса следа за ним. Он плыл прочь от берега, в туман, туда, где река сливалась с небом, и Алиса смотрела ему вслед, и по лицу у неё катились слёзы.

Через минуту он остановился. Повернулся. Посмотрел на неё с середины реки. Лицо у него было мокрым, ясным, светлым, как лицо мальчика, который впервые зашёл в воду и не утонул.

— Алиса! — крикнул он, и голос его разнёсся над водой, звонкий, молодой, радостный. — Я плыву!

Она засмеялась, всхлипнув, и вытерла лицо ладонью.

Потом наклонилась, коснулась костяшками согнутых пальцев смолёного борта лодки. Три раза. Тихо.

Раз. Два. Три.

И с реки, из тумана, из розового света, ей показалось, что на мгновение отозвалось эхо, лёгкое, чуть слышное, как будто кто-то по ту сторону воды ответил тем же ритмом.

Она улыбнулась.

Солнце вставало над Волгой, над яблонями, над белой лодкой с чёрной надписью, над маленьким деревянным домом, в окнах которого сушились на рассветном ветру простыни и один маленький белый флаг. Туман медленно расходился. Над водой поднимался день.

КОНЕЦ.

Конец

Оцените рассказ «Игра на выживание»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 22.10.2026
  • 📝 913.2k
  • 👁️ 2
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Рианна Дарк

Глава 1. Бар Комо


‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Связь на озере рвалась к вечеру. Я знала это уже третий день — стоило солнцу опуститься за горы на той стороне, и голос в трубке начинал плыть, дробиться, догонять сам себя с задержко...

читать целиком
  • 📅 01.11.2026
  • 📝 314.8k
  • 👁️ 6
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Анджелина Рэйвен

Глава 1. Цена спасения


Внутри этого глянцевого здания из стекла и бетона пахло дорогим парфюмом, свежемолотым кофе и большими деньгами. Чужими деньгами.
Я стояла посреди огромного холла «Воронов Групп», и мои недорогие туфли, купленные на распродаже, казались здесь карикатурой. Ноги гудели так, сл...

читать целиком
  • 📅 05.10.2026
  • 📝 457.9k
  • 👁️ 1
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Ната Левчук

Глава 1


Она никогда не любила жаловаться на жизнь. Не хотела, чтобы ее жалели… Хотя иногда, в глубине души, этого и хотелось. Ей было всего восемнадцать, ее звали Ева. Да, она могла бы назвать себя несчастной, и в то же время боялась, что никто не поймет эту боль. Мать бросила отца, когда Ева была...

читать целиком
  • 📅 21.10.2026
  • 📝 818.6k
  • 👁️ 5
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 YuliyaN

Глава I


Новое начало
Мира
Ну надо же. Первый учебный день. На улице светит тёплое сентябрьское солнце. Новый город, новый этап жизни. Школа позади. Здесь меня никто не знает, никто не слышал распущенных обо мне слухов, кроме моей лучшей подруги ещё со школы.
А ведь последние три года школы преврат...

читать целиком
  • 📅 01.10.2026
  • 📝 460.5k
  • 👁️ 3
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 МегаМегафон

Глава 1


Лике двадцать четыре. Она работает в отделе закупок, пьёт растворимый кофе из бумажных стаканчиков и каждое утро гладит блузки. Она красивая, но не знает об этом. Она скромная, но не потому, что стесняется, — просто привыкла, что её не замечают.
До сегодняшнего дня.
Настя ворвалась в кабин...

читать целиком