Не дамся тебе, сводный!

Глава 1

Снова этот дом. Последний раз я была здесь полгода назад — перед тем, как уехать учиться в другой город, подальше от новой семьи: мамы, отчима и невыносимого сводного брата.

Надо признать, он не изменился. Всё такой же большой, роскошный, с ноткой строгости и в то же время помпезности. Тяжелый фасад из белого камня, большие окна арки, лепниной под крышей и мраморными ступеньками ведущими к крыльцу, которое было видно даже за забором. Как и всегда, он сочетает в себе всё, что возможно, но при этом нельзя сказать, что это ему не шло.

Вздохнув, я подтянула к себе чемодан и нажала кнопку вызова на калитке. Секундное молчание — и из динамика послышался хриплый, сонный, недовольный голос братца.

— Кого принесло в такую рань? — Я даже на часы посмотрела. Два часа дня — для него рань? Что он делал всю ночь, если до сих пор спит? Опять, наверняка, как и было раньше, либо рубился в игры, либо развлекался с очередной наивной дурочкой в постеле.

— Если ты не в состоянии открыть дверь, мог бы попросить об этом Георгия, — процедила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Честно говоря, я надеялась, что с этим человеком столкнусь куда позже. Минимум за ужином, максимум — никогда.

— Ого! Кто к нам решил пожаловать… — Я не могла видеть выражения его лица, но почему-то знала, что сейчас мерзко усмехается. — Неужто закончились деньги, и ты решила вернуться в дом, где тебе не рады?

— Я тоже не сильно рада тебя видеть. Но, может, уже впустишь так называемую сестру в дом?

— А зачем мне это делать?

Я уже хотела возмутиться и высказать этому нахалу все, что думала о нем последние годы совместной жизни, как…

— Прошу прощения за задержку. — Калитка открылась, едва не задев меня по носу. — Я был в саду и не сразу услышал, что вы приехали. — Георгий, дворецкий семьи Соколовых, стоял передо мной всё в безупречном черном костюме и мило. почти по отечески улыбался.

Кто бы знал, как я была рада его видеть. Ведь он оставался единственным человеком в этом доме, кто относился ко мне как к обычному человеку, а не к той, кто гонится за чужим богатством, которое мне даром не сдалось. Или же к “досадному довеску” к маминому замужеству.

Нет, я любила маму, и она старалась относиться ко мне так же, как до нашего переезда сюда. Но новый муж тоже требовал ее внимания, и большую часть времени она проводила либо с ним, либо пыталась подружиться с Артёмом — сыночком моего отчима, который в первую же минуту заявил, что нам в этой семье делать нечего. Можем даже не распаковывать чемоданы — всё равно надолго не задержимся.

Я же, хоть и старалась относиться к отчиму с добротой и пониманием, тоже не сильно прониклась к нему любовью. А всё из-за его сыночка — именно из-за него я и решила поступать в институт в другом городе. Потому что нервы тогда у меня начали сдавать.

— Прошу. Давайте помогу. — Очнувшись от воспоминаний, я снова улыбнулась Георгию и отдала ему свой не такой уж и тяжёлый чемодан. — А вы за то время, что вас не было дома, стали ещё краше.

— Спасибо. — Я чуть покраснела, ещё раз улыбнулась мужчине и наконец зашла на территорию.

— Ты ей льстишь, Георгий, — послышался голос со стороны крыльца, и хорошее настроение тут же полетело куда-то вниз. — Как была вытянутой палкой, так и осталась. — Он окинул меня ленивым взглядом, под которым хотелось растечься лужицей или, ещё лучше, сбежать. Это был не взгляд брата на сестру, а взгляд хищника на добычу — словно он раздумывал, брать её или всё же нет.

— Ты тоже мозгами смотрю не обзавелся. — И на кой черт я вообще согласилась провести каникулы здесь?

Ах да, потому что мама попросила. Мы ведь столько времени не виделись. Надеюсь, эти две недели пролетят быстрее, чем я могу себе представить и мне не придется видеть всех в доме чаще трех раз в день.

— Проходите, — Георгий будто и не замечал наших перепалок, продолжая улыбаться и делать свою работу. — Ваша комната готова. Она осталась такой же, как прежде.

— Спасибо. — Не то чтобы я была рада снова оказаться внутри, но выбора особо не было. Однако подняться по ступенькам и зайти в дом мне не дали. Да что ему от меня снова нужно?

— Даже не надейся, что я дам такой, как ты, испортить мои планы на это время, — перегородив дорогу, выдыхает Артём мне в лицо, упираясь,с глухим стуком, руками в стену по обе стороны от моих плеч.

— Это и мой дом тоже, если ты не забыл, — заставляю смотреть ему в лицо, хотя внутри всё трясётся и сердце колотиться так сильно, что еще немного и оно точно выпрыгнет из груди. — И мне плевать, кого ты будешь приводить сюда. Меня это не касается. Главное, чтобы об этом не узнал твой отец, а то снова будет как в прошлый раз.

— А что… маленькая девочка не может произнести слово «трахать»? Да и отца здесь нет — они с твоей мамашей уехали по делам в другую страну на пару дней. Так что я могу позволить себе делать что захочу. Даже вышвырнуть тебя из этого дома и предложить снять номер в отеле.

— Ты не посмеешь! — чуть громче, чем нужно, отвечаю я, упираясь руками в его стальную, накачанную грудь.

— Проверим? — От его улыбки у меня подкашиваются ноги. И нет, не потому что он мне нравится или что-то в этом роде. Просто я знаю: этому ненормальному в голову может прийти всё что угодно, и все свои угрозы он обычно исполняет.

— Ты…

— Следи за языком. Каждое твоё слово может лишить тебя возможности ночевать в этом доме.

— Ты мне угрожаешь? — От шока я даже не сразу понимаю, что меня уже освободили из плена и мы стоим на приличном расстоянии друг от друга.

— Всего лишь предупреждаю, — улыбается он, отступая ещё на шаг.

Заметив это, я пользуюсь моментом и пытаюсь проскочить мимо. Но меня снова хватают — на этот раз. слава богу, просто за локоть.

— Да что ещё? — возмущённо смотрю, как на его лице расползается мерзкая ухмылка.

— Не войдёшь, пока не скажешь, — отпускает он мой локоть, но легче от этого не становится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что ещё я должна сказать? — вздыхаю я, потому что уже устала от всего, хотя с нашей встречи прошло всего несколько минут.

— Скажи: я могу трахаться с кем захочу и когда захочу. — Его рука вдруг начинает ползти вверх по моей руке, и мурашки бегут по телу ещё быстрее. Нервно дёргаюсь в сторону, но теперь его ладонь лежит на моей шее — именно там, где бешено бьётся пульс.

— Я тебе папа, что ли, чтобы такое говорить? — чувствую, как лицо начинает краснеть.

— Ну, значит, будешь ночевать на улице. Раз ты у нас такая правильная и даже слово «член» произнести боишься.

Смотрю на этого вполне себе красивого парня и не могу понять, в кого он такой мерзкий. Идеальные черты лица, по которым так и хочется пройтись ногтями. А ещё лучше — провести пальцами сверху вниз и остановиться возле пухлых губ… затем наклониться и стереть эту наглую ухмылку своими губами, чтобы он не мог потом дышать… Господи, о чём я вообще думаю?

— Ну же… скажи это своим милым ротиком, и я тебя, так уж и быть, отпущу.

— Ты можешь… — начинаю я, но слова как назло застревают в горле и никак не желают выходить.

— Могу что? — он надавливает пальцами на шею, и я лишь чудом сдерживаю стон, готовый сорваться с губ.

— Ты можешь засовывать свой член в кого угодно, — шиплю ему в лицо, после чего вырываю руку из захвата. — Кретин озабоченный, — говорю уже намного тише и, пока братец застыл по стойке смирно, почти прыжком взбегаю по лестнице. Теперь осталось добраться лишь до спальни, которую я, кажется, не буду покидать всё то время, что длятся мои чёртовы каникулы.

Ну могла же остаться в общежитии и чего пошла на поводу у матери…

Глава 2

Вхожу в дом, чувствуя спиной злой и недовольный взгляд. Но не оборачиваюсь — лишний раз смотреть на Артёма себе дороже. Вместо этого переступаю порог и вдыхаю полной грудью. Похоже, Георгий готовился к моему приезду: из кухни доносится запах моей любимой лапши, точнее — специй, которые к ней всегда добавляют.

Радостно улыбаюсь, поняв, что по вкусной еде я и правда очень соскучилась, но в столовую пока не иду. Нужно для начала разобрать вещи, а уже потом можно будет наслаждаться едой в одиночестве. Потому что такую еду Артём не ест, да и никогда в жизни не сядет за один стол со мной.

В комнате, которую мне выделили, когда мы с мамой только переехали сюда, ничего не изменилось, в отличии от остальной части дома. Все вещи остались на своих местах, как и атмосфера, которую пришлось оставить перед отъездом на учёбу в другой город. Похоже, никто сюда все же не заходил, кроме Георгия. Хоть я и сильно переживала на этот момент. Но ему можно — он, в отличие от некоторых, не станет делать что-то назло или специально пакостить.

— Так, стоп. А где мой медведь? — Неужели они правда думали, что пропажу огромной игрушки, которую мне подарил друг Артёма, я не замечу? — Ну и кто это сделал?

— Я, — послышалось недовольное за спиной, и я тут же обернулась. Какого лешего он вошел ко мне без стука и без разрешения?

— Ты входил в мою комнату? — в ужасе спросила я, потому что знала одно место, о котором ему знать точно не следовало.

— Это вообще-то мой дом, если ты не забыла. Был моим, есть и будет всегда, — опять эта пластинка о том, что моего в этом доме нет ничего. — Так что я могу заходить куда хочу и когда хочу.

— Но эту комнату мне выделил отец! — возмутилась я в ответ и, судя по расширяющимся зрачкам Артёма, сделала только хуже.

— Это для меня он отец. А для тебя — так… отчим в лучшем случае. Но я даже так тебе не позволяю его называть! — Он сделал шаг ко мне, и мне пришлось сменить траекторию, чтобы в случае чего успеть сбежать из комнаты.

— Ты не имеешь права мне что-то запрещать! Ведь ты… мне… НИКТО! — сам же всё время это твердил. Посмотрим, что он на это скажет сейчас.

Но он ничего не сказал, а только сделал ещё несколько шагов в мою сторону.

— Не подходи ко мне, — на всякий случай выставляю руки вперёд и кошусь в сторону двери.

— А что? Боишься меня, малышка? — нахально усмехается он.

— Я тебе не малышка! — возмущение так и плещет из меня. Да какого лешего ему от меня вообще надо? — Чего пристал? Друзья уже устали от тебя, решил за меня взяться, чтобы себя развлечь?

— А что… хорошая идея, — его улыбка становится ещё наглее, а взгляд начинает скользить по мне сверху вниз и обратно. — Ты стала ещё фигуристей. Что, ходишь куда-то заниматься?

— Не твоё дело, — теряюсь я от смены темы и уже забываю, что передо мной хищник и от него надо держаться подальше.

— Неужто нашла себе там кавалера? Хотя откуда им там взяться. Спортсмены же все в основном на себе зациклены.

— По себе судишь? — сам же хоккеист, с чего вдруг такая реакция.

— Я-то как раз и в спорте хорош, и в учёбе, и в кое-чём ещё, — подмигивает он мне.

— Даже знать ничего не хочу о твоей жизни, — скривилась я и поняла, что в комнате больше лучше не оставаться. — Я голодная, пойду поем.

Говорю это и сразу бросаюсь в коридор, в надежде, что догонять меня уже точно никто не будет. К счастью, так и выходит, и я уже куда спокойнее спускаюсь на первый этаж.

— Пришли пообедать? — Георгий уже тут как тут. И как он только умудряется подгадывать время?

— Безумно голодная, — я и правда ничего не ела со вчерашнего вечера. Сначала поезд, затем автобус, а потом пришлось пройти ещё несколько километров пешком. А после такого всегда хочется есть, так почему я должна отказывать своим желаниям.

— Тогда прошу, — делает он жест в сторону столовой. — Я сейчас всё принесу.

Кивнув и улыбнувшись, присаживаюсь на привычное место за столом и принимаюсь ждать, когда передо мной поставят тарелку с наивкуснейшей лапшой. Вот только стоит мраморной тарелке оказаться на столе, как её перехватывают чьи-то руки — и передо мной возникает довольное лицо Артёма, забравшего мою порцию.

— Эй! Отдай! — возмущаюсь я, зло глядя на него. Да когда же он от меня уже отстанет? — Ты же говорил, что не любишь такую еду. Зачем забрал?

— Принесу ещё, — улыбается Георгий, но я не слышу его и тем более не замечаю хитрый взгляд, который он бросает на нас перед тем, как снова выйти.

— Знаешь, с недавних пор полюбил, — уплетает за обе щеки мою лапшу сводный брат и при этом так нагло на меня смотрит, что единственное, чего мне сейчас хочется, — это треснуть его по голове.

Ответить ничего не успеваю, потому что передо мной наконец возникает новая порция еды — и даже больше, чем предыдущая.

— Эй, почему ей так много? — тут же возмущается Артём, переводя взгляд то на мою тарелку, то на дворецкого.

— Ваша сестра только с дороги, ей нужны силы на восстановление, — мило отвечает Георгий.

— А ну отдай! — тянется сводный брат к моей новой порции, но я отодвигаюсь от него и пересаживаюсь на другой стул. После чего приступаю к еде, пока ему снова не захотелось гоняться за мной по всей столовой. А я и правда была голодна, да и сил на очередную его игру совсем не осталось.

К счастью, остаток обеда прошёл в тишине. Только вилки стучали по тарелкам. Зато никто не пытался у меня что-то забрать и не донимал вопросами или комментариями. И за это я была уже благодарна.

После еды я вернулась в свою комнату, закрыв дверь на защёлку, и принялась дальше разбирать вещи. Остаток дня прошёл вполне спокойно, и я даже успела немного успокоиться.

Но когда я решила лечь спать, на весь дом вдруг загремела громкая музыка. Я не сразу поняла, что вообще происходит… Он что… устроил в доме вечеринку?

И как при этом я должна отдыхать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3

Сначала я снова легла в кровать, надеясь, что вскоре ему это надоест и дом угомонится. Но прошло десять минут, двадцать, полчаса — музыка грохотала как ни в чём не бывало. К ней добавились визги девиц, голоса парней и звуки открываемых бутылок. Даже представить страшно, сколько всего они туда притащили и как долго вся эта толпа еще продержится на ногах.

А что, если кому-то взбредет в голову вломиться в мою комнату, чтобы переночевать? Или, того хуже, кто-нибудь увидит меня там и…

Нет. Нужно срочно это прекращать. И где вообще носит Георгия? Впрочем, ждать и надеяться на кого-то я давно перестала. Накинув поверх пижамы халат, я вышла из комнаты и на цыпочках двинулась к лестнице.

Музыка становилась всё громче, и, когда я наконец спустилась, уши хотелось свернуть в трубочку или заткнуть берушами, чтобы хоть как-то заглушить этот ужас.

На меня, разумеется, тут же обратили внимание. Девушки — быстро и с откровенной брезгливостью. А вот реакция парней заставила меня нервно дернуться и застыть на месте.

Может, всё-таки вернуться в комнату? Ну пошумят немного. Мне завтра всё равно никуда не надо, посплю подольше…

Но тут же внутри вскипели злость и обострённое чувство справедливости. Что бы там Артём ни утверждал, будто этот дом — только его, я тоже занимала здесь некоторое место. И устраивать в нём погром… Нет, этого я не позволю.

Найти его не составило труда. Артём сидел на диване в гостиной и смеялся над какой-то глупой шуткой своего приятеля, когда его взгляд вдруг зацепился за меня.

— Ого! Какие люди — и без охраны, — его губы растянулись в улыбке, больше похожей на оскал хищника, уверенного в своей победе. — Что такое, милая сестрица? Мы мешаем тебе спать? Ну так можешь поехать в отель или снять себе квартиру. Потому что в этом доме я буду делать что захочу — он принадлежит мне.

— А ты не думаешь, что после всего, что ты творишь, отец перепишет его на кого-нибудь другого? — я скрестила руки на груди, стараясь придать голосу больше уверенности, чем чувствовала на самом деле. — Но кажется ты забыл. Треть и так принадлежит моей маме и мне. Так что я имею полное право требовать, чтобы ты всё это прекратил.

— Ты страх потеряла? — вскакивает он с дивана и начинает надвигаться на меня. — Кажется, тебе снова стоит преподать урок! — злость так и сочится из его уст, и мне становится откровенно страшно.

— Не подходи! — выставляю руки вперёд и начинаю отступать, стараясь не выпускать его из вида и одновременно прокладывать себе путь обратно к лестнице.

Ну говорила же себе всегда: ничего ему не говорить, не замечать и уж тем более не выводить на эмоции. Но с другой стороны, он так раздражает, что невозможно держать себя в руках и не ответить такому наглецу.

— Куда же ты? Только что мне тут про права свои кричала, а теперь хочешь сбежать? — усмехается он, делая выпад в мою сторону.

— Я не качала никаких прав. Просто я хочу спать, а ты музыку врубил и народ позвал, половину которого наверняка даже не знаешь. — Вряд ли, конечно, это его остановит, но, быть может, я отыграю себе пару секунд.

— Знаю я их или нет — не твоё дело! Я тебе сразу сказал: тебе тут не рады. Вали в отель или ещё куда твоей душе угодно. Отцу я сам всё объясню.

— Я не собираюсь отсюда никуда уходить. ЭТО И МОЙ ДОМ ТОЖЕ!

Да когда же он уже угомонится? Если ему так надо, пусть сам тогда съезжает, раз я ему так не нравлюсь.

— Тут нет ничего твоего. За исключением, быть может, трусов. И то стоит проверить.

В этот момент он как раз достигает меня и прижимает к стене с другой стороны лестницы, скрывая нас от чужих глаз. Его горячее тело вжимается в моё, одна рука перехватывает запястья и поднимает их над головой, больно вдавливая в стену. Вторая же забирается под футболку пижамы и начинает вычерчивать узоры, от которых по всему телу бегут приятные разряды и непонятный жар спускается вниз живота.

— Ты что творишь? Отпусти! — шиплю я, потому что кричать боюсь. Кто-нибудь услышит, прибежит и увидит эту картину… да я со стыда сгорю. Ещё и до родителей дойдёт, и до института.

— У-у, малышка боится? — шепчет он мне на ухо, а затем наклоняется ближе и прикусывает кожу рядом с ним.

Я тут же дёргаюсь, пытаясь его оттолкнуть, но ничего не выходит. Он только усиливает напор.

— Ну не сопротивляйся ты так. Давай посмотрим, какое на тебе белье. А вдруг ты носишь то, что тебе покупал мой отец?

— Ты больной? Он мне никогда такого не покупал. Это же за гранью. У меня для этого есть мама или я сама!

— Ой, да кому ты это заливаешь! Я же знаю, он давно хотел дочь. Ну же, давай, не ломайся!

Его рука ползёт ниже и уже почти добирается до резинки шортиков. Я снова дёргаюсь, смотрю на него, пытаясь понять, что вообще происходит в его голове, а потом по щекам начинают катиться слёзы.

И рука его всё же замирает.

— Правда думаешь, что меня разжалобят твои слёзы? Все вы, женщины, одинаковые: чуть что — сразу в слёзы. Только вот я не мой папаша! На такое не ведусь!

— Отпусти меня, — снова делаю попытку оттолкнуть его и на этот раз всё-таки получаю долгожданную свободу.

— Как же ты меня бесишь! — отступает он назад, а я пытаюсь унять бешено колотящееся сердце. — Свали отсюда! И сделай так, чтобы я тебя больше за эти две недели ни разу не видел.

— Но… — начинаю я, потому что это просто нереально.

— Покажешься — и так просто в следующий раз не отделаешься! А сейчас свали с глаз моих.

Дважды повторять мне не нужно. Я быстро взбегаю по лестнице и закрываю дверь своей комнаты на замок. Для убедительности даже подпираю её стулом — кто знает этого ненормального, ему ничего не стоит сломать не только замок, но и всю дверь.

На удивление, в сон я проваливаюсь довольно быстро, несмотря на жуткий гул внизу. Мучает меня только один вопрос: как сделать так, чтобы со сводным братом и правда не пересекаться все эти две недели.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

На утро я встала с больной головой. В этой боли скопилось всё: злость на брата, на шум, который он устроил вместе с толпой своих друзей, злость на его слова и на то, что маме, похоже, было всё равно на происходящее здесь. Потому что трубку она не взяла ни с третьего раза, ни с десятого. Конечно… куда же дочке до нового мужа.

А мне в итоге придется теперь терпеть не только невыносимого брата, но и головную боль.

Войдя в ванную, я посмотрела на своё заплаканное лицо. Так вот почему глаза даже без зеркала казались мне опухшими. Сполоснув лицо и почистив зубы, я всё же решила спуститься на кухню — на свой страх и риск — и хоть что-то поесть, прежде чем выйти из дома.

Я не собиралась сидеть в комнате всё время: так я точно сойду с ума ещё больше. Так что, недолго думая, решила, что лучшим вариантом для меня будет куда-нибудь уходить все эти две недели.

И вспомню своё детство, и побуду подальше от неприятностей в виде сводного братца. А что он там будет творить дома в мое отсутствие, меня не касается.

С опаской выглядывая в коридор, я на цыпочках начала спускаться вниз. Вздрагивая от каждого шороха и звуков с улицы, добралась до первого этажа и замерла. В гостиной не было никого и ничего — ни единой соринки.

Я даже зависла на этом моменте, но, к счастью, быстро пришла в себя. Всё же в моей голове рисовался полный ужас, который мне предстояло увидеть, но сейчас… я была в приятном шоке. Хоть это нисколько и не делает моего братца лучше в моих глазах.

И как оказалось… как хорошо, что я и правда не начала его хвалить, хоть и мысленно.

В холодильнике была… пустота. Даже мышь не повесилась. Ноль — ни одного яйца, ни глотка прохладной воды. Всё выглядело так, будто холодильник только что доставили из магазина. Вот только это было не так! И это жутко меня взбесило.

И что я сейчас должна сделать себе на завтрак? Кофе с кофе? Поесть пакетик чая? Быть может, есть хоть печенье?

Но и на полках оказалось пусто.

Ха! Да что там…

Понятно. Питаться я теперь буду кофе да в забегаловках. Потому что в доме кое-кто явно ждет моей смерти. Не от нервного срыва, так от голодовки… долго я явно не протяну.

Вылетаю из дома, не забыв хлопнуть дверью. А пусть знает, что не только ему можно шуметь. Но уже на третьем повороте понимаю, что кошелёк забыла в комнате. Приходится разворачиваться, проклиная себя за глупость, и топать в обратном направлении. Потому что без денег мне точно на улице делать нечего, с учётом того, что помимо завтрака я хотела покататься на каруселях. Давно этого не делала — так почему бы не вспомнить былые времена?

В доме всё так же тихо. Это радует, и улыбаясь от всех души, я поднимаюсь наверх. Тишина всё так же ласкает слух, и, забрав кошелек с тумбочки, я вновь оказываюсь в коридоре.

Но теперь… что-то явно не так.

И вот стоит мне только дойти до двери, ведущей в комнату брата, как та отворяется — и с оглушительной силой ударяется об стену рядом.

Я сразу понимаю, что на нём ничего нет, кроме одного лишь полотенца, которое прикрывает бёдра и часть ног. Торс с кубиками пресса, руки с накачанными мышцами и до чёртиков красивые ключицы… всё это оказывается доступно моему взгляду, и я даже не сразу соображаю, что нагло его рассматриваю.

А потом до меня доходит, что я всё ещё стою на месте, вместо того чтобы уйти.

Чёрт! Надо срочно что-то придумать, иначе он всё поймёт.

— А что, на вечеринке все настолько были голодные, что ни в холодильнике, ни на полках не осталось хотя бы крошки?

Дура! Какие, к чёрту, крошки. Надо было просто развернуться и уйти.

— Мда… память у тебя как у рыбки. С чего вдруг ты рассчитывала на что-то, что тебе и принадлежит? Не твой дом, не твои деньги, не твоя еда. Всё же вполне понятно.

Прибила бы. Но марать руки и потом сидеть из-за такого, как он, не хочется от слова совсем.

— Мне теперь тут с голоду помереть?! — от нервов я даже повысила голос, хотя собиралась быстро закончить диалог и смыться.

— А почему бы и нет, кис. Всем от этого явно стало бы лучше, — усмехнулся он, упираясь плечом в косяк.

— Ты вообще больной?! — в ужасе отшатнулась я от него. Не дай бог ему ещё вздумается помочь мне покинуть этот мир. Хотя и без него у меня сил бороться с ним становится всё меньше и меньше.

— Но есть другой вариант, — пожимает он плечами, словно не замечает выражения моего лица. — Ты пакуешь вещи и съезжаешь. И меня не волнует, где ты будешь жить. Мне кажется, мы вчера договорились: на глаза ты мне не попадаешься, иначе тебе же будет хуже.

Резко разворачиваюсь и снова спускаюсь вниз. Если останусь возле него ещё секунду, точно не выдержу и вцеплюсь ему в лицо.

В спину слышался заливистый смех. Весело ему. Ну ещё бы. Победить девочку на несколько лет младше себя — что может быть круче.

Но возвращаться и что-то говорить я не собиралась. Во-первых… себе дороже. Во-вторых… впрочем, первый пункт был куда важнее. Потому что даже выйдя на улицу, я всё ещё слышала в ушах наглый смех сводного брата.

Может, мне и правда съехать в гостиницу?

Обратно возвращаюсь уже затемно. В голове пусто, как и на сердце. За день я успела успокоиться и принять решение совсем не реагировать на брата.

Настроение… довольно бодрое. Я нагулялась, накаталась на аттракционах, поела вкусной еды в разных местах. Последнее даже не доела и попросила завернуть с собой. От мысли, что у меня на утро есть еда, которую я ни в коем случае не положу в холодильник, становилось ещё веселее.

Вот только стоило мне переступить порог дома, как мой взгляд уткнулся в недовольный взгляд брата. Внутри у него, похоже, бушевала буря: скрестив руки на груди, он сидел на подлокотнике кресла и смотрел на дверь. Ну а теперь — и на меня.

Хочу пройти мимо, но он вдруг вскакивает и хватает меня за руку.

— Где ты была? — Услышать напряжённый голос из его уст мне безумно непривычно, только поэтому я поворачиваю голову к нему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И это становится моей ошибкой. Потому что я уже не понимаю, то ли бежать от него подальше, то ли утонуть в его глазах.

Глава 5

Замираю посреди гостиной, словно загнанная в угол мышь. Стараюсь дышать ровно и непринуждённо, но страх всё равно выдаёт меня с потрохами. Всё потому, что я понятия не имею, что будет дальше.

— Ну так что? Как город? Давно ты тут не была. Неужто скучала? — Он меняет позу, но так и не встаёт с кресла. Его взгляд внимательно скользит по мне сверху вниз — оценивающе, медленно, будто он читает меня, как раскрытую книгу.

Дыхание предательски замирает.

— Где я провела день, тебя явно не касается. Сам же сказал не попадаться на глаза. Я это и делала. Чего опять недоволен?

Хочу пройти к лестнице, но он резко вскакивает. Приходится снова вернуться на прежнее место. И как мне прикажете терпеть всё это ещё две недели?

— Мы не договорили.

— А нам есть о чём говорить? — удивлённо приподнимаю бровь. Что-то я перестаю понимать ход его мыслей. Может, у него раздвоение личности? Или это просто брат-близнец?

— Хамить мне смеешь? Ты не в том положении. Я сказал не показываться на глаза, но не пропадать не пойми где и не пойми с кем.

— Я гуляла одна, — сказала чистую правду, а сама пыталась понять суть его претензии.

— Да не важно! — Несколько широких шагов, и он уже стоит рядом. — Почему я должен сидеть внизу и ждать, когда ты соизволишь прийти? Ты должна находиться в своей комнате!

— Так я теперь под замком? О, простите, господин! Не знала. Вы, видите ли, не оповестили свою рабыню об этом, а мысли я не читаю.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — усмехается Артём, протягивая руку ко мне.

— Да пошёл ты! — делаю резкий выпад и обхожу его с левой стороны. Уверенно иду к лестнице — когда чувствую на талии его горячие сильные ладони.

Он дёргает меня назад, и я впечатываюсь спиной в его грудь. Сердце ухает куда-то вниз.

— Пусти! — шиплю, пытаясь разжать его пальцы, но он только сильнее сжимает талию, наклоняясь к моему уху.

— А если не пущу? Что тогда, а? — Его голос низкий, с хрипотцой, и от него по позвоночнику проходит противная, горячая волна. — Будешь кусаться? Или снова в слёзы?

— Отпусти, — повторяю тише, и сама ненавижу себя за то, что голос дрожит.

— Не так быстро, — шепчет он почти в самое ухо. — Сначала расскажешь, где была. Подробно. С каждым местом, где ты была, и с каждым, с кем говорила.

— Ты мне не отец.

— Хуже, — усмехается он, и в этой усмешке слышится что-то такое, от чего по коже бегут мурашки. — Я тот, с кем тебе придётся считаться все эти две недели. Так что начинай, сестрёнка. Или мы так и будем стоять здесь до утра.

Он разворачивает меня лицом к себе, и я утыкаюсь взглядом в его грудь — ту самую, что утром видела в одном полотенце. Поднимаю глаза. Ошибка. Потому что теперь я уже точно не понимаю: бежать от него подальше или утонуть в этих чертовых глазах.

— Отстань от меня! — вырывается у меня само собой. — Дай мне просто нормально прожить эти каникулы, слышишь? Я не лезу в твою жизнь — не лезь в мою!

Собираю все силы и толкаю его в грудь. Он не ожидает — на секунду теряет равновесие, и этого хватает, чтобы выскользнуть из его рук и рвануть к лестнице.

Позади слышится тяжёлое дыхание, а потом — быстрые шаги. Я успеваю добежать только до площадки второго этажа, когда меня снова хватают. Теперь — за запястье, рывком разворачивают и впечатывают спиной в стену.

— Добегалась, — выдыхает он мне в лицо.

— Пусти… — пытаюсь оттолкнуть его, но он перехватывает обе мои руки и прижимает их к стене над головой. — Пожалуйста…

— А ты хоть понимаешь, что твоя мать — охотница за кошельками? — его голос обжигает ухо, заставляя замереть. — А ты… мелкая лицемерка, которая строит из себя недотрогу.

Он наклоняется, и его свободная рука скользит по моей шее, спускается вниз, к ключице. Я дёргаюсь, но тело предательски реагирует: внутри всё сжимается, и, к своему стыду, я чувствую, как по позвоночнику расходится тёплая волна. Он замечает. Конечно, замечает — по тому, как меняется его взгляд, как расширяются зрачки и уголок губ ползёт вверх.

— Что, сестрёнка? Нравится? — шепчет он, и пальцы его замирают там, где бешено бьётся пульс. — Продолжать?

— Ненавижу тебя, — выдавливаю я сквозь зубы, хотя голос дрожит и не идёт ни в какое сравнение с тем, как отчаянно бьётся сердце. — Твой отец сделал свой выбор, — перевожу дыхание, пытаясь сохранить остатки гордости. — Я здесь ни при чём.

— Ошибаешься, сестрёнка, — он наклоняется ещё ближе, почти касаясь губами виска, и от горячего шёпота по коже бегут мурашки. — Ты самое прямое отношение имеешь к тому, что я перестал спать по ночам. Твоя мать разрушила мой дом, а ты… ты просто сводишь меня с ума одним своим присутствием.

Его пальцы скользят по моей ключице, замирая у бешено бьющейся жилки, и он чувствует это. Чувствует всё — как я держусь из последних сил, как колени почти подкашиваются, как дыхание сбивается на каждом его прикосновении.

— Так как думаешь, что будет честнее? — в его ухмылке обещание расплаты. — Просто возненавидеть тебя… или сделать своей — назло всем?

Он ждёт ответа. И по тому, как он смотрит, я понимаю: не дождётся — просто решит сам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Не дожидаясь ответа, он вдруг резко подаётся вперёд и жадно впивается в мои губы. Жёстко, без права на отступление — сминает их, будто всё это время только и ждал повода.

Я замираю. На секунду в голове становится совершенно пусто, а потом тело словно прорывает изнутри — я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаюсь отвернуться, но он держит крепко, не давая ни шанса.

— Как же ты бесишь! — хрипит он мне прямо в губы и прижимает к стене ещё сильнее, так что я отчётливо чувствую рисунок на обоях.

— Мм… — я всё-таки вырываюсь на вдох, но он тут же снова накрывает мои губы своими, и поцелуй становится глубже, настойчивее. Рука отпускает моё запястье и скользит вниз по спине, притягивая ближе, так что между нами не остаётся ни сантиметра.

Сердце колотится где-то в горле. Я злюсь, я ненавижу его — и в то же время где-то в глубине, куда я боюсь заглядывать, что-то отзывается на эту грубую, почти отчаянную жадность.

Наконец он отстраняется — всего на пару сантиметров. Дышит тяжело, смотрит в упор, и в его глазах уже не только злость.

— Доволен? — выдыхаю я, и голос предательски срывается.

— Нет, — отвечает он тихо. — Далеко нет.

И от этого короткого «нет» мне вдруг становится по-настоящему страшно.

— Пусти… — выдыхаю я, упираясь ладонями ему в плечи. — Артём, пожалуйста, пусти меня.

Но он словно не слышит. Его губы спускаются по моему подбородку ниже, к шее, и там, где они касаются кожи, всё вспыхивает — будто проводят огнём. Я дёргаюсь в сторону, но стена за спиной не даёт уйти.

— Ты глухой? — уже почти шёпотом, потому что голос отказывается слушаться. — Отпусти…

Он не отвечает — только подхватывает меня за бёдра и приподнимает, прижимая к себе так, что мне ничего не остаётся, кроме как обхватить его ногами за талию. И от этой вынужденной близости по всему телу разливается жар.

— Вот так, — бормочет он куда-то мне в шею, и его дыхание обжигает кожу. — Так гораздо удобнее.

— Это шантаж… — выдыхаю я, откидывая голову назад, потому что губы его уже снова там, у ключицы. — И это… подло.

— Ага, — соглашается он, ни на секунду не прекращая.

Пальцы сами собой вцепляются в ткань его футболки на спине — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержаться. Я и сама уже не понимаю. Мысли путаются, ускользают, и остаётся только одно — горячее, настойчивое, от чего внутри всё обрывается и замирает.

— Артём, — уже тише, почти беспомощно. — Мы не должны…

Но он только еще сильнее начинает процесс. В какой-то момент я перестаю сопротивляться.

Он продолжает целовать меня — медленнее, глубже, будто уверен, что никуда я теперь не денусь. Его пальцы находят край моей футболки и тянут вверх. Ткань скользит по коже, и прохладный воздух коридора обжигает обнаженные плечи.

— Артём… — выдыхаю я, но это уже не просьба остановиться. Скорее попытка ухватиться хоть за что-то, пока всё вокруг рушится.

Мои руки сами тянутся к нему — скользят под футболку, к горячей коже на торсе. Он шумно выдыхает, и этот звук отдаётся где-то внутри меня.

А потом в тишине дома резко, требовательно звенит дверной звонок.

Я замираю. Артём тоже. На секунду нам обоим кажется, что это послышалось. Но звонок повторяется — настойчивее, злее.

И тут до меня доходит. Всё сразу: где мы, что мы делаем, как близко он ко мне, как близко я к нему. Стыд обрушивается ледяной волной, и я судорожно дёргаюсь, прикрываясь руками.

— Чёрт, — шипит Артём.

Он опускает меня на пол — резко, почти грубо, будто обжёгся. Отшатывается на шаг, отворачивается, поправляя футболку, и смачно ругается сквозь зубы.

— Стой здесь, — бросает он, не глядя на меня, и идёт вниз.

Я не отвечаю. Стоит ему скрыться за поворотом лестницы, как я подхватываю с пола свою футболку, прижимаю к груди и бегу к себе. В комнату влетаю, захлопываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и только теперь понимаю, что руки трясутся.

Снизу доносится скрип открывающейся двери и чей-то голос. Кажется, мужской.

Я не слушаю. Мне уже всё равно. Бросаюсь к шкафу, выдёргиваю сумку, начинаю кидать в неё вещи — как попало, не разбирая. Джинсы, свитер, зарядка, кошелёк. Руки не слушаются, молния не застёгивается, и я злюсь на себя, на него, на весь этот дом.

Хватит. Хватит с меня этих каникул.

Я кое-как застёгиваю молнию, перекидываю сумку через плечо и уже тянусь к ручке двери, когда та распахивается сама. На пороге — Артём. Взгляд его скользит по моему лицу, потом по сумке, и губы медленно растягиваются в усмешке.

— Сбежать теперь решила?

— Дай пройти! — Я пытаюсь его оттолкнуть, но он ловит момент, хватает меня за талию и швыряет на кровать. Я не успеваю даже вскрикнуть, как он уже сверху, прижимает мои руки над головой к покрывалу.

— Сбежать уже не выйдет! — выдыхает он мне в лицо.

— Ты же сам хотел, чтобы я съехала! — зло отвечаю я, дёргаясь под ним.

— Хотел… и всё ещё хочу. — Он наклоняется ближе, и голос его становится тише, почти вкрадчивым. — Но мы с тобой ещё не закончили нашу игру. Только после неё ты сможешь покинуть этот дом.

— Игру? — Я смотрю на него снизу вверх, и в груди всё сжимается от смеси злости и чего-то ещё, чему я не хочу давать названия. — Я тебе не игрушка.

— Конечно нет, — соглашается он с той самой наглой ухмылкой. — Ты — приз. И, знаешь, я не привык проигрывать.

Он отпускает мои запястья — всего на секунду — и тут же перехватывает снова, теперь одной рукой, а второй медленно проводит по моей щеке, убирая волосы с лица. От этого нежного жеста мне становится страшнее, чем от всей его грубости.

— Так что, сестрёнка, — шепчет он, — правила простые. Ты остаёшься. Ты играешь. И если я останусь доволен… — он делает паузу, — может быть, я даже сам тебя отпущу.

— А если нет? — вырывается у меня.

— А если нет… — он наклоняется и почти касается губами моего виска, — тогда, боюсь, каникулы покажутся тебе очень, очень долгими.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сглатываю. Внизу хлопает дверь, слышны чьи-то шаги — тот, кто звонил, наконец ушёл. Артём приподнимается на локтях, но не отпускает.

— Ну так что? — спрашивает он, глядя мне прямо в глаза. — Ты в игре?

Глава 7

Он снова наклоняется ко мне, и в этот момент я умудряюсь вывернуть одну руку из захвата. Не думая, хватаю с подушки первое, что попадается под ладонь — а попадается мне плюшевый медведь, что подарила мне когда-то подруга на день рождения— и со всего размаху опускаю его Артёму на голову.

— Ты что творишь?! — Он дергается в сторону, но я не унимаюсь: ещё удар, и ещё.

— Получай! — выкрикиваю я, и от собственной наглости меня прорывает смехом. — Получай, изверг!

— Ах ты, мелкая… — Он пытается перехватить медведя, но я ловко отвожу руку и бью снова, теперь по плечу. — Сейчас ты у меня доиграешься!

— Это ты доиграешься! — Я хохочу, азартно колотя его игрушкой, и от этого смеха у меня самой внутри всё звенит. — Это мой медведь! И он тебе за все сейчас ответит!

Артём уворачивается, ругается сквозь зубы, но при этом, кажется, тоже едва сдерживает улыбку. В какой-то момент он всё-таки перехватывает инициативу, дёргает меня на себя — и мы кувыркаемся, меняя положение. Теперь уже я сверху, сижу на нём, а он одной рукой держит меня за талию, а второй пытается отобрать медведя.

— Отдай, — рычит он, хотя глаза у него смеются. — Отдай, кому говорю!

— Не отдам! — Я замахиваюсь снова, и он едва успевает прикрыться. — Это теперь трофей!

— Трофей, значит… — Он наконец выхватывает медведя, отбрасывает его в сторону и, воспользовавшись моментом, крепче сжимает мою талию. — Ну всё, доигралась.

— Это ещё мы посмотрим, кто из нас доигрался, — выдыхаю я, но смех уже стихает, потому что я вдруг отчётливо понимаю, в каком мы положении. Я — на нём, он — подо мной, и его рука на моей талии обжигает даже сквозь ткань.

— Посмотрим, — соглашается он тихо, и его взгляд, только что весёлый, снова становится тёмным и серьёзным.

Я смотрю на него снизу вверх — как на тигра, который в любой момент может прыгнуть. Он же только усмехается, и в этой усмешке нет ни капли раскаяния.

— Ну что, всё ещё хочешь сбежать? — спрашивает он, и его пальцы лениво вычерчивают круги у меня на талии.

— Как будто мне есть куда идти, — отвечаю я, и это выходит горько, но честно. — Может, всё же перемирие? Ну что тебе стоит потерпеть меня ещё полторы недели?

Он приподнимает бровь, будто обдумывает.

— Перемирие… — тянет он. — А что я с этого получу?

— Спокойствие? — предлагаю я. — Никаких скандалов, никаких побегов. Я сижу в своей комнате, ты — в своей. Встречаемся только за столом. Максимально вежливо. Как чужие люди, которыми мы, по сути, и являемся.

— Скучно, — заключает он, и уголок его губ ползёт вверх.

— Зато безопасно, — парирую я. — Для всех.

Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытается понять, есть ли в моих словах подвох. Я стараюсь дышать ровно и не отводить взгляд.

И тут его телефон в кармане начинает вибрировать. Он бросает взгляд на экран, и выражение лица у него неуловимо меняется — становится собранным, деловым.

— Ладно, — говорит он, поднимаясь с кровати и усаживая меня обратно на покрывало. — Я подумаю.

— И это всё? — Я смотрю на него снизу вверх, всё ещё не веря, что он просто так уйдёт.

— А ты хотела, чтобы я остался? — Он оборачивается в дверях, и в глазах у него снова пляшут те самые бесовские огоньки.

— Нет! — слишком быстро отвечаю я. — Иди уже.

Он тихо смеётся и выходит в коридор, но перед тем, как закрыть дверь, бросает через плечо:

— Я подумаю, сестрёнка. Но только если ты будешь вести себя тихо и не будешь меня выбешивать. Хотя бы попробуй.

Дверь закрывается. Я остаюсь сидеть на кровати, прижимая к груди отвоёванного медведя, и только теперь понимаю, что сердце колотится где-то в горле, а на губах почему-то до сих пор чувствуется его вкус.

Вечер проходит на удивление тихо. Даже слишком. Я сижу на кровати, подложив под спину подушку, и листаю расписание следующего семестра. Предметы всё больше серьёзные, и от одной мысли о зачётах и экзаменах хочется зарыться в одеяло с головой. Но сейчас даже это кажется почти приятным — по сравнению с тем, что было днём.

Из комнаты Артёма не доносится ни звука. То ли он действительно ушёл, то ли сидит так тихо, что его не слышно. Я несколько раз ловлю себя на том, что прислушиваюсь, и каждый раз ругаю себя за это. Какая разница, где он? Спокойно — и хорошо. Это же то, чего я хотела.

Ближе к ночи я всё-таки выбираюсь на кухню за стаканом воды. Коридор пуст, дом спит. На кухне тоже никого, только Георгий оставил на столе тарелку с сандвичами и записку: «На случай, если проголодаетесь. Не всё же вам одной лапшой питаться». Я улыбаюсь, беру один сандвич и стакан воды и возвращаюсь к себе.

В комнате я устраиваюсь поудобнее, доедаю сандвич, дочитываю список литературы к курсу и чувствую, как глаза начинают слипаться. Впервые за долгое время мне не хочется никуда бежать. Может, перемирие и правда сработает. Может, эти полторы недели пройдут спокойно.

Засыпая, я краем сознания слышу, как внизу хлопает входная дверь и кто-то тихо поднимается по лестнице. Шаги замирают у моей комнаты. На секунду мне кажется, что дверь вот-вот откроется, но нет — шаги удаляются дальше по коридору, и в доме снова становится тихо.

Я поворачиваюсь на бок, прижимаю к себе медведя и закрываю глаза. Завтра будет новый день. И, может быть, он окажется не таким уж плохим.

Ночь проходит тихо, и утро — тоже. Я просыпаюсь раньше обычного, умываюсь, натягиваю джинсы и свитер и спускаюсь вниз, всё ещё сонно щурясь на свет из окон.

На кухне уже кто-то есть. Я замираю на пороге, когда вижу Артёма у плиты. Он стоит спиной ко мне, в футболке и домашних штанах, и что-то помешивает в сковороде. Пахнет яичницей и кофе.

Я уже готовлюсь услышать что-то в духе «чего приперлась», но он оборачивается, и на лице у него — неожиданно — ни капли привычной раздражённости.

— О, — говорит он спокойно. — Ты чего в такую рань? Каникулы же. Спала бы до обеда, как нормальные люди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне надо в город, — отвечаю я, всё ещё настороженно. — А ты чего?..

— Кофе сделать? — Он кивает на стол. — Садись, яичницу будешь?

Я сажусь, и это выходит как-то само собой. Он ставит передо мной кружку, и я обхватываю её обеими ладонями, вдыхая горьковатый пар.

— В город, значит, — говорит он, возвращаясь к сковороде. — Зачем?

— В книжный. Нужно купить литературу к семестру. На кафедре это невыгодно, там цены кусаются.

— Резонно, — соглашается он, и я ловлю себя на том, что жду подвоха. Но его нет. — В центр, значит, поедешь.

— Да. На автобусе.

Он молчит пару секунд, потом ставит передо мной тарелку.

— Ешь. А потом я тебя отвезу.

Я поднимаю на него глаза.

— Ты? Меня?

— Ну не Георгия же напрягать, — пожимает он плечами. — Мне всё равно в город надо. Заодно и книжный твой посмотрю.

— Ты же книги не читаешь, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

— Кто тебе такое сказал? — Он усаживается напротив с собственной тарелкой и смотрит на меня в упор, но без злости — скорее с любопытством. — Я, может, тоже не совсем дурак, как ты обо мне думаешь.

Я не отвечаю, потому что не знаю, что сказать. Просто беру вилку и начинаю есть. Яичница на удивление вкусная.

— Так что, договорились? — спрашивает он через минуту. — Поедем вместе. Но с одним условием.

— С каким ещё условием?

— Ты не будешь изображать, что я тебе чужой. — Он говорит это спокойно, даже мягко. — Посмотрим, сможем ли существовать рядом.

Я смотрю на него, и в груди что-то ёкает. Неужели это тот самый Артём, который вчера прижимал меня к стене?

— Ладно, — говорю я наконец. — Как хочешь. — пожимаю я плечами.

Не знаю, радоваться мне или уже бежать отсюда без оглядки. Но почему-то я не могу перестать думать о том, что, быть может, мы и правда сможем подружиться — главное, приложить чуточку желания и терпения.

Глава 8

После завтрака мы выходим во двор. Утро свежее, прохладное, и я зябко передёргиваю плечами, пока Артём отпирает машину. Тёмный внедорожник, большой и солидный — под стать хозяину.

— Садись, — говорит он, открывая мне дверцу.

Я забираюсь на пассажирское сиденье, и салон тут же окутывает тёплым запахом кожи и его одеколона. Артём обходит машину, садится за руль и заводит двигатель.

— Пристегнись, — напоминает он, но я и сама уже тянусь к ремню. Ремень оказывается тугим, заедает, и я дёргаю его пару раз безрезультатно.

— Давай, — вздыхает Артём и наклоняется ко мне.

Он берёт ремень, легко вытягивает его и щёлкает замком. И в этот момент наши руки соприкасаются — всего на секунду, но этого хватает, чтобы я почувствовала, какие у него тёплые пальцы. Я поднимаю глаза и случайно ловлю его взгляд.

И замечаю, как у него дёргается кадык. Одно короткое, судорожное движение, которое он сам, кажется, не ожидал. Он тут же отстраняется, чуть резче, чем нужно, откидывается на своё сиденье и смотрит прямо перед собой.

— Всё, — говорит он, и голос звучит как-то глухо. — Поехали.

Машина трогается, и я отворачиваюсь к окну, делая вид, что изучаю пейзаж. Но сердце почему-то бьётся быстрее, чем следовало бы, и я ловлю себя на том, что до сих пор чувствую на пальцах это мимолетное тепло.

Дорога занимает около получаса. Город за окном мелькает знакомыми и полузабытыми улицами, и я ловлю себя на том, что действительно соскучилась — по этим вывескам, по широким проспектам, по суете.

Артём ведёт молча, но недолго.

— Ну и как тебе учёба? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги. — Нравится?

— Нравится, — отвечаю я, не поворачивая головы. — Интересно.

— А тяжело? Ну, в смысле, материал этот… — он делает неопределённый жест рукой. — Ты же там одна, без родителей. Всё сама.

— Бывает тяжело, — соглашаюсь я. — Но я справляюсь.

Он хмыкает, и я краем глаза замечаю, как он качает головой.

— Справляется она, — бормочет он себе под нос, но без злости, скорее с чем-то похожим на уважение. — А с жильём как? Общежитие?

— Общежитие. Комната на двоих, соседка нормальная. Не фонтан, конечно, но жить можно.

— А если бы предложили перевестись обратно? — Он задаёт вопрос вроде бы невзначай, но я чувствую, что за ним что-то стоит. — Сюда, в местный?

— Не предложили бы, — отвечаю я коротко.

— А если бы я предложил?

Вот теперь я поворачиваюсь. Он смотрит на дорогу, но я вижу, как напряглась у него челюсть, как пальцы чуть крепче сжали руль.

— Ты? — переспрашиваю я. — С чего вдруг?

— Да ни с чего, — пожимает он плечами, но слишком уж небрежно. — Просто спросил.

Я отворачиваюсь обратно к окну. Город течёт мимо, солнечные блики скользят по стеклу, и я чувствую, как в груди что-то тяжело ворочается — то ли злость, то ли что-то совсем другое.

— Не надо, — говорю я наконец. — Не надо ничего предлагать. Я и так справляюсь.

Он молчит. И до самого книжного мы больше не говорим ни слова. Я тоже не стремлюсь продолжить разговор. Он итак вышел да более странным.

В книжном мы проводим чертову уйму времени. Я и не заметила, как пролетело почти три часа. Артём ходит за мной по пятам, как конвой, и с каждой полкой становится все любопытнее.

— А это что? — выхватывает он у меня из рук очередной том, вертит его и хмурится. — «Основы теории вероятностей»? Тебе зачем это?

— У меня курс такой, — смеюсь я, забирая книгу обратно. — Это для семестра.

— Ага… — тянет он и через минуту уже тащит мне с другой полки толстенный фолиант. — А вот эту возьми. «Квантовая механика для чайников». Уж это тебе точно надо.

— Мне не надо квантовую механику, — хохочу я, отпихивая книгу.

— Как это не надо? — искренне удивляется он. — Ты же учёная. Учёным надо всё знать.

Он ещё несколько раз порывается вручить мне то учебник по астрономии, то какой-то справочник по античной философии, и каждый раз с таким серьёзным видом, что я не выдерживаю и начинаю смеяться в голос. Люди оборачиваются, а мне уже всё равно.

Когда я наконец собираю нужные книги и подхожу к кассе, Артём отодвигает меня плечом и достаёт карту.

— Эй, я сама! — возмущаюсь я.

— Убери кошелёк, — говорит он спокойно, даже не глядя на меня. — Я плачу.

— Но это мои книги!

— И что? — Он расписывается в чеке и забирает пакет. — Считай, что это моя инвестиция в твоё светлое будущее.

— Какая ещё инвестиция?..

Он вручает мне пакет и направляется к выходу, и мне ничего не остаётся, кроме как пойти за ним.

— Между прочим, — говорит он уже на улице, — мы провели в этом храме знаний три часа. Три. Часа. Я, между прочим, голоден как волк.

— Ну так поедем, пообедаем, — пожимаю я плечами.

— Не «поедем», а ты меня накормишь, — заявляет он с самым наглым видом. — Это теперь твой долг. Я тебе книги купил, между прочим.

— Ты сам их купил! Я не просила!

— Неважно, — отмахивается он. — Долг есть долг. Так что веди, сестрёнка, кормить своего спасителя.

Я смотрю на него, на этот пакет с книгами, который он так и несёт сам, и на его довольную физиономию — и не могу сдержать улыбку.

— Ладно, — сдаюсь я. — Но если тебе не понравится еда, это уже не мои проблемы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Обед превращается в отдельное испытание. Артём выбирает ресторан, долго изучает меню, задаёт официанту кучу вопросов, а потом ещё и комментирует каждое блюдо, которое ему приносят.

— Это что за изыск? — тычет он вилкой в салат. — Тут что, трава? Я что, кролик?

— Это руккола, — вздыхаю я. — И ты сам это заказал.

— Ну я думал, это будет что-то нормальное, — ворчит он, но ест. И, судя по тому, как быстро пустеет тарелка, ему нравится.

Он выносит мне мозг по каждому поводу — от того, почему я не ем мясо, до того, как можно жить без нормального обеда. Но делает это как-то по-доброму, что ли. Подкалывает, но не обидно. И я ловлю себя на том, что отвечаю ему в тон, и мы спорим о ерунде, смеясь так, что на нас оглядываются соседние столики.

После обеда мы ещё гуляем по центру. Артём ведёт меня какими-то переулками, показывает места, о которых я даже не знала, хотя выросла в этом городе. У какой-то старой кофейни мы останавливаемся, и он покупает нам по стакану кофе. Мы садимся на парапет у фонтана, и я вдруг понимаю, что мне… хорошо. Просто хорошо, без всяких «но».

— Слушай, — говорит он вдруг, глядя в свой стакан, — а ты вообще как? Ну, в смысле, кроме учёбы. Друзья там, всё такое.

— Есть друзья, — отвечаю я. — Немного, но есть.

— Хорошие?

— Хорошие.

Он кивает, будто это важно. И больше не спрашивает.

Домой мы возвращаемся уже к вечеру. Я несу пакет с книгами, он — остатки кофе. У калитки он вдруг останавливается.

— Слушай… — начинает он, но тут же замолкает, будто передумал.

— Что?

— Да ничего. — Он качает головой и открывает калитку. — Пошли. Георгий, наверное, уже заждался с ужином.

И мы идём в дом — рядом, но не касаясь друг друга. И почему-то от этого «не касаясь» мне становится немного грустно.

Ужин проходит на удивление спокойно. Мы сидим за одним столом, едим молча, но это молчание уже не то, что было вчера, — не злое, не колючее. Просто тихое. Георгий то и дело поглядывает на нас, и уголки его губ подозрительно подрагивают, но он ничего не говорит.

После ужина я помогаю убрать посуду и вдруг понимаю, что мне совсем не хочется идти к себе. Не хочется, чтобы этот вечер так вот взял и закончился.

Артём уже собирается уходить в гостиную, когда я говорю:

— Слушай… А может, фильм посмотрим?

Он оборачивается и смотрит на меня так, будто я предложила что-то из ряда вон выходящее.

— Фильм? — переспрашивает он.

— Ну да. Фильм. У тебя же есть телевизор. Или ты и это считаешь скучным?

Он молчит несколько секунд, и я уже готовлюсь услышать отказ, но он вдруг пожимает плечами:

— Ладно. Только я выбираю.

— Ещё чего! Кто из нас гость?

— Кто из нас тут вообще хозяин?

Мы спорим минут десять. Он тянет к какому-то боевику с бесконечными взрывами, я настаиваю на чём-нибудь поспокойнее, и в итоге мы сходимся на чём-то среднем — старом детективе, который оба краем глаза видели, но не смотрели целиком.

Усаживаемся на диван. Между нами — целая подушка расстояния, но это всё равно близко, ближе, чем мы когда-либо сидели по доброй воле. На столике перед нами — два высоких стакана с молочными коктейлями и тарелка с лёгкой закуской. Георгий, конечно, постарался: и трубочки подобрал в цвет, и салфетки сложил как в ресторане.

— Он тебя балует, — замечает Артём, кивнув на коктейли.

— Он всех балует, — отвечаю я. — Просто ты обычно этого не замечаешь.

Артём хмыкает, но не спорит. Мы включаем фильм, и в комнате становится темно, только экран мерцает синеватым светом.

Где-то на середине я вдруг понимаю, что уже не смотрю. Просто слушаю его дыхание рядом, чувствую тепло и — странное дело — спокойствие. Как будто всё наконец встало на свои места.

— Ты чего? — тихо спрашивает он, не поворачивая головы.

— Ничего, — отвечаю я. — Смотрю.

И это почти правда. Почти… Надо срочно переключить свои мысли на что-то другое. Но как назло в голову ничего не приходит.

Я заставляю себя отвернуться и снова уставиться в экран. Надо сосредоточиться на сюжете. Вот детектив что-то говорит напарнику, вот они едут куда-то на машине, вот находят улику… Я честно пытаюсь следить за происходящим, и какое-то время мне даже удаётся.

Мы смотрим молча, едим закуску, потягиваем коктейли через трубочки. В какой-то момент я ловлю себя на том, что машинально потянулась за очередным кусочком, и наши руки с Артёмом сталкиваются над тарелкой. Он тут же отдёргивает свою.

— Бери, — говорит он тихо.

— Да я… — Я тоже убираю руку. — Ешь.

Проходит ещё минут десять. Я снова поворачиваюсь к нему — просто так, без всякой причины, — и замечаю на его губах светлый след от молочного коктейля. Маленькая капелька, почти незаметная в полутьме.

И я, ни о чём не думая, тянусь к нему. Пальцы касаются его губ — мягких, тёплых, — и стирают эту капельку.

Артём замирает. Я тоже.

Время будто останавливается. Я вижу, как меняется его взгляд: из спокойного, расслабленного он становится тёмным, тяжёлым. Дыхание сбивается, становится глубоким, неровным. Его рука, лежащая на колене, медленно сжимается в кулак.

Я отдёргиваю пальцы, будто обжёгшись.

— Прости, — вырывается у меня. — Там просто… коктейль.

Артём молчит. Я вижу, как он сжимает челюсть, как желваки гуляют под кожей. Он смотрит в экран, но взгляд у него отсутствующий — фильм он точно не видит.

Проходит минута. Другая. Я уже почти решаю, что всё обошлось, когда он вдруг резко поворачивается ко мне.

— Ты что, специально это делаешь? — Голос низкий, сдавленный, будто он с трудом держит себя в руках.

— Что? — Я непонимающе хлопаю глазами. — Я всего лишь убрала каплю. С губ. Ты что, из-за этого…

— Из-за этого? — перебивает он, и в глазах у него вспыхивает что-то опасное. — Серьёзно? Ты правда такая дура?

Я не успеваю ответить. Он подаётся вперёд, и в следующую секунду я уже лежу на диване, а он нависает надо мной, тяжело дыша. Одна рука у меня над головой, вторая — на подлокотнике, отрезая путь к отступлению.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты что, ничего не видишь? — выдыхает он мне в лицо. — Ничего не понимаешь?

— Я… — Я пытаюсь собраться с мыслями, но они разбегаются, как испуганные мыши. — Артём, я правда не…

— Не что? — Он наклоняется ещё ниже, и теперь между нами всего пара сантиметров. — Не видишь, как я смотрю на тебя? Не замечаешь, что я сдерживаюсь из последних сил? Думаешь, я вчера просто так тебя целовал?

— Я думала… — начинаю я, но он не даёт закончить.

— Ты думала, что это игра. Что я просто тебя довожу. — Он усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — А я, знаешь, уже сам запутался, где игра, а где нет.

Я смотрю на него снизу вверх, и в груди всё сжимается. Он так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. И в его глазах — не злость, нет. Что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.

— Пусти, — шепчу я.

Но он не двигается с места.

— Возможно, я потом об этом пожалею, — говорит он тихо, и голос у него срывается. — Но сейчас я больше не могу сдерживаться.

Глава 10

Он не даёт мне ответить. Его губы обрушиваются на мои — жарко, глубоко, без тени осторожности. Он целует так, будто хочет выпить меня всю, и я тону в этом поцелуе, забывая, как дышать.

Его рука отпускает мои запястья, но лишь для того, чтобы тут же перехватить их снова — теперь обе, одной ладонью, и прижать над моей головой к подлокотнику. Второй он медленно ведёт по моей шее, спускается к ключице, и от этих прикосновений по коже бегут мурашки, собираются где-то внизу живота в тугой горячий узел.

— Артём… — выдыхаю я ему в губы, но это не просьба остановиться. Скорее просто его имя, которое вдруг стало единственным словом, которое я помню.

Он не отвечает. Только целует уголок моего рта, подбородок, шею — и там, где его губы касаются кожи, всё вспыхивает. Его рука тем временем скользит под край моей футболки, и я выгибаюсь ему навстречу, сама не понимая, что делаю.

— Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь? — хрипло шепчет он, поднимая голову. Глаза у него тёмные, шалые, и в них плещется что-то такое, от чего у меня внутри всё обрывается.

— Что? — шепчу я, хотя сама едва соображаю.

— Сводишь с ума, — отвечает он и снова целует меня, на этот раз медленнее, глубже, будто растягивая удовольствие.

Его пальцы находят чувствительную точку у меня под рёбрами, и я не сдерживаю тихий стон. Он слышит его и улыбается мне в губы — самодовольно, довольно, — а потом его рука спускается ниже, к резинке моих домашних штанов.

И тут что-то в нём меняется. Улыбка исчезает, движения становятся резче, жёстче. Он прикусывает мою нижнюю губу, почти до боли, и я чувствую, как его пальцы сжимаются на моём бедре.

— Довольна? — выдыхает он мне в лицо, и голос у него злой, срывающийся. — Смотри, что ты со мной делаешь. Смотри!

Я пытаюсь его оттолкнуть — упираюсь ладонями ему в грудь, — но он только сильнее вжимает меня в диван.

— Артём, подожди… — вырывается у меня. — Это не… мы не должны…

— Не должны? — Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — А кто начал? Кто тянулся ко мне? Кто трогал?

— Я не… — Я пытаюсь собраться с мыслями, но тело предательски выгибается ему навстречу, когда его рука скользит ниже. — Пожалуйста…

— Слышишь, как ты дышишь? — шепчет он мне на ухо, и от его горячего дыхания по коже бегут мурашки. — Твоё тело всё прекрасно понимает. Оно хочет этого. Хочет, чтобы я тебя трахнул.

— Нет… — шепчу я, хотя голос дрожит, и я сама уже не понимаю, чего хочу.

— Нет? — Он приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз. Взгляд тёмный, тяжёлый, и в нём нет ни капли привычной насмешки. — Тогда почему ты не отталкиваешь меня по-настоящему? Почему не кричишь? Почему твои руки всё ещё на моей груди, а не отпихивают меня?

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Потому что он прав. Я не отталкиваю. Я просто… не могу.

— Вот и я о том же, — говорит он тихо. — Ты начала это, сестрёнка. А я, так уж и быть, закончу.

Он наклоняется и целует меня снова — жёстко, требовательно, не давая ни секунды на раздумья. Его пальцы находят край моей футболки и тянут вверх. Я приподнимаюсь, позволяя стянуть её через голову, и прохладный воздух обжигает обнажённую кожу.

— Чёрт, — выдыхает он, глядя на меня сверху вниз. — Ты вообще понимаешь, какая ты?

Я не отвечаю. Не могу. Его взгляд такой тяжёлый, что я чувствую его почти физически — на плечах, на груди, на животе.

Он наклоняется и целует меня в ключицу, спускается ниже, к ложбинке между грудей. Я выгибаюсь, вцепляясь пальцами в его плечи, и он довольно мычит мне в кожу. Его руки скользят по моим бокам, к бёдрам, и через секунду штаны летят куда-то на пол.

В ответ я лишь дёргаю за край его футболки. Он усмехается — коротко, тяжело — и стягивает её сам. Я вижу его торс, уже знакомый, но сейчас почему-то совсем другой — ближе, горячее. Протягиваю руку, провожу пальцами по его груди, и он шумно выдыхает.

— Ты хоть представляешь, что делаешь? — хрипит он.

Он целует меня снова, и всё остальное теряет значение. Остаются только его губы, его руки, его тяжелое дыхание рядом с моим. Он снимает с меня остатки одежды — медленно, будто растягивая удовольствие, — и когда я остаюсь перед ним полностью обнажённой, отстраняется на секунду.

— Смотри на меня, — просит он.

Я открываю глаза. Он смотрит на меня так, будто я — что-то невероятное, и от этого взгляда у меня внутри всё сжимается и одновременно разливается теплом.

— Красивая, — говорит он тихо, и в этом одном слове больше искренности, чем во всём, что он говорил мне раньше.

А потом он снова накрывает меня своим телом, и мир сужается до этого дивана, до его кожи, до его дыхания, сбивающегося с ритма рядом с моим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

Он целует меня, и его колено осторожно раздвигает мои ноги. Я чувствую, как его бёдра устраиваются между ними, и от этой близости внутри всё сжимается в предвкушении.

— Расслабься, — шепчет он мне в губы, хотя сам дышит так тяжело, что я слышу каждый выдох. — Просто доверься мне.

Его губы спускаются по моей шее, к груди. Он обхватывает губами сосок, и я выгибаюсь с тихим стоном, вцепляясь пальцами в его плечи. Он играет с ним языком, медленно, дразняще, а его вторая рука тем временем ласкает другую грудь, и от этой двойной атаки у меня внизу живота разливается такое тепло, что я почти не могу лежать спокойно.

— Артём… — выдыхаю я, и его имя звучит как просьба.

Он не торопится. Спускается ниже — целует живот, обводит языком пупок, и я вздрагиваю, когда его губы касаются чувствительной кожи под рёбрами. Его руки гладят мои бёдра, раздвигают их шире, и я чувствую, как его пальцы скользят по внутренней стороне бедра — медленно, дразняще, всё ближе к тому месту, где уже всё пульсирует от желания.

— Ты вся горишь, — шепчет он, поднимая голову. Его глаза тёмные, шалые, и в них столько голода, что у меня перехватывает дыхание.

Я не могу ответить. Только киваю, потому что его пальцы наконец касаются меня там — осторожно, но уверенно, — и я выгибаюсь с громким стоном, сама не ожидая от себя такого.

— Тише, — усмехается он, хотя сам дышит так же тяжело. — Георгий услышит.

Он смеётся — тихо, низко, — и его пальцы начинают двигаться медленно, ритмично. Я чувствую, как внутри всё сжимается вокруг них, как тепло разливается по всему телу, и мне хочется большего. Гораздо большего.

— Пожалуйста, — шепчу я, сама не понимая, о чём прошу.

— Что «пожалуйста»? — Он наклоняется и целует меня в шею, прикусывая кожу. — Скажи мне.

— Не останавливайся, — выдыхаю я. — Пожалуйста, не останавливайся.

И он не останавливается. Его пальцы двигаются быстрее, глубже, и я чувствую, как подступает та самая волна — горячая, неумолимая. Он видит это, чувствует, и его губы снова на моих, заглушая мой стон, когда я наконец переступаю через край.

Я дрожу в его руках, и он держит меня, не отпуская, пока волна не отступает. А потом поднимает голову и смотрит на меня — растрёпанную, тяжело дышащую, — и в его глазах столько всего, что у меня внутри всё переворачивается.

— Теперь ты точно никуда не денешься, — говорит он тихо, и в этой фразе слышится обещание.

Он приподнимается, и я чувствую, как его член скользит по моему бедру — горячий, твёрдый. Он смотрит мне в глаза, и в этом взгляде нет ни капли сомнения.

— Смотри на меня, — просит он.

И входит. Резко, дико, одним движением, так что я вскрикиваю и впиваюсь ногтями ему в спину. Он замирает на секунду, давая мне привыкнуть, и его дыхание обжигает мне шею.

— Чёрт… — хрипит он. — Ты… как же ты…

Он не договаривает. Начинает двигаться — сначала медленно, глубоко, так что я чувствую каждый сантиметр, — а потом быстрее, жёстче. Диван скрипит под нами, и я вцепляюсь в его плечи, потому что больше не за что держаться.

— Артём… — выдыхаю я, и он отвечает на это рычанием, прикусывая моё плечо.

Он переворачивает нас — резко, неожиданно, — и теперь я сверху. Он подхватывает меня за бёдра и направляет, и я опускаюсь на него, медленно, чувствуя, как он заполняет меня целиком.

— Вот так, — говорит он, глядя на меня снизу вверх. — Давай, сестрёнка. Покажи, что умеешь.

Я двигаюсь — неуверенно сначала, потом смелее, — и его руки на моих бёдрах сжимаются крепче. Он смотрит на меня, не отрываясь, и в его глазах столько всего, что я почти не выдерживаю этого взгляда.

— Ты… — выдыхает он, когда я ускоряюсь. — Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь?

— Понимаю, — шепчу я, хотя сама уже почти не соображаю.

Он снова переворачивает нас, и теперь я на животе, а он надо мной. Его рука скользит по моей спине, к талии, приподнимает меня, и он входит снова — глубоко, резко, так что я стону в подушку.

— Не сдерживайся, — говорит он, наклоняясь к моему уху. — Я хочу слышать.

И я не сдерживаюсь. Стону в голос, когда он двигается быстрее, когда его пальцы находят мою талию и сжимают до синяков, когда он наклоняется и целует меня в шею, прикусывая кожу.

— Артём, — выдыхаю я, и в этом имени всё — и мольба, и благодарность, и что-то ещё, чему я не хочу давать название.

Он слышит это. Замирает на секунду, а потом притягивает меня к себе, переворачивает обратно, так что я снова под ним, и смотрит в глаза.

— Скажи это ещё раз, — просит он, и голос у него срывается.

— Артём… — повторяю я, и он целует меня — жарко, глубоко, — и двигается так, что у меня внутри всё сжимается и разжимается снова, и я чувствую, как подступает та самая волна.

— Вместе, — выдыхает он. — Давай вместе.

И я переступаю через край вместе с ним — с его именем на губах, с его руками на моей коже, с его дыханием, смешивающимся с моим.

Какое-то время мы просто лежим. Я — на его груди, слушаю, как выравнивается его дыхание, чувствую, как его рука лениво перебирает мои волосы. В комнате тихо, только где-то на улице лает собака, и от этого звука почему-то становится спокойно.

— Знаешь, — говорит он вдруг, и голос у него странный, будто он сам не ожидал, что заговорит, — я не думал, что всё так обернётся.

— Я тоже, — отвечаю я.

Он ничего не добавляет. Просто лежит, и его пальцы всё ещё в моих волосах. Я почти засыпаю, когда он вдруг резко садится.

Я открываю глаза. Он уже встаёт с дивана, подбирает с пола свои штаны и натягивает их. Молча. Не глядя на меня.

— Артём? — зову я, и голос у меня выходит каким-то тонким, растерянным.

Он не отвечает. Находит свою футболку, натягивает через голову и направляется к лестнице.

— Артём, подожди… — Я приподнимаюсь на локте, прижимая к груди первую попавшуюся подушку. — Что происходит?

Он останавливается на секунду. Всего на секунду. Но не оборачивается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ничего, — говорит он глухо. — Иди спать.

И уходит. Шаги на лестнице, скрип двери его комнаты — и тишина.

Я остаюсь одна на диване, в тишине, которая вдруг становится оглушительной. Смотрю на то место, где он только что лежал, и не понимаю, что вообще произошло. Ещё пять минут назад он держал меня в руках, говорил, что никуда не денусь, а теперь…

По щекам текут слёзы. Я даже не замечаю, как они начинаются — просто чувствую, как что-то горячее и мокрое скатывается по лицу. Стираю ладонью, но их становится только больше.

Неужели мы стали теперь ещё дальше, чем были? Неужели всё это было ошибкой?

Я подтягиваю колени к груди и обнимаю себя руками. В доме тихо. Только где-то наверху, в его комнате, слышится глухой стук — будто что-то упало. А может, мне просто кажется.

Не нужно было давать волю эмоциям.

Глава 12 - Артем

Артём проснулся рано — раньше, чем обычно. Сам не понял, почему. Просто открыл глаза, полежал немного, глядя в потолок, и понял, что больше не уснёт.

Он поднялся, натянул футболку и спустился на кухню. Георгий ещё не появлялся, и это было даже к лучшему. Артём достал яйца, бекон, поставил сковороду на огонь. За готовкой думалось легче.

Она спустилась, когда он уже почти закончил. Он услышал шаги на лестнице, потом — тихие, осторожные шаги в коридоре. И замер, когда она появилась на пороге кухни. Сонная, с растрепанными волосами, в джинсах и свитере.

Он хотел сказать что-то колкое — по привычке, чтобы скрыть, как на самом деле рад её видеть. Но вместо этого получилось:

— Ты чего в такую рань? Каникулы же. Спала бы до обеда, как нормальные люди.

Она посмотрела на него настороженно, будто ждала подвоха. И это было обидно. Неужели он настолько плохой, что она даже не верит, когда он просто предлагает ей кофе?

— Мне надо в город, — ответила она.

— Садись, яичницу будешь?

Пока она садилась за стол, он наливал воду в турку и думал о том, что вчера ночью, лёжа в постели, представлял, как она спит в соседней комнате. Как прижимает к себе этого дурацкого медведя. И как он, Артём, хотел бы оказаться на месте этого медведя. Мысль была настолько нелепой, что он усмехнулся сам себе.

— В город, значит, — сказал он, чтобы заполнить тишину. — Зачем?

Она объяснила про книжный, про литературу к семестру. Он слушал и думал о том, что она уедет через полторы недели. Уедет обратно в свой другой город, к своей другой жизни. И он снова останется здесь. Один.

— Ешь, — сказал он, ставя перед ней тарелку. — А потом я тебя отвезу.

Она удивилась. Он видел это по глазам. И, наверное, правильно удивилась — он и сам не ожидал от себя такого предложения. Но мысль о том, чтобы провести с ней ещё пару часов, даже просто в машине, казалась не такой уж плохой.

— Ты же книги не читаешь, — сказала она.

— Кто тебе такое сказал? — Он уселся напротив. — Я, может, тоже не совсем дурак, как ты обо мне думаешь.

Она не ответила, просто начала есть. И Артём, глядя на то, как она ест приготовленную им яичницу, вдруг понял, что хочет, чтобы это утро длилось как можно дольше.

В машине Артём то и дело бросал взгляды на неё. Она сидела, отвернувшись к окну, и он видел только её профиль — прямую линию носа, упрямо поджатые губы.

Он и сам не понимал, зачем задал этот вопрос про учёбу. Может, просто хотел услышать её голос. Может, хотел понять, как она живёт там, без них всех.

— Нравится, — ответила она коротко.

— А тяжело? Ну, в смысле, материал этот… Ты же там одна, без родителей. Всё сама.

Она сказала, что справляется. И в этом «справляется» было столько упрямства, что он невольно усмехнулся. Конечно, справляется. Она всегда справляется. Даже когда ей страшно, даже когда больно. Он вспомнил, как вчера она смотрела на него в гостиной — загнанная в угол, но не сломленная.

Книжный оказался не таким скучным, как он думал. Артём ходил за ней по пятам, выхватывал книги из рук, вертел их, задавал дурацкие вопросы. Ему нравилось, как она смеётся. Как закатывает глаза, когда он предлагает ей очередной «умный» фолиант. Как пытается отпихнуть его плечом, чтобы пройти к следующей полке.

Он и сам не заметил, как пролетели три часа. Просто в какой-то момент она сказала, что всё, можно идти, и он вдруг понял, что не хочет уходить. Что ему хорошо здесь — среди этих полок, с ней рядом, с её смехом и этим дурацким упрямым профилем.

У кассы он отодвинул её плечом и достал карту.

— Убери кошелёк, — сказал он, не глядя на неё. — Я плачу.

— Но это мои книги!

— И что? — Он расписался в чеке и забрал пакет. — Считай, что это моя инвестиция в твоё светлое будущее.

Она что-то возмущалась, но он уже шёл к выходу, и в груди у него было странное, непривычное чувство. Будто он сделал что-то важное. Будто купил не просто книги, а кусочек её жизни там, в другом городе, куда она уедет через полторы недели.

На улице он сказал про обед, и она согласилась. И Артём, глядя на то, как она идёт рядом — не отставая, не убегая, — вдруг подумал, что, может быть, эти каникулы не такие уж и плохие. Может быть, он зря их так боялся.

Ужин прошёл спокойно. Даже слишком. Артём сидел напротив неё, ел молча и думал о том, что за весь день она ни разу не попыталась его укусить. Ни словом, ни взглядом. Просто сидела, ела, иногда улыбалась чему-то своему. И от этой её спокойной улыбки у него внутри что-то теплело.

Потом она предложила фильм. Он удивился — не ожидал. Согласился, хотя обычно не тратил вечера на кино. Но с ней почему-то хотелось.

Они спорили о выборе минут десять. Он тянул к боевику, она — к чему-то поспокойнее. В итоге сошлись на старом детективе. Георгий принёс коктейли и закуску, и Артём, глядя на то, как дворецкий расставляет всё на столике, вдруг подумал: а ведь старик всё понимает. И, судя по его хитрому прищуру, только рад.

В темноте гостиной, под мерцание экрана, он то и дело косился на неё. Она смотрела фильм, ела закуску, потягивала коктейль через трубочку. И в какой-то момент их руки столкнулись над тарелкой. Он отдёрнул свою, пробормотал что-то, и она тоже убрала руку. И эта неловкость была почему-то приятной.

А потом она повернулась к нему. Просто так, без всякой причины. И потянулась к его губам. Он замер, не понимая, что происходит, — а её пальцы, лёгкие и тёплые, коснулись его рта и стёрли капельку коктейля.

Мир на секунду остановился.

Артём почувствовал, как у него перехватило дыхание. Как внутри всё сжалось и одновременно вспыхнуло. Она смотрела на него своими глазищами, и в них было столько всего — растерянность, любопытство, страх. И он понял, что если сейчас же что-то не сделает, то просто сойдёт с ума.

— Прости, — выдохнула она. — Там просто… коктейль.

И отдёрнула руку. А он остался сидеть, чувствуя на губах тепло её пальцев, и думал о том, что это было самое нежное прикосновение в его жизни. И самое разрушительное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он пытался сдержаться. Правда пытался. Смотрел в экран, сжимал челюсть, считал про себя. Но её пальцы, её глаза, это её «прости» — всё это было слишком. И когда он повернулся к ней, то уже знал, что не выдержит.

— Ты что, специально это делаешь? — спросил он, и голос сорвался.

А потом он уже нависал над ней, прижимал к дивану, говорил что-то резкое и понимал, что это конец. Что он сам, своими руками, разрушает ту тихую идиллию, которая так неожиданно сложилась за этот день. Но остановиться уже не мог.

И когда он потом встал и ушёл к себе, оставив её одну на диване, он знал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Но было уже поздно.

Глава 13

Я просыпаюсь от того, что в комнате слишком тихо. Даже птицы за окном молчат. Или это я их не слышу — в голове шумит от мыслей, которые не давали спать почти всю ночь.

Он ушёл. Просто встал и ушёл, ничего не сказав. И я лежала на диване, прижимая к груди подушку, и слушала, как в его комнате хлопнула дверь. А потом — тишина. Такая, что уши закладывало.

Я сажусь на кровати. Медведь лежит рядом, и я машинально тянусь к нему, прижимаю к себе. Глупо, конечно. Плюшевая игрушка не спасёт от того, что происходит.

Надо бежать.

Мысль приходит чётко и ясно, будто кто-то произносит её вслух. Надо бежать, пока не стало хуже. Пока он снова не начал смотреть на меня как на врага. Пока я не привыкла к тому, что было вчера. Потому что вчерашнее — это не про нас. Это ошибка. И он это понял. Поэтому и ушёл.

Если я останусь, он возненавидит меня ещё сильнее. И тогда мне точно здесь спокойно не жить. А я не хочу провести оставшиеся полторы недели в осаде. Не хочу ждать, когда он снова начнёт прижимать меня к стене и говорить гадости. Не хочу, чтобы мама вернулась и увидела этот бардак.

Значит, надо уехать.

Я встаю и иду в ванную. Вода немного приводит меня в себя. Я стою под душем, пока не начинает казаться, что кожа вот-вот отвалится, а потом вытираюсь и смотрю на себя в зеркало. Глаза припухшие, губы искусанные — его работа. Я провожу по ним пальцами и чувствую, как внутри всё сжимается.

Нет. Хватит. Надо собрать вещи.

В комнате я достаю сумку — ту самую, с которой вчера пыталась сбежать. И начинаю кидать в неё вещи. Уже без паники, без дрожащих рук. Просто методично: джинсы, свитера, бельё, зарядка, книги. Медведя я тоже запихиваю в сумку, хотя он и не влезает толком. Пусть будет.

Потом сажусь на кровать и достаю телефон. Надо найти отель. В городе их полно, я знаю. Открываю карту, начинаю листать. Вот этот — недалеко от центра, недорого, свободные номера есть. Я бронирую номер до приезда родителей. Потом там разберёмся.

И только когда на экране появляется подтверждение брони, я наконец выдыхаю. Всё. Решено.

Осталось только незаметно выйти из дома. Но это уже проще. Георгий наверняка на кухне, Артём у себя. Если повезёт, никто меня не увидит. А если и увидит — что ж. Я просто скажу, что уезжаю. Не совру ведь.

Я спускаюсь вниз, стараясь ступать как можно тише. Сумка оттягивает плечо, и я придерживаю её рукой, чтобы не гремела молнией. В голове пусто. Я просто иду к двери. Просто иду.

И на последней ступеньке замираю.

Артём стоит в коридоре. У окна. С чашкой кофе в руке, в той же футболке, что и вчера. Он поворачивается на звук шагов — и наши взгляды встречаются.

Я жду. Жду, что он сейчас сорвётся. Что накричит на меня, спросит, куда это я собралась, скажет что-нибудь колкое про то, что я снова сбегаю. Я даже готова к этому. Готова огрызнуться в ответ, сказать, что он сам виноват, что я не обязана здесь оставаться.

Но он молчит.

Просто смотрит. Долго, внимательно. И в этом взгляде нет ни злости, ни насмешки. Только пустота. Будто я — не я. Будто меня здесь нет. Будто я — пустое место.

Он отворачивается, ставит чашку на подоконник и уходит. Просто уходит. Не сказав ни слова. Даже не взглянув на мою сумку.

Я стою в коридоре, смотрю ему вслед, и внутри что-то обрывается. Медленно, тяжело. Я думала, что хуже уже не будет. Что после вчерашнего мне всё равно. Но нет.

По щекам текут слёзы. Я даже не пытаюсь их стереть. Просто стою, прижимая к груди сумку, и смотрю на пустой коридор, где секунду назад был он.

Вот и всё. Я получила то, чего хотела. Он больше не будет ко мне лезть. Не будет прижимать к стене, не будет целовать, не будет смотреть на меня так, будто я — что-то важное. Он просто вычеркнул меня. Как будто ничего и не было.

И почему-то от этого больнее, чем от всех его колкостей вместе взятых.

Я выхожу на улицу, и утро встречает меня серым небом и сырым ветром. Такси уже ждёт у калитки — я вызвала его ещё наверху, пока собирала вещи. Водитель, пожилой мужчина с усталым лицом, молча берёт мою сумку и закидывает в багажник.

Я сажусь на заднее сиденье и называю адрес. Машина трогается, и я смотрю в окно, как дом — этот огромный, роскошный, помпезный дом — медленно уменьшается позади. Как сворачивает за поворот.

И только тогда я позволяю себе снова заплакать.

Слёзы текут молча, без всхлипов. Просто стекают по щекам, и я не вытираю их. Водитель изредка бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида, но ничего не говорит. Спасибо ему за это.

Город за окном мелькает знакомыми улицами. Вот тот переулок, где мы вчера пили кофе. Вот фонтан, у которого сидели. Вот книжный, где он три часа ходил за мной с дурацкими предложениями. Всё это было вчера. А сегодня — пустота.

Как жить дальше? Я не знаю. Я всю ночь прокручивала в голове наш разговор, его лицо, его голос. И чем больше думала, тем яснее понимала: он не просто ушёл. Он вычеркнул меня. Так, как умеет только он — холодно, без объяснений, без единого слова.

А что говорить родителям, когда они вернутся? Мама, конечно, спросит, почему я не дома. И что я скажу? Что не смогла жить с её пасынком? Что он сначала прижимал меня к стене и целовал, а потом смотрел как на пустое место? Она не поймёт. А может, и поймёт, но всё равно встанет на его сторону. Он же сын её мужа. Семья. А я — так, дочь, которая вечно всё усложняет.

Может быть, вообще стоит вернуться в общежитие? При универе. Там точно никто меня не тронет. Там моя жизнь, мои книги, мои друзья. И его там не будет. Так уж точно мы больше не увидимся.

Я достаю телефон, открываю почту. Нахожу письмо от университета с правилами заселения на каникулы. Да, можно. Если предупредить заранее, место найдётся. Надо только написать заявление. Завтра же и напишу.

Такси останавливается у отеля. Я расплачиваюсь, выхожу, и водитель — всё тот же молчаливый мужчина — достаёт мою сумку. Я благодарю его, беру вещи и иду к входу. Отель оказывается скромным, но чистым. На ресепшене девушка с усталой улыбкой выдаёт мне ключ и желает хорошего дня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В номере я опускаюсь на кровать, прямо в куртке, и смотрю в потолок. Слёзы уже высохли, но внутри всё ещё саднит. Я достаю из сумки медведя, кладу его рядом и закрываю глаза.

Всё. Теперь можно просто побыть одной. Без него. Без этого дома. Без всего.

Глава 14 - Артем

Артём стоял у окна в своей комнате и смотрел, как такси увозит её прочь. Сумка, которая ещё вчера лежала на дне шкафа, теперь тряслась в багажнике. А она сама сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну, и он знал, что она плачет. Знал, потому что видел, как дёргаются её плечи. Видел, как она подносит руку к лицу.

И ничего не сделал. Просто стоял и смотрел, как машина сворачивает за угол и исчезает.

— Идиот, — сказал он вслух. — Полный, конченный идиот.

Он отошёл от окна и сел на кровать. В комнате было тихо. Слишком тихо. Как будто дом сам затаился, ожидая, что он сделает дальше. А он не знал, что делать. Не знал, что сказать. Вчера ночью, когда он поднимался по лестнице, в голове было пусто. Он просто не мог остаться. Не мог смотреть ей в глаза после того, что только что произошло. Потому что всё было слишком настоящим. Слишком сильным. И он сбежал. Как трус.

Он вспомнил её лицо, когда она спускалась с сумкой. Как она замерла на последней ступеньке, увидев его. Как ждала, что он что-то скажет. А он… он просто смотрел. Смотрел и думал о том, что если сейчас откроет рот, то скажет что-нибудь такое, что сделает только хуже. Поэтому и молчал. Отвернулся и ушёл. Как будто её не было. Как будто ничего не было.

А ведь было. Чёрт возьми, как было.

Он помнил каждую секунду той ночи. Как она тянулась к его губам, чтобы стереть каплю коктейля. Как её пальцы, лёгкие и тёплые, коснулись его рта. Как у него перехватило дыхание. Как он пытался сдержаться, считал про себя, сжимал челюсть. И как не выдержал. Как нависал над ней, прижимал к дивану, говорил что-то резкое. Как она выгибалась под ним. Как выдыхала его имя. Как вцепилась в его плечи, когда он вошёл. Как смотрела на него — растерянно, доверчиво, будто он был единственным человеком в мире.

А потом он встал и ушёл. Оставил её одну на диване. С подушкой, которую она прижимала к груди. И даже не обернулся.

— Что ты наделал, — пробормотал он, упираясь локтями в колени и опуская голову. — Что ты, чёрт возьми, наделал.

Он вспомнил, как впервые увидел её. Тогда, полтора года назад, когда отец привёл в дом эту женщину с дочерью. Артём тогда ещё учился в универе, и ему было плевать на отцовские «отношения». Он просто пришёл домой, а там уже сидели за столом какие-то люди. Женщина с добрым лицом и девчонка — тонкая, как палка, с огромными глазищами и настороженным взглядом.

— Знакомься, это Марина, — сказал отец. — И её дочь.

Девочка посмотрела на него и ничего не сказала. Просто смотрела. И в этом взгляде было столько всего — страх, любопытство, упрямство. Артём тогда фыркнул и ушёл к себе. Не хотел ни с кем знакомиться. Не хотел никакой новой семьи. У него уже была семья. Мама. Пока она не умерла.

А потом, когда они остались одни в гостиной — родители ушли на кухню, — он подошёл к ней и сказал:

— Вам здесь нечего делать. Можете даже не распаковывать чемоданы. Всё равно надолго не задержитесь.

Она посмотрела на него своими глазищами и ответила:

— Это мы ещё посмотрим.

И ведь не заплакала. Не убежала. Просто стояла и смотрела на него, как на что-то неприятное, но не опасное. И это почему-то взбесило его больше всего.

Потом были месяцы, когда они жили в одном доме и старались не пересекаться. Он — в своей комнате, она — в своей. За столом сидели молча, глядя в тарелки. А если и разговаривали, то только чтобы огрызнуться друг на друга. Он называл её «вытянутой палкой», она его — «кретином озабоченным». Это было проще, чем пытаться понять друг друга. Проще, чем признать, что в доме появился кто-то ещё, кто имеет право здесь находиться.

Он вспомнил тот вечер, когда пришёл с тренировки злой — тренер орал, команда проиграла, — и наткнулся на неё в коридоре. Она что-то несла, кажется, чашку с чаем. Он толкнул её плечом, просто так, без причины. А она не удержала чашку, и горячий чай вылился ей на руку. Она вскрикнула, а он… он даже не извинился. Просто прошёл мимо. А потом, уже в своей комнате, сидел и думал о том, что она, наверное, плачет. И что он — последний урод.

Но извиниться так и не смог. Гордость не позволила.

А потом она уехала. Поступила в университет в другом городе, подальше от них всех. Артём помнил, как отец говорил об этом за ужином — мол, девочка выросла, хочет самостоятельности. И мама её, Марина, кивала, хотя в глазах у неё было что-то такое, что Артём не сразу понял. Только потом до него дошло: она боялась. Боялась, что дочь уезжает из-за нее. Даже не из-за Артёма.

А он тогда подумал: скатертью дорога. Одной проблемой меньше.

Он помнил, как провожал её взглядом, когда она уезжала. Стоял у окна, как сейчас, и смотрел на такси. И тогда, полгода назад, ему было плевать. Или он так думал. А потом, когда дом опустел, он вдруг начал замечать, что за столом слишком тихо. Что в коридоре слишком пусто. Что никто не огрызается ему в ответ, когда он говорит что-то колкое. И эта тишина начала его раздражать.

Он злился на неё за то, что она уехала. За то, что оставила его одного в этом доме — с отцом, который вечно занят, с её матерью, которая смотрела на него с такой осторожностью, будто он был хищником. А он и был хищником. Или хотел им быть.

Когда она приехала — с чемоданом, уставшая, но с этим своим упрямым взглядом, — он почувствовал что-то странное. Что-то, чему не хотел давать названия. И вместо того чтобы просто сказать «привет», он начал снова, как в старые времена: колкости, насмешки, «тебе тут не рады». Потому что так было проще. Потому что если он будет вести себя как раньше, то, может, и чувства вернутся к прежним — злость, раздражение, желание выставить её за дверь.

Но чувства были другими. Он понял это, когда прижал её к стене и поцеловал. Когда почувствовал, как она дрожит в его руках. Когда увидел, как она смотрит на него — не с ненавистью, а с чем-то другим. С чем-то, от чего у него внутри всё переворачивалось.

А потом был книжный. Обед. Фильм. И её пальцы на его губах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И он всё разрушил.

Артём поднял голову и посмотрел на дверь. За ней — коридор, лестница, гостиная. И пустота. Она ушла. Он сам её отпустил. Нет, не отпустил — выгнал. Своим молчанием, своим взглядом, своим «иди спать».

Он достал телефон. Нашёл её номер. Долго смотрел на экран, не решаясь нажать «вызов». Потом всё-таки убрал телефон в карман. Не сейчас. Может, никогда. Может, ей так будет лучше. Без него.

Но в глубине души он знал, что это не так. Что он найдёт её. Рано или поздно. Потому что она — та самая девочка, которая не заплакала в первый день их знакомства. Которая смеялась над «Квантовой механикой для чайников». Которая смотрела на него так, будто он был не только хищником, но и чем-то большим.

И он сделает всё, чтобы вернуть этот взгляд. Даже если придётся снова стать идиотом.

Глава 15

Артем

Три дня прошли как в тумане. Артём почти не выходил из комнаты, спускался только к ужину, который Георгий оставлял на столе, и то — ковырял вилкой в тарелке, не чувствуя вкуса. Дом стал чужим. Тишина, которая раньше его раздражала, теперь давила на уши, и он ловил себя на том, что прислушивается к каждому шороху. Ждёт, что хлопнет входная дверь. Что она вернётся.

Она не возвращалась.

Он проверял телефон каждые полчаса. Ни звонка, ни сообщения. Он даже залез в её соцсети — хотя никогда раньше этого не делал, — и увидел, что она была в сети. Значит, жива. Значит, всё в порядке. Но от этого не становилось легче.

— Ты сам её выгнал, — сказал он себе на второй день, глядя в зеркало. — Своими руками. Молчанием. Так что не ной.

Но ныть хотелось. Хотелось позвонить, приехать, найти её и сказать… что? Что он идиот? Что он не хотел, чтобы она уходила? Что он не спал эти три ночи, потому что всё время прокручивал в голове её лицо, её слёзы, её сумку на плече?

Он не знал, где она. Может, в отеле. Может, у подруги. Может, вообще уехала обратно в свой город, к своей жизни, где ему нет места. Эта мысль была самой невыносимой.

Артём вспоминал её руки. То, как она тянулась к его губам вчера — нет, уже три дня назад. Как её пальцы, лёгкие и тёплые, стирали каплю коктейля. Он тогда замер, как дурак, и не смог даже сказать ничего нормального. А потом нависал над ней, прижимал к дивану, говорил резкости. И она выгибалась под ним, и выдыхала его имя, и смотрела так, будто он был для неё чем-то важным.

А он встал и ушёл.

— Почему? — спросил он себя в сотый раз. — Почему ты просто не остался?

Ответ был простым и оттого ещё более паршивым: он испугался. Не её. Себя. Того, что чувствовал. Того, что она делала с ним. Того, что после неё, возможно, уже ничего не будет прежним. И вместо того чтобы разобраться, он сбежал. Как трус. Как последний идиот.

На третий день, вечером, у калитки остановилась машина отца. Артём услышал шум мотора и выглянул в окно. Точно. Родители. Вернулись из своей поездки. Он спустился вниз, потому что не спуститься было бы странно, и встретил их в гостиной.

— Артём! — Марина, её мать, улыбнулась ему, но в глазах была усталость. — Как вы тут без нас?

— Нормально, — ответил он, и голос прозвучал хрипло, будто он давно не говорил.

Отец хлопнул его по плечу, что-то сказал про дела, про поездку. Артём кивал, не слыша. Он смотрел на них и думал о том, что сейчас они спросят. И они спросили.

— А где наша девочка? — Марина оглянулась по сторонам. — Спит, что ли?

Артём открыл рот. И закрыл. Слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Я её выгнал»? «Я с ней переспал, а потом сбежал, и она собрала вещи и уехала»? «Я не знаю, где она»?

— Она… — начал он, и голос сорвался. — Она…

И в этот момент входная дверь открылась.

Артём обернулся.

Она стояла на пороге. С сумкой на плече, в той же куртке, что и три дня назад. Только лицо у неё было другое — уставшее, с тёмными кругами под глазами. Она смотрела прямо на него, и в этом взгляде было столько всего, что у него перехватило дыхание.

— Мама, — сказала она тихо. — Я здесь.

Марина бросилась к ней, обняла, начала что-то говорить — про поездку, про то, как они волновались. А Артём стоял и смотрел. Просто смотрел, не в силах пошевелиться.

Она вернулась. Сама. Несмотря на всё, что он сделал. Несмотря на его молчание, на его взгляд, на то, что он вычеркнул её.

Она вернулась.

И он вдруг понял, что теперь его очередь. Сказать что-то. Сделать шаг. Не сбегать. Но пока он просто стоял и смотрел, как она обнимает мать, и думал о том, что, может быть, ещё не всё потеряно.

Алиса

Три дня в отеле прошли как в тумане. Я почти не выходила из номера. Только спускалась вниз за кофе и булочкой, а потом возвращалась, садилась на кровать и смотрела в стену. Или в телефон. Или в окно, где город жил своей жизнью, не замечая, что где-то в маленькой комнате тихо разваливается чья-то жизнь.

Первый день я просто плакала. Лежала, уткнувшись лицом в подушку, и позволяла себе всё, что копилось: злость, обиду, растерянность. Я прокручивала в голове ту ночь — каждый момент, каждое прикосновение. И потом — как он встал, оделся и ушёл, не сказав ни слова. Как смотрел на меня утром, будто меня не было. Будто я была пустым местом.

Я злилась на него. Злилась на себя. Злилась на весь мир, который вдруг стал таким несправедливым. Зачем он это сделал? Зачем притворялся, что ему не всё равно? Зачем говорил, что никуда я не денусь, если сам же первым и сбежал?

На второй день я попыталась взять себя в руки. Написала в университет, узнала насчёт заселения в общежитие. Мне ответили, что место найдётся, надо только приехать и написать заявление. Я даже начала собирать вещи — складывала свитера и книги в сумку, — но потом села на пол и просидела так час, глядя на медведя, которого так и не вытащила.

Потому что уехать было бы легко. Слишком легко. А я не хотела легко. Я хотела понять. Хотела, чтобы он сказал мне что-нибудь. Хоть что-то. Хоть одну фразу, которая объяснила бы, почему он так поступил.

Но он молчал. Телефон не звонил. Сообщения не приходили. Я проверяла каждые полчаса, потом раз в час, потом перестала проверять. И это молчание было хуже всего. Хуже колкостей, хуже насмешек, хуже всего, что он делал раньше. Потому что тогда он хотя бы замечал меня. А теперь — нет.

На третий день я поняла, что не могу больше сидеть в этих четырёх стенах. Не могу смотреть на этот город из окна. Не могу ждать, когда что-то изменится само собой. Надо было что-то решать. И я решила вернуться.

Не потому что простила. Не потому что забыла. А потому что не хотела, чтобы мама, вернувшись, увидела пустой дом и подумала, что я сбежала. Не хотела, чтобы она волновалась. Не хотела, чтобы этот дом остался за ним — с его молчанием, с его пустым взглядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я собрала вещи. На этот раз без спешки, без паники. Просто сложила всё в сумку, проверила, не забыла ли чего, и вызвала такси. Водитель попался разговорчивый, всю дорогу рассказывал про пробки и погоду, и я даже нашла в себе силы кивать и что-то отвечать.

У калитки я расплатилась, вышла и остановилась. Дом смотрел на меня своими окнами, и я вдруг почувствовала, как внутри всё сжимается. Я не знала, что скажу. Не знала, как посмотрю ему в глаза. Не знала, хватит ли у меня сил.

Но я всё равно толкнула калитку и пошла к двери. И когда открыла её, то услышала голоса в гостиной. Мама. Отчим. И его голос — тихий, растерянный. Он что-то говорил, но не договаривал.

Я вошла и остановилась на пороге.

— Мама, — сказала я. — Я здесь.

Мама бросилась ко мне, обняла, начала что-то говорить про поездку, про то, как они волновались. Я обнимала её и смотрела поверх её плеча на него.

Артём стоял в стороне. Смотрел на меня. И в его глазах было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Растерянность. Вина. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

Он не сбежал. Не отвёл взгляд. Просто стоял и смотрел, будто ждал, что я скажу. Будто готов был слушать.

И я поняла, что осталась не зря.

Глава 16

Ужин тянулся бесконечно. Артём сидел напротив неё, ковырял вилкой в тарелке и смотрел. Смотрел, как она улыбается матери, как отвечает на вопросы отца — спокойно, ровно, будто ничего не случилось. Будто эти три дня ничего не значили. Будто он ничего не значил.

Он пытался поймать её взгляд. Снова и снова. Смотрел на неё в упор, ждал, что она хотя бы на секунду поднимет глаза. Но она упорно смотрела только на родителей. На мать, которая что-то рассказывала про поездку. На отца, который кивал и подливал вина. На Георгия, который бесшумно менял тарелки. На кого угодно, кроме него.

— Артём, ты какой-то тихий сегодня, — заметил отец, и он вздрогнул.

— Устал, — соврал он.

— Понятно, — кивнул отец и вернулся к разговору с Мариной.

А она даже не посмотрела. Даже не повернула головы. Просто продолжала что-то говорить матери, и её голос звучал ровно и спокойно, как будто она обсуждала погоду, а не переживала, наверное, самый паршивый вечер в своей жизни.

Артём сжал вилку так, что побелели костяшки. Он вспомнил, как три дня назад она смеялась в книжном. Как закатывала глаза, когда он предлагал ей «Квантовую механику для чайников». Как её пальцы коснулись его губ — легко, невесомо, будто случайно. И как он всё испортил.

Он думал, что она вернулась, потому что хочет поговорить. Думал, что даст ему шанс. Но она просто сидела за столом и вела себя так, будто его здесь не было. И это было хуже любого скандала. Хуже криков. Хуже слёз. Потому что слёзы означали, что ей не всё равно. А это… это было молчание. То самое, которым он её наказал три дня назад. И теперь он получал то же самое в ответ.

— А ты, Артём, как провёл время? — Марина вдруг повернулась к нему, и он вздрогнул.

— Нормально, — ответил он, и голос прозвучал хрипло. — Дом большой. Места хватает.

Он сказал это и тут же пожалел. Потому что она наконец подняла глаза. Всего на секунду. И в этом взгляде было столько всего — холод, обида, усталость, — что у него внутри всё оборвалось.

Она отвела глаза первой. И вернулась к разговору с матерью.

Артём доел ужин, хотя кусок в горло не лез. Дождался, когда все встанут из-за стола, и хотел было подойти к ней, но она уже уходила — в коридор, к лестнице, к себе. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается.

Он не мог так больше. Не мог ждать, пока она соизволит посмотреть на него. Не мог сидеть и делать вид, что всё нормально. Надо было что-то сказать. Что-то сделать. Иначе она снова уйдёт. И на этот раз, возможно, навсегда.

Он поднялся из-за стола и пошёл за ней.

Он догнал её у самой двери. Она уже взялась за ручку, когда он окликнул:

— Подожди.

Она замерла, но не обернулась. Артём подошёл ближе, осторожно взял её за руку — не резко, не грубо, как раньше, — и потянул к себе. Она дёрнулась, но он не отпустил.

— Просто зайди на минуту, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Она колебалась. Он видел, как напряжены её плечи, как она готова в любой момент вырваться и убежать. Но что-то её держало. Может, усталость. Может, то же самое, что не давало ему спать эти три ночи.

Она шагнула в комнату. Он вошёл следом и закрыл дверь.

Она тут же отскочила к стене, и в глазах у неё вспыхнул тот самый страх — привычный, знакомый, от которого у него внутри всё переворачивалось. Она открыла рот, собираясь что-то сказать — наверняка что-то колкое, злое, — но он не дал.

Он подошёл и поцеловал её. Нежно, так нежно, как только умел. Без напора, без требования. Просто прикоснулся губами к её губам, и в этом поцелуе было всё, что он не мог сказать словами: прости, я дурак, я не хотел, я не могу без тебя.

Она замерла. На секунду ему показалось, что она сейчас оттолкнёт его. Но она не оттолкнула. Только руки её, до этого упиравшиеся ему в грудь, медленно опустились.

Он отстранился — всего на пару сантиметров — и обнял её. Крепко, но осторожно, будто боялся, что она рассыплется.

— Я не хотел, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Слышишь? Я не хотел, чтобы ты уходила. Я вообще ничего не хотел из того, что сделал. Я просто… испугался.

Она смотрела на него молча. В глазах у неё стояли слёзы, но она не плакала. Держалась.

— Я больше не буду трусом, — продолжил он, и голос его сорвался. — Обещаю. Только останься. Пожалуйста. Не уходи больше. Я не могу без тебя, понимаешь? Эти три дня… я с ума сходил. Я не знал, где ты, что с тобой. Я проверял телефон каждые полчаса. Я…

Он замолчал, потому что она вдруг всхлипнула. Тихо, едва слышно.

— Ты меня выгнал, — прошептала она. — Ты смотрел на меня, как на пустое место. Я думала, ты меня ненавидишь.

— Ненавижу? — Он почти рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. — Я себя ненавижу за то, что сделал. За то, что заставил тебя плакать. За то, что ты собирала вещи и уходила, а я стоял и смотрел. Я должен был остановить тебя. Должен был сказать хоть что-то. Но я…

Он замолчал, потому что не знал, как объяснить. Как объяснить, что он просто растерялся? Что чувства, которые она в нём вызывала, были слишком сильными, слишком настоящими, и он не знал, что с ними делать?

— Я не умею это, — сказал он наконец. — Не умею… быть с кем-то. Доверять. Говорить о том, что чувствую. Я привык, что все уходят. Мама ушла. Ты уехала. И я решил, что так будет проще. Что если я сам тебя выгоню, то мне не будет так больно, когда ты уйдёшь.

Она смотрела на него, и слёзы всё-таки потекли по её щекам. Но она не отворачивалась. Не отталкивала.

— Останься, — повторил он, и в голосе его была мольба. — Я знаю, что я идиот. Знаю, что заслуживаю того, чтобы ты ушла. Но я прошу. Дай мне шанс. Я исправлюсь. Я…

Она не дала ему договорить. Просто прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо и заплакала — уже не сдерживаясь, громко, как ребёнок. А он обнимал её и гладил по спине, и в горле у него стоял комок.

— Я останусь, — прошептала она наконец, поднимая голову. — Но если ты ещё раз…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не будет «ещё раз», — перебил он. — Никогда.

И поцеловал её снова — на этот раз без нежности, с отчаянием, будто пытался доказать, что она не ошиблась. Что он не подведёт. Что на этот раз всё будет по-другому.

Глава 17

Поцелуй становился глубже, и Артём чувствовал, как она тает в его руках — медленно, неохотно, будто всё ещё боролась с собой. Он провёл ладонями по её спине, чувствуя под свитером тепло кожи, и она тихо выдохнула ему в губы.

— Родители внизу, — прошептала она, отстраняясь на секунду. — Они услышат.

— Тогда нам придётся быть очень тихими, — ответил он и снова поцеловал её, на этот раз медленнее, глубже.

Он потянул за край её свитера, и она подняла руки, позволяя стянуть его через голову. Прохладный воздух коснулся её кожи, и она вздрогнула. Артём посмотрел на неё — растрёпанную, с припухшими от слёз глазами, — и в груди у него сжалось от нежности, которую он раньше не позволял себе чувствовать.

— Ты красивая, — сказал он тихо, и она улыбнулась — впервые за эти три дня по-настоящему.

Он расстегнул её бюстгальтер, и тот упал на пол. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как её пальцы скользят под его футболку, к плечам, к груди. Он стянул футболку сам, нетерпеливо, и она тихо засмеялась — этот звук был самым лучшим, что он слышал за последние дни.

Они опустились на кровать. Артём навис над ней, опираясь на локти, и смотрел на неё сверху вниз. В комнате было темно, только свет из окна падал на её лицо, и он думал о том, что запомнит этот момент навсегда.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал он, и это было обещание.

— Я знаю, — ответила она.

Он целовал её медленно — шею, ключицы, грудь, — и она выгибалась под ним, кусая губу, чтобы не стонать. Её пальцы впивались в его плечи, и от этого прикосновения по всему телу разливался жар.

Он спустился ниже, стянул с неё штаны и бельё — так же медленно, не сводя с неё глаз. Она приподняла бёдра, помогая ему, и когда ткань соскользнула на пол, он на секунду замер, глядя на неё — всю, открытую, свою. Её дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась, и она смотрела на него так, будто ждала чего-то.

Артём раздвинул её ноги — осторожно, ладонями по внутренней стороне бедра, чувствуя, как она дрожит. Он устроился между ними, и когда его член коснулся её влажного тепла, она тихо ахнула, вцепившись в простыню.

— Смотри на меня, — прошептал он.

Она открыла глаза. И он вошёл — медленно, по сантиметру, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её тело сопротивляется и одновременно принимает. Она закусила губу, и он видел, как напряглась жилка у неё на шее, как пальцы комкают простыню.

— Дыши, — выдохнул он, хотя сам едва дышал. — Просто дыши.

Он замер, давая ей привыкнуть. Она была такой тесной, такой горячей, что у него темнело в глазах. Он чувствовал каждый её вдох, каждое сокращение внутри — и думал только о том, чтобы не сорваться, не ускориться, не сделать больно.

— Всё хорошо? — спросил он, и голос сорвался.

— Да, — выдохнула она. — Просто… двигайся.

Он начал медленно — долгие, глубокие движения, почти полностью выходя и снова погружаясь. С каждым разом она подавалась ему навстречу, и он чувствовал, как её бёдра приподнимаются, как ноги обхватывают его талию, притягивая ближе.

— Тише, — прошептал он, когда она тихо застонала. — Родители…

Она кивнула, закусив губу, и он наклонился, чтобы поцеловать её — заглушить стоны, почувствовать её вкус. Поцелуй получился смазанным, потому что оба дышали слишком тяжело, но от этого стало только горячее.

Он ускорился — самую малость, — и ритм изменился. Теперь он входил глубже, резче, и она выгибалась под ним, впиваясь ногтями в его спину. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело напрягается, поднимаясь к пику.

— Артём… — выдохнула она, и он почувствовал, как внутри всё сжимается от этого звука.

— Я здесь, — ответил он, хотя это было глупо. — Я здесь, малышка.

Он приподнял её бёдра, меняя угол, и она ахнула — громче, чем следовало. Он тут же накрыл её рот ладонью, и она поцеловала его пальцы, глядя на него расширенными глазами.

— Тихо, — прошептал он, улыбаясь. — Иначе нас точно услышат.

Она засмеялась — тихо, сдавленно, — и этот смех смешался со стоном, когда он снова вошёл. Он двигался быстрее, чувствуя, как она сжимается всё сильнее, как её тело поднимается навстречу его телу.

— Я почти… — выдохнула она.

— Давай, — прошептал он. — Вместе.

Он почувствовал, как она напряглась, как её внутренние мышцы сжались вокруг него, и через секунду она застонала — приглушённо, уткнувшись ему в плечо. И он последовал за ней, замирая, прижимая её к себе, утыкаясь лицом в её волосы.

Они лежали так несколько минут — тяжело дыша, не разжимая объятий. Артём чувствовал, как её сердце бьётся о его грудь, и это было самым спокойным моментом за последние три дня.

— Надеюсь, они ничего не слышали, — прошептала она наконец, и он тихо рассмеялся.

— Если и слышали, то виду не подадут, — ответил он. — Георгий так точно.

Она улыбнулась и прижалась к нему крепче.

— Я не уйду, — сказала она тихо. — Правда.

— Я знаю, — ответил он и поцеловал её в макушку. — И я больше не сбегу. Обещаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Утро после той ночи было странным. Я проснулась в его объятиях — его рука лежала на моей талии, тяжёлая и тёплая, а дыхание щекотало затылок. На секунду мне показалось, что всё это мне снится. Но нет — вот его плечо под моей щекой, вот его запах на подушке, вот его нога, запутавшаяся в моих.

Я попыталась выбраться, и он тут же проснулся.

— Куда? — пробормотал он, не открывая глаз, и притянул меня обратно.

— Мне надо в ванную.

— Не пущу.

— Артём.

— Ладно, — сдался он, отпуская. — Но быстро.

Я вернулась через пять минут, и он уже сидел на кровати, растрёпанный, сонный, и смотрел на меня так, будто я была чем-то невероятным.

— Чего? — спросила я, чувствуя, как краснею.

— Ничего, — улыбнулся он. — Просто смотрю.

И это было только начало. С того дня он не отлипал от меня ни на шаг. Буквально. За завтраком он садился рядом, а не напротив, и то и дело касался моего колена под столом. Когда я шла в гостиную, он шёл следом. Когда я поднималась к себе, он поднимался вместе со мной.

— Ты меня преследуешь? — спросила я на второй день, когда он в очередной раз появился в дверях моей комнаты с двумя чашками кофе.

— Ага, — согласился он без тени смущения. — А ты против?

— Я… — Я хотела сказать что-то колкое, но не смогла. Потому что он смотрел на меня с этой своей улыбкой, и внутри всё таяло. — Ладно. Заходи.

Он заходил. Каждый раз. И каждый раз садился рядом, ставил чашку на тумбочку и притягивал меня к себе. Мы могли просто сидеть так часами — я с книгой, он с телефоном, — и это было лучше любого разговора.

Родители, конечно, заметили. Мама смотрела на нас за ужином с таким видом, будто пыталась понять, что происходит, но боялась спросить. Отчим хмыкал в усы и делал вид, что ничего не замечает. А Георгий… Георгий был единственным, кто открыто улыбался, подавая нам десерт.

— Что-то вы, я смотрю, сдружились, — заметил отчим на третий день, когда Артём в очередной раз положил мне добавку, не дожидаясь, пока я попрошу.

— А что, нельзя? — Артём поднял бровь.

— Можно, — отчим усмехнулся. — Даже нужно.

Мама промолчала, но вечером, когда мы с ней остались на кухне вдвоём, она вдруг спросила:

— У вас с Артёмом всё хорошо?

Я замерла с чашкой в руках.

— В смысле?

— Ну, вы всё время вместе. Я просто… — Она запнулась. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Вот и всё.

— Я счастлива, — ответила я, и это было правдой.

Она кивнула и больше не спрашивала. А я подумала о том, что, может быть, она всё понимает. Может быть, она видит больше, чем я думаю.

На четвёртый день Артём предложил снова поехать в город. Просто так, без всякой цели.

— Куда? — спросила я.

— Куда хочешь, — ответил он. — В кино. В парк. На набережную. Мне всё равно, лишь бы с тобой.

Мы поехали на набережную. Гуляли, ели мороженое, кормили уток. Он держал меня за руку и не отпускал даже когда мы садились на скамейку.

— Знаешь, — сказал он вдруг, глядя на воду, — я никогда не думал, что буду таким.

— Каким?

— Счастливым, — ответил он просто. — Я думал, что это не для меня. Что я не умею. А с тобой… — Он замолчал, подбирая слова. — С тобой я как будто ожил.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от нежности.

— Ты тоже меня оживил, — сказала я тихо. — Хотя я этого не хотела.

— Почему не хотела?

— Потому что ты был невыносим.

Он рассмеялся — громко, искренне, — и притянул меня к себе.

— Ну, я и сейчас невыносим, — сказал он, целуя меня в макушку. — Просто ты теперь это терпишь.

— Терплю, — согласилась я. — Пока что.

Домой мы вернулись поздно. В гостиной нас ждал Георгий с ужином и с таким видом, будто он всё знал наперёд.

— Приятно видеть вас такими, — сказал он, накрывая на стол.

— Какими? — спросил Артём.

— Счастливыми, — ответил Георгий и вышел, оставив нас вдвоём.

Артём посмотрел на меня через стол, и в его глазах было столько всего, что я не выдержала и улыбнулась.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Я обошла стол и села к нему на колени. Он обнял меня, уткнулся носом в шею, и я почувствовала, как он выдохнул — долго, облегчённо, будто сбросил с плеч что-то тяжёлое.

— Я тебя никуда не отпущу, — пробормотал он. — Ты знаешь это, да?

— Знаю, — ответила я, закрывая глаза. — И я не собираюсь уходить.

Мы просидели так, наверное, час. Просто обнявшись, в тишине, которая больше не была пустой. И я думала о том, что эти каникулы, которые я так боялась, оказались лучшими в моей жизни.

И вот я уже снова собирала вещи, и это было мучительно. Каждая футболка, которую я складывала в чемодан, казалась предательством. Каждый свитер, который я убирала с полки, будто говорил: «Ты уезжаешь». А я не хотела уезжать. Впервые за всё время, что я училась в другом городе, я не хотела возвращаться.

Артём сидел на моей кровати, наблюдая за мной, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Он не говорил ни слова, просто смотрел. И это молчание было тяжелее любых слов.

— Ты можешь мне помочь, а не просто сидеть, — сказала я, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.

— Не хочу, — ответил он. — Если я не буду помогать, ты не соберёшься. И не уедешь.

— Артём.

— Что? — Он поднялся с кровати и подошёл ко мне. — Я серьёзно. Останься.

— Я не могу. У меня учёба. Экзамены.

— Можешь перевестись. Я говорил с отцом. Он может помочь.

Я замерла с футболкой в руках.

— Ты говорил с отцом?

— Да. — Он смотрел на меня в упор. — Он не против. Сказал, что если ты хочешь, то можно попробовать.

— Артём… — Я не знала, что сказать. — Это слишком. Это моя жизнь. Я не могу просто…

— Просто что? — Он подошёл ещё ближе. — Просто остаться со мной? Просто быть счастливой? Почему ты всё время усложняешь?

— Потому что это не так просто! — вырвалось у меня. — Я не могу бросить всё, что у меня есть, ради…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ради меня? — Он приподнял бровь. — Так и скажи. Ради меня.

Я замолчала. Потому что он был прав. Я боялась. Боялась, что если останусь, то потеряю себя. Боялась, что если уеду, то потеряю его. Боялась, что эти каникулы были просто сказкой, а реальность окажется жестокой.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — сказал он тихо. — Вот и всё. Я просто не хочу.

Он притянул меня к себе и поцеловал. И я забыла обо всём. О чемодане, о вещах, об экзаменах. Остались только его губы, его руки, его тепло. Он целовал меня так, будто пытался остановить время, будто хотел запомнить каждое мгновение.

Я не заметила, как мы оказались на кровати. Не заметила, как его руки скользнули под мою футболку. Не заметила ничего, кроме него.

И поэтому мы не услышали шагов. Дверь открылась без стука.

— Я хотела спросить, не нужно ли тебе помочь с… — Мамин голос оборвался.

Мы отскочили друг от друга, как ошпаренные. Я сидела на кровати, растрёпанная, с припухшими губами, а Артём стоял рядом, пытаясь сделать вид, что он тут вообще ни при чём.

Мама стояла в дверях. Её лицо было бледным, глаза расширились от шока.

— Мама, — выдохнула я. — Это не то, что ты думаешь.

— А что это? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Что это, если не то, что я думаю?

Артём шагнул вперёд.

— Марина…

— Не надо. — Она подняла руку, останавливая его. — Я не с тобой говорю.

Она смотрела на меня. И в этом взгляде было столько всего — боль, растерянность, страх, — что у меня внутри всё оборвалось.

— Мама, пожалуйста, — прошептала я. — Давай поговорим.

— О чём? — Она горько усмехнулась. — О том, что ты спишь с сыном моего мужа? О том, что ты… — Она замолчала, не в силах произнести это вслух. — Я не знаю, что сказать. Я просто не знаю.

— Мама…

— Я пойду, — сказала она вдруг. — Мне нужно подумать.

И вышла, закрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть на кровати, чувствуя, как внутри всё разваливается. Артём подошёл и сел рядом.

— Всё будет хорошо, — сказал он, но голос его звучал неуверенно.

— Ты не знаешь этого, — ответила я, и слёзы потекли по щекам. — Ты просто не знаешь.

Глава 19

Утро было тяжёлым. Я проснулась раньше будильника, лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове вчерашний вечер. Мамин взгляд, её дрогнувший голос, её «я не знаю, что сказать». И то, как она вышла и закрыла дверь. Я слышала, как она спустилась вниз, как о чём-то тихо говорила с отчимом, как потом закрылась в своей спальне.

Я стучала. Три раза. Тихо, осторожно.

— Мама, пожалуйста. Давай поговорим.

Тишина. Только шорох за дверью, будто она стояла и не решалась открыть.

— Мама, я уезжаю утром. Я не хочу уезжать вот так.

И снова тишина. Я постояла ещё минуту, прижавшись лбом к двери, а потом развернулась и пошла к себе. Слёзы я позволила себе только в комнате, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал.

Артём пришёл через полчаса. Сел рядом, обнял, ничего не говоря. И это было лучше любых слов.

— Она не открыла, — прошептала я.

— Я знаю, — ответил он. — Я слышал.

— Что мне делать?

— Уезжать, — сказал он просто. — Ты не можешь пропустить начало семестра. А с мамой… — он помолчал, — с мамой я поговорю. За тебя.

Я подняла голову и посмотрела на него.

— Ты?

— А кто ещё? — Он пожал плечами. — Это же я во всём виноват. Мне и разгребать.

— Артём…

— Не спорь. — Он прижал палец к моим губам. — Ты едешь учиться. Сосредоточься на экзаменах. А я тут разберусь. Обещаю.

Я хотела сказать, что это несправедливо, что это моя мама, что я должна сама. Но сил не было. И, честно говоря, я была ему благодарна. За то, что он взял это на себя. За то, что не оставил меня одну с этим грузом.

В аэропорт он меня повёз сам. Всю дорогу держал за руку, а у входа в терминал вдруг остановился и притянул меня к себе.

— Я буду звонить, — сказал он. — Каждый день. И приеду, как только смогу. Ты только учись там. И не вздумай найти себе кого-нибудь поумнее.

— Поумнее тебя? — Я слабо улыбнулась. — Это будет несложно.

— Вот поэтому и не вздумай, — проворчал он и поцеловал меня — крепко, долго, так, что у меня подкосились ноги.

— Я буду скучать, — прошептала я, отстраняясь.

— Я тоже, — ответил он. — Очень.

Я прошла через контроль и обернулась. Он стоял у входа, руки в карманах, и смотрел мне вслед. Я помахала ему. Он поднял руку в ответ.

В самолёте я заняла своё место у окна, пристегнулась и закрыла глаза. В голове всё ещё звучал мамин голос, её «я не знаю, что сказать». Но теперь к этому добавилось и другое — обещание Артёма. Он справится. Я почему-то верила, что справится.

Самолёт взлетел, и город внизу начал уменьшаться, превращаясь в россыпь огней. Я смотрела в окно и думала о том, что эти каникулы изменили всё. Я приехала в этот дом, чтобы сбежать от семьи. А уезжала — с человеком, который стал мне ближе всех. И с надеждой, что всё ещё можно исправить.

Прошло три недели. Три недели, которые тянулись, как один бесконечный день. Я считала их по сообщениям в телефоне — коротким, сухим, будто он писал их на бегу. «Доброе утро». «Как дела?» «У меня всё нормально, работаю». И всё. Ни звонков, ни долгих разговоров, ни того тепла, которое я помнила по его голосу.

Сначала я думала, что это временно. Что он разбирается с мамой, с работой, с делами. Что он просто занят. Но шли дни, и короткие сообщения становились всё короче, а паузы между ними — всё длиннее.

Я говорила себе, что не должна сомневаться. Что он сказал — верить. Что он обещал поговорить с мамой, что он не сбежит. Но по ночам, лёжа в общежитии, слушая, как соседка сопит на своей кровати, я прокручивала в голове его слова. «Я не хочу, чтобы ты уезжала». «Я тебя никуда не отпущу». «Я буду звонить каждый день».

Он не звонил.

Однажды я не выдержала и набрала его сама. Гудки шли долго, потом он взял.

— Привет, — сказал он, и голос был какой-то далёкий. — Ты чего?

— Просто… — Я запнулась. — Просто захотела услышать тебя.

— Я на работе, — ответил он. — Давай позже.

И повесил трубку.

Я сидела с телефоном в руке и смотрела на экран. «Позже». Я ждала этого «позже» до полуночи. Он не перезвонил.

На следующий день я написала маме. Просто «привет, как ты?». Она прочитала сообщение — я видела галочки — и не ответила. Ни через час, ни через день. Тишина.

И тогда я подумала: может, он и не собирался ничего решать. Может, все его слова были просто словами. Может, он сказал их, чтобы я уехала и не мешала. Может, он и сейчас там, в этом доме, и рад, что меня нет.

Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Я вспоминала его руки, его губы, его шёпот. И думала: неужели это было игрой? Неужели он просто играл со мной, как и говорил в самом начале?

Но потом я одёрнула себя.

Нет. Я обещала верить ему. Я сказала, что буду. И если сейчас я начну сомневаться, то чем я лучше его? Чем я лучше всех тех, кто уходил от него, кто бросал его, кто не верил?

Я села, взяла телефон и написала ему снова. Просто «я скучаю». И отложила телефон, не дожидаясь ответа.

Он ответил через два часа. «Я тоже».

И это короткое «я тоже» почему-то придало мне сил. Может, он и правда занят. Может, у него всё сложно. Может, он разбирается с мамой, и это не так просто, как он думал.

Я не знала. Но я решила ждать. Потому что верить — это выбор. И я его сделала.

Эта неделя была худшей в моей жизни. Я почти не спала, почти не ела — только пила кофе и смотрела в телефон, ждала, когда же он ответит. Сообщения приходили всё реже, и каждое было коротким, как выдох. «Занят». «Позже». «Прости».

Я уже не знала, что и думать. Может, он передумал. Может, мама убедила его, что это неправильно. Может, он просто понял, что я — не то, что ему нужно. Я прокручивала в голове каждое его слово, каждый поцелуй, каждое прикосновение, и пыталась понять, где была ложь. И не находила. И от этого было ещё хуже.

Соседка по комнате смотрела на меня с тревогой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты вообще ела сегодня? — спрашивала она.

— Потом, — отвечала я и снова утыкалась в телефон.

На восьмой день я сдалась. Просто легла на кровать, уставилась в потолок и позволила себе не ждать. Не проверять телефон. Не надеяться. Может, так будет легче. Может, если я перестану ждать, то и боль утихнет.

И именно в этот момент в дверь постучали.

Я не сразу поняла, что это не соседка. Стук был другой — настойчивый, уверенный. Я поднялась, поплелась к двери и открыла.

На пороге стоял Артём.

С букетом цветов. Счастливый. Уставший, но счастливый. В куртке, с рюкзаком за плечом, и с таким видом, будто он только что выиграл в лотерею.

— Привет, — сказал он, улыбаясь.

Я стояла и смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове было пусто. Только сердце колотилось где-то в горле.

— Ты… — начала я и запнулась. — Ты здесь.

— Здесь, — подтвердил он и шагнул через порог, закрывая за собой дверь.

— Но… — Я всё ещё не могла собраться с мыслями. — Ты не звонил. Ты писал эти дурацкие короткие сообщения. Я думала, что ты…

— Знаю, — перебил он, и улыбка его стала виноватой. — Знаю, что ты себе надумала. И я всё объясню. Обещаю. Но только после того, как ты поешь.

— Что? — Я уставилась на него.

— Ты не ела, — сказал он, оглядывая меня с головы до ног. — Я же вижу. Ты вся бледная, глаза впалые. Ты себя до ручки довела.

— Артём…

— Нет, — твёрдо сказал он. — Сначала еда. Потом разговоры. Я тут недалеко видел кафе. Пошли.

Он взял меня за руку и потянул к двери. Я шла за ним, всё ещё не веря, что это происходит наяву. Что он здесь. Что он держит меня за руку. Что он привёз мне цветы.

В кафе он заказал мне суп, салат и чай. Себе — только кофе. И смотрел, как я ем, с таким видом, будто это было самое важное дело в его жизни.

— Ты невероятный, — сказала я, отодвигая пустую тарелку. — Ты знаешь это?

— Знаю, — ответил он. — Но приятно слышать.

— А теперь рассказывай.

Он вздохнул и откинулся на спинку стула.

Глава 20

Артем

Я вернулся в дом на следующий день после её отъезда. Дом встретил меня тишиной — тяжёлой, давящей, будто все стены знали, что что-то не так. Отец был в кабинете, Марина — на кухне. Я не стал тянуть.

— Мне нужно поговорить с вами обоими, — сказал я, остановившись в дверях.

Отец поднял голову от бумаг, посмотрел на меня внимательно. Марина замерла с чашкой в руках.

— Что случилось? — спросил отец.

Я вошёл и закрыл за собой дверь.

— Это насчёт её, — начал я. — Насчёт нас. Я люблю её. И я знаю, что вы видели. Я не собираюсь ничего скрывать.

Отец откинулся в кресле, сложил руки на груди.

— И что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я хочу, чтобы ты понял. Это не игра. Это не блажь. Я… — Я замолчал, подбирая слова. — Я не могу без неё.

Отец смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

— Ты взрослый человек, Артём. Я не буду лезть в твою личную жизнь. Если ты уверен — действуй.

Я выдохнул. С отцом было проще, чем я думал.

А потом заговорила Марина.

— А я не так уверена, — сказала она тихо, но твёрдо. И я увидел в её глазах то, чего боялся больше всего: страх. — Ты — сын моего мужа. Она — моя дочь. Это… это неправильно, Артём. Что подумают люди? Что будет с ними?

— Мне плевать, что подумают люди, — ответил я.

— А ей? — Марина подняла бровь. — Ты уверен, что ей плевать? Ты уверен, что она готова к тому, что о ней будут говорить?

Я замолчал. Потому что не знал. Я никогда не спрашивал её об этом.

— Я не хочу, чтобы она страдала, — продолжила Марина, и голос её дрогнул. — Она и так натерпелась. Сначала переезд, потом эта обстановка, потом ты… Ты же сам её выгонял, Артём. Ты говорил ей, что ей здесь не место. А теперь ты говоришь, что любишь её?

— Я знаю, что был неправ, — сказал я, и это было трудно. Признавать свои ошибки — всегда трудно. — Я знаю, что сделал ей больно. Но я хочу это исправить. Я хочу быть с ней. И я готов доказать это.

— Как? — спросила она.

— Дайте мне месяц, — сказал я. — Три недели. Я докажу, что я не играю. Что я серьёзен. Что я достоин её.

Марина смотрела на меня долго. В её глазах боролись страх, сомнение и что-то ещё — может быть, надежда.

— Месяц, — повторила она. — И если за это время я хоть раз увижу, что ты несерьёзен…

— Не увидите, — перебил я.

— Месяц, — сказала она твёрдо. — А потом я решу.

Я кивнул.

— Спасибо.

Выйдя из кабинета, я прислонился к стене и выдохнул. Месяц. У меня был месяц, чтобы доказать, что я не пустое место. Что я могу быть тем, кто заботится. Кто не сбегает.

И я знал, с чего начать. С работы. С квартиры. С себя.

Первое, что я сделал, — пошёл к начальнику и попросил перевести меня в отдел с меньшей нагрузкой. Мне пошли навстречу. Потом начал искать квартиру в её городе. Небольшую, но уютную, чтобы ей было куда прийти. Чтобы она знала: я рядом. Всегда.

И только потом, когда всё было готово, я позвонил ей. Но она не взяла. Я написал. Коротко. «Занят». «Позже». Потому что не хотел говорить, пока не буду уверен. Пока не смогу приехать и сказать: «Вот. Я здесь. Я всё сделал».

А потом приехал. И увидел её — бледную, с впалыми глазами, с телефоном в руке. И понял, что чуть не опоздал. Что эти три недели были пыткой не только для неё, но и для меня.

Но теперь я стоял перед ней, с цветами, с квартирой, с решением. И знал, что больше не сбегу.

Алиса

Я лежала на его груди, слушая, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно. Его рука медленно скользила по моей спине — вверх-вниз, вверх-вниз, — и от этого прикосновения по всему телу разливалось тепло.

Квартира была небольшой, но уютной. Он всё сделал сам — выбрал мебель, повесил шторы, даже поставил на подоконник кактус, потому что «ты же любишь растения, а кактус не завянет, даже если я забуду его полить». Я смотрела на этого кактуса и чувствовала, как внутри всё сжимается от нежности.

— Я всё ещё не верю, — прошептала я.

— Во что? — спросил он, не открывая глаз.

— Во всё. Что ты здесь. Что ты сделал это. Что мама… — Я замолчала, потому что голос дрогнул. — Что она правда дала добро.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Это всё реальность, — сказал он тихо. — Я здесь. Квартира здесь. И твоя мама… — Он улыбнулся. — Она дала мне месяц. И я его отработал. Почти.

— Почти?

— Ну, — он пожал плечами, — осталось пару дней. Но я уверен, что она не передумает.

Я улыбнулась и уткнулась лицом в его плечо. Он пах знакомо — тем самым запахом, который я запомнила ещё в первую ночь. И от этого запаха внутри всё успокаивалось.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что не сдался. За то, что поверил. За то, что…

Он не дал мне договорить. Притянул к себе и поцеловал — медленно, глубоко. И его руки снова начали исследовать моё тело — скользить по спине, спускаться к талии, к бёдрам.

— Что опять? — выдохнула я, отстраняясь на секунду. — Неужели тебе не хватило, Артём?

— Мне никогда не будет тебя хватать, — усмехнулся он и перевернул меня на живот.

Я ахнула, уткнувшись лицом в подушку, а его руки уже заскользили по моей спине — от плеч к пояснице, медленно, дразняще. Он наклонился и поцеловал меня в шею, и от этого поцелуя по всему телу пробежали мурашки.

— Артём… — выдохнула я.

— Ммм? — Он прикусил мочку уха.

— Мы только что…

— И что? — Он усмехнулся мне в шею. — Я же сказал. Никогда не будет хватать.

Его рука скользнула ниже, и я выгнулась, вцепившись в простыню. А он продолжал целовать мою спину — медленно, нежно, — и я чувствовала, как внутри всё снова закипает.

— Ты невыносим, — простонала я.

— Знаю, — согласился он. — Но ты же меня терпишь.

И я терпела. Потому что он был прав. Я готова была терпеть его вечно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Год спустя

Я проснулась от того, что солнечный свет падал на лицо. В квартире было тихо, только где-то на кухне капала вода из крана — Артём опять не закрутил. Я потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашнего, и улыбнулась.

Он лежал рядом, на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло до пояса, и я видела его спину — широкую, с россыпью родинок, которые я знала наизусть. Мне захотелось провести по ней пальцами, но я не стала. Пусть спит.

Встала тихо, на цыпочках, и пошла на кухню. Включила чайник, достала две чашки. За окном город уже просыпался — машины, люди, суета. А у нас было тихо. Наше маленькое королевство из двух комнат, кухни и кактуса на подоконнике.

— Ты чего встала так рано? — послышалось за спиной.

Я обернулась. Артём стоял в дверях, сонный, растрёпанный, в одних домашних штанах. И смотрел на меня так, будто я была самым красивым, что он видел в своей жизни.

— Чайник, — ответила я. — Ты опять кран не закрутил.

— Забыл, — признался он, подходя. Обнял меня сзади, уткнулся носом в шею. — Прости.

— Прощаю, — сказала я, хотя ни капли не злилась.

Он поцеловал меня в плечо, потом в шею, потом за ухом. И его руки начали медленно скользить по моей талии.

— Артём, — предупредила я.

— Что? — невинно спросил он.

— Чайник.

— Чайник подождёт.

Он развернул меня к себе и поцеловал — медленно, глубоко. И я забыла про чайник. Забыла про всё.

Потом мы сидели на подоконнике — на том самом, где стоял кактус, — пили чай и смотрели на город. Он обнимал меня за плечи, а я прижималась к его боку.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я тут подумал.

— О чём?

— О том, что если бы мне год назад сказали, что я буду жить в другом городе, с тобой, и буду счастлив… — Он покачал головой. — Я бы не поверил.

— А сейчас?

— А сейчас я не могу представить, как жил без этого.

Я улыбнулась и поцеловала его в щёку.

— Я тебя люблю, — сказала я просто.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Я тебя тоже, — ответил он. — Очень.

И мы сидели так, на подоконнике, с чашками чая, и смотрели, как просыпается город. А кактус на подоконнике молчал и, кажется, был счастлив за нас.

На следующий день мы поехали к родителям. Мама встретила нас на пороге — обняла меня, поцеловала в щёку, а потом посмотрела на Артёма и улыбнулась.

— Ну что, — сказала она, — Должна признать, ты и правда справился.

Артём выдохнул — я почувствовала, как он расслабился.

— Спасибо, — сказал он. — Я не подведу.

— Не подведи, — согласилась мама. — А то знаю я вас.

И мы засмеялись все вместе — мама, я, Артём и даже отчим, который выглянул из кабинета на шум. А вечером, когда мы вернулись домой, Артём вдруг остановился в коридоре и посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что я понял? — спросил он.

— Что?

— Что все эти «никогда», «нельзя», «неправильно» — это просто слова. — Он притянул меня к себе. — А на самом деле можно всё. Если очень хотеть. И если очень любить.

Я смотрела на него — моего сводного брата, моего самого близкого человека, мою любовь, — и понимала, что он прав. Можно всё. Даже то, во что никто не верит.

Он поцеловал меня, и мир вокруг перестал существовать. Остались только мы — здесь, сейчас, в нашей маленькой квартире, с нашим кактусом на подоконнике и с нашей жизнью, которую мы построили сами.

И это было самое красивое «долго и счастливо», которое я могла себе представить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец