Между молитвой и грехом. Тематика: Сексуальные отношения между девушками

Глава 1

Она никогда не любила жаловаться на жизнь. Не хотела, чтобы ее жалели… Хотя иногда, в глубине души, этого и хотелось. Ей было всего восемнадцать, ее звали Ева. Да, она могла бы назвать себя несчастной, и в то же время боялась, что никто не поймет эту боль. Мать бросила отца, когда Ева была еще совсем маленькой. У них была обычная, но счастливая семья: родители любили друг друга и любили ее. Тогда даже в самые темные моменты жизнь казалась какой-то теплой, защищенной. Но все меняется, иногда очень внезапно, и от нас это не зависит.

Сначала Ева винила себя. Была мысль, что если бы была лучшей дочерью, все могло бы быть иначе. Но со временем она поняла: это не ее вина. Во всем виноват отец. Он стал игроком — азартным, безжалостным к себе и другим. Когда он проиграл все, мать не выдержала. Маленькая Ева цеплялась за ее юбку, плакала, пытаясь оттянуть тот момент, когда дверь за ней захлопнется. А потом стояла одна на пороге пустого дома, слушала, как затихает последний звук шагов, и чувствовала, что мир, который она знала, рассыпается вдребезги. Страх, печаль, непонимание – все смешалось в одно болезненное чувство одиночества.

Она училась быть сильной, хотя еще не знала, что это значит. Училась молчать, когда хочется кричать. Училась держать слезы внутри, и в то же время мечтать, что однажды все станет лучше. Часто вспоминала моменты с детства, когда отец еще до его проигрышей и зависимости играл с ней в парке, смеялся вместе с ней, рассказывал истории перед сном. Эти воспоминания казались такими далекими, как другая жизнь, чужой человек. Мать же была той, кто всегда держал ее за руку, учила маленькую Еву писать буквы и готовить первые блюда. Теперь эти образы наполняли сердце одновременно болью и нежностью, потому что они были утрачены так внезапно.

Ева.

Хотя ночь была теплой, мне было очень холодно. Я дрожала, а мое платье, и без того старое и несчастное, было уже разорвано. Не помню, что произошло до того момента. Помню только сейчас: отец буквально тащил меня за волосы по мокрому асфальту. Не знаю, сколько это продолжалось. Улицы слились в одну бесформенную полосу, а на ладонях и коленях проступила кровь. Я знала, что он чего хочет, но не могла никак в это поверить. Все-таки он мой отец… Но реальность оказалась слишком жестокой.

Мы стали слишком бедными. Огромный дом, который он когда-то имел, теперь остался только каркасом, а мебель — расшатанной и поникшей, только необходимое еще держалось на месте. Отец проиграл все. Долги давили на него, как тяжелые камни, поэтому он решил использовать меня, чтобы отдать их. Он кричал всю дорогу, что я неблагодарна, что слишком много ем, хотя, кажется, я наоборот была слишком худой, почти незаметной. Тогда я поняла: он хотел меня продать. Конечно, дорого — я ведь еще девственница .Его глаза горели жадностью, а мое сердце разрывалось от страха, непонимания и беспомощности. Я была одновременно его дочерью и товаром, от этого разрывалось все, что оставалось внутри меня еще живым. Я пыталась собрать всю оставшуюся во мне смелость, тело дрожало, а сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь мир. Смотрела на отца, на его искаженное лицо от ярости и жажды, и думала:

«Это не может быть правдой… Это не отец мой».

Но каждый удар, каждое его слово подтверждали ужасную реальность. Вдруг во мне проснулось что-то, что я раньше испытывала только в мечтах – желание выжить, бороться. Я почувствовала, что даже в этой темноте есть путь, хоть маленький, крошечный. Если он думает, что сломит меня, он ошибается. Я больше не просто плачущий на пороге дома ребенок — я взрослая, и даже в страхе осталась часть меня, которая не сдается. Кровь на руках и коленях горела, но я подняла голову. Где-то в глубине души промелькнуло: если он попытается продать меня — я убегу, я не позволю ему сломать свою жизнь. Еще немного времени – и я найду способ. Еще немного силы — смогу вырваться из этого ада. Я обещала себе, что страх не сможет меня контролировать. Сопротивлялась все сильнее, когда отец почти дотащил меня до машины, ожидавшей нас в проулке. Он уже полностью выдохся.

— Хватит сопротивляться, глупая девчонка. Тебе будет хорошо с ним. Сможешь есть, только придется расплатиться невинностью. Небольшая потеря… может, тебе даже понравится, — рассмеялся он.

— Ты сумасшедший! — крикнула я. — Оставь меня в покое! Я уйду, только оставь меня! — голос дрожал, но я старалась быть сильной.

— Нет… а как же мои обещанные деньги, которые я вторгую благодаря тебе? — его улыбка была жестокой.

— Ты все равно их проиграешь! — отпор был резким, хотя руки дрожали от страха.

— Глупая девчонка… — он замахнулся на меня. — Ты думаешь, я разрешу тебе просто уйти? — он нахмурился, а его рука сжала мое плечо.

— Я не твоя собственность! — решительно ответила я, хоть сердце колотилось.

— Собственность? Ха! Ты только инструмент, чтобы расплатиться за мои проигрыши. Ты мне только для этого нужна, и ничего больше! — голос дрожал от гнева и жажды денег.

— Нет! Я не твой инструмент! — крикнула я и оттолкнула его. — Если ты попробуешь что-нибудь сделать, я буду кричать, и кто-то услышит!

— Кричать? И кто придет? — он подошел ближе, холод его взгляда пробивал меня насквозь. — Только ты и я. Только я решаю, что с тобой будет.

Я глубоко вдохнула, собирая силы, и ответила чуть слышно, но уверенно:

— Я не боюсь тебя. Даже если ты хочешь меня сломать, я выживу. Я найду способ… ты за это заплатишь.

Его улыбка исказилась.

— Ха! Выживешь? Посмотрим…

Я почувствовала, что отец на мгновение теряет равновесие – его взгляд сосредоточился на чем-то позади меня. Сердце замерло на секунду, но я мгновенно поняла это мой шанс. Я резко оттолкнула его и бросилась вперед. Асфальт хрустел под моими ногами, были в крови от падений, но я не останавливалась.

— Стоять! — закричал отец, пытаясь схватить меня за волосы.

Но его сила уже была не та. Его крик звучал отчаянно, а шаги замедлились. Я успела промчаться несколько метров, заглянуть в темноту переулка, где был пуст двор.

— Ты не уйдешь! — крикнул он, но его голос звучал уже не так страшно, как раньше.

Двор только показался пустым. Но вдруг я заметила в конце улицы мужчину. Присмотревшись, поняла: он в рясе… священник.

— Боже, да ты издеваешься! — прошептала я сама себе, но эта фраза вырвалась в голос.

Я уже слышала, как отец приближается, его шаги звучали отчаянно и грозно. Сердце колотилось в груди, ноги подкосились, я упала на землю.

— Помогите! — крикнула я мужчине, пытаясь подняться.

Голос дрожал от страха, но в нем была надежда. Священник повернулся на мой крик, его лицо наполнилось удивлением и тревогой. Я ощутила, что это может быть мой единственный шанс. Небо над головой казалось темнее, а холод ночной улицы — острее, но вдруг в этой темноте пронесся луч возможности: спасение. Я встала, протянула руки к нему, надеясь, что он поймет: здесь не просто девочка, а человек, нуждающийся в помощи.

Каин.

Я замер в тени между фонарями, мое дыхание стало резким и отрывочным. Я увидел фигуру мужчины, кричавшего на хрупкую, молодую девушку, что-то внутри меня сжалось в холодную, твердую сталь.

— Хватит! — крикнул я во тьму, мой голос прозвучал низко и безжалостно, разрезая ночную тишину.

Я вступил в круг света, мои резкие черты стали резче в желтом свете фонарей. Мои руки сжались в кулаки, я уже был рядом с девушкой.

— Она идет со мной, — сказал это мужчине, но смотрел на бедную девушку.

В моих уставших глазах вспыхнуло что-то острое, почти безумное.

— Пойдешь в монастырь. Там стены хоть из камня, но они не продают своих.

Я протянул руку к девушке. Мои пальцы, покрытые старыми шрамами, замерли в воздухе, не решаясь коснуться ее.

— Давай же, — прошептал, мой голос внезапно стал тише, почти сломанным. — Я не позволяю ему больше тебя прикоснуться. Это твой отец? — спросил я так просто, несмотря на незнакомого мужчину, который стоял рядом, он буквально готов был разорвать меня.

— Я… да, — прошептала она, протягивая мне руку. — Почему вы… почему вы мне помогаете?

Ее дыхание было отрывочным, руки тряслись, а ноги едва держали ее хрупкое тело.

— Я… я не хочу, чтобы он… — слова застряли в горле, но она шагнула вперед, держась за мою руку. — Помогите мне, пожалуйста…

Ее отец стоял передо мной, глаза пылали яростью и жаждой. Его руки сжались кулаки, готовые нанести удар, но я стоял непоколебимо.

— Отпусти ее, — сказал я низким голосом, что не оставлял выбора. — Она не твоя собственность.

— Ха! – зарычал он. — А кто ты такой, чтобы мне приказывать? Это моя дочь! Я решаю, что с ней делать!

Я сделал шаг вперед, каждая мышца напряжена, сердце билось, как барабан. Отец рванулся на меня, но я был готов. Вытянул руку и схватил его за запястье, остановив его приступ жестокости.

— Хватит! — крикнул я. — Посмотри на себя! Тебе не стоит называть себя отцом!

Его лицо исказилось от ярости, но он уже не имел силы противостоять мне. Я приблизился еще ближе, глядя прямо ему в глаза.

— Она пойдет со мной. — прошептал я, едва сдерживая гнев, кипящий во мне, как пламя.

Он просто отступил, будто смирился, будто отдал беззащитного котенка, а не собственную плоть и кровь. Вдруг он выпалил:

— Сколько ты заплатишь мне?

— Заплачу тебе? — я едва сдержал гнев. — Ты что, не в своем уме?

— Смотри, какая девка… девственница. С ней можно хорошо провести время, ну и цена соответствующая, — ответил он, его улыбка была ужасной.

Я не мог сказать ни слова. Молча, чувствуя, как сердце гудит от ярости, просто дал ему в рожу. Это был поступок, который для священника казался немыслимым. Я никогда бы не позволил себе такого раньше… но теперь разрешил. Девушка пискнула, упала на колени у отца, начала плакать. Я почувствовал холод в груди, смешанный с гневом и отчаянием. Она была вся в слезах, дрожала, но я видел в ее глазах страх, который можно было превратить в надежду.

— Все будет хорошо, — прошептал я, наклонившись к ней. — Я не позволю ему больше даже прикоснуться к тебе.

Она подняла на меня глаза полные слез:

— Я не могу его оставить!

Я медленно опустил руку. Мои пальцы вздрогнули, но я не позволил себе сжать их в кулак. Вместо этого выпрямился, моя тень снова поглотила хрупкую фигуру девушки на земле.

— Он уже оставил тебя, — слова повисли в холодном ночном воздухе, тяжелые и неумолимые, как камни монастырской стены. — Когда решил продать. Это не отец. Это торговец.

Я сделал шаг назад, давая ей пространство, но не отводя глаз. В моих глазах отражался желтый свет фонаря и еще что-то глубокое, знакомая боль.

— Твой выбор — между долгом предавшего тебя и шансом на жизнь, — голос был низким, почти без интонации. — Выбирать нужно сейчас. Потому что он, — кивнул в сторону отца, — уже сделал свой выбор. И он не в твою пользу.

— Хорошо, хорошо... но как же он? Он все равно придет за мной... не оставит все просто так... — она протянула мне свою маленькую хрупкую руку.

Я почувствовал, как сердце сжалось в груди, когда ее пальцы коснулись моей ладони. Моя рука, сильная и шрамированная, обхватила ее кисть с осторожностью, словно я держал хрупкую птицу. Помог ей подняться, ее вес был почти невесомым.

— Он попробует, — мой голос стал твердее, низкий звук вибрировал в ночном воздухе.

Я не отпускал ее руку, мой большой палец невольно провел по ее косточкам, чувствуя холод кожи. Я повернул голову, бросив короткий безжалостный взгляд на отца, который все еще лежал в тени.

— Стены монастыря — не просто камень, — я посмотрел на нее, все еще держа ее руку.

Утреннее солнце еще не поднялось, мое лицо было наполовину скрыто тенью.

— Это обет. Моя защита. Он не переступит порог, пока я жив.

Я сделал шаг, мягко направляя ее вон от этого места, от темной улицы, от человека, который должен был быть ее защитой. Шаги были уверены, но не быстрые, давая ей возможность идти рядом.

— А если и переступит, — добавил тише, почти для себя, мои губы сжались в тонкую линию. — Так снова узнает, что эти руки могут иметь другое применение, кроме молитв и ремонта.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Ева.

Рассвет застал нас на окраине города. Небо только начинало светлеть — молочно-серое, будто кто-то осторожно размешал ночь ложкой света. Узкие улочки тянулись между каменными домами, прижавшимися друг к другу, словно они перешёптывались о вчерашних тайнах.

Брусчатка была влажной от ночной росы. Мои шаги звучали тихо, почти несмело, раны на коленях и ладонях постоянно напоминали о себе, мужчина, который спас меня, шёл рядом ровно, будто привык прокладывать путь даже там, где его не видно. Я до сих пор не знала его имени.

За последними домами город внезапно закончился. Камень уступил место земле, и дорога потянулась между полями. Здесь воздух стал другим — свежее, прозрачнее, наполненным запахом трав и влажной коры. Тропа вела вверх, извиваясь среди кустов шиповника, на которых ещё висели капли росы, словно мелкие обещания.

Где-то впереди, за холмом, возвышался монастырь — пока ещё невидимый, но ощутимый. Он стоял в тишине, в ровном дыхании земли.

Я внезапно остановилась. Мужчина, шедший впереди, будто почувствовал это. Он тоже остановился, не оборачиваясь ко мне. Его фигура замерла на фоне прекрасного пейзажа, между нами повисла тишина.

— Как тебя зовут? — тихо спросила я, сама удивившись, как легко мой голос разрезал воздух.

Он сделал паузу, будто взвешивал, стоит ли отвечать.

— Каин, — наконец сказал он. После короткого мгновения добавил: — А тебя?

— Ева, — только и произнесла я.

Он медленно обернулся.

— Как символично… Ева, — повторил он, будто пробуя моё имя на вкус.

Я почувствовала странную дрожь. Это слово — "символично" — прозвучало здесь, возле монастыря, слишком тяжело. Словно наши имена были не просто случайностью, а чем-то, что давно уже вписанным в этот путь, в это утро, в эту тишину между ударами колокола.

— Если честно, мне страшно. Ты совсем не знаком мне… — слова звучали обрывисто, будто я боялась собственного голоса. — Ты слышал, что сказал мой отец… ну, про…

Я внезапно замолчала.

Он наконец замедлил шаг, позволив мне идти рядом, а не плестись где-то позади. Его взгляд скользнул по моему профилю, освещённому солнечным светом.

— Страх — это разумно, — сказал он, его голос стал глубже, тише, будто он делился секретом. — Иди с ним. Потому что остаться — страшнее.

Он просто продолжал идти рядом, его сильные, покрытые шрамами руки свободно висели вдоль тела. Он не смотрел на меня, только вперёд, на дорогу, ведущую к монастырскому холму.

— Если это тебя утешит, — сказал он с лёгкой, почти горькой улыбкой, — то я, наверное, самый безопасный незнакомец в этом городе. Мой обет церкви, знаешь, связывает сильнее, чем верёвки.

— Ты действительно настоящий священник? — спросила я, наконец подняв на него взгляд. Голос дрогнул, но я не отвела глаз. — Как давно? И почему я не знаю тебя… город у нас не такой уж и большой.

Сказав это, я вдруг поймала себя на том, что внимательно ищу на его лице ответ ещё до его слов. Следы лжи. Или, наоборот, подтверждение правды. Выражение оставалось спокойным, почти непроницаемым, будто он давно привык к таким вопросам. Мне стало неловко от своей прямоты, но останавливаться было поздно.

Каин, услышав мой вопрос, тихо усмехнулся, но в его улыбке не было веселья — только усталая горечь. Он провёл рукой по тёмным, небрежно уложенным волосам, отбрасывая прядь со лба.

— Настоящий? — повторил он, его уставшие глаза на мгновение встретились с моими. — Если под этим иметь в виду рясу и знание молитв — то да. Семь лет.

Он снова посмотрел вперёд, на дорогу, петлявшую вверх по холму. Его профиль казался резким даже в солнечном свете.

— А если под настоящим понимать того, кто никогда не сомневается… то нет, — его голос стал тише. — Такого священника ты здесь не найдёшь.

Он сделал паузу; в тишине между нашими шагами было слышно только дыхание и далёкий лай собаки.

— Я не из тех, кто ходит по городу или ярмаркам. Моё место — в церкви, в саду, в мастерской. И на той улице, по ночам, когда другим нет дела до чужих бед.

— Спасибо тебе, правда… — всё, что смогла я сказать.

Каин лишь покачал головой, глядя на дорогу впереди, где уже начинали проступать первые бледные очертания монастырских стен на фоне неба.

— Не благодари, — тихо сказал он, его голос звучал немного хрипло. — Это не милость. Это… долг.

Он замолчал, будто подбирая слова, которые никак не складывались. Его пальцы невольно сжались, и сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись под кожей.

— А благодарность, — продолжил он, — это слишком тяжёлая валюта. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной.

— Можно личный вопрос? — внезапно спросила я.

Каин кивнул.

— То есть у тебя никогда не было отношений?

Каин замер на полушаге, его плечи слегка напряглись под тонкой тканью чёрной рясы. Он не сразу ответил; его взгляд задержался на влажной от росы брусчатке.

— Личный… — повторил он это слово.

Он снова пошёл, но его шаги стали немного медленнее, будто он нёс невидимую тяжесть.

— Были, — наконец сказал он откровенно, но без подробностей.

Его светлые, уставшие и глубокие глаза на мгновение встретились с моим взглядом.

— До того, как я надел это. — Он сделал едва заметный жест рукой, указывая на свой простой тёмный наряд. — Они закончились, когда началось это, — его голос стал тише, почти шёпотом, теряющимся в утреннем воздухе. — Не потому, что не могло быть иначе, а потому, что это был мой выбор.

За разговорами я не заметила, как каменная дорога под ногами стала ровнее, а воздух — прохладнее и тише. Монастырь возник внезапно, будто вырос из самой скалы. Массивные стены из потемневшего камня хранили следы времени: мелкие трещины, мох в швах, закруглённые углы, стёртые ветрами и дождями. Высокие узкие окна смотрели во внутренний двор, не впуская лишнего света, а арка входа казалась тяжёлой и одновременно гостеприимной — как молчаливое приглашение остановиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я замедлила шаг. Меня накрыло странное чувство — страх и восторг одновременно. Здесь хотелось говорить шёпотом, даже думать осторожнее. Колокол, едва вибрировавший в воздухе, отзывался где-то под рёбрами. Я провела пальцами по холодному камню и поймала себя на мысли, что это прикосновение будто успокаивает.

— Что я буду здесь делать? Я совсем не религиозный человек…

Каин вздохнул, его дыхание превратилось в лёгкое облачко в прохладном воздухе. Он смотрел на стены монастыря, выражение лица было задумчивым, почти отстранённым.

— Жить, — сказал он просто, его голос был низким и спокойным. — Не нужно быть религиозной, Бог, если он есть, не требует притворства.

— Что ж… — глубоко вдохнула я, — я ещё раз благодарю тебя, готова помогать всем, чем смогу.

Он бросил на меня быстрый взгляд, будто пытаясь представить меня в этих стенах.

— Если захочешь — сможешь помогать в саду. Или на кухне. Или просто… быть, — он слегка пожал плечами, и этот жест выдавал лёгкое напряжение. — Никто не будет требовать от тебя ничего. Особенно того, чего требовал твой отец.

Он на мгновение замолчал, его взгляд задержался на тёмном силуэте колокольни, вырисовывавшемся на фоне светлого неба.

— Монастырь — это не тюрьма. Это убежище. По крайней мере, должен им быть, — сказал он с лёгкой горечью в голосе. — Ты сможешь сама решить, когда тебе уйти.

Каин первым шагнул под арку, шаги сразу стали глухими, будто камень под ногами поглощал звук. Я пошла следом — и едва пересекла порог, мир снаружи будто отступил на шаг назад.

Внутри было прохладнее. Воздух пах камнем, воском и чем-то травянистым, едва уловимым — возможно, сушёными травами или старым деревом. Внутренний двор открылся неожиданно просторным: небольшой сад с аккуратно подстриженными кустами, несколько фруктовых деревьев, скамья у стены. Всё выглядело скромно, но ухоженно, без показной святости — скорее как место, где привыкли жить, а не молиться напоказ.

Я невольно задержала дыхание. Здесь было… тихо. Не пусто — именно тихо. Тишина не давила, она окутывала, позволяла расслабить плечи, которые я, кажется, держала напряжёнными слишком долго.

Из одного из коридоров вышла монахиня — медленная, спокойная, с внимательным взглядом. Она лишь кивнула Каину и бросила на меня короткий, но тёплый взгляд, без любопытства, без оценки. Это удивило меня больше, чем если бы она начала расспрашивать.

— Привыкнешь, — тихо сказал Каин, будто угадал мои мысли.

Я едва улыбнулась. Надеюсь, он был прав.

Мы прошли узким коридором. Свет падал из высоких окон, ложась на пол светлыми прямоугольниками. Я ловила себя на том, что смотрю на мелочи: стёртые ступени, старую икону с потемневшим золотом, свечи, уже наполовину сгоревшие. Вдруг меня накрыла простая, почти пугающая мысль: здесь от меня ничего не ждут.

Ни роли. Ни оправданий. Ни борьбы.

Я остановилась на мгновение, позволяя этому ощущению осесть.

— Возможно… — тихо сказала я, больше себе, чем ему, — мне здесь действительно можно просто побыть.

— Есть комната в дальнем крыле, рядом с библиотекой. Там никто тебя не побеспокоит. Здесь ценят тишину и труд больше, чем громкие молитвы.

Каин кивнул и жестом пригласил идти дальше. Коридор сужался, камень здесь был светлее, будто его чаще касались солнце и человеческие руки. Где-то неподалёку тихо скрипнула дверь, навстречу нам вышла монахиня — невысокая, с тёмными волосами, собранными под простым покрывалом. Её движения были быстрыми, уверенными, а взгляд — внимательным. На вид она была немного старше меня, около двадцати.

— Сестра Мария, — негромко сказал Каин. — Это Ева. Она побудет с нами какое-то время.

Монахиня посмотрела на меня чуть дольше, чем принято при формальном знакомстве, но в её взгляде не было ни осуждения, ни настороженности. Лишь спокойное принятие, будто она уже знала ответ на вопрос, который я ещё не успела задать.

— Добро пожаловать, Ева, — мягко произнесла она. — Здесь не спрашивают, почему ты пришла.

Я кивнула, чувствуя, как напряжение внутри немного ослабевает.

— Каин показал тебе монастырь?

— Только начало, — ответил он. — Дальше — ты.

Сестра Мария слегка улыбнулась и повернулась ко мне.

— Твоя комната действительно рядом с библиотекой. Там прохладно по утрам, но свет хороший для чтения и мыслей, — сказала она, будто говорила о чём-то очень важном. — Завтрак на рассвете, обед после работы.

Мы двинулись дальше вместе. Она шла рядом, и мне вдруг стало легко задавать вопросы, которые обычно застревали в горле.

— А молитвы?.. — осторожно спросила я.

— Есть, — кивнула сестра Мария. — Если захочешь найти для себя новые молитвы, их тоже найдёшь в библиотеке.

Я остановилась у двери в дальнем крыле. Она была простой, деревянной, без украшений. Каин остался немного в стороне, давая пространство.

— Ты здесь в безопасности, Ева, — сказал он на прощание.

Глава 3

Ева

Я остановилась у двери в дальнем крыле. Она была простой, деревянной, без украшений. Каин остался чуть поодаль, давая мне пространство.

— Ты здесь в безопасности, Ева, — сказал он на прощание.

— Входи, — тихо сказала сестра Мария, открывая дверь.

Комната была небольшой, но довольно светлой. Высокое узкое окно выходило в сад. На подоконнике стоял глиняный горшок с мятой. Кровать, стол, полка для книг, деревянный стул. Ничего лишнего.

— Здесь раньше жила сестра Анна, — сказала монахиня, входя внутрь. — Она любила утро, говорила, что именно в этой комнате оно самое прекрасное.

— Где она теперь? — Я провела рукой по столу. Дерево было тёплым, будто хранило чьи-то ладони.

— Умерла. Была слишком старой…

— Вы все так спокойно… принимаете чужих? — спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал меня.

Сестра Мария не сразу ответила. Она подошла к окну и немного приоткрыла его. В комнату вошёл запах влажной листвы.

— Мы не принимаем чужих, Ева, — тихо сказала она. — Мы принимаем тех, кому нужен приют. Это разные вещи.

Я опустила взгляд.

— А если человек не знает, чего ему нужно?

Монахиня повернулась ко мне. В её глазах было не сочувствие — что-то глубже, внимательнее.

— Тогда ему нужно время и тишина. Может быть, немного правды, которую не обязательно произносить вслух.

Я села на край кровати.

— А если правда причиняет боль?

— Болит не правда, — мягко ответила сестра Мария. — Болит сопротивление ей.

В комнате снова воцарилась тишина.

— Каин… — я замялась. — Он давно здесь?

Сестра Мария чуть улыбнулась уголком губ.

— Достаточно давно, — спокойно и коротко ответила она.

— Он… изменился здесь?

— Все меняются, — сказала она просто. — Вопрос лишь в том, позволяют ли они себе это.

Я подняла глаза.

— А если я не знаю, кем хочу стать?

— Тогда не спеши решать, кем быть. Начни с того, кем ты уже являешься.

Она подошла к двери, но не вышла сразу.

— Сегодня ты можешь ничего не делать. Разложи вещи. Отдохни. Если захочешь — приходи в библиотеку. Я буду там после вечерней работы.

Я кивнула.

— Сестра Мария… — позвала я, когда она уже взялась за ручку. — Здесь правда не спрашивают, почему я пришла?

Она обернулась.

— Нет. Но ты можешь рассказать сама, когда захочешь.

Она тепло улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Я осталась одна в полной тишине с ворохом собственных мыслей, которыми никак не могла управлять. Ещё несколько секунд сидела неподвижно, будто боялась нарушить равновесие этой комнаты. Тишина здесь была другой — не пустой, а густой, как тёплое покрывало.

Я поднялась, захотела хоть чем-то занять себя и решила рассмотреть своё новое «жилище».

Сначала — окно. Я подошла и осторожно коснулась рамы. Дерево было немного шершавым, старым, но крепким. За стеклом — сад. Ветки сливы касались стены, словно хотели заглянуть внутрь. Где-то в кустах шелестела листва.

Я открыла окно шире. Воздух был прохладным, с запахом мяты и влажной земли. Горшок на подоконнике действительно пах свежестью. Я провела пальцами по листочкам — они отозвались терпким ароматом.

— Хорошо, — прошептала я самой себе, не понимая, что именно имею в виду.

Дальше — стол. На нём ничего не было, кроме небольшой свечи и спичек. Я коснулась поверхности ладонью. В дереве — мелкие царапины, следы времени. Будто кто-то сидел здесь долго и писал или просто думал.

Я выдвинула ящик. Внутри — чистый лист бумаги и простой карандаш. Я аккуратно закрыла обратно ящик.

Кровать была узкой, но аккуратно застеленной. Я села, потом легла, глядя в потолок. Свет из окна рисовал на нём колеблющиеся тени ветвей. Они двигались медленно, как мысли, которые никак не могли сложиться во что-то понятное.

— «Ты здесь в безопасности».

Его голос всё ещё звучал в памяти. Я резко села.

— Безопасность не означает покой, — тихо сказала вслух, словно проверяя, как звучит эта правда.

В углу стоял небольшой шкаф. Я подошла и открыла его. Внутри — несколько пустых вешалок и сложенное серое одеяло. Ничего интересного. Ничего лишнего. И ничего полезного. Мне это нравилось и пугало одновременно. Я поняла, что у меня нет вещей. Только порванное платье, которое всё ещё было на мне. Нужно найти сестру Марию и попросить хоть какую-то одежду.

— Я не убегаю, — прошептала я. — Я просто… остановилась.

Тишина не возражала. Я снова подошла к окну. В саду уже темнело. Листья шелестели тихо, почти успокаивающе. Возможно, сестра Мария была права. Сначала — время. Потом — слова. Я вернулась к столу, снова открыла ящик и достала лист. Положила его перед собой. Долго смотрела, а потом написала только одно слово:

Почему?

Я ещё раз взглянула на шкаф — пустые вешалки тихо покачивались, будто напоминали об очевидном. На мне всё ещё было то самое порванное платье. Ткань затвердела на сгибах, местами разошлась по швам. Я машинально провела рукой по рваному краю и почувствовала, как к горлу подступает что-то горькое. Я открыла дверь и вышла в коридор.

Там было прохладнее. Каменный пол слегка отдавался эхом шагов. Где-то вдалеке слышался глухой стук — возможно, кто-то складывал дрова или закрывал ставни. Монастырь жил тихой, сдержанной жизнью. Я медленно пошла в сторону, куда мы раньше шли с сестрой Марией. Свет ламп вдоль стен был мягким, желтоватым. Запах воска и старого камня странным образом успокаивал. У лестницы я увидела её.

Сестра Мария стояла возле небольшого столика и складывала чистые полотенца. Её движения были медленными и внимательными, словно даже в такой мелочи была своя молитва. Я остановилась в нескольких шагах.

— Сестра Мария… — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

Она сразу подняла взгляд.

— Ева.

В этом обращении было столько спокойствия, будто она ждала, что я приду. Я почувствовала, как неловкость сжимает мои плечи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне… — я взглянула вниз на своё платье. — Мне, кажется, нужна одежда. У меня нет ничего другого.

Сестра Мария не опустила глаз к разорванной ткани. Она смотрела мне в лицо.

— Конечно, — сказала она просто. — Пойдём.

Без лишних вопросов. Без жалости. Мы спустились по узкой лестнице на первый этаж. Там, в глубине коридора, была небольшая дверь. Она открыла её, и я оказалась в комнате, где стояли деревянные сундуки и полки с аккуратно сложенной одеждой.

— Мы храним здесь вещи для тех, кто приходит без ничего, — объяснила она. — Одежда простая, но тёплая и практичная.

Она подошла к одному из сундуков и достала светлую льняную рубашку и тёмную юбку.

— Примерь. Если не подойдёт — найдём другое.

Я взяла одежду. Ткань была мягкой, чуть грубоватой, но целой, не разорванной.

— Я верну вам всё, — почти шёпотом сказала я.

— Здесь ничего не возвращают, Ева, — спокойно ответила она. — Здесь делятся.

Она кивнула на небольшую ширму в углу.

— Переоденься. Я подожду снаружи.

Я уже сделала шаг к ширме, когда вдруг остановилась. Ткань новой рубашки была чистой. Свежей.

— Сестра Мария… — позвала я снова.

Она ещё не вышла, стояла у двери, словно и не собиралась далеко уходить.

— Да?

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

— Здесь… есть место, где можно помыться?

Несколько секунд она молча смотрела на меня.

— Конечно, есть, — ответила она так, будто я спросила о воде или воздухе. — Пойдём, покажу.

Я осторожно положила одежду обратно на лавку и пошла за ней. Мы прошли ещё одним коридором — более узким и тёмным. Стены здесь были влажнее, воздух прохладнее. Внизу, почти под самой лестницей, сестра Мария открыла ещё одну дверь. Внутри была небольшая купальня. Каменный пол, деревянная лавка, большой металлический бак с тёплой водой. Рядом — кувшин и несколько чистых полотенец. Запах мыла — простого, травяного — неожиданно ударил в нос. Я остановилась на пороге.

— Вода тёплая, — сказала она. — Мы нагреваем её под вечер. Если понадобится больше — скажи.

Я кивнула, не доверяя собственному голосу. Руки вдруг стали тяжёлыми. Я смотрела на свои ладони — грязь под ногтями, тонкие царапины, следы дороги. Только теперь я осознала, насколько усталой была. Не только внутри.

— Вещи можешь оставить здесь, — мягко добавила сестра Мария. — Платье мы попробуем спасти. Если оно тебе дорого.

Я резко подняла глаза.

— Оно не дорого, — ответила быстрее, чем хотела. Потом тише: — Просто единственное.

Сестра Мария слегка склонила голову. Она положила полотенце ближе ко мне.

— Никто тебя не побеспокоит. Я буду неподалёку.

Она вышла и тихо закрыла дверь. Я осталась одна в тесной купальне. Пар медленно поднимался от бака. Я коснулась воды кончиками пальцев — тёплая. Когда я начала снимать порванное платье, ткань показалась тяжелее, чем должна была быть. Словно держала на себе больше, чем просто пыль и кровь. Я медленно умылась, смывая грязь, усталость, кровь. Вода стекала по коже, и с каждой минутой что-то в груди ослабевало.

Когда я наконец завернулась в полотенце и посмотрела на себя в маленькое, слегка потускневшее зеркало, я не выглядела другой, но впервые за долгое время — чистой во всех смыслах этого слова. Я вышла из купальни, держа сложенное старое платье в руках. Волосы ещё были влажными, кожа — тёплой после воды. Льняная рубашка касалась плеч непривычно легко, будто я надела не просто ткань, а тишину.

Сестра Мария ждала у стены в коридоре. В её руках была небольшая корзина с бельём, но она, кажется, не спешила. Она посмотрела на меня — внимательно, но без оценки.

— Так лучше, — тихо сказала она.

Я кивнула. В груди стояло что-то тёплое и хрупкое.

— Спасибо вам, сестра Мария.

Она слегка покачала головой.

— Не стоит, Ева.

— Стоит, — настаивала я тише. — Я… не помню, когда в последний раз кто-то делал для меня что-то просто так.

Сестра Мария сделала шаг ближе и осторожно взяла из моих рук старое платье.

— Здесь мы не считаем добрые поступки, — спокойно сказала она. — И не собираем благодарности. Просто живём так, как умеем.

Она сложила ткань так, будто это была обычная вещь, без истории.

— Возвращайся в комнату, Ева. Отдохни. Завтра будет много работы.

Я подняла глаза.

— Какой работы?

В её взгляде появился едва заметный блеск.

— Увидишь. Саду нужны руки. Кухне — внимательность. Библиотеке — тишина. Здесь каждый день имеет свой труд.

Несколько секунд мы молчали.

— Спи сегодня без мыслей о завтра, — добавила она мягче. — Работа лучше всего укладывает мысли на место.

Я снова кивнула.

— Доброй ночи, сестра Мария.

— Доброй ночи, Ева.

Я пошла по коридору обратно к своей комнате. Шаги звучали уже не так глухо. Новая ткань тихо шуршала, почти незаметно. Вдруг я услышала другие шаги. Не торопливые, тяжёлые, но слишком уверенные. Из более тёмного крыла вышел мужчина. Высокий. Значительно выше Каина. Осанка прямая, жёсткая, словно он удерживал себя усилием воли. На нём была чёрная ряса, спадавшая чёткими, почти геометрическими складками. Руки — большие, с узловатыми пальцами. Лицо худое, с резкими скулами. Седина уже вплелась в тёмные волосы на висках. Глаза — тёмные и холодные. Он остановился, увидев меня. Я инстинктивно замедлила шаг.

— Ты новенькая, — сказал он.

Голос низкий, сухой, без мягкости сестры Марии.

Это не было вопросом.

— Да, отче, — ответила я, стараясь держать спину ровно.

Его взгляд скользнул по моей новой рубашке, задержался на влажных волосах.

— Сестра Мария уже позаботилась о тебе, — произнёс он. — Она слишком быстро привязывается к людям.

В этих словах не было прямого упрёка, но что-то в тоне заставило меня насторожиться.

— Меня зовут Ева, — сказала я осторожно.

Он кивнул.

— Я отец Серафим. — Имя прозвучало почти торжественно, но его глаза не соответствовали этому звучанию. — Я настоятель этого монастыря.

Он окинул меня взглядом с головы до ног. Оценивающе.

— Тебя привёл Каин.

Это тоже не было вопросом.

Я кивнула.

— Почему?

Слово тяжело упало между нами.

Я растерялась на мгновение.

— Мне… нужно было место, где можно побыть.

— Или спрятаться? От кого или от чего? — сразу спросил он.

Я почувствовала, как напрягаются плечи.

— От всего.

Его взгляд не изменился.

— «Всё» — слишком расплывчатое слово для человека, который ищет убежище.

Он сделал шаг ближе. Я почувствовала запах ладана и холодного воздуха, который словно держался рядом с ним отдельно от коридора.

— Что ты хочешь оставить позади?

Вопрос резанул точнее, чем я ожидала. Я молчала. Он не повышал голос, не давил. Просто ждал.

— Прошлое, — сказала я наконец.

— У всех есть прошлое, — спокойно ответил отец Серафим. — Не все приходят с ним сюда.

Его глаза снова остановились на моих влажных волосах, на новой рубашке.

— Ты знаешь правила нашего дома?

— Нет, отче.

— Здесь нет случайных людей. Если ты остаёшься — ты работаешь. Молишься. Соблюдаешь порядок. Без исключений.

Я кивнула.

— Я не боюсь работы.

Он смотрел ещё несколько долгих секунд. Словно взвешивал что-то во мне.

— Страх — не худшая черта, — тихо сказал он. — Хуже — скрытые намерения.

Моё сердце ударило сильнее.

— У меня нет намерений, — прошептала я.

— У каждого они есть, — ответил он.

Тишина между нами стала густой.

Потом он отступил в сторону, освобождая проход.

— Доброй ночи, Ева.

Он впервые назвал меня по имени, но в этом не было тепла.

— Доброй ночи, отче.

Я прошла мимо него, чувствуя его взгляд на спине, пока не свернула за угол. Только когда дверь моей комнаты закрылась, я позволила себе выдохнуть. Поняла: этот монастырь имеет не только тишину, но и глаза — в лице очень неприятных людей. Я никогда не была особенно верующей, не ходила в церковь, а тем более никогда раньше не была в монастыре. Если все настоятели церквей и монастырей такие, как отец Серафим, значит, я сделала правильный выбор, что не верила.

Глава 4

Ева.

Я долго лежала с закрытыми глазами, слушая, как ветер шевелит ветки за окном. Никак не могла уснуть, и когда, наконец, уснула, то пожалела об этом. Меня мучили кошмары о прошлом, которое никак не давало мне покоя.

Сначала — запах. Резкий, кислый запах алкоголя, который невозможно было перепутать ни с чем. Он наполнял маленькую кухню, смешиваясь с дымом сигарет и старым потом. Я снова была маленькой. Ноги не доставали до пола, когда я сидела на табуретке. Ладони сжимали край стола. Я знала этот вечер. Знала его еще до того, как услышала звук. Громкий удар двери.

— Доченька! — голос отца, слишком веселый, слишком громкий.

Смех. Чужие голоса. Мужские. Пьяные. Я смотрю в коридор. Он входит, покачиваясь, а за ним — трое мужчин. Чужие лица.

— Вот моя красавица, — говорит он, кладя тяжелую руку мне на плечо.

Я сжимаю зубы. Улыбаюсь так, как научилась — тихо, послушно. Их смех становится громче. Один из мужчин наклоняется слишком близко. Его дыхание горячее и тяжёлое. Пальцы касаются моих волос.

— Какая ты уже взрослая…

Я чувствую, как сердце начинает бешено колотиться в ушах.

— Иди, покажи дядям, как ты поёшь, — говорит отец, подталкивая меня вперед.

Я не двигаюсь. Смех стихает на секунду. Кто-то хватает меня за руку — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать их силу. Мир сужается. Я вырываюсь, стремительно бегу по лестнице. Коридор кажется длиннее, чем есть на самом деле, мои маленькие ноги запутываются. Слышу шаги позади, громкие голоса.

— Да не бойся, малая!

Я влетаю в свою комнату и с силой закрываю дверь. Вращаю ключ. Руки дрожат, я сажусь на пол, закрываю уши. Но всё равно слышу смех по ту сторону двери. Удар по двери.

— Открывай, принцесса!

Ещё один удар. Отец — уже не такой веселый.

— Да оставь её, она испугалась.

Шаги затихают. Смех звучит уже не так громко. Я сижу на полу очень долго. Колени прижаты к груди, слушаю, как за стеной звенят бутылки. Понимаю, что комната — мое единственное укрытие, а дверь — единственное, что спасло меня в тот вечер.

Я резко проснулась. Темнота монастырской комнаты была слишком тихой, без смеха, без запаха алкоголя. Только ветер за окном. Я села, обхватив себя руками. Сердце бешено колотилось, но тут никто не стучал в дверь. До утра я так и не уснула, прислушиваясь ко всем звукам за дверями, словно те мужчины могли вот-вот постучать наяву.

В пять утра монастырь уже не спал. Казалось, что пробудился весь мир. За окном уже светлело — не солнцем, а предчувствием рассвета. Где-то в глубине здания прозвенел небольшой звон. Не громко, но достаточно, чтобы собрать всех на завтрак.

Я провела рукой по лицу и поняла, что усталость сидит глубоко под кожей. Но лежать дальше не было смысла. Пол был холодным. Это сразу привело меня в чувство. Я тихо вышла в коридор и спустилась в умывальню. Там уже кто-то был — вода в баке ещё была тёплая, пар тонкой полосой поднимался к потолку. Я умывалась медленно, сосредоточенно. Холодной водой — чтобы смыть остатки сна. Чтобы вытрясти из себя ночь. В зеркале я выглядела бледной, но собранной.

— Сегодня ты не ребёнок, — прошептала я своему отражению.

Вернувшись в комнату, я надела льняную рубашку, тёмную юбку, завязала волосы сдержанным узлом. Ткань ещё слегка пахла мылом. Когда я вышла в коридор, жизнь там уже кипела. Монахини проходили почти бесшумно, приветствуя меня кивком. Кто-то нёс ведро, кто-то — корзину с хлебом. Тогда я почувствовала запах: свежий хлеб, тёплое молоко. Легкий аромат травяного чая. Я не знала, где столовая просто пошла за запахом.

Коридор поворачивал налево, затем направо. Двери открыты. Внутри — длинные деревянные столы, простые скамьи. У стены — большая печь. На столе уже стояли глиняные миски. Несколько сестёр молча раскладывали хлеб. Я остановилась в дверях, чувствуя себя чужой и в то же время удивительно уместной. Новый день начался. И на этот раз я не пряталась за дверями.

Завтрак был организован просто: вдоль стены стоял длинный стол с едой, каждый подходил по очереди. Никто не толкался, не спешил. Всё происходило так слаженно, будто это давно отрепетированный танец. Я подошла осторожно. В больших глиняных мисках — тёплая каша. Рядом — нарезанный свежий хлеб с хрустящей коркой. Небольшая миска с сыром. Мед в маленькой банке. Травяной чай в металлическом чайнике. Еда была скромной, но пахла невероятно вкусно.

Я взяла тарелку, положила немного каши, кусок хлеба и налила чай. Руки уже не дрожали так, как вчера. Места за столами занимали без слов. Я села на скамью рядом с двумя незнакомыми монахинями. Одна — молодая, с тёмными волосами, заплетёнными в косу. Другая — старшая, с глубокими морщинами вокруг глаз. Они кивнули мне — и этого было достаточно. Никто ничего не расспрашивал.

Я отломала кусок хлеба. Тепло ещё держалось внутри. Каша была простой — без специй, без масла, но мне было вкусно. После ночи без сна это казалось чудом. В столовой царила тишина. Слышно было лишь стук ложек по мискам, шелест одежды, тихое дыхание. Я невольно искала глазами знакомые лица. Сестры Марии не было. Каина — тоже. И даже отца Серафима — нигде. Я не знала, почему это заставило меня напрячься. Будто их отсутствие означало что-то большее, чем просто другой распорядок.

— Ты новенькая здесь, — тихо сказала молодая монахиня рядом со мной, не поднимая глаз от тарелки.

— Да.

— Не волнуйся. Первый день всегда странный.

Я посмотрела на неё.

— А второй?

Она едва улыбнулась.

— Второй — уже рабочий.

Старшая монахиня тихо хмыкнула, словно соглашаясь. Я глотнула чай. Тепло разлилось внутри.

— Я… я не знаю, что делать дальше, — тихо произнесла я, глотая последний глоток чая. — Сестры Марии нет, и я не знаю распорядка.

Молодая монахиня подняла на меня взгляд, тёплый.

— Мы ещё не представились. Я сестра Алиса. — Она протянула мне руку, я осторожно пожала её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А я — сестра Евдокия, — добавила старшая, улыбнувшись тихо.

— Ева, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Распорядок после завтрака простой, — сказала Алиса, отодвигая миску в сторону. — Сегодня все идут работать в сад.

— В сад? — удивлённо спросила я. — А что именно надо делать?

— Всё, что нужно для ухода за растениями, — пояснила Евдокия. — Инструмент, лопаты, грабли, перчатки — всё ждёт нас на улице. Ничего лишнего не брать.

Я огляделась. Столовая уже пустела.

— А… а сестра Мария? — тихо спросила я.

— Она занята сегодня, — ответила Алиса. — Тебе не стоит волноваться. Просто иди за нами.

Я поднялась, чувствуя лёгкое беспокойство и одновременно любопытство. Они осторожно поднялись, я пошла следом, ощущая запах влажного утреннего воздуха и шорох травы, который доносился через открытые двери. Во дворе уже ждали инструменты, аккуратно сложенные в стеллажах и корзинах. Лопаты, грабли, мотички — всё готово для утренней работы, а солнце только поднималось над крышами монастыря, заливая двор мягким светом.

После короткой инструкции, специально для меня, ведь я была новичком, они наконец позволили мне взять инструменты. Алиса показала, как держать грабли, Евдокия — где расположены лунки для полива, как подходить к деревьям, чтобы не повредить ветки.

После этого все разошлись по саду. Я осталась одна, осторожно пробуя мотичку в руках, наблюдая, как другие работают с точностью и привычкой. Чем дальше, тем сильнее меня удивляло одно: никто не задавал никаких вопросов обо мне. Не спрашивали, откуда я, почему я здесь, что произошло раньше. Ни Алиса, ни Евдокия, ни другие монахини не подходили, не пытались узнать больше.

Не то чтобы я хотела о себе рассказывать. Нет. Но это было странно. Люди всегда суют свой нос в чужие дела. Всегда хотят знать. Я наклонилась, провела мотикой по земле, собирая сорняки и разрыхляя почву. В руках инструмент ощущался чужеродно, но постепенно — всё естественнее.

— Ты всё делаешь правильно, — тихо сказала Алиса, подходя ко мне.

Я кивнула, молча, не зная, поощрение это или просто наблюдение. Это чувство — что здесь никто не лезет в твое прошлое — было странным. Одновременно — тревожным. Я снова наклонилась, поднимая мотичку, и почувствовала, как холодная влажная земля проникает в ладони. Работа требовала концентрации, и это позволяло не думать о том, что осталось позади. Вероятно, именно так работает покой в монастыре: не через игнорирование, а через позволение оставаться собой без лишних глаз, без чужих ожиданий.

Тем временем Алиса продолжала говорить:

— Тебя привёл сюда Каин?

Я подняла глаза, немного удивлённая, и коротко ответила:

— Да.

Она кивнула, словно этого было достаточно, и вдруг сказала немного неожиданно:

— Он… очень привлекательный мужчина.

Я замерла. Мотика в руках задрожала, земля осыпалась мне под пальцы.

— Прости, что? — прошептала я, едва сдерживая удивление. — Здесь… можно так говорить о священнике? Особенно… что он красивый и… сексуальный? Это же не по-божьи… или как-то так…

Алиса лишь улыбнулась.

— О, не воспринимай буквально, — сказала она легко. — Просто я имею в виду, что он… впечатляет. Не только внешне. Его манеры, спокойствие, как он держится… Даже молитва не запрещает замечать, что человек действительно… сильный и привлекательный.

Я всё ещё чувствовала, как что-то внутри сжалось от сочетания этих слов и собственных мыслей.

— То есть… не грех думать, что он… красивый? — осторожно уточнила я.

— Думать — не грех, — ответила Алиса, слегка подмигнув. — Грех — если это превращается во что-то, что мешает тебе делать то, что нужно здесь и сейчас.

Я повернулась к мотике и тихо вздохнула. Слова Алисы всё ещё крутились в голове.

— Наверное… интересно, — прошептала я сама себе.

Мы вернулись к работе, чтобы не привлекать лишнего внимания. Я остановилась на мгновение, глядя на Алису, которая шла вперед по ряду деревьев, аккуратно убирая сорняки. Её движения были лёгкими, уверенными, и даже в простом монастырском одеянии она выглядела неприметно привлекательно — волосы аккуратно собраны в косу, лицо спокойно, глаза внимательные, а улыбка тихо освещала пространство вокруг. Я почувствовала что-то странное — что-то, чего не могла объяснить.

Ревность.

Я даже испугалась этого слова. Ревновать? К Алисе? К Каину? Хотя я почти ничего о нём не знала. Его образ в моей голове был ещё неясным, скорее тенью, чем реальным человеком. Но это странное, горькое чувство сжимало грудь.

— Что это? — прошептала я сама себе, стараясь сосредоточиться на работе, на мотике в руках, на земле под пальцами.

Алиса остановилась, обернулась ко мне и слегка улыбнулась:

— Всё в порядке?

Я почувствовала, как щеки слегка вспыхнули, и быстро покачала головой:

— Да… да, всё в порядке…

Она кивнула и пошла дальше, не подозревая, что внутри меня закрутился невидимый клубок эмоций — а именно ревность. Я резко глубоко выдохнула и попыталась отвлечь мысли от него. От Каина. От того, что моё сердце начало биться быстрее без видимой причины. Поняла, что даже здесь, среди тишины монастыря и работы, мои чувства могут найти себе дорогу — без приглашения, без разрешения.

День тянулся долго, но ритм работы был простой и понятный. Я наклонялась над грядками, осторожно вытягивая сорняки и поливая растения. Земля была влажная и холодная, мотика тяжело скользила под моими руками, но со временем движения стали чуть увереннее. Солнце поднималось выше, освещая капли утренней росы на листьях.

После сада пришло время помочь на кухне. Я носила ведра с водой, нарезала овощи, расставляла тарелки и прочее. Запах свежего хлеба и овощей смешивался с ароматом травяного чая — это казалось удивительно успокаивающим после утреннего шума и моих собственных мыслей. Монахини работали молча, лишь иногда обмениваясь короткими фразами. Важно было делать всё правильно, не спеша, не делать лишнего — этот простой порядок помогал мне почувствовать контроль, которого так не хватало раньше.

К вечеру руки и спина уже гудели от усталости. Когда настало время душа, я едва дотянулась до купальни. Вода была тёплая, даже немного горячая, я долго стояла под струями, смывая с себя пот и усталость. Каждая капля растворяла остатки напряжения, ежедневных страхов. Я села на пол купальни, обхватив колени, и на минуту закрыла глаза. Сердце ещё колотилось, руки дрожали, но тело чувствовало, что прожило день полностью.

Я вышла из душа, оделась в привычную свежую льняную рубашку и тёмную юбку, и пошла коридором уже знакомой дорогой к столовой. Лампы мягко освещали стены, а тишина казалась тёплой. Мои шаги звучали мягко, почти бесшумно на холодном полу. Вдруг я почувствовала что-то странное — взгляд. Сердце слегка сжалось. Я обернулась. Каин.

Он стоял немного в стороне в коридоре, наблюдая. Его осанка была такой же спокойной и уверенной, как в первый день нашей встречи. Светлые глаза встретились с моими, я почувствовала знакомый волнующий, дрожащий комок в груди. Он чуть наклонил голову, едва заметно улыбнувшись. Я отвела взгляд, резко проглотила слюну, стараясь сосредоточиться на пути к столовой, но его присутствие осталось со мной.

Снова встретившись с ним взглядом, я заметила, что Каин нес под мышкой толстый фолиант в потертом переплёте, а свободная рука была засунута в карман рясы.

— Привыкаешь к нашим лабиринтам? — спросил он, подходя ко мне, а в голосе звучала лёгкая, почти незаметная теплота.

Из-за угла доносился приглушённый гул голосов и запах тушёных овощей и свежего хлеба. Каин сделал паузу, словно колеблясь.

— Повар по-имени Герман уже на кухне, — сказал он, кивнув в сторону звуков. — Он печёт хлеб по старинному рецепту. Говорит, что в тесте есть молитва. — В уголках его рта дрогнула тень улыбки. — На вкус как обычный ржаной, но не говори ему этого.

— Хорошо, как скажешь. Он действительно замечательный человек и повар, мы уже успели познакомиться, — ответила я, даже не заметив, что улыбаюсь.

Он переложил книгу с-под мышки в руки, его пальцы, покрытые старыми шрамами, легли на потертый корешок.

— Если хочешь, можем поесть в саду. Там тише, — неожиданно предложил он, взгляд скользнул по моему лицу, словно ища подтверждения или отказа. — Осенью яблоки ещё держатся на ветках. Можно сорвать пару.

В ответ я кивнула, и Каин, казалось, немного расслабился. Он развернулся и повёл меня назад по коридору, свернул в узкую арку, ведущую во внутренний двор. Воздух здесь был свежий, пахнул влажной землёй и опавшей листвой.

— Здесь, — сказал он, указывая на каменную скамью под старой, почти голой яблоней.

Её ветви, лишённые листьев, тянулись к серому небу, на нескольких ещё висели тёмно-красные плоды. Каин положил книгу на скамью и, не раздумывая, потянулся к нижней ветке. Его движения были точными и отработанными. Он сорвал два яблока, одно чуть больше другого, и протянул мне то, что было меньше.

— Возьми. Оно слаще, — сказал он просто, пальцы на мгновение коснулись моей ладони, прежде чем он отошёл.

Прикосновение было быстрым, почти случайным, в его движениях была лёгкая напряжённость — словно привычка избегать контакта.

Глава 5

Ева.

— Здесь, — сказал он, указывая на каменную лавку под старой, почти голой яблоней.

Её ветви, лишённые листьев, тянулись к серому небу, на нескольких ещё висели тёмно-красные плоды. Каин положил книгу на лавку и, не раздумывая, потянулся к нижней ветке. Его движения были точными и отработанными. Он сорвал два яблока, одно чуть больше другого, и протянул мне то, что было меньше.

— Возьми. Оно слаще, — сказал он просто, его пальцы на мгновение коснулись моей ладони, прежде чем он отошёл.

Прикосновение было быстрым, почти случайным; в его движениях чувствовалось лёгкое напряжение — словно привычка избегать контакта. Он сел на противоположный конец лавки, оставив между нами почти метр пространства, и откусил кусок своего яблока. Хруст был таким громким в тишине сада.

— Отец Герман всё равно принесёт хлеб сюда, — сказал Каин, глядя куда-то вдаль, на серые стены монастыря. — Он считает, что я слишком много времени провожу один. Наверное, он прав. — Он повернул голову, и его тёмный усталый взгляд встретился с моим. — А ты? Тебе не страшно оставаться здесь одной? — спросил он, в голосе не было любопытства, только тихое, внимательное сочувствие.

— Иногда я хочу побыть одна, — коротко ответила я.

Каин замер на мгновение, яблоко застыло на полпути к рту. Он медленно опустил руку, взгляд стал слишком внимательным, будто он изучал меня.

— Это нормально, — сказал он наконец, голос прозвучал тише, почти приглушённо. — Особенно после всего, что случилось.

Он отложил яблоко на каменную плиту рядом с лавкой и вытер ладонь об ткань рясы. В его движениях была какая-то намеренная медлительность, словно он тщательно подбирал слова.

— Здесь много мест, где можно побыть наедине с собой, — продолжил он, глядя не на меня, а на голые ветви яблони. — Чердак над библиотекой. Старая колокольня — туда почти никто не поднимается. Или вот этот сад после захода солнца. — Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как где-то вдали каркает ворона. — Но одиночество — опасная вещь, Ева, — произнёс он моё имя с лёгким усилием, будто слово было редким и хрупким. — Оно может стать привычкой, а потом — клеткой. Если захочешь, чтобы кто-то был рядом… двери моей кельи всегда не заперты.

— Где ты был всё это время? Почему я не видела тебя здесь? — мне резко захотелось сменить тему, чтобы не думать о нашем времени наедине в келье.

Каин откинулся на спинку лавки, его лицо на мгновение скрылось в тени веток. Он провёл рукой по небрежно уложенным тёмным волосам, в этом жесте была усталость.

— Я был в городе, — ответил он ровно, с лёгкой хрипотцой. — У отца Германа проблемы с поставкой муки. Пришлось договариваться с новым мельником — тот оказался… упрямым.

Каин замолчал, взгляд устремился за стену монастыря, словно он всё ещё видел улицы города и недоверчивые лица.

— А потом был старый дом на окраине. Крыша протекала, там живёт вдова с тремя детьми, — он сказал без пафоса, просто констатируя факт. — Помогал латать крышу.

Он снова посмотрел на меня, в его усталых глазах промелькнуло что-то вроде извинения.

— Я не специально исчезал. Просто… когда есть что починить или кому помочь, забываешь о времени, — слегка пожал плечами. — Плохая привычка священника. Мы должны быть доступными.

С-за угла послышались медленные шаги, запах свежего хлеба стал сильнее.

— А вот и отец Герман с доказательством своей молитвы в тесте, — сказал он с лёгкой, почти невесомой улыбкой.

Через арку появилась широкая фигура в рясе, несущая деревянный поднос. Отец Герман, мужчина лет пятидесяти с седой бородой и добрыми, прищуренными глазами, направился к нам.

— Вот вы где! — голос его был густой и тёплый, как мёд. — Я уже думал, ты, Каин, снова в своих дебрях пропадёшь, а девочка останется голодной.

Он поставил поднос на каменную плиту между нами. На нём лежал ещё тёплый хлеб, кусок сыра и два глиняных кружка с травяным чаем.

— Ешьте, пока не остыло, — сказал он, кивая мне с отцовской нежностью. Потом взгляд его перешёл на Каина, и в нём появилась лёгкая, знакомая укоризна. — Тебе, сын мой, не мешало бы иногда появляться в трапезной. Люди начинают думать, что мы тебя в подземелье держим.

Каин потянулся за кружкой, пальцы на мгновение сжались вокруг тёплой глины.

— В подземелье тише, — сухо ответил он, но уголки рта дрогнули в лёгкой тени улыбки.

Отец Герман фыркнул, развернулся и пошёл обратно, бормоча что-то про «молодых шаловливых детей». Когда звук его шагов затих, Каин отломал кусок хлеба и протянул мне.

— Он прав, конечно, — сказала я тихо, глядя на пар, поднимающийся из чашки. — Ты часто исчезаешь.

— Не хотел, чтобы ты думала, что я… избегаю тебя. — Он сделал глоток чая, лицо на мгновение скрылось за паром. — Просто иногда помощь там, за стенами, кажется более срочной, — он сделал паузу. — И менее сложной.

— Понятно, — только и ответила я.

Далее мы сидели в тишине, наслаждаясь вкусной едой и спокойствием вечернего сада. Когда тарелки опустели, он медленно встал с лавки.

— Завтра, — сказал он, глядя куда-то в темнеющий сад, а потом перевёл взгляд на меня, — можешь прийти на утреннюю или вечернюю службу. Ко мне.

Сердце вдруг сделало лишний удар.

— Если захочешь, — добавил он спокойно. — Никто не заставляет.

Я кивнула.

Он едва улыбнулся. В этой улыбке не было ничего лишнего — лишь теплая сдержанность.

— Спокойной ночи, Ева.

— Спокойной ночи, Каин, — только и успела сказать я в ответ.

Он ушёл тропинкой в глубь сада, тени быстро поглотили его фигуру. Я ещё немного посидела на лавке, слушая, как ночь окончательно занимает своё место. Утреннюю или вечернюю службу — я ещё не знала, что выберу, но точно приду.

