Влюбись в меня, если осмелишься. Тематика: Как меня ебали

Глава 1

Я совершенно точно где-то крупно накосячила. Иначе как объяснить тот факт, что вселенная, обычно глухая к моим мольбам о повышенной стипендии, вдруг решила внять запросу о любви? Я в шутку загадала влюбиться по-настоящему — и получила это ровно в тот день, когда задула свечи на торте. Успела ли я об этом пожалеть? О да, и не один раз.

Тот момент я помню до мелочей. Стою, вся в предвкушении своего девятнадцатилетия, а над самым ухом раздается протяжный, берущий за душу вопль отца. Не подумайте, он не страдал. Он просто искренне считал, что именно так — с надрывом и сомнительными нотами — должна звучать песня «Happy Birthday». Его личная интерпретация. Каждый год этот вокал вызывал у меня сначала смех, а потом истеричное хрюканье. Наша традиция.

Мой батя. Единственный, любимый и самый родной человек для меня, Варвары Александровны Стасовской — его «идеальной дочери». Но для остального мира он — генерал-лейтенант полиции Александр Владимирович Стасовский, гроза всех местных бандюганов.

Так как мы остались друг у друга одни на всем белом свете, наши поздравления всегда самые искренние. Они идут прямиком из сердца, минуя вокальный талант, которым нас бог явно обделил. Поем мы отвратительно, впрочем, как и танцуем. Если вы когда-нибудь увидите меня за этим занятием, знайте: я либо проиграла крупный спор, либо окончательно сошла с ума.

Но сейчас не об этом. Я до секунды помню тот жаркий августовский день. Мое девятнадцатилетие.

Асфальт на улице плавился с энтузиазмом сковородки, а я влетала домой после тренировки по самбо. Представьте картину: взмокшее, растрепанное нечто с пылающими щеками и амбициями поскорее доползти до душа. Но в прихожей меня уже поджидала "засада".

Там, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял батя. В своих огромных натруженных ручищах он бережно, словно хрустальную вазу, держал торт. Глядя на это кондитерское безумие, я поняла: папа снова зашел с козырей. На торте красовалась целая тонна мастичной мишуры: розочки, стразы, корона — полный набор "юной принцессы" от лучшего кондитера города. Отец свято верил, что в девятнадцать лет девочке всё еще жизненно необходим розовый сахарный взрыв, ведь для него я застряла в возрасте пяти лет.

Я впечаталась в его широкую талию, обнимая изо всех сил. Он замер и с тем самым суровым трепетом, который генерал Стасовский никогда не выставлял напоказ, поцеловал меня в макушку.

— С днем рождения, мандаринка, — пробасил он.

И в этот момент я впервые заметила, как предательски блеснули глаза у моего "непробиваемого" генерала. Скупая, мгновенная влага, которую он тут же смахнул коротким морганием. Мой батя — кто угодно, только не нюня, но в этот день его броня дала трещину.

Я всегда кожей чувствовала, что я — центр его вселенной. Будь мама жива, нас было бы двое, но сейчас мы — маленькая армия из двух человек против всего мира. И розового торта

Но жизнь — штука несправедливая. Десять лет назад маме поставили диагноз: рак пищевода. Она сгорела за полгода и батю это буквально раздавило. С тех пор он спасается работой, зарываясь в дела с головой, и "выныривает" на поверхность только ради меня. Я — его якорь. Единственная причина, по которой этот огромный корабль всё еще держится на плаву.

— Спасибо, папуль. Это самый... красивый торт в моей жизни, — честно сказала я, глядя на розовое чудовище. Пришлось прикусить губу, чтобы не заржать в голос от этого "дизайнерского шедевра".

Отец громко прочистил горло, возвращая себе маску сурового генерала, и запел. Его глубокий бас заполнил всю квартиру, дребезжа в стеклах серванта:

— С днем рожде-е-ения тебя-а-а... С днем рожде-е-ения, Варюша!

Он замолчал, глядя на меня с такой непривычной нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Задувай, мандаринка. Загадай то, чего тебе не хватает больше всего. Клянусь, исполнится.

Я посмотрела на дрожащие огоньки. В голове была только одна мысль: хочу любить. Так же сильно и искренне, как любили они с мамой. Коротко шмыгнув носом, я дунула на свечи с такой силой, будто собиралась потушить лесной пожар.

Папа водрузил торт на стол и протянул мне маленькую синюю коробочку.

— Папуль, это... это то, о чем я думаю? — я расплылась в улыбке во все тридцать два зуба.

— Да, — усмехнулся он, явно довольный эффектом. — Пора отправлять твоего старичка на пенсию. Встречай новенького "зеленого парнишку"

Я взвизгнула так, что, кажется, в соседнем квартале сработали сигнализации. Не дожидаясь приглашения, пулей вылетела из дома и впилась пальцем в кнопку пульта от гаража.

Ворота поднимались мучительно медленно. Я осела на корточки, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать снова. И вот он — мой "крокодильчик". В полумраке гаража хищно поблескивал новенький Kawasaki Supersport.

Я рухнула перед этим зеленым чудовищем на колени, едва сдерживая слезы и начала целовать холодный обтекаемый пластик. Мой! Настоящий! Это была не просто мечта, а навязчивая идея с тех пор, как я получила права. Условие отца было суровым: откатать два сезона на старом немощном "старичке" и не превратиться в фарш на асфальте. Я выжила. И вот она — награда.

Вскинула на отца взгляд, полный щенячьего восторга. Он стоял в проеме, скрестив руки на груди, и довольно щурился.

— Пап, я хочу его обкатать. Можно? Прямо сейчас! Пожалуйста!

— Конечно, мандаринка, — кивнул он. — Только без фанатизма, ладно? У меня сегодня построение, нужно уехать пораньше. Как накатаешься — звякни, хочу первым узнать, как прошло ваше свидание.

— Буду на связи, папуль! — крикнула я, уже на ходу стягивая домашние шлепанцы. — Только шлем сменю. Тот, что с ушками, сюда не катит, возьму с рожками!

Я хитро прищурилась, уже представляя, как эффектно буду резать городской поток на этом звере. В ту секунду я и представить не могла: Вселенная уже приняла мой заказ на любовь. И этот выезд станет началом конца моей привычной жизни

Чмокнув папу в щеку, я катапультой влетела в дом. Моя комната на втором этаже, но я преодолела лестницу в три прыжка. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто я шла на штурм. Сорвав с вешалки тяжелую экипировку, я начала эпичную битву с черным кожаным комбинезоном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Втиснуться в него — это отдельный вид спорта. Я далеко не хрупкая тростинка из глянца. При росте 165 сантиметров моя нижняя часть — это настоящий "бомбовоз", а грудь, честная пышная четверка, иногда кажется мне чрезмерной. На секунду в голове промелькнула предательская мысль о диете, но я тут же дала ей воображаемый подзатыльник.

Я с восьми лет в профессиональном спорте, боевое самбо. Мой вес гуляет от 74 до 80 килограммов чистых мышц и характера и комплексовать мне тупо некогда. Пока сверстницы высчитывают калории, я отрабатываю броски. А идеалы красоты? Наверняка их придумали мужики, у которых тестостерона не хватает даже на то, чтобы передвинуть диван.

Из зеркала на меня смотрела рыжая ведьма с буйной копной непослушных кудрей. Веснушки рассыпались по носу, будто кто-то чихнул золотой пудрой. Кожа комбинезона обтянула всё: и грудь и талию, и те самые бедра, от которых мой друг Арсенчик впадает в экстаз. Он вечно грозится украсть меня в свой аул, но есть одна деталь — мой батя. Если я однажды не явлюсь к завтраку, отец снесет этот аул к чертям с той самой генеральской решительностью, от которой икают даже воры в законе.

Всё, шлем с рожками в руки. Пора знакомить "крокодильчика" с городом.

Я запрыгнула на Kawasaki, едва касаясь асфальта носками бот. Большой палец нашел кнопку зажигания — и мир взорвался низким, хищным рыком. Этот звук завибрировал в позвоночнике, выгоняя остатки домашней нежности и заменяя их чистым адреналином. Папа просил "не гнать", поэтому я выжимала из этого красавца ровно столько, чтобы оставаться в рамках закона, но чувствовать, как ветер пытается сорвать шлем.

Улицы мелькали пестрыми полосами. Мы с байком стали одним целым — сто килограммов стали и семьдесят пять килограммов ярости и восторга. Прохожие оборачивались, кто-то одобрительно свистел вслед моей фигуре в облегающей коже, но мне было плевать. Я летела к своим.

Заворачивая на парковку, где в ряд выстроились самые разные звери — от тяжелых круизеров до дерзких спортбайков, — я вдруг почувствовала странное, сосущее волнение где-то под ребрами. Оно нарастало с каждым метром, словно предвестник чего-то неизбежного.

В воздухе повисло странное напряжение, будто сама атмосфера наэлектризовалась. Казалось, Вселенная на мгновение затаила дыхание, замирая перед тем, как с хрустом перевернуть страницу моей жизни. Это было предчувствие перемен — резких, волнующих и возможно, тех самых, судьбоносных, о которых я просила, задувая свечи.

Глава 2

Глушу мотор и тишина, наступившая после рычания «Кавасаки», кажется непривычной. Я успеваю быстрым взглядом осмотреть часть парковочной зоны. Для нашей небольшой компании байкеров это место — не просто стоянка, а настоящая штаб‑квартира: место встреч, убежище и точка сбора в любое время дня и ночи.

Мотоклуб — это больше, чем просто братство. Они моя вторая семья, моя стая. Каждое лето мы с ребятами сбегаем из душной Москвы в старенький домик у озера под Питером. Берём с собой питбайки, устраиваем дикие гонки по пересечённой местности и отрываемся на полную катушку. Как раз месяц назад мы вернулись из такой поездки. Ох, если бы мой отец‑генерал узнал, как я мучилась после самогона бабы Люды, нашей соседки, он бы не просто лишил меня прав — он бы, кажется, лично закопал мой байк во дворе, чтобы я больше туда не гоняла.

Первое, что бросается в глаза, — белая взъерошенная макушка. Облокотившись на свою ярко‑оранжевую «Хонду», Тёмыч уже вовсю клеит очередную «села-дала». Я закатываю глаза — он неисправим. Между нами, в узком кругу, мы называем его Питом (наш добрый Брэд): он у нас ещё тот красавчик. Отпуская его после очередной попойки, мы каждый раз молимся, чтобы он не подцепил ЗПП после своих ночных рандеву. Справа же от «Хонды» стоит серый «Дукати». Видели в горах волков? Вот именно такой вайб я ощущаю, когда смотрю на этого серого красавца и его хозяина. Дава сидит на мотоцикле, словно верный страж и смотрит прямо в мою сторону. Сквозь тонированный визор мне не видно его глаз, но я знаю, чувствую — он в восторге от моего появления на новом байке. Взмах руки — и я равняюсь с ним.

Мы смотрим друг на друга через визоры, а спустя несколько мгновений синхронно снимаем шлем. Он улыбается так открыто, что сердце на секунду замирает. Я знаю, что он испытывает ко мне чувства, — он никогда этого особо не скрывал. Но я не могу ответить ему взаимностью. Для меня он — брат.

Если бы я описывала наши с ним отношения, это был бы тот самый мем: девушка едет на мотоцикле, на светофоре впритык подъезжает кабриолет и сидящий в машине парень начинает с ней флиртовать. В этот самый момент с двух сторон подъезжают её «тюбики»‑охранники. В моём случае это Тёмыч и Дава. Иногда я всерьёз думаю, что они меня сглазили: будто специально делают так, чтобы до шестидесяти лет я никого не нашла и не пропустила ни одного мотосезона с ними. Они мне как братья, которых никогда не было, — мы вместе с первого класса, и этого ничто не изменит.

— Привет, ребята! Как вам мой крокодильчик? — игриво перевожу взгляд с одного друга на другого. Ставлю ноги с двух сторон на землю, балансируя на байке и слегка сжимаю сцепление, чтобы парни оценили низкое, хищное рычание моего нового красавца.

Тёмыч, одобрительно свистит. Дава же, пытаясь скрыть довольную улыбку, отводит глаза: он всегда более сдержан.

— Стасик, ты красотка! — первым подаёт голос Тёмыч. — Батя всё же решился тебя порадовать. Видимо, не зря ты неделю назад соревнования по Москве выиграла. Поздравляю тебя с победой и с днём рождения! Хотел ещё на прошлой неделе подъехать, но предки решили загрузить работой.

Он кривится так, что мне становится жалко этого парня. Его родители изо всех сил пытаются сделать из него офисного работника — ведь нужно оставить наследнику огромную юридическую фирму. На его сестру надежд мало: у той только клубы на уме.

— Спасибо, мне очень приятно, — отвечаю я, встряхивая копной рыжих кудрей.

Дава перехватывает инициативу и просто обнимает меня, прижимая к своему большому, крепкому телу. Чувствую запах его духов — как по мне, слишком сладкий и приторный, но это его выбор, и кому‑то он точно придётся по душе.

— С днём рождения, принцесса, — шепчет он, и я ощущаю, как его нос касается моих волос.

Артём тут же наигранно громко кашляет и вопросительно смотрит на Давида. Тот, резко отшатнувшись, принимает невозмутимый вид. Чтобы разбавить неловкое напряжение, я смотрю на этих двоих и, улыбаясь, поднимаю кулак вверх.

— Ну что, готовы этой ночью навести здесь шуму? Я сегодня как никто готова превысить лимит употребляемого! Кто со мной?

— Ты же знаешь, мы за любой движ, который ты нам предложишь, — отвечает Пит с огоньком в глазах. —Хотя я еще не отошел от того случая, когда ты в четвертом классе кинула дрожжи в толчок и сказала, что это Петька обосрался, а потом встретила его после школы и решила отпинать.

— Но перед этим он отпинал вас! — возмущаюсь я, прикладывая руку к груди и смеясь. — Видите ли, ему не понравилось, что на комментарий о том, что я похожа на колбасу‑вязанку, вы решили защитить мою честь. Я не смогла этого простить.

У меня волосы дыбом встают от воспоминаний. Он тогда был в восьмом классе и это было просто нечестно! Как хорошо, что уже тогда я подавала большие надежды в спорте и могла за себя постоять. Пётр не смог пережить такого позора и перешёл в другую школу.

Бар находился через дорогу от парковки. Пока мы шли, я думала о том, что неплохо было бы сегодня с кем‑нибудь познакомиться. Оглядываясь по сторонам, я не могла понять, где остальная часть нашего мотоклуба.

— Сюрприз! С днём рождения! — закричали ребята, сидящие за большой стойкой, поднимая бокалы вверх. Парни и несколько девчонок, кто с нами уже два сезона катается. Все мы тесно общаемся и стараемся как можно чаще собираться.

Я пытаюсь пробраться через толпу, чтобы обнять каждого и перекинуться парой слов, как моё внимание привлекает парень, явно моложе меня. Худой, высокий, с совершенно потерянным видом. У меня только один вопрос: ему есть восемнадцать?

Он явно не трезв и еле стоит на ногах, прислонившись к стене. Напротив него уже разгорается конфликт. Девушка с неприятной, хищной улыбкой что‑то шепчет бугаю в косухе на ухо. Тот, в свою очередь, сжимает кулаки до побеления костяшек и готовится показать мелкому, кто тут папочка.

«Нет, Варвара, ты сегодня отдыхаешь, это тебя не касается», — уговариваю я сама себя, поднимая бокал с чем‑то слабоалкогольным и спиной ощущая нарастающую суету. Слышу глухие удары и визг той самой девчонки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пытаюсь уловить суть разговора между парнями: они обсуждают, куда можно сгонять после осенней сессии. И тут мне прилетает мощный толчок в плечо. Моё самообладание, наработанное годами тренировок, летит далеко в пропасть.

Разворачиваясь, я начинаю подниматься с барного стула и вижу перед собой огромного парня в полной экипировке, ростом не меньше 1,85 м. В одной руке он держит шлем, на второй, словно тряпичная кукла, висит тот самый парень, которого он явно вытащил из конфликта.

Ладно, думаю про себя, такого красавчика можно и простить на первый раз. Темноволосый, высокий — прямо русский богатырь. Смотрю ему в глаза, он ловит мой взгляд и как‑то резко меняется в лице. Его рот открывается и то, что я слышу, сносит мне башню окончательно. Из милой девочки Вари, отмечающей свой день рождения, я моментально превращаюсь в грозного Стаса.

— Что встала, булка, дай пройти! Не видишь, обойти тебя не мо…

Он не успевает договорить. Удар — чёткий и поставленный, — и большой шкаф с громким «бум!» падает на пол бара. Следом рядом с ним падает и начинает хохотать парнишка, причём я его даже не трогала. Глядя на них двоих, хочется и второму врезать, но ему, видимо, и так досталось, да и судьба явно не наградила его излишней сообразительностью.

Парень, которого я только что уложила на лопатки, сидит на полу, потирая скулу. Его красивое лицо морщится от боли и удивления.

— Ещё раз услышу, что ты в мою сторону рот откроешь, отправишься отдыхать уже в места не столь отдалённые, — цежу сквозь зубы, глядя на него сверху вниз.

Сзади раздаётся дружный смех парней из нашего клуба. Пашка Звягинцев выкрикивает:

— Это она может!

Я закатываю глаза, расплачиваюсь с барменом и поворачиваюсь к выходу. С меня на сегодня действительно хватит.

— Поехали, парни, тут стало слишком душно. Нужно прокатиться, — бросаю через плечо.

Следом за мной выходят человек двенадцать. Каждый подходит к своему мотоциклу — кто‑то уже с «двойками» (пассажирами). Кто‑то хлопает меня по плечу, кто‑то шутливо ворчит, что я опять не дала им самим разобраться. Но я знаю: они всё равно гордятся мной. Гордятся тем, что я не теряю хватки, что могу за себя постоять — и за других, если нужно.

Мы даём по газам, и мотоциклы оживают под нашими руками. Рык моторов сливается в единый мощный гул, который эхом отдаётся в груди. Выезжаем на трассу, растворяясь в ночных огнях города. Ветер бьёт в лицо, фары встречных машин мелькают, как звёзды, а асфальт под колёсами кажется бесконечной чёрной лентой. Скорость, свобода, единение с машиной — всё это обычно мгновенно очищает голову. Но не сегодня.

А в мыслях — этот парень и его зелёные глаза. Необычные, пронзительные, будто подсвеченные изнутри каким‑то странным светом. Почему‑то именно они стоят перед глазами, вытесняя всё остальное.

«Ну вот почему мне не мог понравиться Давид?» — думаю я, крепче сжимая руль. Давид — надёжный, добрый, верный. Он всегда рядом, всегда поддержит, всегда поймёт. С ним было бы так просто… Так спокойно.

Но нет. Вместо этого — тот самый незнакомец. Высокомерный, грубый, с этой своей небрежной фразой: «булка». Иронично, что именно он зацепил меня сильнее, чем кто‑либо за долгое время.

«Булка, значит?» — мысленно повторяю я, и внутри что‑то ёкает. Не от обиды — от странного, необъяснимого раздражения, смешанного с любопытством.

Не дай бог мне тебя ещё встретить, не дай бог, — мысленно твержу я, но где‑то в глубине души понимаю: если встречу — не смогу просто пройти мимо. Что‑то в этом парне не даёт мне покоя. Что‑то, что я пока не могу ни понять, ни объяснить.

Мотоцикл набирает скорость, ветер свистит в ушах, а город остаётся позади. Но этот образ — его лицо, его взгляд — не исчезает. Он словно отпечатался где‑то внутри и я пока не знаю, что с этим делать.

Глава 3

Эти несколько дней до занятий пролетают так быстро, что я даже не вспоминаю про инцидент с тем красавчиком в баре. Созваниваюсь со своими парнями, строго прошу их сильно не выделяться на построении. Хотя о чём я вообще? Форма у всех одинаковая, строгая, но ребята такие непредсказуемые, что я всегда за них переживаю.

Отец предлагал подвезти меня на служебной машине, но я решила, что сегодня загляну в пару мест по пути, — поэтому выгнала из гаража своего лягушонка. Форма сидит на мне как влитая: строгая юбка обтягивает пышные бёдра и попу, а блузка выгодно подчёркивает грудь. Волосы заплетаю в тугую косу — не хочу после шлема обнаружить на голове воронье гнездо.

В прошлом году, когда только поступила, за мной пытался ухаживать один майор с брюшком. На кафедре у нас такое не приветствуется, а как только он узнал, кто мой папа, — сразу отвалил.

Добираюсь до академии быстрее, чем рассчитывала, и на парковке жду Тёму с Давой. Они живут рядом и обычно добираются вместе, устраивая гонки на светофорах. Стою, облокотившись попой на свой мотоцикл, перебирая ключ между пальцами. Слышу нарастающий рёв мотора, думаю, что это свои, и оборачиваюсь.

Чёрный как ночь «Кавасаки Спорт», точная копия моего крокодильчика, подъезжает слишком близко. Я оглядываю парня целиком — где‑то я его уже видела. Залипаю на широких плечах, крепком торсе под экипировкой, мощных накачанных ногах. Сглатываю слюну — сердце предательски ёкает. Смотрю, как он не спеша снимает шлем.

— Да, блять! — вырывается у меня.

Парень ловит мой взгляд и разражается презрительным смешком. Он явно в курсе, что неотразим и этим отлично пользуется. Передо мной стоит тот самый индюк из бара.

— Только не говори, что ты здесь тоже учишься, — произношу я.

Он смотрит на меня оценивающе, будто на бегемота, которого давно не видел в зоопарке.

— Разве такие, как ты, могут пройти вступительные? Ты как бег сдавала, булка?

Мои зубы начинают стучать от ярости, но срываться в стенах универа нельзя — за этим последует немедленное отчисление. Здесь всё слишком строго, дисциплина — ёлки‑палки.

— А ты, я вижу, сюда попал по блату? Твои боевые навыки желают лучшего, какой‑то ты хиленький. Наверное, канцелярская крыса?

Стоим, смотрим друг на друга — между нами можно строить электростанцию, настолько искрит. Он не спешит уходить, я же не вижу смысла сбегать. В животе странно щекочет и я понимаю: это очень, очень плохой знак. Неужели это то самое желание, которое я загадала на днюху? Чёрт!

Наши гляделки прерывает громкий рёв моторов — мои красавчики! Ну слава богу, не поубиваем друг друга прямо здесь. Дава слишком резко тормозит, скидывает шлем и обхватив меня за талию, смотрит Гордею прямо в глаза — явно недоволен его присутствием.

— Варь, всё нормально? — Дава ищет ответы на моём лице, а я и сама ничего не понимаю. Сердце колотится как ненормальное.

Артём подходит с другой стороны и оскалившись, смотрит на мужчину напротив. Напряжение между ними можно резать ножом.

— О, теперь понятно, почему такое недоразумение взяли в элитное военное учреждение, — цедит парень. — Видимо, защитнички продвинули?

— Я тебя сейчас так продвину, челюсть устанешь подбирать, — Дава не сдерживает злость. Отпуская меня, он подаётся вперёд, готовый в любой момент сорваться в драку.

Я хватаю его за руку, пытаясь удержать.

— Парни, пошли. Он не стоит того.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но в спину мне летит фраза, от которой подкашиваются ноги:

— Ты так в этом уверена, рыжая?

Сглатываю слюну. Он вызывает слишком неоднозначные чувства: от ярости до странного, опасного притяжения.

Мы добираемся до кафедры быстрее, чем планировали, здороваемся со старшим составом. Девушки из нашей группы слишком внимательно разглядывают моих друзей. Хочется крикнуть им: «Слюни подобрали!» Хотя, если быть честной, ребята за лето ещё больше возмужали — на них многие засматриваются.

Первые три пары проходят как в тумане. Я пишу лекции, но ничего в голове не откладывается. На репите в голове звучат слова: «Ты так в этом уверена, рыжая?»

В столовую идём втроём. Шум голосов и смех девчонок с факультета юриспруденции оглушает. Беру на раздаче отбивную, салат и сок. Парни набирают целую гору еды и сладостей в придачу — их аппетит не меняется.

Ищу свободный стол и вижу знакомых девушек. Машу им рукой, мы присаживаемся, парни делают то же самое.

Не успеваю я сделать и глотка сока, как невольно прислушиваюсь к разговору напротив. Девчонка с третьего курса с горящими глазами рассказывает о каком‑то Волкове: он вернулся со службы, решил не идти по контракту, а закончить четвёртый курс здесь.

— Да Гордей — лапочка! — визжит другая девка так, словно у неё сейчас заберут этого самого лапочку.

— Ты с ним уже спала?

— Да, перед тем как он ушёл служить. Там такое… — Она многозначительно машет ресницами и томно вздыхает.

Артём, сидевший рядом со мной, начинает давиться сосиской. Я что есть силы стучу по его спине, он ещё больше краснеет и просит остановиться.

В этот момент я ловлю очередное оханье с восторженными возгласами и поднимая глаза на причину девчачьих восторгов, закрываю лицо рукой. Ну нет, только не говори, что ты и есть тот самый Волков Гордей. Ну вот просто за что?

Он ловит мой взгляд и насмешливо щурится.

Еда уже совсем не лезет в горло. Боковым зрением наблюдаю, как с парнем здороваются другие старшекурсники. Даже офицерский состав кивает ему, будто они с ним в одном подразделении прослужили десять лет.

И с конца столовки доносится громкий голос:

— Гордый, а это не тебя на прошлой неделе наш Стасян побила?

Я покрываюсь краской от стыда. Нервно сглатываю и не поднимаю головы, чувствуя, как все взгляды прикованы к нашему столу. Личность в академии я известная по многим причинам, поэтому совсем не удивлена такому пристальному вниманию.

— Если Стасян — это какой‑то толстый огромный парень, то нет, — Гордей смотрит мне в глаза и ухмыляется. Но я вижу, чувствую, что ему неприятно, что его обсуждают в таком унизительном контексте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет! — кричит парень с другого конца зала. — Стасян — это Варвара Стасовская, чемпионка Москвы по спортивному самбо и дочь самого Стасовского! — Он поднимает палец вверх и округляет глаза, как будто это что‑то объясняет.

Ну вот теперь мы точно познакомились. Официально. И что мне с этим делать, я не понимаю.

Все оставшиеся пары проходят под негласным лозунгом «посмотри на Стасовскую». Я ловлю на себе слишком много внимания, и оно мне неприятно — какое‑то мерзкое чувство, будто я экспонат в зоопарке. Сгребаю учебники в сумку и, не дожидаясь парней, выхожу на улицу.

Поднимаю голову к небу и улыбаюсь. Даже если этот индюк Гордей мне слишком сильно запал в душу, на нём мир клином не сошёлся. Дышу через нос полной грудью и ощущаю лёгкое покалывание в районе лопаток. Поворачиваю голову в ту сторону, откуда ощущала взгляд, и вижу, как чёрный «Кавасаки» срывается с места — настолько резко, что из‑под покрышек валит дым.

— Не бережёшь ты своё чудо, — шепчу, глядя в удаляющуюся фигуру.

Ужин с отцом проходит спокойно. Обсуждаем планы на ближайшее будущее, решаем, где я буду проходить практику. Он просит меня подумать о его спецподразделении, намекая, что там можно встретить хорошего мужа, уйти в декрет и не трепать нервы отцу своими мотоциклами и драками. Я же на это отвечаю лишь улыбкой и сообщаю, что обдумаю его предложение.

Ложусь спать с мыслями о зелёных глазах, а просыпаюсь с теми же картинками.

Да ну нафиг!

На следующее утро…

Сегодня в академии день спаррингов. Оттачиваем боевые навыки, пробуем новые техники. В основном бои происходят с соперниками со старших курсов, что всегда добавляет напряжения. Чтобы не ударить в грязь лицом, я надела свою любимую спортивную форму: короткий чёрный топ и завышенные спортивные штаны, подчёркивающие мою талию. Только не смейтесь — она у меня и правда имеется.

В экипировку, как ни странно, влетаю быстро. Сразу хмурюсь: неужели похудела? Не хотелось бы перед соревнованиями менять заявленный вес — лишние хлопоты ни к чему.

Академия встречает всё тем же неутихающим гулом и весельем. Здесь никогда не бывает скучно: наша будущая профессия обязывает регулярно выпускать пар. Я подхожу к спортивному залу. Внутри уже расположились несколько групп — среди них замечаю знакомые лица парней из клуба. Встаю в строй, внимательно выслушиваю команды и наставления старших.

Сначала бой проходит среди девушек. Но я на приличном уровне подготовки и давно переросла своих ровесниц, поэтому меня должны поставить в пару с мужчиной. Командир, Александр Викторович, называет фамилии, переводит взгляд на меня, потом — на свой листок. На его губах появляется хитрая улыбка.

— Стасовская, выйти из строя! — громко отдаёт приказ он. — Ты сегодня в паре с Волковым. Разрешаю вам разобраться на матах. Как говорится, устройте парню тёмную.

Ловлю взгляд Гордея. Он поворачивает голову к командиру и чеканит поставленным голосом, с лёгкой насмешкой в тоне:

— Александр Викторович, я её поломаю. Давайте не будем рисковать моим здоровьем. Все мы знаем, кто её отец.

Тут уж я не выдерживаю. Его наглость просто зашкаливает — внутри всё закипает от раздражения.

— Волков, ты испугался? — моё лицо расплывается в широкой, саркастичной улыбке. — Не переживай, я тебя пожалею. Захочешь, потом ещё и ваву поглажу — не так обидно будет, что тебя побила девочка.

Командир прочищает горло, стараясь сдержать смех. По его глазам видно: он еле сдерживается, чтобы не расхохотаться в голос.

— Отставить разговоры! — строго бросает он. — Встали в стойку!

Мы с Гордеем расходимся по разным сторонам мата. Он медленно разминает шею, не отрывая от меня взгляда — в его глазах читается вызов. Я же, напротив, демонстративно потягиваюсь, разминая плечи, и подмигиваю ему.

Глава 4

Первый мой удар прилетает Гордею точно в скулу — я вложилась по полной. Он переводит взгляд на мою ногу, потом снова на лицо, и я невольно хихикаю от его ошарашенного вида. Закатив глаза, он выдаёт:

— Сама напросилась!

Ну посмотрите на него — какой грозный дядька, прям дрожь пробирает! Он позволяет мне нападать, но чётко блокирует каждый удар. В голове лихорадочно проносятся варианты: каким видом спорта он мог заниматься до армии? Обычная рукопашка? Нет, слишком большая координация, отточенные движения. Может, джиу‑джитсу или дзюдо? Скорее всего, второе — но там по‑любому есть ещё что‑то. Ведь не могли же его так натаскать в армии — я‑то думала, они там только полы намывают да плац подметают.

Моя дыхалка сбивается: я слишком вкладываюсь в атаку, пытаясь пробить его защиту. А он по‑прежнему ставит блоки, совсем не задействуя свои силы, — просто выжидает. Козлина, но какая обаятельная, гад!

Я на секунду зависаю на его губах, представляя совсем не спарринг, — и тут резкий удар по голени выводит меня из раздумий о поцелуе с ним. Как полная дура, лечу вниз. Секунда — и я уже в партере, захваченная болевым приёмом. Его тяжесть прижимает меня к мату.

— Сдаюсь! — стучу три раза по мату.

Он садится, смотрит на меня сверху вниз, тяжело дыша. Улыбается, скотина! Вижу, как его взгляд невольно спускается в ложбинку моей груди. Я чувствую, как капля пота стекает меж грудей, и его взгляд буквально зависает на этом зрелище. Резко трясёт головой, приходя в себя.

«Да, милый, не только я могу по тебе слюни пускать», — мысленно отмечаю я.

Гордей поправляет шорты, хмурится — но я‑то вижу, что он возбудился. Думаю о том, что будет интересно поиграть с ним в эту игру. «Не нравлюсь тебе? Ну‑ну». Широко улыбаясь, поднимаюсь и иду переодеть шорты на штаны.

Ко мне подбегают однокурсники, хлопают по плечам, подбадривают.

— Стасовская, а по тебе и не скажешь, что ты проиграла. Слишком широко улыбаешься — что, так понравилось не с девкой в партере лежать? — произносит один из дебилов по фамилии Девятко, который достаёт меня ещё с первого курса.

— Отвянь, Девятко, или ты сам не против со мной так поваляться? Вот только знаешь, тебе точно не светит — разряд не подходящий.

Все вокруг начинают ржать. Парень покрывается красными пятнами стыда и, толкая меня плечом, идёт на выход.

Я ищу взглядом причину моего падения — и нахожу его на противоположном конце зала. Он стоит возле стены с какой‑то красоткой, которая так и липнет к нему. Гордей улыбается ей чересчур мило, держит в пальцах блондинистую прядь и что‑то шепчет на ушко. Бесит!

Целый день нас валяют, мы валяем — круговорот борьбы в академии. Улыбаюсь своим мыслям и, уставшая и без сил, сажусь на маты. Со мной приземляется знакомое тело — я смотрю на Даву, и на душе такой штиль… Как же хорошо и спокойно.

— Устала, красавица?

— Есть немного, но это лучше, чем лекции у Поповича, — отвечаю, пытаясь отдышаться после спарринга.

— О да, хуже него может быть только твоё пение.

Мой кулак, пропитанный потом и лёгкой обидой, летит ему в плечо — несильно, но достаточно чувствительно.

— Эй, ты решила меня убить?

Он смеётся. С его появлением на татами всегда становится легче дышать. Наступает неловкая пауза. Он смотрит мне в глаза, ожидая чего‑то. Какой же он милый… Многие девчонки с нашего потока отдали бы руку, лишь бы оказаться сейчас на моём месте, рядом с ним.

Отвожу глаза, чувствуя, как предательски краснеют щёки, и начинаю пальчиком рисовать абстрактные узоры на матовом покрытии борцовского ковра.

— Покатаемся сегодня? — мой голос звучит тише, чем я планировала.

Он удивлённо приподнимает брови. Этот его взгляд, полный сомнения: «Ты это мне? Точно мне?»

— Без Тёмыча?

Смотрит так, будто видит долгожданный зелёный свет светофора, сигнал к действию. А я в этот момент невольно начинаю сравнивать его с Волковым — раздражителем, который для меня всегда горит красным. А я люблю рисковать.

— Почему бы и нет? Тёмыч сегодня в офисе допоздна, а у меня папа неделю ещё на сборах. Дома делать совсем нечего, — пожимаю плечами, стараясь придать голосу лёгкость.

— Я с удовольствием. Может, тогда сгоняем ещё и в кино? Там вышел крутой боевик. Если ты, конечно, не против?

— Я только за.

Договариваемся о времени. Опять ощущаю на себе чей‑то взгляд — неприятные покалывания в районе ключицы, словно кто‑то невидимый проводит ледяным пальцем по коже. Ну, естественно, Волков. Кто же ещё.

Он только что закончил свой бой, тяжело дышит — широкая грудь вздымается под тонкой тканью футболки. Смотрит на меня так, будто со мной готов продолжить следующий раунд — на ринге или вне его, неважно. Я не выдерживаю его давления и, нагло улыбаясь, показываю ему язык. Детский жест, знаю, но он всегда срабатывает. Глаза у него расширяются от возмущения, он смотрит по сторонам, ища свидетелей моего хамства, и ударяет себя по лбу, качая головой.

Боковым зрением замечаю движение. Давид уже встал и протягивает мне руку, помогая подняться с мата.

— Пошли переоденемся, — его голос отвлекает меня от Гордея.

С парковки университета я выезжаю в отличном настроении, готовая сворачивать горы. Ветер сразу же запутывается в волосах, наполняя лёгкие ощущением свободы. Крепче обхватываю бёдрами нагретый бак мотоцикла, кайфую от приятной вибрации мощного мотора и развожу руки в стороны. Ощущение, что я лечу, не покидает меня.

Если вы спросите, почему не машина? В ней я не чувствую себя свободной. Она прячет меня от мира за стёклами и металлом, заглушает звуки и запахи. Только на двух колёсах я чувствую себя по‑настоящему живой и неуязвимой. Сегодняшний вечер обещает быть именно таким — живым.

Доезжаю до дома быстро, скидываю с себя экипировку и бреду в ванную. Хочется полежать, понежиться, смыть с себя не столько физическую грязь, сколько ментальную тяжесть этого дня, въевшуюся под кожу. Замечаю, как на экране телефона высвечивается имя Давида. Он пишет, что подъедет к девяти. Отвечаю коротким «Ок» и думаю о том, что после всего этого стресса я заслужила себя побаловать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Размышляю о Гордее, его дерзкой улыбке и пухлых губах. Чувствую прилив энергии, смешанной с лёгким беспокойством. Я начинаю жалеть, что всё ещё девственница. Мне срочно нужна разрядка — слишком много нерастраченной женской энергии во мне скопилось. Ещё на это влияют постоянные соревнования, адреналин и тестостерон нужно обязательно куда‑то сливать.

Может, предложить Гордею переспать? Мысль кажется одновременно дикой и заманчивой. Если я так сделаю, будет ли он меня считать девушкой лёгкого поведения? И почему парням можно менять женщин как перчатки, коллекционируя победы, а нам нельзя просто переспать с понравившимся парнем без осуждения? Двойные стандарты бесят.

Время уже приближается к девяти, пора собираться. Натягиваю на себя шёлковое платье‑комбинацию с глубоким вырезом — хочу сегодня быть девочкой‑девочкой, хрупкой и манящей, а не просто «той девчонкой на байке». Укладываю волосы мягкими локонами. Давид слишком пунктуальный, поэтому приезжает заранее. Слышу урчание его мотора.

— Ты прекрасна, — его взгляд скользит по мне, а уши предательски краснеют.

Мне становится неловко от такого неприкрытого внимания. Может, я зря это всё затеяла с этим платьем?

— Поехали? Если можно, я сегодня хочу поехать двойкой — устала сидеть за рулём.

— Я только за, — Дава игриво мне подмигивает. — В нашем случае фраза «Села‑дала» не действует?

Я начинаю смеяться так заразительно, что аж похрюкиваю.

— Поехали, давальщик. Я могу устроить бартер: сегодня ты меня катаешь, а завтра я тебя.

— Ну нет, — он театрально отмахивается, — я ещё не настолько сошёл с ума.

Я знаю, что он прикалывается — как никто другой в нашей тусовке он знает, как я круто вожу.

Он забирается на своего красавчика. Я обхватываю его талию, прижимаюсь грудью к его спине и чувствую, как он глубоко вздыхает — то ли от моего прикосновения, то ли от предвкушения скорости. Закрываем одновременно визоры шлемов и мчимся прочь по пустой ночной дороге. «Дукати» разгоняется так плавно и мягко, что ты просто растворяешься в этом ощущении восторга и свободы. Ветер свистит в ушах, фары выхватывают из темноты асфальт, а я зажмуриваюсь на секунду — кайф такой, что хочется кричать от счастья.

Мы заваливаемся в кинотеатр, смеясь над Тёмой, который, в свою очередь, начинает названивать нам и плакаться, как ему плохо. Жизнь, по его словам, несправедлива, и мы просто обязаны спасти его из этого сонного офисного царства.

— Тём, тебе нужно искать плюсы, — советую я, прижимая телефон к уху. — Можешь найти себе подружку в офисе и, не отходя от рабочего места, кайфовать.

— Э нет, — возмущается он на том конце провода. — Я рабочее с личным не смешиваю. Не хочу, чтобы отец меня ещё и за роман на работе лишил мотика — он уже зарекался.

Дава выхватывает у меня трубку и, напустив на себя максимально угрожающий вид, начинает вещать в динамик:

— Если ты нам своим нытьём испортишь вечер, я сам у тебя отберу твоё оранжевое чудовище. Отбой!

Он сбрасывает звонок, и мы продолжаем смеяться. Я улыбаюсь, осматривая фойе, и замечаю целующуюся парочку. Парня не вижу, а вот блондинистая макушка девушки кажется до боли знакомой. Девчонка настолько голодная, что, кажется, пытается сожрать своего партнёра живьём.

Я громко прокашливаюсь, чтобы спасти беднягу от неминуемой гибели. Мужчина поднимает голову — и я опять обтекаю. В смысле, столбенею.

Гордей Волков. Собственной персоной.

Он смотрит сначала на меня, потом переводит взгляд на Давида. Медленно отодвигает от себя прилипчивую блондинку.

— Рыжая, — цедит он сквозь зубы, — только не говори, что ты меня преследуешь.

Я презрительно фыркаю, задирая подбородок.

— Больно надо. Я просто думала, что тебя нужно спасти от голодной гиены, но вижу, ты готов быть сожранным. Не буду мешать, продолжайте.

Беру Давида за руку — скорее для поддержки, чем из нежности, — и решительно иду в зал. Свет уже выключен, на экране идут трейлеры.

За нами раздаются шаги. Оборачиваюсь и вижу Гордея с белобрысой — они поднимаются вслед за нами на последний ряд. Как назло.

— Дав, — шепчу я, усаживаясь, — а почему у нас билеты на места для поцелуев?

Он опять заливается краской. При свете экрана видно, как кровь приливает к его щекам. Он начинает сбивчиво объяснять, что тут удобнее сидеть, нигде ничего не давит, кресла мягче и бла‑бла‑бла. Я пропускаю все его неловкие доводы мимо ушей, ловя себя на том, что вместо трейлера разглядываю Волкова, сидящего двумя креслами правее.

Он кладёт свою руку на бедро девушки. Та противно хихикает, словно чайка. Его рука поднимается выше, скользит под короткую юбочку. Та томно выдыхает, откидывая голову назад.

Я встречаюсь взглядом с парнем. Он смотрит в упор, не отводя глаз, а его рука тем временем слишком быстро двигается под тканью, доводя девушку до края. Это так нагло, так публично! Мои трусики становятся влажными от неожиданного возбуждения и злости. Я сглатываю, чувствуя, как пульсирует кровь в висках, и резко отвожу глаза к экрану.

В груди неприятно колет. Неужели я такая никчёмная, что совсем не нравлюсь ему? Тогда почему я слишком часто ловлю на себе его внимание?

Фильм смотрю поверхностно, даже не запоминая имён главных героев. Кладу голову на плечо Давида и проваливаюсь в царство Морфея, пытаясь убежать от мыслей о Гордее.

Просыпаюсь от того, что Дава поглаживает меня по голове. Прикрыв рот ладошкой, зеваю.

— По домам?

— Поехали, соня.

Глава 5

Солнце светит так ярко, что открывать глаза совсем не хочется. Щурясь от золотистых лучей, кайфую от того, что наконец‑то начались выходные — целых два дня свободы, и я намерена выжать из них максимум. Планы на них у меня грандиозные, прям до мурашек по коже.

Во‑первых, сгонять на процедурки для девочек и избавиться от лишних волос — гладкость превыше всего, это как новый уровень комфорта. Во‑вторых, устроить заезд с парнями: можно даже рвануть на трек, выпустить пар, дать волю эмоциям. Ну а в‑третьих — выбрать самое короткое и облегающее платье и отжечь в самом крутом клубе города. Пора вылезать из своего панциря, который я так старательно строила вокруг себя все эти годы, и жить на полную катушку. Даже если тебе остро не хватает единственного и неповторимого — того, кто заставляет сердце биться чаще.

После вчерашнего вечернего разговора с отцом я поняла одну простую вещь: я должна рисковать и пробовать быть смелее. Ведь если я не начну действовать, так и останусь на месте, не смогу ничего добиться. С этого, кстати, и начиналась моя спортивная карьера. Помню, как в первом классе меня ударили за то, что я «толще, чем другие дети». Я пришла к папе не плакаться, а с чётким вопросом: «Где я могу научиться давать сдачи?»

Добиться сердца этого парня, кажется, совсем не легче, чем выиграть чемпионат Москвы. Он просто не видел меня настоящую — ту, что под спортивным костюмом и защитами. И если я не начну предпринимать шаги, так и не узнает, какой я могу быть: яркой, живой, настоящей.

Я открываю ноутбук, и сердцебиение слегка учащается — будто перед выходом на татами. В поисковике вбиваю: «Волков Гордей Дмитриевич, 24 года, Москва».

Выдаёт семнадцать человек. Листаю выдачу, просматриваю аватарки — и вдруг натыкаюсь на знакомый байк на одной из них. А рядом с ним, спиной к закату, стоит Гордей. Внимательно рассматриваю этот шедевр — кадр будто вырван из какого‑то фильма. Сразу думаю о том, кто мог его фотографировать: так может только любящий человек перенести на изображение тебя настоящего — не позу, а суть.

Страница у парня закрыта. Три тысячи подписчиков и только десять подписок. Не густо. Как жаль, что я не застала тот момент, когда он учился на первом курсе и, возможно, был более открыт миру. Ведь я даже не знаю, насколько он известен в академии — кроме как о его громких похождениях и сплетнях, ничего толком неизвестно. Кто его родители? Чем занимается? Хобби?

Навожу курсор мышки на кнопку подписки, задерживаю дыхание, закрываю глаза и нажимаю. «Ваша заявка в друзья отправлена», — читаю — и тут же начинаю жалеть. Вдруг выставлю себя навязчивой фанаткой? Подумает, что я реально сталкер? Голос в голове ехидно шепчет: «А это разве не так?» Ну и ладно. Вот когда я буду счастлива, посмотрим, кто был прав.

Дзинь.

Звук уведомления звучит громче, чем следовало бы в тишине моей комнаты, разрывая мои размышления. Я дёргаюсь, тянусь к телефону с замиранием сердца. «Ваша заявка отклонена. Пользователь добавил вас в чёрный список».

— Да чтоб тебя! Козлина!

Я вскакиваю с кровати, злюсь на себя, на него, на весь мир. Начинаю стягивать пижаму, бросаю её на пол с такой силой, будто это он сам сейчас лежит там, скрученный и беспомощный. Отражение в зеркале не меняется от моего гнева. Полненькая? Да, есть немного — но не дряблая. Мышечная масса преобладает, грудь высокая, стоячая, соски как спелые вишни. Провожу рукой от груди вниз, до пупка и ниже, к лобку. Смотрю себе в глаза — они полны решимости, почти вызова. И говорю вслух, чётко и твёрдо:

— Ты будешь моим. Моей смелости на двоих хватит.

Весь день кручусь как белка в колесе, занимаясь делами. В нашем чате под названием «Нас не догонят» происходит какой‑то кипиш — уже миллион сообщений. Быстро прокручиваю ленту, чтобы уловить суть этой стремительно набирающейся паники, и понимаю: кто‑то из нашего универа сегодня устраивает масштабную вечеринку. Игнорировать такое нельзя. Пишу в отдельный чат своим парням — Давиду и Тёмычу:

«У кого вписка? Кому что известно?»

Дава печатает. Стирает. Потом опять печатает, не в силах сформулировать ответ в общем чате. Я жду, барабаня пальцами по столу.

В личку тут же приходит сообщение от Тёмы: «Волков».

Пишу ему: «Нас приглашали или есть какой‑то отсев?»

«Вход свободный, — отвечает Тёма. — Но я не уверен, что нам стоит идти. Дава не в восторге, он слишком остро реагирует на Гордея. Как по мне, обычный тип. Ты что думаешь? Идём?»

«Поехали, — решаю я. Пути назад нет. — Попробуй уговорить Давида».

«Ок, позже напишу. В десять начало».

Я начинаю готовиться так, как, наверное, принцесса Диана не готовилась ко встрече с Доди. Будем думать, что с Волковым нас ждёт не настолько печальный конец — возможно, даже начала не случится, но мы не из робких.

Достаю из гардероба свои любимые «счастливые» джинсы. Они отлично смотрятся на моей аппетитной попке, да и плюсы высокой посадки никто не отменял — идеально скрывают животик. К ним добавляем розовый топ с открытой спиной, который, надеюсь, не подведёт меня в ненужный момент (лифчик под ним не предусматривается, и это добавляет остроты). Ну и завершаем наш дерзкий образ любимой косухой — кожаной, поношенной, но такой родной.

Делаю эффект мокрых волос, смотрю на себя в зеркало — и присвистываю собственному отражению:

— Девочка, да ты красотка!

Ещё скажите, что толстушек не любят. Просто есть те, кто их не тянет.

Ключи, телефон, перчатки. Надеюсь, ничего не забыла. Спускаясь по лестнице, навстречу выруливает папа. Он уже вернулся со своих сборов?

— Ну и куда эта краля собралась на ночь глядя? — улыбается он. — Мне уже стоит пробивать твоего ухажёра? Надеюсь, это не Арсен?

Его глаза округляются при упоминании имени. Про «аул» он, кажется, так и не забыл.

— Арсен уже как месяц на сборах, так что можешь выдохнуть. Сегодня вечеринка у парня с четвёртого курса.

— Фамилию быстро, — тон отца становится серьёзнее. — Если что случится, я буду знать, кого закапывать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я нервно смеюсь, ненароком представляя эту сцену.

— Волков. Ты точно его не знаешь, он только в этом году вернулся в академию.

— Волков? — лицо папы меняется. Он смотрит на меня осуждающе, хмурит брови.

— Что не так? — я смотрю слишком внимательно, пытаясь считать его реакцию.

— Его отец очень известен в определённых кругах. Раньше таких называли бандитами, сейчас же он переквалифицировался в бизнесмена. Пересекались мы с ним не раз, и при не самых приятных обстоятельствах. Если ты собралась делать глупости и на что‑то рассчитываешь, прошу — не лезь туда. Там не всё так просто.

Он замолкает, качает головой и добавляет с горькой усмешкой:

— Но кому я это говорю, да, дочь?

— Не ворчи, пап, ладно? Мне пора, а то опоздаю. Когда вернусь — не знаю, постараюсь на сутки не пропадать.

Я хихикаю, а отец мне грозит кулаком вслед, но в глазах его пляшут весёлые искорки. Кажется, он тоже любит риск.

Завожу своего «спортика», и тот рычит, как пантера, приветствуя вечер. Разгоняемся, маневрируя между редкими машинами на пустынных улицах. В последний момент замечаю, как на светофоре ко мне пристраиваются парни. Киваю им. Тёма начинает вести себя как маленький ребёнок: то ключ зажигания вытащит, то газовать начнёт при виде симпатичных девчонок, переходящих дорогу.

Вот бы мне так: раз — и вторым номером сел сам Волков Гордей. А я ему такая, небрежно: «Не боишься, что уроню? Брать тебя в мужья потом придётся». Начинаю ржать в голос, тело трясётся от смеха. Парни смотрят на меня как на поехавшую. Ну а что вы хотели? Влюблённые дуры они такие. Главное, чтобы никто об этом не догадывался.

До Гордея добираемся буквально за полчаса. Я смотрю на огромных размеров дом — и начинаю понимать слова отца. Такие хоромы обычные бизнесмены не приобретают. У нас с отцом, конечно, тоже не маленькие апартаменты, но на такое богатство мы явно ещё не заработали. Возле дома скопление дорогих тачек просто зашкаливает: «Порше», «Мерседесы», «Бумеры»… Отовсюду слышатся крики, громкие разговоры. Музыка долбит так, что мне становится жалко соседей — если они вообще здесь есть.

Снимаю шлем с головы, надеваю его на руку, взбиваю волосы — они струятся по плечам, ложатся мягкими волнами, и я чувствую себя отлично, почти непобедимой. Смотрю на Давида — вижу, что он не в восторге: нервно озирается, будто ищет пути к отступлению. Тёма же пребывает в прекрасном настроении, аж бесит своей беззаботной улыбкой — уже готов вливаться в толпу, машет кому‑то рукой, хохочет.

На улице расположилось несколько компаний, парящих вейпы. Клубы пара окутывают их, как туман, скрывают лица. Нас не замечают — погружены в свои разговоры, смеются, толкаются, делают селфи. Музыка из дома бьёт по ушам даже здесь, вибрирует в груди, задаёт ритм всему вокруг.

Заходим внутрь — и я замираю на секунду. В доме просторно, воздух пахнет чем‑то дорогим: древесиной, кожей, лёгким цитрусовым парфюмом. Всё обставлено со вкусом, минимализм преобладает — никаких лишних деталей, только чёткие линии, гладкие поверхности, приглушённые тона. Пара уже явно перепивших девчонок резво отжигает на барной стойке в гостиной: одна пытается танцевать, другая хохочет, запрокинув голову, и чуть не падает. По комнате раскиданы мягкие пуфики, несколько диванчиков расставлены так, что здесь можно было бы неплохо зависнуть — если бы не толпа вокруг.

Я пробираюсь к раздвижным дверям, выводящим на улицу. Осматриваюсь — и глаза разбегаются. Вижу бассейн с голубой, почти нереальной водой, джакузи, из которого идёт лёгкий пар. На шезлонгах лежат полуголые девицы — позируют, потягивают коктейли, переглядываются с парнями. Парни в бассейне устроили борьбу на плечах: смеются, топят друг друга, брызгаются, как дети малые. Всё как в фильмах 2000‑х про американскую молодёжь — ярко, шумно, беззаботно.

На бортике, свесив ноги в воду, сидит Гордей. Смотрю на его голую накачанную спину — мышцы перекатываются под кожей, капли воды блестят на лопатках. Крепкие мускулистые руки, мокрые волосы в беспорядке — будто только что из воды. Мои щёки тут же опаляет румянец, а сердце пропускает удар, потом начинает биться чаще, будто хочет выпрыгнуть.

Он, видимо, почувствовав, что за ним наблюдают, поворачивается корпусом ко мне. Между его ног находится голова девушки — тело её в воде, а вот руки и голова — на бортике. Его рука лежит на её макушке, поглаживает волосы, лениво, почти небрежно. Она ему так улыбается, так липко, что становится тошно — рот приоткрыт, глаза полуприкрыты, будто вот‑вот мурлыкать начнёт. Что я здесь забыла — просто не понимаю. Смотрю на эту миниатюрную нимфетку: тонкая шея, острые ключицы, волосы до плеч. Кстати, это уже другая — не та блондинка, что была в кино. Теперь он по брюнеткам?

— О, рыжая, ты ли это? — его голос раздаётся громко, он явно пытается перекричать музыку. — Может, я уже настолько пьян, что мне мерещится булка?

Я сжимаю кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Хочется вмазать этому ослу прямо сейчас, дать по его самодовольной физиономии — но я растягиваю губы в самой холодной и презрительной улыбке, на какую только способна. Медленно, нарочито спокойно, начинаю стягивать с себя косуху. Гордей внимательно наблюдает за мной — его взгляд скользит по обтягивающему топу, задерживается на моей груди, потом снова поднимается к лицу.

— Есть чё выпить, Волков? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

Он отвлекается от разглядывания и небрежно машет рукой в сторону бара на другом конце бассейна:

— Там всё есть. Выбирай что по душе.

Наблюдаю, как брюнетка проводит длинными ноготками по краю его мокрых шорт и томно выдыхает. Он же, не обращая на неё никакого внимания, не сводит глаз с меня. Его взгляд цепкий, оценивающий, словно он прикидывает мою весовую категорию перед боем — или что‑то ещё, более личное.

Походкой от бедра, стараясь максимально продемонстрировать все изгибы своих «счастливых» джинсов, преодолеваю расстояние до остановки под названием «напиться и не сдохнуть». Решаю, что байк оставлю здесь — вызову на крайний случай такси. Мне нужно притупить чувства, заглушить эту смесь злости, обиды и чего‑то ещё, что скручивает внутри тугой спиралью.

У бара протягиваю руку к бутылке текилы. Две рюмки летят внутрь как родные, обжигая горло — первая волна жара прокатывается по пищеводу, вторая ударяет в голову. Языком слизываю соль с тыльной стороны ладони и закусываю кислым лаймом, пытаясь погасить пожар внутри. Вкус спиртного лишь усиливает злость и решимость. Я смотрю в сторону бассейна — Гордей всё ещё там, но теперь он повернулся к девушке, что‑то ей говорит, и она заливается смехом.

«Ну и ладно, — думаю я, наливая третью рюмку. — Посмотрим, кто кого».

Глава 6

На свободный стул рядом со мной тяжело падает чья‑то тушка. Поворачиваю голову в сторону нежеланного гостя — и вижу Макса Девятко.

— Мне то же, что и девушке! Повтори! — орёт он бармену, пытаясь перекричать басы долбящей музыки.

Скрестив руки на барной стойке в замок, смотрит прямо перед собой. Впервые вижу его таким собранным, без привычной мальчишеской ухмылки — будто кто‑то стёр с лица эту вечную насмешку. Он минуту молчит, а затем как‑то обречённо вздыхает. Смотрю на него украдкой и замечаю правильные черты лица: симпатичный, без лишнего лоска. Ещё бы не вёл себя как дебил — цены бы ему не было.

Я ведь знаю его лет с шестнадцати. Он занимался боксом в одном клубе со мной. Мы тогда выезжали на юниорские соревнования все вместе — не общались близко, но представление о нём у меня сложилось. Его отец служил с моим в одном подразделении: там такой суровый батя, что хочется сразу пожалеть пацана. Может, именно поэтому Макс так себя отвратительно и вызывающе ведёт — как будто заранее защищается от всего мира.

Парень опрокидывает стопку, следом летит ещё одна. Резко разворачивается, встречаясь со мной взглядом. Ну нет, опять начнёт прикалываться — я уже хочу уйти, как он ловит меня за руку.

— Варь, посиди со мной, — просит он неожиданно тихо.

Смотрит так, что я не в силах сдвинуться с места — в глазах какая‑то непривычная глубина, будто он сейчас не Макс Девятко, а кто‑то другой.

— Девятко, это точно ты, а не твой брат‑близнец? Не пугай меня.

Он смотрит на меня пристально, разворачивается, опять залипает прямо перед собой, словно собираясь с духом.

— Знаешь, Стасовская, когда я тебя впервые встретил?

Начало так себе — меня напрягает этот неожиданно серьёзный разговор. Внутри всё сжимается, будто перед ударом.

— Мне было лет пятнадцать. Отец попросил меня зайти после школы к нему в часть. Ты же в курсе, что мой батя и твой работают вместе уже много лет?

— Да. — Ну так вот. Иду я такой по военному городку и вижу, как двое парней постарше прессуют желторотика. А тот отпор дать не может, ссыт. Начинаю размышлять: вписаться или не стоит? Всё‑таки нужно учиться самому за себя стоять, тебе ли этого не знать, да, рыжуль?

Он делает паузу, глубоко вдыхает — будто перед прыжком в ледяную воду.

— И в этот самый момент из‑за угла выбегаешь ты, растрепанная, с этими своими веснушками, пухленькая. Я тогда дар речи потерял. Опомниться не успел, как ты их всех разом раскидала. Охренел я тогда знатно.

Я молчу, шокированная его откровением. В голове мелькают обрывки воспоминаний: да, было дело, я тогда разозлилась не на шутку…

— Потом уже начал наблюдать за тобой на турнирах. Я ещё никогда не встречал более целеустремлённой девушки. Смотрел на тебя, залипая, а подойти стремался. Поступив в один универ, понял, что это знак, и нужно пробовать. Как назло, ты в упор меня не замечала: своя компания, увлечения, а я не вписываюсь совсем. Решил, что если буду тебя провоцировать, может, хоть так обратишь на меня внимание. Как видишь, не получилось.

Парень улыбается, но улыбка его натянута и грустна — будто маска, которая вот‑вот треснет.

— Давай по‑честному, Варь. У меня есть шанс?

Секунда идёт на то, чтобы переварить всю информацию, свалившуюся на меня как лавина. Тянусь к стопке, резко глотаю текилу — она обжигает горло, даёт опору. Даже не сообразив, что хочу сейчас сделать, выпаливаю:

— Макс, ещё неделю назад я бы точно тебе сказала «нет». Но за это время я осознала, что у каждого человека должен быть шанс. А вот получится у него воспользоваться им или нет — это уже другой вопрос. Давай начнём с дружбы, а дальше жизнь покажет.

Улыбаюсь ему, а сама думаю о другом человеке, который даже не пытается дать мне этот шанс — добавляя меня в чёрный список. Внутри что‑то неприятно скребёт, но я тут же отгоняю эту мысль.

— Ты каждый раз удивляешь меня, девочка, — он разглядывает моё лицо, и на этот раз его улыбка становится искренней, тёплой.

— Сегодня у меня стало на одного друга больше, — говорю я, чувствуя, как алкоголь приятно расслабляет мышцы, снимает напряжение. — За это предлагаю выпить. Ты не против?

Подмигиваю ему и Макс согласно кивает — его настроение заметно улучшилось. Он машет бармену, заказывая ещё шоты.

Через полчаса мы уже сидим вчетвером — к нам присоединились Тёма и Давид, который, кажется, немного смирился с обстановкой. Мы методично напиваемся, смеёмся над шутками Тёмы и стараемся не обращать внимания на Гордея, который, судя по всему, тоже решил устроить показательное выступление у бассейна. Вечеринка продолжается, а у меня впервые за вечер на душе становится немного легче — будто сбросила с плеч какой‑то груз.

— Парни, мне нужно в дамскую комнату, — говорю я, слегка покачиваясь. — Прошу простить меня, скоро вернусь.

Нотки алкоголя в крови помогают мне быть смелее. Иду в дом, по дороге пытаясь спросить у проходящей мимо девушки, где здесь туалет. Она говорит подниматься на второй этаж. Не слишком понимая, где его искать в этом лабиринте комнат, начинаю проверять каждую — дёргаю ручку, заглядываю внутрь, бормоча под нос: «Так, тут спортзал… тут гардеробная… а тут, похоже, библиотека?»

Дохожу до конца коридора и тяну на себя нужную дверь — по крайней мере, других здесь точно не имеется. Не обращая внимания на обстановку, захожу — и тут же слышу яростные шлепки и стоны. В голове проносится мысль: «Спасти тюленя? Ну ведь невозможно так вопить!» Понимая, что здесь туалетом и не пахнет, собираюсь дать по газам, но взгляд невольно фиксирует финал моего квеста. Волков в самом разгаре процесса, энергично трахает раком ту самую брюнетку из бассейна. Зрелище явно не для слабонервных.

Глаза его закрыты, на кулак намотаны волосы девки, паховые косточки с остервенением врезаются в округлые ягодицы.

— Ох‑ре‑неть, — по слогам вырывается у меня. Мой шок в шоке — стою как замороженная, сердце колотится где‑то в горле.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На негнущихся ногах пытаюсь спиной отыскать выход, при этом что‑то сбивая на своём пути — вазу, лампу, ещё какую‑то безделушку. Глаза мадам расширяются, она начинает визжать, пытаясь прикрыть свой срам. Гордея же совершенно ничего не напрягает — он не перестаёт её трахать, уже смотря на меня. Не знаю, сколько эти гляделки продолжались, но из ступора меня выводит громкий рык кончающего Волкова. Мгновенно начинаю трезветь, из горла вырывается писк:

— Прости, я искала туалет, а тут вы… И в общем, я, наверное, пойду. Да, точно, — звучит, конечно, так себе, но я не знаю, что ещё сказать.

Он высовывает свой член из девки, снимает презерватив, завязывая, кидает в мусорку. Делает это так обыденно, что его совсем не смущает две пары глаз, наблюдающих за ним. Натягивая штаны, произносит:

— Пошли, провожу.

Он берёт меня за руку и выводит из той самой комнаты. Следом слышу крик брюнетки: «Котик, ты куда‑а‑а?»

— Да отпусти ты! — резко выдергиваю свою ладонь. Мерзко, аж передергивает. — Руки сначала помой с хлоркой, потом прикасайся. Твои пальцы ещё пять минут назад были в ней, если ты не забыл.

— Ты права, забыл. Я как та рыбка Дори, кажется? Одного раза достаточно, чтобы не вспомнить.

— И как, совесть потом не мучает? Во снах не приходят обесчещенные девушки?

— Да упаси бог, мне достаточно тебя, — он осекается.

Да неужели! Я тебе снюсь! Эх, Волков, хоть так ты от меня не убежишь. Последнее слово я мысленно произношу с интонацией злодейки из фильма — губы сами растягиваются в ухмылке.

— Ладно, идём, я и так с тобой задержался. Туалет на третьем. Оставаться сегодня планируешь? Видел, что взяла мот, но ты пила. Могу выделить тебе спальню рядом с моей комнатой. И не смотри на меня так, — он поднимает руки в защитном жесте. — Она единственная свободная, а я совсем не горю желанием слушать твой храп.

— Что, прости? Я так понимаю, одного удара при нашей встрече тебе было мало? Нужна симметрия для разнообразия?

— Ну нет, — он кривится, морщит нос, будто от него только что вонь какая‑то донеслась. — Мне такого позора на всю жизнь хватило. Давай будем дружить. Я больше не готов обсуждать, как меня отделала девчонка.

— Ты так хочешь дружить, что даже заявку мою отклонил, — фыркаю я, скрещивая руки на груди. — Это ли не знак, что друзьями мы не станем?

— Слушай, как там тебя… Варя? — он произносит моё имя так пренебрежительно, словно это какое‑то ругательство, будто выплюнул его и мне тут же хочется развернуться и уйти, хлопнув дверью. Но я остаюсь на месте — спина прямая, подбородок приподнят.

— Я не знаю, что ты от меня хочешь и знать не хочу, — отрезает он, чеканя каждое слово. — Сразу говорю: я не встречаюсь. Если ты рассчитываешь на что‑то, то лучше тебе отвалить. Хочешь потрахаться и разбежаться — гоу сегодня в мою спальню, обещаю не закрывать дверь. Но большего я предложить не могу, да и ты совсем не в моём вкусе.

Его слова бьют по самому больному — по моей самооценке, по тем хрупким надеждам, что я всё же смогу его зацепить. Внутри всё сжимается, будто кто‑то сжал сердце в кулаке. Но я никогда не покажу, что он меня этим задел. Ни за что. Я — Стасовская Варвара, меня не сломить. Кровь, пот и тренировки с отцом научили меня держать удар.

— Не зарекайся, Волков, — говорю и мой голос звучит как никогда жёстко. — Если я захочу, то ты не только будешь со мной, но и осмелишься влюбиться. Только вот будешь ли ты кому‑то нужен после всего этого дерьма? И да, что‑то мне перехотелось в туалет. Видимо, ты очень плохо влияешь на мою мочеполовую систему. Ещё встретимся.

Я киваю, разворачиваюсь и иду к выходу из дома, держа спину прямо — так, чтобы никто, даже он, не увидел, как дрожит всё внутри. Шаги уверенные, походка ровная, будто с татами выхожу после очередной победы.

Ничего, Гордей. Мы ещё и не таких ломали. Если я чего‑то хочу, то непременно получаю. Дух победителя во мне заложен с рождения, спасибо отцу. Он учил меня не сдаваться, вставать после каждого падения, бить сильнее, идти дальше. И сейчас я не отступлю. Пусть он думает, что выиграл. Пусть наслаждается своей победой. Но игра только началась.

Выхожу на улицу — прохладный воздух обдаёт лицо, отрезвляет. Вдыхаю глубоко, выдыхаю медленно. Где‑то там, за спиной, остаётся шум вечеринки, музыка, смех и он — Гордей Волков, который решил, что может так просто меня оттолкнуть.

Глава 7

Пишу в чат парням: «Уехала домой, как приеду, сразу отпишусь». Следом начинают сыпаться звуки входящих сообщений. Не смотрю, что мне ответили, отключаю телефон. Мне нужно уехать. Срочно. Прямо сейчас.

Сажусь на байк, руки начинают трястись — мелко, противно, будто ток пропустили. Я на взводе, и лучше меня в таком состоянии не тревожить: сорвусь, наговорю лишнего, а потом буду жалеть. Из головы вылетают мысли о том, что я пила и наверное, стоило бы вызвать такси. Но мне нужно срочно остыть, разложить все свои чувства по полочкам, привести нервы в порядок.

Надеваю шлем и боковым зрением ловлю движение. Наблюдаю, как из гаража выезжает чёрный «Кавасаки». Неужели он по мою душу или решил так же сбросить пар? Ну что, так и быть, преподам тебе урок вождения — может, и твои мысли приведём в порядок. Мне кажется, ты сам не знаешь, чего хочешь, Волков. То отталкиваешь, то будто ждёшь, чтобы я сделала шаг.

Катим одновременно. Это моё любимое время: ночь, трасса свободна, только звук двигателя пронзает тишину, как нож. Несёмся на скорости двести — ветер бьёт в лицо, адреналин кипит в крови. Душа летит, тело расслаблено, но мозг всё равно крутит одни и те же вопросы: «Почему он так со мной? Что ему нужно?»

Только вот Гордей всё никак не может успокоиться — пытается выйти на обгон, но я не уступаю. Ещё больше даю газу, вырываясь вперёд. Следом слышу сигнал — короткий, резкий, — но не реагирую на него. Выруливаю к озеру: сюда я приезжаю, когда становится совсем плохо. Это было мамино любимое место — тихое, уединённое, с видом на воду, где можно просто дышать и не думать ни о чём.

Надеюсь только на то, что он не последует за мной. Притормаживаю. Через несколько секунд прорывается рёв его мотора — звук такой, что становится страшно за состояние его покрышек. Наблюдаю за тем, как он равняется с моим мотоциклом.

Спрыгивая с байка, резким движением стягивает свой шлем, оказывается рядом со мной, протягивает руки к моему. Щёлчок — застёжка поддаётся. Волосы развеваются на ветру, холод обжигает щёки. Он что‑то пытается сказать, кричит — я смутно ловлю из контекста несколько фраз:

— Ты рехнулась?! Пьяная, могла разъебаться в фарш на повороте! Ты вообще в своём уме?!

Он кажется таким милым в этот момент — злой, взъерошенный, с горящими глазами. Мысли опять плывут, как у влюблённой дурочки. Мне совсем не страшно: меня и не такие дяди пытались отчитывать, чего стоит мой генерал‑отец.

Протягиваю к нему руки, хватаю его за волосы и резким движением притягиваю к себе. Впиваюсь в его рот своим ртом — так жадно, что у самой спирает дыхание, что хочется выцарапать из него ответные чувства. Гордей округляет глаза — он явно не был готов к такому. В его глазах читаю шок и непонимание, а потом — что‑то ещё, тёмное, горячее. Адреналиновый отходняк, который он, как и я, готов подкрепить дальнейшими действиями.

Но следом происходит то, к чему я точно не была готова, а сдаваться, видимо, уже поздно. Разворачивая меня спиной к себе, грубо толкает на байк. Живот обжигает болью — понимаю, что завтра будет синяк, да и пусть. В таком состоянии ты и половины не ощущаешь. Похожее состояние испытывают спортсмены после боя: тело болит, но ты всё равно идёшь вперёд.

В одно движение стягивает с меня джинсы вместе с трусами. Мысли только о том, как хорошо, что на озере никого нет. Не уверена, что он смог бы остановиться — с той брюнеткой ему понравились наблюдатели в виде меня. Слышу щелчок ремня, следом идут его ругательства — хриплые, злые:

— Сука, какая же ты сука, рыжая! Ты этого хотела? С самого начала выводишь меня на эти эмоции. Ты меня спроси, нужны ли они мне? Я тебе пацан мелкий, чтобы на этих качелях кататься?

И одним толчком входит в меня до упора — я взвизгиваю, пытаюсь отстраниться, но он держит крепко, не даёт сдвинуться. Осознание приходит слишком поздно: меня лишили девственности на улице, раком, на моём же байке. Боль такая, что выть хочется, пытаюсь отстраниться, но он не даёт — наказывает.

— Блять, да ты издеваешься. Какого хуя ты лезешь к мужику, если у тебя ещё даже никого не было? Неужели этого хотят маленькие девочки — чтобы их поимели на улице, как последних шлюх?

Мне обидно, но я не заплачу. Сама же этого хотела — тогда почему от его слов так больно? Грудь давит, он наклоняется ко мне, убирает волосы в сторону, целует шею — пытается ласками перебить хоть толику боли, при этом не переставая грубо входить. Сейчас я ему нужна не меньше, чем он мне — это какая‑то дикая, животная связь, где нет места нежности, только страсть и злость.

Дышит как загнанный зверь, мнёт ягодицы, что‑то шепчет в порыве страсти — неразборчиво, хрипло. А я как в тумане: в животе скручивается узел, который вот‑вот должен взорваться. Мне настолько хорошо и в то же время хреново, что даже не пытаюсь сдержать стонов. «Ты будешь моим, Волков, — думаю я. — Даже если потом мне будет больно. Ты сам придёшь».

Удар по ягодице взрывает все мои рецепторы — меня выгибает, крик разрезает тишину озера. Гордей рычит, кусает за шею — точно останутся следы. Выходит из меня стремительно, чувствую, как тепло от его спермы растекается по пояснице. Всё происходит слишком быстро.

Не двигаюсь, только слышу шорох надеваемых штанов. Поворачиваюсь к нему — он стягивает с себя футболку, протягивает её мне:

— Вытрись, — произносит сухо, ледяным тоном, не смотря мне в глаза. Словно я — пустое место, не достойное даже мимолётного взгляда.

Застёгивает куртку прямо на голое тело — его движения резкие, небрежные, выдающие спешку и желание поскорее исчезнуть. Пока я лихорадочно привожу себя в порядок, пытаясь подавить рвущийся из горла скулёж, слышу, как громко, вызывающе заводится мотор его мотоцикла.

Стою застывшим изваянием, с мокрой тряпкой в руке, чувствуя себя котёнком, которого мордочкой макнули в свою же мочу. Мерзко. Стыдно. Унизительно. Не знаю, как теперь жить, как смотреть в глаза отцу, который гордился своей дочерью, воспитанной совсем иначе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Ну вот и всё, ты этого хотела, Варя…» — шепчут мои собственные мысли и от этих слов становится бесконечно обидно за себя. Он даже не посмотрев в мою сторону, с рычанием резко срывается с места. Из‑под колёс летит гравий.

Сразу вспоминаются его слова про рыбку Дори… «Ты думала, он шутит?» — эхом отдаётся в голове. Глупая, смешная Варя. Я верила, что этот опыт будет полезен — да, наверное, так и есть. Полезен тем горьким осознанием, чтобы не бегать за человеком, кто тебя изначально не был достоин. Жизнь — лучший учитель, но я, кажется, плохая ученица.

Глава 8

Сегодня ровно шесть дней, как я не выхожу из дома. Шесть дней добровольного заточения — будто сама себя посадила за решётку, без суда и следствия. Я предала не только саму себя, но и стала обманщицей в глазах своего отца и лучших друзей. Чувство вины скребёт изнутри, как дикий зверь, пытающийся вырваться на свободу.

Чтобы не ходить в университет, пришлось взять больничный у знакомого спортивного врача — выпросила, чуть ли не на коленях стояла. В справке будет написано «растяжение связок первой степени» — как раз по времени должно хватить две недели, чтобы прийти в себя, залечить раны, которые не видны на рентгене. Отцу же говорю, что у меня обычная ангина. Не думаю, что он верит в мои сказки — слишком хорошо он меня знает, — но и с вопросами не лезет. Всё, что касается сердечных дел, он старается деликатно обходить стороной. Он уважает мои границы, а я этим пользуюсь — и от этого ещё гаже на душе.

Как бы я хотела поговорить сейчас с мамой… Просто сесть рядом, положить голову ей на плечо и рассказать, как мне живётся, спросить, когда эта боль отпустит. Она бы выслушала, погладив по макушке и произнесла лишь одну фразу: «Всё проходит, и это тоже пройдёт». Мама любила читать легенды о царе Соломоне, поэтому это высказывание было девизом её жизни. Даже перед смертью она произнесла эти слова с улыбкой, глядя куда‑то вдаль. Тогда я ей поверила. Сейчас — сомневаюсь. Сомневаюсь во всём: в себе, в людях, в том, что когда‑нибудь снова смогу дышать полной грудью.

Погружаясь всё глубже в депрессию, закапываюсь настолько, что самой от себя тошно. За эти дни похудела на четыре килограмма — есть совсем не хочется, аппетит пропал начисто. Страшный недосып делает своё дело: синяки под глазами как у панды, волосы стали тусклыми, безжизненными, будто выгорели изнутри. Хочется спросить у вселенной: «Где мой обещанный возросший уровень дофамина? Где та радость, которую должны приносить простые вещи?»

Парни каждый день со мной на связи — пишут, звонят, интересуются моим самочувствием. Но от их переживаний мне становится ещё хуже. Начинает казаться, что все вокруг знают, как со мной поступил Волков. Может, именно поэтому я боюсь выйти из дома и столкнуться с ужасной реальностью? Как будто стоит зайти в академию и все станут тыкать в меня пальцем, при этом крича: «Фу, шлюха!», «Сама виновата!», «Да на такую, как ты, он никогда бы не посмотрел!», «Жируха!». Все триггеры, которые я пыталась глушить в себе с раннего детства, все комплексы, которые загоняла подальше, пытаясь адекватно оценивать себя, прорвались наружу с новой силой. Смотря на себя со стороны, начинаю понимать, что во многих моментах перегибала палку. Жаль, что доходит это слишком поздно — когда грабли уже прилетели в голову, оставив шишку на лбу и горький урок в душе.

На часах девять вечера. Лежу и просто пялюсь в потолок — он такой белый, ровный, без изъянов, в отличие от моей жизни. Дом погружён в тишину, только мысли шумят в голове, как прибой: то накатывают волной, то отступают, оставляя после себя липкий осадок. В дверь раздаётся стук — по‑любому отец, ведь больше некому.

— Доча, можно к тебе зайти? — Да, папуль, залезай.

Бью ладошкой по кровати, показываю, что он может со мной поваляться. Поворачиваюсь к нему на бочок, сворачиваюсь калачиком — сейчас как никогда чувствую себя той маленькой девочкой, которая прибегала к отцу жаловаться на насмешки одноклассников, на сломанную куклу, на несправедливость мира.

Он ложится рядом, поглаживает мою руку. В его глазах столько тепла, столько невысказанной боли за меня, что слёзы срываются сами собой — я начинаю всхлипывать, не сдерживаясь.

— Ну‑ну, малышка, Стасовские не плачут! Держи хвост пистолетом. Ты что, решила нюни развести? Ни один мальчишка не стоит твоих слёз, верни немедленно мне мою боевую девочку!

Папа говорит строго, стараясь держать марку, но я‑то знаю, что он сейчас переживает всю мою боль в себе. Его глаза выдают его с головой — в них столько тревоги, столько любви, что становится ещё больнее от осознания, что я заставляю его так страдать.

— Варенька, скажи папе, кто тебя обидел и я убью этого мерзавца. Клянусь. Я не могу смотреть, как ты себя мучаешь из‑за него. — Пап, нет никого. Я сама, сама себя рушу.

Не хочется, чтобы папа копнул глубже, чем нужно — он слишком проницателен. И он прекрасно понимает, к кому я уходила на вечеринку. Той ночью, возвращаясь домой, он был на работе, поэтому моих слёз он не застал. А на утро я просто не смогла встать, сославшись на боль в горле. Папа, конечно, сразу вызвал врача, на что тот лишь развёл руками и сказал, что у меня переутомление на почве постоянных тренировок и экзаменов. Хорошая отмазка — вот только от себя не убежишь.

— Я хочу, чтобы ты знала: что бы ни происходило, я всегда буду на твоей стороне.

Он целует меня в макушку и поднимается с кровати. Улыбка на мгновение освещает его хмурое лицо, и он со всей серьёзностью произносит:

— Внизу тебя ждёт гость. Я хочу, чтобы сейчас ты взяла себя в руки и спустилась к прекрасному молодому человеку. Он очень тебя ждёт и переживает — даже предлагал взятку, чтобы я его впустил. Как жаль, что я не при исполнении, а то сел бы он у меня надолго. Так что вставай, приводи себя в порядок. Не заставляй хорошего парня ждать.

Смех папы служит толчком, чтобы взять себя в руки. Первая мысль — ко мне приехал Гордей, но я сразу её отметаю: так бывает лишь в сказках. Тёма с Давидом тоже отпадают — у них важная поездка в другой город по работе.

Встаю с кровати, покачиваясь — ноги будто ватные. Смотрюсь в зеркало: краше только в гроб кладут. Губы синие, одежда на мне висит мешком, бледная, словно моль. Кому я такая понадобилась? Смотрю на папу — нужно брать себя в руки ради него. Он и так в последнее время жалуется на сердце, ещё одного родителя я не потеряю, хватит! Хватит быть эгоисткой, Варвара Александровна. Ноги в руки — и пошла!

— Хорошо, папуль, буду собираться.

Достаю из шкафа чёрную толстовку и серые джинсы клёш, быстро собираю волосы в небрежный хвост, на ноги натягиваю кеды. Смотрюсь в зеркало ещё раз — не всё так плохо, как изначально казалось. Спускаюсь по лестнице не спеша, потому что голова всё ещё кружится. Открываю ворота и не понимаю, что происходит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Перед моим домом стоит чёрный БМВ, фары ослепляют резким светом. Замечаю, как, прислонившись к двери и закинув голову к небу, стоит Макс Девятко. В руках он держит огромный букет белых лилий — цветы такие нежные, такие чистые, что на секунду перехватывает дыхание. Странные эмоции сейчас поселяются в моём и без того разбитом сердце. Один вопрос: зачем он здесь?

— Прокатимся, рыжуль? — он так искренне улыбается, что я невольно начинаю кивать.

Не давая себе времени на раздумья, подхожу к нему, чтобы обнять. Он не отстраняется — ещё сильнее прижимает к себе, кладёт свою голову мне на макушку. И в этих действиях нет никакого сексуального подтекста, просто поддержка друга, которая так была мне необходима.

— Ты похудела, Варь. Хочешь, чтобы Петровичу пришлось форму перешивать для соревнований? Ты же в курсе, что он будет зол?

Смеется, а сам пристально наблюдает за моей реакцией.

— Если ты меня отвезёшь в «Мак», то её не придётся перешивать. Я, оказывается, так проголодалась.

Мы без слов всё понимаем. Даже не знаю, почему я с ним раньше не общалась — ведь он и правда всегда находился в поле моего зрения.

— Я не буду спрашивать, что случилось между тобой и Волковым, — его слова заставляют сердце пропустить удар. Он всё знает. Судорожно сглатываю подступающую тошноту. — Я просто видел, как вы вдвоём выезжали в ту ночь. Потом в универе наблюдал за его мрачной рожей. Хотелось ему втащить — не знаю, что сдержало. Наверное, боялся тебя разочаровать. Хочу сказать: что бы между вами ни случилось, забудь об этом. А я помогу, буду всегда рядом.

Он поднимает мой подбородок и смотрит прямо в глаза — пытается что‑то разглядеть, а потом, видимо, окончательно решаясь, произносит:

— Ты достойна большего. Я, конечно, не говорю сейчас о себе — мы это уже обсуждали. Мне просто хочется, чтобы та маленькая рыжая девочка была счастлива и никогда больше не грустила.

— Поехали прокатимся, — тяну к нему руку.

А он, уже зная, на что я намекаю, протягивает ключи от своей тачки.

— Мне стоит бояться? — смотрит на меня с восхищением.

В его глазах столько искренности, столько неподдельного тепла, что внутри что‑то ёкает. Я поднимаю глаза на небо — оно тёмное, усыпанное звёздами, будто кто‑то рассыпал бриллианты по бархату.

«Спасибо, — шепчу беззвучно, глядя в бесконечность. — Спасибо за этот знак, за эту поддержку. За то, что даже сейчас, когда тебя нет рядом, ты находишь способ напомнить: жизнь не кончена, боль пройдёт, а впереди ещё столько всего… Может, это и есть твой урок — не сдаваться, даже когда кажется, что земля уходит из‑под ног».

Глава 9

Я ловила порывы ветра кончиками пальцев, уверенно сжимая руль. Мои рыжие волосы струились, словно языки пламени, развевались за спиной и щекотали шею. В ушах стоял гул мотора, заглушающий мою боль и стирающий из головы тяжелые мысли, которые копились весь день.

— Ты такая красивая, что я просто не могу отвести взгляд, — негромко произнес Макс.

Он совершенно игнорировал дорогу, развернувшись ко мне всем корпусом. Я кожей чувствовала его пристальное, нескрываемое внимание, пока он открыто любовался моим профилем.

— Мастер комплиментов в деле? — я притворно закатила глаза, стараясь не выпустить руль, хотя на душе стало чертовски тепло.

Мы просто колесили по ночному городу — без четкой цели и маршрута, наслаждаясь внезапной свободой. Время от времени мы переглядывались и смеялись, как дети, которым нет дела до остального мира. В его глазах читалось неутолимое любопытство и искреннее желание разгадать меня — не поверхностно, а до самого дна, заглядывая в те уголки души, куда я и сама наведывалась редко. Каждый его вопрос становился очередным шагом к пониманию, будто он пытался собрать из моих ответов портрет целого человека — меня настоящей.

Макс был удивительно беспечен. С ним не нужно было мучительно подбирать слова или бояться сболтнуть лишнее. Он был легок в общении и совершенно естественен, без капли фальши или попыток играть роль. Рядом с ним я впервые за долгое время почувствовала себя в полной безопасности. Больше не требовалось держать оборону, прятать эмоции и опасаться, что кто-то увидит мою минутную слабость.

Когда урчание в моём животе стало неприлично громким, мы решили свернуть в первое попавшееся кафе. Как назло, не нам одним пришла в голову мысль перекусить — мест внутри практически не было. Пришлось лавировать между столиками и протискиваться через толпу к единственному свободному пятачку в углу, у самого окна.

Заказав двойные бургеры и колу, мы наконец устроились. Макс сразу принялся за еду — с аппетитом, без лишних церемоний. Он откусывал огромные куски, но при этом умудрялся сохранять какое‑то безоружное мальчишеское обаяние.

— Не жалеешь, что пошёл в военную академию? — спросила я, наблюдая, как он с наслаждением расправляется с очередным куском.

Едва прожевав, он ответил:

— Если честно, я поступал с огромным сомнением. Думал, это просто отцовская блажь, и я там не задержусь. Но в процессе как-то затянуло, сам не заметил, как втянулся. А ты как там оказалась?

— Я буквально выросла на татами, и военная академия казалась самым логичным продолжением пути. Когда всю жизнь отдаёшь спорту, выбор профессии сужается сам собой. Другие варианты я даже не рассматривала.

Макс понимающе кивнул.

— А ты общаешься только с нашими, или есть какая-то другая компания? У меня вот самые близкие друзья — Артём и Давид. Есть ещё, конечно, мотобратство, но там круг общения совсем иной, на любителя.

— Ты реально не в курсе, чем я занят, когда не зубрю лекции и не в зале? — Макс глянул на меня с прищуром, в глазах прыгали черти. — Слышала про «Пересечение»?

— Про трассу? Конечно. Хочешь сказать, ты как-то связан с гонщиками?

— Ну, я приложил руку к созданию всего этого проекта, — он постарался произнести это буднично, но самодовольная ухмылка его выдала. — А мой лучший друг, Антон Загорский, сейчас всем этим рулит. Ближе него у меня никого нет, но это долгая история.

— И что, теперь гоняешь просто для души?

— Вроде того. Финансы никогда не поджимали, так что для меня это способ сбежать от казарменного режима. Там я настоящий.

— Почему ты молчал? Теперь я просто обязана увидеть тебя в деле.

— Тогда как насчёт следующей субботы? Будешь моим талисманом.

— Только если возьмешь штурманом, — подмигнула я.

— С такой попутчицей я до финиша не доеду — врежусь в первый же столб, — он на секунду стал серьезным. — К тому же, тебе ведь нужен победитель?

— Победа — это всего лишь момент. Неужели забыл, чему нас учили?

— Не забыл. Просто сейчас я борюсь за главное призовое место — в твоем сердце.

От такой прямоты перехватило дыхание. Он казался слишком настоящим для этого мира — без масок, без дешевых игр и вечного желания доминировать.

Мы уже собирались уходить, чувствуя приятную тяжесть после еды и легкую сонливость. Но замерли прямо у столика — на пороге кафе возник Волков. Он по-хозяйски приобнимал за талию какую-то блондинку.

Вкусы у него, похоже, не менялись: всё те же длинноногие куклы с пустым взглядом, чей интеллект явно не был их сильной стороной.

Я застыла, не в силах вытолкнуть из себя ни звука. Сердце пустилось вскачь, а в горле встал колючий ком. Макс сориентировался мгновенно: перехватил мою руку и твердо повел к выходу, прикрывая меня собой, словно живым щитом.

Гордей явно не ожидал нас увидеть. На секунду его взгляд приклеился к нашим переплетенным пальцам — он будто не верил, что я здесь и правда с парнем. Но уже через мгновение он прошел мимо, что-то интимно шепнув своей спутнице на ушко. Та залилась неестественным, громким смехом и скосила глаза в мою сторону. От этого истеричного хохота хотелось сжаться в комок.

Но внезапно я поймала себя на странном чувстве. Это было облегчение. Так даже правильнее. Эта случайная встреча будто поставила жирную точку в моей личной драме. У него всё оставалось по-прежнему: всё та же игра на публику, пустые лица рядом и вечная погоня за чем-то, чего он, кажется, никогда не найдет.

— Прыгай в машину, рыжуля, теперь я за рулем. Мне нужно проветриться, иначе я сейчас вернусь и просто сломаю ему челюсть, — бросил Макс, помогая мне забраться на пассажирское сиденье.

Я устало потерла лицо ладонями, понимая, что этот день выжал меня до капли. Но внутри было тихо и спокойно. Я знала: теперь всё точно будет хорошо. Это ощущение дарило силы, будто кто-то наконец щелкнул выключателем в темной комнате, где я долго блуждала.

Решив, что завтра обязательно вернусь к занятиям, я повернулась к Максу. Хотелось поблагодарить его за всё — и я просто легко коснулась губами его щеки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Эм… — Макс явно растерялся, по его щекам пополз густой румянец, он даже взгляд отвел.

— Спасибо, что вытащил меня из того кафе. И вообще… за то, что был рядом весь вечер.

— Можешь рассчитывать на меня в любое время суток, — тихо отозвался он. — Только не прогоняй.

— Ладно, договорились, — улыбнулась я. — Но учти условия: с тебя — найти общий язык с моими парнями, уроки вождения байка и пожизненная подписка на мой невыносимый характер.

В ответ раздался смех — искренний и такой заразительный, что я невольно улыбнулась шире. Мы шутливо ударили по рукам, скрепляя этот внезапный договор. Сделка была заключена.

Когда я наконец оказалась дома, часы показывали глубоко за полночь. Отец, верный своей привычке, караулил меня на кухне, озабоченно хмурясь. Но стоило ему увидеть мое лицо, как морщины на его лбу разгладились, а губы сами собой растянулись в улыбке.

— Ну, раз так, Девятко теперь может считать себя желанным гостем в этом доме, — заявил он, отодвигая чашку. — А его отцу я, пожалуй, даже готов выписать премию.

— Пап, осторожнее, дача взятки — дело подсудное, — рассмеялась я, проходя к столу.

— Ситуация и впрямь уникальная: отец — генерал, а главный эксперт по законам — дочь, — ответил он, весело подмигивая мне.

Глава 10

Я проснулась с непривычным ощущением легкости — будто внутри наконец щелкнули выключателем и в темной комнате разлился свет. Потянулась, рассматривая свое отражение, и впервые за долгое время оно мне по-настоящему понравилось. Глаза блестели, кожа казалась свежей, а в рыжих прядях запуталось утреннее солнце. Сегодня мне хотелось быть красивой — не для кого-то, а для самой себя.

В наушниках качал Скриптонит, его хриплый голос и тяжелые биты идеально задавали ритм. Я собиралась неспешно, смакуя каждое движение, словно готовилась не к скучным парам, а к выходу на сцену. Выбор пал на любимое голубое платье — оно плотно облегало фигуру, подчеркивая всё, что нужно. Минимум косметики, чтобы только выделить глаза, и капля парфюма с нотками цитруса и мяты.

Телефон разрывался от уведомлений. Чат парней буквально стоял на ушах: они улюлюкали, предвкушая гонки и заваливали меня сообщениями. «Варюх, ты готова?», «Сегодня будет жарко!», «Рыжуль, держи хвост пистолетом!». Я только улыбалась, листая эту лавину из «конфетти».

Через полчаса прилетело сообщение от Темыча:

— «Мы на месте. Время твоему прекрасному заду оказаться на байке».

— «Уже лечу», — быстро набрала я в ответ.

Накинула кожаную куртку — прохладная подкладка приятно коснулась плеч, мгновенно напомнив о скорости. Последний раз взбила волосы у корней, придавая им объема и помчалась вниз по лестнице.

— Пап, я ушла! — крикнула я на ходу.

— Будь осторожна, боевая! — донеслось из глубины квартиры.

С Максом мы договорились встретиться уже у ворот академии, и предвкушение этой встречи бодрило лучше любого кофе.

За воротами меня ждал «почетный караул» из Артема и Давида в полной экипировке: шлемы, куртки, перчатки — настоящие рыцари асфальта. Парни уставились на меня так, будто перед ними возникла не однокурсница, а модель с обложки глянца, причем прямиком с подиума.

Темыч выразительно прочистил горло, оглядел мой прикид с ног до головы и выдал:

— Ну это прям «вау», Варь. Ты точно на больничном была, а не на Мальдивах чилила?

Давид улыбнулся, притянул меня к себе для короткого объятия и негромко шепнул на ухо:

— Полностью согласен, выглядишь потрясно. Я уже всерьез собирался закупать тебе новый шмот, лишь бы вытащить из дома.

Я лишь рассмеялась в ответ, натянула шлем и запрыгнула в седло своего байка — тот отозвался родным, утробным урчанием. Сорвавшись с места, я задала темп для короткого заезда до академии. Парни шли следом, не пытаясь обогнать, а прикрывая меня с флангов — настоящая свита, люблю их всей душой.

На светофоре нас притормозили гаишники — мол, еду без защиты, только в платье и куртке. Распереживались, бедолаги. Я ослепила их своей фирменной ухмылкой через поднятый визор:

— Да ладно вам, товарищ лейтенант! Я же еле ползу, как черепаха в брачный сезон!

Они только заулыбались, качая головами, и махнули рукой на прощание:

— Ладно, красавица, только давай без фанатизма!

Мы эффектно въехали на территорию академии. Я сразу заприметила знакомый байк — черный, хищный, сверкающий хромом. Но взгляд на нем не задержался: я не собиралась давать прошлому испортить этот день. Я посмотрела на главные ступени — и сердце пропустило удар. Там стоял Макс. В руках он держал огромный букет белых роз — их лепестки казались почти прозрачными в лучах утреннего солнца. Девчонки вокруг вовсю ахали и шептались, гадая, кому же достался этот «принц» с цветами.

Парни притормозили рядом со мной. Тёма хмуро смерил Макса взглядом, потом перевел глаза на меня:

— Варь, только не говори, что этот тип — твой парень.

— Учитывая ваши постоянные стычки, это выглядит максимально странно, — добавил Давид, красноречиво скрестив руки на груди.

Я понимала их напряжение — они привыкли оберегать меня. Я сделала шаг к Давиду, касаясь его плеча и тихо, но твердо произнесла:

— Спокойно, ребят. Всё нормально. Он правда классный и он мой друг. Так что давайте без сцен — если я вам дорога, просто примите это как факт.

— Ладно, рыжуль, поняли. Пойдем уже, — Тёма миролюбиво хлопнул меня по плечу и мы втроем направились к главному входу.

Меня буквально колотило от внезапного внимания. Я чувствовала себя редким экспонатом в музее: каждый встречный считал своим долгом обернуться, что-то шепнуть или оценить мой вид. Хотелось провалиться сквозь землю, но я заставила себя идти вперед. Я не могла подвести Макса — он ведь так старался. Его поддержка была осязаемой: он не бросал слов на ветер, а поступками доказывал, что я ему по-настоящему нравлюсь.

— Привет, — выдохнула я, когда мы поравнялись. Голос подвел и прозвучал совсем тихо, а щеки полыхнули от смущения под десятками любопытных взглядов.

— Привет! — Макс широко улыбнулся и в этой улыбке было столько тепла, что весь мой внутренний лед окончательно растаял. — Не знал, как заставить тебя улыбнуться сегодня и решил, что розы — беспроигрышный вариант.

— Спасибо... это правда очень много для меня значит, — я приняла тяжелый букет. Уткнулась лицом в лепестки, вдыхая густой, чуть терпкий аромат, который чудесным образом помог мне наконец успокоиться.

Вокруг нас тем временем понемногу спадал ажиотаж, зрители начали расходиться по аудиториям — утреннее представление было окончено.

— Может, сходим в столовую все вместе? — предложил Макс. — Буду рад пообщаться с твоими друзьями поближе, ну и заодно появится возможность побыть с тобой подольше.

— Без проблем. После третьей пары встречаемся в столовой, ты ведь знаешь, где нас искать.

Улыбаясь, он склонился ко мне и коснулся щеки поцелуем — легким, почти невесомым, от которого по коже пробежали мурашки.

— Едва дождусь момента, когда увижу тебя снова.

Не успела я ответить, как меня бесцеремонно сцапали за плечо и потащили в сторону входа. Тёма закричал прямо на ходу:

— Всё, закругляйтесь, голубки! Слишком уж сладко, сейчас зубы сведет, надо срочно чем-то запить!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он уверенно прокладывал нам путь через плотную толпу студентов, а Дава следовал за нами, прикрывая тыл.

— Вы что, ревнуете, мальчики? — хихикнула я, но их нарочито осуждающие взгляды заставили меня притворно нахмуриться. — Так, предупреждаю: если будете и дальше дуться, я вообще перестану с вами общаться.

Парни переглянулись и синхронно покачали головами:

— Нет, босс, всё путём. Мы твои верные оруженосцы навеки, только не вздумай нас бросать. А то кто с нами будет район кошмарить? Местные бабки ведь сами себе давление не поднимут, им стимул нужен.

— То-то же! А то я уже всерьез готовилась слить в общий чат клуба все ваши самые позорные фейлы.

— Это чистой воды шантаж, но я на него охотно поведусь! — Тёма распахивает передо мной тяжелую дверь.

Мы взорвались смехом. Дава, схватившись за сердце, в шутку толкнул Тёму, но тот не удержал равновесия и со всего размаху влетел прямо в плечо проходящего мимо Гордея.

— Глаза разуй! — рявкнул тот так громко, что мы втроем от неожиданности замерли на месте.

— Сам смотри, куда прешь! Ты что, особенный какой-то? — Тёмыч мгновенно подался вперед, сжимая кулаки. Я знала этот взгляд: он не успокоится, пока не доведет дело до драки.

Я быстро сообразила, что нужно гасить пожар. Понимала: дело не в случайном толчке, Гордея бесило само мое присутствие здесь.

— Парни, мне что-то совсем нехорошо, — я притворно захныкала, хватаясь за Даву. — Подержите букет, пожалуйста... и воды бы где-нибудь достать.

Волков хмыкнул — он явно раскусил мою ложь с первой секунды, — и просто ушел, лишь пренебрежительно качнув головой. Парни проводили его тяжелыми взглядами.

— И зачем ты нас тормознула? Надо было проучить придурка.

— Он того не стоит, — я через силу улыбнулась. — Его жизнь и так достаточно потрепала, вы посмотрите на его окружение. Там ловить нечего, только зря время тратить.

Время до обеда пролетело на одном дыхании. Я не находила себе места, мечтая поскорее поделиться с ребятами главной новостью дня:

— Ребята, звонил Петрович! Сказал, что есть шанс выйти на Россию уже через месяц!

Парни одобрительно присвистнули — для нашей компании это был настоящий уровень.

— Ты точно успеешь форму набрать? — Максим посмотрел на меня с нескрываемой тревогой, будто втайне надеялся отговорить. — Я видел пару девчонок в твоей весовой, они там совсем отбитые, без тормозов.

— Даже не сомневайся, я справлюсь, — ответила я максимально уверенно. — К тому же с завтрашнего дня в академии начинаются регулярные спарринги. Будет отличная возможность потренироваться.

Парни обменялись понимающими взглядами, и я сразу почувствовала: лед тронулся, контакт налажен. Это был отличный знак — похоже, в нашей банде намечалось пополнение.

— Пацаны, я тут с Варей уже обговорил и вам хочу предложить: в эту субботу буду гонять на трассе. Если есть желание — присоединяйтесь. Трасса наша, с полицией всё схвачено, никаких облав не будет, ставки принимаются. Девчонки, выпивка — всё, что захотите, за мой счет, — Макс говорил это легко, но в его глазах читалось искреннее желание впустить их в свой мир.

— Варя, ты где его прятала всё это время? — Тёма посмотрел на меня с шутливым укором.

— Мы в деле! — Дава первым протянул руку Максу. Тот крепко её пожал и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах — мужской кодекс, понятный только им двоим.

Заканчивая учебный день, я мысленно поставила жирный плюс в список своих побед. Если не брать в расчет Волкова, который постоянно маячил где‑то на периферии. Он словно тень преследовал меня, превратившись в назойливый призрак прошлого, который никак не желал отпускать. Но сегодня я была сильнее. Сегодня мой выбор — это свет, верные друзья, предстоящие гонки и охапка белых роз от Макса.

Глава 11

— Стасовская, резче работай! Что с левой ногой, нужно больше контроля! Демид, бей в полную силу, я хочу, чтобы она была готова к России. Либо ты выкладываешься по полной, либо я заменяю тебя на другого! — голос тренера гремел над залом, не давая ни секунды на передышку.

Внезапная подсечка от Демида — я не успела среагировать. Секунда, падение, жесткий захват. Я почувствовала, как татами наотмашь бьет в спину, вышибая дух, а рука партнера намертво фиксирует корпус. Пришлось сдаться, бешено стуча ладонью по ковру.

— Сука! — выругалась я про себя, до боли сжимая зубы от досады.

Тренер недовольно качнул головой — мой провал был очевиден. Я поднялась, отряхнулась, но внутри всё буквально кипело. Не могла понять, в чем причина: я ведь прекрасно концентрировалась на партнере, чувствовала каждое его движение и предугадывала удары — но чего-то катастрофически не хватало. Словно какой-то важный пазл никак не желал складываться в единую картинку.

Мы провели еще несколько спаррингов. Один я снова проиграла — Демид поймал меня на ошибке, которую я сама в упор не замечала. Зато в других уверенно вынесла Дениса в первом же раунде: удары ложились четко, движения были выверенными, а реакция — молниеносной. Но осадок от того первого поражения никуда не делся — он жег изнутри, как злая крапива.

Тело горело, мышцы гудели от дикого напряжения, и я понимала, что скоро меня накроет дикая усталость. Руки начало мелко трясти — это адреналин выходил из системы, оставляя после себя пустоту. Я сделала жадный глоток воды из бутылки, а остальное вылила прямо на голову — ледяная вода ударила по вискам, немного приводя в чувства. Ден ободряюще хлопнул меня по плечу:

— Не парься, Варь, просто день такой выдался. Завтра точно будет лучше, увидишь.

Его поддержка немного согрела, хотя я прекрасно знала, что он и сам не до конца в это верит.

Я отправилась в душ, с наслаждением смывая следы пота и злости. Теплая вода струилась по спине, постепенно расслабляя забитые мышцы. Сегодня за мной должен был заехать Макс: он проводил мастер-класс для детей и попросил меня не брать мотоцикл, чтобы мы могли спокойно прогуляться по набережной после моей тренировки.

Я натянула джинсы-скинни, облегающие ноги как вторая кожа, простую майку, а поверх накинула светлую льняную рубашку, завязав её небрежным узлом на талии. Глянула в зеркало: волосы еще влажные, на щеках горит яркий румянец после боя. Неплохо, вполне себе неплохо.

— Я просто труп, — пожаловалась я Максу, едва завидев его, и тут же уткнулась лбом в его плечо. Он стоял совсем рядом, терпеливо дожидаясь, пока я соберу вещи.

От него приятно пахло мятой — этот запах действовал на меня как лучшее успокоительное, обволакивая, словно мягкое одеяло. Я наконец затихла в его объятиях под тихую музыку, которая едва доносилась из колонок в пустеющей раздевалке.

— Голодная? — спросил он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. — Хотел взять что-то с собой, но вовремя вспомнил про твой режим. Решил, что лучше зайти в ресторан и заказать лосося со спаржей.

— О да, ты определенно знаешь, чем меня подкупить, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

— Я бы с радостью перешел и к другим «блюдам», — он сделал многозначительную паузу, — но пока не получил твоего одобрения.

Его легкое покашливание выдало смущение, и до меня не сразу дошел подтекст его слов.

— Сегодня я точно воздержусь от «других» предложений, — ответила я с усмешкой, но без тени резкости в голосе.

Он медленно провел носом по моей щеке, а затем прикоснулся губами к моим в нежном поцелуе. В нем не было того обжигающего огня, который всегда сопровождал Гордея — там вечно кипели страсть, злость и боль. Здесь же было только тепло, забота и мягкое обещание, а не требование. После него не оставалось горечи или обиды — только сладкое послевкусие, будто я попробовала самый изысканный десерт в жизни.

После плотного ужина мы долго гуляли по набережной. Вечер выдался замечательным: воздух был свежим, но не холодным, наполненным запахом цветов, высаженных вдоль набережной. Повсюду мелькали влюбленные парочки: кто-то держался за руки, кто-то громко смеялся, а кто-то просто молча шел в ногу, наслаждаясь близостью. И мы ничем от них не отличались — я шла рядом с Максом, чувствовала его руку на своей талии и впервые за долгое время ощущала себя… по-настоящему счастливой.

— Надеюсь, ты не забыла, что завтра мы едем на трассу? — Макс глянул на меня и в его глазах заплясали знакомые искорки.

— Разве я могу такое забыть? Мой мужчина ведь обещал посвятить победу мне. А я в таких вопросах ужасная собственница, — я шутливо подмигнула ему.

— Вот оно как? — он подхватил меня за талию и начал кружить в импровизированном танце. Я еще никогда так не смеялась — громко, искренне, запрокидывая голову назад и ловя губами прохладный ветер.

В ту минуту я четко осознала: даже если наша история когда-нибудь закончится, я не стану ни о чем жалеть. Он — редкое исключение из всех правил. Тот человек, который не пытается меня сломать или перекроить под свои стандарты. Я буду дорожить каждым мгновением, каждой секундой, проведенной рядом с ним.

...

Сегодняшний день начался не только с предвкушения заезда, но и с обязательных спаррингов, которые в университете по традиции поставили первыми парами. Раньше я обожала эти часы в спортзале — здесь я чувствовала себя на своем месте, среди своих. Но сейчас мне было не по себе. Помимо моих друзей и Макса, на татами собрались студенты с разных курсов и среди них — Волков.

В коридорах я всегда старалась избегать его: обходила стороной, опускала глаза, просто вычеркивала из реальности. Увидеть его сейчас прямо перед собой было физически неприятно — словно кто‑то грубо сковырнул корку со старой раны, которую я так долго пыталась залечить.

— Привет, — его голос заставил меня замереть. Горло перехватило. Зачем он заговорил? Что ему нужно теперь, после всех этих дней молчания?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты теперь меня в упор не видишь? — в его тоне прорезался вызов, а следом — какая‑то странная, почти детская обида.

— Почему же? Просто не хочу тратить время на того, кто этого не стоит. По-моему, всё логично, — я старалась говорить ровно, не выдавая дрожи. Сердце колотилось в ребра, как бешеное, но я из последних сил держала лицо.

— О, твой новый защитник на горизонте. Видимо, решил, что я для тебя опасен, — Гордей кивнул куда-то мне за плечо, где уже показался Макс.

— А разве это не так? — отрезала я.

Он скривился, будто я ударила его наотмашь. На мгновение в его глазах что-то мелькнуло — боль? сожаление? — но он моментально взял себя в руки.

— Я не хотел… точнее, не так. Я хотел… Черт. Слушай, мы можем нормально обсудить то, что случилось на озере? Я бы хотел извиниться. Понимаешь, я не могу выкинуть ту ночь из головы. Правда старался, но твои глаза… они мне снятся каждую ночь. Может, если мы просто поговорим, ты оставишь меня в покое хотя бы во сне?

Я не нашла, что ответить. Резко развернулась и буквально сбежала. Сбежала от его слов, от его запоздалой вины и воспоминаний, которые он так бесцеремонно вытащил на свет. Они рвались наружу, как вода из сорванного крана и я была совершенно не готова с ними сталкиваться.

И тут же врезалась в Макса. Желваки на его лице ходили ходуном, он явно пытался сдержаться: кулаки сжаты до белизны в костяшках, дыхание тяжелое и частое.

— Что он от тебя хотел? — голос Макса звучал глухо, но в нем отчетливо чувствовалась злость.

Я просто приподнялась на носочки и поцеловала его — долго, глубоко, вкладывая в этот жест всё, что сейчас не получалось выразить словами. Отступив на шаг, я прямо посмотрела ему в глаза:

— Ерунда, не заслуживающая внимания. Точно не сейчас.

— Так, четвертый курс, в строй! — прогремел голос тренера. — Сегодня выбираете партнеров для спарринга самостоятельно. Приступайте.

Пока все распределялись, я заметила странное: несколько парней явно хотели вызвать меня, но тут же передумывали. Они переглядывались, отводили глаза, будто наткнулись на невидимую стену или увидели что‑то пугающее за моей спиной. Я никак не могла понять причину, пока очередь не дошла до Волкова.

— Я выбираю Стасовскую! — его голос прозвучал хлестко и уверенно, не оставляя места для возражений.

— Вы разве уже не стояли в связке? — наш командир нахмурился. Он не любил частые поединки между одними и теми же противниками, считая, что это тормозит технику.

— Она просила реванш, — Гордей нагло соврал, глядя мне прямо в лицо. В его глазах так и читался вызов. — Посчитал правильным дать ей шанс отыграться и выпустить пар после прошлого проигрыша.

— Варвара, даже не думал, что ваше чемпионское эго так легко задеть, — командир усмехнулся.

Я промолчала, лишь смерила его тяжелым взглядом. Внутри всё заледенело от решимости: сегодня Гордей запомнит этот бой надолго. Я преподам ему урок, который он не забудет.

Тренер скомандовал: «В стойку!», и зал мгновенно затих. Напряжение повисло в воздухе, густое и осязаемое, как перед настоящей грозой. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и встретила взгляд Гордея.

Сейчас начнется.

Глава 12

Мы вели яростную борьбу в стойке — два стиля, сшибающиеся в тесном пространстве ковра. Чем больше я пыталась поймать Волкова на ошибке, используя базу самбо, тем яснее проступала его школа: дзюдоист. Движения плавные, выверенные, заточенные на то, чтобы направить мою же силу против меня. Мы были как два зеркала — он читал мои намерения на взлете, предугадывал каждый выпад и моментально переходил в контратаку.

Я била ногами, подключая локти — жестко, хлестко, не жалея сил. Если бы этот поединок судили по правилам, за такую работу в стойке баллы бы не начисляли. Но сейчас я работала на износ, на его полную капитуляцию. Мне хотелось растоптать его самолюбие, стереть эту вечную самоуверенность с его лица. Я жаждала, чтобы он прочувствовал хотя бы каплю той боли, что выжигала меня изнутри.

Резкий проход, подсечка — и мы рухнули на татами. В партере борьба стала грязнее: хватки впивались в кожу, движения стали рваными, дыхание сбилось в хрип. Но спустя минуту я почуяла неладное. Появилось ощущение, что он мне поддается — не в технике, а в самом напоре, в силе. И это взбесило меня сильнее любого удара. Мне не нужна была подачка. Я не хотела забирать победу даром — это было нечестно, не по-спортивному и совсем не по-моему.

— Борись! — прорычала я сквозь зубы так, что челюсти свело. — Борись, черт тебя дери!

Я пошла на «рычаг локтя». Захват вышел плотным, я кожей чувствовала, как натянулись его сухожилия под моими пальцами. Еще секунда — и сустав хрустнет, он будет вынужден сдаться. Но в последнее мгновение Гордей каким-то чудом выскользнул из захвата, буквально в миллиметре от перелома. Резко, неуловимо, как змея. Он вскочил на ноги, тяжело и рвано дыша, но в его глазах всё еще горел невыносимый вызов.

В стойке он был по-настоящему силен как дзюдоист — мастерски гасил мой импульс, пытался бросить через бедро, используя мой же напор против меня. Но я не давала ему зафиксироваться. Рвала дистанцию, уходила от захватов и снова навязывала свой бешеный ритм.

— Две минуты! — выкрик судьи хлестнул по ушам, окончательно вырывая меня из реальности.

Нога, колено, локоть — я обрушила на Гордея град ударов. Он пытался блокировать, закрываться, но моя ярость была настолько сильной, что он начал проседать и пятиться под этим натиском. Я видела, как он выдыхается: дыхание стало рваным, движения — тяжелыми, а в глазах на секунду мелькнула усталость. Поймав момент, я провела чистый бросок — резкий, выверенный годами тренировок и мы снова рухнули на татами.

Он еще сопротивлялся, пытался вывернуться и найти точку опоры, но я кожей чувствовала: во второй раз он не уйдет, сил на рывок у него просто не осталось. Я намертво вцепилась в его руку, блокируя корпус ногами и начала давить на локтевой сустав. Из-за бешеного выброса адреналина мир вокруг перестал существовать — остался только гул в ушах, хриплое дыхание и стук собственного сердца, отдающийся в висках.

— Стасовская, твою мать! — этот крик пробился сквозь шум в голове.

Кто-то заорал, последовал резкий хлопок по мату — сигнал сдачи, моя победа! Я перевела взгляд на лицо Волкова и похолодела: он был бледный, глаза расширены, а губы плотно сжаты, на лбу выступила крупная испарина. У него был болевой шок. Чьи-то руки потянули меня вверх, я поднялась, пошатываясь, и увидела, что зал замер в оцепенении. Тренер стоял, насупившись, ребята застыли с открытыми ртами, даже судья выглядел совершенно ошарашенным.

Осознание ударило под дых: я серьезно травмировала Гордея. И это на обычной тренировке! Моя месть обернулась катастрофой. То, что должно было стать актом справедливости, превратилось в реальную угрозу его здоровью.

Пока медик суетился вокруг Волкова — прощупывал сустав, заставлял двигать пальцами и закидывал вопросами, — я неподвижно стояла в стороне. Пот градом стекал по его лицу, он что-то тихо объяснял врачу, но в какой-то момент его взгляд пересекся с моим. В нем не было ни капли злости — только бесконечная усталость и кажется, горькое понимание. Я одними губами выдохнула «прости» и пулей вылетела из зала в сторону раздевалок.

Я шла, не думая ни о чём, когда за спиной раздались тяжелые шаги. Было ясно: ребята догоняют.

— Варя, что это вообще было?! — Тёма бесцеремонно схватил меня за плечо и развернул к себе.

Парни смотрели на меня с нескрываемым осуждением. Я открывала рот, но слова застревали в горле. Я и сама себя проклинала — вина неподъемным грузом легла на грудь. Тот сустав, который я выкрутила, — слабое место любого бойца. Если связки не срастутся правильно, хроника и потеря подвижности обеспечены ему на всю жизнь.

— Я… я не хотела, — выдавила я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Всё пошло не так…

— Не так? — Давид хмуро сдвинул брови. — Ты ему руку едва не оторвала!

Я развернулась и ушла, не оборачиваясь. Сил спорить не было. В раздевалке я рухнула на лавку и просто закрыла лицо ладонями. В голове творился полный хаос: страх, отчаяние и злость на саму себя накатывали волнами.

Макс появился неожиданно. Он мягко положил руку мне на плечо и тихо, без лишних вопросов, произнес:

— Поехали, я тебя подвезу. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы садиться за руль байка.

Ребята же передали, что доставят мой мотоцикл к дому позже.

— На сегодня отбой по гонкам? — Макс заглянул мне в глаза и в его взгляде я увидела грусть. Он был совершенно ни при чем и я меньше всего хотела, чтобы и он во мне разочаровался.

— Нет, всё в силе, — ответила я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Мне просто нужно собраться. Даже не вздумай так на меня смотреть. Ты должен прийти к финишу первым, а я буду рядом.

Он натянул дежурную улыбку, которая так и не коснулась его глаз.

— Я хочу знать правду, Варя. Что на самом деле происходит между тобой и Волковым? — спросил он, когда завёл мотор.

— Мы поговорим. Обязательно. Но не сегодня, — взмолилась я. — Пожалуйста, не сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Само собой, — коротко кивнул он.

Макс притянул меня к себе и поцеловал — бережно, почти невесомо, будто я была из хрупкого стекла. Я только начала приходить в себя, как резкий стук в окно разрушил момент.

— Это папа, — выдохнула я. — Мне пора.

Стекло опустилось и Макс вежливо протянул руку моему отцу:

— Здравия желаю, товарищ генерал!

— И тебе не хворать. Варь, пошли в дом. Есть разговор, — отец посмотрел на меня так, что внутри всё похолодело.

Я шла следом за ним, уже понимая: ему всё доложили в деталях. Мы сели на кухне. Отец явно накручивал себя — стук ручки по столу выдавал его нервозность, а гора документов говорила о том, что он весь день просидел дома, ожидая меня.

— И как ты собираешься это объяснять? — голос отца прозвучал намного жестче, чем обычно.

— Я сильно перенервничала из-за будущих соревнований, — я путалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Решила, что спарринг с Волковым поможет мне встряхнуться и отработать технику, но… видимо, просто не рассчитала свои силы.

— Я тебе не тренер, Варвара, так что мне на уши лапшу можешь не вешать, — он резко оборвал меня на полуслове. — Я же сразу тебе сказал: если он тебя обидел, я решу этот вопрос сам! Ты меня не послушала. И вот итог: ты сейчас в таком положении, что Петрович всерьез хочет снять тебя с чемпионата за неспортивное поведение!

— Но всё же было по правилам! На татами, при судье и свидетелях, никакой уличной драки! Это просто нечестно!

— Нечестно — это когда ты врешь родному отцу, — он оперся руками о стол. — Я хочу поговорить с Гордеем лично.

— Нет! — я вскинула голову, глядя ему прямо в глаза. — Мы уже всё решили, между нами мир и я очень прошу тебя — не лезь в это!

— Вот как ты заговорила? Ну тогда я умываю руки, — он резко поднялся со стула, не скрывая своей злости.

Мы еще никогда так сильно не ругались. Входная дверь хлопнула, заставив меня вздрогнуть. Я осталась одна на пустой кухне, чувствуя, как внутри всё скручивается от невыносимой боли. В голову пришли навязчивые мысли о переводе в другое училище — иначе к выпуску либо он меня окончательно доконает, либо я его закопаю где-нибудь на заднем дворе. Моя жизнь превратилась в бесконечный сериал с его участием и я совершенно не представляла, как вырваться из этого круга.

Глава 13

В девять вечера подъехал Макс и я на секунду замерла, не в силах отвести взгляд. Выглядел он чертовски хорошо: черная футболка в обтяжку подчеркивала рельеф мышц, джинсы сидели как влитые, а кожаная косуха была небрежно накинута на плечи. Настоящий постерный образ — уверенный, дерзкий, притягивающий. Я невольно поймала себя на мысли: и чем я только заслужила такое внимание?

Понятно, что отбоя от девчонок у него никогда не было. Красавчик, своя квартира, машина — как говорит мой отец, «завидный жених». Но сейчас он был здесь, со мной.

Я потянулась к его руке и переплела наши пальцы. То, как свободной рукой он держал руль — расслабленно, но с полным контролем над мощной машиной, — выглядело невероятно сексуально. Профи за рулем — это всегда другой уровень привлекательности. Внизу живота сладко потянуло, по телу прокатилась волна жара. Впервые я так отчетливо, в деталях, представила нас в одной постели: его тяжелые ладони на моей талии, горячее дыхание на шее и этот взгляд, в котором плавится желание.

Я невольно улыбнулась своим мыслям. Макс, заметив это, поднес мою ладонь к губам и нежно поцеловал пальцы, будто действительно умел читать между строк.

— Ничто не радует меня так, как твоя улыбка, — негромко произнес он.

Смутившись, я отвела глаза, едва удержавшись от двусмысленного комментария в духе: «А если я буду так же улыбаться в постели?». Вместо этого я просто сжала его ладонь чуть сильнее.

Через полчаса мы уже въезжали на территорию трассы. Я ошарашенно огляделась по сторонам, а затем уставилась на Макса, не веря своим глазам.

— Охренеть! — только и вырвалось у меня.

Он ухмыльнулся с таким видом, будто без слов говорил: «Да, это всё я». В его глазах светилась почти отцовская гордость за свое детище. По периметру тянулся серьезный железный забор, основательный и надежный. Въезд через автоматические ворота, которые открывались только по спецкартам. Машину Макса здесь явно знали в лицо — охранник просто приветственно вскинул руку, даже не заикнувшись о пропуске.

Справа от въезда тянулась парковка для обычных зрителей — оттуда им приходилось топать пешком. Мы же, как участники, проехали прямиком к стартовой линии, где уже выстроилось около двадцати машин. Все тачки были заряжены по полной: турбины, спойлеры, низкопрофильная резина и кастомные обвесы. Рев моторов висел в воздухе густым, осязаемым облаком — мощная, вибрирующая волна, от которой всё внутри отзывалось глухим эхом.

Территория казалась бесконечной, будто мы выкатились на взлетную полосу военного аэродрома. Вдоль всей трассы жарили мощные светодиодные прожекторы, заливая асфальт холодным белым светом. Четкая разметка — идеальные белые линии, стрелки и зоны торможения — выглядела безупречно. Здесь предусмотрели всё: зоны для пит-стопа, защитные барьеры из плотных рядов шин в опасных поворотах и страховочные сетки на столбах. Было видно, что в это место вбухали не только огромные деньги, но и душу, выверив каждую мелочь.

— Я так понимаю, «Формула-1» переехала в Россию? — я решила отшутиться, чтобы не выглядеть полной дурой от щенячьего восторга, хотя впечатлена была до глубины души.

— Пока я только жду звонка с выгодным предложением от Стефано Доменикали, — с абсолютно серьезным лицом ответил Макс, но в его глазах вовсю плясало веселье.

Тут я не сдержалась и заржала в голос, даже пару раз невольно хрюкнув от смеха:

— А-ха-ха! Слушай, никогда бы не подумала, что парень, который в шестнадцать лет удирал от меня с криками «Спасите, меня сейчас кастрируют!», замахнется на пост босса «Формулы-1». Ой, не могу! А-ха-ха-ха!

— Так, малая, давай без этих позорных мемуаров, — Макс заметно покраснел, смущенно отводя взгляд. — Вон Тоха идет. Совсем не хочу потом до пенсии выслушивать его подколы о том, как я бегал огородами от девчонки.

Я посмотрела на приближающегося парня. Высокий, плечи косой саженью, темные волосы художественно растрепаны ветром. На нем была расстегнутая почти до груди джинсовка и черные джинсы. Настоящий хозяин этого праздника жизни.

— Ого, какой персонаж, — невольно вырвалось у меня. — Грех не оценить такую фактуру.

— Ты еще присвистни ему вслед. Мне уже начинать ревновать?

— Нет, конечно. Такого красавца я точно не потяну — не готова вступать в рукопашную с каждой из этих дам, — я выразительно кивнула на стайку девиц, которые семенили следом за Антоном. Те наперебой хихикали, поправляли прически и бросали на него призывные взгляды — типичный фан-клуб в действии.

— Здорово, Макс! — Антон подошел вплотную и протянул руку. Парни обменялись крепким рукопожатием, по-дружески похлопав друг друга по плечам.

Я не удержалась и окинула незнакомца взглядом с ног до головы. Татуировки плотно покрывали его торс — он уже успел скинуть куртку, явно выставляя напоказ хорошо проработанный пресс. Слишком отвязный, дерзкий и кажется, абсолютно неуправляемый — вот как я бы его описала. Это вообще не вязалось с образом Макса: спокойным, собранным и расчетливым. Они были настолько разными, что их дружба казалась чем-то невероятным — настоящий союз льда и пламени.

— Ну, я жду, когда ты наконец представишь мне эту рыжую красавицу, — Антон бесцеремонно перехватил мою ладонь. Глядя мне прямо в глаза, он медленно и демонстративно поцеловал ее, не скрывая наглой усмешки.

— Кхм! — я едва не подавилась воздухом, чувствуя, как щеки предательски заливает краской. Хотелось провалиться сквозь землю от такой наглости.

— Так, чувак, руки убрал! Знаем мы твои замашки — потом замучаюсь её у тебя отбивать, — Макс притворно нахмурился.

Пока они ржали над моим замешательством, я постаралась вернуть себе самообладание и официально представилась:

— Варвара Александровна Стасовская. Приятно познакомиться.

Челюсть у Антона заметно отвисла. Он затравленно огляделся по сторонам, будто высматривал засаду, а потом громким шепотом — так, словно я внезапно оглохла — выдал:

— Слышь, ты в курсе вообще, кто её батя? Он меня с прошлого года по инстанциям козлит!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он осклабился так широко, что я не выдержала и прыснула в кулак.

— Если что, Варечка, у меня все доки с собой, честное слово, могу предъявить! — затараторил он, обращаясь уже ко мне, пока Макс демонстративно закатывал глаза к небу.

— Чувак, тормози! Ты её пугаешь, она еще к твоему дебильному юмору не привыкла.

— Да если бы не мой юмор, ты бы до сих пор в ладошку наяривал, — Антон по-хозяйски хлопнул Макса по плечу.

— Господи, избавьте меня от подробностей! — взмолилась я, до конца не понимая, как меня занесло сюда. Эта компания была абсолютно сумасшедшей: шумной, наглой и свободной.

Антон мазнул взглядом по своим часам, который явно стоил как небольшая квартира, — и заговорил уже по делу:

— Я бы еще постоял с вами, но пора выдвигаться к старту. Скоро заезд, а мне еще надо пропесочить пару бойцов. Кстати, о птичках. Кто-то пустил слушок, что у нас на трассе начали толкать запрещенку. Чем быстрее мы вычислим этих утырков, тем меньше проблем будет с ментами. Они сейчас не горят желанием за нас впрягаться, если не уверены, что всё чисто.

Макс помрачнел на глазах.

— Я думал, у нас кристальная репутация, — бросил он глухо.

— Уже пару месяцев кто-то планомерно пытается отжать наш кусок пирога. У меня есть пара догадок, чьих это рук дело, но пока не буду уверен на сотку — заляжем на дно.

— Держи меня в курсе. В крайнем случае придется подключать отцов.

Антон поморщился и я кожей почувствовала, что за его наглой бравадой скрывается дикий груз ответственности. Этот парень тащил на себе гораздо больше, чем хотел показать.

Перед самым стартом Макс превратился в идеально отлаженный механизм. Он проверял шины и тормоза — движения четкие, экономные, никакой суеты. Я старалась не путаться под ногами, просто наблюдая со стороны. В какой-то момент мой взгляд скользнул по толпе зрителей и наткнулся на... Волкова. Он смотрел прямо на меня, не отрываясь. «Только не говори, что ты и здесь решил устроить шоу», — пронеслось в голове. Я резко тряхнула головой, отгоняя наваждение и нырнула в салон машины.

Макс залез следом и я тут же впилась в его губы поцелуем — жадным, до боли страстным. Ему пришлось приложить усилие, чтобы отстраниться.

— Детка, мне нужна концентрация! — хрипло рассмеялся он, пытаясь восстановить дыхание. — Я не смогу выиграть гонку со стояком.

— Тогда пари: если приходишь первым — я сегодня вся твоя, — я медленно, призывно облизнула губы, глядя ему в глаза.

Макс замер. Я видела, как дернулся его кадык, а в зрачках вспыхнул опасный огонь.

— Погнали! — выдохнул он.

Двигатель взревел, машина мелко задрожала от мощи, готовая в любую секунду сорваться с места.

Глава 14

Трасса изобиловала опасными поворотами — резкими, коварными, будто специально созданными, чтобы испытать на прочность и машину, и нервы. Если бы не ремень безопасности, я бы давно уже вылетела в лобовое стекло. Макс вел как настоящий профи: он уверенно держался в лидерах, балансируя между первым и третьим местом. Казалось, он давал парням почувствовать вкус победы — позволял приблизиться, почти обогнать, — а потом резко их «гасил», вырываясь вперед с такой легкостью, будто это не гонка, а обычная прогулка.

Я мельком глянула в зеркало заднего вида и заметила странно виляющую машину. Сначала подумала, что это какой-то тактический прием — кто‑то пытается запутать соперников и сбить их с толку. Но, обернувшись, я попыталась рассмотреть ее получше — и внутри всё похолодело. Белую «Ауди» явно заносило, её кидало из стороны в сторону, но она, не сбавляя скорости, продолжала преследовать нас, будто одержимая.

— Макс! — мой крик просто утонул в реве моторов и гуле, который заполнял всё пространство вокруг.

Я не могла оторвать взгляда от преследующей нас машины. Из‑под её капота уже валил дым — черный, густой, пугающий. Паника накрыла с головой, сжала горло и перекрыла дыхание. В каком-то безумном порыве я вцепилась в руль и резко вывернула его вправо — машина вильнула, она словно сопротивлялась, пытаясь уйти в неуправляемый занос.

— Какого черта?! — взревел Макс, его голос едва прорвался сквозь шум.

Он из последних сил пытался удержать машину на трассе, чтобы не врезаться в ограждение, — руки на руле, мышцы напряжены до предела, взгляд максимально сосредоточен. Резкое торможение, визг резины, и тут же последовал мощный удар в заднюю часть. Меня с силой отбросило вперед, я ударилась головой о панель — резкая, ослепляющая вспышка боли — и наступила полная темнота.

Время замерло. Или это я выпала из реальности? Когда я наконец открыла глаза, мы всё еще были в искорёженной машине. Вокруг скрипел деформированный металл, в салон тянуло едким запахом горелой резины и чем-то приторно-металлическим — кажется, кровью. Макс был в отключке. Мои пальцы дрожали, когда я нащупала пульс на его шее. Есть! Бешеный ритм, ударов сто двадцать в минуту, но он живой. Хотя при черепно-мозговой всё может измениться в любую секунду — один неверный вдох, одно лишнее движение, и…

Я буквально выползла из салона на четвереньках. Голова шла кругом, перед глазами плыли темные пятна, а во рту стоял противный солоноватый привкус. Я мазнула взглядом по топливному баку: вроде цел, но это ни черта не гарантировало. Любая искра — и всё взлетит на воздух. Кое-как поднявшись, я рванула водительскую дверь и отстегнула Максима. Он был тяжелым, пугающе неподвижным, будто всё его тело превратилось в свинец. Я тащила его волоком прочь от машины, метр за метром, чувствуя, как мышцы горят от запредельного напряжения.

Свалив Макса на траву, я убедилась, что он дышит, хотя лицо его оставалось мертвенно-бледным. В сотне метров от нас дымилась та самая белая «Ауди». Я не могла просто оставить там человека. Попыталась бежать, но ноги были ватными, а каждый шаг отдавался в висках невыносимой болью. Не давая себе ни секунды на передышку, я рванула на себя дверь «Ауди» — и в то же мгновение получила мощный удар под дых. Воздух с хрипом вырвался из легких, в глазах потемнело.

Согнулась пополам, пытаясь вдохнуть. Я его знала.

— Черт, ну как же так, мелкий! — выругалась я про себя, уже не понимая, кого винить: саму себя за это безрассудство или его, мальчишку, за то, что совсем себя не бережет.

Из последних сил я взвалила его на спину. Если бы не годы на татами, если бы не изнурительная борьба на тренировках, мы бы оба сейчас здесь и остались. Сгорели бы заживо в этом искореженном куске металла. Я успела оттащить его метров на тридцать, когда сзади полыхнуло. Меня буквально накрыло раскаленной ударной волной — взрыв превратился в огромный огненный шар, который сожрал всё вокруг.

И снова темнота. Резкий толчок, полет и провал в пустоту, где не осталось ни боли, ни страха — только глухая, тяжелая тишина.

…

— Пип… пип… пип…

«Какой мерзкий звук», — пронеслось в голове. Неужели отец не мог поставить на будильник что-то поприятнее?

Я попыталась разлепить веки, но свет ударил по глазам — яркий, беспощадный, до рези в зрачках. Что за чертовщина?..

— Дорогая, лежи! Тебе сейчас нельзя двигаться, — это был папа. Его голос обычно успокаивал, но сейчас воспоминания накрыли такой лавиной, что меня мгновенно замутило. Желудок скрутило, к горлу подступила желчь.

— Врача! Сюда быстро! Она пришла в себя! — закричал отец. От этого баса голова взорвалась такой болью, что захотелось завыть, лишь бы всё это прекратилось.

— Не ори, пожалуйста, — прошептала я сквозь подступившие слезы.

— Детка, ты жива! — он подался вперед. — Я чуть с ума не сошел, когда мне позвонили.

Я видела, как отец украдкой смахнул слезу. Никогда не видела его плачущим — даже после смерти мамы он держался, оставаясь опорой для нас обоих. Я из последних сил сжала его ладонь, глядя в родные глаза.

— Жива. Со мной всё будет нормально, — выдохнула я, пытаясь его утешить.

Он кивнул, силясь взять себя в руки, но тревога никуда не ушла.

— Где Макс? — спросила я первым делом.

— В соседнем крыле. Его только что перевели из реанимации в общую, — лицо отца потемнело. — Убить его мало за такие гонки!

— Даже не вздумай его трогать, — я заставила себя смотреть прямо на него. — Это я выкрутила руль.

Отец смотрел на меня непонимающе, его брови тяжело сошлись на переносице.

— За нами шла машина, — начала я объяснять, стараясь говорить четко. — Я увидела дым, поняла, что у него, скорее всего, отказали тормоза. Пришлось резко вильнуть под удар. Удар пришелся в заднюю часть, но это хотя бы остановило его неуправляемую тачку. За рулем был младший брат Волкова.

Мне было страшно спрашивать, что с ним. Я даже не представляла, что сейчас чувствует Гордей. В груди всё болезненно стянуло, будто кто-то затягивал на сердце тугой узел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он… жив?

— Жив, куда он денется, — отец вздохнул. — Его старик поднял такие связи, что оперировали лучшие хирурги города. Ты, считай, вытащила его с того света.

Внутри всё заныло от мысли, что я могла не успеть. Пара секунд промедления — и всё закончилось бы совсем иначе.

— Это хорошо, — прошептала я.

Я закрыла глаза, и меня тут же провалило в глубокий, тяжелый сон. Силы окончательно оставили меня, тело перестало слушаться, а разум просто отключился. Но перед тем как окончательно вырубиться, я снова увидела его лицо — лицо того мальчишки, его широко распахнутые глаза, в которых застыли дикий страх и немая благодарность.

Я проснулась глубокой ночью. Темнота в палате казалась густой, она буквально давила со всех сторон. Я попыталась дотянуться до выключателя ночника, но бок пронзила такая острая боль, что я невольно застонала от бессилия.

И тут совсем рядом послышалось шуршание.

Мои глаза округлились, а тело сковал ужас. Я была в палате не одна. И это определенно был не отец.

— Если пришли меня добивать, учтите: я мастер спорта по самбо. Вам придется очень постараться, — голос прозвучал хрипло, но неожиданно твердо.

В ответ раздалось короткое покашливание, переходящее в тихий, знакомый смех. Следом щелкнул выключатель ночника. Я зажмурилась от резкого света, а когда зрение вернулось, едва не вскрикнула:

— Волков, твою мать! Какого черта ты тут делаешь?!

— Тише ты, не ори, — он предостерегающе поднял руку. — Всех разбудишь и мне придется сигать в окно. А мы на третьем, улавливаешь всю тяжесть ситуации?

Он коротко подмигнул, а я начала исподтишка щипать себя за руку, надеясь проснуться. Гордея здесь быть просто не могло — это казалось бредом, дурным сном или галлюцинацией от лекарств.

— Я смотрю, тебе в аварии мало досталось, раз ты решила себя еще и щипками добить, — строго произнес он. Его взгляд в этот момент подозрительно напоминал отцовский, когда я кругом была виновата и сама об этом знала.

— Зачем ты пришел?

— Ты спасла Кира… — Волков выдержал тяжелую паузу. В этой тишине мне казалось, я слышу, как бешено колотится его сердце и как трудно ему дается каждое слово. — Я увидел его машину на мониторах и сразу понял: беда. Это был не его стиль вождения, мой брат — отличный гонщик, иначе я бы его в жизни не пустил на трассу. Я схватил байк и рванул за вами, но не успел. Видел только тебя… как ты лежала там, рядом с ним.

Он тяжело сглотнул и я заметила, как дрогнул его голос. Гордей был на пределе, на самой грани, но держался из последних сил, вцепившись в остатки самообладания.

— Спасибо, Варь. Ты ведь могла погибнуть там вместе с ним, — выдохнул он.

— Но я здесь, — я заставила себя улыбнуться, видя, как его ломает. Я лучше многих понимала, что значит стоять у края и чувствовать эту высасывающую пустоту внутри, этот ледяной холод потери.

— Гордей, если тебе станет хоть каплю легче… ты не виноват. Твой брат — уже взрослый, он сам принимает решения. Не взваливай на себя то, что ты не мог проконтролировать.

Он нервно взъерошил волосы, пальцы запутались в темных прядях, а я замерла, не сводя с него глаз. В этот миг всё казалось каким-то… неправильным и одновременно единственно верным. Будто той жуткой ночи на озере никогда не существовало — словно её вымело из памяти резким ветром или смыло волной. Мы просто сидели в полумраке: уже не враги, но еще и не друзья. Что-то среднее, зыбкое, неуловимое. Ночь умело прятала наши старые шрамы и недосказанности, делая их мелкими и несущественными.

— Можно я приду к тебе завтра? — он посмотрел на меня так, что слова отказа просто застряли в горле.

В его взгляде мешались дикая усталость, тревога и какая-то пугающая уязвимость. Я видела его насквозь: брат только что прошел по краю и Гордей, как старший, буквально задыхался под грузом ответственности. Это читалось в каждой черточке его лица, в каменно-напряженных плечах и в том, как едва заметно дрожали его ресницы.

— Приходи, — ответила я тише, чем планировала. — Только давай в следующий раз через дверь, ладно? И лучше не при свете дня — отец сейчас на взводе, если увидит тебя у моей палаты, разнесет всё здание. Лучше не проверять его терпение.

— Заметано, — кивнул он и на его губах наконец проступило подобие улыбки. — Это вот, держи. Тебе, — он протянул мне увесистый пакет с апельсинами.

— Как банально, Волков, — я не сдержала усмешки, но в ней уже не было прежней злости. — И, кстати, имей в виду: у меня аллергия на цитрусовые. Если ты, конечно, не задумал меня так изощренно прикончить, — я подмигнула ему, сама поражаясь тому, как легко это вылетело.

— Не-а, — он качнул головой. — Но если ты всё еще хочешь прикончить меня, то запоминай: у меня аллергия на орехи.

Мы рассмеялись — сначала осторожно, будто проверяя почву, а потом всё громче. Смех звучал чертовски непривычно для нас двоих — легко, без вечного напряжения и этой бесконечной игры в «кто кого».

Глава 15

Дни в больничных стенах пролетают на удивление быстро — время здесь будто сходит с ума и живет по своему собственному графику. По утрам, еще до начала рабочего дня, ко мне заходит отец. Он садится на край кровати, крепко сжимает мою руку и дотошно выспрашивает о самочувствии. Но служба не дает ему расслабиться: он вечно на иголках, постоянно на связи и через час уже убегает, подгоняемый бесконечными звонками.

Парни заваливаются сразу после пар — Тоха с Давидом влетают шумным ураганом, пересказывая все сплетни академии со смачными подробностями. Они притаскивают горы «запрещенки»: бургеры, фри и шоколад, потому что местная каша — то еще испытание для психики. За две недели я скинула три килограмма. Если так пойдет и дальше, можно будет смело метить в модели, хотя сомневаюсь, что это предел моих мечтаний.

С Максом мы пока в разлуке: у него треснуло ребро, так что врачи прописали строгий постельный режим. Его отец решил, что дома восстанавливаться будет спокойнее и перевез сына подальше от больничной суеты. Мы на связи круглые сутки — его сообщения прилетают каждые полчаса, а то и чаще. Эти дурацкие стикеры с грустными котами и подписью «Смотри, как я скучаю» заставляют меня глупо улыбаться в экран. Я пообещала, что как только меня выпишут, мы устроим в выходные дикий киномарафон: завалимся под плед с пиццей и будем смотреть всё подряд, пока не отрубимся.

— Спокойной ночи, Максюш! И чтобы без шалостей там, — набрала я максимально строгим тоном, едва сдерживая смех.

— А как я без тебя-то? — тут же прилетел ответ с тяжелым вздохом. — Считаю часы до встречи, эти дни — чистая пытка. Целую!

Наш разговор с Максом прервался и только сейчас до меня дошло, что я в палате не одна. Гордей неловко откашлялся, явно чувствуя себя лишним и я резко вскинула голову.

— Привет, Варь, — буркнул он, подходя к тумбочке.

Он выудил из вазы завядший веник, который притащил пару дней назад, и бесцеремонно воткнул туда свежий букет полевых ромашек. Этот жест ну никак не клеился с тем Волковым, которого я знала. Смутившись, я уткнулась в телефон, делая вид, что очень занята перепиской, но всё равно продолжала коситься на него.

В последнее время он взял за привычку заходить каждый день — обычно после девяти вечера, как мы и договаривались. Но однажды удача нам изменила: отец вернулся со службы поздно и застукал его прямо в дверях. Гордей замер на пороге как пойманный на месте преступления воришка, а папа просто хмуро кивнул, смерил его тяжелым взглядом и прошел мимо. Какое счастье, что он не стал устраивать разбор полетов прямо на месте!

Наше общение на удивление клеилось. Темы находились сами собой, а разговоры текли легко, без того вечного напряжения, что было раньше. Выяснилось, что в детстве нас гонял один и тот же тренер — суровый старик, который выжимал из нас все соки. Гордей теперь вовсю умничает, заявляя, что именно поэтому читает мои приемы на раз-два. Я только смеюсь над его раздутым эго — этот парень просто неисправим. Каждый вечер мы балансировали на тонкой грани между старыми обидами и этим странным перемирием, будто осторожно прощупывали почву: можно ли нам вообще друг другу доверять?

На третий день Гордей внезапно решил устроить чтение вслух. И какую же книгу он откопал? «Пятьдесят оттенков серого» — в его исполнении это было нечто за гранью. Я давно так не хохотала, слушая про мистера Грея и его специфические методы воспитания. Когда я выдавила сквозь смех вопрос, где он это взял, Гордей честно признался, что просто загуглил «топ книг для девушек». Разумеется, дойдя до описания Красной комнаты, он захлопнул роман.

— Такой дикой кринжатины я в жизни не читал, — отрезал он, отшвыривая книгу на подоконник. — Всё, в следующий раз притащу «Гарри Поттера», чесслово.

— Кстати, я тут роллы прихватил, — добавил он с усмешкой, выуживая из пакета контейнер. — Видел, что сегодня в меню рыбная запеканка, и понял: тебя надо срочно спасать.

Он пригладил волосы и развалился в кресле напротив, скрестив руки на груди.

— О боги, это твое лучшее решение за неделю, — я с предвкушением открыла коробку. — Как там Кир?

— Уже делает попытки к бегству, — Гордей хмыкнул. — Но я пообещал забрать его на выходных. Отец как раз свалил в командировку, так что сможем спокойно вернуться домой.

При упоминании отца он заметно помрачнел — по лицу пробежала тень и он отвел взгляд в окно. За эти две недели я по крупицам узнала, что творится в их семье. Оказалось, их мать умерла, когда Кир только родился и все заботы о мелком легли на плечи Гордея. Отец… ну, он просто давал деньги. Отношения у них были паршивые, натянутые до предела, порой доходило и до рукоприкладства. Я не стала лезть и расспрашивать подробнее, чтобы лишний раз не бередить его старые раны.

— Тебя ведь завтра выписывают? — спросил он, резко меняя тему.

Я молча кивнула, усиленно сражаясь с огромным куском ролла.

— Могу заехать за тобой. Довезу с комфортом, — предложил Гордей. — Твой отец наверняка будет по уши в делах в это время.

Я смотрела на него и не понимала: к чему вдруг столько благородства? Лимит его признательности явно был исчерпан, мы не были друзьями, чтобы он так за меня впрягался.

— Не думаю, что это хорошая идея, — ответила я, прожевав. — Ты больше не обязан со мной возиться. И так знатно развлек меня тут за эти две недели. Как там было в той книжке, что мы бросили? «Добби свободен».

Я выдавила из себя подобие улыбки, хотя на душе заскребли кошки. Я понимала, что буду скучать по этим вечерам, когда мы просто болтали и ржали, забывая про весь остальной мир.

— А что мешает нам сменить статус «пациент — посетитель» на обычную дружбу? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

В ответ я лишь горько усмехнулась и покачала головой.

— В данном случае «больной» здесь только ты, раз всерьез думаешь, что у нас выйдет дружба, — отрезала я. — С друзьями я не сплю. А ты, насколько я помню, мною просто воспользовался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Злость снова полоснула по нутру — горячая, жгучая, слишком знакомая. Кажется, я никогда не смогу выдернуть эту ситуацию из себя. Она засела внутри глубокой занозой и мешала дышать каждый раз, когда я вспоминала ту ночь.

Гордей подскочил с места и заходил по палате, как запертый в клетке хищник. Он то сжимал, то разжимал кулаки, не находя себе места.

— Ты реально никогда меня не простишь? — голос его прозвучал глухо, почти безнадежно.

— Дело даже не в тебе, — я тяжело сглотнула. — Я в первую очередь виню себя. А ты… ты просто живое напоминание о том, что я натворила.

— Думаю, нам обоим надо выдохнуть и взять паузу, — он сделал шаг назад, дистанцируясь. — Не руби с плеча. Мне правда было чертовски хорошо с тобой эти две недели. Я сто лет ни с кем так по душам не болтал.

Он тут же отвел взгляд, не в силах больше смотреть мне в глаза.

— Завтра я тебя заберу, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Возьму тачку отца. Это не обсуждается.

Гордей стремительно вышел и дверь за ним громко хлопнула. Что-то внутри меня в этот момент надломилось. Кажется, под натиском этого парня мое сердце начало понемногу оттаивать. Настоящей дружбы у нас, может и не выйдет, но приятельские отношения — это уже не кажется бредом. И, честно говоря, я этого хочу.

Глава 16

Как и обещал, на следующий день Волков материализовался у входа в больницу. Выглядело это до абсурда комично: он стоит с букетом белых роз — весь такой элегантный и торжественный, — а рядом припаркован блестящий на солнце папин «Мерседес». Не хватало только кричащего конверта с младенцем в руках, и была бы точь-в-точь выписка из роддома. Я невольно фыркнула, представив эту картину со стороны. Слава богу, Макс не видел этого цирка, иначе меня ждал бы допрос с пристрастием и бесконечный список неудобных вопросов.

Солнце жарило вовсю, воздух был по-летнему теплым — в такую погоду дико хотелось остаться на улице, а не запираться дома. Тем более что город встал: навигатор неумолимо рисовал бордовые змеи заторов, и машины впереди еле ползли, будто в замедленном кино. Гордей негромко выругался, глядя в экран телефона на безнадежные цифры времени в пути.

В голове мелькнула мысль: тут неподалеку есть уютное кафе с террасой, мягкими креслами и отличным кофе. Можно было бы переждать час пик там, в тени, просто выдохнуть и посидеть в тишине. Я уже почти открыла рот, чтобы предложить это, но в последний момент прикусила язык. Черт его знает, уместно ли это сейчас? Не будет ли это выглядеть так, будто я сама навязываюсь на продолжение банкета?

Я никак не могла отделаться от мысли, что он буквально переступает через себя, общаясь со мной. Когда-то он поселил во мне глухую неуверенность — рядом с ним я всегда чувствовала себя на голову ниже, вечно недостойной его внимания. Даже это внезапное потепление последних дней не могло вытравить старое ощущение: будто я всё та же девчонка, которую он обидел, а теперь просто терпит из вежливости или чувства вины.

Гордей раздраженно барабанил пальцами по рулю — ритмично, нервно, будто вел безмолвный отсчет.

— Похоже, мы тут застряли минимум на час, — пробормотал он, хмуро изучая стоящую впереди пробку.

«Молчи, Варя. Не вздумай навязываться. Чем быстрее окажешься дома, тем всем будет проще. Он явно уже сто раз пожалел, что вызвался тебя везти», — приказывала я сама себе. Я упорно смотрела в окно на бесконечную вереницу машин и усталые лица водителей, но язык предательски сработал быстрее мозга.

— Там за поворотом отличная кофейня, — выпалила я прежде, чем успела себя остановить. Голос прозвучал слишком громко и резко в тесном салоне. — Предлагаю заскочить туда, если ты, конечно, не против.

Мои слова подействовали на него странно. Гордей мгновенно обмяк в кожаном кресле, плечи опустились, и всё то напряжение, что вибрировало в салоне, вдруг испарилось. Он повернулся ко мне, и на губах мелькнуло что-то похожее на улыбку — слабую, почти незаметную, но настоящую. Похоже, я в точку попала с этим предложением.

— Я уж думал, не предложишь, — бросил он буднично, будто мы сто раз так делали.

Я вскинула брови, окончательно запутавшись. С какого перепугу я должна была что-то предлагать? Эта мысль сверлила мозг, пока я пыталась осознать перемену в его настроении.

Гордей кивнул в сторону вывески:

— Возьмем навынос?

— Волков, только не говори, что ты меня стесняешься, — я уставилась на него в упор. Зная, что он не мастер юлить, я ждала прямого ответа.

— Мне просто не по себе, когда вокруг толпа народу, — ровно произнес он. — И с тобой это вообще не связано. Мы же не в «отношениях», чтобы я парился, увидит нас кто-то вместе или нет.

— Ну спасибо, утешил, — я невольно надулась как обиженный ребенок. Его прямолинейность полоснула по самолюбию. — Погоди! — вдруг осенило меня. — А когда мы с Максом встретили тебя с той девицей? В том кафе было не продохнуть, но с ней ты чувствовал себя вполне комфортно.

Он хмыкнул, откинулся на спинку сиденья и устало провел рукой по волосам.

— Я хотел развернуться в ту же секунду, как увидел эту толпу. Но заметил тебя и гордость не дала сбежать. Ты это хотела услышать? — он посмотрел на меня почти с мольбой. — Варь, можно мы хоть один день проведем не собачась? Я так заебался.

В его голосе прозвучала такая обреченность, что меня будто ледяной водой окатило. Стыд накрыл мгновенно — резкий и жгучий. Я вдруг вспомнила все эти анекдоты про пилящих жен, которые не дают мужикам продохнуть. Гордей и так разрывается между больницей, братом и учебой, а я тут еще давлю, требую внимания и устраиваю допросы с пристрастием. «Ну и дура же ты, Варвара», — пронеслось в голове. Никогда такой не была, и не стоило начинать.

Я резко распахнула дверь и выскочила из салона.

— Сиди! — бросила я ему через плечо. — Сейчас всё организую.

Через десять минут я вернулась с двумя стаканами горячего капучино и увесистым сэндвичем для него.

— Варь, ты что, решила меня откормить? — усмехнулся он, принимая еду.

— Просто не хочу, чтобы ты хлопнулся в голодный обморок прямо посреди пробки.

В итоге мы устроились на капоте его отцовского «Мерса». Что ни говори, а немцы делают на совесть: моя комплекция им была нипочем — металл даже не прогнулся и не издал ни звука. Закат заливал небо густым оранжевым светом, окрашивая облака в розовое золото. С моста открывался вид на бесконечный поток машин — они ползли где-то внизу, мигали фарами и раздраженно сигналили, но отсюда всё это казалось каким-то далеким и совершенно неважным.

Молчание не давило — оно было на удивление комфортным. Каждый из нас зарылся в свои мысли, но это не ощущалось как отчуждение. Наоборот, впервые за всё время мы будто реально заговорили на одном языке, даже не открывая рта. Из динамиков негромко потянулась «Здравствуй» Макан и «Три дня дождя» — её задумчивый ритм идеально лег на этот вечер.

— Варь, прости меня за ту ночь, — Гордей замолчал, не отрывая взгляда от бесконечного потока огней внизу. — Я жалею, что повел себя как придурок и был груб. Но не жалею о том, что между нами было. Черт, я даже не знаю, как описать то, что чувствую…

— Спасибо, что не жалеешь, — тихо отозвалась я. — Наверное, это всё, что мне нужно было услышать. И знаешь… я только сейчас поняла, что тоже ни о чем не жалею. Это было первое такое чувство, и я должна была пережить его именно с тобой. Если честно, ты единственный, кто меня так сильно зацепил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я с улыбкой откинулась на капот, разглядывая чистое небо. Оно сегодня было ясным, ни единого облачка, только легкий ветерок шевелил волосы.

— Знаешь, как меня друзья называли? «Варька Динамо» или «Варвара Стоп-слово», — я принялась мысленно следить за парящей в вышине птицей, чертившей круги в пустом небе. — На таких, как я, тоже западают, хоть со стороны и не скажешь. Но я всегда всех отшивала — не было искры, тяги, называй как хочешь. А в том баре что-то вдруг щелкнуло. И у девочки Вари, которая росла без матери и понятия не имела, каково это — быть в отношениях, что-то вот здесь… — я ткнула пальцем в область сердца, — …щёлкнуло. И я поплыла.

— Рад, что я был первым, — отозвался он.

— Ох уж это твое эго, — я не сдержала усмешки. — Клянусь, после каждой нашей встречи я прямо чувствую, как оно раздувается еще больше.

Гордей тоже лег рядом на капот. Я кожей ощущала его тяжелый взгляд, а затем почувствовала мимолетное прикосновение к волосам — осторожное, почти невесомое. Я повернулась к нему и замерла.

— Пушинка, — прошептал он, зажав в пальцах крохотное белое облачко тополиного пуха. — Загадай желание и дуй. Сегодня оно точно должно сбыться.

— С чего бы это? — выдохнула я.

— Потому что моё уже исполнилось.

Он улыбался так искренне и открыто, что от его вечной хмурости не осталось и следа. Я набрала в грудь побольше воздуха, зажмурилась и дунула на пушинку, загадывая только одно: чтобы мы оба были счастливы. Даже если нам придется быть счастливыми по отдельности.

Глава 17

Я высыпала диски на журнальный столик — они рассыпались образовав пеструю горку.

— Все десять частей «Форсажа»? Варя, ты сейчас серьезно?!

Макс замотал головой так активно, будто уходил от погони на треке. Его брови взлетели куда-то к корням волос, а губы дрогнули, сдерживая смех.

— Ладно, компромисс! — я шутливо сложила ладони лодочкой, чуть ли не кланяясь от усердия. — Давай первые семь? Чисто из уважения к Полу Уокеру! Ты сам обещал мне марафон, а это, между прочим, база для любого уважающего себя гонщика.

— А я-то, наивный, думал, что база — это Ле-Ман, — прошептал Макс. — А оно вон как оказывается.

Он вытащил первый диск из стопки и медленно покрутил его перед моим лицом.

— И почему именно диски? — его голос стал низким, с вкрадчивой хрипотцой. — У нас что, разом прикрыли все онлайн-кинотеатры и стриминги?

Я фыркнула, как котенок, старательно изображая обиду, хотя внутри всё сладко замирало от его близости.

— Ты реально не догоняешь? — я придвинулась вплотную, почти касаясь плечом его плеча. — Это как сравнивать девушку легкого поведения и жену. Диски — это для ценителей, для души. А сайты — для массового потребления. Всё же очевидно!

— Варь, а мы точно сейчас фильмы смотреть собрались? — он выразительно выгнул бровь и на его губах заиграла двусмысленная улыбка.

Комнату наполнил его смех — грудной и чертовски заразительный. Пользуясь моментом, я ловко выхватила диск у него из рук. Наши пальцы на секунду соприкоснулись и по телу прошил короткий разряд — слабый, но ощутимый, как статический ток. Чтобы скрыть вспыхнувшее смущение, я поспешно запихнула первую часть в проигрыватель и с силой вдавила кнопку «Play».

На низком столике уже ждало огромное ведро попкорна — золотистые зерна маслянисто блестели в мягком свете, — ворох всяких снеков и пара запотевших бутылок колы, покрытых ледяными каплями. Разве не в этом кайф? Особенно когда рядом сидит этот парень, который без лишних слов сгреб меня в охапку и притянул к себе.

Его рука по-хозяйски легла на мою талию, вжимая в крепкое, горячее тело. От Макса пахло мужественно и спокойно: хорошим парфюмом, кожей и чем-то своим, особенным. Я устроилась поудобнее у него на плече, чувствуя себя в полной безопасности. Блики от телевизора плясали на его лице, то резко очерчивая скулы, то пряча глаза в тени и я поймала себя на мысли, что пялиться на него куда интереснее, чем на заставку фильма.

— Ладно, — прошептал он, зарываясь носом в мои волосы и целуя в шею. Его губы на мгновение задержались на коже, пуская по позвоночнику колючую волну мурашек. — Сегодня твоя «база», Варь.

Все сто шесть минут фильма я просидела, мучительно размышляя о том, как вообще можно испытывать похожие чувства сразу к двоим. Это пугало до чертиков. К Максу меня тянуло ничуть не меньше, чем к Гордею. Он был моим якорем в этом вечно штормящем море — с ним всегда было спокойно, стабильно и надежно. С Максом я могла осесть в тихой гавани, где нет бурь и резких скачков давления, где всё предсказуемо и на сто процентов безопасно.

Зная свой характер, я понимала: что слишком любила адреналин, чтобы просто так отказаться от бури. В глубине души сидело четкое знание — мне нужны и полный штиль и дикий ураган. Иначе жизнь станет скучной и пресной.

Рука Макса медленно скользнула на поясницу. Прикосновение было нежным, но уверенным — он ясно давал понять, что одним кино этот вечер не закончится. И я, к собственному удивлению, даже не подумала сопротивляться. Наоборот, внутри всё сжалось от предвкушения чего-то важного и совершенно нового.

Его губы прижались к моей макушке и тело тут же отозвалось на близость — расслабилось, само потянулось навстречу. Я зарылась пальцами в его волосы на затылке и притянула Макса к себе. Наши губы встретились в осторожном поцелуе. Мы оба будто боялись спугнуть этот момент, пробуя его на вкус.

Мир вокруг перестал существовать. Стерлись гонки на экране, рассыпавшийся по дивану попкорн и мои бесконечные внутренние метания. Остались только мы двое и этот живой, горячий момент.

Не знаю, сколько мы так просидели, переплетаясь в объятиях. Мы не спешили сбрасывать одежду, просто наслаждаясь близостью и не торопясь переходить к главному. Мысли о Гордее наконец ушли на задний план. Сейчас был только Макс — его сбитое дыхание, его руки и тяжелый взгляд.

Но внезапно за спиной раздалось сухое, нарочито неловкое покашливание.

Я закатила глаза, понимая, что сейчас начнется цирк. Ну, или как минимум — будет чертовски неловко.

— О, пап, ты сегодня рано, — Макс резко выпрямился, увлекая меня за собой, чтобы мы приняли хоть сколько-нибудь приличный вид. Он суетливо поправил на мне свитер, будто это могло хоть как-то замять ситуацию.

Я чувствовала, что буквально сгораю на месте. По сути, нас застукал подчиненный моего отца — человек, который привык видеть меня в форме или строгом костюме на официальных встречах, а не в объятиях своего сына. Я и Макс, почти на его глазах… Хотелось провалиться сквозь землю, испариться, лишь бы не ловить этот взгляд.

— Добрый вечер, Евгений Михайлович! — я нацепила самую невинную улыбку, на которую была способна, а сама лихорадочно соображала, как бы по-тихому смыться, не привлекая лишнего внимания.

— Варвара… — он снова кашлянул, явно не ожидая застать меня здесь в такой момент. Его взгляд метался между нами, он явно подбирал слова, чтобы не ляпнуть лишнего. — Твой отец в курсе, что ты тут? Он мне ничего не говорил.

— А должен был? — я вскинула брови, пытаясь изобразить искреннее удивление и хоть как-то разрядить обстановку. Голос прозвучал слишком звонко, почти с вызовом.

— Максим, на минуту, — Евгений Михайлович проигнорировал мою шпильку. Его тон мгновенно стал жестким, служебным. — Варвара, простите, нам нужно переговорить.

Макс кивнул, поднялся и быстро коснувшись губами моей щеки, скрылся в коридоре вслед за отцом. Оставив меня один на один с попкорном, крутящимся диском в плеере и диким смущением, которое жгло щеки и заставляло пальцы нервно терзать край свитера.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я, не теряя времени, быстро сгребла вещи в сумку и на цыпочках, стараясь не скрипеть паркетом, двинулась к выходу. Но замерла, когда из прихожей донесся приглушенный, но отчетливый голос отца Макса:

— Ты хоть соображаешь, чья она дочь? Если у тебя с ней не выгорит или ты её, не дай бог, обидишь — он с тебя три шкуры спустит, да и по мне катком проедется.

— Пап, у нас всё серьезно, — голос Максима прозвучал твердо, без тени сомнения.

— Серьезно? Она же совсем не твой типаж, и вообще…

— Хватит! — резко оборвал его Макс. — Я пошел. А ты остынь и подумай, прежде чем продолжать в том же духе.

Хлопнула дверь. Я невольно улыбнулась: мой парень зубами выгрызает право на свой выбор, а значит, я не зря во всё это ввязалась. На душе стало чуточку теплее.

Максим догнал меня уже у самого порога, когда я натягивала ботинки. Он всё понял по моему взгляду: продолжать вечер в этом доме после такого «концерта» — плохая затея. Он не стал меня удерживать или уговаривать остаться. Просто притянул к себе и поцеловал — так нежно и одновременно многообещающе, что у меня на секунду закружилась голова. В его теплых губах и уверенном взгляде читалось гораздо больше, чем в любых оправданиях.

Через минуту мы уже прыгнули в машину. Двигатель мощно взревел и мы вылетели со двора, оставляя позади и этот дом и наставления его отца, и всю липкую неловкость момента. Весь остаток вечера мы гуляли по набережной: держались за руки, хохотали над какими-то глупостями и просто дышали друг другом.

Мы были счастливы. Здесь и сейчас, под желтым светом фонарей и мерный шум воды. Мы не строили планов на годы вперед — завтра будет новый день, и черт знает, чем он обернется. Но сегодня мы были вместе, и этого казалось достаточно.

Как выяснилось позже, достаточно всего двенадцати баллов по шкале Бофорта, чтобы разнести всё к чертям. И наша тихая гавань вот-вот должна была превратиться в эпицентр шторма.

Глава 18

Телефон вибрировал в руках так яростно, будто пытался вырваться из ладони. Непрекращающийся, грохочущий «динь-динь-динь» болезненно отдавался в висках, перекрывая даже стук собственного сердца.

Я уставилась на экран: уведомления сыпались одно за другим, мгновенно забивая весь дисплей. Десятки, сотни значков, бесконечные строчки из групповых чатов — всё это требовало внимания, кричало о чем-то срочном и явно дерьмовом. В голове мелькнуло: «Началось». Я уже понимала, что это не просто спам, а полноценная катастрофа.

Пальцы предательски дрожали, когда я пыталась пролистать этот шквал. Сначала хотела открыть общий чат академии, чтобы оценить масштаб трагедии, но взгляд зацепился за пропущенные от Гордея. Пять вызовов. От него? Он не набирал мне столько раз, даже когда я лежала в больнице.

Не раздумывая, я нажала на ответ.

— Ты звонил? — выпалила я вместо приветствия. Воздуха в легких катастрофически не хватало.

В трубке послышалось тяжелое, рваное дыхание, а затем его голос — запыхавшийся, надрывный, будто он только что пробежал марафон или с кем-то сцепился:

— Не заходи в группу академии! Слышишь? Даже не вздумай открывать!

Я сглотнула, чувствуя, как по спине продирает ледяной холод.

— Что будет, если зайду? Да что там стряслось, черт возьми?!

— Варь, я всё решу. Я… черт, я сам не понимаю, кто это сделал. Сейчас ищу эту крысу, удушу тварь собственными руками, обещаю тебе!

— Что там?! — мой голос сорвался на крик, почти на визг.

Тишина на том конце длилась всего секунду, но она была пропитана чистым отчаянием.

— Наши фото с того озера. Блять! Какого хуя происходит, я не понимаю! Я на связи с админом, он снесет пост через пятнадцать минут, но они уже форсятся по всем чатам со скоростью света…

«Фото на озере…» Внутри всё мгновенно онемело. Холод пошел по венам.

— Ясно. Ладно, я… давай потом. Мне нужно сказать Максу.

— Нет! — запальчиво перебил Гордей. — Я сам с ним решу, всё объясню!

— Он убьет тебя, — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Все в курсе, что той ночью со мной что-то случилось. А если дойдет до отца?! Это конец, Гордей. Конец всему.

— Я всё разрулю! Слышишь? Верь мне!

Я сбросила вызов, так и не ответив. Руки ходили ходуном, телефон едва не выскользнул из онемевших пальцев. Пересилив себя, будто ныряя в ледяную прорубь, я открыла групповой чат. Картинка подгружалась невыносимо долго, будто издеваясь надо мной.

Закрепленный пост. Превью.

Темный, нечеткий снимок, сделанный издалека, но ракурс не оставлял шансов на ошибку. Я, опирающаяся на собственный байк и Гордей сзади. По силуэтам и позам было предельно ясно, чем именно мы там занимались. Качество снимка из-за темноты было паршивым, но сути это не меняло. Всё было слишком очевидно.

— Это конец, — выдохнула я.

Экран снова вспыхнул. Высветилось: «Входящий: Макс».

Я провела по дисплею, прижимая трубку к уху, но вместо голоса из горла вырвался лишь какой-то сиплый звук.

— Да?

— Выходи, я внизу. Нам нужно поговорить, — его голос был пугающе ровным.

Я опустила телефон. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Макс здесь. Сейчас. И он уже всё видел.

Я замерла перед зеркалом в прихожей, глядя на свое отражение: бледная кожа, расширенные зрачки, губы мелко дрожат.

— Варя! — донеслось с улицы. Окно в комнате было приоткрыто и его голос, низкий, подчеркнуто контролируемый, разрезал тишину двора. В этом звуке я отчетливо уловила опасное раздражение.

Я накинула первую попавшуюся толстовку, наспех влезла в кеды на босу ногу и выскочила из дома.

Макс стоял у своей машины. В этот раз он не прислонялся к капоту в своей обычной расслабленной манере. Он стоял прямо, натянутый как струна, со сжатыми кулаками. Как только я показалась на крыльце, он впился в меня взглядом. Его обычно теплые, карие глаза сейчас казались абсолютно холодными и пустыми.

Я затормозила в паре шагов от него, пытаясь выровнять дыхание. В голове — ни одной связной мысли, ни одного оправдания. Только это проклятое фото перед глазами, где Гордей берет меня сзади у байка. Но должна ли я вообще оправдываться за то, что случилось еще до него?

— Привет, — выдавила я, едва узнавая собственный голос.

Он не ответил. Просто рванул на себя пассажирскую дверь, резким жестом приглашая меня внутрь. Это был приказ, а не предложение. Я молча подчинилась и забралась в салон. Макс обошел машину и сел за руль, с силой захлопнув свою дверь.

Мы сидели в тишине. Он не заводил двигатель, просто неподвижно смотрел в лобовое стекло, на пустую дорогу. Казалось, он берет паузу, собираясь с силами, прежде чем вывалить на меня всё, что накопилось.

— Ты видел? — я не выдержала и нарушила тишину первой.

Макс медленно повернул голову. В его глазах не было ожидаемой ярости или злости. Всё оказалось гораздо хуже. Там застыла глухая усталость и какое-то выжигающее разочарование, перемешанное с острой болью.

— Да, Варя. Видел. Все видели. Вся академия в курсе, — он сделал паузу, тяжело выдохнув. — Я не хочу обсуждать это здесь. Давай отъедем.

Он завел мотор. Я только кивнула, уткнувшись взглядом в свои дрожащие пальцы, вцепившиеся в колени. Чувство стыда накрыло меня с головой, лишая возможности здраво рассуждать. Я отчаянно хотела объяснить, что всё это случилось до него, что это не было изменой. Но как бы это прозвучало сейчас? Жалко? Неубедительно? Ведь он с самого начала спрашивал, что со мной тогда произошло, а я так и не набралась смелости признаться.

Мы припарковались на набережной — там, где еще недавно часами гуляли, глядя на воду. Сейчас это место казалось каким-то издевательством. Макс заглушил мотор.

— Ну, — начал он, разворачиваясь ко мне всем телом. — Рассказывай. Только, пожалуйста, без лишней лирики. Просто факты.

Я подняла на него взгляд, чувствуя, как глаза жжет от подступающих слез.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это правда. Фото настоящее. Это было той ночью, на озере…

— Я и сам прекрасно вижу, где и когда это было, — перебил он меня. — Меня интересует другое: почему это фото вообще существует? И почему я узнаю об этом из общего чата академии, как последний идиот?

Его ледяное спокойствие ранило сильнее любого крика. Я была готова к истерике, к обвинениям, к чему угодно, кроме этого выверенного тона.

— Макс, мы же начали встречаться… ну, всего пару недель назад! Это было до тебя! До нас! Я была пьяная, мы тогда сильно поругались с ним, и… это не оправдание, я знаю. Это была ошибка. Глупость. Я просто запуталась. Гордей, он просто… Я дура. Прости меня, пожалуйста.

Слезы хлынули градом. Я закрыла лицо ладонями, уже сама не понимая, из-за чего меня так кроет: из-за того, что Макс сейчас меня бросит, или из-за того, как эта подстава ударит по нам с Волковым.

Макс молчал. Прошло, наверное, несколько бесконечных минут, прежде чем он снова заговорил.

— До меня… — повторил он, и голос его прозвучал мертвее некуда. — Может, технически это и не измена, Варя. Но это чертовски паршиво. Думаешь, мне в кайф смотреть на тебя такую в телефоне у каждого встречного придурка в универе? Думаешь, мне приятно знать, что ты вот так проводила время с Волковым, которого я всегда считал конченым?

Он медленно покачал головой, не глядя на меня.

— Я хотел, чтобы у нас всё было по-человечески, понимаешь? Чтобы начали с чистого листа. А теперь у меня перед глазами эта гребаная фотка, и я не могу её развидеть, как бы ни пытался. Вся академия только и треплется, что о моей девушке и Гордее.

— Я клянусь, это вообще ничего не значило! — всхлипнула я. Врать ему сейчас было в сто раз проще, чем признаться самой себе.

— Тот факт, что ты это сделала, уже говорит мне всё, что нужно знать.

Он снова качнул головой и коротко кивнул на дверь.

— Уходи, Варя. Я сейчас не могу на тебя смотреть.

Я опустила руки, не веря собственным ушам.

— Что?

— Выходи из машины. И… давай пока не видеться.

Его взгляд окончательно потемнел, став непроницаемым.

— Мне нужно время. Я не знаю, смогу ли вообще это переварить. Я ведь просил тебя рассказать, и всё могло быть иначе. А сейчас я чувствую себя размазанным, причем именно Волковым. Теперь-то я понимаю, чего он так скалился в мою сторону. Я ему даже морду разбить не могу, потому что моя девушка сама решила скрыть от меня это дерьмо.

Дверь захлопнулась, и я оказалась снаружи. Ноги едва держали. Резкий, колючий ветер с воды тут же ударил в лицо, заставляя поежиться. Макс не медлил ни секунды: он рванул с места, и рев его двигателя еще долго вибрировал в воздухе, пока машина не скрылась за поворотом.

Я осталась стоять одна на залитой ярким, издевательски теплым солнцем набережной. Внутри всё выгорело дотла, оставив только дикий холод и это давящее, невыносимое чувство стыда, от которого некуда было деться.

Глава 19

Гордей

Бывают моменты, когда всё дерьмо мира разом вываливается тебе на голову, и ты стоишь, обтекая, и в упор не понимаешь, с какого края начинать разгребать эту кучу. Но если быть до конца честным, всё пошло по пизде именно в ту ночь, когда я встретил эту рыжую булку.

Первое, о чем я подумал, заприметив её в том баре — как, черт возьми, мотоэкипировка вообще не лопается на этой пышной груди и таких бедрах? Я даже подзавис на секунду, чисто профессионально: как байкер я понимал, что подобрать качественный шмот на такие формы — это квест со звездочкой, почти невыполнимый. Но залипать было некогда — пьяная туша моего младшего братца начала брыкаться, и мне нужно было поскорее вытаскивать его из этого гадюшника, пока мы не вляпались в очередную историю.

Каково же было мое удивление, когда эта девчонка — метр с кепкой, хоть и фигуристая — подошла и вмазала мне. Да так, что в глазах потемнело, заплясали круги, а в ушах зазвенело. Я смотрел на нее и просто охреневал. Внутри всё закипало от ярости, смешанной с каким-то диким, животным любопытством — будто передо мной стояло что-то, что я не мог ни осознать, ни просто отпихнуть в сторону.

Окончательно же я выпал в осадок, когда увидел её в своей академии. В тот момент хотелось достать воображаемый розовый блокнот и написать: «Дорогой дневник, мне не передать всю ту боль и унижение…» — и влепить жирный восклицательный знак в конце.

Но унижение было только началом. Больше всего вымораживало само осознание, что я начал на нее залипать. Глаза в толпе сами выцепляли эти покачивающиеся бедра и рыжую копну — тянуло как магнитом, хоть убейся. Я зверел. Злился на себя, на нее, на весь мир. Пытался посильнее её уколоть, и чем злее были слова, тем быстрее меня отпускало. Ненадолго, буквально на пару минут, но это давало передышку. Я вдалбливал себе, что она — пустое место. Если девка не может взять себя в руки и перестать жрать, о чем с ней вообще тереть? Ни дисциплины, ни стержня.

Так я себя накручивал. Но чем активнее я внушал себе, что она меня бесит, тем сильнее меня к ней примагничивало. К той, кто по всей логике должна была вызывать только брезгливость. И это бесило вдвойне — я не мог контролировать собственные мысли, не мог выкинуть её из головы, даже когда пытался забить мозг делами.

Первый раз меня коротнуло на озере. Эта приставучая девчонка довела меня до того, что предохранители в мозгу просто выгорели. Адреналин, ночь, запах воды и её откровенное «хочу» в каждом взгляде — всё смешалось в какой-то гребаный замес, который ударил в голову покруче любого вискаря. Я ответил на поцелуй в полнейшем бреду, вообще не соображая, что творю.

Но когда я почувствовал её губы, моё мужское окончательно сорвалось с цепи. Как ни странно, мне было чертовски в кайф ощущать её в своих руках. Кожа оказалась мягкой, но упругой — никакой рыхлости, о которой я себе фантазировал. Я сжимал пальцами её рыжие волосы, оттягивая голову назад, и этот образ до сих пор преследует меня в каждом сне. Стоит закрыть глаза — и я снова там, на берегу, с ней. Чистое безумие.

Осознание реальности ударило под дых, только когда я с рычанием кончил ей на копчик. Капли медленно стекали по её бедрам, а в голове набатом застучало: «Волков, ты совсем мозги проебал? Даже без резинки?» Такого со мной не случалось никогда в жизни. Контроль был моей главной фишкой, и я его только что эпично просрал.

Меня буквально замутило от самого себя. Я же понимал, что у неё никого до меня не было, но всё равно дал этому случиться. Чтобы скрыть, как от дикого напряжения ходуном ходят руки, я сорвал с себя футболку и швырнул ей. Типа, вытирайся.

В тот момент мне нужно было хоть что-то сказать. Утешить, обнять, извиниться — не знаю. Но в затылке пульсировал настоящий страх. Я понимал: если сейчас останусь, если дам хоть малейшую слабину, то всё, что я выстраивал годами, все мои защиты полетят к чертям. Эта девчонка могла меня сломать. Просто одним своим взглядом, в котором было столько боли и какого-то дикого доверия одновременно.

И я свалил. Как последний трус, рванул с места, слушая, как орет движок моего байка, и подставляя лицо ветру, чтобы тот выдул её образ из башки. Я не вдуплял, что именно к ней чувствую, но то, что она пробралась мне под кожу и обживала там каждый миллиметр, пугало до усрачки. Я думал, что убегаю от неё, а на самом деле — уже наматывал круги, в центре которых стояла Варя.

В универе я её после того случая не видел — она пряталась и я, как никто другой, понимал почему. Пытался забыться по старой схеме: пьянки, секс с какой-то очередной куклой, чье имя я выветривал из памяти через пять минут после процесса. Пару раз реально подрывался приехать к ней, просто посмотреть в глаза, сказать хоть слово, но сам себя тормозил. Что я ей выдам? «Слышь, я мудак, прости»? Тупо. По-детски. Совсем не по-мужски.

Именно поэтому я испытал дикое, почти мазохистское облегчение, когда на спарринге она меня конкретно так разделала. Пока Стасовская впечатывала меня в татами, я чувствовал, как груз вины за ту ночь становится хоть немного подъемным. Она выплескивала ярость, а я принимал это как заслуженное наказание. Счёт был частично оплачен — так я себя успокаивал.

Но покой мне только снился. Я вообще не ожидал увидеть её на гонках. Сам-то там оказался впервые — Кир, мелкий мой, давно зазывал. Он гоняет профессионально, буквально живет скоростью и я привык считать его бессмертным. К тому, что его размотает на трассе, а тачка превратится в груду искореженного хлама, я готов не был.

Но когда я увидел Варю, лежащую на траве рядом с Кириллом, в стороне от машин… мир просто посыпался. В тот момент она показалась мне совсем крошечной. Девчонка, на чьих плечах висели две спасенные жизни. Мой брат дышал только благодаря ей. Это был второй удар — прямо под дых. Все мои защиты пошли трещинами, которые уже ничем не залатаешь.

После этого я уже не мог относиться к ней как раньше. Благодарность это была или всё та же вина — плевать. Я начал к ней таскаться. Давал себе слово не привязываться, но как верный пес летел в больницу сразу после пар, забив на все дела и вечные терки с отцом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я знал, что они мутят с Максом. Знал и злился. Я ни на что не претендовал — у меня на это прав не было. Мне просто хотелось с ней общаться. Вываливать то, о чем я молчал годами. Я открывал её с другой стороны и понимал, что старая фраза про «главное — душа» — ни хрена не пафос. Горячее тело — это круто, но когда с человеком после койки не о чем поговорить, это настолько херово, что хочется помыться сразу, лишь бы стереть след чужих рук. С Варей было иначе. С ней мне не хотелось отмываться. С ней мне хотелось дышать.

Будь я посмелее — рискнул бы. Ворвался бы в этот омут с головой, растолкал бы всех к чертям. Но я не чувствовал, что имею на неё хоть какое-то право. Решив спустить всё на тормозах, я просто задвинул свои хотелки подальше и отошел в сторону.

Но судьба — редкостная сука со специфическим чувством юмора. Она буквально сталкивала нас лбами, будто орала в ухо: «Смотри, дебил! Это твой последний шанс! Действуй!»

Фото с того озера я увидел в числе первых. Связи в академии позволяли мне быть в курсе любого дерьма, да и скрывать нечего — я сам когда‑то админил один из закрытых пацанских пабликов. Когда я увидел этот снимок на экране… меня будто наотмашь ебнули по яйцам. В глазах потемнело. Горло перехватило и сквозь стиснутые зубы вырвался только хрип: «Удушу мразь».

Я смотрел на фото, где она — такая потерянная и беззащитная — и понимал: кто‑то решил превратить её жизнь в ад, используя меня как гребаный инструмент. Я не знал, какая крыса это сделала, но одно знал точно: этот ублюдок не просто перешел черту. Он самолично выписал себе путевку на тот свет. И если ради того, чтобы защитить её, мне придется сжечь эту академию дотла, я достану спички.

Никогда не считал себя героем, но сейчас во мне проснулось что-то по-настоящему зверское.

Я сидел в отцовском «Мерсе» прямо напротив входа в академию. Телефон валялся на приборной панели. Мои пацаны уже пробили IP-адрес, с которого прилетел первый вброс.

— Ну что, урод, пообщаемся? — прохрипел я, не отрывая взгляда от экрана.

Админ паблика — бледный второкурсник, которого я полчаса назад прижал за углом столовой, — трясущимися руками сносил пост. Только толку? Маховик уже раскручен. Теперь мне нужен был не тот, кто нажал «опубликовать», а тот, кто нажал на спуск камеры. Кто стоял там, в кустах, и выжидал момента, чтобы смешать Стасовскую с грязью.

На свою репутацию мне было плевать — она и так была не из лучших. Но Варя… Я вспомнил её голос в трубке. В нем совсем не осталось жизни.

Я рванул ключ в замке зажигания. Первый адрес — в пяти минутах. Дом одного из тех мажоров, что в ту ночь нехило так отжигали у меня в гостях.

— Если выясню, что это ты, — я мазнул взглядом по зеркалу заднего вида, и даже мне самому стало не по себе от этого оскала, — я заставлю тебя сожрать этот гребаный телефон вместе с сим-картой.

Я не собирался ждать утра. Не собирался давать ей время окончательно сломаться под этим прессом. Потому что за Варю теперь отвечать мне. Перед всеми сразу: перед Максом, перед её отцом-генералом и в первую очередь, перед ней самой.

Машина сорвалась с места с диким визгом шин. Город за окном превратился в размытое пятно, но я видел перед собой только одну цель.

Особняк Кости Воронцова выглядел типично для их семейки — пафосно и предсказуемо. Я не стал вежливо тыкать в звонок. Просто вышиб дверь плечом, зная, что замок тут — чисто для вида.

— Костян, выходи! — рявкнул я на весь холл.

Воронцов показался на лестнице в мятой футболке и трениках. Стоило ему увидеть меня, как он застыл — я буквально кожей почувствовал, как его прошиб холодный пот.

— Волков, ты че, сдурел? — начал он, но я в два прыжка преодолел расстояние между нами.

Вцепился в ворот его футболки и прижал к перилам так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Телефон, — процедил я в самое ухо. — Живо.

— Да ладно тебе, это просто шутка была… все поржали и забыли… — залепетал он, пытаясь отпихнуть мои руки.

— Шутка? — я почувствовал, как внутри полыхнуло с новой силой. — Где исходник? Кто еще видел это дерьмо до того, как оно всплыло в паблике?

Я встряхнул его так, что у него голова мотнулась, как у тряпичной куклы.

— Это не я снимал! — взвизгнул Костя, окончательно теряя лицо. — Клянусь! Мне прислали это в закрытую группу в Телеге. С аккаунта-однодневки!

Я разжал пальцы, и Воронцов сполз на ступеньки, жадно хватая ртом воздух.

— Название группы? — я навис над ним всей массой, не давая даже шанса на маневр.

Костя судорожно затыкал пальцами в экран своего новенького айфона. Руки у него так ходили ходуном, что он дважды облажался с паролем. Наконец, чат открылся. «Inside Academy». Я слышал об этой помойке краем уха, но всегда считал её сборищем сплетников, не стоящих моего времени.

— Вот… на, смотри… — он протянул мне телефон, стараясь даже случайно не коснуться моих пальцев.

Я выхватил гаджет. Сообщение прилетело в 22:14. Фотография и короткая подпись: «Наслаждайтесь». Отправитель — просто «X». Ни аватара, ни имени, ни номера. Пустая оболочка.

— И ты, не раздумывая, переслал это админу? — я почувствовал, как кулаки снова зудят от желания приложить этого ублюдка.

— Гордей, да любой бы так сделал! — взмолился Костя, инстинктивно прикрывая лицо рукой. — Кадр-то какой… Я думал, это просто прикол. И понятия не имел, что ты так за нее впряжешься.

Я с брезгливостью швырнул его телефон на ковер. Ярость никуда не делась, но к ней примешалось паскудное чувство бессилия. Тот, кто это заварил, оказался явно сообразительнее Кости и всех тех дебилов, что сейчас обсасывали подробности в комментах. Этот урод знал, как не отсвечивать.

— Если ты хоть заикнешься, что я тут был, — я перешел на шепот, — я мигом припомню твой долг моему отцу. И тогда вылетят из дома не только ты, но и вся твоя семейка. Просек?

Воронцов часто-часто закивал, не смея даже глаза поднять.

Я вышел на улицу, так и не получив внятного ответа. Холодный ночной воздух немного сбил пыл, но в голове продолжали роиться вопросы. Кто-то из «своих»? Кто-то, кто ошивался в ту ночь в моем доме и остался в тени? Или кто-то, кто целенаправленно вел Стасовскую?

Я залез в машину и со всей силы ударил ладонью по рулю.

«С аккаунта-однодневки» — слова Кости крутились в башке. Значит, это была четко спланированная акция, а не случайный кадр.

Телефон завибрировал. Сообщение от пацанов, которые пробивали IP: «Горд, новости хреновые. Адрес первого захода в сеть — публичный Wi-Fi в кофейне прямо через дорогу от академии. Камеры там как назло не пахали из-за ремонта. Тупик».

Я до скрипа стиснул зубы. Крыса оказалась осторожной и техничной.

— Ладно, — процедил я, глядя на темные окна академии вдали. — Хочешь поиграть в анонимность? Поиграем.

В кармане снова зажужжало. На этот раз это был не отчет. Короткое сообщение от Вари. Всего два слова, от которых внутри всё на секунду замерло:

«Пожалуйста, не надо».

Я уставился на экран, и в груди нехорошо екнуло. Она знала. Или чувствовала. И то, что она просила меня затормозить, значило только одно: она боялась не только за свою репутацию. Она боялась того, что я могу натворить.

Но тормозить я уже не собирался.

Глава 20

Каждое утро одно и то же: будильник, стакан воды, привычный выбор шмоток. Но сегодня всё пошло к чертям. Я проснулась с четким ощущением, что иду на эшафот.

Я долго торчала перед зеркалом, изучая свое лицо. Дико хотелось залезть в самое безразмерное худи, натянуть капюшон по самые брови и просто раствориться в толпе. Но я понимала: если спрячусь — они победят. Если не приду — значит, признаю, что они правы. Пальцы подрагивали, пока я застегивала пуговицы на светлой рубашке. Ткань казалась колючей и чужой, будто на ней всё еще отпечатался весь вчерашний ужас.

Дорога до академии пронеслась как в тумане.

Но стоило мне переступить порог холла, как реальность приложила меня со всей силы. Раньше я была просто отличницей, чье имя всплывало только в списках на стипендию или в сетке турниров по самбо. Теперь я стала главной темой для полоскания рта. Я кожей чувствовала их взгляды — они липли к лицу, забирались под одежду, выискивая самое больное место.

— О, смотри, идет… — донесся чей-то приглушенный смешок со стороны кофейного автомата.

Я не обернулась. Шла, уставившись прямо перед собой и мертвой хваткой вцепившись в лямки рюкзака. Ладони мгновенно вспотели, а в горле пересохло так, что не проглотить.

— А на фото она выглядела… доступнее, — прошептал кто-то, и следом раздался дружный гогот компании третьекурсников.

Я прибавила шагу, но на повороте к центральной лестнице мне преградили путь. Данил и Олег. Местные «звезды» футбольной команды. Они стояли, нагло перегородив проход и лыбились так, будто весь мир принадлежал им одним.

— Опа, Варечка, — Олег осклабился, выставив плечо. — А мы тут как раз твой вчерашний «дебют» обсасывали. Слушай, а у тебя реально такая татуировка на бедре или это просто свет так удачно лег?

— Пусти, — тихо бросила я, из последних сил стараясь, чтобы голос не сорвался.

— Да ладно тебе, не скромничай, — Данил шагнул вплотную. — Весь универ уже заценил. Может, и нам какой эксклюзив подгонишь? Мы в долгу не останемся, договоримся.

Он протянул руку, собираясь коснуться моего плеча. Я инстинктивно отпрянула, едва не потеряв равновесие. Внутри всё заледенело от унижения и этого паскудного ощущения полной беспомощности.

— Варя! — звонкий окрик Ирки вырвал меня из ступора. Ира была нашей старостой, мы с ней почти не пересекались, но ничего плохого я о ней сказать не могла.

Она возникла как из-под земли, буквально вклиниваясь между мной и этими двоими. Смотрела она на них так, что даже Данил с Олегом невольно сдали назад.

— Шли бы вы на тренировку, мальчики, — в голосе Иры зазвенели предупреждающие нотки. — Пока я не вспомнила, кто из вас завалил зачет по истории и у кого я его «случайно» забыла переписать.

Парни переглянулись, Олег что-то невнятно пробормотал под нос и они нехотя отвалили, бросив на меня напоследок сальный взгляд.

— Не слушай этих придурков, Варя. Пошли, — Ира взяла меня за руку и я покорно потащилась за ней.

— Они же всё видели, Ир… — мой голос предательски дрогнул. — Они смотрят на меня так, будто я…

— Будто они сами святоши? — отрезала она, обводя коридор злым взглядом. — Да у половины здесь скелетов в шкафу побольше, чем в кабинете анатомии. Идем.

Первые пары прошли ужасно. Гул в аудитории мгновенно затихал, стоило мне войти и тут же взрывался шепотом за спиной. На своей парте я увидела грязное слово, выведенное жирным маркером. Я просто молча закрыла его учебником — сил на слезы и истерики просто не было.

К обеду Ирка буквально силой потащила меня в столовую.

— Тебе надо поесть. Если хлопнешься в обморок прямо здесь, сплетники вообще с ума сойдут от радости, — отрезала она.

В столовой было не продохнуть. Очередь тянулась змейкой, пахло выпечкой и жареным мясом. Мы взяли по салату и пробрались к дальнему столу у окна. Я кожей чувствовала, как головы студентов поворачиваются в нашу сторону, словно подсолнухи. Только «солнцем» в этой паршивой ситуации была я — позорным и выставленным на всеобщее обозрение. Взгляды буквально сверлили спину, пытаясь прожечь дыру в рубашке.

Я только занесла вилку, как гул в зале мгновенно стих. Будто кто-то выключил звук.

В дверях возник Гордей.

Его тяжелый взгляд скользнул по рядам и каждый, на ком он задерживался дольше секунды, невольно втягивал голову в плечи. Гордей медленно прошел мимо раздачи, в гробовой тишине миновал очередь и направился прямиком к нам. Внутри всё оборвалось. Только не это. Только не при всех. Я чувствовала, как лицо заливает жар, а нижняя губа начинает предательски дрожать.

Гордей замер у нашего столика. Он даже не взглянул на Ирку — его глаза, холодные и цепкие, были прикованы только ко мне.

— Нам надо поговорить, — бросил он. Голос был низким и спокойным, но в нем прозвучал тон, не терпящий возражений.

— Мы вчера всё выяснили, — я попыталась встретить его взгляд, но меня хватило на пару секунд. Я снова уткнулась в тарелку, изучая куски помидоров, будто в них был зашифрован какой-то выход.

— Вчера ты вообще соображала с трудом, — он бесцеремонно отодвинул свободный стул и сел напротив. Ему было абсолютно плевать, что вся столовая сейчас превратилась в зрительный зал и ловит каждое его слово. — Варя, посмотри на меня.

Подняла глаза, чувствуя себя как на витрине под софитами. Сотни взглядов впивались в нас, взвешивали, выносили приговор.

— Они же все смотрят, — выдохнула я, почти не шевеля губами.

— Плевать, пусть смотрят, — Гордей криво усмехнулся, и в этом жесте было столько презрения к толпе, что мне на секунду стало легче. — Ты слишком много значения придаешь массовке. Меня волнует другое: чьих рук это дело.

Он подался вперед, сокращая дистанцию до минимума. Ирка рядом со мной замерла, боясь даже вдохнуть лишний раз.

— Я сама разберусь, Гордей. Пожалуйста, уйди. Ты делаешь только хуже, — я посмотрела на него почти с мольбой.

— Хуже уже некуда, — отрезал он. — Либо ты принимаешь мою помощь, либо эти стервятники сожрут тебя заживо до конца недели. Решай, Варя. Но дважды я предлагать не привык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поднялся так же резко, как и сел. Мазнул коротким, оценивающим взглядом по Ирке, развернулся и вышел из столовой, оставив после себя шлейф тяжелого напряжения и кучу немых вопросов.

Я посмотрела на свой салат. Тошнота подступила к горлу, аппетит отрезало напрочь.

— Обалдеть… — выдохнула Ирка, наконец придя в себя.

Остаток дня в академии тянулся мучительно долго. Макс так и не появился. Оно и понятно — он просил его не трогать, но сейчас его отсутствие ощущалось как свежая, глубокая рана. Мне как никогда нужна была его рука в моей, а вместо этого я осталась совсем одна.

Давид с Тёмой подтянулись только к третьей паре — с утра, как обычно, разгребали дела в офисе. Я сидела, уткнувшись в тетрадь и боясь лишний раз поднять голову, когда услышала их шаги.

Артём сразу сел рядом. Он коротко, но крепко сжал моё плечо — этот простой жест поддержки значил сейчас больше любых слов. Я подняла глаза: в его взгляде читалась та самая решимость, готовность рвать любого, кто посмеет косо посмотреть в мою сторону.

А вот Давид вел себя дико. Он не сел рядом, как делал всегда, а замер у края парты, нервно сжимая ключи в кармане джинсов. Движения были дергаными, какими-то рваными — совсем не в его стиле. Обычно Дава держался вальяжно и уверенно, а сейчас выглядел взвинченным и… виноватым? Или просто слишком на взводе? Его взгляд метался по аудитории, цеплялся за что угодно, только бы не пересечься с моим.

— Привет, Дав, — позвала я тихо.

— А, привет… Да. Поганая история, Варь. Просто жесть какая-то, — выпалил он скороговоркой, так и не посмотрев на меня. — Кто бы мог подумать, что такое вообще вылезет.

— Мы найдем ту гниду, которая это слила, — твердо пообещал Артём, не отпуская моей руки.

Давид вдруг резко развернулся к нему, в голосе прорезалось странное раздражение:

— Да забей ты, Тём! В таких пабликах всё анонимно, ни хрена ты там не вычисляешь. Только лишний шум поднимешь, — он на секунду замер. — Варе сейчас нужно, чтобы всё просто утихло. Да, Варь? Чем меньше мы будем копать это дерьмо, тем быстрее все забудут.

Я ошарашенно уставилась на него. Давид всегда был первым, кто лез в драку за «своих», а сейчас он предлагал… просто замять? Спустить на тормозах?

— Я не хочу, чтобы об этом просто забыли, — прошептала я, чувствуя, как внутри начинает закипать злость. — Я хочу знать, кто это сделал. Хочу в глаза этой твари посмотреть и спросить: «Зачем?» Чтобы человек понял, что нельзя вот так ломать жизни.

Давид ничего не ответил. Его губы сжались в тонкую линию, а взгляд снова ушел куда-то в сторону. Он быстро пересел на ряд выше, уткнулся в телефон и за всю пару больше не проронил ни слова, словно его здесь и не было.

Глава 21

Сообщение в телефоне резануло по ушам, нарушая тишину аудитории. Я замерла, боясь даже коснуться гаджета на краю парты.

Надежда на то, что это Макс, таяла с каждой секундой. Он молчал со вчерашнего утра. Как только снимок разлетелся по сети, он просто испарился. Тёма шепнул, что Макса видели в баре у общаги — он ушел в глухой запой, не желая видеть ни меня, ни тех, кто «сочувственно» хлопал его по плечу. Вся его поддержка, которая была мне так нужна, тупо утонула в виски и растворилась в табачном дыме.

На экране высветилось от Гордея: «Выходи на парковку. Сейчас».

Я встала, игнорируя недоуменный взгляд препода и ядовитый шепот за спиной. Кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся — плевать. Ноги сами понесли меня к выходу.

Гордей стоял у своей машины, прислонившись к капоту. Ветер трепал его волосы, а взгляд был колючим и сосредоточенным. Увидев меня, он не стал тратить время на вежливость. Подошел вплотную и я кожей почувствовала запах его парфюма и этой бешеной уверенности. Того, чего мне сейчас так не хватало.

— Твой Макс в ауте, — коротко бросил он. — Я заезжал к нему. Он не боец, Варя. Просто топит свой стыд в бутылке, оставляя тебя одну разгребать всё это дерьмо.

— Ему просто… тяжело, — попыталась я вставить слово, но голос дрогнул, выдавая меня с потрохами.

— Тяжело сейчас тебе, — жестко отрезал он. — Я пробил тот Wi-Fi в кофейне через дорогу. Записи с камер «случайно» стерты именно за тот час. Это значит, что крыса — не случайный прохожий. Это кто-то из наших.

Ветер по-хозяйски забирался под тонкую толстовку, заставляя меня мелко дрожать. Гордей, заметив это, молча притянул меня к себе. В этот миг весь мир сузился до запаха его пальто, в которое я уткнулась носом. Было дико: человек, которого я считала плохим, оказался единственным, кто не отвернулся и не предложил «просто подождать».

— Я всё решу, Варя. Просто дай мне немного времени.

Я подняла голову. Сейчас Макс с его слабостью и Давид со странными призывами к тишине казались чем-то далеким, почти нереальным. Будто они остались в прошлой жизни, а я шагнула в новую — ту, где правила устанавливал Гордей.

— Хорошо, — выдохнула я.

Он кивнул и открыл передо мной дверь машины. В этом жесте было столько собственнического спокойствия, что я впервые за сутки решилась глубоко вздохнуть.

Машина Гордея летела сквозь вечернюю Москву. В салоне негромко играла музыка, но я слышала только стук собственного сердца в ушах.

— Почему ты это делаешь? — тихо спросила я, глядя в окно на огни. — Макс — мой парень. А мы с тобой… мы ведь даже не друзья.

Гордей на мгновение до белизны в костяшках сжал руль.

— Я просто не выношу, когда кто-то решает, что может безнаказанно ломать чужие жизни. А вообще… к черту академию, — внезапно глухо бросил он. — К черту их всех. Тебе сейчас нужно просто выдохнуть, иначе ты сломаешься раньше, чем мы найдем эту крысу.

Мы не поехали вытряхивать правду из тех, кого он уже наверняка набросал в своем списке подозреваемых. Вместо этого Гордей вывел машину на набережную, а затем — на залитое огнями Садовое кольцо, набирая скорость.

Мы просто ехали. Мимо пролетали сталинские высотки, парки и люди, для которых это был обычный вечер понедельника. Они смеялись, спешили по домам, а мы с Гордеем будто зависли в собственной реальности, созданной только для нас двоих.

— Почему мы просто катаемся? — тихо спросила я, наблюдая, как блики фонарей скользят по его лицу. — Ты ведь хотел найти того, кто это сделал.

— Найду, — его голос снова прозвучал жёстко, но без тени агрессии в мой адрес. — Мои люди уже работают. Сейчас я просто хочу, чтобы ты выдохнула и почувствовала себя в безопасности.

Я смотрела на его сосредоточенный профиль. В этот момент Гордей казался мне единственным настоящим человеком во всем городе. С каждым километром связь между нами становилась ощутимее. Это не было похоже на обычную влюбленность — скорее чувство сопричастности, когда два одиночества сталкиваются и понимают: выжить можно, только если держаться друг за друга.

— Посмотри на город, — негромко бросил он, когда мы выехали на мост. — Им всем плевать, Варя. Завтра они найдут новый повод почесать языками, а этот снимок станет старой новостью. Главное — что ты сама о себе думаешь.

Я посмотрела на свои руки, потом на него. Внутри что-то окончательно надломилось и первая слеза, которую я так долго давила в себе, всё-таки покатилась по щеке. Гордей заметил. Он не стал лезть с банальными утешениями или обещать, что всё будет хорошо. Он просто накрыл мою ладонь своей, крепко прижимая к сиденью.

Мы кружили по улицам несколько часов. С ним мне не нужно было строить из себя сильную. Рядом с Гордеем я могла быть раненой, но не побежденной.

Прежде чем мысль успела оформиться, телефон резанул тишину писком. Уведомление из того самого паблика:

«Вторая часть готова. Наслаждайтесь финалом. 20:00».

До публикации — сорок минут. Гордей мазнул взглядом по моему экрану, и в его глазах вспыхнула такая ярость вперемешку с жаждой защиты, что я поняла: Максу больше не вернуться на то место, которое сейчас занял этот человек.

Гордей криво усмехнулся.

— Вот он и попался, — бросил он и в глубине его зрачков я увидела холодный расчет хищника, который уже загнал добычу в угол.

— Ты молодец, — добавил он, и его голос внезапно смягчился, стал почти нежным, но от этого не менее тяжелым. — Теперь просто смотри, как рушится его мир. Я не позволю этой твари даже дышать в твою сторону.

Он забрал телефон из моих рук и заблокировал экран, будто ставя жирную точку.

— Погнали. У нас есть сорок минут, чтобы встретить этот финал достойно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22

Подъезд к дому Давида встретил нас светом фонарей. Тусклое рыжее свечение на асфальте выглядело болезненным, а блики в лужах дрожали и искажались — в тон моим мыслям. Я смотрела на знакомую дверь, в которую мы сотни раз вваливались втроем, толкаясь и хохоча. В голове не укладывалось: человек, с которым я делила секреты и планы на жизнь, оказался тем, кто вонзил мне нож в спину.

Гордей не глушил мотор. Низкий вибрирующий гул в этой тишине создавал эффект хренового триллера, где я — главная героиня, загнанная в угол. Тёма стоял чуть поодаль у своего байка, скрестив руки на груди. Шлем висел на руле и я видела, как на его скулах ходят желваки — он едва сдерживался, чтобы не кинуться на Давида прямо сейчас. Для него он тоже был братом.

Когда Давид вышел — в домашней толстовке, сонный и какой-то пугающе обыденный — реальность окончательно треснула. Он замер на ступеньках, щурясь от света. На секунду в его глазах мелькнула растерянность. Но только на секунду.

Гордей молча сунул ему под нос экран телефона с логами, которые выгрузили его спецы.

— За что? — мой голос надломился. — Давид, мы же… мы же с первого класса вместе.

Ответ, который он выплюнул, был пропитан ядом, копившимся годами. Горьким, разъедающим всё, что между нами было.

— Друг на побегушках? — его лицо перекосило от злобы, а голос зазвучал так, будто он репетировал эту речь всю жизнь. — Удобный Давид, который всегда подвезет и прикроет, пока ты крутишь хвостом перед всеми подряд? Сначала Макс, теперь этот… Волков. Ты хоть понимаешь, как ты смотришься со стороны? Ведешь себя как последняя…

Звук пощёчины резанул по ушам так громко, что в замершем дворе, казалось, перестал дышать сам воздух. Ладонь горела, но внутри всё окончательно заледенело. Этот человек не просто предал — он попытался вывернуть нашу дружбу наизнанку, сделав её грязной декорацией для своей обиды.

— Пошёл к чёрту, — выдохнула я, чувствуя, как внутри с сухим треском рвётся последняя нить. — Для меня тебя больше нет. Есть только тварь, которая это сделала. А тебя я не знаю.

Гордей молча шагнул вперёд, закрывая меня своей широкой спиной, отсекая от бывшего лучшего друга.

— Тёма, отвези её домой, — голос Волкова был пугающе спокойным. — Я здесь закончу.

— Поехали, Варюш. Нам тут ловить больше нечего. И да… — Артём обернулся к Давиду, который так и стоял, прижимая ладонь к пылающей щеке. — В офисе моих родителей можешь больше не отсвечивать. Мало ли, чьи ещё фото у тебя в заначке. Ты уволен, урод.

Мы летели сквозь ночную Москву. Ветер яростно бил в визор шлема, пытаясь выдуть из головы голос Давида и ту грязь, которую он на меня вылил. Город расплывался: неоновые вывески, фары и окна высоток сливались в одну равнодушную реку. Я чувствовала себя выпотрошенной, будто из меня вытащили всё, что делало меня собой.

Дома я не стала включать свет. Просто сползла по холодной двери на пол в прихожей, слушая, как в глубине тикают часы. Тишина казалась враждебной, будто сами стены осуждали меня за то, что я подпустила предателя так близко. Я достала телефон — пальцы двигались сами по себе, обгоняя мысли.

Новый чат. Название короткое и точное: «Restart».

Я добавила Ирку — нашу старосту, которая сегодня стала моим голосом разума. Добавила Тёму — человека, разделившего со мной эту потерю. И Гордея. Того, кто не стал рассуждать о морали, а просто молча пошел и вскрыл этот гнойник.

Варя: «Сил нет. Уезжаю в дом у озера. Прямо сейчас. Кто со мной — жду через полчаса у выезда на трассу».

Экран тут же вспыхнул.

Ирка староста: «Сумка на плече. Тём, заскочишь за мной в общагу? С меня шоколадка ;)»

Тема тюбик: «Байк прогрет, крошка. Вылетаю ⚡️».

Последним пришло сообщение от Гордея.

Волков: «Я закончил. Выезжай, догоню тебя на повороте к трассе. Начнем с чистого листа, Варь».

В ту ночь его слова весили больше, чем всё золото мира. Я быстро отписалась отцу, что еду с ребятами к озеру и решила отложить тяжелый разговор до утра. Не хотелось сейчас слышать в трубке его тревогу или, что еще хуже, жалость.

Накинув куртку и перехватив ключи, я наконец почувствовала под ногами твердую почву.

Дорога к озеру ночью казалась бесконечной черной лентой, разрезающей густой подмосковный туман. Я шла первой, вцепившись в руль байка так, что пальцы в перчатках начали неметь. Ветер свистел в шлеме, пытаясь вытравить из головы эхо слов Давида. «Друг на побегушках», «удобный Давид» — эти фразы всё еще жалили под кожей, как свежие ожоги.

В зеркалах маячили две пары фар. Тёма вел свою «Хонду», а за его спину мертвой хваткой цеплялась Ирка — ради меня она переступила через панический страх перед скоростью. Замыкал колонну Гордей на угольно-черном «Кавасаки». Они не обгоняли и не торопили — просто прикрывали тыл, как конвойные корабли, ведущие в порт подбитый флагман.

Стоило заглушить мотор, как навалилась вся тяжесть этого дня. Я не стала ждать ребят и сразу ушла к кромке воды. Ночной воздух у берега был ледяным, и этот холод помогал снова почувствовать себя живой.

— Варя! — Ирка соскочила с байка первой, неловко сражаясь с застежкой шлема, пока Артём не поспешил на помощь. Она подлетела ко мне и вцепилась в плечи. — Ты как?

— Нормально, Ир. Просто… — я уставилась на воду, где дрожало отражение бледной луны. Свет разбивался на тысячи осколков — точь-в-точь как моя вера в людей. — Странно понимать, что человека, которого ты знала всю жизнь, на самом деле никогда не существовало.

К нам подошли парни. Тёма выглядел так, будто постарел на несколько лет за эту поездку. В его глазах не осталось и следа от привычного озорства. Он молча выудил из рюкзака бутылку виски и стаканы, расставив их на плоском камне.

— Давайте без лишних слов, — глухо бросил он. — Мы здесь, чтобы обнулиться. Стереть всё, что было «до» и начать заново.

Гордей держался чуть в стороне. Он просто был рядом — готовый подхватить, если я вдруг оступлюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Гордей, — я повернулась к нему, голос прозвучал совсем тихо. — Что ты ему сказал? Там, у дома.

Он медленно подошел ближе, хрустя ботинками по гальке. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего по коже продрал мороз — не страх, а четкое понимание: этот человек способен на всё.

— Тебе не нужно знать подробностей, Варь, — он замер в шаге от меня. — Просто объяснил правила игры. Он больше не коснется твоей жизни. Ни в сети, ни в реальности. Для него наступил вечный оффлайн. И поверь, он это усвоил. Раз и навсегда.

Мы развели огонь в старом кострище — там, где когда-то сто лет назад мы с Давидом и Тёмой жарили зефир и травили страшилки. Пламя жадно вгрызалось в сухие ветки, бросая длинные танцующие тени на стены дома, будто выманивая призраков прошлого из углов. Мы сидели вчетвером — странная компания, собранная из осколков предательства и случайных союзов, но в этот миг она казалась единственно верной.

— Знаете, почему «Restart»? — я посмотрела на ребят, чувствуя, как жар костра наконец отогревает не только кожу, но и что-то глубоко внутри. — Потому что Давид был прав в одном. Я слишком долго позволяла другим решать, какая я. Удобная, хорошая, правильная... Хватит.

Я достала телефон и открыла ту самую группу универа, где всё еще кипели грязные обсуждения. Одним движением вышла из всех чатов, снесла старые контакты и заблокировала каждого, кто хоть раз за эти недели поставил под сомнение моё имя.

— С этого момента, — я подняла стакан, — правила устанавливаю я. Мы приехали сюда не прятаться. Мы приехали, чтобы сжечь старые мосты и построить новые.

Тёма усмехнулся и в его глазах наконец-то промелькнула искра прежнего веселья — того самого, с которым он когда-то учил меня держать баланс на байке.

— Ну, раз так… За новую жизнь?

— За новую жизнь, — повторил Гордей и его ладонь на мгновение накрыла мою. Это касание было горячим, как само пламя.

В ту ночь у озера мы почти не спали. Говорили о музыке, о трассах, о том, куда рванем следующим летом. А когда над лесом начал брезжить холодный рассвет, я поняла: мой «рестарт» прошел успешно.

Я встала, подошла к мотоциклу Волкова и медленно провела ладонью по гладкому бензобаку. Под пальцами отозвалась холодная сталь, скрывающая в себе бешеную мощь.

— Гордей? — позвала я совсем тихо.

Он поднял голову, оторвавшись от догорающих углей, в которых еще теплились последние искры уходящей ночи.

— Прокатишь меня до обрыва? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Хочу встретить солнце первой.

Он поднялся, небрежно отряхивая джинсы и в его ответной улыбке я наконец прочитала то, что искала так долго — признание равной. Больше никакой жалости или превосходства. Только огонь.

— Погнали, Варвара Александровна. Сегодня ты за главного, а я просто следую за твоим желанием.

Мы рванули с места, взрезая утреннюю тишину ревом мотора и оставляя позади дом у озера со всем его прошлым.

Глава 23

Гордей заглушил свой «Кавасаки», но слезать не торопился.

— Знала, что здесь самое чистое эхо во всей округе? — Гордей наконец стянул шлем, подставляя лицо ветру. Волосы спутались, а в глазах зажегся первый отблеск рассвета.

— Нет, — я подошла к самому краю. Камни под подошвами кроссовок с шуршанием осыпались в пустоту. — Знаешь, а я ведь никогда не пробовала кричать. Всегда казалось, что надо быть тише, удобнее. Работа отца обязывала: у генерала не может быть «неправильной» дочери.

Гордей подошел со спины. Я не видела его, но кожей чувствовала его близость. Он осторожно притянул меня к себе и положил подбородок мне на макушку.

— Больше не надо, Варь. Ты никому и ничего не должна. Живи как хочешь и с кем хочешь. У нас есть только эта жизнь, другой уже не будет.

Я обернулась в его руках. Не знаю, сколько мы так стояли, высматривая ответы на незаданные вопросы, но голос Гордея прервал этот интимный момент, сделав его еще острее:

— Я хочу тебя поцеловать. Можно?

В его голосе не осталось и следа от привычного напора. Это была осторожная просьба человека, который до смерти боялся разбить то хрупкое доверие, что выросло между нами. Я замерла, вглядываясь в его потемневшие глаза. Ответ пришел сам собой — я просто медленно кивнула и прикрыла веки.

Гордей тяжело выдохнул, будто от этого «да» зависела его способность дышать. Его губы, еще хранившие холод ночного ветра, коснулись моих почти невесомо. Это было долгое, немое узнавание. Но уже через секунду всё изменилось.

Поцелуй стал глубоким и властным, сметая на своем пути последние крупицы сомнений. Он ворвался с таким напором, что мир вокруг окончательно перестал существовать. Ладони Гордея легли на мои бедра так уверенно, будто всегда знали это место, а его сердце под моей рукой колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот пробьёт плотную кожу мотокуртки своими ударами.

В этом моменте смешалось всё: горечь нашей первой ночи, осознание, что «как прежде» уже не будет и дикая сладость обретенной свободы. Я прижалась к нему сильнее, запуская пальцы в растрепанные волосы и поняла — эта поездка изменила не только меня, но и его.

Когда мы наконец отстранились, Гордей не выпустил меня из объятий. Он прислонился лбом к моему лбу, я слышала его рваное, тяжелое дыхание.

— Теперь точно всё, — прошептал он. — Начинаем сначала.

— Спасибо.

— Не за что, — он чуть отстранился и заглянул мне в глаза. — А теперь сделай то, ради чего мы сюда поднялись.

Я снова повернулась к озеру. Солнце уже наполовину показалось над лесом, заливая мир ослепительным светом. Набрав в легкие полный запас воздуха, я закричала.

Это был крик свободы и — впервые за долгое время — настоящей любви к самой себе. Эхо подхватило его, многократно усиливая и рассыпая над зеркальной гладью воды. Я кричала, пока в груди не кончился воздух, а в голове не воцарилась кристальная ясность. Когда я замолчала, Гордей просто протянул мне шлем.

— Перезагрузка завершена?

Я широко улыбнулась.

— Так точно! Погнали обратно? Тёмыч, небось, уже весь вискарь приговорил от переживаний.

— Погнали. Но теперь ты ведешь. Дорога домой всегда кажется короче.

Мы летели по склону навстречу новому дню, событиям и возможно, новой любви. В кармане приятно тяжелели ключи от моего «крокодильчика», за спиной были верные люди, а внизу живота разливалось сладкое тепло от того, как по-хозяйски Гордей прижимал меня к себе своими огромными ручищами.

Когда мы затормозили у дома, костер уже превратился в гору серых углей, подернутых сизым дымком. Ирка и Тёма сидели на крыльце, укутавшись в один огромный плед на двоих. На столе сиротливо стояли пустые чашки из-под кофе и по их расслабленным позам стало ясно: не только мы сегодня решили побаловаться нежностью. Я невольно хмыкнула и Гордей, перехватив мой взгляд, понимающе усмехнулся в ответ.

— Ну что, выжившие? — Тёма поднял голову, щурясь от наглого утреннего солнца. — Выглядите так, будто не рассвет встретили, а как минимум банк ограбили. Лица у обоих слишком… довольные.

— Хуже, Тём, — я соскочила с байка, чувствуя приятную дрожь в коленях после езды. — Мы только что похоронили старую версию меня. Поминок не будет.

Ирка вскочила, сбросив плед и впилась взглядом в моё лицо. Мне казалось, эта проницательная девчонка видит меня насквозь. И почему мы раньше не дружили — хоть убей, не понимаю.

— Взгляд изменился, — вынесла она вердикт и облегченно выдохнула. — Ну наконец-то.

Гордей подошел к нам, небрежно засунув руки в карманы куртки.

— Есть предложение, — он облокотился на перила крыльца. — Остаемся здесь еще на три дня. Шашлыки, рыбалка, лодку у местных стянем... В лучших деревенских традициях, можем даже гусей пойти погонять.

Он рассмеялся так звонко, что я поймала себя на мысли: никогда раньше не слышала его настоящего смеха. Казалось, здесь, вдали от академии и вечного контроля, он тоже наконец-то выдохнул.

— Ты серьезно хочешь, чтобы мы...

— Чтобы мы забили на всё и устроили себе нормальные каникулы, — перебил он меня. — Ирка со своим талантом организатора выкатит нам программу-максимум. Тёма намутит горячительного. Ты будешь сердцем этого безумия. А я… я прослежу, чтобы ты не мерзла.

Он посмотрел на меня так многозначительно, что всё стало ясно без лишних слов.

— Кхм-кхм! — Тёма демонстративно закашлялся, прикрывая рот ладонью. — Кажется, тут становится жарковато. Мне уже бежать за огнетушителем или еще подождать?

Мы дружно заржали и остатки напряжения окончательно испарились. В этот момент телефон в кармане штанов настойчиво завибрировал. Пришло уведомление из общей группы универа: «Давид исключен из чата администратором». А следом — короткое сообщение от отца, от которого в груди на секунду всё замерло:

«Варвара, видел твоё сообщение. Жду дома, когда сама посчитаешь нужным приехать. Знай, что я тебя люблю, ты у меня сильная девочка. P.S. Твой байк я всё-таки доработаю, тормоза мне совсем не нравятся».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я покачала головой. В этом был весь он — давал пространство для маневра, но всегда держал руку на пульсе.

— Генерал в курсе, — коротко бросила я Гордею, убирая телефон.

Он понимающе кивнул.

— Было бы странно, если бы он не узнал. Думаю, Давиду сейчас стоит бояться не моего правого хука, а официального визита людей в форме.

— Это точно. А раз он дал добро — мы отдыхаем.

— Ну, тогда предлагаю вам, дамы, организовать вашим добытчикам завтрак, — вклинился Тёма, картинно играя мускулами и выразительно косясь на Иру.

Та ожидаемо вспыхнула и поспешно скрылась в доме. Я же, не выдержав, отвесила этому «мачо» увесистый подзатыльник.

— Обидишь мне девочку — не посмотрю, что мы с пеленок вместе. Встретимся на татами, я предупредила!

— Кто еще кого обижать собрался?! — возмутился Тёма потирая макушку. — Ты вообще в курсе, что она мне сердце в клочья разнесла? А я, между прочим, к отказам не привык!

Я лишь хмыкнула на его тираду. В этот момент я почувствовала теплое прикосновение ладони к пояснице. Гордей мягким, собственническим жестом уже вел меня в дом. Туда, где за общим столом мы собирались стать еще на один процент счастливее.

Глава 24

Утро началось с грохота упавшего полена и отборного мата Тёмы, которое эхом разнеслось по всему дому. Я приоткрыла глаза, сильнее кутаясь в колючее байковое одеяло — сквозь остатки сна уже просачивался запах дровяного дыма и озерной свежести.

Когда я выбралась на веранду, Гордей вовсю орудовал у мангала, а Тёма, скрестив руки на груди, вошел в роль шеф-повара и сыпал «ценными» указаниями.

— Гор, ну кто так угли раздувает? Смотри, как надо, — Тёма бесцеремонно отобрал картонку и принялся неистово махать над огнем.

— Тёмыч, если ты продолжишь в том же духе, мы будем завтракать чистым пеплом, — спокойно отозвался Гордей, даже не оборачиваясь. Он заметил меня боковым зрением и мгновенно смягчился. — О, соня явилась. Выспалась?

— Впервые за год не слышала будильника, — я сладко потянулась, чувствуя во всем теле приятную ломоту. — Чем это так вкусно пахнет?

— Пахнет мужским фиаско, — подала голос Ирка, выходя из дома с тяжелым подносом. — Но если эти двое закончат турнир на звание «лучшего повара», то, возможно, мы всё-таки увидим яичницу с беконом.

За завтраком Тёма не закрывал рот ни на секунду:

— Слушайте, а ведь круто! Никаких пар, никаких зачетов. Только мы, озеро и... Ира, а почему это у тебя в тарелке бекона больше, чем у меня?

— Потому что я его жарила, Тёмочка, — она ослепительно улыбнулась, отправляя в рот румяный ломтик.

— Гордей, ты видел? — Тёма картинно возмутился, вскинув руки. — Нас притесняют на собственной территории!

— Привыкай, — Гордей подмигнул мне и внезапно, прямо под столом, крепко накрыл мою ладонь своей.

Ближе к полудню Тёма притащил откуда-то пару старых удочек и ярко-синий надувной матрас.

— План такой: мы с Иркой идем на озеро ловить рыбу. Вы с нами?

— Я пас, — Гордей мельком взглянул на меня и в этом взгляде читалось однозначное «хочу остаться с тобой».

— Ясно, — хмыкнул Тёма, толкая Ирку локтем. — У них программа «тет-а-тет». Пошли, Ир, не будем мешать молодым.

— Кто бы говорил, — фыркнула та, но тут же приняла поданную руку и поправила бретельку майки с непривычно смелым вырезом. — Смотри не утопи меня, «капитан».

Когда они скрылись за деревьями, Гордей опустился на ступеньку рядом со мной.

— Задумчивая ты какая-то, — он коснулся моей щеки кончиками пальцев. — Всё еще из-за сообщения отца грузишься?

— Немного. Странно это всё.

— Привыкай, — он подался ближе. — Хочешь, научу ни о чем не думать?

— Это как? У тебя там переключатель встроенный?

— Почти. Нужно просто залипнуть на воду.

— Пробовал хоть раз?

— Регулярно. Особенно когда в городе хотелось кому-нибудь челюсть снести. Помогает.

Вечерний костер собрал нас всех. Тёма выглядел как герой, хотя весь его «улов» — три окуня размером с ладонь.

— И что, что мелкие! — отбивался он от подколок Ирки. — Зато выстраданные. Меня комар в бровь укусил!

— Ужас, Тём. Настоящий выживший, — Ира смеялась, вытирая золу с его щеки. Она делала это так естественно, что я невольно засмотрелась.

— Ир, а помнишь, как ты на первом курсе Дегтярёва отшила? — внезапно выдал Тёма.

— Ой, не напоминай, — поморщилась она. — Он решил: раз прикатил к общаге на папиной тачке, я сразу к нему в салон запрыгну.

— А она ему выдала, что машина цвета детской неожиданности, — заржал Тёма. — Гордей, представляешь лицо нашего «именитого» боксера в тот момент?

— Даже не хочу. Мне хватило первой встречи с Варей, когда она меня в нокаут отправила, — Гордей усмехнулся и притянул меня ближе. — Думал, сгорю со стыда. По самолюбию тогда ударило знатно.

Смех постепенно затих, осталось только уютное потрескивание поленьев. Ирка с Тёмой ушли в дом «ставить чайник», хотя все понимали, что чайник тут — просто предлог.

Мы остались вдвоем. Гордей переплел свои пальцы с моими, не давая отстраниться.

— Знаешь, чего мне сейчас хочется? — прошептал он над самым ухом.

— Чтобы окуни Тёмы превратились в стейки? — попыталась я сострить.

— Чтобы этот день не заканчивался. Варя, посмотри на меня.

Я подняла голову. В его взгляде было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание.

— Ты за этот день… стала какой-то другой. Настоящей.

— И тебе нравится такая я?

— Я от неё без ума.

Гордей обхватил моё лицо ладонями. Пальцы были прохладными, но дыхание — обжигающим.

— Можно? — снова этот шепот, от которого подкашивались ноги.

Я не ответила. Просто подалась навстречу, стирая те несчастные сантиметры, что нас разделяли. Поцелуй был медленным, тягучим, как мёд, с привкусом дыма и чего-то бесконечно родного. Гордей прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала каждый мускул его тела. Его язык нежно коснулся моего, вызывая внутри бурю, но в этот момент мысль о Максе неприятно вонзилась в сердце. Я резко отстранилась. Глаза Гордея, черные в ночи, горели откровенным желанием.

— Я не могу так с Максом, — выдохнула я. — Это неправильно. Чем я тогда лучше тех уродов из академии?

Гордей замер, его руки всё еще жестко фиксировали мои бедра. Я видела, как в его взгляде вспышка страсти столкнулась с холодным отрезвлением. Он не стал спорить. Медленно разжал пальцы и отступил на шаг, пряча руки в карманы. Его лицо вмиг превратилось в ту самую непроницаемую маску, которую я ненавидела с первой встречи.

— Макс… — он произнес это имя без злости, скорее с какой-то скукой. — Точно. Благородный рыцарь Максим.

— Он этого не заслужил, Гордей, — мой голос дрожал, я судорожно поправляла толстовку, лишь бы занять руки. — Я не могу целовать тебя здесь, потому что нам «захотелось», а завтра смотреть ему в глаза. Это грязно.

Гордей усмехнулся, глядя куда-то в сторону леса.

— Варь, ты сейчас из меня злодея делаешь, чтобы совесть не так грызла за то, что ты только что чувствовала?

— Я ничего не делаю! — выкрикнула я, чувствуя, как глаза обжигает слезами. — Зачем ты вообще поехал сюда? Зачем лез с поцелуями? Ты же сам не знаешь, зачем я тебе!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он резко обернулся, на скулах ходили желваки.

— Да, не знаю! — рявкнул он и эти слова ударили под дых. — Не знаю, Варя. Ты свалилась на мою голову как стихийное бедствие. Дочь генерала, одна сплошная проблема… В прошлой жизни я бы на тебя даже не глянул. Ты права, всё это — одна большая ошибка.

Мы замерли друг напротив друга и между нами разверзлась пропасть покруче того обрыва. Я видела: он сам до смерти напуган тем, как сильно его ко мне тянет и эта трусость перед собственными чувствами заставляла его щетиниться и бить словами больно, наповал.

— Иди к дому, — холодно бросил он, отворачиваясь к воде. — Я один побуду. Не хочу, чтобы твои друзья видели меня в таком состоянии.

Когда я вернулась, Тёма и Ира сидели на крыльце. Тёма что-то увлеченно травил, размахивая руками, а Ирка смеялась, уютно устроившись у него на плече. Стоило мне появиться, как они мгновенно замолкли.

— О, а где наш хмурый байкер? — Тёма попытался разрядить обстановку, но, мазнув взглядом по моему лицу, тут же осекся. — Эй, Вареник, ты чего? Вы там что, медведя встретили?

— Замерзла просто, — я выдавила из себя подобие улыбки. — Пойду прилягу. Устала за день.

— Варя… — Ирка встала, в её глазах читалось сочувствие. Она явно всё поняла по моим припухшим губам и блеску глаз. — Может, чаю?

— Нет, спасибо, Ир. Спокойной ночи.

Я скрылась в доме, заперлась в комнате на втором этаже и рухнула на кровать прямо в одежде. Снизу еще доносились приглушенные голоса.

— ...да я тебе говорю, Гордей сам не свой, — доносился снизу приглушенный голос Тёмы. — То он её опекает, то рычит на всех. Пацан поплыл, а признаться боится.

— Артём, не лезь, — тихая просьба Ирки. — Там всё намного сложнее. У неё Макс. А Гордей... он же никого к себе близко не подпускал. Он сейчас сам себя ненавидит за то, что сорвался.

Я накрыла голову подушкой. Будто на повторе звучали слова Гордея: «Да, не знаю... одна большая ошибка».

Через полчаса двор взорвался ревом мотора. Гордей уехал — просто сорвался в ночь, не в силах дышать со мной одним воздухом. Я подошла к окну и успела поймать лишь красную точку заднего фонаря, исчезающую в лесной тени.

На тумбочке коротко вибрировал телефон. Сообщение от Макса: «Варя, я виноват, прости. Веду себя как последний придурок. Не могу без тебя и твоей улыбки... Твой отец сказал, где ты. Возвращайся скорее, мне тебя дико не хватает».

Чувство вины перед Максом мешалось с какой-то злой, нелогичной обидой на него же. За то, что бросил. За то, что сейчас не он рядом. Всё спуталось в один невыносимый узел. А впереди были еще два дня у озера и я понятия не имела, как завтра смотреть в глаза человеку, который назвал меня своей «ошибкой».

Глубоко за полночь Гордей всё же вернулся. Я узнала тяжелый рокот его «Кавасаки» еще на подъезде к дому. А потом — его шаги на лестнице. Гордей замер прямо за моей дверью. Нас разделяли лишь тонкие сосновые доски и мне казалось, я слышу его тяжелое, сбитое дыхание. Он простоял так целую вечность, не решаясь ни постучать, ни уйти. А потом медленно начал спускаться вниз.

Глава 25

Утро второго дня было похоже на похмелье, хотя мы почти не пили. Оно оглушило тишиной, в которой каждый звук — звон ложки о чашку или скрип половицы — казался выстрелом.

На кухне царило «великое стояние». Гордей застыл у окна, изучая пейзаж с таким видом, будто там решалась судьба человечества — или, по крайней мере, судьба нас двоих. Тёма и Ира вели тихий, странно напряженный диалог над кастрюлей с кашей.

— Я говорю тебе, соли мало! — зашептал Тёма, пытаясь отобрать ложку.

— Тёма, если я добавлю еще, мы будем есть мертвое море, — отрезала Ира, но тут же смягчилась, когда он случайно задел её руку своей. Она на секунду замерла и я увидела, как наша строгая староста закусила губу, пряча улыбку. Между ребятами явно искрило, но это были добрые искры, в отличие от того ледяного пожара, что бушевал между мной и Гордеем.

Я вошла и Тёма тут же включил режим «клоуна-спасателя».

— О, Вареник! — он картинно всплеснул руками. — Садись, у нас тут битва за завтрак. Гор очнись, к нам богиня снизошла!

Гордей обернулся медленно. Его взгляд был тяжелым, под глазами залегли тени. Он не поздоровался, просто кивнул, и это «просто» полоснуло меня по нервам.

— Так, всё, — Тёма хлопнул ладонью по столу. — Ира, бери ведро, мы идем на охоту за лодкой. Эти двое... — он выразительно обвел нас взглядом, — остаются здесь. Пока не почистят ведро картошки и не перестанут смотреть так, будто собираются перегрызть друг друг глотки. Из кухни ни ногой пока не наступит мир в нашем царстве. Ира, за мной!

Когда они вышли, наступила долгожданная тишина. Гордей сел напротив, взял нож и начал счищать кожуру с такой яростью, будто картошка была виновата во всех его бедах.

— Ты уехал ночью, — я начала первой, потому что молчание душило.

— Да. Нужно было разогнать кровь, чтобы вытрясти из головы все лишние мысли, — он не поднимал глаз. — если хочешь знать, это не помогло, от слова совсем.

— Гордей, посмотри на меня.

Он поднял голову. В его глазах было столько горечи и... страха? Да, этот эгоцентричный парень боялся.

— Ты права, Варь. Вчера на озере... это было неправильно. Я не привык чувствовать себя так, словно у меня вырвали руль на скорости двести. Это дерьмово, понимаешь? Запутаться в себе, в своих ощущениях, я даже не знаю, что чувствуешь ты по отношению ко мне... Я ненавижу состояние, когда перестаю контролировать свою жизнь.

— А я решила, — положив нож на кухонный стол выпрямилась. — Этой ночью я плохо спала и у меня было время всё обдумать. Принять как мне кажется правильное решение. Я расстанусь с Максом по приезду в город.

Гордей замер. Картофелина с плеском упала в воду.

— Что? Ты из-за этого поцелуя? Если это так и ты чувствуешь вину, то не стоит...

— Не из-за поцелуя, — перебила его я.— Из-за правды. Я вчера осознала, что искала в нём опору, то состояние, когда можно положится на человека и знать, что он не ударит в спину, не могу сказать, что он мне не нравился ,определённые чувства я до сих пор к нему испытываю, но это не сравнится с тем притяжением, что было у меня с тобой изначально. Это честно по отношению к нему? Нет. Я предаю его каждый раз, когда позволяю тебе себя обнимать, а также думая о том, что мне не хватает... огня. Даже такого обжигающего, как с тобой. Я не хочу делать больно тому, кто пытается сделать меня счастливой. Возможно, если бы я узнала о его чувствах задолго до встречи с тобой, сейчас бы этого разговора здесь не было, но случилось так как случилось, и ничего уже не исправишь.

Гордей долго молчал. Он продолжал сжимать нож и казалось, это напряжение скоро переломит его рукоять.

— Ты понимаешь, что просто так, он эту информацию не воспримет? Он будет бороться за тебя, я бы боролся...

Его слова прошли по моему телу волной жаркой дрожи. "Он бы боролся"...Значит ли это то, что между нами может иметь место продолжению? Сможет ли он ответить мне взаимностью?

Гордей встал, подошел ко мне и осторожно взял мои ладони.

— Ты ведь в курсе что сумасшедшая? Всегда знал, что ты меня погубишь.

— Ты знал? Странно, ведь меня ты давно уже погубил...

Он ничего не ответил, но сжал мои руки так сильно, что стало почти больно. Это было признание. Трусливое, молчаливое, но признание.

Через час я сбежала на веранду. Мне нужно было выговориться кому-то, кто не смотрел на меня как на глобальную катастрофу всей своей жизни. Ира уже сидела в ротанговом кресле, закинув голову к небу, греясь на солнышке.

— Ну что, «картофельный бунт» окончен? — спросила она, не открывая глаз.

— Я решила расстаться с Максимом.

Ира резко села и посмотрела на меня изучающим взглядом.

— Знаешь... я ждала, когда ты это скажешь и даже не удивлена. Я думала ты сама понимаешь, что вы сильно разные. Макс — золото, но он для тебя как теплые тапочки, которые можно носить только дома. А тебе нужны берцы, чтобы идти в гору и не думать о том, что в них ты сотрёшь ноги.

— Мне страшно, Ир. Гордей... он такой сложный. Он то тянется, то отталкивает. Вчера вообще сказал, что между нами всё это «ошибка».

— Дурак он, — просто сказала Ира и вдруг улыбнулась. — Мужчины боятся перемен больше нашего. Посмотри на Тёму. Весь такой мачо, а когда я утром случайно коснулась его плеча, он чуть ложку не проглотил. Они все герои, пока дело не доходит до сердца. Не слушай, что он говорит. Я вижу как он на тебя смотрит, когда ты отворачиваешься. В его глазах не «ошибка», Варь. Там пожар.

— А у вас с Тёмой?.. — Решив перевести тему, я прищурилась.

Ира слегка покраснела — впервые на моей памяти.

— У нас... процесс. Тёма забавный и на удивление умеет слушать. Но давай пока о тебе и Гордее. Ты уверена насчет Макса? Пути назад не будет.

— Уверена. Я вчера на озере будто прозрела. Нельзя строить новое, не попрощавшись со старым. А с Гордеем нас слишком многое связывает.

Остаток дня прошел в странном, лихорадочном веселье. Тёма всё-таки раздобыл лодку — старую, плоскодонную, пахнущую тиной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Садитесь, садитесь! — командовал он, подавая руку Ире. Та демонстративно оперлась на него, и я увидела, как Тёма на секунду задержал её ладонь в своей. — Вареник, на борт! Гордей, за весла, покажи силушку богатырскую!

Мы выплыли на середину озера. Солнце палило, вода была прозрачной до самого дна.

— Тёма, греби правее, мы сейчас в камышах застрянем! — командовала Ира, картинно поправляя солнечные очки.

— Женщина на борту — к беде, а командующая женщина — к кругосветке! — ворчал Тёма, но послушно греб, куда она указывала. — Гордей, скажи ей!

Гордей, сидевший на веслах, лишь усмехнулся. Он казался спокойнее, но я видела, как он то и дело бросает на меня короткие, обжигающие взгляды. Когда лодку качнуло, я невольно схватилась за борт и его рука мгновенно накрыла мою.

— Держу, — коротко бросил он.

В одном этом слове, было больше смысла, чем во вчерашней перепалке.

Вечером у костра Ирка превзошла себя. Гитара, нелепые песни и байки из жизни академии заставили нас смеяться до слез. Даже Гордей улыбался краешками губ, подбрасывая ветки в огонь.

— Варь, а помнишь, как Тёма на первом курсе решил, что он ниндзя и пытался залезть в женское общежитие по водосточной трубе? — засмеялась Ира и картинно закатила глаза.

— Я просто ключи забыл в аудитории! — оправдывался Тёмыч, улыбаясь.

— Да-да, а Светка Осипова как раз жила на третьем этаже в женском крыле, ага, — подмигнула я Ирке.

В какой-то момент Тёма и Ира ушли к озеру — «посмотреть на лунную дорожку». Мы остались одни. Тишина больше не давила. Она была уютной, как старый плед.

— Варь, — Гордей заговорил первым. — Я весь день думал о том, что ты сказала. Про честность.

— И что надумал?

— Что я трус. Ты готова всё разрушить ради того, чтобы быть честной с собой, а я боюсь даже признаться себе, что... — он запнулся.

— Что?

— Что этот поцелуй был лучшим, что случилось со мной за последние годы.

Он сел ближе, и я почувствовала тепло его тела.

— Завтра мы возвращаемся, — прошептала я.

— Знаю. Но у нас есть эта ночь. И завтрашний день. Давай не будем их портить?

Этой ночью он не просто постучал. Когда я открыла дверь, он зашел молча, прижал меня к стене и уткнулся своим лбом в мой, смотря при этом в глаза.

— Я не знаю, что из этого выйдет, Варь. Я правда не знаю.

— Никто не знает, Гордей.

Глава 26

Гордей

Я закрыл дверь, и щелчок замка отозвался в моей груди глухим ударом. Всё. Черта пройдена. Весь мой контроль, вся эта холодная война, которую мы вели с того самого дня, как наши взгляды пересеклись, только что сгорели к чертям.

Варя замерла у края кровати, спиной ко мне. Лунный свет падал на её плечи, очерчивая изгибы, от которых у меня перед глазами всё плыло. Я видел, как лихорадочно вздымается её грудная клетка под тонкой тканью, как мелко дрожат пальцы. Я сделал шаг, чувствуя, как внутри всё каменеет.

— Посмотри на меня, — мой голос прозвучал как глухой рык мотора.

Она медленно обернулась. В её огромных, потемневших глазах я прочитал всё: и животный страх перед тем, что она только что разрушила свою привычную жизнь и ту самую дикую жажду, которая выжигала меня изнутри неделями.

Я больше не мог и не хотел ждать. Я рванул её к себе, до боли впиваясь пальцами в талию, сминая ткань. Она вскрикнула, но я тут же заткнул её поцелуем — яростным, не знающим пощады. Это не было нежностью. Это была стихия. Я вгрызался в её губы, стараясь присвоить себе её дыхание, её мысли, всю её целиком. Варя не просто отвечала — она требовала большего. Её ногти впились в мои плечи, она прижималась ко мне так отчаянно, будто хотела врасти в мое тело, не оставляя между нами даже миллиметра пространства.

Я подхватил её, и она тут же обхватила мои бедра ногами, прижимаясь мокрой от возбуждения промежностью к моему напряженному паху через тонкую ткань. Я нес её к кровати, не разрывая поцелуя, чувствуя, как её язык жадно сплетается с моим.

Когда я начал избавлять её от одежды, мои пальцы, привыкшие к грубому железу, дрожали. Я рванул пуговицы, желая видеть её всю. И когда она осталась передо мной в одном лишь лунном свете, у меня вышибло дух. Она была ошеломительной. Пышная, высокая грудь с темными, тяжелыми сосками, широкие бедра и узкая талия — эта природная, необузданная красота била по мозгам сильнее любого допинга. В ней не было глянцевой худобы, только живое, горячее тело и бархатная кожа.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной творишь? — прохрипел я, сминая ладонями её грудь, чувствуя, как она наливается тяжестью под моими пальцами. — Я с ума сходил, Варя. Каждую ночь представлял тебя под собой.

Я опустился ниже, припадая губами к её шее, ключицам, спускаясь к соскам. Я брал их в рот, прикусывал, слушая, как её стоны становятся громче, надрывнее. Моя рука скользнула вниз, между её разведенных бедер. Там было невыносимо горячо и мокро. Когда я коснулся её клитора, Варя выгнулась в спине, с хриплым вздохом втираясь в мою ладонь.

Я чувствовал, как её соки текут по моим пальцам и этот запах сводил с ума — густой, мускусный, лишающий последних остатков рассудка. Я выпрямился, нависая над ней и рванул застежку своих джинсов. Металл звякнул в тишине, штаны упали на пол и я остался перед ней полностью обнаженным.

Варя замерла, не отрывая взгляда от моего паха. Мой член, налитый кровью и пульсирующий от невыносимого напряжения, стоял колом, немного покачиваясь от напряжения. Я видел, как она сглотнула.

— Смотри, Варя, — прохрипел я, едва узнавая собственный голос. — Видишь, как я тебя хочу?

Я нащупал в кармане куртки, брошенной на пол, квадратный конвертик. Зубами надломил край, вытянул латекс и натянул его на член. Тонкая резина плотно обхватила раскаленную плоть, сдерживая напор, но не убавляя желания.

Я развел её колени в стороны, устраиваясь между её сочных бедер. Кожа к коже. Я уперся головкой в её горячее, влажное лоно, дразня, медленно втираясь, слушая, как её дыхание превращается в прерывистые всхлипы. Она выгнулась, ловя мой ритм и я не выдержал.

Одним мощным, уверенным толчком я вошел в неё на всю длину. Варя вскрикнула, запрокидывая голову, её внутренние мышцы судорожно сжались, обхватывая меня мертвой хваткой. Черт, как же там было тесно и горячо. Я замер на секунду, давая ей привыкнуть к моему объему, а затем начал двигаться — сначала медленно, вытягивая себя почти полностью и возвращаясь назад, а потом всё быстрее и жестче.

Я трахал её так, будто от этого зависела моя жизнь. Каждое движение было наполнено яростью и обладания. Кровать скрипела под нашими телами, её грудь колыхалась в такт моим толчкам, а я впивался пальцами в её бедра, оставляя багровые следы. Я хотел пометить её, заставить забыть всех, кто был до меня. Варя стонала в голос, её пальцы раздирали мою спину, она звала меня по имени и этот звук выбивал из-под ног последнюю опору.

Я чувствовал, как внутри неё собирается тугой узел напряжения. Она забилась в моих руках, её тело задрожало и с громким, надрывным стоном она кончила, сжимая мой член пульсирующими спазмами. Это стало последней каплей. Я сделал еще несколько глубоких, яростных толчков и зарычав от невыносимого удовольствия, выплеснулся глубоко в неё, содрогаясь всем телом.

— Ты моя, — прорычал я, окончательно сдаваясь этому безумию. — Слышишь? Только моя.

— Твоя… — выдохнула она, и в этом рваном стоне была вся моя победа.

Когда эмоции от оргазма утихли, мы остались лежать, пытаясь просто снова начать дышать. Я не спешил отстраняться — боялся, что если разорву этот контакт хоть на миллиметр, реальность ворвется в комнату и всё сожрет.

Варя приткнулась лбом к моей ключице. Её пальцы, всё еще немного дрожащие, медленно обводили старый шрам у меня на плече.

— Гордей?

— М-м? — я прикрыл глаза, зарываясь носом в её растрепанные волосы. Пахло сексом, моим потом и ею.

— О чем ты сейчас думаешь? Только честно. Без твоих вечных колючек и стеба.

Я усмехнулся, пропуская рыжие пряди сквозь пальцы.

— Думаю о том, какой же я феерический идиот. Что убил столько сил, пытаясь убедить себя, что ты мне не интересна. Что ты просто «правильная девочка», которая меня бесит. А на самом деле…

— А на самом деле? — она приподнялась на локте, заглядывая мне в лицо.

Я провел ладонью по её щеке, спускаясь к шее, ловя пальцами участившийся пульс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А на самом деле я сгорал заживо каждый раз, когда видел тебя с ним. Каждое утро в академии я первым делом выцеплял тебя в толпе, просто чтобы… подпитать свою злость. Потому что эта злость была единственным тормозом, который мешал мне признаться, как дико меня к тебе тянет. Я хотел тебя до хруста в костях, Варя. И сейчас, когда ты здесь… я не понимаю, как жил до этого.

Варя грустно улыбнулась и накрыла мою ладонь своей.

— Ты ведь знаешь, что завтра будет больно? Всем нам.

— Знаю, — отрезал я, притягивая её к себе и заставляя лечь мне на грудь. — Но это правильная боль, Варя. Лучше один раз выдрать всё с корнем, чем годами врать себе. Ты и сама это понимаешь.

— Да, — выдохнула она и я почувствовал, как её тело наконец расслабляется в моих руках. — Но мне всё равно страшно. Ты… ты ведь не исчезнешь завтра? Не станешь прежним Гордеем?

Я заставил её поднять подбородок и посмотреть мне в глаза. В этот момент я был готов вывернуть душу наизнанку, лишь бы она не сомневалась.

— Послушай меня. После этой ночи… после того, как я узнал тебя вот так… пути назад нет. Я не умею играть в игры, когда дело касается чего-то настолько важного. Ты — моя. И если мне придется за шкирку вытаскивать тебя из твоего прежнего мира, я это сделаю. Поняла?

Она всхлипнула — то ли от облегчения, то ли от избытка чувств — и крепче обхватила меня за шею.

— Поняла. Сумасшедший.

— Твой сумасшедший, — поправил я, вжимая её в себя. — А теперь спи. У нас осталось всего несколько часов чтобы поспать.

Я лежал в темноте, слушая мерный стук её сердца. И именно тогда, в предрассветном сумраке, меня прошибло осознание. Ясное, неоспоримое, окончательное. Я ведь не просто хотел её физически. Я не просто тешил самолюбие, «отжав» её у Макса.

Я попал.

Я смотрел на её спокойное лицо и понимал, что готов на что угодно, лишь бы она так улыбалась во сне. Что буду рвать любого, кто посмеет причинить ей боль. Эта «глобальная катастрофа» по имени Варя стала центром моей новой вселенной. Я, Гордей, циник, считавший чувства слабостью, был размазан. Я любил в ней всё: её острый ум, привычку кусать губу, её железные принципы и это невероятное тело, которое я только что узнал до последнего миллиметра.

— Попал так попал, — прошептал я в пустоту комнаты, осторожно целуя её в висок.

Глава 27

Нас встретил город — душный, пропахший раскаленным асфальтом и гудящий так, что после тишины у озера это отдавало физической болью в висках. Я вел байк, кожей чувствуя «зеленого монстра» Вари и оранжевое недоразумение Тёмыча где-то позади. Варя постоянно дергалась, перестраивалась из ряда в ряд — я буквально затылком чувствовал её страх. Тот самый мандраж перед прыжком в неизвестность. По себе знал: это затягивает, но первый шаг всегда самый паршивый.

Мы затормозили в сквере. Руки мелко дрожали — адреналин требовал выхода, а делать было нечего. Я стянул шлем, жадно глотнул пыльный городской воздух и чиркнул зажигалкой.

Варя появилась рядом почти сразу. Она казалась совсем маленькой. Я смотрел на нее и меня накрывало виной: это я втянул её в этот замес, я стал виновником всех её проблем. В какой-то момент дико захотелось бросить всё, закинуть её на заднее сиденье и рвануть обратно к озеру. Но я сдержался. Ей нужно было пройти через это дерьмо самой, иначе она так и будет винить себя до конца жизни.

Мне было плевать, кто на нас смотрит и что подумают прохожие. Я отшвырнул сигарету и в один шаг сократил дистанцию. Сгреб её в охапку, прижимая так крепко, будто пытался спрятать от всего мира.

— Варя, слушай меня внимательно, — я взял её лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — Если он хотя бы пальцем тебя тронет… если начнет давить, разыгрывать жертву или просто если тебе станет сложно — не терпи. Разворачивайся и уходи. Без всяких объяснений. Я буду ждать здесь, на этом самом месте. Слышишь?

— Он не такой, Гордей, — она горько усмехнулась и покачала головой. — Он не чудовище. Обычный человек, который ни в чем не виноват. Он не заслужил того, что я сейчас с ним сделаю. Но я должна это закончить. Сама.

Она отстранилась и медленно пошла прочь. Я смотрел ей в спину и каждый её шаг отдавался во мне глухим ударом. Внутри всё клокотало. Я ненавидел это состояние — гребаное бездействие. Быть зрителем, ждать и не иметь права влезть, когда ей больно — пытка покруче любой драки. Я ненавидел Макса. Не за то, что он мой соперник, а за то, что он «правильный». За то, что он был воплощением той самой надежности, которую я со своим характером и вечным бардаком в голове, возможно, никогда не смогу ей дать.

Время тянулось. Я мерил шагами тротуар, то и дело пялясь в экран телефона, который предательски молчал. Прошел час. Потом еще тридцать мучительных минут. В какой-то момент нервы сдали. Я сорвался к байку, рванул зажигание и яростный рык мотора отозвался в груди. Я уже готов был лететь к его подъезду и вышибать эту чертову дверь вместе с косяком, лишь бы прервать тишину.

Но в кармане резко зажужжало.

«Всё. Спустись к черному входу торгового центра. Я не пойду через главный. Не хочу, чтобы меня видели такой».

Долетел до места за считанные минуты, чуть не разложив байк на повороте. Когда я увидел её, сердце на мгновение просто перестало биться. Варя сидела на холодном бетонном выступе, обхватив себя руками, будто пыталась удержать внутри остатки сил.

посмотри на меня. Пожалуйста.

Она медленно подняла голову. В её глазах не было истерики, только бесконечное, пугающее опустошение.

— Он сломлен, Гордей. Совсем, — её голос дрожал, но она не плакала. — Он не кричал на меня, не пытался обвинять… он просто посмотрел на меня и тихо произнёс: «Почему он?». А я стояла и не знала, что ответить. Потому что простая фраза «я его люблю» — в тот момент прозвучала бы как смертный приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Эти слова — «я люблю его» — прошили меня насквозь, выжигая всё лишнее. Она произнесла это. Она признала это перед миром и перед самой собой, отрезая все пути назад.

— Иди ко мне, — я потянул её на себя, усаживая к себе на колени. Прямо здесь, на грязном бетоне заплеванных задворок, среди мусорных баков и шума вентиляций. Мне было плевать. — Всё кончено. Слышишь? Самое страшное позади. Теперь только мы. Только ты и я.

Я почувствовал, как Варя напряглась в моих руках, словно натянутая струна. Не верила мне? Оно и понятно. Глядя в прошлое, я осознавал, какой знатной «хуйни» успел натворить. Кто же мог знать, что всё обернётся именно так? Что эта рыжая девчонка с характером дикой кошки намертво засядет в моей больной голове, вытесняя оттуда всё остальное. Я не дал ей отстраниться, сильнее обхватив за талию, прижимая к себе это хрупкое, мягкое чудо.

Я осторожно коснулся пальцами её подбородка, заставляя поднять голову. Мне нужно было, чтобы наши глаза встретились, чтобы она увидела в моих то, что я не всегда мог облечь в слова.

— Слушай меня, — голос звучал глухо, с хрипотцой. — Я не мастер толкать красивые речи и выражать чувства. До вчерашнего дня я вообще считал всё это сопливым дерьмом и не понимал, как оно работает. Но если ты думаешь, что после всего я позволю тебе просто уйти или, тем более, намеренно причиню тебе боль — значит, ты меня совсем не знаешь. Варя, ты — лучшее, что случалось в моей паршивой жизни. И я буду за тебя бороться. Даже с самим собой. Слышишь, малыш?

Я буквально рухнул перед ней на корточки, ловя её пустой взгляд.

— Эй, — позвал я, заглядывая ей в лицо. — Варя, маленькая моя, посмотри на меня. Пожалуйста.

Она медленно подняла голову. Никакой истерики, только опустошение в глазах.

— Он сломлен. — голос дрожал, но она держалась. — Не орал, не обвинял… просто спросил: «Почему он?». А я стояла как вкопанная. Потому что фраза «я его люблю» прозвучала бы слишком жестоко.

Эти слова — «я люблю его» — Она это сказала. Признала вслух, отрезав все пути назад.

— Иди ко мне, — я потянул её на себя, усаживая на колени прямо здесь, на грязном бетоне обшарпанных задворок, среди гула вентиляций и мусора. Мне было похер. — Всё, кончено. Самое паршивое позади. Теперь только мы. Слышишь? Ты и я.

Варя напряглась в моих руках, как натянутая струна. Не верила? Ну еще бы. Я и сам знал, какой хуйни успел наворотить. Кто же знал, что всё так обернется? Что эта рыжая девчонка с характером дикой кошки намертво засядет в моей башке, вышвыривая оттуда всё остальное. Я не дал ей отстраниться, крепче сжал талию, прижимая к себе это хрупкое, мягкое чудо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я осторожно взял её за подбородок, заставляя поднять голову. Нужно было, чтобы она увидела в моих глазах то, что я не умею упаковывать в красивые слова.

— Послушай, — голос сел до хрипоты. — Я не мастер толкать речи про чувства. До вчерашнего дня я вообще считал всё это сопливым дерьмом и не вдуплял, как оно работает. Но если ты думаешь, что я дам тебе уйти или, тем более, специально сделаю больно — значит, ты меня вообще не знаешь. Варя, ты — лучшее, что случалось в моей паршивой жизни. И я буду за тебя бороться. Даже с самим собой, если приспичит. Слышишь, малыш?

Она ничего не ответила, только тяжело выдохнула и приткнулась горячей щекой к моему плечу. Мы просидели так еще вечность, слушая, как остывает город и затихает гул машин.

— Поехали ко мне? — шепнул я ей на ухо, чувствуя, как она вздрогнула от моего дыхания. — Обещаю: приставать не буду.

Я картинно вскинул руки, сдаваясь, лишь бы хоть немного сбить этот градус драмы. Она слабо мазнула улыбкой по губам, но в глазах всё еще стояло недавнее потрясение.

— Мне надо домой, Гордей. У отца сегодня выходной, пора поговорить. Не хочу, чтобы он узнавал новости от других людей.

— Резонно, — я заставил себя кивнуть, хотя внутри всё орало: «Не отпускай!». — И… я бы хотел с ним познакомиться. Официально. Понимаю, что в глазах нормального родителя я тот еще подарок для дочери…

Варя вдруг негромко рассмеялась.

— Слушай, учитывая счета твоего отца и твою «славу», многие сочли бы тебя чертовски выгодной партией, — она озорно подмигнула, и моё удушающее беспокойство за эту девчонку наконец дало слабину.

— Ну, значит, забились. Передай генералу, что Гордей Волков явится в вашу «резиденцию» в субботу. С меня — бутылка элитного вискаря, с него — титаническое усилие, чтобы не пристрелить меня прямо в прихожей.

— Насчёт второго пункта ничего гарантировать не могу, — парировала она, уже куда увереннее.

Перед тем как прыгнуть в седло, Варя притянула меня за шею и мазнула по губам коротким, почти невесомым поцелуем. Вечер неумолимо поджимал, а список дел на сегодня ещё не был закрыт. Мне нужно было проведать Кирилла — с его талантом влипать в дерьмо на ровном месте, руку на пульсе стоило держать круглосуточно.

Мы разошлись по байкам. Синхронный щелчок визоров прозвучал как прощальный салют. Рев движков вспорол тишину и мы разлетелись в разные стороны, зная, что это ненадолго.

Я летел по вечерним улицам, лавируя в плотном потоке и впервые в жизни мне не хотелось выкручивать ручку газа до упора. Скорость перестала быть моим единственным наркотиком. Хотелось, чтобы этот момент — когда жизнь наконец обрела какой-то внятный смысл, а рядом появился человек, такой же важный, как брат — длился вечно.

Я влюбился. Я, Гордей Волков, который всегда считал чувства слабостью, а привязанность — петлей на шее, втрескался как пацан. И это было чертовски страшно. До ломоты в костях. Но при этом — настолько правильно, настолько моё, что хотелось орать об этом на всю Москву, в лицо каждому встречному: «Она моя!».

Моя Варвара Александровна. Девчонка-ураган, которая не стала вежливо стучаться или просить разрешения войти. Она просто своим напором, бешеной энергией и этими ненормальными глазами вышибла дверь в моё пробитое сердце с одного удара.

А раны там были старые, глубокие.

Сердце, раненное потерей матери, которая ушла слишком рано, оставив после себя только призрачное тепло и обрывки детских воспоминаний. Раненное отцом — он так и не выкарабкался из той утраты, превратившись в человека вечно пропадающую на работе и меняющую баб как перчатки, лишь бы не чувствовать пустоту. И, наконец, раненное чертовой необходимостью повзрослеть раньше времени. Мне пришлось стать сильным не только для себя, но и для младшего брата, когда я сам еще ни черта не смыслил в этой жизни.

Глава 28

Стоило нам переступить порог академии, как воздух вокруг будто загустел. Стены зажали нас в тиски, потолок начал давить, а каждый встречный взгляд ощущался физически — липко и мерзко, как чужое прикосновение.

Я шел, намертво вцепившись в пальцы Вари. Её ладонь была ледяной и мелко подрагивала, выдавая всё то дикое напряжение, что она пыталась скрыть. Я сжал её руку чуть сильнее — не чтобы удержать, а чтобы влить в неё часть своей уверенности, своего спокойствия.

Сегодня она надела строгое закрытое платье. Оно подчеркивало каждый изгиб её тела, но не выглядело нарядом для пар. Это была её защита. Кусок ткани, за которым она пыталась забаррикадироваться от сотен любопытных, жалящих глаз, от их немых вопросов и зависти. Но её прямая, каменная спина и гордо поднятый подбородок орали об обратном: ломаться под этим прессом она не собиралась. Моя гордая девочка. Та, что не гнется ни под чьим весом.

— Смотри на меня, Варя. Только на меня. Плевать на них, — негромко бросил я, когда мы проходили мимо столовой.

Группа девок с моего курса, только что бурно перемывавшая нам кости, мгновенно заткнулась, стоило нам поравняться с ними. Тишина была фальшивой, будто кто-то резко выдернул шнур из розетки. А затем в спину отчетливо, как плевок, прилетело ядовитое:

— Надо же, какая драма… И не стыдно ей после Макса так открыто выставляться?

Я резко затормозил.

Почувствовал, как Варя на долю секунды сбилась с шага, споткнувшись на ровном месте. Кровь мгновенно ударила в голову, застучала в висках, а в груди вскипело бешенство — острое, готовое вырваться наружу. Но Варя мертвой хваткой вцепилась в мою ладонь, почти вонзая ногти в кожу.

— Не надо, Гордей. Прошу, — выдохнула она. — Будет только хуже.

У дверей аудитории нас встретил Тёмыч. Он стоял, привалившись к стене и с остервенением что-то строчил в телефоне — пальцы летали по экрану, выплескивая всё скопившееся напряжение. Когда мы подошли, он медленно поднял голову. Взгляд был тяжелым. От того парня, который пару дней назад пытался склеить наши отношения на кухне, не осталось и следа.

— Пришли всё-таки в это логово змей, — сухо констатировал он, убирая мобильник. — Тут новости летают быстрее вай-фая. Слышали? Давид забирает доки, переводится куда-то. Не думал, что он окажется таким слабаком.

— Тём, хватит, — Варя сделала шаг вперед, мягко высвобождая свою руку из моей. — Давид был нашим другом. В прошлом было много хорошего и это не перечеркнуть одним днем. Пусть живет как хочет. Нас это больше не касается.

— Живет? — Артём наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Будь я на его месте, я бы на коленях прощение вымаливал. Варя, ты просто еще в столовую не заходила. Я тут с утра такого дерьма о вас наслушался, что до сих пор подташнивает.

Я почувствовал, как мои кулаки сжались сами собой.

Знакомое бешенство, которое обычно заставляло меня выкручивать газ до упора на ночной трассе, не думая о последствиях, сейчас накрыло с головой.

— Пусть скажут мне это в лицо, — прорычал я, шагнув к Тёме, но обращаясь ко всем этим крысам в коридоре. — Раз их так ебёт, кто с кем спит и кто кого любит — я готов пояснить каждому. Популярно. С картинками, если до кого-то туго доходит.

Я по-хозяйски притянул Варю за талию к себе и вжался губами в её висок. Мне жизненно необходимо было почувствовать её запах и тепло, услышать, как частит её сердце — только это удерживало меня от того, чтобы не разнести здесь всё к чертям собачьим. Как же, сука, всё бесит.

— А Макс… Тём, ты что-нибудь слышал о нём?

Тёма криво усмехнулся, пряча глаза:

— Его пацаны треплются, что он продлил себе «больничный». Сказал, что приболел, но все и так в курсе — он просто не вывезит сейчас смотреть на ваши обновленные, счастливые рожи.

— Вот и отлично. Меньше проблем, — я хлопнул Тёму по плечу, хотя пальцы всё еще сводило от сдерживаемой агрессии.

Хоть одна новость за утро принесла передышку. Она была нам нужна как воздух перед затяжным прыжком.

На переменах вокруг нас образовалась «мёртвая зона». Никто не подходил, не здоровался — шарахались как от прокажённых.

В середине дня, когда Варя ушла в библиотеку, я вывалился в курилку за корпусом. Ледяной воздух ни хрена не освежал. Ко мне подкатил Стас — один из тех прихлебателей, что вечно трутся рядом с сильными в надежде поймать отблеск чужой славы. Он заговорщицки понизил голос и на его роже расплылась та самая сальная ухмылка, от которой кулаки чешутся сами собой.

— Слушай, Гор, — вкрадчиво начал он, обдавая меня вонью дешевого табака. — Ну, Вареник наш, конечно, сочная деваха. Формы — закачаешься. Я теперь понимаю, почему ты решил её оприходовать. На пару раз — самое оно, чтобы Макса мордой об асфальт приложить как следует. Техничный ход, бро. Но стоило оно такого шума? Теперь же тебя в каждом сортире полоскать будут.

Я не стал тратить на этого ублюдка слов. Мозг просто отключился, уступив место инстинктам. Я рывком сгреб его за шкирку, сминая куртку в кулаке и со всей дури впечатал в бетонную стену. Удар был такой, что из Стаса вылетел весь воздух вместе с его гнилой ухмылкой. Глаза по пятаку, рожа бледная.

— Послушай меня сюда, падаль, — я приблизил свое лицо к его перекошенной физиономии, вжимая его в бетон всем весом. — Еще раз я услышу её имя из твоей поганой пасти, еще хоть один намек на твои сальные фантазии — и ты до конца семестра будешь жрать через трубочку. Она — моя женщина. Не «вариант», не «ход» и не игрушка. Моя. Понял?

— Понял, Гор… пусти… — прохрипел он, судорожно глотая воздух.

Я разжал кулак и Стас мешком сполз по стене, едва удерживаясь на ногах. Я отступил на шаг, выдохнул это бешенство и пошел прочь.

Вечер застал нас у меня. Варя сидела на диване, делая вид, что вгрызается в макроэкономику. Но я-то видел: страница не переворачивалась уже полчаса. Она просто застыла, уставившись в одну точку, а пальцы нервно терзали край бумаги.

Я подошел сзади, тяжело опустил ладони ей на плечи и притянул к себе. Втянул носом запах её волос — тот самый, что уже успел врасти внутрь меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Жалеешь? — спросил прямо в висок, чувствуя, как под моими губами участился её пульс. — Хоть на секунду мелькнула мысль, что всё это зря? Что лучше было остаться с Максом, без этого дерьма и косых взглядов?

— О том, что выбрала тебя? — она развернулась в моих руках, закидывая ладони мне на шею. В этот миг я кожей почувствовал, как с меня свалилась тонна груза. Лицо у неё было измотанным, под глазами залегли круги — день вымотал её по полной. — Никогда, Гордей. Ни на миг. Но мне больно. Не за себя — за нас. Откуда в них столько яда? Почему им так хочется, чтобы мы чувствовали себя виноватыми?

Я прижал её к себе еще крепче, зарываясь лицом в рыжую копну.

— Потому что мы сделали то, на что у них кишка тонка, — отрезал я.

— Людям всегда проще препарировать чужую жизнь, чем наводить порядок в своей, — я ладонью накрыл её щеку, чувствуя её нежную кожу, тепло, исходящее от неё. — Им по кайфу тыкать пальцами в чужие косяки и смаковать детали. Так они кажутся себе святыми. Идеальными. Неприкасаемыми, мать их. Никто не признает, что в их собственных шкафах скелеты гниют похлеще наших. Просто они прячут это дерьмо за красивым фасадом.

Она тяжело выдохнула, прикрывая глаза.

— Наверное. Просто я никогда не понимала, как можно получать удовольствие, причиняя боль другим…

Я не выдержал и легко подхватил её на руки. Я кожей чувствовал её вес, её хрупкость и это безграничное, почти пугающее доверие, которое она мне вручила.

— Пусть весь этот мир захлебнется собственной желчью, Варя. У них нет ничего, кроме дешевых сплетен и чужих секретов. А у меня есть ты. Живая. Настоящая. И только моя. Всё остальное — просто шум, который скоро утихнет.

Я нес её в спальню, понимая, что за эту девчонку я готов уничтожить всех, кто встанет на моём пути.

Глава 29

Его глаза — как омут, пронизывающий и глубокий взгляд, от которого невозможно оторваться. Мои пальцы, словно клещи, мертвой хваткой впились в его мускулистую спину. Он крепко держал меня на руках, пока я обхватила его шею, прижимаясь к сильному телу.

Я чувствовала себя невесомой в его руках, мысль сказать «Пусти, я тяжелая» даже не возникала. В нем ощущалась подавляющая сила, не только физическая, та, что заставляла сдаться его власти, заглушая инстинкты амазонки.

Наши лица были почти напротив друг друга и он не отпускал. Его зрачки светились в полумраке, а терпкий запах дурманил голову. Мои губы приоткрылись, словно желая что-то сказать. Гордей заострил на них внимание, прежде чем хищно взглянуть на меня.

— Поцелуй меня, — сорвалось с губ сбивчивым шепотом.

— Если я это сделаю, остановиться уже не смогу… — его взгляд стал предостерегающим, он давал мне последний шанс передумать.

— Молю, поцелуй меня…

— Варя… — Гордей тяжело сглотнул, его взгляд медленно скользнул по моей шее, задержался на ключицах и опустился ниже.

— Поцелуй меня! — почти сорвалась я на крик.

В ту же секунду он выдохнул мне в губы и накрыл их, обжигая накопленной страстью. Где-то на периферии сознания еще билась здравая мысль: остановиться, оттолкнуть... Но вместо этого я издала предательский стон.

Время застыло. Его ладони скользнули вдоль изгибов талии, властно притягивая меня к себе. Под натиском его губ я не заметила, как мы оказались в спальне, залитой призрачным лунным светом. Гордей на мгновение отстранился, лишь чтобы сорвать с себя футболку. Одним резким движением он отбросил её в сторону и вновь прильнул ко мне. Его бешеная энергетика подавляла, лишала воли — это было нечто большее, чем просто страсть. Он подхватил меня на руки и мы упали на кровать, глухой выдох вырвался из моей груди.

На каждый его жест, на каждое касание я отвечала готовностью отдаться без остатка. Лишь бы он был рядом. Здесь, сейчас и навсегда.

Это безумие казалось идеальным. Ласки его губ и языка, такие долгожданные, заставляли захлебываться в эмоциях. Я была готова исполнить любую его просьбу, но он не просил — он одаривал.

Гордей с жаром покрывал поцелуями мою шею и ключицы, прижимая меня к жестким, литым мышцам своей груди. Он покусывал мочки ушей, напористо избавляя меня от лишней одежды, едва не разрывая ткань в порыве страсти. В нем удивительно уживались неистовость и нежность — будто сами Бог и Дьявол наделили его этими дарами. Под тяжестью его безупречного тела я горела ярче миллиона солнц. Впервые я не чувствовала себя «какой-то не такой» — в его глазах я была особенной. Единственной.

— Ты уверена? — хрипло спросил он, прерывисто дыша и поглаживая мои припухшие губы.

В ответ я лишь игриво поманила его пальцем, осознанно желая продолжения.

— Я лежу перед тобой обнаженная, не сопротивляюсь, а ты спрашиваешь… — прошептала я, не отводя взгляда.

— Ты понимаешь, почему я спрашиваю. То, что происходит между нами — неправильно. Но, черт возьми, Варя, ты так сводишь меня с ума, что…

Я не дала ему договорить, накрыв его рот ладонью.

— Просто согрей меня… — отозвалась я, внезапно раскрепостившись от ноющей истомы во всем теле.

Я прекрасно понимала, на что он намекает, но сейчас мне было всё равно. Только он и я.

— И как именно ты хочешь, чтобы я тебя согрел? — с хитрой ухмылкой уточнил он.

Его губы вновь напористо прильнули к шее и легкий укол страха прошил мое тело. Глаза распахнулись. Нахлынула неловкость: он был единственным мужчиной в моей жизни, а мой опыт равнялся нулю. Я невольно вжалась в постель, словно испуганная девственница, не зная, что ответить.

— Эй… расслабься, — его дыхание обожгло уголок моего рта. — Я могу быть нежным, если попросишь.

Он резко вдохнул и склонившись, коснулся поцелуем моего подбородка, ведя губами вдоль линии челюсти.

— А если не попрошу?

— Значит, всё будет так, как хочу я… — усмехнулся он.

Одним движением Гордей перехватил мои запястья, завел руки за голову и придавив меня своим раскаленным торсом, начал новую атаку изнуряюще страстных поцелуев.

— Гордей… — сорвалось у меня почти жалобно и я снова зажмурилась, вжимаясь в простыни.

— Тебе страшно, потому что ты не знаешь, чего ждать? — тихо спросил он, мгновенно уловив мою скованность.

— Нет, — я попыталась звучать твердо, но предательская дрожь в голосе выдала меня с головой.

— Перестань. Если бы я хотел сделать тебе больно, я бы уже это сделал. Но я больше никогда не причиню тебе вреда. Слышишь?

— Да…

— Тогда расслабься и просто следуй за тем, чего хочешь сама.

Гордей дотянулся до джинсов, брошенных на краю постели и достал упаковку с презервативами.

— Ты мне доверяешь? — он коснулся кончиком носа моего носа, заставляя открыть глаза.

— Доверяю.

Удерживая мой взгляд, он зубами надорвал фольгу и в его глазах, горевших не только страстью, но и чем-то глубоким, нежным, читалась абсолютная покорность моим желаниям. Казалось, прикажи я сейчас остановиться — и он подчинится, чего бы ему это ни стоило.

Но мои губы снова оказались в плену. Его руки уверенно и жадно изучали мое тело: скользили по плечам, очерчивали изгиб талии, неистово сжимали бедра, в то время как мы никак не могли насытиться поцелуями.

Я полностью растворялась в этом наслаждении. С замиранием сердца я ждала каждого его нового движения, буквально тая под его взглядом, в котором полыхал темный, притягательный огонь.

Целуя и лаская меня, он спускался всё ниже, оставляя следы на моей коже. Его длинные, ловкие пальцы поглаживали, блуждали между моих ног, то снова едва касались моей кожи. Целуя внутреннюю сторону бедра, его губы подкрадывались к моему влажному лоно. И я интенсивно задышала, когда его язык горячо коснулся входа и скользнул вверх до клитора, задержавшись на нём. Низ живота завязывался в тугой узел. Сильные руки то нежно, то настойчиво сжимали мои бёдра, а безумные ощущения от его двух пальцев внутри меня и языка на пульсирующем клиторе заставляли стонать и кусать губы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Боже… – издала я протяжный стон в полумрак спальни, невольно двигая бёдрами в такт на его ласки и запрокинула голову.

А когда он заполнил собой пространство между моих ног, я довольно прижала его стальное тело к себе, ожидая желанного проникновения. Напористые ласки приводили меня в восторг, но Гордей не спешил переходить к главному. Он продолжал нежно скользить двумя пальцами по клитору, то проникать ими внутрь, заставляя меня стягивать простынь в комок от наслаждения и выгибаться в пояснице.

– Гор, пожалуйста… – простонала я несвязно и тяжело дыша, стала ерошить его густые волосы, тщетно убирая падающие пряди со лба.

– Не терпится, чтобы я вошёл в тебя? – его сладкий поцелуй обжёг мою шею.

– Да, прошу тебя!

Его плоть коснулась моей и неглубоко проникла внутрь. И тотчас я вскрикнула, когда головка его члена скользнула уже глубже. Я прикусила губу, вспоминая, как однажды съязвила ему про его достоинство. Теперь мне хотелось просить прощение за эти глупые слова, испытав немного болезненные ощущения во время проникновения, что вскоре уже отступили и перенесли в блаженный рай, заставляя выпускать наружу лишь сладкие стоны.

– Твою мать, какая ты влажная и узкая… – хрипло простонал он, постепенно набирая темп. – Варь, я каждый раз вспоминаю как впервые лишил тебя девственности и сейчас у меня такое ощущение, что ты такая же узкая как в ту ночь. – от возбуждённого дыхания мужская грудь заметно вздымалась.

– Нет, но сейчас я бы всё отдала за это, чтобы тогда всё случилось с таким же взглядом, как у тебя сейчас… – сладко простонала я, глядя в его поблёскивающие глаза.

– А я бы отдал всё, лишь бы быть с тобой… Всегда… – он жадно накрыл мой рот поцелуем, и наши языки начали страстно переплетаться между собой.

Касаясь его тела, до безумия ощущалось всё то тепло, что есть в нём. Его запах, наполненный терпкостью, сладко проникал в меня и как при введении дозы адреналина, будоражил слабые удары сердца. В венах закипала кровь. Медленные глубокие движения сменялись быстрыми и жёсткими, едва я оказывалась на грани, как он снова замедлялся, заставляя меня вернуться практически в самое начало.

Смутные тени от наших тел скользили на потолке. А я не могла отвести глаз от Гордея, разглядывая его такие строгие и выразительные черты лица.

Это была безумная химия и это не сравнится с мастурбацией в спальне по ночам или в душевой по утрам, не сравнится с поцелуями Макса у него за просмотром фильма, это что-то первобытное, звериное, я дышала Гордеем.

Упиваясь каждым его движением, мне уже бесстыдно хотелось агрессии, страсти, грубого подчинения и беспрекословного повиновения. Это то, когда с первых секунд близости каждой клеточкой чувствуешь человека и понимаешь – твоё. И словно почувствовав меня, Гордей хитро ухмыльнулся. Но эта ухмылка не выражала язвительность или же некого высокомерия за то, что, доминируя, тот в очередной раз убедился, насколько он хорош собой, а выражала теплоту.

Он во всём отдавал себя без остатка.

– Боже, Гор… – простонала я, ощутив подкрадывающуюся волну сокрушительного оргазма и вонзилась в напряженную спину Гордея, хаотично царапая её ногтями.

– Я чувствую, что ты хочешь кончить, но потерпи ещё малышка… – томно произнес он.

– Всё что угодно. Только сейчас дай мне кончить! – уже не узнавала я собственный голос, так как впервые ощущала наступление оргазма от мужчины, а вместе с ним и лёгкий полёт души, сопровождающий чувством свободы.

– По твоей мольбе можно подумать, что ты впервые испытываешь оргазм… – его дразнящие движения сменились многообещающими толчками.

– Думай, что хочешь, только умоляю, не останавливайся! – находясь в сладком бреду, просила я. – Пожалуйста… Боже! Да! – закричала я, когда чрезвычайно приятное ощущение начало распространяться на всю область низа живота, а тепло и покалывание заполняли всё моё тело сладкой дрожью. – Да!

– Чёрт, малыш… – напряженно прохрипел он в губы, глубоко и сильно проникая в меня.

Синхронно кончая, я извивалась и путалась в своем сознании, терялась между реальностью и иллюзией этой сказочной ночью. Его имя чувственно сорвалось с моих губ и я выдохнула, содрогаясь под напряжённым сильным телом.

Его член пульсировал, находясь глубоко во мне, ощущая, как плотно обхватывают его мои сокращающиеся мышцы. Прижатая влажным мужским телом, я удовлетворенно ощущала остатки оргазма, в то время как Гордей покрывал нежными поцелуями моё лицо. Я слышала каждый удар своего и его сердца.

– Гордей, мне очень жарко… – тяжело дыша, вымолвила я.

– Ещё бы. Потерпишь, принцесса… – промурлыкал он мне в ухо и обхватил ещё сильнее.

– Завтра у нас пары, а уже три часа, – протянула я, взглянув на цифровые светодиодные часы, что стояли на прикроватной тумбе.

– Охренеть, поставь, пожалуйста, будильник. Мне осталось спать меньше трёх часов…

– Конечно…

Запустив одну руку под подушку, Гордей начал погружаться в сон, прижимая меня к себе другой рукой. Но когда его хватка немного ослабла, а дыхание стало размеренным, я нащупала край одеяла и потянув его, накрыла наши тела. Гордей от моей суеты пошевелился.

– Спи давай… – глубоко вздохнув, он снова нежно обнял меня и за долю секунды вновь провалился в сон. Мне бы так сейчас заснуть.

Лунный свет всё так же сочился в его спальню. Нежась в объятиях, я коснулась идеальных губ любимого, а после закрыла глаза, проваливаясь в такой долгожданный спокойный сон.

Глава 30

Резкий хлопок двери в ванную заставил меня вздрогнуть, но я заставила себя не открывать глаз, притворяясь спящей. В комнате поднялась суета — Гордей заметался, как ураган и каждый его шаг отдавался в моей голове эхом вчерашнего безумия.

— Да знаю я, что проспал! Костян, чёрт, прикрой меня, скоро буду! — Гордей рявкнул в трубку и бросил телефон на кровать так резко, что тот подпрыгнул и чуть не свалился на пол.

Он метался по спальне, в спешке собирая вещи: джинсы, рубашка, носки — всё летело куда попало. Его суматошный топот был настолько комичным, что я едва сдерживалась: пришлось даже зажать рот ладонью, чтобы не расхохотаться в голос. Губы дрожали, а в груди поднималась волна смеха — я кусала щёки изнутри, чувствуя, как щекочущее напряжение вот‑вот прорвётся наружу.

Ситуация казалась абсурдной — будто я не у него дома, а у себя, и сейчас с минуты на минуту вернётся муж, а мой любовник позорно сбегает, на ходу теряя трусы. От этой мысли я невольно хихикнула, но тут же зажала рот обеими руками, боясь выдать себя.

Когда Волков наконец оделся, он бесцеремонно выдернул подушку прямо у меня из‑под головы.

— Ты что творишь? — я притворно заворчала, протирая глаза и изображая сонную девицу. Но ресницы всё равно подрагивали, выдавая моё веселье.

— Варвара Александровна, кончай спектакль, я же вижу, как ты давишься от смеха, — он прищурился, глядя на меня с насмешливым укором. — Между прочим, из‑за тебя я проспал предзащиту! Теперь Бровин меня живьём сожрёт, сама знаешь, какой он зверь.

— И почему же сразу «из‑за меня»?.. — я зевнула, вернула подушку на место и бросила на него игривый взгляд, нарочито медленно поправляя волосы.

— Потому что кто‑то обещал поставить будильник, а потом решил, что он нам ни к чему. Вот и верь после этого женщинам…

— Ой, да ничего он тебе не сделает, — я лениво отвернулась, закрывая глаза.

Но доспать мне не дали. Гор резко дёрнул одеяло на себя и схватив меня за щиколотку, потащил к середине кровати.

— Эй! С ума сошёл?! — взвизгнула я, не выдержав и рассмеявшись. — Верни одеяло, я же голая!

Я суматошно попыталась прикрыться подушкой, на что Гор лишь усмехнулся, скрестив руки на груди:

— Ночью ты была посмелее, когда швыряла в меня свои шмотки. И чего я там не видел? Думаешь, к утру твоя грудь стала другой формы?

— Волков, ты начинаешь бесить меня с самого утра, — бросила я с напускным безразличием. Я старалась звучать холодно, хотя перед глазами до сих пор вспыхивали жаркие образы нашей ночи — его губы на моей шее, его руки, скользящие по спине, его шёпот, от которого мурашки бежали по коже.

— Уверен, не опаздывай я так сильно, твой голосок звучал бы куда ласковее… — самодовольно хмыкнул он, затягивая ремень на брюках. Мне до безумия хотелось сорвать этот ремень обратно, запустить пальцы в его волосы, притянуть к себе и заставить забыть обо всех предзащитах, Бровиных и Костянах.

Пока Гор застёгивал рубашку, я подхватила свои джинсы и не спеша одеваясь, направилась к выходу из спальни. Ткань брюк приятно скользила по коже — я нарочито медленно натягивала их, чувствуя на себе его взгляд.

— Идём, провожу тебя. Надеюсь, ты не против, если я задержусь здесь ненадолго? Мне жизненно необходим кофе, — игриво обернулась я, но тут же почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моём запястье.

— А какой смысл торопиться, если я всё равно уже опоздал? — Волков нахально улыбнулся и прижал меня к стене.

Его поцелуй был властным, лишающим воли. Одной рукой он обхватил затылок, не давая ни шанса отстраниться, а другой медленно скользнул по плечу вниз, к бёдрам. Я непроизвольно подалась навстречу, оглаживая его широкую спину, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы. Гордей резко дёрнул молнию на моей толстовке, сминая ладонями обнажённую грудь. От его настойчивых ласк по телу прошла дрожь, а когда его пальцы коснулись влажного края белья, я поняла, что окончательно проиграла это сражение.

— Мм… — сорвался с моих губ тихий стон. Я запрокинула голову, растворяясь в его близости и дурманящем, терпком аромате кожи — смеси его одеколона, пота и чего‑то неуловимо своего, только его.

— Я же предупреждал… — вкрадчиво прошептал он, опаляя дыханием шею. — Не обольщайся, Варвара Александровна, это была всего лишь проверка на прочность.

— Мерзавец! Поверить не могу, что ты это сделал! — возмутилась я, поспешно оправляя одежду, пока по телу всё ещё разбегались искры от его прикосновений.

— Тебя полезно иногда встряхнуть. Ладно, Варь, я побежал. Ключи на тумбе, увидимся в академии! — он подмигнул и уже направился к двери.

— Гордей, подожди! — я поймала его уже в дверях и повисла на шее, заглядывая в глаза. — Заберёшь меня после тренировки? Я сегодня без мота.

— А ты этого хочешь? — он нежно коснулся моих губ кончиком языка, запустив пальцы в густые рыжие волосы.

— Не заставляй меня разочаровываться в тебе, Волков, — прошептала я, медленно ведя ладонью от его шеи вниз, по кубикам пресса — прямо к паху. Под тканью брюк скрывалась уже значительная эрекция. Гордей нервно сглотнул, его зрачки расширились.

— Обещаешь продолжение?.. Вспомни, на чём мы там вчера остановились?

Но ответить я не успела. Звук входящего звонка безжалостно прервал наш интимный момент.

— Да бегу я! Скажи ему там, что с меня новый компьютер в класс информационных технологий! — быстро бросил он в трубку, чмокнул меня в губы и выскочил за дверь. — Булочка, мне правда пора. Пей кофе, жду тебя после второй пары.

Когда за Гордеем закрылась дверь, я осталась стоять посреди комнаты, всё ещё чувствуя тепло его рук на своей коже. В груди разливалась невероятная лёгкость, какой я не испытывала давно. Как вообще могла я думать, что смогу быть с кем‑то другим? Он был моим наваждением с самого первого дня — с той самой секунды, когда впервые посмотрел на меня так, будто я — единственная женщина на свете.

Я знала, что женщинам не положено так растворяться в мужчине, что нужно держать дистанцию, сохранять гордость, не показывать слабость. Но моё сознание резко расходилось с тем, что чувствовало сердце. Оно билось в такт с его, шептало его имя в тишине, хотело его снова и снова — без условий, без оговорок, без страха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31

Страсти в академии наконец поутихли, скандалы улеглись и мы с Гордеем, казалось бы, могли просто выдохнуть, насладиться тишиной и покоем. Но то, что Волкову предстояло знакомство с моим отцом, лишало меня сна последние три ночи — я ворочалась, просыпалась в холодном поту, представляла худшие сценарии и снова засыпала, чтобы опять увидеть какой‑нибудь кошмар про дуэль на шпагах или драку в гостиной.

— Пап, ты же в курсе, что по закону убивать людей нельзя? Даже если очень хочется? — крикнула я из комнаты, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но он всё равно чуть подрагивал на последнем слове — выдавал меня с головой.

Я замерла перед зеркалом, сосредоточенно нанося на губы красную помаду. Руки чуть дрожали, и я старалась выровнять линию, сделать её идеальной, хотя внутри всё сжималось от тревоги.

— Волкова можно. Он — особый биологический вид, на него Уголовный кодекс не распространяется, — глухо донеслось из гостиной.

Я коротко хихикнула, но этот смех был сродни истерике — короткий, нервный, с привкусом паники. Зная взрывной характер генерала Стасовского и абсолютную, почти патологическую неспособность Волкова под кого‑то прогибаться, я была уверена: эта встреча закончится в лучшем случае дуэлью. В худшем — битвой на кухонных ножах. Ну, или на палках той самой копчёной колбасы, которую папа маниакально ныкал от меня по самым дальним углам холодильника и втихаря хомячил по ночам, нарушая все диеты.

Звонок с проходной — резкий, внезапный, безжалостный. Короткое, ровное отцовское «Пустите». Я пулей слетела по лестнице на первый этаж и едва не врезалась в «стену».

Отец стоял в холле и вид у него был устрашающий. Он был при полном параде: китель, орденские планки, выправка такая, будто он проглотил лом. Это был психологический ход — с порога дать понять Волкову, кто здесь «папочка» и какая мощь обрушится на его голову, если он посмеет меня обидеть.

— Папуль, выдохни! — я осторожно коснулась его плеча, пытаясь разгладить застывшее напряжение. — Я всё равно твоя маленькая девочка, ничего не изменится.

— Он мне не нравится, Варвара. Ещё не зашёл, а уже не нравится, — буркнул он, поправляя воротник.

— Так это же прекрасно! — я выдавила самую лучезарную улыбку, какую только смогла. — Ему тоже не нравятся мальчики, так что у вас уже есть что‑то общее.

Папа округлил глаза, явно не оценив юмора, но я уже успела отпрянуть на несколько шагов и рвануть ручку входной двери.

Гордей стоял на пороге, и честно говоря, в этот момент я поняла, почему отец так напрягся. Волков был чертовски хорош — настолько, что у меня на секунду перехватило дыхание. В одной руке — неприлично огромный букет белых роз, чей аромат мгновенно заполнил прихожую, в другой — запотевшая бутылка явно коллекционного, многолетнего виски. Он улыбался той самой редкой, улыбкой, которую берег только для «своих» и в его глазах плясали смешинки — он явно наслаждался ситуацией.

— Может, пустишь, Стасовская? — его голос вибрировал от скрытого удовольствия и я почувствовала, как внутри всё переворачивается — то ли от страха, то ли от восхищения его наглостью.

Проходя мимо меня в дом, он намеренно задел моё плечо своим и обдав жаром, прошептал прямо в ухо:

— Хочу тебя сегодня видеть счастливой и расслабленной. Возможно, даже на коленях и с красной помадой на губах. — Он хищно мне подмигнул и продолжил, понизив голос: — Никаких переживаний. Это приказ, Варвара Александровна.

У меня подкосились ноги, но в этот момент из тени коридора вышел отец. Лицо генерала стремительно приобретало оттенок спелого баклажана — ещё пара секунд и он взорвётся.

— Мне послышалось, салага, или ты моей дочери в моём же доме приказы отдаёшь?!

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как воздух в прихожей начинает искрить. Но Гордей… этот невозможный человек даже не моргнул. Он выпрямился, ничуть не пасуя перед боевым генералом, и посмотрел прямо в глаза отцу.

— Никак нет, товарищ генерал. Это была… стратегическая рекомендация. Или к вам уже можно обращаться «батя»?

Папа выглядел так, будто у него прямо сейчас случится апоплексический удар. Краше в гроб кладут — это было мягко сказано. Понимая, что если я сейчас их не разведу, то кровь окропит мои белые обои, я вклинилась между ними.

— Так! Дискуссионный клуб объявляется открытым, — я схватила отца за локоть, а Гордея за рукав пиджака, стараясь не замечать, как под пальцами ощущается тепло его кожи. — Прошу всех на нейтральную территорию. В кухню. Будем пить ваш элитный керосин и делать вид, что мы цивилизованные люди!

Отец мерил Волкова взглядом, в котором читалось желание расстрелять его без суда и следствия, но всё же двинулся к кухне. Гордей положил руку мне на талию и в этом жесте было столько самоуверенности, что я не знала — то ли ударить его букетом, то ли расцеловать за храбрость. Вечер обещал быть долгим, очень долгим.

На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как в холодильнике скребётся та самая заначка на чёрный день. Папа уселся во главе стола, расправив плечи так, будто под кителем у него были не мышцы, а стальные пластины. Гордей, ничуть не смутившись, водрузил виски в центр стола — прямо между солонкой и вазочкой с печеньем.

— «Батя»? — переспросил отец голосом, от которого у курсантов обычно подкашивались ноги. — Ты, Волков, видать, берега попутал. Я тебе не сокурсник и не мишень на полигоне.

— Виноват, — Гордей отодвинул стул и сел напротив, причём сделал это с такой кошачьей грацией, что папа ещё сильнее насупился. — Но раз уж Варвара выбрала меня, нам придётся найти общий язык. Либо этот, — он кивнул на бутылку, — либо… на палках с колбасой. Варя предупреждала, что вы мастер ближнего боя на деликатесах.

Я едва не поперхнулась воздухом. Волков! Ну кто тебя тянул за язык?

Отец медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах читалось: «Предательница, выдала военную тайну».

— Варя, — процедил папа, не сводя глаз с Гордея, — принеси стаканы. И помаду свою… сотри. Глаза мозолит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она мне нравится, — вставил Гордей, рассматривая мои губы с таким нескрываемым собственничеством, что в кухне резко стало на пять градусов жарче. — Очень идёт к платью.

— Я не спрашивал твоего мнения, — отрезал отец. — Рассказывай, Волков. Какое у тебя личное дело? Приводы, выговоры? Сколько раз из академии пытались вышвырнуть за длинный язык?

Я суетилась у шкафчика, доставая тяжёлые хрустальные стаканы. Атмосфера была как в комнате для допросов, только вместо лампы в лицо светило ласковое субботнее солнце, пробивающееся сквозь занавески.

— Из академии — трижды, — спокойно ответил Гордей, принимая из моих рук стакан и на секунду задержав свои пальцы на моих. — Но каждый раз возвращали. Говорят, таланты вроде меня — редкость.

— Ха! — отец выхватил бутылку и с характерным звуком сорвал пробку. — Таланты! Наглец ты, Волков. А наглецов я либо ломаю, либо…

— Либо выдаёте за них дочерей? — договорил за него Гордей.

В этот момент папа замер с поднятой бутылкой. Я зажмурилась, ожидая взрыва, но услышала лишь тяжёлый вздох.

— Наливай, «талант», — буркнул отец, пододвигая свой стакан. — Но если я хоть раз увижу её в слезах, никакая форма тебя не спасёт. Я найду способ отправить тебя служить в такие места, где белые медведи друг другу лапы греют.

Гордей посмотрел на меня — серьёзно, без тени привычной усмешки, без намёка на свою вечную нахальную ухмылку.

— Не увидите. Я скорее сам к медведям уеду, чем дам ей повод заплакать, — произнёс он, без тени бравады — так, что даже отец на мгновение замер, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь найти там хоть каплю лжи.

Я присела на край стула, чувствуя, как внутри всё потихоньку оттаивает — будто лёд, сковывавший сердце последние три дня, начал медленно таять. Напряжение, которое я носила в себе, постепенно отпускало, плечи расправлялись, а дыхание становилось ровнее. Кажется, первый раунд обошёлся без кровопролития. В груди разливалась лёгкая, почти невесомая радость — может, всё не так плохо, как я себе придумала?

Но стоило мне расслабиться, как папа, сделав первый глоток виски — тот самый характерный глоток, после которого обычно следует что‑то очень неприятное, — прищурился и посмотрел на Гордея с таким хитрым прищуром, что у меня внутри всё снова сжалось.

— Кстати, о коленях и красной помаде, Волков… — медленно, растягивая слова, произнёс он и я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — Я хоть и старый, но слух у меня отменный. Повтори‑ка ещё раз, что ты там планировал на вечер?

Гордей замер со стаканом у рта, а я поняла, что битва на кухонных ножах всё еще может состояться.

Глава 32

Гордей.

Дорога до дома была быстрой, но в голове стоял гул, похлеще ветра в шлеме. Когда мы зашли в квартиру, я не стал включать свет — только бросил шлем на диван. В темноте было проще прятать то липкое чувство вины, которое накрыло меня после ужина.

Александр Владимирович не давил. Хуже всего было то, что он смотрел на меня с каким‑то… понимающим сочувствием. Как на деталь, которая вроде и блестит, но к общему механизму не подходит. «Я поддержу любой выбор дочери, Гордей, — сказал он мне в коридоре, когда Варя отошла. — Главное, чтобы этот выбор не заставил её пожалеть о том, что именно ты попался на её пути».

— Волков, ты чего застыл? — Варя подошла со спины, обняла, прижавшись щекой к лопаткам. Её тепло пробивалось сквозь ткань рубашки и это прикосновение было таким родным, таким нужным прямо сейчас.

Развернувшись в её руках, я смотрел в её глаза и видел только безграничное доверие. Она верила в меня больше, чем я сам. Это одновременно грело и жгло — слишком большая ответственность для такого, как я.

— Твой отец… он ведь прав, да? — мой голос прозвучал глухо, будто из‑под толщи воды. — Я для него как пороховая бочка. Никогда не знаешь, когда рванет и кого зацепит осколками. Он за тебя горой, Варь. А я… я даже брата не всегда могу отстоять.

Я сел на кровать, чувствуя себя выжатым. Гордость ныла, как старый перелом. Я понимал, что генерал не против меня — он за безопасность своей дочери. И это делало мою «косячность» еще более очевидной.

Варя молча подошла и опустилась на колени передо мной, прямо на холодный пол.

— Он любит меня, Гордей. Поэтому сомневается. Но он не знает того, что знаю я, — она говорила тихо, но твёрдо, и каждое слово будто вбивалось в сознание. — Ты не идеальный. Ты проблемный. И ты — мой выбор. Понимаешь?

Она подалась вперёд, и её губы коснулись моих — осторожно, почти невесомо, будто она затягивала раны, которые нанёс не её отец, а как раз таки мой собственный внутренний хаос. Вся моя неуверенность, корни которой уходили в детство, в семью… всё это вдруг отступило на второй план. Я запустил пальцы в её волосы, притягивая ближе и всё внутри окончательно сорвалось с цепи.

— Красная помада, малыш, ты её оставила для меня? — мой голос был хриплым, низким, почти животным. Я смотрел на её губы — яркие, манящие, — и чувствовал, как поднимается мой член. Каждый раз, смотря на свою женщину, все проблемы будто исчезали. Оставалась только она: её дыхание, её стоны, её запах… — Я пиздец как хочу твой рот.

Я провёл большим пальцем по её нижней губе, немного смазав помаду. Варя в ответ запустила мой палец себе в рот, облизала кончиком языка и начала посасывать. От этого простого действия по телу прошла волна жара, а в паху стало невыносимо тесно. Она была шикарна — копна рыжих волос, глаза, которые горели даже в полумраке. Очень отзывчивая девочка, даже и не скажешь, что до меня была девственницей. Всё же спорт — отличная база для характера в горизонтальной плоскости.

— Сними футболку, малыш. Мне не терпится узнать, насколько чувствительны твои соски.

Она стянула футболку через голову, а потом и лифчик — простой, однотонный, но это не делало её менее сексуальной. На секунду я совершенно потерялся, уставившись на маленькие упругие соски и большие холмы её грудей, которые словно ждали, чтобы с ними поиграли, чтобы их попробовали на вкус…

— Эй? Волков? Это просто сиськи, — у неё вырвался смешок, от чего упомянутая грудь затряслась и у меня из головы вылетели вообще все мысли.

— Это не просто сиськи, малыш. Это шикарные сиськи, которые я хочу трахнуть каждый раз, когда ты надеваешь свой короткий топ, приходя на тренировку в академию. И меня безумно бесит, как на тебя смотрят другие парни, — я говорил это с нажимом, чувствуя, как нарастает возбуждение.

Варя взяла свои огромные груди в ладони и сжала, при этом цепляя соски пальцами, чтобы подразнить меня и улыбнулась, услышав мой стон.

— Если бы я не так сильно хотел войти в тебя прямо сейчас, я бы облизал твои соски и трахнул бы эти сиськи.

— И то и другое будет сложно сделать, если ты не снимешь джинсы, — она показала подбородком на мои ноги. — Нечестно, что я голая, а ты нет.

Я прильнул к ней и обхватил её соски, начал ласкать чувствительные горошинки языком, будто они были маленькими ягодками, приготовленными только для меня. Варя выгибалась и стонала от каждого прикосновения, её стоны раздавались всё чаще — каждый раз, когда я переключался туда‑сюда между сосками: один посасывал, а второй нежно оттягивал двумя пальцами.

Я хотел быть тем парнем, который запросто может довести свою девушку до сотни оргазмов, а потом трахнуть её, как какая‑нибудь грёбаная порнозвезда. Но с каждым её стоном, с каждым вздохом я терял чёртов контроль над собой. Напряжение в штанах было настолько сильным, что единственное, что меня сдерживало, — это одежда. Я готов был кончить в штаны, как малолетний пацан, но мне хотелось, чтобы она запомнила эту ночь.

Я поднял голову и посмотрел на неё. Она тяжело дышала, её глаза были закрыты, а лицо выражало абсолютное блаженство. Аккуратно и нежно поцеловав её, чтобы она вернулась ко мне из той лёгкой нирваны, в которой пребывала, я провёл ладонью по её мягким волосам.

Она приоткрыла один глаз и улыбнулась шире.

— Я хочу тебя попробовать, — произнесла она, облизав свои пухлые губы. В моей голове обезьянка в тот же момент начала танцевать ламбаду. Чёрт, «ДА».

Она села удобней на колени и нежно поцеловала меня, проводя рукой по моей щеке. А её другая рука скользнула к пуговице на моих штанах. Я помог ей расстегнуть ширинку, а потом вскочил на ноги и стянул их.

Я замер, потому что… она смотрела на меня, как на грёбанное лакомство? Рыжуля ухмыльнулась и приподняла бровь и я не мог перед ней устоять. Её красные губы — мой чёртов фетиш.

Когда я сел на край кровати, как она и хотела, Варя наклонилась ко мне, положила руки мне на плечи и прошептала:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я хочу, чтобы ты называл меня плохой девочкой, когда будешь трахать мой рот.

И как, чёрт возьми, мне повезло заполучить такую девушку, как Варвара Александровна? Я потянулся к ней, обхватил рукой её подбородок, страстно поцеловал в губы и уступил ей, потому что знал: нам обоим будет приятно.

— Тогда встань на колени и возьми мой член, как очень плохая девочка.

Её глаза потемнели и из груди вырвался вздох. Да, у моей девочки определённо были странности, с которыми я очень хотел позабавиться. Она упала на колени и положила руки мне на бёдра. Пару секунд она просто смотрела на мой член. Не могу сказать, что мой член был невероятных размеров, но то, что он был больше среднестатистического, — это точно.

Обхватив его одной рукой, а другую запустив ей в волосы, я собирался сказать, что мне всё равно, сколько она сможет взять, или что‑то типа того, но тут она опустила голову и обхватила головку губами. В этот момент я просто забыл своё имя.

— Боже, малыш, твой рот просто создан для меня, — выдохнул я, сжимая её волосы в кулаке и начиная двигать её голову вверх и вниз.

Варя смотрела на меня из‑под своих роскошных ресниц и мне не оставалось ничего, кроме как оттянуть её от моего члена, чтобы тут же не кончить. Я нагнулся и поцеловал её в припухшие губы, а потом прошептал:

— У тебя так хорошо это получается, малыш.

Она тут же покраснела от моих слов. Эта девчонка ласкала губами мой член, а покраснела из‑за небольшой похвалы? Боже, чертовски идеальное сочетание — невинность и чистая эротика, когда она стоит вот так передо мной на коленях. Я сжал её волосы сильнее и прорычал ей на ухо:

— Я хочу, чтобы ты ещё как минимум пару раз кончила сегодня. А теперь обхвати мой член своим милым ротиком.

Она продолжала раскачивать своими бёдрами, пытаясь унять своё возбуждение и при этом двигала головой в такт — плавно, ритмично, с какой‑то первобытной грацией, доводя меня до безумия своим ртом. Её волосы щекотали внутреннюю поверхность моих бёдер, а губы скользили по всей длине, то почти отпуская, то снова принимая до основания. Мои яйца набухли, напряжение в паху достигло предела и я был готов кончить в любой момент — тело дрожало от напряжения, мышцы живота сжались, будто перед прыжком в пропасть.

— Вот так, заглоти мой член поглубже. Я хочу, чтобы ты проглотила всё до последней капли, — хрипло выдохнул я, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

Её тело задрожало, она сбилась с ритма, когда кончила, даже без моих прикосновений, просто сжимая себя изнутри — судорога пробежала по её телу, пальцы вцепились в мои бёдра, а дыхание стало прерывистым. И, чёрт возьми, я не смог продержаться дольше пары секунд.

— Чёрт, Варь, чёрт… Вот так, моя девочка, чёрт… Я лю… — я чуть не прокричал, что люблю её, когда кончил в её горячий влажный рот.

В последний момент я стиснул зубы и застонал от облегчения — звук получился низким, почти звериным. Всё моё тело покалывало, каждая клетка вибрировала от оргазма. Не в состоянии удержаться, я толкнулся глубже в неё, ощущая, как напрягается её горло, принимая всё, что я отдаю, без остатка. Волна удовольствия накрыла с головой — такая мощная, что на секунду потемнело в глазах.

Когда во мне ничего больше не осталось, я вытащил из неё член, а она практически свалилась на пол. Я бы уже заволновался, если бы она не начала хихикать как сумасшедшая — этот смех, звонкий и беззаботный, разорвал напряжённую тишину комнаты.

Я сполз к ней вниз и обнял двумя руками, прижимая к себе. Её кожа была горячей, влажной от пота, а сердце билось так часто, будто она только что пробежала марафон.

— У тебя всё хорошо, Стасовская? — я слегка отстранился, чтобы заглянуть в её лицо.

Она помахала рукой, не в состоянии сказать нормально и ещё похихикала, но всё же прижалась ко мне, уткнувшись носом в плечо.

— Прости, наверное, это реакция на избыток оргазмов в моём организме, — выдохнула она, и её плечи снова затряслись от смеха.

— За оргазмы не просят прощения, — я усмехнулся, провёл ладонью по её волосам, спутанным и влажным. — И у нас впереди ещё вся ночь.

Она на секунду притихла, а потом опять захихикала — тихо, счастливо и этот звук отозвался теплом где‑то в груди.

Мы занимались любовью с какой‑то отчаянной нежностью — медленно, бережно, но в то же время отчаянно, словно я пытался доказать ей — и самому себе — что я могу быть тем мужчиной, которого она во мне видит. Каждое прикосновение было как вызов самому себе: вот он я, настоящий, без масок и притворства. Без слов, без лишнего пафоса. Просто здесь, в этой темноте, я чувствовал, как её вера в меня становится моей собственной силой.

Я целовал её шрамы — те, что были видны, и те, что прятались глубоко внутри. Ласкал каждый изгиб её тела, запоминая наизусть: талию, впадинку на пояснице, родинку за ухом. Она стонала, выгибалась мне навстречу, шептала моё имя — и каждый звук, каждый вздох делали меня целым.

Позже, когда Варя уснула, я лежал и слушал её ровное дыхание. Оно было таким спокойным, таким умиротворённым, что на мгновение я забыл обо всех проблемах.

Александр Владимирович сказал, что поддержит её во всём. Значит, он примет и меня, если я докажу, что чего‑то стою. Это было хуже, чем открытая война. Воевать я умел — знал тактику, умел держать удар, мог идти до конца. А вот соответствовать доверию такого человека, как он — этому мне ещё предстояло научиться.

Я осторожно поправил одеяло, укрывая её плечо. Она во сне чуть нахмурилась, потом расслабилась, вздохнула и придвинулась ближе.

А ещё мне предстояло познакомить Варвару со своей семьёй — и здесь была совсем другая история. Мой выбор отцу определённо не понравится. Партия на роль моей жены была выбрана давно — задолго до того, как я встретил свою безбашенную рыжулю. Мысль об этом царапала изнутри, но сейчас, глядя на спящую Варю, я знал одно: я не откажусь от неё. Ни за что.

Глава 33

— Как же здесь красиво, Гордей! — я выдохнула это почти благоговейно, заворожённо глядя на то, как солнце, словно огромный спелый апельсин, медленно тонет в зеркальной глади моря. Нет, не моря — океана. Это была частичка Тихого океана, и это осознание добавляло величия моменту, будто сама Вселенная решила показать мне, какой она может быть — огромной, величественной и бесконечно прекрасной.

Мы стояли на самой кромке знаменитого Белого пляжа Боракая, который тянулся на четыре километра идеальной дуги. Песок под босыми ногами был не просто белым — он был похож на муку, на сахарную пудру, и оставался удивительно прохладным даже после жаркого дня. Я переступала с ноги на ногу, чувствуя, как он проминается под пальцами, обволакивает ступни, будто пытается удержать здесь навсегда. Вода у берега переливалась всеми оттенками бирюзы и изумруда, а чуть дальше, за коралловыми рифами, уходила в глубокий, манящий ультрамарин — такой насыщенный, что казалось, будто это не вода, а драгоценный камень.

Да‑да, мой парень всё‑таки это сделал. Этот несносный, упрямый, но до умопомрачения любимый Гордей Волков вывез меня на другой конец света, на Филиппины. Я до последнего пыталась всучить ему конверт с деньгами, предлагая поделить поездку пополам. Ну не привыкла я быть «содержанкой», даже если это мой мужчина! Но Гордей только брови сдвинул к переносице так, что они превратились в одну грозную линию.

— Варя, уймись, — отрезал он тогда, его голос не терпел возражений. — Я что, просто так впахивал всё это время на отца? Чтобы ты на отдыхе свои деньги считала? Расслабься и получай удовольствие, рыжая.

И вот теперь я пыталась «получать». Гордей стоял позади, по‑хозяйски прижимая меня за талию к себе. Его ладони, горячие даже через тонкую ткань моего лёгкого льняного сарафана, медленно скользили по моим бокам. Я чувствовала себя маленьким островком в его руках, хотя маленькой меня назвать было сложно. Мои пышные, аппетитные бёдра плавно покачивались в такт тихим волнам, когда я переступала с ноги на ногу, а песок под ногами будто шептал: «Останься, останься…»

В какой‑то момент рука Волкова, словно по инерции, плавно соскользнула ниже, уверенно обосновавшись на моей пятой точке.

— Гордей! Руки! — я возмущённо обернулась через плечо, пытаясь придать лицу строгое выражение. — Мы на общественном пляже! На нас люди смотрят.

— Пусть смотрят и завидуют, — невозмутимо отозвался он, даже не подумав убрать руку. Наоборот, он слегка сжал пальцы, и я почувствовала лёгкий румянец на своих щеках. — Я просто провожу мониторинг стратегического объекта, Варюш. Вдруг ты похудела за время этой двухчасовой прогулки? Нам дефицит активов не нужен.

— Ты невыносим, Волков! — я прыснула, толкая его локтем в бок. — Я не объект, а женщина. И вообще, я толстая.

— Ты — мой личный золотой запас, — он притянул меня ещё ближе, вжимаясь своим твёрдым, уже явно на всё готовым членом в мои мягкие изгибы. Я почувствовала, как сладко заныло внизу живота, а по спине пробежала волна жара. Его дыхание коснулось моего уха, вызывая табун мурашек, которые разбежались по всему телу. — И я намерен охранять его очень тщательно. И запомни: ты не толстая. Ты моя. И ты идеальна.

Его слова коснулись сердца, будто он провёл пальцем по самой чувствительной струне души. Как он умел балансировать между циничным юмором и такой искренней нежностью? Я оперлась головой о его широкое плечо, вдыхая знакомый, терпкий аромат его дорогого одеколона и свежесть морской соли. Ветер ласково трепал мои рыжие кудри, а солнце окрашивало всё вокруг в тёплые, золотистые тона.

Мы пошли дальше вдоль берега, мимо покачивающихся на воде лодок‑парао с их изящными, крылатыми парусами. Над водой уже зажигались огни пляжных ресторанов, звучала тихая музыка — что‑то медленное, ритмичное, с нотками местных инструментов. Запах жареного мяса и свежих фруктов смешивался с солёным бризом, создавая неповторимый коктейль ощущений.

— Какие планы на завтра, господин Волков? — спросила я, щурясь от последних лучей солнца, которые всё ещё ласкали кожу.

— Никаких пробежек, — Гордей усмехнулся, и в его глазах блеснуло что‑то озорное. — Завтра мы берём лодку и уходим к острову Кристал‑Коув. Будем нырять, смотреть пещеры и пить свежий кокос. А послезавтра… — он замолчал, и я почувствовала, как его рука на моей талии напряглась. — Послезавтра я забронировал нам полёт на вертолёте над всем архипелагом. Хочу показать тебе этот рай сверху.

— Вертолёт? Гордей, это же безумно дорого! — я замерла, поражённая его щедростью. В голове тут же замелькали мысли о том, сколько он потратил, сколько сил вложил, чтобы сделать этот отпуск идеальным.

— Варя, — он остановился и взял моё лицо в свои большие ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. Его взгляд был серьёзным, глубоким, без тени шутки. — Хватит думать о деньгах. Я хотел, чтобы этот отпуск был идеальным. Чтобы ты ни о чём не волновалась. Только ты, я и этот чёртов океан. Ты заслужила это за то, что терпела меня и все мои выходки.

Его слова отозвались в душе теплотой, которая разливалась по всему телу, как тёплое вино. Он всегда был таким — сложным, властным, но невероятно заботливым. В его глазах отражались последние всполохи заката, и я увидела в них не только желание, но и какую‑то новую, пугающую меня глубину — будто он хотел сказать что‑то ещё, но сдерживался.

— Знаешь, — прошептал он, понижая голос до вибрации, которую я ощущала всем телом. Он наклонился к моему уху, и его губы почти касались мочки. — Вертолёты, острова и пещеры — это прекрасно. Но сейчас у меня в планах только один пункт. Самый важный.

— И какой же? — мой голос предательски дрогнул, а сердце забилось чаще.

— Изучить этот «стратегический объект» более детально, — он сжал мои ягодицы с такой силой, что я охнула, но не от боли — от внезапного всплеска желания. — Без свидетелей, без одежды и с особым пристрастием.

Он не стал ждать ответа. Гордей подхватил меня под бёдра, легко, словно пушинку, заставляя обхватить его ногами за талию. Мне же оставалось только вцепиться в его шею, чувствуя, как сильные руки держат меня крепко, надёжно — так, будто он никогда не отпустит. Он уверенно зашагал прочь от пляжа, к лестнице, ведущей к нашей уединённой вилле, скрытой в тени кокосовых пальм и бугенвиллий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь тёмно‑синие сумерки и предвкушение ночи, которая обещала быть гораздо жарче филиппинского дня. Его губы коснулись моей шеи, затем ключицы — лёгкие, дразнящие прикосновения, от которых дыхание сбивалось. Слова о будущем, о работе на его отца, о нашем совместном проживании — всё это отошло на второй план. Оставались только мы, этот момент и бесконечная нежность, смешанная с жаждой.

Когда мы оказались на террасе, он на секунду остановился, прижимая меня к косяку двери. Его взгляд, тёмный и обещающий, пронзил меня насквозь. Больше не было шуток, только искренность и глубокое чувство, которое читалось в каждой линии его лица.

— Варя, — выдохнул он мне в губы, и в этом звуке было столько нежности, смешанной с жаждой, что у меня перехватило дыхание. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Прямо сейчас.

Я только крепче обняла его за шею, притягивая к себе. Дверь виллы мягко щёлкнула, закрываясь и отсекая нас от всего мира. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь лунным светом, который уже начал заливать комнату через панорамные окна. Воздух наполнился запахом жасмина и чего‑то неуловимо нашего — того, что принадлежало только нам двоим.

Глава 34

Дверь виллы мягко щёлкнула, отсекая нас от остального мира. Внутри царил густой, обволакивающий полумрак, пропитанный ароматом тропических цветов и едва уловимым запахом сандала. Шум прибоя здесь превратился в мерный, вибрирующий гул, который, казалось, бился в унисон с нашими сердцами — два ритма, сливающиеся в один.

Гордей не спешил зажигать свет. Ему хватало лунного сияния, которое широкой серебряной полосой ложилось на пол, выхватывая из темноты очертания плетёной мебели и край огромной кровати с балдахином. Он всё ещё держал меня на руках и я чувствовала, как под моей ладонью, лежащей на его шее, бешено бьётся его пульс — быстрый, неровный, будто он едва сдерживал себя.

— Гордей, я же тяжёлая, — прошептала я, уткнувшись носом в его ключицу, вдыхая запах кожи, смешанный с солёным бризом и едва заметной ноткой его одеколона. — Спина отвалится.

Он рассмеялся — низко, бархатисто, — и этот звук эхом отозвался где‑то глубоко внутри меня.

— Варя, ты единственная женщина, которая в такой момент думает о моём позвоночнике, — он аккуратно поставил меня на ноги, но не выпустил из кольца своих рук. — Ты для меня — как раз то, что нужно. Идеальный вес, идеальные изгибы и никогда в этом не сомневайся. Поняла?

Его ладони скользили по моим рукам — от плеч до запястий — с почти религиозным трепетом. Огрубевшие, мозолистые пальцы обжигали жаром и этот контраст с моей нежной кожей высекал искры, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения, задерживать дыхание, ловить эти мгновения.

— Посмотри на меня, — негромко произнёс он, мягко коснувшись моего подбородка и заставляя поднять голову.

Я подчинилась. В глубоких сумерках его зрачки казались бездонными — они почти полностью затопили радужку, оставив лишь призрачный золотистый венец по краям. В этом свете его глаза напоминали ночное море — тёмное, манящее, полное тайн.

— В этом свете ты ослепительна. Твои волосы… словно живое пламя, — выдохнул он.

Его пальцы исчезли в гуще моих рыжих кудрей, бережно распутывая их и заставляя огненным водопадом рассыпаться по плечам. В ответ я коснулась его рубашки, мои пальцы, выдавая волнение, едва заметно дрожали, путаясь в пуговицах.

— Я сам, — он поймал мои ладони и поочерёдно прижал их к своим губам. Его поцелуи были медленными, обжигающими, каждый — как обещание чего‑то большего. — Сегодня не нужно спешить. Я хочу, чтобы ты растворилась в ощущениях. Пусть мир подождёт. Только ты и я.

Он медленно потянул за завязки моего сарафана. Ткань лениво соскользнула вниз, шурша, как уходящая волна и осела у моих ног бесформенным облаком. Я непроизвольно попыталась прикрыться, плечи чуть ссутулились — старые комплексы не уходят по щелчку пальцев, они вцепляются в сознание, как репейник. Но Гордей тут же пресёк эту попытку. Он обхватил мои ладони, разводя их в стороны и заставил меня выпрямиться.

— Стой так, — выдохнул он. — Дай мне на тебя посмотреть.

От того, как он на меня смотрел, соски непроизвольно напряглись, превращаясь в острые чувствительные горошинки. Мурашки волной прокатились по телу, сменяясь острым, пульсирующим жаром. Низ живота свело сладостной судорогой. Я до дрожи хотела почувствовать его мощь — здесь, прямо перед собой и глубоко внутри, ощущая каждое движение его тела как своё собственное.

Он окинул меня долгим, изучающим взглядом. Это был взгляд без лишних мыслей, без оценки — лишь концентрированное, чистое восхищение и желание присвоить, оставить свой след. Так смотрит мужчина, который видит свою женщину.

— Ты невероятная, Варя. Как ты можешь сомневаться в себе, когда ты — само совершенство?

Он шагнул ближе, сокращая те несколько сантиметров, что нас разделяли. Его ладонь легла на моё бедро, медленно поднимаясь к талии. Я слышала, как сбивалось его дыхание, с каждым прикосновением его руки становились грубее и настойчивее, пальцы впивались в кожу, оставляя невидимые метки.

— Ты касаешься меня так нежно, Гордей… — я прикрыла глаза, ловя кожей каждое движение, впитывая его тепло. — В нашу первую ночь всё было иначе. Сейчас в твоих руках совсем другая сила.

— Ты изменила меня, — прошептал он, склоняясь к моей шее. Его губы едва касались кожи, оставляя за собой дорожку из поцелуев, от которых по телу разливалась сладкая слабость. — Прежнего Гордея больше нет. Есть только мужчина, разглядевший в тебе свою единственную.

Его губы неспешно скользили по моей шее и плечам, рассыпаясь сетью дразнящих поцелуев. Каждое движение было тягучим и томным, будто само время замерло, даря нам бесконечность.

— Тебе нравится? — выдохнул он, заставляя меня трепетать, а сердце — биться чаще.

— Да… — мой голос сорвался, едва перекрывая шум собственного сердца, которое стучало так громко, что, казалось, его слышит весь остров. — Очень.

Я ощутила его улыбку кожей. Гордей подхватил меня под поясницу и одним плавным движением перенёс на кровать. Шёлк простыней показался ледяным по сравнению с жаром его тела — таким горячим, что от контраста перехватило дыхание. Он навис сверху, упираясь руками по обе стороны от моей головы и на мгновение просто замер, глядя мне в глаза. В его взгляде читалось столько всего...

— Знаешь, о чём я думал весь полёт? — спросил он, лишая меня возможности пошевелиться: наши пальцы сплелись, а его руки прижали мои ладони к подушке.

— О том, как наконец‑то выспишься? — я попыталась перевести всё в шутку, но голос дрогнул и сорвался на тихий шёпот.

— О том, как я наконец‑то останусь с тобой. Просто мы вдвоём. Ни звонков, ни чужих наставлений, ни всего этого дерьма, что меня преследует вдали от тебя. Только ты, твой запах и шум океана.

Он прижался ко мне своим пахом, давая прочувствовать всю силу своего желания. Я ощущала его всего: мышцы пресса, твёрдость ног, неистовое биение сердца, которое, казалось, вот‑вот вырвется наружу. Его язык властно ворвался в мой рот, требуя подчинения. Поцелуи стали глубже, отчаяннее. Ушла осторожность, вспыхнула чистая страсть, что жила в нас месяцы, копилась, ждала своего часа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда он вошёл в меня одним резким толчком, я уже была готова — влажная, дрожащая, жаждущая. Ловя его ритм, я не сдерживала стонов, слышала только его шёпот, пробивающийся из глубины захвативших меня эмоций: «Моя… только моя…»

Это был первый раз, когда мы, позабыв обо всём — или просто так себя оправдывали, — не предохранялись. Нам хотелось прочувствовать этот момент близости, единения. Кожа к коже. Никаких барьеров, только мы, наши тела, наши чувства.

Толчки продолжались, вызывая зарождающееся ощущение неминуемого взрыва. Пульс бился где‑то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Видимо, почувствовав приближение моего оргазма, Гордей перевернул меня на живот.

— Прогнись, — он надавил мне на поясницу, властно, ожидая немедленного подчинения. Сжав мои ягодицы, начал насаживать на себя, будто завтра наступит конец света и эта ночь — последняя, что останется в нашей памяти.

Хриплые стоны Волкова ещё быстрее приближали подступающий и так оргазм. Толчок, оттяжка, ещё толчок — и мир взорвался миллионами искр. Я закричала, выгибаясь ему навстречу, теряя себя в этом безумии.

— Я люблю тебя, — прохрипел он, выстреливая мне на поясницу. Я же последовала за ним, упав на подушки и дрожа всем телом. Сил не было от слова совсем.

Потные, со следами нашей страсти, мы лежали, переплетясь ногами, тяжело дыша и слушая, как постепенно успокаиваются наши сердца. Гордей бережно убрал прилипшую рыжую прядь с моего лба и поцеловал в самый кончик носа.

— Теперь ты понимаешь, почему я отказался от 50 на 50? — усмехнулся он, возвращая нам капельку привычного юмора, разбавляя этим переполнявшую нас нежность.

— Почему? — сонно спросила я, прижимаясь к нему ближе, чувствуя, как его рука обвивает меня, словно защищая от всего мира.

— Потому что я хочу владеть всем этим безраздельно. Ты — моё самое выгодное вложение, Варвара Александровна. Ты моя душа, — его голос прозвучал так серьёзно, без тени привычной насмешки, что у меня перехватило дыхание.

Я улыбнулась, чувствуя, как по коже пробежали мурашки — не от вечерней прохлады, а от этих слов, таких простых и в то же время невероятно важных. В них было всё: и признание, и обещание, и какая‑то первобытная, почти звериная привязанность.

Глава 35

Вчерашний день казался сном, подёрнутым золотистой дымкой. Я закрывала глаза и всё ещё чувствовала, как лодка‑парао мягко подпрыгивает на волнах, унося нас к острову Кристал‑Коув. Ощущение покачивания оставалось где‑то внутри — будто само тело помнило ритм моря и продолжало двигаться в такт ему.

Я помню каждую деталь нашего похода в пещеры: прохладный, влажный воздух гротов, пахнущий мелом и глубокой водой. То, как солнечные лучи пробивались сквозь проломы в сводах, превращая воду в жидкое золото. Помню, как Гордей подсвечивал фонариком причудливые наросты на стенах и тени от них плясали, словно фантастические существа. Помню, как он протянул мне руку, помогая перебраться через скользкий выступ: его пальцы были твёрдыми, надёжными и в тот момент я поняла — он не даст мне упасть.

— Прыгай, рыжая! — Гордей стоял внизу, в самом центре природного бассейна. Его плечи блестели от воды, капли стекали по рельефу мышц, а в глазах плясали чертята. — Я здесь. Я держу.

И я прыгала. Без тени сомнения. Потому что за то время, что мы вместе, я уяснила одно: Волков может быть грубым, может быть невыносимым или жёстким, может спорить до хрипоты и стоять на своём до последнего — но он единственная опора, которая не дрогнет под моим весом. Ни под физическим, ни под весом моих проблем, страхов, сомнений. Он просто будет рядом — молча, крепко, неизменно.

Мы ныряли, исследуя коралловые сады и я смеялась, когда он пытался под водой изобразить грозную акулу, пугая стайку разноцветных рыб. Он надувал щёки, делал страшные глаза, а потом не выдерживал и сам начинал хохотать, выпуская пузыри. Тот день был гимном нашей лёгкости, беспечности, радости — но сегодня… сегодня всё изменилось.

Утро началось с его молчания. Гордей был собран, как перед государственным экзаменом в военной академии: спина прямая, взгляд сосредоточенный, движения чёткие. Он почти не шутил, не поддразнивал меня, не пытался стянуть с меня полотенце после душа — и это насторожило больше всего.

Воздух над площадкой дрожал от гула лопастей. Белоснежный вертолёт казался огромной стрекозой, застывшей в ожидании. Когда мы поднялись на борт и Гордей помог мне застегнуть ремни, я заметила, как дрожат его пальцы. И это было так не похоже на него — моего уверенного, невозмутимого Гордея.

Мы взлетали.

Боракай стремительно уменьшался, превращаясь в изящную полоску мучного песка, опоясанную лазурью. Я надела наушники и гул лопостей превратился в далёкий фон.

— Варя, посмотри на меня, — его голос в наушниках прозвучал так низко и интимно, что у меня по спине пробежал холодок.

Я повернулась. Он смотрел не на захватывающие виды архипелага под нами, а на мои руки, лежащие на коленях.

— Я долго думал, как это сказать, — начал он, и я почувствовала, как вертолет закладывает вираж, открывая нам бесконечный горизонт Тихого океана. — Ты знаешь, что я не мастер длинных речей. В академии учат отдавать приказы, а в бизнесе отца — считать риски. С детства я только этим и занимался — просчитывал шаги.

Он сглотнул, и я увидела, как на его скулах заиграли желваки.

— Когда мамы не стало, а отец просто... выключился из жизни, решив, что денег на счету достаточно, чтобы мы выросли сами, я понял, что у меня нет права на слабость. Брат смотрел на меня как на бога, и я должен был стать для него этим богом. Сильным, непробиваемым, лучшим во всём. Я учился, я впахивал на объектах отца по ночам, я шел на красный диплом в академии не ради корочки, а чтобы доказать: я справлюсь.

Его рука накрыла мою. Его ладонь была горячей и немного влажной. Мой непобедимый Гордей... он волновался так, будто шел в атаку.

— Я строил свою жизнь как крепость, Варя. С толстыми стенами и глубоким рвом. А потом появилась ты. С твоим смехом, рыжими кудрями и этим вечным желанием кого-нибудь ударить, — он слабо усмехнулся, и в этой улыбке было столько боли и нежности одновременно. — Ты не просто вошла в эту крепость. Ты зажгла в ней свет. Ты заставила меня вспомнить, что я не только «старший брат» или «наследник империи». Я — человек. И этому человеку невыносимо больно дышать, если тебя нет рядом больше трех часов.

Он достал из кармана бархатную коробочку. Когда он открыл её, солнечный луч, отразившись от идеальных граней бриллианта, на мгновение ослепил меня.

— Я хочу нести за тебя ответственность. Не потому что должен, а потому что это — единственное, что даёт мне силы вставать по утрам. Варя, ты станешь моей женой? Ты позволишь мне быть твоим домом, так же как ты стала моим?

Моё горло перехватило спазмом. Слезы застилали глаза, превращая океан внизу в размытое синее полотно. Я не могла говорить, я только отчаянно закивала, прижимаясь лбом к его плечу. Он надел кольцо — тяжелое, холодное, ставшее самым весомым якорем в моей жизни.

— Подожди, — прошептал он, вытирая большим пальцем слезу с моей щеки. — Есть ещё один человек, чьего благословения я ждал.

Он нажал кнопку на планшете. Экран вспыхнул и через секунду на нём появилось лицо моего отца. Генерал Александр Владимирович сидел в своём кабинете, в парадном кителе, строгий и подтянутый, как всегда. Но когда он увидел нас — меня в слезах счастья и Гордея, обнимающего меня за плечи, — его лицо преобразилось.

— Папа! — вскрикиваю я и голос срывается от эмоций.

— Вижу, Варвара… всё вижу, — голос отца в наушниках звучит глухо.

— Александр Владимирович, я сдержал слово, — произносит Гордей, глядя в камеру. — Ваша дочь под надёжной защитой. Она ответила «да».

Мой железный отец, человек, который прошел через огонь и воду, который никогда не показывал слабости, вдруг замолкает. Я вижу, как он сглатывает, как блестят его глаза. И вдруг... по его обветренной щеке медленно скатывается одинокая, скупая мужская слеза. Он быстро смахивает её ладонью, но я успеваю заметить.

— Гордей… — отец берёт паузу, пытаясь вернуть голосу командный тон, но безуспешно. — Если обидишь её — из‑под земли достану, ты знаешь. Но я спокоен. Потому что вижу, как она на тебя смотрит. Будьте счастливы, дети. Берегите друг друга. Это… это самое важное, что есть в жизни. Остальное — мишура.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спасибо, папа! — я прижимаю ладонь к экрану, словно могу коснуться его.

— Жду вас дома, — он кивает и отключается, не желая, чтобы мы видели его окончательно растроганным.

Экран погас. В кабине вертолёта повисла звенящая тишина, наполненная только нашими эмоциями — радостью, облегчением, любовью. Гордей притянул меня к себе, обнимая так крепко, что, казалось, мы стали одним целым. Его губы коснулись моего виска и я услышала шёпот:

— Теперь ты официально моя, — прошептал он мне в макушку. — И ничто этого не сможет изменить.

Я смотрела в окно. Вертолёт разворачивается в сторону Боракая, навстречу новому закату, который сегодня казался мне началом чего‑то бесконечного. Океан переливался всеми оттенками оранжевого и пурпурного, облака горели, как раскалённые угли, а ветер, пробиравшийся сквозь щели, шептал: «Всё только начинается».

От автора: Главы на острове, написаны под трек: «Баста - В разные стороны».

Всем любви ❤️

Глава 36

Две недели на Боракае пролетели как один бесконечный, залитый солнцем день. Казалось, само время там плавилось, превращаясь в густой коктейль из шума бирюзовых волн, запаха кокосового масла и соли на губах. Ласковое солнце днем и жаркие, душные ночи, наполненные такой страстью, что кружилась голова — всё это осталось там, за тысячи километров, отрезанное стеклом иллюминатора.

Москва встретила нас неприветливо. Стоило выйти из здания аэропорта, как в лицо ударил сырой, промозглый ветер, а над головой сомкнулось тяжелое свинцовое небо. Контраст был почти физически болезненным: вместо белоснежного песка под ногами — мокрый асфальт, вместо шёпота пальм — гул столичных пробок. Отпуск всегда заканчивается внезапно, оставляя после себя лишь загар и легкую грусть.

Гордей отвез меня прямо домой. Я сама настояла на этом, хотя видела, как в его глазах промелькнуло разочарование. Мне жизненно необходимо было вынырнуть из этого омута чувств и оказаться в привычных стенах. Хотелось обнять отца, поделиться с ним переполнявшими меня эмоциями, но, прежде всего — прийти в себя. На моем пальце теперь красовалось кольцо, тяжесть которого я ощущала ежесекундно.

Предложение... Не слишком ли мы спешим? Мы ведь еще так молоды. Впереди — жесткий график военной академии, изматывающие тренировки и чемпионат Европы, где на кону стоит всё. В таких делах нужна холодная голова и железная дисциплина, а рядом с Волковым сохранять рассудок было просто невозможно. Он был моим персональным хаосом.

— Пап, я дома! — выдохнула я, переступая порог и оставляя чемодан в прихожей. Голос прозвучал немного хрипло от долгого перелета.

Отец вышел навстречу почти сразу. В простой домашней футболке и шортах, он выглядел совсем не как грозный генерал, которого боятся подчиненные, а как самый родной и близкий человек на свете.

— Доченька! — он широко раскрыл объятия и я буквально влетела в них, пряча лицо у него на плече.

В этот момент сердце болезненно сжалось. Как я смогу оставить его? Как смогу съехать из этого дома, зная, что мы — единственные близкие люди друг у друга? Если бы он встретил кого-нибудь, если бы его вечера были наполнены чьим-то теплом, я бы не чувствовала этой разъедающей вины за собственное стремление к счастью.

Позже мы сидели на кухне. Аромат чая с мелиссой немного утихомирил бурю в душе. Я наперебой рассказывала о поездке, о красоте островов и смешных случаях.

— Отец Гордея знает, что вы решили пожениться? — Голос папы стал тише, серьёзнее, и я поняла, что момент настал.

Я вздохнула, поправляя на пальце кольцо. — Ещё нет. Мы ведь сами толком не знаем, когда это будет. Сейчас не самый подходящий момент, да и я, честно говоря, никуда не спешу.

— Зато я спешу, — отрезал отец. — Я не хочу, чтобы моя дочь находилась в подвешенном состоянии, в отношениях без определенности. И я всё-таки настаиваю на разговоре с его отцом.

Он отодвинул чашку и подался вперед.

— Он непростой человек. И я совсем не уверен, что ваш брак не станет камнем преткновения между нашими семьями. Ты готова к тому, что на вас обрушится весь гнев Волкова-старшего? Ты ведь прекрасно понимаешь, кто его отец. Бандитов в прошлом не бывает, даже если они переквалифицировались в респектабельных бизнесменов. А я всю жизнь проработал в структурах. Не знаю, кому из нас двоих хуже от такого родства.

Отец усмехнулся одними уголками губ, погружаясь в тяжелые, мрачные мысли. Я видела, как в его голове проносятся сценарии возможных конфликтов.

— Пап, всё будет хорошо, — я попыталась вложить в свой голос как можно больше уверенности, которой на самом деле не чувствовала. — Мы справимся.

Но наше хрупкое кухонное счастье оказалось мимолётным. Уже на следующий день реальность ворвалась в жизнь без стука. Пока Гордей доводил до совершенства свою дипломную работу, погруженный в чертежи и расчеты, я отчаянно опаздывала в тренировочный центр и не смогла его дождаться.

Я уже подходила к своему «Кавасаки», прикидывая в уме маршрут, чтобы объехать пробки, когда воздух разрезал резкий, как удар хлыста, голос:

— Варвара.

Я обернулась и на мгновение замерла. Передо мной стояла точная копия Гордея, только старше лет на двадцать и в разы опаснее. Высокий, широкоплечий, в идеально подогнанном костюме, который не мог скрыть его мощи. Но пугало не телосложение, а глаза — холодные, властные, излучающие такую бешенную силу, которая ломает людей в щепки. Я не сомневалась: этот человек привык, что мир прогибается под его напором.

— Наверное, мне стоит представиться, — он коротко кашлянул, не сводя с меня цепкого взгляда. — Дмитрий Константинович Волков. Отец Гордея.

— Здравствуйте, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя что уж говорить, было страшно. — Неожиданная встреча.

Я сделала шаг вперед и протянула ему руку. Волков-старший едва заметно хмыкнул, оценивая мою дерзость, но руку пожал.

— Стасовская Варвара Александровна, — представилась я официально.

Я кожей чувствовала исходящую от него угрозу, но внутри меня вскипала уверенность — дочь генерала не имеет права показывать страх перед кем бы то ни было.

— Позволите пригласить вас на разговор в более уединенное место? — он брезгливо оглядел заполненную студентами стоянку академии и указал подбородком на стоящий неподалеку бронированный внедорожник.

— Да, конечно, — я кивнула, стараясь сохранять самообладание. — Полагаю, Гордею знать об этой встрече не стоит?

Это был риторический вопрос, но Дмитрий Константинович всё же удостоил меня ответом:

— Было бы идеально. Не хотелось бы усугублять наши и без того натянутые отношения.

— Я вас понимаю. Лишние переживания Гордею сейчас ни к чему.

Когда я села в салон его автомобиля, груз ответственности за это решение невидимой плитой лег на мои плечи.

Мы приехали в панорамный ресторан на набережной. Огромные окна, вышколенные официанты и звенящая тишина роскоши. Ну конечно, такие люди не решают дела в придорожных кафе. Мы сели за дальний столик.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он расстегнул пуговицу дорогого пиджака и вальяжно откинулся в кресле. Каждое его движение, каждый наклон головы транслировали одно: «Я здесь хозяин. Я владею ситуацией».

Я смотрела на него и внутри меня закипала ярость. Мне хотелось вцепиться в этот холёный вид и задать один-единственный вопрос, который зудел под кожей уже очень долгое время: «Какого хрена вы, взрослый и сильный мужик, скинули груз своих проблем и обязанностей на сына, когда он сам был еще ребенком?»

Я не знала Дмитрия Волкова лично, но я видела шрамы, которые он оставил на душе Гордея. Его изначальная отстраненность, грубость, неумение доверять — всё это было «заслугой» человека, сидящего сейчас напротив меня.

— Я пришел, чтобы попросить тебя оставить моего сына, — произнес он буднично, словно заказывал кофе. — Ты ведь сама понимаешь, Варвара, что ты ему не пара.

В воздухе повисла тяжелая пауза. На что он намекал? На мои формы, которые не вписывались в стандарты подиумов? Или на то, что дочь генерала — слишком «неудобная» партия для его темных дел?

— Это не вам решать, с кем должен быть Гордей, — я выдержала его взгляд, не моргнув. — Он взрослый мужчина, который давно живет своей жизнью, не оглядываясь на вас. Кому, как не вам, об этом знать?

Укол попал в цель. Глаза Волкова на мгновение сузились, превратившись в две щёлочки. Пусть не думает, что перед ним запуганная девчонка. Не на ту напал.

— У него уже есть пара, — жестко отчеканил он. — Союз, который должен сплотить активы двух крупнейших корпораций. Гордей с детства знал, что у него есть долг перед семьей. И он его выполнит.

Эта информация не стала для меня ударом. В мире, где всё покупается и продается, такие «сделки» — обычное дело. Я медленно протянула руку к бокалу с водой, намеренно демонстрируя кольцо на безымянном пальце. Бриллиант сверкнул под софитами, как вызов.

— Я думаю, вы уже в курсе, что ваш сын сделал мне предложение.

— Именно поэтому я здесь, — его лицо исказилось, маска респектабельности дала трещину, обнажив истинное нутро.

— Так вот, попрошу вас больше нас не беспокоить, — я поставила бокал на стол. — Я не откажусь от Гордея. И он от меня — тоже. Если вы в будущем планируете хотя бы иногда видеть своих внуков, не делайте того, что нельзя будет исправить.

Волков резко вскочил. Стул с грохотом отлетел назад, он оперся руками о стол, нависая надо мной всей своей тяжелой массой. Ярость буквально исходила от него волнами. Но я не пошевелилась. За моей спиной стояла не меньшая власть в лице отца, а в сердце была правда, которой у него никогда не было.

— Да как ты смеешь, дрянь! — прошипел он. — Ты — никто! Я лишу его всего. Он останется без копейки за душой! Нужен он тебе будет такой? Без связей, без своей квартиры, без этой чертовой тачки? Гниющий в нищете?

Я медленно встала, выравниваясь с ним.

— Значит, мы добьемся всего сами. Просто на это уйдет чуть больше времени. Я не вы, Дмитрий Константинович. Я не бросаю тех, кого люблю, при первой же проблеме.

Он швырнул на стол несколько купюр, даже не глядя на номинал.

— Еще увидимся, Варвара Александровна, — выплюнул он и стремительно зашагал к выходу.

Если бы не современные раздвижные двери с датчиками, я уверена — в моих ушах сейчас звенел бы звук разбитого стекла. Дмитрий Волков вышел так, словно хотел снести стены этого заведения.

Я осталась стоять у стола, чувствуя, как мелко дрожат колени, но на губах застыла торжествующая и горькая улыбка. Не став дожидаться официанта, вышла на свежий воздух, жадно глотая сырой московский ветер, пытаясь унять дрожь в пальцах. В сумке настойчиво завибрировал телефон.

Экран высветил сообщение от Гордея:

«Ты уже дома? Я соскучился так, будто мы не виделись вечность. Буду у тебя в 21:00. Предупреди отца, что я забираю тебя на всю ночь. Не принимаю отказов».

Я перечитала текст дважды. Его уверенность и нежность сейчас казались чем-то из другой, параллельной реальности, где нет угроз его отца.

— Всё будет хорошо, — прошептала я сама себе, глядя на кольцо, которое всё ещё поблескивало на пальце, несмотря на серое небо. — И не такое проходили. Мы справимся.

Но в одном я была уверена точно: скрывать этот разговор нельзя. Отец должен знать всё. Если Волков-старший решил играть по-крупному, нам нужен надежный тыл, а надежнее генерала Стасовского в этом мире не было никого.

Глава 37

Проблемы начались там, где мы меньше всего ожидали удара. Я‑то думала, что Дмитрий Константинович пойдёт напролом — начнёт давить на Гордея напрямую, швыряться угрозами, деньгами. Но нет. Этот мужик оказался хитрее: он не стал вступать в открытый конфликт с Гордеем, понимая, что старшего сына не сломить пустыми угрозами.

Лишить Гордея денег? Да смешно. Отец прекрасно знал, что его первенец — человек со стальным стержнем. Гордей мог бы завтра остаться без гроша в кармане и всё равно поднялся бы с нуля, даже если бы небо на землю рухнуло. Он никогда не держался за семейные активы так, как за собственную честь.

А вот я преступно не учла одну штуку: под прицел попал тот, кто был для Гордея важнее собственной жизни. Его младший брат, Кирилл. Дмитрий Константинович ударил по самому больному, понимая, что через страдания младшего он сможет выкручивать руки старшему.

В тот вечер я вернулась из ресторана и почувствовала себя так, будто меня ледяной водой облили. Внутри всё похолодело, руки слегка дрожали. Я рассказала папе всё — каждое слово, каждый высокомерный взгляд отца Гордея. Папа слушал молча, только брови всё ниже опускались. Мы решили не рубить с плеча и дождаться моего мужчины, чтобы вместе решить, как быть дальше.

Когда Гордей вошёл в дом и услышал о моём «неприятном» разговоре, сразу стало ясно: он в ярости. Он замер на секунду, потом резко выдохнул и сжал челюсти. Я видела, как он пытается взять себя в руки, но глаза у него потемнели от злости. Вечер был окончательно испорчен. О том, чтобы поехать к нему, не могло быть и речи.

Оставив меня в гостиной, Гордей и мой отец заперлись в кабинете. Я слышала, как они ходят туда‑сюда, приглушённо переговариваются. Они до глубокой ночи разрабатывали план действий: как уберечь меня от новых встреч с этим человеком. Я пыталась подслушать, но папа только цыкнул на меня: «Варя, не мешай».

Однако утро принесло новости, к которым никто не был готов.

Звонок от Кирилла раздался слишком рано — я ещё даже кофе не успела допить. Я вздрогнула, когда услышала спокойный, даже какой‑то пугающе отстранённый голос парня по громкой связи. Он сказал, что его пропуск в университет при президенте аннулирован — он уже в списках на отчисление. Более того, к их дому приехали люди отца и отогнали все машины. Мотоцикл Гордея не тронули только потому, что он был куплен на его собственные деньги после службы, и юридически придраться было не к чему.

Спустя час Кирилл был уже у нас. В гостиной началась оживлённая беседа — слишком оживлённая, чтобы назвать её спокойной.

— Кирилл, ты не можешь просто так бросить учёбу! — говорил Гордей твёрдо, расхаживая по комнате. — Ты понимаешь, что это твоё будущее?

Младший брат стоял у окна, бледный, но с упрямо сжатыми губами. Он наотрез отказался возвращаться к отцу и выпрашивать прощение, чтобы тот всё вернул назад.

— Я не хочу от него зависеть, — глухо, но твёрдо ответил Кирилл. — Не после того, как он поступил с тобой. И с ней. Раз он использует мою учёбу как рычаг давления, значит, эта учёба мне не нужна.

— Это только мои дела с ним! — В его голосе звучало отчаяние. — Тебя это касаться не должно. Ты должен был просто учиться!

Гордей резко замолчал, словно у него кончился воздух. Он тяжело опустился на диван и склонил голову к коленям, запустив пальцы в волосы.

— Я просто не понимаю, за что он с нами так… — пробормотал он в пустоту.

В этот момент я увидела перед собой не того уверенного мужчину, который был моей опорой, а человека, которого в очередной раз предал собственный отец. Сердце сжалось от нежности и боли за него. Я подошла и уселась рядом, крепко обнимая этого родного мужчину, стараясь отдать ему всё своё тепло.

Мне отчаянно хотелось помочь. Но в глубине души я понимала свою эгоистичность: я бы ни за что на свете не отказалась от Гордея ради всех благ мира, которые его отец мог предложить или отнять. И, глядя на Кирилла, я видела — он чувствует то же самое.

— Кирилл, — я повернулась к парню. Ему только исполнилось восемнадцать. Возраст, когда нужно влюбляться и мечтать, а не сталкиваться с жестокостью самых близких. — Со мной утром разговаривал мой отец.

Братья одновременно подняли на меня взгляды.

— Он хочет предложить тебе службу в своём подразделении, — произнесла я ровным голосом. — Там ты сможешь восстановиться и закончить обучение. А потом сам примешь решение: захочешь ли ты продолжить путь военного или пойдёшь своей дорогой. Подумай, Кирилл. У тебя есть время, не отказывайся сразу. Мой папа хочет помочь, и он нас не оставит.

Я смотрела на них — таких разных, но сейчас одинаково израненных поступком родного человека. В их глазах читалась решимость, которую не удалось сломать даже Дмитрию Константиновичу.

— Зачем ты мне это предлагаешь? — Кирилл прищурился. Он был слишком молод, чтобы не искать во всём скрытый подвох, жизнь уже научила его осторожности.

Я перевела взгляд на Гордея, прижалась щекой к его плечу и спокойно ответила:

— Потому что мы семья. А семья должна держаться вместе. Теперь — только так.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Было слышно только, как за окном шумит ветер, напоминая о том, что прежняя жизнь осталась там — за порогом этого утра.

Кирилл долго смотрел в одну точку, обдумывая мои слова. В его глазах отражалась внутренняя борьба: мальчишка внутри него хотел просто вернуться в свою привычную жизнь, но мужчина понимал — пути назад нет.

— Подразделение твоего отца… — медленно произнёс Кирилл. — Там ведь всё по‑настоящему? Никаких поблажек для «своих»?

— Никаких, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Будет тяжело. Но там тебя никто не тронет.

Гордей наконец поднял голову. Он взглянул на брата, затем на меня. В его взгляде я увидела благодарность, смешанную с горечью от того, что он сам не может сейчас обеспечить Кириллу ту беззаботность, которую обещал. Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спасибо, — хрипло произнёс он. — Если твой отец готов поручиться за этого сорванца, я не стану препятствовать. Это шанс для нас.

Кирилл коротко кивнул, принимая решение. В этот момент он словно стал старше сразу на несколько лет. Он подошёл к нам и положил руку на плечо брата.

— Я справлюсь, Горд. Нас не так просто сломать.

Я смотрела на них и понимала: Дмитрий Константинович совершил огромную ошибку. Он думал, что, лишив их денег и статуса, он превратит их в ничто. Но вместо этого он освободил их. Он сжёг мосты, которые и так были гнилыми и заставил нас построить новый — из доверия и настоящей любви.

— Завтра утром поедем к моему отцу, — сказала я, поднимаясь и увлекая Гордея за собой. — А сегодня… сегодня мы просто будем дома.

Глава 38

Утро принесло не облегчение, а холодную ясность: прятаться больше нельзя. Когда мы остановились у штаба моего отца, Кирилл был само спокойствие. Ни капли прежней растерянности — только решимость человека, которому нечего терять, кроме достоинства. Отец принял нас в кабинете. Он не стал сокрушаться о том, как подло поступил с сыновьями их собственный родитель. В его мире проблемы решались силой и действием, а не сочувствием.

— Учти, Кирилл, поблажек не будет, — папа посмотрел на него исподлобья. — Здесь с тебя быстро собьют спесь. Нам плевать, чьих ты кровей. Главное — что останется внутри, когда ты лишишься своих привилегий и комфорта. Ты понимаешь, на что идешь?

— Вполне, — Кирилл выдержал взгляд. — Я готов.

Короткий кивок Гордея выдал его с головой — груз ответственности за брата наконец перестал давить ему на плечи. Теперь Кирилл был под крылом человека, которому можно доверять. Как только брата увели на регистрацию, нас окружила специфическая тишина военного ведомства — плотная и давящая, в которой каждый вдох казался слишком громким.

— Твой отец подставляется, — Гордей не отрывал взгляда от плаца за окном. — Мой старик — не тот, кто прощает вмешательство. Он ударит по каждому, кто рискнет нам помочь.

— Пусть только попробует, — я крепко сжала его ладонь, переплетая наши пальцы. — Мой отец осознаёт все риски. И помогает он не из жалости, Гордей. Просто для него справедливость — не пустое слово. Как и мы с тобой.

Гордей ничего не ответил, лишь сильнее сжал мою руку, словно проверяя, не исчезну ли я в следующее мгновение. На плацу прозвучала резкая команда, и строй солдат синхронно развернулся.

— Я решил, что с меня хватит, — твёрдо произнёс Гордей. — Больше не буду стоять под ударами. Если он жаждет войны со своими детьми, я покажу ему, как усвоил его же уроки.

Весь остаток дня мы провели в движении, погрузившись в работу. Гордей извлёк из спортивной сумки старый, обклеенный стикерами ноутбук — его личный чёрный ящик, хранилище информации, не предназначенной для чужих глаз. Он подключил его к сети и запустил какие‑то скрытые процессы. За годами работы в холдинге, под маской беспечного «сына босса», скрывался хладнокровный и дотошный аналитик. Он знал, где искать уязвимости, какие серверы обходят официальный аудит и чьи имена всплывают в подозрительных транзакциях. Каждый его клик мышью был выверенным ударом по фундаменту отцовской империи.

— Мой старик строил свою империю не на пустом месте. За каждой крупной сделкой тянется хвост из нарушений, которые сегодня тянут на пожизненное, — Гордей говорил быстро, его глаза следили за бегущими строками. — Ты наверняка слышала слухи о том, кем он был «до». В те времена, когда активы делили не в судах, а на пустырях.

Я кивнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— В этом ноутбуке — изнанка его успеха. Грязные схемы, фамилии подставных лиц, счета, которые официально не существуют. Я хранил это как страховку, надеясь, что она никогда не понадобится. Все-таки в нем течет та же кровь, что и во мне. Но он совершил ошибку: он тронул брата. Он решил, что Кирилл — это просто расходный материал. С этого момента «сын» во мне умер. Остался только противник, который знает все его слабые места.

Было что-то пугающе-прекрасное в этой трансформации. Гордей больше не оборонялся — он готовился к нападению. Наблюдать за ним таким, было страшно, но оторваться невозможно.

К вечеру наш дом окончательно превратился в штаб оперативного планирования. В воздухе витал густой запах крепкого кофе и того специфического напряжения, которое бывает перед началом боевых действий. Мой отец вошел в гостиную, не снимая кителя и с глухим стуком опустил на полированную поверхность стола увесистую кожаную папку. Внутри были не просто бумаги — там лежали: подтвержденные отчеты о махинациях холдинга с государственными оборонными тендерами. Те самые невидимые ниточки, за которые стоило лишь потянуть, чтобы колоссальная империя Дмитрия Константиновича Волкова начала осыпаться.

— Это точка невозврата, Гордей, — папа посмотрел на него поверх своих очков. — Как только мы дадим этим документам ход, механизм будет не остановить. Твой отец потеряет не только влияние — он потеряет всё, до последнего рубля. Ты действительно готов стать тем, кто разрушит бизнес собственного отца? Готов уничтожить дело, на которое он положил всю свою жизнь, в ущерб вам?

Он перевёл взгляд на папку и накрыл её ладонью, словно припечатывая к столу.

— Это дело перестало быть моим в тот момент, когда он решил, что родные сыновья — это расходный материал для его амбиций, — голос Гордея звучал пугающе спокойно. — Семья — это не контрольный пакет акций и не офшорные счета. Он давно забыл об этом, я просто помогу ему вспомнить.

Я подошла к нему со спины и положила руки на плечи, чувствуя, как под тканью рубашки перекатываются напряжённые мышцы. Гордей на мгновение прикрыл глаза, а затем добавил:

— Завтра я встречусь с ним лично. Я дам ему один‑единственный шанс всё замять. Признать поражение, оставить нас в покое, сохранив остатки гордости.

Он взглянул на моего отца, давая понять, что всё будет зависеть от ответа Волкова‑старшего.

— Если в нём осталось хоть что‑то человеческое, он примет условия и оставит нас в покое. Если нет… что ж, тогда он сам подпишет себе приговор. Жалеть я точно никого больше не собираюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 39

Гордей

Кабинет отца на последнем этаже высотки всегда казался мне неуютным: слишком много стекла, пустого пространства и этот вид на город, от которого кружилась голова. Я вошел один, держа в руках обычную серую папку. Но именно в ней лежало то, что могло уничтожить весь его бизнес.

Он сидел за массивным столом из темного дерева, не удостаивая меня взглядом. Старый трюк, знакомый до зуда в костях: демонстрация абсолютного, подавляющего превосходства.

— У тебя пять минут, Гордей, — его голос был сухим и ровным. — Что-то пошло не так в твоем новом прибежище? Или решил вернуться под крыло, пока не поздно?

Я проигнорировал его слова, подошел к столу и положил папку ровно перед ним

— Я пришёл предложить сделку, — мой голос не дрогнул. Я сам удивился, насколько он был ровным. Будто что‑то внутри щёлкнуло и цепи, сковывавшие меня с детства, наконец лопнули.

Отец усмехнулся. Звук этот был хуже любого оскорбления.

— Сделку? Ты забываешься, Гордей. У тебя ничего нет, кроме фамилии, от которой ты уже официально отказался.

— Ошибаешься. У меня есть то, что может тебя уничтожить, — я кивнул на папку. — Там всё, Дмитрий Константинович. Откаты, подставные фонды, махинации с гостендерами. Вещи, за которые в твоих кругах не просто исключают из бизнеса, а сажают. Завтра утром твоему холдингу придёт конец.

Он потянулся к папке. Я видел, как в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, вспыхнула ярость. Он быстро листал страницы, его лицо каменело с каждой новой цифрой и фамилией. Пальцы — едва заметно подрагивали.

— Ты не сделаешь этого, — выдавил он наконец. — Это и твой бизнес тоже. Твоя жизнь.

— Это твоя жизнь, — отрезал я. — Моя началась только вчера, когда я перестал быть твоим проектом. Я не просто уходил от тебя, я бежал от тени, которой ты меня накрыл. С тех пор, как не стало мамы, ты переложил всю ответственность за Кирилла на меня. Я должен был стать ему отцом, пока ты строил свою жизнь на работе, вдали от нас.

Я видел, как у него заходили желваки. Я попал в самую цель, прямо в его тщательно выстроенную зону комфорта. В этот момент он перестал быть несокрушимым — он стал просто человеком, которого загнали в угол.

— Ты был обязан! — процедил он. — Я дал вам всё, о чём другие даже мечтать не смеют. Имя, деньги, статус…

— Ты дал нам клетку! — я ударил ладонью по столу. — Нам не нужны были твои счета, отец. И твоя фамилия не стоила ни черта, потому что за ней не было ничего, кроме цинизма и голого расчёта. Нам нужен был отец. Понимаешь? Просто отец.

Он хотел что‑то вставить, но я не дал. Голос вибрировал от напряжения, выплескивая всё, что копилось внутри годами — боль, обиду, разочарование, злость.

— Мы с Кириллом ждали. Каждый день. Ждали, что ты хоть раз посмотришь на нас как на сыновей, а не как на перспективный проект. Я влез в твоё грязное бельё, я годами разгребал твои сомнительные сделки только ради одного — чтобы ты меня заметил. Чтобы уважал.

Я перевёл дыхание, чувствуя, как внутри всё горит.

— Но ты перешел черту, когда начал угрожать Варе и ломать Кирилла. Ты решил, что раз он мягче, то его можно раздавить. Ты ошибся. У него есть я. А у тебя — только эти бумаги.

Я придвинул к нему лист с условиями.

— Всё просто. Ты подписываешь официальный отказ от любых претензий к нам обоим. Переводишь компенсацию на счет брата за всё, что он из-за тебя потерял. И исчезаешь. Навсегда. Никаких проверок, никакой слежки и давления. Для тебя нас больше нет. Ты просто забудешь наши имена.

Он долго молчал, и впервые я увидел в его глазах нечто новое — страх. Это не был страх смерти или боли, это был страх потерять контроль над ситуацией. Свою репутацию. Свою безупречную власть.

— И ты готов уничтожить всё ради этой девчонки и брата, который ничего из себя не представляет? Ты правда решил похоронить собственное будущее? — в его голосе слышалось искреннее недоумение. Он действительно не понимал.

— Я не хороню его, я его забираю себе, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Выбирай, отец. Либо ты подписываешь бумаги и уходишь в сторону, сохранив лицо, либо завтра весь город узнает, как на самом деле работает твой холдинг.

Дмитрий Константинович замер. Я видел, как он взвешивает риски. Гордость боролась с прагматизмом и я знал, что победит. Для него власть и бизнес всегда были важнее личных обид.

Он молча взял ручку. Его рука не дрожала, но он подписывал эти листы так, словно ставил крест на чем-то очень важном для себя.

— Живите как хотите, — процедил он, швырнув мне подписанный экземпляр. — Убирайтесь. С этой минуты у меня нет сыновей.

Я молча забрал документы, не почувствовав при этом никакой радости, только странную пустоту. Всё, что нас связывало, уместилось в нескольких листах.

На парковке бизнес‑центра ярко‑зелёный «Кавасаки» выглядел как дерзкий вызов всей этой роскоши вокруг. Варя ждала меня, опершись на байк. В своём чёрном кожаном экипе она выглядела просто сногсшибательно. Кожа плотно облегала её формы, создавая сильный и уверенный образ. Она была чертовски хороша, и осознание того, что эта женщина — моя, пьянило круче любого вина.

— Ну что, живой? — она приподняла визор шлема и её глаза лукаво сверкнули. — Или мне пора заходить внутрь и показывать твоему старику, как папа учил меня вести переговоры?

Я подошёл вплотную, чувствуя, как внутри наконец‑то расслабляется тугая пружина, державшая меня в напряжении последние годы. Плечи больше не тянуло вниз, спина выпрямилась сама собой.

— Всё, малыш. Он подписал, — я протянул ей папку и, не удержавшись, притянул её к себе за талию. — Теперь я официально безработный, бездомный и скорее всего, вычеркнут из всех завещаний. Возьмёшь меня на содержание?

Варя звонко рассмеялась.

— Посмотрим на твоё поведение, Волков! — она ловко спрятала документы в рюкзак и протянула мне запасной шлем. — С голоду точно не помрёшь, а вот за бензин придётся отрабатывать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она лихо перекинула ногу через сиденье байка, и я снова залюбовался тем, как эффектно сидит на ней кожаный экип. Варя была настоящей — живой, тёплой и такой уютной, с ней я был по‑настоящему счастлив.

— Запрыгивай, герой. Держись крепче, а то у меня сегодня настроение нарушать правила, — она подмигнула мне.

Я сел позади, крепко обхватив её за талию, чувствуя мягкость и в то же время силу её тела. Её спина была тёплой даже через кожу куртки, и это тепло проникало куда‑то глубоко внутрь.

— Теперь ты от меня так просто не отделаешься, — шепнул я ей в самое ухо, прежде чем она закрыла визор.

Мотор взревел, выплевывая дерзкий звук. Мы рванули с места, оставляя позади холодные кабинеты и чужие ожидания. Ветер бил в лицо, Варя уверенно вела байк, и я поймал себя на том, что улыбаюсь как дурак.

Впереди была целая жизнь. Непредсказуемая, сложная, но наша. Первая настоящая жизнь в моей биографии. И честно говоря, я никогда ещё не чувствовал себя таким чертовски богатым, как сейчас, прижимаясь к своей сумасшедшей девчонке на скорости сто километров в час.

Эпилог

Два года спустя

Весеннее солнце заливало террасу нашего нового дома. Это не был холодный гранитный замок вроде того, в котором вырос Гордей. Этот дом, пахнущий свежим деревом и нагретой хвоей, он спроектировал сам. Уйдя от отца, Гордей вместе с парой единомышленников открыл небольшое бюро экологичного строительства. Оказалось, что когда над душой не стоит деспот, требующий прибыли любой ценой, талант мужа расцветает в созидании.

Я сидела в широком гамаке, греясь на солнышке. Седьмой месяц беременности сделал меня ещё более округлой и неповоротливой, но я никогда в жизни не чувствовала себя такой красивой. Мои формы, которые раньше могли показаться мне мне «избыточными», теперь стали моим главным украшением — словно сама природа подчёркивала, что я выполняю самую важную работу на свете. В уютном льняном платье цвета капучино я чувствовала себя настоящей, земной и бесконечно любимой. Гордей обожал каждую мою новую складку, каждое изменение в теле, утверждая, что именно такой и должна быть женщина, носящая его ребёнка. Он целовал мои запястья, поглаживал поясницу, когда она ныла и шептал, что я — самое прекрасное, что с ним случилось.

— Опять воюет? — Гордей вышел на террасу, неся в руках стакан моего любимого ягодного морса — с малиной и смородиной, как я люблю.

Он присел на корточки рядом со мной и положил большую, тёплую ладонь на мой живот. На его безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо — простое, без вычурности, как и всё, что он теперь создавал. Малыш внутри тут же затих, словно узнал прикосновение отца.

— Весь в тебя, — улыбнулась я, перебирая пальцами его тёмные волосы, чуть отросшие и уже тронутые первой сединой на висках. — Такой же упрямый.

Сегодня был особенный день. Мы ждали гостей и дом, казалось, сам предвкушал эту встречу, наполняясь ароматами домашней выпечки — яблочного пирога с корицей и ванильных булочек. Первым на дорожке показался внедорожник моего отца. Я невольно улыбнулась, наблюдая за ним: суровый генерал, человек‑слово, чья жизнь десятилетиями измерялась уставами, сейчас преображался на глазах.

Он обходительно подал руку женщине, выходившей из машины. Елена, военный психолог, стала для папы той самой тихой гаванью, которую он уже и не надеялся найти. Было непривычно, но бесконечно радостно видеть, как разглаживаются вечные хмурые складки на его лице, когда он просто смотрит на неё. После стольких лет одиночества он заслужил это право — быть просто счастливым мужчиной, который выбирает утром свежие круассаны вместо доклада о боевой готовности.

А спустя полчаса тишину посёлка нарушил знакомый дерзкий рёв мотора.

— А вот и наш служивый пожаловал, — усмехнулся Гордей, поднимаясь с кресла и приобняв меня за плечи.

Кирилл выскочил из своего новенького ярко‑синего авто — подарка на день рождения, который преподнёс сыну Дмитрий Константинович. За эти два года парень изменился до неузнаваемости. Форма сидела на нём как влитая, плечи раздались, а в движениях появилась та самая военная выправка и уверенность, которой ему так не хватало раньше. Служба под началом моего отца не сломала его, а наоборот — выковала из растерянного мальчика настоящего мужчину. В его взгляде больше не было страха, только твёрдость и тот внутренний свет, который он сумел сберечь вопреки всему.

Мы смеялись, звенели тарелками, расставляя приборы, и говорили обо всём на свете. В доме стоял тот самый уютный гул, который бывает только в по‑настоящему счастливых семьях: звон чашек, шёпот, смех, шаги на лестнице, запах корицы и воска от свечей. Кирилл рассказывал о своих учениях, папа и Елена делились планами на отпуск у моря, Гордей показывал эскизы нового проекта — дома с зелёной крышей и солнечными батареями.

Конечно, мы знали из новостей, что холдинг Дмитрия Константиновича всё ещё процветает, хотя отец Гордея и стал вести дела куда осторожнее. Кирилл, к моему удивлению, со временем пошёл на уступки. Он возобновил общение со «стариком», хотя их звонки и редкие встречи были весьма специфическими — сухими, деловыми, лишёнными тепла, но всё же это был мост, который Кирилл решил не сжигать окончательно. Ему было важно закрыть этот гештальт по‑своему — не ради денег или статуса, а чтобы перестать чувствовать себя жертвой.

Гордей же до сих пор предпочитал не касаться темы отца. Он вычеркнул его из своей жизни так же резко, как и подписал документы в тот вечер. Но я видела, как муж замирает, проходя мимо детской комнаты, или как бережно он касается моего живота, прислушиваясь к толчкам. Я знала: когда родится наш сын, лёд в его сердце начнёт подтаивать. Рано или поздно он поймёт, что значит быть отцом, и, возможно, именно эта безусловная любовь к своему ребёнку позволит ему однажды простить собственного родителя. Не ради Волкова‑старшего, а ради мира в своей душе.

Вечером, когда гости разъехались, мы стояли на террасе, вдыхая прохладу засыпающего сада. Гордей обнимал меня со спины, его руки лежали на моём животе, а подбородок упирался в макушку.

— Ты о чём‑то жалеешь? — тихо спросила я, накрывая его ладони своими.

Он прижал меня к себе крепче, зарываясь лицом в мои волосы.

— Только об одном, — прошептал он в самое ухо. — Что не услышал тебя раньше. Ты ведь помнишь, что сказала мне в первую неделю нашего знакомства? Я тогда ещё подумал: что это за сумасшедшая рыжая девица, которая занимается самбо, не лезет за словом в карман и смотрит так, будто видит меня насквозь?

Я рассмеялась, и этот смех эхом отозвался в тишине двора. Тот момент казался теперь бесконечно далёким, из другой жизни — из той, где я ещё не знала, что стану частью чего‑то настоящего.

— Помню. Я тогда сказала: «Влюбись в меня, если осмелишься».

— Я осмелился, — его голос стал серьёзным, и он мягко повернул меня к себе. — И это было самое лучшее решение в моей жизни, Варя.

Его сердце билось ровно и спокойно, и в этой тишине мне открылась простая истина. Дом — это не стены. Это мы. Это Кирилл, который перестал бояться своей тени и научился стоять прямо. Мой отец, в чьих глазах снова появился живой блеск, а не только уставная выправка. Наш сын, который совсем скоро сделает этот мир ещё громче, ещё теплее, ещё добрее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне не пришлось ломать себя под чужие стандарты или обладать внешностью модели, чтобы Гордей Волков меня заметил. Мой секрет был прост: искренность и внутренняя сила. Оказалось, этого достаточно — чтобы любить и быть любимой, чтобы строить и создавать, чтобы прощать и идти дальше.

Если эта история хоть немного, но тронула ваше сердечко, поставьте звёздочку. Мне будет очень приятно.

Конец