Выбрал(а) тебя

Глава 1

— Катюша, спускайся! Отец вернулся!

— Бегу! — отозвалась я, нехотя отрываясь от страниц.

В руках — очередной роман, где главный герой, властный и харизматичный мужчина «за тридцать», одним тяжёлым взглядом заставлял моё девичье, наивное сердечко биться быстрее. До их первого поцелуя с героиней оставалось всего пара страниц, и учёба в этот момент казалась чем‑то бесконечно далёким, почти нереальным. Но папа — это святое. Пропустить его возвращение из очередной «командировки» было бы просто немыслимо.

Я настолько любила отца, что готова была следовать за ним по любым гарнизонам, лишь бы слышать его неизменное, тёплое: «Катюша, доченька». Мы с мамой — две боевые единицы нашего генерала, его надёжный и тихий тыл. Вот только в последнее время его «задания» случались всё чаще, а взгляд папы становился всё тяжелее, словно он носил на плечах невидимый груз, о котором нам знать не полагалось.

— Папуля! — я вихрем влетела в кабинет, совершенно не глядя по сторонам.

На мне была любимая розовая пижама: хлопковая рубашка с короткими шортами, густо сдобренная мелкими цветочками. Мой «домашний» облик, уютный и совершенно несерьёзный — в точности как и его хозяйка. Отец, увидев меня, тут же поднялся из‑за стола, раскрывая свои большие, надёжные объятия.

— Привет, солнышко, — он крепко прижал меня к себе, по‑отцовски целуя в макушку.

Для него я навсегда останусь маленькой девочкой, хотя через неделю мне исполнится целых двадцать лет. И неважно, что я уже сама могу читать лекции по истории искусств — в его глазах я всё та же малышка с бантами.

— Опять дома весь день просидела за своими книжками? — он сделал вид, что ругает меня, но в уголках его губ притаилась улыбка. Мы оба знали: он втайне рад, что его дочь не ищет приключений на сомнительных тусовках, а ведёт почти затворнический образ жизни.

— Так точно! — я шутливо приложила руку к виску, имитируя воинское приветствие.

— Вот учи тебя, учи… К пустой голове руку не прикладывают, — усмехнулся отец.

— А она не пустая, она образованная! — я весело рассмеялась, но вдруг осеклась.

Затылок обдало резким холодом, будто в кабинете настежь распахнули окно. Кожу закололо сотнями невидимых иголочек — как говорил отец, это верный знак того, что на тебя смотрят. Пристально. Изучающе. Слишком тяжёлый, почти физически ощутимый взгляд.

Я медленно повернула голову и… словно на полном ходу врезалась в бетонную стену. Вдребезги. Сердце пропустило удар. Раз. Два. Внутри всё сжалось, и я мысленно приказала себе: «Дыши, Катя, просто дыши».

В глубоком кожаном кресле у окна, в тени тяжёлых штор, сидел он. Единственный мужчина, от которого моё сердце и голова окончательно сходили с ума. Да что уж скрывать — всё моё тело реагировало на него слишком остро, слишком неправильно. Арсений.

Взгляд этого человека всегда был слишком проницательным. Он не просто смотрел — он проникал в самую суть, читая мысли, о которых я сама ещё даже не догадывалась. По крайней мере, мне так казалось. Человек‑кремень. Мужчина с холодным сердцем. И лучший друг моего отца.

Тёмные, почти чёрные волосы, уже тронутые благородной сединой, острые скулы и волевой подбородок. В свои сорок четыре он не просто выглядел хорошо — он выглядел опасно. В его обманчивом спокойствии чувствовалась мощь хищника, который всегда готов к броску, даже если вам кажется, что он расслаблен.

— Ой… Арсений Владимирович, здравствуйте.

— Здравствуй, Екатерина, — его голос, низкий, вибрирующий, прошил меня насквозь, заставляя внутренности сжаться в тугой узел.

Я невольно одёрнула короткие шорты, внезапно почувствовав себя почти обнажённой под этим его нечитаемым взглядом. Розовые цветочки на пижаме вдруг показались мне самым нелепым нарядом во вселенной.

— Пап, ну почему не сказал, что Арсений Владимирович приедет? Мы бы с мамой быстренько накрыли на стол… А так теперь придётся ждать. Не знали, что ты вернёшься сегодня так рано.

Отец лишь улыбнулся, мягко приобняв меня за плечи:

— Хотел сделать сюрприз моим любимым девочкам.

Возможно, кто‑то бы улыбнулся такой милой картине — отец и дочь. Но только не Арсений. Я же говорю — кремень. Он просто продолжал молча наблюдать за тем, как я неловко переминаюсь с ноги на ногу и что‑то невпопад отвечаю отцу.

Снова пересекшись с ним взглядом, я вздрогнула: мне почудилось в его глазах нечто иное — тёмное, жадное и тягучее… Нет, определённо просто показалось. Где я — наивная студентка в домашнем наряде, а где Арсений Климов. Смешная.

— Я ненадолго, — Арсений прервал затянувшееся молчание. Его голос, подобно низкому рокоту, заполнил пространство кабинета, вытесняя из него весь кислород.

Он бросил на отца короткий, многозначительный взгляд — тот самый, который ставит жирную точку. Я слишком хорошо знала этот жест: разговор, ради которого Климов приехал, уже окончен. Всё самое важное — тени прошлого, дела, имеющие отношение к большим деньгам и чужим жизням — уже остались там, за закрытой дверью, до того, как я ворвалась в кабинет в своей нелепой пижаме.

Мне следовало уйти первой. Исчезнуть, вернуться в свою комнату, раскрыть книгу на странице с закладкой и заставить себя сопереживать выдуманным героям. Но я замерла, не в силах пошевелиться, словно мои босые ступни навечно приросли к дорогому паркету. Каждая секунда в его присутствии была для меня на вес золота. Я жадно ловила крупицы его внимания, впитывая их, как иссушённая земля впитывает редкие капли дождя.

Они были странной, почти невозможной парой друзей. Мой отец, Валентин Аркадьевич — образцовый генерал, человек чести, отдавший жизнь служению закону. И Арсений Климов — фигура из сумеречного мира, мужчина, ушедший в тень криминальных структур, где действуют совсем другие правила.

Как они умудрялись сохранять дружбу, не сталкиваясь своими полярными мирами, оставалось загадкой. Но я знала: эту связь не разорвать. Когда‑то давно Климов вытащил отца из пекла, заплатив за это собственной кровью. А отец… отец просто умел помнить добро и быть верным до конца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А ещё Арсений был тем самым человеком, в которого я была влюблена, кажется, всю свою сознательную жизнь. Это чувство росло вместе со мной, превращаясь из детского восхищения в безнадёжную и мучительную страсть. Глупо? Да. Наивно? Безусловно. Но разве сердцу прикажешь не биться, когда он просто произносит твоё имя?

Но его сердце было заперто на глухой засов, ключи от которого давно канули в вечность. Для Климова существовала лишь одна женщина — Ольга. Его первая и последняя истинная любовь. Она подарила ему троих детей и ушла слишком рано, сгорев, как яркая комета. С тех пор в его глазах поселился ледяной холод, который не могла растопить ни одна женщина в мире. Он жил в своём персональном склепе из памяти и долга, и в этом склепе не было места для такой, как я.

— Сень, и правда, оставайся на ужин, — голос отца вырвал меня из оцепенения. Он мягко положил руку мне на плечо, и в этом жесте было столько отеческого тепла. — Катюша права, мы так редко видимся в последнее время.

Климов медленно, почти нехотя, перевёл взгляд с отца на меня. В его глазах на мгновение отразилось всё моё смятение. У меня перехватило дыхание. Казалось, он видит меня насквозь — каждую тайную мысль, каждый вздох, посвящённый ему, всю ту глупую влюблённость, которую я так отчаянно пыталась скрыть за вежливой улыбкой.

— Дела не ждут, Валентин, — сухо ответил Арсений.

В этом «не ждут» была вежливая, но непробиваемая стена. Я почувствовала, как ладонь отца чуть сильнее сжала моё плечо — инстинктивный жест защиты. Словно папа на мгновение почувствовал исходящую от друга опасность.

— Катюша, проводи дядю Арсения, — попросил он.

Голос отца доносился будто издалека. Я лишь кивнула. Арсений вышел из кабинета первым — его походка была плавной. Я следовала за ним, стараясь не смотреть на его широкую спину, обтянутую дорогим пиджаком, но взгляд то и дело соскальзывал на мощный разворот его плеч.

Мы спускались по лестнице в тяжёлом молчании. В холле было прохладно, но мне казалось, что воздух вокруг Климова буквально плавится. У самой двери он остановился. Медленно, с пугающей грацией надел пальто. Я замерла чуть поодаль, нервно комкая в пальцах край своей розовой рубашки.

— Я рада, что вы зашли к нам… — наконец выдавила я. — Папа очень скучает по вашим посиделкам.

— Я тоже был рад его увидеть, — Арсений медленно обернулся.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и на долю секунды его взгляд перестал быть взглядом «друга семьи». В нём промелькнуло что‑то тёмное, первобытное и невыносимо тяжёлое. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Воздух между нами будто сгустился. Его близость обжигала, заставляла сердце биться так сильно, что, казалось, он мог услышать этот бешеный ритм.

— Растёшь, Катерина, — негромко произнёс он. Его низкий голос вибрировал где‑то глубоко у меня в груди. — Книжки всё те же, а вот взгляд… взгляд меняется.

Я хотела возразить, заявить, что я уже не та девчонка, что могу быть интересной, умной, достойной его внимания — но язык словно прилип к нёбу. Взгляд невольно скользнул к его губам, и я тут же опустила глаза, испугавшись, что он прочёл мои мысли.

Арсений протянул руку. Я зажмурилась, сама не зная, чего жду — прикосновения, поцелуя, насмешки? Но он лишь поправил мой воротничок, едва коснувшись шеи кончиками пальцев. Этого мимолётного прикосновения хватило, чтобы по телу прошёл электрический разряд.

— Береги отца, — добавил он тише, и в его глазах снова воцарился холод. — И не читай по ночам. В книгах всё слишком красиво, чтобы быть правдой. В жизни, Катя, всё гораздо жёстче.

Он отстранился, повернулся и направился к двери. Каждое его движение было отточенным, уверенным, словно он не просто уходил из дома — оставлял позади очередную главу, которая для него уже ничего не значила.

Тяжелая дверь закрылась за ним с глухим стуком, отрезая его мир от моего. Я осталась стоять в полумраке холла, не в силах пошевелиться. Ладонь сама собой взлетела к шее, прижимаясь к месту, где кожа всё ещё горела от его касания.

Из кухни доносился аромат маминых пирожков, слышался её тихий голос. Жизнь в доме продолжалась, но для меня всё изменилось. Мир будто перевернулся, и я больше не знала, где верх, а где низ.

Медленно, словно во сне, я поднялась к себе. Комната встретила меня привычным уютом: книжные полки, фотографии в рамках, мягкий плед на кровати. Всё было на своих местах — и в то же время всё стало другим.

Я подошла к дивану и взяла в руки тот самый роман. Посмотрела на обложку с мускулистым красавцем и вдруг поняла — это всё пресная сказка. Выдуманные страсти, картонная романтика, бледная тень того, чего я на самом деле хочу.

Я не стала открывать книгу. Вместо этого решительно поставила её на полку, в самый дальний угол. Моя собственная история только что началась, и в ней не будет места бумажным героям.

Опустившись на край кровати, я обхватила колени руками. В голове крутились его слова: «Растёшь, Катерина… Взгляд меняется». Что он имел в виду? Заметил ли он во мне что‑то новое — или просто отметил неизбежное взросление? А это прикосновение… Случайность? Или в нём был какой‑то смысл?

В груди бушевала целая буря чувств: восторг, страх, надежда, отчаяние. Я знала, что этот вечер изменил всё. Больше не получится прятаться за книжными страницами, притворяться, что моё сердце не бьётся чаще, когда он рядом.

За окном медленно сгущались сумерки. Где‑то далеко, в городе, жил человек, который даже не подозревал, какую бурю вызвал одним своим присутствием. Арсений Климов. Мужчина, которого я любила столько лет — и который, возможно, никогда не посмотрит на меня так, как мне хотелось бы.

Но теперь я знала главное: я больше не та маленькая девочка, что прячется за папиной спиной. Я — Катя. И я готова встретиться со своей жизнью лицом к лицу, какой бы жёсткой она ни была.

Поднявшись, я подошла к окну. Вдалеке, на освещённой улице, мелькнула тёмная фигура — или мне только показалось? Сердце на мгновение замерло, а потом забилось чаще. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть хоть что‑то в сгущающейся тьме.

Нет, никого. Просто игра воображения. Но где‑то внутри, глубоко‑глубоко, теплилась надежда. Глупая, наивная, но такая живая. Надежда, что однажды он вернётся. Не как друг семьи — а как человек, который видит во мне женщину.

Глава 2

Я вяло ковырялась в тарелке, аппетит пропал напрочь. Отец что-то воодушевленно рассказывал маме, но я совершенно не улавливала суть разговора, витая в своих мыслях.

— Что?.. — переспросила я, вырванная из оцепенения его голосом.

— Катюш, ты где опять летаешь? — папа добродушно усмехнулся. — Я же говорю: взял отпуск на неделю. Специально подгадал под твой день рождения, все-таки двадцать лет бывает один раз в жизни. Хочу вывезти вас с мамой в горы. Покатаемся на лыжах, проведем время вместе, как в старые добрые времена.

— Это было бы просто замечательно, — я заставила себя улыбнуться, хотя на душе неспокойно.

Сердце в этот момент откликалось только на одно имя. Думаю о том, что было бы намного проще, если бы у Арсения была страница в соцсетях, как у моих одногруппников. Я могла бы тайно мониторить его жизнь: где бывает, что делает, есть ли у него кто-то… Но Климов был человеком взрослым и достаточно замкнутым. Спросить его номер у отца я не решалась — это сразу вызвало бы подозрения, а о моих чувствах никто не должен был догадываться.

— Если хочешь, можешь позвать с собой подругу, — добавил отец. — Скажи, что я всё оплачу.

Близких подруг у меня не было, а того, кого я отчаянно хотела позвать, отец бы никогда не одобрил.

— Давайте поедем только втроем, — тихо предложила я, но папа вдруг нахмурился, что-то обдумывая.

— А я уже позвал Арсения. Он сейчас отошел от дел, решил выдохнуть. Подумал, как раз отличный повод вспомнить былое. Совсем мы старые стали…

— Ну какой ты старый, Валечка, — мама нежно провела ладонью по его щеке, и взгляд отца мгновенно потеплел.

Если у меня и будут когда-нибудь отношения, то только такие — полные доверия и нежности.

— Арсений Владимирович с детьми поедет или один? — я постаралась, чтобы мой вопрос прозвучал максимально обыденно, но пальцы под столом судорожно сжали салфетку.

— Точно без детей, у них своих дел полно. Возможно, возьмет с собой женщину, нужно будет уточнить этот вопрос… Может, еще Стас с Колькой подтянутся. Хочу увидеть всех парней, с кем служил. Жаль, что многих уже нет в живых.

Слова о «женщине» отозвались неприятной горечью. Перед глазами тут же возник образ эффектной красотки рядом с ним. На фоне его пассий я всегда смотрелась проигрышно. У него были женщины — на одну ночь или на месяц, я не знала точно. Но они никогда не задерживались в его жизни надолго. По крайней мере, он официально отца ни с кем не знакомил.

Я до сих пор помню тот случай на совместном отдыхе. Мы были с его детьми и я случайно подслушала, как папа выговаривал ему, просил больше не брать с собой эскорт. «Это плохо влияет на детей, Арсений, имей совесть», — чеканил отец. На что Климов ответил равнодушным тоном: «Я их ни с кем не знакомлю, Валентин. Просто удобно, когда под рукой».

Помню, как в тот момент мне стало невыносимо мерзко на душе. В свои семнадцать я, конечно, понимала, что богатые и влиятельные мужчины не брезгуют подобными услугами, но втайне надеялась, что у него всё иначе. Что он выше этого. Оказалось — нет. Для него женщины были лишь удобным функционалом, дополнением к комфорту, как дорогой автомобиль или швейцарские часы.

И теперь, в мой двадцатый день рождения, он может привезти одну из таких «удобных» женщин. Ту, что будет смотреть на меня свысока, пока я буду мечтать о нём, в своих фантазиях.

— Выезжаем во вторник. Возьми с собой побольше теплых вещей, — сказал отец, уже переключаясь на организационные моменты. — Не думаю, что мы найдем что-то нормальное в местных магазинах, там всё втридорога и выбор так себе.

— Хорошо, пап, — кротко ответила я, хотя внутри всё протестовало против этого «хорошо».

В голове уже зрел план. Тёплые вещи — это само собой, но среди свитеров крупной вязки и лыжных штанов должно было найтись место для чего-то совершенно иного. Для того, что заставит Арсения Климова хотя бы на секунду увидеть во мне не дочку боевого товарища, а женщину, от которой перехватывает дыхание.

Времени оставалось в обрез. Всего несколько дней, чтобы из «дочки друга» превратиться в ту, чьё присутствие в горах станет для него испытанием, а не просто фоном для мужских посиделок.

Вечер прошел размышлениях. Я перебирала свой гардероб, безжалостно откладывая в сторону всё слишком «милое», слишком «розовое» и слишком «детское». Мне нужно было нечто особенное. То, что подчеркнет каждый изгиб фигуры, которую я так тщательно прятала под безразмерными худи в университете.

Я прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как к щекам приливает жар — на этот раз не от смущения, а от жгучей досады на саму себя. У меня ведь даже белья нормального нет! Всё какое-то девичье, хлопковое... Что я за девушка такая?

В голове сразу всплыли образы тех женщин, которых Арсений называл «удобными». Уверена, под их дорогими платьями всегда скрывался шелк и кружево, а не милые цветочки. Если я хочу, чтобы он перестал видеть во мне ребенка, начинать нужно с самого главного. С того, что скрыто от глаз, но дает ту самую уверенность в каждом жесте.

— Мне срочно нужен шопинг, — прошептала я в пустоту комнаты, и в этом шепоте прозвучал вызов самой себе.

До вторника оставалось всего ничего. Завтра же я отправлюсь в самый дорогой торговый центр. Если жизнь «гораздо жестче», как сказал Климов, то и встречать её нужно во всеоружии.

Я открыла шкаф и критически осмотрела свои полки. Розовые пижамы, растянутые футболки для сна, уютные, но совершенно асексуальные вещи. Все это отправится вглубь, подальше. В горы со мной поедет совсем другая Катя. Та, которая заставит его взгляд снова стать «темным и жадным», но на этот раз — не на долю секунды.

— Держитесь, Арсений Владимирович, — прошептала я своему отражению, и в глазах промелькнул недобрый, предвкушающий огонек. — Я всё-таки дочь генерала и не привыкла отступать.

В ту ночь я заснула не сразу. В голове, как в калейдоскопе, сменялись образы: шелк, кружево, высокие каблуки и его тяжелый, обжигающий взгляд. Если он думал, что я вечно буду сидеть в углу с книжкой, он сильно ошибался. Моя стратегия была проста: выбить почву у него из-под ног, заставить его сомневаться в собственной выдержке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Утро. Отдел белья. Когда я зашла внутрь, в носу защекотал тонкий аромат дорогого парфюма. Продавщица окинула меня оценивающим взглядом, но я выпрямила спину и вздернула подбородок так, как это делал отец перед строем.

— Мне нужно что-то... особенное. Черное кружево, шелк. И чтобы это сидело как вторая кожа.

Женщина кивнула и сразу же приступила к работе.

Когда я увидела себя в зеркале примерочной в комплекте из тончайшего, почти невесомого кружева, у меня перехватило дыхание. На меня смотрела не Катюша, а Екатерина. Это была женщина, способная сама стать героиней самого топового любовного романа. Тонкие бретельки подчеркивали хрупкость плеч, а глубокий черный цвет делал кожу почти фарфоровой, подчеркивая каждый изгиб.

Затем последовали кашемировые свитеры, которые не скрывали, а мягко, почти интимно обволакивали фигуру, и те самые узкие кожаные брюки, о которых я раньше и мечтать не смела. К моменту, когда я вышла из торгового центра с охапкой брендовых пакетов, я чувствовала себя так, будто мой день рождения наступил уже сегодня. Внутри поселилась странное предвкушение, чего-то, что разделит мою жизнь на до и после.

Утро наступило слишком быстро, заснуть я так и не смогла, предвкушая встречу с Арсением. Я надела кожаные брюки и облегающую водолазку цвета горького шоколада, накинув сверху приталенное пальто. Никаких хвостиков — волосы рассыпались по плечам тяжелыми волнами.

Я подхватила сумку, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна. Каждый шаг по лестнице отдавался в ушах глухим стуком сердца.

— Ну что, Екатерина... Пора, — прошептала я своему отражению в зеркале прихожей, едва узнавая в этой уверенной девушке прежнюю Катюшу.

На улице, у ворот уже стоял внедорожник отца. Папа заканчивал укладывать чемоданы, проверяя крепления. Арсения рядом не было — он должен был выехать позже на своей машине и встретить нас уже на месте, в горах. С одной стороны, я почувствовала облегчение: не придется несколько часов делить с ним тесное пространство салона. С другой — внутри поселилось тягучее, нетерпеливое ожидание, которое жгло похлеще февральского стужи.

— Катюш, ну наконец-то! — отец обернулся, вытирая руки влажными салфетками и замер.

Его взгляд зацепился за мои кожаные брюки, останавливаясь на распущенных волосах. На мгновение в глазах отца промелькнуло замешательство, сменившееся легким прищуром. Он словно впервые увидел, что его «маленькая девочка» куда-то исчезла, а на её месте стоит эффектная молодая женщина.

— Ого... — только и смог выдавить он, качнув головой. — Ты сегодня прямо... при параде. Мать, посмотри на неё!

Мама, выходя из дома, лишь загадочно улыбнулась. Она-то всё понимала без слов.

— Красавица у нас дочка, Валя. Садись в машину, замерзнешь.

Дорога до горнолыжного курорта заняла почти пять часов. Я смотрела в окно на мелькающие заснеженные ели, но перед глазами стоял образ Климова. Как он отреагирует? Заметит ли? И самое главное — приедет ли он один или возьмёт с собой спутницу.

Когда мы наконец въехали на территорию элитного поселка с уютными шале, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая вершины гор в кроваво-красный цвет. У нашего домика уже стоял знакомый черный внедорожник. Сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в область желудка.

Он уже здесь.

Глава 3

Арсений спускался с крыльца уверенной походкой. На нем была простая черная куртка, расстегнутая, несмотря на пронизывающий горный ветер и черный вязаный свитер под горло. Этот образ без привычных строгих костюмов смотрелся удивительно стильно. Он будто стал выглядеть моложе, сохранив при этом свою подавляющую мужскую энергетику.

Арсений подошел к отцу и крепко пожал ему руку.

— Валентин. — Затем он перехватил руку моей матери, коснувшись её пальцев с той долей галантности, которая была присуща только ему. — Надежда, ты, как всегда, прекрасна.

— Чертяга, — отец добродушно хмыкнул, явно польщённый таким вниманием к жене. — Ну что, как ты тут всё обустроил?

— Всё под контролем.

В этот момент его взгляд, наконец, сместился на меня. Я замерла, задержав дыхание, ожидая хотя бы слова, мимолётной оценки… Но он просто коротко, почти формально кивнул, признавая моё присутствие, и тут же вернулся к разговору с отцом. Сердце болезненно сжалось.

— Отопление подключили еще час назад, продукты завезли. Мой дом через участок от вашего, по этой же стороне. Николай и Стас уже приступили к дегустации виски, найдешь их на соседнем участке. В принципе, всё. Меня сегодня можешь не ждать, мне еще нужно решить пару вопросов, а завтра, как и договаривались, выезжаем на трассу. Надеюсь, снаряжение взяли?

— Обижаешь, — усмехнулся отец, похлопав друга по плечу.

— Отлично. Ну тогда, если что, я на связи.

Мужчина развернулся и так же спокойно направился к своей машине. Его отстраненность ощущалась почти физически. Он был здесь, решал вопросы, заботился о комфорте моих родителей, но при этом оставался бесконечно далеким. Для него я была лишь частью своей семьи, не более того.

Дверь внедорожника закрылась и через минуту только рокот двигателя нарушал тишину заснеженного поселка.

Вечер в шале тянулся невыносимо долго. Пока отец созванивался с друзьями, предвкушая завтрашний спуск, а мама увлечённо обживала кухню, я изнывала от скуки и собственного бессилия.

Поднявшись к себе, я принялась разбирать чемодан. Руки машинально перекладывали вещи, но в голове звучало то, как Арсений разговаривал с моей мамой: «Надежда, ты как всегда прекрасна». В его голосе слышалась теплота, уважение и какая-то особая история, длиною в десятилетия. А для меня остался только сухой, почти формальный кивок.

Я вытянула из пакета комплект чёрного кружева. В полумраке комнаты оно казалось почти запретным — тонкое, невесомое, обещающее то, на что я, возможно, никогда не решусь.

— Глупая, — прошептала я, комкая холодный шелк в ладони. — Он даже не посмотрел на тебя.

Я подошла к окну. Дом Арсения утопал в густой тени, лишь на первом этаже горел свет. Он был там — один или... Внутри кольнуло острое, эгоистичное желание: только бы он был там один.

Поужинав едой, которую приготовили специально к нашему приезду, мы решили лечь спать пораньше. Отец настоял на том, чтобы выдвинуться с первым лучами солнца, пока трассы еще оставались относительно пустыми.

Утро выдалось прекрасным. Я надела лыжный костюм розового цвета, который идеально подчеркивал каждый изгиб моей фигуры. Никаких мешковатых курток — сегодня я должна была выглядеть безупречно. Натянула шапку в тон, но волосы оставила распущенными — пусть ложатся на плечи тяжёлыми волнами.

Когда мы подъехали к подъемникам, Арсений уже ждал. Он замер у машины, полностью экипированный. Тёмные зеркальные очки наглухо скрывали глаза, превращая его лицо в непроницаемую маску. В лыжной экипировке он казался ещё больше. Такой медведь, только во всём чёрном.

— Все в сборе? — его голос, низкий и властный, легко перекрыл шум ветра и гул подъемных механизмов.

Он окинул нашу группу быстрым, оценивающим взглядом, и на этот раз его внимание задержалось на мне чуть дольше обычного. Буквально на секунду. Но мне хватило этого мгновения, чтобы почувствовать, как по спине пробежал отчетливый холодок, не имеющий никакого отношения к утреннему морозу.

— Начинаем с синей трассы, — распорядился он, резко затягивая перчатку. — Разминаемся. Катя, идёшь сразу за мной. Валентин, ты замыкающий.

Я вопросительно посмотрела на отца, но тот лишь виновато развел руками. Он прекрасно знал, что Арсений катается профессионально, в то время как сам папа чувствовал себя на лыжах не слишком уверенно. В наших совместных поездках мы всегда распределялись именно так, в этом порядке не было ничего необычного, но сегодня близость его широкой спины впереди пугала и будоражила одновременно.

— Где Колян со Стасом? — отец застегнул крепления и огляделся по сторонам, щурясь от яркого горного солнца. — Неужели всё ещё дрыхнут?

Арсений, не оборачиваясь, поправил горнолыжную маску. Его голос прозвучал сухо, с едва уловимым оттенком иронии, который понимали только свои:

— Перепили. Теперь лечатся в своём шале. До вечера их не жди — восстанавливают боеспособность.

— Понятно, — отец усмехнулся, покачивая головой. — Бойцы пали в первом же бою. Ну, тогда погнали.

Мы начали спуск. Я знала, что катаюсь отлично — годы тренировок на лучших склонах и природный азарт давали о себе знать. Как только мы вышли на широкий, укатанный участок трассы, я прибавила ход. Мой розовый костюм ярким, дерзким пятном разрезал белое полотно. Я чувствовала, как внутри закипает драйв: мне хотелось не просто ехать рядом, а показать Арсению, на что я способна. Что я достойный соперник.

Мы с ним негласно ввязались в эту гонку. Он шел мощно, невероятно технично, идеально закладывая виражи и буквально вгрызаясь в жесткий снег. Я же, более легкая и маневренная, шла по его следу, почти наступая на пятки. Мы быстро оторвались от родителей, которые остались далеко позади, наслаждаясь неспешным, размеренным спуском. Ветер свистел в ушах, распущенные волосы выбились из-под розовой шапки, хлеща по лицу и в этот момент я чувствовала себя невероятно. Я видела его широкую спину впереди и ловила кайф от того, что не отстаю ни на метр.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На одном из пологих выкатов, когда я чуть сбавила скорость, чтобы дождаться отставших родителей, сбоку внезапно вылетел сноубордист. Это был молодой парень в вызывающе дорогой экипировке — типичный «мажорчик», решивший эффектно подрезать симпатичную девушку на склоне. Он шел на таран намеренно, явно рассчитывая на эффектное знакомство после «случайного» столкновения.

Удар пришелся вскользь по касательной, но на такой скорости этого хватило, чтобы я потеряла равновесие. Лыжи разъехались и я кубарем вылетела в глубокий сугроб у самого края трассы.

— Оп-па! Красавица, прости! Не рассчитал траекторию, — парень тут же затормозил, подняв целую тучу снежной пыли и с самоуверенной ухмылкой протянул мне руку. — Давай помогу. Я Макс, кстати. Ты как, косточки целы?

Я отряхнулась от снега, чувствуя, как внутри закипает злость. Маска сползла на подбородок, а во рту остался привкус ледяной крошки. Этот «Макс» явно привык, что подобные подкаты работают, но сейчас он выбрал худшую цель из возможных.

— Всё в порядке, помощь не нужна, — холодно отрезала я, демонстративно игнорируя его ладонь и пытаясь самостоятельно встать.

Но договорить я не успела. Снег под чьими-то тяжелыми лыжами хрустнул. Арсений. Он не просто подъехал — он буквально вырос из ниоткуда, перекрывая собой солнечный свет и бросая на Макса длинную, тяжелую тень. Даже через зеркальные очки его маски я кожей почувствовала исходящую от него угрозу. Воздух вокруг Климова словно сгустился.

Арсений не спеша снял очки и медленно, с тем самым пугающим спокойствием, которое не предвещало ничего хорошего, посмотрел на парня сверху вниз. Его взгляд буквально пригвоздил мажора к месту.

— Макс, говоришь? — Его голос, низкий и вибрирующий от скрытой агрессии, заставил парня мгновенно растерять всю свою уверенность. Улыбка на лице сноубордиста медленно сползла, сменяясь отчетливым испугом.

Арсений не сводил с него взгляда и в этом молчании было слышно только, как свистит ветер между соснами. Он не кричал, не делал резких движений, но в его позе было столько тяжелой, подавляющей силы, что Макс невольно отшатнулся на своем борде.

— У тебя есть ровно десять секунд, чтобы исчезнуть с этой трассы. Макс. Иначе вечер ты проведёшь в травматологии, — произнес Арсений настолько буднично, что от этого стало по-настоящему жутко.

Парень сглотнул, бросил короткий, затравленный взгляд на меня, а затем на Климова. Больше вопросов у него не возникло. Он вскочил на сноуборд и не оборачиваясь, рванул вниз по склону так быстро, будто за ним гналась стая волков.

Я к этому моменту уже успела подняться. Отряхнула снег с костюма, поправила выбившиеся волосы и натянула маску обратно, стараясь скрыть, как сильно дрожат пальцы — и вовсе не от падения.

Арсений проводил мажора взглядом, пока тот не скрылся за поворотом, а затем медленно повернулся ко мне. Он всё ещё стоял без очков и его глаза, обычно непроницаемые, сейчас казались тёмными, почти чёрными от остаточного гнева.

— Ушиблась? — спросил он с едва заметной хрипотцой.

Он не бросился на помощь, видя, что я в порядке. Но он сканировал меня взглядом так внимательно, будто проверял сохранность чего-то, принадлежащего лично ему. Своего.

— Нет, всё в порядке. Снег мягкий, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Я ожидала, что он сейчас прочитает нотацию о безопасности или просто развернётся и поедет дальше. Но Арсений продолжал молча смотреть на меня.

— Тебе идёт розовый, — вдруг негромко обронил он. Это было так неожиданно, что у меня перехватило дыхание. — Но будь осторожнее. На этом склоне слишком много идиотов.

Он снова надел очки, мгновенно возвращая себе маску недосягаемости и привычным, отточенным движением толкнул палки, разворачивая лыжи к склону.

— Поехали. Валентин уже на подходе.

В этот момент из-за поворота показались родители. Папа, увидев нас, прибавил скорости и затормозил рядом, подняв целое облако снега.

— Ну вы и разогнались! Мы едва за вами поспеваем, — он тяжело дышал, лицо раскраснелось от мороза.

Арсений перевёл взгляд на отца. На его губах играла едва заметная, жёсткая усмешка.

— Со мной в зал будешь ходить, Валя. Совсем ты сдал.

Отец только отмахнулся, пытаясь восстановить дыхание, и перевёл взгляд на меня.

— Катюш, всё в порядке? Видел, там какой-то лихач мимо нас пронесся, чуть с ног не сбил.

Я чувствую на себе тяжелый взгляд Арсения. Он молчит, предоставляя мне право самой решить: рассказать о падении или оставить этот инцидент между нами.

— Всё хорошо, пап, — я поправила шапку, стараясь не смотреть в сторону Климова и не выдавать волнения. — Спешит, наверное, куда-то.

Арсений едва заметно хмыкнул — звук был таким тихим, что его услышала только я. Он резко толкнулся палками и ушёл вперёд, мгновенно набирая скорость и задавая такой темп, который отцу явно был не под силу.

Я видела его удаляющуюся спину и понимала, что он делает это специально. Он отсекает родителей, намеренно увеличивая разрыв, заставляя меня либо гнаться за ним, либо остаться в безопасности с папой и мамой.

И я, конечно же, выбираю первый вариант.

Глава 4

Я вхожу в крутой вираж, почти ложась на склон и прибавляю скорость. Розовый костюм ярким пятном мелькает между сосен, пока я сокращаю дистанцию. Ветер бьёт в лицо, а адреналин перекрывает страх. Я хочу видеть его реакцию, когда он поймёт, что я не отстаю.

Арсений идёт впереди, его движения мощные и точные. Он даже не оборачивается, но я кожей чувствую — он знает, что я иду следом. Он ждёт этого.

У самого подножия, там, где трасса переходит в широкую площадку, Арсений резко тормозит, выбрасывая в сторону огромный веер ледяной крошки. Снег взлетает стеной, на мгновение скрывая его фигуру.

Я едва успеваю среагировать и торможу следом, останавливаясь всего в полуметре от него. Снежная пыль ещё оседает на его плечах и моей шапке, когда он медленно выпрямляется.

Между нами — только тяжелое дыхание и звенящая тишина. Арсений медленно снимает маску. Его лицо совсем близко и я вижу, как его кадык дёргается. Он не выглядит расслабленным после спуска — скорее, опасно собранным.

— Слишком быстро, Катерина, — его голос стал густым и пугающе тихим. — На такой трассе это самоубийство. Будь я на месте твоего отца, я бы выпорол тебя прямо здесь.

Он делает шаг ко мне, вмиг уничтожая то ничтожное пространство, что нас разделяло. Несмотря на холод, я чувствую исходящий от него жар — плотный, почти осязаемый. Его взгляд, тяжелый и темный, медленно опускается к моим губам, задерживается там на долю секунды, а затем снова впивается в мои глаза, лишая возможности дышать.

— Почему не сказала Валентину про того ушлёпка? — Он не спрашивает. Он требует.

Его рука в перчатке внезапно ложится мне на затылок. Пальцы жестко сжимают волосы под шапкой, не давая отвернуться, заставляя смотреть прямо на него.

— А разве вы не этого хотели? — мой голос дрогнул.

Его хватка на моем затылке стала жестче, почти на грани боли, но я не шелохнулась. Напротив — сама рванулась навстречу, стирая те жалкие сантиметры между нами, пока мой нос не мазнул по его щеке. В легкие ворвался его аромат: густой, по-мужски тяжелый, в котором дорогой парфюм переплелся со свежестью мороза. От этой смеси сознание предательски поплыло.

— Не играй со мной, Катя, — выдохнул он мне прямо в губы. Его горячее дыхание опалило кожу — Ты слишком мала для этих игр. Одно моё неверное движение — и я просто раздавлю тебя, даже не заметив.

— Вы уже начали это делать, Арсений Владимирович, — я сама удивилась собственной дерзости. — Вы ведь сами бросили мне вызов.

На мгновение его лицо окаменело. Взгляд Климова стал нечитаемым, его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки. Он ненавидел эту мою бесстрашную открытость. Зрачки расширились, выжигая радужку и на миг мне стало по-настоящему страшно: он был на грани того, чтобы сорваться.

— Ты слишком много на себя берешь, Катерина. Думаешь, сменила гардероб и научилась держать баланс на склоне — и теперь мы на равных? Быть взрослой — это не просто играть роль, это осознавать, что за каждый твой шаг придется платить. А ты сейчас стоишь на самом обрыве, заглядываешь в бездну и даже не понимаешь, что я — единственный, кто еще не дал тебе туда упасть.

— Так поймайте меня, — выдохнула я, глядя прямо в его глаза. — Если сорвусь — просто ловите. Или вам не хватает духу признать, что вы только об этом и мечтаете?

Я была готова ко всему: к поцелую, к резкому слову, к тому, что мир вокруг просто перестанет существовать...

— Катя! Арсений! Ну вы где там застряли? — Голос отца, донёсшийся сверху, отрезвил как пощёчина.

Климов отпрянул так резко, будто обжёгся. Одним движением он натянул маску, и в тот же миг всё исчезло: напряжение, близость, та невидимая нить, что связала нас на мгновение. Передо мной снова стоял холодный, непроницаемый мужчина.

— Приведи себя в порядок, — бросил он, уже отворачиваясь. — Снег с лица вытри. И шапку поправь. Выглядишь так, будто мы тут не спускались, а боролись. Не заставляй Валентина задавать лишние вопросы. Его терпение не безгранично. Как и моё.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как пылают щёки — то ли от мороза, то ли от стыда, то ли от невысказанного желания. Ладонью в перчатке быстро смахнула остатки ледяной пыли. Через минуту отец затормозил рядом, довольный и запыхавшийся.

— Фух! Ну и скорости у вас! Арсений, ты её совсем загонял, посмотри — девчонка ни жива ни мертва стоит.

Арсений коротко усмехнулся, проверяя крепление лыжи, словно секунду назад он не стоял в шаге от того, чтобы потерять контроль.

— Она сама напросилась на такой темп, Валентин. Я лишь задавал направление. А за её азарт я ответственности не несу.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ладно, на сегодня хватит. Пора в шале. Нас там ждёт обед... и, кажется, твоя гостья уже приехала, Арсений.

Внутри у меня всё похолодело. Вот оно. Тот самый удар, к которому я готовилась, но всё равно оказалась не готова.

— Да. Оксана пунктуальна. Как и всегда. Поехали.

Дорога до шале заняла от силы десять минут, но для меня они превратились в бесконечную пытку. Оксана. Пока мы ехали, отец, не замечая моего состояния, увлечённо делился подробностями: оказывается, она не просто спутница, она — юрист Арсения. «Умная баба, Сенька её ценит. Может, и получится у них чего, пора бы ему уже остепениться», — эти слова отца резали без ножа. Юрист. Партнёр. Равная. Не та, кого нужно спасать из сугробов или учить жизни.

Я не стала дожидаться официальных приветствий и дежурных улыбок. Внутри всё дрожало от обиды и странного, обжигающего чувства несправедливости.

— Мам, пап, я в душ. Выдохлась после склона, — бросила я, стараясь не смотреть в сторону Арсения и почти бегом скрылась за дверью нашего домика.

Влетев в комнату, я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Взгляд упал на зеркало. В нём отражалась всё та же Катя — с раскрасневшимися от мороза щеками, растрёпанными волосами и глазами, в которых читалась растерянность. Обычная. Понятная. Слишком простая для такого человека, как он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я медленно подошла к шкафу. Никаких кричащих нарядов, никакой фальшивой дерзости. Достала мягкое трикотажное платье цвета пудры. Оно уютно обволакивало фигуру, не выставляя ничего напоказ, но мягко подчёркивая линии тела. Я не хотела быть роковой женщиной — я просто хотела перестать быть для него невидимкой.

— Значит, юрист… — прошептала я, расчёсывая волосы. Тяжёлые волны легли на плечи. — Значит, «может, получится».

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и медленно начала спускаться вниз. В гостиной уже уютно потрескивал камин, а по всему дому разливался аромат домашнего пирога. Арсений стоял у окна, чуть в стороне от остальных, держа в руке бокал. Рядом с ним, непринужденно облокотившись о край кресла, стояла Оксана. В своем элегантном темно-синем костюме она выглядела невероятно органично рядом с его мощной фигурой. Они смотрелись как две части одного целого.

Первым меня заметил отец.

— А вот и именинница! — он просиял, делая шаг мне навстречу.

Арсений медленно обернулся. Оксана всё еще что-то негромко ему говорила, легко коснувшись его локтя, но он словно перестал её слышать. Весь его взгляд, тяжёлый и какой-то слишком прямой, теперь был прикован только ко мне.

— Катюша, познакомься, это Оксана, — мама мягко взяла меня за руку, подводя к гостье.

Оксана улыбнулась — открыто и по-доброму, что окончательно сбило меня с толку. Я ждала холодную стерву, а увидела красивую, уверенную в себе женщину.

— С днём рождения, Катя. Арсений говорил, что ты замечательная, но он не сказал, что у тебя такие удивительные глаза, — её голос звучал искренне, без тени фальши.

Я мельком взглянула на Климова. Он продолжал молчать, но я видела, как плотно сжаты его губы. В его взгляде читалось что‑то странное — смесь глухого раздражения и чего‑то ещё, чему я не смела дать название. Что‑то, что заставило моё сердце на мгновение замереть, а потом забиться вдвое быстрее.

Глава 5

— Ох, Катюшка! — дядя Стас, расплывшись в хмельной и доброй улыбке, поднимает уже бог знает какую по счету рюмку.

Он классный. Такой же, как и мой отец с дядей Колей. Простые, понятные, без двойного дна и лишних загонов. Чистые вояки, которые привыкли только служить на благо государства и другой жизни никогда не видели. Для них мир делится на черное и белое, на своих и врагов.

— Кому же такая красотка достанется, а, Валь? — он подмигивает моему отцу и в его голосе слышится искреннее восхищение. — Может, за моего оболтуса отдашь? Он как раз только из армии вернулся, парень с характером, весь в меня!

Отец смеется, откидываясь на спинку стула, но в его глазах проскальзывает серьезность.

— И чтобы она потом с ним по гарнизонам прыгала, как мы с Надюхой? Ну уж нет, ей и меня одного хватило. Дочери простого парня нужно, чтобы в офисе до шести, а потом домой — к жене и детям бежал. Спокойной жизни ей хочу, да и внуков нам побольше на старости лет, дочь то у нас одна. Хорошо, что молодая еще, время есть, торопиться некуда.

— Папа! — я картинно закатываю глаза, стараясь даже не дышать в сторону Арсения Владимировича.

Внутри всё сжимается от его молчаливого присутствия. Я боюсь представить, что он сейчас себе надумал после папиных слов о «простом парне» и «внуках». Хотя, кажется, ему сейчас совсем не до моих матримониальных планов. Я то и дело слышу, как заливисто и кокетливо смеется Оксана. Можно подумать, Арсений там выдает искрометные шутки одну за другой, но я-то вижу: он сидит почти неподвижно. Иногда что-то роняет ей в ответ короткими фразами и это явно не стендап. Он сух и сдержан, но она ловит каждый его вздох, будто он вещает истину в последней инстанции. И это бесит. До зуда под кожей бесит.

В моей руке уже третий по счету бокал с шампанским. Я пытаюсь заглушить им это едкое выжигающее чувство ревности, которое клокочет где-то внутри. Родители знают, что я почти не пью, но сегодня, кажется, в честь юбилея мне позволено чуть больше — они не останавливают меня, лишь обмениваются понимающими взглядами. Мол девочка выросла.

Зато мой висок, кажется, скоро просверлят насквозь. Я физически ощущаю его взгляд — тяжелый, сканирующий — каждый раз, когда подношу бокал к губам и делаю очередной глоток. Не проходит и пяти минут, как я чувствую, что мир вокруг начинает слегка плыть. Алкоголь мягким, коварным теплом ударяет в голову, развязывая узлы внутреннего напряжения.

— Я выйду ненадолго, — извиняюсь перед всеми, стараясь, чтобы голос не дрогнул и почти сбегаю в сторону уборной.

Запираю дверь на щеколду и сразу включаю ледяную воду. Умываюсь, прижимая мокрые ладони к пылающим щекам. В зеркале на меня смотрит незнакомая девушка: щеки раскраснелись, глаза лихорадочно блестят, губы алые, пухлые. Ну красивая же! Объективно красивая.

Неужели он совсем ничего не чувствует? Видит же, как я на него смотрю, как ловлю каждое его движение. Неужели у этого сухаря внутри ничего не ёкает? Неужели в нем не проснулся даже самый банальный мужской инстинкт — забрать себе, присвоить, стать первым и единственным? Его равнодушие кажется мне сейчас самой большой несправедливостью в мире.

Я вытираю лицо полотенцем и выхожу в коридор, надеясь незаметно вернуться за стол, но буквально влетаю во что-то твёрдое, натыкаясь на каменную стену. Нет, это не стена. Всего-то Арсений Владимирович, собственной персоной. Глупо хихикаю своим мыслям — шампанское окончательно ударило в голову, делая мир ярче, а страх — меньше.

Он не дает мне упасть, жестко перехватывает за талию, удерживая в вертикальном положении. Его пальцы обжигают даже через ткань платья, а ладонь кажется невероятно большой и горячей на фоне моей ледяной кожи. Я чувствую запах его парфюма — терпкий, с нотками табака и дорогого виски — и на мгновение забываю, как дышать.

— Пошли. Пьянь, — чеканит он. Голос звучит пугающе низко, вибрируя в узком пространстве коридора.

— Фу, как грубо, Арсений Владимирович, — тяну я, пытаясь высвободиться, но он только крепче прижимает меня к себе, направляя в сторону. Подальше от празднующих.

Он заводит меня в небольшой кабинет на первом этаже. Здесь всё просто: массивный стол, пара стульев и кожаный диван. В комнате царит полумрак, только свет из коридора узкой полосой разрезает пол. Арсений практически заталкивает меня внутрь. Я послушно присаживаюсь на край дивана, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться. Он не садится рядом — встаёт у стола, облокотившись на него и скрестив руки на груди.

Я не поднимаю на него взгляд. Стыдно. Накатывает осознание: веду себя и правда как капризный ребёнок, которому не купили желанную игрушку. Вся моя напускная бравада на склоне сейчас кажется жалкой попыткой привлечь его внимание.

— Простите... — шепчу я, рассматривая свои пальцы, вцепившиеся в подол платья.

Он продолжает молчать и это молчание давит сильнее любых слов. Я чувствую его немой укор каждой клеткой кожи. В какой-то момент это становится невыносимым. Я резко встаю, намереваясь уйти. Меня ощутимо шатает, мир опасно наклоняется, но я упрямо стараюсь идти ровно, по дуге огибая его фигуру.

Но на полпути замираю. Ноги сами останавливаются прямо перед ним. Я всё же заставляю себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Арсений всё ещё смотрит на меня — пристально, не мигая. И в этом взгляде нет и тени того безразличия, которое он так старательно разыгрывал за столом перед Оксаной. Я буквально кожей чувствую его. Его скрытое напряжение, его тяжелую, ломающую волю ауру. Его самого. Весь этот суровый, закрытый мир мужчины, который сейчас находится на расстоянии вытянутой руки.

— Почему вы молчите? — мой шепот звучит громко в тишине кабинета. — Скажите хоть что-нибудь. Отчитайте меня, скажите какой я ещё ребёнок... только не смотрите так.

Он делает вдох — тяжелый, рваный и я вижу, как скулы на его лице обозначаются еще острее.

— Арсений Владимирович… — я подхожу почти вплотную, так что чувствую жар, исходящий от его тела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В груди всё сжимается в тугой, болезненный узел, но я заставляю себя спросить то, что выжигало меня изнутри уже долгое время:

— Неужели ни одна женщина за все эти годы не смогла хотя бы на миг заставить вас забыть о ней?

Он замирает. Взгляд, обычно непроницаемый и холодный, мгновенно темнеет, становясь почти чёрным. Расстояние между нами сокращается до опасного предела, я слышу его участившееся дыхание.

— Забыть? — его голос звучит глухо, с вкрадчивой, почти угрожающей хрипотцой. — Ольга — часть меня. Моя плоть и кровь. Её никто не заменит. Никогда. Слышишь?

Слова бьют наотмашь, лишая кислорода, но отчаяние и выпитое шампанское толкают меня дальше, прямо в пропасть, о которой он предупреждал.

— Даже я? — мой шепот пропитан невыносимой болью и той самой безумной, самоубийственной надеждой, которая жила во мне всегда.

— Катя… — он на мгновение прикрывает глаза и я вижу, как он тяжело сглатывает. Его мощный кадык дёргается, выдавая всё то бешеное напряжение, которое он так отчаянно пытается скрыть. Он буквально сражается с собой, со своими инстинктами и тем выверенным миром, который строил годами, кирпичик за кирпичиком. А затем он резко выпрямляется, будто внутри него сработал железный засов. Буквально отгораживаясь от меня невидимой стеной и снова надевая свою непробиваемую маску безразличия.

— Екатерина!

Этот официальный тон — как ушат ледяной воды. Но я больше не та маленькая девочка, которую можно припугнуть командным голосом.

— Да, Екатерина, — я не отступаю ни на шаг, задирая подбородок и глядя ему прямо в глаза. — Уже давно. И вы это знали, дядя Сеня. Всегда знали. С того самого дня, как я перестала просить у вас кукол и начала ловить каждый ваш вдох.

Арсений молчит, но я вижу, как его пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. Он смотрит на меня так, будто хочет уничтожить и одновременно… присвоить. В тишине кабинета слышно только, как в соседней комнате продолжаются мужские разговоры и заливисто смеётся моя мама, даже не подозревая, что сейчас происходит с нами.

— Иди к себе, — наконец выцеживает он сквозь зубы. — Ты пьяна и не соображаешь, что несешь. Завтра тебе будет стыдно за этот цирк.

— Мне уже стыдно, — горько усмехаюсь я, делая еще полшага вперед, так что моя грудь почти касается его груди. — Стыдно, что я люблю сухаря, у которого вместо сердца — кусок камня. Но вы ведь тоже не железный, Арсений. Я же чувствую…

Он шумно, почти с рыком выдыхает и в следующее мгновение мир окончательно уходит у меня из-под ног. Арсений резко дергает меня на себя, лишая всякой опоры и впечатывается в мои губы болезненным, остервенелым поцелуем.

Книга ЗАВЕРШЕНА. Это ознакомительный фрагмент. Если вас заинтересовало начало, её можно найти на другой платформе. Приятного чтения и всем любви!

Глава 6

В этом поцелуе не было и капли той приторной нежности, о которой пишут в дешевых романах. Только чистая, первобытная ярость и накопленный годами, изнуряющий голод. Его губы обжигали, впиваясь в мои, сминая и не оставляя ни единого шанса на вдох. Арсений целовал меня так, будто хотел наказать — за каждое моё дерзкое слово, за каждую секунду упрямства, за то, что я всё-таки заставила его сорваться, заставила переступить через свои незыблемые принципы и выверенную годами мораль.

Мои пальцы до боли вцепились в его широкие плечи. Я отвечала ему с тем же безумным отчаянием. Терпкий вкус виски на его губах, резкий запах кожи и кружащий голову хмель — всё смешалось, превращаясь в одну точку невозврата, за которой прошлого больше не существовало. Арсений сжал мою талию так крепко, что ребрам стало тесно, он буквально вжимал моё податливое тело в своё, каждым движением доказывая: теперь между нами нет и больше не будет никаких преград.

И в этот самый момент в коридоре, пугающе близко, раздался спокойный, уверенный голос Оксаны:

— Арсений? Ты здесь? Валентин Аркадьевич просит достать ещё вина.

Мы отрываемся друг от друга нехотя, преодолевая бешеное сопротивление собственных тел. Арсений тяжело дышит, его зрачки всё еще затоплены чернотой. Он смотрит мне прямо в глаза — остро, пронзительно, будто уже всё для себя решил и теперь просто ждет, когда я осознаю масштаб того, что мы только что натворили.

— Молчи, — выдыхает он мне прямо в губы.

Его ладонь медленно скользит по моей шее, едва касаясь кожи кончиками пальцев, вызывая табун мелких мурашек. В порыве нашего безумного поцелуя мы поменялись местами: теперь я опираюсь бедрами о край массивного стола, чувствуя его холодную поверхность сквозь тонкую ткань платья. Голова непроизвольно откидывается назад, давая ему полный доступ и я больше не чувствую ни капли скованности. Если этот мужчина наконец-то показал, что хочет меня, я готова дать ему все карты в руки.

Его рука спускается ниже, в ложбинку между грудей. Вырез платья неглубокий, но каждое его движение ощущается так, будто он проводит острой льдинкой по моей пылающей коже. С губ срывается тихий стон и я инстинктивно плотнее сжимаю ноги, пытаясь унять пульсацию между ног. Арсений видит это. Он перехватывает инициативу и властно раздвигает мои колени своим, заставляя раскрыться для него. Вот тут я уже начинаю заметно паниковать, так как лишаться девственности на столе не входило в мои планы, но он моментально считывает мой посыл.

— Не бойся. Просто откройся мне, — шепчет он, обжигая своим дыханием.

Я послушно расслабляюсь, позволяя ему вести в этой игре. Внутри всё плавится и я чувствую, как ластовица белья предательски намокает от собственного желания. Его ладонь уже у живота, я непроизвольно втягиваю воздух, когда он медленно обводит пупок и спускается еще ниже, туда, где пульсирует само желание.

— На тебе чулки? — его голос звучит непривычно хрипло.

Я лишь молча киваю, не в силах вымолвить ни слова и пытаюсь отвести взгляд, но он жестко перехватывает мой подбородок свободной рукой.

— Смотри на меня, Катя. Ты сама этого хотела.

Одним резким движением он задирает подол моего платья вверх. Его пальцы проходятся по самой кромке кружева, намеренно задевая самую чувствительную точку. Я вздрагиваю всем телом, впиваясь ногтями в край стола.

— Отзывчивая девочка.

Он приседает на корточки, стягивая с меня белье и замирает, глядя на меня там. Раньше я не понимала книжных фраз про «кота и сметану», но сейчас я вижу это в живую. Арсений буквально упивается зрелищем, раскрывая меня для себя. Его взгляд тяжелый, собственнический. Он начинает ласкать меня пальцами, то надавливая, то едва касаясь, круговыми движениями доводя меня до грани, не не давая сорваться. В его движениях чувствуется опыт и мне хочется, чтобы я стала последней, к кому он будет так прикасаться. Я окончательно теряю опору, откидываясь спиной на стол и придерживая себя дрожащими руками.

— Течешь для меня, малышка... — выдыхает он, продолжая свои пытки. — Скажи мне, ты пробовала когда-нибудь ласкать себя сама?

— Да… — этот звук, нечто среднее между постыдным всхлипом и сокрушительным стоном, вырывается из моего горла, когда я чувствую, как в мое влагалище осторожно, но неумолимо входит его палец. Ощущение инородной, твердой плоти внутри вызывает одновременно боль и дикое наслаждение. Мышцы судорожно сжимаются, лаская его кожу своими нежными складочками, пытаясь вытолкнуть и одновременно удержать его в себе.

— Блять… какая же ты узкая, — выдыхает Арсений и в этом ругательстве столько нескрываемого мужского желания, что у меня перед глазами начинает темнеть.

Я вижу, как он, не отрывая от меня своего потемневшего, почти безумного взгляда, свободной рукой поправляет натянувший брюки член. Напряжение в кабинете достигает предела, он не сводит глаз с того места, где его пальцы исчезают во мне. Он не останавливается, двигается — медленно, тягуче, вынимая из меня постыдную влагу, а затем толкается внутрь уже вдвое решительнее.

— Пожалуйста… — шепчу я, едва узнавая собственный голос. Я молю его только об одном — чтобы он прекратил эту сладкую пытку и дал мне то самое облегчение, к которому стремится каждая клетка моего тела.

Арсений начинает работать рукой активнее, заставляя течь меня ещё сильнее. Он не просто входит в меня — он изучает, намеренно задевая самую чувствительную точку, заставляя меня выгибаться на столе и бессвязно шептать его имя. Скорость и напор выбивают почву у меня из-под ног. В какой-то момент он добавляет второй палец, растягивая меня, заполняя до предела и я чувствую, как стенки влагалища начинают пульсировать.

Ещё пара мгновений — и я чувствую, что вот-вот взлечу, сорвусь в бездну. Чтобы я не закричала и не выдала нас на весь дом, Арсений в последний момент жестко, почти грубо накрывает мой рот ладонью. Я чувствую вкус его кожи, запах его сигарет, пока он буквально трахает меня своими пальцами, доводя до исступления. Мое тело содрогается в мощном, затяжном оргазме, а он продолжает двигаться, не давая мне опомниться, выжимая из меня последние капли наслаждения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот тебе и «тихая Катюша», думаю про себя.

Когда волна удовольствия наконец схлынула, оставив после себя лишь приятную слабость во всём теле, на её место моментально пришел жгучий, отрезвляющий стыд. Я дрожащими руками поправляю своё платье, стараясь не смотреть на мокрое пятно на полированном столе. Арсений выпрямляется, его лицо всё ещё хранит эмоции что были между нами минуту назад, но он берет себя в руки с пугающей быстротой. Мимолетный, почти собственнический поцелуй в губы — как напоминание о том, кому я теперь принадлежу.

— Иди первой. Я задержусь, скажу, что был важный звонок по работе, — его голос снова звучит ровно, по-деловому, но глаза всё ещё транслируют обещание продолжения.

Я ничего не отвечаю, просто вылетаю из кабинета, мечтая только об одном — раствориться в воздухе. И, конечно же, натыкаюсь прямо на неё. Оксана стоит в коридоре, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Она медленно оглядывает меня с ног до головы: мои припухшие, искусанные губы, лихорадочный блеск в глазах, слегка помятый подол платья и — я уверена — тот самый характерный запах, который сейчас исходит от меня. Только законченный идиот не понял бы, чем мы только что занимались за закрытой дверью.

Я вижу, как она медленно, через силу натягивает на лицо маску фальшивого радушия и приторно улыбается. Но в её глазах — холодная ярость и расчет.

— Катюша, тебя там родители обыскались. Ты бы шла к гостям, всё-таки это твой праздник.

— Хорошо, — бросаю я, не в силах вынести её проницательного взгляда.

Почти бегом я обхожу её и направляюсь в свою комнату. Появиться в таком виде, под прицелом глаз отца-генерала — чистое самоубийство. Мне нужно время. Нужно смыть с себя этот запах, этот жар и привести в порядок не только волосы, но и мысли, которые теперь окончательно и бесповоротно зациклены на одном мужчине.

Глава 7

— Ну наконец‑то! — отец поднимается из глубокого кресла, слегка покачиваясь и громко хлопает ладонью по подлокотнику.

Они уже давно переместились в зону отдыха, поближе к бару, где на низком столике выстроились бутылки и бокалы. Папа изрядно пьян и я, честно говоря, вижу его таким впервые. Он никогда не перебирает. Вообще никогда. А тут — раскрасневшийся, шумный, сейчас он выглядит почти беспечным.

— Папуль, вы как тут? Не слишком налегаете? — подхожу ближе, стараясь говорить беззаботно. — Может, вам закуски обновить? Принести чего‑нибудь с кухни?

— Да всё отлично, Катюш! — папа приобнимает меня за плечи, чуть покачиваясь и обдавая запахом крепкого алкоголя. — Мы тут со старой гвардией как раз самое интересное вспомнили, про тот случай на учениях, когда мы с Сенькой чуть не утонули в болоте! — он заливисто хохочет, и его смех звучит так искренне, что на секунду мне становится легче. — Закуски неси, лишним не будет под хорошую беседу.

Я киваю, стараясь унять внутреннюю дрожь и мельком, буквально на долю секунды, бросаю взгляд на Арсения. Он даже не поворачивает головы в мою сторону. Сидит, закинув ногу на ногу, и что‑то вполголоса обсуждает с дядей Стасом. Из всей их компании он выглядит самым трезвым. Я даже не уверена, что он вообще пьёт — так, цедит виски из одного бокала весь вечер, едва касаясь губами края. Его поза расслаблена, но в ней чувствуется какая‑то настороженная собранность.

В другой части комнаты мама о чём‑то болтает с Оксаной. Они стоят у камина и мама, кажется, искренне увлечена разговором — улыбается, кивает, жестикулирует. Но я‑то вижу: Оксана играет. Её улыбка слишком ровная, слишком продуманная, а глаза всё время скользят по комнате. Если эта «юристка» думает набиться к ней в подружки, то зря старается. Она мне не нравится и дело тут даже не в Сене.

«Сеня», — невольно улыбаюсь, впервые назвав его так про себя. Это слово отдаётся внутри теплом, почти запретной нежностью. И тут же натыкаюсь на тяжёлый взгляд Оксаны. Чёрт… Только её доносов родителям мне сейчас не хватало. Единственное, что её, скорее всего, тормозит — это сам Климов. Он её босс, у него власть и если она решит открыть рот, это выйдет ей боком.

Я стараюсь дышать ровнее, надеясь, что никто не заметит моё состояние после того, что он вытворял со мной в кабинете. Чтобы не выдать себя, переключаюсь на привычные действия и возвращаюсь к отцу.

Оксана делает медленный глоток вина, не сводя с меня своего проницательного взгляда. Кажется, она пытается прочитать по моему лицу, что происходило за закрытой дверью. Её это бесит — я вижу это по тому, как хмурятся её идеально выщипанные брови.

— Катенька, ты такая заботливая, — подаёт она голос и в её тоне мне слышится едва уловимая насмешка. — Арсению тоже не помешало бы немного подкрепиться, а то он сегодня подозрительно молчалив. Может, принесёшь ему чего‑нибудь особенного?

Внутри меня что‑то щёлкает. Откуда только смелость берётся парировать такой взрослой и уверенной женщине, но я просто не могу оставить её колкость без внимания. Видимо, шампанское ещё не до конца выветрилось.

— Арсений Владимирович — взрослый мужчина и сам прекрасно знает, когда и что ему нужно, — говорю, глядя ей прямо в глаза. — Думаю, он в состоянии сам позаботиться о своём аппетите, без посторонних подсказок.

В комнате мгновенно повисает тишина. Я краем глаза вижу, как у мамы вытягивается лицо, а папа громко откашливается, пряча замешательство за бокалом. Они явно не ожидали от своей дочери такого резкого и уверенного отпора.

Арсений наконец медленно поворачивает голову. Его губы едва заметно дёргаются в намёке на усмешку. Он явно доволен моей выходкой — я вижу это в блеске его глаз, в том, как чуть смягчилась линия челюсти.

— Катерина права, — ровным, почти безразличным голосом произносит он, окончательно обрывая возникшую неловкость. — Я не голоден. Валя, мы так и не договорили по поводу того участка на севере. Стас сказал, там возникли какие‑то сложности с документами.

— Да, Сень, там целая история! — оживляется отец, явно обрадованный возможностью съехать с темы моей внезапной дерзости. — Стас, ну‑ка расскажи ему, что те юристы наплели…

Напряжение в комнате начинает медленно рассеиваться, поглощаемое мужскими спорами о делах. Оксана делает очередной глоток, и я вижу, как её пальцы чуть сильнее сжимают ножку бокала. Мой выпад достиг цели, но она не из тех, кто проигрывает красиво.

— Катюш, — мама мягко касается моей руки, и в её глазах я читаю немую просьбу не лезть на рожон. — Пойдём на кухню, поможешь мне с нарезкой. Мужчинам сейчас не до нас.

Я киваю, чувствуя, как злость понемногу отпускает, оставляя после себя лишь тягучую усталость. Уходя, я всё же не выдерживаю и оборачиваюсь. Арсений сидит вполоборота, внимательно слушая отца, но его рука, лежащая на подлокотнике, сжата в кулак. Этот жест говорит больше, чем слова: он всё ещё здесь, он всё ещё чувствует то же, что и я.

На кухне мы управляемся за считанные минуты. Я быстро нарезаю буженину тонкими, почти прозрачными ломтиками, пока мама раскладывает на блюде сыр и колбасу. Наше молчание прерывает только ритмичный стук ножа о доску. Я чувствую, как мама то и дело бросает на меня быстрые, тревожные взгляды. Она явно хочет что‑то сказать, начать этот непростой разговор, но подбирает слова.

— Мам, — я поворачиваюсь к ней и стараюсь улыбнуться как можно естественнее, — всё в порядке, правда.

Мама замирает, откладывает кусочек сыра и просто качает головой. В её глазах я вижу внезапно набежавшие слёзы и какую‑то глубокую, щемящую грусть.

— Как же я не заметила, что ты выросла? — тихо произносит она.

В её взгляде сейчас читается не просто материнская забота, а нечто большее — то самое женское понимание. Мне кажется, она всё знает. Знает как на самом деле я отношусь к Арсению. Она видит во мне не ребёнка, а женщину, которая ввязалась в опасную игру и это как мать, пугает её очень сильно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда мы возвращаемся в гостиную с подносами, компания уже начинает потихоньку расходиться. Приятели отца, пошатываясь, прощаются с ним. Оксана уже стоит у двери, накидывает своё дорогое пальто, а Климов замер у окна, глядя в темноту.

— А как же закуска? — охает мама, замирая с подносом.

Отец подходит к ней, забирая блюдо:

— Решили, что пора закругляться, что‑то я совсем стар стал, не вывожу, — он смеётся, потирая затылок.

Я смотрю, как Арсений Владимирович тоже направляется к выходу вместе с Оксаной. Та что‑то интимно шепчет ему на ухо, едва касаясь губами его щеки. Дядя Коля и дядя Стас, уже готовые идти до своего участка, весело шумят в дверях.

Внезапно дядя Коля начинает смеяться, хлопая Арсения по плечу:

— Ох и завидую тебе, Арсений Владимирович… И не скажешь, что ты такой же старик, как и мы... Сильно там не налегай на Оксаночку, стены‑то в шале тонкие!

Оксана картинно, почти смущённо опускает глазки в пол, пряча довольную улыбку, а у меня внутри всё просто выворачивает от этих слов. Кровь отливает от лица, в висках начинает пульсировать и на мгновение мир вокруг теряет чёткость.

Он что… сейчас пойдёт с ней? Будет спать с этой женщиной после того, как всего полчаса назад его пальцы были во мне, а губы целовали мои? После того, как он шептал мне на ухо, как смотрел — так, будто я единственная, кто существует в этом мире?

Ревность сдавливает грудь, дышать становится труднее. Но я держу лицо — сжимаю зубы, сглатываю ком в горле.

— Доча, пошли, — мама, видимо, считывает моё состояние. Её голос звучит мягко, но настойчиво. Она бросает быстрый взгляд на Арсения, потом на Оксану и в её глазах я вижу осуждение. Мама поспешно прощается со всеми, чуть ли не прикрывая меня собой от чужих взглядов и буквально уводит меня наверх.

Я бреду за ней, не чувствуя ног. Ступени лестницы расплываются, перила скользят под пальцами — я едва держусь, чтобы не оступиться. Перед глазами стоит только его непроницаемое лицо и её рука на его локте, её улыбка — тонкая, победная, рассчитанная на то, чтобы я видела.

Зайдя в свою комнату, я даже не включаю свет. Просто падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип. Чувствую, как по щеке катится первая, по‑настоящему горькая слеза — горячая, солёная и унизительная. Я не пытаюсь её стереть, всё равно уже неважно.

Глава 8

Телефон на тумбочке оживает, вырывая меня из тревожного сна. Вибрация противно бьёт по нервам, заставляя сердце совершить кульбит. С трудом разлепляю веки — экран слепит, в комнате мгла. Два часа ночи. Номер незнакомый, но внутри всё интуитивно сжимается, подсказывая ответ раньше, чем я успеваю нажать на кнопку.

— Да… — голос спросонья совсем не похож на мой, как у старухи. Сажусь на кровати, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна и давящую горечь вечера.

— Выйдешь? — низкий рокот из динамика прошивает насквозь. Я слышу характерный звук затяжки, представляю, как он сейчас стоит в темноте, выпуская дым. — Хочу тебя... Увидеть.

Злость вспыхивает мгновенно, выжигая остатки сна. Вспоминаю его уход под руку с Оксаной и внутри всё вскипает.

— Нет! — отрезаю я, вцепляясь пальцами в одеяло. — Тебе что, Оксаны мало? Решил, раз она не оправдала надежд, можно и меня позвать? Для разнообразия?

В трубке раздаётся его тихий, вкрадчивый смех. От этого звука по коже снова бегут мурашки, которые я так отчаянно пытаюсь подавить.

— Ты такая дерзкая, когда ревнуешь, Катя. Мне это даже льстит, — в его голосе слышится хрипотца. — Видимо, я всё-таки не совсем стар, раз вызываю у тебя такие эмоции.

Я фыркаю, демонстративно закатывая глаза. Не дождётся он сейчас от меня признаний. Руки чешутся наговорить ему, что никакой он не старик, что он лучший, единственный, от кого у меня сносит крышу… Но нет. Фигушки. Пусть помучается.

— Она уехала сразу же, как мы ушли от вас, — Тон Арсения становится серьёзным. — Я бы не оставил её у себя, Катя. Запомни: я не сплю со своими сотрудниками. Никогда.

— А с кем вы тогда спите, Арсений Владимирович? — язвительно уточняю я, чувствуя, как надежда робким ростком пробивается сквозь обиду.

— Судя по всему, уже ни с кем, — я прямо вижу, как он в неверии качает головой, усмехаясь своей участи.

— А как же я? — вопрос вылетает раньше, чем я успеваю его обдумать.

— Ты — совсем другое дело.

Улыбка сама собой расцветает на лице. Обида тает, как мартовский снег, оставляя только бешеное желание оказаться рядом.

— Ну так что? — продолжает он и я слышу улыбку в его голосе. — Я могу рассчитывать на твоё внимание? Или мне продолжать морозить задницу у твоего порога?

— Сейчас… только переоденусь.

Отключаюсь, сбрасывая вызов и начинаю лихорадочно стягивать с себя помятое платье. Под ним — всё то же чёрное кружевное бельё. Провожу пальцами по ткани, вспоминая жар его рук на своём теле и решаю оставить всё как есть. Натягиваю объёмную толстовку и тёплые спортивные штаны — не хочется заболеть в самый разгар отдыха, в мои планы это точно не входит.

Стараясь не дышать, я на цыпочках прокрадываюсь по тёмному коридору. Половица под ногой предательски скрипит и я замираю, вжимаясь в стену. Сердце колотит в рёбра так, что, кажется, его слышно на весь дом. Из комнаты родителей доносится мерное сопение отца — выпитый алкоголь и горный воздух сделали своё дело, сейчас его и пушечным выстрелом не разбудишь.

Тихонько приоткрываю входную дверь, морозный воздух мгновенно кусает за щёки, бодря. Снег под кроссовками хрустит, но я знаю: охраны можно не бояться. Эти парни подчиняются Арсению беспрекословно и если он сказал можно выйти, значит, так оно и есть.

Он ждёт у самых ворот, прислонившись спиной к калитке. В свете тусклого фонаря его фигура кажется ещё массивнее, а дым от сигареты причудливыми кольцами поднимается к звёздному небу. На нём всё та же расстёгнутая куртка, будто холод на него вообще не действует.

— Долго же ты, Катерина, — негромко произносит он, когда я подхожу ближе.

Арсений бросает окурок в сугроб и делает шаг мне навстречу. Я задираю голову, утопая в его тёмном, колючем взгляде. Между нами снова это сумасшедшее напряжение, которое никуда не делось — оно только настоялось за вечер, как старый коньяк.

— Думала, вы уже спите. С Оксаной, — я не могу удержаться от последней шпильки, хотя внутри всё трепещет от его близости.

Он усмехается и эта его кривая, чисто мужская улыбка заставляет мои колени подгибаться. Арсений протягивает руку и вопреки моим ожиданиям, не хватает меня, а просто заправляет выбившийся локон мне за ухо. Его пальцы ледяные, но прикосновение обжигает.

— Ты маленькая язва, — выдыхает он, сокращая дистанцию до минимума. — Я весь вечер только и думал о том, как ты выгибалась на том столе. Какая, к чёрту, Оксана, когда у меня перед глазами твои распущенные волосы и твои стоны в ушах?

Я чувствую, как лицо мгновенно заливает густая краска. Он говорит это так буднично, почти спокойно, но в его глазах — настоящий пожар, который готов сожрать меня целиком прямо здесь, у ворот.

— Зачем звали? Просто сказать это? — шепчу я, чувствуя, как ночной мороз нагло пробирается под тонкую толстовку.

— Может, уже пора перейти на «ты», малышка? — он вкрадчиво подмигивает и в этом жесте столько собственнической уверенности, что у меня перехватывает дыхание.

— А может, уже пора перестать называть меня малышкой? — отвечаю ему тем же дерзким тоном, вскидывая подбородок.

— Принято, — он коротко кивает и перехватывает мою ладонь своей огромной рукой. — У нас есть пара часов, хочу позвать тебя к себе… Я не слишком спешу?

— Вы… то есть ты даже опаздываешь, Сень! — выпаливаю я и это имя само срывается с губ, как признание.

— Давно меня так не называли… — Арсений вдруг замирает. Его выражение лица мгновенно меняется, он становится каким-то отрешённым и задумчивым.

Внутри всё обрывается. Я начинаю лихорадочно соображать, что, возможно, зря это сделала. Если его покойная жена называла его так же, ему может быть невыносимо слышать это имя от другой. От меня.

— Я больше так не буду… — лепечу я, пытаясь «отмотать» назад и всё исправить, чувствуя себя виноватой.

Но он не даёт мне договорить. Арсений берёт моё лицо в свои большие ладони, заставляя смотреть прямо на него, глаза в глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Будешь, — чеканит он, не оставляя места для сомнений. — Ты будешь делать всё, что посчитаешь нужным.

И прежде чем я успеваю хоть что-то осознать, его язык властно врывается в мой рот, обрывая все мысли. Но это происходит слишком быстро, потому что в следующее мгновение он отрывается от меня, беря меня за руку и тянет за собой.

Я почти бегу, стараясь попадать в его широкие шаги. Снег хрустит под ногами, а в голове только одна мысль: «Я это делаю. Я правда иду к нему». Охрана у его дома даже не шелохнулась, просто проводили нас каменными лицами. Арсений толкает дверь и мы оказываемся внутри.

Здесь темно, только отблески догорающих углей в камине бросают неровные тени на стены. Он не включает свет.

— Раздевайся, — бросает он, сбрасывая куртку прямо на пол.

Я замираю посреди холла, чувствуя, как по коже пробегает озноб. Под его тяжелым, изучающим взглядом я стягиваю толстовку, оставаясь в одних спортивных штанах и в лифчике. Вижу, как его глаза темнеют, когда он замечает, что на мне тот же комплект.

— Так и знал, что ты его оставишь, — его голос вибрирует, он подходит вплотную, обдавая меня жаром своего тела. — Хотела меня окончательно уничтожить, Катя?

Он не ждет ответа. Его руки ложатся мне на талию и он рывком усаживает меня на высокий комод в прихожей. Я оказываюсь выше него, мои ноги сами собой обхватывают его бедра. Арсений вжимается в меня и я отчетливо чувствую его твердость через ткань штанов.

— Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — он впивается в мою шею, оставляя горячий след. — Я должен был отправить тебя спать. Должен был забыть, как ты пахнешь. Но я, блять, не могу.

Его ладонь забирается под кружево лифа, сминая грудь и я выгибаюсь, закусывая губу, чтобы не вскрикнуть. Здесь, в его доме, всё ощущается иначе — острее, правильнее.

— Так не забывай, — шепчу я, запуская пальцы в его волосы. — Не надо ничего забывать, Сень.

Он резко поднимает голову и в его глазах я вижу такую смесь страсти и боли, что у меня перехватывает дыхание. Он подхватывает меня под ягодицы, заставляя обвить его руками и несет в сторону лестницы, на второй этаж. В спальню.

Дорогие читатели, важная информация для тех, кто откладывал чтение на потом.

Как только книга будет выложена полностью, она останется на этом сайте буквально на сутки. После этого текст будет скрыт: книга перейдет в статус ознакомительного фрагмента либо станет платной.

Что делать, чтобы не потерять историю:

1. Следите за обновлениями.

2. Читайте сразу.

3. Ищите книгу на других площадках - она уже ЗАКОНЧЕНА.

Глава 9

Я лежу под ним, полностью распластанная на огромной кровати, абсолютно голая и беззащитная. Арсений нависает сверху, удерживая свой вес на локтях и просто смотрит мне в глаза. Его ладони, такие большие и тёплые, медленно, почти невесомо гладят меня по лицу, очерчивают скулы, заправляют волосы. Боже, он так смотрит! В этом взгляде сейчас столько всего, что у меня перехватывает дыхание.

— Я тебя люблю… — шепчу я прямо ему в губы, когда он касается их коротким, нежным поцелуем. — Я так сильно тебя люблю, Сень. Я правда думала, что ты никогда на меня не посмотришь. Что я для тебя навсегда останусь просто дочкой твоего друга.

Арсений усмехается и в уголках его глаз собираются лучики морщинок.

— Тогда бы ты со временем нашла себе кого-нибудь помоложе, Катя, — его голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой. — Кого-то, у кого жизнь проще.

— А мне никто не нужен, кроме тебя! Слышишь? — я упрямо вскидываю подбородок, беру его лицо в свои ладошки, чувствуя пальцами жёсткую щетину и сама подаюсь ему навстречу.

Целую его — робко, неуверенно, сердце при этом колотит как сумасшедшее. Я вкладываю в этот поцелуй всё, что копилось во мне так долго: всю свою нежность, всё своё глупое, но такое искреннее чувство. Он не отвечает сразу, просто замирает, принимая мой порыв, позволяя мне самой вести в эту секунду.

— Я не тот, кто тебе нужен, малыш, — он мягко отстраняется, глядя на меня со странной смесью нежности и серьёзности. — Я намного старше. У меня за плечами столько всего, что тебе и в страшном сне не приснится. Взрослые дети, которые почти твои ровесники. Криминальное прошлое… которое, если честно и прошлым-то назвать тяжело, просто сейчас весь основной бизнес на старшем сыне. И твой отец, Катя. Мой лучший друг. Я должен ему сказать о нас.

— Нет! — я испуганно мотаю головой, сильнее вцепляясь в его плечи. — Только не сейчас, Сень! Он не даст нам быть вместе, ты же знаешь папу. Он просто сойдёт с ума от злости. Пожалуйста, давай подождём немного. Всего чуть-чуть.

Арсений ухмыляется.

— И всё же ты такая малышка… — выдыхает он. — Послушай меня внимательно. Я не собираюсь скрывать нашу связь от Валентина. Если ты со мной — значит, я беру за тебя полную ответственность. Перед ним, перед собой, перед всем миром. У тебя есть выбор, Катя. Прямо здесь и сейчас. Либо ты отказываешься и уходишь в свой привычный мир, либо принимаешь меня полностью. Таким, какой я есть. Со всеми проблемами, которые завтра обрушатся на нас.

В этой фразе столько скрытой силы, что у меня кружится голова.

— Хорошо… мы расскажем, — шепчу я, перебарывая свой страх. — Я хочу быть с тобой, Сень. Несмотря ни на что. Но прежде… я должна знать. Ты что-нибудь чувствуешь ко мне? Кроме этого… желания?

Я на мгновение отвожу глаза, не желая показаться наивной дурочкой. Мне невыносимо стыдно за свою слабость, за эту потребность в подтверждении, но я просто обязана это услышать. Сейчас. Пока мы здесь одни.

— Ты — вторая женщина в моей жизни, которой я предлагаю быть со мной, — Арсений произносит это медленно, давая мне осознать всю серьёзность его намерений. — Как ты думаешь, Катя, что я испытываю?

— Не отвечай вопросом на вопрос, — упрямо шепчу, возвращая ему прямой взгляд.

— Я поплыл как пацан, — выдыхает он.

Он ощутимо толкается мне в промежность своим стояком. На нём всё ещё брюки, грубая ткань которых обжигает мою нежную, совершенно голую кожу. Этот контраст сводит с ума.

— Просто башню срывает от тебя, Катенька, — его голос вибрирует где-то глубоко у меня в груди. — И боюсь, что уже ничего не сможет этого изменить. Ты — моя последняя любовь.

Эти слова — «последняя любовь» — звучат как стоп-кран, который сорвали в данную минуту и назад пути больше нет. Всё, что было до этого — сомнения, страхи летят в пропасть. Остаётся только это «здесь и сейчас», от которого веет чем-то фатальным и бесконечным.

Арсений накрывает мои губы нежным, тягучим поцелуем, лаская мой язык своим. В этом жесте уже нет той агрессии, что была в кабинете, — теперь это больше похоже на признание, на попытку впитать меня в себя целиком. Мои руки оказываются над головой, он крепко переплетает наши пальцы, намертво пригвождая меня к кровати и к себе. К своей жизни. К своему тёмному прошлому и непонятному будущему. Я чувствую, как его тело нависает сверху, тяжёлое и горячее, становясь моим единственным небом.

В голове пульсирует только одна мысль: он мой. Мой Сеня.

Он медленно, почти нехотя, разрывает поцелуй. На мгновение замирает, уткнувшись лбом в мой лоб и я слышу его тяжёлое, рваное дыхание, которое постепенно выравнивается. Его пальцы напоследок чуть сильнее сжимают мои ладони, будто он не хочет даже на секунду со мной расставаться. Но он всё же отстраняется. Медленно разрывает наш замок из пальцев и я чувствую, как по коже пробегает первый холодок одиночества. Ему нужно больше, чем просто близость губ — он хочет видеть меня, хочет забрать всё без остатка.

Арсений встаёт с кровати и я, затаив дыхание, наблюдаю за каждым его движением. Когда он расстёгивает ремень и сбрасывает брюки, я невольно прикусываю губу. Он идеален — хищная, зрелая красота. Годы в спортзале не прошли даром — его тело кажется высеченным из тёмного мрамора. Широкие плечи, мощная грудь, покрытая короткой тёмной порослью волос и живот — твердый, с четким рельефом мышц, которые напрягаются при каждом его вздохе. Но мой взгляд, помимо воли, опускается ниже, туда, где пульсирует его неприкрытая мужская сила.

Я сглатываю, чувствуя, как в горле мгновенно пересыхает. Его член — огромный, тяжёлый, налитый кровью и увитый толстыми венами — выглядит пугающе и в то же время невероятно маняще. Тёмная, округлая головка чуть влажная, на самом кончике поблёскивает крохотная капелька смазки. Я никогда не видела мужчину так близко и осознание того, что этот огромный, мощный орган сейчас будет внутри меня, заставляет напрячься.

— Смотри на меня, Катя, — его голос звучит как раскат грома.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он возвращается на кровать, нависая надо мной всей своей мощью. Его ладони ложатся на мои бедра, медленно разводя их в стороны. Я чувствую себя раскрытым цветком, дрожащим под порывом ветра. Арсений наклоняется и его губы накрывают мой сосок. Он захватывает его целиком, посасывая и слегка прикусывая, вызывая во мне волну такого острого наслаждения, что я невольно выгибаюсь ему навстречу. Его язык дразнит нежную плоть, заставляя соски затвердеть, а вторую руку он опускает вниз.

Его пальцы касаются моих складочек — влажных, горячих, пульсирующих от ожидания. Он медленно размазывает мою собственную смазку, проникая неглубоко, только чтобы подготовить, растянуть.

— Ты такая тесная… такая нежная, — выдыхает он мне в шею.

Я чувствую, как головка его члена упирается в мой вход. Он замирает на мгновение, давая мне привыкнуть к этому давлению. Его глаза сейчас — два бездонных колодца, в которых я тону без остатка.

— Будет немного больно, Катюш. Просто потерпи.

Он начинает медленно, миллиметр за миллиметром, входить в меня. Я чувствую, как мои мышцы растягиваются до предела, наполняясь его невероятной толщиной. В какой-то момент я упираюсь руками в его плечи, чувствуя резкую, обжигающую боль — преграду, которую он только что разрушил. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его кожу, но Арсений тут же накрывает мои губы поцелуем, забирая мой стон себе.

— Всё хорошо, Катюша, просто дыши, — шепчет он и его голос, обычно суровый и властный, звучит сейчас непривычно мягко, с какой-то надломленной нежностью.

Он замирает внутри меня, давая моему телу привыкнуть к этой невероятной, распирающей полноте. Я чувствую, как мои мышцы судорожно обхватывают его горячую, пульсирующую плоть, пытаясь подстроиться под него. Боль отступает, сменяясь тягучим, плавящим меня жаром. Арсений медленно накрывает мои ладони своими, переплетая наши пальцы и прижимая мои руки к подушке по обе стороны от головы.

А потом он начинает двигаться.

Первый толчок — медленный, глубокий, почти осторожный. С моих губ слетает рваный, полузадушенный стон. Я чувствую, как его член скользит внутри, задевая каждую чувствительную точку, о которой я и сама не подозревала. Арсений тяжело дышит мне в шею, и я слышу, как его сдержанное дыхание превращается в низкий, утробный рык.

— Блять, Катя… как же в тебе узко, — выдыхает он и в этом грубом признании я чувствую его восторг.

Он прибавляет темп. Теперь его толчки становятся мощнее, увереннее. Я выгибаюсь под ним, закидывая голову назад и мои ногти впиваются в его каменные предплечья.

Арсений больше не сдерживается. Он стонет — громко, хрипло, вкладывая в этот звук всю ту страсть, которую копил годами. Его поцелуи становятся лихорадочными: он метит мои ключицы, плечи, впивается в мои губы, будто хочет выпить меня до дна. Я отвечаю ему тем же безумием, ногами обхватываю его крепче, толкаясь ему навстречу, желая каждой клеточкой своего тела этого невозможного удовольствия.

Внутри меня будто натягивается струна, вибрируя всё сильнее с каждым его движением. Наслаждение нарастает, превращаясь в невыносимый, ослепительный шар.

— Сень… Сенечка, пожалуйста… — лепечу я, теряя связь с реальностью, сама не понимая, о чём молю.

— Кончи для меня маленькая, — он ускоряется до предела, его движения становятся резкими, почти животными.

Я чувствую, как мир вокруг взрывается миллионами искр. Стенки влагалища начинают пульсировать в мощном, затяжном оргазме, выжимая из него всё до последней капли. Я кричу его имя, захлебываясь собственным восторгом и в эту же секунду Арсений издает протяжный, гортанный стон. Он резко достаёт свой член из меня в самый последний момент.

Я чувствую, как его тело содрогается над моим и на мой пылающий живот, на лобок толчками выплескивается горячая, густая жидкость. Арсений падает на меня всем своим весом, придавливая меня к матрасу, тяжело дыша. Его сердце бешено колотит по моим ребрам, выбивая рваный ритм. Мы оба мокрые, измотанные, пропитанные запахом секса и первобытной страсти.

Он не уходит. Перекатившись на бок, он собственническим жестом увлекает меня за собой и крепко прижимая к своей груди, укрывая нас одеялом. Я прижимаюсь лбом к его плечу, чувствуя, как по щеке катится слеза — на этот раз от абсолютного, звенящего счастья.

Глава 10

— Где моя дочь?! — рык отца гремит на весь дом, вырывая меня из блаженного сна.

Я резко подрываюсь на постели, дезориентированная. Сердце в груди пускается вскачь. В глаза бьет тонкая полоска света, пробившаяся сквозь плотно зашторенные окна и я лихорадочно озираюсь по сторонам. До меня не сразу доходит, что это не моя спальня. Слишком широкая кровать, слишком чужой запах — терпкий, мужской, пропитавший каждый уголок комнаты. Я не в своем домике. Я у него.

Утро. Отец здесь. Две мысли сталкиваются в голове, вызывая настоящую панику.

Я соскакиваю на пол, путаясь в тяжелом одеяле, которым было укрыто мое абсолютно голое тело. Кожа еще хранит жар его рук, а между бедрами тянет непривычной, тупой болью — напоминанием о том, как жадно он присваивал моё тело этой ночью. Если отец увидит меня в таком виде: растрепанную, с припухшими губами и лихорадочным блеском в глазах — мне конец.

— Черт. Черт… Где моя одежда?!

Я оглядываюсь по сторонам. Штаны и толстовка обнаруживаются на спинке стула — они висят ровно, аккуратно расправленные, будто их только что принесли из химчистки. Это точно сделала не я. После того, что Сеня вытворял со мной на этой самой кровати, я бы даже доползти до этого стула не смогла, не то что заботиться о порядке. О боже…

Я на мгновение замираю, переводя дыхание и опускаю взгляд вниз. На лобок, на внутреннюю сторону бедер. Чисто. Ни следов крови, ни засохшей спермы. Щеки моментально обдает нестерпимым жаром. Он что… обтирал меня, пока я спала? Заботился о моей чистоте, пока я была в отключке от изнеможения? Господи, Арсений… Ладно, об этом я подумаю позже, если папа не пристрелит нас обоих прямо сейчас.

Лихорадочно затягиваю шнурок на штанах. Натягиваю толстовку прямо на голое тело — мой лифчик вчера пал в неравном бою с темпераментом моего мужчины, превратившись в бесполезный кусок кружева.

Я выхожу из комнаты, боясь даже вдохнуть. В коридоре воздух кажется наэлектризованным, густым от чужой ярости. Всё же предельно ясно: папа не идиот. Он поймет, как его дочь оказалась в доме его лучшего друга под утро и чем они занимались за этими закрытыми дверями. Арсений обещал, что не будет прятаться, но мой отец — человек военный. Он не просто закатит скандал. Он может начать методично, по кирпичику разрушать жизнь Сени и его сыновей.

И больше всего на свете я боюсь именно этого — что моя любовь станет для Арсения непосильной ценой.

— Какого хрена ты творишь, ублюдок?! Я тебе доверял! В семью пустил, сука, ты же её с пеленок нянчил! Как у тебя рука поднялась?!

Рёв отца бьет по барабанным перепонкам. Я замираю в дверях и слезы сами собой начинают душить. Сердце разрывается: я сделала ему больно, но Сеня тут ни при чем. Это был мой выбор, мой осознанный шаг, а отец винит только его.

— Не кричи, Валентин, — голос Арсения звучит убийственно спокойно, будто мир вокруг не рушится прямо сейчас. — Я в полной мере осознаю ответственность за то, что вступил в отношения с твоей дочерью. И я буду за них отвечать.

— Какие, блять, отношения?! — в стену что-то летит, разбиваясь с оглушительным звоном.— Я не допущу этого! Слышишь? Ты грёбаный извращенец! Ты не получишь мою дочь. Только через мой труп!

— Хватит драматизировать. Люди влюбляются, сходятся — это жизнь. Катя уже взрослая девочка.

— Ты её на полжизни старше! Я тебя в порошок сотру! Катя!

Я переступаю порог кабинета. Арсений стоит у панорамного окна, расслабленно прислонившись к раме, но в его позе чувствуется готовность к прыжку. Отец мечется по комнате, как раненый зверь. Его взгляд — бешеный, пустой от ярости. Я никогда не видела его таким злым. Наши взгляды встречаются. Он оглядывает меня с ног до головы, подмечая каждую деталь и в два шага сокращает между нами расстояние. Его пальцы стальным обручем смыкаются на моем локте.

— Пошли! — он дергает меня на себя так, что я едва не теряю равновесие. — Мы здесь больше не останемся ни секунды. Собирай свои вещи, возвращаемся в город. Сейчас же!

Он оборачивается к Арсению и в его голосе слышится неприкрытая угроза:

— А с тобой, гнида, мы еще по-другому поговорим. Это не конец.

— Она никуда не поедет.

— Что ты сказал? — голос отца упал до опасного шепота, предвещающего взрыв.

— Моя женщина никуда с тобой не поедет, Валентин. Мы вернемся в город вместе. Ты, кажется меня не услышал: с этой минуты я полностью отвечаю за неё. Теперь Катя — моя забота.

— Да как ты смеешь, урод?!

Папа сорвался. Он резко отпустил мой локоть и впечатал кулак в лицо Сени. Я вскрикнула, закрывая рот руками. Арсений даже не попытался уклониться или дать сдачи. Он стоял, принимая удар за ударом, позволяя моему отцу вымещать всю скопившуюся ярость. Его шатало, голова откидывалась назад от каждого столкновения с кулаком отца, но он не отступал ни на шаг.

Я закричала, в панике повиснув на руке отца, пытаясь остановить это безумие.

— Папочка, не надо! Пожалуйста! Я люблю его, слышишь?! Люблю!

Слезы застилали глаза, мир превратился в размытое пятно. Я сползла на пол, упав на колени и просто вцепилась ему в ноги, умоляя его остановиться.

Он застыл с занесенным кулаком, тяжело дыша. Посмотрел на меня сверху вниз и в его взгляде была такая смесь боли и презрения, что мне захотелось исчезнуть. Он рывком выпрямился и вырвал ноги из моей хватки.

— Выбирай, Катя. Либо мы с мамой, либо этот… — он даже не договорил, просто кивнул в сторону Сени.

— Не смей, — Арсений вытер кровь с разбитой губы и посмотрел на своего лучшего друга. — Ты не имеешь права ставить ей условия. Она твоя дочь, а не собственность.

— Именно поэтому я это и делаю! Я за нее борюсь, в отличие от тебя! Где твоя собственная дочь, Арсений Владимирович? — папа ухмыльнулся и это была самая злая улыбка в моей жизни. — Сослал её с глаз долой и живешь спокойно?

— Закрой рот, Валентин. Иначе…

— Иначе что? Опять мою дочь поимеешь, ублюдок?

— Папа, замолчи… пожалуйста… — я всё еще сидела на коленях, раздавленная его словами. Каждое слово было как ведро грязи, вылитое мне на голову. Было тошно до физической боли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Арсений шагнул ко мне и потянул наверх:

— Детка, вставай.

Ноги были ватными. Я просто вцепилась в его плечи, как за единственный спасательный круг.

— Я так понимаю, ты выбрала сторону? — отец бросил это коротко, без эмоций.

Я не нашла в себе сил ответить. Папа развернулся и вышел. Дверь закрылась с таким оглушительным грохотом, что, казалось, сам фундамент дома содрогнулся. Мы остались один на один с этой звенящей, мертвой тишиной.

Глава 11

Я выхожу на крыльцо, зябко кутаясь в объемный вязаный джемпер. Воздух кажется колючим, он не освежает, а только подчеркивает пустоту внутри. Отсюда мне хорошо видно, как родители молча складывают сумки в багажник своей машины. Мои вещи остались здесь — их только что принес в дом охранник отца, коротко кивнув на прощание. Смотреть на эти сборы невыносимо, в груди всё сжимается от боли.

Мама звонила мне несколько раз, но я так и не взяла трубку. Не сегодня. Я просто не готова сейчас делиться своим состоянием, подбирать слова и слушать ее тихий, полный боли голос. Я всегда понимала, что рано или поздно мне придется сепарироваться от родителей, но они были для меня самыми близкими людьми на свете. Они всегда поддерживали, оберегали и любили меня так безусловно, что о других родителях я не могла и мечтать. И от этого осознание разрыва ощущается почти физической потерей.

По резким, рваным движениям отца я вижу, что он до сих пор на взводе. Мама стоит поодаль, молча следя за каждым его перемещением. Хлопок водительской двери заставляет меня вздрогнуть и окончательно прийти в себя. Рёв мотора разрезает тишину поселка и машина, взвизгнув шинами, срывается с места, унося их прочь.

В этот момент со спины меня обнимают такие знакомые, ставшие за одну ночь моей единственной вселенной руки Арсения. Он притягивает меня к себе, делясь своим теплом.

— Пошли в дом, Катюш. Холодно, — его голос звучит негромко, но в нем слышна та самая забота, за которую я сейчас цепляюсь.

Я киваю, украдкой смахивая одинокую слезу. Он ведет меня внутрь, придерживая за талию, и провожает на кухню. Там уже накрыто: яичница с поджаристым беконом, золотистые тосты и ароматный кофе. Я стараюсь улыбнуться, поднимаюсь на носочки и касаюсь его губ коротким поцелуем — не глубоким, а благодарным. Просто чтобы он почувствовал: я вижу всё, что он делает для меня.

— Спасибо за завтрак, — шепчу я, глядя в его лицо.

— За это не благодарят, — он пробует улыбнуться в ответ, но его глаза остаются серьезными и какими-то выжженными.

Нас обоих будто вывернуло наизнанку этим скандалом. Я понимаю: если у меня еще есть шанс на то, что папа когда-нибудь меня простит, то их дружба с Арсением закончилась. Окончательно. Он потерял лучшего друга и эта цена незримо стоит между нами.

Я сажусь за стол напротив своего мужчины. Аппетита нет совсем, но я заставляю себя взять вилку. Хочу сделать ему приятно, показать, что я рядом.

— Выезжаем через три часа, — произносит он, глядя в свою чашку. — К ночи будем в городе.

Я замираю. Это тот самый вопрос, который я боялась задать, потому что после слов отца я больше не знаю, куда мне идти. Моя прежняя жизнь осталась там, в доме моих родителей.

— А где теперь мой дом, Сень? — мой голос звучит непривычно тонко.

Арсений поднимает на меня взгляд. В нем нет сомнений — только решимость и обещание.

— Рядом со мной. Я твой дом, Катюш. Я теперь живу в квартире, — Арсений делает глоток остывающего кофе, глядя куда-то сквозь меня. — Съехал из загородного дома сразу, как только невестка забеременела. Решил, что это гнездо теперь должно принадлежать сыновьям. Там сейчас Тимур со своей женой и детьми, им нужнее простор.

— А Марат и Карина? — тихо спрашиваю я, пытаясь представить его жизнь в новых реалиях.

— У Марата своя семья и свой дом, он решил строить что-то новое, не привязываясь к старому. А Карина… у нее жизнь в Лондоне. Хотя, знаешь, я чувствую, что когда-нибудь она захочет вернуться. Я ее больше там не держу, Валентин в этом плане не прав...

При упоминании моего отца он снова хмурится. Тень былой ярости и горечи набегает на его лицо, делая его суровым, почти чужим. Я не выдерживаю этой дистанции и перехватываю его широкую ладонь, сжимая ее своими пальцами.

— Я знаю, что ты их очень любишь, Сень. Ты, кажется, забыл, что я видела, как они росли. Мы же, по сути, росли все вместе.

— Не напоминай, — он издает короткий смешок и в этом звуке я слышу, как напряжение этого бесконечного дня наконец начинает сползать с его плеч.

Он смотрит на меня долгим, потяжелевшим взглядом, в котором горечь смешивается с чем-то ещё. Желанием?

— Иди ко мне.

Он тянет меня за руку, не оставляя выбора. Я встаю и подхожу вплотную. Арсений раздвигает колени, впуская меня в свое личное пространство и собственническим жестом притягивает к себе. Его пальцы зарываются в мои волосы, заставляя запрокинуть голову. Он целует меня — сначала жадно, почти отчаянно, а потом глубже, требуя ответа.

Я отвечаю ему с тем же неистовым откликом. Мне до боли хочется, чтобы прямо сейчас он ни о чем не думал. Пусть просто чувствует мою поддержку — кожей, дыханием, каждым ударом сердца. Так же, как я чувствую его защиту в каждом его движении.

Я отчаянно борюсь с остатками своей стеснительности и неуверенностью, разрываю наш поцелуй и не давая себе времени передумать, тянусь дрожащими пальцами к его брюкам.

— Малышка… — его голос звучит предупреждающе-низко, в нем слышится борьба с самим собой.

— Помолчи, Сень, — шепчу я, не поднимая глаз. — Пожалуйста. А то я просто не решусь.

Он коротко хмыкает и накрывает мои ладони своими. Мои пальцы совсем не слушаются и он сам помогает мне расстегнуть штаны, действуя уверенно и быстро. Арсений оттягивает край боксеров и его член вырывается на свободу, пружиня.

В ярком дневном свете, льющемся из окна, он кажется еще больше, кожа на нем темная, туго натянутая пульсирующей кровью. Крупная головка полностью открыта, на самом кончике уже блестит прозрачная капля смазки. Я непроизвольно облизываю пересохшие губы — во рту мгновенно скапливается слюна, а внизу живота рождается знакомое, тягучее давление. Мне нестерпимо хочется попробовать его на вкус, слизнуть эту каплю, но страх показаться неумелой всё еще держит за горло.

— Ты не обязана этого делать, Катя, — он внимательно следит за моей реакцией, готовый остановиться в любую секунду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я хочу, — мой голос звучит тверже, чем я ожидала.

Я медленно опускаюсь на колени перед ним. Обхватываю его ствол ладонью — в сравнении с его мощью моя рука кажется совсем крошечной, почти детской. Я провожу вверх и вниз, чувствуя под кожей биение вен и обжигающий жар. Мой мужчина шумно выдыхает через сжатые зубы и запрокидывает голову, вцепляясь пальцами в край стола.

Видя, как сильно ему нравятся мои робкие прикосновения, я становлюсь смелее. Я подаюсь вперед и провожу кончиком языка по набухшей головке, собирая терпкую, солоноватую влагу. В трусиках становится невыносимо мокро, я инстинктивно сдвигаю бедра, пытаясь унять пульсирующее томление и забираю его в рот — настолько глубоко, насколько могу.

— Блять… — этот стон, больше похожий на рык, вибрирует в воздухе.

Я на секунду отрываюсь, переводя взгляд с его плоти на лицо. Арсений смотрит на меня сверху вниз и я просто тону в этом темном, почти черном взгляде. В нем не только похоть — там что-то гораздо более глубокое и пугающее.

Его пальцы стальной хваткой впиваются в мои волосы на затылке, наматывая пряди на кулак. Он сам начинает задавать ритм, сначала мягко, а потом всё более требовательно и жестко направляя мою голову. Его бедра движутся навстречу, он толкается глубоко, заполняя мой рот до самого предела, до спазма в горле.

Я чувствую, как его огромный, горячий член упирается в корень языка, заставляя меня задыхаться. Из глаз непроизвольно текут слезы — не от боли, а от этой ошеломляющей, пугающей полноты и осознания того, что я принадлежу ему без остатка. Слюна стекает по подбородку, пачкая его бедра, но мне плевать. В этот момент нет ничего, кроме этого ритма, кроме запаха его кожи и тяжелого, прерывистого дыхания Арсения над моей головой.

Он больше не сдерживается. Его движения становятся резкими, вбивающимися. Он берет меня так, будто хочет выжечь внутри меня всё прежнее, оставить только себя. Воздуха катастрофически не хватает, я хватаю носом редкие вдохи, вцепляясь ногтями в его напряженные, каменные бедра, стараясь принять его целиком. Со всей его тьмой, с его криминальным прошлым, со всеми шрамами на душе и теле.

Я принимаю его прошлое — каким бы кровавым или сложным оно ни было.

Арсений рычит, его пальцы сжимаются на моей голове еще крепче, почти до боли. Он заставляет меня чувствовать каждый миллиметр. Сейчас нет нежности, только чистая, дикая потребность друг в друге.

Я смотрю на него снизу вверх через пелену слез, видя, как вздуваются вены на его шее, как плотно сжаты его челюсти. В его глазах — жажда. И я тону в нем, позволяя ему делать со мной всё, что он захочет. Потому что в этом подчинении я нахожу свою самую большую силу.

В какой-то момент он издает низкий, утробный рык, который вибрирует у меня в груди. Его пальцы до боли сжимаются на моем затылке, пригвождая меня к его бедрам. Я чувствую, как внутрь, обжигая гортань, мощными толчками выплескивается его горячее, густое семя. Один, второй, третий… Его тело содрогается в мощном финальном спазме. Я не отстраняюсь — я покорно и осознанно глотаю всё до последней капли.

Арсений тяжело, хрипло дышит, его голова падает на грудь. Несколько секунд мы существуем в полной тишине, нарушаемой только нашими загнанными вдохами.

А затем он медленно разжимает пальцы, выпуская мои волосы. Его ладони, теперь невероятно нежные, ложатся на мои мокрые щеки. Он тянет меня вверх, заставляя подняться с колен. Его взгляд — затуманенный, темный, полный какого-то немого обожания.

Арсений притягивает меня к себе и впивается в мои губы долгим, глубоким поцелуем. Он смакует собственный вкус на моем языке, смешивая его с моей нежностью. Он целует меня так, будто извиняется за свою жесткость и одновременно клянется никогда не отпускать.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его сердце постепенно начинает биться ровно.

Глава 12

— Мне нужно заехать к Тимуру. Он должен передать отчет по одному из новых объектов, — Арсений произносит это обыденно, но его ладонь при этом медленно скользит по моему бедру под пальто, опаляя кожу даже через ткань. — Ты не против? Можешь остаться в машине, если пока не готова к встрече с моим сыном.

Его пальцы едва задевают чувствительную внутреннюю часть бедра, заставляя меня задержать дыхание. Одной рукой он расслабленно ведет машину, вписываясь в поток на въезде в город, а другой — методично сводит меня с ума.

В груди давит от новизны происходящего. Всё это: то, как мы просто едем, обсуждая мою учебу; то, как он делится подробностями своей жизни после «отставки». Оказывается, он открыл крупное охранное предприятие, где бывшие спецы обучают новобранцев. У него несколько фирм, в которых он появляется раз в месяц, предпочитая контролировать всё дистанционно.

— Я не против, — шепчу я, опуская глаза.

Меня поражает его откровенность. В моем представлении он всегда был сдержанным, закрытым наглухо человеком. Но со мной он будто раскрывается по новому. Мы замираем на светофоре и его рука перемещается с моей ноги на лицо. Он властно разворачивает меня к себе за подбородок и впивается в губы глубоким, затяжным поцелуем. Мы так увлекаемся, что я прихожу в себя только от яростных сигналов машин сзади — зеленый горит уже целую вечность.

— Как пацан с тобой… обо всем забываю, — Арсений хрипло усмехается, переключая передачу.

Мои щеки вспыхивают. Чтобы скрыть смущение, я решаюсь заговорить о наболевшем:

— Сень, мне через два дня на учебу. От твоего дома ездить слишком далеко. Может, я просто сниму квартиру поближе к университету? У меня есть сбережения, отец каждый год пополнял счет. Не думаю, что он заблокирует их сейчас, пока я не найду подработку…

Я осекаюсь. Лицо Арсения мгновенно каменеет. Желваки на челюстях опасно вздрагивают — он явно не в восторге от моих слов.

— Ты не хочешь жить со мной? — его голос становится безэмоциональным.

— Нет, что ты! Я просто… — я пытаюсь оправдаться, но он обрывает мой лепет одним коротким жестом.

— Выделю тебе водителя. Будет отвозить и забирать, это не обсуждается. А насчет твоих денег и тем более подработки, Катя… чтобы я больше об этом не слышал.

В его тоне нет места для споров. Он даёт понять: в той точке, где мы оказались, другие варианты попросту не рассматриваются.

— Я не позволю своей женщине подрабатывать, Катя. И тем более брать деньги у отца, пока я в состоянии обеспечить тебя сам, — Арсений говорит это ровно, но в голосе проскальзывает металл. — На кого мне еще тратить? Сыновья давно стоят на ногах и ничего от меня не берут. У Карины, как и у тебя, есть счет в банке, но я буду только «за», когда она встретит мужчину, способного полностью ее содержать. Так что это не обсуждается. Мужчина на то и мужчина, чтобы закрывать все потребности своей женщины. До последней мелочи.

Он назвал меня своей любимой женщиной? Или это просто общее правило, которое он мне пытался объяснить? Сердце делает лишний удар, но я не успеваю это обдумать — мы сворачиваем с шоссе и перед нами вырастает особняк Климовых.

Огромный, величественный дом возвышается над коваными железными воротами. Он всегда вызывал у меня трепет — идеальные линии, благородный камень, безупречный вкус. Я помню рассказы отца: Арсений проектировал этот дом сам, вместе со своей женой. Она была художницей и вложила в каждый чертеж частичку своей души.

Где-то глубоко внутри я почувствовала укол ревности, но я тут же подавила её. Глупо ревновать к прошлому, которого больше нет. Арсений здесь не живет, он оставил этот дом детям, выбрав для себя новую, другую реальность. Но всё же, глядя на эти стены, я остро чувствую, насколько масштабная и сложная жизнь была у этого человека до того, как в ней появилась я.

Тяжелые ворота медленно расходятся в стороны и мы заезжаем внутрь. Здесь всё напоминает дом моего отца: та же вооруженная охрана по периметру, те же каменные лица, только вместо наших парней здесь бойцы из других структур, более хмурые и сосредоточенные. Сеня глушит мотор, но не спешит выходить. Он берет мою ладонь в свою и целует пальцы — нежно, почти невесомо, будто подзаряжая меня своей уверенностью.

— Пойдем, — негромко произносит он.

Я киваю. Не дожидаясь, пока он обойдет машину и откроет мне дверь, выхожу сама, стараясь держаться уверенно, хотя коленки подрагивают. На крыльцо уже вышел Тимур. Он выглядит хмурым и его взгляд сразу впивается в меня. Он медленно оглядывает меня с ног до головы, явно узнавая, а затем переводит тяжелый взгляд на отца. Тимур просто приподнимает бровь, не говоря ни слова, но в этом жесте отчетливо читается вопрос: «Что она здесь делает?».

Следом за ним на пороге появляется миниатюрная блондинка. Она буквально подлетает к Сене и обнимает его, искренне и мило улыбаясь.

— Давно вы у нас не появлялись! — звонко говорит она. — Георгий уже успел соскучиться по своему дедуле. Ой…

Только сейчас она замечает меня. Её улыбка становится еще шире и теплее.

— Привет! Я Ника, жена и невестка этих двух вечно хмурых мужчин.

Я замираю, не зная, как представиться. Стоит ли вообще сейчас как-то обозначать свой статус, если я и сама еще толком ничего не понимаю?

— Катя, — тихо отвечаю я.

— Моя женщина, — веско добавляет Арсений.

Лица Тимура и Ники меняются в ту же секунду. На них проносится целый вихрь эмоций: шок, чистое удивление, растерянность. В воздухе повисает некомфортная тишина, которую Арсений прерывает так же легко, как и создал.

— Мы ненадолго, Тим. Давай документы. Я только с дороги, хочется поскорее добраться до дома.

Тимур молча кивает и протягивает отцу чёрную папку.

— Если что будет непонятно — звони, обсудим.

— Без сопливых разберусь, — Арсений усмехается. — Как-то же справлялся без вас все эти годы.

Тим только хмыкает, оценив подколку.

— Всё, мы погнали, — Арсений берет меня за талию, давая понять, что разговор окончен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Арсений Владимирович, вас ждать в субботу на ужин? — кидает нам в спину Ника, всё еще пытаясь переварить услышанное.

— Да, — бросает Арсений, не оборачиваясь. — Мы будем вместе с Екатериной.

Когда особняк Климовых окончательно скрылся из виду в зеркале заднего вида, я долго молчала, гипнотизируя взглядом убегающую вдаль дорогу.

— Кажется, твоя семья от меня не в восторге, — произнесла я и мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

Арсений даже не повернул головы, его пальцы уверенно лежали на руле.

— Им и не нужно быть в восторге, Катюш. У них своя жизнь, у нас — своя. Если каждый раз оборачиваться на то, что скажут дети, друзья или весь этот город, можно просто пропустить момент, когда ты по-настоящему счастлив.

— Но мне бы хотелось… не быть для них чужой, — я запнулась, подбирая слова. — Я правда хотела стать частью твоей семьи. По-настоящему.

Арсений плавно перестроился в крайний ряд и только тогда мельком взглянул на меня. В его глазах не было сомнений, только та самая спокойная сила, которая заставляла меня верить ему беспрекословно.

— Малышка, ты уже стала её частью в ту секунду, когда я привел тебя в этот дом, — его голос стал на тон ниже, вибрируя уверенностью. — Моя семья начинается и заканчивается на мне. Просто доверься и не ищи в их глазах одобрения. Тебе достаточно моего.

Он накрыл мою ладонь своей и я почувствовала, как страх перед нашим общим будущим наконец начинает отступать.

Глава 13

— У тебя тут красиво, — я медленно оглядываю квартиру, где светлые стены гармонично сочетаются с тяжелой темной мебелью.

Здесь всё выверено, чисто и пахнет мужским парфюмом. Понятно, что к Сене регулярно приходит клининг, но мне вдруг до щекотки в груди захотелось всё в этом доме делать самой. Раз уж мы собираемся жить вместе, я хочу наполнить это пространство своим теплом. Готовить я люблю и умею — мама с детства вбивала мне в голову, что довольный мужчина — это прежде всего сытый мужчина. Хочется баловать Арсения домашними ужинами, конечно, когда нагрузка по учебе будет позволять. В университете бывают такие дни, когда завал полный и не то что поесть — чашку кофе выпить некогда.

Арсений уже занес наши сумки в прихожую. По дороге мы успели заскочить в супермаркет и основательно закупиться. Я, по привычке, набрала кучу всяких вредностей, а вот мой мужчина подошел к вопросу основательно: набрал много мяса, свежей рыбы и целую гору овощей. Оно и понятно — выглядит он шикарно и такую форму он поддерживает не только изнурительными тренировками в зале, но и правильным питанием.

— Пойдем, покажу тебе спальню, — Арсений по-хозяйски берет меня за талию и притягивает к своему боку.

Я смущенно поднимаю на него взгляд, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Сень, я бы хотела сначала помыться...

— Я просто показываю, малыш, — он не перестает улыбаться, а я ловлю себя на мысли, что никогда не видела его таким. Он кажется каким-то легким, домашним, моим.

Спальня оказывается просто огромной. В центре — внушительная кровать, а напротив нее, почти на всю стену, растянут экран проектора.

— Не думала, что ты любитель посмотреть фильмы, — удивляюсь я, оглядывая технику.

— Старость, — усмехается он, прижимая меня крепче. — В свое время было некогда, вечно в делах, на разборках, в разъездах. Вот теперь наверстываю упущенное.

— Скажешь тоже — старость, — я фыркаю на его слова и поднявшись на носочки, легонько целую его в колючую щеку.

— Ты же в душ хотела? — напоминает он, перехватывая мой порыв.

— Уже бегу! Только нужно из сумки одежду достать...

— Подожди, — он открывает шкаф и вытягивает белую футболку. — На, надень пока мою. Потом всё разберешь и разложишь. Сейчас я нам быстро что-нибудь приготовлю на ужин, а ты пока иди расслабься.

Ну что за мужчина? Сердце просто тает от его заботы.

Я захожу в ванную и с наслаждением включаю горячую воду. Смываю с себя весь этот сумасшедший день: страх перед отцом, слезы, тяжелое расставание. Волосы мокрым шелком рассыпаются по плечам, горячие капли обволакивают тело и я наконец чувствую, как напряжение отпускает. Вытираюсь пушистым полотенцем, которое дал Арсений и натягиваю его футболку. Она мне почти до колен, пахнет свежестью и стиральным порошком, но мне почему-то кажется, что всё в этом доме пропитано только им — его кожей, его силой...

Когда я выхожу из ванной, по всей квартире уже плывет божественный, сводящий с ума аромат жареного мяса и печеных овощей. Мой мужчина на кухне и этот уютный домашний запах кажется мне лучшим завершением этого дня.

Я замираю в дверях кухни, любуясь им. Арсений сосредоточенно раскладывает по тарелкам сочные, исходящие паром стейки. Следом отправляется золотистая цветная капуста и мелкие ломтики картофеля в густом сливочном соусе. Выглядит это настолько аппетитно и профессионально, что я не выдерживаю:

— Ты точно где-то брал тайные уроки готовки, Сень. Признавайся, это слишком идеально.

Он делает небольшую паузу, замирая с приборами в руках. Взгляд его на мгновение становится рассеянным, будто он уплывает куда-то очень глубоко в свои мысли, в ту жизнь, которая была до меня.

— Ольга очень любила готовить, — произносит он негромко и в его голосе слышится отголосок старой теплоты. — А я просто старался всегда быть рядом в такие моменты. Помогал, смотрел... Как-то само собой в памяти всё отложилось. У нас в семье была традиция: на выходных обязательно ужинать всем вместе. Какие бы дела ни навалились, мы всегда собирались за одним столом. Рассказывали всё, что произошло за неделю, делились всем подряд.

— И после её смерти... ничего не поменялось? — тихо спрашиваю я, боясь неловким словом разрушить эту внезапную откровенность.

— Да, традиция осталась, — он грустно улыбается, глядя на тарелки, но в этой улыбке уже нет прежней боли. — Только за столом со временем стало еще больше людей. Прибавились невестки, внуки... Семья растет.

В груди что-то сладко щемит от этой его верности памяти и своим людям. Я подхожу к нему и крепко обнимаю за талию, прижимаясь щекой к широкой, надежной спине. Арсений накрывает мои ладони своими, разворачивается в моих объятиях и поймав мой взгляд, мягко подталкивает меня в сторону накрытого стола.

— Пошли есть, — усмехается он, стряхивая с себя нахлынувшую меланхолию. — У тебя уже живот урчит на всю квартиру, я отсюда слышу.

И правда. Я невольно смеюсь, усаживаясь на стул и подтягивая к себе тарелку. Первый же кусочек стейка кажется чем-то божественным — нежнейшее мясо буквально тает на языке, как масло.

— М-м-м... — я зажмуриваюсь от удовольствия, чувствуя, как голод наконец отступает. — Знаешь, Сень, я честно планировала сама тебе готовить и баловать домашним, но за такие стейки я готова притвориться, что вообще не умею держать нож в руках. Лишь бы ты готовил их снова.

Арсений негромко смеется.

Мы ужинаем, непринужденно болтая о всяких пустяках. Удивительно, но всё кажется совершенно естественным. Словно так было всегда, словно между нами нет этой огромной разницы в возрасте и прожитых жизнях. Я кожей чувствую, что ему со мной действительно интересно, он слушает, не перебивая и в его взгляде нет ни капли снисходительности.

Когда мы заканчиваем, тишину кухни разрезает резкая трель — у меня в сумке начинает надрываться телефон.

— Иди посмотри, кто там, — спокойно произносит Арсений, откидываясь на спинку стула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я аккуратно пропитываю губы салфеткой, встаю из-за стола и прежде чем уйти, подхожу к Сене. Наклоняюсь и целую его — нежно, делясь тем теплом, которое разлилось внутри после этого спокойного ужина.

— Спасибо, всё было очень вкусно, — шепчу я ему в самые губы.

Достаю телефон.

Мама.

На экране высвечивается самое родное имя и сердце делает болезненный кувырок. Откладывать разговор дальше нет смысла — я и так слишком долго молчала. Зная её, она сейчас места себе не находит, накручивая самые страшные сценарии. Она переживает за меня так сильно, как умеет только мать и я просто обязана дать ей знать, что со мной всё в порядке. Насколько это вообще возможно в нашей ситуации.

Я подхватываю телефон и быстро ухожу в спальню, плотно прикрывая за собой дверь. Не хочу, чтобы Арсений слышал этот разговор. Ему и так сегодня досталось, я не хочу, чтобы он лишний раз расстраивался или чувствовал вину, слушая мои оправдания перед семьей.

Забираюсь с ногами на огромную кровать и дрожащим пальцем провожу по экрану, принимая вызов.

— Катюша… — мамин голос в трубке звучит так надломлено, что у меня внутри всё сжимается.

— Да, мамуль. Привет, — шепчу я, поплотнее прижимая телефон к уху.

— Как ты, доченька? У тебя всё хорошо? Ты где сейчас?

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Скрывать очевидное нет смысла.

— Я уже в городе, мам. У Арсения.

На том конце провода повисает тишина. Я почти слышу, как она пытается переварить эту информацию.

— Хорошо… — наконец выдыхает она. — Но, может, ты всё-таки домой вернешься? Папа очень сильно переживает из-за вашей ссоры. У него давление подскочило, сейчас вот отлеживается, я места себе не нахожу. Я всё понимаю, милая, правда… но как-то всё это слишком быстро. Может, вам стоило просто повстречаться для начала? Прежде чем вот так… сразу жить вместе. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, я поддержу тебя в любом случае.

— Мамуль, мы уже всё решили, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал твердо. — Я остаюсь с ним. Папе передай, что я его всё равно люблю. Очень сильно. И надеюсь, что когда-нибудь он сможет принять мой выбор. Не сейчас, я понимаю. Но когда-нибудь.

Я слышу, как мама тихо всхлипывает и этот звук режет по живому.

— Ты всё равно заезжай ко мне после учебы, — просит она сквозь слезы. — Я пирог твой любимый испеку, посидим, поболтаем по-человечески, как раньше.

— Хорошо, мамуль. Обязательно, — я смотрю на закрытую дверь спальни, чувствуя, что больше не вынесу этого разговора. Слишком много эмоций для одного дня. — Ладно, мне пора.

Я отключаюсь и еще несколько минут просто сижу в тишине, глядя в одну точку. Вскоре дверь тихо открывается и в комнату входит Сеня. Он не спрашивает, о чем мы говорили — он и так всё понимает по моему лицу.

— Поговорили? — негромко спрашивает он.

Я просто молча киваю. Арсений подходит к кровати, ложится рядом, притягивая меня в свои объятия. Я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая его запах. Так мы и лежим, пока усталость и пережитый стресс не берут свое и я окончательно не проваливаюсь в сон.

Глава 14

Утро. Что может быть прекраснее, чем просыпаться от того, что твой любимый мужчина медленно и тягуче будит тебя поцелуями?

— М-м-м… — я сладко потягиваюсь, пытаясь полушутя выскользнуть из крепких рук Арсения. — Сень, пусти… мне нужно умыться.

— Ничего тебе не нужно, — ворчит он низким спросонья голосом, еще крепче прижимая меня к себе.

Он не дает мне сбежать, утягивая в новое кольцо порочного наслаждения. В итоге, когда я всё-таки добираюсь до ванной и бросаю взгляд на часы, до меня доходит — я катастрофически опаздываю на учебу.

— Сень! — кричу я из ванной, не выпуская зубную щетку изо рта. — Попроси, пожалуйста, водителя подать машину через десять минут! У меня сегодня лекция по истории искусств, Харитонов — просто зверь, его нельзя пропускать!

Арсений заходит в ванную уже полностью готовый. В строгом дорогом костюме он выглядит просто потрясающе — ухоженный, властный, словно сошел с обложки Forbes. Я даже не заметила, когда он успел так быстро собраться. Он подходит сзади, по-хозяйски кладет руки мне на талию, а подбородок — на плечо. Мы оба смотрим на наше отражение в зеркале и я невольно смущаюсь: на щеке след от пасты, во рту щетка, волосы растрепаны… Хорошо хоть голову успела помыть.

— Я сам тебя сегодня отвезу, — спокойно произносит он, разглядывая меня в зеркале. — А потом поеду на полигон. Нужно своих оболтусов немного погонять, а то расслабились.

— Может, не надо? — я оборачиваюсь к нему, вытирая лицо полотенцем. — Я и сама могу доехать. У тебя и так дел полно, а Виктор меня довезет.

Виктор — мой водитель, ему лет пятьдесят. Я езжу с ним всего пару дней, он молчаливый и суровый, но мне с ним вполне комфортно.

— Не обсуждается, малыш, — Сеня целует меня в висок, закрывая тему.

Я вздыхаю, думая о том, как отреагируют однокурсники, когда увидят Арсения Владимировича Климова рядом со мной. Фигура он известная и мягко говоря, непростая. Но я тут же встряхиваю головой, выкидывая эти мысли — пусть смотрят, мне не жалко.

Вчера после пар я заезжала к маме, так что мой гардероб наконец-то пополнился привычными вещами. Выбираю юбку с завышенной талией цвета молочного шоколада и заправляю в нее блузку оттенка айвори. У нее пышные рукава-воланы, которые делают мой образ совсем мягким, похожим на воздушную зефирку. Сверху накидываю кремовое пальто и обуваю полусапожки на небольшом каблуке. Оглядываю себя в зеркало в полный рост — вроде бы неплохо.

— Ты очень красивая, Катерина, — тут же за моей спиной материализуется Сеня.

Он проходится по мне долгим, тягучим взглядом сытого кота. Я буквально вижу, как в его глазах вспыхивают искры и он уже тянется рукой к краю моей юбки, но я со смехом уворачиваюсь и выбегаю за дверь.

— Опаздываем! — кричу я смеясь.

Привычным движением Арсений заводит двигатель и мы плавно выезжаем с парковки. Настроение просто отличное — я даже успеваю на ходу поправить макияж и нанести блеск на губы. Включаю любимую радиостанцию и начинаю негромко подпевать, ловя на себе ответные, чуть лукавые взгляды Сени. Он наблюдает за мной, не скрывая доброй улыбки и в этом моменте столько тепла, что хочется растянуть его на весь день.

Когда мы подъезжаем к университету, я вижу через стекло знакомую картину: из-за солнечной погоды все высыпали на улицу. Студенты с разных курсов болтают, смеются, кто-то дописывает конспекты на скамейках — обычная беззаботная жизнь. Чем ближе мы подъезжаем к главному входу, тем больше взглядов фокусируется на нашей машине. Машина у Арсения дорогая и солидная, у нас в вузе хватает мажоров на спортивных авто, но на таких серьезных аппаратах ездят люди совсем другого статуса.

Перед тем как я успеваю выйти, Арсений притягивает меня к себе. Его поцелуй — теплый, влажный и собственнический — заставляет забыть о времени. Мне хочется просто врасти в него и не отлипать, но Харитонов со своей лекцией по искусству не будет ждать. Мы неохотно отстраняемся друг от друга. Сеня с коротким вздохом поправляет свой стояк под брюками, а я лихорадочно приглаживаю волосы и смотрюсь в зеркало: губы припухли, щеки горят, а глаза светятся слишком очевидным счастьем.

— Ну всё, я побежала. До вечера! — кидаю я, хватая сумку.

Он коротко кивает, провожая меня тяжелым взглядом и я выхожу на тротуар.

Стоит мне сделать несколько шагов к крыльцу, как за спиной начинается противный шепот. Интуиция не подводит — дорогу преграждает Лиля, наша местная «звезда» и главная сплетница.

— Богданова, неужели ты себе папика нашла? — она кривит губы в ядовитой ухмылке, оглядывая меня с головы до ног. — Вот смотришь на тебя — святая простота, а на таких тачках подвозят. Кто бы мог подумать.

Внутри вскипает желание съязвить в ответ, напомнить ей, что мой отец — человек далеко не последний и на «плохих» машинах я никогда не ездила. Но я сдерживаю порыв. Зачем метать бисер? Я просто пропускаю её яд мимо ушей, не давая ей удовлетворения от моей реакции.

— И тебе привет, Лиля, — бросаю я и прохожу мимо, едва не задев её плечом.

В холле, едва я успеваю скинуть пальто, ко мне подлетает Мила. Это моя единственная настоящая подруга здесь, у нас с ней «клуб по интересам» — обе можем часами обсуждать прочитанные книги.

— Привет, красотка! — она звонко целует меня в щеку и сжимает в объятиях. — Я думала, с ума сойду, пока тебя не было! А новостей столько накопилось — на три лекции хватит!

Она делает широкий жест руками, будто пытаясь обнять всё здание университета. Я невольно смеюсь её непосредственности — с Милой всегда так легко.

— Пошли, «новость» ты моя, — подмигиваю я ей. — После пары буду внимательно тебя слушать, обещаю.

Мы залетаем в аудиторию в самый последний момент, как и предполагалось — одними из последних, под строгим взглядом профессора.

Стараюсь записывать каждое слово Харитонова, честно пытаясь вникнуть в суть. Но, признаться, с появлением Арсения мой мозг будто объявил забастовку — в нем просто не хватает оперативной памяти на что-то, кроме него. Видимо, это и есть тот самый «конфетно-букетный» допинг, когда реальность плывет, а перед глазами только любимое лицо. Тем не менее я даже умудряюсь вылезти с ответами на пару сложных вопросов. Харитонов удовлетворенно кивает — фух, пронесло, зверь сегодня сыт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После лекции мы с Милой привычно направляемся в столовую. Мой поднос ломится от сладостей, а Мила, вздыхая, берет только греческий салат. Она вечно твердит, что ей нужно худеть, хотя я искренне считаю её красавицей. Никаких «лишних» килограммов там нет — только сплошное обаяние, харизма и эти её невозможные кудряшки.

Стоило нам приземлиться за столик, как к нам тут же подлетает Кирилл Авдеев — звезда местной футбольной команды и главный ловелас факультета. Он бесцеремонно валится на свободный стул, оглядывает нас обеих, но взгляд его, как всегда, дольше положенного задерживается на Миле.

— Привет, Богданова. Чё-то тебя не было видно. Где пропадала? — спрашивает он, вальяжно откинувшись на спинку стула.

Я не успеваю открыть рот, как за меня вступает «адвокат» в лице Милы.

— А тебя с каких пор заботит, где Катя пропадает, Авдеев? — она произносит слова, явно закипая. — Тебе своих девиц мало, решил у меня последнюю подругу забрать?

Я только тихонечко улыбаюсь в свою чашку. Наблюдать за ними — отдельный вид удовольствия. У этих двоих многолетняя неприязнь: они соседи по загородному поселку, их родители дружат, а сами они ведут бесконечную войну. Он её с детства подкалывает, она виртуозно дает сдачи. Классика из любовных романов про «толстушек», честное слово. Но когда я однажды в шутку предположила, что Кирилл просто в неё влюблен и так коряво проявляет внимание, Мила зашлась в истерическом смехе. «Ты видела его девок? — сказала она тогда. — Там только ноги ростом с меня. Куда мне до них».

— Да ладно тебе, кудрявая, я просто спросил, — Авдеев усмехается, не сводя с Милы глаз. — Так что, Кать? Говорят, тебя на крутой тачке серьезный взрослый дядя подвозит. Не боишься, что отец узнает?

Я спокойно отпиваю кофе, глядя Кириллу прямо в глаза.

— Он знает. Можешь не переживать, меня не наказали.

Авдеев лишь хмыкает, явно не ожидав такого прямого ответа и переключается на Милу. Дальше я просто сижу и слушаю, как эти двое привычно затевают очередную перепалку. Наблюдать за ними забавно, но ровно до того момента, пока мой телефон на столе не вибрирует.

Экран вспыхивает и сердце на мгновение замирает. Сообщение от отца. «Заедешь сегодня?»

— Кать, ты чего зависла? — Мила прерывает спор с Авдеевым и обеспокоенно заглядывает мне в лицо. — Что-то случилось?

Я блокирую телефон и прячу его в карман пальто.

— Папа написал. Просит заехать.

Глава 15

После пар я сразу набираю Сеню. Хочу предупредить, что еду к отцу и специально уточняю: папа написал первым. Мне важно, чтобы между нами не было никакой недосказанности, не хочу, чтобы он лишний раз дергался или накручивал себя.

Арсений выслушивает меня спокойно, но по тому, как он делает паузы между словами, я чувствую — он переживает. Он говорит, что Виктор отвезет меня и будет ждать у ворот дома столько, сколько потребуется. Ему важно, чтобы машина была под рукой в любую секунду — на случай, если разговор пойдет не так и я захочу уехать немедленно. Когда я спрашиваю, во сколько он сам будет дома, Сеня глухо выдыхает: много дел навалилось, вернется не раньше полуночи.

Сажусь в машину, где меня уже ждет Виктор.

— Здравствуйте, Виктор, — киваю я, устраиваясь на заднем сиденье.

— Здравствуйте, Екатерина Валентиновна.

— Я же просила, просто Катя, — невольно улыбаюсь ему. Ну не могу я привыкнуть, когда взрослый мужчина обращается ко мне по имени-отчеству, это звучит слишком официально и тяжело.

Едем в молчании. Глядя в окно на проплывающие многоэтажки, я прошу Виктора притормозить сначала у цветочного, а потом заехать в кондитерскую. Решаю купить папин любимый торт — «Молочную девочку». Наивно, конечно, но мне очень хочется хоть как-то смягчить нашу встречу, нащупать хоть какую-то ниточку к миру.

Добираемся на удивление быстро, пробок почти нет. Виктор паркуется и еще раз повторяет, что никуда не уедет, пока я не выйду. Я благодарно киваю и направляюсь к воротам. Знакомые кованые створки медленно разъезжаются и меня встречает наш охранник — молодой парнишка, лет двадцати пяти. Он искренне улыбается мне, завидев знакомую фигуру.

— Здравствуйте, Екатерина Валентиновна! С возвращением домой.

— Привет, — я стараюсь улыбнуться в ответ, но получается криво. — Я ненадолго.

Улыбка на его лице на мгновение гаснет, он явно не ожидал такого ответа, но быстро берет себя в руки и пропускает меня во двор. Не знаю, какие слухи уже ходят среди охраны и есть ли им вообще до меня дело, но то, что я больше не живу в этом доме, их явно удивляет. Я ведь всегда была «домашней девочкой», которую раньше и палкой на улицу не выгонишь, а теперь прихожу сюда как гостья.

Я переступаю порог и сразу же оказываюсь в крепких маминых объятиях.

— Доченька! — она осыпает моё лицо поцелуями, а я прижимаюсь к ней изо всех сил. Хоть мы и виделись буквально на днях, я всё равно безумно соскучилась по этому домашнему теплу.

— Как ты, родная? Похудела, Катюш... — она отстраняется и обеспокоенно хмурится, оглядывая меня. — Арсений что, совсем тебя не кормит?

Я невольно смеюсь, чувствуя, как немного отпускает напряжение.

— Мам, ну ты в своем репертуаре. Просто я перестала в таких количествах есть твою выпечку. А кормят меня очень вкусно, не переживай. Я сейчас ем столько мяса, сколько, по-моему, за всю жизнь не видела.

После моих слов её лицо заметно расслабляется, морщинка между бровей разглаживается. Она переходит на полушепот, воровато оглядываясь на лестницу, будто нас могут подслушать.

— Папа в кабинете, — тихо говорит она, сжимая мои ладони. — Ты будь с ним помягче, ладно?

Я ничего не отвечаю. Просто не знаю, как сама среагирую на эту встречу и какими словами меня встретит отец. Но тянуть время нет смысла — решаю идти сразу, пока храбрость не выветрилась окончательно.

— Я поднимусь к нему, — мягко высвобождаю руки и направляюсь на второй этаж.

Возле двери кабинета я замираю. Она закрыта. Делаю глубокий вдох и стучусь. Ловлю себя на мысли, как же это странно и больно — стучать в эту дверь. Раньше я никогда этого не делала, всегда залетала к нему вихрем, на крыльях, зная, что мне здесь рады в любую секунду. Теперь же я просто не могу позволить себе такую вольность.

— Входи, — доносится из-за двери уставший, какой-то надтреснутый голос отца.

Я толкаю тяжелую дверь и захожу. Передо мной — не тот властный мужчина, которого я привыкла видеть, а сгорбленная над столом фигура. Отец заметно осунулся, под глазами залегли темные круги, а губы сжаты в одну тонкую линию. Он пытается мне улыбнуться, но выходит натянуто и бесконечно грустно.

Мы не бросаемся друг другу в объятия, как это было всегда. Я просто сажусь в глубокое кресло напротив, чувствуя себя одним из его провинившихся подчиненных. Нас разделяет не только массивный дубовый стол, но и невидимая, будто километровая пропасть. Всё-таки наши отношения с Арсением ударили по нему гораздо сильнее, чем я могла предположить.

— Привет, — шепчу я первой, чтобы хоть как-то разорвать это вязкое, давящее молчание. — Как ты, пап?

— Как видишь, нормально, — он кривит губы в слабой ухмылке и внимательно вглядывается в мое лицо. — Сама как? Этот… не обижает?

— Не «этот», папа, а Арсений. Неужели ты внезапно забыл, как зовут твоего лучшего друга?

— Друга… — он многозначительно хмыкает, и в этом звуке столько яда и разочарования, что мне становится не по себе.

— Давай не будем, пожалуйста. Надеюсь, ты позвал меня не для того, чтобы снова выяснять отношения и сыпать обвинениями. Я этого не выдержу.

— Я хочу, чтобы ты вернулась домой, Катя, — произносит он, глядя мне прямо в глаза.

— Нет, — отрезаю я. В моем голосе столько уверенности, что он даже не пытается спорить.

Отец тяжело вздыхает и с силой растирает лицо ладонями, будто пытаясь стереть с него усталость.

— Ладно. Но хотя бы от квартиры в городе не отказывайся. Мы с мамой решили, что тебе нужна своя жилплощадь. Свой угол, куда ты могла бы уйти в любой момент, если… если что-то пойдет не так.

Он кладет на край стола связку ключей. Видимо, всё уже оформлено.

— Адрес и все данные перекину тебе позже.

Я молча забираю ключи. Не отказываюсь, потому что понимаю: папе жизненно необходимо знать, что я не завишу от мужчины полностью. В этом весь он. Ему нужно оставить мне путь для отступления, даже если я не собираюсь им пользоваться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спасибо, пап.

Отец ничего не отвечает. Он просто медленно поднимается и раскрывает объятия — так же, как делал это сотни раз. Я вижу по его глазам: он хочет мира. Мы никогда не ругались и эта холодная стена между нами мучила его не меньше, чем меня.

Я не выдерживаю. Первая слеза срывается и катится по щеке, а в следующую секунду я уже буквально впечатываюсь в папину грудь.

— Катюша… доченька, — он облегченно выдыхает мне в макушку и я чувствую, как мое сердце наконец отпускает всю обиду и страх.

Пусть он пока не принимает мой выбор, пусть злится на Арсения, но главное — он не отрекся от меня. Может быть, время всё расставит по местам. Может быть, когда у него появятся внуки… Я тут же мысленно одергиваю себя. Мы с Арсением ни разу не обсуждали детей. У него их трое, и сомнительно, что на пороге пятидесятилетия он мечтает снова погрязнуть в пеленках. Хотя то, что мы уже несколько раз не предохранялись, он должен осознавать. Такие мужчины, как Климов, ничего не делают просто так.

После того как мы с папой простояли так несколько минут, решили спуститься к маме, чтобы не заставлять её больше нервничать. Увидев наши лица, она буквально расцветает.

— Ну, слава богу! — мама подлетает к нам и обнимает обоих сразу. Она такая же миниатюрная, как и я, но это не мешает ей обхватить своих самых любимых людей.

За ужином атмосфера становится почти привычной, пока папа не роняет фразу о том, что на неделе у него очередная командировка на Дальний Восток. Мы с мамой мгновенно напрягаемся. Каждая такая поездка — это новые седые волосы для неё и истрепанные нервы для меня. В его случае командировки редко бывают спокойными.

— У тебя точно всё в порядке? — спрашиваю я вполголоса, воспользовавшись моментом, когда мама отходит к плите достать свой очередной кулинарный шедевр.

— В каком смысле? — папа вскидывает брови, отвлекаясь от чая.

— Ты слишком часто начал уезжать, пап. Почему именно тебя постоянно дергают? Разве в твоем статусе ты не должен просто сидеть в кабинете и раздавать указания?

Он мгновенно хмурится и в его взгляде проскальзывает та самая жесткость, которую он обычно оставляет за порогом дома.

— Екатерина, я всю жизнь «за лентой». Ты же знаешь, как это работает.

— Я понимаю, но, может, пора остановиться? Мама извелась вся, ей тяжело. Она не молодеет, и каждый твой отъезд для неё — пытка.

— Она знала, за кого выходит замуж, — отрезает он, и в этой короткой фразе — вся его натура. Несгибаемая и порой пугающая.

Я лишь качаю головой, понимая, что этот спор бесполезен. Ужин заканчивается на какой-то смазанной, неприятной ноте. Тяжесть от разговора давит на плечи, поэтому я решаю не задерживаться. Прощаюсь с родителями и выхожу к машине Виктора, когда на улице уже окончательно стемнело.

— Домой? — спокойно спрашивает он, выруливая со двора.

— Да, пожалуйста.

Я быстро пишу Сене короткое: «Я всё, еду обратно». Не дожидаясь ответа, убираю телефон в сумку и просто откидываюсь на сиденье, прикрывая глаза. Усталость накрывает волной. После всех этих эмоциональных качелей сил на готовку или домашние дела не осталось совсем. Как только мы подъезжаем к дому, я прямо в лифте открываю приложение и заказываю доставку еды.

Сейчас мне хочется только одного: горячего душа и тишины в ожидании Арсения.

Глава 16

Дни сменяли друг друга и жизнь текла своим чередом. С того дня в кабинете отца прошло две недели. Он уехал в свою командировку, первое время исправно звонил маме, но последние несколько дней от него не было вестей. Но мы уже привыкли к этому, поэтому терпеливо ждали когда он выйдет на связь.

Сегодня у нас с Арсением был запланированный выходной. И я проснулась не от будильника, а от вязких, неторопливых ласк своего мужчины. Когда нам некуда спешить, Арсений превращает начало дня в бесконечное «доброе утро», намеренно растягивая каждое прикосновение до предела.

— Сень…

Я приподнимаюсь на локтях, глядя на представшую картину. Голова Арсения покоится между моих широко разведенных ног. Его волосы в беспорядке после сна, взгляд темный и тяжелый. Он поднимает на меня глаза и хищно, почти по-звериному скалится.

— Разбудил?

— Думаю, ты именно этого и добивался, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё плавится от его близости.

Он медленно облизывает губы, давая понять, что это было лишь вступление.

— Я так понимаю, завтрак можно не готовить? — спрашиваю я, чувствуя, как горят щеки.

Меня саму поражает, какой раскрепощенной я стала рядом с ним. Иногда кажется невозможным, чтобы мужчина в его возрасте был настолько голодным — он берет меня часто, везде, где нас настигает желание. Недавно он решил показать мне свою тренировочную базу, где обучают бойцов. Стоило мне поймать на себе пару лишних взглядов от молодых парней, как Сеня будто с цепи сорвался. Он запер оружейную и взял меня прямо там, на столе. Вокруг — холодный металл, резкий запах оружейного масла, а я, стоя раком, принимала его дикую ревность, впитывая её всю, до последней капли.

Он требовал, чтобы я вслух признавала, чья я. И я кричала, срывая голос:

— Твоя! Я вся твоя, Сень!

Я не выдерживаю этой сладкой пытки и сама притягиваю его голову ближе к своей уже влажной, горячей промежности. Усиливаю давление, направляя его, заставляя прочувствовать каждое движение его языка в полную силу.

— М-м-м… — срывается с моих губ беспомощный стон.

От зашкаливающего удовольствия я валюсь на подушки, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. Но Арсений не дает мне так просто сорваться в бездну. Он отстраняется всего на пару сантиметров, обрывая контакт и я едва не вскрикиваю от разочарования. Его свободная ладонь накрывает мою грудь, сжимая сосок до той грани, где нежность переходит в приятную, острую боль. Другая же рука всё еще глубоко во мне — его пальцы методично трахают меня, раз за разом вбиваясь в ту самую чувствительную точку, от которой всё тело выгибается дугой, пытаясь насадиться на этот напор еще сильнее.

Мы спим абсолютно голыми. В одну из первых ночей он сказал, что хочет чувствовать меня всегда — кожа к коже, без преград. И я была только за: никакой лишней одежды, никаких заминок.

Арсений снова припадает губами к клитору. Тот уже настолько набух и стал таким чувствительным, что любое касание кажется электрическим разрядом.

— Сень, не могу больше… — хнычу я, почти умоляя о разрядке. — Пожалуйста…

И он дает её мне. Пальцы во мне начинают двигаться с такой скоростью, что я слышу влажное, откровенное хлюпанье. Он увеличивает темп до предела, сосок в его руке сжимается сильнее — я уверена, там останется синяк, но сейчас мне плевать. Несколько резких ударов языком и я распахиваю глаза, глядя на него в упор. Его лицо отстраняется, но пальцы остаются внутри, продолжая бешено теребить точку G.

Меня накрывает сокрушительный, выжигающий всё внутри оргазм. Я не могу даже кричать — рот открыт в немом возгласе, а легкие просто забыли, как качать воздух. Ощущение такое, будто меня снесло на огромной скорости, я перестаю чувствовать собственное тело, только бесконечные, пульсирующие сокращения глубоко внутри. Простынь подо мной становится окончательно мокрой.

— Хорошая девочка... Какая же ты чувствительная, — выдыхает он.

Арсений напоследок по-хозяйски хлопает ладонью по моей разгоряченной, подрагивающей промежности. И в ту же секунду на меня накатывает волна жгучего стыда. Глядя на всю эту откровенную картину в ярком утреннем свете, я чувствую, как лицо заливает пунцовая краска. Я быстро прикрываю глаза ладонями, прячась от его слишком внимательного, торжествующего взгляда. Мне так невыносимо стыдно за свою слабость перед ним.

— Сень, я, кажется… описалась, — шепчу я, замирая от ужаса.

Секунда оглушительной тишины. И вдруг он начинает смеяться. Громко, искренне и так заразительно, что я волей-неволей открываю глаза. Смотрю на него в полном замешательстве, не понимая, что тут смешного. Неужели он издевается?

Я дергаюсь, пытаясь выскользнуть из его рук, но Арсений только крепче перехватывает мои бедра, не давая сбежать.

— Ну ты чего, Катюш? — он постепенно успокаивается и его взгляд становится серьезным, почти поучительным. — Это нормальная особенность женского организма. Называется сквирт. Это высшая точка удовольствия, маленькая.

— Так значит… всё в порядке? — я недоверчиво шмыгаю носом, чувствуя, как паника начинает отступать.

— Конечно, родная. Мне, наоборот, чертовски приятно, что ты так откликаешься на мои действия. Это лучший комплимент для мужчины.

Он делает паузу и его взгляд меняется, тяжелеет.

— А теперь я хочу получить свое вознаграждение.

Он многозначительно проводит пальцем вниз, от входа во влагалище к самой кромке ануса, и чуть надавливает большим пальцем на нежную розовую плоть. Внутри всё испуганно сжимается.

— Сень, нет… — я пытаюсь отстраниться. Я знаю, что он взрослый мужчина, что он любит разное, но я к такому еще не готова. Не так быстро. Мне просто страшно.

— Ничего не будет, если ты не хочешь, — глухо рокочет он.

Но вместо того чтобы отпустить, он ловко разворачивает меня. Я оказываюсь на коленях, уткнувшись лицом в подушку, выставив попку вверх. Резкий, звонкий шлепок ладонью по ягодице заставляет меня вскрикнуть от неожиданности. Я оборачиваюсь, глядя на него осуждающе и испуганно одновременно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Следом прилетает еще один шлепок — чуть сильнее, обжигая кожу. Мы смотрим друг другу в глаза и в этом моменте столько интима, что воздух вокруг кажется густым, как патока. Арсений медленно раздвигает мои ягодицы ладонями, открывая себе вид и переводит взгляд вниз. Его пальцы начинают медленно оглаживать меня там, исследуя каждый сантиметр.

— Ты везде красивая, Катерина, — выдыхает он и в его голосе столько искреннего восхищения, что мой страх начинает мешаться с новым, еще более острым возбуждением.

Он перехватывает свой уже давно готовый, каменный член и начинает медленно водить головкой по моим складкам, густо смачивая его в моих же соках. Я жду привычного, плавного входа, но Арсений внезапно обрывает все прелюдии. Одним мощным, резким толчком он вбивается в меня до самого упора, заполняя до краев и выбивая из легких остатки воздуха.

Начинается бешеный, первобытный ритм. Никаких пауз, никаких нежных оттяжек — он просто трахает меня, утробно рыча и кусая за плечи и шею, до чего только может дотянуться. Его рука то и дело жестко впивается в мою грудь, а затем соскальзывает вниз, к промежности, заставляя меня снова и снова дрожать и плавиться под этим сокрушительным натиском. Мне его много, он заполняет всё мое существо, но в то же время мне до боли мало.

В голове пульсирует пугающая мысль: мне мало того времени, что нам отмерено. Он намного старше и это осознание внезапно бьет под дых. Мне хочется прожить с ним не просто яркую вспышку, а всю свою жизнь. До самого конца. Мне хочется нарожать ему детей, видеть, как он учит сына быть мужчиной, как с гордостью выдает замуж нашу дочку. Я хочу встретить с ним старость и нянчить наших внуков, чувствуя его руку в своей. Мне так отчаянно, до крика хочется этого «навсегда» именно с ним.

Слезы сами собой катятся из глаз, впитываясь в подушку. Арсений кончает с хриплым, гортанным стоном, изливаясь глубоко в меня и просто валится сверху. Его тяжелое, взмокшее тело придавливает меня к матрасу, лишая возможности пошевелиться, но мне всё равно. Я готова нести этот вес вечно.

Проходит несколько минут. Тишину нарушает только наше загнанное дыхание, пока Арсений не чувствует, что что-то не так. Моя неподвижность или влага на моих щеках заставляют его напрячься.

— Катюш, ты плачешь? — Арсений мгновенно перекатывается на бок, освобождая меня от своего веса. Его ладонь ложится на мой подбородок, он заставляет меня посмотреть на него, внимательно вглядываясь в лицо. — Я сделал тебе больно?

Он хмурится, в его взгляде вспыхивает тревога и досада на самого себя. Я лишь слабо мотаю главой, не в силах вымолвить ни слова из-за застрявшего в горле кома.

— Прости, малыш. Буду в следующий раз помягче, — он выдыхает, чуть расслабляясь, но всё еще не сводит с меня глаз. — Просто не мог удержаться. Ты меня с ума сводишь. Башню к чертям сносит от твоего запаха, от твоей кожи…

— Я хочу от тебя детей, — шепчу я и мой голос дрожит от важности момента. — Хочу много детей, Сень. И чтобы мы никогда, ни при каких обстоятельствах не расставались.

Он на мгновение замирает, ошарашенно глядя на меня. В его взгляде проносится целая гамма чувств — от чистого удивления до какой-то глубокой, затаенной нежности.

— Ты плачешь из-за этого? — он осторожно стирает слезу с моей щеки. — Малыш, я думал, ты прекрасно понимаешь… Я ведь не предохраняюсь именно по этой самой причине. Я осознаю, что делаю.

Я расплываюсь в улыбке, чувствуя, как гора сваливается с плеч и просто крепко обнимаю его за шею, прижимаясь всем телом.

— Обещай, что не бросишь меня, — шепчу я ему в самое ухо. — Никогда. Чтобы ни случилось.

— Катя… — он пытается что-то сказать, но я перебиваю его, сжимая руки сильнее.

— Обещай, Арсений! Мне нужно это слышать!

Он коротко хмыкает и я чувствую, как его грудная клетка вибрирует от этого звука.

— Ты из меня веревки вьешь, Екатерина Валентиновна, — в его голосе слышится мягкая усмешка, но взгляд остается предельно серьезным. — Обещаю. Буду рядом с тобой до самого конца. Сколько бы мне ни осталось.

— Люблю тебя, — выдыхаю я, закрывая глаза.

— И я тебя, родная моя, — он целует меня в макушку и в этом жесте сейчас больше клятвы, чем в любых словах.

Когда первый шквал эмоций стихает, мы остаемся лежать в тишине, бездумно разглядывая потолок. Сеня, как и всегда после близости, лениво перебирает мои локоны, накручивая пряди на пальцы. Это его привычное движение успокаивает.

— Позови сегодня свою маму к нам, — вдруг негромко произносит он. — Ей, наверное, одиноко сейчас одной. Пусть приезжает, посидим, пообщаемся в нормальной обстановке.

Мои глаза мгновенно загораются. Ну вот как он это делает? Как чувствует, что мне это нужно больше всего на свете?

— Хорошо! — я радостно вскидываюсь. — А может, лучше мы к ней?

— Нет, — Арсений качает головой и в его голосе снова проступают жесткие нотки. — Думаю, если Валентин узнает о моем визите, он явно не обрадуется. Да и охрана там, по-любому, заряжена меня не пропускать. Лишние скандалы нам ни к чему.

Я понимающе киваю. Он прав — отец может воспринять его появление в своем доме как прямой вызов.

— Хорошо. Я тогда быстро в душ и сразу звонить? — я тянусь к нему и коротко целую в кончик носа. Он ловит мою улыбку и наконец расслабленно улыбается в ответ.

— Беги, малышка.

И я бегу. Легко вылетаю из кровати, не подозревая, что эта сегодняшняя встреча перевернет нашу жизнь и изменит абсолютно всё.

Глава 17

— Не волнуйся, у нас с твоей мамой всегда были отличные отношения. По крайней мере, до всей этой ситуации. Она у тебя мудрая и понимающая женщина.

Арсений притянул меня к себе, обнимая за талию. Я стояла у панорамного окна, не в силах оторвать взгляд от улицы. С минуты на минуту водитель отца должен был доставить маму к нашему подъезду и внутри всё дрожало от нехорошего предчувствия. Мне до боли хотелось, чтобы этот вечер прошел гладко, без напряжения и взаимных упреков.

— Приехала! — воскликнула я, когда увидела, как знакомая черная иномарка плавно заезжает на территорию ЖК.

Мой мужчина подготовился к визиту «тещи», как он в шутку её окрестил, со всей своей дотошностью. На столике в гостиной уже красовался огромный, благоухающий букет белых лилий. Меня он тоже не обделил — нежно-розовые герберы расцвели в нашей спальне, наполняя комнату уютом. Сеня сам распорядился насчет ужина: доставка из лучшего ресторана города уже прибыла. Стол ломился от мясных деликатесов и морепродуктов, а в центре красовался торт из популярной в нашем городе кондитерской.

Глядя на все эти приготовления, я понимала: Арсений, несмотря на всю свою внешнюю невозмутимость, тоже переживает. Он не хотел ударить в грязь лицом перед женщиной, которую знал много лет. Та стена, что выросла между ним и моей семьей, была слишком высокой и сегодня мы собирались потихоньку, кирпичик за кирпичиком, начать её рушить.

Тихий сигнал лифта оповестил о прибытии и я замерла в коридоре, нервно переминаясь с ноги на ногу. Двери разъехались и сначала в проеме показалась огромная, тяжелая сумка, а уже следом за ней «выплыла» мама. Несмотря на залегшие под глазами тени, она, как и всегда, выглядела шикарно — в свои сорок два она легко сошла бы за тридцатилетнюю.

— Доча! — мама бросила свою ношу прямо на пол и кинулась ко мне. — Соскучилась — сил нет!

— И я, мамуль, — я прижалась к ней, впитывая родной запах.

Она отстранилась и перевела взгляд мне за спину, где в дверном проеме стоял Арсений.

— Арсений, — коротко кивнула она ему. В воздухе на секунду повисла неловкость — она явно не знала, как теперь себя вести в этой новой, странной ситуации.

— Иди сюда, Надь. Что ты как не родная? — Сеня сам сделал шаг навстречу и крепко, по-мужски обнял её.

— Подхалим, — мама мгновенно покраснела, как девчонка и шутливо оттолкнула его.

Он только хмыкнул. Нагнувшись, Арсений подхватил мамину сумку, ощутил её внушительный вес и выразительно выгнул бровь.

— Ты что там, Надежда, оружие везешь? Решила зятька сразу того...

— Ага, с тебя станется, — парировала она, приходя в себя. — Еду вам привезла. Небось, голодаете тут без присмотра.

— Обижаешь, — Сеня подмигнул ей и в этот момент мне стало легче дышать. Напряжение, которое копилось всё утро, начало таять.

Мы прошли в гостиную. Стоило маме увидеть накрытый ресторанными деликатесами стол, как она недовольно нахмурилась.

— Так, вы что, забыли, кто к вам едет? Ну-ка, Арсений Владимирович, доставай всё, что я привезла. Нечего казенное есть, когда домашнее под боком. Я что, зря полдня на кухне убила?

В этом была вся моя мама. У неё это будто на подкорке записано — всех накормить до отвала. Видимо, сказались годы по гарнизонам, где она была той самой легендарной хозяюшкой, к которой сослуживцы отца стекались на запах домашней еды. Время тогда было тяжелое, но мама умудрялась даже из ничего сооружать целые пиры.

Когда на столе наконец воцарились домашние ароматы — рассыпчатый плов, нежное рагу из телятины, пара салатов и два пирога, мясной и вишневый, — мы сели. Арсений устроился рядом, сразу переплетя наши пальцы под столом. Этот скрытый жест поддержки был мне необходим, но от маминого проницательного взгляда ничего не могло укрыться.

— Ну, рассказывайте, — она отложила приборы и посмотрела в упор на Арсения. — Как же вас так угораздило?

— А то ты сама не знаешь как, Надь, — спокойно отозвался он. — Влюбился в твою дочь и всё. Считай, не стало прежнего Климова.

Мама рассмеялась, а я почувствовала, как щеки заливает предательский румянец. Было до безумия неловко обсуждать такие вещи, пусть даже мы с ней всегда могли поболтать как подружки.

— И какие у тебя планы на мою дочь? — мама решила не церемониться. — Давай без прелюдий: свадьба-то когда?

Арсений бросил на меня быстрый взгляд, а я, не зная, куда деться от смущения, уставилась на маму.

— Ну, мам!

— Что «мам»? Мне не нравится, когда молодые живут просто так, без обязательств. Хорошо хоть Арсений у нас не молодой, — она хихикнула собственной шутке, а я только картинно закатила глаза.

— Не молодой, это правда, — подтвердил Сеня и в его голосе проскользнула улыбка. — Но я бы хотел, чтобы Катерина сначала спокойно закончила учебу. Расписаться — не проблема, это мы можем хоть завтра. Но я хочу, чтобы она прочувствовала сам момент торжества. Хочется сделать всё красиво, где-нибудь в горах... Девочки ведь о таком мечтают?

Он будто спрашивал совета, заглядывая мне в глаза. Я смогла только молча кивнуть, пораженная тем, что он уже всё это продумал.

— Ладно, решайте сами, — мама вздохнула, чуть смягчившись. — Только не затягивайте. Не хватало еще, чтобы Валентина инфаркт хватил от неопределенности.

Дальше воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только сухим перестуком приборов о тарелки. Арсений молча наполнил наши бокалы вином, а себе плеснул виски, не разбавляя. Его лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Кстати, о Вале... — мама замялась, ее пальцы нервно затеребили край салфетки. Она явно взвешивала каждое слово, прежде чем решиться. — Арсений, я знаю, что между вами всё... сложно. Что вы разругались в пух и прах.

— Это еще мягко сказано, Надь, — хмыкнул он, делая глоток и глядя куда-то сквозь стену.

— И всё же, я прошу тебя... узнай через свои каналы, всё ли с ним в порядке. У меня сердце не на месте, Арсений. Плохо мне, неспокойно. Он ведь знает, что мне нельзя волноваться, но в назначенный час на связь не вышел. Ты же понимаешь: он не просто рядовой вояка. Если Валя молчит — значит, случилось что-то из ряда вон. А у него сердце барахлит, ты же знаешь...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мама говорила быстро, сбивчиво, а Арсений слушал и я видела, как между ними тянется невидимая нить понимания. Они будто вели беззвучный диалог на своем языке, доступном только тем, кто десятилетиями жил в этом жестком мире. Мама явно знала больше, чем говорила, а Сеня с каждой секундой становился мрачнее грозовой тучи.

— Колька и Стас тоже с ним, — добавила она совсем тихо. — От них тоже тишина. Так не бывает, Сеня. Ты ведь сам понимаешь.

— Хорошо, Надь. Всё, что в моих силах — сделаю. Обещаю.

Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, в них была только холодная решимость. Арсений поцеловал меня в висок — его губы были горячими, но взгляд оставался отстраненным.

— Вы пока тут посплетничайте о своем, девочками, а я выйду на балкон, покурю.

Надо ли говорить, что я ему не поверила? Ни на секунду. Я знала: он идет не курить, а поднимать на ноги всех, кто может дать хоть какую-то зацепку. Я перехватила мамину ледяную ладонь и крепко сжала ее.

— Всё будет хорошо, мам. Главное — верить.

В маминых глазах заблестели слезы, которые она тут же попыталась скрыть. Она резко вскочила, бормоча что-то о том, что посуды накопилась целая гора и нужно немедленно всё прибрать. Но я видела, как дрожали её плечи, когда она отвернулась к раковине.

Не знаю, сколько точно прошло времени. Я просто молча наблюдала, как мама лихорадочно суетится у раковины — не останавливала её, понимая, что так она пытается унять дрожь в руках и привести чувства в порядок. Но стоило Арсению войти на кухню, как мы обе замерли, во все глаза уставившись на него.

Мама так и застыла с мокрой тарелкой в руках. Я же пыталась считать его реакцию, но Сеня был непроницаем, как скала.

— Надь, можно тебя на пару слов? — негромко произнес он.

Я увидела, как мама мгновенно побледнела, едва не выронив посуду. Арсений тоже это заметил и тут же добавил, чуть смягчив тон:

— Всё нормально, не переживай. Просто нужно переговорить.

Затем он перевел взгляд на меня. В его глазах читалась твердая решимость, не терпящая возражений.

— Прости, малыш. Это взрослые разговоры. Мне нужно обсудить кое-какие детали с твоей мамой наедине.

Я невольно насупилась, как обиженный ребенок. Внутри кольнуло неприятное чувство — мне стало обидно, что меня отодвигают в сторону, словно я всё еще та маленькая девочка, которую нужно оберегать от суровой реальности. Но раз он просил подождать, я решила не спорить. В этом доме его слово было законом и я послушно кивнула, хотя на душе стало еще тревожнее.

Глава 18

Арсений

Думал ли я когда-нибудь, что смогу полюбить вновь? Что впущу в свою душу девчонку и отдам ей всего себя, без остатка? Без оглядки на то самое прошлое, которое годами заставляло мое сердце сжиматься в приступах боли по той, кто уже никогда не назовет меня любимым.

Ольга всегда была моим светом во тьме. Тем самым лучом, который освещал мой путь — грязную, изломанную дорогу, по которой я шел, не считаясь с чужими жизнями. И вот, когда я окончательно потерял этот ориентир, когда существование стало пресным и серым, а руки наконец перестали быть по локоть в крови, появилась она.

Девочка, которая младше меня на целую жизнь.

Катя не просто вошла — она ворвалась, пришла и подчистую разнесла ту бетонную стену в моем сердце, которую я кропотливо выстраивал годами. Любовь к собственным детям — это понятное, вшитое в подкорку чувство. А вот дать себе второй шанс на любовь к той, кто априори не должна была находиться рядом со мной… Это совсем другое. Я ведь помню, как держал её, крошечный сверток, на руках, когда Валя выносил её из роддома.

А теперь её отец в плену. Там, где грань между «живой» и «уже на том свете» тонка, как волос. Как мне теперь сказать своей маленькой девочке, что последние слова, которые её отец услышал от меня, были угрозами? Что мы расстались врагами и я так и не успел забрать свои слова назад?

Надя правильно спохватилась. Она, как истинная жена офицера, кожей чувствовала эту черту между жизнью и смертью. И по тому, как я позвал её на этот разговор, ей всё стало ясно без лишних вступлений.

— Жив? — она посмотрела на меня в упор, впиваясь взглядом в мои глаза и не давая мне ни малейшего шанса уйти от ответа.

— Неизвестно, Надя. Есть координаты последней точки, где отряд выходил на связь, а дальше — информации нет. Там заправляют местные, а ты сама понимаешь: для них сдать точку радикалам или затащить офицера в яму — обычное дело, просто бизнес. Хуже всего то, что официально их там нет. Доставать их оттуда по бумагам никто не собирается.

Я прикурил, затягиваясь так глубоко, что дым обжег горло до самой груди. Горечь осела на языке и в легких, но эта физическая боль была сейчас даже кстати — она хоть немного отрезвляла.

— Что мне делать, Арсений? — Надежда обняла себя руками, съежившись, будто от холода.

В этот миг она стала до ужаса похожа на мою Катюшу. Та же хрупкость, та же беззащитность перед лицом смерти близкого человека. Я смотрел на неё и понимал: если Валентин вернется живым, она заставит его делать выбор. Либо она и тихая жизнь, либо… она просто больше не выдержит. И я её прекрасно понимал.

Потому что сам когда-то стоял перед этим же чертовым выбором. Моя жена, Ольга, тоже давала мне его — просила остановиться, выбрать её, выбрать нас. Вот только я тогда был слишком самонадеянным. Выбрал не её, а свою дорогу, свои принципы и этот бесконечный драйв на грани.

А потом она ушла. Но не хлопнув дверью, не к другому — она ушла на небо. Сгорела так быстро, что я даже не успел осознать, что теряю. И эта пустота, которая осталась после неё, годами выжигала меня изнутри, напоминая о том, как дорого стоит неправильный выбор.

Именно поэтому я не мог позволить Вале совершить ту же ошибку. И именно поэтому я не мог позволить себе потерять Катю.

— Я вытащу его, Надя, — мой голос прозвучал глухо, почти как клятва самому себе. — Чего бы мне это ни стоило...

Проводив будущую тещу — а по совместительству старую добрую подругу и жену боевого товарища, — я молча взял Катю за руку и отвел её в нашу спальню. Мне не нужно было подбирать слова, она всё считала по моему лицу в ту же секунду. Мы замерли друг напротив друга, глядя глаза в глаза.

— Не отпущу, — выдохнула она и в этом коротком слове было столько отчаянной мольбы, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Ты же понимаешь, малыш... Это твой отец. И мой лучший друг, что бы между нами ни произошло. Я должен, — я старался звучать убедительно, хотя внутри всё переворачивалось.

— Я знаю, — слезы крупными каплями покатились по её щекам и я прижал её ближе, не отрывая губ от её виска.

— А если вы оба пропадете? Что мне делать тогда? — она всхлипнула, цепляясь пальцами в мою рубашку. — Как мне жить с этим, Сеня? Ты об этом подумал?

— Всё будет хорошо, слышишь? Ты забыла, что я тебе пообещал?

Она подняла на меня свои огромные, полные боли голубые глаза. Мне хотелось слизывать эти слезы, выть по-звериному от того, что она плачет. Я хотел видеть её только счастливой, а не раздавленной своим страхом.

— Я обещал, что буду с тобой до самого конца. Что мы еще увидим наших внуков, Катюш. Я не привык нарушать обещания.

Она закивала, подтверждая мои слова и в этот момент у меня просто сорвало чеку. Я рванул её к себе, сминая в объятиях и впился в её губы — грубо, требовательно, без тени привычной ласки. Это был поцелуй человека, который уходит на войну и хочет оставить на женщине свое клеймо, чтобы она помнила его вкус каждую секунду разлуки.

Я брал её этой ночью так, как не брал ни одну женщину в своей жизни. До дрожи, до потемнения в глазах. Наверное, именно в эти часы я окончательно осознал, что без неё больше не смогу сделать и вдоха. Пусть это звучит пафосно, пусть я совсем размяк на старости лет, но эта девочка просто не оставила мне выбора быть другим. Она выжгла во мне всё старое, заставив родиться заново.

— Сеня… — Катя выгнулась подо мной всем своим тоненьким телом, подставляя мне свою шею.

Моя ладонь плотно легла на её горло — не чтобы причинить боль, а чтобы чувствовать каждый судорожный вдох, каждое сглатывание. Другой рукой я намертво вцепился в её бедро, вбиваясь до самого предела. Я входил в неё так глубоко и мощно, что она не успевала хватать ртом воздух. Я видел, как мелкой дрожью сокращаются мышцы на её плоском животике, как она сама, одурев от наслаждения, пытается насадиться на мой член ещё сильнее, до упора.

Я хотел растянуть это мгновение, оттянуть финал, но в то же время не мог перестать таранить её узкую, горячую влажность. Я смотрел на то, как наши тела сливаются в едином ритме, как её глаза закатываются, а с губ срывается бессвязный лепет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В какой-то момент я отпустил её бедро, продолжая методично и жестко входить внутрь и положил ладонь ей на низ живота. Пальцы чувствовали, как там, внутри, всё пульсирует, принимая меня. В голове была только одна мысль: я хотел, чтобы она забеременела. Прямо сейчас. Чтобы вопреки всему в ней зародилась новая жизнь — моя жизнь. Может, я подсознательно искал в этом искупление за всё то, что совершил за эти годы?

Когда она в очередной раз выкрикнула моё имя, заходясь в хриплом стоне и содрогаясь в мощном оргазме, я сорвался. С коротким, животным рыком я дернулся в последний раз и излился глубоко внутри неё, отдавая всего себя без остатка. Я чувствовал, как её нутро пульсирует, высасывая из меня всё до капли, закрепляя наше негласное соглашение этой ночью.

Потом я просто рухнул сверху, придавливая её своим весом, прижимая к себе так сильно, будто пытался врасти в неё. Я слушал, как её сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм и этот звук был единственным, что удерживало меня в реальности. Я не выпускал её из объятий, пока не почувствовал, что её дыхание наконец выровнялось и она уснула, по-детски уткнувшись мне в плечо.

Я пролежал так еще минут десять, глядя в потолок и слушая тишину квартиры. Осторожно отпустив свою девочку, я выбрался из постели. Посмотрел на неё, как она спала — разметав волосы по подушке, с припухшими губами и следами моих пальцев на коже. Сердце предательски дрогнуло, но я заставил себя отвернуться. Сейчас мне не нужна была нежность. Мне нужна была ярость и старые долги.

Я вышел на балкон, не одеваясь. Холодный ночной воздух обжег разгоряченную кожу, заставляя мышцы напрячься. Достал телефон и набрал номер, который не использовал уже несколько лет. Номер человека, который знал меня еще тем, прежним Климовым — тем, кто не знал жалости и не умел проигрывать.

Трубку сняли на втором гудке. Тишина на том конце была красноречивее любого приветствия.

— Это я. Мне нужна помощь. Если ты еще помнишь, кто вытащил твоего брата из петли в девяностых, ты сделаешь всё, что я скажу.

— Слушаю, Арсений, — раздался в трубке низкий, прокуренный голос. — Что нужно?

— Координаты на границе. Группа Валентина Богданова. Мне нужно знать, в чьих они руках и сколько стоит их голова. Живыми.

Я сбросил вызов, даже не дождавшись подтверждения. Другого ответа быть не могло. Теперь оставалось только одно — вернуться в спальню, собрать вещи и уйти до того, как она откроет глаза. Потому что если она проснется и посмотрит на меня, я могу не найти в себе сил закрыть эту дверь с той стороны.

Глава 19

Просыпаюсь по привычке, еще не открыв глаз и машинально тянусь рукой в сторону. Хочу коснуться крепкого плеча своего мужчины, почувствовать привычную тяжесть его руки на моей талии или дождаться сонных, мимолетных поцелуев в шею. Но пальцы натыкаются лишь на холодную, пустую простыню.

Вокруг — только звенящая тишина и яркий солнечный свет, беспардонно просачивающийся сквозь панорамные окна спальни. Разлепляю веки и осматриваюсь. Всё кажется обычным, домашним, вот только сердце уже начинает предательски сжиматься. Мое внимание привлекает прикроватная тумбочка: там, в лучах солнца, стоит букет белоснежных орхидей, а рядом лежит листок бумаги.

Невольная улыбка трогает губы. Наверное, Сеня решил устроить мне сюрприз перед работой, извиниться за ранний уход. Беру записку в руки, предвкушая дежурное «доброе утро, соня» или шутку о том, как долго я спала после нашей бурной ночи.

Но вместо длинных признаний на бумаге всего несколько размашистых слов, от которых внутри всё обрывается:

«Уехал. Виктор отвезет тебя в дом родителей. Всё будет хорошо. Люблю тебя».

Листок дрожит в моих пальцах. «Уехал» — и ни слова о том, куда и на сколько. «Дом родителей» — значит, здесь мне оставаться небезопасно? Орхидеи, сейчас выглядят как прощальный жест. Я прижимаю записку к груди, пытаясь уловить остатки его запаха, но чувствую только сковывающий страх, который медленно поглощает сознание.

Ровно в двенадцать дня я уже стою у подъезда с собранными сумками. Каждая минута этого утра была похожа на пытку: я звонила Арсению бесконечно, до боли в пальцах, но механический голос в трубке твердил одно и то же — абонент вне зоны доступа. Виктор, который забирал вещи, на все мои расспросы лишь качал головой.

— Катерина Валентиновна, я правда не в курсе. Арсений Владимирович распорядился сопровождать вас повсюду и отвечать за вашу безопасность головой. Больше никаких вводных не было.

До маминого дома долетаем непривычно быстро — город будто расступился перед нами, не задерживая пробками. Мама встречает меня на пороге и стоит мне увидеть её лицо, как сердце болезненно сжимается в переживании. Она обнимает меня, прижимая так сильно, что трудно дышать и судорожно шепчет:

— Прости, доченька... Господи, прости меня.

Я стою в её объятиях, не в силах даже плакать. Я ведь всё понимаю. Понимаю, что по-другому Арсений поступить не мог. Это папа. Любимый и родной. И Сеня пошел за ним, потому что честь и старая дружба для него — не пустые слова. Но от этого осознания не легче.

Внутри меня будто выключили свет. Я просто не представляю своей жизни без него. Если он не вернется, если этот его «конец», который он обещал встретить со мной, наступит там... я просто не выживу. Без него меня нет.

Мы пьем чай в гнетущей тишине. Мама достала особый сбор трав, который они с отцом привезли из своей последней совместной поездки в горы. Аромат чабреца и мяты заполняет кухню и на какое-то мгновение мне кажется, что я начинаю успокаиваться. Мы сознательно не произносим вслух имен, не строим догадок о том, где сейчас наши мужчины и через какой ад они проходят прямо в эту секунду. Мы просто молча проживаем свою общую боль, деля её на двоих. Внутри меня, вопреки всему, живет упрямая вера: всё будет хорошо. Другого варианта Вселенная просто не имеет права мне предложить.

Так проходят две недели — четырнадцать дней бесконечного, выматывающего безмолвия. Мы с мамой стараемся поддерживать друг друга короткими фразами и бытовыми заботами. Пару раз мы даже выбирались в город, чтобы просто сменить обстановку. В университете я не стала брать отгулы, решив, что учеба — единственный способ не сойти с ума от ожидания хоть какой-то весточки. Однокурсники косятся, замечая мою бледность и отрешенный взгляд, но, слава богу, не лезут с расспросами. Преподаватели тоже проявляют редкую лояльность — видимо, моя зачетка и безупречная успеваемость сейчас работают на меня и меня лишний раз не дергают у доски.

Но настоящий удар настигает меня прямо в стенах университета. Когда я понимаю, что у меня начались месячные, последняя хрупкая надежда на чудо рассыпается в прах. Все эти дни я втайне грезила о том, что внутри меня уже теплится жизнь, что я смогу преподнести Арсению этот бесценный подарок по его возвращении. Эта мечта была моим якорем. И теперь она развеялась, как утренний туман. Несмотря на молодость, я чувствую острую, почти физическую боль от того, что с первого раза у нас ничего не получилось. Это позже я пойму, что подобные разочарования — лишь часть взрослой жизни, но сейчас это кажется личной катастрофой.

Я еду домой в совершенно расстроенных чувствах. День кажется серым и безнадежным, я не жду от него ничего хорошего, просто хочу залезть под одеяло и проплакать до вечера. Но когда мой водитель начинает притормаживать у родительского дома, я замираю. Возле ворот стоит знакомая машина. Арсений.

Сердце делает кульбит и пускается вскачь. Я не жду, пока машина остановится полностью — едва Виктор нажимает на тормоз, я вырываюсь из салона почти на ходу. Плевать на сумку, плевать на всё. Я бегу к воротам так, будто от этого зависит моя жизнь. Бегу, задыхаясь от внезапно вспыхнувшей надежды, потому что он вернулся. Он здесь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20

Арсений

То, что старые долги возвращаются — это не просто удача, это актив, который в критический момент окупает любые вложения с лихвой. Когда беда стучится в твой дом, связи в самых темных углах мира превращаются в единственный реальный инструмент. Буквально за считанные часы я узнаю всё, что мне нужно. Если у тебя есть «свои» люди в аду, достать человека с того света — лишь вопрос технического исполнения.

Мне требуются сутки, чтобы добраться до точки назначения. Сыновьям я не сообщаю ни слова — их лишние переживания сейчас будут только мешать, а вот поднять по тревоге группу высококлассных бойцов, которые сейчас находятся под моим началом, — это другое дело. Эти парни прошли всё и лишних вопросов не задают. Мы детально прорабатываем план, «поднимаем» частный борт, решаем вопрос с воздушным коридором через третьи страны и врываемся в самое пекло.

То место, куда занесло Валю, я даже называть не хочу. Оттуда не возвращаются. Это выжженная земля на границе с радикальным мусульманским государством, где человеческая жизнь не стоит ничего. Не знаю, чего они хотели от него и его парней — возможно, поначалу это был просто бизнес и запрос на выкуп, но потом ситуация явно вышла из-под контроля. Мне плевать на их мотивы. Мы прорываемся через кордон, используя деньги и связи, которые решают в этом регионе больше, чем любые законы.

Три дня мы проводим в режиме ожидания. Залегли на окраине предполагаемого района, где держат Богданова и ведем наблюдение. Жара, песок на зубах, когда становится ясно, что новой информации не будет, а каналы разведки начинают «фонить», я принимаю решение — штурм. Тянуть больше нельзя. С каждой минутой шансы на то, что Валя еще дышит, тают. Либо он уже мертв, либо изрядно потрёпан — и во втором случае задача вывезти его живым из этой дыры становится почти невыполнимой.

— Сокол, как слышно?

Я заряжен как никогда. Всё-таки старая закалка не пропивается — мы с Валентином в своё время в таких точках служили, что эта дыра кажется просто пригородом ада. Тогда я и разочаровался в государственной системе: когда тебя кидают в мясорубку, а потом забывают. Именно на тех руинах я решил, что создам своё государство, со своими правилами.

Перезаряжаю автомат, проверяю ход затвора.

— Хорошо слышно. Вижу цель на семьдесят пять по юго-востоку.

— Не спеши снимать. Ждём.

— Барс, всё тихо.

— Начинаем.

Короткими перебежками иду к забору. Обычная колючка под напряжением — детская забава для моих парней. Быстро справляюсь с током, перемахиваю через ограду. Нам нельзя шуметь, лишний контакт — это риск для заложников. Вокруг — типичная разруха: страна в упадке, вместо дворцов — бетонные коробки и гнилые сараи. Здесь каждый готов продать соседа за горсть патронов, поэтому вопрос выкупа тут всегда на первом месте.

Добираюсь до покосившейся сарайки. Слышу глухой хлопок — мои сняли часового, который подобрался слишком близко к моей позиции. Внутри пусто. Спускаюсь в подвал, вонь бьет в нос. На полу тело, уже несвежее. Сразу вижу — не Валя, но переворачиваю его на спину, чтобы убедиться. На мужике остатки нашей формы. Значит, я на верном пути. Живые они или мертвые — узнаю уже скоро.

Выскакиваю из подвала и нос к носу сталкиваюсь с боевиком. Он дергается, пытается вскинуть свой старый АК, но я быстрее. Пуля из ствола с глушителем ставит жирную точку прямо у него меж глаз. Тело оседает мешком, а я уже бегу дальше. Время поджимает, скоро пересменка и тогда начнется хаос.

Второй дом — тоже пустышка. В углу жмутся несколько женщин в хиджабах. Они смотрят сквозь меня, будто не видят. То ли решают не встревать, то ли я в своем камуфляже настолько слился с этими серыми стенами.

Остается еще несколько мест, где эти ублюдки могут их держать. Сначала я не планирую заходить в то здание, которое у нас называют «свинарником» — вонючее, покосившееся строение на отшибе. Но потом срабатывает какой-то порыв, инстинкт, шестое чувство — называйте как хотите. Я просто резко разворачиваюсь в его сторону.

Охраны на входе не вижу. Обхожу по дуге, прижимаясь к щербатой стене и все же натыкаюсь на двоих. Снимаю их быстро, по-старинке: одного придушиваю, чувствуя, как обмякает тело, другому в одно движение перерезаю глотку, не давая издать ни звука. Секунда — и я уже внутри.

— Сука… — ругательство само срывается с губ, когда я вижу картину в подвале.

Человек десять наших парней. Связаны в кучу, изможденные, грязные. На них живого места нет — обширные травмы, все в крови, одежда превратилась в лохмотья. Валю вижу не сразу. То, что осталось от здорового, крупного мужика, сейчас — просто изломанное тело.

Подлетаю к нему, не думая ни о чем, на одних голых инстинктах начинаю развязывать узлы. Он медленно поднимает на меня глаза. В них просто выжженная пустыня, ни капли узнавания.

— Всё будет хорошо, брат… — шепчу я, то ли его успокаивая, то ли самого себя.

У него рваная рана на плече. Кровь на форме уже превратилась в черную засохшую грязь, а от самой дыры смердит так, что сразу понятно — началось гниение. Боюсь, что руку придется ампутировать, но это всё равно лучше, чем если бы он был мертв.

Одного за другим я развязываю парней. Они все в своих испражнениях, смотреть на это невыносимо. Страшно видеть, как мучают молодых ребят, как над ними методично издеваются. Слышу резкое движение за спиной, вскидываю автомат, но вижу знакомый силуэт.

— Командир, — выдыхает Сокол, появляясь в проеме. — Нужно торопиться.

Понимаю, что в таком состоянии всех вывести быстро не удастся. Но выбора нет. Подхватываю Валька — он почти ничего не весит, — и буквально выношу его на себе. Следом Сокол помогает подняться Коле, которого тоже нужно вытаскивать немедленно.

— Где Стас? — спрашиваю у него, перехватывая поудобнее его обмякшее тело.

Валентин медленно закрывает глаза и из его груди вырывается страшный, едва слышный хрип:

— В выгребной яме…

Внутри всё леденеет. Стаса больше нет. Но горевать некогда — к нам с Соколом наконец пробиваются еще несколько наших парней. Мы работаем на пределе, вынося пацанов за колючку одного за другим. И в этот момент на горизонте я замечаю их.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В сторону базы на бешеной скорости несутся несколько пикапов, вооруженными до зубов боевиками. Пыль столбом, из кузовов уже начинают палить во все стороны. Не дожидаясь, пока они зажмут нас в клещи, я рявкаю парням, чтобы тащили раненых к нашим машинам и уходили в сторону точки эвакуации.

— Уходите! Живо! — ору я, перекрывая гул моторов.

Сам же падаю за бетонный блок и вдавливаю тангенту рации:

— Барс! Не снимать с меня метки! Если прижмут — кройте квадраты по моему сигналу. Прикрывайте отход основной группы!

В голове только одна мысль, пульсирующая в такт ударам сердца: «Я должен вернуться к своей малышке. Я обещал».

Дальше всё превращается в кровавый туман. Я остаюсь один на один с этой сворой, принимая весь огонь на себя, чтобы дать пацанам те драгоценные минуты, которые отделяют жизнь от плена. Грохот очередей, крики на чужом языке, пыль от пуль у самых ног. Одному Богу известно, как я вообще остался жив в этой мясорубке. Несколько пуль всё же нашли цель — обожгло плечо, следом тупой удар в ногу повалил на землю, но это была мизерная цена за спасенные жизни. Я продолжал огрызаться короткими очередями, пока не услышал в рации заветное: «Группа в квадрате ноль, уходим».

Глава 21

Не успеваю даже взбежать по ступеням, как меня просто загребают в охапку. Я не вижу его лица, потому что до боли впечатываюсь носом в его широкую грудь. Сеня. Его запах сразу же заполняет легкие и я вдруг понимаю, что все эти две недели просто не дышала.

Прижимаюсь к нему изо всех сил, желая буквально врасти в него и вдруг слышу приглушенное, болезненное шипение. Замираю. Поднимаю на него взгляд и сердце пропускает удар: он улыбается, пытаясь казаться прежним, но под глазами залегли тяжелые тени, лицо осунулось, а в уголках губ застыла складка боли.

— Где? — коротко бросаю я.

Я выросла среди военных и слишком хорошо знаю это «шипение», когда задевают свежую рану. Начинаю лихорадочно осматривать его, пытаясь понять, куда пришлось попадание, но он перехватывает мои руки.

— Катюш, — он целует меня в висок, обжигая кожу своим дыханием. Его пальцы, мозолистые и жесткие, нежно проводят костяшками по моей щеке, заправляя выбившийся локон за ухо. — Всё нормально. Главное, что я вернулся к тебе.

Наверное, я плохая дочь, потому что только сейчас, в кольце его рук, вспоминаю о втором главном мужчине в моей жизни. Я оглядываю пустой двор, не понимая, почему никто не выходит и где мама.

— Сень… а папа? Где папа? — голос дрожит, а в груди начинает разрастаться холодный липкий ужас. — Он… он жив?

Слезы застилают обзор, я уже рисую в голове самые страшные картины, но Арсений не дает мне провалиться в этот бред. Он берет мое лицо в свои ладони, заставляя смотреть только на него.

— В больнице он, маленькая. Твоя мама уже там, поехала к нему, как только узнала.

— Что с ним?

— Гангрена, Кать, — он выдыхает это тяжело, как признание в собственном поражении. — Руку спасти не смогли.

Я мотаю головой, отстраняясь. В ушах начинает шуметь. Это не может быть правдой. Мой отец, сильный, непобедимый... Это происходит не с нами, это какой-то затянувшийся кошмар. Я всхлипываю, чувствуя, как земля уходит из-под ног и Арсений снова притягивает меня к себе, давая опору.

— Отвези меня к нему, — мой голос звучит глухо, я едва сдерживаю новый приступ рыданий.

— Он сейчас в реанимации, малыш. Нужно подождать, — Арсений мягко, но настойчиво удерживает меня за плечи. — Твою маму я просто не смог остановить, сама понимаешь. Она там, под дверями, но её тоже внутрь не пускают.

— Я хочу быть с ней, Сень. Ей сейчас страшно одной.

Я смотрю в его изможденное лицо и вижу, как он внутренне протестует. Ему самому едва хватает сил стоять на ногах.

— Езжай домой, — шепчу я, касаясь его колючей щеки. — Тебе нужно отлежаться. Отдохни. Я просто проверю маму и сразу к тебе, попрошу Виктора меня отвезти.

Арсений тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Видно, что каждый вдох дается ему через силу, но упрямство в нем сейчас сильнее боли.

— Нет, — отрезает он и в его голосе снова проступает та самая уверенность, которой невозможно перечить. — Одну я тебя сейчас не оставлю. Едем в больницу вместе. Убедишься, что с матерью всё в порядке, переговорим с врачами — и сразу домой. Оба.

Он поворачивается к Виктору, который всё это время молча стоял у машины и коротким жестом протягивает ему ключи от своего внедорожника.

— Вить, садись за руль. Я сейчас не в той форме, чтобы баранку крутить.

Виктор понимающе кивает, перехватывая ключи.

Я вижу, как Арсений тяжело, прихрамывая, идет к машине. Каждый шаг дается ему с видимым трудом и когда он опускается на заднее сиденье, я почти физически чувствую его боль. Внутри всё сжимается от невыносимой смеси вины и нежности. Этот мужчина спас моего отца, получил ранение, прошел через немыслимое, а сейчас, вместо того чтобы ехать домой и заняться собой, думает только о моем спокойствии.

Мы едем в больницу в молчании. Арсений откинул голову на подголовник и закрыл глаза — его лицо кажется бесконечно усталым. Наши пальцы крепко переплетены и в этом жесте сейчас больше смысла, чем в любых словах. Нам ничего не нужно говорить: мы просто рядом и это единственное, что сейчас помогает держаться.

Когда я наконец убеждаюсь, что папа под присмотром лучших врачей, а мама дает клятвенное обещание поехать ночевать домой и хоть немного поспать, мы с Арсением тоже уезжаем.

Пока мы едем, Сеня созванивается с сыновьями. Из обрывков фраз я понимаю: он им ничего не говорил. Тимур, судя по разгневанному голосу из динамика, просто в ярости. Я еще ни разу не слышала, чтобы с Арсением разговаривали на таких повышенных тонах — дерзко, зло, срываясь на крик. Я старалась не прислушиваться, честно вжимаясь в сиденье, но в салоне внедорожника каждое слово было отчётливо слышно.

Арсений, разумеется, быстро пресек эти попытки прочитать ему нотацию. Он жестко оборвал Тимура, бросив, что с ним всё в порядке и он не мальчик, которого нужно отчитывать. Но, несмотря на его суровый тон, я заметила тень улыбки в уголках его губ. Ему по-мужски было чертовски приятно видеть, какими выросли его сыновья. Гордость за то, что они готовы прикрыть его спину и спросить с него же самого, как с равного, читалась в каждом его движении.

Когда мы наконец заходим в нашу квартиру, Арсений буквально прислоняется к косяку, закрывая глаза. Силы, которые он копил на волевых, окончательно его покидают.

— Малыш, помоги мне снять это... — глухо просит он, имея в виду куртку.

Я действую максимально осторожно, видя, как тяжело ему дается каждое мимолетное движение плечом. Снимаю куртку, следом бережно стягиваю футболку, стараясь не задеть повязку. На вид она сухая, без свежих пятен и это заставляет меня выдохнуть с облегчением. Уже хорошо.

— Штаны? — спрашиваю я, поднимая на него взгляд и чувствуя, как щеки моментально обдает жаром.

Я соскучилась по нему просто до безумия, до дрожи в кончиках пальцев и эта близость после двух недель разлуки пьянит сильнее любого вина. Сеня всё считывает по моим глазам — он ловит мой взгляд улыбаясь.

— Их тоже, — коротко рокочет он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сам медленно расстегивает пуговицу и чуть приспускает их на бедрах, а я опускаюсь на колени и тяну ткань вниз. Когда мои глаза оказываются прямо напротив его очевидной эрекции, по телу пробегает волна возбуждения. Инстинктивно задерживаю дыхание, но тут же беру себя в руки.

— Даже не думай об этом, Арсений, — строго шепчу я, стараясь придать голосу твердости. — Сейчас только душ, бутерброды и спать. Никаких подвигов.

Он хрипло смеется и этот звук вибрирует где-то у меня внутри.

— Сразу видно, чья ты дочь.

Я грустно улыбаюсь, глядя на пропитанную кровью повязку на его ноге. Поднимаюсь с колен и обхватив его лицо ладонями, притягиваю к себе. Целую его в губы — мягко, долго, вкладывая в этот поцелуй всю ту боль и надежду, что копились во мне.

— Люблю тебя, — выдыхаю я ему в губы. — Как же сильно я тебя люблю, Арсений Владимирович. Ты даже не представляешь.

— Даже так? — он прищуривается.

— И даже больше, — подтверждаю я, прижимаясь лбом к его лбу.

Глава 22

— Доброе утро, — шепчу я, скользя губами по его шее.

На часах всего 7:30. Если я не потороплюсь, то безнадежно опоздаю на зачет, но, уже полностью собравшись, я поняла, что просто не могу уйти, не прикоснувшись к нему. Хотя честно обещала себе дать Сене выспаться. Он был настолько измотан, что даже не почувствовал, как я вынырнула из его объятий — а ведь обычно он чувствует каждое мое движение, даже во сне.

— Доброе, малышка, — хрипит он, приоткрывая глаза, и тут же перехватывает меня за талию, увлекая в глубокий, сонный поцелуй.

— Всё, всё! — смеюсь я, мягко отстраняясь. — У меня сегодня два зачета. Ты же хочешь, чтобы твоя будущая жена была образованной? Так что увидимся вечером.

— Почему только вечером? — Арсений недовольно хмурится, его голос всё еще звучит низко и вязко после сна.

— Я после учебы сразу к папе, — поясняю я, поправляя волосы. — Мы с мамой созвонились, она уже в больнице, вовсю командует в отделении. Хорошо хоть, что она вообще согласилась съездить домой переодеться.

— Может, я с тобой? — он делает попытку приподняться на локтях, и я вижу, как на его лице на мгновение проступает гримаса боли от раненого плеча.

— Нет, — смотрю на него максимально строго, уперев руки в бока.

На мне сегодня простая серая водолазка и голубые джинсы, но, кажется, тонкий трикотаж слишком вызывающе облегает грудь, а мои скрещенные руки только подчеркивают округлые полушария. Я вижу, как Арсений мгновенно меняется в лице, его брови сползаются к переносице, а взгляд тяжелеет.

— Сможешь переодеться? — выдавливает он, не отрывая глаз от моей фигуры.

Я разворачиваюсь к зеркалу и недоуменно осматриваю себя.

— Вроде всё прекрасно, Сень. Всё закрыто под горло, никаких декольте.

— В том-то и дело, что слишком… — он с силой растирает лицо ладонями, пытаясь сбросить наваждение. — Прости, Катюш. Просто ревную тебя до помутнения. Всё-таки мне не двадцать, не думал, что на старости лет буду заниматься такой херней и дергаться от каждого твоего выхода из дома.

— Глупый ты, — я тепло улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается нежность. — Ты же знаешь, что мне никто, кроме тебя, не нужен. Ты — мой единственный.

Я всё-таки подбираюсь к нему поближе, чтобы запечатлеть на его губах прощальный поцелуй, но Арсений только этого и ждал. Он мгновенно перехватывает инициативу: его ладони по-хозяйски ложатся на мои обтянутые джинсами ягодицы, притягивая меня вплотную к своим бедрам.

— Хочу тебя, — хрипит он мне в самые губы.

Его рука медленно перемещается вперед, втискиваясь между нашими телами, и плотно вдавливается в промежность. Он начинает медленно потирать там, через плотную ткань джинсов, заставляя меня выгнуть спину и издать непроизвольный вздох наслаждения. Внизу живота моментально скручивается тугой узел.

Но всё заканчивается так же резко, как и началось. Он по-мужски хлопает меня ладонью по разгоряченной промежности и выпускает из своих объятий.

— Беги, — улыбается он, как довольный кот, явно наслаждаясь своей проделкой и моей реакцией.

Я чувствую, как его эрекция твердо упирается мне в бедро и чтобы не оставаться в проигравших, напоследок дразняще скольжу по ней ладонью несколько раз, чувствуя, как он напрягается под моими пальцами.

— Бегу! — хохоча, я быстро спрыгиваю с него и бросаюсь к двери, пока он не передумал и не затащил меня обратно под одеяло.

Уже в коридоре, натягивая обувь, я слышу его приглушенный, вибрирующий рык из спальни:

— С ума меня сведешь, женщина! Смотри, не задерживайся сегодня, у меня на тебя очень большие планы!

Улыбаюсь его словам, чувствуя, как внутри всё поет. Если бы не отец в больнице, это утро точно стало бы одним из самых лучших в нашей жизни — просто потому, что Арсений вернулся.

В университете всё идет своим чередом, но сегодня я буквально свечусь от счастья. Мое приподнятое настроение и сияющие глаза больше не вызывают беспокойства у одногруппников и преподавателей. Наоборот, я ловлю на себе заинтересованные взгляды. Даже пара парней с потока, осмелев, кидают мне безобидные комплименты: «Богданова, ты сегодня просто красотка!» или «Катюш, ну его, твоего парня, пошли со мной на свидание, я лучше».

Я только усмехаюсь про себя. Видели бы они моего «парня».

Зачеты мне ставят автоматом. Преподаватели, видя мою подготовку и зная, что я схватываю информацию на лету — стоит лишь раз прочитать конспект, — не мучают меня лишними вопросами.

— Кать, — Мила сидит со мной за одной партой. У нас сейчас скучный вводный предмет, и она, как обычно, что-то чертит в тетради, но то и дело украдкой поглядывает на меня. — В эту пятницу вечеринка у Зимина.

Зимин — местный мажорчик, чьи родители постоянно в командировках, поэтому его дом это вечная вечеринка.

— И? — я смотрю на неё, не понимая, к чему это она.

— Сходи со мной, пожалуйста, туда! — она делает глаза как у кота из «Шрека» и складывает руки в молитвенном жесте.

Я бросаю быстрый взгляд на преподавателя, но тот увлечен монологом и не обращает на нас внимания.

— Мил, ты же знаешь, я не хожу по таким мероприятиям.

— Я тоже! — вздыхает она. — Если я скажу правду, ты не будешь смеяться?

Я мотаю головой, поощряя её продолжать.

— Я хочу посмотреть на Кирилла… как он ведет себя там.

— Он же тебя бесит? — приподнимаю бровь.

Мила тут же заливается краской.

— Бесит. Но в последнее время он постоянно маячит перед глазами. И ты сама говорила, что я ему нравлюсь. В общем, я решила попробовать… Хочу увидеть, какой он в такой обстановке. Даже говорить ему не буду, что приду.

— И я нужна для поддержки?

— Да! — она широко улыбается. — Мы пить не будем, просто часик понаблюдаем со стороны и уйдем.

Я задумчиво прикусываю губу, прикидывая шансы. Арсений только утром признался, что ревнует меня, а тут я приду с просьбой отпустить меня на сомнительную тусовку к мажорам. Вздыхаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо, я попробую обсудить это со своим мужчиной. Но если он скажет «нет» — я не пойду. Без вариантов.

— Хотя бы попытайся! — она хватает меня за руку и я в ответ ободряюще сжимаю её пальцы.

— Договорились. Но тогда нам нужно будет подобрать тебе самое сногсшибательное платье и заглянуть в салон. Ты у меня куколка, Мил, давай это подчеркнем — пусть слюни пускает.

Мила прыскает в кулак, пытаясь сдержать смех.

— Богданова! Зинченко! — голос преподавателя разносится по аудитории.

Мы синхронно опускаем глаза в тетради, пряча улыбки.

Закончив все дела в университете, я еду в больницу. Папу уже перевели из реанимации в обычную палату, но сейчас он спит под препаратами. Я тихонечко проскальзываю внутрь и сажусь на свободный стул рядом с мамой. Она выглядит изможденной, но в глазах больше нет того дикого отчаяния.

— Как он? — шепчу я, глядя на бледное лицо отца.

— Приходил в себя. Держится, — мама слабо улыбается.

— Как отреагировал на руку?

— Сказал, что к тому и шло. Бодрится, — она вздыхает, поправляя ему одеяло. — Характер. Сама знаешь.

— Он сильный, мам, — я кладу щеку ей на плечо, чувствуя знакомое тепло. Она в ответ привычно гладит меня по голове, перебирая волосы.

— Он сказал... что хочет поговорить с Арсением.

Я тут же напрягаюсь.

— Я передам Сене.

— Давай только после выписки, — мягко добавляет мама. — Не думаю, что больничные стены — лучшее место для их мужских разборок. Ему не пойдет на пользу нервничать здесь.

— Хорошо, как только он будет дома — мы приедем.

От мамы я уезжаю в смешанных чувствах. За окном машины мелькают огни вечернего города, отражаясь в стекле. Я прикладываю ладонь к холодной поверхности, глядя на свое отражение. Всё наладится. Должно наладиться.

Когда я вхожу в квартиру, меня встречает тишина, нарушаемая только негромким звуком телевизора из гостиной. Арсений сидит в кресле, с ноутбуком на коленях. Увидев меня, он захлопывает крышку и протягивает руку, призывая подойти.

— Как отец? — его голос звучит ровно, но я чувствую, как он ловит каждое мое мимолетное движение.

Я подхожу, сажусь к нему на колени, осторожно, чтобы не задеть плечо и обнимаю за шею.

— Спит. Мама говорит, бодрится. Но... Сень, он хочет с тобой поговорить. Когда вернется домой.

Арсений замирает. Его ладонь задерживается на моей талии.

— Хорошо.

Я решаю, что сейчас — самый подходящий момент, чтобы переключить его мысли и заодно спросить про пятницу.

— Сень... мне тут Мила предложила в пятницу сходить на одну вечеринку...

Глава 23

Я почувствовала, как под моими ладонями мгновенно каменеют его мышцы. Арсений напрягся всем телом, хотя его лицо по-прежнему оставалось непроницаемой маской, будто мой вопрос о вечеринке был для него самым обыденным делом.

— Можно узнать, к кому именно ты собралась? — его голос прозвучал обманчиво спокойно.

— Парень с потока. Фамилия Зимин. У него родители уехали, вот он и устраивает тусовку для всех наших.

— Зимин… — Арсений задумчиво прищурился, перекатывая фамилию на языке. — У него отца случаем не Вадик зовут?

— Не знаю, Сень… Я с ним особо не общаюсь, — я пожала плечами, стараясь не выдавать волнения.

— Хорошо. Ты точно уверена, что хочешь туда идти, малыш? — он зарылся пальцами в мои волосы на затылке и слегка оттянул мою голову назад, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Другой рукой он медленно огладил мою шею. — Я не хочу тебя ни в чем ограничивать, ты это знаешь. Но мы могли бы провести это время гораздо приятнее…

— Миле очень нужно, чтобы я была там. Она боится идти одна, — я чуть подалась вперед, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу. — А она — единственная, с кем я по-настоящему общаюсь в университете. Пожалуйста.

— Ладно, — выдохнул он, сдаваясь под моим напором. — Но при одном условии: я сам вас отвезу и сам заберу. И это будет не долго. Два-три часа, не больше.

— Спасибо! — я просияла и не дав ему опомниться, припала к его губам в коротком, но обещающем поцелуе.

У нас не было близости несколько недель, и сейчас я кожей чувствовала, как сильно он меня хочет. Его желание вибрировало в воздухе, смешиваясь с запахом его кожи и легким ароматом лекарств. Я медленно потянула край его футболки вверх, и Арсений позволил мне раздеть себя, лишь слегка помогая здоровым плечом. Следом я встала с его колен и, не сводя с него взгляда, стянула с него спортивные штаны вместе с бельем.

Когда он остался полностью голым, сидя в кресле в состоянии явного возбуждения, я сделала шаг назад. Наслаждаясь его тяжелым, затуманенным взглядом, я медленно начала стягивать через голову свою водолазку.

Арсений шумно выдохнул, когда я отбросила ткань в сторону. На мне сегодня был комплект из алого кружева. Тонкие лямки красного лифчика почти не скрывали грудь, а прозрачная ткань лишь подчеркивала уже торчащие, напряженные соски.

— И ты в таком виде… ходила сегодня на учебу? — его голос стал на октаву ниже, превратившись в глухой рокот.

Я лишь лукаво пожала плечами, чувствуя, как по телу пробегает дрожь от его откровенного, раздевающего взгляда.

— Накажу, — прошептал он, и в этом слове не было угрозы, только обещание неминуемого наслаждения.

Следом на пол полетели джинсы, и я осталась в одних трусиках из того же комплекта — я купила их в один из тех бесконечных вечеров, когда он был ТАМ, специально для его возвращения. Это были лишь алые ниточки с тонкой цепочкой, игриво поблескивающей над лобком.

Вижу, как Арсению становится окончательно не по себе. Он тяжело дышит, широко раздвигает ноги в кресле и берет свой напряженный член в ладонь. На самой головке уже выступила прозрачная капля смазки, и он медленно проводит по стволу вверх-вниз, не сводя с меня потемневшего взгляда. Он ждет, что я буду делать дальше.

А я, повинуясь какому-то внутреннему порыву, просто опускаюсь на колени перед ним. Мне хочется сначала самой сделать ему невыносимо приятно, стать причиной его хриплого стона. Так и не сняв кружевное белье, я убираю его руку и перехватываю горячую плоть, нежно размазывая большим пальцем его смазку по головке. Вспоминаю один ролик из интернета, где говорили, что слюна делает скольжение идеальным, и, чуть помедлив, решаюсь.

— Сука… — шипит он сквозь зубы, когда я добавляю влаги и начинаю ласкать его уже более уверенно.

Он запрокидывает голову назад, прикрывая глаза, а его член под моей ладонью пульсирует, кажется, он стал еще больше и тверже, если это вообще возможно. Он напряжен до предела, как натянутая струна.

— Катюш… — его голос превращается в опасный рокот, — если ты его сейчас не возьмешь в рот, я просто сорвусь. Уложу тебя на диван и оттрахаю раком. Я пиздец как хочу кончить в тебя.

Я смотрю на него снизу вверх, видя, как ходят желваки на его лице, и понимаю — шутки кончились. Мой мужчина слишком голоден.

Я не заставляю его ждать ни секунды больше. Подаюсь вперед и насаживаюсь ртом на его разгоряченную плоть, принимая его глубоко, до самого горла. Гортанный спазм тут же выбивает слезы из глаз, но я не отстраняюсь. Наоборот — начинаю жадно всасывать, проходясь кончиком языка по чувствительной уздечке, двигаясь вверх и вниз в рваном, сумасшедшем темпе. Слюна течет по подбородку, капая на его бедра, но мне плевать — я вижу, как он выгибается в кресле, теряя контроль.

Чувствуя, как внутри меня самой разгорается пожар, я начинаю ласкать себя свободной рукой. Сначала до боли сжимаю грудь через алое кружево, а затем соскальзываю пальцами вниз, к клитору. Несколько быстрых движений — и я буквально тону в собственной влажности. Нам обоим невыносимо мало.

Арсений дышит часто, с хрипом, а потом, не выдержав этой пытки, резко вскакивает. Он подхватывает меня под ягодицы, заставляя обхватить его ногами, и одним мощным движением насаживает меня на себя. Я вскрикиваю от того, как глубоко и резко он входит, заполняя меня до самого предела.

Он делает несколько шагов и прижимает меня спиной к холодной стене. Этот контраст — ледяная поверхность за спиной и обжигающий жар его тела — просто сносит крышу. Я кричу, срывая голос, когда он начинает вбиваться в меня с яростью человека, вернувшегося с того света. На моих губах всё еще остается его вкус, но Сене плевать на это — он с животной жадностью впивается в мой рот, заглушая мои стоны своим властным поцелуем.

Толчок, оттяжка, ещё один мощный удар — он вбивается в меня так глубоко, что я не сдерживаюсь.

— О господи… Сеня… — мой голос срывается на хриплый вскрик.

— Люблю тебя, родная. Пиздец как люблю, — он зарывается носом в мои разметавшиеся волосы, чеканя слова в такт своим движениям.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наши тела, мокрые от пота и возбуждения, соприкасаются с откровенным, пошлым хлюпаньем. Я настолько влажная, что мои бедра просто скользят по его сильным ногам, не находя опоры, кроме его сильных рук, намертво вцепившихся в мои ягодицы.

— Никогда не думал, что смогу так сильно хотеть и любить женщину, — рокочет он мне в самое ухо, обжигая кожу своим загнанным дыханием.

После этих слов во мне всё окончательно обрывается. Арсений, чувствуя что я близка к оргазму, просовывает свою ладонь между нашими телами. Он безошибочно накрывает мой набухший клитор, плотно прижимая пальцы к нему. Несколько резких, точных движений на фоне глубоких, выбивающих дух толчков — и меня просто выкручивает в его руках.

— М-м-м! — стону я прямо ему в рот, едва не прикусывая его язык от невыносимой сладости.

Глаза закатываются, мир вокруг на мгновение меркнет. Это что-то нереальное, за гранью человеческих чувств. Такого сокрушительного оргазма у меня не было еще ни разу: каждая клеточка моего тела вибрирует, сокращаясь вокруг него в бесконечных спазмах.

Арсений не спешил выходить. Он продолжал медленно, тягуче входить в меня, гася инерцию своего тела, чтобы не причинить боли — мышцы внутри всё еще мелко подрагивали в затихающих спазмах, а мои ноги безвольно висели, удерживаемые только его железной хваткой. Я смотрела на его перебинтованное плечо, понимая, какую дикую нагрузку он сейчас выдержал, но, кажется, эта физическая боль была ему сейчас необходима, как очищение.

Не знаю, о чем он думал в эти секунды, но, не отрывая взгляда от моих глаз, он начал извергаться глубоко внутрь. Я чувствовала каждую пульсацию его члена, каждую горячую волну, заполняющую меня до краев.

Он так и не отпустил меня, продолжая прижимать к стене. Его взгляд стал тяжелым, почти пугающим в своей серьезности.

— Ты моя, Катя. Вся, до последнего вздоха, — прохрипел он, и в его голосе звенящим металлом отозвалась скрытая угроза. — Если я когда-нибудь узнаю, что ты была с кем-то другим… что кто-то коснулся тебя так же…

— Сень, ну что ты такое несешь? — я выдохнула, глядя на него как на сумасшедшего.

Меня поразила эта вспышка первобытной, почти болезненной ревности. Я и представить не могла, что этот взрослый, уверенный в себе мужчина может так сильно бояться меня потерять.

— Ты сама меня выбрала, маленькая, — он прижался своим лбом к моему, тяжело дыша. — И теперь обратного пути нет. Я просто не смогу тебя отпустить. Никогда.

Я обхватила его лицо ладонями, чувствуя колючую щетину и жар его кожи.

— И не нужно. Я никуда не уйду, Арсений Владимирович. Смирись с этим.

Он прижался своими губами к моим, на мгновение замирая, а затем решительно отстранился от стены и, не разрывая нашего контакта, понес меня в спальню. Эту ночь мы провели, буквально растворяясь друг в друге, стараясь наверстать каждую секунду разлуки.

Арсений был ненасытен. Он ласкал меня языком, заставляя содрогаться в конвульсиях экстаза снова и снова, пока я не начала молить о пощаде. Затем он перевернул меня, заставляя встать раком, и брал жестко, грубо, по-мужски, вколачивая в матрас свою любовь и свою собственническую ярость. Даже в душе мы не могли остановиться — трахались прямо под струями воды, как одержимые. Его будто сорвало с цепей, он брал от моего тела всё, что хотел, и я отдавала это с упоением.

В каждом его толчке, в каждом укусе на моем плече я чувствовала его любовь всем своим существом. Это не я выбрала его — это он выбрал меня, вырвал из привычного мира и сделал своей.

Глава 24

— Ты уверена, что это то, что нужно? — Мила с сомнением оглядела свой образ в большом зеркале моей прихожей.

У нас оставался всего час до начала мероприятия. Как бы я ни хотела идти на эту тусовку, видя счастливое, хоть и взволнованное лицо подруги, я просто не имела права дать заднюю.

— Ты выглядишь сногсшибательно, Мил. Поверь, Кирилл сегодня будет смотреть только на тебя, — я подмигнула ей, и подруга тут же фыркнула, заливаясь густым румянцем.

На ней было идеальное чёрное платье чуть выше колен: оно удачно подчёркивало её женственные бедра и аккуратно скрывало животик. А уж то, как её уверенная «четвёрочка» смотрелась в глубоком вырезе — это был просто «отвал всего», жирный плюс в нашу общую копилку соблазнения. Мы также успели заскочить к моему знакомому визажисту, и теперь с четкими чёрными стрелками и ненавязчивым смоки-айс Мила выглядела как настоящая роковая красотка.

— Подожди минутку, я Арсению наберу. Он уже должен был подъехать, — я нахмурилась, глядя на часы.

Девять вечера, а его машины под окнами до сих пор нет. Гудки: один, второй, третий... Наконец, в трубке раздался его голос, но совсем не тот, который я ожидала услышать.

— Я занят, — бросил он коротко.

Я даже не сразу нашлась, что ответить. Тон был резким, холодным — Арсений явно пребывал в паршивом настроении.

— Ты обещал нас отвезти, Сень...

— Не успеваю. Возле подъезда тебя уже ждёт Виктор, он отвезет. Постараюсь забрать сам, но не обещаю. Если что — звони.

— Хорошо... — я растерянно кивнула, будто он мог меня увидеть и убрала телефон в сумочку.

Внутри поселилось тревожное чувство. Что у него там происходит? Я снова глянула на себя в зеркало. Мой образ был подчеркнуто приземленным: обычные джинсы, простой топ и накинутый сверху пиджак. Волосы я распустила и слегка завила концы — планировала, что после вечеринки мы с Арсением поедем куда-нибудь поужинать вдвоем. А теперь даже не знала, получится ли это.

— Мил, поехали. Виктор внизу, — я постаралась улыбнуться, чтобы не портить ей настроение своим кислым лицом.

Мы вышли из квартиры, и всю дорогу до дома Зимина я невольно сжимала в руках сумочку. Резкий тон Сени не давал мне покоя.

— О, какие люди и без охраны! Вы рано, девчонки, — Зимин вышел встречать нас сам, всем своим видом демонстрируя статус хозяина жизни.

Выглядел он максимально пафосно: чёрная рубашка расстёгнута на пару верхних пуговиц, дорогие брендовые джинсы, а волосы хоть и казались небрежно взъерошенными, явно требовали не одного часа укладки перед зеркалом. Никогда не понимала, что в таких нарциссах находят девушки. Ну вот ничего в нём нет настоящего, одна обёртка.

Когда-то он пытался ко мне подкатывать, но быстро смекнул, что взаимности не дождётся. К тому же мой отец — личность известная, один его взгляд заставил бы Зимина быстро вспомнить, как отрабатывать строевой шаг где-нибудь на Камчатке. Так что он вовремя отвалил, переключившись на более доступные цели.

— Привет, — коротко бросила я, стараясь не выказывать своего пренебрежения.

— Проходите, чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что в гостях, — он ослепительно улыбнулся, но его взгляд тут же переместился на Милу. — Зинченко? Ничего себе... Это ты?

Я заметила, как Мила под его пристальным взглядом выпрямила спину, и её «четвёрка» в вырезе платья стала ещё заметнее. Зимин на секунду даже забыл, что хотел сказать, а его самоуверенная ухмылка на мгновение сменилась искренним удивлением. План работал — он буквально «залип», но нам нужно было произвести впечатление на Кирилла.

— Мы ненадолго. — парировала Мила, стараясь говорить уверенно, хотя я видела, как подрагивают её пальцы на ремешке сумки.

Мы прошли вглубь дома. Музыка била по ушам и я чувствовала себя здесь лишней, особенно после короткого разговора с Сеней, что за срочные дела у него вечером?

Я оглянулась на вход, молясь, чтобы время прошло как можно быстрее.

Взяв по баночке ледяной газировки, мы с Милой прошли вглубь гостиной. Возле окна на диванах уже расположилась компания девчонок. Судя по количеству пустых стопок, выставленных перед ними в ряд, к полуночи они гарантированно оккупируют туалет. Такую дозу алкоголя не каждый мужик осилит, а они вливали в себя коктейли один за другим, громко хохоча.

— Кать, ты его видишь? — Мила завертела головой, высматривая в толпе Кирилла. Она явно нервничала, поправляя вырез платья.

Несколько парней, стоявших у диджейского пульта и что-то бурно обсуждавших, синхронно повернулись к нам. Я перехватила их оценивающие взгляды, медленно скользнувшие по нашим фигурам, но, заприметив в наших руках фанту, они тут же потеряли интерес и отвернулись. Трезвые девчонки в их планы на вечер явно не входили.

— Вон он, — шепнула Мила, кивнув в сторону кухни.

Там, в окружении пары парней, стоял Кирилл. Он что-то доказывал им, активно жестикулируя, но стоило нам подойти ближе, как он замер на полуслове. Его взгляд приклеился к Миле, медленно опускаясь от её глаз к декольте и ниже, по изгибам чёрного платья. Кажется, он даже забыл, как дышать.

— Зинченко? — выдавил он, и его обычная наглая ухмылка куда-то испарилась. — Ты... это... хорошо выглядишь.

Мила победно вскинула подбородок, а я, стараясь не мешать их моменту, отошла чуть в сторону, прислонившись к стене. Достала телефон — экран по-прежнему был пуст. Ни одного сообщения от Арсения.

Внезапно краем глаза я заметила, как Зимин, который до этого весело перешучивался с гостями, отделился от своей компании и направился прямиком ко мне. Только его внимания мне сейчас и не хватало для полного «счастья». Хотя мы уже поздоровались на входе, он, видимо, решил, что пришло время попытать удачу еще раз, пока я осталась без присмотра подруги.

Он подошел вплотную, обдавая меня приторным ароматом дорогого парфюма вперемешку с перегаром и оперся рукой о стену прямо над моим плечом, перекрывая путь к отступлению.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Богданова, ну чего ты такая серьезная? — он ослепительно улыбнулся. — Вечеринка в самом разгаре, музыка качает, а ты стоишь тут в углу прячешься.

— Мне и так хорошо, — я постаралась ответить максимально равнодушно, не глядя ему в глаза.

— Да ладно тебе, — он придвинулся еще ближе, понижая голос до интимного шепота, от которого мне захотелось поморщиться. — Твоя подруга вон уже вешается на Кира, им явно не до тебя. Может, сходим на кухню? У меня там припрятано коллекционное вино, специально для особенных гостей. Тебе понравится, обещаю.

Он потянулся рукой к моим волосам, явно намереваясь накрутить прядь на палец и в этот момент я кожей почувствовала, как атмосфера в соседней комнате изменилась. Музыка всё еще гремела, но внимание окружающих начало смещаться к дверям.

Я посмотрела через плечо Зимина и замерла. В дверном проеме материализовалась массивная фигура Арсения.

Он стоял в своем черном пальто, расстегнутом, открывающем вид на белую рубашку. Его взгляд... боже, этот взгляд буквально пригвоздил Зимина к месту. В глазах Сени плескалась такая злость, что у меня по спине пробежал мороз.

Зимин, почувствовав неладное, медленно обернулся, так и не успев коснуться моих волос. Его рука застыла в воздухе, а самоуверенная ухмылка сползла, сменяясь маской искреннего недоумения и страха.

Арсений медленно, не торопясь, двинулся в нашу сторону. Каждое его движение, было пропитано опасной силой.

— Руку убери, — негромко произнес он, когда между ним и Зиминым осталось меньше двух метров.

Зимин сглотнул, его кадык судорожно дернулся.

— Э-э... мы просто общались, — пролепетал он, делая шаг назад и почти вжимаясь в стену рядом со мной.

Сеня проигнорировал его оправдание. Он подошел вплотную, отодвинул Зимина плечом и собственническим жестом притянул меня к себе за талию.

— Получилось пораньше приехать, малыш, — его голос, адресованный уже мне, смягчился лишь на малую долю, но рука на моей талии сжалась крепче, обозначая границы его территории.

Я невольно прижалась к его боку, вдыхая знакомый запах и чувствуя, как паника последних минут мгновенно испаряется, сменяясь абсолютным спокойствием. Рядом с ним я всегда была как за каменной стеной.

Зимин, всё еще прижатый к стене и заметно побледневший, переводил взгляд с меня на Арсения. В его глазах читался вопрос, он не понимал что я делаю вместе с Климовым.

Он буквально испарился в толпе студентов, которые до сих пор завороженно наблюдали за сценой. Музыка внезапно показалась мне слишком громкой и вульгарной.

Арсений повернул меня к себе, приподняв мой подбородок пальцами. Его глаза внимательно сканировали мое лицо, ища малейшие признаки дискомфорта или страха.

— Ты как? Не обидел? — тихо спросил он.

— Всё хорошо, Сень. Ты вовремя, — я улыбнулась, накрывая его ладонь своей. — Поехали домой? Мне тут совершенно не нравится.

Он кивнул, не выпуская меня из своих объятий, и мы направились к выходу. Перед этим я, конечно, быстро нашла глазами Милу и предупредила, что уезжаю. Кирилл, который теперь не отходил от неё ни на шаг и выглядел непривычно серьезным, тут же заверил меня, перекрикивая музыку:

— Не переживай, Богданова! Я её сам до подъезда довезу и в целости передам. Слово пацана.

Мила только счастливо кивнула, прижимаясь к его плечу, и я поняла, что за неё можно не беспокоиться.

Мы вышли на прохладный ночной воздух. Виктор уже держал дверь черного внедорожника открытой. Как только мы оказались в тишине салона и машина плавно тронулась с места, Арсений наконец выдохнул. Весь его грозный вид улетучился, сменившись явной усталостью. Он откинул голову на подголовник и прикрыл глаза, не выпуская, впрочем, мою ладонь из своей.

— Сень, плечо? — я обеспокоенно коснулась его здорового плеча, заглядывая в лицо. — Зачем ты приехал сам? Мог бы просто прислать Виктора.

— Виктора? — он усмехнулся, не открывая глаз, и поднес мою руку к своим губам, оставляя невесомый поцелуй на костяшках. — И позволить этому щенку еще лишних пять минут дышать тебе в затылок? Нет, малыш. Я должен был сам убедится, что ты в порядке.

Я чувствовала, как от него исходит волна тепла, смешанная с напряжением прожитого дня. Его пальцы переплелись с моими, сжимая их чуть крепче, чем обычно.

— Что за дела были, Сень? Ты по телефону звучал так... будто что-то случилось.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В полумраке салона его взгляд казался почти черным.

— Улаживал кое-какие вопросы, которые остались. Теперь всё в порядке.

Я склонила голову к его здоровому плечу и прикрыла глаза. Внутри стало так легко и одновременно стыдно — опять я что-то себе надумала, накрутила себя из-за его резкого тона по телефону, пока он разгребал проблемы.

— Прости, Сень, — прошептала я, скользя пальчиком по его пальто. — Я думала, ты злишься на меня из-за того, что я пошла сюда.

— Малышка, я же не малолетка, чтобы до такого дойти, — он тихо хмыкнул, и я почувствовала вибрацию его грудной клетки. Арсений прижал меня к себе еще ближе и нежно поцеловал в висок. — Просто день выдался паршивый, не хотел на тебя это вываливать.

Машина плавно скользила по ночным проспектам, освещенным мягким светом фонарей. Напряжение окончательно покинуло салон, сменившись уютным, почти домашним спокойствием.

— Вить, останови возле «Пушкина», — скомандовал он водителю, глядя в окно. А потом обернулся ко мне с едва заметной, усталой улыбкой. — Голодный ужас, Катюш.

Мы вышли у ресторана. Ночной воздух приятно холодил кожу, заставляя чуть плотнее прижаться к теплому боку Арсения. Он уверенно вел меня к входу, по-хозяйски придерживая за талию, и я поймала себя на мысли, что всё-таки не зря потратила время на прическу.

Глава 25

Машина Арсения плавно заехала на территорию родительского дома, шурша шинами по гравию. Я смотрела на знакомый фасад и сердце предательски ускоряло ритм. Казалось, еще совсем недавно здесь всё было пропитано страхом и ожиданием беды, а теперь мы приехали сюда вместе, открыто.

— Волнуешься? — Сеня с теплой, подбадривающей улыбкой посмотрел на меня и нежно дотронулся пальцами до моей щеки.

Я же, не в силах сдерживать чувства, прижалась лицом к его горячей ладони и блаженно прикрыла глаза, ловя этот момент спокойствия перед неизбежным разговором.

— Этот вопрос я должна была спросить у тебя, — выдохнула я, открывая глаза и серьезно глядя на него. — А вообще — очень волнуюсь, Сень. Не хочу, чтобы вы снова ссорились. Просто не выдержу этого опять.

В последнее время, еще до выписки и особенно в те четыре дня, что папа уже находился дома, мы с ним сблизились как никогда. Мне кажется, он многие моменты пересмотрел после плена, стал тише, задумчивее. Спесь и былая жесткость сменились какой-то мудростью раненого зверя. Затягивать встречу с Арсением не было смысла — папа постоянно спрашивал про него, и в его голосе я больше не слышала прежней неприязни.

Не дождавшись, пока мой любимый мужчина выйдет и по привычке откроет мне дверь, я сама выскочила из машины. Перехватила его руку, крепко переплетая наши пальцы, и потянула в сторону дома, где на крыльце нас уже ждала мама.

Она сильно похудела за это время, осунулась, и я заметила, что седых волос у нее прибавилось — состояние отца и всё пережитое явно дались ей огромной ценой. Но её глаза... они светились настоящим, выстраданным счастьем. Счастьем от того, что всё наконец-то начало налаживаться.

— Привет, родная, — мама крепко обняла меня.

— Привет, мамуль. Где папа? — я сразу перешла к главному, стараясь унять дрожь в голосе и не выдать своего волнения.

— В гостиной, ждет вас, — она перевела взгляд на мужчину, стоящего рядом со мной. — Арсений.

Мама мягко улыбнулась ему, и я увидела в её глазах не просто вежливость, а настоящую признательность. Сеня не остался в долгу: он с безупречным спокойствием и какой-то особенной мужской грацией перехватил её руку и запечатлел на ней поцелуй.

— Надежда, — негромко произнес он, и в его голосе прозвучало глубокое уважение.

— Ну всё! — я в шутку насупилась. — Сейчас начну ревновать!

Мама негромко рассмеялась.

— Пошли, ревнивица, — Арсений, обхватив меня за талию, уверенно направляясь ко входу.

Мы разулись, я бросила быстрый, мимолетный взгляд в зеркало, поправляя волосы, и мы вошли в гостиную. Папа сидел в своем любимом глубоком кресле, сосредоточенно читая какую-то книгу. Из-за угла обзора сначала была видна только одна его сторона — та, где была здоровая рука. С другой стороны рукав его домашней рубашки просто пусто висел, заправленный так, чтобы не мешать.

Сердце больно кольнуло при виде этой картины. Мы уже не раз обсуждали вопрос протеза. Сейчас технологии дошли до невероятного уровня и мне очень хотелось, чтобы папа не замыкался в себе, а позволил нам найти и сделать самое лучшее из возможного. Деньги у него имелись, да и по словам мамы, государство после выписки выплатило огромную сумму в качестве компенсации за то, что с ним произошло на службе. Но я знала папин характер — он мог упереться из гордости.

Услышав наши шаги, отец медленно отложил книгу на колено и поднял голову. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, встретился со взглядом Арсения. Он медленно поднялся из кресла. Я заметила, как он невольно нахмурился, когда его взгляд упал на руку Сени, по-хозяйски лежащую на моей талии. Папа несколько секунд молча смотрел ему прямо в глаза, словно проверяя на прочность, а потом, коротко хмыкнув, произнес:

— Поговорим.

Я перевела обеспокоенный взгляд на Арсения, но он лишь едва заметно усмехнулся — спокойно и уверенно.

— Поговорим, — эхом отозвался он.

И тут же, прямо на глазах у отца, Сеня притянул меня к себе и запечатлел собственнический поцелуй в мой висок. Это был не просто нежный жест, а прямое заявление: я его женщина, и этот факт не подлежит обсуждению. После этого он отпустил меня и твердым шагом направился следом за отцом в кабинет.

Я смотрела им в спины и вдруг почувствовала странную дрожь. Два моих самых любимых человека. Два примера, на которых строился мой мир. Красивые, статные, несгибаемые. Видимо, не зря говорят, что дочери выбирают мужчин, похожих на своих отцов. Осознание того, насколько они идентичны в своей силе, манере держаться и даже в этой упрямой молчаливости, заставило меня вздрогнуть.

Я даже не заметила, как мама подошла сзади. Оказалось, она тоже стояла в дверях, не отрываясь глядя на удаляющиеся фигуры мужчин.

— Похожи, правда? — тихо, почти шепотом произнесла она, не оборачиваясь ко мне. — Я только сейчас это по-настоящему увидела. Как два зеркальных отражения, только из разных вселенных.

Мама вздохнула и наконец перевела на меня взгляд. В её глазах читалась женская мудрость и затаенная грусть.

— Я рада, что ты именно с Арсением. Думаю, папа тоже этому рад, хоть и не признает никогда. Когда ты с ним, я даже не переживаю, знаю, что лучше мужчины просто нет. Конечно, не считая твоего папы, — мама вдруг залилась краской, когда я посмотрела на неё внимательнее и смущенно отвела взгляд.

— Я тоже рада, что всё так сложилось, мам, — выдохнула я, чувствуя, как на душе становится светлее.

Мы прошли на кухню. Нужно было накрыть стол, у мамы уже всё было готово, оставалось только сервировать стол. Работа в четыре руки кипела, пока мама вдруг не замерла.

— Ты не беременна случаем? — она оглянулась на меня и по её лицу было видно, что ей явно неудобно спрашивать о таком личном, но материнское любопытство взяло верх.

— Нет, — я с тяжелым вздохом опустила голову и на сердце моментально стало тоскливо. — Два месяца... и ничего. Мам, мне уже начинать волноваться?

— Может, просто ещё не пришло ваше время, — она нахмурилась, стараясь меня подбодрить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Но я не хочу ждать! Я хочу успеть родить и не одного. А вдруг со мной что-то не так? Ведь у Сени трое и как я поняла, они с бывшей женой беременели сразу, без проблем.

Мама отложила тарелку и подошла ко мне вплотную.

— Хочешь, мы съездим в больницу на следующей неделе? Проведём все нужные анализы. Сейчас это всё легко и быстро узнаётся, не мучай себя догадками.

Я молча кивнула и прижалась к маме, обнимая её изо всех сил. Предательская слеза всё-таки скатилась по щеке, оставляя влажный след.

— Спасибо, что вы у меня есть. Вы самые лучшие родители.

Мама не сдержалась и тоже начала плакать, прижимая меня к себе.

— Растрогала меня, Катюш... — она начала обмахивать лицо кухонным полотенцем, пытаясь успокоиться. — А я рада, что ты наша дочь. Лучшего ребёнка я и пожелать не могла бы.

— И что это за нюни? Вы так мне дом затопите, женщины, — раздается грозный голос отца от самого дверного проема.

Я быстро смахиваю слезы и оборачиваюсь. Папа стоит, прислонившись к косяку, а рядом с ним возвышается Арсений. Сеня сразу впивается в меня внимательным, хмурым взглядом, сканируя мое лицо и явно не понимая причины моих слез. Его плечи напряжены — он готов защищать, даже если враг воображаемый.

— Это слезы радости, Валь, — мама первая берет себя в руки. Она подходит к мужу и нежно целует его в щеку.

Отец на мгновение замирает, а потом начинает расплываться в мальчишеской улыбке, которую тут же пытается скрыть за сухим покашливанием. Видеть их такими, после всего пережитого, — лучшее лекарство для меня.

— Так, пошли за стол. Мужики хотят есть, — командует папа, обретая свой привычный командный тон. — Да и выпить бы не мешало... правда, Арсений Владимирович?

— Так точно, — отзывается Сеня и я замираю, когда вижу, как он по-дружески хлопает отца по плечу.

В этом простом жесте — столько смысла. То, что они помирились, больше не вызывает сомнений.

Мы перемещаемся в столовую. Арсений садится рядом со мной, его ладонь находит мою под столом и крепко сжимает. Я чувствую, как его большой палец успокаивающе поглаживает мою руку.

— Всё хорошо? — одними губами шепчет он, склонившись к моему уху.

Я киваю, светясь от счастья. Ужин проходит на удивление легко: мужчины вспоминают старые истории со службы, обсуждая будущий протез для отца так буднично, будто речь идет о покупке новой машины. Мама то и дело подкладывает Арсению добавку, а папа впервые за долгое время смеется в голос.

Глава 26

Арсений

Этот разговор должен был состояться еще тогда, когда мы только вернулись в город после тех событий в горах. Но в тот момент Валентин решил поступить иначе — по-своему, жестко и напролом. Ведомый одними эмоциями, он начал планомерно «гадить» мне на базе, обрушивая на мою голову проверку за проверкой и натравливая всевозможные инстанции. Конечно, Катя об этом ничего не знала — я оберегал её от этих грязных подковерных игр её отца как мог.

Потом всё внезапно поутихло, но только потому, что он исчез. Начался кошмар с его пленом, спасательная операция, где было не до слов. После того как я вытащил его, поговорить мы снова не могли: Валентин по сути находился в бессознательном состоянии, а дальше потянулась бесконечная череда операций, реанимация и тяжелая реабилитация.

И вот, наконец-то, мы оба созрели. Выждали паузу, зализали раны и оказались готовы выслушать претензии друг друга или просто... просто наконец услышать.

— Выпьешь?

Валентин нарочито медленно, достает из бара два тяжелых хрустальных бокала и графин с виски, в котором лениво переливается янтарная жидкость. Пить мне совершенно не хочется, я за рулем, да и голова сейчас должна быть кристально чистой, поэтому я просто отрицательно качаю головой, отказываясь. Как ни странно, он не настаивает и тоже молча отодвигает свой бокал в сторону.

Мы садимся друг напротив друга в глубокие кожаные кресла. Удивительно, но я не чувствую удушающего напряжения. Все-таки возраст и пройденный путь позволяют нам сейчас быть на равных. Да и статус, как ни крути, заставляет проявлять взаимное уважение.

— Зачем она тебе, Арсений? — он задает этот вопрос негромко, без вызова, скорее просто для проформы.

Я непроизвольно закатываю глаза, едва сдерживая усмешку.

— Снова та же песня, Валь? Мы это уже проходили.

— Я просто хочу услышать от тебя хоть что-то вразумительное, — он подается вперед, опираясь здоровой рукой на колено. — Без пафоса. По факту.

— Люблю её, — отвечаю я максимально просто, глядя ему прямо в глаза. Это единственная правда, которая у меня есть.

— Как Ольгу? — его голос звучит тише и я понимаю, что на меньшее сравнение он и не согласится. Ему нужно знать масштаб моих чувств.

Я на мгновение замираю, вглядываясь в пространство кабинета. Как бы я ни пытался врать самому себе, сейчас я признаю: любовь к этой девочке переросла ту любовь, которую я испытывал к своей покойной жене. Кто-то со стороны может посчитать это предательством памяти, малодушием или слабостью, но для меня это — самый осознанный выбор в жизни.

С Ольгой всё было иначе. Наши отношения создавались в совсем юном возрасте, на какой-то бешеной эйфории, на гормонах и первой влюблённости. Потом пришла любовь осознанная, а следом — ответственность. С Катей же всё по-другому, с самого первого дня. Любовь к ней — она просто есть. Она существует внутри меня как фундаментальная истина, как константа, не требующая доказательств. Это не вспышка, это ровное, всепоглощающее пламя, которое греет, а не сжигает.

— Это больше, чем просто любовь, Валя. Она — моё настоящее и моё будущее. Та, кем я дышу каждый день, — мой голос звучит ровно, но в каждом слове читается абсолютная уверенность.

Валентин долго молчит, изучая моё лицо, будто пытается найти там хоть каплю фальши или мимолётного увлечения. Но находит только спокойную решимость мужчины, который уже всё для себя решил.

— Не ожидал, — наконец выдыхает он и я вижу, как его плечи чуть расслабляются. — От тебя — точно не ожидал такой патетики.

— Я тебе изначально сказал, что у нас всё серьёзно, — произношу я, подаваясь вперёд. — Я бы в жизни не стал лезть к твоей дочери, если бы не был уверен на все тысячу процентов, что смогу быть с ней рядом до самого конца.

— До чьего конца? — он вдруг хмыкает и в его глазах проскакивает знакомое веселье. Шутник блядь, нашёлся в такой момент.

— Скажу, что до твоего — обидишься? — я не остаюсь в долгу, позволяя себе слабую усмешку.

— Держи лапу шире, Арсений, — он качает головой, и мы оба понимаем, что этот градус иронии — лучший признак того, что мы снова начинаем говорить на одном языке.

— Так и думал, — киваю я.

Валентин замолкает, его взгляд становится тяжелее, он словно взвешивает каждое следующее слово на невидимых весах.

— Ты же понимаешь, что я всё равно не в восторге от твоей кандидатуры. Слишком много между нами было... слишком много ты знаешь, слишком много я помню.

— Но? — я приподнимаю бровь, чувствуя, что за этим «не в восторге» скрывается нечто большее.

— С чего ты взял, что будет какое-то «но»? — он пытается вернуть лицу суровое выражение, но я слишком хорошо его знаю.

— Потому что ты сидишь здесь со мной, а не выставляешь меня за дверь с нарядом охраны. Я хорошо тебя знаю, Валя.

— Но... — он всё-таки произносит это слово, переводя взгляд в сторону окна, будто ему физически тяжело признавать очевидное. — Но я вижу, как светятся её глаза, когда она на тебя смотрит. Чёрт бы тебя побрал, Арсений. Я не могу ломать счастье своей собственной дочери, даже если у меня есть на это все ресурсы и возможности мира.

Я чувствую, как внутри наконец отпускает последняя натянутая струна. Это было самое важное признание, которое я должен был услышать от этого человека.

— Ну, ты давай себе пуху-то не накидывай, — усмехаюсь я, откидываясь на спинку кресла. — Ресурсы у него...

— И Арсений, — он выдерживает длинную, многозначительную паузу, в которой тонут все прежние обиды. — Спасибо, что вытащил.

Я вижу, как его здоровая рука на автомате дергается, пытаясь прикоснуться к фантомному плечу — к руке, которой больше нет, — но он тут же резко отдергивает её и этот жест полон такой скрытой боли, что у меня перехватывает дыхание.

— За жизнь не благодарят, Валь, — отвечаю я максимально серьезно. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Что бы ни случилось, я за твоей спиной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он медленно кивает, глядя куда-то сквозь меня, соглашаясь со своими собственными мыслями.

— Я хочу, чтобы ты дал мне одно-единственное слово, — его голос снова обретает стальные нотки. — Чтобы она никогда из-за тебя не плакала.

Я смотрю ему прямо в глаза, не пытаясь отделаться дешевыми клятвами.

— Ты сам знаешь, что я не могу дать такое слово. В жизни бывает всякое. Я могу обещать только одно: я сделаю всё, чтобы она была счастлива. Всё, что от меня зависит и даже больше.

— Этого мне достаточно, — он выдыхает и я вижу, как с его лица спадает маска сурового генерала.

— Как ты сам? — я указываю взглядом на его пустой рукав.

— Хреново, если честно, — признается он, и в этой честности — высшая степень доверия. — Чувствую себя каким-то недомужиком. Обузой. Еще и Надежда взъерепенилась... Поставила ультиматум: либо она, либо служба. Сказала, что больше ни дня так жить не собирается.

Я усмехаюсь. Как я и думал, Надя своего не упустит. Она слишком долго была «женой офицера», пришло время просто быть любимой женщиной.

— Правильно делает, — отрезаю я.

— И ты туда же! — он ворчит, но в голосе нет злости.

— Пожалей её, Валь. Она тебе всю свою жизнь посвятила, по гарнизонам за тобой моталась, слезы в подушку лила. Отдай ей хотя бы свою старость. Не будь эгоистом, ты свой долг родине выплатил сполна. Оставь остаток лет для неё. И для внуков.

Он замолкает, видимо, переваривая мои слова. А потом мы просто начинаем говорить обо всём и ни о чём, как два старых сослуживца, которым больше нечего делить. Когда уже понимаем, что пора выходить к нашим женщинам, чтобы они там окончательно не извелись от неизвестности, Валентин перехватывает меня у самого порога. Его здоровая рука тяжело ложится мне на плечо, фиксируя на месте.

— С внуками не тяни, Арсений, — он смотрит пристально, без тени улыбки. — Не молодой уже, сам понимаешь. Она девчонка здоровая и дети должны родиться здоровыми. Так что уж постарайся, да побольше, раз влез в нашу семью.

Я лишь молча киваю, не желая развивать эту тему. Внутри неприятно покалывает — я-то знаю, что пока у нас с этим что-то не складывается. Я вижу, как Катюша начинает понемногу замыкаться в себе после каждой неудачи, хоть и прошло совсем мало времени. Лично я не переживаю, я уверен в нас, но давление со стороны тестя сейчас — последнее, что нам нужно.

Глава 27

Год спустя.

Я всегда любила горы и как ни странно, мой мужчина разделял эту страсть вместе со мной. Мы вообще во многом были похожи — в упрямстве, в силе характера, в умении молчать о важном. Наверное, именно поэтому мы научились понимать друг друга с полуслова, улавливая малейшие смены настроения по одному лишь только взгляду.

Сегодня мы вернулись в то самое место, где начались наши отношения. Где заснеженные вершины касаются неба, а воздух кажется таким чистым, что кружится голова. Мы приехали сюда не просто так, а чтобы перед богом, принести клятвы своей любви.

Я стояла у панорамного окна нашего шале, завороженно глядя на ослепительно белые пики. За этот год мы прошли через многое и это не всегда были положительные эмоции. Бесконечные ожидания, робкие надежды, тесты с одной отчетливой полоской в ванной комнате и тихие слезы в подушку по ночам, когда я думала, что Сеня спит и не слышит моей боли. Всё это осталось там, внизу, в шумном городе. Здесь, на высоте, ко мне пришло смирение. Мы наконец-то приняли решение, которое должно было перевернуть всю нашу семейную жизнь и сегодня оно должно было получить благословение с выше.

— Катюш, ты готова? — Арсений подошел так тихо, что я невольно вздрогнула от неожиданности.

Обняв меня за талию, его ладони собственническим жестом прижали меня к своей груди.

— Ты сегодня удивительно спокойная, малышка, — прошептал он мне в макушку, вдыхая аромат моих волос.

— Я просто счастлива, Сень, — я медленно обернулась в его руках, заставляя его ослабить хватку и принялась бережно поправлять его идеально завязанный черный галстук.

Арсений был в классическом костюме, который сидел на нем идеально, подчеркивая его мощные плечи и подтянутую фигуру. В его глазах читалось такое безграничное обожание, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Мой мужчина. Мой законный супруг перед людьми, а через несколько часов — и перед Богом…

Маленькая каменная часовня, находящаяся в самом сердце горы, казалась не творением человеческих рук, а естественным продолжением её самой. Она будто вросла в этот суровый ландшафт за сотни лет, терпеливо ожидая именно нашего появления. К самому подножию мы поднимались на мощных джипах, преодолевая крутые серпантины, но последние метры до тяжелых кованых дверей я должна была пройти сама. Под руку с отцом.

Папа… сердце сжалось от щемящей душу нежности, когда я взглянула на него. Он шел уверенно, твердо чеканя каждый шаг по каменистой тропе, словно снова был в строю. Его новый протез, скрытый под рукавом парадного кителя, работал безупречно — результат долгих месяцев изнурительных тренировок и его несгибаемой силы воли. Но важнее было другое: его лицо. Он больше не хмурился, в нем не осталось и капли былой злости, когда он смотрел на Арсения. Когда пришло время передавать мою руку ему, папа не просто отступил. Он крепко, по-мужски сжал его ладонь и в этом жесте было всё: прощение, доверие и окончательное признание. Без лишних слов, одним лишь рукопожатием он передал меня в самые надежные руки на свете.

Я выглядела безупречно. Платье из тяжелого, струящегося шелка цвета топленого молока. Оно было полностью закрытым, с длинными узкими рукавами и строгим воротником-стойкой — в этом наряде я чувствовала себя героиней древних легенд, пришедшей из тех времен, когда клятвы давались раз и навсегда. Я сознательно отказалась от фаты, решив, что она здесь совершенно не к месту. Мои волосы украшал венок из живых эдельвейсов — тех самых редких цветов, которые Арсений сам раздобыл для меня.

Внутри часовни людей было совсем немного — самые близкие и родные, те кто прошел с нами этот извилистый путь. Те, кто видел начало и до последнего верил в наше «завтра».

Мои родители заняли места справа от алтаря. Мама, уже не скрываясь, то и дело прикладывала белый кружевной платок к мокрым ресницам. Папа же стоял неестественно прямо, не отрывая от нас своего пристального взгляда. В его глазах я видела неприкрытую радость за свою дочь.

Слева же расположилась шумная компания Климовых. Трое детей Арсения со своими половинками и их дети — все они были здесь, создавая вокруг нас атмосферу из любви и поддержки. Глядя на них, я ощущала, что это и есть настоящее счастье. Стать частью этой семьи, принявшей меня как родную.

Священник начал свой обряд. Его голос, тихий и размеренный, заполнял пространство часовни, странным образом переплетаясь с далеким завыванием ветра за толстыми каменными стенами. Когда наступил торжественный момент возложения венчальных венцов, Арсений взял мой и на бесконечно долгую секунду замер, поймав мой взгляд. В этом безмолвном столкновении наших глаз за одно мгновение пронеслась вся наша история: отголоски моего еще детского, наивного обожания, горькое осознание первой настоящей взрослой любви, выжигающая дотла боль разлуки и то абсолютное, выстраданное доверие, которое в итоге и привело нас сюда.

Он начал первый.

— Я помню тебя разной. Я видел, как ты росла, как менялась, как обретала свой голос. И в какой-то момент я понял, что больше не могу и не хочу представлять свою жизнь без тебя. Это не была случайность. Я посмотрел на свою жизнь и понял: я выбрал тебя задолго до того, как решился в этом себе признаться.

— Ты всегда был для меня примером. Но однажды всё изменилось — я увидела в тебе мужчину, за которым пойду на край света. В тот день я перестала быть просто зрителем в твоей жизни. Я сделала свой главный шаг — я выбрала тебя. И это лучший выбор, который я когда-либо совершала, — ответила ему, чувствуя, как горло перехватывает спазм, а на глаза наворачиваются слезы.

Когда мы наконец шагнули за порог, выходя из тяжелых кованых дверей прямо в объятия суровых гор, над пиками разнесся торжествующий удар колокола. Его мощное эхо, подхваченное порывистым ветром, сорвалось в глубокое ущелье, затихая где-то в ледяном безмолвии заснеженных вершин. В ту же секунду на нас обрушился настоящий салют из нежных розовых лепестков и золотистого зерна — тот самый древний символ плодородия и семейного счастья, который мама так трепетно и бережно готовила все эти дни. Я щурилась от ослепительного горного солнца, звонко смеясь и стряхивая пшеницу с широких плеч Арсения, чувствуя себя в этот момент абсолютно счастливой женщиной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ужин на открытой террасе горного ресторана, буквально парящей над облаками, проходил в атмосфере такого невероятного единства, о котором еще год назад я не смела даже мечтать.

— Ну что, Арсений Владимирович, — папа медленно, с каким-то особенным достоинством поднялся со своего места, высоко вскинув бокал. Он обвел нас своим пронзительным отеческим взглядом, в котором больше не было места холоду. — В полку Богдановых-Климовых официально прибыло. Береги её, Арсений. И помни — я всё еще слежу за тобой, пусть теперь и с одной рукой. Но глаз у меня по-прежнему меткий, сам знаешь.

Терраса тут же взорвалась смехом. Арсений лишь понимающе усмехнулся, притягивая меня к себе, целуя в макушку.

— Я сам с себя глаз не спускаю, Валя, — ответил он с той самой серьезностью, которая когда-то меня окончательно покорила. — Катя — это лучшее, что случалось в моей жизни. Я не настолько безумен, чтобы упустить свое главное сокровище. Даже не сомневайся.

Поздравления посыпались на нас одно за другим. Дети Арсения подходили к нам по очереди и в каждом их взгляде, в каждом слове я ощущала долгожданное принятие. Тимур подошел первым — он крепко, по-мужски стиснул ладонь отца, вкладывая в это скупое рукопожатие всю глубину своего уважения. Марат, как всегда мастерски разряжающий любую обстановку, с широкой улыбкой похлопал Арсения по плечу, одобряя его выбор. Карина приберегла свои слова напоследок: она обняла меня так порывисто и нежно, что я на мгновение растерялась.

— Спасибо тебе, Кать, — прошептала она, скрывая этот доверительный момент от любопытных глаз. — За то, что он снова по-настоящему улыбается. Глядя на вас, мы наконец-то спокойны.

Невестки, Марина и Ника, тоже не смогли сдержать эмоций: они обнимали меня, всхлипывая от избытка чувств и целуя в обе щеки, окончательно принимая в свой закрытый девчачий клуб. Муж Карины, Илья, тоже нашел для нас немало теплых и правильных слов, которые так важны в такой вечер. А вокруг нас, наполняя горный воздух жизнью, без устали носились внуки Арсения. Благо, в ресторане была отличная детская комната, где они могли выплеснуть всю свою энергию и только самый маленький, Матвей, немного капризничал, наотрез отказываясь засыпать на руках у Карины.

Когда сумерки окончательно опустились на горы, а гости начали постепенно разъезжаться по своим уютным домикам, мы остались на террасе совершенно одни. Над нами раскинулось бездонное чёрное небо, усыпанное звездами, которые здесь, на высоте, казались неприлично крупными и яркими, словно до них можно было дотянуться рукой. Стало ощутимо прохладно, и Арсений тут же, привычным жестом, накинул на мои плечи свой пиджак, всё еще хранящий тепло его тела. Он обнял меня со спины, согревая и даря то самое бесценное чувство абсолютного дома, которое я находила только в его руках.

— Сень, — я медленно развернулась, заставляя его встретиться со мной взглядом. — Ты ведь не передумал? Насчет того, что мы обсуждали в городе… перед самым отъездом?

Он на мгновение замолчал, переводя задумчивый взгляд на мерцающие в долине огни, а затем еще крепче прижал меня к себе, заставляя буквально слиться с ним в одно целое.

— Насчет детского дома? Нет, малыш. Не передумал, — его голос звучал уверено, как те самые скалы, что окружали нас. — Раз небеса пока молчат и не дают нам своего, значит, где-то там уже есть ребенок, который ждет именно нас. Мы подарим дом и свою любовь тому, кому это нужно больше всего на свете.

Я зажмурилась, доверчиво прижимаясь щекой к его широкой, обтянутой тонкой тканью рубашки груди и слушая мощный стук его сердца. В этот самый момент все мои страхи, сомнения и ночные обиды на судьбу окончательно растворились в ночном воздухе.

— Мы будем отличными родителями, Сеня. Самыми лучшими, вот увидишь.

— Мы будем семьей, Катюш, — он аккуратно поднял мой подбородок, заставляя посмотреть ему прямо в глаза, где плескалась бесконечная нежность. — Самой крепкой и любящей семьей. Обещаю тебе.

Глава 28

— Ты выглядишь прекрасно. Не суетись, — мягко произносит Арсений, перехватывая мои дрожащие руки.

Ну конечно, прекрасно! Волосы взлохмачены от постоянных прикосновений, я потею как не в себя от дикого напряжения, а к горлу то и дело подкатывает тошнота. Сегодня тот самый день, когда мы наконец-то забираем нашего мальчика домой.

Мы осознанно решили не брать младенца из дома малютки. Нам хотелось дать шанс ребенку постарше — тому, кто уже начал терять надежду на то, что за ним когда-нибудь придут.

Мы пересмотрели сотни анкет, изучили десятки историй, но всё решилось в одну секунду на детской площадке. Мы просто приехали в один из детских домов, чтобы передать вещи и сладости в качестве благотворительной помощи. Взгляд зацепился за дощатый игровой домик, в котором прятался ребенок, а группа пацанов постарше с криками пыталась выгнать его оттуда, тыча внутрь длинными палками.

Первой это заметила даже не я, а Арсений. Его плечи мгновенно напряглись, он сразу считал ситуацию и не говоря ни слова, размашистым шагом направился прямо на площадку разбираться с маленькими агрессорами.

Когда я подбежала к ним, из домика показалась рыжая, кудрявая макушка. На нас смотрел мальчик, на вид лет семи — худой, бледный, с синяками под глазами. Как оказалось позже, Паше было уже девять. Просто из-за плохого питания и постоянного стресса он почти не набирал массу и казался гораздо младше своих сверстников.

Мы тогда едва уговорили его взять конфеты, буквально запихнув их в карман поношенной кофты, потому что он категорически отказывался что-либо принимать от чужих людей. Когда мы отошли на несколько шагов, Арсений обернулся и посмотрел на меня так решительно, что сомнений просто не могло быть. Наш.

— Пошли оформлять, — коротко бросил он.

Так начался наш путь к усыновлению. В течение месяца мы приходили к нему через день, по крупицам завоевывая доверие этого ершистого маленького человека. Школа опеки у нас уже была пройдена заранее, а собрать остальные документы, учитывая связи и напор моего мужа, не составило никакого труда.

И вот сегодня тот самый день. В нашей квартире теперь есть его комната, обставленная в чисто мальчишеском стиле — ничего лишнего, только то, что может заинтересовать мальчика его возраста. Сеня даже велосипед ему купил, крутой такой, горный. Я, конечно, пыталась ругаться, говорила, что не нужно его баловать, на что муж соглашался с моим мнением. Но на деле его явно заносило: стоило ему увидеть что-то интересное для Пашки, как глаза загорались. Вот что значит стать отцом в таком осознанном, взрослом возрасте. Мне уже кажется, что в нашей семье роль «плохого полицейского» достанется именно мне, хотя я полюбила нашего сына всей душой и готова защищать его от всего мира.

— Утюг выключили? — спрашиваю я в десятый раз, пока мы едем по знакомому маршруту.

— Да, — спокойно отвечает Арсений, не отрывая взгляда от дороги.

— А квартиру закрыли?

— Малыш, у нас автоматические двери, сигнализация и круглосуточная охрана на въезде, — он усмехается.

— Точно. Просто из головы всё вылетает.

— Ты меня пугаешь, Катюш, — Сеня на мгновение отвлекается от дороги и накрывает своей широкой, теплой ладонью мою руку, лежащую на колене. Его спокойствие понемногу передается и мне.

Тяжело вздыхаю, пытаясь унять колотящееся сердце.

— Папа с мамой сегодня с самого утра звонили. Уже места себе не находят, так хотят увидеть внука.

— Скажи им, что нужно подождать, — твердо произносит он. — Пусть Пашка сначала к нам привыкнет, обживется. Это ведь новая территория, стресс. Нас же предупреждали психологи, что сейчас может вылезти всё что угодно — от капризов до полной замкнутости. Нам нужно время стать семьей втроем.

— Да я знаю, Сень. Так и сказала им, вроде поняли. Еще девчонки из университета звонили, хотят меня позвать на выходные погулять, но я сразу отказалась. Хочу всё время быть с Пашей, помочь ему адаптироваться.

— Правильно. В следующий раз сходишь, — одобряет он.

— Да. Теперь всё будет по-другому, — я смотрю в окно на здание детского дома, которое уже показалось впереди.

А ещё мне хочется кричать, что у меня задержка. Впервые за всё то бесконечное время, что мы пытались. И я боюсь, чертовски боюсь делать тест. До дрожи в коленях боюсь увидеть там одну-единственную полоску, боюсь, что Сеня меня не поймёт, если я снова подниму эту тему сейчас. Но больше всего я боюсь другого: если это окажется правдой и я действительно беременна, не будет ли это выглядеть как предательство по отношению к нашему Пашке? Как будто мы взяли его только потому, что отчаялись, а теперь, когда он с нами, «получился» свой. Столько страхов, и все они выжигают меня изнутри.

Мы заходим в здание детского дома. Сколько раз мы здесь были за этот месяц, но ощущения всегда одни и те же. Дети бегут к нам со всех сторон — от совсем крошечных карапузов до угловатых подростков. Они тянут свои маленькие ручки и кричат это разрывающее душу «мама!» и «папа!». Это каждый раз так больно бьёт по живому, что потом я ещё долго реву в машине, уткнувшись в плечо Сени. А он гладит меня по волосам и успокаивает, говоря своим низким голосом, что всех детей на свете забрать невозможно и у каждого человека своя, особенная судьба. Кто-то ломается под гнётом обстоятельств, а кто-то, пройдя через трудности, становится только сильнее.

Заходим в класс, где занимается группа Паши. Его рыжую кудрявую макушку я узнаю из тысячи. И я знаю, что психологи советовали не торопить события, соблюдать дистанцию, но у меня всё срабатывает на инстинктах. Будто так и должно быть, будто он всегда был моим. Из груди вырывается сдавленное, почти шепотом:

— Сынок...

И он оборачивается. Арсений в этот момент крепко сжимает мою ладонь, а я просто вырываю руку и приседаю на корточки, широко распахнув свои объятия. Секунда тишины и Пашка, сорвавшись с места, несется ко мне, со всех ног.

— Мама!

А дальше всё как в тумане, сплошная пелена слёз. Арсений, как самый сдержанный из нас, быстро забирает оставшиеся документы у заведующей, берет нас обоих в охапку и буквально уводит к машине. Я даже не помню, как мы доезжаем до квартиры. Всю дорогу я сидела на заднем сиденье, прижимая к себе Пашку, гладила его жесткие рыжие кудри и без конца повторяла, что теперь всё у нас будет хорошо. Говорила ему, что мы с папой его уже очень сильно любим, просто он пришел к нам с небольшим опозданием. Мы долго его искали среди всех детей мира и вот только сейчас наконец-то нашли. Пашка слушал, замирая, задавал еще больше вопросов, пытаясь осознать, что это не сон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вечер проходит на удивление спокойно. Мы вместе с любимым укладываем его в новой комнате. Арсений сидит на краю кровати и негромко рассказывает ему истории о подвигах Геракла, а Пашка слушает его, открыв рот, пока глаза не начинают слипаться. Я тихо выскальзываю в прихожую. Достаю из сумки завалявшийся на самом дне тест, который купила еще пол года назад и стараясь не шуметь, иду в ванную комнату.

Запираю дверь, руки трясутся. Опускаюсь на край ванны, глядя на маленькую пластиковую палочку и жду.

Глава 29

Всхлипываю, не в силах оторвать взгляд от теста. Две полоски. Яркие, четкие, неоспоримые. Руки трясутся так сильно, что пластиковая палочка едва не выскальзывает из пальцев, а ноги внезапно становятся ватными. Я судорожно хватаюсь за край раковины, пытаясь удержать равновесие и хоть как-то оставаться в вертикальном положении. Смотрю на свое отражение в зеркале — глаза красные, лицо пятнами, но внутри всё дрожит от осознания.

— Беременна... — шепчу я самой себе, даже не пытаясь сдерживать слёзы, которые теперь текут сплошным потоком.

Видимо, моё отсутствие затянулось, или я слишком громко плачу, но мой муж, не оставил это незамеченным. В дверь ванной комнаты раздается негромкий, осторожный стук.

— Катюш, — я сразу узнаю этот тон, в котором сейчас сквозит нескрываемое беспокойство. — Малыш, всё в порядке? Почему ты закрылась?

Я медленно поворачиваю защелку и открываю дверь, даже не пытаясь привести себя в чувства. Арсений стоит на пороге, секунда и моё лицо уже в его ладонях. Он внимательно смотрит мне в глаза, будто пытается прочитать все мои мысли разом.

— Малыш, ты чего? Это из-за Паши? — спрашивает он тихо, в его голосе слышится горечь. — Ты испугалась? Что-то не так? Послушай, ты привыкнешь, это просто первый вечер. Он классный пацан, мы справимся, слышишь?

Я отчаянно мотаю головой. Боже, как он мог подумать, что я плачу из-за Пашки? Как он мог решить, что я жалею о нашем сыне? Я утыкаюсь ему носом в грудь, вдыхая родной запах, чувствуя, как на его футболке прямо на глазах расплываются влажные пятна от моих слез.

— Я беременна... — шепчу ему в ключицу, почти не надеясь, что он расслышит.

Арсений замирает. Он будто не слышит, или его мозг отказывается обрабатывать эту информацию прямо сейчас. Но я чувствую, как под моими ладонями мгновенно каменеют мышцы на его спине.

— Сень... у нас будет малыш, — повторяю я чуть громче, отстраняюсь и поднимаю на него свои затуманенные от слез глаза.

Я лихорадочно пытаюсь считать его реакцию, заглянуть в самую глубину его глаз, но мне чертовски не нравится, что он так долго молчит. Минута растягивается в вечность, а из детской доносится мирное сопение нашего Пашки.

Но, видимо, состояние оцепенения постепенно проходит, уступая место осознанию. Арсений медленно отодвигается и смотрит на меня так, будто видит впервые в жизни. В его глазах — смесь неверия и зарождающегося восторга.

— Правда? — его голос звучит непривычно тихо.

Я молча качаю головой, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу кома и просто киваю в сторону раковины, где остался лежать тест с двумя красными полосками.

Арсений с шумом выдыхает, словно всё это время он просто забывал дышать. Он на мгновение крепко зажмуривает глаза и я вижу, как подрагивают его ресницы.

— Спасибо, Господи... — вырывается у него тихий, искренний шепот, полный такого облегчения, что у меня снова перехватывает дыхание.

В следующую секунду он подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу и буквально впивается в мои губы долгим, невероятно нежным поцелуем. В нем нет той привычной, сбивающей с ног страсти — в нем только бесконечная благодарность, трепет и близость, которую невозможно описать словами. Он мечтал о нашем общем продолжении так же сильно, как и я и теперь эта мечта сбылась.

Он осторожно, стараясь не делать резких движений, несет меня в нашу спальню. Тишина в квартире кажется благословенной. Мы проходим мимо закрытой двери детской, где спит Пашка, и это соседство двух наших чудес — того, что уже с нами, и того, что только зародилось, — наполняет сердце щемящей правильностью.

Арсений опускает меня на кровать, садится рядом и прикладывает свою огромную, горячую ладонь к моему животу. Он смотрит на меня так, будто я сотворила чудо мирового масштаба.

— Дочка, — негромко, но с какой-то абсолютной уверенностью произносит муж.

Я замираю в его объятиях, пытаясь осознать эту новость, которая для него, кажется, уже стала свершившимся фактом.

— Почему именно девочка? — я непонимающе смотрю на него снизу вверх. — Мы даже у врача еще не были. Почему ты так уверен?

— Просто так чувствую, — он едва заметно улыбается.

— А что еще ты чувствуешь? — шепчу я, поддаваясь его спокойствию и закрывая глаза.

Арсений зарывается носом в мои волосы и жадно, до самого дна легких вдыхает их аромат, словно пытается запомнить этот момент навсегда. Его дыхание обжигает кожу, заставляя по телу пробежать приятную дрожь.

— Что её будут звать Богдана, — его голос звучит низко, вибрируя прямо у моего уха. — Богдана Арсеньевна. Дар от Бога. И твоя фамилия в имени нашего продолжения.

Я на мгновение лишаюсь дара речи. Это имя звучит так сильно, так правильно и так символично, связывая воедино всё: мою семью, его род и ту невероятную историю, которая привела нас в эту точку. Богдана. Наша Дана.

— Хорошо, — выдыхаю я, прижимаясь к нему еще крепче. — Пусть будет Богдана.

— Мама. Папа. — тихий, немного охрипший ото сна голос из детской мгновенно вырывает нас из своих мыслей.

— Я схожу, — Сеня делает попытку встать, но я тут же крепко перехватываю его за руку, не давая подняться одному.

— Вместе, — шепчу я, поспешно приглаживая растрепанные волосы и тыльной стороной ладони стирая последние следы слез с лица. — Он нас двоих звал, Сень.

Я слабо улыбаюсь ему, стараясь скрыть волнение и мы вместе выходим в коридор, направляясь в детскую. Пашка сидит на своей новой кровати, сжавшись в комок и судорожно теребя свои пальцы. Вид у него такой, будто ему невыносимо стыдно за то, что он посмел нас потревожить.

— Я в туалет хочу, — он хмурит свои рыжие брови и смотрит на нас снизу вверх с такой надеждой, что у меня щемит сердце. — Можно?

Я порывисто пытаюсь подойти к нему, чтобы обнять и успокоить, но Сеня мягко останавливает меня, придержав за локоть. Он делает шаг вперед и я вижу, как он осознанно смягчает свой обычно командный голос, делая его теплым и надежным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Конечно, Паш. Это теперь твой дом, — спокойно произносит Арсений. — Ты можешь ходить здесь где хочешь и куда хочешь, тебе не нужно спрашивать разрешения на такие вещи. Единственное место, куда ты должен обязательно постучаться, — это спальня родителей. Запомнил? Всё, беги.

Пашка, кажется, даже не ожидал такого простого ответа. Он тут же подрывается с кровати и сверкая голыми пятками, несется по коридору в сторону туалета.

Мы с Арсением остаемся стоять в дверях его комнаты. Я прислоняюсь плечом к косяку, глядя на пустую кровать со сбитым одеялом. Внутри всё переворачивается от осознания — теперь это наша жизнь. Наш сын, который учится нам доверять и наш малыш, который ещё даже не появился на свет.

Глава 30

Проходит ещё два месяца и для Пашки наступает время идти в новую школу. Мы выбрали одну из лучших гимназий города, наивно полагая, что там ему будет комфортнее всего, что статус учебного заведения гарантирует достойное окружение. Но реальность оказалась не такой, как мы расписали в своих мечтах. Я видела, как каждое утро он вцепляется в лямки своего новенького рюкзака, как бледнеет у массивных школьных ворот, словно идет на казнь. Для мальчика, который привык выживать в суровых стенах детского дома по законам силы, эта элитная среда с лощеными учениками, их дорогими гаджетами и негласным соревнованием кошельков стала очередным полем боя, где он совершенно не знал правил.

— Как прошёл твой день, сынок? — осторожно спрашиваю я, когда мы с Сеней забираем его после уроков.

Он лишь неопределенно пожимает плечами, упираясь лбом в холодное стекло автомобиля и глядя на пролетающие мимо дома. В его позе столько напряжения, что кажется — тронь и он заплачет.

— Там все... злые, — наконец тихо бросает он, так и не оборачиваясь ко мне. Его голос звучит бесцветно и от этого мне становится еще страшнее. — Они узнали. Смеются над тем, что я детдомовский. Называют «подкидышем». И кривятся так, будто от меня воняет.

Моё сердце буквально обливается кровью, когда я слышу эти слова. В горле встает горький ком, а на глазах мгновенно закипают слезы. Я порывисто тянусь к нему, хочу обнять, прижать к себе, закрыть собой от этого жестокого мира и забрать всю эту боль, но Арсений останавливает меня. Его тяжелый, спокойный и какой-то пугающе сосредоточенный взгляд буквально пригвождает меня к месту. Он безмолвно говорит: «Не лезь, малыш. Он будущий мужчина, он должен выстоять сам».

Я затихаю, сжимая кулаки. Но, как оказалось позже, Арсений вовсе не собирался пускать ситуацию на самотек. Несмотря на свои слова о «закалке характера», он молча, без лишнего шума, решил установить границы в этой школе. Муж провел крайне жесткую и доходчивую профилактическую беседу с директором гимназии и судя по всему, заглянул в класс к Паше. Я до сих пор могу только догадываться, какими словами он объяснял детям и их родителям как следует себя вести, но эффект был мгновенным.

Хотя узнаю я об этом визите совершенно случайно. Мне раздается звонок от директора, чей голос звучит непривычно подобострастно и даже немного напугано.

— Екатерина Валентиновна, добрый день, — лепечет женщина в трубку. — Мы тут подумали... Арсений Игоревич был у нас сегодня. Мы предлагаем перевести Павла в параллельный класс. Там... понимаете, атмосфера более благоприятная для адаптации ребёнка. Мы проследим, чтобы больше никаких инцидентов не возникало, заверяю вас.

Я слушаю её и смотрю на Арсения, который в этот момент невозмутимо пьет кофе на кухне, изучая какие-то отчеты. Он даже бровью не ведет, хотя прекрасно понимает, с кем я разговариваю.

На следующее утро, глядя на поникшие плечи сына и темные круги под его глазами, мы с Арсением принимаем единогласное решение — сегодня школу нужно пропустить. Пашке жизненно необходимо просто выдохнуть, сменить обстановку и почувствовать себя в безопасности, поэтому мы отвозим его к моим родителям. Тем более что сегодня — тот самый день, который я ждала с замиранием сердца. Мой первый скрининг.

Арсений, как только узнал о дате и времени записи, не задумываясь, отменил все свои важные встречи и совещания. Он категорически отказался отпускать меня одну, прямо сказав, что хочет разделить этот сакральный момент со мной, увидеть всё своими глазами. Пашке мы пока так и не решились рассказать, что у него скоро появится братик или сестричка. Желая дать ему время окончательно привыкнуть к нам и к своему новому дому, чтобы не перегружать его и без того расшатанную психику.

— Ну, привет, боец! — папа выходит на крыльцо в своей неизменной жилетке и встречает Пашку широкой улыбкой, крепко и по-мужски пожимая ему руку.

Я вижу, как Пашка подтягивается, как в его глазах вспыхивает ответный огонек интереса. Они с мамой в мальчике просто души не чают, окружив его такой теплотой, какую он, верно, никогда не знал. Здесь, у дедушки с бабушкой, Пашка наконец-то по-настоящему выдыхает. Папа с серьезным видом учит его каким-то своим тактическим секретам, которые остались у него со службы и часами мастерит с ним что-то в гараже, а мама в это время без устали закармливает его горячими домашними пирожками, считая, что ребенок «совсем прозрачный».

Оставив сына в надежных и любящих руках моих родителей, мы садимся в машину и направляемся в сторону клиники. Арсений ведет автомобиль молча, сосредоточенно глядя на дорогу, но я кожей чувствую, как в салоне буквально висит напряжение, тщательно скрытое им за внешней невозмутимостью и привычной маской спокойствия. Он лишь один раз перехватывает мою руку, прижимая ладонь к своим губам и этот жест говорит мне больше любых слов о том, что происходит сейчас у него внутри.

В кабинете врача, когда меня просят лечь на кушетку, Арсений замирает рядом. Он не выпускает мою ладонь ни на секунду, его пальцы, непривычно горячие и слегка влажные от глубокого внутреннего волнения, крепко переплетаются с моими. Он стоит рядом со мной, высокий, мощный, но сейчас я чувствую, как он буквально затаил дыхание.

Врач водит датчиком и в палате раздается ритмичный звук — стук крошечного сердца. А затем на экране монитора, среди черно-белых теней, появляется он — наш крошечный человечек, наше продолжение. В этот момент я чувствую, как хватка Арсения становится почти болезненной, он сжимает мою руку так сильно, будто боится, что она исчезнет, если он ослабит контроль.

— Сеня? — шепчу я, едва слыша собственный голос и не замечая, как горячие слезы одна за другой заливают мое лицо, капая на подушку.

Я поворачиваю голову и смотрю на мужа. Его челюсти плотно сжаты, а в глазах, направленных на экран, застыла такая нежность, какой я никогда раньше не видела.

— Вижу, малыш. Вижу, — его голос ощутимо дрожит, выдавая его с головой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он наклоняется ко мне, обдавая теплом и нежно целует в лоб, но его взгляд по-прежнему прикован к манипуляциям врача на мониторе. Врач водит датчиком, заставляя картинку меняться, измеряет параметры нашего малыша и сосредоточенно записывает показатели в карту.

— Смотрите, вот ручки, вот ножки, — спокойно комментирует доктор. — Все показатели в норме, развитие соответствует сроку.

Арсений же, кажется, готов засыпать врача вопросами. Он постоянно что-то уточняет.

— А это что? — его голос звучит с долей любопытства. — Ему там удобно? Он не слишком маленький для этого срока?

Доктор добродушно усмехается, глядя на такого серьезного и взволнованного отца. Когда мы уже решаем, что осмотр закончен и я собираюсь потянуться за салфеткой, врач вдруг замирает и внимательно присматривается к картинке.

— О, а ваш малыш решил сделать подарок родителям, — улыбается он, поворачивая монитор к нам. — Ну что, хотите узнать, кто там прячется? Или вам написать на бумажке? Сейчас у молодёжи модно гендерпати.

Мы с Арсением переглядываемся. Секундное замешательство и мы одновременно, не сговариваясь, киваем.

— Хотим сейчас, — выдыхаю я, сжимая руку мужа.

— Поздравляю, у вас будет девочка. Совершенно точно — дочка, — произносит врач, указывая на что-то понятное только ему на экране.

Я чувствую, как рука Арсения в моей ладони каменеет, а затем начинает мелко дрожать. Он смотрит на экран и в его глазах отражается целая вселенная.

— Дочка... — едва слышно повторяет он.

Арсений резко выпрямляется. Я вижу, как его плечи вздрагивают, а глаза подозрительно блестят. Он быстро выпускает мою руку и пробормотав что-то невнятное про «свежий воздух», стремительно выходит из кабинета. Я знаю его слишком хорошо: мой сильный муж просто не может позволить врачу увидеть свои слезы — те самые слезы безграничного счастья, которые он так долго сдерживал.

Мы возвращаемся к родителям окрыленные, буквально не чувствуя земли под ногами от переполняющих нас эмоций. Пока Арсений, уже немного придя в себя, о чем-то бурно спорит с папой в гараже, мы с мамой устраиваемся на нашей уютной веранде, залитой мягким дневным светом. Пашка крутится где-то совсем неподалеку в саду, я мельком вижу его ярко рыжую макушку у кустов смородины и расслабляюсь.

— Ну как съездили, доченька? Что врач сказал? — мама с нескрываемым волнением ставит передо мной чашку ароматного травяного чая и заглядывает мне прямо в глаза, пытаясь прочитать ответ раньше, чем я заговорю.

Я не выдерживаю и расплываюсь в самой счастливой, глупой улыбке, которую только можно представить. Моя рука сама собой, непроизвольно ложится на живот, поглаживая его там, где под кожей скрывается наше маленькое чудо.

— Всё хорошо, мам. Даже лучше, чем мы думали. Врач сказал, что всё в норме. И... у нас будет дочка. Представляешь? Девочка! Я так счастлива, — я невольно всхлипываю и из глаз снова брызжут слезы радости. — Наша малышка. Наша родная девочка...

Я не успеваю закончить фразу, как прямо рядом со мной раздается хруст ветки и следом за ним — надрывный, судорожный всхлип, от которого у меня мороз проходит по коже. Я резко оборачиваюсь и сердце в груди просто обрывается.

Пашка стоит всего в двух шагах от нас. Его лицо белое как мел, губы дрожат, а в широко распахнутых глазах застыла такая бездонная, нечеловеческая обида, что мне мгновенно становится физически плохо, до тошноты.

— Ваша? — выкрикивает он и его голос, сорвавшийся на болезненный, режущий слух визг, бьет меня наотмашь. — Родная?! Значит, я... я не ваш? Не родной?! Вы всё это время врали?

— Сыночек, нет, послушай... — я пытаюсь что-то сказать, но он перебивает меня, захлебываясь в собственном отчаянии.

— Вы меня не любите! — кричит он так, что, кажется, его слышит весь поселок. — Вы просто ждали своего! Настоящего! А меня взяли просто так, чтобы скучно не было, пока её нет?!

— Паша, милый, остановись! Ты всё неправильно понял, подожди! — я вскакиваю с места, с грохотом опрокидывая тяжелый стул и пытаюсь схватить его за руку, чтобы удержать, прижать к себе и объяснить.

— Не трогайте меня! Ненавижу! Всех вас ненавижу! — он вырывается с такой силой, что я едва не падаю на доски веранды, больно ударившись бедром о стол.

Пашка разворачивается и несется прочь. Он бежит так быстро, что мы с мамой просто его не догоним.

— Сеня! Паша! — начинаю я кричать, захлебываясь от подступившего к горлу ужаса и бессилия.

Из гаража на мой крик мгновенно вылетает Арсений, на ходу отбрасывая в сторону какой-то ключ, но Пашка уже не слышит нас. Он в одно мгновение перемахивает через невысокую изгородь в конце сада и не разбирая дороги, скрывается в густой, темнеющей лесополосе за участком.

Глава 31

Арсений

Самое тяжёлое в этой жизни — видеть, как твоя любимая женщина плачет. В такие моменты внутри всё выгорает, оставляя лишь холодную ярость на самого себя и желание закрыть её от всего мира. А если она ещё и беременна, если каждое её рыдание отзывается болью в твоём собственном сердце, а твой названный сын в это же самое время просто сбегает от тебя, захлебываясь в обиде, — это даёт хорошенько так призадуматься. В голове набатом бьёт один и тот же вопрос: а всё ли ты делаешь правильно в этой жизни? Где ты просмотрел? Где не додал уверенности этому маленькому, колючему человечку?

Нахожу я Пашку довольно быстро — он не ушел глубоко в чащу, силы и запал быстро иссякли, сменившись оглушающим одиночеством. Он сидит под старым, раскидистым дубом, сжавшись в крошечный комок. Всхлипывающий, дрожащий и совершенно потерянный в своем горе.

Я не стою над ним надзирателем. Медленно присаживаюсь к нему рядом, прямо задницей на сырую землю, пачкая дорогие брюки, но мне сейчас на это плевать. Мне нужно просто быть с ним на одном уровне. Чтобы он не смотрел на меня снизу вверх, как на врага.

Пашка обхватил своими худенькими ручонками острые коленки и исподлобья смотрит на меня. Глаза красные, по щекам размазана грязь и слезы. Ну чистый ёжик, честное слово, только и ждешь, когда он снова выпустит иголки. И, боже мой, как же он похож в этот самый момент на Катюшу... Я смотрю на него и понимаю, вот как он может быть нам не родным, если он самый что ни на есть родной? В каждой черточке, в каждом жесте — наш.

— Уходите, — едва слышно шепчет он, с ожесточением вытирая рукавом толстовки мокрый нос и не глядя в мою сторону.

— Вместе пойдём, Паш, — спокойно отвечаю я, продолжая сидеть рядом и не делая попыток насильно поднять его с земли.

— Я с вами не пойду! — вдруг выкрикивает он и в его голосе снова прорезается та самая звенящая боль. — У вас теперь есть новый ребёнок, настоящий! А меня... меня верните туда, откуда взяли. В детдом верните! Мне всё равно здесь не нравится. Всё здесь чужое!

Его слова бьют по самому больному месту. Я чувствую, как внутри всё сжимается, потому что за эти месяцы я прикипел к этому пацану так, что сам не ожидал. Он мне фактически третьим сыном стал. Мои старшие оболтусы уже совсем выросли, улетели из гнезда, создали свои семьи, у них своя жизнь. А Пашка... он для меня стал как вторая весна, как отдушина. Мне до безумия хочется показать ему этот мир, научить его стоять за себя, играть с ним в футбол до дрожи в коленях, брать на рыбалку по утрам. Хочется додать ему всё то тепло и внимание, которое я, вечно занятый карьерой и делами, не смог в полной мере дать своим старшим сыновьям, когда они были маленькими.

— Паш, давай по-мужски поговорим, пока Катюши рядом нет, — я специально не называю её сейчас мамой, понимая, что это слово сейчас для него — как открытая рана, оно только усилит протест.

Мальчик замирает, перестав шмыгать носом и я продолжаю, глядя на темнеющее небо над верхушками сосен:

— Мы с моей женой долго мечтали о ребёнке. Очень долго. Но он к нам почему-то не хотел приходить. И тогда мы сели и решили: значит, небо даёт нам шанс найти своего ребёнка другим путём. Через сердце. И мы нашли тебя. То, что сейчас у тебя скоро появится братик или сестрёнка, вообще никак не повлияет на наше отношение к тебе. Слышишь? Никак. Мы будем любить вас абсолютно одинаково. Ты же видел моих старших детей, когда они приезжали? Ты видел, чтобы я к ним относился лучше, чем к тебе? Чтобы я на них смотрел как-то по-другому?

— Они взрослые... — бурчит он, наконец-то поворачивая ко мне голову. В его взгляде уже меньше злости, но всё ещё море сомнений.

— Это вообще никак не влияет на любовь родителей, Паш. Будь тебе пять лет, пятнадцать или сорок — ты останешься сыном. Любовь — это не пирог, который режут на части, чтобы всем досталось по кусочку. Её становится только больше, когда в семье появляется кто-то новый.

Я осторожно протягиваю руку и притягиваю Пашку к себе. К моему огромному облегчению, он не отстраняется и не дергается. Я чувствую его худое, подрагивающее плечо под своей ладонью и ласково провожу пятернёй по его жестким, вечно растрепанным волосам, приглаживая их.

— Давай, герой, поднимайся. Не будем заставлять маму волноваться. Она там места себе не находит. Ты же знаешь, как сильно она тебя любит и как сейчас за тебя переживает. Ей сейчас нельзя нервничать, ты же теперь у нас за главного мужчину, пока я на работе. Поможешь мне её успокоить?

Кивнув, Пашка еще раз провел ладонью под носом, окончательно стирая последние следы своего расстройства и поднялся на ноги. Я последовал его примеру, но стоило мне начать выпрямляться, как в пояснице что-то отчетливо и предательски хрустнуло. Я едва не заржал в голос над самим собой, чувствуя себя в этот момент каким-то древним дедом. Да уж, Сеня, пора тебе срочно возвращаться в спортзал и возвращать форму, а то совсем расслабился за последнее время. Семейная жизнь — она такая: затягивает, расслабляет этим домашним уютом, пирожками тещи и спокойными вечерами под боком у Катюши.

— Пап... — негромко позвал Пашка.

Я замер и посмотрел на сына. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу и будто бы прощупывал почву, проверяя, насколько я на самом деле на него злюсь. Его уши смешно покраснели, а глаза он старательно отводил в сторону, рассматривая сухую листву под ногами.

— Прости, — наконец выдавил он и это короткое слово прозвучало искренне, без тени былого вызова.

— Это ты у мамы попроси прощения, пацан, — я положил руку ему на плечо, слегка сжав его. — Я-то мужчина, я всё понимаю. Эмоции, нервы... Но и ты должен усвоить один урок на всю жизнь: каждый твой шаг, каждое твоё брошенное в запале слово имеет свои последствия. И иногда исправлять их приходится очень долго. Понял?

Он серьезно кивнул, принимая эти слова как негласный кодекс нашего мужского союза.

До дома мы могли бы дойти за пять минут, если бы прибавили шагу, но ни я, ни Паша не спешили. Нам обоим нужно было это время, чтобы окончательно остыть и настроиться на встречу с семьей. Мы просто медленно плелись по тропинке, обсуждая всё и в то же время абсолютно ничего конкретного: я рассказывал ему про виды деревьев, он что-то спрашивал про лесных зверей. Мы просто отвлекались на тихую красоту вечернего леса, восстанавливая ту невидимую нить доверия, которая едва не оборвалась полчаса назад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Честно говоря, когда мы наконец вышли к участку, я ожидал увидеть там как минимум пару нарядов СОБРа или поднятую по тревоге местную полицию — зная характер тестя и состояние Кати, это было бы вполне в их духе. Но всё оказалось тише. У калитки, в сгущающихся сумерках, нервно расхаживал только Валентин. Он беспрестанно курил, вышагивая по дорожке туда-сюда, словно часовой на посту и то и дело поглядывал в сторону леса. Завидев наши фигуры, он замер, а затем медленно выпустил изо рта густое облако дыма.

— Наконец-то, — Валентин отбросил окурок и в два широких шага преодолел разделявшее нас расстояние. Он подошел к нам и, не говоря больше ни слова, крепко прижал Пашку к себе, по-дедовски хлопая его по спине. — Думал, что уже сам пойду искать вас двоих. Ну и напугал ты нас, Паш, не делай так больше. Никогда. Мать вон извелась вся, места себе не находит.

В этот самый момент, видимо, услышав наши голоса или почувствовав наше возвращение, на крыльцо выбежала Катюша. Вид у неё был совершенно потерянный: домашняя кофта накинута наспех, волосы растрепаны, а глаза настолько красные и опухшие от слез, что мне захотелось немедленно успокоить её. Но она просто пронеслась мимо нас с тестем, не замечая ничего вокруг и раскрыла свои объятия, в которые со всего размаха, как в единственное спасение, влетел сын.

— Пашенька! Маленький мой... Всё в порядке? Ты не замерз? С тобой всё хорошо? — её голос срывался, а новые слезы, хлынувшие из глаз, буквально разрывали мне сердце.

Я стоял рядом, чувствуя себя одновременно и победителем и проигравшим. Я ведь обещал самому себе, что моя женщина никогда больше не будет плакать, что я обеспечу ей абсолютный покой, но в этой ситуации я был бессилен против эмоций нашего ершистого пацана.

— Прости, мам, — Пашка уткнулся ей в плечо и я видел, как он судорожно вцепился в её одежду. — Папа мне всё объяснил. Правда. Я больше так не буду, честное слово.

Катя отстранилась на секунду, бережно взяла его лицо в свои ладони и начала целовать в лоб, в щеки, размазывая грязь и остатки своих и его слез.

— Это ты меня прости, родной, что мы сразу тебе всё не сказали... — шептала она, прижимая его голову к своей груди. — Мы так боялись тебя обидеть, так хотели выбрать правильный момент. Ты наш сын, Паша. Наш самый первый и любимый сын. Слышишь?

Все эти трогательные и надрывные извинения были прерваны решительным и громким голосом тещи, которая появилась в дверях дома, уперев руки в бока.

— Так, а ну-ка быстро все за стол! — скомандовала она так, что даже Валентин вытянулся по стойке смирно. — Я для кого, спрашивается, полдня эти пироги пекла?

Пашка, у которого аппетит всегда возвращался так же стремительно, как и плохое настроение, тут же вскинул голову. Обида моментально отступила перед перспективой домашней выпечки.

— Для меня! — звонко выкрикнул он, вырываясь из объятий Кати.

— Ну вот и славно, пошли есть, а то выкинуть придётся. Испортятся же, а я старалась, — Надежда хитро подмигнула мне, понимая, что лучшего способа разрядить обстановку просто не существует.

Пашка, уже совершенно забыв о своем недавнем побеге, вприпрыжку убежал следом за бабушкой в сторону кухни. Тесть, усмехнувшись, пошел за ними. А я наконец-то смог подойти к своей жене. Обнял Катюшу со спины, чувствуя, как её всё еще немного дрожащее тело расслабляется в моих руках. Я зарылся, как и обычно, носом в её макушку, жадно вдыхая этот неповторимый, такой родной аромат — запах моей женщины, запах дома и нашего общего будущего.

— Пошли в дом, малыш, — нежно шепнул я ей на ухо.

Глава 32

— Мам, а это можно взять? — я перевожу взгляд на резную шахматную доску, которую Арсений подарил Паше пару недель назад.

Мои мужчины теперь проводят вместе каждую свободную минуту. Увлечений у них стало безумно много — от футбола до тактических игр и я со своим заметно округлившимся животом уже совсем за ними не поспеваю. Они живут в своем ритме, а я лишь с любовью наблюдаю со стороны, стараясь не мешаться в их «мужских делах».

— Зачем они тебе, Паш? — мягко спрашиваю я, складывая его шорты в чемодан. — Там море, солнце. Ты же из воды вылезать не будешь, стоит тебе только её увидеть. Поверь, тебе будет не до них.

Он замирает, хмурит свои рыжие брови — точь-в-точь как Сеня, когда о чем-то серьезно задумывается, — а потом выдает с обезоруживающей логикой:

— А что мы с папой вечером будем делать? Скучно же будет просто так сидеть. Нам тренироваться надо, он сказал, что я уже почти могу его обыграть.

Я качаю головой, едва сдерживая улыбку и собираясь уже уступить. Мне очень не хочется заранее раскрывать все карты и рассказывать, что мы с Арсением организовали целую развлекательную программу на этот отпуск. Всё-таки у ребенка день рождения, десять лет — первый серьезный юбилей. Именно поэтому мы и сорвались на острова, несмотря на то что мой срок уже перевалил за шесть месяцев. Тяжеловато становится, что уж скрывать: спина ноет, ноги отекают, а Богдана внутри устраивает настоящие танцы, как только я пытаюсь прилечь. Но видеть их счастливые лица для меня важнее любого дискомфорта.

— Ладно, бери, — сдаюсь я, указывая на доску. — Только условие: понесешь её сам. В ручной клади.

Пашка переводит взгляд на свой рюкзак, который уже и так буквально трещит по швам от трансформеров, комиксов и каких-то очень «важных» камней, а потом снова смотрит на массивную доску. В его маленькой голове происходит сложный процесс оценки приоритетов.

— И правда... — наконец вздыхает он, почесав затылок. — Что мы с папкой, дома что ли не поиграем? Там же рыбы! И крабы!

Он решительно откладывает шахматы на стеллаж с книжками и с новым энтузиазмом принимается запихивать ласты в боковой карман. Я же просто стою и улыбаюсь, глядя на него.

Сегодня Арсений весь день на базе — там снова внеплановые учения. Последнюю неделю он плотно занимался передачей дел своему зятю Илье, чтобы на время нашего отсутствия объект остался в надежных руках. Он вводил его в курс всех операций и инструктировал максимально подробно. Теперь он остается за главного, а мой муж сможет наконец выключить телефон и на пару недель просто расслабится.

Что касается меня, то я в эту беременность чувствую себя на удивление спокойно. Я полностью свободна от рабочих забот и просто получаю удовольствие от осознания скорого материнства. За клубникой в три часа ночи я Сеню, конечно, не отправляю — жалею его, он и так на износе, — но было дело, капризничала и просилась рано утром к маме на пирожки. Он тогда только усмехнулся, поцеловал меня как может только он и покорно повез через весь город в пробки, лишь бы я была довольна.

Когда все чемоданы наконец собраны и проверены по три раза, а до вылета остаётся всего два часа, мы наконец выезжаем в аэропорт. Арсений за рулем, сосредоточен и собран.

— Всё взяла? Ничего не забыли? — он тянется к моей руке, лежащей на колене.

Ему всегда жизненно необходимо чувствовать меня рядом, ощущать тепло моей кожи. Иногда мне кажется, что он боится, будто я могу куда-то исчезнуть или сбежать, стоит ему ослабить хватку хотя бы на секунду. Наивный мой мужчина. Я переплетаю наши пальцы, чувствуя его силу, и нежно целую его обручальное кольцо. Арсений, всё ещё не слишком привыкший проявлять открытую ласку при детях, тут же бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Там Пашка, совершенно не обращая на нас внимания, увлеченно рисует что-то в своем планшете, высунув кончик языка от усердия.

— Если не считать того, что старые купальники на меня больше не налезают, то да, взяла всё, — отвечаю я с легкой иронией.

— Купим новые, как прилетим, малыш. Самые лучшие, — спокойно отзывается муж, поглаживая большим пальцем мою ладонь.

Я тяжко вздыхаю, глядя на свой живот. Меня так раздуло за последний месяц, что порой кажется, будто я ношу в себе не одну хрупкую и маленькую девочку, а как минимум троих крепких пацанов. Одежда жмет, походка стала напоминать утиную, но когда Сеня так смотрит на меня — с этим непередаваемым обожанием в глазах — я чувствую себя самой красивой женщиной на свете.

— Папа сказал, что они тоже с мамой собрались на отдых. Правда, в Сочи, — говорю я, отвлекаясь от созерцания пролетающих мимо деревьев.

Арсений внезапно коротко смеется, а я недоуменно поднимаю на него вопросительный взгляд. Он лишь качает головой с хитрой усмешкой, мол, забей, ничего особенного.

— Нет уж, говори! Что тебя так развеселило? — не отступаю я, заинтригованная его реакцией.

— Ну Валька... — тянет он, продолжая улыбаться. — Если денег нет, сказал бы прямо, я бы подкинул им на те же Мальдивы, летели бы с нами.

— Эй! Это вообще-то мой папа! — я притворно возмущаюсь, скрещиваю руки на своем внушительном животе и картинно дуюсь, отвернувшись к окну.

— Я пошутил, малыш, — он мгновенно смягчается и ласково гладит меня по щеке, не отрывая взгляда от дороги. — Просто вспомнил их медовый месяц, он ведь как раз проходил в Сочи. Чтоб ты знала, его тогда медуза так сильно ужалила, что он в панике позвонил мне среди ночи. Начал на полном серьезе спрашивать, можно ли от этого умереть, потому что он страшно чесался и весь пошел красными пятнами.

Арсений на секунду замолкает, а потом начинает откровенно ржать, вспоминая подробности.

— Он тогда таким загробным голосом давал мне наставления... Говорил о том, чтобы я матери твоей во всём помогал, когда его не станет. Понимаешь? Прощался со мной! Я в жизни так не смеялся, никогда бы не подумал, что суровый Богданов так смертельно испугается какой-то медузы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Представив эту картину — папу, боевого офицера, который в панике прощается с жизнью из-за морской живности, — я тоже не выдерживаю. Смех распирает изнутри и я начинаю хохотать вместе с мужем.

— Бедный папа, — выдавливаю я сквозь смех. — Надеюсь, в этот раз медузы будут к нему милосерднее.

— Главное, чтобы он мне снова не звонил с завещанием, — подмигивает Сеня, сворачивая к терминалу аэропорта.

— Думаешь, он решил вспомнить молодость? — с улыбкой спрашиваю я, представляя, как папа с мамой будут прогуливаться по набережной, как много лет назад.

— Сто процентов, — подтверждает Арсений и в его голосе слышится неприкрытая ирония. — Надо бы ему всё-таки позвонить перед вылетом. Напомню, чтобы антигистаминное принял заранее, на всякий случай. Мало ли, вдруг те сочинские медузы передали своим потомкам его особые приметы.

Сеня демонстративно откашлялся, стараясь придать лицу серьезное выражение, но я видела, как ходят желваки на его скулах — он из последних сил задерживал ещё один порыв хохота.

— Мужчины… — я картинно закатила глаза, но на самом деле на душе было очень тепло.

Мне было безумно приятно, что Арсений с папой наконец-то наладили дружеское общение. Теперь они могли снова подкалывать друг друга, делиться секретами и искренне беспокоиться, пусть даже это беспокойство и маскировалось под такие шутки. Это давало мне чувство абсолютной стабильности: мои главные мужчины — одна команда.

Перелёт оказался не таким тяжелым, как я предполагала в самом начале. Паша весь полёт практически не отрывался от окна иллюминатора, глядя на облака с таким искренним восхищением, что я невольно засматривалась на него сама. Я же большую часть пути пыталась поспать, устроившись поудобнее на подушке, которую мне заботливо подложил муж. Арсений сидел чуть впереди, на соседнем кресле, и явно работал — экран его ноутбука светился почти всё время. Поэтому неудивительно, что, когда мы начали спускаться по трапу самолета, он начал то и дело прикрывать рот рукой, подавляя зевки.

— Паш, толстовку сними. Жара, — скомандовал Арсений, щурясь от яркого солнца.

На улице стояло просто нереальное пекло. После московской слякоти и пронизывающего холода, этот плотный, горячий воздух был ужасно непривычным, хотя я стабильно раз в год, а то и чаще, отдыхала в жарких странах. Акклиматизация на шестом месяце беременности — то еще удовольствие.

— Катюш, ты как? Живая? — Арсений приобнял меня за талию, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Подташнивает немного, — честно призналась я, обмахиваясь рукой. — Сейчас бы поскорее в отель, принять душ и немного привести себя в порядок. Сень, может, поужинаем сегодня в номере? Совсем сил нет куда-то идти.

— Хорошо, малыш. Но вечером, если тебе станет легче, всё-таки пойдём немного прогуляемся к океану, подышим, — он мягко поцеловал меня в висок.

Я только положительно кивнула, мечтая лишь о горизонтальном положении. А дальше всё было как в тумане: бесконечное ожидание багажа, душное такси, регистрация в отеле... Стоило мне только коснуться головой мягкой подушки в нашем люксе, как меня просто вырубило. Усталость взяла своё.

Просыпаюсь я в полной тишине. В номере горит только неяркий ночник, создавая уютную, интимную атмосферу. Мальчиков нигде не видно — видимо, они уже вовсю осваивают территорию и ужинают без меня. Я сладко потягиваюсь, чувствуя, что тошнота отступила и тут замечаю на столике прямо перед кроватью огромный букет моих любимых белых пионов и небольшую записку, оставленную размашистым почерком мужа.

«Малыш, ты так сладко спала, что мы не решились тебя будить. Мужчины захотели стейк и настоящие мужские развлечения, так что мы ушли вниз. Любим тебя, не переживай. Важное уточнение: других женщин с нами нет, честное слово».

Я невольно смеюсь, прижимая записку к груди. Уж на кого-кого, а на Арсения точно нельзя подумать, что он может пойти налево или хоть на секунду забыть о нас. Этот мужчина — однолюб до мозга костей и это, с одной стороны, дает мне невероятное чувство защищенности, а с другой — обещает то ещё приключение длиною в целую жизнь.

Эпилог

10 лет спустя.

— Мм... — я сладко потягиваюсь, просыпаясь не от назойливого будильника, а от густого, тягучего напряжения в самом низу живота.

Сознание еще не до конца вернулось, но тело уже всё понимает и откликается жадным трепетом. Мои ноги уже широко разведены в стороны, а там, в самой горячей моей глубине, уже вовсю орудует чей-то невероятно изобретательный и властный язык. Каждое движение выверенное, влажное, бьющее точно в цель, заставляя пальцы на ногах судорожно впиваться в шелковые простыни.

— Очень доброе утро, — хриплю я ото сна и мгновенно накатывающей, ослепляющей волны возбуждения, которая заставляет меня выгнуться навстречу его лицу.

Я приподнимаюсь на локтях, тяжело и рвано дыша. Смотрю вниз и вижу его — свою единственную слабость и неоспоримую силу. Смотрю на его чуть более седую, чем десять лет назад, макушку, на всё такие же пугающе мускулистые, широкие плечи, которые сейчас напряжены до предела. Арсений медленно, смакуя момент, поднимает голову от моей промежности и смотрит на меня сыто, с каким-то почти мальчишеским азартом. Он медленно облизывает влажные от моих соков губы, не сводя с меня потемневших от желания глаз. Улыбается.

Иногда мне кажется, что время над этим мужчиной совершенно не властно. Он остался всё таким же доминирующим, харизматичным и невыносимо желанным, как и в тот самый первый раз, когда он вошел в мою жизнь. Только сеточка морщинок в уголках глаз и благородное серебро в волосах выдают его возраст, добавляя ему той мужской стати, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание.

В постели же он всё такой же ненасытный зверь. Да и как ему быть другим, если я сама сейчас подошла к тому самому золотому возрасту, когда женское либидо просто взлетает до небес, требуя всего и сразу? Я стала жадной до его прикосновений, до его веса сверху, до того, как он заполняет меня собой. Даже он, мой суровый командир, бывает придерживает моих коней, когда я перехожу все границы в своей страсти, тихо отсмеиваясь и прижимая меня к себе, чтобы я просто перевела дух.

— Не отвлекайся, — хрипло выдыхаю я и ладонью настойчиво толкаю его голову обратно вниз, к самому источнику моего наслаждения. В нашем положении, когда дети могут проснуться в любую минуту, каждая секунда на счету, и я не намерена тратить их на разговоры.

— Командирша... вырастил на свою голову, — глухо ворчит он мне в бедро, но в этом ворчании слышится неприкрытое обожание.

Арсений слушается беспрекословно. Он с еще большей жадностью вгрызается в мою нежную плоть. Его губы обхватывают и интенсивно посасывают и без того набухший клитор, в то время как кончик языка ритмично скользит вдоль входа во влагалище. Он дразняще затрагивает чувствительную розочку ануса, заставляя меня мелко дрожать. Сегодняшняя ночь у нас была запредельно бурной, я до сих пор чувствую приятную саднящую полноту внутри и Сеня, зная это, бережно жалеет «то самое» местечко, концентрируясь на внешней ласке.

Я дохожу до пика гораздо быстрее, чем планировала. Сене достаточно войти в меня сразу двумя пальцами, имитируя толчки и задевая ту самую заветную точку, пока его язык доводит ритм поглаживаний до безумия.

— Да... Сеня! Ах... еще! — я судорожно вцепляюсь пальцами в его волосы, притягивая еще ближе, чувствуя, как по бедрам стекает горячая влага моего собственного возбуждения.

Но он не дает мне времени даже на то, чтобы отдышаться после первого оргазма. Одним резким, по-мужски властным движением Арсений переворачивает меня на живот. Он рывком приподнимает мою попку вверх, заставляя встать на локти, и без всяких прелюдий, одним мощным, сокрушительным толчком врывается в меня на всю свою внушительную длину.

Это жарко. Это так запредельно и правильно, что из груди вырывается не то стон, не то всхлип. Он заполняет меня всю, двигаясь в жестком, вколачивающем ритме. Его руки крепко держат меня за бедра, оставляя покраснения, которые я завтра буду с улыбкой прятать под одеждой. Господи, если бы мне дали выбор прожить эту жизнь еще тысячу раз вот так, именно с этим мужчиной, я бы, не задумываясь ни на секунду, прожила её снова.

— Сеня... — шепчу, срываясь на сдавленный крик, когда его движения становятся совсем уж неистовыми и сокрушительными. — Дети... скоро проснутся...

Он ничего не отвечает, лишь глухо стонет, еще сильнее ускоряя темп. Его ладонь накрывает мою ягодицу, а большой палец требовательно поглаживает дырочку выше, надавливая на саднящую плоть и доводя меня до исступления. Арсений кусает меня за плечи, за шею — дотягивается до всех мест, куда может достать в этой позе, оставляя на коже метки своего владения. И вот последние секунды, когда реальность просто перестает существовать и меня взрывает мощнейшей волной вместе с ним. Тело бьет крупная дрожь, мышцы во влагалище ритмично и жадно сокращаются, буквально выжимая моего мужчину досуха. Он же издает победный рык, в последнем мощном толчке изливаясь в меня и наваливается сверху всем своим тяжелым, горячим телом.

Так и лежим несколько минут в полной тишине, нарушаемой только нашим рваным дыханием. Потные, разгоряченные, перепачканные в наших соках и абсолютно счастливые. Сеня нежно целует меня в мокрый висок, бережно убирает прилипшие пряди волос со лба и притягивает к себе, по-хозяйски обнимая за живот. И именно в этот момент блаженства в мою голову влетает пугающая мысль: я пропустила укол противозачаточных.

— Сень, я забыла поставить укол вчера... — шепчу я ему в плечо, чувствуя, как сердце снова начинает ускоряться, но уже от легкой паники.

— Знаю, — он шумно выдыхает, даже не открывая глаз, и только крепче прижимает меня к себе.

— Тогда зачем... зачем в меня? — я приподнимаюсь на локте, глядя на него.

После рождения нашего младшего мы твердо решили, что остановимся на троих. Нам вполне хватало Паши, Богданы и Святослава. Жизнь и так была наполнена до краев. Пашка уже совсем взрослый, учится в университете. Он у нас частый гость, благо живет в соседнем ЖК — Сеня купил ему квартиру на восемнадцатилетие, как и машину. Но это вовсе не означало, что Паша сидит на шее у отца. Совсем нет. Он с шестнадцати лет помогал Арсению на базе, а сейчас всерьез осваивал сложнейшие IT-технологии, связанные с военной сферой. Я в этих кодах и схемах совершенно ничего не понимала, а вот Сеня очень даже активно пользовался мозгами старшенького и бесконечно им гордится. Видели бы вы его взгляд, когда они обсуждают какие-то рабочие моменты — сколько Арсений в него вложил, скольким вещам научил, вырастив настоящего преемника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Богдана же в свои девять лет была просто безоговорочной папиной принцессой. Я иногда даже ловлю себя на легкой ревности к мужу, потому что этой темноволосой хитрюге спускалось с рук абсолютно всё, в отличие от меня. Стоило ей только взглянуть на отца своими огромными глазами, и суровый мужчина превращался в пластилин. Улыбаюсь, вспоминая все свои «приключения» и то, как Сеня строил меня за каждую провинность, в то время как Дана вьет из него веревки.

Ну а что касается младшенького, Святослава, то это уже моя личная отдушина. Такой же долгожданный, выстраданный и бесконечно любимый. Святу всего четыре года и мало того, что он — моя маленькая копия, настоящий светлый ангелочек, так он еще и буквально не отходит от меня ни на шаг. «Мама то, мама это» — весь день напролет. Арсений за это меня часто ругает, ворчит, что я его слишком балую и не ращу из него мужика, а я только руками развожу. Ну как его не баловать, когда он смотрит на меня этими бездонными глазками, в которых плещется вся любовь мира.

— Я хочу еще одного, — негромкий, вибрирующий голос мужа прерывает мои хаотичные мысли.

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами начинают плясать разноцветные искры, и буквально впитываю эти слова каждой клеточкой своего тела. Внутри всё замирает, а потом расцветает щемящей нежностью. Ведь я тоже этого хотела. Будучи единственным ребенком в семье, я всё детство мечтала о большом, шумном доме, о куче братьев и сестер, о бесконечном движении и жизни, бьющей ключом. И вот теперь все мои самые смелые мечты, одна за другой, исполняет Арсений.

Он, конечно, иногда загоняется по поводу своего возраста. Мужчинам его склада важно всё контролировать, и он втайне боится, что может не успеть увидеть внуков или не успеть поставить на ноги всех детей. Но разве в этом дело? Разве это главное? Мы никогда не знаем наверняка, как именно сложится наша жизнь, сколько нам отмерено и что ждет за следующим поворотом. Нужно просто жить здесь и сейчас, так, будто каждый прожитый день — последний. Любить до боли в легких, чувствовать каждый вдох друг друга и просто быть рядом, несмотря ни на что.

— Хорошо, — выдыхаю я в его губы, соглашаясь на эту новую, безумную и прекрасную авантюру.

Я целую его, мягко и тягуче скользя своими губами по его, сплетаясь языками в медленном, интимном танце. Я отчетливо чувствую свой собственный вкус у него на губах, смешанный с его мускусным запахом. Там, внизу, где до сих пор влажно от обильно вытекающего семени мужа, становится еще горячее и мокрее. Я невольно ёрзаю на простынях, пытаясь плотнее прижаться к нему, потереться о его бедро, чтобы унять этот зуд желания.

На мой порыв Арсений медленно отстраняется, всего на пару сантиметров, и смотрит мне прямо в глаза. Ох... Этот взгляд я узнаю из тысячи. В его потемневших, почти черных зрачках сейчас плещется такая первобытная страсть, смешанная с какой-то запредельной решимостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Мам! — звонкий, доведенный до высшей точки возмущения крик Богданы за дверью спальни вдребезги разбивает наше интимное уединение. — Свят порвал мою тетрадь по конному спорту! Мама, скажи ему!

— Я не рвал! — тут же раздается следом обиженный и боевой голосок младшего. — Ябида-корябида!

— А ты... а ты мелкий вредитель! — не уступает Дана и я слышу, как она топает ногой по паркету в коридоре.

— А ты влюбилась в Никиту из своего класса! — выдает наш четырехлетний «ангелочек» свой главный козырь, который, видимо, долго приберегал для особого случая. — Жених и невеста, тили-тили-тесто!

— Ай-яй-яй! Помогите! — внезапно визжит Свят и судя по звуку, Богдана всё-таки перешла в наступление. Топот маленьких ног стремительно уносится прочь от наших дверей, затихая где-то в глубине квартиры.

Я перевожу взгляд на мужа и невольно прикусываю губу, чтобы не расхохотаться. Арсений замер. Он хмурится, глядя на закрытую дверь и я отчетливо вижу, как на его скулах желваки ходят ходуном. Атмосфера страсти в одно мгновение сменилась атмосферой строгого родительского контроля. Слава богу, что он сейчас абсолютно голый и не может в таком виде немедленно выскочить в коридор, чтобы учинить расправу над гипотетическим «Никитой».

— Мне не послышалось? — голос Сени звучит пугающе низко и вкрадчиво. — Что за Никита? Какая еще любовь в девять лет?

— Сень, не переживай ты так, — я кладу ладонь ему на грудь, пытаясь унять его праведный гнев. — Этот Никита просто купил ей шоколадку в буфете на прошлой неделе. И, кажется, помог донести рюкзак до машины.

— Шоколадку? — Арсений приподнимается на локтях и в его глазах вспыхивает опасный огонек. — Я ей что, мало карманных денег даю? Или у нас дома шоколад закончился? Почему моя дочь принимает подачки от каких-то... Никит?

Я картинно закатываю глаза к потолку. Ох, бедная наша девочка. Я уже сейчас в красках представляю, что начнется лет через пять-семь. Если в её жизни действительно появится такой же волевой и упрямый мужчина, как Арсений и решит забрать её сердце. Нашему «папочке» понадобится личная бригада скорой помощи или целая армия, чтобы держать оборону вокруг дома.

— Успокойся, Отелло, — смеюсь я, притягивая его за шею к себе. — Лучше подумай о том, что у нас всё еще есть пять минут, пока они не начали разносить кухню. И пока Пашка не пришёл на завтрак.

От автора: Дорогие читатели, спасибо, что прошли этот путь вместе с Арсением Владимировичем и Катей! Самая адекватная парочка, не так ли? Милашки)

Ставим звёздочки, если история вам понравилась. Давайте накликаем себе таких классных мужиков как династия Климовых. Аминь.)

Не забываем, что у Тимура Климова и Вероники Игнатьевой "Плохой вариант", у Карины Климовой и Ильи Игнатьева "Без шансов", у Марата Климова и Марины "Худший выбор", есть свои ЗАКОНЧЕННЫЕ истории. Они входят в цикл Климовых. Их также можно прочитать на другой платформе. Не забываем следить за новинками. Всем любви.

Конец