Феликс

Глава 1

Феликс проснулся с рваным вдохом. Сердце колотилось, во рту пересохло, пропитанная потом футболка липла к груди и лопаткам. В спальне было душно. Опять тот же сон.

Он сел на край кровати и сжал виски ладонями, пытаясь унять дрожь в пальцах. В горле горчил вчерашний дешёвый виски. С вечера он выпил полбутылки в надежде уснуть, но и это не помогло. Не помогали и сильные таблетки, которые выписал врач из госпиталя, и травяные сборы, оставлявшие во рту аптечный привкус. Каждую ночь всё повторялось, и Феликс уже уставал от одного ожидания сна.

Превозмогая тошноту, он поднялся, подошёл к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу. Ноги ещё плохо слушались. Он смотрел во двор, пока наконец не почувствовал, что находится здесь, в своей квартире.

За окном просыпался зябкий Киев. Шёл 2010 год. По мокрому асфальту, огибая лужи, спешили на работу прохожие в тёмных куртках. Женщина тянула за руку упирающегося малыша в комбинезоне, торопясь в детский сад. Чуть дальше двое школьников с громоздкими ранцами хохотали, пиная пустую пластиковую бутылку. Из подворотни соседнего дома выезжал старенький «жигулёнок», обдавая тротуар сизым выхлопом. На тумбочке у кровати светился дисплей электронных часов, а рядом негромко работал пузатый телевизор. Диктор рассказывал про утренние пробки и последствия кризиса.

Феликс наблюдал за этим знакомым двором, но спокойствие людей за окном оставалось ему чужим. После пяти лет в составе миротворческой миссии в Африке мысль о собственной семье, о детях вызывала почти физическое отторжение. Как можно приводить кого-то в этот мир после того, что он видел?

В памяти сохранились красная пыль, запах горелого дизельного топлива и крови, глаза боевиков. Ночью возвращались крики женщин, юных девушек, детей, у которых прямо перед ним отнимали всё. Африка давно осталась позади, но просыпался он так, словно ещё находился там.

На кухне Феликс сварил кофе и остановился с чашкой у окна. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой и затянулся, выдыхая дым в форточку. Постепенно удалось вернуться мыслями к работе. Сегодня нужно заехать в магазин и проверить, всё ли подготовили к новой коллекции: освободили ли витрины, подобрали ли манекены для костюмов-троек, оставили ли на полках место для классических туфель из Италии.

Иногда ему самому казалось странным, что после возвращения он открыл именно бутик мужской одежды. Продлевать контракт в Африке отказался: ещё одного срока не выдержал бы. Здесь ему нужен был порядок, и работа с одеждой его давала. Хороший костюм должен сидеть по фигуре, качественная кожа — служить годами. Можно было проверить шов, подобрать размер, исправить посадку. Феликсу нравилось знать, от чего зависит результат.

Бутик быстро встал на ноги. Сюда приходили крупные бизнесмены, депутаты и обычные клерки, месяцами копившие на смокинг для свадьбы. Феликс мог часами помогать клиенту с посадкой костюма для его главного дня, хотя сам давно решил, что женихом не станет.

Повседневными делами салона занималась Лиза. При мысли о ней напряжение в плечах немного отпустило. Она была надёжным другом и страстной любовницей; их отношения не предполагали обязательств, и Феликса это устраивало. Серьёзная связь потребовала бы сил, которых у него не оставалось. Лиза с самого начала приняла его условия, не расспрашивала о том, о чём ему было трудно говорить, не жалела вслух и не требовала обещаний. Она знала, что он не предлагает ей будущего с кольцом и белым платьем. Ему казалось, что обоим достаточно того, что есть.

Кофе остыл. Вспоминая Лизу, Феликс почувствовал знакомое возбуждение. С ней было легко отдаться близости, хотя бы ненадолго освободившись от напряжения бессонных дней. Сейчас её не хватало рядом. Мысли всё чаще возвращались к её телу, мешая сосредоточиться на предстоящих делах.

Он затушил почти догоревшую сигарету и направился в ванную. Сбросил пропитанную потом футболку, спортивные штаны и встал под ледяные струи. От холода перехватило дыхание. Феликс упёрся ладонями в кафельную стену; старое травмированное плечо потянуло. В свои тридцать он слишком хорошо знал, сколько тело способно выдержать и как потом напоминает об этом.

Выключив воду, он остановился перед зеркалом. Скользнул взглядом по отражению и провёл пальцами по поблёкшему рубцу на рёбрах, проверяя себя после тяжёлой ночи.

При росте два метра и три сантиметра он был широкоплечим и мускулистым. Годы занятий с тяжёлым железом сказывались в очертаниях спины, рельефе живота, узких бёдрах и подтянутых ягодицах. На предплечьях и кистях выступали вены. Чёрные и серые татуировки почти полностью покрывали спину, руки, плечи, грудь и живот, спускаясь ниже бёдер. За этими узорами он когда-то пытался спрятать воспоминания о войне.

Феликс провёл мокрой ладонью по аккуратно подстриженной бороде. За десять лет движение стало привычным. Бороду он отпустил ещё в Африке, где среди пыли и постоянной суеты бритьё казалось бессмысленной тратой времени. Теперь уже не представлял себя без неё. Тёмные волосы были подстрижены коротко, с чёткой окантовкой на висках и затылке.

Он взял полотенце и вытерся. После душа стало легче, хотя воспоминания, разбудившие его, никуда не делись. Оставалось собраться и выйти из дома.

В спальне Феликс подошёл к гардеробной. Выбор одежды требовал внимания: пока он одевался, можно было сосредоточиться на простых действиях и придать себе тот спокойный вид, к которому привыкли в магазине.

Он снял с вешалки чёрный пиджак миланского кроя. Провёл пальцами по шерстяному лацкану, затем по плечевому шву. Строчка была ровной. Вместо офисного галстука и накрахмаленной рубашки он предпочитал простую чёрную футболку. Надел её и брюки. Пиджак сел по плечам, скрыл шрамы. Над воротом футболки остались видны татуировки на шее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На правом запястье он застегнул часы из белого золота. Жёлтого металла Феликс избегал: слишком бросался в глаза. Эти часы со стороны можно было принять за стальные, и ему нравилось, что их стоимость не была очевидна. На левом запястье оставил несколько широких, слегка потёртых кожаных полос.

С тумбочки забрал Nokia 8800 Arte. Металлический корпус холодил ладонь. Феликс сдвинул крышку, проверил пропущенные вызовы и защёлкнул слайдер, прежде чем убрать телефон во внутренний карман пиджака.

Выйдя из квартиры, он повернул ключ и проверил замок. Убедиться, что дверь закрыта, оглядеть площадку — эти действия давно стали привычными. Затем спустился по лестнице; шаги отдавались в подъезде гулким эхом.

На улице было прохладно и сыро. На парковке стоял его чёрный BMW X5 E70. В этой машине при его росте можно было устроиться удобно. Прежде чем сесть, Феликс обошёл её, проверяя стёкла, зеркала и колёса. Делал это почти не задумываясь, как привык за годы службы.

Он открыл дверь, опустился в кожаное кресло, пристегнулся и запустил двигатель. Трёхлитровый мотор отозвался низким гулом. На штатном дисплее зажглась подсветка, чейнджер запустил оставленный с вечера диск. Феликс узнал гитарный перебор с первых нот: «Полковнику никто не пишет».

На мгновение он перестал замечать двор за стеклом. Вспомнились раскалённый капот обшарпанного джипа, разбитая грунтовка, пыль в воздухе и та же песня из хрипящего магнитофона. Затёртый самописный диск гоняли по кругу, пока ехали через чужую, опасную землю. Тогда этот звук связывал их с домом.

Феликс выдохнул, крепче сжал руль и несколько раз моргнул. Под бородой напряглись желваки. Прежде чем тронуться, он дождался, пока воспоминание отступит и перед глазами снова окажется знакомый выезд со двора.

Он направил машину к Окружной. За окном потянулись панельные девятиэтажки Борщаговки, стихийные рынки и потрёпанные маршрутки. При его доходах давно можно было купить пентхаус в центре, но переезжать не хотелось. Этот район был ему понятен, и менять его на другой он не видел смысла.

На Окружной Феликс мельком оглядел знакомые «точки». У раскладных столиков с термосами стояли проститутки. Продавцы на обочине заливали кипятком растворимый кофе из ярких пакетиков; в осеннюю сырость девушки грели руки о стаканчики. В особенно тяжёлые ночи, когда бессонница гнала его из квартиры, а виски не помогал, он изредка останавливался здесь. Опускал стекло, договаривался о цене и платил за час их времени.

Постепенно спальные массивы остались позади. На смену широким проспектам пришли улицы со старыми особняками, впереди показались золочёные купола. Добравшись до центра, Феликс свернул на Андреевский спуск.

Колёса застучали по булыжной мостовой, отполированной подошвами и дождями. Художники и продавцы только начинали раскладывать картины вдоль стен. У входа в кофейню девушка протирала витринное стекло; над домами белела Андреевская церковь. После утреннего движения на проспектах здесь всё казалось неторопливым.

Феликс припарковался неподалёку от стеклянных дверей бутика. Выйдя из машины, поправил пиджак и часы. За витриной уже горел тёплый свет: салон был готов к открытию.

Он толкнул дверь. Внутри пахло кожей, шерстью и парфюмом. За стойкой стояла Лиза, склонившись над таможенными декларациями и накладными.

Ей было двадцать восемь. Брюнетка среднего роста, с длинными чёрными волосами и внимательными серыми глазами. Феликсу нравилась её привлекательная, хотя и не журнальная внешность. В Лизе не было той манерности, которая раздражала его в городских кокетках. За время знакомства он привык к её мягкости и доброте, знал, как легко её ранить.

Она была в разводе и одна растила восьмилетнего сына. О причинах распада брака Феликс не спрашивал. Лиза так же осторожно обходилась с его прошлым.

В работе её подводила тревожность. Она отвечала за салон добросовестно и слишком близко к сердцу принимала каждый сбой в поставках. А доставка брендовых вещей из Милана и Парижа в этом году то и дело давала повод для беспокойства.

Увидев Феликса, Лиза подняла от бумаг невыспавшиеся глаза.

— Застряли на Краковце, — сказала она без предисловий, заправляя прядь за ухо. — Итальянские туфли и вся осенняя линейка костюмов. Таможенники опять упёрлись в индикативные цены, требуют корректировку стоимости или отправляют фуру на полный досмотр. Феликс, если они вскроют коробки и начнут перетряхивать вещи ручной работы или если мы провисим на таможенном складе ещё неделю... у нас сорвётся примерка у депутата. Мы обещали ему тройку к пятнице.

Он подошёл к стойке и накрыл её дрожащую руку ладонью.

— Лиза, выдохни. Ничего с товаром не случится. Сейчас решим вопрос с таможней.

Феликс достал телефон, снял пиджак и повесил его на деревянные плечики. Щёлкнул слайдером и пролистал короткую телефонную книгу. Остановился на имени: Алексей Владимирович.

Вспомнились раскалённый металл уазика, кровь на пальцах и Алекс, пытающийся вдохнуть. Мотор ревел, заглушая его собственный крик: «Не отключайся, сука, не отключайся!»

Феликс нажал вызов. Лиза заметила, как он выпрямился, прежде чем поднести телефон к уху. Когда заговорил, в голосе появилась знакомая собранность, от которой у неё каждый раз перехватывало дыхание.

— Привет, Алекс. Извини, что рано. Моя фура висит на Краковце. Итальянский текстиль и обувь. Таможня начинает крутить с индикативными ценами и угрожает полным досмотром.

— Номер декларации и перевозчика скинь СМС-кой, — ответил прокуренный голос в динамике. — Через полчаса свяжусь со сменой на посту. Всё сделают в лучшем виде, не переживай. Костюмы твои не пожмут.

— С меня хороший коньяк.

— С тебя нормальный разговор, когда будешь в моих краях. На связи.

Феликс закрыл слайдер, взял у Лизы декларацию и отправил Алексу номер и данные перевозчика. Затем убрал телефон в карман пиджака и вернулся к стойке.

— Зайдут без досмотра. В обед машину оформят и выпустят с поста. До Киева ей пилить ещё километров шестьсот, так что к позднему вечеру фура будет на складе. Успеваем.

Лиза перестала перебирать накладные. Она не раз видела, как Феликс берётся за дело после такого звонка: без промедления, словно уже знает, чем всё закончится. Рядом с ним и ей было легче поверить, что задержка обойдётся без последствий.

Она выдохнула, оперлась о стойку и впервые за утро улыбнулась.

— Слава богу... Наш депутат всё равно записан на вечер пятницы, так что завтра успеем всё разобрать, отпарить и подготовить. Спасибо, Феликс... Я сейчас заварю кофе. Тебе как обычно?

— Да, как обычно. Эспрессо, без сахара, — ответил он и повернулся к своему кабинету.

Глава 2

Кабинет находился в глубине бутика, за матовой дверью. В небольшом помещении с массивным дубовым столом Феликс мог побыть в тишине. Он забрал пиджак с плечиков, прошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. Вынул телефон из кармана, положил на стол, а пиджак повесил на спинку кресла. Затем сел и откинулся назад.

В подсобке загудела итальянская кофемашина. Помпа работала мерно, и вскоре помещение наполнилось терпким ароматом. Лиза готовила кофе из свежеобжаренной арабики — той же, которую предлагали клиентам. Достала две тяжёлые фарфоровые чашки, выбрав для Феликса привычную. Она помнила, что сахар ему не нужен и что первые пару минут он не притронется к кофе, дожидаясь, пока тот остынет.

Войдя в кабинет, Лиза поставила чашку перед ним, свою оставила на краю стола и опёрлась о столешницу.

— Как спал?

Феликс помолчал, глядя на тёмную пенку.

— Почти никак.

Она кивнула: ответ был знаком.

— Опять?

— Опять.

Тикали настольные часы. Из-за окна доносился шум просыпающегося Андреевского спуска. Лиза не расспрашивала; ей не нужно было объяснять, что значат эти ночи.

— Знаешь… — Феликс поднял на неё усталый взгляд. — Сегодня утром вспомнил о тебе.

Уголок его рта дрогнул в улыбке.

— Это хороший знак или плохой? — Лиза приподняла брови. — Что именно тебя заставило вспомнить обо мне?

Он посмотрел ей в глаза.

— Утром, когда проснулся в пустой квартире, ужасно хотел услышать твой голос. Почувствовать твои губы. Я хотел бы доставить удовольствие тебе… и себе тоже.

Он произнёс это негромко и без улыбки, словно говорил о чём-то давно понятном им обоим. Лиза замерла. От его откровенности перехватило дыхание, по коже прошла дрожь. Она и сама хотела его. Рядом с ним можно было ненадолго перестать тревожиться, и сейчас это знакомое чувство смешивалось с желанием.

Феликс поднялся, подошёл почти вплотную, заслонив свет из окна, и опустил ладонь ей на грудь. Пальцы скользнули по шёлку блузки, вдоль выреза, коснулись кожи на ключицах. Он задержался, глядя на неё. Лиза выдохнула и сама подалась вперёд, сокращая оставшееся между ними расстояние.

Феликс отодвинул чашки, развернул её к себе спиной и приподнял юбку. Лиза устроилась на столе, опираясь на ладони и колени.

Его ладони легли на её ягодицы, неторопливо поглаживая и сжимая кожу. Он наклонился, прижался губами к её бедру и повёл поцелуи ниже. Лиза вздрогнула, крепче упираясь ладонями в столешницу.

Феликс ласкал её губами и языком, то замедляясь, то усиливая нажим. Он знал её отклик: сбившееся дыхание, напряжённую спину, движения навстречу. Лиза негромко стонала, опуская голову и запрокидывая её от накатившего наслаждения.

Он сменил поцелуи прикосновениями пальцев. Лиза прогнулась сильнее, уже не пытаясь сдержать дрожь. Феликс и сам едва сохранял спокойствие.

Он остановился раньше, чем она успела дойти до пика, помог ей спуститься со стола и наклонил вперёд, животом к столешнице. Её ноги теперь твёрдо стояли на полу.

Расстегнув брюки, Феликс прижался к ней и медленно вошёл. Лиза протяжно выдохнула, сжимая край стола. Он замер, давая ей привыкнуть, и только потом начал двигаться — сначала неторопливо, затем всё быстрее. Его пальцы сжимали её бёдра. Лиза отвечала ему каждым движением, и её стоны становились громче.

Феликс накрыл её губы ладонью, приглушая звуки: в зал в любой момент могли войти сотрудники. Она прижалась щекой к его руке, продолжая двигаться навстречу.

Наслаждение накрыло её резко. Лиза задрожала, теряя ритм. Он крепче обхватил её и лишь когда она начала затихать, отстранился. Его собственной выдержки хватило ещё на несколько мгновений. Сдавленный стон оборвался в тишине. Феликс стоял, тяжело дыша и всё ещё придерживая её за бедро.

Он взял салфетки и помог Лизе привести себя в порядок. Она повернулась к нему и посмотрела в глаза.

— Это было великолепно.

Феликс улыбнулся — широко, как улыбался редко, — и нежно поцеловал её.

— Ты была прекрасна.

Лиза поправила юбку и блузку, пригладила волосы перед небольшим зеркалом. Он застегнул ремень и расправил футболку. Из зала уже доносились голоса: пришли остальные сотрудники, бутик готовился к открытию.

Когда Лиза вышла, Феликс взял чашку. Эспрессо остыл, и горечь ощущалась сильнее. Он успел сделать глоток, прежде чем по столешнице задребезжал телефон. На экране высветилось имя Алексея Владимировича.

— Слушаю.

— Живой? — спросил Алекс. За его голосом слышался гул дороги. — Пробили твою фуру. Уже вышла с Краковца, документы закрыли. К позднему вечеру обувь и костюмы будут у вас на складе.

— Что там застряло?

— Польские перевозчики в накладных намудрили, а наши сразу зацепились. Обувь и костюмы свели в одну позицию, толком не расписали состав груза. Таможня потребовала уточнить стоимость и пригрозила вскрыть каждую коробку.

Феликс откинулся в кресле.

— Как решили?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вышел на старшего смены. Груз чистый, контракт прямой с Миланом. Подняли архивные декларации, старые акты и закрыли вопрос без досмотра. Но передай логистам: пусть итальянцы впредь указывают обувь и одежду в отдельных спецификациях.

— Понял. Спасибо, Алексей. С меня долг.

— Сочтёмся. На связи.

Феликс положил телефон на стол. Теперь можно было готовиться к приезду товара. Он надел пиджак, поправил рукава и вышел в зал.

В зале шла привычная утренняя работа. К запаху кожи и полированного дерева примешивался аромат свежих лилий. За центральной стойкой Лиза проверяла кассовые книги, время от времени обращаясь к сотрудникам. Она говорила спокойно, не отвлекаясь от бумаг; по её движениям нельзя было догадаться, что несколько минут назад происходило в кабинете.

У витрины с аксессуарами Николь раскладывала на кожаном подносе шёлковые галстуки, поглядывая на дверь кабинета. Ей было чуть за двадцать; держаться перед людьми она уже умела, и голос у неё был ровный, хорошо поставленный. Заметив Феликса, девушка выпрямилась и шагнула навстречу.

— Феликс Викторович, доброе утро. Я как раз хотела предложить вам эспрессо. Могу добавить немного корицы, как вы любите.

Он взглянул на неё, не останавливаясь.

— Не нужно, Николь. Займись переоценкой ремней.

— Поняла, сделаю.

Она кивнула и вернулась к витрине, приняв обычный деловой вид. Когда Феликс прошёл мимо, посмотрела на Лизу, затем на дверь кабинета и снова на Лизу. Уголок её рта дрогнул.

Он подошёл к стойке. Взглянув на Лизу, улыбнулся одними глазами и заговорил тише, чтобы слышала только она:

— Звонил Алексей Владимирович. Фуру уже выпустили. К позднему вечеру всё будет на складе.

Лиза выдохнула, и плечи её расслабились. Она кивнула, чуть дольше обычного задержав взгляд на его руках, лежащих на стойке.

— Отлично. Значит, к завтрашней вечерней примерке успеем всё подготовить.

В зал вошёл мужчина лет сорока пяти, высокий, с сединой на висках. Шерстяной пиджак немного потёрся, но был тщательно вычищен, манжеты рубашки отглажены. Из-под рукава блеснули стальные часы. Феликс узнал Patek Philippe.

Николь поправила волосы и подошла к посетителю.

— Добрый день! Меня зовут Николь. У нас есть отличные модели Brioni. Взгляните, эта — из ограниченной серии. Думаю, вам подойдёт.

Она повернула рукав так, чтобы был виден ценник. Мужчина нахмурился и сдержанно кивнул, не торопясь брать костюм. Выслушивал он её с усталым нетерпением; упоминание ограниченной серии его, похоже, не заинтересовало.

Феликс наблюдал за ними от стойки, где они с Лизой сверяли список вечерних отгрузок. Отложив бумаги, он подошёл к посетителю.

— Простите, я перехвачу.

Николь повела плечом, но отступила. Скрестила руки, приготовившись смотреть.

Феликс оценил ширину плеч мужчины, положение головы и осанку. Затем снял с кронштейна тёмно-синюю тройку из тонкой шерсти с добавлением шёлка, без заметных логотипов и лишнего блеска.

— Примерьте вот этот. Здесь плечо мягче, а пройма посажена чуть выше. Для вашей осанки — то, что нужно.

Через несколько минут мужчина вышел из примерочной и остановился перед ростовым зеркалом. Поправил лацканы, глубоко вдохнул, проверяя, не стесняет ли пиджак движений. Рукава были нужной длины, ткань мягко лежала на плечах, на спине не собирались складки. Мужчина посмотрел на своё отражение и впервые улыбнулся.

— Хороший костюм не должен говорить за человека, — сказал Феликс, стоя чуть позади. — Он должен позволять говорить самому человеку.

Мужчина встретился с ним взглядом в зеркале.

— Упакуйте. И подберите под него две рубашки на ваш вкус.

Лиза пробила чек. Когда за покупателем закрылась дверь, Николь подошла к Феликсу.

— Но ведь тот костюм стоил почти в два раза дороже…

— Именно поэтому я его и не продал. — Он проверял накладную. — Сегодня он ушёл довольным. Через полгода снова придёт ко мне. И приведёт ещё троих.

Феликс взял папки и направился к кабинету. У двери остановился и, не оборачиваясь, окликнул Николь. Она подняла голову.

— Запомни: люди приходят сюда не просто за костюмами. Они покупают уверенность.

Лиза улыбнулась, не отрываясь от кассовой книги. Она слышала это от него и раньше. Николь осталась у витрины, провожая его взглядом.

За накладными утро прошло незаметно. Когда Феликс посмотрел на часы, было уже пять минут третьего. Он закрыл папку и вернулся к Лизе.

— Пойдём пообедаем.

— Сейчас?

— Пока тихо. После трёх начнут подъезжать клиенты по записи.

Она улыбнулась и отложила отчёты.

— Я только сумку возьму.

Сентябрьское солнце прогрело булыжную мостовую. Андреевский спуск наполнился голосами. Вдоль перил висели масляные пейзажи, акварели с видами Подола, чёрно-белые снимки старого Киева. Туристы поднимались к церкви, останавливаясь у лотков с деревянными сувенирами.

Ниже по спуску слепой старик играл на саксофоне старый джазовый мотив. Феликс остановился, вынул купюру из кармана и положил в потёртый раскрытый футляр. Не дожидаясь благодарности, пошёл дальше. Лиза молча последовала за ним.

Они свернули в подольский дворик, где прятался небольшой ресторан. Под навесом стояли деревянные столы, тянуло прохладой и свежим хлебом. Феликс обедал здесь по четвергам уже лет пять. Пожилой официант вышел им навстречу.

— Добрый день, Феликс Викторович. Ваш столик свободен.

— Спасибо, Степан.

Они устроились в углу. Заказ принесли без расспросов: здесь знали его привычки. Феликс расслабился, откинувшись на спинку стула.

Лиза отпила воды и посмотрела на него через стол.

— Феликс… Почему ты до сих пор живёшь на Борщаговке?

Он ответил не сразу.

— Потому что там меня никто не знает. Всем всё равно, на какой машине ты приехал и во что одет. После Африки я понял: чем меньше нужно доказывать окружающим, тем спокойнее живёшь.

— А дом? Почему ты не купишь себе дом?

Феликс поднял на неё глаза.

— Потому что дом — это место, куда хочется возвращаться.

Он замолчал, не отводя взгляда. Лиза сжала пальцами стакан. От этих слов стало больно; ей хотелось протянуть руку через стол, коснуться его пальцев, сказать, что такое место может быть рядом. Она слишком хорошо его знала, чтобы произнести это вслух. Сейчас он не ответит тем же.

Доели молча. Торопить его с разговором она не стала; сидеть рядом было привычно даже в этой тишине.

В двадцать минут четвёртого, когда они уже вернулись в бутик, дверь приоткрыл молодой парень лет восемнадцати, в застиранной футболке и потёртых джинсах, с поношенным рюкзаком за плечами. Он оглядел дорогой интерьер, задержал взгляд на полированной стойке и замешкался. Сделал шаг назад, словно собираясь уйти, но передумал и остался у порога.

К нему подошла Николь.

— Добрый день. Подсказать вам что-то? Какой бюджет вы рассматриваете?

— Здравствуйте. — Он сглотнул и сжал лямку рюкзака. — Мне… мне нужен костюм. Тёмный. Меня пригласили на собеседование в инвестиционную компанию, на стажировку. У меня с собой полторы тысячи гривен. Я собирал с подработок.

Николь продолжала улыбаться, но голос стал суше.

— Боюсь, в нашем салоне подобрать что-то в этом бюджете будет невозможно.

Парень покраснел до корней волос. Николь говорила вежливо, но он опустил глаза, словно его одёрнули. Рука уже потянулась к двери.

— Простите… Я думал…

— Николь, займись накладными у стойки.

Феликс отложил телефон и направился к ним. Николь прикусила губу, но отошла, освобождая дорогу. Парень стоял у входа, растерянно сжимая лямку рюкзака.

— Как тебя зовут?

— Артём.

— Собеседование — это серьёзно. Поздравляю с приглашением.

Он разговаривал с парнем так же, как с остальными покупателями. Взгляд скользнул по его ботинкам: кожа давно потеряла форму, но была начищена до блеска.

— Пойдём.

— Но я… у меня правда больше нет.

— Нам хватит.

Феликс подвёл его к прошлым коллекциям. Выбрал тёмно-серый пиджак с брюками, снял с соседней вешалки белую хлопковую рубашку.

— Примерь.

Минут через пять Артём вышел к зеркалу. Пиджак был немного свободен в плечах, но парень уже держался прямее: расправил грудь, перестал сутулиться. Феликс подошёл, поправил воротник и подогнул рукав.

— Завтра утром заберёшь. Подгоним пиджак и длину брюк в нашей мастерской. Это входит в стоимость. С тебя ровно полторы тысячи.

Артём смотрел на себя в зеркало. Он всё ещё не решался улыбнуться, словно не до конца поверил услышанному. Потом повернулся к Феликсу, и тот увидел, как растерянность сменяется облегчением.

— Спасибо… Вы даже не представляете, как это для меня важно.

— Представляю. Главное — держи спину ровно на собеседовании.

Когда парень ушёл, Николь не выдержала:

— Феликс Викторович… Мы же продали его ниже себестоимости. Вы потратили время на человека, который даже не наш клиент…

Феликс повернулся к ней. Голоса он не повысил, но Николь замолчала, не договорив.

— Через пять лет этот парень может стать партнёром компании, директором или открыть своё дело. А может и не стать. Но сегодня он пришёл сюда как человек. Ему нужен был первый костюм, Николь. И когда понадобится гардероб, он не пойдёт к тем, кто указал ему на дверь. Придёт туда, где его не унизили. Ты поняла меня?

— Поняла, — ответила она, опустив глаза.

Он забрал документы. Лиза проводила его взглядом и, когда он поравнялся со стойкой, спросила едва слышно:

— Ты увидел себя?

Феликс остановился. Провёл большим пальцем по старому рубцу на ладони, посмотрел сквозь витрину на пыльный Андреевский спуск и ушёл в кабинет, ничего не ответив.

Глава 3

После пяти вечера в бутике стало оживлённее. Приехали двое постоянных клиентов: один забирал подогнанный смокинг к субботнему приёму, второй долго выбирал сорочки под новую партию пиджаков. Шелестели плечики, за дверцами примерочных переговаривались, у кассы стучали клавиши. Феликс следил за работой зала и вмешивался, когда без него не могли обойтись.

К восьми бутик опустел. Николь закончила пересчёт аксессуаров, заперла витрину и надела лёгкий плащ.

— Я закончила, Феликс Викторович. — На пороге она помедлила, словно собиралась что-то добавить о сегодняшнем дне, но лишь поправила ремешок сумки. — Хорошего вам вечера.

— До завтра, Николь, — ответил он, не поднимая головы от накладных.

Лиза выключила подсветку центральных стеллажей. В зале остался свет дежурных ламп, отражавшийся в полированном дереве. Она прошла в кабинет и положила на стол ключи от кассы.

— По смене всё закрыто. Алексей подтвердил: фура дошла без задержек, разгрузим в пятницу утром, как и планировали.

Феликс накрыл её ладонь своей и слегка сжал.

— Спасибо. Езжай домой, отдыхай.

Лиза улыбнулась, повесила сумку на плечо и вышла. Через несколько минут за витриной зажглись задние огни её серебристого хэтчбека. Машина свернула за угол и затерялась в вечернем потоке Подола.

Феликс просмотрел оставшиеся накладные, сложил их в папку и вышел последним. Запер двери, поставил бутик на сигнализацию, спустился по каменным ступеням к машине.

Было без четверти девять. В сентябрьском воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада. На Андреевском горели жёлтые фонари, вдоль набережной Днепра тянулись цепочки красных и белых огней.

Он сел за руль и завёл мотор. Салон наполнился низким гулом. Музыку включать не стал: за день устал от чужих голосов, цифр и разговоров, и теперь хотелось тишины. На Набережно-Крещатицкой влился в плотный поток, выбираясь с Подола в сторону Борщаговки. За окном проплывали подсвеченные мосты, старые фасады и открытые террасы, где смеялись люди и пили вино.

Перехватывая руль, он машинально провёл большим пальцем по рубцу на ладони. Вспомнился Артём, его старые, начищенные ботинки. Потом — вопрос Лизы: «Ты увидел себя?» Хватило нескольких слов, чтобы за привычными заботами о костюмах, накладных и витринах снова проступило прошлое. Весь этот выверенный мир казался сейчас тонкой декорацией, которую он каждый день заново возводил между собой и тем, что хотел оставить позади.

До Борщаговки оставалось ещё полчаса. Феликс остановился на красный, положил локоть на подлокотник и смотрел, как на лобовом стекле преломляются огни.

Оставив набережную позади, выбрался к Глубочицкой, а затем — на проспект Победы. Здесь поток двигался быстрее. За окном сменялись корпус политеха, Шулявка, тёмные парки. Миновав Святошино, он добрался до развязки и свернул на Большую Окружную. Дальше были знакомые съезды и повороты к дому.

Фонари стали реже. Вдоль трассы тянулись силуэты спальных массивов; выхлопные газы смешивались с запахом нагретого за день асфальта. Впереди показался зелёно-белый неон заправки.

Феликс съехал к колонкам и заглушил двигатель. Открыл дверь, впуская в салон придорожный воздух с примесью бензина. В магазине взял сигареты и расплатился. Заправив бак, отъехал на освещённую площадку за территорией АЗС, где можно было постоять, не мешая другим машинам.

Он выключил мотор, вышел и закурил, прислонившись к крылу. Неподалёку, у края проезжей части, стояли три девушки в коротких юбках и туфлях на высоких каблуках. Мелькавшие фары выхватывали то голые колени, то сигареты в руках.

Одна из девушек отделилась от подруг и направилась к нему. В свете заправки стало видно усталое, густо накрашенное лицо. Она оглядела внедорожник, задержалась взглядом на часах Феликса и пиджаке поверх чёрной футболки.

— Поедем? — спросила сухим, чуть охрипшим голосом.

Он выпустил дым и посмотрел на неё. Желания не было, как не было ни брезгливости, ни повода раздражаться.

— Нет. Не скучаю.

Девушка пожала плечами и вернулась к подругам. Феликс докурил, погасил окурок и бросил в урну. На сегодня с него хватало чужих разговоров.

Дождавшись просвета в потоке, он выехал на Окружную. До дома оставалось километра три. Трасса становилась темнее; редкие фонари освещали серые обочины и заборы промзон.

На самом краю света фар мелькнула человеческая фигура.

Феликс ударил по тормозам. Машина клюнула носом, педаль под ногой отозвалась частыми толчками. Девушка едва успела отскочить от бампера. На долю секунды в свете фар мелькнули её поднятые руки, затем она оказалась на разделительной полосе.

Он стиснул руль. Ещё мгновение — и не успел бы остановиться. Слишком много смертей осталось в памяти, чтобы спокойно смотреть, как кто-то бросается под колёса.

Феликс отвёл машину к обочине, включил аварийку и остановился чуть впереди. Отсюда был виден узкий бетонный островок напротив поворота на Вишневое. Девушка стояла там, обхватив себя руками. В свете проезжавших фур можно было различить вздрагивающие плечи и приоткрытый рот: она никак не могла отдышаться. Ветер трепал распущенные волосы. На поток она не смотрела, всё время оборачивалась назад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На правой обочине стояла тёмная легковушка с распахнутыми дверями. Один парень уже перескочил через отбойник, второй показывал на островок, третий озирался, выжидая разрыв между машинами.

Девушка отступила к самому краю. Злость на неё сразу прошла: она выбежала на дорогу, спасаясь от этих троих.

Феликс нажал на газ и вернулся в поток. Метрах в трёхстах был разворот. Он перестроился в левый ряд, проверил встречную полосу и повернул. Выпрямив колёса, прибавил скорость, высматривая девушку за ограждением.

Она выждала короткую паузу между двумя фурами, метнулась через встречные полосы и выскочила на обочину в десятке метров впереди него. Феликс затормозил рядом, подведя пассажирскую дверь к краю дороги, и опустил стекло.

— Садись. Быстро.

Девушка отшатнулась. В распахнутых глазах отражались огни дороги; вспышки аварийки выхватывали побелевшее лицо. Она вцепилась в лацканы лёгкой куртки и отступила на полшага, глядя то на него, то на противоположную обочину. Здесь, на ночной трассе, она никому не доверяла. Чужой джип пугал не меньше той легковушки, из которой она вырвалась.

— Если не сядешь, ты от них не убежишь.

Парни уже перебегали дорогу. Перемахнули через разделитель, проскочили между машинами. Высокий, в спортивной кофте, вырвался вперёд и закричал, перекрывая шум трассы:

— Слышь, бля! Оставь эту шмару! Сейчас и ты пизды получишь, полупокер!

Феликс следил за расстоянием до бегущих. После угроз, которые приходилось слышать от людей с автоматами, пьяный крик мало что значил. Сейчас нужно было дождаться, чтобы девушка села.

Девушка оглянулась на приближавшихся парней, вскрикнула и судорожно дёрнула ручку. Забралась на кожаное сиденье. Едва дверь за ней захлопнулась, Феликс нажал кнопку блокировки, и замки коротко щёлкнули.

Парни обступили машину. Один выскочил перед капотом и упёрся ладонями в нагретый металл. Второй дёргал ручку пассажирской двери, злясь, что она не поддаётся. Тот, что кричал, обошёл машину и подошёл вплотную к водительскому окну.

— Не надо! — Девушка вжалась в кресло и закрыла голову руками. — Не открывай! Они конченые отморозки, они убить могут, и тебе достанется!

Не сводя глаз с парня, Феликс достал из дверного кармана «Стечкин» и положил на бедро, прикрыв ладонью. Затем приоткрыл окно на пару сантиметров.

Парень наклонился, собираясь выругаться, но осёкся. Свет приборной панели позволял разглядеть неподвижное лицо Феликса и рукоять пистолета под его рукой. Пальцы на дверце разжались. Парень сглотнул, отступил на полшага и поднял ладони к груди.

— Слышь, братан… Ты не лезь, а? Отдай нам эту шмару. Мы ей бабки заплатили, а она кинуть нас решила. Бабки-то не отработала!

— Они врут! — выкрикнула девушка сквозь слёзы. — Они меня насильно в машину затянули! За остановкой вон там, на пустыре остановились, чтобы… я их обслужила! Я вырвалась и на дорогу выбежала!

Феликс повернулся к ней. Правая скула отекла, переносица распухла; кровь из разбитой губы стекала по подбородку и шее, пачкая воротник. Она ждала его решения, готовая к тому, что сейчас её вытолкнут обратно.

Выслушивать парней дальше он не собирался. Повернувшись к окну, положил палец на предохранитель.

— У вас пять секунд, чтобы исчезнуть из моего поля зрения.

Парень побледнел и первым отступил от машины.

— Сваливаем, нахуй!

Остальные бросились за ним. У разделителя оглянулись, пропустили машины и перебежали к своей легковушке.

Феликс поднял стекло. Убедился, что дорога свободна, убрал пистолет, выключил аварийку и тронулся. Рядом всхлипывала девушка. Она всё ещё прикрывала голову руками.

Он держался в потоке, избегая резких движений, и поглядывал в зеркала. Тёмной легковушки сзади не было. На ближайшем съезде свернул с Окружной и вскоре оказался на полупустой улице Зодчих.

За спиной остались грохот грузовиков и неон заправок. Среди домов Южной Борщаговки шелестели деревья. Редкие фонари освещали тротуар жёлтыми пятнами; над ними темнели девятиэтажки.

Неподалёку от улицы Литвиненко-Вольгемут Феликс остановился у края дороги, оставив свободным проезд. Двигатель работал на холостых. Теперь стало слышно, как из дефлекторов шуршит прохладный воздух.

Девушка уже опустила руки, но по-прежнему сидела, сжавшись в комок, и смотрела перед собой. Плечи вздрагивали. На воротнике темнела кровь, синяк на скуле проступал всё отчётливее.

Феликс не торопился заводить разговор. Он потянулся к бардачку, достал упаковку влажных салфеток и пачку бумажных платков, положил на консоль между креслами — прямо перед ней.

— Вытри лицо, — сказал он, подвигая упаковки ближе к её руке. — За нами никто не едет. Здесь спокойно, уже жилой район.

Он оставил салфетки там, где она могла взять их сама, и убрал руку.

Пальцы девушки дрожали так сильно, что она несколько секунд пыталась подцепить край упаковки влажных салфеток. Плёнка выскальзывала, никак не поддаваясь ногтю. Девушка выдохнула сквозь стиснутые зубы и снова принялась за тот же уголок.

Феликс протянул руку, забрал пачку, подцепил клапан и открыл упаковку. Положил обратно на консоль открытой стороной к ней. При этом он ни разу не коснулся её пальцев.

Она помедлила, затем достала салфетку. Рука ходила ходуном. Девушка поднесла прохладную ткань к лицу, прижала к разбитой губе и тут же тихо зашипела от боли, зажмурившись.

Феликс перевёл взгляд на лобовое стекло. Он смотрел прямо перед собой — на глухую стену спального массива и тусклый жёлтый свет одинокого фонаря у дороги. Ей и без того хватало чужого внимания. Он не хотел, чтобы она ловила каждое выражение на его лице, пытаясь угадать, что этот незнакомый мужчина теперь от неё потребует.

Он достал из дверного кармана аптечку, вынул хлоргексидин и упаковку стерильных марлевых салфеток. Открутил крышку флакона и поставил рядом.

— Держи. Тут чистые, — сказал он, показывая на марлевые салфетки.

Она не ответила. Лишь смочила марлю прохладным антисептиком и снова прижала к сбитой переносице. На белой марле осталось тёмное пятно. Она посмотрела на него и скомкала салфетку, стараясь спрятать испачканную сторону.

Прошло минуты две. Никто не подходил к машине, не стучал в стекло, не дёргал дверь. Девушка понемногу переставала вслушиваться в каждый шорох снаружи. Напряжение в плечах уступало место изнуряющей усталости.

— Почему вы остановились? — тихо спросила она. В хрипловатом голосе слышалось недоумение.

В её мире за просто так на тёмных трассах не останавливались.

Феликс несколько секунд смотрел перед собой, словно и сам задумался над этим вопросом, и ответил, не поворачивая головы:

— Не знаю.

Она снова замолчала, обдумывая эти слова. Её взгляд скользнул по его упрямому подбородку, задержался на широких плечах и спокойных руках на руле. Затем покосилась на дверной карман, куда он убрал оружие. Она слишком хорошо знала, как устроена жизнь на этой дороге.

— Вы… мент? — спросила она, не поднимая глаз. Ей нужно было понять, в чью машину она прыгнула.

На этот вопрос Феликс всё-таки повернул голову и посмотрел на неё. Она поспешно отвела глаза, будто уже пожалела, что заговорила.

— Нет.

Она сглотнула. Пальцы сильнее сжали окровавленную марлевую салфетку. Повисла короткая пауза.

— Тогда... бандит?

Феликс едва заметно качнул головой.

— Тоже нет.

Она наконец подняла глаза. На испачканном тушью лице растерянность смешивалась со страхом. Другого объяснения тому, что у незнакомца оказался пистолет, она не находила.

— Тогда откуда у вас оружие?

Феликс перевёл взгляд на пустую, тускло освещённую улицу.

— Я раньше служил. Был военным.

Девушка опустила руки. Смоченная салфетка осталась в её пальцах. Она посмотрела на свои колени и глубоко, с надрывом вздохнула. Кажется, только теперь поверила, что её больше не держат, никуда не тащат и не собираются возвращать тем троим.

— Спасибо, — шёпотом произнесла она.

Впервые в её голосе прозвучало что-то, кроме страха и настороженности. Она не знала, что добавить, и только сильнее сжала салфетку.

Феликс кивнул и снова посмотрел на улицу. Под фонарём за лобовым стеклом никого не было. Он подождал ещё немного, давая ей перевести дыхание.

— Куда тебя отвезти? — спросил он, не поворачивая головы.

Девушка растерянно подняла на него глаза. Смоченная салфетка в её руке снова начала дрожать.

— Наверное… домой, — произнесла она. — С таким лицом меня сегодня уже никто не возьмёт. На этом работа закончилась… — Голос сорвался, в нём прозвучала досада из-за потерянного заработка.

Она сглотнула, замялась и, набравшись смелости, спросила:

— Вы курите? У вас сигареты нет?

Феликс достал из бардачка купленную на заправке пачку и зажигалку, положил между сиденьями, рядом с салфетками и флаконом.

— Адрес, — сказал он.

Она прикурила и чуть опустила стекло. Сигарета дрожала между пальцами, огонёк оставлял в темноте короткие красные следы. Назвать свой адрес человеку с оружием было страшно, но она уже устала решать, кому из встреченных сегодня мужчин можно доверять.

— Караваевы Дачи… — произнесла она, глядя на свои колени. — Улицу я не знаю, мы там с девочками только три дня как комнату сняли… Это за мостом, слева, в хрущёвках напротив въезда.

Феликс коротко кивнул. Он хорошо знал этот район.

— Пристегнись.

Дождавшись щелчка ремня, Феликс выехал на дорогу. Теперь предстояло отвезти её на Караваевы Дачи, а потом вернуться к себе.

За окнами тянулись редкие фонари и тёмные силуэты спальных массивов. На свободных участках фары далеко высвечивали асфальт, но Феликс не прибавлял скорости.

Табачный дым тянуло к приоткрытому стеклу. На консоли остались упаковки салфеток и флакон; девушка то и дело касалась их взглядом.

Феликс вёл молча. На светофорах поглядывал на пассажирку и замечал подробности, на которые не обратил внимания у трассы. Юбка едва закрывала бёдра, тяжёлые туфли на платформе и высоких каблуках больше подходили для стриптиз-клуба, чем для ходьбы по разбитой обочине. В них ноги казались неестественно длинными и тонкими.

Спутанные тёмно-русые волосы падали на плечи. В носу поблёскивал прозрачный камушек пирсинга, в распухшей нижней губе темнело серебряное колечко. Девушка всё ещё держала смятую марлю, то сжимая, то разжимая пальцы. Ногти были обгрызаны почти до мяса, кожа вокруг ободрана. Эта привычка, похоже, появилась задолго до сегодняшнего вечера.

Под потёкшей тушью и наливающимся синяком угадывалось совсем молодое, почти кукольное лицо: тонкие черты, небольшой нос, ещё детская припухлость щёк. Феликс дал бы ей от силы лет двадцать — слишком мало для такого взгляда. Она смотрела в тёмное окно и коротко, жадно затягивалась.

На Караваевых Дачах он сбавил скорость. Девушка узнала дома, подалась вперёд и начала показывать дорогу. Они свернули в проезд между пятиэтажками. Кроны старых деревьев закрывали фонари; номера домов приходилось высматривать в темноте.

— Здесь… — Она указала на подъезд.

Феликс остановился, оставив двигатель работать. Девушка отстегнула ремень и взялась за ручку двери, но замерла.

— Как тебя зовут? — спросила, не оборачиваясь.

— Феликс.

Она кивнула, словно запоминая имя, и только тогда повернулась к нему.

— Алиса.

Открыла дверь, вышла в прохладный воздух. Через несколько секунд её тонкая фигура исчезла в подъезде.

Феликс ещё немного смотрел на закрывшуюся облупленную дверь. Она добралась домой, и здесь его участие заканчивалось. Он выехал со двора.

Улицы опустели, дорога домой заняла немного времени. Припарковавшись, Феликс забрал оружие и поднялся на этаж. Запер за собой дверь. В квартире всё осталось так, как он оставил утром.

Он зажёг свет в прихожей и ванной, разделся, привычными движениями протёр и убрал пистолет. Ополоснул лицо прохладной водой. В спальню вошёл в темноте и лёг. Усталость взяла своё: он уснул почти сразу, не успев прислушаться к тому, что творилось у него в голове.

Глава 4

Феликс проснулся в шесть, прежде чем зазвонил будильник. Привычка сохранилась со службы. Посмотрел на часы, откинул одеяло и поднялся.

Он сделал короткую разминку, принял холодный душ и сварил крепкий чёрный кофе. Пил без сахара у открытого окна, глядя на просыпающийся Киев. Предстояло принять задержанную поставку, и мыслями он уже был на складе. О ночной встрече на Окружной поначалу не вспоминал: девушка добралась домой, и возвращаться к случившемуся, казалось, было незачем.

К восьми утра он уже въезжал на территорию промзоны.

На складе гудели моторы, перекликались грузчики. Над пыльным асфальтом висел запах солярки. У разгрузочного бокса стояла вчерашняя фура с польскими номерами, вокруг которой уже шла работа.

Кладовщик в сером комбинезоне закончил делать пометки на планшете с накладной и подошёл к нему:

— Пересчёт закончили. Тридцать паллет, расхождений по накладным нет.

Феликс кивнул и прошёл к длинному столу под лампами дневного света.

Лиза ждала у стола. Зная, что он станет проверять, она велела вскрыть несколько коробок из разных частей партии. На портновском манекене был костюм новой коллекции, рядом стояли несколько пар туфель. Накладные лежали отдельно, чтобы можно было сверить образцы.

Феликс подошёл ближе. Сначала взял туфлю, провёл пальцами по гладкой коже, надавил на задник, присмотрелся к двойной строчке. Затем перешёл к манекену: оценил, как ложится ткань пиджака, нет ли заломов по швам. Под лампой тёмно-синий цвет выглядел ровным. Он приложил к пиджаку брюки из того же комплекта, проверяя, не отличаются ли они по оттенку.

— Достаньте пятьдесят шестой размер.

Кладовщик отыскал нужный размер и подал ему пиджак на вешалке.

Феликс снял свой пиджак, передал его Лизе и надел образец из новой партии. Расправил плечи, повернулся к ростовому зеркалу. Поправил лацкан, сжал и отпустил ткань на рукаве — она быстро расправилась. Потом повёл плечами: пиджак не должен сковывать движения.

Он снял образец, забрал у Лизы свой пиджак и надел его обратно.

— Принимаем.

Лиза сделала запись в накладной и повернулась к старшему смены:

— Первую партию — в бутик на Андреевский. Вторую — на отпаривание. Обувь — на маркировку, затем на выкладку. Костюм для депутата отложите отдельно, сразу в чехол. Он на сегодняшнюю примерку.

Тот кивнул и пошёл к грузчикам, повторяя распоряжения.

Лиза взяла планшет с эскизами оформления.

— Витрину на Андреевском меняем полностью или сохраним центральную композицию?

— Полностью. — Феликс посмотрел на манекен. — Люди должны увидеть осень. Мы задержались с обновлением, так что выставим всю коллекцию.

К полудню он вернулся в бутик и сел за работу. После складского грохота в кабинете казалось непривычно тихо. Сквозь закрытые окна доносились обрывки голосов со спуска и стук колёс по брусчатке.

Жара прошлых дней отступила. Солнце ещё пригревало мостовую, но в тени домов держалась осенняя прохлада. В кабинете пахло табаком, свежесваренным эспрессо и кожей из доставленной партии товара.

Феликс просматривал реестр отгрузок. Работа шла без сбоев: Лиза давала указания оформителям витрин, сотрудники отвечали на звонки клиентов, цифры в ведомостях сходились. Можно было спокойно заняться документами.

Но, разобравшись с первыми бумагами, он отложил ручку. Между делами образовалась пауза, которую нечем было заполнить.

Феликс откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. По Андреевскому гуляли туристы, у стен торговались за картины. Вчерашний вечер словно принадлежал другому городу.

Память вернула его на Окружную. От кабинета до места, где он вытащил девушку из рук тех троих, было всего несколько городских улиц. А казалось — пропасть. Фары на тёмном асфальте, запах дешёвого табака в салоне, разбитая губа и пальцы, которые никак не могли открыть упаковку салфеток. Как же её звали? Алиса.

Он помог ей, довёз до дома и дождался, пока она войдёт в подъезд. Дальше была её жизнь, к которой он не имел отношения.

Феликс достал сигарету, но не зажёг, а принялся крутить в пальцах. Со службы осталась привычка возвращаться мыслями к опасному эпизоду, проверять, ничего ли не упустил. Но что ещё он должен был сделать вчера?

На столе завибрировал телефон. Звонил Алекс. Феликс поднёс трубку к уху.

— Да, Алекс.

— Феликс, здорово, — раздался знакомый хрипловатый голос. Вместе с Алексом они вытаскивали машины из грязи и служили в Сьерра-Леоне. — Не отвлекаю?

— Говори.

— Тут на выходные намечается выезд. Ребята из наших собирают закрытую компанию, хотим мотнуть в Зону. В Чернобыльскую. Поохотиться на дикого кабана, подышать тишиной, вспомнить старое. Проезд режимный, через свои каналы, всё глухо. Ты как?

Феликс замолчал, глядя на проезжавшие за окном машины. Голос Алекса напомнил другие дороги — разбитые, пыльные, с чужими автомобилями у обочин.

— Кабанов в Зоне пусть стреляют те, кому не хватает адреналина, Алекс. Мне воздуха и здесь хватает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну, как знаешь. — Алекс не стал уговаривать. — Твоё право. Сегодня до вечера определись, если передумаешь. Завтра выезжаем в шесть утра.

— Договорились. На связи.

В этот день Феликс закончил работу раньше обычного. К пяти витрину полностью обновили, документы по поставке он передал Лизе. Она оставалась на вечернюю примерку: костюм для депутата был готов, задержка на таможне больше ни на что не влияла. Сидеть в кабинете до закрытия не было смысла.

Он запер кабинет, спустился к машине и влился в поток, медленно выбиравшийся из центра.

Киев был залит мягким светом сентябрьского солнца, ещё стоявшего над домами. Вечерние пробки задержали его на выезде. Когда добрался до Окружной, тени заметно удлинились, а на заправках и у придорожных магазинов уже горела подсветка. На открытых участках оставалось светло, зато под рекламными щитами лежала густая тень.

Феликс повернул на знакомую заправку. Бак был почти полон после вчерашней заправки, но по пятницам он привык доливать его перед выходными. Такой же заведённый порядок, как утренний кофе и проверка замков.

Остановился у третьей колонки, заправился и расплатился. Затем отъехал на площадку сбоку от здания АЗС.

Заглушив двигатель, Феликс опустил стекло и закурил, поглядывая на обочину за освещённой территорией.

Вчера девушек было трое. Сегодня у дороги стояли четверо.

Четвёртая держалась поодаль, в тени рекламного щита. На ней была короткая светлая куртка. Она скованно переступала на высоких каблуках и прижимала к боку дешёвую сумку, словно защищая рёбра или скрывая ушибы.

Из-за тени, пыли и мелькания машин лица почти не было видно, но Феликс узнал куртку, волосы, знакомые движения. Алиса. На ту же дорогу она вернулась уже на следующий день.

Он затянулся и выдохнул дым. Увиденное не удивило: вчера он помог ей добраться домой, но остальная её жизнь осталась прежней. Феликс стряхнул пепел в окно и продолжил смотреть.

У обочины затормозила старая «девятка» с тонированными стёклами. Алиса подошла, нагнулась к опущенному окну и после короткого разговора отступила. Её место заняла девушка в яркой куртке. Через несколько секунд она уже сидела в салоне, а машина выезжала на дорогу.

Минут через пять остановилась другая машина. Алиса снова подошла к окну, но водитель выбрал другую. Она вернулась в тень, сильнее прижимая сумку к боку.

Феликс выбросил окурок в окно. Ехать бы домой: здесь он никому ничего не был должен. Вместо этого открыл дверь и вышел. Постоял у машины, затем шагнул к краю освещённой площадки.

— Эй. Иди сюда.

Оставшаяся у дороги женщина повернулась к нему. Оглядев пиджак, она направилась наперерез, но замедлилась, заметив, что он смотрит мимо неё — в тень рекламного щита, где стояла Алиса.

— Слышь, мужик, ты её не бери! — визгливо крикнула девица, поправляя короткую юбку и ухмыляясь так, чтобы Алиса непременно это видела. — Ты с расстояния не смотри, у неё там всё ебало синее! Прозреешь, когда в салон посадишь! Она стрёмная, только фигуру из тени и видно!

— Ага, потратишь бабло, а потом отмывать её будешь! — не унималась она, заходясь хамским смехом. — Я тебе нормальный отдых сделаю, а это чучело не трогай, она побитая!

Феликс ждал. Между ним и Алисой оставалось несколько шагов, но она не решалась выйти из тени.

Она узнала его по походке и силуэту ещё до того, как разглядела лицо. Вчера он сидел за рулём; теперь, стоя перед ним, Алиса увидела, насколько он высок и широк в плечах. При своих ста шестидесяти сантиметрах даже на каблуках она чувствовала себя рядом с ним маленькой.

Алиса втянула голову в плечи. Вчера он отвёз её домой, ничего не потребовав, а сегодня снова звал. Она пыталась понять, зачем он подошёл, и искала ответ в его лице.

Не обращая внимания на крики, Феликс шагнул ближе.

— Иди сюда, говорю, — повторил он жёстче. — Алиса. Тебя ведь так зовут.

Она вздрогнула: не ожидала, что он запомнит имя. Отступила, едва не оступившись на сбитом каблуке, и крепче прижала сумку.

Женщина у дороги поперхнулась смехом. Посмотрела сначала на Феликса, потом на Алису. Поджала губы и отошла, но не удержалась от последней колкости:

— О, да забирай её, мужик! Всё равно сегодня никто не возьмёт! — Она ткнула пальцем в сторону Алисы. — Ты на неё посмотри: морда синяя, губа разбита… Забирай, если нравится побитых трахать! Ну ты и извращенец!

Затем обернулась к Алисе:

— Иди-иди, блядь! Подарочек тебе приехал! Я с таким точно не поеду, он больной на голову!

Феликс посмотрел на неё. Не ответил на оскорбление, не повысил голоса — ждал, пока она замолчит. Женщина осеклась, дёрнула куртку за полы и поспешно отошла в глубину парковки, избегая его взгляда.

Снова стал слышен шум трассы. Феликс повернулся к Алисе.

— Садись в машину. Больше звать не стану. — Он оставался на месте, не подходя вплотную, чтобы не пугать её ещё сильнее.

Она вышла из тени и, опустив голову, направилась к нему. Шла мелкими шагами, спотыкаясь на неровном асфальте.

Феликс развернулся к машине. Алиса следовала за ним, отстав на пару шагов и прижимая сумку к боку.

Возле пассажирской двери он остановился. Свет заправки падал прямо на её лицо, и Феликс увидел то, что издалека скрывали тень и косметика.

За день отёк усилился. Припухлость от правой скулы подступила к глазу, багрово-фиолетовый синяк занимал почти половину лица. Переносица распухла, рассечённая губа раздулась. Тональный крем лёг неровно, подчеркнув повреждённую кожу. Вчера следы побоев были свежими; теперь стало видно, насколько сильно её избили.

Феликс сжал челюсти. С такими побоями она снова вышла к дороге и собиралась садиться в чужие машины.

— Ты зачем сюда вышла? — негромко, но резко спросил он. — Ты понимаешь, как ты сейчас выглядишь? Ты в зеркало сегодня смотрела?

Унижать её он не собирался, но раздражение прозвучало в каждом вопросе — словно она не знала, как выглядит, и не слышала криков за спиной.

Алиса сжалась, будто её ударили. Лицо вспыхнуло от стыда. Она отвернулась, пряча правую сторону, но губы уже дрожали, а на глаза наворачивались слёзы.

Она застыла у двери, глядя в темноту парковки и сдерживая всхлип.

— Ты что, приехал сюда мне морали читать?! — сдавленно, с отчаянной обидой выдохнула Алиса. Голос дрогнул, слеза всё-таки сорвалась и прошлась по опухшей скуле. — Или учить, как правильно жить?! Знаешь что… разворачивайся и уезжай! Не надо меня жалеть!

Она дёрнулась назад. Феликс остался возле машины. Не хватал за руку, не преграждал дорогу, но и взгляда не отвёл.

— Тебе деньги срочно нужны?

Алиса замерла. Хотелось послать его куда подальше, но от денег зависело, где она проведёт ночь. Отмахнуться от вопроса не получилось.

— Нужны… — тихо, с трудом выдавила она, опустив взгляд.

Скрываться за злостью уже не было сил. Она заговорила сбивчиво, сердясь на себя за откровенность:

— Я комнату снимаю… Посуточно. Каждый день платить надо… Если сегодня не заплачу — хозяин выставит. Девчонки денег не дали… Сказали, сама выкручивайся. Мне идти некуда… На вокзал разве что, если менты не выгонят… А мне помыться надо. Под умывальником на вокзале сильно не помоешься… И мазь какую-то хоть купить… Чтобы тональником можно было замазать, иначе меня на точке никто больше не возьмёт…

Она судорожно сглотнула, шмыгнув носом, и тихо добавила:

— Вчера я ничего заработать не успела… на тех беспредельщиков попала.

Феликс выслушал, не перебивая. Деньги нужны были, чтобы дотянуть до завтра: заплатить за комнату, помыться, купить мазь и снова выйти к дороге.

За кошельком он не полез. Оглядел сбитые туфли, измятую куртку, разбитое лицо и спросил:

— Сколько у тебя стоит ночь?

Алиса перестала вытирать слёзы. Значит, он всё-таки подошёл как клиент. Она отступила на шаг и качнула головой:

— Я… я с тобой не поеду. Я тебя боюсь.

— Чего именно? — спокойно спросил он, даже не пошевелившись.

— Всего! — выдохнула она, судорожно прижимая к груди сумку. — Ты огромный. Страшный. Я вообще не понимаю, что у тебя в голове творится. И я… я глаз твоих не вижу!

— Зачем тебе мои глаза? — спросил Феликс уже с неподдельным интересом.

— Потому что человек может говорить что угодно. А глаза не врут, — ответила Алиса, глубже прячась в воротник куртки. — А у тебя там темнота одна. Я не знаю, чего от тебя ждать.

Он помолчал. Алиса ждала, больше не отступая, и Феликс впервые за этот разговор посмотрел на неё без раздражения. А ведь заметила.

Обычно люди замечали его рост, машину, оружие — всё, чего легко испугаться. Алиса пыталась разглядеть что-то ещё. За страхом и отчаянием он почувствовал цепкий ум, от которого ей самой вряд ли жилось легче.

— Встань так, чтобы ты мои глаза увидела, — потребовал Феликс.

— Давай посмотрю, — с тихим вызовом ответила Алиса.

Он шагнул в сторону, подставив лицо под жёлтый свет фонаря.

Алиса подошла ближе и посмотрела снизу вверх. Разглядывала внимательно, словно стараясь запомнить каждую черту. Кокетничать не пыталась. Феликс отметил, что страх заставлял её следить за ним ещё пристальнее.

— Не передумал? — тихо переспросила она, выдержав паузу. — Брать меня на ночь?

— Нет.

— А куда мы пойдём? Куда поедем?

— Ко мне.

— Где живёшь?

— На Южной Борщаговке, возле рынка.

Алиса задумалась, перебирая в голове варианты. Борщаговка — район непростой, но выбор у неё был небольшой. Либо лавочка на вокзале, либо этот молчаливый мужик с холодными глазами. Ни один вариант не казался безопасным, но первый не обещал даже денег.

Была не была.

— Сколько за ночь? — напомнил Феликс.

Она заколебалась, сжимая лямку сумки.

— Сто долларов, — выпалила она, попытавшись придать голосу уверенности. — Это восемьсот гривен. Только деньги вперёд.

С распухшей губой и синяком во всю скулу она согласилась бы и на триста гривен — лишь бы хватило на койку и еду. Но привычка торговаться до последнего сработала сама собой.

Феликс обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и достал из бардачка большой кожаный органайзер для документов и рабочих расчётов.

Зашуршала молния. Под светом дверного плафона Алиса увидела содержимое и задержала дыхание.

В отдельных отсеках лежали документы, рядом — сложенные гривны. В глубоком отделении теснились пачки стодолларовых купюр. Всё было рассортировано и убрано на свои места.

«Ни хрена себе… Да там же целая квартира…» — пронеслось у неё в голове.

На Окружной за такие суммы резали. Феликс же сразу нашёл нужный отсек и вытащил одну купюру. Не оглянулся, не прикрыл деньги от чужих глаз — словно доставал проездной.

Он застегнул органайзер, убрал в бардачок и протянул ей сотню.

— Держи.

Алиса замерла, глядя на сотку в его пальцах. Ей стало не по себе. Потрясла не столько сумма, сколько лёгкость, с которой он её отдавал. Ради этих денег она стояла здесь с разбитым лицом и терпела отказы. А он даже не стал торговаться — будто между восемьюстами гривнами и несколькими мятыми купюрами для него не было разницы.

Алиса взяла купюру и спрятала в самый глубокий карман куртки.

— Садись, — повторил он, отступая от открытой двери.

Глава 5

Алиса села и пристегнулась. Феликс закрыл дверь, обошёл машину и занял место за рулём. Дождавшись просвета в потоке, выехал на Окружную. В салоне пахло кожей, табаком и ненавязчивым автопарфюмом. От её одежды тянуло перегаром и уличной сыростью. Казалось, этот запах выдаёт её с головой, как бы глубоко она ни забивалась в кресло.

Феликс вёл молча. На знакомых поворотах действовал без заминки; Алиса не могла понять, куда именно они едут.

Она сжимала в кармане сотню долларов. Пальцы затекли, бумага смялась, но разжать кулак не получалось.

«Господи, хоть бы не как вчера… Хоть бы снова не попала…»

Вчера он вытащил её из рук тех беспредельщиков. Вряд ли сегодня станет обижать сам. Алиса пыталась удержаться за эту мысль, но за годы на панели научилась никому не верить. Хороший поступок ещё не означал, что она понимает, чего от неё хотят.

Бывали ведь и такие: в первый раз заплатят до копейки, притворятся шёлковыми, а во второй — вывезут куда-то в глухие поля под Киевом, заберут деньги, отработают своё и выкинут из машины. И чеши потом в темноте по мокрой грязи час, а то и полтора до ближайшей трассы, сбивая ноги в кровь.

Даже с «постоянниками» нельзя было расслабляться. Полгода ездил нормально, а потом у него переклинивало башку — и ты стоишь в лесополосе с вывернутыми карманами. Ещё вчера он разговаривал иначе, а теперь и спросить страшно, что изменилось.

Алиса посмотрела на профиль Феликса: тяжёлый подбородок, неподвижное лицо, взгляд, устремлённый на дорогу. С таким не подраться, не вырваться. Если решит выбросить за городом, она даже пикнуть не успеет.

Феликс заметил, как она подобралась в кресле. Плечи напряглись, словно перед ударом.

— Чего дёргаешься?

От его голоса Алиса вздрогнула и обернулась. Несколько секунд всматривалась в его лицо, прежде чем решилась произнести то, что вертелось на языке.

— Ты точно нормальный? — вырвалось у неё.

Феликс помолчал, глядя на дорогу, затем невесело усмехнулся.

— После всего этого? Уже сам не знаю. Но не переживай. Не извращенец и не маньяк.

Остановившись перед светофором, он посмотрел на её руку. Кулак выпирал под тканью кармана; Алиса всё ещё держалась за купюру.

— И спрячь ты уже эти деньги в сумку. Порвёшь ведь. Потом ещё будешь объясняться в обменнике. У тебя их никто назад забирать не собирается.

Алиса замерла. Замечание об обменнике прозвучало так буднично, что ей захотелось поверить: человек, собирающийся отнять деньги, вряд ли станет беспокоиться о том, как она потом их обменяет.

Она медленно разжала затекшие, неслушающиеся пальцы. Достала смятую купюру, осторожно расправила её ладонью на колене и убрала во внутренний карман сумки, застегнув молнию.

Разговор оборвался, но Алиса уже не прижималась к двери так отчаянно. Положила сумку на колени и наконец позволила себе чуть опустить плечи.

На Южной Борщаговке они свернули между серыми панельными девятиэтажками. Во дворах тускло горели фонари, на разбитом асфальте у подъездов стояли подержанные машины.

Феликс припарковался, оставив узкий просвет между колесом и бордюром, и выключил двигатель. Салон затих. Снаружи доносились голоса, хлопнула подъездная дверь.

— Приехали. Вылезай, — сказал Феликс, забирая ключи.

Алиса выбралась из машины, поёжилась от сырого воздуха и прижала сумку к себе. Они поднялись на лифте на третий этаж. Феликс отпер металлическую дверь, вошёл и включил свет.

Она переступила порог и остановилась.

Квартира не напоминала глянцевых картинок с евроремонтом, но отличалась от жилья, которое Алиса видела у клиентов или снимала сама. Здесь всё было устроено для одного человека — просто и удобно. Никакого хлама, разбросанных вещей, немытой посуды. В прихожей ровно стояла обувь, на вешалке висела одна куртка. Пахло стиральным порошком и мужским парфюмом, без въевшегося перегара и старых тряпок.

В гостиной на низкой тёмной тумбе стоял большой плоский телевизор. Рядом лежали пульты и пара дисков в подставке.

Алиса огляделась. За дверью остались трасса, рекламный щит и та баба с её криками. Здесь никто не повышал голоса, не хлопал дверцами, не валялся пьяным на диване. Хотелось хотя бы ненадолго поверить, что тут безопасно.

— Нифига себе у тебя порядок… — тихо, почти про себя пробормотала она.

Феликс разулся и снял пиджак.

Она всё ещё стояла у порога. А вдруг хозяин не сказал о ком-то, кто скоро вернётся? Алиса нахмурилась:

— Слышь… А ты женат? А то вернётся сейчас жена среди ночи — мне только скандалов с чужими бабами не хватало. Вдруг на пороге вырастет с кочергой?

Он снял часы, положил на тумбочку у зеркала и посмотрел на неё с улыбкой.

— С кочергой точно никто не появится. У меня печки нет.

Алиса по-прежнему стояла с сумкой в руках, и он добавил серьёзнее:

— А если тебе интересно, женат я или нет, — отвечу: нет. Не женат. И никого здесь больше нет.

Она оглядела его, так и не сняв куртки. Мужик видный, симпатичный, при деньгах, машина нормальная, квартира чистая. И ни одна баба до сих пор не окольцевала? Не бывает так просто. Точно что-то с ним не то. Или тихий псих, или замаскированный извращенец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Улица приучила: если всё выглядит слишком хорошо, дрянь всплывёт чуть позже.

Феликс прошёл по коридору, открыл ванную, включил свет и взял с верхней полки свежее махровое полотенце.

— Раздевайся, разувайся и иди в ванную, — распорядился он, показывая на открытую дверь. — Смывай уличную грязь. Тапочки вон у порога.

Алиса сняла туфли, надела тапочки и взяла полотенце. Прошмыгнула в ванную, закрылась на защёлку и только тогда выпустила сумку из рук.

В ванной было светло, сухо и тепло. На стеклянной полочке стояли мужские гели для душа, шампуни от перхоти и пена для бритья. Женских баночек, скрабов, ярких мочалок она не увидела. Похоже, он действительно жил один. Хотя бы в этом не соврал.

От этой мысли стало спокойнее. Алисе было глубоко побоку, чем мыть голову — мужским или женским. Здесь были горячая вода, сухое полотенце, чистый кафель. А запах геля с цитрусом и хвоей ей всегда нравился больше дешёвых приторных духов.

Она включила воду, отрегулировала напор и с наслаждением подставила руки под горячую струю.

Феликс ушёл в спальню, снял джинсы и рубашку, переоделся в спортивные штаны и серую хлопковую футболку. Мышцы немного расслабились. В животе заурчало: с обеда он ничего не ел. Подумал о бутербродах, но решил дождаться Алисы, спросить, что она ест и не помешает ли разбитая губа.

В гостиной он взял пульт и включил телевизор.

На одном из каналов шёл «Дом-2». Люди на бревенчатых скамейках кричали друг на друга под софитами.

Феликс поморщился и переключил на повтор футбольного матча. Убавил звук, оставив голос комментатора фоном.

Щёлкнула защёлка ванной. Алиса вышла, завернувшись в белое полотенце.

Вода смыла тональный крем и тушь. Влажные тёмно-русые волосы прилипали к вискам и шее. Без макияжа она выглядела моложе; синяк на скуле и рассечённая губа стали заметнее.

Феликс повернулся к ней.

Алиса держала полотенце у груди, не зная, куда идти. Мыться он отправил её сразу, а что будет дальше, не объяснил. Натягивать пропахшую улицей одежду не хотелось, но другой не было. Она переступила с ноги на ногу, ожидая его слов.

Только теперь Феликс увидел, насколько она небольшая, узкоплечая. Мешковатая куртка и высокие каблуки прежде это скрывали. Она не была измождённой, как некоторые женщины, которых он встречал на трассе. Разглядывать Алису он не стал.

Он встал с дивана, прошёл в спальню и достал из шкафа домашнюю футболку из плотного серого хлопка. Вернулся и протянул ей.

— На, надень, — сказал он, дождавшись, пока она поднимет глаза. — В этом удобнее, чем в полотенце. На тебе как платье будет.

Алиса перевела взгляд с его лица на чистую ткань. Он давал ей одежду и пока ничего не требовал взамен.

Она взяла футболку, прижав к груди поверх полотенца.

— Спасибо, — пробормотала она. Отступила обратно в ванную и прикрыла дверь, чтобы переодеться.

Через минуту Алиса вернулась. Подол доходил почти до колен, рукава спускались за локти. Она поправила ворот и неуверенно огляделась.

Феликс уже стоял у входа на кухню.

— Пошли, — кивнул он. — Надо сообразить что-нибудь поесть. Голодная?

Она кивнула. При упоминании еды желудок свело.

— Да… Голодная, — тихо сказала она.

На кухне Алиса села на край стула и поджала ноги. Скользнула взглядом по тёмной столешнице, никелированным ручкам шкафчиков. На столе не было ни крошки, в раковине — ни одной грязной чашки.

Феликс открыл серебристый холодильник.

Запасов в нём было немного. Утром Феликс ограничивался кофе, обедал в кафе возле бутика, а ужинал как придётся — нередко задерживался на встречах. На полках лежали яйца, колбасная нарезка, масло, сырки и свежие овощи. На двоих хватит.

— Сделаю горячие бутерброды и яичницу, — сказал он, доставая продукты на столешницу. — Огурцы с помидорами ещё есть, нарежу. Будешь?

Алиса следила, как он достаёт продукты. Горячая еда, приготовленная сейчас, на чистой кухне, без пьяных криков, казалась чуть ли не царским ужином.

— Буду, — пробормотала она, оправляя на коленях подол его футболки. — Спасибо.

Феликс включил духовку и приготовил бутерброды с колбасой и сыром. Поставил их прогреваться, достал сковороду и занялся яичницей.

На сковороде зашкворчало масло, запахло яичницей и колбасой. Нарезая помидоры, Феликс спросил:

— Тебе сколько лет-то?

Алиса выпрямилась и вздёрнула подбородок, словно он уже усомнился в её ответе:

— Девятнадцать.

Феликс помешал яичницу. Он предполагал примерно такой возраст, но её хватка и потухший взгляд плохо сочетались с девятнадцатью годами. Выключив конфорку, отставил сковороду и прислонился к столешнице.

— Понятно. — Он помедлил. — Если не хочешь, можешь не отвечать. Но скажи: как давно ты этим занимаешься? Ну… проституцией?

Алиса натянула рукав на ладонь. Снова насторожилась, несколько секунд не отвечала. Феликс ждал; за его спиной тикали часы.

— Четыре года, — на миг отводя взгляд в сторону, выдохнула она.

Он невольно начал считать: девятнадцать минус четыре. Пятнадцать. Она вышла на дорогу ещё подростком.

Феликс смотрел на девушку в своей футболке, с разбитой губой и синяком на скуле. Ему стало тяжело. Что должно было произойти в её жизни, чтобы она в пятнадцать лет оказалась на трассе?

Алиса заметила его взгляд и съёжилась. Тут же снова вскинула подбородок:

— Чё уставился? Жалеть собрался?

Феликс понял: дальше она пока не пустит. На следующий вопрос ответит руганью.

Феликс разложил яичницу по двум тарелкам, достал из духовки горячие бутерброды. Поставил на стол овощи, придвинул к Алисе вилку и хлеб.

— Ешь давай, пока горячее, — сказал он, усаживаясь напротив.

Алиса взялась за вилку и набросилась на еду. Ела быстро, впрок, как привыкла на улице, где неизвестно, когда перепадёт следующий кусок. Феликс подождал, пока первый голод утихнет.

— И всё-таки, — тихо заговорил он, опираясь локтями о стол. — Что у тебя стряслось-то тогда? Семья, родители? Как ты в пятнадцать лет на улице оказалась?

Она замерла с поднятой вилкой и сердито посмотрела на него.

— Слушай, дядь, — огрызнулась она, кладя вилку на тарелку. — Давай без этих… исповедей, а? Ты мне не папа и не святой отец, чтобы я тебе тут сопли на кулак наматывала. Поели — и ладно.

Алиса скрестила руки на груди, ожидая, что он начнёт спорить или обидится. Но Феликс больше не расспрашивал. Помолчав, она покосилась на шкафчики:

— У тебя водка есть? Ну… грамм сотку налить. А то болит всё, да и башню колотит.

Феликс качнул головой.

— Водки нет. Я её не пью.

Она фыркнула, опустив плечи:

— Ну да, откуда у таких богатеев нормальная водка…

— Водки нет, но есть хороший виски, — перебил её Феликс.

Алиса вскинула голову. О виски она слышала, но ещё не пробовала.

— Виски? — переспросила она. — Серьёзно? Я никогда не пила. Девчонки на трассе рассказывали, что он вроде как на коньяк похож, только круче. Говорили, дорогой, зараза… Я всё хотела попробовать, да откуда у меня такие бабки.

Феликс открыл стеклянную дверцу бара. Помедлив перед ровными рядами бутылок, выбрал квадратную, с чёрной этикеткой — Jack Daniel’s Old No. 7. Алиса следила за ним с любопытством. Здесь даже спиртное выбирали иначе: хозяин брал то, что ему нравилось, а не водку из ближайшего ларька.

Он поставил бутылку на стол и достал два широких стакана с тяжёлым дном.

Открутил крышку, взял из морозилки форму, бросил себе пару кубиков льда и повернулся к Алисе:

— Тебе как? Чистый плеснуть или с колой и со льдом разбавить?

— С колой давай! И льда кинь, — оживилась Алиса, бдительно следя за каждым его движением. — Девчонки говорили, так вообще по красоте пить.

Феликс налил ей немного виски, бросил два кубика льда и долил холодной колы. Себе налил пару пальцев поверх льда.

Алиса сразу подхватила стакан. По привычке, оставшейся от дешёвой водки и сидра на трассе, в три жадных глотка выпила всё, не разобрав вкуса. Льдинки звякнули о зубы.

Феликс замер, так и не поднеся свой стакан к губам. Она выпила, словно боялась, что он отберёт.

Алиса выдохнула и провела тыльной стороной ладони по губам. Поморщилась: алкоголь защипал ранку, во рту осталась сладость колы.

— Ух… Сладко-о-о. Но вштыривает нормально.

— Ты куда так летишь? — В голосе Феликса прозвучала ирония. — Это же не палёная водка из пластикового стаканчика.

— А чё такого-то? — Она дерзко вскинула подбородок, чувствуя, как лицо начинает гореть после выпитого. — Пьётся — и ладно.

Он качнул стакан, звякнув льдинками, сделал небольшой глоток и подержал во рту, прежде чем проглотить.

— Смотри, — проговорил он, показывая ей. — Хороший виски не глушат залпом, чтобы уйти в отключку. Его пьют медленно. Делаешь маленький глоток, чувствуешь вкус — тут карамель, ваниль, дерево. Если будешь хлыстать его как сок, у тебя просто башню сорвёт через десять минут, а вкуса ты так и не поймёшь.

Алиса посмотрела на его стакан, потом на свой. Зачем смаковать то, что пьют, чтобы опьянеть?

— Прям ценитель, — фыркнула она без прежней злости. В голове зашумело. Алиса откинулась на спинку стула, перестав следить за каждым его движением. — Ладно… Налей ещё немного. Попробую по-твоему.

Феликс налил ещё, на этот раз совсем немного, и долил колы.

Алиса сделала маленький глоток и зашипела сквозь зубы: алкоголь и пузырьки снова защипали рассечённую губу. Она прижала тыльную сторону ладони ко рту.

Феликс отставил стакан. Она пробовала пить через здоровый уголок рта, но это не помогало. Губа оставалась опухшей, на щеке темнел синяк.

Вспомнив о привезённом из Франции геле, он прошёл в ванную. В аптечке нашёл небольшую белую тубу, проверил этикетку и вернулся.

Положил тюбик рядом с её стаканом.

— На, помажь.

Алиса осторожно взяла тубу, вчитываясь в мелкий французский текст на упаковке.

— Чё это? Заморское какое-то?

— Gel à l'Arnica, — спокойно пояснил Феликс. — Из Франции привёз, когда по работе летал. Это от ушибов. Только на целую кожу: царапины не трогай, к глазу не подноси. И на губу не мажь.

Алиса рассматривала тубу. Обычно на синяки шла бадяга из дешёвой аптеки, от которой чесалась кожа, а то обходились и слюной. Теперь она сидела на Борщаговке в огромной мужской футболке и собиралась мазать разбитую морду французским гелем. В голове это не укладывалось.

Она выдавила немного прозрачного геля и коснулась нижнего края синяка, где кожа была целой. Обошла ссадины и губу. Гель холодил; Алиса прикрыла глаза, стараясь не надавить на больное место.

— Ох… Прохладненько так. Спасибо.

Феликс снова сел напротив, взяв свой стакан.

— Не торопись, — сказал он. — Маленькими глотками. А если больно — отставь.

Алиса едва пригубила, но губу по-прежнему щипало. Она отставила напиток и провела ладонью по сытому животу. После еды и душа её разморило.

Она посмотрела на стакан, на лежащий рядом тюбик. Феликс никуда её не торопил и пока не напоминал о том, за что заплатил.

— А ты… за границей часто бываешь? — тихо, без прежней дерзости спросила она, сделав ещё один осторожный глоток. — Ну… во Франциях этих?

— Бываю. По работе, — ответил он, не вдаваясь в подробности поездок и закупок.

Глава 6

Феликс видел, что Алиса захмелела. Она уже не следила за ним так насторожённо; взгляд задерживался на одной точке, щёки порозовели. После горячей еды, душа и выпитого её разморило. Алиса подтянула к себе бутылку, плеснула в стакан ещё немного виски и долила колы почти до краёв.

Феликс не стал её останавливать. Подождал, пока она сделает глоток, и снова негромко спросил:

— Может, всё-таки расскажешь о себе? Откуда ты сама и как попала туда, откуда я тебя сегодня забрал?

На этот раз она не огрызнулась. Некоторое время смотрела в стакан, водя пальцем по влажному стеклу, а потом заговорила. Торопливые фразы сменялись паузами: Алиса на ходу решала, сколько ему можно рассказать.

— Да откуда… Из-под Херсона я. Городок есть такой — Таврийск. Дыра ещё та, скажу я тебе. Жила с отцом и мачехой… Синячили оба, пропивали всё, что можно. Дома — постоянный крик, мордобой, посуда летает. Я девять классов кое-как окончила, а дальше — всё, нахер никому не нужна.

Алиса сжала стакан обеими руками, уставившись на плавающие льдинки.

— Пожрать нечего было. Мы с подружкой-одноклассницей подумали-подумали… Да и вышли у себя там, под Таврийском, на окружную. По двадцать пять гривен стояли. Машины тормозили, местная гопота да мужики из соседних сёл… — Она горько усмехнулась. — А потом как-то ночью дальнобойщик один встал. Посмотрел на нас, покрутил пальцем у виска и говорит: «Чего вы тут за копейки здоровье гробите? Едьте в Киев, на окружную. Там за час столько дают, сколько вы тут за неделю не соберёте». Ну мы шмотки в пакеты собрали — и на попутках в столицу. Вот так и попала…

Она замолчала и сделала крупный глоток.

Феликс слушал, не перебивая. Она рассказала всё так буднично, будто переехала на новую работу. Он смотрел на её руки, стиснувшие стакан, и не знал, что ответить.

— И где твоя подруга сейчас? — так же тихо спросил Феликс.

Алиса неопределённо махнула рукой и отвернулась к тёмному окну.

— Всё, приехали. Пора спать, — спокойно проговорил Феликс, поднимаясь из-за стола и забирая пустые стаканы.

Алиса с трудом поднялась. Ноги заплетались, голова кружилась. Она молча пошла за ним в гостиную, покачиваясь в огромной футболке.

Феликс подвёл её к мягкому раскладному дивану.

— Спать будешь здесь, — сказал он, указывая на подушки. — Я сейчас принесу свежее постельное бельё и одеяло.

Алиса замерла у дивана. Деньги он отдал ещё у машины, потом привёз домой, накормил, достал выпивку и гель для синяка. Зачем ему всё это, если теперь он уйдёт в спальню, а её оставит здесь? Она оглянулась на дверь, словно там могла найти объяснение.

— И чё… Всё? — тихо, с недоверием переспросила она. — Больше ничего не будет?

Феликс посмотрел на неё с лёгким удивлением:

— Нет. Не будет. Ложись спать.

Алиса нахмурилась; в её взгляде гордость смешивалась со страхом остаться в долгу или быть обманутой. Она шагнула к нему, запнулась об угол ковра и выпалила:

— Слышь… Так давай я тебе хоть минет сделаю? За хату, за виски… Чё ты как не родной-то?

Феликс не сразу нашёлся что ответить. Алиса смотрела прямо на него, не отводя глаз.

Она произнесла это так просто, будто предложила вымыть посуду после ужина. Никакого кокетства: пыталась рассчитаться привычным способом и не понимала, отчего он медлит. У Феликса свело челюсти. Сколько раз ей приходилось расплачиваться собой за ночлег, за еду, за право побыть в тепле? Видимо, ожидание долга пугало её сильнее самой «отработки».

Он выдохнул и отвёл взгляд. Хотелось ответить резко, чтобы больше не слышать таких предложений, но она и без того стояла насторожённая, готовая отшатнуться.

— Алиса, завали, — сухо сказал он, не повышая голоса. — Никакой «отработки» не будет. Запомни это и закрой тему.

Он шагнул к шкафу в коридоре, достал простыню, подушку и тёплое одеяло в чистом пододеяльнике. Вернулся, кивнул Алисе, чтобы отошла, и разложил диван. Натянул простыню, положил подушку у подлокотника. Она стояла рядом и молча следила за его руками.

— Ложись и спи. Завтра разберёмся.

Алиса посмотрела на него, словно на сумасшедшего, но спорить не стала. От хмеля и усталости подгибались ноги. Она принесла из ванной сумку и одежду, сунула вещи под диван, чтобы были поближе, и забралась на постель. Поджала ноги, уткнулась лицом в подушку, пахнущую свежим кондиционером для белья.

Феликс подошёл, молча накрыл её одеялом до самого подбородка, выключил свет в гостиной и ушёл к себе в спальню, прикрыв за собой дверь.

За окном изредка проезжали машины.

Феликс снял спортивные штаны и лёг в футболке. Подложив руки под голову, смотрел в тёмный потолок. Сон не шёл. В памяти всплывали её короткое «четыре года», вопрос о жене, предложение у дивана. Он пытался отвлечься, но снова возвращался к разговору.

Перед глазами стояло её лицо, когда он велел ложиться спать. Она всерьёз не поверила. Теперь Феликс понимал, почему она вздрагивала от вопросов и ловила подвох в обычных словах. За стеной спала почти незнакомая девчонка, и он даже не представлял, что скажет ей утром, когда придётся решать, куда идти дальше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«И начерта я вообще вёз её сюда? — подумал Феликс, сжав челюсти. — Зачем подобрал на этой чёртовой трассе?»

Ответа у него не было. И именно это раздражало сильнее всего.

В армии, в бизнесе, в быту он привык знать, зачем принимает решение. Теперь же не мог объяснить собственный поступок. Поддался порыву, привёз её домой — и что дальше?

Феликс с досадой перевернулся на бок и заставил себя закрыть глаза.

Когда он наконец уснул, ему снова приснилась Африка.

Раскалённая пыль Сьерра-Леоне забилась под одежду, липла к потной коже под бронежилетом. Пахло гниющей плотью, выжженной травой и дешёвым дизелем.

Феликс стоял на разбитой деревенской площади в каске, с автоматом на груди. Радиостанция на плече шипела. В пыли сидели маленькие дети с тонкими руками и раздутыми от голода животами. На иссохших лицах глаза казались огромными. Они смотрели прямо на него, уже не плакали. Умирали молча, на раскалённой земле.

Феликс потянулся к сухпайку на разгрузке, но рука онемела, словно налилась свинцом.

— Стоять на месте, сержант, — донёсся сквозь треск радиостанции голос штабного офицера. — Ваш сектор — наблюдение. Фиксация. Никаких самовольных действий. Не вмешиваться.

Картинка резко сменилась.

У полуразрушенного глиняного забора трое местных боевиков с мачете на поясах повалили женщину. С неё срывали тряпьё; она выла, захлёбываясь пылью и кровью.

Феликс вскинул автомат, упёр приклад в плечо. Палец лёг на спуск. Один одиночный, потом очередь — он успеет завалить всех троих.

— Отставить! — гаркнула рация прямо в ухо. — В вашем секторе приказ — наблюдать! Оружие без команды не применять. Ждать распоряжения об эвакуации. Повторяю: не вступать в контакт!

— Да вы охуели там?! — Он пытался крикнуть в гарнитуру, но голоса не было.

Приказ повторялся снова и снова. Во сне Феликс не мог пошевелиться, словно этот голос приковал его к земле. Палец одеревенел на спуске, челюсти сжались до боли. В трёх метрах боевики добивали женщину, а миротворцы в голубых беретах смотрели. Команды вмешаться не было.

— Отставить?!.. — вырвался из горла Феликса глухой, хриплый рык. — Назад… Я сказал — отпустите её! Да пошли вы!..

Он резко сел на кровати.

Футболка промокла от пота, воздуха не хватало. Феликс прислушался: в спальне тихо, за окном с тяжёлым гулом проезжает мусоровоз.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирал африканскую пыль, и замер.

Южная Борщаговка. Своя квартира. Две тысячи десятый год.

Взгляд зацепился за приоткрытую дверь. В полосе света из коридора стояла Алиса.

Она была босиком, в его футболке, поджимала от холода пальцы ног. На скуле темнел синяк, рассечённая губа покрылась корочкой. Глаза были испуганные.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга в полутьме.

— Ты чего? — хрипло спросил Феликс, прочищая горло.

Алиса чуть вздрогнула и неопределённо пожала плечами.

— Ты кричал, — тихо проговорила она, опустив глаза. — Орал чё-то… Метался. Я думала… может, тебе плохо. Вдруг кондратий хватил.

Пауза затянулась. Феликс спустил ноги с кровати, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях.

— Старый сон, — выдохнул он.

Алиса помедлила на пороге, не решаясь шагнуть внутрь, но и не уходя обратно на свой диван.

— Часто снится?

— Бывает.

Она теребила край футболки, глядя на его согнутую спину. На мгновение он перестал казаться опасным клиентом, от которого неизвестно чего ждать. Ему тоже бывало хреново по ночам.

— Понятно, — едва слышно буркнула она. — У нас на трассе один афганец катался на фуре… Он тоже по ночам орал так, что кабину трясло.

Феликс поднял голову. Алиса стояла взъерошенная, помятая, но смотрела на него без дерзости. Сейчас она ничего не предлагала взамен ночлега.

— Иди спи, Алиса, — уже мягче проговорил он. — Скоро утро.

— Угу. — Она кивнула и пошла обратно в гостиную, шлёпая босыми ногами по паркету.

Алиса забралась под одеяло и подтянула ноги к груди. Сердце всё ещё колотилось, сон пропал.

У дверей спальни она пожалела его. Теперь испугалась этой жалости. Он кричал так, будто видел перед собой кого-то другого; она не сразу решилась подойти. А если бы подошла ближе? За стеной было тихо, но Алиса прислушивалась к каждому шороху. Казалось, нашлось объяснение всем странностям хозяина.

«Вот оно чё, — думала Алиса, уставившись в потолок. — Вот почему он один тут сидит, как бобыль».

Никакой он не святой и не меценат. Просто псих. Контуженый или военный, у которого башню рвёт по ночам.

Алиса вспомнила, как он метался и рычал про приказы. На трассе девчонки обходили таких клиентов стороной: никогда не угадаешь, что выкинет. Сейчас спокойный, гель от синяков даёт, а через минуту переклинит? Она представила, как он войдёт, не узнает её и решит, что всё ещё на войне. Натянула одеяло до носа.

«Да от такого не то что нормальная баба — от него даже конченая шлюха со съёмной хаты сбежит через пять минут, — жёстко усмехнулась она про себя. — Попробуй спи с таким в одной квартире. Ты заснёшь, а он тебя порежет».

Она снова убеждала себя: верить ему нельзя. Мало ли что говорил за ужином. Утром надо уйти, пока спокоен.

Алиса нащупала под диваном свои вещи. Как только рассветёт — свалит отсюда без лишних разговоров.

Держа руки у груди, она кое-как уснула. Сон был чутким, тревожным.

Феликс проснулся ровно в шесть, без будильника.

От сна про Африку осталась привычная тяжесть в затылке. Он натянул спортивные штаны, сменил влажную футболку и прошёл на кухню. Нажал кнопку кофемашины; загудела кофемолка, в чашку потекла тёмная струя.

Феликс открыл форточку и закурил. Сентябрьский воздух принёс шум первых автобусов.

В гостиной зашуршало.

Алиса торопливо натянула вчерашнюю одежду, пропахшую гарью и пылью. Его футболку бросила на диван. Вышла на кухню, опасливо оглядываясь, и остановилась на пороге.

— Я это… Всё, — проговорила она с вызовом, но в голосе пробивалась дрожь. — Ночь прошла. Как договаривались. Я пошла.

Феликс не спеша повернулся, выпуская дым в форточку.

На Алисе была та же грязная куртка, на скуле темнел синяк, губа припухла. Если отпустить сейчас, к вечеру она снова будет стоять на Окружной.

Он молча отпил кофе.

— Постой.

— Чего ещё? — Алиса мгновенно напряглась, пальцы впились в края куртки. — Ты сам сказал — до утра!

— Я снимаю тебя на выходные, — ровным, обыденным тоном произнёс он. — Сегодня суббота и завтра воскресенье. Двое суток.

Алиса застыла:

— Чё?..

— Двести долларов, — отчётливо произнёс Феликс. — За два дня. Живёшь здесь, никуда не дёргаешься, мажешь лицо гелем и нормально ешь. В понедельник утром получишь деньги и свободна.

Он назвал сумму так легко, что Алиса не сразу решилась переспросить.

— Слышь, дядь… За двое суток двести баксов? И чё делать-то надо? — В голосе слышалось подозрение. — Опять спать на диване и колу с виски пить? Ты чё, реально двинутый?

Феликс стряхнул пепел в пепельницу.

— Делать ничего не надо. Твоя задача — сидеть тихо, заживлять рожу и не мозолить мне глаза.

Он помедлил секунду, глядя ей прямо в глаза, и добавил:

— И отрабатывать ничего не надо. Это отдельный разговор, мы его вчера закрыли. Идёт?

Алиса уже считала, сколько останется, если ни с кем не делиться и не тратить сразу.

Двести за выходные, вчерашняя сотня в сумке — вместе триста долларов. Если, конечно, он не обманет. Можно снять здесь, на Борщаговке, комнату у тихой бабульки на целый месяц. За сто пятьдесят баксов. Жить одной, без отца с мачехой, без грязных клоповников с пьяными дальнобойщиками. Своя дверь, свой ключ. На остаток — нормальные шмотки, сапоги. Выбросить вонючую куртку. И ещё хватит потусить с девчонками в приличном месте, а не у ларька с палёной водкой.

Она уже видела комнату с чистой постелью, себя в новых джинсах. Ради этого можно потерпеть и странного контуженого мужика, и ночной ор. Даже на коврике поспать, если ему понадобится диван.

Алиса сжала губы, пряча радость, и попыталась придать лицу деловое выражение. Получилось плохо: глаза горели.

— Ладно, — буркнула она, вскинув подбородок. — Идёт. Две сотни за два дня. Но с тебя ещё нормальные сигареты, а то у меня пальцы от этой палёнки воняют.

Феликс заметил, как быстро страх на её лице уступил место расчёту. Она уже тратила деньги, которых он ещё не отдал. Он взял со стола пачку сигарет и протянул ей.

— На. Держи.

Алиса выдернула сигарету, жадно прикурила от его зажигалки и сделала глубокую затяжку. Дым защипал горло. Она выдохнула к форточке, придерживая сигарету у целого уголка рта, и покосилась на пачку: на этот раз хоть не придётся стрелять у девчонок.

— И ещё, дядь… — Она поморщилась, глянув на грязные рукава. — Стиралка у тебя работает? А то от моих шмоток за два дня вся твоя чистая хата провоняет.

— Работает. Давай покажу, — ответил Феликс.

В ванной он открыл лоток для порошка, указал на кнопку запуска. Алиса вернулась в гостиную, снова надела его футболку и принесла свои вещи. Проверив карманы, загрузила одежду в барабан. Сумку с деньгами оставила на диване.

Пока машина набирала воду, Феликс достал сковороду и приготовил яичницу с беконом. Налил Алисе кофе, поставил перед ней тарелку и сел напротив. Она ела уже медленнее, чем вчера: откусывала осторожно, стараясь не задеть губу. Горячую кружку держала обеими руками, согревая пальцы. Из ванной доносился ровный плеск воды.

Закончив свой кофе, Феликс поднялся и посмотрел на часы.

— Мне нужно в магазин, — сказал он, убирая посуду в раковину. — Дома пусто, на два дня еды не хватит.

Алиса вскинула голову и сжала края футболки:

— Я с тобой. Вдруг ты свалишь и не вернёшься? Или ментов наведёшь?

Феликс окинул её взглядом. Одежда ещё стиралась, синяк при дневном свете выглядел хуже. Он представил взгляды у кассы: огромный мужик, а рядом девчонка с разбитым лицом, в одной футболке. Объясняться с посторонними не хотелось.

— Никуда ты не пойдёшь, — отрезал он. — Твои вещи ещё в машинке, а в моей футболке ты куда собралась? Да ещё с таким лицом. Охрана на входе сразу обратит внимание. Будут лишние вопросы, а мне они не нужны.

— Э, слышь, нормальное у меня лицо! — огрызнулась она, но тут же поморщилась, задев распухшую губу.

— Ты остаёшься здесь. — Феликс взял с тумбочки связку ключей. — Я закрываю квартиру снаружи. Съезжу в магазин, закуплюсь и вернусь через час.

Алиса вскочила со стула:

— В смысле — закроешь?! Ты меня тут как собаку под замок запереть решил? А если пожар?! А если ты ваще не приедешь?!

— Не ори, — спокойно проговорил он, натягивая куртку. — Тебе сказали: сиди тихо, стирай свои шмотки и мажь рожу. Вернусь — привезу нормальной еды. Пытаться вскрывать дверь или вылезать через балкон не советую, третий этаж.

Он посмотрел ей в глаза так, будто отдавал приказ в карауле. Алиса замолчала. Закрытая снаружи дверь всегда означала опасность. Феликс говорил о своём решении буднично, не замечая или не желая замечать её страха.

— Поняла? — переспросил он.

— Да пошёл ты, — буркнула она, отворачиваясь к окну и скрещивая руки на груди. — Привези хоть сигарет. И колы возьми, той уже на донышке. Минералку я не хочу.

Феликс вышел в коридор, дважды повернул ключ и спустился по лестнице.

Алиса метнулась к двери и подёргала ручку. Заперто. Прижала ухо к металлу, задержала дыхание. Ни шагов, ни голосов. Она постояла ещё немного и отступила.

Прошла по квартире, выглянула в окно, села на край дивана с сумкой в руках. Когда стиральная машина затихла и щёлкнул замок люка, Алиса поднялась: хоть какое-то занятие. Развесила выстиранные вещи на балконе и вернулась в гостиную.

Без шума машинки квартира казалась больше и пустее. Алиса убрала сумку под подушку, затем достала и проверила внутренний карман. Сотня на месте, ещё двести он обещал в понедельник. Она попыталась представить комнату, которую снимет, но мысли возвращались к запертой двери. А ну как обманет? Не вернётся? Наведёт районных ментов? Или вернётся и начнёт орать, как ночью?

Алиса не выдержала. На цыпочках прошла на кухню и открыла стеклянную дверцу бара. На верхней полке стояла тяжёлая бутылка Hennessy V.S.O.P. С виски она уже познакомилась; это выглядело как ещё более дорогое мужицкое бухло.

Она осторожно сняла бутылку. Пить из горла не решилась: вдруг услышит ключ в замке и не успеет убрать? Сполоснула кружку из-под кофе, плеснула коньяка и добавила воды. По крайней мере, не сразу поймёшь, что налито. Выпила торопливо, прислушиваясь к звукам за дверью.

Губу снова защипало. Алиса облизнула её, поморщилась и поставила кружку. После вчерашнего рот и без того пересох, но она уже думала о следующем глотке.

Минут через десять страх немного отступил. В животе разлилось тепло. Алиса долила себе ещё, потом ещё немного — «для ровности дыхания».

Через час после его ухода зазвенели ключи, открылась дверь. Феликс вошёл с двумя тяжёлыми пакетами и остановился в коридоре: в квартире пахло спиртным, табаком и перегаром.

Он поставил покупки на пол и прошёл на кухню. На столе рядом с кружкой стояла открытая бутылка коньяка. Феликс поднял её к свету — осталось заметно меньше, чем он помнил. Поставил обратно, чуть сильнее, чем собирался.

Хватило часа, чтобы она добралась до бара и напилась. Это уже не любопытство, решил он, а привычка. В кружке коньяк был разбавлен водой, по столу расползлось мокрое пятно. Дверца бара оставалась открытой. Алиса даже не убрала за собой, хотя наверняка собиралась скрыть, что пила.

Феликс перевёл взгляд на гостиную.

Алиса сидела на диване, задрав ноги, и покачивалась. Щёки горели, взгляд плыл. Заметив его, она попыталась выпрямиться.

— Всё под контролем, — сообщила она, тщательно выговаривая слова. — Шмотки постирала. Висят. Ничего я тут не трогала… Почти.

Зачем он в это влез? Тратил деньги, возился с её синяками? Сам ведь решил: пусть пересидит выходные в тепле. Хотел тишины, спокойных дней без посторонних.

Впрочем, теперь она хотя бы уснёт. Полдня продрыхнет, и в квартире будет тихо: ни расспросов, ни уличного торга, ни испуганных взглядов из угла.

Феликс вернулся на кухню, взял бутылку за горлышко, убрал её в дальний верхний шкаф и снова подошёл к дивану.

— «Всё под контролем», значит, — ровно произнёс он. — Укладывайся на диване. Накрывайся одеялом и чтоб через минуту я твоего голоса не слышал. Спать.

Алиса вскинула подбородок, собираясь возразить, но голова тяжело мотнулась. Она повалилась на подушку, подмяв край одеяла.

Феликс постоял рядом, пока она устраивалась на боку и подтягивала одеяло к плечу. Алиса ещё что-то бормотала, но слова слипались. Через несколько минут затихла; было слышно только её сонное дыхание.

Феликс вздохнул, прошёл в коридор за пакетами и начал разбирать покупки.

Глава 7

Разобрав покупки, Феликс занялся обычными субботними делами. Позже сделал несколько подходов отжиманий, вытерся полотенцем и вернулся к уборке — прошёлся влажной тряпкой по подоконникам. Было почти три часа. Алиса всё ещё спала; проходя по коридору, он изредка заглядывал в гостиную.

В дверь позвонили.

Феликс посмотрел в глазок и открыл. На площадке стояла Лиза.

— Привет. Проезжала мимо, решила заехать, — сказала она, переступая порог. Сняла строгий тёмный пиджак и привычным движением передала его Феликсу. — Ты телефон отключил, что ли?

— Привет. На вибро стоял, — спокойно ответил он, аккуратно вешая её пиджак на плечики в шкаф. — Проходи. Сейчас кофе сделаю.

— Давай, — коротко кивнула Лиза и шагнула дальше по коридору.

На кухне Феликс достал две чашки и поставил у кофемашины. Шаги за спиной стихли. Он обернулся: Лиза остановилась у гостиной. Рука так и осталась полуподнятой, будто она собиралась поправить волосы. Он понял, что её задержало.

На разложенном диване спала Алиса, свернувшись калачиком. Из-под сбившегося одеяла виднелись край серой футболки и бледные ноги со ссадинами. У изголовья лежал тюбик геля, принесённый с кухни. Пахло перегаром. Лиза посмотрела на синяк, подступавшую к глазу опухоль, рассечённую губу, затем перевела взгляд на Феликса.

Она испугалась за него. Знала, как он оберегает свою жизнь от посторонних, как мало людей бывает у него дома. Что должно было случиться, чтобы он привёз избитую незнакомую девушку? Лиза ещё раз оглянулась, убедилась, что та спит, и понизила голос:

— Феликс… Только не говори, что это то, о чём я сейчас подумала.

Он кивнул на кухню. Лиза села на край стула, не сводя с него глаз.

Загудела кофемашина. Феликс рассказывал ровно, словно докладывал: в четверг девушка выскочила под колёса на Окружной, пришлось вмешаться; на следующий вечер он снова увидел её у заправки с разбитым лицом. За ночь отдал сотню, утром предложил ещё двести за выходные — пусть отлежится до понедельника. Рассказал и о том, как запер её, уезжая за продуктами. Пока его не было, она добралась до коньяка и напилась.

Лиза обхватила чашку ладонями. Услышав про запертую дверь, отвела глаза, но промолчала. Дослушала, тяжело выдохнула и откинулась на спинку стула. Потрясение на её лице сменилось усталым пониманием.

— Ты сумасшедший, Феликс, — тихо сказала она, качая головой. — Зачем ты вообще в это ввязался? Тебе мало своих демонов?

Лиза верила, что он привёз девушку не ради развлечения. С уличными разборками, наверное, справился бы: она знала, каким жёстким Феликс бывает. Пугало другое — он впустил чужую беду в дом и распорядился всем так, словно теперь отвечал за эту девчонку.

— Выспится, отдашь ей эти деньги — и отпусти, — проговорила Лиза, сделав глоток и глядя ему прямо в глаза. — Не пытайся стать для неё спасателем, Феликс. Такие истории слишком редко заканчиваются так, как нам хочется. Ей не поможешь.

— Я так и сделаю, — спокойно ответил Феликс. — В понедельник утром её здесь не будет.

Алиса проснулась в середине разговора.

Голова раскалывалась, во рту пересохло. Услышав голоса, она вжалась в диван.

Женщина на кухне говорила сдержанно, уверенно, словно давно имела право задавать Феликсу вопросы. Хозяйка? Или постоянная баба этого контуженого? Алиса замерла, вслушиваясь.

Всё. Приплыла. Сейчас эта баба зайдёт, увидит её — и конец.

На трассе про такое рассказывали одно и то же: жёны и бабы устраивают скандалы, любовниц таскают за волосы, проституток спускают с лестницы. Никто не станет слушать про договор и разбитое лицо. Увидит её в чужой футболке, почует перегар — какие тут объяснения? Вышвырнут прямо сейчас, без денег, в одном балдахине. А мужик, чтобы не портить свои отношения, ещё и коленом под зад поддаст.

Она уткнулась носом в подушку, стиснула край одеяла до боли в пальцах. Сердце колотилось в горле. Из-под ткани был виден только кусочек освещённого коридора; Алиса ловила каждое слово.

«…не поможешь…» «…в понедельник не будет…»

Триста баксов, комната на Борщаговке, спокойная жизнь — всё висело на сопле. Алиса зажмурилась. Хоть бы эта баба допила кофе и ушла, не заглянув в гостиную.

На кухне ненадолго умолкли. Лиза допила кофе, поставила чашку в раковину и поднялась со стула.

— Ладно. Мне пора. — Лиза вышла в коридор и сняла с плечиков пиджак.

Она накинула его на плечи, поправила воротник и уже у самой двери повернулась к Феликсу.

— Если завтра будешь свободен… или просто захочешь меня увидеть — позвони, — негромко сказала она.

— Хорошо, — ответил Феликс, удерживая ручку двери.

— И завязывай со спасательными операциями, — не удержалась Лиза уже на пороге. — Тебе это не идёт.

Феликс закрыл дверь на два оборота.

Услышав удаляющиеся шаги на площадке, Алиса выдохнула и разжала пальцы. До этого дышала мелко, стараясь не выдать себя даже движением одеяла.

Она осталась. Её не вышвырнули.

Феликс вернулся на кухню, вымыл чашки, насухо вытер столешницу и только потом подошёл к дивану.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алиса лежала, натянув одеяло почти до макушки. Под ногой скрипнула половица, и её пальцы снова сжали ткань.

— Хватит притворяться, — спокойно проговорил он, глядя на торчащую из-под одеяла прядь. — Вставай. Сушняк запей.

Алиса медленно скинула с головы одеяло.

Она не стала притворяться, будто только что проснулась. Волосы липли к лицу, глаза покраснели от сна и алкоголя. Алиса виновато посмотрела на него, обняла колени и спросила:

— Это твоя баба была, да?

Феликс скрестил руки на груди и ждал. Сердится или просто не собирается ничего объяснять? По его лицу она не могла понять.

— И почему я всё ещё целая тут лежу? — добавила Алиса, сглотнув сухой ком в горле. — Орать должна была. Или за волосы с дивана спустить… У нас за такое быстро монтировкой по хребту прописывают.

Он ответил сухо, обрывая расспросы:

— Моя это баба или нет — не твоё дело.

Он ненадолго вышел и вернулся с большим стаканом прохладной воды. Поставил его на тумбочку у дивана, рядом положил две таблетки, которые достал из аптечки.

— Пей. Перегар на всю квартиру.

Алиса уставилась на стакан, потом на него.

— Я слышала… — тихо, почёсывая ссаженную голень, пробормотала она. — Про понедельник. Ты ей сказал, что меня тут не будет.

— Мы с тобой утром об этом договорились, — ответил Феликс, глянув на часы. — Сотня у тебя уже есть. Ещё двести получишь в понедельник утром. Ничего не изменилось. А сейчас — пить воду и приводить себя в порядок.

Феликс развернулся и ушёл на кухню.

Алиса смотрела ему вслед. Страх понемногу отпускал: её не выгнали, договор в силе. Зато пить хотелось нестерпимо.

Она жадно выпила всю воду, не отрываясь от стакана, и проглотила таблетки.

Голова гудела, ноги были ватными. Алиса натянула футболку пониже и, пошатываясь, вышла в коридор.

На кухне пахло свежим хлебом, копчёной грудинкой и зелёным луком. Феликс нарезал на большой доске грудинку, сыр и хлеб с плотной корочкой. Рядом стояли две кружки горячего чая.

Алиса прислонилась плечом к косяку, поджав одну ногу. Нож мерно постукивал о доску. Феликс не смотрел на неё, но стоило ей переступить с ноги на ногу, заговорил:

— Садись.

Она на цыпочках прошла к столу, опустилась на край стула и посмотрела на еду. В животе громко заурчало.

Феликс молча сдвинул к ней половину нарезки и пододвинул кружку.

Они ели молча. Слышались только хруст корочки и стук кружек о стол. Алиса сначала жевала осторожно, чтобы не задеть губу, затем стала есть быстрее, запивая бутерброды крепким сладким чаем. Феликс ел не спеша и поглядывал на залитый солнцем двор.

Тишина больше не пугала её так, как прежде. Сидеть на чистой кухне, есть хорошую грудинку и ни за что не оправдываться было непривычно. Пока никто не требовал расчёта, не распускал руки и не учил жизни.

Феликс допил чай, поставил кружку в раковину и повернулся к ней.

— Вечером умойся и не забудь про гель от синяков, — спокойно произнёс он. — Только не на ссадины, я тебе говорил. И в десять — отбой. Поняла?

Алиса проглотила последний кусок, вытерла губы тыльной стороной ладони и коротко кивнула:

— Поняла, дядь.

Алиса отнесла кружку к раковине и ушла в ванную. Феликс убрал со стола. До вечера было несколько часов; собирался заняться делами, но задержался в спальне.

Он сел на край застеленной кровати, не включая свет. Пахло чистым бельём, из ванной доносился шум воды. Феликс опять думал об Алисе. Он не искал в ней женщину для себя; его занимало несоответствие грубой речи, настороженных движений и лица, которое без побоев выглядело бы совсем иначе.

За столом он успел рассмотреть её. Даже опухоль, искажавшая правую сторону лица, не скрывала правильных черт: тонкого носа, чёткой линии подбородка, красивого разреза глаз. Он попытался представить её с зажившей губой, без синяка. Такой он ещё не видел Алису.

Она была стройной, хорошо сложенной. Ещё вчера Феликс заметил узкие запястья и ключицы, выступавшие у ворота футболки. На дороге фигуру скрывала мешковатая куртка, а лицо — макияж и побои.

Но руки выдавали ту жизнь, о которой она почти не говорила.

Ногти были обгрызены почти до мяса, кожа вокруг покраснела и покрылась заусенцами. За столом Алиса несколько раз подносила пальцы ко рту и одёргивала себя. На локтях кожа огрубела, на голени были ссадины, костяшки были сбиты. Феликс не знал, какие следы остались после четверга, какие появились раньше. Расспрашивать она пока не давала.

«Свести синяки, отмыть, переодеть в нормальные вещи, — подумал он, глядя на прямоугольник света у окна. — Ничем не уступит холёным кокеткам с Крещатика».

Он представил Алису в джинсах и чистой куртке, идущую по улице без страха перед чужими взглядами. В девятнадцать лет ей бы учиться, встречаться с ровесниками. Она же считает деньги на ночлег и заранее ждёт удара. Купить одежду — это он мог. С остальным не знал, что делать.

Феликс поднялся, подошёл к шкафу за свежим полотенцем и оборвал свои размышления.

Какая разница, как она могла бы выглядеть на Крещатике? В понедельник утром она получит свои деньги и вернётся ровно туда, где он встретил её возле заправки.

В воскресенье Феликс заглянул в гостиную ровно в восемь. Алиса уже сидела на диване, поджав ноги, и прислушивалась к звукам в квартире.

— Сегодня поедем за одеждой, — коротко сказал он.

— Куда?

— В «Квадрат». Сначала позавтракаем. Потом соберёшься.

Она не стала расспрашивать. За завтраком поглядывала на него, словно проверяя, не передумал ли. Потом сняла с балкона высохшие вещи и переоделась. Феликс с выездом не торопился: нужно дождаться открытия павильонов. Пока занялся своими делами.

Перед выходом он достал из аптечки синюю медицинскую маску. Алиса недоверчиво посмотрела на протянутый ей прямоугольник:

— Это ещё зачем?

— Натяни на нос, — отрезал Феликс. — У тебя половина лица фиолетовая. Мне не нужны лишние вопросы от ППСников.

Она молча зацепила резинки за уши и расправила складки на подбородке. Маска прикрыла рассечённую губу и нижнюю часть щеки. У глаза синяк всё равно оставался заметен. Алиса осторожно поправила край ткани, стараясь не давить на больное место, и опустила взгляд.

Они спустились во двор. Тёмный вымытый джип стоял у подъезда среди старых машин.

Феликс снял его с сигнализации. Щёлкнули замки. Алиса помедлила, затем осторожно села, стараясь ничего не задеть. В салоне пахло освежителем, кожей и холодным пластиком.

Феликс завёл мотор, поправил зеркало и тронулся. Алиса прижалась к спинке сиденья и украдкой наблюдала за ним.

Через пять минут они припарковались у торгового центра на Гната Юры.

У раздвижных стеклянных дверей Алиса замедлила шаг: прежде её разворачивали ещё на подходе.

Она шла чуть позади, засунув руки в карманы куртки, не поднимая головы. Поглядывала на витрины, но задержаться у них не решалась.

У входа стояли двое охранников. Один посмотрел на синюю маску, затем на Феликса, шедшего мимо с прямой спиной, и отвернулся.

Никто их не остановил.

Алиса сама не заметила, как ослабила пальцы, сжатые в карманах. До следующего ряда витрин они дошли без окрика в спину.

Феликс остановился у павильона с турецкой одеждой. На манекенах были джинсы, толстовки, мягкие свитера. Цены для него были невысокими.

Алиса замерла рядом, глядя на синие джинсы и тёмно-синюю толстовку на молнии. Глаза заблестели так же, как вчера при виде еды.

— Нравится? — ровно спросил Феликс, не поворачивая головы.

Она моргнула, словно её застигли за чем-то постыдным, и дёрнула плечом:

— Ну… да.

— Пошли.

Но Алиса не двинулась, только отвела глаза.

— Я туда не пойду.

— Почему?

— Меня оттуда выгонят, — едва слышно ответила она.

— Выгонят — выйдем, — спокойно ответил Феликс.

Он вошёл в павильон. Зазвенели металлические вешалки. Не услышав шагов за спиной, Феликс остановился:

— Алиса. Иди.

Она подняла голову, сглотнула и пошла за ним.

Продавщица, женщина средних лет с ярким макияжем, оглядела обоих и обратилась к Феликсу, не удостоив Алису словом:

— Девушке что-нибудь подобрать?

— Джинсы и толстовку, — ответил Феликс.

Продавщица вытянула из ряда тёмно-синюю толстовку на молнии и наконец повернулась к Алисе:

— Размер какой носите, милая?

Алиса растерялась. Одежду по размеру она никогда не покупала — донашивала чужое или брала в секонде то, что налезет. Посмотрела на Феликса:

— Размер?.. — тихо переспросила она.

Феликс спокойно посмотрел на продавщицу.

— Подберите на неё сами.

Продавщица быстро оценила узкие плечи Алисы под её мешковатой курткой и протянула ей пару вещей.

Алиса ушла за плотную тканевую шторку.

Пока за шторкой шуршала ткань, Феликс прошёл вдоль соседнего ряда. На одной из вешалок увидел тёмные брюки со стрелками и белую рубашку из плотного хлопка.

Когда сойдут побои, в таком комплекте можно прийти устраиваться на работу. Куда именно и возьмут ли её, он пока не думал. Эти вещи можно было купить и отдать ей в руки; это проще, чем снова говорить о будущем.

— Подберите на неё размер вот этого, — ровно проговорил он продавщице, указав на вешалку.

Женщина с готовностью сняла брюки и рубашку, выбрала размер и передала комплект Алисе за шторку.

Через минуту шторка приоткрылась на пару сантиметров. Показались глаз Алисы и край синей маски.

— Эй… Дядь, — тревожно позвала она.

Феликс приблизился и остановился в паре шагов от примерочной.

— Что?

Из-за шторки высунулась её рука с белой рубашкой:

— Зачем это? Я такое вообще никогда не носила… Я в этом как идиотка буду. Мне некомфортно. Да и обуви под эти стрелки у меня нет!

Она говорила всё громче, пряча растерянность за резкостью. Рука с рубашкой оставалась протянутой — Алиса ждала, что он заберёт вещь.

Феликс почувствовал раздражение. То выгонят, то неудобно, теперь ещё обувь. Со страхом перед охраной он считался, но объяснять выбор каждой вещи не собирался.

Он шагнул ближе к примерочной и отчётливо произнёс:

— За обувь я сам позабочусь. Ты делаешь то, что тебе сказано, и не заставляешь меня повторять себя. Вопросы есть?

Алиса отшатнулась за шторку.

— Нет, — буркнула она оттуда уже без всякого вызова.

Шторка задёрнулась. Продавщица у кассы уткнулась в калькулятор.

Через пять минут Алиса вышла на свет.

Белая рубашка была заправлена в брюки. Без ремня они сидели свободно на узких бёдрах, но строгий крой менял силуэт. Алиса пригладила растрёпанную чёлку, одёрнула манжеты. Над краем маски виднелся синяк.

На ногах остались старые чёрные туфли с перекошенными внутрь каблуками. Стоптанные, готовые развалиться, они портили весь вид.

Она напоминала девчонку, сбежавшую из лицея и попавшую в драку под мостом.

Алиса стояла перед большим зеркалом, не смея поднять глаза на своё отражение, и ожидала, что скажет Феликс.

Феликс оглядел её от воротника до стоптанных каблуков.

— Посчитайте всё, — сказал он продавщице, доставая купюры. — И толстовку с джинсами тоже. Ремень к брюкам подберите, чтобы не сползали.

Женщина сняла с крючка простой чёрный ремень, прикинула длину и положила на прилавок.

Он расплатился и коротко бросил Алисе, всё ещё стоявшей у зеркала:

— Снимай рубашку, переодевайся обратно в своё. Пошли за обувью.

Алиса вернулась за шторку. Когда переоделась, продавщица сложила рубашку и брюки к остальным покупкам. Феликс забрал пакеты. Они прошли около двадцати метров по второму ярусу до обувного отдела, где пахло дешёвой кожей и клеем.

Алиса стояла, скрестив руки на груди и уткнувшись подбородком в маску. Смотрела на полки без интереса, пока не заметила туфли наверху.

На прозрачной подставке стояли чёрные лодочки из гладкой кожи — на тонком высоком каблуке, без лишних деталей.

Она замерла. Рядом с ними её стоптанные туфли на платформе казались пародией на обувь. Такие лодочки носили женщины, за которыми приезжали на дорогих машинах и перед которыми открывали двери. Алису к этой жизни не подпускали.

Несколько секунд она не могла оторвать глаз. Затем отвернулась и сжалась, словно испугалась собственного желания.

Феликс заметил её взгляд, но ничего не сказал.

Он попросил показать удобные кроссовки и уточнил у Алисы размер.

— Тридцать шестой, — ответила она, всё ещё поглядывая наверх. Размер обуви знала точно: в тесных туфлях целую ночь не выстоишь.

Продавщица присела у нижней полки и достала коробку:

— Вот! 36-й размер, тёмно-синие кожаные кроссовки. На плотной подошве, удобные. На осень подойдут.

— Померяй, — скомандовал Феликс.

Алиса села на низкий пуф, сняла старые туфли и надела кроссовки. Кожа была жёстковатой, но пальцы не упирались, пятка не выскальзывала. Она прошлась перед зеркалом: после перекошенных каблуков идти было непривычно легко.

— Берём, — сказал Феликс продавщице. Указал на верхнюю полку: — И вот те чёрные лодочки. Тоже тридцать шестой. Заверните.

Продавщица удивлённо застыла с коробкой в руках:

— Лодочки? Так они же на высоком каблуке…

— Заверните, — повторил он. Женщина потянулась к верхней полке.

Лодочки тоже пришлось примерить. Алиса надела их осторожно, боясь заломить задник, и сделала несколько шагов. Туфли сели по ноге. Она задержалась у зеркала, глядя вниз, на носки и тонкие каблуки, словно не верила, что это уже её обувь.

Алиса подняла голову и встретилась с ним взглядом. Хотела что-то сказать, но заготовленного дерзкого слова не нашлось. Она помедлила, потом села на пуф и осторожно сняла лодочки, поставив их рядом носок к носку. Феликс ждал у кассы, словно они покупали самые обычные вещи.

Продавщица убрала лодочки в коробку. Феликс достал бумажник, отсчитал нужную сумму и ровно произнёс:

— Надевай кроссовки. Старые — в мусорку.

Глава 8

Феликс перехватил пакеты в одну руку и направился к выходу, но остановился посреди прохода: бельё они так и не купили. Вчера Алиса отправила в стирку всё, что на ней было. Сменить ей по-прежнему было нечего.

Он развернулся к павильону с женским бельём.

Алиса шла на шаг позади. Куда они сворачивают, не спросила. После примерочной больше не возражала: он всё равно сделает, как считает нужным.

Феликс остановился у первой стойки и отвернулся к витрине, выходившей в общий проход.

— Нижнее бельё тоже нужно, — ровно проговорил он, не глядя на неё. — Выбирай сама.

Он поставил пакеты у ног и остался у входа. Смотрел в проход, не вмешиваясь в выбор.

Алиса растерялась. За два дня привыкла слышать, что ей есть, надевать, куда идти. Теперь можно было выбрать самой. Это удивило её сильнее, чем покупка лодочек.

Она пошла вдоль рядов, осторожно перебирая ткани. Белый хлопок, светло-розовые комплекты с кружевной отделкой, голубые трикотажные майки. Здесь не было блестящей отделки и грубого кружева, цеплявшегося за пальцы на рыночных прилавках. Всё это казалось ей принадлежностью чужой, недосягаемой жизни.

Пальцы задержались на светло-розовом хлопковом комплекте с тонкой кружевной лентой. Алиса провела по краю чашечки: ни торчащих ниток, ни жёсткого шва. Снять с вешалки не решилась.

Подошла продавщица, женщина лет сорока пяти с волосами, собранными в пучок. Посмотрела на мужчину, отвернувшегося к витрине, на пакеты у его ног, потом на худую девушку в маске.

— Нравится, милая? — мягко спросила женщина.

Алиса молча, едва заметно кивнула.

— Давай размер подберём, — предложила продавщица и указала на примерочную. — Пройдём сюда, я помогу.

Алиса оглянулась на Феликса. Он по-прежнему стоял у входа и даже не повернул головы. За шторкой она сняла куртку и кофту, позволила женщине снять мерки.

— Попробуем семьдесят C. Вот этот надень, посмотрим, как сядет.

Продавщица передала ей выбранную модель и отступила, оставляя переодеться. Алиса долго возилась с застёжкой, потом позвала её обратно. Женщина поправила бретели, спросила, не давит ли, и дождалась ответа. Только после примерки комплект убрали в коробку. Алиса приняла её обеими руками, будто держала что-то хрупкое.

Когда примерка закончилась, Феликс подошёл к кассе и выложил деньги, даже не взглянув на выбранный комплект.

— Заверните, — сказал он. Заметил упаковку хлопковых носков, попросил посчитать и её, добавил деньги.

На парковке Алиса шла рядом с ним в новых кроссовках, ещё непривычно ставя ноги без каблуков. Феликс нёс пакеты к машине.

Он снял машину с сигнализации и убрал покупки в багажник. Алиса оставила у себя только коробку с бельём: выпускать её из рук не хотелось.

Села на переднее сиденье, положила коробку на колени и посмотрела через лобовое стекло на сухой асфальт.

Машина мягко тронулась с парковки.

За окнами потянулись борщаговские многоэтажки, ржавые ларьки, редкие прохожие. Алиса чувствовала под пальцами гладкие края коробки. В багажнике лежали её одежда и туфли. Он ни разу не сказал, что вычтет эти покупки из обещанных денег. Оказалось, кроме привычной улицы, есть ещё что-то, что может принадлежать ей.

Феликс вёл машину, прикидывая расходы.

Двести долларов отдаст в любом случае — обещал. Но без крыши над головой деньги разойдутся за пару недель, если их не отнимут в первый же вечер. Ей понадобятся еда, проезд, бытовые мелочи, пока будет искать работу.

Другое дело — комната с дверью, которую она сама сможет запереть.

Если оплатить жильё на два месяца, у неё будет время оглядеться, найти работу, не думая каждый вечер о ночлеге. Феликсу казалось, что двух месяцев, небольшого запаса денег и вещей достаточно, чтобы выбраться с трассы.

«Деньги она потратит. А оплаченную комнату у неё хотя бы эти два месяца не отнимут», — подумал он, прикидывая, кому можно позвонить.

Он кивнул своим мыслям, не посмотрев на Алису. Говорить ей пока не собирался: не любил обещать до того, как всё устроено. Сначала найти комнату, проверить замки, договориться с хозяевами, отдать деньги, забрать ключи. Тогда и скажет: «Поехали».

Алиса прижималась плечом к дверце и молчала. Она не знала, о чём он думает. За завтрашним понедельником для неё по-прежнему оставались холод, Окружная и неизвестность. Спросить не решалась.

Феликс припарковался у дома, достал покупки, и они поднялись на третий этаж. На площадке пахло сыростью, краска у дверей была вытерта.

Он отпер дверь, пропустил Алису вперёд и занёс пакеты в прихожую.

— Распаковывай покупки, — коротко проговорил он, сбрасывая туфли. — Наведи порядок, разложи всё по местам. Я уеду по делам, вернусь через несколько часов. Закрою тебя снаружи. К окнам и балкону не подходить, сиди тихо. Поняла?

Алиса кивнула, прижимая коробку к себе. Не спросила, куда он уезжает, не стала спорить. Вчерашние возражения ничего не изменили; теперь оставалось ждать.

Феликс снова обулся и, не сказав больше ни слова, вышел на площадку. Провернул ключ на два оборота и спустился по лестнице.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Во дворе дул сухой осенний ветер. Феликс сел в машину, завёл мотор и закурил, приоткрыв окно.

Пока Алиса дома, надо найти ей жильё.

Он вспомнил о тёте Лене.

Давно знакомая ему женщина жила неподалёку, на бульваре Кольцова, торговала на рынке и иногда сдавала комнаты в своей «трёшке» без посредников. Лена знала уличную жизнь, была цепкой и условия называла сразу. Порядок в квартире для неё значил больше любых объяснений жильцов.

Если комната свободна, договорятся. Лена его знает, деньги получит сразу. Только придётся объяснить, кого он хочет поселить: утаивать было бы глупо.

Феликс стряхнул пепел в окно. Найти комнату проще, чем заставить человека изменить жизнь. Но это уже не его дело.

Он выбросил окурок и выехал со двора к бульвару Кольцова. По дороге прикидывал, как объяснит, почему платит за незнакомую Лене девушку.

В подъезде хрущёвки пахло жареным луком и старой известью. На четвёртом этаже Феликс обошёл сумки на площадке и позвонил в знакомую облупленную дверь. Послышались тяжёлые шаги, щёлкнула защёлка.

Тётя Лена, плотная женщина лет пятидесяти пяти, стояла в халате и бигуди. Посмотрела насторожённо, узнала его и подняла брови.

— Феликс! Здравствуй! — всплеснула она руками. — Надо же, какими судьбами! Заходи, заходи, как ты? Что тебя ко мне привело?

— Привет, Лена. Заходить не буду, я по делу, — сказал Феликс, оставаясь на площадке. — Нужно комнату снять. Для девчонки.

Лена прислонилась плечом к косяку. В её взгляде появился деловой интерес.

— Молодая?

— Девятнадцать лет.

— Родня?

— Нет.

— Проблемная?

Феликс коротко кивнул:

— Есть немного.

Она несколько секунд смотрела на него, потом сощурилась:

— С Окружной?

— Да.

Лена хмыкнула и поправила халат. Чем жильцы занимались за порогом, её не волновало. В квартире требовалось не шуметь, не водить гостей, вовремя платить и убирать за собой.

— Мне без разницы. Лишь бы в квартире не гадила и соседям на уши не садилась. С тебя два месяца предоплаты, если хочешь, чтобы комната за ней закрепилась железно.

— С завтрашнего утра. Заплачу за два месяца сразу, — сказал Феликс, доставая из внутреннего кармана купюры. — И двести долларов отдам ей на руки. На первое время.

— Идёт. — Лена забрала деньги и пересчитала на пороге. — Сейчас ключи вынесу.

Лена скрылась в коридоре и вскоре вернулась с ключами. Феликс взял связку, уточнил, что утром привезёт Алису, и направился к лестнице.

По крайней мере, вопрос с жильём был решён. Теперь у неё будет дверь, которая закрывается изнутри. Остальное уже зависело не от него.

Он вернулся домой, открыл квартиру и вошёл внутрь.

В прихожей стояли новые кроссовки Алисы; старые туфли остались в мусорной корзине обувного отдела. Она разобрала покупки, сложила коробку из-под белья и сидела на краю дивана, поджав ноги, ожидая его.

Остаток дня прошёл спокойно. К вечеру Алиса уже перестала вскакивать, когда он появлялся в дверях, хотя сумку по-прежнему держала рядом.

Феликс включил старый советский фильм и сел в кресло с техническим журналом. Переворачивал страницы, не затевая разговоров и не следя за каждым её движением. Алиса понемногу привыкала к его присутствию.

Она ещё долго сидела на краю дивана, глядя в одну точку. Гул телевизора успокаивал. Наконец Алиса поднялась.

В новых хлопковых носках она бесшумно ходила по гостиной, рассматривала вещи, не открывая шкафов. Чистая трёхкомнатная квартира казалась музеем: всё на своих местах, пахнет сухим деревом, а не перегаром и сыростью. Здесь жили так, как ей до сих пор не доводилось.

Она остановилась у книжного шкафа. Её пальцы с коротко обгрызенными ногтями осторожно скользнули по тёмным корешкам книг.

— Ты всё это читал? — тихо спросила она, не оборачиваясь.

— Почти. — Феликс не поднял глаз от журнала.

— Зачем столько?

— Люблю читать.

Алиса едва заметно пожала плечами, разглядывая пухлые тома.

— Я после девятого класса вообще книжку в руки не брала, — пробормотала она скорее себе, чем ему.

Он молча перевернул страницу.

Алиса подошла к полке с несколькими фотографиями. В деревянной рамке стоял молодой парень в выцветшем голубом берете и выгоревшей тропической «пустынке». За его спиной виднелась пыльная военная база.

— Это ты?

— Я.

— Красивый был.

Феликс замер, затем усмехнулся уголком рта.

— Был?

— Ну… — Алиса покраснела и опустила голову. — Сейчас тоже ничего…

Она отошла от фотографий и вернулась к дивану, испугавшись собственной дерзости. Феликс развивать тему не стал.

За ужином они молчали. Алиса ела медленно, аккуратно орудуя вилкой, и выжидательно поглядывала на Феликса. Он читал свежую газету, разложенную на краю стола, запивая еду чёрным чаем.

Они вернулись в гостиную. Около десяти Феликс выключил телевизор и поднялся из кресла. Алиса лежала на диване, натянув одеяло до подбородка, и следила за ним.

У дверей он остановился и бросил через плечо:

— Спокойной ночи.

Он шагнул в коридор. Алиса молчала; слышалось только тиканье часов.

Секунд через десять она ответила шёпотом:

— …Спокойной.

Феликс закрыл дверь спальни. Алиса долго смотрела в потолок, не понимая, отчего обычное пожелание спокойной ночи оказалось таким непривычным.

Эту ночь Феликс проспал глубоко, без сновидений: сказалась усталость. Проснулся, как всегда, в шесть, без будильника.

В ванной он включил холодную воду и встал под душ. Упёрся руками в кафель, подставил спину струям. В голове складывался распорядок понедельника: магазин, звонки, поставки. Сначала нужно отвезти Алису. Ещё в субботу он сказал ей, что в понедельник она уйдёт, а теперь почему-то хотелось постоять под водой, прежде чем выходить и будить её.

Он представил опустевшую квартиру и оборвал эту мысль. Здесь снова будет тихо, как всегда. Так и должно быть.

Он накормил её, дал гель от синяков, купил одежду, нашёл жильё. Деньги приготовлены. Осталось отвезти к Лене. Дальше у Алисы своя жизнь, у него — своя.

Он выключил воду, вытерся жёстким полотенцем и надел чистую одежду.

В половине седьмого он вышел из ванной и услышал шорохи в гостиной.

Алиса сидела одетая. У ног стояли кроссовки, рядом лежал собранный пакет. Она ждала.

— Доброе утро, — ровно проговорил Феликс, останавливаясь в дверном проёме. — Смотрю, ты уже готова.

Она кивнула. На ней была новая тёмно-синяя толстовка, маску держала в руке. Лицо оставалось бледным; прежней паники не было, только покорное ожидание.

Феликс достал из пиджака на вешалке портмоне, отсчитал две стодолларовые купюры и протянул Алисе.

— Держи. Как договаривались. Двести долларов.

Она замерла.

Взяла деньги осторожно. Настоящие: не аванс, не приманка, а двести долларов за выходные, как он и обещал.

— Спасибо… — едва слышно прошептала она.

Пальцы сжали купюры. Всё, договор выполнен. По её разумению, больше она ему ничего не должна.

Алиса наклонилась и торопливо начала обуваться, не дожидаясь, пока попросят уйти.

— Подожди, — спокойно остановил её Феликс.

Она остановилась, держа в руке второй кроссовок, и подняла глаза.

Феликс показал ей ключи на раскрытой ладони.

— Это тоже тебе.

Алиса посмотрела на связку, потом на него.

— Я снял тебе комнату. На бульваре Кольцова. Оплатил два месяца вперёд. Сейчас отвезу тебя, познакомлю с хозяйкой и покажу, где будешь жить.

Она застыла с деньгами в одной руке и кроссовком в другой. Смотрела на ключи растерянно, без радости или облегчения.

Когда он успел всё устроить и зачем? Вчера уехал «по делам», вечером читал журнал, за ужином молчал. Ни слова о комнате. Феликс протянул ключи ближе. Алиса поставила кроссовок на пол и взяла связку. Металл был тёплым после его кармана.

В дороге она молчала. Деньги и ключи убрала в сумку, надела маску и всю поездку смотрела в окно, прижимая сумку к себе. Феликс остановился во дворе хрущёвки.

Он взял с заднего сиденья пакет с её вещами. На четвёртом этаже позвонил; Лена открыла сразу, словно ждала у порога.

— Привет, Лена, — ровно проговорил Феликс. — Вот, привёз. Это Алиса.

Хозяйка оглядела Алису, задержавшись взглядом на синяке у глаза. Ни жалости, ни презрения на её лице не было.

— Проходите, — коротко кивнула хозяйка.

Они прошли по узкому коридору в крайнюю комнату. Внутри было чисто и просторно: полуторная кровать под аккуратным покрывалом, письменный стол, небольшой советский телевизор на тумбе и маленький, тихо урчащий холодильник в углу.

— Всё работает, бельё свежее, — сказала Лена. — Феликс мои правила знает, а тебе повторю: не шуметь, гостей не водить, за собой убирать. Поняла?

Алиса кивнула. Хозяйка указала, где кухня и ванная, и вышла, прикрыв дверь. Алиса сняла маску и осталась стоять у кровати.

Шаги хозяйки затихли. Алиса огляделась, не решаясь коснуться покрывала или положить сумку на стол. Всё это теперь в её распоряжении. Поверить не получалось.

Феликс поставил пакет у двери и подошёл почти вплотную. Алисе пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Комната оплачена на два месяца, — отчётливо произнёс он. — Деньги у тебя есть. Что делать дальше — решай сама.

Он посмотрел ей прямо в глаза, не мигая:

— Но одну вещь запомни. Если я ещё хоть раз увижу тебя на Окружной…

Феликс выдержал паузу.

— …ноги переломаю. Проверять не советую.

В комнате повисла глухая тишина.

— Не потому, что хочу сделать тебе больно, — жёстко добавил он. — А потому, что по-хорошему ты, похоже, не поймёшь.

Алиса сжалась и испуганно кивнула.

Феликс развернулся и вышел, не дожидаясь ответа или благодарности. Алиса осталась возле кровати с маской в руках.

Спускаясь, он думал, что сделал всё, что мог. Деньги отдал, жильё обеспечил, объяснил ясно. Для него эта история закончилась.

Прошло две недели.

С тётей Леной Алиса ужилась спокойно. Без просьб мыла общий коридор, выносила мусор, подхватывала на первом этаже тяжёлые сумки, которые хозяйка несла с рынка. Красиво говорить не умела, зато работать руками могла.

Лена не лезла в душу, но заботилась о ней по-домашнему, как об Алисе не заботились с детства.

— Деньги, что тебе Феликс дал, не разбазаривай, — наставляла она, наливая Алисе горячий чай на маленькой кухне. — Положи на дно сумки и забудь. На еду я тебе супа всегда налью, а сотни эти пусть лежат. Мало ли что.

Алиса берегла деньги. Две купюры убрала во внутренний карман сумки, рядом с первой сотней. Проверяла время от времени, но тратить не решалась. Первую неделю каждый день искала работу. Она пыталась всё исправить, однако за пределами трассы ей словно не находилось места.

В продуктовом у дома заведующая задержала взгляд на желтеющем синяке и сбитых пальцах, затем отрезала: «Паспорт, трудовая есть? Нет? Девочка, иди отсюда». На овощном лотке пообещали перезвонить, не записав даже имени. На автомойке старший смены услышал её неуверенный голос, ухмыльнулся и отвернулся.

К четырём Алиса возвращалась. В комнате становилось ещё тяжелее.

Она уже знала каждый звук: как с задержкой в три секунды щёлкает реле холодильника, как скрипит пружина кровати, если перевернуться на правый бок. В одиннадцать вечера по коридору проходила в туалет Лена; её шаги Алиса узнавала сразу. В чистой, прибранной комнате больше ничего не происходило.

Книг у Алисы не было, телефона тоже. С Леной можно было поговорить на кухне, но хозяйка уставала на рынке и рано ложилась; к тому же Алиса не знала, как рассказать ей о том, что творится в голове. В своей комнате оставалась одна. Включала телевизор, переключала каналы, не вслушиваясь. Чужие голоса ненадолго заполняли тишину, а потом начинали раздражать.

Однажды ближе к одиннадцати она стояла у окна, глядя, как гаснет свет в доме напротив. Казалось, её погребли заживо.

«Я просто пройдусь, — подумала она. — Просто дойду до Обойного рынка. Посмотрю на девчонок. Поговорю десять минут, узнаю новости хоть какие-то. Денег даже брать не буду. И работать не буду».

Она надела кофту, джинсы, новые кроссовки и тихо вышла, чтобы не разбудить Лену. До Обойного было двадцать минут пешком. Чем ближе к кольцу, чем ярче фонари и громче фуры, тем быстрее билось сердце.

Девчонки стояли у бровки — замёрзшие, в коротких куртках.

— Опа! Алиска! — закричала одна из них, тёмная, с ярко накрашенными губами. — Ты откуда вывалилась? Говорили, тебя на спецприёмник отправили!

Документов здесь не спрашивали, на синяки и сбитые руки не смотрели. Алису окружили, зашумели, кто-то сунул зажжённую сигарету, кто-то протянул пластиковый стаканчик с дешёвым коньяком: «На, глотни, согрейся, дубак какой!».

Она глотнула, поморщилась и вернула стаканчик. Девчонки расспрашивали, не дожидаясь ответов. Алиса улыбалась, кивала: здесь знали её имя. После неудачных поисков работы этого хватило, чтобы остаться ещё ненадолго.

Минут через двадцать у обочины затормозила старая машина. Водитель высунулся из окна, крикнул цену. Тёмная толкнула Алису в бок:

— Едем, Алис? По сотке с носа предлагает, чистая хата недалеко. Часок и назад.

— Нет… — Алиса качнула головой, сжимая сигарету. — Я просто… я просто пришла вас увидеть.

Девчонки дружно расхохотались — громко, понятливо, без обид.

— Ну да, ну да! Все мы «просто увидеть» сначала приходим, — ухмыльнулась тёмная. — Ладно тебе, Алис, один раз съездим — и назад. На сигареты хоть заработаешь.

Алиса смеялась вместе со всеми, докуривала и сделала второй глоток. Уже реже вспоминала, что обещала себе у окна. Говорила громче, стараясь не отставать от общего смеха, хотя от каждого сигнала машины внутри сжималось.

Водитель распахнул пассажирскую дверь, недовольно бибикнул. Девчонки уже двинулись к машине.

Алиса всё ещё стояла на месте.

Она вспомнила чистую одежду, спокойное утро, ключи на ладони и голос Феликса. Опустила взгляд на новые кроссовки.

— Ну ты идёшь или как? — окликнула её тёмная из салона.

Алиса зажмурилась, потом шагнула к открытой двери.

Машина стояла на тёмной парковке за закрытым строительным магазином. Водитель — мужик лет сорока в расстёгнутой куртке — возился с магнитолой. Тёмную звали Катей. Она придвинулась к Алисе, достала наркотик и предложила ей тоже.

— Хватит киснуть, — сказала Катя. — Всю дорогу сидишь как на похоронах. Забудь обо всём хоть ненадолго.

Алиса взглянула на водителя. Он прибавил музыку. За стеклом темнел закрытый магазин, по салону пробегали красные отсветы вывески. Она пожалела, что поехала, но сказать вслух не смогла.

В голове всё ещё теснились обрывки: Феликс, комната, Кольцова, ключи… Утром она сама заправила кровать, сполоснула кружку. Вечером вышла ненадолго. Просто увидеть девчонок, поговорить и уйти.

Катя подтолкнула её локтем.

— Да давай, не сучись. Все свои.

Знакомые, почти ласковые слова. Алиса посмотрела на Катю, словно надеялась, что та рассмеётся и уберёт всё обратно. Но Катя ждала. Наконец Алиса уступила.

Когда подействовало, ей стало труднее удерживать мысль. Она начинала что-то говорить, забывала, к чему вела, и смеялась вместе с Катей, чтобы не переспрашивали. Собственная тревога то отдалялась, то возвращалась коротким толчком, стоило взглянуть на закрытую дверцу машины.

Хотелось принять эту спутанность за облегчение: можно не думать об отказах, о деньгах, о том, что завтра придётся снова выйти из комнаты, просить работу. Мысли никуда не исчезли, только удерживать их она уже не могла.

Она потеряла счёт времени. Ещё недавно сидели на парковке, потом за окнами поплыли фонари. Катя что-то рассказывала водителю, тот отвечал через плечо. Алиса кивала, хотя не всегда понимала, обращаются ли к ней. О том, что хотела вернуться домой, она так и не сказала.

У чужого подъезда Алиса вышла следом за Катей. Во дворе было холодно. Она сунула руки в карманы толстовки, посмотрела на кроссовки и вспомнила, как Феликс велел выбросить старые туфли. Прошло всего две недели; теперь тот день казался неправдоподобно далёким.

— Ты идёшь? — окликнула Катя от двери.

Алиса догнала её. Поднималась по лестнице, держась за перила, и убеждала себя, что ещё успеет вернуться до того, как проснётся Лена.

У клиента они остались до утра. Ночь сохранилась в памяти обрывками: яркий свет в комнате, громкая музыка, сигаретный дым, Катин смех. Наркотик появлялся снова. Алиса потом не смогла бы восстановить, сколько прошло времени между одним разговором и другим. Несколько раз она искала глазами свои вещи, потом отвлекалась и забывала, зачем встала.

Домой она вернулась в семь. Постояла у подъезда, собираясь с силами, и начала подниматься. Сердце колотилось, во рту держался неприятный привкус. Ноги были тяжёлыми. На каждой площадке она прислушивалась: не идёт ли Лена?

Ключ не сразу попал в замочную скважину. Алиса придержала связку, чтобы не звякнула, открыла комнату и тихо закрыла за собой дверь. Здесь всё оставалось на своих местах — застеленная кровать, телевизор, кружка на столе. Увидев эту нетронутую аккуратность, она почувствовала себя ещё хуже.

Она упала на кровать прямо в одежде и уставилась в потолок.

Из угла донеслось урчание холодильника. Алиса повернулась к стене, но уснуть не смогла. В голове повторялись куски ночного разговора; рядом всплывал голос Феликса. Она подтянула колени, закрыла глаза и снова открыла их.

Теперь ей предстояло пережить и прежнюю тоску, и эту ночь. А она уже ловила себя на желании опять отодвинуть всё подальше — хотя бы на время. Мысль испугала её. Алиса потянула на себя одеяло и решила, что сегодня никуда не пойдёт. Только день ещё даже не начался.

Глава 9

Весь день Алиса не могла найти себе места. Пыталась смотреть телевизор, но краски на экране казались тусклыми, а голоса раздражали. Ложилась на кровать — мешал скрип пружин. Вставала, подходила к окну, мерила шагами комнату и снова ложилась. Вчера она хотя бы не думала обо всём этом. За эту мысль цеплялась, забывая, как трудно было утром добраться домой.

«Я просто пройдусь… Поговорю с девчонками. Если Кати не будет — сразу уйду. А если будет… попрошу ещё. Только сегодня, чтобы перестать метаться из угла в угол. А завтра — всё. Завтра точно больше никогда».

Ближе к вечеру Алиса долго сидела на краю кровати, глядя в раскрытую сумку. Потом достала одну из стодолларовых купюр.

На вещевом рынке обменяла деньги и купила короткий дешёвый пуховик, едва закрывавший талию, дерматиновую мини-юбку и туфли на высокой платформе.

В подсобке знакомого ларька, работавшего по ночам, она переоделась. Джинсы, толстовку и кроссовки сложила в пакет и протянула продавщице:

— Тёть Вер, можно у вас до утра полежит?

— Опять за своё, Алиска? — Вера вздохнула. — Давай. За шторку положи. Смотри, не забудь.

Алиса вышла на холодный вечерний воздух. Туфли тяжело застучали по асфальту; задники тёрли пятки, но она почти не обращала внимания. По дороге ещё убеждала себя, что идёт повидаться с девчонками, хотя уже знала, о чём заговорит с Катей. Пакет с одеждой остался за шторкой. «До утра», — сказала она, будто возвращение было решено.

В девять вечера она подошла к привычному пятачку у Обойного рынка.

Катя заметила её ещё издалека.

— О! Вернулась пропажа! — Она улыбнулась, выпуская сигаретный дым. — Я же говорила, надолго тебя не хватит.

Алиса остановилась рядом, сунув руки в карманы. Несколько секунд смотрела на проносившиеся фуры, потом тихо позвала:

— Катя…

— Ну?

— Мне… опять надо.

Катя посмотрела на неё сквозь дым и усмехнулась. Вчерашняя ласковость исчезла.

— Быстро тебя зацепило.

Алиса отвела глаза.

— Деньги есть.

Она достала купюры, оставшиеся после покупок. Катя мельком взглянула на них и забрала.

— Пойдём.

Алиса не спросила ни о цене, ни о сдаче. Сейчас было всё равно, сколько отдавать, лишь бы внутри снова наступила тишина.

Они шли через тёмную, заваленную мусором парковку за закрытыми ларьками. Катя покосилась на неё:

— Запомни, Алис. Сначала кажется, что только с этой штукой можно нормально жить. А потом без неё и не проснёшься.

Алиса промолчала. К ней это не относилось: она же сама решила, что сегодня в последний раз.

За ларьками она снова употребила наркотик. О том, сколько заплатила и на что будет жить, постаралась не думать. Возвращаясь к дороге, торопила Катю, хотя недавно едва переставляла ноги. Ей казалось, что наконец взяла себя в руки.

На бровке Алиса не могла устоять на месте: поправляла юбку, одёргивала куртку. Чужие взгляды принимала за одобрение. Катя придержала её за локоть, не давая шагнуть к проезжей части, но она раздражённо высвободилась. Под густо накрашенными ресницами блестели глаза, зрачки были непривычно широкими. Встав спиной к дороге, Алиса заговорила ещё быстрее, сбиваясь и повторяя уже сказанное. Пока говорила, можно было ни о чём другом не думать.

Ночью Феликс возвращался со встречи с поставщиком оборудования. Маршрут был привычным: асфальт, фонари, ровная работа двигателя. Об Алисе он не вспоминал. Комната оплачена, деньги отданы; за две недели Лена ни разу не позвонила с жалобой. Вмешиваться больше незачем.

На подъезде к Обойному рынку он заметил знакомый силуэт.

Девушка неустойчиво переступала на высоких каблуках, потом резко повернула голову. Феликс узнал профиль и сбросил скорость. Поравнявшись с пятачком, съехал к обочине, остановился напротив девушек и опустил стекло.

Услышав остановившуюся за спиной машину, Алиса развернулась к клиенту с заученной улыбкой.

За рулём сидел Феликс. Слова застряли у неё в горле.

Он смотрел молча. Первое неверие сменилось таким холодным выражением, что Алиса перестала улыбаться.

В голове всё ещё шумело, но теперь сквозь этот шум пробивался страх. Вспотели ладони, спина; даже ступни внутри туфель казались мокрыми. Только что слова лились сами собой, а теперь не получалось выговорить ни одного. За все дни знакомства она не видела у него такого лица.

Алиса дёрнула Катю за рукав:

— Катя… бежим!

Они бросились в сторону, противоположную движению потока. Ноги подворачивались на высоких платформах, но Алиса бежала, не оглядываясь. Свернули к Жмеринской, в тёмные проходы между панельными домами.

Феликс ещё секунду следил за ними из салона. Потом выключил зажигание и вышел. Запер машину, запомнил, между какими домами скрылись девушки, и пошёл следом, доставая телефон. На углу остановился, прислушиваясь, но стук каблуков уже затих.

Девушки петляли по дворам. У очередного дома Алиса дёрнула тяжёлую металлическую дверь первого попавшегося подъезда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Старый лифт стоял на первом этаже. Они вскочили внутрь, Алиса ударила по кнопке девятого, и кабина со скрипом поползла вверх.

Выйдя, они спустились на пролёт между седьмым и восьмым этажами и забились в тёмный угол у мусоропровода.

В подъезде было тихо, слышалось только их дыхание.

Катя прижала ладонь к груди и прошептала:

— Это… это кто вообще был?!

Алиса сползла на корточки, прислонив затылок к холодной побелённой стене.

— Лучше тебе не знать…

Катя заметила, как мелко дрожат её руки, прижатые к коленям, и пока расспрашивать не стала.

Феликс шёл по разбитому двору. Под ботинками хрустели листья и асфальтовая крошка.

Перед глазами стояло лицо Алисы. Синяки почти сошли, только на скуле ещё угадывалась желтизна. Две недели назад он рассматривал её за своим кухонным столом, пытаясь представить без опухоли. Теперь увидел тонкие черты, большие глаза, правильный овал лица.

Кукольная.

Но следом вспомнилось, как она дёрнулась, узнав его, как вцепилась в рукав подруги. Он даже заговорить не успел.

Тревожило и то, что заметил ещё до её испуга: широкие зрачки, беспокойные движения, слишком оживлённая улыбка. Она словно не чувствовала, насколько неустойчиво стоит у дороги. Вместо джинсов и кроссовок — мини-юбка и платформа. Старые туфли он велел выбросить, значит, эти купила уже после. Готовилась вернуться.

Феликс сжал кулаки.

Он убеждал себя, что злится не из-за ослушания и не из-за денег. Всё равно хотелось догнать, схватить за плечи, встряхнуть так, чтобы клацнули зубы, и спросить: зачем?

Зачем обещала, если сама вернулась на ту же обочину?

Вспоминались разговор с Леной, пакеты из «Квадрата», ключи на его ладони. Алисе не надо платить за ночлег, не надо голодать. Он сделал всё, что считал нужным. Почему же она опять здесь?

Хотелось найти упущенную деталь, исправить её и получить понятный результат. Но он даже не знал, как прошли эти две недели. Искала ли работу? С кем общалась? Что делала вечерами? Тогда не спросил, а теперь ходил по чужим дворам, не представляя, за какой дверью она прячется.

Феликс остановился перед девятиэтажкой. В подъезды заходить не стал. Нашёл в телефоне номер и дождался ответа:

— Лена.

— Да, Феликс?

— Алиса дома?

Лена помолчала.

— Нет. А что случилось?

— Ничего.

Он отключил вызов, не дослушав Лену. Ответ ничего не добавил к тому, что видел сам. И всё-таки хотелось услышать, что Алиса дома, что он ошибся.

— Ты мне объяснишь, что это сейчас было? — Катя всё ещё тяжело дышала, разглядывая Алису. — Кто этот мужик? Ты от кого вообще бегаешь?

Алиса молчала, прижавшись к стене. Руки не переставали дрожать.

Катя ругнулась и полезла в сумку. Снова предложила наркотик:

— На. Успокойся. А то сидишь тут, как на электрическом стуле.

Алиса отвернулась. Во рту пересохло, колени болели от неудобной позы. Она прислушивалась к лифту, шагам, хлопавшим дверям. Казалось, Феликс уже поднимается — медленно, без спешки. Он всегда двигался так. Хотелось забиться ещё глубже за мусоропровод.

— Не хочу…

Катя подняла бровь:

— Недавно сама просила. Чего сломалась?

Алиса крепче обхватила колени.

— Он видел меня.

— Да кто он такой вообще?! — Катя окончательно потеряла терпение.

Алиса долго молчала. Снизу донеслись шаги, затихли за дверью квартиры.

— Я же сказала. Лучше тебе не знать.

— Клиент?

— И да и нет.

— Сутенёр?

— Нет.

— Тогда чего ты так трясёшься?!

Алиса подняла глаза. Катя осеклась.

— Потому что он всегда делает то, что сказал.

Ещё несколько секунд Катя смотрела на неё, потом перестала рыться в сумке.

— Он тебя искать будет?

— Будет.

— А меня?

— Наверное. Он нас вместе видел.

Катя сама употребила наркотик и убрала всё в сумку. Заговорила сухо, уже без прежней снисходительности:

— Значит так, Алис. Исчезни на пару дней. На трассу не выходи, у Обойного не светись. Со мной рядом не стой.

— Куда? — спросила Алиса.

Катя пожала плечами и подтянула ремень сумки:

— Не знаю. Оттуда, где живёшь, свали. К клиентам, что ли. Мне проблемы на ровном месте не нужны.

Алиса смотрела на неё. Ещё недавно Катя звала ехать вместе, а теперь старалась отделаться. На Кольцова возвращаться страшно: Феликс знает адрес. Здесь оставаться тоже нельзя. Комната никуда не делась, ключ был с собой, но у своей двери Алиса уже представляла Феликса. Он заберёт всё, вплоть до одежды, и потребует расплатиться за эти две недели.

Плечи опустились. От одной мысли о том, что ждёт утром, заныло в груди.

— Дай… — Она протянула дрожащую руку к Катиной сумке.

Катя снова открыла сумку. На этот раз Алиса уже не отказалась.

Но и после этого вздрагивала от шагов на лестнице. Вопрос, куда идти, остался, а сосредоточиться стало ещё труднее. Алиса начинала прикидывать дорогу, сбивалась и снова смотрела на Катю, словно та могла передумать и предложить остаться вместе.

Феликс вернулся к машине, но ни на Кольцова, ни к себе не поехал.

Он выехал на Окружную и, удерживая скорость около сорока, прошёл по крайнему правому ряду до Житомирского моста и обратно до остановки Литвиненко-Вольгемут. Вглядывался в силуэты у закрытых киосков, в лица девчонок, жавшихся у заездных карманов.

Развернулся на развязке и сделал ещё круг.

Найти её среди ночи почти не надеялся, но уехать не мог.

Мимо снова проплыли знакомые киоск, остановка, тёмный заезд. Он узнавал лица, от которых отводил взгляд на предыдущем круге. Можно повернуть домой, лечь спать, утром заняться магазином. Вместо этого Феликс притормозил, заметив девушку в короткой куртке.

Почему Алиса убежала? Что он не учёл? Его она испугалась больше, чем клиента, сутенёра или мента.

Он вспомнил её глаза в свете фонаря, дёрганые движения ещё до того, как она его узнала. Теперь перебирал эти признаки с другой мыслью.

Наркотики.

На службе он видел солдат, подсевших на сильные обезболивающие после ранений, местных пацанов, которых в миротворческих миссиях вытаскивали из притонов. Помнил, как за несколько месяцев люди менялись до неузнаваемости.

Лечить их ему не приходилось. Он видел последствия, слышал обещания, которых потом не выполняли, и знал, как бессильно звучат приказы, когда нужна другая помощь. А с Алисой разговаривал так, будто достаточно велеть — и она послушается.

До этой ночи думал прежде всего о нищете: дать денег, снять комнату, отвести от дороги. Если дело уже в наркотиках, он не знал, с чего начинать. Что она принимала? Как давно? Об этом они не говорили.

Феликс остановился у закрытого строительного рынка и положил руки на руль. В просветах между домами никто не двигался. Он вспомнил, как обещал переломать ей ноги. Тогда казалось, что угроза удержит её на месте. Теперь она бежала от него, рискуя свернуть шею на каблуках. Он сильнее стиснул руль.

К шести небо над домами начало светлеть. Алису мутило, тело ломило от холода и долгого сидения на лестнице. Она плохо соображала, сколько времени прошло с побега.

Выйдя из подворотни, она поёжилась. В коротком пуховике и мини-юбке было холодно, каждый шаг отдавался болью в натёртых ступнях. Катя час назад ушла с какими-то малознакомыми пацанами. Алиса осталась одна.

Идти было некуда.

Она брела по обочине, пряча озябшие пальцы в карманы.

«Какого чёрта он за мной гоняется? Я же не просила меня спасать. Сам подобрал, сам привёз, одежду купил, комнату снял. Я ему ничего не обещала… почти ничего. Ну сказала, что не выйду. И что? Я же не могу так жить…»

Виноватой она себя не чувствовала. Жить иначе, как хотел Феликс, у неё не получалось.

Мысль о Феликсе не отпускала. Алиса боялась, что он ударит, выполнит свою угрозу. Пугало и то, чего она не научилась распознавать за четыре года на улице: он почти не повышал голоса, не суетился. Говорил так, будто уже решил, что будет дальше. Поэтому она и верила каждому его обещанию.

Постепенно в голове сложилось решение.

«Он столько денег потратил. Наверное, думает, что я его надула. Ну и ладно. Отработаю — пусть заберёт своё».

Под утро Феликс всё-таки поехал на Кольцова. Лена открыла не сразу. Он сказал, что видел Алису на трассе, и попросил впустить. Хозяйка постояла в дверях, глядя на него, потом отступила, достала запасной ключ и открыла комнату Алисы.

Феликс сел на стул у окна, не включая свет. Сквозь тюль едва пробивался рассвет; в углах комнаты ещё держались тени.

Когда ключ в замке тихо повернулся, он даже не шелохнулся.

Алиса осторожно вошла в квартиру. На ней всё ещё были короткий пуховик, дешёвая юбка и грязные туфли; макияж размазался. Она тихо прошла коридор, толкнула дверь своей комнаты и замерла. У окна сидел Феликс.

Она ждала, что он ударит, потащит за волосы, начнёт орать. Но он лишь молча смотрел.

За бессонную ночь она измучилась настолько, что не выдержала даже этого молчания.

— Какого хрена ты за мной гоняешься?! — закричала она и попятилась к косяку. — Чё тебе надо от меня, а?! Чё ты докопался?!

Феликс не ответил.

— Нет у меня столько денег, понял?! Не верну я тебе всё! — Она вытерла нос тыльной стороной ладони. — Хочешь, я, блядь, всё отработаю?! День… два… неделю… Сколько, сука, скажешь?! Сколько надо, столько и буду раком стоять! Только перестань за мной гоняться!

Алиса задыхалась, размазывая по щекам слёзы и тушь.

— Чё тебе вообще нравится, а? Скажи… Я всё сделаю… Всё, чё скажешь, сделаю… Только отвали от меня!

Феликс поднялся. Он ожидал оправданий, выдуманной причины, по которой она оказалась на трассе, просьбы оставить в покое. К такому крику готов не был.

По дороге на Кольцова он собирался спросить о наркотиках, выяснить, что происходит, поговорить с Леной. Пока сидел у окна, всё это представлялось возможным. Теперь не мог вспомнить, с каких слов хотел начать.

Алиса стояла перед ним, дрожа, и пыталась расплатиться телом. Его помощь она приняла за сделку и теперь предлагала единственное, чем, как ей казалось, могла закрыть долг.

Он шагнул к ней. Алиса вжалась в косяк и зажмурилась, ожидая удара.

— Вытри сопли, — тихо сказал Феликс. — И замолчи.

Она дёрнулась, провела ладонью по мокрому лицу.

Феликс остановился в полуметре. Дождался, пока она опустит руку, и спросил:

— Что ты нюхала?

Алиса замерла. Ждала разговора о деньгах, а он спросил совсем о другом. Выходит, заметил ещё у дороги. Знал всё время, пока сидел здесь.

Она вскинула подбородок. Страх ещё никуда не делся, но от вопроса захотелось огрызнуться, как привыкла отвечать на угрозы на улице.

— Не твоё дело, дядя! — выплюнула она прямо ему в лицо, мотая головой. — Хочу — нюхаю, хочу — нет! Ты мне кто вообще?! Отец, блядь, или херувим с крыльями?!

От этого «дяди» у Феликса свело челюсти.

Он вцепился в ворот пуховика на загривке Алисы, захватив вместе с тканью волосы.

— Пошла.

Рванул её к себе. Алиса вскрикнула: ворот врезался в шею, нога подвернулась. Она едва удержалась, а он уже тащил к выходу.

— Быстрее!

На шум вышла Лена, окликнула его. Феликс не обернулся. Алиса хваталась за косяк, потом за перила на площадке, но он не разжимал руки. За ними хлопнула дверь. Четвёртый этаж, третий, второй… Она спотыкалась, дыхание сбивалось от каждого рывка.

— Отпусти! Сука! Пусти! — кричала она, пытаясь вырваться.

— Ты хотела отработать? — Феликс толкнул плечом дверь подъезда. — Отработаешь. Сейчас, ёбаная наркоманка, ты будешь отрабатывать так, как никогда в жизни не работала.

Утренний воздух ударил в лицо. Феликс подтащил её к машине, свободной рукой нажал кнопку на ключе и открыл заднюю дверь. Втолкнул Алису на кожаное сиденье, захлопнул дверь и заблокировал замки.

Она сжалась, прижав колени к груди. Сердце колотилось в висках. Человек, который покупал ей джинсы и наливал чай, только что проволок её по лестнице и запер в машине. Теперь это был разъярённый мужик, от которого можно ждать чего угодно. Сквозь страх пробивалась злая мысль:

«Ну и пусть. Пусть оттрахает. Пусть делает всё, чё хочет. Зато закончится. Рассчитаюсь — и этот психованный тихарь от меня отвалит».

Открылась передняя дверь. Феликс сел за руль.

До его дома доехали за несколько минут. Машина резко затормозила у знакомой девятиэтажки. Алиса узнала двор. Он вёз её не в гаражи и не на Окружную, а обратно к себе.

Феликс заглушил мотор, вышел и выдернул её из машины за ворот.

— Пошла!

На ступеньках подъезда она спотыкалась, но спорить уже не пыталась. Пока лифт поднимался на третий этаж, вытирала тушь с щёк и старалась отдышаться.

Феликс открыл квартиру и запер за ними дверь. Алиса вздрогнула от щелчка замка и отступила к стене.

Он остался в прихожей с ключами в руке. Собственная квартира казалась чужой. Привёз её сюда, запер — чего добился? На лестнице Алиса кричала, в машине замолчала. Теперь молчание злило его ещё сильнее, хотя сам велел ей заткнуться.

Запереть? Выгнать прямо сейчас? Встряхнуть, заставить говорить?

Он не знал, что делать. Любое решение казалось ошибкой, но остановиться всё ещё не мог.

Алиса прижималась к стене, выставив локти. На лбу блестел пот; от неё пахло несвежей одеждой, дешёвой туалетной водой и табаком. Феликс всё ещё чувствовал под пальцами плотную ткань воротника. Разжал ладонь, посмотрел на следы ногтей и снова поднял глаза.

— Пошла быстро в душ, — сказал он так резко, что едва узнал свой голос. — От тебя воняет как…

Он осёкся.

Собственный голос, сорвавшийся на брезгливый окрик, только подстегнул злость. Феликс сжал челюсти, шумно вдохнул через нос.

Алиса сглотнула и двинулась вдоль стены к ванной, не сводя с него глаз. Всё ещё ждала, что пойдёт следом: душ казался формальностью перед тем, как он заберёт своё.

— Мойся, — произнёс он тише, указывая на дверь. — Смой с себя всё это. Живо.

Дверь закрылась, за ней зашумела вода.

Феликс остался в прихожей, сжимая ключи. Добился послушания, а что делать дальше, так и не решил.

На кухне всё было как всегда: чисто, вещи на своих местах. Он остановился перед шкафом.

Достал гранёный стакан, налил виски и выпил залпом, без льда. Поморщился, поставил стакан на столешницу. Легче не стало. В висках стучало, к злости добавились жар в лице и горечь во рту.

Феликс закурил и прижался щекой к прохладному оконному стеклу. Внизу серели дома.

Из ванной доносился шум воды. Он затягивался, пытаясь думать спокойно.

Что с ней не так?

В горячих точках он умел оценивать людей с оружием, понимал, чего ждать от предателей, трусов, мародёров. Сила, страх, выгода — там всё было объяснимо. А здесь схватил девчонку за ворот, проволок по лестнице и всё это время убеждал себя, что помогает. Вспомнив её крик, захотел снова налить, но лишь глубже затянулся.

Он не мог забыть, как она предлагала «раком постоять», лишь бы закрыть счёт, которого не существовало.

Она повторяла «отстань», а он слышал дерзость. Теперь прячется за дверью ванной, боится выйти. Вряд ли захочет отвечать на его вопросы больше, чем раньше.

Феликс всё ещё злился на неё, на себя, но за злостью всё отчётливее проступало бессилие. Сигарета истлела до фильтра и обожгла пальцы.

Шум воды за стеной внезапно стих.

Несколько раз капнуло из крана.

Он погасил окурок в пустом стакане и повернулся к коридору. За дверью ванной было тихо. Постояв несколько секунд, Феликс пошёл туда, так и не решив, что скажет Алисе, когда она выйдет.

Глава 10

У ванной Феликс остановился. Алиса не выходила; он понимал, что она боится и тянет время. Прислушался к тишине за дверью, сам не зная, какого звука ждёт, потом взялся за ручку.

Его пугало собственное состояние. Хотелось заставить её замолчать, перестать предлагать «отработку» и смотреть на него так, будто всё уже решено. Вместе с тем он чувствовал влечение, от которого становилось стыдно и ещё злее. Объяснить его заботой об Алисе не получалось.

Он толкнул незапертую дверь. Алиса стояла, завернувшись в махровое полотенце. С волос капало на пол; макияж был смыт, и без него особенно заметны стали следы бессонной ночи.

— Выходи, — отрезал Феликс. — Пошли.

Она не сразу двинулась. Посмотрела на него, потом на свои вещи у стены, но брать их не стала. Прижала полотенце к груди и прошла следом в гостиную.

Феликс сел на диван.

— Стань напротив.

Алиса остановилась. Он снял рубашку, бросил её рядом. Она машинально отвела глаза от татуировок на его груди и посмотрела на дверь. До коридора было несколько шагов, но пройти мимо него она не решилась.

— Ты хотела отработать. Ну и как ты собираешься это делать?

Голос оставался ровным. Алиса уже не понимала, какой ответ его не разозлит. За годы на трассе она научилась произносить нужные слова, пока страх оставался где-то отдельно, за оцепенением. Сейчас пыталась сделать то же самое: говорить спокойно, не спорить, дождаться конца.

— Ты хочешь минет? Я сделаю, — тихо сказала она.

Феликс смотрел на неё, сжав челюсти. Будничный тон злил сильнее крика. Ему хотелось увидеть хоть что-то другое, кроме готовности рассчитаться и уйти. Но он сам велел ей встать перед собой и потребовал объяснить, как она будет «отрабатывать».

Он резко потянул полотенце вниз. Алиса вздрогнула, пальцы разжались. Она осталась стоять, отвернув лицо к окну. Ни прикрыться, ни отступить не попыталась; только ступни на холодном полу придвинулись одна к другой.

— Давай… Делай то, что хотел.

Феликс схватил её за шею и потянул к себе.

— Соси, — сказал он сквозь зубы. — Отрабатывай.

Он принудил её к оральному сексу. Алиса подчинилась, стараясь не делать резких движений. Вцепилась пальцами в край дивана; взгляд упирался в шов на обивке. Она слышала его дыхание, чувствовала руку в волосах и думала только о том, когда он её отпустит.

Феликс на мгновение увидел со стороны собственную ладонь, удерживающую её голову. Вместо того чтобы отпустить, сильнее стиснул пальцы, словно этим движением мог заглушить и её покорность, и собственное отвращение.

Потом заставил её поднять лицо.

— И как же ты отрабатывать собралась, а?

Алиса не понимала, чего он ещё требует. Ей было больно, а он говорил так, будто это она делает что-то неправильно. Стараясь угадать следующий приказ, она смотрела ему в лицо. После новых грубых прикосновений Феликс выругался и отстранился.

— Ни хрена у тебя не получится.

Она смотрела снизу вверх, пытаясь найти решение. На трассе споры обходились дороже согласия. Сейчас хотелось одного: пусть он получит то, за чем, как ей казалось, привёз её сюда, и всё закончится.

— У тебя есть смазка? — спросила она почти без выражения.

Феликс замер. Желания в её голосе не было: она пыталась сделать происходящее переносимым. Алиса ждала ответа, а он больше не мог выносить ни этого ожидания, ни собственной руки у её лица.

Он оттолкнул её и поднялся с дивана.

— Я не трахаю женщин, которые меня не хотят, — выплюнул он и отвернулся.

Застёгивая брюки, Феликс не смотрел на неё. Хотел отгородиться этой фразой от случившегося, но перед глазами стояли пальцы Алисы, вцепившиеся в диван. Он уже сделал то, от чего теперь отрекался.

Она не сразу поняла, что он остановился. Поднялась, несколько секунд держала руки приподнятыми, потом опустила и посмотрела на полотенце у ног.

Сначала притащил за ворот, сорвал полотенце, заставил подчиниться. Теперь отвернулся, будто она сделала что-то не так. Почему остановился? И надолго ли?

Алиса ещё помнила боль от его руки. Он мог в любую секунду передумать; поверить, что теперь можно просто одеться и выйти, она не решалась.

От холода она поёжилась, наклонилась за полотенцем и завернулась в него, следя за Феликсом. Дрожь мешала удержать край ткани. После бессонной ночи и пережитого тело едва слушалось, но сесть без разрешения было страшно.

«Что ему надо? Если не это… Если не деньги… Нахуя он меня сюда притащил? Что теперь будет?»

Она привыкла искать в мужском голосе подсказку: когда замолчать, согласиться, когда ещё можно уйти. Иногда это помогало. С Феликсом привычные способы не срабатывали. Он мог накормить, купить одежду, а потом схватить за шею. Потребовать «отработать» — и оборвать её за то, что подчиняется.

Прижав полотенце к груди, Алиса отступила к дивану, подальше от его рук.

Феликс повернулся к ней, вдевая руки в рукава рубашки. По его лицу она поняла: он уже что-то решил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не можешь отработать так, как привыкла? — спросил он сухо. — Значит, будешь отрабатывать по-другому.

Алиса опустилась на край дивана, кутаясь в полотенце.

— Ты отсюда не выйдешь, — продолжил Феликс. — Ни сегодня. Ни завтра. Ты будешь сидеть в этой комнате, сосать воду и ловить свои кумары, пока из тебя не выйдет вся эта дрянь. Пока ты, сука, не станешь человеком и не научишься соображать мозгами, а не дыркой.

Он шагнул к выходу из комнаты и, не оборачиваясь, бросил:

— Дверь заперта. Ключ у меня. Попробуешь выбить окно — переломаю ноги.

Он вышел и закрыл дверь гостиной. Снаружи повернулся ключ.

Алиса сползла на ковёр и прижала колени к подбородку. Впервые за долгие годы из горла вырвался тихий вой без слёз. Её мутило и трясло. На лестнице она боялась, что Феликс найдёт её; теперь он был рядом, и спрятаться было негде.

Феликс подержал ключ в руке и убрал в карман. Запереть, не дать уйти за наркотиком, дождаться, пока ей станет лучше. За этот порядок действий он ухватился, потому что другого не придумал. Что она принимала, как давно и почему ей так плохо, толком не знал. Всё назвал одним словом — ломка.

Ему хотелось верить, что делает необходимое. Можно уйти на кухню, включить воду, занять себя чем-нибудь. Но он всё равно помнил, как держал Алису у дивана. Приказами этого было не отменить.

На кухне Феликс опустил голову, упершись руками в столешницу. Рубашка натянулась на плечах, у ворота блестел пот. Он провёл ладонью по затылку и снова опёрся на холодный край.

Его тошнило. Не от выпитого натощак виски — от самого себя.

«Соси. Отрабатывай».

Он всё ещё слышал собственный голос. Вспоминал тех, от кого отбил Алису на дороге, и от сравнения было не отмахнуться. Никакая её фраза не заставляла его хватать её за шею. Это сделал он сам. Остановился, когда уже причинил боль. Феликсу казалось, что даже если вымоет руки с мылом, грязь останется.

Из гостиной донёсся шорох: Алиса придвинулась к двери. Он прислушался.

Она выла тихо, срываясь на короткие вдохи. Феликс не сразу узнал этот звук: ещё недавно она кричала на него, а теперь будто не могла выговорить слова.

Он выпрямился, вытер пот со лба и посмотрел в коридор.

Хотелось вернуться, сказать что-нибудь, после чего она успокоится. Подходящих слов не находилось. Он только что объявил ей правила, запер дверь и ждал послушания. Теперь слышал её плач и всё равно не доставал ключ.

Феликс налил воду в стакан, поставил рядом и забыл выпить. Посмотрел на часы: стрелка сдвинулась совсем немного, хотя казалось, что он стоит здесь давно.

За дверью Алиса тоже потеряла счёт минутам. Сидела, прижавшись спиной к холодному дереву, и слушала кран, шаги, стук стакана на кухне. Каждый раз, когда Феликс приближался к коридору, замирала. Ей казалось, что прошло уже минут двадцать.

— Да пошёл ты… — прошептала она в полутьму комнаты.

Голос был хриплым, но злость ещё оставалась. За неё можно было держаться.

Алиса поднялась, с трудом удерживаясь на ногах, и дёрнула ручку. Навалилась на дверь плечом, выждала секунду, попробовала ещё раз. В замке сухо треснуло, но дверь не поддалась.

— Выпусти, — сказала она громче. — Слышишь? Выпусти меня, уродина!

Ответа не было. Через минуту Феликс прошёл по коридору к кухне, даже не окликнув её.

Звякнула крышка чайника, щёлкнула зажигалка. Он был совсем близко, за тонкой дверью, но добиться ответа Алиса не могла.

— Ладно… — Она прижалась лбом к дереву, стараясь смягчить голос. — Ладно, поговорим. Открой. Давай нормально поговорим… Я уйду. Я правда уйду, ты меня больше никогда не увидишь!

Закипала вода.

— Феликс…

Впервые за этот разговор она назвала его по имени. Оно прозвучало непривычно и заискивающе.

Он снова не ответил.

Алиса отступила от двери. Стала ходить по комнате: к окну, к дивану, к шкафу, наступая пятками на узоры ковра. Мысли путались, и она не сразу заметила, что снова и снова проходит один круг.

Оставаться в одном полотенце было холодно. Она огляделась, нашла в шкафу знакомую серую футболку Феликса и натянула её на себя. Полотенце бросила на диван. Потом снова подошла к двери и приложила ухо к дереву.

Хотелось проверить карманы пуховика, перетряхнуть сумку — вдруг что-то осталось. Но одежда лежала в ванной, а сумка осталась на Кольцова. Алиса провела ладонями по бокам футболки и замерла. Даже поискать было негде: здесь всё принадлежало ему.

При ней ничего не было, она знала. Всё оставалось у Кати. И всё же перебирала в памяти карманы, сумку, каждую мелочь, которую могла не заметить.

Алиса опустилась на ковёр у дивана. Пальцы тёрли друг друга, цеплялись за край футболки. Она отняла руки от ткани и стиснула между коленями, пытаясь остановить дрожь.

Перед глазами возникла Катя: сумка на плече, недовольное лицо. «Со мной рядом не стой». Алиса помнила это отлично — и всё равно думала о ней.

Страх перед Феликсом и злость на запертую дверь потеснила одна мысль:

«Если бы достать ещё… Я бы отдала всё. Вообще всё. Только бы это прекратилось».

Алиса испугалась самой себя. Стоило представить открытую дверь, как следом возникала Катя. Всего несколько часов назад та велела ей исчезнуть. Но едва выйдет, она начнёт искать именно её.

Ей нужен был порошок.

Алиса обхватила голову руками и прислушалась.

На кухне скрипнул стул. Потом зашумел душ. Феликс мылся, пока она сидела на ковре за запертой дверью. Наконец шаги вернулись на кухню, послышался шорох пачки, щелчок зажигалки.

Он не приходил, не кричал через дверь, не пытался учить её жизни. Просто занимался своими делами, пока она оставалась в комнате одна.

Молчание пугало. Феликс по-прежнему решал, что с ней будет. Что он сделает, когда откроет дверь? Алиса снова и снова возвращалась к этому вопросу. Наконец придвинулась к двери.

— Я щас окно вскрою и выпрыгну, понял?! — закричала она. — Насмерть с третьего этажа! Тебе менты всю хату перероют! Тебе потом всю жизнь объяснять придётся, почему девка у тебя под окнами валялась!

За дверью стало тихо.

Алиса сидела у косяка, вслушиваясь и едва переводя дыхание. Несколько секунд тянулись долго.

Наконец раздались шаги.

Щёлкнул замок, дверь распахнулась.

На пороге стоял Феликс. Снизу он казался особенно высоким. Смотрел на неё спокойно, словно крика не слышал.

В руках он держал большой пластиковый кувшин с водой и две чистые кружки.

Алиса подняла голову, щурясь от света из коридора.

— К окну не подходи, — тихо сказал он. — Сядь на диван.

От недавнего крика осталась боль в горле. Она смотрела на кувшин и кружки, пытаясь понять, что он собирается делать. Феликс загораживал выход. Алиса отодвинулась по ковру, держась подальше от его ног.

Не дожидаясь ответа, он прошёл к тумбочке, поставил кувшин и одну кружку. Во вторую налил воды и повернулся к ней.

— Возьми, — сказал он, наклоняясь. — Здесь просто вода.

Алиса смотрела на кружку так, будто в ней был яд. Но во рту стояла горечь, от сухости было трудно глотать.

Дрожащими пальцами она обхватила кружку и жадно отпила.

Феликс стоял над ней, не забирая воду. Алиса отвернулась: её замутило сильнее. Он успел принести таз, но что делать дальше, не знал.

В следующие часы ей становилось то хуже, то немного легче. Её рвало, знобило, ноги сводило от напряжения. Феликс менял воду, выносил таз, подложил под голову подушку, когда она легла на ковёр. На каждое движение Алиса сначала реагировала испугом и лишь потом понимала, что он принёс или поправил.

Он называл это ломкой и ждал, когда пройдёт. Врача не вызвал; проверить, правильно ли понял её состояние, было некому. Упрямо повторял себе, что справится, хотя всё чаще прислушивался к её дыханию.

Когда Алиса смогла перебраться на диван, Феликс накрыл её и оставил дверь приоткрытой. Она следила за ним из-под одеяла. Теперь, когда он не стоял рядом, смогла разглядеть: он тоже измучен и не знает, сколько это продлится.

Алиса подтянула колени к подбородку, натянула одеяло на плечи. В горле горело. Рвота ненадолго прекратилась, но подняться сил не было.

В просвете двери виднелась кухня. Феликс сидел за столом, упёршись лбом в сцепленные пальцы. Бессонная ночь, утро, часы возле Алисы — он едва держался.

Она разглядывала его согнутую спину. Несколько минут он сидел неподвижно, но стоило ей закашляться, сразу поднял голову. Алиса притихла.

Он переживает.

Так ей показалось. Приходит на каждый звук, следит, не нужна ли вода. Может, если перестать кричать, он перестанет ждать подвоха? Тогда удастся выйти.

Крики и угрозы не помогли. Она стучала, просила отпустить — он не послушал. Оставалось говорить тихо, благодарить, не возражать. На улице Алиса уже делала так, когда уйти сразу не получалось. Нужно дождаться, пока мужчина решит, что спор закончен, и ослабит хватку.

Она сжала край одеяла, вдохнула и позвала, едва разжимая искусанные губы:

— Феликс…

Он поднял голову и через несколько секунд вошёл. Лицо было усталым.

— Воды? — спросил он хрипло.

Алиса кивнула, посмотрев на него снизу вверх. Постаралась убрать из взгляда злость, оставить только беспомощность.

— Да… Если можно.

Феликс налил воду в кружку и подал ей. Принимая её, Алиса слегка коснулась холодными пальцами его горячей ладони. Сделала пару мелких глотков и подняла глаза, стараясь не отвернуться первой.

— Спасибо, — прошептала она.

Рука с кувшином на мгновение замерла.

Феликс посмотрел на неё внимательнее. Не ругается, не отталкивает кружку, не требует ключей. Хотелось принять эту перемену за знак, что всё было не зря. Если успокаивается, если перестала рваться к двери, значит, удерживать было необходимо. Он ухватился за эту мысль, не спрашивая себя, отчего Алиса вдруг стала тихой.

Кивнул, слегка опустив напряжённые плечи, и забрал опустевшую кружку.

«Ломается, — подумал он, выходя на кухню. — Процесс пошёл».

Алиса проследила за ним. Выходя, Феликс машинально проверил ключ в кармане. Она заметила движение.

Будет тихой. Будет благодарить, пить воду и не спорить. Пусть думает, что смирилась. Нужно дождаться, когда перестанет следить за каждым шагом и оставит ключ там, откуда его можно взять.

Алиса закрыла глаза, не меняя выражения лица. Теперь у неё был план. Феликс принял её молчание за послушание, и разубеждать его она не собиралась.

Глава 11

Следующие два дня Алиса старалась ничем себя не выдать. Слушала шаги в коридоре, следила за руками Феликса, запоминала, где он оставляет вещи. Любая мелочь могла помочь выбраться.

Она держалась так, как, по её расчёту, он хотел. Не ругалась, не кричала, не пыталась рваться к окну. Пила принесённую воду, глотала сорбенты и едва слышно благодарила, с трудом разжимая искусанные губы. Когда приступы тошноты стали реже, попросила помочь дойти до ванной. На пороге прислонилась лбом к его плечу и задержалась чуть дольше, чем было нужно, проверяя, как отреагирует.

Феликс выматывался на глазах. За два дня поспал от силы часа три, урывками, чаще на кухонном стуле. В бутик не ездил: предупредил Лизу, что занят, и передал ей текущие дела. Всё остальное время оставался дома. Алиса принимала воду и таблетки, и ему хотелось верить, что спокойнее она стала благодаря его усилиям. Мысль о том, что она боится и выжидает, отгонял.

Он забывал, зачем вошёл в комнату, по нескольку раз проверял, закрыта ли дверь. Алиса лежала, притворяясь задремавшей, и наблюдала.

Ключи он не оставлял в дверях: убирал связку в правый карман штанов. Даже когда садился рядом, не вынимал её.

Кожаный кошелёк лежал на кухонной тумбочке. Алиса видела, как Феликс доставал оттуда наличные, и запомнила место.

Под утро его особенно клонило в сон. Он садился, опускал голову на грудь и на некоторое время переставал реагировать на шорохи. Алиса не знала, сколько это длится. Считала удары собственного сердца и не шевелилась, пока он снова не поднимал голову.

К вечеру третьего дня Алиса решилась. За окном густели синие сумерки, а она всё повторяла про себя короткую просьбу, стараясь, чтобы голос не выдал нетерпения.

Феликс принёс сухую футболку и свежее полотенце. Алиса сидела на краю дивана, поджав ноги и вцепившись в обивку. Она подняла глаза, стараясь выглядеть беззащитной:

— Можно… я сегодня не одна посплю? Мне страшно.

Феликс остановился. После всего, что произошло, она просила остаться рядом. Втянула голову в плечи, ждала ответа. Ему хотелось верить, что она боится одиночества и доверяет ему. В эту минуту он не допускал, что её просьба может быть способом уйти.

Он вздохнул, сел на противоположный край дивана и прислонился затылком к стене.

— Спасибо… — выдохнула она и закрыла глаза.

«Подойди ближе…» — подумала Алиса.

Около четырёх утра Феликса сморило. За эти дни он почти не спал; теперь голова опустилась к плечу, дыхание стало глубоким и ровным. Алиса ещё немного полежала, прислушиваясь. Потом осторожно приподнялась на локте.

Слабость никуда не делась. Прежде чем встать, она посидела, держась за край дивана, и дождалась, пока перестанет кружиться голова. Феликс не пошевелился.

Она осторожно придвинулась к нему. Феликс не изменил позы. Алиса нащупала связку в правом кармане и медленно вытянула, придерживая ключи, чтобы не звякнули. Зажав их в ладони, вышла на кухню. Вынула из кошелька несколько купюр, положила его обратно на тумбочку. В ванной забрала свою одежду и переоделась. Серую футболку оставила на краю стиральной машины.

Вспоминать то, что он сделал, сейчас себе не позволяла. Нужно пройти коридор, отпереть дверь и уйти прежде, чем проснётся. Вместе с мыслью о выходе возникала другая:

«Катя без денег ничего не даст. Ей плевать. Ей нужны бабки».

Можно вернуться на Кольцова: там остались сумка и деньги. Но Феликс знает адрес, а Катя — где достать то, о чём Алиса думала все эти дни. Идти к ней было не так страшно, как в комнату, где он однажды уже ждал. Алиса стиснула купюры и шагнула к двери.

Замок тихо щёлкнул.

Алиса выскользнула в холодный, пахнущий сыростью подъезд, на ходу натягивая куртку. Дверь квартиры осталась приоткрытой.

Феликс проснулся от сквозняка, потянувшего по ногам.

Глаза открыл сразу, но усталое тело не слушалось. Часы в коридоре показывали 04:20.

Рядом никого не было.

Входная дверь приоткрыта; из подъезда тянуло сыростью и мусором.

Он опустил руку в правый карман брюк. Ключей не было. На кухонной тумбочке кошелёк лежал чуть наискось. Феликс открыл его: банковские карты и военный билет на месте, не хватает пары тысяч гривен.

Он ещё раз пересчитал купюры, словно ошибка могла что-то изменить. Куда Алиса ушла и сколько успела потратить, не знал.

Вернувшись в гостиную, сел на диван. Одеяло было скомкано там, где недавно лежала Алиса. Феликс смотрел на него, держа раскрытый кошелёк.

Пропажа денег не разозлила. Он помнил, как вечером она попросила поспать не одной. Как произнесла «спасибо», как он остался и поверил, что она больше не ждёт от него удара.

Не сломала замок, не полезла в окно. Дождалась, пока уснёт, и забрала ключи. Хотелось назвать это предательством: он не спал, носил воду, выносил таз. Но стоило вспомнить, почему ей вообще понадобилось красть ключи и отчего боялась просить их прямо, как мысль обрывалась. Феликс закрыл кошелёк и убрал в карман.

Он подошёл к входной двери, постучал пальцами по косяку. Во рту стояла горечь. Считал, что контролирует каждый сантиметр квартиры. Теперь дверь открыта, Алисы нет, а вернуться к обычным делам не получается. Феликс вслушивался в пустой подъезд, хотя понимал, что её шагов уже не услышит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В шесть он стоял под холодным душем, растирая грудь жёсткой мочалкой. Тёр сильнее, чем требовалось, но ощущение поражения не проходило.

Вышел, насухо вытерся, застегнул чистую рубашку, надел часы. В квартире снова был порядок: дверь заперта на запасной ключ, кружка вымыта, таз убран.

Он взял со стола телефон и набрал Лизу.

— Доброе утро, — сказал он ровно.

— Феликс? — В трубке зашуршала ткань. Лиза, видимо, ещё спала. — Что-то случилось?

Он немного помолчал.

— Продолжай вести бутик без меня.

Лиза не сразу ответила. Он редко оставлял бутик даже на день, а теперь несколько дней передавал ей дела, разговаривал коротко.

— На сколько? — осторожно спросила она.

— Не знаю. Несколько дней.

— Ты заболел?

Феликс молчал, глядя на серый пейзаж за окном.

— Нет, — наконец выдохнул он. — Просто… мне нужен отпуск.

— Хорошо. — Лиза не стала расспрашивать. — Не переживай. Я всё возьму на себя.

— Спасибо.

Он закончил разговор и положил телефон на стол.

Бутик работал, счета закрыты, контракты с дистрибьюторами в порядке. Причины брать отпуск вроде бы не было. Феликс перебирал дела, оставленные Лизе, но заставить себя взять портфель и выйти на работу не мог.

Мысли возвращались к Алисе.

Он сел, сцепив пальцы, и попытался разобраться. Злился на себя. Убеждал себя, что должен найти её, потому что выдернул с улицы и теперь отвечает за неё. Потому что видел, как ей плохо, и боялся, что не выдержит ещё одной такой ночи. Наконец, она украла деньги и ключи, а оставлять кражу безнаказанной он не привык.

Ни одно объяснение не удовлетворяло.

За несколько дней Алиса заняла в его жизни место, которое он никому не собирался отдавать. Теперь не мог распорядиться даже собственным утром.

Хотел снова увидеть её, убедиться, что рядом и никуда не исчезнет без его ведома. Помнил её страх, но думал прежде всего о том, как вернуть. За словом «ответственность» всё настойчивее проступало желание решать за неё.

Феликс взял телефон и положил обратно. Найти её через Лену вряд ли удастся: после того утра Алиса, скорее всего, побоится вернуться на Кольцова. Оставалась улица. Он достал запасной ключ от машины и поднялся.

На четвёртый день поисков он уже знал пятачок у улицы Тулузы до мельчайших подробностей.

Узнавал грузную продавщицу киоска «Пресса», в восемь утра выкатывавшую лоток с газетами, хромого дворника в синей жилетке, который мёл листья у остановки. Запомнил, что маршрутка на Святошино приходит каждые семь минут, а белый фургон хлебозавода привозит хлеб в половине седьмого.

Он сидел в заглушенной машине. Стоило среди толпы мелькнуть короткой куртке и тёмным растрёпанным волосам, сердце вздрагивало.

Феликс подавался вперёд, всматриваясь сквозь лобовое стекло.

Не она.

Он откидывался на подголовник. Ему казалось, что всё делает правильно: знает, где ждать, рано или поздно заметит. А до тех пор уехать было невозможно.

Алиса тем временем считала, что переиграла рослого тихаря.

Она сидела на прожжённом диване в Катиной съёмной гостинке на Жмеринской. В комнате пахло сыростью, давлеными клопами и сладковатой гарью.

На украденные деньги снова купила наркотик. У Кати уже начала употреблять его иначе — делать инъекции. После этого подолгу сидела неподвижно, с трудом следя за разговором. Казалось, худшее позади, но при каждом движении возвращались слабость и тошнота. Алиса теребила пустую пластиковую упаковку, стараясь усмехаться вместе с Катей.

«Ишь ты, праведник… — думала она, глядя в потолок. — „Не трахаю тех, кто не хочет“… „Не выйдешь отсюда“… Запер он меня, ага. Все вы одинаковые. Погладила по головке, сказала „спасибо“ — и спать попёрся, как миленький».

Она убеждала себя, что всё закончилось. Ушла, взяла деньги, больше не надо прислушиваться к шагам за дверью. Можно смеяться над тем, как он поверил её благодарности.

Катя больше не гнала: наличные оказались убедительнее разговоров о дружбе. Алиса это понимала и старалась не замечать, как быстро деньги убывают. На Кольцова не возвращалась. Говорила себе, что там её станут искать первой.

Всего в квартале от этой гостинки, в тени клёнов на улице Тулузы, стояла чёрная машина Феликса.

Он ездил по району, возвращался к остановкам, ждал у киосков. За четырьмя днями прошли ещё четыре.

На восьмой день он снова увидел её.

Алиса курила у бетонного забора возле киосков. Следила за прохожими, время от времени теряя нить Катиного разговора. Казалось, теперь всё снова идёт привычным чередом, а страшный тихарь остался в прошлом.

Напротив остановилась его машина.

Пассажирское стекло опустилось.

Алиса повернула голову. Сигарета выпала из пальцев в сырую траву.

Феликс сидел за рулём в тёмной куртке. Не выходил, молча разглядывал её: лицо осунулось, плечи стали острее, зрачки сузились до точек.

По её виду он заподозрил, что за эти дни стало хуже. Что именно принимала теперь, знать не мог.

Он снял блокировку, потянулся через салон и толкнул пассажирскую дверь.

— Садись, — тихо произнёс он.

От всей уверенности, с которой Алиса говорила себе, что обвела его вокруг пальца, ничего не осталось.

Она замерла. От страха и недавней дозы не могла сообразить, что делать.

Октябрьский ветер гнал по асфальту жёлтые листья, свистел в щелях забора, забирался под куртку. Алиса дрожала, но не поправляла ворот. Смотрела на открытую дверь.

Прошло пять секунд, десять. Мимо проехала маршрутка, обдав выхлопными газами. Алиса даже не вздрогнула.

Только что стояла с сигаретой, а теперь он здесь. Она оглянулась вдоль забора, прикидывая, успеет ли уйти.

Бежать во дворы? В таком состоянии далеко не уйдёт. Он выйдет и догонит; она уже представляла тяжёлую ладонь на своём загривке.

Позвать Катю? Та стояла у будки, перебирала в кармане мелочь и смеялась с шофёром. Даже не посмотрела в её сторону. Алиса знала, как редко на трассе оборачиваются на чужой крик.

Обматерить его? Пробовала. Ни дерзостью, ни испугом остановить не удалось.

Сесть было страшнее всего. За дверью машины оставался человек, с которым привычные способы выжить не срабатывали. Он требовал «отработки», потом запирал и велел ждать. Алиса помнила полотенце на полу, боль в шее, поворот ключа. Не знала, сколько он искал её, но раз нашёл, вряд ли теперь отпустит.

Алиса медленно перевела взгляд с двери на его лицо.

Феликс не торопил. Руки лежали на руле, взгляд был направлен к забору. Он ждал. Алиса смотрела на его пальцы, вспоминая, как быстро он схватил её тогда за ворот. Надолго ли хватит этого спокойствия?

Выхода она не видела.

Алиса шагнула, пошатнулась и ухватилась за дверцу. Пальцы скользнули по холодному металлу.

Она распахнула дверь шире, опустилась на кожаное сиденье и закрыла за собой.

Шум улицы стих. Из вентиляции шёл тёплый воздух; пахло табаком и его одеколоном.

Феликс перевёл селектор, нажал на газ. Алиса оглянулась на оставшиеся у забора фигуры, пока их не заслонил поворот.

Ехали молча.

За окном проплывали полутёмные улицы. Алиса втянула голову в плечи. Её трясло, но она старалась не издавать звуков, только изредка косилась на его профиль.

Феликс смотрел на дорогу.

Он убеждал себя, что теперь всё вернётся в норму. Нашёл, забрал, не дал ей окончательно сдохнуть — справился.

Но забыть эти восемь дней не получалось. Он не открыл ни одного рабочего документа, не ответил ни на один важный звонок. Сидел у улицы Тулузы в нагревавшемся на солнце и остывавшем к ночи салоне, выискивая в толпе тёмные волосы. Всё, из чего прежде состояла его жизнь, отступило.

Десять минут назад, встретив её испуганный взгляд, он почувствовал облегчение. На мгновение забыл о бессонных ночах и пропущенных звонках: она сидела рядом.

А потом снова возник вопрос: что делать теперь?

Он сжал руль, и пальцы побелели.

Называть это одержимостью не хотел. По-прежнему объяснял себе, что не смог бросить её. И тут же подумал:

«Если опять убежит, снова поеду искать».

Он машинально взглянул в зеркало и перестроился в крайний ряд.

«И найду».

Машина повернула во двор.

«А потом снова привезу сюда».

Он остановился у знакомого подъезда и почувствовал, как вспотел.

Сколько раз?

Пять? Десять? Двадцать? Сто? Всю жизнь?

Феликс заглушил двигатель. Стало слышно прерывистое дыхание Алисы.

Раньше он легко судил о чужой воле: достаточно захотеть, чтобы вовремя остановиться. Теперь, после восьми дней поисков, не мог ответить себе, отпустит ли её, если снова захочет уйти.

В свете фонаря её лицо казалось ещё худее. Феликс уже не был уверен, что спасает Алису. Может быть, просто пытается вернуть собственное спокойствие.

— Выходи, — тихо сказал он, не поворачивая головы.

Она дрожащими пальцами нащупала ручку двери, и они молча пошли к лифту.

Ключ в замке повернулся с мягким, знакомым щелчком.

В квартире было тихо. Тот же полумрак, запах парфюма, вещи на своих местах. Будто этих восьми дней не было.

Феликс разулся, повесил куртку и повернулся. Алиса следила за ним: уже знала, как быстро его спокойствие сменяется яростью.

— Разувайся. Иди в душ, — сказал он негромко.

Она переминалась у порога. Пальцы дрожали. Ждала, что потащит за руку, начнёт шмонать карманы или орать про деньги.

Он прошёл мимо в комнату.

Прежде чем идти в ванную, Алиса заглянула в спальню. Феликс показал на чистые вещи, разложенные на застеленной кровати. Она взяла их вместе с полотенцем и молча вышла.

Всё было приготовлено ещё в дни поисков. Он уходил, возвращался и снова видел нетронутые вещи. Теперь кровать опустела. Феликс задержался в дверях, слушая, как в ванной включают воду.

Алиса стояла под горячими струями, зажмурившись и сжимая в кулаке мыло. С кожи и волос сходили грязь, запах сигарет и сырых подворотен. Мысли путались.

«Какого хрена он молчит? Побил бы уже, выгнал или трахнул… Чё он делает-то?»

Выйдя из душа, Алиса вытерлась и надела приготовленные вещи — свободную футболку и домашние штаны. Волосы остались влажными. Она повесила полотенце и открыла дверь: в коридоре пахло едой.

Феликс достал глубокую тарелку, разогрел суп. Опустил чайный пакетик в кружку с кипятком, нарезал хлеб ровными ломтями.

Он выдвинул стул и указал на него взглядом:

— Садись. Ешь.

Алиса села на край стула и взяла ложку. Рука не слушалась, металл стучал о тарелку. Вместо наказания получила еду, но спокойнее не стало. Он и прежде кормил, наливал чай, а потом держал взаперти. Она ждала, когда тишина кончится.

Феликс сел напротив. На нём была тёмная футболка; лицо усталое, без злости.

После трёх ложек Алиса перестала есть. Вкуса супа не чувствовала. Опустила ложку и отодвинулась к спинке стула.

— Чё тебе надо?.. Зачем ты меня привёз? Спрашивай уже! Где бабло, с кем кололась… Чё ты молчишь?!

Он смотрел на её заострившийся подбородок, тени под глазами.

— Чего ты сама хочешь, Алиса? — тихо спросил он.

И стал ждать.

Алиса открыла рот, собираясь ответить про деньги, про «отстань» и «я сама по себе». Слова застряли.

Какой ответ ему нужен? За четыре года на улице желания свелись к простым вещам: согреться, уйти от ментов, купить сигарет, найти ночлег. В последнее время добавилось ещё одно, заслонившее остальные. Думать о будущем было страшно. Она уже представляла другую жизнь в комнате на Кольцова — и вернулась на дорогу.

Алиса беспомощно посмотрела на него.

— Я… — Горло сжало сухим спазмом. — Я ничего не хочу. Чтобы ничего не болело и меня оставили в покое. Всё.

Она сжала пальцы в кулаки, опустила голову и добавила:

— Чтобы просто ничего не чувствовалось.

Феликс смотрел на неё. Девятнадцать лет, а о том, что будет дальше, ни слова. Только бы перестало болеть и все отстали.

Он привык приказывать, договариваться, добиваться своего. Сейчас ответить было нечего. Не прикажешь захотеть другой жизни. Заставить уже пробовал.

Он готовился к борьбе: потратить все деньги, поднять связи, отдать годы. Запереть, лечить, тащить на себе.

Алиса не просила ни о чём из того, что он придумал. Ей было плохо сейчас, за этим столом. А он перебирал планы, словно мог наконец составить верный и больше не ошибаться.

Феликс посмотрел на остывающий суп. Может, и теперь спросил, не будучи готовым услышать ответ.

Над чаем поднимался пар. За окном в темноте октябрьского вечера шумели редкие машины.

Алиса смотрела в тарелку. Феликс положил ладони на стол.

Хотел сказать, что поможет. Вспомнил, как уже обещал, а потом поволок её по лестнице. Алиса ждала, опустив голову. Он так и не произнёс заготовленных слов, только подвинул к ней кружку, до которой она не дотрагивалась.

Глава 12

Утро было серым, затянутым октябрьской хмарью.

Феликс проснулся рано, умылся холодной водой и приготовил кофе. Аромат потянулся из кухни в коридор; за окном едва светало.

Алиса открыла глаза на диване и несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где находится. В голове шумело, тело ломило. Потом она вспомнила опущенное стекло машины, суп на кухне, тихий вопрос Феликса и собственный беспомощный ответ.

За завтраком они почти не разговаривали. Алиса мелкими глотками пила горячий чай, боясь поднять глаза. Феликс сидел напротив, собранный и внешне спокойный.

Когда они закончили, он достал из кармана куртки, висевшей на стуле, связку ключей и положил на стол.

При звоне металла Алиса вздрогнула.

— Я не буду тебя запирать, — тихо произнёс Феликс.

Она замерла с кружкой у губ. В его голосе не было ни злости, ни упрёка, но Алиса ждала продолжения. Сейчас начнёт ставить условия. Скажет: «Если уйдёшь — убью».

— Если хочешь уйти — уходи, — продолжил он, глядя ей в глаза.

Она молчала, и после паузы Феликс добавил:

— Решай сама. Если останешься, я не стану держать тебя взаперти.

Он встал, прошёл в прихожую и повернул защёлку. За открытой дверью показалась серая лестничная площадка.

Феликс отошёл к стене. Ему хотелось, чтобы Алиса поняла: её больше не схватят и не потащат обратно. Объяснять это он не стал. Теперь оставалось сдержать слово, когда она двинется к выходу.

Алиса поднялась из-за стола, вернулась в гостиную и переоделась, оставив домашние вещи на диване. В прихожей надела туфли и короткую куртку, застегнула молнию. Остановилась у порога.

Дверь всё ещё была распахнута. Алиса посмотрела на лестницу, потом на Феликса. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и не перекрывал проход.

Она помнила запертую комнату, его руки, обещание переломать ноги. Не схватит ли за ворот, стоит переступить порог? Алиса искала в его лице знакомое раздражение и не находила, но от этого не становилось спокойнее: она уже знала, как внезапно он меняется.

Почти минуту она стояла, сжимая и разжимая пальцы, прежде чем решилась сделать шаг.

Выйдя на площадку, Алиса пошла вниз по лестнице. Не побежала и не обернулась, хотя ступала неуверенно, будто ещё ожидала окрика.

Феликс остался в прихожей. Он слушал, как удаляются её шаги, пока внизу не хлопнула подъездная дверь. Даже тогда ещё немного постоял на месте.

Потом подошёл к окну в гостиной и прислонился лбом к холодному стеклу. Алиса пересекла двор, миновала детскую площадку, припаркованные машины и скрылась за поворотом.

Он не удержал её, не пригрозил, не потащил назад. Выдержал — и теперь смотрел на пустую дорожку, чувствуя только желание выйти следом.

Уже сейчас хотелось сесть в машину и поехать на Тулузы. Феликс знал, как трудно будет заставить себя остаться дома хотя бы до вечера.

Первые пару дней на Жмеринской Алиса пыталась вернуть всё на прежние рельсы. Снова жила у Кати, употребляла наркотики и выходила к тому же забору. Знакомые голоса, торопливые разговоры, машины у обочины — всё продолжалось так, будто она никуда не исчезала.

Только теперь она замечала грязь, на которую прежде не обращала внимания. Сидела на прожжённом диване в душной гостинке, кусала обветренную губу и смотрела на покрытые пятнами простыни, вспоминая чистую постель на Южной Борщаговке. Катя сунула ей кулёк с беляшом. От запаха пережаренного масла замутило, и Алиса вдруг вспомнила пар над тарелкой горячего супа.

Вспоминались и вода в душе, и чистая футболка, и чай на столе. За этим сразу же — запертая дверь и его грубость. Алиса сердилась на себя: как можно тосковать по той квартире после всего, что там случилось? Но снова ловила себя на сравнении.

Дорога, клиент, деньги, наркотик, короткий тяжёлый сон — она пыталась заново привыкнуть к этому кругу. Мёрзла на октябрьском ветру, вжимая подбородок в воротник куртки, и хотела тепла. Ни благодарности, ни любви в этом желании не было. Ей не хватало простых вещей, которые успели стать привычными рядом с Феликсом и от которых она сама ушла.

Феликс тем временем возвращался к привычным делам.

Он больше не дежурил на Тулузы сутками. Заставлял себя ездить на работу, подписывал накладные, проверял счета. Со стороны едва ли можно было заметить перемену: он оставался собранным и молчаливым.

Но вечером по дороге домой сворачивал с проспекта на Окружную, потом проезжал по Жмеринской. Делал крюк через дворы, глушил двигатель у Обойного рынка и сидел в темноте, всматриваясь в прохожих.

Он не собирался снова хватать Алису и тащить в запертую комнату. Однако каждый день оказывался здесь, всё чаще замечая, что даже не пытается выбрать другую дорогу. От собственной неспособности свернуть к дому становилось не по себе.

Одной заботой этого уже не объяснить. Что он скажет, если встретит её? Просто проезжал мимо? Феликс посмотрел на часы и остался сидеть, хотя собирался задержаться всего на пять минут.

Он скучал по её тихому голосу, по редким словам без крика. Знал, что благодарностью она усыпляла его бдительность, и всё равно вспоминал то «спасибо». Хотел защитить её от всего, что могло причинить боль, но стоило представить, как она отшатнётся при встрече, — и приходилось признать: от него самого тоже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алиса шла по мокрому асфальту Жмеринской. Её колотило, и дело было не только в ветре.

Феликс пугал её до чёртиков. Она помнила, как он тащил её по лестнице, и не хотела снова оказаться в его власти. Но мысли о редких спокойных минутах рядом с ним возвращались всё чаще, а вместе с ними — страх поверить, что они могут повториться.

Она привыкла к одному: любой мужик рано или поздно наиграется и выкинет. Стоит позволить себе опереться на его плечо, привыкнуть к тому, что тебя кормят и накрывают одеялом, — и он исчезнет. Поиграет в спасителя, а потом ему надоест.

Полюбить, довериться и снова оказаться на Окружной — страшнее этого она не могла ничего представить.

Грубого клиента хотя бы знаешь, как пережить. А что делать, если бросит человек, рядом с которым начала ждать хорошего? Казалось, этого она уже не выдержит. Сейчас Алиса понимала, чего боится. Если поверит, станет больнее.

Она прибавила шаг, словно могла уйти от этих мыслей. Хотела держаться от Феликса подальше и всё равно вспоминала его голос. Эта тяга пугала почти так же, как память о его ярости.

Феликс сидел в машине с работающим двигателем, когда увидел её между торговыми павильонами.

Алиса шла неуверенно, вжав голову в воротник, спрятав руки в карманы. Бледная, исхудавшая, она казалась насквозь промёрзшей.

Он подъехал ближе и остановился у обочины. Алиса подняла голову на звук двигателя.

Когда стекло опустилось и она узнала его, то отшатнулась.

Феликс хотел позвать её домой, но боялся, что она уйдёт, не дослушав. Разговоры, правила, обещания — ничего не помогло. Нужны были слова, после которых она хотя бы остановится.

— Поедешь со мной?

Голос прозвучал сухо. Ему стало противно от этого тона: именно так к ней обращались те, кто останавливался здесь по ночам.

Он снова предлагал ей то же самое и ненавидел себя за это, но продолжил:

— На ночь. Я заплачу. Столько, сколько скажешь.

В затуманенном опиумом взгляде Алисы мелькнуло изумление. Она помедлила, и на смену растерянности пришло облегчение.

Теперь было понятнее. Непредсказуемый «тихарь», который то запирал её, то кормил супом и открывал дверь, предложил обычную сделку.

«Ну наконец-то. Обычный клиент. Просто долго ломался».

Феликс ждал ответа. Пообещать деньги оказалось легче, чем объяснить, зачем ему нужно, чтобы она поехала. Он хотел, чтобы Алиса провела ночь дома, в тепле, но понимал: дело не только в этом. Ему самому станет легче, если она будет рядом.

Она смотрела на него как на клиента. Он не поправлял её, ожидая, когда она потянется к ручке.

Алиса постояла у окна, прикидывая, сколько попросить. Завтра опять искать деньги, терпеть ломку, зависеть от Кати. Можно простоять весь вечер в сырости и остаться ни с чем.

Сто пятьдесят долларов — больше, чем за первую ночь. Хватит расплатиться с Катей, останется на себя. Феликс ещё не согласился, а она уже представляла, как возьмёт купюры и уберёт в карман.

Алиса слегка наклонила голову и спросила:

— Сто пятьдесят баксов. Устроит?

Он кивнул.

Было стыдно за то, как легко они договорились. И одновременно Феликс радовался: она согласна, эта ночь пройдёт в тепле. Он был готов заплатить больше, лишь бы снова не потерять её из виду.

Алиса открыла дверь и опустилась на сиденье. От куртки пахло сыростью и сигаретным дымом.

Откинув голову на подголовник, она пробормотала:

— Гони бабки сразу. Или потом отдашь?

Феликс тронулся с места, выезжая от Обойного рынка.

Он не ответил. Смотрел на дорогу, сжимая руль, и понимал: для неё это плата за секс. Она согласилась на сделку, а он ждал от этой ночи совсем другого и так и не сказал об этом.

Дома Феликс первым вошёл в квартиру, включил свет и отступил в сторону, пропуская Алису.

Она окинула прихожую быстрым взглядом и едва заметно усмехнулась.

— Я тогда в душ пойду.

Она старалась говорить буднично и уверенно. Сумма названа, он согласился — значит, пока можно держаться за условия. Так было проще, чем гадать, зачем её привезли и чего потребуют взамен.

Феликс кивнул:

— Иди.

Пока в ванной шумела вода, он прошёл в спальню, повесил куртку на спинку стула, расстегнул рубашку. Переоделся в тёмную футболку и спортивные штаны. Привычные движения не помогали успокоиться.

Подошёл к окну и несколько секунд смотрел на своё отражение. За деньги привёз девушку, ради которой восемь дней ездил по району и забросил все дела. Эта мысль возвращалась, что бы он ни пытался себе объяснить.

Вода стихла. Через несколько минут открылась дверь ванной.

Алиса появилась в дверях спальни, придерживая на груди большое белое полотенце. Мокрые тёмно-русые пряди липли к шее. Ключицы выступали над краем ткани, открытые плечи казались совсем хрупкими; на ногах виднелись следы уколов.

Немного помолчав, она спросила ровным голосом, внимательно следя за ним:

— Ну… что делать будем?

Феликс повернулся.

Она ждала, когда он скажет, чего хочет. По дороге не ответил, деньги ещё не отдал. Лучше напомнить, пока не приблизился.

— Только деньги сразу дай. Заранее.

В её голосе не было насмешки. Без денег на столе не бывает работы — это правило она знала хорошо.

Феликс замер. Она говорила с ним как с клиентом, и он всё равно чувствовал обиду, хотя сам предложил заплатить за ночь. На что рассчитывал? За что теперь сердиться на неё?

Он подошёл к стулу, достал из куртки портмоне и отсчитал сто пятьдесят долларов. Молча положил купюры на тумбочку возле кровати.

Алиса пересчитала их глазами и кивнула, крепче сжав край полотенца. Теперь нужно было исполнить свою часть уговора. Она старалась не думать о том, что случилось здесь в прошлый раз. Стоять спокойно, слушать, не спорить — так ей бывало проще переждать чужую близость.

Феликс медленно подошёл к ней. Осторожно коснулся мокрых волос, провёл ладонью по щеке, чувствуя под кожей выступающую скулу.

Алиса не отпрянула, но и не прижалась. Продолжала смотреть мимо его плеча, на стену, словно старалась удержаться взглядом за что-то неподвижное.

Он наклонился и прикоснулся губами к её лбу. От кожи пахло мылом.

Она не обняла его в ответ, не отпустила полотенце. Стояла и ждала, когда всё закончится и можно будет забрать деньги.

Феликсу казалось: потребуй он сейчас большего, она бы подчинилась. Деньги уже лежали на тумбочке.

От её неподвижности он почувствовал себя одиноким и тут же разозлился на эту жалость к себе. Алиса ничего другого не обещала.

Он заплатил за время, за присутствие в квартире. Мог надеяться, что здесь она проведёт ночь без наркотиков, но не мог потребовать доверия. Перед ним стояла испуганная девушка, которая ждала, когда её оставят в покое. Он любил её до боли в груди, хотел близости и всё яснее понимал: деньги не дают права ждать ответного чувства.

Феликс опустил руку и отступил на шаг.

— Ложись спать, Алиса, — тихо сказал он.

Она удивлённо посмотрела на него. А как же работа? Спрашивать не стала: с чужими заскоками лучше не спорить.

Подошла к кровати, сбросила полотенце, забралась под одеяло и уткнулась лицом в подушку. Взяла ли деньги, Феликс даже не посмотрел.

Он вышел, притворив дверь, постоял у дивана в тёмной гостиной и ушёл на кухню.

Там просидел больше двух часов. Кофе остыл, покрылся тонкой плёнкой. В пепельнице дотлела до фильтра сигарета, оставив столбик серого пепла. Феликс держал ладони на столе и смотрел на стену.

Больше не нужно было просчитывать маршруты, выхватывать из темноты знакомый силуэт. Даже воображаемые подворотни и промзоны, где он боялся найти Алису мёртвой, наконец перестали стоять перед глазами.

Она была за стеной, живая, в тепле.

Сидеть одному становилось невыносимо. Феликс не хотел оставаться на кухне ни на полчаса, ни на минуту дольше.

Он встал, пересёк коридор и тихо толкнул дверь спальни.

Деньги лежали на тумбочке: Алиса к ним не притронулась.

Она спала в его кровати, утонув лицом в подушке. Прежде всегда устраивалась на диване в гостиной, готовая вскочить и бежать. Теперь из-под одеяла едва виднелось худое плечо.

Феликс подошёл и прислушался. Алиса повернулась на подушке, выдохнула и снова затихла.

Он не стал ни обнимать её, ни поправлять волосы. Опустился на край кровати поверх одеяла, не снимая футболки и спортивных штанов. Между ними оставалось полметра.

Лёг на спину, положив руку на грудь. По потолку двигались тени ветвей.

Только сейчас он почувствовал, как отступает напряжение последних дней. Словно после долгого боя наконец замолкла артиллерия: сначала трудно поверить тишине, а потом становится слышно собственное дыхание.

Феликс закрыл глаза и глубоко выдохнул.

Алиса спала, ничего не зная о его облегчении. Не знала, зачем он после двух часов на кухне пришёл к краю кровати и лежал так осторожно.

Сейчас ему не нужны были ни благодарность, ни признания, ни секс. Достаточно было слышать её дыхание рядом.

Глава 13

Первый свет осеннего утра едва пробивался сквозь плотные шторы спальни.

Феликс проснулся от непривычного тепла рядом. Не сразу понял, что изменилось, потом ощутил лёгкую тяжесть на бедре и осторожно открыл глаза.

За ночь Алиса придвинулась к нему. Одеяло, поверх которого он лёг, сбилось между ними складками, её колено через ткань прижималось к его бедру. Тёмно-русые пряди рассыпались по подушке у самого плеча, а высунувшаяся из-под одеяла кисть касалась его бока. Он смотрел на её пальцы, на тень от ресниц. Хотелось увидеть в этой близости доверие, хотя она спала и даже не знала, что лежит так близко.

Алиса дышала ровно, не вздрагивая от каждого шороха.

Ему захотелось обнять её. Запах волос, тепло сквозь одеяло, почти невесомое прикосновение пальцев — всё стало отчётливым, до боли желанным. Но Феликс оставил руку на груди.

Казалось, стоит пошевелиться, напрячь ногу, качнуть матрас — и она проснётся. Отпрянет, натянет одеяло до подбородка, спросит своим сухим голосом: «Что делать будем?» Он слышал эти слова вчера и не хотел услышать снова. Не сейчас, когда она наконец спала спокойно.

Он остался лежать неподвижно. Рука затекала, мышцы спины одеревенели, а Феликс смотрел в потолок, стараясь дышать ровно, как она.

Сначала хотел её найти. Потом решил заставить жить иначе и назвал это спасением. Когда сбежала, стал искать способ удержать любой ценой, даже покупая её время.

Теперь ему хотелось дать ей поспать ещё хотя бы десять минут. Пусть проснётся сама, а не от резкого движения рядом. Лежать неподвижно было трудно, но он слишком хорошо помнил, сколько раз Алиса вздрагивала именно из-за него.

Через полчаса она зашевелилась.

Глубоко вздохнула, поморщилась от света и, не открывая глаз, откатилась на свою половину. Подтянула одеяло, свернулась калачиком; пальцы соскользнули с его футболки. Феликс подождал, но дыхание снова выровнялось. Рассказать ей об этой близости было невозможно: она ничего не заметила, а он всё ещё радовался мимолётному прикосновению.

Феликс осторожно поднялся, чувствуя, как затекло тело. Подтянул одеяло к её открытому плечу и вышел из спальни.

В коридоре захотелось вернуться, задержаться в дверях. Вместо этого он прошёл в ванную, разделся и встал под душ.

От ледяной воды перехватило дыхание.

Он упёрся ладонями в кафель и опустил голову под струи. Вода стекала по плечам и рёбрам, но воспоминание о тепле рядом не отпускало.

Он хотел её и теперь мог признаться себе в этом, не называя желание одной лишь заботой. Рядом лежала молодая женщина; он замечал запах мыла на коже, движение под одеялом. Стыдно было другое: раньше собственное желание так легко становилось для него правом требовать. Сегодня Алиса не звала его к себе. Просто спала, и он сумел оставить её в покое.

Но одним желанием происходящего уже не объяснить. Прежде с этим было проще. Теперь ночь прошла без близости, а он стоял под водой и думал об Алисе ещё больше, чем вчера.

От кровати можно было отойти, дверь за собой закрыть. Перестать думать о ней не получалось.

Даже здесь Феликс прислушивался: не проснулась ли, не скрипнула ли половица за дверью?

Он вспоминал Алису у обочины, чужие машины, следы уколов на руках, потом — тихий вздох во сне. Холодная вода помогала справиться с телом, но приказать себе забыть эти картины он не мог.

Он любил её и всё чаще пугался того, во что превращалось это чувство. Хотел знать, где она и с кем, отвечать за каждый её шаг. Не мог — и злился на собственное бессилие. Взрослый мужчина, привыкший распоряжаться своей жизнью, стоял под холодным душем, потому что девятнадцатилетняя девушка могла снова уйти.

Феликс выключил воду. Последние капли стучали по дну ванной.

Вытираясь тёмным полотенцем, он задержался перед зеркалом, провёл ладонью по стеклу. Усталое лицо, напряжённая челюсть — всё знакомое. Он всмотрелся в отражение, словно мог найти там ответ, потом оделся и пошёл готовить кофе.

С чашкой в руке остановился у окна в гостиной. Утренний Киев затягивало туманом. Дверь спальни оставалась приоткрытой; оттуда пока не доносилось ни звука.

Он принялся перебирать варианты, стараясь рассуждать так же последовательно, как привык на службе.

Вспоминал названия частных клиник, о которых слышал от знакомых. Конча-Заспа, Фастов — что действительно подойдёт, ещё предстояло узнать. Нужно звонить, спрашивать. Денег хватит и на врачей, и на отдельную палату. Но за этими расчётами снова возникало прежнее: найти место, откуда Алиса не сможет уйти. Запереть на полгода, на год, на сколько потребуется. Сменить адрес — и всё?

Он вспомнил дверь этой квартиры, ключ в своём кармане и собственное сухое: «Ты будешь сидеть здесь».

Всё кончилось украденными деньгами и побегом к Кате.

Феликс так сжал ручку чашки, что заболели пальцы. Поставил кофе на подоконник.

Тогда он был уверен, что другого способа нет. Кормил её, сторожил дверь, прислушивался к каждому движению. Алиса притихла, и он решил, что добился своего. Теперь вспоминал, как она следила за ним, как подбирала слова. Искала выход, пока он принимал её страх за согласие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Почему всё должно закончиться иначе, если опять увезти силой? Он представлял, как она оглядывается на закрывающуюся дверь и понимает, что снова ничего не решает. Станет ли слушать про врачей и заботу? Обещания помочь она уже слышала. Пыталась поверить — или хотя бы сделать вид, чтобы остаться в безопасности.

Он даже не спросил, какую помощь она согласилась бы принять. Зато легко представил, как однажды дверь откроется и Алиса уйдёт, больше не позволив ему приблизиться. Ни за деньги, ни под каким предлогом. Феликс отвернулся от окна. Этого он боялся больше всего.

«Могу договориться с кем-нибудь, отвезти, поставить перед фактом. А потом? Что скажу, когда она посмотрит на меня? Что всё это ради неё?»

Ему привычнее было действовать: платить, договариваться, требовать результата. Но он раз за разом возвращался к вопросу, на который не мог ответить за неё. В соседней комнате спала девятнадцатилетняя девушка. Чужая постель, деньги на тумбочке — а он опять составлял планы, в которых почти не оставалось места её голосу.

Феликс забрал остывший кофе и вернулся на кухню. Выпил, не замечая вкуса, прислушался к квартире.

Алиса резко села на кровати.

На тумбочке лежали сто пятьдесят долларов.

Она вспомнила вчерашний вечер: полотенце, вопрос, купюры возле кровати. Потом он коснулся её волос, поцеловал в лоб и сказал ложиться спать. Больше ничего не потребовал.

Алиса сидела, сжимая край тёплого одеяла. Даже выругаться не хотелось — так непонятно было всё, что произошло.

«Да что с ним не так?..»

Деньги всегда означали, что теперь от неё чего-то ждут. Здесь она думала так же с первой ночи. Помнила и то, что случилось позже, когда её вообще ни о чём не спрашивали. А вчера он просто вышел из спальни. Что изменилось? И надолго ли?

Она сгребла купюры и сунула в карман куртки, оставленной рядом. Пальцы дёргались, в локтях нарастала боль, по спине полз липкий пот. Нужно было бежать к Кате, к барыге — куда угодно, пока не скрутило совсем.

Алиса поднялась, торопливо натянула вчерашние вещи, застегнула юбку, надела куртку. Уже шагнула к двери и остановилась, заметив вторую подушку.

На его половине одеяло было примято, на подушке осталась вмятина. Значит, приходил ночью. Алиса этого не помнила. Наклонившись, различила слабый запах его одеколона.

На мгновение захотелось лечь обратно.

«Можно было ещё полежать…»

Уткнуться в подушку, закрыть глаза и поспать ещё хотя бы полчаса. Сейчас её никто не бил и ничего не требовал.

Живот свело спазмом. Алиса ухватилась за тумбочку, пережидая тошноту. Отступить к кровати, позвать его? Она приоткрыла рот и промолчала. Начнёт уговаривать, расспрашивать, придётся объяснять то, чего она сама не понимала.

Нужно к Кате. Эта мысль теснила остальные. Алиса нащупала деньги через ткань кармана и заставила себя отойти от постели.

Застегнула карман, выскочила в коридор. Обулась, придерживаясь за стену.

Феликс слышал шорох одежды, торопливые шаги. Вышел в проём кухни с чашкой в руке и остался там.

Алиса застыла у входной двери, нащупывая защёлку. Её колотило. Сейчас остановит, напомнит про деньги — ведь она ничего не отработала.

Он смотрел на дрожащие губы, на влажный бледный лоб. Ей опять плохо. Феликс догадывался, куда она спешит, хотел попросить хоть немного подождать. Но Алиса уже нашла защёлку и следила за ним, готовая отшатнуться, если он приблизится.

— Иди, — тихо сказал он.

Она взглянула на него, словно не поверила, дёрнула защёлку и выскочила на площадку. Вниз по ступеням уже бежала.

В бутике Феликс весь день работал по привычке, почти не замечая происходящего.

Подписывал накладные, проверял счета, здоровался с постоянными клиентами. Иногда приходилось перечитывать строку: взгляд скользил по цифрам, смысл ускользал. Он возвращался к началу документа. Покупатели замечали рассеянность, но списывали её на усталость или деловые заботы.

Лиза вовремя подавала документы, наливала кофе, сглаживала затянувшиеся паузы в разговорах с поставщиками. Не расспрашивала. Видела, как он смотрит мимо раскрытой папки, как медлит с ответом на простой вопрос, и хотела помочь, но боялась, что от расспросов он замкнётся ещё сильнее.

Вечером сотрудники ушли, жалюзи опустились, и в салоне стало полутемно.

Лиза осталась. Подошла к Феликсу со спины, положила ладони ему на плечи, слегка сжала затёкшие мышцы. От неё пахло знакомыми кремовыми духами. Она не спрашивала, почему он не собирается домой, только задержала руки на его плечах, ожидая, повернётся ли он.

Феликс повернулся и привычно обнял её за талию. Лиза подалась навстречу, положив руку ему на грудь. Ещё недавно ответить на этот жест, на близкий взгляд было легко. Он попробовал и сейчас — на секунду поверил, что сможет.

Но сквозь знакомый запах духов вспомнилась мокрая куртка Алисы, сигаретный дым, холодная рука. Потом — полотенце, которое она сжимала на груди, ожидая его слов. Лиза смотрела на него, а он почти не замечал её.

Феликс разжал руки и отступил. Её ладонь ещё на мгновение задержалась у него на груди, потом опустилась.

— Не сегодня, Лиз, — тихо сказал он.

Она всмотрелась в его лицо, убрала руки за спину, словно не знала, куда их деть.

— Что с тобой?

Феликс отвёл взгляд к тёмной витрине.

— Ничего.

Лиза невесело усмехнулась.

— Когда ты говоришь «ничего» таким голосом, обычно происходит что-то очень серьёзное.

Он промолчал. Не знал, как объяснить ей, что Алисы здесь нет, а он всё равно не может ответить на прикосновение другой женщины.

Поздним вечером в квартире у Кати пахло пережаренным маслом, прелой ветошью и чем-то едким. Запах въедался в одежду. Алиса прошла мимо кухни, не задерживаясь.

Прикрыла за собой дверь тесной ванной, оперлась на раковину, пытаясь переждать тошноту. Её колотило, пальцы не слушались. Катя говорила по телефону: то смеялась, то раздражённо повторяла одно и то же. Алиса различала интонации, но не слова.

Хотелось, чтобы всё замолчало, чтобы перестало тянуть руки, выворачивать живот. Наркотик уже был у неё. Утром она думала лишь о том, как добраться сюда, а теперь торопилась, злясь на собственную неловкость. Никак не могла согреть пальцы.

После укола ей резко стало хуже.

— Сука… — выдохнула она, задыхаясь.

Руку пронзила боль. Алиса дёрнулась, ударилась локтем о раковину. Захотелось позвать Катю, но она осталась на месте. Сейчас пройдёт. Раньше проходило — нужно только постоять, не двигаться.

В зеркале расплывалось бледное лицо с тёмными пятнами вместо глаз. Алиса моргнула, провела ладонью по щеке. Пальцы были мокрыми от воды или пота — она не поняла. Снова ухватилась за раковину.

Облегчение не наступало, и привычная тревога сменилась страхом. Тело переставало слушаться. Алиса хотела крикнуть, но из горла вышел только хрип. Катя всё ещё разговаривала за дверью, в нескольких шагах.

Алиса повернулась на голос. Пол качнулся; у порога светилась узкая полоска. Она потянулась к двери, промахнулась, попыталась удержаться за ванну, но пальцы соскользнули.

Ударившись о кафель, Алиса уже не смогла подняться.

Остались холод у щеки, невозможность повернуть голову, частый стук. Не сразу поняла, что это её тело бьётся о пол. Попыталась подтянуть колени, позвать на помощь. Ничего не получалось.

Судороги не давали удержать ни руку, ни ногу. Голова оказалась под краем ванны, в узком промежутке. Алиса различала тёмную полосу вдоль стены, но не понимала, как отодвинуться. Край ванны заслонял свет.

На мгновение показалось, что дверь открывается. Потом всё померкло; сквозь хрип и удары ещё доносился Катин голос.

Катя не сразу прервала разговор. Держа телефон у уха, вышла в коридор и прислушалась.

— Алис?

Ответа не было. Из ванной доносился рваный звук, будто кто-то задыхался.

Она подошла к двери.

— Эй! Ты там заснула, что ли?

Снова глухой стук и хрип.

Катя оставила телефон на кухонном столе, вернулась и распахнула дверь.

Алиса лежала на полу, головой под краем ванны. Открытые глаза не задерживались ни на Кате, ни на свете в дверях. Тело дёргалось, из уголка губ тянулась тонкая нитка пены.

— Блядь… — выдохнула Катя.

Первой мелькнула привычная мысль: перебрала, отлежится. Но Алиса не отвечала, не пыталась сесть, не отталкивала её. Катя смотрела на синеющие губы и уже не могла убедить себя, что ничего особенного не случилось.

Она может умереть. Здесь, пока Катя стоит и смотрит. От этой мысли не стало яснее, что делать. Из головы вылетело всё, кроме её имени.

— Алиса! — Катя бросилась на колени и схватила её за плечи. Оттащила от ванны, освободив голову, но судороги продолжались. — Алиса, слышишь меня?! Сволочь, не сдыхай!

Тело вздрагивало у неё в руках. Алиса не отзывалась.

— Блядь, блядь, блядь!..

Катя заметалась по ванной. Ещё несколько минут назад Алиса доставала деньги, отвечала ей, сама шла по коридору. Теперь не удавалось добиться даже взгляда. Сколько это длится? Казалось, очень долго, хотя телефон только что был в руке. Телефон — нужно хотя бы дойти до него. Но Катя опять наклонилась над Алисой, закричала ей в лицо.

От страха тошнило. Под футболкой стекал пот, колени скользили по мокрому полу.

«Сука… Ебать, что делать?! Что делать, если эта мразь сейчас двинет кони прямо у меня в квартире?!»

Если Алиса сдохнет здесь, ей пизда. Припишут всё: и притон, и сбыт, и передоз. Менты разбираться не станут. Прятаться бесполезно — вся Окружная знает, что они живут вместе, трутся у одной будки. Закроют, и хрен она оттуда выйдет.

«Да я сама перестану колоться! Честно, сука! Только не сдохни! Только не у меня на полу!»

К телефону Катя так и не вернулась. Рванула кран, подставила ладони под ледяную воду и принялась плескать Алисе в лицо.

— Слышишь, мразь?! Проснись! — Катя с силой ударила её по щеке, потом ещё раз. Звук пощёчин разносился по тесной ванной. — Проснись, сука!

Голова моталась от ударов. Глаза закатились, губы оставались синими.

Катя лила воду, била по щекам, повторяя одно и то же. Алиса не приходила в себя. Наконец Катя остановилась. Кран продолжал шуметь, а в голове уже складывалась другая мысль.

«Если сдохнет… За ноги вытяну на лестничную площадку. Брошу между этажами. Пусть лежит, сука. Скажу — знать ничего не знаю, кололась в подъезде… Я тут вообще ни при чём».

Она посмотрела на дверь, представив лестничную площадку. В этот момент Алиса с хрипом втянула воздух. Катя замерла и снова наклонилась к ней, не веря услышанному.

Алиса выгнулась, зашлась сухим кашлем, выплёвывая воду. Взгляд на миг задержался на Кате, снова скользнул мимо. Она ещё не понимала, где находится.

Катя опустилась прямо в лужу. Руки тряслись так, что сводило пальцы.

— Жива, блядь… — Она вытерла лоб рукавом. — Ты чё сделала, конченая?..

Алиса попыталась приподняться. Катя подхватила её под плечо, помогла сесть у ванны и тут же отдёрнула руку. В голове стоял гул. Алиса вытерла мокрым рукавом разбитую губу, тяжело дыша. Хотелось спросить, что произошло, но слова не складывались.

Она посмотрела на шприц у раковины, на следы уколов на руках.

— Ширка… грязная, что ли… — выдавила она. — Не знаю…

Катя смотрела так, словно ждала другого объяснения. Но Алиса и сама не понимала, почему только что стояла, а теперь сидит на полу с разбитой губой. Помнила страх, а дальше — почти ничего.

Они замолчали. Катя закрыла кран, и в тишине стало слышно тяжёлое дыхание Алисы. Та по-прежнему не могла подняться. Сидела на мокром кафеле, прислонившись затылком к чугунному боку ванны. Лицо горело от оплеух, во рту чувствовался вкус крови. Её знобило, а Катя отводила глаза.

Потом Катя вышла, хлопнув дверью. Нужно было отпить портвейна, унять дрожь. Из кухни звякнуло стекло. Алиса осталась среди мокрых тряпок, прислушиваясь к шагам. За помощью никто так и не позвонил.

Феликс в своей тихой квартире ничего не знал о случившемся. Утром Алиса ушла от него со ста пятьюдесятью долларами, а теперь сидела на полу у Кати, пытаясь поднять руку к лицу и понять, почему даже это так трудно.

Глава 14

Феликс проснулся в шесть утра. За окном спальни стоял сизый туман.

Он натянул спортивные штаны, прошёл на кухню и включил кофеварку. Достал тарелку, потянулся за второй и остановился. Несколько секунд смотрел на полку, потом закрыл шкаф. Утром не с кем было даже перекинуться словом. Подвинул свою тарелку к краю стола и сел ждать кофе.

Нужно собраться, отделить то, что он знает, от того, чего боится. Феликс пододвинул кружку и попытался рассуждать спокойно, как привык на службе.

«У неё сто пятьдесят долларов, — думал он, наливая кофе. — По меркам Жмеринской — огромное бабло. Не появится на Окружной ни сегодня, ни завтра, ни, скорее всего, послезавтра. Зачем ей клиент, зачем мёрзнуть на ветру? Будет сидеть где-нибудь на хате, тратить на дозу и спать. Искать по подворотням сейчас бессмысленно. Нужно время, чтобы прожечь эти купюры».

Он верил своему расчёту. После бесконечных поисков хотелось хотя бы несколько дней прожить без ночных поездок, без всматривания в лица у обочины. Феликс убеждал себя, что ждать разумнее. Казалось, он понимает, чем занята Алиса, и этого хватало, чтобы оставаться дома.

О вчерашнем приступе он не знал. В его представлении она просто вернулась к подруге, а всё, что могло произойти дальше, пока укладывалось в расчёт: на сколько дней хватит денег.

Феликс допил кофе, надел отглаженную рубашку и пошёл к выходу. Хотя бы собственным ожиданием он ещё мог распоряжаться.

В прихожей проверил телефон и ключи. Всё на месте, можно ехать в бутик. Погасил свет, но ещё немного постоял у двери, прежде чем выйти.

Утро после приступа Алиса встретила на кухне у Кати.

Катя со злостью гремела посудой. Когда Алиса, держась за косяк, остановилась в дверях, она даже не обернулась. Швырнула на стол засаленную кружку и бросила через плечо:

— Ещё раз устроишь мне такую хуйню — вылетишь отсюда нахуй. Поняла? Я из-за тебя сидеть не собираюсь.

Алиса не ответила. Не огрызнулась, не послала её. Налила воды, сделала глоток и поставила кружку обратно. Стоять было трудно. Она побрела в коридор и остановилась у мутного зеркала.

Из стекла смотрела истощённая девка с опухшей губой. На щеке темнел синяк от Катиных оплеух. Саму ночь Алиса помнила плохо, но лицо болело от каждого прикосновения. На рассечённой губе засохла корочка.

Она осторожно коснулась ссадины, поморщилась.

Вспомнилась ладонь Феликса на мокрых волосах, поцелуй в лоб. В его спальне она тоже ждала требований, злости, приказов. А он оставил деньги и велел спать.

Алиса опустила руку.

Она помнила и то, что было раньше: как хватал, запирал, причинял боль. Тем непонятнее были последняя ночь и утро, когда он не попытался удержать. Почему переменился? Можно ли верить, что это повторится, если она вернётся?

Из кухни крикнула Катя. Слов Алиса не разобрала, но по голосу поняла: лучше не отвечать. Здесь она знала, когда отойти, когда промолчать. О Феликсе так думать не получалось: страх мешался с желанием снова оказаться в той тихой комнате.

Алису замутило. Она полезла в карман за остатками денег и вскоре опять отправилась за наркотиком. Хотелось заглушить вчерашний ужас, перестать думать о Феликсе. После употребления время проваливалось, мысли путались, но забыть не удавалось. Стоило закрыть глаза — виделся то пол ванной, то чистая подушка в его спальне.

Первое пугало тем, что случилось. Второе — тем, чего она начала хотеть.

Ночью, забираясь на прожжённый диван в Катиной гостинке, Алиса потянулась за краем тяжёлого одеяла, которым укрывалась у Феликса.

Пальцы коснулись холодной засаленной синтетики. Она сжала кулак и уткнулась носом в подушку, пахнувшую сыростью и перегаром. Лежала, прикусывая разбитую губу.

В тот вечер Феликс вернулся домой около девяти.

В квартире было тихо. Он снял куртку, прошёл на кухню и включил чайник.

Потянулся к сушилке, поставил на стол две кружки. Заметил это лишь через несколько секунд, когда уже стоял над ними, не зная, что делать дальше.

Вторую убрал в глубину шкафа.

В спальне сел на край кровати, где позапрошлой ночью лежал рядом с Алисой, а утром боялся пошевелиться. За окном стемнело, по стеклу ползли редкие капли.

Он снова сказал себе, что незачем ехать к рынку: деньги у неё ещё есть. Но взгляд возвращался к телефону на тумбочке, хотя звонка ждать было неоткуда.

Нужно переодеться, поесть, проверить завтрашние встречи. Феликс сидел, слушая дождь, и ничего не делал. Представлял растрёпанную макушку, короткую куртку, прикидывал, сколько займёт дорога к Обойному рынку. Машина во дворе, ключи в прихожей. Удержаться от поездки оказалось труднее, чем он думал.

Следующим вечером Алиса стояла у Обойного рынка. Денег уже не осталось. Её знобило, ныло тело, и она всё чаще поглядывала на машины. После вчерашних угроз идти к Кате с пустыми руками не хотелось.

Она села в первую же остановившуюся иномарку. Мужик за рулём посмотрел на неё мутными, напряжёнными глазами и сразу поехал за промзону. Там свернул с асфальта в тёмную лесопосадку.

Заглушив мотор, перебрался назад и приказал ей пересесть к нему. Алиса оглянулась на стволы за стеклом: слишком далеко от дороги. Он нетерпеливо повторил. Она потянулась через подлокотник, стараясь не задеть его каблуком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мужчина толкнул её лицом в сиденье.

Она попыталась подняться, спросить, какого чёрта он делает, но он навалился сверху и вывернул ей руку. Алиса увидела верёвку и пластиковые стяжки. Он приготовил их заранее. От этой мысли стало страшнее, чем от боли.

— Отпусти!

Он сильнее прижал её к обивке, пытаясь связать. Алиса рванулась. Ударилась коленом о край сиденья, почувствовала боль в плече. В тесном салоне почти не было места; у самого уха слышалось тяжёлое дыхание.

Остаться здесь нельзя. Вокруг посадка, ни света, ни голосов. С дороги машину не увидят, крик могут не услышать.

Алиса упёрлась локтем, сумела повернуться и смахнула верёвку. Хватка на мгновение ослабла. Она рванулась к двери, потянула ручку. Дверь поддалась, и Алиса вывалилась наружу, ободрав о землю колени и локти. Сразу попыталась отползти.

Кричала, ругалась, не разбирая собственных слов. Ждала, что он выскочит, схватит за куртку и потащит обратно. Но мужчина замешкался, потом перебрался за руль. Вспыхнули фары, и Алиса прикрыла лицо рукой.

Машина рванула с места, буксуя на мокрой земле. Мотор взревел, фары скрылись между деревьями. Он уехал так быстро, будто теперь сам чего-то боялся.

Алиса не сразу опустила руку. Лежала на сырых листьях, прислушиваясь к удалявшемуся двигателю, и ждала, что он вернётся. Сердце колотилось так сильно, что трудно было вдохнуть.

Через несколько минут сумела сесть. Достала из кармана влажные салфетки, сняла с коленей листья, промокнула грязь вокруг ссадин. Прикосновение обожгло. Она вытерла ладони и осталась сидеть, сминая салфетку, вслушиваясь в шум дороги.

Возвращаться туда было страшно, оставаться в посадке — ещё страшнее. Тело ныло, подступала тошнота. Алиса думала о деньгах, Кате, наркотике и не могла представить, как прожить эту ночь иначе.

Она поднялась и побрела к редким фонарям трассы. Простояла минут десять, вжимая подбородок в воротник. Наконец рядом остановилась машина с двумя мужчинами. Через открытое окно они предложили поехать на час в сауну на Отрадном. Алиса спросила, далеко ли, ещё раз посмотрела на пустую дорогу. Начался короткий торг.

Об этом месте она слышала: старая баня, обшитая вагонкой, тесные комнаты с продавленными диванами. Ехать не хотелось. Но мужчины ждали, и Алиса открыла дверь. Села на край сиденья, придерживая больное плечо.

В помещении пахло хлоркой, старым хлопком и перегаром. Едва переступив порог, Алиса остановилась.

За столом в предбаннике сидели ещё трое: пьяные, со стаканами, во влажных простынях, обмотанных вокруг пояса. Теперь мужчин было пятеро. Один из сидевших ухмыльнулся:

— О, привезли! Не сцы, девка, мы нормальные, не обидим.

Они говорили о часе, об остальных не сказали ничего. Алиса посмотрела на водителя, ожидая объяснений. Он отвёл глаза и прошёл к столу.

— Я так не договаривалась.

Кто-то засмеялся. Она отступила к выходу, но второй из приехавших уже повернул ключ в замке. От негромкого щелчка похолодели ладони.

За стойкой у входа банщик смотрел телевизор. Алиса попыталась поймать его взгляд.

— Откройте дверь.

На экране кто-то говорил громко и весело. Банщик молчал. Она повторила, но он лишь поправил газету перед собой, не поднимая головы. Один из мужчин взял Алису за руку и потянул от стойки.

Следующие два часа остались в памяти обрывками.

Её заставили раздеться. Алиса закрывалась руками, требовала отпустить, но её не слушали. Пахло водкой, хлоркой, мокрой тканью. Лампа мигала. Между чужими голосами она различала телевизор за стеной: там по-прежнему сидел человек, который видел, как её привезли, и ничего не делал.

Мужчины изнасиловали её.

Когда Алиса попыталась вырваться, один выкрутил ей руку. Она закричала от боли в плече и получила удар по лицу.

— Заткнись, сука. Деньги уплачены, отрабатывай.

Голоса сливались, лица путались. Алиса смотрела на пятно на потолке: зелёная краска вздулась от сырости и отходила неровной полосой. Старалась удержать взгляд, не слушать, не думать, сколько ещё осталось.

Иногда казалось, что она уже далеко, а комната и голоса — за толстой стеной. Потом боль возвращала обратно. Алиса зажмуривалась и снова видела ту же полосу краски. Всё продолжалось.

Позже ей бросили одежду. Она долго не могла попасть рукой в рукав. Кто-то торопил, кто-то смеялся над тем, как она стоит, прижав руку к боку. Алиса собирала вещи, не поднимая головы. Хотелось добраться до двери и увидеть, что её откроют.

Наконец её выставили наружу.

Холодный воздух обжёг лицо. Над крышей темнело низкое небо, свет у входа отражался в лужах. Алиса спустилась по скользким бетонным ступеням и села на мокрый бордюр.

Её колотило. Внутри всё горело, корочка на губе лопнула, кровь стекала по подбородку. Алиса вытащила из кармана смятые, влажные от пота купюры. Пальцы едва слушались.

Она достала сигарету, но зажигалка выпадала из рук.

Сидя у сауны, Алиса вдруг вспомнила Феликса — так отчётливо, что стало страшно. Его тихую квартиру, чистое бельё, запах горячего супа.

И вопрос: «Чего ты сама хочешь, Алиса?»

Она всё ещё боялась его. Помнила, как запирал дверь, как не слушал. Но в последний раз стоял в стороне и позволил уйти. Сейчас Алиса цеплялась за это короткое «иди», за то, что на пороге её никто не схватил. Хотелось туда, где удалось спокойно поспать. Она злилась на себя за это желание и не могла от него избавиться.

Уткнувшись лицом в дрожащие руки, Алиса с ненавистью прошептала:

— Сука… Лучше бы ты вообще мне не встречался…

Теперь она знала, как может быть по-другому. От мысли, что придётся снова возвращаться на дорогу, становилось тошно.

До знакомой точки добралась, почти не запомнив пути.

Отдала деньги, полученные в сауне, не пересчитывая: пальцы плохо слушались, да и смотреть на купюры не хотелось. Забрала наркотик, отошла к гаражам. Там было темнее, ветер не так бил в лицо. Алиса присела у стены, прижав больную руку.

После употребления всё стало расплываться. Она теряла нить мысли, не понимала, сколько просидела на холоде. Будто слышался чужой смех — Алиса поднимала голову, но рядом никого не было. На губе засыхала кровь, плечо болело при попытке опереться.

Она хотела забыться, а вспоминала дверь сауны и щелчок ключа. Потом — дверь у Феликса, открытую. Он стоял на кухне с чашкой и смотрел, как она уходит.

Можно вернуться к Кате, лечь на диван и отвернуться к стене. Алиса провела ладонью по лицу. Представила кухню, кружку, утреннее «вылетишь отсюда» и снова увидела мокрый пол ванной. Туда не хотелось.

Она поднялась, постояла, пока перестало качать, отошла от гаражей. Ей нужен Феликс. Не знала, что скажет, захочет ли он её видеть, но впервые за ночь понимала хотя бы, кого искать.

Алиса шла вдоль Окружной, вздрагивая от гула фур. Морось забивалась под воротник, стекала за шею; холода она почти не замечала.

У поворота задержалась и пошла к Обойному рынку. Феликс бывал там по ночам. Может, и сейчас ждёт у дороги.

Мысли путались, но она возвращалась к одному: найти его машину. Тёмный силуэт под тополями, знакомые фары. Представляла, как подойдёт к окну, и останавливалась на этом. Что дальше, вообразить не могла.

Торговые ряды были закрыты серыми жалюзи. Алиса вышла к рынку и стала всматриваться в обочину.

Знакомой машины не было. Никто не опускал стекло, не звал по имени.

Ветер гонял по лужам обрывки картона и газет.

Алиса простояла у тротуара пять минут, десять. Смотрела на пустое место, чувствуя, как подступает паника. Пока шла, ещё надеялась. Теперь не знала, куда идти и сколько сможет оставаться на ногах.

Впервые пришла искать его сама. Не думала о цене, не готовилась спорить — хотела увидеть. Но Феликс не мог знать, что она появится здесь и станет ждать. От этой мысли сделалось ещё больнее.

Она присела у стены павильона, опустив голову. Саднили колени, плечо не давало обнять себя покрепче. Немного посидев, подняла глаза на дорогу.

У него был дом. Алиса знала двор, подъезд, окна. Столько раз оттуда уезжала — теперь могла попробовать дойти обратно.

Она заставила себя подняться. По дороге останавливалась, держалась за ограды, пережидала головокружение. Во дворе Феликса окна были тёмными. До подъезда оставалось несколько шагов, но Алиса села на скамейку, подтянув ноги. Немного отдохнёт, потом встанет, подойдёт к двери, найдёт способ дать ему знать, что она здесь.

Феликс проснулся в шесть, до будильника.

В квартире было темно. Он надел футболку и спортивные штаны, подошёл к окну и раздвинул шторы.

С поредевших ветвей капала вода. Свет фонаря едва пробивался сквозь туман, двор казался пустым.

Он собирался на кухню, когда заметил кого-то на деревянной скамейке у подъезда.

Человек сидел, поджав ноги и уткнувшись лицом в колени. Короткая куртка намокла от мороси.

У Феликса заколотилось сердце.

С третьего этажа в тусклом свете были видны только куртка и склонённая голова. Знакомая поза — или хочется, чтобы была знакомой? Он подался к стеклу. Сколько раз ему уже казалось, что заметил Алису на улице, а оказывалось: другое лицо, чужая походка.

Феликс зажмурился, выдохнул и снова посмотрел вниз.

Она едва заметно вздрогнула от ветра, плотнее прижала руки к груди. У лица висела мокрая тёмная прядь.

Алиса.

Он больше не думал, на сколько дней хватит денег. Сколько она провела на этой скамейке? Почему не поднялась?

Феликс бросился в прихожую.

Задел ключи на тумбочке, уронил. Пришлось наклониться, подобрать — эти секунды казались невыносимо долгими. Сунул связку в карман и выскочил из квартиры, захлопнув дверь. Обуваться не стал.

Бежал через ступеньку. Носки скользили по камню; на повороте он схватился за перила. Перед глазами стояла сгорбленная фигура. Он боялся не успеть, хотя не мог объяснить себе эту спешку. Вдруг она уйдёт, упадёт, исчезнет, пока он добирается до выхода?

Она нашла его дом, пришла сама. Думать об этом сейчас было некогда.

Феликс рванул тяжёлую дверь подъезда, и в лицо ударил холодный воздух.

На скрежет двери Алиса подняла голову. На щеке темнел синяк, губа была разбита. Взгляд никак не мог сосредоточиться.

Узнав его, она приоткрыла рот, но ничего не сказала. Вцепилась пальцами в рукав и смотрела снизу вверх. Феликс ждал хоть слова, видя, как трудно ей держать голову.

Он стоял без куртки и обуви, чувствуя через носки мокрый бетон. Ветер пробирался под футболку, но Феликс не двигался.

Алиса не улыбалась, не пыталась огрызнуться или назвать цену. Её трясло; она прижимала подбородок к груди, стараясь унять дрожь.

Он не знал, где она была, что произошло, куда делись деньги. Видел синяк, ссадины, то, как она бережёт плечо. Расспрашивать здесь, на холоде, не мог. Сначала нужно помочь встать.

Феликс сделал три шага к скамейке и опустился перед ней на колено. От мокрой куртки пахло землёй и табачным дымом. Он постарался произнести спокойно:

— Вставай. Пойдём домой.

Алиса опустила ноги, упёрлась ладонью в спинку скамейки. Попыталась подняться, но колени подогнулись.

Он подхватил её, помог удержаться и осторожно взял за руку. Мокрые пальцы были ледяными. Алиса слабо сжала его ладонь, будто проверяя, сможет ли удержаться. Феликс подождал, пока она выпрямится.

К подъезду пошли вместе. На ступенях он замедлил шаг, дал опереться. Алиса молчала, стараясь не смотреть дальше ближайшей ступеньки.

До третьего этажа поднимались в тишине; неравномерные шаги отзывались в пролётах.

В квартире было тепло. Феликс запер дверь на два оборота, оставив ключ в замке. Заметил, как Алиса проследила за его рукой, и отступил от двери.

— Ключ здесь.

Она кивнула, но ещё несколько секунд смотрела на замок.

— Снимай куртку и обувь, — тихо сказал он.

Алиса стояла на коврике, глядя на застёжку. Пальцы соскальзывали, плечо сводило от неловкого движения. Она опустила руки, так и не справившись с курткой.

Феликс подошёл, двигаясь медленно, чтобы она видела, что он делает. Расстегнул куртку, помог высвободить руки. Когда Алиса поморщилась, остановился, подождал. Повесил куртку, придержал её, пока снимала туфли. Отнёс промокшую обувь к батарее и стянул собственные мокрые носки.

— Пойдём в ванную. Сможешь умыться?

Довёл до ванной, принёс из шкафа полотенце, большой серый свитер и домашние штаны. Оставил на сухой полке, включил тёплую воду. Алиса опёрлась на раковину. Убедившись, что она держится, Феликс отступил к двери.

— Умывайся. Я сейчас сделаю чай.

В чистом зеркале Алиса увидела синяк, ссадину на скуле, распухшую губу и спутанные волосы. В отражении мелькнула спина Феликса, затем с кухни донёсся звон посуды. Она слушала его шаги, подставляла ладони под воду. Пальцы понемногу переставали дрожать.

Она ждала вопросов: где была, кто ударил, зачем пришла. Сейчас ни на один не смогла бы ответить. Но он занимался чаем, и эта отсрочка позволила выдохнуть. Алиса склонилась над раковиной. Плакать не хотелось — или сил уже не было. Хотелось умыться, надеть сухое и немного посидеть там, где не станут торопить.

Глава 15

Феликс всё-таки предложил ей клинику.

Сказал об этом на кухне, пока Алиса пила чай, утонув в его сером свитере. Не приказывал, не настаивал. Она кивнула так легко, что он не сразу поверил.

Алиса не знала, чего ждать от лечения. После сауны, приступа у Кати и дороги к его дому сил почти не осталось. Хотелось, чтобы перестало болеть плечо, чтобы можно было лечь и никуда больше не идти. Она обхватила кружку ладонями. Когда Феликс переспросил, действительно ли она согласна поехать, кивнула ещё раз.

Он позвонил в частный наркологический центр под Киевом, описал её состояние, договорился о приёме. Через три часа они были там. По дороге Алиса сидела, опустив голову, и оживилась лишь у ворот, когда он сказал, что приехали.

Её проводили на осмотр, а Феликс остался в коридоре. Чистые стены, мягкий свет, негромкие голоса за дверями — всё казалось непривычно спокойным. Он сидел на краю стула и следил за проходившими сотрудниками, надеясь, что кто-нибудь остановится. Медсёстры спешили дальше.

Через полтора часа заведующий отделением, пожилой мужчина с усталым лицом, пригласил его в кабинет. Прежде чем начать разговор, сообщил: Алиса разрешила рассказать Феликсу о её состоянии и дальнейшем лечении.

— Садитесь. — Врач указал на кожаное кресло и открыл папку с бланками лаборатории.

Феликс сел, выпрямив спину.

— Сейчас ей нужен покой и наблюдение. Мы осмотрели повреждения, назначили обследования. Боль и другие симптомы будем снимать, лечение подбирать по состоянию. Она рассказала о недавнем приступе после употребления. Это тоже нужно учитывать.

Феликс подался вперёд, но врач продолжил:

— Первые результаты обнадёживают: быстрые тесты на ВИЧ и гепатиты отрицательные. Однако недавнее заражение они могут ещё не показать. Нужны дополнительные исследования и повторные анализы в назначенные сроки. После того, что она пережила, мы обсудили с ней и необходимую профилактику. Обещать сейчас, что все инфекции исключены, нельзя.

Он переложил бланк, давая Феликсу время услышать сказанное.

— То есть пока ничего не нашли?

— По этим тестам — да. Это хороший результат на сегодня. Но обследование на нём не заканчивается.

Феликс на секунду закрыл глаза.

Он услышал прежде всего «хороший результат». За эти недели успел представить столько страшного, что хотелось ухватиться за любые обнадёживающие слова. Выдохнул, разжал пальцы на подлокотнике. Про повторные анализы тоже запомнил, но всё же стало легче.

Врач закрыл папку и посмотрел на него поверх очков.

— Когда ей станет физически легче, это не будет означать, что лечение закончено. Снять острые симптомы и справиться с зависимостью — разные задачи.

Феликс снова выпрямился.

— Сколько времени нужно?

— Точного срока пока не назову. Посмотрим, как она будет себя чувствовать, что окажется особенно трудным. Лекарства, работа со специалистами, поддержка после выписки — всё это части лечения. Несколькими капельницами его не заменить.

Он помолчал и добавил:

— Пока Алиса очень истощена и почти ни о чём не говорит. Можно принять это за безразличие, но делать вывод, что она не хочет жить иначе, поспешно. Ей нужно прийти в себя, разобраться, чего она боится, какой помощи готова довериться.

Феликсу хотелось получить ясный план: сколько заплатить, сколько ждать, что привезти. Но разговор возвращался к тому, чего он не мог решить за неё.

— Она ведь согласилась.

— Это важно. Теперь нам нужно работать с ней, а не только с вашим желанием помочь. Восстановление может быть долгим. Срывы случаются, и надо заранее думать, как их предупреждать, что делать, если станет трудно. Ни я, ни вы не можем обещать, что всё пройдёт ровно.

Феликс вспомнил, как Алиса притихла в запертой комнате и он принял это за перемену. Хотелось возразить, найти способ ускорить всё одной решительной мерой. Он удержался.

— Вы можете оплатить лечение и быть рядом, — продолжил врач. — Это большая помощь. Но от вас не требуется единолично отвечать за каждый её день. Ей важно понимать, к кому обратиться, если появится тяга или станет страшно. И нам важно, чтобы она могла сказать об этом, не ожидая наказания.

Феликс опустил глаза на руки.

— Первые дни могут быть тяжёлыми: боль, тревога, бессонница, раздражение, — врач заговорил мягче. — Мы будем следить за состоянием, менять назначения, если потребуется. Не обещаю, что она совсем не почувствует дискомфорта. Но терпеть без помощи не оставим.

— Я могу увидеть её?

— Сегодня лучше дать ей отдохнуть. Она попросила пока обойтись без посещения. Дальше обсудим встречи с ней, будем смотреть по состоянию. Вы сможете звонить; она разрешила сообщать вам, как идут дела.

Врач поднялся.

— Поезжайте домой, поспите. Вы тоже выглядите так, будто давно не отдыхали. Если понадобится срочно связаться, мы позвоним.

Феликс кивнул, пожал сухую руку и вышел из кабинета.

Стеклянные двери отделения бесшумно закрылись за ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

За воротами проезжали помятые маршрутки, у остановки смеялись школьники. Женщина с пакетом из супермаркета переходила дорогу, парень у киоска пил кофе из бумажного стаканчика. Обычный день пригорода, к которому Феликс никак не мог вернуться.

Он снял машину с сигнализации и сел за руль.

Дверь отсекла шум улицы. В салоне пахло кожей и одеколоном. Держа ключи на ладони, Феликс посмотрел на пассажирское сиденье. За последние недели привык проверять: не уснула ли Алиса, не дрожит ли снова.

Сиденье было пустым.

Теперь это не пугало так, как прежде. Не нужно было ехать на Жмеринскую, дежурить у рынка, гадать, где она.

«Сейчас в безопасности. В тепле. Ей помогают».

Феликс выдохнул, опустил плечи и только тогда заметил, как болит затёкшая шея.

Откинулся на подголовник, положив руки на руль. Сквозь лобовое стекло смотрел на осеннее небо и впервые за долгое время думал о будущем.

«Когда её выпишут…»

Не если, а когда. От этой уверенности стало тепло. Он закрыл глаза, представляя день, в который приедет за Алисой.

Купит ей зимнюю куртку, длинную, тёплую, вместо короткой болоньки. Дома больше не будет прятать ключи, проверять деньги на тумбочке. Алиса начнёт есть с аппетитом, попросит добавки. Однажды он заметит, что лицо уже не такое осунувшееся, что она меньше устаёт.

Может быть, весной, когда зацветёт вишня, они будут гулять по набережной Днепра, никуда не торопясь и ничего не боясь.

Она увидит что-нибудь смешное, захочет показать, потянет за рукав. Он представлял этот жест так ясно, что почти чувствовал её пальцы.

Феликс повернул ключ, завёл двигатель и выехал с парковки. Только тогда заметил, что улыбается.

Он поверил, что самое страшное позади.

Алисе сначала казалось, что с лечением она справится легко.

Она сидела на белой койке и огрызалась на медсестру, готовившую назначенную капельницу. Когда Алиса отдёрнула руку, та остановилась и ещё раз объяснила, что собирается делать.

— Да забери свои банки, — сипела Алиса. — Переживу! Я таких ломок десятками видела. Посижу пару дней, схаваю ваших таблеток и свалю отсюда. Выпустите меня вообще!

Пыталась шутить, ухмылялась вошедшему врачу. Ничего особенного: полежит немного и сама решит, когда уйти. Наркотик она употребляла ещё ночью, до прихода к Феликсу; сколько времени прошло с тех пор, представляла смутно.

К вечеру следующего дня бравада закончилась.

Ноги тянуло и крутило. Боль отступала, возвращалась, и Алиса каждый раз пугалась: опять начинается. Медсестра спрашивала, что изменилось, приносила назначенные лекарства. Алиса отвечала раздражённо — хотелось, чтобы легче стало сразу. Ждать почти не могла.

Она ложилась на правый бок, со стоном переворачивалась на левый. Садилась, обхватив колени, снова падала на подушку. За час простыня сбилась в мокрый ком. Алиса двигала ногами, пытаясь унять боль, замирала, прислушивалась к себе и опять меняла позу.

Казалось, она совсем не спит. Проваливалась в короткую дремоту, открывала глаза на те же стены. Ночью слушала шаги в коридоре, пыталась угадать время и всякий раз ошибалась.

На третий день усилилась тошнота. Во рту стоял кислый привкус, от запаха еды её вырвало. Медсестра убрала поднос, помогла умыться и позвала врача. Алиса отвечала, отвернувшись к стене. Надоело объяснять, где болит, ждать, пока подействует очередное назначение.

Позже она сползла на пол у окна, прижалась к батарее. По дорожке вдоль ограды кто-то шёл, засунув руки в карманы. Захотелось оказаться там, по другую сторону стекла.

Алиса считала окна соседнего корпуса, старалась вспомнить что-нибудь другое, но мысли возвращались к наркотикам. Стоило боли усилиться, она забывала счёт и думала только о том, где достать. Пугало, как мало места осталось для всего остального.

Она знала, что находится в клинике, куда согласилась приехать. Иногда удавалось вспомнить зачем: мокрая скамейка, Феликс у подъезда, невозможность встать без его руки. Потом тревога заслоняла и это.

К вечеру её уговорили лечь. Алиса забралась под одеяло, отвернулась и задремала.

Ночью проснулась в липком поту. Не понимая, где она, зашарила по простыне в поисках куртки, привычного кармана. Пальцы натыкались на одеяло, край матраса.

Потом вспомнила, что находится в клинике.

Куртка убрана, денег рядом нет. Казалось, у неё отняли единственное, за чем она тянулась, когда становилось невыносимо. Алиса помнила, чем это кончилось у Кати, но даже тот ужас отступал перед желанием немедленно прекратить боль.

Она села. За дверью было тихо. Хотела позвать медсестру, но вместо просьбы вырвался злой крик.

Алиса вскочила и забарабанила в дверь. Костяшки саднили; в коридоре уже слышались шаги, но она не замечала ни боли, ни звуков.

— Выпустите меня! — Она задыхалась от слёз и гнева. — Откройте, суки! Мне ничего от вас не надо! Я сама уйду! Выпустите!

Проклинала врачей, капельницы, чистый потолок, стены. Больше всех злилась на Феликса.

«Сука… Зачем я к нему пришла?! Зачем я села на эту долбаную лавку?! Зачем доверилась этой мрази?! Лучше бы я сдохла там, под ванной у Кати! Лучше бы меня там завязали в посадке!»

Он привёз её, снова запер и ушёл — сейчас Алисе казалось именно так. Собственное согласие, чай, его тревожное лицо уже ничего не значили. Феликс где-то за этими стенами, а она здесь и ей плохо.

Дверь открылась. Дежурная медсестра пыталась заговорить, но Алиса не слышала слов. Кричала, что уйдёт, пока не обессилела и не сползла по стене на пол. Медсестра осталась рядом, позвала врача. С её проклятиями никто не спорил, и крик перешёл во всхлипы.

Среди злости и боли мелькнула неожиданная мысль:

«Он бы сейчас молча поставил чай…»

Она почти увидела Феликса на кухне, спиной к ней, ждущего, пока закипит вода. Но ногу снова свело. Алиса застонала, вцепившись в больничные брюки. Медсестра наклонилась, спросила, сможет ли она встать.

Алиса кивнула не сразу. Ещё хотелось бежать, искать наркотик, хотя сил едва хватало держаться на ногах. Она ухватилась за протянутую руку и позволила довести себя до кровати.

Для Феликса начались недели ожидания.

Он регулярно звонил, спрашивал о встрече. Ему рассказывали о состоянии Алисы, но насчёт посещений ответ оставался прежним: она не готова. Иногда соглашалась обсудить встречу, потом отказывалась. Феликс хотел услышать её сам, злился на неопределённость и всё же ждал. Гладил рубашки, раскладывал вещи, после работы возвращался домой и отмечал ещё один день.

В четверг утром, примерно через три недели после её поступления, телефон зазвонил.

— Можете приехать, — сказал врач. — Алиса согласилась на встречу. Только не торопите её с решениями. Мы рекомендуем продолжить лечение здесь ещё хотя бы три недели; позже обсудим сроки выписки.

Через сорок минут Феликс шёл по коридору второго этажа, пахнувшему хвоей и дезинфекцией. Сердце тяжело билось. Он готовился и к испугу, и к насмешке, и к холодной отстранённости.

Врач подвёл его к небольшой комнате отдыха, залитой солнцем.

— Она там. — Он отступил, оставляя их наедине.

Феликс толкнул белую дверь.

Алиса сидела у окна, положив руки на подлокотники глубокого кресла. На ней был светлый свободный трикотажный костюм. Услышав шаги, она повернула голову.

Он остановился на пороге.

За три недели лицо перестало казаться таким осунувшимся, на щеках появился слабый румянец. Тени под глазами ещё оставались, но синяки побледнели, губа зажила. Она сидела спокойно, и Феликс мог наконец рассмотреть её, не боясь, что сейчас упадёт или отвернётся.

Вымытые, расчёсанные тёмно-русые волосы лежали на плечах, поблёскивая на солнце. Алиса убрала прядь за ухо, и он сжал руки в карманах.

Знал, что она красива. Теперь видел тонкий нос, линию подбородка, губы, больше не разбитые, и хотелось смотреть ещё, запомнить её такой. Алиса выпрямилась в кресле, словно смутившись его молчания.

Серо-голубые глаза смотрели прямо на него. Рада ли встрече? Феликс не понимал. Она казалась растерянной, будто тоже представляла этот момент, а теперь не знала, с чего начать.

Все заготовленные слова исчезли. Хотел спросить про самочувствие, еду, палату, пообещать привезти необходимое. Вместо этого стоял у двери, не справляясь с нахлынувшим чувством.

Он любил её и раньше — мокрую, испуганную, злую. Но за время ожидания отвык просто находиться с ней в одной комнате, никуда не торопясь, ни в чём не убеждая. Алиса ждала, когда он заговорит.

— Привет, — произнёс Феликс, не узнав собственного голоса.

Она чуть наклонила голову, посмотрела ещё несколько секунд и улыбнулась уголками губ. Несмело, без привычной попытки спрятаться за насмешкой.

— Привет… — Голос звучал мягко, без прежней хрипоты. — А я думала… ты не приедешь…

Алиса поднялась, шагнула навстречу и остановилась.

За эти недели она много раз представляла, как он войдёт. Вспоминала то у скамейки, то в дверях запертой комнаты. Готовила вопросы, злилась, решала молчать. Сейчас растерялась.

Он задержался у порога, хотя обычно сразу занимал собой всё пространство. Эта заминка помогла ей поднять глаза, рассмотреть его внимательнее.

Высокий, широкоплечий, в тёмном пиджаке и белой рубашке, он казался слишком большим для комнаты. Алиса смотрела на плечи, на сильные руки и чувствовала волнение. Страх оставался, но хотелось подойти ближе.

Феликс повернул голову, прислушавшись к шагам за дверью, снова посмотрел на неё. Ей нравилось его лицо, нравилось, что приехал так быстро. Признаться себе в этом было непривычно.

Над воротником виднелся край татуировки. Он вынул руки из карманов, и Алиса задержала взгляд на рисунках у пальцев, на кистях. Раньше тоже видела их, но почти не рассматривала. Теперь следила за линиями, за спокойным движением рук; остальное скрывали рукава пиджака.

Крупные черты лица, чёткая челюсть, складки у рта, ухоженная тёмная борода. Он смотрел серьёзно, почти настороженно. Алисе захотелось улыбнуться ещё раз — ответит ли? Щёки потеплели. Она опустила глаза и тут же подняла их снова.

«Какой же он красивый…» От этой мысли стало ещё неловче. Она не отвечала ни на один из вопросов о прошлом, но отвести взгляд надолго не получалось.

Алиса сжала край кофты. Хотела спросить, как он, чем занимался эти недели, а вместо этого поправила рукав, будто мешал. Неловко было и от того, что он видит её смущение.

Феликс оставался на месте. Она смотрела на него, опускала глаза, перебирала ткань. Радуется, тревожится? Ему хотелось подойти, но он ждал её слов.

— Феликс… — Она снова подняла глаза. — Ты… ты заберёшь меня отсюда? Сегодня?

Она не требовала, надеялась. Казалось, стоит вернуться с ним в тихую квартиру, и всё окончательно наладится.

Ему хотелось немедленно согласиться, принести куртку и уехать вместе. Он уже представлял дорогу к машине, но помнил слова врача о продолжении лечения. Обещать отъезд, не обсудив его со специалистами, не мог.

Феликс приблизился, остановившись в полуметре.

— Не сегодня, Алиса, — сказал тихо и твёрдо.

Она вздрогнула, не успев скрыть обиду.

— Почему?.. Я же уже чистая. У меня ничего не болит, правда! Я больше не буду…

— Я вижу, что тебе лучше. Очень рад, что лучше. Но врач рекомендует остаться ещё хотя бы на три недели. Я обещал не торопить тебя. И сам не хочу торопиться с выпиской.

Он наклонился, встретившись с её растерянным взглядом.

— Сейчас ты чувствуешь себя иначе. Но дома снова будут знакомые места, воспоминания. Я не знаю, как помочь, если станет тяжело. Хочу, чтобы мы это поняли до того, как уедем. Я не хочу тебя терять.

Впервые сказал это вслух.

— Давай поговорим с врачом вместе. Что ещё нужно сделать здесь, что будет потом. Я приеду, когда договоримся. Только скажи им, если тебе плохо или страшно. И мне скажи. Не нужно делать вид, что всё прошло, лишь бы тебя отпустили.

Алиса молчала. Ей по-прежнему хотелось уехать: надоели стены, распорядок, чужие вопросы. Но он обещал вернуться, и теперь можно было хотя бы спросить когда.

Она посмотрела на его руки, потом в лицо. Не стала обещать, что никогда больше не испугается или не почувствует тяги. Пыталась привыкнуть к мысли: встреча закончится, но он приедет снова.

— Три недели?..

— Пока так. Ещё поговорим с врачом. Я буду приезжать каждые выходные. А когда тебя выпишут, заберу домой, если ты захочешь.

В ближайшую субботу он приехал в назначенный час. Обошёлся без цветов и сентиментальных подарков: привёз пару лёгких романов и журналы.

В солнечной комнате отдыха Алиса перебирала страницы, а Феликс рассказывал о работе, о магазине.

Она слушала, задавала вопросы. Когда он деловито принялся пересказывать один из романов, прыснула в кулак.

Сама удивилась и прикрыла рот ладонью, но от его серьёзного тона становилось только смешнее. Феликс оборвал рассказ, посмотрел на ямочки у неё на щеках и тоже улыбнулся.

После этой встречи ждать стало легче.

Теперь после работы Феликс заезжал в магазины. Выбирал свитера, джинсы, хлопковое бельё, зимнюю куртку и кожаные ботинки. Размеры помнил ещё по совместной поездке, но сомневался, сравнивал, просил отложить второй вариант. Хотелось угадать. Потом вспоминал, что Алиса может выбрать сама, и брал несколько вещей на примерку, складывая чеки в кошелёк.

Дома освободил ей шкаф в спальне, развесил новые вещи, застелил свежее бельё. Поставил на тумбочку косметику и кремы.

Он готовил дом, в который ей захотелось бы вернуться.

В следующую субботу привёз несколько свитеров разных размеров и оттенков.

— Выбирай сама, — сказал, раскладывая их. — Что нравится, а что нет.

Алиса трогала шерсть, прикладывала свитеры к себе. Сначала поглядывала на него, стараясь понять, какого ответа он ждёт. Потом отложила один: не понравился ворот. Второй оказался широким. Выбрав третий, попросила зеркало. В прошлый раз в магазинах Феликс почти всё решал сам. Теперь сидел и ждал, пока она рассмотрит себя.

Самые тяжёлые дни отдалялись. Неделя делилась для Алисы на время до встречи и после неё.

По утрам она считала дни по календарю. В субботу он приезжал к одиннадцати, и ближе к этому часу Алиса прислушивалась к машинам у ворот, хотя из комнаты не всегда можно было различить двигатель.

Они сидели у окна, пили чай, иногда подолгу молчали. Алиса уже не спешила заполнять паузы. Рассматривала двор, вертела чашку, вдруг заговаривала о книге. Феликс слушал, и продолжать становилось легче.

Она узнавала его шаги в коридоре, ждала, как остановится в дверях и посмотрит на неё. Прошлое иногда возвращалось внезапной тревогой. Но теперь были и эти встречи: он приезжал вовремя, слушал, возвращался в следующую субботу. Алиса ещё не знала, хватит ли этого для доверия. Хотелось, чтобы хватило.

Глава 16

Пятничное утро было прозрачным и морозным.

К концу шестой недели в клинике Алисе назначили выписку. Феликс поднялся на второй этаж с пакетом, в котором привёз её куртку. Заведующий отделением встретил его у кабинета.

— Сегодня она может ехать домой. Мы обсудили с ней дальнейшее лечение и следующие приёмы. Рекомендации у неё с собой. Если появятся вопросы, звоните.

Феликс кивнул. Он ждал этого дня, но теперь, услышав «домой», снова почувствовал тревогу. За воротами начнётся жизнь, которую он столько раз представлял, и всё же он не знал, как они будут жить вместе.

Алиса ждала у окна комнаты отдыха. На ней были вещи, которые он привёз прошлым вечером: бежевый свитер, джинсы и зимние ботинки. Волосы были аккуратно уложены, на щеках держался румянец. Увидев Феликса, она посмотрела на пакет в его руке, потом на дверь, будто ещё не верила, что сегодня уедет.

— Ну что, поехали домой? — спросил он, протягивая ей тёплую длинную куртку.

Алиса подошла, надела её, застегнула молнию. На секунду прижалась лбом к его груди, почувствовала знакомый запах одеколона и выдохнула:

— Поехали.

Врач вышел проводить их, пожал Феликсу руку и повернулся к Алисе:

— Не оставайтесь одна с тем, о чём трудно говорить. Обращайтесь, как договаривались.

Она кивнула, прижимая к себе папку с выпиской. Феликс взял её вещи, и они пошли к лестнице.

У выхода Феликс надел куртку, дождался, пока Алиса поправит ворот, и они прошли к машине на подмороженной парковке. Он открыл пассажирскую дверь.

Она задержалась возле знакомого салона. Прежде, садясь в чужие машины, договаривалась о цене и времени, старалась запомнить лицо водителя, прислушивалась к голосу. Иногда с первой минуты считала, сколько осталось до конца поездки. Сейчас Феликс просто держал дверь и ждал.

«Сегодня я еду домой», — подумала Алиса, вдохнув холодный воздух.

Она села, нашла ремень и щёлкнула замком. Феликс обошёл машину, устроился за рулём, пристегнулся и выехал с парковки. Алиса держала папку на коленях, глядя на удалявшиеся ворота клиники.

За окном потянулись потемневшие поля, редкие деревни, голые посадки. На придорожной траве под бледным солнцем ещё держался иней. Они молчали.

Минут через двадцать Феликс спросил, не отрывая взгляда от дороги:

— Холодно?

Алиса покачала головой. Вскоре он заметил, что она прячет пальцы в рукава, и потянулся к регулятору температуры, вопросительно посмотрев на неё. На этот раз она кивнула. Феликс прибавил обогрев, и Алиса устроилась удобнее.

— Можно воды? — попросила она через некоторое время.

Увидев впереди заправку со стеклянным павильоном, Феликс свернул с трассы. Они вошли в придорожное кафе, где пахло свежим кофе и переговаривались у кассы двое водителей. Алиса посторонилась, пропуская одного из них, и остановилась у витрины.

За стеклом лежала выпечка, рядом стояли коробки с соком и ряды бутылок. Она разглядывала ценники, обняв себя за локти.

— Что хочешь? — спросил Феликс, встав рядом.

— Не знаю…

Она пришла за водой, но теперь смотрела то на йогурты, то на выпечку. Хотелось чего-нибудь ещё. При Феликсе было неловко долго выбирать, хотя он не торопил.

Он взял воду без газа, показал ей питьевой йогурт и банан.

— Это будешь?

Алиса согласилась. Он расплатился, и они вернулись к машине. Она сразу открыла воду и сделала несколько глотков.

Уже на въезде в Киев, когда впереди показались многоэтажки Академгородка, Алиса повернулась к нему:

— Ты правда всё это время ждал?

Она помнила каждую субботнюю встречу. Всё же трудно было представить, что между ними он тоже ждал: ходил на работу, возвращался в пустую квартиру, думал о её приезде. Вопрос казался глупым, но ей хотелось услышать ответ.

Феликс посмотрел в боковое зеркало, перестроился в правый ряд.

— Конечно.

Дальше ехали молча.

Феликс открыл дверь квартиры. Алиса переступила порог, сняла обувь и остановилась в прихожей с папкой в руках.

Здесь всё пахло по-прежнему: сухим теплом, его парфюмом, чистотой. Она узнавала каждый поворот коридора. Здесь торопливо застёгивала куртку, там ждала, не преградит ли он дорогу. Теперь можно было не спешить. Она приехала жить, хотя пока с трудом решалась назвать это так.

Феликс снял куртку, помог ей раздеться и позвал в спальню. Подойдя к шкафу, отодвинул зеркальную створку.

— Я давно хотел тебе это показать.

В шкафу, который он приготовил для неё, висели брюки и блузки, лежали аккуратно сложенные свитера. На отдельной полке — новое бельё, ниже — домашние тапочки. У зеркала стояли баночки с кремом, зубная щётка, расчёска и туалетная вода.

Алиса провела ладонью по рукаву кашемирового свитера. К горлу подступил ком. Пока она оставалась в клинике, он готовился к её возвращению.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она не ожидала увидеть столько своих вещей. Прежде хватало сумки, которую можно быстро подхватить у двери. Теперь у неё было место в шкафу и расчёска у зеркала. Алиса расправила край рукава на полке, обернулась. Феликс стоял рядом, ожидая, понравится ли ей.

Вечером он предложил ей остаться в спальне, а сам устроился в гостевой комнате. Алиса согласилась. Легла, но долго не засыпала: прислушивалась, как за стеной он убирает вещи, потом выключает свет. Устроиться здесь по-своему пока было трудно.

Наутро она проснулась рано. Несколько секунд лежала, сжавшись под одеялом, ожидая боли в суставах, тошноты или Катиного крика из коридора. Но вокруг было тихо, пахло свежим бельём и кофе.

Алиса накинула халат и вышла на кухню. Феликс стоял у плиты в отглаженной белой рубашке. Услышав шаги, повернулся, кивнул на свободный стул и снял сковороду с огня.

Перед ней появилась тарелка с омлетом и тостом, рядом — кружка чая.

— Поешь. Я вернусь около семи, — сказал он, надевая пиджак и застёгивая часы.

Алиса замерла с вилкой в руке. В клинике она знала время его приезда. Здесь эти слова означали другое: впереди был целый день в его квартире, а вечером он придёт домой. Она кивнула, посмотрела на часы и снова взялась за завтрак.

Перед уходом Феликс показал ей ключи в прихожей и оставил их на месте. Алиса проводила его взглядом. Через некоторое время внизу закрылась подъездная дверь.

В следующую субботу он спросил у дверей:

— Поедешь со мной?

Она кивнула.

Супермаркет находился в пятистах метрах от подворотен, где до клиники Алиса искала наркотик. Здесь, среди ярко освещённых рядов, трудно было поверить, что эти места так близко.

Она думала, что они быстро купят продукты и уйдут, но уже у стеллажа с шампунями остановилась. Брала флакон, читала надпись, ставила обратно. От ярких упаковок и множества запахов кружилась голова.

У сырной витрины она снова замедлила шаг. Потом — возле макарон и соков. Умела выбрать себе еду, но терялась, когда Феликс спрашивал, что ей нравится. В клинике всё приносили готовым, прежде приходилось считать деньги. Здесь она боялась взять слишком дорогое, ошибиться, оставить недоеденным.

Он катил тележку рядом. Когда Алиса остановилась у чая, взял две коробки.

— Попробуем оба?

Она согласилась. Феликс положил их в тележку и подождал, пока она ещё раз посмотрит на полки. Маленькую пачку печенья Алиса выбрала сама.

В ту ночь не спалось им обоим.

Ближе к двум Алиса встала и босиком прошла на кухню. Феликс сидел на табурете у тёмного окна. На нём были только спортивные штаны; в слабом свете различались татуировки на шее и широкой спине.

Он налил в две кружки горячий чай с мятой и пододвинул одну ей. Спрашивать ничего не стал.

Они просидели так около получаса. Алиса согревала ладони о кружку, смотрела на редкие освещённые окна напротив. Можно было молчать, не объясняя, почему встала, не придумывая разговор, чтобы он не рассердился. Феликс пил чай рядом.

В понедельник утром на тумбочке в прихожей остался его бумажник — тот самый, из которого Алиса когда-то взяла деньги. Феликс заметил его уже у двери, проверил карман пиджака, но возвращаться не стал.

Первые два часа она обходила прихожую стороной. Стоило увидеть бумажник, как вспоминался побег: тихая квартира, деньги в ладони, дверь, которую удалось открыть. Алиса ловила себя на том, что снова прислушивается, хотя он давно уехал.

Она подходила к зеркалу, замечала бумажник, отворачивалась. Уходила в спальню, наводила порядок, но мысли возвращались. Можно взять одну купюру. Две. Он, может быть, даже не заметит. Хватит уйти туда, где никто не спрашивает, как она себя чувствует. Пугало, с какой лёгкостью возникала эта мысль.

Алиса подошла к тумбочке, сжала кулаки в карманах домашних брюк и ушла на кухню протирать пыль.

Вечером Феликс положил ключи рядом с бумажником и задержался. Хотел открыть его, пересчитать купюры. Потом убрал в карман, не заглядывая внутрь. Оставить деньги на виду оказалось проще, чем прожить день без мысли о проверке. Он ещё не знал, как научиться доверию, но понимал, что пересчётом купюр его не добиться.

Феликс направился в ванную. Из кухни доносился звон посуды: Алиса накрывала на стол.

Под утро, около четырёх, она проснулась с криком.

Ей снилась сауна: лица, запах водки, закрытая дверь. Потом всё смешалось с тёмной посадкой, чужой хваткой, верёвкой у сиденья. Алиса тяжело дышала, вытирая мокрый лоб; её трясло от озноба.

Феликс пришёл из гостевой. Она отшатнулась, ещё не узнавая его. Он остановился в дверях, тихо назвал по имени и подождал, пока она посмотрит на него.

Только тогда подошёл и сел на край кровати, оставив между ними место. Хотел обнять, но Алиса всё ещё крепко держала одеяло у груди. Он ждал, не касаясь её.

Постепенно дыхание выровнялось. Она перестала всматриваться в тёмные углы.

— Ты дома. Я рядом, — сказал Феликс.

Алиса выдохнула.

На третьей неделе после возвращения она решила приготовить ужин к его приходу. Выбрала рецепты, составила список, сама сходила за овощами и мясом. Хотела накрыть стол до того, как он войдёт.

Рис пригорел ко дну кастрюли, мясо пересохло, соус свернулся хлопьями. Феликс застал на кухне сизый дымок и Алису, которая сидела у стола, едва не плача от досады.

Он заглянул в кастрюлю, взял кусочек мяса, пожевал и серьёзно сказал:

— Углеводов маловато, а так — отличная штурмовая пайка.

Алиса посмотрела на него и расхохоталась. Уткнулась лицом в его рубашку, смеясь до слёз, а он обнял её за плечи и тоже усмехнулся.

«Я смеюсь дома», — вдруг подумала она.

Можно было не следить, достаточно ли она весёлая, не угадывать, какого ответа он ждёт. Ужин не получился, а они стояли посреди кухни и смеялись. Алиса прижалась к нему ещё на секунду, потом отступила, вытирая глаза.

После ужина они вместе убрали кухню. Феликс устроился с книгой в гостиной, но, услышав шаги Алисы, закрыл её и положил на подлокотник.

Она остановилась у дивана в свободной футболке и домашних брюках. Посмотрела на место рядом с ним, поправила рукав.

— Можно я посижу с тобой?

— Конечно.

Алиса села близко. Он различал запах шампуня от её волос, слышал дыхание. Несколько минут они молчали, слушая, как дождь стучит по карнизу.

— Ты почему теперь ничего от меня не требуешь? — спросила она.

Феликс повернулся к ней.

— Потому что ты мне ничего не должна.

Помолчал и добавил тише:

— И раньше не должна была.

Алиса опустила глаза на свои руки. Хотелось поверить, хотя одна фраза не могла отменить того, что она помнила. Он оплатил лечение, приготовил для неё комнату, возвращался по вечерам. Теперь говорил, что ничего не ждёт взамен. Она вслушивалась в его слова, понимая, что сама хочет придвинуться ближе.

Алиса подняла руку и коснулась его щеки. Под дрожащими пальцами оказались жёсткая борода, горячая кожа. Феликс замер.

Она смутилась, чуть отняла ладонь. Он коснулся её пальцев, не удерживая. Алиса снова провела рукой по его щеке и на этот раз не отвела взгляд.

— Ты уверена? — спросил он.

Она видела, как он напряжён. Понимала, что хочет поцеловать её, но ждёт.

— Да.

И сама подалась вперёд.

Губы коснулись его губ. Алиса почувствовала, как он отвечает, и поцеловала ещё раз. Ей не нужно было изображать знакомую уверенность: можно остановиться, прислушаться к себе и продолжить.

Она чуть отстранилась, переводя дыхание. Щёки горели.

— Я… я не знаю, как это… без этого всего…

— Не надо ничего знать.

Феликс провёл пальцами по её волосам, обнял за талию. Алиса положила ладонь ему на плечо и невольно улыбнулась, смутившись собственной неловкости.

— Мы никуда не торопимся.

Он снова поцеловал её. Она обняла его за шею, но, когда он приблизился, на миг напряглась. Феликс остановился.

— Всё хорошо?

Алиса кивнула. Он не двинулся, пока она сама не прижалась ближе. Эта короткая пауза успокоила её: он заметил заминку, не рассердился, не потребовал объяснений.

Они ещё долго оставались на диване. За окном шёл дождь, в коридоре тикали часы. Алиса касалась его лица, убирала руку, возвращалась к поцелую. Ей нравилось пробовать, не угадывая заранее, какого движения от неё ждут. Иногда знакомый жест вызывал тревогу раньше, чем она успевала понять почему. Тогда отстранялась, и Феликс ждал. Постепенно она перестала скрывать эти заминки за улыбкой.

Поднявшись с дивана, Алиса взяла его за руку. В спальню вошла первой, остановилась у кровати и обернулась. Феликс подошёл, поцеловал в лоб. Она помнила такой поцелуй — тогда, перед клиникой, он оставил её спать. Теперь сама потянулась к его губам.

Они сели на край постели. Алиса провела пальцами по его руке, по линиям татуировки, подняла глаза. По дыханию чувствовала, как нелегко ему оставаться неподвижным.

— Ты только скажи, если нужно остановиться.

— Не нужно. — Она помедлила. — Я хочу быть с тобой.

Сказать это оказалось труднее, чем поцеловать. Алиса покраснела, опустила глаза. Он коснулся её щеки, дождался взгляда и поцеловал в ответ.

Они разделись не спеша. Алиса на мгновение прикрылась руками, потом потянулась к нему. Феликс лёг рядом, оставляя ей место, поправил сбившуюся подушку. От этого простого, почти смешного жеста стало легче. Она улыбнулась.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Хорошо просто.

Феликс тоже улыбнулся и притянул её ближе, когда она протянула к нему руки.

Алиса замечала тепло его плеча под ладонью, слабый свет у края шторы, собственное дыхание, которое то сбивалось, то выравнивалось. Ей не приходилось мысленно уходить из комнаты. Хотелось оставаться с ним.

Когда к глазам подступили слёзы, Феликс остановился.

— Алиса?

Она покачала головой, провела ладонью по его щеке. Слова путались. Он не сделал ей больно; было непривычно чувствовать себя желанной и ничего не отрабатывать.

— Всё хорошо, — сказала наконец. — Не уходи.

— Я здесь.

Он дождался, пока она успокоится, поцеловал влажную щёку, потом губы. Алиса ответила, уже не пряча лица.

Этой ночью они стали близки. Феликс прислушивался к ней, а она училась говорить, чего хочет, не боясь, что одно неверное слово всё испортит. Иногда приходилось останавливаться, и эти паузы больше не казались ей неудачей.

— Самая дорогая, — прошептал он. — Самая желанная.

Алиса прижалась к нему. Не хотелось отвечать словами, прятать волнение или радость. Хотелось, чтобы он почувствовал: она слышит.

Позже Феликс гладил её по спине, а она прислушивалась к себе. Ничего не нужно было немедленно делать: вставать, искать одежду, спрашивать, можно ли остаться. Алиса повернула голову на подушке. Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Некоторое время лежали, переплетя пальцы. Феликс укрыл её одеялом, она придвинулась, положила голову ему на грудь. За окном стучал дождь. Чувствуя его ладонь у себя на плече и слушая стук сердца, Алиса закрыла глаза.

Феликс проснулся до рассвета. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, ощущая тепло справа и вес её руки у себя на груди. Потом повернул голову.

Алиса спала, уткнувшись носом в уголок подушки. Волосы рассыпались по простыне, плечо под краем одеяла мерно поднималось в такт дыханию. Лицо было спокойным.

Вчера она пришла к нему сама. Он столько месяцев представлял её рядом, мечтал, что однажды она перестанет шарахаться от его тени и видеть в нём очередного покупателя. Теперь Алиса лежала возле него, и в её прикосновениях не было той поспешности, с которой она прежде пыталась расплатиться за помощь.

Радость смешивалась со страхом. Феликс боялся счесть эту ночь обещанием, которого она не давала. Лежал неподвижно, стараясь не разбудить её. Вспоминались скамейка у подъезда, коридор клиники, улыбка в комнате отдыха. Вспоминались и закрытая дверь, её испуг перед ним. Он помнил, что сделал ей, даже сейчас, когда она позволила остаться рядом.

Хотелось, чтобы Алиса просыпалась так и завтра, и через месяц. Он уже начал перебирать, что для этого сделать, и остановился: распорядиться её спокойствием нельзя. Можно дождаться, когда проснётся, приготовить завтрак, спросить, чего она хочет сегодня.

Феликс поправил край одеяла у её плеча. Привыкший просчитывать каждый шаг, он не знал, что будет дальше. Пока ему хватало этого утра.

Он бесшумно встал, натянул спортивные штаны и прошёл на кухню. Из приоткрытой форточки тянуло морозным воздухом. Феликс сделал чай, нарезал сыр, разложил тосты и замер у столешницы, услышав шаги.

Алиса стояла в дверях в его сером свитере, доходившем почти до колен. Один длинный рукав она завернула, второй закрывал кисть. Волосы растрепались, на щеках ещё держался румянец после сна.

Она провела ладонью по вороту и замялась у косяка. Феликс тоже медлил, не зная, поцеловать её или сначала поздороваться. Ночью они стали ближе, а теперь будто заново учились находиться рядом при утреннем свете.

Он взял кружку.

— Чай будешь?

Алиса улыбнулась.

— Буду.

Феликс поставил перед ней чай.

— Чем займёмся сегодня? — спросила она, проводя пальцем по тёплой кружке.

— Чем захочешь.

Раньше такой ответ заставил бы её растеряться. Сейчас она посмотрела в окно, на светлеющее небо, и знала, чего хочет.

— Хочу на улицу. Просто походить. Где деревья и люди.

Феликс улыбнулся в ответ.

— Значит, Подол. Набережная.

Через час они шли вдоль Днепра.

Солнце блестело на свинцовой воде. Ветер дул от моста, и Феликс ещё у машины поправил на Алисе тёмный шарф, закрыв горло. Она прижалась подбородком к мягкой шерсти, чувствуя прикосновение его пальцев.

Он подстраивал шаг под её неторопливую походку. Мимо пробегали люди с собаками, прогуливались пары, проезжали редкие велосипедисты. Алиса задерживалась у воды, смотрела на собак. Никто её здесь не знал. Можно было просто гулять и не думать, как выглядишь со стороны.

От порыва ветра она вздрогнула. Феликс опустил ладонь в карман её куртки, накрыв пальцы. Алиса сжала его руку.

— Смешно, — сказала она, глядя на проплывающий баркас.

— Что?

— Я столько времени живу в этом городе… и никогда не видела, какая река красивая. Раньше всё казалось серым. Просто асфальт, бровка, машины. А тут… небо совсем другое.

— Небо всегда такое было, Алиса. Просто сегодня мы никуда не спешим.

Она остановилась. Феликс тоже замер, и Алиса посмотрела на его профиль, короткие волосы, которые шевелил ветер, татуировки над воротником пальто. Стало трудно отвести взгляд. Она долго не решалась назвать это чувство: он был слишком важен для неё, и от этого становилось страшно. Но сейчас другого названия не искала. Она любила его и хотела, чтобы день продолжался.

— Спасибо, Феликс.

— За что? — Он нахмурился.

— За то, что приехал тогда. И что сейчас идёшь со мной.

Феликс достал её ладонь из кармана, поднёс к губам и поцеловал пальцы — там, на ветру, среди прохожих.

К вечеру они устали. Над Подолом зажигались фонари, ветер усилился, и он предложил возвращаться. Алиса ещё немного постояла у воды, прежде чем согласиться. Дома ждали её вещи, чай на кухне, разговор о том, что приготовить на ужин. Хотелось верить, что завтра тоже будет обычный хороший день.

Она смотрела в окно машины, прижавшись виском к холодному стеклу. В клинике предупреждали: трудные дни могут возвращаться. Сегодня эти слова казались далёкими, и Алиса позволила себе пока не думать о них.

Феликс вёл машину, положив свободную руку ей на колено. Спокойствие Алисы помогало ему поверить, что самое страшное осталось позади. Когда их взгляды встречались, он отвечал на её улыбку. Они ехали домой.

Глава 17

Со дня выписки прошло почти три месяца. Время заполнялось покупками, разговорами, чтением по вечерам. Иногда Феликс пытался вспомнить, когда перестал считать недели, и не мог.

Киев занесло снегом. Окружная с её обочинами и сырыми посадками казалась далёкой. Феликс всё ещё прислушивался, когда Алиса долго не выходила из комнаты, но уже мог спросить и принять ответ, не придумывая следующего вопроса.

Она сама ходила в магазины, выбирала книги, звала его по вечерам гулять в заснеженный парк. Спорила о еде, решала, что приготовить. Он смотрел, как она пробует соус с ложки или сердится на слишком крепкий чай, и всё реже вспоминал девушку на мокрой скамейке. Врач говорил осторожнее, но каждое спокойное утро казалось подтверждением: они справились.

В одно из морозных февральских утр Феликс уехал в бутик, а Алиса решила сделать ему сюрприз — запечь рыбу с овощами по новому рецепту. Не хватало специй и зелени. Она надела длинную куртку, бежевый шарф, ботинки и вышла на улицу.

На рынке на Жолудева перекликались торговки, пахло квашеной капустой и свежим хлебом. Алиса шла мимо овощных рядов и мясных павильонов с бумажным пакетом в руках, выбирала петрушку, улыбалась своим мыслям. Ей было спокойно.

У выхода из крытого павильона кто-то больно задел её плечом.

— Смотри, куда прёшь, коза!

Она обернулась, уже собираясь извиниться. Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти в кожаной куртке. На щеках краснели прожилки, изо рта пахло перегаром. Он не отодвигался, и Алиса почувствовала смутное узнавание.

Мужчина качнулся, намереваясь обойти её, но остановился. Всмотрелся в лицо, скользнул взглядом по куртке и ухмыльнулся.

— Бля… Алиска? Ты, что ль? Ни хера себе… Тебя и не узнать. Вырядилась-то как… На ком-то богатом зацепилась?

Алиса перестала слышать рынок. Лицо было слишком близко, от него несло перегаром и табаком. Она снова будто стояла у обочины: нужно отвечать, следить за интонацией, не показывать страх. Он разглядывал её тем же взглядом, которым прежде оценивал, стоит ли платить.

— Вы ошиблись, — сказала она, пытаясь пройти сбоку.

Мужчина схватил её за локоть и подался ближе.

— Да ладно тебе ломаться! Я ж тебя помню, ты со мной два раза в девятке каталась. Чё, типа порядочная стала? Слышь, пойдём со мной за павильоны. Там сауна есть мелкая. Пятьсот гривен за час дам. А чё, подзаработаешь.

Алиса застыла под его рукой.

— Выпусти руку.

Он продолжал ухмыляться.

— Забыла, как раньше за сотку ползала? Скока хочешь? Тысячу? На, тысячей побрезгуешь, что ли?

Она подняла глаза. От ненависти перехватило дыхание. Мужчина осёкся и чуть ослабил хватку.

— Нисколько. Пошёл на хуй отсюда.

Алиса выдернула локоть, развернулась и быстро пошла к выходу.

Под ногами хрустел снег. Первые двести метров она шла, задыхаясь от злости. Хотелось кричать на этого ублюдка, на рынок, на себя. Сколько ни живи иначе, оказывается, достаточно одного человека, чтобы снова оказаться у обочины. Она тёрла салфеткой рукав у локтя, где он держал её, и чувствовала тошноту.

Через два квартала шум рынка затих, злость начала отпускать. Алиса вспомнила деньги, которые он предлагал, а следом — то, что прежде покупала на них.

Мысль о наркотике возникла так внезапно, что она остановилась посреди тротуара. Только что думала о чужой руке на локте и вдруг уже представляла, как можно заглушить тошноту, злость, навязанный ей стыд.

Память возвращала обрывок прежнего облегчения. Алиса знала, что было потом: грязная ванная, судороги, испуг Кати, лечение. Но мысль не исчезала оттого, что она помнила последствия.

Мимо шли люди с пакетами, проезжали машины. Стебли петрушки кололи ладонь сквозь бумагу. Хотелось перейти дорогу, поправить шарф, дойти до дома. Вместо этого Алиса стояла, вцепившись в покупки. Она не собиралась возвращаться к наркотикам. Тем страшнее было ощутить тягу после стольких спокойных недель.

— Нет… Нет, нет, нет!

Она зажмурилась, затрясла головой и почти побежала. Мужчине она отказала, вырвалась, ушла. Почему же теперь в голове было это? Казалось, сама мысль перечёркивает всё, чего удалось добиться. Вспомнить слова врача о том, что с тягой можно обратиться за помощью, не получалось. Она слышала только собственное: значит, ничего не изменилось. Значит, Феликс напрасно поверил.

Дома Алиса сорвала куртку и долго мыла руки и лицо ледяной водой, пытаясь смыть ощущение грязи.

Вечером Феликс принёс розы, купленные у метро без всякого повода. От него пахло морозным воздухом. Он обнял Алису на пороге, поцеловал в висок.

— Как день, маленькая? Ходила на рынок?

Она уткнулась носом в его белую рубашку. Хотелось рассказать. Он защитит, раздавит этого мужика, обнимет. Но, подняв голову, Алиса увидела его улыбку и испугалась, как изменится лицо, если он узнает всё.

«Я же отказалась. Не пошла с ним. Значит, справилась сама. Зачем расстраивать Феликса, когда он так верит в меня?»

Она заставила себя улыбнуться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всё хорошо. Специи купила. Рыба почти готова.

Феликс погладил её по волосам, прошёл на кухню, поставил цветы в воду и спросил, не помочь ли с ужином. Алиса отвернулась к плите. Он принял её ответ за правду и не увидел, как она сжала губы, чтобы не заплакать.

Следующие три недели Алиса старалась жить как прежде. По утрам пахло кофе, Феликс целовал её перед уходом, она улыбалась в ответ. В квартире оставались чистое бельё, выпечка, привычные вещи, за которыми всё труднее было спрятаться от собственных мыслей.

Однажды, протирая кухонную полку, она уронила бутылочку яблочного уксуса. Стекло разбилось, резкий кислый запах ударил в нос. Алиса замерла с тряпкой в руке. Сердце заколотилось: так пахло в Катиной квартире. Она видела перед собой осколки на собственной кухне, понимала, что случилось, но тело уже напряглось. Открыла окно, собрала стекло и долго не решалась снова подойти к полке.

В другой раз зашла в круглосуточную аптеку за пластырем. На нижней полке витрины лежал шприц в прозрачной упаковке. Алиса задержала дыхание и простояла перед ним полторы минуты, не в силах отвести взгляд от иглы.

По ночам больше не снились ни сауна, ни мужчина из посадки, ни кровь. Снилось, что всё стихло: ушли заботы, воспоминания, необходимость скрываться. А потом приходило понимание — она снова употребила. Алиса пыталась повернуть сон назад, отменить случившееся.

Около трёх просыпалась в поту и долго смотрела на спящего рядом Феликса, на его спокойное лицо, руку поверх одеяла. Плакала беззвучно, кусая губы до крови.

Потом сидела на тёмной кухне в его свитере и твердила себе: «Я справлюсь. Я же люблю его. Он столько для меня сделал. Это просто мысли, они пройдут. Зачем его пугать?»

Казалось, так она бережёт его спокойствие. Расскажет, когда станет легче, объяснит, что уже справилась. Но легче не становилось. Теперь пришлось бы признаться ещё и в том, сколько времени она скрывала страх.

Алиса раздражалась из-за пустяков, надолго замолкала, словно не слышала обращённых к ней слов. Почти не спала, еда казалась безвкусной. Феликс замечал круги под глазами, видел, как она вздрагивает от резких звуков. Алиса виновато улыбалась, ссылалась на бессонницу и зимнюю усталость. Он принимал эти объяснения: хотелось верить, что причина только в этом.

В середине марта выдался промозглый день. В воздухе висела мокрая крупа, под ногами чавкал грязный снег.

Около двух Алиса вышла за молоком: в холодильнике оно кончилось. Надела тёмную длинную куртку и бежевый шарф. В кармане лежало несколько купюр из тех, которые Феликс оставлял на тумбочке.

Она собиралась дойти до гастронома. По дороге свернула к рынку на Жолудева — там тоже продавали молоко. Сказала себе, что заодно посмотрит зелень, и пошла между павильонами.

У крытого лотка появился тот мужчина в кожаной куртке. Он нёс пакет, но, увидев её, остановился. На помятом лице возникла прежняя ухмылка. Мужчина почесал небритый подбородок, подошёл.

— Ну чё, королева… Всё дёргаешься? А глаза-то у тебя опять нездоровые. Вижу ж, что плющит тебя.

Алиса замерла. Он наклонился ближе:

— Знаю, где взять ширку. На Отрадном.

Она услышала только «где взять». Всё, что пыталась отогнать последние недели, теперь было рядом, в нескольких словах. Алиса опустила взгляд на пакет в его руке.

На этот раз мужчина не хватал её и не предлагал денег за секс. Сплюнул на подтаявший снег, переступил с ноги на ногу, оглянулся на прохожих. Просто ждал. Нужно было самой повернуться и уйти. Алиса стояла, цепляясь то за одну мысль, то за другую.

Мимо проходили люди, сигналили машины. У неё в кармане был телефон — простой, с крупными кнопками, купленный Феликсом вскоре после выписки. В контактах были его номер и номер клиники. Можно достать, нажать кнопку и сказать: «Феликс, мне плохо, забери меня».

Она сунула руку в карман, нащупала гладкий корпус. Вытянула наполовину и остановилась.

Представила его доверчивый взгляд, уверенность, что всё позади. Позвонить сейчас — значит признаться, что последние три недели она едва справляется с тягой, о которой ему ничего не говорила. Алисе казалось, от этого признания разрушится всё. Вместо помощи, за которой можно было обратиться, она видела только его разочарование.

Кнопку нажать не смогла. Пальцы разжались, телефон соскользнул на дно кармана.

Алиса подняла глаза на мужчину, едва заметно кивнула и произнесла тихим, чужим голосом:

— Поехали.

Глава 18

Около семи вечера Феликс вернулся домой. Поднимался на свой этаж, доставая ключи, и думал об удачно закрытой сделке. В пакете лежали свежие пирожные для Алисы.

Он открыл дверь, начал снимать куртку.

— Алиса, я дома!

Ответа не было. Феликс прошёл на кухню: на плите стояла кастрюля с готовой едой. В спальне на плечиках висели её домашние вещи. Ничего разбросанного, никаких следов поспешных сборов.

Он вернулся в прихожую. На вешалке не было тёмной куртки и бежевого шарфа, внизу — ботинок.

Феликс остановился с пакетом в руке. Она могла задержаться в магазине, встретить кого-нибудь. Он повторял эти объяснения, переходя из комнаты в комнату, искал записку, но Алиса ничего не оставила.

Она не предупредила. Теперь он вспоминал, как плохо она спала последние недели, как отворачивалась от вопросов. Прежде принимал её объяснения, а сейчас не мог успокоиться ни одним.

Он поставил пакет на стол. Бумага зашуршала, и этот обыкновенный звук оказался почему-то невыносимым. Феликс снова прислушался. У соседей работал телевизор, в трубах шумела вода. Здесь никто не двигался. Он сжал край стола, отпустил. Хотел позвать громче, хотя в трёх комнатах она услышала бы и первый раз.

— Алиса?

Он достал телефон, с трудом попадая по кнопкам, открыл контакты. Несколько секунд смотрел на её имя.

Утром уходил, зная, что вечером снова увидит свет на кухне. Выбирал пирожные, уже представляя, какое она возьмёт. В пакете было два её любимых и ещё одно для него. Продавщица спросила, положить ли салфетки, он кивнул, нетерпеливо поглядывая на часы. Спешил домой.

Теперь хотелось вернуться в ту очередь, где он ещё ничего не боялся.

Алиса могла позвонить в любую минуту. Сказать, что задержалась, что разрядилась батарея. Он согласился бы с любым объяснением, только бы услышать голос. Злиться не получалось: страх вытеснял всё остальное. Феликс привык отвечать за происходящее, но сейчас не знал даже, куда она пошла. Ни деньги, ни связи не могли заставить её позвонить.

Он набрал номер. В динамике сообщили, что абонент недоступен. Феликс сбросил вызов, проверил контакт и набрал снова. Слушал ровный голос до конца, хотя уже знал каждое слово.

Край корпуса впился в ладонь. Он испугался, что сломает телефон, и разжал пальцы. Аппарат должен работать. Она ещё может позвонить.

Раньше было хотя бы несколько мест, где искать: Обойный рынок, Жмеринская, Катя. Можно было ехать туда, спрашивать, ждать. Сейчас он не знал, вернулась ли Алиса к прежним знакомым. Она взяла куртку, телефон, ключи и могла оказаться где угодно — от Святошино до Позняков, в подворотне, сауне, чужой квартире.

Феликс подошёл к окну. Глаза щипало. Провёл ладонью по лицу и обнаружил, что она мокрая. От этого стало страшнее: он плакал, ничего не зная, словно уже согласился с худшим. Резко вытер щёки, посмотрел на телефон и положил его на подоконник.

Во дворе женщина несла покупки к соседнему подъезду. Он подался вперёд, потом понял, что это не Алиса. Женщина вошла в дом.

Стоять у окна больше не мог. Нужно было ехать, задавать вопросы, пусть снова по старым адресам. Феликс вышел из спальни, но тут же вернулся за телефоном. Проверил заряд и звук вызова. В прихожей долго не мог попасть рукой в рукав куртки, сердился на неловкость, на потерянные секунды.

Через десять минут машина с пробуксовкой выехала со стоянки.

На каждом красном сигнале Феликс сжимал руль. Служба приучила его искать порядок действий даже в страхе, и он перебирал прежние маршруты. Пока понятен был один: на Окружную, к Обойному рынку, где уже находил её.

Он затормозил у обочины под голыми тополями. У бровки стояли несколько девушек в коротких куртках и сапогах, ёжились от ветра. Две направились к машине. Та, что постарше, с густо накрашенными глазами, наклонилась к опущенному стеклу.

— О… Нарисовался. Давно тебя не было. Кого ищем?

— Где Алиса?

Она фыркнула, поправила капюшон.

— Какая Алиса? А, эта, худая кукла. Так мы её месяца три или четыре уже не видели. Думали, пропала или сдохла. Нету её тут.

Феликс помедлил. Он ехал сюда, надеясь хоть что-нибудь узнать. Теперь оставалось спросить о Кате.

— А где её подруга?

— А, Катька-то? Уехала с клиентом минут сорок назад на «Ланосе». Должна вот-вот вернуться, они тут рядом крутятся.

— Я подожду.

Он поднял стекло. Двигатель тихо урчал, Феликс курил одну сигарету за другой, затягиваясь до гари и не сводя глаз с трассы. Прошло двадцать минут. С каждой минутой ждать становилось труднее.

У бордюра остановилась разбитая машина. Катя выбралась с пассажирского сиденья — в болоньевой куртке, с измятым лицом. Не успела пройти и пяти шагов, когда перед ней встал Феликс.

Она споткнулась, узнав его.

— Ну… привет. Ты чего тут караулишь?

— Мне нужна Алиса, — сказал он тихо и ровно.

Катя дёрнула плечом, достала сигареты.

— Не знаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Катя, не надо. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю.

Она чиркнула зажигалкой, затянулась и поморщилась.

— Да сколько тут этих Алис было… Я откуда знаю, где твоя?

— Где она? — Феликс шагнул ближе.

— Слушай, мужик, отвали, а? Не знаю я! Я ей что, нянька? Нашлась принцесса…

— Когда ты видела её в последний раз?

Катя отвернулась к трассе, выпустила дым.

— Не помню…

— Вспоминай, Катя.

Она обернулась с кривой усмешкой.

— Да иди ты на хуй…

Феликс схватил её за локоть и потащил от дороги. Катя вскрикнула, попыталась выдернуть руку. Он слышал крик, но не отпускал.

За бетонным ограждением толкнул её к стене. Она ударилась плечом, повернулась, пытаясь проскользнуть обратно, но Феликс загородил проход.

— Ты охуел?! Совсем ебанулся?!

Он опустил руку. На секунду Кате показалось, что он остыл. Она потёрла локоть, открыла рот, собираясь выругаться снова, — и его ладонь легла ей на шею. Феликс прижал её затылком к бетонной плите. Она замерла, не в силах отвернуться или отступить.

Он наклонился к её лицу. Катя увидела его глаза совсем близко и испугалась: он не собирался отпускать.

— Сейчас ты перестанешь со мной играть.

— Да отпусти, пожалуйста… — просипела Катя, ухватившись за его запястье.

— Я задал очень простой вопрос.

— Да не знаю я…

Пальцы сжались сильнее. Катя дёрнулась, вцепилась в его руку. Феликсу казалось, ещё немного — и она назовёт адрес, перестанет прятать Алису. Он ждал ответа, уже не замечая, как Катя пытается вдохнуть.

— Катя… Я столько времени пытался ей помочь. Не заставляй меня повторять вопрос.

— Да не знаю я…

— Либо ты сейчас говоришь мне правду, либо я клянусь, что сломаю тебе шею прямо здесь.

Она заплакала, закрутила головой, насколько позволяла его ладонь. Слова выходили с хрипом, торопливо, перебивая друг друга:

— Да не видела я её! Клянусь! Клянусь тебе всем, что есть! Она у меня тогда в ванной чуть не сдохла! Ещё немного пожила, потом исчезла! С тех пор не видела! Несколько месяцев прошло! Я сама думала, куда она делась! Не видела я её, отпусти, клянусь, не вру!

Феликс всматривался в её лицо. Катя повторяла одно и то же, сбиваясь, и он вдруг расслышал: в ванной. Врач говорил о тяжёлом приступе перед клиникой. Только теперь Феликс узнал, где это случилось и как близка тогда была смерть.

Хватка ослабла. Перед ним стояла перепуганная женщина, которую он душил, надеясь получить адрес. Она не знала, куда ушла Алиса.

Он разжал пальцы. Катя сползла по стене на корточки, кашляя и держась за шею. Феликс отступил.

На прежней «точке» Алису не видели. К Кате она тоже не вернулась. Нового адреса не было, спросить, куда ехать дальше, было не у кого. Но остановиться он не мог.

Домой Феликс вернулся под утро. За плотными шторами серел мартовский день. Он сел на край кровати, опустил руки на её подушку. Глаза горели от бессонной ночи.

На службе и в работе он привык искать решение: определить угрозу, выбрать маршрут, действовать. Сейчас не знал, с чего начать. Нельзя выбить дверь, когда неизвестно, в каком доме она находится.

От подушки ещё пахло её волосами и духами. Вспоминалось, как Алиса смеялась над подгоревшим ужином, как коснулась его щеки перед первой ночью, как держала кружку обеими руками, пряча пальцы в рукавах свитера. Она снова радовалась простым вещам, доверилась ему. А он поверил, что шести недель в клинике и спокойной жизни дома достаточно, чтобы перестать тревожиться.

Феликс вспоминал её бессонницу, нетронутую еду. Почему не спросил ещё раз? Почему соглашался с коротким «всё хорошо»? Но стоило представить тот разговор, как возникал другой вопрос: сумел бы выслушать, не превратив помощь в приказ?

Он опустил голову. Сейчас обещал бы что угодно. Тогда ему хотелось верить, что она просто устала.

Телефон на тумбочке молчал.

Около девяти Феликс поднялся, прошёл на кухню и налил воды из-под крана. Сделал несколько глотков, пытаясь унять сухость в горле.

На столе оставались пакет с пирожными и недопитый Алисой чай. Феликс смотрел на кружку, которую она оставила, собираясь вернуться. Достал из кармана резинку для волос, найденную в машине, бережно положил рядом со своей чашкой и взял телефон.

Набрал старого знакомого, подполковника из городского управления милиции. Когда-то Феликс оказал ему большую услугу. Вадим помнил об этом и лишних вопросов не задавал.

После трёх гудков в трубке отозвался хриплый голос:

— Слушаю, Феликс.

— Вадим, привет. Мне нужна помощь. Неофициально.

Он старался говорить ровно.

— Что стряслось?

— Пропал человек. Девушка. Зовут Алиса. — Феликс сглотнул. — Моя женщина. Вчера ушла из дома на Борщаговке и не вернулась. Телефон недоступен.

Вадим помолчал, вздохнул.

— Понял. Когда в последний раз говорил с ней? С кем она могла встретиться? Заявление о пропаже нужно оформить, не откладывай.

— Я не знаю, с кем она, — перебил Феликс и, услышав, как дрогнул голос, заставил себя говорить медленнее. — Я уже искал. Вадим, проверь, пожалуйста, по ориентировкам. Больницы, приёмники, скорые за ночь. Все неопознанные поступления по Киеву и области.

— Понял тебя. Дай данные, возраст, приметы, во что была одета.

— Девятнадцать лет. Рост метр шестьдесят, тёмно-русые волосы, серо-голубые глаза. На ней была тёмная длинная куртка, бежевый шарф, тёмные ботинки. Особые приметы… — Он закрыл глаза, вспоминая следы у неё на сгибах локтей. — Старые следы от инъекций на венах. Почти зажившие.

— Понял. Оставайся на связи. Сейчас передам сведения дежурному и проверю поступления за ночь. Наберу тебя.

Его голос изменился: Вадим теперь говорил коротко, собранно. Феликс выдохнул:

— Спасибо.

Он закончил разговор и положил телефон на стол. Ехать было некуда: ни одного нового адреса. Оставалось ждать.

Феликс сел, сложив перед собой руки. За окном проезжали машины, шёл мокрый снег, где-то лаяла собака. Он смотрел на телефон.

Прошло два часа, потом три. Он не курил, не пил воду, не ходил по комнате. Сидел за кухонным столом, не отрывая взгляда от экрана.

Глава 19

В двенадцать зазвонил телефон. Феликс вздрогнул, хотя ждал звонка всё утро. Увидев на экране имя Вадима, взял трубку и нажал зелёную кнопку.

— Да.

Вадим молчал. В динамике слышалось его дыхание, и Феликс перестал дышать сам, прислушиваясь.

— Феликс… Ты где сейчас?

— Дома, — ответил он и поднялся из-за стола. — Говори.

— Приезжай на Оранжерейную. В городской морг.

Феликс ухватился за край стола. Кухня была перед глазами, но он не мог сосредоточиться ни на одном предмете.

— Вадим… Это она?

— Был вызов скорой на Отрадный около четырёх утра. Нашли в подвале. Без документов. Описание сходится. Куртка, шарф… Предположительно передозировка, Феликс. Приезжай. Надо опознать.

Через несколько минут он уже выезжал со двора. Борщаговка оставалась позади, а он всё прибавлял скорость, почти не замечая её. Фонари, перекрёстки, прохожие мелькали за стёклами. Телефон лежал на пассажирском сиденье; Феликс поглядывал на него, ожидая, что экран вспыхнет и он услышит Алису.

— Только не она… Пожалуйста, только не она.

Он не заметил, когда заговорил вслух. Могли ошибиться, перепутать приметы. На Отрадном могли найти другую девушку в такой же куртке. Он повторял это, не позволяя себе замолчать.

На повороте Феликс едва не задел бордюр и резко выправил машину. Перед глазами стояла Алиса в сером свитере, с сонной, чуть растерянной улыбкой. После их первой ночи она вышла к нему на кухню и на вопрос о чае ответила: «Буду».

У светофора он затормозил, на секунду закрыл глаза. Когда загорелся зелёный, заставил себя смотреть на дорогу. Обычно ему удавалось решить, что делать сначала, что потом, кому позвонить. Сейчас он мог только ехать и надеяться, что Вадим ошибся.

Мартовская морось ложилась на стекло. Уже подъезжая к моргу, Феликс всё ещё шептал:

— Только не она, Господи… Только не она.

У дверей к нему подошёл сотрудник. Феликс расслышал лишь отдельные слова: «сюда», «посмотрите», «нужно подтвердить личность». Он пошёл следом по белому коридору. За спиной тихо переговаривались; собственные шаги казались слишком громкими.

Дверь открылась, и он остановился на пороге.

На металлической кушетке под простынёй лежало тело. Из-под края ткани выбились тёмные волосы. Феликс смотрел на них, не двигаясь, потом сделал шаг, ещё один. Сотрудник что-то говорил рядом.

Он увидел подбородок, закрытые веки, бледную щёку и маленькую серьгу в носу. Узнал каждую черту. Так Алиса морщила нос, впервые пробуя его кофе; так лежали волосы, когда она сонная поворачивалась к нему на подушке.

— Нет… — Он покачал головой. — Нет. Это не она.

— Вы уверены? — осторожно спросил сотрудник.

— Нет, — выдохнул Феликс громче.

Он подошёл вплотную. Поднял руку, но пальцы замерли в нескольких сантиметрах от её лица. Пока он не прикоснулся, ещё можно было ждать, что кто-нибудь войдёт и скажет: «Извините, мы перепутали». Или она откроет глаза и спросит, почему он такой бледный.

— Алиса…

Собственный голос показался ему чужим. Он опустил ладонь и осторожно коснулся её руки.

От холода её кожи Феликс отступил на полшага. Она не спала, не потеряла сознание; нельзя было позвать на помощь и дождаться, когда она очнётся.

— Нет…

Он смотрел на её лицо и уже знал. Это была Алиса, которую он подобрал на дороге, к которой каждую субботу ездил в клинику. Для неё он освободил шкаф в спальне, с ней сидел за кухонным столом и слушал её смех. В супермаркете она сравнивала упаковки чая и ещё поглядывала на него, прежде чем выбрать. Вчера утром она была дома.

Феликс опустился на стул. Плечи дрогнули; он наклонился, упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. Попытался вдохнуть, но из груди вырвался короткий, сдавленный звук.

— Я же тебя нашёл… — прошептал он. — Я же тебя нашёл, Алиса…

Он опустил руки.

— Зачем же ты ушла?..

И сразу покачал головой. Он не хотел упрекать. Пусть бы рассердилась, сказала, что он ничего не понимает, — лишь бы ответила.

Феликс взял её руку в обе ладони. Когда-то он согревал эти пальцы возле мокрой лавки у дома. Теперь держал их и плакал, уже не пряча лица. Пытался договорить её имя, набрать воздуха, но не мог. Он прижал её пальцы ко лбу. Голос срывался, плечи тряслись, а он больше не замечал, смотрят ли на него.

— Прости меня… Прости…

Он просил прощения за прежнюю жестокость, за то, что принимал её молчание за спокойствие, за уверенность, будто умеет отличать страх от усталости. Вспоминал руки Алисы на краю стола, короткое «всё хорошо», ночные шаги на кухне. Теперь каждая мелочь казалась просьбой, которую он не услышал. Он понимал: память придавала прошлому ясность, которой тогда не было. От этого не становилось легче.

Ещё вчера, думая о будущем, он представлял их двоих. Теперь не мог представить ничего. Он сидел, согнувшись над её рукой, и не поднимал головы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Феликс не знал, что происходило в подвале на Отрадном, пока он искал Алису по Киеву и требовал ответов от Кати.

Алиса пришла туда, надеясь хотя бы ненадолго перестать чувствовать страх. В подвале было тесно и душно. Хозяин торопился, раздражался на вопросы. Она сидела на краю прожжённого дивана, сжимая край куртки. Ей обещали, что всё будет нормально. Она не вполне верила, но оставалась.

За стеной гремели, кто-то входил, выходил, говорил по телефону. Алиса несколько раз доставала свой мобильный и находила имя Феликса. Гасила подсветку, прятала телефон и снова доставала, будто позвонить в следующий раз будет легче.

Ещё можно домой.

Она представляла прихожую, где снимет ботинки, кухню, на которой он спросит, где она была. Что ответить? Что пошла за молоком и оказалась здесь? Слова не складывались, и Алиса откладывала звонок ещё на минуту.

Когда наркотик оказался перед ней, она долго смотрела на него. Помнила клинику, свои обещания, растерянный взгляд Феликса во время первого посещения. Хотела удержать всё это в голове, но после недель скрытой тяги цеплялась за обещанное забытьё.

После употребления ей быстро стало плохо. Алиса попыталась выпрямиться, устойчивее поставить ноги, но комната поплыла. Она прижала ладонь к груди, оглянулась на людей рядом. Нужно было сказать, что ей трудно дышать, попросить помощи. Получился только хрип.

Кто-то выругался. Её спросили, что с ней. Алиса потянулась к карману, но рука не слушалась. Телефон был совсем близко; она знала, как нащупать кнопку, и не могла сделать привычного движения.

— Позвони… — попыталась сказать она.

Её подхватили, когда она стала сползать с дивана. Голоса сделались громче, потом отдалились. Алиса различала слова, но уже не понимала, обращаются ли к ней. Ей было страшно, и она всё ещё пыталась вдохнуть.

Вспомнился Феликс у плиты с лопаткой в руке. Он поворачивался на её шаги и спрашивал, будет ли чай. Можно было ответить «буду» и сесть за стол. Ей нестерпимо захотелось туда, в это утро.

Алиса снова попыталась дотянуться до кармана. Мелькнули его пальцы на её шарфе, вода у набережной, смешной пересказ книги. Она хотела позвать его, попросить забрать домой. Губы шевельнулись, но имени почти не было слышно.

«Феликс… Прости…»

Она не хотела умирать. Хотела, чтобы стало легче и можно было вернуться. Пока ещё различала происходящее, думала только об этом.

Потом её рука опустилась. Алиса умерла, не успев позвонить.

Сотрудник морга заговорил, и Феликс поднял голову. Он расслышал слова о предполагаемом отравлении наркотическим веществом, о том, что точную причину и состав установят исследования. После длительного перерыва риск передозировки возрастает — это прозвучало отдельно, почти буднично.

Феликс вслушивался, будто среди этих слов могло найтись условие, при котором всё ещё можно исправить.

— Она мучилась?

Сотрудник помолчал.

— Я не могу достоверно сказать, что она чувствовала.

Феликс кивнул. Хотелось услышать что-нибудь определённое. Теперь он представлял, как Алиса лежала в чужом подвале, как ей было страшно, а его рядом не было, — и не мог остановить эти мысли.

Он снова взял её за руку.

— Я бы приехал, — сказал тихо. — Ты ведь знаешь. Я бы приехал.

Сотрудник отошёл, давая ему ещё немного времени.

Феликс хотел рассказать про пирожные. Вдруг это показалось самым важным: он принёс их домой, ждал её к ужину. Начал говорить, но не сумел закончить. Прижал её пальцы к щеке и снова заплакал.

Потом его попросили подтвердить личность. Он долго смотрел на бланк. Нужно было назвать имя, поставить подпись. Он подписывал десятки документов за день, а сейчас не мог заставить себя взять ручку: казалось, подпись закрепит то, чему он всё ещё сопротивлялся.

— Алиса, — сказал он наконец.

Имя прозвучало как всегда, и от этого стало ещё больнее.

Перед уходом Феликс поправил простыню у её плеча, как поправлял одеяло дома. Рука застыла на ткани. Он понимал, что Алису уже нельзя согреть, но всё равно расправил складку.

В коридоре его догнал Вадим и спросил, сможет ли он вести машину. Феликс хотел ответить привычное «смогу», но посмотрел на ключи и покачал головой. Впервые за эти сутки позволил другому решить, как ему добраться домой.

Следующие несколько дней сохранились в памяти обрывками. Чужие голоса, бумаги, даты, вопросы, на которые нужно отвечать. Он отвечал, иногда переспрашивал одно и то же, забыв сказанное минуту назад. Мог договориться о похоронах, заплатить, назвать время — и тут же подумать, что вечером расскажет Алисе, какой тяжёлый был день.

Каждый раз приходилось вспоминать, что рассказать некому.

В день похорон снег под ногами смешался с землёй. Феликс шёл за гробом, смотрел на следы впереди. Хотелось запомнить каждую минуту и одновременно не видеть ничего. У могилы он остановился и остался стоять, когда люди начали расходиться.

Рабочие закончили заравнивать холм и ушли к служебному бараку. Священник сказал: «Держитесь, брат» — и тоже удалился. Его фигура исчезла в тумане за мокрым снегом.

Феликс стоял перед свежей могилой. Хлопья падали на непокрытую голову, таяли в волосах, вода стекала по щекам. Он не вытирал лицо и не знал, когда снова заплакал. Здесь некому было отвечать на вопросы, не нужно было удерживать голос ровным.

Ветер с поля шумел в голых ветвях акаций. Феликс поднял воротник пальто, сунул руки в карманы и сжал кулаки. Ни злости, ни желаний, ни планов на завтра не осталось. Где-то были его квартира на Борщаговке, бутик, люди, с которыми он служил. Всё это казалось далёким, больше его не касалось.

Он смотрел на могилу и не мог соединить её с Алисой. Девушка, которая выбирала шампунь, смеялась над ужином и грела пальцы о кружку, теперь лежала под этой землёй. Он видел следы лопат, несколько цветов и не понимал, как такое возможно.

Феликс хотел попрощаться, но сказал:

— Я пойду.

Так он говорил дома, выходя в магазин или на работу. Алиса обычно отвечала, просила что-нибудь купить. Он невольно подождал ответа, и у него подогнулись колени. Пришлось шагнуть ближе к ограде, взяться за холодный металл.

Он долго держался за него. Уехать означало оставить её здесь. Остаться — ничего не меняло.

Наконец Феликс развернулся и пошёл к выходу по раскисшей аллее. Дома, на кухонном столе, всё ещё стояла её чашка, а на кресле в спальне висел светлый халат. Ему предстояло вернуться в пустую квартиру.

Эпилог

Феликс вернулся в квартиру один.

Несколько дней он ещё пытался там жить. Отпирал дверь, переступал порог, наливал воду из-под крана. На кухонном столе стояла кружка Алисы, в ванной остались её кремы. В шкафу висела одежда, которую он выбирал для неё, на кресле лежал домашний халат. Временами ему чудился знакомый запах ванили.

По утрам он ещё несколько секунд не помнил о случившемся. Слышал тишину, тянулся рукой к её стороне, а потом вспоминал. Иногда лежал до полудня, не находя причины встать. Иногда сразу вскакивал и одевался, будто, начав двигаться, мог опередить боль.

Однажды поставил чайник и достал две кружки. Вторую заметил, только налив воду. Долго смотрел, как поднимается пар, затем сел напротив пустого стула. Так и не убрал её до вечера.

В другой раз нашёл на полке две коробки чая, купленные в супермаркете. Одна была почти полной. Он вспомнил, как предложил попробовать обе и Алиса кивнула. Они не успели решить, какой чай нравится больше. Феликс сел на пол у шкафа с коробкой в руках и оставался там, пока за окном не стемнело.

Он понимал, что переезд не вернёт прежней жизни. Но больше не мог просыпаться в этой комнате и всякий раз ждать Алису рядом, прежде чем вспомнить.

Феликс выставил квартиру на продажу и согласился на первое подходящее предложение. Не стал добиваться лучшей цены: казалось, ещё одна неделя здесь потребует сил, которых у него уже нет.

Перед переездом грузчики спросили, что упаковать. Документы и самое необходимое он сложил в небольшую сумку. Теперь стоял посреди комнаты, оглядывая мебель, посуду, открытый шкаф.

— Что из этого забираем? — переспросил один из мужчин.

— Ничего.

Он оставил и одежду Алисы, и посуду, даже кружку, из которой она пила кофе по утрам. Не хотел превращать её вещи в святилище. Хотел дожить до утра, когда, открывая дверь на кухню, перестанет ждать, что увидит её.

Уходя в последний раз, Феликс остановился на пороге и оглянулся на коридор, откуда Алиса обычно появлялась в его свитере. Захотелось сказать «пока», но он только закрыл дверь. Ключ тяжело повернулся в замке. Феликс вынул его и некоторое время держал в ладони, прежде чем отдать.

Через некоторое время он купил пентхаус в центре Киева. Когда-то Лиза спрашивала:

— Феликс, почему ты не купишь квартиру в центре? Ты же можешь себе это позволить.

Тогда он усмехнулся и отмахнулся: ему нравилась тихая, незаметная Борщаговка. Теперь из панорамных окон последнего этажа он смотрел на город, который казался чужим.

В новой квартире всё было непохожим на прежнее: мебель, посуда, кровать, свет. Холодный натуральный камень и безупречный порядок не напоминали о доме на Борщаговке. Здесь не было ни вещей Алисы, ни фотографий, ни мелочей, которые возвращали бы его в тот мартовский день.

Феликс надеялся, что рука перестанет искать её кружку, если полки будут расположены иначе. Некоторое время это помогало хотя бы пройти на кухню без остановки.

Но однажды, возвращаясь с работы, он задержался у витрины кондитерской. Узнал пирожные, которые покупал в тот вечер, потянулся к двери — и вспомнил. Люди обходили его, спешили дальше. Он стоял у стекла, пока продавщица не посмотрела вопросительно. Тогда отошёл.

В новом доме никто не видел Алису. Консьерж не знал её имени, соседи не слышали её смеха. Это должно было облегчать жизнь. Иногда Феликсу становилось от этого так страшно, что он произносил её имя вслух в пустой квартире — лишь бы оно ещё где-нибудь звучало.

Поздним вечером он стоял у окна и смотрел на огни Киева. Он оставил квартиру, одежду Алисы, всё, что можно было убрать в коробки. Но никуда не делись воспоминания, которые приходили среди дня или не давали уснуть. Впервые Феликс подумал, что, возможно, ему придётся жить с этой болью всегда.

Он ещё не знал, сколько раз изменится его жизнь за следующие пятнадцать лет.

Эта история закончилась для Алисы. Для него — нет.

Конец первой книги.

Продолжение истории Феликса — в книгах «Марта» и «Феликс. Та, которую он не ждал».

Конец