Тихая монастырская часовня была освещена лишь несколькими свечами у алтаря и мягким утренним светом, пробивающимся через узкие витражные окна. Воздух пах воском, старым деревом и ладаном. В рядах деревянных лав сидело всего несколько человек — в основном пожилые прихожане из ближайших домов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Каин стоял перед простым деревянным алтарём, его фигура в тёмной рясе казалась выше и суровее в этой полутемноте. Обычно небрежные волосы были аккуратно зачёсаны, а резкие черты лица, освещённые пламенем свечей, выглядели сосредоточенными и отстранёнными. Он не заметил меня у входа, взгляд был опущен в книгу в его сильных, шрамированных руках. Я тихо села на последнюю лавку, чувствуя, как собственное дыхание замедляется в этой тишине. Его голос, когда он начал читать, звучал иначе, чем в саду. Он был низким, ровным, с металлической глубиной, заполняющей маленькое пространство часовни, не повышаясь. Слова были на латыни, плавные и ритмичные, без сладкой благочестивой интонации — только спокойная, почти усталая убеждённость.

Он поднял глаза от книги, взгляд скользнул по прихожанам. Когда заметил меня в конце ряда, глаза на мгновение задержались на мне. Ни улыбки, ни кивка — лишь едва заметное замедление ритма речи, едва уловимая пауза, прежде чем он продолжил. Но в этом мгновенном контакте было что-то признающее. Он вернулся к алтарю, движения во время ритуала были слишком точными — подъём чаши, тихий звон. В его позе не было театральности, только сосредоточенное внимание к каждому жесту, словно он исправлял что-то хрупкое. Свет свечи играл на линии скул, подчёркивая усталость под глазами, но также и странную, сдержанную силу.

Когда служба закончилась и последние слова затихли под сводами, Каин на мгновение замер, опустив голову. Пламя свечи рядом с ним задрожало, откинув тень на его профиль. Потом он медленно закрыл книгу, звук переплёта мягко щелкнул в тишине. Он повернулся к небольшой группе прихожан, которые начали тихо вставать. Лицо снова стало привычным — всё ещё серьёзным, но с лёгким смягчением вокруг глаз.

— Мир вам, — произнёс ровно. Несколько пожилых женщин кивнули ему с благодарностью, прежде чем выйти во двор.

Он не ушёл за ними сразу. Вместо этого начал гасить свечи одну за другой, движения были гипнотическими. Когда осталась только одна свеча на алтаре, он взял её и подошёл к моей лавке. В свете его черты казались более резкими, но и более открытыми. Он остановился в нескольких шагах от меня, не садясь.

— Ты пришла, — сказал просто.

Голос снова звучал как обычно — тихо, с лёгкой хрипотцой, без той ритуальной глубины, что была минуту назад. Он посмотрел на свечу в руке, затем снова на меня.

— Это было… не слишком скучно? — в тоне звучала лёгкая, почти невловимая нотка самоиронии, будто он понимал, как монотонной могла показаться служба для стороннего.

Я не сразу ответила.

— Нет, — тихо сказала. — Не скучно.

Я глубже вдохнула.

— Сначала я не понимала половины слов. Молитвы звучали… отстранённо. Будто не для меня.

Он внимательно слушал, не перебивая.

— А потом, — продолжила я, — стало тихо. Не снаружи. Внутри. Это было странно.

Пламя отражалось в его глазах.

— Странно — хорошо или плохо?

Я на мгновение задумалась.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я давно не ощущала тишины, которая не пугает.

Он опустил взгляд на свечу, словно взвешивал мои слова.

— Тишина часто кажется пустотой, — сказал он. — Но это не одно и то же.

Он поставил свечу на край лавки рядом со мной. Пламя отбрасывало тёплый свет на его шрамированные пальцы, которые на мгновение задержались на грубой деревянной поверхности.

— Я не часто провожу службы для… кого-то конкретного, — признался он, взгляд пробежал по пустым рядам, прежде чем снова вернуться ко мне. — Обычно это просто ритуал. Слова, которые нужно произнести. Порядок, которого нужно придерживаться.

Каин слегка наклонился, опершись руками о спинку лавки передо мной. Расстояние между нами сократилось, и я могла разглядеть тонкую сеть усталости вокруг его глаз и лёгкую тень щетины на линии челюсти.

— Но сегодня, — он сделал паузу, будто подбирая слова, — сегодня я ловил себя на том, что объяснял о себе. Не вслух, конечно. Просто… структурировал мысли иначе.

Он выпрямился, и его тень на каменном полу вытянулась.

— Спасибо, что пришла, — тихо сказал он, в этих словах не было формальности. Была какая-то странная, сдержанная искренность.

За дверями часовни послышались приглушённые голоса и шаги — оставшиеся монахини и служители монастыря направлялись к трапезной. Каин взглянул на двери, затем снова на меня.

— Пойдёшь завтракать? — спросил он, уголки рта едва дрогнули, что могло стать улыбкой, если бы дать ей раскрыться. — Отец Герман, наверно, уже волнуется, что его хлеб останется недооценённым.

— С удовольствием, я голодна, — улыбнулась я в ответ.

Он протянул руку, чтобы взять свечу, но пальцы на мгновение зависли в воздухе. Вместо этого он поднял взгляд, тёмные глаза внимательно изучали моё лицо.

— Ты сегодня почти не смотрела на меня, — заметил он. — Смотрела на витражи. На камень пола. На свои руки.

Он сделал шаг ближе, и теперь свет свечи освещал нас обоих снизу, отбрасывая причудливые тени на стены.

— Мне стало интересно, — продолжил он, в тоне появилась лёгкая, едва уловимая напряжённость. — Тебе было неловко? Или… может, ты разочаровалась?

Он не ждал ответа, скорее размышлял уголёк, взгляд блуждал по моим чертам, словно читая между строк.

— Я знаю, каким я выгляжу там, впереди, — он кивнул в сторону алтаря. — Отстранённым. Холодным, наверно. Это не то же самое, что человек в саду, или тот, кто чинит крышу. Просто я хотел, чтобы ты увидела, — сказал он, слова повисли в прохладном воздухе часовни, наполненном запахом воска. — Всю картину. Не только приют, а и меня… Со всеми странностями.

Я почувствовала, как сердце бьётся чуть быстрее. Свет свечи дрожал, и вместе с ним — что-то во мне.

— Я не смотрела на тебя… — начала тихо, но не закончила сразу. — Потому что боялась, что не смогу слушать.

Его взгляд стал внимательнее.

— Да ты иначе звучишь там, — продолжила я. — Будто ты не принадлежишь себе. Будто часть тебя уходит куда-то дальше, куда мне нет доступа. У всех есть странности, у меня тоже.

Он не двигался. Только пламя между нами сократило расстояние до нескольких дюймов света.

— И это меня не разочаровало, — добавила я честно.

— Я не хочу, чтобы ты видела во мне только рясу, — тихо сказал он. — Не хочу, чтобы видела только мужчину в саду. Обе части — настоящие. Ни одна из них не полна без другой.

— Я не разочаровалась, — повторила. — Я просто пытаюсь понять, где в этой картине я.

— Это честный ответ.

Свеча почти догорела. Пламя стало маленьким, но упорным.

— Ты не чужая, Ева, — тихо сказал он. — Ты просто ещё не знаешь своего места здесь. Это разные вещи.

Глава 6

Ева

— Ты не чужая, Ева, — сказал он тихо. — Ты просто ещё не знаешь своего места здесь. Это разные вещи.

Слова Каина ещё долго звучали у меня в голове, когда я пыталась уснуть в своей маленькой комнате. Я повторяла их про себя, будто проверяла эту фразу на прочность. Можно ли не быть чужой там, где ты никого не знаешь? Достаточно ли просто позволить себе остаться? Сон пришёл неожиданно — мягкий и ровный, без тревожных снов.

Я проснулась ещё до рассвета. Монастырь просыпался медленно, как человек, который привык никуда не спешить. Воздух в комнате был прохладным; свет только начинал просачиваться сквозь узкое окно, окрашивая каменный пол в бледно-голубой. Где-то ударил колокол — негромко, без торжественности, скорее как напоминание.

Я поднялась, накинула простую накидку и вышла в коридор. Камень под босыми ногами был холодным, но этот холод странным образом бодрил. В храме царил полумрак. Высокие окна пропускали тонкие полосы света, зависающие в воздухе вместе с лёгким дымом от свечей. Запах воска и ладана окутывал, словно невидимый плащ.

Каин уже стоял у алтаря. В утреннем свете его фигура казалась ещё более сдержанной, суровой. Чёрная ряса спадала прямыми складками, руки спокойно лежали на раскрытой книге. Я села на скамью ближе к стене. Слова молитв были мне знакомы лишь обрывками — детскими воспоминаниями о больших праздниках, когда мать сжимала мою ладонь, а я больше смотрела на свечи, чем слушала священника.

Теперь я слушала внимательнее. Я всё ещё не понимала смысла большинства сказанного. Но голос Каина… в нём действительно было что-то магнетическое. Я ловила себя на том, что перестаю вдумываться в слова и просто слушаю тембр. Он словно снимал напряжение, которое ещё жило в моих плечах, в груди, в самом дыхании.

Мы не разговаривали. Когда служба закончилась, Каин лишь коротко кивнул мне. Я ответила тем же. После завтрака, простого и молчаливого, сестра Мария сообщила, что сегодня я буду помогать на кухне.

Кухня оказалась теплее остальных помещений монастыря. Здесь пахло хлебом, овощами и древесным дымом. В большом окне над столом уже стояло солнце, и его свет ложился на длинные деревянные столы, на мешки с мукой, на глиняную посуду, расставленную ровными рядами. Сёстры работали слаженно и без лишних слов. Кто-то нарезал овощи, кто-то месил тесто, кто-то помешивал что-то в большом казанке, из которого поднимался пар. Движения были уверенными, отработанными годами.

Мне дали нож и корзину с морковью и луком. Работа оказалась простой, почти успокаивающей. Шорох шелухи, глухой стук ножа о деревянную доску, потрескивание огня — всё это складывалось в тихую музыку труда. Сначала я чувствовала себя неловко. Боялась сделать что-то не так, нарушить чужой порядок. Но никто не следил за мной с осуждением.

Я как раз слишком глубоко погрузилась в мысли — о голосе Каина, о его «ты не чужая», о том, как странно спокойно мне здесь — и нож в руке соскользнул. Боль пришла с опозданием — резкая, жгучая.

— Чёрт! — вырвалось у меня громче, чем я хотела.

Звук моего голоса словно разорвал ровный кухонный ритм. Нож замер в воздухе, ложка ударилась о край стола, шорох овощей стих. Все монахини одновременно обернулись ко мне. Несколько из них машинально перекрестились.

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам.

— Простите… — быстро сказала я, опуская глаза.

Только тогда я увидела, как тонкая красная линия на моём пальце раскрылась шире, и тёмная кровь начала капать на стол.

Кап. Ещё капля.

Мне вдруг стало неловко не столько из-за пореза, сколько из-за того слова. Здесь оно прозвучало грубо, неуместно.

— Ой, дитя… — послышался хрипловатый, но совсем не осуждающий голос.

Ко мне подошёл старый повар — Герман. Его руки были большими, узловатыми, с толстыми пальцами, на которых виднелись старые шрамы и следы ожогов. Он осторожно взял мою ладонь — неожиданно мягко.

— Нож не любит, когда о нём забывают, — пробормотал он почти философски. — Кухня — не место для далеких мыслей.

Я едва улыбнулась, хотя глаза всё ещё жгло — то ли от боли, то ли от стыда.

— Я не хотела… — тихо начала я, имея в виду и порез, и слово.

— Да знаю, — мягко перебил он.

Он достал из кармана чистый льняной платок и прижал его к моему пальцу.

— Пойдём, обработаем. Иначе повар из тебя получится с кровяным привкусом, — добавил он с сухой улыбкой.

Несколько монахинь уже вернулись к своей работе, хотя я всё ещё чувствовала на себе редкие взгляды — не строгие, скорее удивлённые. Одна из сестёр тихо прошептала молитву и снова занялась зеленью. Герман отвёл меня к небольшому столику у окна, где стояло всё необходимое, чтобы промыть порез. Он промыл рану спиртом. Я стиснула зубы — жгло сильнее, чем хотелось признавать.

— Неглубоко, — констатировал он. — До свадьбы заживёт.

Я фыркнула, прежде чем успела остановиться.

— Я не собираюсь… — начала я, но замолчала.

Он бросил на меня короткий внимательный взгляд.

— Никто здесь ни на что не собирается, — сказал он спокойно. — Жизнь всё равно решает по-своему.

Его движения были неторопливыми и точными. Без лишней сентиментальности — но и без равнодушия.

— А за слово… — добавил он тише, — не переживай. Бог, если он слушает, слышал и похуже. Главное не то, что сорвалось с языка, а то, что держится в сердце.

Я подняла на него глаза. В глубоких морщинах у его глаз не было ни осуждения, ни благочестивого страха — только усталая мудрость.

— Спасибо, — сказала я искренне.

— Всегда пожалуйста, — хмыкнул он.

Обед получился неожиданно сытным и по-домашнему тёплым. Простой овощной суп, свежее хлебное тесто, запечённые корнеплоды с травами — ничего изысканного, но всё имело вкус труда и общности. Я ела медленно, впервые за долгое время не чувствуя внутренней спешки. Мой раненый палец напоминал о том, что я не посторонний гость за столом — а часть процесса. Мои движения и помощь были в этой еде. От этого становилось странно радостно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После трапезы монастырь снова растворился в своей сдержанной тишине. Кто-то убирал посуду, кто-то возвращался в сад, кто-то — к шитью или книгам. Я вышла в коридор, где свет падал из высоких окон узкими прямоугольниками на каменный пол. Именно там я и пересеклась с сестрой Марией.

— Я тебя реже вижу, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Где ты пропадаешь?

Мария остановилась, поправила край покрывала на плечах. В её движении была привычная уверенность, но в глазах — лёгкая усталость.

— Пришло несколько новых сестёр, — ответила она. — Младше меня. Им нужно объяснить распорядок, обязанности, показать, где что находится...

— Они волнуются? — тихо спросила я.

— Все волнуются, когда оставляют прежнюю жизнь, — просто сказала Мария. — Даже если сами этого хотели.

Мы медленно пошли по коридору вместе. Наши шаги едва слышно отдавались от каменных стен. Я колебалась. Вопрос вертелся на языке, но казался слишком личным. Здесь никто не расспрашивал о прошлом — я не знала, имею ли право спрашивать других.

— А ты… — я остановилась, собираясь с мыслями. — Как давно ты здесь?

Мария посмотрела на меня внимательнее, чем обычно, но без настороженности.

— Всего год, — ответила она. — Мне двадцать пять.

— Это был твой выбор? — осторожно продолжила я.

— Осознанный, — кивнула Мария. — Моя семья религиозная. Я выросла в этом, но сюда я пришла не из-за них.

Она сделала короткую паузу, словно подбирая правильные слова.

— Можно всю жизнь жить рядом с верой — и так и не сделать её своей. А можно однажды понять, что хочешь проверить, действительно ли она твоя.

— И? — тихо спросила я.

Мария слегка улыбнулась.

— Я всё ещё проверяю.

В её голосе не было фанатичной уверенности. Только спокойствие человека, который позволяет себе сомневаться.

— Родные часто меня навещают, — добавила она. — Мама привозит варенье, отец — новости из города. Они приняли это… хорошо.

Я опустила взгляд, мои пальцы машинально коснулись повязки на раненом пальце.

— Это хорошо, — только и сказала я.

Мария словно уловила оттенок в моём голосе, но не стала расспрашивать. Она лишь немного замедлила шаг, давая мне пространство — так же, как это делал Каин.

— Здесь каждый из нас пришёл по-разному, — сказала она тише. — По разным причинам, но остаются не из-за причин.

— А из-за чего? — я подняла глаза.

— Из-за тишины, — ответила Мария. — Если она не пугает.

Мы остановились у пересечения коридоров. Свет касался волос Марии, мягким ореолом выбиваясь из-под покрывала.

— А ты, Ева? — спросила она осторожно. — Ты надолго?

Я почувствовала, как внутри снова шевельнулось что-то неопределённое. Я ещё не успела подумать об этом серьёзно.

— Я… пока просто здесь, — честно ответила я.

Мария кивнула.

— Иногда этого достаточно.

Я не удержалась.

— А Каин? Вы с ним близки? Почему, когда я впервые сюда пришла, он привёл меня именно к тебе?

Вопрос прозвучал быстрее, чем я успела его смягчить. Мы стояли в полутёмном коридоре, где воздух был прохладным и немного пах старой бумагой из библиотеки рядом.

Мария остановилась. В её взгляде не было ни удивления, ни насмешки — только спокойная внимательность.

— Я знаю его всего год, — ответила она ровно. — Но он хороший человек. Действительно хороший.

Она немного отвела взгляд в сторону, словно подбирая самое точное формулирование.

— Он для меня как брат. Или… как духовный наставник. Кто-то, кто стоит рядом, когда нужно удержаться на ногах.

Я медленно кивнула, но что-то во мне всё равно оставалось беспокойным.

— Ты даже не будешь рассказывать мне о его внешней привлекательности, как Алиса? — вдруг спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало шутливо.

Мария подняла брови, и впервые за разговор её губы растянулись в искренней улыбке.

— Вот уж болтушка, — тихо рассмеялась она. — Нет, Ева. Каин для меня просто как брат. Ещё раз повторяю. — Она сделала шаг ближе, слегка наклонив голову, всматриваясь в моё лицо. — Ты как будто ревнуешь.

Эти слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как что-то внутри сжалось — не болезненно, но резко, и сразу же отвела глаза.

— Нет, — я ответила слишком быстро. — Я просто… спросила.

Мария не давила. Она лишь продолжала смотреть мягко, без осуждения.

— Каин — человек, который часто кажется более суровым, чем есть на самом деле, — сказала она спокойно. — Он многое держит в себе. Возможно, поэтому людям рядом с ним иногда хочется понять, какое место они занимают.

Я молчала.

— Но здесь нет соревнования, — добавила Мария. — Ни между мной и тобой. Ни между кем-то ещё. Он не принадлежит никому из нас. Он принадлежит этому месту.

В коридоре стало тише. Где-то далеко закрылась дверь, шаги отозвались глухо и коротко. Мария вздохнула, но в этом вздохе не было усталости — только терпение.

— Ева, — сказала она мягче, — если ты что-то чувствуешь — это не грех и не твоя вина. Чувства не спрашивают разрешения. Они просто приходят. Вопрос только в том, что ты с ними сделаешь.

Я подняла глаза. В моём взгляде больше не было отрицания — только растерянность.

— Я его почти не знаю, — прошептала.

— Иногда достаточно того, как человек смотрит, — спокойно ответила Мария. — Или как молчит.

Мы ещё несколько секунд стояли друг напротив друга.

— И нет, — добавила Мария с едва заметной улыбкой, — я не буду описывать его внешность. Пусть это останется для тех, кто любит шептаться на кухне.

Ева невольно улыбнулась.

— Так я правда ревную? — тихо спросила я, больше для себя.

Мария пожала плечами.

— Возможно… а возможно — просто боишься потерять то, чего ещё даже не имеешь.

С этими словами она легко коснулась моей руки — коротко, поддерживающе — и пошла дальше по коридору, оставив меня на перекрёстке света и тени, с мыслями, которые теперь было трудно назвать случайными.

Глава 7

Каин

Я проснулся ещё до звон колокол. В моей комнате всегда темно перед рассветом. Окно узкое, высокое, свет входит сюда осторожно, будто не хочет тревожить. Каменные стены за ночь остывают, и воздух становится сухим, резким. Я давно привык к этому холоду — он дисциплинирует мысли. Сегодня это не помого. Я лежал на спине, глядя в темноту, и вместо привычных обрывков молитв в голове звучало её имя.

Ева.

Странно, как быстро чужой человек может поселиться в мыслях. Мне её жаль. От этого чувства мне неловко. Жалость — вещь опасная. Люди не любят, когда их жалеют. В жалости всегда есть превосходство, даже если ты его не осознаёшь. Будто ты стоишь чуть выше, чуть устойчивее, и протягиваешь руку вниз. А она не выглядела слабой.

Напротив. В её взгляде есть что-то упрямое. Даже тогда, когда она дрожит. Даже тогда, когда боится. Она пришла сюда не с покорностью — с изнеможением. Это разные вещи. Я повернулся на бок, провёл рукой по лицу. Она сильнее, чем я думаю.

Она многое пережила — это видно. В том, как настороженно она прислушивается к шагам. В том, как извиняется быстрее, чем нужно. В том, как замирает, когда слышит резкий тон. Но что именно она пережила? Я почти ничего не знаю. Её отец… Его слова тем вечером до сих пор отзываются в памяти. В них было больше злости, чем заботы. Больше контроля, чем страха. Я не люблю вмешиваться в чужие семьи, но то, что я видел в её глазах, не было обычной ссорой.

Где её мать?

Она не упоминала о ней. Ни разу. Ни случайно, ни намеренно. Будто этой фигуры просто не существует.

Умерла? Ушла? Исчезла? Почему она осталась с отцом — если осталась?

Я сел на кровати, спустил ноги на холодный пол. Камень под ступнями вернул меня в тело, но не в покой. Почему она оказалась в таком положении, что единственным выходом стал монастырь? Приют — хорошее слово. Но оно всегда означает, что где-то было небезопасно.

Я чувствовал ответственность, и это меня раздражало. Потому что ответственность легко спутать с привязанностью. Я дал обет не только церкви — я дал обет самому себе. Не искать того, что может отвлечь. Не позволять чувствам расти там, где им не место. Но мысли не спрашивают разрешения.

Её лицо в утреннем свете. Её голос, когда она пытается звучать уверенно. Её неловкость после того неосторожного слова — и одновременно готовность смотреть прямо в глаза. Она не похожа на тех, кто ломается быстро. И всё же… она ещё не в безопасности полностью. Не снаружи — внутри. Я провёл пальцами по деревянному кресту на столе. Молитва не приходила. Вместо неё — вопросы.

Имею ли я право знать больше? Должен ли?

Возможно, лучше не копать глубже. Возможно, достаточно просто дать ей время. Пространство. Тишину. Меня не покидало чувство, что за её молчанием — нечто большее, чем обычная семейная суровость. Колокол ударил впервые. Я поднялся. День требовал привычных движений: вода, ряса, книга, алтарь.

Почему именно она появилась на моём пути?

С этими мыслями я окончательно встал с постели. Утро в монастыре не терпит колебаний. Всё происходит почти механически — возможно, именно в этом его милость. Я умылся холодной водой из глиняного кувшина. Она обожгла кожу, заставила глубже вдохнуть. Несколько капель стекли по шее под ворот рубашки.

Хорошо.

Холод дисциплинирует. Я медленно надел рясу, разгладил складки на рукавах. Движения знакомые, повторяемые годами. Пояс. Книга. Короткая, сдержанная молитва перед тем, как выйти. Сегодня она звучала сухо. Мне было интересно, придёт ли она снова.

Вчера я видел её на дальней скамье, почти в тени. Она сидела прямо, слишком прямо, будто боялась позволить себе расслабиться. Слушала внимательно — не понимая, но стараясь. Я чувствовал её взгляд, даже когда не смотрел в ту сторону. Это мешало.

Священник не должен искать глазами кого-то одного среди многих. Молитва — не для одного человека. Слово — не для отдельного слушателя. Но я ловил себя на том, что думаю: она всё ещё здесь? Она осталась в комнате? Убежала обратно в город?

Я вышел в коридор. Камень под ногами тихо, глухо отдавался эхом. Сёстры уже двигались к храму — тени скользили вдоль стен. Кто-то опустил глаза в приветствии, кто-то кивнул. Снаружи я был спокоен. Я вошёл в храм первым. Полумрак, запах воска, ещё не развернувшийся день за узкими окнами. Зажёг свечи.

Будет ли она сегодня?

Если будет — почувствую ли снова это странное, несвоевременное напряжение? Придётся ли мне снова сознательно возвращать себя к тексту, к ритму, к правильным паузам? Я не имею права отвлекаться.

Её присутствие не должно менять мой голос. Не должно влиять на интонацию, на выбор ударений, на длину тишины между словами.

Вчера, когда я произносил слово «страх», я думал не об абстрактном. Я думал о её глазах. Я услышал шаги. Не поднял головы сразу. Дал себе несколько секунд. Перевернул страницу, хотя ещё не дочитал предыдущую. А потом всё-таки поднял взгляд. Та же дальняя скамья. Тёмная накидка. Светлые волосы в полутени. Она пришла. Что-то внутри меня одновременно успокоилось и напряглось ещё сильнее.

«Господи, — подумал я перед тем, как начать, — дай мне говорить не для неё и не через неё. Дай мне говорить так, будто я её не замечаю. Пусть в этот раз мне будет немного легче сосредоточиться».

После окончания службы, когда все люди уже разошлись, Ева так и осталась сидеть на дальней скамье, глядя на витражи. Я сразу захотел подойти к ней, просто поздороваться — и сделал это.

Подойдя, я так и не смог сказать ни слова, заметив, как её дыхание участилось, а пальцы вцепились в грубую ткань её простой одежды.

Свеча в моей руке отбрасывала дрожащее светло на её бледное лицо, на широко раскрытые глаза, в которых читался не страх, а что-то другое — острая, почти болезненная внимательность.

Я медленно, очень медленно опустился на одно колено перед скамьёй, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Не приближался дальше, держа свечу между нами, как тихий барьер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ева, — произнёс я её имя так тихо, что это был почти выдох.

— Каин, — на выдохе ответила она.

Я заметил, как она дрожит — то ли от холода монастырских стен, то ли от того, что я практически стою перед ней на колене.

— Я не причиню тебе боли. Никогда.

Мои собственные руки, обычно такие уверенные, тоже немного дрожали. Я видел, как её взгляд опустился на мои шрамы, на сильные пальцы, сжимающие подсвечник.

— Я тоже не люблю, когда ко мне прикасаются, — почему-то вдруг признался я. В моём голосе прозвучала горькая искренность. — Это чувство… будто твоя кожа перестаёт принадлежать тебе. Я понимаю.

Я сделал паузу, давая словам повиснуть в тихом воздухе большого помещения.

— Но иногда, — продолжил ещё тише, — иногда прикосновение — это не захват. Это вопрос.

Я медленно, давая ей время отстраниться, протянул свободную руку — не чтобы коснуться её, а ладонью вверх, как предложение. Пространство между моей кожей и её было всего в пару дюймов, наполненное тёплым светом свечи.

— Можно? — спросил я.

В этом одном слове было всё: уважение, терпение и какая-то новая, хрупкая нежность, которую я, кажется, сам в себе открывал. Мои светлые глаза не отрывались от её лица, читая каждую микроскопическую реакцию. Ева замерла. Её взгляд метался от моей открытой ладони к моему лицу, ища какой-то угрозы — но находил только усталое, серьёзное внимание.

Воздух между нами казался густым. Она медленно, почти бессознательно, разжала пальцы, вцепившиеся в ткань платья. Её рука дрогнула в воздухе, прежде чем она осторожно, кончиками пальцев, коснулась моей ладони. Прикосновение было лёгким, как падение пера.

Я не двинулся. Не сжал её пальцев. Просто позволил ей коснуться. Моё дыхание замерло. Тепло. Моя ладонь была тёплой, шершавой от работы и старых шрамов, но неподвижной и мягкой. Я почувствовал, как по её спине пробежала дрожь — не от страха, а от чего-то нового, острого и пугающего.

— Видишь? — прошептал я хрипло. — Это просто тепло. Ничего больше.

Потом я так же медленно повернул руку, чтобы наши ладони соприкоснулись. Это было не сжатие — скорее соединение. Мой большой палец едва коснулся её кисти сбоку — движение настолько лёгкое, что могло быть случайным. Ева резко вдохнула, но не отдёрнула руку. Она смотрела на наши соединённые ладони — на контраст: моя большая, поцарапанная рука и её тонкие, бледные пальцы.

— Вот и всё, — тихо сказал я. — Первое прикосновение. Оно твое. Ты можешь забрать его обратно в любую минуту.

Я не двигался, позволяя ей решить. Оставить руку там. Или убрать. Часовня вокруг нас была совершенно безмолвной. Она не убрала руку. Её пальцы остались лежать на моей ладони, а затем почти незаметно расслабились. Кончики пальцев слегка прижались к моей коже, будто проверяя реальность этого контакта. Я на секунду закрыл глаза и глубоко вдохнул. Когда открыл их снова, в моём взгляде было что-то беззащитное, чего она раньше точно не видела.

— Спасибо, — прошептал я.

Это слово прозвучало так искренне, что у неё перехватило дыхание. Потом я сделал нечто неожиданное.

Медленно, давая ей время отреагировать, я наклонил голову и коснулся губами костяшек её руки — не поцелуй в привычном смысле, а почти воздушное касание. Мои губы были тёплыми и сухими. Щетина на щеке едва коснулась её кожи, посылая новую волну дрожи по её руке. Это длилось лишь мгновение. Я отстранился, и мои светлые глаза искали её взгляд.

— Это слишком? — спросил я. — Скажи, если слишком.

Ева не могла говорить. Она лишь покачала головой. Её рука всё ещё лежала в моей, и там, где мои губы коснулись её кожи, осталась горячая, пульсирующая точка. Это было не похоже ни на что из того, что она знала — не боль, не захват, а что-то тихое, принадлежащее только ей.

Я поднял наши соединённые руки, всё ещё не сжимая её пальцы, и прижал её ладонь к своей груди, прямо над сердцем. Сквозь ткань рясы она почувствовала сильный, быстрый стук.

— Вот, — тихо сказал я. — Это всё, что есть. Никаких секретов. Никаких скрытых угроз. Просто… человек.

Ева наконец нашла голос, хотя он прозвучал хрипло и неуверенно.

— Ты дрожишь, — прошептала она.

Уголки моих губ дрогнули в чём-то, что могло стать улыбкой.

— Да, — просто признался я. — Я тоже боюсь. Но иногда… иногда страх того стоит.

Я не отпускал её руку, но и не держал силой. Мой большой палец начал медленно, почти задумчиво водить по внутренней стороне её запястья, где пульс бился частой, трепетной волной. Это был почти гипнотический, повторяющийся жест — одновременно успокаивающий и волнующий.

— Мы можем просто посидеть так, — предложил я. — Пока ты не захочешь убрать руку. Или…

Я замолчал. Мой взгляд на мгновение упал на её губы, а затем снова встретился с её глазами.

— Или ты можешь прикоснуться ко мне в ответ. Если захочешь. Ты можешь положить ладонь мне на щёку. Или просто провести пальцами по моему шраму здесь, — я слегка наклонил голову, открывая бледную линию, пересекавшую мою скулу.

Я сделал паузу, позволяя предложению повиснуть в воздухе.

— Или мы можем встать и пойти пить чай на кухню и сделать вид, что этого никогда не было, — добавил я, и в моём тоне появилась лёгкая сухая нотка. — Выбор всегда за тобой, Ева. Даже здесь. Особенно здесь.

Я всё ещё стоял перед ней на одном колене. Её рука всё ещё была прижата к моей груди, к тому тёплому живому ритму под тканью. Свеча в другой руке догорала, отбрасывая последние длинные тени на стены часовни и погружая нас в более глубокую, интимную полутьму.

Ева медленно, словно во сне, подняла свободную руку. Дыхание застряло у неё в груди, каждый нерв звенел тревогой, но под этим была странная, настойчивая любопытность. Она видела, как мои зрачки расширились в полумраке, следя за движением её руки. Её пальцы дрогнули в воздухе, почти коснувшись моего лица, и она замерла. Я не моргал, не отстранялся — просто ждал. Наконец кончики её пальцев коснулись шрама на моей скуле. Кожа там была чуть более гладкой, прохладной на ощупь.

Она провела по нему одним пальцем — лёгкое, исследующее прикосновение. Я на мгновение закрыл глаза и глубоко вдохнул, будто её прикосновение было чем-то болезненно желанным. Затем её ладонь осторожно легла на мою щёку. Моя щетина слегка колола её кожу.

Я наклонил голову, немного прижимаясь к её ладони, и этот невольный жест, это стремление к её прикосновению заставило что-то глубоко внутри меня сжаться. Потом, так же медленно, я повернул голову и коснулся губами её ладони — на этот раз не костяшек, а самой нежной части у основания большого пальца.

Поцелуй был тёплым, влажным. Я задержался там на секунду дольше, посылая по её руке новую, более глубокую волну дрожи. Когда я отстранился, моё дыхание стало немного неровным.

— Достаточно? — спросил я, и мой голос стал хриплым. — Или… ты хочешь попробовать что-то ещё?

— Это больно? «Отдавать себя» физически? Потому что морально мне всегда больно, — вдруг сказала Ева.

Я замер. Моё выражение лица смягчилось и стало серьёзным. Моя рука всё ещё держала её ладонь у моей груди, и я слегка сжал её — не чтобы удержать, а чтобы подчеркнуть свои слова.

— Физически? — тихо выдохнул я, и мой взгляд скользнул по её лицу. — Нет, Ева. Не больно. Если всё происходит правильно, с заботой… это не больно. Это может быть… очень сильным ощущением. Ошеломляющим. Ты чувствуешь себя полностью открытым. Но боль — нет.

Я ненадолго замолчал, собирая мысли.

— Моральная боль — это другое, — продолжил я тише, и в моих глазах на мгновение мелькнула тень собственных воспоминаний. — Отдать часть себя, позволить кому-то увидеть тебя без защиты… это страшно. Это требует доверия, которого иногда нет даже у нас самих. Да, это может ранить потом, если доверие обернётся предательством.

Я медленно провёл большим пальцем по её ладони.

— Но здесь и сейчас, — прошептал я, — между нами… нет обязательств отдавать что-то. Никогда. Ты можешь только брать — столько прикосновений, сколько захочешь.

Я наклонился немного ближе, и мой лоб почти коснулся её.

— Боль приходит из ожиданий, Ева. Из требований получить что-то взамен. Я ничего не требую. И никогда не буду. Так что… нет. Это не должно быть больно.

Глава 8

Ева

— Боль приходит от ожиданий, Ева. Без требований чего-то взамен. Я ничего не требую. Никогда не буду. Так что… нет. Это не должно быть больно.

— Тебе часто было больно? Твои руки… Я никогда не спрашивала раньше. Здесь ведь никто не спрашивает о прошлом. Но я хочу узнать о твоём… Эти шрамы на руках… они… — я не знала, как продолжить и резко замолчала.

Его дыхание на мгновение замерло, будто вопрос физически коснулся старой, глубокой раны. Он не отвёл взгляда, но в его глазах что-то сдвинулось — словно занавеска, на миг открывшая внутреннюю темноту.

Он медленно опустил наши руки и повернул свою ладонь вверх. В тусклом свете догорающей свечи шрамы казались бледными, причудливыми узорами на его коже.

— Часто? — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала горьковатая улыбка. — Да. Но не так, как ты могла бы подумать.

Его большой палец провёл по самому длинному, самому заметному шраму, пересекавшему всю ладонь.

— Это от стекла. Мне было двенадцать. Я разбил окно в приюте, пытаясь сбежать в первую ночь. Не от боли — от страха.

Его голос был ровным, почти бесстрастным, но в нём чувствовалось ледяное напряжение.

— Отец Серафим, который привёл меня сюда… он нашёл меня, когда я истекал кровью, на одной из улиц города. Он зашивал это сам, без обезболивающего. Говорил, что боль научит меня послушанию.

Он перевёл палец на другой, более грубый шрам на тыльной стороне ладони.

— А это — от ремня с пряжкой. За то, что я плакал на молитве. Мне было четырнадцать.

Каин замолчал. Его челюсть напряглась. Он смотрел на свои руки, словно видел не шрамы, а моменты, которые их оставили.

— Большинство из них — от него, — наконец выдохнул он. — Он считал, что физическая боль очищает душу. Что страдание приближает к Богу.

Он поднял на меня глаза. В них горел странный, печальный огонь.

— Я ношу их не как напоминание о боли, Ева. Я ношу их как напоминание о том, что выжил. Как обещание самому себе — никогда, слышишь, никогда не причинять боль другому так, как причиняли её мне.

Он снова взял мою руку и осторожно прижал мою ладонь к своим шрамам, позволяя мне почувствовать всю их историю под пальцами.

— Думаю, у нас обоих есть шрамы. Мои просто… заметнее.

— Боже, Каин… мне так жаль… Я уже встречалась с отцом Серафимом в коридоре, когда шла в свою комнату. Он мне сразу не понравился. Наверное, нельзя говорить такое здесь, сейчас, в монастыре, под иконами… но он плохой человек. Он точно не достоин быть священником. Разве насилие — это не грех? — я даже не заметила, как сильно сжала его руку.

Казалось, мои слова ударили в самую суть. Каин резко вдохнул, словно его ударили в солнечное сплетение. Его пальцы непроизвольно сжали мою руку в ответ — не причиняя боли, скорее ища опору. Он оглянулся на тихую часовню, на мерцающие лики святых в полумраке. Его лицо исказила горькая, усталая гримаса.

— Ты права, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто усталость, а настоящая горечь. — Насилие — это грех. Один из самых тяжёлых. И лицемерие — тоже.

Он провёл свободной рукой по лицу. В этом жесте было столько усталости, словно он нёс на плечах невыносимый груз.

— Отец Серафим… спас меня с улицы. Дал крышу над головой. Научил читать, писать, вести службу. Он же…

Каин замолчал. Его взгляд стал пустым, устремлённым в прошлое.

— Он же считал, что дисциплина и смирение приходят через боль. Что мальчик, который пережил то, что пережил я, должен быть «сломлен», чтобы потом быть «перестроенным» по Божьему образу.

Он посмотрел на меня. В его глазах горел странный, ясный огонь.

— Я остался здесь не из-за него, Ева. Я остался вопреки ему. Потому что поверил, что это место, эта вера — больше, чем один испорченный человек. Что я могу быть лучше. Что я могу сделать так, чтобы здесь было безопасно для таких, как ты.

Он коснулся моей щеки кончиками пальцев — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Ты можешь говорить всё, что думаешь. Даже здесь. Потому что если в этих стенах нельзя говорить правду — то какой в них смысл?

Я молчала, обдумывая то, что он рассказал, и уже чувствовала, как в груди разгорается ненависть к отцу Серафиму.

— Завтрак уже заканчивается, — спокойно сказал он, возвращая меня к реальности. — Но если поторопимся, ты ещё успеешь что-нибудь съесть перед работой.

Я кивнула. Почему-то мне было приятно, что он об этом подумал. Словно моё присутствие здесь — не случайность, а что-то, о чём стоит позаботиться. Мы вышли вместе. Коридоры уже были залиты утренним светом. Камень под ногами казался теплее, чем вчера. Или, возможно, это я начала привыкать. Когда мы вошли в трапезную, разговоры едва заметно стихли. Я сразу это почувствовала.

Каина здесь любили — это было видно без слов. Сёстры легко склоняли головы, кто-то тихо просил благословения. Он отвечал спокойно, почти незаметным жестом, коротким словом. Всё происходило естественно, без показной торжественности. Его уважали — не из страха, а из доверия.

Я шла рядом и вдруг поняла, что для кого-то это может выглядеть странно. Священник и девушка, появившаяся здесь всего несколько дней назад, входят вместе в трапезную. Мы сели за стол ближе к окну. Завтрак действительно почти закончился: несколько кусков хлеба, немного каши, кувшин с молоком. Ничего роскошного — но мне этого хватало. Я была голодна. Мы ели быстро. Я старалась не оглядываться, но боковым зрением всё равно ловила взгляды. Несколько молодых монахинь смотрели слишком долго. Одна что-то прошептала другой.

Кто-то сразу отводил глаза, а кто-то наоборот — словно пытался понять, что между нами. Мне было странно осознавать, что это может выглядеть как нечто большее, чем просто завтрак. Но я решила не обращать внимания. Я ела, ощущая простую, почти детскую радость от тёплого хлеба и молока.

— Сегодня снова кухня? — тихо спросил Каин.

— Да, — ответила я. — Мне ещё нужно научиться не резать себя вместо овощей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он едва улыбнулся.

— Герман присмотрит.

Я подняла на него глаза.

— Здесь, кажется, все за мной наблюдают.

— Это не слежка, — спокойно ответил он. — Это любопытство. Оно проходит.

Его тон был ровным, но я почувствовала в нём едва заметную защиту — будто он уже решил, что не позволит этому любопытству превратиться во что-то неприятное.

Мы доели молча. Когда я встала из-за стола, почувствовала на спине ещё несколько взглядов. Возможно, им действительно было странно видеть нас рядом. Возможно, они уже придумали какие-то истории. Но мне совсем не было стыдно — наоборот, я чувствовала спокойствие.

Хотя спокойствие — вещь коварная. Оно всегда заставляет поверить, что так будет всегда.

Мы доели молча. Когда я встала из-за стола, почувствовала на спине ещё несколько взглядов. Каин поднялся вместе со мной, но задержался лишь на мгновение.

— Герман не любит, когда опаздывают.

Я едва улыбнулась.

— Тогда лучше пойду, пока он не передумал меня там видеть.

Каин коротко кивнул, и мы разошлись в разные стороны коридора. Кухня уже жила своей утренней жизнью. В большом казане что-то тихо кипело, на столе лежали мешки с овощами, а у окна Герман резал хлеб большим ножом. Увидев меня, он лишь махнул рукой в сторону стола.

— Картошка там. Начинай чистить.

Я послушно села за деревянный стол и взяла нож. Работа была простой, почти механической. Кожура падала тонкими лентами, а за окном медленно двигалось солнце. На кухне пахло луком, свежим хлебом и чем-то тёплым, что варилось в казане.

Иногда заходили монахини — кто-то приносил зелень из сада, кто-то забирал готовые блюда для трапезной. Герман что-то бурчал себе под нос, но в его голосе не было злости. Лишь привычка человека, который провёл на кухне половину жизни.

После обеда меня отправили помогать в саду. Я носила вёдра с водой, поливала грядки и собирала сухие листья возле старых яблонь.

К вечеру меня ещё позвали помочь в небольшой кладовой возле трапезной — нужно было разложить мешки с мукой и перебрать сушёные травы. Комната пахла мятой, чабрецом и сушёными яблоками. Я долго сидела на полу, перебирая пучки трав и складывая их на полку.

День прошёл странно тихо. Никто не ругался. Никто не кричал. Никто ничего от меня не требовал сверх того, что я могла сделать. Когда начало смеркаться, я вдруг поняла, что впервые за долгое время прожила целый день без страха.

На следующее утро я проснулась ещё до звонов. В комнате было темно. Лишь бледный ночной свет едва касался узкого окна. За стеклом стояла тишина — густая, почти неподвижная. Казалось, что весь монастырь ещё спит. Я несколько секунд лежала, глядя в потолок.

Спать здесь я стала намного лучше. Кошмары, которые раньше вырывали меня из темноты посреди ночи, исчезли. Никто не кричал во снах, никто не звал меня обратно в ту жизнь, которую я оставила. И всё же я просыпалась слишком рано. Будто внутри меня что-то не позволяло спать дольше.

Я тихо села на кровати и опустила ноги на пол. Воздух был прохладным, свежим, с запахом утренней влаги. За стеной ещё не было слышно ни единого движения. Я подошла к окну и осторожно открыла его. Над садом висело тёмное небо, лишь на самом краю горизонта появлялась тонкая серая полоска — первый признак рассвета. Листья деревьев тихо шуршали от лёгкого ветра.

Я опёрлась локтями о подоконник и долго смотрела в сад.

— Странно, — прошептала сама себе.

Раньше утро было для меня самым тяжёлым временем. Именно тогда приходили мысли, которые невозможно было заглушить. Но здесь… здесь утро было спокойным. Где-то в глубине монастыря тихо скрипнула дверь. Потом — шаги. Медленные, уверенные. Возможно, кто-то из монахинь уже проснулся для утренней молитвы.

Я отошла от окна и провела рукой по волосам. До звонов оставалось немного времени, поэтому я решила использовать его, чтобы привести себя в порядок. Я зажгла маленькую лампу на столе. Мягкий жёлтый свет разлился по комнате, едва коснувшись стен и узкой кровати. Возле миски с водой я наклонилась, зачерпнула её ладонями и провела по лицу. Холод сразу окончательно разбудил меня. Я подняла голову и на мгновение задержала взгляд на своём отражении в небольшом зеркале.

Мои волосы — светлые и немного волнистые — после сна рассыпались по плечам беспорядочными прядями. Я собрала их руками и начала медленно расчёсывать пальцами, пытаясь усмирить.

Лицо всё ещё казалось немного бледным в этом свете, но мои светло-серые глаза уже не выглядели такими уставшими, как раньше. Под ними больше не было тех глубоких теней, которые сопровождали меня последние месяцы.

Я перевела взгляд на тонкий шрам возле брови — почти незаметный, но я всегда его замечала. Пальцы невольно коснулись его, но я быстро отдёрнула руку.

— Хватит, — тихо сказала я самой себе.

Я заплела волосы в простую косу, чтобы они не мешали в течение дня, и переоделась в скромную одежду, которую мне дали в монастыре. Когда я закончила, лампа уже казалась слишком яркой для тихой предрассветной темноты. Я погасила её. Именно в этот момент в тишине прозвучали первые удары колоколов.

Глава 9

Ева.

Я тихо спустилась по лестнице в трапезную. Утро было ещё свежим, а воздух — прохладным. На завтрак было почти так же, как вчера: остатки хлеба, немного каши, кувшин с молоком. Но Каина я не увидела. Он, наверное, занят утренней службой.

Я села за один из столов, быстро перекусила, стараясь не отвлекаться на взгляды других монахинь. В коридоре уже слышалось тихое шуршание, а на кухне пахло свежим хлебом и теплом печи. Завтрак прошёл незаметно, и когда я вышла из трапезной, то встретила сестру Марию. Она шла мне навстречу, держа в руках небольшую корзину с разными мелочами.

— Ева, — начала она спокойно, — сегодня тебе нужно будет помочь в саду. Там немного работы после утренней молитвы.

Я кивнула, немного смущаясь. Ещё вчера она сказала, что у каждого дня есть своя работа, но сегодня она уже начиналась для меня.

— Тебе понравится, — добавила сестра Мария, и в её взгляде снова было что-то тёплое, хоть и сдержанное.

Я почувствовала, как лёгкая тревога смешалась с любопытством. Возможно, сегодняшний день пройдёт спокойнее, чем предыдущий. Мы пошли по коридору вместе, и я почувствовала, как тихо и ритмично бьётся моё сердце — спокойно, без страха.

— Спасибо, сестра Мария, — прошептала я, на мгновение остановившись и посмотрев на неё.

Она лишь кивнула и слегка улыбнулась, словно молчание тоже могло быть ответом.

Я несла корзину с садовыми инструментами, стараясь сосредоточиться на работе, но взгляд невольно остановился на старой яблоне в углу сада. Там я увидела его — Каина, который сидел на скамье, возле которой мы уже сидели вместе раньше, держа в руках небольшую книгу. Солнце ещё было низко, и свет мягко ложился на его лицо, подчёркивая его красивые черты.

Он не заметил меня сразу, погружённый в страницы, а я остановилась на несколько секунд, наблюдая. Тихо поставила корзину рядом и принялась обрезать сорняки, всё ещё поглядывая на него боковым зрением. Через некоторое время мне надоело просто незаметно наблюдать, я остановилась в нескольких шагах от скамьи, стараясь сделать своё приближение незаметным. Сердце билось немного быстрее, но не от страха — скорее от того, что он здесь, рядом. Я слегка наклонилась к нему и тихо спросила:

— Каин… что читаешь?

Он вздрогнул, не от испуга, а от неожиданности, книга почти выскользнула из его рук. Он быстро закрыл её, но прятать не стал. На обложке мелькнуло название:

«Письмо незнакомки» Цвейга

.

— Ничего особенного, — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая смущённая хрипота.

Он посмотрел на меня, и в его усталых глазах появилась тёплая искорка.

— Старая книга. Нашёл её в подвале, среди хлама. — Он отложил книгу на каменную скамью. — Садись. Мария дала тебе работу в саду?

Я медленно присела на скамью рядом с ним, не отводя взгляда от книги, которая теперь лежала между нами. Солнечный свет мягко играл на страницах.

— Да… — тихо ответила я. — Сестра Мария сказала обрезать некоторые ветки и прополоть клумбу.

Он кивнул, касаясь пальцем обложки книги.

— Это хорошо, — сказал он спокойно.

Я слегка наклонилась вперёд, стараясь заговорить без лишнего давления:

— Ты часто читаешь здесь, в саду?

Каин едва заметно улыбнулся:

— Когда хочу покоя. Когда хочется немного отдалиться от всего. — Он нервно перебирал пальцами чётки.

— Каин… — тихо сказала я.

Он поднял глаза.

— Да?

Я немного замялась.

— Можно кое-что спросить?

— Конечно.

Я сложила руки на коленях.

— Я никогда… — я слегка смутилась. — Никогда не была верующей. Да и вообще почти ничего не знаю о монастырях.

Каин слегка улыбнулся.

— Это не преступление.

— Сестра Мария вчера упомянула слово… постриг. Что это значит?

Он несколько секунд молчал, будто подбирая правильные слова.

— Постриг — это когда человек решает посвятить свою жизнь Богу. Во время обряда ему символически срезают прядь волос. Это знак того, что он оставляет прежнюю жизнь позади.

— То есть… — я наклонила голову. — Это как клятва?

— Да. Обет.

— И после этого человек уже не может вернуться к обычной жизни?

Каин пожал плечами.

— Теоретически может. Но это означало бы нарушить своё обещание.

Я немного помолчала, обдумывая это.

— Ты тоже принял постриг?

— Да.

— Сколько тебе было?

— Девятнадцать.

Я невольно удивлённо подняла брови.

— Девятнадцать? Это же… очень рано.

Он тихо улыбнулся, но в этой улыбке было что-то немного усталое.

— Возможно.

Я осторожно посмотрела на него.

— И кем ты теперь здесь являешься?

Каин немного выпрямился.

— Я иеромонах.

— Это… что значит?

— Монах, который одновременно является священником. Я провожу литургии, читаю молитвы. Иногда люди приходят на исповедь.

Я на несколько секунд замолчала.

— Так это поэтому все вчера в трапезной кланялись тебе?

— Скорее из-за моего сана, чем из-за меня самого, — спокойно ответил он.

Я наклонилась вперёд.

— Но ты совсем не похож на… — я замялась.

— На священника?

Я неловко улыбнулась.

— Да.

— А как выглядят священники в твоём представлении?

— Старше. И… — я пожала плечами. — Строже.

Он тихо рассмеялся.

— Поверь, со временем и это приходит.

Я несколько секунд смотрела на него.

Мы сидели в саду уже, наверное, минут двадцать. Разговор тек спокойно, почти тихо. Каин объяснял мне какие-то простые вещи о монастырской жизни — о молитвах, часах службы, о том, как каждый день здесь имеет свой ритм. Я слушала внимательно, иногда задавала вопросы и вдруг заметила, что рядом с ним мне странно легко говорить.

— Вы правда просыпаетесь ещё до рассвета? — спросила я.

— Обычно, — ответил Каин. — Первые молитвы начинаются очень рано.

— Это звучит… изнурительно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привычка делает многие вещи проще.

Я улыбнулась.

— Мне кажется, я бы не смогла.

— Большинство людей так думает, — сказал он. — Пока не попробует.

Я хотела ответить, но вдруг почувствовала что-то странное. Будто воздух вокруг стал немного холоднее. Я подняла глаза. На каменной дорожке, ведущей в сад, стоял отец Серафим. Я даже не заметила, когда он появился. Он стоял неподвижно, руки сложены за спиной, и смотрел прямо на нас. Его взгляд был тяжёлым. Спокойным, но внимательным. Каин тоже заметил его. Он сразу поднялся со скамьи.

— Отец.

Я быстро встала следом. Серафим подошёл ближе медленными, уверенными шагами. Камень под его ногами почти не издавал звука.

— Я вижу, ты нашёл себе интересную собеседницу, Каин, — сказал он ровным голосом.

Каин не ответил сразу.

— Ева просто задавала вопросы о монастыре.

Серафим перевёл взгляд на меня. На этот раз он смотрел дольше.

— Ты решил лично проводить для неё уроки?

В его словах не было прямого упрёка, но я почувствовала, как мои плечи невольно напряглись.

— Она здесь недавно, ей интересно, — спокойно ответил Каин.

— Именно поэтому я и спрашиваю.

Тишина между ними стала густой. Я перевела взгляд с одного на другого. Было ощущение, будто я случайно оказалась между двумя силами, которых не понимаю.

Серафим снова обратился ко мне.

— Ева.

Я едва заметно вздрогнула.

— Да, Отец.

— Ты уже знаешь, что в монастыре существует порядок?

— Да.

— Что разговоры между послушниками и священниками… — он немного помолчал, — имеют определённые границы.

Я не знала, что ответить.

— Мы просто разговаривали, — тихо сказала я.

— Я в этом не сомневаюсь.

Его взгляд скользнул к Каину.

— Каин, у тебя сегодня нет обязанностей?

— Есть, Отец.

— Тогда, возможно, стоит заняться ими.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Каин коротко кивнул.

— Разумеется.

Серафим отступил в сторону, освобождая дорожку. Каин повернулся ко мне, слегка поклонился и ушёл, даже не оглянувшись. Я осталась стоять в саду рядом с Отцом Серафимом. Несколько секунд он молчал. Потом тихо сказал:

— Люди иногда приходят в монастырь, думая, что здесь можно начать новую жизнь.

Я не двигалась.

— Но они забывают одну вещь.

Я подняла на него глаза.

— Какую?

Его взгляд стал холоднее.

— Монастырь — не место для новых историй. Это место, где старые истории заканчиваются.

После этих слов он развернулся и пошёл по той же дорожке, откуда пришёл. Я ещё долго стояла на одном месте вместо того, чтобы продолжать работу в саду. Почему-то впервые подумала, что, возможно, Отец Серафим наблюдает за нами гораздо внимательнее, чем кажется.

Каин.

Я стоял перед массивным дубовым столом, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под грубой тканью рясы. Кабинет Отца Серафима был погружён в полумрак, освещённый лишь одной настольной лампой, отбрасывающей длинные танцующие тени. Запах воска, старости и власти висел в воздухе густым туманом. Отец Серафим сидел в своём кресле, сложив пальцы на животе. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было непроницаемым, но в маленьких, глубоко посаженных глазах горел холодный огонь.

— Каин, — наконец начал он, его голос был тихим, но наполнял собой всю комнату. — Вернёмся к началу. К девушке. К Еве. Почему ты привёл её сюда, в нашу обитель?

Я почувствовал, как сжимается мой желудок. Я держал взгляд опущенным, рассматривая узоры на такой знакомой полу.

— Она была одна, Отец. На улице, ночью, замерзала. У неё никого нет. — Мой собственный голос прозвучал чужим, отстранённым. — Устав велит давать приют нуждающимся.

— Нуждающимся, — повторил Серафим, и в его голосе прозвучала лёгкая ядовитая усмешка. — Да, но устав также велит быть бдительными. Она не из верующих. У неё… другой дух. Я это вижу. Ты тоже видишь.

Он откинулся на спинку кресла, кожа тихо заскрипела.

— Ты всегда был странным мальчиком, Каин. Слишком тихим, слишком много думающим. Слишком склонным брать вину за чужие грехи. — Он сделал паузу. — Как тогда, с разбитым витражом в капелле. Ты взял на себя вину, хотя все знали, что это был брат Игнатий.

Я не ответил. Старая боль, тупая и знакомая, отозвалась где-то глубоко внутри.

— Теперь эта девушка, — продолжил Серафим, его голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Ты берёшь её под свою опеку. Защищаешь. Проводишь с ней время. Почему, Каин? Это твоя новая ноша? Или… что-то другое?

Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.

Я поднял глаза и встретился взглядом со старым Отцом. В тёмных глазах Серафима я увидел не просто подозрение. Я увидел знание. Холодное, расчётливое понимание того, что происходит между мужчиной и женщиной.

— Я пытаюсь помочь её душе найти путь, Отец, — выдавил я, чувствуя, как каждое слово обжигает мне грудь.

— Её душа, — медленно произнёс Отец Серафим, — интересует тебя гораздо больше, чем подобает служителю алтаря. Я не слепой, мальчик. Я вижу, как твой взгляд ищет её в трапезной. Как ты напрягаешься, когда она рядом. Это не духовная забота. Это плоть.

Он резко поднялся. Его огромная тень метнулась по стене, накрыв меня. Он обошёл стол и остановился прямо передо мной, так близко, что я почувствовал запах старого ладана и чего-то кислого — болезни или злости.

— Ты привёл сюда искушение, — прошипел Серафим. — В наш дом. Под святые своды. Ты, которого я вытащил из грязи, которого воспитал, которому дал крышу и имя. Вот как ты платишь?

Старая ярость, та самая, что годами собиралась под маской послушания, зашевелилась во мне. Я сжал кулаки.

— Я дал ей шанс, — сквозь зубы сказал я, поднимая голову. — Такой же шанс, какой когда-то дали мне вы. Или это было не спасение, Отец? А просто… замена одной тюрьмы на другую?

Удар был быстрым и жестоким. Тыльная сторона ладони отца со свистом рассекла воздух и обожгла мою щёку. Голова дёрнулась в сторону.

— Не смей! — голос настоятеля дрожал от ярости. — Не смей сравнивать! Я сделал из тебя человека! Без меня ты бы сгнил в канаве, как твоя никчёмная…

Он не договорил, но слова повисли в воздухе. Я почувствовал, как внутри что-то рвётся.

— Вы сделали из меня то, что вам нужно, — тихо сказал я, вытирая кровь с разбитой губы. — Молчаливое, послушное оружие. Но я не оружие. И она не искушение. Она — человек. Больше, чем кто-либо здесь.

Отец Серафим замер. В его глазах читался не только гнев, но и холодный страх — страх потерять контроль. Его голос стал ледяным.

— Значит так… Если я найду доказательства её греховного влияния на тебя, — сказал Серафим, — боюсь, ты даже представить не можешь, что тебя ждёт.

Это была прямая угроза.

— Вы ничего не найдёте, Отец, — сказал я ровно. — Потому что ничего нет.

— Мы это проверим, — ответил Серафим, повернувшись к окну, за которым уже начался дождь. — А теперь иди и подумай о своём выборе. Спасение твоей души… или её смерть.

Я ничего больше не сказал. Коротко поклонился и вышел из кабинета. Только в пустом тёмном коридоре я позволил себе выдохнуть. Щёка горела, во рту стоял вкус крови и железа.

Ева.

Я возвращалась из сада после работы — её пришлось закончить, потому что начался дождь. Мои шаги тихо звенели в каменном коридоре, а с волос капала дождевая вода. Я почти дошла до комнаты, когда услышала резкий звук — дверь захлопнулась. Сердце сжалось. Я прижалась к стене и выглянула из-за угла.

Каин стоял в тени, лицо нахмурено. Мои глаза сразу остановились на его губе — она была разбита, на коже блестели капли крови. Тишина вокруг стала тяжёлой, как камень. Я поняла без слов: это случилось из-за меня.

Он не замечал меня. Смотрел в никуда. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. У меня внутри дрогнула какая-то тонкая струна жалости и страха одновременно. Я хотела подойти, но что-то остановило — не сейчас, не здесь. Я стояла в тёмном коридоре, наблюдая за ним, понимая: то, что произошло, имеет глубокие последствия. И я виновата, как бы ни хотела этого отрицать. Каждая часть меня кричала, что нужно поддержать его, что нужно сказать хоть что-то. Но страх и вина сжимали грудь.

Я тихо отошла, прижавшись к стене. Мои шаги едва слышно отдавались в коридоре. Я оставила его одного. Но чем дальше уходила, тем сильнее чувствовала горечь — вину, давящую тяжёлым камнем на сердце. Я вошла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Сердце всё ещё колотилось, а руки дрожали от увиденного. Я села на край кровати, обхватив колени руками, и смотрела в тёмный угол комнаты, будто там можно было спрятать все мои страхи. Страх, вина, стыд — всё слилось в один горький ком, который не давал дышать. Мне хотелось кричать, хотелось плакать, но я просто сидела, понимая: удар, который получил Каин, был болью для него, но одновременно — зеркалом того, что я не имела права быть рядом. Я почувствовала, что одна часть меня хочет убежать от этого знания, но другая — наоборот, тянется ближе. Потому что если он может выдержать боль и остаться собой, то, возможно, и я смогу. Возможно, я тоже смогу научиться стоять, когда всё внутри трещит.

Глава 10

Ева.

Сон не приходил. Я лежала на узкой кровати, уставившись в тёмный потолок, где слабый свет лампы из коридора оставлял тусклые полосы. В монастыре уже давно стихли шаги, двери больше не скрипели, даже ветер за окном словно устал и затих. Но в моей голове тишина никак не наступала. Я думала о Каине.

Его лицо, когда он вышел в коридор. Капля крови на нижней губе. То, как он машинально вытер её рукавом, будто это было чем-то привычным, почти обыденным.

Я знала, что отец Серафим когда-то бил его. Он сам рассказывал про шрамы на руках, про ремень с пряжкой, про то, как боль называли «наукой смирения». Но почему-то я — наивно или упрямо — думала, что это осталось в прошлом. Что это было тогда, когда он был мальчиком. Что теперь всё иначе. Но сегодня я увидела правду. Он до сих пор наказывает его.

Я повернулась на бок, сжимая край одеяла в пальцах. Каменная стена у кровати была холодной даже сквозь ткань.

Из-за меня.

Из-за того, что мы говорили.

Из-за того, что я подходила к нему в саду.

Из-за того, что я не умела держать дистанцию, которую здесь, наверное, должны были держать все.

Я закрыла глаза, но передо мной снова встала та короткая сцена в коридоре.

— Прости… — прошептала я в темноту, хотя он не мог этого услышать.

От этой мысли внутри появилось тяжёлое, липкое чувство вины. Такое, которое невозможно было оттолкнуть. Я перевернулась на другой бок. Потом снова. Одеяло запуталось в ногах. Время тянулось медленно. Где-то далеко в монастыре тихо скрипнула дверь. Потом всё снова стихло. Я пыталась думать о чём-то другом — о саде, о библиотеке, о запахе старых книг. Но мысли упрямо возвращались к нему. К тому, что я видела. К тому, чего не должна была видеть.

В конце концов усталость начала медленно брать своё. Веки тяжелели, мысли путались, рассыпались на обрывки. Но даже когда сон наконец подкрался, он не принёс покоя. Мне снились коридоры монастыря — длинные, тёмные, бесконечные. Двери, которые закрывались передо мной. Шаги за спиной, которых я не могла догнать. Где-то впереди — фигура Каина, уходящая всё дальше, не оборачиваясь. Я пыталась позвать его, но голос не выходил.

Я проснулась среди ночи, так и не поняв, когда именно заснула. Сердце билось быстро, а в комнате снова была тишина. Тревога и вина никуда не исчезли.

На следующий день после утреннего завтрака я встретила сестру Марию в коридоре. Она держала небольшую корзину с бумагами и старыми книгами.

— Ева, — сказала она тихо, но уверенно. — Сегодня тебе нужно помочь в библиотеке. Есть немного работы: разложить книги, подготовить несколько томов для чтения, убрать пыль.

Я кивнула. Мне нравилось быть полезной, даже если работа была простой. Мы прошли длинным коридором, и ощущение прохлады и запах старой бумаги встретили нас ещё у дверей библиотеки. Сестра Мария открыла дверь, и я резко остановилась на пороге.

Там, среди высоких деревянных стеллажей, я увидела Каина. Он сидел за маленьким столом, сосредоточенно перелистывая страницы старой книги. Солнечный свет пробивался сквозь узкие окна, освещая пылинки, что летали вокруг, делая его фигуру ещё более тихой и одновременно торжественной.

— Каин… — тихо прошептала я.

Он поднял голову, вздрогнул от неожиданности, но лишь на мгновение. Потом слегка кивнул мне, не отрывая взгляда от книги.

Сестра Мария провела меня к полкам с книгами.

— Вот здесь твоё место на сегодня, — сказала она. — Каин тоже работает. Будьте осторожны с этими старыми томами.

Я подошла ближе, осторожно взяла книгу со стеллажа и протянула её Каину, когда он поднял голову:

— Садись рядом, — сказал он тихо, не отрываясь от книги. — Можешь начать сортировать эти тома.

Я села напротив него, чувствуя странное тепло от его присутствия, даже если он молчал. Мы работали рядом, не прерывая друг друга долгое время. Лишь иногда он тихо называл авторов или страницы, а я записывала их в блокнот.

Тишина в библиотеке была густой, наполненной запахом старой бумаги и пыли. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака его сильные, покрытые шрамами руки, аккуратно перелистывающие страницы. Он работал методично, почти машинально, но его взгляд иногда задерживался на мне дольше, чем нужно.

— Стремберг, том второй, страница семьдесят третья, — сказал он тихо, не поднимая глаз от каталога.

Его голос был низким, немного хриплым от долгого молчания. Он протянул мне тонкую, потрёпанную книгу в зелёном переплёте. Наши пальцы едва коснулись, и он на мгновение замер, прежде чем отпустить.

Я взяла книгу, и мой прикосновение заставило его дыхание на мгновение прерваться. Он опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки, словно пытаясь собраться.

— Ева, — тихо сказал он, — ты не обязана… быть здесь и помогать мне.

— Каин… я знаю, что вчера отец Серафим ударил тебя. Я видела тебя в коридоре, когда ты выходил из его кабинета, я как раз возвращалась из сада. Хотела подойти… но… — даже сейчас в полумраке я видела его разбитую губу. — Боюсь, что из-за меня ты можешь пострадать…

Он резко отвернулся, его плечи напряглись под грубой рясой. Пальцы невольно потянулись к разбитой губе, но он остановил себя, сжав руку в кулак.

— Это не из-за тебя, — прозвучало резко, почти грубо.

Он сделал паузу, пытаясь взять под контроль дрожь в голосе.

— Отец Серафим… у него свои методы воспитания. Он всегда был таким. — Каин медленно повернулся ко мне. — Ты не должна была этого видеть. Никогда.

Он резко дёрнулся, словно от ожога, но не убрал руку. Его пальцы, шершавые и сильные, на мгновение задрожали под моим прикосновением.

— Не надо, — выдохнул он, но его протест звучал слабо, почти без убеждения.

Он смотрел на наши соединённые руки, будто видел в этом что-то невозможное, запретное. Затем его взгляд поднялся к моему лицу, и в его глазах что-то надломилось — та стена, которую он так тщательно выстраивал годами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты не должна жалеть меня, Ева. Я… я сам сделал этот выбор.

— Тебя будто специально отправили сюда, в эту пыльную и тёмную библиотеку, чтобы никто не видел твою разбитую губу.

Горькая улыбка коснулась его губ.

— Возможно… а может, это просто совпадение, — он провёл языком по ране, чувствуя привкус металла. — Здесь тихо. Здесь можно… забыть. — Его взгляд скользнул по полкам, уходящим в темноту, а затем вернулся ко мне. — Но с тобой… забыть не получается.

Он медленно поднял свободную руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся моей щеки. Движение было неуверенным, почти робким, будто он боялся сломать что-то хрупкое.

— Ты задаёшь слишком много вопросов, — прошептал он, и его голос стал низким, тёплым, лишённым прежней резкости. — Вопросов, на которые у меня нет правильных ответов.

Его большой палец мягко провёл по моей скуле, ощущая под грубой кожей нежность лица. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров, и в тишине библиотеки стало слышно его учащённое дыхание. Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с моим. В его глазах читалась борьба — долг, страх и что-то более сильное, что он уже не мог сдерживать.

— Я не должен этого делать, — пробормотал он, но его губы уже были в сантиметре от моих. — Но я не могу остановиться.

Он преодолел это ничтожное расстояние, поцеловав меня. Сначала осторожно, почти с вопросом, касаясь моих губ своими раненными губами. Затем глубже, с нарастающей жаждой, как человек, который наконец утоляет долгую мучительную жажду. Его рука переместилась с моей щеки на затылок, притягивая меня ближе, а другая всё ещё сжимала мою руку.

Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Он втянул мою нижнюю губу между своими, я чувствовала его вкус, его тепло. Его язык скользнул вдоль моих губ, прося разрешения, и когда я ответила, он вошёл в мой рот с тихим стоном. Он отстранился на секунду, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к моему.

— Ева, — прошептал он хрипло, его голос дрожал от чувств. — Мы не можем… — его взгляд метнулся к двери, затем снова ко мне, полный тревоги и желания.

— Каин… я никогда раньше не целовалась, — внезапно призналась я, — не знала, что это будет так…

Его глаза расширились от удивления, а затем смягчились нежностью, смешанной с болью. Он снова коснулся моей щеки, на этот раз всей ладонью, его шершавые пальцы мягко легли на мою кожу.

— Прости, — прошептал он, и в его голосе прозвучала искренняя вина. — Я… я не должен был этого допустить.

Он наклонился и снова поцеловал меня, но на этот раз медленно, с почти благоговейной осторожностью, словно учил меня чему-то священному. Его губы мягко двигались в такт с моими, давая время привыкнуть, почувствовать каждый момент. Он отстранился, его дыхание было прерывистым. В его глазах бушевала буря — желание, ответственность и что-то похожее на страх.

— Мы остановимся, — сказал он, но его рука всё ещё лежала на моём затылке, а большой палец нежно скользил по коже.

Каин не отступал от меня ни на шаг, всё ещё оставаясь так близко, что его губы почти касались моих, когда он говорил, и каждое слово было тёплым выдохом на мою кожу. В библиотеке стояла такая тишина, что было слышно, как за стенами где-то капает вода после дождя. Старые полки вокруг нас молча тонули в полумраке.

Именно в этот момент в коридоре вдруг послышались шаги. Сначала далёкие, потом ближе. Каин вздрогнул почти незаметно. Его пальцы на мгновение сильнее сжали мои волосы, а затем он резко отступил на шаг, словно между нами внезапно поставили невидимую стену. Дверь библиотеки тихо скрипнула.

— Каин? — раздался знакомый голос.

Сестра Мария. Я инстинктивно отступила ещё на полшага, чувствуя, как щеки мгновенно вспыхнули жаром. Сестра Мария появилась в дверях. В руках у неё была небольшая стопка книг. Она сделала шаг внутрь — и замерла, заметив нас. Её взгляд скользнул от меня к Каину. На мгновение в библиотеке повисла странная, напряжённая тишина.

Я не знала, поняла ли она что-то. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то внимательное, почти настороженное. Каин первым нарушил молчание. Он быстро взял книгу со стола, будто именно этим и занимался всё это время.

— Сестра Мария, — сказал он ровным голосом, хотя в нём всё ещё чувствовалась лёгкая хрипота.

Мария медленно кивнула. Её взгляд снова задержался на лице Каина. На секунду дольше, чем нужно. На его губе. Разбитая губа уже начала немного кровоточить.

— Каин, — сказала она мягко, но в её голосе появилась едва заметная твёрдость. — Мне кажется, тебе стоит немного отдохнуть.

Он ничего не ответил. Сестра Мария перевела взгляд на меня.

— Ева, поможешь мне с каталогом? В задней комнате ещё много книг, которые нужно записать.

Я кивнула слишком быстро.

— Да, конечно.

Сестра Мария уже направилась к дальним полкам, я пошла за ней. Прежде чем зайти в другую комнату, я невольно оглянулась. Каин стоял у стола, всё ещё держа книгу в руках, но не читал. Он смотрел на меня. Когда мы вошли в небольшую комнату за библиотекой, сестра Мария закрыла дверь осторожно, почти без звука. Несколько секунд она молчала, словно собираясь с мыслями. Затем повернулась ко мне.

— Ты хорошая девушка, Ева, но иногда добро тоже может стать искушением.

Я сразу поняла, о чём она говорит. Почувствовала, как внутри что-то напряглось.

— …Не понимаю, — солгала я.

Мария смотрела на меня внимательно, словно пытаясь убедиться, что я действительно не понимаю.

— Ты понимаешь, в каком положении находится Каин?

Я растерянно покачала головой.

— Он священник… — ответила я неуверенно. — Он служит здесь.

Мария едва заметно вздохнула.

— Да, но это лишь часть правды.

Она сделала несколько шагов по комнате, проводя пальцами по краю старого стола.

— Каин вырос в этом монастыре. Почти всю свою жизнь он провёл под наблюдением отца Серафима. Для Серафима он не просто священник… он доказательство того, что его методы работают.

Я почувствовала, как холод проходит по спине.

— Методы…? — тихо переспросила я.

Мария на мгновение опустила взгляд.

— Дисциплина. Контроль. Послушание. — Она подняла глаза на меня. — Отец Серафим давно пытается держать Каина под полным контролем.

В комнате стало очень тихо. Я вспомнила разбитую губу. Капли крови. Его спокойный голос, будто ничего страшного не произошло.

— Любая слабость… — продолжила Мария тише, — может быть использована против него.

Я почувствовала, как пальцы невольно сжали край стола.

— Ты думаешь… — мой голос сорвался. — Ты думаешь, что я…

Мария не дала мне договорить.

— Я думаю, что ты не хочешь причинить ему боль, — сказала она спокойно. — Но иногда даже самые чистые чувства могут стать опасностью.

Я молчала. Слова словно зависли в воздухе.

— Каин сильный, — добавила она мягче. — Сильнее, чем думает большинство людей. Всю жизнь он боролся за право оставаться собой. Серафиму это не нравится.

Я подняла глаза.

— Почему?

Мария посмотрела на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто-то.

— Потому что люди, которых невозможно сломать, — сказала она тихо, — пугают тех, кто привык ломать других.

Моё сердце забилось быстрее.

— Так что мне делать? — прошептала я.

Мария долго смотрела на меня. Затем ответила очень тихо:

— Просто будь осторожна, Ева.

Она сделала паузу.

— Помни… в этом монастыре почти ничего не остаётся незамеченным.

Я почувствовала, как её слова оседают где-то глубоко внутри. Впервые за всё время, проведённое здесь, я снова ощутила это знакомое чувство страха.

Глава 11

Ева.

Следующие дни тянулись слишком медленно. Мне казалось, будто время в монастыре стало гуще, тяжелее. Прошла неделя… и я ни разу не видела Каина. Сначала я старалась не думать об этом. Убеждала себя, что это обычное дело. Он ведь часто ездил в город — помогать кому-то, что-то привозить, о чём-то договариваться. Но с каждым днём тревога росла. Иногда в голове появлялась мысль, от которой по спине пробегал холод. Вдруг отец Серафим… наказал его? Вдруг держит где-то в подвале за непослушание? Я тут же отгоняла эти мысли.

Нет, нет… это глупости

, — говорила я себе. —

Ты просто накручиваешь себя.

Наверное, он снова в городе. Помогает кому-то. Тем временем мои дни становились одинаковыми, словно повтор одной и той же страницы.

Утром — кухня. Чистить овощи, носить воду, мыть тяжёлые металлические кастрюли.

Потом — сад. Полоть грядки, собирать яблоки, подвязывать кусты.

После обеда — уборка: коридоры, скамейки в часовне, пыль со старых полок.

Руки постоянно были заняты работой, но мысли — нет. Каждый раз, когда я видела сестру Марию, я невольно спрашивала:

— Мария… ты не знаешь, где Каин?

Она всегда отвечала спокойно, почти одинаково:

— Не знаю, Ева, правда.

Странно… но почему-то я ей верила. В её голосе не было ни тревоги, ни лжи. Лишь обычное спокойствие, будто она действительно не имела ни малейшего представления, где он. И всё же… Каждый вечер, когда монастырь затихал, а коридоры наполнялись запахом ладана и старого дерева, я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам. Может, это он. Может, дверь вот-вот откроется. Но шаги всегда проходили мимо.

Однажды тревожным утром я услышала стук в дверь сразу после колоколов на рассвете. Сердце бешено заколотилось — кто мог прийти так рано? Ко мне никто никогда не приходил. Может, это сестра Мария? Или Каин… но ему вряд ли можно было быть здесь. Я вздрогнула, снова вспомнив тот страшный сон про отца и его пьяных друзей.

—

Нет, нет, спокойно, это уже точно паранойя

, — успокаивала я себя, стараясь глубоко вдохнуть.

Когда я наконец решилась открыть дверь, передо мной стояла сестра Алиса. Мы познакомились за завтраком, часто работали вместе в саду. Она стояла, сложив руки перед собой, и смотрела на меня почти театрально, словно ждала эффекта.

— Ева, — протянула она, — отец Серафим вызывает тебя к себе в кабинет. Он дальше по коридору, налево…

— Я знаю, где его кабинет, — перебила я, стараясь скрыть волнение. — Зачем он меня зовёт?

Алиса слегка покачала головой, её взгляд стал серьёзнее:

— Исповедь… Тебе нужно исповедаться. Все послушники в нашем монастыре время от времени это делают.

— Почему это происходит не в часовне, а у него в кабинете? — спросила я, пытаясь разобраться.

— Этого я не знаю, Ева, — ответила она, — но тебе стоит поторопиться.

Я медленно закрыла дверь за сестрой Алисой, чувствуя, как сердце колотится, будто пытается вырваться из груди. Кабинет отца Серафима был далеко — нужно было пройти несколько коридоров, спуститься по лестнице и внизу повернуть налево.

Мои шаги эхом отдавались от каменного пола. Каждый звук казался слишком громким в пустом утреннем монастыре. Я пыталась успокоить себя: это просто исповедь… ничего страшного… Но мысль о том, что он снова будет задавать вопросы, заставляла дрожать руки.

Я подошла к двери его кабинета и на мгновение замерла. Странно, но страх смешивался с каким-то странным предчувствием. Затем я собралась и осторожно постучала.

— Входи, — раздался знакомый, спокойный, но холодный голос.

Я открыла дверь, вошла внутрь, и комната, наполненная запахом ладана и старого дерева, встретила меня тишиной. Отец Серафим сидел за столом, его взгляд уже остановился на мне, оценивая, словно взвешивая мои мысли и страхи.

— Ева, — произнёс он ровным голосом.

Он протянул мне руку, и я сразу поняла, что должна поцеловать её. Я подошла, слегка поклонившись, и коснулась губами его слишком холодной руки. Для меня это было странно, но, возможно, это был способ выразить уважение. Я сделала это, чтобы не разозлить его ещё больше. Отец Серафим явно был доволен — я заметила тень улыбки на его лице.

Он повернулся и сел за массивный дубовый стол. Свет лампы падал резкими тенями на его лицо, изрезанное морщинами, делая взгляд ещё более пронизывающим. Он не сводил с меня холодных светлых глаз.

— Подойди ближе, дитя, — тихо сказал он, но с такой неоспоримой интонацией, что по моей спине пробежал холодок. — Каин привёл тебя под нашу кровлю. Это обязывает исповедаться.

Я сделала неуверенный шаг вперёд. Воздух в комнате был тяжёлым, пах старой бумагой, воском и чем-то затхлым. Я чувствовала на себе его взгляд.

— Исповедуйся, — продолжил он, сложив пальцы в замок. — Начни с того, что связывает тебя с моим… воспитанником. Говори правду. Здесь, перед лицом Господа, ложь — тяжкий грех.

Он откинулся на спинку кресла, выжидая. Он умел вытягивать признания — тишина и давление его присутствия работали лучше любых угроз. Я почувствовала, как подкашиваются ноги, и начала говорить что-то простое — про случайную встречу, разговоры. Отец Серафим медленно покачал головой.

— Не то, дитя. Я вижу смущение на твоём лице. Румянец стыда. Было ли между вами что-то… телесное? — он произнёс это слово с ледяной чёткостью. — Поцелуй? Прикосновения? Очищение рождается только через полное признание.

Он видел, как я сглотнула, как дрожат мои пальцы.

— Сядь. Говори по порядку.

Я опустилась на жёсткую скамью.

— Мы… просто разговаривали. Он был добр ко мне… — мой голос дрогнул.

— Доброта Каина — опасная вещь, — тихо сказал он. — Продолжай.

— Потом… вечером… он… поцеловал меня. Только один раз.

Тишина повисла в комнате.

— Один поцелуй… — повторил он. — Где это произошло?

Он поднялся, и его тень накрыла меня.

— Ты понимаешь, что даже один поцелуй может осквернить душу? — его голос стал тише и страшнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он посмотрел на меня с холодным интересом.

— Ты девственица?

— Да… — тихо ответила я.

Он кивнул.

— Это хорошо… это сохраняет чистоту, — в его голосе прозвучала странная нотка.

Он сделал шаг ближе.

— Но поцелуй — это уже семя. Семя желания. Оно уже посажено в тебе.

Он склонил голову.

— Почему ты позволила ему это? Было ли в тебе желание?

Я на мгновение замолчала.

— Я… не знаю, как это назвать, отец, — тихо сказала я. — Может, это было любопытство… может, слабость. Но это не тот грех, о котором вы говорите, будто он уже отравил меня.

Он усмехнулся — сухо, без тепла. Его пальцы постучали по столу, задавая медленный ритм.

— Мгновение слабости, — повторил он. — Именно так всё и начинается, дитя моё. Грех редко приходит с громом и молнией. Он подкрадывается как слабость. Как тепло в крови от чужого взгляда.

Отец Серафим снова подошёл ко мне, остановившись так близко, что я могла рассмотреть тонкую сетку морщин вокруг его холодных глаз и жёсткую линию сжатых губ.

— Ты говоришь, будто это не отравило тебя, но ты здесь. Ты дрожишь. Ты ищешь оправдания. Разве это не признаки болезни души? — он наклонился чуть ниже, его дыхание, пахнущее мятой и чем-то горьким, коснулось моей щеки. — Каин принёс эту болезнь, а ты открыла ему дверь. Не телом, а… доверием. Это хуже.

Он выпрямился, его тень снова отступила, но ощущение давления не исчезло.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, что это было невинно? Тогда докажи. Расскажи мне каждое мгновение. Что ты почувствовала, когда его губы коснулись твоих? Было ли это приятно? Ты хотела, чтобы это длилось дольше?

Его вопросы сыпались, как удары, каждый — точнее предыдущего, направленный в самое уязвимое место моего стыда и неясных воспоминаний.

— Простите, но это уже не похоже на исповедь, это уже допрос, Отец. Вы спрашиваете так, будто уже знаете ответ и просто хотите, чтобы я произнесла его вслух.

Он замер. Его брови слегка приподнялись, а в глазах вспыхнула искра неожиданного, почти одобрительного интереса. Такой дерзости он точно не ожидал.

— Очень проницательно, — тихо произнёс он, уголок его рта дрогнул, словно в улыбке, лишённой всякого тепла. — Исповедь и есть допрос, дитя. Допрос собственной совести перед Богом и Его слугой. Я лишь задаю вопросы, которые твоя душа уже боится задать себе.

Он отошёл к камину, положил руку на холодный мрамор каминной полки. Пламя лампы отражалось в его остекленевших глазах.

— Ты права в одном — я знаю природу греха. Я видел, как он прорастает в душах, которые считали себя чистыми. Каин — живое тому доказательство. Теперь ты здесь, с его поцелуем на губах и сомнением в сердце. — Он повернулся ко мне. — Я не хочу сломать тебя, Ева. Я хочу очистить. Но для этого ты должна признать не только факт, но и его вкус. Его притяжение. Иначе как мы выжжем эту заразу? Скажи мне правду о том мгновении. Не для моего осуждения, а для твоего освобождения. Чувствовала ли ты тепло? Учащённый пульс? Желание прижаться ближе? Это не грех — это искушение. Признать его — первый шаг к победе.

— Я не буду вам ничего из этого рассказывать, Отец, повторяю ещё раз. И думаю, Бог меня за это не осудит.

Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Отец Серафим не сдвинулся с места, но его осанка изменилась — спина выпрямилась ещё сильнее, плечи напряглись. Он смотрел на меня так, словно видел не просто непокорную девушку, а нечто более глубокое и тревожное.

— Бог, — сказал он наконец, и это слово прозвучало с ледяной, отточенной резкостью, — не разговаривает с тобой напрямую, дитя. Он говорит через Своих слуг. Через Церковь. Через тех, кому доверил власть.

Он медленно подошёл к столу, взял тяжёлый старинный молитвенник в потёртой коже. Перелистнул несколько страниц, не глядя на текст.

— Твоя упрямство — не признак силы веры, Ева. Это признак гордыни. Той самой гордыни, что когда-то выгнала ангелов, — он поднял на меня взгляд, в его светлых глазах теперь горел холодный, неумолимый огонь. — Ты думаешь, что можешь судить сама, что допустимо, а что нет? После одного поцелуя с тем, чья душа давно балансирует на краю?

Отец закрыл книгу с глухим звуком, отозвавшимся в тишине комнаты.

— Каин будет наказан. Сурово. За то, что принёс искушение в эти стены. А ты… твой отказ от искреннего покаяния ставит под вопрос твоё дальнейшее пребывание здесь. Монастырь — не убежище для тех, кто прячет грех в сердце и защищает его упрямством.

Он сделал паузу, давая мне осознать вес его слов.

— Я даю тебе время до завтра. Подумай. Либо ты открываешь свою душу для очищения… либо покидаешь эти стены с тем пятном, которое уже на ней лежит. Выбор за тобой.

Я медленно поднялась со скамьи, ноги едва слушались после напряжения и тревоги. Взгляд Отца Серафима всё ещё был прикован ко мне, но я не решилась сказать больше ни слова.

— Спасибо, Отец… — произнесла я едва слышно.

Он медленно кивнул, молча, ничего больше не добавив. Я почувствовала, как внутри сжимается ком из смятения и страха. Я поклонилась, глубоко, почти до пола, как учат в монастыре, отдавая должное уважение. Не оборачиваясь, медленно открыла дверь и шаг за шагом уходила от кабинета всё дальше по коридору.

Сердце колотилось, мысли путались. Впечатление от исповеди не отпускало, словно холодная вода обожгла кожу и проникла внутрь. Я сделала то, о чём он просил, но одновременно почувствовала, насколько опасно здесь просто оставаться собой, в стенах монастыря.

Я шла вперёд, пытаясь собрать мысли. Внутри стояла тишина, но в сердце бушевало: страх, вина, стыд, ощущение, что теперь я стала частью игры, правила которой только начинаю понимать. Даже когда дверь кабинета закрылась за мной, мне казалось, что Отец Серафим всё ещё смотрит из темноты, наблюдает, оценивает, ждёт. Я остановилась на несколько секунд в пустом коридоре, глубоко вдохнула, собирая себя, и пошла дальше.

Глава 12

Ева.

После так называемой исповеди у Отца Серафима я чувствовала себя опустошённой. Словно кто-то вытащил из меня что-то важное, но взамен не оставил ничего — ни облегчения, ни покоя, о которых всегда говорили на проповедях.

Разве исповедь не должна очищать?

Разве после неё не должно становиться легче?

В груди поселилась тяжесть и стыд. Такой густой стыд, что казалось — им можно задохнуться. Я медленно шла по коридору от кабинета Отца Серафима. Каменный пол был холодным даже сквозь подошвы, а узкие окна пропускали бледный утренний свет, который резал глаза. Каждый мой шаг звучал слишком громко. Словно весь монастырь мог услышать мою вину. Его слова всё ещё звучали в голове.

Вопросы. Один за другим. Точные, холодные, беспощадные. Я пыталась отмахнуться от них, но они цеплялись к мыслям, словно колючки к одежде. Я ускорила шаг.

Потом ещё — и вдруг начала бежать. Я почти не видела, куда бегу. Коридоры сливались в одну длинную серую полосу, воздух становился тяжёлым, в ушах гудело от собственного сердцебиения.

— Ева…

Голос прозвучал слишком поздно. Я врезалась в кого-то, нас обеих качнуло.

— Осторожнее!

Я подняла глаза и увидела перед собой сестру Марию. Она смотрела на меня внимательно, немного удивлённо. Её тёмные брови сошлись на переносице.

— Ева… что случилось?

Я попыталась ответить, но сначала не смогла. Дыхание сбилось, горло сжалось так, будто слова застряли внутри. Мария внимательно всматривалась в моё лицо.

— Ты была у Отца Серафима, да? — тихо сказала она.

Я лишь кивнула. Она ещё мгновение молчала, в её взгляде появилось что-то сложное — не только сочувствие, но и понимание, будто она уже видела такое раньше. Её рука мягко легла мне на плечо.

— Пойдём, — сказала она тише. — Здесь не лучшее место для разговоров.

Мы молча зашли в комнату сестры Марии. Она была совсем рядом с коридором — маленькая, аккуратная, с узким окном, сквозь которое пробивался холодный утренний свет. На столе лежала открытая книга молитв, рядом — аккуратно сложенные чётки. В комнате пахло сухими травами и воском. Мария тихо закрыла дверь за нашими спинами и повернулась ко мне. Её взгляд был внимательный и серьёзный.

— Что он тебе сказал? — спросила она прямо.

Я открыла рот, но слова не сразу нашлись. Горло снова сжалось.

— Что… накажет Каина, — наконец прошептала я. — А меня… выгонит из монастыря…

Дальше говорить стало трудно. Слёзы подступили так внезапно, что я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Мария внимательно смотрела на меня.

— Между вами что-то было? — тихо спросила она.

Я резко покачала головой.

— Нет… нет… — голос сорвался. — Только… один поцелуй.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Мария глубоко вздохнула и медленно провела рукой по лбу, словно обдумывая что-то сложное.

— Ева… — сказала она наконец.

В её голосе не было осуждения. Только усталость и тревога. Она подошла ближе и опёрлась бедром о край стола.

— Я сейчас пойду к Отцу Серафиму, — сказала она спокойно. — Скажу ему, что отныне буду наблюдать за тобой. Что стану твоей… наставницей.

Я подняла на неё глаза.

— Что каждый день буду заставлять тебя читать покаянные молитвы, — продолжила Мария ровным голосом. — За все твои грехи.

— Каин… — только и смогла вымолвить я.

Мария вдруг резко взяла меня за плечи и встряхнула. Я вздрогнула — я совсем не ожидала от неё такого.

— Успокойся, — твёрдо сказала она.

Её глаза смотрели прямо в мои.

— Я всё ещё не знаю, где Каин. Я не видела его. — Она сделала короткую паузу. — Но не беспокойся за него.

Я смотрела на неё, пытаясь понять.

Мария чуть тише добавила:

— У него на Отца Серафима такое же влияние, как и у того на него.

Эти слова прозвучали странно и загадочно, но в её голосе была уверенность.

— Поэтому, скорее всего, с ним всё будет хорошо, — сказала она.

Её руки ещё мгновение лежали на моих плечах, затем она чуть наклонилась ближе.

— Тебе стоит беспокоиться только о себе.

Она внимательно посмотрела мне в глаза.

— Ты поняла?

Я медленно кивнула, хотя внутри меня всё ещё было слишком много страха, стыда и вопросов, на которые никто пока не давал ответов.

— Пообещай мне, Ева, — сказала она. — Пообещай, что хотя бы попробуешь держаться подальше от Каина. Ради своего же блага.

Я опустила глаза. Сердце снова тяжело сжалось в груди. Пообещать… я не могла. Я даже не была уверена, что хочу этого. Или что смогу. Поэтому я лишь медленно кивнула. Мария внимательно наблюдала за мной, но больше ничего не сказала. Несколько секунд в комнате стояла тишина. Я нервно перебирала пальцами край рукава и вдруг тихо произнесла то, что давно давило на меня изнутри.

— Он бьёт его… отец Серафим...

Слова едва сорвались с губ. Возможно, это была чужая тайна. Тайна Каина. Но мне казалось, что это невозможно не заметить — то напряжённое движение плеч, синяки, которые он пытался скрыть, молчание, которое было тяжелее любого признания. Мария не удивилась. Она лишь тихо вздохнула.

— Знаю, Ева. Знаю.

Её голос был спокойным, но в нём чувствовалась давняя усталость. Я подняла на неё глаза.

— А как же ты? — тихо спросила я. — Если ты заступишься за меня… вдруг он обидит тебя?

Мария слегка покачала головой.

— Не беспокойся, — сказала она. — Он меня никогда не бил.

Она произнесла это просто, без паузы, без сомнения. Я смотрела на её лицо, пытаясь понять, говорит ли она правду. Я не знала, верю ли ей, но очень хотела верить. Мария ещё некоторое время молчала, словно обдумывая что-то, а затем вдруг спросила тише:

— Тебе есть куда идти, Ева? Я до сих пор не знаю, почему ты здесь… — продолжила она осторожно. — Откуда ты пришла.

В её голосе не было настойчивости, только спокойное любопытство. Внутри меня что-то сразу напряглось.

— Нет… — коротко ответила я. — Некуда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мария посмотрела на меня внимательнее. Её взгляд задержался на моём лице, будто она пыталась прочитать то, что я не сказала. И, кажется, она поняла, что я не хотела говорить о своём прошлом. По крайней мере не сейчас. Мария медленно кивнула, принимая эту молчаливую просьбу.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Тогда я точно пойду к Отцу Серафиму.

Она подошла к столу, взяла свои чётки, словно на мгновение задумалась, а затем снова посмотрела на меня.

— Ты останешься здесь и будешь молиться. — Её голос стал чуть твёрже. — Жди меня здесь. Никуда не уходи, хорошо?

Я молча смотрела на неё.

— Прошу тебя, Ева, — добавила она уже тише. — Послушай меня хотя бы раз.

Она подошла к двери и, уже взявшись за ручку, оглянулась.

— Я вернусь, как только что-нибудь узнаю.

С этими словами Мария тихо вышла из комнаты. Дверь закрылась, и я осталась одна. Комната вдруг показалась ещё тише, чем раньше. Лишь слабый свет из узкого окна ложился на пол бледной полосой, а на столе лежали её чётки, которые она, кажется, забыла взять с собой. Я стояла посреди комнаты, не зная, что делать дальше — молиться, как она сказала… или просто ждать.

Прошло не больше двадцати минут, хотя мне показалось, что гораздо больше. Я так и не начала молиться. Просто сидела на скамье у стены, глядя на полоску света на полу, которая медленно ползла ближе к двери. Когда за дверью наконец послышались шаги, я резко подняла голову. Дверь открылась, и в комнату вернулась Мария. Я сразу встала.

— Что… что он сказал? — тихо спросила я.

Мария закрыла за собой дверь и несколько секунд молча смотрела на меня. Потом медленно выдохнула, словно только что закончила тяжёлый разговор.

— Ты остаёшься, — сказала она.

Моё сердце резко сжалось.

— Правда?..

Она кивнула и подошла ближе.

— Мне пришлось постараться, убеждая его.

— И что ты сказала? — осторожно спросила я.

Мария слегка улыбнулась, но в её глазах всё ещё оставалось напряжение после разговора.

— Я сказала правду… или по крайней мере ту часть правды, которая была нужна.

Она взяла со стола свои чётки, которые забыла, и медленно провела пальцами по деревянным бусинам.

— Я сказала Отцу Серафиму, что ты чиста и невинна, — спокойно продолжила она. — Что ты просто не понимала, что делаешь, что это была ошибка. Сказала, что такого больше не повторится.

Я опустила глаза.

— Но… откуда ты знаешь?

Мария слегка приподняла бровь.

— Потому что я пообещала за тебя.

В комнате на мгновение повисла тишина.

— Я сказала ему, что отныне буду следить за этим, — добавила она тише. — Что, если понадобится, я сама позабочусь о твоём покаянии.

— Покаянии… — тихо повторила я.

Мария кивнула.

— Несколько молитв в день. Ничего страшного. — Она внимательно посмотрела на меня. — Думаю, ты справишься.

Я медленно кивнула.

— Да…

Мария немного смягчила голос.

— Отец Серафим согласился только потому, что я поручилась за тебя, Ева. Ты должна это понимать.

— Я понимаю, — тихо сказала я.

Она сделала шаг ближе и положила руку мне на плечо.

— Поэтому больше никаких… необдуманных поступков.

Её взгляд на мгновение стал строже.

— Особенно рядом с Каином.

Моё сердце снова тяжело ударило в груди, но я лишь молча кивнула. Мария несколько секунд смотрела на меня, будто проверяя, действительно ли я поняла её слова. Затем она тихо сказала:

— Хорошо. Теперь успокойся. Всё обошлось. Теперь нам нужно работать.

Остаток дня я, как обычно, работала в саду. Монастырь спешил подготовиться к зиме. Старые яблони вдоль каменной ограды аккуратно обвязывали грубой тканью, чтобы защитить кору от морозов. Мы носили тяжёлые рулоны полотна, натягивали их вокруг стволов и закрепляли верёвками. Пальцы быстро замёрзли, хотя солнце ещё держалось над крышами. Потом нужно было собрать сухие листья. Они лежали повсюду — между грядками, под кустами смородины, у дорожек. Я сгребала их большими деревянными граблями в высокие кучи, а потом вместе с другими складывала в старые корзины. Листья тихо шуршали под ногами, и от этого звука сад казался ещё тише. Дальше были деревья.

Нам принесли вёдра с густой белой смесью — известью для стволов. Я осторожно проводила кистью по шершавой коре, оставляя светлые полосы. Пахло сырой землёй, холодной водой и сухими ветками. Работа была тяжёлая, но простая. К вечеру спина начала ныть, а ладони стали грубыми от верёвок и граблей. Когда сестра Марта наконец сказала, что на сегодня достаточно, я почувствовала усталость такую глубокую, что даже думать стало сложно. Я вернулась в корпус вместе с другими.

После работы нам разрешили быстро помыться. Душ был холодный и короткий — узкое каменное помещение с несколькими металлическими кранами. Вода резко ударила по плечам, смывая пыль, запах листьев и усталость. Я стояла под ней чуть дольше, чем, наверное, позволялось, закрыв глаза. Когда я наконец оделась и пошла в трапезную, над монастырём уже опускался вечер. Свет ламп дрожал вдоль коридора, и с кухни доносился запах горячего супа и свежего хлеба. Я открыла дверь. И сразу почувствовала это. Разговоры не прекратились полностью… но стали тише. Словно кто-то вдруг убавил громкость.

Несколько монахинь подняли на меня глаза. Взгляды были странные. Слишком долгие. Слишком внимательные. Я сделала несколько шагов внутрь, стараясь не обращать внимания, но чувствовала их почти физически — на плечах, на спине, на лице. Две младшие сестры сидели ближе к окну. Одна наклонилась к другой и что-то прошептала. Та быстро взглянула на меня — и сразу отвела глаза.

Тихий шёпот пополз по залу, как холодный ветер.

— …это она…

— …та самая…

— …с Отцом Каином…

Я сделала вид, что не слышу. Села за край стола и взяла миску. Руки старались не дрожать, когда я взяла ложку. Шёпот продолжался.

— Я видела их вместе утром…

— Они сидели рядом…

— Он проводил её в трапезную…

— Священник…

— И эта девушка…

Кто-то тихо шикнул, но это лишь на мгновение приглушило голоса. Я опустила глаза в миску. Суп был горячий, от него поднимался пар, но я почти не чувствовала вкуса. Теперь стало ясно. Сплетни уже начали жить своей жизнью. Кажется, они росли быстрее, чем я могла представить. Я старалась не смотреть по сторонам, но вдруг услышала знакомый голос за соседним столом.

— Он слишком много времени проводит рядом с ней.

— Может, просто помогает, — тише ответила другая.

— Может.

Короткая пауза.

— А может, и нет.

Моё сердце тяжело ударилось о грудь. Я ещё ниже склонилась над миской, словно суп был единственным, что существовало в этой комнате. Я почти закончила есть, когда за спиной снова послышались тихие голоса. Сначала я не обратила внимания. В трапезной всегда кто-то говорил — шёпотом, осторожно, чтобы не привлекать внимания старших сестёр, но эти голоса звучали слишком близко. Я узнала одну из них. Кажется, это была сестра Лидия — молодая монахиня, работавшая на кухне.

— Я тебе говорю, это не просто так, — прошептала она.

— Тише… — ответила другая.

— Да кто услышит? Она же сидит там, — в голосе Лидии прозвучало едва скрытое презрение.

Я замерла, не поднимая головы.

— Я видела их в капелле, — продолжила она. — Они стояли слишком близко.

— Это ещё ничего не значит.

— Отец Каин не стоит близко к женщинам.

Несколько секунд было тихо. Потом другая монахиня тихо сказала:

— Может, она просто нуждается в помощи.

Лидия тихо фыркнула.

— Да, конечно. Именно поэтому он ходит за ней, как тень.

Моя рука сжала ложку.

— А ты заметила, как он смотрит на неё? — добавила она ещё тише.

— Лидия…

— Я серьёзно. Священник не должен так смотреть на девушку.

Ещё одна пауза. Потом прозвучали слова, от которых у меня перехватило дыхание.

— Может, она именно для этого и пришла сюда.

Моё сердце резко провалилось куда-то вниз.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же видишь, какая она. Не похожа на тех, кого обычно принимают в монастырь. — Голос Лидии стал ещё тише.

— Может, она просто решила найти себе защиту.

— Защиту?..

— Или что-то большее.

Другая монахиня явно занервничала.

— Это уже слишком.

— А что? — почти беззвучно ответила Лидия. — Ты думаешь, священники не такие же мужчины?

Мои пальцы побелели от напряжения.

— Если отец Серафим узнает…

— Думаешь, он не знает?

Я больше не могла слушать. Я медленно встала из-за стола. Скамья тихо скрипнула по каменному полу. Разговоры в трапезной на мгновение стихли. Я не оглянулась. Просто отнесла миску к столу у кухни и направилась к двери. А затем вышла в тёмный коридор. Воздух здесь был холоднее и тише. Я прислонилась рукой к каменной стене, пытаясь выровнять дыхание. Самое страшное было даже не то, что они говорили, а то, что часть меня боялась — вдруг кто-то из них заметил то, чего я сама ещё не решалась признать.

Я стояла в коридоре ещё несколько минут. Каменная стена под ладонью была холодной. Я прислонилась к ней плечом и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Слова монахинь всё ещё звучали в голове — тихие, ядовитые, словно не хотели отпускать. Я глубоко вдохнула. Потом ещё раз. Коридор был почти пуст. Лишь где-то вдали тихо скрипнула дверь, а ветер со двора слегка колыхнул пламя лампы на стене. Я уже хотела пойти в свою комнату, когда услышала шаги.

— Боже, Каин… ты меня напугал!

Он слегка нахмурился.

— Не поминай имя Господа…

— Каин! — я резко перебила его. — Это не смешно. Ты исчез. Я волновалась за тебя… С тобой всё в порядке? Отец Серафим…

Я говорила быстро, почти не дыша, слова сами вырывались наружу. Он внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь успокоить ещё до того, как я закончила.

— Успокойся, Ева. — Его голос был тихим, но твёрдым. — Я с этим разобрался.

Я замерла.

— Что это значит?

Каин на мгновение отвёл взгляд, словно обдумывая слова. Потом снова посмотрел на меня.

— Это значит, что тебе не нужно волноваться.

Его тон оставался спокойным, но в нём было что-то напряжённое. Я сразу это почувствовала.

— Каин…

Я сделала шаг ближе.

— Что произошло в трапезной?

— Ничего.

— Ты не умеешь лгать, — спокойно сказал он.

Я тихо выдохнула.

— Что произошло в трапезной? — громче повторил он.

Я снова покачала головой.

— Ничего важного.

Каин сделал шаг ближе.

— Ева, скажи.

Я нервно провела рукой по косе.

— Они… говорят.

Он не отвёл взгляда.

— О чём?

Я колебалась лишь секунду.

— О нас.

В коридоре стало ещё тише. Пламя лампы едва колыхнулось. Каин медленно выдохнул, словно это было именно то, чего он ожидал.

— Что именно они говорят? — спокойно спросил он.

Я опустила глаза.

— Что ты… — слова застряли в горле. — Что ты смотришь на меня не так, как священник должен смотреть на девушку.

Я ждала, что он что-то скажет, но он молчал. Я решилась поднять глаза и сразу пожалела об этом. Потому что он действительно смотрел на меня. Очень внимательно.

— И что ты об этом думаешь? — тихо спросил он.

Моё сердце резко ударилось о рёбра.

— Я… не знаю.

Это была правда.

Я сделала шаг назад.

— Прости.

Он слегка нахмурился.

— За что?

— Из-за меня теперь говорят о тебе.

Каин молчал несколько секунд. Потом медленно покачал головой.

— Люди всегда говорят. Сегодня об этом. Завтра о чём-то другом.

Его рука на мгновение поднялась, словно он хотел коснуться моего плеча… но остановилась в воздухе. Каин медленно опустил её. Вдруг его лицо побледнело, резкие черты заострились, как у человека, готовящегося к удару. Он закрыл глаза на мгновение, я увидела, как сжалась его челюсть.

— Что ты сказала ему? — спросил он, открыв глаза.

— Ничего, — прошептала я, чувствуя приступ стыда. — Я пыталась… но потом рассказала о нашем поцелуе.

Он отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону.

— Нам нужно ограничить наше общение, Ева…

— Нет! — вырвалось у меня, я схватила его за руку, забыв обо всех предостережениях.

Под грубой тканью рясы я почувствовала напряжение мышц, твёрдые костяшки пальцев.

— Не говори так. Мы… мы можем быть осторожнее. Встречаться там, где никто не найдёт и не увидит…

Он резко повернулся ко мне, в его глазах вспыхнула не боль, а злость — холодная, направленная внутрь себя.

— Осторожнее? — прошипел он, понизив голос до опасного шёпота. — Отец Серафим… — он замолчал, сглотнув, его взгляд на мгновение стал отрешённым, будто он видел что-то из далёкого прошлого. — У него есть свои методы исправления заблудших овец. Методы, о которых здесь не говорят вслух.

Он взглянул на мою руку, сжимавшую его.

— Я не позволю ему прикоснуться к тебе. И я не позволю, чтобы из-за меня тебе причинили боль. Единственный способ… — его голос сорвался. — Единственный способ — прекратить это. Полностью.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— А что насчёт нас? — мой голос дрожал. — Того, что было между нами? Это ничего не значит?

— Значило всё! — вырвалось у него, он резко притянул меня к себе, обняв за плечи.

Наши тела столкнулись, даже сквозь ткань я почувствовала жар, его отчаянное сердцебиение в унисон с моим.

— Это значило для меня больше, чем ты можешь представить. Именно поэтому я должен отпустить тебя. Если бы у меня был выбор… если бы я был свободным человеком… — он замолчал, я почувствовала, как он весь напрягся, борясь с собой. — Но я не свободен. Я в ловушке. И я втянул в неё тебя.

Он отстранился, разжав объятия. В его глазах была решимость, стоившая ему невероятных усилий.

— Это в последний раз, когда мы говорим наедине, Ева. Возвращайся к себе. Забудь меня. Молись за своё спасение… и за моё, если будет на то воля Божья.

Он повернулся, чтобы уйти, его тёмная фигура начала растворяться в свете коридора.

— Каин! — позвала я шёпотом, полным отчаяния. — Я не могу забыть.

Мой голос прозвучал громче, чем я хотела.

— Я не хочу. Ты говоришь о ловушке… но разве то, что мы чувствуем, не настоящая свобода?

Он медленно обернулся. В этом свете его лицо казалось высеченным из тёмного камня, но в глазах бушевала буря.

— Свобода, которая ведёт нас обоих к гибели, — сказал он с горькой прямотой. — Это не свобода, Ева. Это самоубийство. Медленное и болезненное.

Он сделал шаг ко мне, но не чтобы обнять. Его движения были резкими, полными внутренней борьбы.

— Ты думаешь, я не чувствую того же? Что каждую ночь я не лежу без сна, вспоминая твоё дыхание, твоё тепло? — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Но это… это слабость. За неё придётся платить. Отец Серафим не шутит. Я видел, что он делает с теми, кто нарушает правила. Он ломает изнутри, не только наказывает физически. Лишает воли, надежды, самой веры. Превращает человека в пустую оболочку, выполняющую только его волю. Я… — он сжал кулаки. — Я не переживу, если это случится с тобой из-за меня.

Он провёл рукой по лицу, в этом жесте была такая усталость, будто он нёс на плечах весь мир.

— Иди, Ева. Пожалуйста. Пока не поздно.

Я смотрела на него — на сильного, сломленного человека, готового пожертвовать собой ради моей безопасности. И в этот момент мой страх отступил, уступив место твёрдой решимости.

— А если я не уйду? — сказала я тихо, но чётко. — Если я готова рискнуть?

Каин замер.

— Ты не понимаешь, на что соглашаешься, — прошептал он.

— Понимаю, — я сделала шаг вперёд. — И выбираю это. Я выбираю тебя.

Он вздрогнул от моего прикосновения.

— Ты сошла с ума, — выдохнул он.

— Возможно, — тихо ответила я. — Но это мой выбор.

Он схватил мою руку и прижал к своей щеке.

— Бог простит меня за эту слабость… — прошептал он. — Но я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Нам всё равно нужно быть осторожными.

— Тогда будем осторожны, как воры, — сказала я. — Пока не найдём выход.

Он покачал головой.

— Выхода нет.

— Тогда будем жить внутри этих стен.

Он долго смотрел на меня, затем медленно наклонился и коснулся лбом моего лба.

— Ты губишь нас обоих, — прошептал он.

— Нет, — тихо ответила я. — Я спасаю нас от одиночества.

— Иди отдыхать, — сказал он наконец. — День был тяжёлым.

— Хорошо… береги себя, Каин…

Я отступила и быстро пошла по коридору, чтобы не передумать возвращаться в свою комнату.

Глава 13

Каин.

Я стоял у узкого окна своей кельи, упираясь ладонями в холодный каменный подоконник. За окном монастырский двор тонул в густой, почти осязаемой темноте, нарушаемой редкими пятнами света от фонарей у дальних ворот. Ночной воздух был прохладным и пах сырой землёй и кипарисом. Я должен был спать. Завтра ранняя литургия, мне нужно вести службу, мой голос должен быть твёрдым и ясным. Но сон ускользал от меня, как вода сквозь пальцы. Вместо этого передо мной стояла она.

Ева.

Её большие, доверчивые глаза, в которых отражался весь мир, хотя они уже познали зло. Её губы, такие мягкие и неумелые в поцелуе. Я закрыл глаза, но её образ стал только ярче.

Невинная.

Это слово жгло меня изнутри. Я, человек, познавший горечь предательства и жестокости под личиной святости, хочу прикоснуться к этой невинности.

Осквернить её? Или… освободить? Я вспомнил, как она дрожала под моими прикосновениями, но не от страха. В этом была ужасная, божественная красота. Красота цветка, который распускается и ещё не знает, что его могут сорвать. Моё собственное тело, уже успокоившееся, снова откликнулось неясным теплом при воспоминании. Я провёл рукой по лицу, ощущая шероховатость щетины. Я был монахом, дал обет. Я должен был отречься от всего этого. Но как отречься от утра? От первого луча солнца, который я увидел в её волосах в саду? Как отречься от тихого, доверчивого вздоха, который она издавала, когда видела меня? Я отвернулся от окна, моя искажённая тень запрыгала по голой стене. На простом деревянном столе лежали мой молитвенник и ряса, аккуратно сложенные. Символы веры, которые вдруг стали невыносимыми.

Я не молился больше той ночью. Вместо этого стоял и смотрел в темноту, слушая, как моё собственное сердце, долго молчавшее, наконец забилось в такт с другим. В этой тишине не было места покаянию — только тихая, непреклонная решимость.

Утренняя служба прошла, как в тумане. Слова молитв слетали с губ механически, знакомый текст терял смысл, превращаясь в пустой звук. Мой голос, обычно такой твёрдый и проникающий в самую душу, сегодня был приглушённым, с лёгкой хрипотой недосыпа. Я ловил себя на том, что взгляд сам ищет в полумраке храма знакомый силуэт у дальних колонн, но её там не было. Только привычные склонённые головы прихожан и строгий образ Спасителя на алтаре. Когда последнее «аминь» прозвучало и люди начали расходиться, тяжёлая рука легла на моё плечо. Я вздрогнул, подавив инстинктивное желание отстраниться. Отец Серафим стоял рядом, его массивная фигура заслоняла слабый утренний свет из узкого окна. Лицо настоятеля, изрезанное морщинами аскезы, было непроницаемым, но в маленьких, глубоко посаженных глазах горел холодный интерес.

— Каин, — голос Отца был низким, почти бесзвучным, но от этого не менее весомым. — Твои молитвы сегодня были… рассеянными. Твои глаза говорят о бессонной ночи.

Я опустил взгляд, собирая с престола покровцы. Мои пальцы, обычно такие ловкие, немного дрожали.

— Простите, Отец. Ночью разболелась голова, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ложь обожгла горло, как кислота. Серафим не убирал руки. Его пальцы впились в ткань рясы на моём плече — не больно, но ощутимо.

— Голова? — настоятель произнёс это слово медленно, с лёгким скепсисом. — Или, может, совесть не давала покоя? Ты знаешь, сын мой, сомнения — это милость дьявола. Особенно для тех, кто уже ступил на путь служения.

Взгляд Серафима скользнул по моему лицу, словно пытаясь прочитать скрытый подтекст под кожей.

— Может, тебе стоит провести день в посте и молитве? В своей келье. Чтобы… прояснить мысли.

Это было не просьбой. Это был мягкий, но недвусмысленный приказ.

— Я… конечно, Отец, — выдавил я, чувствуя, как холодный пот выступает на спине под рясой. — Как скажете.

Серафим наконец отпустил моё плечо и кивнул.

— Хорошо. Иди. И пусть найдёт твоя душа покой.

Когда я вышел из алтаря, мою спину пронзил ледяной холод. Не от приказа — от тона. Нам с Евой определённо стоит быть осторожнее.

Ева.

Я медленно подняла взгляд от тарелки. Утренний шум в трапезной — тихие голоса, звон посуды, шорох одежды — вдруг стал далёким, словно приглушённым толстыми стенами монастыря.

— К тебе пришли, — спокойно сказала одна из незнакомых мне монахинь.

Моё сердце дрогнуло. Ко мне? Сюда? Я замерла на мгновение, сжимая ложку в пальцах. В голове мелькнула первая мысль — почти детская, почти запретная.

Неужели мама… вспомнила обо мне?

Образ матери возник внезапно — тёплый и болезненный одновременно. Её руки, голос… тишина, которая длилась уже слишком долго. Но вместе с этим пришла другая мысль — резкая, холодная.

А если это отец?..

Мои плечи напряглись. Я хорошо знала, на что он способен. Он не будет спрашивать. Не будет объяснять. Просто придёт… и заберёт меня отсюда, словно я никогда не имела права выбирать. Я медленно поднялась со своего места. Мир вокруг будто качнулся, но я удержала равновесие.

— Кто это?

Монахиня лишь слегка покачала головой.

— Увидишь сама.

Эти слова почему-то прозвучали тревожнее любого ответа. Я сделала шаг к выходу, чувствуя, как каждое движение отзывается в груди. Надежда и страх переплелись так тесно, что их уже невозможно было разделить.

Если это мама…

Если это он…

Я сжала руки, словно готовясь к чему-то неизбежному, и направилась навстречу тому, кто ждал меня за дверями монастыря. Выйдя во двор, я сразу заметила мужчину.

Он стоял немного в стороне, словно не хотел привлекать лишнего внимания, но в нём было что-то такое, что заставляло смотреть второй раз. Высокий. Тёмные волосы, слегка небрежно уложенные, будто ветер только что прошёлся по ним. На нём был чёрный, безупречно скроенный костюм — слишком элегантный для этого места. Рубашка под пиджаком была расстёгнута на несколько пуговиц, открывая шею. Это выглядело не как небрежность, а как сознательный жест — лёгкая дерзость, уверенность в себе. На улице и правда было слишком тепло для поздней осени, но всё равно его вид казался немного… не отсюда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я остановилась, не подходя ближе. Возможно, он ошибся. Возможно, ищет кого-то другого. Я его не знаю. Но что-то в его позе — спокойной, выжидающей — заставило меня усомниться в этом. Он стоял так, словно уже нашёл то, что искал. Когда его взгляд наконец встретился с моим, я вдруг почувствовала странное, едва уловимое ощущение: будто это вовсе не случайность.

Мой взгляд невольно скользнул мимо него — и замер. Позади стояла машина. Та самая. Мир на мгновение сжался в одну точку. Я узнала её сразу — без всяких сомнений. Линии кузова, тёмный блеск, молчаливое присутствие… Она была здесь. Та самая машина той ночи. Той ночи, когда отец вёл меня к ней.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один — слишком громкий, слишком резкий. Воздух стал тяжёлым, будто его вдруг стало не хватать. В висках зашумело, мир поплыл перед глазами.

Нет… нет, этого не может быть…

Но это было. Холод разлился по телу быстрее мыслей. Я почувствовала, как слабеют ноги, как земля уходит из-под них. Ещё мгновение — и я просто упаду здесь, перед ним. Страх накрыл меня резко, безжалостно — вместе с осознанием. Он нашёл меня. Или они.

Я резко вдохнула, словно вынырнув из воды, и, больше не оглядываясь, развернулась. Шаг — ещё один. Сначала быстро, потом почти бегом. Я должна была вернуться. Спрятаться. Исчезнуть. Двери монастыря казались единственным спасением.

Я не знала, пойдёт ли он за мной.

Я уже почти была у дверей, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, когда вдруг услышала его спокойный, мелодичный голос за спиной. Только тогда позволила себе на мгновение остановиться.

— Ева, — произнёс он низко, и его голос прозвучал как бархатная угроза.

Он сделал медленный шаг вперёд, и звук его туфель по камню эхом разнёсся по пустому двору. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя было тепло.

— Твой отец оказался человеком слова, — продолжил незнакомый мне мужчина, его губы слегка изогнулись во что-то, что не было улыбкой.

Он остановился в двух шагах от меня, и теперь я могла разглядеть тонкие морщины у его глаз и идеальную линию бровей.

— Долги погашены. Все документы подписаны.

Он протянул руку — не чтобы коснуться, а просто показав ладонь, жест одновременно приглашающий и не допускающий возражений.

— Ты больше не принадлежишь этому месту. Ты принадлежишь мне.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые и неоспоримые. Моё сердце забилось так громко, что, казалось, он мог это услышать. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу.

Слова будто эхом повторились внутри меня. Моё сердце колотилось так сильно, что казалось — его стук слышен даже ему. Я сжала пальцы ещё сильнее.

— Я… я не вещь, — вырвалось у меня тихо, голос дрогнул, но я заставила себя поднять на него взгляд.

Его тёмные глаза встретились с моими — безжалостным и одновременно светлым. Мужчина чуть склонил голову, изучая моё лицо. В его взгляде мелькнуло что-то — не сочувствие, а скорее холодное любопытство.

— Вещь? Нет, — сказал он почти мягко, но в этой мягкости скрывалась сталь. — Вещи не дрожат. Вещи не смотрят на меня с таким… огнём.

Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние до минимума. Теперь я чувствовала лёгкий аромат одеколона — древесный, холодный, с оттенком дыма.

— Ты человек. Мой человек. В этом разница, — его голос опустился до шёпота, предназначенного только для меня.

Он медленно поднял руку и кончиками пальцев едва коснулся моей щеки. Прикосновение оказалось неожиданно тёплым.

— Марк. И теперь мы наконец познакомились.

Его прикосновение обожгло кожу, заставив дыхание застрять где-то в горле. Я отпрянула, но спина уже упиралась в холодный камень стены. Бежать было некуда.

— Не трогай меня, — прошептала я, но в голосе не было силы — только детский страх, от которого стало ещё стыднее.

Марк не убрал руку. Его пальцы скользнули ниже, коснувшись линии моей челюсти, заставив меня вздрогнуть.

— Бояться — это нормально, — сказал он, и в его низком голосе прозвучала странная, почти отеческая нота. Но глаза оставались чужими, анализирующими каждое моё движение. — Но страх пройдёт. Когда ты поймёшь, что я не твой враг.

Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось моего лба.

— Твой отец продал бы тебя кому угодно. Жестокому старику, грубому торговцу, — каждое слово падало, как камень. — Я, по крайней мере, ценю красоту. И… невинность.

Последнее слово он произнёс с особой интонацией, и по моему телу пробежала новая волна дрожи — уже не только от страха. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от него, от этой невыносимой близости, от правды его слов.

— Пойдём, — его рука опустилась с моего лица и мягко, но неумолимо обхватила моё запястье. — Пора покинуть эти стены.

— Я никуда с тобой не пойду. Я остаюсь здесь, — спокойно ответила я.

Его пальцы чуть сильнее сжали моё запястье — не больно, но так, чтобы я почувствовала силу его хватки. Он не отступил, лишь приподнял бровь — в его тёмных глазах вспыхнула искра чего-то непонятного, возможно раздражения… или удивления.

— Останешься здесь? — тихо повторил он, и в его голосе прозвучала опасная шелковистая усмешка. — В монастыре, где у тебя нет ни имени, ни будущего? Где ты — просто ещё одна потерянная душа среди многих?

Марк потянул меня за собой всего на сантиметр, но этого хватило, чтобы нарушить моё равновесие. Я упёрлась ногами в каменные плиты.

— Твой отец подписал бумаги. Церковь получила щедрое пожертвование за твоё… освобождение от обетов, которых ты даже не давала, — Марк говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель. — Юридически ты уже моя. Морально… есть ли мораль в мире, где отцы продают дочерей?

За его спиной, в арке ворот, появилась фигура в тёмном — его слуга, молчаливый и неподвижный, ожидающий приказа.

— Ты можешь сопротивляться, Ева, — Марк наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха. Его дыхание было тёплым на моей коже. — Но это изменит только то, как мы выйдем отсюда. Тихо и достойно… или иначе. Выбор за тобой.

— Я останусь здесь, — повторила я тише, но уже без колебаний.

На мгновение повисла тишина. Я ждала. Ждала, что его пальцы сожмутся сильнее. Что он резко потянет меня вперёд. Что тот человек в тёмном двинется с места. Что всё закончится так, как я боялась. Но этого не произошло.

Хватка на моём запястье вдруг ослабла. Я не сразу это осознала.

Марк смотрел на меня несколько долгих секунд — внимательно, почти задумчиво, словно видел нечто большее, чем просто упрямство… а затем отпустил. Просто так.

Я резко вдохнула, не веря своим ощущениям. Рука осталась в воздухе, будто всё ещё помнила его прикосновение.

Это… всё?

— Хорошо, — тихо сказал он.

Его голос изменился. Уверенность не исчезла, но в нём появилось что-то мягкое, почти спокойное. Это пугало сильнее любого давления. Я подняла на него взгляд, не скрывая удивления.

— Ты… позволяешь мне остаться? — слова сами сорвались, прежде чем я успела их остановить.

Краешек его губ едва заметно дрогнул.

— Позволяю? — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Нет, Ева. Я просто не вижу смысла забирать тебя сейчас… если ты ещё не готова уйти.

Его взгляд скользнул по моему лицу — спокойный, почти мягкий, но в этой мягкости чувствовалась опасная глубина. Моё сердце снова сбилось с ритма. Я хотела что-то сказать. Возразить. Сказать, что он ошибается — но не смогла произнести ни слова.

Марк сделал шаг назад, давая мне пространство, которого я так отчаянно требовала мгновение назад.

— Я не люблю принуждение, — сказал он почти буднично. — Оно оставляет трещины, а мне нужно целое.

Его глаза снова встретились с моими.

— Оставайся, Ева.

Эти слова прозвучали как разрешение.

Я стояла неподвижно, всё ещё пытаясь понять, что только что произошло. Я была готова к борьбе. К страху. К тому, что меня просто уведут силой.

Он отпустил. И это пугало гораздо сильнее.

Глава 14

Ева.

Марк вернулся к своему слуге, стоявшему в тени арки, и едва заметно кивнул. Тот молча склонил голову и растворился в темноте, словно его и не было.

— Я дам тебе время, — он снова посмотрел на меня. На этот раз его взгляд был другим — изучающим, будто он рассматривал редкую, хрупкую вещь, которую решил не ломать сегодня. — Осознать. Смириться. Привыкнуть к этой мысли. Но помни, Ева… стены защищают только от ветра. Не от судьбы. И не от меня.

Марк развернулся, чтобы уйти. Его тёмный силуэт сливался с сумерками. Но в последний момент он обернулся и бросил на меня последний взгляд — полный обещания, тихой одержимости и абсолютной уверенности в том, что я уже принадлежу ему.

— До встречи, — сказал он просто.

Эти два слова прозвучали как приговор — отложенный, но неизбежный.

Я осталась стоять у холодной колонны, глядя, как его фигура растворяется в воздухе. Воздух, только что наполненный напряжением его присутствия, внезапно стал пустым и слишком холодным. Где-то в глубине монастыря зазвонили колокола, призывая к молитве — звук знакомый и обычно успокаивающий.

Мои пальцы невольно сжали складки простого полотняного платья. На запястье, где секунду назад была его хватка, всё ещё горело призрачное тепло.

— Он ушёл… — прошептала я себе.

Но облегчения это не принесло.

Из-за угла показалась сестра Агата — пожилая монахиня с морщинистым, добрым лицом. В руках она несла глиняный кувшин с водой.

— Дитя? Ты здесь одна? — её голос был мягким, заботливым.

Она остановилась, внимательно посмотрев на меня.

— Что-то случилось? Ты бледная.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как объяснить? Как рассказать о долгах отца, о бумагах, о человеке с тёмными глазами, который объявил меня своей собственностью?

— Ничего, сестра… — наконец выдавила я, заставляя губы сложиться в подобие улыбки. — Просто… задумалась.

Агата покачала головой, но не стала настаивать. Она положила свою сухую, тёплую руку мне на плечо.

— Мир полон бурь, дитя. Но здесь, в этих стенах, ты под защитой Господа.

Я кивнула, сглатывая ком в горле.

«Под защитой…»

Но именно сейчас эти древние каменные стены вдруг показались мне слишком тонкими. Слишком хрупкими. Словно они могли рухнуть от одного лишь звука его шагов, возвращающихся за мной.

Марк.

Чёрный автомобиль плавно скользил по вечерним улицам города, оставляя за собой отражения фонарей на мокром асфальте. Я откинулся на кожаном сиденье, мой профиль освещался мерцанием панели приборов. В пальцах я медленно вращал тяжёлое серебряное кольцо — привычный жест, который успокаивал. За окном проплывали силуэты зданий, но я их не видел. Перед внутренним взглядом стояла она.

Ева.

Её широко раскрытые глаза — в них одновременно страх и вызов. Дрожь в голосе, которую она пыталась скрыть. И это упрямство… Уголок моих губ едва заметно дрогнул. Большинство ломались сразу — плакали, умоляли, пытались торговаться. А она… она упёрлась босыми ногами в каменные плиты и сказала «нет». Словно это что-то значило. Словно у неё действительно был выбор.

«Глупая девочка», — подумал я.

Но в этой мысли не было раздражения. Наоборот — в ней звучала тёплая, тёмная нотка одобрения. Её сопротивление было искрой. Я чувствовал, как эта искра разожгла во мне нечто давно забытое — не просто желание обладать, а азарт охоты. Предвкушение того момента, когда эта гордая шея наконец склонится. Я закрыл глаза, позволяя образу всплыть снова. Её тонкая фигура в простом платье, которое не могло скрыть линий молодого тела. Светлые волосы, выбившиеся из скромной причёски. И этот взгляд… чистый, неиспорченный, полный ненависти. Мне хотелось поймать этот взгляд в тот момент, когда ненависть начнёт превращаться во что-то другое. В покорность. В страсть. В отчаяние.

Водитель — Джон — вёл машину молча, как и полагается. Я открыл глаза и посмотрел в тёмное небо за стеклом. Я представил её снова — там, во дворе монастыря. Прижатую к холодной стене. С её сбившимся дыханием. С тонкими запястьями в моих руках. Я мог бы взять её прямо там. Но нет. Слишком просто. Слишком грубо. Я дал ей время — не из милосердия. А потому что хотел большего. Хотел, чтобы она сама начала думать обо мне. Бояться. Ждать. Чтобы её собственное воображение стало моим союзником.

— До встречи, Ева, — тихо произнёс я в полумраке салона.

Машина свернула на подъездную аллею к дому — массивному, строгому особняку, скрытому за высокими стенами и старыми деревьями. Я вышел, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Ночной воздух пах влажной землёй и опавшими листьями. Внутри меня встретила тишина и запах старого дерева, полировки… и чего-то ещё — моего собственного присутствия, впитавшегося в стены за годы. Дворецкий молча снял мой плащ.

— Подготовьте кабинет. И принесите коньяк, — бросил я через плечо, поднимаясь по широкой лестнице.

В кабинете, обшитом тёмным дубом, я подошёл к окну. За ним раскинулся ночной сад. В руке я держал бокал, медленно вращая его, наблюдая, как жидкость ловит отблески камина. Мысли снова вернулись к ней. К тому дрожанию под пальцами. Это был не только страх. В нём была жизнь. Дикая. Живая. Я представил, какой она могла бы быть… в других обстоятельствах. В моей постели. Подо мной. В тишине этой комнаты. Я сделал глоток. Тепло разлилось по груди. Долгая игра… Она того стоила. Я позволю ей жить в иллюзии свободы. Позволю стенам монастыря казаться защитой. А сам буду наблюдать. Через людей. Через случайные встречи. Я поставил бокал на стол и открыл ящик.

Среди бумаг лежала небольшая фотография. Ева. Я провёл пальцем по её поверхности. Она станет реальностью, которая будет принадлежать мне полностью. Её упрямство я сломаю. Её гордость — приручу. А её тело…

Я отвернулся от камина. Завтра начнётся наблюдение. Мягкое. Незаметное. Я хочу узнать её.

На следующее утро в кабинете царила тихая деловая атмосфера. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тяжёлые портьеры, делил комнату на золотые полосы. Я сидел за массивным столом в идеально сидящем тёмном костюме. Передо мной стоял Джон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Монастырь Святой Агаты, — сказал я спокойно. — Девушка. Ева.

Я сделал паузу.

— Все долги её отца перешли ко мне. Вместе с правами на неё.

Пальцы тихо постукивали по столу.

— Мне нужно знать всё. Её распорядок дня. С кем она общается. Что читает. О чём думает… насколько это возможно.

Я поднял на него взгляд.

— Но она не должна этого почувствовать. Ни малейшего давления. Понятно?

Джон кивнул.

— Понятно, сэр. Всё будет сделано незаметно.

— Хорошо, — я слегка кивнул. — Выбери самый мягкий способ. Я не спешу.

В моих последних словах прозвучала та самая опасная, терпеливая уверенность. Я не просто собирал информацию — я создавал паутину. Тонкую, невидимую, которая медленно, но неотвратимо будет опутывать её жизнь. После ухода Джона я снова остался один. Подошёл к окну, раздвинул шторы, посмотрел в сад. Но мысли были далеко. Я представлял её. Возможно, сейчас — на утренней молитве. На коленях, на холодном каменном полу. Её губы шепчут чужие слова, а внутри — всё та же упрямая тишина. Я усмехнулся. Пусть думает. Пусть боится. Пусть надеется, что я забуду. Каждая такая мысль будет только приближать её ко мне. К тому моменту, когда она сама протянет руку — не в протесте, а в поиске спасения. А я буду ждать. Всегда на шаг впереди. Всегда в тени.

Ева.

Октябрьское солнце, вопреки времени года, грело почти по-летнему. Я пропалывала грядки, когда услышала чёткий, ритмичный звук: тук… тук… тук… Я подняла голову. За сараем стоял Каин. Его ряса была небрежно брошена на дрова. Мышцы на спине двигались в чётком ритме с каждым ударом топора. Я замерла, забыв о земле в руках, пораженная этим неожиданным зрелищем – не монахом, а мужчиной, сильным и уязвимым. Шрамы – полосы на бледной коже, рассказывали безмолвные истории. Он сунул топор в бревно, выпрямился и провел рукой по лбу, повернув голову. Его взгляд встретился с моим. На секунду в его глазах промелькнуло удивление, затем смущение. Он неторопливо наклонился, поднял с земли простую серую майку и натянул ее через голову.

— Ты не должна была этого видеть, — сказал он тихо, подходя ближе.

Ткань майки прилипла к влажной коже, через мокрую майку был виден рельеф его мышц. Он остановился в нескольких шагах от меня, тяжело дыша. Его лицо было серьезным, но в уголках глаз скрывалось неуловимое — неудобство или стыд.

— Работа грязная, — объяснил он, будто это могло оправдать все. — Ряса мешает.

Каин взглянул на мои руки, запачканные землей, потом снова поднял глаза на мое лицо. Его собственные руки, сильные и иссеченные тонкими белыми линиями, сжались в кулаки, а затем разжались.

— Холодно тебе? — спросил он неожиданно, его голос стал немного мягче.

— Нет, сегодня очень тепло, как для осени…слушай, наверное, это глупый вопрос, но разве тебе можно быть без одежды… в саду? Вместе со мной работает еще много других монахинь, разве им можно видеть тебя? — Конечно, во мне кипела ревность, я не хотела что бы в таком виде его видел кто-то кроме меня.

Уголок его рта дрогнул в полуулыбке, но в глазах не было веселья. Он шагнул поближе, сократив расстояние до одного шага. Запах свежей древесины, пота и теплой кожи смешался в воздухе.

— Правила? — Каин тихо фыркнул. — После того, что было в библиотеке… после того, что я сказал… ты думаешь, меня волнуют правила, Ева? — Он посмотрел через мое плечо в сторону огорода, где вдали виднелись согнутые фигуры в серой одежде. — Их здесь нет сейчас. А если бы и были... — Он медленно провел рукой по своему предплечью, словно ощупывая шрам под тканью. — Пусть видят. Мне все равно.

— Разве ты раньше не строго выполнял все правила? Что-нибудь изменилось?

Он умолк, его взгляд стал тяжелым и пронзительным. Снова взглянул на свои руки, потом медленно посмотрел на меня.

— Я строго выполнял правила, потому что в этом был смысл. Порядок. Защита от самого себя, его голос звучал низко и ровно. — А потом появилась ты.

Каин сделал шаг вперед, теперь мы стояли так близко, что я чувствовала тепло, которым веяло от него.

— Ты задаешь вопросы, на которые у меня нет ответа. Ты смотришь на меня так, будто видишь не монаха, а… человека. И эти правила, — он махнул рукой в сторону монастырских стен, — они больше не защищают. Они душат.

— Меня душат они уже месяц, а ты здесь уже очень давно, не могу даже представить, что ты чувствовал все это время.

Горькая улыбка коснулась его губ. Он отвел взгляд, глядя куда-то в сторону яблонь.

— Чувствовал? — произнес это слово так, словно пробуя его по вкусу. — Пустоту. Автоматизм. Каждый день — одно и то же: молитва, работа, послушание. Как будто ты не живешь, а просто... существуешь. Без желаний, без мыслей о будущем. Без права на ошибки.

В его усталых глазах вспыхнул огонь.

— А потом ты пришла. И эта пустота начала практически физически болеть. Потому что я вдруг понял, чего был лишен все эти годы. Эти правила, эта ряса... они стали казаться не спасением, а тюрьмой. В которой я больше не хочу сидеть смирно.

Он резко выдохнул, его плечи немного опустились, словно под тяжестью признания. Его взор стал прямым, практически вызовом.

— Я больше не хочу прятаться, Ева. Ни за этими стенами, ни по этим правилам. И если для этого нужно сбросить рясу... — Он сделал еще один шаг, и теперь между нами почти не было никакого расстояния. — Так я ее сброшу. Прямо здесь. Прямо сейчас. И пусть весь монастырь видит.

— Каин, тебе нужно успокоиться, нам следует бить осторожнее через Отца Серафима.

После этих слов он внезапно замер, его дыхание на секунду стало резче. Пальцы невольно сжались в кулаки, но потом медленно разжались. Он отступил на шаг, проводя рукой по лицу.

— Ты права, — его голос снова стал сдержанным, но в нем все еще дрожала невыразимая ярость. — Он ищет любой повод. Любую зацепку. Каин оглянулся через плечо, будто проверяя, нет ли кого-нибудь поблизости. — Но ведь это не меняет того, что я сказал. Осторожность — да. Но отступления — нет. Время нам возвращаться к своей работе, Ева, — внезапно закончил он.

— Да, да, конечно, ты тоже прав, — я обернулась и быстро пошла заканчивать начатую работу.

Еще несколько раз я возвращалась взглядом к Каину, но он словно больше не замечал меня, а этого разговора будто и не было. Я продолжала работать в саду, но мои мысли снова и снова возвращались к загадочному мужчине. Мой отец действительно продал меня. Осознание этого ударило прямо в сердце. Я точно больше никогда не вернусь к отцу, к тому месту, которое раньше называла домом.

Мои движения уже были почти механическими. Пальцы осторожно перебирали стебли, выдёргивали сорняки, перебирали землю — всё так, как меня учили. Тело действовало по привычке. Разум — давно был не здесь.

Он снова и снова возвращался к нему. К Марку. К тому взгляду — спокойному, уверенному, будто он уже всё решил за меня. Я опустила голову ниже, словно это могло скрыть мои мысли от всего мира. Земля под руками была тёплой, чуть влажной, пахла жизнью — настоящей, простой. Но внутри меня было совсем другое ощущение: холодное и пустое. Он сказал, что отец подписал документы… Эта мысль вернулась, как удар. Медленный, глухой, расходящийся внутри волнами.

Продал.

Слово было слишком грубым, слишком жестоким — но именно таким оно и было. Без украшений. Без оправданий.

Я сильнее сжала пальцы в земле, ногти вошли в мягкую почву. Перед глазами на мгновение возник образ отца. Такой знакомый. Такой… когда-то родной. Его голос, его фигура в дверях, его строгий взгляд. Я столько лет пыталась заслужить хотя бы крошку тепла. Хотя бы одобрение — и вот чем это закончилось. Даже не изгнанием. Продажей родной дочери.

Я резко выдохнула, будто пытаясь вытолкнуть это чувство из груди, но оно лишь глубже впилось внутрь. Медленно выпрямилась, вытирая руки о ткань одежды, на мгновение закрыла глаза, вдохнула глубже.

«Монастырь? Это разве мой дом?..»

Взгляд скользнул по саду. По тихим тропинкам. По стенам монастыря, которые ещё вчера казались мне защитой. Теперь — нет. Теперь в этих стенах появилась трещина. Невидимая, но от этого не менее реальная.

«Я здесь в безопасности?..»

Вопрос повис без ответа. Я вспомнила, как Марк стоял во дворе, как он говорил, как смотрел на меня. Он не был похож на человека, которого можно просто не пустить за эти стены. Он не выглядел тем, кто отступает. Напротив. В нём было что-то тихое и упрямое, почти неумолимое.

«Он просто придёт снова…»

В следующий раз всё может быть иначе. Не разговор. Не «выбор». Моя рука невольно коснулась запястья — там, где ещё будто оставалось тепло его пальцев, — и тут же резко отдёрнулась, словно я обожглась.

«Как долго продлится эта… безопасность?»

День? Неделя? Пока ему не надоест ждать?

Сердце сжалось.

«А если он просто заберёт меня?»

Мысль была настолько чёткой, что перехватило дыхание. Неизвестно куда. Неизвестно зачем. Я обняла себя руками, словно пытаясь удержать тело от дрожи.

«Мне нужна помощь…»

Это было очевидно — и в то же время совсем не просто.

Каин.

Его имя возникло первым. Он знает больше, чем говорит — я это чувствовала. В нём была сила, что-то… опасное, но в то же время надёжное.

Но можно ли ему доверять?

Мои щёки едва заметно вспыхнули — но на этот раз не от стыда. От растерянности.

А Мария?..

Мария была другой. Спокойной. Мягкой. С ней было легко говорить. Но поймёт ли она? Не испугается ли? Не расскажет ли всё кому-то… или хуже — Отцу Серафиму?

От одной мысли о нём внутри снова стало холодно. К нему — точно нет. Я медленно покачала головой, словно отрицая собственные мысли. Я не знала, кому доверять. Не знала, стоит ли вообще открываться. Потому что каждый выбор мог сделать только хуже. Я стояла посреди сада, окружённая тишиной, зеленью, покоем — и чувствовала себя так, будто стою на краю чего-то невидимого. Один шаг — и всё изменится. Навсегда. Я медленно вдохнула, подняла взгляд к свету неба, пробивающемуся сквозь ветви. И поняла только одно: я в опасности.

Я боюсь этого загадочного мужчину.

Я боюсь будущего…

Глава 15

Ева.

Свет ложился на пол цветными пятнами.

Я сидела ближе к краю скамьи, там, где можно было видеть и алтарь, и высокие витражи над ним. Я не молилась — по крайней мере, не так, как это делали другие. Мои руки спокойно лежали на коленях, а взгляд постоянно скользил: от людей — к свету, от света — к ним двоим.

Отец Серафим говорил ровно, без спешки. Его голос наполнял пространство, но не давил — скорее держал всё вместе, как невидимая нить. Я не вслушивалась в слова полностью, лишь улавливала отдельные фразы, которые всплывали и исчезали, как что-то знакомое, но уже далёкое.

Каин стоял чуть позади и сбоку. Он двигался тихо, почти незаметно: подать книгу, поправить что-то на аналое, сделать шаг назад. В нём была собранность — не напряжённая, а внутренняя, как у человека, который знает, где ему нужно быть. Я задержала на нём взгляд дольше, чем нужно. А потом быстро перевела взляд на витражи.

Цвета были слишком яркими для такого тихого места. Синие, красные, золотые — они рассыпались по стенам и полу, касались лиц людей, но не задерживались. Я провела пальцем по краю скамьи, словно проверяя, что всё это реально. Голос отца Серафима снова стал отчётливее, но я опять потеряла эту нить. Вместо этого просто наблюдала.

Как Каин чуть склоняет голову, когда слушает. Как не смотрит на людей — только на то, что делает. Свет с витража скользнул по его плечу, задержался на несколько секунд — и исчез. Я тихо выдохнула. Здесь, среди голосов, света и чужих молитв, было что-то странное — ощущение, что всё может быть иначе. Не легче, но… иначе.

Вера…

Слово звучало странно даже в моей голове. Будто что-то очень большое — и в то же время совершенно чужое. Я перевела взгляд на людей впереди. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы, кто-то стоял с закрытыми глазами, словно действительно разговаривал с кем-то невидимым.

— «Они все уверены, — подумала я. — Или делают вид, что уверены».

Мои пальцы едва сжались.

— «Как это — верить?»

Не словами. Не привычкой. А по-настоящему. Что есть кто-то, кто видит. Кто знает. Кто… не отворачивается. В груди появилось знакомое ощущение — не боль, а что-то холоднее.

— «Если Он есть… …то где Он был?»

Я сглотнула. Вопрос не был новым. Он возвращался снова и снова, в разных формах, но всегда с той же пустотой внутри. Когда было страшно. Когда некуда было спрятаться. Когда тишина в доме означала не покой, а ожидание. Я опустила взгляд.

— «Может, Его просто нет».

Эта мысль была простой, даже удобной. Но почему-то — не до конца убедительной. Потому что тогда… почему здесь иначе? Почему эта тишина не такая, как тогда? Почему она не давит, а… держит?

Взгляд сам поднялся к витражам, где свет снова рассыпался цветами.

— «Если вера — это не уверенность… …а просто попытка остаться здесь, не убегая?»

Странная мысль. Я не сложила руки в молитве, не прошептала ни слова. Просто осталась сидеть.

Последние слова службы растворились в воздухе так же тихо, как и начались. Люди начали расходиться — сначала медленно, с этим особенным шорохом шагов и приглушённых голосов, а потом всё быстрее. Кто-то задерживался у икон, кто-то крестился на выходе. Пространство постепенно пустело.

Я не спешила вставать — будто если хоть шевельнусь, что-то нарушится. Мой взгляд скользнул вперёд. Каин уже был у алтаря. Он двигался так же тихо, как и во время службы: складывал книги, что-то аккуратно поправлял, собирал вещи. В его движениях не было спешки — только привычка и сосредоточенность. Я наблюдала за ним несколько секунд, а потом отвела взгляд.

— Дитя.

Я едва заметно вздрогнула. Рядом стоял отец Серафим, я не услышала, как он подошёл.

— Благодарю тебя, — сказал он спокойно, с той же ровной интонацией, что и во время службы. — За пожертвование. Это большая поддержка для монастыря.

Я несколько секунд просто смотрела на него, будто не до конца поняла слова.

— Я… — я остановилась. — Простите?

На моём лице, кажется, появилась искренняя растерянность.

— Я не совсем понимаю, о чём вы.

Отец Серафим слегка наклонил голову, внимательно всматриваясь мне в глаза. В его взгляде не было подозрения — только спокойная проверка, будто он пытался сопоставить что-то.

— Пожертвование от твоего родственника, — пояснил он. — Нам передали, что это от вашей семьи.

Тишина.

Я моргнула.

— «Родственника?..»

И вдруг — Марк. Его голос, почти небрежно брошенная фраза:

— «Я сделал щедрое пожертвование монастырю».

Тогда это прозвучало как что-то незначительное. Почти случайное. Теперь — нет. Я почувствовала, как что-то внутри сжалось.

— А… — тихо сказала. — Пожалуй, я понимаю. — Мой голос стал ровнее, но в нём появилась осторожность. — Это… не совсем я.

Я на секунду отвела взгляд, словно взвешивая, стоит ли объяснять больше. Отец Серафим медленно кивнул.

— В любом случае, это доброе дело, — сказал он. — Иногда даже те, кто сам этого не осознаёт, становятся частью чего-то правильного.

Я ничего не ответила. Когда он отошёл, она снова перевела взгляд на Каина. Тот всё ещё убирал, будто ничего не изменилось.

Марк…

Зачем?

Мои пальцы снова слегка сжались. Свет от витражей уже почти исчез. Я поднялась со скамьи и не спеша пошла к выходу. Коридор был прохладнее, чем храм. Шаги едва отдавались от каменного пола, растворяясь в тишине. Я шла медленно, проводя пальцами по стене — будто проверяя реальность этого места. Мысль появилась резко и не отпускала.

— «Почему вдруг… так?»

Я вспомнила голос отца Серафима. Спокойный. Мягкий. Почти… тёплый. Шаг. Ещё один.

— «После пожертвования».

Я слегка сжала губы.

— «Неужели всё так просто?»

Если есть деньги — к тебе относятся иначе. Если нет — ты просто… ещё один человек среди многих. Знакомое ощущение. Слишком знакомое.

— «Неужели даже здесь?..»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я остановилась на мгновение. Где-то далеко кто-то закрыл дверь — звук прошёлся по коридору и стих.

— «А может, я выдумываю».

Я выдохнула. Мне точно нужно успокоиться. Мои шаги снова стали медленнее. Коридор тянулся дальше — тихий, ровный, без ответов.

Следующие несколько дней тянулись скучно и долго. Мы с Каином договорились видеться реже, избегать совместной работы, чтобы не вызывать подозрений. Мария, как и обещала, занялась моим «покаянием». Каждое утро она заходила ко мне, проверяла, спрашивала, как я себя чувствую, а также учила меня многим новым молитвам.

— Ты сегодня снова не спала, — тихо сказала Мария, не глядя на меня, перебирая чётки в руках.

— Спала, — солгала я. — Просто сны были… странные.

— Странные сны не оставляют таких глаз, — она подняла взгляд. — Они оставляют страх. А у тебя что-то другое.

Я молчала.

— Ты что-то скрываешь, Ева.

— А если и так? — я резко подняла голову. — Разве это грех?

Мария едва улыбнулась, но в её глазах не было тепла.

— Грех — не в том, что ты скрываешь. Грех — в том, почему ты это делаешь.

Я отвела взгляд.

— Мария…

Она ничего не сказала, лишь слегка наклонилась вперёд, внимательно слушая. Я вдохнула, но слова будто застряли где-то внутри.

— Мне… страшно.

— Чего именно ты боишься? — тихо спросила она.

Я сразу покачала головой.

— Я не знаю, как объяснить… — голос сорвался. — Это не что-то одно.

Мария не перебивала.

— Я не понимаю, что со мной происходит, — продолжила я, сжимая край рукава. — Я будто смотрю на себя со стороны… и боюсь того, что могу увидеть.

Несколько секунд она молчала, а потом очень осторожно сказала:

— Страх не всегда означает, что ты на тёмной стороне.

Я горько усмехнулась.

— А если означает?

— Тогда это хорошо, что ты его чувствуешь, — ответила она. — Потому что те, кто действительно переступает черту… обычно уже не боятся.

Мария мягко взяла меня за руку, когда в коридоре вдруг послышались шаги. Я замерла. Она тоже это услышала — я почувствовала, как её пальцы едва напряглись. Шаги остановились прямо за дверью.

Тишина. А затем — лёгкий стук.

— Можно?

Моё сердце резко ударилось о грудь. Я сразу узнала этот голос. Мария перевела взгляд на дверь, затем — на меня. В её глазах на мгновение мелькнула тень чего-то… настороженного.

— Каин? — тихо спросила она.

Стук повторился, чуть настойчивее.

— Ева, я знаю, что ты там.

Мария медленно поднялась.

— Хочешь, я скажу, что ты занята?

Я резко подняла голову.

— Нет.

Она на секунду задержала на мне взгляд, будто пытаясь что-то понять… а затем кивнула.

— Хорошо.

Мария подошла к двери и открыла её. На пороге стоял Каин. Он выглядел спокойным. Слишком спокойным. Его взгляд скользнул по Марии — быстро, оценивающе — а затем остановился на мне. Едва заметная улыбка коснулась его губ.

— Простите, что мешаю, — сказал он, но в голосе не было настоящего раскаяния. — Я искал Еву.

Мария не отступила сразу.

— Разве тебе можно сюда приходить? — её тон оставался вежливым, но уже не мягким.

Каин чуть наклонил голову.

— Как видишь, я здесь.

Тишина снова натянулась между ними. Я почувствовала, как в груди сжимается тот самый страх.

— Всё хорошо, — тихо сказала я. — Я выйду.

Мария медленно обернулась ко мне.

— Ты уверена?

Я не была уверена, но всё равно кивнула. Она отступила в сторону, пропуская меня вперёд, но когда я проходила мимо, едва коснулась моей руки.

Едва слышно прошептала:

— Будь осторожна.

Я вышла в коридор. Каин отступил на шаг, давая мне место, но его взгляд не отрывался от моего лица. Дверь за спиной тихо закрылась. Несколько секунд мы молчали, затем он слегка наклонился ближе.

— Ты рассказала ей? — тихо спросил он.

— Рассказала что?

— Ты знаешь о чём я говорю, Ева.

Я почувствовала, как холод снова пробегает по спине.

— Ты меня пугаешь, — прошептала я. — Она не глупая и всё поняла сама.

Каин на мгновение замер. Он медленно выдохнул, и в этом выдохе был целый спектр эмоций — облегчение, тревога, усталость.

— Хорошо, — сказал он просто.

Его рука невольно потянулась к моей щеке, но он остановил себя, опустив ладонь. Здесь, в пустом, но опасном коридоре, даже такое прикосновение было риском.

— Она не скажет Отцу Серафиму, — прошептала я, больше убеждая себя, чем его. — Она… она смотрела на меня не с осуждением. С печалью.

Каин кивнул, но в его глазах читались сомнения. Он знал, что в монастырских стенах знание — это оружие, а жалость — ненадёжный союзник.

— Нам нужно уйти отсюда, — он оглянулся по сторонам, его взгляд стал острым, оценивающим. — Есть одно место, где нас не найдут до вечерней службы.

Он шагнул ближе, и его шёпот стал ещё тише, почти сливаясь со скрипом старых дверей.

— Старый чердак над библиотекой. Его запечатали после того, как обрушилась часть свода.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала не только страсть, но и что-то другое — потребность в укрытии, несколько часов, украденных у мира.

— Там куча пыли, холодно и темно, но там тихо. И там… мы можем просто быть. Пойдёшь со мной? Сейчас?

Каин не стал ждать моего словесного ответа. Вместо этого его пальцы осторожно обхватили моё запястье — не хватка, а вопрос, приглашение. Его прикосновение сквозь ткань рясы было таким тёплым.

— Пойдём, — прошептал он, и в его голосе прозвучала решимость, заглушающая остатки сомнений.

Он повёл меня не по главному коридору, а в сторону узких служебных лестниц, ведущих в хозяйственные помещения. Наши шаги эхом отдавались в каменной тишине, каждый звук казался громким. Каин двигался уверенно, знал каждый поворот, каждую скрипучую доску, которую нужно обойти.

Наконец он остановился перед ничем не приметным деревянным люком, вверх к нему вели шаткие деревянные ступени, следы краски на них давно облупились.

— Это здесь, — сказал он.

Раздался тихий скрип, и часть люка отъехала, открывая сплошную темноту. Когда мы поднялись на чердак, воздух там пах пылью, старыми книгами и древесиной. Слабый свет из маленького окна выхватывал из полумрака плавающие частицы пыли. В углу, у дальней стены, кто-то — возможно, сам Каин в одну из своих одиноких ночей — соорудил что-то вроде импровизированного убежища. На полу лежало несколько старых мешков из-под зерна, сверху наброшено грубое, но чистое шерстяное одеяло. Рядом стоял деревянный ящик, служивший столом.

Теперь мы были отрезаны от мира — в этой тишине, которую нарушало лишь наше дыхание и редкие капли воды, падающие где-то далеко в темноте. Движения Каина были точными, но в них чувствовалась внутренняя дрожь. Он повернулся ко мне — в его обычно спокойных, светлых глазах бушевал огонь.

— Не роскошно, — сказал он с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Но здесь... мы можем побыть наедине.

Он посмотрел на меня. В полумраке его черты казались резче, глаза — глубже. Весь его облик, обычно сдержанный и собранный, теперь выдавал усталость и странное, нервное ожидание.

— Боишься? — тихо спросил он, не приближаясь, оставляя мне пространство.

Я медленно обвела взглядом чердак. Страх был, но не тот, что пугал раньше. Это было другое — трепетное, живое чувство, смешанное с острым желанием и странным спокойствием от этой изоляции.

— Нет, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Здесь... спокойно.

Я сделала шаг к импровизированной кровати, в прохладном воздухе кожа покрылась мурашками. Каин замер на мгновение, словно всё ещё борясь с внутренним запретом. Он подошёл ко мне не как священник, а как мужчина — медленно, без спешки. Его пальцы нашли моё лицо в полумраке, коснулись щеки, провели по линии челюсти.

— Ты дрожишь, — прошептал он, его голос был низким, бархатным от желания.

— Не от холода, — ответила я, прижимаясь щекой к его ладони.

— Здесь нас не найдут, — его голос прозвучал низко и немного хрипло.

Он наклонился и поцеловал меня. Этот поцелуй был другим — не таким, как первый в библиотеке, не таким нежным. Его руки скользнули под тонкую ткань моего платья, коснулись обнажённой кожи на талии. Я вздрогнула, но не отстранилась, а наоборот, прижалась ближе.

Он мягко опустил меня на грубое шерстяное одеяло, не разрывая поцелуя. Я отчётливо чувствовала шершавую ткань рясы — всё это было реальным, ощутимым, далёким от призраков прошлого.

Его губы оторвались от моего рта, оставив на губах жар, и переместились к шее, к ключице. Он целовал мою кожу медленно, почти благоговейно. Его пальцы нашли застёжку на моём платье, и он расстегнул её одним уверенным движением. Холодный воздух коснулся груди, но сразу же его ладони накрыли меня, согревая.

— Каин, — вырвалось у меня, когда его большой палец провёл по моему соску, уже твёрдому и чувствительному.

В тусклом свете я увидела его лицо — напряжённое, с тёмными глазами, полными такой жадной нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Я хочу видеть тебя, — прошептал он хрипло. — Всю.

Я вскрикнула в его губы, когда его пальцы коснулись меня там, где я уже была влажной и горячей от желания. Он не спешил, двигая пальцами с терпеливой, почти мучительной нежностью, изучая каждую мою реакцию, каждый вдох.

— Ты такая... открытая для меня, — прошептал он в мои приоткрытые губы, его дыхание было горячим и прерывистым. — Такая красивая.

Его пальцы углубились, я выгнулась, впиваясь ногтями в его спину. Мир сузился до этого чердака над библиотекой, до его прикосновений.

— Пожалуйста, — выдохнула я, даже не зная, о чём прошу…

— Дай мне сделать тебе приятно, не бойся, я не обижу тебя... и мы... не здесь, не сейчас... — прошептал он.

Каин опустился между моих ног, словно язычник, падающий на колени перед самым священным алтарём. Каждый поцелуй был клятвой. Каждое движение языка — молитвой. Сначала его губы коснулись внутренней стороны моего бедра, и я снова вздрогнула. Его дыхание было горячим на моей коже. Медленно, не отрывая от меня взгляда, он припал губами к самой сокровенной части моего тела.

Я вскрикнула, схватившись за его волосы. Каин не останавливался, его язык находил нежные, чувствительные места, о которых я даже не подозревала. Он двигался то медленно и ласково, то настойчиво и требовательно, словно изучая карту моего тела, находя те точки, которые заставляли меня стонать.

Одной рукой он придерживал меня за бедро, а пальцы другой осторожно вошли в меня, синхронизируя движения с движениями языка. Я запрокинула голову назад, моё дыхание стало частым и прерывистым.

— Каин... я... — я не могла договорить, потому что волна нарастающего удовольствия смыла все слова.

Он почувствовал, как моё тело начало содрогаться в первой в моей жизни кульминации, и не отстранился, а продолжил, мягко продлевая мой оргазм, пока последние судороги не утихли. Только тогда он поднял голову, его губы блестели влагой. Он смотрел на моё раскрасневшееся лицо, на полуприкрытые глаза, и в его взгляде была глубокая, почти болезненная нежность.

— Вот так, — прошептал он хрипло, поднимаясь и прижимая меня к себе.

Его собственное тело было напряжено от возбуждения, но в этот момент его волновала только я и мои ощущения.

— Чувствуешь? Это только начало, — тихо сказал Каин.

Глава 16

Его собственное тело было напряжено от возбуждения, но в этот момент его волновала только я и мои ощущения.

— Чувствуешь? Это только начало, — тихо произнёс Каин.

Каин.

Только тогда я отстранился, тяжело дыша. Моё собственное тело горело, а в паху стояла тупая, ноющая боль от возбуждения. Я посмотрел на неё — её глаза были закрыты, губы приоткрыты, грудь быстро поднималась и опускалась. Я лёг рядом, обнял её, притянув к себе. Мои губы коснулись её виска.

— Это было только для тебя, — прошептал я хрипло, и в голосе звучала смесь триумфа и глубокого понимания.

Я лежал рядом, чувствуя, как её сердцебиение постепенно замедляется, синхронизируясь с моим собственным. Моя рука лежала на её животе, большой палец нежно водил по коже. В тишине чердака было слышно только наше дыхание.

Через несколько минут Ева открыла глаза. Она повернула голову и посмотрела на меня. В её взгляде не было стыда — только глубокая, спокойная усталость и ещё что-то… наверное… осознание того, что произошло между нами.

— А ты? — её голос был тихим, хриплым от недавних криков. — Тебе… тоже нужно…

Я на мгновение закрыл глаза, стиснув челюсти. Да, нужно. Моё тело требовало разрядки с такой силой, что это было почти больно. Ряса не скрывала мою эрекцию.

— Не сейчас, — выдохнул я, открыв глаза. — Не здесь. Не так.

Я повернулся на бок, чтобы смотреть на неё.

— Этот раз был про тебя. Только про тебя. Чтобы ты знала, каким это может быть. Каким это должно быть — без спешки, без страха, — я провёл рукой по её щеке.

Я приподнялся на локте, моя тень упала на неё.

— Запомни это чувство, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Запомни, каково это — быть желанной. Быть любимой. Это твоё. Когда-нибудь мы уйдём отсюда, и я смогу давать тебе это снова и снова.

Сначала она молчала, и я уже подумал, что она жалеет о том, что между нами произошло. Вдруг я услышал неожиданный вопрос:

— Правда, что оральный секс считается особым грехом? — почти шёпотом спросила Ева.

Вопрос повис в воздухе чердака — резкий и странный. Я медленно повернулся к ней, и в моих усталых глазах мелькнула тень — не стыда, а горькой иронии.

— В катехизисах и уставах об этом прямо не сказано, — ответил я тихо, голос был низким и ровным. — Но отцы-аскеты рассуждали так: они считали, что любое семяизвержение вне лона женщины и без цели зачатия — это бесплодная растрата жизни. Грех онанизма. А то, что было между нами… они бы назвали это извращением. Искажением естественного порядка. Грехом против природы и против скромности. — Мои губы искривились в безрадостной улыбке. — Но они считают грехом и то, что я хочу сбросить эту рясу, и то, что я просто дышу рядом с тобой.

Я протянул к ней руку и коснулся щеки, пальцы провели линию её скулы.

— Ты спрашиваешь о грехе, Ева? Весь этот чердак, каждый наш вздох, каждый стон — для них это адское пламя. Но я… — я наклонился ближе, моё дыхание смешалось с её. — Я чувствовал себя ближе к Богу, когда целовал тебя, больше чем за все годы в этой каменной клетке. В твоей невинности есть святость, которую они никогда не поймут.

Я резко отстранился, в глазах читалась решимость, выкованная из стали и боли.

— Пусть называют это грехом. Я уже давно выбрал свою исповедь, и она не перед ними.

Ева долго молчала, просто слушая мою речь. Я уже почти привык к этой её тишине — не холодной, а напряжённой, будто слова стояли где-то совсем рядом, но не могли вырваться.

— Ты когда-то спрашивал… о моём прошлом, — тихо сказала Ева, не глядя на меня. — Почему я не люблю, когда ко мне прикасаются без предупреждения. Почему я всегда прислушиваюсь, когда кто-то входит в комнату.

Она сжала пальцы, будто сдерживая что-то внутри.

— Он не всегда хотел меня продать, — начала она тихо, её голос звучал странно спокойно на фоне нашего тяжёлого дыхания и тишины. Она подняла с пола тяжёлое покрывало и накинула его на плечи, будто искала защиты не от холода, а от воспоминаний. Я открыл глаза, мой взгляд был затуманен, но теперь в нём читалось пристальное внимание. Я не перебивал, только поправил одежду — движения были медленными, усталыми.

— Сначала у нас была обычная семья. Папа работал в офисе маркетологом, мама — консультантом в магазине. Я помню запах её духов — дешёвых, сладких. И то, как папа катал меня на своих плечах.

Она села, обхватив колени руками.

— Потом он начал играть. В карты, на тотализаторе, в автоматы. Сначала по мелочи, «из интереса». Потом… больше. Он потерял работу. Мама плакала по ночам. А потом однажды… она просто ушла. Утром я проснулась, а её вещей уже не было. Ни записки, ничего. Как будто её и не существовало.

Ева замолчала, глядя на пыльные лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях.

— После этого он сломался. Играл всё больше. Денег не было. Долги росли. А потом… пришли они.

Она обняла себя крепче, будто от холода.

— Один из них, тот, кому папа был должен больше всего… он увидел меня. Мне было пятнадцать. Он сказал отцу, что долг можно… списать. Частично. Если…

Её голос сорвался. Она сглотнула, заставляя себя продолжить.

— Отец сначала кричал, ругался. Потом… замолчал. А на следующую ночь пришёл пьяный. Сказал, что у него нет выбора. Что это единственный способ. Что я должна понять… что я должна помочь семье.

Я сидел рядом неподвижно, как статуя. Моё лицо было каменным, но в глазах бушевала буря — ярость, боль, беспомощность.

— Он не изнасиловал меня тогда, — прошептала она, и это прозвучало ещё страшнее. — Наверное, мне просто повезло… если так можно сказать. Он… ждал, пока я повзрослею. Уже через два года отец силой тащил меня по улице к его машине, крича только, что «время пришло»…

Она подняла на меня глаза, в них дрожали слёзы, но она не дала им упасть.

— Когда он проигрывал — он бил меня. Не всегда сильно… иногда просто, чтобы… выпустить злость. Будто я была причиной всего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я напрягся, но не двигался.

— Самое страшное было не это, — прошептала она. — Он приводил людей. Пьяных. Шумных. Они смотрели… так, будто меня там не было как человека.

Она глубоко вдохнула.

— Несколько раз… они пытались. Я пряталась, закрывалась, убегала. Я научилась быть тихой. Невидимой. Научилась слышать шаги ещё до того, как открывается дверь.

Я больше не мог это слушать. Я сдвинулся с места и опустился перед ней на колени, мои движения были лишены всякой нежности — только злость кипела во мне. Я взял её руки в свои большие ладони, покрытые старыми шрамами, сжал её маленькие, холодные пальцы.

— Ева, — мой голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Ты самая храбрая душа, которую я когда-либо встречал.

Я поднёс её руки к своим губам и поцеловал костяшки, одну за другой, медленно, почти благоговейно.

— Твой отец… он не имел права. Никто не имеет права.

В моих глазах вспыхнуло что-то тёмное и опасное.

— Если бы я знал… если бы он был сейчас здесь…

— Не надо, — перебила она, положив пальцы мне на губы. Её прикосновение всё ещё дрожало.

— Он… сломанный человек. Просто у него не нашлось… чердака. Или сада. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты спас меня. Не тогда, на улице, а здесь. Сейчас. Ты показал мне, что… прикосновение может быть не болью. Что близость может быть не грязной сделкой.

Я закрыл глаза, прижав её ладонь к своей щеке. Чувствовал, как по коже бегут мурашки.

— Я не святой, Ева. Я грешник. И то, что мы делаем… это тоже грех в глазах церкви, в глазах мира.

— А в твоих глазах? — тихо спросила она.

Я открыл глаза.

— В моих глазах это единственное, что когда-либо имело смысл. Единственная настоящая молитва.

Снаружи раздался далёкий звон колокола — первый удар перед службой. Мы оба вздрогнули, будто нас облили ледяной водой. Реальность — холодная и неумолимая — ворвалась в наше хрупкое убежище. Я резко поднялся на ноги.

— Теперь точно нужно идти. Сейчас.

Глава 17

Каин.

Снаружи послышался отдалённый звон колокола — первый удар перед службой. Мы оба вздрогнули, словно нас окатило ледяной водой. Реальность, холодная и беспощадная, ворвалась в наше хрупкое убежище. Я резко поднялся на ноги.

— Теперь точно нужно идти. Сейчас.

Ева молча поднялась, натягивая на себя одежду быстрыми, немного неловкими движениями. Её пальцы всё ещё слегка дрожали — то ли от спешки, то ли от того, что между нами только что произошло. Я стоял рядом, отвернувшись лишь наполовину, словно давая ей пространство, но не мог заставить себя полностью отвести взгляд. Мои глаза невольно скользнули по её силуэту — не жадно, не так, как раньше, а иначе. Теперь в этом взгляде было что-то глубже, я видел не только тело.

— «Боже… какая же она красивая».

Не идеальная, не холодная, как статуи святых в монастыре. Живая. Настоящая. С царапинами, страхами, тенями в глазах — и именно это делало её… неприкосновенной в каком-то странном, почти святом смысле. Моя челюсть напряжённо сжалась.

— «И что они с тобой сделали…»

В голове на миг вспыхнули обрывки её слов — тёмные, грязные, тяжёлые. Чужие руки. Взгляды. Страх. Я резко вдохнул, словно пытаясь физически вытолкнуть эти картины из головы.

— «Ты не должна была через это проходить».

Я опустил взгляд на свои руки — со шрамами, привыкшие к сдержанности и наказанию. И вдруг почувствовал странное, почти невыносимое желание — не владеть, не брать… а защитить.

— «Я не позволю, чтобы тебя снова так сломали».

— Готова? — тихо бросил я, уже возвращаясь к реальности.

Ева лишь кивнула.

Дверь чердака едва слышно скрипнула. Мы выскользнули в коридор, и мир сразу изменился. Холод камня, запах ладана и далёкие голоса. Я автоматически выпрямился, натянув на лицо привычную маску сдержанности. Шаги стали ровными, уверенными — такими, какими они должны были быть. Но внутри меня всё ещё горело.

Я шёл впереди, иногда бросая короткие взгляды назад — проверяя, рядом ли она. Не отстала ли. Не потеряется ли в этих одинаковых, душных коридорах.

— «Держись ближе».

Узкий проход, потом поворот. Тени от свечей дрожали на стенах, словно живые. Откуда-то донёсся звук шагов. Я мгновенно остановился, рука инстинктивно поднялась, останавливая Еву. Я прижался к стене, утягивая её в тень вместе с собой. Моё тело напряглось, как струна. Шаги прошли мимо.

Тишина. Я почувствовал, как её плечо слегка касается моей груди. Как она дышит — тихо, но быстрее обычного. Взгляд скользнул по её лицу в полумраке.

— «Сильная… сильнее, чем я».

Мы двигались дальше — быстро, осторожно, словно воры в собственном доме. Я чувствовал, как реальность снова сжимает меня в тисках — обеты, правила, стены, которые не прощают. Но теперь что-то изменилось.

— «Я уже не вернусь назад».

Мы почти дошли до бокового крыла, когда услышали звук, а потом неразборчивые голоса. Шаги. Не один. Двое… возможно трое. Я резко замер. Моё тело сработало быстрее мысли — я схватил Еву за запястье и резко потянул в сторону, в узкую нишу между колоннами, где тень была гуще.

— Тихо, — прошептал я почти беззвучно.

Мы прижались к холодной стене, а шаги и голоса становились всё ближе...

— …настоятель уже ждёт, — прозвучал один голос, строгий, раздражённый.

— Я видел свет на чердаке, — другой ответил тише. — Там кто-то был.

Внутри меня всё сжалось.

— «Чёрт… давно я не говорил этого слова в этих стенах… наверное, никогда, пусть даже мысленно».

Мой взгляд мгновенно скользнул к Еве. Она стояла совсем близко. Слишком близко. Её дыхание было быстрым, прерывистым. Я чувствовал его на своей шее. Чувствовал, как её пальцы невольно сжимают ткань моей рясы.

— «Только не сейчас…»

Шаги стали громче. Свет свечи скользнул по полу — и начал подбираться к нашему укрытию. Я резко шагнул вперёд, почти вжимая Еву глубже в тень. Моя рука легла ей на плечо — твёрдо, но осторожно, удерживая. Моё собственное сердце билось слишком громко.

— Может проверим? — сказал один из монахов.

Шаги внезапно остановились, и наступившая тишина стала невыносимой. Ева едва заметно вздрогнула, и я почувствовал это. Почувствовал каждый её мускул, напряжённый от страха. Моя рука инстинктивно чуть сильнее сжала её плечо.

Свет скользнул ещё ближе. Ещё шаг — и нас увидят.

— Нет, — вдруг отмахнулся первый голос. — Оставь. У нас нет времени на глупости.

Пауза, а потом — шаги, которые начали удаляться. Свет исчез. Я ещё несколько секунд не двигался, словно не верил, что всё обошлось. Наконец выдохнул, моя рука всё ещё сжимала плечо хрупкой Евы, и я отстранился.

— Прости, — быстро проговорил я.

— Всё хорошо, я испугалась, но, к счастью, нас не заметили, — с выдохом прошептала Ева.

Ева смотрела на меня, и в её глазах был страх… и одновременно полное принятие.

— Нужно идти, — тихо сказал я, но голос был немного хриплым.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один — и только тогда позволил себе обернуться, проверяя, что она рядом.

Я уже входил в часовню. Двери тяжело закрылись за моей спиной, и знакомый запах ладана сразу ударил в грудь. Свет свечей дрожал, отражаясь в золоте икон. Монахи уже стояли на своих местах. Я не остановился, шаги ровные, спина прямая, а лицо — спокойное, почти отстранённое. Словно ничего не произошло.

Я занял своё место, склонил голову, как и остальные. Голос Отца Серафима эхом разнёсся под сводами. Служба началась.

Я механически повторял слова молитвы, но они меня не касались. Пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. Перед глазами — не иконы. Не тексты. А она. Её взгляд в темноте. Её дыхание. Её история.

Голос настоятеля звучал дальше — ровно, уверенно, словно мир был простым и понятным. Я медленно поднял взгляд. Всё это вдруг показалось чужим. Я закрыл глаза на мгновение, словно это была единственная честная молитва, на которую я сейчас способен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Где-то вдали снова прозвенел колокол. Служба продолжалась.

Ева.

Я почти не помнила, как дошла до своей комнаты. Коридоры сливались в один длинный, бесконечный туннель — холодный, тихий, опасный. Я шла быстро, но старалась не бежать, не привлекать внимания. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком.

Ещё немного… ещё немного…

Я скользнула за последний поворот, оглянулась — никого.

Дверь. Руки едва слушались. Быстро, но тихо открыла её, проскользнула внутрь и сразу закрыла за собой, прижавшись спиной к дереву.

Тишина. Настоящая.

Мои плечи дрогнули, словно только сейчас тело позволило себе осознать, что произошло. Я закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Сердце билось так сильно, что, казалось, его можно услышать за стенами.

— «Мы могли попасться…»

Эта мысль пришла слишком поздно — и от этого стала ещё страшнее. Я медленно отошла от двери и села на край кровати, сжимая пальцами ткань платья. Перед глазами снова всплыл тот момент в тени — его рука на моих плечах, его дыхание, тихая, сдержанная сила. Я провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки напряжения — но вместо этого только сильнее почувствовала тепло, которое ещё не успело исчезнуть.

— Всё хорошо… — прошептала я самой себе, но голос всё равно дрожал.

Я поднялась, подошла к маленькому окну. Оттуда был виден внутренний двор монастыря — тёмный, спокойный, словно ничего и не произошло. Но я знала, что всё изменилось.

Марк.

Я сидел в полумраке своего кабинета, пальцы медленно постукивали по полированной поверхности стола. Мой взгляд был направлен в окно, за которым медленно опускались сумерки над городом. Мой помощник Джон стоял у двери, слегка склонив голову. До этого я выслушал его доклад о том, что ничего особенного в ней нет — обычная, общается с несколькими монахинями, ходит на службы, хотя не особо ими интересуется, напряжённые отношения с настоятелем, но всё же кое-что интересное нашлось: кажется, у неё странные отношения с одним из молодых священников по имени Каин.

— «Обычная она может быть только для тебя, идиот…»

— «Обычная», — повторил я уже вслух, почти задумчиво.

Мой голос был низким, ровным, но в нём чувствовалась стальная нить напряжения. Я повернулся в кресле, и свет настольной лампы упал на резкие черты лица, подчёркивая холодную красоту тёмных волос.

— Каин, — произнёс я имя, растягивая звуки, словно пробуя их на вкус. — Молодой священник. Интересно.

Я поднялся с места, тёмный костюм сидел на мне идеально, сшитый на заказ по моим меркам. Я подошёл к окну, глядя на огни города, вспыхивающие внизу.

— Насколько… близки эти отношения? — спросил я, не оборачиваясь.

В моём тоне не было прямого вопроса — только тихое, опасное любопытство. Помощник слегка зашевелился, ощущая тяжесть этого молчаливого ожидания.

— Они часто встречаются в саду после вечерней службы. Говорят что иногда… надолго. И вчера он проводил её до самой комнаты.

Я медленно кивнул, уголки губ чуть приподнялись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённую тепла.

— Спасибо. Это всё.

Когда дверь закрылась за помощником, я остался один в тишине кабинета. Взял со стола тонкую сигарету, прикурил, и дым заклубился в лучах света.

— Ева и Каин, — прошептал я в тишину. — Как поэтично… и как неудобно.

В голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная нотка чего-то личного — не ревности, а острого, живого интереса. Игры, в которую я только что решил вступить. Я медленно выдохнул дым, наблюдая, как он растворяется в прохладном воздухе кабинета. Пламя зажигалки отразилось в тёмных глазах, словно далёкие вспышки.

— Мне нужно увидеть это самому, — сказал я вслух самому себе.

Голос был низким и решительным. Я затушил сигарету в хрустальной пепельнице — движение точное и безжалостное. Надев тёмное пальто, вышел из кабинета, мои шаги были почти бесшумными по мраморному полу. Ночь уже полностью вступила в свои права, когда я подъехал к монастырю.

Оставив машину в тени высоких деревьев, я прошёл через боковые ворота знакомой тропой, которую знал, наверное, слишком хорошо. Сад монастыря тонул в лунном свете и глубоких тенях. Воздух был прохладным и пропитан запахом влажной земли и ночных цветов. Я замер в темноте, слившись с очертаниями старой каменной стены.

И тогда увидел их.

Ева стояла под огромным кипарисом, её светлые волосы казались серебряными в лунном свете. Перед ней — юноша в тёмной рясе. Каин. Он что-то тихо говорил, его руки жестикулировали. Ева слушала, склонив голову, но даже на расстоянии я видел напряжение в её плечах.

— Я больше так не могу, — донёсся до меня обрывок фразы, произнесённый низким, взволнованным мужским голосом. — Каждый раз, когда ты уходишь…

Ева подняла руку, словно желая остановить его, но Каин перехватил её пальцы. Я почувствовал, как мои мышцы непроизвольно напряглись.

— Ты знаешь, что это невозможно, — ответила Ева, и в её голосе прозвучала усталость.

Каин шагнул ближе, его лицо теперь было освещено полосой лунного света. Молодое, страстное, искажённое внутренней борьбой.

— Нет ничего невозможного, если…

Я больше не слушал, только наблюдал, как пальцы Каина сжимают руку Евы, как её тело слегка отклоняется назад — не от отвращения, а от какой-то беспомощной слабости.

В груди что-то холодное и тяжёлое сжалось в тугой узел. Я отвернулся и бесшумно растворился в ночи, оставив двух влюблённых в их лунном саду. Когда я садился в машину, моё лицо было непроницаемым, а в глазах горел новый, острый огонь. Игра только начиналась. Я уже видел в ней гораздо больше, чем простое наблюдение.

Глава 18

Марк.

Я сидел в машине, двигатель был заглушен, и тишина салона казалась густой, почти осязаемой. Я смотрел на тёмный силуэт монастыря, мои пальцы медленно сжимались и разжимались на руле, кажется, я был здесь совсем недавно... Я достал телефон и набрал номер, не отрывая взгляда от освещённых окон вдали.

— Джон, ответь на один вопрос, — голос в трубке прозвучал низко и без эмоций, как лезвие. — Она всё ещё девственница?

На другом конце линии повисла короткая пауза. Джон, кажется, был шокирован прямотой вопроса.

— Насколько я могу судить... да, — осторожно ответил он. — Её поведение, её комната... ничего не указывает на обратное. Но с Каином...

— Но с Каином что? — мягко перебил я, и в этой мягкости чувствовалась железная хватка.

— Они близки эмоционально. Очень. Но физически... пока всё остаётся в рамках приличия. Насколько это возможно в их ситуации. Мне проверить?

Я медленно выдохнул. В темноте салона моё лицо было похоже на маску из бледного мрамора.

— Нет. Я сам.

Я сбросил вызов, не попрощавшись.

Мой взгляд снова обратился к монастырю, но теперь в нём читалась не просто наблюдательность, а что-то личное, более тёмное. Вопрос был задан не из любопытства. Это была оценка. Оценка территории, границ, уязвимостей.

Сначала я завёл двигатель, а потом резко заглушил его — что-то внутри меня надломилось. Уже через несколько минут я стоял у двери настоятеля, Отца Серафима.

Дверь в кабинет настоятеля была тяжёлой, из чёрного дуба. Я толкнул её без стука, войдя в просторное помещение. В воздухе стоял запах старой бумаги, воска и ладана. За массивным деревянным столом сидел Отец Серафим. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны, а лицо, изрезанное морщинами мудрости и аскезы, выражало скорее усталость, чем удивление при виде сына. Он отложил в сторону толстый фолиант.

— Марк, — спокойно произнёс он. — Я почувствовал твоё присутствие в стенах монастыря ещё до того, как мне доложили. Ты снова здесь из-за той девушки?

Я остановился посреди комнаты, не приближаясь. Мои руки были спрятаны в карманах пальто, поза — расслабленная, но каждый мускул под контролем.

— И да, и нет, отец, — ответил я, и мой низкий голос мягко наполнил тишину кабинета. — Дело не только в ней, а в том, что связывает её с молодым священником. Каином.

Отец Серафим медленно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы перед собой. Его проницательный взгляд изучал меня.

— Каин, — повторил он это имя, и в его голосе прозвучала какая-то особенная, сдержанная нота. — Я знаю о его увлечении. Что именно в их связи тревожит тебя, сын мой? Ты ведь не из тех, кто ревнует без причины.

— Я обеспечиваю это место, отец, — я слегка выделил слово, и мой взгляд стал жёстче. — Мои пожертвования поддерживают эти стены. И я ожидал, что тот, кто здесь главный, будет следить за... порядком. Особенно за теми, кто находится под опекой монастыря. Почему ты позволил этой связи возникнуть? Или, может... — я сделал паузу, — ты даже поощрял их?

На лице моего отца мелькнула тень боли, быстро скрытая привычной сдержанностью.

— Я не надзиратель за сердцами, Марк, хотя мне тоже не нравится их связь. Я духовный пастырь. Ты всегда видел мир как поле контроля. Это твоё проклятие.

— Моё проклятие? — я тихо усмехнулся, но в этом не было веселья. — Или твоё разочарование? Ты ведь мечтал, чтобы я стал таким, как он. Надел рясу, говорил о милосердии, целовал крест. Но я выбрал другое — власть. Более... ощутимую. И ты не смог мне этого простить.

Я сделал шаг вперёд, моя тень легла на стол.

— Поэтому ты нашёл себе другого сына. Брошенного щенка с улицы. Взял его, отмыл, вложил в него все свои несбывшиеся мечты о благочестивом наследнике. И теперь считаешь его большим сыном, чем меня. Я прав, отец?

Тишина в кабинете стала густой, вязкой. Отец Серафим опустил взгляд на свои сложенные руки — сухие, покрытые тёмными пятнами возраста. Когда он снова заговорил, его голос звучал тихо, но с неожиданной твёрдостью.

— Я дал крышу и путь душе, которая в этом нуждалась. Каин... у него было доброе сердце, жаждущее света. Да, я увидел в нём то, что надеялся увидеть в тебе. Но он не заменил тебя, Марк. Никто не может заменить моего сына. Даже если этот сын... отрёкся от всего, что я считал важным.

— Отрёкся? — резко перебил я, и в моём спокойствии впервые появилась трещина, через которую прорвался сдержанный гнев. — Я построил империю из ничего. Я даю тебе деньги, на которых держится эта обитель, а ты называешь это отречением? Ты просто не смог смириться с тем, что твой сын не стал твоей копией. Твоей марионеткой. Хотя в чём-то мы всё же похожи... не так ли, отец? Своей жестокостью и жаждой власти.

Я отвернулся, подошёл к окну, глядя на монастырский двор, где несколько минут назад стояла Ева. Моя спина, прямая и напряжённая, была обращена к отцу.

— Теперь этот... Каин, — я произнёс имя с ледяным презрением, — это уличный щенок, которого ты приютил, забрал у меня не только отца, но и любовь. Теперь он метит на большее. На то, что принадлежит мне. На Еву. Какая ирония.

Я обернулся. Моё лицо было бледным и совершенно бесстрастным, только в глубине тёмных глаз бушевала буря.

— Отца он у меня уже забрал, твою любовь — тоже. Но Еву... Еву он у меня не отнимет. Я больше не позволю ему ничего забирать. Ничего.

Отец Серафим поднялся из-за стола. Вдруг он показался очень старым и уставшим, но в его осанке всё ещё была несгибаемая сила веры.

— Что ты задумал, Марк? — спросил он, и в его голосе прозвучал настоящий страх — не за себя, а за другого. — Ради всего святого, он просто потерянный юноша! Ты не можешь...

— Могу, — холодно отрезал я. — Если он прикоснётся к ней — он умрёт. Это не угроза тебе, отец, это просто информация. Чтобы ты понял, на чьей стороне сейчас твой долг. Ты можешь молиться за его душу, но не сможешь защитить его тело. Никто не сможет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я повернулся к двери.

— Ты выбрал его своим духовным сыном. Теперь живи с последствиями этого выбора. Помни: каждый раз, глядя на него, ты будешь видеть мою тень. И понимать, что это ты подвёл его под удар.

Я вышел из кабинета отца, не оборачиваясь, тихо закрыв за собой тяжёлую дверь.

В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных часов на каминной полке. Отец Серафим медленно опустился в кресло. Его рука дрожала, когда он потянулся к простому деревянному кресту, лежавшему на столе. Он сжал его в ладони так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Господи, — прошептал он, закрывая глаза. — Что я сделал? В чём мой грех? В том, что дал приют сироте? Или в том, что не сумел удержать собственного сына от пропасти?

Ева.

Холод пробирал до костей. Я плотнее закуталась в пальто, втягивая подбородок в воротник, но это мало помогало. Сад был почти мёртв — голые ветви деревьев тянулись к небу, словно чёрные пальцы, а земля под ногами поскрипывала от лёгкого мороза. Именно поэтому я и пришла сюда. В такой холод никто не гуляет. Никто не ищет. Никто не видит.

Я остановилась возле старого каменного фонтана, который давно уже не работал. Дыхание вырывалось белым паром, сердце билось быстрее, чем хотелось бы. Где-то вдали… вспышка. Я резко обернулась, заметив свет фар машины вдалеке. Они мелькнули между деревьями — на мгновение, совсем коротко. Я замерла. Это было странно. Слишком странно для этого места и этого времени, но уже через секунду свет исчез, словно его и не было. Я медленно выдохнула.

Паранойя.

Обычная, старая и знакомая. Та самая, что заставляет меня прислушиваться к каждому шагу. Та самая, что не отпускает даже здесь. Я на миг закрыла глаза. Ощущение, что за мной следят, никуда не исчезало.

— Ты рано.

Я резко обернулась. Каин стоял в тени, словно вырос из темноты. Как всегда — спокойный снаружи, но я уже научилась видеть другое.

— Ты тоже, — тихо ответила я.

Он подошёл ближе, и между нами осталось лишь несколько шагов. Достаточно, чтобы чувствовать его присутствие. Недостаточно, чтобы привлечь лишнее внимание… если кто-то вдруг нас увидит. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем следовало.

— Ты замёрзла, — тихо сказал он.

— Нет.

— Ну и лгунья, — усмехнулся он.

Несколько секунд мы просто стояли молча.

— Мы не можем так…, — первой заговорила я. — Это… слишком опасно.

Он медленно кивнул.

— Я знаю.

— Тогда что дальше? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Каин, мы не можем просто… прятаться между этими стенами и делать вид, что ничего не происходит.

Он молчал. Дольше, чем хотелось бы. Его взгляд скользнул в сторону — на деревья, на темноту, на что-то, что было за пределами меня.

— Я думал, что всё решено, — наконец тихо сказал он. — Моя жизнь. Мой путь.

Его голос был спокойным… но под этим спокойствием что-то трещало.

— Я отдал это Богу. Полностью. Без остатка.

Он снова посмотрел на меня.

— Но теперь… — он сделал шаг ближе. — Теперь я думаю только о тебе.

Моё сердце сбилось с ритма.

— Постоянно, — добавил он тише. — Во время молитвы. Во время службы. Даже когда просто молчу. — Его губы едва сжались. — Я не могу от этого избавиться, не могу делать вид, что ничего не чувствую.

Холод вдруг почувствовался сильнее, меня начало трясти.

— Это неправильно, — прошептала я, но без сил.

— Да, — он не стал отрицать. — Но это единственное, что кажется мне правильным.

Я опустила взгляд. Снег тихо хрустнул под ногами, когда я сделала шаг назад.

— И что ты будешь делать? — спросила я слишком тихо.

Он долго не отвечал. Я уже почти подумала, что он снова спрячется за молчанием.

— Я могу служить Богу не здесь, — наконец сказал он. — Не в этих стенах. Не в этой… клетке.

Я подняла глаза.

— Вера — это не камень и не правила, — продолжил он. — Это то, что внутри. — Его голос стал тише, но твёрже. — Если я останусь здесь… я либо сломаюсь. Либо предам и тебя, и себя.

Где-то вдали я снова увидела… едва заметный отблеск света между деревьями. Я резко перевела туда взгляд, но ничего. Пусто. …Я снова повернулась к нему.

— Ты говоришь о побеге? — тихо спросила я.

Его ответ был коротким.

— Я говорю о выборе. Я могу просто уйти… Отец Серафим, мне кажется, я не могу его оставить, несмотря на насилие… — внезапно Каин замолчал. — Он мне как отец, как бы это ни звучало, я люблю его — это больная, зависимая любовь.

Ветер резко прошёлся по саду, заставив ветви тихо зашуршать. Я посмотрела на него и впервые поняла — он уже почти всё решил. Словно стоял на краю и уже наклонился вперёд, но ещё не сделал шаг.

— Это не любовь, — тихо сказала я, сама не до конца уверенная, имею ли право это говорить. — Это… то, к чему тебя приучили. То, что ты должен был принять, чтобы выжить.

Он резко отвёл взгляд.

— Не надо… — отрезал он.

Его голос стал жёстче, словно я задела что-то болезненное.

— Ты не знаешь всего.

— Тогда расскажи мне, — я сделала шаг ближе, несмотря на холод. — Потому что сейчас это выглядит так, будто ты остаёшься не из-за веры и даже не из-за него.

Он молчал. Ветер снова прошёлся по саду, подняв сухие листья, оставшиеся под снегом. Где-то в глубине опять мелькнул свет — коротко, почти незаметно. На этот раз я не отвела взгляд сразу.

— «Там точно кто-то есть…»

Но я заставила себя снова посмотреть на него. Каин стоял напряжённый, руки сжаты в кулаки, словно он сдерживал что-то внутри.

— Я остаюсь, потому что боюсь, — вдруг тихо сказал он.

Я замерла. Он медленно перевёл взгляд на меня.

— Боюсь, что если уйду… всё, во что я верил, рассыплется. Что я окажусь пустым. Что все эти годы… были ничем. — Его голос стал глуше. — Отец Серафим спас меня от ужасного прошлого, которое могло ждать мальчишку на улице, дал приют, образование, веру, очищение. Хотя он всегда учил:

что тело = грех;

желание = слабость;

любовь = опасность.

В чём-то он так прав. И теперь, если я уйду, это будет словно предать не только его. Но и себя прежнего.

Я сделала ещё шаг, теперь уже совсем близко.

— А если останешься? — тихо спросила я.

Он не ответил сразу. Я видела, как внутри него что-то ломается — медленно, тихо, почти незаметно.

— Тогда я предам тебя, — наконец сказал он.

Слова повисли в холодном воздухе. Я вдохнула, чувствуя, как что-то сжимается внутри.

— И себя настоящего, — добавил он ещё тише.

Тишина стала плотной, почти ощутимой. Он вдруг поднял голову, словно тоже что-то почувствовал. Его взгляд стал резким, сосредоточенным.

— Ты это видела? — тихо спросил он.

Я кивнула. Несколько секунд мы просто смотрели в темноту между деревьями. Где-то в темноте… что-то едва слышно щёлкнуло. Каин резко повернул голову в ту сторону.

— Пойдём, — тихо, но твёрдо сказал он, уже хватая меня за руку. — Сейчас.

Его пальцы сжали мою руку лишь на мгновение — достаточно, чтобы сдвинуть меня с места. Потом он сразу отпустил. Будто этого и не было. Мы пошли быстро, почти синхронно, но уже не касаясь друг друга. Между нами снова появилась эта осторожная дистанция — несколько шагов, которые должны были защитить нас больше, чем любые слова. Сад казался ещё темнее, чем раньше. Ветки тихо шелестели над головой, ветер пробирался под одежду, холод кусал кожу. Я шла чуть позади, стараясь ступать туда же, куда и он — чтобы лишний раз не хрустеть снегом. Каин не оборачивался, но я чувствовала — он слушает.

Мы больше не разговаривали, только быстрые шаги, белый пар от дыхания и напряжение, тянувшееся за нами, как тень. Наконец впереди возникли тёмные очертания дверей. Вход в монастырь. Каин замедлился лишь перед самым порогом, коротко взглянул в сторону — проверяя, нет ли никого. Потом открыл дверь и вошёл первым. Я — за ним.

Тепло. Оно не было сильным, но после сада показалось почти обволакивающим. Воздух здесь был другим — более густым, наполненным запахом старого дерева, воска и едва ощутимого ладана. Дверь тихо закрылась за спиной.

Коридор тянулся вперёд — длинный, каменный, освещённый мягким светом свечей в настенных подсвечниках. Полированный пол отражал их дрожащий свет, и всё вокруг выглядело немного нереальным, словно мы вошли в другой мир. Здесь всё было упорядоченным. Тихим и контролируемым.

Каин сразу изменился. Его шаги стали медленнее, ровнее. Плечи распрямились, лицо снова стало спокойным, почти отстранённым — тем самым, которое видели все остальные. Будто сада и не было. Я шла чуть позади, глядя ему в спину.

— «Как он это делает?..»

Свечи тихо потрескивали. Где-то далеко эхом раздался глухой звук — возможно, дверь или шаги в другом крыле. Коридоры монастыря в это время были пусты и погружены в тишину, нарушаемую лишь нашими осторожными шагами по каменным плитам. Каин шёл чуть впереди, его тёмная ряса мягко шелестела при движении. Я шла за ним, сердце билось от смеси тревоги и того запретного волнения, которое возникало каждый раз, когда мы оставались наедине.

Наш путь как раз проходил мимо массивной дубовой двери кабинета настоятеля. Внезапно из-за двери донеслись приглушённые, но явно напряжённые голоса. Один — низкий, властный и холодный, как сталь. Мне казалось, будто я уже где-то слышала этот голос… Другой — старческий, сдавленный, полный боли и укора. Разобрать слова было невозможно, но сам тон говорил о яростной, возможно даже жестокой ссоре.

Каин резко остановился, схватив меня за локоть и приложив палец к губам. Его глаза, обычно такие ясные, были полны тревоги.

— Тише, — прошептал он. — Отец точно не один.

Мы замерли, прижавшись к прохладной стене. Я почувствовала, как ладонь Каина на моей руке слегка дрожит. Не от страха, а от какого-то странного, почти интуитивного предчувствия.

— Нам нужно уйти немедленно, — поспешно сказал Каин, уже уводя меня дальше по коридору, подальше от этой двери. — Они могут выйти в любую минуту. Нас не должны видеть вместе… особенно здесь.

Мы почти побежали, свернув за угол, в более узкий и тёмный проход. Только там Каин позволил себе выдохнуть, опершись о стену.

— У Отца Серафима… есть сын, — тихо произнёс он, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Я видел его всего несколько раз, и то мельком, много лет назад.

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами. Эта новость казалась невероятной.

— Сын? — переспросила я. — Но… я всегда думала… Я была уверена, что именно поэтому он и спас тебя, забрал с улицы. Потому что у него не было своих детей. Что он одинок…

Каин горько усмехнулся, глядя куда-то в пустоту перед собой.

— Ошибалась. У него есть родной сын. Тот, кто должен был унаследовать не только его имя, но и… всё это. — Он сделал неопределённый жест рукой, охватывая стены, дух этого места, саму судьбу. — Но он выбрал другой путь. Совсем другой. Отец Серафим никогда не рассказывает о нём.

Я молчала, переваривая эту информацию. Образ сурового старца в моём сознании вдруг обрёл новые, тревожные грани.

— Он… здесь? Сейчас? — спросила я, мой взгляд невольно метнулся назад, в сторону кабинета. Тот низкий, ледяной голос всё ещё отдавался в ушах, вызывая смутную, инстинктивную дрожь.

Каин кивнул, его лицо стало серьёзным и сосредоточенным.

— Скорее всего, да. Больше некому. После его визитов отец обычно молчит и ходит подавленным днями.

Он вздохнул, оттолкнувшись от стены, и его взгляд снова стал мягче, когда он посмотрел на меня.

— Нам правда нужно разойтись. Если кто-то из редких гостей, а тем более… он… увидит нас вместе…

Он не договорил, но я поняла. Опасность была слишком близко.

— Хорошо, — прошептала я, но не сдвинулась с места. Моя рука сама потянулась и коснулась его руки, всего на мгновение. — Будь осторожен, Каин.

Он сжал мои пальцы в ответ:

— Ты тоже. И… не ищи встречи, пока… пока всё не утихнет. Пожалуйста.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но тут из-за угла коридора, ведущего к кабинету, донеслись чёткие, уверенные шаги. Неспешные, тяжёлые, принадлежащие человеку, который никуда не спешит и знает, что ему уступят дорогу.

Каин замер, его лицо побледнело. Он резко оттолкнул меня в глубокую нишу, где стояла старая деревянная скамья для молитв, а сам встал перед ней, приняв безразличный, отстранённый вид, опустив глаза и сложив руки.

Из-за поворота вышел он. Марк. Я сразу его узнала. Чёрные волосы, безупречно уложенные, тёмное дорогое пальто, резко контрастирующее с аскетичной каменной серостью стен. Он шёл, не глядя по сторонам, его взгляд был направлен куда-то вдаль, внутрь себя, но при этом казалось, что он замечает всё. Его тёмные глаза скользнули по Каину, задержались на нём на долю секунды — холодная молния, оценивающая, — и тут же нашли меня, в тёмной нише. Он остановился. Тишина в коридоре стала оглушающей.

— Ты, должно быть, Отец Каин? — сказал Марк.

Его голос был тихим, ровным, но каждое слово падало, как отполированный камень.

— И… Ева. Какая неожиданная встреча в таком уютном уголке монастыря.

Он не улыбался. Его губы были плотно сжаты, а во взгляде читалась не просто холодность, а что-то глубже — хищное, изучающее внимание. Он сделал шаг ближе, и пространство коридора внезапно сжалось, наполнившись напряжением.

— Я только что разговаривал с моим отцом, — продолжил он, и слово «моим» прозвучало с особой, почти собственнической интонацией. — На очень важную тему. Кажется, некоторые темы… витают в воздухе этого святого места.

Я невольно отступила ещё глубже в нишу, чувствуя, как камень холодит мою спину даже сквозь одежду. Каин стоял неподвижно, его плечи напряглись. Кажется, это был сон, хуже уже быть не могло. Двое мужчин, которые точно не могли и не должны были встретиться в моей голове. Я до сих пор не могла понять, как это произошло…

— Я не знаю, как к Вам обращаться, — начал Каин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы знакомы с Евой?..

— Совсем недавно… — сказал Марк, его взгляд переключился с Каина на меня, и в нём снова вспыхнул этот странный интерес. — Что вы здесь делаете? Вы ведь наверняка знаете, что встречи священника и послушницы монастыря… не одобряются. Не так ли, Ева?

Он обратился ко мне напрямую, и от этого моё сердце ушло в пятки. Я не нашла, что ответить, лишь молча кивнула, не в силах отвести взгляд от его тёмных, пронизывающих глаз.

— Очень разумно, — одобрил он, и в его голосе прозвучала опасная шелковистая нотка. — Видишь ли, Каин, я ценю порядок. Я очень не люблю, когда кто-то или что-то нарушает установленный порядок. Особенно в местах, которые я… финансирую. И особенно когда это касается людей, которые мне интересны.

Он снова шагнул вперёд, на этот раз сократив дистанцию настолько, что я почувствовала лёгкий, дорогой аромат его одеколона — холодный, как зимний лес.

— Я дал тебе время, Ева, ты использовала его не слишком разумно, — сказал он уже почти шёпотом, но каждое слово резало, как лезвие. — Я никогда не повторяюсь. Считай это… последним предупреждением.

Он медленно перевёл взгляд на Каина, и в его глазах вспыхнуло что-то безжалостное.

— А тебе, молодой священник, я дам один совет. Держись подальше от того, что принадлежит другим. Даже если это всего лишь… внимание. Монастырь — такое хрупкое место, и люди в нём тоже, их слишком легко сломать.

Не дожидаясь ответа, Марк плавно развернулся и пошёл дальше по коридору, его шаги постепенно затихали. Он оставил после себя лишь ледяную, гнетущую тишину.

Глава 19

Ева.

Каин выдохнул так, будто впервые за всё это время этого разговора смог вдохнуть нормально. Его лицо больше не выражало привычной нежности — оно стало каменным, почти чужим. Он не подошёл ко мне, а остался стоять там, где стоял, скрестив руки на груди.

— Почему ты солгала мне, Ева?

— Я ничего не…

— Не лги мне, — его голос был низким, ровным, но в нём дрожала сталь. — Отец Серафим говорил со мной о пожертвовании. О щедром даре, который твоя семья внесла в монастырскую казну. Сначала я не понял. Потом сестра Агата рассказала мне, что видела тебя с каким-то статным мужчиной.

Я побледнела. Мои руки сжали грубую ткань рубашки так сильно, что костяшки побелели.

— Отец Серафим благодарил моих родственников за пожертвование… зачем он лгал? Получается, деньги были от его сына… — размышляла я вслух.

Миллион вопросов кружился у меня в голове, но голос Каина снова вернул меня к реальности.

— Ева? — Каин сделал шаг вперёд, и в свете огня его лицо было искажено болью, острее гнева. — Он тот человек, который… выкупил тебя у твоего отца? Как вещь? За долги? И ты позволила ему… иметь права на тебя?

— Нет! — наконец вырвалось у меня, и это был крик, полный отчаяния и ужаса. Моё тело дрожало мелкой дрожью. — Нет, Каин, ты не понимаешь! Я не позволяла! Никогда… Я в таком же шоке, как и ты, я даже не подозревала, что он родной сын Отца Серафима… о Боже… — я схватилась за голову, не в силах сказать больше ни слова.

Слёзы, горячие и горькие, потекли по щекам, но я всё же пыталась продолжать говорить, тихо всхлипывая:

— Он приходил сюда, — прошептала я, обнимая себя за плечи, словно от холода. — Сестра Агата видела нас в саду. Он… он сказал, что отец продал меня ему за долги, что мой отец дал слово, что долг погашен, говорил о каких-то документах, что я принадлежу ему… Я сказала, что останусь здесь, что я не вещь, которую можно купить. И, как ни странно, он позволил мне остаться в монастыре, сказал, что даст мне время… Я боялась его, Каин, боюсь до сих пор… до сих пор не могу поверить, что он может быть сыном Отца Серафима… это невозможно… нет…

Каин стоял неподвижно. В его глазах бушевала буря. Ненависть к тому мужчине, жалость ко мне, ярость из-за собственного бессилия и… стыд. Стыд за то, что усомнился во мне.

— Почему ты не сказала мне? — его голос сорвался, потеряв прежнюю твёрдость.

— Потому что боялась! Потому что ты заставил меня почувствовать себя чистой! — закричала я, сделала шаг и ударила его кулаками в грудь, не в силах сдержать рыдания. — Впервые в жизни кто-то смотрел на меня не как на долг или собственность, а как на человека! Ты целовал меня, а не оценивал! Ты называл меня своей, и в твои слова звучали как спасение, а не как приговор! Я боялась, что если ты узнаешь правду… то увидишь во мне ту же испорченную вещь, что и мой отец!

Мои удары ослабли, и я просто уткнулась лицом ему в грудь, всё моё тело тряслось от судорожных рыданий. Каин медленно, будто просыпаясь от кошмара, обнял меня. Он прижал меня к себе так крепко, словно хотел защитить от всего мира.

Мы всё ещё стояли возле кабинета Отца Серафима. Уже было всё равно, слышит ли он нас за дверью или делает вид, что не слышит — там царила абсолютная тишина.

— Прости меня, — прошептал он мне в волосы, и его собственный голос был сдавленным. — Прости, что заставил тебя это сказать. Прости, что усомнился. Ты не вещь. Никогда ею не была. Ты… ты моя благодать. Моё падение и моё единственное искупление.

Он отстранился, взял моё лицо в ладони, заставляя посмотреть на него. В его глазах не осталось и тени недоверия — только решимость, острая, как лезвие. Я замерла, увидев в его взгляде что-то пугающее.

— Он больше никогда не прикоснётся к тебе, — сказал Каин просто, как констатацию факта. — Ни мыслью, ни взглядом.

— Что ты собираешься делать? — мой голос дрожал.

Я видела шрамы на его руках, знала о его прошлом, о жестокости, через которую он прошёл. В его спокойствии сейчас было нечто куда опаснее, чем гнев.

— Я сделаю то, что должен, — он отпустил моё лицо и отвернулся, отступив на шаг назад. — Я не позволю ему забрать тебя.

— Но как? Ты священник. У тебя нет власти над такими, как он.

— У меня есть власть над душами, — тихо сказал он. — А у таких людей, как Марк, души гнилые и трусливые. Они верят в ад, Ева. Они боятся его. И я… я знаю, как выглядит ад. Я жил в нём.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела уже не того нежного любовника, который ласкал меня совсем недавно, а другого человека. Того, кто выжил в кошмаре и научился в нём ориентироваться.

— Я не убью его, — сказал Каин, будто читая мои самые тёмные мысли. — Это было бы слишком милосердно. И это погубило бы нас обоих. Нет. Я заставлю его отказаться от тебя. Добровольно. На бумаге. Со всеми печатями.

— Как? — снова спросила я, уже не с надеждой, а с леденящим душу предчувствием.

Он притянул меня к себе, его губы коснулись моего лба в почтительном, но отстранённом поцелуе.

— Не спрашивай. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя. Доверься мне в этом так же, как доверилась в другом. — Он посмотрел на меня, и на мгновение в его взгляде мелькнула прежняя нежность, быстро затуманенная холодной решимостью. — Ты сказала, что я заставил тебя почувствовать себя чистой. Теперь я сделаю тебя свободной. По-настоящему свободной. Даже если ради этого мне придётся запачкать свою душу так, что ни одна молитва её не отмоет.

— Каин…

— Не нужно, Ева… нам давно пора уходить отсюда, доверься мне и хватит этих разговоров. Если кто-то спросит, ты ничего не знаешь. Ты спала. Ты видела сны. Хорошие сны.

Он просто развернулся и пошёл по коридору, не сказав больше ни слова, а я осталась одна в проходе, где теперь витала призрачная тень чего-то тёмного и опасного. Я обхватила себя руками, но дрожь не проходила. Он ушёл, чтобы бороться с демоном из моего прошлого. Я боялась не только за него — я боялась того, во что он может превратиться, чтобы спасти меня. И того, останется ли хоть что-то от того нежного, сломанного юноши, который находил утешение в моих объятиях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Утро пришло слишком рано. Я проснулась не сразу — скорее вынырнула из сна, как из холодной воды. Дыхание было тяжёлым, рваным, а сердце билось так, будто я только что бежала. Темнота комнаты ещё не успела полностью раствориться. Лишь тусклый свет пробивался сквозь узкое окно. Я снова зажмурилась.

Нет…

Но образы не исчезали — они всегда приходили одинаково.

Мой дом, тот самый большой, но удушающий, с запахом алкоголя и старой пыли. Голоса за стеной. Крики. Разбивающееся стекло. Я сижу на полу, обняв колени, и считаю секунды между ударами — будто это может помочь.

— Тише… — слышу свой детский голос.

Дверь резко распахивается. Я вздрогнула и резко села в кровати. Комната снова стала моей. Тишина, никаких криков. Никаких шагов за дверью. Только моё дыхание. Я провела руками по лицу, чувствуя холод кожи. Пальцы слегка дрожали.

Я медленно встала, накинула на плечи тёплую накидку и подошла к окну. Снаружи было серо — то самое утреннее время, когда ночь ещё не отпустила, а день не решился начаться. Сад выглядел спокойно. Слишком спокойно. Коридоры монастыря встретили меня привычной тишиной. Хотя все уже проснулись, никто никуда не спешил. Шаги глухо отдавались эхом. Где-то вдалеке кто-то двигался, звякнула посуда, тихо закрылась дверь. Я шла, опустив взгляд, стараясь выглядеть как обычно. Обычной и незаметной.

— Ева?

Я вздрогнула и подняла голову. Сестра Мария стояла у узкого окна, держа в руках корзину с бельём. Её лицо было спокойным, чуть уставшим, но тёплым.

— Ты сегодня рано, — мягко сказала она.

— Не спалось, — ответила я, заставив себя слабо улыбнуться.

Она внимательно посмотрела на меня, будто хотела что-то сказать… но не сказала.

— Бывает, — просто кивнула. — Особенно когда холодает. Эта зима слишком суровая.

Я кивнула в ответ.

— На кухне уже есть горячий чай, — добавила она. — Если хочешь согреться.

— Спасибо.

Я сделала шаг, чтобы уйти, но она вдруг снова заговорила:

— Ты не была в саду вчера вечером?

Сердце пропустило удар. Я заставила себя не остановиться.

— Нет, — спокойно ответила я, чуть повернув голову. — Там же холодно.

Сестра Мария слегка наклонила голову.

— Да… холодно.

Её взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем нужно. Потом она улыбнулась.

— Иди, не опаздывай.

— Хорошо.

Кухня встретила меня теплом ещё до того, как я полностью вошла внутрь. Здесь всегда было иначе. Не так тихо, как в коридорах. Не так холодно, как в кельях. Воздух был густым от запахов — свежего хлеба, трав, чего-то тушёного, медленно доходящего на огне. Я на мгновение остановилась у двери, позволяя этому теплу окутать меня.

На длинном столе уже стояли глиняные кружки. Я молча взяла одну, налила себе горячего чая из большого металлического чайника. Пар поднялся вверх, коснулся лица. Я обхватила кружку обеими руками. Горячо. Именно так, как нужно. Сделала осторожный глоток, чувствуя, как тепло медленно разливается внутри, вытесняя остатки ночного холода… и страха.

Я открыла глаза.

— Уже проснулась?

Голос был низкий, чуть хриплый, но без резкости.

Я обернулась. Старый повар отец Герман стоял у стола, медленно нарезая зелень — кажется, петрушку. Его движения были спокойными, точными, будто он делал это уже тысячу раз.

— Да, — тихо ответила я. — Не спалось.

Он кивнул, не поднимая взгляда.

— Бывает.

Я сделала ещё глоток.

— Чай помогает, — добавил он спустя секунду.

Слабая улыбка тронула мои губы.

— Помогает.

Мы помолчали.

— Вам помочь?

Он наконец поднял на меня глаза. Посмотрел внимательно, будто оценивая не слова, а меня.

— Это уже лучше, — сказал он и кивнул в сторону другого стола. — Картофель там. Почистишь. Потом тесто — ты уже знаешь.

— Хорошо.

Я взяла нож. Время будто замедлилось. Отец Герман работал рядом, не спеша, не заставляя спешить меня. Вдруг он сказал:

— Это место… либо принимает, либо нет. Среднего не бывает.

Я ничего не ответила. Но внутри что-то сжалось. А если я не хочу, чтобы оно меня принимало?.. Огонь тихо потрескивал. Чай остывал на столе. Впервые за утро мне стало немного легче.

Каин.

Капелла была почти пустой. Утренняя служба закончилась, и большинство людей разошлись. В воздухе ещё висел запах ладана, свечи догорали, отбрасывая мягкий, дрожащий свет на каменные стены. Я стоял у окна спиной к залу, осанка была ровной, спокойной — но пальцы за спиной были напряжены. Я услышал её ещё до того, как увидел. Тихие шаги. Сестра Мария не спешила. Она остановилась в нескольких шагах позади.

— Отец, Вы сегодня рано закончили, — сказала она спокойно.

Я не обернулся сразу.

— Как и все, сестра.

Свеча тихо треснула.

— Не все, — мягко ответила она.

Тишина затянулась. Я медленно повернулся к ней. Наши взгляды встретились.

— Ты что-то хотела? — ровно спросил я.

— Я хотела убедиться, что Вы в порядке.

— Я всегда в порядке.

— Нет, — тихо сказала она. — Не всегда.

Она сделала шаг ближе.

— В саду небезопасно, Отец Каин.

— Ты часто там бываешь, чтобы делать такие выводы?

— Чаще, чем Вы думаете.

Я подошёл ближе.

— Ты следишь за мной?

— Я наблюдаю. За всеми.

— И что ты увидела?

— То, что не вписывается в правила этого места.

— Тогда тебе стоит поговорить с настоятелем.

— Я уже говорила, — спокойно ответила она. — Он тоже многое видит. Больше, чем вы думаете.

Пауза стала плотной.

— Осторожнее, сестра, — сказал я тихо. — Тебя могут неправильно понять.

— Я как раз стараюсь, чтобы поняли правильно.

— Берегите её, — добавила она. — Если ещё не поздно.

— О чём ты?

Но она уже развернулась и ушла. Я остался один. Свечи догорали. Порядок, в который я привык верить, начал трескаться.

Глава 20

Каин.

Я нашёл Марию в боковом коридоре, возле старых шкафов с бельём. Она складывала полотенца — спокойно, размеренно, будто ничего не произошло. Будто нашего разговора не было. Я остановился в нескольких шагах.

— Сестра Мария, — голос прозвучал ровно.

Она не вздрогнула, лишь подняла взгляд.

— Отец Каин…

— Сестра Мария, — я подошёл ближе, понизив голос. — Мне нужно с вами поговорить. О Марке.

Имя, произнесённое вслух, заставило Марию побледнеть. Она оглянулась по сторонам, словно ожидая, что сам дьявол появится где-то рядом.

— Не здесь, — прошептала она, хватая меня за рукав рясы. Её пальцы дрожали. — В кладовую. Там… там никто не услышит.

Мы быстро прошли в дверь рядом. Комнатка была маленькой, пропахшей плесенью и ладаном, заваленной старыми иконами и пустыми бочками. Мария заперла дверь на засов и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза.

— Он… он не просто богатый благотворитель, Каин, — выдохнула она, не открывая глаз. — Он торговец. Живым товаром.

Я почувствовал, как кровь в жилах стала ледяной.

— Что ты имеешь в виду?

— Девушками, — глаза Марии наконец открылись, и в них стояли слёзы ужаса. — Молодыми, красивыми, из бедных семей или вовсе без них. Он находит их, обещает золотые горы… работу, образование. А потом они исчезают. Навсегда.

Она вытерла лицо грубым рукавом.

— Я… я знаю, потому что одна из моих школьных подруг… Лиза. Она была такой… умной, мечтательной. Познакомилась с каким-то человеком, который представился агентом модельного агентства. Связанного с компаниями Марка. Она уехала в город на «кастинг». А потом — тишина. Полиция разводила руками. А я… я видела, как он, Марк, однажды приезжал сюда. Разговаривал с Отцом Серафимом. И в его машине… я сразу её узнала. В окне. Она смотрела на меня такими пустыми глазами…

У меня в ушах зашумело. Картина складывалась в чудовищную мозаику: деньги, власть, холодная жестокость… и это.

— Почему ты молчала? Почему не сказала кому-нибудь: полиции, Отцу Серафиму?

— Я пыталась! — голос Марии сорвался на крик, и она прикрыла рот ладонью. — Он… он сказал, что я сошла с ума от горя. Что Марк — уважаемый благотворитель, сын его плоти и крови, и что я оскверняю его имя своими бреднями, — закончила она, и её голос снова превратился в шёпот, полный горечи. — Он не хотел слушать. Не мог. Как отец может поверить в такое о собственном сыне? Даже если это правда.

Я молчал, переваривая удар. Сын. Это всё объясняло: неприкосновенность Марка, его власть над настоятелем, его ледяную уверенность. Кровные узы оказались сильнее истины.

— Есть доказательства? — наконец спросил я, чувствуя, как в груди закипает гнев, холодный и целенаправленный. — Что-нибудь, кроме слов и… пустого взгляда в окне машины?

Сестра Мария нервно облизнула пересохшие губы.

— Я… я вела дневник. Записывала даты его приездов, номера машин, которые запомнила. Однажды, когда он был у Отца Серафима, я… я подошла слишком близко к его автомобилю. Водитель куда-то ушёл. — Она замолчала, собираясь с духом. — На заднем сиденье лежал планшет. Он был не заблокирован. Я открыла дверцу машины, а потом планшет. Это была просто счастливая случайность, что всё так совпало. Там были списки. Имена, фотографии девушек, цифры. Цены. И пометки: «отправлено», «в обработке», «брак».

Она вздрогнула, обхватив себя руками.

— Я ничего не взяла, не смогла сфотографировать — слишком испугалась. Но я запомнила одно из имён: Оливия Коллинз. Её фото было помечено как «брак». Потом я искала… она исчезла два года назад. Из приюта в соседнем районе.

— Да ты чёртов детектив, — я схватился за голову, — но как? Почему мы никогда раньше не пересекались? Я почти никогда его не видел, — размышлял я вслух.

Я закрыл глаза. В голове промелькнули образы: улыбка Евы, её доверчивый взгляд, и над всем этим — холодная, расчётливая тень Марка. Теперь это были не просто ревность или жажда обладания. Это была охота.

— Каин, — тихо, но настойчиво сказала сестра Мария. — Ты должен… ты обязан её защитить, ты понимаешь, о ком я. От него. От этого.

Я открыл глаза. В них не осталось ни тени сомнения или юношеского идеализма. Только стальная решимость.

— Я разберусь с этим, — тихо сказал я, и в голосе прозвучала та же непоколебимая твёрдость, что и в клятве, которую я дал Еве. — Но мне нужны твои записи, всё, что у тебя есть.

Мария кивнула, и в её глазах впервые за долгое время мелькнула слабая искра надежды. Она выскользнула из кладовой, оставив меня одного в полумраке, пропахшем пылью и страхом. Я прислонился к холодной каменной стене, пытаясь перевести дух. Информация, обрушившаяся на меня, была тяжелее любого физического груза. Марк был не просто соперником. Он был монстром, и этот монстр положил глаз на Еву.

Шаги за дверью заставили меня вздрогнуть и выпрямиться. Не Мария — она только что ушла. Шаги были слишком тяжёлыми, уверенными. Дверь, которую сестра заперла на засов изнутри, вдруг тихо открылась. Засов не скрипнул. Он просто… отъехал в сторону, будто его и не было. В проёме, залитом тусклым светом из коридора, стоял Марк. Он был в своём безупречном тёмном костюме, руки в карманах брюк. Выглядел так, будто случайно заблудился и зашёл не в ту дверь. Но его тёмные глаза, холодные и оценивающие, сразу нашли меня в тени.

— Отец Каин, — сказал он мягко, почти вежливо. — Какая неожиданная встреча. В таком... уютном месте. Молитесь? Или, может быть, исповедуетесь?

Я заставил себя не отступать. Адреналин ударил в кровь, заставив сердце биться с бешеной силой.

— Что Вам нужно, Марк?

— О, прямолинейно. Мне это нравится. — Марк сделал шаг внутрь, и дверь тихо закрылась за его спиной, оставив нас почти в полной темноте. Лишь тонкая полоска света падала на его профиль. — Мне показалось, что я видел, как сюда вошла сестра Мария. Очень набожная девушка. И, к сожалению, склонная к... болезненным фантазиям.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Каин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал. Он всё слышал.

— О чём вы говорите?

Марк усмехнулся — коротко, беззвучно.

— Не притворяйся глупее, чем ты есть, мальчик. Это оскорбительно. Ты говорил с ней о моём бизнесе. — Последнее слово он произнёс с лёгким, ядовитым шиком. — Она рассказала тебе свои сказки о пропавших девушках. Нашептала тебе на ухо, какой я ужасный человек. И ты, конечно же, поверил.

Он медленно прошёлся по маленькому помещению, кончики его дорогих туфель мягко ступали по каменному полу.

— Сестра Мария несчастна. Она потеряла подругу, и её разум, пытаясь найти виноватых, построил удобную теорию заговора. А я, как самый заметный и успешный человек в округе, идеально подошёл на роль злодея.

Он остановился прямо передо мной. Разница в росте и силе была очевидна, но мне было всё равно — я готов был убить его прямо здесь и сейчас, злость кипела во мне, как котёл в аду.

— Это не теория, — выдохнул я, заставляя свой голос звучать спокойно, хотя внутри всё сжималось в ледяной ком.

На мгновение в каменных глазах Марка что-то мелькнуло. Скорее всего — раздражение. Как у мастера, обнаружившего неожиданную трещину в почти законченной работе.

— Если ты про историю с девушкой... не помню её имени... Трагический случай. Девушка сбежала из приюта, увлёкшись каким-то проходимцем. Её нашли через месяц в реке. Очень печально.

Он вздохнул, изображая искреннее сожаление.

— Но при чём здесь я? Ты думаешь, я лично отслеживаю судьбу каждой потерянной души в этом регионе? Я благотворитель, Каин, а не Бог.

— Её фото было в твоём планшете, — я не отступал, чувствуя, как гнев придаёт мне силы. — С пометкой «брак».

Тишина в кладовой стала густой, как смола. Марк перестал притворяться. Он медленно вытащил руки из карманов. Его движения были плавными, почти гипнотическими.

— Ты зашёл слишком далеко, священник, — произнёс он тихо, и в его голосе не осталось ни капли прежней насмешливой вежливости. Только холодная, беспощадная сталь. — Заглянул туда, куда не следовало.

Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до минимума. Я почувствовал запах его дорогого одеколона и чего-то ещё — резкого, химического, скрытого под ним.

— Ты думаешь, твой сан защитит тебя? — Марк наклонился, его губы почти касались моего уха.

Голос звучал шёпотом, от которого кровь стыла в жилах.

— Ты думаешь, твоя вера в добро и справедливость что-то значит в этом мире? Я строю империи, пока ты читаешь молитвы в монастыре. Я решаю судьбы, пока ты раздаёшь хлеб нищим. Я всегда беру то, что хочу.

Он отстранился, и его взгляд был похож на взгляд хищника, оценивающего добычу.

— Ева — моя. Она уже выбрала. Она выбрала жизнь. А ты… ты стал проблемой. Проблемы, Каин, имеют свойство... исчезать.

Он повернулся к двери, но замер на пороге, бросив через плечо последний взгляд.

— Подумай хорошенько. Твои следующие шаги определят не только твою судьбу. Но и судьбу сестры Марии.

Плевать я хотел на его угрозы.

— Почему я раньше никогда не видел тебя здесь? Теперь же вижу каждый день. Почему мы не были знакомы раньше?

Вопрос, прозвучавший в гнетущей тишине кладовой, заставил Марка остановиться. Он медленно обернулся, и на его губах появилась странная, почти ностальгическая улыбка.

— Потому что раньше тебя здесь не было, Каин, — ответил он просто, и в его низком голосе зазвучали новые, более глубокие ноты. — Ты — новое украшение моего отца и этого старого монастыря. Свежая кровь. А я... я старая рана, которая плохо заживает.

Он сделал шаг назад, в полосу света, и я впервые при ярком освещении увидел не просто богатого незнакомца, а человека, чьё лицо, при всей его безупречной красоте, хранило следы какого-то давнего внутреннего надлома. И ещё — он был слишком похож на своего отца.

— Я появляюсь здесь, когда мне нужно. Когда отец... когда Отец Серафим зовёт. Или когда того требуют дела. Но ты прав. В последнее время я бываю здесь чаще. — Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Возможно, потому что появилось что-то интересное. Что-то, ради чего стоит задержаться.

Он снова приблизился, но теперь уже без угрозы. С интересом.

— Ты задаёшь правильные вопросы. Раньше мы не были знакомы, потому что наши миры не должны были пересекаться. Ты — свет, вера, надежда. Я — тот, кто финансирует этот свет, но предпочитает оставаться в тени. Но теперь... — он слегка наклонил голову. — Теперь ты впутался в мои дела.

Марк выпрямился, поправил манжет рубашки.

— А что касается знакомства... мы знакомы ровно настолько, насколько это необходимо. Ты знаешь моё имя. Я знаю твоё, знаю, что ты любишь ту, что принадлежит мне. И этого, поверь, более чем достаточно для начала нашей... близости.

Слова «принадлежит мне» прозвучали как последняя капля. Рациональность, осторожность, страх — всё это растворилось в белом горячем тумане ярости. Я даже не осознал, как мой кулак, привыкший лишь перелистывать страницы молитвенника, сжался и рванулся вперёд. Удар пришёлся в челюсть. Жёсткий, отчаянный, неожиданный.

Голова Марка резко дёрнулась в сторону. Раздался глухой, влажный звук. Он отшатнулся на шаг, упёршись плечом в каменную стену. На его идеально выбритой коже у уголка рта сразу выступила красная капля.

Наступила доля секунды абсолютной тишины. Марк медленно провёл большим пальцем по губе, глядя на кровь с какой-то отстранённой заинтересованностью. Затем его взгляд поднялся на меня — и в его слишком тёмных глазах не осталось ничего человеческого. Только ледяная, бездонная пустота.

— Ох, — тихо выдохнул он. — Вот это... неожиданно.

И тогда он бросился на меня. Его реакция была молниеносной. Точность, выверенная годами совсем других, не монастырских схваток. Он не стал бить в ответ. Просто шагнул вперёд, одной рукой блокируя следующий мой удар, а другой — резко и точно ударил ребром ладони в основание моей шеи.

Я захрипел, на мгновение потеряв дыхание. Боль, острая и парализующая, пронзила меня. Я согнулся, отступая, спиной ударившись о полку, с которой посыпались старые банки. Марк не дал мне опомниться. Он двинулся за мной — грациозный и смертоносный, как пантера. Его пальцы впились в ворот моей рясы, резко дёрнув голову назад, заставляя смотреть в потолок.

— Ты думал, это будет благородная драка? — прошипел он прямо мне в ухо, его дыхание было горячим и быстрым. — Ты деревенский священник. Я — тот, кто выживает в мире, где правила пишутся кровью.

Он с силой толкнул меня вперёд, в сторону кучи мешков с мукой. Я ударился лицом о грубую ткань, захлёбываясь белой пылью. Попытался развернуться, оттолкнуться, но Марк уже был за спиной. Колено с силой вдавилось мне в поясницу, прижимая к полу. Сильная рука обхватила моё горло, не перекрывая дыхание полностью, но сжимая так, что в висках застучало.

— Вот так лучше, — голос Марка звучал ровно, лишь слегка сбившись от усилия. — Тихий и послушный. Так и должно быть.

Я извивался под ним, пытаясь освободить руки, но хватка была железной. Мука забивала нос и рот, вызывая приступы кашля. Я чувствовал вес Марка на себе — не только физически, но и унизительно подавляюще. Это был вес власти, денег, полного превосходства.

— Ты хочешь быть героем? — Марк наклонился ещё ниже, голос был низким, интимным, наполненным презрением. — Спасти девушку? Остановить зло? Но посмотри на себя. Ты лежишь в пыли, и я могу сделать с тобой всё, что захочу. Никто даже не услышит.

Его свободная рука скользнула вниз — не для удара, а для демонстрации. Жёсткие пальцы впились мне в бок, туда, где под рясой не было защиты.

— Я мог бы сломать тебе рёбра. Оставить здесь истекать кровью. Или просто... сломать тебя по-другому. — Рука двинулась ниже, к поясу, и жёсткий намёк был отвратительно ясен. — Твоя вера защитит тебя от этого? Твой Бог увидит это в этой темноте?

Я замер, страх сковал меня сильнее любой хватки. Это был не просто страх боли. Это был страх полного, абсолютного уничтожения — того, что после этого я уже никогда не буду прежним.

Марк почувствовал мою дрожь под собой. И рассмеялся. Коротко, беззвучно.

— Вот видишь. Ты не готов. Ты не готов платить цену, которую требует настоящая борьба. Готов ли ты умереть за идею? Возможно. Но готов ли быть сломленным? Осквернённым? Оставленным жить с этим?

Он внезапно ослабил хватку и отстранился, встав на ноги. Я рухнул на пол, заходясь кашлем, выплёвывая белую муку, смешанную со слюной и кровью от разбитой губы. Марк стоял надо мной, поправляя помятый пиджак. На его лице не было и следа гнева. Только холодное, аналитическое удовлетворение.

— Запомни этот урок, священник. Это было предупреждение. Демонстрация. В следующий раз всё может закончиться иначе. И коснётся это не только тебя. — Он вытер остатки крови с губы тыльной стороной ладони. — Приберись здесь и подумай. Очень хорошо подумай, прежде чем снова встать у меня на пути.

Он развернулся и вышел из кладовой, оставив дверь открытой. Свет из коридора падал на меня, освещая мою согнувшуюся фигуру, высвечивая моё унижение. Шаги Марка затихли вдали. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым, хриплым дыханием поражения.

Глава 21

ВНИМАНИЕ! Прежде чем читать эту часть истории, обратите внимание на то, что здесь присутствуют темы насилия, которые не приемлемы для некоторых читателей.

***

Ева.

Кухня монастыря была наполнена утренней суетой, запахом свежего хлеба и варёной овсянки. Я стояла у огромной каменной раковины и машинально перебирала свежие овощи, когда вдруг услышала за спиной непривычную тишину, а затем — сдержанный, холодный голос, перекрывший все остальные звуки.

— Полотенце.

Я обернулась. В дверях, залитых утренним светом из высокого окна, стоял Марк. Он выглядел небрежно, но всё равно элегантно в тёмном пальто, и только тонкая струйка крови, сочившаяся из разбитого уголка губы, портила эту картину. Его тёмные, холодные глаза, будто постоянно оценивающие, скользнули по мне, прежде чем он взял со стола чистое льняное полотенце.

Он небрежно прижал ткань к губе, отдёрнул, взглянув на алый след. Уголок его рта дёрнулся, словно в улыбке, но в глазах не было ни тени веселья. Затем он бросил окровавленное полотенце на каменный пол. Одна из сестёр, юная послушница, тут же метнулась вперёд, подняла его и, не поднимая глаз, почтительно поклонилась, прежде чем исчезнуть из виду.

Марк вытер остатки крови тыльной стороной ладони, и его взгляд снова был прикован ко мне. Он медленно подошёл ближе, и пространство кухни внезапно будто сжалось.

— Скучаешь по природе? — тихо спросил он так, чтобы слышала только я. Его голос был низким, слегка хриплым. — Сегодня я могу показать тебе кое-что получше монастырских стен. Есть живописное место у озера за городом. Зимой там особенно… красиво.

Я отступила на шаг, и спина упёрлась в холодный край раковины. В руках у меня была картофелина, и я сжала её так сильно, что ногти впились в кожуру.

— Я… я не могу, — прошептала я, глядя куда-то в сторону, на бочку с мукой. — У меня послушание. Отец Серафим…

— Отец Серафим уже уведомлён, что я беру тебя для помощи в благотворительных делах фонда, — перебил он, и его тон не оставлял места для возражений.

Он сделал ещё шаг, сократив расстояние до минимума. От него пахло дорогим табаком, холодным зимним воздухом и едва уловимым металлическим запахом крови.

— Это не предложение, милая Ева. Это план. Ты выглядишь бледной, свежий воздух пойдёт тебе на пользу.

Он протянул руку — не чтобы схватить, а жестом указал на дверь. Его взгляд скользнул по моим сжатым пальцам, по напряжённой линии шеи.

Я замерла, чувствуя, как ледяная волна страха поднимается от самого основания позвоночника. Его слова о «благотворительных делах» звучали как откровенное, циничное издевательство. Я видела кровь на его губе. Эта мысль заставила моё сердце болезненно сжаться от ярости и боли.

— Что вы с ним сделали? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Голос дрогнул, но в нём прозвучал вызов. Марк медленно поднял бровь. Кровь снова выступила на разбитой губе, и он лениво провёл по ней языком, не сводя с меня тёмных глаз.

— С кем? С твоим святым отцом? — произнёс он с лёгкой, ядовитой насмешкой. — Мы обсудили разницу взглядов. Он настаивал на своём. Я — на своём. В конце концов, он проявил благоразумие и вышел из спора. Как и подобает священнику — с молитвой, а не с кулаками.

Он наклонился чуть ближе, и его шёпот стал ледяным и вязким, как смола.

— А теперь вопрос в другом, Ева. Ты поедешь со мной тихо и спокойно, чтобы все эти благочестивые сёстры видели, как послушница выполняет поручение благотворителя? Или мне придётся… проявить настойчивость? У отца Серафима с самого утра мигрень. Он не выйдет из своего кабинета. А сестра Мария, как я заметил, очень старательно моет пол в дальнем крыле.

Угроза висела в воздухе — густая и неоспоримая. Он давал мне иллюзию выбора, но оба пути вели в его клетку. Я опустила глаза. Картофелина выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала в раковину. Я медленно, словно сквозь воду, кивнула.

— Хорошая девочка, — прошептал он, и в его голосе прозвучало довольство хищника.

Он взял меня за локоть, его пальцы сомкнулись не больно, но невероятно твёрдо.

— Не забудь платок. На улице ветрено.

Он повёл меня через кухню мимо сестёр, делавших вид, что усердно заняты работой. Никто не поднял глаз. Никто не произнёс ни слова.

Чёрный автомобиль ждал у бокового входа, двигатель работал почти бесшумно. Марк открыл передо мной пассажирскую дверь, и прежде чем мы сели, его рука скользнула по моей талии — лёгкий, властный жест собственника. Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. Он сел за руль, тронулся с места, и монастырь, словно серая крепость, начал медленно уплывать за окном. Я смотрела на него, пока он не превратился в маленькую точку, а потом совсем не исчез за поворотом и высокими деревьями. В салоне пахло кожей, дорогим одеколоном и теперь ещё моим собственным страхом — острым и солоноватым.

Марк ехал молча, одной рукой уверенно удерживая руль, другую положив на центральный подлокотник. Его взгляд время от времени скользил по мне, изучая мой профиль, застывшую позу, руки, сжатые на коленях.

— Расслабься, — наконец сказал он, и голос его звучал почти буднично. — Я не собираюсь тебя убивать. Я же сказал — природа. Она того стоит.

Он свернул с главной дороги на узкую лесную грунтовку. Колёса мягко шуршали по снегу. Сквозь голые ветви деревьев уже проглядывала гладь воды — свинцово-серая, слегка дрожащая от ветра. Машина плавно остановилась на небольшой поляне у самого берега. Вид действительно был живописным и безлюдным. Марк заглушил двигатель. Тишину нарушал только крик одинокой птицы и шелест ветра.

Он повернулся ко мне, откинувшись на спинку сиденья. Его глаза теперь были внимательными, лишёнными маски светской вежливости.

— Ты дрожишь, — констатировал он. — Холодно? Или это я так пугаю?

Я не ответила. Лишь смотрела на озеро, на тёмную воду, казавшуюся бездонной. Здесь действительно было очень красиво.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Зима коснулась озера осторожно, словно не решаясь полностью его сковать. У берегов легла тонкая ледяная корка, прозрачная, как стекло, под которой застыли травинки и мелкие ветки. Они выглядели так, будто время просто остановилось в одном движении.

Дальше, ближе к середине, вода оставалась живой — медленно дышала, едва заметно двигаясь. Она отражала небо, холодное и бледное, с размытыми зимними облаками, и этот отблеск делал озеро ещё глубже, ещё загадочнее. Берега были покрыты снегом. Не пушистым — а чуть слежавшимся, тихим, как одеяло. На нём чётко выделялись тёмные стволы деревьев, голые ветви которых тянулись вверх, словно пытались удержать небо. Некоторые склонялись над водой, и их тени ломались на тонком льду.

Было тихо. Настолько тихо, что казалось — любой звук здесь будет лишним. И в этой тишине озеро выглядело не просто красивым. А… живым.

— Послушай меня, Ева, — голос Марка стал тише, но не менее весомым. — Сейчас ты стоишь на распутье. За этой чертой — мир, где правила пишут такие, как я. Ты можешь провести всю жизнь, отмывая картошку в монастырской раковине и слушая, как какой-нибудь наивный священник шепчет тебе утешения сквозь стену. Или…

Он протянул руку и медленно провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Его прикосновение было прохладным.

— Или ты можешь признать, что сила, красота, власть — реальны. И что они могут принадлежать и тебе. Ты не обычная послушница. Я это вижу. В тебе есть огонь и страх. Страх — это хорошо. Он означает, что ты жива.

Я замерла под его прикосновением, каждый мускул моего тела был напряжён до предела. После серости монастырских стен, после постоянного чувства вины и долга эта прямая, грубая сила была словно удар током.

— Что вы от меня хотите? — наконец выдохнула я, не глядя на него. — Взамен я хочу, чтобы вы пообещали мне, что Каин будет в безопасности.

Он театрально закатил глаза.

— Ева, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты». Хочу? — повторил он, растягивая это слово. — Пока что — твоего внимания. Твоего присутствия здесь. Твоего признания, что существует нечто большее, чем монастырь и твои неискренние молитвы.

Он разблокировал двери, и щелчок прозвучал громко в тишине.

— Выйдем. Прогуляемся. Воздух прочистит голову.

Я медленно, словно во сне, подчинилась. Холодный зимний ветер сразу обжёг мне лицо, растрепал пряди волос, выбившиеся из-под платка. Я машинально потянулась поправить его, но Марк оказался быстрее. Лёгким движением он снял платок с моей головы, позволив ветру рассыпать светлые волосы.

— Так лучше, — просто сказал он, сжимая ткань в кулаке. — Ты слишком прячешься.

Он пошёл по узкой тропе вдоль берега, и мне не оставалось ничего, кроме как идти за ним. Его широкая спина в дорогом пальто закрывала часть пейзажа. Он шагал уверенно, как хозяин этих мест.

— Каин… — начал он, не оборачиваясь. — Он идеалист. Верит в добро, спасение через молитву. Это мило. И это делает его уязвимым. Таких, как он, ломают первыми. Не потому что они плохие. Потому что слабые. Их вера — это костыль, а не меч.

Он остановился и повернулся ко мне. Ветер трепал его чёрные, как ночь, волосы.

— А ты, Ева? Во что веришь ты? Что Бог спасёт тебя от меня?

Он подошёл ближе. Теперь между нами было всего полшага. От него веяло теплом, резко контрастировавшим с холодом воздуха. Он снова протянул руку, но на этот раз не для ласки. Он взял меня за подбородок, мягко, но неотвратимо заставляя поднять голову выше и встретиться с ним взглядом. Его пальцы были тёплыми на моей холодной коже.

— Я не прошу тебя любить меня. Я даже не прошу тебя этого хотеть. Я прошу признать реальность. Ты моя. Это сделка, а я всегда выполняю свою часть условий.

Я чувствовала, как под его пальцами дрожит моя челюсть. Слёзы так и рвались наружу, но я не позволила им скатиться. Ненависть и отчаяние смешались внутри в тугой ком, душивший меня изнутри. И в то же время меня переполняла яростная решимость защитить Каина, чего бы мне это ни стоило. Марк отступил на шаг, разрывая напряжённую близость, и снова повернулся к озеру, засунув руки в карманы пальто. Он выглядел довольным, как коллекционер, поместивший в свою витрину редкий, хрупкий экспонат.

— На сегодня достаточно. Я отвезу тебя обратно.

Он повёл меня назад к машине, и теперь его шаги были неторопливыми, почти прогулочными. Я шла рядом, чувствуя себя полностью опустошённой. Когда он открыл передо мной дверь, снова коснулся меня — на этот раз просто положил руку на плечо, ненадолго задержавшись.

— Не смотри так, будто тебя везут на казнь, — тихо сказал он. — Это только начало. А начало… всегда полно возможностей.

Он усадил меня в машину, закрыл дверь и обошёл к водительскому месту. Двигатель завёлся с тихим рычанием. Прежде чем тронуться, он посмотрел на меня, и его взгляд в полумраке салона казался почти человеческим.

— Если я тебе… предложу свою невинность, которую ты так желаешь, Каин будет в безопасности?

Марк резко повернул голову, и в его тёмных глазах вспыхнул такой интенсивный, хищный огонь, что воздух в салоне словно сжался. Его пальцы, лежавшие на руле, стиснулись так сильно, что костяшки побелели. Он медленно заглушил двигатель. Наступившая тишина была оглушающей. Он повернулся ко мне всем корпусом, и теперь его взгляд был не пронзающим, а поглощающим. Он изучал меня — моё бледное лицо, дрожащие губы, решимость в глазах, смешанную с ужасом.

— Ты… что ты только что сказала? — его голос был тихим, низким, как шелест змеиной кожи.

Он не ждал ответа. Он уже всё услышал.

— Свою… невинность, — повторил он, растягивая каждое слово, будто пробуя его на вкус. — Ты предлагаешь мне это. Как плату. За его… безопасность.

Он наклонился ближе. Его дыхание, тёплое, пахнущее мятой, коснулось моих губ.

— Ты понимаешь вес этого слова, девочка? — прошептал он. — Это не просто тело. Это всё, что у тебя осталось от твоей жизни. Последняя грань. И ты хочешь отдать это… ради него.

В его глазах бушевала буря — триумф, жадность, что-то похожее на ярость и странное, извращённое уважение. Он видел, на какую глубину я готова опуститься. И это, похоже, невероятно его заводило.

— Ты хочешь заключить сделку? Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала ледяная, бесспорная решимость. — Принимаю. Твоя невинность. В обмен на полную, абсолютную безопасность. Но учти, Ева. Это окончательно, после этого пути назад не будет. Ты станешь моей не на словах, а на деле. И я заберу то, что ты предлагаешь.

Я инстинктивно отшатнулась сильнее, но отступать было некуда.

— Не бойся меня, Ева, — он протянул руку, и его пальцы, тёплые и уверенные, коснулись щеки, мягко заставляя повернуть к нему лицо. — Я ведь не сделаю тебе ничего плохого.

Но в его прикосновении не было ничего мягкого. Только власть. Уверенность в том, что ему принадлежит не только этот момент, но и я сама.

— Пожалуйста, не надо, — вырвалось у меня, голос дрогнул.

Я попыталась отвернуться, но его рука скользнула со щеки на шею, большой палец провёл по линии челюсти. Это был интимный жест, от которого по коже побежали мурашки — отвращения и чего-то ещё, тёмного и пугающего.

— Не надо? — повторил он мои слова. — А чего именно не надо? Я просто… любуюсь. Ты такая чистая.

Его лицо приблизилось. Другая рука опустилась на моё колено поверх тонкой ткани одежды, а пальцы сжались, удерживая меня на месте.

— Оставь меня, — выдохнула я, пытаясь оттолкнуть его руку, но мои собственные пальцы дрожали, не находя силы. — Я не хочу этого.

— А чего ты хочешь, Ева? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались моего виска. — Сидеть в своей келье и молиться? Мечтать о том священнике, который даже не может тебя защитить? Ты сама только что подписала себе приговор, сама согласилась отдать нечто ценное.

Его рука с колена медленно поползла выше по бедру, скользя уже под одеждой. Ткань задралась, обнажив кожу. Прикосновение его пальцев к голой коже было как удар током — жгучий, унизительный. Я вскрикнула — коротко и отчаянно — попыталась вырваться всем телом, ударившись спиной о дверь. Но он был сильнее, быстрее. Его тело нависло надо мной, превращая пространство салона машины в тесную, душную клетку.

— Перестань бороться, — прошептал он, и мне показалось, что в его голосе впервые прозвучало раздражение, тонкая трещина в ледяном спокойствии. — Ты только делаешь хуже. Для себя и для него.

Его пальцы впились в моё бедро, удерживая на месте с такой силой, что я почувствовала, как под кожей обещают остаться синяки. Другая рука всё ещё держала меня за шею, не давая отвернуть голову. Его дыхание стало чаще, горячее.

— Я мог бы быть с тобой нежным. Я мог бы дать тебе всё, о чём ты даже не смеешь мечтать. Но ты… ты упрямишься. Из-за какого-то мальчишки в рясе.

Он прижался губами к моей шее — это был не поцелуй, а жёсткое, влажное прикосновение, полное владение. Я закрыла глаза, слёзы текли, не собираясь останавливаться. Я чувствовала, как тело предаёт меня — от страха, от беспомощности, от этой ужасной близости.

— Пожалуйста, — снова вырвался у меня шёпот, уже полный слёз. — Марк, прошу тебя…

Он замер на мгновение, будто передумал… но через секунду продолжил.

— О чём ты просишь, Ева? Чтобы я остановился?

Его пальцы начали лёгкие круговые движения по колену через тонкую шерстяную ткань. Прикосновение было лёгким, почти ласковым, но от этого казалось ещё более ужасным. Это было медленное, методичное стирание границ. Я замерла, слёзы застыли на ресницах. Моё тело напряглось до предела, каждый нерв кричал, чтобы я оттолкнула его, но что-то внутри парализовало меня. Может, страх. Может, шок. А может, ужасное осознание, что даже в этом унижении есть какая-то извращённая, запретная теплота в его прикосновении.

— Вот видишь, — прошептал он, наблюдая, как я замираю.

Его рука скользнула чуть выше, к внутренней стороне бедра, всё так же поверх ткани. Движения оставались лёгкими, почти поглаживающими.

— Ты уже не кричишь, не бьёшься. Ты просто… принимаешь. Потому что где-то в глубине уже знаешь, как всё должно быть.

Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как под его пальцами мурашки бегут вверх по ноге. Это была не дрожь желания. Это была дрожь абсолютного, животного страха, смешанного с отвращением к самой себе — за то, что не могу закричать, за то, что позволяю этому продолжаться.

— Я… ненавижу тебя, — выдохнула я.

Марк улыбнулся — коротко и беззвучно. Его пальцы остановились высоко на бедре, в опасной близости от самого интимного места.

— Ненависть — это тоже чувство, милая. — Его голос стал тише, интимнее. — Это уже что-то. Намного лучше, чем безразличие.

Он снова наклонился, и на этот раз его губы коснулись не шеи, а мокрой от слёз щеки. Поцелуй был лёгким, почти мимолётным, но меня передёрнуло, как от удара.

— Я остановлюсь, — сказал он прямо мне в кожу, его дыхание обжигало. — Сегодня. Потому что ты просишь. Но помни… это отсрочка, а не отмена сделки. Ты принадлежишь мне. Не потому, что я так решил, а потому, что так устроен мир. Сильные берут то, что хотят, а слабые… молятся.

Я не ответила, только прижалась к двери, мои глаза, широко раскрытые от ужаса, были прикованы к озеру за лобовым стеклом. Марк вздохнул, словно устав от чего-то. Он потянулся к бардачку, открыл его. Я инстинктивно отшатнулась, ожидая оружия или чего угодно. Но он достал лишь сигарету и зажигалку.

Щёлк. Пламя на миг осветило его профиль, прежде чем он прикурил. Он глубоко затянулся и выпустил дым прямо в салон машины.

Я закашлялась от резкого запаха дыма.

— Повторю, не собираюсь тебя убивать, — сказал он на выдохе, глядя прямо перед собой. — Это было бы… неэффективно. И скучно. Хватит меня бояться, Ева.

— У меня есть много причин тебя бояться, — коротко ответила я.

Докурив, Марк резко повернул ключ. Двигатель взревел, разрывая гнетущую тишину между нами. Он профессионально развернул машину на узкой площадке, снег хрустел под колёсами. Я сидела неподвижно, словно парализованная. Призрачное ощущение его пальцев на бедре всё ещё жгло кожу сквозь ткань. Его слова висели в воздухе — тяжёлые и ядовитые.

Он не сказал больше ни слова всю дорогу обратно. Машина неслась по улицам на большой скорости. Он мог остановиться. Мог отпустить. Но не делал этого. Я понимала — это и есть самое страшное. Он дал мне передышку, но взял в заложники моё будущее.

Когда впереди появился монастырь, он наконец сбросил скорость. Подъехал не к главным воротам, а к маленькой калитке в стене — той самой, через которую я иногда выходила в сад. Машина остановилась. Двигатель он не заглушил.

— Выходи, — сказал он, не глядя на меня. — И будь умницей. Никто не должен знать, где ты была. Что с тобой… происходило.

Я дрожащей рукой нащупала ручку двери. Вышла на холодный воздух, и меня сразу охватила дрожь. Прежде чем я сделала шаг к калитке, опущенное стекло со стороны водителя с тихим шипением поползло вниз.

— Ева, — его голос донёсся из темноты салона, тихий и чёткий. — Если ты подойдёшь к нему… если позволишь ему хотя бы прикоснуться к тебе… я сорву с тебя всю одежду и заставлю его смотреть, как я тебя трахаю.

Я не ответила, не обернулась, а отчаянно бросилась к калитке, словно за мной гнались фурии. Ключ дрожал в моих пальцах, и я едва попала им в замок.

— Я могу стать твоим кошмаром, — прошептал он, глядя прямо мне в глаза. — Или твоей величайшей наградой. Выбор, в конце концов, всегда за тобой.

Глава 22

Ева.

Калитка закрылась за мной с глухим, одиноким стуком. Я прислонилась спиной к холодному камню монастырской стены, пытаясь перевести дух. Свежий зимний воздух сада был таким пьянящим, но я чувствовала только запах его кожи, его одеколона, смешанный с сигаретным дымом — он въелся в одежду, в волосы.

Из-за угла появилась тёмная фигура. Я вздрогнула, сердце бешено заколотилось, но это была всего лишь сестра-послушница, возвращавшаяся с послушания в прачечной. Девушка бросила на меня удивлённый, но не любопытный взгляд, кивнула и прошла дальше, вглубь сада. Я осталась одна, но всё ещё чувствовала его взгляд на своей спине, слышала эхо его слов в тишине.

— «Я сорву с тебя всю одежду и заставлю его смотреть, как я тебя трахаю».

Я медленно поплелась по тропинке к своему крылу, стараясь ступать бесшумно. Окна келий были тёмными, только в одном, на втором этаже, горел слабый свет — комната Каина. Я замерла, глядя на окно. В нём была тихая, святая безопасность, которая теперь казалась такой недосягаемой, такой далёкой. Он был там. Молился. Читал. Не знал, что я только что продала себя за его безопасность. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Я сосредоточилась на ней, пытаясь вытеснить остальные ощущения — память о руке Марка на бедре, о его губах на щеке.

Вдруг свет в окне Каина дрогнул. Тень мелькнула за занавеской. Наверное, он поднялся и подошёл к окну. Я отскочила в тень раскидистой яблони, сердце замерло. Он выглянул наружу, его лицо было бледным пятном в тёмном проёме. Он смотрел прямо в сад, прямо в ту темноту, где стояла я.

Я задержала дыхание. Он не мог меня видеть. Но мне казалось, что чувствует. Чувствует мой страх, мой стыд, моё предательство. Он постоял так с минуту, затем медленно отвернулся и задёрнул занавеску. Свет в окне погас. Я выдохнула, и из груди вырвался сдавленный, надломленный звук — полувздох, полурыдание. Я больше не могла, развернулась и почти побежала к своему крылу, спотыкаясь о неровные камни скользкой дорожки.

Дверь в мою комнатку тихо скрипнула. Я заперлась изнутри на щеколду и осталась стоять, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности двери, пытаясь унять дрожь в коленях. Тишина комнаты теперь давила на уши, в ней слишком громко звучало эхо его голоса, скрип снега под колёсами, моё собственное прерывистое дыхание. Я медленно обернулась, спиной к двери, и сползла на пол. Каменные плиты были ледяными даже сквозь одежду. Я обхватила колени руками, прижалась к ним, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться.

Мой взгляд упал на простой деревянный крест, висевший на стене напротив. Я смотрела на него, но не видела утешения. Видела только символ мира, который не смог меня защитить. Мира, в котором отец Серафим скрывал сына-монстра, а Каин… Каин был слишком чистым, слишком далёким от этой грязи, чтобы понять её масштаб.

Вдруг в тишине раздался тихий, но отчётливый стук в дверь. Я вздрогнула, вжалась в стену. Сердце забилось громко, болезненно, ударяя в рёбра.

— Ева? — донёсся из-за двери тихий, знакомый голос.

Это был Каин. Я замерла, даже не дыша. Мой взгляд в панике метнулся к щеколде. Я её заперла. Он не войдёт.

— Ева, всё в порядке? — Его голос звучал мягко, с ноткой тревоги.

Я прикусила губу до крови, чтобы не закричать. Чтобы не открыть дверь и не броситься к нему, не рассказать всё. Но перед глазами тут же возникло лицо Марка, его холодные глаза и тихая угроза:

— «Я сорву с тебя всю одежду…»

— Я… я в порядке, отец Каин, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто… прогулялась. Немного свежего воздуха.

За дверью повисла пауза. Слишком долгая.

— Ты уверена? — наконец спросил он. — Твой голос… ты плачешь?

Я закрыла глаза. Слёзы снова выступили на ресницах — горячие и горькие. Я молчала, прижав ладонь ко рту.

— Ева, открой дверь, пожалуйста.

— Пожалуйста, уйди, — выдохнула я, уже почти не контролируя дрожь в голосе. — Просто… уйди. Завтра. Завтра всё будет хорошо.

Я знала, что это ложь. И он, наверное, тоже это слышал. За дверью снова повисла тяжёлая пауза. Потом раздался тихий вздох.

— Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Но я буду в своей келье. Всю ночь. Если что-то понадобится… если станет страшно… просто постучи в стену. Я услышу.

Он не стал ждать ответа. Послышались его тихие шаги, удаляющиеся по каменному полу коридора. Я осталась сидеть на полу, слушая, как звук его шагов растворяется в тишине. Его последние слова висели в воздухе, как обещание, которое я не могла принять.

— «Просто постучи в стену».

Стена была тонкой. Он действительно услышит. И тогда… тогда Марк тоже узнает. Я медленно поднялась с пола, моё тело ныло от напряжения и холода. Подошла к умывальнику, плеснула ледяной водой в лицо. Вода смешалась со слезами. В зеркале над раковиной на меня смотрело бледное, искажённое страхом лицо с огромными светлыми глазами. На шее, чуть ниже линии челюсти, алел лёгкий след — не синяк, а просто участок более чувствительной кожи, который он целовал. Я провела по нему пальцами, и меня передёрнуло от волны отвращения…

Я резко отвернулась от зеркала, сорвала с себя одежду, смяла её и швырнула в дальний угол, как заражённые вещи. Надела длинную, грубую ночную сорочку, пахнущую только чистым льном и мылом. Забралась в узкую жёсткую кровать и натянула одеяло до подбородка.

Но сон не приходил. Я лежала, глядя в темноту потолка, и каждый звук — скрип, шорох мыши за плинтусом, далёкий удар монастырского колокола, отбивающего ночной час — заставлял меня вздрагивать и вжиматься в матрас. Я представляла, как чёрный автомобиль снова подъезжает к калитке. Как щёлкает замок. Как в коридоре раздаются его шаги — медленные, уверенные, знающие, что мне некуда бежать.

Мой взгляд снова и снова возвращался к стене, отделявшей мою комнату от кельи Каина. Там, за тонким слоем штукатурки и дерева, он, наверное, тоже не спал. Сидел за столом с раскрытой Библией или стоял на коленях в молитве.

Молился ли он за меня? Чувствовал ли эту чёрную, липкую опасность, сгустившуюся вокруг нас?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я протянула руку, кончики пальцев коснулись холодной, шероховатой поверхности стены. Я едва слышно постучала — раз, два. Не для того, чтобы позвать. Просто убедиться, что он там. Что связь, тонкая, как паутина, всё ещё существует. Почти сразу, словно эхо, сквозь толщу стены донёсся ответный стук. Тихий, но отчётливый. Один. Два. Я прижала ладонь к тому месту, откуда шёл звук. На глаза снова навернулись слёзы, но на этот раз — от странного облегчения. Я не одна.

Я не осмелилась постучать снова. Просто оставила ладонь на стене, как на якоре, и закрыла глаза, стараясь дышать ровнее. Мысль о Каине, не спящем по ту сторону стены, была единственным светлым пятном в непроглядной темноте этого вечера. Но вместе с теплом она приносила и новый, острый страх. Марк не блефовал. Если он заподозрит, что наша связь всё ещё жива… он уничтожит Каина. Не как соперника, а как пример. Чтобы я поняла, на что он способен.

Утром, под резкий, пронзительный звон к заутрене, я проснулась разбитой, с тяжёлой головой. Снова умылась ледяной водой, стараясь не смотреть на своё отражение, надела чистое, простое платье послушницы и вышла в коридор.

Каин уже ждал у двери своей кельи. Он был в рясе, его лицо казалось усталым, но спокойным. Наши взгляды встретились на секунду — в его глазах был немой вопрос, тревога, готовность. Я быстро опустила глаза и прошептала:

— Доброе утро, отец.

И прошла мимо, не останавливаясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине, пока шла по коридору, но не обернулась.

Каин.

Я проводил Еву взглядом, пока её фигура не скрылась за поворотом. Она даже не обернулась. Это было неправильно. В груди что-то резко сжалось. Она избегает меня. И причина могла быть только одна. Марк. Моя челюсть напряглась.

Если он тронул её…

Мысль даже не оформилась до конца — слишком тёмная, слишком опасная. Я резко развернулся. Мне больше не нужны были догадки. Мне нужны были ответы. И я знал, где их искать.

Часовня встретила меня тишиной. Не пустой — а глубокой, густой, как сам воздух здесь. Она будто окутывала, заставляла замедлиться, даже если внутри всё горело. Свет был приглушённым. Узкие высокие окна пропускали холодный зимний день, но он почти не согревал — лишь ложился бледными полосами на каменный пол. Основной свет давали свечи. Десятки свечей. Они горели вдоль стен, у икон, перед алтарём, их пламя дрожало, отбрасывая живые тени, медленно движущиеся по стенам. Запах ладана висел в воздухе. Тяжёлый, горьковатый, знакомый до боли. Он проникал в лёгкие, оседал где-то глубоко внутри, смешиваясь с чем-то более древним — камнем, воском, временем.Иконы смотрели на меня. Золотые, тёмные, немного стёртые — лица святых были спокойны, но в этом спокойствии было что-то неумолимое. Их глаза будто следили, оценивали, знали больше, чем хотелось бы.

Впереди, у самого алтаря, стоял он.

Отец Серафим.

На коленях.

Его фигура была неподвижной, склонённой в молитве. Руки сложены, голова слегка опущена. Свет свечей ложился на его плечи, делая их ещё тяжелее, массивнее. Он выглядел так, как всегда. Как человек, принадлежащий этому месту. Как часть этого порядка. Я остановился в нескольких шагах, присел на старую деревянную скамью, желая дать ему закончить молитву. Свеча рядом тихо треснула. Тем временем я погрузился в размышления.

— «Господи, где Ты?» — думал я, глядя на тёмное лицо Распятия. — «Ты видишь это? Видишь, как Твой дом превращают в рынок? Как под покровом креста торгуют душами?»

Религия. Вера. Всё, чему я посвятил жизнь, рассыпалось в прах перед холодной, беспощадной реальностью власти и денег.

Отец Серафим, мой настоятель, духовный наставник, оказался слепым отцом чудовища. Он знал. Конечно, знал. И молчал. Потому что Марк был его продолжением, его тёмным наследием, его силой в этом мире. Монастырь стал ширмой, фасадом, за которым процветала гниль.

Мы молимся о хлебе насущном, а они покупают и продают целые жизни. Мы говорим о смирении, а они правят через страх. Мы проповедуем любовь, а единственный язык, который они понимают, — это язык силы и владения. Марк был живым воплощением этой новой, страшной веры.

Его Богом была власть.

Его силой — чужой страх.

Его церковью — весь этот мир, прогнивший насквозь.

Я сжал кулаки, чувствуя, как гнев, горячий и беспомощный, поднимается где-то глубоко в груди. Я давал обет нести свет. Но какой свет способен пробиться сквозь такую тьму? Молитва казалась пустым звуком, обряды — бессмысленной пантомимой. Я поднял глаза на Распятие. Страдающий образ Христа теперь казался мне не символом жертвы и искупления, а символом поражения. Поражения добра перед циничным расчётом, духа перед плотью, веры перед холодными деньгами.

— «Может, они правы?» — мелькнула кощунственная мысль. — «Может, в этом мире выживает только тот, кто умеет брать? Кто не брезгует грязью? Кто, как Марк, смотрит на всё и всех как на собственность?»

Но тут же, сквозь пелену отчаяния, во мне что-то восстало. Глухое, упрямое, знакомое. Та самая часть, что когда-то заставила меня надеть рясу. Это была не вера в институты. Не вера в священников. Это была вера во что-то другое. В искру. В ту самую искру, что горела в глазах Евы.

Она — вера в искру.

Слова прозвучали в моём сознании тихо, но отчётливо, заглушая шум отчаяния. Я закрыл глаза, вспоминая лицо Евы. Её глаза, полные ужаса, но и несгибаемой решимости.

Она — юная, испуганная, уже разучившаяся верить в доброту мира — нашла в себе силы верить в меня. Не в церковную иерархию, а в простого священника. В мою способность быть светом. Даже если этот свет сейчас казался мне жалкой свечой на ветру урагана. Это было что-то хрупкое и настоящее.

Я медленно поднялся и подошёл к алтарю, протянул руку, почти касаясь иконы. Я давал обеты здесь. Клялся служить. Клялся защищать слабых. Марк и ему подобные осквернили дом Божий, превратив его в свою крепость. Но Божий дом — не в этих каменных стенах. Он в душах людей. И пока в душе Евы горит эта искра, пока она готова гореть ради меня, значит, дом ещё не разрушен. Значит, ещё есть что защищать.

Новая мысль, холодная и чёткая, как лезвие, пронзила меня: я не смогу защитить её молитвами. Марк презирает молитвы. Он понимает только один язык. Язык силы. Язык последствий. Я отдёрнул руку от иконы. В моих глазах, отражающих мерцание лампады, больше не было растерянности. Была трезвая, ледяная ясность. Если мир — даже здесь, в монастыре — играет по правилам Марка… возможно, пришло время научиться этим правилам.

Не чтобы принять их. А чтобы сломать игру.

Открытое противостояние сейчас означало верную смерть для меня и, возможно, для неё. Нужен был другой путь. Хитрость. Информация. Слабость Марка. И первым шагом — пока отец Серафим заканчивал молитву и наконец заметил меня — станет разговор с ним.

Глава 23

Ева.

Калитка закрылась за мной с глухим, одиноким стуком. Я прислонилась спиной к холодному камню монастырской стены, пытаясь перевести дух. Свежий зимний воздух сада был таким пьянящим, но я чувствовала только запах его кожи, его одеколона, смешанный с сигаретным дымом — он въелся в одежду, в волосы.

Из-за угла появилась тёмная фигура. Я вздрогнула, сердце бешено заколотилось, но это была всего лишь сестра-послушница, возвращавшаяся с послушания в прачечной. Девушка бросила на меня удивлённый, но не любопытный взгляд, кивнула и прошла дальше, вглубь сада. Я осталась одна, но всё ещё чувствовала его взгляд на своей спине, слышала эхо его слов в тишине.

— «Я сорву с тебя всю одежду и заставлю его смотреть, как я тебя трахаю».

Я медленно поплелась по тропинке к своему крылу, стараясь ступать бесшумно. Окна келий были тёмными, только в одном, на втором этаже, горел слабый свет — комната Каина. Я замерла, глядя на окно. В нём была тихая, святая безопасность, которая теперь казалась такой недосягаемой, такой далёкой. Он был там. Молился. Читал. Не знал, что я только что продала себя за его безопасность. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Я сосредоточилась на ней, пытаясь вытеснить остальные ощущения — память о руке Марка на бедре, о его губах на щеке.

Вдруг свет в окне Каина дрогнул. Тень мелькнула за занавеской. Наверное, он поднялся и подошёл к окну. Я отскочила в тень раскидистой яблони, сердце замерло. Он выглянул наружу, его лицо было бледным пятном в тёмном проёме. Он смотрел прямо в сад, прямо в ту темноту, где стояла я.

Я задержала дыхание. Он не мог меня видеть. Но мне казалось, что чувствует. Чувствует мой страх, мой стыд, моё предательство. Он постоял так с минуту, затем медленно отвернулся и задёрнул занавеску. Свет в окне погас. Я выдохнула, и из груди вырвался сдавленный, надломленный звук — полувздох, полурыдание. Я больше не могла, развернулась и почти побежала к своему крылу, спотыкаясь о неровные камни скользкой дорожки.

Дверь в мою комнатку тихо скрипнула. Я заперлась изнутри на щеколду и осталась стоять, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности двери, пытаясь унять дрожь в коленях. Тишина комнаты теперь давила на уши, в ней слишком громко звучало эхо его голоса, скрип снега под колёсами, моё собственное прерывистое дыхание. Я медленно обернулась, спиной к двери, и сползла на пол. Каменные плиты были ледяными даже сквозь одежду. Я обхватила колени руками, прижалась к ним, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться.

Мой взгляд упал на простой деревянный крест, висевший на стене напротив. Я смотрела на него, но не видела утешения. Видела только символ мира, который не смог меня защитить. Мира, в котором отец Серафим скрывал сына-монстра, а Каин… Каин был слишком чистым, слишком далёким от этой грязи, чтобы понять её масштаб.

Вдруг в тишине раздался тихий, но отчётливый стук в дверь. Я вздрогнула, вжалась в стену. Сердце забилось громко, болезненно, ударяя в рёбра.

— Ева? — донёсся из-за двери тихий, знакомый голос.

Это был Каин. Я замерла, даже не дыша. Мой взгляд в панике метнулся к щеколде. Я её заперла. Он не войдёт.

— Ева, всё в порядке? — Его голос звучал мягко, с ноткой тревоги.

Я прикусила губу до крови, чтобы не закричать. Чтобы не открыть дверь и не броситься к нему, не рассказать всё. Но перед глазами тут же возникло лицо Марка, его холодные глаза и тихая угроза:

— «Я сорву с тебя всю одежду…»

— Я… я в порядке, отец Каин, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто… прогулялась. Немного свежего воздуха.

За дверью повисла пауза. Слишком долгая.

— Ты уверена? — наконец спросил он. — Твой голос… ты плачешь?

Я закрыла глаза. Слёзы снова выступили на ресницах — горячие и горькие. Я молчала, прижав ладонь ко рту.

— Ева, открой дверь, пожалуйста.

— Пожалуйста, уйди, — выдохнула я, уже почти не контролируя дрожь в голосе. — Просто… уйди. Завтра. Завтра всё будет хорошо.

Я знала, что это ложь. И он, наверное, тоже это слышал. За дверью снова повисла тяжёлая пауза. Потом раздался тихий вздох.

— Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Но я буду в своей келье. Всю ночь. Если что-то понадобится… если станет страшно… просто постучи в стену. Я услышу.

Он не стал ждать ответа. Послышались его тихие шаги, удаляющиеся по каменному полу коридора. Я осталась сидеть на полу, слушая, как звук его шагов растворяется в тишине. Его последние слова висели в воздухе, как обещание, которое я не могла принять.

— «Просто постучи в стену».

Стена была тонкой. Он действительно услышит. И тогда… тогда Марк тоже узнает. Я медленно поднялась с пола, моё тело ныло от напряжения и холода. Подошла к умывальнику, плеснула ледяной водой в лицо. Вода смешалась со слезами. В зеркале над раковиной на меня смотрело бледное, искажённое страхом лицо с огромными светлыми глазами. На шее, чуть ниже линии челюсти, алел лёгкий след — не синяк, а просто участок более чувствительной кожи, который он целовал. Я провела по нему пальцами, и меня передёрнуло от волны отвращения…

Я резко отвернулась от зеркала, сорвала с себя одежду, смяла её и швырнула в дальний угол, как заражённые вещи. Надела длинную, грубую ночную сорочку, пахнущую только чистым льном и мылом. Забралась в узкую жёсткую кровать и натянула одеяло до подбородка.

Но сон не приходил. Я лежала, глядя в темноту потолка, и каждый звук — скрип, шорох мыши за плинтусом, далёкий удар монастырского колокола, отбивающего ночной час — заставлял меня вздрагивать и вжиматься в матрас. Я представляла, как чёрный автомобиль снова подъезжает к калитке. Как щёлкает замок. Как в коридоре раздаются его шаги — медленные, уверенные, знающие, что мне некуда бежать.

Мой взгляд снова и снова возвращался к стене, отделявшей мою комнату от кельи Каина. Там, за тонким слоем штукатурки и дерева, он, наверное, тоже не спал. Сидел за столом с раскрытой Библией или стоял на коленях в молитве.

Молился ли он за меня? Чувствовал ли эту чёрную, липкую опасность, сгустившуюся вокруг нас?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я протянула руку, кончики пальцев коснулись холодной, шероховатой поверхности стены. Я едва слышно постучала — раз, два. Не для того, чтобы позвать. Просто убедиться, что он там. Что связь, тонкая, как паутина, всё ещё существует. Почти сразу, словно эхо, сквозь толщу стены донёсся ответный стук. Тихий, но отчётливый. Один. Два. Я прижала ладонь к тому месту, откуда шёл звук. На глаза снова навернулись слёзы, но на этот раз — от странного облегчения. Я не одна.

Я не осмелилась постучать снова. Просто оставила ладонь на стене, как на якоре, и закрыла глаза, стараясь дышать ровнее. Мысль о Каине, не спящем по ту сторону стены, была единственным светлым пятном в непроглядной темноте этого вечера. Но вместе с теплом она приносила и новый, острый страх. Марк не блефовал. Если он заподозрит, что наша связь всё ещё жива… он уничтожит Каина. Не как соперника, а как пример. Чтобы я поняла, на что он способен.

Утром, под резкий, пронзительный звон к заутрене, я проснулась разбитой, с тяжёлой головой. Снова умылась ледяной водой, стараясь не смотреть на своё отражение, надела чистое, простое платье послушницы и вышла в коридор.

Каин уже ждал у двери своей кельи. Он был в рясе, его лицо казалось усталым, но спокойным. Наши взгляды встретились на секунду — в его глазах был немой вопрос, тревога, готовность. Я быстро опустила глаза и прошептала:

— Доброе утро, отец.

И прошла мимо, не останавливаясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине, пока шла по коридору, но не обернулась.

Каин.

Я проводил Еву взглядом, пока её фигура не скрылась за поворотом. Она даже не обернулась. Это было неправильно. В груди что-то резко сжалось. Она избегает меня. И причина могла быть только одна. Марк. Моя челюсть напряглась.

Если он тронул её…

Мысль даже не оформилась до конца — слишком тёмная, слишком опасная. Я резко развернулся. Мне больше не нужны были догадки. Мне нужны были ответы. И я знал, где их искать.

Часовня встретила меня тишиной. Не пустой — а глубокой, густой, как сам воздух здесь. Она будто окутывала, заставляла замедлиться, даже если внутри всё горело. Свет был приглушённым. Узкие высокие окна пропускали холодный зимний день, но он почти не согревал — лишь ложился бледными полосами на каменный пол. Основной свет давали свечи. Десятки свечей. Они горели вдоль стен, у икон, перед алтарём, их пламя дрожало, отбрасывая живые тени, медленно движущиеся по стенам. Запах ладана висел в воздухе. Тяжёлый, горьковатый, знакомый до боли. Он проникал в лёгкие, оседал где-то глубоко внутри, смешиваясь с чем-то более древним — камнем, воском, временем.Иконы смотрели на меня. Золотые, тёмные, немного стёртые — лица святых были спокойны, но в этом спокойствии было что-то неумолимое. Их глаза будто следили, оценивали, знали больше, чем хотелось бы.

Впереди, у самого алтаря, стоял он.

Отец Серафим.

На коленях.

Его фигура была неподвижной, склонённой в молитве. Руки сложены, голова слегка опущена. Свет свечей ложился на его плечи, делая их ещё тяжелее, массивнее. Он выглядел так, как всегда. Как человек, принадлежащий этому месту. Как часть этого порядка. Я остановился в нескольких шагах, присел на старую деревянную скамью, желая дать ему закончить молитву. Свеча рядом тихо треснула. Тем временем я погрузился в размышления.

— «Господи, где Ты?» — думал я, глядя на тёмное лицо Распятия. — «Ты видишь это? Видишь, как Твой дом превращают в рынок? Как под покровом креста торгуют душами?»

Религия. Вера. Всё, чему я посвятил жизнь, рассыпалось в прах перед холодной, беспощадной реальностью власти и денег.

Отец Серафим, мой настоятель, духовный наставник, оказался слепым отцом чудовища. Он знал. Конечно, знал. И молчал. Потому что Марк был его продолжением, его тёмным наследием, его силой в этом мире. Монастырь стал ширмой, фасадом, за которым процветала гниль.

Мы молимся о хлебе насущном, а они покупают и продают целые жизни. Мы говорим о смирении, а они правят через страх. Мы проповедуем любовь, а единственный язык, который они понимают, — это язык силы и владения. Марк был живым воплощением этой новой, страшной веры.

Его Богом была власть.

Его силой — чужой страх.

Его церковью — весь этот мир, прогнивший насквозь.

Я сжал кулаки, чувствуя, как гнев, горячий и беспомощный, поднимается где-то глубоко в груди. Я давал обет нести свет. Но какой свет способен пробиться сквозь такую тьму? Молитва казалась пустым звуком, обряды — бессмысленной пантомимой. Я поднял глаза на Распятие. Страдающий образ Христа теперь казался мне не символом жертвы и искупления, а символом поражения. Поражения добра перед циничным расчётом, духа перед плотью, веры перед холодными деньгами.

— «Может, они правы?» — мелькнула кощунственная мысль. — «Может, в этом мире выживает только тот, кто умеет брать? Кто не брезгует грязью? Кто, как Марк, смотрит на всё и всех как на собственность?»

Но тут же, сквозь пелену отчаяния, во мне что-то восстало. Глухое, упрямое, знакомое. Та самая часть, что когда-то заставила меня надеть рясу. Это была не вера в институты. Не вера в священников. Это была вера во что-то другое. В искру. В ту самую искру, что горела в глазах Евы.

Она — вера в искру.

Слова прозвучали в моём сознании тихо, но отчётливо, заглушая шум отчаяния. Я закрыл глаза, вспоминая лицо Евы. Её глаза, полные ужаса, но и несгибаемой решимости.

Она — юная, испуганная, уже разучившаяся верить в доброту мира — нашла в себе силы верить в меня. Не в церковную иерархию, а в простого священника. В мою способность быть светом. Даже если этот свет сейчас казался мне жалкой свечой на ветру урагана. Это было что-то хрупкое и настоящее.

Я медленно поднялся и подошёл к алтарю, протянул руку, почти касаясь иконы. Я давал обеты здесь. Клялся служить. Клялся защищать слабых. Марк и ему подобные осквернили дом Божий, превратив его в свою крепость. Но Божий дом — не в этих каменных стенах. Он в душах людей. И пока в душе Евы горит эта искра, пока она готова гореть ради меня, значит, дом ещё не разрушен. Значит, ещё есть что защищать.

Новая мысль, холодная и чёткая, как лезвие, пронзила меня: я не смогу защитить её молитвами. Марк презирает молитвы. Он понимает только один язык. Язык силы. Язык последствий. Я отдёрнул руку от иконы. В моих глазах, отражающих мерцание лампады, больше не было растерянности. Была трезвая, ледяная ясность. Если мир — даже здесь, в монастыре — играет по правилам Марка… возможно, пришло время научиться этим правилам.

Не чтобы принять их. А чтобы сломать игру.

Открытое противостояние сейчас означало верную смерть для меня и, возможно, для неё. Нужен был другой путь. Хитрость. Информация. Слабость Марка. И первым шагом — пока отец Серафим заканчивал молитву и наконец заметил меня — станет разговор с ним.

Глава 24

Ева.

Я лежала в постели и не могла уснуть. Ворочалась, переворачивалась с боку на бок, натягивала одеяло выше — ничего не помогало. Сон не приходил. Было уже далеко за полночь, и тишина вокруг только усиливала шум в голове. Я избегала Каина уже несколько дней. Осознанно и упрямо. С каждым днём это становилось всё тяжелее.Я старалась не думать о Марке. О тех словах. Об «обещании», которое дала — оно висело надо мной, как приговор.

Моя невинность принадлежит ему.

Это звучало настолько абсурдно… и в то же время реально. Я закрыла глаза, будто это могло стереть мысли. Но они только возвращались. Снова и снова. Я чувствовала себя… как животное. Животное, которое заперли и оставили ждать. Которое знает, что рано или поздно за ним придут. Не спрашивая. Не объясняя. Просто заберут на убой.

Моя судьба уже решена.

От этой мысли стало холодно даже под одеялом. Я сжала пальцами ткань простыни. Каину я ничего не скажу. Ни за что. Я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать — он не позволит этому случиться. Он вмешается. Разрушит всё. Себя. Тогда я потеряю не только свободу. Я потеряю его.

Отец Серафим тоже… Я нахмурилась, глядя в темноту. Он будто исчез. Ещё недавно — его внимание, его взгляд, его присутствие были слишком ощутимыми. Словно он постоянно где-то рядом, наблюдает, оценивает. А теперь… ничего. Ни слова. Ни намёка. Будто меня просто… вычеркнули.

Почему?

Это не давало покоя, а значит, точно что-то происходило. Мысли давили всё сильнее, накатывали волнами, не давая выдохнуть. Вдруг — стук в дверь.

Я резко распахнула глаза. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

Тук-тук.

Я подскочила в постели, резко села, чувствуя, как холод проходит по спине. Всё тело мгновенно напряглось. Это он. Другого варианта даже не было. Марк. Он пришёл. Я перестала дышать. В голове одна за другой промелькнули картины — слишком чёткие, слишком реальные. Он заходит. Закрывает дверь. Подходит ближе, а я не успеваю ничего сказать. Он просто заберёт меня отсюда, и я даже не успею попрощаться с Каином.

Или хуже…

Я перевела взгляд на узкую кровать под собой. Меня затрясло. Он возьмёт меня силой прямо здесь, на этой узкой постели.

Нет.

Руки сжали одеяло, я не двигалась. Не отвечала. Даже не моргала. Стук повторился — уже настойчивее и громче, прозвучав как приговор.

— Ева… — услышала я голос сестры Марии за дверью. — Я знаю, что ты там. Мне нужно поговорить.

Я резко выдохнула. Это всего лишь Мария… Но облегчение длилось лишь секунду. А если нет? А если это просто способ заставить меня открыть? Рука сама сжалась в кулак. Какая разница. Мне всё равно некуда бежать. Я медленно поднялась с кровати, ступая босыми ногами по холодному полу, и подошла к двери. На миг замерла, прислушиваясь. Тишина. Потом резко открыла. Мария стояла совсем близко. Слишком близко. Её лицо было слишком спокойным.

— Что случилось? — тихо, но напряжённо спросила я. — Почему ты здесь так поздно?

Она открыла рот, но сказала только одно:

— Каин…

У меня всё внутри оборвалось.

— Боже, что случилось?!

Я даже не дала ей договорить — схватила за рукав ночной сорочки и буквально втянула в комнату, быстро закрыв за нами дверь. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно снаружи.

— Говори! — почти прошептала я.

— Выдохни. Всё в порядке, — спокойно ответила она.

В порядке?..

Я смотрела на неё, не веря её словам. Мария медленно засунула руку под складки своей ночной сорочки и достала сложенный вдвое лист бумаги. Моё дыхание снова сбилось. Она протянула его мне.

— Это тебе.

Я не сразу взяла.

— Что это?..

— Читай, — тихо сказала она. — Сейчас же.

Её голос не оставлял места для вопросов. Я осторожно взяла лист. Пальцы дрожали, когда я развернула бумагу.

Ева,

если это письмо у тебя в руках — значит, ещё есть шанс всё сделать правильно.

Ты должна вести себя так, будто ничего не произошло. Выйдешь с сестрой Марией и пойдёшь в библиотеку, как обычно. Спокойно. Без спешки. Без страха на лице. Если кто-то будет смотреть — ты просто одна из них. Ты знаешь, как попасть на чердак. Мы уже были там. Поднимись туда. Я буду ждать тебя. И нет — за меня не переживай. Я не пойду тем же путём. Есть другой вход, о котором никто не знает. Я буду там раньше тебя. Главное — не задерживайся и не оглядывайся лишний раз. Доверься мне ещё раз.

— К.

Мария не отводила взгляда. Она смотрела на меня внимательно, почти изучающе, будто хотела убедиться, что я действительно всё поняла.

— Пойдём? — тихо спросила она.

Я кивнула, но не сдвинулась с места.

— Подожди… — я быстро подошла к стулу, на котором лежала моя тёплая накидка, накинула её на плечи, но рука замерла на ткани. — Почему ты решила помочь?

Вопрос повис в воздухе. Мария ответила не сразу. Она чуть отвернулась, словно собираясь с мыслями, а потом снова посмотрела на меня.

— Потому что ты хороший человек, Ева, вот и всё, — сказала она тихо.

Я замерла. Она едва улыбнулась, но эта улыбка не дошла до глаз.

— И я хочу помочь другим бороться со злом.

Пауза. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Мария сделала шаг ближе.

— И ещё, — добавила она уже спокойнее, почти вернув свой обычный тон, — потому что он решил действовать.

— Каин?..

Она кивнула.

— Поэтому вы постоянно проводили время вместе?

— Ева, это не то, что ты думаешь. Я уже говорила тебе, что Каин мне как брат. Я помогала ему искать информацию о Марке, о его незаконной деятельности. Я хочу помочь…

— Какой незаконной деятельности?

— Давай не будем сейчас об этом, тебе не стоит этим забивать голову… нам пора идти, — спокойно ответила она.

— Но я хочу знать.

— Поверь, тебе сейчас не нужна эта информация. Каин справится с этим сам. Если ему понадобится твоя помощь, он обязательно скажет тебе. Пойдём уже… ну… — Она отвернулась к двери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этот раз я не колебалась.

Я шла знакомыми коридорами следом за сестрой Марией, но в этот раз всё выглядело иначе. Будто в тумане. Стены, свечи, двери — всё было на своих местах, но словно немного размытым, далёким. Я двигалась автоматически, просто переставляя ноги, не чувствуя пола под собой. Было тихо. Поздняя ночь. Настолько тихо, что даже наши шаги казались слишком громкими, хотя мы шли осторожно. Ни души. Ни единого движения за дверями. Нас никто не видел. Я невольно оглянулась. Темнота коридора смотрела в ответ.

Мария шла впереди — уверенно, без колебаний, будто знала каждый поворот даже с закрытыми глазами. Мы не разговаривали. Наконец она остановилась.

Библиотека. Тяжёлые двери тихо скрипнули, когда мы вошли внутрь. Здесь было ещё темнее, чем в коридорах. Только несколько свечей догорали на столах, отбрасывая длинные тени на высокие стеллажи. Книги стояли плотными рядами — тёмные, молчаливые, будто хранили в себе чужие истории, чужие тайны. Запах старой бумаги и пыли был густым, успокаивающим.

Я сделала шаг вперёд. Вдруг Мария обняла меня. Крепко и совершенно неожиданно. Я замерла на секунду, а потом медленно ответила на её объятие, чувствуя, как что-то внутри сжимается.

— Я буду здесь ещё час, — тихо сказала она мне на ухо. — Если что-то пойдёт не так… ты всегда можешь вернуться.

Её голос был спокойным. Я отстранилась, глядя на неё.

— Спасибо, — прошептала я.

Это звучало недостаточно, но большего я не могла сказать.

Мария лишь кивнула и отступила. Я глубоко вдохнула. Взгляд сам нашёл знакомое место — тот самый люк, тот самый узкий проход, который мы уже открывали раньше. Сердце снова забилось быстрее. Я ещё раз посмотрела на Марию. Она стояла неподвижно, наблюдая. Потом я отвернулась. Обошла стеллаж, скользнула рукой по дереву, нашла скрытый механизм.

Тихий звук. Проход открылся. Темнота внутри показалась глубже, чем должна была быть. Я не колебалась и начала подниматься по узкой лестнице. Каждый шаг отдавался в тишине. Сердце билось где-то в горле. Наконец, добравшись до чердака, я остановилась на последней ступеньке, переводя дыхание. Здесь было темно и холодно.

Холод пробирался сквозь щели в крыше, сквозь старые доски, сквозь сами стены — резкий, зимний, живой. Где-то наверху глухо гудел ветер, словно напоминая, что мир за этими стенами не спит.

Я сразу увидела Каина в чёрной рясе, которая казалась ещё темнее в этом свете. Он стоял неподвижно, но в его позе чувствовалось напряжение, будто ждал уже давно. Несколько секунд я просто смотрела на него. Холод наконец добрался до меня — я вздрогнула, сильнее закутавшись в шерстяную накидку. Под ней была только длинная грубая льняная рубашка, совсем не согревающая. Я подняла взгляд на него и только тогда сделала шаг вперёд.

Чердак уже не выглядел заброшенным. Я огляделась — и на мгновение даже забыла, где мы. То же самое место, но будто другое. Каин прибрался. Пыль, которая раньше лежала толстым слоем, исчезла. Стены и балки всё ещё были старыми, потемневшими от времени, но теперь это не выглядело заброшенным — скорее… уютным. Как убежище, которое кто-то осторожно вернул к жизни.

Свечи горели на старом деревянном ящике, поставленном вместо стола. Их было несколько — достаточно, чтобы свет стал теплее, живее. Пламя тихо дрожало от сквозняков, отбрасывая мягкие тени, скользящие по стенам и потолку. Свет ложился на всё вокруг — на покрывало, на пол, на его фигуру.

На ящике стояла металлическая кружка. От неё поднимался пар. Я почувствовала запах ещё до того, как подошла ближе — травяной чай, горячий, успокаивающий. Рядом — простая миска с печеньем, немного неровным, домашним. Я ещё раз медленно скользнула взглядом по всему этому.

Свечи.

Чай.

Печенье.

Покрывало.

Холод всё ещё пробирался сквозь щели, но рядом с этим теплом уже не казался таким резким. Это место больше не было просто укрытием. Оно стало чем-то другим. Местом, которое принадлежало только нам.

Я стояла посреди этого маленького, странного тепла среди холода — и вдруг всё стало очень простым. Настолько простым, что даже страшно. Я перевела взгляд с ящика со свечами на кружку, из которой всё ещё поднимался пар, на миску с простым печеньем… на старое покрывало под ногами. И на Каина. Где-то внутри что-то окончательно стало на своё место. Я выбирала не богатство и возможности Марка. Я выбирала священника, его заботу, этот чердак и чай с печеньем.

Мой взгляд невольно опустился вниз. На пол. На то самое шерстяное покрывало. Оно лежало там, как и тогда. Воспоминания о моём первом оргазме нахлынули мгновенно. Слишком ярко. Тепло его рук. Его голос. То, как всё изменилось в одно мгновение… Я резко втянула воздух, будто пытаясь оттолкнуть эти воспоминания назад. Но тело уже отреагировало быстрее разума. Я почувствовала, как щёки теплеют, как кровь приливает к лицу. Прикусила губу.

Каин.

Я заметил её реакцию — резкий вдох, прикушенную губу, румянец, заливший щёки. Я не стал подходить ближе, остался там, где стоял.

— Я не прикоснусь к тебе, Ева, — сказал тихо, но твёрдо. — Ни за что. Только если ты сама этого захочешь. И только когда будешь готова.

Я взглянул на покрывало, потом снова на неё. В моём взгляде не было ни осуждения, ни давления — только понимание и какая-то глубокая, почти болезненная нежность.

— Мы можем просто посидеть. Поговорить. Или помолчать. Или уйти отсюда, если тебе некомфортно. — Я сделал паузу, давая ей время осознать мои слова. — Ты здесь не в ловушке. Ни со мной, ни с кем бы то ни было ещё.

Я медленно опустился на пол, на покрывало, между нами оставалось расстояние в несколько шагов — достаточно, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

— Знаешь, я тоже помню тот день, — признался я, глядя куда-то в сторону, на пыльные стопки книг. — Помню, как ты дрожала. Как смотрела на меня, будто одновременно боялась и ждала. Я тогда понял… что никогда не хочу, чтобы ты меня боялась. Никогда.

Ева молча подошла ко мне и села рядом на старый матрас, накрытый тем самым шерстяным покрывалом.

— Будешь чай? Печенье готовил Герман, ты же знаешь — у него талант и молитвы, — я снова невольно улыбнулся.

Я почувствовал, как напряжение в плечах немного ослабло. Достал из небольшой плетёной корзины две металлические кружки.

— Герман сегодня особенно вдохновлён, — сказал я, наливая ароматный чай с запахом лаванды. — Говорил, что молится за нас. Надеюсь, это значит, что печенье будет вкусным.

Я протянул ей кружку, наши пальцы слегка соприкоснулись. Я не стал удерживать этот контакт, отдал чай и отломил кусочек песочного печенья с вишнёвой начинкой.

— Попробуй. Если невкусно, я лично пожалуюсь Герману на качество монастырской кухни.

Я откинулся назад, наблюдая за ней краем глаза. Тишина на чердаке была тёплой, уютной, наполненной только звуком нашего дыхания, шумом ветра за окном и тихим хрустом свежего печенья. И всё-таки было очень вкусно — у Германа действительно талант. Ева держала кружку с чаем, обхватив её ладонями, чтобы согреть пальцы. Она сделала маленький глоток, но её мысли были явно далеко.

— Каин, — тихо начала она, не поднимая глаз. — Он… Марк. Он теперь слишком часто здесь появляется. Приходит без предупреждения. Я боюсь… не за себя. За тебя. Если он узнает, что мы здесь вместе…

Я положил свою руку поверх её руки — короткое успокаивающее прикосновение.

— Марка сейчас нет в городе, — сказал я твёрдо. — Уехал в командировку. Возникли… проблемы в его бизнесе. — Я подбирал слова осторожно, не желая обременять её страшной правдой. — У него там достаточно забот, чтобы не думать о тебе ближайшие несколько дней.

Я отломил ещё кусочек печенья и протянул ей.

— Так что мы можем дышать свободно. Пока что…

— Откуда ты знаешь, что он в командировке?

Я посмотрел на неё, и в моих глазах появилась твёрдая решимость.

— У меня есть свои информаторы. Мы с сестрой Марией много «работали» эти несколько дней, собирая информацию о его не-бизнесе и так называемой «благотворительности», думали, как защитить тебя в рамках закона.

— И? Чем он занимается?

— Тебе не стоит сейчас об этом беспокоиться, Ева, всему своё время, — выдохнул я, не желая продолжать этот разговор.

— Сестра Мария сказала мне то же самое, но я беспокоюсь.

— Поэтому ты избегала меня все эти дни? Потому что боялась за меня?

— Да, я боюсь за твою жизнь, за твою безопасность… — она резко замолчала.

Я медленно выдохнул, едва сдерживая вспышку ярости, закипающую внутри. Но когда снова заговорил, мой тон был мягким, хоть и напряжённым.

— Ева, слушай меня внимательно. Никакие его угрозы не заставят меня оставить тебя. Никогда. — Я повернулся к ней, взяв её лицо в свои ладони и заставляя встретиться со мной взглядом. — Ты не должна ничего ему обещать. Ничего. Ты слышишь меня?

В моих глазах горела тёмная, опасная решимость. Я видел её страх, видел, как она пытается взвалить всё на свои хрупкие плечи.

— Марк прикасался к тебе? Он… — я не смог закончить фразу, — в ту ночь… поэтому ты была такой расстроенной и не открыла мне?

Ева опустила взгляд, её пальцы судорожно сжали уже пустую кружку. Она молчала несколько секунд, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Он… — её голос сорвался на шёпот. — Он меня не трогал. Не так. Но он пытался… странно, я думала… думала, он не остановится.

Она подняла глаза, полные стыда и ужаса.

— В ту ночь… я боялась, что если открою тебе, ты сделаешь что-то необдуманное. Что-то, из-за чего он действительно причинит тебе боль. Я не могла рисковать тобой, Каин. Даже если это означало молчать.

Слёзы наконец прорвались — тихие и горькие, оставляя влажные следы на её щеках.

— Я так испугалась. Не за себя. За тебя. И этот страх… он буквально парализовал меня.

Я ничего не сказал. Ни слова. Будто все слова вдруг потеряли смысл. В следующую секунду просто обнял её. Крепко. Так, что между нами не осталось ни малейшего расстояния. Ева на секунду замерла — будто не поверила, будто ждала чего-то другого… вопросов, гнева, решений. Но ничего этого не было. Только мои руки. Она выдохнула — резко, надломленно — и в тот же миг всё, что она сдерживала, наконец прорвалось наружу. Слёзы потекли свободно. Без попыток остановиться. Она вцепилась в меня, пальцы сжали ткань рясы, будто я был единственным, что удерживало её в этом мире. Её тело дрожало от рыданий, а я не отпускал. Не пытался успокоить словами. Просто крепко обнимал.

Мы медленно опустились на матрас, на то самое шерстяное покрывало, которое всё ещё хранило тепло наших воспоминаний. Свечи тихо потрескивали рядом, ветер глухо стонал за стенами, но здесь, в этом круге света, это уже не имело значения. Ева плакала долго. Тихо, потом громче, снова тихо — пока не остались только обрывки дыхания и судорожные вдохи. Всё это время я просто был рядом. Её слёзы постепенно стихали. Дыхание выравнивалось.

Я осторожно отстранился лишь настолько, чтобы взять покрывало, и накрыл её — аккуратно, почти бережно, будто она могла рассыпаться от резкого движения. Она не сопротивлялась. Я медленно лёг рядом, но ниже, положив голову так, что она оказалась у её колен. Её рука нерешительно коснулась моих волос. Замерла на мгновение, а потом начала медленно, осторожно проводить пальцами, будто проверяя, можно ли.

Я закрыл глаза. Это прикосновение… тихое, тёплое, живое.

Оно снимало напряжение лучше любых слов. Её пальцы двигались медленно, почти механически сначала, но с каждой секундой — мягче, увереннее. Вместе с этим… исчезала тревога. Оставалась только тишина. И её прикосновение. Где-то за стенами всё ещё гудел ветер. Свечи догорали. Её рука постепенно замедлилась. Дыхание стало ровным. Я почувствовал, как она засыпает, а потом и сам не заметил, как тьма накрыла и меня.

Глава 25

Внимание! Осторожно! Очень эротично)

Ева.

Холодное утреннее солнце пробивалось сквозь пыльное стекло чердака, окрашивая все в бледно-золотистый свет. Я лежала под грубым шерстяным одеялом, наблюдая, как легкое облако пара вырывается из моих губ с каждым выдохом. Каин спал рядом, его тело, одетое только в тонкую рясу, казалось, совсем не замечало ледяного воздуха. Его голова лежала чуть выше моих колен, черные волосы рассыпались по одеялу. Я не могла понять, как он не замерзает. Медленно, почти бессознательно, моя рука потянулась к нему. Пальцы коснулись его волос, запутались в темных прядях, погладили виски. Он не проснулся, только глубже вздохнул.

Моя ладонь скользнула ниже, по твердой линии его челюсти, почувствовала пульс на шее. Затем опустилась на грудь, чувствуя под тонкой рясой теплое, живое тело и четкий ритм сердца. Мое дыхание участилось. Рука двигалась дальше, ниже, плоским животом. Там, под тканью, я нащупала твердый, явный выступ. Мои пальцы замерли на мгновение, а затем, смесь интереса и чего-то более глубокого, теплого и влажного внутри меня самой, заставила меня двигаться дальше, я осторожно обхватила его через ткань. Он был горячим и твердым, как сталь, обернутая в бархат. Каин резко вздохнул, его веки вздрогнули. Светлые и яркие глаза открылись, мгновенно отрезвились и были полны осознания. Он не отодвинулся. Его взгляд был прикован к моему лицу, изучая, спрашивая без слов.

Он не двигался, позволяя моим прикосновениям исследовать его. Его дыхание стало глубже, ровнее, но в глазах отображалась буря. Под моей ладонью его член пульсировал, напрягаясь еще сильнее сквозь тонкую ткань рясы.

— Ева, — его голос был низким, хриплым от сна и пробуждающимся желанием. — Ты уверена? Ты не должна этого делать.

Он не отводил от меня взгляда, давая мне полный контроль, возможность отступить. Но его тело говорило иначе — оно требовало меня, отвечая на каждый неуверенный жест жесткой, горячей волной. Я не ответила словами. Но мои пальцы стали смелее. Я нащупала завязки на его поясе, дрожащими движениями начала их развязывать. Холодный воздух коснулся его кожи, когда ткань рясы упала, обнажив плоский живот и линию таза. А ниже — его полное, твердое возбуждение, уже свободное от ограничений. Я задержала дыхание, глядя на него. Потом моя рука снова опустилась, на этот раз касаясь голой кожи. Он был горяч на фоне утреннего холода. Пальцы осторожно обхватили его, изучая длину, жесткость. Каин издал низкий, сдавленный стон, его бедра невольно дернулись навстречу моему прикосновению.

Он поднялся на локте, его темный взгляд пылал. Ряса сползла с его плеч, обнажая мускулистую грудь и напряженный пресс.

— Ты не представляешь, как долго я этого хотел, — прошептал он хрипло, его дыхание стало горячим и тяжелым.

Его рука медленно поднялась и накрыла мою руку, которая все еще сжимала его. Не чтобы остановить, а чтобы вести. Он показал мне ритм — медленный, уверенный, что заставлял его член пульсировать в ладони.

— Делай так, — его голос был густ от наслаждения. — Медленно… вот так.

Я следовала его движению, мои пальцы сжимались и скользили горячей, бархатистой кожей. На головке выступила прозрачная капля влаги, и я инстинктивно провела большим пальцем по ней, растирая ее. Каин запрокинул голову назад, обнажив напряженную шею. Сухожилия натянулись, как струны. Еще один низкий стон вырвался из его груди, более громкий, менее сдержанный.

— Боже, Ева...

Мысль о том, что это может быть наша последняя встреча, пронзила мое сердце ледяной иглой. Но вместо того, чтобы отступить, это придало мне странную, отчаянную смелость. Я хотела оставить в нем что-то. Память. Ощущение. Не произнося ни слова, я медленно сползла с подушки, опускаясь ниже. Холодный пол чердака коснулся моих колен, но я почти не чувствовала холода — вся я была сосредоточена на нем. Мое взгляд встретился с ним. В его глазах читался вопрос, тревога, но и пожирающее темное ожидание.

— Ева, — попытался он остановить, но голос сорвался. — Тебе не...

Я не дала ему договорить. Мои пальцы мягко обхватили основание его члена, чувствуя, как под кожей пульсирует жилка. Я наклонилась, мое дыхание, теплое и влажное, коснулось чувствительной головки. Каин резко вдохнул, его пальцы вонзились в складки одеяла. Первое прикосновение моего языка было осторожным, почти робким — легкое прикосновение к самой верхушке, чтобы попробовать соленую каплю. Вкус был странным, интимным, мужским. Потом я взяла его в рот, насколько смогла. Ощущение было огненным и удивительным. Горячая, твердая плоть наполнила мой рот. Я двигалась медленно, неуверенно, руководствуясь инстинктами и тихими, прерывистыми стонами, вырывающимися из его груди. Моя рука работала в унисон с губами, создавая ритм.

— Черт… — выдохнул Каин, его голова откинулась назад. — Ты...

Его пальцы запутались в моих волосах, не сжимая, а просто держась, как за якорь. Его бедра начали невольно дрожать, следуя за моими движениями. Он был на грани, я это чувствовала — по тому, как напряглось все его тело, по хриплому прерывистому дыханию, по тому, как его пальцы слегка сжали мои волосы. Но я не останавливалась. Мысль о том, что это может быть в последний раз, придавала моим движениям отчаянную, почти жадную решительность. Я углубила прием, взяв его еще дальше, пока задняя стенка моего горла не коснулась головки. Слезы выступила на глазах от усилия, но я продолжила, язык скользил по чувствительному уздечку, а рука ритмично работала у основания.

— Ева… остановись… я сейчас… — его предупреждение было сдавлено, наполненное болезненным наслаждением.

Я не хотела останавливаться, хотела довести его до конца, хотела, чтобы он лишился контроля, хотела запомнить этот момент во всех его проявлениях. Я ускорила темп, мои щеки втянулись, создавая более сильное давление. Каин издал низкий, животный рык. Его бедра резко дернулись вверх, непроизвольный толчок, когда волна оргазма накрыла его. Горячая, солоноватая жидкость устремилась мне в рот, заполняя его. Я подавилась, но не отстранилась, продолжая мягко сосать, пока его тело не задрожало в последних судорогах наслаждения. Он обмяк, его дыхание было тяжелым и отрывочным. Пальцы в моих волосах ослабли, стали кроткими.

— Боже... — он выдохнул, глядя на меня затуманенными глазами. — Зачем… зачем ты это сделала?

Я медленно отпустила его, откинулась назад, вытирая губы тыльной стороной ладони. В моих глазах стояли слезы — не от отвращения, а от чувств.

— Ибо я хотела, — прошептала хрипло. — Если это конец... я хочу, чтобы ты помнил.

Он смотрел на меня, на влажные губы, на слезы, сверкающие на ресницах в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели чердака. Его собственное дыхание еще не успокоилось, тело было расслабленным, но разум уже прояснился, пробиваясь сквозь туман наслаждения.

— Помнить? — его голос был тих, почти беззвучный. — Я буду помнить каждый твой вздох. Каждое прикосновение.

Он поднялся, несмотря на слабость в конечностях, и потянулся ко мне. Его руки, теплые и твердые, обхватили мое лицо, большие пальцы нежно стерли слезы с щек.

— Это не конец, Ева. Слышишь меня? Это не конец.

Он привлек меня к себе, и наши лбы были прижаты друг к другу. Его дыхание, все еще теплое и отрывочное, смешалось с моим.

— Ты отдала мне что-то... невероятное. Свою невинность в этом. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я не позволю ему это забрать. Никогда.

Затем он поцеловал меня. Медленно, глубоко, без спешки. В этом поцелуе не было страсти, но была какая-то новая нежность. Обещание. Клятва. Когда мы наконец разъединились, он не отпустил меня, а прижал к своей груди, позволяя мне слушать безумный стук его сердца, постепенно замедляющийся.

— Мы найдем способ, — прошептал он мне в волосы. — Я не отдам тебя Марку. Ни за что.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я как раз шла в прачечную с тяжелой корзиной в руках. Ткань немного свисала по краям, рубашки и полотенца перемешались, но мне было всё равно. Я держала её, прижимая к себе, и медленно шла по знакомым коридорам. Был уже полдень. Свет лился через узкие окна так ярко, что казалось — на улице не лютый мороз, а почти весна. Солнце резало глаза, оставляя на каменном полу тёплые золотые пятна. Но я знала — стоит только выйти за двери, и холод сразу заберёт это ощущение.

Я улыбнулась. Едва заметно. Сама себе. Мои шаги были тихими, ровными и впервые за долгое время… лёгкими. Я вспоминала ночь. Чердак. Свечи. Его руки. Мой новый опыт. Я даже не знала, как это назвать. Я чуть сильнее прижала корзину к груди, будто пыталась удержать это чувство внутри. Его голос. Его прикосновения. То, как он просто был рядом. Я прикусила губу, чувствуя, как тепло снова разливается где-то глубоко внутри — совсем не похожее на тот холод, что ждал за стенами.

Я свернула за угол, всё ещё улыбаясь своим мыслям.

Почему прикосновения Каина — это не прикосновения друга, брата, пастыря? Почему его близость, его забота, даже его злость на меня не вызывают ничего, кроме благодарности, доверия и этой болезненной жажды защитить его? Я видела, как солнечный свет играет в его тёмных волосах. Он был красив, добр, силён духом. В нём был тот самый предательский трепет, то сжатие внизу живота, о котором шептались другие девушки в монастыре…

Марк…

При одной мысли о нём по спине пробежали ледяные мурашки. Его тёмные волосы, холодные, как лунный свет. Его тёмный, пронзительный взгляд, который, казалось, сдирал с меня всю одежду и кожу, добираясь до самой сути. Его низкий, властный голос, звучавший у меня в ушах даже сейчас. Когда он приближался, воздух становился густым, как сироп, а в горле пересыхало.

Страх? Да. Животный, всепоглощающий страх. Но вместе с ним… проклятое, необъяснимое напряжение. Острое, как лезвие, ожидание. Будто всё моё существо, против моей воли, настраивалось на его частоту, готовясь либо сломаться, либо… принять. Это не было желанием. Никогда. Желание — это тепло, притяжение, наслаждение. То, что я чувствовала к Марку, было холодным электрическим разрядом, смесью ужаса и какой-то извращённой, гипнотической любопытности. Он был хищником. Часть меня, та самая, что согласилась на сделку, с ужасом понимала, что наблюдает за ним, как кролик за удавом.

Я всё ещё была погружена в мысли и не успела даже поднять взгляд — как резко врезалась в кого-то. Корзина дёрнулась в руках, несколько вещей выскользнули и упали на пол.

— Ой, простите, я не…

Слова оборвались. Я подняла глаза. Мир будто резко изменился.

Марк. Он стоял совсем близко. Слишком близко. Моё тело мгновенно напряглось, улыбка исчезла так, будто её никогда и не было. Сердце ударилось в грудь — глухо, тяжело. Он не отступил. Наоборот — его взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз, внимательно, оценивающе. Словно я снова была… вещью. Я почувствовала, как холод проходит по спине — сильнее любого зимнего ветра.

— Осторожнее, — тихо сказал он.

Я машинально присела, чтобы поднять вещи, но пальцы дрожали, и ткань выскальзывала из рук.

— Лучше бы я вспоминала имя Господа, а не твоё, — прошептала я.

— Что? Ты обо мне вспоминала? Поэтому улыбалась? Я раньше никогда не видел твоей улыбки и вынужден признать — она прекрасна, — его голос звучал как песня.

— Что ты здесь делаешь? — я собрала вещи, выпавшие из корзины, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза, стараясь не выдать страх.

— Наконец-то ты обращаешься ко мне на «ты», Ева. Я здесь по делам, проблемы мне надоели, и я пришёл с ними разобраться.

В моей голове промелькнули слова сестры Марии и Каина — о том, что у него какие-то проблемы в бизнесе, что они искали информацию. Наверное, они и причастны к его проблемам, и он совсем не глуп, чтобы сразу этого не понять. В голове всплыл образ Каина. Его руки. Его голос.

— «Если он пострадает из-за меня…»

Что-то внутри резко сжалось.

— Подожди… я готова… готова уехать отсюда с тобой, — выпалила я так быстро, чтобы не успеть передумать.

— Что ты сказала? Ты здорова? — Марк был искренне удивлён.

— То, что слышал. Я готова поехать с тобой. Наша сделка. Безопасность Каина.

— Так священник всё-таки причастен к моим проблемам? — он криво усмехнулся.

— Разве это сейчас важно? Я твоя, готова ехать. Ты ведь соблюдаешь договорённости, не так ли?

Глава 26

Марк.

Я не ответил сразу. Просто стоял, а мои тёмные глаза изучали её, как хищник, оценивающий свою добычу перед последним шагом.

— «Я готова поехать с тобой. Наша сделка. Безопасность Каина».

Её слова всё ещё звучали у меня в голове. Слишком… отчаянно. Я едва заметно склонил голову, не отводя взгляда.

— «Безумная девчонка».

Она смотрела прямо на меня. Без покорности — в её глазах был вызов. И это… раздражало и притягивало одновременно. Она боялась. Я это видел. Но всё равно стояла. Не отступала. Именно это заставляло смотреть дольше, чем следовало бы. Я бы взял её прямо здесь во всех возможных позах — чистая похоть заполнила мой разум.

— «Ради него».

Мысль пришла холодно. Всё это — ради того священника. Я едва скривил губы.

— «Чем он тебе так понравился, Ева? Что он дал тебе такого, чего не могу дать я? Тепло? Иллюзию? Свободу?»

Мои пальцы слегка сжались вдоль тела.

— «Ты готова уйти со мной, но не ко мне».

Разница была очевидна… и это раздражало ещё сильнее. Я сделал шаг ближе.

— Сейчас важно всё, — сказал я мягко, голос был низким и опасным, как лезвие, скользящее по льду. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе отговорить меня от поиска тех, кто пытается разрушить то, что я построил?

Я сделал ещё шаг, и Ева наверняка почувствовала, как воздух вокруг стал гуще, холоднее. Мои пальцы медленно протянулись и взяли её за руку, державшую корзину. Не силой, но с неотвратимой властью.

— Ты моя, — сказал я так, будто это был окончательный факт. — И я соблюдаю сделку. Но я не прощаю предательства. И не забываю попыток причинить вред.

Ева пыталась не вздрогнуть, но я почувствовал, как её пальцы слегка задрожали под моим холодным прикосновением.

— Каин ничего не знает, — выдохнула она, стараясь звучать убедительно. — Он просто… пытался защитить меня.

Я отпустил её руку, но взгляд не отводил.

— Защитить? — я повернулся и медленно пошёл по коридору, ожидая, что она пойдёт рядом. — Интересное определение для того, кто систематически подрывает мои контракты и крадёт информацию. Но ты права. Сейчас это не главное.

Я остановился перед тяжёлыми деревянными дверями, ведущими в мой временный кабинет в монастыре — место, куда я приводил тех, кто был мне «полезен».

— Главное — что ты здесь. И что ты согласилась, — я открыл дверь, не глядя на неё. — Заходи. Обсудим детали.

Сердце Евы колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по каменным сводам. Она переступила порог, и дверь беззвучно закрылась за её спиной, отрезав путь к отступлению. Это была не келья, а скорее кабинет — тяжёлый дубовый стол, кожаное кресло, полки с книгами в дорогих переплётах. Здесь пахло старым деревом, дорогим табаком и чем-то холодным, металлическим. Властью. Я прошёл к столу, не оборачиваясь. Снял тёмное шерстяное пальто и аккуратно повесил его на спинку стула. Под ним был тонкий свитер цвета мокрого асфальта, обтягивающий широкие плечи.

— Садись, — сказал я, наконец повернувшись к ней.

В моей руке появился хрустальный стакан с янтарной жидкостью. Я не предложил ей ничего.

— Ты говоришь о сделке. Давай уточним условия.

Я сделал глоток, взгляд был внимательным и аналитическим.

— Ты уезжаешь со мной сегодня. Всё, что тебе нужно, уже собрано. Твоя жизнь здесь закончена. — я поставил стакан на стол с тихим стуком. — Взамен Каин и его… деятельность остаются вне моей мести. Он продолжит жить здесь, в своём святом убежище, пока снова не перейдёт черту.

Я подошёл ближе, остановившись в двух шагах от неё. Мой взгляд скользнул по её простой одежде, по дрожащим рукам, спрятанным в складках ткани.

— Но есть одно дополнение, — мой голос стал ещё тише, интимнее и от этого, вероятно, ещё страшнее. — Ты отдаёшься мне не как жертва. Ты отдаёшься как моя невеста. Публично. Со всеми последствиями. Чтобы ни у кого — ни у него, ни у кого-либо ещё — не осталось сомнений, кому ты принадлежишь.

Я протянул руку и кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя поднять взгляд.

— Ты понимаешь, что это значит, Ева? Это значит, что пути назад не будет. Никогда.

— Я понимаю, — голос Евы прозвучал слишком тихо.

Ева.

Он не ответил. Просто взял меня за локоть — не грубо, но с такой твёрдой, безусловной уверенностью, что любое сопротивление показалось бы детской истерикой. Марк повёл меня по коридорам, которые я знала уже слишком хорошо, но теперь они казались чужими и враждебными. Каменные стены будто смотрели на меня молчаливыми свидетелями моей измены.

Мы вышли через боковые двери туда, где во внутреннем дворе монастыря уже ждала машина — длинный чёрный бесшумный автомобиль с тонированными стёклами. Шофёр, мужчина в строгой форме, сразу открыл задние двери. Марк пропустил меня вперёд.

Прохладный воздух салона, пахнущий кожей и чем-то дорогим, окутал меня. Я села, прижавшись к двери. Он устроился рядом, заняв всё пространство своим присутствием. Дверь закрылась с глухим, герметичным щелчком. Машина тронулась так плавно, что сначала я почти не почувствовала движения. Я смотрела в окно на удаляющиеся стены монастыря, на знакомую колокольню, уходящую в свинцовое небо. Всё, что я знала, оставалось позади.

Марк на неё не смотрел. Он достал телефон, быстро отдавая тихие распоряжения. Свет экрана выхватывал его резкий профиль.

— Дорога займёт около часа, — сказал он наконец, не отрываясь от телефона. — Ты можешь отдохнуть. Или подготовиться.

Я не ответила, сжала руки на коленях, чувствуя, как становится трудно дышать. Подготовиться. К чему? К новой жизни? К тому, что ждёт в его доме?

Машина выехала за город и набрала скорость на пустой трассе. За окном потянулись заснеженные поля, голые деревья, укутанные туманом. Пейзаж был бесконечным и безрадостным.

Марк отложил телефон и налил себе ещё коньяка из мини-бара. Потом неожиданно протянул мне второй стакан.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Выпей. Ты дрожишь.

Я посмотрела на хрусталь, на золотистую жидкость внутри и покачала головой.

— Я не хочу.

— Я не спрашивал, хочешь ты или нет, — его голос был спокойным, но в нём звучала сталь. — Выпей. Это облегчит дорогу.

Я медленно взяла стакан. Алкоголь обжёг горло, разливаясь по телу тяжёлой, тёплой волной. Я сглотнула, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает против воли. Марк наблюдал за мной непроницаемым взглядом.

Он откинулся на сиденье, его плечо почти касалось моего.

— Дом большой, — сказал он после паузы, глядя вперёд. — У тебя будут свои комнаты. Персонал. Всё, что пожелаешь. Кроме одного: ты не выходишь за его пределы без моего разрешения и не пытаешься со мной связываться.

Он повернул голову. Его взгляд наконец встретился с моим.

— Теперь ты часть моей жизни, Ева. И я намерен защищать то, что принадлежит мне.

Машина свернула к кованым воротам, которые беззвучно открылись перед нами. За ними открылся особняк — старый, дворянский, с колоннами и широкими окнами, утопающий в ухоженных садах, сохранявших строгую красоту даже зимой. Белый камень стен мягко светился.

Автомобиль остановился у входа. Шофёр открыл дверь. Марк вышел первым и протянул мне руку. Его ладонь была сухой и твёрдой. Я приняла её, чувствуя, как земля под ногами становится чужой.

— Добро пожаловать домой, — сказал он просто, и в этих словах звучала окончательность. — Пойдём. Я покажу тебе твои апартаменты.

Мы поднялись по широким мраморным ступеням. Тяжёлые дубовые двери распахнулись, впуская нас в просторный холл. Здесь было тепло, пахло деревом, воском и лавандой. Высокие потолки, хрустальная люстра, старинные картины в позолоченных рамах — всё говорило о деньгах, вкусе и истории. В холле нас встретила женщина средних лет в строгом сером платье. Она поклонилась Марку и внимательно, но без враждебности посмотрела на меня.

— Марта, это Ева, — представил Марк. — Она будет жить здесь. Покажите ей комнаты и помогите освоиться. Ева, это Марта, моя экономка.

— Добро пожаловать, госпожа. Ваши вещи уже разложены. Прошу за мной.

Я почувствовала, как Марк отпустил мою руку. Он не попытался меня удержать. Просто стоял и смотрел, как я ухожу за Мартой по лестнице. Я оставалась одна в новом, огромном мире. Коридор был длинным, с мягким ковром, приглушающим шаги. Стены обиты тканью цвета слоновой кости, вдоль них стояли старинные консоли с фарфоровыми вазами. Всё дышало спокойствием и богатством. Марта остановилась у высоких двойных дверей и распахнула их.

Комната была огромной. Светлой. С высокими окнами в зимний сад. Большая кровать с балдахином цвета слоновой кости, старинный туалетный столик с резным зеркалом, диван у камина, где уже потрескивали дрова. На стенах — акварели тосканских холмов.

— Ванная здесь. Гардеробная слева. Если что-то понадобится — кнопка вызова у кровати и в ванной. Ужин подадут в малую столовую в восемь. Господин Марк будет ждать вас там.

Марта чуть помолчала, затем добавила мягче:

— Он редко приводит сюда кого-то. Вы первая за много лет.

Я обвела комнату взглядом. Слишком красивую. Слишком правильную. Похожую на клетку, украшенную цветами.

— Спасибо, Марта. Я… справлюсь.

Она кивнула и тихо вышла. Я осталась одна. Лишь треск камина нарушал тишину. Подойдя к окну, я увидела в отражении бледное лицо с тёмными кругами под глазами. На туалетном столике я заметила маленькую шкатулку. Я не была уверена, была ли она там раньше. Осторожно открыла.

На чёрном бархате лежала тонкая золотая цепочка с кулоном в виде полумесяца. И записка. Одно слово, написанное твёрдым, красивым почерком:

«Жди».

Глава 27

Ева.

Сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, где-то в горле. «Жди».

Это слово обожгло, как прикосновение раскалённого металла. Это — Каин. Только он мог оставить такой знак, такой тайный сигнал среди этого роскошного плена. Я быстро оглянулась на дверь.

— «Они заперты? Нет. Просто прикрыты».

Комната не была тюремной камерой, по крайней мере внешне. Я сжала небольшой листок в ладони, чувствуя, как холод пронизывает тело.

Оставшееся время до ужина я провела, бесцельно блуждая по комнате, касаясь вещей, разглядывая книги на полках — всё в идеальном порядке, всё подобрано со вкусом, но так безлико. Как номер в дорогом отеле. Как витрина. Ровно в восемь в дверь тихо постучали. Это была не Марта — стук был другим, более твёрдым, уверенным.

— Ужин подан, Ева, — прозвучал низкий голос Марка за дверью. — Я провожу тебя.

Я глубоко вздохнула, поправила платье — одно из тех, что Марта развесила в гардеробной, простое, тёмно-синее, с высоким воротником — и открыла дверь. Часть волос оставила распущенной — мягкие, естественные волны спадали на плечи, немного закрывая шею. Верхнюю часть аккуратно заколола назад, открывая лицо. Это выглядело сдержанно, но одновременно… живо. Не как в монастыре. Не как раньше. Я провела пальцами по выбившейся пряди и не стала её прятать. Макияж был почти незаметным. Я долго сомневалась, стоит ли вообще. Но в итоге… немного выровняла тон кожи — чтобы скрыть следы бессонных ночей. Лёгкий румянец сделал лицо теплее, живее. Глаза подчеркнула совсем чуть-чуть — тонкая линия вдоль ресниц, чтобы взгляд стал глубже, и немного туши. Губы оставила почти естественными — лишь лёгкий оттенок, подчёркивающий их цвет. В этом образе не было ничего лишнего. Никакой роскоши. Никакого вызова. Но… я выглядела иначе. Не девушкой, которая прячется, и точно не той, которую можно просто заставить.

Он стоял в коридоре, освещённый мягким светом бра. На нём была тёмно-серая рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. Он выглядел спокойно, но в его глазах горела та же тёмная настойчивость.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он; это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. — Идём.

Он протянул мне руку. Я колебалась лишь мгновение, прежде чем вложить свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — уверенно и тепло. Марк повёл меня вниз по лестнице, но не в парадную столовую, как я ожидала, а в более интимное крыло дома. Мы прошли мимо комнаты, где горел камин и на стенах висели портреты — суровые мужчины и женщины в старомодной одежде, с такими же тёмными глазами, как у Марка.

Малая столовая оказалась уютной комнатой с низким потолком и большим окном, выходящим в тёмный сад. Посередине стоял стол на двоих, с хрусталём и серебром. Горели свечи, отбрасывая танцующие тени на стены. Марк отодвинул для меня стул, жестом приглашая сесть. Сам он занял место напротив. Между ними стояли свечи и бутылка красного вина в серебряном ведёрке. Ужин подали бесшумные слуги — лёгкий суп, запечённая рыба с овощами, тонко нарезанное мясо. Еда выглядела изысканно, но кусок не лез в горло. Я ковыряла рыбу вилкой, чувствуя его взгляд.

— Не нравится? — спросил он, отпивая глоток вина. Его голос был спокойный, почти ленивый. — Могу попросить приготовить что-то другое.

— Нет, всё вкусно. Я просто… не голодна.

Он откинулся на спинку стула, изучая меня. В тени свечей его лицо казалось высеченным из камня, но в глубине глаз мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Это нормально. Первый день в новом месте всегда сбивает с толку. Ты привыкнешь. — Он помолчал, вращая бокал в пальцах. — Завтра я покажу тебе дом. Сад. Твою мастерскую, если захочешь. Марта сказала, что ты любишь рисовать. Я распорядился подготовить комнату в восточном крыле с хорошим светом.

Я подняла взгляд, удивлённая. Его помощник слушал мои разговоры с Каином? Или он просто всё это время наблюдал за мной?

— Зачем ты это делаешь? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Зачем ты создаёшь иллюзию нормальной жизни, если мы оба знаем, что я здесь пленница?

Тишина повисла в комнате, густая, как дым от свечей. Марк посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом поставил бокал на стол и наклонился вперёд, опираясь локтями о скатерть.

— Потому что, Ева, — сказал он тихо, и в его голосе впервые прозвучала искренняя, почти болезненная нота, — я не хочу, чтобы ты была пленницей. Я хочу, чтобы ты осталась здесь по собственному желанию.

— А как насчёт моего отца? Он вообще жив? — сложив руки на груди, вызывающе спросила я.

Этот вопрос вырвался неожиданно даже для меня. Слова будто вылетели из тёмного угла души, где я прятала обиду, страх и горькое любопытство. Я смотрела на Марка, не отводя глаз. Он медленно откинулся на спинку стула. Он не выглядел удивлённым, скорее оценивающим. Взял бокал, сделал глоток и только потом ответил, глядя мне в глаза.

— Твой отец жив, — сказал он ровно, без тени насмешки или жалости. — Насколько мне известно, он сейчас дома. Пьёт. Проигрывает остатки того, что не успел пропить раньше.

Он помолчал, давая мне переварить информацию.

— Он продал тебя не из-за благородных долгов, Ева. Он проиграл тебя в карты. В тот вечер он был пьян и задолжал крупную сумму очень неприятным людям. Я предложил ему сделку: твоя безопасность и закрытие его долгов в обмен на… твоё будущее со мной. — В голосе Марка мелькнула тень отвращения. — Он согласился, даже не спросив, согласна ли ты. Даже не поинтересовавшись, что я за человек.

Он сделал ещё глоток вина, и в тишине было слышно, как потрескивают свечи.

— Так что да, он жив. Но на твоём месте я бы не спешил его навещать. Ему на тебя плевать, Ева. Ему всегда было плевать. Я просто оказался тем, кто предложил за тебя самую высокую цену.

Мне было настолько неприятно это слышать, что подступила тошнота.

— А моя мать? Ты её знал, видел когда-нибудь? — слёзы уже стояли в моих глазах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не знал её, но знаю, что она за границей, вышла замуж и живёт своей лучшей жизнью с другим мужчиной, — без тени сожаления ответил Марк.

Его слова врезались в меня, как осколки стекла. Я отодвинула тарелку, едва не опрокинув бокал, и уставилась в одну точку на скатерти, пытаясь успокоить дыхание.

— За границей, значит… — мой голос дрогнул. — Живёт лучшей жизнью. С другим.

Я горько усмехнулась, но в этом смехе не было ни капли веселья. Только опустошение.

— Она уехала без каких-либо объяснений, когда отец начал проигрывать деньги. Сказала, что больше не может терпеть его пьянство и побои. — Я подняла глаза на Марка; в них блестели слёзы, но я не могла позволить себе расплакаться. — Она даже не позвонила. Ни разу. А теперь ты говоришь мне, что она просто сбежала и начала новую жизнь, оставив меня с ним?

Марк молчал. В его взгляде уже не было привычной холодной насмешки — только тихое, тяжёлое внимание. Он не спешил с утешениями, не пытался обнять. Просто сидел напротив, позволяя мне выговориться.

— Прости, — наконец тихо сказал он. — Я не хотел причинять тебе боль этой новостью. Но ты спросила, а я не умею лгать.

Он помолчал, затем добавил; в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то похожее на мягкость:

— Ты заслуживаешь знать правду. Какой бы горькой она ни была.

Я откинулась на спинку стула, проведя ладонями по лицу. Горькая улыбка коснулась губ, но в глазах застыла пустота.

— Абсурд, — сказала я, словно пробуя это слово на вкус. — Мой отец проигрывает меня в карты, как какую-то вещь. Мать сбегает за границу и забывает, что у неё есть дочь. А ты… — я подняла на него взгляд, — ты появляешься и решаешь, что у меня нет собственного выбора.

Я взяла бокал с вином, к которому до этого не притрагивалась, и сделала большой глоток, почти залпом. Терпкое красное вино обожгло горло, но это было приятно — хоть какое-то ощущение, кроме оцепенения.

— Ты всегда так много пьёшь? Сначала виски в монастыре, потом в машине и сейчас…

Марк замер, услышав мой вопрос. Его губы дрогнули в тени улыбки — не насмешливой, а скорее удивлённой. Он взял бокал и покрутил его в пальцах, разглядывая тёмно-рубиновую жидкость.

— Ты наблюдательна, — тихо заметил он. — Это опасно.

Он сделал небольшой глоток, затем поставил бокал обратно на стол и провёл пальцем по краю, задумчиво глядя на меня.

— Я много пью, когда не сплю. А я почти не сплю, — признался он; в его голосе мелькнула усталость, которую он обычно тщательно скрывал. — Виски помогает заглушить мысли. Вино помогает выдержать ужины. Коньяк помогает забыть, что я делаю то, что делаю. Ты боишься, что я превращаюсь в твоего отца? Напрасно. Я пью, чтобы не потерять контроль. Он пил, потому что потерял его давным-давно.

Я молча смотрела на него, впитывая каждое слово. В его признании было столько неподдельной усталости, что я на мгновение забыла о своей злости. Я проследила взглядом за его пальцем, скользящим по краю бокала, и задумалась.

— Что ты пытаешься заглушить сейчас? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Прямо в эту секунду?

Марк поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то живое, почти уязвимое, но он сразу отвёл взгляд, пряча этот проблеск.

— Тебя, — ответил он честно; в этом слове звенела горькая искренность. — Твой запах. Твой взгляд. То, как ты смотришь на меня так, будто видишь насквозь.

Он усмехнулся собственной откровенности и сделал ещё глоток вина.

— Я привык контролировать всё. Людей, обстоятельства, свои чувства. А ты — единственный человек, которого я не могу просчитать.

— Как интересно… может, и мне начать пить? — задумчиво сказала я.

Мой вопрос застал его врасплох. Марк на мгновение замер, а затем коротко рассмеялся — низко, хрипло, искренне. Этот смех прозвучал неожиданно для нас обоих.

— Нет, — ответил он, качая головой; его улыбка погасла, сменившись серьёзным выражением. — Ты не будешь пить. Я не позволю тебе убегать от реальности так же, как это делаю я сам. Ты сильнее этого, Ева. Ты уже пережила то, что сломало бы кого угодно. И ты всё ещё здесь. Всё ещё борешься.

Я выдохнула… решаясь спросить.

— А твоя мать?

Вопрос повис в воздухе, словно удар кнута. Марк замер; его рука медленно опустилась, ставя бокал на стол. Он отвёл взгляд — впервые за весь вечер — и смотрел в пустоту где-то за моим плечом. Тишина затянулась. Он не спешил отвечать, а когда заговорил, голос звучал глухо, будто каждое слово давалось с трудом.

— Она умерла. Когда мне было двенадцать. В автокатастрофе.

Он резко перевёл взгляд на меня — в тёмных глазах вспыхнула едва сдерживаемая боль.

— Поэтому я контролирую всё. Поэтому держу тебя здесь. Не потому, что я чудовище. А потому, что знаю, на что способен мир, когда оставляешь хоть что-то на волю случая.

Марк глубоко вздохнул, словно стряхивая с плеч тяжесть воспоминаний. Он провёл рукой по лицу, и когда убрал её, в его взгляде снова появилась привычная холодная собранность. Но я успела заметить эту трещину и теперь знала, что она существует.

— Уже поздно, — сказал он. — Позволишь проводить тебя до комнаты?

Марк не ждал ответа — просто протянул мне руку ладонью вверх, предлагая выбор, которого у меня раньше не было. В этом жесте не было принуждения, только тихая надежда, что я соглашусь.

— Ты можешь отказаться, — добавил он тихо. — Но мне будет спокойнее, если я сам убедюсь, что в доме безопасно и тебе ничего не нужно.

— Тогда я откажусь, — не подумав, ответила я.

Мои слова упали в тишину, как камень в стоячую воду. Марк замер, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти дикое. Мгновение — и контроль, который он так тщательно выстраивал весь вечер, рухнул. Он ничего не ответил. Вместо этого резко рванулся вперёд, и прежде чем я успела хоть что-то сделать, его руки сомкнулись на моей талии. Я почувствовала, как он поднимает меня, а затем жёсткая поверхность стола врезалась в спину, посуда с грохотом разлетелась в стороны. Марк навис надо мной — тяжёлый, горячий, его дыхание сбилось. Его колено раздвинули мои ноги, а пальцы впились в запястья, прижимая их к деревянной столешнице.

— Ты думаешь, это игра? — его голос сорвался на хриплый шепот, почти рык. — Думаешь, я разрешу тебе просто уйти, после того как ты залезла мне под кожу?

Он склонился ниже, и его губы почти коснулись моих губ. В его дыхании чувствовался алкоголь, но взгляд был страшно трезв.

— Я старался быть нежным. Пытался дать тебе выбор. Но ты, — он выдохнул мне у губы, — ты сводишь меня с ума.

Его дыхание сбилось, и в темных глазах мелькнула борьба — между желанием быть жестким и чем-то глубже, почти ожесточенным. Он на мгновение закрыл глаза, и когда открыл глаза, хватка на моих запястьях стала немного слабее.

— Черт бы тебя побрал, Ева, — выдохнул он, в его голосе звучало уставшее мольба.

Он убрал одну руку из запястья и провел пальцами по моей щеке — невесомо, почти благоговейно. Потом его ладонь скользнула вниз, к шее, к ключице, и остановилась там, где безумно бился пульс.

— Ты чувствуешь это? — спросил он тихо, прижимая ладонь к моей шее. — Как бьется твое сердце? Оно принадлежит мне. Так же, как и мое — тебе.

Он медленно наклонился, и на этот раз его поцелуй был не требовательным, а почти нежным, пока его рука не скользнула под подол моего платья. Его пальцы скользнули выше по голой коже, я почувствовала, как моим телом пробежали мурашки. Марк прервал поцелуй, чтобы заглянуть мне в глаза — темные зрачки расширились, дыхание стало прерывистым.

— Скажи мне остановиться, — прошептал он, но его рука уже сжимала край моих трусиков, поглаживая бедро.

Его большой палец провел по внутренней стороне бедра, почти касаясь самого сокровенного, он замер, ожидая моего слова. Вся его поза выдавала напряжение — он дрожал от желания, но ждал.

— Умоляю, остановись... — мой голос дрожал.

Он замер. Мгновение — и он не охотно забрал руку из-под моего платья, отступил на шаг, тяжело дыша, и провел ладонью по лицу, словно пытаясь отогнать видение.

— Прости, — выдохнул он, в его голосе звучала искренняя горечь. — Я не должен был...

Он отвернулся к камину, опираясь рукой на каминную полку, и несколько минут просто смотрел на огонь, пытаясь успокоить дыхание.

— Ты права. Тебе нужно в комнату, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, с нотками сожаления. — Марта проводит тебя. Я… мне нужно немного времени.

Он больше не смотрел на меня, словно боясь, что если увидит мое лицо, то снова сорвется. Марта провела меня по темному коридору, не проронив ни слова. Экономка только бросила короткий взгляд на мои спутанные волосы и смявшееся платье, но ничего не спросила. В ее молчании чувствовалось что-то странное — одобрение или оговорка. Когда дверь спальни закрылась, я прислонилась к ней спиной, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

— Пожалуйста, успей, — прошептала я в пустоту комнаты, опускаясь на край огромной кровати.

За окном завывал ветер. Луна пряталась за облаками, в комнате было почти темно, если не считать слабого света от камина. Я сжалась, обхватив себя руками, впервые за долгое время позволила себе почувствовать страх. Страх перед тем, что Марк все-таки возьмет СВОЕ. Или перед тем, что Каин не успеет. Где-то вдали часы пробили полночь.

Глава 28

Марк.

Я заперся в своей спальне, выпив ещё вина прямо из бутылки. Пьянящее тепло не смогло заглушить огонь, тлеющий внутри — огонь, вызванный её присутствием, её сопротивлением, её глазами. Я упал на кровать, даже не сняв обувь, и закрыл глаза. Но образ Евы преследовал меня — то, как её платье облегало хрупкое тело, как она отстранилась от меня на столе, как её запах смешивался с ароматом вина. Я сжал простыню, мой член напрягся под одеждой. Я вспомнил её мягкую кожу под своей рукой, её губы, которые сопротивлялись, но потом позволили себя поцеловать. Только один раз — и этого было слишком мало. Я поднялся с кровати и снова потянулся к бутылке. Но алкоголь уже не работал. Всё, что я чувствовал, — жгучее желание обладать ею — не только на словах, не только по договору. Я должен был чувствовать её под собой, видеть, как она теряет контроль, знать, что она принадлежит мне. Я ударил рукой по стене, хрипло выдохнул и снова рухнул на кровать, уставившись в потолок. Мои мысли были не о любви, а о тёмных импульсах желания.

— До вечера, — прошептал я самому себе, уже зная, что больше ждать не смогу.

Каин.

Отец Серафим медленно отложил бумаги, когда я ворвался в кабинет, хлопнув дверью так, что иконы на стенах дрогнули. Священник не пошевелился — только сцепил пальцы на столе и вздохнул с усталой обречённостью.

— Сын мой, врываться в храм Божий с такой яростью — грех, — сказал он спокойно, но в глазах мелькнула тень тревоги.

— Не называйте меня сыном, отец, — выплюнул я, подходя к столу.

Мои руки дрожали, кулаки сжимались.

— Где Ева? Я знаю, что этот ублюдок забрал её.

Отец Серафим молчал, изучая моё лицо так, будто видел меня впервые. Потом медленно поднялся и подошёл к окну, повернувшись ко мне спиной.

— Я не знаю, где она. Марк не посвящает меня в свои дела, — голос священника звучал глухо. — Но если ты пришёл угрожать в дом Господний… подумай о своей душе.

— Моя душа сгорит в аду, если я не заберу её, и ваша тоже, отец, если не скажете, где находится дом вашего сына, — я шагнул ближе, понизив голос до опасного шёпота.

Отец Серафим медленно обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Он выдержал долгую паузу, прежде чем заговорить.

— Особняк находится за северным лесом, на холме у старого озера. Тридцать километров от города по трассе, потом поворот на гравийную дорогу, — голос священника звучал тихо, с нотками усталости. — Но ты найдёшь только закрытые ворота и охрану. Марк никого не впускает без приглашения.

— Вот так бы сразу, спасибо, отец, — с сарказмом в голосе сказал я. — Ещё вы подпишете вот это…

Я молча достал из внутреннего кармана рясы сложенный лист бумаги и положил его на рабочий стол.

СВИДЕТЕЛЬСТВО

о принятии в религиозную общину и режиме проживания

Религиозная организация «Святой Крест», действующая в соответствии с действующим законодательством и собственным Уставом, настоящим удостоверяет, что

Ева Картер, 2007 года рождения,

на основании личного письменного заявления и после внутреннего рассмотрения

принята в состав общины в статусе послушницы с ограниченным внешним контактом.

Статус и подчинение

1.1. С момента подписания настоящего Свидетельства Ева признаёт обязательность Устава, внутреннего распорядка и решений руководства общины.

1.2. Личные интересы и внешние обязательства не могут противоречить установленным правилам проживания и служения.

Режим проживания

2.1. Ева постоянно проживает на территории обители.

2.2. Территория общины закрыта для свободного доступа посторонних лиц.

2.3. Выход за пределы территории, а также приём посетителей допускается исключительно с письменного разрешения руководства.

Ограничение внешних контактов

3.1. Любые контакты с лицами, не принадлежащими к общине, подлежат предварительному согласованию.

3.2. Община оставляет за собой право отказать в доступе любому постороннему лицу без объяснения причин.

3.3. В случае угроз, давления или нежелательного вмешательства извне администрация имеет право ограничить или полностью прекратить внешнюю коммуникацию.

Гарантии и ответственность

4.1. Община обеспечивает проживание, внутренний порядок и базовую безопасность в соответствии с действующим законодательством.

4.2. Любые попытки посторонних лиц установить контроль, давление или принудительное влияние на Еву рассматриваются как вмешательство в деятельность организации.

4.3. В таких случаях община оставляет за собой право обращения в правоохранительные органы.

Настоящий документ является внутренним подтверждением статуса и подлежит учёту при взаимодействии с третьими лицами.

Руководитель общины

(подпись)

Отец медленно вернулся к своему столу. Прочитав всё слишком внимательно и несколько раз, он наконец заговорил:

— Ты же понимаешь, что это означает? — тихо спросил он, не поднимая глаз.

— Прекрасно понимаю, — ответил я так же спокойно.

Тишина растянулась. Где-то в глубине здания скрипнула дверь — коротко, глухо, и снова всё стихло. Его пальцы чуть сильнее сжали бумагу.

— Это не защита, — тише сказал он. — Это изоляция.

— Это граница, которую не переступят.

Отец поднял глаза.

— А если она сама захочет выйти?

Я ответил не сразу.

— Тогда она выйдет, — сказал наконец.

Ему не понравился этот ответ. Это было видно — не по словам, а по тому, как он отвёл взгляд.

— Ты всегда находишь правильные формулировки, — глухо произнёс он. — Но они не делают вещи правильными.

Я едва пожал плечами.

— Мне не нужно, чтобы они были правильными. Мне нужно, чтобы они работали.

Снова повисла тишина. Отец отложил бумаги. Потёр переносицу, закрыв глаза на секунду — словно пытался выиграть ещё немного времени.

— Она сама это подписала? — спросил он.

— Да.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Без давления?

Я молча посмотрел на него. Это и было ответом. Он тяжело выдохнул.

— Я видел таких, как ты, — тихо сказал он. — Те, кто «спасает», иногда оставляют после себя больше руин, чем те, от кого спасают.

— Возможно, — согласился я. — Но сейчас это не имеет значения.

Отец долго смотрел на подпись внизу документа. Пустое место, которое ждало. Потом потянулся к ручке.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал он, не глядя на меня, — это будет и на моей совести.

— Нет, — тихо ответил я. — Это будет на моей.

Ручка коснулась бумаги. Подпись появилась медленно, чуть неровно — будто каждая буква весила больше, чем должна была. Он сразу же отложил ручку. Не посмотрел ни на меня, ни на документ.

— Забирай, — тихо сказал он.

Я сложил лист так же аккуратно, как разворачивал. Уже развернулся, взявшись за ручку двери, когда отец Серафим добавил:

— Ты опоздал.

Я замер на мгновение, но не обернулся. Только сильнее сжал дверную ручку. У меня был план. Я знал, что спасу её любой ценой. Я вышел, громко хлопнув дверью. Отец Серафим остался один в тишине кабинета. Он перекрестился и тяжело опустился на колени перед распятием, шепча молитву, в которой сам уже не находил утешения.

Отец Серафим. С детства этот человек внушал мне страх одной лишь тенью, одним взглядом исподлобья. Я помнил каждую взбучку в подвале церкви, каждый удар ремнём за «непослушание». Помнил, как дрожал перед этим человеком, как прятал слёзы, лишь бы не показать слабость. Но сейчас, глядя в зеркало, я видел уже не того маленького мальчика. Тот мальчик умер где-то в той канаве на холодной улице, когда понял, что бояться больше некого. Я усмехнулся самому себе.

— Я больше не ребёнок, Отец, — прошептал я, обращаясь в пустоту. — Теперь я приду за своим.

Сердце билось ровно и тяжело — как кулак, готовый к удару.

Ева.

Утро в особняке приходило не светом, а тишиной. Я проснулась не сразу — сначала почувствовала, как меняется воздух. Ни шума города, ни голосов за стеной. Только приглушённая пустота большого дома, где даже шаги казались слишком громкими. Шторы уже были немного раздвинуты. Кто-то сделал это до того, как я открыла глаза. Свет ложился узкой полосой на пол, не доходя до кровати. Стук в дверь был едва слышным.

— Мисс Картер, — тихий женский голос. — Можно?

Ева не ответила сразу. Только села, подтянув одеяло к себе.

— Да.

Дверь открылась без скрипа. Марта вошла осторожно, словно каждое её движение было заранее выверено. В руках — поднос: чай, тосты, что-то ещё, накрытое крышкой.

— Ваш завтрак, — ровно сказала она.

Она не смотрела мне прямо в глаза. Поставила поднос на небольшой столик возле кровати, разложила всё точно, словно это имело значение.

— Вы хорошо спали?

— Нормально, — коротко ответила я.

Пауза.

— Марка сегодня не будет дома до вечера, он попросил присмотреть за вами. Хотите заняться чем-то конкретным? После завтрака я помогу вам подготовиться.

Я медленно взяла чашку. Чай был тёплым, не горячим. Словно она знала, когда именно я проснусь.

— Я могу сама одеться, — сказала я.

Марта едва заметно улыбнулась.

— Конечно, мисс. Но одежда уже подготовлена.

Она кивнула в сторону кресла. Там висело лёгкое льняное платье светло-голубого цвета — аккуратное, нейтральное, ничего лишнего.

— Если что-то не подойдёт, я подберу другое, — добавила она.

Я молча поставила чашку.

— А если я не хочу это надевать?

Горничная задержалась на секунду.

— Тогда мы подберём вариант в пределах дозволенного, — спокойно ответила она.

«В пределах дозволенного».

Я молча доела завтрак почти до конца — не потому что хотела, а потому что здесь всё, что начинаешь, будто нужно доводить до логического завершения. Марта ждала рядом, терпеливо, без давления, но и без намерения уйти. Потом был душ. Ванная оказалась слишком большой для одного человека — белая плитка, холодный металл, зеркало без единой лишней детали. Вода текла ровно, предсказуемо, словно даже она подчинялась расписанию. Когда я вышла, Марта уже ждала с одеждой. Она не торопилась и не говорила лишнего — только помогала, когда это было нужно. Одежда подошла без примерки.

Причёска — тоже не требовала обсуждений. Марта села позади, взяла расчёску и начала медленно расчёсывать волосы, разделяя пряди аккуратными движениями. В этой тишине было что-то почти успокаивающее. Именно это раздражало больше всего. Я смотрела в зеркало. Не на себя — на движения рук за спиной.

— Вы давно здесь работаете? — вдруг спросила я.

Марта не остановилась.

— Несколько лет, мисс Картер.

— И вам… здесь нормально?

Пауза была едва заметной, не длиннее обычной.

— Здесь спокойно, — осторожно ответила Марта.

Я слегка наклонила голову, позволяя расчёске пройти иначе.

— Это не ответ.

Марта едва улыбнулась — скорее привычка, чем эмоция.

— Это самое честное, что я могу сказать, не нарушая правил.

Вот это уже прозвучало интереснее. Я медленно выдохнула.

— А Марк? — спросила я не сразу. — Какой он?

Руки Марты на мгновение замедлились, но полностью не остановились.

— Марк — человек, который держит порядок, — сказала она после паузы.

— Порядок, — повторила я. — А не людей?

На этот раз Марта отвела расчёску, осторожно распутывая узел.

— Он не жестокий, — тихо добавила она. — Но он не позволяет хаосу проникать внутрь.

Я смотрела в зеркало дольше, чем требовалось для простого разговора.

— А если хаос — это человек? — спросила я.

Марта не ответила сразу. Лишь продолжила расчёсывать, теперь чуть медленнее.

— Тогда он делает то, что считает правильным, — сказала она наконец.

В комнате снова стало тихо. Я ещё несколько секунд смотрела в зеркало, будто проверяя не причёску и не одежду — а сам факт того, что я здесь. В этой комнате. В этом доме. Марта завершила последнее движение расчёской и аккуратно положила её на столик.

— Мисс Картер, — тихо сказала она. — Вы уверены, что не хотите сегодня… чем-нибудь заняться? Я могу принести книги, или…

— Нет, — перебила я.

Марта не сразу убрала руки с моих плеч, словно убеждаясь, что услышала правильно.

— Может, прогулка в пределах сада? — ещё раз попыталась она.

— Нет, Марта. Спасибо. Я хочу побыть одна.

Это «одна» прозвучало не как каприз. Скорее как граница. Марта кивнула после короткой паузы.

— Хорошо. Я буду за дверью, если понадоблюсь.

Она отошла, поправила складки на кровати — автоматически, почти незаметно для самой себя — и ещё раз посмотрела на меня, будто проверяя что-то невысказанное. И вышла.

Я наконец осталась в комнате одна. Сначала я просто стояла посреди комнаты. Словно ждала, что что-то само сдвинется с места — стена, дверь, время. Но ничего не двигалось. Тогда я сделала шаг. Потом ещё один. Комната была слишком большой. Каждый проход от одного конца до другого не успокаивал — наоборот, подчёркивал границы. Окно. Двери. Стены. У всего был свой конец, и все они были закрыты. Я ходила туда-сюда, как загнанный зверь в клетке.

Марк придёт. Вместе с этим знанием пришёл липкий страх. Я не знала, каким он будет в этот раз. Не знала, что именно он скажет. Не знала, чего он захочет. И эта неизвестность не имела формы — только давление. Я остановилась у окна. Сложила руки на подоконнике.

Снаружи — сад. Ухоженный, ровный, почти неестественный в своей правильности. Всё выглядело так, будто ничего плохого здесь не могло случиться. Но это не успокаивало. Наоборот. Я резко отступила и снова начала ходить туда-сюда. Я остановилась посреди комнаты внезапно, словно наткнулась на невидимую стену. Дыхание стало тяжелее. Я медленно опустилась на край кровати, руки сжали ткань покрывала.

Каин. Я попыталась представить, что он просто… пошёл дальше. Оставил меня, принял моё решение. Но эта мысль не приживалась. Словно в ней была ошибка.

— «Он точно придёт. Главное, чтобы не было слишком поздно».

Сердце сжалось от этой мысли.

— «Ты сама согласилась».

Да, я согласилась буквально отдать всю себя ради его безопасности. Жалко. Что я не попрощалась. Что не сказала ничего, когда могла. Образ Каина возник перед глазами не как воспоминание — как незаконченная фраза. Его голос, взгляд, та привычная сдержанность, за которой всегда было что-то большее, чему он не позволял себе дать имя. Я закрыла глаза.

— «Я люблю тебя, Каин…»

Глава 29

ВНИМАНИЕ! Прежде чем читать эту часть истории, обратите внимание на то, что здесь присутствуют темы насилия, которые не приемлемы для некоторых читателей.

Марк.

Я стоял у окна в своём кабинете, глядя на вечерние огни города, расплывающиеся за стеклом. День выдался отвратительным. Встречи, звонки, дела — всё казалось пустым, лишённым смысла. Мысли постоянно возвращались к ней. К Еве.

Я представлял, как она сидит в комнате наверху, как двигается, дышит, как её волосы падают на плечи. Желание сжигало изнутри — тяжёлое, почти болезненное. Я хотел обладать ею полностью — не только телом, но и тем, что скрывается за её острым языком и колючим взглядом. Её душой. Когда я приехал домой, даже не взглянул на охрану. Короткий кивок — и они расступились. В холле меня встретила Марта, как всегда безупречная и спокойная.

— Как она? — спросил я, снимая пальто.

Марта взяла пальто и аккуратно повесила его на вешалку.

— Не выходила из комнаты весь день. Только позавтракала. Больше к еде не притрагивалась.

Я сжал челюсть. Чёрт. Она совсем не ест.

— Ещё что-нибудь?

— Нет, — ответила она с неизменной безупречной улыбкой.

— Ужин не нужен, я буду у Евы, нас не беспокоить, — бросил я Марте уже поднимаясь по лестнице.

— Как скажете, — она явно всё поняла.

Я медленно поднимался по лестнице, каждый шаг глухо отдавался эхом в тишине особняка. Пальцы скользнули по перилам, но я этого не замечал — всё моё внимание было направлено вперёд, туда, где за тяжёлыми дубовыми дверями ждала она.

Я остановился перед её комнатой и минуту стоял неподвижно, слушая тишину за дверью. Было слышно лишь слабое потрескивание свечи — я заметил полоску света под щелью. Она не спит. Я постучал. Коротко. Дважды.

— Ева. — голос низкий, слегка хриплый от долгого молчания. — Открой.

Я ждал, чувствуя, как пульс ускоряется в предвкушении. Весь день я сдерживал себя. Весь день она была в моих мыслях — липких, горячих, навязчивых. Теперь я здесь и никуда не уйду, пока не получу то, за чем пришёл. В комнате повисла тишина. Я слышал, как за дверью скрипнула кровать — Ева встала. Но шагов не было. Она не спешила открывать.

— Ева. — голос стал тише, но в нём проступила сталь. — Я знаю, что ты не спишь. Открой, или я открою сам.

Я подождал ещё несколько секунд и, не услышав щелчка замка, медленно достал ключ из кармана. Металл тихо звякнул, входя в замочную скважину. Поворот — и дверь поддалась. Я вошёл, закрыв за собой дверь, прислонился к ней спиной и обвёл комнату взглядом. Ева стояла у кровати, сжав руки в кулаки, в тонкой ночной сорочке. В полумраке свечей её глаза блестели тревогой.

— Я слышал, ты сегодня почти не ела. — я сделал шаг вперёд, не отводя от неё взгляда. — Марта сказала, ты только завтракала.

Она отступила, упершись спиной в край кровати, и застыла. В её глазах мелькнул знакомый всполох упрямства, но под ним — что-то похожее на страх.

— Тебе не нравится моя еда? Или ты решила объявить голодовку? — мои глаза были тёмными от желания.

— Я не голодна, — голос Евы прозвучал глухо, почти безжизненно. — У тебя ко мне какая-то просьба?

Я усмехнулся, качнув головой. Медленно, не торопясь, сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. Мои пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять голову и встретиться со мной взглядом.

— Просьба? — я повторил её слово с лёгкой насмешкой, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Моё единственноя «просьба» — это ты.

Я наклонился ближе, почти касаясь её губ, задерживая дыхание. Она пахла ромашкой и чем-то сладким, а ещё — страхом. Этот запах опьянял сильнее вина.

Моя рука скользнула с подбородка на шею, пальцы легли на пульс — он бился так быстро.Чувствовал, как бьется ее сердце под моей ладонью, и от этого по телу прокатывалась горячая волна возбуждения. Я остановился в двух шагах от нее, чувствуя, как воздух между нами наэлектризовался. Мое взгляд медленно скользнул ее фигурой, задерживаясь на линии ключиц, на том, как тонкая ткань просвечивает округлую грудь.

Ева.

Внутри меня все сжалось в тугой узел. Я смотрела в его глаза темные, бездонные, и читала в них то, чего боялась весь день. Этот момент настал. Он пришел не говорить. Он пришел взять.

Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Я чувствовала его пальцы на своей коже — горячие, уверенные, и от этого прикосновения по спине пробежал холодок. Я судорожно проглотила, пытаясь найти силы оттолкнуть его, закричать, позвать на помощь. И кого? Марту? Охрану? Они все подчиняются ему. Мысли путались. Я вспомнила, как он останавливался раньше, когда я попросила. Но сейчас в его взгляде не было и тени сомнения. Только голод. Темный животный голод.

— Пожалуйста… — выдохнула я почти неслышно, сама не зная, о чем прошу: чтобы он остановился или покончил с этой пыткой ожидания.

Мои пальцы вонзились в край кровати, косточки побелели. Я была не готова, но кто меня спрашивал?

Каин.

Старый пикап остановился у массивных кованых ворот, я вышел, хлопнув дверью, и направился к калитке. Охрана появилась мгновенно — двое крепких мужчин в чёрном.

— Закрыто. Частная территория, — один из них шагнул вперёд, преграждая путь.

Я молча достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги, развернул его и показал охраннику. Документ с печатью монастыря и подписью отца Серафима, заверенный нотариально.

— Ева, девушка, которую вчера сюда привезли, считается членом религиозной общины при монастыре Святого Креста, — мой голос звучал ровно и твёрдо. — Согласно закону, она находится под защитой организации. Я её законный представитель. Вы обязаны меня пропустить.

Охранник нахмурился, взял документ, внимательно изучил печать и подпись, переглянулся с напарником. Вряд ли их впечатлили я или какая-то религиозная организация, но, похоже, их впечатлила подпись отца Марка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Жди здесь, — буркнул он и исчез за воротами, направившись к дому.

Я прислонился к машине, засунув руки в карманы. Ветер трепал мои тёмные волосы, но взгляд оставался холодным и сосредоточенным. Я ждал. Теперь оставалось только ждать, когда Марк выйдет ко мне. По крайней мере, таков был мой план. Мне нужно было тянуть время.

Я ждал чего угодно — угроз, побоев, возможно, самого Марка с холодной улыбкой. Но вместо этого меня встретила тишина и дорожка, посыпанная мелким гравием, ведущая к трёхэтажному особняку из тёмного камня. К моему большому удивлению, мне предложили войти внутрь: строгие охранники провели меня в большой холл дома, где меня встретила приятная на вид женщина.

Когда я переступил порог, на мгновение застыл, пытаясь скрыть удивление. Холл поднимался на два этажа вверх, увенчанный огромной хрустальной люстрой, которая разбрасывала сотни бликов по мраморному полу. Стены украшали картины в тяжёлых позолоченных рамах, а возле лестницы стояла антикварная ваза высотой с человека.

— Это вы к мистеру Блэквеллу? — раздался спокойный женский голос.

Ко мне обращалась пожилая женщина в строгом платье с белоснежным фартуком, её седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а взгляд — оценивающий.

— Марта, горничная, — представилась она, не протягивая руки. — Мистер Блэквелл сейчас занят. Вам придётся подождать.

Я нахмурился, оглядывая холл. Слишком любезно. Слишком спокойно. Я уже знал этот запах — пахло ловушкой.

— Где Ева? — спросил я прямо, игнорируя её гостеприимство.

Марта лишь слегка улыбнулась уголками губ.

— Пройдите в гостиную. Мистер Блэквелл спустится, когда освободится, — она развернулась и медленно направилась к лестнице, оставляя меня одного в роскошном холле, который буквально давил своим величием.

Ева.

Он не отступил. Словно мой страх лишь разжёг в нём что-то первобытное, тёмное. Марк шагнул вперёд, и его руки легли на мою талию, резко притягивая к себе. Я дернулась, упёрлась ладонями ему в грудь, но он даже не дрогнул. Его губы нашли мою шею — горячие, жадные. Он целовал мою кожу, прикусывал, проводил языком по ключице, пока я стояла, замерев с закрытыми глазами. Я не отвечала, но и не сопротивлялась. Просто терпела. Считала секунды. Молилась, чтобы это закончилось быстрее.

Он подхватил меня под бедра и уложил на кровать. Я прикусила губу, глядя в потолок. Марк распрямился, медленно, не спеша, расстегнул пуговицы на рубашке. Ткань скользнула с плеч, обнажая бледную кожу, рельефные мышцы, линии, идущие по пояс штанов. Он смотрел на меня сверху вниз — и в его взгляде горел голод.

Он наклонился и взялся за край моей ночной рубашки. Тонкая ткань поползла вверх, открывая живот, ребра, грудь. Я вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся раскаленной кожи. Я осталась в одних трусиках — тонких, кружевных, почти ничего не скрывавших.

Я дрожала. Стыд и страх сплелись в груди в тугую грудку. Мои руки инстинктивно потянулись к груди, чтобы прикрыться, но Марк перехватил ее, мягко, но непоколебимо развел в стороны, прижимая к кровати.

— Тшшш. — выдохнул он, нависая надо мной.

Его взгляд медленно скользил по моему телу — от губ до ключиц, от груди до живота, ниже. Он видел, как я дрожу под ним, и это возбуждало его до помутнения. Моя беспомощность, мой страх, покорность — это ударяло в кровь горячей волной.

Он наклонился и провел языком по моему соску. Я закусила губу до крови, сдерживая всхлип. Он на миг замер, глядя на меня сверху вниз. Его пальцы гладили внутреннюю сторону моего бедра — медленно, почти лениво, но с такой интимностью, что по коже бежали мурашки. Я лежала неподвижно, закусив губу, и смотрела куда-то в сторону. Я этого не хотела. Все во мне кричало, протестовало, но я заставила себя замолчать. Если это должно произойти, пусть произойдет. Я переживу, всегда переживала... Марк склонился ниже, его дыхание обожгло кожу у моего уха.

— Ты такая красивая, когда дрожишь. — прошептал он, в его голосе звучала хриплая, темная нежность. — Ты знаешь, как сильно я хотел тебя? С первого дня нашей встречи.

Я закрыла глаза. Одна слеза скатилась по щеке и спряталася в своих волосах. Я не ответила. Не могла. Он провел рукой по моему животу, пальцы зацепились за край трусиков. Ткань скользнула по бедрам, и я осталась полностью обнаженной перед ним. Я судорожно вздохнула, сжимаясь, пытаясь прикрыться инстинктивно, но он не давал. Его ладонь легла мне на колено, раздвигая ноги.

– Не прячься от меня. — его голос стал более низким, почти хриплым.

Он смотрел на меня — всю, вполне, — и в его глазах горел темный огонь желания. Марк замер. Не потому, что услышал крик. А потому, что я закричала. В голос. Наврыв. Слезы хлынули по лицу градом, я не контролировала их, не пыталась сдержать. Мое тело тряслось, а из груди вырывались рыдания — громкие, надрывные, полные отчаяния. Марк отшатнулся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то... похожее на растерянность. Он не ожидал этого. Не такой реакции. Он ждал сопротивления, покорности, даже ненависти, но не этих слез, не этого крика, от которого разрывалось сердце.

Каин.

Внизу до сих пор ожидая, непонятно чего, я вдруг услышал ее крик и сразу рванул с места. Я не думая схватил Марту за плечи, встряхнул так, что ее голова качнулась.

— Где?! Где ее комната, черт возьми?!

Марта, бледная, испуганная, трясущейся рукой указала на лестницу.

— Второй этаж... третья дверь направо...

Я уже не слушал, а летел вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В голове была только одна мысль: я не успел.

Ева.

Марк, все еще нависавший надомной, медленно выдохнул. Его руки дрожали — от напряжения, от желания, от агрессии или на самого себя, или на меня. Он потянулся ко мне, чтобы убрать мокрые пряди с моего лица, и в этот момент дверь открылась с грохотом.

Глава 30

Каин.

Марк медленно обернулся. В дверях стоял я — запыхавшийся, с безумными глазами. Моя грудь тяжело поднималась, взгляд метался от Марка к Еве, которая лежала на кровати, обнажённая, вся в слезах, она дрожала. Увиденное ударило под дых.

— Убери от неё руки. — голос прозвучал глухо, в нём звенела сталь.

Марк выпрямился, не спеша, с ледяным спокойствием. Он не выглядел ни испуганным, ни смущённым. Лишь лёгкое раздражение скользнуло по его лицу от того, что его прервали. Он медленно встал с кровати и взял со стула свою рубашку, накинув её на плечи, даже не застёгивая.

— Священник, — сказал он ровно. — Какого чёрта ты врываешься в мой дом?

Ева всхлипнула, натягивая край простыни на себя, прячась. Её взгляд встретился с моим — и в нём была мольба, такая боль, что у меня всё перевернулось внутри.

— Я забираю её. — я шагнул вперёд. — Она под защитой монастыря. У меня документы.

Марк усмехнулся — холодно, без тени веселья.

— Документы, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Думаешь, мне есть дело до твоих бумажек?

— Ты не имеешь права! Она дала согласие монастырю, она принадлежит церкви, а не тебе!

Марк медленно улыбнулся, но в глазах у него была только тьма. Он сунул руку в карман брюк — и в следующую секунду в его пальцах блеснул металл.

— Церкви? — переспросил он, направляя дуло пистолета прямо мне в грудь. — Ты помнишь тот день в монастыре, Каин? Я ведь мог прикончить тебя тогда. Пожалел, дал обещание Еве.

Он сделал шаг вперёд. Я застыл, глядя в чёрное дуло.

— Я пока ничего не получил от неё. — голос Марка стал тихим, вязким, как смола. — Ничего. А ты врываешься в мой дом, чтобы отобрать единственное, что я хочу? — его пальцы сомкнулись на спусковом крючке. — Если ты не отступишь сейчас, клянусь, я забуду все свои обещания, и ты сдохнешь здесь, на ковре, наблюдая, как я её трахаю.

Я смотрел в дуло пистолета, но совсем не чувствовал страха — только злость. Глубокую, холодную агрессию человека, которому нечего терять.

— Ты не выстрелишь, — сказал я тихо, но твёрдо. — Потому что если ты это сделаешь, она никогда тебя не простит. И ты это знаешь.

Ева всхлипнула, глядя на эту сцену. Её трясло. Она смотрела то на пистолет, то на меня, то на Марка. Выстрел прогремел, разорвав тишину комнаты. Ева закричала, инстинктивно зажмурившись.

Я даже не успел полностью осознать движение Марка — лишь вспышка металла и короткий импульс, ударивший в грудь. Воздух выбило из лёгких мгновенно. Мир на секунду «просел», стал тесным и резким. Ноги ещё держали, но тело уже не слушалось так же чётко. Я инстинктивно отступил на полшага, ладонь резко прижалась к груди.

Тепло. И сразу — влажное, липкое ощущение под пальцами. Я резко вдохнул — медленнее, чем хотел, и значительно тяжелее, чем ожидал. Боль пришла не сразу. Сначала — только давление. Потом — резкий, жгучий импульс, расходящийся от раны в сторону, заставляя тело напрячься до предела. Я поднял взгляд. Марк стоял там же. Спокойный. Собранный.

Дуло всё ещё было направлено вперёд, прямо на меня. Я сделал ещё один вдох, на этот раз медленнее. Грудная клетка отозвалась болью, но я не позволил себе согнуться. Только чувствовал, как кровь пропитывает ткань, как сознание пытается «выключиться». Но останавливаться не собирался. Я сразу увидел рядом Еву, полностью обнажённую, хотел прикрыть её, спрятать, но не мог. Каждый движение приносило мучительную боль, а крови становилось всё больше.

Её дыхание было рваным, почти сломанным. Её присутствие удерживало меня в сознании сильнее, чем любой адреналин. Я медленно сел на землю, Ева зажала мою рану, руки в крови, пустой взгляд, слёзы, заливающие лицо. Каждый движение отдавался резким пульсом в груди, но я не отводил взгляда от Евы. Я не слышал, что она говорит, только шум в ушах, а затем меня накрыла блаженная темнота.

Ева.

Я не сразу поняла, что произошло после выстрела. Сначала был звук — и сразу после него тишина, настолько резкая, что она будто вырвала все остальные ощущения. А потом я увидела его. Каин пошатнулся. Не упал сразу — словно тело ещё спорило с тем, что уже случилось. Рука прижалась к груди, и только тогда я увидела тёмное пятно, расползающееся по ткани. Мир сузился до этого одного места.

— Нет… — выдохнула я, но голос сломался ещё до того, как стал звуком.

Я сорвалась с кровати, даже не чувствуя пола под ногами и не обращая внимания на то, что я полностью обнажена. Марк был где-то рядом — его присутствие ощущалось как холод, как угроза, но я уже не смотрела на него. Только на Каина. Он опустился на землю. Медленно. Словно даже сейчас пытался контролировать то, что уже не поддавалось контролю.

— Каин… — голос сорвался.

Я опустилась на колени рядом с ним так быстро, что даже не почувствовала удара о пол. Кров. Она была повсюду — на его футболке, на руке, которой он держал рану, и теперь уже на моих собственных пальцах. Я замерла на секунду, словно мозг отказался принимать это как реальность. А потом резко коснулась его.

— Посмотри на меня… пожалуйста… — я говорила быстро, сбивчиво, будто словами можно было удержать его здесь. — Не закрывай глаза.

Мои руки легли поверх его руки, прижатой к ране. Тепло крови было настоящим. Слишком настоящим.

— Держись… держись, слышишь? — пальцы дрожали, но я не отпускала. Наоборот — прижимала сильнее, будто могла остановить это физической силой. — Ты не должен… ты не можешь просто…

Голос сорвался. Я сглотнула воздух и ещё сильнее прижала его к себе — не зная, что делать правильно, только одно: не дать ему уйти.

— Я здесь… — прошептала уже тише, почти беззвучно. — Я здесь, слышишь?

Слёзы падали на руки, смешиваясь с кровью.

— Не оставляй меня… пожалуйста… не сейчас…

В этой тишине, между страхом и паникой, я держала его так, будто это могло что-то изменить. Вместо спасительной тишины с улицы донёсся шум тормозов, топот тяжёлых ботинок — и через секунду двери дома вылетели из петель. Ворвались люди в бронежилетах с автоматами. Спецназ. Следом — несколько человек в гражданском с какими-то значками на поясе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всем на пол! Руки за голову! — рявкнул командир группы, направляя оружие на Марка.

Каин уже лежал без сознания на земле, его кровь вытекала из раны, заливая всё вокруг красным. Я вскрикнула, когда кто-то грубо схватил меня за руку, удерживая на месте.

Марк медленно опустился на колени, положив пистолет на пол и спокойно сцепив руки за головой. В его глазах не было ни страха, ни паники. Только глубокая, тёмная усталость и ледяная улыбка, исказившая губы.

— Мистер Блэквелл, — старший оперативник подошёл ближе, опуская пистолет. — Вы арестованы по подозрению в незаконном удержании человека, незаконном обороте оружия, попытке убийства и торговле людьми.

— Незаконное удержание человека? — удивился Марк, приподняв бровь. — Это что-то новенькое.

— Заткнись, — оборвал его оперативник, защёлкивая наручники на запястьях Марка. — Твой адвокат всё объяснит по дороге в участок.

Каина подхватили двое бойцов, уложили на носилки, перетянув рану жгутом. Я рвалась к нему, кричала в голос, билась, но меня крепко держали. Кто-то из старших оглянулся на меня, поморщился и кивнул куда-то в сторону.

Я рванулась к носилкам, но меня удерживали.

— Пустите! Каин! Каин! — голос сорвался в хриплый крик.

Я билась в руках людей в бронежилетах, пока чьи-то пальцы грубо не сжали моё плечо, разворачивая к выходу и набрасывая на плечи грубое покрывало.

Меня вывели через холл, и я увидела Марка. Его вели навстречу двое спецназовцев. Он поднял голову — и наши взгляды встретились. На мгновение. Короткое, тягучее, как патока. Он смотрел на меня спокойно. Почти насмешливо. Даже в наручниках, под конвоем, он не выглядел сломленным. Он выглядел так, будто это всего лишь временное неудобство.

— Выводите её и оденьте! — бросил один из оперативников.

Меня затолкали на заднее сиденье незнакомой машины и захлопнули дверь. Я смотрела в тонированное стекло на особняк Марка, который медленно исчезал в темноте, и сжимала кулаки. Меня била мелкая дрожь. Хотелось плакать. Хотелось кричать. Хотелось верить, что всё закончилось.

Машина тронулась, и особняк медленно растворился во тьме. Я сидела на заднем сиденье, стиснув руки до побелевших костяшек. Рядом двое в гражданском. Один говорил по рации сухим деловым тоном, второй смотрел в окно, не обращая на меня внимания.

Куда меня везут? В участок? Домой? В монастырь? В больницу к Каину?

Водитель резко свернул на главную дорогу, и меня качнуло, прижав плечом к двери. Я закрыла глаза, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.

— Жив будет твой парень, — не оборачиваясь, бросил тот, что говорил по рации. — Рана не смертельная. Крови много, но от неё не умрёт.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает грудь. Жив. Каин жив.

— А с этим… что будет с…? — спросила я, и голос прозвучал слишком хрипло.

Мужчина в гражданском мельком посмотрел на меня через плечо, хмыкнул.

— Посидит пока. А дальше как карта ляжет. Связи у него серьёзные, но не думай — мы его надолго не выпустим. Слишком много на него накопали.

Он помолчал, потом добавил уже мягче:

— Ты давай, отдыхай. Долгая ночь впереди. В участке тебя допросят — расскажешь всё как есть, хорошо?

Я молча кивнула, отворачиваясь к окну. За стеклом проплывали огни города, мокрый асфальт, редкие фонари. Я закрыла глаза и попыталась поверить, что самое страшное позади.

Глава 31

Ева.

Машина остановилась у серого здания с тусклой вывеской. Районное управление правоохранительных органов. Меня провели через КПП, разрешили смыть кровь, дали какую-то одежду (до сих пор я была завернута в грубое покрывало на голое тело) и передали дежурному. Внутри было душно, пахло бумажной пылью, потом и растворимым кофе. Ко мне подошёл мужчина в мятом пиджаке, со значком следователя и уставшими глазами. Была поздняя ночь, но здесь, казалось, кипела жизнь, и никто никогда не спал.

— Проходите, Ева. Посидите пока в кабинете, соберитесь с мыслями. Я подойду через десять минут, запишем показания.

Он открыл дверь тесной комнатки с металлическим столом и двумя стульями. На столе — графин с водой и стакан. Я вошла, села на жёсткий стул, обхватила плечи руками. Свобода пахла затхлым помещением, но это был, чёрт возьми, лучший запах за последние несколько дней или целую вечность.

В мыслях Марк. Его лицо, спокойное, почти расслабленное, когда он смотрел на меня в последний раз. Этот взгляд. Насмешливый, интимный. Он не смотрел на меня как на жертву. Он смотрел на меня как на женщину, которой собирался обладать во всех смыслах этого слова.

— Нет, — выдохнула я, вытирая лицо ладонями. — Всё кончено. Его арестовали. Он за решёткой.

Я почти в это поверила. Почти. Вскоре вернулся тот же мужчина, который, скорее всего, был следователем. Комната следователя оказалась такой же серой и безликой, как и весь участок. Мужчина сел напротив меня и подвинул ко мне бланк протокола.

— Ева, меня зовут Роберт Кросс. Рассказывайте всё по порядку. С самого начала. Как вы оказались в особняке мистера Блэквелла, что видели, что слышали. Не торопитесь, у нас есть время.

Я заёрзала на стуле, перевела дыхание и начала говорить. Голос звучал ровно, почти механически — будто я отделила себя от этих воспоминаний, превратив их в чужую историю. Наше первое знакомство с Марком, когда он впервые приехал в монастырь, его слова о том, что я принадлежу ему, о долгах моего отца. Приглашение в особняк. Знакомство с Мартой. Всё, что я знала о самом Марке, — при воспоминании о его глазах по коже побежали мурашки. О нашей договорённости, о том, что я по сути добровольно ушла с ним… Дальше — комната, запертые двери, его руки, его голос… Я замолчала на мгновение, дойдя до тёмного момента. Следователь ждал, не торопил.

— Дальше в комнату ворвался Каин. А потом… — я сглотнула, не находя слов.

Следователь кивнул, записывая что-то в протокол короткими, резкими штрихами.

— Готовы пройти медицинский осмотр? Зафиксировать побои и следы насилия?

Я подняла глаза на следователя.

— Дело в том, что следов насилия нет, он не успел сделать то, что хотел, и никогда меня не бил, — выдохнула я.

Лгать не было смысла. Это было правдой: по сути он меня не тронул. Следователь поднял на меня взгляд, ручка замерла над бумагой. Он смотрел без осуждения, просто фиксируя факты.

— То есть вы хотите сказать, что физического насилия не было? Он вас не бил, не угрожал оружием, и полового акта не было?

Я на мгновение замялась, перебирая в памяти те страшные минуты в спальне. Руки Марка на теле, его дыхание, жёсткая хватка, когда он прижал меня к кровати. Но правда была в том, что Каин ворвался раньше, чем он успел довести задуманное до конца.

— Он пытался, — глухо ответила я. — Разорвал ночную сорочку, касался меня. Но… Каин…

Следователь отложил ручку и откинулся на спинку стула. Потёр переносицу усталым жестом.

— Ева, я понимаю, что вы пережили серьёзную психологическую травму. Для статьи о изнасиловании нужны либо медицинские доказательства, либо признание подозреваемого. Марк молчит. Адвокат уже потребовал закрыть дело за отсутствием состава преступления.

Он немного помолчал, глядя на меня с сочувствием.

— Есть угроза расправы, преследование, покушение на убийство — Каина он ранил, это зафиксировано, и торговля людьми. Но по вашему заявлению… Боюсь, максимум — это развратные действия и попытка изнасилования. А это совсем другая статья. Даже незаконное лишение свободы не подходит, ведь вы добровольно уехали с ним.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Он снова ускользает. Даже из тюрьмы. Я сцепила пальцы в замок на коленях, чувствуя, как поднимается глухая, липкая злость. Не на следователя — он просто делал свою работу. На ситуацию… на Марка… на то, что даже сейчас, в тюрьме, он продолжал дёргать за ниточки.

— То есть он выйдет? — спросила я прямо, глядя мужчине в глаза.

Следователь вздохнул, покрутил ручку в пальцах.

— Пока нет. У нас достаточно, чтобы держать его под стражей на время расследования. Статья о покушении на убийство — это не шутка, Каин дал показания, оружие изъято, все показания совпадают. Он не выйдет завтра и даже через месяц. Но, Ева… — он развёл руками, — перспективы туманные.

Я опустила взгляд на стол, на свои побелевшие костяшки.

— Я поняла. Можно мне поехать в больницу?

— Да, конечно. Я вызову вам такси.

После этих слов я вышла в коридор. Я сделала шаг и сразу увидела её. Марта сидела на пластиковой лавке у стены, сгорбившись, обхватив себя руками. Она выглядела так, будто постарела на десять лет: волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, пальцы дрожали. Я замерла на мгновение, потом медленно подошла и села рядом. Секунду мы сидели молча, глядя в пустоту коридора.

— Марта, — тихо начала я, — как вы?

Женщина вздрогнула, подняла голову. В её взгляде мелькнуло что-то болезненное, чувство вины.

— Прости меня, Ева, — голос её сорвался, она прижала ладонь к губам, сдерживая всхлип. — Прости, что молчала. Что не сказала тебе сразу, что он за человек. Я знала… я всё знала про его дела, про девушек… Но Марк… он был мне как сын. Он заботился обо мне, уважал. Я думала, что смогу его переубедить…

Она замолчала, тяжело дыша.

— Вам не стоит себя винить, — тихо ответила я, но в голосе не было тепла, только усталость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Стоит, — покачала головой Марта. — Ты могла пострадать.

Она вытерла щёки ладонями и посмотрела на меня с мольбой.

— Возможно, вы найдёте приют в монастыре и сможете простить себя, потому что я вас прощаю.

Я взяла её за руку — она всё ещё дрожала.

— Я подумаю над твоими словами. Насчёт монастыря. Может, это и правда шанс начать заново. Очиститься.

Я молча кивнула, глядя в пол. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, и голос дежурного объявил, что такси уже ждёт меня. Я поднялась с лавки, чувствуя боль в теле от долгого сидения. Марта провожала меня взглядом, полным вины и надежды, но я не обернулась.

Всю дорогу до больницы я смотрела в окно на серые улицы, сжимая телефон в руках. На улице уже почти светало — я не спала всю ночь, проведя её в участке. Мысли путались, тянуло в сон, и когда я почти задремала, таксист сказал, что мы приехали.

Больница встретила меня запахом хлорки и лекарств. Я назвала палату Каина на ресепшене, и медсестра, сверившись с журналом, кивнула:

— Третий этаж, триста седьмая. Только ненадолго, ему нужен покой.

Я поднялась на лифте, прошла длинным коридором и остановилась перед дверью с номером 307. Толкнула её — и вошла.

Каин лежал на больничной кровати, бледный, с перевязанным плечом. Капельница медленно капала, аппарат рядом тихо пикал. Увидев меня, он попытался подняться, но поморщился и откинулся обратно на подушку.

— Ева, — голос у него был хриплый, слабый. — Ты цела? Он… он ничего не сделал?

В его глазах читалась тревога, настоящая, живая. Несмотря на рану, он думал обо мне. Я подошла ближе и села на стул рядом с кроватью. Взяла его руку, осторожно, стараясь не задеть капельницу. Пальцы Каина были холодными, но он слабо сжал мою ладонь в ответ.

— Я цела, — тихо ответила я. — Он не успел. Ты вовремя…

Каин закрыл глаза на мгновение, выдохнул с облегчением. Когда он снова их открыл, в них мелькнула злость.

— Этот ублюдок… я убью его, как только встану на ноги.

— Не надо, — я покачала головой. — Он и так сядет. За покушение на тебя. За торговлю людьми. За всё.

Каин криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Почему ты не рассказал мне, что он торговал людьми? — во мне кипела злость, но я не имела права злиться на него — он спас меня.

Каин молчал. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри поднимается обида. Я смотрела на него, на его бледное лицо, на бинты, и не могла сдержать горечь.

— Ты знал. Ты всё время знал, чем он занимается. Знал, что он монстр. Почему ты мне не сказал?

Каин закрыл глаза. На его лице отразилась усталость — не физическая, а глубокая, внутренняя.

— Потому что я собирал доказательства, Ева. Я ждал момента, когда смогу прижать его так, чтобы он наконец сел. Если бы я сказал тебе раньше, он понял бы, что ты что-то знаешь… Я пытался защитить тебя. Даже если для этого пришлось молчать. Прости.

Я молчала несколько секунд. Во мне боролись злость и понимание.

— Ты копал под него. Один.

— Не совсем один, — Каин кашлянул, поморщившись. — У меня была Мария, её информация и помощь, а также поддержка полиции. Мы ждали, пока он ошибётся. И он ошибся, когда тронул тебя.

Он сжал мою руку чуть сильнее.

— Все документы уже у следователей. Финансовые схемы, офшоры, записи переговоров, свидетели. Он не выйдет, Ева. Я обещаю тебе. Он сгниёт в тюрьме.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает плечи. Я поверила ему.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что спас меня.

Каин слабо улыбнулся, но в глазах мелькнула тень.

— Я не мог тебя оставить… не мог отказаться от тебя… — каждое слово давалось ему тяжело. — Помнишь тот документ, который ты подписала на чердаке библиотеки?

— Да… — ответила я, не понимая, к чему он ведёт.

— Подожди… — я убрала руку с его ладони и наконец поняла. — Каин… нет, я никогда не была религиозной, я не могу использовать монастырь как убежище…

Каин слабо улыбнулся и поморщился от боли в плече.

— Это не просто монастырь, Ева. Это приют. Ты уже давно часть этого монастыря. Там ты будешь в безопасности. Охрана, закрытая территория, люди. Никто не войдёт без разрешения. Мария лично проследит, чтобы с тобой ничего не случилось.

Я молчала, переваривая информацию. Монастырь как крепость. Мария как личная охрана. Это звучало безумно, но после всего пережитого безумие стало новой нормой.

— И когда ехать? — тихо спросила я.

— Сейчас, — серьёзно сказал Каин. — Чем быстрее, тем лучше. Машина уже ждёт у входа.

— А как же отец Серафим?

— Не беспокойся. Он сам поставил подпись, и сейчас его проблемы точно не в тебе. Ты в безопасности, обещаю.

— А как же ты? — я слишком крепко сжала его руку.

Каин слабо улыбнулся.

— Я в порядке. Лучшие врачи, круглосуточная охрана и бронированная палата. Меня здесь не достать.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Я больше боюсь за тебя. Ты его слабость. Он может попытаться добраться до тебя даже из камеры.

Он сжал мою ладонь.

— Едь в монастырь. А когда я встану на ноги и мы закончим с Марком окончательно, я сам приеду за тобой. Обещаю.

Глава 32

Ева.

Я не хотела возвращаться в монастырь. В самой мысли об этом было что-то слишком окончательное, словно я снова соглашалась на жизнь, от которой только что сбежала. Но я пообещала Каину. И этого обещания оказалось достаточно, чтобы сделать шаг вперёд, даже когда внутри всё сопротивлялось. Я скучала по Марии. По её спокойному голосу, по тому странному ощущению порядка и защищённости, которое она умела создавать даже в самые тяжёлые дни. Я точно знала: там я буду в безопасности. А дальше… дальше мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Когда машина подъехала к знакомому пейзажу, в груди болезненно сжалось. Монастырь стоял таким же, как и прежде — сдержанным, молчаливым, немного отстранённым от мира. Но в этот раз он казался другим. Словно смотрел на меня уже не как на гостью, а как на ту, что возвращается домой. Даже дождь посреди зимы выглядел странно — тяжёлый, холодный, не на своём месте. Он падал медленными каплями, размывая очертания зданий и дорог, будто сам мир не мог решить, конец это или начало. Мне казалось, этот дождь отражает меня саму — растерянную, уставшую. Казалось, всё уже позади. Но внутри не было покоя — только тихая, напряжённая пустота и мысли о Каине.

Я очень переживала за него. Его бледное лицо, слабый голос, капельница рядом — всё это не отпускало меня даже сейчас. Но врачи уверяли: он поправится. Медленно, но обязательно. Я держалась за эти слова как за единственную опору в мире, который снова приходилось учиться называть безопасным. Меня встретила Мария. Несмотря на дождь, она выбежала мне навстречу и обняла так крепко, будто боялась, что я снова исчезну. Её руки были тёплыми даже сквозь холодную мокрую одежду, и на мгновение мне показалось, что я наконец могу выдохнуть.

У входа в монастырь стояла сестра Агата — старая, строгая, но в этот раз в её взгляде не было привычной отстранённости. Только внимательность и тихое, почти незаметное облегчение. Чуть поодаль повар Герман держал в руках ещё тёплый хлеб, и от этого простого жеста вдруг защемило в горле сильнее, чем от всего, что было до этого.

— Ну же, — сказали они почти одновременно, словно давно договорились, — заходи внутрь. Тебе нужно поесть, согреться и поспать.

Я замерла на мгновение. Стояла на границе — между холодным дождём и теплом, которое уже ждало внутри. Мне вдруг стало интересно, знают ли они, что со мной произошло. Что было с Каином. Через что я прошла за эти дни. Наверное, знали. В таких местах новости не произносят вслух — они просто появляются во взглядах, в паузах между словами, в том, как на тебя смотрят, не задавая ни одного вопроса. Но здесь никогда ничего не спрашивали. Монастырь принимал молча. Не требовал объяснений, не вскрывал старые раны расспросами. Он просто давал тишину — иногда тяжёлую, иногда спасительную — и время, чтобы научиться с ней жить. Внутри было тепло. Слишком тепло после холодного дождя, который всё ещё стекал с моих волос мелкими каплями на пол. Меня усадили за деревянный стол в трапезной. Передо мной поставили миску горячего супа, кусок свежего хлеба и чай, от которого поднимался пар.

Я ела медленно, словно тело ещё не до конца поверило, что ему снова позволили просто жить. Мария села рядом, не сводя с меня глаз.

— Ты совсем исхудала, — тихо сказала она.

Я слабо улыбнулась, не поднимая взгляда от ложки.

— Я… в порядке.

Сестра Агата, сидевшая напротив, сложила руки на столе.

— У нас тут все «в порядке», пока не начинают падать с ног, — сухо заметила она, но в её голосе не было злости.

Я на мгновение замерла, потом почти неслышно выдохнула:

— Наверное, я уже близка к этому.

Мария осторожно коснулась моей руки.

— Ты дома, Ева. Здесь можно упасть.

Я сделала ещё несколько глотков супа и только тогда поняла, насколько голодна.

— А… — я замялась, — вы знаете? О том, что случилось?

В комнате стало немного тише. Герман, который до этого молча нарезал хлеб, остановился. Сестра Агата посмотрела прямо на меня.

— Мы слышали достаточно, чтобы понять: тебе нужен покой, а не расспросы.

Я кивнула, благодарная за это больше, чем могла бы сказать. Герман поставил передо мной ещё один кусок хлеба.

— Ешь. Героизм — это хорошо, но на голодный желудок он плохо усваивается.

Я коротко улыбнулась — впервые по-настоящему за весь день — и взяла хлеб. Когда я почти закончила есть, отец Серафим вошёл в трапезную так тихо, словно боялся нарушить саму ткань воздуха. Он выглядел… плохо. Не просто уставшим — сломленным. Осунувшееся лицо, опущенные плечи, потухший взгляд, будто он не спал не одну ночь, а несколько жизней подряд. В нём не осталось той уверенности, которую я помнила раньше. Он остановился лишь на мгновение, и наши взгляды встретились. Я не успела ничего сказать. Он едва заметно склонил голову.

— Прости… — его голос был тихим, хриплым, почти стёртым.

И, не добавив больше ни слова, он прошёл дальше. Словно тень, случайно оказавшаяся не в том месте. Никто не поднялся, никто не остановил его. Лишь несколько взглядов проводили его до двери. Я замерла с ложкой в руке.

— Он… — начала я, но голос сорвался.

Мария рядом даже не стала делать вид, что не поняла.

— Он знает, — тихо сказала она. — И ему с этим жить.

Сестра Агата медленно перекрестилась, не глядя в сторону двери.

— У каждого здесь своя исповедь, Ева. Просто не все произносят её вслух.

Я опустила взгляд в тарелку, но есть уже не могла. В воздухе ещё долго оставался след его присутствия — тяжёлый, как невысказанная вина, которая не находит себе места даже в тишине монастыря.

Неделя прошла быстро — словно кто-то просто перевернул страницу моей жизни, даже не дав мне успеть проследить за этим движением. Мария окружила меня заботой так естественно, что поначалу это даже пугало. Она не давала мне никакой работы, будто я была не частью этого места, а человеком, которого нужно заново собрать по кусочкам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она приносила мне еду — всегда чуть больше, чем я могла съесть. Рассказывала какие-то лёгкие, почти бессмысленные сплетни о монастырской жизни, о мелких ссорах между сёстрами, о Германе, который снова «пересолил суп и называет это философией кухни». Иногда я ловила себя на мысли, что раньше она будто никогда не любила говорить о таких вещах. Но теперь говорила — лишь бы заполнить тишину. Мы гуляли по саду. Дожди прекратились, но воздух всё ещё оставался влажным и холодным. Мария шла рядом, иногда касаясь моего плеча, словно проверяя, что я действительно здесь. А иногда… она оставалась со мной на ночь.

Тогда, когда сны снова возвращали меня в тот дом, в те коридоры, к Марку — я просыпалась резко, с учащённым дыханием и ощущением, будто стены снова смыкаются вокруг меня. Каждый раз рядом была она. Её спокойный голос, её рука, просто державшая мою, пока я заново училась дышать. Она никогда не спрашивала о кошмарах. Просто оставалась рядом. С каждым таким утром реальность становилась чуть менее острой, чуть менее враждебной. Но страх не уходил полностью. Он просто научился тихо сидеть где-то поблизости, дожидаясь момента, когда я останусь одна. Я не знала, какой срок получит Марк. Если честно, не хотела знать. Я не позволяла себе думать о нём дольше нескольких секунд — будто сами эти мысли могли снова открыть дверь в тот ужас.

Я не хотела слышать его имя, не хотела видеть его лицо в памяти, не хотела размышлять о том, что с ним будет дальше. Для меня он должен был остаться там — в прошлом, которое наконец удалось закрыть. Но той ночью я снова проснулась от кошмара. Я резко села на кровати, задыхаясь, с холодным потом на коже. Сердце билось так быстро, словно пыталось вырваться из груди. В темноте комнаты всё казалось слишком реальным — каждый звук, каждая тень. Мария оказалась рядом почти сразу. Она ничего не спрашивала. Просто села рядом, осторожно взяла меня за плечи и заставила дышать вместе с ней — медленно, ровно, пока мир снова не перестал рассыпаться на части. Когда я наконец успокоилась, она долго молчала. А потом тихо сказала, будто подбирая слова очень осторожно:

— Я слышала… о Марке.

Я напряглась сразу, инстинктивно.

— Я не хочу о нём говорить, — быстро ответила я, почти резко.

Мария сжала мои пальцы.

— Я знаю. Но тебе не обязательно бояться его даже в мыслях.

Я опустила взгляд, ничего не ответив. Она тихо вздохнула и продолжила ещё мягче:

— Говорят, ему дадут большой срок. Суд уже скоро. И… судя по тому, что я слышала, он будто сам смирился со своей судьбой.

Эти слова повисли между нами. Я не почувствовала радости. Не почувствовала облегчения. Только странную пустоту внутри — словно имя, которое я так долго держала под замком, вдруг перестало иметь власть, но всё равно оставило после себя холодный след.

— Это больше не моя история, — тихо сказала я, скорее себе, чем ей.

Мария не стала спорить. Она только обняла меня крепче, и в этот раз я не отстранилась. Ещё через несколько дней Каина выписали из больницы. Он всё ещё выглядел бледным, с перевязанным плечом, но, кажется, в тот день весь монастырь вышел встречать его у входа. Я стояла чуть поодаль, наблюдая, как он выходит из машины. Двигался он осторожно, придерживая раненое плечо, но на лице играла лёгкая, почти дерзкая улыбка. Монастырский двор наполнился тихим гулом — сёстры, послушницы и несколько мужчин в гражданском вышли ему навстречу. Агата шагнула первой.

— Рана заживает? — спросила она без лишних приветствий. Голос звучал сухо, но в глазах мелькнуло тепло.

— Пуля прошла, не задев ничего важного, — ответил Каин, коснувшись плеча. — Через неделю снимут швы.

Он обвёл взглядом двор — и встретился глазами со мной. На мгновение его лицо смягчилось.

— Скучала? — тихо спросил он, подходя ближе.

Одна из монахинь, молодая девушка со светлыми волосами, выбившимися из-под платка, тихо хихикнула и толкнула соседку локтем. Сестра Агата строго посмотрела на них, но ничего не сказала. Но вдруг Мария появилась словно из ниоткуда. Она буквально бросилась к Каину и крепко обняла его.

— Ай! — резко выдохнул он, поморщившись от боли. — Осторожнее…

Но Мария не сразу отпустила его. Наоборот — ещё несколько секунд держала так, будто проверяла, что он действительно вернулся и не исчезнет снова в следующую секунду. Потом чуть отстранилась, внимательно глядя на него.

— Живой, значит, — выдохнула она с облегчением.

Каин криво усмехнулся, всё ещё придерживая плечо.

— Почти героически выжил.

Я смотрела на них и ловила себя на странном чувстве — будто этот двор, эти люди, даже боль в его голосе уже становились частью чего-то, что медленно превращалось в мой новый мир. Я так и не успела ничего ответить, когда старый повар Герман кашлянул, привлекая внимание.

— Проходите внутрь. Ужин скоро, и я не собираюсь кормить холодным тех, кто опоздает.

Он развернулся и направился к трапезной, а сёстры потянулись за ним, перешёптываясь и бросая любопытные взгляды на меня и Каина. Каин проводил Германа взглядом, потом снова посмотрел на меня. Его голос стал тише, серьёзнее.

— Как ты здесь? Не жалеешь, что согласилась вернуться?

Я вздохнула, оглядывая монастырский двор. Каменные стены, тишина, запах ладана и чего-то, что невозможно описать словами. Всё это казалось таким далёким от того кошмара, который я пережила.

— Странно, — призналась я. — Но спокойно. Впервые за долгое время я сплю без кошмаров. Мария просто чудесная, она буквально не отходила от меня.

Я улыбнулась, заканчивая фразу. Он положил здоровую руку мне на плечо, слегка сжав его.

— Ты в безопасности. Я здесь.

Каин.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Двенадцать дней. Двенадцать бесконечно долгих дней в больничной палате, где вместо неё были только белые стены, запах антисептика и тупая боль в плече. Я думал о ней каждую минуту. Просыпался — и первой мыслью была она. Засыпал — и видел её лицо. А теперь она стояла передо мной. Живая. Настоящая. Здесь, в этом монастырском дворе, среди монахинь и серых стен, хранящих слишком много чужих тайн.

Я шагнул ближе, сокращая расстояние между нами. Моя здоровая рука потянулась к её лицу, пальцы осторожно коснулись щеки — будто я всё ещё боялся, что она исчезнет.

— Ты даже не представляешь, — мой голос сел, стал хриплым, почти беззащитным. — Каждую ночь я лежал и думал: а вдруг Марк сбежал? Вдруг он добрался до тебя, пока я валялся там, беспомощный?

Я провёл большим пальцем по её скуле, задержавшись на мгновение.

— Я сходил с ума, Ева. Честно. Хотел сбежать из больницы уже на второй день, но полиция приставила ко мне двух своих людей. Сказали, что если я попытаюсь встать, они привяжут меня к кровати.

Я усмехнулся, но внутри всё ещё ныла тревога, смешанная с облегчением.

— А теперь ты здесь. Целая. Кажется, я наконец могу выдохнуть.

— Я здесь и не собираюсь тебя отпускать, — только и сказала она, глядя на меня сияющими глазами, в которых блестели слёзы.

Глава 33

Каин.

Мы с Евой как раз направлялись в трапезную, когда я невольно заметил отца Серафима. Он лишь коротко кивнул мне и молча вошёл в свой кабинет. Я сразу понял — он хотел, чтобы я пошёл за ним. Не скажу, что у меня было хоть малейшее желание видеть его после всего, что произошло.

Когда я переступил порог кабинета, показалось, будто здесь совершенно ничего не изменилось. Те же тяжёлые книжные полки, запах ладана и старого дерева, тот же полумрачный покой. Изменился только сам отец Серафим. Он выглядел ещё хуже, чем во время нашей последней встречи: постаревший, измученный, словно за эти несколько месяцев жизнь вытянула из него все силы.

Жестом он предложил мне сесть, а потом, после короткого молчания, сказал то, чего я точно не ожидал услышать. Он хочет видеть меня настоятелем монастыря после себя. Объяснил это просто: его репутация слишком испорчена после ареста сына. Прихожане больше не доверяют священнику, чей сын сидит в тюрьме. К тому же он уже стар и, кажется, сам не знает, сколько времени ему осталось.

— Монастырю нужен кто-то, за кем люди пойдут, — тихо сказал он, не глядя мне в глаза. — И нравится тебе это или нет… они пойдут за тобой.

Я замер, услышав эти слова. Перевёл взгляд с отца Серафима на старую икону в углу кабинета, потом обратно. Тишина в комнате стала почти ощутимой — только потрескивала свеча на столе да где-то за стеной слышались шаги монахинь.

— Подождите, — я медленно опустился на стул, забыв о боли в плече. — Вы серьёзно? Я думал, Вы останетесь на этом посту до последнего вздоха.

Отец Серафим, старик с седой бородой и пронзительными глазами, сложил руки на столе.

— Отец… — начал я.

— Не надо, — старик поднял ладонь, останавливая меня. — Я прожил долгую жизнь. Я видел, как этот монастырь переходил из рук в руки, как его сжигали, восстанавливали, снова сжигали. Я знаю, что после меня здесь нужен тот, кто не сломается.

Он посмотрел на меня в упор.

— Ты знаешь, что такое тьма. Такому человеку и нужно это место.

Кажется, я молчал слишком долго. Смотрел в одну точку на столе, где дерево было исцарапано годами — может, ещё прежними настоятелями, оставившими здесь свои следы. Мои пальцы бессознательно гладили край столешницы.

— Вы точно этого хотите? — наконец выдохнул я, не поднимая взгляда. — Я не настоятель храма… я…

— Я знаю, — спокойно перебил меня отец Серафим, без тени осуждения. — Я знаю всё. Именно поэтому я выбираю тебя.

Он потянулся к ящику стола, достал потёртую кожаную папку и положил передо мной.

— Здесь документы о передаче прав. Устав монастыря, описание имущества, списки братии и послушников и прочее.

Я замер. Кажется, моё лицо побледнело, даже губы потеряли цвет. Я смотрел на документы так, будто передо мной лежала змея, готовая ужалить.

— Это место всегда было твоим. Я просто ждал, когда ты будешь готов, — закончил отец Серафим.

Я взял папку, но не открыл её. Просто сжал в руке, чувствуя шероховатую бумагу кончиками пальцев. Я долго молчал после его слов. Смотрел куда-то в сторону, на тусклый свет за окном, и пытался понять, говорит ли он всерьёз.

Стать настоятелем. Когда-то я бы рассмеялся ему прямо в лицо. А теперь… почему-то не мог.

— Если вы действительно хотите, чтобы после вас монастырь возглавил я, — наконец тихо сказал я, — тогда вы должны сразу знать одну вещь.

Отец Серафим внимательно посмотрел на меня, будто уже догадывался, что услышит. Я тяжело выдохнул и опёрся локтями о колени.

— Я соглашусь. Но не ценой собственной жизни.

Он нахмурился, а я только горько усмехнулся.

— Я люблю Еву. И не собираюсь отказываться от неё ради сана или чужих ожиданий. Целибат — не для меня.

В кабинете повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как за окном ветер шуршит в старых деревьях монастырского сада.

— Прежде чем стать настоятелем… я женюсь на ней, — твёрдо произнёс я. — Если для церкви это проблема — ищите кого-нибудь другого.

Я думал, он начнёт спорить. Скажет, что это невозможно, что я позволяю себе слишком многое. Но отец Серафим лишь медленно закрыл глаза, будто эти слова утомили его ещё сильнее.

— Хорошо, — тихо сказал он.

Он едва заметно улыбнулся, но в этой улыбке было больше печали, чем чего-либо ещё.

Прошло ещё несколько дней, но я так и не рассказал Еве о разговоре с отцом Серафимом. Слова о том, что именно меня он хочет видеть следующим настоятелем монастыря, до сих пор звучали в голове слишком тяжело. Будто что-то чужое упрямо пытались возложить мне на плечи. Я не знал, имею ли право втягивать в это Еву, пока сам до конца не понимаю, во что именно согласился ввязаться.

Поэтому молчал. Мы продолжали проводить время вместе, словно ничего не изменилось: ужинали в трапезной, гуляли по старым монастырским тропинкам, иногда просто сидели рядом в тишине. Но теперь я всё чаще ловил себя на том, что смотрю на неё слишком долго. И думаю совсем не о монастыре. Я думал о том, как сделать ей предложение. Каждый раз эта мысль казалась одновременно правильной и до чёрта страшной.

Потому что дело было не только во мне. Если Ева согласится — её жизнь тоже изменится навсегда. Люди будут говорить. Осуждать. Особенно если однажды она станет женой настоятеля монастыря. Не каждый в церкви примет это спокойно.

А вдруг она сама не готова к такому?

Я никогда не сомневался в её чувствах. Сомневался лишь в том, имею ли право просить от неё настолько много.

В тот вечер я сидел на каменных ступенях у внутреннего двора, машинально крутя в пальцах старое серебряное кольцо, которое когда-то принадлежало моей матери. Единственная вещь, что осталась мне от неё. Впервые за очень долгое время я нервничал сильнее, чем перед любой дракой или исповедью. Потому что одно дело — отдать жизнь за кого-то. И совсем другое — попросить человека прожить эту жизнь вместе с тобой.

Почему я сидел снаружи? Потому что наконец пришла весна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Начало марта ещё держало в воздухе зимнюю прохладу, но солнце уже грело совсем иначе — мягко, спокойно, будто осторожно напоминало, что холод рано или поздно всё равно закончится. Снег почти растаял, оставшись лишь грязными клочьями в затенённых местах, а где-то в монастырском саду уже слышались первые птицы. Я сидел на каменных ступенях, вдыхая прохладный воздух, и сам не заметил, как слишком сильно сжал в ладони то старое серебряное кольцо.

Скрипнула дверь. Я обернулся и увидел Еву. Солнце скользнуло по её волосам, и на мгновение мне показалось, что весь этот проклятый мир становится тише, когда она рядом.

— Прячешься от всех? — улыбнулась она, медленно спускаясь по ступеням.

— Возможно.

Я поднялся, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри всё было напряжено до предела.

— Пойдём прогуляемся, — сказал я. — К той старой яблоне.

Она чуть удивлённо приподняла брови.

— К той самой?

Я кивнул. Именно возле неё мы когда-то сидели в начале нашего знакомства. Тогда между нами было больше недоверия, чем близости. Ева смотрела на меня так, будто ожидала, что я в любой момент скажу что-то резкое или просто уйду. А я тогда впервые за долгое время не хотел уходить. По дороге мы почти не говорили. Просто медленно шли по узкой тропинке среди деревьев, а ветер едва шевелил голые ветви над головой. Старая яблоня стояла там же — чуть наклонённая, с тёмной потрескавшейся корой. Весной она всегда расцветала раньше других деревьев. Я остановился рядом с ней и несколько секунд молчал, глядя в сторону. А потом тихо выдохнул:

— Помнишь, как ты сказала мне здесь, что я не такой страшный, каким хочу казаться?

Я улыбнулся краем губ.

— До сих пор не понимаю, как тебе тогда хватило смелости заговорить со мной, когда ты убирала в саду, а я читал книгу.

Ева тихо рассмеялась и опустила взгляд.

— Честно? Тогда ты казался мне ужасно мрачным, — сказала она. — Но я почему-то всё время видела в тебе что-то другое.

— И что же?

Она сделала шаг ближе.

— Одиночество.

Это слово ударило слишком точно. Я молча смотрел на неё и в какой-то момент вдруг понял — дальше откладывать уже нет смысла. Я пережил слишком много вещей, которые могли забрать её у меня. Если жизнь всё равно способна рассыпаться в любой момент, я не хочу больше ждать «подходящего времени».

Потому что подходящее время — это она.

Я медленно достал из кармана серебряное кольцо. Ева замерла, а я впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему растерянным.

— Я не умею говорить красиво, Ева, — тихо начал я. — Навряд ли когда-нибудь научусь. Но рядом с тобой… мне впервые хочется не просто выживать.

Она смотрела на меня так внимательно, что от этого становилось ещё труднее дышать.

— Я не знаю, какой будет наша жизнь дальше. Честно, даже боюсь представить. Но я точно знаю одно — без тебя я её больше не хочу.

Я осторожно взял её за руку.

— Выйдешь за меня?

На несколько секунд она просто застыла, будто не могла поверить, что услышала это на самом деле. А потом вдруг улыбнулась — так искренне и тепло, что у меня внутри будто что-то окончательно надломилось.

— Да, — тихо сказала она.

И уже через мгновение сама обняла меня за шею.

— Конечно, да, Каин.

Я выдохнул нервный смех и прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. Где-то над нами шумел ветер в ветвях старой яблони, солнце грело лицо, и я впервые за очень долгое время почувствовал странную, почти незнакомую вещь.

Спокойствие.

Словно после всех тёмных лет жизнь наконец позволила мне быть счастливым.

Ева.

Я никогда не была из тех девушек, которые мечтают о свадьбе. Никогда не представляла белое платье, цветы, кольца или тот самый «идеальный день», о котором так часто говорят другие. Если честно, в какой-то момент мне вообще начало казаться, что брак — это что-то далёкое и не для меня. Особенно в моём возрасте. Особенно после всего, что я пережила. Жизнь научила меня не строить слишком красивых мечтаний.

А потом в ней появился Каин. И всё стало… другим.

Когда он стоял рядом с той старой яблоней, такой непривычно напряжённый и растерянный, я вдруг поняла, насколько сильно он волнуется. Каин, который всегда казался сильным, холодным и почти непоколебимым, сейчас смотрел на меня так, будто от моего ответа зависит вся его жизнь.

И, наверное, так оно и было.

В тот момент я даже не думала о самом предложении или о будущем свадебном дне. Не думала о том, что скажут люди и как сложится наша жизнь дальше. Я смотрела только на него. На мужчину, которого любила сильнее, чем когда-либо могла себе представить. Вдруг поняла одну простую вещь: мне не нужна идеальная церемония или сказочная история. Мне нужен Каин. Его голос рядом по утрам. Его руки, которые всегда находят меня даже в темноте. Его упрямство, его молчание, даже его вечное желание тащить на себе весь мир.

Я хочу жизнь именно с ним. Поэтому, когда он спросил: «Выйдешь за меня?» — у меня даже не было сомнений.

Да. Всегда да. Потому что впервые в жизни мысль о будущем не пугала меня. Если в нём был Каин — я хотела идти туда без страха.

Церемония была именно такой, какой мы оба хотели её видеть — тихой, скромной и настоящей. Без толпы гостей, без лишнего блеска и показной торжественности. Только самые близкие люди, старые монастырские стены и весна, которая окончательно вступала в свои права.

Монастырский храм был наполнен мягким золотистым светом свечей. Сквозь узкие окна пробивались солнечные лучи, а в воздухе смешивались запах ладана и первых весенних цветов, которые сёстры поставили у алтаря.

Я не надевала пышного свадебного платья. Это было совсем не про меня. На мне было простое длинное платье цвета молока — лёгкое, из мягкой ткани, которая красиво струилась при каждом движении. Без корсетов, камней и кружева, только тонкая вышивка на рукавах и вороте. Волосы я оставила почти распущенными, лишь несколько прядей были заколоты сзади маленькими серебряными шпильками. Никакой лишней вычурности.

Боже, я была самой красивой невестой. Не из-за платья или украшений. А потому что видела, как Каин смотрел на меня.

Каин впервые за много лет снял привычную чёрную рясу. Вместо неё — тёмный классический костюм, простой, без лишних деталей. Белая рубашка, тёмное пальто поверх из-за прохладного мартовского ветра.

Я потом тихо смеялась, потому что видеть Каина не в рясе и не в тёмной одежде было так же странно, как и сама мысль о свадьбе с ним.

Когда отец Серафим начал читать молитву, Каин крепко держал меня за руку, и вдруг я поняла странную вещь: впервые в жизни монастырь не казался мне клеткой. Он стал домом.

Той ночью монастырь был непривычно тихим. За окнами нашей маленькой комнаты шумел мартовский ветер, где-то далеко скрипели старые деревья, а тусклый свет свечи мягко скользил по стенам. Я сидела на краю кровати, сжимая пальцами ткань лёгкой кружевной одежды, и пыталась успокоить сердце, которое билось слишком быстро. Я боялась, но одновременно ждала этого момента сильнее, чем хотела признать. Не потому, что мне были важны поцелуи или близость. И точно не из-за чужих представлений о том, какой «должна» быть брачная ночь. Просто это был Каин. Мужчина, которому я доверила свою жизнь. Я подняла взгляд, когда он вошёл в комнату.

Каин всегда казался сильным и уверенным, но сейчас в его глазах было что-то необычно мягкое. Почти осторожное. Словно он боялся напугать меня одним неловким движением.

— Ева, — тихо произнёс он, касаясь моей руки. — Мы не обязаны спешить.

Я едва улыбнулась и медленно переплела свои пальцы с его.

— Я знаю, — прошептала я. — Но я хочу этого.

Я видела, как он задержал дыхание после этих слов. И тогда страх вдруг стал меньше. Потому что рядом с ним всё всегда переставало быть таким страшным. Я коснулась ладонью его щеки, провела пальцами по едва заметному шраму, и сердце сжалось от нежности. Когда-то я даже не могла представить, что смогу так сильно кого-то любить. А теперь я была рядом с мужчиной, которому готова была доверить не только своё тело, но и всю себя целиком. И только теперь это действительно имело значение.

Несколько минут я стояла, прижавшись к нему, чувствуя биение его сердца под своей щекой. Вдыхая знакомый запах — смесь ладана, ночи и мужского тела. Потом я подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Взгляд моих голубых глаз — ясный, решительный, почти дерзкий.

Я встала на носочки и поцеловала его. Этот поцелуй уже не первый, но он другой. В нём нет неуверенности, нет дрожи перед неизвестным. Только чистое, горячее желание быть с ним. Его руки задержались лишь на мгновение, обнимая мою талию и притягивая меня к себе. Каин ответил на поцелуй, и я чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, зарываются в волосы, как он выдыхает моё имя прямо мне в губы.

— Ты уверена? — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Я никогда не была так уверена ни в чём, — ответила я, едва потянув его за воротник, увлекая к кровати.

Я сама расстегнула пуговицы на его рубашке. Медленно, не торопясь. Каждая расстёгнутая пуговица — как ещё один шаг в новый мир. Я коснулась кончиками пальцев его нового шрама на плече после ранения и тихо спросила:

— Ещё болит?

— Уже нет, — он перехватил мою руку и поднёс к губам, целуя каждый палец. — Теперь всё зажило. Благодаря тебе.

Я опустила глаза, пряча смущённую улыбку. Потом снова посмотрела на него — в моём взгляде была обещанная верность, доверие и желание познать его, отдать себя, принять, исцелить. Я повела его к кровати, и каждое моё движение, каждое прикосновение теперь было не продиктовано страхом или неуверенностью, а осознанным, жадным желанием быть с ним. Когда мы оказались на кровати, я ни на мгновение не закрывала глаза. Я смотрела на него — на его лицо, в его глаза, где смешивались тьма и нежность — и, не отводя взгляда, прижималась ближе, принимая его всем телом, готовая к тому, что будет.

Каин.

Я медлил еще мгновение, просто глядя на нее сверху вниз. Свет свечей отражался на ее лице, на распущенных светлых волосах, разбрасывавшихся по подушке. Она такая маленькая, такая хрупкая — так сильна в своей решимости.

— Ты не боишься? — прошептал я, проводя тыльной стороной ладони по ее скуле, по шее, останавливаясь у ключицы.

Она покачала головой. В ее голубых глазах — нет тени сомнения:

— С тобой нет.

Я наклонился целуя ее — медленно, глубоко, с той нежностью, которую собирал внутри всю свою жизнь, ожесточенную побоями и скитаниями. Мой язык скользнул по ее нижней губе, прося разрешения, и она открывалась мне, робко отвечая на мои ласки. Я оторвался от ее губ, целуя шею — сначала нежно, едва касаясь, потом немного сильнее, втягивая нежную кожу. Ева выдохнула и изогнулась, инстинктивно подаваясь навстречу. Ее пальцы впивались в мои плечи, скользили по спине, исследуя каждый шрам, каждую неровность.

— Скажи мне, если будет больно, — прошептал я ей в шею, стягивая ночную кружевную рубашку с ее плеча.

Ткань скользнула вниз, обнажая грудь. У нее вдруг перехватило дыхание, но она не стала прикрываться, не отрывая от меня взгляда. Доверие. Полное, безоговорочное. Я замер, глядя на нее. Она прекрасна — совершенна в своей естественной наготе, без украшений, без стыда.

Я дотронулся губами к ее груди, она вздрогнула, выдыхая. Ее руки сначала замерли, а потом начали гладить мою голову, плечи, цепляться в ткань рубашки.

— Каин... — вырвалось у нее полустоном-полушепотом.

Я поднял голову, глядя в ее глаза, тяжело дыша:

— Все будет хорошо. Обещаю.

Я медленно опустился рядом, ложась на бок, притягивая к себе. Моя рука скользнула по ее талии, по бедру — изучая, запоминая каждую линию ее тела. Она пододвинулась ближе, утыкнувшись носом мне в шею — горячую, пахнущую солью.

— Я хочу тебя почувствовать, — сказала она тихо, почти беззвучно, всего тебя...

Ее ладонь легла мне на грудь и медленно опустилась ниже — по животу, к краю штанов. Она еще неопытная, но ее желание — искреннее, жадное — заставляло меня задерживать дыхание.

— Ева, — выдохнул я, перехватывая ее руку, сжимая пальцы. — Не спеши.

Я мягко перевернул ее на спину и лег сверху, раздвинув ее ноги. Только тонкая ткань моих штанов и ее дыхание отделяло нас от последней границы.

— Если хочешь остановиться… если передумаешь… скажи. В любой момент.

— Я не передумаю, — ответила она, немного приподнимая бедра навстречу мне.

В ее глазах доверие и легкое волнение, но не страх. Я наклонился и поцеловал ее в лоб, в закрытые веки, в кончик носа — невесомо, набожно. Я медленно, очень медленно опустил бедра, прижимаясь к ней. Даже сквозь ткань она точно чувствовала мое желание — горячее, твердое, пугающее и манящее одновременно. Я одним, резким движением стянул с себя штаны, не отрывая взгляда от ее лица. Ночная рубашка уже сбилась у нее на талии. Теперь между нами только влажный воздух комнаты и ее отрывочное дыхание.

Я опустился на локти, нависая над ней, моя ладонь провела вниз, по ее животу, к бедрам. Я коснулся ее между ног — осторожно, почти невесомо, проверяя, готова ли она. Ева дрожала прикусывая губу, но не отводила взгляда.

— Ты такая теплая… — сказал я, скорее себе, чем ей.

Я медленно вошел, на мгновение нажимая, совсем немного — чтобы она привыкла к ощущению, к наполненности. Ева вскрикнула и вцепилась пальцами мне в спину. Ее тело инстинктивно напряглось.

— Больно? — я замер, готовый отстраниться.

— Совсем немного, — выдохнула она, ее голос дрожал. — Но не останавливайся. Пожалуйста.

Я поцеловал ее — глубоко отвлекая, давая ей время привыкнуть. Мои пальцы гладили ее бедро, поднимаясь выше, ласкали грудь, играли с соском, пока она стонала мне прямо в рот. Когда ее тело расслабилось, я подался вперед — медленно, плавно, входя глубже. Ева вскрикнула в поцелуй. Ее ногти царапали мне спину, дыхание сбилось. Я снова замер в ней, давая ей мгновение, чтобы привыкнуть к этой полноте, к этому новому ощущению.

— Я здесь, — прошептал я ей в губы. — Я с тобой.

Она открыла глаза. У них блестели слезы — то ли от боли, то ли от переполняющих чувств. Но она усмехнулась. Слабой, дрожащей улыбкой.

— Я знаю.

Тогда я снова начал двигаться. Медленно. Плавно. Каждое движение — вопрос, на который она отвечала тихим вздохом или легким сжатием пальцев. Я наполнял ее собой, целовал слезы с ее щеках, гладил ее волосы, шептал ее имя — как молитву, как признание, как обещание. Она поднимала бедра навстречу мне, инстинктивно находя ритм. Ее руки скользили по моей груди, по плечам. Теперь она не просто принимала — она отвечала. Несмело, неловко, но так искренне.

— Каин,… — вырывалось у нее прерывисто, в этом имени — все: благодарность, боль, нежность, наслаждение.

Я ускорился, но оставался таким же бережным — каждое движение пропитано нежностью, граничащей с поклонением ей, как божеству. Мой лоб прикоснулся к ее лбу, дыхание сбилось, срываясь на хриплый шепот. Она чувствовала, как внутри нее нарастает что-то новое — теплая волна, поднимающаяся с низа разливающегося по всему телу живота.

— Каин… мне кажется… я… — прошептала она, не в состоянии закончить фразу.

Ее пальцы сжали мои плечи, ноги обхватили мои бедра, притягивая ближе, глубже.

— Я знаю, — выдохнул я, покрывая поцелуями ее щеки, виски, уголок губ. — Я чувствую тебя. Не сдерживайся, дорогая. Будь со мной.

Она вскрикнула — это не боль, не страх, а что-то первобытное, вырывающееся из глубины ее естества. Ее тело изгибалось подомной, она дрожала, глаза на мгновение потемнели от новых ощущений. Я поцеловал ее, заглушая крик, а сам сделал еще несколько глубоких, отчаянных толчков, прежде чем замереть в ней, со стоном выдыхая ее имя.

Несколько минут мы лежали не двигаясь, тяжело дыша, переплетенные телами и душами. Свечи догорали, и комната погрузилась в полумрак. Я первым пришел в себя. Осторожно, чтобы не причинить боли, я вышел из нее и лег рядом, притягивая ее к себе. Мои руки гладили ее спину, волосы, плечи — бережно, успокаивающе. Она воткнулася носом мне в грудь и тихо заплакала. Не от горя, а от избытка чувств, от освобождения, от потери себя и наверняка от понимания того, что произошло.

— Тш-ш-ш, — прошептал я, целуя ее в макушку. — Я здесь, я никуда не уйду.

Она подняла на меня заплаканные глаза и долго смотрела на меня. В ее глазах — отражение свечи, искренность и нечто новое, появившееся только в этот момент...

— Я люблю тебя, Каин, — сказала она просто.

Без тени кокетства, без игры. Как констатацию факта, такого же природного, как восход солнца. Я замер, в моих глазах появилась — безграничная, теплая благодарность. Я прижал ее так крепко, словно боялся, что она исчезнет.

— Я люблю тебя, Ева. Больше, чем я умею выразить словами. Больше, чем заслуживаю.

Она покачала головой, уткнувшись мне в плечо:

— Не говори так. Ты заслуживаешь всего.

В комнате было тихо. Только наше дыхание, треск догорающих свечей и стук двух бьющихся в унисон сердец. Внешне, за стенами, мир продолжает вращаться, полон жестокости и несправедливости. Но здесь, сейчас, в этом маленьком пространстве на краю кровати, есть только две, священник с раненой душой и девушка, которую я спас, а она меня.

И эти души принадлежат друг другу.

Глава 34

Ева.

Несколько минут мы лежали молча, просто чувствуя тепло друг друга, дыхание, биение сердец. Я первой нарушила тишину — подняла голову с его груди и посмотрела на него с сонной улыбкой.

— У меня всё тело… странное ощущение. Как будто я пробежала десять миль, а потом меня погрузили в тёплую воду.

Каин тихо рассмеялся — впервые за этот вечер так свободно, так легко. Он убрал прядь волос с моего лица, заправляя её за ухо.

— Это пройдёт. Скоро ты привыкнешь. Хотя… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнул озорной огонёк, — если захочешь повторить, тело снова будет «странным». Так уж это устроено.

Я легонько ударила его по груди — скорее игриво.

— Ты надо мной смеёшься?

— Немного, — он притянул меня ближе и поцеловал в макушку. — Но только потому, что ты такая милая, когда смущаешься.

Я фыркнула, но не стала спорить. Я чувствовала, как внизу живота разливается тупая, приятная боль — напоминание о том, что произошло. Я больше не девственница. Я принадлежу ему, а он — мне. Вдруг мой живот предательски громко заурчал. Я сразу покраснела и спрятала лицо у него на груди.

— Я… не… не обращай внимания.

Каин снова рассмеялся — тёплым, мягким смехом, от которого вибрация будто проходит через всё его тело и передаётся мне.

— Нет, я всё прекрасно услышал. Ты голодна. А я, кажется, обещал тебе ужин. Пойдём.

Он сел на кровати, потягиваясь. Свеча уже почти догорела, комната утопала в полумраке. Я смотрела на его силуэт — плечи, узкую талию — и не могла отвести взгляд.

— Я не хочу одеваться, — капризно пробормотала я, натягивая одеяло до подбородка. — Там холодно.

Каин повернулся и посмотрел на меня с мягкой улыбкой. Он нашёл мою рубашку на полу и протянул мне её.

— Я разожгу камин и принесу нам еды. А пока ты будешь ждать, можешь лежать в кровати и думать обо мне.

— И не надейся, — ответила я.

Я всё же взяла рубашку и натянула её через голову. Ткань приятно холодила разгорячённую кожу.

— Я буду думать о еде.

Я спустила ноги с кровати и поморщилась — лёгкая боль всё ещё напоминала о себе. Каин сразу оказался рядом, поддерживая меня за локоть.

— Всё в порядке?

— Всё отлично, — я подняла на него свои голубые глаза. — Просто новый опыт.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Привыкнешь. А теперь оставайся здесь, я скоро.

Он оделся, на ходу застёгивая рубашку, и вышел за дверь. Я осталась одна, сидя на краю кровати. Окинула взглядом комнату — простую, почти аскетичную — и вдруг почувствовала, как сердце наполняется тихой, спокойной радостью.

Я свободна. Я любима. И впервые в жизни — я дома.

Несколько месяцев спустя.

Ева.

Со временем Каин действительно стал настоятелем монастыря. Честно говоря, я не знаю никого, кто подходил бы для этого больше, чем он. Его любили прихожане, уважали монахини, к нему приходили за советом, поддержкой или просто за молчаливым присутствием рядом. Люди всегда чувствовали в Каине что-то особенное — силу, за которой скрывалась уставшая, но добрая душа. Наверное, именно поэтому они тянулись к нему.Он остался всё тем же немногословным, немного мрачным, иногда слишком строгим человеком. Но теперь в его взгляде больше не было той тьмы, которая когда-то пугала даже меня.

Отец Серафим вскоре покинул монастырь. Он сам решил уйти — тихо, без прощаний и лишних слов. Поселился где-то далеко от людей и жил отшельником до самой смерти. Каин иногда ездил к нему, хотя почти никогда не рассказывал об этих встречах. Но я знала: несмотря ни на что, между ними осталось что-то большее, чем просто долг.

Через некоторое время в монастырь пришла Марта. И, как ни странно, я была рада её видеть. В её глазах я узнала ту же усталость и растерянность, с которыми когда-то сама переступила ворота этого места. Думаю, монастырь стал для неё тем же, чем когда-то стал для меня — убежищем. Местом, где наконец можно перестать бежать.

Сама я бывала там уже редко. Мы с Каином поселились в маленьком доме неподалёку от монастыря. Старом, немного скрипучем, но уютном. Весной его двор утопал в зелени, а окна выходили прямо в сад. Я начала учиться в университете и серьёзно занялась живописью. Меня всегда тянуло к картинам, к краскам, к природе. Иногда я могла часами сидеть в саду с холстом на коленях, ловя свет между ветвями деревьев или пытаясь написать небо таким, каким видела его только я. Каин шутил, что я способна забыть обо всём мире, когда беру в руки кисти. Возможно, так и было.

Через год умер мой отец. Передозировка. Я не поехала на похороны. Не прощалась с ним и даже не хотела этого. Для меня он перестал существовать ещё в тот день, когда решил продать собственную дочь. Это единственное, за что я так и не смогла заставить себя чувствовать вину.

Марка посадили в тюрьму. Надолго. Он больше не мог нам угрожать, и впервые за очень долгое время я научилась жить без постоянного страха оглядываться через плечо.

А ещё… у меня наладились отношения с мамой. Однажды она сама мне позвонила. Я помню, как долго смотрела на экран телефона, прежде чем ответить. Она плакала. Говорила, что больше не могла терпеть отца. Что тоже хотела хоть немного счастья для себя. Сказала, что, возможно, когда-нибудь я смогу её понять. И странно, но со временем я действительно начала понимать. Мама жила за границей, в новых отношениях, и впервые за много лет в её голосе появилось что-то похожее на спокойствие. Она обещала, что однажды обязательно приедет ко мне. Мы разговаривали по телефону почти каждый день. Медленно, осторожно, будто два чужих человека, пытающихся вернуть то, что давно потеряно. Возможно, именно этим и стала наша жизнь после всего пережитого. Не идеальной. Не без боли.

Но настоящей. Впервые за долгое время — счастливой.

Прошло несколько лет.

Каин.

Я сидел на скамейке во дворе монастыря, наблюдая, как солнце медленно опускается за купола. Рядом бегали двое — Кассиан и Эвелин, наши с Евой семилетние близнецы. Эвелин сосредоточенно рисовала что-то палочкой на песке, а Кассиан крутил в руках камешек, поглядывая на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пап, — Кассиан поднял голову, щурясь от света. — А Бог правда есть?

Я повернулся к сыну. Вопрос застал меня врасплох. Я открыл рот, закрыл, потом усмехнулся и почесал затылок.

— Сложный вопрос, Кас. А почему ты спрашиваешь?

— Ну, — мальчик пожал плечами, — мы часто приходим сюда, в монастырь. Тут все про Бога говорят. А я его ещё не видел.

Эвелин подняла голову от рисунка, не выпуская палочку из рук.

— А если Его нет, тогда зачем мы здесь? Мама сказала, что он существует, а мама никогда не врёт.

Я опустил взгляд, собираясь с мыслями.

— Ваша мама не врала, — сказал я тихо, но твёрдо. — Она верит. Просто по-своему.

— А как это — по-своему? — Кассиан нахмурился, явно пытаясь понять.

Я вздохнул и поднял взгляд к небу, где первые звёзды уже проступали в синеве.

— Это значит, что она не ходит в церковь каждое воскресенье и не знает всех молитв. Но она верит, что есть что-то большее, чем мы. Что-то, что даёт силы идти дальше, даже когда очень тяжело.

Я перевёл взгляд на своих детей.

— Вот вы, например. Вы — лучшее доказательство того, что Бог существует. Потому что такое чудо просто так не бывает.

Some loves feel like prayer.

Некоторые виды любви похожи на молитву.

Конец...

Конец