Худший выбор

...

Лязг решетки за спиной прозвучал как финальный аккорд в моей судьбе. Металл о металл. Жестко. Хлестко. Без права на переигровку. Всё, приехали. Моя беззаботная жизнь, где самой большой проблемой был выбор тёлки на вечер или марка виски, официально закончилась. В башке пусто и это моя реальность на ближайшие восемь лет. Бетон, решетки и специфический запах строгача.

Но жалеть не о чем. Если бы жизнь отмотала пленку назад, я бы снова сделал этот шаг, не раздумывая. Тим — мой брат, а за своих я привык впрягаться. Он всё исполнил красиво: вырвал свою семью из лап Игнатьева, обнулил этого выродка и навсегда обезопасил Нику. Мелкий должен расти с отцом, видеть его каждый день, а не через мутное стекло свиданки. Моя свобода — хреновая, но честная цена за то, чтобы у брата был шанс на нормальную жизнь.

Единственное, что реально волнует и выжигает изнутри — это Карина. Сестренка ни черта не знает. Мы с Тимом решили: пусть лучше думает, что я на затяжных «гастролях», где-нибудь на островах, чем узнает, в какую дыру я влип. Ей и так досталось: экстренный отъезд, разлука и те больные чувства к Илье, от которых её до сих пор штормит.

У Ильи сейчас тоже жара. После того как его старик отправился на тот свет, пацану пришлось впрячься в семейный бизнес. Нам нужен был свой человек у руля этой кормушки, и Илья оказался самым подходящим вариантом. Пока мы с Тимом держали уровень, этот малый вгрызался в кресло, не давая системе рухнуть. Облажайся он — и нас бы просто сожрали.

Я швырнул стопку серого постельного белья на жесткую койку и рухнул сверху. Раньше я бы обязательно отпустил какую-нибудь колкость в адрес местных «дизайнеров», но сейчас шутить не тянуло. Нужно включать холодный расчет и считать ходы наперед. На УДО я не рассчитывал — не с моим характером, — но и досиживать этот срок до звонка не собирался. Растирая лицо ладонями, я пытался выстроить стратегию, пока тяжелый, безрадостный сон наконец не выключил сознание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

Утро. Истошный вой сирен и крик конвоя. Тело ломило от непривычно жестких нар, а во рту поселился привкус дешевого табака и безнадеги. Но раскисать — не в стиле Климовых.

— Встать! Лицом к стене, руки за спину! — донеслось из коридора.

Я лениво поднялся, разминая затекшие плечи. В камере нас было четверо. Трое «местных» уже замерли в положенных позах, косясь на меня с нескрываемым интересом. Я был для них чужаком — слишком породистым, слишком самоуверенным для человека, которому только что отмерили восьмерик.

— Слышь, новенький, — прохрипел один из них, когда конвой двинулся дальше по коридору. — Ты чьих будешь? Чё такой дерзкий?

Я медленно повернулся к нему. Высокий, татуированный хрен с поломанным носом. Классика жанра.

— Я свой собственный, — отрезал я, не сводя с него взгляда. — И если хочешь дожить до обеда с целыми зубами, советую не сокращать дистанцию.

В камере повисла давящая тишина. «Поломанный» прищурился, явно прикидывая, стоит ли лезть на рожон прямо сейчас, но в этот момент дверь снова лязгнула.

— Климов, на выход! В медблок на первичный осмотр. Живо!

Я усмехнулся, поправил воротник робы и вышел в коридор. Медблок — это было единственное место, которое в моем плане значило хоть что-то. Мне нужен был доступ к медикаментам, к связи, к людям, которые за долю малую готовы закрыть глаза на нарушение режима.

Коридоры тянулись бесконечной серой лентой. Запах хлорки становился всё сильнее, а надежда на то, что врач окажется сговорчивым стариком-алкашом, таяла с каждым шагом. Мы остановились у массивной двери.

— Заходи. Не задерживайся, — буркнул вертухай, толкая меня внутрь.

Я вошел, привычно нацепив на лицо маску скучающего бабника. План был прост: очаровать медсестричку или запугать доктора. Но стоило мне поднять взгляд, как мир вокруг просто перестал существовать.

За столом, в ослепительно белом халате, сидела женщина. Пышные формы, которые халат подчеркивал самым бессовестным образом, копна каштановых волос и взгляд, от которого у меня по позвоночнику пробежал электрический разряд.

Это была не просто женщина. Это была моя личная катастрофа.

— Здравствуй, Климов, — голос её прозвучал как лед, разбивающийся о стекло. — Не ожидала увидеть тебя по эту сторону закона. Хотя, кого я обманываю? Это было лишь вопросом времени.

Я сглотнул, чувствуя, как во рту становится сухо.

— Маринка?.. Пончик? — сорвалось с моих губ прежде, чем я успел включить мозг.

Она медленно подняла голову, и я увидел в её глазах такую концентрированную ненависть, смешанную с торжеством, что мне захотелось немедленно вернуться в камеру.

— Для тебя я — Марина Сергеевна, — она отложила ручку и встала. — И сегодня я буду решать, насколько «здоровым» ты будешь себя чувствовать в этих стенах. Раздевайся.

Я стоял посреди кабинета, и впервые за всю свою жизнь понимал: мой план по соблазнению врача только что накрылся. Потому что эта девочка помнила каждый мой плевок, каждую насмешку в школьном коридоре. И теперь она была единственной, от кого зависела моя жизнь.

— Ну что стоишь? Штаны снимай, — она усмехнулась, и в этой кривой усмешке не было ни капли того тепла, которое я привык видеть у женщин. Только холодный, расчетливый триумф. Она явно смаковала этот момент.

Я медленно переступил с ноги на ногу, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство. Сдаваться без боя? Не в этой жизни.

— А ты, я вижу, изменилась. Зубки отрастила, пон-чик, — я намеренно растянул это прозвище, выплевывая слоги ей в лицо, как пощечину.

Уже в ту секунду, когда наши взгляды скрестились, стало ясно: я перегнул палку в школе настолько сильно, что сейчас поблажек ждать не стоит. Эта женщина не собиралась таять от моей улыбки — она собиралась меня уничтожить. Но признать поражение и стелиться перед ней? Черта с два. Лучше сдохнуть в ШИЗО, чем уронить свое эго перед девчонкой, которую я когда-то доводил до слез в школьном туалете.

Марина Сергеевна медленно отложила стетоскоп на стол. Металл звякнул о дерево, и этот звук показался мне громче выстрела. Она поднялась, и я невольно зафиксировал, как туго белый халат облегает её бедра. Черт, она действительно выросла. Из нескладного подростка превратилась в женщину, от одного вида которой у меня в паху начало предательски тянуть.

— Для тебя я — Марина Сергеевна, заключенный Климов, — она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. — И здесь твои школьные клички стоят дешевле, чем пайка сечки. Ты в моей власти. Если я напишу в карте, что ты симулянт — пойдешь на общие работы в карьер. Если найду «подозрительные симптомы» — закрою в изоляторе.

Она остановилась в полушаге, и я почувствовал тонкий запах антисептика, смешанный с ароматом её духов — горьким, как полынь.

— Так что делай, что велено. Снимай. Штаны.

Я криво усмехнулся, расстегивая ремень робы. Мои пальцы действовали уверенно, хотя внутри всё вибрировало от дикой смеси злости и внезапного, неуместного азарта.

— Как скажете, доктор. Надеюсь, осмотр будет... тщательным?

Я поймал её взгляд и увидел, как на мгновение расширились её зрачки. Она могла ненавидеть меня сколько угодно, но химия — штука коварная. И если я не могу купить её деньгами, я попробую купить её чем-то более первобытным.

Глядя ей прямо в глаза, я спустил штаны, оставаясь в одних боксерах, которые мало что скрывали. Роба бесформенной кучей осела у моих щиколоток.

Марина не отвела взгляд. Она смотрела профессионально, холодно, но я заметил, как сжались её пальцы на планшете с историей болезни.

— Ну что, доктор, — я сделал полшага вперед, намеренно сокращая дистанцию, — ностальгия не мучает? А ведь я всё помню.

В памяти всплыл один конкретный день в одиннадцатом классе. Шумная перемена, запах мела и дешевых сигарет в туалете. Я тогда вытряхнул учебники из своего рюкзака, и на пол выпал клочок тетрадного листа, сложенный вчетверо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Марат, я знаю, что ты меня ненавидишь и смеешься, но я ничего не могу с собой поделать. Ты снишься мне каждую ночь. Я люблю тебя. М.»

Текст был написан округлым, старательным почерком. Тогда я зачитал это признание вслух перед всей столовой, стоя на стуле, пока «Пончик» забивалась в угол, заливаясь краской и слезами под гогот моих дружков. Я был скотиной. Самовлюбленным ублюдком, который сожрал её нежное сердце и даже не поморщился.

— Помнишь ту записку, Марин? — мой голос стал тише, приобретая опасную, интимную хрипотцу. — «Я люблю тебя, М.» Ты ведь тогда клялась, что никогда на меня даже не посмотришь. А теперь смотришь. И, судя по расширенным зрачкам, тебе нравится то, что ты видишь.

Я видел, как краска медленно заливает её шею, поднимаясь к скулам. Марина сглотнула. Её взгляд на мгновение сорвался, непроизвольно соскользнув вниз. Она задержалась глазами на линии моих бедер, на отчетливом рельефе под тонкой тканью боксеров, где моё тело предательски живо отреагировало на её близость. Она увидела всё: и длину, и силу, и то, как сильно я сейчас хочу её прижать к этой смотровой кушетке.

Она резко вскинула глаза обратно к моему лицу, тяжело дыша.

— Заткнись, Климов, — прошипела она, и я увидел, как дрожат её ресницы. — Твои воспоминания здесь никого не волнуют. Встань на весы.

— А мне кажется, волнуют, — я шагнул еще ближе, так что почувствовал жар её тела. — Ты ведь до сих пор хранишь ту обиду, потому что до сих пор хочешь меня так же сильно, как в семнадцать. Только теперь ты можешь легально меня касаться. Ну же, доктор... приступайте к осмотру.

Марина покраснела настолько густо, что казалось, кожа сейчас начнет светиться. Она сжала стетоскоп так, что побелели костяшки, и я понял: я нашел её слабое место. И я буду давить на него до тех пор, пока она не сломается.

Глава 2

Марина

Я разуваюсь, с трудом стаскиваю старые сапоги. Ноги гудят так, будто я отшагала смену не в медблоке, а на каменоломне. Опускаюсь на пуфик, оглядывая свои владения: старая хрущевка, выцветшие обои в мелкий цветочек и этот вездесущий, липкий запах лекарств. Он преследует меня повсюду, пропитывает кожу и волосы — на работе, на улице, дома. Кажется, я сама уже стала ходячим флаконом антисептика.

Тру лицо ладонями, пытаясь стереть из памяти наглую ухмылку Климова, но слышу тихие, шаркающие шаги. Сухая, теплая рука ложится мне на плечо.

— Устала, деточка? — тихий голос бабы Маши заставляет меня на мгновение расслабиться. Прижимаюсь щекой к её морщинистой ладони, как бездомный котенок.

— Очень, — шепчу, не открывая глаз.

Сапоги уже изрядно потрепались, подошва на левом почти отошла. С этой зарплаты точно нужно купить новые, если снова не вылезет какая-нибудь дыра в бюджете.

— Как мама? — перевожу взгляд на женщину, которая заменила мне всех.

В пятнадцать лет я фактически стала сиротой. Мама получила обширный инсульт прямо на работе и в один день превратилась в овощ. А отец… отец не выдержал роли сиделки. Быстро нашел себе местную продавщицу тётю Люсю, которая с радостью приютила «несчастного» мужика. Так и живём на соседних улицах, даже не здороваясь. Спасибо хоть опека меня не трогала — отец писал отписки, что я под его присмотром, лишь бы его не таскали по судам.

Когда совмещать школу и уход за мамой стало невыносимо, пришла баба Маша. Пока я училась, она сидела с мамой абсолютно бесплатно. Потом университет, бюджет, подработки. И вот я — врач МСЧ ФСИН. Не мечта, конечно, но там у меня были связи. Устроиться помог Костик, мой лучший друг и племянник начальника колонии. Полковник Корольков Павел Борисович как-то увидел меня у племянника в гостях, оценил мой красный диплом и предложил место. Я согласилась — деньги на лекарства были нужны позарез.

— Мариночка, может я уже с ума схожу, но мне показалось, что твоя мамочка стала хуже дышать.

Плохой знак. Это похоже на эндогенный кризис. Недавно я замечала, что её руки и стопы становятся холодными, но мы купировали это препаратами. Долго ли я смогу держать в ней жизнь? И стоит ли её мучить, если она не уходит только потому, что я её не отпускаю? Я и учиться пошла ради неё — чтобы продлевать её дни, чтобы она была рядом. У меня ведь никого нет.

Единственным, к кому я когда-то испытывала похожие чувства, был он. Тот, кто сегодня ворвался в мою жизнь так беспардонно, будто имеет на это право. Встретить свою первую любовь в тюрьме — какая ирония. По идее, я должна радоваться: роли поменялись, теперь он — заключённый номер 402, а я решаю его судьбу. Мерзкий голос в голове, жаждущий мести за все школьные издевательства, твердит: «Он заслужил. Климов плохой человек». Но маленькая влюблённая девочка внутри шепчет: «Люди меняются».

— Баб Маш, я мигом — только руки сполосну, и за стол! — я зажмурилась, предвкушая удовольствие. — Сплю и вижу ваш борщ с сальцем и краюшкой чёрного. Честное слово, вкуснее вашего нигде не пробовала, это не суп, а мечта!

Соседка смущенно отмахнулась, хотя по лицу было видно — польщена.

— Ой, скажешь тоже, «мечта»... Обычный он, просто проголодалась ты, Марин, — заворчала она по-доброму. — Ишь, одни глаза остались! Ты мне эти диеты брось. Мужчины, они на кости не кидаются, а ты у меня девка видная, кровь с молоком. Иди ешь давай, а то ветром шатнёт!

Я согласно киваю. Конечно, всё при мне — и «всё» это весит лишних двадцать килограммов. Но кто я такая, чтобы спорить с соседкой и мирозданием, когда на кону ТАКОЙ борщ? В конце концов, какая разница, как меня называет Климов? Пусть я буду для него хоть «Свинкой Пеппой», зато самой довольной «Свинкой» на свете.

Я захожу в ванную и на мгновение замираю перед зеркалом. На меня смотрит уставшая молодая девушка, в которой трудно узнать ту затравленную школьницу, но «Пончик» всё еще здесь. Пышные, мягкие плечи, грудь, которая едва умещается в медицинский халат, пухлые щеки. Я всегда была крупной, и никакие диеты не могли победить мою природу.

Провожу ладонью по лицу, смахивая остатки дневного напряжения. Каштановые волосы тяжелыми волнами рассыпаются по плечам, доходя до самых лопаток. Высокие скулы и большие зелёные глаза — единственное, что мне в себе по-настоящему нравится. Сейчас они кажутся совсем темными от усталости, но всё еще хранят ту искру, которую Климов сегодня так старательно пытался разжечь своим издевательским взглядом. Да, я полная, но я красивая той зрелой, сочной красотой, которую такие, как Марат, обычно замечают только за закрытыми дверями.

Я выключаю воду и иду в спальню. Дверь открывается с едва слышным скрипом. В комнате царит полумрак, нарушаемый лишь слабым светом ночника. Здесь пахнет иначе — смесью талька, чистого белья и того самого специфического «стационарного» воздуха. Мама лежит неподвижно. Её лицо, когда-то такое живое и выразительное, теперь кажется застывшей маской. Я подхожу ближе, беру её за руку — пальцы действительно пугающе прохладные.

Смотрю на её грудную клетку: вдох, рваный, тяжелый, долгая пауза, и слабый выдох. Сердце сжимается.

— Привет, мам, — шепчу я, опускаясь на край кровати. — Ну, как прошёл твой день?

Я начинаю привычный ритуал: рассказываю ей всё, словно она может ответить. О погоде, о планах на выходные. Очередная пауза в её дыхании заставляет сердце пропустить удар, но я продолжаю говорить, борясь с комом в горле.

— Знаешь, я сегодня встретила того самого Климова. Марата. Помнишь, он пришел к нам в пятом классе? Ты ещё тогда ходила в школу, потому что он порвал мне ранец и вылил клей в учебники... Ты тогда так злилась на него, мам. А я всё равно по нему вздыхала, дура была. Он теперь у нас, в колонии. Совсем не изменился. Всё такой же наглый, всё такой же... красивый. Только теперь он — заключенный, а я — его врач. Ирония, правда? Ты была права, он плохо закончил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в этот момент мне кажется, что мир на секунду остановился. Я отчетливо чувствую, как её холодные пальцы в моей руке едва заметно, почти призрачно, но ощутимо сжимаются.

Я замираю. Глаза наполняются слезами. Рефлекс? Или она всё-таки слышит меня и так пытается предупредить?

— Мам? — я затаила дыхание, но всё снова замерло. Лишь тяжёлый, рваный вдох нарушил тишину.

Я поправляю одеяло, разглаживая складки.

— Всё в порядке, мамуль. Я же сильная, ты сама знаешь. Справлюсь.

Перед глазами снова всплывает образ Марата, стоящего в моем кабинете со спущенными штанами. Его дерзкий взгляд, его сила... и его издевательское «Зубки отрастила, пон-чик?». Да, Марат, отрастила. И теперь я не позволю тебе снова разрушить мой мир.

Жизнь — странная штука. Десять лет назад я молилась, чтобы он просто меня заметил, а теперь молюсь, чтобы у меня хватило сил не возненавидеть его окончательно. Или не влюбиться снова.

Глава 3

Ночь превратилась в бесконечный марафон между кроватью матери и диваном, на котором я спала уже неприлично много лет. Каждый раз, когда я проваливалась в сон, мне слышался то хрип, то кашель, и я вскакивала, проверяя её пульс. К утру в зеркале на меня смотрело нечто: красные глаза, серая кожа и волосы, которые решили объявить мне войну, превратившись в бесформенный колтун. Кое-как стянув их в тугой узел на затылке, я вылетела из дома.

Удача сегодня явно была не на моей стороне. На маршрутку я опоздала на тридцать секунд — ровно столько времени ушло на поиски ключей, которые провалились за подкладку сумки. Хвост маршрутки вильнул перед моим носом, а следующая заставила ждать себя двадцать минут под ледяным моросящим дождем. Когда мимо пронеслась «Лада», обдав мой плащ веером грязной жижи, я даже не вскрикнула. Просто стояла и смотрела, как по светлому бежу расползаются серые пятна. Сил на эмоции не осталось, только тупая, глухая злость на весь мир.

В медблок я ворвалась не как врач, а как фурия. Злая, мокрая, с дергающимся глазом.

— Марина Сергеевна, там распоряжение… — начала была медсестра Леночка, но я только махнула рукой, проходя в кабинет.

— Потом, Лена. Дай мне пять минут тишины и крепкий кофе.

Я стянула грязный плащ, оставшись в медицинской форме, которая сейчас казалась мне слишком тесной в бедрах. В зеркало старалась не смотреть. Налила себе такой долгожданный и ароматный кофе, как тут же меня прервали.

Стук в дверь был коротким и уверенным. Я не успела ответить даже дежурное «войдите», как порог переступил Марат.

За ним вошел конвоир, скучающе прислонившийся к косяку.

— Вот, по приказу Королькова. Климов назначен к вам в распоряжение на хозработы. Принимайте объект.

Я замерла с кружкой в руке. Марат стоял в центре кабинета, и на нем роба сидела как на модели с обложки журнала о моде... тюремной моде. Чисто выбрит, волосы уложены назад, взгляд — ясный и ироничный. Было физически больно видеть его таким… цельным. Пока я разваливалась на куски от недосыпа и бытовухи, он выглядел так, будто просто зашел в кафе после спортзала.

— Ты? — я поставила кружку на стол слишком резко, расплескав при этом немалую её часть.

— Я, — он прошелся взглядом по моему лицу, задержался на выбившейся из пучка пряди, потом медленно опустил глаза на мои промокшие брюки. — Вид у тебя, Марин, как после допроса с пристрастием. На маршрутках всё так же туго?

Злость вспыхнула мгновенно, горячая и обжигающая нутро. Она сразу вытеснила всю усталость. В голове тут же созрел план.

— Значит так, Климов. Спецконтингент в помощники мне не требовался, но раз начальство решило — будешь вкалывать. Раздевалку для охраны залило, там забился слив и воняет так, что глаза режет. Бери ведра, хлорку и пока всё не вычистишь до блеска — ко мне не подходи. А потом пойдешь на склад. Привезли партию дезрастворов в канистрах по двадцать литров. Перетаскаешь всё в подвальное хранилище. По лестнице.

Марат даже не поморщился. Наоборот, он чуть наклонил голову, продолжая изучать меня с тем самым видом, от которого в школе у меня подкашивались ноги.

— Серьёзно? — Он усмехнулся, засовывая руки в карманы брюк, игнорируя устав и присутствие конвоира за дверью. — Канистры — это хорошо. Железо я люблю. А вот насчет хлорки… Ты ведь знаешь, что у меня на неё аллергия? Ещё с десятого класса, когда ты в лаборантской банку перевернула, а я тебя прикрыл перед химичкой.

Он шагнул ближе, и я невольно вжалась в край стола. Этот момент сразу всплыл в памяти. Тогда я знатно перепугалась: Марат багровел на глазах, отек переходил на шею, он хрипел и задыхался. Но даже в ту минуту, когда смерть стояла за его плечом, он не изменил себе.

«Поцелуешь, Пончик?» — выдавил он сквозь свистящий хрип. — «Давай, искусственное дыхание рот в рот, а то я, похоже, умираю. Так ты хотя бы останешься целованной... Кто, если не я?»

Даже умирая, он умудрялся вытирать об меня ноги.

— Я помню, Климов, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось. — Помню, как ты чуть не сдох, пытаясь быть остроумным. Повезло, что я тогда не растерялась.

— Хлорка отменяется, — я резко зачеркнула строку в наряде. Рисковать его здоровьем я не собиралась: не из милосердия, а потому что лишние трупы в мою смену мне не нужны. — Пойдешь на склад МСЧ. Понял?

Марат не шелохнулся. Он продолжал изучать моё лицо, и в его взгляде читалось явное превосходство. Тюремная роба не могла скрыть его физическую форму — он был в тонусе, и предстоящая работа его явно не пугала. Скорее, забавляла.

— Без проблем тётя доктор — он усмехнулся, медленно выпрямляясь. — Ты действительно надеешься меня напугать этим, Марин? Зря. Я в СИЗО на одних отжиманиях форму держал. Так что твои канистры для меня — просто разминка перед обедом.

— Мне плевать на твою форму, Климов, — я указала на дверь, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично. — Иди работай. Контролировать выполнение будет старший конвоир. Свободен.

Марат на мгновение задержал на мне взгляд — тяжелый, лишенный всякой иронии.

— Свободен… — эхом повторил он, криво усмехнувшись. — Слово-то какое выбрала. Иронично.

Он развернулся и вышел, чеканя шаг. Дверь закрылась с негромким щелчком, и в кабинете наконец наступила тишина. Я выдохнула, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Нужно было брать себя в руки и начинать прием, но перед глазами всё еще стоял его наглая ухмылка.

Я подошла к окну, выходящему на внутренний двор. Через несколько минут из дверей медблока вышел Марат под конвоем. Он шел уверенно, не горбясь под взглядами часовых на вышках. Возле склада он скинул верхнюю куртку робы, оставаясь в одной майке, и взялся за первую канистру.

Я смотрела, как перекатываются мышцы на его спине, и понимала: никакая работа его не сломает. Он будет пахать, пока не упадет, просто чтобы доказать мне — он всё еще сильнее. И это бесило больше всего.

Нужно было что-то с этим решать. Мне нужно было избавится от Климова как можно скорее. Слишком остро я на него реагировала и слишком неправильно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я быстро сполоснула лицо ледяной водой и попыталась пригладить выбившиеся пряди. Накинув халат, стараясь прикрыть пятна на брюках, вышла из своего кабинета. Путь до административного корпуса казался бесконечным, а каждый встречный конвоир — будто был свидетелем моего позора.

У двери кабинета полковника Королькова я на секунду замерла, выравнивая сбившиеся дыхание.

— Разрешите, Павел Борисович? — я вошла, стараясь держаться уверенно. — Я по поводу распределения. Заключенный Климов... он не подходит для работ в медблоке. У него аллергический анамнез на основные дезинфектанты, это создает неоправданный риск.

Корольков поднял голову от бумаг, и его взгляд мгновенно изменился. Он снял очки, медленно прошелся глазами по моей фигуре, задержавшись на расстегнутом воротнике халата чуть дольше, чем того требовали приличия. Павлу Борисовичу было сорок два, и он явно считал себя мужчиной в самом соку, хотя отражение в зеркале говорило об обратном. Высокий, когда-то статный, сейчас он начал заметно «расплываться»: над ремнем форменных брюк отчетливо нависало пузо, а лицо, тронутое сеткой мелких сосудов, выдавало в нем любителя заложить за воротник после отбоя. Короткая стрижка с заметной проседью на висках добавляла ему той солидности, которой он беззастенчиво пользовался, чтобы продавливать свои интересы.

Его ухаживания были такими же тяжелыми, как и он сам: липкие взгляды, двусмысленные шуточки и настойчивые попытки сократить дистанцию.

— Аллергия, говоришь? — он откинулся на спинку массивного кресла, и по его лицу разлилась сытая, хищная улыбка. — Марина Сергеевна, ну зачем же так официально? Ты же знаешь, я для тебя всегда найду время. Присаживайся.

Он указал на стул рядом со своим столом. Но я осталась стоять.

— Павел Борисович, я серьезно. Климов в медблоке — это плохая идея. Он нарушает режим, провоцирует персонал. Переведите его в промзону.

Корольков встал и медленно, немного грузно обошел стол. Он остановился слишком близко, обдавая меня смесью дорогого парфюма и несвежего перегара, который он тщетно пытался замаскировать мятной жвачкой.

— Мариночка, — он понизил голос, и в нем прорезались властные нотки. — Ты же понимаешь, Климов — пассажир особый. На него из управления пришла бумага: «обеспечить безопасность и ограничить контакты». Его там сверху оберегают так, будто он из хрусталя сделан. В промзоне его в первый же день на пики поднимут, а мне лишние проверки не нужны. Так что медблок под твоим присмотром — идеальное место. И тихо, и под боком.

Он потянулся к моему плечу, якобы желая стряхнуть невидимую пылинку, но я вовремя отступила.

— Не могу я его убрать, — отрезал он, и его глаза, заплывшие от нездорового образа жизни, нехорошо блеснули. — Распоряжение сверху. Но мы можем обсудить это вечером? В неформальной обстановке. Я как раз хотел завезти тебе те лекарства для матери, о которых мы говорили. Помнишь?

Это был удар под дых. Он знал мое слабое место и профессионально давил на него. Лекарства для мамы стоили как половина моей почки, и достать их без его связей было почти невозможно.

— Я... я поняла вас, Павел Борисович. Спасибо за лекарства.

— Вот и умница, — он похлопал меня по руке, и его ладонь была неприятно влажной. — Иди, работай. И не принимай Климова близко к сердцу. Он всего лишь зэк, пусть и с «крышей».

Я вышла из кабинета, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Я попала в тиски между двумя хищниками: один издевался надо мной в прошлом и продолжал сейчас, а второй — планомерно загонял в угол, пользуясь моим безвыходным положением.

Глава 4

Марат

Последняя канистра встала в ряд с глухим, тяжелым звуком. Я выпрямился, вытирая пот тыльной стороной ладони. Тридцать штук по двадцать литров — нормальная нагрузка, чтобы сбить спесь, но недостаточно, чтобы я начал задыхаться. Мышцы приятно тянуло. В подвале МСЧ , пропахшем лекарствами и сыростью, мысли работали на удивление четко.

Я стянул майку, вытирая пот с лица, и прислонился к холодной бетонной стене. Дыхание еще не восстановилось, но в голове была странная ясность. Охладиться перед выходом в блок было необходимо. В голове крутилось одно единственное имя: Марина.

Десять лет назад я бы заржал в голос, скажи мне кто-нибудь, что я буду ловить приходы от вида школьного «Пончика». Но сейчас, глядя на неё снизу в верх, со ступенек, я видел женщину, которая знала себе цену. Она изменилась. Точнее, она стала... весомой. Не в плане килограммов — на это мне было плевать, — а в плане того, как она заполняла собой всё пространство. В её движениях появилась какая-то тягучая, зрелая сила. Она так старательно поправляла растрепанные волосы, пытаясь вернуть себе вид строгого доктора, что это вызывало у меня кривую ухмылку. Её огромные зеленые глаза метались по подвалу, задерживаясь на канистрах, на стенах — где угодно, только не на мне.

Она нервно закусила пухлую нижнюю губу, и я почувствовал, как внутри что-то предательски ёкнуло. Внизу живота полыхнуло тяжелым, мужским интересом. Член в штанах дёрнулся, подавая признаки жизни. Вот блять совсем не вовремя.

«Сказывается воздержание, — зло подумал я, разглядывая её большую, увесистую грудь и то, как опасно натягивается ткань халата при каждом её вдохе. — Слишком долго без девок, вот и бросаюсь на Маришку.

Но я знал, что вру себе. Никакая модельная кукла из моей прошлой жизни не заставляла мой пульс так частить. В ней была эта живая, чувственная сила, от которой веяло настоящим теплом. Она была «своей» из того прошлого, которое я сам же и разрушил.

— Закончил, Климов? — голос Марины прозвучал сдержанно. Свет падал ей в спину, подчеркивая аппетитную фигурку.

Халат сидел на ней впритык, выделяя изгибы, на которые я, как мужчина, не мог не смотреть. Зеленые глаза блестели от плохо скрываемого раздражения.

— Как видишь, — я подошел к лестнице, не торопясь надевать робу. Пусть смотрит. — Принимай работу, Марина Сергеевна. Или еще что-то нужно сделать?

Она снова дернула рукой к волосам, но тут же себя остановила.

— На сегодня всё. Конвой ждет. Поднимайся.

Рядом с ней возник сержант. Фамилия на нашивке — Соколов. Крысиное лицо, глазки бегают, рука постоянно на кобуре. Из тех, кто компенсирует свою ничтожность за счет тех, кто в клетке. Он смотрел на Марину так, что мне захотелось свернуть ему шею прямо здесь, на этих ступенях. Слишком много желания было в его взгляде.

— Слышь, Климов, — Соколов сплюнул в сторону. — Рожу попроще сделай. Шмотки в зубы и на выход.

Я медленно надел куртку, не сводя с него глаз.

— У тебя слюна капает, начальник, — спокойно бросил я, проходя мимо. — Ты бы подтерся, а то доктор подумает, что у тебя бешенство.

Удар дубинкой по ребрам прилетел мгновенно. Короткий, техничный, чтобы выбить дыхание. Я согнулся, чувствуя, как в боку что-то хрустнуло, но не издал ни звука. Слишком много чести для такого гандона.

— Климов! — Марина вскрикнула.

В следующую секунду она уже была между нами. Маленькая, мягкая, но решительная. Она уперлась ладонью в грудь сержанта, отпихивая его от меня.

— Соколов, вы с ума сошли?! Он не оказывал сопротивления! Я напишу на вас рапорт полковнику!

— Да ладно вам, Марина Сергеевна, — конвоир попятился, но ухмылка никуда не делась. — Просто профилактика. Чтоб гонор поубавил. Пошел, гаденыш!

Меня грубо толкнули в спину. Я выпрямился, превозмогая вспышку боли в боку, и бросил быстрый взгляд на Марину. Она стояла бледная, глаза огромные, полные сочувствия. Это было последнее, что я увидел, прежде чем дверь склада за мной захлопнулась.

В камере было подозрительно тихо. «Поломанный» и его шестерки следили за каждым моим движением. Слухи в тюрьме расходятся быстро: новенький в фаворе у врачихи — это повод для проблем. Я лег на шконку, стараясь дышать поверхностно. Бок всё ещё ныл.

— Ну что, шнырь медицинский, — прохрипел он, когда дверь за конвоем закрылась. — Как там наша докторша? Говорят, она к тебе неровно дышит. Может, поделишься секретом успеха?

Я сел на свою койку, смотря на него в упор.

— Рот прикрой, пока зубы на месте. Мои дела тебя не касаются.

— Касаются, Климов. Здесь всё всех касается, — он прищурился. — Посмотрим, как ты запоешь, когда твоя «крыша» протечет.

Ночь в тюрьме никогда не бывает спокойной. Скрежет металла, чьи-то стоны, лай собак за периметром. Около двух ночи замок в нашей камере щелкнул слишком мягко, будто кто-то не хотел светится.

— Климов, на выход. В туалет, бегом, — голос конвоира был нервным.

Меня вывели в коридор. Я сразу понял, что дело дрянь. Это был не тот сержант, что днем, и вели меня не к общему блоку уборных. Мы свернули в технический коридор, где тускло моргала одна-единственная лампа.

Конвоир остановился у тяжелой двери подсобки. Он не смотрел на меня. Просто открыл замок и кивнул в темноту.

— Давай заходи. Пять минут у вас. Если кто спросит — я тебя не выводил.

Из темноты подсобки повеяло холодом и чем-то кислым. Я увидел очертания пяти фигур. Они не были в форме. Они были в таких же робах, как и я, но в их руках что-то тускло поблескивало.

— Ну привет, «аллергик», — раздался прокуренный голос из глубины. — Пришло время проверить, на что у тебя еще реакция имеется. Кроме хлорки.

Дверь за моей спиной закрылась со знакомым, финальным щелчком. Я стоял в темноте, чувствуя, как адреналин вымывает остатки боли, оставляя только холодную, яростную готовность рвать глотки. Пятеро на одного в закрытом пространстве — шансов было немного, но я не собирался делать их ночь лёгкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Много слов для исполнения, — бросил я, делая шаг в сторону, чтобы уйти с линии прямой атаки.

Тот, что с заточкой, дернулся вперед. Движение было рваным, непрофессиональным — обычный бычара, привыкший брать массой. Я перехватил его запястье, резко вывернул сустав и впечатал локтем в челюсть. Звук ломающейся кости в тишине подсобки прозвучал воодушевляюще. Он охнул, оседая на грязный пол, а я уже разворачивался к остальным.

— Ну? Кто следующий на прием к доктору Марату Климову? — я сплюнул слюну, чувствуя, как внутри закипает та самая холодная ярость, которая всегда помогала мне в бизнесе. Там тоже были те, кому мои уроки приходились как нельзя кстати.

Двое кинулись одновременно. Один пытался зайти со спины, второй пер напролом. Теснота подсобки сейчас играла мне на руку — им негде было развернуться. Я резко ушел вниз, подсекая того, что был ближе, и услышал, как он затылком приложился о край металлического стеллажа. Ещё минус один.

Оставшиеся замерли. В их глазах уже не было той уверенности, с которой они заходили. Они ждали легкую добычу — «мажорчика», который случайно влип в историю, а встретили цепного пса, которому нечего терять.

— Слушайте сюда, — я выпрямился, смотря на них по очереди. — Передайте тому, кто вас прислал: если он хотел меня напугать, то зря потратил моё время. В следующий раз пусть присылает тех, кто умеет держать дистанцию.

Дверь подсобки резко распахнулась. Свет из коридора ударил по глазам, заставляя сощуриться. На пороге стоял тот самый конвоир, который меня привел. Вид у него был бледный, руки дрожали.

— Всё, расход! Шухер, дежурный идет! — прошипел он, испуганно озираясь.

Те, что еще стояли на ногах, подхватили своих стонущих дружков и буквально вывалились в коридор, растворяясь в темноте. Я остался один.

— Климов, быстро в камеру! — конвоир схватил меня за локоть, но я жестко стряхнул его руку.

— Кто это был? — я в упор посмотрел на него. — Чей заказ?

— Я ничего не знаю, — он отвел взгляд, его буквально трясло. — Мне просто сказали открыть дверь и покурить пять минут. Пошли, если не хочешь, чтобы нас обоих здесь приняли.

Меня вели обратно по серым коридорам и я прекрасно понимал, что это было предупреждение. Кому-то наверху очень не нравилось моё положение. Или, что вероятнее всего, кому-то очень не нравилось, что у нас происходит с Мариной.

Когда меня затолкнули в камеру, я рухнул на шконку, не раздеваясь. Сон не шел. Я смотрел в серый потолок и думал о том, что завтра мне снова идти к ней.

Марина... Она ведь даже не подозревает, в какой замес попала из-за одного моего появления.

«Ничего, — подумал я, закрывая глаза. — Мы еще посмотрим, чья возьмет. Я не для того здесь нахожусь, чтобы сдохнуть от рук чьих-то шестерок».

Утром мне нужно было увидеть её. Срочно. И не как заключенному — врача, а как человеку, которому нужно понять, на чьей она стороне.

Глава 5

Планы пошли по одному месту сразу после подъема. Вместо обещанного медблока меня конвоировали в хозобслугу. Я не понимал, какого черта происходит: Тим договаривался о моем размещении на таком уровне, выше которого только звезды. И то, что сейчас эти распоряжения внаглую игнорировались, вертя на причинном месте всё влияние нашей семьи, бесило до хруста в сбитых костяшках.

К роли повара или поломойки меня жизнь явно не готовила. К середине дня, я окончательно заебался от запаха гнилой капусты и вида засаленных баков. Поэтому, когда вертухай буркнул, что меня ждут в комнате свиданий, я даже не стал уточнять, кто именно. Любой повод легально выйти из душного пищеблока сейчас казался спасением.

Тим уже был там. Я слишком хорошо знал брата, чтобы с первого взгляда понять: он на пределе. Тимур сидел неподвижно, напряженно уставившись в одну точку на обшарпанной стене, и даже когда я сел напротив, он не удостоил меня взглядом.

— Рассказывай, — бросил он. Голос прозвучал слишком отстраненно, почти по-деловому, и это был хреновый знак. Значит, он уже включил в голове режим «решения проблем», а это всегда сулило бурю.

— Что именно? — я лениво опустился на стул. Дерево под моим весом жалобно скрипнуло, давая понять, что за время отсидки я стал еще тяжелее.

Нужно было срочно сбавлять обороты и худеть, а то скоро в двери проходить перестану. В памяти некстати всплыли наши с Тимом «золотые времена»: утро в панорамной кухне, лед в стаканах и эти дебильные смузи из сельдерея, которые нам впихивал личный тренер. Тогда мы морщились, запивая ими вчерашний вискарь, и костерили здоровый образ жизни на чем свет стоит. Была же, блять, жизнь... Сейчас, в облаке дешевого курева, тот сельдерей казался едой богов из параллельной вселенной.

— Какого хера мне звонят с утра из этого отстойника... — Тим начал закипать, обрывая мои гастрономические галлюцинации. — Ты совсем рехнулся? Кому успел дорогу перейти? Я тебя сюда почти к боженьке под крыло поселил, оставалось только сидеть тихо и никуда не лезть! — он шумно выдохнул, пытаясь справиться с эмоциями.

Его претензии впервые задели меня по-настоящему.

— Ты это мне говоришь? Ничего не попутал, Тим?

Стиснул зубы чтобы не ляпнуть лишнего. Не хотел его попрекать — я сам выбрал этот путь и сам за него всё решил. Но полтора года за решёткой меняют любого, даже самого адекватного парня. Где-то внутри всё равно давала течь. Я кожей чувствовал, как мы с братом отдаляемся. Он по привычке видел во мне того прежнего Марата, который лез на рожон, просто чтобы доказать, что он выше этого дерьма.

Но всё изменилось. Последнее время я, наоборот, старался не отсвечивать, пытаясь нащупать почву под ногами. Если семья со всеми её ресурсами не могла меня вытащить, значит, это была показательная порка от людей в погонах. Мы никогда не были последними людьми в городе, но здесь мы раз за разом упирались лбом в глухую стену.

— Я здесь ни при чем, — голос прозвучал тихо, почти по-детски, но это была единственная правда, которую я мог ему дать. — Если ты мне не веришь, Тим, это уже твои проблемы. Я пошел.

Я резко поднялся, чувствуя, как внутри разливается мерзкое опустошение. Захотелось просто выпустить пар, как раньше — в клетке, до хруста чужих костей, или в объятиях пары-тройки безмозглых блядей, которые охотно подставлялись под мой гнев, лишь бы прикоснуться к «тому самому Климову». Всё заебало настолько, что воздух в этой комнатушке казался отравленным.

— Стой.

Тим сократил расстояние между нами в два широких шага. Он рванул меня на себя, обхватил мощными руками и просто замер. Мы сто лет так не стояли — не как два игрока одной криминальной партии, а как братья. Он по-свойски потрепал меня по затылку, и в этом жесте было столько старой, детской привязанности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Несмотря на то, что я давно перерос его и в плечах, и в росте, он всё равно оставался моим Старшим. Самым рассудительным, правильным, тем самым «папкиным сыночком», на которого всегда делали ставку.

— Прости, брат, — он отстранился, но не разорвал контакта, вцепившись взглядом в моё лицо. — Я просто…

Он замялся на секунду, желваки на его лице заходили ходуном, а потом он выпалил, срываясь на хрип:

— Я, блять, чуть не сдох, когда мне сегодня набрали. Думал — всё, приехали. Придется тебя отсюда в гробу выносить. Ты хоть представляешь, что я почувствовал в ту минуту? Из-за меня тебя чуть не пришили. Здесь должен был находиться я, Марат! Это моё место, не твое!

Его голос сорвался — второй раз в жизни я видел, как его железный самоконтроль летит к чертям. Первый был с Никой, его женой. Когда её схватили.

Тим тяжело дышал, и в его зрачках отражался такой жгучий коктейль из вины и бессилия, что мне стало не по себе. Он был готов разобрать эту тюрьму по кирпичу, но понимал, что против системы его деньги и связи сейчас работают со скрипом.

Мне нужно было как-то сбить градус, разрядить обстановку, которая стала невыносимо тяжёлой. По привычке я нацепил маску шута — единственная, которая всегда безотказно работала для всех.

— Ты чего, Тим? Плакать собрался? — я нагло ухмыльнулся, окидывая его надменным взглядом. — Слышь, верни мне брата, а то я решу, что передо мной Каринка. Мне одной сестренки с её вечными драмами хватает.

Тим хмыкнул, в уголках губ промелькнула тень узнавания, но лицо осталось жестким. Он полез во внутренний карман дорогого пиджака, который здесь смотрелся через чур комично.

— Я тебе фотографию сына принес, — он положил на стол маленькую карточку. — Чтобы ты не забывал, ради чего сидишь и кто тебя ждет. И чтобы перестал делать глупости, Марат.

Я опустил взгляд на глянцевый прямоугольник. С него на меня смотрел крохотный, забавно сморщенный комочек. Темноволосый, курносый — маленькая, еще не оформившаяся копия Тима. В груди странно кольнуло.

Мысль о том, что и у меня когда-то, в далеком — очень, блять, далеком и почти нереальном будущем — могло бы появиться нечто подобное, промелькнула в моей и без того больной голове. На мгновение я даже позволил себе это представить: огромный загородный дом, залитая солнцем терраса и женщина… Почему-то в этом полубредовом видении отчетливо проступил силуэт Марины — её внушительные бёдра, копна каштановых волос и этот взгляд, в котором нет тюремного холода. И ребенок, который несется ко мне по траве, задыхаясь от восторга и выкрикивая «папка!». Но образ тут же померк. Чур меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он точно твой? — я выдавил из себя кривую усмешку, стараясь спрятать за ней внезапный приступ тошноты от собственной сентиментальности. — Слишком уж на дядю похож. Ты там передай Нике: я не готов платить алименты. Скажи, что я ничего не помню, был в глубоком беспамятстве...

Тим наконец оскалился в подобии полуулыбки. Привычным, заученным годами жестом он вскинул кулак, прописывая мне шутливый джеб в ребра. В любой другой ситуации я бы этого даже не заметил, но сейчас воздух с хрипом вырвался из легких. Тело предало.

— Сука… — я согнулся, хватая ртом воздух. — Ну почему именно этот бок?

Я скривился, пытаясь выровнять дыхание. Тим мгновенно изменился в лице. Не дожидаясь разрешения, он подался вперед и рывком задрал мою робу.

— Но-но, полегче, — прохрипел я, пытаясь отшутиться. — Без нежностей, брат, мы не дома.

Его уже было не остановить. Он замер, уставившись на уродливое темно-фиолетовое пятно, которое расплывалось по всей правой стороне, захватывая ребра. Гематома выглядела паршиво — привет от Соколова, чтоб его.

— Блять, — выдохнул Тим, и его голос стал жёстче. — Я их порешаю, Марат. Лично.

— Не стоит, — я наконец выпрямился, чувствуя, как пульсация спадает. — Это не они. Я сам всё решу.

Тим только покачал головой.

— Я договорюсь, чтобы тебя сегодня же перевели в медблок. Отлежишься пару дней под присмотром. Отдохнешь, сделаешь пару уколов… Короче, не еби мозг ни себе, ни людям. Просто расслабься, пока есть такая возможность. Я тут вышел на одного человечка… Если всё срастется и он проглотит наше предложение, выйдешь через два года.

Два года. Цифра эхом отозвалась в голове. Это было явно лучше, чем те шесть лет, что у меня оставались, но всё равно казалось бесконечно долгим сроком. Два года жизни проебать в этой дыре...

— Время! — раздался резкий голос из-за двери. Наше свидание официально закончилось.

Книга ЗАВЕРШЕНА. Это ознакомительный фрагмент. Если вас заинтересовало начало, её можно найти на другой платформе. Приятного чтения и всем любви!

Глава 6

Марина

Псих. Идиот. Неотёсанный, самоуверенный мужлан.

Я мерила шагами свой тесный кабинет, задевая бедром угол стола, но даже не замечая боли. Внутри всё клокотало. Пыталась хоть как-то успокоиться, но перед глазами стоял Климов — сгорбившийся, с гримасой боли на лице . Вот что с ним здесь будет? Марат же органически не переносит, когда ему указывают, когда на него «наезжают» или пытаются прогнуть. За школой он всегда методично и красиво бил морды всем, кто был ему не мил. А здесь? Здесь он даже слова в свою защиту сказать не может так, как привык — сразу огребает.

Я даже не решалась заглядывать в его карточку, которую передали из СИЗО. Сколько там было таких Соколовых за эти полтора года? А допросы? А «пресс-хаты»? Я невольно поёжилась, чувствуя, как по позвоночнику пробежали мурашки. Мне было безумно, до тошноты больно за него.

«Ой, дура ты, Маринка! Ну какая же ты беспросветная дура!» — шептала я себе, кусая губы. Он над тобой издевался так, что жить не хотелось. Вспомни, как он воровал твои «парашюты» из сумки в раздевалке и развешивал их на классной доске под гогот всей школы. Вспомни свои слезы…

А сейчас? А сейчас я дрожащими пальцами развернула конфету, которую специально прятала от самой себя в дальний ящик — на случай вот таких вот «черных» дней. Запихнула её в рот целиком, даже не притронувшись к остывшему чаю. Жевала машинально, чувствуя на языке только приторную сладость, но не ощущая вкуса. Шоколад казался куском пластилина. Я просто пыталась заесть этот страх, эту дурацкую, непрошибаемую нежность к человеку, который этого совершенно не заслуживал.

Собравшись с духом, я заставила себя вернуться к работе. Очередь из заключенных тянулась как по расписанию: у кого-то внезапно «прихватило» живот, кто-то симулировал температуру, которой не было и в помине. Обычный тюремный конвейер мелкого вранья и надежды на лишний час вне камеры.

На часах уже шесть вечера, а внутри всё сжималось от предстоящего разговора. Мне нужно было доложить начальству, что сегодня увидеться не получится. Точно не сегодня — я физически не смогу выдавить из себя вежливую улыбку.

И что он вообще ко мне прицепился? Я помню, как однажды попыталась осторожно намекнуть Костику на двусмысленные подкаты его дяди. Он тогда посмотрел на меня как-то странно. С тем самым высокомерным снисхождением, от которого хочется немедленно пойти и помыться.

— Ты серьезно, Маринка? — хмыкнул он тогда, окинув меня придирчивым взглядом. — Ты точно про себя и дядю Пашу говоришь? Он вообще-то любит... другие формы. Поизящнее.

После того разговора наша дружба как-то сама собой сошла на нет. Да, мы еще созванивались по инерции, он жаловался на свои проблемы, на очередных девиц или дела, но в гостях у него я больше не появлялась. Его слова осели внутри горьким осадком: «поизящнее». Значит, для полковника я была не женщиной, а просто удобным объектом для самоутверждения. Или он, в отличие от племянника, видел во мне то, чего не замечали другие?

Я потянулась к трубке стационарного телефона и с замиранием сердца набрала внутренний номер Королькова.

— Павел Борисович...

— Да, Мариночка. Ты уже готова? Мне зайти за тобой? — его голос сочился этой вязкой, собственнической любезностью.

— Нет! — я вскрикнула слишком поспешно, будто он мог материализоваться в моем кабинете прямо сейчас. — Я сегодня не смогу. Совсем не получится... Баба Маша, которая сидит с мамой, приболела и попросила прийти пораньше, чтобы я её сменила. А мама сейчас совсем тяжелая, вы же знаете... Извините, как-нибудь в другой раз.

В трубке повисла тишина. Тяжелая, зловещая. Я почти видела, как он там, в своем кабинете, медленно сужает глаза.

— Марина, — строгим, лишенным всякой игривости тоном произнес начальник. — Ты меня в последнее время очень сильно огорчаешь. Если ты не хочешь у нас работать — так и скажи. Я всё пойму.

Я отчаянно замотала головой, забыв, что он меня не видит.

— Нет, что вы! Я очень дорожу своим местом, вы же знаете, как это важно для меня.

— Тогда будь любезна: в субботу оставь все свои дела и удели начальству время. Договаривайся с кем хочешь, но чтобы в субботу вечером я видел тебя у себя дома. На всю ночь.

В глазах потемнело. Дыхание стало прерывистым. «На всю ночь». Сегодня вторник. У меня есть всего четыре дня. Смогу ли я? Ради мамы, ради лекарств, ради этой проклятой стабильности... Смогу ли я переступить через остатки собственной гордости?

— И еще, — добавил он, не давая мне опомниться. — С завтрашнего дня заступаешь в ночные смены. До пятницы. Думаю, не стоит напоминать молодому доктору, как подобает вести себя на дежурстве.

— Нет... — выдохнула я, глядя на пожелтевший пластик телефона.

Я чувствовала себя никчемной. Той самой слабой девчонкой, которая не умеет говорить «нет» и ломается под натиском таких, как Корольков. Но самым отвратительным было осознание того, что я не хочу, чтобы он был моим первым.

Наверное, сейчас это звучит дико: девственница в двадцать три года. Но когда мне было ходить на свидания? В коротких перерывах между бесконечной зубрежкой в меде и уходом за парализованной матерью? К тому же на мою фигуру никогда не выстраивалась очередь из желающих. В основном это были старые женатые мужички с кафедры, которые искали легкой интрижки на стороне и смотрели на меня как на удобный, безотказный вариант. А я мечтала совсем о другом. О том, что так и осталось просто мечтой.

— Вот и хорошо, девочка. Сейчас можешь ехать домой, отдыхать, — голос Королькова снова стал маслянистым, покровительственным. — И передай Леночке, пусть заглянет ко мне перед уходом. У нас с ней остались… рабочие вопросы.

Я повесила трубку. Рука ещё долго лежала на трубке, передавая пальцам холод пластика. Леночка. Наша «звездочка» медблока. Я знала, что она не просто не против «рабочих вопросов» с начальством — она их активно провоцировала. Короткий халат, расстёгнутая верхняя пуговица, вечное хихиканье в дежурке… Она не мучилась принципами. Для неё переспать с начальством было нормальной инвестицией в спокойную жизнь и премии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выходя из кабинета, я увидела её у зеркала. Лена подкрашивала губы яркой, вызывающе красной помадой, довольно рассматривая своё отражение.

— Лен, зайди к Павлу Борисовичу. Просил прямо сейчас, — бросила я, стараясь не смотреть ей в глаза.

Она мгновенно просияла, кинула помаду в карман и кокетливо поправила волосы.

— Ой, Мариночка, спасибо! Опять, небось, пересчитывать медикаменты будем, — она подмигнула мне, и в этом жесте было столько торжествующей стервозности, что меня едва не передернуло. Она упорхнула в сторону административного крыла, цокая каблуками, а я осталась стоять в пустом коридоре.

Мне стало до боли обидно. Почему для неё всё так просто? Шла, улыбнулась, легла — и получила бонусы. А я? Почему я должна платить собой за право просто делать свою работу, в то время как такие, как Леночка, торгуют собой с особым азартом?

На улице дождь сменился на ледяной туман. Я шла к проходной, и каждый шаг давался с трудом, будто к ногам привязали те самые двадцатилитровые канистры, которые сегодня таскал Марат. Марат... Теперь, когда Корольков фактически назначил цену за моё благополучие, само присутствие Климова в колонии становилось для меня взрывоопасным.

Я вышла за периметр, вдохнув такой долгожданный свежий воздух и увидела у ворот незнакомую черную машину. Явно стоящую как три моих квартиры. Из неё вышел Тимур Климов. Я сразу его узнала, тяжело не узнать, когда их лица мелькали в сводках новостей. Он стоял, прислонившись к капоту, и курил, глядя куда-то сквозь колючую проволоку.

Заметив меня, он отбросил сигарету и сделал шаг навстречу.

— Марина Сергеевна? — его голос был глубоким, очень похожим на голос Марата, но без той издевательской хрипотцы. — Узнали? Нам нужно поговорить. О моём брате.

Глава 7

Марат

Тим слов на ветер не бросал. Не успел я дочистить последний чан с вонючей жижей, как за мной пришел конвой. На этот раз обошлось без лишнего лая: сработал «волшебный пендель» сверху, и система нехотя, со скрипом, но провернулась в мою сторону.

— Климов, в стационар. На обследование. — бросил охранник, старательно отводя глаза.

Шли молча. Обычно эти ребята куда разговорчивее, но сейчас в коридорах медблока висела вязкая тишина, перебиваемая лишь резким запахом кварца. Я шел впереди, не сбавляя шага. Бок почти не беспокоил — так, легкое напоминание о том, что расслабляться здесь не стоит. Слишком быстро всё заживало.

— Жди здесь. Доктор сейчас подойдет, — конвоир указал на кушетку в приемном покое и зевнув, привалился плечом к косяку снаружи, оставив дверь открытой.

Я сел на край, вытянув ноги. После дня на пищеблоке руки превратились в мочалку. Глядя на них, я невольно подумал, что обязан выписать премию своей домработнице — если она вкалывает так же, то я просто эксплуататор. Хотелось смыть с себя этот день, а еще больше — увидеть «Пончика». Хоть какое-то развлечение.

В коридоре послышался знакомый перестук. Не цоканье каблуков, а мягкий, уверенный шаг. Я на секунду прикрыл глаза, выдыхая.

Дверь открылась, и вошла она. Волосы собраны в тугую косу, на лице — печать дикой усталости, а в глазах… Там было столько всего сразу, что мне захотелось встать и просто закрыть её собой от этого мира. Чисто по-человечески. Она выглядела так, будто по ней сегодня проехался КАМАЗ и судя по выражению лица, водитель еще и сдал назад.

— Климов? — Марина замерла, сжимая в руках медицинскую карту. Голос дрогнул, но она мгновенно взяла себя в руки. — Опять ты? Мне сказали, поступил тяжелый пациент.

Я криво усмехнулся, разглядывая её снизу вверх.

— Тяжелый — не то слово, Марина Сергеевна. Прямо скажем, неподъемный. Принимайте экспонат, пока не развалился.

Я заметил, как она сглотнула и как её взгляд непроизвольно метнулся к моему боку, скрытому под серой тканью робы. Переживает, девочка. Значит, не всё потеряно, с ней можно работать. В конце концов, я отлично понимал, ради чего я здесь нахожусь.

Я медленно поднялся. Без лишнего пафоса, просто встал вплотную, сокращая дистанцию до того предела, когда начинаешь чувствовать чужое тепло.

— Вид у тебя, Марина Сергеевна, паршивый. Ты вообще спишь? Или в этой колонии должность врача официально приравнена к медленному самоубийству?

— Тебя перевели в стационар на два дня. Распоряжение начальства, — она проигнорировала мой вопрос, переходя на официальный тон. — Будем наблюдать. Снимай робу, послушаю тебя.

Я начал медленно расстегивать пуговицы, не сводя с неё глаз. Скинув верхнюю одежду, я заметил, как Марина старательно отводит взгляд. Неудивительно. Я прекрасно знал, что она видит перед собой: рельефное, проработанное тело, кубики пресса и ту самую мужскую уверенность, которую не спрячешь под тюремной робой. Чертовски хорош — скрывать это было бы глупо.

Когда холодный металл фонендоскопа коснулся моей груди, я невольно затаил дыхание. Её пальцы, коснувшиеся моего плеча, были ледяными и заметно дрожали. Эта мелкая дрожь выдавала её с потрохами.

— Дыши, — скомандовала она, упорно рассматривая район моей ключицы, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

— Дышу, Марин. А ты? — я понизил голос до вкрадчивого шепота, сокращая те крохи пространства, что оставались между нами. — У тебя пульс такой, будто ты марафон бежала. Я вроде тебя сейчас не обижал. По крайней мере, сегодня.

Стетоскоп замер на моей груди, прямо над сердцем, которое в отличие от её собственного, стучало ровно и мощно. Я видел, как предательски дрогнула её нижняя губа. Один мой вопрос, одна эта интимная интонация — и вся её напускная бравада, которую она так старательно выстраивала, дала трещину. Она стояла слишком близко, и я чувствовал, как её личные проблемы, которые она притащила с собой в этот кабинет, начинают резонировать с моим собственным напряжением.

— Пульс… это от усталости, Климов, — она попыталась отстраниться.

— Ври больше, доктор, — я чуть наклонился к её уху. — Кого ты пытаешься обмануть? Себя или меня?

Эта девочка всегда была для меня слишком читаемой. Слишком открытой в своей беззащитности. Может, именно поэтому я цеплялся к ней в школе больше, чем к остальным? Гнобил, доводил до слез, вытаскивал на эмоции… Могло ли быть так, что я подсознательно просто искал с ней общения, не умея действовать иначе?

Она ведь не была похожа на моих одноклассниц. Марине не нужно было искать моего одобрения, она не заглядывала мне в рот и не пыталась втереться в компанию «избранных», чтобы просто постоять рядом. Я сейчас пытался вспомнить: видел ли я её хоть раз с кем-то? Был ли у неё парень или хотя бы подруга? В памяти всплывала только она одна — вечно с книжкой, вечно в стороне, как маленькая крепость, которую я зачем-то решил взять штурмом.

И если уж признавать, что я тот еще говнюк, то в своё оправдание могу сказать одно: я никогда не давал никому её обижать. Кроме себя. Любого, кто пытался вякнуть в её сторону или подшутить над её весом, я пресекал жестко и сразу. «Пончик» была моей личной территорией, моей персональной мишенью. И сейчас, глядя на то, как она дрожит под моим взглядом, я чувствовал, как этот древний инстинкт собственника просыпается с новой силой.

— Марат, отпусти, — прошептала она, пытаясь высвободить руку, но в её голосе не было приказа. Только мольба.

— Не отпущу, — я накрыл её ледяные пальцы своей ладонью, прижимая стетоскоп к своей груди так сильно, что она наверняка чувствовала каждый удар моего сердца. — Пока ты не скажешь, что тебя так перепахало. Ты на себя не похожа, Марин. Куда делась та зубастая докторша, которая при первой встрече сулила мне все кары небесные?

Она рванулась, на этот раз сильнее, и я разжал пальцы. Марина отступила к столу, судорожно хватая ртом воздух, будто ей не хватало кислорода.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Люди меняются, Климов, — она наконец подняла на меня взгляд, и в нем было столько горькой, взрослой иронии, что мне стало не по себе. — И я давно выросла из твоих школьных игр. Застёгивайся и иди в палату. Твоё время вышло.

— Марин, рассказывай, — я сложил руки на груди, нарочно подчеркивая, что с места не сдвинусь. — Никуда не уйду. Всё-таки не чужие люди.

Меня бесило её состояние. Просто вымораживало. По-хорошему, я должен был сейчас думать только об одном: как технично её охмурить, задрать этот белый халатик, приспустить форменные штанишки и пристроиться сзади, впечатывая в край стола. Но что-то внутри буксовало, не давая включить привычного хищника. Она правильно считала: я опять веду игру, прощупываю почву. Но сейчас, глядя на её побледневшее лицо, мне впервые за долгое время захотелось не брать, а дать. Помочь хоть чем-то, прикрыть, как тогда в лаборантской.

Марина вдруг резко выпрямилась, глубоко вдохнула, расправляя плечи, и направилась к двери. Я на секунду завис, глядя ей в спину. Секунда — и она снова строгий доктор, холодная и недосягаемая. Трансформация была пугающей: только что передо мной стояла живая, дрожащая женщина, а теперь — винтик системы.

Выйдя в коридор, она стала что-то негромко говорить охраннику. Голос звучал ровно, профессионально. Без лишней спешки — так отдают распоряжения люди, которые привыкли, что их слушаются беспрекословно.

Не прошло и пяти минут, как она зашла обратно, плотно прикрыв за собой дверь. Я за это время успел прокрутить в голове кучу сценариев: от того, что она реально решила за мою наглость упаковать меня в ШИЗО, до самых диких фантазий о том, как она сейчас защелкнет замок и сорвет с себя халатик, а дальше...

Марина остановилась у порога, не приближаясь.

— Конвой ушел на пост, — тихо произнесла она. — У нас есть час, пока они не начнут обход. Чай будешь, Климов?

Она усмехнулась — одними губами, горько и в то же время как-то отчаянно. Из меня будто разом выкачали весь воздух. Напряжение, которое я копил весь день, лопнуло, как перетянутая струна.

— Да ты, блять, издеваешься! — я заржал, не в силах сдержать дикого, животного облегчения. — Кофе, если можно. Крепкий, как твоя выдержка, Марина Сергеевна.

Я снова рухнул на кушетку, чувствуя, как мелко подрагивают мышцы. Этот час был подарком, которого я не ждал. Она прошла к небольшому шкафчику в углу, где у нее, видимо, был спрятан нехитрый быт дежурного врача. Спина прямая, движения четкие. Она достала две кружки, тут же зашумел старый чайник.

— Кофе только растворимый, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Другого в наш «санаторий» не завезли.

— Пойдет, — я не сводил с нее глаз. — После баланды мне и гудрон нектаром покажется.

Она обернулась, прислонившись к тумбочке, и в упор посмотрела на мой голый торс. На этот раз взгляд не скользил мимо — она изучала меня открыто, почти вызывающе, будто пытаясь найти в нынешнем Марате Климове того мальчишку, который когда-то превратил её жизнь в ад.

— Зачем ты это сделал? — спросила она вдруг, и я понял: речь не о Соколове и не о драке в подсобке. Речь о том, почему я вообще здесь, а не где-нибудь на вилле с видом на океан.

Я замолчал, рассматривая свои ладони. Рассказывать ей про брата, про Игнатьева, про то, как мы зачищали хвосты, чтобы семья спала спокойно? Это значило втянуть её еще глубже в то дерьмо, из которого я сам мечтал вылезти.

— Считай, что я решил сменить обстановку. Жизнь показалась слишком пресной, захотелось тюремной романтики, — подмигнул я ей.

Марина поставила передо мной кружку. Пар ударил в лицо, пахло чем-то дешевым, но сейчас это был самый лучший запах на свете.

— Врешь, Климов, — она села на стул напротив, обхватив свою чашку обеими руками. — Ты всегда врал красиво. Но сейчас... что-то изменилось.

Я отхлебнул горячее варево, чувствуя, как оно обжигает горло.

— В школе я был идиотом, Марин. Все мы взрослеем, только все в разное время.

Она кивнула, думая о чём-то своём. Тишина в кабинете стала другой — не давящей, а какой-то интимной, хрупкой, как первый лед. Я смотрел, как она греет руки о кружку, и понимал: сейчас между нами есть только этот чертов растворимый кофе и час, который утекает сквозь пальцы.

— А ты, Пончик? — тихо спросил я, нарушая молчание. — Ты ведь тоже изменилась. Почему ты здесь, в этой дыре, со своим красным дипломом? Только не ври мне про призвание спасать заблудшие души.

Она сделала глоток и посмотрела на меня в упор. В её взгляде было столько невысказанной боли, что мне захотелось отставить кружку и просто притянуть её к себе.

— Расскажи мне про мать, — я попал в точку, увидев, как дрогнули её ресницы. — Слышал ещё в школе, что ты одна её тянешь. Тяжело было?

Глава 8

Я сам не понял, зачем полез к ней в душу с этим вопросом. Наверное, потому что сам потерял мать слишком рано. Для меня и Каринки эта тема до сих пор оставалась единственным местом, где у нас не было брони. Только Тим, который успел пробыть с ней дольше всех и впитать ее тепло, как-то переварил эту потерю в себе, сделав ее частью своего стержня.

— По-разному бывает, — Марина задумчиво провела пальцем по ушку кружки.

Она делала это машинально, полностью погрузившись в свои мысли и не замечая, как я на нее реагирую. А мне хотелось, чтобы она продолжала. Ей явно было не с кем делить свою личную катастрофу, а то, что она там есть, было ясно и без похода к психолога.

— Но это все же лучше, чем если бы ее не было рядом, — она замолчала, подбирая слова, которые давались ей с явным трудом. — Иногда мне кажется, что я живу, только пока она дышит. Я настолько привыкла к этому состоянию, что просто не представляю, как это — проснуться и знать, что ее больше нет. Что от меня тогда останется?

Я коротко кивнул. Тут не нужны были лишние слова — я понимал ее на каком-то другом уровне.

— Ты все еще хочешь мне помочь? — она подняла на меня взгляд.

В эту секунду Марина будто стала меньше. В ее вопросе было столько вынужденного смирения, что казалось, она прямо сейчас ломает остатки своей гордости ради этого призрачного шанса.

— Да. У меня есть возможность тебе помочь. И я это сделаю.

Я накрыл ее ладонь своей. Она вздрогнула, будто между нами прошел разряд, но руку не убрала. Наоборот, спустя секунду ее пальцы едва заметно сжали мои в ответ. И в этом была вся она. Несмотря на белый халат и зубы, которые она научилась показывать, внутри это была все та же «Пончик» Марина — открытая и какая-то до чертиков настоящая.

На мгновение мне захотелось просто быть обычным парнем Маратом. Без этой робы, без уголовного дела и семейных обязательств. Просто затащить ее на последний ряд в кинотеатре и там, в темноте под шум трейлеров, впиться в ее губы. Изучать ее, раскрывать для себя, подчинять.

Но я быстро оборвал этот контакт, убирая руку. Я не просто Марат. Я — Климов, и от моих решений зависят десятки людей, которые годами шли с нами плечо к плечу. В нашей семье на счастье выписан только один билет, и он у Тима. А моя роль — быть тем, кто обеспечивает этот свет, оставаясь в тени.

— Говори, что нужно. Я передам через своих людей, всё решим, — я старался, чтобы голос звучал максимально буднично, без лишнего пафоса. — Сама понимаешь, здесь я пока связан по рукам и ногам, но парни на воле сделают всё как надо. Тем более… — я запнулся, чувствуя, как слова вязнут в горле. Извиняться я не привык, для Климовых это всегда было признаком слабости. Но сейчас я кожей чувствовал: ей это нужно. И мне, пожалуй, тоже.

Я неловко провел рукой по волосам, пытаясь подобрать формулировки, которые не звучали бы совсем уж жалко.

— В общем, я реально по-крупному облажался. Поступал как последний ублюдок, и сейчас это признаю. Прости меня, Пончик.

Её брови в удивлении поползли вверх. Я тут же поправился, чувствуя, как внутри ворочается глухое раздражение на самого себя:

— Марин, прости. Ну, что поделать? — я развел руками, криво усмехнувшись. — Дурак был. Малолетний, самоуверенный дебил.

— А сейчас? — тихо спросила она, глядя мне прямо в глаза.

— А сейчас я здесь. Рядом с тобой. И ты единственная в этом гадюшнике, кто разговаривает со мной по-человечески.

Марина на мгновение замерла, а потом, словно всё это время держала их наготове, достала листок и ручку. Она быстро набросала название препарата — оно мне ничего не говорила, в медицине я был полный ноль.

— Оно дорогое. Импортное, — добавила она, и я увидел, как густой румянец заливает её шею и щеки.

Она опустила глаза, и в этом жесте было столько настоящего, невыносимого стыда, что мне стало не по себе. Вспомнились девки, которых я перетрахал за эти годы — те просили всё, от Биркин до Картье, с такой легкостью, будто я им по жизни обязан. А здесь женщина просила жизнь для матери и едва не сгорала от унижения.

— Считай, они уже у тебя, — отрезал я, забирая листок. — Что-то ещё?

— Нет, — она затрясла головой, даже не глядя в мою сторону.

Но я не выдержал. Воздух в кабинете стал слишком плотным, тягучим. Моя ладонь сама собой потянулась к её лицу. Пальцы едва коснулись скулы — кожа была шелковой, прохладной. Марина замерла, задержала дыхание и прикрыла глаза. Я видел, как мелко подрагивают её ресницы. Сопротивления не было, и я повел пальцами ниже: по линии челюсти, к подбородку, спускаясь к шее. Под моими подушечками расцветали мурашки.

Она была такой нежной, такой чувственной, что внутри всё завязалось в тугой узел. Когда она выдохнула моё имя, это прозвучало не как протест, а как призыв моему «младшенькому» немедленно встать по стойке смирно.

— Марат…

— Да.

— Не надо.

Секунда — и наваждение исчезло. Кадык дернулся, я сам зажмурился, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Больше всего на свете мне сейчас хотелось сбросить с этого стола все её бумажки, сорвать халат и взять её прямо здесь, жестко и до конца. Но с ней так было нельзя. Я сам себя не узнавал: с каких это пор Марат Климов стал заботиться о чьих-то чувствах?

За дверью послышался тяжелые шаги. Марина отпрянула от меня так резко, будто я был под напряжением. Она судорожно дернула край халата, пытаясь вернуть себе вид строгого доктора, но раскрасневшиеся щеки и сбившееся дыхание выдавали её с потрохами.

Дверь распахнулась без стука. В кабинет ввалился мужик. От него за метр несло перегаром. Китель нараспашку, фуражка чуть набок — типичный маменькин диктатор.

Он обвел кабинет мутным взглядом, и когда его глаза сфокусировались на мне — полуголом, стоящем вплотную к Марине, — по его лицу разлилась нехорошая, хищная усмешка.

— О как… — протянул он. — Климов. Наш «особый пассажир». Всё никак не надышишься стационарным воздухом?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Полковник прошел в центр кабинета, полностью игнорируя меня, и остановился прямо перед Мариной. Он сократил дистанцию так бесцеремонно, что я почувствовал, как внутри меня начинает закипать привычная ярость. Когда покушаются на моё.

— Что, Марина Сергеевна, — он лениво мазнул взглядом по её фигуре, задерживаясь на груди чуть дольше, чем позволяли приличия. — Тщательный осмотр проводите? Не слишком ли поздно?

Он потянулся к ней и нагло, по-хозяйски взял за подбородок, заставляя смотреть на себя. Марина замерла, её плечи мелко задрожали. Я видел, как она сжалась под его пальцами, и это зрелище вызвало у меня такой приступ злости, какого я не испытывал никогда. Этот хрен в погонах трогал её так, будто она была его личной вещью.

— Ты не забыла про наш уговор, девочка? — пробасил он ей почти в губы. — Суббота уже скоро. Лекарства твои я подготовил. Ждут, когда ты за ними придешь. На всю ночь, как договаривались.

Я стоял в двух шагах, и картинка сложилась мгновенно. Свинья в полковничьих погонах покупает её за таблетки для матери. Чистый, неприкрытый шантаж. В башке зашумело, пальцы сами собой сжались в кулаки. Мне было плевать, сколько у него звезд на погонах и сколько конвоиров за дверью. В ту секунду я готов был свернуть ему шею прямо здесь.

— Климов, рожу попроще сделай! — рявкнул он, наконец соизволив обернуться ко мне. — И пошел вон в палату. Живо! Пока я не передумал и не отправил тебя в ШИЗО до конца срока за нарушение режима.

Я не двинулся с места. Мой взгляд встретился с его заплывшими глазами. Он даже не считал меня угрозой. Для него я был просто мусором под ногами.

— Марат, иди, — тихо, почти одними губами прошептала Марина. В её глазах была такая мольба, что я заставил себя выдохнуть.

Я медленно натянул куртку робы, не сводя с этого борова глаз. Уйти сейчас означало оставить её с ним. Остаться — значило погубить обоих. Я нащупал в кармане скомканный листок с названием лекарств.

— До встречи, Марина Сергеевна, — бросил я, намеренно подчеркивая её имя.

Проходя мимо полковника, я задел его плечом. Совсем чуть-чуть, на грани, но достаточно, чтобы он почувствовал: я не боюсь. Его перегарный выдох ударил мне в лицо, но я уже шагнул в коридор.

Дверь за моей спиной закрылась, отрезая её от меня. И в это мгновение я ненавидел себя. Эти стены. Это состояние беспомощности. Никогда этого не испытывал и это было настолько ничтожным, что хотелось кричать. Я здесь точно не останусь. Ни о каких двух годах, не могло идти и речи.

Глава 9

Стыд. Это было первое и самое острое, что я почувствовала, когда в дверях вырос полковник. Липкий, удушливый стыд перед Климовым. За то, что замерла безвольной куклой. За то, что не нашла в себе сил ни на слово, ни на жест протеста. Я чувствовала себя абсолютно бесхребетной.

Марат вышел, и этот хлопок двери сработал как спусковой крючок. Пелена спала. Ярость на саму себя и на абсурдность ситуации вытеснила всё остальное. Хватит. Я больше не собиралась покорно проглатывать всё, что мне навязывали под видом «благотворительности».

— Я увольняюсь, — мой голос прозвучал на удивление твердо.

Начальник, кажется, мгновенно протрезвел. Его руки — тяжелые, по-хозяйски омерзительные — наконец выпустили мой подбородок. Я тут же отступила, жадно вдыхая воздух, которого в кабинете внезапно стало катастрофически мало. Его прикосновения в корне отличались от того, что позволял себе Климов.

Полковник медленно подошел к столу. Его взгляд на секунду замер на двух кружках, стоявших рядом — немой улике нашего с Маратом разговора. Он мазнул по ним глазами, будто отбрасывая в сторону всё, что было сказано до этого.

— Нет, — бросил он, не оборачиваясь.

— Что значит «нет»? — я уставилась на его затылок, уже не скрывая своего раздражения.

В голове пульсировала только одна мысль: если Марат действительно поможет с препаратами, мне больше не за чем здесь оставаться. Я найду работу в любой другой клинике, где не нужно будет каждое утро собирать свою психику по кусочкам.

Он обернулся, и маска слетела. Теперь он смотрел на меня как садист, упиваясь своей властью.

— Хочешь уволиться? Тогда для начала отработай положенные две недели. И верни все средства, что я на тебя потратил. Если ты, девочка, думаешь, что я здесь занимаюсь благотворительностью, то ты крупно ошиблась.

Он обвел коротким жестом помещение медблока, намеренно задерживая палец на кружках.

— И чтобы вот этого я больше не видел. Если не хочешь загреметь по двести восемьдесят пятой за превышение и лишиться права на медицинскую деятельность навсегда.

Какая же мразь. Внутри всё похолодело от осознания, как умело он прикидывался «добрым дядечкой». Все эти речи о том, что люди должны помогать друг другу, о сочувствии к больной матери — всё было лишь наживкой.

— Я вас услышала, — отчеканила я, сжимая кулаки. — Заявление будет лежать у вас на столе завтра утром.

Единственное, что еще могло удерживать меня в этом месте — это Климов. Черт бы его побрал. Лучше бы он вообще не появлялся в моей жизни. Еще и Тимур, его брат, как назло попросил за ним «присмотреть». Будто знал, что Марат обязательно влипнет в историю.

Зная Марата слишком долго, я не сомневалась — так и будет. Он не умеет иначе. И что станет с ним, если меня не будет рядом? Сейчас у меня была хоть какая-то возможность его страховать, а после увольнения я стану для системы никем. Да и ему, положа руку на сердце, я была не особо нужна — просто временное развлечение в казенных стенах.

Прошло несколько часов, после ухода Королькова. Я заполнила гору журналов, проверила назначения и дважды пересчитала ампулы в сейфе — просто чтобы занять руки и не давать мыслям возвращаться к полковнику.

Я механически протерла спиртовой салфеткой руки, глядя на то, как дрожат пальцы. Нужно было успокоиться. Взять себя в руки. На часах было начало третьего. Я набрала в шприц обычные витамины — просто чтобы иметь легальный повод зайти в палату, если дежурный решит проверить пост.

— Сержант, откройте вторую. Плановое назначение, — бросила я конвоиру, не глядя в его сторону.

Тот нехотя поднялся, звякнул связкой ключей. Тяжелая дверь поддалась с коротким металлическим скрежетом.

В палате было темно, только полоса света из коридора рассекала бетонный пол. Марат лежал на узкой койке, закинув руки под голову. В слабом свете его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, жесткая линия челюсти. Даже во сне он не расслаблялся: между бровей залегла глубокая складка, будто он продолжал вести какой-то изнурительный спор с самим собой.

Я подошла вплотную, почти не дыша. Шприц так и остался в кармане халата. Смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Тот мальчишка, который когда-то превращал мою жизнь в кошмар, окончательно стерся, уступив место этому человеку. Опасному, изломанному, но такому нужному.

Я понимала — это край. За дверью остались устав, правила и тюремный срок. Но рука сама потянулась к нему. Пальцы едва коснулись жестких волос на виске, я провела ладонью выше, чувствуя его жар. Всё, что я годами душила в себе, сорвалось с цепи. Просто дикое, неуправляемое желание. Страшное и такое новое.

Марат открыл глаза мгновенно. Никакого сонного замешательства — резкий, сфокусированный взгляд. Он перехватил мою руку у самого лица, но не оттолкнул. Наоборот — его пальцы жестко и властно обхватили моё запястье, прижимая мою ладонь к своей колючей щеке.

— Не спится, доктор? — его голос прозвучал так низко, что я почувствовала вибрацию в собственной груди.

— Пришла укол сделать… — выдохнула я, пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу профессионального тона.

— Ври больше, Марин, — он чуть сузил глаза, не выпуская моей руки. — Ты пришла за другим.

Он рывком потянул меня на себя, заставляя сесть на край узкой кушетки. Расстояние между нами сократилось до предела. Я чувствовала жар его тела, видела, как дёрнулся кадык на его шее и поняла, что сопротивляться бесполезно.

— Ты же понимаешь, что нам нельзя? — прошептала я, когда его губы оказались в сантиметре от моих.

— Плевать, — отрезал он.

Марат не просто целовал — он забирал меня целиком, не оставляя шанса на вменяемую мысль. Его язык ворвался в мой рот, по-хозяйски сминая любое сопротивление и выбивая из легких остатки кислорода. Я не выдержала и тихо застонала, теряя опору под ногами, и этот звук тут же утонул в его требовательном вздохе.

Его ладони, горячие и тяжелые, собственническим жестом легли на мои бёдра, сминая ткань медицинских брюк и с силой вжимая меня в себя. Пальцы до боли впились в кожу, фиксируя, не давая отстраниться. Я чувствовала его эрекцию, упирающуюся мне в бедро — твёрдую и внушительную.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Одна его рука рванулась вверх, пробираясь под халат. Пальцы грубо, но с какой-то первобытной точностью ухватили мою грудь. Когда он начал настойчиво мять её, я почувствовала, как по телу прошла волна возбуждения, от которой заложило уши.

Я задохнулась, чувствуя, как соски мгновенно затвердели, превращаясь в две точки невыносимой чувствительности под его ладонью. Каждый его нажим отзывался внизу живота тягучим, пульсирующим жаром. В горле пересохло, а между ног стало нестерпимо горячо.

Это было безумие. Прямо здесь, в палате, под прицелом охраны находящейся за дверью. Но в ту секунду мне было плевать. Я только сильнее вцепилась в его плечи, прогибаясь в спине и подставляясь под его жадные поцелуи.

Марат действовал быстро, не оставляя времени на раздумья. Его пальцы рванули верхние пуговицы моего халата, и я услышала, как одна из них с тихим стуком отлетела куда-то в темноту. Горячая ладонь скользнула под ткань, сминая грудь, заставляя меня тянутся навстречу этой грубой ласке. Соски болезненно тёрлись о кружево бюстгальтера, а внизу живота начал натягиваться узел, который вот-вот должен был лопнуть.

— Марин… — выдохнул он мне в шею, обжигая кожу своим дыханием.

Он перехватил мою руку и властно потянул её вниз. Его пальцы переплелись с моими, направляя их к поясу своих штанов. Когда моя ладонь накрыла его огромный, пульсирующий член, едва сдерживаемый грубой тканью брюк, я едва не вскрикнула. Он был раскаленным, твердым как сталь, и я чувствовала каждый удар его бешеного пульса прямо под своими пальцами.

Марат глухо застонал мне в губы, вжимая мою руку в себя, показывая, насколько сильно он меня хочет. В этот момент я отчетливо ощутила, как мои трусики стали совсем влажными, пропитываясь желанием, которое больше невозможно было игнорировать. Я была готова на всё: прямо здесь, на этой узкой койке, хоть под прицелом камер — плевать.

И в этот момент тишину коридора разорвал резкий звук. Скрип ножек стула о бетонный пол.

Мы замерли одновременно, как по команде. Сердце ухнуло куда-то в пятки. В коридоре послышались тяжелые, размеренные шаги охранника. Он не просто шел — он направлялся к нашей двери, и звук его берцев приближался с каждой секундой.

— Климов, ты там не сдох? — раздался за дверью ленивый голос сержанта. — Доктор, вы скоро? Пять минут прошло.

Марат нехотя разжал пальцы, его дыхание всё еще было рваным и тяжелым. Он прислонился лбом к моему плечу, пытаясь справиться с собой. Я судорожно начала заплетающимися пальцами застегивать халат, чувствуя, как по телу проходит лихорадочный озноб от осознания того, насколько близко мы были к тому, чтобы всё испортить.

Глава 10

Марат

Тянусь к её губам в последний раз, властно прижимая её к себе, ладонью фиксируя шею. Пальцы чувствуют бешеный пульс на её горле. Но она уже словно камень: мышцы напряжены, а от недавнего порыва,того самого, когда она сама тянулась ко мне, не осталось и следа. Хочется встряхнуть её и прорычать: «Девочка, выключи ты эти шестерёнки в своей голове хоть на миг! Просто живи. Чувствуй».

— Малышка. — выдыхаю ей в самые губы.

Моё тело вибрирует. Её запах — смесь чего-то дразняще-сладкого — вышибает всю мою выдержку. Время играет против нас, но я всё равно углубляю поцелуй, пробуя её на вкус, как в последний раз.

Отстраняюсь. Она не смотрит на меня. Щеки пылают, ресницы мелко дрожат. Девочка моя. Ведь моя же? Сейчас — абсолютно точно. Раньше я гнобил её за каждый лишний килограмм, а теперь готов перегрызть глотку любому, кто на неё только посмотрит.

— Придешь сегодня? — мой голос звучит как приказ.

— Мне нужно домой... хоть немного поспать, маму проверить. А потом в ночную смену, — голос неуверенный, ломаный, будто она сама сомневается, что это хорошая идея.

Правильно, сомневайся. Я — не тот, кто тебе нужен. Худший выбор, который только может сделать такая хорошенькая, прилежная девочка. Твоя жизнь всегда была параллельной моей, чистой, правильной, настолько далекой от моей грязи, что сейчас мне хочется выть от этой разницы. Но вместе с тем во мне просыпается первобытное желание — показать тебе другой мир. Тот, где нет бесконечных «должна» и «нужно». Тот, в котором есть время для отдыха, для бешеного наслаждения и чёрт побери, для секса, от которого дрожат колени.

Мысли снова сворачивают не туда — в её присутствии по-другому не бывает. Мать. Я помню своё обещание. Несмотря на то, что я заперт, мои руки на воле всё еще длинные. У меня в подчинении недавно появился толковый парень, Денис. Он из тех, кто делает дело без лишних вопросов — отлично выручил нас, когда жена брата попала в лапы к своему сумасшедшему папаше. Нужно немедленно выходить на связь, поручить ему присмотр за Мариной.

Можете считать меня параноиком, но в нашем бизнесе выживают только те, у кого чуйка работает 24/7. А сейчас внутри всё зудит от недоброго предчувствия. Да и её матери явно не помешала бы квалифицированная сиделка, а не эта вымотанная девчонка, которая засыпает на ходу.

— Ручка есть? — мой голос звучит по-тюремному сухо, не терпя возражений.

Она молча достает из кармана халата блокнот со стикерами. Быстро, почти не глядя, царапаю номер Дена и всовываю листок ей в ладонь. Не сдерживаюсь — с силой сжимаю её маленький кулачок. Пальчики мягкие, пухленькие, кожа нежная, как шелк... И вся она такая ладная, уютная.

В голове всплывает школа. Как я мог раньше этого не замечать? Или замечал, просто у нас, мужиков, есть свои «стандарты», привитые обществом. Мы же как самцы — выбираем картинку из журнала, «здоровый прайд». Если девушка полная, в глазах малолеток это уже патология. И я, как вожак своей дворовой банды, не мог позволить себе быть с ней. Типа, где я — и где она, этот «Пончик». Каким же я был придурком.

А теперь, сидя здесь, за решеткой, где всё наносное слетает шелухой, я смотрю на неё и понимаю: какая же это всё дурь. Сейчас я готов скулить, как цепной пес, лишь бы она снова коснулась меня своими пухленькими пальчиками.

— Позвонишь по этому номеру. Скажешь — от Марата. Мне нужно, чтобы он вышел на связь. Брату — ни слова, у него свои методы, нам они сейчас не нужны. Пересменка у вас с восьми до девяти — в это время я буду у телефона. Поняла?

Она удивленно вскидывает брови.

— У всего есть цена, малыш, — усмехаюсь я и не удержавшись, снова ловлю её за подбородок. — Будь осторожной.

Странное, почти болезненное чувство собственничества разрастается в груди.

— Беги. Жду тебя сегодня. Постараюсь договориться, чтобы нам дали больше времени.

Она смущенно отводит взгляд, дыхание сбито.

— Марат...

— Давай, Пончик. А то охранник там уже с ума сходит — мы на такой долгий разговор не договаривались. Переживает, как бы я тебя не съел.

Она срывается с места, даже не попрощавшись. А я жадно провожаю взглядом её бедра под белым халатом. Аппетитная, тяжелая, упругая задница. В голове один сценарий: отшлепать её до малиновых разводов, а потом впиться ртом в её мягкую, уже влажную, готовую только для меня киску.

В паху стреляет невыносимой, тупой болью. Член стоит колом, напоминая, в какой я на самом деле жопе оказался.

— Ничего, красавчик, — цежу сквозь зубы, поправляя стояк, через ткань робы. — Терпи. Наступит и на нашей улице праздник.

Но праздника, как говорится, не предвиделось. К вечеру я узнаю, что Марина не вышла на смену.

Дену я успел маякнуть, чтобы приглядывал за ней. Она всё же набрала его, передала то, что я просил — значит, не струсила, не выкинула листок. Но почему тогда её нет на рабочем месте? Ночь проходит в адовой топке, стены камеры будто смыкаются, выжимая из меня воздух. Беспомощность — самое паршивое чувство для такого, как я. То, что я заперт в этой бетонной коробке, пока она где-то там, одна, выкручивает нервы в канаты.

Не выдерживаю. Подрываюсь с койки, игнорируя правила и иду к вертухаю, с которым у меня давно налажен «деловой контакт». Не за «спасибо», разумеется — Ден уже занес ему столько, что этот пес должен был вылизать пол в моей камере. Сумма была обещана за то, чтобы я провел эту ночь с Мариной в пустой санчасти. Без камер. Без лишних ушей.

— Здарова, — прислоняюсь к косяку дежурки, глядя, как парень подскакивает, едва не выронив кроссворд.

— Климов, мать твою! Ты какого черта здесь? Марш в палату, пока проверку не объявили!

— Телефон. — протягиваю руку, не сводя с него тяжелого взгляда.

— Ты совсем охренел? Ты че, бессмертный? У меня смена, Климов! Если спалят — я поеду в соседнюю камеру!

— Тебе мало заплатили? — подаюсь вперед, нависая над ним всей своей массой. — Так я увеличу. Вдвое?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он багровеет, ноздри раздуваются от жадности, хотя он пытается корчить из себя честного, мать твою.

— Втрое? — хмыкаю, видя, как в его глазах загорается этот мерзкий блеск.

Продажные твари. Все до одного. Просто у каждого своя цена и своя точка излома. Он дрожащими руками лезет в карман своей формы и передаёт мне трубку. Быстро, сбиваясь на матах, набираю Дена.

— Говори. Живо. Где она?

— Марат... — голос Дена на том конце звучит так, будто он сам только что вышел из-под обстрела. — Плохие новости. Мать её... скончалась сегодня вечером. Сердце не выдержало. Марина твоя... она в клочья, брат. В морге была, сейчас дома заперлась. Рыдает так, что соседи полицию вызывали. Никого не впускает. Я пытался.

Мир вокруг меня замирает. Перед глазами только её лицо. Тот самый «Пончик», над которым я ржал, заставляя её рыдать в туалете. Та самая девочка, которую я сейчас, спустя годы, хотел снова втянуть в свои грязные игры.

Молодец, Марат.

Обещал сиделку, лекарства... а в итоге она одна в пустой квартире, один на один со своим горем, а я — здесь. Вина затапливает легкие, мешая дышать. Она потеряла единственного близкого человека, пока я мечтал, как буду трахать её аппетитное тело на узкой койке в санчасти.

— Ден, слушай сюда, — цежу я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Найди лучшую ритуальную контору. Похороны — по высшему разряду. Море цветов, лучшее место. Я всё покрою. Слышишь? Не отходи от неё ни на шаг.

Возвращаю трубку вертухаю. Тот что-то пытается вякнуть про «время вышло», но натыкается на мой взгляд и просто затыкается, вжимаясь в стул.

Иду в камеру. Теперь желание только одно... Прижать её к себе, уткнуться носом в макушку и сказать, что всё будет хорошо. Что я рядом. Зная, что у неё больше нет никого... Совсем.

— Сука... — бью кулаком в стену.

Глухой удар, крошка известки сыплется на пол, но я не чувствую боли.

Я смотрю на свои руки в тусклом свете дежурных ламп — грубые, в шрамах, привыкшие брать своё силой, ломать чужие судьбы и сжимать рукоять ствола. Смогут ли они быть достаточно нежными для этой девочки? Не сломаю ли я её окончательно?

Смогу ли я вообще быть с ней? Задержаться надолго, пустить корни? Учитывая мой послужной список из бесконечной вереницы продажных баб, чьи имена я забывал на следующее утро. Те были понятными, удобными, временными. Но с Мариной так нельзя. С ней нельзя «на одну ночь» — я это ещё в школе понимал, где-то на подкорке. Она — та, ради которой нужно меняться. Та, которую либо бережешь как святыню, либо уничтожаешь до основания. Третьего не дано.

— Потерпи, Пончик, — шепчу я, прислонившись лбом к холодному камню стены. — Только не ломайся там без меня.

Глава 11

Марина

Дни тянулись как один бесконечный, затяжной кошмар, из которого невозможно было выбраться, сколько бы я ни зажмуривалась. Четыре дня пустоты, застывшего времени и ледяного безмолвия. Ровно столько мне потребовалось, чтобы просто сделать первый полноценный вдох и наконец свыкнуться с чудовищным, выжигающим изнутри осознанием: моей любимой мамочки больше нет. Эта мысль острым осколком застряла где-то в горле, не давая ни кричать, ни плакать, превращая каждое моё движение в пытку.

Работу я поставила на паузу, взяв отпуск за свой счет — просто не представляла, как смогу лечить людей, когда сама рассыпаюсь на части. Марат, даже находясь за решеткой, не оставил меня один на один с бедой. Он окружил меня такой ощутимой, почти осязаемой заботой, что я кожей чувствовала его присутствие. Рядом со мной постоянно находился Денис — угрюмый, темноволосый парень, приставленный Маратом: он не отсвечивал, не лез в душу с ненужным сочувствием, но и не давал совершить глупость, просто присутствуя рядом как немой гарант моей безопасности. За всё — от продуктов до организации церемонии — платил Климов. У меня не было сил сопротивляться его властной опеке, да и честно говоря, я была бесконечно благодарна ему за эту помощь там, где он физически не мог подставить мне свое плечо.

Похороны прошли пугающе спокойно, словно в замедленной съемке. Соседи. Баба Маша, которая сама едва держалась на ногах... Её дрожащий голос до сих пор звенит у меня в ушах:

— Как же жалко, Мариночка... Такая молодая ещё, жить бы да жить. Внуков нянчить, увидеть, как ты под венец идешь.

Я молчала, глотая вязкую горечь. Мама была самым светлым человеком в моей жизни. Она всегда, вопреки здравому смыслу, искала в людях крупицу добра, даже там, где её просто не могло быть по определению. Кажется, эта её черта — видеть свет в кромешной тьме — передалась и мне, став моим проклятием и спасением одновременно.

Отец тоже явился. Как только совести хватило показаться мне на глаза? Он не просто пришел, а притащил с собой свою любовницу, словно это был повод для знакомства. Поминки проходили в дорогом ресторане, который полностью оплатил Марат, и эти двое нажрались так быстро и бесстыдно, что на них было тошно смотреть. Внутри всё выгорало от мерзкого осознания: я — его дочь. В моих венах течет та же кровь, что и в этом опустившемся человеке.

Хорошо, что Денис не стал церемониться. Не дожидаясь, пока эта пьяная попойка окончательно осквернит память мамы, он просто взял отца за шкирку и выставил их вон, полностью игнорируя захлебывающиеся, бессвязные крики.

Королькову я намеренно запретила приезжать. Сказала только: «Рассчитаюсь, когда смогу». Не хотела видеть его скользкую улыбку здесь. Не сейчас, когда я была оголена до самого основания.

Марат позвонил ночью, сразу после похорон. Я не спала — сидела на диване в полной темноте, сжимая в руках телефон. Наверное, я ждала его звонка каждую секунду. В тот момент я уже тысячу раз пожалела, что взяла отпуск. Мне отчаянно, до дрожи в пальцах, хотелось сорваться в колонию, вызвать Климова на осмотр в мой кабинет, просто чтобы уткнуться лбом в его каменное плечо. Разреветься, как маленькая девочка, и признаться: «Марат, я не вывожу. Я больше не хочу... Не могу быть сильной».

Мне просто хотелось, чтобы кто-то наконец взял за меня ответственность. Оберегал и любил, просто потому что я — это я. Не давал в обиду этому жестокому миру. И кажется, единственный человек, способный на это, находился сейчас далеко от меня, за тюремной решёткой.

— Привет, — его голос был хриплым, прокуренным. Я отчетливо услышала, как он глубоко затянулся на том конце провода.

— Ты куришь? — глупо спросила я. От него всегда пахло чем-то мужским, резким, но сигаретного дыма я не чувствовала от него никогда.

— Есть такое. Ты против?

— Нет, — я покачала головой, глядя в темноту квартиры. — Просто раньше не замечала.

Интересно, он всегда скрывал это или так сильно переживает из-за меня? Эта мысль заставила сердце биться чаще, напоминая, что оно всё ещё живое, хотя из него только что вырвали огромный кусок.

— Держишься? — коротко бросил он, но в этом одном слове было больше искреннего участия, чем во всех дежурных соболезнованиях.

— Стараюсь. Но как-то плохо получается, Марат.

— Всё будет хорошо, Пончик. Слышишь меня? Просто поверь, — его голос стал непривычно мягким. — С каждым годом боль будет не такой невыносимой. Она никуда не денется, просто станет как старый шрам или ноющая на погоду рана. С этим можно жить, Мариш. Обещаю.

Я прикрыла глаза, впитывая каждое его слово. Он не отделывался дешевыми фразами о том, что «время лечит». Марат знал: время не лечит — оно лишь затягивает дыру в груди грубой коркой. И от того, что он понимал масштаб моего личного апокалипсиса, мне впервые за эти дни, стало чуть легче дышать.

Я прикрыла глаза, и перед мысленным взором тут же всплыло его лицо: жёстко очерченные скулы и этот его особенный, сканирующий взгляд. Марат всегда мастерски играл роль «своего парня» — расслабленного, ироничного, но только с теми, кого подпускал близко. Я помнила, каким он был с братом и знала, какой ледяной стеной он оборачивался к чужим. Успела ли я пробить эту броню? Стала ли я для него той самой, избранной?

— Марат?

— Да.

— Скажи честно… — я замялась, закусив губу. Мне жизненно важно было знать правду сейчас, когда почва ушла из-под ног. — Ты думал обо мне хоть раз... после школы? До того, как оказался в колонии?

Тишина в трубке показалась мучительно долгой. Я слышала только его тяжелый выдох.

— Видел тебя пару раз, — наконец произнес он, и голос стал еще глубже. — Не то чтобы специально караулил... просто тачка сама оказывалась в районе нашей школы. А там через дорогу твой дом. Наверное, это просто дурацкая привычка...

Он замолчал, но я чувствовала, что за этим «просто привычка» скрывается гораздо больше, чем он готов признать вслух.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Видел, как ты шла после универа. Вся такая сосредоточенная, нахмуренная, в своих мыслях. Хотелось высунуться из окна и крикнуть: «Пончик, опять голодная?» — он коротко рассмеялся, и я невольно улыбнулась, представив эту картину. — Но так и не решился. Знаешь, те школьные годы... они кажутся лучшими в моей жизни. Дальше пошла одна грязь. Это считается за то, что я о тебе думал?

— Пожалуй, да, — прошептала я.

— Как думаешь... — он откашлялся, и я почувствовала, как трудно ему даются слова. — У нас есть шанс? Быть вместе по-настоящему... Со всеми вытекающими.

Я замолчала, прижимая телефон к уху так сильно, будто связь могла оборваться в любую секунду. Шанс у заключённого и его врача? У мучителя и его бывшей жертвы? У двух людей из абсолютно разных миров, которых связывало только общее школьное прошлое и эта странная, болезненная тяга?

Я не была из робкого десятка и не собиралась увиливать. Время для признаний было, мягко говоря, неподходящим, но я больше не хотела откладывать свою жизнь «на верхнюю полку». Мама всегда хотела, чтобы я была счастлива. И сейчас, глядя на закрытую дверь её комнаты, я понимала: счастье — это не отсутствие боли, а когда рядом есть тот, кто готов разделить её с тобой до самого конца.

— Всё зависит от того, насколько сильно этого хотят оба, — мой голос дрогнул, но прозвучал твердо. — Я думаю, шанс есть всегда.

В голове возник образ Марата: я буквально видела, как он там, в темноте казенных стен, прикрывает глаза и с облегчением прислоняется затылком к холодному бетону. Мы были далеко друг от друга, разделенные километрами и колючей проволокой, но в эту минуту я впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой.

— Тогда дождись меня, Мариш... Сможешь? — его голос стал тише, в нем прорезалась несвойственная ему, почти пугающая неуверенность. — Знаю, я не имею права просить о таком, учитывая всё, что между нами было...

Я перебила его, не давая скатиться в самобичевание и разрушить этот хрупкий, хрустальный момент.

— Дождусь. Я умею ждать, Марат, в этом можешь не сомневаться.

Я закрыла глаза, слушая его размеренное дыхание — оно успокаивало лучше любых таблеток, выравнивая мой собственный пульс.

— Расскажи мне что-нибудь... — попросила я шепотом, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. — Я так устала, Марат. Хочу просто закрыть глаза и заснуть под твой голос.

— Давай я лучше спою? — неожиданно предложил он и в его тоне промелькнуло что-то забытое, из той, прошлой жизни. Когда мама была ещё жива и полна сил.

— Давай, — эхом отозвалась я. — В школе у тебя это отлично получалось. Помнишь свою черную гитару? Ты еще хвастался на каждом углу, что отец привез её для тебя, специально из Америки.

— Ничего я не хвастался, — буркнул он, и в этой короткой, почти обиженной фразе вдруг на мгновение проглянул тот самый задиристый мальчишка. Мой одноклассник. Моя первая, тщательно скрываемая любовь.

— Не дуйся. Просто пой, Климов.

В трубке повисла короткая пауза. Я отчетливо услышала, как он глубоко выдохнул, настраиваясь, словно этот шаг — открыться мне таким — давался ему труднее, чем любой открытый конфликт или тюремная стычка. И он запел.

Тихо, почти вполголоса, но его хриплый, бархатный, обволакивающий голос мгновенно заполнил всё пространство моей пустой квартиры. Казалось, стены раздвинулись, и давящая тьма перестала быть враждебной, превращаясь в защитный кокон.

— Привет, я тебя очень ждал... — начал он, и я почувствовала, как по коже колючей волной пробежали мурашки. — Я ждал, когда город уснёт. Когда опустеет вокзал и время придёт.

Я затаила дыхание, боясь даже пошевелиться, чтобы не разрушить момент. Этот самоуверенный, опасный, порой невыносимо жесткий мужчина пел сейчас так, будто каждое слово было его личной исповедью. В его хрипе слышалось всё сразу: и извинение перед той маленькой девочкой, которую он когда-то доводил до слез в школьных коридорах, и негласная клятва этой взрослой женщине, которая сейчас буквально захлебывалась в своем личном горе. Он не просто пел — он закрывал меня собой от всего мира.

— Привет, я тебя жду давно. Я столько с собою взял. Вот море и вот вино. Вот берег и вот причал...

Марат продолжал петь, и в его хриплом исполнении песня группы «Комната культуры» перестала быть просто популярным треком из радиоэфира. Каждое слово, пропитанное горечью крепких сигарет и тяжестью бесконечного ожидания за колючей проволокой, било наотмашь, прошивая мое израненное сердце насквозь.

— Дай мне влюбиться в тебя. Дай на тебя посмотреть. Пусть улицы снова не спят. Мы вместе встречаем рассвет...

Я слушала его, забившись в самый угол дивана, подтянув колени к подбородку. Слова песни ложились на душу, как прохладная целебная мазь на открытую, кровоточащую рану. Я мельком слышала этот мотив по радио раньше и тогда подумала, что это просто красивая мелодия. Но сейчас... сейчас это был сакральный знак. Словно мама, наблюдая за мной откуда-то сверху, пыталась через этот хриплый голос дотянуться до моего сердца и дать понять: всё будет хорошо. Это не было случайностью. Каждое слово песни, каждый вдох Марата в трубке казались её безмолвным благословением. Будто она сама передала мою руку в его ладонь, зная, что только он сможет удержать меня над пропастью.

— Я столько хотел сказать. Слова как страницы листал. Чтоб просто молчать...

Его голос вибрировал в динамике, заставляя моё тело стать ватным и податливым. Острая боль отступала, уступая место тяжелой, вязкой и такой необходимой мне сейчас неге.

Последнее, что донеслось до моего сознания перед тем, как я провалилась в глубокий, целительный сон — это был его низкий, почти интимный шепот, летящий ко мне сквозь километры, бетонные стены и запреты:

— Как же тебя я люблю... Сквозь ветер и дым сигарет...Спи, Пончик. Я здесь. Я рядом.

Когда утром первый робкий луч солнца коснулся моего лица, я не сразу поняла, где нахожусь. Первым делом я схватила телефон, экран которого всё еще светился в полумраке и заглянула в журнал вызовов.

Дыхание перехватило: входящий звонок длился еще сорок минут после того, как я перестала отвечать и провалилась в сон. Он не нажал «отбой». Всё это время, пока я спала, он просто слушал моё ровное дыхание, невидимо охраняя мой покой из своей тесной, холодной камеры. Он не ушел, не оборвал эту тонкую нить связи. Он оставался со мной до самой последней секунды, пока звонок не прервался.

В этот момент в груди что-то окончательно встало на свои места. Я поняла: такого Марата я готова ждать хоть вечность. Наверное, я и ждала его всю свою жизнь, сама того не осознавая, пряча это чувство за старыми обидами и напускным безразличием. Теперь маски были сброшены.

Я поднялась с дивана, чувствуя во всем теле непривычную, почти забытую легкость. Впервые за долгое время я так хорошо выспалась.

Мама всегда говорила, что любовь — это свет, который пробивается сквозь любые преграды, какими бы прочными они ни казались. И если мой свет сейчас находится за колючей проволокой, в серости тюремных стен, то я буду рядом, чтобы его поддерживать и не дать ему потухнуть в этой безнадеге.

Я подошла к окну, распахнула его настежь и жадно втянула свежий утренний воздух. В голове было удивительно ясно. Я справлюсь. Ради памяти о маме, ради самой себя и конечно, ради него — человека, чей хриплый голос всю ночь охранял мой покой.

Глава 12

Марат

Встреча с братом была назначена на сегодня. Адвокат притащился еще вчера, но его кислая мина говорила сама за себя — очередное ходатайство не дало нам абсолютно ничего. На что я, мать его, надеялся? Да, в общем-то, ни на что. Просто теперь у меня появился совершенно другой, жгучий стимул поскорее оказаться на свободе. Раньше я просто отбывал, а теперь — рвал когти изнутри.

— Привет, брат, — Тим оттолкнулся от стены и зашагал в мою сторону. Его рука привычно, как и сотни раз до этого, крепко сжала моё плечо.

— Привет.

— Всё нормально? — Он смотрел слишком пристально, будто рентгеном просвечивал, считывая мою реакцию и пытаясь найти то, что я никогда не выставлял напоказ. Слабость? Нет, в нашей семье про такое слово не слышали.

— Ещё бы. На обед давали гречку. Моё любимое, — я криво усмехнулся.

Плечи Тима чуть дрогнули, он немного расслабился, уловив мой тон.

— Гречка — это, конечно, аргумент. А если серьезно, сам как?

— Хреново, брат, — я не стал юлить. Кому, если не ему, я мог открыто сказать о том, что меня изнутри перемалывает. — Вляпался я. По самые бубенцы.

— Даже так? — Тим комично округлил глаза, а я лишь коротко качнул головой, чувствуя, как внутри всё стягивает от одной мысли о ней.

— Так точно. Так что, когда выйду, готовь магарыч. Будем играть свадьбу. И на этот раз всё должно быть масштабно. Чтобы вся страна знала, что Марат Климов женится.

Я картинно заиграл бровями, напуская на себя привычный вид самоуверенного ублюдка. Тим только головой покачал, глядя на меня так, будто перед ним сидел какой-то незнакомый ему человек. В его глазах читалось: «Ты ли это, Марат?»

— Верни мне брата, кто бы ты ни был чувак.

— Поздно. И да, сестра должна присутствовать, — я посмотрел на него уже на полном серьёзе. С ней мы были по-особенному близки. Младшие в семье, свои... Я всегда был к ней строг, порой даже через чур, но представить, как я веду Марину под венец, а сестры нет рядом — не мог. Её возвращение должно было стать таким же грандиозным, как и всё, что я планировал.

— Хорошо. Но не уверен, что это произойдёт в ближайшее время. Так что мальчишник придётся отложить. Сам знаешь, срок тебе впаяли приличный. Пока всё на паузе. — Он замялся, тщательно подбирая слова, а потом заговорил тише, чтобы нас не смогли услышать: — Я, кстати, по этому поводу и пришёл. У меня есть точная информация, кто нас подставил.

Внутри всё похолодело, а потом, как обычно, в крови закипела ярость, готовая выжигать всё на своём пути. Я и сам догадывался, кто навел на нас ментов, но просто так бросаться именами у нас было не принято. А если брат говорит «информация проверенная» — значит, этим тварям уже выписан билет в один конец.

— Турки? — выплюнул я. От этого слова за версту несло дерьмом. Было такое чувство, будто я вляпался в него на полном ходу и теперь мечтал только об одном — поскорее отмыться.

— Какой ты догадливый, братец.

— Отец в курсе?

— Сказал: «Разбирайтесь сами, я слишком стар для ваших игр».

— Ну, в этом весь батя, — я заржал в голос. Всё-таки характер у нас один на всех — породистый, сучий Климовский характер.

— И что планируешь делать? — я подался вперед, вглядываясь в лицо брата. — Ты же не думаешь, что я останусь в стороне?

— Как раз это я и планировал. Из-за решетки ты ничего сделать не можешь, а вот подставить свою невесту… — Тим выделил это слово, с особой интонацией. В грудине сразу болезненно защемило. Страх за неё стал какой-то особой гранью мазохизма. — Ты подставишь её с легкостью.

— Я к ней приставил Дена, — отрезал я, пытаясь отогнать дурные мысли.

— Я в курсе.

— Думаешь, этого мало? — Я нахмурился, в голове уже закрутились шестеренки, просчитывая расклады наперед.

— Думаю, что ей не помешает охрана посерьезнее. Если я в легкую узнал, что у вас мутки, то у Элмаса это тоже не займет много времени.

— Блять… — выдохнул я сквозь зубы.

— Если они узнают, что я копаю под них и сделают свои выводы раньше срока, они сначала найдут Марину. Отыграются на ней, чтобы наказать тебя. Чтобы ты смотрел на это, связанный по рукам и ногам, и не мог помочь. А уж потом ударят по моим больным местам. Добраться до тебя здесь проще всего.

— А как же наша доля в портах, которую мы так милосердно вручили им в руки?

— Там всё решаемо, без своих процентов не останемся. Тем более, большая часть — это собственность Климовых. Наша кровная. И если я захочу, они добровольно отдадут свою часть.

— Не знаю, брат… — я провел рукой по отросшим волосам, пытаясь сообразить, как не попасть ещё под больший замес.

— На данный момент мы решаем этот вопрос с Ильёй. Пока ты тут кайфуешь на казенных харчах, — Тим усмехнулся.

Я многозначительно посмотрел на него. Типа: «Серьезно? Кайфую?»

— Он занял хорошие позиции. И да, он начал работать с СК.

Вот тут я выпал в осадок. Реально в ахуе.

— Ты сейчас серьезно?

— Более чем.

— А ничего, что бизнес его отца был замешан именно на продаже людей за границу?

— Он решил поменять правила игры. Там большие люди подключились. Пока он справляется со своей задачей на все сто.

— Я в нем никогда не сомневался, не зря мы с ним скорешились в свое время.

— Мне начинать ревновать? — Тим вскинул бровь.

— Ты же знаешь, малыш, я весь твой.

Мы заржали в голосину, как в старые добрые времена, когда проблем было меньше, а дерзости больше. Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, на секунду позволив себе расслабиться.

— Сейчас бы виски…

— И тёлок?

— Если только одну. Такую аппетитную булочку.

— Слюной стол не закапай, — хмыкнул брат.

— Завидуешь?

— У меня своя кукла дома сидит. И я не настолько отчаянный — такие формы не потянул бы даже в прошлой жизни.

Его подколка меня совсем не задела. Возможно, будь я сопливым пацаном, я бы и дернулся, но сейчас я был по горло доволен своим выбором. Между нами с Мариной ощущалась та связь, которой не было ни с кем и никогда. Мы даже не были с ней еще близки в полном смысле этого слова, но то, во что она меня превращала, было за гранью понимания. Она вытаскивала из меня человека. Того, кем я мог бы быть, если бы не родился Климовым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Если бы жизнь сложилась иначе, я бы путешествовал. Играл на гитаре, срывал голос на рок-концертах… И рядом точно была бы она.

— И правильно, потому что она моя.

— С каждым разом, приходя сюда, я всё больше тебя не узнаю, — Тим посмотрел на меня как-то иначе. — Ты изменился.

— Стал сексуальней?

— Повзрослел. И я этому очень рад.

— И я.

— Ладно, — Тим быстро перевёл тему, — давай обговорим, что тебе нужно здесь и за пределами. Мне нужно знать, на что сместить акцент.

— К Марине нужно приставить нормальную охрану. Ден — парень толковый, но один он не вывезет, если Турки решат играть по-крупному. Предупреди его, пусть не дергается, когда увидит твоих людей, а работает в связке. Она не должна пострадать, брат. Если с её головы хоть волос упадет...

Он коротко кивнул, принимая задачу.

— Сделаю. Сам как? Тишина пока?

— Если бы, — я скрипнул зубами, вспоминая недавний инцидент. — Мне нужны свои, проверенные люди здесь, внутри. Ситуация накаляется, я кожей чувствую. Пару дней назад вернулся в хату и понял: в моих вещах рылись. Причем работали топорно, в наглую. И это точно были не сокамерники — те знают, что за такое я по головке не поглажу. Значит, кто-то из вертухаев.

Чужое присутствие в моем личном пространстве бесило.

— Возможно Турки прощупывают почву, ищут слабые места. Так что подтяни сюда пару-тройку наших, кто загремел недавно по мелочи. Мне нужны глаза и уши в каждом блоке.

Тим нахмурился, что-то прикидывая в уме.

— Понял. Сделаем через адвоката и «своих» людей в управе. Постараюсь закинуть к тебе пару бойцов к концу недели.

— И поторопись, — отрезал я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Я не собираюсь ждать, пока они перейдут от обысков к активным действиям.

Мы помолчали, осознавая масштаб нависшей угрозы.

— Ладно, давай обговорим технические моменты. Что там по поставкам в обход порта?...

Разговор с Тимом оставил паршивое послевкусие, я не успел даже коснуться задом нар, чтобы обмозговать расклады по Туркам, как лязгнула кормушка и надзиратель рявкнул мою фамилию.

— Климов! На выход. В медблок, живо.

Я замер на полувздохе. Внутри всё на мгновение онемело, а потом по венам ударил чистый не прикрытый голод по своей девочке. Скучал. Сука, как же я по ней скучал.

Весь путь по бесконечным коридорам, я пытался усмирить пульс. Сердце колотило в ребра так, будто хотело выломать их к чертям. Я не видел её целую вечность — или всего пять дней? В тюрьме время работает по другим законам.

Когда охранник толкнул тяжелую дверь и я переступил порог кабинета, в нос ударил её запах. Не больничный, а что-то неуловимо нежное, домашнее, от чего в груди становилось тесно.

Она стояла спиной ко мне, что-то расставляя на стеллаже с лекарствами. Маленькие, пухленькие пальчики чуть подрагивали — я заметил это сразу. Мой пончик.

— Доктор, вызывали? — хрипло выдавил я, прислонившись плечом к дверному косяку и стараясь, чтобы голос не выдал того шторма, что бушевал внутри.

Марина вздрогнула и медленно обернулась. Наши взгляды встретились и в эту секунду всё остальное — стены, решетки, Турки, гребаный срок — перестало существовать. Был только этот свет в её глазах, который я пообещал себе никогда не дать потушить.

Глава 13

Не помню, кто из нас сорвался первым. Плевать. В ту же секунду расстояние между нами сошло на нет. Я в два шага преодолел разделявшее нас пространство, наплевав и на камеру в углу, и на охрану за дверью. Просто прижал свою девочку к себе, чувствуя, как мир за пределами этой комнаты перестает существовать.

Марина уткнулась мне в грудь, вцепившись пальцами в робу так отчаянно, будто я был единственным мужчиной на этой гребаной земле. Её мужчиной. А я просто зарылся лицом в её волосы, жадно вдыхая этот родной, сводящий с ума аромат.

— Тише, Пончик, тише… — хрипло выдохнул я, почти не узнавая собственный голос.

Я чувствовал, как её сотрясает мелкая дрожь. Она не плакала — по крайней мере, вслух — но это её молчаливое отчаяние било меня под дых сильнее любого нокаута. Мои руки сами собой сжались на её мягкой талии, притягивая ещё ближе. Хотелось вобрать её в себя, спрятать от всего, во что превратилась наша жизнь.

— Марат… — её голос прозвучал так тонко и надрывно, что у меня нутро выворачивало наизнанку.

Я нехотя отстранил её. Глаза покраснели, под ними залегли глубокие тени — она не спала эти ночи, выматывала себя, я это кожей чувствовал. Осторожно, стараясь обуздать собственную силу и не напугать её, я обхватил её лицо ладонями. Большие пальцы коснулись скул, бережно стирая влажные дорожки от слёз.

— Я здесь. Слышишь? Я рядом.

Она смотрела на меня, и в этом взгляде была такая дикая смесь боли и абсолютного, почти детского доверия, что я понял: обратного пути нет. Я за эту женщину не просто срок отсижу — я за неё глотку любому вскрою, не задумываясь.

— Спасибо… за Дениса. И за… всё, — прошептала она, накрывая своими ладонями мои руки, будто пытаясь удержать это мгновение. — Если бы не ты, я бы не вывезла, Марат. Совсем.

Я прижался своим лбом к её, закрывая глаза. Парадокс, но сейчас здесь, в этом тесном кабинете за решеткой, я чувствовал себя более свободным, чем когда-либо на воле. Потому что моя воля теперь была в её руках.

— Не за что, малышка. Даже не думай об этом.

Марина вдруг испуганно мазнула взглядом по двери, которую я так и не закрыл. Тюремные правила — штука жесткая, любая нежность здесь карается карцером или чем похуже. Но мне было глубоко плевать на их законы. Я всё понял без слов по тому, как она сжалась в моих руках.

— Я сейчас, Марин. Нужно кое-что обкашлять.

— Марат... — она мертвой хваткой вцепилась в мое запястье, будто боялась, что если отпустит, я растворюсь. В её жесте было столько отчаяния... Я перехватил её ладошку и, глядя прямо в глаза — такие выразительные, глубокие и безумно красивые, — медленно, почти благоговейно поцеловал каждый её пальчик. Марина вздрогнула, а я кожей почувствовал, как её начинает понемногу отпускать.

— Всё нормально. Ну что ты как маленькая? — я подмигнул ей, вкладывая в этот взгляд всю свою уверенность. Дал понять: я всё решу.

Мне хотелось сейчас — просто побыть с ней рядом. Плевать на риск. Хотя бы час. Всего один гребаный час тишины и её в моих объятиях. Похер на деньги, пусть вертухай хоть лям запросит — не проблема. Нам нужно было это время, чтобы просто надышаться друг другом, прежде чем меня снова закроют .

Единственное, что омрачало расклад — на улице был день. Ночью договориться в разы проще: темнота скрывает лишнее от чужих глаз, а проверки реже. Но диспансеризацию никто не отменял, а значит, у меня был легальный повод задержаться в медблоке. И я собирался выжать из этого повода максимум.

Я вышел за дверь. Вариант нарисовался сразу, и притом не самый плохой. На посту переминался с ноги на ногу парень из новеньких — по глазам было видно, что он ещё не успел зачерстветь, но уже прекрасно понимал, как работает эта система и сколько здесь стоит обычная человеческая «невнимательность».

Я подошел к нему почти вплотную, сокращая дистанцию до опасной, чтобы он кожей почувствовал мой напор, и понизил голос до вкрадчивого шёпота.

— Слышь, командир. Нам с доктором нужно закончить осмотр. Серьезный случай, понимаешь? Минут сорок, может, час... Нужно, чтобы в это время никто сюда не заглядывал. Вообще никто. Улавливаешь, о чём я?

Парнишка заметно замялся, затравленно озираясь по сторонам, а я уже прикидывал в уме сумму, которая напрочь отшибет у него любое желание следовать уставу и вспоминать про должностные инструкции.

— Сколько? — выдавил он.

— Половина устроит?

Он коротко кивнул. В глазах сразу заплясали мыслишки о том, куда он спустит эти бабки. А я был как никогда доволен сделкой.

— После двенадцати тебе всё переведут. Номерок черкани на бумажке, куда кидать. Как буду выходить — передашь мне в руки.

— Только не дольше часа, — буркнул он, нервно поправляя кобуру и стараясь не смотреть мне в глаза. — Сам понимаешь, скоро обход, я подставляться не буду.

— Без проблем, командир. Договорились.

Я хлопнул его по плечу, давая понять, что уговор в силе и разговор окончен. Вернулся в кабинет, прикрыв за собой дверь. Марина всё так же стояла у стола, зябко обхватив себя руками за плечи, будто в комнате резко упала температура.

— Мариш, — я не собирался больше светиться под объективом, вычисляя слепые зоны. — Камера только в этом углу? — я кивнул на правый верхний угол, где противно и ритмично мигал красный огонек.

Она вздрогнула от моего голоса и тяжело выдохнула, пытаясь унять дрожь. Волновалась так, что это передавалось мне по воздуху.

— Да. Только эта.

— А звук? Пишет?

— Не должен, — она качнула головой, сглотнув. — Бюджет давно попилен, ставят самое дешевое оборудование, которое не бьет по карману начальства.

Я понимающе кивнул. Знакомая схема, на ней всё это заведение держится. Сделал широкий шаг влево, уходя из обзора объектива, подальше от стола. Старая медицинская кушетка в этом углу идеально вписывалась в мои планы. Я сел на её край, железо под моим весом предупреждающе скрипнуло, но мне было плевать. Я хотел свою девочку прямо здесь и сейчас. Чувствовал: если не коснусь её, не почувствую живое тепло — просто сойду с ума от этого напряжения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Иди ко мне, любимая.

Я протянул к ней руки ладонями вверх. «Любимая». Это слово не было случайным — оно значило для меня слишком много. Я никогда и никому его не говорил прежде. Оно само сорвалось с губ, потому что так было нужно мне, но еще больше — моей девочке.

Секундная заминка — и она пошла. Шаг, еще один. В её движениях не было ни тени сомнения, только всепоглощающее доверие. Она принадлежала мне задолго до этого момента, задолго до этих стен и сейчас просто возвращалась туда, где должна была быть всегда. В мои объятия.

Я широко расставил ноги, освобождая ей место между своих колен, чтобы она могла оказаться максимально близко. Вплотную. Чтобы кожей, через слои ткани, прочувствовала всю дикую, первобытную силу моего голода, который я больше не собирался и не мог скрывать.

— У нас не так много времени, малыш.

Она кивнула. В её взгляде было полное понимание того, о чём я говорю. Мы оба знали цену этим минутам.

— Ты доверяешь мне? — я должен был услышать это. Должен был убедиться, что она согласна стать моей здесь и сейчас, на этой скрипучей кушетке, под угрозой того, что нас прервут в любую секунду.

Она ещё раз кивнула. Видимо, слова сейчас давались ей с огромным трудом, застревали в горле от густого, вязкого волнения. Не то что мне — мне хотелось кричать, захлебываться словами, шептать ей на ухо всякую пошлую чушь и самые нежные признания одновременно. Я как никогда был разговорчив, я просто задыхался от желания, чтобы она знала, что именно я к ней испытываю. Чтобы каждая клетка её тела это запомнила.

Притянув её к себе за талию, я впился своими губами в её губы. Жадно, яростно, не сдерживаясь ни на грамм. Времени на долгие прелюдии и нежности просто не было. Всё это будет потом, когда я выйду. Тогда я запру её в своей квартире, как в самой сладкой темнице, и просто не выпущу на волю. Месяц, а то и два — мне будет мало её, сколько бы времени нам ни отвели боги или судьба.

Мой язык переплетался с её, страстно, присваивая, вбирая в себя её неповторимый вкус. Она пыталась отвечать мне с такой же отчаянной страстью. Сначала это были осторожные, почти изучающие движения, но через мгновение она поймала мой ритм, сорвавшись в это безумие вместе со мной. Марина уже не сдерживалась, она стонала прямо мне в рот только от одного этого поцелуя. Чувственная, невероятная девочка... Что же с тобой будет, когда я полностью войду в тебя?

Тут бы мне притормозить и хоть на секунду задуматься, почему изначально она вела себя так робко, но мозг окончательно отключился, весь кровоток мощным потоком перетёк вниз. Член уже просто разрывал ширинку, делая штаны похожими на натянутую плащ-палатку. Яйца ломило так невыносимо, что хотелось на стену лезть от этого напряжения.

— Тише, девочка... — я с трудом отстранился, тяжело и рвано дыша. Дал себе гребаную секунду, чтобы хоть немного привести мысли в порядок.

Нужно было затормозить, придержать коней, иначе я просто, как зеленый малолетка, у которого еще ни разу в жизни не было бабы, кончу себе в штаны, так и не добравшись до самого сладкого. А я хотел прочувствовать её всю. До каждого миллиметра.

— Давай поменяемся местами, — я поднялся, перехватывая её за талию и одним мощным движением усаживая на свое место на кушетке.

Она смотрела на меня снизу вверх непонимающим, затуманенным взглядом, в котором плескалось такое откровенное, голодное желание, что у меня окончательно сорвало резьбу. Марина не отрываясь смотрела на то, как бешено натянулась ткань моих штанов, и, черт возьми, мне это льстило как никогда в жизни. Я видел сотни разных взглядов за свои годы, но то, что творил со мной её, не было подвластно ни одной самой опытной суке в этом городе.

В какой-то момент она медленно облизнула губы. Это не выглядело наигранно — скорее, сказывалось сильное волнение. В этой искренности она казалась удивительно настоящей и в то же время невероятно притягательной.

Воздух в комнате словно наэлектризовался. Марина едва заметно подалась вперед, и это движение выдавало её внутреннее смятение.

— Смотри на меня, Мариш, — голос прозвучал глухо и властно. — Только на меня.

Мне хотелось сорвать с неё всё лишнее прямо сейчас, смять, присвоить, заклеймить своим присутствием так, чтобы она помнила этот час каждую секунду, пока я не выйду отсюда. Чтобы вкус этой встречи жег ей губы неделями.

— Давай снимем с тебя всё это, — выдохнул я, уже не спрашивая, а ставя перед фактом.

Пальцы нырнули к верхним пуговицам её белого халата. И тут мне захотелось просто заржать над самим собой: руки, как после недельного бодуна, начали предательски трястись. Я, Марат Климов, который не раздумывая ломал челюсти в октагоне и шел на нож без тени сомнения, сейчас не мог совладать с обычным куском ткани.

«Соберись, Марат, — приказал я себе мысленно, стискивая зубы так, что желваки заходили ходуном. — Мужик ты или кто?»

Я сделал глубокий вдох, втягивая её запах, и дело наконец пошло. Одна пуговица поддалась, за ней вторая. Я медленно разводил края халата, и с каждым открывающимся сантиметром кожи мой пульс пробивал новый рекорд, отдаваясь гулким набатом в ушах.

Под халатом оказалась тонкая блузка, которая едва скрывала очертания её груди. Большой, тяжёлой — она явно не поместилась бы полностью даже в моих лапищах. Ткань натягивалась и вздымалась в такт её рваному, прерывистому дыханию, и этот вид окончательно лишал меня остатков разума.

Я замер на секунду, просто глядя на то, как пуговицы блузки на пределе сдерживают этот напор. Внизу живота всё скрутило в один сплошной тугой узел, переходящий в тупую боль. Хотелось рвануть эту ткань к чертям, чтобы добраться до такого желанного тела, но я заставил себя действовать медленно, смакуя каждый чертов миг.

— Какая же ты... — я не закончил фразу, голос просто сорвался на глухой рык.

Мои пальцы коснулись первой пуговицы блузки, прямо там, где была ложбинка. Я чувствовал кожей её жар, и это сводило с ума сильнее любой пытки. Марина прикрыла глаза, её голова откинулась назад, подставляя под мой взгляд беззащитную белую шею с бешено бьющейся жилкой.

Я наклонился, прижимаясь губами к этой пульсирующей точке на её горле, а руками в это время продолжал методично освобождать её из плена одежды. Когда последние шмотки были сброшены, я замер, напрочь забыв, как дышать.

Она сидела передо мной, освещенная блеклым светом потолочной лампы, но для меня в этот миг она сияла ярче любого солнца. Я жадно, почти до боли в глазах, впился взглядом в её тело, проходясь по плавным, внушительным изгибам, от которых внутри всё просто цепенело. Настоящая. Живая. Моя.

Её грудь, тяжелая и высокая, вздымалась так сильно, что казалось, ей не хватает воздуха. Тонкая талия и широкие, сочные бедра создавали тот самый силуэт, от которого у меня еще в школе темнело в глазах. Я смотрел на эту роскошь форм и до конца не мог поверить, что всё это богатство — для меня.

— Мариш... — выдохнул я, и мой голос прозвучал как молитва пополам с проклятием. — Ты хоть понимаешь, какая ты красивая? Это же преступление — прятать такое тело под медицинским халатом.

Я протянул ладони и накрыл её груди, чувствуя их обжигающий жар и сводящую с ума тяжесть. Они едва умещались в моих руках, буквально переполняя ладони. Кожа была нежнее шелка, а соски, задевшие мои грубые мозолистые пальцы, тут же стали твердыми и острыми, как бусины.

Я не выдержал. Рывком притянул её за талию к самому краю кушетки, заставляя развести ноги еще шире, и втиснулся между её бедер. Мой член, натянутый до предела, уперся прямо в её живот, разделенный лишь слоем ткани моих штанов. Марина всхлипнула, выгибаясь мне навстречу, и её пальцы впились в мои плечи, едва не раздирая робу в клочья. Она начала тереться о меня, как кошка, инстинктивно ища способ унять это дикое напряжение. И я её чертовски понимал в этот момент — меня самого колотило изнутри.

— Смотри на меня, — прорычал я, ловя её затуманенный, пьяный от желания взгляд. — Запоминай. Ты — моя. Каждым своим изгибом, каждой клеткой. Поняла?

Я рванул молнию, и мой член, наконец освободившийся из тесного плена, с силой толкнулся ей в живот. Марина ахнула, когда почувствовала мой голый, пульсирующий жар. Её зрачки расширились, мгновенно затопив зелень радужки чернотой.

— Хочешь меня. — выдохнул я ей в губы, уже не спрашивая, а утверждая наше общее безумие.

Я подхватил её под бедра, направляя и насаживая на себя одним уверенным, мощным толчком. Я ожидал, что сейчас мгновенно утону в её податливой влажности, но вместо этого встретил резкую, неожиданную и непреодолимую преграду.

Марина вскрикнула — тонко, надрывно, — и тут же испуганно зажала рот ладошкой, впиваясь ногтями другой руки мне в плечо. Её тело под моим напором натянулось как струна, а по лицу полоснула гримаса такой чистой, острой боли, что я замер на месте, не дойдя и до половины.

В голове на секунду воцарилась звенящая тишина. Пульс, только что выбивавший бешеную чечетку в висках, разом заглох. Я застыл, боясь даже пошевелиться, чувствуя, как моё собственное тело буквально воет и протестует против этой остановки, требуя немедленного продолжения.

— Марин… — я отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо.

Она тяжело, рвано дышала, по щекам катились крупные слезы, а губы предательски дрожали. Но в её взгляде не было ни капли упрека — только мольба и какая-то запредельная, почти жертвенная покорность.

— Ты… девственница? — мой голос прозвучал как хрип заядлого курильщика. — Серьёзно? Почему не сказала?

Шок. Настоящий, мать его, ступор. Я, видавший в этой жизни всё, прошедший через такие мясорубки, что другим и в кошмарах не снилось, сейчас чувствовал себя так, будто коснулся чего-то святого своими грязными, грешными руками. В моем мире таких женщин просто не существовало. Это было из разряда сказок, которые никогда не рассказывают таким парням, как я.

Но вместе с этим шоком в груди поднялась такая мощная, сокрушительная волна первобытного торжества, что у меня потемнело в глазах. Моя. Я — первый. И, клянусь всеми богами, я буду последним! Я стал тем, кто сорвал этот замок, кто оставил на этой чистой, нетронутой странице своё клеймо. Эта мысль ударила в голову похлеще любого допинга. Я почувствовал себя не просто мужчиной — я почувствовал себя грёбаным королем, которому принесли самую дорогую корону в мире.

— Марат, всё хорошо… Не останавливайся, — прошептала она, и её пальцы, мелко дрожа, ласково погладили меня по щеке. — Я хотела, чтобы это был ты. Только ты.

Я закрыл глаза, с трудом сглатывая тяжелый, вставший колом ком в горле.

— Маленькая моя… Глупая, — я припал лбом к её лбу, вдыхая её невыносимый жар. — Я же тебя сейчас просто сломаю...

Я начал двигаться. Медленно, буквально по миллиметру, давая её телу привыкнуть к моему весу и объему. Я чувствовал, как её узкое, горячее лоно неохотно, но послушно подстраивается под мои немаленькие размеры, принимая меня полностью, до самого основания. Марина выгнулась дугой, её грудь коснулась моей грубой робы, и я снова впился в её губы, забирая себе каждый её рваный вдох, каждый болезненный всхлип.

С каждым толчком её сопротивление таяло. Боль постепенно сменялась чем-то другим — тягучим, тяжелым удовольствием, которое начало плавить нас обоих, превращая в единый живой металл. Я чувствовал, как она расслабляется, как её ноги всё крепче обхватывают мой торс, притягивая ещё ближе, ещё глубже, будто она сама хотела раствориться во мне.

— Теперь ты моя навсегда, слышишь? — рычал я ей в шею, оставляя багровые отметины на её белой, алебастровой коже. — Впечатай это себе в подкорку. Кровью, кожей, памятью. Никто больше не посмеет… Глотку перегрызу любому, кто просто посмотрит в твою сторону.

Наш ритм ускорялся, становясь всё более неистовым. Старая кушетка под нами стонала, железо скрипело на пределе своих возможностей, но нам было глубоко плевать. Я входил в неё до самого упора, до глухого удара тел, чувствуя, как она содрогается под моими руками, как её внутренние мышцы сжимают меня в сладких, невыносимых судорогах. Марина сорвалась на прерывистый шепот, раз за разом выстанывая моё имя, и этот звук стал для меня последним толчком в бездну.

Когда финал накрыл меня, я просто пригвоздил её к этой кушетке, выплескивая в неё всё: свою накопленную ярость, свою тоску по воле и эту безумную, невозможную любовь, которую я так долго боялся признать даже самому себе. Я заполнял её своим семенем до самого края, до последней капли, пытаясь буквально прорасти в неё, слиться в единое целое, чтобы никакая решетка в мире не смогла нас больше разъединить.

В этот момент мне было абсолютно плевать на последствия. Плевать на осторожность и на то, что у нас могут появиться дети — маленькие, по-любому пиздец какие крикливые мелкие, такие же упрямые, как их отец. Эта мысль, которая раньше выбила бы меня из колеи, сейчас отозвалась в груди странным, почти болезненным торжеством. Если она понесет от меня здесь, в этом Богом забытом тюремном кабинете, значит, я оставлю ей часть себя. Своё продолжение, которое никто не сможет у неё отнять. И это, как ни странно, совсем не пугало — наоборот, давало чертовски мощный повод выгрызть себе путь на свободу любой ценой.

Я не спешил отстраняться, вжимаясь лицом в её мокрую от пота шею и слушая, как наши сердца пытаются выровнять рваный ритм.

Когда я всё же медленно вышел из неё, звук расставания тел в тишине прозвучал слишком интимно, почти оглушающе. Марина судорожно вздохнула и тут же попыталась свести колени, инстинктивно сжалась, стараясь прикрыться остатками растерзанного белого халата. Её лицо и грудь пошли пунцовыми пятнами от пережитого шока и внезапно нахлынувшего, запоздалого стыда.

— Не смотри, пожалуйста... — выдохнула она, отворачиваясь к стене, не в силах вынести моего взгляда.

— Сиди, — мой голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений.

Я жестко перехватил её за бедра, не давая спрятаться. Мой взгляд упал на серую обивку кушетки, где расплывалось несколько ярких, багровых пятен. Её кровь смешалась с моей спермой. Внутри всё завязалось тугим узлом — смесь вины за её боль и бешеного, животного восторга. Я пометил её. Навсегда. Она была девственницей, и этот бесценный дар она принесла именно мне, на эту драную кушетку за колючую проволоку. И я клянусь, что сделаю всё, чтобы она об этом не пожалела.

Я подался вперед и, игнорируя её слабое сопротивление, снова развел её колени в стороны. Широко, властно, не оставляя ей ни малейшего шанса на ложную скромность. Марина охнула, зажмурилась и спрятала лицо в ладонях, пытаясь отгородиться от моего тяжелого, обжигающего взгляда.

— Посмотри на меня, Пончик, — я коснулся её подбородка, осторожно, но настойчиво убирая руки от лица. — Глаза открой.

Она подчинилась. В её огромных зеленых глазах я увидел такую смесь девственного стыда и абсолютного, граничащего с безумием обожания, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я медленно провел пальцами по внутренней стороне её бедра, не обращая внимания на следы нашей недавней близости, и стер багровую каплю её крови большим пальцем. Это была моя метка. Моя победа.

— Слушай меня сейчас внимательно, — я чеканил каждое слово, вбивая его ей прямо в подкорку, чтобы оно проросло там корнями. — Никогда не смей меня стесняться. Поняла? Между нами больше нет границ, нет тайн и нет стыда. Твоё тело — моё. Каждая складочка, каждый шрам, всё, что ты в себе не любишь или чего боишься. Это всё — моё!

Я намеренно вел ладонью по её разгоряченной коже, не давая ей шанса закрыться. Пухлые влажные губки, округлые бёдра, небольшой аккуратный животик, тяжёлая, вздымающаяся грудь, мои любимые сладкие щёчки — я медленно, по-хозяйски оглаживал каждый изгиб, впечатывая в свою память её формы. Я заставлял её кожей чувствовать каждое моё прикосновение, каждый миллиметр её собственного тела, который теперь принадлежал мне по праву первого и единственного.

Я наклонился ниже, обжигая её ухо своим дыханием, и перешел на низкий, вибрирующий шепот:

— Запомни: со мной для тебя не существует слова «нет». Забудь про брезгливость, забудь про скромность. Я буду любить тебя много. Часто. И очень по-разному. Ты даже не представляешь, на что я способен, когда дело касается тебя. И мне нужно, чтобы ты принимала это всё, до последней капли. Привыкай к этой мысли сейчас, Марина. Потому что когда я выйду — я не дам тебе продыху. Ты моя женщина. Смирись с этим.

Она попыталась опустить взгляд, спрятать это невыносимое, душащее её смущение, но я жестко перехватил её подбородок, заставляя смотреть прямо на меня.

— И я люблю тебя любую, — мой голос теперь сочился такой нежностью, которую я раньше и представить в себе не мог. — Даже если в твоей маленькой красивой головке возникают другие мысли или сомнения. Выкинь их нахер. Я вижу тебя настоящую, и мне плевать на твои комплексы. Ты — моя женщина, Марина. И для меня ты идеальна в каждом своем изъяне.

Она всхлипнула, и на этот раз это был всхлип чистого, выстраданного облегчения. Марина подалась вперед, утыкаясь лбом в моё плечо и пряча лицо в грубой, пахнущей потом тюремной робе. Я кожей чувствовал, как её постепенно отпускает это дурацкое, ненужное теперь стеснение, как расслабляются её мышцы под моими ладонями.

— Марат... — прошептала она мне в самую шею, обжигая кожу дыханием. — Я просто... я не думала, что это будет так. Что ты будешь таким.

— Каким «таким»? — я глухо усмехнулся, зарываясь пальцами в её волосы и слегка оттягивая их назад, чтобы снова видеть её лицо. — Твоим? Я всегда был твоим, Пончик. Просто слишком долго к тебе шёл. Слишком много преград было на пути.

Я потянулся к медицинскому столу, сгреб чистую марлевую салфетку и начал сам, бережно и неторопливо, вытирать следы нашей первой близости с её бедер. Медленно, аккуратно, как если бы в моих руках было самое хрупкое и дорогое сокровище в мире. Марина сначала дернулась, розовея до кончиков ушей и пытаясь прикрыться, но я жестко удержал её взглядом, не давая отвернуться.

— Я… я поняла, Марат, — выдохнула она, и в её голосе уже не осталось и тени прежней робости. Только полное, глубокое и осознанное принятие своей участи.

Она наконец поняла: быть моей — это значит принадлежать мне без остатка, без секретов и без права на отступление. И, судя по тому, как она смотрела на меня, она хотела этого не меньше моего.

— Привыкай, малыш, — я коснулся губами её лба. — Я буду заботиться о тебе так, как никто никогда не смел. И рассматривать буду столько, сколько захочу. Каждый твой сантиметр теперь под моим надзором.

В коридоре внезапно раздался тяжелый, режущий слух лязг связки ключей и нарочито громкий, предупреждающий кашель охранника. Время, которое я купил, истекло до последней секунды. Грёбаная реальность бесцеремонно стучалась в дверь, напоминая, что я всё еще зэк, а она — врач, который только что поставил на кон свою жизнь и карьеру ради меня.

Глава 14

Марина

Две недели после нашего прощания, когда мы еще пять минут не могли оторваться друг от друга, пронеслись в бешенном ритме. Меня затянул водоворот дел, которые я так старательно игнорировала во время отпуска.

Работы было очень много: отчеты, осмотры, заполнение бесконечных медицинских карт. Встретиться с Маратом было просто невозможно. Да и Леночка постоянно находилась рядом и буквально не отходила от меня ни на шаг. Она внимательно следила за тем, что я делаю, куда иду и с кем разговариваю. Она открыто делала мне замечания и указывала на то, что в журнале посещений фамилия Климова встречается слишком часто. Я была уверена, что она ведет себя так по прямому указанию Королькова. Скорее всего, он приказал ей следить за мной и докладывать о каждом моем контакте с Маратом.

Чтобы не плодить сплетни (а охрана обожала перемывать кости персоналу), я перестала его вызывать. Звонки стали нашей единственной ниточкой, но и они превратились в пытку. Мы созванивались дай бог раз в два дня и каждый разговор был сухим и коротким.

— Да.

— Привет, Марин.

— Привет. Как ты?

— Нормально.

И всё. Никаких «Пончик», никаких признаний. Марат ничего не объяснял, но его голос вибрировал от такого напряжения, будто он сдерживался из последних сил, пытаясь искусственно выстроить между нами стену.

Я не понимала этой внезапной холодности. В голову лезли самые страшные мысли: может, я что-то сделала не так в наш первый раз? Может, я была слишком навязчивой или наоборот, разочаровала его? Неужели он просто получил, что хотел и теперь я стала для него обузой?

Когда он позвонил сегодня, я не выдержала и решила выплеснуть всё, что у меня накопилось на душе за это время.

— Привет.

— Привет. Как ты? — снова этот дежурный вопрос.

— Хорошо, — соврала я, а голос предательски дрогнул. — Марат, у нас всё в порядке?

Молчание на том конце провода затянулось. Сердце колотилось в горле, ожидая удара. И он последовал.

— Нам нужно прекратить общение.

Внутри меня что-то с треском оборвалось, разлетаясь на острые осколки.

— Я что-то сделала не так? — я почти шептала, глотая слезы. — Марат, скажи честно, я всё исправлю...

— Дело не в тебе, Марин.

— Замолчи! — сорвалась я на крик, впервые чувствуя, как обида перерастает в жгучую, ослепляющую ярость. — Не смей говорить, что дело в тебе! Это самая дешевая отмазка, Климов. Я на это не поведусь. Ты просто бросаешь меня, после всего...

— Мне больше не стоит звонить. Не ищи со мной встреч, к себе не вызывай. Надеюсь, ты меня услышала.

Его тон был непробиваемым. Гордость, о существовании которой я почти забыла в его руках, внезапно подняла голову. Я вытерла слезы рукавом халата и отчеканила:

— Хорошо, Климов. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся. Это была последняя неделя моей отработки. Я увольняюсь. Слышишь? Увольняюсь!

Я первой нажала на отбой и просто прислонилась лбом к холодной стене кабинета. Ноги подкосились. За что, Марат? Ты же обещал... Ты говорил, что я твоя. Что любишь. Зачем тогда были все эти слова?

Я чувствовала себя использованной и выброшенной. И самое страшное — я не понимала, что теперь делать с этой пустотой внутри.

Домой я шла как в бреду, едва различая дорогу под ногами. Денис ждал меня возле пропускного пункта, прижимая трубку к уху и о чем-то напряженно споря с невидимым собеседником. Раньше я бы бросилась к нему, стала бы расспрашивать, но сейчас мне нужно было только одно — скрыться. Сбежать от всех этих взглядов, от колючей проволоки и от эха голоса Марата, который всё еще звучал в ушах как приговор.

Я решила, что мне нужно прогуляться без чьих-либо глаз. Перебежками, прячась за кустами и припаркованными фурами, я обошла машину Дениса, молясь, чтобы он не обернулся. Одиночество сейчас казалось единственным лекарством, хоть и горьким на вкус. До дома добралась быстро — на удивление, маршрутки сегодня ходили с завидной периодичностью в двадцать минут, будто сама судьба тянула меня подальше от колонии.

Сегодня ко мне должна была прийти баба Маша. Завтра у меня был выходной, и она предложила вместе приготовить пирог с мясом и плов. Она сильно переживала за моё состояние после смерти мамы, а я боялась за неё. В этом безумии мы держались друг за друга, как за спасательный плот.

Зайдя в подъезд, я не сразу сообразила, что что-то не так. На привычном месте не было охраны, которую ко мне приставили Климовы — те ребята, что обычно маячили тенью, зацикленные на моей безопасности. Стоило бы напрячься, остановиться, всё-таки связаться с Деном... Но мозг, раз за разом прокручивающий слова Марата «Не ищи со мной встреч», просто отказывался цепляться за такие «мелкие» детали. Я была слишком раздавлена его предательством, чтобы бояться чего-то еще.

Свет в подъезде тоже был отключен. Я ускорила шаг, почти бежала: первый этаж, второй, третий... Дрожащими пальцами достала ключи из сумочки, попала в скважину не с первого раза. Короткий поворот, щелчок — дверь поддалась.

Зашла, привычно потянулась к выключателю, но рука замерла. В глубине комнаты, в полумраке, сидели люди. Пятеро. Нерусской национальности, все как на подбор — огромные, плечистые, в кожаных куртках. Они смотрели на меня не просто недобро — в их взглядах была холодная, расчетливая жестокость хищников, загнавших добычу в угол.

Я инстинктивно попыталась отступить назад, к открытой двери, но резкий, властный голос пригвоздил меня к месту:

— Стой где стоишь, женщина.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Холодный пот градом покатился по спине. Господи, только не это... Меня же не могут убить прямо сейчас, в собственной квартире? Нет, это же дурной сон...

«Климов, черт бы тебя побрал, во что ты меня втянул?!» — в голове пронеслась последняя отчаянная мысль, прежде чем один из мужчин медленно поднялся с моего дивана.

Не успеваю закончить эту мысль, как со стороны лестничной клетки доносится знакомый, до боли родной голос бабы Маши. Видимо, увидела, что моя дверь осталась приоткрытой и решила заглянуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мариночка, деточка, ты уже дома? Что ж дверь-то нараспашку, напугаешь старуху...

Один из мужчин мгновенно оказывается рядом со мной. Его пальцы стальными тисками впиваются в моё предплечье, а холодный, маслянистый ствол пистолета упирается прямо в висок, больно вдавливаясь в кожу.

— Дёрнешься или хоть как-то дашь ей понять, что мы здесь — и я пристрелю её на месте. Поняла?

Я лишь судорожно киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Иди! Сделай так, чтобы бабка свалила отсюда. Живо! — приказывает он, толкая меня в спину.

Я иду на негнущихся, ватных ногах навстречу. Баба Маша уже переступила порог, заглядывая в коридор. Она женщина проницательная, жизнь её многому научила — она сразу, с первого взгляда понимает, что что-то не так. Её взгляд мечется по моему бледному лицу, замирая на моих дрожащих губах и расширенных от ужаса зрачках.

— Деточка, господи, что случилось? На тебе лица нет... — шепчет она, делая шаг ко мне.

Всхлип сам собой вырывается из моего горла, я не могу его сдержать. Первая слеза скатывается по щеке, обжигая кожу. Баба Маша, охнув, порывается меня обнять, прижать к себе, защитить, как делала всегда...

И в этот момент я слышу короткий, сухой щелчок.

Её тело падает прямо передо мной, как подкошенное, тяжело ударяясь о пол. Маленькая, аккуратная точка у неё на лбу на моих глазах начинает расползаться уродливой, жирной кляксой, мгновенно окрашивая линолеум в ярко-красный, неестественный цвет.

Я уже кричу, срывая голос в ультразвук и падаю перед ней на колени, пытаясь закрыть эту дыру руками, будто могу остановить жизнь, вытекающую на пол. Но резкая, ослепляющая боль прошивает кожу головы — меня с силой дёргают за волосы, заставляя отлететь назад, прочь от её остывающего тела.

— Не ори, шлюха! — рычит один из них, замахиваясь для удара.

Меня тащат по полу, как мешок с костями, в комнату матери. Дверь захлопывается. Один из громил рывком открывает мой бельевой комод, переворачивая вещи, вытаскивает оттуда мои же трусы и с силой, до рвотного рефлекса, запихивает мне в рот. Сверху лицо обматывают липким скотчем в несколько слоев, чтобы я не могла выплюнуть кляп и наконец перестала выть.

Тот, кто кажется у них главным, приседает передо мной на корточки. Он медленно, с какой-то пугающей неспешностью достает из кармана куртки телефон, переключает что-то в настройках и наводит камеру прямо мне в лицо. Его грубые пальцы, стальными тисками впиваются в мои скулы, больно сжимая челюсть и заставляя смотреть прямо в черный зрачок объектива.

— Смотри сюда, куколка. Прямо в камеру. Сейчас мы запишем небольшое кино для твоих высокородных защитников.

Он нажимает на запись, и его голос мгновенно меняется — становится вкрадчивым, пропитанным ядовитой насмешкой.

— Салам, Климовы. Марат, Тимур... Надеюсь, вы узнаете эту симпатичную мордашку? — он с силой встряхивает меня за волосы, заставляя голову запрокинуться, и я невольно захлебываюсь глухим всхлипом в кляп, чувствуя, как искры сыплются из глаз. — Это наше вам первое и последнее предупреждение. Чтобы вы даже не думали рыпаться в нашу сторону. Будете сидеть тихо, сопеть в две дырки и не мешать взрослым людям — девка подышит еще немного. Если нет — следующая на очереди будет твоя жена Тимур. И твой сын. Мы прекрасно знаем, где они находятся и куда любят ходить. Вы меня поняли? Лишнее движение — и семья пойдет под нож. А Марата мы и так прижучим, в камере несчастные случаи — дело обычное.

Он выключает запись и с гадкой, маслянистой ухмылкой убирает телефон в карман. На секунду в комнате повисает тяжелая, липкая тишина, прерывая лишь моим рваным, свистящим дыханием сквозь скотч. А потом он резко, коротко кивает своим псам, стоящим за моей спиной.

— Ну всё, парни. Развлекайтесь. Только не убейте, она нам еще живая может пригодиться как рычаг давления.

И тут начинается ад.

Первый удар прилетает в живот, мгновенно вышибая из легких последние остатки кислорода. Я складываюсь пополам, судорожно пытаясь вдохнуть через забитый кляпом рот, но меня тут же грубо подсекают под ноги, и я плашмя валюсь на ковер. Тяжелый армейский ботинок с хрустом врезается в ребра — я чувствую, как внутри всё вспыхивает огнем, а в глазах темнеет.

Они бьют методично, холодно, без лишних слов и эмоций, как по боксерской груше. Удар по лицу — голова отлетает в сторону, я чувствую, как лопается нежная кожа на брови и теплая, соленая кровь мгновенно заливает глаз, склеивая ресницы.

«Марат... — пульсирует в голове единственная отчетливая мысль сквозь пелену нарастающей боли.

Я уже не пытаюсь закрываться руками, это бесполезно. Я просто лежу на полу в позе эмбриона, чувствуя, как моё тело под градом ударов превращается в один сплошной, пульсирующий кровавый синяк. Сознание начинает медленно, капля за каплей, уплывать в спасительную серую темноту. Перед глазами, несмотря на закрытые веки, всё еще стоит застывшее лицо бабы Маши и та страшная, расползающаяся красная точка у неё на лбу.

Я не злилась на Марата. Глотая соленую кровь вперемешку со слезами, я чувствовала только глухую, разрывающую грудь боль за него. Теперь пазл сложился. Каждое его сухое слово по телефону, каждая попытка оттолкнуть меня — всё это было продиктовано не остывшим интересом, а этим самым моментом. Он знал, что за нами идут.

Я молилась только об одном: чтобы он выжил. Чтобы его интуиция и сила помогли ему выстоять, когда они придут за ним. Потому что они обязательно придут.

Когда входная дверь наконец захлопнулась, возвещая о том, что они ушли, я осталась лежать в гробовой тишине своей квартиры, которая теперь точно пахла только смертью и моим собственным ужасом. В висках в такт пульсу билось только одно: «Только живи, Марат. Пожалуйста, просто живи. Я всё прощаю, только будь жив...»

Глава 15

Тимур

Врываюсь в квартиру Марины и первое, что бьет наотмашь, — тело. Женщина в возрасте, соседка. Глаза широко открыты, остекленевший взгляд застыл, уставившись в потолок, будто она до последней секунды не могла поверить в происходящее. Мертва.

Я медленно опускаюсь перед ней на колено. Кожа уже начала остывать, становясь восковой. Осторожно, стараясь не тревожить этот вечный покой, я провожу ладонью по её лицу, закрывая ей глаза.

Страшно идти дальше. Горло сдавливает спазмом, который я не могу побороть.

— Проверь кухню! — рявкаю Денису, не оборачиваясь.

Сейчас его хочется разнести в щепки больше всех на свете. Если Марат узнает… Если с Мариной случилось непоправимое… Я его просто не удержу за стенами. Он голыми руками бетон крошить начнет, чтобы добраться до тех, кто это сделал.

Иду в сторону комнаты и каждый шаг дается с трудом, будто подошвы приклеиваются к полу. Молюсь только об одном: чтобы была жива. Мы пробили по камерам — из дома её не выводили, она должна быть здесь.

Толкаю дверь, та нехотя, с противным скрипом поддается.

— Сука… — хриплю я и воздух мгновенно покидает легкие.

Дышать нечем. В нос заползает тяжелый запах металла. Я падаю на колени, едва не проскользив по ковру. Девчонка сжалась в позе эмбриона, пытаясь даже в беспамятстве защитить себя. Несмотря на все её женственные формы, сейчас она кажется такой маленькой, хрупкой и до ужаса раздавленной. И всё это из-за нас. Из-за нашей фамилии, из-за нашей войны, в которую она попала просто потому, что полюбила не того человека.

Лицо превратилось в одну сплошную гематому. Левый глаз заплыл, на брови глубокое рассечение, из которого всё еще сочится багровая струйка, пачкая её щеку. Губы разбиты, скотч, которым ей заклеивали рот, наполовину отклеился, обнажая запекшуюся кровь. Она выглядит как сломанная кукла, которую долго и методично втаптывали в грязь.

— Девочка, как же так? — шепчу я, боясь прикоснуться, чтобы не причинить еще большей боли.

Пульс слабый, нитевидный, едва уловимый, но он есть. Она жива. Осторожно, дрожащими пальцами убираю прилипшие от крови и пота волосы с её лица. Марина в глубоком беспамятстве, но я вижу, как её ресницы мелко, почти незаметно подрагивают — тело всё еще борется.

— Скорую вызвали?! — кричу я так, что связки рвутся, хватаясь за телефон.

В комнату входит Ден. На его лице застыл такой дикий шок и парализующая вина, что на него тошно смотреть. Я понимаю, что не только он отвечал за её безопасность, но с тех парней, кто был приставлен к дому, больше не спросить. Турки — эти конченые мрази — уже скинули геолокацию, где можно забрать тела наших пацанов. Свалка. Они просто выкинули их как мусор.

— Мрази… — шиплю я, чувствуя, как внутри закипает черная, непроглядная ярость, от которой сводит челюсть.

Убью всех. До единого. Вырежу под корень, не глядя на чины и связи. И дай бог вам, твари, до того момента, как Марат выйдет на волю, оказаться уже на том свете. Потому что смерть от моей руки покажется вам райским наслаждением по сравнению с тем, что сделает с вами он, когда увидит, во что вы превратили его женщину.

Марину не поднимаю — она явно вся переломана, кости прощупываются сквозь одежду под неестественными углами. Если задет позвоночник, любое моё движение может стать для неё последним. Лучше дождаться медиков. Пять минут, десять… Я всё ещё сижу на корточках возле неё, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони до крови.

— Где эта ебанная скорая?! — мой крик рикошетит от пустых стен квартиры, которая превратилась в склеп.

Телефон в кармане вибрирует, не затыкаясь. На экране высвечивается «Ника». Прости, малыш, но сейчас не до тебя. Сбрасываю вызов. Я знаю, что она в безопасности — мои люди там, периметр закрыт, сын рядом с ней.

— Марату пока ни слова, — бросаю я Денису, не оборачиваясь. — Слышишь? Пока она не в операционной, молчим.

Ден хмурится, его лицо идет серыми пятнами и он произносит то, к чему я абсолютно не готов:

— Ему уже доложили. Турки сами вышли на связь.

Он медленно достаёт телефон из кармана и поворачивает ко мне экраном. Несколько десятков пропущенных и короткое, как выстрел в упор, сообщение от Марата: «Мне нужно выйти!».

Если бы всё было так просто, брат… Растираю лицо ладонями, чувствуя на коже чужую запекшуюся кровь. Что, блять, с этим делать — я не знаю. Если он сейчас сорвется там, за решеткой, его просто закатают в бетон и я его не вытащу.

Врачи вваливаются в квартиру ровно через пятнадцать минут. Действуют быстро, по-рабочему цинично.

— Аккуратнее! — рявкаю я, когда мужики, не особо церемонясь с Мариной, пытаются переложить её на носилки так, как привыкли за смену. А не так, будто она хрустальная и может рассыпаться от одного неловкого движения.

Сейчас я здесь за Марата. Я должен ему. Должен оберегать её, раз уж мы все так крупно обосрались с этой охраной.

Помогаю врачам грузить носилки, втискиваюсь в салон скорой — плевать, что они там бормочут про правила, я её одну не оставлю. Машина срывается с места, завывая сиреной на весь район. Я сижу рядом, смотрю на её бледное, разбитое лицо и разговариваю с ней. Знаю, что не слышит ни черта, но самому так дышать легче.

— Ты же сильная, Марина Сергеевна. Давай, не будем настраивать братишку против всего мира. Он же только нашел свое счастье. Слышишь? Он уже про вашу свадьбу бредил, когда мы в последний раз виделись… Конкурсы там какие-то дебильные придумывал, тамаду выбирал.

Я криво улыбаюсь, чувствуя, как в горле встает ком. В этом весь Марат — за фасадом каменного бойца прячется пацан, который просто хотел нормальной жизни с этой девчонкой.

Телефон в руке вибрирует, не переставая, разрываясь от входящего. Всё же решаюсь нажать на «принять» и в ту же секунду слышу в трубке не голос, а жуткий, нечеловеческий вой брата. Зверь, запертый в клетке, почувствовал, что его половинку убивают.

— Как она?! — его голос в трубке не просто звучит, он режет по живому, вибрирует от запредельного, звериного ужаса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Жива, — это всё, что я нахожу в себе силы выдавить. Горло дерет, как будто я наглотался битого стекла. — Жива, брат. Не уберег...

— Как?! Как вы это допустили, Тим?! — Марат срывается на крик и я слышу, как там, на том конце, рушится его мир. — Ты же знал... Ты, блять, знал, как она дорога мне! А если бы это была Ника?! Если бы с ней такое сотворили, а?!

В грудине начинает тупо, по-черному ломить. Ника — это другое. Моё. Единственное. Или нет? Для моего брата Марина тоже единственная.

— Всё будет хорошо, брат. Слышишь? Мы вытащим её.

— Ты мне это уже говорил! — рычит он, и в этом рыке столько боли, что мне хочется бросить трубку, лишь бы не слышать этого отчаяния.

— Мы сейчас в скорой, подъезжаем. Как будут подробности от врачей — сразу напишу. Каждую минуту буду на связи.

— Телефон будет всё время со мной. Слышишь, Тим? Держи меня в курсе! И не дай бог, если ты что-то скроешь...

Ему не нужно договаривать, я и сам всё прекрасно понимаю.

— Только не делай глупостей, Марат. Молю тебя. Ей сейчас твои срывы не помогут. Нам нужны только обдуманные решения. Трезвая голова. Понимаешь?

— Да я сейчас охрану чуть не завалил на посту, о каких, нахуй, решениях ты говоришь?! Сука! Сука! Сука! — на заднем фоне я слышу глухие, методичные удары. Он бьет кулаком в бетонную стену, вкладывая в каждый удар всю свою беспомощность и ярость.

Я зажмуриваюсь, мысленно посылая брату хоть каплю сил. Другого я сейчас дать ему не могу — сам пустой, как выжженное поле.

— Отключаюсь, Марат. Мы приехали.

Машина скорой резко тормозит у приемного покоя. Лучшая клиника города, лучшие врачи, которых я поднял одним звонком. Реанимация. Двери распахиваются и носилки с Мариной мгновенно исчезают в недрах белого коридора. Я смотрю им вслед, чувствуя, как внутри всё цепенеет. Она выживет. По-другому быть просто не может...

Глава 16

Марина

Боль. Это первое и единственное, что я ощущаю, возвращаясь в реальность. Она не точечная, она повсюду — тяжелая, изматывающая, пульсирующая в такт ударам сердца. Еще не открыв глаза, я чувствую, как все тело буквально гудит. Мышцы сведены судорогой от дикого напряжения, вызванного болевым шоком. Кажется, если я пошевелю хотя бы пальцем, эта вибрация просто разорвет меня изнутри.

Как медик, я рефлекторно начинаю внутреннюю диагностику, стараясь абстрагироваться от страданий. Дышать глубоко страшно: при каждом вдохе в правый бок будто втыкают раскаленный штырь. Ребро точно сломано, причем со смещением — я чувствую, как оно «тянет» ткани. Нога ощущается огромным, онемевшим бревном, но под этой немотой ворочается тупая, разрывающая кость боль.

Я понимаю, что по венам гонят мощный коктейль из седативных и анальгетиков — в месте входа катетера чувствуется характерный холод. Но даже эта ударная доза химии не справляется. Мне плохо так, что хочется снова сбежать в темноту.

Мир вокруг — черное пятно. Глаза просто не открываются, веки словно залиты клеем. Я совершаю над собой титаническое усилие, пытаясь собрать остатки воли в кулак и медленно, миллиметр за миллиметром, разлепляю слипшиеся ресницы. Из уголка глаза тут же выкатывается горячая слеза, прокладывая дорожку по саднящей коже.

Даже представить боюсь, на кого я сейчас похожа. Зеркало стало бы моим личным кошмаром. Глаза-щелочки пропускают лишь крупицы света, зрение фокусируется рывками. Смутные очертания палаты, белизна стен, блики на металлической стойке капельницы... Возле кушетки стоит стул, на нем — чья-то куртка. Со мной точно кто-то сидел.

Слышу, как дверь в палату открывается. Этот звук заставляет меня вздрогнуть. Я пытаюсь выдавить из себя хотя бы слово, но получается лишь хрип:

— Воды...

Это не мой голос. Он чужой, будто принадлежит столетней старухе, а не молодой женщине. Характерное царапающее жжение в горле — явный признак интубационной трубки. Она была там долго, лишая меня возможности дышать самостоятельно.

— Марин... — Раздается совсем рядом.

Я не могу повернуть голову — шея скована корсетом или просто онемела, — но по этой властной интонациям узнаю брата Марата. Тимур Климов собственной персоной.

— Врача! Быстро! Она пришла в себя! — выкрикивает он куда-то в коридор и в тишине палаты начинают истерично биться датчики мониторов, реагируя на мой участившийся пульс. Писк аппаратуры сверлит мозг.

— Воды, — упрямо повторяю я, облизывая сухие, потрескавшиеся в кровь губы. Сейчас это единственное, что имеет значение.

— Сейчас, подожди.

Слышу суету, звон стекла, журчание наливаемой воды — этот звук кажется сейчас божественной симфонией. К моим губам прислоняют холодный край стакана. Тимур просовывает руку мне под голову и осторожно приподнимает её. Первая капля воды кажется самым вкусным, что я пробовала в жизни. Делаю один жадный глоток, потом второй. Жидкость обжигает содранное горло, но я не могу остановиться.

— Хватит, девочка. Больше нельзя, — он мягко убирает от меня стакан. — Может начать тошнить.

Я хочу спросить его, что произошло, как он здесь оказался, но силы заканчиваются мгновенно. Веки снова тяжелеют, тело обмякает и я опять проваливаюсь в темноту.

В следующий раз сознание возвращается ко мне глубокой ночью. В этот раз всплывать из небытия легче — нет того удушающего тумана, а веки слушаются почти сразу. В палате царит полумрак, разбавленный лишь тусклым пятном света от ночника. Тишина давит на уши и только мерное, едва слышное дыхание рядом подсказывает, что я не одна.

Я осторожно поворачиваю голову. У кровати, сгорбившись на стуле, сидит мужчина. Спит. Его силуэт кажется напряженным даже во сне.

— Денис... — зову я и мой голос всё еще звучит чужим хрипом.

Реакция мгновенная. Он не просто просыпается — он срывается с места, как взведенная пружина. Рука на автомате дергается к кобуре, он замирает в боевой стойке, сканируя взглядом дверной проем, будто мне здесь и сейчас угрожает смертельная опасность. Дикие инстинкты телохранителя срабатывают раньше, чем рассудок.

Спустя секунду он понимает, что в палате никого нет. Денис переводит взгляд на меня и я вижу, как его плечи медленно опускаются. Он шумно, с облегчением выдыхает.

— Марина Сергеевна... — он делает шаг к кровати и осторожно берет меня за руку. — Слава богу, вы очнулись.

В его глазах застыла такая гамма чувств, что мне становится не по себе. Я врач и слишком хорошо умею читать людей: он винит себя в том, что произошло. Глупо. Виновата здесь только я. Пытаюсь сжать его пальцы в ответ, но ладонь слушается плохо, пальцы словно ватные.

— Ну какая я тебе Сергеевна... — я пробую улыбнуться, хотя кожу лица неприятно стягивает, а губы кажутся чужими и непослушными. — Я младше тебя, Денис. Уже сто раз просила называть меня просто Марина.

Вижу, как по его лицу пробегает тень облегчения. Он чуть расслабляется, но руку не выпускает.

— Сколько я была в отключке? — Спрашиваю прямо. Другая на моем месте, может, рыдала бы или спрашивала «где я?», но мне как медику нужны сухие факты и исходные данные.

— Месяц в коме, — коротко отвечает он.

Я медленно, понимающе киваю, стараясь не тревожить шею. Месяц. Могло быть гораздо хуже. Значит, организм выкарабкался и теперь это вопрос времени.

— Что больше всего пострадало? — продолжаю я профессиональный допрос, стараясь игнорировать гул в голове.

— Вы лучше спросите, что осталось целое, — он как-то грустно усмехается и в этом жесте столько сочувствия, что мне становится не по себе.

Денис — хороший парень, преданный. Климовы других в личной охране не держат: здесь либо верность до гроба, либо ты вообще не в системе. Он сидит рядом, не сводя с меня глаз и я вижу, как сильно он осунулся за это время.

— Марат? — Я произношу имя, которое всё это время сидело занозой в сознании. Денису не нужно ничего объяснять, он понимает, почему я спрашиваю о нем в первую очередь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В порядке. Что ему будет.

Это хорошо. Мне жизненно необходимо его услышать. Хочется, чтобы он просто сказал «привет» своим фирменным тоном. Чтобы снова назвал меня «пончиком», как он любит. Мне нужен его голос, чтобы заставить легкие дышать в полную силу.

— Я могу его услышать?

Денис хмурится и отрицательно качает головой.

— Марин, мне по шапке дадут за то, что я тебе сейчас скажу... Но ты главное не переживай. Он в карцере. Семь суток выписали. Ты не волнуйся, это для его же блага. Там сейчас неспокойно, нужно было его обезопасить, выдернуть из общей массы. Он, конечно, думает, что это из-за его стычек с конвоем, но на самом деле — это протекция Климова-старшего.

— И сколько ему еще там сидеть? — Горечь разливается внутри, смешиваясь с лекарствами.

— Завтра уже должен выйти. Как только появится первая возможность, я вас соединю. Обещаю.

— Хорошо... — Силы снова начинают покидать меня, веки тяжелеют. — Я, наверное, еще вздремну.

Закрываю глаза и чувствую, как сознание медленно уплывает. На этот раз без боли, просто в глубокий, целительный сон.

Глава 17

Марат

Может ли мужчина пережить то, что по его вине пострадала женщина? Любимая женщина… Как можно простить себя? Дать себе нормально дышать, зная, что где‑то там, за этими проклятыми стенами, она борется за жизнь, пока я тут помираю от одной этой мысли.

Я не мог. Не мог простить себя. Не мог дышать нормально. Каждая минута казалась вечностью, пропитанной виной и отчаянием. Я метался по камере, как зверь в клетке, — стены давили, воздух становился всё тяжелее, будто сам кислород здесь был отравлен. Сколько раз я пытался просто сбежать, вырваться отсюда, добраться до неё… Любой ценой. Хоть ползком, хоть с пулей в спине — лишь бы оказаться рядом, закрыть её собой, забрать всю боль на себя.

Но даже связи нашей семьи оказались слишком ничтожными для этого: меня всякий раз возвращали, словно напоминая — ты здесь, а она там и ты бессилен. Беспомощен. Жалкий Марат Климов.

В один из дней ко мне пришёл тот, кто раньше вызывал у меня лишь раздражение — мужчина, смотревший на Марину так, как не должен смотреть никто, кроме меня. Корольков. Он не стал разводить церемоний, не говорил лишних слов. Только один вопрос, брошенный в лицо, как удар:

— Ты хочешь сдохнуть?

И что‑то щёлкнуло внутри. Умирать я не хотел. Во мне вспыхнули образы будущего, которого я так долго боялся себе представить: я видел, как Марина носит под сердцем наших детей. Как мы просыпаемся вместе каждое утро. Как она смеётся, а я целую её в макушку. Я хотел этого... Хотел забрать её из этого города, из этой страны, оборвать всё, что связано с криминалом, с этой бесконечной войной, с кровью и страхом. Хотел начать с чистого листа — только она и я.

Я понял это, когда увидел её глаза на видео, которое мне переслали. В них было столько боли и мольбы, что они кричали мне прямо в душу: «Марат, спаси меня!»

В этот момент моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я не смогу быть вторым Тимуром. А она не сможет быть второй Никой. У нас просто есть свой путь. Он другой, но он наш — с её улыбкой, с её голосом, с нашими детьми, которые будут расти в мире, где нет смерти поджидающей тебя на каждом углу.

Семь дней в карцере. Семь дней без звонков, без какой‑либо информации о моей малышке. Я молился за неё, как никогда раньше не молился ни за кого. Сидел на железной койке, уставившись в одну точку и представлял, как она борется там за свою жизнь. Одна. Пока я тут просто… существую.

Глухие шаги в коридоре. Лязг засова. Голос, доносящийся будто из толщи воды:

— Климов, на выход.

Коридоры. Сплошные коридоры. Бесконечные повороты, серые стены, запах дезинфекции и сырости. Я просто сломался. Устал. Так устал от этих стен, что хотелось выть. В голос. Рвать на себе волосы. Бить кулаками в бетон, пока не разобьются костяшки. Но я шёл. Шаг за шагом. Потому что знал: если остановлюсь — рухну.

Единственное, что останавливало меня, — она. Её сила. То, как она все эти годы никогда не сдавалась. Как я не смог влюбиться в неё раньше? Как не смог разглядеть в ней ту самую — единственную, ради которой стоит жить, бороться, меняться? Она призналась мне в любви ещё в школе, отдала своё сердце. А я всё проебал. А сейчас просто добил её.

Не замечая, что ведут меня не в камеру, а в комнату свиданий, я шёл за охраной, погрязнув в своих мыслях ещё глубже. И когда послышался голос брата, я вздрогнул.

С последней встречи прошло больше месяца. Я даже не поднял на него глаз, просто сел напротив. Видел только его руки, сложенные перед собой на столе. Не хотел смотреть на него. Мне казалось, что я где‑то впервые ошибся. Сделал неправильный выбор. Может, стоило начать выбирать себя? Но разве я мог не помочь Тиму? А если бы я не взял на себя его вину. Что если бы тогда Марина не пострадала?

— Привет, брат, — голос Тимура отозвался эхом в моей голове.

Я, кажется, ответил — может, вслух, может, только в мыслях.

— Я принёс хорошие новости, — Тимур сделал паузу и я почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло. — Марина очнулась.

Марина… Девочка моя.

Я заставил себя поднять взгляд на Тимура. В его глазах я увидел страх — страх за меня. А мне впервые было всё равно. Всё, кроме одного: она жива.

— Ты вообще в себе? — Тимур подскочил со стула, от чего тот с резким стуком повалился на бетонный пол. Он шагнул ко мне, схватил за плечи и рывком поднял на ноги. — Ты чё, блять, творишь? Приди в себя! Мужик ты или кто?!

Или кто...

Удар в челюсть. Я сплюнул кровь. Посмотрел, как она оседает на полу вперемешку со слюной. Боль — физическая — отрезвила. Но всего лишь на секунду.

— Ёбанный в рот, да тебе нужен психиатр, Мар, — Тимур зарылся пальцами в волосы, а я просто смотрел. Смотрел, как мы всё похерили — жизнь Карины, свою жизнь… Но у нас ведь есть шанс всё исправить? Должен быть...

Он сделал глубокий вдох, будто собираясь с силами, и выдохнул:

— Марина беременна. Шесть недель. У вас будет ребёнок.

Секунда — и мир вокруг будто замер. Время остановилось. Звуки исчезли. Остались только эти слова, эхом отдающиеся в голове: беременна… наш малыш…

— Беременна? — слова прозвучали так, будто пришли из другой жизни. — Пончик ждёт ребёнка? Моего ребёнка?

Я подлетаю к брату и рывком притягиваю его к себе, рычу ему в лицо:

— Дай телефон.

— Не сейчас.

— Дай грёбаный телефон! — я перехожу на крик. Мне нужно слышать её. Нужно знать, что она в порядке. Что она дышит. Что она чувствует то же, что и я.

Организм, будто после долгой спячки, начинает лихорадочно разгоняться. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как сердце бьётся так сильно, что готово выпрыгнуть из груди. Закрываю глаза и шепчу: «Спасибо, Господи».

Тимур достаёт из кармана брюк телефон, набирает номер — но я уже выхватываю трубку. Гудок. Ещё один. Долго, как же чертовски долго! Каждая секунда тянется, как час.

И наконец — её хриплый голос:

— Алло?

Моё молчание. Я просто слышу, как она тяжело дышит. В этом звуке — вся её боль, её слабость, её сила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Марат? Это ты? — в её голосе столько надежды, что у меня перехватывает дыхание.

Тимур шепчет:

— Она не знает.

Я сглатываю, делаю глубокий вдох и говорю:

— У нас будет малыш, Мариш. Шесть недель. С первого раза. И потом не говори, что я не снайпер, — я смеюсь, и этот смех вырывается из меня впервые за долгое время. Вся боль, что сидела внутри, просто в один момент растворяется в нём. Смех переходит в хриплый, надрывный всхлип — я не могу остановиться. Я Марат Климов плачу как ребёнок, оседая на пол. Чувствую как рука брата сжимает моё плечо.

— Люблю тебя, Пончик. Как же я тебя люблю.

— И я, Марат. Больше жизни, — отвечает она, и я слышу в её голосе слёзы — то ли от счастья, то ли от облегчения.

На мгновение мне кажется, что всё возможно. Что я могу сорваться, бежать к ней, обнять, защитить, быть рядом в эти драгоценные месяцы. Но реальность обрушивается на меня ледяной волной.

— Мариш… — мой голос ломается. — Я не могу быть с тобой рядом, ты ведь знаешь? Ещё минимум пять лет.

Тишина на том конце. Я почти вижу, как её лицо бледнеет, как в глазах снова появляется боль.

— Я знаю, — шепчет она наконец. — Но ты будешь с нами. В нашем сердце. Каждый день. Каждую минуту. Мы будем созваниваться. Выбивать эти дурацкие свидания.

— Да, — я сжимаю с силой трубку. — Я буду с вами. Слышишь? Я буду писать. Звонить. Следить за каждым днём. Я буду рядом, даже если не могу быть рядом физически.

— Мы будем ждать, — её голос становится твёрже. — Мы с малышом будем ждать. И ты выживешь там. Выдержишь. Потому что тебе есть ради чего жить.

— Ради вас, — отвечаю я. — Только ради вас.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тяжесть, давившая на плечи все эти недели, немного ослабевает. Теперь у нас есть будущее. Настоящее. Наше. И я сделаю всё, чтобы защитить его. Чтобы она больше никогда не плакала. Чтобы наш ребёнок рос в мире, где мама улыбается, а папа… папа делает всё возможное, чтобы однажды оказаться рядом.

— Я буду сильным ради вас, — шепчу я в трубку. — Обещаю.

— Я верю в тебя, — отвечает Марина. — Всегда верила.

Вот и как её можно не любить?

Девочки, а как нам не любить такого Маратика? Поставьте ему звёздочку, парню будет приятно. Редко встретишь таких мужиков.)

Глава 18

— Здорова, Илюх.

Прислоняюсь башкой к стене в коридоре — холод прошивает насквозь, игнорируя плотную ткань робы. На часах одиннадцать вечера, время детское, можно сказать. Как раз для того, чтобы экс‑Игнатьев проверил свои клубы на запрещёнку. Слышу, как в динамике херачат клубные басы — низкие, вибрирующие, от которых стены чуть ли не дрожат. Раньше это была моя жизнь. Днём склады, вечером зал, ночь же я проводил в клубах. Не стоит говорить, что там я обычно цеплял тёлок, с которыми охотно развлекался в своём кабинете. Очень даже удобно, чтобы не нести грязь в свою квартиру.

Я вообще не припомню, чтобы в моей городской квартире с шикарным видом на набережную была хоть одна баба. Не считая Ники и Карины — они дело другое. Хотел бы показать Марине, где я всё это время жил, но прекрасно понимаю, что нам нужно будет расширяться. В ближайшее время начну решать этот вопрос. Попрошу знакомого подрядчика, чтобы нашёл мне нулёвый дом. Обязательно с детской площадкой и спуском к воде. Представляю, как наш малыш будет бегать по травке босиком… В голове тут же всплывает картинка: Марина в лёгком платье, смеётся, держит ребёнка за руку, а я иду рядом с ней, обнимаю её за тонкую талию, рука же постоянно съезжает на сочную попку. От этой мысли внутри что‑то теплеет, на секунду забываю, где нахожусь. Давлю в себе дебильную улыбку, которая так и пытается прицепиться к моему ебальнику.

— Всё, я один. Мне нужно спрашивать, как ты, или начнём без прелюдий? — раздаётся в трубке голос Илюхи.

Я хмыкаю. А этот парень изменился. Кто бы мне сказал, что я смогу дружить с этим молчаливым блондином? Раньше он был тенью, всегда на подхвате, а сейчас к нему даже на хромой кобыле не подъедешь — власти у него становится не меньше, чем у Климовых в этом городе. И главное — держится спокойно, без пафоса. Уважение вызывает.

Оглядываюсь по сторонам. Коридор пуст, только вдалеке маячит силуэт охранника у поста.

— Мне нравится твой подход, — я делаю паузу, нужно собраться с мыслями. В груди что‑то сжимается — сейчас я скажу то, что изменит всё.

— Не тяни, Мар. К сожалению, дел с головой. Мне ещё сегодня встречаться с Афанасьевым.

— Прокурор хочет свои два процента?

— Если бы… Он уже давно поднял ставку до четырёх. Сам понимаешь, что это грабёж чистой воды. Поэтому — три, и он мне не ебёт мозги. Встреча по другому вопросу…

— Я как раз по этому и звоню. Я хочу предложить сделку ментам.

— Ты что?! — в голосе Илюхи слышится неподдельное изумление.

— Я буду идти на сделку со следствием. Теневые схемы, вывод на нужных людей.

— А твой брат знает, что ты хочешь перейти на другую сторону?

— Узнает. Я отхожу от дел, Илюх. Я заебался. Не знаю вкурсе ли ты, но я стану отцом. И чем быстрее со мной свяжутся, тем быстрее я смогу быть со своей женщиной и ребёнком. Знаю, что этот процесс не быстрый. Год, может, два. Но главное — это не оставшиеся шесть лет. Я не хочу выйти на свободу, когда малому будет пять. Хочу видеть, как он делает свои первые шаги, слышать заливистый смех, держать его на руках, когда он плачет. Хочу быть рядом, а не гнить за решёткой.

На том конце провода тишина. Слышно только его дыхание — ровное, размеренное.

— Я, конечно, рад за тебя. Но я пока в шоке. Ладно я, у меня совершенно другая ситуация. Но ты… Это вся твоя жизнь. Ты ещё у матери в животе был Климовым — тем, кто станет вместе с братом за рулём этой кормушки.

— Я тоже так думал. Оказалось, что я хочу совершенно другого. А брат и без меня справится, ему не привыкать. Я же ещё тот распиздяй.

— Я тебя понял. Завтра с тобой выйдет на связь один человечек. Ты можешь ему доверять.

— Отлично. И да, пока не говори Тиму. Я должен сам с ним порешать. Он сейчас улетел с Никой к Карине. Решил, что им лучше пока провести каникулы в Италии.

— Как она? — голос Илюхи чуть меняется, становится мягче.

Мне не нужно даже спрашивать, про кого он. Он ещё тот сталкер. Что у Карины, что у Илюхи — отношения без отношений. Но цепляет их всё, что связано друг с другом.

— По словам Тима, у неё всё отлично. Живёт свою лучшую жизнь.

Слышу щелчок зажигалки. Затягивается.

— Отлично, — коротко бросает он.

— Может, напишешь ей? Че вы в прятки играете? Мы же все понимали, что между вами искрит с самого начала.

— Марат, — в его голосе прорезаются знакомые ноты, когда он даёт понять, что тема закрыта.

— Какие вы душные. Ты точно мой друг? Больше похож на кореша моего брата.

— Заебал. Надеюсь, ты скоро выйдешь, потому что я соскучился по твоей роже.

— Так приезжай, устрою тебе свиданку.

— Мне нельзя сейчас светиться рядом с тобой, поэтому без вариантов.

— Да я так и понял. Ладно, чувак, время. В общем, не забудь о моей просьбе — мне нужно выйти отсюда любой ценой.

— Обижаешь. Давай, на связи.

Отключаю телефон, возвращаю его охраннику — тот молча кивает, забирает аппарат. Оглядываюсь на свою камеру: голые стены, узкая койка, стол, прикрученный к полу. Всё это больше не имеет значения. Планы выстраиваются словно по кирпичику. Если всё пройдёт гладко, следующий Новый год я проведу со своей семьёй в статусе примерного мужа и отца. Представляю ёлку, украшенную гирляндами, запах мандаринов, смех ребёнка… Марина будет улыбаться, а я буду знать, что всё сделал правильно.

Встреча с нужным мне человеком состоялась уже через два дня. Меня привели в отдельный кабинет для переговоров — здесь даже пахнет иначе, свободой что-ли. Властям очень даже выгодно работать с людьми, которые уже много лет отвечают за разные сферы теневого бизнеса. Мы знаем слишком много информации и за просто так никто им её сливать не собирается.

Мы сидим напротив друг друга — мой собеседник, мужчина лет сорока, в строгом костюме, с холодными глазами и аккуратной стрижкой, и я, в тюремной робе. Он слушает внимательно, не перебивает, лишь изредка делает пометки в блокноте. За его спиной стоит охранник — просто на всякий случай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я готов дать вам всю информацию по ключевым схемам, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — По всем каналам поставок, по отмыву, по связям с чиновниками. Но сразу обговорю моменты, связанные с семьёй. Климовых это не должно никак касаться. Я готов уйти в тень только на одном условии: вы должны предоставить неприкосновенность мне и моей семье, а также УДО. Не позже чем через два года.

Он молчит, постукивает ручкой по блокноту. Видно, что взвешивает каждое слово.

— Вы понимаете, что просите многого? — наконец произносит он.

— Понимаю. Но и вы должны понимать, что больше такого предложения вам никто не предложит. Я слишком много знаю. К тому же я готов сотрудничать и дальше, но уже в другом качестве — киваю на свои наручники, давая понять, что на свободе у меня будут развязаны руки и можно решить намного больше вопросов.

Он снова молчит, потом кивает.

— Мы обсудим ваши условия. Но будьте готовы к компромиссам.

— Компромиссы — это хорошо. Но неприкосновенность — не обсуждается. Моя женщина и будущий ребёнок не должны пострадать из‑за моих прошлых дел, также как и мой брат со своей семьёй. Он не собирается бросать свой бизнес, да и у нас всё в этом плане чисто. Придраться вы всё равно не сможете.

Он слегка улыбается, будто оценил мою настойчивость.

— Договорились. Мы свяжемся с вами в ближайшее время.

Меня ведут обратно в камеру. По пути встречаю взгляд одного из «своих людей» — которых ко мне пристроил Тим, перед нападением на Марину. Он едва заметно кивает, давая понять, что всё спокойно. Я киваю в ответ. Здесь всё строится на намёках.

Выхожу в прогулочный дворик — небо серое, низкое, но воздух свежий. Вдыхаю полной грудью. В груди всё ещё немного давит, но теперь есть надежда. Осталось только рассказать брату. Знаю, что он взбрыкнёт сначала, будет орать, что я предаю семью, что бросаю его одного. Но потом увидит мои глаза и поймёт — я не шучу. Я больше не тот Марат, который жил от одной разборки к другой, перебиваясь не пыльной работёнкой и постоянными тусовками. Теперь у меня есть цель, ради которой я готов на всё.

И ещё меня волновал вопрос по туркам. Они упали на дно. Либо они пережидают, либо готовят ещё одну попытку нас сломать. Отъезд брата с семьёй связан был ещё и с этим. Поэтому мне стоило дождаться его — не хотел решать дела по телефону.

Хочу, чтобы Марина гордилась мной. Чтобы наш ребёнок знал: его отец — не преступник, а человек, который нашёл в себе силы измениться. Хочу, чтобы наш ребёнок знал: его отец сделал всё, чтобы защитить свою семью.

Достаю из нагрудного кармана фотографию Марины — Ден мне передал её, ещё перед всем этим пиздецом. Пончик стоит у окна, солнечный свет падает на её лицо, а она улыбается так, будто знает какой‑то очень важный секрет. Я долго смотрю на неё, провожу пальцем по изображению.

— Всё будет хорошо.

Вечером же приходит короткое сообщение от Илюхи: «Жди визита завтра в 10:00. Держись, брат».

Киваю сам себе. Значит, процесс пошёл.

На следующий день ровно в десять меня вызывают в тот же кабинет для переговоров. На этот раз кроме моего вчерашнего собеседника присутствует ещё один мужчина — седовласый, с цепким взглядом и манерами человека, привыкшего командовать. Охранник остаётся за дверью.

— Марат Климов, — начинает седовласый. — Мы изучили ваши предложения. Условия жёсткие, но… приемлемые. Мы готовы предложить вам сделку. Вы предоставляете нам полную информацию по ключевым схемам и людям, а мы обеспечиваем:

Он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза:

— Во‑первых, неприкосновенность для вас и вашей семьи. Во‑вторых, условно‑досрочное освобождение через полтора года при условии соблюдения всех пунктов соглашения. В‑третьих, новую личность и переезд в другой регион с полным обеспечением на первое время, но думаю в деньгах вы не нуждаетесь.

Я сжимаю кулаки под столом. Полтора года — это всё ещё долго. Но это лучше, чем шесть. И главное — я буду знать, что Марина и ребёнок в безопасности.

— Согласен, — отвечаю твёрдо. — Но у меня есть дополнительные условия.

Седовласый приподнимает бровь:

— Слушаю.

— Первое: я хочу регулярные свидания со своей женщиной. Официально, без проволочек. Второе: я должен иметь возможность общаться с ней по телефону минимум раз в два дня. Третье: если с ней или ребёнком что‑то случится, сделка аннулируется и я выхожу из игры.

Мой вчерашний собеседник переглядывается с седовласым. Тот кивает:

— Принято. Мы внесём эти пункты в договор. Но и вы должны понимать: с этого момента вы работаете на нас. Полная прозрачность, никаких секретов.

— Я не собираюсь играть в двойные игры, — отвечаю. — Мне нужна свобода, чтобы быть с семьёй. Остальное меня больше не интересует.

Мы подписываем документы. Бумага шелестит под моей рукой — будто перелистывается целая глава жизни. Когда ставлю подпись, чувствую странное облегчение. Будто сбросил с плеч огромный груз.

После встречи меня ведут обратно по коридорам тюрьмы. Шаги гулко отдаются в ушах. Я останавливаюсь у зарешёченного окна, смотрю на кусочек неба — серого, ничем не примечательного, но всё равно такого свободного.

«Полтора года, — повторяю про себя. — Всего полтора года и я буду рядом с ними. Буду держать на руках своего ребёнка, обнимать Марину, смотреть, как они улыбаются. И никогда больше не позволю опасности коснуться их».

Глава 19

Марина

7 месяцев спустя

— Тимур, заноси! — кричит Вероника своему мужу из прихожей нашего с Маратом дома. Я встаю с кресла, осторожно придерживая поясницу. В последние дни беременность даётся мне особенно тяжело — каждый шаг, каждое движение требуют усилий. Девять месяцев позади и я уже в любой момент могу начать рожать. Живот огромный, отёки не дают нормально ходить, а давление скачет так, что иногда темнеет в глазах. Но я держусь — ради неё, нашей дочки.

Прохожу мимо нашей с Маратом спальни. Хоть его и нет рядом со мной, но наша фотография стоит на тумбочке возле кровати — мы сделали её в тот день, когда узнали, что у нас будет дочь. Марат тогда так сиял, что казалось, будто весь мир осветился его улыбкой. Я невольно улыбаюсь, глядя на снимок и провожу пальцем по стеклу.

На УЗИ я поехала в сопровождении Ники и Тимура. За все эти месяцы они стали мне самыми родными и близкими людьми — словно семья, которой у меня не было. Всегда рядом, всегда поддерживают, готовы бросить всё и примчаться ко мне по первому звонку. Я лежала на кушетке, чувствуя, как малыш толкается внутри, а врач водил датчиком по моему животу, внимательно изучая изображение на экране.

— Хотите узнать пол малыша? — спросил доктор, поднимая глаза на меня.

Ника с Тимом замерли и переглянулись между собой. Ника сидела на стуле — она только недавно узнала, что беременна и ещё до конца не осознала этого. Её рука слегка дрожала, когда она сжимала ладонь Тимура. А Тим стоял рядом, держа её за руку, и хмурился — я знала, что он переживает сейчас за нас двоих, так как он остался один за главного в семье.

— Хочу, — ответила я. — Только можно написать на бумажке? Я хотела бы этот момент разделить со своим женихом.

Мы с любимым решили повременить со свадьбой. Марат не хотел жениться на мне в колонии — он говорил, что это неправильно, что наша брачная ночь должна состояться дома, среди родных стен, а не за решёткой. И я его поддержала. Мне тоже хотелось праздника любви, а не церемонии с конвоирами и охранниками.

Тим кивнул, поддерживая моё решение. Врач написал что‑то на листочке и передал мне.

— И вот изображение вашего малыша, — врач протянул мне снимок узи. — Смотрите, какой хорошенький, пальчик сосёт.

Я смотрела на изображение УЗИ — и слёзы бежали по моим щекам. Наш с Маратом ребёнок… Кто бы мог подумать, что всё так сложится? Когда‑то я точно так же, дрожащими руками, сунула в его рюкзак записку с признанием в любви — наивную, детскую, исписанную от края до края. Тогда мне казалось, что это самый смелый поступок в моей жизни.

А сейчас я держу в руках другую записку — с полом нашей булочки. И это кажется ещё более важным, ещё более судьбоносным.

— Ну что вы, мамочка, не плачьте, — мягко сказал врач. — Ребёночек у вас здоровенький, так что нужно радоваться и получать только положительные эмоции.

Я вытерла слёзы, улыбнулась и перевела взгляд на Тимура. Мне было стыдно, что я навязываюсь, но мне так сильно хотелось сегодня оказаться рядом с любимым…

— Тим, — тихо сказала я, — мы можем съездить в колонию сегодня? Я хочу увидеть Мара.

Он задумался на секунду, потом поцеловал свою жену в висок и вышел из кабинета. Не знаю, с кем он разговаривал — возможно, с начальником тюрьмы Корольковым или с кем‑то выше по рангу, — но когда мы с Никой вышли из клиники, он уже стоял рядом со своей машиной и ждал нас.

— Договорился. Поехали, нас ждут, — коротко бросил он.

— А я могу с вами поехать? — Ника обняла мужа за талию. Тот прижал её к себе, и они стояли так, обнявшись, — счастливые, любящие. Я невольно позавидовала им белой завистью.

— Гера не будет капризничать? — уточнил Тимур.

— Ты же знаешь, что он без ума от дедушки. Они точно найдут, чем заняться, — улыбнулась Ника.

— Хорошо, девочки, усаживаемся, — Тимур открыл заднюю дверь своей машины сначала мне, аккуратно помогая забраться внутрь. Я стала такой большой и неповоротливой, что каждое движение давалось с трудом. Потом он подбежал к Нике и помог ей устроиться рядом с собой на пассажирском сиденье.

Дорога до колонии заняла около часа. Я смотрела в окно, гладила живот и шептала малышу:

— Ещё чуть-чуть и мы увидим нашего папочку. Он у нас самый лучший… И безумно нас любит.

В колонии меня встретили улыбками. Многие парни из охраны хорошо знали меня, с некоторыми даже до сих пор держала связь как врач. Бывало, они звонили мне по самым разным вопросам, связанным со своими семьями: кто‑то спрашивал про лечение ребёнка, кто‑то — про анализы жены. Я никогда не отказывала в помощи.

Зайдя в комнату свиданий, моё сердце замерло. Спиной ко мне сидел Мар. Я увидела как он сразу напрягся, будто он уже знал, кто зашёл, — Тим специально ничего ему не говорил, хотел сделать сюрприз.

Марат шумно выдохнул и ещё не повернувшись ко мне, сказал:

— Пончик мой…

Он подхватил меня, не дав опомниться. Я почувствовала себя неповоротливой и тяжелой — те лишние семь килограммов, добавившиеся к моей и без того полной фигуре, казались мне сейчас непосильной ношей для него. Но слезы счастья уже жгли глаза, перебивая стыд. Хоть мы и старались видеться не реже одного раза в две недели, но каждая наша встреча проходила одинаково — с моими слезами. Я очень сильно скучала и нуждалась в нём.

Тим с Никой, стоявшие за моей спиной, деликатно откашлялись.

— Мы зайдём позже, — сказала Ника, мягко улыбаясь.

— Спасибо, брат, — кинул Марат, не разрывая своих крепких объятий.

Тимур посмотрел на нас и я увидела в его глазах вину за то, что Марат не может быть рядом со мной. Не знаю, что у них там произошло, но то, что они немного отдалились друг от друга, было очень заметно. При этом они всё равно держали связь. Я только знала, что Марат вышел из игры и его должны отпустить раньше планированного срока — он пошёл на сделку со следствием, чтобы быть рядом со мной и нашим ребёнком.

— Любимая… — прошептал Марат, скользя по моему лицу поцелуями — такими нежными, как крылья бабочки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я всегда удивлялась, как мой мужчина может быть с одной стороны таким большим и сильным, а с другой — таким нежным и внимательным. Он осторожно провёл рукой по моему животу, улыбнулся и тихо сказал:

— Привет, малыш. Папа здесь. Я так сильно люблю тебя и твою мамочку.

Я уткнулась носом в его шею, жадно вдыхая аромат его кожи — смесь чистоты и терпкой мужской силы. В этом родном запахе был мой дом, мой покой и всё моё нехитрое женское счастье

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я.

Он осторожно усадил меня на стул, а сам опустился рядом на корточки, положил руки на мой огромный живот и замер, прислушиваясь к ощущениям.

— Чувствуешь? — тихо спросила я. — толкается.

Марат замер, потом его лицо озарилось улыбкой.

— Да… — выдохнул он.

Я достала из сумочки снимок УЗИ, который бережно убрала в специальный файл.

— Смотри, — протянула я ему фотографию. — Это наш последний снимок. Врач сказал, что всё в порядке, малыш развивается в соответствии сроку.

Марат взял снимок дрожащими руками, всматриваясь в размытые очертания на бумаге. Его глаза заблестели.

— Какой же он… — Марат замолчал, сглотнул вставший в горле ком. — Красивый, весь в маму.

— Папочка у нас тоже красавчик. Но пальчики точно твои. Смотри, какие длинные.

Он провёл пальцем по снимку, будто мог дотронуться до нашего малыша.

— Ты даже не представляешь, как я жду момента, когда смогу взять его на руки, — голос Климова дрогнул. — Когда смогу показать ему мир. Когда смогу защитить его от всего плохого.

— Он будет расти в любви, — сказала я. — В нашей любви. И будет знать, что его родители сделали всё, чтобы он был счастлив.

Марат поднял на меня глаза.

— Спасибо тебе, — прошептал он. — За него. За нас. За то, что веришь в меня, даже когда я сам в себя не верю.

Он снова прижал меня к себе, и мы замерли в объятиях друг друга. Я чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, ровно, уверенно.

В этот момент дверь тихонько открылась, и в комнату вошли Тимур с Никой.

— Простите, что прерываем, — тихо сказал Тимур, но в его глазах читалась неподдельная радость за нас.

Ника подошла ближе, осторожно положила руку мне на плечо.

— Вы такие… — она замолчала, подбирая слова. — Такие настоящие. И так любите друг друга, что даже смотреть на вас — счастье.

Марат отпустил меня, поднялся и подошёл к брату. Они стояли друг напротив друга несколько секунд, потом Тимур сделал шаг вперёд и крепко обнял Марата.

— Я горжусь тобой, брат, — тихо произнёс Тим. — Ты принял правильное решение. Ради неё. Ради ребёнка. И…прости меня.

Марат на мгновение закрыл глаза, будто переводя дыхание и похлопал Тима по плечу. В этом жесте читалось многое: и прощение, и благодарность, и та негласная связь, что всегда была между братьями.

— Брат, — только и сказал он.

Ника тем временем уже сидела рядом со мной, держа меня за руку.

— Представляешь, — заговорщицки произнесла она, — Наш Герка, уже начал выбирать игрушки для вашего будущего ребёнка. Говорит, что подарит свою самую большую машинку.

Всё, что происходило здесь, было так по-обыкновенному, нормально — будто мы не находились в колонии строгого режима, а сидели у нас дома, за большим семейным столом. Будто за окном не решётка, а цветущий сад, будто вместо серых стен вокруг — обои в нежных тонах, которые я выбрала для детской.

— Вот видишь, — сказала я Марату, — наш ребёнок уже популярен. Даже племянник готовится его баловать.

— О, это только начало, — усмехнулся мой мужчина.

— Может, тогда уже узнаете, кто у вас будет? — предложил Тимур.

Марат удивлённо посмотрел на меня. Я лишь улыбнулась и протянула ему сложенную вдвое бумажку — ту самую, что дал мне врач после УЗИ.

— Стоять! — крикнула Ника, вскакивая на ноги. — Мне нужно подготовиться. Мы должны запечатлеть этот момент!

Она вытащила из сумки свой телефон и навела на нас камеру, ловко включив режим серийной съёмки.

— Готовы? — спросила она, подмигивая. — Раз, два…

Марат взял бумажку. Его руки заметно дрожали. Я сжала его ладонь в жесте поддержки и прикрыла глаза, чувствуя, как сердце забилось чаще.

Шелест бумаги. Неровное дыхание Марата. Тиканье часов на стене казалось оглушительно громким.

— Девочка… — голос Климова дрогнул, сорвался на полуслове.

Открыв глаза, посмотрела на него. Он улыбался — широко, искренне, так, как я не видела уже давно. В глазах появились слёзы — не те, что от боли или отчаяния, а слёзы настоящего, чистого счастья.

Ладонью он провёл по лицу, будто приводя свои чувства в порядок, а потом резко притянул меня к себе.

— Дочка… У нас будет дочка, — прошептал он мне на ухо, и его голос дрожал от переполнявших эмоций. — Маленькая принцесса…

Вспышка камеры. Я в его объятиях, его лицо близко-близко, улыбка такая светлая, что кажется, будто в этой серой комнате свиданий вдруг стало по-настоящему солнечно.

— Я буду лучшим отцом на свете, — пообещал он, целуя меня в висок. — Клянусь.

— Ты и так будешь лучшим, — я прижалась к нему крепче. — Потому что ты будешь рядом.

Ника сделала ещё несколько снимков, потом подошла ближе и обняла нас обоих.

— Какая же это красота, — прошептала она. — Настоящая семья.

Тимур стоял чуть поодаль, наблюдая за нами. На его лице появилась такая редкая улыбка — тёплая, почти детская, с морщинками у глаз, которые появлялись только тогда, когда он по‑настоящему расслаблялся. Эта улыбка предназначалась исключительно его семье и никому больше: ни деловым партнёрам, ни «своим» людям, ни тем, кто привык видеть Тимура Климова жёстким, расчётливым, непробиваемо холодным.

Сейчас же он был просто братом, просто мужем, просто будущим отцом, который видит, как его родной человек счастлив.

— Поздравляю братишка, — сказал он. — Готовься к тому, что придётся снова взять ствол, когда к твоей дочурке начнут подкатывать парни.

Марат громко рассмеялся, откинув голову назад:

— Да я не просто возьму ствол, — подмигнул он, — я их на километр к ней не подпущу.

— О, тогда нам придётся построить забор повыше, — подхватила Ника, улыбаясь. — И поставить охрану.

— И камеры, — добавил Тимур с серьёзным видом. — По всему периметру.

— И сигнализацию, — продолжила я, смеясь. — С датчиками движения.

Мар снова посмотрел на меня, проведя рукой по своим отросшим волосам.

— Девчонка, — повторил и в голосе звучало столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Наша маленькая девочка…

Я положила руку на живот, чувствуя, как дочка толкается в ответ, будто тоже хочет стать частью этого момента.

— Она слышит тебя, — улыбнулась я. — Чувствует, как ты её любишь.

Марат наклонился к моему животу, прижался к нему лбом.

— Я уже люблю тебя больше всего на свете, малышка, — прошептал он. — Жди своего папочку.

Глава 20

— Илья, а ты чего застыл? — резко бросила Ника, выразительно вскинув брови. — Ух, как же вы оба меня бесите своей медлительностью!

Она воинственно упёрла руки в бока. Из-за беременности её немного покачивало, центр тяжести сместился, но боевой настрой не убавился ни на йоту. Ника была в своем репертуаре: она твердо решила, что до моих родов, создаст для меня идеальные условия, в которых я ни в чём не буду нуждаться.

— Слушай, Тимур, она точно моя сестра? — буркнул Илья, скептически оглядывая Нику, чья энергия явно превышала допустимые нормы. — Климов, признавайся, это ты её так избаловал, что она теперь нами командует?

Тимур лишь коротко усмехнулся. Он поудобнее перехватил тяжелую коробку и, не тратя лишних слов, слегка подтолкнул Илью в плечо:

— Тащи давай. Видишь беременная женщина в гневе.

— Мариша! — Ника, мгновенно переключившись с брата на меня, просияла и буквально подлетела, чтобы порывисто прижать к себе.

Наши округлившиеся животы мягко столкнулись. Мы обе ойкнули, невольно отпрянули друг от друга, замерли на секунду, а затем одновременно расхохотались. Это выглядело со стороны, должно быть, комично: две будущие мамы, пытающиеся обняться вопреки законам физики.

— Что‑то концентрация беременных на один квадратный метр зашкаливает, — заметил Илья, с опаской косясь в нашу сторону, будто мы могли его «заразить».

— Ничего, ты следующий, — хмыкнул Тимур, наградив друга многозначительным взглядом.

— В смысле? Ты хочешь, чтобы я лично родил? — Илья нахмурился, скорчив такую мину, будто всерьез прикинул шансы на подобный исход. — Нет уж, увольте. Я к такому экстриму не готов.

— Иногда мне кажется, что из всей этой честной компании я — единственный адекватный человек, — со вздохом произнес Тимур, оглядывая наш стихийный хаос.

Для полной картины не хватало только Марата. Если бы он был здесь, градус абсурда и подколок точно взлетел бы до небес — он бы своего шанса съязвить не упустил.

— Тебе не кажется, — улыбнулась я Тимуру, направляясь вместе с Никой к горе пакетов и коробок, которые ребята наконец занесли в дом.

Мы принялись за работу: шелестели бумагой, вскрывали упаковки и сверялись со списком, который Ника составила с дотошностью опытной матери. В моей голове одна за другой вставали невидимые галочки: кроватка — на месте, коляска — стоит в коридоре, пеленальный столик — собран...

— Вроде бы всё, — Илья оглядел пустые коробки, вытирая пот со лба. В его голосе, несмотря на напускное ворчание, промелькнула забота. — Если вдруг поймешь, что мы что-то упустили — сразу звони. Я организую доставку в тот же час.

— Спасибо, ребята. Правда. Я даже не представляю, что бы я без вас делала, — искренне выдохнула я, оглядывая обновленную комнату.

— Как что? Нашла бы себе нового мужа, — с привычной ухмылкой бросил Илья.

Раньше его специфический юмор мог меня задеть или напрячь, но не сейчас. Теперь всё было иначе: после всего, что произошло, они с Маратом были связаны крепче, чем просто дружбой или делами. Они стали семьей.

Мы твердо решили, что не будем ничего менять и никуда не уедем даже после того, как Марат наконец окажется на свободе. Этот дом должен был стать нашей крепостью. Ради этой цели Мар, не раздумывая, выгреб все свои заначки до последнего цента и выставил на продажу свою квартиру. Все вырученные средства мы вложили в наше общее будущее — этот огромный загородный особняк. Он был именно таким, о каком мечталось: залитый светом, с бесконечными коридорами, просторными комнатами и огромным садом за окном. Там, среди деревьев, рабочие уже вовсю монтировали детскую площадку — первый символ того, что скоро здесь будет звучать детский смех.

— Ох, мамочки... Мне кажется, я уже слишком стара для таких марафонов по магазинам, — со стоном выдавила Ника.

Она буквально рухнула на ближайший стул, с облегчением откидываясь на спинку и прикрывая глаза. Тимур, знавший привычки жены наизусть, тут же скрылся на кухне и через мгновение вернулся с запотевшей бутылкой минералки. Ника выхватила её и прильнула к горлышку с такой жадностью, будто только что пересекла пустыню.

— Ага, конечно, «стара» она, — усмехнулся Илья, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Просто если бы кое-кто давал тебе хоть небольшую передышку между декретами, ты бы так не рассыпалась.

— Это всего лишь второй ребенок, — отрезал Тимур, бросив на Илью предупреждающий взгляд. — Так что не смей внушать моей жене, что она устала из-за беременности. И учти, на двоих я останавливаться не планирую.

Ника оторвалась от бутылки, вытирая губы и весело глядя на мужа:

— Вы оба просто чокнутые.

— Ничего, я посмотрю на тебя, когда ты встретишь «ту самую» и сам потянешься за ползунками, — подмигнул Илье Тимур.

Мы с Никой синхронно переглянулись, едва сдерживая улыбки. Наблюдать за этой мужской перепалкой было одно удовольствие.

— Вот только давайте без этого! Не смейте записывать меня в ваши стройные ряды подкаблучников, — фыркнул Илья, демонстративно закатив глаза. — Кто-то же должен сохранять холодную голову и вытаскивать ваши задницы из передряг. А вы с Маратом совсем размякли, превратились в какой-то сладкий мякиш. С таким подходом нас скоро любой карапуз из ясельной группы обставит.

— Фу, Илья! Ну что ты несешь? Совсем за языком не следишь, — поморщилась Ника, хотя в её голосе не было настоящей злости.

— А что я не так сказал? Правда глаза колет? — не унимался Илья, явно наслаждаясь моментом.

— Так, а ну прекращайте этот балаган! — я строго скрестила руки на груди, стараясь выглядеть максимально сурово и даже немного надуться.

Хотя на самом деле внутри всё буквально трепетало от нежности. Глядя на них, я чувствовала такое тепло и любовь, что слова Ильи о «мякише» казались почти комплиментом. Мы были семьей, и это было главное.

— Ведете себя как дети, ей-богу, — добавила я, качая головой.

— Денис сегодня присмотрит за тобой, — перешел к делу Тимур, мгновенно став серьезным. — Он подъедет часам к девяти, тебя устроит?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я согласно кивнула. Правила были жесткими: рядом со мной постоянно должен был кто-то находиться. На моем сроке рисковать было нельзя — в любой момент могла понадобиться помощь или срочный звонок в скорую.

— Живот не тянет? — Ника вдруг перестала улыбаться и внимательно, почти профессионально оглядела меня, пытаясь уловить малейшие признаки недомогания.

— Ник, ну перестань, — я мягко улыбнулась ей. — Я же сама врач. Ну что со мной может случиться?

— Смотри у меня, Маришка! Сегодня рожать категорически нельзя, — Ника погрозила мне пальцем, и в её глазах промелькнуло суеверное беспокойство. — Ты же не хочешь, чтобы малышка родилась Скорпионом? Это же характер — кремень, с ума сойдешь!

Я только усмехнулась. Я никогда не верила в гороскопы и влияние звезд, но Ника была непреклонна. Она всерьез настаивала, чтобы я хорошенько договорилась с дочкой и попросила её «задержаться» в животе хотя бы на денек — мол, Стрельцы куда более открытые и покладистые люди.

— А что, собственно, не так со Скорпионами? — Илья недовольно нахмурился, переводя взгляд с сестры на меня. — Если вы забыли, я вообще-то Скорпион.

— Вот именно, Илюша. Ты сам только что блестяще ответил на свой вопрос, — хмыкнула Ника, наградив брата выразительным взглядом. — Знаешь, чем старше ты становишься, тем больше мне жаль твою будущую жену. Честное слово, я и представить не могла, что ты станешь таким… — она замолчала, пытаясь подобрать максимально точное, но не слишком обидное определение, — сложным.

— Мстительным, — без тени сомнения вставил Тимур, за что получил от Ильи короткий, тяжелый взгляд.

— Таинственным, — произнесла я первое, что пришло на ум.

И это была чистая правда. Из всей нашей компании Илья оставался самой большой загадкой. Он никогда не раскрывался до конца, будто внутри него стоял мощный предохранитель, не позволяющий эмоциям или правде выплеснуться наружу. Глядя на него, я порой ловила себя на мысли, что даже Ника — его родная кровь — не знает до конца, кто на самом деле её брат и какие демоны управляют его душой.

К вечеру суета наконец утихла, и дом погрузился в долгожданную тишину. Проводив ребят, я занялась делом: еще раз перепроверила вещи для роддома, аккуратно сложив всё необходимое в одну сумку. Затем принялась наводить порядок на кухне. Климовы настойчиво предлагали мне нанять домработницу, но я отказалась наотрез. Я из тех людей, кто физически не выносит присутствия посторонних на своей территории. После истории с бабой Машей во мне будто что-то сломалось — пускать в дом чужого человека, доверять ему свой быт… нет, эта рана еще слишком сильно болела. Мне было проще сделать всё самой.

Когда я решила, что полы в прихожей недостаточно чистые, на часах было уже восемь вечера. И какой черт меня дернул взяться за швабру именно сейчас? Спина ныла, но я упрямо домывала последний участок возле порога.

Завершающее движение тряпкой — и вдруг мир будто замер. В следующую секунду я почувствовала, как по ногам хлынуло. Пальцы разжались, и мокрая тряпка с негромким шлепком упала на кафель.

— Скорпион… — прошептала я в пустоту коридора, глядя на растекающуюся лужу и на несчастную тряпку. — Ну надо же… и пол снова перемывать.

Я осторожно выдохнула, пытаясь унять внезапно подскочившее сердцебиение. Живот напрягся, подавая первый отчетливый сигнал.

— Ну что ж, малышка, похоже, советы тети Ники тебе не указ. Решила не ждать до завтра? — я криво усмехнулась, нащупывая в кармане телефон. — Ладно, характер так характер. Пора звонить Дену.

Денис примчался уже через двадцать минут. Собранный, подчеркнуто серьезный, он по-хозяйски окинул взглядом спальню, мгновенно оценив обстановку.

— Всё взяла? — его голос прозвучал коротко и по-деловому, что помогло мне немного собраться.

— Да, сумка у двери, — я старалась говорить ровно, хотя дыхание уже то и дело сбивалось. — И да... воды отошли. Схватки начались сразу, как только я закончила с полом. Интервал пока минут семь, наверное.

Денис молча кивнул, вынимая мобильный.

— Тимур, выезжай. Марине пора в роддом, — четко произнес он в трубку. — Да, всё по плану. Жди у входа в больницу, я сам её довезу.

В роддоме всё закрутилось в бешеном ритме: оформление, быстрый осмотр, холодные коридоры и наконец — палата. Врачи переговаривались между собой, оценивая мое состояние как стабильное. Схватки шли ритмично, шаг за шагом приближая меня к финалу. Я изо всех сил старалась дышать именно так, как учили на курсах, и мысленно благодарила Нику за то, что она буквально за шкирку заставила меня их пройти.

Тимур, Денис и подъехавший к ним Илья остались в коридоре, став моей невидимой опорой. Нике же Тим запретил присутствовать, дабы не подвергать её ещё большему стрессу. Периодически кто‑то из них заглядывал, спрашивал, как я, приносил воду или просто молча сжимал мою ладонь. Этого было достаточно, чтобы почувствовать — я не одна.

— Марина, ты молодец, — негромко сказал Тимур, когда акушерка разрешила ему ненадолго зайти в предродовую. — Держись. Марат скоро выйдет на связь, мы ему всё передадим. Он будет гордиться тобой.

Я лишь кивнула, до боли стиснув зубы — очередная схватка накрыла мощной, тягучей волной. Тимур мгновенно оказался рядом. Он не растерялся, встал у кровати и начал размеренно считать вслух, помогая мне не сбиться:

— Дыши, Марина, дыши... Раз, два, три, четыре… выдох. Раз, два, три, четыре…

Его голос, глубокий и уверенный, стал для меня единственным ориентиром в этом тумане. Я невольно подчинилась ритму, и боль отступила, оставив после себя лишь звенящую усталость и странное предвкушение.

Но вот наступил решающий момент. Тимур вернулся в коридор, и я осталась один на один со своей задачей. Время окончательно потеряло смысл. Схватки шли одна за другой, сливаясь в непрерывный поток усилий. Акушерка была рядом, её четкие указания пробивались сквозь шум в ушах:

— Ещё немного, девочка. Ты отлично справляешься! Сейчас соберемся, сделаем последний рывок — и мы увидим твою малышку.

Я собрала все силы, что остались в моем измученном теле, и сделала этот последний, самый важный рывок. В следующую секунду палату прорезал первый крик моей дочери — громкий, требовательный, невероятно живой. Она заявила о себе всему миру, и в этот миг я поняла, что всё было не зря.

— Девочка, — с теплой, усталой улыбкой произнесла акушерка.

Она бережно подхватила крошечный, сопящий комочек и аккуратно уложила его мне на грудь.

— Какая красавица у вас получилась, Мариша.

Горячие слезы облегчения и бесконечного счастья сами покатились по моим щекам, обжигая кожу. Я замерла, боясь даже дышать, и лишь кончиком пальца невесомо коснулась крошечного носика, изучая это сморщенное, еще красное личико. Она была само совершенство.

— Привет, моя маленькая... — едва слышно прошептала я, чувствуя, как сердце переполняется нежностью. — Добро пожаловать в этот огромный мир. Мы тебя очень ждали.

Дверь палаты тихо скрипнула, и на пороге показался Тимур. Он замер, боясь нарушить эту священную тишину, и просто смотрел на нас с дочерью.

— Я, кажется, за эти часы на добрый десяток лет постарел, — хрипло признался он, медленно подходя ближе. — Но боже мой... она того стоит. Настоящая маленькая принцесса.

Он не дал мне времени ответить, протянув свой телефон — на экране уже светилось окно активного видеозвонка. Тимур бережно вложил смартфон в мою свободную руку.

— Поздравляю, невестка, — негромко произнес он, отступая на шаг, чтобы дать нам личное пространство.

Я перевела взгляд на дисплей. Марат выглядел осунувшимся, бледным, в его глазах читалась нечеловеческая усталость, но сейчас всё это перекрывала такая невероятная любовь и гордость, что у меня перехватило дыхание.

— Мариша… — его голос надломился, стоило ему увидеть дочку, уютно устроившуюся на моей груди. — Она… она просто прекрасна. Господи, я не верю...

Марат не выдержал и всхлипнул, не пытаясь скрыть своих чувств. Его лицо на экране дрогнуло от переполнявших его эмоций.

— Спасибо тебе, родная. Спасибо за это чудо. Я так сильно вас люблю... Даже не представляешь, как сильно.

— Мы тоже тебя очень любим, папочка, — прошептала я, улыбаясь сквозь слезы.

Я осторожно поцеловала дочку в мягкий, пахнущий новой жизнью лобик и прижала её к себе еще крепче. В этот момент, несмотря на все преграды и стены, мы были по-настоящему едины.

Глава 21

Марат

Все эти месяцы я был напряжен до предела, до хруста в костях, потому что интуиция орала благим матом: не могло быть всё так гладко, как оно шло. Турки затихарились, словно шакалы в тени, выжидая удобного момента для броска. Здесь, за решёткой, ко мне, кроме мелких сошек, никто даже не совался — знали, что челюсть вылетит раньше, чем успеют рот открыть. У Марины же была отличная, проверенная охрана и сопровождение. Она 24/7 находилась под моим негласным, но полным наблюдением. Но вот эта самая «чуйка» говорила, что затишье — это просто передышка, накопление сил перед их последней атакой.

По сути, мы заключили с ними негласный мир: не трогать друг друга до поры до времени. Мы не создавали им лишних проблем, они вели себя тише воды, ниже травы. Но внутри меня этот мир выжигал всё живое. Я просто ждал момента, когда смогу законно, по праву сильного, отомстить за свою женщину. Я ждал эти бесконечные полтора года, когда наконец выйду за эти гребаные ворота и уничтожу Эльмаса вместе со всей его черножопой шайкой.

Я никогда не делил людей на национальности — жизнь научила, что в каждой нации есть как достойные мужики, так и редкостные уебки. Но то, что Турки оказались ещё теми тварями, я проглотить не мог. Это застряло у меня в глотке ржавым гвоздем. Убить близкого человека моей женщины и избить саму Марину до состояния реанимации — такое не прощают. За такое лишают жизни. Каждый, кто был к этому причастен, получит своё. Сполна. Кровью за кровь.

После прогулки, под конвоем возвращаюсь в свою камеру. Решительно захожу внутрь, чтобы собрать последние пожитки. Завтра на волю. Этот день я выцарапывал на стенах своей памяти слишком долго. Год в СИЗО и полтора года в колонии… Марат из прошлой жизни, дерзкий и временами беспечный, и тот Марат, который сейчас сурово паковал вещи за решёткой — это были два совершенно разных человека. Тюрьма вытравила всё лишнее, оставив только стальной стержень и жажду справедливости.

В своих мыслях о том, что уже завтра, наконец-то, буду прижимать к себе Марину, чувствуя её тепло, и вдыхать ни с чем не сравнимый запах моей доченьки, я чуть не пропустил одну мелкую, но важную деталь. Зрение, заточенное за эти годы на малейшее изменение обстановки, выхватывает смятый листок. Небольшой кусок бумаги предательски выглядывает из-под моей подушки.

Я сразу понимаю: эта «малява» оказалась здесь неслучайно именно сейчас, перед самым моим освобождением. Разворачиваю. Смотрю на корявые буквы, и чувствую, как зубы начинают буквально крошиться от напряжения, а кулаки сжимаются так, что белеют костяшки.

«Жди подарок на освобождение».

Сука! Злость вспыхивает мгновенно, такая черная и густая, что хочется крушить всё, что попадется под руку. Стены камеры кажутся слишком тесными, бетон давит на плечи. Мужики, что сидят на соседних шконках, мгновенно улавливают перемену в воздухе — они буквально сжимаются, втягивают головы в плечи. Они знают по опыту: меня в таком состоянии лучше не то что не трогать — на меня даже дышать в этот момент опасно для жизни.

Мозги начинают бешено прокручивать все возможные варианты событий. Паника — не мой метод, но холодный расчет требует анализа каждой угрозы. От того, что мне просто не дадут отсюда выйти, подстроив какую-нибудь подлянку в последний момент, до самого страшного — прямой угрозы моей семье или семье Тимура. Огрызок подкинули не для того, чтобы просто напугать.

Нужно срочно предупредить Тима, он должен подстраховаться прямо сейчас. Брат обязан выставить дополнительную охрану, задействовать все наши связи и силы на глухую защиту семей. Каждая секунда промедления может стоить жизни. Илюху тоже нужно подключить, пусть берёт своих парней, они умеют работать чисто, без лишней шумихи. Если это он. А в том, что это именно он, у меня нет ни малейших сомнений.

Чувствую, как виски сдавливает стальным обручем. Сажусь на жесткую койку и просто берусь за голову, зарываясь пальцами в волосы.

— Климов, всё в порядке? — ко мне несмело подходит молодой парнишка.

Зовут Саней, может, на год всего моложе меня, а сел по полной херне. Чистая случайность: защищал девчонку на улице и нарвался на борзого мажора. Отделал его хорошенько, по справедливости, но так как пацанчик детдомовский, за него заступиться было некому — его сразу и приняли. Да приняли так, что еще и «мусорские» рожи отделали его всей толпой в отделе, прежде чем закрыть. Вот теперь сидит свою трешку, познает «прелести» системы. Я ему ещё не говорил, но у меня на него свои планы: выйдя отсюда, я сделаю так, что он не будет здесь долго куковать. Такие парни нам с братом на воле пригодятся.

— Нихера не в порядке, — бросаю я, не поднимая головы. — Ты видел кого-нибудь здесь в хате, кроме наших? Заходил кто? Может, рылся в моих вещах, пока мы на плацу были?

Саня напрягается, быстро оглядывается на остальных мужиков в камере. Те косо на него смотрят, прислушиваются к нашему разговору, но помалкивают.

— Нет, — качает он головой. — Мы все вместе выходили на прогулку. Если только охрана шмон устраивала или кто из вертухаев заглядывал…

— Ясно. Мне нужно выйти, — я поднимаю на него тяжелый взгляд. — Последи тут за моим углом, пока меня не будет. Смотри в оба, может, заметишь что-то подозрительное или кто к шконке дернется.

Говорю ему это тихо, вполголоса, чтобы лишние уши в камере не зацепились за детали. Пацан понятливо, по-деловому кивает.

Я поднимаюсь. Каждое движение пропитано яростью. Подхожу к тяжелой двери и с силой стучу кружкой по металлическому приёмнику. Звук эхом разлетается по коридору, но охрана предсказуемо не спешит открывать «кормушку».

— Чего тебе, Климов? — доносится ленивый голос из-за двери.

— Телефон, — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как на шее вздувается вена.

Моя работа со спецслужбами и определенными структурами дает мне множество привилегий, о которых простые сидельцы только мечтают. Но я всегда старался пользоваться ими по минимуму — не люблю ходить в должниках и подставлять спину под чужие услуги. Однако сейчас не тот случай. Свой выход и свободу я и так отрабатываю по полной программе, риск оправдан.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Время видел? Не положено, — пытается качать права вертухай.

— Ты меня не услышал? — мой голос падает до опасного шепота, от которого у людей обычно мороз по коже. — Или начальство своё давно в жопу не целовал и хочешь организовать проверку?

За дверью наступает короткая пауза. Слышно, как охранник что-то пытается вякнуть в ответ, пробуя вернуть себе остатки авторитета, но быстро затыкается. Он знает: я не блефую.

— На выход, Климов.

Тяжелый засов лязгает, дверь приоткрывается. Меня ведут в небольшое подсобное помещение, подальше от лишних глаз. Охранник, озираясь, достает из кармана свой сотовый. Это серьезное нарушение, но он знает: я заплачу за молчание и услугу, а вот за отказ он может потерять гораздо больше.

Я выхватываю аппарат, пальцы на автомате, по памяти, бьют по кнопкам. Номер Тима.

Длинные гудки. Бесконечные. Мучительные. Один, второй, пятый... Никто не берет.

Сбрасываю, набираю снова, чувствуя, как по спине пробегает холод. Тишина. Брат никогда не игнорирует мои вызовы, особенно сейчас, когда до моего выхода остались считанные часы. Он должен был дежурить у телефона.

Набираю Марину. Молюсь про себя, чтобы услышать её сонный голос. Гудки идут, разрывая тишину, но трубку никто не снимает. Один раз, второй, третий. Сброс.

Пробую дозвониться до Ильи. «Абонент вне зоны доступа или выключен».

Внутри всё просто обрывается и летит в ледяную пропасть. Я сжимаю чужой сотовый так, что корпус начинает трещать, рискуя лопнуть в моей руке. Я понимаю — я не могу ни до кого дозвониться. Ни один номер не отвечает. Абсолютный, мертвый вакуум.

И в эту секунду до меня доходит парализующее осознание: что-то случилось. Прямо сейчас, в эти минуты. Пока я стою здесь, мой мир на воле рушится, а я ничем не могу помочь.

Тюремные стены начинают давить с удвоенной силой, потолок будто опускается ниже. Я возвращаю телефон охраннику. Тот видит моё лицо и инстинктивно отшатывается, едва не роняя аппарат — видимо, выражение моих глаз сейчас такое, что даже привыкшему к всякому вертухаю стало не по себе. Смерть в чистом виде.

Я понял, что всё. Охота началась, а я всё еще в клетке. И «подарок» уже начали распаковывать без меня.

Глава 22

Марина

Тихий лепет из кроватки заставляет меня отвлечься от своих мыслей. Подхожу ближе, заглядывая в этот маленький мир чистоты и спокойствия.

— Кто это тут у меня проснулся? — шепчу я, чувствуя, как внутри всё тает от любви.

— Ма-ма! — дочка тут же тянет свои крохотные ручки ко мне.

После дневного сна она выглядит ещё чудеснее, моё маленькое кудрявое солнышко. Густые тёмные волосики в полном беспорядке, торчат в разные стороны, а когда она широко улыбается, из-под губки забавно выглядывают два первых передних зубика.

— Идём к мамочке, — я подхватываю её на руки, ощущая этот неповторимый детский запах, и начинаю неистово расцеловывать. Пухлые щёчки, крошечный носик, каждую перетяжечку на ручке. Она заливисто смеется, дрыгая ножками.

— Идём, мамочка тебя сейчас умоет, а потом мы поиграем с тобой в детской.

Сейчас её кроватка стоит прямо в нашей с Маратом спальне. Мне так гораздо удобнее: я слышу каждое её дыхание и по ночам, когда тоска по любимому становится невыносимой, одиночество чувствуется не так остро. Кажется, что он где-то рядом, просто вышел на минуту.

— Па-па! — доча вдруг замирает и показывает своим пухленьким пальчиком на серебряную рамку с фотографией, стоящую на прикроватной тумбочке.

Я подхожу поближе, чтобы она могла внимательнее рассмотреть лицо Марата. Это наш ежедневный священный ритуал — она должна знать отца, чувствовать его присутствие. Я постоянно показываю ей его фото, подолгу разговариваю с ней о нём, рассказываю, какой он сильный и смелый. Да он и сам звонит нам при каждой возможности, часами терпеливо выслушивает её бессвязный детский лепет, тихо смеясь в трубку.

— Папа завтра уже будет дома, малышка, — я осторожно убираю рамку на место и целую дочку в макушку.

Моя маленькая красавица. От меня ей достались разве что пухлые щечки, а во всём остальном она — абсолютная, стопроцентная копия Марата. Те же глаза, та же пухлая нижняя губа и чётко очерченная верхняя. Копия отца. В народе говорят, что если девочка похожа на папу, то она непременно будет счастлива в жизни. Я этого ей желаю больше всего на свете. А с таким защитником, как Марат Климов, по-другому быть просто и не может — он горы свернет ради своей семьи.

Иду умывать Марию Маратовну, наслаждаясь каждым моментом нашего девичьего утра. Кормлю её полезным завтраком, и мы отправляемся играть в окружении её любимых игрушек. Нам нужно сегодня ещё обязательно успеть прогуляться на свежем воздухе, пока погода позволяет.

Мои мысли уже в завтрашнем дне. Мне безумно хотелось провести его целиком дома, за закрытыми дверями, только втроем — я, мой любимый мужчина и наша дочка. А на ночь Ника с Тимуром пообещали забрать малую к себе.

«Молодым нужно наконец-то побыть вдвоем, наверстать упущенное», — заговорщицки подмигнула мне Ника.

А я и не против, совсем наоборот. На прошлой неделе я устроила себе настоящий «день красоты»: сходила на все возможные женские процедурки, привела себя в идеальный порядок. Так же недавно начала пить противозачаточные таблетки. Я прекрасно знаю своего мужа — Марат вернется очень «голодным» до меня, а рожать погодок я пока морально и физически не готова.

Может быть, лет через пять, когда Мария подрастет… А сейчас хочется просто пожить для нас троих, насладиться этим выстраданным счастьем, которое вот-вот наступит.

Телефон на столе начинает настойчиво вибрировать, прерывая нашу игру. Я мягко отстраняю дочку от конструктора.

— Сейчас, малыш, подожди секунду, я посмотрю, кто это нам звонит.

На экране высвечивается «Денис». Я сразу отвечаю на звонок, прижимая трубку к уху.

— Марин, привет. Через час буду у вас, — раздается его бодрый голос. — Вы как сегодня настроены? У воды гулять будете или просто во дворе на детской площадке посидим?

Я перевожу взгляд на дочь, которая увлеченно разглядывает свои пальчики. Она сегодня на удивление спокойная и довольная.

— Давай лучше спустимся к берегу, Денис. Она отлично поспала и хорошо поела, так что капризничать не должна, можем подольше погулять на свежем воздухе.

— Хорошо. Тогда жди меня, подскочу скоро. И самое главное — одна за ворота не выходи, поняла? Марат сегодня не звонил?

— Нет, не звонил, — я невольно улыбаюсь. — Да я, если честно, и не жду уже звонка. Завтра ведь увидимся. Всего один день остался... Завтра.

— Даже не верится, что всё это наконец-то закончилось, — он тяжело выдыхает в трубку, и я чувствую его облегчение.

Денис стал мне за это время как родной брат. Терпеть меня, капризную и вечно тревожную во время беременности, и при этом ни разу не сорваться — за это ему при жизни нужно памятник поставить. Он прошел с нами через столько кругов ада, столько всего повидал. Я каждый день благодарю Бога за то, что он посылает в нашу непростую жизнь таких замечательных, преданных людей.

Конец августа в этом году выдался беспощадным. На улице стоит невыносимое пекло, от которого не спасает даже тень. Я начинаю собирать Марию: надеваю на неё легкий хлопковый комбинезончик, тонкие носочки, а на голову обязательно панамку, чтобы солнце не напекло макушку. На всякий случай кидаю в сумку кофточку — у воды может быть ветрено. В коляске у нас всегда лежит мягкий плед, его можно будет расстелить прямо на травке, чтобы доча могла немного поползать и размяться.

Себе я беру бутылку ледяной воды. Я сейчас строго на правильном питании — твердо решила скинуть те лишние килограммы, что набрала за время беременности, и вернуться в прежнюю форму к возвращению мужа. Дочке наливаю её любимый домашний компотик. А вот про Дениса забыть не могу: делаю ему сытные бутерброды и наливаю чай в термокружку. Знаю ведь, что он по-любому приедет голодный. Девушки у него сейчас нет, следить за его рационом некому, вот и питается вечно на ходу, перехватывая что попало. Стараюсь, чтобы он хотя бы у меня нормально ел, по-домашнему.

Вскоре тишину двора прорезает знакомый рокот мотора. Привычные два коротких гудка — его фирменный знак, оповещающий, что он подкатил к воротам. Я подхватываю сумку, толкаю перед собой коляску и выхожу навстречу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не могла подождать? Я бы помог, — раздается знакомый голос, и Денис ловко перехватывает у меня инициативу.

Он подходит к коляске, осторожно достаёт Машеньку и с легким усилием поднимает её высоко над головой, к самому небу.

— Привет, красотка! — его лицо расплывается в широкой, искренней улыбке. — Ты с каждым днём становишься всё прекраснее и прекраснее. Знаешь, я уже сейчас начинаю всерьез переживать за сердце твоего отца. Марату будет непросто отваживать от тебя женихов.

Мы дружно смеемся, и этот смех кажется самым правильным звуком в такой чудесный день. Погода стоит просто волшебная. Сегодня выходной, в поселке тихо, и охраны по периметру оставлено по минимуму — только свои, проверенные ребята на постах. Денис аккуратно передает дочь мне на руки, а сам привычным движением поднимает коляску, чтобы спустить её по крутым ступенькам.

Спуск к набережной у нас особенный, свой собственный. Марат всё продумал и отстроил личный выход к воде, чтобы семья могла наслаждаться отдыхом без лишних глаз. Мы медленно спускаемся к самой кромке воды, где веет приятной прохладой.

— Давай я расстелю, — командует Денис, забирая у меня плед.

Он делает всё четко и быстро, без лишних слов. Мы ведь не в первый раз так сидим, у нас уже сложились свои маленькие традиции. Плед ложится на зелёную траву, создавая уютный островок безопасности.

— Ди-Ди! — вдруг звонко выкрикивает Мария Маратовна, радостно хлопая в ладоши и преданно тянет свои пухлые ручки к Денису.

— Я тоже по тебе соскучился, кнопка, — Денис искренне смеется, когда Машенька, добравшись до его лица, начинает усердно «целовать» его в колючую, небритую щеку.

— Ну всё, Мария, хватит, — подначиваю я дочку, улыбаясь. — Совсем засмущала парня. Смотри, он уже красный как помидор.

Я мягко забираю её к себе, чтобы дать Денису передохнуть, и протягиваю ей поильник с компотом. Пока она жадно пьет, я достаю из сумки заранее приготовленный контейнер и термос для Дена.

— Спасибо, Марин... — он принимает еду и, как обычно, немного смущается, отводя взгляд.

Удивительно, но он до сих пор не привык к простой человеческой доброте и заботе. Видимо, мир таких мужчин, как наши, слишком жесток и суров, чтобы оставлять в нем место для таких мелочей. Но для нас Денис также— семья, и я хочу, чтобы он это чувствовал.

Не знаю, сколько мы вот так просидели на берегу, подставив лица уходящему солнцу. Может, час, а может, уже и все два пролетели незаметно в разговорах ни о чем и о самом главном. Идиллия начала рушиться, когда Машенька захныкала. Мария начинает капризничать, ерзать на пледе, и я запоздало понимаю, что оставила телефон дома — даже время не посмотреть, не говоря уже о том, чтобы быть на связи.

Денис, чей взгляд всегда оставался сканирующим и внимательным, сразу считывает мои нарастающие переживания и дискомфорт ребенка.

— Давай, Марин, пойдём к дому, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Может, она просто проголодалась, пора кормить по графику.

Я молча киваю, соглашаясь. Мы начинаем быстро убирать всё наше нехитрое хозяйство: контейнеры, плед, поильник. Я подхватываю дочь на руки, прижимая её к себе, и иду первой к лестнице, ведущей наверх, к дому. Денис следует за мной, толкая впереди пустую коляску, его шаги звучат глухо на утоптанной тропинке.

Ступив на первую ступень, я невольно смотрю наверх, ожидая увидеть привычные фигуры охраны на парапете. Но там пусто. Охраны не видно, хотя я совершенно точно помню, что еще минут пятнадцать назад видела парней, делавших плановый обход. Тишина становится какой-то неестественной для этого времени суток. Странное, липкое предчувствие начинает медленно пробираться под самую кожу, заставляя волоски на затылке встать дыбом.

Я замираю на месте и резко поворачиваюсь к Денису, ища в его глазах опровержение своим страхам. Машенька на моих руках чувствует моё напряжение и затихает, вцепившись в мою футболку. Денис поднимает взгляд на меня, его лицо мгновенно каменеет — он тоже это почувствовал.

И тут я боковым зрением улавливаю движение. Из густой зелени парка, со стороны хозпостроек и от самого забора, к нам бесшумно выходят несколько человек. Все в черном, в плотных масках, скрывающих лица. Они выходят с разных сторон, двигаясь слаженно и быстро, будто окружая нас в кольцо, из которого нет выхода.

— Денис! — вскрикиваю я, и мой голос срывается на ультразвук от первобытного ужаса.

Он реагирует быстрее, чем я успеваю моргнуть. Денис уже схватился за пистолет, выхватывая его из кобуры. Не задумываясь ни на секунду, он открывает огонь по первому из нападавших, у кого в руках уже блеснул ствол, направленный прямо на меня. Грохот выстрела оглушает, разбивая вечернюю тишину вдребезги.

— Беги! В дом! — срывается его голос в яростном крике.

Мир превращается в хаотичный набор кадров. Я разворачиваюсь и бросаюсь вверх по ступеням, чувствуя, как легкие обжигает от нехватки воздуха. Я крепче, до боли, прижимаю к себе малышку, закрывая её своим телом, а за спиной продолжают греметь выстрелы — Денис принял бой, давая нам те драгоценные секунды, которые стоят жизни.

Последняя ступень. Ноги налились свинцом, но я заставляю себя сделать этот рывок. На долю секунды я оборачиваюсь, отчаянно надеясь увидеть, что Денис бежит следом за мной, что он вот-вот настигнет, подтолкнет в спину и скажет, что всё в порядке. Что это просто затянувшийся, страшный сон, который сейчас закончится.

Но реальность бьет наотмашь. Я вижу, как он лежит на ступенях, истекая кровью. Раненный, изрешеченный, он просто из последних сил сдерживает проход, продолжая отстреливаться, выигрывая для нас с дочерью каждую секунду. Возле него уже лежат несколько неподвижных трупов в черном, но из густой тени деревьев, словно из самой преисподней, появляются новые люди. И они не смотрят на него. Они смотрят прямо на меня, на свою главную цель.

Не знаю как, сквозь шум крови в ушах и грохот выстрелов, но мне кажется, я слышу его последний, захлебывающийся хриплый выкрик: «Марина!».

В следующую секунду Денис окончательно оседает на холодный камень ступенек. Раздается четкий, прицельный выстрел в голову — его тело в последний раз конвульсивно дергается и затихает навсегда. Я всхлипываю, давясь собственным криком, и из последних сил вылетаю наверх. Глаза застилают горькие, обжигающие слёзы, мир вокруг плывет. Я бегу к входу, краем глаза замечая тела наших парней из охраны — они мертвы, их сняли тихо и профессионально еще до начала атаки.

Странно, но сейчас мне никто путь не преграждает, словно меня специально загоняют в ловушку самого дома. Сзади слышны выкрики нападавших, они приближаются, топот их берцев звучит всё громче. Малышка у меня на руках истошно кричит, чувствуя мой запредельный ужас, а я просто влетаю на ступеньки крыльца и с грохотом закрываю за собой массивную входную дверь.

Возле самого входа в стене установлена панель со скрытой сигнализацией и системой экстренной блокировки всех выходов. Пальцы дрожат так, что я едва попадаю по кнопкам, вводя пароль. Это дата рождения нашей дочери— цифры, которые Марат выбрал, чтобы я никогда не забыла их в панике. Следом я с силой вдавливаю красную тревожную кнопку.

Щелчки автоматических засовов на окнах, тяжелое опускание бронированных роллет и глухое закрытие всех дверей в доме отдаются в моих ушах гулом, похожим на раскаты грома. Дом превращается в стальной сейф, отрезая нас от внешнего мира и от тех убийц, что остались на улице.

Я стараюсь быстро взять себя в руки, сглатывая рыдания. Маша всё еще плачет, захлебываясь. Я бегу на кухню, через весь огромный, пустой холл, вспоминая, что именно там, на столе возле вазы, я забыла свой мобильный телефон. Это единственная ниточка, связывающая нас с жизнью. Единственный шанс позвать на помощь, пока они не нашли способ прорваться внутрь.

Глава 23

— Тише, малышка! Пожалуйста, маленькая моя, не плачь... Сейчас мы позвоним дяде Тимуру, и он нас обязательно заберет. Мы уедем отсюда, слышишь? — шепчу я, захлебываясь слезами. То ли дочь пытаюсь успокоить этими словами, то ли саму себя, чтобы окончательно не сойти с ума от страха.

Удары в массивную входную дверь раздаются слишком быстро, один за другим. Звуки такие мощные и тяжелые, будто дверь пытаются снести груженым КАМАЗом на полном ходу — шум стоит просто оглушительный, он рикошетит от стен пустого холла и бьет по барабанным перепонкам. Руки трясутся так, что я становлюсь беспомощной: на кнопки телефона попадаю далеко не с первого раза. Одной рукой я мертвой хваткой прижимаю к себе вырывающуюся дочь, а другой лихорадочно жму на сенсор, на кнопку вызова.

— Тим, молю, возьми трубку! Ну же, пожалуйста! — шепчу я в пустоту, слушая длинные, безразличные гудки.

Я знаю, что они сегодня с Никой и их сыном Георгием решили поехать в цирк, устроить ребенку праздник. Нас тоже приглашали за компанию, настойчиво звали с собой, но мы отказались — я хотела подготовиться к завтрашнему возвращению Марата. Гудки идут и идут, и я с ужасом понимаю, что среди шума представления и детского смеха он может просто не услышать вибрацию в кармане. Сердце падает куда-то в пятки. Скидываю вызов, не дожидаясь ответа, — времени на вторую попытку нет.

На этот крайний случай у меня есть номер Ильи, брата Ники. Человека, который всегда начеку. Он берет трубку буквально с первого же гудка, мгновенно, будто он уже был в курсе происходящего кошмара.

— Марина? — его голос звучит сухо и сосредоточенно.

— Дениса убили! — выпаливаю я первое, что приходит в голову.

Истерика накрывает меня мгновенно. Ноги подкашиваются и я оседаю прямо на кухонный пол вместе с дочкой. Машка пугается моей реакции еще больше, она пытается вырваться из моих рук, хочет поползти по плитке, но я не даю, прижимая её к груди так сильно, что боюсь оставить синяки. Кое-как забираюсь в узкое пространство под барной стойкой, установленной на кухне, сжимаюсь там в комок и просто слушаю, как очередной страшный удар сотрясает входную дверь. Кажется, стены вот-вот дадут трещину.

— Я уже еду. Слышишь? Продержись ещё немного, — голос Ильи в трубке немного приводит меня в чувство. — Марин, слушай меня внимательно: постарайся не паниковать. В дом всё равно никто не войдёт так просто, система защиты надежная, чтобы её вскрыть, нужно очень сильно постараться и потратить много времени. У них его просто нет, если они не хотят передохнуть на месте. СОБР уже в пути, Марин. Поняла? Они выехали. Ты главное не пугай малыху, дыши ровнее.

На фоне его слов я слышу в трубке оглушительный визг тормозов и надрывный рев мотора. Илье сигналят встречные машины, он летит по трассе, нарушая все правила, лишь бы успеть. Он спешит к нам, и это знание дает мне крохотный глоток кислорода.

Но дверь продолжает содрогаться под ударами.

— Не отключайся, пожалуйста, только не вешай трубку... — почти скулю я в динамик, чувствуя, что голос Ильи — мой единственный оплот безопасности в данный момент. Ещё одного нападения я просто не переживу.

Дрожащими пальцами я ставлю телефон на громкую связь и кладу его на кафель рядом с собой. Машка притихла, уткнувшись мокрым носом мне в плечо, только изредка всхлипывая. Грохот у входной двери не прекращается, металл стонет под ударами, но Илья перекрывает этот звук своим спокойным, уверенным баритоном.

— Давай поболтаем, Марин, пока я еду. Рассказывай что-нибудь, отвлекись, — предлагает он.

Я судорожно выдыхаю и соглашаюсь. Мне жизненно необходимо сейчас не слышать того, что происходит за пределами этих стен, не представлять, как убийцы пытаются добраться до нас с малышкой.

— Как вы познакомились с Маратом? — спрашивает Илья.

Он говорит так, будто ему и правда сейчас интересно это узнать, будто мы сидим в уютном кафе, а не находимся в нескольких минутах от смерти. Я начинаю машинально укачивать дочку на руках, закрываю глаза и медленно уплываю в воспоминания, которые до сих пор хранятся в самом сердце.

«— Дети, хочу вам представить новенького...

Голос учительницы звучал где-то на периферии сознания. Я, как обычно, нехотя подняла взгляд от своей тетради, в которой самозабвенно выводила какие-то корявые цветочки и узоры. Рисовала я всегда крайне плохо, просто так пыталась отвлечься от серой школьной реальности. Друзей у меня в классе не было — как-то не сложилось с самого начала. Тихая девочка из небогатой семьи, да еще и полненькая, вечно прячущаяся за своей толстой, тяжелой косой. Для полного «счастья» мне не хватало только очков, но хоть здесь пронесло.

Я посмотрела на парня, стоящего у доски и в голове мелькнула мысль: он точно к нам в класс? Все мои одноклассники по сравнению с ним казались какими-то мелкими, несуразными подростками с ломающимися голосами. А он был большой. Невероятно высокий, широкоплечий, с явной спортивной выправкой. От него веяло какой-то чужой, взрослой силой.

— Я сам, — перебил он учительницу, не терпящим возражений тоном.

Он медленно оглядел класс, прошелся равнодушным, но заинтересованным взглядом по моим «популярным» одноклассницам — признанным школьным красоткам, которые уже начали строить ему глазки. И вдруг его взгляд остановился на мне. Прямо на мне, в самом конце среднего ряда. В его глазах вспыхнул странный, непонятный мне тогда огонёк и тень насмешки, будто хищник в лесу внезапно выбрал себе жертву.

Марат перевёл взгляд на парней, и коротко бросил:

— Марат Климов.

Девчонки в ту же секунду начали восторженно щебетать и поправлять прически, парни засалютовали, зашумели, стараясь выразить поддержку. Еще бы, в нашем городе все знали, кто отец этого парня и какой вес имеет фамилия Климов. И если другие даже не задавались вопросом, почему такой «принц» оказался здесь, в нашей самой обычной, заурядной школе, то у меня этот вопрос возник мгновенно.

— Почему именно наша школа? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю прикусить язык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вопрос прозвучал слишком громко и дерзко. Я сама испугалась своей смелости, вжимаясь в стул и чувствуя, как взгляды всех одноклассников вонзаются в меня. Марат медленно повернул голову. Он смотрел на меня так, будто я была каким-то диковинным насекомым, которое внезапно посмело заговорить. В классе все затаили дыхание — «принц» снизошел до ответа серой мышке.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. Без малейших раздумий, глядя мне прямо в глаза, он выдал:

— Чтобы мучить тебя, Пончик.

Класс буквально взорвался хохотом, как по команде. Стены кабинета затряслись от издевательских выкриков. «Пончик!», «Ты слышал, как он её приложил?», «Умора, Климов — гений!». Если раньше меня в классе открыто не травили — мы ведь все учились вместе с первого класса, привыкли друг к другу, просто не дружили, — то теперь я кожей почувствовала: старая жизнь закончилась. Теперь начнется ад. На меня навесили ярлык и сделал это самый популярный парень в школе, а то что он будет таким, я не сомневалась.

Громче всех ржал Пашка Афанасьев, задыхаясь от собственного восторга и хлопая ладонью по парте. Я видела, как Марат на секунду напрягся, наблюдая за этой вакханалией, а я… я просто сжалась в комок, чувствуя, как лицо заливает жгучая краска стыда. Было не просто неприятно, было невыносимо больно.

Но Марат вдруг резко оборвал смех. Его взгляд, холодный и колючий, переместился на Пашку.

— А ты чего рот раззявил, ошибка природы? — голос Марата прозвучал как удар хлыста, мгновенно остудив пыл весельчака. — Слышь глист, ты на себя в зеркало давно смотрел? Тебе бы не ржать, а в спортзале прописаться, пока я тебе этот рот в затылок не заправил. Понял меня?

В кабинете мгновенно стало так тихо, что было слышно жужжание мухи у окна. Пашка испуганно икнул, побледнел и моментально опустил голову, боясь даже вздохнуть. Марат прошел к свободной парте на галёрке, намеренно задев рукой мой учебник, который лежал на самом краю стола. Книга с глухим стуком упала на пол, но он даже не обернулся.

Вот так оно и пошло с того самого дня. Он вроде и обижал меня сам, бил по самому больному, не стесняясь в выражениях, но другим — никогда не позволял. Стоило кому-то вякнуть в мою сторону «Пончик», как Марат тут же находил способ втоптать смельчака в грязь так, что у того надолго пропадало желание вообще открывать рот в моем присутствии. Это была его личная территория и чужих он туда не пускал.

Я жила этой странной, болезненной связью все школьные годы, путая страх с обожанием. И когда я, наконец, набралась безумной храбрости в одиннадцатом классе признаться ему в своих чувствах, дрожа от надежды… он просто посмеялся.

— Открывай, Марин, — голос Ильи из динамика телефона заставляет меня буквально вынырнуть из вязких, болезненных воспоминаний.

Я смотрю на телефон в полном недоумении, не сразу соображая, где нахожусь и что происходит.

— Я приехал. Всё чисто, Марин. Здесь никого из чужих нет, только мои ребята. Открывай.

Машуня, измотанная собственным криком и моим запредельным напряжением, как-то слишком быстро и внезапно уснула прямо у меня на руках, обмякнув тяжелым теплым комочком. Стараясь не разбудить её, я выбираюсь из-под барной стойки. Ноги затекли и дрожат, но я заставляю себя дойти до двери.

Смотрю на монитор видеодомофона, установленного у входа. Экран рябит, но картинка четкая: прямо за порогом стоит Илья. Его лицо сосредоточено, взгляд цепкий, а за его спиной, в сумерках двора, маячат рослые фигуры в черных балаклавах и полной экипировке. Наши. Свои.

Я судорожно выдыхаю, чувствуя, как из легких выходит воздух, который я, кажется, держала всё это время. Дрожащими пальцами снимаю блокировку, щелкают электронные замки, и я распахиваю тяжелую дверь.

Бросаюсь вместе с дочкой к Илье в объятия, буквально впечатываясь в его каменную грудь. Меня трясет, слезы сами собой катятся по щекам, пачкая его белую рубашку. Он сдержанно, но крепко обнимает меня одной рукой, другой продолжая удерживать оружие.

— Ну всё, всё... Тише, Марин. Не плачь. Мы успели, — его низкий голос действует как анестезия. — Всё закончилось.

Я часто киваю, не в силах вымолвить ни слова. Страх за себя понемногу отступает, но на его место приходит новая, еще более острая тревога.

— Нужно... нужно найти Тимура, — наконец выдавливаю я, отстраняясь и заглядывая Илье в глаза. — Я очень за них переживаю. Они в цирке, связи нет, никто не брал трубку... Денис погиб, Илья! Его просто... на моих глазах...

Голос снова срывается. Я понимаю, что если сейчас не узнаю, что с остальными, то просто сойду с ума. Если они напали на наш дом, значит и семья Тимура в опасности.

— С ними всё в порядке, Марин. Успокойся, — Илья перехватывает мой панический взгляд и слегка встряхивает за плечи, возвращая в реальность. — Георгий неудачно упал с качелей, разбил коленку, поэтому они были в больнице в тот момент, когда ты им звонила. Там со связью проблемы, да и не до телефона им было. Но с мелким всё хорошо, просто ссадина и испуг. Они в безопасности, под усиленной охраной.

— Но они же вернутся? Вы же их только спугнули... — шепчу я, оглядывая пустой двор, который теперь кажется мне кладбищем. — Они придут за нами снова?

Страх не уходит, он просто затаился где-то глубоко внутри, ожидая новой вспышки.

— Сейчас ты должна сделать вот что, — голос Ильи становится сухим и командным. — Быстро собери всё самое необходимое для себя и Машеньки. До возвращения Марата вы побудете у Ники и Тимура, там сейчас безопаснее всего. Я лично тебя отвезу. А завтра... завтра встретим Марата и решим, что делать дальше. Он выйдет и сам всё решит...

Я тяжело сглатываю, прекрасно понимая, как именно Марат будет это решать. Когда он узнает о нападении, когда увидит страх в моих глазах и узнает о гибели Дениса — город содрогнется. Кровь зальет улицы и я заранее боюсь той ярости, которую принесёт с собой мой мужчина.

Действуя как в замедленной сьёмке, я поднимаюсь на второй этаж. Руки всё еще подрагивают, когда я скидываю в сумку вещи на несколько дней: подгузники, детское питание, пару смен одежды для себя. Когда я, наконец, выхожу на крыльцо, прижимая спящую дочь к груди, мой взгляд невольно уносится в сторону спуска к воде. Туда, где на серых камнях лестницы обрывается жизнь того, кто был нам близким человеком.

Денис.

Меня опять накрывает волной невыносимой боли и вины. Если бы не я, если бы не эта прогулка... Илья стоит рядом, он всё видит. Он не пытается меня утешать пустыми словами, а просто понимающе, тяжело кивает, разделяя это молчаливое горе.

— Нужно... нужно сообщить его родственникам, — выдавливаю я сквозь ком в горле. — Нельзя, чтобы он просто так...

— У него никого не было, Марин, — тихо перебивает Илья.

От этих слов сердце сжимается еще сильнее. Человек отдал за нас жизнь и у него даже некому оплакать эту потерю, кроме нас.

— Так не должно было случиться, Илья. Слышишь? Так не должно было быть... — я закрываю глаза, стараясь сдержать новый приступ рыданий.

Мир, который я так старательно выстраивала, ожидая Марата, рухнул в одночасье. И завтра, когда ворота тюрьмы откроются, Марат Климов вернется не в уютный дом, а в самый эпицентр войны.

Глава 24

Марат.

Эта ночь — самая длинная в моей жизни. Последняя ночь за решёткой, которая превратилась в мой персональный ад. Стены камеры давят так, что дышать нечем, а сердце ебашит не то что в груди — оно уже там, за стеной, рядом с моими девочками. Сознание рвётся к ним, в наш дом, который я строил как крепость, но который сегодня ночью чуть не стал их могилой.

Со мной всё же вышли на связь. Короткий, шифрованный сигнал, переданный через своих, прежде чем я успел хоть как-то дёрнуться в сторону охраны или вызвать подозрение у вертухаев. Мне не стали расписывать подробности — я по голосу брата понял, что произошёл лютый пиздец. В нашем мире тишина в трубке после таких звонков означает только одно: была кровь. И её было много.

Я задал всего один вопрос, от которого внутри всё выжигало калёным железом:

— Марина и Маша целы?

Когда Тим утвердительно ответил «Да», я впервые за всё это время выдохнул, хотя лёгкие всё равно горели от ярости. Но следом пришло осознание: если суки посмели сунуться к моему дому, преподнеся именно такой «подарочек» к моему выходу, значит, они готовы со мной встретиться. И расплатиться по счетам.

Мы договорились сразу — никаких встреч у ворот. Никаких камер, лишних глаз и, упаси бог, Марины с мелкой на руках на фоне колючки. Я не хочу, чтобы их первый взгляд на меня после разлуки был здесь, в этом гнилом месте.

Сначала — цель.

Тяжёлый лязг железа за спиной — звук, который я буду ненавидеть до конца своих дней. Последний засов защёлкнулся, отрезая меня от той гнили, в которой я варился всё это время.

Делаю первый шаг на волю и замираю. В грудь врывается воздух — дерзкий, прохладный, пахнущий свободой и близкой осенью. Я вдыхаю его жадно, до боли в лёгких, пытаясь выжечь изнутри этот спёртый тюремный дух. Свобода. На вкус она сладкая, как и надежда на лучшее будущее.

В паре метров от ворот, у обочины, заведённый и рокочущий, стоит чёрный внедорожник. Возле него — два силуэта, которые я узнаю из тысячи.

Тим и Илюха.

Тим делает шаг навстречу, в его глазах — гремучая смесь облегчения и той же ярости, что кипит во мне. Илья стоит чуть поодаль, его взгляд сканирует периметр, рука привычно лежит на рукояти под курткой. Профессионал до мозга костей.

— С возвращением, брат, — Тим крепко вбивается в моё плечо, сжимая в мужском объятии. — Думал, этот день никогда не настанет.

Я хлопаю его по спине, чувствуя, как внутри натягивается струна. Оглядываюсь на Илью — тот коротко кивает.

— Марат, — его голос сух. — Машины готовы. Всё, что просил, в багажнике.

Я снова вдыхаю этот воздух свободы, но теперь в нём отчётливо примешивается запах пороха и метала от моих мыслей.

— Говорите, — бросаю я, глядя им обоим в глаза. — Кто посмел зайти в мой дом? И где те суки, что убили Дениса?

— Марат, давай в машину, не забывай что тут везде уши. — Илья кивает на распахнутую дверь внедорожника, не сводя глаз с периметра зоны.

Я запрыгиваю на переднее сиденье и салон мгновенно обволакивает меня знакомым, почти забытым запахом дорогой кожи, чистоты и оружейной смазки. Мой мир. Жестокий, суровый, но понятный. Тим падает на заднее сиденье, Илья вбивает передачу и машина срывается с места, вгрызаясь протекторами в асфальт, оставляя колючку и серые бетонные блоки в зеркалах заднего вида.

— Выкладывай всё, — я поворачиваюсь к Илье, не давая ему даже шанса набрать скорость. — Кто навел?

— Работали профи, Марат. — Илья цедит слова сквозь зубы, вцепившись в руль. — Шли слаженно, по классике: двойки, прикрытие, связь. Систему внешнего периметра ослепили за три минуты до наката — вырубили узел связи, который мы считали неуязвимым. Значит, был чертёж. Или крыса в техподдержке. Парней на постах сняли тихо, со спины. Шансов у них не было.

Я сжимаю кулаки. Ублюдки. Столько парней полегло. Перед глазами плывет багровая пелена.

— Денис… — Илья на секунду замолкает, и я вижу, как на его скулах играют желваки. — Ден их тормознул на самой лестнице. Он их, сука, буквально зубами держал. Если бы он не завязал этот бой, они бы вошли в дом к Марине до того, как она успела бы заблокировать вход. Он купил им эти секунды ценой своей жизни.

Глухое рычание рвется из моей груди. Денис был не просто охраной. Он стал братом, щитом моей семьи, пока я гнил за решеткой. И теперь он в морге, а те, кто его туда отправил, всё еще дышат тем же воздухом, что и я.

— Имена. Мне нужны конкретные имена тех, кто оплатил этот банкет.

— Ты и сам знаешь, кто это. — Илья цедит слова, выруливая на трассу.

— Эльмас.

— Он самый, — кивает Илья и в его взгляде мелькает нечто новое. — Он лично курировал накат. Но есть один нюанс. Мы теперь не просто «решаем вопросы». Мы работаем плотно с Следственным Комитетом. Я был на связи с их руководством всё это время. Им надоела эта турецкая экспансия не меньше нашего.

Я приподнимаю бровь, глядя на Илью. Наше сотрудничество с СК — это серьёзный козырь, меняющий правила игры.

— И что это значит для нас сейчас? — уточняю я.

— Это значит, что нам дали добро свыше, — Илья чеканит слова, прибавляя газ. — Нас будут страховать. Группы захвата на низком старте, периметр порта перекрыт их наружкой, но главную работу доверили нам. Сверху пришел приказ: зачистить их под корень. Нам развязали руки, парни. Можем работать в открытую, никто не одернет.

Значит, теперь это не просто месть, а санкционированная охота.

— Где он сейчас?

—Координаты всех точек у нас уже есть.— подаёт голос Тим.— Мы пробили каждого, кто участвовал в штурме. Те, кто выжил и успел смыться с нашего двора, сейчас стягиваются к порту, на пятый терминал. Эльмас засел там, окружил себя своими псами и ждёт. Он знает, что ты вышел, и ждёт «разговора». Но он не знает, что за нашими спинами теперь стоят федералы.

— Значит, решили преподнести мне «подарочек» к выходу, — я чувствую тяжесть в груди. — Думали, я выйду и начну переговоры? Они ошиблись. Раз СК дал отмашку, значит, пленных брать не будем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрю на свои руки — сейчас они пустые. Но в багажнике уже ждёт то, что сделает их орудием правосудия.

— Я не принесу этот кровавый шлейф в детскую Марии, — чеканю я каждое слово. — Я не коснусь своей женщины, пока не вырву язык каждому, кто посмел обидеть её. Сначала я закрою все вопросы с этими тварями. Выжгу Эльмаса вместе с его кодлой до седьмого колена, чтобы Марина могла спать спокойно.

— Тим, — я оборачиваюсь к брату. — Набери ей. Скажи, что я на свободе. Скажи, что люблю. Но ни слова о том, куда мы едем. Просто скажи: папа скоро будет дома. Мне нужно ещё немного времени, чтобы очистить этот город от турецкой падали раз и навсегда. Езжай к порту, Илюх. Раз нам дали добро — устроим им такой приём, который они запомнят на том свете.

Глава 25

Внедорожник затормозил в паре кварталов от пятого терминала, в слепой зоне за ржавыми портовыми кранами. Илья заглушил мотор и в салоне воцарилась тяжёлая пауза, прерываемая лишь сухим щёлканьем открываемого багажника изнутри.

— Выдвигаемся. У нас десять минут, пока наружка не начнёт смыкать кольцо, — бросил Илья, первым выходя из машины.

Мы встали у распахнутого багажника. Под фальшполом тускло блеснул металл — оружие, снаряжение, боеприпасы. Я сорвал с себя гражданскую куртку, оставаясь в одной футболке, и натянул тяжёлый бронежилет скрытого ношения. Пластины плотно прилегали к телу, напоминая о том, что сегодня права на ошибку нет. Поверх брони я надел свободную чёрную ветровку, скрывающую очертания снаряги.

Илья и Тим работали молча, слаженно. Щёлчок вставляемого магазина, резкий звук затвора — музыка войны, которую я слишком долго не слышал. Я достал свой «Стечкин», проверил ход и загнал патрон в патронник. Тяжесть оружия в руке отозвалась привычным холодом в крови — будто всё встало на свои места.

— Слушайте меня внимательно, — я обернулся к парням. — СК страхует периметр, но внутрь заходим мы. Сначала я. Эльмаса не трогать. Он мой. Я не просто его пристрелю — я хочу, чтобы эта крыса видела, кто именно пришёл за ним. Штурм начнёте, когда я дам сигнал или когда услышите мой первый выстрел. Поняли?

Тимур нахмурился, проверяя связь.

— Марат, там как минимум десяток вооружённых до зубов людей Эльмаса, — он поднял взгляд, в котором читалась тревога. — Если они начнут палить, как только нас увидят…

Я сделал шаг к нему, глядя прямо в глаза.

— Справимся, — отрезал я, и в моём голосе прозвучала уверенность, как никогда раньше. — Из‑за этой твари я гнил в камере всё это время. Пока он сидел в кабинетах и уничтожал наших людей, прикрываясь своей крысиной шкурой и связями. Он подставил тебя, Тим, — но это я бы ему, возможно, даже простил. Так, почикал бы его немножко. Но он тронул Марину. Он заставил мою женщину страдать, биться в агонии боли. Зашёл в мой дом, убил Дена — человека, который был нам как брат. За это я буду вскрывать его медленно и методично.

Илья молча кивнул, протягивая мне гарнитуру. Я зафиксировал её на ухе, проверил связь — короткий треск подтвердил, что мы в одной сети.

— И если кто‑то из турков дёрнется в сторону выхода — валите без предупреждения, — мой голос звучал как приговор. — Нам развязали руки, так что сегодня в порту санитарный день. Крысы должны сдохнуть.

Мы разложили на асфальте снаряжение. Каждый проверил свой ствол, вбил магазины до характерного щелчка, убедился в исправности затворов. Тимур достал карту территории порта и размашисто разложил её прямо на капоте внедорожника.

— Вот ангар, — он ткнул пальцем в жирную точку на схеме. — Основной вход здесь, запасной — с тыльной стороны. На крыше — два наблюдателя, пасут периметр. Охрана на входе — двое, внутри — минимум восемь бойцов Эльмаса. Сам ублюдок обычно на виду, в центре.

— Разбиваемся на три группы, — я перехватил маркер и короткими, резкими штрихами нанёс пометки. — Илья с тремя бойцами берёт крышу, снимает наблюдателей. Тим с двумя — блокирует запасной выход, чтобы ни одна мышь не проскочила. Я с остальными иду через главный. Никаких переговоров. Никаких предупреждений. Работаем быстро и слаженно, пока они не успели очухаться.

Мы в последний раз проверили рации, настроили частоты. Тимур раздал каждому по паре дымовых и светошумовых — на случай, если эта турецкая свора решит устроить затяжную осаду. Илья проверил глушилки: сигнал не должен уйти за пределы порта, никакой связи с внешним миром у них не будет.

Мы двинулись к ангару короткими перебежками, используя в качестве укрытий тяжёлые контейнеры, штабелями сложенные вдоль пирса. Где‑то вдалеке монотонно гудели краны, лязгали цепи — привычный портовый шум, который сейчас работал на нас, скрывая шаги и хриплое дыхание.

Охрана на входе — двое рослых парней с турецкими рожами — даже не успели вскинуть свои «Узи». Илья и Тимур сработали синхронно: два глухих хлопка из стволов с глушителями, и тела бесформенно обмякли на бетоне, не издав ни звука. Чистая работа.

Я пнул створку и вошёл, чувствуя, как адреналин превращает всё вокруг в замедленную съёмку. Внутри ангара воняло так, что хотелось проблеваться: смесь машинного масла, пота, дешёвого табака и какой-то гнилостной сладости. В центре, за массивным металлическим столом, сидел он. Эльмас. В окружении своих псов — шестеро охранников, все как на подбор: коротко стриженные, с тяжёлыми взглядами, в чёрном.

— Ну вот мы и встретились, — мой голос разорвал тишину, заставив всех в ангаре замереть.

Турки рванулись к оружию, но я уже был в движении, на шаг впереди этой швали. Первый выстрел ушёл точно в плечо ближайшему боевику, сбивая его с ног и выбивая ствол из рук. Следом ещё два — в коленные чашечки охранника слева. Грохот выстрелов в замкнутом пространстве ударил по ушам, ангар мгновенно наполнился криками и едким запахом жжёного пороха.

— Ты думал, я забыл? — я всадил пулю в массивную столешницу прямо перед его носом. Дерево с треском лопнуло, острые щепки брызнули Эльмасу в лицо, рассекая кожу. — Нет, гнида. Ты тронул самое дорогое, что у меня есть. Ты пришёл за моей женщиной и ребёнком. И за это ты будешь подыхать долго и мучительно.

Эльмас побледнел, его рука судорожно дёрнулась к кобуре на поясе, но замерла, встретившись с моим ледяным взглядом. Он понял: любое лишнее движение — и мозги разлетятся по этому вонючему ангару.

— Марат… — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. — Послушай, мы всегда можем договориться. У меня есть деньги, огромные суммы, связи в правительстве… Я могу всё уладить…

— Завали! — я шагнул вплотную, с силой прижав раскалённый ствол «Стечкина» к его виску. — Ты знал, что я вернусь. Знал, что я из-под земли тебя достану. И всё равно, сука, полез к моей семье. Решил, что я в тюрьме зубы растерял?

Он тяжело сглотнул, его глаза лихорадочно бегали по сторонам, ища хоть малейшую лазейку, путь к отступлению, которого не существовало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это не я… это был не мой приказ… — начал он скулить, но я не дал ему договорить.

Резким, коротким движением я обрушил приклад пистолета на его висок. Глухой удар кости о металл, и Эльмас повалился на пол, размазывая кровь по лицу.

— Трус. Как ты вообще стал во главе этих псов? — я сплюнул на бетон рядом с его головой. — Твои пацаны хотя бы пытались огрызаться, а ты — просто падаль.

Я оглянулся на парней. Илья и Тимур уже стояли у входа, перекрывая все сектора. Остальные боевики Эльмаса живописными кучами лежали на полу: кто-то хрипел, ловя ртом воздух через простреленные легкие, кто-то застыл навсегда.

— Стволы собрать, — скомандовал я, не оборачиваясь. — Этих связать. Всех, кроме этой крысы. Эльмаса я забираю лично.

Тимур хищно ухмыльнулся, перехватывая автомат поудобнее. Мы подхватили обмякшее тело турка подмышки и потащили к выходу.

— Отправимся туда, где никто не услышит твоих криков, — прошептал я на ухо приходящему в себя Эльмасу. — Я выпотрошу из тебя всё: кто ещё в деле, кто давал наводку, кто страховал из ментов. И только после того, как ты выплюнешь последнее имя… только тогда я позволю тебе сдохнуть.

Старый склад на Заводской. Полуразрушенный здание, про которое давно забыли и люди, и бог. Мы зашвырнули Эльмаса в подвал — сырое, тёмное место с низкими потолками и ржавыми трубами, по которым с противным звуком сочилась жижа. Капли воды монотонно бились о грязный пол, отсчитывая последние минуты жизни этого ублюдка.

— Привяжи его к стулу, Тим, — бросил я, не оборачиваясь.

Брат выполнил приказ молча. Кожаные ремни въелись в запястья Эльмаса, фиксируя его намертво. Тварь дрожала всем телом, лицо покрылось липкой испариной, а в глазах застыл животный, ничем не прикрытый ужас.

— Маратик, послушай, брат… — выдавил он из себя, пытаясь поймать мой взгляд.

— Я тебе не брат, шакал!

Я медленно подошёл вплотную, достал боевой нож. Сталь холодно блеснула в полумраке подвала. Я медленно провел лезвием вдоль его шеи — не надрезая кожу, а лишь заставляя его прочувствовать острую кромку, напоминающую о неизбежном финале.

— Ты вообще знаешь, что такое семья, Эльмас? — мой голос звучал пугающе тихо, почти ласково, отчего турок вжался в спинку стула еще сильнее. — Это не просто люди с общей фамилией. Это те, за кого я готов рвать глотки зубами, доставать органы по одному и развешивать их в этом прекрасном месте. Ты тронул её. Ты посмел зайти в мой дом к моей женщине. Ты перешёл черту, за которой прощения не существует в природе.

Он судорожно сглотнул, кадык дернулся под лезвием ножа.

— Я не хотел крови… Я хотел только, чтобы вы перестали копать под меня… — пролепетал он, заикаясь.

— Твоё желание исполнится, — я хищно усмехнулся. — Теперь под тебя даже могилу копать не будут. Разбросаем по частям на городской свалке. Станешь кормом для бездомных собак, это твой максимум.

Я оглядел подвал. Взгляд зацепился за старый, массивный верстак у стены — ржавый, пропитанный маслом, но стоящий крепко. На нём в хаотичном беспорядке валялись инструменты: тяжелые пассатижи, молоток, старая паяльная лампа, моток медной проволоки. В углу, под слоем пыли, стоял ящик с химикатами — растворители, кислоты, остатки ядовитой краски. Идеальный набор для долгой ночи.

— Тимур, — я кивнул в сторону верстака, — тащи всё, что может пригодиться. Илюх, проверь периметр. Сделай так, чтобы его крики не услышала даже крыса в соседнем квартале.

Тимур молча собрал «инвентарь» и выложил его на полку рядом со стулом. Эльмас следил за каждым движением, его дыхание стало прерывистым, коротким, на лбу крупными каплями выступил пот.

— Что… что ты собираешься делать? — прошептал он, и его голос окончательно сорвался на скулёж.

— То, что должен был сделать ещё в тот день, когда Тим пошёл с тобой на сделку, — я взял пассатижи, пробуя их вес и ход. — Но тогда я был слишком занят делами. А теперь у меня есть время. Очень много времени, Эльмас. И мы потратим его с пользой.

— Первый удар был коротким, но хлёстким — тяжёлым молотком по костяшкам пальцев. Раздался сухой хруст, Эльмас захлебнулся в первом крике, дёрнулся всем телом, но кожаные ремни держали его намертво, впиваясь в мясо.

— Помнишь, как твои псы ввалились в дом моей женщины? — я наклонился к его уху, обдавая ледяным дыханием. — Помнишь, как Марина кричала, когда вы избивали её? Как она звала меня на помощь? Теперь кричать будешь ты, и никто в этом городе тебя не услышит.

Следующий удар пришёлся точно по коленной чашечке. Эльмас взвыл, его затрясло как последнюю тварь, из глаз брызнули слёзы. Я лишь оскалился — но это была не улыбка, а маска чистой ярости, которую я вынашивал слишком долго.

— А Ден… — я отошёл на шаг, взял с верстака старую паяльную лампу. — Ты и твои ублюдки расстреливали его в упор, пока он закрывал мою семью собой до последней капли крови. Десять на одного. Подло. Трусливо. В этом весь твой стиль, Эльмас. Крысиный стиль.

Я крутанул вентиль и поджёг лампу. Синее пламя заплясало в полумраке подвала, отбрасывая на бетонные стены жуткие, ломаные тени. Воздух мгновенно пропитался запахом гари.

— Знаешь, что в этом подвале самое страшное? — я поднёс гудящее пламя к его запястью, едва не касаясь кожи, чувствуя, как он съёживается от жара. — Не сама боль. А ожидание. Ты будешь видеть, как я замахиваюсь, будешь чувствовать запах своей паленой шкуры и знать, что будет дальше. Но сделать не сможешь ни-че-го.

Его дыхание стало рваным, прерывистым, слова вырывались из горла вместе с хрипом:

— Пожалуйста… Марат, стой… — захрипел он, давясь собственной слюной. — Я отдам всё. Деньги на офшорах, информацию по трафику… У меня есть свои люди, все схемы поставок из Турции… Всё забирай!

— Ты меня с кем‑то явно перепутал, — я резко выключил лампу. — Я и есть власть в этом городе. Ты забыл, кто такие Климовы? Твои деньги и связи не спасут сейчас.

Я взял пассатижи, медленно покрутил их в руках, наблюдая, как животный страх в его глазах окончательно превращается в тупое отчаяние.

— Видишь ли, Эльмас, быстрая смерть — это подарок, который нужно заслужить. А ты его не заслужил. Но я дам тебе шанс. Ты вывалишь мне всё: кто в доле из СК, кто давал наводку на дом, где лежат документы на левый груз. Каждую мелочь. И тогда… тогда я сделаю это по-человечески. Один выстрел в упор. Легко и быстро. Выбирай, крыса: свинец или этот верстак?

Он затряс головой, захлёбываясь собственной слюной и страхом, пытаясь вытолкнуть слова:

— Я скажу… скажу всё… Всё выложу… Только не надо больше боли, Марат, умоляю!

— Начинай, — я приставил ствол к его виску. Холодный металл впился в потную кожу и Эльмас вздрогнул так, будто через него пропустили ток.

Он заговорил. Быстро, сбивчиво, давясь именами, адресами и суммами откатов. Схемы поставок через терминалы, фамилии тех, кто в СК закрывал глаза на его турецкий транзит, явки наёмников. Я слушал, впитывая каждое слово, впечатывая эти данные в память. Илья молча снимал всё на камеру — для тех, кто «свыше» дал нам добро. Тимур застыл у двери, сжимая автомат, его лицо превратилось в каменную маску.

Когда поток слов иссяк и Эльмас, мелко дрожа, затих, я едва заметно кивнул Илье:

— Хорошо. Считай, облегчил душу перед финалом.

Эльмас поднял на меня полные безумной надежды глаза:

— Ты обещал… Ты сказал, быстро… выстрел…

— Ты сдержал слово, — я сделал шаг вперёд. — А вот я тебе ничего не обещал, сука.

В руках уже был нож — старый, проверенный «витязь» с зазубренным лезвием, которое не раз вытаскивало меня с того света. Резкий, короткий замах — и точный удар в область живота. Эльмас захлебнулся криком, его тело неестественно выгнулось в агонии, ремни затрещали под напором мышц.

Я надавил сильнее, с хрустом проворачивая лезвие и вскрывая нутро этой мрази. Кишки поползли наружу, скользким комом вываливаясь на грязный бетон. Он был всё ещё в сознании. Я смотрел сверху вниз, как этот ублюдок в неописуемом, запредельном ужасе таращится на собственные внутренности, вывалившиеся на пол подвала. Его глаза расширились так, что казалось, лопнут, губы беззвучно шевелились, пытаясь поймать последний глоток воздуха.

Через мгновение голова его безжизненно упала на грудь. Эльмас обмяк, его глаза остекленели, а взгляд навсегда застыл в той вечной пустоте, которую он заслужил.

Я вытер окровавленный нож о его рукав и повернулся к парням. В подвале пахло бойней, но мне было плевать. Внутри наконец-то стало чуть тише.

— Нужно попросить ребят зачистить объект, — я убрал нож в ножны. — Всё должно выглядеть так, будто этот шакал просто исчез. Никаких улик, никаких тел, никаких лишних вопросов от следствия.

Илья выключил камеру и коротко кивнул:

— Не проблема, Марат. Уберём так, что завтра в порту даже не вспомнят, что такой персонаж вообще существовал.

Тимур подошел вплотную, заглядывая мне в глаза, в которых все еще плескалось багровое зарево минувших минут.

— Ты как? В порядке? — голос брата прозвучал глухо на фоне капающей в углу воды.

Я промолчал, глядя на то, что осталось от Эльмаса.

— Нет, — наконец выдохнул я. — Не совсем. Но теперь я могу наконец-то вернуться к своей семье. Дать им ту жизнь, которую они заслуживают, без этого дерьма за спиной.

Мы вышли на улицу. Над городом уже брезжил рассвет — холодный, пробивающийся сквозь рваные серые тучи и окрашивающий крыши портовых складов в грязно-розовый цвет. Резкий порыв ветра принес с залива запах морской воды — свежий, соленый, свободный. Он будто хлестал меня по лицу, смывая копоть и грязь последних часов, вгрызаясь в легкие и даря призрачную надежду на очищение.

— Куда теперь, Марат? — Илья остановился у машины, привычно сканируя пустую улицу.

— Домой, — я глубоко, до боли вдохнул этот вольный воздух. — К Марине и Маше. Пора начинать всё заново.

Тимур тяжело положил руку мне на плечо, сжав его до хруста:

— Мы с тобой, брат.

Я коротко кивнул. В этот момент пришло осознание: месть свершилась, но настоящая война только перешла в новую фазу. Эльмас был лишь звеном в длинной цепи, и пока эта цепь не перекушена полностью, мои девчонки не будут в безопасности. Но теперь у меня в руках были все козыри. И были люди, готовые идти со мной до конца.

Я достал телефон, набрал номер, который помнил наизусть. Пальцы, чуть заметно подрагивали, но голос я заставил звучать твердо:

— Алло, Пончик? — голос всё же предательски дрогнул на последнем слове, выдавая всё то, что я прятал за маской. — Это я. Всё кончено, слышишь?

В трубке повисла невыносимая пауза, а потом я услышал её надрывный, захлебывающийся всхлип:

— Марат… Господи, Марат…

— Да, родная, — я закрыл глаза, на секунду отчетливо представив её лицо, её запах и мягкость волос. — Скоро буду. Уже еду.

Связь оборвалась. Я убрал мобильник в карман и кивнул парням на машину.

— Погнали.

Внедорожник мягко тронулся с места. Я смотрел в окно на просыпающийся город, который еще не знал, что Климовы снова в деле. Где-то там, за горизонтом, нас ждала новая жизнь...

Глава 26

— Давай, Машуня, еще чуть-чуть. Ложечку за маму. Ложечку за папу...

Доченька сегодня на удивление спокойна. Она смешно морщит носик, но открывает ротик, принимая каждую порцию и улыбаясь тёте Нике своей широкой беззубой улыбкой. В комнате пахнет овсяной кашей и тем самым домашним уютом, которое нам всем так необходимо.

— Ложечку за Милану! Посмотри, она тоже хочет твою порцию каши! — Ника заливисто смеется, кивая на свою дочь. Та, устроившись в качелях, сосредоточенно пускает слюнявые пузыри и с упоением сосет собственный кулачок.

Две маленькие вселенные. Они еще не знают, в каких суровых мужчин влюблены их мамочки и какие опасности поджидают их на каждом шагу.

— Ложечку за дядю Тимура! — подхватываю я, пытаясь включиться в игру.

Голос звучит натянуто, слишком высоко. Тревога, поселившаяся в груди несколько часов назад, уже начала сдавливать горло физически. Маша, словно почувствовав мой фальшивый тон, делает резкое «пфффррр!». Каша летит во все стороны, украшая щеки Ники и столик для кормления. Мы как по команде взрываемся смехом — рваным с моей стороны и искренним со стороны подруги.

— Вот и правильно, Маш! Я бы за дядю Тимура тоже есть не стала. Обойдется! — Ника картинно дует губы, вытирая лицо салфеткой. — Засранец такой, даже не позвонил за весь день.

Ее непринужденный тон немного заземляет. Пока она воюет с двумя испачканными девчонками, а Георгий с видом заправского надзирателя дает ценные указания на своем русско-тарабарском («Мама, не так! Надо по кругу!»).

Отхожу к окну.

Взгляд скользит по ухоженному саду, по аккуратно подстриженным кустам, по дорожке, усыпанной мелкой галькой. Всё такое спокойное, умиротворённое — и так не похоже на то, что творится у меня внутри. Мысли крутятся вокруг одного: где он сейчас? Всё ли прошло гладко?

Секунда — и ворота начинают разъезжаться. На территорию въезжает чёрный внедорожник. Сердце пропускает удар. Один. Второй. Третий. Дыхание перехватывает, ладони потеют.

Я срываюсь с места, не помня себя от ужаса и надежды. Плевать на зеркала, плевать на растрепанные волосы и на то, как я сейчас выгляжу — всё это пустое. Просто хочу оказаться с ним рядом.

Вылетаю на крыльцо в одной тонкой футболке и домашних штанах. Ледяной воздух мгновенно кусает кожу тысячами мелких игл, но я не чувствую холода. Внутри всё выжжено дотла бесконечным ожиданием.

— Марина, стой! Простудишься! — доносится в спину встревоженный голос Ники, но её слова тонут в гуле крови, бьющей в ушах. Они затихают где-то на самой периферии сознания.

Я распахиваю входную дверь и не успев затормозить, со всего размаху врезаюсь в «каменную стену». Удар о крепкую мужскую грудь выбивает остатки воздуха из легких, но я только крепче вцепляюсь в него.

Знакомый, сводящий с ума запах обрушивается лавиной: дорогой парфюм с терпкими древесными нотами, едкая гарь пороха и холодный запах металла. Этот смертоносный коктейль для меня сейчас — самый сладкий, самый желанный наркотик в мире. Живой...

— Мар… — всхлипываю я ему в ключицу, до боли в пальцах вцепляясь в жесткую ткань куртки.

В этот момент я хочу не просто обнять его — я хочу врасти в него. Стать единым целым. Раствориться под его кожей, чтобы ни один человек в этом мире, ни одна гребаная пуля больше не смогли разлучить нас. Чтобы если конец, то один на двоих. Чтобы разлука стала физически невозможной.

Марат дышит тяжело, загнанно, словно после долгого бега. Его сердце под моими ладонями выбивает бешеную чечетку, подтверждая: он рядом. Его руки — огромные, грубые и мозолистые — властно обрушиваются на мои плечи, буквально сминая меня в своих объятиях. Весь мир за пределами этого кольца перестает существовать. Нет войн за сферы влияния, нет крови близких людей, нет обязательств перед криминальными кланами. Только «мы» — здесь и сейчас.

Краем глаза вижу, как мимо проходят остальные. Илья бросает на нас короткий взгляд и молча кивает. Тимур, проходя мимо, едва заметно подмигивает: «Рад видеть, сестренка». Парни всё понимают и дают нам это мгновение на слабость.

Марат берёт моё лицо в свои ладони и заставляет посмотреть на него. Взгляд с жадностью скользит по моему лицу, выискивая любые изменения: морщинки у глаз, оттенок губ, блеск в глазах. Он изучает меня так, будто хочет запомнить каждую чёрточку, запечатлеть в своей памяти навсегда.

Я некрасиво шмыгаю носом и прижимаюсь щекой к его ладони. Гордый, опасный зверь и его ручная кошка. Мой единственный. Мое персональное безумие.

— Заболеешь же, дурная. Холодно. — его голос звучит как рокот далекого грома.

Мы смотрим друг другу в глаза — и в этом взгляде всё. Одиночество прожитых лет, совершённых ошибок, глупых решений и принятие своих чувств как константы. Чего‑то незыблемого. Той самой точки опоры, которая не сдвинется, что бы ни случилось.

Я киваю, признавая его правоту — холод всё-таки пробирается под футболку, но жар от его тела греет сильнее любого солнца. Щёки мгновенно вспыхивают густым румянцем, когда я, приподнявшись на цыпочках, шепчу ему в самое ухо:

— Ника сказала... Машенька останется у них с Тимуром. На целых два дня. Марат, мы будем совсем одни.

Я чувствую, как его тело каменеет под моими руками. Взгляд меняется в долю секунды: нежность вытесняется хищным, первобытным блеском в глубине его глаз. Ладони больше не баюкают моё лицо — они властно, по-хозяйски скользят вниз. Обжигают сквозь тонкую ткань домашней одежды. Очерчивают изгиб талии и с силой сжимают мои бёдра.

Рывок — и он впечатывает меня в свой пах, заставляя кожей почувствовать, насколько он возбуждён. Как сильно, почти до боли, он меня хочет прямо здесь и сейчас.

— Это прекрасная новость, Марина Сергеевна, — его голос падает до опасного, вибрирующего баса, который отдается дрожью где-то внизу живота. — Очень своевременная. Я едва держался, чтобы не сойти с ума пока ехал к тебе.

Он целует меня снова, глубоко, жадно, до темных кругов перед глазами. Он буквально выпивает мой стон, не давая вздохнуть. Его язык по-хозяйски исследует мой рот, сминая любое сопротивление, которого и так нет. Одна его рука зарывается в мои волосы, наматывая пряди на кулак и заставляя меня запрокинуть голову, открывая беззащитную шею. Вторая ладонь скользит вдоль позвоночника, вызывая россыпь мурашек по коже, и останавливается на пояснице, прижимая меня ещё ближе к своему стояку, впечатывая в себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Марат… — выдыхаю я, когда он на мгновение отрывается от моих губ, чтобы сделать глоток воздуха.

Его губы тут же находят мою шею — сначала лёгкие, почти невесомые поцелуи, затем чуть более ощутимые прикосновения, едва заметные укусы. Я запрокидываю голову, отдаваясь этим ощущениям, и слышу его низкий, хриплый смех:

— Ты даже не представляешь, о чём я думал все эти месяцы, — шепчет он, обжигая дыханием кожу. — Как буду целовать тебя везде...Как буду изучать каждый сантиметр твоего тела, запоминая заново…Как ты будешь стонать подо мной, выкрикивая моё имя.

От его слов по низу живота проходит горячая волна. Я чувствую, как белье становится влажным, а ноги — ватными. Марат, словно хищник, почуявший реакцию своей самки, прищуривается. Его пальцы на моих бедрах сжимаются чуть сильнее.

— Пойдём внутрь, — он резко отстраняется, но лишь для того, чтобы переплести наши пальцы и потянуть меня за собой. — Не хочу, чтобы ты заболела. У нас впереди слишком много планов на эту ночь.

Мы входим в дом. В гостиной всё так же шумно. Илья возится у плиты, а Тимур с обреченным видом выслушивает нотации Ники.

— Ну наконец‑то! — восклицает Ника, сияя. — Мы уж думали, вы там до вечера врастать друг в друга будете. Марат, иди посмотри на дочь!

Машуня, временно забыв о своих приключениях с кашей, замирает в качелях. Марат срывается с места первым. Мгновение кажется замирает. Мой суровый, прошедший через многое мужчина делает шаг к нашей девочке.

— Па-па! — лепечет она, узнавая его мгновенно. Я каждый день показывала ей его фотографии, шептала его имя, как молитву, чтобы она не забыла.

— Да, малышка... папа вернулся, — голос Марата ломается.

Он берет её на руки — впервые в жизни. Его огромные ладони, привыкшие к тяжести холодного оружия, сейчас бережно, почти боязливо обхватывают маленькое тельце. Он целует её в пухлые щёчки, а затем переводит взгляд на меня. В его глазах — такая невыносимая смесь любви и благодарности, что я вижу, как на ресницах вскипает влага.

Машуня обхватывает его за шею крошечными ручками, доверчиво прижимаясь к нему. Марат замирает.

— Па-па… — снова выдыхает она.

Я подхожу ближе, провожу ладонью по её мягким темным волосикам, а затем осторожно касаюсь плеча Марата. Он смотрит на меня — в глазах восторг, смешанный с почти детской растерянностью. Опасный зверь, которого боится полгорода, сейчас выглядит обезоруженным.

— Она… такая маленькая, — хрипло произносит он, боясь дышать слишком громко. — Я пропустил так много… Господи, Марина.

— Зато теперь ты здесь, — тихо отвечаю я, накрывая его руку своей. — И будешь видеть, как она растёт. Каждый день. Каждую минуту.

Машуня тем временем серьезно изучает лицо отца. Она трогает его колючую щетину крошечными пальчиками и вдруг расплывается в широкой беззубой улыбке.

— Красивая, — шепчет Марат, и его плечи заметно дрожат.

— Твоя копия, — улыбаюсь я сквозь слезы.

Он осторожно, но крепко прижимает её к себе, пряча лицо в её волосах. Я вижу, как напряжена его спина — он всё еще боится, что этот момент рассыплется, исчезнет, если он ослабит хватку.

— Смотри Марат. Маш, давай покажем папе, как ты уже умеешь хлопать в ладоши!

Машуня, словно только и ждала этого предложения, тут же отрывается от папиного плеча, радостно хлопает в ладоши и заливисто смеётся. Марат не может сдержать ответной улыбки — она преображает его лицо, делает его совсем мальчишеским.

— Ну надо же… — шепчет он, и в голосе звучит неподдельное восхищение. — Моя девочка…

Всё это время я боялась, что он не сможет найти общий язык с дочкой, что долгие месяцы разлуки создадут между ними невидимую стену. Но сейчас вижу — никакой стены нет. Есть только отец и дочь, которые наконец‑то встретились, словно время остановилось и всё, что было до этого, потеряло значение.

— Давай я возьму её на минутку, — мягко предлагаю я. — А ты сними куртку и отдохни немного. Ты наверняка устал с дороги, да и вообще… после всего.

Марат неохотно отдаёт мне дочку, но прежде ещё раз целует её в лобик, задерживая губы чуть дольше, чем обычно, вдыхая её аромат. Я беру Машу на руки, покачивая из стороны в сторону. Она тут же обвивает меня ручонками за шею и шепчет: «Мама…» — так тихо, что только я могу расслышать.

— Посиди тут, — я мягко подталкиваю Марата к мягкому креслу у камина, слегка касаясь его локтя. — Сейчас сделаю тебе кофе. Как ты любишь — не растворимый, — добавляю я с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку.

Он кивает, опускается в кресло и проводит рукой по лицу, будто стряхивая остатки напряжения, усталости и груза пережитых дней. Плечи постепенно расслабляются, дыхание становится ровнее. Я чувствую, что ему нужно несколько минут, чтобы переварить всё произошедшее, прийти в себя, осознать, что он дома — не просто в безопасном месте, а там, где его ждут, любят и верят в него.

Глава 27

Рука Марата уверенно лежит на руле, поза кажется обманчиво расслабленной. Другой рукой он медленно, почти лениво ведет по внутренней стороне моего бедра, заставляя меня затаить дыхание. Его пальцы опасно близки к краю белья, и этот контраст между его спокойствием и моим нарастающим возбуждением сводит с ума.

Я видела его таким — непринужденным, почти беспечным — только в школе, целую вечность назад. В голове всплывает предательская мысль: «Марина, ты ведь совсем не знаешь его вне тюремных стен». Но я тут же обрываю этот внутренний голос.

Я знаю его слишком хорошо. Годы разлуки, жизненные жернова, которые ломают одних и закаляют других, — всё это наслоилось сверху, но суть осталась прежней. Глядя на профиль Марата, я вижу того самого парня, в которого была влюблена до дрожи в коленях. Только теперь мне не нужно прятать взгляд. Теперь я могу законно держать его за руку, касаться губ, вдыхать его терпкий аромат и просто быть рядом.

— Заедем в магазин? — он поворачивается ко мне с легкой полуулыбкой, будто мы обычная семейная пара, которая просто возвращается домой после тяжёлого рабочего дня. Будто не было выстрелов, крови и месяцев ожидания.

Я лишь молча киваю, не в силах вымолвить ни слова из-за внезапного кома в горле. Марат перехватывает мою ладонь, подносит её к губам и запечатлевает долгий, обжигающий поцелуй на запястье, там, где бьется пульс.

Мы решили пока не возвращаться в наш дом. Рана от последних событий еще слишком свежа, стены всё еще хранят эхо того страха, и погружаться в этот траур сейчас нет сил. Нам нужен глоток чистого воздуха.

Тимур любезно отдал нам ключи от своей городской квартиры, чтобы мы могли наконец-то остаться наедине. Конечно, он не упустил случая вставить свои фирменные пять копеек, пошутив про внеплановый клининг и необходимость сжечь всё постельное белье после нашего «медового месяца». Марат тогда лишь хмуро усмехнулся, но я видела, как в его глазах полыхнуло обещание сделать всё именно так, как предсказал Тимур.

В магазин мы всё же решаем зайти вместе. Ждать доставку — непозволительная роскошь: мы оба слишком отчетливо понимаем, что, едва переступив порог квартиры, мы провалимся друг в друга и не вынырнем очень долго. А когда именно наступит тот самый перерыв на обед и сможем ли мы вообще оторваться друг от друга — вопрос открытый.

Набрав полную тележку — от деликатесов до горы того, что может потребоваться дочке, когда мы её заберём, — мы быстро закидываем пакеты в багажник и едем дальше.

Квартира Тима оказывается в том же элитном жилом комплексе, где когда-то жил Марат, до того как мы решили продать его холостяцкую берлогу и вложиться в общий дом.

— Не жалеешь, что пришлось продать её? — спрашиваю я, пока мы стоим на парковке.

Марат достает сумки из багажника, на секунду замирая. Его взгляд скользит вверх по зеркальному фасаду высотки, безошибочно находя окна своих бывших владений.

— Нет, — отрезает он, и в его голосе нет ни капли ностальгии. — Там не было ничего такого, что я хотел бы забрать в нашу новую жизнь. Только стены.

Я понимающе киваю. В этом мы с ним похожи — мы оба безжалостно сжигаем за собой мосты. Я тоже без тени сомнения продала квартиру своего детства. То место, где я до последнего вздоха ухаживала за больной матерью, где стены пропитаны запахом лекарств и тяжелым ожиданием неизбежного. Место, где на меня напали... Я ведь так и не смогла заставить себя вернуться туда даже за вещами.

Тогда всё сделали ребята: молча собрали все мои вещи в коробки и перевезли на съемную квартиру, где я дожидалась, пока Марат купит наш собственный дом.

Марат перехватывает тяжелые сумки одной рукой, а другой собственнически притягивает меня к себе за талию, увлекая к лифтам. Воздух между нами уже начинает вибрировать от нетерпения и я чувствую как начинает срывать чеку. Целоваться мы начинаем уже в лифте, зная бешенный темперамент моего мужчины и всех тех обещаний, что он мне давал в нашу первую и пока что последнюю близость в тюрьме, я даже представить боюсь что будет дальше.

— Мар… — выдыхаю я ему в самые губы, отчаянно пытаясь зачерпнуть хоть каплю кислорода.

В тесном пространстве лифта воздух кажется раскаленным до предела. Его глаза заволокло темной, непроницаемой пеленой похоти — в этом взгляде я вижу всё, что он собирается со мной сделать. Мое собственное возбуждение давно перешагнуло через все допустимые значения. Губы пересыхают, и я, не думая, провожу по ним кончиком языка.

Марат видит это движение, и его зрачки расширяются, почти стирая радужку. Он глухо чертыхается, вжимая меня спиной в холодное зеркало кабины.

— Малыш… У меня сейчас яйца лопнут, клянусь. Не доводи до греха, иначе я возьму тебя прямо здесь, под камерами, — его голос превращается в низкий вибрирующий рык. — Не хватало еще, чтобы охрана на пульте пускала слюни на твое шикарное тело. Оно только мое. Слышишь? Только. Мое.

Он перехватывает меня за талию, и его ладонь спускается ниже, по-хозяйски сжимая ягодицу. Сжимает так сильно, почти до боли, что я непроизвольно вскрикиваю, выгибаясь ему навстречу.

— И кстати о теле, — его взгляд тяжелеет, становясь недовольным. — Зачем худела, а? Куда делась моя любимая попочка? И грудь стала меньше… Я буду злиться, Пончик. Серьезно злиться.

Всего минус три килограмма с того момента, как я была его лечащим врачом в тюрьме, но для него, кажется, это масштаб вселенской катастрофы. А я то знаю, что мне еще килограммов двадцать скинуть не помешало бы… Подлиза и собственник.

— Я тебя быстро откормлю, — обещает он, впиваясь в мою шею коротким, жадным укусом, от которого по спине проносится разряд тока.

Лифт издает мелодичный «динь», извещая о прибытии на этаж. Створки разъезжаются, и Марат, не выпуская моей руки, буквально вытаскивает меня в коридор, едва не забыв пакеты с продуктами.

— Хорошо, что здесь карточкой можно дверь открыть, — хрипло смеется он, прижимая меня бедром к стене коридора и лихорадочно нашаривая пластиковый ключ в кармане. — Иначе я бы полночи пытался попасть ключом в замок. Руки не слушаются.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы смеемся — звонко, немного истерично, как подростки, у которых есть всего пара часов до прихода родителей, чтобы успеть всё и сразу. Это безумное, пьянящее чувство свободы кружит голову сильнее любого алкоголя.

Тихий «писк» электронного замка звучит как стартовый выстрел. Марат толкает дверь плечом, буквально вваливаясь вместе со мной в прохладный полумрак прихожей. Пакеты с продуктами с глухим стуком летят прямо на пол — сейчас на них плевать, пусть хоть всё мороженое мира растает.

Дверь захлопывается, отсекая нас от внешнего мира, камер наблюдения и лишних глаз.

— Попалась, — рычит он в темноте.

Марат впечатывает меня в дверное полотно так, что лопатки обжигает холодом металла. Его губы накрывают мои — это не поцелуй, это захват. Жадно, до металлического привкуса крови, он заставляет меня раскрыться, подчиниться его бешеному ритму.

— Моя... — рычит он в самые губы, и его руки, наконец-то добравшиеся до цели, срывают с меня футболку. Ткань жалобно трещит, но мне плевать.

Его ладони, грубые и горячие, обжигают мою кожу, мгновенно находя грудь. Я выгибаюсь, вскрикивая в его рот, когда он сжимает соски, дразня и мучая их пальцами. Каждое его прикосновение — как электрический разряд, прошивающий меня до самых кончиков пальцев на ногах.

Я лихорадочно дергаю замок на его куртке, пока он не помогает мне одним резким движением. Одежда летит на пол, смешиваясь с моими штанами. Марат подхватывает меня под бедра, заставляя обвить его талию ногами. Моя влажная киска прижимается к его плотному, бьющемуся через тонкую ткань джинсов члену, и я стону, теряя голову.

— Мар... сейчас... пожалуйста, — умоляю я, вонзая ногти в его напряженные плечи, чувствуя под пальцами рельеф мышц и старые шрамы.

— Терпи, Пончик, — выдыхает он мне в шею, оставляя на нежной коже яркий засос. — Я ждал этого слишком долго. Я вылижу тебя всю, пока ты не начнешь молить о пощаде.

Его рука скользит вниз, бесцеремонно отодвигая край моей последней кружевной преграды. Его толстые пальцы сразу, без малейшего промедления, входят в меня — глубоко, властно, заставляя меня буквально взлететь на его руках. Я чувствую, как он нащупывает ту самую точку, и мир окончательно рассыпается на искры.

— Ты такая мокрая для меня... — шепчет он, ускоряя темп пальцев. — Так сильно соскучилась?

Я не могу ответить. Я только запрокидываю голову, ударяясь затылком о дверь, и кричу, когда первая волна оргазма накрывает меня прямо в его руках, в этой темной прихожей.

Ноги подкашиваются, и я просто оседаю на колени прямо там, в тесном полумраке прихожей. В голове пульсирует только одна мысль: он слишком долго голодал. Я чувствую это в каждом его рваном выдохе, в том, как дрожат его руки, когда он на мгновение отпускает меня.

У меня почти нет опыта в этом, сердце колотится где-то в горле от собственной дерзости, но страх отступает перед желанием дать ему всё, на что я способна.

Марат замирает, когда мои пальцы касаются пряжки его ремня. Я слышу, как он резко, со свистом втягивает воздух сквозь зубы.

— Малыш… — в его голосе предупреждение, почти рык.

Я не слушаю. Лихорадочно расправляюсь с металлом и тканью, освобождая его плоть. Он горячий, твердый как сталь, и я чувствую, как от него буквально исходит жар. Мои ладони, маленькие и белые на фоне его загорелой кожи, обхватывают его, и я слышу, как он сдавленно чертыхается, закидывая голову назад.

Я провожу кончиком языка по самой вершине, пробуя его на вкус, и Марат вздрагивает всем телом. Его рука мгновенно зарывается в мои волосы, пальцы крепко сжимаются на затылке — не больно, но властно, задавая направление.

— Господи, Марина… — хрипит он, и я чувствую, как его бедра непроизвольно толкаются вперед.

Я набираюсь смелости и забираю его в рот, стараясь ласкать так нежно, как только могу, и одновременно жадно, подражая его собственному ритму. Вкус соли, мускуса и чего-то чисто мужского заполняет всё мое существо. Марат стонет — глубоко, утробно, этот звук вибрирует в самом воздухе.

Он начинает двигаться сам, резко и порывисто, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться в бездну слишком рано. Его пальцы в моих волосах натягиваются, он направляет меня, заставляя заглатывать глубже, пока я не начинаю задыхаться от его напора.

— Еще… Да, Пончик, вот так… — его голос звучит на грани срыва.

Я вижу, как напрягаются его татуированные руки, как он упирается ладонью в стену, чтобы не потерять равновесие. Его сдержанность тает на глазах, превращаясь в первобытный инстинкт.

Марат рычит — утробно, страшно, этот звук вибрирует в самой моей грудной клетке. Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, натягиваются до предела, когда он рывком заставляет меня отстраниться.

— Хватит! — хрипит он, и в этом голосе нет ни капли спокойствия, только чистая, концентрированная похоть. — Иначе я кончу прямо сейчас, а я хочу чувствовать тебя. Всю.

Он подхватывает меня под мышки, как пушинку, и буквально насаживает на себя. Мои ноги сами собой обхватывают его талию, и я снова оказываюсь прижатой спиной к холодной двери, но на этот раз всё иначе.

Марат одной рукой удерживает мой вес, вжимая в дверь, а другой — лихорадочно, с гортанным рычанием, вытаскивает упаковку с презервативами из своего кармана. Он вскрывает обертку зубами, выплевывая фольгу прямо на пол, и тут же, не отводя от меня горящего взгляда, натягивает его на свой член — длинный, пугающе толстый, увитый тугими вздувшимися венами.

В этом взгляде в упор — темном, почти безумном — не осталось ничего от того правильного парня из школьных коридоров. Передо мной был хищник, самец, который слишком долго был в клетке и теперь наконец-то вернулся к своей женщине, чтобы забрать свое.

— Ты моя, Марина. Слышишь? Только моя, — шепчет он, обжигая губы.

Он направляет себя сам. Одним резким, мощным толчком он входит в меня на всю глубину, пробивая все мои защиты. Я вскрикиваю, запрокидывая голову, и этот крик тонет в его жадном поцелуе.

Боже, как же это… много. Он заполняет меня до краев, растягивая, заставляя каждую клеточку тела вибрировать от этой невозможной полноты. Я чувствую, как его татуированные мышцы на руках перекатываются под моими ладонями, как его сердце бьется о мою грудь — один бешеный ритм на двоих.

Он не дает мне привыкнуть. Марат начинает двигаться — жестко, размашисто, вколачивая себя в меня с такой силой, что дверь за моей спиной глухо вздрагивает при каждом толчке. Это не занятие любовью, это битва, в которой мы оба проигрываем и выигрываем одновременно.

— Смотри на меня! — приказывает он, отрываясь от моих губ.

Я открываю затуманенные глаза и тону в его черноте. Его лицо искажено гримасой наслаждения и боли, на лбу проступила вена. Он берет мой подбородок и заставляет ловить каждое его движение, каждый толчок, который выбивает из меня хриплые, рваные стоны.

Внутри всё стягивается в тугой узел, пульсируя и требуя разрядки. Я сжимаю его плечи, вонзая ногти в кожу, и чувствую, как Марат ускоряется, становясь совсем неистовым.

— Я сейчас... Мар... — выдыхаю я, чувствуя, как мир вокруг начинает взрываться миллионами искр.

— Вместе со мной, малыш! Давай!

Он делает последний, самый глубокий толчок, фиксируя мои бедра своими ладонями так, что на коже наверняка останутся синяки. И в этот момент нас обоих накрывает волна сокрушительного оргазма. Громкий, хриплый рык Марата смешивается с моим звонким стоном, и мы оба замираем, содрогаясь в мощнейшем экстазе прямо там, в темной прихожей, не в силах сделать больше ни вдоха.

Марат не отпустил меня. Он продолжал прижимать меня к двери, уткнувшись лицом в мою шею, и я чувствовала, как его бешено бьющееся сердце, постепенно замедляет свой бег, толкаясь в мою грудь.

— Моя девочка — прохрипел он, едва слышно.

Он осторожно спустил меня на пол, но мои ноги, всё еще подрагивающие от пережитого, едва держали. Я невольно потянулась поправить остатки одежды, инстинктивно пытаясь прикрыть живот, бедра — всё то, что казалось мне слишком мягким, слишком лишним. Комплексы, копившиеся годами одиночества и стресса, полоснули по сознанию: «Я слишком толстая для него. Он привык к моделям».

Марат перехватил мои запястья прежде, чем я успела закрыться. Его взгляд, всё еще темный и тяжелый, прошил меня насквозь. Он читал меня как открытую книгу.

— Даже не вздумай, — его голос прозвучал как удар хлыста, но в глазах светилось обожание. — Ты идеальная, Марина. Каждая твоя складка, каждый изгиб — это всё моё. И я собираюсь любить каждый сантиметр.

Он подхватил меня на руки, игнорируя мои слабые попытки возразить, что я тяжелая. Для него я была пушинкой — его драгоценным грузом.

В ванной комнате он включил воду, даже не глядя на кран, шагнул вместе со мной под горячие струи. Вода мгновенно намочила мои волосы.

Я попыталась отвернуться от огромного зеркала, но Марат обхватил меня сзади, впечатывая спиной в свою мокрую грудь. Его ладони — широкие, надежные — по-хозяйски легли на мой живот, медленно поглаживая, сминая кожу с такой нежностью и жаждой, что мои страхи начали таять под каплями душа.

— Посмотри, — приказал он, заставляя меня взглянуть на наше отражение. — Посмотри, как ты мне подходишь. Как мои руки ложатся на твои бедра. Я хочу, чтобы тебя было много, Пончик. Чтобы мне было за что держаться, когда я буду с остервенением трахать тебя.

Он взял губку, вспенил гель и начал медленно скользить по моему обнажённому телу. Его движения были уверенными и неторопливыми. Он задерживался на бедрах, сжимал ягодицы, ласкал грудь, заставляя меня снова выгибаться и прерывисто дышать.

— Марат… — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова начинает разгораться пожар. — Мы же только что…

— Мне мало, — отрезал он, разворачивая меня к себе лицом. — Мне не хватит и жизни, чтобы утолить эту жажду тобой.

Он приподнял меня, усаживая на широкий бортик или прижимая к кафелю, и я почувствовала, как его член снова упирается в мой живот — твердый, толстый, требующий продолжения. Всплеск воды, пар, заполнивший комнату, и его руки, не оставляющие ни одного участка моей кожи без внимания, стерли все мои мысли о несовершенстве.

Рядом с ним я чувствовала себя богиней — желанной, манящей и единственной.

Глава 28

— Даже не смотри в мою сторону! — я вскидываю руку в предупреждающем жесте, пытаясь остановить своего ненасытного, похотливого и абсолютно сумасшедшего мужчину.

В том, что он именно такой, у меня больше нет сомнений. Чтобы осознать масштаб «катастрофы», мне потребовались сутки, которые я буквально не могла выйти из комнаты. Благо у Тима в квартире две ванные, и одна из них примыкает прямо к хозяйской спальне. Единственный минус (который для Марата, естественно, стал жирным плюсом) — она полностью сделана из прозрачного стекла и не скрывает абсолютно ничего.

Поэтому, когда я после очередного «нападения» своего изголодавшегося зверя пыталась смыть следы его обладания — те самые горячие дорожки спермы на груди, животе и бедрах, которые он хаотично размазывал по мне, рыча, что так «метит» свою территорию, — я снова угодила в его загребущие лапы. Выйти оттуда чистенькой и неприкосновенной оказалось невозможным.

Сейчас, когда я наконец добралась до заветного завтрака и пытаюсь аккуратно, миллиметр за миллиметром, примоститься на стул, Марат начинает тихо смеяться. Его забавляют мои осторожные движения.

— Вообще-то, у меня всё болит! — бурчу я, поджимая губы и всем видом показывая, что я на грани настоящей обиды.

— Ну прости, малышка, — он вскидывает руки в шутливом жесте капитуляции, но в глазах всё равно пляшут черти. — Сама понимаешь, слишком долго на сухом пайке держался. Вот крышу и сорвало к чертям.

— Надеюсь, её у тебя не сорвет ни с кем, кроме меня, — бросаю я, и в моем голосе, помимо шутки, проскальзывает собственническая нотка.

— Обижаешь, Марин, — он мгновенно становится серьезным.

Марат подходит ко мне вплотную. От него пахнет свежестью после душа и той самой мужской силой, которая до сих пор заставляет мои внутренности сжиматься. Он берет мою руку и властно кладет себе на пах, едва прикрытый полотенцем на бедрах. Под ладонью я чувствую обжигающий жар и то, как ткань снова натягивается.

— Марат… — я закатываю глаза, но руку не убираю, не в силах разорвать этот контакт.

— Только на тебя такая реакция, честное слово. Как в пубертате, сам от себя в шоке, — он хрипло смеется мне в макушку. — Просто башню сносишь, Пончик.

Он целует меня в висок — нежно, почти трепетно — и всё же отходит к кухонному острову. Я замираю, наблюдая, как перекатываются жгуты мышц на его широкой спине, когда он достает из холодильника яйца, бекон и помидоры. Глядя, как этот опасный человек сосредоточенно нарезает продукты для нашей яичницы, я ловлю себя на мысли: вот оно, мое самое хрупкое и самое запретное счастье.

— Ты во всём идеальный? — выдыхаю я, подперев подбородок рукой. Смотрю на него завороженно, не в силах оторвать взгляд от того, как уверенно он хозяйничает на кухне.

— Это разовая акция, — Марат усмехается, не оборачиваясь. — На самом деле, высокая кухня — это к Тиму. Я по части яичницы и бутербродов. Но... если пообещаешь мне воскресный минет каждую неделю, я готов освоить даже блинчики.

— Ты неисправим, Климов! — смеюсь я, чувствуя, как лицо обдает жаром.

— Хочу познакомить тебя с отцом и Кариной, — он вдруг становится серьезным, перекладывая бекон на тарелку. — Малая сейчас за границей, так что начнем с Климова-старшего. Не знаю, почему Тим до сих пор этого не сделал.

Я отвожу глаза. Я ведь сама просила Тимура не торопить события, пока Марата нет рядом. И внучку его отец еще не видел — вечные разъезды, дела...

— Хорошо, — тихо соглашаюсь я.

— Машу заберем завтра? Хочу еще побыть с тобой, — он смотрит на меня так, что я буквально таю, превращаясь в лужицу.

Мы завтракаем долго, лениво перебрасываясь шутками и обсуждая отпуск. Марат твердо решил: нам с дочерью нужно солнце. Планов — очень много и когда он предлагает прогуляться, я с радостью соглашаюсь. Хорошо, что я догадалась взять с собой приличные джинсы и блузку. Рядом с таким мужчиной хочется соответствовать.

Марат в черной водолазке, обтягивающей каждый бугор мышц, и темных джинсах выглядит просто убийственно. Волосы в художественном беспорядке, на лице — легкая небритость. Идеальный.

— Мариш, не смотри на меня так, — предупреждает он, перехватывая мой взгляд. — А то прогулка отменится, и мы останемся дома еще на сутки.

Я шутливо поднимаю руки в жесте капитуляции и первой выхожу из квартиры. Пока Марат закрывает замок, что-то сосредоточенно печатая в телефоне, я вызываю лифт.

— Маратик! Какие люди!

Мелодичный, приторно-сладкий голос разрезает тишину холла. Моя спина мгновенно каменеет. Кто-то за моей спиной уверенно подходит к моему мужчине.

— Давно тебя не видела. Ты к брату заходил? — я всё же поворачиваюсь и вижу эффектную блондинку. Она — воплощение мужских фантазий: точеная фигурка, идеальный макияж и длинные наращённые ногти, которыми она сейчас бесцеремонно ведет по плечу Марата. — Я соскучилась. Может, заглянешь сегодня? Я такой комплект купила... всё, как ты любишь.

Внутри меня вскипает ледяная ярость. С трудом сдерживаюсь, чтобы не вцепиться ей в эти самые «патлы», но Марат действует на опережение. Он резким, почти брезгливым движением скидывает её руку со своего плеча и делает шаг ко мне. Его тяжелая ладонь по-хозяйски ложится мне на талию, притягивая к своему боку. Жест красноречивее любых слов: «Занят. Моя».

Блондинка, однако, либо сказочно тупа, либо обладает стальными нервами. Она встает рядом с нами, продолжая свою игру, и переводит на меня взгляд, полный неприкрытого презрения.

— Это твоя новая домработница? — она морщит носик, будто учуяла неприятный запах.

Марат каменеет. Я чувствую, как его пальцы на моей талии превращаются в стальные тиски, но это давление не пугает — оно защищает. В воздухе мгновенно меняется атмосфера.

Он медленно переводит взгляд на блондинку. В его глазах больше нет того тепла, в котором я плавилась пять минут назад. Сейчас там бездна. Он явно зол.

— Рот закрой, Кристина, — голос Марата звучит негромко, но от этого низкого, вибрирующего рокота у меня самой мурашки бегут по спине. — И забудь дорогу к этой двери. Раз и навсегда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Маратик, ты чего? — она хлопает наращёнными ресницами, явно не понимая, что черта уже пройдена. — Я же просто…

— Это Марина. Моя жена, — он чеканит каждое слово, вбивая их, как гвозди в крышку гроба её наглости. — И если я еще раз услышу в её сторону хоть одно слово, я буду разговаривать с тобой по другому. Ты меня поняла?

Блондинка бледнеет на глазах. Её самоуверенность исчезает. Она переводит взгляд с его бешеного лица на меня.

— Поняла… — шепчет она, пятясь к своей двери и едва не спотыкаясь на ровном месте. Весь её лоск слетел, обнажив обычную испуганную девчонку, которая влезла не в свою игру. — Извини, Марат... я правда не знала.

— Исчезни, — бросает он ей в спину, даже не удостаивая взглядом.

Лифт открывается. Марат буквально заводит меня внутрь, загораживая собой всё пространство кабины, отсекая меня от внешнего мира и той грязи, что попыталась к нам прилипнуть. Как только створки смыкаются, он резко разворачивает меня к себе. Его руки обхватывают моё лицо в горячий плен ладоней.

— Марин, посмотри на меня. В глаза мне смотри, — его дыхание ровное, он опаляет им мои губы. — Даже не смей себе что-нибудь надумать. Не смей примерять на себя слова этой пустышки. Ты для меня — единственная. Самая красивая. Самая желанная. Поняла?

Я смотрю в его горящие, почти черные от возбуждения и ярости глаза, и чувствую, как обида, едва успевшая кольнуть сердце, растворяется без остатка. В этом замкнутом пространстве лифта существует только он.

И никакая, даже самая идеальная «кукла» с обложки, не сможет лишить нас друг друга. Потому что его любовь — это не про обертку, это про жизнь.

Я накрываю его ладони своими, чувствуя, как пульс под его кожей постепенно выравнивается.

— Я поняла, Марат, — шепчу я, подаваясь вперед. — Я тебе верю.

Он шумно выдыхает, утыкаясь лбом в мой лоб, и на мгновение закрывает глаза, просто наслаждаясь моим присутствием. Напряжение в кабине меняет свой характер — из агрессивного оно снова превращается в густое, тягучее желание, которое преследует нас каждую секунду.

Глава 29

— Поехали, — Марат бросает это короткое слово, едва мы выходим из прохладного холла на улицу.

Его тон безупречно деловой, но я кожей чувствую, как под этой напускной серьезностью вибрирует натянутая до предела струна. В том, как он открывает мне дверцу внедорожника, в том, как резко захлопывает её, чувствуется скрытая энергия. Он что-то задумал. Что-то, что заставляет челюсть сжиматься.

Мы едем молча. Салон автомобиля пропитан запахом его дорогого парфюма и кожей сидений. Его правая рука по привычке лежит на моем бедре, тяжелая и теплая, но пальцы то и дело отбивают рваный, неровный ритм. Марат нервничает? Великий и ужасный Климов? Сама мысль об этом кажется нереальной, но дробь его пальцев говорит об обратном.

— Марат, куда мы… — я осекаюсь на полуслове, когда машина, плавно затормозив, замирает перед знакомым серым фасадом.

Старая школа. Мое личное чистилище. Место, которое я годами обходила стороной, стараясь не смотреть в эти окна. Каждый камень здесь напоминал мне о самом унизительном, самом болезненном периоде в моей жизни. Марат молча глушит мотор. Тишина в салоне становится оглушительной. Его лицо — непроницаемая маска, но костяшки пальцев, всё еще сжимающих руль, побелели от напряжения.

— Идем, — коротко бросает он, выходя из машины.

Марат уверенно ведет меня через пустые коридоры, в которых эхом отдается стук моих каблуков. Сегодня воскресенье, в здании царит тишина, нарушаемая лишь ворчанием старого дежурного. Но завидев Марата, тот лишь молча кивает и отводит глаза — мой мужчина явно договорился обо всем заранее.

Мы заходим в столовую. В нос бьет тот же специфический запах. Те же облупившиеся подоконники, те же длинные ряды столов. Мое сердце пускается в бешеный ритм. Я почти физически вижу здесь себя — ту самую одиннадцатиклассницу: неуклюжую, полненькую, наивную девочку, стоящую посреди этого огромного зала под гогот и улюлюканье толпы. И Марата… невыносимо красивого, жестокого лидера, «короля» школы, который с ледяной усмешкой зачитывает вслух мою записку с признанием, вытряхнутую из своего рюкзака.

«Пончик, ты серьезно? — его голос тогда резал без ножа, ввинчиваясь в сознание под общий хохот. — Посмотри в зеркало. Где я, а где ты? На что ты вообще надеялась?»

— Зачем мы здесь? — шепчу я, чувствуя, как горло сдавливает удушливый спазм старой обиды, а на глаза наворачиваются горькие слезы.

Марат резко разворачивает меня к себе, обрывая всё то, что я могу сейчас наговорить. Он берет мои ладони в свои — огромные — и я вижу, как в его глазах, плещется раскаяние. Настоящее, совсем не напускное.

— Ты слишком долго ждала ответа на ту записку, Мариш, — его голос звучит низко, вибрируя в пустом зале и буквально вытесняя из углов призраков прошлого. — Я был малолетним дебилом. Трусом, который до смерти испугался того, как сильно меня к тебе тянет. Я прятался за издевками, я ломал тебя, лишь бы не признавать, что ты — единственная, кто мне по-настоящему нужен. Я ненавидел себя за то, что хочу тебя, и вымещал эту ненависть на тебе.

Он медленно лезет в карман и достает маленькую бархатную коробочку. Когда он открывает её, бриллиант вспыхивает так ярко, что на мгновение слепит, отражаясь в моих слезах.

— Тогда ты хотела сказать, что любишь меня. Ты сделала шаг первой. Теперь я хочу спросить тебя здесь, на этом самом месте, где когда-то вдребезги разбил твое сердце.

Он делает шаг еще ближе, обдавая меня своим жаром, его дыхание щекочет мои губы.

— Марина, ты станешь моей женой? Простишь того придурка и позволишь мне любить тебя до конца наших дней? Я хочу воспитывать с тобой наших детей, баловать внуков и встречать старость где-нибудь в Ницце, просто глядя на то, как ты улыбаешься по утрам. Без страха, без боли.

Я смотрю на него и понимаю: он не просто делает предложение. Он занимается ментальной хирургией. Он переписывает нашу историю с самого начала, стирая тот позор и заменяя его новыми воспоминаниями. Теперь я не «Пончик», над которой смеются. Я — женщина, ради которой этот опасный, сильный мужчина готов вернуться в наше общее прошлое, чтобы признать свои ошибки.

— Да, — выдыхаю я, и мой голос эхом разлетается по столовой, окончательно заглушая фантомный смех давно повзрослевших одноклассников. — Да, Марат. Миллион раз «да».

Он надевает кольцо на мой палец — оно кажется тяжелым, значимым и невероятно правильным. Марат рывком притягивает меня к себе и целует так жадно, так исступленно, будто хочет этим поцелуем выжечь из моей памяти каждое злое слово, сказанное здесь много лет назад. И я чувствую, как старые шрамы на моем сердце наконец-то затягиваются навсегда.

Надо ли говорить, что остаток дня и всю ночь мы проводим в каком-то безумном, первобытном исступлении?

Едва за нами захлопнулась дверь квартиры, Марат сорвался. Он брал меня так, будто заново вписывал своё имя в каждую клетку моего тела.

Бриллиант на моем пальце приятно холодил кожу и ослепительно вспыхивал в полумраке спальни при каждом движении моих рук, когда я впивалась ногтями в его напряженные плечи. Этот блеск стал для меня маяком — напоминанием о том, что всё реально.

Его руки не оставляли на мне живого места.

— Я обещал, что изучу каждый сантиметр, — рычал он, вжимая мои запястья в подушки над моей головой и нависая сверху всей своей сокрушительной мощью. — Я буду пробовать тебя на вкус, пока ты не забудешь собственное имя и всё, что было до этой ночи.

Он спускался ниже, его губы оставляли огненные следы на животе, заставляя меня мелко дрожать. Марат намеренно медлил, дразня, выцеловывая внутреннюю сторону моих бедер. Я чувствовала его горячее, рваное дыхание совсем близко к своему лобку и всё внутри стягивалось в тугой, пульсирующий узел.

— Марат… пожалуйста… я не могу больше… — стонала я, выгибаясь на шелковых простынях, которые в это мгновение казались раскаленными. Тело горело, каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом, превращая меня в один сплошной оголенный нерв.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Терпи, Пончик. Я только начал, — хрипел Марат, и в его низком голосе, вибрирующем прямо у моей кожи, слышалась такая неприкрытая, первобытная жажда, что у меня перехватывало дыхание.

Его руки — огромные, горячие и властные — без тени сомнения развели мои колени в стороны, полностью открывая мое беззащитное естество его жадному, обжигающему взгляду. В этом жесте было столько обладания, что я на секунду зажмурилась, но тут же распахнула глаза, когда Марат приник к самому центру моего наслаждения.

Первый же мазок его горячего, шершавого языка заставил меня вскрикнуть. Пальцы сами собой зарылись в его густые волосы, вцепляясь в них в попытке найти хоть какую-то опору. Это было слишком. Запредельно. Он действовал уверенно, по-хозяйски, исследуя каждую складку, присасываясь к набухшему клитору с такой жадностью, будто от этого зависела его жизнь, его право дышать.

Я чувствовала, как его пальцы одновременно проникают внутрь, задавая быстрый, рваный, почти агрессивный темп, в то время как язык продолжал свою сводящую с ума, тягучую работу. Марат вылизывал меня глубоко, выпивая мои стоны прямо из моей плоти.

— Ты такая сладкая… — шептал он, не отрываясь, заставляя бедра непроизвольно дергаться в такт его движениям. — Ты так сильно течешь для меня, малышка... Вся моя. До последней капли.

Когда оргазм накрыл меня сокрушительной волной, заставляя кричать и в конвульсиях сокращаться на его пальцах, Марат не отстранился. Он дождался последней судороги, наслаждаясь моей беззащитностью, а затем резким, мощным рывком поднялся выше. Его тяжелое тело накрыло мое, и я почувствовала у бедра его твердый, пульсирующий член.

— Смотри на меня, Марина! — приказал он, и в этом рыке была вся его суть.

Он вошёл в меня на всю глубину одним мощным толчком, вышибая остатки воздуха из легких. Я открыла затуманенные, влажные глаза, встречаясь с его диким, торжествующим взглядом. В нем не было даже тени сомнения, что он сделал неправильный выбор. Он двигался жестко, размашисто, вколачивая себя в меня с такой силой, будто пытался буквально срастись с моей душой, оставить на ней свой нестираемый след.

Под утро, когда первые робкие лучи солнца коснулись смятых, влажных простыней и запутались в моих волосах, я лежала в его руках, абсолютно опустошенная, но впервые за долгие годы — цельная. Его тяжелая ладонь собственнически покоилась на моем животе, медленно поглаживая кожу. Я смотрела на кольцо, чей бриллиант поймал утренний свет, и понимала: это не просто украшение. Это граница моей новой жизни.

— Марат, — едва слышно шепчу я, нарушая тишину, наполненную нашим мерным дыханием.

Он тут же отзывается, прижимая меня к себе еще крепче, обдавая затылок своим жаром:

— Да, малыш.

Я замираю на секунду, собираясь с мыслями. То, что я сейчас скажу, кажется безумием в нашем мире, но для меня это единственный способ окончательно закрепить наш союз.

— Я хочу повенчаться, — выдыхаю я, закрывая глаза. — По-настоящему. Перед Богом.

Глава 30

— Ты такая красивая! — Ника восторженно выдыхает, закалывая последнюю прядь тяжелой серебристой шпилькой.

Её пальцы ловко формируют каскад мягких волн, и локоны послушно струятся по моим плечам. Я смотрю на свое отражение и на мгновение замираю, не веря, что эта женщина в зеркале — я.

Мое платье — воплощение той самой легкости, о которой я мечтала. Никаких тяжелых кринолинов или удушающих корсетов. Длинные рукава-фонарики придают образу кротости, а высокая горловина из тончайшего гипюра мягко обнимает шею. Шлейф едва касается пола невесомой вуалью, следуя за каждым моим движением, как послушное облако. Мне хотелось быть почти прозрачной в этот день. Я и так знала, что мои формы далеки от модельных стандартов, поэтому пышные юбки только утяжелили бы образ, а сама сакральность церемонии требовала чего-то особенного.

Марат поддержал мое желание венчаться сразу, без единого вопроса. Я не могла объяснить это логически, просто каждой клеткой тела почувствовала: нам это жизненно необходимо. И еще… это была моя тихая дань покойной мамочке.

В ушах до сих пор звучит её мягкий голос. Она всегда мечтала, чтобы её дочь была венчана. Помню, как в детстве я донимала её вопросами «зачем?», а она неизменно отвечала с той самой мудрой улыбкой: «Когда ты встретишь того самого человека, Марин, ты просто захочешь быть с ним везде — и на земле, и на небесах. Чтобы даже божий суд не мог вас разлучить, вам нужно узаконить свою связь там, наверху. Но делай это только с тем, в ком уверена больше, чем в себе самой. В его любви и в своей собственной».

В тот день, когда Марат мне сделал предложение, я поняла — я уверена.

— Машенька не капризничает? — спрашиваю, поправляя край вуали. Голос слегка дрожит от волнения.

— Нет, что ты! — Ника смеется. — Она там, в мужской компании, вовсю разбивает сердца своим суровым дядькам. Марат её из рук не выпускает.

— Так же, как и Милана?

— Конечно! — Ника фыркает, поправляя макияж. — Той бутылочку с молоком не давай, дай только возможность сердца вдребезги крошить. Настоящие маленькие хищницы растут.

— Мне прямо страшно становится за Климовых, — улыбаюсь я, представляя эту картину. — Бедные мужчины, они еще не знают, что их ждет через.

— Поэтому я и планирую своего мужа отвлекать, рожая ему новых детей каждые три года, — заявляет Ника с такой уверенностью, что я невольно прыскаю от смеха.

— Ты сумасшедшая, ты знаешь это?

Ника вдруг замолкает. Её лицо меняется, веселость улетучивается, сменяясь какой-то глубокой, затаенной грустью. Она медленно опускается на стул рядом со мной, и в её взгляде я вижу тени, которые обычно она прячет за звонким смехом. Я знаю, что в её жизни тоже было далеко не всё гладко, и Тимур буквально вырвал её из какого-то личного ада, спас, когда надежды уже не оставалось. Но я никогда не решалась копать глубже.

— У каждого из нас свой путь к спасению, Марин, — тихо говорит она, накрывая мою руку своей. — И сегодня твой путь привел тебя туда, где начинается настоящий свет.

— Я ведь раньше была совсем другой… — Ника произносит это почти шепотом, глядя на закрытую дверь, но взгляд её направлен куда-то сквозь дерево, в прошлое. — Всегда ходила в глухой, закрытой одежде, старалась быть тенью себя. Лишь бы не заметили, лишь бы не окликнули. Тихая, незаметная… А посмотри на меня сейчас. Собираю невестку, смеюсь, сижу в этом открытом голубом платье и чувствую себя на своем месте как никогда. Наверное, чтобы по-настоящему узнать цену счастью, нужно сначала его лишиться. Достать до самого дна.

Я смотрю на неё и понимаю: это правда. Моё собственное счастье тоже выковано в огне. Я бы согласилась прожить каждый чертов круг ада из своего прошлого еще тысячу раз, если бы знала, что в финале окажусь именно в этой точке отсчёта.

— Девочки, ну вы скоро? — нетерпеливый голос Тимура за дверью обрывает нашу минутную исповедь.

— Тим, не смей заходить! — вскидывается Ника, мигом возвращаясь в образ боевой подруги. — Сейчас выйдем!

— Поторопитесь, а то брат сейчас начнет красть невесту прямо из-под замка. Ему уже плевать на обряды, он хочет сразу перейти к брачной ночи!

— Тим! — вскрикивает Ника, возмущаясь. — Святой день, а ты… А вы! Ну вас обоих!

Она безнадежно машет рукой в сторону двери, подавляя улыбку, и вновь поворачивается ко мне. В её глазах — поддержка и вопрос одновременно.

— Готова?

Едва заметно киваю. Пора.

Я делаю глубокий вдох, ощущая, как шлейф платья мягко стелется по ступеням. С каждым шагом вниз я чувствую на себе взгляды самых важных людей в моей жизни. Но ищу я только один — темный, жадный и бесконечно преданный взгляд Марата...

Тяжелые створки дверей церкви со стоном расходятся, и нас обволакивает густой, дурманящий аромат ладана и тающего воска. Внутри царит полумрак, пронизанный золотистыми столбами солнечного света, в которых медленно кружатся пылинки. Здесь всё пропитано тишиной и многовековым спокойствием — разительный контраст с тем миром, из которого мы только что пришли.

Марат берет меня за руку. Его ладонь горячая, сухая и чуть подрагивает — едва заметно, но для меня это красноречивее любых слов. Мой мужчина волнуется.

Мы медленно идем к алтарю. Шорох моего платья по каменным плитам пола кажется оглушительным. Каждый шаг отдается в висках, отсекая прошлое. Я чувствую на себе тяжелые, наполненные эмоциями взгляды самых близких людей.

Ника стоит чуть поодаль, она с трудом сдерживает слезы, судорожно прижимая к себе маленькую Милану, которая завороженно ловит блики на золотых окладах икон. Тимур, всегда относящийся с иронией к своему брату, сейчас также непривычно серьезный и собранный.

Мой взгляд невольно задерживается на Климове-старшем. Этот суровый мужчина, чье лицо кажется высеченным из камня, смотрит на нас с такой неприкрытой гордостью, будто видит в нашем союзе долгожданный шанс на искупление для всей их непростой семьи. Но больше всего меня трогает то, что происходит у него на руках: Машенька, наше маленькое сокровище, притихла, доверчиво прижавшись к деду. Она переводит сонный взгляд с горящих свечей на нас, и в её огромных глазах отражается всё наше будущее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рядом с отцом Марата стоит Екатерина. Она выглядит совсем юной, почти девочкой на его фоне, но в том, как нежно она касается локтя своего мужчины, чувствуется недетская мудрость и поддержка. Она улыбается мне — искренне, одними глазами, и я вижу в ней родную душу, которая тоже прошла через свой личный шторм, чтобы обрести этот причал.

Илья, замерший в глубокой тени массивной колонны, кажется молчаливым и бдительным стражем нашего хрупкого счастья.

Священник в расшитых золотом одеждах начинает таинство. Его низкий, монотонный голос рокочет под сводами храма, сплетаясь с пением церковного хора. В этот момент я окончательно осознаю: это не просто формальность. Это клятва, которую не разорвать ни смертью, ни предательством.

Нам подают зажженные свечи. Пламя подрагивает, отражаясь в глазах Марата. Когда на наши головы возлагают тяжелые венцы, я чувствую их вес как священную ношу. Марат смотрит на меня внимательно. В его взгляде я читаю обещание, которое он дает не мне, а небесам: защищать, беречь и принадлежать только мне. До самого конца.

— Венчается раб Божий Марат рабе Божьей Марине…

Эти слова ввинчиваются в сознание, вытесняя из памяти всё плохое. Я чувствую, как невидимые нити связывают нас в нечто единое, неделимое. Когда мы трижды обходим вокруг аналоя, я чувствую, что каждый шаг — это шаг в нашу общую вечность.

Священник соединяет наши руки, накрывая их епитрахилью. Всё. Теперь мы одно целое перед лицом вечности.

Когда мы выходим из храма под звон колоколов, я щурюсь от яркого солнца. Марат подхватывает меня за талию и, не обращая внимания на собравшихся, прижимается своим лбом к моему.

— Теперь точно не отпущу, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — Ни на этом свете, ни на том.

Эпилог

Марат

Ницца. Франция. 7 лет спустя.

Ницца может сколько угодно пускать пыль в глаза своим фальшивым блеском — пальмы, вылизанные тротуары, дорогие яхты у причала, толпы туристов с фотоаппаратами. Всё это — лишь декорации. Весь мой мир, весь покой и мой пожизненный адреналин сейчас сосредоточены всего в паре метров от меня, на раскалённом белоснежном песке.

Марина поправляет поля широкой шляпы, подставляя лицо южному солнцу. На ней открытый купальник цвета спелой вишни, который ни черта не скрывает те самые формы, от которых у меня до сих пор, спустя годы, срывает резьбу. Моя аппетитная, мягкая, чертовски сексуальная малышка. После вторых родов она стала ещё сочнее — эти широкие, манящие бёдра, высокая грудь, от которой тесно любому кружеву, и изгиб талии, созданный ровно под мои ладони.

Она как-то пыталась заикнуться про диету, но я быстро закрыл эту тему, раз и навсегда. До сих пор помню тот вечер: я впечатал её в стену нашей спальни так, что у неё перехватило дыхание, прижал всем своим весом, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Мои ладони по-хозяйски накрыли её бедра, сминая мягкую кожу, а я наклонился к самому уху и прорычал:

— Ты что, совсем с ума сошла, Пончик? Мне нужно, чтобы тебя было много. Слышишь? Именно в тех местах, по которым я схожу с ума... Чтобы, когда я вхожу в тебя на всю глубину, я чувствовал твою плоть, твою жизнь каждым чертовым сантиметром своего тела. Мне не нужна костлявая картинка из глянца. Ты — мой идеал, и я хочу чувствовать под собой настоящую женщину, а не манекен.

Я тогда доказал ей это так, что на утро она даже не вспомнила слово «диета».

— Пап, смотри! Я построила крепость для Дарины! — звонкий, командный голос Маши вырывает меня из воспоминаний.

Моей старшей уже восемь. Машуня — вылитая я, такая же упрямая, с тем же тяжёлым, «Климовским» характером, когда ей что‑то не нравится. Но глаза у неё мамины — добрые, способные растопить даже тот лёд, что годами копился в моей душе. Она серьёзно орудует лопаткой, возводя песчаные стены вокруг трёхлетней Даринки. Младшая, маленькое недоразумение с косичками, с восторгом рушит всё своими пухлыми ручонками, заливаясь звонким смехом.

— Дарина, ну! Это же стратегический объект! — Маша картинно всплескивает руками, точь‑в‑точь как Ника, когда та отчитывает Тимура за очередную выходку.

Я усмехаюсь, чувствуя, как в груди разливается тепло — чувство, которое в моей прошлой жизни считалось непозволительной роскошью. Семь лет назад, в облупившейся школьной столовой, я пообещал Марине вечность. И я выгрыз это право. Оставил за спиной всё, что мешало моим девочкам быть счастливыми до конца. Здесь, под этим небом, я просто муж и отец. Не «Климов», не «тот самый Марат», не человек, за которым охотятся враги, — просто любимый папа и муж.

Марина замечает мой взгляд, прищуривается от солнца и улыбается той самой улыбкой, от которой у меня крышу сносило в школе и я творил всякую дичь. Она манит меня рукой: — Иди к нам, Марат. Хватит прохлаждаться.

Я поднимаюсь, на ходу сбрасывая футболку. Подхожу к ней со спины, не обращая внимания на скучающих мажоров вокруг, и властно обхватываю её за талию. Вжимаюсь в мягкое, пахнущее кремом и жарким летом тело. Мои татуированные ладони тонут в её изгибах, и я чувствую, как она мгновенно расслабляется в моих руках, доверчиво откидывая голову мне на плечо.

— Счастлива, Пончик? — шепчу я ей в самое ухо, едва касаясь губами чувствительной мочки.

— Больше, чем можно представить в самом смелом сне, — выдыхает она, накрывая мои руки своими. На её безымянном пальце всё так же ослепительно мерцает бриллиант. Моя метка. Мой обет.

Дарина уже бежит к нам, хватая меня за колено мокрыми ладошками, а Маша летит следом с криком: — Чур, папа — это крепость, которую нельзя захватить!

Я подхватываю обеих на руки, прижимая к себе всё своё богатство и смотрю на Марину. В этом хаосе, в этом детском смехе и в запахе её волос я наконец‑то нашёл свой финал. Моя Ницца. Моя победа. Моя вечность, которую я не просто получил — я её отвоевал у самой смерти.

— Ну что, дамы, — я подмигиваю дочерям, — кто хочет мороженое?

— Я! Я! — хором кричат обе, дёргая меня за руки.

Марина смеётся, поправляя волосы: — Только не дай им съесть по три порции, как в прошлый раз.

— Мам, но мы же выросли! — возмущается Маша, серьёзно глядя на неё. — А мороженое — это витамины!

— Витамины? — я поднимаю бровь, стараясь сохранить серьёзное лицо. — С клубничным сиропом и шоколадной крошкой? — Именно! — уверенно кивает дочь.

Мы смеёмся все вместе и в этот момент я ловлю себя на мысли: вот оно. То, ради чего стоило пройти через ад. То, что нельзя купить, украсть или отобрать. То, что я построил сам — кирпичик за кирпичиком, день за днём, защищая, оберегая и любя.

— Ладно, — я делаю вид, что сдаюсь. — Но только по одной порции. И потом — в море! — Ура! — визжат девочки и их смех сливается с шумом волн, криками чаек и тёплым ветром, несущим запах соли и счастья.

Марина подходит ближе, берёт меня за руку. Её пальцы переплетаются с моими. Уверенно, спокойно, навсегда. Я сжимаю их в ответ, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое больше никогда не погаснет.

От автора: Дорогие читатели, спасибо, что прошли этот путь вместе с Маратом и Мариной!

Ставим звёздочки, если история вам понравилась. Давайте накликаем себе такого классного мужика как Марат Климов. Ну пирожочек же! Аминь)

Не забываем, что у Тимура Климова и Вероники Игнатьевой "Плохой вариант", у Карины Климовой и Ильи Игнатьева "Без шансов", у Арсения Владимировича и Кати "Выбрал(а) тебя", есть свои ЗАКОНЧЕННЫЕ истории. Они входят в цикл Климовых. Их также можно прочитать на другой платформе. Не забываем следить за новинками. Всем любви.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец